REINHARD LAUER

Константин Симонов

Советский
писатель
Москва
1976

Сегодня
и
давно

Константин Симонов

Сегодня
и
давно
Д ороги

Воспоминания

Статьи
Воспоминания
Литературные
заметки
О собственной
работе
Второе,
дополненное издание

Ж изнь,
книги,
рукописи

Война
и вскоре
после неё

1942-1947

___ Г
О собственной
работе

Книгу «Сегодня и давно» автор до­
полняет некоторыми статьями, воспо­
минаниями, рецензиями и заметками
из ранее вышедшей его книги «Разго­
вор с товарищами» и несколькими непубликовавшимися статьями.
Разнообразные по своему жанру ма­
териалы, включенные в эту книгу,—
свидетельство активной общественной
и творческой деятельности писателя.

© С дополненияии Издательство «Со­
ветский писатель», 1976 г.

8Р2

С 37

С

70202— 205
-----------------361

083(02)—76

От автора

За пределами этой книги остались
проза и стихи, пьесы и военные днев­
ники.
Но, как, наверное, и всякий совет­
ский писатель моего поколения, и на
протяжении мпогпх лет занимался ещо
и другой повседневной текущей лите­
ратурной работой — о ней и дает пред­
ставление эта книга.
В пей идет речь о том круге полити­
ческих и историко-литературных про­
блем, с которыми я, как писатель,
сталкивался дома и за границей, о лю­
дях, с которыми я встречался, о кпигах
и рукописях, которые я читал, о задан­
ных мне публично или в письмах обще­
ственных и литературных вопросах, на
которые я, как умел, отвечал.
В основу кпиги легло ее предыдущее
издание под тем же яазвапием. По оно
существенно дополнено материалами,
взятыми из моих ранее вышедших
литературно публицистических
книг:
«Разговор с товарищами», «Остаюсь
журналистом», «На литературные те­
мы»
Есть и другие дополнения — статьи
и заметки последних лет и несколько
давних выступлений, связанных с во­
енными и первыми послевоенными
годами.
Из переписки на общие и литера­
турные темы в эту книгу, как и в пре­
дыдущие, включено то, что, на мой
взгляд, представляет общественный и
профессиональный интерес.
Книга построена главпым образом
по тематическому, а не по хронологиче­
скому принципу, по всюду указаны да­
ты, чтобы читатель знал, когда что
было написапо.

. ...

.

Дороги

------------------------------- :'

Пр пбавочиая стоимость

8

всех других. Он говорил немножко
громче других, хотя пил меньше;
сидел развалясь, и хотя другие то­
же сидели отнюдь не как ученики
за партами, но то, как сидел он, бы­
ло сразу заметно. Как видно, он
привык обращать иа себя внимание
и сейчас, почувствовав внутреннее
сопротивление окружающих, силил­
ся преодолеть его. Он развязней
других задавал вопросы и небреж­
ней слушал ответы, перебивал со­
седей чуть-чуть чаще, чем это де­
лали другие; и локти его, едва он
сел, как-то сами собой раздвинули
вокруг него чуть-чуть больший ку­
сочек пространства, чем вокруг дру­
гих людей, тесно и дружно сидев­
ших за столом.
1
Ни в том, что говорил этот чело­
век, ни в том, как он спрашивал, ни
Сначала было так: мы приехали
уже вечером в маленький городок п в том, как он спорил или соглашал­
ужинали с учителями средней шко­ ся, не было ровно ничего, что вы­
лы, или, как их здесь, в Южной деляло бы его в лучшую сторону по
Америке, да и вообще на Западе, сравнению с остальными, скорей
более величественно называют, про­ напротив; однако в его повадке си­
фессорами лицея.
дело что-то неистребимо уверенное
Должно быть, из интереса к на­ в себе и в том, что он выделяется
шей стране хозяева умеряли свои среди окружающих именно в луч­
южные темпераменты,
старались шую сторону и мы, гости, должны
больше спрашивать, чем говорить, и замечать это.
Потом, по дороге в гостиницу, я
за столом, хотя кувшины с вином
часто нагибались к стаканам, цари­ спросил одного из тех, кто прово­
ла та сдержанность, которая обычно жал нас, об этом человеке. Кто он?
Оказалось, что он такой же про­
отличает беседу, одинаково интерес­
ную для всех.
фессор лицея, как и все остальные.
Так было иолвечера, пока к столу Я осторожно спросил: может быть,
не подсел еще одпп, запоздавший.
он чем-либо особенно известен в
Нельзя сказать, чтобы он был не­ своей области знания или почемугостеприимен пли нелюбезен, и все
нибудь особенно популярен?
же он как-ro сразу выделился из
И на эти, мельком заданные, во­

Дороги

9

Прибавочная стоимость

просы получил короткие отрица­
тельные отпеты.
На следующий день мы оказались
и компании врачей. Снова были
длинные разговоры за столом, и сно­
ва среди шести или семи человек, с
которыми мы сидели, оказался один,
чем-то похожий на того, вчерашнего.
Пожалуй, менее откровенно, чем
тот, но он тоже чем-то неуловимо
выделялся, делал значительные па­
узы, сказав самую обыкновенную
вещь, нетерпеливо подергивал голо­
вой, когда кто-нибудь говорил доль­
ше, чем ему хотелось, и вообще си­
дел за столом, как человек, только
из скромности пе подчеркивающий
того, что он подарок для окружаю­
щих.
II снова двое или трое наших но­
вых друзей провожали пас в гости­
ницу, и снова я осторожпо спросил:
— Что этот доктор, который си­
дел напротив меня, наверное, мест­
ная знаменитость?
И получил ответ, что нет, он врач
как врач, не из худших, по и не из
лучших.
На третий день судьба свела нас
с довольно разношерстной компа­
нией людей разных профессий. Д у­
шой общей беседы был человек, с
которым мы познакомились в этом
городке три дня назад, врач-ветери­
нар, состоявший на государственной
службе, уже немолодой, глубоко
преданный своему делу и превос­
ходно знавший свой край.
Но в нашей же компании оказал­
ся и еще один человек — молодой
адвокат, недавно приехавший из

столицы, весь вечер все заметней и
заметней ревновавший к тому впол­
не естественному вниманию, кото­
рое мы оказывали нашему знаком­
цу — врачу. Адвокат несколько раз
с разбегу врывался в разговор, стре­
мясь перенять общее внимание, и,
когда это ему пе удавалось,— на
лице его выражалась, я бы сказал,
не столько обида, сколько удивле­
ние.
«Чего оп вам дался, этот ветери­
нар?— как бы говорило его лтшо.—
Почему вы слушаете его, вместо
того чтобы слушать меня?»
В конце концов отчаявшись овла­
деть общим вниманием, оп поднял­
ся первым и ушел, сославшись па
какие-то дела, о которых он внача­
ле забыл.
На обратпом пути, вспомнив эти
три вечера и трех людей, в каждом
[13 которых не было пнчего особен­
ного, но каждый из которых вел
себя как-то особенно по сравнению
со всеми окружающими, я поделил­
ся своими наблюдениями с соседом
но машине. Оп насмешливо прищу­
рил черные веселые глаза:
— Как же так, ничего особенно­
го?
— Вот именно! — настаивал я.—
Пи в том, ни в другом, ни в третьем
не было ровно ничего особенного.
А вели они себя с окружающими
так, словно в них что-то есть.
— Конечно, есть! — Па этот раз
мой спутпнк вполне откровенно усмехпулся.— Если пе в них, то, во
всяком случае, у них. У всех троих
есть коровы и овцы, вернее, деньги

10

в коровах и в овцах. У профессора
лицея — шесть тысяч овец и две
тысячи коров; у доктора столько же
коров, но немножко меньше овец, а
у адвоката вдвое больше и того и
другого, впрочем, лишь в перспекти­
ве,— отец его уже давно умирает, но
никак не умрет. Они садятся с вами
за стол и взамен собственного авто­
ритета бросают своих овец и коров
на весы беседы. Они — богатые лю­
ди и привыкли, что это действует,
создает им прибавочную стоимость
в глазах окружающих. У нас ведь,
как это ни смешно,— капитализм.
Мне было не смешно.

Несколько дней подряд мы езди­
ли вместе с одним известным южно­
американским
писателем по его
стране, по местам действия его ро­
мана. Это был человек, книгу кото­
рого у нас не только перевели, но и
полюбили.
Нельзя было не полюбить и са­
мого этого человека — умного, ве­
селого и жизнерадостного, доброго
товарища в пути. Он внушал к се­
бе любовь еще и потому, что горячо
любил свою страну,— это всегда
украшает человека. Многие простые
люди в том краю, откуда он был
родом и по которому мы сейчас ез­
дили, знали его: одни— потому что
читали книгу, в которой он смело
защищал их права, другие — пото­
му что слышали о пей, третьи — по­
тому что встречались с ним самим,
когда он был молод и жил здесь.

Во время поездки мы больше все­
го говорили с ним о жизни его стра­
ны, но в конце концов разговори­
лись и о литературе, о собственных
писательских судьбах. Он сказал
мне, что между тем романом, кото­
рый напечатан и известен у пас, и
новым, который он только что окон­
чил, прошло почти три года, и до­
бавил, что это, пожалуй, слишком
долгая пауза.
Потом он спросил меня о моей
работе. Я, ответив, что напечатал
последний роман пять лет назад, а
над новым все еще работаю, при­
вычно добавил (многие из нас оп­
равдываются этим), что у меня
слишком много другой литератур­
ной работы.
Обычно, говоря так, мы ожидаем
сочувствия от собеседника, но он,
как показалось мне, посмотрел па
меня без особого сочувствия и про­
молчал. Разговор перешел на дру­
гие темы.
Когда мы вернулись из поездки,
я несколько дней подряд пе видел
его и спросил у одного из наших
общих знакомых — куда он пропал,
не уехал ли?
— Куда же он мог уехать! — да­
же удивился мой собеседник.— Си­
дит в своей копторе и, наверное, за­
маливает свою отлучку. Он ведь по­
шел па риск — повесил пиджак па
спинку стула и уехал, а то бы его,
чего доброго, не отпустили.
— А где он работает? — спросил
я своего собеседника.
— В страховой конторе,
— Кем?

Дороги

11

Прибавочная стоимость

поэтом, стихи которого знал с юно­
сти.
Если я скажу, что это один из
самых больших поэтов, пишущих
на испанском языке,— то это тоже
не будет преувеличением.
Мы встретились в доме, хозяева
которого любят искусство и доста­
точно состоятельны для того, чтобы
покупать его произведения. Долгие
годы собирая картины, они в копце
концов превратили свой дом в то,
что он есть сейчас,— в небольшой
музей испанской и латиноамерикан­
ской живописи, скульптуры и гра­
фики.
Среди висевших па стенах вещей
были одни прекрасны, другие — бе­
зобразны, наконец, третьи ничем
особенным не привлекали к себе
внимания.
Среди этих последних были две
или три цветных гравюры, возле
которых я задержался только пото­
му, что меня остановил возле них
сам хозяин.
— Посмотрите на них,— сказал
он.
Я посмотрел. Гравюры как гра­
вюры, если не такие, то похожие
мне уже не раз приходилось видеть
на Западе: понятное перемешано с
непонятным, темперамент сочетает­
ся с изломанностью, а поверхност­
ное своеобразие, в сущности, не вы­
3
ходит из железных пределов моды.
— Это его работы,— с гордостью
В очень большом, а если ска­ сказал хозяин, положив руку па
зать — громадном, то и это не будет плечо поэта, и тот посмотрел на
пре у вел 11 че пие м, юж по а ме р ика ис ко м меня.
Кто знает, не будь этот человек
юроде я впервые познакомился с

— Счетоводом.
— Почему? — невольно вырвался
у меня самый глупый вопрос из
всех, какие я мог задать.
— Потому что первый и пока по­
следний в жизни гопорар он полу­
чил, когда его книга вышла у вас в
Союзе. Потому что у него есть жена
и дети и потому что у нас здесь, ко­
гда ты хочешь издать свою книгу,
за эго гораздо чаще платишь ты,
чем тебе.
Я, покраснев, вспомнил свою са­
модовольно-утомленную
фразу
о
том, что мне мешает писать роман
другая литературная работа. В этом
была доля правды, и все же моя
фраза вдруг показалась мне стыд­
ной и глупой. Ох, как мы привыкли
у себя дома к тому, что, стоит нам
написать одну порядочную книгу,—
и о нас уже готовы заботиться чуть
ли не до старости! И как’ трудно
привыкнуть к мысли, что вот этот
прекрасный человек, написавший
прекрасную книгу (и уже не одну!),
для того чтобы писать по вечерам
своп романы о своем народе, по
утрам сиди г в конторе у своего ка­
питалиста и как привязанный кру­
тит ему ручку арифмометра. Крутят
уже второе десятилетне, и неизвест­
но, сколько лет еще будет крутить!

12

действительно очепь большим по­
этом, быть может, и слукавил бы,
чтобы не огорчать его, и промямлил
что-нибудь неопределенно приятное.
Но он был большим поэтом, и я
промолчал. Мне, читавшему его
прекрасные стихи, нс хотелось хва­
лить его посредственные гравюры —
в конце концов, какое значение име­
ют они в его жизни!
Какое они имеют зпаченне в его
жизни, я узнал очень скоро. Мы
возвращались на одной машине с
поэтом и его женой и, довезя их до
дома, по их приглашению, па ми­
нутку поднялись к ним. И вот там,
в маленькой, тесной, полутораком­
натной квартирке, я понял, что та­
кое в его жизни были эти гравюры.
В его жизни они были главным
средством жить. Его квартирка бы­
ла маленькой мастерской, где дела­
лись эти гравюры. Здесь он их ре­
зал, здесь тискал, здесь были сло­
жены уже сделанные, но еще не

проданные многочисленные оттиски.
Это была не прихоть писателя, в
свободное время балующегося живо­
писью. Это была работа постоянная
и изнурительная — ради куска хле­
ба. Потому что ему платили за его
гравюры, не платя за его стихи, и
брали оттиски его картинок, не тис­
кая в типографии его книг. Его
давняя слава была славой поэта, и,
пожалуй, именно этой приманке он
был обязан тем, пусть маленьким,
но все же спросом, который сейчас
был на его гравюры. Под посредст­
венными листами приемлемых для
буржуазных чувств гравюр стояло
громкое, ие гнущееся в стихах имя
ноэта-аитифашиста.
На Западе есть охотники полю­
боваться па такие парадоксы. Горь­
кие парадоксы. Смысл которых да­
же не сразу доходит до нашего от­
выкшего от таких вещей сознания...
1956—1973

Письмо господину Уиксу

Дорогой господин Уикс!
Прошлым летом, когда мы разгова­
ривали у меня за столом с Вами и
Вашими коллегами, гостившими в
Москве по приглашению нашего
Союза писателей, я обещал Вам на­
писать статью для специального но­
мера Вашего журнала «Атлантик
Моксли». Помнится, речь шла о том,
что это будет написано, скорее все­
го, в виде открытого письма Вам,
как редактору, что написано это
будет из Ташкента, где последние
два года я живу большую часть вре­
мени, и что, быть может, темой это­
го письма будет объяснение того,
почему я пишу его Вам именно из
Ташкента.
Если то, что я Вам посылаю, по­
кажется Вам недостаточно интерес­

ным для преподнесения читателям
Вашего журнала, будем считать, что
я просто подробно ответил лично
Вам на дружеский вопрос, заданный
мне в Москве.
Итак, дорогой господин редактор,
я пишу Вам из Ташкента. На ули­
це...— сейчас пойду посмотрю па
термометр...— 2° ниже пуля. Вчера
шел снег и дождь, сегодня идет
только снег. А впрочем, в прошлое
воскресенье я ходил по городу в
одном костюме, потому что было
18° тепла по Цельсию (пишу «по
Цельсию», потому что с детства по­
мню, что есть еще какой-то ковар­
ный Фаренгейт, из-за которого, чи­
тая книги о путешествиях, я долго
считал, что есть мужественные лю­
ди, выдерживающие на своей шкуре
все, что угодно — от точки кипения
до абсолютного нуля). Зима в Таш­
кенте переменчивая, температура
скачет как" ей вздумается, в конце
концов, редкий день обходится без
солнца, которое и зимой бьет с пеба, как палка; в общем, мне нравит­
ся здешняя короткая зима. Правит­
ся она п моим двум дочерям: плохо
ли, выйдя утром в шубе и варежках,
не оставлять надежды в середине
дня, если погода разгуляется, бе­
гать по улице в одном свитере!
Дом, в котором я живу, выстроен
недавно — два года назад; я и мой
сосед — первые жильцы в нем,— и
стоит он довольно любопытно. Из
моего кабинета на втором этаже в
окно виден асфальт широкой улицы
с трамваями, автобусами и потоком
машин. Напротив, через улицу,—

14

здание громадной новой типогра­
фии, которая, впрочем, уже задыха­
ется от избытка работы. В Ташкен­
те несколько издательств, выходит
очень много книг и иа русском и на
узбекском языках, и, когда ко все­
му этому летом прибавляются мил­
лионы экземпляров учебников, про­
чие рукописи выстраиваются в из­
дательствах в затылок друг другу.
Однако, если я скажу только про
широкую улицу с автобусами и с
типографией напротив, это будет
неполная картина того, что я вижу.
Дело в том, что я живу в так назы­
ваемом «старом городе». В былое
время Ташкент делился па старую,
азиатскую, часть и новую — рус­
скую. Сейчас эта старая, «азиат­
ская», часть города представляет со­
бой интересное
зрелище. Самые
большие магистрали прорублены на
много километров как раз через
нее; причем по некоторым из них с
одной стороны тянутся современные
дома, а с другой — прямо на ас­
фальт, как морской прилив, выплес­
киваются глииобитные стены и за­
боры старых азиатских домиков и
домишек.
Наша улица, которая потому, что
па ней стоит типография, называ­
ется Полиграфической, тоже про­
рублена всего несколько лет назад;
ее противоположная сторона, в об­
щем, уже вся застроена новыми до­
мами. А иа нашей стороне дело еще
далеко не закопчено. Дом, где я жи­
ву, стоит в глубине; в глубине стоит
и другой новый дом, иемпого правее
нашего. Предполагается, что здесь

вдоль улицы протянется бульвар,
будут тротуары. По это только пред­
полагается, а пока — не тут-то бы­
ло! Между этими двумя новыми
домами, прямо к трамвайной линии
выходит большой глинобитный за­
бор и степа старого, тоже глинобит­
ного, дома. За забором песколько
громадных абрикосовых деревьев, и
хозяин всего этого — старик, родив­
шийся на этой улице и не особенно
склопный уезжать отсюда в связи с
реконструкцией города. Из-за его
вылезающего к трамвайной линии
двора на протяжен ии 200 метров
нет ни бульвара, пн тротуаров. Пря­
мая линия никак не получается, и
у планировщиков, градостроителей,
очевидно, душа болит по этому по­
воду. Но старик, поскольку его хо­
тят переселить по закону, имеет
право выбрать другой земельный
участок по своему вкусу, получить
ссуду, построить там дом и лишь
йотом переехать. И мой сосед спра­
ва не спешит; сначала он пересмот­
рел с десяток разпых участков, и
все ему не понравились. На это
ушло года два. Теперь накопец он
выбрал участок и, говорят, начал
строиться. Иногда, проходя мимо
его дома, я встречаюсь с ним. Судя
по его виду, он по-прежнему не то­
ропится...
А из левого окна моего кабинета
виден старый город, со всей той
путаницей, которую внесло в него
время.
Глинобитные домишки и
встроенные между ними новенькие
кирпичные коттеджи; улицы, зали­
тые асфальтом, но извивающиеся

Дороги

15

Письмо господину Уиксу

при этом, как змея, которая сама любопытное зрелище. Временные
забыла, где у нее голова и где газораспределительные липни идут
хвост; их покрытие рассчитано на вдоль улиц по глиняным дув ал а м —
десятитонные грузовики, а шири­ деревенским заборам. Трубки с га­
н а — иа двух с трудом разъезжаю­ зо м — с краниками на конце — подщихся ишаков. (Кстати, недавно ведепы во дворах прямо к старин­
принято очередное постановление об ным «тандырам», где пекут лепеш­
окончательном выселении этих жи­ ки. Обычно женщины пекут лепеш­
вотных из пределов Ташкента, но ки на традиционном топливе пусты­
среди пожилых ишаков есть такие, н и — саксауле, по даже старухи го­
что на своем веку читали уже не ворят— а им надо верить,— что па
одно подобное постановление, и бо­ газе лепешки получаются ничуть
не хуже.
юсь, что они выезжают теперь из
А что же все-таки самое заметное
города с надеждой возвратиться при
в старом городе, если возвратиться
первом удобном случае.)
Во дворах домов стоят похожие к нему? Самое заметное — зелень.
на древние метательные снаряды Каждый глиняный двор старого го­
круглые глиняные печи для пече­ рода папомннает горшок, набитый
ния узбекских лепешек — «танды­ зеленью так, что она лезет во все
ры», а в других дворах (а иногда стороны за его стенки. В каждом
и в тех же самых) стоят краспые дворе — виноград, абрикосы, перси­
баллоны для газовых кухонь. Сей­ ки — ровно столько зелени, сколько
час здесь по домам пока еще разво­ только может влезть. Сейчас зима, и
зят заводской газ. Природный газ это не так очевпдпо; над заснежен­
из Бухары обещают дотянуть до ными крышами торчит только гу­
Ташкента весной. Осенью я видел в стой лес голых веток. Но в марте
Самарканде, как там торжественно все это будет розовым от цветения,
зажигали газовый факел но сосед­ в апреле — зеленым, а в июле будет
ству с могилой Тамерлана. Сейчас, казаться, что все эти глиняные забо­
зимой, газ тянут как раз через так ры вот-вот лопнут от напора зелени.
Наша семья, между прочим, не
называемые «Ворота Тамерлана» —
узкое ущелье между Самаркандом выдержала. Кругом зелень — а мы
н Ташкентом, где, по преданию, не­ что же? И па маленьком, огорожен­
когда висели железные ворота, за­ ном кирпичным забором пустыре
крывавшие вход в самаркандские позади нашего дома, когда оставав­
владения Тамерлапа. Будущим ле­ шийся после строительства мусор
том пли осенью красные баллоны, был вывезен, земля была перекопа­
очевидно, исчезнут из дворов старо­ на и посажены деревья: две гругшт,
две черешни, три персика, лна абри­
го города...
Кстати, в кишлаках Ферганской коса, два сиреневых куста, двадцать
долины сейчас можцо наблюдать кустов роз — эго из многолетних; иу

16

и разные быстро прущие вверх здесь,
на юге, однолетние цветы и расте­
ния, включая касторку, подсолнеч­
ник и кукурузу. В общем, к нюню
прошлого года дворик у нас был уже
зеленый. А на одпом дереве было
даже 15 штук абрикосов (впрочем,
жена говорит, что я, как всегда, пре­
увеличиваю). Кроме того, у нас во
дворе, как и во многих дворах ста­
рого города, есть маленький бассейн,
или, как говорят здесь, «хауз». Здесь
любят воду и поппмают в ней толк,
умеют в жару всегда найти такое
место над водой пли около воды,
чтобы было хоть чуть-чуть попро­
хладнее, чем во всех других местах.
Имеппо там и пыот чай, там и гото­
вят плов. Причем если это опытные
люди, то непременно ухитрятся так
усесться, чтобы хоть с какой-то сто­
роны продувало. Па этот счет есть
даже специальное узбекское выра­
жение: «найти ветерок».
Вот и мы вырыли у себя во дворе
такой хауз, выложили его кирпичом,
обмазали цементом. Но так как моя
младшая дочь — человек крайне не­
дисциплинированный, то хауз при­
шлось сделать неглубоким. Когда
мы его делали, то я сначала посадил
ее на землю и смерил сантиметром —
сколько будет от земли до ее подбо­
родка, так, чтобы она пе могла за­
хлебнуться даже сидя. По этой мер­
ке мы и вырыли хауз. По с тех пор
дочь здорово выросла, и теперь мы,
пожалуй, сможем углубить хауз еще
сантиметров на десять.
Кстати, то, что я нишу, имеет от­
ношение к Вашему вопросу, мой до­

рогой редактор. Помимо всего про­
чего, мне нравится здесь жить пото­
му, что, хотя я, в общем, довольно
много сижу за письменным столом
и много езжу, у меня остается здесь
время и для того, чтобы заниматься
такими вещами, как этот хауз и
абрикосы. Вещи, конечно, несерьез­
ные, но, когда человек утрачивает
способность выкраивать на них вре­
мя, это довольно серьезно портит его
жизнь.
На этом сегодня придется остано­
виться. Мне надо пойти на торжест­
венный юбилейный вечер, посвя­
щенный столетию со дня рождения
Антона Павловича Чехова. Передо
мной на столе лежат билеты на этот
вечер, напечатанные на двух язы­
ках — узбекском и русском. Юбилей­
ное заседание, а потом и концерт
будут идти также па двух языках,
будут выступать и узбекские и рус­
ские писатели и актеры. То же са­
мое происходит п по телевидению:
в эти дин, перед юбилеем, особенно
много читают п играют Чехова — и
то и другое на обоих языках. Поза­
вчера была передача из театра: «Дя­
дя Ваня» па узбекском языке. Надо
сказать, Чехов, пожалуй, самый по­
пулярный в Узбекистане русский
классик. Не знаю, больше ли всего
его переводили, но, во всяком слу­
чае, его больше всего читают на
узбекском языке. Узбеки очень лю­
бят и очень тонко чувствуют юмор,
и чеховский мудрый юмор пришелся
им по душе. Причем Чехова зпает
не точько узбекская интеллигенция
в городе — его знает и узбекская де-

До)>оги

17

Письмо господину Уиксу

ревия. Один из наиболее даровитых
современных прозаиков Узбекиста­
на, Абдулла Каххар, считает себя
последователем Чехова — и не толь­
ко считает, а это и действительно
так. Причем чеховские интопации
через рассказы Каххара как-то очень
органично вошли в узбекскую лите­
ратуру. Сегодня Каххар будет тоже
выступать на чеховском юбилее, не
знаю, на каком языке: на узбекском
или русском,— он пишет только поузбекски, но отлично владеет обо­
ими.
...Продолжаю письмо. На чехов­
ский вечер я не попал. Подвела па­
мять: забыл, что у меня на вчера
было уже давно назначено важное
для меня свидание. Человек, с кото­
рым мы условились, пришел, и мы
проговорили с ним целый вечер.
Зовут этого человека Алексей Сте­
панович С. Он инженер с завода,
выпускающего текстильные маши­
ны. Кстати (этот однообразный обо­
рот «кстати» я, очевидно, еще не раз
буду употреблять, потому что мне то
и дело попутно хочется рассказать
Вам то об одном, то о другом), этот
ташкентский завод сейчас экспорти­
рует свои машины в полтора десят­
ка стран Азии, Африки и Европы.
Это кажется особенно примечатель­
ным, если от времени до времени
читать различные книжки о Турке­
стане, выходившие в начале нынеш­
него века. В представлении писав­
ших книжки (и отнюдь пе самых
глупых) царских чиновников буду­
щее (в том числе и отдаленное) всей
Средней Азии рисовалось исключи­

тельно как колониальное будущее.
Если в этих книжках и шли дебаты,
то они касались только одного во­
проса: какими методами продолжать
колониальную политику — более пе­
редовыми или более отсталыми? По­
следняя книжка, что я проглядел,
была книжка некоего Лыкошииа
«Полжизии в Туркестане. Очерки
быта туземного паселепия». В этой
книжке, вышедшей в Петрограде гз
январе 1917 года, среди пятидесяти
ее глав, написанных на самые раз­
ные темы, нет пи одной, в которой
бы рассматривалась проблема совре­
менного состояния или будущего
развития промышленности. Автору
толстой книги, рассматривавшему
все стороны жизни Туркестана, про­
сто не пришло в голову заниматься
этим. Наверное, у него полезли бы
глаза на лоб, если бы ему сказали,
что через 40 лот ташкентские тек­
стильные машины будут экспорти­
роваться в Прагу и Дрезден.
Два месяца назад я выступал па
этом заводе в клубе — времеппом,
нового еще не построили,— не осо­
бенно теплом и не особенно простор­
ном, но понравившемся мне в тот
день тем, что все его 600 мест были
заняты. Люди пришли в клуб после
восьмичасового рабочего дня (завод
еще не перешел па семичасовой),
надо полагать, порядочпо усталые,
одетые в пальто и куртки, потому
что день был осенний, ненастный, а
в клубе, повторяю, было холодно.
И тем не менее они два с лишним
часа слушали сначала чтение сти­
хов, а потом п рассказ о моей пнеа-

18

тельской работе и о том, пад чем
работают сейчас другие писатели; о
каждом из них спрашивали записка­
ми, и я отвечал не столько по сво­
ему выбору, сколько по выбору
аудитории. Для объективности хочу
оговориться, что я пе слишком бле­
стящий рассказчик и, уж во всяком
случае, не принадлежу к числу ора­
торов, способных зажечь аудиторию.
Собравшихся просто интересовало
существо тех литературных вопро­
сов, о которых я говорил. Не буду
скрывать от Вас, меня это радует.
Это не образцовый громадный мо­
сковский завод с великолепным До­
мом культуры, с установившейся
традицией приглашения разных ли­
тературных и артистических знаме­
нитостей. Это — средних масштабов
ташкентское предприятие. И вот на
этом предприятии 000 человек рабо­
чих приходят после трудового дня в
неуютное, похожее па барак, холод­
ное помещение, которое они сами
поругивают, для того чтобы послу­
шать писателя. Мне это доставляет
удовольствие, мпс приятно за людей
своей профессии. Мне приятно так­
же и за людей других профессий —
токарей, слесарей, фрезеровщиков,
кузнецов, литейщиков, сидящих в
этом зале и интересующихся тем,
что, по старым меркам, казалось бы,
вовсе пе входит в круг их интересов.
Во время этой встречи я расска­
зывал, что заканчиваю работу над
романом о боях под Москвой в тя­
желом для нас 1941 году. В завязав­
шемся вокруг этого разговоре вы­
яснилось, что несколько старых ра­

бочих завода горячо рекомендуют
мне не быть однобоким. Они счита­
ют, что написать о 1941 годе на
фронте — значит сделать только пол­
дела. По их мнению, писатели долж­
ны написать, и написать поскорее,
пока еще есть живые участники, о
том, как летом и осспью 1941 года
промышленность Украины и Запад­
ной и Южной России поднялась с
насиженных мест и под носом у нем­
цев, в обстановке неслыханных тру­
дностей п .лишении переехала на
Восток — на Волгу, Урал, в Сибирь,
сюда, в Среднюю Азию. Без этого,
говорили они, нам бы не видеть
победы как своих ушей! Соглашаясь,
что вообще-то они правы, я отшу­
тился в отношении себя, что мой
роман переделывать уже поздно, он
почти закопчен. Потом добавил, что
чаще пишу о том, что видел своими
глазами, а во время воины в тылу пе
был. Однако в ответ па это я услы­
шал, что мне не грех было бы изу­
чить и то, чего я пе видел своими
глазами.
Должеп заметить, что па таких
встречах с читателями у нас можно
услышать суждения и верные и по­
рой неверные, но почти всегда вы­
сказанные с той дружеской катего­
рической прямотой, за которой стоит
неподдельная заинтересованность в
деле, которое ты делаешь. Этому
можно порадоваться, даже когда ты
с чем-то и по согласен. Мне нравит­
ся тон, которым у пас разговарива­
ют читатели с писателями: мол, мы
пришли тебя послушать, но ведь и
ты пришел к нам! Так изволь по­

Дороги

19

Письмо господину Уиксу

слушать п то, что говорим мы! Тон
демократический, на равных, без из­
лишнего пиетета. У нас в стране
в психологию людей въелось чувст­
во ответственности каждого перед
всеми за то дело, которое он делает.
И из этого общего правила для писа­
телей тоже не делают исключения.
В тот вечер я все-таки отшутился,
тем более что еще был по горло за­
нят романом. Но потом, когда роман
был доипсап до точки и наступила
та приятная в нашей работе пауза,
когда одно кончено, а другое еще не
начато, я вдруг подумал: а что, если
эти мои друзья на заводе в тот ве­
чер были правы? И не только вооб­
ще, но и по отношению ко мне лич­
но? Я почувствовал, что хотя и со­
бираюсь писать свой следующий
роман тоже о фронте, по мне тем не
менее очень хочется подробнейшим
образом расспросить людей, которые
осенью и зимой 1941 года эвакуиро­
вали с запада на восток огромную
промышленность и через 20, 30 50
суток после того, как сгрузили ма­
шины п станки, уже начали выпу­
скать на них военную продукцию.
Пусть моя книга снова будет только
о фронте — все равно мне будет по­
лезно п даже необходимо знать, по
рассказам живых людей, что в это
время происходило в тылу. Я даже
задним числом подумал, что, быть
может, мне не хватало этого знания,
когда я писал свой предыдущий ро­
ман о 1941 годе. Если бы я это знал,
наверное, к моему общему ощуще­
нию войны прибавилось бы еще чтото такое, что не высосешь из собст­

венного пальца. С этими мыслями я
пришел па завод, в комитет проф­
союза, п вот уже три недели не вы­
лезаю с завода, даже обзавелся по­
стоянным пропуском. Впереди рабо­
ты еще месяца на полтора. Не счи­
тая тех, о ком я уже говорил, в тет­
радках записано еще около тридца­
ти имен людей, чьи рассказы стоит
записать.
Алексей Степанович С., который
приходил ко мне вчера вечером, ока­
зался как раз тем человеком, кото­
рый помог мне в пачале моей рабо­
ты. Он был одним из тех, кто демон­
тировал завод на берегу Азовского
моря, когда немцы были уже на
окраинах города; он вез эшелоны
через Кавказ, Каспийское море и
Каракумы в Ташкент; оп был одним
из тех, кто на сороковой день после
приезда в Ташкент сдал военному
приемщику первую военную про­
дукцию завода, до войны делавшего
косилки п жатки. Его цепкая память
держала в себе сотни фамилий и об­
стоятельств: оп помнил, кто с каким
эшелоном приехал, и кто и где сей­
час работает, и кто п когда умер, не
дожив до победы, в те тяжкие, ко­
сившие людей прямо у станков во­
енные годы. Оп свел меня с десятка­
ми людей, но все откладывал и от­
кладывал разговор о самом себе. Он
состоялся только вчера и вышел та­
ким долгим, что у меня после запи­
сей до спх пор поламывает руку.
Среди многого другого он расска­
зал мне о том, как, уже давно отпра­
вив семью п наконец погрузив по­
следний стапок, оп за час до отъезда

20

зашел в свою пустую квартиру.
Немцы были у окраин города, по
теплоцентраль работала, в квартире
было светло, чисто п невероятно
душно. И в этой чистой, новенькой,
только недавно полученной п обстав­
ленной квартирке молодого инжене­
ра, в ее натертых полах п душном
воздухе была такая непоправимость
случившегося, что, не использовав
даже тех десяти минут, что у него
были, нс взяв даже того, что соби­
рался взять, он выбежал и с пусты­
ми руками пошел через вымерший
город на товарную станцию к своему
последнему эшелону. Я не пробую
сейчас передать того чувства, о ко­
тором рассказал мне этот человек.
Я лишь намекаю па него. А расска­
зал он так и лицо у него при этом
было такое, что кажется, я теперь
знаю, как мне написать, если при­
дется где-то писать, это последнее
свидание с брошенным домом...
Конечно, пережив войну, я не в
первый раз слышу рассказы об этом,
но бывает и так, что слушаешь сто
рассказов, а почувствуешь что-то па
сто первом...
Сегодня я опять поеду на завод, у
меня там свидание с пенсионером —
т о Iса рем- и нет рум е пт алыци ком, вир­
туозом своего дела, из тех, что в бы­
лые времена назывались «рабочей
аристократией». При первой встрече,
когда мы договаривались о будущем
св план и и, он показался мне челове­
ком суховатым, колючим и даже ед­
ким, особенно склонным замечать
человеческие слабости. Интересно,
как он расскажет мне об эвакуации...

Кстати сказать, при заводе есть
Совет пенсионеров, в пего входят
люди, наиболее долго проработавшие
па заводе н снискавшие за это время
наибольшее уважение,— старые ра­
бочие, инженеры. Совет занимается
по только своими пенсионерскими
делами, он имеет влияние и на не­
которые заводские дела. Без этих
людей, например, не обходится ни
одна беседа со вновь приходящей на
завод молодежью. Старики состоят
как непременные члены в заводской
квартирной комиссии. При том жи­
лищном кризисе, который все еще
мучает нас и только-только начина­
ет рассасываться, заводская квар­
тирная комиссия — важное дело. Опа
должна, по счптаясыш с напористы­
ми характерами и громкими голоса­
ми, пи с дружеской протекцией, ни
с разными поддерживающими то
пли иное ходатайство бумажками,
выяснять, у кого на самом деле са­
мое плохое положение с жильем, ко­
му надо дать его в первую очередь.
Тут старики незаменимы: они зна­
ют на заводе всех и вся, их трудно
надуть и обвести вокруг пальца. А с
другой стороны, такая общественно
полезная работа поддерживает и их
собственный дух. Человеку полезно
чувствовать себя нужным, и чувство
это отнюдь не слабеет к старости.
Итак, я уже три подели безвыезд­
но сижу в Ташкенте и, наверное, еще
месяца полтора никуда не поеду.
Такой образ жизни не вполпе при­
вычен для меня. До сих пор я здесь,
в Средней Азии, гораздо больше ез-

Дороги

21

Письмо господину Уиксу

дпл, чем сидел па месте, и думаю,
закончив своп беседы на заводе, сно­
ва вернуться именно к этому образу
жизни.
Мы встречались с Вами в августе,
и почти тогда же, в конце августа, я
вернулся сюда из Москвы. С тех пор
я довольно много ездил: четыре раза
был сравнительно неподалеку о г
Ташкента --в Голодной степи и при­
мыкающих к ней районах. Потом
проехал на машине через Самарканд
в древнюю Бухару, внутри которой
сто старых медресе и вокруг кото­
рой четыреста миллиардов кубомет­
ров вновь открытого газа. Потом ле­
тал в древнюю Хиву — последнее
здешнее феодальное хапство, окон­
чательно ликвидированное только в
двадцатые годы. Потом отправился в
расположенную
на северо-западе
Узбекистана автономную республику
Кара-Калпакию и из ее столицы —
еще не так давно не существовавше­
го на карте чистенького, беленького
городка Нукуса — летал и ездил в
разные стороны.
Кара-Калпакия — только часть Уз­
бекистана, который, в свою оче­
редь, только часть Средней Азии, но
и внутри Кара-Калпакии расстояния
порядочные — более пятисот кило­
метров с запада на восток и столько
же с юга на север. Сначала я поехал
на север, в совхозы, возделывающие
хлопок на самой северной границе
его распространения. Это было в са­
мом начале октября, и сейчас, когда
я пишу Вам, мне певольио вспоми­
нается, как человек триста студен­
тов, приехавших из Нукуса помогать

на уборке хлопка, после работы, глу­
бокой иочыо разговаривали со мной
о том, что их больше всего волнова­
ло,— о только что закончившейся
поездке советского премьера в Аме­
рику. Эта беседа происходила в од­
ном из самых глухих уголков Сред­
ней Азии, в двухстах километрах от
ближайшей железной дороги. Из
трехсот студентов по крайней мере
двести были каракалпаки, закончив­
шие высшее образование на своем
родном языке, не так давно не имев­
шем письменности.
После поездки на север я перепра­
вился через Амударью и на границе
Кара-Калпакии и Туркмении осмо­
трел затерянные в песках знамени­
тые развалины Куня-Ургенча. В этих
песках археологическая экспедиция
академика Толстова нашла остатки
неведомого прежде древнего Хорезм­
ского государства. Сейчас эти изы­
скания все продолжаются и продол­
жаются, и рядом с торчащими из
песка минаретами и развалинами Ку­
ня-Ургенча ворчат и ревут вездехо­
ды экспедиции. Здесь, на границе
зыбучих песков, расположена ее
главная автомобильная база.
Летал я из Нукуса и на северо-за­
пад — это уже в другой раз, спе­
циально для этого приехав сюда. Мо­
ей конечной целью было Аральское
море, остров Муйнак, где живут
рыбаки и ондатроловы. На Муйнак
стоит слетать, хотя бы только ради
того, что увидишь по дороге с само­
лета. Целый час иод крылом тянется
необозримая, заросшая
камышом
дельта реки Амударьи, с водными

22

дорогами и тропинками, с кое-где
попадающимися на разводьях воды
лодками рыбаков и охотников, с
камышами высотой в пять метров и с
таким обилием рыбы, птицы и зверя,
что заядлые охотники и рыбаки, слу­
чается, летают сюда из Европейской
России. Здесь говорят, что дельта
Амударьи вдвое больше, чем дель­
та Волги, и даже больше, чем дель­
та Пила. Не ручаюсь за точность
этих утверждений, но ручаюсь, что
это — зрелище, па которое стоит по­
смотреть.
Сам Муйнак — остров, отделенный
от суши неширокой полоской слабопосолепной аральской воды. Остров
сверху по форме похож на лежа­
щего тигра, а оканчивающая его
длинная, узкая, крючком загибаю­
щаяся на конце коса так и называ­
ется Тигриный хвост. Муйнакскне
рыбаки ловят судака, щуку, леща,
сазана и знаменитого аральского уса­
ча. Его тут же вялят и коптят в ры­
бокоптильнях, и любому человеку,
который тут побывал, трудно удер­
жаться, чтобы не повезти отсюда с
собой парочку этих почти метровых
нежнопровялепных зверей. В Таш­
кентском аэропорту, даже ие слушая
радио, можно догадаться о прибы­
тии самолета с Аральского моря:
пассажиры идут, держа в руках
длинные свертки, из которых торчат
рыбьи хвосты. Это аральские усачи.
И про пассажиров с этого рейса в
Ташксптском аэропорту тоже в шут­
ку говорят: усачи прилетели!
Кроме рыбы, на Муйнаке ловят
ондатру,
вашего
американского

зверька, который прекрасно аккли­
матизировался в заросшей камышом
дельте Амударьи. Я был па Муйна­
ке в середине октября, как раз в
разгар ондатрового лова, когда па
целое государственное хозяйство, за­
нимающееся промыслом, в конторе
оставалось всего два человека: кла­
довщик и бухгалтер. Все остальные,
включая директора и его заместите­
лей, сидели каждый па своем излюб­
ленном
местечке в прибрежных
камышах, разбросанных на сотню
километров в другую сторону от
центра промысла, и ловили в капка­
ны ондатру. Я несколько дней ездил
па баркасе и моторке по этим камы­
шам, от одного оидатролова к дру­
гому. В разгар сезона ондатру тут
ловят больше тысячи человек одно­
временно. По все это разбросано на
таком громадном пространстве, что
от одного охотника до другого, от
шалаша до шалаша добраться не
так-то просто. Один раз моторист
пашей лодки, уж казалось бы как
свои пять пальцев знавший здесь
каждую водную тропинку в камы­
шах, все-таки заблудился, и мы пол­
дня крутились вокруг да около того
охотника, которого искали, даже
слышали раза два пли три человече­
ские голоса, по опять теряли водную
тропипку и уходили в сторону. В кон­
це концов благоразумие взяло верх
над самолюбием — пришлось стре­
лять из ружья, давать о себе знать.
А следующая поездка была у ме­
ня в Туркмению. Сначала я был па
севере — в Ташаузе, на северном
краю пересекающих всю Туркмению

Дороги

Z3

Письмо господину Уиксу

Каракумов. В конце ноября мы езди­ работал раньше, оказалось, что он
ли там по хорошему, крепкому мо­ семь лет назад работал в Академии
розцу — климат в тех краях жест­ паук. Экономист по образованию, он
кий, резкоконтинентальный.
долго был научным сотрудником в
А йотом, перелетев через Цент­ Институте экономики. Потом надо­
ральные Каракумы, мы попали в ело, перешел с теории па практику
столицу Туркмении, в еще зеленый п теперь уже восьмой год председа­
в это время солнечный Ашхабад. тельствует в колхозе, который стал
А оттуда вместе с председателем од­ за это время большим, даже огром­
ного пригородного колхоза опять по­ ным хозяйством. Только работников
ехали в Каракумы, к скотоводам с высшим образованием — агроно­
этого колхоза. Ехали на вездеходах мов, зоотехников, ветеринаров, вра­
но пескам, кое-где застревали, по в чей — в колхозе около двадцати (не
конце концов выбирались. Чтобы до­ считая учителей в пяти школах,раз­
браться до ближайших отар овец, нам бросанных на обширной территории
понадобился день езды на машине,
колхоза).
а дальние отары былп еще даль­
Во всех этих поездках я провел
ше — до одних нужно было доби­ немало времени и говорил со мно­
раться еще сутки, до других — двое. гими и очень разными людьми — с
Я сказал: «пригородный колхоз». агрономами и председателями кол­
Но в Туркмении это понятие растя­ хозов, со счетоводами и бухгалтера­
жимое. После грозного землетрясе­ ми, чабанами н зоотехниками, с учи­
ния 1948 года Ашхабад был выстро­ телями сельских школ и врачами, с
ен заново. Сейчас это самая новая и, рыбаками и рабочими консервных и
на мой взгляд, самая обаятельная из хлопкоочистительных заводов, с ш о­
столиц Средней Азии.
ферами п экскаваторщиками, с води­
Город вышел далеко за свою преж­ телями хлопкоуборочных машин и с
нюю городскую черту, и домик пред­ каменщиками, выкладывающими до­
ма в центре Голодной степи, где до
седателя колхоза, да и дома многих
колхозников оказались сейчас сре­ ближайшего дома, уже накрытого
ди городских улиц. Огороды колхоза крышей, иногда десятки километров.
(он снабжает овощами весь Ашха­ Некоторые из этих разговоров зане­
бад) — под самым городом. Большая, сены в записные книжки!, некоторые
полностью механизированная птице­ остались в памяти; бывали и такие,
ферма на несколько десятков тысяч которых нет нужды сохранять ни
голов птицы — в двадцати километ­ там, ни тут. Не буду преувеличи­
рах от города. А дальние отары, при­ вать: не каждая поездка одинаково
надлежащие колхозу,— в трехстах и интересна, не каждый разговор оди­
наково плодотворен. Но при всем том
даже в четырехстах километрах!
Между прочим, когда я спросил у картина страны, возникающая после
ртого председателя колхоза, кем он таких поездок, картина ее жизнц —?

24

энергичной, бурной, полной трудно­
стей и борьбы — не может возник­
нуть у писателя умозрительно, толь­
ко при помощи чтения газет на дому
и самоуверений в том, что у тебя,
слава богу, и без новых поездок
достаточно большой и достаточно
старый жизненный опыт. Не верю я
и в ленивый оптимизм, удовлетво­
ряющийся общими соображениями о
том, что мы идем вперед и у нас
повсюду делаются большие дела. Все
это так, мы действительно идем впе­
ред, и дела делаются пемалые, но
для того, чтобы почувствовать это
своей писательской шкурой, надо
это видеть своими глазами, надо
слышать разговоры об этом из пер­
вых уст, в их многократных повто­
рениях, в их совпадениях и несовпа­
дениях, надо слышать пе только
рассказы людей, но и их споры меж­
ду собой, и лучше всего в те часы
и минуты, когда нм нет дела до
тебя.
Я не хочу уверять Вас в том, на­
сколько все это иптересно. Пойду от
обратного, сказав Вам с полным ру­
чательством за свои слова, что без
всего этого мне было бы очень не­
интересно жить.
Между прочим, хотя я и написал
за последние полтора года неболь­
шую книжечку очерков и, видимо,
скоро выпущу вторую (па весну и
лето у меня большая программа по­
ездок), но должен честно сознать­
ся — очерки эти даются мне нелег­
ко. Когда я возвращаюсь из поездки
и сгоряча отдпктовываю машинист­
ке или стенографистке все, что у

меня конспективно заппсапо в за­
писных книжках, со всеми дополне­
ниями, оставшимися в памяти, меня
на некоторое время самого завора­
живает эта клочковатая, путаная
дневниковая запись всего, что я ви­
дел, слышал и о чем подумал. И хотя
я понимаю, что все это сделано толь­
ко для собственного употребления,
для будущей работы, но мне почемуто еще долго бывает жаль превра­
щать все это в организованный
очерк, выстраивать свои нескладные
записи в нечто более или менее ло­
гическое и годное для всеобщего
прочтения. В итоге сплошь и рядом
случается так, что, пока я колеблюсь
и вожусь, время, отведенное для на­
писания очерка, проходит, надвига­
ется следующая поездка, и я снова
еду, так и оставив все предыдущее в
виде рабочих заготовок. Они, конеч­
но, пе пропадут, пригодятся мне как
писателю, по как журналист я ча­
сто и не без основании ругаю себя за
потерю той профессиональной расто­
ропности, которая когда-то, в моло­
дости, была мне отнюдь не чужда.
Я сказал о планах на весну п ле­
то. Главный из них — побывать на
второй очереди строительства кана­
ла через Южные Каракумы, если
позволит погода и обстоятельства,
проехать через Центральные Кара­
кумы на машине и тоже на машине
проехать по Памиру. Если я выпол­
ню это, у меня, если сложить те
поездки, которые я Вам вкратце на­
звал, те два десятка поездок, кото­
рые были у меня еще до этого по
Узбекистану, Киргизии и Туркме-

Дороги

25

Письмо господину Уиксу

шит, и то поездки, что я собираюсь
сделать,— в итоге составится хотя
бы самое общее представление о
том, что такое наша Средняя Азия.
Осенью, пробыв здесь два с лиш­
ним года, я вместе с семьей вернусь
в Москву. Наверное, это будет даже
еще в конце августа; старшей доче­
ри, в позапрошлом году пошедшей в
первый класс здесь, в Ташкенте,
надо до первого сентября перевес­
тись в третий класс какой-нибудь из
моек о век*их школ.
Когда я уезжал, я думал пробыть
здесь полтора-два года, но пробуду
несколько больше, потому что както так вышло, что все планы и наме­
рения, связанные с моей работой в
Ташкенте и с моими поездками по
Средней Азии, ие уложились в тог
срок, который вначале мне казался
достаточным. /Кена моя (она ио про­
фессии искусствовед и здесь, в Таш­
кенте, эти годы работает в Институ­
те искусствознания Узбекской Ака­
демии наук) тоже только летом кон­
чит собирать материалы о средне­
азиатской керамике для книжки, ко­
торую она собирается писать буду­
щей осенью.
Между прочим, эта керамика со­
блазнила и меня. В Узбекистане
удивительная народпая керамика, и
я во время своих поездок чем даль­
ше, тем больше заинтересовывался
ею. Даже думаю теперь, весной, сре­
ди других поездок совершить одну
специальную — к нескольким гонча­
рам в разных далеких уголках Узбе­
кистана, куда я ио тем или иным
причинам до сих нор не попал. Я ин­

тересовался не стариной, я ездил
только в те деревин, где гончары
сейчас по-прежнему делают свои
«ляганы» для плова, «косы» для
узбекского супа — «шурпы», «пиа­
лы» — для зеленого чая. Сейчас на­
ша квартира в Ташкенте загромож­
дена образцами этих работ. Когда
все это собралось вместе (а собрано
еще далеко не все), то я сам пора­
довался своему богатству (в худо­
жественном смысле слова, разумеет­
ся, потому что почти любая из этих
изумительных глиняных
тарелок
стоит всего несколько рублей). Я, на­
верное, тоже буду писать об этих
тарелках, чашках и пиалах, пе кппгу, конечно,— я не специалист, а
просто статью с хорошими фотогра­
фиями в качестве доказательства —
для какого-нибудь журнала, где бы
ее прочло побольше людей. Народ­
ное искусство керамики нуждается
здесь, в Средней х\зин, во внимании
и поддержке. У многих старых ма­
стеров пет учеников, у других нет
достаточно хороших красок, третьи
живут в таком отдалепии от всяких
центров, что образцы их искусства
не уходят дальше их собственной де­
ревни. Четвертые заняты другими
делами и возвращаются к своему
искусству только изредка, в свобод­
ное время. У пятого развалилась
печь, но он колеблется, строить ли
новую — в лавках достаточно фар­
фора и нет непосредственной быто­
вой потребности в гончарной посу­
де. Словом, это прекрасное искусст­
во надо поддержать, так же, как
превосходно
поддержали
сейчас

здесь, в Средней Азии, мастерство
Ковроделия или в России — мастер­
ство деревянной и глиняной народ­
ной игрушки и многие другие худо­
жественные промыслы.
Я испытываю известпое чувство
Удовлетворения и от того, что собра­
на эта коллекция, при помощи ко­
торой можно наглядно убеждать тех,
кого я думаю заинтересовать в этом
деле, и еще больше от того, что я
познакомился с несколькими мало
кому известными, но замечательны­
ми художниками, видел их за рабо­
той, ппл с ними зеленый чай в их
домах, разговаривал с ними об их
искусстве. Повторяю, они делают
очень красивые тарелки. Просто
изумительные. Я даже жалею, что
не могу приложить хотя бы одну из
них к этому письму — это было бы
лучше всяких слов...
Итак, осенью я вернусь в Москву
и, наверное, около года буду рыться
в архивах военного времени. Без
этого нечего и думать садиться за
тот новый военный роман, что я со­
бираюсь теперь писать.
Ну, а где потом я начну писать
его, и где буду кончать, и с каким
образом жизни буду сочетать работу
над ним — об этом мы подумаем
через год-полтора вместе с женой.
Быть может, поеду в Сибирь или на
Дальний Восток, чтобы одновремен­
но работать над уже давно задуман­
ным и узнавать что-то новое, так,
как это было здесь, в Ташкенте.
Кстати сказать, в том военном ро­
мане, что я недавно кончил, я почти
все самое главное дописал как раз

здесь, в Ташкенте, среди поездок,
среди разных дел, казалось бы, не
имеющих ни малейшего отношения
к этому роману, но я думаю, что
именно эти поездки и эти дела как
раз и помогли мне его дописать.
Это роман о неслыханных потерях
и неслыханном самопожертвовании
людей в первый год войны. Я его
назвал «Живые и мертвые». Так вот,
оказалось: для того, чтобы объяс­
нить, во имя чего пали мертвые,
очень важно знать, что делают жи­
вые сейчас, когда на земле, слава
богу, мир, очень важно чувствовать,
что жертвы были принесены неда­
ром. Ведь я не просто любитель ба­
тальных картин; описания войны са­
ми по себе меня, в общем, не так уж
интересуют. Меня волнует вопрос:
ради чего это было, что мы защища­
ли с таким ожесточением и реши­
мостью? А для того, чтобы ответить
ва этот вопрос прежде всего самому
себе, очень полезно пожить вот так,
как здесь, среди людей и дел, не
имеющих прямого
отношения к
литературе, но имеющих самое пря­
мое отношение к ответу на этот
вопрос.
Ну, н, конечно, дорогой редактор,
если я буду когда-нибудь впослед­
ствии подводить итоги своей жизни
в Ташкенте, я буду вспоминать не
только о том, что я кончил здесь
роман, или написал две книги очер­
ков, или перевел с узбекского языка
одну очень славную, на мой взгляд,
повесть (которую я, конечно, ни­
когда бы не взялся переводить, если б
не поездил до этого по узбекским

До]>оги

27

Письмо господину Уиксу

кишлакам, где разворачивается ее
действие). Я буду не только пере­
листывать полторы или две тысячи
страниц записанных за это время
разговоров с разными интересными
людьми, большинство которых я ни­
когда не встретил бы, сиди я эти го­
ды в своей московской квартире.
Нот, я, помимо всего, буду вспоми­
нать еще и много мимолетных кар­
тин и ощущений, закатов и восхо­
дов, переправ через реки или пески,
дружеских трапез на скорую руку и
ночлегов под звездами. На первый
взгляд, это не относится к категории
итогов. Но ото только па первый
взгляд... II так как письмо это мо­
жет быть бесконечным, а его надо
все-таки на чем-то кончить, я, вспо­
мнив, что Вы рыболов и даже здесь,
в Ташкенте, пробовали удить рыбу
вместе с моими друзьями, закопчу
письмо одним мимолетным лириче­
ским воспоминанием.
Это было в первые полгода моей
жизни здесь, в начале нюня 1958 го­
да. Мы ехали на двух вездеходах
через Южные Каракумы, вдоль трас­
сы тогда еще не законченной первой
очереди Южно-Каракумского кана­
ла. Наши машины качало по песча­
ным горбам так, словно мы ехали
па двугорбом верблюде и нас каж­
дую секунду перекидывало с одного
горба на другой. Из песка торчал
только саксаул и высокие белые,как
свечки, бескровные ядовитые грибы.
Было так жарко, что даже ящерицы
не вылезали па солнце. II вот нако­
нец где-то часам к шести мы добра­
лись до воды. Мы все время ехали

ей навстречу; впереди воду уже пу­
стили в канал, но она сперва пошла,
а потом отступила километров на со­
рок. И там, где несколько дней на­
зад текла вода, среди песчаных хол­
мов остались маленькие стоячие
озера, при пятидесятиградусной ж а­
ре высыхавшие с катастрофической
скоростью — на пол метра в сутки.
В эти маленькие озера из Амударьи
успела зайти рыба, и мы, выбрав­
шись из своих вездеходов, стали ло­
вить ее и наловили за час — хотите
верьте, хотите нет — два мешка. За­
сунув их в багажники машин, мы
поехали дальше и вскоре на месте
ночлега, разбив лагерь на большом
песчаном горбе, сварили па костре
несколько ведер ухи. Уже темнело,
жара вдруг схлынула, и мы с на­
слаждением пили горячую уху из
стеклянных банок из-под консерви­
рованного компота, а вынутая из
ухи рыба, дожидаясь своей очереди,
дымясь, лежала на листе фанеры —
у нас не нашлось ничего другого, на
что бы положить ее.
В тот вечер мы, паверио, были
одними из первых людей, евших ры­
бу в самом центре Каракумов. Небо
было полно звезд, над пустыней
стояла абсолютная тишина, а ноч­
ной холод был таким резким, что в
него трудно было поверить после
жары, измучившей нас за депь.
А утром, когда сначала порозовел
песок и только потом начало розо­
веть небо, вокруг холма, на котором
мы спали, не столько вокруг нас,
сколько вокруг нашей недоеденной
рыбы, все было опоясано жадными

28

и нерешительными лисьими сле­
дами...
Вернувшись в Москву, я буду
вспоминать не только многое дру­
гое, но и такие вечера, как этот.
А такие вещи ведь тоже имеют из­
вестное значение, не правда ли?
Наш общий друг Хамид Гулям, с
которым мы ловили рыбу в Ташкен­
те, передаст Вам привет.
Моя жена, которая прочла все
предыдущее и, как всегда, считает,
что я написал слишком длинно, тем
не менее в основном все-таки при­
соединяется к сказанному и тоже
просит передать Вам иривег.

Моя старшая дочь внизу зубрит
французские глаголы и делает это
так громко, что я слышу сквозь по­
толок.
Моя младшая дочь в раздумье хо­
дит во дворике вокруг бассейна и
тычет деревянной лопатой в топкий
ледок, застывший на поверхности
воды... Сегодня с утра холодная по­
года...
уважающий
Ташкент,
2 февраля 1У00 г.

13ас

Жму Вашу руку
Констант п н
Симоио в

Сады на поле боя
(Монгольские записи)

1
Я давно, с юности, люблю эту стра­
ну: се чистый воздух, ее неповто­
римые рассветы и закаты, ее близ­
кие душе русского человека щедрые
степные просторы, ее людей, немно­
гословных, выносливых, сильных,
верных в дружбе, стойких перед ли­
цом смерти. Я чувствую себя счаст­
ливым, снова приехав сюда в этом
августе, четверть века спустя после
того, как был здесь впервые.
Неужели прошло уже четверть ве­
ка? — невольно спрашиваю я себя.
Четверть века с того, другого авгу­
ста, когда газеты всего мира писали
о катастрофе шестой японской ар­
мии после четырехмесячных боев в
районе реки Халхие-Гол, где вторг­
шиеся в Монголию японские мили­
таристы и марионеточные войска
императора Маньчжоу-Го Пу И

скрестили оружие с монгольской и
советской армиями.
Неужели прошло целых четверть
века с тех пор, как в Восточной Мон­
голии громыхнули на весь мир пер­
вые раскаты еще формально, на
бумаге, не начавшейся второй миро­
вой войны?
Неужели в этот мирный год мы с
монголами уже отмечаем четверть
века нашего товарищества но ору­
жию, скрепленного тогда, в тридцать
девятом, общей кровью и общей по­
бедой?
Я пишу эти заметки с волнением
человека, у которого с Монголией
связала юность: и первый грохот
бомбежек, и первое, оставшееся на
всю жизнь ощущение того, что ин­
тернационализм— это не только вы­
сокое слово, а прежде всего дело,
помощь одного революционного на­
рода другому в тот решающий час,
когда рука старого мира угрожающе
занесена над головой нового.
Для меня в этой поездке настоя­
щее переплелось с прошлым, мир о
войной; да, пожалуй, иначе и не
могло быть! Сама жизнь переплела
историю нашей дружбы с монголь­
ским народом так, что в ней, в этой
истории, есть и общие битвы с вра­
гом, и общая борьба за мир, и общие
усилия, которыми создается новое
общество.
Были разные времена, разные
трудности, разные повороты исто­
рии, по среди всего этого неизмен­
ной величиной остается наша друж­
ба, и сила этой дружбы определяет
все остальное.

30

Закончился последний юбилейный
вечер в Улан-Баторе, завершивший
собой торжества, посвященные два­
дцатипятилетию
Халхин-Гольской
битвы. Мон товарищи по делегации,
заслуженные генералы Советской
Армии, когда-то в разных, еще не
генеральских званиях прославившие
себя, сражаясь плечом к плечу с
монголами за свободу и независи­
мость их страны, улетели домой, в
Москву. А я, из-за поездки в далекое
Заполярье попавший в Монголию
только в последние дни торжеств, те­
перь лечу па Халхип-Гол один. ТЗсе
остальные побывали здесь раньше.
Небывало дождливый август под­
нял все реки, кое-где посрывал мо­
сты, и на машине до Халхин-Гола не
доберешься.
Б самолете нас пятеро: я, молча­
ливый подполковник войск связи
Сэрдамб, уже немолодой, с халхингольским значком на груди — он слу­
жил во время Халхин-Гола цириком,
то есть солдатом-связистом, в Ше­
стой Монгольской кавдивизии; мо­
лодой талантливый монгольский но­
веллист Эрдэнэ, книга новелл кото­
рого скоро выйдет у нас в Москве, и
двое летчиков — маленький толстый
крепыш майор Батачир и худоща­
вый, тоненький, молодой и, как п
положено по монгольской традиции
самому молодому, самый молчали­
вый во всей нашей компании млад­
ший лейтенант Баяр.
Батачир летает уже 27 лет. Воевал
на Халхнн-Голе, летал па «У-2», те­
перь летает па «антиках», заменив­
ших привычную с войны «уточку».

Спрашиваю его: где учился? Ока­
зывается, здесь, в Монголии. Спра­
шиваю, чем командует. Ничем не
командует. Командует своим само­
летом. Летает 27 лет, поэтому и долетался до майора. А сыновья не
летчики? Нет, сыновья пе летчики.
Старший сын— главный инженер на
Улан-Баторской
электростанции,
средний учится в Москве в Политех­
ническом, а младший едет в этом
году учиться в Киев, в Р1пстптут
пищевой промышленности. Значит,
трое? Пет, пе трое, а восемь — четы­
ре мальчика, четыре девочки, по
остальные еще в школьном возра­
сте.
Батачир, едва мы поднимаемся в
воздух, дает мне карту. Поглядывая
в окно, время от времени смотрю па
нее.
Пейзаж знакомый, но в нем обра­
щает на себя внимание то, чего не
было
раньше,— большие желтые
квадраты полей: в степи теперь гос­
хозы. Эти квадраты воспринимаются
как-то неожиданно. Геометрия не­
привычно вписывается в здешнюю
природу. Так же непривычно, как
прямоугольнички домов рядом с
кружками юрт
на центральных
усадьбах госхозов. Раньше с возду­
ха бывали видны только белые кру­
жочки юрт и мелкая россыпь раз­
ноцветных точек — стада. Все это
есть и сейчас. Но рядом с этим —
прямоугольнички домов и громадные
квадраты полей — новая геометрия
Монголии.
Летим к Ундурхану вдоль Керулеиа — самой длинной реки Монголии.

Дороги

S1

Сады на поле боя

Летим к тому Самому Ундурхану,
из которого летом 39-го шла на вы­
ручку в район Халхпн-Гола семьсот
километров своим ходом знаменитая
яковлевская бригада. Шла и в самый
критический момент подоспела из
Ундурхана на Бапн-Цаганское пло­
скогорье, на которое уже переправи­
лась с того берега целая дивизия
японцев.
Когда-то я писал об этом марше
в поэме «Далеко на Востоке»: «Брига­
да шла по барханам от самого
Ундурхана. Был только зной и пе­
сок, зной и песок, сквозь броню и
чехлы. Приходилось мокрыми тряп­
ками затыкать кобуру нагана, как
детей, пеленать крест-накрест ору­
дийные стволы...»
Сейчас погода сырая, прохладная.
Ничто не напоминает о зное, кото­
рый стоял в то халхпн-гольское лето
в этих местах.
Садимся в Ундурхане. Оказывает­
ся, дальше, на Баин-Тумень (теперь
этот город называется Чойбалсан),
пока не дают погоды: там проливной
дождь.
Сидим и ждем на краю летного
поля, одной из тысячи травянистых
площадок, на которых можно садить­
ся в этой восточной монгольской по­
лупустыне. Начинаю разглядывать
карту следующих отрезков пути, ко­
торую мне дает майор Батачир.
Гляжу и предчувствую зрелище, ко­
торое будет разворачиваться перед
глазами,— знакомое и, наверное, в
чем-то незнакомое. «Сол.», «г.-сол.».
Это значит — соленые и горько-соле­
ные
озера.
«Раз.» — развалины.

«Земл.» — землянки. «Раз. земл.» —1
развалины землянок. Как черная
сыпь, на карте по всему Тамцак-Булакскому выступу рассыпаны эти
землянки. Да, много тут перебывало
войск н в 39-м и в 45-м, когда отсю­
да наши и монгольские войска дви­
нулись к отрогам Хпнгаиа, к твер­
дыням Кваптунской армии, столько
раз до этого — н в 36-м, и в 37-м, и
в 39-м — вторгавшейся оттуда в
Монголию.
В Ундурхане сидим долго, трево­
жась, что пронадает день, а у нас
их немного. И нам надо не только
побывать на местах боев, по и по­
знакомиться с работой Халхнн-Гольской опытной станции, испытываю­
щей
сорта пшеницы, кукурузы,
яблонь там, где когда-то японские
милитаристы испытывали прочность
нашего оружия и нашего интерна­
ционального духа.
Наконец во второй половине дня
все-таки вылетаем из Ундурхана и в
Баин-Тумень — нынешний Чойбал­
сан — прилетаем уже перед вечером.
За пиалой традиционного монголь­
ского крепкого желто-белого чая с
молоком (кстати, пиала — из тонко­
го собственного монгольского фарфо­
ра, раньше его не существовало)
председатель аймачного Совета, понашему говоря, облисполкома, быв­
ший начальник политотдела диви­
зии, рассказывает о хозяйстве сво­
его аймака. Он говорит, что урожай
в этом году обещает быть хорошим,
а посевы сильно расширились: в этом
году по их аймаку соберут зерновые
с 42 тысяч гектаров. На первый

взгляд, цифра невелика, по когда й
ее слышу здесь, в Чопбалсаие, где
и в помине не было никаких зерно­
вых, цифра 42 тысячи, зрительно
подтвержденная еще до этого той
геометрией полей, которую видел с
самолета, кажется необыкновенно
значительной.
Однако долго сидеть за чаем не­
когда, скоро стемнеет, а надо успеть
посмотреть то, чего я здесь не видел
раньше.
На центральной площади городка,
окружепной зданиями десятилетней
школы, техникума, гостиницы, Двор­
ца культуры, стоит высокий белый
памятник советским и монгольским
бойцам, погибшим в период халхингольских событий. А недавно здесь,
за городом, открыт еще один памят­
ник, поставленный
монгольскими
друзьялш нашим летчикам. Едем ту­
да. По дороге проезжаем мимо но­
вого, не так давно построенного
промкомбината, видим вдалеке зда­
ния перевалочной базы — теперь сю­
да подходит железная дорога, кото­
рой тогда, в 39-м, не было, ее еще
только тянули сюда с крайней по­
спешностью. Выезжаем в степь и
сразу видим памятник.
В степи поднимается холм, доволь­
но высокий, хотя он и нс кажется
высоким из-за своей пологости. На­
зывается он «Бупхан», что по-мон­
гольски значит: усыпальница. На­
верно, когда-то холм был чьей-то
усыпальницей. Был п снова стал ею.
11а круглoii вершине холма, па фоне
знакомого тревожного монгольского
заката, в безмятежно спокойной ве­

черней] степи стоит серо-белая высо­
кая
бетонная
стела
необычной
суровой п значительной формы.
Это не пропеллер и не крыло, но
что-то такое, что в своем камен­
ном обличье напоминает и пропел­
лер, чем-то и тревожа и бередя твои
чувства.
Памятник открыт, хотя еще и не
вполне закончен. Уже привезен ка­
мень для низкой каменной стенки,
которая будет стоять рядом со сте­
лой, на ней будут вырезаны имена
81 летчика, погибших в разных ме­
стах, по похороненных здесь. Клад­
бище, где они похоронены, здесь же
под холмом, внизу, прямо в степи, в
сотне метров от спокойного берега
Керулепа. Восемьдесят один белый]
низкий прямоугольничек бетонных
побеленных плит. Над большинством
из них ничего нет, над некоторым]!
столбики со звездочками, над дву­
мя — два старых пропеллера, а над
одной могилой — выкрашенный в
красный цвет крест, деревянный, на­
верно, поставленный кем-то из при­
езжавших сюда осиротевших стари­
ков родителей.
Возвращаемся в город. Все больше
темнеет. Все-таки я был прав тогда,
в 39-м, в своем тогдашнем первом
ощущении молодого, еще мало что
видевшего человека. Здешние мон­
гольские закаты ни с чем не сравни­
мы своей резкостью и тревожностью.
Вот и сейчас на фоне, казалось бы,
ровного и спокойного розового зака­
та вдруг проходит узкое острое свин­
цовое облако, проходит быстро, как
подводная лодка, напоминая ее и

Дороги
Сады на поле боя

контурами и скоростью своего дви­
жения.
Возвращаемся в гостиницу. Гости­
ница типовая, каменная, теперь та­
кие построены во всех аймаках. До­
вольно большая, па 80 мост, гости­
ница, со столовой и даже с верандой
для летнего кафе. В гостинице вме­
сте с памп почуют паши советские
комбайнеры, по-соседски приехав­
шие сюда па перекладных, машина­
ми из Читы, чтобы помочь своим
монгольским товарищам в уборке
богатых нынешних хлебов.
Встаем рано, на рассвете. Через
окна недостроенного спортзала ря­
дом с гостиницей — багрово-красный
рассвет. Едем к самолету. Сделав
круг, еще раз проезжаем мимо бело­
го памятника па фоне почти черно­
го, только с одной стороны освещен­
ного неба.
Вчера ночью, сидя па крыльце го­
стиницы и слушая доносившийся че­
рез раскрытое в ночь окно разговор
комбайнеров о том, что хлеба у мон­
голов стоят богатые и хорошо бы пря­
мо завтра же приступить к уборке, я
вспоминал 39-й год, первые числа
октября... Несмотря па осень, день
выдался жаркий. Мы летели из Тамцак-Булака в Читу и сделали посад­
ку здесь, в Бапп-Тумепп,— сидели
два или три часа. Летели
на
«Т-В-3»— одном из тех, которые такбеспощадно п безнаказанно йотом,
в 41-м, у меня на глазах жгли пал
Бобруйском немцы. В крыльях бом­
бардировщика мы везли из Монго­
лии в Читу человек тридцать япон­
ских пленных, не пожелавших воз­

вращаться на тот суд п расправу,
которые им, так же как п другим
военнопленным, готовила после воз­
вращения контрразведка Квантунской армии. Их выгрузили из крыль­
ев; они тоже сидели поодаль от нас,
на солнцепеке, одни, без часовых.
Впереди у нас была Чита, возвра­
щение в Москву и поездка на запад.
Продолжался освободительный по­
ход в Западную Белоруссию и на
Украину, и неизвестно было, чем все
это кончится — может быть, войной
с немцами...
Мы сидели па солнцепеке с кор­
респондентом «Правды» Николаем
Кружковым, дожидались, когда вер­
нутся к самолету летчики, смотрели
на греющихся на солнце японцев и
думали о немцах. И тревожно гово­
рили об этом между собой. Нет, у
нас было предчувствие неизбежной
войны с фашистами. Было. Неправ­
да, что его тогда не было!
Сегодня, в августе 64-го, на лет­
ном поле Чойбалсанского аэродрома,
оживленно. Множество народа до­
жидается очереди лететь в Улан-Ба­
тор, а самолеты вчера не пришли изза дурной погоды. Женщины, дети,
араты в халатах, с заплечными тор­
бами. Самолеты вошли здесь в быт,
к ним тут привыкли, пожалуй, боль­
ше, чем где-нибудь у нас, в средней
полосе России.
К писателю Эрдэнэ подходит его
знакомый, изящный молодой парепь, худощавый, стройный, в остро­
носых ботинках, в узких брюках, в
ловко сшитом костюме, шляпе и пла­
ще. Знакомимся. Выясняется, что

S4

этот
молодой
человек — местный
уроженец, был в отпуске у себя в
аймаке, прожил месяц в юрте у родных-скотоводов. А сейчас возвраща­
ется на работу.
— Куда летите?
— Сначала в Улан-Батор, потом в
Москву, потом в Варшаву. Я рабо­
таю там в нашем монгольском по­
сольстве.
Пока все еще не дают погоды.
Майор Батачнр договаривается с пи­
лотом другого «АНТа» — который
должен взлететь и взять направле­
ние на Ундурхан, па запад,— чтобы
тот взлетел повыше, посмотрел и
сообщил но радио, далеко ли на во­
сток простирается туман, может
быть, он только местный. Как там,
на Халхпн-Голе, отсюда узнать не­
возможно. Там ист постоянной по­
садочной площадки, а с опытной
станцией сеанс радиосвязи начнет­
ся только через два часа.
Самолет, летящий на Ундурхан,
поднимается в воздух и тает в небе
над нашими головами.
Гляжу в степь, ровную и далекую,
и думаю о том, что она рождает ка­
кое-то особенное внутреннее чувст­
во неторопливости, непоспешности.
А в то же время сейчас в ней здесь,
в Монголии, все нарастают и нара­
стают скорости движения. Грузови­
ки, газики, самолеты — все это уже
давно вошло в общий быт, скорости
стали привычными. Но степь все
равно не потеряла своей власти над
чувствами человека. Хочется, глядя
на ее пространства, распрощаться со
всяческой лишней суетой в собствен­

ной жизни. Хочется даже сейчас,
когда не едешь по ней па верблюде,
а летишь над ней в самолете или не­
сешься по ней в газике.
С полетевшего в Ундурхан самоле­
та сообщили, что туман местного
значения, можно лететь. Грузный
Батачир ловко и быстро ныряет в
самолет, и через полмипуты мы ужо
взлетаем стремительно, как мото­
циклетка. Батачнр вообще не любит
проводить время зря, и, по-моему,
где-то в глубине души он не в ла­
дах с метеорологами,— предпочел бы
обходиться без них. Тем более что,
хотя про него говорят, что он рис­
кованный летчик, за 27 лет у него
ие было ни одной аварии.
Летим на восток, к озеру БуирНур, туда, где в него впадает Халхнн-Гол. Под крылом самолета по­
является все больше и больше сле­
дов от юрт и палаток — круглые,
квадратные, снова круглые и снова
квадратные... Потом вдруг след от
большой палатки — громадный пря­
моугольник; то ли это был склад, то
ли большая штабная палатка. Вот
такая здоровенная палатка была и у
нас в Бапн-Бурте, у нашей походной
типографии «Героической красноар­
мейской». Наверно, и там, среди
круглых следов юрт, до сих пор
остался такой же след большого
прямоугольника.
Наконец вдали появляется БуирЫур. Я смотрю то на местность, то
на карту и ие сразу понимаю, что же
это такое там на местности? Какойто громадный острый угол, очень хо­
рошо видный: не то противотанко­

Дороги

35

Сады на поле боя

вый ров, которых здесь пикогда пе
было; не то какие-то посадки, выса­
женные этим странным углом; пето
какая-то дорога, тоже странная по
форме. И только потом, сличив еще
раз местность с картой, я наконец
понимаю, что это граница. Оказы­
вается, после уточнения границ,
происходившего в последние годы,
китайцы пропахали весь этот угол
двойной широченпой полосой. И он
выглядит в этой степи такой нагляд­
ной границей, какой мне еще не при­
ходилось видеть.
Под крылом слева, в синеватой
дымке утреннего тумана, проходит
Буир-Нур, а прямо под нами идут
окопы, окопы, ходы
сообщения.
Здесь, прикрывая левый фланг всей
нашей обороны на случай обхода его
японцами, стояло несколько эскад­
ронов Шестой Монгольской кавдивизии.
И снова следы юрт, палаток, блин­
дажей, землянок... Все это — бро­
шенное, прошлое и мертвое. И
вдруг — пятна, живые пятна живых
юрт, а рядом с ними — грузовики,
газики и стада. Опять юрты, опять
машины и, наконец, ровные зеле­
ные, тщательно, как по линейке, вы­
меренные квадраты полей, огородов
и садов опытной станции. Посадки
леса. Квадраты, квадратики, поло­
сы. Домики, баскетбольная площад­
ка. И мы, сделав круг, садимся не­
подалеку от городка опытной стан­
ции, почти на самом берегу ХалхинГ о л а ...

Директор опытной станции подъ­
езжает на своем газике прямо к са­

молету, лихо тормозит, выскакивает
из-за руля и крепко жмет нам руки.
Товарищ Хучит — на вид совсем
еще молодой человек, лет двадцати
пяти, пе больше, хотя, как вскоре вы­
ясняется, на самом деле ему уже
тридцать три, и он сам считает себя
здесь стариком. Не только потому,
что в феврале шестидесятого года,
в разгар жестокой здешней зимы,
первым вместе с пятнадцатью това­
рищами приехал основывать здесь
станцию,- но и потому, что среди
двадцати пяти научных работников
станции сегодня он действительно
самый старый — никому из осталь­
ных нет еще и тридцати.
Директор одет небрежно, по-полевому, озабочен и весел одповремегь
но, потому что дел невпроворот, по
опн, ио его словам, идут хорошо. По­
лучаю от него первую справку о
том, что представляет из себя его
станция. Он только что пригнал сю­
да, за восемьдесят километров, с
опытных полей, где убирают сейчас
зерновые, а здесь, рядом с главной
усадьбой станции, на берегу Халхип-Гола, сажают огородные куль­
туры, ягодники и сады.
— А кукуруза? — спрашиваю я,
потому что, еще когда приземля­
лись, успел заметить растущую здесь
высоченную кукурузу.
— А мы здесь ее используем как
кулисы для яблонь, прикрываем их
от здешних ветров. Выходит непло­
хо. Может, сразу пойдем посмотрим?
И мы сразу идем смотреть. И хо­
тя хозяйство опытной станции с
воздуха мне показалось пе таким уж

большим, обойти его па своих двоих,
шагая за быстроногим «стариком»
директором, оказывается, не так-то
просто — па это уходит без малого
день.
Я не хочу притворяться знатоком
сельского хозяйства, да навряд ли
что-нибудь и вышло, если бы я по­
пробовал это сделать, но у меня, по­
жалуй, есть одно преимущество: я
видел эту землю раньше, когда к ней
притрагивался только один инстру­
мент — саперная лопатка. А сейчас,
после четырех, а вернее, трех с по­
ловиной лет работы двадцати пяти
молодых монгольских интеллигентов
с высшим передним сельскохозяйст­
венным образованием и двухсот ра­
бочих — вчерашних
скотоводов,—
здесь, на этой земле, растет все, что
можно найти в хорошем, большом,
разностороннем хозяйстве где-нибудь
в средней полосе России.
И этот контраст между тем, что
было, и тем, что есть, не перестает
радостно удивлять мепя па протя­
жении всего дня, пока я, в меру
сил поддавая ходу, бегаю за Худитом.
Им владеет такая радость нового,
что он беспрестанно и беспощадно
заставляет мепя пробовать все, что
здесь выращено. Я ем лук и мор­
ковь, огурцы и помидоры, пробую с
кустов малину, и черную смородину,
и крыжовник, и сливы, пробую яб­
локи шести или семи сортов, и, ка­
жется, только картошка, свекла и
капуста минуют меня во время это­
го осмотра. С ними мне предстояло
познакомиться в борще, когда мы,

вернувшись, сели обедать в столо­
вой, где питается большая часть
работников опытной станции.
Я думаю, что монгольские друзья
не обидятся па меня за то, что я
вспоминаю об этом с улыбкой. Мне
так понятна их щедрая творческая
радость ггрп виде дела своих рук.
Так бывает и с нашим братом: на­
пишешь что-то повое, что тебе не­
легко далось, по в конце концов вы­
шло, и так, бывает, хочется, не до­
жидаясь, когда это будет оттиснуто
в типографии, прямо тут же, с ли­
ста, вслух прочесть пришедшему к
тебе другу. При всей разнице видов
продукции, наверно, в этом все же
есть то сходство, о котором я гово­
рю.
Я осматриваю все подряд: и ого­
роды, и ягодники, и квадраты полей
о бахчевыми культурами — тыква­
ми, кабачками, арбузами, дынями
(«Арбузы и дыни еще не дозрели,—
огорчается Хучпт после нескольких
бесплодных попыток все-таки отыс­
кать арбуз, который можно дать
мне
попробовать,— лето
дождли­
вое, как никогда, но в прошлом
году были прекрасные арбузы и
дыни»).
Я смотрю плантации красного
перца п первые пробные посевы бо­
гарного риса. Смотрю жиденькие
посадки акаций («С акациями чтото пока не выходит, плохо прижива­
ются»). Смотрю шумные зеленые,
за четыре года великолепно выма­
хавшие вверх и разросшиеся вширь
ряды тополей («Говорили, что здесь
нс будет расти лес, а он растет и

Дороги

87

Сады на поле боя

будет расти, поп уже и в самом по­
селке второй год как высадили у
домов тополя!»). Но самое большое
впечатление па меня производит,
пожалуй, яблоневый сад. Я был в
Монголии в разное время года и
знаю, что такое здешняя лютая, бес­
снежная, насквозь продутая ветрам п
зима. Я понимаю, каких поисков,
трудов и забот, какого терпения и
решимости не отступать перед не­
удачами стоил здесь этот сад. Сор­
та яблонь главным образом сибир­
ские, морозоустойчивые, подобран­
ные к здешнему суровому климату.
Часть сортов стелющиеся, такие,
чтобы их можно было прикрывать
зимой . Стелющаяся антоновка, сте­
лющаяся
боровинка, стелющаяся
славянка...
Когда мы под вечер возвращаемся
в контору опытной станции, в кон­
торе пахнет пе бумагой, а яблоками.
Пот уж никогда пе думал, что мои
воспоминания о монгольской степи
будут пахнуть не только чабрецом,
по п антоновкой.
Мы начинаем разговаривать с ди­
ректором о том, о чем обычно, по­
смотрев достижения, рано или позд­
но, но в конце концов все равпо
начппают расспрашивать друг дру­
га свои люди: о трудностях, через
которые пришлось пройти. Хучиг с
дружеской откровенностью отвечает
иа первый же мои вопрос: да, из
тех пятнадцати, кто вместе с ним
начинали здесь дело зимой шести­
десятого года, выдержали не все —
двое уехали, но тринадцать остались
и работают.,.

Наш разговор вдруг прерывается:
по какому-то делу к директору за­
ходит скотовод опытной станции
Пэльджэ. Хучит знакомит меня с
пим. Пэльджэ уже за пятьдесят, он
бывший цирик Двадцать третьего
полка Восьмой Монгольской кавдивизшт. Был ранен в шею японской
пулей в бою на Халхин-Голе, чу­
дом выжил. Сейчас вместе с сыном
работает на опытной стапцпи: он —
скотоводом, сып — трактористом.
Наверно, оттого, что мы с Пэльджэ
заговорили о Халхип-Голе, Хучит
вдруг вспоминает, что мпе завтра
на рассвете лететь по местам боев.
И хотя ему самому, кажется, пе хо­
чется прерывать нашу беседу об
опытной станции, он все-таки пред­
лагает мне продолжить разговор
завтра, после того, как я слетаю на
Халхин-Гол.
— Давайте завтра. Уже поздно, а
вам вставать ни свет ни заря.
Интересно это у него получает­
ся — сильный монгольский акцепт
и типично русские обороты речи.
Хотя оп и не доучился в Тимиря­
зевке, уехал домой из-за вспышки
туберкулеза и заканчивал образова­
ние в Улап-Баторе, по два года,
прожитых в студенческом общежи­
тии в Москве, все-таки сказываются
в той свободе, с которой он владеет
русским языком.
Ну что ж, завтра так завтра!
Перед сном выхожу из домика для
приезжих покурить. Курю, думаю о
завтрашней поездке, вспоминаю не­
давний мимолетный разговор сбыв­
шим халхппгольцем Пэльджэ.

38

Да, за последние дни пришлось мне
встретить много людей с круглым
халхин-гольским значком на груди:
маленьким летящим по степи всад­
ником. И мои спутники в поездке —
Сердамб, и Батачир, и Пэльджэ, и
председатель аймачного Совета в
Чойбалсане, и представитель Мон­
гольского госстройсовета в новом
промышленном городе Дархане, ко­
торый мы вместе с чехами и поля­
ками помогаем строить монголь­
ским друзьям,— Пэльджэ, нынешний
строитель, в прошлом тоже халхпнголец, комиссар Шестой Монголь­
ской кавдивпзин; и водитель грузо­
вого «ЗИЛа» на этой же стройке,
бывший водитель броневика Цэрэндорж, который поднял там на про­
щание чарку за здоровье своего
старого знакомого, члена нашей де­
легации, танкиста, бывшего коман­
дира бригады Макара Фомича Тере­
хина. Много их, халхингольцев, в
большинстве давно с.менивших во­
енную форму на штатский костюм
и засучив рукава строящих новую
жизнь!
А среди той молодежи, что рабо­
тает сейчас здесь, на станции, как
говорил мне Хучит, тоже есть не­
сколько людей, чьи отцы были халхиигольцамп и сложили свои голо­
вы там, куда я завтра полечу.
Ночь. Мертвые снят в своих сол­
датских могилах на берегах Халхпи-Гола. Возле дома тихонько шу­
мят под ветром молодые тополя.
Вдали стрекочет движок: в клубе
идет кино...

2
Утром, перед тем как лететь даль­
ше, вдоль Халхин-Гола, пьем чай в
маленьком домике — гостинице для
приезжающих.
Саманный домнк,
печь, пять коек, лампочка, работа­
ющая от движка. Пьем чай с соб­
ственным, здешним, черносмородин­
ным вареньем и с хлебом.
— А мука тоже своя?
— Нет, но, наверное, в ней есть
и часть нашей, потому, что сдаем
зерно, везем его в Чойбалсан. Если
будет время, когда вернетесь, мо­
жет быть, съездим посмотреть па
наши зерновые?..
— Да, конечно, непременно съез­
дим!
Чтобы не терять времени, решаем
днем перекусить где-нибудь в доро­
ге. Уже готовы лететь, но вдруг ка­
кая-то задержка. Оказывается, ди­
ректор опытной станции распоря­
дился, чтобы в самолет принесли и
овощи. С вполне понятной гордо­
стью летчикам передают целую тор­
бу с луком, помидорами и огурцами.
Смотрю на все это с непреходящим
удивлением; по старой привычке
все еще кажется — не может быть,
что все это здешнее, а не привоз­
ное!
Поднимаемся в воздух и летим
вдоль Халхин-Гола. Батачир разво­
рачивает самолет — я сейчас лечу
рядом с ним на .месте второго пи­
лота — и показывает мне на что-то,
находящееся под крылом. Он, сни­
жаясь, делает
несколько кругов

Дороги

89

Сады на поле боя

один за другим, чтобы я разглядел мандного пункта монголо-советских
получше.
войск. На горбах — выемки наблю­
Под крылом, на откосе пологого дательных пунктов. Подлетая к Хахолма, выложен громадный камен­ мардабе, видим памятник монголам
ный ковер, метров по 30 в длину и и советским бойцам, так называе­
ширину. Посередине какое-то напо­ мый памятник «Девяноста героям».
ловину выломанное изображение, Летим все дальше и дальше на юг,
но орнамент по краям прямоуголь­ на бывший правый фланг, где дра­
ника сохранился: видны выложен­ лась Восьмая Монгольская кавдивиные из камня верхушки буддийских зия. Теперь там, на сопке Хан-Ула,
пагод и громадные надписи. Как памятник монгольским воынам-капотом выясняю, этот каменный но­ валеристам. Разворачиваемся, кру­
мер был выложен здесь в начале жим, но сесть не удается: здесь
девятнадцатого века по приказу только что прошел короткий дождь
местного монгольского князя Това- и скользко. Уходим назад, и через
иа. Этот князь владел здесь погра­ минуту этот памятник, как и дру­
ничными с Маньчжурией монголь­ гие, сразу теряется в безоглядной,
скими землями и приказал выло­ громадной степи.
Обратно по моей просьбе идем
жить вблизи границы из камня
уже
над восточным берегом Хализображение
Жапрайсага — бога
милосердия и благого отношения ко хин-Гола, над местами, которые за­
г,сему живущему. А вокруг него — хватили и почти четыре месяца, до
своего разгрома, удерживали япон­
молитвенные надписи.
Цель была одна: этим каменным цы. Вот они проходят под крылом,
языком навеки доказать соседям, что эти хорошо знакомые места. Не все,
конечно, можно угадать с воздуха,
эта земля принадлежит монголам.
хотя на карте и значатся памятные
Покрутившись над памятником, названия японских узлов обороны:
летим дальше. Под крылом слева — «Зеленая сопка», «Высота Палец».
Халхин-Гол. Идем над его западным Смотрю вниз, впервые вижу теперь
берегом. Справа, там, где подвысох- сверху всю эту полосу изрытых желп солончаки, кое-где пятна соли, лезОхМ бархапов.
Сверху гораздо
похожие сверху на гигантские бе­ очевиднее вся сложность того, что
лые иероглифы на желто-зеленом происходило тогда. Верх каждой
фоне степи. Пролетаем над Баин- сопки выдут ветрами и представляет
Цаганом. Внизу мелькает и сразу собой песчаную глубокую чашу.
теряется кажущийся отсюда ма­ Вот там, в этих чашах, на обратных
леньким памятник таикистам-яков- скатах, и были отрыты круглые
левцам. Летим над Хамардабой, на глубокие японские окопы и блинда­
склонах которой землянки, землян­ жи. Оттуда били многочисленные
ки и остатки ходов сообщения ко­ японские минометы под углом, со­

40

кращавшим до минимума мертвое
пространство. А у нас и у монголов
минометов не было, была только
артиллерия, и чем ближе, вплотную
мы подходили к подножиям этих
сопок, тем приходилось нам туже.
Будь минометы, было бы легко за­
брасывать эти песчаные чаши ми­
нами. Но их у нас тсГгда не было.
Даже странно представить себе это
сейчас...
Там, в этих сопках, где шли са­
мые жестокие бон, где — надо им
отдать должное — с редким мужест­
вом и упорством дрались брошен­
ные своими аваптюристами-геиераламп на гибель в чужую страпу
японские солдаты, гораздо меньше
следов окопов и блиндажей, чем в
нашем
расположении.
Слишком
сильно было тогда все перепахано
железом, да и песок быстро замета­
ет следы.
Проходим над восточным берегом
Халхин-Гола — аккуратно,
нигде
ближе чем на два-три километра не
приближаясь к грапице. Еще не­
сколько лет назад эта граница была
одной из самых спокойных и дру­
жественных в мире. Но сейчас, в
связи с, мягко говоря, недружелюб­
ной позицией китайских руково­
дителей, эта граница перестала быть
идиллической. Кто знает, мало ли
на что способны китайские погра­
ничники в обстановке того близко­
го к истерике недоброжелательства,
которое все сильнее искусственно
подогревается там, иа той стороне.
, Во всяком случае, монгольские то­
варищи, как я это понял еще до

полета, не до копца уверены в бла­
горазумии соседей...
Снова переваливаем на западный
берег Халхин-Гола и между Хамардабой и Баин-Цаганом садимся око­
ло памятника «Девяноста героям»,
куда тем временем уже добрался с
опытной станции газик, на котором
иам предстоит ехать дальше.
Центральный памятник в образ­
цовом порядке, вокруг него забот­
ливо посажены цветы. Остальные
памятники — их много — заново побслепы. Памятники того времени
старенькие, поставленные сразу по­
сле боев. Иа одном — башня тапка,
на башне — бочка из-под бензина,
покрашенная в зеленый цвет, па
пей — ствол пушки, под стволом
пушки — звезда. Это памятник тан­
кистам. Па нем, на единственном,
надпись с фамилиями. Вот ее текст:
«Памяти танкпетам-героям: 28. VIII.
39. Прядко А. И., Косенко С. Л.,
Лямзпи Н. И., Краснов Н. В., Мед­
ведев Ф. Р., Скворцов В. Д., Войткевпч Ф. II., Карасев В. П., Ива­
нов А. Л., Желудков И. С., Мажаров И. И.».
Стою перед этим старым памятни­
ком и думаю о том, что еще пе на­
чалась в Европе та большая война
с фашизмом, а они, эти люди, уже
лежали в земле вот здесь, иа берегу
Халхин-Гола. И все, что прошло
потом, прокатилось над ними; они
ничего пс знали об этом. Но пош­
ли воевать и умерли здесь, в Монго­
лии, за свободу монгольского на­
рода.

До)>ог и

41

Сады на поле Поя

Лето дождливое. Степь в конце
августа непривычно зеленая. Около
могил цветут желтые степные мактт.
Все это вдруг кажется мне поездкой
в юность. Наверно, об этом, о юно­
сти, когда-то надо будет написать
подробнее, вспомнить все-таки до
копца, какой она была, та наша
юность, в 1939 году. Был, как и дру­
гие, молод, и, как у других, позади
было отце мало, почти все было впе­
реди. А что было впереди — не зна­
ли, не догадывались, пе могли даже
отдаленно представить, какая мера
испытаний нам еще предстоит!
Садимся в машину и едем па Ха­
ма рдабу. Медленный подъем. Коегде лежит старое железо. На косо­
горе — одно-единствсниое
дерево.
И то, что оно одно, еще больше
подчеркивает
пустынность
этого
места.
ТТо дороге — собственно, это не
дорога, а остатки старой дороги —
местами лежит но бокам ржавая
колючая проволока, местами — по­
луистлевшие вехи, которыми, пом­
нится, отмечались дороги, чтобы не
путаться ночыо, а местами ими же
пользовались для подвески связи.
Ведь каждая деревяшка здесь, в
степи, была па счету. И когда эс­
кадрон монгольской разведки ночыо
на протяжении двух или трех де­
сятков километров не только срезал
в тылу у японцев связь, но и увез
волоком, приторочив к лошадям, все
столбы, это было не только лихой
издевкой над врагом, но и серьезной
неприятностью для него.

Вдруг вспоминаю, как ездили
здесь с Владимиром Петровичем
Ставским, как он принюхивался к
степи и, никогда не путаясь, сам
водил машину — толстый, грузный,
бесшабашно храбрый и там, на Халхин-Голе, по-отечески добрый ко
мне, новичку!
Над головами летают орлы. Когда
шли бои, орлов здесь не было, они
не летали — боялись стрельбы.
Мои спутники с опытной станции
говорят мне, что здесь, на Хамардабе, они планируют развернуть фрук­
товое хозяйство. Разговор возникает
из-за того, что я вдруг увидел краспые флажки на откосах и подумал:
неужели мины, неужели не разми­
нировано до сих пор? Оказывается,
эти флажки — разметка
будущих
садов.
Брожу по Хамардабе и вспоми­
наю, как все это выглядело тогда.
Вспоминаю погибшего потом подо
Львовом фотокорреспондента Павла
Трошкина, свою первую встречу с
ним здесь, у юрты разведчиков.
Вспоминаю погибших под Киевом
писателей Лапина и Хацровппа, ко­
гда после конца августовских боев
мы, корреспонденты, разговаривали
здесь, на ХахМардабе, с начальством
о перспективах на будущее. Вспо­
минаю стоявших перед нами тогда,
рядом с Жуковым,
командарма
Штерна и комкора Смушкевича;
Смушкевпч — в сандалиях на босу
ногу: он не мог ходить в сапогах
после тяжелой авиационной ката­
строфы; Штерн, наоборот, нарядный,
затянутый ремнями. Но все одинако­

42

во сняли от счастья только что одер­
жанной победы. Да, трудно было то­
гда представить себе этим двоим
людям свою скорую гибель в дни
культа личности, горькую и страш­
ную в своей несправедливости и бес­
смысленности.

Вспоминаю обо всем этом и д у­
маю: как хорошо, что здесь, на
Хамардабе, будут сады...
От Хамардабы едем па Баин-Цаган. Вот он, этот памятник танки­
стам, которого тогда еще не было и
о котором мы заранее поспорили со
Ставскнм. Поспорили потому, что
мне казалось, что здесь надо поста­
вить старый, заслуженный, проды­
рявленный в боях танк, а Ставскому
казалось, что нужно это сделать в
бронзе и мраморе. А потом, когда я
написал об этом стихи, снова по­
спорили, и он сердился на меня.
А йотом все-таки этот настоящий
танк был поставлен, очевидно, по­
тому, что мысль об этом порознь
владела сердцами многих участников
боев. Вот он стоит теперь здесь,
этот старенький «БТ-7», так хорошо
проявивший себя па Халхин-Голе.
Смотрю на него и вспоминаю, как
свечками пылали эти уже успевшие
устареть к 41-му году машины па
дорогах Украины и Белоруссии.
Бедняги, сожженные и оставленные
немцами не убранными, для устра­
шения, они как трагические памят­
ники сорок первого года встречали
нас потом вдоль всех дорог, когда
мы, гопя перед собой фашистов,

шли обратно на запад в сорок тре­
тьем и сорок четвертом годах.
Баин-цаганскнй памятник — хоро­
ший, настоящий памятник героям
и жертвам войны. Мне нравится, что
старый танк стоит пе па мраморе и
граните, а на постаменте, склепан­
ном из танковой брони. С четырех
сторон надписи того времени: «Тан­
кистам РККА, яковлевцам, победи­
телям над японцами в Банп-Цаганском сражении, 3—5 июля 1939 го­
да». Это впереди. А сбоку слова
знаменитой
довоенной
песни:
«Пусть знает враг, укрывшийся в
засаде: мы начеку, мы за врагом
следим. Чужой земли мы не хотим
ни пяди, но и своей вершка не от­
дадим».
Да, многого мы пе знали тогда,
и многое в начале войны вышло подругому, чем думали перед войной.
Но люди, думавшие так, как напи­
сано на этом памятнике, стоящем
над их прахом, погибли в 39-м году,
думая именно так, и па их могиле
остались именно эти надписи.
А неподалеку еще один памятник
танкистам — тем, что погибли уже
не в июльских, а в августовских
боях. Надпись: «Памяти семидесяти
девяти героям РККА, погибшим за
дело коммунизма в боях против фа­
шизма, 20-го —30-го VIII. 39».
Короче, проще и возвышеннее,
сколько ни думай, не скажешь!
Вернувшись на опытную станцию,
как договорились заранее, переса­
живаемся с самолета на газик и
едем туда, где лежат опытные поля
зерновых,— на юго-запад, в сторону

Дороги

43

Сады на поле боя

Тамцак-Булака. В этом военном го­
родке, в 39-м году состоявшем из
юрт и нескольких саманных бара­
ков, я, прилетев из Читы еще в
штатском, впервые в своей жизни
надел военную форму. А теперь там,
неподалеку, опытные поля зерно­
вых. По дороге огибаем южный бе­
рег Буир-Нура. Слева от дороги —
знакомые места: остатки укрытий,
в которые затаскивали самолеты.
Бели мне не изменяет память, как
раз тут стоял один из наших выдви­
нутых к передовой истребительных
полков.
Торопимся, чтобы поспеть засвет­
ло, и газик временами немилосердно
прыгает. Поспешно хватаясь рука­
ми за борта и перекладины, продол­
жаем начатый вчера с Хучитом
разговор о трудностях.
— С чего началось ваше собст­
венное участие в этом деле?
— С того, что в пятьдесят четвер­
том году пошел работать на нашу
первую опытную станцию в Шамар.
Жил па свежем воздухе, лечил ту­
беркулез, работал садоводом и заоч­
но кончал Улан-Баторский сельско­
хозяйственный институт. А когда
кончил, вскоре предложили поехать
сюда, в Халхин-Гол, сразу директо­
ром.
— И раньше в этих местах не
бывали?
— Нет. Конечно, немножко тре­
вожился: к тому времени это были,
пожалуй, самые безлюдные в Монго­
лии места. И в тридцать девятом и в
сорок пятом, чтобы не подвергать
семьи аратов опасности вражеских

бомбежек и обстрелов с воздуха, они
по указанию правительства дважды
откочевывали отсюда на запад, и по­
том многие не вернулись, тем более
что тут места для кочевок были не­
легкие. Бездна комара, много вол­
ков, голое место, сильные ветра, да
и от ближайшего аймачного центра
несколько сот километров. Снабже­
ние было плохое. Машин не было
столько, сколько сейчас. Да и радио­
связи тоже еще не было. Но я не
колебался— согласился сразу. Очень
хотелось именно здесь, на земле, где
пролито столько крови, вырастить
хлеб и посадить сады!
Хучпт говорит эти слова вдруг из­
менившимся от волнения голосом и,
снова переходя па деловой тон, до­
бавляет:
— А кроме того, но первым изы­
сканиям уже было известно, что
здесь неплохие плодородные кашта­
новые земли — таких земель у нас
в Монголии не так уж много.
— С чего же вы начали?
— Начали с грузовика. Сели на
него шестнадцать человек, погрузи­
ли запас продуктов п бензина, па­
латки, словом, все самое необходи­
мое, и двинулись сюда из Улан-Ба­
тора по зимней степи. Начали с то­
го, что доехали. Поставили палатку,
потОхМ подвезли несколько юрт, поTOxM летом построили первые доми­
ки. Ассигнований ыа это не было, да
мы и нс просили в то время. А по­
том построили, тоже своими рука­
ми, Красный уголок. Ото было одно
из первых зданий поселка. В пер­
вый год, Седьмого ноября, в первый

44

раз крутили там кино. Строить сво­
ими руками дома, конечно, было
трудно: никакой привычки к этому
ни у кого не было.
— А еще что было трудно?
— Мы, нервые, были почти все
улан-баторские, не знали здешней
местности, плутали, путали. Ориен­
тиров на дорогах никаких. Бывали
случаи, что встанет зимой в степи
машина, идущая из Чойбалсапа, и
добирались к нам люди но сто пять­
десят километров в пятидесятигра­
дусный мороз пешком. Нс было ра­
диосвязи, не было движка, жнли на
керосине. И с опытами первое вре­
мя было трудно. В нашем деле опы­
ты надо ставить точные, иначе обма­
нешь себя и людей, а оборудование
для лаборатории было тогда сла­
бенькое, и кое-что приходилось всетаки делать на глазок. Да и боль­
шинство людей, приехавших и в
первый год и во второй, проходили
здесь эту школу впервые — не уме­
ли соблюдать точности при обработ­
ке материалов. Учились этому здесь,
на ходу.
Ну и, конечно, была еще одна
трудность: привлекать сюда людей,
пропагандировать в их глазах этот
обезлюдевший, запущенный в то
время райоп. Это сейчас сюда едут
охотно, когда уже широко разошел­
ся слух о том, что мы здесь благо­
получно живем, работаем и даже
растим неплохие хлеба. Сейчас сюда
люди потянулись. Скотоводы сюда
возвращаются. Мы и для них тоже
стали здесь своего рода опорным
пунктом: в нашем сомоые сегодня

уже шестьдесят тысяч голов скота.
А сначала одна из трудностей со­
стояла в безлюдье, о котором сейчас
постепенно забываем. В будущем
году, опираясь па результаты опыт­
ной станции, здесь начнут органи­
зовывать два госхоза, через несколь­
ко лет — еще три. А вообще-то, по
сделанным подсчетам, тут, в этом
районе, можно будет постепенно
освоить около двухсот семидесяти
тысяч гектаров пахотных земель.
Для нас, для монголов, цифра очень
большая!
— Начали с трудностей, а пере­
шли к перспективам? — невольно
улыбнувшись, говорю я.
— Одпо от другого неотделимо,—
в свою очередь улыбаясь, отвечает
Хучит,— Раз есть новые перспекти­
вы, значит, предстоят п новые труд­
ности.
Я молчу. Спорить с этим не при­
ходится. Молчу и думаю, что, ко­
нечно, национальный характер оста­
ется национальным характером, а в
то же время в очень разных и очень
отдаленных друг от друга странах,
общая и главная черта жизни кото­
рых — строительство нового обще­
ства, в характерах людей постепен­
но все более четко вырисовываются
общие, роднящие их между собой
черты. И мой собеседник здесь, в
газике, несущемся по степям Вос­
точной Монголии, в чем-то самом
главном говорит — н о трудностях, и
о перспективах, и о сочетаппн того
и другого, в сущности, так же или
почти так же, как говорили об этом
со мпой другие и во многом пе по­

Дороги

45

Сады на поле боя

хожие на не: ) люди — в Норильске
или Моравской Остраве, в Штральзуиде пли Мурманске.
Когда мы подъезжаем к нолево­
му стану, уже начинает чуть-чуть
темнеть. Вдали, на горизонте, про­
должая уборку, стрекочут комбай­
ны, и мы, чтобы успеть до темноты,
сразу выскакиваем из машины и
идем по полям.
Хучит на ходу знакомит меня со
своими товарищами но работе. Они
сейчас почти все здесь, па уборке.
На самой усадьбе опытной станции
пусто; в эти горячие дни она обез­
людела.
— Главный агроном Дамдннсурен,— знакомит меня Хучит с со­
всем еще молодым высоким, худо­
щавым монголом, разминающим в
пальцах горсть земли. А еще через
несколько минут знакомит с другим,
тоже молодым
человеком: — Наш
почвовед Бплзгт.— И еще с вовсе
уж молодым:— Наш паразитолог —
Оюнсурен.
Мы идем мимо пшеницы, обеща­
ющей в этом году 12 —13 центнеров
с гектара. Идем мимо разных сортов
кукурузы, выведенной главным об­
разом у нас, в Советском Союзе, и
дающей здесь в этом году превос­
ходный урожай.
— Наш
агроном — кукурузовод
Ринчиндорж.
Очень рослый, па полголовы вы­
ше меня, но все-таки на несколько
голов ниже своей кукурузы, моло­
дой парень осторожно жмет мне ру­
ку своей огромной доброй ручищей.

— А это наш агроном по бобо­
вым — Аварзад.
Худенький, похожий на подростка
паренек берет инициативу в свои
руки и довольно долго водит меня
но своему хозяйству.
— Некоторые сорта бобовых пока
что не очень приживаются здесь, по
зато другие второй год подряд дают
хорошие, устойчивые урожаи!
Потом, уже почти в темноте, мы
идем вдоль бесчисленных маленьких
участков, на которых высажена гро­
мадная коллекция пшеницы — боль­
ше двухсот разных сортов.
На фоне все гуще темнеющего
неба видно, как комбайны, заканчи­
вая работу, сползаются на отдых к
нолевому стану. Здесь, на полевом
стане, уже в темноте Хучит знако­
мит меня с тремя работающими на
опытной станции нашими специали­
стами. Двое из них, Лазарь Ефимо­
вич Дорофеев — семеновод и Нико­
лай Тихонович Глушков — агроном,
работают здесь второй год. А меха­
ник Вячеслав Степанович Яншин —
третий год. Все трое, как выясняет­
ся в разговоре, из средней полосы
России — из Курска, Воронежа, Ор­
ла.
Я разговариваю с ними, расспра­
шиваю об условиях работы, о семь­
ях («Да, конечно, с семьями, как
же без семей!») и вспоминаю о но­
вом монгольском городе Дархапе, о
людях работающего там большого
строительного
коллектива.
Куда
только не приводит наших совет­
ских людей их интернациональный
долг и откуда только они не ириез-

4в

жают работать в далекие страны
вместе с семьями — с женами и де­
тишками! Там, в Дархане, я даже
составил список городов, из которых
приехали в Монголию иашп строи­
тели. И каких городов там только
не было! И Москва, и Ставрополь,
и Волгоград, и Ростов-на-Дону, и
Макеевка, и Брянск, и Белгород, и
Омск, и Коломна, и Новосибирск, и
Ленинград, и Владивосток — целая
социалистическая география!
Прощаюсь с монгольскими и со­
ветскими товарищами: им надо ужи­

нать, а пам ехать обратно,— там, на
опытной станции, мне еще предстоит
встретиться с аратамп-скотоводамм
из большого переселившегося в про­
шлом году в эти места объединения
скотоводов.
Газик разворачивается, и я, высу­
нувшись из него, долго смотрю на­
зад, на теплые мирные ночные
огоньки нолевого стана в отгремев­
шей боями Халхин-Гольской степи.
Монголия,
август 11)64 г.

Мысли вслух

Я побывал в районе острова Даманский только через месяц после на­
чала разыгравшихся там событий.
Но название этого маленького остро­
ва на Уссури, еще раньше чем я
его увидел, наводило меня на мно­
гие мысли и восиомнпашш и о не­
давних и о давно прошедших време­
нах. И сейчас, вернувшись оттуда,
я хочу подумать обо всем этом
вслух вместе с читателем.
Длина острова Даманский — пол­
тора километра.
Длина той части дальневосточной
границы, которую мы пролетели и
проехали — нз отряда в отряд, от
заставы к заставе, от Бикина до
озера Хасан,— около тысячи кило­
метров. Но эта тысяча километров
всего лишь одна седьмая часть на­
шей границы с Китаем, потому что

вся паша граница с Китаем — это
семь тысяч километров.
Но п эти семь тысяч километров
еще не все, о чем приходится д у ­
мать.
Есть еще три тысячи километров
границ между Китаем п Монголь­
ской Народной Республикой. Гра­
ниц, которые мы обещали г, случае
необходимости защищать, как свои
собственные. Дали в этом слово
монголам и уже один раз, тридцать
лет назад, сдержали его.
Тогда, в 1939 году, японские ми­
литаристы оспаривали эту границу
Народной Монголии с Китаем, дей­
ствуя от имени посаженного ими
на престол государства «МапьчжоуГо» императора «всея Маньчжурии»
Пу И (кстати сказать, потом мирно
окончившего свои дни в Пекине,
вознося хвалы «Великому Кормче­
му»), а также от имени князя Дэвана — главы созданного ими во Внут­
ренней Монголии
марионеточного
государства «Мынцзяп».
Кто его знает, от чьего имени
пыпе может вдруг вздумать предъя­
вить очередные территориальные
претензии к Народной Монголии
«Великий Кормчий»? Может быть,
от имени маньчжурского императо­
ра Капсн, который когда-то, в
XVII веке, завоевывал всю Монго­
лию и принимал в маньчжурское
подданство потерпевших поражение
монгольских феодалов?
Имея дело с «Великим Кормчим»,
пора привыкнуть к любым неожи­
данностям. Что и говорить, лучше,
конечно, обойтись без них. Однако

48

было бы оилошпостью не держать
в памяти еще и эти три тысячи
границы, которые, в случае чего,
придется защищать вместе с монго­
лами.
Я думал обо всем этом, стоя вме­
сте с начальником заставы и не­
сколькими другими пограничника­
ми па вершине сопки Заозерной.
Той самой, на которой когда-то, три­
дцать один год назад, пачались хасанские события. Начались так же,
как на Дамапском, предательски,
без предупреждения: «Огонь!» То
же стремление решить пограничный
спор, будь он мнимый или действи­
тельный, нахрапом и кровью, на­
стоять на своем силой оружия, а
потом выслушивать претензии сосе­
да с позиций силы, с позиций уже
совершившегося!
Мы стоим на вершине сопки За­
озерной. Позади пас у берегов озера
Хасан, на склонах окружающих его
сопок, в нескольких местах белеют
пирамидки братских могил, постав­
ленные здесь тогда — в тридцать
восьмом году. Справа, рядом с нами,
па самой вершине Заозерной наша
ногранпчпая вышка. Вдали, за не­
сколько километров, па одной из
сопок виднеется такая же или почти
такая же пограничная вышка — ки­
тайская. Впереди, в нескольких ша­
гах от нас, ниже иод гору, прово­
лочное заграждение в одни кол —
линия границы, за пей — Китай.
— Смотрите, идут,— дотрагивает­
ся до моего плеча пограничник.
И передает мне бинокль.
Из расположенного примерно в

полутора километрах от границы
дома китайской погранзаставы вы­
шли четыре человека и идут сюда.
Наверно, с той китайской вышки
им сообщили, что у этой, нашей,
появилось несколько человек. Я ви­
жу в бинокль, как спешит сюда ки­
тайский наряд — командир и три
солдата; трое с винтовками, одип с
автоматом. Идут ходко, хотя и все
время в гору — линия границы про­
ходит здесь высоко, всего на несколь­
ко метров ниже гребня сопки. Через
десять минут отдаю бинокль обрат­
но: теперь видно и без бинокля. А
еще через десять минут вижу этих
четырех одетых в военную форму
людей, немножко задохшихся от
быстрого подъема, прямо перед со­
бой, в пяти метрах,— с той стороны
границы. Стою и гляжу иа них. Сол­
даты молодые, и форма на них но­
венькая, новенькие темпо-зеленые
ватники с ярко-красными петлица­
ми. Командир немного постарше, и
форма на нем уже обношенная, вы­
горевшая, наверное, еще прошлым
летом. Стою, смотрю па них четы­
рех, и в душе у меня сложное чув­
ство, в котором одновременно заяв­
ляют своп права и самые давние и
самые недавние воспоминания.
Да, вот стоят передо мной с той
стороны границы четверо одетых в
военную форму молодых китайцев.
Солдаты той армии, которая про­
должает называться Народно-осво­
бодительной, сыновья той страны, в
которой, несмотря на все безумства
ее нынешнего правительства, всетаки земля и недра, фабрики и за-

Дороги

49

Мысли вслух

7?оды принадлежат тте помещикам и
капиталистам, а трудовому пароду.
Я смотрю па них п пе могу за­
быт!., как Маяковский сорок два го­
да назад радовался тому, что крас­
ные войска заняли Шанхай.
И не могу забыть себя самого,
мою тогда еще детскую, но сохра­
нившуюся потом на всю жизнь не­
нависть к Чаи Кап-ши, утопившему
в крови красный Кантон.
И не могу забыть лицо и голос
Чжу До, когда в октябре сорок де­
вятого года в моем присутствии на
огромном митинге там, в Китае, он
сказал под несмолкаемые овации
всех собравшихся: «Прежде чем на­
чать речь, я хочу сообщить, что се­
годня мы получили известие о том,
что правительство Советского Союза
первым в мире признало Китай­
скую Народную Республику!»
И не могу забыть тех солдат, ко­
мандиров и политработников Китай­
ской народной армии, в среде кото­
рых я был двадцать лет пазад, когда
они освобождали от гоминдановцев
юг Китая. Не могу забыть ни их
лиц, ни голосов, нм их революцион­
ного энтузиазма, пи их благодарных
дружеских чувств к моей страпе —
стране Октябрьской революции.
И но могу забыть свои собствен­
ные стихи об этом походе и об этих
людях, сражавшихся за дело социа­
лизма. Стихи, которые я печатал и
продолжаю печатать в своих кни­
гах. Потому что, не знаю, как для
кого, а для меня все невозвратимое
уходит в прошлое то время, когда
имя Мао Цзэ-дуна казалось мне

чуть ли не синонимом понятия «На­
родный Китай». Теперь в моем со­
знании слова «Мао Цзо-дун» и «На­
родный
Китай» — слова-антиподы,
слова, между котортлми растет все
ширящаяся на наших глазах про­
пасть.
Нет, я пе могу забыть свои собст­
венные стихи о людях Народного
Китая. Так же, как не могу забыть
н ничего другого, напоминающего
мне о давности и силе моих чувств
советского человека к людям этой
великой страны, к людям, еще в
двадцатые годы вставшим на путь
революции.
И пе только не могу забыть всего
этого, я не хочу забывать! Не хочу
забывать даже сейчас, глядя в на­
пряженные лица вооруженных ки­
тайских солдат, стоящих в несколь­
ких шагах от меня по ту сторону
границы.
Но вспоминать только это я не
могу, потому что сегодня, после Даманского, я не могу забыть и дру­
гого — той крови, которая была про­
лита и которая легла между нами.
Пет, речь идет пе о том, чтобы:
кровь за кровь! И не о призывах к
отмщению или ненависти! Я не
пешлтываю чувства ненависти, гля­
дя па этих четырех вооруженных
китайцев по ту сторону границы.
Я не хочу им ни смерти, ни зла.
По я никак пе могу вытолкнуть
из головы мысль, что завтра и они
тоже могут стать убийцами, как те,
там, па льду Дамапского, которые
убплн тех первых наших семерых,

60

пришедших на переговоры и так и
не притронувшихся к оружию.
Как это было там? Первая шерен­
га китайцев разомкнулась, а вторая,
стоявшая за ее спиной с автоматами
наготове, дала из этих автоматов
залп по нашим. С двадцати шагов,
в упор —- в живот, в грудь, в рот, в
лоб, в глаза!
Какими они были, те, что стреля­
ли там, на Даманском, самыми пер­
выми? Наверно, но виду такие же,
как эти четверо. И еще за мипуту,
за пол, за четверть минуты до того,
как они нажали па спусковые крюч­
ки своих автоматов, еще невозмож­
но было подумать, что они — убий­
цы!
Я имею право назвать их убийца­
ми, потому что даже в разгар войны
солдат, убивающий парламентера,—
не солдат, а убийца.
Командир
пограничной заставы
Иван Стрельников вышел на перего­
воры с китайскими пограничниками.
Ни он, ни его товарищи не обнажи­
ли оружия и были убиты, прежде
чем успели взяться за оружие.
Именно это называется и всегда на­
зывалось убийством.
Потом, после этого был бой, а за
ним еще один бой, как и всякие
бои, сопровождавшийся взаимными
потерями.
Но все это было потом. Началось
с убийства.
Вначале было убийство. II сейчас,
стоя на Заозерной и глядя па четы­
рех вооруженных китайцев, я не
могу забыть, что там, на Даманском,
в начале всего было — убийство.

Не могу забыть этого, потому что
это и есть самое страшное.
Я далек от мысли, что те двести
пли триста китайских солдат, кото­
рые залегли в ту первую мартов­
скую ночь в засаду на Даманском,
или тс двадцать или тридцать ки­
тайских солдат, которые вышли ут­
ром на лед и стали убийцами,— ста­
ли убийцами по собственному жела­
нию.
В таких случаях без приказа свы­
ше не убивают. Я глубоко уверен,
что этот приказ — убить дал не ко­
мандир
китайского
пограничного
полка, и нс начальник пограничной
стражи, и даже не командующий их
военным округом.
Я глубоко убежден, что этот при­
каз — убить был дан свыше. И на­
столько свыше, что выше уже не­
куда!
И, стоя сейчас на Заозерной, я
думаю уже не о тех, убивших там,
а об этих, стоящих здесь вооружен­
ных китайцах. Пу, а если этим то­
же прикажут — убить? Не сегодня и
не пас, а других и в другом месте?
В другое время, при других, более
благоприятных обстоятельствах?
Что же тогда?
Еще один бой, снова начавшийся
с убийства?
Еще одни Дамаиский, только на­
званный как-нибудь по-другому, по­
тому что место будет другое?
На границе длиною в семь тысяч
километров при наличии злой воли
тот, кому приказано убить, всегда,
в конце концов, найдет себе цель.
И в ином случае — и повод! Ка­

Дороги

51

Мысли вслух

кая-нпбудь новая мель между дву­
мя островами после паводка, пли
сбившийся с места знак на речном
фарватере, или, наконец, просто-на­
просто спор о том, на метр правей
пли левей какой-нибудь погранич­
ной тропки проходит сама линия
границы...
В таких случаях годится любой
повод. Был бы только приказ свы­
ше: зацепиться за этот повод и
убить! Убить, не думая о последст­
виях.
Я думал обо всем этом, стоя на
Заозерной, и глухое, тяжелое чув­
ство гнева поднималось в моей душе.
Конечно, не против этих четверых,
стоящих там, по ту сторону грани­
цы. Случись с ппмп что-нибудь по­
добное тому, что уже случилось с
другими, получи они вдруг приказ:
убить! — через пятнадцать минут,
или через час, или через три часа
после исполнения этого приказа
они сами неотвратимо станут его
жертвами п тоже умрут, как умерли
те. другие, которые первыми разря­
дили в пас своп автоматы там, на
ДаманскохМ.
Но как быть не с ними, а с теми,
кто отдал тот первый приказ перед
началом событий па Даманском?
Какой мерой зла оценить их поступ­
ки, и уже совершенные и еще, быть
может, замышленные на будущее?
Можно ли себе представить, что
на границе длпиой в семь тысяч
верст одна сторона безнаказанно и
безвредно для себя может длитель­
ное время держать на мушке дру­
гую сторону? Или что она может

настаивать на сохранения той ат­
мосферы готовности к убийству, ко­
торая возникла в ту самую секунду,
когда раздался первый автоматный
залп на Даманском?
Сама мысль о такой возможности
чудовищна но своей бесчеловечно­
сти и но своей нелепости. Нелепо­
сти — потому что нелепей всего
предполагать, что границы Совет­
ского Союза можно оспорить или
уточнить силой оружия.
В нашей послеоктябрьской исто­
рии соседи не раз уточняли свои
границы с нами и бывало даже, что
уточняли с довольно существенны­
ми территориальными поправками в
их пользу. Чтобы недалеко ходить,
можно вспомнить хотя бы сравни­
тельно недавнее уточнение наших
границ с Ираном.
Но все такие уточнения происхо­
дили за мирным столом, за столом
переговоров. И думается, мы навряд
ли сделаем исключение для тех, кто,
односторонне прервав с нами пере­
говоры по пограничным вопросам в
1964 году, сейчас попытался заявить
о своих претензиях огнем автоматов
у Даманского.
На огонь отвечают огнем, тут уж
ничего не попишешь! А когда-то на­
чатые и прерванные переговоры, не­
взирая на все это, все равно ждут
своего продолжения.
Несколько раз там, на Дальнем
Востоке, во время переездов и пе­
релетов с места на место, я с душевныхМ удовлетворением перечи­
тывал заявление нашего правитель­
ства в связи с событиями у Даман-

52

ского — этот спокойный и твердый
документ, дающий нынешнему пра­
вительству такой великой страны,
как Китай, полную возможность,
как говорится, «не теряя лица», вы­
браться при помощи переговоров из
того воинственного туника, в кото­
рый оно само залезло.
Но на Заозерной, уже уходя — по­
тому что сколько можно вот так
стоять по две стороны границы и
молча смотреть друг на друга! — я,
признаться, думал о другом.
Я думал о том, что двадцать лег
назад я был военным корреспон­
дентом «Правды» в войсках Четвер­
той Полевой армии, которыми ко­
мандовал Линь Бяо и которые осво­
бождали тогда от чанкайш истов
последние провинции Южного Ки­
тая.
А теперь, через двадцать лет, на­
верно, но приказанию того же са­
мого Линь Бяо, солдаты Народнореволюционной армии Китая уби­
вали
советских
пограничников.
И мне, именно в связи с этим, при­
ходилось ездить как корреспонден­
ту «Правды» вдоль советско-китай­
ской границы!
Во всем атом была такая горькая
историческая нелепость, что, хотя,
казалось бы, мне на шестом десятке
пора перестать удивляться тому,
каким страшным деформациям под­
вергаются люди, изведавшие вкус
неограниченной власти,— по все-та­
ки масштабы этой нелепости били
прямо в душу.
Хорошо хоть, что сейчас, через
двадцать лет, я здесь, на Дальнем

Постоке, просто корреспондент, а не
военный корреспондент! Только это­
го бы не хватало. Всеми силами
своей души я противлюсь мысли о
реальной возможности этого.
Но если бы спросить меня сейчас,
почему при воспоминании о Мао
Цзо-дуне, которого два десятка лет
тому назад я не раз видел и глубо­
ко уважал тогда как руководителя
Китайской Народной
Республики,
почему я сейчас испытываю к нему
чувство, близкое к личной ненави­
сти,— я бы знал, что ответить на
это. Потому что именно мысль об
этом человеке и о всех его словах
в последние годы мешает мне до
конца выкинуть из головы чудо­
вищное для меня самого опасение:
«А вдруг все-такп, вопреки всем на­
шим желаниям и мыслям о буду­
щем, вдруг все-такп мне придется
когда-нибудь ехать сюда военным
к*о рресп о пд е итом? »
Провокации, которые, по сути
дела, можно рассматривать как бес­
кровную иристрелку пантих границ,
велись оттуда, с китайской стороны,
уже очень давно.
Они происходили и около острова
Даманскпй и в тридцати километрах
оттуда, на заставе Басильовка, где
я был еще два года назад и писал
об этом. И не только там, а очень
далеко, за много тысяч километров,
в горах Тянь-Шаня, там, где Китай
граничит с Киргизией, где па дале­
кой заставе Таугарт, заброшенной
на высоту в три с лишним тысячи
метров, мне еще десять лет назад, в
1959 году, пограничники рассказы­

Дороги

53

Мысли вслух

вали о первых вторжениях черев
нашу границу, достаточно грубых,
но тогда еще бескровных.
Все это так. Но есть в погранич­
ной жизни такая грань, которая в
одну секунду меняет все! За этой
гранью у привычного слова «прово­
кация» вдруг появляется новое п
страшное прилагательное: «крова­
вая».
Именно это и произошло иа Даманском.
Такие вещи не случаются вдруг.
Они готовятся долго н исподволь.
Это только видимость, поверх­
ность явлении — что па острове Дамаискпй вдруг раздался треск ки­
тайских автоматов, о котором потом
сообщили в Некий.
Если заглянуть в суть явлений —
все было как раз наоборот. На Даманском был только разрыв! Выст­
рел был произведен из Пекина.
В каждой стране есть свои труд­
ные и нерешенные проблемы, и
тем более есть они в такой стране,
как Киган, с его все растущим на­
селением.
Но сколько бы я пи думал о слож­
ности этих проблем, никто и нико­
гда не убедит меня в том, что во­
просы благосостояния
китайского
народа могут быть решены при
помощи войн и насильственного за­
хвата территорий, принадлежащих
другим государствам. II те люди в
Китае, которые делают вид, что вы­
ход из внутренних трудностей мо­
жет быть найден на пути террито­
риальных споров, претензий и уг­

роз, не просто заблуждаются, а со­
знательно лгут своему пароду.
К сожалению, у этой лжи уже
достаточно долгая история. Как-то
читая старые журналы, я иабрел па
репортаж писателя Сергея Третья­
кова, наппсапным в 1925 году из
ставки одного из наиболее извест­
ных в то время и по своим взгля­
дам более «левых» по сравнению с
другими китайских генералов, Фын
Юй-сяна. По свидетельству Третья­
кова, там, в ставке Фып Юй-сяна,
висела в качестве предмета нагляд­
ной агитации так называемая «кар­
та позора Китая».
Третьяков, по его словам, ожидал
увидеть па этой карте «красные ра­
ны
Шанхайской,
Тяпцзпиьской,
Мукденской концессии», ожидал уви­
деть Лио дунь и Гонконг.
Но вечно этого оп на «карте позо­
ра» так и не увидел.
Зато увидел иа ней «отрезанные»
от Китая Уссурийский крап, Корею,
Индокитай (то есть, по нынешним
понятиям, Вьетнам, Лаос, Камбод­
ж у).
Ну, казалось бы, ладпо, бог с ним,
с Фын Юй-сяиом, с этим левым ми­
литаристом двадцатых годов, как
видно боявшимся ссориться с теми,
кто был тогда посильнее,— с япон­
цами, с англичанами...
Но вот через одиннадцать лет по­
сле этого Мао ГДзэ-дуп в беседе со
Сноу заявляет, что «непосредствен­
ной задачей Китая является возвра­
щение всех потерянных райопов, а
не только зашита своего суверени­
тета по ту сторону Степы». И в

54

1939 году, разим пая свою мысль, на­
зывает Непал, Корею, Бирму, Ан­
нам (то есть опять-таки Вьетнам)
районами, отторгнутыми империа­
листами от Китайского государства.
И в те же годы делает заявление,
что Монгольская Народная Респуб­
лика «автоматически, по собственно­
му желанию станет частью Китай­
ской Федерации». А в 1964 году, в
беседе с японскими политическими
деятелями, уже начинает занимать­
ся подсчетами территории и населе­
ния Советского Союза и, заявив, что
Хабаровск, Владивосток и Камчатка
стали территорией России всего сто
лет тому назад, многозначительно
говорит: «Мы еще не предъявили
счета по этому реестру».
Во всех этих высказываниях, иног­
да отделенных друг от друга многи­
ми годами, есть известная последо­
вательность, нс сулящая ничего доб­
рого, особенно если вспомнить, с
каким бесчеловечным спокойствием
тот же Мао Цзэ-дуп высказался не­
сколько лет назад о возможности
возникновения новой мировой вой­
ны: «Если в худшем случае погибнет
половина человечества, то останется
еще половина».
Стоя без шапки над могилами на­
ших пограничников, я не мог не
вспомнить его слов насчет «реестра»,
в котором числятся Хабаровск и
Владивосток, и его моральной готов­
ности отправить па тот свет полови­
ну человечества. Я не мог не вспом­
нить всего этого, потому что первый
китайский залп на льду у Даманского существует в моем сознании

как прозвучавший на пашей грани­
це отзвук идей «Великого Кормчего».
Кстати, если говорить об этих
идеях в связи с принципом неприкос­
новенности границ, то, как сообщает
зарубежная печать, еще восемь лег
назад в китайской программе «обо­
ронного строительства иа 1961 год»
содержалось следующее директив­
ное указание: «При проведении опе­
раций по усмирению мятежников в
районах неподалеку от границы с
соседними государствами (на Ки­
тайско-Индийской, Китайско-Непаль­
ской, Китайско-Сиккимской) необхо­
димо строго выполнять указание —
не в т о р г а т ь с я д а л ь ш е д в а ­
дцати
к и л о м е т р о в на с ос е д и и е т о р р и т о р и и» (разряд­
ка моя.— К . С . ) .
Правда, в этом перечне не было
дано указании насчет других гра­
ниц, в частости китайско-советской
границы,— на сколько километров
вглубь можно по тем или иным при­
чинам вторгаться через нее и на
сколько нельзя? Но, видимо, общий
дух этих указаний все-таки сыграл
свою роль и в событиях у Дамаиского.
Вместе с подполковником Кон­
стантиновым, который участвовал в
обоих боях и 2-го и 15 марта, мы
стояли над Уссури, на сопке, на по­
граничном наблюдательном пункте и
смотрели па Даманский, на ту его
южную оконечность, где все нача­
лось.
Вон там, за мыском, у самого бе­
рега острова, на льду протоки про­
гремел первый китайский залп...

Дороги

65

Мысли вслух

Белый лед Уссури, темная полоса
безлюдного острова. Я смотрел туда,
и в моих ушах как бы заново звуча­
ло все то, что рассказывали Бабан­
ский, Козусь, Бубенин, Каиыгин и
другие участники того первого боя
об этих первых мгновениях, когда
мир вдруг стал войной.
Нет, я не оговорился, я именно
это и хотел сказать — войпой! Пото­
му что для пограничника, в которо­
го стреляют в упор из автомата, мир
в эту секунду, именно в эту секун­
ду — становится войпой. И если он
умер в эту секунду, он уже никогда
не узнает, что благодаря мужеству
и выдержке других людей, его то­
варищей, эта война не состоялась.
И, не состоявшись, осталась в памя­
ти человечества иод именем погра­
ничного конфликта.
Уже много раз в истории нашей
Советской власти наши погранични­
ки и наши солдаты останавливали
надвинувшуюся на нас войну. Точ­
ней останавливали то, что могло
стать войной в том случае, если бы
мы проявили отсутствие выдержки,
слабость или бессилие.
Бойну не всегда можно остано­
вить— это мы знаем из истории. И
об этом мы тоже обязаны помнить.
Но когда пограничный конфликт
может стать войною и может не стать
ею, очень многое зависит от людей,
оказавшихся на границе. Сначала,
пока не пролилась кровь,— от их вы­
держки, а потом, когда кровь всетаки пролилась,— от их воинского
умения.
Сейчас какая-то из иностранных

газет, по сообщепшо какого-то из
гонконгских источников, уже под­
считала, сколько сот человек китай­
ских солдат было убито во втором
бою на Даманском и сколько десят­
ков из них было потом расстреляно
их командованием за то, что они сде­
лали что-то не то и не так, как от
них ожидали.
Оставим эти цифры на совести
тех, кто их приводит.
Я не хочу считать могилы на той,
китайской стороне Уссури. Наобо­
рот, я хочу, чтобы никогда больше
не возникала самая возможность по­
явления этих могил. Не для того, на
долгой памяти моего поколения,
мы — советские
люди — отдавали
столько душевных и материальных
сил поддержке китайского народа,
чтобы сейчас сыновья этого народа
падали наземь от наших пуль!
Когда я услышал о том, что вто­
рая попытка захватить остров Даманский получила с нашей стороны
жестокий отпор, я, конечно, пони­
мал: жестокий отпор — это значит —
могилы там, на той стороне Уссури.
А могилы — всегда могилы. И вдо­
вы — всегда вдовы. И человек, заслу­
живающий того, чтобы называться че­
ловеком, пе вправе радоваться чис­
лу так называемых «чужих» могил
или «чужих» вдов. В конце концов —
на земле нет ни чужих могил, ни
чужих вдов, ни чужих слез. Все
слезы
на
земле — человеческие
слезы.
Но, сказав это, я должен доба­
вить: ни пули, пи мины, ни снаря­
ды не могут дольше нескольких мд-

66

пут или нескольких часов безпаказашю лететь только в одну сторону.
И тот, кто начинает стрелять, дол­
жен это помнить. А если он об этом
забыл — ему об этом иапомипают!
Когда па наших глазах возникает
опасная сила, готовая — если дать
ей волю — наградить человечество
не десятками и не сотнями, а десят­
ками и сотнями миллионов могил,—
тогда вступает в силу горькая, но
железная логика: этой силе надо
дать почувствовать, что ни одно ее
действие не останется безнаказан­
ным. С самого начала, с первого же
ша га!
Если глядеть с пограничного на­
блюдательного поста в сторону Даманского, то слева открывается на
целых два десятка километром пано­
рама китайского берега Уссури.
А сам Даманский, хотя он и недале­
ко, виден плохо; только часть остро­
ва и часть протоки между островом
и китайским берегом.
Зато оттуда, с китайского берега,
остров виден весь целиком, как на
ладони.
Может быть, именно поэтому, из
соображений удобства ведения воен­
ных действий, он п был выбран как
место для этой кровавой провока­
ции?
Может быть, н так, вполне допу­
скаю это. По мысли мои совсем о
другом, о куда более существенном.
Как пустынен этот видный мне на
двадцать километров китайский бе­
рег на той стороне Уссури! За по­
следнее время я прочел некоторые
английские, немецкие, французские

книги, в которых в качестве ком­
ментария к высказываниям Мао
Цзэ-дуна — о еще не предъявленном
нм пока списке территориальных
претензий к пашей стране — приво­
дятся данные о заселенности тех
обширных районов Китая, которые
непосредственно примыкают к семи­
тысячеверстной границе с Советским
Союзом.
Согласпо этим данным, густота на­
селения в Китае на территориях,
примыкающих к нашей границе, в
среднем около десяти человек на
квадратный километр. То есть плот­
ность населения в десятки раз мень­
ше, чем не только в Индии, но и у
пас па Кубани.
А ведь по некоторым китайским
высказываниям последнего времени,
не зная действительных фактов, че­
го доброго, можно составить себе
представление, что пограничные с
нами районы Китая по своей пере­
населенности напоминают бочку, на
которой готовы лопнуть все обручи.
Вот-вот лопнут — и посыплются че­
рез границу десятки миллионов лю­
дей, которым уже пе хватает места
на собственной земле!
Оказывается, пет, все обстоит во­
все пе так. Оказывается, если даже
в десять раз увеличить плотность
населения всех этих пограничных с
нами китайских районов,— они и
тогда еще останутся не столь густо
населенными, как большинство го­
сударств и Азии и Западной Европы.
Конечно, заселять эти обширпые
п пустынные пограничные области
не так-то просто. Надо осваивать це~

Дороги

57

Мысли вслух

липу, разведывать недра, строить
дороги, обводнять степп. То есть за­
ниматься тем же самым, чем мы уже
много лет занимаемся у себя в стра­
не — и в Казахстане, и в Сибири, и
па Дальнем Востоке.
Да, разумеется, ото не просто и
требует напряжения сил всей стра­
ны — мы хорошо знаем это но себе.
Но, видимо, кому-то там, за ки­
тайской границей, вместо того что­
бы заниматься этим благодарным,
по трудным, рассчитанным на мно­
гие десятилетия мирным делом, ка­
жется проще бряцать своими терри­
ториальными претензиями и снова
и снова повторять: «Нас семьсот
миллионов!» Как будто большая чис­
ленность народа непременно дает
основание его правителям упоминать
об этой численности в угрожающем
для других народов смысле!
Я не дипломат п не историк. Я но
хочу в данном случае вдаваться в
подробное обсуждение вопросов о
необоснованности тех претензий, ко­
торые предъявляют
современные
правители Китая на территории на­
шего советского Дальнего Востока, в
частности Приморья.
По, вернувшись оттуда, из При­
морья, хочу сказать просто по-чело­
вечески: эти претензии смешны не
только для тех миллионов людей,
которые родились, выросли и живут
там, по и для всякого, кто, подобпо
мне, хоть сколько-нибудь знает этот
край.
Если говорить об истории При­
морья, то, не копаясь в многотом­
ных исторических трудах, а просто

заглянув в одну пз книг дальнево­
сточного
географа
и
писателя
В. Арсеньева, можно прочесть в ней,
что вопреки «ни на чем не основан­
ному мнению, что китайцы будто
бы владели Уссурийским краем с не­
запамятных
времен,
совершенно
ясно можпо доказать противное: ки­
тайцы в Уссурийском крае появи­
лись весьма недавно».
Арсеньев иллюстрирует свои сло­
ва простыми и убедительными ста­
тистическими данными:
согласно
этим данным, между 1861 и 1865 го­
дом, в период основания Владиво­
стока, китайцев во всем Уссурий­
ском крае
насчитывалось
всего
870 человек. Через пять лет, в
1870 году, китайское население края
увеличилось вдвое, а к 1880 году, че­
рез двадцать лет после основания
Владивостока, в Уссурийском крае
жило около 7 тысяч китайцев.
Короче говоря, даже то немного­
численное китайское население, ко­
торое появилось в Приморье в эти
годы, появилось только тогда, когда
русские переселенцы начали осваи­
вать этот суровый в le времена край,
когда в нем появились первые доро­
ги и первые морские гавани,— сло­
вом, когда он стал па путь совре­
менного развития.
Ограничившись этой единствен­
ной, достаточно популярной истори­
ческой справкой, добавлю к ней, что
не кто-нибудь другой, а именно мы,
советские, а если говорить о нацио­
нальности — главным образом рус­
ские люди в годы гражданской вой­
ны вышибали из этого нашего края

и своих собственных русских бело­
гвардейцев н иностранных, японских
и всяких иных оккупантов, вышиба­
ли во имя того, чтобы полноправно
владеть этой, принадлежащей совет­
скому народу, землей.
А если говорить о сегодняшнем
дне нашего Приморья, то, конечно,
надо признать, что за пятьдесят лет
неустанными трудами живущих в
нем советских людей этот край так
неузнаваемо преобразился, что, не
в пример прежнему, стал, наверно,
еще более лакомым куском для лю­
бителей зариться на чужое!
И красавец Владивосток, и океан­
ский порт Находка, и выходящие во
все океаны суда дальпевосточного
рыболовного флота, и десятки новых
заводов, и новые мощные электро­
станции (одна из которых, кстати,
достраивается неподалеку от Даманского) — все это есть у нас в
Приморье!
А то, чего еще нет,— будет! Пото­
му что народ здесь очень любит свой
край и умеет работать.
И при своем, в общем-то, мирном
характере — и оружием тоже умеет
владеть. Не хотелось бы об этом
упоминать, но в последнее время на
границе такие обстоятельства, что
приходится...
А впрочем, не только в последнее

время. Ггце два года назад, вернув­
шись о'июда же, с Дальнего Восто­
ка, мне уже доводилось писать, что
к антисоветскому шабашу, который
происходит рядом, в Китае, здесь, па
Дальнем Востоке, относятся спокой­
но. Я писал об этом тогда, после
первых выходок хунвэйбииов на
льду Уссури, и мне лишь остается
повторить то же самое и теперь, пос­
ле событий на Дамаиском: у дальне­
восточников крепкие нервы. Как,
впрочем, и у всего советского народа.
Кстати сказать, приехав с грани­
цы снова во Владивосток, я загля­
нул в крайисполком, в тот его отдел,
куда приходят письма из разных
концов Советского Союза от граж­
дан, желающих переселиться в При­
морский крап.
Мне хотелось узнать — не стало
ли меньше этих писем после собы­
тий на Дамаиском?
Оказывается, нет, все наоборот! До
событий, за январь и февраль, за
оба месяца пришло только 278 пи­
сем; а после событий, всего за один
месяц, за март — пришло 357 писем
с просьбами помочь переехать в При­
морье. В два с половиной раза боль­
ше, чем раньше.
Вот так!
1969

Речь на митинге
в Сан-Франциско

Дорогие друзья!
Я не был в этой стране слишком
долго, целых тридцать лет, это ровпо столько лет, сколько мне лет от
роду. А когда говоришь с людьми
раз в тридцать лет, то всегда хочет­
ся сказать слишком много и не зна­
ешь, с чего начать.
Я хочу говорить о нашей друж­
бе — прошлой, настоящей и буду­
щей, потому что это, в конце концов,
самое важное на свете. У нас в Рос­
сии есть восточная поговорка о пло­
хом и хорошем друге. В ней гово­
рится так: плохой друг, как тепь, в
солнечный день оп всегда рядом, а в
пасмурный день его не отыщешь.
Хороший друг — наоборот: в солнеч­
ный день он не ходит за тобой, но

зато в пасмурный день он рядом с
тобой.
Дружба - - понятие широкое и рас­
тяжимое, но мне хочется верить,
что те, кто собрались в этом зале,
хорошие друзья моей страны, имен­
но в том смысле, в каком об этом
говорит наша восточная поговорка.
Я знаю, что в Америке у нас были
друзья не только в ясные дни после
Сталинграда, но и в пасмурные дни
до него. Сейчас в мире стоит не то
чтобы совсем пасмурная, но, во вся­
ком случае, довольно хмурая пого­
да. В такую погоду особенно дороги
хорошие друзья.
Между прочим, интересный во­
прос: что значит сейчас быть другом
России, другом Советского Союза?
Каждый человек — патриот
своей
страны, это верно и это естественно.
Американец — патриот Америки, как
совместить эту аксиому с дружбой к
Советскому Союзу в дни, когда на
поверхность всплывают всякие дип­
ломатические споры, когда в газе­
тах, которые вы открываете по ут­
рам, вы чаще всего читаете на
каждое хорошее слово о России три
плохих. Случалось ли вам в холод­
ный весенний день наблюдать реку,
когда ветер дует против течения?
Он вздувает маленькие волны, иног­
да даже с белыми гребешками, и
когда вы посмотрите на эту реку в
такую погоду, то вам в первую ми­
нуту кажется, что она течет совсем
не в ту сторону, в какую она течет
на самом деле. По ветер возникает и
исчезает, а река по-прежнему течет
тзща, куда она течет всегда.

60

То, что в последнее время пишет
о нас значительная часть вашей
прессы, напоминает мне эти белые
барашки встречного ветра. Но вгля­
дитесь повнимательнее, иод ними в
глубине река течет все в ту же сто­
рону, а день, хотя он и холодный и
ветреный, но он все-таки не осеппий, а весенний. Я глубоко верю в
это, ибо не верить в это — значит
считать, что напрасно было паше
братство по оружию, что наираспо
проливали кровь наши солдаты па
берегах Волги и на берегах Нор­
мандии, в горах Севастополя н в ска­
лах Окинавы.
Мне кажется, что пег никакого
противоречия в том, чтобы быть од­
новременно американским патрио­
том и другом России.
Больше того: мне кажется, что в
эти трудные времена быть хорошим
американцем — зпачит быть хоро­
шим другом русского парода и быть
хорошим русским — зпачит быть хо­
рошим другом американского па­
рода.
И даже больше того; я бы сказал
так: в эти трудные времена быть в
Америке хорошим другом России и
в России хорошим другом Амери­
к и — это значит быть хорошим от­
цом своих детей, и далее больше
того — это единственная
возмож­
ность быть хорошим отцом своих
детей. Ибо вражда между отцами
превращается в войну между демьмн и дружба между отцами превра­
щается в братство между детьми.
Иногда говорят: да, мы, поколе­
ние, пережившее войиу, не хотим и

по захотим повой войны, по что ска­
жут паши дети, новое поколение,
может, оно решш иначе. Это невер­
но. Дети не решат иначе, если мы
не решим иначе. Вот вы вернетесь
отсюда по домам, спросите ваших
двух-, трех-, пяти-, десятилетних де­
тей, как они смотрят па возможность
повой воины, хотят ли они ее. Вы
скажете, что смешно задавать такой
вопрос детям; я отвечу вам: да, ко­
нечно, смешно задавать такой вопрос
детям, потому что их ответ, не сей­
час, конечно, а через 15 лет, будет
зависеть от вашего ответа, и только
от вашего ответа, ответа отцов!
За три недели жизни в Америке
мне уже несколько раз приходилось
выступать на митингах; но где бы и
какому бы количеству слушателей я
ни говорил, мне всегда совершенно
одинаково хочется говорить только
о трех вещах: во-первых, о необхо­
димости дружбы между пашпмп на­
родами, во-вторых, о необходимости
дружбы между нашими народами и,
в-третьих, о необходимости дружбы
между нашими народами. Я никогда
не устану и никогда пе перестану
повторять этого, потому что это самый
главный вопрос, вопрос жизни на­
ше и с вамп, вопрос жнзпп наших де­
тей и, в конце концов, вопрос жизни
человечества.
Между тем я думаю, что далеко не
все люди здесь, в Америке, понима­
ют важность этой проблемы. И в
первую очередь, к сожалению, это
приходится сказать о многих и мно­
гих
американских
журналистах.
Есть разные категории людей, и есть

Дороги

81

Purib на митинге в Сан-Франциско

разные
категории
журналистов.
Свобода совести— прекрасная вещь,
но, к сожалению, некоторые амери­
канские журналисты понимают эту
свободу совести как свободу не иметь
совести. Бог нм судья, не хочу
говорить ни о них, пн об fix хозяе­
вах.
И хочу сказать о другой категории
журналистов, о людях субъективно
честпых, но, к сожалению, не всегда
понимающих, что такое — ответст­
венность за свои слова. В России
есть поговорка: слово — пе воробей,
вылетит, не поймаешь... А сколько
этих непойманных, грубых, неспра­
ведливых, жестоких слов о России,
по милости журналистов, летают те­
перь по миру?
Мне часто возражают, говоря: у
нас свобода печати, у пас нет цен­
зуры, каждый человек пишет все,
что ему вздумается. Все эго, быть
может, очень хорошо, и я думаю,
что любой писатель мира может
соглашаться или пе соглашаться о
необходимостью цензуры в то или
иное время; я думаю, нет ни одного
писателя, который бы сказал, что он
любит цензуру, п я, в этом смысле,
не составляю исключения.
Но мне думается, что есть друго­
го рода цензура, которой я являюсь
сторонником всегда и всюду: это
внутренняя цензура, цензура само­
го себя над собой. II вот этой внут­
ренней цензуры слишком часто не
хватает здесь мпогим людям, кото­
рые бессознательно или полусозна­
тельно наносят вред нашей дружбе,
а значит, н обоим нашим народам.

Недавно один американский друг,
год назад бывший в России, спросил
меня с тревогой: по-нрежпему ли
простые русские люди с такой от­
крытой душой, с таким дружеским
интересом, как прежде, относятся к
Америке и к американцам. Я был
рад ответить ему: да!
Да, сказал я, да, потому что боль­
шинство этих людей, к счастью для
своих чувств и к счастью для нашей
дружбы, пе читают ваших газет.
И я думаю, что я был прав, потому
что народ, столько
потерявший,
столько перестрадавший, так изму­
ченный войной, как русский парод,
очень болезненно реагирует на не­
доброжелательство и на клевету, на
злорадное отношение к его бедст­
виям.
Здесь часто говорят, что мы, рус­
ские, не хотим, чтоб иностранные
журналисты писали о нас всю
правду.
Это неверно! Я не знаю ничего в
пашей жизни такого, чего б я мог
стыдиться, чего бы я не хотел и но
мог показать любому из американ­
ских друзей.
Что пишут о России иные из ж ур­
налистов, пробывших там месяц иля
три и успевших уже составить себе
обо всем самое категорическое пред­
ставление? Пишут о том, что боль­
шинство русских семей в Москве
живет в одной комнате. Правда ли
это? Да, правда! Пишут о том, что
люди в России плохо одеты, что ред­
ко можно увидеть хорошо одетого
человека, что часто можно увидеть
заштопанные штаны на взрослом и

62

вылинявшее, не по росту матернпское пальто на ребенке, правда ли
это? Да, правда! Пишут о том, что
в иных деревнях редко встретишь
мужчину, что землю пашут на коро­
вах, что целые семьи живут в зем­
лянках, потому что у них нет домов,
правда ли это? Да, правда!
И на то, что журналисты пишут
об этом, мы не можем и не хотим пи
обижаться, ни сердиться. Да, это
так, да, это горькая правда! Но от­
ветьте мне, почему в этих книгах и
статьях о России я слишком часто
и в строчках и между строчками чи­
таю какое-то непонятное для нор­
мального человека злорадство? Чему
вы радуетесь, господа Уайты? Тому,
что семьи теснятся в одной комнате,
потому что половина России сожже­
на немцами? Мы этому радуетесь?
Почему вы радуетесь тому, что дети
ходят в рваных и перешитых мате­
ринских пальто? Потому что мы не
были так богаты, чтобы делать сразу
новые пальто и новые пушки, и мы
предпочли делать пушки? Почему
вы радуетесь тому, что у женщин
заплаканные глаза и что в деревне
редко увидишь мужчину, потому
что эти мужчины пали па окровав­
ленных улицах всех городов от Ста­
линграда и до Берлина? Почему вы
радуетесь этому, спрашиваю я вас?!
Если б американский парод постиг­
ли такие бедствия, какие постигли
наш народ, мы бы не радовались, мы
бы плакали вместе с вами. Мы, рус­
ские интеллигенты. А тех людей, ко­
торые посмели бы злорадствовать
над вашим горем, мы бы судили та­

ким жестоким моральным судом, что
им не помогла бы никакая свобода
печати!
Мои дорогие друзья! У каждого
народа есть сердце, вы знаете это
не хуже меня, и каждый народ очень
болезненно чувствует, когда его за­
девают за сердце. У нас сердце такое
же, как у вас, оно не покрыто буй­
воловой шкурой н не заковано в
железо. Оно чувствует боль, и, глав­
ное, сердце народа — не мяч, кото­
рым можно играть. Так не позволяй­
те этого делать никому, несмотря
на вашу свободу печати, потому что
сердце легко ранить, но трудно вы­
лечить.
Я очень рад возможности говорить
с вамп в этом зале, я рад, что я в
Америке. После шестимесячной по­
ездки в Японию я вернулся во Вла­
дивосток и уже думал через не­
сколько дней быть дома, как вдруг
получил телеграмму о том, что аме­
риканская Ассоциация редакторов
приглашает меня в Америку. Я не­
медленно согласился, хотя по сро­
кам выходило так, что для того,
чтобы попасть в Америку к началу
съезда редакторов, мне нужно было
за два дня перелететь всю Сибирь,
а на встречу с семьей оставалось
только 14 часов, время между двумя
самолетами. Но я согласился пото­
му, что мне не хотелось откладывать
па неопределенный срок свидание
со страной, которая меня глубоко и
серьезно интересует с юности. И, го­
воря здесь о себе, я говорю вам не
только о себе, по вообще о людях
моего поколения.

Д ороги

63

Речь на митинге в Сан-Франциско

Глубокий интерес к Америке с
каждым годом возрастал у нас, и
этому есть несколько разных п до­
статочно серьезных причин.
Начнем с литературы. В области
литературы, может быть, нашими
самыми сильными детскими и юно­
шескими впечатлениями были впе­
чатления от американской литера­
туры. Сначала Марк Твен и БретГарт, потом Джек Лондон, Лонгфел­
ло с его песней о Гайавате, которая
в прекрасном переводе Бунина в
школьные годы побывала в руках
у каждого из нас. Когда мы стано­
вились немножко старше, мы увле­
кались Эдгаром По н заново перечи­
тывали Марка Твена, видя его уже с
повой, серьезной стороны. Думаю,
что среди людей моего поколения
нет человека, который бы не прочел
от первого до последнего все смеш­
ные и трогательные, печальные и
благородные рассказы О’Генрн. Ве­
ликая современная американская
литература на протяжении послед­
них двух десятилетий была литера­
турой, наиболее влиявшей на нас
среди всех иностранных литератур.
Я бы даже сказал, что в этом смыс­
ле она была просто вне конкурен­
ции. Во-первых, Эптон Сипклер,
Драйзер, книги которых выходили у
нас целыми собраниями сочинений.
Потом Синклер Льюис, Вудворт, Юд­
жин О’Нил и, наконец, в последнее
десятилетие Хемингуэй,
ставший
любимым писателем значительной
части нашей интеллигенции. Труд­
но найти среди людей моего поколе­
ния человека, который бы не читал

«Прощай, оружие!» Хемингуэя или
«Гроздья гнева» Стейпбека.
По Америка пришла к нам пе
только через литературу, она при­
шла к нам через кино, с воспомина­
ниями об американских немых ко­
медиях и приключенческих картинах
неразрывно связано наше детство.
Не все в них было умно, не все худо­
жественно, по они дышали весельем,
здоровьем, энергией, и это было
близко и дорого людям моего поко­
ления. Когда мы стали старше, нас
поразил и потряс Чаплин. Он пора'
зил нас раз и навсегда и остался для
нас как любимая и величайшая вер­
шина киноискусства.
Но Америка стала близка людям
моего поколения не только своей ли­
тературой п своим искусством, но и
своей техпикой, талантом своих ин­
женеров, размахом своих организа­
торов.
Люди моего поколения юношами
стали строить первую пятилетку.
Мы вынесли на своих плечах вторую
пятилетку н начали третью, когда
война сделала нас солдатами. И в
строительство и в производство мы
внесли много нового, своего собст­
венного. По если говорить о внеш­
них
производственно-технических
влияниях, то львиная доля этих
влияний падает на Америку. Вспо­
миная свою юность, я вспоминаю
строительство Сталинградского трак­
торного завода, того самого, в цехах
которого 13 лет спустя мне приш­
лось сражаться. Тогда, в 1929 году,
мы были увлечены американскими
методами производства, мы были хо-

64

рошнми и взволнованными ученика­
ми, н мне приятно сказать сейчас
здесь, что воспоминания о строитель­
стве пятилеток связаны у меня с
глубоким уважением к техническо­
му гению американского парода, у
которого, я не хочу преуменьшать,
мы многому л очень многому научи­
лись.
Я говорю все ото к тому, что я
глубоко уверен, что дружба наших
народов зиждется не на временных
политических комбинациях, а па
глубокой основе уважения, понима­
ния и, во многом, сходства характе­
ров.
Настойчивость, самостоятельность,
умение работать не покладая рук,
умение не останавливаться перед
трудностями, уважение к чужому
труду и к чужим мнениям, я думаю,
все эти качества одинаково свойст­
венны обоим нашим пародам.
А если к этому прибавить еще тот
истинный демократизм, который в
быту, в ежедневной жизни так свойЬтвеп и русскому, и американцу,
чувство собственного достоинства,
отсутствие низкопоклонства п лес/гп
и твердое чувство, что каждый че­
ловек может «сам себя сделать»,—
если прибавить еще и это огромное
и важное сходство, то нужно ска­
зать, что у наших народов есть бо­
лее чем достаточно причин для
дружбы, может быть, самой разу*мной и крепкой в мире.
И позвольте мне, как писателю,
сказать еще об одном, что пас свя­
зывает,— о чувствах. И русские, и
американцы — мы
люди, которые

любят смеяться во все горло, когда
им смешно, не стыдясь заплакать,
когда им грустно, и готовы крепко
пожать руку, когда они благодарны.
Я вспоминаю сейчас, как год тому
назад мы встретились па Эльбе,
около городка Торгау. Я с перевод­
чиком переехал через Эльбу и па
том берегу встретил американского
полковппка-танкпета. Это был весе­
лый и энергичный маленький чело­
век, с красным шарфом на шее, де­
лавшим его похожим на ковбоя. Он
был родом из Кентукки, по-моему,
его фамилия была Уильямс, впро­
чем, и русские, и американцы — мы
всегда безбожно перевираем фами­
лии друг друга, и если это так, то
пусть полковник простит меня за
это. Может быть, я плохо запомнил
его фамилию, зато я прекрасно по­
мню его самого. Первые его слова,
когда мы встретились, были: «Слу­
шайте, поедемте скорее в Лейпциг,
там большой лагерь ваших военно­
пленных, они, наверно, лак хотят
поскорее увидать кого-нибудь из
своих, скорей поедемте, я вас повезу
прямо туда». Он говорил это так го­
рячо и так торопился скорее повез­
ти меня туда, что я почувствовал,
какое большое и доброе сердце было
у этого человека. Всю дорогу он так
гнал джип, как будто от скорости
зависело спасение нашей жизни.
Наконец мы приехали. Я не буду
описывать всей встречи в лагере.
Вы сами поймете это, если я вам
скажу, что там было 7000 человек,
взятых в плен в первый год войны,
каждый из которых три года не ви­

Д

ороги

65

Речь на митинге и Сан-Франциско

дал никого с родины. Я влез на ка­
кую-то бочку и стал говорить. Я не
помню, долго ли я говорил и что го­
ворил, я даже подозреваю, что с
точки зреиия ораторского искусства
я тогда пе сказал ничего особенно
замечательного, словом, я не помню,
что я говорил, но радость свидания
была так сильна, что все кругом
слушали и плакали, а я говорил и
тоже плакал. Потом я слез с бочки
п вдруг вспомнил, что я — офицер,
подполковник и что мне все-таки не.удобно иметь до такой степени за ­
плаканный вид перед американским
полковником, но когда я посмотрел
на пего, я вдруг увидел, что он сам
вытирает себе своим красным шар­
фом заплаканные глаза. Как вы
легко догадаетесь, я пе отнес этого
за счет своего ораторского искусст­
ва, тем более что полковник не знал
по-русски ни одного слова, он про­
слезился просто потому, что, не
зная языка, он понимал, что проис­
ходило в эту минуту в душах людей,
п еще потому, что у него было ши­
рокое, доброе сердце.
В Америке растут «редвуды», в
России березы, но слава богу, что
добрые сердца одинаково растут и
там и тут, и мне, как писателю, ка­
жется, что это причина для дружбы
не менее, а, может быть, более важ­
ная, чем все логические категории.
Я много говорил здесь о нашей
общей дружбе и любви, они объеди­
няют нас, но позвольте сказать вам,
что людей объединяет не только
общая любовь, но и общая нена­
висть.

9 мая 1945 года я имел личное
удовольствие видеть своими глаза­
ми, как фельдмаршал Кейтель по­
дошел к столу Союзного Командова­
ния и подписал капитуляцию фа­
шистской Германии. Но, как ни
грустно думать об этом, к сожале­
нию, капитуляция фашистской Гер­
мании еще не капитуляция фашиз­
ма, и я думаю, что общая ненависть
к фашизму, которая заставила нас
с вамп плечом к плечу драться в
этой войне, эта ненависть должна
и сейчас сохраниться в арсенале на­
ших чувств.
Фашизм — это человеконенавист­
ничество.
Фашизм — это презрение к другим
народам.
Фашизм — это культ грубой силы.
Фашизм — эго унижение челове­
ческой личности.
Фашизм - - это идеология, при по­
мощи которой один человек хочет
поставить ногу на шею другого че­
ловека и сделать этого другого че­
ловека своим рабом.
Неужели же кто-нибудь думает,
что вся эта идеология зачеркнута в
мировом масштабе одним росчерком
пера генерала, подписавшего капи­
туляцию германской армии? Фа­
шизм существует до сих пор, суще­
ствует в разных формах, открытых
и скрытых, и эта болезнь не из тех,
которые излечиваются просто солн­
цем и свежим воздухом. И напрасно
думают некоторые люди, склонные
оставить на свободе возможно боль­
шее количество раскаявшихся и не
раскаявшихся фашистов, напрасно

опи думают, что эти фашисты выле­
чатся от фашизма при помощи солн­
ца и свежего воздуха.
Фашизм — не насморк! Фашизм —
гангрена! Гангрену не лечат свежим
воздухом, с гангреной борются при
помощи хирургического вмешатель­
ства.
Последние годы чаще всего слово
«фашист» связывалось в мире со
словом «немец». Но должен вам ска­
зать, что, когда идет речь о борьбе
с фашизмом, мы, русские, не имеем

национальных пристрастий, и я не
вижу, почему я должен больше лю­
бить испанского фашиста Франко,
и ли
греческого фашиста Зервоса,
пли английского фашиста Мосли, по­
чему я их должен больше любить,
чем немецкого фашиста Геббельса?
Я не буду больше говорить на эту
тему, по мне хочется, чтобы вы раз­
делили мою точку зрения по этому
вопросу.
1940

Речь на митинге в Торонто

Мои дорогие друзья!
Мы, русские, не привыкли ни отсту­
пать перед трудностями, ни закры­
вать глаза на трудности. Таков наш
национальный характер. Я хорошо
знаю, что вопрос о дружбе между
нашими странами сейчас трудный
вопрос. Но я не хочу закрывать гла­
за па эту трудность.
Когда возникают споры и взаим­
ное непонимание, легче всего пре­
одолеть это, говоря прямо и правди­
во. Мне кажется, что главный во­
прос, по которому в вашей стране
есть непонимание моей страны,— это
вопрос о наших послевоенных це­
лях. Если ответить на этот вопрос
самым кратким образом, то я бы
сказал просто: у нас те же самые
цели, какие мы ставили до войны.

Ко-нервых, это наше хозяйственное
развитие; во-вторых, наш культур­
ный рост и, в-третьих, поднятие
жизненного уровня нашего народа.
Это не новые задачи. Это те же
самые задачи, которые мы ставили
перед собой во время наших пяти­
леток, прерванных войной. Должен
сказать, ч;го для нас не новость, что
этих простых задач не понимают
или не хотят понимать многие люди
за границей.
Эти люди так же не хотели пони­
мать этих задач и до войны. Задачи
остались прежними, но эти люди,
очевидно, тоже остались прежними.
Эти задачи сейчас очень сложны
для нас, потому что пол-европейской
России разрушено немцами. Я это
говорю не для того, чтобы искать
сочувствия, в конце концов, о сочув­
ствии не просят. Если оно есть —
хорошо, если нет — не надо.
Я говорю об этом, просто взывая
к нормальной логике людей, кото­
рым не дают спать ими же самими
выдуманные таинственные послево­
енные цели Советского Союза.
На деле все очень просто: разру­
шенная страна хочет своего восста­
новления. Матери, потерявшие сво­
их детей, хотят мира. Люди, исстра­
давшиеся на войне, хотят покоя и
счастья. Это три самых сильных на­
ших желания, и мы их выполним.
И никому не позволим ни внут­
ри нашей страны, ни вне ее поме­
шать нам выполнить эти три желапия.
Я был в Сталинграде. Я знаю, что
это такое. Это был ад. И поэтому я

68

твердо говорю вам, что паши солда­
ты, погибшие в этом аду, погибли
не для того, чтобы после войны с
оставшимися в живых кто-нибудь
в мире смел говорить свысока, а не
как равный с равным. Да, мы поте­
ряли больше всех в эту войну. Да,
у нас больше всего разрушенных
домов и мертвых мужчин. Но я ду­
маю, что это не основание для того,
чтобы люди, еще недавно сражав­
шиеся с нами плечом к плечу и вы­
шедшие из войны с меньшими
потерями, чем мы, сейчас пытались
говорить с нами свысока только по­
тому, что мы в этой общей войне
пролили крови в пять раз больше,
чем они, и он и думают, что они те­
перь поэтому сильней пас и могут
разговаривать с нами по праву силь­
ного.
Я не хочу выяснять, кто на самом
деле сильней или слабей, и всей ду­
шой верю, что нам никогда не при­
дется выяснять этого. Но я хочу
сказать просто, что бухгалтерия,
которой занимаются эти люди,—
кровавая бухгалтерия, что их рас­
четы — циничные расчеты. И что
когда человек хочет дружить с че­
ловеком, то он подходит к нему с
открыто протянутой рукой, а не с
рукой, спрятанной за пазуху.
Я писатель, и я верю в добрую
волю не только своего народа, но и
в добрую волю других народов. Если
не верить в это, то не стоит жить на
свете.
Я думаю, что дипломатические и
политические трения всегда были в

истории государств, но я верю в си­
лу доброй воли народов вне зависи­
мости от этих дипломатических тре­
ний. Я недавно здесь, но абсолютно
уверен в доброй воле вашего наро­
да, и когда я с горечью читал статьи
некоторых ваших газет, в которых
говорилось не только о дипломати­
ческих трениях (если бы это было
только так, я бы пе стал упомнпать
об этом), но в которых проповедо­
вались вообще недоверие и нена­
висть по отношению к моей Родине,
то я не мог и не хотел считать эти
газеты
голосом
вашего
народа.
И пусть лучше на меня обидятся эти
газеты за то, что я не считаю их
голосом вашего народа, чем па меня
обиделся бы ваш народ за то, что я бы
считал эти газеты его голосом. По­
тому что считать эти газеты голосом
народа, по-моему, обидно для па­
рода.
Не народ ведет кровавую бухгал­
терию, не народ делает цинические
прогнозы, основанные на чужих не­
счастьях,
не
народ
ненавидит
200 000 000 людей, еще недавно сра­
жавшихся с ним бок о бок.
Я верю в добрую волю вашего на­
рода, и я готов вам поклясться в
доброй воле моего парода. Мои това­
рищи в России сражались так же,
как я, потеряли столько же, сколь­
ко я, и сейчас думают так же, как
я. И я думаю, что я знаю их мне­
ние и поэтому имею право говорить
здесь от их общего имени.
1946

Хотят ли русские войны?

Хотя я был в США трижды, однако,
отвечая па вопросы журнала, спе­
циально
занятого
рассмотрением
американских проблем, я испыты­
ваю легко объяснимое чувство ро­
бости. Я слишком мало знаю и хочу
заранее напомнить об этом.
То главное изменение в общест­
венной жизни Америки, которое я
заметил сейчас, мне, пожалуй, лег­
че всего сформулировать, отправля­
ясь от своей старой, написанной в
1946 году, носле моей первой поезд­
ки в Америку, пьесы «Русский
вопрос». Напомню, что в этой пьесе
рассказывалась история американ­
ского журналиста, который, вопреки
нажиму своих шефов, не пожелал
после поездок в Россию написать
книгу о том, что русские хотят вой­
ны, и вместо этого написал книгу о

том, что русские не хотят войны.
За это он лишился положения, ме­
ста и заработка, что, впрочем, не
сломило сто. Наоборот, оставшись
при своих взглядах, он пришел к
твердому убеждению, что он и его
противники — это две разные Аме­
рики.
Когда эта пьеса была напечатана
и сыграна в Москве, мне довелось
слышать мнения моих американских
коллег — литераторов и журнали­
стов — о том, что я сгустил краски
и дал слишком резкую, утрирован­
ную картину того политического и
социального пресса, которым пыта­
лись раздавить моего героя люди,
сделавшие своей программой «поли­
тику на грани войны» с Советским
Союзом.
Потом наступила эра маккартиз­
ма. К сожалению, она подтвердила
мои опасения, заставившие меня на­
писать эту пьесу, отмечеипую, на­
верное, недостаточным знанием под­
робностей американской жизни, но
полную уважения к тем американ­
цам, которых я знал и любил.
Истории, в том или в другом схо­
жие с горькой историей моего героя,
в многочисленных вариациях повто­
рялись в годы маккартизма в самых
разных сферах американской ж из­
ни — и в Ныо-Йорке, и в Вашингто­
не, н в Голливуде, и в науке, и в ли­
тературе, и в кинематографии.
Это были годы наибольшего от­
чуждения между нашими странами
в области культуры. Что было, ра­
зумеется, прямо связано и с той по­
литикой' силы по отношению к па-

70

rnoii стране, которая, естественно,
ко мне п к моей стране. Но с холо­
вызвала у нас отвстпое чувство дом отчужденности встречался ча­
тревоги и недоверия, и с теми пре­ сто. И хочу сказать, что за этой от­
следованиями людей, заподозрен­ чужденностью обычно стояла не
ных в симпатиях к нашей стране, с антипатия — ее я не ощущал, а не­
той, по выражению самих амери­ доверие или недостаточное доверие.
канцев, «охотой на ведьм», которая Сомнение в наших намерениях. Мне
способствовала насильственному раз­ показалось, что именно в этой сфе­
рыву полных взаимного доброжела­ ре маккартизмом взлелеяны наибо­
тельства личных человеческих свя­ лее плодоносящие семена. Я чувст­
зей, установившихся между многими вовал в ту поездку, что многие лю­
русскими и американцами и в годы ди, и, пожалуй, даже большинство
совместной борьбы с фашизмом и в из них, не готовы ответить на тот
вопрос, с которого я начал, на во­
первое время после нее.
В 1960 году, когда я был в Амери­ прос — хотят ли русские войны?
ке второй раз, эра маккартизма в В самом ли деле не хотят? Или это
ее, так сказать, «чистом виде» оста­ только так кажется? Или миролю­
лась уже в прошлом. Но, скажу от­ бие русских — это только их времен­
ный маневр, дело тактики?
кровенно, я не раз во время поездки
На
политической
поверхности
с горечью чувствовал, что эта эра,
граничившая с патологией подозри­ американо-советских отношений в
тельности и к России и к людям, ей годы, прямо предшествовавшие той
симпатизировавшим,
оставила
в моей второй поездке, происходили
американской жизни незажившие разнообразные движения, и симпто­
рубцы. И — что гораздо хуже — при мы смягчения отношений, пожалуй,
всей своей, казалось бы, явной исто­ даже чаще преобладали над симпто­
мами обострения.
рической
бесплодности
все-таки
Но мне показалось тогда, в шести­
оставила после себя семена. В ту
поездку мне пришлось беседовать со десятом году, что там внутри, под
многими людьми — и со старыми этой политической поверхностью, в
друзьями, и с новыми знакомыми, и людском сознании у американцев
с профессурой, и со студентами, и, еще не произошло достаточно замет­
что нс менее существенно, с доволь­ ного сдвига, в их ответах на все тот
но большим кругом граждан различ­ же кардинальный вопрос — хотят ли
ных американских городов, с людь­ русские войны?
Удачно или неудачно, но литера­
ми, чуждыми какого-либо специаль­
ного интереса к России и не обла­ торы всегда хотят заглянуть в ду­
ши людей. И я тоже в Америке ста­
давшими сколько-нибудь широким
рался сделать это, как мог и как
кругом знаний о ней.
Я не встречался в ту поездку с умел. Но, к своему огорчению, я не
проявлениями прямой враждебности мог. прочесть тогда в американских

Дороги

71

Х отят ли р у сск и е войны?

душах того ответа, который желал
бы прочесть: нет, русские не хотят
войны!
И вот я снова в Америке еще че­
рез девять лет. За эти годы был карибский кризис п немало других об­
стоятельств в разных точках земного
шара, до предела обострявших отно­
шения между СССР и США и про­
должающих обострять их и сегодня.
И, однако, несмотря на все это, я
вернулся из Америки с очень важ­
ным для меня ощущением, что аме­
риканцы, с которыми я встречал­
ся — а это были в общем-то весьма
разные люди,— сегодня верят, что
русские не хотят войны. PI тем аме­
риканским политикам, которые хо­
тят убедить их в обратном, сделать
это сейчас во много раз труднее,
чем, скажем, девять лет назад.
Почему это так? Не берусь давать
подробный анализ этого, да, паверное, при всем желании, я и не су­
мел бы его дать. Но две причины
этого, которые первыми пришли мне
в голову еще там, в Америке, на­
зову.
Первая причина — та, что у миро­
любивой политики моей страны сей­
час уже такой многолетний стаж, что
убеждать американцев в том, что
миролюбие Советского Союза всего
лишь уловка, всего лишь временная
тактика,— стало трудно. Если это
временная тактика, то что же тогда
постоянная стратегия?
Столько всего было за эти годы,
что просто-напросто как-то уже не
верят американцы, что Советский
Союз так-таки и не нашел до сих

пор удобного случая где-то повое­
вать, если оп якобы только к этому
и стремится, как это проповедуют
сторонники того взгляда, что «рус­
ские хотят войны».
Этот взгляд вышел из доверия у
американцев но тем самым элемен­
тарным причинам, о которых в свое
время упоминал Линкольн, говоря о
том, скольких людей п в течение ка­
кого времени можно или нельзя
обманывать.
А вторая причина, как я думаю,
прямо связана с американской вой­
ной во ВьетнахМе. И со все ширя­
щимся внутри самой Ахмерикн про­
тестом против продолжения этой
позорящей ее войны.
Когда государство ведет такую
войну, как эта, то людям, живущим
в этом государстве, становится го­
раздо ясней разпнца между войной
и миром, хмежду миролюбием мни­
мым и миролюбием действительным.
Войну во Вьетнаме назвали «гряз­
ной» еще французы. Сейчас эти сло­
ва — «грязная
война» — получили
права
гражданства
в Америке.
И очень многие американцы, так
мне по крайней мере кажется, го­
раздо более склонны сейчас сомне­
ваться в миролюбии собственного
правительства, которое все еще про­
должает вести грязную войну во
Вьетнаме, чем в миролюбии русских,
которые нигде ничего похожего на
эту войну не ведут и, по всем при­
знакам, вести не собираются.
Люди вообще, в конце концов,
обычно верят тем, у кого слово не
расходится с делом. Американцы но

72

составляют в этом смысле исключе­ во американцев, и черных и белых,
ния.
проявляли и проявляют такое муже­
Так выглядит в моем сознании ство, такое бесстрашие во имя спра­
вторая ггричина заметно усилившей­ ведливого, человеческого решения
ся на моей памяти веры амери­ этой расовой проблемы, что борьба
канцев в то, что русские не хотят этих людей против расизма есть, мо­
войны.
жет быть, еще не до конца осознан­
Может быть, я несколько однобо­ ная в самой Америке, но уже сего­
ко изложил свои взгляды и впечат­ дня носящая исторический характер
ления в ответ па вопрос об измене­ защита чести американского обще­
ниях, происшедших в Америке. Но ства.
ведь этот бок, он, как бы это ска­
В каждой стране всегда есть люди,
зать,— самый горячий, что ли! По­ которые своим образом мыслей, сво­
тому что он был и остается ближе им жизненным поведением вселяют
всего к огшо. II мне хотелось ска­ любовь и уважение к своей стране
зать прежде всего
именно
об и к своему народу в сердца других
этом — о вопросах войпы и мира, ко­ людей, живущих в других странах.
Американцы, бесстрашпо высту­
торые больше всего волновали меня
и двадцать три года назад, когда, пающие против расизма, против вой­
ны во Вьетнаме, и есть в моих гла­
верпувшись из Америки, я писал
пьесу «Русский вопрос», и девять зах именно такие люди. И это, пожа­
луй, главное, что мне хотелось ска­
лет назад, и сегодня.
О расовой проблеме сказано и на­ зать.
А что касается моего собственного
писано столько сильных и горьких
слов, и в том числе сказано в самой восприятия некоторых частностей,
Америке, что очень трудно решиться связанных с расовой проблемой, то
заговорить об этом человеку, про­ отвечу на это лишь в тех пределах,
бывшему в Америке всего три не­ в которых это может человек, кото­
дели и ездившему в общем-то по рый был туристом и видел мало.
Однако все же есть вещи, которые
туристскому маршруту. И я прежде
всего хочу сказать о тех чувствах, я запомнил и о которых продолжаю
которые я испытываю в связи с этой думать.
В Вашингтоне и в Лос-Анджелесе
проблемой. С одпой стороны,— и это,
конечно, во-первых,— само наличие мы несколько раз проезжали на
расовой проблемы в Америке в тех своих автобусах по улицам негри­
страшных формах, в которых она тянских районов, выгоревших и ра­
там существует,— позор для этой зоренных в дни волнепий, послед­
великой страны. А с другой сторо­ ним толчком к которым послужило
ны,— и это тоже чрезвычайно важ­ убийство Мартина Лютера Кинга.
Проезжая мимо пустырей и следов
но для моего восприятия Америки и
американцев,— огромное
количест­ иожаров, я думал о том, что, оказы-

Дороги

73

Х о т я т ли р у сск и е войны?

вается, от нас вовсе не прячут этого
позора, а, наоборот, возят через не­
го. Возят люди, которые пе считают
это позором. Возят и рассказывают
нам о том, как тут набезобразнича­
ли черные. Именно с этой интона­
цией: набезобразничали! Возят и
объясняют происходившее здесь так,
словно в глубине души рассчитыва­
ют на наше сочувствие, потому что
пусть даже мы из России, по мы
все-таки, как-никак, белые. А эти
пожары и беспорядки были делом
рук черных.
Вот что я хорошо запомнил. Не
эти развалины, а эту уверенность в
нашем тайном сочувствии.
Не собираюсь преувеличивать. Это
вовсе не была уверенность откро­
венных расистов, негрофобов. Это
была просто молчаливая, как бы
само собой разумеющаяся уверен­
ность людей, привыкших наедине с
собой даже не думать, а ощущать
как данность, что белые — это одно,
а черные — совсем другое.
И еще одно воспоминание, о кото­
ром я думаю!
Шофер такси в Лос-Анджелесе, по­
жилой
симпатичный американец,
белый, доброжелательно
старался
понять мой ломаный английский
язык и, когда мы остановились у
гостиницы, вылез из машины, чтобы
показать мне вдали рекламу того
кинофильма, на который я хотел
пойти. Я поблагодарил и пошел, как
вдруг сбоку от меня раздался рез­
кий повелительный крик: «Кэб!»
Что-то в интонации этого голоса
заставило меня повернуться. Слово

«кэб», обращенное к шоферу такси,
выкрикнул молодой, хорошо одетый
негр. В его голосе слышался вызов,
он ждал сопротивления. И это со­
противление последовало.
Шофер
такси сказал «нет» и коротко объяс­
нил, что уже кончил работать.
Он мог сказать правду и мог со­
лгать. Допускаю и то и другое. Но у
молодого негра сделалось такое ли­
цо, словно сесть или не сесть сейчас
в эту машину стало для него вопро­
сом жизни или смерти. И я допускаю,
что в его самоощущении именно так
оно и было! Он закричал па шофера.
Тот ответил что-то резкое. Негр за­
кричал еще громче. В его голосе
смешались гнев и отчаяние. Шофер
ответил еще резче. Негр крикнул
еще громче. В конце концов шофер
уступил, негр с искаженным лицом
сел в машину, злой удар дверцы с
одной стороны, такой же злой удар
дверцы с другой — и машина скры­
лась за углом.
А я остался на тротуаре, в первую
минуту думая о совершенно второ­
степенной вещи — неужели этот, по­
казавшийся мне таким симпатич­
ным пожилой шофер лгал, что кон­
чил работу, а па самом деле не хо­
тел посадить в свою машину этого
молодого негра?
И только потом, словно запово
услышав израненный голос пегра, я
подумал уже не о второстепенном,
а о главном —- почему он так кри­
чал?
Дело было не в том, кончал или не
кончал работу именно этот шофер*
Дело было в том, что негр считал,

74

что ого ие хотят посадить я маши­
ну. Он знал, что так бывает. Он был
уверен, что это возможно, несмотря
ни на какие законы.
Сколько времени понадобится для
того, чтобы ни одному черному
гражданину Соединенных Штатов это
просто-напросто не смогло бы прий­
ти в голову? Над этим вопросом
думают сейчас многие люди Аме­
рики.
Говорят, что русские и американ­
цы похожи друг па друга. О том,
насколько это верно, можно гово­
рить очень долго; но я попробую
все-таки сказать коротко.
Во-первых, мы и американцы —
люди и поэтому конечно же очень
во многом похожи друг на друга.
А во-вторых, по этой же самой
причине мы очень во многом друг на
друга ие похожи.
Па то мы и люди!
И наши сходства и наши несход­
ства можно подчеркивать или, на­
оборот, замалчивать, в зависимости
от политического климата и от лич­
ных настроений.
Когда климат лучше — замечается
больше сходств.
Когда климат хуже — замечается
больше несходств.
Сходство между нами, имеющее
наибольшее и непреходящее в по­
следние десятилетия значение, со­
стоит в том, что и американцы и
мы — граждане двух страп, способ­
ных оказывать огромное влияние на

судьбы человечества — па проблемы
войны и мира.
Сознание этого обостряет чувство
ответственности гражданина за по­
литику своей страны, за ее поведе­
ние на земном шаре.
То деятельное и постоянное уча­
стие, которое мы, советские люди,
принимаем в борьбе за мир в самых
разных ее формах, есть проявление
этого обостренного чувства ответ­
ственности за свою страну.
И такое же обостренное чувство
ответственности проявляют все боль­
шие массы американцев перед ли­
цом проблем войны и мира, в на­
иболее конкретной сейчас для Аме­
рики форме этой ответственности,
то есть в форме борьбы против вой­
ны во Вьетнаме.
Итак, сходство в силе и остроте
чувства ответственности за поведе­
ние своей страны есть, на мой взгляд,
самое существенное сходство между
нами и американцами, во всяком
случае — очень многими американ­
цами.
И чем такого сходства будет боль­
ше, тем лучше. А всякого рода жи­
тейские сходства, пожалуй, сущест­
венней для застольных бесед, чем
для проблемы взаимопонимания. Хо­
тя, впрочем, когда застольная беседа
может способствовать взаимопони­
манию, то и это, конечно, не зло, а
благо.
1970

По ту сторону океана

1

Мы лее живем на одной планете.
Слово «живем» можно заменить сло­
вом «сосуществуем». Суть от этого
не изменится. Слова — «живем на
одной планете» — в наше время, в
сущности, предполагают мирное со­
существование государств, имеющих
различный
общественный
строй.
В обстановке острой борьбы, которая
идет в наши дни между двумя со­
циальными системами, важное ме­
сто, несохмненно, принадлежит со­
ветско-американским
отношениям.
Если мысленно вообразить себе сей­
час войну между Соединенными
Штатами Америки и нашей страной,
с ее обоюдными результатами, то
можно представить себе, как после
такой войны потеряют значитель­
ную часть своего реального смысла
слова «живем на одной планете».

В научных прогпозах на этот счет
нет недостатка, ну, а мне, далекому
от науки человеку, просто-напросто
неизвестно, как бы стала выглядеть
после этого наша планета и во что
превратилась бы на ней людская
жизнь.
Все сказанное не может, однако,
исключить из моего сознания воз­
можности возникновения таких об­
стоятельств, при которых агрессив­
ные силы империализма развязали
бы войну между Америкой и нами,,
хотя и у нас и в Америке знают, что
такая вспышка может за несколько
часов не только унести миллионы
жизней, но и тяжко искалечить все,
что создано в обеих странах веко­
выми трудами обоих народов.
О так f i x вещах, с одной стороны,
не хочется думать, но ведь, с другой
сторошл, именно мысли о возможно­
сти таких бедствий и породили в
свое время обоюдные усилия, закон­
чившиеся Договором о нераспрост­
ранении ядерного оружия. И имен­
но эти мысли заставляют людей в
разных странах ломать теперь голо­
вы в поисках новых практических
шагов в этом направлении. Сегодня
эти шаги привели к началу перего­
воров в Хельсинки, завтра они мо­
гут привести к новым переговорам,
спорам, разногласиям, поискам ре­
шений.
Мысль о том, что не надо портить
себе жизнь опасениями, ибо чело­
вечество не настолько безумно, что­
бы допустить на земле ядерную вой­
ну,— мысль успокоительная и даже
удобная, с ней легче засыпать. Но я

предпочитаю
более
тревожную
мысль о том, что возможность ядерной войпы не исключена. Это более
правильная и, главное, более дея­
тельная мысль. Она побуждает лю­
дей стремиться к исключению тех
страшных возможностей, которые
все еще не исключены.
Я не пацифист, я участник спра­
ведливой войны против фашизма и,
как и все ее участники, достаточно
хорошо знаю горькие уроки исто­
рии, чтобы нопимать железную не­
обходимость готовности к решитель­
ному отпору любому нападению на
нашу страну или на наших союзни­
ков, откуда и с чьей бы стороны
оно ни последовало. Мы не уповаем
на добрую волю агрессивных сил
империализма. Имеете с нашими
друзьями мы неустанно укрепляем
обороноспособность социал истического содружества. Но в то же время
я знаю, и не только знаю, а живу
в сознапии того, что мы сами не со­
бирались и не собираемся пападать
пи на кого, в том числе на Соеди­
ненные Штаты Америки.
Просто,
по-человечески
говоря,
мне бы никогда не пришло в голо­
ву садиться в самолет и лететь ту­
ристом в страну, с которой мы, по
моему мнению, собираемся воевать.
Мпе бы не хватило совести пожи­
мать руки или входить в дома лю­
дей этой страны. Какими глазами я
смотрел бы на этих людей, зпая,
что дома, в которые я вхожу по их
приглашению, должны быть раз­
рушены? Нет, уж подальше от та­
кого туризма!

Подумав об этом, я вдруг вспо­
мнил сейчас напечатанное лет пят­
надцать назад фантастическое сочи­
нение одного западного литератора,
написанное им после
туристской
поездки в Москву. В этом сочинении
он описывал свою следующую, бу­
дущую поездку, которая должна
была состояться после атомной бом­
бардировки Москвы, и фантазиро­
вал на тему: как будет выглядеть
Москва после этой бомбардировки и
с кем из оставшихся в живых своих
русских знакомых ему доведется
встретиться снова.
Дело прошлое, а все-таки и спустя
много лет невольно поежишься,
вспомнив, как в твою страну при­
езжал туристом и пожимал тебе ру­
ку человек, державший у себя в го­
лове эти чудовищные атомные фан­
тазии насчет будущей судьбы того
города, в котором ты до сих пор
живешь.
П вообще поменьше литератур­
ных фантазий на такие темы! Я не
поклонник их, где бы они ни изда­
вались и на каком бы языке ни пи­
сались. Независимо от их литера­
турного уровня, я всегда вижу в них
нечто крайне непорядочное по от­
ношению к человечеству.

Нас, туристов, водили по зданию
ООН в воскресный день. Симпатич­
ная девушка, наша землячка, води­
ла нас по пустовавшим в этот день
залам заседаний, объясняя, в каком
из инх и по каким случаям собира­

Дороги

77

По ту сторону океана

ются те или другие комитеты и ко­
миссии ООН, кто где сидит, где ме­
ста делегации, а где журналисток и
публики...
Все это было любопытно смотреть.
Но хотя я твердо знал о себе, что
хожу по зданию ООН первый раз в
жизни, я все же, чем дальше, тем
больше, испытывал странное ощу­
щение, что уже был здесь и все это
знаю.
А впрочем, ощущение не такое уж
странное — ведь уже почти четверть
века в этом доме, а раньше, пока
этот дом не был построен, в других
домах и городах работает Организа­
ция Объединенных Наций.
Работает, заседает, обсуждает па
своих заседаниях проблемы, стекаю­
щиеся со всех концов земного шара.
Существует в сознании миллиардов
людей и в то же время — в созна­
нии отдельно взятого человека. В мо­
ем личном сознапии — человека, чи­
тающего по утрам газеты, надеюще­
гося на сохранение мира, обеспоко­
енного вспышками войн, озабочен­
ного ходом тех или иных переговоров,
происходящих и в стенах и за стена­
ми ООП и имеющих то или иное
значение для судеб людей, для моей
судьбы в том числе.
Употребив местоимение «я», по­
нимаю, конечно, мизерность этой
индивидуальной песчинки. Но при
этом думаю, что личная заинтересо­
ванность миллиардов людей в су­
ществовании организации, объеди­
няющей почти все нации мира, и
есть та почва, на которой стоит ООП.
Это и есть та мощь земного челове­

ческого притяжения, которая вызва­
ла к жизни организацию, призван­
ную преследовать в своей работе
общечеловеческие цели.
Люди есть люди. Мы далеко не
всегда прилежно читаем то, что пи­
шется в газетах о деятельности ООН,
о ее заседаниях и многочисленных
речах, произнесенных в ее стенах.
Но в то же время сейчас, в самом
конце шестидесятых годов трудного
XX века, нам уже почти невозможно
представить себе, что в мире нет та­
кой организации, как ООН, или что
ее могло не быть. Как же так могло
не быть? Сама возможность отсутст­
вия такой организации, как Объеди­
ненные Нации, уже не умещается в
нашем людском сознании, хотя мы
при этом бываем достаточно часто
недовольны тем, что там, в ООН, да­
леко не все происходит так, как
могло бы, по нашему мнению, про­
исходить.
Я далек от идеализации работы
ООН, а все же в этом большом меж­
дународном доме, по международной
договоренности стоящем сейчас там,
в Нью-Йорке, на берегу Ист-Ривер,
год за годом и день за днем идет и
идет кропотливая работа, в конеч­
ном итоге, нри всех своих несовер­
шенствах, все-таки имеющая в виду
общие интересы человечества.
Я подумал об этом, когда через не­
сколько дней после туристского
осмотра ООН оказался наверху, на
ее предпоследнем этаже, где в этот
вечер Генеральный секретарь У Тан
принимал советских космонавтов.
Я вспоминал, как мы слушали

78

слова из космоса: «вижу Австра­
лию», «пролетаем над Индией», «под
нами Бразилия», «различаем Апен­
нинский полуостров»... И думал о
том, что сейчас, на приеме у Гене­
рального секретаря Объединенных
Наций, среди пришедших на этот
прием людей из многих стран мира,
космонавты как бы снова видят всю
Землю, но уже не далеким косми­
ческим зрением с огромной высоты,
а обыкновенным человеческим зрени­
ем, как бы встречаются со всем чело­
вечеством вплотную — глазами и ру­
копожатиями. Было что-то принци­
пиально правильное в этой встрече
именно здесь, в доме Объединенных
Наций.
Двумя днями позже меня принял
У Тан, с которым я впервые позна­
комился на встрече в честь космо­
навтов. И я был рад тому, что мог
искренне сказать Генеральному сек­
ретарю ООН, что всякий раз, когда
он проявляет на своем ответствен­
ном посту благородные усилия, на­
правленные на сохранение мира,—
это неизменно вызывает сочувствен­
ное внимание и уважение моих со­
отечественников.
3

Последний раз я был в Америке
девять лет назад — срок достаточно
долгий. Помню, как тогда, в декабре
1960 года, в кругах нью-йоркской
интеллигенции обсуждали состав бу­
дущего кабинета только что избран­
ного президента Кеннеди и питали
радужные надежды, связанные со

слухами о том, что в окружении пре­
зидента будет широко представлена
университетская профессура и вооб­
ще интеллектуалы.
За девять лет случилось много, по­
жалуй, даже слишком много всего.
Была и высадка американских на­
емников на Кубе, и развязанная
Америкой кровавая война во Вьет­
наме. Эти годы были связаны в Аме­
рике не только с убийством самого
Джона Кеннеди, и его брата Робер­
та, и Мартина Лютера Кинга, но и
с крушением мпогих из тех либе­
ральных надежд, в которые я в свою
очередь с надеждой вслушивался
тогда, в декабре 1960 года.
Стремясь не пропустить ничего
существенного, я читал в последние
годы многочисленные американские
корреспонденции наших журнали­
стов — Кондрашова,
Стрельникова,
Воровпка и других их коллег. Читал
и некоторые их итоговые работы,
такие, например, как «Жизнь и
смерть Мартина Лютера Кинга»,
принадлежащее перу
Станислава
Кондрашова серьезное и глубокое,
па мой взгляд, исследование амери­
канской жизни, опубликованное в
иоследпих номерах журнала «Зна­
мя».
Наблюдения наших постоянно ра­
ботающих в Америке журналистов
куда разностороннее и основатель­
нее моих. И я далек от наивной на­
дежды осчастливить читателя об­
ширностью своих знаний, почерпну­
тых за двадцать дней туристской по­
ездки.
Я просто хочу поделиться некото­

Дороги

79

По ту сторону океана

рыми мыслями писателя, который,
оставив на письменном столе неза­
конченный роман о минувшей войне,
использовал короткий перерыв в
этой главной для себя работе, чтобы
еще раз увидеть страну, вольно или
невольно занимающую так много ме­
ста в нашем сознании.
Я начал с мыслей о войпе п мире.
Хочу сказать еще несколько слов об
этом же самом в связи с одним не­
ожиданным для меня разговором,
происшедшим в Ныо-Йорке.
Я имел тайное поручение от одно­
го маленького москвича привезти
ему из Америки водяной пистолет.
Тайное потому, что предполагалось
прыскать из этого пистолета водой
в собственных родителей. И вот, вы­
полняя это поручение, мы с моим
старым другом Бернардом Котеном,
с которым впервые бродили по
Нью-Йорку почти четверть века на­
зад, зашли в новый игрушечный ма­
газин на одном из центральных пе­
рекрестков Нью-Йорка. В ответ на
вопрос, где у пих можно посмотреть
детские пистолеты, последовал бы­
стрый и, пожалуй, даже сердитый
ответ продавца, что никакого детско­
го оружия они в своем магазине не
держат!
И двадцать три года назад, когда
я был здесь впервые, п девять лет
назад просто нельзя было предста­
вить себе нью-йоркского игрушечно­
го магазина или игрушечного отдела
в универсальном магазине, полки ко­
торого не были бы забиты военными
игрушками. Но меня удивила не
только суть ответа, но и то, как сер­

дито было сказано это: «Не дер­
жим!»
Когда мы вышли из магазина, мой
спутник объяснил мне, что исключе­
ние оружия из ассортимента игру­
шек и этого и многих других мага­
зинов — результат
общественной
кампании, которая проводилась в
последние годы. Результат того, что
женщины целыми днями пикетиро­
вали множество нью-йоркских мага­
зинов, требуя, чтобы они отказались
от продажи военных игрушек. И не
только пикетировали, но и нередко
добивались своего. Я смог сам убе­
диться в этом, зайдя еще в несколь­
ко магазинов. В половине из них
военных игрушек не было.
Я не склонен преувеличивать зна­
чение этого факта, однако в нем
есть нечто новое для Америки и на­
водящее на серьезные раздумья.
Девять лет назад, в шестидесятом
году, такого пельзя было себе пред­
ставить.
Конечно, пикетирование
жепщипамн магазинов, их успеш­
ная борьба с продажей детского ору­
жия происходит на фоне пока все
еще бессильных попыток запретить
пли хотя бы ограничить продажу в
Америке настоящего огнестрельного
оружия. Натолкнувшись на жесто­
кое сопротивление ассоциации стрел­
кового оружия и стоящих за нею
сил, вынуждены были признать свое
поражение десятки сенаторов и кон­
грессменов.
И все же для понимания совре­
менной Америки и сложного состоя­
ния ее духа эти пикеты женщин, не
желающих, чтобы их дети с пяти­

80

летнего возраста рассовывали по
карманам игрушечные пистолеты
или вешали на живот игрушечные
автоматы, кажутся мне ключом к
очень многому.
Когда, уже который год, год за го­
дом, где-то на другом далеком кон­
тиненте, в необъявленной, но страш­
ной войне, на головы женщин и де­
тей валятся американские бомбы и
льется американский напалм, а от­
туда, через океан, самолеты один за
другим доставляют домой свинцовые
гробы с запаянными в них мертвы­
ми американцами; когда внутри
самой Америки одного за дру­
гим убивают президента, кандидата
в президенты, лауреата Нобелев­
ской премии,— видимо, в сознании
женщин происходит нечто такое,
что заставляет их бояться за жизнь
своих детей, заставляет их с отвра­
щением относиться не только к на­
стоящему, но и к игрушечному ору­
жию.
В стране, которая не убивает и в
которой не убивают, игрушечное
оружие существует как-то отторженно от мыслей о смерти людской.
Но в стране, которая денно и нощ­
но убивает людей где-то, вдали от
своих границ, в стране, внутри кото­
рой одно за другим происходят со­
трясающие ее политические убийст­
ва, в этой стране военная игрушка в
руках ребенка с внезапной силой
становится для его матери символом
того, чего она не хочет и чего она
боится в жизни своего сына. Это
можно линять и даже нетрудно по­
нять.

4
Аверелл Гаррпман, один из тех
американцев, которых хорошо зна­
ют в нашей стране,— прежде всего
потому, что он в годы войны был
американским послом у нас в Мо­
скве,— разговаривая со мною, боль­
ше всего вспоминал как раз об этом
периоде истории, когда мы и амери­
канцы вместе сражались против гер­
манского фашизма.
Он говорил об этом времени с глу­
боким уважением к тому, что было
совершено общими усилиями: вспо­
минал свои встречи и беседы со Ста­
линым, свои оценки сложившегося
положения, свои доклады Рузвельту.
Он мне сказал о том, что хочет
написать мемуары о военных годах,
проведенпых им в Москве. Это не
показалось мне удивительным. На­
оборот, показалось естественным. По­
разило меня другое.
«Я надеюсь успеть написать эти
мемуары»,— сказал Гарриман. Нача­
ло фразы казалось естественным для
человека, которому семьдесят восемь
лет. Однако окончание этой же фра­
зы, сказанное со сдержанной силой
и страстью, поразило меня. «Но я
пока не могу начать их писать.
Очень хочу, по все еще не могу,—
сказал Гаррпман.— И не смогу до
тех пор, пока мы не покончим с этой
проклятой войной во Вьетнаме».
Не могу поручиться за абсолют­
ную точпость перевода того эпитета,
который употребил Гарримап перед
словом «война», по мне кажется,
что именно так это и было ска-

Дороги

81

По ту сторону океана

зано. «Пока эта война продолжает­
ся,— добавил он,— я не в силах пи­
сать мемуары. Я вообще не в силах
сосредоточиться ни па чем другом,
пока она продолжается. Потому что
все мои душевные силы сосредото­
чены на проблеме ее прекращения.
И ни для чего другого их не оста­
ется».
И то, что было сказано, и то, как
это было сказано Гарримапом, про­
извело на меня впечатление тем
большее, что у этого прожившего
долгую жизнь американца не было
ровно никаких причин хотеть про­
извести на меня впечатление. Я по­
мнил, конечно, что говорю с челове­
ком, который на крутых поворотах
истории по-разному относился и к
проблемам войны и мира, и к про­
блемам американо-советских отно­
шений, с человеком, который всегда
верно служил и служит интересам
американской правящей верхушки.
Однако думаю, что в эту минуту он
был далек от дипломатии, а просто,
встретив одного из людей, которых
знал в Москве в годы войны, и в
моем присутствии откровенно вспо­
мнив о величии и тяжести того вре­
мени, он па этой вызванной воспо­
минаниями
волне
откровенности
вдруг сказал и о своем нынешнем
состоянии духа, о той мерс тревоги,
с которой связано для него продол­
жение войны во Вьетнаме.
То, что я услышал от Гарримана,
совпадало по смыслу с его реши­
тельной речью по телевидению во
время предыдущего, октябрьского
.моратория против продолжения вой­

ны во Вьетнаме. С чисто политиче­
ской точки зрения позиция в этом
вопросе, занятая им в последнее
время, не являлась для меня откры­
тием. Но, как писатель, я пе мог не
отметить для себя всей остроты той
человеческой тревоги за будущее,
которую я почувствовал в разговоре
с этим старым и опытным полити­
ческим деятелем Америки.
Может быть, то, что я скажу, по­
кажется наивным, но во время по­
ездки через всю Америку у меня все
время звенела в ухе эта струна тре­
воги. И ответ продавца игрушечного
магазина «мы не держим оружия», и
сосредоточенно пытающиеся загля­
нуть в будущее глаза бывшего посла
в Москве Аверелла Гарримана, при
всей далекости одного от другого,
для меня все же лишь разные боле­
вые точки на этой туго патянутой
через всю Америку тревожной стру­
не.
5
Во всем мире, в том числе и у нас,
последние годы много ппсали о так
называемых «хиппи», о попытке до­
вольно значительного числа молодых
американцев выразить свой протест
против порядков и норм буржуазно­
го общества. Внешне как будто вы­
делившись из этого общества, «хип­
пи» по сути продолжали существо­
вать параллельно с ппм и даже за
его счет. Свое апархическоо непри­
ятие общества они подчеркивали на­
бором бросавшихся в глаза внешпих
признаков. От бродяжнического об­

82

раза жизтш, длинных волос и немы­
тых лохмотьев до пропаганды сво­
бодной любви и наркотиков как
якобы антитезы всем формам при­
нуждения.
Набор внешних эффектов привле­
кал к «хиппи» больше внимания, чем
суть их протеста. А сутыо был, в
общем-то, жгучий стыд за американ­
ское общество, в котором они жили,
за его жестокость внутри и вовне, за
его расизм, за проливаемую им
кровь.
То, что среди «хинин» преоблада­
ла молодежь из обеспеченных семей,
порой вызывало чувство иронии, но
имело и свою закономерность. Это
отнюдь не первый случай в истории,
когда именно отпрыски обеспечен­
ных классов общества испытывают
соединенный с комплексом вины и
поэтому особенно жгучий стыд за
язвы общества.
Я был в Сан-Франциско, городе,
считающемся столицей «хиппи», и,
как мне кажется, того движения
«хиппи», о котором я читал два-три
года назад, сейчас в прежнем его
виде не существует. Осталась еще
бутафория первоначальных форм,
которую пытаются законсервировать
одни из честного упрямства, а дру­
гие из корысти, связанной с возник­
новением «хпппн-бпзнеса»: дырявые
«хиппи-штаны» с химически за­
крепленными разводами грязи стоят
миого дороже обыкновенных.
Происходит процесс расщепления:
если «хиппиапская» бутафория все
откровенней используется на потре­
бу буржуазной моде, то «хиппиан-

ский» жгучий стыд за общество
находит для себя действенное направ­
ление, его ручейки все чаще слива­
ются с широким потоком обществен­
ного
негодования
американской
молодежи и против войны во Вьет­
наме и против расизма в собствен­
ной стране.
Отчетливое ощущение этого про­
цесса я испытывал, глядя в НьюЙорке имеющий шумный успех
спектакль со странным названием
«Волосы».
«Волосы» — потому что в спектак­
ле действуют «хиппи» с их длинны­
ми волосами, ио это скорее реквизит,
чем содержание, потому что содер­
жание спектакля — не быт «хиппи»,
а жизнь и смерть человека, ие ж е­
лающего ехать во Вьетнам и убивать
там других людей.
И какими бы чуждыми ни каза­
лись мне эстетические нормы спек­
такля, это не могло отвлечь меня от
сути, от того страстного призыва к
человечности и такой же страстной
ненависти к убийству, о которых
кричали зрителям со сцены. Крича­
ли, а порой и вопили так, чтобы эта
ненависть к войне проникала даже
в зажатые пальцами уши равнодуш­
ных.
Американцы любят свою страну.
Многим гордятся. II против многого
негодуют. Та сила общественного
негодования перед лицом несправед­
ливостей и пороков современной
американской жизни и современной
американской политики, та реши­
мость к критическим выступлениям
против всего этого, с которой я, да­

Дороги

83

По ту сторону океана

же во время такой короткой поезд­
ки, как сейчас, гораздо чаще стал­
кивался в Америке, чем в предыду­
щие, гораздо более
длительные
поездки, говорила мне о духовной
силе людей, способных на это, и об
их чувстве ответственности за свою
страну.
Чувство ответственности, так же
как и чувство любви к родине, всег­
да вызывает уважение, и я не раз
испытывал уважение ко многим амерпкапцахМ, встречаясь и разговари­
вая с ними в дни своей поездки в их
страну.
В сущности, чувство любви к ро­
дине и чувство ответственности за
все, что она делает, и за все, что в пой
делается,— это чувства-близнецы, по­
чти не способные существовать друг
без друга. И когда в Калифорнии, в
университетском
городке Беркли,
где не так давно разыгрались крова­
вые события, кончившиеся стрель­
бой полиции по студентам, я увидел
студенческую выставку фотографий,
па которых было снято все проис­
шедшее, мне особенно врезалась в
память одна, завершавшая всю вы­
ставку фотография: университетская
улица,
перегороженная
колючей
проволокой, полицейские в касках
и с противогазами, а внизу иадпись:
«И это Америка?»
В этой короткой надписи, в этом
горьком вопросительном знаке было
одновременно все. II сила ненависти
к тому, что уродует лицо Америки,
и сила любви к своей стране, в ко­
торой не должно, не смеет быть
этого!

О появившихся в американской пе­
чати разоблачениях убийств, совер­
шенных американскими военнослу­
жащими во вьетнамской деревне
Сонгми, я узнал, уже вернувшись в
Москву.
Через несколько дней после этого
я встретился в Москве с двумя сво­
ими друзьями — вьетнамскими пи­
сателями, товарищами То Хоаем и
Те Ханем.
Разговор о литературе постепенно,
но неотвратимо перешел в разговор
о войне, да ипаче, пожалуй, и не
могло быть.
Когда я спросил своих вьетнам­
ских товарищей по профессии, что
они подумали и почувствовали, ког­
да прочли первые сообщения об
убийствах в Сонгми, они ответили
мне с горьким спокойствием, что в
самих событиях, происшедших в
Сонгми, для них нет ничего нового.
Новое для них во всем этом толь­
ко одно — что перед лицом неопро­
вержимых документов в Америке
люди начинают, кажется, наконец
осознавать, что такие вещи, как
убийство женщин и детей в Сонгми,
действительно происходят.
То, что все больше людей в Аме­
рике начинают осознавать это,—
важно.
То, что нашлись люди, проявив­
шие решимость разоблачить убийст­
ва в Сонгми, вызывает уважение к
этим людям. И это тоже важно.
Но очень важно и другое. Дейст­
вительным друзьям вьетнамского на­
рода и в Америке и во всем мире
надо следить за тем, чтобы шум, под-

84

пятый в печати по поводу этого
убийства «без правил» в Сопгми, не
был использован американским пра­
вительством для отвлечения внима­
ния американского парода от всей
той цепи непрерывных убийств, с
которыми с начала и до конца свя­
зано все «присутствие» американ­
ских войск во Вьетнаме,— убийств,
якобы совершаемых «по правилам»
и уже стоивших вьетнамцам не со­

тен жизней, как в Сопгми, а сотеп и
сотен тысяч жизней.
Вернувшись в Москву, я не мог
не закончить своих американских
заметок этим горьким послесловием.
Тем более что я сам разделяю тре­
вогу, прозвучавшую в словах моих
вьетнамских товарищей по профес­
сии.
Ныо-йорк

—

Москва, 1970

Вьетнам, декабрь 1970-го
(Из путевой тетради)

дней подряд, сбрасывают около ты­
сячи тонн бомб.
В связи с этим я вспомнил Дрез­
ден. Не помню сейчас точной цифры,
но что-то свыше тысячи тонн было
за один налет обрушено в ту бом­
бежку на Дрезден. И вот выходит,
что как рядовое явление, как про­
должение давно идущей здесь, во
Вьетнаме, войны американцы сбра­
сывают каждые сутки почти столько
же тонн бомб, сколько когда-то было
сброшено на Дрезден.
О Дрездене, о той бомбежке, на­
писаны
романы,
это
всесветно
признано одним из наиболее варвар­
ских деяний войны, об этом — десят­
ки и сотни статей. А здесь каждый
день сбрасывают на тропу Хо Шп
Мина тысячу тонн бомб.
...Очень долго разгружают наш ба­
гаж в аэропорту в Ханое,— оказы­
вается, на нашем самолете мпого
груза. Генерал Свобода, президент
Чехословакии, получив Ленинскую
премию мира, отдал все деньги на
покупку медикаментов для Вьетна­
ма. И эти медикаменты прибыли тем
же самолетом, каким прилетели мы.
Явственно вспоминаю свою первую
встречу со Свободой з и м о й в Сло­
вакии, на его наблюдательном пунк­
те, где-то под Святым Микулашем.
Зима, метель. Почти ровно двадцать
шесть лет назад.
...Встреча в Союзе писателей; раз­
говор о том, что сейчас американцы
бомбят тропу Хо Ши Мина бомбар­
дировщиками «Б-52» и что каждые
сутки в среднем, вот уже десять

...Снимок Хо Ши Мина в Москве
с надписью: «Хо Ши Мип». Снимок
сделан 15 июля 1924 года в клубе
«Рабочей газеты». Москва, Охотный
ряд, дом 3.
Вьетнамские писатели вспомина­
ют публикацию в «Огоньке» в 1923
году очерка Осипа Мандельштама о
Хо Ши Мине под названием «Встре­
ча с коминтерщиком», который здесь
опубликован был к восьмидесятиле­
тию Хо Ши Мина и в партийном
журнале и в литературном, и гово­
рят о том, что Мандельштам очень
тонко почувствовал будущее Хо Ши
Мина, проник в это будущее в сво­
ем давнем очерке о нем...
...Это было в октябре 1931 года,
когда товарищ, с которым я беседую,

86

вступил в партию. Рабочий, который
вовлек его в партию, был из здешне­
го депо; он работал и занимался
агитацией в их деревне. И вот од­
нажды они повесили в хижине
красный флаг с серпом и молотом
и портрет Карла Маркса, а также,
по старому обычаю, по которому да­
вались клятвы, зарезали курицу и
налили в чашку этой куриной кро­
ви. Он произнес присягу, что будет
до конца жизни бороться за свобо­
ду и независимость родины. Так
состоялся тогда его прием в партию.
Принимали еще двух товарищей —
крестьян. Их арестовали во время
революционной борьбы, сослали, и
они погибли там, в ссылке...
...Дорога на Хайфон считалась ко­
лониальной.
Французы
особенно
много нагородили по дороге своих
догов и вырубили все деревья. Это
знакомо мне ио воине, по немцам в
Белоруссии. А американцы сейчас
продолжают делать это в новом,
третьем варианте: химикатами обра­
батывают целые полосы джунглей,
стараясь их оголить.
Говорят, что тем, кто раньше ез­
дил по этой колониальной дороге,
нынешний пейзаж непривычен —
раньше здесь были совсем другие
деревья. А теперь посажены новые,
непохожие.
На вч,езде в Хайфон французский
бункер, приспособленный под вело­
сипедную мастерскую — самое рас­
пространенное здесь заведенье...
...В джунглях между дорогой и
горной речкой — памятник первому

из вьетнамских героев, бойцу, кото­
рый вскочил на французский броне­
вик н бросил внутрь гранату. Тогда
он остался жив, впоследствии погиб
в другом бою.
В броневике сидел французский
экипаж, ио сам броневик — амери­
канского происхождения с надписью
«USA» на борту и с белой амери­
канской звездой.
Когда призывали ополченцев сби­
вать из стрелкового оружия амери­
канские самолеты, напоминали им о
поступке этого первого человека,
уничтожившего здесь гранатой бро­
невик...
...Цитрусовый совхоз, в котором в
этом году намерены собрать тыся­
чу сто тонн апельсинов на местах,
где раньше были пустоши. Только
недавно начали здесь сажать сады.
Да и сейчас из двухсот гектаров со­
бирают урожай на семидесяти, а сто
тридцать еще не плодоносят. Четы­
реста рабочих — некоторые с Юга.
Заместитель директора совхоза, с
которым мы разговариваем,— коман­
дир батальона. Шестнадцать лет был
в армии. Бригадир — младший лей­
тенант, южанин по происхождению.
Апельсиновые плантации па фоне
гор, необыкновенный урожай — не­
обыкновенно красиво. Вот уж где
чувствуешь по контрасту всю под­
лость войны...
...В Музее истории искусств стал­
киваешься с обостренным чувством
гордости своим прошлым, своим ис­
кусством; оно особенно обострено у

Дороги

87.

Вьетнам, декабрь 1970-го

народа, у которого уничтожают все,
что у него есть, у которого все это
беспощадно бомбят.
Большинство
наиболее
ценных
экспонатов в музее, таких, как ста­
ринные, двухтысичелотние бронзо­
вые барабаны, как ряд статуй, орна­
ментов, изваяний, представлен в хо­
рошо сделанных муляжах. А под­
линники или зарыты в землю, или
вывезены.
Это, конечно, верная мера, учиты­
вая и прежние американские бом­
бежки п возможность новых. Логика
правильная. Но то, что этот Музей
истории искусств, находящийся в
столице суверенного
государства,
вынужден держать в подземных хра­
нилищах и в эвакуации подлинники
ценных экспонатов, есть нечто дикое
с точки зрения международного пра­
ва, если подумать о нем всерьез и
применить его к данной ситуации
так же, как ко всякой иной...
...Угольные карьеры, похожие на
карьеры в Казахстане. Работают те
же эскаваторьт, тех же (наших) ма­
рок. Но разговор идет не просто о
добыче, как у нас, а о том, как рас­
ставлять эти машины в период аме­
риканских бомбежек. Налетов было
свыше двухсот. Как рассредоточива­
ли машины? Прижимали к стенам
карьера. Делалось все, чтобы умень­
шить потери и в людях п в технике.
Американцы сначала бомбили фу­
гасными, потом, видя, что при рас­
средоточении машин это приносит
мало успеха, стали бомбить шарико­
выми бомбами и стрелять ракетами.

Конечно, они замедлили всем этим
добычу угля и особенно вскрышные
работы, которые приходится сейчас
производить в срочном порядке для
того, чтобы снова увеличить добычу.
Командир полка, провоевавший
десять лет, теперь начальник уголь­
ного разреза. Перед тем как ушел
в армию, был здесь же шахтером.
Командует тоже, как и в полку, при­
мерно тремя тысячами людей, толь­
ко техники у него куда больше. Из
трех тысяч двухсот шахтеров две
тысячи работают па тех или иных
машинах.
Он принимает нас в конторе, слеп­
ленной недавно кое-как. Ставпи ско­
лочены из досок от ящиков, в кото­
рых приходят экспортные товары,
машины и оборудование. Все преж­
ние
рабочие
поселки
разбиты.
И дальше вдоль дороги все поселки
тоже разбиты. Кое-где начинают
восстанавливать. Кое-где выстроепы
новые хорошие дома. Но с болью
смотришь на них, щемит сердце: а
вдруг опять бомбежка?
Неповторимый, волшебный по кра­
соте залив Холонг — конечно, седь­
мое чудо света. Но, боже, сколько
же в это чудо света попадало бомб
и снарядов!..
...1Га зенитной батарее очень гор­
дятся тем, что у них столько-то сви­
ней, столько-то коров и кур и что
они в прошлом году на тридцать
процентов обеспечили себя сами. Это
гордость тем, что солдаты хотя бы
часть тягот переложили с плеч на­
рода на свои плечи...

...По дороге на Юг вспоминаю о
том, что последняя бомбежка, под
которой мне довелось оказаться, бы­
ла тоже американская, в сорок де­
вятом году, не так далеко отсюда,
под Гуйлпном. Только не с авианос­
цев и пе из Таиланда, как они ле­
тают сейчас, а не то с острова Хай­
нань, не то с Тайваня...
...Цвета красной глины, красной
земли, кирпичного цвета рубахи
крестьян. Здесь, на Севере, они за­
метнее, чем во время поездки на Юг,
где особенно много людей в зеленом,
в защитном...
...Дети, наверное, не только пото­
му так любят сидеть на спине у
буйволов, что это животное и ребен­
ку всегда интересно посидеть у не­
го па спине, но еще и потому, что
буйвол очень часто единственный
остров среди мокрых рисовых полей
и его спина — единственное сухое
место...
...Библиотека. Книжный фонд до
войны был сорок пять тысяч. За вре­
мя бомбежек библиотека четыре ра­
за перемещалась. Под бомбежками
и в пожарах погибло тридцать ты­
сяч книг.
Сотрудники библиотеки стали кни­
гоношами, носили книги на позиции
зенитчиков, ополченцам, в коопера­
тивы.
Библиотека была разделена на не­
сколько частей, и они находились в
разных местах провинции; библио­

текари извещали окружающие ор­
ганизации, что здесь находится часть
фонда библиотеки, что они могут
брать книги.
Шкафы с обгоревшими книгами.
В противоположность людям, кни­
ги не выживают в бомбоубежищах —
гниют. Их приходится оставлять на­
верху, на земле, поэтому такой боль­
шой процент их погиб — две трети,
каждые две из трех книг за этн че­
тыре года бомбежек.
В дополнение ко всем предыду­
щим кострам из кпнг, которые уст­
раивались в разное время на земном
шаре, американцы здесь устроили
новые...
...Ночуем там же, где ночуют и
наши специалисты. Перед тем, как
едем, один из них просит бросить в
ящик в посольстве пачку писем.
Смотрю на адреса. Москва, Тбилиси,
Киев, Ростов, Рязанская область,
Приморский край, Орджоникидзе,
Ленинград, Даугава, Волгоград. Та­
кова география писем, отправлен­
ных ими отсюда, из Вьетнама.
Под сеткою москитной спится худо,
И весь декабрь, как в прорву,
дождик льет.
Снежка сюда бы! Но такого чуда
Никто сюда в посылке не пришлет...
Москвички, ростовчанин, ленинградки,
Пусть будет легкою моя рука,
Пусть письма от мужей — что все
в порядке —
Под Новый год придут наверняка.
Па всю свою, советскую, па совесть
Они работают от вас вдали,
Хотя пока что пи роман, ни повесть
Мы написать о них бы не могли.

Дороги

$9

Вьетнам, декабрь 1970-го

Они на женщин бомбы не бросают,
Не вспоминают всуе про Христа.
Они не убивают. А — спасают.
И совесть их как стеклышко чиста.
Их труд народу страждущему отдан.
И этим свят. И молчалив пока.
Везу их письма, перед Новым годом,
Пусть будет легкою моя рука...
...Дьен-Бьеп-Фу в определенном
смысле было для Вьетнама Сталин­
градом. И не только потому, что тут
и
там — капитуляция,
пленение
иностранных генералов, а по более
глубокой причине. Дьен-Бьен-Фу бы­
ло концом колониализма в тех ста­
рых его формах, в которых он су­
ществовал и побеждал, его военным
крахом, подобно тому как Сталин­
град был для всего мира концом
представлений о фашистской армии
в том ореоле непобедимости, в ко­
тором ее видели до этого. После
Дьен-Бьен-Фу западным военным
нельзя было уже относиться к про­
тивнику так, как они относились.
Ощущение
безнаказанности
или,
верней, относительной безнаказан­
ности исчезло. В дальнейшем коло­
ниальная война стала сопровождать­
ся чувством риска. Не риска смер­
ти — он всегда был,— а риска пора­
жения, позора, пленения.
Если в з я т ь широкие круги фран­
цузского общества, не только про­
грессивную интеллигенцию, отноше­
ние которой к грязной войне во
Вьетнаме всегда было недвусмыслен­
ным, а французское общество в бо­
лее широком политическом смысле,
то надо сказать, что после пораже­
ния в грязпой войне, после ухода из
Вьетнама, престиж Франции как го­

сударства не уменьшился, а увели­
чился. Престиж Франции как госу­
дарства никогда не был так низок,
как во время грязной войны, а после
ее окончания он стал гораздо выше.
И в то же время во французскОхМ об­
ществе, которое на Западе наиболее
чувствительно к происходящему во
Вьетнаме и наиболее, если брать его
в целом, сочувственно относится к
борьбе вьетнамского народа,— в пем
с годами постепенно все уменьшал­
ся и уменьшался комплекс вины за
происшедшее во время грязной вой­
ны.
Это поучительно и для Америки.
Не будем говорить о военной сторо­
не дела, возьмем только нравствен­
ную, политическую сторону. Война,
идущая далеко от АхМерики, в не­
большой стране и с не столь уж
большим населением, в стране от­
сталой по экоиомнческихм показате­
лям,— эта война стала фактором,
который уже ряд лет будоражит всю
Америку. Вне этой проблемы но
существует современной политиче­
ской и общественной жизни в Аме­
рике. И в смысле нравственпОхМ само
это обстоятельство является необык­
новенно важным. В нем есть некая
нравственная победа над прежде
сложившимися представлениями о
том, что такое малая страна и что
такое — большая и какое значение
может иметь первая в жизни второй.
...Музей. Снимки Никсона 53-го го­
да, когда он побывал в Сайгоне еще
при французах, консультируя их и
рекомендуя им еще в то время то,

90

что потом стало называться «вьетпамизацпей» войны. Таким образом,
он еще в должности вице-президен­
та был праотцом так называемого
«присутствия» во Вьетнаме...
...Шуммха американцев в связи с
требованиями освобождения военно­
пленных, во имя спасения их жиз­
н и — демагогия. Потому что, если
говорить о жизни военнопленных,
то как раз их жизнь при таких по­
пытках освобождения с помощью
военных десантов подвергается на­
ибольшей опасности! И, как воен­
ные люди, американцы это велико­
лепно понимают. Значит, они тем
более демагоги. Значит, здесь не за­
бота о пленных, а забота о пропа­
ганде вокруг вопроса о плепных.
Демагогическая попытка подменить
проблему прекращения войны про­
блемой освобождения пленных...
...Заросшие травой изуродованные
вагоны.
А некоторые — заросшие
даже мелкими деревцами, давно уже
брошенные. Воронки старые и но­
вые. Новые — совсем голые, чуть по­
старше — заросшие
травой,
еще
старше — обвалившиеся. В разном
грунте разные формы воропок. Из
объяснений следует, что больше все­
го засыпано воронок там, где нужна
земля, где рисовые поля, где дороги,
где нужен проезд. А там, где земля
необрабатываемая, бросовая, там и
воронки не трогают. Они так и
остаются. II однако только в этом ад­
министративном округе за эти годы
засыпали около тридцати тысяч во­
ронок там, где они мешали работе...

...В темпьте летние ночи, когда
есть светлячки, во время самых
сильных бомбежек, когда нельзя
было ездить со светом, ловили этих
светлячков, и баночки
с ними
подвешивали иод задний буфер ма­
шины, идущей впереди, для того,
чтобы не наехать одной на дру­
гую...
...Когда день за днем, сутки за
сутками едешь на газике, думаешь
о том, что наш газик хорошая ма­
шина, отличная машина. Даже не­
множко гордишься этой машиной.
По возникает вопрос — почему же
все так изуродовано, что только на
этом газике п проедешь? Живого
места пет на земле!..
...Все, что приспособлено для че­
ловеческого существования, для че­
ловеческого удобства, все иеудобпо
для войны. Все, что удобно для вой­
ны — какие-нибудь блиндажи, под­
земелья, Яхиы, рвы, пещеры,— все
это неудобпо
для человеческого
жилья и для человеческого сущест­
вования...
...Люди живут очень трудно. Очень
трудно, чтобы не сказать больше.
Но эти люди здесь полны достоинст­
ва и, я бы сказал, самообладания...
...Памятники павшим, братские
могилы. Но и эти памятники уже в
свою
очередь
разбиты бомбами.
И эти братские могилы тоже пере­
паханы воропками. Мертвых трево­
жат по второму разу...

Дороги

91

Вм тнам , декаСфь 1970-го

...Но пишется проза, не пишется,
И, словно забытые сны,
Все рифмы какие-то слышатся,
Оттуда, из нашей воины.
Прожектор, по памяти шарящий,
Как будто мне хочет помочь,—
Рифмует «товарищ» с «пожарищем»
Всю эту бессонную ночь...
...Остатки детской кроватки в яс­
лях, где погибло восемь ребят. Раз­
валины школы. Развалины церкви.
Истории болезни из разбомбленной
больницы. Среди деревни воронка,
кругом обугленные, изуродовапные
деревья, а внутри воронки уже вы­
росли бананы.
Тысяча человек — население де­
ревни и — на каждого 524 воропкн
от снарядов или бомб, не считая
шариковых. Но жизнь идет. Только
что была свадьба; за полчаса до на­
шего приезда — кончилась. Идет де­
вушка, и хоть она и политрук ба­
тареи, но мурлычет что-то себе под
нос. Девушкам бы — замуж! А здесь
бы сделать курорт — именно здесь,
на берегу моря, где этот пляж, жел­
тые дюны и на них тропические
сосны...
...Вряд ли где-нибудь в мире есть
столько семей, для которых так мно­
го лет подряд существует понятие
«жди меня». Столько людей, ото­
рвавшихся друг от друга, только что
успев
сблизиться, познакомиться,
сойтись. Способность ждать — одна
из важнейших сторон нравственной
силы человека. И в то же время ожи­

дание, особенно когда опо долгое и
когда опо носит характер военного
ожидания, ожидания с риском не
увидеться,— такое ожидание исто­
щает человека. Такое ожидание
иногда даже убивает его. Об этом
говорит товарищ То Хыу, когда-то
переведший «Жди меня» на вьет­
намский язык. Он говорит, что че­
ловеческие проблемы в Южном Вьет­
наме — не только проблемы войны,
мира, ожидания или оплакивапия
погибших, но и проблемы разрыва
семейных уз. Там заставляют отцов
отрекаться от детей, ушедших в бой­
цы фронта Национального освобож­
дения. Там заставляют, наоборот,
детей отрекаться от отцов по тем же
причипам. Там часто бывает, что у
одного и того же отца — один сын в
марионеточной армии, другой в ар­
мии Национального освобождения.
П не потому, что один из них пло­
хой, а другой хороший, один него­
дяй, а другой честный человек, а
часто потому, что одного из них си­
лой заставили идти туда, куда он не
хотел, а другой пошел туда, куда он
решил идти. И вот две разные судь­
бы! И у обоих — один отец и одна
мать, и надо ждать обоих детей. За
кого молиться? На чье возвращение
надеяться?
Что они могут убить друг друга —
не просто метафора. Они в самом
деле могут убить друг друга. И они
убивают друг друга.
...Семнадцатая параллель. Стоим
около реки, около мертвого сейчас
моста через реку, отделяющую Се­
верную часть Вьетнама от Южной.

92

Когда-то это был мост как мост —
сейчас это мертвый мост. Мост, че­
рез который пе перейдешь.
Думая о трагедии Вьетнама, почти
невозможно не примерить ее хотя
бы раз на самого себя, не спросить
себя — а что бы ты чувствовал на их
месте? Если бы с твоей землей слу­
чилось то, что случилось здесь?..
Напоминает море — море.
Напоминают горы — горы.
Напоминает горе — горе;
Одно — другое.
Чужого горя не бывает,
Кто это подтвердить боится —
Наверно, или убивает,
Или готовится в убийцы.
...Обращают на себя внимание ука­
затели на дорогах, часто сделанные
из контейнеров от американских ша­
риковых бомб. На этих указателях
обозначены
километры — сколько
куда. И, скажем, когда на одной из
северпых дорог я увидел название —
Гуэ, старой столицы Вьетнама, на­
ходящейся на Юге, за семнадцатою
параллелью, то эта надпись: «До
Гуэ 606 километров», конечно, сде­
лана пе просто так, а чтобы еще раз
папомппть о перазделимости стра­
ны. Потому что это — одна страна, а
не две...
Один из вьетнамских писателей
рассказывает о своем пребывании
на Юге. Он три года прожил в Сай­
гоне па подпольном положении.
Как там, в самом городе Сайгоне,
относятся люди к кохммунистам? Поразному. По к американцам относят­
ся плохо. И считают, что они пе мо­
гут победить. Считают, что комму­

нисты должны в конце концов их
победить. Верят в силу коммуни­
стов, в их убежденность, в их чест­
ность. Понимают, что при том сайгопском режиме, при котором они
живут, в этом состоянии жить веч­
но нельзя. Должны прийти комму­
нисты. Хотя многие и боятся — как
все будет тогда?
Когда там, в Сайгоне, американцы
вдруг начинают широко пропаган­
дировать в газетах, что кто-то из
коммунистов, пе выдержав испыта­
ний, перешел в другой лагерь,—
большинство паселеппя этому пе ве­
рит. Не верят, во-первых, потому,
что привыкли, что американцы врут.
А во-вторых, люди считают, что ком­
мунист не может быть предателем,
не может перейти к врагу, что это
не коммунист, что это про него на­
рочно выдумали, будто этот преда­
тель раньше был коммунистом...
...Человечество гордится людьми
разных наций, ставшими в свое вре­
мя на самую высокую ступень в
смысле идейном и нравственном,
гордится своими талантами и гения­
ми. Но человечество, если рассмат­
ривать его историю как единую, ес­
ли такой взгляд постепенно образу­
ется,— а мы должны в это верить,—
будет гордиться не только своими
великими людьми, но и великими
поступками тех или других своих
народов в ту или иную эпоху жизни
человечества. Вот так опо, наверно,
будет гордиться и вьетнамским на­
родом, который в эту эпоху истории
столько взял на свои плечи...

Поэт

Токио. Зима тысяча девятьсот со­
рок шестого года.
Передо мной в нашей неудобной
и нетопленной, кое-как приспособ­
ленной под жилье комнате сидит че­
ловек, который одиннадцать лет и
шесть месяцев провел в одиночном
заключении.
Человек одет в толстую шерстя­
ную фуфайку и мешковатый, деше­
вый старый европейский костюм. На
голове у него задорно сдвинутый на
затылок старый, потертый берет,
из-под которого видны жесткие, ост­
риженные в кружок, упрямо топор­
щащиеся волосы. Лицо у него боль­
шое, круглое и сейчас веселое, с ве­
селыми круглыми черными глазами.
Очень большой костюм сидит меш­
ковато на его очень большом, поху­
девшем теле. Лицо человека, проси­

девшего одиннадцать с половиной
лет в одиночке, дышит силой. Он
кажется гораздо моложе своих соро­
ка двух лет и вообще кажется сов­
сем молодым.
— Главное — бороться с одиноче­
ством! — говорит он и улыбается.
Я ие знаю, чему оп улыбается;
быть может, ощущению своей соб­
ственной силы. Этот человек, борясь
с одиночеством в течение одинна­
дцати с половиной лет, написал не­
сколько сот стихотворений. В тюрь­
ме было не на чем и печем писать,
одиннадцать с половиной лет он
складывал эти стихи в своей памя­
ти, в ней хранил их и в ней же
вынес из тюрьмы, хотя его вчераш­
ний тюремщик думал, что оп вынес
из тюрьмы только куртку п штаны.
У этого человека есть имя и фа­
милия, но в этом рассказе мы будем
называть его просто: поэт.
Он стал членом компартии в 1931
году, а уже через год, в 1932 году,
ему пришлось перейти па нелегаль­
ное положение, потому что некото­
рые люди оказались ие такими хо­
рошими, как это можно было поду­
мать о них сначала.
В то время, в июне 1932 года, его
мать жила на острове Хатидзёдзима.
Это маленький островок среди моря
в двенадцати часах пути от Токио.
Когда он начал работать в партии,
он уже не мог помогать своей мате­
ри, поэтому оп п отправил ее туда,
па остров. Там было дешевле жить.
Живя там, его мать неизвестно у ко­
го достала книгу «Мать» Горького, и

94

когда прочла ее, то эта книга очень
сильно затронула ее душу.
В июне 1932 года мать, соскучив­
шись по нему, приехала с острова,
и они вместе обедали у него дома.
Вдруг посредине обеда к ним зашел
товарищ п вызвал его на улицу.
Там, па улице, он узнал, что поли­
ция интересуется его деятельностью
н что он должен, не возвращаясь в
дом, немедленно уходить на подго­
товленную
ему
конспиративную
квартиру. Он ушел, не доев со своей
матерью обеда, и больше уже ни­
когда не видел ее.
После этого он работал в редакции
«Акахата» — «Красного
знамени».
Газету печатали так же, как в свое
время большевики печатали своп
газеты в России,— нелегальным об­
разом — в самом Токио, в подвале,
устроенном под другим подвалом.
В то время это была его главная
работа, и он был совсем изолирован
от внешнего мира.
В январе 1934 года провокаторы
предали многих членов компартии, в
том числе и его. Оп был арестован и
до 15 августа 1945 года просидел в
тюрьме.
В полицейском участке он проси­
дел несколько месяцев; в одиночной
камере предварительного заключе­
ния почти девять лет. И в одиноч­
ной камере после приговора суда —
еще два с половиной года. Пожалуй,
это редкий случай — девять лет про­
сидеть в предварительном заключе­
нии.
Его камера была величиной в три
татами — в три циновки. В двери

есть глазок, в глазке — глаз над­
смотрщика, и есть правило, по кото­
рому в японских камерах нс разре­
шается ходить, а можно только си­
деть весь день с утра до вечера на
корточках. За окном камеры, так же
как за окнами других камер, прохо­
дит вдоль стен тюрьмы железная
палуба, как на пароходе, и оттуда,
снаружи, через окпо тоже загляды­
вает надсмотрщик. Иногда, когда ты
сидишь на циновке на корточках с
закрытыми глазами, спипой к окну
и лицом к двери, то ты чувствуешь
сразу четыре глядящих на тебя гла­
за: два чувствуешь лицом, а два за­
тылком.
Когда человек долго сидит, ему в
конце концов хочется к чему-ни­
будь прислониться, но это тоже нс
разрешается. Один раз его увидели
прислонившимся к футону, оп зало­
жил футон за спину и прислонился
к нему. Его долго бранили за это,
а потом снова нашли прислонив­
шимся к футону. Тогда его вытащи­
ли из камеры и били ногами и ру­
ками.
Самым трудным вначале было для
него привыкать к монотонности тю­
ремной жизни. Каждое утро, каж­
дый день в течение недели, месяца,
двух месяцев, шести месяцев, года
мимо твоей камеры в один и тот же
час проходит тюремный чиповпик и
но заведепному раз и навсегда по­
рядку, заведенным раз и навсегда
голосом спрашивает, не болей ли ты.
Если ты не болен, то ты каждый
день, в тот же самый час и в ту же
самую минуту должен ему ответить

Дороги

95

Поэт

то же самое слово «аримасэп» —
«пет». Только это слово, и никакого
другого. И после этого в течение
суток до следующего дня ты не ска­
жешь больше никому пн одного сло­
ва и только завтра в тот же час то­
му же чиновнику опять скажешь то
же самое слово: «аримасэн».
Как он уже говорил, ему иногда
давали книги, но первые три года
он читал только старинные класси­
ческие сочинения, длинные феодаль­
ные японские и китайские романы.
Он боялся в первые годы читать
современную литературу, что-ни­
будь слишком близкое или слишком
волнующее, он желал монотонного
чтения, которое бы не мучило его
слишком резким контрастом с его
моиотопной жизнью в тюрьме. Толь­
ко на четвертый год оп стал читать
современную литературу, и между
прочим ему попались среди других
книг «Записки Нобиле».
Каждый ведь обращает внимание
в книге на то, что ему ближе в дан­
ную минуту. Он обратил внимание в
книге Нобиле на те места, где Но­
биле говорил о своем одиночестве на
льдине. Оп улыбался, когда читал
эти места у Нобиле,— разве это мож­
но было пазвать одиночеством!
Свиданий он не любил и почти не
пользовался ими. Когда раз в не­
сколько месяцев к тебе приходит че­
ловек на несколько минут и всетаки между вами остается несколь­
ко метров и две разделяющие вас
решетки, между которыми, как ма­
ятник, ходит полицейский, то это не
облегчает, а только расстраивает.

Так, по крайней мере, думает об
этом он. И вообще свидание, па ко­
тором за несколько минут ваши ли­
ца шестьдесят пли восемьдесят раз
отделяет друг от друга проходящий
между вами полицейский, похоже на
то, словно люди положили на пол
две души, положили для того, что­
бы соединить их, а на эти соединен­
ные души ступают, и ступают, и
ступают жандармскими сапогами.
.Окно камеры высоко, под самым
потолком. В него вставлены желез­
ные прутья, но если бы это были
только прутья, все-таки через это
окно можно было бы ощутить небо.
Но там за прутьями идет палуба, о
которой он уже говорил, и у этой
палубы — мелкая частая железная
решетка, и за прутьями видно не
сразу небо, а сначала эта мелкая и
частая решетка. И небо за прутьями
и за этой решеткой уже перестает
ощущаться как небо, и самое силь­
ное желание заключенного — пос­
мотреть вдаль без всяких преград —
останется неисполненным.
Каждый день им разрешали про­
гулку от десяти до тридцати мипут.
Площадка для прогулки была уст­
роена в виде полукруга, разделенно­
го на секторы. Секторы были отго­
рожены друг от друга, а узкие кон­
цы их выходили на центральную
площадку, где находился надсмотр­
щик, сразу видевший, как гуляет
каждый заключенный в каждом сек­
торе. Когда заключенный выходит
из своей камеры, ему надевают на го­
лову амигасу. Он написал о ней
стихи, которые он потом прочтет

96

мне, но что это такое, он объяснит
сейчас. Это соломенная шляпа, ко­
торая доходит человеку до плеч и в
которой сделана соломенная сетка
напротив глаз, носа и рта. Сквозь
эту соломенную сетку, когда на ме­
ня надета амнгаса, я вижу лицо
надсмотрщика,— но зачем мне лицо
надсмотрщика! А когда я смотрю на
другого заключенного, который на
какой-то миг оказался рядом, то я
не вижу его лица, потому что на мне
надета амнгаса и па нем надета амигаса. Он видит только амигасу, и я
вижу только амигасу.
Когда-то давно амигасу надевали
па головы осужденным за убийство,
грабежи пли другие преступления;
считалось, что им самим стыдно по­
казывать окружающим свое опозо­
ренное преступлением лицо. Но по­
литические заключенные, разумеет­
ся, не стыдятся смотреть друг другу
в лицо, у них пет никакого желания
надевать на голову шляпу-клетку,
эту вторую ходячую тюрьму, и на
них надевают ее насильно, вопреки
ее первоначальному
назначению.
И люди, проходящие друг мимо дру­
га на прогулке, иногда подолгу, но
многу дней и месяцев, не могут уз­
нать, кто сидит в камере напротив
н их.
В тюрьме они голодали по кра­
скам, потому что там они видели
только два цвета — серый п белый.
Если можно так выразиться, то все
чувства у него голодали, а особенпо
зрение и слух.
Когда он вышел из тюрьмы в ав­
густе месяце, в пем было сорок во­

семь килограммов. Учитывая его
рост и сложение, он вынес из тюрь­
мы немногим больше половины то­
го, с чем он вошел туда. Его рост
приносил еще одно неудобство —
часть места в камере занимали стол,
умывальник и судно, а оставшееся
место было так мало, что спать вы­
тянувшись он не мог. И его долго­
летней мечтой постепенно стала меч­
та спать вытянувшись, прямо, не
подгибая ног.
Он должен признаться честно, что
он так и не сумел побороть в себе
чувство голода; комок риса величи­
ной с детский кулак — этого всегда
казалось ему мало. Сначала, когда
человек начинает голодать, он мысленпо пытается вспомнить что-то
вкусное или любимое, но потом это
проходит. Человек перестает думать
о вкусных вещах, ему просто хочет­
ся есть, просто хочется заполнить
ощущепие вечной пустоты. Он ус­
пешно боролся со всеми своими ос­
тальными человеческими желания­
ми, но он не хочет лгать — чувство
голода он так и пе смог побороть, и,
когда он слышал еще издали в тю­
ремной камере скрип тележки, раз­
возившей пищу, его тело пронизы­
вала судорога жадности, и ему
делалось грустно оттого, что он не
может ее побороть.
Я спрашиваю, как было после
суда. Засчитали ли ему предвари­
тельное заключение?
Да, засчитали. Присудили к шести
годам, а девять лет предваритель­
ного заключения засчитали за четы­
ре года, так что оставалось сидеть

Дороги

97

Поэт

еще два года. Эти два года срока у
него кончились 25 февраля прошло­
го года. Но прокурор, согласно уста­
новленному порядку, предложил ему
письменно ответить на ряд вопро­
сов; при этом было заранее извест­
но, что если он ответит па них отри­
цательно, то, пссмотря па оконча­
ние
срока, останется сидеть в
тюрьме.
— До каких пор? — спрашиваю я.
До тех пор, пока не изменит сво­
их убеждений. После окончания
срока такие вопросы ставятся раз в
два года. Главный из этих вопросов:
каково твое отношение к японской
императорской системе? Он написал
в ответ всего две строки: что импе­
раторскую систему надо упразднить,
а Японию сделать социалистиче­
ской, и уже через несколько дпей
его перебросили в следующую тюрь­
му, четвертую по счету.
Он пе хочет сказать, что ответить
отрицательно на вопросы прокуро­
ра было для него простым делом.
Пусть я не подумаю так; это ни для
кого не может быть простым делом.
Соблазн выйти на свободу из тюрь­
мы — большой соблазн. Но когда
можно выйти из тюрьмы только це­
ной отказа от своих идей — это все
равно что стать грязным, потерять
чистоту. А он пе хотел потерять сво­
ей чистоты, он был бы противен се­
бе после этого. Нарушая чистоту,
испытываешь такое же чувство, как
от фальшивой строки в стихах. Мо­
жет быть, это слишком слабое срав­
нение, но он поэт, а для поэта это
достаточно серьезно.

На десятом году, когда он уже был
немножко знаком с надсмотрщиками
в предпоследней тюрьме, где он си­
дел, он как-то услышал ночью, как
двое из них разговаривают, стоя пе­
ред его камерой.
Один сказал:
— Но ведь если он не изменит
своих убеждений, то, пожалуй, ни­
когда не сможет выйти на свободу.
Почему он так крепко держится?
А другой ответил:
— Наверное, им руководит лю­
бовь к человечеству...
И он, пе думавший до тех пор о
том, крепко или пе крепко он дер­
жится, почувствовал, что если даже
надсмотрщики так говорят о нем, то,
кажется, он одерживает победу над
тюрьмой.
— В какое время тюремных су­
ток вы писали стихи? — спраши­
ваю я.
— Вернее, складывал и запоми­
нал,— мельком поправляет меня он
и задумывается.— В разное, но боль­
ше всего ночью. В тюрьме очень
длинные ночи.
И он, откинувшись в кресле и
чуть-чуть в ритм пристукивая паль­
цами по столу, начинает читать сти­
хи, называющиеся «Осенний ве­
чер»...
Я хочу есть пищу, приготовленную
руками матери,
Приготовленную из бамбука и молодого
папоротника.
Я вспоминаю старую кухню и теплый
пар над кастрюлей.
Воспоминание проходит по всему
моему телу,

98

Воспоминание о нашей старой кухне
И о теплом паре из-под крышки
кастрюли.
Я слышу шуршащий звук рваного
веера,
Он шуршит и звенит от осеннего ветра.
О, этот звон и это шуршание,
Я хочу есть пищу, приготовленную
руками матери.
К зеленому берегу приближается
лодка,
Приближается, но, не коснувшись
земли, уходит.
В глухой тишине и в холодном
спокойствии
Железное время проходит мимо меня...

Поэт поднимается, и только когда
он поднимается и встает во весь
рост в нашей маленькой низкой
комнате, я снова вижу то, о чем за­
был, пока он весь вечер сидел в
кресле,— что это очень большой и
очень сильный человек. Он коротко
пожимает мне на прощанье руку
своей большой рукой, как человек,
не любящий проволочек, раз уж он
собрался уходить, и, поправив берет
на круглой, начинающей седеть го­
лове, пригнувшись в дверях, выхо­
дит из комнаты.
1946—1975

О памяти и памятниках

Летом прошлого года я проехал
больше пяти тысяч километров по
местам, которые когда-то были ок­
купированы фашистами и где поч­
ти повсюду в разные периоды Вели­
кой Отечественной войны шли бои.
Многие из этих мест отмечепы
различными монументами, связан­
ными с памятью о войне, ее героях и
жертвах. Среди этих монументов
есть выдающиеся произведения ис­
кусства. Таков, на мой взгляд, па­
мятник жертвам фашизма в Литве,
возле деревни Пирчюпис, которую в
свое время дотла, вместе со всеми
жителями, подобно Лидице, сожгли
гестаповцы. Этот созданный литов­
ским
скульптором
Гедемипасом
Якубописом памятник замечателен
и по силе выразительности, и по сво­
ей сдержанной скромности: выруб­

ленная из серого гранита фигура
старой женщины — литовской кре­
стьянки, пришедшей в родную де­
ревню и не заставшей там ничего,
кроме пепла домов и пепла людей,—
стоит на фоне стены, па которой вы­
сечены имена погибших. Все очень
просто и строго. Фигура женщины
не только скорбная, по и сильная;
она зовет не только к тому, чтобы
помнить и лить слезы, но и к тому,
чтобы помнить и пе прощать.
Мне хочется задержать внимание
на этом памятнике не только пото­
му, что он создан талантливой ру­
кой, но и потому, что мне кажется
принципиально важным сам подход
к решению проблемы. В работе
скульптора совершенно очевиден
припцип: ничего лишнего, ничего,
кроме строго необходимого, и это
придает монументу строгость, чет­
кость, я бы сказал — сосредоточеппость на главном.
Мне кажется это принципиально
важпььм пе только с чисто эстетиче­
ской точки зрения, но и в смысле
более широком, в смысле взгляда
вообще на то, какими должны и мо­
гут быть монументы, посвященные
страницам славы и скорби, страни­
цам Великой Отечественной войны.
Прежде всего, они, конечно, могут
и должны быть разными. А если го­
ворить, какими они не должны
быть, то, на мой взгляд, опи ни при
каких обстоятельствах не должны
быть пышными. Пышность подоб­
ных монументов противоречит и ду­
ху нашего советского парода, и его
сложившемуся в суровой борьбе за

100

коммунизм характеру, и духу совет­
ской демократии, и самой теме.
Страна социализма в неслыхан­
ных трудах и с песлыхапными
жертвами отстояла свое существо­
вание и свою независимость и осво­
бодила мир от фашизма. Те годы
были кровавыми и героическими,
неимоверно трудными, обрекшими
народ на небывалые жертвы и
небывалые лишения. И когда на­
блюдается тенденция ставить пыш­
ные монументы героям и жертвам
этой войны, поистине трудно приду­
мать что-нибудь более не соответ­
ствующее и суровой атмосфере этой
войпы, и суровому, мужественному
духу этих людей. Я хочу быть вер­
но понятым: когда в монументах
есть величие — это прекрасно. Ве­
ликие события в жизни народа тре­
буют и духовного величия в худо­
жественном замысле монументов,
которые призваны запечатлеть в
людской памяти эти великие собы­
тия. Но подлинное величие как раз
и не вяжется с пышностью.
Говоря о том, что монумепты, свя­
занные с этой эпохой, могут и долж­
ны быть разными, я прежде всего
имею в виду, что при создании их
следует исходить не из стремления
непременно завернуть что-нибудь
сверхмонумептальное, грандиозное,
а из стремления с наибольшей силой
воздействовать на умы и сердца лю­
дей, приходящих к тому или иному
памятному месту.
А для этого надо учитывать и об­
стоятельства подвига в одних слу­
чаях, и характер разыгравшейся в

этом месте трагедии — в других слу­
чаях.
Иногда обгоревший в бою танк,
поставленный на постамент из кам­
ней, или противотапковая пушка с
разорванным стволом больше гово­
рят уму и сердцу, чем помпезное
нагромождение фигур и барельефов.
Иногда кусок природного камня с
врезанными в него именами, постав­
ленный иа месте событий, может с
успехом замепить бронзовые извая­
ния.
Невольно вспоминается постав­
ленный чехами монумент в Лидице:
громадный крест из обуглившихся
бревен, оставшихся от сожженных
домов, обмотай венком из колючей
концлагерной проволоки. У этого
простого монумента громадная эмо­
циональная сила воздействия, пото­
му что здесь, в Лидице, именно это
и поражает как напоминание о про­
исшедших событиях, именно это
здесь и к месту.
Я хочу сказать о том, что с глу­
боким гражданским уважением к
героям и жертвам войны должна со­
седствовать подлинно поэтическая
мысль
мастера — изобретательная,
ищущая, смелая.
Сделать дорогостоящий памят­
ник — не такая большая мудрость
для художпика. Это проще всего, ес­
ли говорить о художественной зада­
че, и это труднее всего, если по­
мнить о том, что мы не можем позво­
лить себе быть расточительными в
средствах. Люди, погибшие в Вели­
кую Отечественную войну за Роди­
ну, погибли ради того, чтобы мы

Дороги

101

О памяти и памятниках

могли продолжать строить комму­
низм, а не ради того, чтобы мы усеи­
вали страну пышными памятника­
ми, посвященными их подвигам.
Мне думается, что определенные
ограничения в средствах, отпускае­
мых на памятники, могут повести не
к эстетической бедности, а к эстети­
ческому богатству.
Это толкнет
художников на более изобретатель­
ные, тонкие, строгие решения, на по­
иски
скромпых
и благородных
средств для создания монументов и
уведет от увлечения «бронзы многопудьем».
Мне кажется, разные связапные с
боями обстоятельства, сохранившие­
ся в памяти очевидцев и участни­
ков, могут подтолкнуть художников
при конкретной разработке памят­
ников для той или другой братской
могилы на самые различные и пло­
дотворные решения, причем эти ре­
шения при всех случаях должны
быть обусловлены принципиальным
требованием строгости, скромности,
ограничения в средствах на выпол­
нение проектов.
И еще — о надписях. На каждой
братской могиле есть священные
для нас всех слова: «Вечная слава
героям, павшим в борьбе за свободу
и независимость нашей Родины».
Но их потомок еще острее будет вос­
принимать все связанное с этим ме­
мориальным местом, если ему, ска­
жем, будет известно, что здесь похоронепы люди, погибшие в боях
тогда-то, в таком-то году, такого-то
числа, во время прорыва блокады
Ленинграда, или что в этой могиле

лежат защитники такого-то плац­
дарма за Днепром, имена которых
остались безвестными. Мне думает­
ся, что всегда, когда можно снаб­
дить памятную доску хотя бы ми­
нимальными сведениями, это надо
делать.
Великая Отечественная война дав­
но отгремела. В трудах, посвящен­
ных ей и доступных теперь каждо­
му человеку, давно раскрыто то, что
являлось тайной во время Великой
Отечественной войны: какие части,
полки, дивизии, корпуса, армии
обороняли те или иные рубежи и
города или брали и освобождали их.
Думается, в связи с этим на многих
и многих уже существующих брат­
ских кладбищах и памятниках мож­
но было бы указать, какие должно­
сти, в каких частях занимали похо­
роненные там люди; воины какой
дивизии обороняли тот или иной го­
род и кто ими командовал.
И на безымянных братских моги­
лах в ряде случаев, очевидно, мож­
но было бы, справившись с исто­
рией, с соответствующими архивны­
ми документами, установить, воипы
каких частей сложили здесь в боях
свои головы.
Об этом невольно думаешь сейчас,
вспомипая памятники на Бородин­
ском поле, связаппые с определен­
ными наименованиями и номерами
полков. Отмечать такие вещи на па­
мятниках было правильно тогда. Ду­
мается, что это правильно будет и
теперь, всюду, где только предста­
вится к этому хотя бы малейшая
возможность.

102

В этом есть п еще одна важная
сторона дела. До сих пор тысячи и
тысячи люден ищут могилы своих
погибших на войне отцов, сыновей,
братьев. Мне пришлось с этим
столкнуться как автору романа о
первом периоде Великой Отечест­
венной войны. За два года после
опубликования книги я получил
множество писем в связи буквально
с каждой фамилией, упомянутой в
романе, действительной или вы­
мышленной.
Люди продолжают искать.
А теперь хочу поделиться некото­
рыми мыслями, возникшими у меня
при чтении недавно попавшей мпе
на глаза статьи Е. Вучетича «Пафос
времени».
Я был рад прочесть в этой статье
о том, что Министерство культуры
СССР вместе с Академией худо­
жеств работают сейчас над большим
планом монументальной пропаган­
ды. И от всей души желаю успеха
этой благородной работе, в которой,
конечно, огромная роль будет при­
надлежать нашим архитекторам п
скульпторам.
Но у меня вызвази тревогу те
положения статьи Е. Вучетича, из
которых явствует, что он однобоко
смотрит на предстоящую работу.
Для ясности в споре приведу пол­
ностью тот абзац статьи Е. Вучети­
ча, о которой пойдет речь. Он пи­
шет:
«Мопумепталыюе искусство и се­
годня развивается в борьбе. Под ви­
дом якобы пскорепопия помпезности
делаются попытки лишить мону­

ментальное искусство его главного
содержания — утверждения
поло­
жительного героя, подлинной вели­
чественности. Кое-кто требует, к
примеру, заменить памятники на
местах сражений блиндажами и око­
пами. Они-де лучше передают ге­
роику боевых дней. А разве могут
рассказы непосредственных участ­
ников боев заменить романы, пове­
сти, поэмы? Конечпо, пет! При всех
достоинствах личных свидетельств
участников войны они не могут за­
менить художественную литерату­
ру, искусство. Т о л ь к о х у д о ж е с т в е н ­
ные
произведения
(курсив мой.—
К . С . ) в своих собирательных обра­
зах способны во всей полноте вы­
разить величие подвига и страдания
нашего народа в годы войны».
Во-первых, что такое «подлинная
величественность»? И закономерно
ли противопоставлять ее помпезно­
сти и гигантомании? Я думаю, что
вполне закономерно.
Я думаю, что скромные, строгие
и простые формы Ленинского Мав­
золея по делают его менее величест­
венным. Я думаю также, что если
бы в данном случае архитектор ис­
кал величия прежде всего в масшта­
бах, то этот, увеличенный в не­
сколько раз в своих размерах, Мав­
золей не стал бы от этого более ве­
личественным.
Я думаю также, что вмурованные
в Кремлевскую степу доски с име­
нами людей, отдавитх жизнь за ре­
волюцию, при всей своей скромно­
сти тоже величественны.
Я думаю, наконец, что в сравни­

Дороги

103

О памяти и памятниках

тельно небольшой по своим разме­
рам строгой скульптуре И. Шадра
«Булыжник — оружие
пролетариа­
та», о которой упоминает Е. Вуче­
тич, есть и сила и величественность,
рожденные не масштабами скульп­
туры, а величием мысли и силой та­
ланта.
Я далек от мысли, что кто-то мо­
жет предписывать скульпторам и
архитекторам, какие памятники они
должны
создавать — большие
по
размерам или небольшие. Памятни­
ки могут и должны быть разные, в
том числе и разные по масштабам.
Но меня тревожит ход мыслей, по
которому огромного значения собы­
тия должны быть непременно запе­
чатлены в огромных по размерам
памятниках. А нечто похожее имен­
но на такой ход мыслей, как мне по­
казалось, содержится в статье Е. Ву­
четича.
Но главное, с чем мне хочется по­
спорить в статье Е. Вучетича, это с
ложной, на мой взгляд, попыткой
противопоставления скульптурных
памятников героям войны и тех ма­
териальных свидетельств отгремев­
ших битв, которые еще сохранились
на местах боев.
Е. Вучетич пишет, что «кое-кто
требует заменить памятники на ме­
стах сражений блиндажами и око­
пами». Во-первых, никто этого не
требует. Памятники — вещь священ­
ная, и там, где они уже стоят, они
и должны стоять, даже в тех слу­
чаях, когда некоторые из них, ска­
жем, не соответствуют нашим ны­
нешним эстетическим вкусам. Вку­

сы — дело преходящее, а памятни­
ки, повторяю, вещь священная.
Речь идет совсем о другом, о том,
как запечатлеть память об отгре­
мевших битвах там, где мы об этом
еще не позаботились? Надо ли во
всех случаях ставить на местах боев
скульптурные памятники или, быть
может, во многих случаях можно
сохранить или восстановить мате­
риальные свидетельства боев? Да, и
окопы, и блиндажи, и остатки не­
когда задержавших врага степ, и не­
когда грозное, изуродованное боевы­
ми шрамами оружие! И я убежден,
что во многих случаях это надо де­
лать, тем более что здесь, в допол­
нение
к усилиям
художников,
открывается большое поле для ши­
рокой народной самодеятельности.
И сама эта работа имеет огромное
воспитательное значение.
Зачем же понадобилось Е. Вучети­
чу противопоставлять одно друго­
му? Неужели, по его мнению, впол­
не естественное стремление — мате­
риально закрепить в памяти народа
непосредственные следы былых сра­
жений — представляет
какую-то
опасность для развития нашего мо­
нументального искусства, в том чис­
ле монументальной скульптуры?
Для того чтобы подкрепить свое
ложное противопоставление, Е. Ву­
четич обращается к литературе —
дескать, «разве могут рассказы не­
посредственных участников боев за­
менить романы, повести и поэмы?
Конечно, нет!».
Вполне согласен с этим. Но в свою
очередь хочу задать вопрос: разве

104

хитекторов, которые в самых раз­
можпо романами, повестями и поэ­
ных местах страны стремятся по­
мами заменить рассказы непосред­
мочь закрепить сохранившиеся ма­
ственных участников боев? И отве­
териальные свидетельства войны,
чаю с полным убеждением: нет,
сделав это с художественным вку­
нельзя!
сом и тактом.
И то и другое существует рядом,
История войны закрепляется и в
дополняя друг друга, и на полках у
читателей вперемежку стоят воспо­ литературе и в мемуарах.
минания участников войны и рома­
История войны должна присутст­
ны и повести, написанные об этой
вовать на местах битв и в виде
войне писателями.
скульптурных памятников, и в виде
И, кстати сказать, никто из писа­
мемориального закрепления взы­
телей никогда не делал даже попыт­
вающих к нашей памяти следов от­
ки поставить вопрос: пли — пли.
гремевших боев.
Никто не выраж-ал опасепия, что
И, добавлю, я думаю, что в мас­
воспоминания участников войны мо­ штабах общих расходов по плапу
гут силой своего непосредственпого
монументальной пропаганды долж­
воздействия как бы отменить худо­
ны быть предусмотрены расходы и
жественную литературу о войне.
на то и на другое.
Другой вопрос, что сила воздейст­
Я думаю, что то противопоставле­
вия многих из этих воспоминаний
ние, которое звучит в статье Е. Ву­
так велика, что писателям прихо­
четича, уже опровергнуто на прак­
дится задумываться над силой воз­
тике сейчас и будет опровергаться в
действия собственных художествен­
дальнейшем.
ных произведенпй о войне. Над тем,
В мемориальном ансамбле Бухепкак им нужно работать для того,
вальда,
например, существует рядом
чтобы
сила их художественных
обобщений не бледнела перед прав­ и то и другое — и производящие не­
забываемое
впечатление
бараки
дой подлинных фактов. И писатели,
концлагеря,
его
газовые
камеры,
несомненно, думают над этим. Но,
думая над этим, многие из них де­ одиночки, места'казней, и произво­
лают все, что от них зависит, для дящий столь же незабываемое впе­
того, чтобы помочь рождению все чатление скульптурный памятник
Фрица Кремера, посвященный па­
новых и новых мемуаров о войпе,
мяти героев4и жертв Бухенвальда.
помочь самой широкой публикации
Одпо соседствует с другим, допол­
воспоминаний. Да и странно и не­
няя друг друга п именно в этом со­
достойно было бы, если б писатели
четании оставляя особенно неизгла­
поступали по-другому.
димое впечатление.
И я думаю, что у пас в этом во­
просе полное единодушие с большин­
Неизгладимое впечатление произ­
ством художников, скульпторов, ар­ водят и развалины Брестской крепо-

Дороги

105

О памяти и памятниках

сти, с их памятными досками, с их
надписями, нацарапанными рукой
последних защитников. Рядом с ни­
ми, через какое-то время, будет
стоять скульптурный памятник —
он уже заложен. PI надо прямо ска­
зать, что перед его творцами стоит
огромной сложности художествен­
ная задача — создать такое произ­
ведение искусства, которое бы го­
ворило о прошлом с той же силой, с
какой говорят о нем развалины
Брестской крепости.
Но я глубоко убежден, что такие
сложные художественные задачи по
плечу нашим скульпторам и архи­
текторам. А само соседство произве­

дения искусства с такой строгой
вещью, как подлинные следы боев,
сыграет свою положительную роль в
борьбе со всякими рецидивами той
помпезности и мнимой величествен­
ности, которые все еще порой дают
о себе знать и в искусстве, да и в
литературе.
Итак, пусть романы безбоязненно
соседствуют рядом с воспоминания­
ми и документами.
А скульптурные памятники пусть
так же безбоязненно соседствуют с
подлинными материальными свиде­
тельствами и следами войны!
1966

В свои восемнадцать лет...

Это случилось 3 июля 1972 го­
да. Рязанский комсомолец Ана­
толий Мерзлов вместе с товари­
щами работал на пшеничном
поле. Это была его вторая жат­
ва — после того, как он окончил
училище механизации и получил
профессию тракториста. Анато­
лий работал па своем стареньком
тракторе, подбирал солому. От
случайной искры солома вспых­
нула. Сражаясь с огнем, спасая
трактор, Анатолий погиб.
Я уже читал в «Комсомольской
правде» и о мужественном поступке,
стоившем жизни восемнадцатилет­
нему комсомольцу Анатолию Мерзлову, и о том, что его имя занесено
в Книгу почета Центрального Коми­
тета комсомола, когда товарищи из
«Комсомольской правды» позвали
меня к себе в редакцию и положили

передо мной письма, пришедшие в
газету.
В одном все письма сходились: их
авторы, все без исключения, отда­
вали должное мужеству Анатолия
Мерзлова. Но дальше в нескольких
письмах ставился вопрос:
— Да, это, конечно, мужество, но
стоило ли его проявлять по такому
поводу? Стоило ли идти па риск, как
выяснилось
впоследствии — смер­
тельный, ради того, чтобы спасти из
огпя трактор? Можно ли равнять
цену трактора ценой человеческой
жизни? Сгоревший трактор можно
замепить другим, а сгоревшую че­
ловеческую жизнь другой не заме­
нишь.
Я излагаю не текст писем, а лишь
примерный ход мыслей их авторов.
Товарищи из «Комсомолки» по­
просили меня сказа гь па страницах
газеты: что думаю по поводу таких
писем я, человек, много писавший о
войне и встречавший там мпогпх
людей, неоднократно и сознательно
рисковавших жизнью.
Мое первое побуждение было —
ответить очень коротко, что в моем
лично представлении человек, совер­
шивший подвиг, рискуя собственной
жизнью, безоговорочно прав. И что
хотя я не знаю, хватило ли бы у
меня самого, в мои пятьдесят семь,
решимости в подобных или схожих
обстоятельствах поступить так, как
поступил Мерзлов в свои восемна­
дцать, но я хотел бы найти в себе
силы поступить так, как он, а не
растеряться, как тот второй, сорока­
летний тракторист, которого Мерз-

Д о р о ги

107

В свои восемнадцать лет...

лов по-мальчишески звал дядей
Колей.
Так мне сначала хотелось отве­
тить и этим ограничиться.
Но потом я понял, что ограничить­
ся этим не могу; для того, чтобы со­
ставить собственное представление о
происшедшем, а главное, о тех нрав­
ственных выводах, которые из этого
следуют, мне надо сначала съездить
туда, где все это было.
И вот я за двести двадцать кило­
метров от Москвы, в селе Прудские
Выселки, в окрестностях старого
русского города Михайлова, в кото­
ром я был последний раз почти три­
дцать один год назад, в декабре со­
рок первого, в то утро, когда армия
генерала Голикова выбила оттуда
войска Гудериапа.
Не сразу, а уже по дороге к Ми­
хайлову я задним числом подумал,
что товарищи из «Комсомолки» в
данном случае обратились ко мне, а
не к другому писателю моего поко­
ления, наверно, потому, что кто-то в
газете вспомнил мою старую коррес­
понденцию, присланную тогда, в со­
рок первом, из Михайлова.
«Ну, что ж,— подумал я,— они посвоему правы. Знакомые по войне
места рождают в нас не только вос­
поминания, но и сравнения. И эти
сравнения порой бывают нужпы».
Позже я еще вернусь к этому.
А пока попробую дать почувство­
вать то, что почувствовал я сам там,
в селе Прудские Выселки, сначала в
одной из комнаток правления кол­
хоза, где я застал пришедших туда
в обеденный перерыв мать и отца

погибш его,

а потом

в

их

осиротев­

ш е м , притихш ехМ д о м е , гд е з а к а н ч и ­
вался н а ш р а з г о в о р с н и м и .

Мне, как, наверно, почти каждо­
му немолодому человеку, несколько
раз в жизни доводилось быть пер­
вым вестником непоправимого: до­
водилось приходить и говорить «он
умер» про того, кого мнпуту назад
считали живым.
Сейчас я разговаривал с двумя
людьми, которые уже давно, больше
двух месяцев, знали, что их сын
умер, что его нет, но все равно меня
не оставляло чувство внпы перед
ними. Своими вопросами я возвра­
щал их к тому дню, когда их сын
совершил то, что он совершил, и к
тому дню, когда оп умер, и к тем
четырнадцати суткам, которые про­
легли между гем и другим в борь­
бе за его жизнь.
И не сразу, а лишь потом, где-то
в середине нашего разговора, я по­
нял, что мера моей вины, человека,
расспрашивающего отца п мать об
их погибшем сыне, не так велика,
как мне сначала показалось. Горе
их было так глубоко, что разговор
еще с одним человеком, вынудив­
шим их своими вопросами снова
вслух вспоминать при нем о сыне,
не мог разбередить это горе — оно с
одинаковой силой и с одинаковой
болью существовало внутри них и
когда они говорили о нем, и когда
они молчали о нем.
Нина Петровна Мерзлова и Алек­
сей Михайлович Мерзлов — мать и
отец погибшего Анатолия — люди
стойкие и глубокие. II пока я гово-

108

рил с ними, мне через них, через
их человеческие личности, через их
взгляд на жизнь, через их собствен­
ное отношение к поступку погибше­
го сына постепенпо открывалась и
личность того восемпадцатилетпего
юноши, которого я уже пикогда не
увижу и никогда не спрошу, как он
сам-то смотрит на свой поступок,—
стоило ли рисковать своей молодой
жизнью из-за «железки», как выра­
зился: о тракторе автор одного
письма.
Стойкие люди — это не те, у ко­
торых не дрогнет голос и пе упадет
слеза. Стойкие люди — это те, кото­
рые сами пе дрогнут в трудную ми­
нуту жизни, которые сами пе упа­
дут па колени перед бедой.
Нина Петровна, вспомипая о сы­
не, не прятала слез, они несколько
раз появлялись у нее на глазах, а
иногда она вдруг улыбалась сквозь
слезы, когда вспоминала какие-то
милые ее сердцу, вызывавшие эту
улыбку подробности детства ее сы­
на. Улыбалась между слезами, на­
верное, потому, что в ее памяти су­
ществовала не только смерть сына,
а вся его жизнь, со всеми ее подроб­
ностями, трогавшими и смешивши­
ми ее, а иногда удивлявшими и вы­
зывавшими ее материнское уваже­
ние к мальчику, а потом к подрост­
ку и юноше.
Родители Анатолия Мерзлова го­
ворили о своем сыне с уважением.
Это слово точней всего определяет
то главное чувство, которое стояло
за ёОом, что опи рассказывали. Не
умиление, не восхищение, а именно

уважение. Он рос в их семье и вы­
рос в человека, которого они ува­
жали. Уважали его отношение к лю­
дям и к делу, к младшему брату и
сестре, к молоденькой жене, к това­
рищам. Они уважали его за то, как
он работал, с какой любовью и от­
ветственностью относился к пору­
ченному ему делу и — как к части
этого дела — к тому старенькому, но
отремонтированному им и безотказ­
но работавшему трактору, который
он решился спасти от огпя. Опи не
изумлялись и пе восхищались этим
поступком своего сына. Они испы­
тывали к своему сыну более проч­
ное и сильное чувство — чувство
глубокого уважения.
Отец, Алексей Михайлович, не
проронил слезы, когда говорил о сы­
не, только голос у него был медлен­
ный и трудный, голос человека, ко­
торый знает, что сумеет себя сдер­
жать, но которому это нелегко дает­
ся н поэтому он настороже к самому
себе.
Он увидел сыпа почти сразу же,
через какпе-пибудъ десять минут
после того, как тот, обессилев в
борьбе с огнем, все-таки вырвался,
выполз из пламени, в котором уже,
казалось, пе могло остаться ничего
живого. А когда выполз, сам, преж­
де чем успели к пему подбежать, со­
рвал с себя остатки обгоревшей
одежды и сам дошел до мотоцикла
с коляской, сказав тому, другому,
который растерялся, только три
слова:
— Дядя Коля, вези!
А через несколько сот метров,

Д о р о ги

109

В свои восемнадцать лет...

сзади, третьим на мотоцикл сел ра­
ботавший тут же, в поле, отец, и
пока они ехали несколько километ­
ров до районной больницы, Анато­
лий не крикнул, не застонал, не по­
жаловался отцу па то, что с ним
произошло. За всю дорогу сказал
только одно слово: «Прикрой» — и
показал обожженной рукой на свое
обожженное лицо, которое нестер­
пимо резало встречным ветром.
И отец, пока они доехали до боль­
ницы, прикрывая от ветра, держал
перед его лицом вчетверо сложен­
ную газету.
И еще одно слово сказал отцу:
— Сам.
Это когда ему помогли вылезти из
коляски у больницы и хотели по­
нести его по лестпице, па второй
этаж в операциопную. Но он ска­
зал «сам», сам подпялся на второй
этаж и сам лег на операционный
стол. И там, на операционном столе,
молчал, терпел. И потом еще трина­
дцать суток, вплоть до самых по­
следних, когда уже потерял созпапие, молчал и терпел. А терпеть
пришлось много. Несусветнее боли,
чем от этих страшных ожогов, не
придумаешь.
То самообладание, которое Ана­
толий Мерзлов проявил в первые
страшные минуты и с которым он
тринадцать суток боролся со смер­
тью, не отчаиваясь, не жалуясь, за
все время — ни при отце, ни при
матери, ни при враче, ни при това­
рищах, пи при жене — пе проропив
ни одного жалобного слова, задним
числом убеждало мепя в том, что

смертельный риск, па который по­
шел Мерзлов, спасая свой трактор,
не был просто вспышкой мальчише­
ской отчаянности, мгновенным без­
думным взрывом.
На смертельный риск пошел че­
ловек твердый, человек с самообла­
данием, решивший исполнить свой
долг так, как он его пошшал, и на­
деявшийся, что он сумеет это сде­
лать, сумеет оказаться победителем
в этой схватке со стихией.
Самообладание было воспитано в
нем всею недолгою жизнью, а мгно­
венность решения обусловлена об­
стоятельствами, ибо есть обстоя­
тельства, в которых другие реше­
ния, кроме мгновенных, вообще ис­
ключены.
Человек, которого уже нет, вырос
старшим сыном в семье, где и
мать— доярка, и отец— комбайнер;
оба работали и по целым дням не
бывали дома. С детства готовил еду
себе, брату и сестренке, и готовил —
по отзыву матери— хорошо. И млад­
ших держал в руках, был с пими и
строг и справедлив. Это тоже по от­
зыву матери. Был очень сильный
ггарепь, очень крепкий физически, но
не любил ввязываться в драки и
вообще пи в какое баловство. Ко­
гда мать отговаривала его идти ку­
да-нибудь вечером: «Смотри, еще в
драку втянут»,— отвечал коротко:
«Сам не влезу, и меня не втяпут».
И действительно, пикто никогда его
ни во что худое не втянул. Никого
не боялся, по и силой своей никогда
пе злоупотреблял. Был молчаливый.
Любил музыку и технику.

110

В последний раз, отремонтировав
сам свой трактор, вернувшись с ра­
боты, поставил его у дома.
Мать была недовольна: «Чего это
вдруг трактор будет у нас под окна­
ми стоять».
Отвечал, что опасается, как бы
там, где оставишь трактор, кто-ни­
будь вдруг чего-нибудь не отвинтил.
— Так ведь, если там, не дай бог,
чего отвинтят,— не твой ответ,—
сказала мать.— А если здесь, у до­
ма,— тут уж на полный твой ответ!
В спор не вступал, отвечал крат­
ко:
— Пусть стоит у дома.
Когда ребята, товарищи Анатолия,
добивали, затаптывали потом огонь
на поле, у одного из пих обгорела
голень. Когда он пришел к Анато­
лию в больницу, Мерзлов сказал
ему:
— Покажи, как у тебя обгорело.
Наверное, хотел увидеть, как это
выглядит у другого. Посмотрел и ни­
чего не сказал. А товарищ, когда
вышел, не мог успокоиться, все по­
вторял:
— Мне вот ногу обожгло только,
и то невыносимая боль, а он все тер­
пит, такой ожог огромный, как у
него, терпит! Как он только тер­
пит? Слова не скажет!
В больнице Анатолий в первый
ж е день спросил про свой трактор:
— Как трактор?
Трактор его не спасли и спасти
не могли, но ему сказали неправду,
в данном случае хорошо понят­
ную,— что трактор более или менее

в порядке, можпо будет па нем ра­
ботать.
— Вентиляторный ремень сго­
рел? — спросил Анатолий.
— Вентиляторный ремень сго­
рел,— сказали ему.
Да, конечно, перед лицом той
борьбы между жизнью и смертью,
которая шла в теле Анатолия там, в
больнице,— цел или не цел трактор,
не имело значения! Чтобы человек
жнл, люди готовы были отдать ему
свою кровь и свою кожу. И что ря­
дом с этой ценой — цена трактора?
Но для человека, лежавшего и
умиравшего в больнице, было важ­
но, цел ли его трактор. Если бы это
было для него неважно, он бы не
спрашивал. О неважных вещах в
таких случаях редко спрашивают.
Человек, умиравший в больнице,
бросался в огонь не очертя голову,
он не был самоубийцей и ценил се­
бя и свою жизнь не меньше, чем
другие люди. Но в его понимание
цены человека, в том числе и собст­
венной цены, очевидно, входило по­
нимание цены выполненного или
невыполненного долга.
Он считал своим долгом спасти
свой трактор и считал, что сумеет
это сделать. А смертелен или не
смертелен риск, на который в то или
иное мгновение своей жизни идет
человек, чаще всего выясняется не
сразу, а потом, когда все уже совер­
шилось.
Иногда риск оказывается не та­
ким смертельным, как ему показа­
лось в ту первую секунду, а ино­
гда — наоборот. II вся трудность как

Дороги

111

В свои восемнадцать лет.,*

раз в том и состоит, что меру риска
невозможно заранее взвесить на
медленных аптекарских весах. Ко­
гда время не ждет и надо или рис­
ковать или пет, тот, кто начинает
слишком долго размышлять над ме­
рой риска, в результате вообще ча­
ще всего не рискует.
Бывает, что люди, пошедшие иа
оправданный или неоправданный
риск и пострадавшие при этом, по­
том, в мипуты слабости, в минуты
сомнений, вспоминая, говорят о том,
что они сделали: «Эх, пе надо бы!»
Насколько я попял из всего услы­
шанного мною там, в селе Прудские
Выселки, от многих и разных лю­
дей, рассказывавших мне о Мерзлове, он — и это совпадало для мепя
с представлением о его личности и
характере, возникшим из этих рас­
сказов,— ни другим, ни самому себе
не сказал: «Эх, не надо бы!»
Он сказал другое: сказал одному
из пришедших к нему в больницу
товарищей, молодых трактористов.
— Надо бы сиденье взять с трак­
тора. С ним бы лучше.
Товарищ не сразу понял, что хо­
тел сказать ему Анатолий. И пере­
спросил.
Тогда Анатолий объяснил, что
зря ои не вспомнил, не сообразил
там, в огпе, взять это сиденье, чтобы
прикрыть им лицо, когда вырвался
из огня,— мепыне бы лицо обго­
рело!
Вот о чем он жалел, умирая, этот
сильный и стойкий человек. Не о
том, что рискнул жизнью, а об оп­
лошности, о том, что, совершая под­

виг, при всем своем самообладании
все-таки допустил эту оплошность.
Отвлекусь в прошлое. Прудские
Выселки — всего в нескольких кило­
метрах от Михайлова, в котором я
был тридцать один год назад.
По правде говоря, глядя на ны­
нешний Михайлов, я пе мог вспо­
мнить, где что тогда, в сорок первом,
происходило в нем и вокруг пего.
Ныпешний, еще летний, с непожел­
тевшей зелепыо садов городок, с
речкой посередине, с перекинутыми
через нее мостами и мостиками, уж
очепь не похож был на тот зимпий,
разоренпый. В нем и реки-то, как
мне помнилось, не было, был толь­
ко лед, и на льду, гак же как и на
улицах,— сожженные и целые пемецкие машины и танки, а в возду­
хе запах войны: гари, бензина, по­
роха.
В том давнем, зпмнем городе не
было бетонной степы на въезде с
надписью: «Воинам 10-й армии, ос­
вободившим г. Михайлов 6—7. XII.
1941. 328 с. д., 330 с. д». А через го­
род, в трескучий мороз, нахлобучив
ушанки и подняв воротники шине­
лей и полушубков, шли солдаты тех
самых 328-й и 330-й дивизий, чьи
имена сейчас вписаны в историю го­
рода.
Не было тогда и танка — «три­
дцатьчетверки», который стоит сей­
час па высоком постаменте на обры­
ве над рекой.
Иа постаменте написан помер
тапка: 3312, и сказано, что, изготов­
ленный в 1942 году на одном из
уральских заводов, этот танк участ­

112

вовал в Сталинградской, потом в
Курской битве, потом был перево­
оружен более мощной пушкой и в
составе Четвертой гвардейской тан­
ковой армии вошел сначала в Бер­
лин, а потом в Прагу.
Когда я подошел к этому танку, с
другой стороны к нему подошел че­
ловек примерно моего возраста, в
штатских брюках навыпуск и в ки­
теле без погон, с мальчиком лет пя­
ти или шести, должно быть внуком.
Он стал вслух читать мальчику над­
пись, но мальчика заинтересовало
другое.
— А в нем люди есть? — вдруг
спросил он, глядя на танк.
— Сейчас нет,— сказал старый
солдат.
И я подумал о людях, которые
были в этом танке. Может быть,
кто-то прошел в нем весь путь, от
начала до конца, а кто-то другой
влез в этот тапк уже в дороге, заме­
няя погибших и раненых. Вряд ли
от Сталинграда до Праги в тапке
сидели все те же самые люди! Но
прошел он весь этот неимоверно
долгий путь, потому что в нем были
люди: танк без людей всего-навсего
очень большая железка.
Танк поставили здесь, на косого­
ре, не потому, что он участвовал в
освобождении Михайлова,— как раз
в этом он не участвовал. В боях за
Михайлов — думаю, что память не
подводит меня,— в 10-й армии тогда,
в декабре сорок первого, почти пе
было танков. Ездивший со мной фо­
токорреспондент «Красной звезды»
где-то разыскал один и снял Вхместе

с экипажем, но я сам под Михай­
ловом танков так и пе видел. Пехо­
та и артиллерия воевали здесь поч­
ти без танков и все-таки гнали пе­
ред собой немцев, наступая по пят­
надцать-двадцать
километров
в
сутки.
Танк поставлен здесь просто в па­
мять о войне, о том, что фашистам,
доходившим до Михайлова, через
три с половиной года после этого
пришлось подписывать акт о без­
оговорочной капитуляции в Берлине.
Вернувшись из Прудских Высел­
ков, я зашел в михайловский рай­
военкомат, и там мне сказали, что
в боях за Михайлов погибло 246 че­
ловек, что они похоронены в Михай­
лове и вокруг него, в двенадцати
братских могилах и что каждый год
на эти могилы, помянуть своих
близких, приезжает около ста чело­
век из разных концов страны.
А на всей войне, за все ее четыре
года, от начала и до конца, на всех
ее полях сражения — от Москвы до
Берлина — отдало свою жизнь за
Родину около десяти тысяч человек,
жителей этого Михайловского рай­
она.
И танк напоминает о всех жизнях,
отданных за Родину и здесь, под
Михайловом, и под Сталинградом, и
иод Берлином.
Возвращаясь через Михайлов в
Москву и во второй раз остановив­
шись перед тапком, я подумал о
том, что хотя он поставлен здесь
уже несколько лет назад, когда Ана­
толий Мерзлов был еще мальчиком,
школьником пятого или шестого

Дороги

113

В свои восемнадцать лет.,.

класса, а все-таки после всего, что
я услышал теперь о Мерзлове, в мо­
ей памяти будет связана с ним не
только
свежевыкрашенная охрой
оградка на сельском кладбище, за
которой еще нет памятника,— но и
этот танк, прошедший от Сталин­
града до Праги.
Потому что в поступке Мерзлова
есть нечто, ставившее его в моем со­
знании в один ряд с солдатами, за­
ставляющее думать о нем, как о че­
ловеке, не только готовом первым
броситься в огонь, спасая свой трак­
тор, но и при других обстоятельст­
вах готовом первым подняться в
атаку...
Кстати, первому подняться в ата­
ку — это почти самое трудное, если
не самое трудное па войне. И имен­
но на это — самое трудное на вой­
не — у Мерзлова хватило решимо­
сти, а у человека, который был там,
в поле, рядом с ним,— не хватило.
Товарищи Мерзлова сказали мне,
что, думая о близком призыве в ар­
мию, он — тракторист — хотел стать
танкистом.
Но это просто совпадение, не в
этом дело и не об этом я думал, гля­
дя на танк. Я думал о более важ­
ном — о солдатском характере его
поступка и о том смертельном ри­
ске, на который он пошел и который
дает право называть этот поступок
подвигом.
Человек живет не в безвоздуш­
ном пространстве — я думал об
этом, думая о Мерзлове.
Он воспитывался в семье, в кото­
рой привыкли работать смолоду: ра­

ботать много, хорошо, добросовест­
но, с полной отдачей сил. И отец и
мать Мерзлова — люди, привыкшие
сполпа отвечать за то дело, которое
они делают, и таким же, как они,
вырос их сын, вырос не в какойнибудь другой атмосфере, а в атмо­
сфере именно этой семьи.
Но, кроме атмосферы семьи, есть
еще атмосфера страны, той земли,
на которой живут и работают люди.
Да, конечно, сейчас не сорок пер­
вый и не сорок пятый год! Но десять
тысяч жителей той округи, того не­
большого кусочка советской земли,
па котором вырос и воспитался Мерзлов, отдали когда-то свою жизнь за
то, чтобы эта земля осталась нашей,
чтобы она не стала территорией, па
которой живут рабы фашистского
рейха. И хотя это было давно, это
самопожертвование осталось частью
атмосферы, частью того воздуха, ко­
торым с детства дышал Мерзлов.
И в решительные минуты его жизни
это тоже оказалось важным.
И наконец, атмосфера этого не­
бывало трудпого лета,
атмосфера
битвы за хлеб, достигшей такого на­
кала, когда слово «битва» перестает
быть метафорой. Я говорю пе о том,
что, пе будь такого неимоверно жар­
кого лета, не будь солома, которую
подгребали тракторами, такой сухой
и готовой вспыхнуть как порох, мо­
жет быть, она и не вспыхнула бы и
ничего бы и не произошло,— все это
так! Но я говорю об атмосфере этого
лета в другом смысле — она на­
страивала таких людей, как Мерзлов,
па солдатский лад, на готовность нр

114

отступить, сделать все, что в их си­
лах, в этой битве за хлеб.
Вот почему я говорю, что и атмо­
сфера семьи, и атмосфера страны с
ее солдатскими в самом высоком
смысле этого слова традициями, и
атмосфера этого лета, похожего на
битву,— все это, вместе взятое, сы­
грало свою роль в то мгновение, ко­
гда Мерзлов поступил именно так,
а не иначе.
Бывают в жизни людей часы и
минуты, когда Родина становится до
предела конкретным и точным по­
нятием. Иногда — это винтовка, ко­
торую и теряя сознание не выпу­
скает пз рук, иногда — это человек,
которому отдают свою кровь, а ино­
гда — это хлеб, которому не дают
сгореть.
Не хочу, пе могу, да и просто не
имею права вкладывать собствен­
ные, приходящие мне в голову мыс­
ли в сознание человека, которого
уже нет, которого я уже не могу
спросить, что он на самом деле ду­
мал в те секунды. Но в одпом я
внутренне уверен: в те секунды, ко­
гда Мерзлов бросился спасать свой
трактор, этот трактор был для него
какой-то частицей его страны, пли
еще точнее: его отношение к своему
трактору было какой-то частицей
его отношения к своей стране.
Были в его душе незримые нити,
которые связывали одно с другим.
И эти молчаливые и крепкие нити
не порвались, не лопнули в душе
этого человека в минуту одного из
тех испытаний, когда нашу челове­
ческую душу пробуют на разрыв.

Думая о Мерзлове, я вспоминало
Даманском. Не обо всей истории с
этим маленьким островком,— кото­
рую, кстати сказать, тоже не грех
держать в памяти,— а о своих то­
гдашних разговорах с молодыми, во­
семнадцати - девятнадцатилетними
солдатами, ровесниками или почти
ровесниками Мерзлова.
Обстоятельства совершенно иные,
но необходимость мгновенного ре­
шения, мгновенного действия — та­
кая же. И решения в несхожих об­
стоятельствах — схожие.
Наверное,
поэтому я и вспомнил о них, о тех
ребятах, думая о Мерзлове.
Бригадир
тракторной
бригады
Павел Агафонович Сапожников, ко­
торый когда-то ушел на войну в
возрасте Мерзлова, в восемнадцать
лет, и после нескольких ранений
все-таки дошел до Балтики, вспоми­
ная Мерзлова, несколько раз повто­
рял сокрушенно:
— Не был я там в ту минуту!
Только-только в другое место отлу­
чился. Всего полчаса, как отлучился.
Только-только...
И за этим горьким «только-толь­
ко» я чувствовал недосказанное, то,
что пе раз приходилось слышать на
войне: если бы не это «только-толь­
ко», если бы не отлучился, если бы
был именно в эту секунду именно
здесь, может быть, все было бы както иначе, по-другому...
Мы заговорили с Сапожниковым о
«железке», о мнении тех, кто счита­
ет, что за «железку» не стоит рис­
ковать жизнью. Сапожников стис­

Дороги

JJ5

В свои восемнадцать лет.**

нул большие тяжелые руки и
укоризненно, даже сердито усмех­
нулся.
— Железка, говорите... И трак­
тор — железка, и кран — железка, и
турбина — железка. Теперь на ж е­
лезке вся Россия держится. Отсюда
и считать надо — стоило или не
стоило...
Вспоминаю сейчас эти слова Са­
пожникова и думаю, что да, конеч­
но, преуменьшать цену человече­
ской жизни — бесчеловечно. Да, ко­
нечно, жизнь человека дороже трак­
тора. В этом случае — дороже трак­
тора, в другом случае — дороже че­
го-то другого. Все верно, все так!
А с другой стороны, спрашивает­
ся: на что способен человек, живу­
щий в постоянном сознании того,
что его жизнь дороже всего осталь­
ного? Способен ли вообще что-ни­
будь спасти — винтовку,
трактор,
самолет, да и самое главное — дру­
гого, попавшего в беду человека —
тот, кто в решительное мгновение,
перед тем как пойти на риск, нач­
нет считать — что сколько стоит?
Ради чего есть основания рискнуть
собой, а ради чего нет?
Подозреваю, что такой человек не
только трактор из огня, но и ребен­
ка из воды не вытащит, хотя и будет
при этом считать, что человеческая
жизнь дороже всего на свете. Под­
разумевая при этом, конечно, преж­
де всего свою собственную жизнь.
В этом-то и весь секрет!
Мать Анатолия Нина Петровна по­
казала мне письма, которые прихо­
дят к ним в семью каждый день с

разных копцов страны. Она доярка,
у нее много работы на ферме, да и
дома семья — муж, двое детей, млад­
шие брат и сестра Анатолия. Но она
все-таки почти каждый вечер отве­
чает хотя бы на несколько писем.
Отвечает, сидя в комнате, где рядом
со столом, за который она садится,
стоит пустая кровать, где спал по­
гибший сын. Отвечает, полная не­
утихшего горя, отвечает сквозь сле­
зы. Но все-таки отвечает. Видит в
этом свой долг перед людьми, кото­
рые сочувствуют ее потере и разде­
ляют ее собственный взгляд на сы­
на — что как бы страшно и тяжело
все потом ни обернулось, а все-таки
он поступил так, как должен был
поступить.
Я сидел в этой комнате и читал
эти письма, многие из которых дей­
ствительно невозможно оставить без
ответа. Я даже переписал себе песколько из них, но приведу здесь
только одно, пришедшее из Кеме­
ровской области от молодой женщи­
ны и поразившее меня глубиной по­
следней своей фразы.
«Я сейчас сижу пишу, а у самой
слезы так и навертываются. Ведь и
мой брат тоже тракторист и тоже —
восемнадцать лет, он служит в ар­
мии. Да, я очень сожалею, что гиб­
нут вот такие хорошие люди, как
ваш сын. Ведь его друг не пошел
спасать, а он — я даже слов не най­
ду таких, как вас благодарить за
то, что вы вырастили такого сына,
верного Родине и себе».
«Верен Родине и себе». Да, пожа­
луй, имеппо эти слова выражают

116

нравственную суть того, что сделал
Анатолий Мерзлов. Сделал, потому
что видел в этом своем тракторе ча­
стицу народного достояния, то есть,
в копечном счете, частицу Родины,
и, оставаясь верпым себе, не мог по­
ступить по-другому.
Видимо, так!
Письма,
полные
нравственной
поддержки,
написанные
самыми
простыми и добрыми, идущими от
сердца словами, идут и идут со всех
концов страны в семью Мерзловых...
Но как бы сильна ни была эта
нравствеппая поддержка, все равно
отцовское и материнское горе оста­

ется пеутешньтм, и это тоже надо
помнить, думая о горькой цене под­
вига, совершенного их сыном.
Когда-то, в те времена, когда я
впервые был в Михайлове, я писал
в одном из своих фронтовых стихо­
творений:
Мать будет плакать много горьких
дней,
Победа сына не воротит ей...
И вспомнил эти строки сейчас.
К песчастыо, это правда. Так это и
есть...
1972

Люди и дело

Когда я думаю о прямой причастно­
сти литературы к трудам и заботам
страны в послевоепиые годы, я пер­
вым вспоминаю Валентина Овечки­
на, чья писательская и публицисти­
ческая работа несла в себе черты
нравственного подвига. Я не при­
надлежу к числу тех, кто упоминает
слово «подвиг» с расхожею легко­
стью, но к работе Овечкина приме­
нимо именно это слово. Его работа
вдохновила многих /других литера­
торов разных поколений, и это сви­
детельствует, что сила положитель­
ного примера поистине великое де­
ло не только в промышленности и
сельском хозяйстве, но и в литерату­
ре.
Нет нужды делать икону ни из ко­
го, в том числе и из Овечкина, по,
сталкиваясь па протяжении послед­

них полутора десятилетий с наибо­
лее мужественными и деловыми, не­
сущими рядом с критическим пози­
тивное, жизнеутверждающее начало
выступлениями
наших
публици­
стов,— я всегда вспоминаю Овечки­
на, его перо и его стиль подхода к
жизни.
Нравственной основой наших пуб­
лицистических
выступлений,
их
краеугольным камнем является глу­
бокое знание предмета. Запальчивое
стремление
покрасоваться
своей
смелостью не дорого стоит. Дорого
стоят с достаточной решимостью вы­
сказанные убеждения, основанные
на знании всех сторон той или иной
проблемы.
Назвав автобиографическую кни­
гу «Моими университетами», Горь­
кий имел в виду жизнь. Наша
жизнь, те университеты, которые
мы в ней проходим, становятся все
сложнее, требуют от нас все больше
знаний, владе>ния все большим ко­
личеством информации.
Но, добираясь до сути явлений,
каждый из нас, литераторов, в ко­
нечном счете имеет дело с челове­
ком, живущим в современном обще­
стве той же сложной и напряженной
жизнью, что и мы сами. Мы не мо­
жем отделить в своем сознании вре­
мя от человека и не в состоянии по­
нять время иначе, как через чело­
века. И проблема эта стоит перед
публицистом, хотя и в других пово­
ротах, чем перед романистом или
драматургом, но с ничуть не мень­
шей остротой.
Перечитав материалы XXIV съез­

118

да партии и доклад Л. И. Брежпева
«О пятидесятилетии Союза Совет­
ских Социалистических Республик»
на совместном торжественном засе­
дании
Центрального
Комитета
КПСС, Верховного Совета СССР и
Верховного Совета РСФСР, я еще
раз задумался над тем, как настой­
чиво подчеркивают эти партийные
документы неразрывность экономи­
ческих задач, неотделимость задачи
совершенствования общества от за­
дачи совершенствования человека.
Тем самым подчеркнута и ответст­
венность задач, стоящих перед нами,
литераторами. Наша литература —
это активное человековедение, не
просто регистрирующее хорошее и
плохое, а способствующее совершен­
ствованию человека, а через чело­
века — и общества.
Вспоминая всю историю совет­
ской литературы, пе будет преуве­
личением сказать, что это — литера­
тура деятельных героев, что она
стремится привлекать сердца чита­
телей к деятелям, а не к созерцате­
лям. Ибо в нашем обществе, связан­
ном единством дел и усилий, созер­
цатель, при всех его прочих симпа­
тичных качествах,— это созерца­
тель чужих дел, то есть в конечном
счете захребетник. Не хочу выгля­
деть доктринером, но ведь за слова­
ми «бездеятельный человек» стоит
понятие человека без деятельности.
Возникает вопрос: чем же этот че­
ловек, бездеятельно живущий в со­
временном обществе, интересен мпе,
читателю?
Интерес к личности человека тем

больше, чем ярче его личность про­
является в деле. С выяснения того,
как оп занимается своим делом, на­
чинается нравственная оценка его
как личности.
Мы часто говорим о борьбе меж­
ду личными и общественными ин­
тересами. Сознательно выработан­
ная в себе готовность поставить ин­
тересы общества выше личных
интересов, вкусов, счетов, пристрас­
тий входит в наше понимание нрав­
ственного кодекса человека нового
общества.
Но в этом порой остром конфликте
личного и общественного нельзя
упускать из виду, что за личным —
стоит личность. Что готовность по­
ступиться своим личным в интересах
общего есть проявлепие личности,
се нравственной силы и нравствен­
ного богатства, а не ее уступчивости
или безволия.
Мне не особенно нравится терми­
нология, делящая темы на «произ­
водственные»,
«сельскохозяйствен­
и ли
«моральпо-этические»,
ные»
«морально-бытовые», не потому, что
я робею перед суховатыми термина­
ми вроде «производственный ро­
ман». Я просто-напросто не очень
представляю себе, как можно спе­
циально, как печто отдельное, раз­
рабатывать так называемые мо­
рально-этические или морально-бы­
товые темы, вырывая наших совре­
менников из сферы их общественной
деятельности, из той самой «произ­
водственной» темы, которая им, дея­
тельным людям, и по ночам-то по­
рой снится так же неотступно, как

Д ороги

119

Люди и дело

разное «морально-этическое» п «мо­
рально-бытовое».
Я один из писателей, чьи книги
связаны с войной. Обычно никому в
голову не приходит назвать воен­
ный роман «производственным». Но
если на минуту отвлечься от всех
тех неповторимых условий, с кото­
рыми связано трагическое дело вой­
ны, то любой из моих военных ро­
манов можно при желании назвать
«производственным». И сделай это
кто-нибудь, мне нет причин сето­
вать на такое по форме странное, но
но существу недалекое от истины
определение. Да, все эти книги, в
сущности, написаны о людях, кото­
рые работают на войне. И то, как
они воюют, как занимаются этим
свалившимся на их плечи тяжким
делом, определяет мое отношение к
ним.
Я мерю их нравственный облик
мерою усилий, вложенных ими в
выполнение планов, мерою их реши­
мости взять на себя ответствен­
ность, мерою их правдивости в до­
кладах об удачах и неудачах. То
есть, в сущности, теми же катего­
риями, которыми оценивается лич­
ность человека в совершенно иных
условиях, в книгах, по отношению к
которым термин «производственный
роман» звучит куда привычпей.
Этим личным и, может быть, на
первый взгляд несколько странным
примером я хочу подчеркнуть, что
для меня человек интересней всего
в сфере тех отношений, которыми
связывает его с другими людьми де­
ло. Связывает и противопоставляет,

сближает и отдаляет, ссорит и ми­
рит.
Наша современная публицистика
в лучших ее образцах — я имею в
виду не только страпицы газет и
журналов, но и телевизионную пуб­
лицистику, документальные и науч­
но-популярные фильмы — в своем
обращении к деловым и одновре­
менно (подчеркиваю, одновременно)
моральным проблемам времени, в
своем стремлении к действенному
вмешательству в борьбу не абст­
рактных, а вполне конкретных доб­
ра и зла в нашей повседневности
оказывает немалое влияние па всю
литературу.
Мысль об этой роли публицистики,
благородно подталкивающей разные
жанры литературы к насущным
проблемам нынешнего и завтрашне­
го дня, не раз приходила мне в го­
лову и когда я видел «Таблетку под
язык» в Театре сатиры и «Восхож­
дение на Фудзияму» в «Современ­
нике», и когда слышал отклики на
мхатовский спектакль «Сталевары».
Это сказано не в обиду создателям
так называемых «крупных поло­
тен». Все мы понемногу учимся друг
у друга. И для нашей литературы в
целом большое благо — тот нрав­
ственный климат, который создает
наша публицистика.
Если взять один из наиболее за­
метных примеров последнего време­
ни — помещенную в «Литературной
газете» статью Георгия Радова «Без­
наказанность», для меня дело не
только в том, что она «томов пре­
многих тяжелей» по важности по-

ставлепыых в пей проблем, но п в
том влиянии, которое такие статьи,
отправляясь от жизни, песут в лите­
ратуру, подталкивая пас всех к по­
становке подобных ы схожих с ними
острых проблем соврсмеппой жизни
уже не только в публицистическом
жанре, а и па иных, более обшир­
ных плацдармах — повестн, романа,
пьесы, кинофильма.
У этого влияния есть и вторая
благотворная
сторона: некоторые
наиболее сильные публицистические
выступления наших товарищей по
работе представляются мне как бы
лакмусовой бумажкой, которая дела­
ет каким-то неловким для пас, ли­
тераторов, снабженное всеми внеш­
ними атрибутами художественности
нлетение словес и вышивание гладью,
которое еще наблюдается у нас в
художественной литературе и в х у ­
дожественной кинематографии.
Эта лакмусовая бумажка застав­
ляет нас подумать: а насколько ты
сам своей последней или предпо­
следней книгой глубоко затронул
действительно важные для общест­
ва проблемы? С какой мерой актив­
ности ты чему-то помог или чемуто помешал своими книгами?
У той безнаказанности, о которой
написал Радов, есть вторая, внут­
ренняя сторона. Кроме слова «нака­
зание»
есть русское выражение
«казнить себя» за то, что ты дурно
сделал, понятие древнее, но по сути
своей тесно связанное с таким со­
временным понятием, как самокри­
тика.
Ведь понятие социалистической

нравственности
предполагает не
только общественное наказание или
общественное осуждение за те про­
тори н убытки, которые принес че­
ловек обществу. Социалистическая
нравственность предполагает, оче­
видно, и способность человека каз­
нить самого себя за сделанные им
ошибки. И залог того, что они не
повторятся, не только неотврати­
мость общественного осуждения, но
и неотвратимость суда собственной
совести.
Я говорю о мыслях, обостривших­
ся у меня, когда я прочел Радова.
Сила настоящей публицистики —двойная. Она не только привлекает
внимание к тому, что конкретно на­
звано, но подталкивает нас к срав­
нениям, заставляет задуматься над
своим делом и своей ответственно­
стью перед обществом.
Не так давно я смотрел телевизи­
онную передачу, связанную с пу­
ском самой большой в нашей страпе
и в Европе липецкой домны. Заме­
чательный строитель Михаил Мер­
кулов со своей бригадой монтажни­
ков в свирепое зимнее время разо­
брал под самым куполом домны ме­
таллическую площадку, с которой
до этого шел монтаж домны. Я с
волнением слушал рассказ о том,
как стремительно была сделана эта
уникальная по трудности и опасно­
сти работа, необходимая для пуска
домны. Но потом к этому волнению
прибавилось чувство какой-то недо­
сказанности. Мне стало казаться,
что я пе услышал чего-то еще, то­
же очень важного.

Догори
Л ю ди

Это чувство усилилось, когда, чи­
тая в подшивке липецкой областной
газеты материалы о трудовой доб­
лести строителей домны, я столк­
нулся с описаппем того, как ра­
ботали
монтажники
Меркулова,
разбирая эту металлическую пло­
щадку.
В газете описывалось, как им,
работавшим на сорокаметровой вы­
соте, буквально не на что было
встать ногой — вокруг гладкие кир­
пичные стены, а внизу — шахта
домны. Как они семнадцать часов,
сменяя друг друга, на весу, закре­
пившись за скобу поясами, резали
на куски металл и спускали его вниз
через узкие отверстия.
Читая описание этой работы, по
справедливости заслуживающей на­
звания героической, я вспомнил
примерно семилетней давности вы­
ступление авиаконструктора О. К.
Аптонова в «Комсомолке», где оп
дал очень точное, по-моему, опреде­
ление героизма. «Что такое ге­
роизм?— писал в своей заметке Ан­
тонов.— Это достижение необходи­
мой обществу цели в условиях, когда
все обычные средства для достиже­
ния этой цели исчерпаны».
Так вот, подумал я, вспомнив эту
заметку, неужели во время проек­
тирования и строительства домны
был заранее запланирован такой вот
именно героический демонтаж этой
стальной площадки перед самым
пуском?
Да, очевидно, в конечном итоге
события перед самым пуском сло­
жились так, что для достижения не­

121
п дело

обходимой обществу цели потребо­
вался героизм, и люди его проявили.
Но все-таки почему же оказалось,
что все обычпые средства для
достижения этой цели исчерпаны?
В результате чего возникла такая
ситуация?
Когда я прочел в липецкой обла­
стной газете, в статье, посвященной
победе строителей, абзац о том, что
обстоятельства усугублялись еще и
тем, что значительная часть строи­
тельных работ по ряду причин, по
всегда зависящих от непосредствен­
ных исполнителей, была отнесена
на конец года,-- я подумал: нет, паверпое, все же я прав в своих пред­
положениях. Вряд ли разрезка этой
стальной площадки на части на ве­
су, па поясах — вот так заранее и
планировалась как заведомо герои­
ческая акция.
И когда я подумал об этом, мне
захотелось, чтобы, узпав о пуске
домны и отдав должное героизму
монтажников, мы вспомнили бы и
о тех обстоятельствах — а за обстоя­
тельствами всегда стоят люди,— ко­
торые привели других людей к не­
обходимости идти на риск, связан­
ный с понятием «героизм».
Мне захотелось, чтобы в данном
случае телевизионная передача, а в
другом случае статья, посвященная
такому событию, показала бы нам
не только людей, совершивших под­
виг, стала бы не только уроком ге­
роизма, но одновременно и уроком
для тех, кто был первоначально при­
частен к возникновению такой си­
туации. Чтобы кому-то было стыд­

122

но, а кому-то — что еще важней — общества. И если я этого на своем
неповадно на будущее.
месте не делаю, то это место не мое,
Давайте поверим в свой собствен­ у меня нет на него ни общественно­
го, ни личного права.
ный разум, в свои собственные чув­
ства. Как бы ни велика и радостна
Нравственно
несостоятелен
не
была любая наша победа, на нее не
только тот человек, который про­
будет брошепо тени, если мы от­ должает настаивать на исполнении
обязанностей, с которыми он явно
крыто скажем не только благодаря
чему и кому, по и вопреки чему и
не справляется, но и тот, который,
кому она была достигнута.
будучи способен взять на свои пле­
Мне кажется, что в интересах со­ чи более трудное дело, ограничива­
циалистического строительства
в ется более легким.
нашей, посвященной ему публици­
Между трудовым путем человека,
стике не должно быть деления на
порою выводящим его на высокие
жанры «во здравие» и «за упокой».
и трудные общественные посты, и
между карьерой, то есть усилиями,
Даже при неудачах и поражениях
не все одним миром мазаны. Порой направленными к самовыдвижению,
в ходе неудачно завершившегося де­ лежит очень резкий водораздел. Но
ла надо суметь разглядеть и люд­ думается, что нам в публицистике
ское мужество, и людскую принци­
пе всегда хватает четкости и в опре­
пиальность. А отмечая победу, стоит
делении этого водораздела и в ана­
напомнить не только о том, что по­ лизе общественных обстоятельств,
могло прийти к ней, но и о том, что способствующих
самовыдвижению,
то есть карьеризму.
мешало. Публицист должен стре­
Слова «долг» и «должность» — от
миться к справедливому анализу
одного корня, но это не делает их
всего хода событий, включающему
синонимами. А ведь у пас встреча­
в себя как положительные, так и
ются люди, которые видят свой долг
отрицательные уроки, необходимые
в том, что они должпы занимать
для будущего.
Наша публицистика вполне зако­ должности. А нет должности, нет и
номерно уделяет много внимания долга!
Мне довелось в течение несколь­
проблеме «человек и место». На
своем или не на своем месте работа­ ких лет подряд наблюдать двух лю­
ет человек? Проблема эта всякий дей, поначалу занимавших высокие
должности, а потом этих должно­
раз и личная и общественная.
стей лишившихся. Возьмем за от­
М(*е место в обществе — не только
мое, оно в то же время обществен­ правной пункт, что в обоих случаях
ный пост, большой или малый, на у общества были основания лишить
котором должен находиться человек, их этих высоких должностей. Меня
способный выполнить свои обязан­ в данном случае занимает дальней­
ности с наибольшей пользой для шее, принципиально различное с

Д о р о ги

123

Люди и дело

нравственной точки зрения поведе­
ние людей.
Один из них вместе с потерей вы­
сокой должности потерял чувство
долга перед обществом. Он считал,
что на меньшей должности он уже
ничего не должен, и стал пе рабо­
тать, а пересиживать на ней время.
И — это уже деталь, по существен­
ная — за короткое время он даже
внешне неправдоподобно переме­
нился, сжался, как игрушка «уйдиуйди», из которой выпустили воз­
дух. Для него этим воздухом было
самоощущение собственной служеб­
ной значительности.
Другой человек, снятый с высоко­
го поста, без колебаний отказался
от спокойной и, в общем, почетной
работы, па которой не чувствовал
себя полезным, и попросил дать ему
самый отстающий совхоз республи­
ки. Год за годом он работал в этом
совхозе не покладая рук. Проводил
каналы и сажал сады, и к тому дню,
когда он умер, уважаемый всеми,
кто его знал, сотни гектаров этих
садов зеленели в безводной и сухой
ранее степи. Для него долг был глав­
ным,
а должность — второстепепньш, и он до конца жизни там, в
совхозе, оставался человеком на сво­
ем месте.
Я привел этот взятый из жизни
случай потому, что хотя мы, лите­
раторы, в сатирических и юмористи­
ческих сочинениях довольно часто
острим,— правда, главным образом
в районных
масштабах — вокруг
злоупотребления понятиями «но­
менклатура» и «номенклатурный

работник», но, пожалуй, мало вни­
каем, в том числе и в публицисти­
ке, в нравственную опасность для
самого человека постепенно возни­
кающего у него самоощущения себя
как постоянной общественной вели­
чины.
Было бы нелепо иронизировать
над самим понятием «номенклату­
ра» — понятием деловым, устано­
вившимся в многолетней обществен­
ной практике и в принципе связан­
ным с необходимой обществу забо­
той о правильном подборе и расста­
новке кадров.
Но когда мы говорим о каждом от­
дельно взятом человеке и о его
взгляде па долг и должность, то са­
моощущение себя таким человеком
как некоего пожизненно «номенкла­
турного» существа далековато от
нравственных норм социалистиче­
ского общества. Когда это ощущение
разрастается внутри человека, оно
становится прежде всего его личной
бедой. Но когда оно закрепляется там
или здесь неправильной обществен­
ной практикой, оно начинает пере­
растать и в беду уже общественную.
Недавно молодой журналист, че­
ловек решительный и способный
ставить точки над «и», рассказывая
мне об одном попавшем в номенкла­
туру работнике, оказавшемся по де­
ловым качествам явно пе на своем
месте, вдруг закончил рассказ не­
ожиданной для меня концовкой: что
не убежден — принесет ли пользу
резкая постановка этого вопроса.
Я удивился — как же так?
— А очень просто. Там, где рабо­

124

тает этот человек, сложилась обста­
новка, при которой перед лицом не­
опровержимых фактов от этой рабо­
ты его, пожалуй, и освободят. Но на
рядовую работу, с которой он спо­
собен справиться, все равно не по­
шлют, а лишь переместят на другую
руководящую. На той должности,
где он сейчас, все уже знают ему
цену и привыкли возмещать своей
работой то, что недорабатывает он,
а на новом месте — пока еще разбе­
рутся!
Мне, конечно, не хотелось прими­
риться с таким выводом, но я поду­
мал: а не та ли это общественно
опаспая ситуация, когда не только
сам человек самоощущает себя веч­
ной номенклатурой, по — что гораз­
до хуже — такое отношение к этой
проблеме стало частью местного
нравственного микроклимата?
Думается, что эта общественная и
нравственная проблема заслуживает
большего внимания публицистики,
чем ей пока уделяется; ибо в чело­
веческом исчислении — успех пяти­
летнего плана в копечном итоге за­
висит от того, как все мы, каждый
на своем месте, будем работать.
А место, на котором ты работаешь,
должно быть действительно твоим
местом в обществе, то есть тем мес­
том, па котором ты можешь при­
нести
ему наибольшую
пользу.
И коли это не так, стало быть, оно
не твое, а чужое.
Несколько слов о нравственной
сторопе проблемы неоправданных
материальных потерь.
Наша публицистика много и сер­

дито пишет о фактах этих потерь.
И по большей части имеет мужество
называть конкретных виновников.
Но вот с чем я столкнулся, читая
почту «Комсомольской правды», свя­
занную с выступлениями газеты о
подвиге сельского комсомольца, мо­
лодого тракториста Анатолия Мерзлова, погибшего, спасая трактор и
поле с хлебом.
Среди многих писем, в которых
отдавалась дань нравственной кра­
соте поступка восемнадцатилетнего
комсомольца, мпе попались и серди­
тые. Нет, в них не оспаривался под­
виг, в них отдавалось должное
Мерзлову! Но наряду с этим в них
ставились некоторые горькие нрав­
ственные вопросы.
Да, газета написала о человеке,
отдавшем жизнь за народное добро!
Но наряду с этим спрашивалось —
почему печать еще так часто прохо­
дит мимо расхищения или непра­
вильного расходования пародного
добра? Почему она проходит мимо
-людей, которые прямо ответственны
за большие и даже огромные мате­
риальные убытки и которым, для то­
го чтобы наше хозяйство избежало
этих убытков, отнюдь не надо было
жертвовать жизнью, а нужно было
просто достаточно хорошо знать свое
дело, выполнять свой прямой долг
и отвечать за свои поступки.
Примеры приводились разные, из
разных областей хозяйства, и пись­
ма были из разных мест. А объеди­
няло их чувство горечи, боли за на­
родное добро и стремление доко­
паться до того, как же это так полу­

Д о р о ги

125

Люди и дело

чается, что в одной и той же стра­
не — здесь человек рискует жизнью,
чтобы спасти народное добро, а в
тот день в другом месте, другой че­
ловек равнодушно проходит мимо
гибнущего народного добра?
Как будто это его не касается, как
будто это не лежит на его ответст­
венности!
За этими строгими письмами я
почувствовал все обостряющееся в
обществе внимание к неоправдан­
ным убыткам и к их виновникам.
К тому, что это — то здесь, то там —
все еще сходит им с рук.
В этих строгих письмах заложено
здоровое начало непримиримости и
к упущениям и к попустительст­
ву — той непримиримости, которая
сама является одним из залогов здо­
рового общества.
Думается, что нравственная сто­
рона проблемы борьбы с неоправ­
данными потерями в нашем хозяй­
стве заслуживает более пристально­
го внимания нашей публицистики.
Мы обязаны помнить не только о
материальных, но и нравственных
потерях. Обязаны помнить,— какие
чувства у рабочего человека, добро­
совестно
экономящего
каждый
грамм металла, вызывает зрелище
ржавеющей и прорастающей травой,
лежащей где-то тут же за соседпим
забором, купленной на валюту ино­
странной техники.
Эта гниющая техника — не просто
материальный убыток, это еще и
нравственная травма для многих
людей, травма, с которой они не ж е­
лают мириться.

Как и любому из нас, мне хочется
мысленно заглянуть в будущее, в
восьмидесятые и девяностые годы
нашего века, когда сегодняшние
школьники будут стоять у станков,
у чертежных столов конструктор­
ских бюро, у пультов управления
предприятий и энергосистем.
Думая об этом, я вспоминаю о
школьном учителе, о его решающей
роли в нравственном формировании
нашего общества восьмидесятых —
девяностых годов. Истоки всего того,
о чем я только что говорил,— прин­
ципиальности, порядочности, пра­
вильного отношения к делу и к лю­
дям — все
это
закладывается в
школе.
И мне кажется,— в данном случае
я говорю прежде всего о нас —*пи­
сателях, публицистах, журналис­
тах,— что нам всем вместе пришла
пора подумать над тем, как сделать
так, чтобы техникумы и вузы, гото­
вящие учителей, стали в центр на­
шего внимания. Чтобы были созда­
ны условия, при которых в них шел
бы цвет молодежи — и девушек и
юношей, подчеркиваю это,— и юно­
шей, потому что педагогика — это
равно в такой же мере мужское, как
и женское дело.
Мне кажется, что в этом вопросе
нам еще не хватает чувства соци­
альной стратегии.
Порой в наших книгах и статьях,
говоря о самых важных для нашего
общества профессиях, мы называем
то физиков, то химиков, то биологов,
то металлургов, то иные, другие,
столь же замечательные профессии,

т

забывая при этом, что и физик, и
химик, и биолог, и металлург, преж­
де чем стать человеком любой из
этих профессий, перед этим пройдет
через руки школьного учителя. И то,
каким он потом будет физиком или
металлургом, и как он будет рабо­
тать, и как будет относиться к свое­
му делу, и сколько сделает в ж из­
ни,— во многом зависит от того, че­
рез руки каких учителей он до этого
пройдет в школе.
Мы все прекрасно знаем, как
много делает комсомол и сколько
больших комсомольских строек су­
ществует в нашей стране. Но у меня

возникает мысль, что, быть может,
самой большой и самой важпой все­
союзной комсомольской стройкой
была бы всесоюзная комсомольская
стройка, развернутая повсюду, где
люди готовятся стать воспитателя­
ми и учителями
Повторяю, мне кажется, что это
один из самых важных вопросов на­
шей, рассчитанной на долгие годы
социальной и нравственной страте­
гии. И постановка его — одна из су­
щественнейших задач нашей публи­
цистики.
1973

Воспоминания

Встречи с Чаплином

Летом 1946 года, во время поездки
по Соединенным Штатам Америки, я
оказался в Голливуде и в первый
же день своего приезда спросил у
нашего консула, не может ли он мне
помочь увидеться с Чарли Чапли­
ном.
— Что ж, надеюсь, что это воз­
можно,— сказал он.— Чаплин вооб­
ще прекрасно относится к людям,
приезжающим из Советского Союза.
Я позвошо ему от вашего имени.
На следующее утро, вновь увидев
консула, я узнал, что он уже звонил
Чаплину.
— Чаплин просит вас заехать се­
годня в два часа дня к нему на сту­
дию. Он просит извинения, что на­
значает вам свидание там, по он
сейчас репетирует новый фильм, го­
товится начать съемки, с утра до

вечера пропадает на студии и по­
этому может принять вас только
там.
В половине второго мы вдвоем
с переводчиком поехали к Чаплину.
Расстояния в Лос-Анджелесе из­
рядные, и мы проехали почти пол­
часа, прежде чем остановились на
широкой улице около маленькой зе­
леной калиточки. За калиткой и за­
бором виднелись невысокие деревья
и несколько низких одноэтажных
зданий. Я не сразу понял, что мы
добрались до места, и, когда мой пе­
реводчик Бернард Котэн сказал, что
это и есть киностудия мистера Чап­
лина, я был немпожко удивлен.
Простой заборчик, низенькие, как
мне показалось, деревянные одно­
этажные строения... Мне представ­
лялось, что студия, в которой рабо­
тает Чаплин, должна выглядеть сов­
сем по-другому. Мы прошли между
двумя палисадничками, вошли в ка­
кие-то маленькие воротца, за кото­
рыми находилась тоже маленькая
проходная будка. Будка была сов­
сем крохотная, похожая на телефонавтомат; справа будка с маленьким
окошечком,
прямо — калитка
во
двор, а слева несколько скамеек, на
которых сидели три или четыре че
ловека, должно быть актеры. Я то­
же присел на скамейку, рядом с ни­
ми, а Котэн утонул головой в
окошечке будки. Я услышал, какой
повторяет: «Мистер Чаплип, мистер
Чаплин... два часа... два часа, мистер
Чаплин, мистер Чаплин, мистер Си­
монов... два часа...» Он говорил чтото еще, но я понимал только в пре-

Воспоминания
В стреч и

делах моего явпо недостаточного
знания английского языка.
Девица в окошечке что-то отры­
висто и, как мне показалось, даже
сердито отвечала ему, и он опять
твердил свое: «Мистер Симонов...
мистер Чаплин... два часа». Это про­
должалось несколько минут, потом
он повернулся ко мне и сказал с
досадой:
— Удивительное дело, она ровно
ничего не знает!
— Пусть она позвонит и напом­
нит Чаплину,— может быть, он за­
был,— сказал я.
— Она отказывается ему звонить,
потому что он сейчас репетирует.
— Так что ж мы будем делать?
— Придется ждать здесь. Может
быть, придет кто-нибудь из тех, кто
должен явиться к нему на репети­
цию, я пошлю ему записку. А может
быть, он сам вспомнит и позвонит
сюда.
Мы сели на скамейку рядом и ста­
ли ждать.
Бернард Котой, с которым мы ез­
дили по Америке уже третий месяц,
нисколько не стеснялся все это вре­
мя ругать при мне все, что ему не
нравилось в Америке, с его позиций
либерального американца, но в то
же время с такой же горячностью
хвалил все, что в американской
жизни и в американском быту каза­
лось ему хорошим и достойным под­
ражания. В особенности он любил
подчеркивать американскую точ­
ность, она была его коньком, тем
более что он сам в любых обстоятель­
ствах оставался эталоном этой точ­
5

К . С им онов

с

129

Ч аплином

ности. А теперь мы сидели с ним ря­
дом на скамейке перед закрытой
дверью и абсолютно не представля­
ли себе, сколько пам еще придется
сидеть. Через полчаса молча клоко­
тавший рядом со мной Котэн вновь
подошел к проходной будке и по­
просил девушку позвонить Чапли­
ну, но получил тот же самый ответ:
мистер Чаплин репетирует, и, пока
он репетирует, она не будет ему звонить. Котэн снова уселся рядом со
мной и на этот раз начал клокотать
уже не молча, а вслух:
— Вот, эта вечная неточность!
Эта вечная безалаберность! Эта веч­
ная неразбериха всегда и всюду, где
имеешь дело с артистами и им по­
добными людьми!..
Он изъяснялся в этом духе до­
вольно долго. Когда я снова посмот­
рел на часы, па них было уже не­
сколько минут четвертого. Пошел
второй час ожидания. Мне самому
было досадно, но Котэн совершенно
очевидно страдал еще больше меня,
п я, чтобы прекратить его страда­
ния, сказал ему, что нам, пожалуй,
следует уйти. Мистер Чаплин — ве­
ликий человек, по больше часа не
следует ждать даже великих людей.
Вернемся в гостиницу, а вечером по­
звоним,— может быть, произошло
недоразумение и нас ждали не се­
годня, а завтра?
Именно в этот момент открылась
калитка студии и в ней появился
высокий седой мужчина, к которому
кинулся Котэн. Они перебросились
несколькими
словами,
мужчина
ушел и почти тотчас же вернулся

ISO

и сказал, что мистер Чаплип просит
бога ради извинить его, что ои с
утра беспрерывно репетирует, но
скоро закончит и просит нам пере­
дать, чтобы мы пока шли на студию
и ходили бы там всюду, где захо­
тим, и делали все, что захотим.
Седой мужчина исчез так же бы­
стро, как появился, а мы вошли во
двор.
Это был обыкновенный студийный
двор, только немного меньше и не­
множко чище, чем я привык видеть
у нас. Во дворе стояло несколько
одноэтажных домиков, а кругом них
довольно много декораций, совсем
новеньких, только что покрашенных,
и старых, обветшалых.
В Голливуде благословеппый для
кинопромышленности
климат —
средняя годовая температура что-то
около десяти градусов тепла и круг­
лый год не бывает ни сильпой жары,
ни сильных дождей, ни снега. По­
этому не удивительпо, что многие
декорации стояли здесь в более или
менее сохранившемся виде уже дол­
гие годы. Мы бродили между ними,
словно по смутно знакомому городу,
то здесь, то там вдруг узнавая
то, что мы уже видели в картинах
Чаплина. Вот это — стена парик­
махерской из «Диктатора», а вот
это — часть стены дома из «Новых
времен», а вот это — фасад здания из
фильма «Огни большого города»...
Как потом выяснилось, после
окончания съемок того или иного
фильма на студии Чаплипа часть
декораций так и остается в непри­
косновенности до следующей карти­

ны, потому что потом их, не разру­
шая, заново перестраивают, приспо­
сабливают. А некоторые
куски
декораций из каждой картины Чап­
лин оставлял намеренно, для памя­
ти, как своеобразный музей. Мы бро­
дили между декорациями, а в это
время в центре студийного дворика
человек сорок постановщиков петоропливо н почти бесшумно строили
большой новый комплекс декора­
ций: несколько небольших интерье­
ров, какой-то домик, еще один до­
мик, банковский подъезд, уголок са­
да, кусок какого-то зала, который
мы потом узнали в фильме «Коме­
дия убийств» как зал суда, и, нако­
нец, самую большую из декора­
ций — тюремный двор.
Мы бродили уже минут тридцать
или сорок, как вдруг откуда-то из-за
угла нам навстречу выбежал живой
Чаплин. Я употребил слово «живой»,
потому что, хотя и готовился встре­
титься с Чаплином, мне все равно
в первую секунду было абсолютно
странно вдруг увидеть Чаплина.
Выбежал живой Чаплин, улыбаю­
щийся, очень любезный, очень ма­
ленький, совершенно седой и очень
красивый. Тонкий, изящный, узкий,
очень милый, с вежливо-застенчивой
улыбкой на лице. Это была улыбка,
которой он улыбался в фильмах,
улыбка, которой оп улыбался в гри­
ме, и в то же время эта улыбка была
его собственной, человеческой улыб­
кой. А впрочем, это было уже и левозможно разобрать, какая улыбка
была его собственной: та, из филь­
мов, или эта, которой он улыбался

Воспоминания
В стреч и

сейчас,— робкая, застенчивая, имен­
но застенчивая улыбка, которая
из-за того, что на лице его не было
грима, казалась совершенно естест­
венной, в ней не было ничего резко­
го, ничего подчеркнутого.
На нем была какая-то старенькая
рубашечка в полоску или в клеточ­
к у, уже не помню, с просекшимся
воротничком. А поверх рубашки —
джемнерок, застегивающийся на пу­
говки, тоже старенький, и серые
шерстяные штаны с латками, об­
ветшалые и протертые. Видимо, это
был костюм, в котором он привык
репетировать, и мне, когда я увидел
на нем этот костюм, показалось, что
он репетирует в нем, наверное, уже
не первую и не вторую картину.
Он поздоровался и попросил у нас
извинения, что заставил нас так
долго ждать и что все так вышло.
— Я совершенно негодный, от­
вратительный, неточный человек,—
сказал он.— И вообще со мной со­
вершенно невозможно иметь дело и
не нужно иметь дело. Мне кажет­
ся,— уже никто и не желает иметь
со мной дело. И, очевидно, правиль­
но поступает.
Все это было сказано с улыбкой.
— Надолго ли вы приехали в
Голливуд?
Я ответил, что недели на две.
Все, что говорил Чаплин, он гово­
рил быстро, па ходу, и при этом мы
все время как-то бесцельно, как мне
показалось, передвигались, вернее,
Чаплин быстро передвигался, а мы
поспевали за ним.
- - Я сейчас репетирую последние
5*

с

131

Ч аплином

дни,— говорил он.— Я вообще всегда
репетирую до самой последней ми­
нуты. Но при этом я все еще не по­
добрал всех актеров, которые мне
нужны. И сейчас опять пробую по
нескольку разных актеров иа не­
сколько ролей. Никак не могу найти
сыщика.
Он вдруг спохватился:
— Но вы же не знаете, в чем де­
ло! Вы же не представляете, что бу­
дет у меня в картине.
Я ответил, что я кое-что читал об
этом, что в газетах писали, что в его
фильме будет рассказано что-то вро­
де истории Синей Бороды.
— Да, да,— сказал он.— Но это
будет безумно -смешно. Вы даже не
представляете себе, как это будет
смешно.
Он на несколько секунд замолчал,
и по выражению его лица мне пока­
залось, что он сейчас вспоминает
какие-то ужасно смешные вещи из
своей будущей картины и, вспоми­
ная их, забавляется своими воспо­
минаниями.
— Но мы сначала пойдем посмот­
рим декорации,— сказал он.— Вот
этот домик, где он будет обольщать
свою четвертую жену. Это будет бе­
зумно смешпая сцена. В сущности,
в душе он ребенок. И очень застен­
чивый человек, и вовсе не любит
обольщать женщин. Оп совершенно
не любит этим заниматься. И при
этом он еще очень, очень вежливый...
И Чаплин каким-то неуловимым
жестом и короткой смешной грима­
сой показал, какой вежливый его ге­
рой.

132

— Он очспь вежливый. А она
очень шумная жепщипа. Очень
большая, очень немолодая и очень
шумная женщина. Неприятная жен­
щина. А ему нужно ее обольстить.
Л потом убить. Понимаете? Но он
очень не любит все это делать. Он
прекрасный семьянин и очень за­
стенчивый человек. Ему так неудоб­
но обольщать эту женщину, п он так
вокруг нее прыгает при этом, и у
него толком ничего не получается...
Это будет безумно смешно!
Он обернулся на полуслове, заме­
тив какого-то шедшего к нему чело­
века. Человек в руках пес несколь­
ко вещей, которые в такой комбина­
ции можно увидеть только на кино­
студии: бутылку с наклейкой, длин­
ный гвоздь и кандалы.
— Сейчас,
минуточку,— сказал
Чаплин и подошел к своему сотруд­
нику.— Очень
хорошо.
Бутылка,
гвоздь и кандалы.
Он взял у него из рук кандалы и
стал примерять на свою руку.
— Да. Кандалы хорошие. Эти го­
дятся.
Он повернулся к нам и стал объ­
яснять:
— Это будет пужно для тюрьмы.
Его потом посадят в тюрьму. Вот с
этой сценой в тюрьме я и имел са­
мые большие неприятности с цензу­
рой. Там есть такая сцена: когда его
сажают в тюрьму, то к нему прихо­
дит священник и говорит традици­
онную фразу, которую они говорят,
приходя к заключенным: «Чем я
могу вам помочь?» Вернее, не гово­

рит, а собирается сказать. А мой Верду, как только священник входит к
нему, сам первый говорит священни­
ку: «Чем я могу вам помочь?» И вот
из-за этой фразы у меня было два
месяца задержки, потому что наша
цензура нравов, в которой главную
роль играют католики, непременно
хотела это место выбросить. Но я за­
протестовал и сказал, что без этого
места я вообще ничего не буду сни­
мать, у меня в фильме обязательно
будет это место... Пойдемте дальше,
посмотрим декорации. Сейчас я вам
покажу тюремный двор.
Мы подошли к декорации тюрем­
ного двора, и Чаплин воскликнул:
— Ах, четвертый день я опазды­
ваю!
Мы сначала не поняли, почему он
заговорил об опоздании, по он, взгля­
нув на часы, объяснил:
— Вот видите, я опять не могу
ничего как следует проверить. Это
будет в самой последней сцене. Верду пойдет вот отсюда, и, когда он
пойдет, тень должна разрезать этот
тюремный двор ровно пополам. Он
пойдет вот отсюда, здесь будет яр­
кий солнечный свет, а потом, как
раз посередине двора, он из этого
солнечного света перейдет в полосу
тени, в почти полную темноту.
И уже в этой темноте уйдет в воро­
та. Этим кончится картина. II я хочу
проверить, где точно лежит эта тень,
правильно ли поставлены декорации
по отношению к этой тени. II вот
четвертый день не могу сюда по­
пасть, когда тень должна лежать
так, как мне это пужно. Каждый

Воспоминания
В стреч и

раз забываю. И вот сегодня опять
забыл!
Он прошел с нами мимо всех де­
кораций, в нескольких местах оста­
навливался и говорил с постановщи­
ками, потом присел вместе с нами
па доски и спова стал рассказывать
куски будущего фильма, причем сам
страшно веселился. Он рассказывал
о том, как в Марселе у его героя
появилась женщина безумно глупая
и безумно шумливая. Он уже ж е­
нился на пей, но никак, никоим об­
разом не может выкачать из нее
деньги. Раньше она была женщиной
легкого поведения, но потом вдруг
выиграла большие деньги в лоте­
рею. У нее сто тысяч франков, кото­
рые Берду ужасно хочет вытянуть у
нее, и она раздаривает эти деньги
всем, кому угодно, кроме него. Она
его очень любит, но именно ему де­
нег не желает давать. И он ужасно
мучается этим.
— Это будет безумно смешно,—
повторил Чаплип.
После этого он продолжал расска­
зывать другие кусочки фильма,
смеясь и в заключение каждый раз
повторяя, что это будет очень смешно.
Наконец оп зашел в маленький
домик и вернулся оттуда с синей
цапкой под мышкой.
— Сейчас я вам кое-что почитаю.
Снова усевшись па доски, он стал
читать нам вслух кусочки сценария.
Страничку из одного места, потом
страничку из другого, потом стра­
ничку из третьего. Читая, он при
этом сам очень веселился, смеялся,
а иногда и заливался хохотом, при­

с

133

Ч аплином

чем трудность моего положения за­
ключалась в том, что мне приходи­
лось смеяться по два раза: сначала
я смеялся просто потому, что глядел
на смеющегося Чаплина, хотя и пе
понимал того текста, который он чи­
тал по-английски. Потом Котэн пе­
реводил мне этот текст, и я снова
еще раз смеялся уже задним чис­
лом, сопоставляя этот смешной
текст с тем, как смешно читал его
Чаплин. Постепенно я все больше и
больше чувствовал характер героя
фильма, человека, которого изобра­
жал нам Чаплин.
Читая кусочки сценария, оп не­
обычайно точно, одновременно и пе­
чально и уморительно, передавал за­
стенчивость этого человека, его
внешность, его манеры.
— Он седой и немолодой, как я,—
объяснял Чаплин.— С такими же
усиками. Очень приличный. Очень
застенчивый. Он очепь пе любит
соблазнять женщин, но ему все вре­
мя приходится это делать. И ему
очень неловко перед ними. Он их
убивает. Но ему все это очепь, очень
не нравится.
Как мне показалось, его самого
очень забавлял придуманный им ха­
рактер мсье Берду.
Наконец я, до крайности заинте­
ресованный его будущим фильмом,
спросил Чаплина:
— Нельзя ли мпе почитать сцена­
рий? Мы сядем вечером с Котэном,
и если не за один вечер, то за два
он переведет мне его с листа.
Чаплип минуту помолчал, словпо

134

что-то вызывало его колебания, но
потом решительно сказал:
— Да, да, копечно. Я вам подарю
экземпляр сценария. Сейчас подарю.
Почитайте его. Но я очепь вас про­
шу, чтобы его никто у вас не уви­
дел и пикто не украл.
Я постарался успокоить его, ска­
зав, что надеюсь, что у меня его ни­
кто не увидит и никто не украдет,
но, вернувшись домой, мне хотелось
бы перевести этот сценарий на рус­
ский язык и напечатать его где-ни­
будь в журнале.
— Пожалуйста,— сказал
Чаплип.— Я буду очень рад этому. Но
только с одним условием, чтобы все
это было не раньше, чем моя карти­
на окажется на экране. А то укра­
дут. То есть не у вас украдут, а у
меня украдут. Почитают па русском
языке, переведут обратно па англий­
ский и украдут у меня. Прочитают
там у вас, а украдут здесь, у нас.
И чтобы он у вас ни в коем случае пе
пропал здесь. Пожалуйста!
Озадаченный тяжестью падавшей
на меня ответственности, я с сомне­
нием сказал:
— Так, может быть, тогда не на­
до, если так обстоит дело?
— Нет, нет,— сказал Чаплин.—
Пожалуйста, я подарю вам его.
Я очень рад. Я сейчас надпишу его.
Мы зашли в его контору, неболь­
шую комнату, и он, сев к столу, сде­
лал на сценарии дарственную над­
пись.
После этого мы снова вышли во
двор.
— Я сегодня же или в крайнем

случае завтра прочту с помощью
мистера Котэна весь сценарий,—
сказал я.— Нельзя ли будет после
этого посмотреть у вас хотя бы одну
или две ваших репетиции? Мне бы
очень хотелось.
Чаплип на секунду замялся.
Я сказал, что обещаю быть абсо­
лютно безгласным зрителем, поста­
раюсь ничем не помешать ему.
— Считайте меня просто одним из
стульев, которые стоят у вас в па­
вильоне. Я буду просто сидеть и
смотреть откуда-нибудь из-за угла,
и мне это будет очепь интересно.
— Хорошо, пожалуйста,— сказал
он после еще одной секундной
паузы.
Я уже потом понял, что это было
очепь большое доброжелательство с
его стороны.
За оба следующих дня, которые я
провел у Чаплина на репетициях, я
на них так никого и не увидел, кро­
ме того худого седовласого человека,
его помощника, который в первый
день выходил нам навстречу, и ак­
теров, вызывавшихся каждый для
своей сцены. Очевидно, для самого
Чаплипа было непривычно, что ктото сидит в углу павильона и глазеет
на то, как он репетирует. И то, что
он при всем этом все-таки разрешил
мне присутствовать на своих репе­
тициях, разумеется, следует отнести
не за счет его внезапной симпатии
ко мне, а за счет его давних симпа­
тий к стране, из которой я приехал*
Чаплип сказал, чтобы я приходил
к нему на репетиции на следующий
же день к десяти часам утра.

Воспоминания
В стреч и

— У меня последние дни репети­
ций,— сказал он.— Как только я за­
кончу репетиции, я сразу же начну
снимать. Съемки займут у меня де­
сять недель. А после съемок я буду
писать музыку и озвучивать фильм.
А сами съемки не могут занять
больше десяти недель. Я не могу
себе позволить никакой затяжки.
Студия заморожена. Она три года не
работала. Была на консервации.
А сейчас я нанял рабочих-постановщиков и всех, кто необходим для
съемок, сроком на десять педель.
И за эти десять недель я должен на­
чать и закончить съемки. Иначе я
прогорю. Я разорюсь. Этот сцена­
рий — первый, который я написал
именно как сценарий, как что-то по­
хожее на литературное произведе­
ние. До сих пор я записывал все, что
придумывал, все, что буду снимать,
просто в своей рабочей тетради, а
потом работал по этим записям. По­
тому что я сам все знал и сам все
делал. А сейчас я в первый раз все
это записал подряд, как сценарий.
Это первый мой сценарий. Приходи­
те завтра в десять часов, я буду ре­
петировать, а в пятницу или в суб­
боту приезжайте ко мне домой, мы
с вами пообедаем.
Я поблагодарил и на следующий
день ровно к десяти утра приехал
•снова на студию, перед этим за ве­
чер и ночь бегло прочитав с по­
мощью Котэна сценарий.
Но хотя мы приехали ровно к де­
сяти, Чаплин уже репетировал. Он
начал еще раньше.
Репетиционный зал, в котором ра­

с

135

Ч аплином

ботал Чаплин, был легким деревян­
ным строением, в сущности не за­
лом, а большой комнатой в пятьде­
сят — шестьдесят квадратных мет­
ров. В комнате стояло несколько
стульев, в углу маленький шкаф­
чик — и все.
Кроме Чаплина и актера, с кото­
рым он сейчас работал, в комнате
был всего один человек — тот са­
мый, вчерашний — седой, высокий.
Он был тоже очень вежливый, тоже
застенчиво улыбающийся, тоже со­
вершенно седой, как Чаплин; зри­
тельно он был в этой комнате как
бы еще одним повторением Чапли­
на, только выше на полторы головы.
В течение всего дня репетиции он
делал все, что было необходимо:
быстро,
безмолвно
передвигал
стулья, подавал Чаплину ту или
иную вещь, нужную для работы, ва­
рил ему на спиртовке кофе или, на
минуту скрывшись за дверью и про­
водив одного актера, вводил друго­
го. Кроме всего этого, у него был
под мышкой сценарий, и он время
от времени, когда это было нужно,
подавал текст.
В этот день Чаплин пробовал ак­
теров на роль сыщика. В сценарии
«Комедия убийств» есть сцена, ко­
гда к Верду приходит сыщик. Сы­
щик уж е знает, что Верду убийца.
Но Верду во время их разговора, на­
лив вино, меняет стаканы и застав­
ляет сыщика выпить яд. После этого
сыщик все-таки арестовывает его и
увозит, по, когда они оба уходят, мы
уже знаем, что сыщик выпил яд.
Чаплин на моих глазах пробовал

трех сыщиков. Это были три разных
типажа. Один был толстый сыщик,
традиционный противник Чаплина
из немых картин двадцатых годов,
нелепый в своей толщине и огром­
ности рядом с маленьким Чаплином,
которого он преследует.
Второй
сыщик
был
крепкий
мрачный набычившийся мужчина
гангстерского вида. Страшноватый,
но не такой огромный по своим объ­
емам.
Третий сыщик был долговязый
неуклюжий человек, внешность ко­
торого мало соответствовала про­
фессии. Все трое знали назубок
текст своей роли,— видимо, помощ­
ник Чаплина с ними уже предвари­
тельно занимался,— а сам Чаплин
встречался с ними в работе только
сейчас, впервые.
Я подумал тогда, а потом получил
этому подтверждение от самого Чап­
лина, что он перед началом съемок
пробовал новых актеров только па
те роли, па которые раньше уже ре­
шил взять других актеров, но в по­
следний момент передумал, по ка­
ким-то соображениям отменив пер­
воначальное решение.
Сам Чаплин тоже знал наизусть
текст, вложенный им в уста Верду,
и, если изредка у него происходила
крошечная заминка перед соответ­
ствующей
репликой,
помощник
мгновенно подавал ему текст.
Самым интересным для меня на
этой репетиции было то, как Чаплин,
играя мсье Верду, на каждой репети­
ции, с каждым новым актером играл
ее иначе, применяясь именно к это­

му актеру. Или, пожалуй, точнее бу­
дет сказать, что он не просто приме­
нялся к партнерам, а применительно'
к факту существования их на сцене,
применительно к своему, тому или
иному, ощущению их физического по­
ведения менял рисунок собственной
роли. Он иначе общался с худым, дол­
говязым, неуклюжим сыщиком, чем с
громким и толстым и чем с третьим
из них — мрачным и набычившимся.
Он себя иначе физически чувствовал
с каждым из них. Если ему по рисун­
ку роли надо было при разных пробах
повторить одну и ту же мизансцену,
обойти кругом сыщика,— одного из.
них он обходил так, а другого совер­
шенно иначе. Мимо одного он про­
лезал, мимо другого проскальзывал,,
а третьего обегал бегом. У него были
совершенно разные выражения лица,
когда он разговаривал с каждым из.
них, потому что в роли Верду он со­
вершенно по-разному ощущал их.
С одним он был застенчив и суетлив,
с другим был спокойнее, почти все
время сохраняя на лице улыбку, а с
третьим вел себя с внезапной развяз­
ностью перешагнувшего через соб­
ственный страх робкого человека.
Вес, что происходило на репетиции,,
происходило очень быстро, живо, но.,
при всей быстроте избранного Чап­
лином темпа, его не покидала в об­
щении с актерами мягкая вежли­
вость. Он с самого начала стремился.,
вводя актеров, дать, им почувство­
вать, что сейчас они будут участво­
вать а очень веселой репетиции, где
нм предстоит сыграть очень смешную
сцену.

Воспоминания
В стречи

— Понимаете,—говорил Чаплин,—
он вас отравляет гуманно. Не все так
делают, не все так отравляют людей.
А как вы думаете вести себя с ним?
Как вы думаете действовать в свою
очередь? Он вас хочет отравить, зная,
что вы хотите его арестовать. А вы
хотите его арестовать, еще не зная,
чго он вас хочет отравить. Как, повашему, вы будете говорить с ним в
этих обстоятельствах?
Пробуя актеров одного за другим,
Чаплин наконец остановился на
худом, неуклюжем сыщике. И выбрал
его. Видимо, его привлекало несоот­
ветствие функции этого человека, ко­
торый должен был арестовать Верду
и тем самым в итоге привести его
на гильотипу, и неуклюжей, какойто даже неумелой внешности, плохо
сочетающейся с расхожим представ­
лением о том, каким должен быть сы­
щик. К этому сыщику, играя Верду,
Чаплин примерялся гораздо дольше,
чем к другим,— и так и эдак, менял
то одно, то другое в самом поведении
сыщика и снова сам примерялся уже
к этому новому поведению. Он не­
сколько раз спрашивал у этого акте­
ра советов, с одним из советов вдруг
радостно согласился, был очень до­
волен этим советом, долго смеялся,
радовался и почти сразу же после
этого быстро-быстро закончил репе­
тицию.
Мне показалось, что прошло совсем
мало времени, хотя на самом деле
прошло четыре часа.
На Чаплине, так же как и накану­
не, была та же шерстяная кацавейка
па пуговках, а на гвоздике на стене

с

137

Ч аплином

репетиционного зала висел серый
пиджак с латками на локтях. Обно­
шенный, уютный стандартный пид­
жак из тех, какие носили в конце
двадцатых годов.
После репетиции мы сразу же вы­
бежали на улицу. Именпо выбежали.
Впереди бежал своей стремительной
походкой маленький Чаплин, а сзади
я и массивный, запыхавшийся Котэн.
Сначала побежали вдоль по улице,
потом перебежали улицу, ныряя ме­
жду машин, потом перебежали еще
какую-то вторую улицу и вбежали в
маленький кафетерий. Он был почти
пуст. Мы влезли на высокие стулья
перед стойкой, и Чаплин, словно все
еще продолжая бежать, хотя он уже
сидел перед стойкой, быстро-быстро
заказал себе кофе и бутерброд с кот­
летой — традиционную еду амери­
канских забегаловок.
Котэн выпил несколько стаканов
молока, я — кофе, и через десять ми­
нут мы уже шли обратно на студию.
На этот раз пе бежали, а шли, впро­
чем довольно быстро.
Войдя в репетиционный зал и по­
весив пиджак на тот же гвоздик,
Чаплин сказал своему седому помощ­
нику:
— Давайте
подбирать
мадам
Грасье,— и, повернувшись к нам, с
довольным видом объяснил: — Это
будет безумно смешная сцена.
Я, как и обещал заранее, в меру
сил сохранял весь этот день упорное
молчание: сидел в углу на своем сту­
ле как гвоздь, смотрел и молчал.
Но Чаплин несколько раз за время
репетиций сам прерывал это молча­

138

ние, вдруг подходил ко мне и спра­
шивал:
— Верно, это смешно? Верно, за­
бавно?.. А вот это, с этим сыщиком,
поверьте, будет просто уморительно.
Вы только представьте себе: он еще
чувствует себя полным хозяином по­
ложения, а на самом деле он уже от­
равлен, его уж е не существует.
Теперь, после перерыва, ожидая,
когда придет актриса, он сказал:
— Мне для этой сцены необходима
актриса, которая могла бы играть
очень тяжелую, глупую женщину,
очень глуцую и при этом очень само­
довольную. Такую очень большую и
очень самодовольную женщину. Что­
бы он все время бегал вокруг нее и
никак не мог к ней подойти. Мне
нужно, чтобы, отчаявшись во всех
других способах, он попытался по­
влиять па нее при помощи магнетиз­
ма, замагнетизировать ее. А потом,
когда он наконец начнет обнимать ее,
как раз в этот момент войдет агент
по покупке домов, и он, увидев аген­
та, сделает вид, что он ловит мух за
ее спиной. И все это будет безумно
смешио... Вот вы увидите.
Через несколько минут пришла
актриса, как мне показалось — опыт­
ная и хорошая. Чаплин начал с ней
репетировать, и все получалось дей­
ствительно безумно смешно. Он ис­
пытывал на пей силу магнетизма, та­
ращил на нее глаза, говорил о прови­
дении, о таинственных силах, кото­
рые должны их соединить, обнимал
ее, делал вид, что ловил мух за ее
спиной, прыгал вокруг нее, делал
массу других смешных вещей.

Едва успев закончить репетицию с
этой актрисой, он сразу же вызвал
другую, тоже, на мой взгляд, хоро­
шую и опытную, но несколько дру­
гого стиля поведения и внешности.
Первая женщина, с которой он репе­
тировал, была не столько большая,
сколько самодовольная,
плотная.
А эта вторая, более худая, но зато
высокая, возвышалась над ним, как
башня. И у Чаплина по отношению к
ней сразу появились другие оттенки
физического действия. Он стал при­
меняться к ее росту, по-другому тя­
нуться к ней, по-другому ходить во­
круг нее, по-другому обнимать ее.
При этом, как я заметил, его не
только не утомляла необходимость
поисков нового рисунка роли. Наобо­
рот, эта необходимость радовала его
и даже веселила. Все эти новые при­
мерки к роли, совершенно очевидно,
доставляли ему удовольствие, такое
естественное, словно он и не пред­
ставлял себе вообще, как все это мо­
жет быть иначе, без этих упорных и
в то же время быстрых и веселых по­
исков и находок.
У меня возникло ощущение, что,
работая с актером, он как бы чувст­
вует своего партнера всеми фибрами
своего тела. Оп не существовал в
пространстве отдельно от партнера.
В его сознании и даже физическом
ощущении оба тела — его тело и тело
партнера — находились в пространст­
ве не сами по себе, а как бы в по­
стоянной физической зависимости
друг от друга, и поэтому по отноше­
нию к одному партнеру каждое дви­
жение и каждый поворот тела у Чап-

Воспоминания
В стреч и

лина оыли другими, чем те же самые
по общему рисунку движения и по­
вороты, сделанные по отношению к
другому партнеру.
Начав в половине десятого утра,
Чаплин кончил репетицию в пять ча­
сов вечера. И мы расстались до
завтра.
На следующий день ему предстоя­
ло репетировать с девушкой, с Ренэ,
которую он в роли Верду приводит
к себе в дом, чтобы попробовать на
ней действие яда. Но вместо этого в
конце концов отпускает ее. Предше­
ствующий этому разговор между
Верду и девушкой Чаплин и репе­
тировал всю первую половину сле­
дующего дня.
На этой второй репетиции я почув­
ствовал всю меру его тщательности,
дотошности.
Теперь это была уже не просто
проба актеров. Вчера он только при­
мерялся к актерам, решая, кого из
них взять, кого не взять на роль. А с
этой девушкой, исполнявшей роль
Ренэ, он работал уже не первый день.
Ото была очередная репетиция, и тот
крошечный кусок, который они гото­
вили, он повторил при мне восемна­
дцать или девятнадцать раз. На мой
взгляд, девушка была очень мила, и
у нее все с самого начала очень хо­
рошо получалось. Но Чаплин был не
удовлетворен этим и после каждого
нового повторения без всякого раз­
дражения, с улыбкой, спокойно гово­
рил:
— А теперь еще раз!
Наконец, когда они прорепетирова­
ли этот кусок в последний раз н он

с

139

Ч аплином

отпустил актрису, закончив на сего­
дняшний день все репетиции, я в от­
вет на его вопрос сказал ему, что,
по-моему, актриса в этой роли очень
хороша.
— Ах, нет,— сказал он,— у меня с
ней еще ровно ничего не получается.
Я уже семь месяцев с ней бьюсь, и
пока все равно ничего не выходит.
Потом вздохнул и вдруг серьезно и
впервые за все время устало спросил:
— Ну, что ж вам еще показать?
Я сказал, что хотел бы посмотреть
один из его фильмов.
— Какой? «Диктатора»? Вы его,
наверное, не видели.
Я ответил, что как раз «Диктатора»
я видел.
— Где вы видели? — заинтересо­
вался Чаплин.
Я рассказал ему, где я видел «Дик­
татора». Это было еще во время вой­
ны, в сорок четвертом году, в Южной
Италии. Муссолини уже был свер­
гнут, город, в котором я видел фильм,
был освобожден союзниками, и италь­
янцы впервые видели своего бывше­
го диктатора в карикатурном виде.
Я рассказал Чаплину, какие не
поддававшиеся описанию сцены про­
исходили на моих глазах в киноте­
атре. Как итальянцы стучали ногами,
топали, свистели, заливались слезами
от хохота.
Он, посмеиваясь, выслушал меня,
потом спросил:
— Так что же вам тогда показать?
— Если можно, я хотел бы посмо­
треть то, что вы сами больше всего
любите.
— Лучшая картина, которую я

140

сделал,
это «Пилигрим»,— сказал
Чаплин. Потом задумался и доба­
вил: — И потом я покажу вам еще
«Чаплин на фропте» — это антивоен­
ная картина, и еще я очень люблю
картипу «Пьяница». Придете завтра
на студню, п я вам покажу эти кар­
тины.
На следующий день Чаплин встре­
тил меня в небольшом просмотровом
зале на студии.
— Ну что ж, давайте смотреть.
Он распорядился, в какой последо­
вательности показывать картины, по­
сидел несколько мипут рядом со мной
и ушел работать — репетировать.
Когда я, через четыре часа, посмо­
трел все, что он распорядился мне
показать, в том числе блистательные
ленты «Пилигрим» и «Чаплин на
фропте»,— Чаплин, закончив работу,
уже уехал со студии. И в этот день
мы уже не увиделись.
На следующий день я поехал к не­
му обедать.
Чаплин жил, по голливудским
представлениям, недалеко, всего в
пяти-шести милях от гостиницы, где
я остановился.
Его дом стоял на небольшой возвы­
шенности, окруженный парком. Мы
поднялись вверх по покатой дороге,
остановились у подъезда.
Уже не помшо сейчас, каким был
этот дом. Это как-то не осталось в
памяти. Осталось в памяти только то,
что Чаплин заядлый теннисист и пловец и что рядом с домом бассейн для
плавания и теннисная площадка. От
других я слглшал, что Чаплин играл
в теннис- великолепно, а сам он рас­

сказывал мне, что с ним играет Тильден, бывший чемпион мира по тен­
нису. Упомянув об этом, оп сказал,
что хотя Тильден уже давно не вы­
ступает в соревнованиях, у него и те­
перь нет ни одного лишнего грамма
жира. Мне хорошо запомнилось, ка­
ким тоном профессионального ува­
жения сказал об этом Чаплин. Мне
даже показалось, что это было ска­
зано не только о Тильдене, но и о
себе самом, о том, что человек, про­
должающий работать, не имеет пра­
ва ни на один лишний грамм жира.
Было совершенно очевидно, что
Чаплин соблюдает это правило. Он
был в то время сухощав, изящен,
элегантен, пропорционален и необы­
чайно точен и ловок в движениях.
Встретив нас, он провел нас в ком­
наты и познакомил с женой, молодой
красивой жонщнпой, на вид двадцати
одного — двадцати двух лет. Чаплин
женился на ней всего два года назад.
И за это время у нее родился не то
один, не то два ребенка. Во всяком
случае, мне запомнилось, что, когда
Чаплин привел нас в комнату, оп
сказал, что жена задерживается, при­
дет через несколько минут, потому
что укачивает ребенка.
На обеде у Чаплина кроме нас был
один из известных тогда американ­
ских театральных деятелей и немец­
кий эмиграпт, антифашист, знамени­
тый композитор Ганс Эйслер, больше
всего тогда известный нам по песням
Эрнста Буша.
Мы много разговаривали и перед
обедом, и за обедом, и после него, но
мне показалось, что Чаплин болео

Воспоминания
В стречи

оживлен н весел и вообще чувствует
себя гораздо больше в своей тарелке,
когда он работает, чем когда отдыха­
ет. Он и дома оставался оживленным
и веселым, но все это было как-то не
так непринужденно и естественно,
как там, на студии. Словно что-то не­
уловимое было утрачено при переоцеваппи из того латаного серенького
старенького студийного пиджачка в
черный вечерний костюм, в котором
он принимал нас.
За обедом и в особенности после
обеда Чаплин много говорил о том,
какие тяжелые настроения возникли
в Америко после войны, в каком труд­
ном психологическом состоянии ока­
зались люди, как послевоенный пес­
симизм и разочарование все сильнее
проявляют себя в искусстве, и, рас­
сказывая об этом, несколько раз воз­
вращался все к одному и тому же
вопросу: нет ли и у нас, в Советском
Союзе, такого же упадка духа, такого
же ощущения растерянности и бес­
перспективности и вообще, и в осо­
бенности в искусстве.
Разговор на эту тему был долгим,
и мне трудно вспомнить его во всей
последовательности. Но зато я хоро­
шо помню чувство, которое у меня
отчетливо возникло тогда, во время
этого разговора: Чаплина очень бес­
покоило то состояние растерянности,
которое все больше овладевало после
войны американским
искусством.
И очень волновало — нет ли чего-то
похожего и у пас? И ему очень хоте­
лось, чтобы этого у нас не было.
В разговоре участвовал и Ганс
Эйслср. Он произвел на меня впечат­

с

141

Ч аплином

ление большого умпицы и глубокого
человека. Ему, как и Чаплину,— это
чувствовалось по его вопросам — хо­
телось укрепить себя в ощущении,
что пессимизм и бесперспективность,
с которыми они сталкиваются вокруг
себя в Америке, не есть явление все­
общее.
Разговоры, впрочем, шли не толь­
ко на эту тему. Еще до обеда Чап­
лин, узнав, что я недавно был в Япо­
нии, сам стал вспоминать о своей по­
ездке туда, о японских театрах и
начал меня расспрашивать, какие
театры сгорели во время бомбежек
п пожаров и какие остались целы.
Он вспоминал и театр «Но», и театр
«Кабукп», но, пожалуй, больше всего
говорил о кукольном театре в Осаке,
спрашивал, как мне понравился этот
театр, и, услышав, что понравился,
тут же стал показывать движения
японских актеров, работающих с
куклами, позы, условно выражающие
грусть, любовь, страдание, ревность,
тоску, которые они придают куклам.
Показав несколько приемов работы
японских актеров с куклами, он вер­
нулся к разговору о театре «Но» и
«Кабуки» и с невероятной точностью
стал показывать, как движутся па
сцепе актеры старинного театра «Но».
При этом он пе повторял и не копи­
ровал их движений, а изображал их
короткими зрительными намеками,
изображал, как двигается актер в те­
атре «Но», как он страдает, как он
говорит. Интонации голосов Чаплин
повторял только в одну десятую си­
лы, тоже лишь намеками, но такими
точными, что для меня, видевшего и

142

слышавшего все это совсем недавно,
а не десять лет назад, как Чаплин,
заново возникала вся атмосфера те­
атра «Но».
Потом он стал показывать, как дви­
жутся по сцепе актеры «Кабуки»,
совершенно по-другому, чем движут­
ся актеры «Но». Он показывал это,
как бы делая на бумаге несколько
штрихов карандашом. Но за этими
штрихами сразу угадывалось целое.
От театра «Кабуки» он перешел к
разговору о японской гравюре, пока­
зал гравюры, привезеппые им с со­
бой из Японии, и жене с трудом уда­
лось оторвать его, чтобы идти к
столу.
После того как мы съели какой-то
бульон, Чаплин спросил:
— Как вы думаете, что у нас бу­
дет па второе? Что бы вы хотели
съесть на второе?
Надо сказать, что на всех, или по­
чти на всех, американских парадных
обедах принято подавать па второе
курицу. Я уже третий месяц ездил
но Америке и почти каждый день
бывал на обедах или ужинах по раз­
ным официальным и полуофициаль­
ным поводам, и каждый день, днем
или вечером или и днем и вечером,
ел на второе жареную курицу. Никак
не предполагая дальнейшего, я отве­
тил Чаплину, что, учитывая амери­
канскую традицию официальных обе­
дов, я буду рад съесть на второе что
угодно, кроме курицы.
После маленькой паузы Чаплин
сказал без улыбки, мрачным тоном:
— К сожалению, я не оригинал.
У меня на второе будет курица.

Все расхохотались и одолели эту
очередную курицу.
После того как с курицей было по­
кончено, Чаплин рассказал историю
о двух маленьких птичках, о том, как
молодой аристократический воробей
поселился в Нью-Йорке на одной из
самых аристократических крыш и
как однажды, полетев на окраину и
познакомившись там с молоденькой
воробьихой, очень хорошенькой, но,
по его представлениям, несколько
вульгарной, сгоряча, от избытка
чувств, пригласил ее побывать на его
аристократической крыше. На сле­
дующий вечер, когда золотая воробь­
иная молодежь собралась и болтала
на аристократической крыше, вдруг
прилетела эта хорошепькая, молодая,
но вульгарная воробьиха, о которой
он уже успел забыть.
Чаплин очепь смешно показывал,
перебирая по столу пальцами, как
воробьиха летела с крыши на крышу,
как она спешила и как наконец при­
летела. А воробей, когда она приле­
тела, оглянулся на своих друзей и
сделал вид, что не заметил ее. И как
бедная воробьиха была расстроена и
полетела обратно, с крыши на кры­
шу, из аристократического района к
себе на окраину.
Казалось бы, в этом маленьком
рассказе не было ничего особенного,
но Чаплин с таким удивительным
юмором и точностью изображал, как
воробьиха весело и быстро перелета­
ла с крыши на крышу, стремясь к
воробью, и как печально и медленно,
тоже с крыши на крышу, летела об­
ратно, и с каким презрительным

Воспоминания
В стречи

выражением своего воробьиного лица
он отвернулся от нее,— что все это
воспринималось как смешная и пе­
чальная, уже не воробьиная, а чело­
веческая история.
В следующий раз я увидел Чап­
лина на приеме в пашем консульстве.
Как мне сказали, Чаплин редко бы­
вал на приемах, но в данном случае
он пришел демонстративно, проявив
этим свои симпатии к Советскому
Союзу.
Было много народу, один сменяли
других, приезжали и уезжали, но
Чаплин, приехав, демонстративно
пробыл весь этот вечер до самого
конца.
Мне уже было пора уезжать из
Лос-Анджелеса, и у меня в последние
дни возникло чувство душевной не­
обходимости как-то ответить па то
гостеприимство, которое мне, челове­
ку, приехавшему из Советского Сою­
за, оказали в Голливуде самые раз­
ные люди.
Меня принимали как своего гостя
известный голливудский режиссер
Майльстон, популярный в те време­
на киноактер Гарфильд, одна из са­
мых крупных американских актрис
Бет Девис и, наконец, Чаплин.
Я стал раздумывать над тем, как
же мне быть, как устроить им всем
ответный дружеский прием?
В нескольких десятках миль от
Голливуда на одном из причалов в
это время стоял наш, пришедший сю­
да из Владивостока танкер. Предста­
витель торгпредства надоумил меня
принять своих гостей па танкере, на

с

143

Ч аплином

советском корабле, который всегда и
всюду остается частицей пашей зем­
ли.
Я посоветовался с консулом, а кон­
сул, в свою очередь, посоветовал мне
поговорить с капитаном танкера.
Я позвонил по телефону и пригла­
сил капитана позавтракать со мной.
На следующий день он приехал.
Это был сорокапятилетннй моряк, не­
улыбчивый, сдержанный и неплохо
говоривший по-английски.
Я кратко изложил ему свою прось­
бу и поначалу не нашел сочувствия.
Его смущало, что это будет происхо­
дить на его танкере, потому что тан­
кер во время войны беспрерывно со­
вершал рейсы между Америкой и
Советским Союзом, а после войны так
и не ремонтировался. Давно пора бы­
ло отремонтировать что-то в машин­
ном отделении, да и внешний вид
танкера не устраивал капитана. При
этом он почему-то особенно напирал
на поручни, которые облезли и их
заново надо было обивать медыо.
Я ответил ему, что едва ли Чаплин
будет надевать белые лайковые пер­
чатки и, подобно придире адмиралу
у Станюковича, проверять при помо­
щи этих перчаток, насколько идеаль­
но чисты поручпп в машинном отде­
лении.
В конце концов я все-такп угово­
рил капитана, и он, взяв у меня день­
ги на предстоявшие расходы, уехал
к себе на танкер готовиться к при­
ему. Мы подсчитали, сколько гостей
можно разместить у него в кают-ком­
пании, и я решил пригласить восемь
человек: Бет Девис с мужем и Чап­

144

лина, Майльстона и Гарфильда с ж е­
нами.
Когда я стал приглашать моих аме­
риканских друзей, оказалось, что Бет
Девис нездорова и не сможет при­
ехать, а все остальные с охотой со­
гласились. Идея побывать па совет­
ском пароходе всем понравилась.
Чаплин сразу сказал, что непре­
менно будет, но спросил, в котором
все это произойдет часу. Я ответил,
что послезавтра в семь часов, потому
что на следующий день я должен
улетать.
— В семь немножко поздно,— ска­
зал Чаплин.— Если можно, я бы по­
просил вас устроить это часа в четы­
ре. Потому что к десяти мне нужно
вернуться обратно в Голливуд. На
следующий день у меня начинаются
первые съемки фильма, п перед этим
у меня правило,— во-первых, как
следует выспаться, а во-вторых, не
пить. Так что прошу меня не угова­
ривать,— рассмеялся он.
В день, назначенный для этого обе­
да, у меня после завтрака была встре­
ча с голливудскими сценаристами.
В программе встречи были вопросы
и ответы, главным образом на тему
о положении драматургов, сценари­
стов, режиссеров и актеров в совет­
ском кино и театре.
Мы заранее договорились с Чапли­
ном, что я к нему заеду после того,
как кончится встреча, но, к моему
удивлению, он сам появился на этой
встрече с самого начала. Когда она
кончилась, мы вышли вместе с ним.
— Поехали,— сказал он.— Только
не уговаривайте меня нить, ладно?

Судя по этой повторной просьбе, я
понял, что Чаплину уже приходилось
иметь дело с русским гостеприимст­
вом, и я клятвенно обещал ему, что
не буду уговаривать его пить.
Мы заехали за его женой, он сел
за руль в свой старомодный фордик
и предложил нам с переводчиком то­
же пересесть к нему из своей маши­
ны, чтобы было веселее ехать.
Довольно быстро, за час с неболь­
шим, мы сделали пятьдесят или
шестьдесят миль до стоянки нашего
танкера и остановились на причале.
У трапа нас встретил капитан тан­
кера и еще один советский капитан
со стоявшего тут же поодаль парохо­
да. Почти одновременно с нами при­
ехали Майльстон и Гарфильд с ж е­
нами.
За столом в кают-компании кроме
шести приглашенных американцев
были мы с переводчиком, наш кон­
сул, работник торгпредства — «крас­
ный купец», как он сам себя отреко­
мендовал, капитан танкера, его тре­
тий помощник — молодая женщи­
на — и тот капитан с другого нашего
парохода, который встретил нас у
трапа, старый морской волк, человек
лет под шестьдесят, прекрасно гово­
ривший по-английски.
Когда капитан танкера два дня на­
зад спрашивал меня, как лучше орга­
низовать этот прием, я сказал ему,
что нужно просто-напросто пригото­
вить хороший русский обед, и на
первое обязательно сварить борщ.
- - А что будем пить? — спросил ка­
питан.— Водка у нас кончилась, вод­
ки пет.

Воспоминания

145

Встречи с Чаплином

Водки не было и у меня, оставалось
только четыре-пять бутылок из-под
нее. Тогда я решил, что бог меня
простит за этот невинный подлог, и
попросил капитана, взяв с собой эти
бутылки, налить в них продававшую­
ся в Лос-Анджелесе американскую
«русскую водку», с пышными на­
клейками на бутылках: «Смирнов, по­
ставщик двора его величества». Я был
убежден, что если настоять эту вод­
ку на перце и лимонных корках и
перелить ее в бутылку из-под москов­
ской водки, то не только американцы,
но и мы сами, грешные, не разберем,
какая это водка — американская или
русская.
— А что приготовить на второе? —
спросил капитан.
И тут в наш разговор вмешался
Котэи, который, прожив в тридцатые
1 оды несколько лет в Советском Сою­
зе, всем на свете кушаньям предпо­
читал бефстроганов.
— Приготовьте
бефстроганов,—
сказал Котэп.— Самое вкусное, что я
ел в Советском Союзе,— это бефстро­
ганов!
На том и порешили.
Когда мы явились на танкер, моря­
ки па трапе и на палубе с интересом
поглядывали на Чаплина и сердечно
приветствовали его.
Мы прошли в кают-компанию и се­
ли за стол.
Я держал слово и не уговаривал
Чаплина пить. Но он сам, едва попав
на танкер, сразу же забыл о собст­
венных просьбах и без малейших на­
стояний с моей стороны опрокинул

сначала одну рюмку водки, потом
другую, потом третью.
На танкере служила буфетчицей
тетя Маша, уроженка Владивостока,
уже немолодая женщина, лет шести­
десяти. До войны она была домохо­
зяйкой, но в 1943 году ее сын — мо­
ряк — погиб во время перехода из
Владивостока в Америку на корабле,
торпедированном, очевидно, японца­
ми. И она, оставшись одна, пошла ра­
ботать буфетчицей на этот танкер и
уже три года ходила на нем в пла­
вание. Это была женщина высокая,
полная, со следами былой красоты на
спокойном, приветливом лице. Очень
приветливая и заботливая, она в то
же время обладала огромным приро­
жденным чувством собственного до­
стоинства. Трогательно заботясь о
Чаплине, она принимала его на ко­
рабле, как хозяйка у себя дома.
— Милости просим,— говорила она
ему.— Милости просим, покушайте
хорошенько. Может, еще тарелочку
борща вам налить? Нравится вам
борщ?
— Борщ очень хороший,— под­
тверждал Чанлпп.
— Так я вам налыо еще тарелочку.
Он начал отказываться. Это ее огор­
чило.
— Вы скажите ему, объясните,—
обратилась она к Котэну,— что дру­
гой раз оп когда еще такого борща
попробует.
После этого объяснения Чаплин
съел еще тарелочку борща.
Принимала она его так приветли­
во и радушно не потому, что он был
знаменитый человек, важный гость,

146

а потому, что видела две его карти­
ны — «Новые времена» и «Огни боль­
шого города» — и он в обеих этих
картинах ей очень поправился как
артист.
— Вы ему переведите, что он очень
хороший артист,— говорила она Котэну.— Я его картины по нескольку
раз смотрела. Они мне очень нра­
вятся.
Все это она говорила с сознанием
важности того, что ей понравились
картины Чаплина, и с уверенностью,
что ему это должно быть приятно.
Ему и было приятно. Наверное, он
достаточно привык к постоянно под­
нимавшейся вокруг него суете, для
того чтобы ему по контрасту попра­
вилась та естественная независи­
мость и то ощущение равенства, ко­
торое он чувствовал в этой старой
буфетчице.
Еще когда мы ехали в машине,
Чаплин деликатно, но достаточно
твердо попросил меня, чтобы не было
ничего официального, чтобы его при­
нимали без всяких, как оп выразил­
ся, «манифестаций». Потому что
«манифестации» испортят ему все
настроение.
Никаких «манифестаций», разуме­
ется, не было, но, когда мы уж е по­
обедали и на стол подали кофе, тетя
Маша подсела на диванчик рядом с
Чаплином и протянула ему малень­
кий букетик цветов.
— Переведите,— сказала она,— что
я дарю ему эти цветы за то, что он
хороший артист.
Чаплин, неожиданно для меня,
вдруг растрогался, п, когда брал этот

букетик, у него па глазах показались
даже слезы, а тетя Маша, увидев
слезы у него на глазах, тоже растро­
галась и прослезилась.
Во всем этом, наверно, сыграло
свою роль и то, что еще в середине
обеда, когда тетя Маша выходила из
кают-комиашш, капитан рассказал
Чаплину историю того, как она попа­
ла на их танкер.
За столом мы просидели неожидан­
но долго и довольно мпого выппли.
В одиннадцатом часу, когда было по­
кончено и с обедом и с кофе, капи­
тан позвал баяниста, баянист присел
с нами за стол, заиграл на баяне, и
мы начали петь песни, и повые — со­
ветские, и старые русские. У несколь­
ких человек оказались хорошие го­
лоса, и мы пели песни одну за дру­
гой. Потом, в паузе, Чаплин вдруг
сам затянул по-русски «Гай-да, трой­
ка, снег пушистый». Он спел всю
песню, хотя и не помнил всего тек­
ста, а баянист тихонько подыгрывал
ему.
В заключение на стол поставили
шампанское, и мы собирались завер­
шить им затянувшийся ужни, как
вдруг, неожиданно для всех нас,
дверь в кают-компанию настежь от­
крылась и на пороге появились две
здоровепные фигуры в плащах, руки
в карманах, на грудп — камеры с
блицами, а карманы оттопырены —
видимо, набиты запасными лампоч­
ками.
Сомнений не могло быть — неиз­
вестно как, но на корабль прорвались
корреспонденты. Войдя, они сразу же
повели себя довольно развязно; я от

Воспоминания
В стреч и

неожиданности еще не нашелся как
с ними быть, но Чаплин как на пру­
жине вскочил из-за стола и спросил:
— Вы что? От Херста? Из херстовскнх газет?
Они ответили, что да, они из
херстовскпх газет.
— Тогда убирайтесь к черту! Сей­
час же убирайтесь отсюда к черту! —
крикнул Чаплин и снова сел за стол.
Чадо сказать, что как раз в это
время в херстовскпх газетах, зани­
мавших доминирующее положение
на всем Западном побережье Амери­
ки, был очередной прилив травли
Чаплина. Его пытались на этот раз
привлечь к суду за какое-то мнимое
прелюбодеяние с какой-то мифиче­
ской девицей и, мало того, старались
сделать из него отца какого-то неиз­
вестного ему ребенка.
Травля Чаплина шла уже беспре­
рывно четыре года, она началась сра­
зу же после того, как он в сорок
втором году на огромном массовом
митинге резко выступил за открытие
второго фронта, и с тех пор не пре­
кращалась.
Но так как газеты не могут всегда
писать с одинаковым рвением об од­
ном и том же, то в этой травле были
свои приливы и отливы, и как раз
сейчас был новый прилив.
Чаплин, обругав корреспондентов,
сел и выжидательно посмотрел на
меня. Я поднялся и сказал коррес­
пондентам, что я хозяин этого обеда,
что мне известен весь список пригла­
шенных и, так как они оба не зна­
чатся в этом списке, я прошу их

147

с Ч аплином

оставить кают-компанию и вообще
корабль.
Во время поездки по Америке у
меня бывали разные разговоры с
разными людьми — бывали и откро­
венные, бывали достаточно диплома­
тические. Многое в этих последних
разговорах зависело не только от
моих собственных чувств, но и от об­
стоятельств, в которых я порой ока­
зывался. Бывали случаи, когда мой
прогрессивно настроенный перевод­
чик Котэн сетовал на то, что я раз­
говариваю с тем или иным джентль­
меном не с той прямотой и резко­
стью, которой ему от меня хотелось.
Но на этот раз возможность пере­
вести мои слова доставила Котэну
истинное удовольствие, и он отчека­
нил по-английски все сказанное мной
с явной радостью на лице и, быть
может, даже в еще более резкой фор­
ме, чем это было сказано по-русски.
Корреспондентам ничего не оста­
валось, как повернуться и выйти.
Капитап попспял дежурному по­
мощнику за то, что он пустил на тан­
кер корреспондентов, и приказал
больше никого не пускать.
Наступила пауза.
Я спросил:
— Что будем теперь делать?
Спросил, потому что мне показа­
лось, что никому не хотелось ухо­
дить.
— Может быть, показать вам на­
шу кинокартину?
Чаплин с удовольствием согла­
сился.
Капитан вытащил листочек со
списком картин, которые былп на

US

танкере, и я выбрал «Медведя» и
«Выборгскую сторону».
— Если вы нс устали, то, может,
посмотрим две картины? — сказал я.
— Давайте две,— сказал Чаплин.—
Очень хорошо. Я давно не видел со­
ветских картин.
Пока в кают-компании наводили
порядок, вешали экран, мы все вы­
шли на палубу. Была холодная звезд­
ная ночь. Баянист прислонился к по­
ручням и заиграл русскую.
Чаплин неожиданно для всех опу­
стился и легко и весело сделал не­
сколько колен вприсядку.
Мы вернулись вниз, в кают-компа­
нию, и сначала посмотрели «Медве­
дя», а после него «Выборгскую сто­
рону».
«Медведь» Чаплину не особенно
понравился, а «Выборгскую сторопу»
он. смотрел с большим интересом,
всю, от начала до конца.
Когда кончилось кино, мы выпили
еще по чашке кофе и, веселые и до­
вольные, поднялись на палубу, чтобы
ехать обратно в Лос-Анджелес.
И тут произошло нечто совершен­
но неожиданное, во всяком случае
для меня.
Черная ночь, высокий борт танке­
ра, длинный и узкий, спущенный
вдоль борта трап, слабые, скупые
фонари па причале и там, внизу, под
этими фонарями, человек двенадцать
или пятнадцать в пальто и плащах,
шляиы надвинуты на лоб, а спере­
ди, под плащами, что-то топорщится.
Я пе сразу сообразил, что это —
спрятанные под плащи фотоаппара­
ты. Мы стали цепочкой спускаться

по трапу, и едва пачалп спускаться,,
как все эти пятнадцать человек
кинулись к трапу, распахнули плащ]г,
пальто и начали один за другим щел­
кать аппаратами. Одна вспышка, дру­
гая* третья... десятая.
Мы спустились при этих вспыш­
ках по трапу, Чаплин остановился и,
глядя на толпу корреспондентов, сто­
явших между ним и его форднкомт
резко, обеими руками распахнул на
груди пальто.
— Снимайте, снимайте! Му, что ж
вы? Снимайте! Вы, американское ге­
стапо!
И его жест, и выражение его голо­
са были такими, словно он говорил:
«Стреляйте в меня...»
Л огти «стреляли», снимали ого один
за другим, одпн за другим,— новые и
новые вспышки, до последнего момен­
та, пока он не сел с женой в машину.
Я сел вместе с переводчиком в свою
машину, п мы поехалп сзади, вслед
за Чаплином.
Ыа следующее утро я проснулся в
гостинице у себя в номере от стука
в дверь. Вошел Котэн, прижимая к
животу целый ворох газет. Все это
были херстовскне газеты, в Лос-Анд­
желесе, во всяком случае в то вре­
мя, других не выходило. И во всех
них первая полоса состояла из
сплошных фотографий Чаплппа, его
жены, трапа со спускающимися по
нему людьми. А над фотографиями
были огромные заголовки:
«Кинозвезды на красном корабле...»
Котэн стал переводить мне тексты,
а я начал рассматривать фотографии.
И странная вещь: ни на одной из

Воспоминания

149-

Встречи с Чаплином

них не нашел себя, хотя я спускался
дело — было не так трудно дога­
с танкера вслед за Чаплином и одно­ даться.
временно с ним стоял на трапе, хотя
Если бы дать па фотографиях ря­
и внизу, там на причале, я стоял не­ дом с Чаплином и меня — а о моем
далеко от него. Но моей персоны ни приезде в то время довольно многона одпой фотографии не было.
писали — и если б сообщить все так,
Не фигурировала моя фамилия и как оно было, что советский писатель
в подписях. В тексте было написано, на борту советского парохода давал
что вчера вечером в таком-то пункте обед своим американским друзьям,,
побережья на советском красном па­ и в их числе Чаплину, то по крайней
роходе была устроена оргия, на ко­ мере три четверти сенсационности, и
торую в сопровождении русского кон­ уж во всяком случае загадочности,
сула приехали известный своей ле­ безнадежно пропали бы. А вот напи­
визной знаменитый Чаплин и Майль- сать, что Чаплин был на красном па­
роходе и что его принимал там со­
стон с женами, которых читатели
ветский консул, и снять его рядом
могут увидеть на этпх спимках: вот
они стоят рядом с русским консу­ именно с советским консулом — вот
это была сенсация! Вот это было за­
лом на фоне красного парохода.
гадочно
и подозрительно! Это могло
Оргия, которая была устроена на
стать
дополнительной
лептой в ту
красном корабле, длилась до четырех
кампанию травли, которая велась
часов ночи...
против Чаплина в газетах.
Дальше в газетах с разными вариа­
Ночью мне надо было лететь в
циями сообщалось, что оргия была
Ныо-Йорк, а вечером перед этим
безумной по размаху, что кинозвезд
Майльстон устроил у себя дома ужин,
поили десятками бутылок шампан­
с которого я поехал прямо на аэрод­
ского, которое перед ними расставля­
ром.
ли на столах красные матросы, в то
На этом ужине был и Чаплин с
время как на экране шел советский
женой.
революционный фильм «Медведь».
Он был очень элегантен, одет во
Так выглядел
на
страницах
все
черное, но показался мне в тот
херстовских газет наш, правда затя­
вечер
более старым и усталым, чем
нувшийся, но довольно скромный
обычно.
ужин с борщом и бефстрогановым.
Когда мы, простившись с МайльЯ в первую минуту не понял, поче­
му я не оказался ни на одном из этих стоном, вместе уходили оттуда, Чап­
снимков и почему ни в одной из газет лин повернулся ко мне п спросил:
— Как, читали сегодня газеты?
не была уномянута моя фамилия.
— Да, читал,— сказал я.
Мне даже показалось это какойто странной деликатностью. Но не­
Накануне мы говорили с ним о
доумение длилось недолго. В чем
возможности его поездки в СССР, и,

150

может быть, под впечатлением того
искреннего гостеприимства, которое
ему оказали моряки и в особенности
буфетчица тетя Маша, он сказал, что
если поедет в СССР, то ему хотелось
бы поехать не торопясь, на таком
вот, как этот, торговом пароходе, про­
путешествовать на нем от Лос-Анд­
желеса до Владивостока, а потом по­
ехать до Москвы по Великому си­
бирскому пути.
Тогда этот разговор оборвался, пе­
решел на другие темы, но сейчас,

прощаясь со мной, Чаплин вдруг
вспомнил о нем.
— Если дело пойдет и дальше так,
как сегодня с этими газетами,— мрач­
но сказал он,— то может оказаться,
что я приеду к вам раньше, чем сам
предполагаю. Есть люди, которые хо­
тят довести дело до высылки меня
отсюда, из этой страны.
Он пожал мне руку, первым сел в
машину и уехал.
1968

Из записей об И. А. Бунине

Эти записи я, к сожалспто, сделал
лишь много лет спустя после встреч
с Иваном Алексеевичем Буниным.
Мне кажется, что я не забыл ничего
существенного, не забыл п характера
этих разговоров с Буниным, то есть
запомнил не только, что он говорил,
но и как он говорил. Однако, воспро­
изводя в некоторых местах своих за­
писей прямую речь Бунина, я не хо­
чу и не могу настаивать на строгой
документальности этого воспроизве­
дения, па сохранении всех особенно­
стей подлинной стилистики бунин­
ской разговорной речи. Я лишь стрем­
люсь добросовестно воспроизвести
слова Бунина такими, какими они
спустя много лет сохранились в моей
памяти. А память, даже хорошая,—
инструмент недостаточно совершен­
ный.

151

Я виделся с Буниным пять или
шесть раз в Париже летом сорок ше­
стого года. Как раз в это время про­
исходило принятие советского граж­
данства многими бывшими эмигран­
тами, в особенности теми, кто так
или иначе участвовал в движении
Сопротивления или занимал во вре­
мя войпы явно выражепные антинемецкис позиции.
Я выступал вместе с нашим тог­
дашним послом во Франции А. Е. Бо­
гомоловым на вечере в большом па­
рижском зале, уже не помню, как он
назывался. В зале собралось тысячи
полторы человек из русской колонии
в Париже. Часть собравшихся уж е
приняла советское гражданство, мно­
гие думали об этом.
После доклада А. Е. Богомолова, го­
ворившего о нашей победе и о воз­
можностях для возвращения на ро­
дину, открывшихся перед присутст­
вующими, я прочел «Ты помнишь,
Алеша, дороги Смоленщины...» и не­
которые другие военные стихи 1941 —
1942 годов. Два или три из прочитан­
ных мною стихотворений взволнова­
ли зал, и мепя долго не отпускали.
А когда все кончилось, кто-то из
руководителей Союза советских па­
триотов подвел меня к сидевшим в
первых рядах Бунину и Тэффи и по­
знакомил меня с пимп.
Тэффи была еще очень моложавая
женщина, ей никак нельзя было дать
ее семидесяти лет. Со мною разгова­
ривал человек очень живого, я бы
сказал, даже озорного нрава, с ка­
кими-то удивительно современными
повадками. У меня и тогда и поз­

152

ж е — я потом еще несколько раз
встречался с Тэффи — складывалось
из этих встреч, может быть, и оши­
бочное впечатление, что если бы Тэф­
фи тогда вернулась домой, то она
почувствовала бы себя как рыба в
воде в московской не столько писа­
тельской, сколько актерской среде.
Бунин и при первой и при после­
дующих встречах с ним вызвал у
меня совсем иные ощущения. Он ка ­
зался мне человеком другой эпохи и
другого времени, человеком, которо­
му, чтобы вернуться домой, надо не­
обычайно многое преодолеть в се­
бе,— словом, человеком,
которому
будет у нас очень трудно. В моем
ощущении он был человеком глубоко
и последовательно антидемократич­
ным по всем своим повадкам. Это не
значило, что он в принципе не мог в
чем-то сочувствовать нам, своим со­
ветским соотечественникам, или не
мог любить всех нас, в общем и це­
лом, как русский народ. Но я был
уверен, что при встрече с родиной
конкретные современные представи­
тели этого русского народа оказались
бы для него чем-то непривычным и
раздражающим. Это был человек, не
только внутренне не принявший ни­
каких перемен, совершенных в Рос­
сии Октябрьской революцией, но и в
душе все еще никак не соглашавший­
ся с самой возможностью таких пе­
ремен, все еще не привыкший к ним
как к историческому факту. Он как
бы закостенел в своем прежнем ощу­
щении людей, жизни, быта, в пред­
ставлениях о том, как эти люди долж­
ны относиться к нему и как он дол­

жен относиться к ним, какими они
могут быть и какими быть не имеют
права...
Внешне Бунин был еще крепкий,
худощавый, совершенно седой, чутьчуть чопорно одетый старик. Гордая
посадка головы, седина, суховатость,
подтянутость, жесткость и острота
движении, с некоторой даже подчерк­
нутое! ыо всего этого.
Он был как-то сдержанно-привет­
лив. И очень сдержан п очень при­
ветлив в одно и то же время.
Он поблагодарил меня за чтение
стихов, сказал какие-то хорошие сло­
ва, спросил, долго ли еще пробуду в
Париже, и заметил, что хорошо бы
еще раз повидаться. Я, в свою оче­
редь, сказал, что был бы очень рад
вновь увидеть его. На этом мы рас­
прощались.
Что я чувствовал, когда впервые
подходил к Бунину? Я со школы
знал «Господина из Сан-Франциско»
и до войны читал все вещи Бунина,
которые были у нас изданы. В 1944 го­
ду, когда мы вошли в Белград, я по­
знакомился там с бывшим минист­
ром просвещения
врангелевского
правительства Малининым, служив­
шим хранителем библиотеки эми­
грантского Русского дома в Белгра­
де. Этот старик, категорически не по­
желавший уходить с немцами, много
рассказывал мне о резком расколе
эмиграции на тех, кто пошел слу­
жить немцам, и на тех, кто считал
это несовместимым со своей честью.
Мы ходили с ним по библиотеке, и
он, узнав, что я люблю Бунина, дал
мне дубликаты почти всех вышедших

Воспоминания

153

Из записей об IT. А. Бунине

за границей бунинских книг. Так в
конце войны я прочел и «Жизнь
Арсеньева», и «Лику», и множество
неизвестных мне раньше рассказов
Бунина. Прочел и его «Окаянные
дни». При чтении этой книги записок
о гражданской войне было тяжелое
чувство: словно под тобой расступа­
ется земля и ты рушишься из боль­
шой литературы в трясину мелочной
озлобленности, зависти, брезгливости
и упрямого до слепоты непонимания
самых простых вещей.
Когда я приехал в Париж, я по­
наслышке уже знал про абсолютно
безукоризненное поведение Бунина в
годы немецкой оккупации, слышал,
что он категорически отказался хотя
бы палец о палец ударить для нем­
цев. Для меня, только что пережив­
шего войну, это было главным осел­
ком в моем отношении к людям.
Я относился к Бунину как к очень
хорошему писателю и как к челове­
ку, занявшему во время войны до­
стойную патриотическую позицию.
Я уважал его за это, и это уважение
зачеркивало для меня некоторые не­
приемлемые страницы в его прошлом.
Словом, мне хотелось, чтобы Бунин
вернулся домой.
Но когда я говорю «вернулся», на­
до сказать всю правду — при встре­
чах с Буниным, чем дальше, тем
больше, у меня росло ощущение, что
возвращение будет тягостно для него.
Хорошо, если он возьмет советское
гражданство, хорошо, если он закре­
пится на тех максимально близких к
нам позициях, па которых он был в
то лето, но настаивать на том, чтобы

он непременно ехал домой, может
быть, не следует: он слишком много­
го у нас не поймет, не примет, пе
ощутит себя как дома.
Перед моими последующими встре­
чами с Буниным наш посол говорил
мне, что было бы хорошо как-то ду­
шевно подтолкнуть Бунина к мысли
о возможности возвращения, говорил
о том, что Бунин живет не в безвоз­
душном пространстве и есть силы,,
которые действуют на него в обрат­
ном направлении.
Я с охотой взял на себя это неофи­
циальное поручение попробовать по­
влиять на Бунина. Не собираясь с
места в карьер приниматься за уго­
воры — брать паспорт и ехать,— я
видел свою задачу в том, чтобы рас­
сказать Бунину все, что ему будет
интересно: о войне и о людях во.
время войны, дать ему представление
о том, что мы пережили за последние
годы, и всем этим душевно прибли­
зить его к нам.
Не помню уже, в тот же самый ве­
чер, когда я познакомился с Буни­
ным, или па следующий вечер мы
зашли в кафе и вдруг наткнулись па
уже сидевших там Бупнна и Тэффи.
Мы довольно долго просидели вме­
сте в кафе, потом Тэффи ушла пер­
вой, а я, прощаясь, пригласил Бу­
нина пообедать.
Он сироспл где и, улыбнувшись,
добавил: здесь разные рестораны по
разным возможностям. Я сказал: все
равно где, пойдем туда, где лучше
кормят.
— Ну что ж, раз так,— в «Лаперуз»,— как мне показалось, с неко­

154

торым недоверием к моим возможно­
стям, сказал он.
После войны во Франции вышли
•сразу две мои кпигн, и у меня были
деньги. Через два дня мы обедали с
Буниным на набережной Сены в этом
выбранном им «Лаперузе», обедали
не спеша, несколько часов и разго­
варивали.
Не знаю, то ли Бупип почувство­
вал, что мне хочется подтолкнуть его
к возвращению на родину, то ли сам
он тогда неотступно думал об этом,
во всяком случае, где-то посредине
обеда, который начался малосущест­
венным разговором, Бупин вдруг за­
говорил о своем возвращении.
Допускаю, что он ждал, что я сам
заговорю на эту тему, и хотел пре­
дупредить меня.
Заговорив о возвращении, он ска­
зал, что, конечно, очень хочется по­
ехать, посмотреть, побывать в зна­
комых местах, но его смущает воз­
раст.
— Поздно, поздно... Я уже стар, и
друзей никого в живых не осталось.
Из близких друзей остался один Те­
лешов, да и тот, боюсь, как бы не
помер, пока приеду. Боюсь почувст­
вовать себя в пустоте... А заводить
новых друзей в этом возрасте поздно.
Лучше уж я буду думать обо всех
вас, о России — издалека. Да и по
правде говоря,— другой вам этого ие
скажет, а я признаюсь: очень привык
к Франции, как-никак уж е двадцать
пять лет здесь, привычки ко всему:
к квартире, к прогулкам, к образу
жизни... Франция стала для меня
второй роднпой. Вам, наверное, при­

ходилось говорить с нашим братом
эмигрантом. Многие ругают Фран­
цию, любят злословить на ее счет.
Я не принадлежу к их числу, тем
более что иногда эта ругань показная:
не то чтобы вам, советским, угодить,
не то чтобы себе цену набить. А я
привязался к Франции, очень при­
вык, и мне было бы трудно от нее
отвыкать. А брать паспорт и пе ехать,
оставаться здесь с советским пас­
портом — зачем же брать паспорт,
если ие ехать? Раз я не еду, буду
жить так, как жил, дело ведь не
в моих документах, а в моих чув­
ствах...
Он свернул на некоторое время с
этой темы, но потом снова возвратил­
ся к ней и стал говорить о Куприне.
Позже, в следующие наши встречи,
он еще несколько раз заговаривал о
Куприне. Видимо, он много думал об
этом.
— Я не хочу, чтобы меня привез­
ли в Москву, как Куприна (он ста­
рательно и ядовито подчеркивал: не
приехал, а «привезли»). Вернулся
домой уже рамоли, человеком ни на
что не способным... Я так возвра­
щаться не хочу.
Он говорил о Куприне с не понра­
вившимся мне озлоблением, с отзву­
ками каких-то старых счетов, види­
мо, с новой силой вспыхнувших в нем
после возвращения Куприна на роди­
ну. Но при всей ядовитости его
тирад в пих была и горечь, адресован­
ная самому себе; кажется, он дейст­
вительно со страхом думал об этом:
вернуться домой уже не тем, кем был,
обмануть ожидания...

Воспоминания
Из

Потом — ужо но помню, в это паше
свидание или в следующее,— мы с
ним вскоре снова встретились где-то
в ресторане пли кафе, и он стал
говорить о войне и своем отношении
к немцам...
Говорил сдержанно, но с волпением, чувствовалось, что это было для
пего весьма важно душевно. Мне ка­
жется даже, что тогда, в сорок ше­
стом году, после своего вызывающего
поведения по отношению к немцам,
он считал себя вправе и вернуться и
не возвращаться, считал, что он мо­
жет взять советский паспорт и мо­
жет не брать, что он все равно чист
перед Россией. В нем явно было это
самоощущение гордости и чистоты;
оно стояло за всем, что он рассказы­
вал мне.
В начале войны немцы через когото — он пазывал мне, но я забыл, че­
рез кого,— забрасывали удочки: не
будет ли Бунин сотрудничать с ними.
Речь шла не о том, чтобы он стал их
прямым сотрудником, а делались
лишь осторожные предложения вы­
ступить в каких-то покровительству­
емых немцами изданиях, принять
участие в каких-то журналах, напе­
чатать при их содействии что-нибудь
более или менее нейтральное.
Бунин отклонил все эти предложе­
ния, и у него стало усиливаться ощу­
щение, что тучи над ним сгущаются.
Рассказывая об этом, он подчерки­
вал:
— Вы, разумеется, понимаете, что
у меня было иное положение, чем у
других, хотя Нобелевскую премию к
тому времени я уже проел — одна

155>

з а п и с е й об И . Л . Б у н и н е

медаль золотая осталась,— по все же
надо мною еще мерцал ореол лауреа­
та Нобелевской премии, и это играло
свою роль в отношении немцев ко
мне, вернее, в их обращении со мной*
Нобелевская премия сдерживала их
и соблазняла вовлечь меня в свою ор­
биту. Читали они там меня или не
читали, но, что я лауреат Нобелев­
ской премии, знали все, и если бы
я начал сотрудничать в их изданиях,
это было бы для них существенно.
Почувствовав, что обречен на даль­
нейшие домогательства, я жил без­
выездно на юге, на берегу моря, в до­
ме знакомого врача. Жили мы бедно,
главным образом в смысле — голод­
но, попросту временами нечего было
есть. Это было уже во время оккупа­
ции немцами всего юга Франции.
У нас с врачом был приемничек, и я
на мансарде (дом был трехэтажный)
слушал русские передачи. Когда у
вас начались салюты, а потом пошли
все чаще и чаще, я в некоторые ночи
попадал в трудное положение. По­
мню, как-то было чуть ли не четыре
салюта. Мой хозяин — врач, у неге
внизу, в подвале, было припрятано
немного спирта... Я послушаю салют,
какой-нибудь город возьмут — и с
верхнего этажа вниз: немножко вы­
пью, пороюсь в шкафах, найду ка­
кой-нибудь сухарь, закушу и снова
наверх... Так, бывало, на радостях и
бегал всю ночь вниз и вверх.
Рассказывая о своей жизни при
немцах с юмором и даже с озорством,
он нисколько не подчеркивал собст­
венного мужества. Допускаю, что
иногда ему и хотелось бы что-то под­

156

черкнуть, no on тщательно воздержи­
вался от этого из чувства собственно­
го достоинства, из боязни, чтобы это
не приняли за его заискивание перед
нами, советскими.
Он говорил обо всех своих поступ­
ках в период немецкой оккупации
как о само собой разумевшейся для
него линии поведения. А потом — мне
это очень запомнилось — снова вер­
нулся к вопросу о паспорте и при­
езде:
— Нет, я не поеду, не поеду на
•старости лет... это было бы глупо с
моей стороны... Нет, я не Куприн, я
этого не сделаю. Но вы должны знать,
что двадцать второго июня тысяча
девятьсот сорок первого года я, напи­
савший все, что я написал до этого,
в том числе «Окаянные дни», я по
отношению к России и к тем, кто ею
ныне правит, навсегда вложил шпагу
в ножны, независимо от того, как я
поступаю сейчас, здесь ли я остаюсь
или уеду.
В другой раз он заговорил о Ме­
режковском и о Гиппиус, он их обоих
не любил и презирал. Не помню, с
чего начался разговор, по Бунин
вдруг вспомнил, как не то после
окончания войны, не то после осво­
бождения Парижа от немцев он уви­
дел шедшую ему навстречу по одной
из парижских улиц Зинаиду Гиппи­
ус. Еще издалека завидев ее, он пе­
решел на другую сторону, не желая
с ней встречаться. Но она, увидев его,
тоже перешла, п они столкнулись нос
к посу. Мережковский незадолго пе­
ред тем умер, п Гиппиус стала гово­
рить Бунину, что «вот все теперь от

нас шарахаются! И от Дмитрия Сер­
геевича отворачивались перед его
смертью, и меня не замечают, про­
ходят мимо, вот п вы перешли на
другую сторону, очевидно, пе хотели
здороваться...».
— Я ответил, что действительно не
имел большого желания с нею встре­
чаться, и сказал ей: вы, сударыня,
пожинаете плоды собственной дея­
тельности. Вам с Дмитрием Сергееви­
чем было хорошо здесь при немцах,
теперь — плохо. А мне было плохо, а
теперь хорошо. Она, конечно, дама,
по я не мог говорить с пей иначе,
потому что презирал ее. И так оно
и обстояло в действительности: они
с Мережковским служили пемцам, но
до этого они оба служили еще и
итальянцам, успели побывать на со­
держании у Муссолини, и я прекрас­
но знал это. Мое презрепие к ним
было именно тем чувством, которое
они вполне заслужили. И я не счи­
тал нужным его скрывать.
Сколько мне помнится, Бунин раза
два возвращался в разговорах со
мной к своим «Окаянным дням», д а ­
же спросил меня, читал ли я их.
Я сказал, что нет, хотя па самом деле
читал. Он сказал, что в этой кпиге
много такого, под чем он сейчас не
подписался бы, но что она писалась
в другое время и в других обстоятель­
ствах, а кроме того, даже и тогда он
в этой книге не позволил себе писать
о большевиках мпого такого, что пи­
сали в то время о них другие литера­
торы.
В этой связи Бунин впервые упо­
мянул об Алексее Толстом.

Воспоминания

157

Из записей об II. А. Бунине

Бунин много и долго говорил о нем.
И за этими воспоминаниями чувст­
вовалось все вместе: и давняя любовь
п нежность к Толстому, и ревность,
и зависть к иначе п счастливей сло­
жившейся судьбе, и отстаивание пра­
вильности своего собственного пути.
Оц говорил о Толстом вперемежку:
то с язвительностью, то с любовью,
и все это странным образом сходи­
лось иногда в одной и той же фразе.
Среди прочего Бунин вспомнил, как
где-то, не то в Париже, не то на юге,
в Марселе или Ницце, когда Толстой,
кажется, в 1935 году путешествовал
с молодой женой, они оказались в
одном ресторане. Бунин был один,
Толстой с дамой, поэтому Бунин счел,
что если кому-то из них подходить
к другому, то в данном случае это
должен сделать он.
Глядя, как Толстой знакомо сидит
за столом и смачно, с удовольствием
ест, Бунин подозвал официанта и
послал записку Толстому: «Здравст­
вуй, я здесь, могу к тебе подойти, не
возражаешь ли?»
— Он получил записку, сразу под­
нялся, и я пошел к нему... Мы встре­
тились, обнялись, и я немного поси­
дел с ними. Я был очень рад его тогда
увидеть, очень рад. Такой была на­
ша единственная встреча после его
возвращения в Россию. Больше я его
не видел.
Из других писателей Бунин, как я
уже сказал, несколько раз возвра­
щался в разговорах к Куприну и Те­
лешову — расспрашивал о Телешове
с нежностью и спокойной старой
дружбой, но я, к сожалению, ничего

не мог ответить — я тогда не знал
Телешова.
Однажды Бунин вдруг заговорил о
Катаеве — вспомнил, как Катаев при­
шел к нему когда-то в Одессе. Потом
заговорил о катаевской прозе, высо­
ко отзываясь о ней, особенно о «Бе­
леет парус одинокий».
— Да, трудно было подумать тогда,
в Одессе, что из этого молодого чело­
века выйдет такой хороший писатель.
Когда мы в третий или четвертый
раз увиделись с Буниным и я еще
раз попробовал его куда-то пригла­
сить, он ответил:
— Нет, довольно. Наоборот, пора
бы мне вас пригласить к себе, но ны­
нешний быт наш такой, что и надо
бы, да совестно.
Горький смысл сказанного был в
том, что худо жить. Припять так, как
хотелось бы, не может, а принимать
не так, как хотел бы, не с руки.
Тогда я отважился сказать:
— Иван Алексеевич, если вы не
рассердитесь, у меня такое предло­
жение: давайте устроим ужин на
коллективных началах, в смысле —
ваша территория, мой провиант. Я по­
зволил себе заговорить об этом с ва­
ми потому, что, может быть, мне к
послезавтрему удастся доставить сю­
да, в Париж, что-нибудь наше, мос­
ковское, такое, что вам приятно бу­
дет вспомнить.
Бунин без колебаний согласился,
просто сказал:
— Ну что ж, иу давайте.
Мы договорились о часе ужина и
о том, что в этот день я заранее за­
везу к нему все, что добуду.

158

В то время в Париже проходила
конференция четырех министров, и
из Парижа в Москву и обратно к а ж ­
дый день ходили наши прямые само­
леты. Расставшись с Буниным, я сра­
зу поехал в гостиницу, к нашим ребятам-летчнкам и рассказал им, о
чем идет речь: что послезавтра я
встречусь с Буниным, что мы с ним
договорились поужинать у пего дома
на паях, и я хочу угостить его нашим
московским харчем. Я дал ребятам
записку в Москву, к себе домой —
они утром летели и с удовольствием
согласились все сделать; Бунина чи­
тали, и идея им понравилась. Я вол­
новался, не подведут ли они меня по
какой-нибудь случайности, успеют
ли, но они полетели и все успели.
Передали домой мою записку, мои
домашние купили у «Елисеева», где
был тогда так называемый «коммер­
ческий магазин», все, что можно бы­
ло найти
сугубо
отечественное,
вплоть до черного хлеба, любитель­
ской колбасы, селедки и калачей.
Летчики взяли эту посылку па сле­
дующий день на рассвете в самолет,
и на второй день все это оказалось в
Париже. За несколько часов до уж и­
на «московские харчи» были уже на
квартире у Бунина.
Бунин был в добром настроении.
Пожалуй, все это его немножко тро­
нуло и показалось забавным. А кроме
того, его просто радовало присутст­
вие на столе черного хлеба, калачей,
селедки, любительской и копченой
колбасы — всей этой полузабытой,
особенно за годы войны, русской еды.
Помню, как он ел эту любительскую

колбасу и, смеясь, приговаривал: «Да,
хороша большевистская колбаска!..»
В тот вечер у Бунина в гостях бы­
ли поэт и критик Георгий Адамович,
один из самых умных литературных
людей эмиграции, и Тэффи. Все не­
множко выпили московской водки, и
она пела под гитару очень хорошо,
чуть надтреснутым, но обаятельным
голосом. Ее голос был старше ее, она
выглядела моложе. А в голосе чувст­
вовалась старческая трещинка. Она
пела какие-то полуцыганскне роман­
сы па слова Полопского, на неизвест­
ную мне музыку. Да и этих стихов
Полонского я то ли раньше пе знал,
то ли не помнил.
Бунин попросил меня почитать
стихи. Читал я довольно много и под
конец прочел из еще не напечатан­
ной тогда поэмы «Несколько дней»
главу, связанную с моей недавпеп по­
ездкой в Японию: «Я в эмигрантский
дом попал, в сочельник, в рождест­
во». В этой главе шла речь о ночи
под рождество в эмигрантской семье,
получившей
советские
паспорта.
Главное место занимали мои собст­
венные мысли о родине, но вначале
были, пожалуй, все-таки рискован­
ные для чтения в данных обстоятель­
ствах строки о русской эмиграции.
Когда я прочел главу из поэмы, Бу­
нин попросил меня прочесть еще чтонибудь, я прочел одно или два сти­
хотворения, и он только здесь, вдруг
вернувшись к поэме, сказал:
— Однако вы рискнули это читать
мне!
— Да, Иван Алексеевич, рпекпул.
— Рискованно, рискованно, паше-

Воспоминания

159

Из записей об И. А. Бунине

то брата вы там не больно-то поща­
дили.
Очевидно, чтение этой главы всетаки зацепило его, хотя п н е вывело
из того состояния добродушия и не­
которой умиленности, которое было
у него в тот вечер.
Это была моя последняя длитель­
ная встреча с ним. После того мы
виделись и разговаривали еще раз,
если не ошибаюсь, в книжной лавке.
Я уезжал в Москву, и он по-друже­
ски простился со мной, напомнив о
моем обещании выяснить в Москве
некоторые волновавшие его недора­
зумения с Гослитиздатом.
В связи с Буниным стоит упомя­
нуть о двух моих разговорах с Ада­
мовичем. Первый раз я разговаривал
с ним после ужина у Бунина. В тот
вечер он пошел проводить меня до
гостиницы. А потом я был на юге
Франции и, узнав, что мы с ним
соседи, зашел к нему повидаться, и
мы проговорили несколько часов.
Адамович был близким другом Бу­
нина и его жены. Кружок Бунина —
Тэффи, при тогдашней расстановке
сил в старой эмиграции, оказался на
ее правом фланге, но при этом зани­
мал непримиримые антинемецкие по­
зиции. К этому кружку до войны при­
мыкал Алдапов, сейчас собиравшийся
вернуться из Америки. Для него
вопрос о сотрудничестве или несотрудничестве с немцами никогда
практически не стоял, он эмигриро­
вал в Америку и всю войну был там.
Адамович подтвердил мне то, что я
уже слышал: что Алданов имел и
имеет огромное влияние иа Бунина.

Мне показалось, что Адамович в душе
недолюбливал Алданова, но в то же
время отдавал ему должное и гово­
рил, что это человек большой мо­
ральной силы.
Как я понял из этого разговора,
Бунин, решая вопрос о том, ехать
или не ехать ему домой, и даже о
том, брать или не брать ему совет­
ский паспорт, оглядывался на Алда­
нова, боясь его суждений, и уж во
всяком случае считался с ними, с
тревогой думая о том, как Алданов
отнесется ко всему этому. А Алда­
нов — это можно было заранее ска­
зать — отнесется к идее возвращения
Бунина па родину резко отрица­
тельно.
Что остается добавить?
Я уехал из Парижа, когда вопрос
о том, захочет ли Бунин получить
советский паспорт и поедет ли домой,
находился в нерешенном положении.
Мысль о поездке его и пугала и соб­
лазняла. Он думал о своем собрании
сочинений в Москве; мы много гово­
рили с ним об этом. Он волновался,
что у него вышла какая-то неудач­
ная переписка с Гослитиздатом, что
Гослитиздат не так его понял, как он
хотел, а он, видимо, не так понял
Гослитиздат. Возникли
взаимные
обиды, которые я обещал ему выяс­
нить. Бунин огорчался, что его не
так поняли, и очень хотел, чтобы его
издали... Говорил:
— Я, может быть, и поехал бы,
повидал, да ведь не пустят так вот,
чтобы поехать просто... Коли поехать,
так надо уж и жизнь доживать. А я
уж как-то привык к мысли, что буду

160

здесь доживать. Если бы просто по­
ехать...
Словом, он был еще в нерешитель­
ности. У меня создалось ощущение,
что холодный разум подсказывает
ему: ие надо ехать, а чувства нетнет и дают о себе знать и требуют
этой поездки, зовут к более реши­
тельному сближению с Родиной.
Я вернулся в Москву и предпринял
в Гослитиздате некоторые шаги —
там действительно собирались издать
его большой однотомник...
Долгие годы я считал утраченным
письмо Бунина ко мне, свидетельст­
вовавшее и о его настроениях того
времени и его желании увидеть себя
изданным па родине.
И вдруг, к своей радости, совсем
недавно нашел исчезнувшее письмо,
которое, наверно, уместно привести в
моих записях об И. А. Бунине.
Вот оно:

«27. VII. 1946
Дорогой собрат Константин Михай­
лович, вы изъявили доброе желание
принять некоторое участие в деле
издания Государственным издатель­
ством моих избранных сочинений:
позволяю себе поэтому вкратце осве­
домить вас насчет этого дела. Нача­
лось с того, что мне позвонила Эльза
Триоле, извещая меня, что она полу­
чила от г. Анлетина телеграмму:
«Вышлите немедля последний сбор­
ник рассказов Бунина». Я после того
отправился к Б. Д. Михайлову (73,
Champs Elusees, P aris) и попросил
запросить Москву, зачем именно ну­
жен там мой сборник. Дней через

десять пришел ответ: «для изда­
ния» — и просьба выслать для (того
же) переиздания еще некоторые мои
последние книги. Я тогда послал че­
рез г. Михайлова рукопись моего
последнего сборника («Темные ал­
леи»), «Жизнь Арсеньева», «Лику»
и «Освобождение Толстого» (жнзньн
учение Толстого), но дошло ли все
это, не знаю и по сию пору. Затем
я получил открытку от Н. Д. Теле­
шова, в которой, он между прочим
сообщил мне, что Государственное
издательство выпускает «изборник»
моих произведений в размере листов
25-ти. Очень взволнованный этим, я
тотчас написал приблизительно одно
и то же и Телешову и Государствен­
ному издательству — свое крайнее
огорчение, что меня издают без моего
ведома, главное — не спросив меня,
ч т о и м е н н о я хотел бы дать для
этого издания, видеть в этом издании
и в к а к и х т е к с т а х (указав, что
есть собрание моих сочинепнй, из­
данное в 1934 г. в Берлине «Петропо­
лисом»,— е д и н с т в е н н о е , к о т о ­
р ым с л е д у е т п о л ь з о в а л с я ) .
Было это еще в январе, но ответ я
получил от г. Аплетина только в
марте: он телеграфировал уже лично
мне:
Solon
votre
de’sir

E dition s L it t e r a ir e s Etat
ont s u s p e n d u p r e p a r a t i o n
r e c u e i i vos oeuvres».
(подпись и адрес: 12, Kouznetsky
Most, Moscou). Я письмом поблаго­
дарил г. Аплетина за ответ и попро­
сил его сообщить мне, навсегда ли
или только до выслушивания моих
пожеланий отложено издание моих

Воспоминания
Из

произведений, по сообтцепия этого
так и не получал — чем и кончилась
вся история издания меня Государ­
ственным издательством.
Пишу вам все это, Константин Ми­
хайлович, просто на всякий случай —
ничего не домогаясь от Государствен­
ного издательства и не имея ни ма­
лейшего намерения побуждать вас к
беспокойству по этому делу, если,
возвратясь в Москву, вы нс вспомни­
те о нем. А если вспомните и замол­
вите за меня словечко в Государст­
венном издательстве, буду очень бла­
годарен вам...
II в. Б у и и н».
Вскоре после этого датированного
июлем письма, осенью того же 1946
года, Бунин выступил в Париже с за­
явлением достаточно враждебного
нам характера. Эту позицию он про­
должал занимать и позже, она усу­
гублялась, и мне кажется, что в не­
которых наших статьях и предисло­
виях напрасно замалчивают эту сто­
рону дела. Последняя книга воспо­
минаний Бунина, изданная в 1950 го­
ду, по-моему, очень дурна. Наряду с
несколькими блестящими вещами, в
ней много дешевой и злобной антисо­
ветчины, которую он мстительно ото­
брал из написанного в разные годы
и по разным поводам. Это был по­
следний предсмертный удар, который
он нам нанес в меру своих старче­
ских сил.
Думается, что всего этого из «пес­
ни о Бунине» тоже не надо выкиды­
вать. Нельзя изображать дело так,
что якобы он на склоне жизни вер­
6

К . С им оной

за п и сей об И

161
Л. Б ун и н е

нулся к нам. Мне кажется, что я
видел Бунина именно в тот иедолгий
период его жизни, когда он был на­
иболее близок к нам, но и меру этой
наибольшей близости тоже нельзя
преувеличивать.
Рискуя повториться, хочу попро­
бовать вспомнить еще некоторые под­
робности.
Во время войны и сразу после нее
Бунин бедствовал. В 1946 году, когда
я его видел, оп помощи ниоткуда не
получал, да и не собирался получать.
И свое отношение к писателям, жи­
вущим у кого-то на прокормлении,
очепь ясно выразил мпе в своем през­
рительном рассказе о Гиппиус и Ме­
режковском. Квартира у него была
большая, обветшалая, запущенная —
квартира обнищавших петербургских
интеллигентов.
Ну, а как жил он в довоенные го­
ды? Видимо, тоже в стесненных об­
стоятельствах. Он рассказывал мне о
том, как получил Нобелевскую пре­
мию и как все это было неожиданно
для него. О поездке в Швецию и са­
мом акте получения премии он рас­
сказывал серьезно, с оттенком гордо­
сти, а о том, как потом тратил день­
ги,— с большим юмором; деньги
летели, было неисчислимое количест­
во просьб о помощи со стороны эми­
грантов, которые все разом на него
навалились. Кое-кому пришлось по­
мочь, но если бы помогать всем, кто
просил, не хватило бы и десяти Но­
белевских премий. По его словам,
после получения премии он вдруг
стал фигурой, которую, по мнению
всех других, оставшихся ни причем,

1С2

МОЖНО ir. нужно было доить. И этим
дружно занялись весьма многие, в
том числе н совершенно не извест­
ные ему лица.
Как выглядел Бунин летом 1946 го­
да? Я уже говорил о его облике. Мне
трудно сейчас вспомнить, как он бы­
вал одет, но на нем все хорошо сиде­
ло и выглядело хорошим. Уже сухо­
ватая старческая шея, сухощавое ли­
цо. Видимо, оттого, что он похудел не
за последние годы военной голодов­
ки, а всегда был худощав, это поме­
шало образоваться па его липе и шее
мешкам и складкам.
В нем уживалось как бы два юмо­
ра. Один юмор добродушный, а дру­
гой — желчный. И он вперемежку
пользовался и тем, и другим, как
будто у него в запасе всегда есть два

пистолета двух разных калибров и оп
может, в зависимости от обстоя­
тельств, вынимать то один, то другой.
Он был еще крепок, гулял хоро­
шей быстрой походкой п любил прой­
тись, никогда ни всерьез, ни в шутку
не жалуясь иа здоровье.
Что он говорил о литературе? О на­
шей и французской? Я мало что за­
помнил из этого. Пожалуй, даже
осталось ощущение, что он вообще
не склонен был говорить о литерату­
ре. Больше говорил о России, о Фран­
ции, о войне, о политике, о немцах.
И даже когда вспоминал Алексея
Толстого, то онять-такп не как писа­
теля, а как друга и человека с иной
судьбой, чем у него самого...
1961-1973

Несколько глав из записей
об А. Т. Твардовском

* * *
Совладать с чувствами пока еще
трудно, слишком недавно случилось
все то, что навсегда отделило его от
нас и о чем он сам, с такой пронзи­
тельно спокойной грустью, сказал
нам в стихотворении «В тот день, ког­
да окончилась война...».
Еще слишком близко в памяти все
связанное с его смертью, с тем п о­
степенным уходом от нас, каким она
была. Хотя, как и всякая смерть, она
в то же время была мгновенной чер­
той, разделившей все, что связано с
пим, на «до» и «после».
Последние годы наиболее тесного
общения первыми встают в памяти,
и это делает трудной необходимость
начинать с начала.
Мне не требуется дополнительной
дистанции времени, чтобы осознать
место, принадлежащее в пашей ли­
6*

тературе Твардовскому, как одпому
из великих поэтов XX века. Но имен­
но эта, уже сложившаяся определен­
ность моего ныпешнего взгляда на
него, пожалуй, и затрудняет попытки
вспомнить, задним числом, как она
постепенно складывалась в моем сознапии.
Если начать с давно прошедших
времен, то, по правде говоря, я не
помню своего восприятия первых сти­
хов Твардовского, печатавшихся в
начале тридцатых годов в москов­
ских журналах. Я уже учился тогда
в Литературном институте, начинал
писать и жил (не в материальном,
конечно, а в духовном смысле) глав­
ным образом стихами. Однако, как
это теперь ни странно мне, среды
многого, жадно и поспешно прочи­
танного в те годы, ранние стихи
Твардовского пе отложились в моем
сознании как что-то заметное, особое.
Для меня, как, впрочем, и для мно­
гих поэтов моего поколения, в те
годы главной любовью оказался Баг­
рицкий, на какое-то время заслонив­
ший от пас даже Маяковского.
В моей памяти и в моем мире поэ­
зия Твардовского возникает внезапно
и сразу вместе со своей «Страной
Муравией». И даже некоторые дру­
гие его стихи, которые он печатал, а
я читал до «Муравии», заново воз­
никли в моем сознании уже потом,
после этой, поразившей меня, поэмы.
Эпитет «поразившей» — не резуль­
тат позднейшей переоценки. Он —
тогдашний. Я был поражен, потому
что столкнулся с небывалым в поэ­
зии тех лет свободным повествованп-

104

ем, которое при этом, всегда и всюду,
оставалось стихами. В пем пе было
ничего вынужденного, никаких ком­
промиссов между требованиями сю­
жета и требованиями внутреннего
поэтического напряжения, самоцен­
ности каждой поэтической строфы и
строки, не зависимой от их служеб­
ной роли в повествовании.
Так сразу в «Стране Муравии» я
столкнулся с тем, быть может, самым
поразительным
свойством поэзии
Твардовского,
которым
отмечено
почти все им сделанное. Он не об­
ращался к стихам, чтобы рассказать
ими о жизни; он обращался к жизни
стихами, и делал это так, словно
только так и можно было это сделать.
Словпо никак ловчее и точнее, чем
стихами, и невозможно изложить все,
к чему бы он ни обратился. Поража­
ла внутренняя духовная стройность
поэмы, при всем ее разпоречье, разноглавье, чуть было не сказал — раз­
нотравье... Впрочем,
будем
счи­
тать, что так именно и сказал — это
слово тоже не случайно попало на
язык.
В те годы я был юношей из интел­
лигентной, сугубо городской, никак
и ничем не причастной к деревенской
жизни семьи. Еще несколько лет
прошло, прежде чем война свела ме­
ня с деревней и с ее людьми, одеты­
ми и не одетыми в солдатские ши­
пели.
Все или почти все в моем тогдаш­
нем, еще очепь малом жизненном
опыте было далеко от жизненного
опыта Твардовского, стоявшего за
сто «Страной Муравией». Если услов­

но принять слишком мехапическое
для всякой большой поэзии деление,
которым ее порой размашисто рассе­
кают на городскую и деревенскую, то
мои поэтические пристрастия и моя
осведомленность в общем были свя­
заны скорее с кругом городской поэ­
зии. «Авиатор» или «В соседнем доме
окна жолты...» Блока были мне в
ту пору ближе, чем его «На поле
Куликовом».
Словом, во мне самом существова­
ло некое внутреннее препятствие
против того, чтобы я проник во внут­
ренний мир «Страны Муравии», а
вслед за ней «Сельской хроники».
И, однако, это произошло. Или,
точней, произошло обратное. Мир
поэзии Твардовского, силою его да­
рования выйдя далеко за пределы
первоначального жизненного мате­
риала, сам проник в меня.
Собственно говоря, па таком пре­
одолении препятствий, связанных с
разностью жизненных опытов, вку­
сов и пристрастий, и основывается
всеобщее значение поэзии, когда ее
вторжение становится множествен­
ным — во многие души.
Такая победа над читателями, в
том числе, поначалу, невосприимчи­
выми или даже предубежденными,
притом победа, достигнутая беском­
промиссно, без подыгрывания вку­
сам, без поисков популярности, без
всяких признаков отказа от своего
«я», особого, основанного на собст­
венном опыте п собственном взгляде
на жизнь,— удел немногих. И в их
числе — Твардовского, с первых ша­
гов зрелого периода его творчества,

Воспоминания

165

Н еск ол ь к о глав и з за п и сей
об

Л . Т. Т в а р д о в с к о м

к которому относится и «Страна Му­ Твардовский труднейшим в поэзии
равил» и «Сельская хроника».
мастерством повествования, имели
Всеобщность такой победы не оз­ прямые последствия для моей собст­
начает, конечно, победы над каждым венной работы. Мне, без достаточных
встречным, над всяким упрямцем и оснований, представлялось в те годы,
над всяким, кто искренне п страстно что я сам па пороге овладения ма­
заперся в своем восприятии мира от стерством создания сюжетной поэмы.
напора чужой поэзптк Но, как в ши­ Первые опыты вроде бы дали неко­
роко и быстро хлынувшем наступле­ торое подтверждение этому. Но когда
нии, все это остается где-то позади от исторических тем я перешел к
большой поэзии, уже вышедшей на повести в стихах о юности своего по­
просторы большого читателя и ни­ коления, то, лишь написав много ты­
мало не озабоченной тем, что в своем сяч строк и поставив точку, я осо­
движении она обтекла и оставила по­ знал, что задуманное не вышло, что
зади себя островки сопротивления.
этого я не умею. И именно «Страна
Так было с поэзией Твардовского, и Муравпя», сам факт ее присутствия
эта уже послевоенная метафора не в моей памяти помогли мне тогда
раз приходила мне потом в голову. отказаться от этой своей работы как
Нс раз в разные годы я со смешан­ от повествования в стихах. Выбросив
ным чувством удивления и сожале­ из нее две трети, я оставил для пе­
ния думал об этих искренне, но бес­ чати лишь то, что сравнительно уда­
смысленно сопротивлявшихся в тылу лось, то, что несло в себе лирическое
у поэзии Твардовского островках ее начало.
непонимания и невосприятия, когда
Я отвлекся в сторону и заговорил
читал или изустно слушал мнения
о собственной работе потому, что это
порою крупных поэтов, продолжав­ решение было очень важным для
ших относиться к ней как к чемуменя тогда, осталось важным на дол­
то специфически деревенскому, не гие годы, а в своей первооснове свя­
имевшему отношения к их собствен­ зывалось с моим восприятием поэзии
ному душевному опыту.
Твардовского.
Что до меня, то я благодарен судь­
Хорошо помню, какое впечатление
бе за то, что не запер уши п, нарав­ в литературных кругах в начале 1939
не с большинством читателей Твар­ года произвело награждение Твардов­
довского, еще в довоенные годы услы­ ского. Он оказался среди очень не­
шал этот сильный и чистый голос.
многих, наиболее известных русских
Добавлю, уже как частность,— то писателей, награжденных орденом
изумление п даже оторопь, которые я Лепина. Впечатление было далеко не
профессионально испытывал, читая и однозначным. Была и ревность, и
перечитывая «Страну Муравию» и вопрос — не рано ли? Но в самом мо­
видя, как свободно, без всяких про­ лодом поколении, к которому принад­
торей тт убытков в стихе владеет лежал тогда я, удпвлепня, в общем,

166

не было. За этим фактом для нас
стояло как бы признание старшинст­
ва Твардовского. Не возрастного, а
внутреннего. Признание его первен­
ства среди многих других поэтов, не
только нашего, но и старших поко­
лений.
В те давние годы я больше ветре
чался с поэзией Твардовского, чем с
ним самим. Встречался, конечно, и с
ним, но хочу обойтись без натяжек.
Наверно, пе нужно силиться для
полноты картины вспоминать то, что
ие врезалось в память настолько, что­
бы вспоминать без усилий.
Стихи Твардовского для меня зна­
чили тогда намного больше, чем его
личность. Я гораздо отчетливее пом­
ню, как читал их, чем как видел его.
А оставшееся с тех времен ощущение
личности Твардовского сложилось у
меня ие столько из впечатлений о
собственных встречах, сколько из
того, что я слышал от людей, сопри­
касавшихся с ним в годы его заня­
тий в ИФЛИ, в Институте филосо­
фии, литературы и истории, куда он
пришел как студент, будучи уже из­
вестным поэтом.
С осени 1938-го и до отъезда на
Халхин-Гол летом 1939-го я сам был
аспирантом ИФЛИ и слышал много
разговоров о Твардовском. ИФЛИ
гордился им. И гордился ие так, как
гордятся тенором или вундеркиндом;
а основательно, как человеком, кото­
рого ни профессия поэта, пи призна­
ние, ни слава ие смогли переменить
в его отношении к институту, где он
учился. Пришедшая к нему слава
нисколько не поколебала его серьез­

ного и строгого отношения к тому
понятию необходимой для писателя
образованности, в которое он вкла­
дывал очень много. Он не мапкировал занятиями и не делал себе тех
легкодоступных послаблений, до ко­
торых были так охочи некоторые из
нас, успевших выпустить по первой
книжечке стихов, студентов Лнтпнстптута. Став выдающимся поэтом,
он оставался выдающимся студентом,
с упорством продолжая идти к п о­
ставленной цели и с блеском завер­
шив образование в лучшем по тому
времени гуманитарном высшем учеб­
ном заведении страны.
Об этих чертах личности Твардов­
ского я слышал тогда от многих лю­
дей, с большим уважением относив­
шихся и к его серьезному образу
жизни и к его серьезным занятиям.
Бывает в жизни и так, что узнаппое с чужих слов становится частью
твоих собственных представлений о
личности человека. Так это было и
с моим представлением о личности
Т вардовского.
Думается, годы занятий в ПФЛИ
были весьма важны для него; если
они п не заложили — все это зало­
жено было гораздо раньше,— то. оче­
видно, окончательно сформировали в
нем строгое отношение к знаниям,
отличавшее его па протяжении всей
жизни. Не раз йотом, при встречах
с Твардовским, в том числе в послед­
ние годы его жизни, мне приходил
па память ИФЛИ — то, с каким тща­
нием он занимался тогда, и то, ка­
кое это имело па него влияние.

Воспоминанья

167

Н еск о л ь к о гл ав и з за п и с е й
об

* * *
Летом 1939 года я впервые попал
на «малую» войну, в Монголию, на
Халхин-Гол; вслед за этим оказался
в Западной Белоруссии; потом, пе
успев попасть на финскую, почти до
самой Отечественной войны занимал­
ся на курсах военных корреспонден­
тов.
После Халхин-Гол а я уже пе жил
так всецело поэзией, как в предыду­
щие годы. II жил по-другому, и о
ближайшем будущем думал вполне
определенно — как о войне.
С Твардовским встречался несколь­
ко раз мельком — и перед финской и
после нее.
Из стихов, связанных с финской
войной, больше всего запомнились
тогда стихи Алексея Суркова. Они
поддерживали мое собственное ощу­
щение войны, как трудного, кроваво­
го и долгого дела.
Стихи Твардовского о финской вой­
не прошли как-то мимо меня. Более
важным фактом для моего отноше­
ния к Твардовскому были не его
тогдашние стихи о войне, а то, что
пн пробыл «незнаменитую войну» на
Карельском перешейке. В том пред­
чувствии будущего, которым я тогда
жил, это казалось особенно сущест­
венным.
И лишь несколько лет назад не
стихи того времени, а фронтовые за­
писи Твардовского, которые он вел
на Карельском перешейке, открыли
мне все скрытое напряжение духов­
ной жизни, какою жил он тогда, в
преддверии надвигавшегося на нас

А . Т. Т в ар дов ск ом

трагического будущего, и ту нелегко
давшуюся ему внутреннюю подготов­
ку к этому будущему, которая без
прикрас, во всей своей трезвой суро­
вости встает со страниц записей.
Конечно, строки Твардовского —
одни из самых удивительных по си­
ле — «На той войне незнаменитой»
могли быть написаны только во вре­
мя или после «знаменитой», после
Беликой Отечественной войны. И сам
эпитет — «незнаменитая»
война —
мог появиться только на ней или
после нее. Но первоначально почувст­
вовано это было тогда, в сороковом
году, па Карельском перешейке. И то,
как это было почувствовано еще
тогда, многое определило в дальней­
шем.
«На той войне незнаменитой» я
прочел гораздо позже, чем «Я убит
подо Ржевом». Но хотя по срокам
встречи с ним оно для меня — чита­
теля — оказалось позднейшим,
по
срокам чувств — у Твардовского оно
предваряло «Я убит подо Ржевом».
И так же, как и многое другое, было
отстоявшейся в душе заготовкой на
будущее.
В годы Великой Отечественной
войны, если меня не обманывает па­
мять, у мепя было всего две мимо­
летных встречи с Твардовским, обе
в Москве, на перекладных с фронта
на фронт. Во фронтовой обстановке
война нас так пи разу за все четыре
года и не свела.
И все значение постоянной впряженности Твардовского в войну, от
начала п до конца ее, сознавалось не
через личные встречи с ним, а через

16 s

все прибавлявшиеся главы его «Ва­
силия Теркина». И через их прямое
и через их косвенное воздействие.
Еще не законченная книга не толь­
ко становилась па наших глазах
частью народного духа. Больше то­
го — через читавших, а порой и знав­
ших ее наизусть, еще продолжавших
воевать людей она делалась как бы
неотъемлемой частью самой войны.
Наверное, я бы наложил свое по­
следующее восприятие на первона­
чальное, если бы сказал сейчас, что
уже по первым прочитанным главам
ощутил весь масштаб замысла, всю
глубинную силу правды о войне, во
имя которой была замышлена поэма.
Правда о первых прочитанных гла­
вах состояла в том, что я как поэт
столкнулся с чем-то недоступным
для меня. Сомневаться не приходи­
лось.
Именно тогда, во время войны, я
написал несколько стихотворений,
которые тоже читались наизусть и
переписывались и которые я люблю
и поныне. Но трезвое чувство сравни­
тельных масштабов сделанного не
покинуло меня, когда я прочел пер­
вые главы «Теркина». А где-то в со­
рок четвертом году во мне твердо
созрело ощущение, что «Василий
Теркин» — это лучшее из всего на­
писанного о войне на войне. И что
написать так, как написано это, ни­
кому из нас не дано.
Об этом своем ощущении я на­
писал Твардовскому по его фронто­
вому адресу.
«Дорогой Саша! Может быть, тебя
удивит, что я тебе пишу, ибо в пере­

писке мы с тобой никогда не были и
особенной дружеской близостью не
отличались. Но тем нс менее (а мо­
жет быть — тем более) мне непре­
менно захотелось написать тебе не­
сколько слов.
Сегодня я прочел в только что вы­
шедшем номере «Знамени» все вме­
сте главы второй части «Василия
Теркина». Мне как-то сейчас еще
раз (хотя это думается мне и о пер­
вой части) представилось с полной
ясностью, что это хорошо. Это то са­
мое, за что ни в стихах, ни в прозе
никто еще как следует, кроме тебя,
не сумел и не посмел ухватиться.
Еще в прозе как-то пытались, осо­
бенно в очерках, но в прозе это го­
раздо проще (чувствую по себе). А в
стихах ипкто еще ничего ие сделал.
Я тоже вчуже болел этой темой и
сделал несколько попыток, которые
не увидели, к счастью, света. Но по­
том понял, что, видимо, то, о чем ты
пишешь,— о душе солдата,— мне на­
писать по дано, это не для меня, я
не смогу и не сумею. А у тебя по­
лучилось очень хорошо. Может, ка­
кие-то частности потом уйдут, исчез­
нут, по самое главпое — война, прав­
дивая и в то же время и ужасная,
сердце простое и в то же время
великое, ум не витиеватый и в то же
время мудрый — вот то, что для мно­
гих русских людей самое важное,
самое их заветное,— все это втисну­
лось у тебя и вошло в стихи, что осо­
бенно трудно. И даже не втиснулось
(это неверное слово), а как-то про­
текло, свободно и просто. И разговор
такой, какой должен быть, свобод-

Born омипапия

169

Н еск ол ь к о гл ав из за п и сей
об А . Т. Т в а р д о в с к о м

иьтй и подразумевающийся. А о сти­
ло даже не думаешь: он тоже такой,
какой должен быть. Словом, я с ра­
достью это прочел.
Пока что за войну, мне кажется,
это самое существенное, что я про­
чел о войне (в стнхах-то уже во
всяком случае)...»
Твардовский вскоре ответил мне
письмом, которое, думаю, правильно
будет привести здесь.
« 1 1 . I I I . 44.

Дорогой Костя! Сердечно благода­
рю тебя за твое письмо, оно меня
тронуло п порадовало: в наше время
люди забывают иногда о таких про­
стых и нужных вещах, как выраже­
ние товарищеского сочувствия рабо­
те другого, хотя бы она и была иной
по духу, строю, чем твоя. Мне жаль,
что ты знакомился со второй частью
«Теркина» в отрыве от первой (ни­
каких вообще «частей» в книге не
будет), но я покамест не имею дру­
гого, кроме первой части издания, и
к тому же она уже во многом не
соответствует последнему варианту.
Суду рад подарить тебе книгу, когда
она выйдет более или менее полно­
стью, а пока что хотел бы получить
от тебя твою книжку стихов — гос­
литиздатовскую. Жму руку. Еще раз
спасибо.
А. Т в а р д о в с к и й».
В тоне ответа Твардовского на мое
письмо присутствовала та определен­
ность и строгая сдержанность, кото­
рая вообще отличала и его речь и

его письма во всех случаях, когда
дело касалось литературы и других
серьезных для него предметов.
Уже после смерти Твардовского я
имел возможность вновь убедиться в
этом, по обязанности председателя
комиссии по литературному насле­
дию читая некоторые из писем, свя­
занных с его редакторской деятель­
ностью. Тодда, в 1944 году, отвечая
на мое письмо, он счел пужным с
достаточной определенностью ска­
зать о моей работе, как об иной
но духу и строю, чем его собствен­
ная.
Так оно и было тогда, так осталось
для пего и потом. Даже в последние
годы его жизни, когда мы с ним бы­
ли в наиболее тесных отношениях,
его добрые чувства ко мне не делали
для него ближе мою работу. Он не­
изменно отзывался о ней так, как
она, на его взгляд, того заслуживала,
не золотя пилюли, если в такой пи­
люле была, по его мнению, необхо­
димость.
Говорю об этом, как о прекрасном,
но, к сожалению, не частом в нашем
кругу свойстве. Ставя в литературе
выше всего ее правдивость, Твардов­
ский распространял это правило и
па правдивость суждений о литера­
туре. Строгое требование правды, об­
ращенное к литературе в целом и к
тем ее произведениям, с которыми
он сталкивался как редактор, было
с тою же строгостью обращено им и
к самому себе, ко всему, что выхо­
дило из-под его пера, в том числе —
и к письмам, затрагивающим обще­
ственные н литературные проблемы,

170

содержащим его оценки сделанного
другими.
Я не считаю, что ои всегда был
прав в своих оценках, но его мнение
всегда было определенно. Искреннее
и твердое убеждение в своей правоте
и чувство ответственности стояло за
каждым написанным им в письме
или отзыве словом. О такую опреде­
ленность иногда можно было и уши­
биться, но ее нельзя было не ува­
жать. Эта черта, свойственная Твар­
довскому как деятелю литературы,
дорогого стоила: она свидетельство­
вала о силе и целостности его лич­
ности.
С той военной поры и доныне мно­
го раз перечитанный за десятилетия
«Теркин» остался для меня самым
главным и сильным впечатлением от
поэзии Твардовского. Сказанное по
значит, что я ставлю «Книгу про
бойца» выше позднейших и — каж­
дая но-своему — прекрасных поэм
Твардовского. Поэзия Твардовского
вообще не рождает желания, утвер­
ждая одно, отрицать другое; она
слишком сильна и слишком едина в
своем поэтическом волеизъявлении,
да и попросту слишком хороша для
того, чтобы мысленно пускать его
поэмы по соседним беговым дорож­
кам, выясняя, какая какую обойдет.
Дорога всегда была одна— никаких
соседних и боковых не было,— доро­
га от него — к нам. От поэта к на­
шим, читательским душам. А что из
посланного им за его жизнь по этой
прямой дороге с наибольшей силой
толкнулось в твою душу — зависит
не только от него, но и от тебя, от

твоего восприятия п поэзии, п жиз­
ни.
Я говорю лишь о том, что в мою
собственную душу с наибольшею си­
лою толкнулся пли — хочется упот­
ребить более сильный глагол — вторг­
ся именно «Василий Теркин».
Потом, в куда более заскорузлом
для потрясения поэзией немолодом
возрасте, с тою же силой вторглась
в мою душу лирика Твардовского
последних лет. И поразило не то, как
она написана, хотя и это поразитель­
но, а то, как в ней п о д у м а н о о
жизни, с какой глубиной, печалью и
мужеством, заставляющими заново
подумать о самом себе, как живешь
и как пишешь.
Возвращаясь к «Василию Терки­
ну», хочу добавить, что из памяти
почему-то и до сих пор не выходят
некоторые литературные разговоры
и споры той поры, когда поэма вы­
шла в свет. Иногда в них сквозило
желапне умалить то, что сделал и
продолжал делать Твардовский сво­
им «Теркиным». Не обходилось без
размышлений па тему: что такое об­
щечеловеческое, что такое крестьян­
ское, что такое советское и что такое
русское. Причем «крестьянское» и
«русское» отдавалось «Теркину», а
«советское» и «общечеловеческое»
оставлялось на долю других литера­
торов и других произведений.
Отзвуки этих разговоров и споров
вспыхивали и потом. Помню, в част­
ности, наши яростные дружеские
споры но этому поводу с Назымом
Хикметом, за плечами которого была
собственная удивительная поэзия,

Воспоминания

171

Н еск ол ь к о гл ав из за п и сей
об

полная глубокого общечеловеческого
содержания и при этом ноотъедипнмо несшая в себе присущие ей на­
циональные черты. Как это ни стран­
но, мы так и не могли сговориться с
Хнкметом в оценках «Василия Тер­
кина». При всех признаваемых им
поэтических достоинствах для него
это была чисто русская и прежде
всего крестьянская поэма, а для ме­
ня общечеловеческая.
А впрочем, может быть, и не так
уж странно. Порою как раз крупные
таланты, ведя в поэзии огопь в соб­
ственном, однажды избранном на­
правлении, теряют то боковое зре­
ние, без которого их взгляд на поэ­
зию делается н неполным и неспра­
ведливым.
Помню, как сам Твардовский, на­
пример, искренне и последовательно
отрицал не масштабы дарования, а
масштабы значения Маяковского в
нашей поэзии, считая самое струк­
туру его поэтики чуждой русскому
стихосложению.
*

*

*

Случилось так, что после конца
войны я почти год пробыл в долгих
зарубежных командировках н мос­
ковская послевоенная литературная
жизнь началась для меня только с
осени 1946 года. Еще во время вой­
ны Твардовского и меня ввели в Пре­
зидиум Союза писателей. А вернув­
шись в Москву, я вдобавок стал од­
ним из секретарей союза.
Говорю здесь об этом потому, что
наши встречи с Твардовским с сорок

Л. Т. Т в а р д о в ск о м

шестого до сорок девятого года были
связаны главным образом с моим и
его участием в работе Союза писате­
лей, и чаще всего — с заседаниями
Президиума, посвященными очеред­
ным выдвижениям тех или иных
книг на соискание Сталинских пре­
мий.
Об этом стоит хотя бы кратко
вспомнить, потому что и присутствие
Твардовского на этих обсуждениях и
его участие в них были фактом весь­
ма существенным в литературной
жизни того времени. О тех произве­
дениях, которые он читал по собст­
венной охоте или по щепетильно
соблюдаемому им правилу никогда и
ни о чем не судить попаслышке, у
него бывало твердо сложившееся соб­
ственное мнение, которое, будь оно
положительным или отрицательным,
он обычно высказывал без обиня­
ков.
Он был в нашей среде одним из
тех, кто, при характерном для того
времени общем ослаблении худож е­
ственных критериев и увеличении
количества премий, соблюдал до­
вольно суровый уровень публичных
литературных оценок. У меня оста­
лось впечатление, что он даже испы­
тывал удовлетворение от сознания,
что нетребовательные к себе литера­
торы боятся его суждений при оцен­
ке
художественного
достоинства
многих весьма далеких от совершен­
ства книг. На каком-нибудь заседа­
нии, где обсуждались и превозноси­
лись произведения заведомо слабые,
и само присутствие Твардовского и
возможность его выступления зара­

172

нее воспринимались с тревогой. Он
любил в таких случаях наводить
страх божий и не лез за словом в
карман. И делал это, даже когда не
так-то просто было, не обращая вни­
мания на разные привходящие об­
стоятельства, сохранить строгость
собственных художественных крите­
риев и напомнить о них публично.
Может быть, то, что я собираюсь
сказать, уместнее выглядело бы в
воспоминаниях о Фадееве, но мне
все-таки хочется хотя бы коротко
вспомнить здесь о немалом влиянии,
которое, по моим наблюдениям, имел
в те годы Твардовский на Фадеева.
Годы эти были годами нх дружбы,
начавшейся еще до войны. Твардов­
ский высоко ставил Фадеева как ху­
дожника. Без этого для такого чело­
века, как Твардовский, дружба с та­
ким человеком, как Фадеев, была бы
затруднительна. Что касается Фаде­
ева, то он уже давно был подлин­
ным, в самом высоком смысле этого
слова, поклонником поэзии Твардов­
ского.
Вдобавок к этому в личности Твар­
довского были некоторые близкие
натуре Фадеева человеческие черты.
Его притягивали к Твардовскому и
народное начало его личности и
творчества и сила натуры. В то слож­
ное время на плечах Фадеева лежа­
ли сложные литературно-политиче­
ские обязанности. И в частности,
ежегодно — обязанности, связанные
с необходимостью оценок литератур­
ных произведений, выдвигаемых на
премии.
Требования текущего дня, порой

верно, а порой п неверно трактуе­
мые, случалось, входили в противо­
речие с собственными критериями
художника, с собственными эстети­
ческими оценками, и Фадеев на мо­
их глазах не раз оказывался перед
лицом таких противоречий, иногда
отступая перед ними, прибегая к ли­
тературной дипломатии, а иногда
до конца продолжая стоять на своем.
Думаю, не ошибусь, сказав, что
при отношениях, сложившихся в ту
пору между ним и Твардовским,
Твардовский пе раз оказывался для
него барометром истинных литера­
турных оценок. Непосредственными
помощниками Фадеева и Союзе писа­
телей были другие люди, в нх числе
и я, но пе сомневаюсь, что самым
душевно важным для Фадеева чело­
веком в литературной среде был то­
гда именно Твардовский. И особенно
явственно это чувствовалось, когда
возникала наиболее трудная проблем
ма для личности, наделепной боль­
шими правами, но при этом остаю­
щейся личностью художника,— как
поступить? Посмотреть сквозь паль­
цы на явное художественное несо­
вершенство той или иной книги пли
выставить ей именно ту невысокую
отметку, которой она заслуживает,
несмотря ни на какие привходящие
обстоятельства?
Имею все основания думать, что
мнение Твардовского в подобных
случаях пе только много значило
для Фадеева, но иногда имело и пря­
мое влияние на него.
Свои собственные отношения с
Твардовским в то время я не могу

Воспоминания

17 3

Н еск ольк о глаь из зап и сей
об

назвать близкими — ото не соответ­
ствовало бы истине,— но строгость
его литературных оценок и та пря­
мота, с какой он их публично выска­
зывал, имели известное влияние и
на меня. Не преувеличиваю меры
этого влияния, но оно было и оно за­
помнилось.
Запомнилось н чисто зрительно:
угрюмо-насмешливое, подпертое ру­
кой, откуда-то сбоку глядящее на
тебя укоризненно лицо Твардовского
в те минуты, когда ты преувеличен­
но хвалишь что-то, что на самом де­
ле не след бы хвалить. Воспомина­
ние, очевидно, существенное для ме­
ня — иначе навряд ли вспомнил бы
это через столько лет.
В те же первые послевоенные годы
у меня вышло, кажется единственное
на памяти, столкновение с Твардов­
ским, которое не стоило бы вспоми­
нать, не будь у него эпилога.
Твардовский как-то заехал ко мне
домой в том, иногда посещавшем его
настроении, когда он любил зади­
раться и по делу н без дела, подде­
вать собеседников, притом привык­
нув, что это в таких случаях сходит
ему безнаказанно. В ту пору я уже
стал редактором «Нового мира», и у
меня сидела в гостях одна из сотруд­
ниц журнала, бывшая моим другом
еще с юных лет, со студенческой
скамьи.
Вскоре после прихода Твардовско­
го мы втроем поспорили о каких-то
напечатанных в журнале стихах, и
Твардовский остался в этом споре в
одиночестве. Не знаю уж, почему это
его так задело тогда, но он, вдруг

А . Т. Т в а р д о в ск о м

прервав спор, сказал что-то уничи­
жительное о моей гостье. Что-то вро­
де того, что можно было и не спра­
шивать о ее собственном мнении, по­
сле того как ее начальство, то есть
я, уже высказалось. Это было обид­
но, а главное, настолько несправед­
ливо, что я, поманив за собой Твар­
довского из комнаты в коридор, ска­
зал, что ему нужно сейчас же пойти
и извиниться.
Он долго молча, недоверчиво смот­
рел па меня, словно не понимал, как
ему могли сказать такое, не ослы­
шался ли он? Потом, поняв, что не
ослышался, повернулся, надел шап­
ку и ушел.
Когда через несколько дней мы
встретились с ним, ни я, ни он не
вспомнили о происшедшем — видимо,
обоюдно сочли это лишним. И всетаки потом, при других обстоятель­
ствах, Твардовский счел нужным сам
вспомнить об этом.
Прошло много времени, редакто­
ром «Нового мира» был уже не я, а
Твардовский, и та сотрудница ж ур­
нала, из-за которой вышло у нас ко­
гда-то столкновение, уже несколько
лет работала в «Новом мире» вместе
с Твардовским. Я зашел по каким-то
своим делам в «Новый мир», и вдруг
Твардовский, среди разговора о со­
всем других вещах, ничего не уточ­
няя и не напоминая подробностей,
посмотрев на меня, сказал:
— Как выяснилось, ты был прав
тогда насчет...— он назвал имя-отче­
ство.— А я был неправ.
Сказал и вернулся к прерванному
разговору.

Я бы не вспомпил здесь того ма­
ленького столкновения, если бы не
эти слова Твардовского, сказанные
спустя пять или шесть лет и свиде­
тельствующие о такой важной черте
его нравственного облика, как конеч­
ная, глубоко продуманная справедли­
вость к людям.
*

*

*

В начале 1950 года возник вопрос
о моем переходе из «Нового мира» в
«Литературную газету».
Я согласился пойти туда, а редак­
тором «Нового мира» стал Твардов­
ский.
Он стал редактором журнала, а я
одним из авторов. Вскоре мы дого­
ворились с Твардовским, что роман
о событиях 1939 года в Монголии,
«Товарищи по оружию», я, когда за­
копчу, принесу в «Новый мир».
В таком решении сыграло свою
роль и то, что Твардовский пригла­
сил к себе заместителем Анатолия
Тарасенкова, через руки которого в
предвоенные годы в журнале «Зна­
мя» прошли почти все мои первые
стихи и поэмы, так же как и боль­
шинство из написанного Твардов­
ским.
В 1951— 1952 годах я принес в
«Новый мир» сначала первую, а по­
том и вторую часть своих «Товари­
щей по оружию».
Роман этот, впоследствии сжатый
мною с тридцати двух до девятна­
дцати печатных листов, все-таки и
сейчас оставляет желать лучшего. А
в ту пору, когда я в первоначальном

виде принес его в «Новый мир», был
вещыо растянутой, рыхлой, а места­
ми просто-напросто неумело напи­
санной.
Были в нем, конечно, и тогда ме­
ста и главы, продолжающие нра­
виться мне до сих пор, но к этому
хорошему не так легко было про­
драться сквозь забивавшие его сор­
няки. Однако Твардовский отнесся к
принесенной мною работе с интере­
сом. Как я думаю сейчас, к тому бы­
ло несколько причин.
Первая из них и довольно горькая
для мепя состояла в том, что, если
не считать достаточно редких исклю­
чений, именно эти годы были, пожа­
луй, самыми трудными и неурожай­
ными в нашей прозе. Вышло так,
что как раз тогда особенно выбирать
было не из чего, а пятнадцать-два­
дцать листов прозы все равно надо
было печатать в журнале каждый
месяц.
Вторая причина благожелательно­
го отношения Твардовского к печа­
танию моего романа на страницах
его журнала была связана с матери­
алом романа. Материал был нов:
монгольская пустыня, далекая, из­
вестная большинству людей только
по коротким тассовским заметкам,
шедшая в обстановке военной тай­
ны малая, по жестокая и кровопро­
литная война, как-то вдруг, после
начала Великой Отечественной, сра­
зу заслоненная ею и оставшаяся у
большинства лишь где-то в уголках
памяти. В прозе о пей к тому вре­
мени еще ничего не было написано,
и я, в своем весьма далеком от со-

Воспоминания

175

Н еск о л ь к о гл ав и з за п и с е й
об А . Т. Т в а р д о в ск о м

вершенства романе, впервые приот­
крывал эту страницу истории, и при­
открывал довольно широко, относи­
тельно неплохо зная материал и опи­
раясь, кроме собственной памяти, не
только на документы, но и на раз­
говоры с участниками событий, знав­
шими намного больше меня. В числе
их был и Георгий Константинович
Жуков.
В данном случае я упомянул о
нем не только потому, что он коман­
довал группой советско-монгольских
войск, разгромивших на Халхин-Голе
японцев, но и потому, что еще одной
из причин благожелательного отно­
шения Твардовского к роману были
понравившиеся ему главы, связан­
ные с изображением командующего
пашей армейской группой. Он был
назван в романе просто «командую­
щим», но я бы покривил душой, ска­
зав, что прямо назвать Жукова —
Жуковым мне помешало время, ко­
гда я писал роман. Помешало дру­
гое,— я писал роман, а не докумен­
тальное сочинение. Писал о событи­
ях, участниками которых были мои
современники, и, еще тогда, взял для
себя принцип, которого держался и
впоследствии,— выводить в таких
случаях на сцену только вымышлен­
ных героев, хотя бы за ними иногда
и прощупывались реальные истори­
ческие лица.
Однако, принимая этот принцип,
Твардовский был доволен моей ре­
шимостью изобразить именно в то
время, как всецело положитель­
ную — фигуру командующего, за ко­
торым не только по должности, по и

по характеру не мог не угадываться
Жуков. Твардовскому это казалось
справедливым, а стремление к спра­
ведливости было связано со всем его
образом мыслей.
У меня сохранилась, датированная
июлем 1952 года, стенограмма об­
суждения второй части романа, в
котором деятельное участие прннимал ТБардовский.
Эта рабочая запись свидетельству­
ет о характере редакторской работы,
об искренности, прямоте и доброже­
лательной строгости Твардовского.
И мне хочется привести здесь неко­
торые из его тогдашних высказыва­
ний.
«Скажу, что, как говорят в плохих
прописях,— первая часть жизни все­
гда лучше второй части жизни, по­
тому что первая всегда что-то обе­
щает,— так первая часть произвела
большее впечатление, чем вторая.
Это я должен сказать с совершенной
искренностью...
На всей второй части лежит отпе­
чаток некоторой, я бы сказал, тороп­
ливости, то есть первая часть мне
представляется как читателю,— а я
не только редактор, по и читатель,—
более отточенной в смысле языковом,
в смысле фразеологическом, в смыс­
ле писательского мастерства. Вторая
часть в этом смысле меня во многом
огорчила.
Если мы начнем печатать первую
часть, по которой есть наши замеча­
ния и которая гораздо чище, то вто­
рая часть требует доработки, с пе­
рышком надо пройтись, фразу за
фразой...

176

К этому п сводится мое предложе­
ние,— насчет отшлифовки, очистки
от всякой словесной иерхоти, причем
иногда и фразеологической, то есть
нужно целые фразы иногда вычер­
кивать.
Общий тон хороший, главы есть
замечательные, например, главы с
поимкой японских шпионов, вообще
вся эта степь — это чудесно, по не­
множко отчетливей нужно сказать,
что же они делали там?
...Ты живешь в романе в 1939 году,
и ты этого должен держаться. У те­
бя слишком умны иногда люди. Син­
цова мобилизовали в сентябре, и он
уже все понимает! Даже Маша стро­
ит жизнь в соответствии с большой
войной. А каким было бы прекрас­
ным решение, чтобы она задумала
посадить что-нибудь в саду к при­
езду Синцова. То есть — все наобо­
рот! Никто же ничего не знал тогда!..
Я был человеком, окончившим
высшее учебное заведение и мобили­
зованным 15 сентября, и я понять
ничего не мог...
У тебя хорошо, когда люди из боя,
из монгольской степи говорят, что —
заключен договор.
Ты должен их устами показать,
что они понимают мудрость совет­
ской политики. Значит, нападения не
будет? Так? Но ты наделяешь людей
слишком большой прозорливостью,
которая не свойственна им...
Речь идет о том, что мы не знали
тогда многого такого, что знают твои
герои. Они знают слишком много.
Я считаю, что вещь удалась... Этот
роман — обещание. Ты начал очень

спокойно и уверенно, как будто го­
воришь читателям: — Я вам расска­
ж у историю некоторых моих друзей.
Я вам расскажу, как некоторые лю­
ди учились, жили, были военными,
цриехали на границу, и когда на
границе был конфликт, вот что там
произошло. Но я вам это рассказал
накануне каких-то больших событий.
А после этого начнется что-то очень
большое...
Художника надо все время дер­
жать в мобильном состоянии. Он не
должен быть один с самим собой. Го­
ворите ему самое резкое, что только
можете, и от этого ему будет только
польза. Сейчас художник нуждается
в том, чтобы ему говорили все абсо­
лютно. У него идет изумительный
процесс. Он еще не простился с этой
вещью. Когда она будет напечатана
и выйдет отдельной книгой, он зай­
мется
работой
над
следующей
частью, и тогда он может сказать,
что вообще эта книга у меня сла­
бая...»
Так говорил Твардовский в 1952
году, в общем положительно отно­
сясь тогда к моему роману и в то
же время словно предугадывая мое
собственное будущее недовольство
сделанным, заставившее меня вновь
и вновь возвращаться к работе над
«Товарищами по оружию», уже через
много лет после их публикации в
«Новом мире».
Вслед за романом я переписал на­
ново свою довоенную пьесу «История
одной любви», о которой вспоминаю
сейчас только потому, что это дает
мне возможность привести здесь

Воспоминания

177

Н еск ол ь к о гл ав и з за п и с е й
об Л . Т . Т в а р д о в ск о м

очень поучительное, характерное для
Твардовского письмо с отказом на­
печатать эту пьесу в «Новом мире»
и с объяснением причин такого ре­
шения.
« В н у к о в о , 15. V I I . 5 3

Дорогой Костя! Я, м. б., не дозво­
нюсь до тебя в предотъездный день,
поэтому вкратце излагаю свое впе­
чатление от пьесы, прочитанной
мною одним махом. Она, действи­
тельно, «легко читается и даже лег­
ко писалась/) — это можно о ней ска­
зать с несравненно большей справед­
ливостью, чем было сказано о твоем
лучшем большом и серьезном труде.
По п здесь, говоря «легко читается»,
я не хочу сказать это в дурпом смы­
сле. Это достоинство, и достоинство
нс так часто встречающееся у нас.
1) ее незамысловатой, отчасти наив­
ной (это все дань молодости, но пье­
са-то все же та, которая была на­
писана 12—13 лет назад) конструк­
ции, немногочисленности действ, лиц,
отчетливости положений, незагроможденностп побочными мотивами и
т. и.— ее очевидные преимущества
перед многими современными дра­
матургическими построениями. Это
все так. И ничего дурного нет в том,
что ты возвратился к пей, переписал
ее набело (я говорю «ничего дурно­
го», потому что резко отрицательно
отношусь к Toil распространившейся
моде переделок и перелицовок ве­
щей четвертьвековой давности до
25 % нового текста — об этом мы в
II. М. будем однажды писать на од­
ном из избранных примеров), решил

дать ее вновь на сцену, включить в
собрание сочинений и т. п. II о б о ­
же т е б я упаси публиковать
е е в ж у р н а л е , не только в II. М.,
где она просто не пойдет, но и в
каком-либо ином месте. Это будет нс
солидно, в духе поветрия, которое в
этом смысле уже принесло десятки
подобных случаев на базе неписанья
нового — желания хоть как-нибудь
напомнить о себе, получить гоно­
рар — вплоть до примера А...ой —
помнишь?
После «Товарищей по оружию»,
вещи, перенесшей тебя в иной гори­
зонт, горизонт более глубокого зале­
гания, чем все твое прежнее (кроме,
м. б., рассказов и отдельных очер­
ков), нельзя тебе появляться в этом
перелицованном костюмчике, где при
всей его отглаженпостн боковой кар­
машек все же перешел на правую
сторону,— нельзя, не советую.
О многом еще я могу сказать при
встрече, при беседе, но писать мпого
мне некогда сейчас. Одно скажу, не
вижу я истинно творческой необхо­
димости этой переделки. Как это
можно вдруг обратить внимание лю­
дей — читателей, зрителей — к этой
«проблеме», минуя годы и потрясе­
ния, занимающие их (людей) души
вчера и сегодня? Э то— «профессио­
нальное». Это вроде как бы «отдох­
нуть» от сложности и пр. ГТо в твор­
честве отдыха нет даже там, где соз­
даются вещи для отдыха, для легко­
го потребления. Нот что, примерно,
обязывает меня сказать тебе моя
уверенность в тебе — писателе, обя­
занном к свершениям уже не ниже

178

«Товарищей», не то что не ниже или
не выше, а вернее не жиже.
Твой А. Т в а р д о в с к и й».
Истинно товарищеская строгость
этого письма Твардовского, его на­
стойчивое и терпеливое желание
объяснить мне, почему он не только
не может напечатать мою пьесу, но
и почему я не должен стремиться к
ее публикации в журнале, произвели
на меня большое впечатление. Я еще
не остыл от пьесы, перечитывая
письмо Твардовского, вновь и вновь
принимался мысленно спорить с ним
то но одному, то по другому поводу,
но конечная правота его выводов
все-таки переубедила меня.
К следующему, 1954 году относит­
ся встреча с Твардовским, когда, помоему, я в первый и последний раз
вслух читал ему свои стихи. Я уже
пять или шесть лет почти не писал
их и вдруг за два или три месяца,
почти не отрываясь, можно сказать,
за один присест, написал книгу сти­
хов, потом названную мною «Стихи
1954 года».
Я был увлечен этой книгой и сам
оценивал ее куда выше, чем она того
заслуживала. Сказался многолетний
перерыв в писании стихов; после та­
кого перерыва особенпо хотелось по­
верить в свою удачу. И я решился
на то, чего, наверно, не сделал бы в
другом случае. Решился прочесть
всю книгу стихов вслух Твардовско­
му, которого заведомо считал не
только строгим, но и далеко не всег­
да праведным судьей чужой поэзии.
В те годы я жил совсем рядом, че­

рез улицу от «Нового мира», и, зайдя
туда перед концом рабочего дня, за­
тащил Твардовского к себе — слу­
шать стихи.
Он сел напротив меня за стол и,
тяжело положив на пего руки, не­
много нагнувшись вперед, стал слу­
шать — терпеливо и внимательно,
всю книгу подряд, не перебивая и не
давая мне останавливаться. Когда я
делал паузу между стихами, то
встречался со взглядом, в котором
ничего нельзя было прочесть.
— Давай дальше, дальше...
Так я прочел всю книгу.
Твардовский довольно долго мол­
чал. Потом сказал:
— Конечно, если ты перед кем-то
поставишь вопрос так: пли все, пли
ничего, поежатся, но в конце концов,
на твою беду, напечатают все. Но
позволь нам взять в наш портфель
только то, что или хорошо, пли почти
хорошо. А все остальное — твоя во­
ля, где и как печатать!
Он поговорил несколько минут об
одном особенно понравившемся ему
стихотворении, потом, припоминая
пли по названиям, или по смыслу и
загибая неторопливо пальцы, пазвал
и другие стихи, которые бы он взял.
В рукописи книжки было тогда сти­
хотворений двадцать
пять — три­
дцать, но для тех, что он выбрал,
хватило пальцев на двух руках, еще
остались и незагнутые.
— Ничего из других стихов не хо­
чешь брать? — спросил я.
— Из других ничего не хочу,—
сказал он, поднял голову и посмот­
рел па меня прямо и очень впима-

Воспоминания

17V

Н еск о л ь к о гл ав и з за п и с е й
об

тсльно.— Знаю, можешь сказать мне
в ответ, что я у себя в «Новом мире»,
бывало, и похуже того, от чего сей­
час отказываюсь, печатал, и будешь
прав. Но ведь ты сам редактор, сам
знаешь, что, когда номер пора в ти­
пографию, а выбрать не из чего,—
бывает, и дерьмо ешь, а говоришь —
вкусно. Тут другой случай — есть
что и из чего выбирать. Я и выбрал.
А ты уж сам решай — обижаться
тебе или не обижаться, соглашаться
печатать у нас только это, а все
остальное — где хочешь! — или не
соглашаться.
Я не обиделся и согласился, с той
поправкой, что, поспорив немного,
добавили к выбранным Твардовским
еще одно или два стихотворения, ко­
торые я считал в числе лучших. До­
бавили, впрочем, только после того,
как я прочел их еще по одному разу.
Твардовский сидел и слушал так
же неторопливо и внимательно, еще
по разу примеряясь к уже слышан­
ным стихам.
За всем, что он говорил в тот ве­
чер, стоял не высказанный на сло­
вах, но достаточно яспо услышанный
мною призыв: не пользуйся ты, по­
жалуйста, сейчас тем, что ты на ко­
не н что найдутся охотники пойти
тебе навстречу, коли принесешь да­
же неважные стихи; пойми, что это
не благо! А благо для писателя как
раз наоборот: то нормальное поло­
жение, когда одно, что получше, у
тебя возьмут, а другое, что похуже,
не побоятся — вернут. Вот именно
так, как я предлагаю тебе сейчас —
одно взять, а другое вернуть.

А . Т. Т в а р д о в ск о м

Я не повел себя так, чтобы Твар­
довскому пришлось вслух высказы­
вать мысли, которые я прочел за его
словами. Обижать меня он явно не
хотел, тем более что некоторые сти­
хи ему понравились. Но если бы я
поступил по-другому, то и он бы, не
сомневаюсь, в свою очередь посту­
пил по-другому, сказал бы вслух то,
о чем подумал, обидеть бы не побо­
ялся.
*

*

*

В начале осени 1954 года, когда
шла подготовка ко Второму съезду
писателей, я почти ежедневно сидел
в Союзе. Твардовский зашел ко мне
туда по делу, но пе по собственному,
а по чужому, писательскому. Если
мне не изменяет память, речь шла о
задержке с переизданием книги од­
ного из старых, хороших, но не поль­
зовавшихся достаточным вниманием
писателей.
Я обещал в меру своих сил помочь
этому издапию. Твардовский, выслу­
шав, кивнул...
Я знал: у Твардовского есть горь­
кая обида на меня за то, что я сна­
чала слушал в его чтении большую
часть поэмы «Теркин на том свете»
и хвалил ее, а потом, когда он завер­
шил поэму и зашла речь о ее печа­
тании, не только не поддержал его,
а, напротив, высказался против пуб­
ликации поэмы в журнале.
Нелегко вспоминать о том, о чем
позже сожалел. Но без этого печаль­
ного для меня воспоминания пе бу­

ISO

дет правдивой общей картипы моих
отношений с Твардовским. Его спра­
ведливая обида на меня еще несколь­
ко лет после этого стояла между
нами...
С Твардовским в те годы я встре­
чался редко, гораздо больше, чем с
ним самим,— с его стихами, со все
новыми главами «За далью — даль».
Мне уже трудно понять сейчас, изда­
ли, почему так это вышло, но первые
главы новой книги Твардовского не
взялн меня в плен так, как это было
когда-то с первыми главами «Терки­
на». Некоторые куски только еще
разворачивавшегося
повествования
показались мпе тогда многословны­
ми. Больше того. С какой-то, стран­
ной для меня сейчас, слепотой, я не
почувствовал тогда всей жизненной
значительности того разговора па
литературные темы, который развер­
тывался с читателем по ходу поэмы.
И даже — было — хотел отозваться,
нанисал «Литературные заметки» с
критическими размышлениями во­
круг первых глав поэмы. Написал,
но, к счастью, не напечатал. К сча­
стью, потому что в дальнейшем сво­
ем развороте новая книга Твардов­
ского все больше и больше захваты­
вала меня. Окончательный душев­
ный перелом во мне произвела та
глава, где я прочел ставшие истори­
ческими строчки: «Тут ни убавить,
ни прибавить, так это было на зем­
ле».
А когда все здание поэмы было
неторопливо доведено Твардовским
до конца, эта удивительная путевая
книга стала для меня вторым по

своему значению его произведением
после «Василия Теркина».
Добавлю, что к этому времени я
уже другими глазами вгляделся и в
первые, когда-то не особенно понра­
вившиеся мне главы. Вгляделся —
почувствовал их нравственную силу
и меру значения в общем замысле.
Чтобы уже не возвращаться к это­
му, забежав вперед, скажу, что в се­
редине шестидесятых годов мне за­
хотелось эти слова из книги «За
далыо — даль» — «Тут пи убавить,
нп прибавить» — сделать названием
того документального фильма о на­
чале Великой Отечественной войны,
который я задумал вместе с писате­
лем Евгением Воробьевым и режис­
сером Василием Ордынским. Слова
«Тут пи убавить, ни прибавить» бы­
ли не только названием сперва сце­
нария, а потом и фильма почти па
всем протяжении нашей работы над
ним, но были как бы и высшим
смыслом того, во имя чего мы делали
этот фильм, постоянным напомина­
нием о том, как именно надо его сде­
лать.
Мне до сих пор жаль, что в много­
трудную пору выпуска этого филь­
ма,— а вышел он на экран после дол­
гих и жестких сноров,— мне при­
шлось заменить строку Твардовско­
го, первоначально стоявшую в заго­
ловке фильма, строкою собственного
стихотворения— «Если дорог тебе
твой дом...». Стихотворение «Убей
его» было тоже дорого мне памятью
о самом трудном времени войны, но
выбранная первоначально строка из
«За далью — даль» намного больше

Воспоминания

181

Н еск ол ь к о гл ав и з за п и сей
об

отвечала сути сделанного нами филь­
ма.
К началу 1958 года, после того как
я около трех лет снова редактировал
«Новый мнр>>, я надумал уехать на
два-три года из Москвы в интерес­
ные для меня места, совмещая там
ннсатольскую работу с корреспон­
дентской.
В редакции «Правды» в принципе
одобрили мое намерение поехать ее
разъездным корреспондентом по рес­
публикам Средней Азии, а мои таш­
кентские друзья готовы были госте­
приимно принять меня в Ташкенте,
если я на эти два-три года пересе­
люсь туда вместе с семьей.
Осенью 1958 года, уже живя в
Ташкенте, я получил от Твардовско­
го полусерьезное-полушутливое по­
слание па бланке «Нового мира».
«Дорогой Константин Михайлович!
Надеюсь, ты не станешь отказы­
ваться от тех слов, коими при пере­
даче дел ко мне ты обещал журналу
свое сотрудничество. Я их хорошо
помню, есть и свидетели. Не откажи
уведомить: что ты сможешь дать нам
в 59 (хотя бы) году...
Желаю тебе всего доброго под
Ташкентскими кущами.
Твой А. Т в а р д о в с к п й».
Весной 1959 года, помнится, в пер­
вый же день приезда из Ташкента в
Москву, я зашел к Твардовскому в
«Новый мир». Дел у меня не было,
просто потянуло зайти в журнал.
Твардовский был приветлив, шутил:
как же я теперь буду представлен
на близящемся съезде Союза писа­

А . Т. Т в а р д о в ск о м

телей — как московский или как
ташкентский писатель? Расспраши­
вал о моей работе в Средней Азин —
где был и что видел... Я чувствовал
его доброе отношение к себе, по не
только это. В противоположность не­
которым другим моим московским
товарищам по профессии, он с серь­
езным одобрением относился к тому,
что я на довольно долгий срок уехал
в Среднюю Азию и, оторвавшись от
привычной литературной жизни, с
другим сталкиваюсь и о другом ду­
маю. Он смотрел на это как на писа­
тельскую необходимость переменить
на время жизнь, по-другому огля­
деться вокруг и по-другому посмот­
реть на себя. Не выдаю то, что я
сейчас сказал, за слова Твардовского,
но разговор с ним в тот день шел
примерно об этом.
Вдруг вспомнив среди этого разго­
вора о Монголии, а вслед за ней и
о своем романе «Товарищи по ору­
жию», который я когда-то печатал
в «Новом мпре» у Твардовского, я
поддался возникшему во мне душев­
ному движению и, вытащив из порт­
феля, сунул Твардовскому в руки
панку с рукописью, которую до это­
го вовсе ие собирался ему давать.
— Возьми, прочти. II скажи, что
думаешь об этом, только быстро, дня
за три.
— Коли быстро, так послезавтра
принесу прочитанную,— ответил он,
кажется, почувствовав мое волнение.
— Пока не поговорим об ней — я
тебе ее не давал, а ты ее не читал,—
сказал я про рукопись.
Твардовский молча кивнул и по-

182

лож пл рукопись к себе в порт­
фель.
Рукопись была небольшая — пер­
вые двести с лишним страниц рома­
на «Живые и мертвые», которые по­
том, в ту же весну, отдельно, с от­
рывом в несколько месяцев от всего
остального — от
продолжения
и
окончания романа, были напечатаны
в журнале «Знамя».
Это был трудный для меня момент.
Роман был написан почти полностью,
но все вместе как-то не укладывалось
и не укладывалось... В копце концов
я приготовил к печати эту неболь­
шую рукопись — первые, больше все­
го правившиеся мне самому главы.
Я хотел убедиться в возможности
напечатать их вот так, отдельно, и в
чьей-то решимости это сделать.
Видимо, в тот момент такое само­
утверждение было мне необходимо
для окончания работы. По правде го­
воря, не знаю, отдал бы я тогда эту
рукопись Твардовскому, если бы он
обрадовался ей и попросил ее для
«Нового мира». Наверное бы все-таки
отдал, хотя в этом была бы извест­
ная неловкость перед «Знаменем»,
редакция которого читала год назад
первую половину романа и вернула
мне ее для доработки со многими за­
мечаниями, в том числе и вполне
спра ведлпвымн.
Но этот вопрос, который я ставлю
перед собой сейчас, тогда, весной
1959 года, мне обдумывать не при­
шлось. Начало моего романа Твар­
довскому не поправилось, как он вы­
разился— «не погляделось». Придя
к нему через день, я сидел напротив

него, н он, переворачивая рукопись
лист за листом, огорченно говорил
мне о своем недовольстве ею. А я
сидел, слушал н все пе мог взять в
толк: чем он недоволен, что не так?
Доводы его, высказанные мягко и с
вполне очевидным доброжелательст­
вом, на этот раз меня пе убеждали.
Терпеливо растолковывая мне, по­
чему не понравилась моя рукопись,
где я, по его мнению, напрасно раз­
двоился — между романом и расска­
зом от первого лица, Твардовский
прибег даже к терминам из области
теории литературы. Уверял меня,
что я как-то неправильно, с точки
зрения технологии литературного
мастерства, смещаю точку зрения на
происходящее, вижу одно и то же
разными глазами... А я слушал и не
мог ни согласиться с ним, ни понять
его. Понимал только, что, раз дело
дошло до теории литературы, значит,
при чтении рукописи был утрачен
первоначальный
непосредственный
интерес к ней. А раз так,— стало
быть, не о чем и говорить!
Наконец Твардовский протянул
мне мою рукопись с закладочками
на многих страницах, со следами
внимательнейшего чтения и, освобо­
дившись от нее, огорченно развел
руками: мол, рад бы соврать тебе, да
не могу, не имею права...
Я был не убежден в его правоте и
огорчен. Он был убежден в ней и
тоже огорчен. Таким огорченно про­
вожавшим меня из редакции я и за­
помнил его в тот трудный, но не
обидный для меня день, после кото­
рого осталось странное чувство: по-

Воспоминания

18 ,*

Н еск ол ь к о гл ав и з за п и сей
об А. Т. Т вар довск ом

чему-то не поняли друг друга, а по­
чему? — неизвестно...
Ни Твардовский, ни я никогда
больше не возвращались к разговору
о той рукописи. Так и осталось: я
рукопись ему не давал, а он ее не
читал.
Я вернулся из Средней Азии в
Москву, а через несколько лет по­
сле этого Твардовский переехал из
Внукова в писательский кооператив­
ный дачный поселок на Пахре, и мы
стали с ним там соседями.
Я писал ромап и большую часть
времени работал за городом. А для
Твардовского, хотя ои и ездил регу­
лярно в Москву, дом его в нашем
дачном поселке стал постоянным
местом жительства.
После моего возвращения в Моск­
ву мы и до его переезда сюда, на
Пахру, были в добрых отношениях.
А такое житейское обстоятельство,
как соседство, сблизило пас намного
больше. Точней говоря, оно, это со­
седство, привело ко многим встречам
и разговорам, посгепепио ставшим
как бы в обычае у нас обоих. А эти,
ставшие в обычае, встречи и разго­
воры, должно быть, позволили луч­
ше узнать и попять друг друга и тем
самым привели к большей близости.
Близость эта, когда речь заходи­
ла о литературе, не исключала спо­
ров и несогласий в оценке тех или
других произведений и лиц. Но если
говорить о моем отношении к Твар­
довскому в ту пору, то самым глав­
ным было мое, окончательно уста­
новившееся, понимание всей круп­
ности и незаурядности этой лично­

сти и всего зпачеипя ее в нашей
литературе.
Я мог в том или другом не схо­
диться с Твардовским, и это доста­
точно откровенно обнаруживалось в
наших с ним разговорах. Но его по­
нимание долга писателя, его пони­
мание чести и достоинства литера­
туры и ее предназначения в жизни
общества, пе раз высказанные им
не только в разговорах, но и в ста­
тьях и выступлениях, в том числе с
такой высокой трибуны, как съезд
партии,— были для меня бесспорны.
А что до наших личных бесед, то
я могу без обиняков сказать о гом
серьезном нравственном влиянии,
которое имело на меня час гое об­
щение с Твардовским в последнее
десятилетие его жизни.
В те годы, о которых я вспоми­
наю, Твардовский был, а потом пе­
рестал быть редактором «Нового
мира». Все связанное и с долгими
годами этой работы и с последую­
щим уходом из журнала, занимая
огромное место в жизни Твардовско­
го, естественно, занимало пе малое
место и во всех пашпх разговорах с
ним и в моей собственной душевной
жизни...
к

к

к

В заключение — одно воспомина­
ние, связанное по времени с нача­
лом лета 1969 года. В небольшое
приморское селение Гульрппши, где
я всегда, когда это удавалось, уже в
течение многих лет проводил по дватри месяца в году, приехал Твардов-

скнй вместе с женой, Марией Илла­
рионовной, л устроился на житель­
ство в двухстах шагах от меня, в
домике местной жительницы тети
Паши.
В Абхазии Твардовский был уже
не впервые. В последние годы его
связывали дружеские отношении с
абхазским поэтом и прозаиком Baiратом Васильевичем Шинкубой, и
он, по совету и предложению Шин­
кубы, уже приезжал сюда, жил в
домах отдыха и санаториях. На этот
раз им с Марией Илларионовной за­
хотелось пожить «дикарями» здесь,
в Гульрипши, у самого моря, на еще
нелюдном в начале лета берегу.
Твардовскому нравилось бывать в
Абхазии. Он хорошо себя здесь чув­
ствовал, отдыхал и, наверное, в ту
меру, в какую это вообще было воз­
можно, отрывался от тяготивших
его мыслен. И мне казалось, что
здесь это ему удавалось больше, чем
где-нибудь в другом месте. Его ин­
тересовали поездки по селам Абха­
зии и неторопливые вечерние бесе­
ды с Багратом Васильевичем Шпнкубой, который был знатоком исто­
рии и быта своего народа; Твардов­
ский любил расспрашивать его об
этом и подолгу внимательно и ува­
жительно слушал его рассказы.
Квартируя в Гульрипши у тети
Паши, Твардовский вставал рано и
сразу, с палочкой в руках, шел к
морю. Похаживал там, пошвыривая
палочкой гальку, купался, сидел на
берегу, глядел на море... Так бывало
каждый день, но заставал я Твардов­
ского на берегу всего два или три

раза — в остальные дни обычно про­
сыпал, потому что накануне допозд­
на работал над книгой «Последнее
лето», с которой у меня что-то не
ладилось. А что — я не мог понять.
Как-то, когда Твардовский загля­
нул ко мне, зашел разговор о моей
работе и я признался, что она не
клеится. Уже в третий раз перепи­
сываю, как мне кажется, ключевую
в первой части романа главу, а она
все не выходит.
— А ты дай мне почитать,— ска­
зал Твардовский и усмехнулся: —
Знаю, что для «Знамени», а не для
нас. Прочту просто так, по-соседски,
через два или три дня.
Он прочел п после завтрака зашел
ко мне с рукописью. Положив ру­
копись па стол, отозвался о ней
сдержанно-одобрительно, что-то вро­
де того, что «в общем получается,
но многое еще сыровато, хотя, впро­
чем, ты, наверное, это и сам зна­
ешь».
Что сыровато, я знал и сам и под­
твердил это. Но меня мучило не это,
а никак не выходившая глава. Это
была глава о Сталине, следовавшая
в рукописи романа сразу за той гла­
вой, в которой генерал-лейтенант
Львов пишет свое письмо Сталину.
— А ты выкинь ее,— сказал мне
Твардовский об этой главе, уверенно
и просто, как о чем-то совершен­
но ясном для него самого.— Она по­
тому у тебя п не получается, что
ее надо выкинуть. А как только вы­
кинешь — сразу без нее все и полу­
чится!
Он усмехнулся понравившейся

Воспоминания

185

ТТсско.’п .ь о г л а в и з з а п и с е й
об

ему самому формулировке и стал
после этого серьезно объяснять мне,
почему нужно исключить лз романа
эту, не удавшуюся мне, главу.
— Все, что ты хотел в ней выра­
зить, ты ужо выразил в той главе,
в том романе. (Речь шла о романе
«Солдатами не рождаются».) А тут
он у тебя в роман, по сути дела, не
введем. Появляется лишь потому,
что ему нужно прочесть письмо, ко­
торое ему кто-то написал. Недоста­
точная причина для появления столь
серьезной фигуры. С такой серьез­
ной фигурой п обращаться надо посерьезному. А что касается твоего
Львова, то он гораздо отчетливее
проявит себя в романе как раз без
этой главы. Без нее он больше за­
ставит думать над собой читателя.
Я поблагодарил Твардовского и
без колебаний послушался его.
Глава вылетела пз романа с той
легкостью, с какой выскакивают
только действительно лишние. Так,
словно ее никогда и не было.
В день рождения Твардовского,
когда ему исполнилось пятьдесят
девять лет, он и Мария Илларионов­
на вместе с Багратом Шинкубоп,
Иваном Тарбой и другими нашими
общими друзьями поехали за десять
километров от Гульрипшн в заго­
родный ресторан. Мы ужинали там
под открытым небом, нпли легкое
местное красное вино «Изабелла»,
вкусно и неторопливо ели, паслаждаясь прохладой
после
дневной
жары.
Наши грузинские друзья Нодар
Думбадзе и Гульда Каладзе спе­

А

Т. Т в а р д о в с к о м

циально приехали к этому вечеру из
Кутаиси и привезли с собой в пода­
рок Твардовскому, на день рожде­
ния, чудо кулинарного искусства —
целиком приготовленного козленка,
внутри которого оказался жареный
поросенок, внутри поросенка жаре­
ный цыпленок, а внутри цыпленка,
шутки ради, было положено вареное
яичко. Сначала дружно смеялись
над этим сюрпризом, а потом так ж е
дружно взялись за работу над этим
произведением кутаисской кулина­
рии.
Вечер этот был веселый, друже­
ский, без натяжек, без долгих тос­
тов. За нашим разноплеменным сто­
лом сидели и люди, давно знавшие
Твардовского, и люди, лишь недав­
но, здесь с ним познакомившиеся, не
общая атмосфера доброжелательства
и уважения к нему объединяла весь
стол. И он в тот вечер, за этим со­
гревшим ему сердце столом мне и
сам показался каким-то немножко
оттаявшим от забот п тревог; выгля­
дел более молодым и менее усталым,
чем обычно.
Это ощущение сохранилось у ме­
ня и на следующий день, когда уже
поздно утром я вышел и застал
Твардовского еще на берегу. Он сто­
ял босой на теплой утренней галь­
ке, глядел в море н о чем-то ду­
мал. То ли такое настроение у него
было, то ли такое освещение, но
лицо его показалось мне в то утро
посвежевшим и помолодевшим.
Я подошел и заговорил с ним. Он
отвечал мне приветливо, но одно­
сложно, и я почувствовал, что ему

186

сейчас не хочется отвлекаться от
чего-то занимавшего его ум. Я влез
в воду и поплыл, а он продолжал
стоять па берегу и глядеть па море,
кажется, занятый все той же самой
мыслью, от которой я своим появле­
нием его только отвлек на минуту,
но не оторвал.
В моей памяти, как, наверно, в
памяти каждого человека о другом

человеке, есть много Твардовских в
разные часы его жнзшт. И сейчас у
меня на памяти этот — босой, утрен­
ний, стоящий на морском берегу, на
следующий день после того, как он
встретил там, далеко от Москвы, в
Грузни, шестидесятый год своей
жизни...
1973

Халхин-гольская страница
( И з з а п и с о к о Г.

1ST

Л. Ж у к о в е )

В стр еч а я сь на п р о т я ж ен и и р я да лет
с Г еорги ем
К он стан ти н ови чем
Ж у­
ковы м, я п р и ш ел к м ы сли , что м ой
долг литератора — привести в поря­
д ок св ои за п и си , сд ел а н н ы е в р а зн о е
в р ем я п о сл е эти х в стр еч . С ведя в се
зап и си в оеди н о, я н азв ал их «З ам ет­
ки
к биограф ии
Г. К . Ж у к о в а »
и
осен ью
1971 г о д а
реш ил ся
п осл ать
п ер в у ю гл а в у и х — « Х а л х и н -г о л ь с к а я
стр ан и ц а» на п р осм отр Ж ук ов у.
Ч ер ез неск ольк о д н ей я п ол уч и л
от н его о тв ет. О ц ен и в р у к о п и сь как
правдивую ,
он
вернул
мне
ее
со
свои м и п оправкам и.
«В
рукопись
я
в н ес
н ебол ьш и е
уточ н ен и я. Д ум аю , что Вы не будете
в о з р а ж а т ь п р о т и в н и х » ,— п и с а л Ж у ­
ков.
Я , р азум еется , не в озр аж ал . Бы л
только бл агодар ен ем у.

На Халхпн-Гол я попал поздпо, в
конце событий. Шли дни нашего
последнего, августовского наступле­
ния. Японская группировка уже бы­
ла окружена плотным кольцом на­
ших и монгольских войск, и ее до­
бивали в бархапах восточней реки

Халхип-Гол, брали штурмом послед­
ние оставшиеся в руках у японцев
сопки — Ремпзовскую,
Песчаную,
Безымяпную...
Я знал, что нашей армейской
группой командует комкор Жуков,
что он кавалерист, приехал сюда из
Белорусского военного округа. II в
войсках, и в нашей армейской ре­
дакции говорили о нем с уважением.
Говорили, что крут и ренштелеп, го­
ворили, что хотя на Халхин-Гол
съехалось много начальства, но Ж у­
ков не дал себя подмять, руководит
военными действиями сам, сам ж е,
по слухам, и предложил план окру­
жения японцев. Поговаривали, что
были и другие плапы, но Жуков на­
стоял на своем, и там, в Москве,
Сталин и Ворошилов утвердили его
план.
Жукова я впервые встретил утром
после назначенной на предыдущую
ночь, но в последний момент отме­
ненной частной операции против но­
вых, только что подошедших япон­
ских частей. Приведу отрывок из
своих халхпн-гольских записей.
«На следующий день мне с редак­
тором пашей газеты «Героической
красноармейской»
Ортенбергом и
писателями Лапиным и Хацревиным
пришлось быть у Жукова. Ортенберг
хотел узнать, насколько реальны, по
мнению Жукова, сведения о близком
наступлении японцев, на что нам
ориентироваться в газете.
Штаб помещался по-прежнему все
па той же Хамардабе. Блиндаж у
Жукова был новый, видимо, только
вчера или позавчера срубленный из

188

свежих бровей, очень чистый и доб­
ротно сделанный, с занавеской от
комаров, которых там было великое
множество. К блиндажу мы шли по
глубокой траншее, по сторонам ко­
торой стояли артиллерийские сте­
реотрубы для наблюдения за полем
сражения.
Жуков сидел в углу за небольшим,
сколоченным из досок столом. Он,
должпо быть, только что вернулся
из бани: порозовевший, распарен­
ный, без гимнастерки, в заправлен­
ной в бриджп желтой байковой ру­
башке. Его широченная грудь рас­
пирала рубашку, и, будучи челове­
ком невысокого роста, сидя он ка­
зался очень широким и большим.
Ортснберг начал разговор. Мы
примостились кругом. Жуков отмал­
чивался. Въедливый, нетерпеливый
Лапин стал задавать вопросы. Ж у­
ков все продолжал отмалчиваться,
глядя на пас и думая, но-моему, о
чем-то другом.
В это время вошел кто-то из ко­
мандиров разведки с донесением.
Жуков искоса прочел донесение, по­
смотрел па командира сердитым и
ленивым взглядом и сказал:
— Насчет шести дивизий — трех­
кратное преувеличение: зафиксиро­
вано у нас только две. Остальное —
выдумка.
— Всякое преувеличение о про­
тивнике опасно так же, как и недо­
оценка его,— сказал Жуков, обер­
нувшись к Ортеиборгу и не обращая
внимания на командира.
Наступило молчание.

— Я могу идти? — спросил коман­
дир.
— Идите. Передайте там у себя,
чтобы не фантазировали. Если есть
у вас белые иятиа, пусть честно так
и остаются белыми пятнами, и не
суйте мне па их место несуществую­
щие японские дивизии.
Когда офицер вышел, Жуков по­
вернулся к Лапину и сказал:
— Спрашиваете, будет ли опять
война?
Борис заторопился и сказал, что
это не просто из любопытства, а что
онп с Хацровиным собираются уез­
жать на Запад в связи с тем, что
там, па Западе, кажется, могут раз­
вернуться события. По если здесь,
па Востоке, будет что-то происхо­
дить, то они не уедут. Вот об этом
он и спрашивает.
— Нс знаю,— довольно угрюмо
сказал Жуков. И йотом повторил
опять: — Не знаю. Думаю, что они
нас пугают.
И после паузы добавил:
— Думаю, что здесь ничего не
будет. Лично я думаю так.
Он подчеркнул слово «лично»,
словно отделяя себя от кого-то, кто
думал иначе.
— Думаю, можете ехать,— сказал
он, как бы закругляя разговор и
приглашая пас расстаться».
Таким было первое, надолго вре­
завшееся в мою память впечатление
о Жукове. Оно сохранилось тем от­
четливее, что в следующий раз я
увидел Жукова лишь через пять с
половиной лет, в тот день, когда
Кейтель прилетел в Берлин подии-

189

Воспоминания
Х а л х п н -г о л ь с к а я

сьгвать акт о безоговорочной капи­
туляции германской армии.
А сейчас о другой встрече с Жу­
ковым, уже после войны, в октябре
J950 года.
Я встретил Жукова совершенно
неожиданно для себя, в многолюдст­
ве, па тесном Кисловодском пятачке.
Я знал, что он командует Уральским
военным округом, но здесь, на отды­
хе, он был не в военном, а в штат­
ском, которое, впрочем, сидело на
нем так же привычно п ловко, как и
военная форма.
Я попимал, что оп не может по­
мнить меня в лицо, п, представив­
шись, сказал, что был у него на
Халхни-Голе.
— Да, конечно,— сказал Жуков,—
по-моему, мы и потом с вами встре­
чались, во время войны.
Это была естественная ошибка
памяти: ему показалось, что я, как
и многие другие военные корреспон­
денты, тоже был у него где-то на
фронте.
Пришлось ответить, что мне в этом
отношении не повезло, я так ни разу
и не встретился с ним за всю вой­
ну, до самого ее конца.
Я попросил его уделить мне время
и ответить на некоторые вопросы о
Халхин-Голе, объяснив, что мною
задумай роман, герои которого уча­
ствуют в этих событиях.
Жуков немного помедлил. Мне да­
же показалось, что сейчас он отка­
жется, не захочет говорить со мпой
ни о Халхин-Голе, ни о себе. Однако
после короткого молчания он сказал:
— Хорошо.

стр ан и ц а

И тут же назначил место и время
встречи.
Встреч было две, по нескольку ча­
сов каждая, причем одна из них
происходила у вдовы Орджоникидзе,
Зинаиды Гавриловны, в санатории,
где она отдыхала.
Обе беседы с Жуковым были запи­
саны мною тогда же, сразу после
наших встреч.
Вспоминая
Халхип-Гол, Жуков
начал с конца, с масштабов пораже­
ния, которое понесли японцы:
— Помню, мы как-то заехали в
район речки Хайластпп-Гол. Там,
когда японцы пытались вырваться
из кольца, их встретила наша 57-я
дивизия, и они оставили там горы
убитых. А помните, как потом, уже
после переговоров, они выкапывали
трупы своих, погибших в окруже­
нии? Столько выкопали, что под ко­
нец иногда увидят — и стараются
скорей обратно забросать землей,
чтобы уже не выкапывать, закон­
чить. Уже самим невтерпеж стало...
После этого оп вернулся в разго­
воре к тем событиям начала июля
1939 года, когда он только что при­
ехал па Халхин-Гол и вступил в
комапдованпе.
Об этих событиях, о баип-цаганском сражении, нашем первом круп­
ном успехе после полутора месяцев
боев, я был наслышан еще там, па
Халхин-Голе. Сражение произошло
в критический для нас момент.
Японцы крупными силами пехоты и
артиллерии переправились ночью па
западный берег Халхнн-Гола и на­
меревались отрезать паши части,

продолжавшие сражаться на восточ­
ном берегу реки. А у нас не было
вблизи в резерве ни пехоты, ни ар­
тиллерии, чтобы воспрепятствовать
этому. Вовремя могли подоспеть
лишь находившиеся на марше тан­
ковая и мотоброиевые части. Но са­
мостоятельный удар танковых и
бронечастей без поддержки пехоты
тогдашней военной доктриной не
предусматривался.
Взяв, вопреки этому, па себя всю
полноту особепио тяжелой в таких
условиях ответственности, Жуков
с марша бросил па японцев 11-ю
танковую, 7-ю мотоброиебригаду и
отдельный монгольский броневой ди­
визион.
Вот что говорил об этом он сам
одиннадцать лет спустя:
— На Баин-Цагапе у нас созда­
лось такое положение, что мотопехо­
та отстала. Полк Федюиипского за­
поздал на два-три часа, ошибочно
выйдя в другой исходный район.
А японцы свою усиленную дивизию
уже переправили на паш берег. На­
чали переправу в 6 часов вечера, а
в 9 утра закончили. Перетащили
21 тысячу штыков. Только кое-что
из вторых эшелонов еще осталось на
том берегу. Перетащили дивизию и
организовали двойную противотан­
ковую оборону — пассивную и ак­
тивную. Во-первых, как только их
пехотинцы выходили на этот берег,
так сейчас же зарывались в своп
круглые противотанковые ямы, вы
их помните. А во-вторых, перетащи­
ли с собой всю свою противотанко­
вую артиллерию, свыше ста орудий.

Создавалась угроза, что они сомнут
наши части на этом берегу и прину­
дят пас оставить плацдарм там, за
Халхин-Голом. А на него, на этот
плацдарм, у нас была вся надежда.
Думая о будущем, нельзя было этого
допустить. Я принял решение ата­
ковать япопцев с ходу танковой
бригадой Яковлева. Знал, что без
поддержки пехоты опа понесет тя­
желые потери, но мы сознательно
шли на это.
Бригада была сильпая, около 209
танков. Она развернулась и смело
пошла. Попесла большие потери от
огня японской артиллерии, но — по­
вторяю — мы к этому были готовы.
Около половины личного состава
бригада потеряла убитыми и ране­
ными и половину машин. Но мы
шли па это. Еще большие потери
понесли советские и монгольские
броночасти, которые поддерживали
атаку танковой бригады. Танки го­
рели на моих глазах. На одном из
участков развернулись 36 танков и
вскоре 24 из пих уже горели. Но за­
то мы полпостью раздавили япопскую дивизию.
Когда все это начиналось, я был
в Тамцаг-Булаке. Мне туда сообщи­
ли, что японцы переправились и
обосновались на горе Баин-Цагаи.
Я сразу приказал отдать по радио
распоряжение: «Танковой бригаде
Яковлева, мотобронебригаде Лисов­
ского, полку Федюгттитского и мон­
гольскому бронедивпзнону поднять
части по тревоге и с ходу атаковать
японцев, захвативших гору БаинЦагап».

Воспоминания
Х а л х п н -г о л ь с к а я

Им еще оставалось пройти 60 пли
70 километров, и они прошли ирямнком по степи и успешно разгро­
мили японские части.
Через пару недель вновь созда­
лось тяжелое положение, когда
японцы, введя в дело большие си­
лы, пытались разгромить наши ча­
сти на восточном берегу реки Халхин-Гол. Замиаркома обороны Кулик
потребовал снять с того берега нахо­
дившуюся у нас там артиллерию —
пропадет, мол, артиллерия! Я ему
отвечаю: если так, давайте снимать
с плацдарма все, давайте и пехоту
снимать. Я пехоту не оставлю там
без артиллерии. Артиллерия — ко­
стяк обороны, что же — пехота будет
пропадать там одна? Тогда давайте
снимать все.
В общем, отказался выполнить это
приказание и донес в Москву свою
точку зрения: что считаю нецеле­
сообразным отводить с плацдарма
артиллерию. И эта точка зрепия
одержала верх, а Кулик в тот же
день был отозван в Москву.
Рассказав о Баин-Цагане, Жуков
вдруг вспомнил о майоре Ремизове.
— Вы знали Ремизова? — спросил
он.
Я сказал, что не застал его в жи­
вых, только слышал о нем.
— Хороший был человек и хоро­
ший командир,— сказал Жуков.—
Я любил его и ездить к нему любил.
Иногда, бывало, заезжал чайку по­
пить. Ремизов был геройский чело­
век, по убили его по-глупому, на те­
лефоне. Неудачно расположил свой
наблюдательный
пункт,
говорил

191
страница

по телефону, а местность открытая,
и нуля прямо в ухо влетела. На
месте.
С Ремизовым была такая история.
Когда мы дрались с японцами, оп
рвапулся вперед со своим полком,
прорвался далеко вглубь, не заме­
тив, как перешел госграницу. Япон­
цы сразу бросили иа пего большие
силы. Мы сейчас же подтянули туда
бронебригаду, которая с двух сторон
подошла к Ремизову и расперла
проход. (При этом Жуков показал
руками, как именно броиебригада
расперла проход.) Расперли проход
и дали ему возможность отойти. Об
этом один товарищ послал кляузную
докладную в Москву, предлагал Ре­
мизова за его самовольный переход
госграницы предать суду и так да­
лее... А я считал, что его не за что
предавать суду. Он нравился мне —
у него был порыв вперед, а что же
это за командир, который в бою пи
вперед, ни назад, пи вправо, ни вле­
во, ни на что не может самостоя­
тельно решиться? Разве такие нам
нужны? Нам нужны люди с поры­
вом. И я внес контрпредложение —
наградить Ремизова. Судить его то­
гда не судили, наградить тоже не
наградили. Потом, уже посмертно,
присвоили звание Героя Советского
Союза.
Командир танковой бригады, ком­
бриг Яковлев тоже был очень храб­
рый человек и хороший командир.
И погиб тоже нелепо. В район нашей
центральной переправы прорвалась
группа японцев, человек триста. По
так много, но была угроза перепра-

192

ве. Я приказал Яковлеву, под лич­
ную
ответственность,
разгромить
эту группу. Он стал собирать пехо­
ту, организовывать атаку. Яковлев
при этом забрался па танк и оттуда
командовал. И японский снайпер его
снял пулей, пановал. А был очень
хороший боевой командир.
Японцы за все время только один
раз вылезли против нас со своими
танками. У пас были сведения, что
на фронт прибывает их танковая
бригада. Получив эти сведения, мы
выставили артиллерию на единст­
венном танкодоступном направлении
в центре, в районе Номун-Хан-БурдОбо. И японцы развернулись и по­
шли как раз на этом направлении.
Наши артиллеристы ударили по
ним. Я сам видел этот бой. В нем мы
сожгли и подбили около ста танков.
Без повреждений вернулся только
один. Это мы уже йотом, по аген­
турным сведениям узнали. Идет бой.
Артиллеристы звонят: «Видите, то­
варищ командующий, как горят
японские тапки?» Отвечаю: «Вижу,
вижу...» — одному, другому... Многие
артиллерийские командиры звонили,
все хотели похвастаться, как они
жгут эти танки.
Танков, заслуживающих этого на­
звания, у японцев, ио существу, не
было. Они сунулись с этой бригадой
один раз, а потом больше уже не
пускали в дело пи одного танка.
А пикировщики у японцев были не­
плохие, хотя бомбили японцы боль­
шей частью с порядочных высот.
И зенитки у них были хорошие.
Немцы там у них пробовали свои

зенитки, испытывали их в боевых
условиях.
Японцы выставили против нас как
основную силу две пехотные диви­
зии. По надо при этом помнить, чго
японская дивизия — это, по сущест­
ву, наш СтрелковыII корпус: 21 ты­
сяча штыков и много артиллерии.
По существу, нам противостояло
там, па Халхип-Голе, два стрелко­
вых корпуса и, кроме них, отдель­
ные полки, охранные отряды, ж е­
лезнодорожные отряды...
Перейдя от воспоминаний о халхпп-гольскпх событиях к оценке их,
Жуков сказал:
— Думаю, что с их стороны это
была
серьезная
разведка
боем.
Серьезное прощупывание. Японцам
было важно тогда прощупать, в со­
стоянии ли мы с ними воевать. II ис­
ход боев на Хал х и и-Голе впоследст­
вии определил их более или менее
сдержанное поведение в начале па­
шей войны с немцами.
Думаю, что если бы на ХалхипГоле их дела пошли удачно, они
развернули бы дальнейшее наступ­
ление. В их далеко идущие планы
входил захват восточной части Мон­
голии и выход к Байкалу и Чите, к
тоннелям, паперехват Сибирской ма­
гистрали.
У нас на Халхип-Голе было тяже­
ло со снабжением. Снабжались со
станции Борзя, за 700 километров.
А у японцев было две станции снаб­
жения рядом: Хайлар и Холун-Аршап. По к концу военных действий
на Халхип-Голе японские военные
деятели поняли, что при тогдашнем

193

Воспоминания
Х а л х н и -г о л ь с к а я

уровпе технического оспащепия их
армии опи не в состоянии с успехом
наступать против иас. Хотя кадро­
вые японские дивизии дрались очень
упорно. Надо признать, что это бы­
ла стойкая пехота.
Заговорив о стойкости японских
солдат и приведя несколько приме­
ров этой стойкости, Жуков недоволь­
но пожал плечами и сказал:
— Вообще у нас есть неверная
тенденция. Читал я тут недавно
один ромап. Гитлер изображен там
в начале войны таким, каким он
стал в конце. Как известно, в конце
войны, когда все стало расползаться
по швам, он действительно стал со­
всем другим, действительно выгля­
дел ничтожеством. Но это был враг
коварпый, хитрый, сильный... И если
брать немцев, то конечно же они к
нему не всегда одинаково и не все­
гда отрицательно относились. На­
оборот. На первых порах восхища­
лись им. Успех следовал за успехом.
Авторитет у иего был большой, и
отношение к нему внутри Германии,
в частности со стороны германского
военного командования, было разное
на разных этапах. А когда мы его
изображаем с самого начала чуть ли
не идиотиком,— это уменьшает паши
собственные заслуги. Дескать, кого
разбили? Такого дурака! А между
тем нам пришлось иметь дело с тя­
желым, опасным, страшным врагом.
Так это и падо изображать...
Так выглядит в моих записях то,
что говорил Жуков о Халхпи-Голе и
в связи с Халхпи-Голом тогда, в
1950 году. Но к воспоминаниям о
7 К . С им онов

страница

халхин-гольских событиях он воз­
вращался на моей памяти и в дру­
гие годы, беседуя па другие темы.
В одной из этих бесед, осенью
1965 года, Жуков, вспомпив ХалхииГол, снова заговорил па ту же те­
му — о правде и неправде в наших
оценках врага:
— Японцы
сражались
ожесто­
ченно. Я противник того, чтобы от­
зываться о враге, унижая его. Это не
презрение к врагу, это недооценка
его. А в итоге не только недооценка
врага, но и недооценка самих себя.
Японцы
дрались
исключительно
упорно, в основном — пехота. По­
мню, как я допрашивал японцев, си­
девших в районе речки ХайластипГол. Их взяли там в плен в камы­
шах. Так они все были до того .изъе­
дены комарами, что на них букваль­
но живого места не было... Я спра­
шиваю их: «Как же вы допустили,
чтобы вас комары так изъели?» Они
отвечают: «Нам приказали сидеть в
секрете и не шевелиться. Мы и не
шевелились». Действительно, их по­
садили в секрет, а потом забыли о
них. Положение изменилось, и их
батальон оттеснили, а они все еще
сидели там уже вторые сутки и не
шевелились, пока мы их не захва­
тили. Это действительно солдаты!
Продолжая говорить на эту тему,
Жуков снова, как и тогда, в 1950
году, перебросил мостик от войны с
японцами к войне с немцами:
— Вспоминаю пленного немца, ко­
торого я допрашивал под Ельней. Это
был один из первых взятых там в
плен танкистов. Молодой, высокий,

194

красивый, белокурый, эдакий ннбелуиг, даже вспомнилась картина
«Нпбелуиги», которую я смотрел в
кино в двадцатые годы. Словом, об­
разцовый экземпляр. Начинаю его
допрашивать. Докладывает, что он
мехапнк-воднтель такой-то роты, та­
кого-то батальона, такой-то танко­
вой дивизии. Задаю ему следующие
вопросы. Нс отвечает.
«Почему вы не отвечаете?» Мол­
чит. Потом заявляет: «Вы военный
человек, вы должны понимать, что
я, как военный человек, уже ответил
все то, что должен был вам отве­
тить,— кто я и к какой части при­
надлежу. А ни па какие другие во­
просы я отвечать не могу. Потому
что дал присягу. И вы не вправе от
меня требовать, чтобы я нарушил
своп долг».
Когда я потом докладывал Стали­
ну о Ельнинской операции, я рас­
сказал ему об этом пленном, проил­
люстрировал им, что представляли
собой тогда немцы, с кем нам при­
ходилось иметь дело, какого врага
паши солдаты били под Ельней.
Знать это н ясно оценивать важпо.
Потому что эта оценка должна не­
отъемлемо входить в расчеты и пла­
ны. С такими вещами надо счи­
таться п при оценке противника, и
при оценке собственных возможно­
стей. Планируя
операцию, надо
оценивать моральное состояние, ур о­
вень дисциплины и выучки солдат
противника. Недооценив все это, не­
трудно впасть в ошибки и просчеты.
В 1950 году Жуков говорил о сво­
ем назначении на Халхин-Гол корот­

ко, не вдаваясь в детали. Теперь он
рассказал об этом подробнее.
— 11а Халхин-Гол я поехал так,—
мне уже потом рассказали, как все
это получилось. Когда мы потерпели
там первые неудачи в мае-июне,
Сталии, обсуждая этот вопрос с Во­
рошиловым в присутствии Тимошен­
ко и Пономаренко, тогдашнего сек­
ретаря ЦК КП Белоруссии, спросил
Ворошилова: «Кто там на ХалхипГоле командует войсками?» — «Ком­
бриг Феклснко».— «Ну, а кто этот
Феклеико? Что он собой представ­
ляет?» — спросил Сталин. Вороши­
лов сказал, что не может сейчас
точно ответить на этот вопрос, лично
не знает Феклеико и не знает, что
тот собой представляет. Сталин не­
довольно сказал: «Что же это такое?
Люди воюют, а ты не представляешь
себе, кто у тебя там воюет, кто ко­
мандует войсками? Надо туда на­
значить кого-то другого, чтобы ис­
правил положение и был способен
действовать инициативно. Чтобы мог
не только исправить положение, по
и при случае надавать японцам».
Тимошенко сказал: «У меня есть
одна кандидатура — командир кава­
лерийского корпуса Жуков».— «Жу­
ков... Жуков...— сказал Сталин.—
Что-то я помню эту фамилию». То­
гда Ворошилов напомнил ему: «Это
тот самый /Куков, который в 37-м
прислал вам и мне телеграмму о
том, что его несправедливо привле­
кают к партийной ответственно­
сти».— «Ну, н чем дело кончи­
лось?» — спросил Сталин. Ворошилов
сказал, что ничем — выяснилось, что

195

Воспоминания
Х а л х н н -г о л ь с к а я

для привлечения к партийной ответ­
ственности оснований не было.
Тимошенко охарактеризовал меня
с хорошей стороны, сказал, что я че­
ловек решительный, справлюсь. По­
номаренко тоже подтвердил, что для
выполнения
поставленной задачи
это хорошая кандидатура.
Я в это время был заместителем
командующего войсками Белорус­
ского военного округа, был в округе
па полевой поездке. Меня вызвал к
телефону член Военного Совета Сусайков и сообщил: завтра надо быть
в Москве. Спрашиваю: «Ты стороной
не знаешь, почему вызывают?» От­
вечает: «Не знаю. Знаю одно: утром
ты должен быть в приемной Воро­
шилова».— «Ну что ж, есть!»
Поехал в Москву, получил при­
казание лететь па Халхпн-Гол и на
следующий день вылетел.
Первоначальное приказание было
такое: «Разобраться в обстановке,
доложить о принятых мерах, доло­
жить свои предложения».
Я приехал, в обстановке разобрал­
ся, доложил о принятых мерах и о
моих предложениях. Получил в одни
день одну за другой две шифровки:
первая — что с выводами и предло­
жениями согласны. И вторая — что
назначаюсь вместо Фоклепко коман­
дующим воюющего в Монголии осо­
бого корпуса.
В другой беседе, тоже осенью
1965 года, Жуков коснулся проблемы
своих взаимоотношений с находив­
шимися в Халхнн-Голо старшими
начальниками.
— На третий день нашего авгус­

страница

товского наступления, когда японцы
зацепились па северном фланге за
высоту Палец и дело затормозилось,
у меня состоялся разговор с Григо­
рием
Михайловичем
Штерном.
Штерн находился там, и, по прика­
занию свыше, его роль заключалась
в том, чтобы в качестве командую­
щего Забайкальским фронтом обес­
печивать наш тыл, обеспечивать
группу войск, которой я командо­
вал, всем необходимым. В том слу­
чае, если бы военные действия пере­
бросились и па другие участки, пе­
рерастая в войну, предусматрива­
лось, что паша армейская группа
войдет в прямое подчинение фронта.
Но только в этом случае. А пока что
мы действовали самостоятельно и
были непосредственно подчинены
Москве.
Штерн приехал ко мне и стал го­
ворить, что он рекомендует не зары­
ваться, а остановиться, нарастить за
два-три дня силы для последующих
ударов и только после этого продол­
жать окружение японцев. Он объяс­
нил свой совет тем, что операция за­
медлилась и мы несем, особенно на
севере, крупные потери. Я сказал
ему в ответ па это, что война есть
война и па ней не может не быть
потерь и что эти потери могут быть
и крупными, особенно когда мы
имеем дело с таким серьезным и
ожесточенным врагом, как японцы.
Но если мы сейчас из-за этих потерь
и из-за сложностей, возникших в об­
становке, отложим на два-три дня
выполнение своего первоначального
плана, то одно из двух: или мы не

196

выполним этого плана вообще, или
выполним его с громадным промед­
лением и с громадными потерями,
которые из-за нашей нерешительно­
сти в конечном итоге в десять раз
превысят те потери, которые мы
несем сейчас, действуя решитель­
ным образом. Приняв его рекомен­
дации, мы удесятерим свои по­
тери.
Затем я спросил его, приказывает
ли он мне или советует. Если при­
казывает, пусть напптпст письмен­
ный приказ. Но я предупреждаю его,
что опротестую этот письменный
приказ в Москве, потому что не
согласен с ним. Он ответил, что не
приказывает, а рекомендует и пись­
менного приказа писать мне не бу­
дет. Я сказал: «Раз так, то я не
согласен с вашим предложением.
Войска доверепы мне, и командую
ими здесь я. А вам поручено под­
держивать меня и обеспечивать мой
тыл. И я прошу вас но выходить из
рамок того, что вам поручено». Был
жесткий, нервный, не очеиь-то при­
ятный разговор. Штерн ушел. По­
том, через два или три часа, вернул­
ся — видимо, с кем-то посоветовался
за это время — и сказал мне: «Ну
что же. Пожалуй, ты прав. Я сни­
маю свои рекомендации»...
В районе сражения с обеих сторон
действовали крупные по тем време­
нам силы авиации, такие, что од­
нажды в разговоре с Жуковым я с
некоторым смущением сказал, что
потом, во время Великой Отечест­
венной войпы, мне не приходилось
видеть воздушных боев, в которых

бы одновременно с обеих сторон
дралось в воздухе такое количество
истребителей, как в Монголии. И он,
усмехнувшись, ответил мне: «А вы
думаете, я видел? И я не видел». Но
даже учитывая это, следует сказать,
что события па Халхип-Голе все же
остались крупным военным конф­
ликтом, не переросшим в большую
войну.
Однако значение этих военных
действий в истории оказалось го­
раздо большим, чем их непосредст­
венный масштаб. Жестокий урок,
полученный
японским
военным
комапдоваппем па Халхпн-Голе, за­
ставил японские военные круги про­
явить впоследствии осторожность и
связать проблему своего вступления
в войну с Россией со взятием нем­
цами Москвы. Значение этого трудно
переоценить.
Трудно переоценить н другое: на
Халхпн-Голе мы показали, что у нас
слова не расходятся с делом и наш
договор о взаимопомощи с Монголи­
ей — это не клочок бумаги, а реаль­
ная готовность защищать ее грани­
цы, как свои собственные.
Халхин-Гол был началом полко­
водческой биографии Жукова. Впо­
следствии ему пришлось принимать
участие в событиях неизмеримо
большего масштаба, по это начало
там, в далеких монгольских степях,
было многообещающим.
В войну с пемцамп Жуков вступил
как военачальник, уже имевший за
плечами решительную победу в ус­
ловиях военных действий, носивши
современный характер и развернув-

197

Воспоминания
Х а л х н п -г о л ь с к а я

пгихся с применением механизиро­
ванных войск и авиации. Это не
только создавало Жукову авторитет
в войсках, но, думается, имело важ­
ное значение для пего самого. Пер­
вые шаги, сделанные в науке по­
беждать,— это не только военный
опыт, это одновременно и нравст­
венный фактор, одинаково важный
и для солдата, и для полководца, для
его образа мыслей и образа дейст­
вий.
Слова Жукова о Халхин-Голе: «Я
до сих пор люблю эту операцию», в
устах человека, закончившего войну
в Берлине, многозначительны. К на­
чалу Халхин-Гола за плечами у Ж у­
кова были уже четверть века воен­

страница

ной службы, мировая и гражданская
войны, путь от солдата до команди­
ра корпуса. Но как для военачаль­
ника руководство халхин-гольской
операцией было для него пробным
камнем. И поэтому он продолжал
любить ее.
Армейская молва говорит, что ко­
гда в 1939 году Жукову позвонили
из Москвы в Белоруссию и, ничего
не
объясняя, приказали срочно
прибыть в Москву,— он спросил по
телефону только одно: «Шашку
брать?» Не знаю, так ли было или
не так, но мне кажется, что в этом
устном рассказе, пусть даже леген­
де, было выражено верное понима­
ние этого человека.

О Владимире Александровиче
Луговском

Я не помню, когда именно я впер­
вые назвал Владимира Александро­
вича Луговского по имени и отчест­
ву и впервые пожал его большую
добрую руку. Это было потом, когда
все мы — Алпгср, Долматовский, Матусовскпй, Борис Лебедев,
Яков
Кейхгауз и другие паши сверстни­
ки, уже учась в Литературном ин­
ституте, стали на несколько лет
питомцами Луговского, ходили к не­
му домой и в редакцию «Молодой
гвардии», читали ему стихи, ждали
советов. Все это было потом. Одни из
нас приводили других. Как-то раз
привели и меня. Кто это сделал и
как это было — не помню.
Зато хорошо помню, как еще года
за два пли за три до этого я впер­
вые увидел Луговского и услышал,

как он читает стихи. Мне пс было
двадцати, я только начинал писать
и носил своп стихи в консультацию
Гослитиздата. Наверное, именно там
мне и посоветовали пойти на вы­
ступление Луговского. Оно происхо­
дило в небольшом ампирном особня­
ке па Зубовском бульваре, в райко­
ме партии. Маленький зал был полон
народу, в нем сидело, наверное, че­
ловек полтораста. Луговской читал
разные стихи; читал и свою знаме­
нитую «Песню о ветре», но больше
всего читал новые стихи о Европе.
Он недавно вернулся тогда из загра­
ничной поездки. Хорошо помню его
тогдашнего: очень высокого, очень
широкоплечего, с глубоко втянутым
/Кивотом и выпирающей из пиджа­
ка грудыо. Под пиджаком была на­
дета глухая, до горла, тонкая черпая
фуфайка...
Я много раз потом, уже хорошо
зная его, не уставал поражаться
тембру его голоса, переходящего от
шепота к грому,—и когда он гово­
рил, и когда он читал стихи, и когда
пел. Этот голос поразил меня и то­
гда, в первый раз. В его голосе кло­
котало, раскатывалось, гремело му­
жество. Когда он читал тихо, затаен­
ная сила этого голоса чувствовалась
еще сильнее. По и когда он читал
громко, словно выпустив весь голос
па волю, все равно казалось, что это
не весь голос, что там, где-то в нед­
рах его огромных легких, остава­
лись еще какие-то не выброшенные
в воздух звуки. Иногда, читая, он
округлял свой бас, словно придер­
живая его па поворотах. И за этим

199

Воспомииапил
О В ладим ире

А лександровиче

Л уговск ом

чувствовалась мягкая, пружинящая но проходят. Повторяю, мы любили
сила.
Луговского потому, что он любил
Стихи мне поправились. Понра­ нас, хотя в нашей юношеской любви
вился и человек, читавший их. Он к нему была, конечно, и нота пре­
был красивый, строгий и сильный. клонения, и доля идеализации чело­
Когда еще только учишься писать века, которого мы любили. По глав­
стихи и думаешь о том, как и кому ное состояло в том, что не только он
ты их принесешь и покажешь, то в был нужен нам, но и мы были нуж ­
твоем первом впечатлении о чело­ ны ему. Мы, со своими незрелыми
веке, который станет потом первым стихами, со своим иеоперпвшпмея
судьей твоих стихов, очень важно мужеством, были нужны и интерес­
ощущение его доступности пли не­ ны Луговском у.
доступности. Внешность у ЛуговОн не смотрел свысока ни па наши
ского была недоступная. Но в маис- незрелые мысли, ни па наши незре­
ре держать себя проскальзывала лые стихи. Он одно принимал в них,
другое отвергал, по ему было инте­
доброта и снисходительность.
А потом прошло какое-то время, ресно и важно: куда, но какой доро­
и мы все начали ходить к Луговско- ге в будущее идут эти мысли и эти
му в «Молодую гвардию» и домой, стихи. И конечно же он больше лю­
сперва в маленькую квартирку на бил то, что было ближе ему, даже
Тверском бульваре около Литера­ порой оказываясь несправедливым и
турного института, потом в боль­ больше радуясь не самым лучшим
шую, новую — в Лаврушинском пе­ стихам, а самым близким ему по
реулке. Мы любили Луговского по­ духу и по голосу. В этом была своя
тому, что он любил нас. Без этого субъективная справедливость; он не
между старшим и младшим в лите­ претендовал быть судьей молодой
ратуре никогда не рождается и не поэзии, он хотел быть ее другом и
может родиться дружба. Может ро­ сообщником, но именно в том, что
диться уважение, преклонение, вос­ было близко ему самому как поэту
хищ ение— что угодно, по не друж­ п человеку. Луговской в те годы не­
ба.
обыкновенно много возился с поэти­
Мне случалось наблюдать больших ческой молодежью. По сказать, что
поэтов, у которых были преданные он собрал вокруг себя самое талант­
молодые поклонники и которые смот­ ливое в пей, было бы неверно. Были
рели на них как на что-то волоча­ очень талантливые молодые поэты,
неинтересными
щееся за ними но земле. Неся в себе которые казались
нечто унизительное для обеих сто­ ему и для которых он сам был неин­
рон,— не знаю, для какой больше,— тересен. В его орбиту вошли только
такого рода отношения пли превра­ те, кто был ему близок по устремле­
щаются в окончательное уродство, ниям, те, кто, в свою очередь, пред­
порой на всю жизнь, или безвозврат­ почитал его стихи стихам других

200

хороших поэтов, пе потому, что сти­
хи Луговского были непременно луч­
ше, но потому, что именно его стихи
были нам ближе.
Поэзия пустынь и гор, яростных
ветров и соленых морских побере­
жий, обаяние тех мест, где человеку
трудно и где от него требуется му­
жество,
романтика революции и
гражданской войны, революционного
Востока, борьбы с басмачеством, по­
граничной службы, пакопец, роман­
тические ноты предчувствия буду­
щих боев с фашизмом — все это бы­
ло пам очень близко в Луговском.
Мы это чувствовали и в его стихах,
и в его суждениях о чужих, в том
числе и паших, стихах, и в песнях,
которые он пел, и в былях и да­
же небылицах, которые он расска­
зывал.
Да, наверное, среди былей попа­
дались и небылицы. Вспоминая уже
взрослым человеком, как Луговскоп
рассказывал нам и как мы, двадца­
ти-двадцатидву хлстп не,
по-детски
раскрыв рот, слушали его, я задним
числом трезво понимаю: да, бывало
и так, что его рассказы отрывались
от земли, что в них вплетался и до­
мысел, и вымысел и что, паверное,
даже сама биография Луговского в
этих рассказах представала перед
нами более романтической, более
жесткой, вооруженной, военной, чем
она была. В его жизни и в самом
деле было немало иптореспого, но
в нашем мальчишеском представле­
нии она казалась овеянной, быть мо­
жет, излишним романтическим оре­
олом.

А впрочем, почему излишним? Ро­
мантика нам была нужна как хлеб.
Недаром мы в те годы так любили
Багрицкого, педаром нашим стар­
шим товарищем стал именно Луговской. Мы сами требовали от пего ро­
мантики. Мы сами хотели, чтобы все
эти шашки, ятаганы и ружья, ви­
севшие у него над большой тахтой
в кабинете, непременно имели свою
историю, чтобы все они были в боях
и чтобы об этих боях нам было рас­
сказано. И порой под нашим собст­
венным
натиском
какой-нибудь
из этих ятаганов приобретал в ус­
тах Луговского еще более удивитель­
ную историю, чем имел на самом
деле.
Скептический ум — это самый оче­
видный и в то же время самый де­
шевый сорт ума. Мне уже давно ка­
жется это, и я не переменил своего
взгляда и сейчас. Смеяться над
юностью пе трудно. Но стоит ли?
Луговской никогда не смеялся над
юностью, тит над собственной, ни над
чужой. В собственной юности он
опирался па то, что ему в ней нра­
вилось. и хотел добавить в нее то,
чего ей, по его мнению, недостава­
ло,— еще больше опасностей, риска,
романтики.
Мне очень понятно это чувство.
В годы гражданской войны в Испа­
нии мне так нестерпимо хотелось
поехать туда и я так много раз по­
том возвращался — и в стихах и в
прозе — к этой юношеской теме мо­
ей души, что в конце концов многие
стали считать, что я был в Испании.
Порой мне стоило усилия волн в

Воспоминания
О В ладим ире

ответ на чей-то вопрос, где и когда
я был в Испании, ответить: пет, я
там пе был. Но душевно я там был.
И несколько стихотворений, которые
я люблю до сих пор, я написал
именно об Испании. А вот в жела­
нии быть там, принять участие в
первом открытом бою с фашизмом
для меня, например, огромную роль
сыграла моя юношеская дружба с
Луговским, облик его молодости,
стоящий в моих глазах, его стихи,
его мужественный голос, певший
«Бапдьера роха» и «Джон Браун», и
даже скрещенные сабли, висевшие
над тахтой, где он спал.
Одна из важных черт нашей друж­
бы состояла в том, что Луговской
пе требовал от пас преклонения пе­
ред его стихами. Мы любили его
стихи. Так было по большей части.
По порою они не нравились нам, и,
хотя мы очень переживали необхо­
димость сказать ему об этом, всетаки говорили. И ни разу не помню,
чтобы он воспрнпял это как измену.
Он просто отчаянно огорчался и
как-то притихал. Мы бывали рас­
строены все сразу — п он, и мы, и
неизвестно, кто больше. Наверное,
так оно и должно быть, если дружба
действительно дружба. Помпю такое,
особенно печальное, затишье после
того, как он прочел нам поэму «Пол­
ковник Соколов».
Зато «Курсантскую венгерку» мы
заставляли его читать подряд три
или четыре раза. Мне и сейчас ка­
жется, что это одно из самых луч­
ших стихотворений о гражданской
войне,
которое
я
когда-нибудь

201
А лександровиче

Л уговск ом

зпал,— звонкое п чистое, овеяппое
дымкой печали то ли позднего раз­
думья, то ли предчувствия уже на­
катывающейся новой войны.
Луговской много сделал для пас в
те годы, и, конечно, каждый из нас
с благодарностью вспоминает его
как своего редактора и защитни­
ка, сначала ругавшего, потом застав­
лявшего исправлять, а потом всетаки двигавшего в печать наши
стихи.
Но главное все же не в этом. Ме­
сто Луговского в нашей юности го­
раздо больше и важнее. Он понимал
и поддерживал в нас то, что было
самым дорогим для нас самих: веру
в людское мужество, в мужскую
дружбу, в солдатское товарищество,
в то, что поэзия не существует без
дальних дорог, без испытаний, без
трудностей, без волн моря и песка
пустынь, без твердого выбора — с
кем ты и против кого, без твердого
знания — во имя чего ты живешь и
ради чего готов умереть. Ему хоте­
лось, чтобы мы выросли в поэтов
мужества, в поэтов, для которых
тревожный ветер революционных бо­
ев был бы не только воспоминанием
о прошлом, но и дыханием настоя­
щего и предчувствием будущего. Мы
могли писать стихи лучше или хуже,
но ему нравились только те, в кото­
рых была эта сердцевина. И спаси­
бо ему за это, потому что это мпогое определило в нашей поэтичес­
кой жизни, да и не только поэти­
ческой.
Сейчас мне на десять лет больше,
чем было тогда Луговскому, но я,

202

словно это было не четверть века
назад, а вчера вечером, помню Луговского, поющего
американскую
песнь о Джойс Брауне, о Джоне
Брауне, который первым поднял вос­
стание за свободу негров и погиб
вместе со своими сыновьями в не­
равном бою с южанами. Эта песня

потом стала военной песней северян.
Мне и до сих пор кажется, что Луговской пел ее невыразимо прекрас­
но, вкладывая в это свое представле­
ние о том, каким должен быть че­
ловек.
Февраль, 1961

Об Иване Николаевиче
Берсеневе

Весной 1939 года я написал пьесу
«Медвежья шкура» и набрался сме­
лости показать ее А. Горюнову, за­
ведовавшему тогда
литературной
частью у вахтанговдев. Горюнов
разбранил пьесу с полезной для ме­
ня откровенностью и, но-моему, ка­
тегорически нс поверил, что у меня
что-нибудь из нее выйдет.
Прошло полгода. За это время я
впервые побывал па войне — на Халхин-Голе,— видимо, повзрослел, а
главное, получил какую-то новую,
педостававшую мне долю жизненно­
го опыта. Человеческий конфликт,
построенный на условных умозри­
тельных ситуациях, приобрел в моем
сознании реальные и более суровые
черты, связанные не только с «му­
зой дальних странствий», а с на­
стоящей
разлукой п с настоя­

щей опасностью. Словом, в го­
лове у меня образовалась новая
пьеса на ту же тему, по с другими
людьми и в другой обстановке. Я так
ясно видел эту пьесу, что она каза­
лась мне почти написанной, хотя
я не написал еще ни слова. Боль­
ше того, мне казалось, что я мо­
гу всю ее с начала до конца расска­
зать тому, кто захочет меня слу­
шать.
Как раз в это время я посмотрел
два спектакля в Театре Ленинского
комсомола — «Мой сын» в постанов­
ке Серафимы Германовны Бирман и
«Пору» — в постановке Ивана Ни­
колаевича Берсенева. Оба эти спек­
такля произвели па меня сильное
впечатление, да и не удивительно,—
они принадлежали к числу лучших
спектаклей, созданных в то время
московскими театрами.
Мне очень захотелось, чтобы мою
еще не написанную пьесу поставили
в Театре Ленинского комсомола, и я
пошел к Берсеневу. Он встретил ме­
ня в своем маленьком тесном каби­
нете па первом этаже театра. Он
только что пришел с затянувшейся
репетиции (по-моему, оп тогда начи­
нал репетировать Сирано), но ни в
его словах, ни в его поведении не
проскальзывало и тени усталости.
Высокий, стройный, красивый, доб­
рожелательный, обаятельный и со­
знающий свое обаяние — оп был
весь, как бы это получше сказать,
как элегантная пружина.
Я солгал ему, что вчерне уж е на­
писал пьесу, по, перед тем как на­
чисто переписать се, хочу, если он

204

согласится меня послушать, расска­
зать ему содержание.
Он внимательно посмотрел на ме­
ня и быстро спросил (он вообще не
любил долгих предисловий):
— Сколько пужпо времени для
того, чтобы закончить пьесу?
Я сказал: две недели. И, уже ска­
зав, испугался, что вот сейчас он
вполне резонно ответит мне: «Пу
вот и прекрасно, через две педели и
приходите, не с рассказом о пьесе,
а с самой пьесой». Но он, выдержав
очень короткую паузу, сказал со­
всем другое:
— Пу что ж, хорошо, рассказы­
вайте.
Я ошибся, подумав, что ему было
лепь слушать рассказ о пьесе, ко­
торую он вскоре мог прочесть свои­
ми глазами. Ему вообще никогда и
ничего не было лень, если дело шло
об интересах его театра. В этом я
впоследствии много раз убеждался.
Очевидно, я его чем-то заинтересо­
вал как возможный будущий автор,
а через сколько времени будет за­
кончена пьеса — он спросил, просто
чтобы составить себе представление
о том, насколько опа готова уже
сейчас.
— Раз через две недели, значит,
почти готова, есть смысл послу­
шать!
Я рассказал ему пьесу. Это заняло
больше часа времени. Два-три раза
в кабинет заглядывали люди, но Бер­
сенев только поворачивал голову,
делал короткое решительное движе­
ние пальцем, чтобы не мешали, и
продолжал слушать.

Когда я кончил рассказывать,
Берсенев закурил погасшую сигару,
поглядел куда-то мимо меня в пото­
лок, соображая что-то свое, имевшее
отношение к плапам театра, и ко­
ротко сказал: пьеса его интересует;
если я действительно закончу ее че­
рез две недели и она понравится в
театре, то ее можно будет поставить
еще в этом сезоне, к июню.
Размышления столь практическо­
го свойства были неожиданны и от
этого тем более радостны для меня.
Я ответил, что
действительно
окончу пьесу через пятнадцать дней.
Иван Николаевич, соображая, перелистнул стоявший па столе кален­
дарик и, уже вставая, сказал:
— Стало быть, вы принесете ее
сюда, прямо ко мне!
Оп назвал число, ровно на пятна­
дцать диен отстоявшее от даты на­
шего разговора.
— Надо пойти пообедать! — доба­
вил оп уже стоя.— Вечером пграю.
Это было любезное извинение в
том, что он не склонен дальше длить
наш разговор.
По отношению к молодому автору
это, пожалуй, было даже чересчур
внимательно, но я был ему благо­
дарен не за обходительность, а за
тот деловой топ, который он взял
со мной, указав и дату сдачи пьесы
и даже возможный срок постановки.
Это был знак доверия. А оно-то и
было мне в тот день нужнее всего.
Через пятнадцать дней я принес
пьесу.
Я встретил Ивана Николаевича в
фойе, раздираемого что-то спешив-

Воспоминания

205

Об Иване Николаевиче Берсеневе

шимтг ему сказать актерами и заве­
дующим постановочной частью, та­
щившим его смотреть макет.
— А, принесли! — быстро пожи­
мая мне руку, сказал Берсенев.—
Давайте!
Он свернул пьесу в трубку, даже
не взглянув на заглавие, и небрежно
зажав ее под мышкой, коротко протяпул мне руку па прощание.
Только уже идя через фойе, он
еще раз повернулся.
— Приходите ко мне послезавтра,
во время «Норы», но не в кабинет,
а наверх, в гримерную. У меня будет
время между выходами!
Я пришел на «Нору» не между его
выходами, а с самого начала.
Берсенев, как всегда (я видел
этот спектакль уже три раза), пре­
восходно играл Хельмера, а я сидел
в зале, и в душе у меня шевелилось
запоздалое сожаление: кажется, в
моей пьесе нет роли, которую бы за­
хотел играть сам Берсенев! Так оно
и было на самом деле.
Когда в середине спектакля я под­
нялся наверх, к нему в гримерную,
оп ходил по ней с сигарой в зубах в
костюме и гриме Хельмера, заложив
пальцы в кармашки жилета. Лицо
его было холодным и отчужденным
и, я бы сказал, неприятным, несмот­
ря на красоту. В гриме Хельмера
красота его лица сразу лишалась
обаяния и делалась какой-то пошлобесчеловечной.
Надо отдать должное Берсеневу:
располагая большим сценическим
обаянием, оп беспощадно отшвыри­

вал его в сторону, когда этого тре­
бовала правда образа.
Итак, по кабинету ходил с сигарой
в зубах Хельмер, а моя пьеса, ска­
танная в трубку, лежала па грими­
ровальном столике.
Присев на стоявшее в гримерной
громадпое средневековое кресло с
высокой спинкой и дубовыми льви­
ными ручками, Хельмер вытащил
изо рта сигару и сказал, что моя
пьеса ему понравилась. Только,
прежде чем читать ее труппе, надо
вычеркнуть из нее две сцены, а коекакое действие из них перенести в
другие. Сделать это несложно, и он
даже может подсказать мне, как
именно.
Все сказанное было очень важно и
в общем радостно для меня, но я
еще не мог реально воспринять это.
Между мною и Берсеневым все
еще стояла стена. Он по-прежнему
был для меня Хельмером. И только
когда он пересел на другой стул, к
гримировальному столику, развер­
нул пьесу и начал говорить, откры­
вая ее на заложенных страницах,
что-то в его голосе и облике неуло­
вимо, но решительно переменилось,
и стоявшая между нами стена ис­
чезла.
Мы проговорили в обрез почти до
самого выхода Берсенева на сцену.
Потом он встал, чуть-чуть повел
широкими плечами, мельком взгля­
нул в зеркало на отчужденное хо­
лодное лицо Хельмера и, заложив
пальцы в карманы жилетки, вышел
из гримерной уже не своей, а его
походкой.

206

Мы закончили наш разговор о том,
что мне надо исправить в пьесе, па
следующий день. Место было, на
первый взгляд, мало подходящее
для этого — коктейль-холл!
Устроенное на западный образец
кафе-бар со стойкой и высокими та­
буретами возле нее и изгибавшейся,
уходившей на хоры лестницей было
тогда в Москве новшеством. Мы при­
шли рано, в коктейль-холле было
почти пусто. Мы сидели с Берсене­
вым внизу, за столиком, пили кофе
и разговаривали о пьесе.
Инициатива встречи именно здесь,
в коктейль-холле, принадлежала са­
мому Берсеневу, и в том, что он
выбрал для пангей встречи именно
это место, присутствовала известная
доля яда.
Дело в том, что молодой автор из­
брал как раз этот злополучный кок­
тейль-холл местом действия одной
из картин своей пьесы. Мало того,
он даже в подробных ремарках
очень оригинально, как ему каза­
лось, разработал будущие мизан­
сцены: кто сидит за столиком, кто
стоит у стойки, кто взбегает мимо
них по лестнице, кто кого видит и
кто кого не видит!
И как раз эту картнпу, место дей­
ствия которой открывало, по мнению
молодого автора, столь богатые сце­
нические возможности, Берсенев и
предлагал вычеркнуть из пьесы в
первейшую очередь.
Сначала он объяснил мне причи­
ны этого по существу, не касаясь
места действия, по потом, лукаво

нрпщурясь, добрался и до коктейльхолла.
— Итак, как сами видите, сцена
вовсе не нужна,— сказал он,— а ес­
ли вам непременно хочется постро­
ить лестницу зигзагом, то отложите
свою идею до следующей пьесы.
Пусть у вас там герой не только по
лестницам бегает, пусть хоть через
окно прыгает, если на то окажется
железная необходимость! Вам, на­
верное,
поправилось,— продолжал
он, небрежно поведя сигарой,— что
все это кругом похоже на уже гото­
вую декорацию, но эта декорация со­
вершенно не подходит ип к выведен­
ным вами людям, пн к их разговору.
Л вы, мало вам этого, еще заранее
сами расписали на этой лестнице
совершенно не идущие к вашей пье­
се мизансцены!
Если бы он в последнюю секунду
не пожалел меня, он, наверное, до­
бавил бы — пошлые!
Прищуренные глаза его в этот мо­
мент перестали быть доброжелатель­
ными. Он ис любил заранее запла­
нированных
поверхностно-броских
мизансцен и навязчивых авторских
ремарок, так же как не любил
слишком
длинных
режиссерских
экспликаций п вступительных раз­
говоров о том, как режиссер «видит»
спектакль и как предполагает его
ставить.
Он предпочитал говорить об этом
но ходу работы и в каждом отдель­
ном случае кратко, точно п ясно. Во
всем этом я убедился впоследствии,
уже работая с ним.
Разумеется, сколько крупных ре-

Воспоминания

207

Об IIвале Николаевиче Берсеневе

жнссоров, столько индивидуальных
стилей в режиссуре, п тут вовсе не
обязательно соглашаться с Берсе­
невым, но в том, что он непримири­
мо считал избыток режиссерских
разговоров вокруг будущей поста­
новки лишним суесловием, была ор­
ганическая черта и его собственного
режиссерского стиля и его человече­
ской натуры. Он всегда ясно знал,
чего он хотел, и актеры на его репе­
тициях в громадном большинстве
случаев имели дело не с ходом его
мыслей, а с их результатом; он
приходил иа репетицию с продуман­
ными решениями. Возможно, с этим
были связаны своп протори п убыт­
ки, но с этим же были связаны и
стройность, цельность, ясность по­
ставленных им спектаклей, и та, ли­
шенная всего отвлекающего, велико­
лепная дисциплина его репетиций,
которая была привлекательна своей
цельностью даже для готового спо­
рить с ней человека.
Спектакль был готов к выпуску
именно тогда, когда обещал Берсе­
нев. Ставил его (это была его пер­
вая постановка) актер Владимир
Соловьев. Берсенев, несмотря на то
что он репетировал роль Сирано,
наблюдал за постановкой от начала
до конца, а на последнем этапе, бук­
вально засучив рукава и не уходя с
репетиций, помогал молодому ре­
жиссеру выпустить спектакль.
Не его вина, что спектакль вышел
все же не летом, а лишь в конце
осени 1940 года. Произошел доволь­
но редкий случай — неопубликован­
ную пьесу стали критиковать в

печати еще до выхода спектакля. Те­
атр был вынужден приостановить
почти закопченную работу. Молодой
автор стал переделывать пьесу, в
чем-то, видимо, к лучшему, а в чемто п к худшему. Создавшаяся об­
становка никак не благоприятство­
вала работе.
По я это пишу не для того, чтобы
защищать свою первую пьесу, мне
просто кажется нелишним вспо­
мнить, как в такой обстановке Бер­
сенев решительно и весело работал
над выпуском нового варианта пье­
сы. Хочу подчеркнуть именно это
слово — весело. Он силой своей энер­
гии и темперамента переборол все
похоронные настроения, связанные с
выпуском спектакля, казалось зара­
нее обреченного
па растерзание
критики. В итоге спектакль был
выпущен и имел — не берусь судить,
заслуженный пли незаслуженный —
успех у зрителя и рецензии почти во
всех центральных газетах, где хва­
лили и отчасти жалели актеров и
дружно в пух и прах разносили ав­
тора.
Берсенев отнесся к этому совер­
шенно спокойно, спектакль «Исто­
рия одной любви» нс только не
спял, а, наоборот, густо включил в
репертуар, и этот его, очень важный
для самочувствия молодого автора,
поступок был тоже одной из причин
моей последующей, на протяжении
ряда лет, совместной работы с Теат­
ром имени Ленинского комсомола.
По утрам появлялись все новые и
новые язвительные рецензии, а по
вечерам во время спектаклей моей

208

пьесы, на которые Берсенев часто
заходил на час-полтора, мы сидели
у него наверху в гримерной и об­
суждали план повой пьесы, которая
условно называлась «Герой Совет­
ского Союза».
Я написал ее очень быстро и увле­
ченно — и потому, что сам точно
знал, чего хотел, и потому, что чув­
ствовал — и театр п его руководи­
тель, несмотря па то что первый
блин вышел комом, верят в мою но­
вую работу.
Берсенев поддерживал мое боевое
настроение. Очевидно, ему были то­
гда куда яснее, чем мне, промахи
моей первой пьесы, но он предпочи­
тал сетованиям па эту тему разговор
о новом деле.
Я дал ему пьесу утром, а к вече­
ру он уже прочел ее. Пусть меня
упрекнут в пескромности — я все
равно скажу, что в тот вечер у Бер­
сенева было счастливое лицо. Имен­
но так! Оп считал, что пьеса как раз
то, что сейчас нужно для его теат­
ра, и буквально после трехминутного
разговора сказал, что сам будет ста­
вить ее. Потом вдруг рассмеялся и
добавил, что моя авторская ремарка
насчет окна будет выполнена им в
точности!
Дело в том, что я созорпичал и,
держа в памяти поучительпый, по
все же задевший мепя разговор в
коктейль-холле, в первой же карти­
не своей новой пьесы заставил героя
прыгать из окна. В данном случае
характер героя требовал, пожалуй,
именно такого поступка — поэтому
Берсенев смеялся и не возражал.

Мы прощались уже поздпо, на
углу Брюсовского переулка, в кото­
ром жил Берсенев.
— А как же мы все-таки назовем
нашу с вами пьесу? — как бы под­
черкивая этим словом «наша», что
если понадобится, оп будет воевать
за нее до конца, спросил Иван Ни­
колаевич.— Ведь назвать ее «Герой
Советского Союза» — значит уже в
афише начинать с конца!
Я ответил, что название должно
быть как-то связано с главным ге­
роем пьесы. Может, назвать ее «На­
стоящий парень»?
— По существу верно, но хваст­
ливо! — возразил Берсепев.
Моя первая книжка стихов, кото­
рую я незадолго до этого подарил
ему, называлась «Настоящие люди».
Пришлось молча проглотить пилю­
лю, в которой была доля истины.
Берсенев задумался, помолчал и
вдруг сказал:
— А знаете что, давайте назовем
ее: «Парепь из нашего города»! Не­
множко длинно, но это пичего; если
пьеса понравится — привыкнут!
Через две недели пьеса была про­
читана, роли распределены, и Бер­
сенев начал ставить спектакль, ре­
шив выпустить его через два с по­
ловиной месяца и заранее распре­
делив всю работу ровно на сорок
восемь репетиционных дней, вклю­
чая все прогоны и генеральные.
Мне хотелось, чтобы Иван Нико­
лаевич сам играл в пьесе роль ком­
брига Васнецова, но он мягко отвел
это предложение под тем предло­

Воспоминания

209

Об Иване Николаевиче Берсеневе

гом, что в такие сжатые сроки он,
пн па что не отвлекаясь, должен
всецело сосредоточиться на режис­
серской работе.
Это была, конечно, неправда, я в
этом убедился во время нашей сле­
дующей работы над спектаклем
«Так и будет». Физических и душев­
ных сил Берсенева, его энергии и
редкой способности к мгновенным
переключениям с одного па другое
еще и спустя четыре года вполне
хватило и чтобы поставить спек­
такль, и чтобы сыграть в нем глав­
ную роль.
Дело было совсем в другом: ему
просто-напросто не нравилась важ­
ная по ходу пьесы, но бесхарактер­
но написанная мною роль Васнецо­
ва. Быть может, в душе он даже
посчитал нахальством с моей сто­
роны предлагать ему такую роль, но
обошелся без малейшего намека па
это и даже мимолетно выразил огор­
чение тем, что ему не управиться и
со спектаклем п с ролью!
Когда он считал это полезным для
дела, он бывал превосходным дипло­
матом п, уклоняясь от истины,
смотрел па тебя не своими обычны­
ми, чуть прищуренными, а наивны­
ми, круглыми,
детскн-невинными
спшгми глазами.
В данном случае он разводил дип­
ломатию не только потому, что, по
его мнению, я уже все равно не мог
исправить неудавшуюся роль, но и
потому, что надо было все-таки вы­
тащить ее, дав хорошему актеру.
Слух о том, что сам Берсепсв отка­
зался от роли как от плохой, вряд ли

способствовал бы самочувствию это­
го актера.
Репетиции «Парня из нашего го­
рода», которые вел Берсенев и на
которых я присутствовал на всех без
исключения, врезались мне в память
так подробпо, что я затрудняюсь пи­
сать о них, соблюдая какую-то по­
следовательность, это было бы слиш­
ком длинно.
Хочу сказать только о некоторых
проявившихся в работе пад спектак­
лем чертах Берсенева как режиссера
н как человека. Мне кажется, что
лично ему дороже всего в пьесе был
деятельный, неунывающий характер
главного героя — парпя из нашего
города — Сергея Лукопииа, па роль
которого Берсенев с абсолютной точ­
ностью назначил Владимира Соловь­
ева. Этот характер, по-моему, был
лично близок Берсеневу. Впешие тут
все, казалось бы, очень далеко —
юный возраст, воеппая профессия,
окружающая среда, обстоятельства
жизни,— но
внутренпе
Берсенев
чувствовал себя таким или почти
таким человеком — не сгибающимся
и не унывающим ни при каких об­
стоятельствах, человеком дела. Ми­
нутами мне казалось, что он где-то
в глубине души ревнует к игравше­
му Луконина Соловьеву, жалеет, что
сам по возрасту уже не может сыг­
рать эту роль.
Однако с тем большей силой оп
стремился все свое понимание роли
донести до зрителя через Соловьева.
Он делал это самоотверженно, влюб­
ленно и придирчиво именно потому,
что где-то в глубине души ревновал.

210

И второе мое тогдашнее ощуще­
ние, думается, тоже верное: Берсе­
нев был очень театральным чело­
веком, почти вся жизнь его была
замкнута в театре и в кругу людей
театра. Герой пьесы Луконин и вы­
веденные рядом с ним его сверст­
ники и друзья, главным образом
военные люди, в какой-то мере были
для Берсенева «племя младое, не­
знакомое»...
Но это племя ему нравилось. Нра­
вилось и через призму пьесы, нра­
вилось и в жизни.
Помню тот особый приглядчивый
интерес, с которым Берсенев общал­
ся с моим халхпн-гольскнм товари­
щем — молодым полковником — тан­
кистом Михайловым, консультиро­
вавшим постановку пьесы. В какойто мере этот его интерес относился
даже и ко мне, к автору. Я краеш­
ком глаза уже видел войну, и Бер­
сенев настойчиво расспрашивал ме­
ня об этом, норой даже пе умея
скрыть своего разочарования, когда
выяспялось, что я меньше видел и
меньше зпаю, чем ему бы хотелось.
Он, уже пожилой человек, другого
круга, другого поколения, хотел
рассказать своим спектаклем об
этом «племени младом, незнакомом»,
рассказать сильно и точно, доказать,
что как художнику оно ему зна­
комо!
И мне думается, что именно это
направление его режиссерской стра­
сти, проявленной в работе над спек­
таклем , стало главным секретом
удачи трактованных им как режис­
сером образов Луконина, Бурмина,

Гулиашвилн, Севастьянова, Сафо­
нова.
Разумеется, не следует забывать,
что все эти роли были сыграны пре­
восходными
актерами — Соловье­
вым, Пляттом, Олениным, Селезне­
вым, Мельниковым. Но в данном
случае я говорю о режиссере, кото­
рый вывел их всех на сцену именно
как поколение и, на мой авторский
взгляд, очень точно почувствовал
общие черты этого поколения.
Целеустремленная и увлеченная
работа Берсенева вместе с игрой ак­
теров сделали спектакль «Парень из
нашего города» этапным для Театра
имени Ленинского комсомола. По­
том, много лет спустя, когда па сце­
не того же театра очень любовно и
тщательно была осуществлена новая
постановка той же пьесы,—спектакль
во второй раз, увы, не родился! Не
мне судить, может быть, тут вино­
вата и пьеса, может, и она в какойто мере отжила свой век, но одно
песомпенпо — в спектакле, постав­
ленном как бы в память Берсенева,
па этот раз не хватало главного, пе
хватало его самого как автора этого
спектакля.
Премьера первого спектакля «Пар­
ия из нашего города» состоялась в
марте 1941 года. В мае мы вместе с
Берсеневым участвовали в обсужде­
нии новых постановок этого года в
Союзе писателей, а в июне началась
война. Я уехал на фронт, театр был
вынужден уехать в эвакуацию в
Среднюю Азию. И, кроме одной или
двух мимолетных встреч в Москве,
я не виделся с Берсеневым до 1944

Воспоминания

211

Об Иване Николаевиче Берсеневе

года, когда Театр Ленинского ком­
сомола вернулся, а я между двумя
поездками па фронт, в срок, сейчас
кажущийся
мне неправдоподобно
коротким, написал для пего пьесу
«Так и будет».
Па этот раз Берсенев не только
ставил пьесу, по и играл в ней глав­
ную роль. Эту главную роль — пол­
ковника саперных войск Савелье­
ва — офицера военного времени, по­
терявшего семью и вернувшегося в
небольшой отпуск на пепелище — в
свою бывшую квартиру, занятую чу­
жими людьми,— я писал, заранее
видя перед собой Берсенева как ис­
полнителя.
Обдумывая, какие
черты дать
главному герою, я понимал, что, на
мой взгляд, мог и чего не мог сыг­
рать Берсенев. Мне казалось, что он
по характеру своего дарования не
сыграет профессионального военно­
го. Но человека, ставшего военным
потому, что от него этого неумолимо
потребовали время и долг, Берсепев
сыграет, и сыграет хорошо.
И вот я написал полковника санерпых войск Савельева именно та­
ким, вдобавок сделав его сорокалетнпм человеком; Берсенев вполне
мог сыграть этот возраст, хотя ему
самому было тогда уже около шести­
десяти. Потом я нисколько не рас­
каивался в обоих моих рошепиях,
заранее приспособленных к индиви­
дуальности актера; и то и другое
решение позволили мне потом, по
ходу пьесы, внести в образ некото­
рые важные, на мой взгляд, челове­
ческие черты.

Война явно шла к концу, по все
еще продолжалась. Впереди были
еще бесчисленные жертвы. Это на­
кладывало отпечаток и на пьесу и на
ту атмосферу, в которой создавался
спектакль.
Берсеневу очень хотелось сыграть
полковника Савельева, и хотелось
сделать это именно тогда, в разгар
войны, в 1944 году. Время и обстоя­
тельства отразились на его особен­
ной увлеченности тем образом, ко­
торый он создавал. Ему не пришлось
быть военным, но ему хотелось соз­
дать образ человека, который стал
военным,
достаточно
откровенно
сыграв в этом человеке самого себя.
Годы эвакуации были трудными
годами для театров. Требовалось
мпого сил, твердости и, я бы доба­
вил, мужества, чтобы не утратить
достигнутой театром художествен­
ной высоты, сохранить требователь­
ность к себе и другим, восполнить
потери в коллективе. Не буду про­
должать, тут можно было бы сказать
очень многое. Берсепев, руководи
театром во время войны, делал боль­
шое н нужное в военное время дело,
но ему хотелось сделать еще боль­
ше, п этому желанию, видимо, от­
вечала его роль в «Так н будет».
Должно быть, потому, что Берсе­
нев вкладывал в эту роль очень
много личного, он часто во время
работы волновался, иногда настоль­
ко, что трудно было узнать его.
Он сомневался — удастся или не
удастся ему тот или иной кусок,
советовался, проверял, искал под­
держки.

212

Вспоминаю и такую деталь: для
него вдруг оказалось очень важным,
что я ему отдал свою старую ши­
нель. В сшитой ему в театральной
мастерской новой шинели он чувст­
вовал себя неловко, поеживался в
ней, не мог приспособиться и даже
жаловался на это. Моя старая ши­
нель как-то сразу пришлась ему но
плечу, понравилась и тем, что она
старая, и тем, что, как он выражался,
«обжитая». В этой шинели ему, оче­
видно, легче было чувствовать себя
вернувшимся с фронта, усталым,
много пережившим на войне челове­
ком.
Сначала на репетициях он искал в
образе некоторой военной жесткова­
тости. Ему казалось, что фронт
должен был внести эту жесткость
и во внешний и в душевный облик
человека, ставшего военным. Одно
время, когда он шел но этому пути,
в создаваемом им образе проскаль­
зывали ненатуральные, натянутые
нотки. Он так напористо хотел быть
похожим на человека, несущего на
своих плечах груз войны, что ста­
новился непохожим на него.
Потом вдруг, на очередной репети­
ции, он мужественно изменил рису­
нок роли и стал репетировать
по-другому — проще, мягче, человеч­
нее.
— Или я сыграю военного, не
надсаживая себе горла,— задумчиво
сказал он мне после этой репети­
ции,— или, значит, я вообще не мо­
гу сыграть военного и не буду его
играть!
Такую фразу от пего редко можно

было услышать — обычно он считал,
что все, за что он берется, у него
непременно должно выйти!
И он действительно от репетиции
к репетиции стал беспощадно отбра­
сывать еще оставшиеся в роли патяпутые, подчеркнуто военные нот­
ки, которые он задумал вначале. Об­
раз стал получаться очень человеч­
ным, трогательным и мужественным
тем особым мужеством, которое бы­
вает в людях храбрых, по нисколько
не заботящихся о том, чтобы по
всякому поводу подчеркивать свою
храбрость словами или поведением.
Берсенев играл мягкого, доброго
человека, хорошо делавшего на вой­
не свое суровое дело, не загрубев­
шего и не растерявшего ничего из
того, что раньше было свойственно
ему — мирному человеку, строивше­
му, а не взрывавшему мосты и дома.
В разгар войны он играл челове­
ка, который любит мир, которому,
как всему человечеству, больше идет
штатское, чем военное. Он нес через
спектакль мысль о мире и о том, что
это будет величайшим счастьем для
людей, хотя дорога к этому «ведет
через войну».
Ту же атмосферу человечности
несла через спектакль игравшая во­
енного врача Греч — Серафима Гер­
мановна Бирман. Оба они вместе
как исполнители как бы повели за
собой по этому пути и всех других
актеров.
Мне трудно отделить в этом спек­
такле работу Берсенева как актера
от его работы как режиссера. Атмо­
сфера человечности, ставшая сущ-

Воспоминания

213

Об Иване Николаевиче Берсеневе

ностью его образа, стала атмосферой
всего спектакля. Берсенев всегда го­
ворил мало и точно. Во время этой
постановки он как режиссер говорил
особенно мало. Часть своей режис­
серской работы он делал как испол­
нитель главной роли сам, своим ис­
полнением вовлекая соприкасавших­
ся с ним актеров в работу, именно в
той тональности, которая была зада­
на им как режиссером.
В начале репетиций черточки на­
тянутости, *подчеркнутой «воеипостн», о которых я уже говорил, меня
сильно смущали. Минутами мне да­
же самому начинало казаться, что
у Берсенева не выйдет эта роль. Но
когда он решительно отбросил все
это, пошел по другому пути, то в
итоге создал образ доброго, устало­
го, но сильпого и бесстрашно ду­
мающего над жизнью человека. Как
это иногда бывает в театрах, соз­
данный им образ Савельева стал
для меня единственно возможным и
неотделимым от Берсенева. Я потом
не мог смотреть в этой роли других
хороших актеров; мне казалось, что
они играют пе то, хотя вполпе воз­
можно, что я был несправедлив
к ним.
Когда спектакль был выпущен, о
нем писали по-разному: и хорошо и
кисло. Те, кто был настроен кисло,
упрекали пьесу и спектакль в утешительстве, хотя мне казалось, что
спектакль вовсе не утешительский,
а просто-напросто человечный. На­
мекали на то, что этот спектакль —
времянка, что он па злобу дня: от­

гремит война — н он потеряет свой
смысл! Это пе оправдалось. Спек­
такль, поставленный Берсеневым,
идет в Театре имени Ленинского
комсомола уж е шестнадцатый год.
Я позволяю себе упомянуть об этом,,
потому что речь идет не о пьесе, а
о спектакле. Ту же пьесу ставили
десятки театров, но шестнадцатый
год идет именно этот спектакль, по­
ставленный Берсеневым. Зпачит, им
было заложено сюда что-то такое
непреходящее, человечное, что тро­
гает сердца людей и через пятна­
дцать лет после конца войны.
Следующие мои две пьесы — «Под
каштанами Праги» и «Русский во­
прос» — были поставлены в Театре
Ленинского комсомола Серафимой
Германовной Бирман, но Берсенев в
обоих случаях был участником соз­
дания этих спектаклей. В первом
случае — как не щадивший своего
времени верный друг и советчик; во
втором — как превосходный, очень
острый и саркастический исполни­
тель роли Макферсона. Эта работа
была последней нашей совместной
работой с Иваном Николаевичем
Берсеневым.
И как руководитель театра, и как
режиссер и актер Берсенев был не
только даровитой, но п сильной на­
турой. Он твердо знал, чего он хо­
чет! А это — далеко не всегда встре­
чающееся в театре свойство — всегда
было глубоко притягательным для
меня.
1960

О Николае Михайловиче
Г орчакове

Я встречался с Николаем Михайло­
вичем Горчаковым в разных театрах
и в разные годы, и до и после Ве­
ликой Отечествен ной войны. Но са­
мые сильные и самые светлые вос­
поминания о нем у меня связаны с
прифронтовой Москвой зимы — вес­
ны 1942 года и с Московским теат­
ром драмы, которым руководил то­
гда Горчаков.
В ту зиму п весну это был
единственный большой драматиче­
ский театр, игравший в Москве —
для москвичей п для многих п мно­
гих людей, приезжавших па эти
представления ттз разных воинских
частей, порой прямо с фронта. Во
всяком случае, в начале той зимы,
когда театр почти не отапливали, а
спектакли из-за опасности бомбежек
игрались днем, половину театраль­

ного зала занимали фронтовые полу­
шубки. Да п потом, когда фронт
отодвинулся дальше, в зале театра
штатское
по-прежпему — половина
на половину — перемешивалось с во­
енным.
Если я не ошибаюсь, где-то в кон­
це января 1942 года я принес Гор­
чакову первый акт своей пьесы
«Русские люди». Последующих ак­
тов не было, они попросту еще не
были написаны, по я опять уезжал
в этот день па фронт, и мне хоте­
лось оставить у Горчакова хотя бы
начало той пьесы, о замысле кото­
рой мы говорили с ним за две не­
дели до этого.
Это было днем, а глядя па ночь на
фронт уходила машина, с которой
мне надо было уехать. Мы догово­
рились с Горчаковым, что поговорим
о пьесе после моего возвращения. По
через несколько часов и всего за час
до моего отъезда он без звонка при­
ехал ко мне и сказал, что, если я
задержусь па фронте больше чем на
педелю, он без меня распределит
роли и начнет репетиции.
— П оя же не дописал,— сказал я.
— Ничего, ничего,— сказал он.—
Мы начнем работать, п пусть это у
вас сидит в памяти. Быстрее закон­
чите, если будете это знать. У вас
как будто получилось, п у пас тоже
получится. Только очень уж длинно.
Если вы так будете продолжать, то
у вас, наверное, страниц триста вый­
дет — мы это просто по выдержим!
И он, усмехнувшись своей лука­
вой улыбкой, помахал в воздухе

Воспоминания

21,У

О Николае Михайловиче Горчакове

толстой пачкой
листков первого
акта.
— Вполне очевидные длинноты я
буду сразу выкидывать, а? Как, да­
ете согласие? Ну, вот хотя бы, к
примеру...
И он, листая пьесу, стал показы­
вать почти на каждой странице эти
«вполне очевидные» длинноты. Их
было более чем достаточно, и они
действительно
были очевидными.
Я дал согласие — и не пожалел по­
том о нем.
В то фронтовое время и в той об­
становке мпе понравилось такое на­
чало совместной работы, оно было
мне по душе, и я действительно по­
сле этой встречи с Горчаковым,
ночью, в машине, ехавшей на фронт,
уже сидел и думал о том, что и как
я буду писать в пьесе дальше. Го­
рячность Горчакова подталкивала
меня на это.
Пьеса и в самом деле начала ре­
петироваться раньше, чем была до­
писана до конца, и Николай Михай­
лович во время всей последующей
совместной нашей работы, пожалуй,
сыграл такую роль в создании окон­
чательного варианта этой пьесы, ка­
кую никогда и ипкто потом не играл
в моих работах для театра.
Недавно, разбираясь с архивами
военного времени, я видел первый
вариант «Русских людей», с которым
имел дело Горчаков. Трехсот стра­
ниц в нем не было, но двести дейст­
вительно было. II сколько там было
того, что потом исчезло! II как много
не было из того, что появилось в
результате совместной работы с

Николаем Михайловичем и с увле­
ченно, душа в душу, работавшими
вместо с ним актерами Театра
драмы!
У репетиций не было ип начала,
пи конца — вся работа над «Русски­
ми людьми» с Горчаковым казалась
одной сплошной репетицией, шед­
шей па одном дыхании, одном об­
щем увлечении и одном желании —
скорее показать па сцене в при­
фронтовой Москве этот спектакль о
людях войны.
Горчаков в тот год буквально го­
рел своей работою в Театре драмы.
Это было его детище, и он нежно и
страстно любил свой театр, готов
был проводить в нем дин и ночи, це­
ликом отдаваясь его делам, среди
которых для пего не было больших
или маленьких — все они были оди­
наково важными.
Мне, как автору, трудно судить,
но все же я верю непосредственно­
сти своего тогдашнего восприятия
писателя-фроитовнка — спектакль
«Русские люди», поставленный Гор­
чаковым в Театре драмы, был выше,
темпераментнее, страстнее всех дру­
гих спектаклей этой пьесы, что мне
довелось видеть. Спектакль был не
только творческой победой талант­
ливого и умного режиссера, это бы­
ла и его человеческая победа. Он
вложил в этот спектакль не только
талант, по и большую страсть, таив­
шуюся в нем под иронической, на­
смешливой внешностью.
До тех пор Горчакова чаще вос­
принимали как блестящего комедий­
ного режиссера. Этому способствовав

216

ло и его долгое пребывание на посту
художественного руководителя Те­
атра сатиры. В «Русских людях» и в
других постановках Театра драмы
он вдруг показал себя как режиссер
романтической и трагической души,
как художник, способный на очень
глубокое проникновение в человече­
скую психологию. Вообще говоря,
Николай Михайлович, несмотря на
свой юмор и внешнюю веселую об­
ходительность, был, в сущности, че­
ловеком скорее замкнутым, чем об­
щительным, но в тот период своей
работы в Театре драмы, в годы вой­
ны, он жил с какой-то особой от­
крытостью души — с особой прямо­
той, с особой доверчивостью к лю­
дям, и это очень привлекало к нему
сердца, в том числе и мое.
То, что по ряду обстоятельств (до
сих пор для меня не очепь понят­
ных) Горчаков не остался во главе
■созданного нм в такое трудпое вре­
мя и в таких трудных условиях те­
атра, было для пего тогда большой

трагедией. Я много говорил с ним об
этом и хорошо помню, как это бы­
ло. В то же время, даже много лет
спустя, он вспоминал об этих годах
работы без горечи, наоборот, вспо­
минал как об очень счастливом для
него времени. Конечно, он горевал
о том, что это оборвалось, но ощу­
щение счастья от проделанной им в
годы войны очепь нужной работы
было сильнее горечи — и в этом про­
явилась сила его человеческого ха­
рактера, сила его душевного здо­
ровья.
Думается, что об этих страницах
творческой жизни Николая Михай­
ловича Горчакова и о руководимом
им в те воеипые годы Театре драмы
надо было бы написать кому-то из
наших театроведов. Во всяком слу­
чае, без ясного представления о пла­
менной работе Горчакова в те годы
его творческий портрет был бы не­
полным. Я в этом глубоко убежден.
1962

О Дмитрии Николаевиче
Орлове

Дмитрии Николаевич Орлов был одннм из самых прекрасных актеров,
с которыми мне посчастливилось
встретиться как драматургу. Вдоба­
вок — он превосходно читал стихи.
С этого последнего я и хочу пачать
свои воспоминания.
Поэты обычно придирчиво отпосятся к тому, как их стихи читают
актеры. И я в этом смысле не яв­
ляюсь исключением. Но когда я
впервые, во время войны, в малень­
кой квартирке Дмитрия Николаеви­
ча, за столом, услышал, как он чита­
ет главы из моей поэмы «Суворов»,
я был одновременно и растроган, и
рад, и недоволен собой.
Растроган я был тем — в этом
нельзя было ошибиться после тако­
го чтения, — что Орлов был так же
влюблен в личность Суворова, как я.
Причем в то время в этой его влюб­

ленности была своя особая сторона.
Шел 1942 год, самые его тяжелые
месяцы, и в мыслях о Суворове бы­
ла какая-то отдушина для многих
трудных, обуревавших нас тогда
чувств. Напоминание о личности Су­
ворова было напоминанием о славе и
силе русского оружия. Орлов вооб­
ще любил Суворова, но в 1942-м
трудном году любил его особе ипо.
И это меня трогало, отвечая моим
собственным чувствам.
Рад я был тохму, что Орлов заме­
чательно читает мою поэму. Читает*
внося в нее больше, чем в ней при­
сутствует, читает, раздвигая ее рам­
ки изнутри, ощущая себя как бы
старым суворовским солдатом, рас­
сказывающим о человеке, вместе с
которым он провоевал всю жизнь.
В поэме были места, подсказывав­
шие возможность такого прочтения
ее, но Орлов, оперевшись на них,
сделал это гораздо шире, чем в са­
мой поэме. Он даже там, где шла
прямая авторская речь, в глубине,
отдаленно все время сохранял ин­
тонацию этого старого рассказчика.
Ему было интересно читать эту поэ­
му имепно так, и никак иначе; он
потому и взялся ее читать, что по­
чувствовал в пей такую возможность
для себя. Чтение это по тональности
перекликалось с тем, как Орлов чи­
тал «Василия Теркина».
Он читал с какой-то солдатской
мудрецой, местами с пеговорлнвым,
но глубоким волнением, местами с
затаенным юмором.
Расстроен же во время этого чте­
ния я был тем, что Орлов, как бы

218

задштм числом, читая, подсказывал
мне, как могла бы быть по-другому,
глубже и человечное, написана эта
моя юношеская поэма.
Слушая Орлова, хотелось в какихто местах заново написать эти стихи,
уже от лица того рассказчика, суво­
ровского солдата, в образе которого
удивительно точно жил Орлов во
время чтения поэмы.
Не знаю, может быть, я не прав,
по я не люблю, когда читают стихи
красивыми, звучными, как бы при­
поднятыми над жизпыо голосами.
Я, например, при всем глубоком
уважении и к таланту и к личности
13. И. Качалова, как поэт никогда не
мог примириться с тем, как он чи­
тал стихи. Из них уходила жизнь, и
оставалась только красота звуков.
Орлов читал стихи, как бы дыша
на тебя самой жнзиыо, где-то по­
кашливая, где-то в твоем присутст­
вии задумываясь, где-то улыбаясь
вместе с тобой, а где-то беря тебя
рукой за самое сердце.
Я могу быть необъективен в своих
суждениях о чтении «Суворова», но
«Василия Теркина» Д. И. Орлов чи­
тал так, как не читал никто ни до,
пи после пего. В этом я убежден
совершенно твердо.
Я познакомился с Дмитрием Ни­
колаевичем Орловым зимой 1941/42
года во время репетиций пьесы
«Русские люди» в Московском теат­
ре драмы. Орлов играл в пьесе Глобу. Я в то время был военным кор­
респондентом, большую часть вре­
мени находился на фронте, и у меня
в памяти пе осталось связных воспо­

минаний о тех редких репетициях,
на которых я присутствовал. Помню
только общее ощущение от них.
В театре было очень холодно, репе­
тировали, дуя от холода в кулаки,
кутаясь. Работали денно и нощно.
Всем очень хотелось поскорее сыг­
рать эту
пьесу — хорошую
или
плохую, по рассказывающую о том
самом, что происходило на фронте
именно в это время, в каких-нибудь
сотне или сотнях километров от хо­
лодного дома, в котором репетирова­
лась пьеса. Очень отчетливо помню
свое мимолетное, но острое ощуще­
ние Орлова в роли Глобы на этих
репетициях. Он влез в роль с самого
начала, чуть ли еще нс за столом
уже вжился в сапоги и гимнастер­
ку, в накинутый па плечи ватштк.
Так и сидел в нем па репетициях,
закладывая большие пальцы за ре­
мень гимнастерки. Он играл Глобу
пожилым, но молодцеватым и физи­
чески сильным человеком, который
хоть не ахти какое большое началь­
ство, но на самом-то деле — и муд­
рей и сильней всех, кто рядом с ним,
и знает о себе это, хоть и не лезет
никому па глаза.
Маленькая, по очень характерная
деталь, важная для понимания то­
го, насколько Орлов сразу вошел в
эту роль: я помню, как он молодце­
вато держался на репетициях, не
хилился, не горбился, пе мерз; пле­
чи его по были укутаны от холода
ватпнком — ватник был небрежно
наброшен на них, и грудь была ши­
роко расправлена, и в движениях ие
было зябкости, торопливости.

Воспоминания

219■

О Дмитрии Николаевиче Орлове

Он уже ощущал себя Глобой, ко
торый привык давать чувствовать
людям, что ему все шшочем.
Спектакль «Русские люди» в Мос­
ковском театре драмы, с большой
любовью поставленный покойным
Николаем Михайловичем Горчако­
вым, по общему признанию, полу­
чился хороший. В нем играл отлич­
ный ансамбль актеров, по при этом
два самых сильных образа ча сцене
создали Р. Я. Плятт, игравший Ва­
сина, и Д. II. Орлов.
Орлов вложил в эту роль такую
душевную силу, такую широкую
русскую удаль, от него веяло таким
дерзким, насмешливым презрением
к опасности и даже к самой смерти,
что он в глазах зрителей сразу стал
главным героем спектакля. Мне ни­
когда не забыть, как он уходил па
смерть с песней «Соловей, соловей,
пташечка...». Отт немножко, чуть
слышно, прокашливался от волнения
в ту минуту, когда понимал окон­
чательно, что уходит па верпую
смерть. II только в этом покашлива­
нии да, пожалуй, в крохотной задержечке, с которой он застегивал
ватник, было ощущение того, как
ему не хочется умирать.
Песню он начинал чуть слышно,
самую малость надтреснутым от
сдерживаемого
волпепия голосом.
А потом, задушив в себе это волне­
ние, выводил ее все сильней и силь­
ней, яростно, залихватски и кончал
ее так, словно плевал в лицо смерти.
Я иногда потом думал, что, если
бы Орлов уже па репетициях не убе­
дил меня в том, что Глоба, уходя па

смерть, пе только может, по и дол­
жен петь, и именно так петь эту
песню, возможпо, я и с решился бы
оставить в пьесе именно такую кон­
цовку этого эпизода. Она мне пра­
вилась, но я сам был не до конца
уверен в се правде. 11 только Орлов
убедил меня.
А когда Орлов в тюрьме, бросив
придуриваться
перед
фашистами
предателем, бил действительного из­
менника, он, уже немолодой чело­
век, невысокого роста, нс особенно
большой физической силы, казался
в эту минуту богатырем — такую не­
нависть он вкладывал в свою игру.
И когда потом, глядя эту сцепу в
других театрах, мне иногда прихо­
дилось видеть вместо избиения из­
менника какую-то возню, тычки и
затрещины, я всегда вспоминал Ор­
лова, не только великолепно сыграв­
шего этот резкий переход в роли, по
и буквально подчинившего себе в
этот момент всех других актеров.
Мои последние встречи с Д. II. Ор­
ловым относятся к 1947— 1948 го­
дам — ко времени постановки «Дней
и почей» на сцепе МХАТа.
Дмитрий Николаевич незадолго до
этого перешел в труппу МХАТа.
У пего были уже вводы, но, если
я не ошибаюсь, роль Копюкова в
«Днях и ночах», на которую его на­
значили, была одной из первых его
больших ролей в этом театре.
Не могу пе вспомнить разговора,
который был у меня в самом начале
работы с одним из участников этогоспектакля, человеком, глубоко пре­
данным МХАТу н связавшим с ним

220

всю свою жнзпь и, очевидно, совер­
шенно искрение не мыслившим са­
мой
возможности
существования
подлинной вершины актерского мае
терства, созданного в иной школе
этого мастерства, чем МХАТ.
Когда я сказал, что назначение
именно Орлова на роль Кошокова
совпало с моими пожеланиями, мой
собеседник ответил мне с тревогой,
что, конечно, Орлов очень хороший
актер, но он боится, что в этом спек­
такле в МХАТе у пего может пойти
все не так% как бы хотелось.
Я был поражен, потому что мне-то
казалось, что нигде, ни в МХАТе, ни
в другом месте, днем с огнем не
сыскать лучшего актера именно на
эту роль старого русского солдата,
воюющего свою вторую войну.
Оказалось, что мой собеседник бо­
ится того, как Орлов будет звучать
в общем ансамбле, как он войдет в
общий стиль игры актеров Худо­
жественного театра.
Я со своей стороны был так убеж ­
ден в обратпом, в том, что Орлов
окажется в этом спектакле камерто­
ном самой
высокой сценической
правды, что даже не стал спорить —
просто пропустил эти опасения ми­
мо ушей. И оказался прав.
Спектакль был очеп.ь топко и
правдиво поставлен М. Н. Кедровым,
с удивительной для невоенного чело­
века точностью ощутившим атмосфе­
ру и войны вообще, и сталинград­
ских боев в частности.
Что касается Орлова, то он играл
в «Днях и ночах» так же великолеп­
но, как и в «Русских людях», и, ни­
сколько не выбиваясь из общей по-

хорошему сдержанной атмосферы
спектакля, в то же время упрямо нес
через всю роль свое, «орловское»,
острое, задушевное, насмешливое.
У пего было такое самоощущение
своей правдивости на сцене п такое
глубинное знание русского характе­
ра, знание того, что может сделать
и чего не может сделать, как может
и как не может сказать те или дру­
гие слова одетый в солдатскую ши­
нель пожилой, видавший виды рус­
ский человек, что он не боялся рез­
кости, остроты и сочности рисунка
и, располагая куда меньшим мате­
риалом, чем в роли Глобы, все равно
остался в памяти зрителей одним из
главных воспоминаний о спектакле,
в котором рядом с ним играли такие
замечательные актеры, как А. II.
Грибов и В. О. Топорков.
Дмитрий Николаевич Орлов в рус­
ском театре 20-х, 30-х и 40-х годов
неизменно был звездою первой вели­
чины. Я впервые увидел его, буду­
чи еще совсем молодым человеком,
па сцене Театра Революции в пьесе
Ильи Сельвпнского «Умка — Белый
медведь», и это было одним из са­
мых сильных театральных воспоми­
наний моей юности.
Последний раз я видел Орлова в
конце 40-х годов в «Днях и ночах».
С тех пор прошло без малого пол­
тора десятка лет, а греющий руки у
железной печурки старый русский
солдат с добрым и насмешливым
лицом — Дмитрий Николаевич Ор­
лов все еще как живой стоит у меня
перед глазами.
1961

О Всеволоде Илларионовиче
Пудовкине

Я впервые увидел Пудовкина очень
давно — в 1932 или 1933 году. Пу­
довкин ставил тогда на студии
«Межрабпомфильм» своего «Дезер­
тира», а мы, молодые ребята, рабо­
тавшие в механической мастерской
студии, бегали в свои обеденные пе­
рерывы наверх в павильон смотреть,
как снимает Пудовкин.
Ои поразил меня тогда так же или
почти так же, как, наверное, пора­
жал всех, кто впервые видел его,
занятого работой. Поразил неисто­
вой увлеченностью делом и одновре­
менно — полной отрешенностью от
всего, что в данный момент к этому
делу не имело касательства. Оче­
видно, он не только не думал о том,
как он может выглядеть со стороны
во время работы, в запале, но и
не способен был представить се­

бе, что художник вообще может
думать об этом. Во время съемок оп
сам был не впе картины, которую
снимал, а как бы внутри нее. Он
входил внутрь ее пространства —
духовного и физического — и суще­
ствовал там. Он улыбался и сердил­
ся, корчился, сгибался, разгибался,
вскакивал, чуть не взлетал в воздух
вместе с тем чувством, которое вла­
дело им в данную секунду там,
внутри совершаемой им работы. И в
этом было нечто удивительное тг пу­
гающе прекрасное, запоминающееся
на всю жизнь.
Наверное, я говорю об этом други­
ми словами, чем сказал бы тридцать
пять лет назад. Но в основе того, что
я говорю сейчас, лежит чувство пер­
вой изумлепности Пудовкиным, ко­
торое у меня сохранилось с юности,
и я нисколько не преувеличиваю си­
лу этого чувства.
Следующая памятная для меня
встреча с Пудовкиным состоялась
через десять лет. Весной 1943 года
я получил в редакции «Красной звез­
ды» двухмесячный отпуск, чтобы
написать повесть о Сталинграде, и
сидел писал ее в Алма-Ате.
Пудовкин как раз в это время за­
кончил там, в Алма-Ате, фильм
«Русские люди», в основу которого
была положена моя пьеса. К созда­
нию фильма я не имел никакого от­
ношения. Пудовкин сам написал
сценарий, и я увидел картину толь­
ко на просмотре, когда она уже была
готова.
Фильм произвел на меня сильное
впечатление. Я уже видел к тому

времени несколько постановок пье­
сы в театрах в превосходном актер­
ском исполнении, и, хотя в фильме
тоже хорошо играли, поразило меня
не это. Меня поразило другое, то,
чего не было в театре и что вторг­
лось в фильм вместе с Пудовки­
ным — режиссером н актером.
Да, да, и актером. Потому что
Пудовкин играл в этом фильме одну
из главных ролей — роль немецкого
генерала. Роль новую, написанную
им самим для себя п лишь отчасти,
сюжетпо, напоминавшую о том пер­
сонаже пьесы, от которого оттолк­
нулся Пудовкин.
Я вновь смотрел этот фильм через
двадцать лет, после войны, и мне ка­
жется, что и по сей день никто еще
у нас в кино не сыграл с такой си­
лой п значительностью фигуры гене­
рала фашистского вермахта — чело­
века сильной индивидуальности, вра­
га жестокого и опасно крупного.
Именно таким написал его Пудовкип
и таким сыграл его. Сыграл тогда,
в 1043 году, когда многие объектив­
ные п субъективные причины тол­
кали даже серьезных художников
па изображение врага если не ока­
рикатуренного, то, во всяком случае,
прттмптнвпзпровапного.
Очевидно, в то время я знал луч­
ше Пудовкина, чем была эта война,
знал ее быт, ее неповторимые под­
робности. Но Пудовкип всем своим
человеческим опытом п силою ху­
дожнического видения лучше и глуб­
же, чем я, почувствовал внутреннюю
суть врага и меру сконцентрирован­
ной в нем опасности. Именно таким

п сыграл он в фильме паппсаиного
им немецкого генерала. Сыграл уве­
ренно и точно. И когда мы разгова­
ривали после просмотра картины, я
почувствовал, что он уверен в своей
правоте.
Вторым, что поразило меня в
фильме, был сделанный в нем Пу­
довкиным бой, переходивший в руко­
пашную схватку, между нашими и
немцами. Схватку настолько ярост­
но-напряженную, что при всех ее
земных, реалист![чеекпх подробно­
стях она одновременно воспринима­
лась и как символ общего нечелове­
ческого напряжения борьбы, которая
происходила па всем огромном фрон­
те — от моря до моря.
По поводу написанного п создан­
ного нм образа немецкого генерала
Пудовкип нс счел нужным объяс­
няться со мной. Тут он был вполне
уверен в себе. Но его, видимо, тре­
вожило, как я, человек, приехавший
с фронта, отнесусь к этому огром­
ному, занявшему чуть ли нс две
части в картине, эпизоду боя.
Во всяком случае, едва я раскрыл
рот, чтобы заговорить об этом, как
он остановил меня п, сказав: «Подо­
ждите, я сначала хочу вам объяс­
нить», потащил меня за руку из ма­
ленькой просмотровой в павильон —
тоже маленький п убогий, в котором
по нынешним временам не то что
бой, а небольшую массовую сцену,
наверно, сочтет невозможным сни­
мать начинающий режиссер.
— Вот где мы еппмалп этот бой,—
сказал Пудовкин п стал объяснять,
что на студии не было ровно ничего

Воспоминания

223

О Всеволоде Илларионовиче Пудовкине

для того, чтобы снимать сцепу боя.
Не было ни обмундирования, ни
оружия, ни снаряжения, пн просто
людей подходящего типажа для то­
го, чтобы сиять хотя бы несколько
сот человек, с двух сторон вступаю­
щих в бон.— Вот здесь мы это дела­
ли,— повторил Пудовкин.— Вот тут,
в этом углу. А эти полпавпльопа бы­
ли заняты другой декорацией, а
этот угол — третьей.
Он назвал, я сейчас не помню
уже какие, две картины, которые
снимались в этом же единственном
павильоне одновременно с «Русски­
ми людьми».
— Вот так! А теперь говорите
правду, что вы думаете об этом
куске?
Я сказал то, что думал: что, идя
па просмотр, я совсем иначе пред­
ставлял себе этот кусок в фильме, по
что сила, с которой он сделай, поко­
рила меня.
Один из наших общих друзей,
куда лучше меня разбиравшийся в
том, что называется спецификой ки­
но, стал говорить в связи с этой
сценой боя о знаменитом пудовкннском монтаже и о том, что в данном
случае, монтируя эту сцену, для ко­
торой, казалось бы, просто-напросто
не существовало достаточного мате­
риала, Пудовкин превзошел самого
себя.
Может быть, Пудовкин был виутренпе доволен этой похвалой, но в
тот момент он никак не отозвался на
псе. Видимо, тогда его больше вол­
новало другое: не помешает ли мне
ограниченность средств и простран­

ства почувствовать тот внутренний
крупный масштаб сцепы, которого
он добился, не знаю уж, как точней
сказать,— чудом ли своего монтажа
или чудом своего темперамента. Раз­
гляжу ли я большую правду его
искусства за темп мелкими издерж­
ками в правдоподобии, которые он,
может быть, сам сознавал? Оттого,
наверное, словно бы оправдываясь,
он и потащил меня в этот убогий па­
вильон.
Он был рад, что я понял его. И не
считал нужным скрывать этой ра­
дости.
Вскоре меня вызвали в Москву.
Все лето и осень сорок третьего
года одна за другой шли фронтовые
поездки, и я даже толком не зпал о
дальнейшей судьбе пудовкинской
картины, пока однажды, вернувшись,
не увидел афишу с незнакомым на­
званием: «Во имя Родины» \
Па фотографиях были знакомые
лица Жарова, Крючкова, Пастухо­
вой, Жизневой, Грибкова, игравших
у Пудовкина в фильме «Русские
люди», а название почему-то другое.
Размышлять об этом было некогда.
На следующий день я снова поехал
на фронт, а когда вернулся, меня
вызвали в МК к Александру Серге­
евичу Щербакову. Причиной вызова
было желание увидеть на экране
фильм о защите Москвы в 1941 году.
Щербаков вызвал меня как пред­
полагаемого автора сценария. Во­
прос о том, кто будет его ставить, как1
1 Фильм поставлен! В. Пудовкиным
совместно с Д. Васильевым.

224

я понял из разговора, оставался от­
крытым.
Я с охотой взялся за эту работу
и сказал, что буду очень рад, если
Пудовкин согласится ставить кар­
тину.
Щербаков, к моему удивлению,
промолчал. Тогда я сказал о своих
впечатлениях от «Русских людей»,
поставленных Пудовкиным, и попут­
но заметил, что меня огорчило но­
вое название картины.
— Напрасно огорчаетесь,— сказал
Щербаков.— Картине дано другое на­
звание в ваших же интересах. Кар­
тина неудачная. Мы ее все-таки вы­
пустили, но изменили название, что­
бы пе компрометировать хорошую
пьесу «Русские люди».
Я растерялся, по все-таки ска­
зал — мне, как автору, казалось, что,
наоборот, Пудовкин в своем фильме
многое сделал гораздо сильнее, чем
это было в моей пьесе.
— Напрасно вам это показалось,—
сказал Щербаков.— Никто пе отри­
цает таланта Пудовкина, но эта кар­
тина у него не вышла. Ни размаха,
ни широты, ни массовых сцен, ни
русской природы — пе чувствуется
масштаба. Удивляюсь, как вам это
понравилось. А еще больше удивля­
юсь, почему оп так снял: все в ка­
кой-то тесноте — одно на другое,
одно на другое...
Я стал рассказывать Щербакову
о том, как и в каких условиях сни­
малась картина, почему в ней не бы­
ло и пе могло быть массовых сцеп и
той широты, о которой оп говорил.
Я, как умел, горячо защищал Пу­

довкина. Щербаков слушал меня
внимательно и, как мне казалось,
доброжелательно. Однако, когда я
закончил, он повторил то же самое,
с чего начал:
— Неудачная картина...
И добавил, что о постановщике
будущего московского фильма еще
есть время подумать.
Я объяснил ему, что, по-моему,
лучше с самого начала знать, для
какого режиссера ты пишешь сце­
нарий, а еще лучше сразу же начи­
нать эту работу вместе с ним. Поэто­
му я прошу его не возражать против
того, чтобы я связался с Пудовки­
ным и предложил делать эту работу
вместе. Я верю, что Пудовкин сде­
лает картину лучше, чем кто-нибудь
другой. И добавил что-то вроде то­
го, что я себе не враг и не настаивал
бы на своем, если бы не был в этом
уверен.
— Ну, смотрите,— сказал Щерба­
ков,— чтобы потом не пенять на се­
бя. В данном случае я вам прика­
зывать не могу, но предупредить
должен.
Он попрощался со мной не столь­
ко сердито, сколько огорченно, и я
ушел.
«Краспая звезда», где я работал,
была в это время в прямом подчи­
нении у Щербакова, как у началь­
ника Политуправления армии. Я знал
от своих товарищей по работе, что
Щербаков иногда бывал крут, и даже
очень, но мне пи разу не пришлось
испытать этого на себе. Наоборот,
однажды, в первый год войны, вы­
звав меня в ЦК, Щербаков в очень

Воспом инания

225

О Всеволоде Илларионовиче Пудовкине

трудном для меня вопросе проявил
такую глубокую человечность, о ко­
торой я помню и сейчас, через два­
дцать пять лет. Уже после этого мне
пришлось еще несколько раз встре­
чаться и подолгу говорить с ним в
связи с работой над большой стать­
ей о Московской битве, к первой го­
довщине ее.
Тем более меня встревожило, что
он так и не внял пн одному из моих
доводов, когда я говорил о фильме
Пудовкина. Я искренне удивлялся,
как же так я не мог переубедить
этого явно расположенного ко мне
человека. И почему он закончил
разговор со мной предупреждением:
не пеняйте потом на себя?
И лишь потом, после его смерти,
после войны, в связи с другим собы­
тием в моей писательской лишни, я
понял, что Щербаков тогда, в сорок
третьем году, оставив за мною пра­
во делать будущий фильм о Москве
с Пудовкиным, взял на себя нема­
лую по тому времени ответствен­
ность.
После войны М. И. Кедров поста­
вил на сцене МХАТа инсценировку
моих «Дней и ночей». Постановка с
успехом шла уже несколько меся­
цев, как вдруг спектакль был вре­
менно снят.
Оказалось, что на нем побывал
И. В. Сталин, и спектакль ему не
поправился: па сцепе не хватает
размаха, широты, масштабов Сталин­
градской битвы...
Надо ли говорить, с какой серьез­
ностью мы отнеслись тогда к заме­
8 К . С им онов

чаниям Сталина. Желая спасти спек­
такль, мы несколько суток сидели
над инсценировкой, думая, как же
внести в пее требуемые масштабы?
Этим
требованиям сопротивлялся
сам материал «Дней и ночей», исто­
рия клочка земли, трех домов, горст­
ки людей, через которую было за­
думано как в капле воды показать
целое — всю битву. Как ни бились,
так пнчего и не придумали.
Спектакль пе был восстановлен.
Именно тогда я вспомнил свой
разговор с Щербаковым о фильме
«Русские люди» в 1943 году. Те же
самые требования и даже те же са­
мые слова — широта, размах, мас­
штабы... Очевидно, все это и тогда
шло непосредственно от Сталина, по
Щербаков не счел нужным пли воз­
можным сказать мне об этом.
Ради объективности добавлю: на­
сколько я знаю, п пьесе «Русские
люди» и повести «Дни и ночи» пре­
мии были присуждены по инициати­
ве Сталина, читавшего и то и другое.
Но, очевидно, при чтении у него со­
здалось одно ощущение, а когда он
смотрел эти вещи, материализован­
ные на экране или па сцепе, у него
возникало то требование шпроты,
огромности общих масштабов, кото­
рое погубило спектакль МХАТа и
определило судьбу
пудовкипского
фильма.
Да, видимо, тогда, в сорок третьем
году, Щербаков, не наложив прямого
запрета на мою будущую работу с
Пудовкипым над фильмом о Москве,
сделал максимум того, что оп мог
сделать.

226

Пудовкин вернулся в Москву, и
мы встретились, помнится, поздней
осенью сорок третьего года. Он уже
знал, что фильм его нс понравился,
и был очень огорчен этим. Не по­
сыпая соли на рапы и не пересказы­
вая ему во всех подробностях разго­
вор с Щербаковым, я предложил Пу­
довкину делать вместе фильм о Мо­
скве. Когда он в принципе согласил­
ся, я дал ему до нашей следующей
встречи своп дневники J941 года.
Мне казалось, что некоторые эпи­
зоды, рассказанные в дневниках,
некоторые детали пригодятся нам
при работе над сюжетом сценария.
Будущий
сценарий мне
самому
представлялся как сценарий сюжет­
ного фильма, с несколькими героя­
ми, с какой-то драматической и лю­
бовной коллизией.
По разговор с Пудовкиным вышел
совсем неожиданным.
— Я буду ставить ваши дневни­
ки,— сказал он прямо с порога, едва
мы начали разговор.
— Как?
— А вот так... Никаких сюжетов,
ваши дневники — они и будут сюже­
том. Там, где чего-то будет не хва­
тать, придумаем, добавим, но в том
же ключе. И чтобы именно военный
корреспондент связал между собой
всех других людей.
Не буду пытаться восстанавливать
наш диалог с Пудовкиным — через
двадцать пять лет это невозможно
сделать без натяжек. Очевидно, и те
слова, что я уже привел, лишь при­
близительно соответствуют сказан­
ному нм в тот депь. Но смысл

того, что он говорил, я помню доста­
точно хорошо. Это было неожидан­
ным для меня. А неожиданное —
сильнее запоминается.
Пудовкин говорил, что у него нет
желания делать картину, полную
условностей, придумывать разные
искусственные повороты сюжета, се­
мейные связи и драматические си­
туации, что он не хочет ломать го­
лову над тем, как связать между
собой в сценарии людей, которых не
связывает между собой война и ко­
торых можно соединить, только при­
думывая искусственные в условиях
войны встречи. Он говорил, что, во
всяком случае, хочет свести эту
искусственность к минимуму. Его
интересует не ход сюжета, а ход
войны, не личные драмы, а драма
войны. Его интересует не история
чьей-то любви друг к Другу, а исто­
рия сражения за Москву. А так как
ему хочется при этом, чтобы в филь­
ме были и люди, сражающиеся на
переднем крас, и люди, руководящие
сражениями, так как ему нужны и
окопы, и Москва, и даже какие-то
очень далекие от Москвы места, где
люди думают о Москве,— то все это,
по его мнению, как раз и можно ес­
тественнее всего связать при помо­
щи человека, который сегодня мо­
жет встречаться с одними, а завтра
с другими, сегодня быть здесь, а
завтра там,— то есть при помощи
военного корреспондента.
Кроме того, он считает, что битва
за Москву началась еще в пачале
войны, далеко от Москвы, и для то­
го, чтобы показать это, он тоже вн-

В оспоминания

227

О Всеволоде Илларионовиче Пудовкине

днт достаточно материала в моих
дневниках.
Я совершенно не ожидал всего
этого, но духовный натиск Пудовки­
на был таким сильным, он был так
убежден в своей абсолютной право­
те и так яростно п блестяще доказы­
вал ее, что я почти сразу же согла­
сился. И мы в тот же день сели
работать над сценарием.
Работали мы ровно месяц, у меня
дома, каждый день с утра до вече­
ра. Сейчас уже не могу вспомнить,
кто из нас записывал текст сцена­
рия. Мне помнится, что Пудовкин,
но, может, я ошибаюсь, может быть,
мы делали это и поочередно. Каж­
дый вечер перепечатывали черновик
написанного за день па машин­
ке, а на следующее утро, прежде чем
садиться за дальнейшую работу, пе­
речитывали, поправляли и давали
машинистке перепечатать еще раз.
Во всяком случае, имопно такой ос­
талась у меня в памяти эта работа.
Сценарии
получился
чересчур
длинным. Помню, что в один из по­
следних дней работы Пудовкин, пе­
релистав сценарий, быстро, в уме,
прокадровал написанное и сказал,
что в картину влезет примерно че­
тыре пятых того, что мы написали.
Я предложил сократить, но он ска­
зал, что сделаем это потом — пусть
сначала почитают в таком виде, а
сократим позже, на свежий глаз.
Я уехал па фронт, а сценарий
стали читать.
Уже не могу вспомнить, как, где и
сколько раз его читали. Помпптся,
он побывал на Сценарной студии и

в Комитете по кинематографии, по­
том, очевидно, его посылали к Щер­
бакову. Я уезжал, приезжал, а во­
прос о сценарии все еще решался.
Конец был певеселглм. Идея Пу­
довкина — сделать
сценарий
по
дневникам военного корреспондента,
сначала показавшаяся такой неожи­
данной мне самому, показалась еще
более неожиданной почти всюду, где
читали сценарий.
Как мне помнится, ничего обид­
ного или резкого нам нигде сказано
не было. Просто мы сделали не то,
чего от нас ждали. Сценарий был
воспринят не как фильм о сражении
за Москву, а как фтгльм о военном
корреспонденте, и в таком качестве
его сочли нецелесообразным снимать.
Пудовкину предложили работать
над «Нахимовым».
Он любил сценарий «Смоленская
дорога», а главное, хотел снимать
фильм о том, что его волновало то­
гда больше всего на свете,— о совре­
менности, о войне с фашизмом. Он
написал Сталину письмо, в котором
излагал свое понимание написанного
им сценария п свое кредо художни­
ка, прося прочесть сценарий и ре­
шить этот спор.
Насколько я знаю, ответа не бы­
ло. Не берусь судить — попало или
не попало это письмо к Сталину.
Быть может, и не попало.
Через несколько месяцев Пудов­
кин взялся за работу над «Нахимо­
вым», а сценарий «Смоленская доро­
га» так и остался неиоставлонным.
1967

О Петре Петровиче
Кончаловском

Мае хочется пачать эти страпичкп
B o c iiO M iiiia in rii о нем с того ощуще­
ния, которое у меня вызывали его
картины и тогда, когда я их видел
на выставках н в картинных гале­
реях и когда я подолгу смотрел на
них в его мастерской.
Его таланту были присущи добро­
та, щедрость и здоровье. Он видел
мир глазами человека, любившего
жизнь и людей. Мне кажется, что и
красота людской души и красота
природы прежде всего кидались ему
в глаза — именно это он и замечал
в первую очередь. Ему было инте­
ресно смотреть на людей, на цветы,
на деревья, он смотрел на них с
любопытством доброго и располо­
женного ко всему окружающему че­
ловека.
В его мастерской была атмосфера

беспорядка: мпого холстов окончен­
ных и неоконченных, работы самого
последнего времени вперемежку с
дореволюционными
этюдами. Это
была мастерская человека, который
начал заниматься своим делом бог
весть как давно и собирается им
заниматься еще бог весть как долго,
совершенно не думая о том, что он
уже перешагнул за семьдесят...
Бывает, что люди с пятидесяти, а
то и с сорока лет начинают заранее
подытоживать содеянное ими, акку­
ратненько подшивают и собирают
все сделанное, чтобы, пе дай бог,
что-нибудь не пропало для потом­
ков. Эта аккуратная страсть обычно
приходит к человеку вместе с созпапием, что главное уже совершено
им. У таких людей их молодость
как-то очень ясно отделяется от их
зрелости, а тем более от старости.
У Кончаловского нс было ничего
подобного. Он был человеком, кото­
рого я, например, узнав в семьде­
сят лет, никак не мог себе предста­
вить молодым, не потому, что он был
так стар, а, наоборот, потому, что он
был так молод в свои семьдесят, что
трудно было представить себе, ка­
ким же он был раньше? Мне каза­
лось, что он всегда был таким. Он
рассказывал о своих юных годах, о
поездках в Испанию, а я слушал
его, и мне пе приходило в голову
задуматься над тем, каким же он
был, когда ездил в Испанию, как он
выглядел тогда, сорок с лишним лет
назад? Мие казалось, что вот таким
он и ездил, вот таким он и был, ка­
кой он есть сейчас, каким он рас­

В оспом ииаиия

229

О Петре Петровиче Кончаловском

хаживает сейчас по своей мастер­
ской.
Оп рассказывал о поездках в Ис­
панию, во Францию, в Италию в те
времена, когда ему было тридцать, и
о своей поездке в Сибирь, на Енисей
сейчас, когда ему перевалило за
семьдесят, с совершенно одинаковой
широкой, молодой и веселой щедро­
стью. Рассказывал так, что казалось,
н те п другие поездки совершал че­
ловек одного и того же возраста.
Больше всего мне пришлось встре­
чаться с Петром Петровичем в зиму
п весну пятидесятого года. Когда-то
однажды он, в разговоре, предложил
написать мой портрет. Его предло­
жение меня тронуло и обрадовало,
но я в то время работал редактором
газеты, и у меня было на редкость,
до обидного, мало свободного вре­
мени.
— Что, если я во время сеансов
буду понемножку диктовать? — с не­
которым колебанием спросил я у
Кончаловского.— Я ие буду особенно
двигаться, буду сидеть пли стоять
на одном месте.
Вопреки моим ожиданиям, это
предложение не только не озадачило
Петра Петровича, а, напротив, раз­
веселило.
— Вот и замечательно,— сказал
он.— Это даже лучше. Приходите и
диктуйте, сколько вам хочется и что
хочется. Мне будет только инте­
ресно.
Я повторил, что постараюсь не
двигаться.
— Да двигайтесь, сделайте одол­
жение,— улыбнувшись, развел он

своими громадными добрыми рука­
ми.— Мне вовсе ие нужно, чтобы вы
стояли как столб.
Через несколько дней после этого
разговора я впервые пришел в ма­
стерскую Петра Петровича на Садо­
вой. На улице стоял мороз, в ма­
стерской в тот день было холодно­
вато и солнечно. Мастерская была
большая, но она казалась меньше,
чем па самом деле, из-за круииоты
самого хозяина. Даже в этой гро­
мадной комнате он, со своей круп­
ной головой, богатырскими плечами,
большими руками и широкой поход­
кой, занимал очень много места.
Стенографистка устроилась в сто­
ронке за столом, а я спросил у Пет­
ра Петровича, какую мне позицию
занимать.
— А какую вы обычно занимаете,
когда диктуете? Сидите или стоите?
Я сказал, что обычно, диктуя, хо­
жу или стою.
— Ну вот и ходите себе, и стойте,
и вообще делайте то, что всегда де­
лаете,— сказал Петр
Петрович.—
А потом мы найдем какую-нибудь
вашу привычную позицию, в кото­
рой я вас и напишу и к которой вы
от времени до времени будете воз­
вращаться, когда мне понадобится.
Через пять минут мы каждый за­
нялись своим делом: я принялся
диктовать, а Петр Петрович — при­
глядываться и примеряться. Сеансов
у нас было довольно много — около
двадцати.
Иногда мне казалось, что Петр
Петрович не обращает впнманпя па
то, что я диктую, да я и сам, увлек­

230

шись воспоминаниями, забывал о
том, что он пишет портрет, по вдруг,
когда запись в блокпоте обрывалась,
а по памяти я тоже чего-то не мог
восстановить и сразу перескакивал
с одпого на другое, Петр Петрович
прерывал работу и спрашивал:
— Ну, а дальше что, далыпе-то
что было? Ну приехали вы в Крако­
ву, а потом?
И я обнаружил, что оп, работая,
неукоснительно следит за тем, что
я диктую.
Иногда и диктовки и сеансы затя­
гивались надолго. Тогда Петр Пет­
рович устраивал перерыв, па стол
ставилась здоровенная бутыль со
знаменитой домашней (еще прошло­
годней!) горькой черносмородиновой
настойкой, и Петр Петрович, воору­
жившись длинным ножом, артисти­
чески резал тонкие пласты копче­
ной ветчины, тоже домашнего при­
готовления, от целого окорока, виш­
нево-красного, сохранявшего запах
дыма.
Уметшем коптить окорока Петр
Петрович гордился; умением на­
стаивать свою черносмородиновую
тоже гордился. Окорок и в самом
деле был удивительный, черносмо­
родиновая тоже.
К последнему сеансу мы общими
усилиями наполовину опустошили
бутыль и почти прикончили окорок.
— Ну вот, кажется, и кончаем с е ­
годня работу,— сказал в это утро
Петр Петрович.— Надо немпожко с
вашей рукой повозиться, больше мне
делать нечего. А вам еще до копна,
наверное, нужно много диктовать.

Я ответил, что диктовать мне ос­
талось порядочно еще, но если он
хочет, то сегодня, напоследок, я бу­
ду диктовать не подряд по плану, а
продиктую кое-что из самого по­
следнего военного блокнота, с запи­
сями, сделанными первого, второго
и третьего мая в Берлине.
В этот день я специально захва­
тил с собой именно этот блокнот,
вспомнив, что Петр Петрович както полушутя-полусерьезно спраши­
вал меня, скоро ли мы доберемся до
Берлина.
Он и в самом деле обрадовался.
— Вот это превосходно! Диктуй­
те, диктуйте, а я подольше пово­
жусь. Не думайте о времени,— пока
вы не кончите, я тоже не кончу.
Записи в блокноте у меня были
короткие, обрывочные, по самые по­
следние дни войны, так же как и
самые первые, особенно отчетливо
остались в памяти, и я, кажется,
диктовал в тот день чуть не целых
три часа подряд.
— Ну вот, а я уже час как кон­
чил,— сказал Петр Петрович, когда
я прервал
диктовку.— Последний
час только вид делал, чтобы вас не
спугнуть.
И сейчас еще у меня в глазах сто­
ит холодноватая зимняя мастерская,
эти утра в ту крепкую солнечную
зиму и богатырская фигура Петра
Петровича с кистью па отлете, в те
минуты, когда он, забыв о портре­
те, вдруг с молодым, почти детским,
откровенным любопытством, повер­
нув голову, вслушивался в то, что
ему казалось интересным.

Воспоминания

231

О Петре Петровиче Кончаловском

И еще одно, особенпо ясно остав­
шееся в памяти.
Одна пз ноябрьских годовщин.
«Метрополь». БОКС устраивает при­
ем в честь многочисленных собрав­
шихся у нас на праздник иностран­
ных делегаций. Уже далеко за пол­
ночь: мы сидим за песколькими
сдвинутыми столиками вместе с
итальянцами и французами, и Петр
Петрович лучше, горячее, веселее,
задорнее, моложе всех поет италь­
янские песни. Он самый молодой и
самый веселый среди собравшихся
за столом, и итальянских песен он
знает больше, чем сами сидящие ря­
дом с ним итальянцы, и ноет он, как
мне кажется, лучше всех. И сам он

такой громадный, добрый, широкий,
и руки у него, когда оп пост, так
широко распахнуты, что чувствует­
ся, как в его лице гостей действи­
тельно принимает сама Россия —
большая, щедрая, добрая, громкая,
веселая. И сколько лет ему — никто
не знает, и семьдесят, и двадцать, и
сорок— все сразу, все вместе.
Если бы я был не писателем, а
художппком и меня спросили бы, с
кого бы я хотел написать портрет,
такой, чтобы в одном человеческом
лице запечатлелась Россия, я бы на­
писал портрет Петра Петровича Кон­
чаловского.
1956

О Дмитрии Иосифовиче
Гулиа

Когда я думаю о Дмитрии Иосифо­
виче Гулиа, в глазах моих стоит да­
лекая маленькая и величественная
Абхазия.
Я вижу абхазские тополя у белых
пыльных дорог, за низкими живыми
изгородями из трефолеты — зеленой
колючки. Тополя ровными квадра­
тами огораживают маленькие дере­
венские сады; их прямые зеленые
свечи, как на чертежах, по линейке
уходят в синее небо. А по стволам
тополей, обкручивая их мощными
мускулистыми узлами, лезут от зем­
ли к солнцу старые лозы винограда
«изабеллы».
Я вижу абхазские и мингрельские
деревенские дома, чем-то похожие
на свайные постройки,— традиция,
оставшаяся от старых времен, когда

вокруг Сухум-Кале тянулись боло­
та и топи. Сухие и жаркие жилые
комнаты на вторых этажах, а внизу
только кухни и кладовки. А перед
домами от самых ворот до самых
дверей — ровные как стол, курчавя­
щиеся короткой травкой, чистые по­
лянки, такие, словно хозяева хотят
сказать гостям: входите, и пусть ни­
что не помешает вам открыть двери
нашего дома!
Я вижу справа море, чаще зеле­
ное, но в бурю действительно чер­
ное. Когда оно разбушуется, то мел­
кая водяная пыль плывет по стек­
лам стоящих у самого берега доми­
ков. А слева я вижу горы: первые
горы — зеленые, в садах и виноград­
никах, вторые горы — темные, в си­
неве лесов п третьи горы — дальние,
полурыжие, полубелые, еще или
уже в спсгу.
Я вижу грохочущие по горным
дорогам грузовики; в их кузовах, об­
мотанные толстой проволокой, ле­
жат громадные твердые и тяжелые,
как железо, кряжи бука и граба. Их
везут из Кодорского ущелья, и гру­
зовики шатает влево и вправо от их
тяжести.
Я вижу откосы Закавказской ж е­
лезной дороги, усаженные олеапдрами и кактусами, и бело-зеленый
Сухуми под теплым зимним дождем.
Я вижу шагающие друг к другу на­
встречу с гор и в горы мачты высо­
ковольтных линий и аулы в горах,
куда в непогоду надо добираться
пешком, и сакли с их дымом очагов
и с желтыми холмами кукурузных
початков под навесами, а за сакля­

Воспоминания
О

ми зеленые молодые поля на земле,
отнятой у камня. Я люблю этот край,
люблю вблизи п люблю издали.
С первых дней знакомства, а по­
том и душевной близости этот край
был связан для меня с именем и
личностью Дмитрия Гулиа. Его дом
стал для меня дверью в эту страну.
Да только ли для хменя? Есть много
людей, которые вместе со мной мо­
гут повторить эти слова.
В этом доме, построенном так,
что, пожалуй, он был больше удо­
бен для гостей, чем для хозяев, ча­
сто бывало шумно, потому что сюда
приходило и приезжало мпого лю­
дей. Врачи считали, что даже слиш­
ком мпого. Хозяин считал, что нет.
If наверное, был нрав он, а не они.
Потому что без того интереса к жиз­
ни и к людям, который он не только
испытывал, но и удовлетворял, тако­
му старому, давно и тяжело больно­
му человеку, как он, было бы не до­
жить до восьмидесяти шести лет.
В последние годы жить стоило ему
больших усилий, по, зная его, я ду­
маю, что он считал бы эти усилия
бессмысленными, если бы их ре­
зультатом было только продление
собственной жизни, а не продление
своего общения с людьми.
Но он упрямо, почти до самого
конца дней продолжал свое общение
не только с людьми, по и со своей
родной землей, ее морем и горами,
воздухом, дорогами, дохмами, де­
ревьями. Если он чувствовал себя
хоть немножко сносно, он каждый
день в один и тот же час, уже под­
держиваемый в последние годы под

233

Дмитрии Иосифовиче Гулиа

руки, спускался по лестничке со
второго этажа, садился рядОхМ с шо­
фером в машину и ехал на прогул­
ку. Он медленно проезжал по наряд­
ным улицам Сухуми, а потом чаще
всего сворачивал на дорогу, идущую
на юг, в сторону реки Кодор, к тем
местам, где он родился. Иногда он
доезжал до Кодора и подолгу сидел
на его берегу. Иногда съезжал с
шоссе и по одной из многих просе­
лочных дорог, вдоль почетного ка­
раула обвитых старыми лозами при­
дорожных тополей ехал к самому
морю; выходил, а если чувствовал
себя слишком плохо для этого, про­
сто открывал дверцу машины, слу­
шал шум моря и смотрел на него.
Да, смотрел, хотя в последние годы
почти ослеп. Он страстно ненавидел
свою слепоту, так же страстно, как
не любил вообще все свои старче­
ские немощи. Сказать, что он стра­
дал от них, значит неточно выразить
его бурный характер. К страданию
постепенно привыкают. Но он не
желал привыкать ни к чему из то­
го, что насильственно отдаляло его
от других людей, от природы. Он не
столько страдал от своих недугов,
сколько боролся с ними, с каждым
порознь и со всеми вместе.
а
со все плотнее надвигавшейся
слепотой он до самого конца не ж е­
лал считаться. Он говорил: поеду
посмотреть на море, поеду посмот­
реть на горы. Он говорил: я вчера
видел этого человека, он постарел.
Он любил писать в стихах: я вижу.
И это не были просто слова: силой
своей воли, своей памяти и своего

234

воображения он действительно ви­
дел то, что с особенной страстью
хотел видеть.
Тем, кто не знал Дмитрия Гулиа,
я не хочу рисовать образ стареюще­
го богатыря. Он вовсе не был бога­
тырем, не был никогда, и в молодо­
сти тоже. А в те годы, что я его
знал, это был невысокий старик с
широкими худыми плечами, со сла­
быми старческими руками, тонким,
прекрасным, но уже очень старым
лицом и легкими белыми волосами,
такими длинными, что они почти
падали ему па плечи. У пего был
твердый, но очень тихий старческий
голос
и медленные
движения.
И лишь, пожалуй, жесты его рук,
непримиримо сжимавшихся в кула­
ки или коротким, но резким движе­
нием прерывавших в споре собесед­
ника, выдавали всю его страстность
и силу в тех случаях, когда ои сер­
дился, считая что-нибудь ложным,
недостойным или несправедливым.
В нем не было той впешпей могу­
чести, которую редкое от природы
здоровье придает порой ничем, кро­
ме этого, не примечательным ста­
рикам. Его сила была силой духа,
выдержавшего в жизни многие ис­
пытания и нс согнувшегося и перед
последним испытанием — старостью.
Во второй половине его долгой
жизни в судьбе его народа стали од­
на за другой происходить переме­
ны, во имя которых оп и ощупью и
сознательно боролся всю первую по­
ловину своей жизни, не предвидя,
конечно, полной их меры. Оп про­
жил сорок три года до революции

и сорок три года после нее. Вторая
половина жизни тоже была бурной.
Достаточно просто подумать, чем
была Абхазия в 19J7 году и чем она
стала, чтобы представить себе, из
каких беспрестанных трудов, забот
и борьбы состояла жизнь человека,
составившего
первый
абхазский
букварь, напечатавшего первые аб­
хазские стихи, написавшего на сво­
ем языке первую пьесу и первый ро­
ман, открывшего первый театр и со­
здавшего
первые
академические
труды по истории своего народа.
Эта удивительная жизнь мальчи­
ка из абхазской деревни, мо юдого
сельского учителя девяностых годов
прошлого вока, ставшего спачала ве­
ликим просветителем своего малень­
кого народа, а потом писателем и
поэтом, известным в громадной
двухсотмил лионной стране,— такая
жизнь, конечно, граничит с подви­
гом, а быть может, и является нм.
В 1937 году, когда Дмитрию Иоси­
фовичу перевалило за шестьдесят,
оп написал роман о дореволюцион­
ной Абхазии и назвал его по имени
героини: «Камачич». В этой книге
Гулиа заглядывал в уже сравни­
тельно далекое прошлое. Но это
прошлое стояло перед его глазами,
и причиной тому были не только та­
лант, но и жизнь, прожитая не воз­
ле событий, а в самом их пекле.
Когда я читал «Камачич», мне все
время казалось, что Дмитрий Гулиа
не только автор повествования, но
и незримый участник событий. В ро­
мане нет пи одного персонажа, за
которым можно прямо подразумо-

В оспом икания
О Д м итрии

вать личность автора. II в то же
время па многих -страницах испыты­
ваешь ощущение его физического
присутствия. Я ловил себя на этом
чувстве в сцене спора Альяса с по­
пом; наверно, молодому школьному
учителю Дмитрию Гулиа ие раз в
своей жизни приходилось вот так
схватываться из-за детей, которых
не желали принимать в прогимна­
зию, потому что они ие крещены, а
их родители не венчаны.
Я видел его па томительном прие­
ме у начальника округа и в унизи­
тельном ожидании у начальницы
прогимназии. Наверное, вот так же,
как в романе родственник Альяса —
Махаз, сам Гулиа обивал эти поро­
ги, пытаясь достучаться до совести
глухих... За ироническим, язвитель­
ным описанием празднества, устро­
енного князем Нахарбеем Чачба,
мне виделся учитель Гулиа, при­
сутствовавший там, на пиру, и от­
пускавший злые шутки, за которые
в то время можно было поплатиться
головой.
Да и в других сцепах, где беседу­
ют крестьяне, рассказывая друг дру­
гу истории одна мрачней другой и
ища выхода из безвыходных поло­
жений, мне много раз казалось, что
в этих беседах участвует учитель
Гулиа, сидит за крестьянским сто­
лом, ест мамалыгу, пьет вино, про­
бует вместе с крестьянами решить:
как же все-таки им быть?
В долгой жизни Гулиа было неис­
числимо много событий. Но самым
главным ее событием было рожде­
ние советской власти, пришедшей и

235

И осиф оппче Г улиа

сказавшей этому человеку, так, как
и многим другим людям его судьбы:
я пришла, твои мечты о будущем
твоего народа могут исполниться.
Но для этого тебе придется еще
столько работать вместе со мной!
Столько работать, без оглядки и от­
дыха, что для этого может ие хва­
тить -всех твоих сил и всей твоей
жизни, даже если ты очень силен, а
жизнь твоя будет очень долгой!
И он работал. Работал изо всех
сил и всю свою долгую жизнь. У ме­
ня есть старая фотография Дмитрия
Гулиа, фотография тех лет, когда
происходит действие его романа
«Камачич». Он стоит на ней в чер­
кеске, коренастый, широкоплечий,
мужественный и вооруженный. Гу­
бы твердо сжаты. Глаза строго и
прямо смотрят на тебя. Таким оп ез­
дил по горным селениям, по просьбе
крестьян ввязываясь в их жестокие
земельные споры с маленькими по­
луфеодальными абхазскими князь­
ками. Такого его, простого сельского
учителя, побаивались в открытом
споре эти князьки, в то же время
стараясь воткнуть ему нож в спи­
ну — и буквально и при помощи до­
носов царским властям.
Сколько было прожито с тех пор!
Сколько было сделано! Но, вспоми­
ная этого прожившего на свете во­
семьдесят шесть лет, очень старого
человека, я все-таки смотрю на его
молодую фотографию. В ней есть
что-то такое, что определило всю его
дальнейшую жизнь.

то

Об Эльзе Триоле

Когда вспоминаешь о замечательной
а Эльза Триоле была
личностью замечательной,— испы­
тываешь желание написать обо всем,
что сохранилось в памяти.
Но я ограничу свои воспоминания
тем временем, когда мы с Эльзой
Триоле и Шарлем Спааком работали
над совместным франко-советским
фильмом «Нормандия — Неман».
Среди писем, полученных мною от
Эльзы за те двадцать лет, что мы
были сначала знакомы, а потом,
смею сказать, дружны, есть толстая
пачка, относящаяся к периоду рабо­
ты над «Нормандией— Неман».
Эта пачка лежит передо мной сей­
час и помогает мне писать.
Когда мы начинали эту работу,
модное сейчас слово «компродукция» не было еще в такой чести.
личности ,—

Больше того, у советского кино
вообще не было еще никаких «компродукций» с иностранными запад­
ными кинофирмамн. И наша компродукция оказалась первым опы­
том, со всеми вытекающими из
этого последствиями.
Начну с того, что идея ее принад­
лежала Эльзе. Причем это была дей­
ствительно — идея, а не привходя­
щие соображения насчет того, в ка­
кой стране с наибольшим размахом
можно спять атаку нескольких ты­
сяч кавалеристов или как красиво
было бы снять любовь разноплемен­
ной пары на выигрышном фойе рус­
ских снегов. Соображения, которые
порой преобладают в других слу­
чаях.
В основе «Нормандии — Неман»
лежала идея, рожденная самой исто­
рией,— рассказать о том, как фран­
цузские летчики сражались па со­
ветской земле с немецкими фаши­
стами. И эта идея принадлежала
Эльзе Триоле.
Вскоре после войны и задолго до
того, как Шарль Спаак и я прттня пт
в этой работе участие, Эльза Триоле
пришла к этой идее, а придя — на­
писала первый набросок сценария о
французских летчпкзх, сражавших­
ся в Советской России.
Тогда, в конце сороковых годов,
фильм не был поставлен, но именно
с этого первого наброска, написан­
ного пером Эльзы, все и началось.
Не будь его, наверно, ничего бы п
не было.
Именно тогда, в конце сороковых
годов, в самый разгар «холодной вой-

Воспоминания

237

Об Э л ьзе Т р и о д е

ны», Эльза собирала первые мате­
риалы и вела первые беседы с лет­
чиками эскадрильи.
Как это часто с ней бывало в жиз­
ни, она, начиная работу над «Нор­
мандией— Неман», храбро стояла
против ветра и считалась с тем, как
все это было в истории, а не с тем,
как об этом было принято думатьи
говорить в то время.
Надо добавить, что большинство
летчиков были ее союзниками. При
всех расхождениях в политических
взглядах, «холодная война» не вы­
черкнула из их памяти той войны,
на которой они вместе с русскими
сражались против фашизма.
Наброски сценария, или, как это
принято говорить в кино, либрет­
то, перекочевав из Франции в Со­
ветский Союз и обратно, остались
лежать в столе у Эльзы, и я прочел
их только спустя десять лет.
На них лежала печать неосведом­
ленности в том, что принято назы­
вать спецификой кинематографии,
печать таланта и печать той ясности
цели, которая была свойственна
Эльзе. Она знала, чего хотела. А хо­
тела она, чтобы появился фильм, в
котором бы все было названо свои­
ми именами: война — войной, фа­
шизм — фашизмом, а боевое братст­
во — боевым братством людей, очень
разных, но при этом соединенных
общей исторической
необходимо­
стью — отстоять в войне с фашиз­
мом свободу и независимость своих
стран.
С этой ясностью цели Эльза и
вступила в тот новый круг теперь

уже коллективной работы над филь­
мом «Нормандия — Неман», кото­
рый начался десять лет спустя.
К этому времени реально суще­
ствовало лишь ее давнее либретто, и
больше пичего.
Разные люди, наверно, по-разно­
му повели бы себя на ее месте в та­
ких обстоятельствах. Она избрала
путь, который отвечал не ее автор­
скому самолюбию, а ее цели: сде­
лать такой фильм, который отвечал
бы ее идеям.
— Построить фильм совсем дру­
гой по конструкции, чем опа перво­
начально задумала? — Ну что ж,
если это в итоге окажется интерес­
нее,— попробуем!
— Исключить одни эпизоды и
ввести другие? — Ну что ж, попро­
буем и это, если придем к убежде­
нию, что так будет лучше!
— Смягчить
антифашистскую
резкость фильма, благо война уже
почти пятнадцать лет как отгреме­
ла? — Пи в коем случае, только че­
рез мой труп!
— Прибегнуть к полутонам в изо­
бражении летчиков вермахта, исхо­
дя из того, что все люди — и всем
им не чуждо пичто человеческое? —
Еще чего! Этого только недостава­
ло!
«...Сцепу с немцами — такою мож­
но сделать, только чтобы смешнее
было! У этого прелестного пария с
ямочкой на щеке для приятности
совершенно чудовищный
акцент,
гротесковый, и его душевное удов­
летворение, когда он узнает, что
французский летчик умер и его не

238

надо будет расстреливать, умили­
тельно и безобразно в общем контек­
сте. То есть тут сделано было имен­
но то, чего я опасалась...»
«...Эпизод с гуманными немцами
для меня немыслим...»
«...«Добрые немцы» нужны для
продажи картины в Америку и Гер­
манию.
Французские летчики, которые
сначала дрались с англичанами, а
потом с немцами,— не все ли равно,
ежели они хорошо дерутся? — по­
хожи на немецких летчиков, все лю­
ди, все человеки... И это тоже нуж­
но для сбыта картины. В наше вре­
мя, когда вооружают Германию,
война с нацистами не в моде. Имей­
те в виду, что это с моей стороны
не шутка и что подвох кроется
именно в этом — как некий бледный
вирус. На экране такой характер
картины может вдруг гиперболиче­
ски вырасти. Я вовсе не за то, что­
бы показывать немецкие зверства,
но за то, чтобы была видна тяжесть
войны...»
Все это из писем, написанных
Эльзой в ходе работы над сценари­
ем, а потом п над фильмом.
В результате общих трудов и спо­
ров, без
которых
конечно же
не могла обойтись такая работа,
всего того, о чем упоминает в своих
письмах Эльза, в фильме нет. Но
мне хотелось привести эти места из
ее писем пе только чтобы напом­
нить о ее позиции, но и чтобы на­
помнить о ее темпераменте, с ко­
торым приходилось иметь дело и
нам, ее соавторам, и обеим кинофир­

мам, участвовавшим в компродукцпп,— н французскому «Алкаму» и
нашему «Мосфильму». Доставалось
всем!
Когда Эльзе казалось, что велико­
лепный мастер своего дела, профес­
сиональный сценарист Шарль Спаак в поисках сюжетной кинемато­
графической остроты ситуации в
каком-то эпизоде жертвует исто­
рической
точностью,— доставалось
ему.
Когда я, по се мнению, не прояв­
лял достаточной твердости при об­
суждении тех или иных проблем
сценария и фильма,— доставалось
за примиренчество мне.
Эльза была начисто лишена в
этой совместной работе того автор­
ского самолюбия, при котором тебе
кажется, что сочиненный именно
тобой вариант того нли иного эпи­
зода непременно должен оказаться
самым лучшим и остаться в непри­
косновенности. Наоборот, она даже
как-то чуть-чуть по-детски, во вся­
ком случае с детской открытостью,
радовалась, когда у ее соавторов, в
особенности у Спаака — среди нас
троих наиболее кинематографически
одаренного человека, в ходе работы
придумывалось что-то такое, что ка­
залось ей особенно удачным; пусть
это даже перечеркивало ее собствен­
ный прежний набросок.
Но когда ей казалось, что кто-то
из пас отклонился от цели, что да­
же какая-то незначительная деталь
уводит нас в сторону с верной доро­
ги, которую она от начала до конца
ощущала с точностью компаса,—

В оспоминания
Об

тут уж опа за словом в карман не
лезла!
Ни при встречах, пи в письмах!
И я иногда полушутя-нолусерьезпо называл ее нашим кохмиссаром.
Добавлю, что, несмотря на полу­
шутливое применение этого слова в
данном случае, оно в его идеальном
значении было для меня всю жизнь
синонимом чистоты и цельности.
Словом, Эльза оказалась в работе
нелегким человеком. И я вспоминаю
об этом с чувством благодарности к
ней. Легких людей — пруд пруди.
Но как часто потом с тяжелым чув­
ством вспоминаешь об общении с
этими, так называемыми «легкими
людьми».
С Эльзой было трудно и работать
и дружить, потому что она была
максималисткой и в своем отноше­
нии к работе и в своохм отношении
к людям.
Она была готова много дать, но
и много потребовать.
Она хорошо похмнпла все сущест­
венное, что в разное время говорил
ей один и тот же человек, и способ­
на была без обиняков напомнить
ехму. что когда-то он говорил одно, а
теперь говорит другое.
В этом не было злопамятности, но
была убежденность в том, что чело­
век никогда не должен говорить
всуе, и желание выяснить, какой
же все-таки этот человек на самОхМ деле и что он на самом деле
думает: то, что он говорит сейчас,
или то, что он говорил когда-то?

Э л ь зе

239

Т рноле

Опа всегда предпочитала сама до­
копаться до истины и предпочитала
определенность, даже горькую, той
расхожей неопределенности, когда
привыкают думать о человеке и то
п се п ждать от него чего угодно, п
хорошего и плохого.
Она терпеть не могла, когда ей
врали, даже по самым несуществен­
ным поводам, просто из привычки
обходить острые углы, которую не­
которые считают признаком хоро­
шего воспитания.
В этом смысле она была таким
«невоспитанным»
человеком,
что
только держись! Острых углов не
огибала, наоборот, всю жизнь уши­
балась об них и ходила в синяках.
Она совершенно не умела мол­
чать, если ей что-то не нравилось
в человеке, который ей правился. А
вежливо-обходительной она дела­
лась только с TOxM, па ком оконча­
тельно ставила крест. Но и тогда в
ее вежливо-обходительном голосе
чуть слышно потрескивали электри­
ческие разряды. Она пыталась стать
равнодушной, но ей все-таки хоте­
лось выпалить все, что она думает.
А товарищ в работе опа была вер­
ный, как скала. И друг — нежный и
заботливый.
Впрочем, я, сам не заметив, начал
отходить от темы, которую взят на
себя,— от нашей работы над «Нор­
мандией — Неман».
1970

О Витезславе Незвале

В последние месяцы, один за другим
переводя его стихи, написанные в
разные годы, я много раз вспоминал
его и думал о нем.
Я впервые увидел Незвала в 1945
году, вскоре после освобождения
Праги. Не помню точно, было ото
еще в x\iae или уже в начале июня,
не помню и где это было. И дату и
место встречи заслонило само вос­
поминание о человеке крупном,
сильном, полном веселья, радости,
невыговорешгых слов, давно не пе­
тых вслух несен. В большом круг­
лом лице Незвала всегда, даже в по­
следние годы жизни, оставалось чтото неистребимо детское, а тогда, в
1945 году, в Праге, он вообще папоминал большого, распеленатого ве­
селого младенца, только что высу­
чившего руки из тесных, осточер­

тевших свивальников оккупации и
с наслаждением двигавшего этими
руками и раскатисто пробовавшего
голос. Чувство свободы бесконечно
веселило его!
Помню, как он охотно читал и
слушал стихи, как грузно бочком
подсаживался к роялю и пел, сахМ
себе аккомпанируя, и собственные
и чужие песенки, которые, изменив
их по мимолетному вдохновению, он
быстро превращал в свои собствен­
ные; во всяком случае, именно та­
кими они казались в его исполне­
нии.
Я знал, что ему нелегко приходи­
лось в годы оккупации, да и оп сам,
всиохминая эти годы, ругал фашис­
тов последшши словами. Но, види­
мо, такова была его натура, что он
меньше вспоминал о том трудном,
что пришлось пережить, и гораздо
чаще о счастливых минутах, когда
удавалось чем-нибудь напакостить
оккупантам, натянуть им нос, обве­
сти вокруг пальца. И рассказывал
он об этом всегда с победоносным
детским весельем, пикогда не нажи­
мая ни на опасную, ни на героиче­
скую сторону тех или иных собы­
тий.
В то лето я перевел три стихотво­
рения Незвала, одно довоенное, од­
но — времен оккупации, одно — толь­
ко что паписанное. Когда я прочел
Незвалу свои переводы, он обрадо­
вался, обнял меня и долго хлопал
но плечам и спине своими больши­
ми, толстыми добрыми руками. Это
не имело отношения к качеству пе­
реводов; да и Незвал, по правде го-

241

В оспом инания
О В тггезсл ав е

воря, в то время недостаточно хоро­
шо владел тонкостями русского язы­
ка, чтобы судить, хороши или пло­
хи эти переводы; его просто радовал
сам факт. А кроме того, тогда, ле­
том J945 года, ему, кажется, было
приятно, что эти, первые после вой­
ны, переводы его стихов сделал че­
ловек, одетый в советскую военную
форму.
Как-то я поехал вместе с ним в
один из королевских замков, распо­
ложенных вокруг Праги, знамени­
тый Карлштейн. Мы ходили по ста­
рым рыцарским залам Карлштейна,
и все это выглядело довольно стран­
но по контрасту с происходившим
в мире. Незвал вдруг с озорством
мальчишки вбежал на хоры громад­
ного парадного зала, сел там за ор­
ган и задорно, с темпераментом
стал играть самое неожиданное и,
наверное, никогда ие звучавшее под
этими сводами — он заиграл на ор­
гане в замке Карлштейн «Интерна­
ционал». И было что-то веселое, по­
бедное, необыкновенное в контрасте
между этой музыкой и всем тем, что
окружало нас...
Однажды, в те же дни, мы зашли
к пему на квартиру. Это было в пер­
вый раз. Во второй — я попал туда
через тринадцать лет, и эта кварти­
ра показалась мне обжитой, свет­
лой, уютной. Мне даже показалось,
что раньше я был не в ней, а где-то
в другом месте,— так она переме­
нилась.
Летом 1945 года квартира Незвала выглядела обветшалой, похожей
на берлогу. Мне показалось, что то­

Н езв ал с

гда Незвал пе любил ее. В ней, оче­
видно, приходилось прятаться от
мира, замыкаться, и она, еще не пе­
ременившись, напоминала ему об
оккупации. А его тянуло на воздух,
на встречи с людьми, ему хотелось
шума, споров, песен, стихов, а не
тишины и одиночества! Словом, мы
недолго пробыли в его квартире, мы
куда-то спешили, и, пожалуй, я бы
даже не запомнил этого посещения,
если бы ие автопортрет Незвала, ко­
торый он подарил мне именно в тот
день.
Этот автопортрет висел тогда, в
1945 году, в незваловской полутем­
ной квартире, небрежно, паискосок
свесясь с гвоздя в коридоре. Порт­
рет, при всей своей эскизности, по­
ражал веселым и точным сходством
с оригиналом. Я не знал тогда, что
вдобавок ко всем своим остальным
талантам Незвал еще и художник.
Я не знал, что это — автопортрет.
Но Незвал, со свойственной ему в
таких случаях бурной поспешно­
стью, во-первых, объяснил мне, что
это именно автопортрет, а во-вторых,
выяснив, что он мне нравится, без
долгих разговоров сдернул его с
гвоздя и сунул мне в руки.
По-моему, этот автопортрет пра­
вился и ему самому. Во всяком слу­
чае, когда потом Незвал бывал у
меня дома в Москве, я раза два или
три замечал, как он скашивал глаз
па этот, висевший у меня в кабине­
те, портрет. При этом на лице Нез­
вала, которое иногда бывало и лука­
вым, мелькало такое выражение,
словно ему одновременно и прият­

242

но, что эта вещь висит здесь, и не­
множко жаль, что она не может, ка­
ким-нибудь чудом, раздвоиться и,
оставшись здесь, в то же время ока­
заться и у него дома, в Праге.
Осенью 1945 года, снова приехав
в Прагу, я застал Незвала уже в но­
вом качестве. Он недавно был на­
значен заведовать киноотделом Ми­
нистерства информации и был очень
увлечен своей работой. Надо ли го­
ворить, какое количество самых раз­
ных и новых дел было у него па
этой должности в том, 1945 году!
Однако у этого человека было пре­
восходное свойство — не меняться в
худшую сторону, когда усложня­
лись обстоятельства его жизни. На
его веселом круглом лице не появи­
лось выражения озабоченности и
значительности. Он был просто на­
много больше занят, чем раньше.
Только и всего. А в остальное время
он оставался точно таким же, ка­
ким был и раньше,— поэтом с голо­
вы до ног, веселым и добрым, когда
дело касалось людей, и веселым и
ядовитым, когда речь заходила о
дурных сочинениях в стихах и про­
зе.
Надо вообще сказать, что когда
Незвалу что-нибудь активно не нра­
вилось в литературе или искусстве,
а особенно когда он встречался с
чем-нибудь пресным, скучным, ди­
дактическим,— он не лез за словом
в карман и высказывал свое откро­
венное мнение запальчиво и ядови­
то, порой даже с бросавшимися в
глаза излишествами страсти в оцен­
ках.

Иногда за это его считали «лева­
ком», хотя леваком он не был ни в
жизни, ни в своем искусстве, ни в
своих вкусах. И кстати сказать, не
случайпо, что, при некоторой раз­
машистости в тех или иных своих
суждениях об искусстве, обе книги,
что он написал о живописи Антони­
на Славичека и Кремлячки, были
книгами о художниках, глядевших
на мир глазами реалистов.
Хочется сказать здесь, раз уж я
об этом заговорил, что Незвал, на­
чавший в молодости свой путь поэ­
та с сюрреалистических стихов, став
коммунистом, прошел долгий и бе­
зукоризненный политический путь,
не отошел от партии в тридцатые
годы, в период, когда иные из окру­
жавших
его
людей
искусства
пошатнулись п отошли, достойно
прошел через тяжкие годы окку­
пации, занимал ясные, твердые по­
зиции в трудном феврале 1948
года.
А что касается того, что он был
резок в суждениях и остер на язык,
то, должно быть, он считал это до­
стоинством, а не недостатком для
поэта-коммуниста и, видимо, был
прав.
Свидетельством
тому — не
только его личность, но и собрание
его сочинений, включая так и не за­
конченные им автобиографические
заметки «Из моей жизни».
Бывает так, что колеблешься, ка­
кую встречу с человеком называть
последней. Последний раз я виделся
с Незвалом у пего дома, зимой
1958 года, незадолго до его смертп.
Он был уже тяжело болен и как-то

243

Воспоминания
О В п тезсл аве

тревожно не похож на самого себя.
Видимо, его тяготила мысль о неза­
конченных делах, о незавершенных
замыслах, и болезнь уж е так насту­
пила ему на горло, что он, вопреки
своему темпераменту, не мог до кон­
ца скрыть сидевших у него в голо­
ве черных мыслей.
Таким я видел его в последний
раз.
А последняя встреча с ним, с та­
ким, каким он остался жить в моей
памяти, была года на полтора рань­
ше. Мы с поэтами Павлом Антоколь­
ским и Сергеем Михалковым летели
через Прагу на съезд поэтов в Бель­
гию. Весь вечер в Праге и часть но­
чи мы провели вместе с Незвалом
за столиком в маленьком ресторан­
чике возле старой церкви Лореты,
архитектуру и скульптуру которой
Не знал очень любил и едва ли не
поэтому предпочитал всем другим
именно этот ресторанчик по соседст­
ву с Лоретой. Мы весь вечер гово­
рили о поэзии, Незвал жалел, что
занят и не едет вместе с нами, но
при этом нисколько не завидовал
нам. Он вообще бывал порой по-дет­
ски тщеславен, но никогда никому
не завидовал. Это не сочеталось ни
с его натурой, ни с его талантом.
А после веселого и полного сти­
хов дружеского вечера Незвал, сидя
за рулем, вез нас по теплой, туман­
ной осенней Праге. Большой, груз­

Н сзв ал е

ный, он сидел, с трудом помещаясь
между спинкой сиденья и рулем и
обхватив его растопыренными рука­
ми. По-моему, он пе особенно хоро­
шо управлял машиной, но при этом
вел ее так рассеянно и небрежно,
словно был заранее уверен, что ни­
кто на свете не имеет права на него
наехать.
Я узнал о смерти Витезслава Незвала очень далеко от Праги, в
Средней Азии, на окраине Голодной
степи. Позвонили из Москвы, было
очень плохо слышно, какой-то голос
с промежуточной станции все вре­
мя врывался в разговор и настойчи­
во спрашивал, почему до сих пор
не отгрузили цемент... Жизнь шла
своим чередом, а там, в далекой
Праге, пе дожив до шестидесяти,
умер поэт Позвал, слава и гордость
чешской поэзии...
И среди бурного весеннего стро­
ительного наступления на Голодную
степь, среди многих человеческих
дел и надежд было как-то особенно
горько представить себе, что больше
нет па свете этого бурного человека,
так любившего шум людских голо­
сов, весну, тревогу и радость насту­
пления. Любившего это и в жизни
и в поэзии...
Я не пишу о стихах Незвала —
его стихи говорят сами за себя.
1958

Об Эрнсте Буше

Я хочу рассказать о встрече с од­
ним немцем, о существовании кото­
рого я помнил все годы войны, хо­
тя и не знал, жив он или нет. Он
оказался жив, и я встретился с ним
после войны в Москве, в Союзе писателей, в одной из комнат старого
московского дома, в котором собра­
лись старые, довоенные друзья.
Схватясь одной рукой за спинку
стула, а другой придерживая иска­
леченную раной щеку, стоял и пел
невысокий коренастый человек с
хмурым лицом. Голос у него был
хрипловатый, низкий, сильный, а
песни были песнями немецкой и ис­
панской революции, песнями гам­
бургских рабочих и бойцов интерна­
циональных бригад. Это были песни,
в которых звучали слова: Мадрид,
Харрама, Тельман, Рот фронт...

Эти песни пел Эрпст Буш, немец­
кий певец, коммунист, антифашист,
боец интербригад, узник фашистских
лагерей и тюрем. Один из тех нем­
цев, вместе с которыми мы воевали
против немецкого фашизма.
Песни Буша я знал с юпости, их
мне не надо было записывать. Но то,
что он рассказал о себе тогда, в
свой первый московский вечер, я в
ту ж-е ночь, вернувшись домой, за­
писал, и мпе хочется привести хотя
бы часть тогдашнего рассказа этого
замечательного немца.
После поражения испанской рево­
люции Буш вместе с другими интербригадовцами
перешел
француз­
скую границу и попал в концлагерь.
Там, в этом французском концлаге­
ре, в который потом пришли нем­
цы, он провел почти три года. В дю­
нах, около Средиземного моря. Кру­
гом была вода, бараки с т о я т на
маленьких островах. Умирало мно­
го народу. На целый барак был все­
го один гроб, в котором хоронили
людей. Он был устроен как пенал с
крышкой,
только
перевернутый.
Гроб ставили над вырытой в песке
ямой, потом выдергивали эту крыш­
ку, труп падал вниз, а гроб забира­
ли для следующих похорон.
Когда вместо петэновцев в лагерь
пришли немцы, они, опознав Буша,
потащили его сначала в гестапо в
Париж, а потом в Германию. Он си­
дел в одной тюрьме, потом в дру­
гой, потом попал в знаменитый Моа­
бит. Там он сидел семь месяцев в
ожидании суда. Допросы шли одни
за другим. Наконец однажды глу-

Воспоминания
Об

боной ночью, когда он только что
вернулся с очередного допроса, на­
чалась очередная бомбежка. Он по­
чувствовал, что бомбы рвались сов­
сем близко вокруг тюрьмы. Он по­
стучал в стену соседу и сказал ему
па тюремной азбуке, чтобы тот слез
с койки и лег, прижавшись к внут­
ренней стене тюрьмы. Посовето­
вал соседу п то же самое сделал
сам — лег, прижавшись щекой к сте­
не. Это было последнее, что он пом­
нил.
Он очнулся через десять дней в
больничном госпитале. Его сочли
мертвым и снесли в мертвецкую и
только потом заметили, что он жив.
У него до сих пор не работает по­
ловина лица, левая сторопа губ, и
ему стоит огромного физического
напряжения петь. Но поет он все
равно замечательно, мне кажется,
что еще лучше, чем в тридцатые го­
ды, когда я слушал его в Москве
впервые.
Его подлечили в госпитале, чтобы
посадить на скамью подсудимых.
Ему вручили обвинительный акт из
трех пунктов. По одному из них ему
причиталось 15 лет тюрьмы, по дру­
гому — пожизненная
каторга,
по
третьему— казнь.
Судебный приговор пошел па ут­
верждение, а его тем временем, в
конце сорок четвертого года, пере­
вели в другую тюрьму — в Бранден­
бург. Там он несколько дней сидел
в общей камере, рядом с немецким
летчиком, посаженным за трусость.
Именно от этого летчика он узнал,
что немецкие самолеты не смогли

245

Э рнсте Б уш е

разбомбить Москву — такой силы
была ее противовоздушная обо­
рона.
Летчик говорил ему: «Я не враг
себе, я не хотел идти на верную
смерть. Конечпо, я поворачивал.
Так же делали многие другие».
Так Буш узнал, что Москва цела.
Раньше оп думал, что она разруше­
на дотла.
— Два
витамина
поддержива­
ли меня в тюрьме — ненависть и
месть.
И вот настал день, когда они
услышали в тюрьме стрельбу из ору­
дий и приближающийся грохот тан­
ков. Во двор ворвались советские
солдаты. Автоматчик открыл камеру
и сказал: «Выходите». Они вышли
во двор. Тюремная стража бежала.
Русские боялись, что фашисты, от­
ступая, начнут обстреливать тюрь­
му из артиллерии, и просили заклю­
ченных как можно скорее расстать­
ся с тюремным двором.
Он нашел себе попутчика и два
дня и две ночи шел к Берлину вслед
за наступавшей Советской Армией.
На вторую ночь па перекрестке до­
рог их остановил советский авто­
матчик. Оп сказал:
— Стойте. Кто вы?
Они показали тюремные карточки
и сказали:
— Мы заключенные.
Он не понял или не поверил и
сказал:
— Ложись.
Они легли па землю. Тогда он сно­
ва переспросил:
— Кто вы такие?

246

— Мы заключенные, антифашис­
ты,— сказал Буш.
Автоматчик стоят рядом' с ними
и думал. Несколько минут думал,
йотом сказал:
— Встаньте. Идите.
На третий день ходьбы Буш
встретил советского лейтенанта, не­
множко знавшего немецкий язык.
Он оказался москвичом и, когда
Буш стал ему объяснять, что он
Буш, сразу узнал его:
— Я же вас слышал в Москве! —
И начал петь его несшо: — «Друм
/шике, цвай, драй...»
«Да, это мой человек»,— подумал
Буш, услышав, как поет этот совет­
ский лейтенант.
На следующую иочь их снова за­
держали. Была слышна близкая пе­
рестрелка на окраинах Берлина. Их
привели в штаб. В штабе за столом
сидел и дремал очень усталый рус­
ский майор. Он поднял голову, про­
тер глаза и спросил:
— Кто вы?
Буш сказал, что они заключен­
ные, антифашисты.
Тогда майор еще
раз протер
глаза, посмотрел на Буша и ска­
зал:
— Тогда идите.
Они пошли дальше.
Они переправились на лодке че­
рез канал и наконец попали в Бер­
лин, в город, где когда-то стоял дом,
где жил Буш, и где теперь почти все
было разбито.
Наконец Буш дошел до своей ули­
цы. Что-то со страшной силой тя­
нуло его к тому месту, откуда он

ушел ровно двенадцать лет назад,
после того как Гнтлер пришел к
власти.
Буш знал про жену, что она была
тоже где-то в фашистских концла­
герях. Он шел, решнтельпо пи на
что не рассчитывая. И вдруг среди
многих разбитых домов увидел свой
дом, совершенно целый, как ин
странно. Дверь была приоткрыта.
Он толкнул ее ногой и вошел.
Дом был целый, и там, внутри, в
доме, было даже все прибрано. Все
стояло, как стояло двенадцать лет
назад. Его до того потрясло это, что
он не мог оставаться в доме и вы­
шел на улицу.
Вышел и увидел — напротив дома
на улице стоят две женщины. Они
стояли и смотрели в его сторону.
Потом одна из них сказала, не дви­
гаясь с места:
— Боже мой, да это ж Буш!
Это была его собственная жена,
которая тоже вернулась из концла­
герей два дня назад.
Так они встретились через двена­
дцать лет около своего дома.
Гитлер, от которого в тридцать
третьем году он бежал в Советскую
Россию, был мертв, а Советская Ар­
мия стояла в Берлине.
Вот и все, что я записал в свой
дневник тогда, после своего первого
свидания с Бушем — антифашистом,
знаменитым певцом, великим акте­
ром.
Именно о нем я написал стихи
«Немец»,
которые
начинались
так:
В Берлине па холодной сцене,

В оспом инания
Об

Пел немец, ранепный в Испании,
По обвинению в измене
Казненный за глаза заранее,
Пять раз друзьями похороненный,
Пять раз гестапо провороненный,
То гримированный, то в тюрьмах
ломанный,
То вновь иголкой в стог
обронеппый.
Воскресший, бледный, как
видение,

Э рнсте

247

Б уш е

Стоял он, шрамом изуродованный,
Как документ Сопротивления,
Вдруг в этом зале
обнародованный...
Для мепя как для поэта Эрнст
Буш с юпости и до седых волос был
н остался символом антифашист­
ской Германии.
1965

О Назыме Хикмете

Биография этого человека обладает
величественной простотой. Родился
в начале нашего века в Турции и
умер в начале шестидесятых годов
нашего века в Москве. Из шестиде­
сяти лет своей жизни больше соро­
ка лет был поэтом и почти столько
ж е был коммунистом. Полтора де­
сятка лет просидел в турецкой тюрь­
ме. Первую книгу стихов напечатал
па турецком языке в Советском Со­
юзе — это еще до тюрем, тюрьмы
были потом. А в пятьдесят — после
тюрем — бежал на лодке через Чер­
ное море в Советский Союз. В пос­
ледние годы перед смертью объехал
полмира, борясь за мир. Ненавидел
фашизм, верил в торжество комму­
низма. Любил свою Турцию. Любил
Россию Ленина. Умер внезапно,
быть может даже не успев поду­

мать о смерти и оставив после себя
неумирающие книги.
Люди, знающие турецкий язык, на
котором он писал свои стихи, гово­
рят, что он был великим поэтом. Лю­
ди, не знающие турецкого языка и
читавшие его стихи только в пере­
водах на другие языки мира, гово­
рят то же самое.
Его биография от начала и до кон­
ца рассказана в его стихах гораздо
лучше, чем можем ее рассказать
мы, люди, знавшие его. Его биогра­
фия рассказала также и в его про­
зе, и в его пьесах, но в его стихах
она рассказана несравненно пре­
краснее, потому что как прозаик он
был талантлив, как драматург —
блестящ, а как поэт — велик.
В разных странах мира выходили
и выходят антологии его поэзии и
драматургии. В Советском Союзе го­
товится к изданию шеститомпое со­
брание его сочинений на русском
языке. И у меня есть предчувствие,
что не за горами время, когда полное
собрание сочинений одного из вели­
чайших поэтов двадцатого века вый­
дет и на его родном языке, в стране,
где он родился и народ которой он
гордо, нежно и преданно любил до
последнего дня своей жизни.
К антологиям его пьес и стихов
уже написано немало предисловий и
послесловий, в которых подробно
повествуется о его жизненном и
творческом пути. О том же самом
уже написаны и изданы диссерта­
ции и книги, и, конечно, они будут
писаться и издаваться еще п еще,
и было бы странно, если бы это бы-

В оспоминания

24D>

О П азы м е Х н к м ете

ло иначе. Но я сейчас не готов к то­
му, чтобы писать еще одну статью
о творчестве Назыма Хикмета. Я
просто хочу вспомнить, каким он
был, и объяснить, почему я люблю
его стихи.
Он был человеком высоким, кра­
сивым и сильным, рыжеволосым, с
голубыми глазами, с узким ястре­
биным лицом. У него была легкая
походка и быстрое рукопожатие. Он
любил говорить без предисловий, пе­
реходя прямо к делу (так это было
у него и в стихах). Он умел сер­
диться сквозь улыбку и улыбаться
сквозь гнев (и это тоже было у не­
го и в стихах). Он любил чувство­
вать себя как дома, когда приходил
или приезжал к людям, и любил,
чтобы люди, которые приходили или
приезжали к нему, тоже чувствова­
ли себя у него как дома — сразу, без
предисловий. Он любил встать к ог­
ню сам и приготовить своими рука­
ми еду для друзей и любил, когда
друзья то же самое делали для него.
Он любил запах хлеба, я запах
мяса, и запах вина.
Он любил все это легко, мимохо­
дом, одновременно и придавая и не
придавая этому значения. И он тер­
петь не мог запаха сытости и запа­
ха благополучия, как только они
становились главными запахами в
чьем-нибудь доме. Но больше всего
он ненавидел запах национализма.
Как только он чувствовал в чьих-то
словах малейший признак этого
душка, его ноздри начинали хищно
подрагивать, и он бросался в бой,

еще не перестав улыбаться. При нем
нельзя было сказать плохо пн о тур­
ках, ни об армянах, ни о французах,
ни о русских, ни о евреях — пи о
ком.
Он был турком и безмерно любил
свой народ, но при нем нельзя было
наступить на ногу пи одной нации.
Он был убежденным коммунис­
том, но никогда не чванился этим в
спорах с инакомыслящими,— пожа­
луй, именно в силу своего глубоко­
го убеждения, что коммунизм в кон­
це концов это будущее всего чело­
вечества.
Он любил всех детей, говорящих на
всех языках, и все города построен­
ные, и всю землю, вспаханную тру­
довыми руками человечества.
Он любил вслушиваться в стихи*
произносимые на разных языках, и
по выражению его подпертого ла­
донью, внимательно, с полузакры­
тыми глазами, слушавшего лица бы­
ло видно и то, как ему хочется по­
нять пенонятное и как ему хочется,
чтобы это непонятное было прекрас­
ным.
Он был яростным спорщиком. Он
спорил всегда и со всем, с чем он
был не согласен. Оп был готов спо­
рить с любым человеком, потому
что он никогда и пи на одного че­
ловека не смотрел свысока, никогда
не считал, что тот или другой чело­
век не стоит того, чтобы он, Хикмет,
заводил с ним спор. Каждый чело­
век был для него таким же челове­
ком, как он сам. Он был готов лю­
бить каждого и сердиться на каж­
дого.

250

Я никогда не видел у пего скуча­
ющего выражения лица. Ему были
интересны все люди, каждый посвоему. И даже когда человек гово­
рил, по его мпению, очень скучно,
Хикмет смотрел на этого человека
с интересом:
— Смотрите, как скучно он гово­
рит!
Ему было интересно, почему этот
человек говорит так скучно. Отку­
да у этого человека появилась та­
кая способность?
Обращаясь к людям, он чаще все­
го говорил: «Слушай, брат». На его
русском языке с чудовищным ту­
рецким акцентом эти слова звучали
просто
великолепно.
«Слушай,
брат»,—говорил он, обращаясь к че­
ловеку, которого знал сорок лет, с
первого своего приезда в Советский
Союз. «Слушай, брат»,— говорил он
студепту-филологу, впервые при­
шедшему к нему в дом. «Слушай,
брат»,— высунувшись из машины,
обращался он к милиционеру, что­
бы спросить у пего дорогу.
Это было какое-то удивительное
обращение, за которым стояла пре­
красная уверенность, что все люди
охотно сделают для него все, что
они смогут, и что он, в свою очередь,
постарается сделать все, что сможет,
для любого из этих людей.
Что до меня, то я услышал эти
слова впервые из его уст через пят­
надцать минут после того, как пят­
надцать лет назад, после бегства из
Турции, он сошел с самолета на мо­
сковскую землю. Пока к тому ме­
сту, где мы стояли, подруливал са­

молет, в котором летел Хикмет,
каждый из нас молча думал о том,
кого мы сейчас увидим. Полтора де­
сятка лет в тюрьме, потом несколь­
ко месяцев под домашним арестом,
потом отчаянный побег через мо­
ре,— как он будет выглядеть, этот
вчерашний узник, который сейчас
выйдет из открывающегося люка и
спустится по лестнице на москов­
скую землю?
По лестнице навстречу нам спус­
кался высокий, красивый рыжеволо­
сый человек. Ноги его ступали твер­
до п легко. Голова была чуть-чуть
откинута назад, а голубые глаза
полны .любопытства. Достаточно бы­
ло пяти минут, чтобы попять, что он
приехал сюда не отдыхать, не по­
жинать лавры, не залечивать рапы:
он приехал жить, работать, спорить,
драться. И только копчики пальцев,
сжимающие пасованные ему охап­
ки цветов, чуть-чуть дрожали от
усталости и волнения.
А еще через десять минут, уже в
машине, я услышал его голос: «По­
слушай, брат».
— Послушай, брат, мы едем в го­
стиницу «Москва»? Да? Мы не по­
едем мимо такого старого кино
«Униоп»? Я хочу посмотреть на не­
го, там было наше общежитие, ког­
да я учился в Коммунистическом
университете трудящихся Востока.
Первое «Послушай, брат» было ла­
сковое, вопросительное. А второе,
еще через десять минут, было уже
такое сердитое, словно он засучива­
ет рукава.
— Послушай, брат, нельзя перс-

Воспоминания

251

О Н азь ш е Х и н м ете

водить стихи так, как ты говоришь.
Стихи надо переводить точно. Мне
совсем не важно, чтобы там были
чужие красивые рифмы. Мне важно,
чтобы в них был мой смысл.
Мы ехали с ним в машине через
новую Москву, на которую он успе­
вал жадно смотреть, в то же время
продолжая ругаться. А ругался он
не из-за того, что его перевели сти­
хами, недостаточно хорошо звучав­
шими по-русски. Напротив, с точки
зрения русского звучания стиха пе­
ревод, из-за которого он ругался,
был сделап превосходно. Но тот са­
мый главный оттенок мысли, тот ее
острый поворот, из-за которого он
писал это стихотворение,— он-то и
ушел в тень в этом блестящем, ка­
залось бы, переводе. И он ругался:
— Послушан, брат, очень хорошо,
если ты говоришь, что получились
очень хорошие русские стихи, я те­
бе верю, я очень рад. По, пожалуй­
ста, не надо, пожалуйста, пусть бу­
дет просто подстрочник прозой, по
так, чтобы все поняли, что я хотел
сказать.
Он ехал через Москву, в которой
не был столько лет, глядел на лее
жадными глазами и ругался из-за
принципов стихотворного перевода.
Он уже не чувствовал себя гостем.
Он уже жил здесь, в Москве, жил,
работал, спорил, считал себя сво­
им — и был своим.
Через двенадцать лет после этого,
однажды утром, он встал с постели,
вышел из спальни, пересек столо­
вую, прошел в переднюю, потянулся
к ящику, чтобы взять утренние га­

зеты, и умер. Умер прежде, чем
упал. Так потом сказали врачи.
Удивительный человек умер. Ос­
тались только его стихи — тоже уди­
вительные. Остались стихи, напи­
санные в тюрьмах п па свободе.
Остались удивительные поэмы, час­
тично и до
сих пор еще не
разысканные, поэмы, в которых по
многу тысяч строк, и удивительные
маленькие стихи, похожие па корот­
кий широкий вздох всей грудью.
Остались «Письма к Таранта Бабу»,
удивительная
любовная
поэма,
сквозь которую, как зарево далекого
пожара, проступают кровавые пятна
первой фашистской войны в Абисси­
нии. Осталась удивительная поэма
«Зоя», написанная в турецкой тюрь­
ме, о русской девушке, повешенной
среди подмосковных снегов немец­
кими фашистами. Осталось одно из
самых удивительных стихотворений
Хикмета — его автобиография, на­
писанная незадолго до смерти, пол­
ная жестокой математики лет и яро­
стного желания жить как можно
дольше. Остался целый мир его поэ­
зии, которую все переводят и пере­
водят и еще будут переводить и
переводить на все языки мира. Че­
рез эту поэзию прошло все, что
прошло через жизнь самого Хикме­
та. Прошли женщины, которых он
любил, и доктора, которые его ле­
чили, и тюремщики, которые его
стерегли. Прошли друзья, которым
он верил до конца и которые до
конца верили ему, и друзья, которые
на каком-то повороте истории пере­
стали быть его друзьями. Прошли

враги, которых он ненавидел и пре­
зирал; и ничтожества, над подло­
стью которых он смеялся; и герои,
перед которыми он преклонял голо­
ву; и соседи по камере, с которыми
он делил табак и пищу.
Через его стихи четырьмя бурны­
ми десятилетиями прошел двадца­
тый век. Прошел то боком, то на­
пролом. Прошел, пробуя человека,
как металл,— и на изгиб, и на раз­
рыв, и на сжатие. Век прошел через
человека, а человек прошел через
век. И остался сильным и веселым,
добрым, человечным, открытым доб­
ру и нетерпимым к мерзости.
В этой поэзии все переплетено и
перепутано, как в жизни. И, оста­
навливаясь перед каждым из стихо­
творений и раздумывая над ним,
трудно ответить самому себе, о чем
оно. О любви? Да. О революции? Да.
О том, что человек стареет и это не­
весело? Да. О том, что хорошо, когда
горит огонь и можно смотреть в него?
Да, и об этом. Здесь все переплетено
и перепутано в том великолепном
беспорядке, который называется ду­
шевной жизнью человека, смело и
откровеппо брошенной на бумагу,
напечатанной, предъявленной
на
всеобщее обозрение.
Мы иногда употребляем выраже­
ние — поток сознания — в уничижи­
тельном смысле; особенно в тех слу­
чаях, когда имеем дело с имитацией
этого (понятия, когда и сознание

чуть теплится и поток превращает­
ся в мипмо движущуюся, а в сущно­
сти стоячую воду. Но когда созна­
ние человека вбирает в себя все са­
мое живое,
противоборствующее,
трагическое и героическое, чем так
опасно богат наш трудный и вели­
колепный век, и когда поток этого
сознания — действительно поток, в
кровь режущийся грудью в самые
острые камни века,— тогда этот
поток
сознания
воспринимается
как нечто естественное, как и испо­
ведь п проповедь, существующие
друг в друге, неразъятые и неразнимаемые.
Именно такой я ощущаю поэзию
Хикмета. В ней есть все, чем живет
и дышит человек. Она состоит из ка­
пель, по она — поток. И этот поток,
при всех его водоворотах и подвод­
ных камнях, знает, куда он песется.
Стихотворная исповедь и проповедь
Хикмета — это исповедь и проповедь
человека
сложного,
мятущегося,
ошибающегося, любящего, ненави­
дящего, но при этом знающего, куда
и зачем он идет.
А глаза у человека, написавшего
все эти стихи, были голубые, а воло­
сы — рыжие, а походка — легкая.
И за день до смерти он яростно спо­
рил о том, какой будет жизнь через
двадцать лет. II умер, протягивая
руку к утренним газетам.
1964

О Пабло Неруде

Вряд ли я могу сказать о Пабло Не­
руде что-то другое, чем могут ска­
зать о нем другие его друзья.
Он был человеком прочных взгля­
дов на прошлое, настоящее и буду­
щее человечества, на людей труда и
людей наживы, на мир и на войну,
на друзей и врагов.
Он боролся за дело, в которое ве­
рил,— а верил он в коммунизм. Он
много думал и немало страдал; ра­
довался победам, сердился на ошиб­
ки и несовершенства; без колебаний
говорил неприятную правду в глаза
и стойко во все времена презирал
ренегатов, особенно тех из них, кто,
предавая, искал всеобщего сочувст­
вия и публично драл на себе рубаш­
ки, предпочтительно на страницах
буржуазной печати.
Таким я помию его — человеком по­

253

литики и человеком долга, не
искавшим для себя легких путей,
искавшим верных.
За те почти четверть века, что я
знал Пабло Неруду, жизнь на нашей
планете преподносила коммунистам
немало тяжелых неожиданностей.
Эта четверть столетия была нелегкой
для человека, сражающегося своим
пером за идеи коммунизма, и упро­
щать в пашей памяти эту сложность
было бы оплошностью.
За все эти нелегкие годы немало
художников в мире испытали на себе
соблазны так называемого третьего
пути. Это происходило и потому, что
путь к коммунизму оказался куда
более долгим и тернистым, чем это
представлялось вначале. Таким дол­
гим, что на него может не хватить
жизни. И таким тернистым, что на
него может не хватить воли.
Я вспомнил об этом потому, что в
острые минуты истории несколько
раз слышал высказывания Неруды о
современных, не столько странст­
вующих, сколько мечущихся, ры­
царях третьего пути.
Его
высказывания отличались
спокойной определенностью, свойст­
венной человеку, уверенному в сво­
ей правоте. Неруда никогда не спе­
шил поставить крест на том, кто
заблуждался, и это было частью его
веры в человека и в человечество.
В то же время ничьи чужие сомне­
ния и колебания, ничья политиче­
ская истерия, даже со всехсветным
шумом выплеснутая в эфир и на
страницы газет, не способны были
вывести его из душевного равнове­

254

сия, которое было частью его веры
в себя и в свой путь в жизни и в
искусстве.
О самых трудных вещах в жизни
и в политике он говорил с какой-то
медлительной твердостью, как чело­
век, который обеими руками оторвал
от земли огромную тяжесть раз и
навсегда принятой па себя работы
не для того, чтобы, дрогпув, бросить
ее па пол дороге, а для того, чтобы
выжать ее до конца.
В Неруде жила непоколебимая ве­
ра в будущее. И это настолько же
важно, насколько неотделимо от на­
шего представления о Неруде как о
человеке, как о политике, как о поэ­
те. Устойчивость этого представле­
ния подтверждена всей его жизнью и
всеми его стихами. При всем огромпом богатстве и многообразии его
поэзии, подтверждения этой душев­
ной твердости, этого устойчивого
взгляда на будущее человечества
можно найти, заглянув в каждую из
его книг, будь то «Испания в серд­
це» или «Песня любви к Сталингра­
ду», будь то «Всеобщая песнь», или
«Птицы Чили», или «Четыре време­
ни сердца».
Как и у каждого из друзей Неру­
ды, сейчас, когда его нет, у меня
одна за другой встают в памяти и
встречи с его поэзией и встречи с
ним самим. Их было много, этих
встреч, начиная с той первой в 1949
году, когда он впервые приехал к
нам в Москву иа стопятидесятилет­
ний юбилей Пушкина. За год до это­
го, публично, в печати отхлестав по
щекам за подлость и предательство

тогдашнего чилийского диктатора
Видел у, Неруда ушел в подполье и,
пренебрегая
всеми
опасностями,
сначала работал там в подполье, а
потом нелегально перебрался из Чи­
ли в Европу.
В Москву иа юбилей Пушкина
приехал не только один из величай­
ших современных поэтов Латинской
Америки,— приехал человек храб­
рый и стойкий, наделенный кроме
дара поэзии но менее драгоценным
даром гражданского мужества. Та­
ким мы впервые встретили Неруду,
таким он оставался в нашем созна­
нии все эти годы, таким ушел из
жизни.
Повторяю, вспоминается многое.
Вспоминается Иеруда-гость, когда
он у тебя в доме, и Неруда-хозяин,
когда ты у пего в доме, там, в Чили,
в двух шагах от океана. Вспомина­
ется Неруда, меняющийся в знак
братства рубашками, и Неруда, чи­
тающий стихи, и Неруда, слушаю­
щий стихи, и Неруда, пьющий крас­
ное грузипское випо, которое он лю­
бил, и Неруда, очень серьезно и в то
же время чуть-чуть лукаво разгова­
ривающий с детьми и терпеливо
ожидающий, когда они рассмеются,
поняв его переведенную на русский
язык шутку, такую смешную и при
этом сказанную с таким серьезным
лицом.
Он не забывал даже в телеграм­
мах передавать приветы знакомым
детям, и не только детям, но и пти­
цам, лягушкам, которые там пели и
квакали, пока он шутил с детьми.
Увидев себя иа общей фотографии

Воспом инапия

255

О П абло П еруде

с друзьями, он любил пририсовать
на фотографии тс слова, которые,
судя по выражению их лиц, могли
бы сказать в тот момент друг другу
он и его друзья. И фотография пре­
вращалась в забавный диалог.
Он мог сначала шутливо предло­
жить встретиться «где-пибудь по­
ближе от моего дома и подальше от
атомной бомбы», а потохМ во время
этой встречи говорить долго и серь­
езно как раз о том, от чего хотелось
бы быть подальше,— об атомной
бомбе и о том, что же все-таки иахМ,
людям, следует сделать, чтобы она
больше ии разу не упала ни на чью
голову.
Он обладал той глубиной и цель­
ностью натуры, при которой чело­
века не заботит мгновенность пере­
хода от самого серьезпого и даже
трагичного — к улыбке, к шутке, к
иронии. Он шутил гораздо чаще, чем
улыбался, но при этом в нем при­
сутствовала удивительная способ­
ность буквально на полуслове печейти в разговоре к самым серьез­
ным вещам, не откладывая этого ни
;д минуту. И сколько бы ни шутил
и I моей памяти Неруда, в моем
ощущении где-то очень глубоко
внутри он всегда оставался серьезен
и даже чуть-чуть печален.
Неруда стал аитифашистОхМ в го­
ды гражданской войны в Испании.
Дальнейшая логика борьбы с фа­
шизмом в годы второй мировой вой­
ны привела его в ряды коммуни­
стов.
В послевоенные годы Неруда был
одним из тех всемирно известных

писателей-коммуиистов,
которые
стояли у истоков движения борцов
за мир. И, вспоминая сейчас все эта­
пы этого движения, которому те­
перь уже четверть века, невозмож­
но представить себе его без имени
Неруды, без его поездок и выступ­
лений на всех континентах, и ко­
нечно же без его удивительных сти­
хов, с их страстной верою в естест­
венность мира и неестественность
войны.
Конгресс миролюбивых сил у нас
в Москве в октябре этого года был
первою встречей защитников мира,
на котором не был и не мог быть
Неруда. Но Неруда присутствовал
па этОхМ конгрессе. II это не метафо­
ра и не преувеличение. Он присут­
ствовал в нашей душе стихами, на­
писанными с тою силою ненависти
к войне, которая была и продолжает
быть необходимой. Оп присутство­
вал в нашей памяти как человек,
два с лишним десятилетня своей
жизни отдавший тохму делу, ради
победы которого мы собрались — на
этот раз — без пего. Его присутст­
вие на конгрессе с особенной остро­
той ощущалось еще и потому, что
он был сыном того самого чилий­
ского народа, чье горе мы ощущали
как собственную боль и тогда, когда
вслух говорили о нем, и тогда, когда
молча 'Вспоминали о нем и когда ду­
мали о том, чем мы можем и долж­
ны помочь ему.
Когда конгресс встал, чтобы по­
чтить намять Неруды, я испытал
удивительное, двойное чувство: ко­
гда произносят торжественные и

256

скорбные слова: «Почтим его па­
мять вставанием» — это значит, что
того, кого мы, стоя в молчании,
вспоминаем, больше нет на земле.
И однако, сознавая это, я мысленно
ощущал присутствие Неруды в этом
зале, мысленно искал среди нас,
пришедших сюда,— его, ушедшего
от нас. Таким острым было чувство
и непоправимости его отсутствия и
необходимости его присутствия.
Шесть лет назад мы с Романом
Карменом, знавшим Неруду дольше
всех нас, еще с Мадрида, делали
фильм об Испании. Неруда приехал
в Москву как раз в эти дни, и мы
попросили его вспомнить перед ка­
мерой аппарата о том, чем была для
него борьба с фашизмом в Испании.
Я смотрел эту пленку в дни конгрес­
са. Она сохранила нам и то, что ска­
зал тогда об этом Неруда, и то —
как он это сказал, с какой силой и
убежденностью.
Я хочу привести здесь хотя бы
часть того, что он тогда сказал.
Когда-то еще раньше, встретясь с
Нерудой в Париже, я услышал от
него рассказ о его последнем свида­
нии с великим поэтом Испании Гар­
сиа Лоркой накапупе его гибели от
руки фашистов. Перед камерой ки­
ноаппарата я попросил Неруду
вновь вспомпить об этом. И он, не­
сколько секунд помолчав, сказал
так:
«Да, для меня война началась как
раз с последнего воспоминания о
Федерико Гарсиа Лорке. С Федерико
мы виделись очень часто, почти
каждый день. В нем было что-то от

духа Испанской республики, от пового, беспокойного звучного духа ис­
панского парода. Как раз в первый
день мятежа мы условились встре­
титься с Федерико с тем, чтобы по­
смотреть одни боевой спектакль. Ко­
гда мы с Федерико виделись за два
дня до спектакля, он показался мне
очень озабоченным. Как раз перед
этим па него было совершено в Мад­
риде покушение. В Мадриде почти
каждый день взрывались бомбы, со­
вершались акты террора, и один из
выстрелов пришелся на дом Федери­
ко. Это была фашистская нуля, по
тогда эта пуля не задела его. Но
кто-то посоветовал ему на время по­
кинуть Мадрид. Посоветовал как раз
в тот день, когда я должен был его
встретить. И мы не встретились с
Федерико, потому что уже он уехал
в Гренаду, чтобы избежать нового
покушения в Мадриде. Он уехал в
Гренаду и, уходя от смерти, нашел
се там.
С этого времени события понес­
лись с огромной быстротой. Я видел
грандиозность начавшейся народной
борьбы, слышал выстрелы, видел во
оружейный народ. Все населен и *
Мадрида шло, чтобы подняться на
борьбу, помогать республике, чтобы
делать святое дело во имя народа.
Все чувствовали себя мобилизован­
ными. С этого дня Мадрид стал ци­
таделью борьбы с фашизмом.
Шло время, и шла война. О Фе­
дерико мы узнали, лишь когда из
Гренады дошли слухи, что его уби­
ли фашисты. Сначала ни я, ни Аль­
берти, никто из его друзей — не по-

Воспоминания

257

О П абло Н еруде

верили в то, что Федерико мог стать
жертвой преступления... Он был че­
ловеком левых взглядов, но не при­
нимал участия в политических соб­
раниях. Я видел его там только один
раз — на митинге за освобождение
Луиса Карлоса Престеса. А в ос­
тальном он был влюбленным в свою
поэзию и в свой театр. Он жил
этим...
Короче говоря, мы не могли себе
представить, что такое могло прои­
зойти с Федерико, который был са­
мой популярной интеллектуальной
личностью в Испании. У него был
такой авторитет, что люди ходили
за ним по улицам. Он был центром
всеобщего внимания. Я никогда не
видел другого поэта с такой славой
при жизни, как у него. В Испании,
которая до этого на протяжении
многих лет пе имела собственной
большой поэзии. Республика при­
несла
возрождение
поэтического
духа...
Появилось поколение Алессандри,
Альберти, Федерико Гарсиа Лорки,
появился новый, поистине великий
поэт, так же, как и Лорка, убитый
фашистами,— Мигель Эрнандес. Они
олицетворяли собой пробуждение
Испании. И это пе было простым
совпадением. Эту поэзию дала чело­
вечеству Испанская республика, про­
будившая все созидательные силы
Испании».
Так ответил тогда, в 1967 году,
Пабло Неруда на мой вопрос о гибе­
ли Гарсиа Лорки. И видя теперь
на экране его лицо, когда он это го­
ворил, и читая сказанные им тогда
9

К . С им онов

и переведенные на русский язык
слова, я думаю о силе его веры в ду­
ховную красоту революции, и о си­
ле его веры в поэзию, и о силе его
веры в связь одного с другим.
Я читаю его слова о Гарсиа Лор­
ке, а думаю о нем самом, о его поэ­
зии и о его собственных последних
днях, укороченных самой тяжкою
и горькою
из
всех
предсмерт­
ных мук — мукою за свой оскорб­
ленный народ, за свою попавшую
под пяту фашизма, окровавленную
страну.
Тогда, весной 1967 года, Кармен
спросил у Неруды: что значила для
него Испания тех дней? И добавил:
не может ли Пабло сказать в связи
с этим несколько слов современной
молодежи?
«Для меня эти годы значат слиш­
ком много, чтобы выразить это в
нескольких словах,— ответил Неру­
да.— Эти годы абсолютно изменили
мою жизнь. Я был до этого довольно
равнодушен к политике, но, начи­
ная с того времени, я и в Исиашш, и
в моей стране с тех пор и до сего­
дняшнего дня веду открытую борь­
бу против фашизма, против насилия,
против войны.
Это практически изменило тогда
всю мою жизнь. Вскоре я имел сча­
стье увидеть в моей стране победу
Народного фронта, и первое, что я
сделал,— это попросил пришедшее к
власти прогрессивное правительство
Чили, чтобы меня послали во Фран­
цию — помочь собрать и спасти ис­
панцев, возвращавшихся из фран­
цузских концлагерей. Я помогал ис-

J5S

пандам, первым жертвам воины
против фашизма, и около пяти ты­
сяч их переправил в Чили накануне
мировой войны и прихода немцев во
Францию.
Что я могу сказать молодежи сей­
час, когда она находится в центре
событий? Что означала борьба в Ис­
пании и что означает угроза фашиз­
ма — молодежь может видеть сейчас
на примере угрозы, которая сущест­
вует в Греции, па примере того, что
до сих пор делает в Испании фа­
шизм, эта репрессивная сила чело­
вечества.
Что я могу сказать молодежи?
Она должна понять и значение, и
величину этой опасности, и она
должна быть готова защищать наро­
ды, подвергшиеся натиску насилия,
будь это близко или будь это дале­
ко, будь это Испания или будь это
Вьетнам».
Так говорил тогда, весной 1967 го­
да, Пабло Неруда, словно бы загля­
дывая в тревожное будущее мира и
в трагическое будущее своей собст­
венной страны.
Да, надо быть всегда готовыми

защищать народы, подвергшиеся на­
тиску насилия, будь это Испания
пли будь это Вьетнам,— как сказал
тогда Неруда. Или будь это Чили,
как с горечью и болью нам прихо­
дится
добавлять сейчас, осенью
J973 года.
Пабло Неруда принадлежит к чис­
лу тех поэтов, истинная любовь к
которым требует не только перево­
дов, не только издапий их книг на
всех языках мира.
Истинпая любовь к таким поэтам,
как Неруда, требует большего. Она
требует, чтобы на всех языках ми­
ра, не затихая, гремел протест про­
тив того уродливого, страшного, ан­
тичеловеческого, что произошло в
Чили.
Любовь к Неруде требует ненави­
сти к фашизму.
Она требует не только слов, но и
действий в защиту того парода, чьим
сыном он был, чьей жизнью он жил,
о чьих страданиях с гневом и болью
он писал в свои последние, пред­
смертные часы.
1973

Жизнь,
книги,
рукописи

Читая Толстого
(К столетию со дня выхода «Войны и
мира»)

«В т р ет и й р а з я в е р н у л с я н а з а д по
ч у в с т в у , к отор ое, м о ж ет бы ть, п ок а­
ж е т с я стран н ы м бол ь ш и н ству чита­
тел ей , но к оторое, н адею сь , п ой м ут
и м ен н о те, м н ен и ем которы х я д о р о ­
ж у ; я сд ел а л это по ч у в ст в у , п о х о ­
ж е м у на за ст ен ч и в о ст ь и к отор ое я
не м огу
определи ть
одним
сл овом .
М не сов естн о бы ло п и сать о н аш ем
тор ж естве
в борьбе
с бон ап арти ст­
ск ой Ф р ан ц и ей , не оп и сав н аш и х н е­
у д а ч и н аш его ср ам а. К то н е и сп ы ­
ты вал того скры того, но н еп р и я тн ого
чувства
застен ч и в ости
и н едоверия
при ч тен и и патри оти ч еск и х соч и н е­
ний о двен адц атом годе
Е ж ел и при чи н а н аш его то р ж еств а
бы ла не сл уч ай н а, оно л еж и т в сущ ­
н ости характера русск ого парода н
в ой ск а, то хар ак тер этот д о л ж е н бы л
в ы р а зи ть ся ещ е я р че в эп о х у н еу д а ч
и п ор аж ен и й .

Л. Н. Толстой»
В к н и ж н ом м агази н е И ван а Гри­
гор ьев и ч а
С оловьева, на
С трастном
б у л ь в а р е , в д о м е г. А л е к с е е в а , п о с т у ­
пил в продаж у
только
что о тп еч а ­
т а н н ы й т о м ЛИ <<Война и м и р » . С о ч и ­
н ен и е
граф а
Л.
II. Т о л с т о г о
М .,
1 8 6 9 г . Ц е н а 2 р ., с п е р е с . 2 р . ЗО 'к.

«Московский. ведомости» № 264,
1869. Четверг, 4 декабря

Мысль, что о «Воине и мире» за
сто лет все уже сказано, любого мо­
жет поставить в тупик. И пожалуй,
единственно возможный выход из
этого тупика: не пытаясь откры­
вать Америк, просто поделиться с

читателями мыслями п чувствами,
возникающими у человека моего по­
коления и судьбы, который впервые
прочел «Войну и мир» в юности, а
в последний раз сейчас, на шестом
десятке.
Между этими двумя чтениями бы­
ло и песколько других в разные го­
ды — и молодые, и уже немолодые.
А главное — была война, которую во
всем мире назвали второй мировой,
а у нас Великой Отечественной, по­
вторив название той войны 1812 го­
да, о которой писал Толстой.
Прилагательное
«отечественная»
перед словом «война» означает, что
в народном сознании это была такая
война, где речь шла не просто о
тех или других действительных или
мнимых государственных интересах,
а о самом существовании — о гибе­
ли или спасении отечества.
В России никому не приходило в
голову связывать со словом «отече­
ство» другие европейские войны на­
чала XIX века, в которых участво­
вали русские войска, скажем, италь­
янский и альпийский походы Суво­
рова или кампанию 1805—1807 го­
дов.
Но война 1812 года, составляющая
сердце романа «Война и мир», была
названа «Отечественной». И когда,
спустя сто тридцать лет, в истории
России вновь возникли обстоятель­
ства, возродившие слова «Отечест­
венная война», то роман «Война и
мир» прожил в пашем сознании как
бы вторую жизнь.
При всей своей гениальности он
все же никогда еще не имел такого

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

261

Читан Толстого

прямого действия на сознание рус­
ского читателя, как в полные и тра­
гических и героических ассоциаций
годы второй для пас Отечественной
войны. Роман остался таким же, каК1Ш и был, но сама история как бы
подошла к нему вплотную и из ро­
мана, написанного о прошлом, сде­
лала роман, заглянувший в буду­
щее.
Вот почему для моего поколения,
увидевшего немцев у ворот Москвы
и у стен Сталинграда, чтение «Вой­
ны и мира» в тот период нашей ж из­
ни стало навсегда запомнившимся
потрясением, не только эстетичес­
ким, но и нравственным.
Это была книга, которая отвечала
нам на самые прямые вопросы вре­
мени: что есть действительная храб­
рость ц действительная трусость?
Кто, какие люди представляют со­
бою действительные пружины вой­
ны и кто — пружины мнимые? И,
наконец, главное: сумеем ли мы со­
крушить тех, кто дошел до Москвы,
а потом до Волги? Да или нет?
И при всей своей внутренней сло­
жности и отсутствии готовых рецеп­
тов человеческого поведения именно
«Война п мир» стала в годы войны
той книгою, которая самым прямым
образом укрепляла дух сопротивле­
ния, охвативший страну перед ли­
цом иноземного нашествия. В дан­
ном случае — фашистского.
Я бы добавил, что «Война и мир»
сама была как бы осязаемой частью
этого духа. Во всяком случае, для
многих из нас, для меня в том
числе.

Косвенное отражение того, какое
духовное значение получил в ту
эпоху роман Толстого, можно уви­
деть в тех, порой вызывавших улыб­
ку прямых требованиях, с которыми
сразу после войны начали адресо­
ваться многие читатели не к тому
или другому из нас, а ко всей лите­
ратуре в целом: «Создайте новую
«Войну и мир»!»
Требования, разумеется, неиспол­
нимые, потому что книги, подобные
«Войне и миру», дважды не созда­
ются. Но за этими наивными по
форме требованиями стояла очень
серьезная суть: сознание неразрыв­
ной связи между романом, написан­
ным в шестидесятые годы прошлого
века, и войной, хлынувшей через
наши границы в сороковые годы это­
го века, и неутолепная духовная пот­
ребность успеть при жизни прочесть
«о себе», то есть об участниках этой
войны, нечто написанное с такою же
силой правды, с какой Толстой на­
писал «о них» — об участниках той
Отечественной войны, того 1812 го­
да. Эти требования продолжают зву­
чать п сейчас, когда прошло уж е
четверть века после войны.
Однако навеки мысленно привя­
зать в своем сознании эту книгу
только к собственным воспоминани­
ям о войне значило бы все-таки пре­
уменьшить и ее роль п широту ее
влияния на твою нравственную
жизнь.
Каким был Толстой, когда он на­
чинал писать «Войну и мир»? На
наше сознание все-такп очень давят
последние годы Толстого, его облик

262

мудрого старца с длинной седой бо­
родой, его старческие руки, мирно
заложенные за ноясок рубашки, его
духовные проповеди, толстовство,
непротивление злу...
И надо сделать известное усилие
над собой, чтобы этот позднейший,
обманчиво
мирный стариковский
облик не накладывался по закону
обратной инерции па тот действи­
тельный облик тридцатипятилетне­
го Толстого, задумавшего и начав­
шего писать «Войну и мир», Тол­
стого,
засучившего рукава,
что­
бы схватиться один на одип со
своим огромным, похожим на мно­
гоглавого дракона замыслом «Вой­
ны и мира», Толстого, засаживаю­
щего себя на десятки тысяч часов
за писание всех этих черновиков п
беловиков, всех этих отброшенных,
перемененных, переписанных нано­
во вариантов...
Толстой той поры еще молод, не
седобород, силен, ловок, способен
под горячую руку вызвать к барье­
ру. Он еще не так давно вышел из
военной службы, и она владеет мно­
гими его воспоминаниями и привыч­
ками. Он задумывает «Войну и мир»,
не так давно перешагнув за три­
дцать, и ставит точку, когда ему ед­
ва перевалило за сорок. Пока он пи­
шет роман, у него один за другим
рождаются дети, а вокруг его поме­
стья, после освобождения крестьян,
все сильнее и сильнее пачипает пе­
реворачиваться весь патриархаль­
ный уклад русской крестьянской
жизни.
Толстой начинает писать «Войну

и мир», когда в Польше вспыхивает
беспощадно подавленная царской
властью освободительная война.
Он еще пе дописал романа, когда
Каракозов впервые стреляет в ца­
ря. Шестидесятые годы прошлого
века в России, казалось бы, совсем
не время для того, чтобы писать ис­
торические романы. И некоторые
критики еще будут потом упрекать
Толстого в его далекости от живых
интересов времени.
В шестидесятые годы в России
происходит очень многое, хотя к
концу их выясняется, что произош­
ло все же гораздо меньше, чем жда­
ли. А Толстой все сидит п пишет
свой исторический роман.
Исторический? Меня всегда зани­
мал вопрос, почему Толстой, прослу­
жив почти пять лет в армии, при­
няв участие, как тогда говорили, во
многих «делах» на Кавказе, побы­
вав и на дунайском и на крымском
театре военных действий, в осаж­
денном Севастополе,— словом, прой­
дя через целую войпу, достаточно
существенную в судьбах России, от­
меченную н позорными поражения­
ми, и героическими подвигами,—
почему он остановился как вкопан­
ный на «Севастопольских расска­
зах» и ничего больше не написал об
этой войне?
Я знаю, что существует достаточ­
но много всяких объяснений этому,
но меня все равно интересует со­
стояние Толстого, когда он, всего
через несколько лет после Севасто­
поля, садится за роман не об этой,
лично им пережитой, а о другой вой­

Ж и зн ь, книги, рук оп и си

263

Читая Толстого

не. И, как бы перешагивая через
собственный жизненный опыт, за­
глядывает на пять десятилетий на­
зад, в ту войну и в тот мир, кото­
рые были, когда его еще не было.
И чем бы ни было вызвано это ре­
шение, мне ясно одно: оно было ре­
шением огромной трудности для че­
ловека, только что пережившего
войну.
Перешагнуть через такой жизнен­
ный опыт, каким был опыт Толсто­
го в Крымской войне, не выразив
п не переработав его в книгах, бы­
ло невозможно. Мне по крайней ме­
ре кажется, что Толстой не мог на­
писать «Анну Каренину» сначала,
а «Войну и мир» потом. Это было бы
насилием над собой.
Однако
спрашивается:
может
быть, Толстой, остановившись на
«Севастопольских рассказах» и по­
ложив себе как бы внутренний за­
прет писать дальше впрямую о соб­
ственном жизненном опыте на вой­
не, тоже совершил некое насилие
над собой?
Не берусь утверждать, но мпе по­
чему-то кажется, что известное на­
силие над собой существовало. Ду­
маю, что в жизненном опыте Тол­
стого, почерпнутом из Крымской
войны, было п нечто такое, чего он
не мог высказать в романе, и нечто
такое, чего он нс хотел высказывать.
А еще точней: и не мог и не хотел.
Живой среди живых военных и
политических деятелей николаев­
ской эпохи, после смерти Николая
в большинстве своем так или иначе
шагнувших в следующее царствова­

ние, Толстой не мог писать романо
войне, называя даты сражений н
имена людей, ответственных за по­
ражение России. Назвать в романе
всех своими именами и сказать о
них все, что думал Толстой, было
просто-напросто невозможно.
А с другой стороны, было в толь­
ко что минувшей Крымской войне
и нечто такое, что делало для Тол­
стого и нравственно невозможным
писать роман о ней. Эта война, за­
вершившаяся тягостным миром, бы­
ла, если брать ее в целом, полити­
ческим и военным позором для Рос­
сии как для государства. И мпе ка­
жется, что Толстой — с его страст­
ной натурой, с его патриотизмом, с
его дворянским и военным воспита­
нием, с его глубочайшей чувстви­
тельностью к национальному уни­
жению — не только не мог, но и не
хотел взять предметом изображения
романа т а к у ю позорную для Рос­
сии войну.
А вынуть из этой войны только
героическое, отбросив все остальное,
вынуть из ее общего хода т о л ь к о
героизм защитников Севастополя и
только на нем п сосредоточить все
свое внимание — значило бы при­
крыть грехи тех, кто был непричас­
тен к героизму Севастополя, но от­
ветствен за его падение. То есть
значило бы для Толстого сделать
именно то, чего хотели бы от него и
вообще от литературы все, кто был
виновен в поражении России; все,
кто не хотел понять, что тридцать
лет николаевского режима, да и по­
следний период александровского

J64

царствования вполне закономерно
привели Россию к поражению в
этой воине.
Однако опыт пережитого на вои­
не продолжал довлеть над Толстым.
И как бы ни замышлялась первона­
чально «Война и мир»,— а о том,
как не похоже она замышлялась,
написаны целые книги,— в резуль­
тате из-под пера Толстого все-тагш
вышел роман, сердцем которого ста­
ла война двенадцатого года, а серд­
цем сердца — Бородино. Я знаю, что
выразился неграмотно, по чтобы
точно выразить свою мысль, так и
не пашел другого оборота.
Постойте, как же так? А Наташа,
а Пьер, а князь Андрей? Разве, ес­
ли уж употреблять этот странный
оборот речи, каждый из пнх не есть
сердце сердца «Войны и мира»?
Да, разумеется, конечно,— каж­
дый из пих! Кто ж тут посмеет спо­
рить? И Пьер, и Наташа, и князь
Андрей, п вся семья Ростовых, и
старый князь, и княжна Марья, и
Элен, и Долохов, и Денисов — все
эти люди и есть то самое главное,
без чего роман «Война и мир» не
существует в благодарном сознании
человечества.
И если бы всех этих людей не бы­
ло в романе, то не представлял бы
интереса и вопрос о том, как и по­
чему опрокидывал Толстой свой соб­
ственный военпый опыт Крымской
войны туда, назад, в наполеонов­
ские войны?
Мало ли кто в разные времена,
имея за плечами опыт войны, по­
том брал или пытался брать перо в

руки! Весь этот жизненный опыт
начинает иметь существенное зна­
чение для литературы, лишь когда
в результате его один человек,
штатский, в нелепой белой шляпе,
попадает на Бородинское поле и,
глядя на толпы носилок, думает:
«Нет, теперь они оставят это, теперь
они ужаснутся того, что они сдела­
ли !»— а другой человек, военный, it
полковничьем мундире, глядя на
траву и на струйку дыма, вьющуюся
от вертящегося черного мячика, ду­
мает: «Неужели это смерть?»
Сам по себе жизнепный опыт то­
го, кто берется за перо, всего-навсе­
го трамплин для прыжка в неизве­
стность. И он приобретает интерес
п значение для читателей, лишь ко­
гда результат этого прыжка в неиз­
вестное уже известен. Когда уж е
появились на свет и Пьер, и князь
Андрей, и все другие люди, которые
и есть «Война и мир» в ее конечном
и главном человеческом выражении.
Эти люди и для меня — самое
главное и дорогое в книге. Доро­
гое — хотя бы уже потому, что они
для меня не просто люди, а как бы
хорошие и дурные куски самого ме­
ня, моей собственной души и моего
собственного существования, какимто непонятным мне чудом сто лег
назад угаданные в других людях. И
то совершенство, с каким Толстой
даже не написал — это не то сло­
во,— а влепил, впечатал всех этих
людей в жизнь, для меня уже много
лет такая неоспоримая данность,
что даже как-то странно заново раз­
мышлять об этом. Лучше сказать о

Ж и зн ь , книги, р ук оп и си

265

Читая Толстого

том, о чем я действительно думаю,
еще раз перечитав «Войну и мир».
Когда я сказал, что Толстой, изо­
бражая войну 1805-го, а затем 1812
года, как бы опрокинул в прошлое
свой собственный военный опыт, я
не имел в виду тот вид опрокидыва­
ния современности в прошлое, ког­
да сводят счеты с современниками,
переселяя их в глубь истории и вы­
водя их под фамилиями других ис­
торических лиц.
Толстой не сводил счетов с лич­
ностями. Но николаевскую эпоху
он судил с той беспощадностью и
точностью в анализе причин и след­
ствий, которая присуща человеку,
хорошо изучившему предмет своей
ненависти. И презрение Толстого в
«Войне и мире» к придворной и
штабной суете, к этому питательно­
му бульону для военных и штатских
честолюбцев, п его насмешки надо
всем нарочитым, картонно-патрио­
тическим, будь то растопчинские
афишки, пли болтовня в петербург­
ских салонах, или натужные речи
плохо знающих русский язык гене­
ралов, изъясняющихся в любви к
«матушке России»,— все это лишь
разные формы выражения ненави­
сти писателя к тем казенным нача­
лам, которые не сумели взять верх
в России в войну восемьсот двена­
дцатого года, но зато взяли в ней
верх потом и в конце концов при­
вели ее к тому краху в Крымской
кампании, свидетелем которого стал
Толстой.
Все здоровое и сильное, что сущ е­
ствовало в разных слоях русского

общества в эпоху паполеоновскпх
войн, все, что в этом обществе было
связано с пониманием, хотя бы и
неполным,
подлинных
интересов
нации, все, что, вопреки намерениям
двора, вывело из небытия на истори­
ческую сцену Кутузова, а шире го­
воря, придало войне с Наполеоном
народный характер,— все это имеет
истоком своего изображения в рома­
не не только исторические факты
войны двенадцатого года, но и Се­
вастопольскую оборопу, участником
которой был Толстой.
Нет нужды доказывать, насколько
тесно собственный военный опыт
Толстого лег в основание многих, ес­
ли не большинства, военных описа­
ний в «Войне и мире». Чтобы ощу­
тить это, достаточно положить ря­
дом «Севастопольские рассказы» и
«Войну и мир».
Именно отсюда и Тимохин, и Ту­
шин, и ощущения, испытываемые в
бою не только Николаем Ростовым,
но и Пьером, и князем Андреем.
Отсюда и знапие того, как именно
умирают люди и как еще дергаются
руки и ноги у того, кто уже убит
попаданием в голову,— это понадо­
бится потом Толстому, когда он бу­
дет писать смерть Пети Ростова.
Отсюда и зпание того, как выгля­
дят военные госпитали и полевые
лазареты, и как в них режут руки
и ноги, и от какой раны и как имен­
но угасает человек, и как пахнут
раненые, и как пахнут убитые. Это
тоже понадобится потом — и чтобы
написать, как Наташа ходит за уми­
рающим князем Андреем, и чтобы

266

заставить самого князя
Андрея
вдруг подумать перед боем: «Возь­
мут меня за ноги и за голову и
швырнут в яму, чтоб я не вонял им
под носом».
Все это было известно Толстому
по Севастополю. Но по его пребыва­
нию и в Крыму, и на Балканах, и
еще раньше — на Кавказе — ему бы­
ло известно и многое другое, что, в
общем, не нашло себе сколько-ни­
будь обширного места в «Севасто­
польских рассказах».
Говоря о Толстом, чаще подчерки­
вают, что он был артиллерийским
офицером на бастионах Севастопо­
ля. Это так. И не будь он на этих
севастопольских бастионах, он, на­
верное, не воскресил бы дух Бороди­
на.
Но в военной биографии Толстого
было и другое — он немало прослу­
жил и при штабах. Он был аристо­
кратом и вдобавок даже родичем
главнокомандующего
Горчакова.
При том беспощадном самоанализе,
которым отличался Толстой, даже
собственное привилегированное по­
ложение было использовано им как
материал для многих сокрушитель­
ных страниц «Войны и мира», свя­
занных с искусственной, в его гла­
зах, жизнью штабов, где преуспева­
ют такие люди, как Борис Друбецкой, и где постепенно сознают лож­
ность своего положения такие лю­
ди, как Андрей Болконский.
Толстой был не только па бастио­
нах Севастополя. Его знание вой­
н ы — не только знание того, из че­
го может вырасти Бородино, но и

знапие того, откуда рождаются Аустерлицы.
Он опрокинул в прошлое оба этих
своих знания, отсюда и полнота кар­
тины, в которой нашлось место и
для того и для другого.
Кстати, о полноте картины: даже
описывая Бородипо, то есть имепно
тот момент в истории войны двена­
дцатого года, который Толстой с ве­
личайшей убежденностью считал
началом гибели и Наполеона и его
великой армии, писатель отвергает
попытки историков задним числом
привести все факты в стройный, с
их точки зропня, порядок и замеча­
ет, что сражение «произошло совсем
не так, как, стараясь скрыть ошибки
наших военачальников и вследствие
того умаляя славу русского войска
и народа, описывают его».
В интересах той же самой полно­
ты картины Толстой именно перед
этим сражением, которым он гор­
дится как высшим проявлением на­
родного духа, тем не менее вклады­
вает в уста князя Андрея слова о
войпе как о самом гадком деле в
жизни. «А ежели война, как теперь,
так война,— говорит князь Андрей
Пьеру накануне Бородинской бит­
вы.— И тогда интенсивность войск
была бы не та, как теперь. Тогда бы
все эти вестфальцы и гессенцы, ко­
торых ведет Наполеон, не пошли бы
за ним в Россию, и мы бы не ходи­
ли драться в Австрию и Пруссию,
сами не зная зачем. Война не лю­
безность, а самое гадкое дело в ж из­
ни, и надо понимать это и не играть
в войну. Надо принимать строго и

Ж и зн ь, книги, рук оп и си

267

Читая Толстого

серьезно эту страшную необходи­
мость».
В конце шестидесятых годов про­
шлого века роман Толстого еще
только завершался печатанием, а во­
круг него уже бушевали страсти.
Писали самое разное, в том числе
п беспощадно ругали. Писали, что
тома очень тонки, а цена в семь
рублей, назначенная за роман, безо­
бразно дорога. Писали, что для ав­
тора не существует ни великого, нп
малого и что он с одинаковым вку­
сом пишет о туалетах барышень,
псовой охоте и страданиях русского
солдата. Писали, что один критик,
сказавший о «Войне и мире», что
«наконец великое произведение кон­
чено»,— очевидно, шутит! Писали,
что значение «Войны и мира» свы­
ше всякой меры раздуто и взмыле­
но модой, легкомысленными крити­
ками и легко увлекающейся массой
читающей публики». Писали, что
это вовсе никакой не роман. Словом,
привыкая к существованию этого
вдруг вдвинувшегося в литературу
громадного, несоизмеримого с дру­
гими произведения, чувствовали се­
бя растерянно.
Но впечатление, хочешь не хо­
чешь, было оглушительное. В част­
ности, роман произвел огромное впе­
чатление на русских военных людей
того времени. Копечно же они руга­
ли Толстого за фатализм, за пре­
уменьшение роли личности в исто­
рии вообще и личности полководца
в частности. Ругали за неуважение
к военной теории п военной науке,
к планам и диспозициям. Серди­

лись за оценку Наполеопа, спорили
с оценкой Кутузова и с толстовской
теорией партизанской войны, уточ­
няли неточности, действительные и
мнимые. Но при всем этом большин­
ство военных критиков романа при­
знавало огромное впечатление, ко­
торое произвела на них книга.
И в самом деле, сейчас, спустя
век, читая эти статьи, чувствуешь,
как военные критики Толстого спо­
рят с ним по тем или иным вопро­
сам как бы не извне, а изнутри ро­
мана. Они как бы затащены Тол­
стым внутрь того огромного, пред­
ложенного им пространства, которое
называется «Войной и миром», и
там, внутри дома, уже построенного
Толстым, обсуждают, как выглядит
он, этот дом, что в нем не так и не
эдак, что сделано неразумно, непра­
вильно, наперекос. Но все равно они
как читатели обитают именно в
этом доме и уже пе могут жить в
другом. Толстой уже навязал им и
свой Аустерлиц и свое Бородино. И
хотя Бородино и Аустерлиц Толсто­
го не совсем такие, как им бы хоте­
лось, но других уже нет, есть толь­
ко эти.
«Война и мир» заканчивалась пе­
чатанием, когда передовая часть
русской военной среды искала пу­
тей к военным реформам, которые
обезопасили бы Россию от повторе­
ния жестоких уроков Крымской
войны. Не удивительно, что наибо­
лее думающие военные критики ро­
мана Толстого прнстальпо анализи­
ровали те военные уроки, которые
он давал.

268

Один из умнейших военных лю­ тивно его душе и его образу мыслей
дей России того времени генерал
в армии и в обществе, все, что, по
Драгомиров посвятил разбору «Вой­ его мнению, приводило к ошибкам п
ны и мира» с военной точки зрения,
катастрофам. И я беру на себя сме­
в сущности, целую книгу. В этой ра­ лость думать, что тогдашний три­
боте, где Драгомиров не соглашал­ дцатипятилетний — сорокалетннй,
ся с большинством теоретических
еще не остывший от войны Толстой,
положений Толстого, он в то же вре­ когда писал «Войпу и мир», в числе
уроков, которые он намерен был
мя писал: «Вот в ы д у м а н н ы е , но
ж и в ы е люди. Они мучаются, гиб­ преподать своим читателям, имел в
нут, действуют, лгут, делают вели­ виду и урок войны двенадцатого го­
кие подвиги и низко трусят — все да в сравнении с Крымской в о й н о й .
Я убежден, что он был отнюдь не
это так, как настоящие люди, и по­
тому-то они высоко поучительны. И чужд мысли напомнить русскому
обществу о том, на каких путях и
потому-то достоин будет сожаления
тот военный деятель, который не в каких нравственных условиях
зарубит себе благодаря рассказу возникают аустерлнцы и на каких
путях и в каких нравственных усло­
графа Толстого, как нерасчетливо
приближать к себе господ вроде
виях рождается Бороднпо.
Толстой тех лет, когда он писал
Жсркова, как зорко нужно пригля­
дываться, чтобы увидеть в настоя­
«Войну и мир», был глубоко и, по­
щем свете Тушипых, Тимохиных...»
жалуй, в ту пору особенно неравно­
Споря с военными теориями Тол­ душен к историческим судьбам Рос­
стого, Драгомиров не только считал,
сии как государства. Другой вопрос,
что он по-иному смотрел на эти
что теории теориями, а сама война
написана у Толстого как нельзя бо­ судьбы, чем те, кто управлял тогда
лее правдиво, но прямо призывал
Россией.
Размышляя в «Войне и мире» о
военных людей сделать из написан­
войне 1812 года и последовавших за
ного Толстым свои нравственные
выводы, касающиеся их собственной нею событиях, Толстой недвусмыс­
ленно отделил то, что входило в его
военной службы. И мне сейчас, спу­
стя сто лет, эти рассуждения Дра- понимание справедливой, соответ­
гомирова не кажутся ни прямоли­ ствующей народным интересам вой­
нейными, ни наивными.
ны, от всего того, что выходило за
Напротив, мне кажется, что они
эти пределы. Он изложил мотивы,
прямо вытекают из одной очень по которым император Александр
точно почувствованной Драгомпро- хотел продолжать войну после из­
вым особенности
самого романа гнания Наполеона из России, моти­
Толстого. Толстой писал, еще не вы, по которым, руководимые уже
остыв от Крымской войны. Он пи­ не Кутузовым, а Александром, рус­
сал, вспоминая все, что было про­ ские войска еще полтора года вое­

Ж и зн ь , книги, р у к о п и с и

269

Читая Толстого

вали в Европе и входили в Париж.
Но, излагая эти мотивы и считая их
совершенно логичными и для царя
и для управляющего Россией цар­
ского окружения, Толстой ни в ка­
кой степени не разделял их. И без
обиняков сказал об этом в послед­
ней части романа, прощаясь с Ку­
тузовым.
Эти страницы «Войны и мира»
звучат одновременно и как рекви­
ем Кутузову и как прямое выраже­
ние собственных взглядов Толстого
на то, где и когда кончилась та на­
родная война 1812 года, о которой
он писал, и где и когда началась та
дальнейшая война, которой он пе
сочувствовал и о которой писать не
собирался.
Говоря о том утре в Вильно, ког­
да все собравшиеся у Александра
офицеры из слов царя «поняли, что
война не кончена», Толстой писал
о Кутузове: «Один Кутузов не хо­
тел понимать этого и открыто гово­
рил свое мнение о том, что новая
война не может улучшить положе­
ние и увеличить славу России, а
только может ухудшить ее положе­
ние и уменьшить ту высшую сте­
пень славы, на которой, по его мне­
нию, теперь стояла Россия».
И дальше, противопоставляя Ку­
тузова Александру, добавлял: «Ку­
тузов не понимал того, что значило
Европа, равновесие, Наполеон. Он
не мог понимать этого. Представите­
лю русского народа, после того как
враг был уничтожен, Россия осво­
бождена и поставлена на высшую
степень своей славы, русскому че­

ловеку, как русскому, делать боль­
ше было нечего. Представителю на­
родной войны ничего не оставалось
кроме смерти. И он умер».
Так кончает Толстой в «Войне и
мире» тему Кутузова, а вместе с
ним и тему народной войны.
Весь роман заканчивается через
двадцать страниц после этого встре­
чей Пьера и Наташи, но говорить о
войне Толстой больше не хочет.
Он еще вернется к пей потом, в
философских главах своего эпилога,
но в самом повествовании лишь упо­
мянет ровно тремя строчками, что
«Николай был с русскими войсками
в Париже, когда к нему пришло из­
вестие о смерти отца. Он тотчас же
подал в отставку и, не дожидаясь ее,
взял отпуск и приехал в Москву».
Вот и все, что скажет дальше в
своем повествовании Толстой о тон
войне, в которой, вплоть до самого
взятия Парижа, участвовал один из
трех главных его героев.
Толстой поставил точку имепно
там, где хотел. Он любил давать
уроки своим читателям, а через них
человечеству, и эта точка тоже была
уроком.
Он поставил эту многозначитель­
ную точку именно там, где война,
необходимость которой он разделял,
начинала становиться войной, необ­
ходимость которой он не разделял.
Добавлю, что при всем своем пи­
сательском самоуправстве Толстой
как раз в этом вопросе близко схо­
дился тогда во взглядах с лучшей
частью современного ему русского
общества.

270

Рожденная буржуазной револю­
цией, наполеоновская Франция да­
же задним числом вызывала в Рос­
сии и огромную силу притяжения,
и огромную силу отталкивания. И
если в сознании русского общества
Бородино, пожар Москвы, изгнание
из России остатков великой армии
сохранились как события, связан­
ные с понятием национальной неза­
висимости и национальной гордости,
то совершенно иные чувства в этом
же самом обществе рождали собы­
тия, последовавшие за падением На­
полеона,— Не некий конгресс, созда­
ние Священного союза и та полити­
ческая роль, которая была отведена
в этом Снащенном союзе Россий­
ской империи.
В глазах этого русского общества
Священный союз был связан не
столько с необходимостью полити­
ческого закрепления военной побе­
ды нал Наполеоном, сколько с вну­
триполитической идеей укрепления
мощи российской монархии, а с нею
и
старых
общественных поряд­
ков.
Это был первый шаг к той никола­
евской эпохе, которая стала самым
тяжелым периодом в истории Рос­
сии XIX века и в конце концов, на
глазах у Толстого, привела ее к
Крымской войне.
Трудно себе представить, чтобы
роман «Война и мир» мог закапчи­
ваться сочувственным
описанием
Венского конгресса или чтобы Тол­
стой с тем же чувством, с каким он
писал Бородино, захотел бы и смог
написать въезд русского императо­

ра в Париж и восстановление Бур­
бонов.
Проблема оценки политических и
военных целей с точки зрения совпа­
дения или несовпадения их с волей
народа соседствует в «Войне и мире»
с проблемой роли личности в исто­
рии, проблемой власти и ее действи­
тельной или мнимой неограничен­
ности.
Читая «Войну и мир» сейчас, че­
рез сто лет после того, как она бы­
ла написана, пожалуй, стоит вспо­
мнить, что тогдашняя Европа была
Европой ограниченных и неограни­
ченных монархий и даже Франция
еще не стала вновь республикой.
Она была еще Второй империей.
В этой Европе — ие в пример бу­
дущему — право на неограниченную
власть еще редко прикрывалось фи­
говыми листочками, а чаще заявля­
лось вполне откровенно, да еще с
присовокуплением
эпитета
«свя­
щенная».
По Толстой именно тогда, в то
время, писал в «Войне и мире», что
ему «странны исторические описа­
ния того, как какой-пибудь король
или император, поссорившись с дру­
гим императором или королем, со­
брал войско, сразился с войском
врага, одержал победу...».
Или в другом месте, что «несмот­
ря на именование друг друга вели­
чествами, высочествами и двоюрод­
ными братьями, все они чувствова­
ли, что они жалкие и гадкие люди,
наделавшие много зла...».
Пли в третьем, что «для изучения
законов истории мы должны изме-

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

271

Читая Толстого

пить совершенно предмет наблюде­
ния, оставить в покое царей, мини­
стров и генералов...».
Непримиримая желчь всех этих
слов, по-моему, не до конца понят­
на, если читать их как адресован­
ные только в прошлое, в эпоху на­
полеоновских войн. Конечно, их ад­
рес и там, но отнюдь не только там.
Толстой, как я уже говорил, не иг­
рает с историей и не признает эзо­
пова языка. И все-таки, в более ши­
роком смысле, все эти слова алресовапы отнюдь не только наполеонов­
ской эпохе, но и России и Евроие
тех, шестидесятых годов, когда пи­
салась «Война и мир».
На мой взгляд, с этим отчасти
связано и то особое место, которое
занял в «Войне и мире» Наполеон.
Пространственно это место вряд
ли требует объяснений в романе, на­
писанном об эпохе, которую в Евро­
пе назвали эпохой наполеоновских
войн.
Но та песомненпая ярость, тот хо­
лодный по внешности, но страстный
сарказм, с которыми Толстой в «Вой­
не и мире» не столько писал, сколь­
ко судил Наполеона, наводят на
размышления.
Толстой стремится доказать, что
Наполеон — игрушка в руках исто­
рии, и притом не просто игрушка,
а злая игрушка. По этому поводу
с Толстым вступали в жестокие пре­
пирательства и критики, и историки,
и военные теоретики в разных стра­
нах; не было недостатка в защитни­
ках Наполеона от Толстого и у пас
в России. Главным образом в том

смысле, что Наполеон был не иг­
рушкой истории, а крупной истори­
ческой личностью и великим полко­
водцем.
У тех, кто возражал Толстому, бы­
ло достаточно аргументов. При всей
властности толстовского обаяния,
все же, читая роман, невозможно
идти за Толстым до конца в оценке
Наполеона как исторической лично­
сти. Для меня, папрпмер, Наполеон
и после чтения «Войны и мира» все
равно оставался великим полковод­
цем, хотя тот саркастический ана­
лиз, к которому, следя за действия­
ми Наполеона, прибегал Толстой,
вся его неумолимая методика разоб­
лачения приводили меня в восторг
всякий раз, когда я перечитывал ро­
ман.
Читая «Войну и мир», я думаю не
о том, насколько справедлив пли не­
справедлив Толстой к Наполеону,
а о другом — о той ярости, с кото­
рой Толстой замахнулся на Наполе­
она.
Думаю, что причина этой ярости
в том, что Толстой хотел непремен­
но опрокинуть в своей книге господ­
ствовавшие в его время взгляды на
роль личпостп в истории, на роль
власти вообще и неограниченной
власти в частности. А в ту эпоху,
которую он избрал для своего повест­
вования, в паполеоповскую эпоху
европейской истории, все эти поня­
тия наиболее очевидно сосредото­
чивались па личности Наполеопа.
На эту личность и замахнулся
Толстой. Сокрушить ее с наиболее
уязвимой нравственной стороны по­

272

казалось ему недостаточным. Он не
остановился перед самым трудпым,
перед попыткой оспорить именно то,
что все до него считали самым бес­
спорным — военный гений Наполе­
она.
Толстой вообще, когда страстпо
желал доказать что-либо, что он в
тот или другой период своей жизни
считал необходимым внедрить в
людское сознание, не страшился до­
казывать это на самых опасных для
доказательства примерах.
Когда оп пришел к выводу, что
искусство есть ложь и неправдопо­
добная выдумка, уводящая челове­
чество от правды и добра,— он без
колебаний замахнулся не только на
Шекспира, но и па самого себя. Ис­
кусство от этого не пострадало, но
поиски правды и добра в искусстве
усилились.
А когда Толстой решил доказать,
что великих людей вообще и вели­
ких полководцев в частности не су­
ществует, что они только придума­
ны другими людьми, и притом при­
думаны вопреки интересам челове­
чества, он не дрогнул перед необхо­
димостью доказывать это на приме­
ре Наполеона. Наполеон не перестал
от этого оставаться в нашем созна­
нии полководцем, по, последователь­
но сокрушая его с разных сторон,
Толстой с такой силой обрушился
па саму идею неограниченной влас­
ти и па безнравственность мнимого
превосходства одного человека над
всеми другими людьми, что и век
спустя, читая эти гневные страни­
цы «Войны и мира», чувствуешь

всю мощь и нравственной высоты п
прозорливости Толстого.
А если вернуться к Наполеону, то
мне хочется столкнуть между собой
два места из двух очень разных
книг.
Толстой, говоря в «Войне и мире»
о дубине народной войны, которую
в 1812 году, во время вторжения На­
полеона, взял в руки русский народ,
попутно делает упрек французам
за то, что они в свою очередь не
сделали того же самого, когда в 1813
году русские, пруссаки и австрий­
цы вторглись во Францию.
Я всегда почти наизусть помнил
это место романа Толстого, начина­
ющееся со слов: «И благо тому...»
И вдруг недавно, читая «Жизнь На­
полеона» Стендаля, наткнулся там
как бы па прямой ответ Толстому,
кончающийся словами: «Горе то­
му...»
«Все мы были уверены,— писал
Стендаль о Франции 1814 года,— что
стоит только показать французам
красный колпак, и не пройдет ше­
сти недель, как он станет альтм от
крови всех чужестранцев, которые
посмели бы осквернить священную
землю свободы.
Но властелин заявил нам: «Лучше
еще несколько поражений, чем сно­
ва власть народа!» И если бы отт
снова завладел империей — горе то­
му, кто вздумал бы ослушаться это­
го приказа».
Как зпать, может быть, эти дав­
ние слова Стендаля не так уж дале­
ки не только от истины, но и от той
нравственной оценки личности На-

Ж и зн ь, книги, рук о п и си

273

Читая Толстого

полеона, которой позже придержи­
вался Толстой.
Мне остается сказать слишком
многое. Поэтому остановлюсь и до­
бавлю только одно.
Стремясь к высшей справедливо­
сти, Толстой бывал несправедлив и
пристрастен. Он любил одних и тер­
петь не мог другпх. «Война и мир»
полна его пристрастий п увлечений.
Эту книгу писал не мудрец, а че­
ловек с необузданными
страстя­
ми, н она вся в отголосках этих
страстей.
Толстой любил Пьера не только за
его доброту и душевную глубину,
но и за те приступы необузданного
праведного гнева, которые он опи­
сывал в романе всякий раз с насла­
ждением, как бы дав наконец волю
и Пьеру и себе самому.
И так же пристрастно, то и дело
споря с самим собой, оп любил или

пе любил и других своих героев. И
мне кажется, что, не поняв этого,
нельзя попять Толстого.
Я знаю, что есть люди, пе читаю­
щие огромных философских отступ­
лений Толстого, врывающихся в по­
вествование и, в сущности, состав­
ляющих еще одпу книгу впутри ро­
мана. Дело вкуса. Но для меня без
этих ошарашивающих своей яростпой
полемичностью
отступлений
нет и «Войны и мира». Вернее, пет
еще одного главного героя романа —
самого Толстого тех шестидесятых
годов, когда он писал свою великую
книгу,— доброго, злого, страстного,
увлекающегося, полного жизненных
сил человека, мучительно и деятель­
но думавшего над тем, как жить
дальше — и ему, и русскому обще­
ству, и вообще всем людям.
1969

Шолохов

Бывают писатели, не прочитав которых нельзя составить себе пред­
ставления о современной литерату­
ре той пли другой страны. Есть не­
сколько таких писателей и у нас.
Шолохов — один из них. Литерату­
ра не солдатская шеренга, в которой
стоят по росту, но все же, если б ме­
ня спросили: а кого вы назовете
первым среди этих писателей? — я
лично так же, пе колеблясь, назвал
бы в прозе Шолохова, как в поэ­
зии — Твардовского.
Сейчас, наконец, завершен второй
роман Шолохова «Поднятая цели­
на», но в мою жизнь Шолохов во­
шел еще в юности своим первым ро­
маном — «Тихий Д ои». Когда Шо­
лохов напечатал пер выГг том этой
четырехтомной эпопеи, ему было
всего двадцать два. Мне, когда я

прочел этот том, было двенадцать.
Я не все понял тогда в этой книге,
но она захватила меня своей сили­
щей, и эта сила протащила меня на­
сквозь, без отрыва, даже через те
места книги, что по возрасту мне
было еще трудно понять.
Шолохов закончил «Тихий Дон»,
когда в Европе уже гремели вы­
стрелы второй мировой войны. Я про­
читал четвертый том романа, уже
побывав в Монголии. Развернув­
шийся там военный конфликт с
японцами, хотя о нем почти пе пи­
сали в газетах, стоил жизни десят­
кам тысяч людей, и я на это! раз
читал Шолохова глазами человека,
уже начинавшего понимать, что та­
кое трагедия войны.
На войне не всех убивают, и не
всех она делает «потерянным поко­
лением», но выйти после войны «су­
хим из воды» может только утка.
А человек, всерьез заслуживающий
этого названия, живет после войны
с ощущепием, что он перенес опе­
рацию на сердце.
«Тихий Дон» — это первая миро­
вая война, революция, гражданская
война. В России — это эпоха вели­
чайшего взрыва народной энергии,
который, хотели они этого пли не
хотели, отметили все сейсмографы
земного шара. Это эпоха великих
решений и великих дел. И в то же
время — эпоха громадпых противо­
речий и людских трагедий.
«Гихий Дон» написан о людях,
перенесших операцию на сердце.
B31 ляд Шолохова на эпоху ясен; оп
исключает возможность разных ис-

Жизнь, книги, рукописи

275

Ш олохов

толкований — революция
должпа
была свершиться и в граждапской
войне должны были победить те, за
кем стояла правда истории,— крас­
ные. Но
ясность
исторического
взгляда отнюдь еще не делает про­
стыми и счастливыми человеческие
судьбы. И Шолохов, как писатель,
пошел в своем романе напролом, ни
от чего не уклоняясь, ничего не ми­
нуя, изображая во весь рост все про­
тиворечия эпохи и выбрав глав­
ным действующим лицом романа
человека, для которого эти проти­
воречия обернулись личной траге­
дией.
Мне довелось перечитать «Тихий
Дон» в обстоятельствах, врезавших­
ся в мою память. Шел август 1941
года. После того, как я был свиде­
телем тягчайших для нас боев на
Западном фронте, редакция отпра­
вила меня на Южный фронт, в
Крым. Я ехал па машине с севера
иа юг в период прорыва немцев на
Украине, имевшего бесчисленные
трагические последствия. И за не­
долю, что я был в дороге, урывками,
между разными невеселыми подроб­
ностями войны, я, сидя рядом с шо­
фером, перечел «Тихий Дон».
В тот страшный год две книги
больше всего дали моей душе. Пер­
вой из них была «Война и мир». Я,
как и многие другие, тогда искал и
находил в ней исторические анало­
гии. И в 1812 году казалось, что на­
шему отступлению пет ни конца, ни
края, но Наполеон, взявший Моск­
ву, в конце концов похоронил свою
армию в России. Почему? Толстой

отвечал на этот вопрос по-своему,
по сила его ответа была необыкно­
венно притягательна для нас, лю­
дей, несмотря пи на что, все-таки
веривших в победу в то отчаяпное
для нашей страны время.
Второй такой книгой оказался для
меня «Тихий Дон». В нем не содер­
жалось прямых апалогий, но соеди­
нение трагизма его ситуаций с си­
лой выведенных в нем характеров,
по преимуществу народных, делало
эту трагическую книгу кпигоп о си­
ле народа, его двухжильной в ы н о с ­
л и во с ти ,
бестрепетности перед ли­
цом бед и смертей. Таким с тех пор
и остался в моем сознании «Тихий
Доп». Книга, которая оказывается
нужной в такие минуты жизни, как
тогда, в 1941 году, остается потом
нужной па всю жизнь как часть те­
бя самого, сегодняшнего, и еще бо­
лее — тогдашнего.
Я не любитель природы и не зна­
ток красот русского языка. Любите­
ли природы восхищаются шолохов­
скими оппсапнямн природы, знато­
ки языка считают неповторимым
шолоховский язык. Очевидно, п те
и другие — правы. Но я, видимо по
складу своей натуры, никогда не об­
ращал особенного внимания ни на
то, ни на другое. Меня потрясала
шолоховская сила и правда челове­
ческих страстей, глубина характе­
ров, резкость столкновений. Мпе
нравится мужская жесткая рука
Шолохова, пишущего и жизнь и
смерть во всей их сложности и гру­
бости.
Мне приходилось задавать себе

276

вопрос: почему мне, человеку, вы­
росшему в интеллигентной семье,
ближе и дороже «Тихий Дон», чем
другой и тоже хороший роман о той
же эпохе — «Хождение по мукам» —
Алексея Толстого? Казалось бы, те­
ма — интеллигенция и революция —
должна быть мне ближе, чем судьба
казака Григория Мелехова. И, одна­
ко, это не так. Видимо, здесь всту­
пает в свои права сила таланта. Хо­
тя это и спор двух сильных, но всетаки Шолохов и крупней увидел, и
круппей попял, и крупней написал
революцию и граждапскую войну,
чем Алексей Толстой.
Но и этим еще не все сказано.
Шолохов привел с собой в лптературу людей из народа, или, как го­
ворят, простых людей, и они заня­
ли в его романах не боковые места
и не галерку, а самый центр этого
битком набитого людьми зала. Он
заставил смотреть на них, прежде
всего на них. И не оказалось таких
психологических проблем, которых
он не взялся бы решить па анализе
души этого так называемого прос­
того человека, всю иепростоту ко­
торого он с такой решимостью п
силой доказал на страницах своих
книг.
Конечно, не он первый делал это
в нашей литературе, по с такой си­
лой и последовательностью, пожа­
луй,— первый. И это относится не
только к «Тихому Дону», но и ко
многим превосходным страницам н
других его книг — «Опи сражались
за Родину», «Судьбы человека» и
«Подпятой целины».

Заговорив о «Поднятой целттпе», я
вспомнил сейчас, что не так давно
один из американских критиков вы­
ражал в печати нечто вроде сожа­
ления о том, что Шолохов закон­
чил этот роман иначе, чем соби­
рался.
Шолохов отвечал на это в печа­
ти, но мне хочется со своей стороны
тоже сказать два слова.
Вот уж поистине трудно предста­
вить себе такого человека, как
Шолохов,
собирающимся
сделать
одно, а потом, под влиянием какихто обстоятельств, делающим дру­
гое.
Еще в копце тридцатых годов не­
которые его собратья по перу, про­
чтя рукопись четвертой части «Ти­
хого Дона», вздумали отговорить
Шолохова от столь трагической кон­
цовки романа, по нм пришлось
быстро раскаяться в этом, потому
что он ответил им своим «нет» не
только в самой решительной, но
и в не особенно уважительной
форме.
Нет, Шолохов кончил свою «Под­
нятую целину» именно там и так,
как хотел. Допускаю, что этот фи­
нал может нравиться или не нра­
виться, но смешно думать, что хоть
одна страница шолоховской книги
может быть результатом коллектив­
ных рассуждепий о том, как ее на­
писать: так или эдак? Нет, не на та­
кого напали!
Шолохов как писатель — вслпкий
упрямец, и я глубоко уважаю его за
это. Думаю, что я эго пишу беспри­
страстно, тем более что мои собст-

Жизнь, книги, -рукописи

27 7

Ш олохов

венные отношения с Шолоховым не
носят идиллического характера. Не­
которые его суждения о литературе
и литературной жизни, случалось,
не приходились мне по душе, и я не
считал нужным в этих случаях дер­
жать язык за зубами; что подела­
ешь, видимо, в литературной жизни
без этого не обходится.
Мне хочется пожелать «Поднятой
целине» Шолохова, выходящей сей­

час в Америке, большого читатель­
ского успеха. Для нас Шолохов так
же бесспорен по своему масштабу
в литературе, как Эйзенштейн в ки­
но или Шостакович в музыке. Я ду­
маю, что чтение его книг может под­
твердить правоту этих слов.
1960

Журнал «Нъюс уик»

Думаю о Хемингуэе

деть нас, а через несколько дней я
получил от него, пришедшее в НьюЙорк, в гостиницу, где я тогда жил,
коротенькое письмо.
М а я 16, 1946

Дорогой м-р Симонов:

1.

П е р е ч и т ы в а я п и с ь м а ...

Весной 1946 года мы с И. Эрепбургом и М. Галактионовым ездили но
Соединенным Штатам Америки.
После окончания этой довольно
долгой и трудной из-за огромного
количества выступлений и прессконференций поездки мы с Эренбургом должны были отправиться на
Кубу и в Мексику.
Среди других причин, по которым
пас привлекала поездка на Кубу,
была и надежда встретиться с поч­
ти безвыездно жившим там Хемин­
гуэем. Эренбург был зпаком с ним,
а я, не зная его лично, очень любил
его книги и особенно еще не издан­
ный у нас тогда его роман «По ком
звонит колокол».
Наш общий с ним знакомый по­
звонил ему на Кубу. Хемингуэй ска­
зал по телефону, что будет рад уви­

Том Шевлин, с которым вы встре­
чались в Нью-Йорке, позвонил мне
оттуда сказать, что, возможно, вы
окажетесь в наших краях, и я про­
сил его пригласить вас ко мне на
ферму. Он обещал это приглашение
передать. Но я пишу сам, чтобы со­
блазнить вас приехать непременно,
если сможете.
У меня в самом разгаре работа
над романом, но я с удовольствием
отложу ее на несколько дпей, что­
бы поехать с вами половить рыбу в
Гольфстреме. Думаю, это вам поп р автся , рыба попадается крупная,
и рыбалка выйдет удачная.
Я написал Оренбургу, соблазняя
и его приехать, и надеюсь, что вам
обоим удастся это сделать.
Пожалуйста,
приезжайте, если
сможете, потому что и мне ваш
приезд доставит большое и истинное
удовольствие и для вас окажется
хорошей передышкой.
Сейчас в Гольфстреме полно мар­
линов (меч-рыбы), и вода в нем тя­
желая и темная, что всегда обещает
хорошую рыбалку, и так будет еще
по крайней мере месяц.
Ну а если рыба нам так п не по­
падется, мы все равно хорошо про­
ведем время и, надеюсь, вам обоим
понравится в Гаване.

Ж и зн ь, книги, рук о п и си

279

Думаю о Хемингуэе

С самым братским приветом и на­
деждой, что вы приедете.
Всегда ваш
Эрнест

Хемингуэй.

Но уже после того, как Эренбург
и я получили письма от Хемингуэя,
выяснилось, что нам, вместо Кубы
и Мексики, предстоит ехать в Кана­
ду. Именно в эти дни в Канаде до­
стигла своей высшей точки свисто­
пляска в печати, связанная с прово­
кационной историей о якобы «по­
хищенном русскими» секрете атом­
ной бомбы.
Внезапное приглашение советских
писателей в Канаду исходило непо­
средственно от канадского прави­
тельства и, очевидно, преследовало
цель хоть в какой-то мере смягчить
обострение отношений.
В сложившейся обстановке отказ
от такой поездки выглядел бы с на­
шей стороны трусостью, и мы, разу­
меется, поехали. И на эту поездку
ушло все то время, которое мы рань­
ше предполагали потратить на Ку­
бу и Мексику. Срок нашей заокеан­
ской командировки истекал, и нам,
вернувшись из Капады, предстояло
сразу же возвращаться в Европу.
Еще до отъезда в Канаду, заранее
заказав билеты на пароход, я на­
писал письмо Хемингуэю: что, к на­
шему огорчению, мы не сможем
приехать на Кубу повидаться с ним,
и приложил к этому свою книгу
«Дни и ночи», примерно за полгода
до этого вышедшую в Соединенных
Штатах на английском языке.

В ответ пришло большое письмо
Хемингуэя, полученное мною уже
после возвращения из Канады, пе­
ред самым отплытием.
Вот оно, это письмо, которое я
привожу здесь полностью, с пропус­
ком одпой-едннствеиной фразы —
насчет опасности для писателя из­
лишнего увлечения журналистикой;
соленый юмор ее выходит за преде­
лы дозволенного в печати, а при
смягчении в переводе теряет смысл.
Эту пропущенную фразу я заменил
отточием. Добавлю, что вообще то
скептическое отношение к запятпю
журналистикой, которое присутст­
вует в этом письме, приходит в из­
вестное противоречие с собственной
практикой Хемингуэя, который всю
свою писательскую жизнь оставал­
ся блестящим журналистом.
Июня

20,

1946

Дорогой Симонов:
Какая жалость, что вам не удаст­
ся приехать сюда. Но я понимаю,
как вам приятно будет съездить до­
мой; в будущем году, когда приедете
снова, мы наконец встретимся и по­
дружимся как следует. Так было ра­
достно получить ваше письмо и по­
чувствовать, что есть свой брат-пи­
сатель, с которым у тебя наладился
хороший и крепкий контакт. Но бы­
ло так обидно, что у вас пичего не
вышло с приездом. Мы бы хорошо
провели время и в море и у меня за
городом.
Книга ваша пришла вчера вече­
ром. Сегодня я ее начал читать и

напишу вам в Москву, когда кончу.
Судя по первым 48 страницам, я по­
лучу от нее большое удовольствие.
Приятно будет вам об этом напи­
сать.
Я, к сожалению, не прочел ее, ко­
гда у нас ее впервые перевели, по
тогда я только-только вернулся с
воины и читать о ней не мог ничего.
Даже самого лучшего. Вы-то меня
поймете. После первой моей войны
я не мог о ней писать почти девять
лет. После войны в Испании приш­
лось писать сразу, потому что я
знал, что вот-вот начнется следую­
щая война, и чувствовал, что вре­
мени в обрез. За эту последнюю вой­
ну у меня было три тяжелых трав­
мы головы и жуткие головные боли.
Но в конце концов я все-таки сел
писать, однако в рукописи романа
800 страниц, а до войны еще далеко.
Но ничего, буду жив, доберемся и
до войны. Надеюсь, выйдет хорошая
книга.
Всю эту войну я хотел побывать
в войсках СССР и посмотреть, как
они замечательно воюют, но не чув­
ствовал себя вправе проситься к вам
туда военным корреспондентом, по­
скольку А — не говорю по-русски
(знаю только Да, Нет, г... (Лошади­
ное дерьмо) и Н ельзя— это я вы­
учил еще в Испании в качестве
военной терминологии) и Б — я ду­
мал, что от меня будет больше поль­
зы, если я стану уничтожать кислокапустпнков (так мы называли нем­
цев) другим способом. Два года я
ходил в море, п это была тяжелая
работа. Потом поехал в Англию и до

вторжепня летал на самолетах Ко­
ролевских ВВС в качестве военного
корреспондента, присутствовал при
вторжении в Нормандию, а потом,
до конца войны, находился в 4-й пе­
хотной дивизии. Время в Королев­
ских ВВС я провел прекрасно, но
без пользы. В 4-й пехотной дивизии
п в 22-м пехотном полку я поста­
рался быть полезным, так как знал
французский язык и страну, что по­
зволяло хмпе работать впереди на­
ших частей, с маки. Это была хоро­
шая жизнь — вам бы понравилось.
Помню, как мы вошли в Париж
раньше, чем армия, а потом армия
заняла город и ко мне пришел Анд­
рэ Мальро и спросил, сколько у ме­
ня людей под командой. Я ответил,
что самое большое 200 человек, а
так — от 14 до 60. Он был счастлив
п вздохнул с облегчением, потому
что, по его словам, он командовал
двумя тысячами. Так что литератур­
ный его авторитет оказался непоколеблеп.
То лето, от Нормандии до Герма­
нии, было самое счастливое мое ле­
то, несмотря даже на войну. Позже,
уже в Германии, в снегах Эйфеля, в
лесу Гюртген, во время наступления
Рунштедта были очень тяжелые
бои, да и холодно было. Раньше то­
же приходилось тяжело, но когда
возвращали назад Францию и осо­
бенно Париж, я себя чувствовал
так, как никогда себя не чувствовал.
С той поры, когда я совсем еще
мальчиком попал па войну, мне при­
ходилось участвовать в отступлени­
ях, отражении атак, в победах, ко-

Ж и зн ь, книги, рук оп и си

ZSI

Думаю о Хемингуэе

гда недоставало сил, чтобы развить
успех н т. д., и я так и не знал, ка­
кие чувства вселяет в тебя победа.
А с осени 1945 я сижу и пишу так
упорно и так не давая себе пере­
дышки, что недели и месяцы проно­
сятся с такой
скоростью, что
умрешь и не заметишь.
Надеюсь, вы хорошо поездили по
Америке и по Канаде. Хотел бы я
говорить по-русски и поездить с ва­
ми, есть прекрасные люди, которых
стоит повидать, и прекрасные заня­
тия, которыми стоит заниматься.
Только из этих людей мало кто го­
ворит по-русски. Я хотел бы вас по­
знакомить с нашим полковником из
22-го пехотного Лэнхемом (теперь
он генерал) — это мой лучший друг,
и с командирами 1-го, 2-го и 3-го
батальонов (с темн, кто остался
жив), со многими ротными и взвод­
ными командирами и еще со мно­
гими замечательными американски­
ми солдатами. Пехотная 4-я дивизия
со дня высадки в секторе Юта до
дня победы получила 21 105 ране­
ний на 14 037 человек личного со­
става. Мой старший сын служил в
3-й пехотной дивизии, где соотноше­
ние было 33 547 па 14 037. Но опи, до
того как их высадили в Южной
Франции, воевали еще на Сицилии
и в Италии. Он был в составе пара­
шютного десанта, позднее, осенью, в
Вогезах он был тяжело ранен и по­
пал в плен. Ол хороший парень, ка­
питан, вам бы он понравился. У кпелокапустников он выдал себя за сы­
на лыжного инструктора из Австрии
(он светлый блондин), который по­

сле гибели отца, погребенного лави­
ной, уехал в Америку. Когда в кон­
це концов кислокапустники доиска­
лись, кто он, опи отправили его в
лагерь заложников. Но он дожил до
освобождения.
Какая, черт возьми, досада, что не
удалось вам приехать. Ваши стихи и
дневник переведены на английский?
Очень хотел бы прочесть. Я ведь по­
нимаю, что вы хотите сказать. А выт
по вашим словам, понимаете, что хо­
чу сказать я. В конце концов, миртак далеко зашел, что писателям по­
ра бы начать понимать друг друга.
Столько вокруг творится г... (боюсь,
неправильно пишу это слово), а лю­
ди все равно хорошие, и разумные
(умеренно), и доброжелательные и
прекрасно поняли бы друг друга, за
этим дело бы пе стало, а вместо это­
го опять штучки Черчилля, который
снова, как в 1918—1919 годах, пы­
тается преградить путь тому, чему
сегодня преградить путь может
только война. Простите, что я заго­
ворил о политике. Это вечная исто­
рия: стоит только мне заговорить о
политике, меня считают за дурака.
Но я знаю, ничто не препятствует
дружбе наших двух стран, и эта
дружба могла бы быть такой ж е
прочной, как наша дружба с сосед­
ней Канадой, если бы не факт су­
ществования Империи и ее планов,
у которых нет ни экономических, ни
моральных оправданий на будущее.
Как бы там ни было, будьте сча­
стливы, старина Симонов, берегите
себя и пишите хорошо. Я знаю, вам
придется заниматься журналисти­

282

кой (писать в газеты), как всем нам.
Но помните, что это занятие — грех
против святого духа: если способен
писать по-настоящему... И в конеч­
ном счете все равно скажется отри­
цательно, если собираешься писать
шедевры; а зачем еще писать, разве
только чтобы зарабатывать себе на
жизнь?
Есть в СССР один молодой (те­
перь, должно быть, старый) человек,
по фамилии Кашкин, который меня
переводил. Рыжий (теперь, должно
быть, седой). Он лучший из моих пе­
реводчиков и критиков. Если он еще
есть, передайте ему мои наилучшие
пожелания. Выходил ли по-русски
мой «По ком звонит колокол»? Чи­
тал статью о нем Оренбурга, а о пе­
реводе не слыхал. Его можно было
бы издать с небольшими изменения­
ми пли пропуском некоторых имен.
Мне бы хотелось, чтоб вы его про­
чли. Это не та война, какую мы
пережили за последние несколько
лет. Но о маленькой партизанской
войне там написано как надо, и есть
там одно место, о том, как мы уби­
ваем фашистов, которое вам бы по­
нравилось.
Желаю удачи и счастливого пути.
Ваш друг

Эрнест

Хемингуэй.

Сейчас, когда я публикую эти
письма, у меня возникает необходи­
мость сделать к ним несколько при­
мечаний.
Начну со своей книги «Дни и по­
чт).
Быть может, с моей стороны было
не слишком скромно посылать Хе­

мингуэю свою книжку, но, по правде
говоря, мне самому она казалась то­
гда лучшим из написанного много;
а кроме того, в пей речь шла о Ста­
линграде и послать ее Хемингуэю
мне хотелось не только из-за писа­
тельского тщеславия.
Не знаю, понравилась ли ему эта
книга, когда он дочитал ее до копца,
или она обманула его ожидания, или
он вообще не дочитал ее. Допускаю
и это — тем более что обещанного
цисьма в Москву я не получил.
Но одно для меня несомненно: не­
сравненно важней, чем великодуш­
ные слова Хемингуэя о моей кпижке, другое, главное: то глубокое доб­
рожелательство по отношепию к нам
и к нашей стране, которым дышит
все это письмо Хемингуэя, датиро­
ванное концом июня 1946 года.
Вспомним то время. В Европе еще
шел Нюрнбергский процесс, еще ос­
тавалось больше трех месяцев до
вынесения приговора главным на­
цистским военным преступникам.
А в Америке, еще в феврале, была
уже произнесена знаменитая анти­
советская фултонская речь Черчил­
ля, положившая собою начало «хо­
лодной войны». В различных кругах
американского общества — мы это
каждый день наблюдали своими гла­
зами, на протяжении всей своей
поездки в Америку — шел пере­
смотр сложившихся во время войны
позиций и поляризация сил.
Именно в этой обстановке Хемин­
гуэй недвусмысленно выразил свое
желание встретиться с двумя совет­
скими писателями, одного из кото-

Ж и зн ь, книги, рук о п и си

2НЭ

Думаю о Хемингуэе

рых знал как своего коллегу в пе­
риод боев с фашизмом в Испании, а
о другом слышал как о военном
корреспонденте второй мировой вой­
ны па советско-германском фронте.
Очевидно, в обстановке все ожес­
точавшейся «холодной войны» он
хотел поговорить с памп по душам.
Это главное, что явствует из его
письма и из того круга тем, которые
затронуты им в этом письме. Оче­
видно, если бы мы встретились, то
речь пошла бы о том же, о чем он
написал в письме. И письмо его
важно прежде всего с этой точки
зрения.
Из письма очевидно, что в тот мо­
мент для Хемингуэя силы «холодной
войны» олицетворялись прежде все­
го в фигуре Черчилля. И Хемингуэй,
копечно, не случайно в этой связи
напоминает именно о 1918 и 1919 го­
дах, когда Черчилль был организа­
тором и душой интервенции против
Советской России. Видимо, для Хе­
мингуэя была вполне очевидна проч­
ность той нити, которая связывала
девятнадцатый год с сорок шестым,
тогдашние призывы к интервенции
с фултонскими призывами к откры­
тию «холодной войны».
В декабре 1961 года я оказался на
Кубе, и кубинские товарищи помог­
ли мне побывать в доме Хемингуэя.
Дом еще не стал тогда музеем. Пока
что его просто заперли, не сдвинув
в нем с места ни одной вещи.
Хемингуэй умер совсем недавно, и
чувство потери было очень острым.
Вот запись, сделанная в тот день в
его доме.

...Мы добрались почти на закате.
Дом стоит на горе, у окраины Га­
ваны и далеко от моря. Моря не вид­
но, но вид прекраспый. До самого
горизонта цепь холмов — зеленый,
наверное, в полдень яростно жаркий,
а сейчас, на закате, остывающий
ласковый мир.
Дом низкий, просторный, одно­
этажный, обветшалый, построенный
в начале века. Хемингуэи купил его
у какого-то француза в сороковом
году, когда избрал себе Кубу посто­
янным местом жительства.
С тех пор как Хемингуэй умер,
прошло полгода, а с той поры, как
он уехал в последний раз из этого
дома,— полтора. Срок довольно боль­
шой, и все же такое чувство, что дом
стал приходить в запустение еще
раньше, чем отсюда уехал его хо­
зяин. Дом начал умирать раньше,
чем умер тот, кто в нем жил.
Ощущопие обжитости переплета­
ется с ощущением запустения. И на­
верное, из-за этого сочетания сама
обжитость дома рождает в душе не
тепло, а холодок печали.
Много книг повсюду, старые, про­
сиженные кресла в гостиной, запы­
ленные допитые и недопитые бу­
тылки, охотничьи трофеи на давио
не крашенных, потрескавшихся сте­
нах. Громадная шкура леопарда. Не­
имоверных размеров рога. Приходит
в голову — не те ли самые, за кото­
рыми он так долго гонялся в своих
«Зеленых холмах Африки»?
Несколько фотографий сыновей,
несколько фотографии и портретов
друзей. Афиши, извещающие о бое

JS4

быков, pi наброски боя быков рабо­
ты того ше художника, что рисовал
эти афиши.
Комната, где работал Хемингуэй,
совсем маленькая, узкая; старый
приделанный к степе пюпитр, ста­
рая пишущая машинка. Все это сей­
час в пыли.
В ванной комнате на стене около
весов — пометки карандашом, не­
сколько сот цифр и дат. Последняя
относится к июню 1960 года. Хозяин
имел привычку проверять, не на­
гнал ли он лишнего весу.
В большой комнате, которая ско­
рее библиотека, чем кабинет, боль­
шой стол, скорее нерабочий, чем ра­
бочий. Очевидно, здесь читалось и
думалось, а писалось все-таки в той,
маленькой комнате.
Как говорит наш провожатый, та
башня, что построила в подарок Хе­
мингуэю жена, была использована
нм для работы только однажды, в
день получения подарка, а потом он
вернулся в свою привычную ком­
нату.
Когда я раньше читал про эту
башню, я думал, что это действи­
тельно башня, а это просто тут же
возле дома построенная легкая выш­
ка, больше напоминающая беседку
для обозрения окрестностей. Навер­
ху стоит запыленная подзорная тру­
ба — прихоть хозяйки, которая не­
множко занималась астрономией.
В доме много кошек, несколько
десятков. Говорят, Хемингуэй много
с ними возился.
Это как-то до удивления пе под­
ходит к нему. Трудно представить

себе его с этим полчищем кошек.
В моем представлении рядом с ним
должны были быть не кошки, а
большие собаки.
В библиотеке среди разных разно­
стей, разбросанных по столам, по­
пался на глаза альбом со снимками
празднования
шестидесятилетия.
Здесь, на Кубе, этот юбилей финан­
сировала тогда компания «Баккарди». На некоторых снимках видно:
позади столов па стене полотнища,
сообщающие, что не кто иной, а
именно знаменитая компания «Баккарди» организовала все это.
Хемингуэй на этих снимках, среди
толпы народа, не веселый и не пе­
чальный, просто-напросто никакой,
такой, словно все это его совершенно не интересует, но он пришел к
убеждению, что надо не сердиться и
перетерпеть.
Уезжаем с чувством опустошения
и грусти. Словно побывали не в до­
ме, а на кладбище. Может быть, на
моих чувствах сказывается влияние
всего того, что я услышал о конце
Хемингуэя, но мне кажется, что в
последнее время этот дом старел
вместе с хозяином, что в последние
годы в нем жил большой, еще силь­
ный, но уже старый и, несомненно,
очень усталый человек...
Я ничего больше не записал в тот
день и ничего не хочу прибавлять
к этой записи.
Уже нет на свете пн Эренбурга,
вместе с которым нам когда-то, в
1946 году, предстояло побывать в
этом доме, пи того «рыжеволосого»
Кашкпна, которому Хемингуэй про­

Ж и зн ь, книги, р ук оп и си

285

Думаю о Хемингуэе

сил передать привет. Остались толь­
ко эти два письма, коротенькое и
длинное, написанные на топкой, но
крепкой папиросной, пожелтевшей
от времени бумаге...
2.

П еречит ы вая к н и ги

...

Я не знал Хемингуэя, но Хемингуэй-человек неотделим для меня от
Хемингуэя-писателя, от его книг и
н его героев, вернее, от тех из них, в
которых он, не скрывая этого, лю­
бил то же, что любил в самом себе,—
силу, шпроту, храбрость, готовность
постоять за себя и за дело, которое
ты считаешь правым, готовность
рисковать жизнью и уверенность в
том, «что есть вещи и хуже войны.
Трусость хуже, предательство хуже,
эгоизм хуже».
Последние слова — его собствен­
ные из произнесенной нм в июне
1937 года на Втором конгрессе аме­
риканских писателей речи «Писа­
тель и война».
Конечно, сказанное не исчерпы­
вает характера его героев, как не ис­
черпывало и его собственного харак­
тера. Однако в личности каждого че­
ловека есть нечто, определяющее
все остальное. Невозможно предста­
вить себе Хемингуэя, который про­
стил бы своему герою скаредность,
вероломство пли трусость, измену
под угрозой смерти или продажу
своих идей за чечевичную по­
хлебку.
Кстати, когда задают вопрос: чем
нам близок Хемингуэй? — то хочет­
ся ответить — а вот этим и близок!

Этими высокими
нравственными
принципами, которыми без высоких
слов живут и дышат его герои,
принципами,
которые,
судя
по
прожитой
им жизни, Хемингуэй
считал обязательными и для само­
го себя.
Конечно, ни жизнь Хемингуэя, ни
его книги не сводятся только к это­
му. Но, однако, не будет преувели­
чением сказать, что без этих нравст­
венных принципов пельзя предста­
вить себе ни его жизпи, ни его
книг.
Любовь к женщине занимает ог­
ромное место в большинстве книг
Хемингуэя. И проблема человече­
ского мужества, риска, самопожерт­
вования, готовности отдать жизнь за
други своя неотделима от представ­
ления Хемингуэя о том, что следует
называть любовью и что не следует,
о людях, с личностью которых сло­
во «любовь» сочетается, и о тех, с
кем оно не сочетается и употребля­
ется всуе.
Читая Хемингуэя, нетрудно заме­
тить, что трусы или себялюбцы, в
сущности, не способны любить. А
если они сами и называют то, что
они испытывают, любовью, автор ос­
тавляет это на их совести.
Не всем одинаково нравится мера
откровенности, с которой описывает
Хемингуэй отношения мужчины и
женщины. Однако следует заметить,
что сами эти отношения во всей их
откровенности и во всех их подроб­
ностях интересны Хемингуэю лишь
тогда, когда за ними стоит лю­
бовь или когда с них начинается

любовь. О том, что не доросло до
любви пли никогда п не собиралось
стать ею, Хемингуэи чаще упомина­
ет, чем пишет. И как ни далека его
традиция в изображении отношений
между мужчиной п женщиной от
традиций русской классики,— в са­
мом главном он близок здесь к Тол­
стому: то, что ни с какой стороны
не заслуживает названия любви, ча­
ще всего удостаивается у Хемин­
гуэя только упоминаний, обычно
хирургически точных, но редко под­
робных.
Через жизнь Хемипгуэя прошло
несколько войн. Или точней: Хе­
мингуэй сам пронес свою жизнь че­
рез песколько войн, хотя мог бы не
пронести; внешние обстоятельства
не только не принуждали его к это­
му, но скорей препятствовали. Он
пронес свою жизпь через первую
мировую войну, через гражданскую
войну в Испании и через вторую ми­
ровую войну. Пропес, в каждом слу­
чае одинаково не щадя этой жизни,
хотя отношение к этим трем войнам
у него разпос.
Первая мировая война была для
него чужой, не его войной. Это с до­
статочной яспостыо выражено в
«Прощай, оружие!». Однако среди
всей грязи и позора этой войны чув­
ство боевого товарищества между
людьми, брошенными в ее страшный
котел, сохраняло для пего свое зна­
чение. Храбрость оставалась храб­
ростью, а трусость — трусостью, и
ирп всей нелепости обстоятельств, в
которых они проявлялись, где-то в
самой первооснове они пе утрачива­

ли своей первоначальной цеиьт,— че­
ловечески высокое оставалось высо­
ким, а низкое — низким.
Гражданская война в Испании бы­
ла для Хемингуэя его войной.
В 1937 году он откровенно заявил о
том, что «нам нужно ясное понима­
ние преступности фашизма и того,
как с ним бороться», и принял уча­
стие в войне против фашизма на
стороне Испанской республики.
Читая произведения Хемингуэя об
этой войне, ощущаешь не только
всю глубину его личной причастно­
сти к ней, но и всю меру личного
трагизма, с которым для него было
связано поражение Испанской рес­
публики. Можпо спорить с темп или
иными суждениями Хемингуэя в
«Пятой колонне», можно нс прини­
мать или даже отвергать те или
иные страницы «По ком звонит ко­
локол». Но в том, что победа фашиз­
ма в Испании была для Хемингуэя
личной трагедией, наложившей от­
печаток на всю его последующую
жизнь,— думаю, не может усомнить­
ся ни один человек, прочитавший
всего Хемингуэя.
Участие Хемингуэя во второй ми­
ровой войне было для него логиче­
ским следствием его участия в ис­
панских событиях. Он еще во время
испанской войны не раз ставил име­
на Гитлера и Муссолини рядом с
именем Франко, хорошо понимая
неразделимость этих имен. Вторая
мировая война была для него про­
должением той войны с фашизмом,
которая началась в Испании. И ко­
гда через пять лет после окончания

Ж и з н ь , к н и ги , -р ук о п и си

287

Думаю о Хемингуэе

второй мировой войны, переполнен­
ный горькими военными воспомина­
ниями, он писал «За рекой, в тени
деревьев», то при всей горечи этих
воспоминаний он по-прежпему не
ставил под сомнение главного — что
«усмирить бандита можно только
одним
способом — крепко
побив
его».
Человеческое поведение Хемин­
гуэя на войне неизменно отмечено
печатью мужества. Но это мужест­
во не было только результатом его
прирожденной храбрости и готовно­
сти к риску. Не в меньшей, если не
в большей мере оно было связано с
ого взглядом па то, что писатель все­
гда должен писать правду. В том
числе — правду о войне, если писа­
тель собирается писать о войне.
В 1937 году, в разгар второй из трех
войн, выпавших на его долго, он сам
говорил об этом так: «Писать прав­
ду о войне очень опасно и очень
опасно доискиваться нравды... Ко­
гда человек едет на фронт искать
правду, он может вместо нее найти
смерть. Но если едут двенадцать, а
возвращаются только двое — прав­
да, которую они привезут с собой,
будет действительно правдой, а пе
искаженными слухами, которые мы
выдаем за историю. Стоит ли риско­
вать, чтобы найти эту правду,— об
этом пусть судят сами писатели».
Хемингуэй считал, что стоит. Он
считал это и в 1918 году, и в 1938-м,
п в 1944-м.
И когда задают вопрос: чем нам
близок Хемингуэй? — то опять-таки
хочется ответить: а вот этим п бли­

зок! Своими бесстрашными поиска­
ми правды среди самых жестоких и
страшных обстоятельств века.
Читая Хемингуэя, про что бы он
ни писал, про самое, казалось бы,
разное, неизменно чувствуешь его
ненависть к людскому одиночеству,
его стремление выйти, выдраться из
этого одиночества к друзьям, к жен­
щине, к делу, соединяющему между
собой людей, даже когда это дело —
война и где-то в финале обещает те­
бе смерть.
Жизнь Хемингуэя... Другая стра­
на, другой быт, другие, далекие нам
круги и спирали социальных отно­
шений, в том числе отношений меж­
ду писателем и обществом. Но среди
всего этого--так ое страстное непри­
ятие своего вынужденного общест­
вен ного одиночества, такой свирепый
протест против него как против нор­
мы жизни человека, такое острое
стремление разделить свое существо­
вание с людьми,— что и тут в ответ
на вопрос, чем нам близок Хемин­
гуэй, хочется снова ответить — а вот
этим самым! Этим своим постоянным
вызовом индивидуализму — мнимой
красоте и мнимой гордости человече­
ского одиночества.
И наконец, еще одно — если гово­
рить о близости к нам. Я с особенной
силой задумался над этим, прочитав
посмертную книгу Хемингуэя «Праз­
дник, который всегда с тобой». Ко­
нечно, это и книга о Париже двадца­
тых годов, и книга о своей молодо­
сти... Но прежде всего это книга о
своем труде. Начатом смолоду и про­
долженном сквозь всю жизнь. Это

книга о месте труда в жизни челове­
ка, об упорстве, счастье и тяжести
труда и о бессмыслии человеческого
существования,
лишенного
этого
«праздппка, который всегда с тобой».
Как и многие, вернее, как и почти
все другие сквозные темы творчества
Хемингуэя, эта тема труда прежде
всего его собственная лирическая те­
ма. Но при всех своих профессио­
нальных особенностях этот труд, ко­
торым он любил заниматься и о ко­
тором любил писать, был для него в
то же время и просто трудом чело­
века, который, как все, кто работает,
встает рано утром и начинает тру­
диться в поте лица своего и не бро­
сает своей работы раньше, чем не
сделает всего того, что ему положено
сделать за день, по чувству долга и
самодисциплине.
Вот, кажется, я и сказал все то
главное, о чем думаю, перечитывая
Хемингуэя.
Уже шесть лет прошло с того дня,
как Хемингуэй ушел из жизни. За
эти годы опубликовано много книг о
нем, посколько его биографий и пе­
редано печати некоторое количество
сплетен о нем. Начали и продолжают
публиковаться ранее неизвестные
нам произведения Хемингуэя, кото­
рые он не успел или не счел нужным
публиковать при жизни. Словом, все
идет своим чередом.
Но главпое среди всего этого —
медленно и непреодолимо нарастаю­
щее ощущение масштаба потери, по­
несенной человечеством с уходом из
жизни Хемингуэя. И одновременно
все более отчетливое понимание под­

линных масштабов того вклада, ко­
торый он внес в мировую литературу
XX века.
3.

И с п а н с к а я т ема

Испания была местом действия
первого романа Хемппгуэя— ^Фиес­
та». Поездке в Испанию он посвятил
страницы своей последней книги —
«Опасное лето». И все же, если го­
ворить об испанской теме в творче­
стве Хемингуэя, то в нашей памяти
прежде встают те вещи, которые Хе­
мингуэй написал о гражданской вой­
не в Испании как ее свидетель и
участпик.
Хемингуэй и позже возвращался к
событиям гражданской войны в Ис­
пании, но огромное большинство его
вещей, посвященных этому, было со­
здано между 1937 и 1940 годами, или
в разгар войны, или по ее еще не
остывшим трагическим следам.
Через год после окончания второй
мировой войны Хемингуэй интересо­
вался — переведен ли на русский ро­
ман «По ком звонит колокол»? Ему
хотелось увидеть свой роман пере­
веденным на русский язык.
Когда Хемингуэй начинал писать
«По ком звоппт колокол», трагиче­
ский для испанского народа финал
гражданской войны в Испании был
у всех на памяти. Р1спанская респуб­
лика была только что проглочена
фашизмом, уже совершился мюнхен­
ский сговор; французские и англий­
ские политики готовились оконча­
тельно предать Чехословакию.
Когда в 1940 году Хемингуэй за­

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

289

Думаю о Хемингуэе

капчивал тт публиковал свой роман,
Чехословакия была ужо стерта с кар­
ты Европы. Польша залита кровью
и оккупирована, а между Германией,
с одной стороны, и Францией и Анг­
лией — с другой, шла «странная»
война, странность которой объясня­
лась прежде всего страстной надеж­
дой тогдашних политических лиде­
ров Англии и Франции на то, что нм
еще удастся перевести стрелку и,
избежав настоящей войны па Западе,
направить бронированный поезд гер­
манского фашизма на Восток.
Вышло не так, как они думали.
В конце концов Гитлер действитель­
но обрушился всеми своими силами
на Советский Союз, но этому пред­
шествовали бомбардировки Лондопа,
захват Бельгии, Голландии, Дани и,
Норвегии, эпопея Дюнкерка и раз­
гром Франции.
Пламя, вспыхнувшее в июле 1936
года, в дни фашистского мятежа в
Испании, разгорелось в охвативши и
все континенты пожар второй миро­
вой войны.
Произошло то, что предчувствовал
Хемингуэй, когда он после испанской
воины испытывал острую потреб­
ность немедленно засесть за книгу
о первых трагических уроках воору­
женной борьбы с фашизмом.
Слово «немедленно» не мое, а Хе­
мингуэя.
Хемингуэй ненавидел фашизм. Не­
навидел открыто и непримиримо, не­
нависть его была действенной — он
боролся против фашизма всеми до­
ступными ему средствами. Он писал
статьи и произносил речи против фа­
10

К . С им онов

шизма, он написал пьесу «Пятая
колонна», сидя под обстрелом в Мад­
риде, и написал «По ком звонит ко­
локол» сразу же, как только кончи­
лась война в Испании. Наконец, он
сам воевал против фашизма. Он не
ограничивался ролью военного кор­
респондента в Испании и не ограни­
чивался ею во время второй мировой
войны. Этому есть немало свиде­
тельств.
Просто декларировать ненависть к
фашизму Хемингуэй считал недоста­
точным. Он требовал, чтобы эта не­
нависть находила выражение в борь­
бе, и говорил об этом в своей гнев­
ной речи «Писатель и война», произ­
несенной в июне 1937 года на Вто­
ром конгрессе американских писате­
лей. Коротко упомянув о том, какие
массовые убийства мирного населе­
ния совершили фашисты в Мадриде,
он отказался от описания подробно­
стей и счел нужным объяснить, по­
чему он пе делает этого: «Начав опи­
сывать все это, я вызвал бы у вас
только тошноту. Может быть, я про­
будил бы в вас ненависть. Но не это
нам сейчас нужно. Нам нужно ясное
понимание преступности фашизма и
того, как с ним бороться. Мы долж­
ны понять, что эти убийства — всего
лишь жесты бандита, опасного бан­
дита — фашизма. А усмирить банди­
та можно только одним способом —
крепко побив его».
Сказать об испанских вещах Хе­
мингуэя и о крупнейшей из них —
романе «По ком звонит колокол», что
они написаны человеком, ненавидя­
щим фашизм,— значит сказать сли-

200

шком мало. Этот роман написан че­
ловеком, который боролся против
фашизма не только пером писателя,
по и по-солдатски, с оружием в ру­
ках. И написан он был тогда, когда
кровавая борьба с фашизмом, в ко­
торой участвовал Хемингуэй, окон­
чилась горчайшим поражением. Го­
речь Хемингуэя — это не горечь сто­
роннего, хотя бы и горячо сочувст­
вующего свидетеля, это личная не­
стерпимая горечь человека, потер­
певшего поражение. И в то же вре­
мя его книга — это книга человека,
знающего, что дальнейшая борьба
впереди, и не верящего в то, что фа­
шизм всесилен.
Роман «По ком звонит колокол»
написан в перерыве между двумя
схватками, и это очень важно для
его понимания.
Когда в финале ромапа его герой
Роберт Джордан «очень бережно,
очепь осторожно, чтобы не дрогнула
рука», берет на прицел пулемета
подъезжающего во главе отряда фа­
шистского офицера, когда мы знаем,
что в следующую секунду за той, на
которой кончается роман, Джордан
нажмет на гашетку и даст очередь
но фашистам,— это звучит символи­
чески, хотя Хемингуэй как писатель
не склонен к символике.
Готовый к смерти в этом, очевид­
но, последнем для него самого бою,
Джордап думает: «Теперь если бы
еще наступление оказалось удачным.
Ты чего же хочешь? Всего. Я хочу
всего, но я возьму то, что можно.
Пусть даже это наступление окон­
чится неудачей, что ж, другое будет

удачным...» И эти послсдппс мысли
героя романа мне кажутся символич­
ными для того состояния духа, в ко­
тором Хемингуэй завершил работу
над книгой.
Действие ромапа происходит в
1937 году. Джордан, думая о том, что,
если это наступление окончится не­
удачей, другое будет удачным, имеет
в виду просто следующее наступле­
ние; он умирает, не зная, чем кон­
чится война в Испании. Но Хемин­
гуэй пишет эту сцепу, зная, чем кон­
чилась война,— поражением. И, од­
нако, он дает своему герою в послед­
ние минуты жизни именно эти мыс­
ли, и делает так, конечно, не случай­
но. Когда он писал свою книгу о тра­
гедии испанской войны, он думал о
будущих битвах с фашизмом. И за
мыслью Джордана о будущем удач­
ном наступлении стоит мысль Хе­
мингуэя о будущей войне, в которой
необходимо будет победить фашизм.
В написанном в 1938 году малень­
ком очерке «Мадридские шоферы»,
говоря об одном из бесчисленных ря­
довых антифашистов, Хемингуэй как
нельзя ясней в прямой публицисти­
ческой форме выразил свою веру в
возможность будущей победы над
силами фашизма. «Пусть кто хочет
ставит на Франко, пли Муссолини,
или па Гитлера. Я делаю ставку на
Ипполпто».
Эти слова были иаписапы, когда
борьба в Испании еще продолжалась,
но объяснить их оптимизмом, одним
этим
неверно.
Принципиальный
взгляд Хемингуэя на то, что фашизм
все равно когда-нибудь будет побеж­

Ж и з н ь , к н и ги , 'р ук о п и си

291

Думаю о Хемингуэе

ден, не изменился и после пораже­
ния Испанской республики. В февра­
ле 1939 года, когда дни республики
были сочтены, Хемингуэй в своем,
звучавшем как реквием, обращении
«Американцам, павшим за Испа­
нию» писал:
«Как земля никогда не умрет, так
и тот, кто был однажды свободен, ни­
когда не вернется к рабству. Крестья­
не, которые пашут землю, где лежат
наши мертвые, знают, во имя чего
они пали. За два года войны они
успели понять это, и никогда они это­
го не забудут.
Наши мертвые живы в памяти и в
сердцах испанских крестьян, испан­
ских рабочих, всех честных, простых,
хороших людей, которые верили в
Испанскую республику и сражались
за нее. 14 пока наши мертвые живут
как частица испанской земли, а они
будут жить, доколе живет земля,—
никаким тиранам не одолеть Испа­
нии.
Фашисты могут пройти по стране,
проламывая себе дорогу лавиной ме­
талла, ввезенного из других стран.
Они могут продвигаться с помощью
изменников и трусов. Они могут раз­
рушать города и селения, пыта­
ясь держать народ в рабстве. По ни
один народ нельзя удержать в раб­
стве».
Эти строки были написаны Хемин­
гуэем, когда он, по его словам, испы­
тывал потребность «немедленно» на­
чать работу над романом «По ком
звонит колокол» — это тоже своего
рода реквием, главные герои его —
люди, погибшие за свободу испан­

10*

ской земли. II среди этих людей,
испанцев
и неиспанцев,— Роберт
Джордан, одип из «американцев, пав­
ших за Испанию», человек, глазами
которого Хемингуэй смотрит на борь­
бу с фашизмом, человек, наиболее
полно выражающий в романе взгля­
ды самого Хемингуэя, как это, впро­
чем, свойственно большинству глав­
ных героев его книги.
В романе «По ком звонит колокол»
нашла свое выражение непримири­
мая и действенная ненависть Хемин­
гуэя к фашизму.
Развернутая в романе картина ж из­
ни — а жизнь в то время была преж­
де всего войной — сложна и противо­
речива. В этой противоречивости от­
ражается и реальная противоречи­
вость происходившего и противоре­
чивость взглядов самого Хемингуэя.
В том лагере, в рядах которого с без­
заветным мужеством сражается его
герой, Хемингуэй многое критикует,
отвергает, не принимает. Разрознен­
ность усилий, бюрократизм, бестол­
ковщина, анархистские правы и
влияния — все это вызывает ярость и
Роберта Джордана п самого Хемин­
гуэя. И очень часто нельзя не разде­
лить этой ярости.
Хемингуэй понимает и чувствует,
что испанские коммунисты были
единственной партией,
способной
противопоставить испанскому фашиз­
му и стоявшему за его спиной фашиз­
му немецкому организованность и
твердую волю к победе.
Но в то же время Хемингуэй с
тревогой и жестокими колебаниями
думает о проблемах, связанных с под-

292

чппеиием личности коллективной во­
ле и общественной необходимости.
Проблема партийной дисциплины
для пего сложная и мучительная
проблема, хотя он и ясно сознает,
что без железной дисциплины победа
над фашизмом невозможна, что без
этого гражданская война будет про­
играна.
При всей силе этих противоречий
чувство долга побеждает все осталь­
ное в Роберте Джордане — герое «По
ком звонит колокол», так же как оно
побеждает в Филипе — герое «Пятой
колонны».
Но сама сила этих противоречий
носит острый, глубоко драматиче­
ский характер. II это очень органич­
но для Хемингуэя. Он и не мог на­
писать своего Роберта Джордана
иначе, чем написал. Убежденный
гумапист, ставший в гражданскую
войну на сторону народа, пришед­
ший в этой борьбе к твердому логи­
ческому выводу, что победу можно
завоевать, только идя вместе с ком­
мунистами, Роберт Джордан внут­
ренне остается индивидуалистом и
идеалистом, корни его чувства свя­
заны с иным обществом, с иными
взглядами, с иной школой воспита­
ния. И но ходу романа, вопреки
своему неприятию коммунистиче­
ских идей, он совершает беспрерыв­
ную и трудную работу над самим
собой во имя того, чтобы остаться
верным делу борющегося с фашиз­
мом парода. И как бы ни были силь­
ны эти противоречия, Джордан до
конца не сворачивает с пути, кото­
рый избрал.

Рисуя сложную, противоречивую
картину лагеря республики, и мно­
гое в этой картине рисуя не таким,
каким это видим мы, Хемингуэй на
протяжении всего романа никогда не
выпускает из виду самого главного.
А самое главное для пего — это по­
беда над фашизмом. Для него, так
же как и для его героя, нет ничего
важнее, чем победить фашизм. Его
герой просто не может представить
себе без этого своей дальнейшей
жизни. Он готов за это умереть и
считает, что за это следует умирать.
Как бы ии была бесконечно дорога
и бесконечно духовно богата отдель­
но взятая человеческая жизнь, но
раз ее главная цель — победить фа­
шизм, то во имя этой цели человек
не смеет щадить себя.
«Почти целый год я дрался за то,
во что верил,— думает Роберт Джор­
дан,— если мы победим здесь, мы
победим везде. Мир — хорошее место,
и за него стоит драться, и мне очень
не хочется его покидать. И тебе по­
везло, сказал он себе, у тебя была
очень хорошая жизнь».
Почти нестерпимо больно читать
те страницы романа, где Хемингуэй
описывает, почему проваливается
так хорошо задуманное поначалу
республиканское наступление, где он
рассказывает о полной осведомлен­
ности фашистов об этом наступле­
нии, о болтливости и неумении со­
блюдать военную тайну в республи­
канском лагере, о разрозненности
усилий, продолжающей существовать
вопреки всем требованиям и стара­
ниям коммунистов, о генерале Миа-

Ж и з н ь , ут иги, р у к о п и с и

293

Думаю о Хемингуэе

хе, ставящем палки в колеса общему
делу, о нелепо и порой преступно
пользующемся своей властью и сво­
им авторитетом Марти, о неимоверно
трудных условиях работы военных
советников и о многом другом, что в
итоге приводит к провалу наступле­
ния. Однако при всей необыкновен­
ной горечи этих страниц Хемингуэй
далек от фатализма, от скептическо­
го вывода задним числом, что иначе
оно и не могло быть. Наоборот, он в
ярости, потому что убежден, что мо­
гло быть иначе. Его горечь — это не
горечь беспомощно разведенных рук.
Ото горечь предметного урока. «Ес­
ли так воевать, как воевали в этом
наступлении, то фашизм нельзя по­
бедить,— как бы говорит писатель.—
И если мы будем повторять эти
ошибки, то они снова победят нас.
А я этого не хочу. Я не хочу допу­
стить мысли, что это неизбежно».
«По ком звонит колокол» — горь­
кая книга. Иной ее и не мог на­
писать Хемингуэй тогда, когда он ее
писал,— сразу после поражения. Но
я уже приводил его слова об испан­
ском народе, который нельзя удер­
жать в рабстве. И эта уверенная
пота — веры в непобедимость наро­
да — звучит до конца романа среди
горького гула погребальных коло­
колов.
Я уже сказал о своем понимании
образа Джордана как человека, в
открытой борьбе с фашизмом встав­
шего на сторону народа и пошедше­
го с ним до конца, в то же время до
конца не расставаясь в душе со сво­
ими колебаниями, сомнениями п

ложными представлениями о том, ка­
кой может и должна быть револю­
ция.
Роберт Джордан беззаветно сра­
жается за дело народа и в то же вре­
мя в своих мыслях, думая о народе,
революции, коммунизме, часто и
многое судит со своих, не разделяе­
мых нами позиций. Нет нужды про­
слеживать за всеми ходами мыслей
Джордана и анализировать их про­
тиворечивость. Ибо
противоречи­
вость — в самой сути его обществен­
ной личности и поэтому па всем про­
тяжении романа не только психоло­
гически оправдала, но и логичпа.
Роман о гражданской войне в Ис­
пании написал американец, сделав
главным героем романа американца
и увидев испанский парод и испан­
скую революцию его глазами. Этого
нельзя выпускать из памяти, читая
роман и оценивая различные его сто­
роны, ибо эта особенность заложена
в самой основе романа и необыкно­
венно много определяет в нем.
Очевидно, восприятие испанской
жизни и испанской революции, дан­
ное Хемингуэем через Джордана, по­
рою может не сходиться с тем самоощущепием, которое есть у самих
испанцев, воевавших за свободу
своей республики, и это вполне ес­
тественно, несмотря на глубочайшее
писательское проникновение Хемин­
гуэя.
Можно и даже необходимо допус­
тить, что за какие-то свои объектив­
но неверные ощущения и представ­
ления о национальной жизни и на­
циональном характере испанского

294

народа писатель заслуживает крити­
ки со стороны представителей того
народа, о котором он пишет, причем
критики, обостренной национальным
чувством.
Но как бы ни подвергать, пусть
даже самым справедливым, сомне­
ниям те или иные сторопы романа,
те пли иные частности, те или иные,
быть может неверные, утверждения
писателя, одно, и притом самое
глазное, не подлежит сомнепию. Ро­
ман Хемингуэя написан с громадной
любовью к испанскому народу. Это
любовь и преданная, и пежная, и
сердитая, способная подмечать сла­
бости и восхищаться, способная и на
горечь, и на уважение, и даже на
преклонение. Словом, это настоя­
щая, большая, хотя и не свободная
от заблуждений любовь большого и
честного человека к великому и пре­
красному народу.
А мера заблуждений, с которыми
мы сталкиваемся в романс Хемин­
гуэя, порою велика, и, говоря об
этой замечательной книге все то, что
я говорил, я не вижу причин умал­
чивать и об этой сторопс дела. Для
того, чтобы охарактеризовать ее, до­
статочно привести один, пожалуй,
наиболее показательный пример.
В двадцатую годовщину Сталин­
градской битвы мне довелось быть в
Волгограде на площади Павших
Борцов в те часы, когда там был
зажжен Вечный огонь в память лю­
дей, погибших в боях с фашизмом, со­
вершивших то, что потом во всех
концах мира называли «Сталинград­
ским чудом». Там, па этой площади,

стоит скромный памятник, под кото­
рым похоронен командир пулемет­
ной роты Герой Советского Союза
старший лейтенант Р1баррури. Стоя
там, перед этим памятником, я не­
вольно вспомнил одно место из ро­
мана «По ком звонит колокол». Пар­
тизаны, коммунисты и пекоммунисты, в этой сцене романа спорят
между собой о том, отправила или
по отправила Долорес Ибаррури юно­
шу, своего сына, в Москву. В разго­
воре звучит адресованное Ибаррури
осуждение за то, что она, сражаясь
сама за свободу Испании и призывая
к этому других, отправила собствен­
ного сына в безопасное место.
Но в том «тихом месте», куда
мальчиком приехал сын Ибаррури,
он, едва перешагнув за двадцать лет,
пошел в бой с тем же самым фашиз­
мом, с которым воевала его мать, и
сражался как герой, и умер у стен
Сталинграда за свободу России, за
свободу Испании, за свободу всего че­
ловечества. Хемингуэй был истори­
чески неправ в той сцепе своего ро­
мана, и сама история сказала потом
об этом.
Это пе единственный случай, когда
он был неправ, но наиболее очевид­
ный, который не мог не прийти мне
на память.
Некоторые страницы романа по­
священы встречам его героя Роберта
Джордана с советскими военными
советниками и корреспондентами,
находившимися в то время в Испа­
нии. Эти страницы противоречивы.
Хемингуэй отдает должпое и героиз­
му и самоотверженности этих людей.

Ж и зн ь, книги, рук о п и си

295

Думаю о Хемингуэе

И воеппыи советник Гольц и коррес­
пондент Парков изображены в ро­
мане как люди умные, сильные и в
высшей степени мужественные. В то
же время Хемингуэй привносит в
образы этих людей свое тогдашнее
понимание «русских», во многом да­
лекое от действительности. Он дале­
ко не все знал и далеко не обо всем
мог составить себе объективно вер­
ное представление. А вернее сказать,
в романс дано собственное, глубоко
субъективное представление Хемин­
гуэя об этих людях, вдобавок уси­
ленное большой дозой художествен­
ного вымысла, присутствие которого
в романс не требует ни объяснений,
пи оправданий. Думается, что имен­
но в связи с этим Хемингуэй, в дру­
гих случаях очень часто употребляю­
щий в книге подлинные имена, п
Гольцу, и Карпову, и Пашкину созна­
тельно дал имена вымышленные.
У читателя, конечно, всегда остается
соблазн мысленно подставить под
вымышленное — другое,
подлинное
имя, которое, по его мнению, могло
бы стоять в том пли ином случае.
Но думается, что этого не стоит де­
лать — п потому, что можно совер­
шить невольную ошибку, и потому,
что сам писатель не стеснялся остав­
лять подлинные имена всюду, где
считал это необходимым, а не делал
этого там, где сознательно не хотел
этого делать. И с этим стоит посчи­
таться.
Сложные чувства оставляет в душе
то, как описывает Хемингуэй отель
«Гейлорд», изображенный в романе
как место пребывания части военных

советников и других русских в Мад­
риде.
Хемингуэй подчеркивает относи­
тельную комфортабельность жизни в
этом отеле, в условиях осажденного
города.
Однако, раздумывая над этой не­
сомненной подчеркпутостью изобра­
жения, нельзя не обратить внимания
па то, что все это дается глазами
Роберта Джордана, находящегося во
вражеском тылу, глядящего в глаза
смерти и страстпо мечтающего о
том, как он, после всех испытаний,
живым и вместе с Марией вернется
в Мадрид. Он думает о «Гейлорде»,
о его теплых комнатах и глотке вод­
ки и стакапе пива как о чем-то в
данный момент его жизни почти не­
досягаемом, как о земле обетованной.
Именно отсюда и возникает большая
доля подчеркнутой эмоциональной
контрастности, которая присутствует
в мыслях Джордана о «Гейлорде».
Преувеличенность этого чувства в
какой-то мере понятна каждому, ко­
му приходилось мечтать о таких ве­
щах в обстоятельствах, хоть скольконибудь близких к тем, в которые по­
ставил Хемингуэй своего героя.
Но надо сказать ради справедливо­
сти п другое. Один из людей, воевав­
ших на фронте под Мадридом совет­
ником в одном из испанских полков
и вернувшийся оттуда Героем Со­
ветского Союза, прочитав «По ком
звонит колокол», говорил мне с у с­
мешкой, в которой был оттенок го­
речи, что он и такие, как он,— а та­
ких, как он, было большинство,— и
представления не имели об отпоен-

206

тельных благах «Гейлорда» по той
простой причине, что война и безот­
лучное выполнение своих обязанно­
стей так ни разу и не позволили ему
побывать там.
Некоторые страницы «По ком звоппт колокол» написаны с непривыч­
ной для русской литературной тра­
диции натуралистической грубостью
лексики. Хемингуэй пользуется этой
лексикой особенпо часто в сценах
партизанской жизни.
В то же время невозможно согла­
ситься с утверждениями, которые
мне доводилось слышать в связи с
этими сценами, что любовь Джорда­
на и Марии якобы написана в них с
излишней откровенностью. Можно
сказать, что мера этой откровенно­
сти далека от наших собственных ли­
тературных традиций, и это будет
верно. Но Хемингуэй никого не обязы­
вал к подражанию себе темп худо­
жественными средствами, которые
органичны для его собственной лите­
ратурной традиции. Да, любовь
Джордана и Марии написана у него
с очень откровенными подробностя­
ми. Но само это чувство дано в ро­
мане как чувство такой огромной,
всепоглощающей доброй силы, что и
близость этих двух людей ощущает­
ся лишь как неотъемлемая часть
огромной и чистой обоюдной любви.
И мне лично кажется, что страницы,
посвященные трагической
любви
Джордана и Марии,— одни из самых
сильных, высоких и чистых страниц
во всем творчестве Хемингуэя.
Я перевертываю последнюю стра­
ницу этого романа, трагического и

полного ненависти к фашизму, пере­
вертываю и снова вспоминаю слова
уже ушедшего от пас Хемингуэя:
«Пусть кто хочет ставит на Фран­
ко, или Муссолини, пли на Гитлера.
Я делаю ставку па Ипполито».
В январе 1962 года в Гаване я
спросил у бывшего секретаря Хемин­
гуэя, испанца Роберта Герреро:
— Часто ли здесь, па Кубе, Хе­
мингуэй вспоминал об Испании?
— О, да! Очень, очень часто,— от­
ветил Герреро.— Мне даже кажется,
что он и выбрал для того, чтобы
жить, именно Кубу, потому что здесь,
много испанцев, эмигрировавших сю­
да после победы Франко, и мой брат
Фэо тоже. Он был врачом в санитар­
ном отряде у Хейльбрунпа в 12-й Ин­
тернациональной бригаде, а здесь,
на Кубе, был все эти годы врачом
Хемингуэя...
Я привел эту коротенькую выпис­
ку из своей записной книжки пото­
му, что услышал в словах Герреро
отзвук той глубокой внутренней уве­
ренности, которая давно жила в моей
собственной душе. Мне казалось, что
работа Хемингуэя во время граждан­
ской войны в Испании навсегда оста­
лась, если можно так выразиться,
частью его собственной личности, а
трагедия Испанской республики бы­
ла для него частью его собственной
человеческой трагедии. Хемингуэй
не только продолжал помнить об
Испании, он продолжал жить ею.
В горах Гвадаррамы, в так назы­
ваемой Долине Павших, Франко воз­
двиг неимоверных размеров мону-

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

2D7

Думаю о Хемингуэе

мент, предназначенный для того,
чтобы увековечить его победу над
Испанской республикой. Этот мону­
мент увенчан неслыханной величи­
ны железобетонным крестом не то в
210, не то в 220 метров высотой. Я, к
сожалению, не совсем точно запо­
мнил масштабы этого триумфа в мет­
рах, хотя эти метры указаны во всех
путеводителях. Во всяком случае,
крест этот виден километров за
тридцать. Наверное, можно было бы
понатужиться, добавить еще не­
сколько десятков метров, и тогда он
был бы виден не за тридцать, а за
сорок километров.
Вспоминая об этом кресте, постро­
енном Франко под Мадридом, я
вспоминаю слова Хемингуэя о фа­
шизме и литературе:
«Есть только одна политическая
система,— писал он,— которая
не
может дать хороших писателей. И
система эта — фашизм». И добавлял:
«Фашизм — ложь, и потому он обре­
чен на литературное бесплодие. И
когда он уйдет в прошлое, у пего не
будет истории, кроме кровавой исто­
рии убийств...»

Крест, призванный увенчать побе­
ду фашизма на земле Испании, ви­
ден за тридцать километров.
Литературы,
которая пыталась
оправдать п увенчать лаврами фа­
шизм, практически не существует,
если говорить о ее месте в духовной
жизни человечества. Как и предви­
дел Хемингуэй, она оказалась бес­
плодной, и ее следы можно обнару­
жить только в лупу библиографа.
Памятника людям, погибшим за
свободу испанского народа, пока пет.
Мертвые антифашисты лежат в зем­
ле Испании, о которой Хемингуэй
сказал, что она пребудет вовеки и
переживет всех тиранов.
Литература, боровшаяся с фашиз­
мом в открытом бою и запечатлев­
шая трагедию испанского народа,
оказалась бессмертной. Ее бессмер­
тие засвидетельствовано на всех кон­
тинентах мира сотнями миллионов
читателей. Все то, что написано Хе­
мингуэем о гражданской войне в
Испании, неотъемлемая часть бес­
смертия этой литературы.
1973

О трех романах
Михаила Булгакова

В книгу, о которой я пишу, входят
«Белая гвардия» и «Театральный ро­
ман», ранее включенные в однотом­
ник прозы Михаила Булгакова, вы­
пущенный издательством «Художест­
венная литература» в 1966 году, и
роман «Мастер и Маргарита», пуб­
ликуемый в последней прижизнен­
ной редакции автора.
Михаил Афанасьевич Булгаков,
родившийся в 1891 году, умер неза­
долго до Великой Отечественной вой­
ны после тяжелой и мучительной
болезни — склероза почек, не дожив
до пятидесяти лет. Умер в расцвете
своего таланта, чему свидетельством
является его последняя книга — «Ма­
стер и Маргарита»; уже смертельно
больной п как врач твердо знающий,
что дни его сочтены, он вносил в
рукопись последние поправки, дик­

туя их своей жене и другу Елене
Сергеевне Булгаковой.
При жпзпп Булгакова была опуб­
ликована первая часть его романа
«Белая гвардия», книга его фанта­
стической и сатирической прозы,
цикл рассказов «Записки юного вра­
ча» и его многочисленные газетные
фельетоны, появившиеся в печати
главным образом в первые годы
нэпа.
На сценах театров в разное время
ставилось несколько его драматиче­
ских произведений; среди п п х —
классическая инсценировка «Мерт­
вых душ» Гоголя и написанная по
мотивам романа «Белая гвардия»
пьеса «Дни Турбиных», так же, как
и «Мертвые души», надолго удержав­
шаяся в репертуаре МХАТа.
Остальное — пьесы
«Последние
дни», «Иван Васильевич», «Бег», вто­
рая часть романа «Белая гвардия»,
романы «Жизнь господина де Молье­
ра», «Театральный роман» и «Мастер
н Маргарита» — было напечатано в
пятидесятые — шестидесятые годы; п
с их публикацией талант Булгакова
занял в сознании читателей принад­
лежащее ему место, которое пет
нужды пи преуменьшать, ни преуве­
личивать.
Включенные в этот том романы
Булгакова были наппсапы им между
1923-м и 1940 годами. Роман «Белая
гвардия» писался в двадцать треть­
ем — двадцать четвертом годах и был
частично опубликован в двадцать пя­
том. Созданная па материале романа
пьеса «Дни Турбиных» писалась в
двадцать шестом. Работа над рома­

Ж и зн ь, книги, рук оп и си

299

О трех романах Михаила Булгакова

ном «Мастер и Маргарита» заняла
двенадцать лет — с двадцать восьмо­
го по сороковой год. Создание не за­
конченного автором «Театрального
романа», который писался в три­
дцать шестом — тридцать седьмом
годах, относится к этому же периоду.
Напомнив о времени, когда созда­
вались эти три романа Булгакова,
скажу о своем понимании их ценно­
сти и их особенностей.
«Белая гвардия» была первым
крупным прозаическим произведе­
нием Булгакова. Время, когда он
писал роман, было отделено всего
тремя-четырьмя годами от падения
Перекопа и одним-двумя годами от
освобождения Владивостока, поло­
жившего конец гражданской войне и
интервенции.
Я напоминаю о краткости дистан­
ции между той бурей гражданской
войны, о которой написан роман, и
временем его создания, потому что
это существенно и для понимания
самого романа и для понимания рез­
кости критических оценок, которы­
ми были встречены при своем появ­
лении и опубликованная в журнале
первая часть «Белой гвардии» и, не­
сколько позже, пьеса «Дни Турби­
ных».
Для осмысления авторской пози­
ции самого Булгакова и тех перемеп,
которые вносило в нее время, надо
обратить внимание па дальнейшее
развитие темы «Белой гвардии», ко­
торое заметно и в «Днях Турбиных»,
и — в особенности — в паписанной
через два года после них пьесе «Бег».
Тема духовной катастрофы, проис­

ходившей с той частью русской ин­
теллигенции, которая привязала себя
к колеснице белого движения, с боль­
шой силой была разработана Булга­
ковым уже в «Белой гвардии». И де­
ло не только в том, что в романе
перед нами развертываются страни­
цы военного поражения. Дело в том,
что на фоне их развертываются и
страницы поражения духовного, что
к концу романа все усиливается
ощущение безвыходности, беспер­
спективности тех обращенных в про­
шлое идеалов, которыми продолжают
жить герои романа. Рядом с физи­
ческой их гибелью соседствует и
гибель их идеалов. А сама безысход­
ность положения начинает толкать
их на поиски выхода. И эти поиски,
едва-едва намечающиеся в «Белой
гвардии», заметпо усиливаются в
«Днях Турбиных», а в пьесе «Бег», к
концу ее, превращаются уже в глав­
ную проблему, которую пытаются
решить для себя не только безвольно
захлестнутый волной эмиграции Го­
лубков, по до последнего часа граж­
данской войны с оружием в руках
исступленно воевавший против па­
рода Хлудов.
В моем представлении, хотя Булга­
ковым в конце романа «Белая гвар­
дия» и поставлена точка, на самом
деле роман все-таки не окончен. Не­
которые его сюжетные линии застав­
ляют думать о случайности этой
точки, о том, что первоначальные
замыслы автора выходили далеко за
пределы романа и что многим его
героям предстояло еще жить и дей­
ствовать.

300

Для меня это почти несомненно.
Не потому, что я располагаю каки­
ми-либо биографическими или тек­
стологическими
доказательствами
этого, а потому, что это заложено в
самом тексте романа, в самой его
композиции, во многих его сюжет­
ных линиях, в сущности оборванных
на полуслове.
И когда я думаю о том, чем бы мог
завершиться этот роман, будь он
завершен, передо мной мысленно
возникает «Бег», картины последних
боев, бегства, катастрофы, распада
эмиграции и возвращения на родину
тех, кто, испив чашу до дна, решил­
ся, как Голубков, пли посмел, как
Хлудов, вернуться обратно — в Рос­
сию, ставшую Советской Россией, во­
преки всему, что он сделал для того,
чтобы она не смогла ею стать.
Однако не будем забегать вперед.
Да, несколько лет спустя Булгаков
напишет пьесу «Бег», в которой он
скажет обо всем этом.
По в 1924 году он поставил в ро­
мане «Белая гвардия» точку именно
там, где она стоит.
Разоблачены духовное убожество,
растленность, антинародная сущ­
ность верхушки контрреволюции.
Показан трагизм положения интел­
лигентов, одетых в офицерские ки­
теля и юнкерские шинели, людей,
силою своего прошлого, силою своих
классовых
и житейских
связей
впрягшихся в антинародное дело.
Уже возник вопрос — а как же
быть дальше, неужели и дальше про­
должать защиту того дела, которое

все чаще п чаще кажется безнадеж­
ным?
Но ответа на этот вопрос в романе
нет. Вместо него — точка, поставлен­
ная, быть может, как раз потому, что
сам автор внутренне еще не был го­
тов ответить на этот вопрос так, как
оп ответит на него потом в «Беге».
Хотя и в «Беге» полного ответа на
этот вопрос все-таки не будет, ибо
для того, чтобы показать всю силу
разочаровапия человека в одних иде­
ях, нужно показать всю силу других
идей, опрокинувших в его душе
прежние. Пе только силу обстоя­
тельств, по и силу идей.
Роман «Белая гвардия» не только
талантливая проза, а еще и очень
любопытный документ эпохи — в нем
с предельной честностью отражены
взгляды, существовавшие у автора к
тому времени, когда он писал свою
книгу, на ту эпоху, которую он
изобразил в ней.
В 1925 году, сразу после публика­
ции в журнале «Россия» первой ча­
сти «Белой гвардии», Н. Осинскип
писал на страницах «Правды» о Бул­
гакове:
«Претензии автору за то, что он
белых юнкеров показал пе злодеями,
а обыкновенными юнцами из опреде­
ленной классовой среды, терпящими
крушение со своими дворянско-офи­
церскими «идеалами», предъявлять
не приходится. Но чего-то, изюминки
какой-то пе хватает, а нс хватает ав­
тору, печатающемуся в «России»,—
писательского миросозерцания, тес­
но связанного с ясной общественной
позицией...»

Ж и з н ь , к н и г и , 'рук о п и си

301

О трех романах Михаила Булгакова

Пройдет пятнадцать лет, и в
1940 году, после смерти Булгакова,
мысленно оглядывая его путь, одним
из первых этапов которого была
«Белая гвардия», А. Фадеев скажет
об ее авторе:
«И люди политики, и люди лите­
ратуры знают, что он человек, не
обременивший себя ни в творчестве,
ни в жизни политической ложью,
что путь его был искренен, органи­
чен, а если в начале своего пути (а
иногда и потом) он не все видел
так, как оно было на самом деле, то
в этом нет ничего удивительного: ху­
же было бы, если бы он фальшивил».
Мне думается, что оба эти выска­
зывания, отделенные друг от друга
пятнадцатью годами, много объяс­
няют и в жизни и в творчестве Бул­
гакова.
И оба их небесполезно вспомнить,
приступая к чтению романа «Белая
гвардия» сейчас, через полвека по­
сле того, как он был написан.
Если я говорил о незавершенности
«Белой гвардии» как о своем писа­
тельском ощущении, как о догадке,
имеющей некоторые нс
столько
внешние, сколько внутренние психо­
логические основания, то «Театраль­
ный роман» — книга, и вне всяких
сомнений, не дописанная до конца.
И дело не только в том, что она
имеет подзаголовок «Записки покой­
ника» и обрывается посередине фра­
зы,— такая концовка может оказать­
ся и литературным приемом, этому
есть примеры. Дело в том, что есть
много свидетельств людей, знавших,
со слов самого Булгакова, и то, что

он собирался продолжать повествова­
ние, начатое в «Театральном рома­
не», и даже то, какие именно новые
сцены и главы были им задуманы.
И, однако, при этом «Театральный
роман» у меня, например, не остав­
ляет горького ощущения незакон­
ченности.
Б моем представлении это вообще
скорей не роман, а то сатирические,
то юмористические сцены из москов­
ской театральпой жизни конца два­
дцатых — начала тридцатых годов.
Они написаны с таким блеском и
юмором, что, конечно, жаль с раз­
бега останавливаться, вдруг увидев
вместо следующей сцены — многото­
чие; но ощущения незавершенности
авторского замысла — нет. Просто
он, этот замысел, реализован на
меньшем пространстве повествова­
ния, на меньшем количестве сюжет­
ных поворотов, чем это, очевидно,
замышлялось вначале.
Незавершенность
«Театрального
романа», как мне кажется, объясня­
ется не какими-либо причинами
внешнего свойства, а причиною внут­
ренней: тем, что Булгаков почувство­
вал потребность вернуться к той
своей главной работе, которую он
прервал и которую ему было необ­
ходимо завершить,— к «Мастеру и
Маргарите».
И сделать это Булгаков мог без
насилия над собой, ибо все то, ради
чего писался «Театральный роман»,
в сущности, уже было вырэжмю в
его написанных к тому времени сце­
нах.
Столкновение крупных талаптов п

302

высоких принципов большого искус­
ства с такими внутрнтеатральпыми
проблемами, как человеческое и ак­
терское тщеславие, как коленопрек­
лонение перед авторитетами, как не­
понимание неотвратимости смены
поколений, как связанная с пристра­
стиями и антипатиями борьба за
роли, и многое другое, принижаю­
щее, стаскивающее с облаков на зем­
лю великое чудо театра,— все это
Булгаков успел достаточно широко
изобразить в написанных им главах
романа.
Причем, и это стоит подчеркнуть,
он был человеком, страстно любив­
шим не только театр вообще, но и
тот вполне реальный Московский
Художественный театр, с которым и
внутри которого он работал и заме­
чательным актерам которого, своим
друзьям, он главу за главой читал
вслух «Театральный роман».
Сатирические страницы «Театраль­
ного романа» — это не разочарование
в театре, а насмешка, порой очень
сердитая, надо всем, что мешает те­
атру быть тем чудом, которым он
обязан быть в настороженных и в то
же время восторженных глазах героя
романа, драматурга Максудова, за
которым в данном случае с полным
основанием можно ощутить самого
Булгакова.
Роман «Мастер и Маргарита» ока­
зался последней книгой Булгакова.
II написан он так, словно автор, за­
ранее чувствуя, что это его послед­
нее произведение, хотел вложить в
него без остатка всю остроту своего
сатирического глаза, безудержность

фантазии, силу психологической на­
блюдательности.
Щедрость, с которой это сделал
Булгаков, строя причудливое здание
своего романа, местами при чтении
кажется даже неумеренной, а пере­
ходы от одного к другому — от сати­
ры к психологической прозе, от пси­
хологической прозы к фантастике —
порой настолько резки, что начинают
казаться швами в ткани повествова­
ния. Есть в этой книге какая-то безу­
держность, какая-то предсмертная
ослепительность большого таланта,
где-то в глубине души своей чувст­
вующего краткость оставшегося ему
жизненного пути.
«Мастер и Маргарита» — одна из
тех беспокойных книг, в которых
разным людям разное нравится и,
добавлю, разное — не нравится; в ко­
торых, читая их, одпо приемлют, с
другим спорят, с третьим не согла­
шаются...
Б мою, например, благодарную па­
мять после чтения романа глубже
всего вторгся беспощадно точный
рассказ об одном дне римского про­
куратора Иудеи Понтия Пилата —
этот роман в романе, психологиче­
ский внутри фантастического.
Некоему факту, очевидно, так или
иначе легшему в основу христиан­
ских легенд о жизни и гибели одного
из раскольников той эпохи, одпого
из бунтарей против канонической
иудейской религии, посвящено не­
мало страниц во всех литературах
мира. Реальная историческая основа
христианских мифов приковывала к
себе внимание многих писателей,

Ж и зн ь, книги, рук о п и си

303

О трех романах Михаила Булгакова

бывших убежденными атеистами по
своему мировоззрению. К ним при­
надлежал Анатоль Франс. Принадле­
жал к ним и Булгаков. Я не случай­
но вспомнил Франса. Его маленький
рассказ о Понтпи Пилате, в старости,
на покое, пробующем вспомнить имя
того нищего проповедника, на казнь
которого ему некогда пришлось дать
санкцию в далекой Иудее, в чем-то
близок тому историческому ощуще­
нию, с каким подходит к этой же
самой теме Михаил Булгаков.
Его роман в романе — это история
нищего проповедника Иешуа, кото­
рого Пилат склонен скорее спасти,
чем казнить, но в итоге, под давле­
нием обстоятельств, все-таки отдает
на казнь. С точки зрения своих мас­
штабов это событие — всего-навсего
мелкий эпизод в служебной деятель­
ности Пилата, и Булгаков дает это
почувствовать с беспощадным реа­
лизмом. Однако в то же время этот
исторически малозначительный для
римского прокуратора эпизод стано­
вится в его жизни некоей психологи­
ческой вехой. Несмотря на своп ж е­
стокие обязанности в том жестоком
веке, наделенный чувством справед­
ливости и способностью отличать
добро от зла, Пилат в душе симпа­
тизирует
нищему
проповеднику
Иешуа, с его наивной, но непоколе­
бимой нравственной верой в силу
доброго людского начала. Но в сво­
ем желании спасти оклеветанного до­
носчиками Иешуа Пилат сталкивает­
ся с невозможностью для себя это
сделать, несмотря па всю огромную,
казалось бы, меру его власти в Иудее.

Так малозначительный служебный
эпизод во время пребывания в Иудее
становится для
Пилата роковым
мгновением, обнаруживающим его
нравственную слабость.
В повествовании Булгакова о Пи­
лате и Иешуа рассказано о земных
делах и земных людях. Булгаков
принципиально далек от поверхност­
ных исторических аналогий. Он все­
гда брезговал этой литературной де­
шевкой. Но глубина его психологи­
ческого анализа поведения людей
такова, что в этих главах «Мастера
и Маргариты» перед нами не просто
историческое повествование, а еще и
нравственная дилемма, заставляю­
щая читателя думать о том, что та­
кое мужество н трусость и где и как
определяется в нашей жизни мера
того и другого.
Я подробней остановился на тех
страницах романа, которые для ме­
ня — вершина булгаковской прозы.
Но его книга щедра и многолика; и
я без труда представляю себе других
ее читателей, которым лучшими
страницами романа покажется не
история Пилата и Иешуа, а фанта­
стическая и в то же время щемяще­
земная история любви Маргариты к
Мастеру, такой счастливой п такой
несчастной и такой сильной и в сво­
ем счастье и в своем несчастье, что
сам дьявол, пронесшийся по страни­
цам романа, не в состоянии ни по­
мочь, ни помешать этой любви.
Без труда представляю себе и та­
ких читателей, для которых верши­
ной романа покажется пе фантасти­
ка, а те юмористические и сатирп-

304

ческпе страницы, где Булгаков изде­
вается над мещанством, над пошло­
стью, приспособленчеством, корысто­
любием.
Кстати, при чтении «Мастера и
Маргариты» людям старших поколе­
ний сразу бросается в глаза, что
главным полем для сатирических на­
блюдений Булгакова послужила мос­
ковская обывательская, в том числе
окололитературная и околотеатраль­
ная, среда конца двадцатых годов, с
ее, как тогда говорили, «отрыжками
нэпа».
Следует добавить, что другой Мос­
квы того времени, другого, более
широкого поля для наблюдений в
романе почти не чувствуется. И это
один из примеров, говорящих об
ограниченности взгляда писателя на
современность. Мы иногда колеблем­
ся произнести слова: «ограничен­
ность взгляда», говоря о большом
таланте. И — напрасно. Ибо они, не
умаляя таланта, отражают реаль­
ность; помогают понять действитель­
ное место писателя в истории лите­
ратуры.
Булгаков дописал свой роман до
конца, поставил на нем точку, и в
этом смысле «Мастер п Маргарита» —
произведение завершенное. Но, как
я уже говорил, доведя до конца за­
думанное повествование, Булгаков
до последних дней своей жизни все
возвращался и возвращался к напи­
санному, видимо внутренне все еще
не считая свою работу завершенной.
Трудно сказать, как бы выглядел
этот роман, если бы и так растянув­
шаяся на двенадцать лет работа над

ним длилась еще и еще. Может быть,
в романе были бы исправлены неко­
торые несовершенства, может быть,
было бы додумано что-то еще не до
конца додуманное пли вычеркнуто
что-то из того, что несет на себе пе­
чать неумеренной, избыточной щед­
рости фантазии. Может быть и так.
Текст романа, оставленный нам по­
койным писателем, дает известпые
основания для таких предположений.
И, однако, пожалуй, не стоит отда­
вать этим предположениям слишком
большую дань, потому что все же
главное чувство, которое испытыва­
ешь, читая эту последнюю работу
Булгакова,— благодарность к силе и
щедрости его таланта.
После того как роман «Мастер и
Маргарита» впервые появился на
страницах журнала «Москва», о нем,
а в связи с ним и о творчестве Бул­
гакова, появилось в нашей печати
множество статей.
При всем разнообразии высказан­
ных в них взглядов и оценок, я, по­
мнится, однако, не встретил ни одной,
где бы негативно оценивался сам
факт введения этой книги в обиход
современного читателя.
В некоторых из статей разбирались
и критиковались философские взгля­
ды автора порой с излишней запаль­
чивостью, но чаще — с должной ис­
торической объективностью, исходя
из верного взгляда, что, подобно то­
му как нельзя по своей прихоти
улучшать и ухудшать историю, не
пристало и задним числом, даже в
самых благих целях, выпрямлять ми­
ровоззрение сложного и противоре-

Ж и з н ь , книги, рукоп и си

305

О трех романах Михаила Булгакова

чивого писателя, три десятилетия
назад покинувшего этот мир, не пе­
режив и не узнав всего того, чем с
тех пор умудрил нас наш собствен­
ный жизненный опыт.
В других статьях порой прогляды­
вало неплодотворное желание поста­
вить Булгакова вне общих историче­
ских процессов нашей литературы
и — даже — над ней.
Любовь к Булгакову заставляет
меня с достаточной ясностью ска­
зать, что я не питаю ни малейшей

симпатии к тем мнимым доброхотам,
которые стремятся к его возвеличе­
нию, то прибегая к неумеренным
эпитетам, то противопоставляя Бул­
гакова другим его современникам,
закономерно составившим своими
книгами славу нашей литературы.
Все лучшее, написанное Булгако­
вым,— тоже часть того великого це­
лого, которое, все вместе взятое, на­
зывается советской литературой.
1973

Человек

Эта необычная п неожиданная книга
принесла мне радость, так же как,
наверное, и многим другим людям,
прочитавшим ее. Хорошая книга сти­
хов — всегда общая радость. Но, ос­
таваясь общей, она в то же время и
твоя собственная, а о собственной
радости каждый говорит своими соб­
ственными словами.
Попробую высказать чувства, ко­
торые я испытал.
Прежде всего — и, может быть, это
самое главное,— перевертывая по­
следнюю страницу книги Мсжелайтиса, чувствуешь себя самого чище
и выше, сильнее, благороднее, пожа­
луй, даже красивее.
И это очень важно.
Конечно, ты сам не стал другим,
чем был, но книга эта заставила те­

бя вспомнить о лучшем, что есть в
тебе, а это уже немало.
Стихи могут говорить о прекрас­
ном и чудовищном, о белом и чер­
ном, о мрачном и веселом, их опти­
мизм или пессимизм измеряется не
этим, а тем, какие чувства они про­
буждают в человеке, каким он начи­
нает казаться сам себе, каким он
хочет быть, какие дела ему хочется
совершать па земле.
Хорошо, когда книга стихов по­
могает тебе, человеку, счищать на­
липающие на бока ракушки. Хоро­
ню, когда прочитаешь книгу стихов,
и трава начинает казаться зеленее,
небо — синее, воздух — прозрачнее, а
лица — и мужские, л женские — кра­
сивее.
Именно это чувство испытываешь,
закрывая книгу стихов «Человек».
По это еще не все. Осмысленность
нашего существования в красоте на­
ших дел. Человек Межелайтпса —
человек с добрыми и сильными ру­
ками.
Эти добрые руки по необходимости
способны сжимать и оружие. По им
во сто крат милей прикосновения к
любому орудию труда.
Годятся
тяжелые руки мои
для каждого нашего правого
дела,—
так сказано в книге, и сказано вер­
но: сила рук п правота того дела, ко­
торое они делают, неразделимы в
сознании поэта.
Книга называется «Человек», и
стихотворение, которое тоже пазы-

Жизнь, книги, 'рукописи

307

Человек

вается «Человек», кончается в ней
словами:
Я, человек,
я, коммунист.
Книга «Человек» написана комму­
нистом, верящим, что строительство
коммунизма на нашей многостра­
дальной земле и есть самое достой­
ное человека дело.
Эта книга не только далека от ас­
кетизма, но и как бы бросает ему
прямой вызов.
Вымученно-аскетические представ­
ления о коммунизме и людях ком­
мунизма чужды подлинно коммуни­
стической поэзии. А книга «Чело­
век» — живая и полнокровная части­
ца этой поэзии.
В ней рядом с красотою труда вос­
пета красота любви. Больше того,
слово «рядом» в применении к этой
книге — неточное. Одно просто-на­
просто нс существует в ней без Дру­
гого. Любовь, о которой написано в
этой книге, не голубая и не розовая.
Это не сборник недомолвок. Любовь
в этой книге — это и ум, и страсть,
словом, настоящая любовь мужчины
к настоящей женщине.
Я вначале назвал эту книгу не­
обычной п неожиданной; хочу пояс­
нить свои слова.
Необычность книги в ее редкост­

ной цельности. Цельпость поэтиче­
ских книг часто бывает внешней,
скажу резче — мнимой: выстроен то­
мик стихов, написанных на близкие
ДРУГ другу темы, а внутренней цель­
ности в нем нет; посмотришь на него
мельком — как будто все в порядке;
а взглянешь попристальней — и все
развалится па кирпичики.
Книгу
«Человек»
вспоминаешь
всю вместе, как единое целое; проч­
ность ее — действительная, а не
мнимая.
А неожиданность книги Межелайтиса для меня в том, что, читая
прежние стихи поэта, я не предвидел
всей силы тех чувств, которые заста­
вит меня испытать его новая книга.
За такую пеожиданность хочется
благодарить.
Книгу переводили хорошие рус­
ские поэты, переводили — с полной
отдачей сил. Так бывает, когда поэ­
зия подлинника заслуживает бес­
компромиссной любви.
Гравюры на дереве, которые сде­
лал к книге «Человек» художник
Красаускас, прекрасны сами по се­
бе. Но в моих глазах важно и дру­
гое: закрыв книгу, я вспоминал эти
гравюры вместе со стихами Межелайтпеа, они были неотделимы.
1959

На родном своем языке

Думается, я не преувеличу, сказав,
что нет у нас в стране абхазца, ко­
торый не знал бы стихов автора
этой книги, не помнил бы и не при­
водил при случае,— в беседе или во
время застолья,— вошедшие в жи­
тейский обиход строки.
Уже два или три поколения абхаз­
цев впервые встречаются со стихами
Баграта Шиикубы еще на учениче­
ской скамье, в начальных классах
школы на уроках родного языка.
Но есть в Абхазии люди, никогда
не читавшие стихов Баграта Шшткубы и впервые услышавшие их из чу­
жих уст, успев к тому времени пе­
решагнуть на седьмой, восьмой, а
то и на девятый десяток.
Абхазия — страна долгожителей и
одновременно страна поэтов. Стихи
и песни сопутствуют здесь человеку

всю его жизнь. И столетние абхаз­
ские крестьяне, встретившие рево­
люцию уже немолодыми людьми,
опоздав обучиться грамоте, тем не
менее держат в памяти и стихи сво­
его ровесника, основоположника аб­
хазской литературы Дмитрия Гулиа,
и стихи таких молодых, еще даже не
шестидесятилетиях люден, как Баг­
рат Шинкуба, и стихи совсем моло­
дых людей, годящихся нм во внуки
и правнуки и продолжающих сего­
дня создавать поэзию на своем род­
ном абхазском языке.
Со слуха запомнив, а потом ото­
брав то, что им полюбилось, старики
как бы составляют в памяти своп
собственные, изустные антологии аб­
хазской поэзии, выражая при этом
устойчивую определенность вкусов,
связанную с традициями земли и
народа, обычаев и нравственных ус­
тоев.
Поэтическому вкусу стариков, в
котором проявляется существенная
сторона души народной, чужда поэ­
зия невнятная п неопределенная,
поэзия получувств и полустрастей.
Они любят стихи, где любовь — это
любовь, ненависть — это ненависть,
где если уже горе, то такое, от ко­
торого чернеют, а если уже шутка, то
такая, чтоб обжигала как аджика,
как та абхазская соль пополам с тол­
ченым красным перцем и пряными
травами, без которой в Абхазии не
едят ничего — ни мяса, ни сыра, пи
хлеба.
Так вот поэзию Баграта П1 инку­
бы,— за то, что в ней любовь — это
любовь, ненависть — ненависть, го­

Ж и зн ь , книги, р у к о п и с и

309

Па родном своем языке

ре — горе, а шутка — шутка,— лю­
бят в Абхазии и маленькие, образо­
ванные школьники, частенько к пя­
тому классу, кроме своего родного
абхазского языка, знающие еще и
русский или грузинский или оба
сразу, и необразованные, в школь­
ном смысле этого слова, но умудрен­
ные долгою школою жизни, древние
по нашим понятиям и пе такие уж
древние по собственным понятиям
абхазские старики.
Я, говоря о поэзии, завел речь о
стариках не только потому, что аб­
хазское долголетие связано с возду­
хом гор и образом жизни людей, но
еще и потому, что в стране долгожи­
телей — одна из самых молодых ли­
тератур. В этой стране столетние
старики старше первого букваря, а
восьмидесятилетние — старше
пер­
вых строчек стихов Дмитрия Гулиа,
впервые оттиснутых в типографиях.
Есть тут какой-то удивительно
важный секрет, в этом сочетапии
прочности традиций, уважения к
возрасту п молодости литературы.
Живая, богатая талантами, не чуж­
дающаяся ни новых литературных
форм, ни новых языковых понятий,
ни новых житейских проблем, она в
то же время то видимыми, то неви­
димыми нитями накрепко связана со
старой и иемепяющейся песней,
многоголосой, возникающей в горах,
за трапезой, за крестьянским столом;
с песней или, точней, с песнями, ко­
торые зпают и поют все.
И многоголосье это не только много­
голосье разных тембров, это много­
голосье разных поколений,— моло­

дых и старых голосов, незримо свя­
занных не только общей пссныо, но
и стоящим за пею общим чувством
родины.
Я забыл начать с того, с чего, паверное, следовало начать: что Баграт
Шинкуба уже давно носит высокое
звание народного поэта Абхазии. Но
ведь самая главная высота этого зва­
ния как раз и состоит в том, что
стихп поэта знают и дети и старики.
А в данном случае — так оно и есть.
И я уже сказал об этом.
Эта книга вобрала в себя стихи
Баграта Шинкубы из многих его
книг, выходивших в разные годы на
абхазском языке. Самые ранние из
стихов, включенные в «Избранное»,
датированы 1933 годом, а самые
поздпие — семидесятыми
годами.
Между тем и другим лежит сорок
лет и жизнь!
Двадцать пять лет пз этих сорока
я, почти ежегодно, по нескольку ме­
сяцев живу и работаю в Абхазии и
с достаточной долей уверенности мо­
гу сказать, что имею представление
о путях развития абхазской литера­
туры за эти годы. PI о рождении в
ней все новых и новых талантов, и о
том, все возраставшем па протяже­
нии этих лет, значении, которое име­
ет эта литература в жизни абхазско­
го народа, и о том, все более широ­
ком, выходе ее на суд всесоюзного*
читателя, в переводах на русский,
грузинский, преимущественно на эти
два, но не только на них, а н па
другие языки нашей страны.
Автор этой книги принадлежит к
числу тех моих товарищей по про-

310

•фесснн — абхазских литераторов, ко­
торых я знаю па протяжении чет­
верти века. Срок достаточно долгий
для того, чтобы составить себе впол­
не определенное мнение не только о
стихах поэта, но и о его личности.
Тем более что в конце-то концов у
всякого серьезного поэта лучшие из
его стихов как раз и есть сгущенное,
до предела, выражение того самого
главного, что составляет его челове­
ческую сущность.
Баграт Шинкуба поэт серьезный,
глубоко думающий в своих стихах и
поэмах о днях нынешних и днях
минувших, об исторических переме­
нах в судьбе своего малого числом,
но сильного духом народа, который
всегда был удивительно самобытно
талантлив, но с особой нравственной
силой доказал это после того, как Ве­
ликая Октябрьская революция от­
крыла ему пути к русской, грузин­
ской и мировой культуре. Пути,
пять с лишним десятилетий тому
назад начинавшиеся с азов, с буква­
рей, с первых тоненьких книжек на
родном языке.
Баграт Шинкуба по возрасту ро­
весник Октября. В моей памяти сто­
ит военное время, когда, провожая в
последний путь ровесников Октября,
мы прощались с совсем еще молоды­
ми людьми, едва успевшими напи­
сать свои первые стихи, только на­
чинавшими жить и любить...
Сейчас слова «ровесник Октября»
мы относим к людям, которым под
шестьдесят. За их плечами большая,
многотрудная жизнь. Целая эпоха, и
какая эпоха! Однако мне хотелось

бы добавить, что, когда мы говорим
как о ровеснике Октября о поэте та­
кого народа, как абхазский, народа,
у которого именно после Октября
возникла собственная литература,
собственный театр, собственное изо­
бразительное искусство, собственная
историческая наука,— то тут время
как бы дополнительно спрессовыва­
ется. И у абхазца, которому еще нет
шестидесяти, иногда, наверное, воз­
никает чувство, что он вместе со сво­
им пародом прожил не несколько де­
сятилетий, а несколько веков. Нико­
гда еще, в досоциалистическое время,
ни с каким народом не происходили
столь стремительные перемены в его
культурном развитии.
Мне думается, что этого нельзя
выпускать из виду, когда мы читаем
книги таких поэтов, как Баграт
Шинкуба. В этих книгах отражена и
вся стремительность перемен, и вся
вера в будущее, и вся сила воспоми­
наний о прошлом, таком недавнем,
словно оно неотрывно стоит за пле­
чами.
Да так оно тт ость! Потому что
путь от босоногого мальчика из гор­
ной абхазской полуграмотной дерев­
ни до поэта, написавшего первый в
своей литературе ромап в стихах, до
одного из образованнейших людей
своего народа, историка и филоло­
га — это не чей-то умозрительно
сконструированный путь, а свой, соб­
ственный. И вся стремительность пе­
ремен, происходивших в народной
жизни ,— это часть собственной био­
графии.
Опаска, как бы при этом стреми­

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

311

Па родном своем языке

тельном движении не растерять того,
что действительно было дорого в
прошлом и осталось дорогим и сей­
час, тех обычаев и нравственных
правил, которые и в повое время не
должны опасть, как старая кора,—
это опаска трезвая, предусмотритель­
ность не излишняя. Стремление со­
хранить и пронести неповрежденны­
ми в новое время все лучшее и бла­
городнейшее в старых народных тра­
дициях, все драгоценное в уроках
пародной истории свойственно поэ­
там и вообще художникам в широ­
ком смысле этого слова. И особенно
сыновьям тех народов, чье движение
из узких национальных, патриар­
хальных рамок к широким горизон­
там мировой культуры было столь
стремительным, как это произошло в
Абхазии.
Черта, о которой я сказал — па­
мятливость к историческим и нравст­
венным традициям народа, стремле­
ние двигаться вперед, ничего пе рас­
теряв нз того, что действительно до­
рого,— в высшей степени присуща
стихам Баграта Шипкубы. Он не
раз возвращался к этой теме в своих
стихах, но, пожалуй, короче п точнее
всего высказался в маленьком восьмистрочии, наипсаниом в 1965 году:
Горит очаг и пламя вьется,
Подбросить дров — ие проворонь!
Из рода в род передастся
Неугасающий огонь.
Хочу, чтоб все беречь умели
Огонь, пришедший из веков,
Чей отсвет лег на колыбели
И па седины стариков.
За стихами всякого подлинного
поэта обычно с достаточной явствен­

ностью встает его жизнь. Иногдавстает почти как биография, со все­
ми ее подробностями, а иногда толь­
ко как некий конспект этой биогра­
фии, как ее суть.
За стихами Баграта Шипкубы чи­
тается жизнь, прожитая в неразрыв­
ной связи со своим родным народом,
в гуще его кровных интересов, его
страстей и дум,— и в трудные годы
духовных испытаний, и в радостные
годы духовных завоеваний.
Хотелось бы заметить, сличая да­
ты написания многих стихов Баграта
Шинкубы и даты переводов и появ­
ления их на русском языке, что ча­
стенько одно от другого отделяют
довольно долгие сроки. И дело туг
не в том, что нерасторопны перевод­
чики или издательства, хотя,— чего
пе бывает,— бывает п так! Однако
мпе думается, что в принципе стихи
поэта, русского ли, абхазского, или
какого-нибудь иного, пе должны пе­
реводиться па другие языки со сли­
шком большой поспешностью. II, во
всяком случае, раньше, чем они не
станут устойчивым фактом родной
поэзии для того круга читателей, до
которого доходят эти стихи на своем
родном, первоначальном, если можно
так выразиться, языке.
Конечно, нет правил без исключе­
ния, но в принципе думается, что,
лишь войдя в обиход читателя своей
родной литературы, стихи, в естест­
венной последовательности, могут
начинать жить второй жизнью, б у ­
дучи переведены другими поэтами на
другие языки.
В сущности, если задуматься, лю­

312

бая наша книга стихов, переводимая
па другой язык, и может и должна
быть книгою «Избранного». А для
того чтобы избрать то, что хоть не­
много отстоялось во времени и в со­
знании читателя, нужно как раз вре­
мя! Не всегда слишком долгое, но
все-таки время.
Повторяю, могут быть и бывают
исключения. II все же нельзя забы­
вать об этом правиле, справедливость
которого обращена лицом к читателю
поэзии и имеет в виду прежде всего
его интересы.
Баграт Шинкуба принадлежит к
тому уважаемому мною большинству
поэтов, которые не склонны прояв­
лять в этом смысле не украшающую
истинной поэзии торопливость. Для
пего прочное проникновение того
или другого его стихотворения в поэ­
тический обиход читателя, читающе­
го их па родном языке, предшествует
последующей мысли о том, что, быть
может, эти стихи окажутся фактом
поэзии и на другом языке, в перево­
де с абхазского.
Несколько лет назад Штшкуба на­
писал стихи, которые называются
«Перед памятником Дмитрию Гу­
лиа». В этих стихах, посвященных
основоположнику абхазской литера­
туры, поэт представляет себе сво­
его старшего собрата не памятни­
ком, а вдруг вновь оказавшимся на
земле живым человеком.
Зачем ты вернулся к нам па зем­
лю? Чего ты захотел? — спрашивает
поэт.
И, отвергая все другие предполо­
жения о том, зачем он вернулся на

землю, Дмитрий Гулиа говорит о са­
мом главном, ради чего он жил на
свете.
— Нет,— ответил седой поэт,—
Захотелось увидеть свет.
Ради высшего чуда на свете
Тише! Слышите, невдалеке
На родном своем языке
Книгу читают дети!..
Зная автора книги, к которой пи­
шу это предисловие, я не мог не за­
думаться над этими словами, вло­
женными им в уста Дмитрия Гулиа.
Ибо эти слова — его собственный
символ веры в п о э з и и .
Баграт Шипкуба пе обижен ни пе­
реводчиками, ни критикой. Над пе­
реводами его стихов на русский и
грузинский языки работали прекрас­
ные поэты. Его роман в стихах —
«Песня о скале», сначала переведен­
ный на русский язык, привлек затем
внимание украинских кинематогра­
фистов и превратился на экране в
романтический фильм-поэму. Явле­
ние достаточно редкое и знамена­
тельное.
Разумеется, для Баграта Шипкубы,
как для поэта, важно и радостно
появление «Избранного» на русском
языке. Но для меня, пишущего пре­
дисловие к его «Избранному», очень
важно знать об авторе — что его не
сделали бы счастливыми никакие пе­
реводы иа другие языки, если бы
раньше, до этого, его стихов не чи­
тали дети на своем родном — абхаз­
ском.
Все самое существенное, что я мог
сказать об этой книге и ее авторе,
сказано. Мне остается повторить, что

Ж и з н ь , к н и ги , -р ук о п и си

31S

На родном своем языке

ее переводили многие и разные рус­
ские поэты. И раз они — поэты, то
естественно, что они, переводя, при­
бавили к тому видению мира, кото­
рое было у автора, свое собственное
видение и собственное чувствование.
Каждый свое — без этого они не бы­
ли бы поэтами!
Добавлю и другое. В книгу вошли
стихи, написанные за сорок лет, и,
наверное, читателю так же, как и
мне самому, одни из них полюбятся
больше,
другие — меньше;
одни

взволнуют, другие оставят равно­
душными. Если говорить правду, то
так бывает при встрече со всякой
книгой стихов, собранных за сорок
лет жизни.
Но цельность, сила и нравственная
чистота, которой проникнута эта
книга от первой и до последней ее
страницы, для меня несомненна. Она
и есть главное в облике поэта, стихи
которого вам предстоит прочесть.
1975

Для долгого пользования

Луконин пачал писать, как и почти
все мы, очень рано — па рубеже от­
рочества и юности. Но первые сти­
хи — это еще не начало биографии.
Начало биографии поэта — это не
то, с чего он навал сам, а то, с чего
он начинается для своих читателей.
Поэт Михаил Луконин для читате­
лей начался с тех стихов, которые
доброволец лыжного батальона боец
Луконин привез с финской войны.
Привез вместе с памятью о первых
пулях над головой, вместе с памятью
о первых потерях, вместе с памятью
о первом риске собственной жизнью.
В июне 1941 года еще пели песню
«Если завтра война». Но Луконин
успел стать к этому времени одним
из тех, у кого их первая война ока­
залась уж е за плечами, которые уже
испытали ее на собственной шкуре

и поэтому думали о той большой
войне, которая все еще оставалась
впереди, с большей проницательно­
стью, чем другие.
В дапиом случае я говорю о поэте.
И значит, прежде всего — о поэтиче­
ской проницательности. О той го­
товности к будущим испытаниям, ко­
торая присутствовала не только в
опыте жизни, по и в стихах.
Это было самым главным в стихах
Лукойниа той поры. Его голос в этих
стихах был голосом — как бы получ­
ше выразиться? — несколько, что ли,
неуклюжего и неторопливого, вну­
шавшего к себе доверие мужества.
Он нс щеголял в стихах своим пер­
вым личным боевым опытом, не ко­
кетничал в них со смертью. Не шил
себе поэтической шубы из каждой
просвистевшей над головой пули.
Он уже в ту пору думал о войне
серьезно п пристально. И о той, что
осталась за плечами, л о той, что
вставала впереди.
С этим запасом поэтической проч­
ности он пачал на фропте Великую
Отечественную войну. И то, что, по
его собственному свидетельству, пер­
вые се два года стихи у него не
столько писались, сколько накапли­
вались, па мой взгляд, свидетельство­
вало о глубине его позиции.
Я не хочу этим бросить камень в
тех из нас, у кого первые потрясения
войны как бы сразу вскрыли жилы,
и оттуда, как кровь, хлынула поэзия.
Бывало и так.
Но в поэтической биографии Лу­
конина было по-другому. И это свя­
зано с характером его поэзии, кото-

Жизнь, книги, рукописи

315>

Д л я д ол гого п ол ь зов ан и я

рая чаще всего писалась целыми
книгами.
Эти книги не были прикреплены к
одному дню, к одному месяцу и даже
году. Каждая из этих книг обычно
бывала попыткой такого взгляда на
жизнь, где находилось место и для
прошлого, п для настоящего, и для
будущего. Где детство соседствовало
с войной, а воспоминания об убитом
друге — с мыслью о победе. Где вы­
сокие поступки, совершенные на вой­
не, были в то же время высокими
поступками и в более широком смы­
сле, поступками не только солдата,
но и вообще человека, исполняющего
свой жизненный долг.
Огромная поэтическая работа Л у­
конина, поэма, которую он сначала
назвал «Признанием в любви», а по­
том «Дорогой к миру», не только
стоила ему десяти лет труда, но, что
гораздо важней, выразила в нашей
поэзии целое десятилетие жизни, са­
мое грозное и самое многотрудное —
между сороковым и пятидесятым го­
дом.
Я говорю не о тематических рам­
ках этой поэмы, а о заключенном в
ней жизненном опыте.
В этой поэме есть сюжет, связан­
ный с личными воспоминаниями и
личным жизненным опытом па вой­
не.
По ее нельзя разложить на днев­
никовые записи, точно так же, как
ее нельзя было бы выстроить из них.
Да, конечно, она опирается на жиз •
пенный опыт. Но она выстроена не
но дневниковым, а по другим строи­
тельным законам.

Мне пе раз доводилось и говорить
п писать о разных книгах стихов
Михаила Луконина. Доводилось слу­
шать его стихи еще не напечатанны­
ми и спорить о них.
Были стихи, к которым я оставал­
ся равнодушен, и были стихи, в ко­
торые я влюблялся, такие, как «Мои
друзья», такие, как «Пришедшим с
войны», такие, как «Обелиск», такие,
как «Спите, люди», такие, как «Не­
обходимость».
Сказав, что у Михаила Луконина
есть удачи и неудачи, есть вершины
его поэзии и есть поэтические про­
счеты, я лишь повторю то, что кри­
тики говорят о любом из нас.
Но, повторив это, хочу сказать о
другом — у Лукошша есть неудач­
ные стихи, по нет проходных книг.
Что такое вообще проходная кни­
га? Это книга, которую поэт еще пе
готов был написать, перед которой
он пе напрягся всеми своими муску­
лами п написал ее прежде, чем был
готов написать.
Так вот таких книг у Луконина
пет!
Си всегда готовится к повой книге
пе как к чему-то приятному в но­
венькой обложечке, что хочется по­
скорей, в готовом виде положить на
стол.
Он готовится к новой книге, как
к новому поступку. И в этом смысле
название его стихотворения «Необ­
ходимость» имеет отношение ко всей
его поэзии.
Каждая его книга не просто два­
дцать или сорок стихотворений. Нет.

316

Это новый поворот чем-то уже зпакомого, но, оказывается, не до кон­
ца знакомого нам поэтического ха­
рактера, не просто новые стихи, а
новая черта личности.
Бывает, что у иного поэта без осо­
бого труда можно перетасовать его в
разное время написанные книги и
почти не заметить этого.
Книги Луконина так не перетасу­
ешь. Он не бежит в поэзии, как бел­
ка в колесе.
Его книги — это строительство, это
такое здапие души, в котором пе
спутаешь пятый этаж с фундамен­
том пли наоборот.
Не все в этом строительстве без­

укоризненно, попадаются ошибки
глазомера.
Но это всегда — строительство. И
при этом — не скоростное.
Похвала, как мне кажется, доста­
точно весомая, если учесть обилие
скоростников в нашей поэзии.
VI излишествами архитектурной
моды оно не обремеиено, это строи­
тельство,— ни модой на простоту, ни
модой на сложность.
Впрочем, Луконин сам лучше меня
сказал об этом в своей книге «Това­
рищ поэзия». Очень важной, по-мое­
му, книге, которая была тоже по­
строена пе за один год, прочно, для
долгого пользования.
1973

Борис Горбатов
и его «Ячейка»

Я видел Горбатова в последний раз
ужо очень больпого, за два-три меся­
ца до его смерти. Но если говорить
ие о смерти — такой нестерпимо
обидной и горько ранней — ему ведь
было всего сорок шесть,— а о его
жизни в последние годы, то мне ча­
ще всего вспоминается встреча с ним
у него на родине, в Донбассе. Вспо­
минается жаркое донбасское лето,
терриконы на горизонте, окраина
шахтерского города и маленький
щитовой домик, в котором жил тогда
Горбатов, работая над вторым, так
п не оконченным, томом своего ро­
мана «Донбасс».
Выглядевший старше своих лет,
погрузневший, усталый, он уже чув­
ствовал себя плохо, прибаливал, но
по утрам регулярно работал, каждый
день своим бисерным, тщательным

почерком писал на маленьких блок­
нотных листках в клетку одну-две
странички романа. Писал медленно,
долго, в уме так и этак на память
переворачивал, мысленпо исправляя,
каждую фразу, а потом, записав ее,
выходил на улицу босиком и, с удо­
вольствием ступая по горячей пыли
и закуривая уже неизвестно которую
за утро, бессчетную папиросу, грел­
ся на жарком утреннем солнце. Он
не боялся донбасской жары, наобо­
рот, любил ее, даже в те годы, когда
был уже тяжело болен...
Не все главы второй книги «Дон­
басса» написаны были им там, у се­
бя на родине. Но без того, чтобы от
времени до времени не жить там,
без встреч с теми людьми, молодость
которых была молодостью героев его
книги, он просто-напросто не мог
писать, и это было выражением
цельности его патуры, верней — од­
ним из выражений ее.
Таким я помню Горбатова в его
последние годы, в те, когда было на­
писано «Прощание» — одна из самых
лучших и зрелых страниц его прозы.
А впервые я увидел Горбатова
в декабре 1939 года. Он собирался
уезжать на финскую войну воен­
ным корреспондентом и в эти по­
следние дни перед отъездом ходил
уже в форме батальонного комис­
сара.
Тогда, глядя на этого бритоголово­
го, дышавшего здоровьем, веселого,
полного сил человека, трудно или
даже невозможно было представить
себе, что он может умереть в сорок
шесть лет. Погибнуть от пули или

318

осколка — да, но умереть в посте­
ли — нет!
Военную форму, которую он надел
тогда,— кстати сказать, не впервые,
потому что до этого оп служил на
действительной и призывался на ко­
мандирские сборы,— ему потом при­
шлось долго носпть, до весны сорок
пятого, встреченной им в Берлине, в
рядах бравшего рейхстаг полка.
Потом, во время Отечественной
войны, он стал не только военным
корреспондентом, но и военным пи­
сателем. Из-под его пера вышли и
знаменитые «Письма товарищу», и
не менее знаменитая повесть «Непо­
коренные».
Но тогда, в тридцать девятом, оп
был еще автором только одной ма­
ленькой книжки на военную тему
«Горный поход», связанной с его
к р асио а р ме йск о й сл у жб о й.
Как писателя тогда его широко
знали по книге «Обыкновенная Арк­
тика» и роману «Мое поколение».
Этот роман, включенный в выходя­
щий в «Молодой гвардии» сборник
его произведений, был книгой комсо­
мольской молодости, написанной уже
зрелым человеком и входящим в по­
ру творческой зрелости писателем.
Я знал Горбатова, работавшего над
«Донбассом», знал Горбатова — воен­
ного корреспондента «Правды», знал
Горбатова «Обыкновенной Арктики»
и «Моего поколения».
Но был еще одни Горбатов, кото­
рого я не знал, которого только зад­
ним числом мог мысленно предста­
вить себе,— Горбатов середины два­
дцатых годов, автор первой нашу­

мевшей, сделавшей его имя извест­
ным , комсомольской повести «Ячей­
ка».
Ни «Прощание», ни «Мое поколе­
ние», несколько раз публиковавшее­
ся после смерти писателя, как мне
думается, не нуждаются в преди­
словиях. Но о повести «Ячейка», ко­
торая пе переиздавалась с начала
тридцатых годов и впервые публи­
куется после такого долгого переры­
ва, мне хочется сказать несколько
слов. Горбатов написал эту вещь
очень молодым; начал, когда ему бы­
ло восемнадцать, и кончил, когда
ему было двадцать лет. И я перечи­
тываю сейчас эту первую, написан­
ную юным Горбатовым сорок лет на­
зад, повесть с двойственным чувст­
вом.
С одной стороны, достаточно по­
ложить «Ячейку» рядом не только с
«Прощанием», по и с «Моим поколе­
нием», чтобы увидеть, какая это
еще незрелая, юношеская вещь, но­
сящая на себе все литературные
приметы первой пробы пера, кото­
рым водит рука несомпеипо талант­
ливого, но столь же несомненно ли­
тературно неопытного человека.
А с другой стороны, когда пере­
читываешь «Ячейку», то с удивле­
нием и даже с недоумением думаешь
о том, как же это мы, друзья Горба­
това, составители и редакторы по­
смертного собрания его сочинений,
не включили туда эту первую его
вещь, очевидно смутившись ее лите­
ратурным несовершенством и пе
приняв во внимание другие, куда
более важные обстоятельства. Без

Ж и зн ь, книги, рук о п и си

319

Борис Горбатов и его «Ячейка»

«Ячейки», без этого начала пути,
просто невозможно представить себе
весь путь Горбатова, потому что
именно в «Ячейке» было заложено
все то, что потом стало сутью Горба­
това как писателя, стало наиболее
привлекательными чертами его твор­
чества: неуступчивая страстность по
отношению к добру и злу, любовь к
сильным, добрым и непримиримым
людям, ненависть к мещанству, соб­
ственничеству, эгоизму, глубокая вера в будущее.
Но живая ценность первой повести
Горбатова, конечно, отнюдь не исчер­
пывается тем, какое место она зани­
мает в его творчестве и в какой мере
она была истоком всего того, что он
потом создал за четверть века рабо­
ты в литературе.
«Ячейка» не только повесть, она
неоценимый в своей достоверности
документ середины двадцатых годов.
От времени до времени в нашей
литературной критике, да и — шире
говоря — в нашей литературной ж из­
ни появляется стремление идеализи­
ровать ту эпоху, нарисовать ее и
самим себе и другим чем-то вроде
золотого века пашей юности. Иногда
в таком стремлении хотят видеть не­
кую злокозненность. Но дело тут,
конечно, не в злокозненности, а в
наивности, в поверхностности взгля­
да, наконец, просто-напросто в малом
знании, соединенном с недостаточ­
ным любопытством к подлинным
фактам истории. Та эпоха была не
золотым веком, а веком трудным,
очень трудным, архитрудным,— невольпо хочется употребить здесь эту

приставку, которую мы часто читаем
у Ленина.
Иногда почему-то считают, что по­
верхностная идеализация и героиза­
ция нашего прошлого есть чуть ли
не благо, считают, что неумеренпой
героизацией этого прошлого отдают
ему дань уважения.
А на самом деле все наоборот.
Облегченное изображение любого пе­
риода нашей истории есть не герои­
зация его, а дегероизация. Лишь
представив себе в полном объеме
трудности пройденного пами пути,
всю сложность борьбы, всю силу по­
мех, можно отдать действительную
дань уважения людям, которые, не­
смотря на все это и среди всего это­
го, упрямо продолжали идти своим,
непроторенным путем к социализму.
«Ячейка» — повесть об одном из до­
нецких рудников тех дней, когда
только что умер Ленин, об одной из
шахтерских комсомольских организа­
ций. Это повесть о Донбассе, еще не
знающем отбойного молотка, о Дон­
бассе, который только семь лет назад
простился с капиталистами и только
четыре года назад слышал последние
выстрелы гражданской войны. Среди
рабочего класса еще с огромной си­
лой дают себя знать собственниче­
ские инстинкты, еще очень сильна
религия, еще продолжает оставать­
ся бедствием безграмотность; мут­
ная волна темноты, невежества, пьян­
ства еще готова захлестнуть в муках
рождающиеся ростки нового. Возни­
кают тяжкие семейные драмы, и не
только между отцами и детьми, но
и между братьями, которые еще пе-

320

давно вместе сражались с белогвардейщпной, а сейчас, в первые труд­
ные годы восстановления, порой не
могут найти ни общего пути, нн об­
щего языка. Первые черты нового
быта рождаются в жестоких, а порой
кровавых столкновениях с устойчи­
вым, слежавшимся до крепости кам­
ня старым бытом. С трудом рождает­
ся и проходит через многие искусы
новая мораль.
Вот в таких условиях борется за
свое будущее шахтерская молодежь.
В этой борьбе одно время, кажется,
почти обессилевает и разваливается,
но потом все-такн добивается своих
первых побед рудничная комсомоль­
ская ячейка, о которой написана по­
весть Горбатова.
Когда земляки героя повести, Мак­
сима Бондаренко, просят его при­
ехать после окончания партийной
школы на комсомольскую работу на
рудник, они отнюдь не обещают ему
легкую жизнь. Наоборот, обещают
трудную.
«Братва хочет учиться, а сил у
нас нету. Просили из райкома и окркома дать нам крепкого секретаря.
Мне не справиться,— пишет Макси­
му Васька Опаренко, организатор руд­

ничной ячейки.— Если ты, Максим,
еще не забыл рудничной шатии, если
тебе, как шахтеру, дорого просвеще­
ние темной горняцкой молодежи и
конкретное направление ее по пути
социализма, то приезжай и возьмись
за ячейку».
Это несколько высокопарно, как за­
мечает сам автор, написанное письмо
честно рисует ту обстановку, в кото­
рой придется работать Максиму.
И Максим, который не боится труд­
ной жизни и которому действительно
дорого просвещение темной горняц­
кой молодежи, возвращается рабо­
тать в те родные места, где он родил­
ся и за которые дрался с белыми.
То, как нелегко приходится Макси­
му, какие испытания ждут его п его
товарищей на пути к первым труд­
ным победам, составляет содержание
повести.
Нет нужды пересказывать повесть,
хочется лишь еще раз повторить, что
при всех своих литературных несо­
вершенствах она драгоценный доку­
мент того необыкновенно трудного и
именно в силу этого героического пе­
риода истории комсомола, а шире го­
воря — истории нашего общества.
1967

Человек и книга

занимал во время войпы должность
«писателя» и читал морякам лекции
о Пушкине. Ездил на корабли, на ка­
тера, на батареи, на полевые аэродро­
мы и на разные другие отдаленные
полярные военно-морские точки и чи­
тал там лекции о Пушкине. И читал
так, что там, где один раз прочел,
его просили приехать еще раз. И мо­
ряки просили, и начальство просило,
потому что лекции, по словам на­
чальства, были боевые, поднимающие
дух личного состава.
Вот ведь как бывает! Лекции о
классической литературе, и вдруг —
боевые, необходимые воюющим лю­
дям!

«Страстная патура» — так чаще гово­
рят о поэтах, чем об ученых. А меж­
ду тем крупное научное исследование
требует страсти такой силы, которой,
если понадобится, должно хватить
на десятилетия. И когда ее хватает,
мы читаем книги, отмеченные пе­
чатью страсти, которую не только не
охладили, а, наоборот, разожгли дол­
гие годы, проведенные в архивах сре­
ди старых бумаг. Именно с этого, а
не с чего-нибудь другого мне хочется
начать свой короткий рассказ об
одной книге и об одном человеке,
написавшем ее.
Двадцать лет назад, когда никакой
книги еще не было, на Северном
флоте, где мне довелось быть, слу­
жил молодой тогда человек, интен­
дант III ранга Илья Фейнберг. По
довоенной профессии он был литера­
туровед, а в Политуправлении флота

А было дело в том, что интендант
III ранга Фейнберг очень любил Пуш­
кина, хорошо знал его и прекрасно
читал не только лекции о Пушкине,
но и прозу его, и стихи. И еще —
и это, может быть, в данном случае
самое важное — он очень остро чув­
ствовал всю силу связи Пушкина с
историей России и всю пушкинскую
влюбленность в эту историю.
Интендант III ранга Фейнберг чи­
тал на своих лекциях не только сти­
хи и прозу Пушкина, но и то, что
не было принято называть прозою,—
различные мысли Пушкина об исто­
рии России, взятые из его писем и
заметок и из тех только недавно пе­
ред войной найденных конспектов и
выписок, которые Пушкин, готовясь
писать свою «Историю Петра», делал
из голиковского жизнеописания Пе­
тра Великого.
Эти прочитанные вслух мысли
Пушкина об истории России волно­

322

вали и поражали своей силою крас­
нофлотцев, командиров и политра­
ботников, слушавших лекции, откры­
вали нм в Пушкипе еще что-то новое,
большое, волнующее, гордое.
А потом, через четыре года после
того, как кончилась война, в редак­
цию «Нового мира», готовившего
юбилейный номер к 150-летию со дня
рождения Пушкина, пришел давно
уж е демобилизовавшийся капитап
административной службы Фейнберг
и принес рукопись. Это была глава,
или, вернее, главы, из его работы о
Пушкине. Но прежде чем отдать
свою рукопись по горло занятому и
спешившему поскорее сунуть ее в
стол редактору, Фейнберг сказал,
что — нет, ои так просто не отдаст
своей рукописи, оп должен сначала
вслух прочесть из нее несколько мест.
С точки зрепия редактора, это было
нахальство. Не хватает только, что­
бы тебе читали вслух критические
статьи! Редактор высказал это сооб­
ражение в мягкой, но достаточно ре­
шительной форме, однако литерату­
ровед не сдался. Он продолжал хо­
дить по комнате, нервно стискивая в
руке рукопись.
— Я не буду читать вам своего
текста,— сказал он.— Я буду читать
вам тексты Пушкина, тексты Пушки­
на, которые вы никогда не слышали,
не знаете, о которых не имеете ни
малейшего представления! Надеюсь,
тексты Пушкина вы способны вос­
принимать па слух?
Приведенный этим вопросом к по­
виновению, редактор уселся на сту­
ле, а литературовед, слегка поблед­

нев от волнепия, стал ходить по ком­
нате и, рубя рукою воздух, читать
наизусть неизвестную прозу Пушки­
на. Это были отрывки из того, что
раньше было принято считать пуш­
кинскими конспектами голиковского
жизнеописания Петра.
На самом деле среди действитель­
ных конспектов и выписок там были
рассеяпы сжатые, отточенные куски
пушкинской прозы, иногда выражав­
шие его оценку важнейших событий
эпохи, иногда лаконично и резко опи­
сывающие сами события. Вот эти-то
превосходнейшие страницы пушкин­
ской прозы, которым, если бы рабо­
та над «Историей Петра» была за­
вершена,
предстояло,
очевидно,
влиться в ее текст, и читал в тот день
взволнованный Фейнберг. Читал он,
надо сказать, великолепно, в паузах
между кусками запальчиво погляды­
вая на редактора.
— Что, может быть, не читать даль­
ше? Вы ведь, кажется, нс хотели это­
го слушать!
Он не говорил этого, но чувства,
владевшие им, достаточно ясно изо­
бражались па его лице.
Через несколько дней глава из
работы Фейпберга, содержавшая от­
рывки пушкинской прозы и увлечен­
но рассказывавшая о том, какой бы­
ла работа Пушкина над материалами
к «Истории Петра» и насколько она
была ближе к завершению, чем это
обычно принято считать, пошла в
типографию.
Тогда, в рукописи, это, помнится,
называлось «Неизвестная проза Пуш­
кина». А впрочем, может, я и запа-

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

323

Человек и книга

мятовал. Ведь с тех пор прошло три­
надцать лет! Тринадцать лет — меж­
ду той первой или одной из первых
публикаций и толстой книгой Ильи
Фейнберга «Незавершенные работы
Пушкина», итогом исследований и
размышлений, занявших целых два
десятилетия.
Сейчас в этой большой книге со­
брано все. В пей есть анализ харак­
тера всех материалов Пушкина к
«Истории Петра», и тех из пих, что
являются действительно выписками,
заметками, конспектами, и тех, что,
как теперь (и в значительной мере
именно
благодаря
исследованию
Фейнберга) уже доказано, являются
прятавшимися среди заметок и кон­
спектов страницами блистательной
пушкинской прозы. В книге есть гла­
вы, повествующие о том, как Пушкин
собирал материалы к «Истории Пет­
ра», рассказывающие о круге прочи­
танных им книг и рукописей, громад­
ном, куда более широком, чем это
представлялось в науке раньше.
В этих главах исследования есть тра­

гические, до сих пор заставляющие
сжиматься сердце, подробности, не­
опровержимо свидетельствующие о
том, что Пушкин буквально до по­
следнего вечера перед дуэлью рабо­
тал над материалами о Петре, искал
их, говорил об этом с друзьями, и
если бы не его гибель, то эта работа,
очевидпо, существовала бы в истории
русской литературы не в блистатель­
ных кусках, а полностью.
Есть в исследовании и другие, не
менее интересные по материалу и с
таким же блеском написанные главы.
Но я не буду больше говорить об
этом, потому что не пишу рецепзии
на эту книгу. В данном случае я
больше пишу не о книге, а о челове­
ке, о его страстной любви к Пушки­
ну, о его одержимости, о его упорст­
ве... А книга! Что ж кпига... Не будь
человека, не было бы книги, и вы не
смогли бы прочесть ее. А ее необхо­
димо прочесть.

1902

Товарищ
с Западного фронта

Конечно, речь пойдет и о книгах, но,
пожалуй, еще больше о человеке, их
написавшем.
Две самые крупные работы Евге­
ния Воробьева, отделенные друг от
друга почти двадцатью годами, на
первый взгляд связаны с темой Вели­
кой Отечественной войны только кос­
венно. Главный герой последнего ро­
мана Воробьева «Земля, до востребо­
вания...» — выдающийся
военный
разведчик Лев Маневич (Этьен), по­
павший в руки итальянской контр­
разведки еще в 1936 году, провел все
годы Отечественной войны в фашист­
ских тюрьмах и лагерях и умер в
День Победы, освобожденный из
концлагеря всего за несколько суток
до смерти, уже тяжко больным.
Герой другого романа Воробьева,
«Высота», вышедшего в начале ше­

стидесятых годов, строитель-мон­
тажник верхолаз Николай Пасечпик
показан писателем в ту пору, когда
он не воевал, а строил, поднимал
страну из развалин и пепла. Война
в романе «Высота» для него, бывшего
фронтового разведчика, хотя и неда­
лекое, но все-таки уже — прошлое.
Однако можно с уверенностью ска­
зать, что далеко не случайно для ав­
тора его любимым героем в «Высоте»
оказался человек, многими нитями
связанный с войной. Не случайно и
то, что в книге «Земля, до востребо­
вания...» ее главный герой Маневпч,
к началу Великой Отечественной вой­
ны уже пятый год спдевший в италь­
янских тюрьмах, до конца продолжа­
ет бороться и выполнять свой солдат­
ский долг там, где он оказался. И все,
что происходит в ходе Великой Оте­
чественной войны, все, что проникает
к нему сквозь стены тюрьмы, зани­
мает огромное место в его нравствен­
ной жизни.
Пасечник, строитель с закалкой
фронтовика, и отторженный от роди­
ны и от армии Маневич — каждый из
них до последнего часа жизни боец,
у которого своя позиция на своем
поле боя.
В любой писательской судьбе за
выбором главных героев, за присталь­
ностью интереса именно к этим, а не
к каким-то другим людям стоит соб­
ственный жизненный опыт автора.
Таким опытом для Евгения Во­
робьева была Великая Отечественная
война, которую он прошел от начала
до конца на Западпом фронте, впо­
следствии переименованном в Третий

Ш изиь, к н и г и , р у к о п и с и

325

Товарищ с Западного фронта

Белорусский, начав ее под Смолен­
ском, у Соловьевской переправы, и
закончив на Балтике, на косе ФрншНерунг,— в день, когда там прозву­
чали последние выстрелы войны.
Так,
кстати,— «Последний вы­
стрел» — и называется последний во­
енный очерк капитана Воробьева —
корреспондента фронтовой газеты
«Красноармейская правда».
«— Стой! Прекратить огонь! Войпа
кончилась!
Куда девать этот снаряд? По на­
ставлению орудие следует разрядить
выстрелом. Гаубицу довернули и вы­
стрелили в море.
Последний выстрел!
Артиллеристы опустили ствол га­
убицы, открыли горячий затвор,
смыли нагар мыльным раствором, а
затем накрыли гаубицу брезентовым
чехлом.
Минутой раньше или позже, по
последний выстрел произвели все...»
Этим очерком о последнем бое, в
котором принимала участие гаубица
№ 1432, закончилась
фронтовая
жизнь военного корреспондента Евге­
ния Воробьева. Впереди было воз­
вращение к мирной жизни и писа­
тельская работа — первая книга, а
вслед за ней и другие, сделавшие ка­
питана Воробьева профессиональным
писателем.
Трудно сказать с достаточной точ­
ностью о каждом из нас — когда кто
становится писателем? У иных само­
ощущение, что он — писатель, опере­
жает во времени общественное при­
знание этого факта; у иных, наобо­
рот, отстает. Написанное и опублико­

ванное человеком уже давно сделало
его писателем, а он сам все еще не
решается называть себя так, все еще
примеривается к этому обязывающе­
му слову.
К концу войны Евгений Воробьев
в свои тридцать четыре года еще не
считал себя писателем. Хотя на са­
мом деле уже был им, оставаясь при
этом превосходным военным журна­
листом, точным, оперативным, му­
жественным в выполнении своего
журналистского долга и хорошо
знающим войну. Особенно — ее не*
реднпй край, что немаловажно отме­
тить. Потому что за такое знание
часто дорого платят. И Воробьев не
был исключением: он заплатил за это
знание ранением и контузией.
Когда читаешь одну за другой кни­
ги Воробьева, его послевоенные сбор­
ники рассказов о войне, его военные
повести, очерки, собранные в книгу
«Товарищи с Западного фронта», и
думаешь об особенностях писатель­
ской наблюдательности, проявившей­
ся во всех его книгах, а в этой книге
очерков особенно явно, тебя все вре­
мя не покидает ощущение, что ее на­
писал бывалый немолодой солдат.
Или немолодой комбат, пришедший
на войну из запаса. Все время кажет­
ся, что эта книга о тружениках вой­
ны написана тоже тружеником вой­
ны. И солдатские заботы — его забо­
ты, и солдатские радости — его ра­
дости, и солдатские печали — его пе­
чали, и солдатские потери — его
потери.
Большая часть книги «Товарищи с
Западного
фронта» — о солдатах.

О солдатах, о сержантах, о команди­
рах взводов, рот. Есть в них и стар­
шие начальники, описанные и с теп­
лотой pi любовью. Но в этих описани­
ях проявляется одна характерная для
Воробьева черта. Если он говорит о
командире дивизии, он говорит о нем
не столько с позиций приехавшего к
нему корреспондента фронтовой газе­
ты, сколько с позиций его подчинен­
ных. Мы всегда чувствуем в таких
очерках, как выглядит этот началь­
ник, если посмотреть на него глаза­
ми его подчиненных, чем он хорош
не для корреспондента, а для своих
солдат.
Воробьев зпает о войне очень мно­
го. PI наверпяка гораздо больше мно­
гих из нас, казалось бы, тоже про­
шедших всю войну от начала до
конца. Это неизменно чувствуешь,
читая его военные вещи. Он знает
все подробности солдатского быта и
все его трудности — разные в разпые
времена года; он знает все нехватки
этого быта п все его скромные ми­
молетные радости. Он точно знает,
как именно организуется переправа
так называемыми подручными сред­
ствами, и как перебрасывается штур­
мовой мостпк, и как наводится вслед
за ним временный. И что такое пя­
тачок на том берегу, и как туда тя­
нут связь, и как эвакуируется с пе­
редовой раненый солдат, и что такое
доставить на «передок» горячую пи­
щу. Он знает, каких физических уси­
лий стоит десантнику не только
влезть на танк, но и спрыгнуть с
танка. Зпает это, как и множество
других вещей* без знания которых

достоверно написать все, что проис­
ходит на переднем крае войпы, почти
невозможно.
За этим знанием стоит личпый
опыт фронтового корреспондента, ко­
торый при исполнении своего слу­
жебного долга считает пеобходршым
оказываться рядом со своими героями
всюду, где их заставляет быть война,
а не пользуется облегченной возмож­
ностью расспрашивать этих героев
о подробностях войны в более удоб­
ной для разговоров обстановке — на
отдыхе, на переформировке или на
госпитальной койке.
Но дело не только в собственном
многократном пребывании писателя
имепно в той обстановке, в которой
действуют его герои. Несомненно,
так оно и есть, по ведь можно быть и
не робкого десятка человеком и пре­
бывать в опасных местах в разгар
боя, а при этом все-таки не найти в
себе достаточной волн, чтобы среди
опасностей оставаться приглядчи­
вым, дотошно внимательным ко все­
му тому, что окружает тебя, ко всем
подробностям поведения людей на
войпе.
За военными произведениями Евгепия Воробьева неизменно стоит это
удивительное
свойство — упорное
внимание ко всем мелочам в поведе­
нии человека на переднем крае вой­
ны. К мелочам, которые вовсе не
мелочи, потому что па поверку почти
каждая из mix связапа с душевным
состоянием человека, с мерой его
нравственной высоты в трудные для
него минуты жизни.
Хочется добавить, что такая упор-

Ж и зн ь , книги, рук оп и си

$27

Товарищ с Западного фронта

ная приглядчивость бывает разного глядывается и, сторонясь общих слов,
рода. Случается и так, что пригляд­ старается выразить это доброе через
чивость бывает результатом озлобле­ те живые и точные подробности сол­
ния против людей, осознанного, а датского поведения на войне, без ко­
иногда и не до конца осознанного торых не обходится почти ни одна
стремления во что бы то ни стало страница его военной прозы.
заметить те их слабости, которые бы
О
себе Воробьев, в сущности, так
оправдывали твои собственные сла­ ничего и не написал. Как жил и ра­
бости. Порой в литературе встреча­ ботал четыре года на фронте воен­
ешься и с этим. И хотя это и мало­ ный корреспондент Евгений Воробь­
приглядно, но по-человечески по­ ев, с его слов мы не узнаем. Но лич­
ность автора совершенно отчетливо
нятно.
За приглядчивостью Воробьева сто­ присутствует в его книгах. Чувству­
ит глубокая, убежденная любовь к ешь, что этот человек не прокатился
людям. Дурное, мелкое удивляет его. по войне, а прошел и прополз ее.
Он не проходит мимо этого дурного Без этого не напишешь всех тех под­
или мелкого, замечает и это. И пи­ робностей солдатской жизни, кото­
шет об этом. Но пишет об этом дур­ рых не найдешь во фронтовых свод­
ном и мелком так, словно оно каж­ ках, которые можно добыть только
дый раз заново удивляет его. И на­ собственным горбом.
оборот, доброму в людях он не удив­
ляется. Он только внимательнее при­ 1972

В одной кабине

За несколько дней до войны под Мо­
сквой, на линейке, перед палатками
в последний раз была построена рота
писателей, оканчивавших в этот день
свое годичное обучение на курсах
военных корреспондентов. Право­
фланговым в моем взводе стоял дол­
говязый черноволосый корреспондент
«Комсомольской правды» Юрий Ж у­
ков, уже известный тогда как моло­
дой писатель по своим первым про­
заическим вещам, опубликованным,
помнится, в «Новом мире».
В тот день — это было пятнадцато­
го или шестнадцатого шоня — нас в
последний раз построили, а на сле­
дующий день выпустили, присвоив
звания. Еще день спустя мы сняли
военную форму, а еще через четыре
дня снова надели ее, чтобы ехать на
войну корреспондентами централь­

ных, фронтовых, армейских, дивизи­
онных газет.
Через несколько месяцев — в нояб­
ре сорок первого года — некоторым
из нас пришлось бывать на передо­
вой, в дивизиях и полках, в тех са­
мых местах, где в мае и в июне меся­
це мы, курсанты, проводили учения
«Встречный бой боевых охранений».
Война придвинулась к Москве. Всего
несколько месяцев назад, оканчивая
свои корреспондентские курсы, мы,
конечно, не думали о такой возможно­
сти.
Война оказалась долгой. Военное
обмундирование на этот раз при­
шлось носить, не снимая четыре го­
да. Этого мы тоже не предполагали
тогда, учась на своих корреспон­
дентских курсах.
Многие из тех, что строились тог­
да на той писательской линейке, не
вернулись с фронта, а другие прожи­
ли на войне за ее четыре года свою
молодость и, простившись с ней, вер­
нулись домой взрослыми и, в сущно­
сти, уже немолодыми людьми.
Я почему-то вспомнил все это, ког­
да читал последние книги Юрия Жу­
кова о войне — и книгу о танкистах,
сражавшихся на Курской дуге, и
книгу «Один «МИГ» из тысячи» — о
Покрышкине.
Я написал «почему-то», а потом по­
думал, что зря это написал. Я знаю,
почему вспомнил довоенное время, и
сейчас объясню это. Правофланго­
вый нашего взвода Юрий Жуков не
был идеальным
правофланговым;
не было у него той железной
строевой выправки, которая жела­

Ж и зн ь, книги, рук оп и си

329

В одной набило

тельна для правофлангового, и гим­
настерочка у него не отличалась об­
разцовой заправочкой, и вообще, не­
смотря на военное обмундирование,
он в строю оставался немножко меш­
коватым, штатским человеком.
Таким внешне штатским человеком
оставался он и во время войны —
тогда, когда ездил по фронтам в во­
енной форме, и тогда, когда сидел в
редакции «Комсомолки», при первой
возможности меняя форму на более
привычный штатский костюм. Но и
во время войны, читая военные кор­
респонденции Жукова, и сейчас, чи­
тая его книги о войне, я думаю о
том, что, несмотря на свой неискоре­
нимо штатский вид, он на деле ока­
зался одним из самых по-настояще­
му военных людей среди нас, писа­
телей, сделавшихся фронтовыми кор­
респондентами.
Я говорю не только о мужестве —
это само собой: Жуков в полной мере
обладал этим мужеством, хотя ни­
когда не был склонен козырять им
ни в разговорах, ни в корреспонден­
циях. Я говорю о другом: о четком,
строгом, точном, военном стиле рабо­
ты Жукова и тогда, когда он рабо­
тал в редакции, проявляя при этом
превосходные качества, я бы так вы­
разился, начальника штаба, и во вре­
мя своих фронтовых поездок. Стиль
работы был молниеносный, оператив­
ный; было по-пастоящему военное
умение работать быстро, укладывать­
ся в сроки, оказываться там, где это
нужно для газеты, и тогда, когда это
нужно. А сами корреспонденции
всегда были написацы с завидной

точностью деталей, с хорошим знани­
ем общей обстановки и с понимани­
ем того, что война — это трудная
работа, поглощающая все физические
и нравственные силы человека. Имен­
но так, как о самой трудной и тяже­
лой в жизни человека работе, и сле­
дует писать о войне. Именпо так о
ней и писал Жуков и во время войны
и сейчас, через двадцать лет после ее
героических и трагических событий.
Именно так написана и его книга
«Один «МИГ» из тысячи» — о самом
блистательном асе нашей авиации
трижды Герое Советского Союза
Александре Ивановиче Покрышкине.
Эта книга в значительной мере плод
работы, сделанной корреспондентом
еще во время войны,— дотошной,
кропотливой и тщательной; и не будь
этой работы тогда, невозможно было
бы представить себе появление этой
книги сейчас. Но в то же время эта
работа была только базой, потому что
главная работа была произведена сей­
час, когда создавалась книга. Был
произведен дополнительный писа­
тельский апализ всех фактов, всех
событий жизни Покрышкина, анализ
всего того, что сделало этого челове­
ка живым символом летного мастер­
ства и воинского умения. Воспользо­
вавшись как основой для работы ма­
териалами, собранными
военным
корреспондентом Жуковым, писа­
тель Юрий Жуков произвел тщатель­
ный анализ того, как Покрышкин
стал Покрышкиным.
Мне нравится эта книга, вся вме­
сте взятая, но в особенности мне
нравятся главы, в которых рассказы­

330

вается о том, как Покрышкин овладе­
вал мастерством воздушпого боя, как
он искал и находил, как он думал и
пробовал и снова думал, не выпуская
из памяти ни своих успехов, ни сво­
их пеудач. Об этом очень точно ска­
зано в книге. «Особенно остро запо­
минает летчик неудачи... Покрышки­
ну, как и любому, такие воспомина­
ния причиняли досаду и боль. Но
уйти от них невозможно — они стано­
вятся частью человеческого сущест­
вования».
Воинское мастерство —
суровое дело, и оно требует сурового
анализа. Жуков произвел этот ана­
лиз, следя за действиями и размыш­
лениями Покрышкина.
И когда я, читатель, закрыл эту
книгу, то поймал себя на ощущении,
что, может быть, только сейчас, за­
крыв ее, пачал понимать, что это
значит практически — стать в воз­
душных боях трижды Героем Совет­
ского Союза. Что требуется для этого
от человека? Как он это сделал? Объ­
яснение этого содержится в книге, и
это самое интересное и важное для
меня в ней. Тем более важно, что я,
как журналист и писатель, понимаю,
насколько это было трудно.
Хорошо написать трудно о любом
военном человеке, о любом виде во­
инского мастерства. Но — я не раз
думал об этом еще во время войны —
особенно трудно написать о летчикепстребителе. Почему? Да потому, что
ты можешь сходить с подводниками
на подводной лодке, можешь, нако­
нец, втиснуться в танк, идущий в
атаку, можешь провести несколько
суток па наблюдательном пункте ар­

тиллериста, присутствуя при всех
подробностях его работы; то есть ты
можешь в какой-то мере побыть в
шкуре каждого из этих людей если
не полностью, то хотя бы отчасти. Но
в одной кабине с истребителем в бой
не полетишь. Именно в те секунды
п доли секунд, в которые все ре­
шается, рядом с ним в одной кабине
не будешь. А если так, то, стало быть,
для того чтобы сначала представить
себе самому, а потом дать представ­
ление читателю, что такое удачи и
неудачи, подвиги, мастерство летчика-истребнтеля,— для того чтобы дать
это понять, нужно добиться большой
аналитической точности. Нужно са­
мому, расспрашивая того человека,
о котором ты пишешь, заново пере­
жить вместе с ним все самые острые
секунды его жизни во всех их мгно­
венных подробностях.
Вот эту работу и проделал, па мой
взгляд, Жуков в своей книге, паписанпой талаптливым человеком од­
ной профессии о талантливом челове­
ке другой профессии с таким проник­
новением в суть этой профессии, в ее
подробности, какого я лично пока не
встречал в тех книгах о наших истре­
бителях — участниках Великой Оте­
чественной войны, которые читал до
сих пор.
Мне хочется порекомендовать про­
читать эту книгу не только тем, кто
влюблен в авиацию и хочет стать
летчиком. Мне хочется порекомендо­
вать прочитать эту книгу всем тем,
кто любит трудные дела. Трудные,
опасные, интересные. Эти, задуман­
ные для собственной жизни, дела

Жизкъ,

книги, р у к о п и с и

381

В одной кабине

могут оказаться очень далеки и от
войны и от авиации, по книжка о
воепном летчике, написанпая Жуко­
вым, может подтолкнуть вдумчивого
читателя на поиски в самых разных
направлениях. Она учит тому, как
делать пеобыкновслно трудпую рабо­
ту, учит закалке воли. Учит никогда
не отчаиваться, никогда не робеть и
не отступать перед неудачами. Она
учит очень многому и очень важно­
му.
Сначала я не знал, как назвать эту

рецензию, а сейчас подумал, что ее
правильно было бы назвать «В одной
кабине». Это пе так, и в то же время
это так. Жуков никогда не летал в
одной кабине с Покрышкиным, но
написал свою кпигу так, как будто
летал с ним в одной кабине. И для
меня это высшая похвала самому
главному, самому хорошему, что есть
в книге. И к этой похвале мне, пожа­
луй, нечего добавить.
1964

Убийство,
ставшее самоубийством

Когда в Сталинграде сдался в плен
последний солдат армии Паулюса,
автору книги «Описапие битвы»
Александру Клюге не исполнилось
еще одиннадцати лет. Я не знаю под­
робностей биографии этого молодого
немецкого писателя и кинорежиссе­
ра. Знаю, что он живет в Западной
Германии, в Ульме. Знаю, что он ра­
ботает там руководителем кафедры
кино в Высшей школе художествен­
ного конструирования. Знаю, что он
имеет юридическое образование.
Догадываюсь, что, как и на боль­
шинство людей его поколения, вто­
рая мировая война наложила на не­
го своп отпечаток, несмотря на то,
что, когда она началась, ему было
семь лет. Дети не участвовали в вой­
не, но они жили и умирали во время
нее. Они приняли на себя и часть ее

испытаний, и весь груз ее последст­
вий. Не говоря уже о том, что раны
сиротства надо относить к тяжелым
ранениям с длительными последст­
виями.
Я напомнил об этом потому, что
мне вовсе не кажется странным, ког­
да люди этого поколения — дети во­
енного времени — начинают с при­
страстием, заново допрашивать про­
шлое. Они хотят знать, как все это
было на самом деле. И это пе только
их право, но, в сущности, их обязан­
ность, поскольку, чем дальше идет
время, тем больше ответственности
за настоящее и будущее ложится на
плечи этих детей войны.
Как мне кажется, книга Александ­
ра Клюге одна из тех, которые про­
диктованы не только желанием ра­
зобраться в прошлом, но и стремле­
нием помешать в будущем повторе­
нию этого прошлого. Клюге взял эпи­
графом к своей книге слова Поля
Валери: «К сожалению, и будущее
не будет чем-то другим, чем оно уже
однажды было».
Я лично воспринимаю этот мрач­
ный эпиграф не как отражение
взглядов автора книги, а как его на­
поминание и предупреждение: да, не
исключена и такая возможность! И о
ней надо помнить, потому что ее
нельзя допустить. Мне кажется, что
главный пафос этой очень строго и
сдержанно написанной книги «об из­
вестном всем несчастье в Сталингра­
де» состоит в том, что «несчастья»
такого рода не должны повторяться.
Мы тоже так думаем. Хотя это
«несчастье», как называет его Клю­

Ж изнь, книги, рукописи

333

Убийство, ставшее самоубийством

ге, в тот исторический момент, когда
оно произошло, для нас было счасть­
ем. И ничем иным не было и не мог­
ло быть для нас, людей, видевших в
сталинградской трагедии армии Пау­
люса начало конца фашистской им­
перии Гитлера.
О причинах «несчастья» в Сталин­
граде паписапо много трудов, при­
надлежащих перу немецких генера­
лов. Среди тех, что я читал, мне личпо наиболее правдивыми показались
воспоминания Паулюса, а наиболее
лживыми — воспоминания фон Мапштейна. Во всех этих трудах, в мень­
ших или больших масштабах, неиз­
менно рассматривается один и тот же
вопрос — о причинах «несчастья», о
том, могло ли оно не произойти и кто
и в какой мере виноват в том, что
оно все-таки произошло. Клюге тоже
рассматривает в своей книге эти
причины «несчастья», уже много­
кратно изложенные в сочинениях
немецких генералов. У Клюге мы то­
же найдем различные свидетельства,
документы и рассуждения о том: до
какого дпя Паулюс мог вырваться из
котла и после какого дпя не мог; сде­
лал ли Манштейн все, что от него
зависело, чтобы спасти армию Пау­
люса, илп только делал вид, что де­
лает это; почему уперся Гитлер, но
разрешавший осуществить прорыв
из Сталинградского котла, и что бы­
ло бы, если бы он не уперся?
Клюге излагает все эти причины и
следствия, бесспорные п спорные,
действительные и мнимые. Но авто­
ра все-таки больше всего интересует
не эта поверхность проблемы, не

это внешпее, клокочущее взаимными
обвинениями извержение событий, а
его глубинные причины.
Не случайно в кратком предуве­
домлении к своей книге Клюге пи­
шет, что «причины несчастья заро­
дились, может быть, тридцать дней,
а может быть, и триста лет тому
назад».
Он задает куда более глубокий во­
прос, чем вопрос о том, какого имен­
но числа Паулюс должен был на­
чать прорываться, чтобы не оказать­
ся в плену. Как мне представляется,
для Клюге «несчастье» в Сталингра­
де — это лишь наиболее очевидный
символ краха векового прусско-гер­
манско-фашистского
милитаризма.
Символ краха немецкой военщины,
ее давпо и прочно сложившихся завоевательских концепций, для ко­
торых фашизм на какой-то период
оказался всего лишь удобной поли­
тической упаковкой.
На вопрос — почему в Сталингра­
де закончила свое существование
Шестая немецкая армия и почему
она потом, будучи заново символиче­
ски сформирована, закончила свое
существование во второй раз на по­
лях других сражений — Клюге своей
книгой дает куда более широкий и
принципиальный ответ, чем тот, ко­
торый коллективно пытаются дать
многочисленные генералы вермахта,
вот уже двадцатый год публично вы­
ясняющие свои отношения с Гитле­
ром.
Книга Клюге говорит о том, что,
несмотря на всю свою внешнюю соб­
ранность и силу, милитаризм — это

334

идеология гниения и нравственного
саморазрушения. Пытаясь стать гос­
подствующей идеологией нации и хо­
тя бы временпо налипая преуспевать
в этом, ои тем самым ставит нацию
на грань самоубийства. Сначала, по­
ка убивают главным образом людей
других наций, это не так заметно, но
потом это скольжение по наклонной
плоскости к национальному само­
убийству делается все очевиднее и
очевиднее, превращаясь из опасности
в реальность.
Этот вывод и есть то самое глав­
ное ощущение, которое я вынес, про­
читав книгу Александра Клюге.
Читая книгу Клюге, я невольно за­
думался над одним важным обстоя­
тельством, которое мы порой упус­
каем из виду. Вторая мировая война
приучила пас считать почти синони­
мами германский милитаризм и гер­
манский фашизм. Эта привычка воз­
никла естественно, сама собой, но
сейчас в ней есть своя опасная сторопа. Милитаризм легко открещива­
ется от своих старых политических
оболочек, которые в свое время были
удобны, а потом стали компромети­
рующими. И, говоря сейчас о попыт­
ках возрождения в Западной Герма­
нии германского милитаризма, ду­
мается, главпую опасность этого сле­
дует связывать отнюдь не с теми
людьми, которые впрямую стремятся
реабилитировать нацизм. Это люди
без серьезных перспектив на успех.
На мой взгляд, гораздо большую
опасность представляют те милита­
ристы, которые, публичпо и стара­
тельно отряхнув со своих ног прах

фашизма, стремятся возродить те
идеалы германского милитаризма,
которые являются, так сказать, ис­
конными, историческими, рожденны­
ми в гораздо более удобный для вос­
поминаний н менее скомпрометиро­
ванный в сознании человечества
предфашистский период.
Думаю, что большинство пемецких
генералов, так страстно и так долго
открещивающихся от Гитлера, дела­
ют это не во имя того, чтобы стать
в ряды сторонников мира. Они де­
лают это, чтобы освободить повый,
возрожденный вермахт от старых не­
приятных ассоциаций. Они хотят пе­
рекинуть мост через физический и
политический труп Гитлера прямо в
«классический» период идей и за­
мыслов германского генерального
штаба, в период, который находится
вне подозрений в фашизме, но впол­
не подходит для того, чтобы на его
базе заново решать силой оружия и
проблемы пересмотра границ, и про­
блемы расширения «жизненного про­
странства».
Я не собираюсь приписывать все
высказанные мною здесь мысли
Александру Клюге. Но его книга на­
вела меня на них.
Мпе остается сказать, что «Описа­
ние битвы» — это книга, при всей
своей внешней сдержанности и даже
ироничности,— книга, полная любви
к своему пароду и сочувствия к его
страданиям и жертвам.
Клюге жалеет и не может пе жа­
леть рядовых участников трагедии,
трагизм положения которых тем ост­
рее, чем бессмысленнее их жертвы.

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

335

Убийство, ставшее самоубийством

И сама бессмыслепность этих жертв
становится в книге как бы дополни­
тельным обвинением, брошенным в
лицо безликой и одновременно мно­
голикой — от Гинденбурга до Гитле­
ра и от Бломберга до Хойзингера —
беспощадной и самоубийственной ма­
шине германского милитаризма.
Я несколько раз употребил слово
«самоубийство». При этом следует
подчеркнуть, что войпа против Со­
ветского Союза была первоначально
задумана Гитлером и германским ге­
неральным штабом отнюдь не как
самоубийство, а как убийство.
И стала она самоубийством не в
силу каких-то фатальных причин, а
в силу того, что наш народ не позво­
лил ни убить себя, ни сделать из
себя раба. Отступив до Сталинграда,
он через два с половиной года после
этого дошел до имперской канцеля­
рии Гитлера в Берлине и до штабквартиры гермапского генерального
штаба в Цоссене. Дошел — и этим

надолго поставил крест па завоева­
тельных планах германского мили­
таризма. Надолго, но не навсегда.
И книга «Описание битвы», как мне
кажется, очень своевременно напо­
минает нам об этом. Бдительность в
таких делах всегда своевременна.
Она не порождает войн, но, будучи
вовремя проявлепа, иногда способна
их предупредить.
На мой взгляд, кпига Александра
Клюге необыкновенно интересна ие
только по своему содержанию, но и
по своей форме. Метод использова­
ния самых разнообразных докумептальпых материалов, который избрал
автор, заставил мепя еще раз заду­
маться над безграничными возмож­
ностями той современной докумен­
тальной прозы, которая в последние
годы завоевывает себе и у нас и за
рубежом все более широкие круги
читателей.
1965

Прошлое — перед глазами

Хочется в меру сил помочь своими
советами том из товарищей фронто­
виков, которые, работая над воспо­
минаниями о войне, нуждаются в та­
кой помощи. При этом я понимаю,
конечно, что мои советы отнюдь не
бесспорны.
Во-первых, мой писательский опыт
недостаточен для того, чтобы прида­
вать излишне большое значение сво­
им литературным советам.
Во-вторых, в этих советах есть из­
вестный элсмепт случайности; они
родились как ответы на вопросы, за­
данные мне во время различных бе­
сед. И участвуй в этих беседах дру­
гие люди, они, очевидно, могли бы
задать и другие вопросы.
Хочу подчеркнуть, что речь пойдет
главным образом о советах тем лю­
дям, которые пишут или пытаются

писать сами, без помощи записыва­
ющего с их слов литератора, тем бо­
лее что эта помощь, в такой форме,
далеко нс всегда нужна.
Недавно мне пришлось встретить­
ся с одной любопытной рукописью.
Один заслуженный товарищ, участ­
ник Великой Отечественной войны,—
судя по рукописи, много пережив­
ший, побывавший в тяжелых боях и,
во главе своей части, достойно про­
шедший эти бои,— когда сел писать
воспоминания, почувствовал неуве­
ренность в собственных силах и взял
себе соавтора. И вот, читая итог этой
совместной работы, я ощутил резкое
несоответствие между человеком, пе­
режившим все то, о чем он пробовал
писать, и самой рукописью. Он был
человеком военным, бывалым, а в
рукописи было что-то очень «литера­
турное», напоминавшее штампы по­
спешных газетных статей. В ней бы­
ло чуть ли не на каждой странице
перемешано существенное, правди­
вое и по-воепному точное — со штам­
пами, красивыми словами и общими
фразами.
Я заинтересовался, в чем тут дело,
и стал расспрашивать автора воспо­
минаний об одном из прочитанных
мною эпизодов.
И вдруг он сказал мпе: «Да пет!
Все это было вовсе не так, как тут
написано, по-другому!» И очепь жи­
вым языком, грубовато, по образно
нарисовал мне всю картнпу со всеми
ее подробностями. Его встреча, во
время боя, с командиром соседней
части как живая встала перед моими
глазами.

Ж и зн ь , книги, рукоп и си

997

Прошлое — перед глазами

— Тут было слишком много под­
робностей, эти подробности мы убра­
ли, оставили только суть...— после
■своего очень живого рассказа, словно
.оправдываясь, добавил собеседпик.
А эти-то подробности как раз и
(были самым интересным для меня
как слушателя! Они рисовали обста­
новку; по этим подробностям можпо
было понять, что и как происходило
:в те дни под Москвой, и именно под
Москвой, а не на Курской дуге, и
именно в 1941-м, а не в 1943 году!
Какое настроение было у людей, ка­
кие шли разговоры, что было особен­
но характерным именно здесь и
именно при сложившихся тогда об­
стоятельствах.
В этой рукописи (а я убежден, что
при верном направлении работы из
нее все-таки выйдет хорошая книжка
воспоминаний) был еще одип ти­
пичный недостаток. Во-первых, как
я уже сказал, многие подробности
были заменены общими местами и
общими словами, а во-вторых, было
смешано между собой то, что человек
видел и пережил сам, с тем, что он
брал из боевых донесений, из доку­
ментов, которыми он располагал,
вспоминая действия своей части.
Предположим,
командир полка
рассказывает о том, как он находил­
ся на своем ИП, а потом направился
в батальон и как там под его коман­
дой отбили атаку... Все это абсолютно
достоверно. Но сразу же вслед за
этим вдруг идет описание действий
разведчиков, вместе с которыми оп
не был. Он не был с ними, но тем не
менее пишет о том, как разведчики

сидели и разговаривали в трех ша­
гах от шоссе, по которому шли нем­
цы, и о чем они думали, следя за
немцами...
И сразу воспоминания превраща­
ются в плохую литературщину, в
неудачную попытку паписать полухудожественное произведение, не­
удачную
потому,
что я — чита­
тель — сразу перестаю верить этой
вещи. Мне уже не ясно: что в ней
видел своими глазами сам автор, о
чем ему рассказали другие и что
взято им из документов? Оговорюсь,
что вообще приводить в воспомина­
ниях документы, разумеется, по
грех. Грех в другом — когда взятое
из архива донесение перетолковыва­
ется своими словами так, словно ав­
тор сам присутствовал при всем этом.
Это очень серьезный и довольно
сложный вопрос. Командир пишет
своп мемуары о действиях своей ча­
сти и о себе, и, чаще всего, это для
него неразделимо. Естественно, что
сам он не мог всюду присутствовать,
все видеть своими глазами. А напи­
сать оп хочет це только о том, что
видел, но и о том, что зпал.
Ну что ж, это верно, но при этом
к нему остается одно требование: он
должен писать так, чтобы всегда бы­
ло видно: где его личные воспомина­
ния о том, чему он сам был свиде­
телем, где рассказывает о том, что он
слышал от других, и где, наконец,
фигурируют сведения, почерпнутые
им из документов.
Иногда, читая воспоминания о том
или ином бое, испытываешь не­
доумение, начинает казаться, кто

336

автор воспоминапий на одном п
том же отрезке времени лично при­
сутствовал в разных своих подразде­
лениях, на разных боевых участках.
Этого, конечно, не могло быть, да и
не было. И автор пишет так вовсе не
из-за недостатка скромпости. Наобо­
рот, он как раз хочет рассказать не
только о себе, а и о том, как воевали
его товарищи, его подчиненные, что
происходило в каждом из его ба­
тальонов, в каждой из его рот. Но де­
лает он это псумело. Пробует об этом
писать так, как будто он все сразу и
во всех местах видел своими глазами.
Больше того, стараясь получше,
потеплей рассказать о товарищах,
ипой автор воспоминаний начинает
писать даже о том, что они думали,
что они чувствовали. При этом он
забывает, что воспоминания — всегда
рассказ от первого, от своего собст­
венного лица, а в таком рассказе ав­
тор может говорить только о том, что
он с а м думает и чувствует.
Конечпо, другие люди могут ему
рассказать о своих думах и чувст­
вах, и он может это запомнить и
пересказать. Может он и представить
себе, что в ту или иную минуту боя
думают и чувствуют другие люди, но
в этом случае он должен так и ска­
зать: «Я певольпо представил себе,
что сейчас думает и чувствует мой
оставшийся в окружении командир
роты, как он тревожится, как оп
ждет пашей помощи...»
Я, конечно, привел эту фразу про­
сто к примеру. Можно сказать в
другом случае и по-другому, скажем:
«Я посмотрел ему в лицо и, по-мо­

ему, правильно прочел его мыслн —
в эту минуту он думал, что лучше
сложить голову, чем отступить здесь,
под Москвой...»
И эту вторую фразу я привел то­
же, конечно, лишь к примеру. Тут
важны не литературные обороты.
Тут важеп прппцип. Рассказывая от
первого лица, нельзя изображать се­
бя всезнающим и всюду присутству­
ющим.
Еще раз хочу подчеркнуть, что
эту очень распространенную ошибку
товарищи, пишущие воспоминания,
как правило, совершают по неопытпости, а во псе не от недостатка
скромности.
Если вернуться к примеру тех
воспоминапий, с которых я начал
этот разговор, то командир полка,
разумеется, может в своих воспоми­
наниях рассказать и о том, что ду­
мали и чувствовали разведчики, ле­
жа у шоссе в трех шагах от немцев,
но для такого рассказа можно найти
форму, не противоречащую самой
форме воспоминапий от первого ли­
ца. Разведчики могли, докладывая
ему о результатах своей разведки,
попутно рассказать и о своих пере­
живаниях, и рассказать очень живо,
так, что ему это запомпплось на
много лет. Если они ему не докла­
дывали непосредственно, то он мог
услышать об этом из вторых уст, от
человека, слушавшего их доклад и
запомнившего их рассказ. И в той
и в другой, а может быть, и в какойто иной форме все это может войти
в воспоминания.
Вообще же, если мы и дальше бу­

Ж изнь, к ниги, руко п и си

339

Прошлое — перед глазами

дем разбирать вопрос на этом при­
мере,—воспоминания комапдира пол­
ка тем и отличаются от «истории
полка», что в них речь идет от пер­
вого лица, что человек рассказывает
о себе как о командире полка и о
том полке, которым имепно оп комапдовал. И хотя в таких воспоми­
наниях могут приводиться и доку­
менты, и оставшиеся в памяти рас­
сказы других людей, могут цитиро­
ваться их дпевнпки и письма, но всетаки главной канвой всего этого должпы быть личпые воспоминания о
том, что ты сам, автор воспоминаний,
лично знал, чувствовал. Конечно, это
пе воспоминания о себе, это прежде
всего воспоминания о том великом
деле, в котором ты принимал посиль­
ное участие, и о воевавших вместе с
тобой людях, но и это дело и эти
люди должны быть изображены в
воспоминаниях прежде всего таки­
ми, какими их видели именно твои
глаза.
У пас иногда боятся употреблять
местоимение «я», видят в этом ка­
кую-то нескромность. Вряд ли это
верно. В воспоминаниях не обойтись
без слова «я», на то опи и воспоми­
нания. И нескромпые воспоминания
получаются не тогда, когда в них
употребляется слово «я», а когда ав­
тор придает этому «я» излишне боль­
шое значение, недооценивает роль
других людей и переоценивает свою.
Так что дело не в том, сколько раз
автор употребил слово «я». Дело в
том: ради чего он ведет рассказ —
ради того, чтобы воссоздать картину
истории такой, какой оп ее увидел,

или ради того, чтобы выпятить в
этой истории роль своей собственной
личности. (Надо для справедливости
сказать, что, не в пример многим за­
падным мемуарам о войне, у нас с
таким самовыпячиванием, за редки­
ми исключениями, почти не встреча­
ешься.)
Очень важно, работая над воспо­
минаниями, уметь найти правильную
пропорцию между общим и частным.
У нас уже есть краткие очерки исто­
рии Великой Отечественной войны.
Начинает выходить из печати ее
большая многотомная история. Ход
войны известен, поэтому автору вос­
поминаний, как правило, есть смысл
блпже держаться к тем событиям,
которые он намерен изложить на
основании собственного участия в
иих. Длинные предисловия, излагаю­
щие общеизвестные события большо­
го масштаба, иногда очень портят
воспоминания.
Конечно, право каждого автора из­
ложить свои мысли о войне, но ду­
мается, что в таком жанре, как вос­
поминания, общие размышления цен­
нее всего тогда, когда они одновре­
менно сохраняют в себе и конкрет­
ность.
То есть, к примеру, если командир
полка начинает свои воспоминания
с последних дней затишья перед на­
ступлением немцев на Курской дуге,
то будет хорошо, если он расскажет
об атмосфере этих последних пред­
грозовых дней затишья пе общими
фразами, обрисовывающими истори­
ческую обстановку, а, мобилизовав
свою память, попробует рассказать:

840

что имепно on, командир полка, сто­
явшего па Курской дуге, думал в те
последние июньские дни 1943 года о
наших силах и о силах немцев, об
общей обстановке и о будущем ходе
войны.
Некоторые авторы воспоминаний
боятся излиш них подробностей и при
этом часто опускают такие подробно­
сти, которые не только не излишни,
а, наоборот, очень важпы для пони­
мания всей атмосферы происходяще­
го на фронте в изображаемое авто­
ром время.
Вопрос о том, что считать важным
и что неважным,— чрезвычайно серь­
езный вопрос и для автора воспоми­
наний и для их будущего читателя.
В воспоминаниях участников для чи­
тателя всего дороже услышать живой
голос живого свидетеля событий.
И если этот голос не будет рассказы­
вать о подробностях, а, пренебрегая
ими, будет кратко докладывать: «В
таком-то бою наши дивизии, опроки­
нув неприятеля...» — это не заинте­
ресует читателя.
Читателю иптересно, к а к все это
происходило, как началась артподго­
товка, какая тишина предшествовала
ей, какое было напряжение у всех
окружающих, о чем думал и что чув­
ствовал автор этих записок в тс ми­
нуты перед началом боя, когда вотвот должна начаться артподготовка,
волновался ли оп, что его беспокои­
ло... Может быть, его беспокоило, что
для артподготовки мало одного бое­
комплекта, может быть, оп волновал­
ся за слабого, по его мнению, и
только что назначенного командира

батальона. Ведь перед боем один ду­
мает об одном, другой — о другом. И
по-разному думают люди, и по-раз­
ному действуют. Важно показать
взаимоотношения людей. Как прояв­
ляет свою озабоченность ходом боя
одип командир и как — другой. Один
командир дивизии, к примеру, требу­
ет сведений о ходе боя сразу же после
его начала, другой дает время раз­
вернуться бою; у одного один харак­
тер, у другого другой. Один подго­
няет, другой дает время людям про­
явить ипициативу, не дергает их до
получения первого донесения. Это
как раз и интересно читателю. Инте­
ресны ему и такие подробности: ка­
кая была погода, как обстояло дело
с подвозом продовольствия, как было
с табаком и т. п. и т. п. Ведь все это
такие подробности, которые во мно­
гом определяют настроение людей,
да и ту степень трудностей, которые
им приходилось преодолевать.
А порой читаешь иные воспомина­
ния и думаешь: а все же как у этого
товарища, что писал воспоминания,
было — успел ли что-пибудь поесть
он и его люди, болела ли у него ко­
гда-нибудь как у командира полка
голова за то, везут ему продовольст­
вие или не везут?.. Или у них в ча­
сти с этим всегда все было так бла­
гополучно, что он никогда и не вспо­
минает об этом?
Иногда, когда мы начинаем писать,
собственные воспоминания кажутся
нам очень длинными. Бесконечно
длинными их писать, конечно, не­
льзя, место надо экономить. Но его
нельзя экономить за счет того, чтобы

Ж и зн ь , к н и ги , р у к о п и с и

841

Прошлое — перед глазами

стараться сказать обо всем понемно­
гу. Лучше выбрать одип, другой, тре­
тий наиболее интересные эпизоды,
наиболее интересных по своим ха­
рактерам людей, наиболее интерес­
ные примеры их поведения, но зато
уж об этом рассказать подробно, не
жалея места и времепи. А связки
между такими главными эпизодами
можно дать иногда всего тремя сло­
вами — тут экономия как раз к ме­
сту.
Ошибка, которую часто допускают
товарищи,
пишущие
воспомина­
ния,— это стремление сказать обо
всем поровну, обо всем с одинаковой
мерой подробности. Для того, чтобы
подчеркнуть, насколько это неверно,
стоит вспомнить кино. Представьте
себе картину, снятую всю на одних
так называемых «средних плапах».
Люди в такой картине все время од­
ного размера, они пе удаляются от
вас и не приближаются к вам, вы ни
разу не видите ни одного лица под­
робно, близко от себя, во весь экран.
Такую однообразно ровную картину
просто трудно было бы смотреть.
И роман, где все описано с одинако­
вой мерой подробности, тоже было
бы неинтересно читать. То же самое
относится и к воспоминаниям.
Мне думается, что в этом смысле
сама человеческая память того, кто
садится за воспоминания, подталки­
вает его на верный путь, она сама,
как правило, сохраняет в наиболь­
ших подробностях самое яркое, са­
мое запоминающееся в жизни, и на
нее в этом смысле нужно опираться.
То, что как сквозь сито бесследно

ушло из памяти, надо восстанавли­
вать очень кратко, только чтобы не
было прорех, чтобы сохранялась из­
вестная связность повествования. Но
то, что крепко запомнилось, что твер­
до сохранила память, надо рассказы­
вать подробно, не боясь, что эти под­
робности покажутся неинтересными.
Поступки человека складываются
из подробностей, они в определенной
связи зацепляются в жизни друг за
друга, и чтобы представить себе
жизнь, поведение человека, очень
часто надо проследить всю цепь его
поступков. Если произвольно по­
рвать эту цепь, то порой может сде­
латься неясным, почему именно так,
а не иначе повел себя человек в том
или другом случае.
Очень важны подробности, кото­
рые показывают поведение людей, их
характеры. Не менее важны подроб­
ности, определяющие время дейст­
вия, характерные для того или дру­
гого этапа войны; подробности — не­
повторимые черточки времени.
Подробности, однако, есть и такие,
которые не имеют отношения ни к
боям, ни к другим событиям войны,
ни к чему-либо существенному в
личном поведении человека; это под­
робности — анекдоты, мелочи, кото­
рые, конечно, вовсе не обязательно
совать в повествование.
Очень мало кто вел дневники на
фронте, этому мешало слишком мно­
гое. И все же у некоторых товарищей
сохранились дневники того времени.
Эти дневники, конечно, драгоцен­
ный материал для человека, пишу­
щего воспоминания. Иногда такой

дневпик может стать даже основной
частью воспоминании.
Тут возникают и известные труд­
ности: прошло много лет, автор вос­
поминаний сейчас имеет возмож­
ность
ретроспективным
взглядом
окинуть всю войпу и в связи с этим
по-другому переоценить кое-что из
того, что он в свое время занес в
дневники. Сейчас, спустя много лет,
он и знает такое, чего он не знал
тогда. Словом, бывает так, что неко­
торые тогдашние записи приходят в
противоречие и с его сегодняшними
взглядами, и с объективной истиной.
Как быть в таких случаях? Конеч­
но, автор — хозяин своего дневника,
он может его включать и не вклю­
чать в воспоминания, может одни за­
писи из пего брать, а другие опус­
кать. Может он, в конце концов, и
приводить из своего дневника такие
записи, с которыми он сейчас не со­
гласен, по которые были характерны
для него в то время, приводить их и
комментировать с точки зрения своих
сегодняшних взглядов на вещи.
Можно поступать по-разному; не
следует делать только одного: сохра­
няя в дневнике старые даты, вписы­
вать в него новые мысли, свойствен­
ные автору теперь, но не свойствен­
ные ему тогда. Даже при всей своей
правильности эти мысли, вставлен­
ные в дневпик спустя 15—20 лет, бу­
дут выглядеть заплатками, будут ка­
заться неестественными или недоста­
точно обоснованными для того вре­
мени. Такого насилия над собствен­
ными дневниками не надо произво­
дить никогда, ни в каких случаях.

А теперь одно соображение, отно­
сящееся к тем воспоминаниям, кото­
рые авторы задумывают не как кни­
гу, а как небольшой по размерам ма­
териал для журнала или газеты.
Мне кажется, что в таком материа­
ле предпочтительно сосредоточиться
на чем-то одном. Когда человек стре­
мится в небольшом по объему мате­
риале рассказать как можно больше,
чуть ли не весь свой жизненный
путь или боевой путь своей части, из
этого выходит обычно нечто среднее
между воспоминаниями и статьей.
Он, как говорится, садится между
двух стульев. Если же человек сосре­
доточится на каком-то одном, по осо­
бенно хорошо характеризующем вре­
мя и людей эпизоде, то читать это
обычно бывает гораздо иптереснее.
Надо всегда помнить, что воспоми­
нания — это живой рассказ одного
человека другим людям. Не надо камепеть, садясь к письменному столу
и беря в руки перо, не надо чувство­
вать себя сковаппым. Очень полезно
мыслеипо представить себе, что ты
рассказываешь свои воспоминания
друзьям, именно рассказываешь, а
не пишешь. Может быть, такой со­
вет звучит примитивно, но, по-моему,
он важен. Представьте себе, что пе­
ред вами сидят люди и вы им рас­
сказываете. Никогда не оставайтесь
в своем сознании наедине с бумагой,
хотя вы и пишете, сидя один в ком­
нате.
«Вот как это было, товарищи, вот
что я тогда поутру почувствовал...
вот как пришли... вот что сказали...
и вот что получилось». Этой живой

Ж и з н ь , к н и г и , -ру к о п и с и

343

Прошлое — перед глазами

интопацип рассказа, этого вообража­
емого контакта с сидящими перед
вами людьми ие надо терять, когда
вы садитесь писать.
Кроме того, очень важно, садясь
писать, заранее хотя бы попробовать
представить себе аудиторию: с кем
вы разговариваете, кому рассказыва­
ете? Это во многом определит и то,
как вы будете говорить. Естественно,
что вы по-разному будете рассказы­
вать об одном и том же школьпикам
старших классов, или студентам, или
более взрослой аудитории, или крас­
ноармейцам, которые не были па
войне, но знают, что такое армия,
или, наконец, бывшим фронтовикам.
Если вы, к примеру, рассказываете
школьпикам, то вам, как говорится,
придется очень многое «разжевы­
вать», так как они о ряде вещей, свя­
занных с войной, вообще не имеют
представления; в другой аудитории,
скажем в военной, такое «разжевы­
вание», наоборот, совершенно излиш­
не. Конечно, книгу воспоминаний
будут читать разные люди, но все
же полезно заранее решить, кто, в
вашем представлении, будет ее ос­
новной читатель.
В войпе участвовали миллионы
людей. Не удивительно, что среди
них немало людей с литературным
дарованием. Можно перечислить де­
сятки книг стихов и много романов,
повестей, рассказов, очень талантли­
во паписанных людьми, которые во
время войны, воюя на фронте, и но
помышляли впоследствии стать пи­
сателями. Таких произведений появ­
ляется все больше, и, быть может,

даже самые лучшие в нашей лите­
ратуре вещи о войне создадут не те
из нас, кто уже во время войны были
писателями, а те, кто были тогда
бойцами и командирами и лишь мно­
го позже вступили на литературный
путь.
Во мпогих книгах, да и в рукопи­
сях воспоминаний, авторы которых
вовсе не претендуют па то, чтобы
записаться в профессиональные ли­
тераторы, тем не менее чувствуются
явные литературные способности,
умение не только достоверно, но и
живо, образно рассказать о своей
боевой жизни.
Однако бывают и заблуждения,
портящие воспоминания, которые
могли бы стать прекрасными доку­
ментами эпохи.
Некоторые авторы воспоминаний
без достаточных к тому оснований
стремятся стать писателями, а свои
воспоминания превратить в повести
или романы, перемешать в них прав­
ду с выдумкой, сделать, как пм ка­
жется, позанимательнее для читате­
ля. Порой такой автор воспоминаний
и обладает богатым запасом впечат­
лений, и владеет пером в достаточ­
ной степени, чтобы изложить эти
впечатления, но форма записок на­
чинает казаться ему слишком скром­
ной. И в результате он приносит ку­
да-нибудь в редакцию совершенно
беспомощный роман, в котором дра­
гоценные жизненные факты вконец,
или почти вконец, испорчены дурной
литературной обработкой. Прочита­
ешь такую вещь — и в первую ми­
нуту не знаешь ни что делать с ней,

344

ии что сказать автору — почтенному
и уважаемому человеку, совершив­
шему наивную ребяческую ошибку.
Однажды в журнал, в редакции
которого я работал, один участник
войны принес именно такую руко­
пись. Это была длинная и очень пло­
хо, с художественной точки зрения,
написанная повесть. Однако чувство­
валось, что за повестью стоит чело­
век, хотя и нс имеющий ни малей­
шего представления о том, как пи­
сать художественные произведения,
но умный, думающий, наблюдатель­
ный и замечательно знающий все то,
о чем он написал. К чести этого че­
ловека надо сказать, что после мно­
гочасового и очень тяжелого разго­
вора в редакции он нашел в себо
мужество сесть на несколько месяцев
и, если можно так выразиться, «разлитературить» то, что им было на­
писано. Превратить свою неудачную
повесть в хорошие документальные
записки о том, что он видел и пере­
жил. Кстати сказать, эти запис­
ки были потом напечатаны и поль­
зовались большим вниманием чита­
телей.
В данном случае конец истории
оказался хорошим, но так бывает да­
леко не всегда, бывает, что человек,
необдуманно взявшийся
облекать
свои записки в лнтературпую форму,
потом уже так и не может расстать­
ся с этой неудачной идеей, и вся ра­
бота его идет прахом.
Я говорю об этом потому, что это
всегда бывает очепь обидно, и хочет­
ся, чтобы товарищи, готовые неосто­
рожно вступить па путь «олцтерату-

рпвания» своих мемуаров, семь раз
отмеривали, прежде чем резать.
Но бывают случаи не только
обидные, но и нетерпимые, когда та­
кое «олитературивание» производит
не сам автор, а какой-нибудь и не­
достаточно способный и недостаточно
серьезный литератор, не обладающий
ни вкусом, ни чувством ответствен­
ности.
Я встречался с такого рода воспо­
минаниями, облеченными в нестер­
пимо бойкую, порой даже компроме­
тирующую автора форму.
В большинстве случаев авторам
воспоминаний помогают добросовест­
ные люди. Но я думаю, что нелишне
будет все-таки призвать к известной
бдительности и разборчивости в вы­
боре сотрудников. Избыток доверия
со сторопы автора воспоминаний
иногда превращает честный доку­
мент времени в дешевую литератур­
ную стряпню. А это ровно никому
не нужно.
В высказанных здесь советах и
размышлениях есть, конечно, извест­
ный элемент субъективности, то есть
моего собственного писательского
мнения, основанного на собственном
опыте и поэтому в чем-то, естествен­
но, расходящегося с мнением и опы­
том других писателей. Однако меня
успокаивает то, что, наверно, другие
ппсателп, мои товарищи по работе,
тоже выскажутся по этим вопросам
и у читателей будет полная возмож­
ность отобрать для своей практиче­
ской работы то, что им покажется
наиболее правильным и полезным.
1960

«Не золотая середина»

Борис Бялик в своей статье касается
вопросов, имеющих куда более ши­
рокое значение, чем та или иная
оценка книги Вячеслава Ковалевско­
го «Тетради из полевой сумки». Если
взять более широкий смысл выступ­
ления критика, можно считать его
статью началом дискуссии по вопро­
сам мемуарной литературы. Однако
так как материалом для статьи по­
служила книга Ковалевского, начну
с кпиги.
Всякие мемуары дают нам двой­
ной круг знаний и представлений.
Статья написана для журнала «Во­
просы литературы» (1971, № 6), в свя­
зи с происходившей на его страницах
дискуссией по проблемам мемуарной
литературы,
открывшейся
статьей
Б. Бялика «О чувстве ответственно­
сти».

Во-первых, мы через автора мемуа­
ров воспринимаем то, что он видел
и о чем написал,— людей и время.
Это первый круг наших знаний.
Второй круг — это круг наших
знаний и представлений о самом ав­
торе мемуаров: как автор выглядит
в собственных глазах и какими гла­
зами он видит других людей.
В обоих этих кругах знаний книга
Вячеслава Ковалевского «Тетради из
полевой сумки» оставила у меня
двойственное впечатление.
Попробую проанализировать, в чем
эта двойственность.
Перед нами проходят три с лиш­
ним года войны, которые автор почти
безотлучно пробыл на фронте, в 1-й
ударной армии, над историей кото­
рой он работал, то числясь в составе
отдела агитации и пропаганды по­
литотдела, то в составе редакции ар­
мейской газеты. До последнего пе­
риода войны действие происходит в
обстановке малоподвижного фронта,
среди лесов и болот, в условиях, из­
матывавших человеческую душу сво­
им однообразием.
Круг наблюдений автора делится
на две сферы. Одна связана с его
поездками в части, в батальоны и
роты, в штабы дивизий, в госпитали,
в штаб армии. Вторая сфера — наб­
людения над жизнью и бытом непо­
средственных товарищей автора по
работе, работников отдела агитации
и пропаганды, редакции и издатель­
ства армейской газеты.
Первая сфера наблюдений — фрон­
товых,— на мой взгляд, представляет
собою основную объективную цен­

ность кппги Ковалевского. Прочитав
ее, можно составить представление о
том, каким тяжелым, требовавшим
огромного напряжения физических
и моральных сил делом была война
на этом так долго почти неподвиж­
ном, болотно-лесном фронте, с его
частными, стоившими почти всегда
больших жертв, операциями, с его
бездорожьем, с его нехваткой много­
го из того, что отправлялось на дру­
гие, решающие фронты, с его вели­
чайшими трудностями снабжения и
многим иным.
По книге Ковалевского можно со­
ставить представление о мере подви­
га, который совершали люди, воевав­
шие в этих условиях. И о мере труд­
ностей, которые им приходилось по­
вседневно преодолевать, в том число
нравственных трудностей.
Не могу согласиться с упреками
Бялика, адресованными Ковалевско­
му,— что он якобы слишком много
пишет об убитых, о трупах и вообще
о тяжелых сторонах войны. Бялик
делает свои упреки с некоторыми
оговорками, по суть упреков именно
в этом.
Упреки эти неверны. И в большин­
стве рассказов о людях фронта и в
разговорах с ними, которые приво­
дятся в книге, картина войны пред­
ставляется неприкрашенною, и как
раз поэтому люди войны выглядят
действительными, а не картонными
героями.
В нескольких приведенных в кни­
ге рассказах фронтовиков, с которы­
ми разговаривает Ковалевский, есть
некритически воспринятые автором

преувеличения и шаблоны. Но это
не характерно для книги в целом.
И когда Ковалевский пишет в пре­
дисловии, что оп «ни па йоту не по­
сягнул на суровую правду незабы­
ваемых трагических дней Великой
Отечественной войны», то, если от­
нести эти слова к сфере его фронто­
вых паблюдепнй, надо признать их
соответствующими действительности.
Вторая сфера наблюдений автора
связана с его непосредственными то­
варищами по работе в отделе агита­
ции и пропагапды и в редакции. На­
блюдениям за этими людьми и срав­
нению их и своего собственного по­
ведения на войне отведено в мемуа­
рах Ковалевского необыкновенно
много места.
В этой сфере наблюдений не толь­
ко люди оказываются совсем други­
ми, чем в первой непосредственно
фронтовой сфере, но и сам автор
предстает совсем иным человеком,
чем там. У него как бы одна мера в
подходе к людям, с которыми он от
времени до времени встречается там,
на фронте, и другая мера в отноше­
нии к людям, с которыми он бок о
бок живет, ест, спит, связанный с
ними общей работой и общим бытом.
Эта сфера наблюдений действи­
тельно — тут во многом прав Бя­
лик — вызывает тягостное чувство.
Почти все лица, окружающие автора,
за подчеркнутым исключением одно­
го Саши Королева, постоянно пребы­
вающего на фронте и лишь изредка
появляющегося в отделе,— это люди,
за которыми автор ревниво наблю­
дает, сравнивая с самим собою и

Ж изнь, кн и ги , рукописи

347

«Не золотая середина»

оценивая их со знаком минус. Эти
люди по тем или иным причинам
обычно хуже его самого. Одни — глу­
пее, другие — трусливее, третьи —
безнравственнее, четвертые — прими­
тивнее. Сравпеппе себя с ними — в
итоге всегда не в их пользу.
Не прав Бялик, когда он, обобщая,
приписывает Ковалевскому искажен­
ное изображение политработников и
недооценку их деятельности вообще.
Это не так. Можно привести много
страниц книги, на которых изобра­
жены прекрасные политработники,
хорошо занимающиеся своим делом,
храбрые, душевные и умные люди.
Но все это, лишь когда идет речь о
встречах с томи политработникамифронтовиками, с которыми Ковалев­
ский едет или идет познакомиться и
поговорить, чтобы использовать бе­
седы с ними для истории армии. Но
те, с кем ему приходится иметь
дело иостояипо, делить кров и пищу,
вступать в служебные отношения, а
не в отношения писателя с будущим
героем книги,— эти постоянные со­
служивцы, как правило, не удовлет­
воряют нравственным требованиям
Ковалевского; они служат предметом
его повседневного недовольства, по­
вседневного придирчивого, я бы ска­
зал, почти следовательского анализа.
Это сфера раздраженных наблюде­
ний, беспрестанных сравнений в
свою пользу: в пользу собственного
интеллекта, собственной храбрости,
выдержки, нравственных достоинств.
Даже рисуя наиболее близкого сво­
его товарища — Коблика, которого
автор, несомненно, любит, хотя и

странною любовью, Ковалевский ни­
как не может удержаться от того,
чтобы десятки раз не поставить ему
лыко в строку, не подчеркнуть, ка­
кой он неприспособленный к жизни,
как он боится, пригибается, трусит,
не решается на что-то, на что реша­
ется сам Ковалевский. Эта привязан­
ность оказывается такого свойства,
при котором, с одной стороны, вроде
бы и любят человека, а с другой —
все время унижают его сравнениями
в свою пользу. Иногда, спохватив­
шись, спешат напомнить, что он, в
сущности, умный, образованный и
хороший человек. А па следующей
же странице вновь начинают поедом
есть этого умного, образованного и
хорошего человека.
Создается странное ощущение, что
автор книги, как правило, любит
только тех людей, с кем он встреча­
ется как с будущими своими героя­
ми. А тех людей, с кем его постоян­
но сводит жизпь в повседневной ра­
боте и быту, чаще всего — не любит
и относится к ним свысока.
Образуется какой-то странный сек­
рет, который, очевидно, можно было
бы до конца разгадать только в том
случае, если б, с одной стороны, про­
чтя воспоминания автора об этих
людях, мы, с другой стороны, смогли
прочесть воспоминания этих людей
об авторе. Лишь тогда, наверно, со­
ставилась бы действительная карти­
на их взаимоотношений.
В книге есть такая фраза: «В от­
ношениях с людьми я всегда даю им
фору; при первом знакомстве при­
сматриваюсь к ним,— пускай думают,

848

что они умнее меня». Сказано с до­
статочной откровенностью. Если ав­
тор давал это почувствовать там, на
войне, людям, с которыми изо дня в
день рядом жил и ел из одного ко­
телка, то вряд ли у него могли сло­
житься нормальные отношения с то­
варищами.
Если же говорить о том втором
круге знаний, который после прочте­
ния книги образуется у нас о самом
авторе, то и здесь обнаруживается
двойственность. В книге не только
одна жизнь — на фронте, а другая —
в непосредственном окружении авто­
ра. Сам автор — тоже разный: па
фронте — это один человек, а в кру­
гу своих непосредственных сослу­
живцев — другой. В общении с людь­
ми фронта он в общем вызывает сим­
патию, а в общении со своими непо­
средственными товарищами по рабо­
те — обратное чувство.
Я не хочу подводить баланс,—
именно такое двойственное ощуще­
ние оставила у меня эта книга, став­
шая поводом для дискуссии о проб­
лемах мемуарной литературы.
Среди проблем, поставленных Бя­
ликом на примере книги Ковалевско­
го, узловыми мне кажутся две. Пер­
вая из них, собственно говоря, отно­
сится не к мемуарам, то есть к вос­
поминаниям о прошлом, а к публи­
кации дневников, то есть записей,
сделанпых когда-то по ходу событий.
Или — «по горячим следам», как го­
ворит об этом Ковалевский; или —
«по холодным следам», как иронизи­
рует над этим Бялик.
Начнем с того, что автор, разуме­

ется,— полный хозяин своего произ­
ведения. И если ему вздумалось на­
писать книгу о войне в форме своего
дневника того времепн,— он имеет
неотъемлемое право это сделать.
Я представляю себе, как литератор,
провоевавший всю войну, пе ведя
дневников, сейчас, силой своей па­
мяти и воображения, задним числом
восстановит все, что им было пере­
жито, и напишет такой дневник, ка­
кой он, по своему нынешнему пред­
ставлению, мог бы вести тогда изо
дня в день.
Спрашивается — закономерная ли
это в литературе форма? Консчпо.
А может быть, и плодотворная. Из­
брать такую форму, повторяю,— свя­
тое право автора, как и любую дру­
гую. Но только здесь не должно быть
места для литературных мистифика­
ций. Надо честно сказать читателю,
что это не докумепт того времепн, а
литературное произведение о воине,
для которого автором избрана форма
записей, как бы делавшихся в то да­
лекое время.
Если же, вместо того, возникает
литературная мистификация — худо­
жественное произведение, написанпое сейчас, будет выдано за подлин­
ный тогдашний дневник автора,—
рано или поздно, как и всякая мисти­
фикация, она будет разоблачепа.
Сначала поставят под сомнение де­
тали, а затем через них и общее
правдоподобие.
Литературная мистификация — то­
же литературный прием; сам по себе
он не является криминальным, если
за ним не стоит дурных личных или

Ж и зн ь, книги, рук оп и си

349

«Не золотая середина»

общественных намерений. Но автор
всякой литературной мистификации,
прибегая к ней, должен быть готов
к последствиям, то есть к разоблаче­
нию, и не вправе предъявлять пре­
тензии, когда оно последует.
Если говорить о текущей жизни
нашей мемуарной литературы,— я не
встречал в ней прямых форм литера­
турной мистификации. Гораздо шире
бытуют смешанные формы, когда
подлинные дневниковые записи бы­
лого времени частично сохраняются
в неприкосновенности, а частично
деформируются, исправляются и до­
полняются, корректируются в соот­
ветствии с нынешними взглядами
автора и нынешними его знаниями.
Следы именно такой работы и об­
наружил Бялик в кпиге Ковалевско­
го и разобрал примеры ее в первой
части своей статьи, которая мпе
представляется убедительной.
Желание автора вернуться к сво­
им дневниковым записям военного
времени, высказать иные, с годами
образовавшиеся у него взгляды или
употребить в дело приобретенные с
годами познания — вполне законо­
мерное желание.
Весь вопрос в том, как его осу­
ществлять. Вторгаться ли в текст
давних дневниковых записей и обра­
батывать его в соответствии со сво­
ими сегодняшними воззрениями или
оставить его в неприкосновенности
как документ времени и только ком­
ментировать его с современных по­
зиций. Если рекомендовать читате­
лю свои дпевники как докумепт то­
го времени, когда они велись, то,

по-моему,
единственно
верный
путь — это путь не переделки и не
обработки, а — комментирования.
А если старые дневники обработа­
ны так, что в них внесено и новое в
твоих взглядах и новое в твоих зна­
ниях, они уже, естественно, не мо­
гут считаться документом эпохи и их
следует рассматривать преимущест­
венно как литературное произведе­
ние.
Если вернуться к книге Ковалев­
ского, для меня достоверность ее
первоосновы несомненна. «Тетради
из полевой сумки», конечно, сущест­
вовали, с их весьма разнохарактер­
ными записями. Такая разнохарак­
терность вполне естественна для че­
ловека, с одной стороны, призванного
создать историю армии, а с другой
стороны, готовящегося написать ро­
ман о войне. Достоверность первоос­
новы не вызывает у меня сомнений.
Вызывает сомнения способ последу­
ющей обработки, после которой мно­
гое начинает казаться недостовер­
ным. И некоторые суждения о насто­
ящем и будущем, и некоторые фор­
мулировки, скажем, такие, как отпесепная к 1944 году формулировка
«марксистско-ленинские партии», и
манера изложения некоторых собы­
тий, скажем, двойное изложение био­
графии автора — сперва распростра­
ненное, затем сжатое, которое при­
креплено по тексту тетрадей ко вре­
мени вступления в партию, но вос­
принимается как литературный при­
ем, а не подлинная дневниковая за­
пись. Точно так же и приступ болез­
ни после второй контузии в фнпало

350

книги и все, что с этим связано, в
частности ночлег в пустом доме
вместе с женщиной, принимающей
автора за своего мужа,— все это вы­
глядит не дневником, а заготовкой
для будущего романа, впоследствии
загримированной под дневниковую
запись, причем неудачно, с потерей
вкуса.
Думается, что если бы Вячеслав
Ковалевский вынес в комментарии
все, что время добавило к его то­
гдашним — воеиного времени — чув­
ствам и мыслям, а не включал бы
мпогое из этого в текст дневников,
если бы он раскрыл перед читате­
лем конструкцию своей книги, то с
документальной точки зрения это
увеличило бы ее ценность. А с худо­
жественной точки зрения ничего бы
не отняло. Наоборот.
Я стою на той точке зрения, что
объявленное документом
должно
быть документом и в действительно­
сти. Уж коли автор черным по бело­
му написал в предисловии, что его
книга есть подлинный дневник вой­
ны, в таком дневнике должно отсут­
ствовать всякое посягательство на
литературный вымысел.
Второй вопрос, который затраги­
вается в статье Бялика и кажется
мне существенным,— вопрос,
как
быть в мемуарной книге с дурными,
по мнению ее автора, людьми или с
их дурными, по мнепию автора, по­
ступками, если эти люди пе лите­
ратурный вымысел, а реально жив­
шие и действовавшие люди, с реаль­
ными именами, фамилиями, должно­
стями?

Это проблема, с которой сталкива­
ешься не только печатая дневники,
сохранившиеся с давних времен, но
и публикуя воспоминания, написан­
ные много лет спустя.
Раз п в том и в другом случае речь
идет о реально существовавших лю­
дях, вполне естественно, что отрица­
тельная оцепка их личности или по­
ступков может вызвать протест с их
стороны, если они живы. Или про­
тест со сторопы их соратпиков и дру­
зей, которые смотрят на этих людей
по-другому, чем автор воспомипапий.
Или просто считают, что о мерт­
вых — или хорошо, или никак.
Оценивая книгу Ковалевского, я
уже сказал об этой опасной для ав­
тора стороне,— тем более опасной,
что, по-видимому, как это явствует
из самой книги, между автором и
многими его непосредственными со­
служивцами развертывалась затяж­
ная драма взаимного неприятия и
непонимания.
Но если говорить об этой пробле­
ме, беря ее шире данной книги, ду­
маю, что Борис Бялик становится в
своей статье на путь, чреватый опас­
ными последствиями для мемуарной
литературы.
Попробую объяснить — почему.
Всякое мемуарпое произведение
так или иначе изображает какую-то
страпицу человеческой жизни п псторип. И на этой странице, как и
всегда в жизни, действуют разпые
люди — спльпые и слабые, хорошие
и дурные; наконец,— люди сложпые,
противоречивые, в одних случаях
поступающие хорошо п верно, а в

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

351

«Не золотая середина»

других — нехорошо н неверно; люди,
способные на поступки, достойные н
подражания и порнцапия.
Если литератор или, шире говоря,
мемуарист в своей кпиге о прошлом,
с одной стороны, поставит себе за
правило не обижать никого из жи­
вых, а с другой сторопы, говорить о
мертвых только хорошее, то давайте
спросим себя: возникнет ли в его
мемуарах подлинная, неприкрашен­
ная, правдивая картипа жизпи?
В картине, построенной по такому
принципу — где все люди будут хо­
рошие, а все их поступки будут пра­
вильные,— из реальной жизпи будут
исключены противоречия, через ко­
торые она развивается. Будут смягчепы столкновения, убраны конф­
ликты, облегчена человеческая пси­
хология, приглушена острота чув­
ства.
Разумеется, тут нет рецептов. Ав­
тор каждой мемуарной книги — хо­
зяин своих воспоминаний и своего
произведения, возникающего на ос­
нове этих воспоминаний. Он может
принять разные решения. Может на­
зывать людей действительными име­
нами. Может упоминать о тех или
других поступках, не упоминая дей­
ствительных имен людей. Может
иногда заменять имена на вымыш­
ленные. Повторяю, рецептов нет.
Но если автор примет решение изоб­
разить в своих мемуарах только свет,
забывая о тенях, если оп задастся
целью говорить только о хороших
поступках, обойдя дурные, и только
о хороших людях, обойдя людей
плохих, — то на изображение подлин­

ной картины жизни в таких мемуа­
рах рассчитывать не приходится.
Моя точка зрения сводится к тому,
что волков бояться — в лес не хо­
дить. Я противник злопамятливости
в мемуарах. Противник сведения ме­
лочных счетов. Я за то, чтобы пре­
дать забвению какую-нибудь непри­
ятную или некрасивую для характе­
ристики того или иного человека
мелочь; если ее можно предать заб­
вению, не искажая общей картины,
то, очевидно, в большинстве случаев
следует это делать.
Но если речь идет о столкновении
во взглядах, о принципиально разном
отношении к делу и принципиально
разных поступках, тут не папишешь
правдивых мемуаров, если не оце­
нишь дурных или неправильных, на
твой взгляд, поступков как дурные
или неправильные.
Там, где в силу принципиальных
разногласий принципиально следует
назвать подлинное имя человека, с
которым ты был и остаешься не со­
гласен,— следует назвать это имя,
невзирая на последствия, на возмож­
ность споров, упреков, критики.
И ко всему заранее надо быть го­
товым.
Думаю также, что когда мемуарист
по тем или иным, справедливым или
несправедливым, на наш взгляд,
причинам зашифровывает имя дейст­
вительного человека, дает ему дру­
гую фамилию, но при этом оставляет
такие признаки, по которым для чи­
тателя, хорошо знающего этот отре­
зок времени, совершенно ясно, о ком
идет речь,— надо быть готовым в

352

случае необходимости действовать с
открытым забралом. Быть готовым
спорить по существу об оценке дея­
тельности того реального человека,
чье имя по тем или иным соображе­
ниям первоначально было зашифро­
вано.
Во всех случаях, когда мемуары —
пе розовая водичка и не старческие
песнопения прошлому, а рассказ о
реальной жизни и реальпой житей­
ской борьбе,— они дело опасное. По­
тому что они есть продолжение той
борьбы, которую вел человек в ж из­
ни. Такие мемуары — акт этой борь­
бы, а человек, продолжающий вести
борьбу за свои взгляды на жизнь, за
свои оценки людей и событий, дол­
жен быть готов к тому, что сказан­
ное им не будет воспринято как ис­
тина в последней инстанции, а мо­
жет быть оспорено другими его со­
временниками, другими участниками
событий, иначе, чем он, глядящими и
па события и на людей.
Повторяю, мемуары, претендую­
щие на подлинное изображепие жиз­
ни, с ее подлинными людьми, столк­
новениями и событиями — дело опас­
ное. И во имя правды истории автору
мемуаров приходится пдтп навстречу
этой опасности.
Что же касается читателя мемуа­
ров, то его, в свою очередь, при чте­
нии подстерегает опасность. Опас­

ность неправды, иногда сознатель­
ной, а чаще невольной, той, о кото­
рой как нельзя лучше сказал когдато А. Ф. Кони: «...Факты и обстоя­
тельства иногда проходят сквозь
призму позднейших настроений, ок­
рашивающих их в новый, желатель­
ный для пишущего в данный момент
цвет. Случается, что в такие мемуа­
ры, в особенности когда они относят­
ся к отдаленному от пишущего
времепи, просачивается то, что в эк­
спериментальной психологии носит
название «мечтательной лжи», кото­
рая свойственна часто детскому воз­
расту, а иногда и преклонному. Ко­
гда в памяти затуманивается дале­
кое прошлое, некоторым начинает
казаться, что то или другое в дейст­
вительной жизни м о г л о произойти.
Исходя из этого, мысль начинает ча­
ще и чаще останавливаться на том,
что оно д о л ж н о было произойти,
и наконец укрепляется в убеждении,
что оно в самом деле б ы л о. Поэто­
му, невзирая на несомненную цен­
ность мемуаров, к ним следует отно­
ситься без слепого и безусловного
доверия, а с благожелательной кри­
тикой» К
19711

1 А. Ф. К о и и. Собрание сочинений,
т. 5. М., изд-во «Юридическая литера­
тура», 1968, стр. 238.

О чувстве ответственности

Как литератор, всю жизнь пишущий
о пашей армии, сосредоточусь иа
некоторых проблемах изображения в
нашей литературе Великой Отечест­
венной войпы.
Кстати сказать, опубликованное в
предсъездовском номере «Литера­
турной газеты» и адресованное мне
письмо маршала Москаленко я тоже
рассматриваю как прямой и добро­
желательный призыв поговорить на
темы военной литературы. Очевидно,
это действительно нужно.
Совершенно справедливо говоря о
том, что тема войны в литературе
может быть успешно решена только
как тема народного подвига, маршал
Москаленко упоминает о том, сколь­
Из выступления на Четвертом съез­
де писателей СССР.

ко он разыскал героических доку­
ментов, относящихся к июню-июлю
1941 года. Я тоже нашел их во мно­
жестве, работая над этим же перио­
дом войны. Однако писатель обязан
художественно осмысливать собы­
тия. Чем больше мы паходим герои­
ческих документов, тем острее не­
обходимость до конца понять их
значение. Чем больше мы находим
героического в поведении людей,
тем острей встает вопрос: как же
при таком героизме людей, о кото­
ром мы все больше и больше узпаем с каждым годом, мы тем не ме­
нее с боями отступали до Москвы?
Почему отступала армия, в которой
было столько героических людей,
совершавших столько героических
поступков? В чем же все-таки дело?
Я убежден, что без художественного
анализа этой проблемы нельзя напи­
сать правдивого произведения об
этом незабываемом периоде нашей
истории.
Разумеется, героизм проявлялся
на войне во все ее периоды. Но все
же, пожалуй, наивысший подвиг на­
родного духа связан с наиболее тра­
гическим периодом войны. И не
будь проявлен этот героизм тогда, в
сорок первом и сорок втором, мы
бы не вошли в Берлин в сорок пя­
том. Следует писать правду о лю­
бом периоде войны, в том числе и
самую сложную. Вопрос только в
том, чтобы наряду с причинами на­
ших поражений всегда видеть и кор­
ни наших побед. Это — непреложная
истина в истории нашего народа, и
ее надо не уставая восстанавливать

354

всеми доступными нам средствами,
не мирясь пн с какими искажени­
ями.
Об этом еще тогда, в трудпом со­
рок втором году, Твардовский ска­
зал со страниц фронтовой газеты
«Красноармейская правда» в своем
«Теркнпе»:
...Л всего иного пуще
Не прожить наверняка
Без чего? Без правды сущей,
Да была б она погуще,
Как бы ии была горька...
С любой неправдой в изображении
войны, да и вообще — шире гово­
ря — пашей истории, надо воевать,
не занимая нейтральных позиций.
Это очень важно. Если мы не будем
говорить полной правды о прошлом,
мы никогда не завоюем полного до­
верия молодежи.
Но порой на этом пути правды ис­
тории у нас возникают помехи. Ино­
гда серьезные, а иногда анекдотиче­
ские.
Приходит па память два случая.
В 1963 году при передаче по радио
глав из моей книги «Солдатами не
рождаются» я вдруг, уже слушая
передачу, обнаружил, что из нее вы­
летело несколько фраз, именно тех,
в которых упоминался город Ста­
линград. Предстояло чтение других
глав. Я позвонил тогдашнему руко­
водителю Радиокомитета и сказал,
что, если в передачах собираются и
дальше вырезать слово «Сталин­
град», пусть вообще ничего не пере­
дают. Тогда он спросил: «А сколько
раз там у вас повторяется слово

«Сталипград»?» — и сделал удив­
ленную паузу после того, как я от­
ветил: «Не знаю, пе думал об этом,
пе считал».
Так было тогда.
А теперь? В этом году из Сталин­
градского музея, готовящего сборник
к 25-летию Сталинградской битвы,
мне прислали несколько страничек,
перепечатанных из моей книжки
«Каждый день длинный», и я вдруг
обнаружил, что там чего-то пе хва­
тает. А не хватало там нескольких
фраз о том, как мы — корреспонден­
ты — были в сталинградском подзе­
мелье у командующего фронтом Ере­
менко и члепа Военного совета
фронта Хрущева.
Когда мы, литераторы, наконец
научимся относиться к истории
серьезно и ответственно, не шара­
хаясь из стороны в сторону?
Короче говоря, если проиллюстри­
ровать мои слова всего одним при­
мером,— когда мы поймем, что, полпым голосом сказав, что страшная
ответственность за тяжесть положе­
ния в сорок первом году, приведше­
го пас к стенам Москвы, лежит
прежде всего на плечах Сталина,
нельзя не сказать и другого, что его
же выступление на Красной площа­
ди 7 поября 1941 года сыграло важ­
нейшую роль в том, что Москва не
была сдана?
В паруса истории должен дуть
только один ветер — ветер правды,
другого ветра у пстории нет и пе бу­
дет, а все остальное — пе ветра исто­
рии, это ветра конъюнктуры.
Мы — писатели — отнюдь не пре-

Ж и зн ь , кн и ги , рук опи си

Зоб

О чуистпе ответственности

тсндусм иа то, что наши книги о
минувшей войне есть историческая
истина в последней инстанции. Кри­
тика этих книг может иметь в тех
или иных случаях своп серьезные
основания. Но при одном непремен­
ном условии: такая критика сама
должна строиться на базе серьезно­
го отпошепия к истории. Только ес­
ли будет создана атмосфера обяза­
тельного для в с е х строгого соблю­
дения исторической истины во всей ее
сложности, можно будет в этой ат­
мосфере действительно видеть те
или иные писательские заблужде­
ния и просчеты в художественном
изображении эпохи.
Такое бескомпромиссное отноше­
ние к истории необходимо создать.
Надо исправить положение, при ко­
тором само возвращение писателя к
тем или иным трудным страницам
нашей истории, военным и невоен­
ным, если не вслух, то молчаливо
порою ставится под сомнение.
Нельзя представлять себе дело
так, что наряду со многими произ­
ведениями советского
искусства,
прочитанными или увиденными на
экране десятками миллионов людей
и уже рассказавшими им правду о
войне, в том числе и самые горькие
стороны этой правды, ныне могут
появляться на свет новые произве­
дения о той же самой эпохе, из ко­
торых эти горькие стороны истори­
ческой правды будут исключаться.
Такого искусства не будет ува­
жать и не будет ему верить ни чи­
татель, ни зритель.
И такого искусства не будут соз­

давать честно относящиеся к своему
долгу советские художники!
Вопрос отношепия к нашей исто­
рии—-это, в сущности, вопрос веры
в силу идей коммунизма, в силы и
способности нашего общества. Если
мы прошли героический путь,— а
мы прошли его,— то путь этот ге­
роичен именно потому, что он небы­
вало труден. И об этом, о небывалой
трудности нашего пути, должна
быть рассказана вся правда, потому
что только полная мера в изображе­
нии трудностей может дать пред­
ставление о полной мере героизма
партии и народа. Картонный геро­
изм в литературе возникает там, где
полная мера героизма остается, а
полная мера трудностей исчезает, и
такой картонный героизм никому пе
нужен — ни писателям, пи читате­
лям!
В нынешней серьезной междуна­
родной обстановке каждый делает
для себя выводы из прошлого. Мы
видим, как эти выводы делаются для
промышленности, для армии; но эти
выводы должны делаться и для ли­
тературы. Мы, писатели, не собира­
емся повторять, а тем более умпожать, печальный опыт прошлого и
перед лицом реальной военной опас­
ности, существующей в современном
мире, заново сочинять шапкозакидательские повести вроде «Первого
удара» или фильма вроде «Если за­
втра война», то есть заниматься пе­
чальной памяти козьмакрючковщиной.
Мы, советские писатели, самые
убеждеппые сторонники мира и бор-

356

цы за мир. Но раз существует воен­
ная опасность, раз существует ар­
мия, стоящая на страже мирпых
завоеваний социализма,— для нас,
писателей, существует и проблема
воспитания молодых солдат средст­
вами литературы. Я думаю, что хоро­
шо воспитанный молодой солдат —
это солдат, который знает, что вой­
на — вещь трудная, в частности знае/г это на материале минувшей войны,
и готов к этому. А солдат, которому
литература и кинематограф не гово­
рят, что такое война на самом деле,
и, в частности, не говорят о том,
какой была минувшая война,— это
морально
плохо подготовленный
солдат, потому что, если ему, вопре­
ки всем нашим усилиям в борьбе за
мир, все-таки придется столкнуться
с войной, ее тяжесть будет для пего
более неожиданной, чем для того
солдата, который был воспитан на
правдивой литературе о войне, в
том числе о минувшей войне, кото­

рую мы так трудно пачали, по кото­
рую мы закопчили сокрушнтельпым
разгромом самой сильной армии в
мире.
Мы ответственны за то, чтобы в
обстановке, когда уже который год
льется кровь во Вьетнаме, когда во
многих пунктах земного шара аме­
риканская военщина все решитель­
нее переходит в наступление,— в
этой обстановке мы ответственны за
то, чтобы у всей без исключения мо­
лодежи нашей страпы отношение к
армии и к военной службе, к защи­
те социалистического отечества бы­
ло таким, как должно.
Мы, писатели, ответственны за
воспитание нашей молодежи в высо­
ком понимании своего воинского
долга, но воспитывать ее в этом бла­
городном понимании можпо только
на правдивой литературе и пи на ка­
кой другой.
1967

О советском
патриотизме
тем новым, что внесло в эти понятия
наше советское время.
Эти вопросы составляют сущест­
венную часть нашей душевной жиз­
ни, и мпе хочется поделиться неко­
торыми мыслями па эту тему.
Бывает, что мы, литераторы, лю­
ди, каждый по-своему, несомненно,
любящие свою Родину, спорим друг
с другом о том, что такое истинная
любовь к ней, так шумно, словно
мы глухие, словно мы не то не уме­
ем, не то не хотим услышать друг
друга.

В своем заключительном слове па
Первом съезде писателей А. М. Горь­
кий сказал, что все писатели нашей
страны «работают не только каж­
дый на свой парод, но каждый —
на все народы Союза Социалистиче­
ских Республик».
Думается, что эти, сказапные три­
дцать семь лет назад слова способ­
ны и сегодня помочь нам, писателям
разных республик, пишущим па
разных языках, находить верное об­
щее направление в наших и печат­
ных и устных литературных дискус­
сиях, связанных с такими понятия­
ми, как Родина, интернационализм,
патриотизм, чувство истории, и с
Из выступления на Пятом съезде пи­
сателей СССР.

Когда-то, много лет назад, в нача­
ле войны, сочипяя пьесу «Русские
люди», я вложил в уста ее героини
слова о трех памятных с детства бе­
резках. Попятис Родины начиналось
для пее с этих березок. Хорошо или
плохо, но я записал на бумагу то,
что чувствовал сам.
Однако было бы странно, если бы
я вдруг стал убеждать кого-то, что
восприятие Родины через эти три бе­
резки детства и есть самое глубин­
ное пли исконное ее ощущение.
Это было бы странпо хотя бы по­
тому, что и у меня самого в душе
не один, а по крайней мере несколь­
ко символов Родипы, существующих
рядом и пе спорящих между собой.
Это и Кремлевская стена с Мавзо­
леем Лепина перед нею — символ
России, шагнувшей в Революцию.
Это и Брестская крепость — сим­
вол Страны Советов, остановившей
фашизм.
Это и бесконечность двух сталь­
ных полосок Великого Сибирского

358

пути, начинающихся где-то здесь,
рядом с тобой, и уходящих безмер­
но далеко, к Амуру, к Тихому океа­
ну... Ощущение огромности этого
пространства — тоже
часть моей
любви к Родине.
Любовь к се просторам — естест­
венная черта душевного склада лю­
дей, родившихся и выросших в та­
кой огромной стране, как наша. И в
этом нет ничего высокомерного и
ничего обидного ни для кого друго­
го. Если только мы будем сознавать
при этом, что другие, чем мы, люди
способны любить свою, другую, чем
наша, Родину, пускай малепькую по
размерам, с ничуть не меньшей си­
лой и с ничуть не меньшими осно­
ваниями, чем мы свою — необъят­
ную.
Есть люди, всей своей жизнью,
всем своим созидательным трудом
связанные с природой. Есть люди,
этим же трудом отторженные от пес
и не часто вырывающиеся к обще­
нию с пей. Жизнь страны невозмож­
но представить как без тех, так и
без других. Человек советского горо­
да и человек советской деревни —
кто из них сильней и больше любит
Родину, кто из них острее чувству­
ет ее? Кто из них безоглядней и без­
заветней защищал и снова защитит
ее в минуту опасности? Праздные и
даже нелепые вопросы!
Мне странны литературные пре­
тензии — делить любовь к Родино
на городскую и деревепскую лю­
бовь. И тем более странно встречаю­
щееся порой желание — противопо­
ставлять одну любовь другой. Как

будто какая-то из них лучше, а ка­
кая-то хуже!
Я глубоко убежден, что любые по­
пытки намекать па чей бы то ни бы­
ло мнимый приоритет в подлинном
ощущении Родины и в остроте люб­
ви к ней — есть плод кабинетных
литературных теорий, оторванных
от реальпой жизни народа.
Говоря о любви к Родине, мы, со­
ветские люди, часто вспоминаем
старину, свою историю. А разве мо­
жет быть иначе?
Мне, например, непонятно, как
можно любить Родину, не испыты­
вая и инстинктивного и осознанно­
го интереса к ее прошлому, к ее ис­
тории, к тому, из чего и как сложи­
лось все то, что сейчас входит для
тебя в это понятие — Родина.
Только надо, чтобы история была
в нашем сознании действительно ис­
торией. Нельзя выковыривать из иео
только изюминки, как пятилетний
ребенок из булки.
Как мне не хотелось в юности
вспомнпать про какую-пибудь не­
счастную Цусиму! Как хотелось
задним числом, чтобы русско-япон­
ская война состояла из одной герой­
ской гибели «Варяга»! Но что поде­
лаешь — да,
и Цусима была в
истории страны, которая через двена­
дцать лет после этой самой Цусимы
совершила повернувшую всю исто­
рию человечества Октябрьскую ре­
волюцию, и вынесла гражданскую
войну и интервенцию, и устояла пе­
ред всеми силами старого мира!
Не все легко вспоминать в своей
истории. Но как без этого? Как без

Жизнь, книги, -рукописи

359

О советском патриотизме

полного зпапия всего, что было в
истории, понимать душу своего на­
рода, меру его стойкости, запас его
нравственных сил?
Да, вся история твоей Родипы
принадлежит тебе! И Ледовое по­
боище — твое, и Куликовская бит­
ва — твоя. Но п горькая битва па
Калке — тоже твоя. И разорение
русской земли — тоже твое. И Смут­
ное время — твое. Ты, сын своего
народа, должен знать и помнить все!
Исторические хрестоматии, где в
заголовках одни победы, а все, что
между ними, — петитом или скоро­
говоркой, тебе пи к чему, хотя в ис­
тории твоей Родины побед было дей­
ствительно много. И помнить об
этом — тоже не лишнее!
Конечно, мои чувства русского че­
ловека — обычно на стороне моих
предков. Переносясь своими чувст­
вами в те давпие исторические вре­
мена, я молюсь о победе Александра
Невского над ливонскими рыцаря­
ми, и хочу оборонять от супостатов
осажденпую
польскими полками
Троице-Сергиеву лавру, и готов вме­
сте с Багратионом отдать жизнь па
Бородинском поле.
Но, переносясь своими чувствами
в историю, я не могу сочувствовать
Суворову, берущему в плен Костюшко, или желать победы русскому
оружию в той битве 1849 года, где
погибнет Петефи и будет растопта­
на независимость Венгрии во имя
великодержавных обязательств, дан­
ных российским императором авст­
рийскому.
Воспоминания об истории своего

народа дают огромный простор чув­
ствам. Но на этом просторе не долж­
но быть места одному чувству — ис­
торической нечуткости по отноше­
нию к другим народам, к их исто­
рии, к самым разным ее, в том число
н горьким, страницам.
В русской литературе пример глу­
бочайшей чуткости в подходе к на­
циональным вопросам дает пам
Толстой своим «Хаджи Муратом».
Живописуя драму своего героя, ока­
завшегося между молотом н нако­
вальней, Толстой не боптся жестоких
красок в изображении противоречи­
вой фигуры Шамиля. Не боптся по­
тому, что он еще более жесток и
бескомпромиссно принципиален в
обрисовке русских противников Ша­
миля — и Николая Первого, и Чер­
нышева, и Воронцова.
И когда в заботах о чутком подхо­
де к национальным чувствам одни
кинематографист педавпо спросил
меня: как, по моему мнению, сейчас,
сегодня при экранизации трактовать
некоторые места великой повести,
мне оставалось ответить ему только
одпо: пи на шаг не отходить от Тол­
стого, и вы не ошибетесь!
Можно ли быть интернационалис­
том, не зная чувства Родипы?
Нет. Никогда! Лишь трезвая, дея­
тельная и потому особенно сильная
любовь к своей Родине и к своему
пароду может дать тебе силы спра­
ведливо оценить интересы, права,
взгляды других народов и прийти к
твердому нравственному
убежде­
нию, что дети других народов ничем
пе хуже тебя и твоего народа.

360

Я как писатель всей душой разде­
Но стоит выбросить из этих фраз
ляю сказанные на XXIV съезде пар­ два слова: «для меня», и они из пат­
тии прекрасные слова о воспитании риотических превратятся в национа­
трудящихся в духе социалистиче­ листические.
ского интернационализма, глубокого
Для меня — да, и дороже всех, и
уважения ко всем нациям и народ­ лучше всех, и прекраснее всех.
ностям и непримиримости к прояв­ Но — для меня, а не для других. Нс
лениям национализма, шовинизма, для всех. Не для людей других на­
национальной
ограниченности
и родов, не для людей других стран.
кичливости в какой бы то ни было
Когда-то, сто с лишним лет назад,
форме.
употребляя терминологию того вре­
Эти принципы — одна из важней­ мени, когда в России были па троне
ших заповедей для нас, литераторов.
Романовы, а в Китае богдыханы, Бе­
Когда мы в полный голос говорим
линский замечательно сказал о люб­
в наших литературных произведени­ ви к Родине: «Любить свою родину
ях о своих национальных чувствах, о значит — пламенно желать видеть в
силе своей любви к собственной стра­ ней осуществление идеала человече­
не, мы помним при этом, как важно,
ства п по мере сил своих споспеше­
ствовать этому. В противном случае
чтобы твоя любовь к твоей Родине
никогда и ничем ие оскорбляла ни­ патриотизм будет китаизмом, кото­
какую другую пацию, ничью другую
рый любит свое только за то, что
Родину! В этом и есть то главное, оно свое, и ненавидит все чужое за
что отличает подлинного интерна­ то только, что опо чужое...»
После Октябрьской революции в
ционалиста от мнимого. То главное,
нашей многонациональной стране
что снимает всякое противоречие
между чувством национальной гор­ сложилось общество, которое на
дости и чувством интернациона­ протяжении своей, теперь уже по­
лизма. Оборотная сторона всякого лувековой истории, невзирая на тя­
утверждения своего превосходства желые испытания и войны, пред­
есть осознанное или неосознанное приняло, без всяких преувеличений,
унижение
чужого
достоинства. поистине героические усилия, чтобы
Нельзя любить свое, унижая при превратить формальное националь­
этом чужое. Нельзя любить свой на­ ное равноправие в действительное.
Этот опыт внес новые черты во
род, задевая этой любовью другие
народы. Если ты действительно ин­ мпогие наши представления, в том
тернационалист — твой патриотизм
числе и в наши представления о
пе должен, да и не может задевать патриотизме и национальном чувст­
людей других наций.
ве.
Задумываясь над самим понятием
Да, моя Родина для меня всего
дороже на свете. Для меня она — «советский патриотизм», я пони­
маю его как сочетание любви к тво­
лучше всех, прекраснее всех!

Ж и зн ь , книги, р у к о п и си

361

О советском патриотизме

ей собственной земле, носящей имя
твоего народа, и любви ко всей, то­
же твоей советской земле, другие
части которой так же закопомерно
называются именами других наро­
дов и так же полноправно принад­
лежат им, как и тебе принадлежит
русская земля.
Любить нашу советскую землю —
в моем представлении — значит лю­
бить ее всю. Не только свою рус­
скую, для меня, русского, землю, но
и землю украинскую, зпая, что ото
земля Украины, и землю дагестанс­
кую, зная, что это земля Дагестана.
Наверное, так же, как для укра­
инца это значит любить пе только
украинскую, а всю советскую, в том
числе и русскую, землю и ощущать
всю эту советскую землю своей. И
то же самое для грузина, для ли­
товца, для армянина. Я упоминаю
одни нации, но мог упомянуть на их
месте и другие. Дело не в перечис­
лении, а в принципе.
Советский патриотизм — это спо­
собность гордиться не только собст­
венными национальными традиция­
ми, но и национальными традиция­
ми других народов, пассляющих Со­
ветский Союз, понимать эти тради­
ции, относиться к ним с той же бе­
режностью, с какой относишься к
собственным, видеть их красоту,
вникать в те чувства, которые ис­
пытывают сыновья и дочери этих
народов по отпошению к своей ис­
тории, к своим национальным геро­
ям, к своему укладу жизни и к сво­
ему родному языку, разумеется, без
чего было бы всуе говорить и о брат­

стве народов и о братстве литера­
тур.
Вот те высокие нравственные ме­
рила, с которыми в моих представ­
лениях связывается для каждого из
нас, литераторов, попятно любви к
пашей общей Советской Родине.
Эту общность чувства Родины я с
новой остротой ощутил во Вьетнаме,
встречаясь там с помогающими ге­
роическому вьетнамскому народу
советскими специалистами.
Эти разпопломенпые советские
люди, съехавшиеся во Вьетнам из
России, с Кавказа и с Украины, из
Средней Азии и Прибалтики, были
в моих глазах как бы коллективным
символом всего советского общества,
его иепреклонпых традиций интер­
национальной помощи, уже пе одна­
жды пспытапных па прочность, на­
чиная с Мадрида и кончая Вьетна­
мом.
Эти люди были для мепя одновре­
менно и частью Родины, и частью
моей любви к ней, и моей гордости
за пес.
Березки — березками! Кто из нас
их не любит? Опи были до пас и ос­
танутся после нас.
А слова «советский доброволец»,
«советский специалист», «советский
спутник», «советская орбитальная
станция» — пришли в жизнь уже
при пас, и они сейчас тоже часть
нашего сознания, пашей души, на­
шего общего для всех чувства со­
ветского патриотизма...
Па писательском съезде в Арме­
нии один из выступавших там това-

362

рищен, г о в о р я о К р а с и н ы х , больших
и т р у д н ы х задачах, иостаилсниых
перед всеми памп в новой пятилет­
ке XXIV съездом партии, по-моему,
очень точно заметил, что с каким бы
искронпим чувством пи говорили мы
о нашем советском патриотизме,
все-таки самым главным полем для
проявления этого патриотизма бу­

дет для каждого из пас та практиче­
ская работа, которую он сам возь­
мет на свои собственные плечи в
наступившей пятилетке.
Я присоединяюсь к такому дея­
тельному
пониманию
советского
патриотизма.
1971

Удивительный человек

Для меня, как и для миллионов дру­
гих читателей, Горький — великий
художник. Причем самая великая
из его книг «Жизнь Клима Самгина», как мне кажется, все еще понастоящему не прочитана читаю­
щим человечеством.
Но сейчас, спустя сорок лет со
времени Первого съезда нашего Со­
юза писателей, я вспоминаю о Горь­
ком прежде всего как о пашем учи­
теле в самом высоком и полном
смысле этого слова, как о личности
удивительного масштаба.
Я в первый и последний раз в
жизпи увидел Горького в Колонпом
зале Дома Союзов, в президиуме, в
одни из последних дней Первого пи­
сательского съезда. Мы, несколько
молодых ребят, работавших па раз­
личных московских предприятиях и

только что принятых в вечерний ра­
бочий литературный университет
имени А. М. Горького, получили там,
в канцелярии университета, госте­
вые билеты на хоры Дома Союзов,
на одно нз заседаний съезда писате­
лей.
Горького я видел оттуда, с этих
хоров, всего один раз в жизни, но
сама эта жизнь у меня, как и у мпогих других, была в ее начале отме­
чена активным и целеустремленным
вмешательством Горького.
Дело в том, что наш институт не
только носил имя Горького, он был
создан за год до этого по идее Горь­
кого, который считал важным, что­
бы тянувшиеся к литературе и на­
чинавшие писать молодые люди мо­
гли, пе бросая работы или службы,
получать по вечерам гуманитарное
образование.
И эта идея была лишь одной из
многих действенных и неуклонно
проводившихся в жизнь идей Горь­
кого, выдвинутых нм в последние
годы его жизни.
Я загляпул сейчас в наши лите­
ратурные хроники, проверяя свою
память, и поразился, нет, скажу
сильнее, — был
просто-напросто
ошеломлен масштабами той дея­
тельности, которую Горький совер­
шал в те годы, в заботах о будущем
нашей социалистической литерату­
ры и культуры.
Приведу только часть, далеко пе
все факты, взятые из этой хроппки.
Летом 1928 года Горький, предло­
жив организовать журнал «Наши
достижения», говорит на заседании

364

в Госиздате о привлечении к жур­
налу ие только писателей, ио прак­
тических работников страны.
Осенью того же года он ставит пе­
ред Совнаркомом вопрос об издапип
«Истории граждапской войны».
В декабре — сам редактирует ста­
тьи для первого помсра «Наших до­
стижений». И в феврале 29 года —
выпускает под своей редакцией пер­
вый номер журпала.
В шопе 29 года — выступает с док­
ладом, после которого принимается
решение издавать иллюстрирован­
ный журнал «СССР па стройке»
(будущий «Советский Союз»). В
этом же июпс месяце обсуждает с
ленинградскими писателями проект
организации журнала «Литератур­
ная учеба».
В октябре того же года — беседует
с Михаилом Кольцовым о необходи­
мости издания журпала «За рубе­
жом».
В декабре выходит первый номер
«СССР на стройке» — Горький в его
редколлегии.
В апреле 1930 года выходит пер­
вый номер «Литературной учебы»
под редакцией Горького, который до
этого три месяца занимался прос­
пектами журнала.
В июле выходит первый номер «За
рубежом» тоже иод редакцией Горь­
кого.
В мае 1931 года Горький выступа­
ет на заседании, ставя вопрос о вы­
пуске серии «Библиотека поэта».
В сентябре того же года — призы­
вает писателей к созданию «Истории
фабрик и заводов» и, когда по По­

становлению ЦК ВКП(б) издание
начинается, входит в редколлегию
этой, по его собственному выраже­
нию, «энциклопедии нашего строи­
тельства».
В том же 1931 году выдвигает
проекты изданий «История молодого
человека», «История науки», «Жизнь
замечательных людей».
В июне 1932 года Горький участ­
вует в составлении записки в Сов­
нарком о необходимости создать
специальное издательство детской
литературы, которого до этого у нас
не было.
В 1933 году редактирует материа­
лы альманаха «Год шестнадцатый»,
первая
книга
этого
альманаха
(предшественника журнала «Наш
современник») выходит в 1933 году.
Осенью 1933 года задумывает вы­
пуск «Библиотеки фольклора».
В 1934 году выдвигает идею из­
дать книгу «Люди второй пятилет­
ки» и обсуждает с писателями замы­
сел создания «Истории деревни».
Осенью этого же года выходит пер­
вый помер организованного по ини­
циативе Горького журнала «Колхозпнк».
В марте 1935 года Горький прово­
дит совещание редакторов и авто­
ров серии книг «Две пятилетки».
В июне того же года по предло­
жению Горького начинает готовить­
ся кроме «Большой» еще и «Малая»
серия «Библиотеки поэта».
Я перечислил далеко не всё, очень
многое пропустил. Но и перечислен­
ное дает представление о размахе
деятельности Горького, поистине ти-

Жизнь, книги, рукописи

Зв5

У ди в и тел ьн ы й ч ел овек

танической. Подумать только, что
вес это,— что осуществлено, суще­
ствует. продолжает делаться и сей­
час, через сорок лет,— все это заду­
мал, начал, двинул с места Горь­
кий.
Необыкновенный,
удивительный
человек!
Может быть., и даже паверное, са­
мая удивительная личность не толь­
ко в нашей, но п во всей мировой
литературе XX века.
Человек, вспоминая о котором
вспоминаешь не только то, что мы
за сорок лет успели сделать из чис­
ла всего им задуманного, вспомина­
ешь и о том, что многое из задуман­
ного им еще не сделано нами или
не доделано до конца.

И еще вспоминаются сказанные
тогда, в 1934 году, па Первом писа­
тельском съезде слова Анны Кара­
ваевой о Горьком:
«Имея перед
глазами пример
Горького, мы пе имеем никакого
права жить ограниченно и узко,
только в своем литературном кру­
гу».
Очень важные слова. Действи­
тельно, среди многого очень важно­
го, чему учил нас Горький, может
быть, наиважнейшее как раз это —
его убеждение в том, что писатель
не имеет права жить ограниченно
и узко.

1974

Из переписки

...Как поенный корреспондент «Красной звезды» в Сталинграде н как пи­
сатель, выпустивший две книги о
событиях того времени, я получил
через АПН с Запада несколько до­
вольно длинно сформулированных
вопросов. Их общий смысл и харак­
тер, как мне кажется, будет доста­
точно ясеп из моих ответов, которы­
ми я хочу здесь ограничиться.
К тому времени, когда фельдмар­
шал Паулюс капитулировал в раз­
валинах Сталинграда, я был уже до­
вольно далеко оттуда — на Кавказ­
ском фронте, перешедшем в наступ­
ление против вынужденной к отхо­
ду общим развитием событий кав­
казской группировки немцев.
И если говорить о чувствах, кото­
рые я лично испытал тогда на Кав­
казе, узнав о капитуляции Паулю­

са,— главным в этих чувствах был
не гнев пли жажда мести, а торже­
ство от сознания, что окончательная
победа над фашизмом, в которую
мы верили и раньше, стремительно
и зримо приблизилась.
Конечно, наиболее бросающимся
в глаза фактом того времени была
капитуляция Паулюса и руководи­
мых им войск, гибель и плепение
этой огромной, дошедшей до Волги
ударной немецкой группировки.
Но результат этот был обеспечсп,
конечно, не только действиями Дон­
ского фронта, который занимался
непосредственно ликвидацией окру­
женной группировки Паулюса, а
и действиями других фронтов. В
первую очередь — Юго-Западного,
Воронежского, Сталинградского, впо­
следствии
переименованного
в
Южный. Не только окружение Пау­
люса, но и стремительные удары
этих фронтов, их прорыв на боль­
шую глубину и выход на далекие
немецкие тылы предопределили ту
катастрофу, которая произошла с
фашистской армией зимою сорок
второго — сорок третьего года.
Слово «Сталинград» — нарицатель­
ное для всего происшедшего тогда.
И если говорить о моем личном
взгляде па вину и ответственность
Гитлера за гибель армии Паулюса,
то я думаю, что проблему этой ви­
ны и ответственности надо рассмат­
ривать в свете всего комплекса со­
бытий, происходивших в эти меся­
цы па всем огромном пространстве
южной части советско-германского
фронта.

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

367

Из переписки

Впоследствии фашистские геперальг, в том числе и руководители гер­
манского генерального штаба, склон­
ны были сваливать всю вину на Гит­
лера.
Но я, откровенно говоря, не убеж­
ден, как бы они сами поступили в
ту зиму с армией Паулюса, если бы
последнее слово было не за Гитле­
ром, а за пими.
Командование фашистской армпи
тогда стояло перед угрозой полной
катастрофы на всем южном участке
фронта, от Воронежа до Кавказа, а
не только в Сталинграде. И в тре­
бовании, обращенном к Паулюсу,—
сопротивляться в Сталинграде до
конца, на мой взгляд, была опреде­
ленная военная логика. Ценою гибе­
ли группировки Паулюса, ликвида­
цией которой были заняты семь со­
ветских армий, фашистское коман­
дование выигрывало время для ор­
ганизации обороны на других уча­
стках своего фронта, оказавшихся
на грани развала.
И надо добавить, что ценою гибе­
ли армии Паулюса фашистское ко­
мандование добилось определенных
результатов и после разгрома и от­
ступления на огромную глубину
все-таки к марту месяцу стабили­
зовало фронт и организовало до­
вольно крупное контрнаступление,
даже вновь захватив при этом Харь­
ков.
По моему глубокому убеждению,
фашистские генералы и без Гитлера
действовали бы в общих чертах
примерно так же, как действовал он.
Разумеется, обещания Гитлера

спасти окруженную группировку
были циничным обманом. Во всяком
случае, они стали таким обманом
уже в конце декабря — после раз­
грома нами под Котельниковом пы­
тавшейся прорваться к Сталинграду
танковой группы Гота.
Разумеется, присвоение Паулюсу
фельдмаршальского звапия накану­
не гибели его армии, доживавшей
свои последние часы, было трагиче­
ским фарсом.
Разумеется, выполнение приказа
Гитлера обернулось для солдат и
офицеров, сражавшихся в составе
группировки Паулюса, трагедией:
смертью или пленом. Или то, пли
другое было уже давно только во­
просом времени.
Но, собственно говоря, почему так
уж выделять именно э т о требова­
ние Гитлера, именно э т у трагедию
среди других его требований и дру­
гих трагедий, происходивших в ре­
зультате выполнения его требова­
ний?
Если взять всю войну против Со­
ветского Союза в целом — она в ито­
ге вся, в целом, стала трагедией для
германской армии.
Замышлялась
как шестинедельная прогулка, а
обернулась четырехлетней трагеди­
ей, с финалом — в Берлине.
Я не склопен попадаться па удоч­
ку легепды о «злом» Гитлере и его
«добрых» генералах. Планы Гитлера
были всего-навсего облеченным в
самые крайние формы выполнением
давних, десятилетиями вырабаты­
вавшихся в недрах германского ге­
нерального штаба планов разгрома

т

и порабощепия России. Не Гитлер
учил старых германских милитари­
стов, а, наоборот, старые германские
милитаристы воспитали Гитлера.
Он, как выяснилось, оказался уче­
ником с крайностями, с неудобным
для своих учителей характером, но
был именно их, а не чьим-либо еще
учеником.
Нормальпая человеческая логика
подсказывает, что в копечном итоге
лучше воюет тот, кто побеждает. На­
до полагать, что, нисколько не пре­
уменьшая высоких боевых качеств
наступавших на Сталинград гер­
манских армий, мы вправе сказать,
что — как в итоге выяснилось — мы
в этом сражении воевали лучше. Хо­
тя бы потому, что в Сталинграде ка­
питулировали не мы, а они.
У нас нет причин забывать о том,
что против Гитлера, против его со­
юзников и сателлитов мы воевали
вместе со своими союзниками — Со­
единенными Штатами, Англией, вой­
сками сражающейся Франции. Поэ­
тому, заняв Берлин, мы и капиту­
ляцию фашистской армии принима­
ли там не одни, а совместно с на­
шими союзниками.
Я не вижу причин забывать и о
той помощи вооружением и страте­
гическими материалами, которую
нам оказывали союзники, главным
образом — американцы.
В процентном исчислении, если
говорить о вооружении, эта помощь
была относительно пе так велика по
сравнению с вооружением, которое
производили мы самп. Я пе помню
наизусть, но, по-моему, она состав­

ляла что-то около десяти процен­
тов. Однако она была для пас су­
щественна. И, повторяю, мы это по­
мним.
Но, помня об этом, следует по­
мнить и другую, главную сторону
дела. Смешно представить себе, что
даже такая крупнейшая за всю вой­
ну операция наших союзников на
Западе, как их вторжение в Европу
в июне 1944 года, могла быть успеш­
но осуществлена — с теми потеря­
ми, с которыми опа была осущест­
влена, и теми силами и средствами,
которые были для нее выделепы,—
если бы перед этпм германская ар­
мия нс понесла целой цепи тягчай­
ших поражений па Восточном фропте в борьбе с нами. И добавлю — ес­
ли бы в самый, казалось бы, гроз­
ный для фашистской Германии мо­
мент высадки наших союзников опа
не вынуждена была продолжать
держать на Восточном фронте свы­
ше двух третей всех своих сил.
Если это хорошо зарубят себе на
носу те западные историки войны,
которые страдают выпадопием па­
мяти, то и у пас пет осповаппй умал­
чивать о помощи, которую оказали
союзпики нам. А когда, забывая о
самом главном, желают только на­
поминать пам о помощи, которую
союзники нам оказывали па протя­
жении войны, то это просто-напро­
сто нелепо. Слишком уж несоизме­
римы масштабы того и другого.
Согласен, что с конца войны и со
времени Сталинградской битвы про­
шло действительно очень мпого лет.
Согласен, что пора думать о мире.

Ж и з н ь , книги, р у к о п и с и

Из переписки

Давно пора. И чем больше мы все
будем думать о мире, тем лучше.
Не согласен с тем, что, думая о
мире, надо при этом забывать о ми­
нувшей мировой войне. Люди, кото­
рые хотят, чтобы эта вторая миро­
вая война действительно когда-ни­
будь называлась в учебниках исто­
рии последней мировой войной, дол­
жны, думая о мире, хорошо помнить
уроки войны. По-моему, это настоль­
ко элементарная диалектика, что
даже нет нужды обсуждать эту мни­
мую проблему более подробно.
1973

...Прочитал «Последние письма из
Сталинграда», и что-то не лежит
душа писать предисловие к их рус­
ской публикации. Объясню почему.
Письма — сильные, документ важ­
ный, но он сделан, по-моему, с одно­
сторонним прицелом: показать дра­
му немцев, попавших в Сталинград,
и показать эту драму — что было ес­
тественно, конечно, при отборе пи­
сем,— как правило, на примерах на­
иболее интеллектуально насыщен­
ных.
Писем было очень много, целые
мешки; из них отобрано тридцать
девять. Эти тридцать девять писем
даны в выдержках. Что представля­
ла собой вся почта, по этим письмам
судить вряд ли возможно.
Если б Вы или я сиделп над этими
мешками писем,— наверно, мы про­
извели бы другую селекцию, чем тот
человек, который ее производил. На­

верно, нами владели бы в чем-то
схожие с ппм чувства, а в чем-то и
различные.
Люди, написавшие эти трагиче­
ские письма из Сталинграда и в са­
мом деле цережившие там трагедию,
до этого в течение полутора лег шли
к Сталинграду, неся трагедию наше­
му пароду, убивая наших соотечест­
венников в боях и без боев, сжигая
паши дома — в боях и без боев. Раз­
ные люди, одетые в немецкую воен­
ную форму, были в разной мере и
по-разному ответственны за это, но
в общем это была война, рассчитан­
ная на уничтожение нашей страны
и нашего народа.
А потом, когда эти люди в немец­
кой военной форме дошли до Волги
и уже казались, себе самим, без пя­
ти минут победителями, опи пере­
жили огромную трагедию, заставив­
шую многих из них пересмотреть
взгляды на войну, на ее цель, на ее
руководство и так далее и тому по­
добное.
Но для того, кто производил се­
лекцию этих писем, существует
только трагедия немецкой армии. И
тут можно его попять — нмсипо это
и толкнуло его на то, чтобы опубли­
ковать выдержки из писем. А как
быть с трагедией нашего парода? С
десятью, наверно, миллионами, ес­
ли не больше, убитых уже к тому
времепи, к осени 1942 года? Как
быть с отдапиой под сапоги окку­
пантов землей, вплоть до Волги, со
всеми страданиями, с которыми это
было связано? Можем ли мы пись­
ма, которые рассматривают только

370

одгш аспект трагедии окруженных в
Сталинграде немецких войск, вос­
принять без этого ощущения, о ко­
тором я говорю, без ощущения на­
шей собственной трагедии? Не убе­
жден!
Если бы я стал писать предисло­
вие к этим письмам, в этой их се­
лекции, то, наверно, оно волей-нево­
лей оказалось бы жестоким.
Но мне не хочется этого делать.
Потому что здесь ведь есть и вто­
рая сторона вопроса. Все-таки это
письма — мертвых, письма к вдо­
вам, письма к осиротевшим отцам
и матерям. Рассуждать в предисло­
вии к т а к и м письмам на ту тему,
что эти люди, прежде чем попасть
в трагические обстоятельства и быть
убитыми, много раз сами были ви­
новниками человеческих трагедий,
много раз сами убивали,— вряд ли
стоит. Вряд ли гумапно еще раз на­
поминать об этом нменпо по т а к о ­
м у поводу.
1971

...Чем была для мепя высадка
союзников в Нормандии тогда, чет­
верть века назад? Примерно так я
понял вопрос, присланный мне Ва­
мп из Франции.
Прежде всего, думаю, что все мы
должны больше доверять своим тог­
дашним чувствам. История показы­
вает, что они бывали отнюдь не все­
гда безошибочны, ио в то же вре­
мя — они часть истории. Больше
того — история, игнорирующая эти

чувства, на мой взгляд, вообще не
заслуживает полного доверия.
Для меня, двадцатнвосьмилетнего
русского, одетого в военную форму,
высадка наших союзников в Нор­
мандии — это был прежде всего
вздох облегчепля. И слова: «Нако­
нец-то!» II сопровождавшая эти сло­
ва мысль, что теперь, после этого,
воина с фашизмом должна кончить­
ся гораздо скорее.
Слова «наконец-то» значили в на­
шем тогдашнем сознании, что наши
союзники наконец-то всерьез всту­
пают в войну с немцами здесь, в
Европе.
Возможно, это кому-то покажется
несправедливым, но надо говорить
так, как оно было: все, что происхо­
дило до этого на Западе — и на мо­
ре, и в воздухе, и на суше, в Афри­
ке или Италии, — все это все равпо
не воспринималось нами как второй
фронт.
Реальный второй фронт в нашем
сознании начался с высадки в Нор­
мандии, и ни днем раньше. И в этом
было ее главное психологическое
значение для пас.
Конечно, и рапьше — и на море,
и в воздухе, и при высадках в Аф­
рике, Дьеппе или Сицилии — гибли
люди, оставляя вдов и сирот, и все
это тоже было вкладом в будущую
победу над фашизмом; мы и тогда
умом понимали это.
Но если говорить о наших тогдаш­
них чувствах, то надо понять одно:
существует цифра — 20 миллионов
погибших в эту войну — цена, кото­

Жизнь, книги, рукопис

371

Из переписки

рую народ моей страны заплатил за
победу. Так вот: к тому дню, когда
наши союзники высадились в Нор­
мандии, мы уже потеряли около де­
вятнадцати миллионов из этих два­
дцати. Очевидно, так или примерно
так.
Мы, конечно, ие знали тогда в
полном объеме ту трагическую циф­
ру, которую я назвал. Но когда, мно­
го позже, мы ее узнали,— мы со­
дрогнулись, но не удивились. Мы
еще тогда на войне, в сорок четвер­
том году, несли внутри себя пред­
ощущение этой цифры. Весь наш
опыт трех лет войны уже заставлял
нас догадываться о цене победы.
И эта догадка очень многое опреде­
ляла в паших тогдашних эмоцио­
нальных оценках тех усилий и тех
жертв, с которыми была связана
высадка союзников в Нормандии.
Именно отсюда и то чувство: «нако­
нец-то», и те горькие слова: «Лучше
поздно, чем никогда!», которыми мы
встретили эту высадку.
А что касается уже не эмоцио­
нальных, а военных оценок, то, рас­
крыв одну из лежащих у меня на
столе под рукой книг, я просто-на­
просто приведу из нее тогдашний от­
зыв об этой операции.
«Как видно, десант, задуманный в
грандиозных масштабах, удался пол­
ностью. Я и мои коллеги не можем
не признать, что история войн не
знает другого подобного мероприя­
тия, с точки зрения его масштабов,
широкого замысла и мастерства вы­
полнения».
Это выдержка из послания Стали­

на Черчиллю, отправленного в Лон­
дон 11 июня 1944 года.
В моем представлении эти слова
были справедливы тогда и остаются
справедливыми сейчас, и у меня нет
желания их комментировать.
Только замечу в связи с этим, что
многие, отнюдь не менее справедли­
вые слова Черчилля и Рузвельта, на­
писанные ими во время войны о
масштабах и значении того вклада
в победу, который внесла Советская
Армия, в последние годы и редко
приводятся в западпой историогра­
фии и еще реже рассматриваются в
ней как документы, отражающие
реальную историю войны.
Жаль, что это так.
Однако вернусь к эмоциям.
В те дни, когда наши союзники
вели бои за расширение плацдарма
в районе высадки, мне пришлось
быть на Карельском перешейке, в
войсках, за десять суток прошедших
путь от Ленинграда до Выборга. Не­
смотря на продолжавшиеся день и
ночь
бои,
люди
вокруг
мепя
часто интересовались тем, как идут
дела там, на Западе, и беспокои­
лись — не спихнут ли пемцы обрат­
но в море высадившийся в Норман­
дии союзный десант.
К тому времени, когда союзники
о чистили
Котантен и взяли Шербур,
наши тревоги исчезли; появилось
радостное чувство, что на Западе де­
ла идут хорошо. Но мысли наши все
больше обращались к собственным
делам —- как раз в эти дни у нас
развертывалось огромное наступле­
ние, постепенно охватившее всю

372

Белоруссию, Литву и значительную
часть Польши. За первый же месяц
итого наступления наши войска про­
шли вперед от четырехсот до шес­
тисот километров и забрали в плен
около ста шестидесяти тысяч нем­
цев.
Не мудрено, что мы были тогда
почти целиком поглощены этими со­
бытиями.
Новая вспышка всеобщего инте­
реса к военным действиям на Запа­
де у пас, на фронте, где я был, воз­
никла уже в период июльско-авгус­
товского
наступления союзников
через Францию к грапицам Герма­
нии. А самый большой и хорошо памятпый мне взрыв радости произо­
шел, когда мы узнали об освобожде­
нии Парижа.
Если говорить самыми простыми
словами, то Париж в пашем созна­
нии был тогда французской Моск­
вой, то есть чем-то таким, без чего
немыслимо само представление о
Франции.
Что значило взятие Шербура или
Кана, у нас на фронте знали далеко
не все, а иные, чего греха таить, и
не слишком точно разбирались, где
что находится. Но что значит осво­
бождение Парижа — знал каждый.
И если уж говорить об эмоциях,
то, пожалуй, пе будет с моей стороны
неточностью сказать, что мы до копца ощутили все значение высадки в
Нормандии имеппо в тот день, ко­
гда был освобожден Париж.
1969

...Я хорошо сознаю, что среди учи­
телей немало людей, переживших
войну и, быть может, лучше меня
знающих, как рассказывать о ней
детям. Однако, раз Вы спрашиваете
меня, попробую высказать собствен­
ные суждения.
Рассказывая о войне, я обычно
стремлюсь дать почувствовать, что
война в пашей жизни пе была чемто совершенно обособленным от всей
остальной нашей жизни. К испы­
таниям войны пас готовили пережи­
тые до этого годы пятилеток, коллек­
тивизации, индустриализации. Годы
трудные, напряженные, когда прихо­
дилось и туго затягивать пояс, недо­
едать, и педосыпать, и работать, ни с
чем пе считаясь, столько, сколько
потребуется.
С одной сторопы, все это сделало
нас людьми, которые еще перед на­
чалом войпы знали, почем фунт ли­
ха, пе были белоручками. А с дру­
гой стороны, именно эта работа не
покладая рук, в ходе которой были
выстроены и Сталинградский трак­
торный и Магнитогорский, дала нам
возможность, после первых тяже­
лых пеудач, все-таки победить фа­
шизм, опираясь на сделанное до
войны.
Хотя война и кончилась 9 мая
1945 года, но треть страны еще ле­
жала в развалинах, и нужны были
героические меры, чтобы восстано­
вить ее. Людям, которым, казалось
бы, вот-вот только отдохнуть после
войны, приходилось браться за тя­
желый труд — поднимать из праха
свою страну. А людей этих было на

Ж и зп ъ , книги, р у к о п и си

373

Из переписки

20 миллионов меньше, чем до вой­
ны...
Для меня подвиг народа связыва­
ется не только с четырьмя годами
самой войны, но и с тем, что он сде­
лал перед войной и после нее. Война
для меня не только четыре года бо­
ев, а куда большая по длительности
часть нашей истории, уходящая в
предвоенное время и переходящая в
послевоенное. Именно это, все вме­
сте взятое, надо держать в памяти,
рассказывая про войну тем, кто ее
не пережил.
Среди цепностей, которые должен
воспитывать учитель в человеке се­
годня, мне бы хотелось особо под­
черкнуть ту сумму нравственных
свойств, которая называется поря­
дочностью и в такой прямой форме
не фигурирует в анкетах. Мы часто
в просторечии говорим — «хороший
мужик», «добрый парень» п не за­
думываемся над тем, что эти оцен­
ки могут прийти в противоречие, ес­
ли всерьез и прямо поставить рядом
с этими оценками вопрос о порядоч­
ности. А порядочный ли это чело­
век, тот, кого мы называем «хоро­
шим мужиком» или «добрым пар­
нем»? Как ни парадоксально, но
иногда окажется, что этот хороший
человек или этот добрый парень по
строгому счету пе заслуживает наз­
вания порядочного человека, что вы
не можете поручиться за его чест­
ность, за его правдивость, за то, что у
него ничего пе прилипает к рукам,
за то, что оп окажется падежным
товарищем в тяжелую минуту.
Оценивая деловые, трудовые, по­

литические, моральные п прочие ка­
чества человека, мы порой или за­
бываем, или недостаточно твердо
держим в памяти критерий поря­
дочности. И зря! Потому что этот
критерий и простейший и, одновре­
менно, важнейший в отношениях
между людьми.
Думаю, что любой человеческий
характер в любое время воспитыва­
ется, проходя через нравственные
испытания. Причем нравственные
испытания бывают очень разные.
Бывает так называемое трудное дет­
ство, а бывает так называемое лег­
кое, или, как его порой называют,
счастливое детство, когда ребенок, а
потом подросток сыт, ухожен, от­
ключен от материальных забот, рас­
тет в семье в обстановке благоже­
лательства, а порой даже и покло­
нения. И, однако, такое детство —
это ведь тоже нравствепное испыта­
ние, и нелегкое. Пройти через такое
детство нравственно не изуродован­
ным или правствеппо пе ослаблен­
ным для будущей жизпепной борь­
бы не так-то просто.
Хочу подчеркнуть, что воспиты­
вают характер, а порой, добавлю, и
уродуют его, не только вполне оче­
видные и тяжкие испытапия, такие,
как война, например, но и самые
разные, порой простым глазом не
видимые испытания, похожие па ту
тонкую проволочку, так называемые
МЗП — мало
заметные препятст­
вия,— которые иногда употребляли
на войпе и которые, при всей своей
волосяной, казалось бы, топкости,
валили с йог запутавшегося в них

374

человека или останавливали, как
вкопаииую, машину. Таких мало за­
метных препятствий в жизни много.
Мне хочется подчеркнуть, что ха­
рактер воспитывается и на них, вер­
нее, на преодолении их, и иногда
воспитывается не меньше, чем на
преодолении вполне очевидных пре­
пятствий.
Мне кажется, что о подвигах у нас
говорят слишком много и слишком
легко. Слишком часто употребляют
это слово, слишком часто выдают за
подвиг
или называют
подвигом
просто-напросто само собой разу­
меющееся выполнение долга. Ино­
гда, читая о некоторых подвигах, на­
чинаешь думать: а есть ли у людей,
пишущих об этих подвигах, попя­
тив — что такое долг человека? Долг
перед отечеством, перед партией,
перед товарищами, перед детьми,
перед родителями? На мой взгляд,
подвиг — это нечто такое, что стоит
уже за пределами выполнения дол­
га. Подвиг — это когда человек до
конца выполнил свой долг и совер­
шил что-то еще сверх этого. Вот то­
гда это — подвиг. А если он просто
выполнил долг, сделал то, что он
должен был сделать, это еще не под­
виг, это просто выполнение долга.
И честь ему и хвала за то, что он
выполнил этот долг, но не падо спе­
шить называть его за это героем!

нил в своих товарищах — журналис­
тах военного времени?
Те же самые, которые проявляют­
ся в людях п в мирное время и ко­
торые вообще ценишь в каждом че­
ловеке. И, прежде всего, чувство
товарищества, которое как раз в
журналистской профессии, пожалуй,
больше всего соблазнов нарушить.
И даже пайти для себя оправдание,
что ты нарушил товарищество во
имя исполпения долга, во имя чести
редакции, во имя оперативности! Но
это оправдание все-таки ложное.
Потому что газетой пожертвовать
нельзя, по собой и собственным ус­
пехом — можно.
Мы не любили журналистов, ко­
торые оказывались плохими товари­
щами, которые, скажем, забрав с
фронта снимки нескольких фото­
корреспондентов и взявшись доста­
вить их в Москву, доставляли их в
свою редакцию па день раньше, чем
в чужие. Или которые, узнав в шта­
бе о какой-то операции, в которой
необходимо было участвовать всем
журналистам, пи слова никому не
сказав, вдруг уезжали, чтобы взять
материал одпому.
Поезжай дальше всех, доберись
раньше всех, заползи туда, куда ни­
кто другой не решится,— вот это бу­
дет дело! Докажи этим честным пу­
тем свое журналистское и человече­
ское превосходство. И потом первым
1972
успей написать и первым сумей пе­
редать — прояви свой профессиона­
лизм!
...Итак, вы, молодые журналисты,
А то, что ты раньше других уз­
спрашиваете меня, старого газетчи­
ка, какие черты я больше всего це­ нал и, никому не сказав, один по­

Ж и з н ь , книги, р у к о п и си

375

Из переписки

ехал и таким образом выделился,—
это оперативность за счет дурпого
товарищества. Как же ты будешь
после этого писать о чьей-то фрон­
товой дружбе, если сам так посту­
паешь со своими товарищами?
Это, как мне кажется, существен­
но и в дни войны, и в дни мира, и в
дни любых испытаний.
Я очень ценил в своих товарищах
способность — нелегкую,
особенно
па войне,— не затуманивать в кор­
респонденциях очень сложного воп­
роса: что ты узнал сам и о чем тебе
рассказали? Что увидено твоими
глазами и что чужими?
Журналист не все и не всегда мо­
жет увидеть сам, он не всюду может
поспеть, хотя в принципе и стремит­
ся присутствовать при решающих
событиях. С каждым из пас бывало
п так и эдак. Но я очень ценил тех
журналистов, которые и в своих кор­
респонденциях военного времени, да
и сейчас, описывая задним числом в
мемуарах события тридцатилетпей
давности, ясно дают понять читате­
лю: вот здесь я был сам, здесь я
лично участвовал, а вот здесь я не
был, об этом мне рассказали другие
люди.
Это вопрос не только нравствен­
ный, а и профессиональный. Пото­
му что об увиденном своими глаза­
ми рассказывают иначе, чем излагая
точку зрения другого
человека.
И когда я читаю военную коррес­
понденцию, в которой автор, на ос­
нове чужих рассказов, хочет создать
впечатление, что оп сам был там, где
он в действительности не был,— я

обычно сразу чувствую, что это эк­
лектика— пи рыба ни мясо,— и те­
ряю доверие к этому сочинению,
предполагая, что в основе его лежит
какая-то нечестность. А эта нечест­
ность, эта неправда в журналисти­
ке, так же как и неправда в литера­
туре, губительна не только для со­
держания, но в конечном итоге и
для формы.
Но таких людей у нас было мень­
шинство. Большинство делало свое
дело мужественно. И поэтому я при­
страстен к цеху военных журналис­
тов.
Баш второй вопрос касается моего
отношения к молодым журнали­
стам, к их достоинствам и недостат­
кам.
Мне кажется, что наша журнали­
стика, если брать ее в целом, сейчас
более высокого уровня, более жи­
вая, разнообразная, талантливая,
чем — если брать опять-таки ее об­
щий уровень,— скажем, перед вой­
ной илн в первое послевоенное
время.
Я исключаю войну, так как это
был такой взрыв в жизни народа,
что его невозможно ни с чем срав­
нить.
Когда встречаешься сейчас с мо­
лодыми журналистами, вспоминая
себя в их годы, отмечаешь отрад­
ную черту, характерную для всей
жизни страны,— очень сильно воз­
росшую общую культуру, куда
больший, чем у нас когда-то, уро­
вень и круг зпаний.
Однако меня немножко смущает
одна вещь, психологически легко

376

объяспимая, по тем по менее опас­
ная. У пас была заскучнепная жур­
налистика, несколько скованная в
смысле формы. И мне понятно
стремление молодых журналистов
освободиться от этой скованпости,
поговорить как человек с человеком
обо всем, о чем вздумается, а как ва­
ше здоровье, а как вы поживаете, а
сколько у вас детей, а какой ваш
любимый писатель, а какой нелюби­
мый, а какое ваше хобби? И так да­
лее... Одпо время меня даже пугала
сетка вопросов, которые я на разных
меридпапах п параллелях выслуши­
вал от разных молодых журналис­
тов. Они искренне этим увлекались,
но, в сущности, за этим не стояло ни
серьезного
знания предмета, ни
серьезного отношения к человеку, с
которым они разговаривали. Они
просто потрафляли тому средпему
уровню мпимоинтеллигентного обы­
вательства, которое у нас одно вре­
мя довольно пышно расцвело и, к
сожалению, живет и сейчас.
Но по-пастоящему интеллигентные
молодые журналисты, как мне ка­
жется, уже прошли этот этап и от­
казываются от такого резвого, но де­
шевого стиля интервью.
Есть отце один тревожащий меня
моральный фактор, который отно­
сится не только к молодым, а к раз­
ным поколепиям журналистов, да и
связан в жизни не только с журна­
листикой.
Это — циническое
отношение к
писанию за других. Тут нельзя весь
гнев обратить только па журнали­
стов, надо кое-что оставить п на

долю тех товарищей, которые согла­
шаются и подмахивают,— даже по­
рой не гляпув в текст,— то, что паписаио ипогда с их слов, а иногда и
просто на основе домыслов: что они
могли бы сказать в даппом случае,
по данному поводу...
Несколько раз я сам сталкивался
с подобпыми предложениями: «А вы
только подпишите, мы уже за вас
написали». Журпалист, предлагаю­
щий это, казалось бы, должеп пони­
мать, что я но привык подписывать
написанное другими. Но сам он на­
столько привык к тому, что это при­
нято делать, что обращается с этим
и ко мпе, не сообразив, что я, в общем-то, сам профессионал, журна­
лист и писатель, и его предложение
в данном случае уж вовсе не лезет
ни в какие ворота...
Что пожелать вам как своим мо­
лодым товарищам по профессии?
Среди многого другого хотел бы
пожелать, чтобы у вас было хозяй­
ское чувство по отпошонию ко всем
эпохам пашей истории. Нынешнее
время — это ваше время; яспо, что,
раз вы сейчас молоды и будете даль­
ше шагать по жизни,— это время
безусловно ваше! Ну, а чье время
то, о котором мы говорим, вспомипая войну? Чье оно, мое, что ли?
Да, биографически оно — мое. Я в
данном случае называю себя просто
как одного из многих миллионов
людей. По оно и ваше, потому что
мы своп рассказы о нем уже закан­
чиваем. А между тем о нем пе расска­
зано еще и десятой доли того, что
должно быть рассказано п в истории

Ж и з н ь , книги, р у к о п и си

377.

Нз переписки

и в литературе. И это военное время
не только наше, оно и ваше. И вре­
мя
первых
пятилеток — ваше.
И время гражданской войны и ре­
волюции — ваше. И вся история
страны — ваша!
Ощущение, что ты настоящий хо­
зяин своего времени, возникает толь­
ко на основе чувства ответственно­
сти за все, в том числе и за прош­
лое, о котором должна говориться
правда и из которого должны де­
латься выводы...
Мне кажется, что молодые журна­
листы должны помнить об этом...
1971

...Мне трудно говорить о других
писателях и об их отношении к ре­
лигии. Что касается меня, то мне до
сих пор просто не приходило в го­
лову писать в своих книгах, посвя­
щенных войпе, о проблемах рели­
гии. Я не думал и сам над этим в
годы войны, да п люди, с которыми
я сталкивался, мало думали о боге.
Думали о наших поражениях, дума­
ли о наших победах, но чтобы они
думали о боге, не припомню!
Когда я был ребенком, примерно
до одиннадцати, до двенадцати лет,
я ходил в церковь и верил в бога.
Лет до восьми-девяти часто, потом
все реже. В церковь вместе со мною
ходила мать. Это было в двадцатые
годы, строилась новая жизнь, и у
моей матери постепенно угасала ве­
ра в бога.
Помню и последний толчок, после

которого она перестала ходить в
церковь: в той церкви в Рязапи, ку­
да мы ходили, она услышала пропо­
ведь священника, и проповедь эта
неожиданно для нее оказалась пол­
ной нападок на советскую власть.
Я был мальчиком и не разбирался
в этом, но хорошо помню, как мать,
вернувшись из церкви, горячо гово­
рила с отцом и заявила, что больше
в церковь не пойдет.
Не будь этого случая, мать все
равно бы перестала ходить в цер­
ковь. Она как раз в то время начала
заниматься общественной работой,
стала депутатом городского Совета,
постепенно входила в новую, инте­
ресную для нее жизнь, и, наверно,
ее душевные потребности уже не на­
ходили ответа в религии, и вера ее
постепенно умирала.
Человек не всегда счастлив, не
всегда обеспечен, не всегда делает
то, что ему бы хотелось. Но когда я
задумываюсь и огорчаюсь этим, я
вижу для себя утешение в однойединственной мысли, в той, что мы,
люди, верящие в возможность со­
циалистического переустройства ми­
ра, способны исправлять несовер­
шенства человеческой жизни, де­
лать людей счастливыми, давать ис­
тинное развитие их склонностям.
Для этого мы и работаем — в этом
основная цель нашей жизни. Эти
мысли являются для меня своего ро­
да утешением, когда я сталкиваюсь
в жизни с трудным и дурным. Но
это утешение активное, связанное с
верою в наши собственные челове­
ческие силы. Не какая-то потусто-

878

ронпяя сила, вне пас, а мы сами спо­
собны
исправить несовершенства
жизни.
Мне пе кажется, что атеисты дур­
но поступают, стремясь оторвать
людей от религии и тем самым ли­
шая их прибежища в трудные ми­
нуты жизни. Мне кажется, внушая
людям, что потусторонней силы нет,
что все — в их собственной людской
власти, мы помогаем людям бороть­
ся за лучшую жизнь.
Мне кажется, что в справедливом,
свободном, честном коммунистиче­
ском мире будет странно вспоми­
нать, что когда-то люди исповедова­
лись священникам, что это было ка­
ким-то особым обрядом, что расска­
зать правду о себе приходили к спе­
циальному человеку, который свя­
зан нравственной клятвой никому
не выдавать твоих тайн, что этому,
в общем-то далекому, чужому чело­
веку раскрывали тайны своей ду­
шевной жизни.
Это будет выглядеть странным в
мире, в котором люди будут жить
открыто и честно, не тая ничего от
других людей.
В религиозных заповедях, содер­
жащих призывы жить нравственной
жизнью и остерегаться дурных по­
ступков, есть и своя полезная сторо­
на. Какие-то полезные советы, оче­
видно, можно найти даже в такой
книге, как «Домострой». Но я ду­
маю, что люди достаточно сильны и
достаточно нравственно богаты, что­
бы быть честными и добрыми без
того, чтобы им регулярно читали об
этом проповеди в церквах, напоми­

ная о божьей каре за бсзправствепную жизнь.
Мне кажется, что главную основу
нравственности в людях с самого
начала их жизни — с детского сада,
со школы — закладывает коллектив.
Эти нравственные основы заклады­
вают коллективная работа, товари­
щеское отношение к людям, социа­
листическое учение, основанное на
честных
и
высоконравственных
принципах.
Смысл своей жизни я вижу в том,
чтобы сделать до дня своей смерти
как можно больше хорошего и по­
лезного для людей. В загробную
жизнь я, разумеется, не верю и в
сознательном возрасте никогда не
верил. Между прочим, думаю, что
люди, верящие в загробпую жизнь
и
озабоченные
тем,
как
бы
получше подготовиться к ней, ино­
гда способны незаметпо для себя
превратиться в самых заядлых эго­
истов, которые, даже совершая доб­
рые поступки, совершают их пе для
людей, а, в сущности, для себя, во
имя собственного спасения в загроб­
ном мире. Умпрать людям всегда в
той или иной степени страшно.
Страшно и заранее думать об этом.
По я, очевидно, как и громадное
большинство людей моего поколе­
ния, всю свою сознательную жизнь
был так далек от мыслей о возмож­
ности загробного существования, что
просто-напросто свыкся с мыслью:
в ту секунду, как ты умрешь, тебя
больше не будет! Когда думаешь о
смерти, страшней всего не сделать
до минуты этой смерти всего, чтохо-

Ж и з н ь , книги, р у к о п и си

379

Из переписки

тол сделать: не совершить всего доб­
рого, что мечтал совершить для лю­
дей смолоду.
Страшным, конечно, представля­
ется н само умирание, мысли о нем
вряд ли у кого-нибудь бывают весе­
лы. А то, что после смерти тебя не
будет, что это конец,— настолько
привычно, что не кажется страш­
ным.
Я могу понять людей, интересую­
щихся историей религии, в которой
были страницы, полные глубокого
смысла, связанные с целым рядом
исторических поворотов, с целыми
эпохами в жизни человечества.
Я могу понять людей, которые на­
ходят нравственную красоту и нрав­
ственную высоту в тех или иных
местах Библии. Я и сам пахожу на
некоторых страницах этой замеча­
тельной по-своему книги и нравст­
венную высоту и нравственную кра­
соту, но я не могу попять людей, ко­
торые видят в этой книге божест­
венное начало. Для меня история
религии — часть истории человече­
ства, его развития, его заблуждений,
его сложного пути; истории вполне
реальной, в которой нет и никогда
не было ничего сверхъестественного.
1962

...Когда я думаю о том, почему па
Западе распространились теории об
умирании романа, мне кажется, что
теоретики этого умирания пока что
проявили себя главным образом
именно как теоретики, а по как

практики. А по существу, разговор
о смерти романа есть одна из форм
капитуляции перед сложностью ж из­
ни и одна из форм отказа от актив­
ного воздействия на жизнь обще­
ства.
Я не хочу осуждать людей, кото­
рые
исповедуют
эту
теорию,—
жизнь общества действительно слож­
на, воздействие литературы на об­
щество проходит в очень трудпых
условиях, и есть много соблазнов ка­
питулировать перед этой сложно­
стью и отказаться от воздействия па
окружающее.
Но то объяснение, какое я дал,
тем не менее кажется мне справед­
ливым. Если прийти к убеждению,
что ты ни на кого и ни па что не в
состоянии воздействовать, то трудно
писать роман. Лучше сказать, что он
умер. Легче.
Говорят, что в наше время мы
уже не можем понимать весь мир.
Мы не можем знать все законы,
которые двигают этот мир. И изза того, что в наше время вообще
уже
невозможно
все видеть и
все
понимать,— роман
потерял
свою силу.
Это теория странная и нелогичная,
потому что стремление ограничить­
ся пониманием самого себя, без по­
нимания окружающего мира, мне
кажется неплодотворным. Человек
может всего не понимать, а вернее,
он не может понимать в мире все,
ио понимать самого себя он может
только на основе какого-то, пусть
ограниченного, понимания всего ми­
ра. Пытаться оторвать познание са-

380

мого себя от познаппя мира — это
значит, прежде всего, отказаться от
действительного понимания самого
себя.
Поэтому мпе кажется, что пробле­
ма не в том, писать ли роман с ши­
рокими картинами жизпи или пи­
сать роман о самом себе. Проблема
в другом: как бы пи писать роман,
давая объективные картины жизни
или давая отражение этих объектив­
ных картин в самом себе,— надо по­
нимать, что ты сам есть результат
этой жизни, часть этой жизни. По
моему представлению, писатель есть
активная часть жизни, то есть, яв­
ляясь частью жизпи, он в то же вре­
мя и действующий фактор в окру­
жающей его жизни. Частица жизни
общества, заключенная в интеллек­
те писателя,— фактор, способный в
свою очередь влиять на жизнь обще­
ства, вызывать в пей те или иные
изменения. Я не согласен считать
писателя лишь продуктом жизпи, ее
результатом, не способным на об­
ратное воздействие. Если писатель
не питает хотя бы надежды на то,
что он способен обратно воздейство­
вать на ж изнь,— я не понимаю, для
чего писать?
Я не люблю состояния беспомощ­
ности в человеке — это самое уж ас­
ное состояние. Писатель, который
считает, что он не может воздейст­
вовать на жизнь, расписывается в
собственном бессилии. Если так —
лучше
заниматься каким-нибудь
другим делом.
1967

...Я люблю у Ремарка три книги:
«На Западпом фронте без перемен»,
«Три товарища» и «Время жить п
время умирать». Эта последняя кни­
га, может быть, не лучше двух дру­
гих, мною пазваппых, по она напи­
сана об этой войне, наппсапа с той
стороны, и она мпе особенно инте­
ресна.
Что касается термина «ремаркизм», который любят употреблять
у нас некоторые критики, то я не
считаю его более удачным, чем термип «хемипгуэизм», или «сомерсетмоэмпзм», или, скажем, в примене­
нии к нашим писателям, «леонизм»
или «федизм»...
Есть писатель Ремарк, его можно
любить пли пе любить. Я люблю три
его книги. У меня не возникает же­
лания прибавлять к его фамилии
окончание «пзм» п рассуждать о
нем пе как о писателе, а как о не­
коей категории явлений. Возможно,
я неправ, возможно, правы другие,
любящие употреблять термин «ремаркпзм», по в дапном случае я го­
ворю именно свое мнение...
1962

...В связи с Вашим письмом и с
Вашей работой над докторской дис­
сертацией об Александре Фадееве
хочу высказать несколько соображе­
ний.
«Молодая гвардия» Фадеева — от­
нюдь не единственный, конечно,
пример произведения, которое еще
при жизни автора выходило в раз-

Жизнь, книги, рукописи

381

Из переписки

ных редакциях. Чтобы далеко не хо­
дить за примерами, сошлюсь хотя
бы на Толстого, на его «Войну и
мир». Как раз недавно, работая над
статьей о «Войне и мире» и заппмаясь в связи с этим различными
материалами, я познакомился не
только с разными точками зрения
на то, какой из опубликованных при
жизни Толстого редакций «Войны и
мира» отдавать предпочтение, но да­
же и па то, какую имеппо из этих
редакций считать канонической.
Я в данном случае вспоминаю
Толстого, могу вспомнить и другие
произведения — и классической па­
шей и советской литературы, а Вам,
наверно, придут на память соответ­
ствующие случаи и английской ли­
тературы. Наверное, и там они то­
же существуют.
Выскажу на этот счет свою лич­
ную точку зрения. Мне кажется, что,
поскольку существуют две различ­
ные редакции одного и того же про­
изведения — опубликованные,
то
есть представленные на суд много­
численных читателей, то естествен­
но право п читателя, и критика, и
историка литературы сравнивать эти
редакции и составлять свое собст­
венное мнение относительно их до­
стоинств и недостатков. Сам факт
существования двух опубликован­
ных редакций одпого и того же про­
изведения, будь то «Война и мир»,
или «Молодая гвардия», или что-то
третье,— сам этот факт — широкое
поле для споров и дискуссий о том,
что лучше и что хуже и почему так,
а не эдак.

Но есть и вторая сторона вопроса,
мне лично представляющаяся бес­
спорной. Кто бы пи был автор и в
какую бы эпоху оп пи жил, если он
при жизни, находясь в здравом уме
и твердой памяти, после первой
опубликованной
редакции своего
произведения опубликовал еще и
вторую или третью, то мне кажется
единственно верным считать кано­
нической ту редакцию, которая яв­
лялась выражением последней воли
автора. Поэтому в данном случае, с
Фадеевым, я тоже считаю его вторую
редакцию романа «Молодая гвар­
дия» редакцией канонической, а
первую
редакцию — первоначаль­
ным вариантом романа.
Повторяю, можпо по-разному оце­
нивать и то и другое, по уважение
к личности автора и к авторской
воле при всех обстоятельствах за­
ставляет нас считать его последнюю
прижизненную редакцию романа —
канонической. И эта сторона вопро­
са мне кажется бесспорной.
А теперь пасчст Вашего вопроса о
Лютикове. Если говорить с точки
зрепня художественной, то, на мой
личный вкус, страницы, посвященпые Лютикову, во второй, как мы с
Вами условились, канонической ре­
дакции романа мне представляются
более сильными и психологически
достоверными, чем некоторые стра­
ницы, связанные с героями старше­
го поколепия, в первой редакции
романа.
Пока я говорю о художественной
стороне дела. Если же говорить о
фактографической стороне, то я не

382

берусь делать выводов в связи с кон­
кретной историей «Молодой гвар­
дии», имея для этого слишком ма­
лое количество фактов,— не иссле­
довал их. Но хочу Вам сказать вот
что. Занимаясь историей войны, а
некоторыми периодами ее исто­
рии — довольно основательно, изу­
чал документы и свидетельства, осо­
бенно документы и свидетельства,
связанные с первым, самым тяже­
лым периодом войны, я прихожу к
убеждению, что ни в коем случае
нельзя становиться на такую зара­
нее решенную для себя точку зре­
ния, что первые сведепия, первые
документы, первые свидетельства
очевидцев во всех случаях являются
наиболее полными и достоверными.
Часто это бывает именно так. Но
часто бывает и совсем не так.
Я имел много случаев в этом убе­
диться, потому что очень часто пер­
вые свидетельства являются непол­
ными н односторонними. Люди рас­
сказывают о происходившем, зпая
только какую-то одпу его сторону,
одну его часть, одно его направле­
ние. А впоследствии,
вскапывая
пласты истории, находя новые сви­
детельства и новые документы, мы
часто обнаруживаем совершенно но­
вые для себя вещи. Новых участни­
ков событий, новые случаи героиз­
ма, а иногда — и новые случаи пре­
дательства.
И особенно это, конечно, относит­
ся к такой сложной обстановке на
войне, как подполье, партизанская
деятельность или борьба в окруже­
нии.

Повторяю, то, что я говорю, я го­
ворю на основании собственного
опыта писателя, занимающегося ис­
торией того периода войны, которо­
му посвящена «Молодая гвардия»
Фадеева, и ие беру на себя — выска­
зывать взгляд на те или иные
фактические вопросы, связанные с
историей именно этой организации,
не будучи достаточно осведомлен­
ным в этом.
А вообще к этому вопросу нужно
подходить очень осторожно, учиты­
вая, что иногда даже через много
лет историки раскапывают такие
данные, такие новые сведения, та­
кие новые человеческие поступки,
что это порой заставляет по-новому
взглянуть на, казалось бы, даже ус­
тоявшиеся в истории факты. А по­
скольку вопрос, заданный в Вашем
письме, связан с этой проблемой,
мне хотелось бы обратить внимание
Ваше на ее сложность.
1970

...Литература и литературная кри­
тика — сложный вопрос. И в оценке
тех или иных явлений критики два­
дцатых — тридцатых годов нельзя
брать людей той эпохи отторженпо
от всего круга их деятельности, рас­
сматривая их только как доброже­
лателей пли недоброжелателей Бул­
гакова.
И среди принципиальных против­
ников, и среди принципиальных
сторонников Булгакова были очень
разные люди, п их нельзя ме-

Ж и зн ь , книги, р у к о п и с и

383

Из переписки

рить только этой меркой их отноше­
ния к Булгакову. Иначе легко
впасть во всякого рода исторические
несправедливости, хотя бы эмоцио­
нально и вызванные тем, что судьба
разбираемого в книге автора несла
на себе печать трагизма.
Был пли не был Маяковский на
«Днях Турбиных», более пли менее
дружелюбно разговаривали они с
Булгаковым при личных встречах —
все это не меняет сущности дела.
Маяковский, исходя из своих то­
гдашних литературно-политических
позиций, не мог не быть решитель­
ным
литературным противником
Булгакова — это было бы противоес­
тественно, и все это нет никакой
нужды смягчать.
Мне также думается, что, защищая
Булгакова в связи с «Белой гварди­
ей» от обвинений в чуждости, антисоветскости, контрреволюционности,
Вы пытаетесь доказать недоказуе­
мое — близость Булгакова к обще­
принятым у нас взглядам на рево­
люцию и гражданскую войну. Он в
этом романе далек от общепринятых
взглядов. В чем-то слеп, в чем-то
удивительно прозорлив, не контрре­
волюционен ни в коем случае. Но,
повторяю, далек. Конечно, этот ро­
ман — роман человека, презиравше­
го контрреволюционную шваль, но
это роман не о революции, а о кре­
стном пути русской интеллигенции
в ходе революции, да вдобавок еще
в специфических условиях граждан­
ской войны на Украине...
1965

...Проблема «Дней Турбипых» во
МХАТе и всех общественных резо­
нансов, которые были связаны с этой
проблемой, куда сложнее, чем она
может показаться сейчас. У меня
иногда такое ощущение, что Вы 26-й
н 27-й год ощущаете как 56-й или
66-й. Между тем эти годы отделены
от Перекопа всего шестью годами,
от освобождения Владивостока — че­
тырьмя, и проблема борьбы, стояв­
шая перед Советским государством
в то время,— это ведь проблема пе
только борьбы с обывателем, или
внутренним
эмигрантом, или с
людьми, мечтавшими о реставрации
царского строя, или с людьми, склон­
ными считать, что не следовало ид­
ти дальше Февральской революции,
надо было остановиться па ней...
Это проблема, связанная еще и с
положением
государства, власти,
партии в крестьянской стране, в ко­
торой, добавим, в эти годы выра­
стал новый кулак, и этот кулак при
соответствующей ситуации скорее
пошел бы за Петлюрой, чем за со­
ветской властью. В общем, проб­
лем —- мпого. Да к ним прибавляется
еще проблема абсолютного, подав­
ляющего
военного превосходства
окружающего буржуазного мира над
нами. Не допускаете ли Вы мысли,
что в этой обстановке, скажем, Лу­
начарский мог колебаться в оценках
«Дней Турбиных», учитывая все
давления с разных стороп и реак­
цию, которую вызвал спектакль, и
проч. и проч., а не только насиловал
себя, предъявляя те или иные обви­
нения Булгакову в связи с «Днями

384

Турбипых». Словом, на этом кон­
кретном примере мне кажется, что
у Вас где-то не хватает ощущения
времени, остроты борьбы, которая в
это время происходила.
Мне кажется, что Вы также упро­
щаете и картину литературного про­
цесса, литературной жизни. Я не
зову Вас к синодикам или к теле­
фонным книгам. Но задумайтесь над
такой сторопой вопроса: были кни­
ги, пьесы, решавшие проблему —
старая
интеллигенция — советская
власть — революция — на
другом
материале и в других аспектах, чем
Булгаков. Была ведь не только проб­
лема развала белого движения, ухо­
да из белого движения... Была проб­
лема сотрудничества с советской вла­
стью, с революцией, мера этого
сотрудничества, сложность этого со­
трудничества, в частности для тех
десятков тысяч бывших офицеров,
которые служили в Красной Армии,
причем половипа из них до первой
мировой войны была учителями и
стала во время псе прапорщиками
военпого времени. О чем я говорю?
Не о том, чтобы выдвигать какието необоснованные требования к
«Белой гвардии» Булгакова, а о том,
что роман этот создавался пе в без­
воздушном пространстве, что целые
поросли писателей, целая литера­
тура, значительная часть литерату­
ры думала о судьбах интеллигенции
в годы революции, гражданской войпы, нэпа. Думал Бабель, думал Олегаа, думал Всеволод Иванов, думал
Алексей Толстой, думал Эренбург,
думал Лавренев в «Разломе» и Тре-

пев в «Любови Яровой», если брать
драматургию. И то, что кому-то бы­
ло не только дапо, но и передано, а
иногда многажды передано в лите­
ратурной критике в похвалах, не
освобождает Вас от необходимости со­
блюдать истинные пропорции в ли­
тературном анализе, не освобожда­
ет Вас от обязанности дать фигуру
Булгакова на фоне литературы. Об
этом можно писать лаконично, но
это должно быть ясно...
1967

...Ваша работа о Булгакове меня
глубоко заинтересовала. Мне кажет­
ся, что Ваша диссертация прояснит
многие вопросы, связанные и с
творчеством Булгакова в двадцатые
годы и с той проблемой — интелли­
генция и революция — в его твор­
честве, которая является главной в
Вашей работе.
Первое критическое соображение,
которое у меня возникло, когда я
прочел
Вашу диссертацию,— это
ощущепие того, что, часто обра­
щаясь к предыстории русской ин­
теллигенции и выводя из этой
предыстории очень многое в твор­
честве и во взглядах Булгакова, Вы
рассматриваете эту предреволюци­
онную интеллигенцию очень уж перасчлеиопно.
Может быть,— так мне, по крайпой мере, пришло в голову,— тот за­
мечательный анализ «Скифов» Бло­
ка, который Вы дали столь широко
в своей диссертации, сослужил Вам

Ш изн ъ , книги, р у к о п и с и

385

Из переписки

в этом втором смысле, как пи стран­
но, дурную службу. Сравнив взгля­
ды н концепции Булгакова со взгля­
дами и концепциями Блока, Вы как
бы подменили в своей диссертации
Блоком всю среду русской интелли­
генции, как бы замкнули все это на
Блоке. По хотя через Блока, через
его взгляды, через все папнеанное
им можно прощупать многое в ис­
тории русской интеллигенции,— в
то же время гениальный поэт
Блок — явление исключительное; па
нем одном замкнуть представление
о предреволюционной интеллиген­
ции нельзя.
Хотел бы поставить несколько ри­
торических вопросов.
Первый вопрос. Из кого состояла
к началу революции партия больше­
виков и какую роль в ее создании и
укреплении сыграла русская интел­
лигенция?
(Определенные
к р у г и русской интеллигенции, ко­
нечно. Но дело именно в том, что
Вы недостаточно расчленяете это
понятие.)
Наверно, мы с Вами не разойдем­
ся в ответе, сказав, что русская ин­
теллигенция сыграла тут огромней­
шую роль.
Второй вопрос, связанный уже с
эпохой гражданской войны и воен­
ного коммунизма. Какую роль игра­
ла русская интеллигенция в той
борьбе, которая развернулась в годы
гражданской войны между белымии
красными? Какую роль, в частности,
она сыграла в этой борьбе, находясь
на стороне красных? Какую роль
она сыграла в работе партии, госу­

дарственного
аппарата,
аппарата
военного, в котором, с одной сторо­
ны, на фронтах работали и в ролях
комиссаров (чаще) и в ролях коман­
диров (реже) тысячи русских ин­
теллигентов, членов партии больше­
виков. А с другой стороны, в том жо
военном аппарате работали тысячи
и тысячи, а к девятнадцатому — два­
дцатому году уже и десятки тысяч
русских интеллигентов из числа
бывших царских офицеров, в боль­
шинстве — офицеров военного вре­
мени.
Я вовсе не считаю, что обо всем
этом должно говориться в Вашей
книге (я буду дальше говорить —
книга, а не диссертация), но иметь
все это в виду следует.
Произошел ли в годы революции
и гражданской войны крах русской
интеллигенции? На это можно отве­
тить утвердительно. Совершила ли
русская интеллигенция подвиг в мо­
мент Октябрьской революции и в
годы гражданской войны? Да, и па
это также можно ответить утверди­
тельно.
Можно ответить еще определен­
нее — что пн революция не могла
бы совершиться, пи гражданская
война не могла быть выиграна без
участия во всем этом определенных
кругов
русской
интеллигенции.
Ежели мы рассматриваем Октябрь­
скую революцию как всемирно-исто­
рическое событие,— какая-то часть
русской интеллигенции потерпела в
ходе свершения этого события и по­
следовавших за ним событий крах,

386

а какая-то другая часть совершила
подвиг.
Этой расчлененности мне и не
хватает в Вашей книге.
Мне кажется, что Вам стоило бы
ввести в Вашу книгу преамбулу, в
которой поставить точки над «и» в
этом вопросе. И уже на этой базе
анализировать и жизненные и писа­
тельские позиции Булгакова.
Не знаю, как это принято делать
в диссертациях, а в книге мне не
хватает вступления. Не хватает Ва­
шего кратко изложенного взгляда
на место Булгакова в истории лите­
ратуры двадцатых годов, Вашей
собственной оценки его позиции —
человеческой и писательской — до
того, как Вы налипаете излагать во
введении, как и кто смотрел в это
время на Булгакова. Изложение это
очень интореспое, и это именно то,
чего мне крайне не хватало во всех
предыдущих работах о Булгакове,
которые я читал. Но такой обзор,
как мне думается, должен следовать
за изложением, хотя бы кратким,
собственных взглядов.
Не номню, на какой странице ра­
боты Вы пишете, что, к сожалению,
серьезный разговор критики с Бул­
гаковым при его жизни не произо­
шел. Наверно, так. Видимо, Вы
правы. А если бы произошел? Может,
стоит попробовать восстановить его?
Реконструировать? Каким мог быть
серьезный разговор с Булгаковым
тогда, в начале и середине двадца­
тых годов? И в конце их? Как бы
Вы сами, представив себя человеком
того времени, интеллигентом, стоя­

щим на позициях поддержки совет­
ского строя, реконструировали этот
разговор с Булгаковым?
Я призываю Вас представить себе
это. И найти во вступлении к книге
место для того, чтобы отразить этот
реконструированный Вами серьез­
ный разговор с Булгаковым в два­
дцатые годы. Я думаю, что тогда, в
этом случае, и обзор критической
литературы о Булгакове приобретет
большую стройность. Сразу станет
очевидней и приемлемое и непри­
емлемое для Вас, н справедливое и
несправедливое в тогдашнем раз­
говоре критики с Булгаковым. Необ­
ходимо реальней представлять себе
политическую обстановку того вре­
мени, в том числе международную
обстановку, для того чтобы более
точно оценивать атмосферу, сложив­
шуюся тогда вокруг Булгакова.
Так выглядит первый круг вопро­
сов, на которые мне хотелось обра­
тить Ваше внимание.
Второй круг вопросов связан с
тсх\1 , что некоторые Ваши достоинст­
ва как аналитика творчества Булга­
кова, аналитика профессионального,
глубоко чувствующего
материал,
кое-где превращаются в свою проти­
воположность. И прежде всего там,
где в Вашем анализе слишком мно­
гое привязывается к литературному
процессу. И только к нему.
В этом смысле меня особеппо
встревожило место насчет Достоев­
ского и Слащева. Здесь Вы увлек­
лись настолько, что поставили все с
ног на голову.
Конечно же Булгаков — человек,

Ж и зн ь , книги, р у к о п и си

887

Из переписки

писавший в традициях классической
русской литературы, связанный с
нею всеми корнями, прочитавший
эту литературу, великолепно по­
мнивший се и — явно и нс явно —
цитировавший ее в своих книгах. Но
при той крайней постановке вопро­
са, которая вдруг появилась у Вас
в этом месте работы, увы, творчество
Булгакова превращается в некую
литературную ремиписценцию. Бул­
гаков у Вас уже не использует ли­
тературу и литературные цитаты
для того, чтобы с наибольшей силой
изобразить жизнь, а, наоборот, кон­
струирует жизнь в зависимости от
того, с руки или не с руки ему ис­
пользовать при этом тот или ипой
литературный прием.
Извините меня,— но это неправда.
Если бы это было так, то все напи­
санное Булгаковым было бы не ли­
тературой, а лишь блестящими ли­
тературными
реминисценциями.
А корни литературы — в жизни, и
прежде всего — в жизни самого пи­
сателя, и в данном случае — прежде
всего в жизни самого Булгакова, и
не будь он в Киеве, не было бы «Бе­
лой гвардии» и «Дпсй Турбиных».
И не проделай он мысленно тот
путь, который проделал его Голуб­
ков, не было бы «Бега». И не вер­
нись он мысленно, проделав этот
путь, на родину, «Бег» не заканчи­
вался бы так, как он заканчивается.
И это лежит в основе. А уже за­
тем, т о л ь к о з а т е м , идет ис­
пользование Достоевского, Библии и
чего угодно.
Не отбрасывайте так легко Сла-

щева. Вы привели великолепную ци­
тату из него, подтверждающую, что
книга Слащева могла быть весьма
существенной для замысла «Бега».
А дальше сами опровергаете это, го­
ворите, что первоначальный замы­
сел «Бега» явился раньше.
Возможно, первоначальный замы­
сел «Бега» явился раньше. Возмож­
но, и даже наверное, Булгаков на­
писал бы «Бег» и без той истории,
которая произошла с врангелевским
генералом Слащевым, потому что в
жизни происходили и другие схожие
истории, потому что многие люди,
сражавшиеся с советской властью до
конца и ушедшие в эмиграцию, по­
том так пли иначе переоценивали
свои поступки. Возможно, в центре
«Бега» могла оказаться и другая фи­
гура. Но такой именно фигуры, как
Хлудов, наверно, не было бы, по
будь в жизни истории Слащева, до­
статочно трагичной и к тому време­
ни, когда Булгаков писал «Бег»,
известной ему от начала и до конца.
Булгакову было известно и то, что
делал Слащев в Крыму, и то, как он
вернулся в Советскую Россию, и как
он был прощен и стал преподавать
в военной академии, и как он выпус­
тил книгу с предисловием Фурма­
нова. Но Булгакову было известно
и то, как Слащев погиб, как он был
застрелен после одной из своих лек­
ций братом одного из погибших в
боях
со
Слащевым
командиров
Красной Армии. Слащев в своей оче­
редной лекции отозвался о погиб­
шем как о малоспособном военачаль­
нике. И вслед за этим получил пу­

388

лю. Возмездие пришло пе оттуда, от­
куда Слащев его ждал,— факт до­
статочно пронзительный.
Он был пзвестеп даже мне, в то
время девятилетнему мальчпшке, и
запомнился на всю жизнь. А уж
Булгаков-то все это, конечно, вели­
колепно знал.
Прототип булгаковского Хлудова
едет домой навстречу смерти. Не
той, о которой он думает, но все-та­
ки навстречу смерти. И это тоже
надо помнить, анализируя «Бег».
Еще раз вернусь к теме интелли­
генции.
У Бас в книге есть место, где Вы
как бы отдаете все чеховские надеж­
ды на будущее только той части
русской
интеллигенции,
которая
терпит духовный крах в годы рево­
люции. II в собствеппом понимании
именно той части интеллигенции это
логично; она считала себя единст­
венной духовной наследницей Чехо­
ва.
Но так ли это? Единственная ли
она наследница Чехова, именно эта
часть интеллигенции? И правильно
ли Вы делаете, как бы отдавая ей
всего Чехова? Не становитесь ли Бы
тут, неожиданно для себя, союзни­
ком тех, кто, критикуя Булгакова с
левацких позиций, объявлял его
мертвым довеском к мертвому Чехо­
ву, акцептируя это в связи с поста­
новкой «Дней Турбиных» на сцепе
МХАТа?
И, наконец, главное, что мне хо­
телось бы сказать Вам в связи с те­
мой русской интеллигенции.
У меня создается ощущение, что,

говоря о художественной честности
и стойкости Булгакова, о его внут­
реннем праве на свое понимание пу­
ти русской интеллигенции и соот­
ветствующее изображение ее, Вы,
увлеченный незаурядным талантом
Булгакова, начинаете убеждать ме­
ня, читателя, в том, что, изображая
трагедию Турбиных, писатель изо­
бражает паиболее психологически
интересные,
наиболее
глубинные
процессы, происходящие в те годы с
русской интеллигенцией. Вы под­
черкиваете — вот оно, поле для дея­
тельности художника! Вот трагедия,
достойная его кисти! Вот люди, ана­
лизируя душевпую жизнь которых
художник может сделать это с наи­
большей глубипой!
Ничего не отнимая у Булгакова,
хочу поставить перед Вами вопрос —
так ли это? Разве та часть русской
интеллигенции, которая пошла на
службу революции, еще до револю­
ции, во время нее и после нее,— разве
изображение этих людей — не поле
для действия художника? Разве глубипа их переживаний меньше, чем
глубина переживаний того круга ин­
теллигенции, которую условно назо­
вем «Турбиными»? Разве в этом,
ином, чем Турбины, кругу интелли­
гентов меньше людей идеи, людей
чести, людей долга, наконец, людей,
у которых в душе разыгрывается
трагедия, которые ищут дорогу, за­
блуждаются, возвышаются и падают.
Разве изображение духовной жизни
этой части русской интеллигенции
дает мепыпе возможностей для глу­
бочайшего проникновения в челове­

Жизнь, книги, рукописи

389

Из переписки

ческую психологию? Разве здесь все
это менее глубоко, или менее тонко,
пли менее противоречиво во многих
своих аспектах?
Мне в каких-то местах книги
вдруг начинает казаться, что Вы, с
достаточными основаниями ирони­
зируя над кожаными куртками
Пильняка, сами вдруг становитесь
в своем восприятии интеллигенции,
пошедшей на службу революции, на
позиции представлений о пей как о
«кожаных куртках». И это про­
тиворечит общему
духу
Вашей
книги.
Определяя место Булгакова в на­
шей литературе двадцатых годов,
анализируя споры вокруг него,— на­
до определить и то место, которое
занимала в жизни общества интелли­
генция. Одно дело — субъективное
ощущение Булгакова, для которого
трагедия Турбиных в какой-то пери­
од была трагедией всей русской ин­
теллигенции, а другое дело — объ­
ективная мера вещей. Сколько бы
впоследствии пи развертывалось в
жизни драм и даже трагедий на ис­
торическую тему — интеллигенция и
народ,— в ту эпоху, когда создава­
лась «Белая гвардия»у реально су­
ществовали широкие круги русской
интеллигенции, в том числе и худо­
жественной интеллигенции, которые
воспринимали Октябрьскую револю­
цию как свою победу, как свое бу­
дущее,— если угодно, как небо в ал­
мазах!
Без этого невозможно пи попять
то время, ни справедливо оценить ме­
сто Булгакова в тогдашней литера­

туре, пи объективно оценить споры
вокруг его творчества.
Пишу об этом, может быть, слиш­
ком заострснпо, по в таком обще­
историческом вопросе должна суще­
ствовать ясность. И только на базе
этой ясности можно
отстаивать
справедливые позиции в анализе
булгаковского творчества, его слож­
ности, его честности, его трагедий­
ности.
1971

...Если восстанавливать время, на­
до его восстанавливать точно. Нель­
зя накладывать наши позднейшие
ощущения на ту реальность, кото­
рая была тогда. Читая повесть, мож­
но подумать, что в двадцатые и на­
чале тридцатых годов в Севастопо­
ле только и вспоминали о Севасто­
польской битве и о традициях рус­
ского флота. А как раз в это время
на самом деле традиции и память
были перерублены, и они не могли
не быть порерублепы таким земле­
трясением, как Октябрьская револю­
ция. В нашем сознании в двадцатые
и начале тридцатых годов лейте­
нант Шмидт и адмирал Нахимов пе
существовали вместе. Они сущест­
вовали раздельно. Слова «русский
флот» употребляли реже, чем сло­
ва «царский флот». И я хорошо по­
мню, в каком забросе были севасто­
польские памятники, в том числе
русское кладбище в Севастополе, на
которое еще и в тридцать восьмом
году,— уже после того, как мы на­

390

чали обращаться к русской история
после тезисов Сталина и Жданова,—
все-таки еще было стыдпо заходить,
посетив иеред этим ухоженное анг­
личанами английское кладбище.
II пе носили старики боцманы на
кителях или бушлатах Георгиев­
ские кресты рядом с орденами Крас­
ного Знамени. Это все твои поздней­
шие представления, и он и — неправ­
да о том времени. Георгиевские кре­
сты вместе с орденами Красного
Знамени начали в Великую Отечест­
венную войну носить старые казаки
и писатель Всеволод Вишневский.
А потом уже, вслед за ними, и дру­
гие люди.
И обращаю внимание на все это
потому, что есть некая несочетаемость двух сфер воспоминаний о
детстве — сферы традиций отечест­
венного флота и сферы комсомоль­
ских и пионерских антииасх.
В отношении к истории— очень
четко делятся периоды, когда ее
учили по Покровскому, до тридцать
шестого года, и когда ее стали
учить, не помшо уж по какому учеб­
нику, после тридцать шестого года,
с учетом важности национальной
традиции, которую Сталии правиль­
но почувствовал в преддверии войны
с фашизмом.
Или другая аберрация зрения:
уехал парень в Испанию, а оттуда
его товарищи написали в Севасто­
поль, что он погиб. И на кладбище
уже делается надпись: «Погиб в бо­
ях с фашизмом в Испании». Все это
неправда, было не так. Участие на­
ших добровольцев в Испании было

величайшим секретом. Ни одни че­
ловек никому прямо оттуда пе пи­
сал. Сказать, что ты воевал добро­
вольцем в Испании, открыто, пуб­
лично или иаппсать об этом — зна­
чило
нарушить
государственную
тайну. Смутно догадывались, что
кто-то из наших что-то там делает;
с волнением читали списки награж­
денных за выполнение особых зада­
ний. Не говоря уже о том, что во­
обще история с поездкой героя в
Испанию п гибелью его там отдает
душком поверхностного романтизма.
Пли надо писать это всерьез, тогда
надо делать героя первоклассным
летчиком
или
танкистом — тоже
первоклассным, потому что других
в Испанию не посылали,— значит,
надо ему дать три года, минимум
два на то, чтобы он стал танкистом
или летчиком еще до своей поездки
в Испанию. Или надо сделать его
моряком на торговом судне — такие
ребята гибли и сидели в фашистс­
ком плену. То есть здесь тоже дол­
жна
быть полная историческая
определенность...
1969

...Печатать сейчас отдельно одни
рассказ, где Владимир Ильич Лепин
уже в который раз, настойчиво, я
бы даже сказал, навязчиво берется
только в одном аспекте, в аспекте
очень скромного лично человека, пеИз редакционного отзыва, в бытность
редактором «Нового мира».

Жизнь, книги, рукописи

391

Из переписки

чатать еще один такой рассказ про­
сто не хочется. Если собрать все
эти рассказы, прошедшие целой
толпой через многие наши издания,
где прежде всего подчеркивается
именно эта сторона характера Ле­
нина, то может создаться впечатле­
ние, что он главным образом этим
и был велик, что это и было главное
в его личности. Личная скромность
Ленина была неотъемлемой чертой
этого великого человека — вот и все.
Так об этом и надо писать. А у нас
у ряда авторов появляется стремле­
ние подчеркивать это чуть ли не до
полемического заострения. Не ду­
маю, чтобы выпячивание о д н о й
этой черты создало в представлении
читателей верный облик Ленина, как
бы глубоко симпатична, глубоко тро­
гательна ни была эта черта.
Если бы этот рассказ попал к нам
в «Новый мир» в цикле других рас­
сказов, где говорилось бы о Ленине
в целом, как о личности и характе­
ре, то я бы снял свои возражения,
потому что тогда бы все стало на
свое место. Но даже нри таком по­
вороте дела у меня были бы пред­
ложения к автору рассказа, которые
я считал бы обязательными. О
скромности Ленина в рассказе не
просто говорится, она в некоторых
местах рассказа подчеркивается с
какой-то назойливостью. Эти места
в рассказе следовало бы поправить.
Это первое. Второе: странное дело,
прочтешь иногда рассказ или воспо­
минания, и хочется к ним поставить
подзаголовок: «тоска по военному
коммунизму». Военный коммунизм,

не только в этой вещи, по и в ряде
других, начинают у пас изображать
как своего рода золотой век рево­
люции. Верно ли это? Думаю, не­
верно. Неверно сейчас, неверно бы­
ло и в двадцать втором году, еще
при жизни Ленина. Ведь уже тогда
находились охотники изображать
военный коммунизм как золотой век
революции и считать нэп непопра­
вимым бедствием.
Эпоха военного коммунизма, ко­
нечно, останется в нашем сознании
героическим и неповторимым вре­
менем, отмеченным особой печатью
особого периода истории партии,
страны. И никто не требует, чтобы
принижали эту эпоху или чтобы не
воздавали ей должное. Но когда
вдруг внутренняя эмоциональная
направленность автора сводится к
тому, чтобы тыкать нас носом в эту
эпоху, чтобы умиляться ею, чтобы
делать из нее эталон на все време­
на,— тут я не могу согласиться, я
протестую против этого.
В рассказе это есть. Старатольпо
подчеркнуто, что зрелища были пародные, на площадях, что театр был
бесплатный. Все это так. Но ведь
нужно брать все вместе! Можно пи­
сать о бесплатных театрах, но надо
писать и о четвертушке хлеба и о
пайках вместо жалованья; о всем
том комплексе порядков и отноше­
ний, который был характерен для
эпохи военного коммунизма. А ког­
да мы с большой горячностью пи­
шем об одном и с большой забывчи­
востью умалчиваем о другом, то это
выглядит упреком нашему времени.

392

Что же, дескать, сорок лет назад
театры были бесплатные, а ныне
платные! За что боролись? Нельзя
вырвать из эпохи одно проявление
ее и умалчивать об остальных. Это
несправедливо п близоруко, а гово­
ря проще, попахивает демагогией.
Это все написано не о рассказе, а
вообще о подобной тенденции, част­
ное проявление которой я лично
ощущаю в этом рассказе. Но если
проанализировать многое, напеча­
танное за последние годы, эту тен­
денцию можно проследить в полном
виде. Истоки ее в том, что долгие
годы у пас многое преднамеренно
забывалось, вычеркивалось из исто­
рии; пафос воспоминаний, и очень
горячих воспоминаний, поэтому по­
нятен, по чувство меры мы не дол­
жны терять и от антиисторических
загибов одного рода пе должны ша­
рахаться в антиисторические заги­
бы обратного порядка. Вот почему
я по этому частному поводу хотел
бы обратить внимание редакции па
опасность подобного явления.
1 958

Н азы м у Хикмету

Хочу хотя бы вкратце высказать
тебе несколько соображении по
пьесе «Иван Иванович», которую мы
сдаем в набор...
Подумай, пожалуйста, насчет «че­
ловека в соломенной шляпе» и «че­
ловека в кепке». «Человек в кеп­
ке» — это, конечно, народ, его со­

весть, его здоровая мысль, его чест­
ность, его прямота; «человек в со­
ломенной шляпе» — существо обоюдовогпутое, соглашатель, человек
«чего изволите». Человек в соломен­
ной шляпе — скверный, жидкий интеллигентик, приспособленец; чело­
век в кепке — это и рабочий, это и
интеллигент — интеллигент из наро­
да, в общем, стоящий интеллигент.
Эта расстановка сил очень важна.
Очень важно, чтобы это было ясно,
чтобы человек в соломенной шляпе
не воспринимался как вообще пред­
ставитель интеллигенции в противо­
положность человеку в кепке —
представителю народа...
Мне ио нравятся твои «Семено­
вы» — первый, второй, третий; точ­
но так же, как никогда душа не ле­
жала и сегодня не лежит к Двойкипу, Тройкину н Фоскпну Маяков­
ского. Не любят этого люди, когда
их пазывают Иванов — номер пер­
вый, Иванов — помер второй, Ива­
нов — номер третий,— и, по-моему,
правы. Когда у Ильфа и Петрова по­
является оркестр шумовиков, игра­
ющий на клистирных трубках,—
Галкин, Палкин, Малкин и Залкинд,— тут все на месте, а здесь эти
пронумерованные Семеновы мне не
нравятся. По-моему, стоило бы по­
думать пад этим...
В вопросе о низкопоклонстве у
нас наломано дров больше чем до­
статочно. Однако в этом вопросе
есть две стороны. Опи были и оста­
ются, подчеркиваю это — остаются.
Нельзя брать только одну сторону
дела, только то, что мы преувели­

Ж и зн ь , книги, р у к о п и с и

393

Из переписки

ченно писали о себе, надо брать и
другую сторону дела, то, что века­
ми иреуменыпенио писали о нас.
Плохо и глупо объявлять жуликом
Маркоыи или приуменьшать значе­
ние Эдисона, но не надо забывать и
о второй стороне — о том, что для
Запада вообще не существует ни
Попов, пн Яблочков, и мы с этим не
только не соглашались, но и не бу­
дем соглашаться. В этом смысле мы,
конечно, ряд лет до смешного и да­
же дикого перегибали палку, что
принесло нам огромный вред, но
это перегибание палки, в известной
мере, явилось ответом на ту недо­
оценку очень многого в истории на­
шей пауки и культуры, которая су­
ществовала и еще существует на
Западе. С этим не может примирить­
ся народ, давший Ленина и совер­
шивший Октябрьскую революцию,
потому что в его самосознании,— а
это самосознание верное,— все, что
у нас произошло, не могло совер­
шиться в варварской с/грапс, какой
самодовольно
привыкли
считать
Россию на Западе. Я с величайшей
горечью и (не скрою) раздражени­
ем читал страницы о русских людях
и русских проблемах в сочинениях
многих замечательных людей Запа­
да и приходил в педоумение от то­
го высокомерного незнания и непо­
нимания, с которыми часто там
встречался. Я думаю, что проблема
народной гордости, народпого само­
сознания в революционной страпе,
проблема восстановления историче­
ской справедливости и понимание
того, что исторически дали миру и

Запад и Восток,— это проблема не
русская, а международная, поэтому
затрагивать ее только мимоходом,
односторонне, по моему убеждению,
ни к чему...
Когда в твоей пьесе Петров, во­
зомнив о себе, что он все понимает
и во всем разбирается, начинает го­
ворить нелепости о балете, или ког­
да он начинает талдычить общие
фразы об астрономической науке,
это и остро, и смешно, и в точку. Но
когда дальше в одну фразу соеди­
няются физика, астрофизика, стихо­
сложение, сушка козьей шерсти, ат­
мосферные осадки — это уже пасмешка над универсальностью вооб­
ще. В данном случае — над универ­
сальностью партийного работника.
Вопрос очень острый и очень важ­
ный. Действительно, нельзя быть
всезнайкой, хотя надо быть образо­
ванным человеком. Как правило,че­
ловек не может, перед тем как пой­
ти на иартинпую работу, кончить
больше одного вуза, а по самому су­
ществу партийной работы ему при­
ходится решать множество вопро­
сов, в которых он непосредственно
не является специалистом. Верно,
что все эти вопросы, больше того —
ни один из них — нельзя решать, не
советуясь с людьми, но, советуясь с
людьми, все-таки их надо решать.
Я думаю, что если пытаться создать
в литературе настоящий, полнокров­
ный образ партийного работника, то
проблема решения вопросов, не име­
ющих отношения к прямой специ­
альности человека, очень большая,
трудная проблема для всякого серь­

304

езного человека. Я думаю, отмахи­
ваться от этой проблемы нельзя; ее
надо ставить, но нельзя этого делать
походя...
1956

С. А . Г е р а с и м о в у

...Меня особенно взволновало и по­
казалось мне глубоко верным то, что
все возникающее в памяти ты изоб­
ражаешь как бы на перекрестке
двух сошедшихся в этой точке
взглядов — взгляда людей примерно
нашего поколения и взгляда совсем
молодых, семнадцати-восемнадцатилетипх. Я думаю, что это перекрес­
тие взглядов, сходящееся на разных
точках нашего прошлого, очень глу­
боко отражает ту потребность, кото­
рая есть в душах людей разных по­
колений. Я думаю, что в разных
формах, но непременно люди, кото­
рые будут хотеть помочь своим ис­
кусством разобраться в этом про­
шлом, будут создавать это перекре­
стие взглядов. Я думаю, что для то­
го, чтобы правдивее всего, объектив­
нее всего посмотреть на это про­
шлое, надо, в принципе, вот именно
так и смотреть на него — вместе, и
одному поколению и другому, разго­
варивая при этом, споря, объясняя.
В твоем фильме есть большая лю­
бовь к людям молодого поколения.
С людьми этого поколения так п на­
до говорить — без правоучптельства
и без заискивания, не тыча их но­
сом в то, что опи, мол, щенки, они,

мол, не видели и не увидят, не пе­
режили и не переживут того, что
мы, и поэтому нм надо помалкивать
в тряпочку (есть ведь и такая тен­
денция, правда, не столько в нашем
искусстве, сколько в пашей крити­
ке). Нет, с этим поколением надо
говорить, не попрекая его жертва­
ми и незажившими ранами нашего
поколения, но в то же время с ним
надо говорить, готовя его к трудной
судьбе, по-другому трудной, чем на­
ша, по трудной и полной испытаний.
И лучше, чтобы она, эта судьба, ока­
залась менее трудной, чем та, к ко­
торой мы его готовим, чем если бы
это произошло наоборот: готовились
к розовому, а напоролись на вся­
кое!
Есть в картине вещи, которые вы­
зывают другие мысли, мысли, сход­
ные с теми, которые бродят в голо­
ве, когда думаешь о собственном,
уже написанном за последние годы,
да еще и сейчас пишущемся. Навер­
ное, приняв на себя нелегкую обя­
занность рассказать о некоторых ве­
щах, связанных с той эпохой, не от­
ложив этот рассказ еще на десять
или пятнадцать лет, а рассказывая
сейчас, без промедления, любой из
пас несет как художник тяжелые
потерн — несу я в том, что я сейчас
делаю, несешь ты в том, что ты сде­
лал. Но отступать от этого дела, ви­
димо, нельзя, потому что если бу­
дешь сидеть и дожидаться времени,
когда почувствуешь не только воз­
можность, но и внутреннее право
сказать все, абсолютно все, то ум­
решь, так и пе успев приняться за

Жизнь, книги, рукописи.

395

Из переписки

это. Умрешь пе только физически,
по, даже и ие умерев физически, ум­
решь морально. Невозможно жить,
консервируя в себе будущие безуп­
речные истины; жить, оставляя все
на будущее, не говоря уже сейчас
того, что ты способен и считаешь
себя вправе сказать уже сегодня. Во
всяком случае, так это у меня, и, по­
смотрев твою картину, я чувствую
в этом смысле твое плечо...

стливый человек оставил людям
свои картины, то есть осчастливил
людей; многих людей.
А сколько людей, если вдуматься,
так и прожили свою жизнь, ничем
не осчастливив других, хотя их соб­
ственная жизнь выглядела в сто раз
более счастливой, чем жизнь Пи­
росмани?
1969

1962
Г. И. Д а н ел и я
Ш . И. Ш енгелая

...Вчера я посмотрел Вашего «Пи­
росмани». Картина вышла проник­
новенной и печальной. Да никакой
иной она не могла и не должна
быть. Ее смотришь с острым чувст­
вом горя за судьбу Пиросмани. Си­
дишь в зале, п все время хочется
что-то сделать, чтобы помочь ему,
подсказать, как быть, переустроить
его судьбу. И сила этого чувства
подчеркивает нравственную значи­
тельность картины. В картине с
большой силой звучит требование
справедливости, чистоты н благород­
ства в человеческих отношениях. От
неустроенности жизни Пиросмани
испытываешь очистительное чувст­
во горечи. Нет, не такой должна
быть жпзпь художника! Нет, он дол­
жен быть счастливым! Вот что хо­
чется крикнуть, посмотрев картину.
Но Пиросмани не был счастли­
вым, и мы задним числом не можем
изменить его жизнь. Но этот несча­

...Поздравляю Вас от всей дупти с
картиной «Не горюй». Она добрая,
умная, сердечная и безукоризненная
гго вкусу. Уходишь с нее в состоя­
нии добра и душевпого равновесия,
в самоощущении любви к людям,
которые после Вашей картины как
бы заново кажутся заслуживающи­
ми любви.
И еще одно, очень для меня важпое... Мпе кажется, что в искусстве
все решается тем — истпнпая ли,
скромная любовь к Родине у худож­
ника или нескромная, показная. У
Вас — истинная и скромная. От
этого, от Вашего мироощущения —
национальный грузинский характер
дан в фильме с интернационалисти­
ческой позиции, и в этом секрет оба­
яния Ваших грузинских героев, ко­
торых я люблю, чуть-чуть улыбаясь
при этом вместе с Вамп. Ах, как это
важно и дорого сейчас, когда в ли­
тературу и искусство все чаще ле­
зут громкие «национальные герои»,
напыщенно любящие Родину и так

396

гордящиеся своим «истинно» рус­
ским или каким-либо иным нацио­
нальным характером, что па этот
утрированный и самовлюбленный
характер и его обладателя и глядоть-то противно.
Родина — слово великое, но при
этом застенчивое, а национальные
характеры хотя и существуют в при­
роде, по не выражают себя в искус­
стве средствами плакатной живопи­
си.
Ваш фильм очень близок мне и
душевно и теми взглядами на жизнь,
которые я за ним почувствовал.
1070

...Сценарий, в общем, мне по ду­
ше. Это хорошее ромаптическое со­
чинение. Романтическое по духу, а
по деталям, по своим подробностям,
я бы сказал, условно-реалистичес­
кое, то есть, в общем, правдоподоб­
ное. Если не слишком закапываться
вглубь и не требовать обоснования
всех деталей конструкции.
Прежде чем начать Вам писать, я
немножко заколебался — стоит ли
говорить под руку о некоторых опа­
сностях, подстерегающих в этом
сценарии Вас как режиссера, по, ви­
димо, Вы для того мне его и дали.
Что мне кажется наиболее опас­
ным в этом сценарии? Некоторая его
литературная вторичность. Вторичность в персонажах, напоминающих,
пожалуй, больше всего Вишневско­
го — и «Первую конную», и «Опти­
мистическую трагедию», и, по нача­

лу сцепарпя, «Мы, русский народ».
Авторы, люди талантливые, способ­
ные па выдумку, старались преодо­
леть эту вторичность, по удалось им
это скорей в деталях, чем в целом.
Представление
о
гражданской
войне все-таки ощущается как вы­
читанное из книг, главным образом
из хороших, отчасти высмотренное
в кино и театре — тоже по большей
части в хорошем кино и театре. Кро­
ме назвали ых реминисценций, в
сцепе па мосту возникают отзвуки
«Последнего решительного». В сце­
не, когда герой обманывает белых,
вспоминается «Дундич». В общем, в
сценарии существует, может быть
самими авторами п не осозпанпый,
монтаж вторичных представлений о
гражданской войне. Монтаж талант­
ливый, свидетельствующий о хоро­
шем вкусе и о памяти, главным об­
разом, на хорошее, а пе па плохое.
Ссылки идут на хорошие образцы.
Это, конечно, лучше, чем если бы
ссылки были па образцы плохие.
Однако, думается, тут требуется
особенно жесткая режиссерская ру­
ка для того, чтобы прорубить сквозь
все эти реминисценции свою доро­
гу, свой взгляд па вещи. Пройти но
этой очень-очень знакомой в разных
подробностях гражданской войне
своею дорогой. Если уж говорить об
опасностях, то сигнализирую Вам
именно об этом. Об опасности ми­
лых, ипогда даже прелестных ре­
минисценций, по все-таки реминпсцепций. Потому что, как ии очарова­
тельно написан эстонец с трубочкой,
он все равно напоминает финна, не

Ж и з н ь , кни ги, р у к о п и с и

397

Из переписки

помню, с трубочкой или не с тру­
бочкой, может быть, хуже написан­
ного когда-то, чем этот эстонец сей­
час, но первичного.
Сценарий написан звонко, роман­
тично. Но все-таки не хватает мне
внутри этого романтизма какой-то
жесткости почерка. Не жесткости
ситуаций,— ситуации
достаточно
жесткие,— а
жесткости
почерка,
изобразительного решепия. Не хва­
тает тяжести времени. Не только
драматизма,— драматизм есть, даже
трагизм есть,— а тяжести. Ведь тя­
жесть войны — это не одно и то же,
что трагизм войны. Это разные, хо­
тя и соседствующие вещи. А граж­
данская война была не только дра­
матичной эпохой, по и тяжкой. Лю­
дям очень трудно было, трудно жи­
лось, трудно восвалось. И это ни­
сколько не преуменьшает масшта­
бов их подвига пли красоты их ду­
ши.
II мне очень хочется именно па
это обратить Ваше внимание как ре­
жиссера.
Думаю, что если эту картину ста­
вить как вполне и строго последователыю-реалнстпческпн фильм, то
мотивировки в сценарии не выдер­
жат этого, потому что сценарий по­
строен как ромаптнческое повество­
вание. Если хотите — как своего ро­
да поэма. По даже и в этом ключе
ее звенящая ромаптическая пота
должна быть менее милой и более
жесткой.
1969

М. В. Полицеймако

К Виталию Павловичу Полицеймако я питал самые добрые чувства
как к человеку, и добрые, дружеские
встречи наши с ним, в разные годы
происходившие, оставили в моей па­
мяти облик сердечного, хорошего
человека.
Однако, когда речь идет о таком
крупном художнике, как Ваш отец,
существенней, конечно, память о
нем как об актере, о встречах с ним
на сцене театра. Если говорить о
его работах в пьесах, написанных
мною, то в моей памяти чаще всего
встают две п:з них: одна в «Русском
вопросе», в пьесе, которую я, в об­
щем, люблю и до сих пор, и в пьесе
«Чужая тень», которую я не люблю
п считаю своей неудачей. В «Рус­
ском вопросе» Виталий Павлович иг­
рал Макферсона, играл крупно, же­
стко, напористо, убеждая зрителя,
да и меня самого, автора, в реально­
сти этого, действующего на сцепе
американца. Виталий Павлович ни­
сколько не был озабочеп тем, чтобы
непременно внешне быть похожим
на американца, и, правильно на мой
взгляд, мало интересовался деталя­
ми быта н подробностями поведе­
ния. Ол хотел показать нутро этого
крупного по-своему человека, силу
его хватки, ограпичоипость его жи­
тейского цинизма, короче говоря,
мне было очепь по душе то, как он
играет эту роль — человека сильно­
го и опасного еще и тем, что он от­
нюдь нс лишен своеобразного ж е­
стокого обаяния. Виталий Павлович

398

был актором удивительного, можно
сказать, сверхъестественного обая­
ния. И надо сказать, этого своего
обаяния он никогда не боялся, кого
бы он ни играл. Поэтому-то всегда
хотелось, чтобы он появился на сце­
не! И становилось сразу скучнее, не­
интереснее существовать в зритель­
ном зале, как только он со сцены
уходил.
Когда ты, человек, пишущий пье­
сы, смотришь их, то чувства, кото­
рые ты испытываешь, бывают про­
тивоположными, в зависимости от
силы актерской игры. Бывает и так,
что тебе хочется, чтобы написанная
тобою роль сама собой сжалась, ста­
ла покороче; ты смотришь, и тебе
хочется, чтобы этот твой персонаж
поскорее исчез со сцепы, тебе ка­
жется, что он говорит что-то лиш­
нее, ненужное, что хорошо, кабы
его было поменьше! И бывает обрат­
ное, счастливое для драматурга чув­
ство, когда актер, живущий в шку­
ре одного из твопх героев, играет
его так, что тебе становится жаль
с ним расстаться, хочется еще по­
держать его на сцене, дать ему еще
какие-то слова, чтоб он еще похо­
дил, поговорил, только бы не ухо­
дил. Вот такое чувство я не раз ис­
пытывал, видя в своих пьесах Ви­
талия Павловича Полицеймако, ис­
пытывал это чувство и когда смот­
рел «Русский вопрос», и когда видел
его в роли Макеева в плохой моей
пьесе «Чужая тепь». Пьеса была
плохая, роль Макеева, мягко гово­
ря, не без дидактики, и все-таки Ви­
талий Павлович Полицеймако иг­

рал ее так, что я верил ему больше,
чем себе: я-то написал человека, в
значительной мере заданного ситу­
ацией, не самодвижущегося, а под­
талкиваемого к тем пли иным по­
ступкам мною, автором, а Полицей­
мако играл человека живого, весело­
го, темпераментного, что-то он гло­
тал, что-то ему мешало в роли, и оп
быстро, как бы мимоходом отделы­
вался от этого, а то, что ему нрави­
лось в этом персопаже моей пьесы,
играл озорно, с огоньком, с какимто своим собственным внутренним
отношением ко всему происходяще­
му и с тем, повторяю, сверхъестест­
венным обаянием, которое его нико­
гда нс покидало даже при исполне­
нии худо написанных автором ро­
лей.
И в заключение хочу сказать, что,
хотя пам, драматургам, вроде бы
положено
самолюбиво
помнить
больше всего те роли, которые акте­
ры сыграли именно в наших пье­
сах, однако, когда я вспоминаю Ви­
талия Павловича Полицеймако, я
все же с самой большой силой п с
самой
большой
благодарностью
вспоминаю не своп пьесы, а чужую,
вспоминаю, как потрясающе играл
он Эзопа. Играл так, что в моем со­
знании человека, воспитанного па
русской литературе, это уже не бы­
ла пьеса, написанная на чужом язы­
ке и па материале античпости, для
мепя это было наше русское горе
от ума, и это горе от ума с огром­
ною силой играл передо мной па
сцене Эзоп — Полицеймако.
Про­
шло много лет, а закрываю глаза, и

Жизнь, книги, рукописи

399

Из переписки

он по-прежнему стоит у меня перед
глазами, неукротимо умный и, песмотря ни на что, трагически весе­
лый.
Боюсь, что сказанное мною о Ва­
шем отце здесь, в этом письме, поч­
ти все, что я могу сказать сейчас,
через столько лет. Если в книгу о
нем, в какую-то ее главу, будут
включены не только воспоминания,
но и короткие отклики современни­
ков и благодарных зрителей, видев­
ших на сцене замечательного акте­
ра, то, разумеется, Вы вправе рас­
полагать всем, написанным в этом
письме, по Вашему усмотрению.
1974

В. П. Астафьеву

...Таланту радуешься по-разному:
если не потерял чувства справедли­
вости, то радуешься таланту и тог­
да, когда он тебе далек и даже в
чем-то чужд; а когда читал Вашу
книгу, радовался нс только таланту,
но и той душовпой близости, кото­
рую испытал к Вам, радовался тому,
что много раз соглашался с Вами и
Вашим отношен нем к жизни, к лю­
дям, к людскому мужеству и люд­
ской любви.
Еще когда я читал «Стародуб»,
меня обрадовало такое Ваше писа­
тельское свойство, как обостренное
чувство справедливости. Я разделял
Вашу ненависть к тому старому,
злому, идиотическому укладу жиз­
ни, который, кстати сказать, во мно­

гих кпигах ипые паши современни­
ки не только недостаточно непавидят, но порой проявляют какую-то
глубипную, но хорошо прощупываю­
щуюся тоску по нему. Повторяю, я
разделяю Вашу ненависть и в то же
время почувствовал Вашу справед­
ливость, особенно проявившуюся в
том, как Вы написали Амоса совсем
его ходом жизни и со всем его хо­
дом чувств и мыслей.
А потом, когда я читал «Перевал»,
меня до глубины души тронула та
справедливость, которую Вы почув­
ствовали внутренне необходимым
проявить по отношению к мачехе
Ильки. Повесть была и до этого хо­
рошей, а тут, когда Вы на эту ма­
чеху как бы взглянули еще по вто­
рому разу, другими глазами, повесть
сразу шагнула в гору, па другой
этаж. И Ваш Илька с его чувства­
ми стал не просто мальчуганом, а
человеком с задатками, стал из
простого
мальчика — мальчиком,
который сделается пастоящим чело­
веком.
Мне показалось, что Вы и Вашем
«Звездопаде» решили одну необык­
новенно трудную задачу. Вы напи­
сали грубую правду о войне, в дан­
ном случае прежде всего — о госпи­
тале. Ну, конечно, не только о пем!
Хотя иногда эту грубую правду иро­
нически и даже осуждающе имену­
ют «так называемая грубая прав­
да»,— эту правду можно и нужпо
писать о войне. Только мы по все и
пе всегда умеем это делать. И вот
у Вас, сквозь эту грубую правду о
войне, окупаясь в пее, продираясь

400

сквозь нее плп совершенно естест­
венно и ненатянуто сосуществуя ря­
дом с ней, идет правда о первой
большой юношеской любви. Инком у
не известно — не оборвись, продол­
жись эта любовь, пройди она через
другие этапы,— стала бы она сча­
стьем в жизни этого человека?
Вполне возможно, что нет. Но обор­
вавшаяся — она незабываема, и то,
что она оборвалась, человеку потом
всю жизнь кажется величайшим не­
счастьем. И ему это так и должно
казаться, потому что именно этим
его последующим ощущением, и ни­
чем другим, и определяется — была
ли это любовь...
1963

В

. Ф.

П ановой

...Ваши «Лики на заре» я прочел
с огромным интересом. Хотя, откро­
венно говоря, сначала, наверное так
же, как и многие Ваши старые чи­
татели, был поражен фактом столь
внезапного в Вашей писательской
биографии углубления в историю.
Но это удивление было, пока слы­
шал о Вашей книге, а когда сел чи­
тать, удивление сразу исчезло. Ста­
ло все понятно и логично.
Мне полюбились все четыре вещи.
По первому восприятию,
может
быть еще связанному с неожиданно­
стью, особенно
задела
какие-то
струны души «Ольга». Может быть,
еще и потому, что я эту историю
знаю с пяти лет, что в гражданскую

войну, в голодный год, мспя учила
грамоте одна старушка, нриват-доцсит, и сперва она читала мне, а по­
том я уже и сам читал как первую
свою книгу русскую историю, начи­
ная от Рюрика, Олега, Игоря, Оль­
ги, Святослава. Не помню, что это
была за история, но книга была тол­
стая, и читали мы ее долго, целый
год.
По вот сейчас, когда уже прошло
десять дней после того, как прочел
Вашу кпигу, па каком-то расстоя­
нии, самым сильным в ней кажется
уже нс «Ольга», хотя по-прежнему
правится своей прозрачностью и
точностью, а история Феодосия. Всетаки, наверное, опа, эта история,
самая главная в этой книге. И
самая поучительная для пас, греш­
ных, живущих в пашу сложную
эпоху.
Суровую и справедливую историю
Вы написали, заставляющую думать
над всей сложностью времени, над
всем несоответствием желаний и ре­
зультатов и над деформацией лю­
дей. Причем особенно страшно, ког­
да деформация эта происходит с
людьми, казалось бы, непреклонно
идейными и не подвержетшыми де­
формации. Во всяком случае, в сво­
ем субъективном представлении о
самом себе.
В Вашем «Феодорце» та же горь­
кая тема взята с другого боку, ме­
нее, что ли, духовного, более плот­
ского, житейского, но и тут тоже
много мыслей бродит в голове, ког­
да прочтешь.
А в смысле прямой изобразитель­

Жизнь, книги, рукописи

401

Из переписки

ной силы удивитслыто хорошо на­
писана кончина великого князи Мо­
сковского. Некоторые страницы —
да что там некоторые! — большин­
ство страниц этой вещи читал с пря­
мым восторгом и завистью. Это на­
стоящая история, во всем жесточай­
шем сплетении ее противоречии,
столкновений судеб, взглядов, стра­
стей. В общем, очень это хорошо,
по-моему...
1967

...Что касается поэтических пере­
водов «Слова» на современный ли­
тературный язык, то среди них по­
ка не появилось еще такого, кото­
рый очаровал бы мепя полной поэ­
тической удачей. Больше того, ду­
маю, что потому так много и поя­
вилось и появляется этих перево­
дов, что никто еще не перевел
«Слово» на язык современной рус­
ской поэзии так, как, например,
Маршак перевел шотландца Берн­
са. Истинно поэтический велико­
лепный перевод, на мой взгляд,
это тот перевод, после чтения кото­
рого пе возникает пи малейшего
желания рассуждать о точности
его, о толковании тех пли иных
слов плн понятий. Когда такой
истинно поэтический перевод по­
явится — а когда-нибудь оп по­
явится,— то он постепенно заста­
вит забыть о всех остальных пере­
водах. Его на первых порах, конеч­
но, покритикуют за вольности, за не­
правильные толкования и т. д. и
т. п., но потом, постепенно, вся эта

критика забудется, а он останется и
будет жить в русской поэзии своей
собственной жизнью...
1961
Г. Д . Г у л и а

...Испытывая известное чувство ро­
бости, попытаюсь, однако, ответить
на Ваши вопросы, связанные с
М. 10. Лермонтовым.
Я люблю Лермонтова, особенно его
прозу и стихи последних лет; из
поэм больше всего люблю «Валерик»,
пз пьес — «Маскарад».
Главным уроком из Лермоптова
для меня — и как для поэта и как
для прозаика — был и остался «Вале­
рик». Вообщс-то главный урок для
меня — это Лев Толстой. Но я поче­
му-то думаю, что для самого этого
недосягаемого учителя большинства
русских прозаиков лермонтовский
«Валерик» тоже был в свое время од­
ним из первых уроков мастерства и
правды.
Сколько бы я ни перечитывал Тол­
стого — ранние его кавказские рас­
сказы, «Севастопольские рассказы»
или военные страпицы «Войпы и ми­
ра»,— мне всегда вспоминается еще
и «Валерик», как тот ручеек под
Осташковом, с которого начинается
Волга.
А если оценить «Валерик» по­
уже — только как стихи,— то думаю,
что во всей русской п о э з и и не было
нагшсаио ничего равноценного о вой­
не до тех пор, пока нс появились че­
рез сто лет главы «Василия Терки-

402

на», такие же удивительные, как
«Валерик».
Итак, когда я слышу: «Лермон­
тов»,— где-то внутри меня как эхо
возникает: «В алерик».
Больше всего в Лермонтове меня
поражает его возраст. Как мало жил,
как много успел.
27 лет Лермонтова — это неотъем­
лемая часть нашего восприятия и его
именп и его произведений.
Лермонтов, доживший до 80 лет,
как Толстой, наверняка был бы в на­
шем сознании совсем другим чело­
веком.
А 27-летштй Толстой в моем созна­
нии чем-то очень похож на Лермон­
това: способен стреляться, неужив­
чив с людьми, отважен и смертен.
Кстати, попади Лермонтов на бас­
тионы Севастополя, ему было бы не
так уж много — всего-навсего сорок.
В смерти Лермонтова меня больше
всего поражает то, что мы еще и
сейчас, через 130 лет после нее, ни­
как не можем с ней примириться,
подозреваем прикрытое дуэлью убий­
ство и придумываем разные обстоя­
тельства, при ином стечении которых
он мог бы остаться жив.
В личности Лермонтова меня боль­
ше всего поражает то, как много ска­
зал он о ней сам в своих стихах и
прозе и как мало оставил следов
вокруг.
А когда мне хочется мысленно
восстановить течение жизни Лермон­
това, я читаю дневники молодого
Толстого.
1971

П. И. Л а в у т у

...Бели мне не изменяет память, то
в предсмертной записке Маяковский,
обращаясь к правительству и говоря
о самых близких ему людях, упомя­
нул Л. 10. и О. М. Бриков, мать, се­
стер, В. Полонскую. Когда из числа
этих лиц двое первых начисто вы­
черкнуты из Ваших воспоминаний
о целых четырех годах жизни Мая­
ковского, это производит впечатле­
ние никому не нужной демонстра­
тивности. И прежде всего она не
нужна автору воспоминаний. Мне
кажется, пет никакой нужды изобра­
жать как несуществующий тот факт,
что в квартире на Гендриковом пе­
реулке Маяковский жил не один, а
вместе с Бриками до последних дней
своей жизни. Не вдаваться в этом
смысле в подробности — святое пра­
во автора. Но упомянуть об этом
факте необходимо, исходя из требо­
ваний элементарной добросовестно­
сти...
1962

...В былые времена в завещаниях,
касавшихся рукописного наследства,
дневников или переписки, часто по­
являлись даты: не вскрывать или не
публиковать раньше, чем через три­
дцать—сорок—пятьдесят лет и т. д.
Сейчас, когда время идет стреми­
тельней, при отсутствии таких пря­
мых завещательных распоряжений
у душеприказчика ушедшего литера­
тора есть моральное право публико-

Ж и з н ь , к ниги, р у к о п и с и

403

Из переписки

вать его дневники или письма пре­
жде, чем уйдут из жизни люди, о ко­
торых идет речь в этих дневниках и
письмах. Однако мне думается, что
тут нужно соблюсти одно необходи­
мое условие: и в подзаголовке, и,
возможно, в предисловии ясно ука­
зать, что публикуемая книга есть
дневники и записки не в полном ви­
де, а есть нечто избранное, то есть
что эта книга и з дневников, и з запи­
сок, и з переписки. При отборе про­
является определенная воля, опреде­
ленное направление ума и чувств,
на принципе отбора лежит печать
индивидуальности составителя. Вот
об этом должно быть с полной точно­
стью сказано...
1967

...Я принципиально пе приемлю та­
кого возведенного в систему анали­
за образов, натасканных из разных
стихотворений, вне контекста. Это
только видимость анализа, а по су­
ществу, я бы сказал,— отказ от ана­
лиза, потому что один и тот же «сви­
репый ветер» в одном стихотворении
хорош, в другом — посредствен, а в
третьем — дурен.
Если уж говорить о повторах, а
повторы у разбираемого Вами поэта
действительно очень часты и, я бы
сказал, настойчивы,— если уж гово­
рить об этом, то надо проанализиро­
вать, где это идет от замысла, от
сходства первоначальных ощущений,
рождающих и повороты, и где это от
непрописанпости стихов, от небреж­

ности, от случайности, наконец, от
многоречивости.
Добавлю к этому, что кое-где (та­
ких мест, правда, немного) автор мо­
нографии увлекается анализом зву­
кописи, столь же спорным, как и его
анализ повторов. Тут я хотел бы за­
метить, что во всех первоклассных
стихах звукопись, я глубоко убежден
в этом, не есть результат сознатель­
ного подбора соответствующих слов.
Она возникает сама собой, ее рож­
дает стихия стиха, и лишь потом,
иногда много лет спустя, она кем-то
начинает восприниматься как звуко­
пись, анализируется, подсчитывает­
ся и выделяется в тех пли иных нсследованпях подчеркиванием букв и
слогов. Никакая сила на свете не
заставит меня поверить, что сам
Пушкин, сидя над стихами, заведомо
создавал звукопись даже в таких
прославленных в этом смысле строч­
ках, как «шипенье пенистых бокалов
и пунша пламень голубой»...
1961

...Когда читал Ваш дневник, у ме­
ня все время было чувство какой-то
раздвоенности. Конечно, право авто­
ра делать со своим дневником все,
что ему угодно, по в Вашем дневнике
как бы идут два течения. Большая
часть текста вызывает ощущение
подлинности записей и прикрепленности этих записей к тому, военному,
времени, а часть текста кажется на­
писанной сейчас. Так и идут рядом
почти через весь текст эти два ощу­
щения.

404

И вот у меня родилась мысль (мо­
жет быть, запоздалая): не сделатьлп
всю эту книжку как тогдашний
дневник с сегодняшними коммента­
риями? Может быть, это следует да­
же подчеркнуть и графически,— ска­
жем, тогдашние записи набрать кор­
пусом, а нынешние примечания —
курсивом? Их ведь будет, очевидно,
гораздо меньше, да и сама такая
форма потребует экономии в словах,
что тоже будет не во вред делу. При
такой форме будет и ощущение пол­
ной достоверности и будет возмож­
ность, сохраняя эту достоверность
тогдашних обстоятельств, чувств, по­
ступков, мыслей, высказать и то, что
Вы по этому поводу думаете и чув­
ствуете сейчас...
1963

...Хочу сразу внести ясность и из­
ложить мою позицию: если Вы, рас­
полагая большим документальным
материалом, пишете на этом матери­
але повесть, то есть пытаетесь напи­
сать художественное произведение,
то я считаю, что в гаком случае
литературная обработка ничего не
дает. Если Вы обладаете писатель­
ским дарованием, то Вам достаточно
помощи обыкновенного редактора.
Если же Вы не обладаете литератур­
ными способностями и сами нанисагь
повесть, то есть художественное про­
изведение, не можете, то за Вас ее
никто не иагшшет, да и никакой ува­
жающий себя писатель не возьмется
за это.

Другое дело, если речь идет о до­
кументальных записях, то есть об
изложении событий, оставшихся в
Вашей памяти, если, будучи приве­
дены в порядок, они могут стать ин­
тересны для широкого читателя.
В том случае, если материал интере­
сен, редакция того или другого жур­
нала, получившая этот материал, на
мой взгляд, должна предложить Вам
помощь.
Повторяю, на такую большую ра­
боту редакции следует идти тогда,
когда сам документальный материал,
пускай даже неумело или нескладно
изложенный,
представляет очень
большой интерес, рассказывает чита­
телю о чем-то новом, неизвестном,
еще не затронутом в литературе. Ес­
ли же материал не представляет
большого интереса, то, конечно, за­
трачивать огромные усилия на его
редактуру нет смысла, и обязанность
редакции так прямо и сказать авто­
ру, даже пусть он будет очень заслу­
женным и уважаемым человеком...
Что касается писания повестей
людьми, заранее знающими, что са­
ми они литературно не могут довести
подобной писательской работы до
конца, то я к этому отношусь резко
отрицательно. Воспоминания, в прин­
ципе, может написать каждый, по­
весть — только человек с литератур­
ным дарованием. Если у Вас нет ве­
ры в то, что у Вас у самого есть
именно литературное дарование,—
не надо браться ни за какие пове­
сти...
1961

Жизнь, книги, рукописи

405

Из переписки

...Вашему письму нельзя отказать
...Я не очень понимаю термип «до­
кументальная повесть» в данном слу­ в логике, даже когда эта логика при­
чае, когда автор пишет о несколь­ водит к крайпостям. Но крайности
ких годах своей собственной биог­ эти, если заглянуть в корень, возни­
кают не оттого, что Вы непоследова­
рафии.
Я вообще не особенный сторонник тельны в ходе своих рассуждений, а
этого термина, ибо термин «повесть», оттого, что, по-моему, неправы в ос­
так же как и термин «роман», пред­ новной предпосылке, когда, в сущно­
полагает присутствие вымысла, а сти, сводите все проблемы развития
прилагательное
«документальная» культуры и искусства к проблеме ин­
предполагает отсутствие вымысла. формации. Думаю, что пн одна сфера
В моем сознании «документальная искусства — будем в данном случае
повесть» — соединение слов ничуть говорить о нем — немыслима без
не более органическое, чем сочета­ информации. Но проблемы искусства,
ние слов «фантастический очерк».
его развития, его расцвета или упад­
По, однако, этот литературный тер­ ка отнюдь не сводятся к проблемам
мин теперь стоит в качестве подза­ информации, и качество искусства
головка под таким количеством книг, отнюдь не пропорционально качеству
что ничего не поделаешь, приходится информации. Зависимостей гораздо
считаться с фактом его существова­ больше, и они куда более тонкие, чем
в той привлекательной по своей рез­
ния.
Однако в данном случае автор рас­ кой логике схеме, которую Вы вы­
сказывает пе о ком-то другом, а строили.
Я привел в своей разбираемой Ва­
именно о себе, а когда рассказыва­
ешь о себе, фантазировать не при­ мп статье фантастический пример с
нято, тут уж точность является выс­ Ермоловым, который мог бы расска­
шей доблестью, и при чем тут слово зать с экрана о Бородинском сраже­
«повесть»? Ведь автору не нужно ни нии, вовсе не для того, чтобы ска­
домысливать рассуждения изобража­ зать, что я не удовлетворен изобра­
емого героя, ни спрашивать себя, что жением этого человека в романе
он мог бы подумать или почувство­ Толстого. И сила искусства такова,
вать в той или иной ситуации. Речь что какую бы дополнительную ин­
идет о самом себе,— стало быть, эго формацию о Ермолове я потом пи
никакая не документальная повесть, получал, все равно я вижу этого че­
а просто-напросто автобиографиче­ ловека прежде всего глазами Толсто­
ские записки, связанные с опреде­ го. Точно так же как и Кутузова,
ленным периодом жизни автора. хотя я располагаю в данном случае
И так их и надо называть — огромным количеством информации,
записки...
самой разнообразной, которая то в
одном, то в другом противоречит об­
разу, созданному Толстым. Но тем не
1963

мспсе Толстой для меня остается
победителем благодаря силе своего
искусства.
Интересуясь войной 1812 года, я
прочел немало всякой, как Вы лю­
бите говорить, информации, связан­
ной с этой войной. Она обогатила
мои представления об истории и о
людях того времени, но ни на йоту
не разрушила обаяния романа Тол­
стого, наоборот, усилила для меня
это обаяние.
Так вот, сейчас речь идет о том, что
в условиях существования радио,
кино, телевидения мне кажется не­
лепым сосредоточивать все внимание
только па создании мемуаров в виде
рукописей, а впоследствии, иногда,—
книг. Мне кажется, мы должны и да­
же обязаны располагать и радиомемуарамп с записями голоса, и теле­
визионными, и киномемуарамп с за­
писями голоса, соединенными со
съемкой.
Наше дело накопить этот матери­
ал, а как он потом будет использован,
в каких формах — об этом будет еще
время подумать, у н а с — не такое уж
большое, а у наших потомков — до­
статочное.
Я не теоретик, а практик и не со­
бираюсь вступать с Вамп в спор по
поводу Ваших теоретических поло­
жений о роли информации в жизни
человечества.
Но мне не хватает в Вашем письме
пафоса позитивных предложений.
Что Вы считаете полезным? Как, по
Вашему, нужно развивать информа­
цию? Как использовать ее в кино, те­
левидении, радио, в газетах и так

далее? Что Вы конкретно предлага­
ете?
Подумайте об этой весьма важной
стороне дела — о позитивном пафосе
своих рассуждений. Когда человек,
обладающий даром свободно и инте­
ресно излагать свои мысли, не спо­
собен при этом выдвинуть позитив­
ные предложения, когда из его пи­
санин не ясно, о чем же он в конце
концов хлопочет, чем он хочет по­
мочь обществу,— у меня всегда воз­
никает опасение: да не красуется ли
просто этот человек своими способ­
ностями, своим даром красноречия,
блеском своей логики? Интересует ли
его на самом-то деле что-нибудь дру­
гое, кроме стремления заявить о себе,
о своем уме и своих способностях?
1972

В. П. К у л и к о в у

Уважаемый Борис Пантелеевич,
после того, как я прочел Е$аш авто­
реферат и Вашу книжку о Майоро­
ве, я прочитал теперь и всю Вашу
работу «Советская поэзия в канун
Великой Отечественной войны». Как
я Вам уже писал, мне еще по Ваше­
му автореферату показалось, что это
важная и назревшая тема. Я загля­
нул в копию своего тогдашнего пись­
ма Вам и хочу для начала повторить
то, что уже писал: «То, как работала
паша поэзия в годы войны, родилось
не на пустом месте, была база пред­
военных лет. Было в поэзии предво­
енных лет и такое, что мешало ей,

Ж и г н ь , книги,

1> у к о п и с и

407

Из переписки

но было и такое, что помогло встать
во весь свой рост сразу же, как толь­
ко грянула тяжелая година испыта­
ний. Хорошо, что Вы об этом гово­
рите. Для меня самого, например,
декабрьский дневник Суркова был
началом чего-то очень нового, очень
важного, очень необходимого в на­
шей поэзии. В общем, мне очень по
душе Ваша позиция, выраженная в
Вашем автореферате».
Что остается мне добавить сейчас,
когда я прочел всю Вашу работу?
Я окончательно убедился, прочитав
все, что Вы сделали важное и нуж­
ное дело. Хорошо, что поэзия пред­
военных лет, ее проблемы, ее досто­
инства, ее недостатки рассматрива­
ются на достаточно широком фоне, и
не только литературном, но и обще­
политическом и международном.
Мне думается, что рассмотрение
того, как готовилась в идеологиче­
ском и литературном смысле агрес­
сия против нас со стороны фаши­
стской Германии,— весьма важно в
такой работе.
Интересны и данные, которые Вы
приводите по японской предвоенной
литературе.
Я не буду касаться того, как Вы
рассматриваете личпо мою предвоен­
ную работу. В данном случае я яв­
ляюсь одним из объектов рассмотре­
ния и не мне высказывать свои суж­
дения о Вашем анализе моей работы:
тут я не судья, а если судья, то
только в одном вопросе, вопросе о
фактической точности даваемых Ва­
ми сведений. С этой точки зрения я
никаких неточностей фактического

характера в Вашей работе пе заме­
тил, за исключением одной, имеющей
отношение не только ко мне, а ко
многим писателям. Дело в том, что
Курсы военных корреспондентов при
Военно-политической академии, со­
зданные по инициативе ПУРа и по
инициативе
Оборонной комиссии
Союза писателей, которой руководил
тогда Всеволод Вишневский, начали
работать не весною 41-го года, а осе­
нью 40-го. Я хорошо это знаю, потому
что сам занимался на этих курсах
осепыо 40-го и по середину июня
41-го года. Видимо, речь идет о том,
что весною 41-го года мы выехали на
полтора месяца в лагеря, в Кубинку,
и гам осуществлялись практические,
в том числе строевые, запятпя. Но это
было заключительным этапом работы
курсов, после которого мы были
аттестованы и за несколько дней до
начала войны сняли военную форму.
Начало же работы курсов, академи­
ческих их занятий, которые прово­
дились в академии, относится к осени
40-го года. Если я не ошибаюсь, мы
занимались вечерами по нескольку
раз в неделю. Па курсах этих было
около шестидесяти человек, среди
них
Долматовский,
братья Тур,
Юрий Жуков, Юрий Корольков, Бо­
рис Ивантер, Сергей Крушииский и
целый ряд других — будущих воен­
ных корреспондентов.
Именпо люди, окончившие эти
курсы, аттестованные после их окон­
чания, и поехали первыми, получили
первые назначения в армейские и
фронтовые газеты в первые же дни
войны. В их числе был и я.

408

Хочу добавить, что до этих кур­
сов существовали еще одни курсы,
открытые во время финской войны.
Когда уже довольно много писателей
уехало на финскую войну, открылись
курсы военных корреспондентов при
Академии им. Фрунзе. Они функцио­
нировали, работали два месяца: с се­
редины января по 10-е или 12-е мар­
та 1940 года. Занимались чуть не
каждый вечер, готовились основа­
тельно, нам преподавали исключи­
тельно военные предметы: тактику,
топографию и так далее, мы учились
владеть оружием и закончили курсы
накануне дня заключения мира с
Финляндией, поэтому и не поехали
на финскую войну, тогда как предпо­
лагалось, что после окончания курсов
их выпускники поедут на фронт.
Может быть, учитывая характер
Вашей работы, Вам есть смысл до­
полнить ее некоторыми из этих све­
дений, конечно, проверив их, потому
что я могу быть неточен в деталях, а
главное, необходимо, конечно, испра­
вить неточность относительно срока
работы курсов при Военно-политиче­
ской академии. Начинание эго было
более серьезное и длительное, чем
это выглядит у Вас.
И, пожалуй, еще одно уточнение:
если Вы считаете нужным упомя­
нуть фильм «Гренада, Гренада, Гре­
нада моя», то надобно сказать, что
фильм этот сделан не мною одним, а
вдвоем с Романом Карменом. Кстати,
если Вы упоминаете о съемках в Ис­
пании, то кроме Романа Кармена там
был еще наш оператор Макасеев,
который тоже много снимал и о кото­

ром, упоминая о Кармене, необхо­
димо тоже сказать. А когда Вы
называете документальный фильм
Вишневского и Эсфири Шуб об Испа­
нии, следует упомянуть, что все кад­
ры этого фильма были смонтированы
из тех съемок, которые делали Кар­
мен и Макасеев. Вишневский был в
Испании только на конгрессе, Шуб
в Испании не была, и весь материал
был заснят двумя упомянутыми мною
нашими операторами.
Некоторые замечания общего по­
рядка: мне кажется, что при всей
правильности и разумности Вашего
анализа предвоенной литературы Вы
несколько смягчаете вредпость таких
книг, как «Первый удар» Шпанова.
Беда заключалась не только в том,
что это была шапкозакидательская
литература в ее наиболее очевидной
форме, беда заключалась в том, что
она, к сожалению, была в то время
чрезвычайно крепкой рукой поддер­
жана, о чем свидетельствует издание
книги Шпанова пятисоттысячным
тиражом, тираж для того времени
небывалый.
Думается, что па странице 8-й Вы
напрасно говорите о запальчивости
Суркова; дело не в запальчивости:
вполне естественно было обратить
внимание в том прямом разговоре о
задачах поэзии, которого требовала
война, на просчеты, недостатки поэ­
зии предвоенных лет,— что Сурков и
сделал. Сделал резко, но я бы не ска­
зал, что запальчиво. Очевидно, он
остался при своем мнении, коли на­
печатал это спустя много лет после
войны. Обратите внимание на даты:

Жизнь, -книги, рукописи

409

Из переписки

Сурков делал свой доклад 22-го мая
42-го года, позади была первая наша
большая победа под Москвой. В то же
время только что произошла ката­
строфа под Керчью, первая весенняя
катастрофа 42-го года, о которой Сур­
ков уже знал. Я думаю, что его
доклад имел целью подчеркнуть, что
поэзии нельзя успокаиваться, что
нам еще предстоят испытания, что
надо писать о войне честно, резко,
прямо, правдиво, что под влиянием
первых, даже больших побед в этой
войне не надо, нельзя, неправиль­
но — в какой бы то ни было мере —
возвращаться к предвоенным пре­
увеличениям.
Доклад Суркова был адресован не
только в прошлое, по и в будущее,
призывал к бдительности против лю­
бых попыток неправдивого изображе­
ния войны. По-моему, тут «прощать»
докладчику нечего, наоборот, его
можно только глубоко уважать за
такой доклад, что, разумеется, не
исключает Вашего тезиса о том, что
исследователь обязан рассмотреть
все стороны вопроса, все хладно­
кровно взвесить и на основе этого
анализа
прийти к объективным
оценкам.
Добавлю к сказанному, что в це­
лом Ваша работа является примером
последовательности в стремлении к
объективным, справедливым оцен­
кам, и это к Вашей чести.
Не помню на какой странице, у
Вас проскользнуло такое выражение,
что, дескать, «это ни в какой мере
не зависело от литературы», или
что-то в этом духе. Помню, что при

чтении меня это зацепило: так уж
сложилось исторически, к счастью
нашему, писательскому, у нас в Рос­
сии, а потом и в Советском Союзе,
что от литературы нашей всегда чтото зависело, и зависело не только в
сознании самих литераторов, но и в
сознании всей читающей части на­
рода. Поглядите, пожалуйста, это
место: что-то в нем есть неправиль­
ное.
И наконец, мне хотелось сказать
отдельно о третьей части Вашей ра­
боты, посвященной поэтам, не вер­
нувшимся с войны. Мепя очень за­
интересовал Ваш подход к этому во­
просу и метод анализа. Я и до этого,
конечно, с волнением читал многие
из стихов, которые Вы цитируете,—
а Вы, кстати, это Вам в похвалу, ци­
тируете многое непечатавшееся, это
обогащает нас. Я читал многие хоро­
шие статьи о поэзии погибших на
войне,— но мне думается, что Ваш
подход к этому вопросу, Ваша обра­
щенность не только в прошлое, но и
в настоящее, Ваше понимание важ­
ности сделанного в канун войны на­
шими поэтами, важности их мыслей
и чувств для нынешней молодежи,—
что все это очень верно и очень су­
щественно.
Я просто хотел бы поздравить Вас
с тем, что Вы сделали в этом направ­
лении.
И, наконец, в заключение хочу ска­
зать, что в целом Ваша работа мне
кажется очень интересной, важной
и нужной. Я готов безоговорочно при­
соединиться к голосам тех, кто счи­
тает необходимым опубликовать ее

410

отдельной кпигой, и когда она вый­
дет — с удовольствием поставлю ее
на полку.
1974

...Вашу рукопись «Прошлое Ряза­
ни» прочитал. Я не историк, не спе­
циалист, поэтому то, что я Вам напи­
шу, следует читать с учетом ска­
занного.
Мне кажется, что в рукописи есть
несколько принципиальных просче­
тов.
Первое. Если Вы назвали рукопись
«Прошлое Рязани» и доводите в ней
дело до Октябрьской революции,—
а формально это у Вас именно так и
обстоит,— то вряд ли правильно, рас­
сказывая о прошлом города, сосредо­
точить свое внимание главным обра­
зом на временах давних, а девятна­
дцатому веку и началу двадцатого не
уделить должного внимапия, в то
время как именно с этой эпохой свя­
заны для Рязани такие личности, как
Салтыков-Щедрин, как Павлов, как
Полонский, да и не только они одни.
А о них у Вас — только мимоходом
и главным образом в связи с истори­
ей улиц.
Я не ратую за то, чтобы обязатель­
но писать обо всем, но коли Вы не
собираетесь уделить основательного
внимания XIX и XX векам, то нужно
назвать рукопись по-другому, ска­
жем, «Страницы прошлого Рязани»,
или «Рязань. Страницы прошлого»,
или «Из истории Рязани от такого-то
до такого-то...» (скажем, до XVIII ве­

ка) . Тогда читатель будет знать, что
он встретит в книге и чего не встре­
тит.
Второе. «История улиц» — глава
сама по себе интересная, и она может
существовать в качестве последней
главы или приложения в разных ва­
риантах книги, но Вам необходимо
сравнить эту главу с другими гла­
вами и исключить либо здесь, либо
там многочисленные повторы, кото­
рые заметны даже при самом беглом
чтении рукописи. Добавлю, что эти
повторы встречаются и в других гла­
вах.
Третье. По случайностям моей био­
графии, я в детстве имел касатель­
ство через мать и к Рязанскому крае­
ведческому музею, был наслышан и
о его первом директоре Яхонтове,
жил неподалеку от домика князя
Олега, интересовался историей Ряза­
ни н кое-что о ней знаю, разумеется,
несравненно меньше, чем Вы. И здесь
у меня есть принципиальные рас­
хождения с Вами.
Не может быть у нас Рязанской
русской истории, или Тверской рус­
ской истории, или еще какой-нибудь
областной, губернской или уездной
русской истории. Не может вопреки
историческим фактам, из соображе­
ний местного патриотизма возвели­
чиваться Рязанский князь Олег толь­
ко потому, что он Рязанский князь и
готов был перекинуться к татарам,
только бы не подчиняться Москве и
сохранить независимость Рязани.
Странная, ей-богу, у Вас позиция в
этом вопросе.
Разумеется, Дмитрий Донской не

Ж и з н ь , кн иг и , }>укописи

411

Из переписки

ангел,— оп, как и Олег, вполне чело­
век своего времени, но тем не менее,
если бы в тогдашней России не воз­
обладала централизация всего ос­
тального вокруг Москвы, если бы
разным другим удельным князьям и
великим князьям Тверским, Рязан­
ским или другим удалось бы еще
дольше сохранять свою независи­
мость,— от которой, естественно, на­
роду никакого проку не было,— то,
должно быть, у нас в истории доба­
вилось бы еще один-два века та­
тарского ига. Нет уж, извините
меня, если рассказывать о событиях
тех времен, связанных с рязанской
землею, то для меня все же героем
будет Евпатий Коловрат, а не Олег
Рязанский, сделавший все, чтобы не
участвовать в битве па Куликовом
поле на русской стороне.
Конечно, увлеченность тем или
иным историческим лицом иногда
далеко заводит нас, литераторов, по
все-таки стоит всегда помнить о це­
лом, об общем ходе истории, п с по­
зиций этого общего хода истории
давать итоговую оценку деятельно­
сти тех или иных исторических лиц.
Князь Олег Рязанский по талан­
там своим и уму был, безусловно,
наиболее выдающимся из всех Ря­
занских князей того времени, и во­
обще он интересная историческая
фигура, о которой у Вас написано,
кстати, немало интересного. Но удель­
ная концепция русской истории,
иолная сочувствия князьям и князь­
кам, всеми правдами и неправдами
отстаивавшим
самостоятельность
своих уделов и тормозившим этим

объединение Руси, мне представ­
ляется, мягко говоря, не плодотвор­
ной. А Вы, к сожалению, отдали ей
дань, рассказывая историю Олега Ря­
занского. Это не определяет всего ха­
рактера Вашей книги и кажется мне
исправимым.
Вот три главных критических за­
мечания по Вашей рукописи.
А теперь несколько общих впечат­
лений. В рукописи очень много ин­
тересного. За ней стоит обширная
осведомленность, обильные знания и
широкое использование фактов. Я че­
ловек немножко пристрастный к ис­
тории Рязани, но думаю, что вправе
совершенно объективно сказать, что
многие читатели, особенно рязанцы,
с интересом бы встретили и с поль­
зой для себя прочли Вашу книгу,
если бы она была издана с учетом
тех критических соображении, кото­
рые я Вам высказал.
1973

...Я все хожу и думаю — что же
все-таки для мепя «не совсем то» в
этой пьесе, которая в принципе по
душе мне — своим стремлением вос­
становить душу времепи.
И вот что я наконец понял: види­
мо, не хватает этому, движущемуся
в пьесе эшелону того ощущения, что
оп именно э ш е л о н , а не поезд с
беженцами. Да, люди в нем и так
знакомы между собой, ио знакомы
только бытово, вне связи с тем де­
лом, что делалось на этом и х эва­
куированном заводе,— и вне связи с

ш

будущим этого и х завода и с тем,
что этот и х завод будет делать,
когда приедет на место.
Завод и война. Надо его было стра­
гивать с места или нет? Что он
мог бы делать д л я в о й н ы на ста­
ром месте п что сможет делать на
новом? Кого надо на нем заме­
нить — ушедших на фронт? Какие
будут из-за этого перемены в судьбе
женщин? Кого забронировали из
мужчин и кого нет? Справедливо ли?
Может, как раз этого вохровца надо
было разбронировать, а кого-то дру­
гого зря разбронировали — ему бы
ехать с заводом? А может быть, ктото сам не захотел брони — ушел в
армию, хотя по делу, как мастер, ну­
жен будет заводу как хлеб? А может
быть, кого-то еще и отзовут обратно
с фронта на завод?
Вот всех этих мыслей и иных
(я даю лишь схему) крайне не хва­
тает в пьесе об этом з а в о д с к о м
э ш е л о н е . Без этих мыслей — это
всего лишь пьеса о поезде с бежен­
цами, жившими на одной улице и
знавшими друг друга в быту.
Так выглядит то позитивное зерно,
которое, может быть, и способно вы­
теснить и некоторые авторские от­
ступления — пока что воспринимае­
мые мною как внешние пристрой­
ки к недостроенному в н у т р и зда­
нию.
И еще одна мысль. Спрашиваю:
почему меня, отнюдь не пуриста, раз­
дражает в пьесе — надсадно-бабье,
плотское? Очевидно, потому, что сте­
пень накала этого надсадно-бабьего
искусственно перенесена автором из

третьего и даже второго года вой­
ны — в первые ее месяцы, когда это
иадсадпо-бабье еще не образовалось,
когда была неизвестность и тревога,
пи с чем потом уже не сравнимые,
но еще не было ни долгой разлуки,
ни похоронок. Тогда еще не погиба­
ли, тогда еще пропадали без вести.
Регулярные похоронки посыпались
позже. По-моему, стоит подумать и
об этом — настроения: как же быть,
как же жить без мужиков? — обра­
зовались постепенно по ходу войны.
С этой точки зрения в пьесе прав­
дивее
порывы
юных — изведать
э то, пока живы, пока еще можем
успеть, чем тоска по плоти более
взрослых, еще не успевших стоско­
ваться.
Успеха вам!
1974

...чтение Вашей рукописи было для
меня вторичным. И это еще более
укрепило меня в убеждении, что она
должна вызвать широкий и серьез­
ный читательский интерес, и чем ско­
рей она превратится в книгу — тем
лучше.
Во-первых, это для большинства —
нераскрытая страница нашей обще­
ственной истории, причем страница,
имеющая отношение к быту, повсе­
дневной жизни и уровню этой
жизни — миллионов и миллионов лю­
дей. Из этой книги ее читатели узна­
ют не только как выглядели в обще­
государственном масштабе те или
иные перемены, имевшие прямое от­

Жизнь, книги, рукописи

413

Из переписки

ношение к их личной жизни, быту,
уровню питапия, они узнают из
книги не только к а к было, но во
многих случаях узнают и п о ч е м у
было так, а пе иначе. Какие государ­
ственные неотвратимые потребности
и необходимости вынуждали обре­
кать людей на те или другие лише­
ния.
И то, что это во многих случаях
объяснено автором книги, и объясне­
но, чаще всего, просто, понятпо и
убедительно, это очень важно. Ду­
маю, что именно таких объяснений
нам еще не хватает при историче­
ском рассмотрении разных сторон
нашего и более и менее давнего про­
шлого.
Во-вторых, для меня, как для
читателя книги, немаловажно и ощу­
щение личности ее автора — чело­
века дела, всецело и до конца пре­
данного этому делу, энергичного,
умеющего отстаивать своп взгляды и
способного по совести, по чести рас­
сказывать об историческом прошлом
и о своем собственном пути, не сгла­
живая острых углов, о которых люди
все равно помнят и поэтому с поро­
га не доверяют любителям сглажива­
ния.
Чувство доверия к автору — чув­
ство одинаково важное и в художе­
ственной и в мемуарной литературе.
Книга, автору которой не доверяют
читатели, есть мнимая ценность,
не более того. Это именно то сообра­
жение, которое мне не раз приходи­
лось приводить в спорах со своими
разного рода оппонентами,— просив­
шими, а то и требовавшими стесать

те или иные углы истории, смягчить
что-нибудь из того, что неудобно,
торчком стоит в памяти.
Приходилось отвечать: стешу это,
смягчу то — не поверят и всему ос­
тальному. Нет, не смягчу н не стешу!
Пишу это Вам потому, что боюсь та­
ких советчиков и но Вашей ру­
кописи.
1974

...Вы задаете три вопроса.
Первый. Может ли писатель печа­
тать свое произведение без пере­
кройки? — Да.
Второй. Можно ли показывать лю­
дей такими, какие они есть, с их по­
ложительными п отрицательными
качествами? — Да, конечно.
Третий. Может ли писатель обли­
чать порок, не боясь, что его обви­
нят в пасквиле
на советского
человека, на руководство? — Да, ко­
нечно.
Вместе с тем хотел бы остановить­
ся на понимании слова «перекрой­
ка». Вот я редактор журнала «Но­
вый мир», в редакцию приносят
роман. Мое и нескольким другим пи­
сателям, моим товарищам но редак­
ционной коллегии, оп кажется в
принципе интересным, но затяну­
тым, местами неудачным, местами
безвкусным. Мы советуем автору
сократить роман, некоторые вещи
переписать наново для пользы дела;
стараемся объяснить, почему те или
иные места отмечены печатью дур­
ного вкуса, советуем, что с ними

414

делать. Автор соглашается с нами
или не соглашается. В первом слу­
чае он продолжает работать над романохм; во втором случае он отказы­
вается от этой работы, и нам пред­
стоит принимать повое решение —
печатать ли роман с теми изъяпами,
которые есть в нем, на наш взгляд,
или отказаться от пего? Мы можем
сделать и то и другое, это дело па­
шей совести, это вопрос нашей
оценки романа — насколько велики
его достоинства, несмотря на те или
иные остающиеся в нем, не исправ­
ленные автором недостатки.
Этот процесс мне кажется законо­
мерным — он называется редакту­
рой. Мы не можем и пе хотим от­
пять у автора право распоряжаться
своим произведением, но мы не мо­
жем и не хотим отпять право у
писателей, входящих в редколлегию
журпала, распоряжаться своей под­
писью под журналом. Стало быть,
каждый случай следует рассматри­
вать конкретно, причем «все лю­
ди — человеки», и в одном случае
может оказаться неправ писатель,
принесший рукопись, а в другом —
писатель, выступивший в роли це­
нителя и редактора этой рукописи.
Конечно, писатель может много
раз переделывать свое произведение
и, я бы добавил, должен быть благо­
дарен людям, которые подсказали
ему пути к улучшению этого произ­
ведения, так бывает (я благодарен
па всю жизнь нескольким товарищам-писателям за такую творче­
скую подсказку), но писатель не мо­
жет и не должен «перекраивать» по

принуждению, ничего хорошего из
этого пе получается.
Теперь еще один вопрос. Вы гово­
рите, что стиль писателя, форма и
художественное обрамление произ­
ведения — дело вкуса писателя, дело
его творческой интуиции. Вообще
говоря, это верно, но и тут, мпе ка­
жется, писатель не должен считать
свое собственное суждение о собственнОхМ вкусе истиной в последней
инстанции. Мы нередко проявляем
дурной вкус, обманываемся, иногда
нам кажется, что мы написали чтото особепно хорошее, а потом сами
читаем это с удивлепием, и часто
редактор с хорошим вкусом и по­
ниманием индивидуальности того
писателя, которого он редактирует,
может подсказать много очепь по­
лезного. Так что и тут, видимо, раз­
ные конкретные случаи дают разный
материал для суждений...
1956

...Мне так же, как и Вам, много
приходилось думать над вопросами,
связанными с проблемами развития
национальных
культур в нашей
стране. Да и не только в нашей
стране, потому что этими проблема­
ми придется, паверпое, заниматься и
в том далеком будущем, когда Ком­
мунизм победит на всем земном
шаре. Все равно эти проблемы, при­
обретая новые формы, будут сущест­
вовать и тогда, к ним и тогда нужно
будет подходить очень разумно, ос­
торожно, а не рубить все сплеча, как
делаете Вы в своем письме.

Ж и з н ь , к ниги, р у к о п и с и
И з

Давайте зададим себе один про­
стой вопрос. Вот мы с Вами люди,
для которых русский язык является
родпым языком. И Вы, взяв это как
данность, очень легко подходите к
вопросу об отказе от родного языка
и замене его русским. Но представь­
те себе, что в будущем коммунисти­
ческом обществе (предположим себе
это хоть на минуту) общечеловече­
ским языком будет избран, скажем,
язык, на котором в настоящее вре­
мя говорит наибольшее число людей
на земном шаре, ну, например, анг­
лийский или китайский, и Вам при­
дется, по Вашей концепции, для
пользы дела отказаться от своего
родного языка и перейти на англий­
ский или китайский язык? Как
только Вы себя, не других, а именно
себя, поставите в такое положение,
я думаю, для Вас сразу эта пробле­
ма поднимется в полный рост, и Вы
почувствуете, что она не так-то про­
ста для любого человека, представи­
теля большой или малой нации.
Это первое, что мне хотелось Вам
сказать.
Второе. Нельзя так скоропали­
тельно судить о том, какой язык
имеет перспективы в будущем, ка­
кой не имеет. Вы, например, отзыва­
етесь о башкирском языке как о
языке бесперспективном. Я не хочу
даже вступать с Вами в спор по это­
му вопросу, хочу только, чтобы Вы
сначала задумались над следующим:
башкирский язык, татарский язык,
узбекский язык, казахский язык,
туркменский язык, азербайджанский
язык и еще целый ряд языков па­

415

переписки

шей страны принадлежат к одной и
той же группе тюркских языков.
Только в нашей стране на этих
языках, понимая друг друга в общем-то без перевода, разговаривают
свыше двадцати миллионов людей.
Но этим дело не ограничивается.
К этой же группе языков относятся
такие языки, как турецкий и неко­
торые другие, на которых тоже раз­
говаривают десятки миллиопов лю­
дей. Итак, па языках этой группы
в мире разговаривают несколько де­
сятков миллионов людей, а Вы за­
являете о бесперспективности одного
из языков, принадлежащих к этой
группе. Не кажется ли Вам, что Вы
и здесь рубите сплеча? Мне думает­
ся, что путь к общечеловеческому
единому языку — путь долгий
и
сложный, рассчитанный па многие
десятилетня и, очевидно, столетия,
подчеркиваю — столетия, и ничего
нет более вредного для нашего ком­
мунистического дела, чем искусст­
венно давить в этом вопросе, чем
искусственно торопить. Так ребепок
не рождается, так получаются толь­
ко выкидыши...
1962

...Очевидно, будет
справедливо
сказать о юношах и девушках ны­
нешнего поколения, что они значи­
тельно образованнее, чем мы были в
их возрасте, может быть, в каких-то
вопросах самостоятельнее в своем
мышлении, может быть, относятся
более критичпо и трезво к целому

41в

ряду несовершенств жпзни. Это я
считаю их достоинством. А в осталь­
ном у меня такое чувство, что, слу­
чись беда и упади па их плечи такая
же ответственность, какая пала на
наши, они не хуже нас справятся с
этой ответственностью. Я в этом на­
столько глубоко убежден, что даже
не хочется долго говорить на эту
тему. Если бы я в это не верил, жить
бы просто не хотелось.
Вы спрашиваете, что я могу ска­
зать о нашей молодежи, как отец о
детях. Мне кажется нескромным,
когда человек говорит о молодежи,
как отец о своих собственных детях.
Не слишком ли оп много берет на
себя, оказываясь в претенциозной
роли отца целого поколения? Иногда
некоторые паши и литераторы и
журналисты зря берут на себя эту
обязанность говорить в подобном,
так сказать, отцовском тоне о моло­
дом поколении.
У меня есть естественная, по-мо­
ему, для всякого человека любовь к
молодежи, потому что я не пред­
ставляю себе человека, любящего
свою родину и пе любящего молоде­
жи. Что же он тогда думает о буду­
щем родины, если он не любит мо­
лодежи? Я пе представляю себе
коммуниста, верящего в победу его
идей и не любящего молодежи,— что
же оп тогда думает о дальнейшем
победном движении этих идей? Для
того чтобы у нас был общий язык с
молодежью, для того чтобы мы го­
ворили по-честному и о том, что пра­
вится, и о том, что не нравится нам
в тех илн иных действиях, поступ­

ках, пастроениях молодежи,— у нас
самих должна быть готовность не
только к критике, но и к самокрити­
ке. Надо уметь и слушать, что мо­
лодежи нс нравится в жизни, рабо­
те, поступках твоего поколеиия, в
твоих собственных поступках. Эта
форма двуедина. Если готовность пе
только к критике, но и к самокри­
тике — действительное свойство че­
ловека и потребность его души, вот
тогда и устанавливаются товарище­
ские отношения между людьми раз­
ных поколений.
Мне кажется, что у нас очень ин­
тересная и молодая поэзия и моло­
дая проза п очень много по-настоя­
щему ищущих людей. Пу, а когда
человек ищет, когда он старается
найти свою дорогу в литературе, при
этом думая не о себе прежде всего,
а ищет эту дорогу в литературе для
того, чтобы сказать нечто важное
другим людям, нечто, с его точки
зрения, существенное для общества,
то на этом пути много сложностей,
много трудностей, шероховатостей.
Так это было и у нас, в этом я не
вижу разницы. Если вспомнить, как
мы начинали, мне кажется, что, вопервых, по своему культурному
уровню паша молодая литература
сейчас выше, и это естественно, это
связано с развитием страны. Во-вто­
рых, она выше и но своему профес­
сиональному уровню, начинает с
другого уровня, чем мы начинали.
Это тоже связано и с временем и с
другим уровнем образования. И, втретьих, мне просто кажется, что
сейчас молодые силы более много­

Ж и з н ь , книги, р ук о п и си

•117

Из переписки

численны, чем в мое время. Нельзя
уже нашу литературу представлять
себе, скажем, сейчас без тех имен,
которые появились в ней за послед­
ние 10— 15 лет.
Мне кажется, что книги о войне
люди, ее пережившие, читают, когда
в этих книгах есть какие-то челове­
ческие, психологические, нравствен­
ные проблемы, которые относятся не
только к войне, а просто обнажают­
ся во время войны с особенной
силой. Для меня помимо истории вой­
ны, о которой я тоже хочу расска­
зать, существуют такие проблемы,
как проблема доверия и недоверия к
человеку, как проблема гражданско­
го мужества и гражданской трусо­
сти, как проблема дружбы и отсут­
ствия оной, как проблема ответст­
венности за свои слова и безответст­
венности, показухи. На войне .это
оборачивалось особенно
жестоко,
кровыо. Надо говорить правду, как
бы пи была она трудпа. Это тоже
проблемы, которые я рассматриваю
на материале войны. Вот я перечис­
лил Вам несколько проблем, кото­
рые, как мне кажется, волнуют пе
только поколение, прошедшее вой­
ну, по и поколение, пе бывшее на
войне...

писателям употреблялись
понятия
«мы» и «они», «они» и «мы». Мне лич­
но кажется, что в полемической обо­
собленности этих понятий есть нечто
искусственное,
непринципиальное,
чуждое духу нашей литературы. Ес­
ли говорить об этом в личном плане,
то есть писатели примерно одного со
мной года рождения, читая произ­
ведения которых у меня ист жела­
ния говорить о них и о себе «мы»,
и если не кривить душой, то это
«мы» не получается из-за достаточ­
но серьезных расхождений во взгля­
дах и на жизнь, и на назначение
литературы. В то же время есть для
меня и среди писателей старшего,
чем я, поколения, и среди писате­
лей, только недавно написавших
свои первые книги, люди, о которых
хочется думать «мы». Не по воз­
растному признаку, а по гораздо бо­
лее важному — по признаку общно­
сти взглядов на жизнь общества и
назначение литературы.
Если говорить в общем плане, то
думаю, что литературному делу пе
приносят пользы ни всеядное «мы»
по отношению к своим литера­
турным сверстникам, ни колючее
опасливое «они» по отношению к
людям других литературных возра­
стов.

1966
1964

...В различных литературных спо­
рах очень часто то в более прямой,
то в более косвенной форме и по
отношению к писателям старших по­
колений, и по отношению к молодым

...В письме Вы говорите, что жи­
вете литературой, а когда прочтешь
Вашу статью, то кажется, что Вы
живете не литературой, а скорее

418

обидами па разных деятелей лите­
ратуры, что-то не так, по-Вашему,
сказавших или написавших или не­
достаточно, по Вашему мнению, вни­
мательно отнесшихся к выдвиже­
нию молодых сил.
Мне на моем веку пришлось про­
честь, паверное, несколько тысяч
рукописей и написать несколько ты­
сяч писем начинающим литерато­
рам, и, опираясь на этот опыт, могу
сказать: я не верю в литературное
будущее людей, которые, написав
несколько стихотворений, или не­
сколько рассказов, пли две-три ста­
тьи и получив на них отрицательные
ответы, в дальнейшем занимаются
не тем, чтобы писать что-то повое, а
тем, чтобы уличать всех и вся в не­
внимании к молодым талаптам. Ко­
гда эти люди отдают свои силы не
созданию новых произведений, а
длительной переписке по поводу
своих первых ненапечатанных руко­
писен — из таких людей обычпо ие
выходят писатели, потому что они
гораздо меньше думают о жизни и
о том, что им хочется рассказать
людям, и гораздо больше дума­
ют о себе самих и о том, чтобы
их имя непременно появилось в
печати. А из людей, для которых са­
мое главное именно увидеть свое
имя в печати, писателей не выхо­
дит.
Мне не хотелось бы, чтобы Вы
становились па этот путь, а такая
угроза, по-моему, есть. Подумайте
над этим...
1961

...Отрицательную
рецензию
на
свою рукопись, тем более па руко­
пись большого объема, всегда читать
тяжело, но не надо при этом терять
головы и видеть в рецензенте своего
личного врага и чуть ли не садиста.
Ни садизма, ни даже хотя бы эле­
ментарного недоброжелательства к
автору я в обеих присланных Вами
рецензиях не обнаружил. Прочитав
рецензии, я взялся за Ваш роман.
Прочитал первую часть, которую ре­
цензенты отметили как относитель­
но лучше написанную, прочитал
сотшо страниц четвертой части, ко­
торую рецензенты оценили как наи­
худшую.
Увы! Ваши рецепзепты, на мой
взгляд, правы. Правы, очевидно, и в
общей оценке того, что Вы сделали,
и в оценке Вашей рукописи по ча­
стям.
В первой части действительно есть
живые страницы; и вообще, когда я
ее читал, мне показалось, что Вы бы
правильно поступили, если бы для
начала обошлись этой частью и не
пытались бы втиснуть в громадный
роман весь свой жизненный путь, а
взяли один кусок этого пути и по­
работали бы, как говорится, ие
вширь, а вглубь, постарались бы до­
вести дело до конца.
Теперь, включая в это число ме­
ня, уже три человека говорят Вам,
что первая часть у Вас наиболее
удачная. Так, может быть, Вы взя­
лись бы за пее и постарались дока­
зать на этом плацдарме все, на что
Вы способны как начинающий, мо­
лодой (речь не о возрасте!) пнеа-

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

419

Из переписки

тель. Кстати сказать, выбирая как
материал для повествования только
один кусок своей жизпи, в данпом
случае юность, используя такие
приемы, как переброски в будущее,
тогда еще Вам, юпоше, пе известное,
как лирические отступления, можно
и в это повествование о юноше вло­
жить те мысли и чувства, которые у
Вас возникли за последние годы.
А гигантомания вообще, и для
начинающего писателя в особенно­
сти, дело опасное п слишком часто
неплодотворное. Когда я читал стра­
ницы Вашей четвертой части, я еще
раз убедился в правоте рецензентов
и в отсутствии у Вас элементарного
самокритического начала. Если бы
это отсутствие самокритики прояв­
лялось у Вас только в Вашем отно­
шении к письмам рецензентов, то
это еще полбеды, но оно, к сожале­
нию, прежде всего проявляется в
самом романе. То, что я читал, на­
писано искренне, по когда человек
искренне любуется собой — читате­
лю от этого не легче. А Вы любуе­
тесь собой, иногда в прямом смысле,
а чаще в косвенном, придавая лю­
бому событию жизпи героя, любому
эпизоду, любой подробности такую
многозначительность, что за ней на­
чинаешь чувствовать самовлюблен­
ность...
1962

...В стихах Ваших, по-моему, луч­
ше всего паписаны первые две-три
строфы и потом то место, где Вы с

матерью читаете старые письма. Все
остальное гораздо хуже. Почему так
получилось? Я думаю, потому, что
когда Вы писали о Вашем большом
горе, о потере отца, то это чувство
с теплотою и искренностью прозву­
чало в Ваших стихах, несмотря на
всю Вашу поэтическую неумелость.
А там, где Вы стали говорить об­
щие слова, стали повторять то, что
уже много раз сказано во мпогих
стихах, в том числе и в плохих, там
непосредственность Вашего чувства
исчезла и осталось только подража­
ние литературным образцам, там
вся Ваша поэтическая неумелость
сразу вылезла наружу, и стихи вы­
шли очень плохие.
Я думаю, что тот рецепзепт, кото­
рый паппсал Вам, что стихи Ваши
имеют «вялый описательный харак­
тер»,— если взять все стихотворение
в целом,— в общем прав. Я имею в
виду — формально прав, по не надо
было ему, конечно, писать такими
словами о стихах, где речь идет о
потере отца. Он мог сказать Вам
правду, что стихи Ваши плохие,
слабые, пе обижая при этом Вас.
А он обидел. Но, с другой стороны,
должен сказать Вам прямо, что ко­
гда Вы мне пишете, что этот ответ
рецензента «был для Вас как бы из­
вещением о смерти отца», то мне
просто стыдно за Вас. Ответ рецензепта может не нравиться, может
казаться
злым,
несправедливым,
просто дрянным, по приравнивать
его ко второй смерти отца — непро­
стительно! Я просто не понимаю,

ш

как у Вас рука-то повернулась напи­
сать это. Никогда так больше не де­
лайте..
I960

...Наверное, Вы очень любите бра­
та, но любовь, даже самая большая,
не должна быть слепой, потакаю­
щей. Не делайте ошибки, не превра­
щайте его в домашнего гения. Судя
по его стихам, у него, кажется, есть
маленькие проблески способностей,
не больше этого. Я сознательно под­
черкиваю в письме к Вам эту сугубо
осторожную формулировку. Не за­
манивайте парня на тот путь, к ко­
торому у него, возможно, иет при­
звания. Пусть не будет о себе преж­
девременно слишком высокого мне­
ния. Пусть работает по своей прямой
специальности и потихоньку, испод­
воль пишет стихи. А Вы постарай­
тесь воздержаться от восторгов. Ес­
ли способности его в дальнейшем
проявятся — хорошо,
в конечном
итоге может появиться у человека
вторая — поэтическая
профессия.
А если способности не проявятся, то
вся жизнь должна быть построена
так, чтобы это вовсе не оказалось
пи драмой, пн трагедией. Помогать
помогайте, по остерегайтесь всякой
экзальтации и преувеличения.
1960

...Я ощущаю в Вашей пьесе те жи­
вые задатки, которые при их разви­
тии могут помочь Вам стать драма­

тургом. Но пока что пьеса, па мой
взгляд, не вышла.
Вы пишете, что критики хвалят, а
режиссеры пе берут. А ведь глав­
ные, в общем-то, судьи для нашего
брата драматурга —■все-таки режис­
серы! Они народ голодный, драма­
тургического хлеба дают им не так
много, и они обычно с охотой берут­
ся за все то, что даже при несовер­
шенстве своем обещает стать инте­
ресным спектаклем. После соответ­
ствующей, конечно, работы.
Отчасти поэтому у нас так много
инсценировок. Проза с трудом пере­
кладывается в пьесы, а между тем
у нас делается одна инсценировка
за другой, потому что хороших пьес
пе хватает.
Режиссеры
обычно
прощают
драматургические
несовершенства
пьес — растянутость, неумелое ком­
позиционное построение,— если есть
в пьесе настоящее мясо, а пе приду­
манная жизнь. Ваша пьеса, гго мо­
ему ощущению, как раз драматур­
гически более или менее слажена,—
поэтому я п говорю, что у Вас есть
задатки драматурга,— но слажепа
она только па первый взгляд. По­
тому что, когда режиссер и актер
начинают разбираться в мотивиров­
ках — почему случилось так, а не
иначе, почему человек сделал это п
пе сделал того, почему получилась
та или эта случайность, почему од­
ним словам поверили, а другим
нет,— тут-то и начинается самое
трудное. Мотивировок, казалось бы
внешне гладких, не хватает для то­
го, чтобы актеры жили па сцепе на­

Ж и зн ь , книги,

1> у к о п и с и

421

Из переписки

стоящей жизнью. Тут-то и обнару­
живается условность не только в
построении пьесы, но и в характе­
ристиках героев.
Вот эта придумапность, это изоби­
лие драматических ситуаций и вся­
ческих переплетов при пеирописапностн характеров, при отсутствии
достаточного жизненного мяса и гу­
бит Вашу пьесу. Поэтому, очевидно,
ее и не берут режиссеры. И я — был
бы режиссером — не взял бы ее.
1970

...Вы пишете, что послали свой
сценарий в редакцию журнала «Ис­
кусство кино» и оп уже там три
недели, а Вам не отвечают потому,
что, по Вашему мнению, «там не
осмелятся поднять такую тему». Вопервых, три педели — это не так уж
долго для прочтения рукописи в во­
семь печатных листов. Во-вторых,
человеку, который думает не только
о себе, но и о других, должно прий­
ти в голову, что в журнал «Искусст­
во кино» посылает свои сценарии не
он один, а кроме него еще сотни
других людей, и пи одгга из редак­
ций не может прочесть всех рукопи­
сей мгновенно.
Наконец, человеку более скромно­
му, чем Вы, очевидпо, прпшла бы в
голову следующая простая мысль:
а может быть, в журнале не возь­
мут мой сценарий не потому, что не
осмелятся подпять такую тему, а
просто потому, что я не могу (или
пока еще не могу) писать сценарии?

Эта мысль не лишняя для любого
молодого автора, и советую Вам
преждевременно не отказываться от
иее, ибо она может оказаться вполне
разумной...
1962

...Мне, грешным делом, очень не
понравилось Ваше примечание в
начале тетрадки, Ваши опасепия,
что кто-то позаимствует и растащит
Ваши приемы, темы, мысли и обра­
зы. Не стоит человеку со способно­
стями так заботиться об этом. Если
ты уверен в себе, если у тебя свой
голос, то никто твоих стихов не рас­
тащит. А если кто-нибудь вольно, а
чаще певольпо использует, «стиб­
рит», как говорится, какую-то мело­
чишку, какую-то копеечку или гро­
шик, то смешно огорчаться этим.
Я бы этого на Вашем месте, во
всяком случае, не делал, да никогда
не делал и па своем месте...
1963

...Не кажется ли Вам, что этот
рассказ лучше напечатать без вся­
ких предварительных добрых поже­
ланий маститых или нолумаститых
литераторов? Не кажется ли Вам,
что мы последнее время несколько
злоупотребляем формой этих пред­
варительных рецензий иа вполне
профессиональные и талантливые
произведения молодых писателей?
Нуждаются ли они во всех случаях

422

в таких моральных подпорках? По
бывает ли тут запоздалого стремле­
ния выводить за ручку на люди тех,
кто в этом не нуждается и прекрас­
но дойдет до читателя сам, на своих
двоих? Не кажется ли Вам, что
краткие писательские предисловия
подходят скорее для публикации
произведений бывалых людей, для
сочинений непрофессионалов? Там
это бывает действительно нужно;
там иногда требуется сказать в пре­
дисловии писательское слово, выра­
зить писательский взгляд на тот пли
иной человеческий документ. А лю­
ди, ставшие па путь профессиональ­
ного занятия литературой, пусть с
самого начала этого пути идут сами
с первых же шагов. Не вернее ли
это будет?
Может быть, я прав только отча­
сти; может быть, в иных случаях и
такая форма, как пожелание добро­
го пути,— форма приемлемая и по­
лезная, но меня настораживает, что
это на моих глазах начинает превра­
щаться чуть ли не в непременную
традицию...
1964

...Хочу сказать Вам начистоту все,
что думаю.
Сила Вашей рукописи — в цепкой
наблюдательности.
Это
свойство
важное, без которого ничего суще­
ственного в литературе не получа­
ется.
Слабость Вашей рукописи — в зло­
сти. Когда Вы злитесь, Вы теряете

чувство меры. А вместе с чувством
меры — и чувство художественного
вкуса и даже чувство реальности.
Я хорошо понимаю, что это кусок
большой рукописи, и Вы ко всем
моим замечаниям и соображениям
имеете право сделать поправки, ко­
торые будут связаны с тем, что я
знаю лишь часть, а Вы знаете це­
лое. О целом судить не буду. Скажу
о тревогах и сомнениях, которые
порождены у меня тем куском, ко­
торый Вы прислали, а я прочел. Ду­
маю, что они имеют отношение и к
целому. В какой мере — не знаю, это
Вам будет виднее.
Начну с Вашего кинорежиссера.
Вы его очень пе любите, презираете
и, пожалуй, даже ненавидите.
Мне довелось соприкасаться с ки­
но, видеть в разных обстоятельствах
разных режиссеров; людей разных
по характерам п по масштабам сво­
его дарования.
Вы вывели болтливое чудовище,
неорганизованного и непрофессио­
нального, в смысле работы, хама.
Встречал я режиссеров, которые
слишком много говорили; встречал
и таких, которые слишком много
хамили. Встречал людей талантли­
вых н в то же время, строго говоря,
непрофессиональных. Встречал та­
лантливых
и
неорганизованных.
Кстати сказать, неорганизованность
и непрофессионализм
уживаются
обычно рядом, сочетаются друг с
другом.
Иногда в том или ином из этих
людей мне то или другое не нра­
вилось, отталкивало. А многое, на­

Жи знь , книги, рукописи
И з

оборот, нравилось, притягивало. Ино­
гда симпатии мои н антипатии при­
ходили в покое равповесие. И я, в
сущности, даже не знал, как отно­
шусь к этому человеку — хорошо
или худо.
Но для меня никогда пе было без­
различным то, что делал этот чело­
век,— результат его работы. Для
меня это много определяло.
Так уж, видно, мы устроены, что
хотя есть и такие вещи, которые не
прощаешь людям, по если они де­
лают настоящее дело и добиваются
настоящих результатов в своем ис­
кусстве, то прощаешь им многое.
г)то — во-первых. А во-вторых, если
люди делают настоящее дело, то воз­
никает желание разобраться в их
натуре, в их характере и понять, по­
чему он такой, а пе эдакий п откуда
проистекают те или иные его недо­
статки, порой превращающиеся в
пороки.
И вот я прочел Ваш кусок, и для
меня осталось белым пятном — что
же это за картина, которую делает
Ваш режиссер? Какое Ваше отноше­
ние — не к нему, а к его картине?
Может она получиться, не может,
верите ли Вы в то, что это будет
«гго-то хорошее и пужное, или не
верите, как Вы сами-то к этому от­
носитесь? И какой художник этот
Ваш герой? Что это, кичливая бездарпость или чудовище, которому, к
сожалению, дан талант? Да, бывает,
иногда нам кажется, что человек
плохой и несправедливый не должен
бы иметь таланта, а он, представьте
себе,— талантлив!

423

п с 'р е п и с ч ш

На все эти вопросы нет ответа в
Вашей рукописи.
Человек этот очерчен Вами со злой
наблюдательностью, но с очень боль­
шой повторяемостью. Он уже ясеп
один раз, ясен второй раз, а Вы все
еще повторяете и повторяете его в
разнообразных вариациях, и это
становится неинтересным п начина­
ет ощущаться не как литература, а
как некое сведение счетов, быть мо­
жет, с действительно дурным чело­
веком. ] Го все-таки — сведение сче­
тов.
Думаю, что если бы я ощущал,
что этот человек талантлив и спосо­
бен в итоге с теми или иными огре­
хами, но сделать талантливую картипу, то его уродства были бы мне
как читателю интереснее. Мне было
бы интересно, как талантливый че­
ловек в то же время оказывается пе
в искусстве, а в жизни человеком
бездарным, калечащим и сам себя и
окружающих. Тут была бы пекая
проблема, которой у Вас пе сущест­
вует.
Я прочел рукопись и перечел Ва­
ше письмо. Письмо написал человек,
который любит кино п хочет расска­
зать правду о том, как делается это
трудное дело. Рукопись дает мне
другое представление об авторе —
как о человеке, любящем в кино
свою собственную профессию, но не
любящем всего остального. Ни дела,
ни всех тех людей, с которыми он
работает. Пожалуй, за единственным
исключением.
Я читаю это, и мне начинает ка­
заться, что это еще одна неправда о

424

кино. Не та голубая неправда, про­
тив которой Вы восстаете, а дру­
гая — черная, написанная человеком
злым, наблюдательным, знающим
всю подпоготную п из-за этой подно­
готной утратившим чувство любви
к тому делу, частью которого явля­
ется его собственная работа.
Не знаю, мне трудно судить о це­
лом, но если и в других кусках мно­
го такого же, то, наверно, поэтому
Вы и остановились и не смогли пи­
сать дальше, почувствовав бессмыс­
ленность продолжения. Ну хорошо,
этот Ваш режиссер дрянь, окружаю­
щие его люди в большинстве сво­
ем — приспособленцы и страдальцы,
отчасти по собственной слабости, от­
части из-за положения, в которое
они попали. Ну а что дальше? Ка­
кая же все-таки будет картина? Что
это, история удачи или неудачи?
История пробившейся к внешнему
успеху бездарности, или история
изуродованного и уродующего дру­
гих таланта, или что-то третье? Не
знаю!
Мне не хватает в Вашей вещи
впутреппей подстановки самого себя
на место других. А как бы я на ме­
сте этого режиссера, на месте ди­
ректора, па месте администратора,
па месте осветителя, па месте дру­
гих людей,— что правильно и непра­
вильно? Что правствонпо и что без­
нравственно? Как бы я решил эти
вопросы, будь я на их месте?
Чтобы быть судьей чужих поступ­
ков, надо нести в самом себе чувство
справедливости — к делу и к людям.
Чувство уверенности, что можно де­

лать по-другому, что я бы поступил
по-другому. А этого как раз и не
хватает в том, что я прочитал.
1972

...Прочитал Вашу книжку стихов
и пишу Вам просто письмо, а не от­
зыв, потому что отзыв писать пока
бесполезно. Книжки стихов у Вас
еще нет. И неизвестно, когда она бу­
дет,— если Вы будете продолжать
работать так, как работали до сих
пор, ничего и никогда не доводя до
конца.
Стихи не могут получаться без ка­
кого-то наития, озарения, без какойто сумятицы в мыслях, из которой
потом вылезают строчки. Стихи не
могут получаться без мгновенных
находок, без «вдруг», без открытий.
Но если все свести только к этому,
если удовлетворяться тем, что полу­
чилось сразу, в первый момент, тем,
что вспыхнуло, загорелось, и не
доводить потом до конца силу мыс­
ли, силу чувства,— стихов не будет.
Будут заготовки для стихов. Иногда
прекрасные заготовки. А стихов —
не будет.
Ваша книга — это (за редким ис­
ключением) заготовки, которые мо­
гут стать стихами, а могут и не
стать, потому что того накала, ко­
торый достаточен для заготовки, мо­
жет не хватить на законченное сти­
хотворение. Читаешь Вашу книгу и
просто диву даешься, насколько все
не доведено до конца, насколько
все разбросано, раскидало, не сведе­
но воедино. Создается такое впечат-

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

425

Из переписки

ление, что Вы предлагаете впимаппю
читателя, в данном случае — моему
вниманию, не книгу стихов, над ко­
торой Вы, судя по датам, работали
восемь лет, а папку листков из поэ­
тических записных книжек, которые
у Вас так и не хватило времени или
волн превратить в книгу.
Такое впечатление, что Вас в каж­
дом стихотворении слишком сильно
радует первый непосредственный
успех: ах, вот вы что-то пашли, по­
чувствовали,
что-то
загорелось,
сверкнуло, блеспуло — и Вы уже до­
вольны. Это Вас уже удовлетворяет!
Я воспринимаю Вашу рукопись
как рукопись человека явно одарен­
ного, но столь же явно пока что не
способного, не умеющего по-настоя­
щему работать в поэзии. Зло берет,
когда все это читаешь. Думаешь — а
ведь мог бы из этого человека полу­
читься поэт и, быть может, хороший,
но если он будет и дальше работать
так, как он работал эти восемь
лет,— не будет из него поэта!
Не стал бы этого говорить, если бы
не считал, что ту одаренность, кото­
рая в Вас заложена, Вы не разви­
ваете, а губите.
Среди ваших стихов нет ни одно­
го, которое можно было бы рассмат­
ривать иначе, чем черновик, над ко­
торым еще надо работать. А если
говорить о том, что стоит хотя бы па
полпути от черновика к беловику, в
чем чувствуется не только паптие,
по хотя бы какая-то часть совершен­
ной после этого наития работы, то я
бы набрал во всей книжке семь-во­
семь стихотворений, не больше того.

Все остальное, как правило, ка­
жется очень далеким от завершен­
ности. А порою это вообще стихи,
которые и завершать не для чего —
в них все с налета, все подражатель­
но, все рысью. Говорю не обо всех
стихах, но есть и такие — именно
рысью! Все в них держится на ма­
леньком собственном
мимолетном
впечатлении, подпертом литератур­
ными реминисценциями от Пастер­
нака до Вознесенского.
Мой Вам совет — не читайте сти­
хи вслух симпатизирующим Вам
доброхотам! Взяв кого-то за лацкап
и прочитав ему стихи вслух, можно
внушить и ему и себе, что стихи —
хороши. Не надо писать л сразу же
с налета читать вслух,— что это об­
ман — полбеды, что это самообман —
вот беда! Лучше давать читать стихи
глазами. Это опаснее, но надежнее;
скорей узнаете правду о своих сти­
хах.
Прекрасно попимаю, что письмо
мое малоприятно для Вас. Может
быть, оно даже и разозлит Вас. Но
это не беда, если Вы в состоянии
злости способны работать и доказы­
вать работой, что Вы правы, а те,
кто Вас разозлил,—ошибаются. Хо­
роню, если так.
Какими бы пи были Ваши эмоции,
мне бы очень хотелось, чтобы Вы
обратили внимание па это письмо.
Вы как поэт находитесь в очень
опасном положении и в очепь опас­
ный момент. Подумайте над этим.
1971

426

...Если рассматривать это сочине­
ние как один из экзерсисов, создан­
ных тобой в период первоначального
накопления,— тогда куда ни шло;
почитал Луговского, понравилось,
зацепило, взял да и махнул что-то
вроде этого.
Неужели ты сам не видишь, что
написал сочипеиие на чужую тему,
по чужим следам, по чужим впечат­
лениям? Зачем тебе это?
Помепыпе
космизма. Мне все
больше начинает казаться, что из­
быток космизма в некоторых стихо­
творных и прозаических сочинениях
является новой, самоновейшей фор­
мой ухода от действительности, да в
какой-то мере и лакировкой оной.
Поэма, как, к сожалению, и все
или почти все, что ты в последнее
время пишешь, начата, но не конче­
на, и я еще раз с тревогой думаю
о тебе и о твоем неумении сосредо­
точиваться и добиваться соответст­
вия выполнения с замыслом. Пока —
я все больше убеждаюсь в этом —
твоя талантливость ограничивается
способностью писать талантливые
черновики, по превращать их в за­
копченные вещи ты не умеешь и,
по-моему, не учишься, во всяком
случае но-иастоящему не учишься.
А положение очень серьезное. Ес­
ли ты не научишься превращать эти
черновики в беловики, то пройдет
еще какое-то количество лет, и ока­
жется, что ты как поэт не состоялся.
II о тебе будут говорить люди, впол­
не доброжелательные к тебе: «Смотри,
как интересно начинал! Кто бы мог

подумать, что из пего ничего пе по­
лучится».
Поэма недодумана и иедочувствована. То, что додумано и дочувствовано, получилось хорошо, а то, что
мерещилось в общем и целом, в об­
щем и целом и получилось весьма
приблизительно, то есть, грубее го­
воря, — плохо. Ибо приблизитель­
ность в поэзии — это синоним низко­
го качества.
Ты ощущаешь свою талантливость
и готов легко отказаться от невышедшего. Это хорошая черта, черта
богатого талантом человека. По оиа
одна, сама по себе, ничего не стоит,
если рядом с ней нет способности
то, что начало получаться, довести
до конца, до внутренне осознанной
пятерки...
1964

...с интересом прочитал Ваши сти­
хи, не я первый, конечно, их читаю,
и, должно быть, излишним будет с
моей стороны говорить Вам о том,
что стихом Вы с достаточной легко­
стью владеете и управляетесь с ним
не хуже профессионала.
Если говорить о личных вкусах, то
мне больше других Ваших стихов
понравились те, которые наиболее
явно отмечены печатью юмора. Дру­
гие понравились меньше, и если го­
ворить откровенно, то все же все эти
Ваши стихи, что я прочел, мне ка­
жутся, в общем-то, скорей изящной
формой отдыха интеллигентного че­
ловека, чем делом жизни. А стихи,

гКиз}п>, книги, р укоп иси

427

Из переписки

на мой взгляд, стоят пробивать в пе­
чать только тогда, когда они порою
с самого начала, а норою но ходу
человеческой жизни становятся ее
главным делом, когда невозможность
сказать в стихах людям о том, о чем
ты хочешь сказать, делается бедст­
вием, нестерпимым лишением. Мне
кажется, что в данном случае речь
идет совсем о другом: почему бы
достаточно умело, иногда элегантно,
иногда с хорошим юмором по раз­
ным поводам написанные стихи не
отдать в печать? Мне лично кажет­
ся, что этого бы делать не следова­
ло. Я бы советовал, чтобы и дальше
стихи Ваши читались в кругу дру­
зей, им доставляя радость, а на
большее не претендуя.
Ваши стихи — стихи высокоин­
теллигентного человека, человека с
чувством ритма и с чувством юмора,
по никак не стихи поэта. Из этого
ощущения исходит мой совет не пе­
чатать их.
1974

...Эта рукопись из тех, с которыми
в издательствах иногда подолгу не
знают, что делать. У автора есть
поэтические способности, но неболь­
шие, неяркие. Лучшие из его стихов
читаются с симпатией, в них есть
добро, чистота; есть собственное ти­
хое, негромкое ощущение жизни. Но
эти стихи не остаются надолго в па­
мяти, потому что яркого, сильного
дарования в них нет. Большинство
стихов на совсем невысоком поэти­

ческом уровне. II дело тут не в
погрешностях,— хотя погрешности
есть,— можно сокращать, можно ис­
правлять, можно указывать автору,
что надо исправить почти в каждом
стихотворении. Можно провести эту
работу, но в итоге стихи будут чище,
будет в них меньше сучков и задо­
ринок, но намного лучше они не
станут. Уровень их не изменится.
Книжка вроде бы может быть дотяпута д о с е б я с а м о й — то есть
до уровня лучшего, что в ней есть;
она может быть освобождена от
главных огрехов. Но и после этого
она для большинства читателей не
будет радостью, потому что общий
уровень поэзии, в том числе и мо­
лодой, гораздо выше. Пишут люди,
и их много, гораздо ярче, талантли­
вее. И надо лп выпускать такую
книжку или по надо — это очень и
очень трудно решать. С одной сто­
роны, это итог большой работы ав­
тора и за этим итогом стоит жизнь,
стоят чувства, стоит труд. А с другой
стороны, хотя это и итог большой
работы, в то же время вряд ли он,
став книжкой, принесет большую ра­
дость читателям. Литература — ж е­
стокая вещь, н это одно из тех
жестоких противоречий, которые в
ней есть и от которых не отвер­
тишься...
1963

...Главное замечание: неточность,
приблизительность ощущения той
жизни, тех времен, тех обстоя-

428

тельств, о которых Вы пишете. Не­
точность, естественная в пьесе со­
ветского автора па материале совре­
менной Америки. Откуда же нам ее
знать, как говорится, до потрохов?
Я сам сталкивался в этом смысле с
очень большими трудностями, когда
лет двадцать назад писал «Русский
вопрос», хотя у меня позади было
несколько месяцев жизни под одной
крышей с американскими корреспон­
дентами в Японии и еще несколько
месяцев встреч с ними в Америке.
II тем нс менее в первом варианте
этой пьесы я, при всем стремлении
к точности, написал так много не­
точного и приблизительного, что
только очень жестокая и очень доб­
рожелательная в то же время крити­
ка рукописи со стороны человека, два­
дцать пять лет проработавшего в
американской печати, помогла мне
избавиться от многочисленной раз­
весистой клюквы, о наличии которой
я первоначально и не догадывался...
1967

...я прочел рукопись Вашей па­
рижской повести, но боюсь, что суж ­
дение мое о ней пе порадует Вас.
Повесть эта написана несомпенно
человеком, который владеет пером и
обладает определенной литературной
квалификацией. Добавлю: очевидно,
обладает и некоторыми общими зна­
ниями, связанными с тем материа­
лом зарубежпой жизпи, с которым
связана повесть, но — и тут я глу­
боко убежден, что я прав,— такого
рода знания материала недостаточно

для того, чтоб писать о другой стра­
не, о другом народе.
Чтоб наппсать действительно на­
стоящую повесть или настоящий ро­
ман о французах или о немцах, на­
до прожить там долгие годы, надо
знать годами и годами многих лю­
дей, надо влезть в психологию, быт
страны. Только тогда образуется
ощущение достоверности написанно­
го. Я, во всяком случае, никогда нс
решался писать прозаические вещи
о другом народе. Когда я писал кни­
ги о войне, взял себе за правило: пе
писать о том, что я недостаточно
знаю, не изображать, скажем, психо­
логию немецких солдат, офицеров
или немецкого народа, взятого в це­
лом, в годы войпы. Я не чувствовал
себя никогда достаточно подготов­
ленным к тому, чтоб владеть как
писатель подобным материалом. Ис­
ходя из этих позиций, и к Вашей
повести подхожу строго: у меня пет
ощущения, что Вы имеете внутрен­
нее право писать о жизпи францу­
зов, что у Вас такое обилие знаний,
наблюдений, чувств, которые застав­
ляют Вас написать именно об этом,
причем не рассказ, не стихотворе­
ние, а повесть, и большую довольнотаки повесть.
Вот причины, по которым Ваша
повесть по сколько-нибудь серьезно­
му счету, на мой взгляд, не получи­
лась и получиться вряд ли могла.
Вполне допускаю, что о пей могут
существовать и другие суждепия, но
раз Вы прислали ее мпе, я Вам пи­
шу то, что думаю я.
1974

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

429

Из переписки

...Вопрос, который вы мне зада­
ли,— правы ли те, кто утверждает,
что военная тема в искусстве, в ки­
нематографе в частности, изжила
себя, утомила, что зрительский инте­
рес к ней притупился,— заранее
предполагает ответ — ничего подоб­
ного! Позвольте мне так и ответить:
ничего подобного. На мой взгляд, воеипая тема ни в искусстве вообще,
пн в кинематографе в частности не
изжила себя, и зрительский интерес
к ней не притупился. Думаю, и не
притупится — до тех пор, пока в
мире будет существовать угроза но­
вой мировой войпы.
Пока такая угроза, к сожалению,
существует, произведения искусства,
посвященные мппувшей войне с фа­
шизмом, и будут создаваться худож­
никами и будут интересовать чита­
телей п зрителей. Это для человече­
ства такого рода опыт, о котором
невозможно забыть ни в истории, ни
в искусстве. Люди, которые не хотят
войпы, должны знать, чем была
минувшая война с фашизмом. Это
знание — необходимо.
А раз в обществе есть нравствен­
ная потребность, то будут и произ­
ведения искусства, удовлетворяю­
щие этой нравственной потребности.
Хочется верить, что наступит вре­
мя, когда возможность новой миро­
вой войны окажется исключенной.
По думаю, что и тогда тема минув­
шей войны пе исчезнет из искусст­
ва, а лишь станет темою главным
образом исторической.
Особенность современного прочте­
ния минувших событий войны в на­

шем искусстве, в том числе и в ки­
нематографе, связана с тем, что со
времени окончания войны прошло
уже четверть века. За такой истори­
ческий срок много изучено и осмыс­
ливается по-другому, чем раньше.
Если бы фильмы о войне, постав­
ленные через двадцать пять лет по­
сле изображенных в них событий,
ничем не отличались от фильмов,
поставленных в годы войны или пемедля после нее,— это было бы про­
тивоестественно. Однако
наличие
исторической перспективы в чет­
верть века длиной само по себе пе
гарантирует появления произведе­
ний более глубоких или более прав­
дивых и точных в изображении
войны, чем произведения, создаппые
по ее горячим следам. Историческая
перспектива — дело хорошее, но она
не может служить гарантией прав­
ды. Гарантией правды может слу­
жить только правдивость самого
художника.
О войне создавались и продолжа­
ют создаваться и более правдивые и
менее правдивые ленты. Поэтому,
признавая общую тенденцию по­
следних полутора десятилетий к то­
му, чтобы глубже осмыслить и пока­
зать военную эпоху, я по-прежнему
ценю те, порою в чем-то наивные и
художественно несовершенные, но
сильные своей правдой фильмы, ко­
торые были поставлены в военное
время художниками, хотя и не об­
ладавшими преимуществами истори­
ческой дистанции, но в меру своих
сил стремившимися к истине.
1970

430

торые идут мимо них, вот так, как
...Вы спрашиваете об Илье Гри­
горьевиче Эрепбурге. Если Вас инте­ они и шли но войне,— пе причесан­
ресует мое отношение к нему, могу ных, не прихорошонных, пе одетых
выразить его в двух словах. Не все в чистенькую форму, а таких, каки­
написанное им нравится мне, мень­ ми они и были тогда, среди этих
ше всего нравится «Оттепель», а трупов и этой крови.
больше всего я люблю его публици­
Фотокорреспонденты не могут за­
стику военных лет и многие, очень помнить что-то па будущее. Аппарат
сильные, главы из его последней пе запоминает, аппарат снимает. Их
автобиографической книги, которая намять — это их снимки. То, что ос­
мне тоже правится не целиком, но талось на пленке,— это и есть их
повторяю, в ней есть много чрезвы­ память о войне, и в то же время это
чайно интересных страниц. Когда уже пе их память. Это уже стало па­
вспоминаю войну, то думаю, что мятью человечества.
Эренбург своим пером сделал боль­
В самые жестокие для людей ми­
ше за войну, чем кто бы то пи было нуты — потому что пет ничего более
другой из нас, писателей, и об этом жестокого, чем война,— фотокоррес­
никто из нас не вправе забывать ни­ понденты запоминали па пленке то,
когда и ни при каких обстоятельст­ что потом стало памятью человече­
вах...
ства.
И иногда, когда я смотрю на эти
1964
снимки, на которых нет фотокоррес­
пондентов, — фотокорреспондентов
почти никогда нет на снимках,— я
...Когда я, писатель, думаю о про­
думаю не только о том, кого и как
фессии фотокорреспондента па вой­
снимал этот человек, но и о том, что
не, я думаю о том, как трудна эта
он сам чувствовал тогда. И мне ка­
профессия.
жется, что я вижу его лицо, лицо
Мы можем написать потом; нам
страдающего человека. Страдающего
пе обязательно написать тогда. Мы
от того, что он видит. Потому что
можем что-то занести в свой блок­
смотреть на войну нелегко, а ино­
нот, два-три слова, а потом развергда — страшно.
путь из этого всю картину, потому
И это лицо еще долго стоит
что работает наша память.
Они не могут снять потом. Они у меня перед глазами, хотя его нет
могут снять только тогда, в тот мо­ на снимках. Потому что человек
с этим лицом и с этими глазами
мент, вот тот танк, который идет на
оставил для человечества память о
них, и ту атаку, которую они видят.
войне.
И то бедствие, которого они стали
свидетелями. И тот ров в Керчи,
полный трупами. И тех людей, ко­

1969

Ж и зн ь, книги, р у к о п и с и

431

Из переписки

...Вы зря обиделись на Сергея Сер­
геевича Смирнова за его письмо. Мо­
жет быть, он нескладно выразился,
но дело ведь в том, что пропало без
вести на войне несколько миллионов
людей и к нему приходят десятки
тысяч писем в связи с этим, и он
физически не может предпринимать
розыск по каждому письму. Для
этого ему нужно было бы иметь по
крайней мере несколько сот помощ­
ников. Л он один. Поэтому он сосре­
доточивается — и,
по-моему, пра­
вильно делает — на каком-то одном
событии и работает над ним. В свое
время он занимался несколько лет
подряд героями Бреста и очень
много сделал в этом направлении.
Сейчас он занят другими разыска­
ниями, связанными с другим собы­
тием Великой Отечественной войны,
и, очевидно, тоже много сделает. Но
требовать от человека, чтобы он
один сделал все за всех, по-моему,
несправедливо. И обижаться па пего
не нужно. Если бы каждый сделал
столько, сколько сделал Смирнов, то
для розысков пропавших без вести
у нас в стране было бы сделано в
десятки раз больше, чем сделано до
сих пор.
Мне не довелось во время войны
быть в тех местах, где сражался Ваш
отец. Я был в других местах, в рай­
оне Могилева и Бобруйска, и мне
удалось за десять лет работы разы­
скать довольно много людей и
узнать судьбы некоторых из тех, ко­
торые считались пропавшими без
вести. Но удалось мне это сделать
только благодаря тому, что я сосре­

доточивался на розысках в связи с
событиями именно на одном направ­
лении, именно там, где я был и где
я больше всего знал.
Но бывает, что ищешь годами, и
надо считаться с такой возможно­
стью, что, несмотря па все старания,
не удается ничего выяснить. Я, на­
пример, в течение трех лет разыски­
ваю командующего армией генерала
Ракутипа, у которого я был иод
Ельней и который после этого, так
же как и Ваш отец, пропал без ве­
сти. Я нашел документы, связанные
со всем предшествующим периодом,
выяснил судьбы всех людей, окру­
жавших Ракутина в последние дни
окружения, но выяснить, как имен­
но и где именно погиб командую­
щий армией, мне так и не удалось.
Несмотря на свою должность, оп так
до сих пор и числится в «пропавших
без вести». А под этим, разумеется,
надо попимать только одно: что че­
ловек погиб в бою, но оставшихся в
живых свидетелей его гибели так до
сих пор ни одного и не нашлось.
Хотя он и был командующим ар­
мией.
Может быть, так случилось и с Ва­
шим отцом. С такой возможностью
надо считаться.
1968

Я сам старый газетчик, и мпе по­
нятно желание другого газетчика,
чтобы к дате 23 февраля па страпицах его газеты выступил бывший
военный корреспондент, ставший бо­

432

лее или менее известным писателем.
Но поймите и меня: писать вдруг о
каком-то эпизоде войны то к одной
дате, то к другой дате, то в одну га­
зету, то в другую я просто-напросто
физически не могу. Да и сами посу­
дите, сколько уже дат было за
30 лет: и февральских, и майских, и
всяких иных, связанных то с оборо­
ной. то с освобождением различных
наших городов, то с юбилейными да­
тами различных операций. Писать и
вспоминать тот или ипой эпизод по
каждому такому случаю просто не­
возможно. Если б я встал на этот
путь, я б, наверно, ни одной книги
за эти годы не написал.
Бывают, конечно, исключения, и
они связаны не с тем, что вспомнить
о чем-то меня просит не районная, а
областная или, скажем, централь­
ная газета. Не в этом дело. А дело
в том, что иногда бывает так,
что в какую-то определенную газету
и но определенному поводу ты счи­
таешь своим долгом паписать, пото­
му что именно ты, скажем, видел
этот город в день его освобождения.
Или, допустим, именно из этого ме­
ста, из этого района родом человек,
с которым ты встречался в годы вой­
ны и о котором писал.
Ну, скажем, к примеру: встречал­
ся я в 42-м году с таким молодым
артиллеристом — Ильей Шуклиным,
кстати он тоже, как и Вы, с Алтая.
Так вот, когда меня конкретно попро­
сили, написали алтайские товарищи,
что они хотят узнать какие-то по­
дробности дополнительно о Шуклпне,
я порылся в своих записных книж­

ках, в блокнотах и нашел запись раз­
говора с ним — и послал ее, и она бы­
ла опублнковапа. Но за этим — Вы
должны меня правильно попять —
стоят конкретные обстоятельства,
копкротный интерес к человеку, к
своему земляку, а не просто жела­
ние, чтобы более или менее извест­
ный писатель впервые вспомпил ка­
кой-то эпизод своей фронтовой жиз­
ни именно па страницах этой, а не
какой-нибудь другой газеты. Это со­
вершенно разные, па мой взгляд,
вещи. В одних случаях я чувствую
себя обязанным откликнуться на
предложение или просьбу, сделать
все, что от меня зависит, для того,
чтобы выполнить такую просьбу.
В других случаях я, наоборот, чув­
ствую себя обязанным продолжать
заниматься своей работой и не от­
влекаться от нее для второстепенных
дел. И дело вовсе не в том, что, как
Вы предполагаете, «я могу посчи­
тать для себя мизерпым давать ма­
териал для какой-то далекой сибир­
ской газеты», а дело в том, чтобы
предложепие газетчика было серьез­
но обоснованным, конкретным, свя­
занным именно с тем местом, где
выходит газета, и с темп людьми, ко­
торые живут в этом районе или,
скажем, пошли отсюда па воину.
Так обстояло дело в случае с Ильей
Шуклиным, и я, конечио, откликнул­
ся на просьбу. По-другому дело об­
стоит в данном случае.
Я мог бы ответить Вам коротко, но
мне хотелось паписать то, что я ду­
маю, потому что вопрос этот мне ка­
жется принципиальным и для отпо-

Жизнь, книги, рукописи

433

Из переписки

шешш писателя к предложениям
той или иной газеты, и для отноше­
ния того или иного журналиста к
работе того или другого писателя.
1974

...У меня не складывается ощуще­
ния, что тема журналиста в нашей
литературе и в нагнем искусстве в
таком плачевном состоянии, как это
представляется Вам.
О журналистах довольно много на­
писано, прошли они и через фильмы
и через пьесы. Да и дело не в том,
чтобы посвятить, скажем, пьесу
именно журналистам. Я, например,
в свое время написал пьесу «Доброе
имя»; в пей у меня все действую­
щие лица, за исключением одного,—
журналисты. И с любовью к журна­
листам написал ее,— по пьеса но
удалась, получилась ниже средней.
Р1 пе пошла по театрам. Что ж тут
поделаешь?
Я что-то пе очень верю в призывы
паписать о журналистах. Так же как
и в призывы написать о ком-нибудь
еще. Напишется хорошая книга о
журналисте — роман
ли,
повесть
ли,— буду этому рад, наверное, так
же, как и Вы. Но призывать к этому
пет охоты. Да и чувство такое, по­
вторяю, что журналисты в литера­
туре и искусстве нашем пе обойде­
ны вниманием. А уж в публицисти­
ке — тем более. Иногда в последнее
время столько пишут о журналистах
на войне, что подчас от излишеств
неловко становится. Все же они на

войне были далеко не главные
люди.
Важно ведь не то, как мы, сами
журналисты, участвовали в войпе.
Хотя и это в какой-то мере важно,
но все-таки куда важпей то, что мы
написали про людей войны.
Короче говоря, я не разделяю Ва­
шего пафоса.
1972

Дорогие комсомольцы из 9-6 клас­
са, дорогой товарищ классный руко­
водитель — не имею возможности
обратиться к Вам по фамилии, ибо
подпись на Вашем письме написана
неразборчиво.
Я вполне сознательно не ответил
на ваше первое письмо. Писем с
просьбой что-то рассказать, о чем-то
паписать, поделиться воспоминания­
ми присылают много, из многих
школ. Так это происходит со мной,
так, наверно, происходит и со мно­
гими другими писателями. Я отве­
чаю па те письма, которые пишутся
не для галочки п рассматриваются
самими товарищами, которые их пи­
шут, не как мероприятие; отвечаю
на письма, которые написаны серь­
езно, в которых чувствуется дейст­
вительный интерес, действительное
желание что-то узнать.
В ваших письмах я этого не обна­
ружил. Ни в первом, пи во втором.
Если бы вы в своем письме, при­
сланном из Волгограда, попросили
меня рассказать об участии в Ста­
линградской битве, поделиться сво­
ими воспоминаниями того времени,

434

то я бы нашел что вам ответить. Ад­
ресовал бы вас к тому, что я уже
написал об этом, может быть, доба­
вил бы еще что-то, послал бы фото­
графии того времени, снятые в
Сталинграде.
Но вы в вашем письме, которое,
очевидно, составлено по шаблону,
просите меня написать хоть несколь­
ко строчек о «Вашей литературной
деятельности в период становления
советской власти». По дело в том,
что, если бы вы прочли хоть одну
мою книжку, вам из нее стало бы
совершенно ясно, что я не мог за­
ниматься литературной деятельно­
стью в период становления со­
ветской власти хотя бы потому,
что мне было тогда два года. Это
видно из любого предисловия к
любой моей книжке, это написано н
в любой вступительной статье и в
энциклопедии. Таким образом, вы
спрашиваете «о литературной дея­
тельности в период становления со­
ветской власти» у человека, которо­
му было тогда два года, у писателя,
чьи книги вы не читали и о котором
ничего не знаете.
Зачем же вы тогда ко мне обра­
щаетесь? Какой в этом смысл? По­
чему мой ответ может представлять
для вас интерес?
Исходя из этого, я понял, что вы
не настроены на серьезную работу,
а занимаетесь очередной кампаней­
щиной,— это, к сожалению, у нас
еще бывает,— поэтому и пе ответил
вам. А теперь, когда вы прислали
второе письмо, в котором упрекаете
меня в том, что я равнодушен к то­

му, каким вырастет новое поколе­
ние, и снова, во второй раз, спраши­
ваете меня, что я делал в период
становления советской власти,— на
этот раз я уж хочу вам ответить и
хочу, чтобы вы прочитали этот мой
ответ на вашем комсомольском со­
брании и обсудили те вопросы, ко­
торые я затронул в своем письме.
А потом написали мне. Может быть,
тогда у нас и наладится с вами
переписка, но не формальная, а по
существу.
Л если у вас к этому пет охоты,
так и нс надо этим заниматься.
Вот что мне хотелось вам написать
именно потому, что я не могу ос­
таться равнодушным к тому, каким
вырастет новое поколение.
1971

...О правде в описании войны. Мне
кажется, что в описании войпы нет
так называемой окопной правды и
нет генеральской правды. Есть однаедииственная правда.
Что такое правда? Прежде все­
го — субъективное стремление писа­
теля рассказать правду о войне так,
как он ее понимает. У писателя не
может быть в голове пескольких
правд. Решая, что есть правда и
что — неправда, он или становится
на чыо-то точку зрения, или фор­
мирует свою собственную, на основе
сравнения других точек зрения.
Странно бы выглядел писатель с не­
сколькими правдами про запас в
кармане. Чтобы писать, нужно, что­

Ж и зн ь, книги, р у к о п и си

435

Из переписки

бы какая-то одна правда была для
него окончательная. Это е г о прав­
да, которую о и отстаивает. Объек­
тивно эта е г о правда, конечно, не
есть истина в последней инстанции,
но если он честный писатель, то, ко­
гда он пишет, эта е г о правда
должна быть для него истиной в по­
следней инстанции. Для него, субъ­
ективно. Он должен считать, что
докопался до правды. Потом может
оказаться, что в нее внесут поправ­
ки и люди и история. Может ока­
заться, что ему не удалось выразить
эту правду. Но стремиться к ней он
обязан.
Для того чтобы выработать какойто взгляд на войну, надо ее знать.
Для того чтобы сказать о ней прав­
ду, надо знать взгляды разных лю­
дей, которые участвовали в ее со­
бытиях. Мы еще имеем эту возмож­
ность. Если мы потеряем ее, если
люди эти уйдут, то мы будем иметь
дело только с документами и наши
поиски приобретут иной характер.
У Толстого эти поиски складыва­
лись из чтения документов и воспо­
минаний о Двенадцатом годе и из
собственных впечатлений от Сева­
стопольской кампании. Эти впечат­
ления накладывались как его собст­
венное восприятие событий на доку­
менты и воспоминания о Двенадца­
том годе.
Мы окажемся тем ближе к прав­
де, чем больше будем разговаривать
с людьми, которые участвовали в
войне, докапываясь до их индивиду­
альной правды, точки зрения па вой­
ну, то есть до собственного правди­

вого рассказа человека о том, что
он видел, чувствовал, переживал,
как он смотрел на вещи, как он счи­
тал тогда,— это особенио важно по­
стараться
восстановить — как
оп
считал т о г д а !
Самый прямой пример и а войне,
о котором мне не раз приходилось
упоминать,— это так называемая
«демонстрация». Какая тут правда
тяжелее? Правда солдатская — идти
в бой, думая, что ты решаешь его
успех здесь, а потом узнаешь, что
все твои жертвы были принесены
ради успеха совсем в другом месте?
Да, это тяжелая правда. Ну, а гене­
ральская правда? Правда командую­
щего армией, человека, который зна­
ет заранее, что это демонстрация,
что здесь никто и не собирается до­
биваться крупного успеха, но все
равно придется заведомо положить
именно здесь энное количество чело­
веческих жизней, чтобы добиться
успеха в другом месте? Разве это
не тяжелая правда? Правда незна­
ния иногда тяжела, но правда зна­
ния — тоже тяжела.
Мне кажется, что нужно как мож­
но больше знать о войне и искать
правду на скрещении разных точек
зрения. Не разных правд, а именно
разных точек зрения. Кстати, мы
порой путаем понятие правды с по­
нятием точки зрения.
Конечно, точка зрения солдата на
войну — одна точка зрения, коман­
дира полка — другая, даже на один
и тот же бой. Потому что они ведь
и смотрят на него с разных точек и
имеют в нем, в этом бою, разные

436

задачи. Я говорю не о политической
задаче — общей, нравственной, пат­
риотической,— а о военной задаче в
бою. Артиллерист должен поддержи­
вать пехоту; пехоте кажется, что он
ее плохо поддерживает, а ему ка­
жется, что она плохо идет. Танкисты
говорят, что пехота не пошла за
тапками; а пехотинцы говорят, что
танки от пее оторвались. А истина
боя где-то на скрещении всех этих
точек зрения.
Формулировку «солдатская прав­
да» я понимаю только в одном смыс­
ле: это не какая-то отдельная, осо­
бая правда рядового солдата, а сол­
датская, в смысле того, что это пря­
мая, подлинная солдатская правда.
Если генерал будет говорить с сол­
датской правдивостью, это и будет
солдатская правда. А если мы упо­
требим термин «генеральская прав­
да», в нем просквозит несправедли­
вый оттенок заведомого недоверия,
как будто генерал не понимает всего
того, что переживает па войне сол­
дат. Настоящий генерал, если его
назовут солдатом, никогда не оби­
дится. Наоборот, будет гордиться
этим.
Для меня, в такой поэтической
формулировке, солдатская правда —
это самая высокая правда. С солдат­
ской правдой могут быть пагшсаны
даже и дипломатические мемуары.
Насчет героизации и дегероиза­
ции. Для меня такого вопроса нико­
гда в жизни не вставало, и я уверен,
что уважающий себя писатель не
должен идти навстречу подобным
критическим упражнениям на воль­

ные темы, отвечать на вопросы в
заданной чуждой ему лексике.
Другое
дело — формулировка
Твардовского; она мне нравится:
«Тут ни убавить, пи прибавить...»
А «героизировать» или «дегероизировать» мне никогда ие приходило в
голову. Один и тот же человек мо­
жет совершить и героические и да­
лекие от героизма поступки, и если
писать о нем правду — он и пред­
станет в книге как достоверная лич­
ность. Если у пего больше героиче­
ских поступков, то, видимо, это
сильный, мужественный
человек;
если их меньше, значит, или он сла­
бее, пли обстановка не позволила
ему проявить себя. Бывает ведь п
так, что человек, казалось, мог бы
по всем своим нравственным каче­
ствам стать героем, да нуля попала
ему в лоб в первом же бою, вот и
пе стал!.. Может быть, он, как Мат­
росов, закрыл бы грудыо амбразуру,
а он только поднялся — п сразу пу­
ля! И все кончилось. Ведь и так на
войне бывает.
Если бы я был критиком и разби­
рал нашу литературу о Великой Оте­
чественной войне, то я наверпо бы
привлек «Разгром» Фадеева для паглядного принципиального решения
ряда вопросов. Например, такого:
можно ли брать самый тяжелый пе­
риод войны и показывать его как
героический? Или: что такое вообще
героизация и дегероизация и на­
сколько эти формулировки искусст­
венны и чужды жизни? И разобрал
бы это на примере Мечика и Морозки. Скажем, Мечпк. Что это — де­

Ж и зн ь, книги, ру к о п и с и

•137

Из переписки

себе это влияние, когда
писал
книги «Живые и мертвые», «Солда­
тами не рождаются» п «Последнее
лето». Эти мемуары подкрепляли
меня в моем видении войны. Дава­
ли ощущение правильности избран­
ного пути.
Я упомянул о л и ч н о у в и д е н н ы х фактах. Это далеко не простой
вопрос в нашей мемуаристике, ибо
1968
вполне естественно стремление гене­
рала, пишущего мемуары, расска­
зать о подвигах своих офицеров, ря­
...С порога согласеп с Вами, что довых солдат, саперов, разведчиков.
военные мемуары имели большое И мы читаем в мемуарах о множе­
влияние на нашу художественную стве таких подвигов. Сами факты,
прозу о войне. Добавлю только, что как правило, достоверны. Но человек
это влияние в известной мере обо­ в тех случаях, когда он с а м этого
юдное. Думаю, некоторые книги во­ не видел, не может написать об этом
енной прозы,
написанные тесно, с достаточной силой истинности.
впритык к событиям войны, в досто­ В мемуарах опытному глазу сразу
мемуарист видел
верно-реалистическом ключе, с изоб­ очевидно: ч т о
своими глазами и ч т о он взял из
ражением войны как ежедневного
труда, а подвигов как чего-то, что рассказов других людей, из донесе­
рождается среди этого труда и не ний и документов того времени.
всегда даже осознается
самими
Сказать не только о себе, сказать
людьми как подвиг,— что подобные о других, подчеркнуть, что победы
книги, в свою очередь, имели неко­ добивались совокупно все люди, ко­
торое положительное влияние на во­ торыми ты командовал,— желание
енную мемуаристику, на ее харак­ благородное. Но форма осуществле­
тер.
ния этого благородного желания в
Но все-таки Вы правы: главное, мемуарах часто неудачна, ибо доне­
конечно, влияние мемуаров на про­ сение есть донесение, п даже не­
зу. Те военные мемуары, которые сколько строчек о подвиге в армей­
были наиболее прочно прикреплены ской или дивизионной газете того
к реальным, лично увиденным фак­ времени нс раскрывают всю слож­
там и преследовали цель восстано­ ность происшедшего. Поэтому в ме­
вить тогдашние чувства и мысли муарах часто существует противоре­
участников войны, совершенно оче­ чие между добрым намерением
видно влияли па нашу военную сделать их по-настоящему демокра­
прозу. В частности, и я ощущал на тичными, ввести в них рассказы о
героизация? Очевидно — дегероиза­
ция: человек хотел быть и считал
себя героем, а оказался не героем.
Это дегероизация мнимого героя.
А что такое Морозка? Если пользо­
ваться все теми же терминами,
ото героизация человека, который
был, но никогда не считал себя ге­
роем.

438

подвигах множества людей и неуме­
нием изобразить ото с достаточной
достоверностью. Ведь для того, что­
бы зримо и достоверно восстановить
чей-то подвиг, которого ты сам свои­
ми глазами не видел, нужно, во-пер­
вых, непременно упомянуть, что ты
сам его не видел, что тебе о нем рас­
сказали. И нужно, во-вторых, суметь
так расспросить человека, который
видел этот подвиг, чтобы картина
предстала глазам читателя во всех
своих жизненных подробностях. Но
это уже работа не мемуариста, а
профессиональная литературная ра­
бота, на которую далеко не всякий
мемуарист способен.
Без учета этого порой рождаются
страницы мемуаров, которые никак
не устраивают нас, читателей, с точ­
ки зрения истинности изображения
чувств и поступков людей, хотя в
основе имеют самую благородную
тенденцию.
В принципе мне лично думается,
что все-такп наиболее ценные ме­
муары — это такие, в которых чело­
век говорит о том, что он сам видел,
и о том деле, которое он сам делал.
Если командующий фронтом или
армией говорит о действиях в мас­
штабах фронта или армии, а не зани­
мается изображением или перечис­
лением боевых эпизодов; ну, а уж

командир батальона или солдат не
повествует о действиях фронта, а
пишет о собственном солдатском или
офицерском труде, о том, что он сам
пережил и совершил.
При всем том для меня лично мно­
гие мемуары были большим под­
спорьем в работе над моими книга­
ми.
Однако еще больше для меня зна­
чили устные мемуары. Работая над
книгами о войне, я расспрашивал по
многу часов, а иногда и но многу
дней многих участников войны и,
записывая с их слов, в сущности, за
эти семнадцать лет собрал целую
библиотеку таких мемуаров по част­
ным поводам, по принципу своей
потребности писателя во многих и
разных дополнительных знаниях о
во irn о.
Такие записи составили уже не­
сколько тысяч страниц, и теперь,
когда я закончил работу над своими
книгами, я буду сдавать эти записи
в государственный архив, потому что
это не моя личная собственность.
Стенограммы этих бесед есть у всех
тех людей, которые мне рассказыва­
ли о войне, но свой экземпляр я ре­
шил сдать в архив, чтобы это стало
тоже малой частицей истории войны.
1972

Война
и вскоре
после неё
1942-1947

Писатель-боец

В октябре, очень далеко от Москвы,
на Рыбачьем полуострове в скали­
стой
землянке
наблюдательного
пункта артиллерийского полка, май­
ор Рыклис, старый артиллерист и
командир этого полка, вдруг, без
всякой связи с предыдущим разго­
вором, словно что-то внезапно вспом­
нив, сказал мне:
— Вы все-таки будете в Москве.
Да, да, конечно, будете. Вы непре­
менно передайте привет Илье Орен­
бургу. Вы ему скажите, что не то что
он нам правится — этого мало — и не
то что мы его любим — этого тоже
мало,— а что он нам просто необхо­
дим. Необходим, вот и все. Так и
скажите ему. II еще скажите ему,
что бойца трудно учить ненависти.
Бойцы и так ненавидят. Враг всегда
перед глазами у них. Они видят его

и убивают его. Они привыкли его не­
навидеть. II все-таки, когда читаешь
статьи Оренбурга, учишься ненави­
деть еще сильнее, еще яростнее, еще
беспощаднее. Майор Рыклис с полу­
острова Рыбачьего просил ему это
передать. Так и скажите ему.
И когда я вернулся в Москву с
Крайнего Севера, я так и сказал
ему.
Да, человеку уже давно не два­
дцать и не тридцать, он носит мешко­
ватый штатский костюм, и в его по­
ходке, в движениях, в привычке мед­
лительно разговаривать нет ничего
от военного. Но его внешность ни­
когда не может обмануть. Этот немо­
лодой штатский человек — солдат.
Прежде всего — солдат. Мало того —
солдат первой линии.
Эренбург не любит употреблять в
своих статьях местоимение «я». Мо­
жет быть, многие из его преданных
читателей, людей, ежедневно жду­
щих с нетерпением его статей и
фельетонов, все-таки из-за этой его
нелюбви упоминать о себе не знают,
что он частый гость в армиях Запад­
ного фронта, что многие его статьи
написаны не в Москве, не в редак­
ции, а иод Брянском, под Можай­
ском, под Волоколамском. Газета по­
падает в самые отдаленные уголки
великого фронта, и в этих уголках
знают автора статей только по его
любимому имени, по гневным стро­
кам, по непоколебимой вере в по­
беду.
По на Западном фронте хорошо
знают и не только статьи Эроибурга,
Па Западном фронте хорошо знают

Война и вскоре после нее, 1042 —1047

4U

П и с а т ел ь -б о ец

его сутуловатую фигуру. Вот он вы­
лезает из машины, вот он идет вме­
сте с командирами и бойцами туда,
где рвутся снаряды, туда, откуда
видно поле боя,— сегодня под Бо­
родином, завтра иод Гжатском, то
поле боя, которое сейчас он должен
непременно увидеть своими глаза­
ми, для того, чтобы завтра написать
о нем так, чтобы оно встало в гла­
зах сотен тысяч людей.
Большого, нужного стране чело­
века надо беречь. И читатели Эренбурга,— а они везде — в каждой ди­
визии, в каждом полку,— готовы в
минуту опасности закрыть его сво­
ей грудью, но они — такие же сол­
даты, как п он. Они понимают, что
нельзя удержать солдата от того,
чтобы видеть своими глазами пора­
жение врага, его бегство. Завтра в
статье, которая будет напечатана в
«Красной звезде», он не напишет:
«Когда я проезжал там-то» или
«Когда я шел туда-то», но и гнев п
сила этой статьи родятся именно от
того, что ее автор видел войну свои­
ми глазами.
Эреибург много видел за свою
жизнь. Он видел Испанию, окровав­
ленную и до последнего дыхания
сражающуюся с фашизмом. Он ви­
дел задушенную немцами Францию,
он видел падение Парижа.
Оренбург написал перед войной
роман «Падение Парижа». Это не
было просто описание того, как про­
изошла катастрофа. Не изыскания
историка, а страсть бойца водила
его рукой, когда он писал этот роман.
Б то время еще не было войны, но

Уреноург всем своим сердцем боль­
шого писателя чувствовал, как эта
война приближается к нашим грани­
цам. Он говорил в своем романе:
фашизм — это смерть для человече­
ства. Он презирал продажную кли­
ку французских правителей. И ка­
кие бы тяжелые, мрачные картины
ни проходили перед глазами чита­
теля на страницах этого романа, за
этими страницами всегда стояло
чувство — не бывать этому! Челове­
чество не помирится никогда с фа­
шизмом, ни при каких условиях.
Так говорил ум писателя, так под­
сказывало ему его сердце.
Но вот 22 июня началась война.
Вот по дорогам Белоруссии и Смо­
ленщины прошли черные немецкие
танки. Вот пожары деревень начали
освещать летние ночи, и на страни­
цах военной газеты стал все чаще
слышаться спокойный, мужествен­
ный, страстный голос Эрепбурга. Все,
что он писал, было всегда сильно и
страстно. Он писал правду, он ни­
когда не боялся ее сказать. «Настал
час простых чувств и простых слов.
Браг прорвался к Орлу, мы знаем,
что он силен, мы не тешим себя ил­
люзиями».
Так начиналась одна из его ок­
тябрьских статей.
«Они не могут победить. Мы вы­
стоим, мы крепче сердцем. Мы зна­
ем, за что воюем: за право дышать.
Мы знаем, за что терним: за наших
детей. Мы знаем, за что стоим: за
Россию, за Родину».
Так кончалась статья. И в этом
начале и конце — весь Эренбург, с

442

его решимостью не закрывать глаза
на опасности и с его яростной, не­
поколебимой верой в победу. Именно
в самые тяжелые октябрьские дни, в
дни, когда враг все ближе и ближе
подходил к Москве, в дни, когда в
очередной сводке было напечатано:
«Положение на Западном направле­
нии фронта ухудшилось», Эренбург
имел мужество написать: «Мы зна­
ем, что путь Гитлера к гибели идет
по пашей земле. И не легко нам да­
ются немецкие могилы. По мы уме­
ем пережить дурные сводки. Мы зна­
ем, что хорошие сводки впереди».
Эренбург назвал одну из лучших
своих статей крылатым словом «Вы­
стоять!». Это слово отражало мысли
н чувства всех воинов Красной Ар­
мии, их решимость во что бы то ни
стало отстоять Москву.
Недаром в одном из писем, напи­
санных в эти грозные днн, бойцы
батальона, защищавшего Москву,
написали Эрепбургу:
«Пишем Вам и думаем — как Вас
назвать. Одни из нас предлагали на­
звать Вас бесстрашным минером или

лихим кавалеристом, /фугпе — от­
важным танкистом, третьи — героемлетчиком, истребителем, так как
Ваши статьи так же грозны для фа­
шистов, как все эти бойцы».
Эти слова не только дань уваже­
ния к писателю, это слова, обра­
щенные к однополчанину, к соседу
по окопу, к такому же защитнику
родины, как и ты. Так оно и есть.
Солдатское содружество людей, го­
товых капля за каплей отдать всю
кровь за Россию, поставило в один
ряд защитников отчизны немолодо­
го человека, маститого писателя
Илью Эренбурга и красноармейца с
винтовкой в руках, дравшегося в
рядах стрелкового батальона.
Роман «Падение Парижа», до это­
го — «Очерки из Испании», после
этого — яростные, гневные патрио­
тические статьи в газете, все вместе
взятое — благородный мужественный
путь советского патриота, преданно­
го сына своей Родины, нпсателябойца.
1942

Сила солдатского сердца

Есть высшее из всех гражданских прав:
Во ими жизни встретить ветер боя
И, если надо, смертью смерть поправ,
Найти в огне бессмертие героя.
Эти строки были написаны Сурко­
вым три с половиной года назад в
снегах Финляндии. Они звучали
поэтическим итогом его книги стихов
«Декабрьская тетрадь», в свою оче­
редь явившейся результатом его ра­
боты в качестве военного корреспон­
дента па всем протяжении финской
кампании.
Во время финской войны Сурков,
вообще говоря давно не новичок
в военном деле, впервые, как и мно­
гие другие, почувствовал всю слож­
ность н тяжесть современной войны,
пережил
все испытания,
через
какие в этих суровых зимних бит­

вах проходили русские солдаты, ря­
дом с которыми он воевал, подверга­
ясь тем же тяготам и опасностям,
что и они. С этим поэтическим ито­
гом Сурков и подошел к порогу ны­
нешней
Великой
Отечественной
войны.
За время войны у Суркова вышло
десять книг стихов. Пожалуй, он
оказался и самым плодовитым и са­
мым популярным на фронте поэтом
военного времени. Он работал мно­
го п хорошо, ему выпало на долю в
зимние тяжелые месяцы войны бы­
вать в самых трудных местах — ле­
том
1941 года под Смоленском,
осенью под Москвой, весной 1942 го­
да под Харьковом, летом под Воро­
нежем, осенью под Сталинградом.
Эти обстоятельства личной биогра­
фии Суркова только подкрепляли в
его стихах ту основную, спокойную
и мужественную йоту, которая всег­
да проходила через них. И эта нота
тоже нахо/щт свое начало в стихах
времени еще финской войны. Еще
там Сурков написал запоминающие­
ся слова «Вытерпеть»:
Знает — враз не прорваться к победе.
Вытерпеть, выдюжить надо. Тяжко?
На то и война.
И если цитированные мною вна­
чале строчки являются поэтическим
выводом из всего виденного, то эти
строки, в сущности, в нескольких
словах передают главное содержа­
ние войны так, как ее мужественно
и верно увидел Сурков.
Творчество у поэта больше, чем у

444

Кого бы то нн было, связано с его
личной судьбой, с его биографией, и
поэтому, говоря о поэте, необходимо
говорить и об его биографии. Био­
графия Суркова в эти военные годы
стала биографией бойца, человека,
который никогда и нигде не укло­
нялся от тягостей, выпадающих на
долю рядового солдата. Человек, ко­
торый никогда не сидел в штабах на
привилегированном положении из­
вестного писателя, приехавшего на
неделю погостить. Нет, Сурков бы­
вал там, где он мог все видеть свои­
ми глазами: видеть бой, видеть
трудную, кровавую работу войны,
видеть тружеников этой войны, сол­
дат. Внутри одной общей военной
темы есть несколько главных тем, и,
может быть, самая большая тема —
это тема психологии, сознания,ду­
шевного состояния солдата. Поэзия
Суркова — это и есть поэзия солдат­
ского сердца. Для того чтобы свои­
ми стихами дойти до этого сердца,
стать другом бойца, надо было про­
вести войну рядом с бойцами так,
как это делает Сурков. Уверенность
в победе — прекрасное чувство. Но
сделать так, чтобы эта уверенность в
художественных образах прошла че­
рез все твои произведения, это зна­
чит рассказать об этой уверенности
не как о результате твоих правиль­
ных, логических суждений о ходе
войны, а рассказать об этой уверен­
ности как о многократно виденном,
испытанном чувстве людей, с кото­
рыми ты шел бок о бок. Эта уверен­
ность рождается в разные минуты —
и в дни побед и наступлений, и в

дни неудач, когда, несмотря на не­
удачи, ты все-таки чувствуешь своп
собственные, все возрастающие си­
лы сопротивления, и в часы боевого
азарта, и в тихие часы ночной уста­
лости, и в день, когда ты получаешь
орден, и в день, когда приносят те­
бе в землянку письмо из далекого
дома, в котором не только ты, по и
твоя жена, сын и дочь верят в то,
что ты, их защитник, принесешь им
лично когда-нибудь долгожданную
победу.
Война, ежедневная опасность рож­
дает в людях доверие п дружбу. Че­
ловека, бывшего с ними в бою, под­
вергавшегося одинаковой с ними
опасности, люди на второй день на­
зывают другом. Но в то же время
война, смерть, которая все время
рядом с тобой, все ощущения, с этим
связанные, делают невозможной не­
правду. Правда, только правда об их
жизни, об их радостном н их тяже­
лом, их веселье и их грусти — вот то,
чего они прежде всего требуют от
поэта. Ничего не приглаживать, не
причесывать, не изображать в не­
нужном розовом свете, ничего не об­
ходить молчанием — так должен ра­
ботать поэт, пишущий о войне.
Кто так не делает, не пользуется
довернем читателя, хотя иной раз
его печатают в газетах или в жур­
налах.
Сурков покорил солдатские серд­
ца правдой, сказанной о солдатах.
Когда
происходило
отступление,
Сурков верил в победу, но и о горе­
чи отступления он не забывал. Он
писал:

Война и вскоре после нес, 1042—1947

По

С и л а с е и д а ic iv o r o с е р д ц а

Неотвратимый материнский взгляд
Стыдом и болыо ранит снова.
Он требует: — Солдат, вернись назад,
Прикрои отвагой сень родного крова.
Горечь потерь - - есть горечь по­
терь, и, думая о будущем, нельзя за­
бывать о прошлом. Об этом думают
солдаты, и Сурков думает вместе с
ними:
Им снилось ночыо дымное село,
Разбитый город и горелый лес,
Подумай, как им было тяжело,
Когда они взрывали Днепрогэс.
Началось наступление. Сурков на­
ступал рядом с бойцами. Он был
полой такого же подъема, как и они,
та же радость возвращения окрыля­
ла его сердце. 1То правда состояла в
том, что это победоносное возвраще­
ние часто бывало повеселым. Это
чувствовали бойцы, это чувствовал
поэт, писавший:
Но запоет пастушеский рожок,
На зорьке раппей поднимая стадо.
Коров угнал и теплый хлев поджег
Свирепый враг, не знающий пощады.
Мы не дадим свинцу дремать в стволе,
Летите, пули, смертопосным роем.
Свершится месть, на выжженной
земле
Мы сад посадим и дома построим.
В этих строчках — умение, которое
уважают бойцы в писателе, умение
смотреть правде в лицо и именно
поэтому быть особенно сильным.
Война состоит из сражения, огня и
дыма, в ней есть свой военный быт,
дни и ночи, заходящие друг за дру­

га, есть окопная усталость, есть
тоска по дому, есть все, что свойст­
венно человеку, которому не легко.
А на войне не легко. И Сурков, су­
мевший в своих стихах выразить
отношение бойца к войне, к родине, к
победе, к врагу, сумел в то же вре­
мя в многочисленных стихах пере­
дать все ощущения и настроения,
которые проходят через сердце чело­
веческое на войне. Должно быть,
поэтому так любят на фронте его ве­
ликолепное с/гпхотвореиио «Землян­
ка», ставшее самой любимой, самой
задушевной армейской песней. «Зем­
лянка», известная на фронте шире
всех остальных стихов Суркова, как
бы представляет собой несколько
больших лирических циклов, напи­
санных Сурковым за время войны.
Такие стихи, как «Скворцы прилете­
ли», как «Устали. Отчаянный выпал
денек...», или «Стали в августе ночи
длинны, темны...», рассказывают о
нежности, таящейся в человеческом
сердце, о силе любви к родным и
близким, неразрывно связанной с
силой любви к родине. Человек боль­
шого сердца, много повидавший,
много переживший, знающий вой­
ну во всей ее правде, такой, как
она есть иа самом деле, и тем не
менее не представляющий для себя
в дни испытаний никакой иной
судьбы, кроме судьбы солдата,— та­
кой человек по-настоящему силен,
и когда, ни на минуту не умалчи­
вая о тяготах войны, он в то же
время говорит о будущем уверенно,
твердо и радостно, то ему веришь до
конца.

446

Мы снова появимся в местности
здешней
И дружно, под теплым весенним дож­
дем,
Посадим дубы и под новый скворешник
Венцы человечьей судьбы подведем.
Так
кончается
стихотворение
«Скворцы прилетели», так должна
кончиться и так кончится война. И
бойцы,— люди, для которых и кото­
рым пишет Сурков свои стихи,— со­
гласны с ним и благодарны Суркову

за то, что в трудные военные дни он
выразил страдания, надежды и чая­
ния их сердца сильнее и правдивее,
чем кто бы то ни было другой в
поэзии.
Самоотверженный, большой и че­
стный труд всегда вознаграждается,
и лучшая награда для Суркова та
дружеская любовь, которую испыты­
вают фронтовики к своему поэту.
1943

«Машенька»

Эта картпна не просто любовная ис­
тория. Это не описание любви. Это
картина о силе любви — в этом ее
главное содержание и ценность. Мно­
гое в жизни ломает судьбы людей.
Много случайностей, неудач, посто­
ронних причин становится на пути
любви. И, столкнувшись с этим, люди
слишком часто разводят руками,
сгибают плечи, говорят: не получи­
лось, не вышло.
И вот через всю картину проходит
любовь. Она проходит через мир и
через войну, и сила ее побеждает все
препятствия.
Такая картина необыкновенно ост­
ро нужна именно сейчас, в военное
время. До войны мы все довольно
много писали о личных проблемах,
но по большей части все это выходи­
ло не столько о любви, сколько по

поводу и около нее. Казалось, сами
законы драматургии и кинодрама­
тургии предполагают, что для того,
чтобы получилось интересно, нужен
конфликт, а конфликт этот понимал­
ся прежде всего как несчастье, не­
удача, разрыв, то есть внешне. Ка­
залось, что написать о счастливой
любви — значит сделать вещь благо­
получную и пресную.
«Машенька» Е. Габриловича и
10. Райзмана — это повесть о счаст­
ливой любви. О счастливой не пото­
му, что она легка и ничем не зату­
манена, а потому, что это повесть о
победившей любви. А победа — это
всегда счастье, н мы это особенно
остро чувствуем именно сейчас, во
время войны.
По-разному складываются сейчас
судьбы людей. Война на многие ме­
сяцы отрывает их от близких, ста­
вит в положение полной неизвестно­
сти, сталкивает в личных отношени­
ях со случайными людьми. Ощуще­
ние смерти, которая стережет се­
годня и будет стеречь завтра, иногда
в личных отношениях толкает чело­
века на такие поступки, о которых
он потом жалеет или которые, пере­
силив себя, он объясняет, ссылаясь
на войну. По во всех обстоятельст­
вах, как бы человек ни решал для
себя этот личный вопрос, у него в
наше трудное время,— я беру на се­
бя смелость утверждать это,— сохра­
няется и даже усиливается мечта о
большой любви, иногда о той, ко­
торую он потерял, иногда о той, ко­
торую он еще не встретил. Так или
иначе эта мечта живет в сердцах

44S

людей во время войны сильнее, чем
когда бы то ни было.
И когда на экране мы видим Ма­
шеньку — олицетворение этой все­
побеждающей любви, нам хочется,
чтобы нас любили так, чтобы у нас
было так, мы досадуем, мы не пони­
маем, как может он там, в картине,
не чувствовать этой любви, не чув­
ствовать, как она ему необходима,
что он потеряет в жизни, пропустив
ее.
Нам хочется вмешаться. А это
самое важное. Это значит, что кар­
тина заставила нас питать сильные
чистые чувства, делать то, что мы не
всегда вчера и сегодня делали в ж из­
ни.
В картине нет грани между миром
и войной, я говорю об искусственной
грани. Мир переходит в войну так
же вдруг и сразу, как это произошло
в действительности, мир сразу ста­
новится войной, и авторы картины
нигде не пытаются использовать
этот огромный перелом в жизни для
того, чтобы под раскаты войны за
сценой решить какие-то вопросы сю­
жета и отношений героев, вопросы,
которые, пе будь войны, они не зна­
ли бы, как решить.
Пет. Пе будь войны, история Ма­
шеньки и Алеши должна была бы
развернуться так же, в других усло­
виях, может быть, па протяжении
другого времени, но любовь все рав­
но должна была победить.
Да, война сыграла здесь свою роль.
Она обострила чувства, она, может
быть, быстрее заставила
понять

Алексея, что такое Машенька и что
такое мир без нее.
Война не только ломает судьбы
людей смертью и разлукой. Война
воспитывает людей, помогает нм
отделить в жизни главное, настоя­
щее от мелкого и нестоящего, помо­
гает им расставить в своей жизни
все, с чем им приходилось сталки­
ваться, на настоящие места.
Картина сделана так, что я верю
тому, что Алексей все равно должен
был полюбить Машеньку, понять се,
тому, что Машенька все равно долж­
на была победить. По война помогла
ему попять, а ей — победить.
В дни испытаний люди проще пе­
реносят свои личные тягости, свое
горе. Они проще на это смотрят.
Я не хочу проводить параллели.
Но по этому поводу мне хочется за­
метить, что на наблюдательном пунк­
те артиллерийского полка, когда его
нащупал противник и кругом одно­
образно рвутся снаряды, было бы,
наверно, психологически невозможно
высидеть много часов подряд, если
бы кроме чувства опасности (о кото­
ром люди никогда нс забывают, что
бы там пн говорили об этом) у них
не было бесконечного количества
дел, если бы они не наблюдали, не
корректировали, пе связывались бы
по телефону, пе восстанавливали бы
связь, не производили артиллерий­
ских расчетов.
В каком-то смысле то, что я сей­
час сказал, относится во время вой­
ны и к личным переживаниям че­
ловека. Опасность потери, опасность
несчастья в любви — все это остает-

Война и ecyiope после nee, 1942—1947

449

«М аш еньк а»

с я, но рядом с этим Каждый день
человек совершает столько абсолют­
но необходимых поступков, диктуе­
мых ему войной, что ему если не
легче, то во всяком случае проще в
это время переживать свое личное,
одному ему известное.
В фильме довольно много войны.
Об этом хочется поговорить отдель­
но. Фильм пойдет па фронт. Он дол­
жен пойти на фронт. Он там будет
нравиться, и он там нужен больше,
чем где бы то ни было. Между тем,
по собственному опыту военного
газетчика, я хорошо знаю, как остро
и враждебно реагируют на фронте
на всякую развесистую клюкву, на
всякую неправду о войне. Люди на­
столько болезненно на это реагиру­
ют, что в статье ли, в картине ли, в
пьесе ли несколько фальшивых дета­
лей заставляют отворачиваться от
всего хорошего, что там есть.
Именно с этой точки зрения кар­
тина сделана почти безупречно. С
точки зрения чувства войны, ощуще­
ния ее, лучшими кадрами мне ка­
жутся кадры в столовой на обогре­
вательном пункте: приходящие, ухо­
дящие люди, какая-то ватага заку­
танных в полушубки и перетянутых
ремнями людей, которые на секунду
окружили Машеньку, сказали ей
несколько слов и прошли дальше и о
которых в ответ па вопрос Алексея
она говорит: «Это все знакомые, мы
с ними выходили из окружения».
В этой сцене есть многое от настоя­
щей, подлинной войны, с ее кратки­
ми и сильными дружбами, мгновен­
ными разлуками,
неожиданными

встречами. Именно этим хороша и
последняя
встреча
Машеньки и
Алексея на фронтовой дороге.
Тем же ощущением проникнута
короткая сцена чтения письма Алек­
сея к Машеньке, письма, попавшего
не по адресу. Случайный получа­
тель не хочет его смотреть, ибо пись­
мо чужое, и вдруг какой-то усталый
человек, сидящий с ним рядом за
столом, подняв голову, спокойно го­
ворит: «Как же не прочесть, дело
фронтовое, может быть, кто встре­
тит, расскажет» (цитирую по памя­
ти). И именно благодаря этим сло­
вам сцена перестает быть сюжетным
ходом, она становится жизнью. «Де­
ло фронтовое» — могут и встретить­
ся и сказать, как это потом случи­
лось в картине, а могут и никогда
не встретить и никогда не сказать,
может погибнуть настоящий адресат
письма, может никогда с ним не
встретиться его случайный получа­
тель.
Мне кажется, что именно в этих
сценах война дана в картине с на­
ибольшей силой, с наибольшей прав­
дивостью.
Если говорить о большой непо­
средственно батальной сцене, атаке
города, то ее первая половина тоже
сделана отлично, все очень правдо­
подобно, трудности войны даны так,
как они есть, чувствуется, что это не
парад, как часто это, к сожалению,
показывалось в наших довоенных
картинах, а тяжелая, кровавая, тре­
бующая жертв страда. Вся эта сцена
хороша до самого момента, когда ча­
сти врываются в город. Здесь в не-

450

большом куске есть что-то от старых
приемов кинематографии: танки, на
полном ходу проскакивающие через
бутафорские преграды, толпы людей,
бегущих с винтовками наперевес, в
этом единственном месте картины
чувствуется, что режиссер пошел по
более легкому пути создания впе­
чатления массовостью, шумом, внеш­
ностью, а не каким-то другим, более
глубоким внутренним ходом. Это,
пожалуй, единственный упрек, кото­
рый можно адресовать авторам кар­
тины.
Картина настолько цельна, что
трудно в ней отделить одно от дру­
гого, но все-таки ощущаешь прежде
всего великолепную режиссерскую
работу. Молодая актриса Валентина
Караваева играет Машеньку не толь­
ко очень хорошо, но и прежде всего
именно так, как это замыслил ре­
жиссер, в стиле всей картины.
Мне запомнился один кадр в кон­
це фильма. Алексей (арт, М. Куз­

нецов) и Машенька встретились. Она
его поцеловала, он сказал, что любит
ее. Вот ушла машина с ним, вот Ма­
шенька стоит и провожает его взгля­
дом. Кажется, картина кончилась,
вот у нас перед глазами ее счастли­
вый конец, и вдруг мимо Машеньки
во весь опор проносятся какие-то
скачущие всадники, и у тебя возни­
кает па секунду острое, щемящее
чувство, что война еще не кончи­
лась, что героям предстоят еще ис­
пытания, что все еще впереди, что
за счастье еще придется бороться.
Когда смотришь этот кадр, то вста­
ет в душе особенно отчетливое ощу­
щение настоящей режиссерской ра­
боты. Грустное и счастливое лицо
Машеньки не существует здесь без
этих летящих всадников, в то время
как эти летящие всадники не нужны
и не существуют без этого грустно­
го и счастливого лица.
1942

«День войны»

Когда-нибудь наши дни станут исто­
рией. Когда-нибудь люди будут с
волнением и трепетом перелистывать
пожелтевшие от времени комплекты
газет за 1941 и 1942 годы, будут
затаив дыхание сидеть в темном за­
ле кинотеатра и смотреть на экране
двадцати- или тридцатилетней давно­
сти кинохронику — хронику наших
дней. Люди будут перелистывать га­
зеты с тем же волнением, с каким
мы сейчас смотрим страпицы «Прав­
ды» за 1918 и 1919 годы. Все нас вол­
нует на этих листах — лозунги, фрон­
товые сводки,— все, включая хрони­
ку, напечатанную на последней стра­
нице.
С таким же волпенпем мы смот­
рим сейчас старые кадры, на кото­
рых сняты красногвардейцы, идущие
через Красную площадь, первые суб­

ботники, эшелоны, уходящие на
Южный и Восточный фронты.
Искусство, которое создается по­
вседневно, вчера и сегодня, в горяч­
ке войны, среди испытаний и труд­
ностей, которые мы сейчас пережи­
ваем,— это искусство должно вы­
держать проверку временем. Для
того чтобы ясно понять, что из себя
представляет сегодняшпяя работа
фронтового газетчика или фронтово­
го кинооператора, нужно на минуту
мысленно перенестись на 30 лет впе­
ред и поглядеть на то, что мы делаем
сейчас, как на документы истории,—
истории небывалой, великой и гроз­
ной. И если, перенесясь на 30 лет
вперед, забыть на минуту о том, что
ты сам свидетель всего происходив­
шего в эту войну, и поставить себя в
положепие человека, который может
получить представление о нашей
эпохе только по документам ее,—
если поставить себя в такое поло­
жение, можно с особенной отчетли­
востью почувствовать то хорошее,
что делается сейчас газетчиками и
операторами, оценить их работу.
На экране кинотеатров страны не­
задолго перед 25-й годовщиной Ок­
тября выходит новый фильм «День
войны». Это вещь, силу которой
трудно переоценить, это документ,
по которому, может быть, через мно­
го лет наши дети и внуки будут вос­
станавливать в своем воображении
картины всего происходившего в
настоящее время.
«День войны». В самом названии
фильма уже заложено представление
и об его содержании и об его ком­

452

позиции. Авторы фильма как бы по­
пробовали
сделать моментальный
снимок с лица родины,— такой, ка­
кая она есть сейчас, в дни смертель­
ной опасности и смертельной борь­
бы. Этот моментальный снимок сде­
лали одновременно на фронте и в
тылу 160 кинооператоров. Они сня­
ли родину и такой, какой она была в
день 13 июня 1942 года -3 5 6 -й по
счету день Великой Отечественной
войны. Идея сама по себе прекрас­
ная, больше того — величественная.
В тылу — на заводах, фабриках, на
полигонах, на танкодромах, па вок­
залах — и на фронте — в окопах, на
переправах, па самолетах — под ог­
нем, среди опасности 160 советских
операторов, людей мужественных в
выполнении своих солдатских обя­
занностей, сделали эту моменталь­
ную фотографию. Это был огромный,
почти необъятный, интересный ма­
териал, но пока только лишь матери­
ал. Для того чтобы превратить это
в искусство, нужна была рука худож­
ника. Нужно было из колоссально­
го материала отобрать то главное,
что характеризует наши дни, что
олицетворяет не только наши дела,
но и наши мысли и чаяния. Надо бы­
ло показать этот день войны в са­
мом главном, в самом решительном,
в самом хватающем за сердце. Ре­
жиссер картины Михаил Слуцкий и
сценарист Алексей Каплер, надо им
отдать должное, сделали и эту рабо­
ту блестяще. У них оказался ост­
рый глаз и твердая рука художни­
ков, умеющих выбрать главное и от­
сечь все лишнее. Они правильно по­

няли то главное, что должно было
быть в картине. Это главное — ду­
шевная сила народа, сила, позволяю­
щая ему превозмогать все невзгоды,
проходить через все испытания и
проходить мимо смертей и небыва­
лых страданий, пронося в себе неиз­
менную веру в победу.
От вокзала в Тбилиси отходит
поезд с уезжающими на фронт мо­
лодыми летчиками. Мы видим шум­
ный перрон, мы слышим нестрой­
ный, разноголосый говор отъезда,
мы видим лица уезжающих и лица
провожающих: они светятся надеж­
дой и силой. Да, может быть, многие
из тех, кто уезжает в этот день, па­
дут на поле брани,— это знают они
сами, это знают те, кто их провожа­
ет, и все-таки люди улыбаются, люди
с верой смотрят на будущее. Это
главное — вера, несмотря ни на что.
И, сняв эти кадры именно так, как
они сняты в картине, создатели ее
поняли главное, выделили главное.
Танкисты уходят в бой. Они ухо­
дят в бой прямо после того, как на
концерте здесь же, у танков, род­
ная белорусская певица пела им
народную песню «бывайте здоровы,
живите богато»,— они уходят в бой,
а певица стоит у дороги и провожает
их взглядом. Это взгляд матери,
взгляд жены, взгляд друга, но глав­
ное — это взгляд, полный надежды,
это взгляд человека, который верит.
И когда потом мы видим кадры на­
ступления, когда танки прорывают
немецкую оборону, когда наши бом­
бардировщики пикируют на немец­
кие позиции, то вместе с грохотом

Война

и

вско)> е

после

нее,

1 0 1'4— 1 0 4 7

4дЗ

« Д С Н Ь П0Й11Ы/>

боя, перекрывая его, в зал несется
все тот же народный мотив, все та
же музыка песни «бывайте здоро­
вы, живите богато». И в этом сочета­
нии грохота боя, в сочетании витаю­
щей над головой смерти и веселой
задорной песни есть сила,— сила на­
рода с широкой смелой душой, наро­
да, верящего в свою победу.
Черноморские кадры. Мы видим,
как, поднявшись из окопов, идут в
атаку моряки. Трудно передать это
словами, но когда смотришь на эк­
ран и видишь, как идут в атаку эти
людн, какие у них напряженные
лица, какая у ннх могучая повадка,
как они тяжело, словно вбивая гвоз­
ди, ступают по этой земле, чувству­
ешь веру в этих людей, веру в то,
что они победят, веру в то, что они
выживут, хотя они и идут грудью
навстречу смерти.
Часто в искусстве бывает так, что
самая простая вещь, самое простое
сопоставление оказывается в то же
время и самым сильным и самым
мудрым. Батарея где-то на Волхов­
ском фронте бьет по немцам. Зал­
пы следуют один за другим. «Снаря­
дов! Дайте снарядов!» — кричит в
разгаре боя командир орудия. И в
следующем кадре, непосредственно
идущем за этим боевым куском, мы
видим Урал, расположенный далеко
в тылу завод, на котором за станка­
ми стоят усталые, мужественные в
своем небывалом труде люди и дела­
ют снаряды,— те самые снаряды, о
которых только что на фронте ска­
зал командир орудия. Переход очень
простой и в то же время так много

говорящий сердцу. Чувствуешь в эту
минуту силу народной дружбы, си­
лу народной помощи, силу доверия,
которая связывает наш фронт с на­
шим тылом.
Искусство всегда должно быть
правдивым. Во время войны оно
должно быть особенно, кристально
правдивым. Именно потому, что ав­
торы картины сумели показать глав­
ное — душевную силу народа, его
веру в победу,— они не побоялись, и
правильно сделали, показать в кар­
тине все тяготы войны, все горе и
страдание, которое она порождает,
все несчастья, которые она обруши­
вает на головы людей. Вот мы видим,
как, дотянув горящий самолет до
аэродрома, гибнет летчик, мы впдим,
как выносят на руках товарищи его
безжизненное, обгоревшее тело, мы
видим, как они клянутся над его мо­
гилой, мы впдим их лица, суровые и
печальные. Мы впдим, как мать,
проводившая на фронт свою единст­
венную дочь, понурив голову, прохо­
дит по опустевшей комнате, задум­
чиво перебирая оставшиеся от доче­
ри платья. Мы впдим печаль и
скорбь в материнском взгляде: не­
легко отправлять на войну единст­
венного ребенка. Мы впдим детей,
оставшихся сиротами, и осиротевших
родителей. Мы видим в картине мно­
гочисленные атаки, в которых па­
дают, гибнут, умирают люди. Мы ви­
дим, как из подбитого тапка выно*
сят раненых, обгоревших танкистов.
Короче говоря, мы видим в картине,
что война тяжела, что она требует
жестоких жертв, что нелегко живет-

ся людям, па плечи которых выпал
долг сражаться и побеждать в этой
войне.
Зрители этой картины будут всег­
да делиться на две категории. Од­
ни — это те, которые были на войне
и своими глазами видели многое из
того, что будет проходить перед ни­
ми на экране. Они будут смотреть
эту картину с хорошим, благодар­
ным чувством. Они увидят, что их
жизнь показана именно такой, какая
она есть па самом деле,— с их верой
в победу, с их тяжелой борьбой, с
лишениями, с испытаниями, с мину­
тами веселья и с минутами грусти.
Они увидят картину, в которой о
солдатской жизни сказана настоя­
щая хорошая правда, без всяких
прикрас. А солдатская жизнь не
нуждается в прикрасах: она сурова
и величественна, она красива и му­
жественна. Другая часть зрителей —
это те, кто нс был никогда иа фрон­
те, кто только работает для фронта,
многие из которых не сегодня, так
завтра могут попасть па фронт. Они
тоже увидят в картине войну такой,
какая отта есть, они будут готовы к
испытаниям, которые им предстоят,
если они попадут на войну. Эта кар­
тина будет для них частью той вы­
учки, какую дают бойцу перед тем,
как отправить его на фронт.
Картипа выходит накануне 25-й
годовщины Октябрьской революции.
И хотя в ней показан один день —
13 июня 1912 года,— но в то же вре­

мя но своей сути картина несет на
себе отпечаток всех двадцати пяти
лет советской власти. В ней воюют
люди, рожденные и воспитанные за
эти двадцать пять лет, в ней мы ви­
дим заводы, построенные за эти
годы, в ней мы видим армию, вы­
росшую за эти годы, и, наконец, са­
мое главное, то, что составляет ду­
шу этого прекрасного фильма,— ве­
ра в победу,— чувство, которое вос­
питывалось и окрепло именно за это
великое двадцатипятилетие. 25 лет
советской власти создали все то, что
показано в картине,— людей, техни­
ку, оружие, заводы — все, что позво­
ляет сейчас нам драться ожесточен­
но и непримиримо, безусловно веря
в конечную победу.
В заключение надо сказать не­
сколько слов о работе фронтовых
операторов. Глядя в тылу кадры
фронтовых кинохроник, люди не все­
гда ясно представляют себе, что зна­
чит работать с киноаппаратом в
условиях современной войны, чего
стоит тот или иной, казалось бы, не
особенно внешне эффектный кадр
киноленты. Он почти всегда стоит
неимоверных усилий, а иногда и
жизни. Фронтовые кинооператоры,
снимавшие эту картину, являются
такими же героями ее, как показан­
ные в ней бойцы и командиры пашей
великой армии.

1942

«Сталинград»

Когда слово становится символом,
оно тем самым становится нетлен­
ным и вечным. Когда символом ста­
новится город, он тем самым тоже
делается вечным городом. Когда сей­
час тысячи людей смотрят картину
«Сталинград» и видят на экране
развалины домов, пустыри, выжжен­
ные кварталы, развороченное и пе­
ремешанное железо и камень, то как
бы ни страшно было это зрелище,
какой бы пустыней ни казался этот
город, едва ли у кого-нибудь рожда­
ется сомнение в том, что он возро­
дится из пепла и гари, из развалин и
пустырей, что он будет вновь высить­
ся над Волгой. Ибо народ в самое
трудное время, после ужасных опу­
стошений,
восстанавливая
свою
страну, отдаст свою последнюю ко­
пейку прежде всего на то, чтобы

именно этот город стал таким же,
каким он был, еще лучше, выше,
прекраснее.
Недавно, уже после окончания бо­
ев за Сталинград, в дни наступив­
шей тишины мне пришлось провести
несколько часов в этом городе. После
того, как я был там в дни боев, в дни
неумолкаемого грохота орудий и непрекращающегося дыма пожарищ,
странно было слушать эту тишину:
она какая-то особенная,— ясная и
величественная,— и лад обледенев­
шей Волгой с вмерзшимп в нее ос­
татками барж и пароходов воздух от
тишины звенит, словно топкая стру­
на.
Среди развалин тянутся обрывки
проводов, и разбитые тапки стоят,
приткнувшись к обломкам стен, и
под командой нескольких красноар­
мейцев идут через пустыри зеленосерые толпы пленных немцев. Они
возятся среди развалин домов, выта­
скивают из-под обломков изуродо­
ванные и окоченевшие трупы в та­
ких же серо-зеленых шинелях, как
и у них, и с немецкой аккуратно­
стью, которая осталась у них даже
в плену, штабелями складывают
многие тысячи этих трупов на раз­
ных пустырях, а потом в землю за­
кладывается тол, и летят в воздух
мерзлые комья, и в новой могиле
под землей скрывается еще тысяча
мертвецов, еще тысяча и еще тыся­
ча,— потому что, сколько бы ни ко­
пали среди развалин, каждый день
их находят снова и снова, а к вес­
не воздух над Волгой должен быть
чист и свеж, и среди руин все-такн

зазеленеют избитые осколками де­
ревья, п дома вновь начнут выра­
стать еще до того, как кончится
война.
Бывает так, что вдруг почувству­
ешь к городу, совсем чужому для
тебя раньше, нежное, сыновнее, во­
век не исчезающее чувство. Это чув­
ство по отношению к Сталинграду
так пли иначе испытали мы все,— и
те, кто был там в дни боев, и те, кто
был там когда-то раньше, и те, кто
никогда не бывал там. Во время ста­
линградской эпопеи мы все стали не­
множко сталинградцами. И, должно
быть поэтому, в зрительном зале,
когда с экрана несутся грохот ору­
дий и звуки песен, когда перед гла­
зами проходят эпизоды боев за Ста­
линград, у людей то появляются
на глазах слезы, то сжимаются ку­
лаки, то пробегает холодок волне­
ния. Сталинград стал не только
символом нашей победы, как бы ве­
лика п торжественна она ни была,
но и символом пашей непобеди­
мости.
Я смотрел картину «Сталинград» в
день, когда мы прочли в сводках
Совинформбюро сообщение о контр­
наступлении немцев между Днепром
и Донцом. II именно в этот день я с
особенной остротой почувствовал си­
лу слов «Сталинград» и «сталинград­
цы». Я сейчас очень ясно, по опыту,
представляю себе, что такое немец­
кое контрнаступление, что такое бро­
нированный кулак из двадцати пяти
дивизий. Я представляю себе, как
яростно, тяжело, кроваво дерутся
сейчас наши передовые части между

Днепром и Донцом, как они местами
отступают, цепляясь за каждую пядь
земли, отступают для того, чтобы
подготовиться, распрямиться и всей
силой поднятой для удара руки об­
рушиться на немцев. И когда я все
это представляю себе, я, наверное,
как и многие тысячи, миллионы лю­
дей, вспоминаю рядом с этим Ста­
линград именно как символ нашей
непобедимости,
вспоминаю,
как
было, как начиналось, как шло
и как все кончилось там, в Сталин­
граде.
Хорошо, что в картине, посвящен­
ной Сталинграду, охватывается весь
период битвы за Сталинград — и дни
отступления, и пожар города, и про­
рыв немцев к Тракторному заводу, и
последующие дни обороны, когда,
ожесточенно сражаясь за каждую
улицу и каждый дом, наши части,
прижатые к Волге, отступали все
ближе к берегу, и все больше и боль­
ше сужалось кольцо, и все тяжелее
было. Казалось, что если поглядеть
на карту военных действий, то мину­
тами почти непонятно становится,
как же держатся все-таки люди на
этом оставшемся у них клочке зем­
ли, где все разворочено, все разбито,
все испепелено, где нельзя пройти
трех метров без того, чтобы не натк­
нуться на воронку от мины или
снаряда, не найти ржавых осколков
железа. Но там, где вчера упал сна­
ряд, сегодня люди закапывались в
воронку, сделанную им, и следующий
снаряд падал рядом, а они все-таки
оставались живы. И когда я в сен­
тябре был в поселке Рынок,— в том

В о й н а и в т о ])С

после нее, 1942— 1917

457

«С талинград*

самом, куда в картине на мультип­
ликации так наглядно подползает
стрела немецкого наступления,— я,
честпо говоря, пе думал, что через
несколько месяцев, прочтя в газете
фамилию командира, который со сто­
роны Сталинграда первым соеди­
нился с войсками Донского фронта, я
узнаю, что это тот самый старший
лейтенант Ткаленко, в батальоне
которого возле Рынка я был в сен­
тябре. Казалось, невозможно выжить
среди этих ежедневных боев, каза­
лось, никакая счастливая звезда не
убережет человека, который педелю
за неделей со своим батальоном де­
рется у этого поселка Рынок, от ко­
торого остались одни щепки, среди
этих холмов, которые артиллерия на­
половину сровняла с землей.
И все-такн люди выжили, не
только выжили, но н победили. Вся
сила русской души, все упорство
русского характера проявились в дни
обороны Сталинграда. И не только
свежие подошедшие резервы, танки,
пушки ударили в ноябре, в декабре,
в январе по немцам, но и те самые
люди, которые с начала обороны Ста­
линграда сидели в своих траншеях,
ежечасно, ежеминутно готовые уме­
реть, они выжили и выбрались из
этих траншей, окопов и нашли в се­
бе силы после всей тяжести борьбы,
после всех мук, перенесенных ими,
выйти из этих окопов и пойти впе­
ред па немцев, наступать, выбивать,
занимать дома, улицы,— сызнова
занимать город.
Я помню вечер, когда переправля­
лись с левого на правый берег Вол­

ги покрывшие себя после неувядае­
мой славой гвардейцы Роднмцева.
Уже стемнело. Над городом стояло
чудовищное зарево, дым стлался по
Волге. Снаряды и мины подошедших
к самому берегу немцев шлепались
в покрытую барашками воду. Ма­
ленькие волжские пароходики пере­
правлялись через воду под прикры­
тием дымовых завес, а с неба с утра
до вечера, до усталости, до головной
боли, визжа, пикировали немецкие
самолеты. И тот, левый, восточный
берег Волги, где все было покрыто
минпыми разрывами, все-таки по
сравнению со Сталинградом казался
почти домом отдыха. Бойцы пере­
правлялись с левого па правый бе­
рег Волги, шли туда, в Сталинград,
с решимостью драться до конца и
убивать немцев, но в то же время
с невольной мыслью о том, что
и им трудно будет остаться там жи­
выми.
Я был в Сталинграде в тяжел ме
дни и, к сожалению, не был там в
радостные дни победы. По когда я
вспоминаю, как там было тяжело,
какого напряжения всех душевных и
физических сил требовала у бойцов
эта борьба, я хорошо представляю
себе, с каким торжеством в январе
они вылезали из своих пропахших
порохом окопов и пошли, наконец,
вперед. Мы помним время, когда не­
бо было черно от немецких самоле­
тов, когда земля дрожала от немец­
ких орудии, когда ревущие немецкие
танки вторгались па улицы и когда
подчас чувство бессильной ярости
сжимало кулаки, и кварталы, и до­

ма попадали в рукп к немцам не пб-~
тому, что люди, защищавшие их,
отступали, а только потому, что они
погибли.
В такой войне, как эта, месть —
святое чувство. Я рад видеть сейчас
на улицах Сталинграда эти толпы
немецких пленных, я рад видеть
сваленные окоченевшие трупы нем­
цев. Чувство радости и чувство мести
охватывает меня, когда я вижу на
экране этих обезоруженных, замерз­
ших, опустившихся немцев,— этих
волков, у которых выбиты их волчьи
зубы.
Я вижу па экране людей, которые
командовали сталинградской оборо­
ной, я вижу, как они склоняются над
картами. У них счастливые лица:
сейчас, вот сегодня земля дрогнет от
страшного орудийного гула, п их
войска наконец перейдут в долго­
жданное наступление. Я вижу их па
митинге: они говорят с народом, они
обнимают друг друга. И я особенно
счастлив видеть это, потому что я
помню командный пункт 62-й армии
па Мамаевом кургане в день, когда
не было еще никаких резервов и
приходилось считать каждого чело­
века; я помню подземелье на берегу
Волги, откуда тянулись телефонные
провода ко всем участкам сталин­
градской оборота, я помню это под­
земелье, где нельзя было зажечь
спичку, так тяжело было дышать
там, под землей. II я помню лица
этих людей тогда — усталые, но пол­
ные решимости отстоять Сталинград
или умереть.
Битва за Сталинград показана в

картине такой, какой она и была,—
беспощадной, кровавой, жестокой.
Рядом со смертью, со славой, с са­
мопожертвованием в ней был тот
быт, без которого не обходится ни
одна, самая жестокая, война,— быт
войны, мелочи жизни, когда люди в
самых невероятных условиях оста­
ются людьми: разговаривают друг с
другом, смеются, изредка поют пес­
ни, заправляют горючее в самодель­
ные светильники, чинят остановив­
шиеся часы, возятся со случайно
попавшим в блиндаж
котенком.
Очень хорошо, что в картипе наряду
с боями показан и этот быт войны,
потому что, как бы мужествен
ты ни был, все-таки в течение са­
мых страшных суток ты должен
есть и спать, ты должен перекинуть­
ся словом с товарищем и вспомнить
о своем далеком доме.
Честь и слава скромным людям
советского кино — операторам, вме­
сте с бойцами просидевшим в Ста­
линграде все дни его обороны и сняв­
шим все, что было в человеческих
возможностях снять и в тяжелые, и
в победные дни. Многие миллионы
людей посмотрят эту картину. Те,
кто будет смотреть ее за границей,
может быть, поймут наконец, что
такое настоящая война и настоящие
испытания, что такое настоящие
трудности и умение их пересили­
вать.
Те, кто будет смотреть эту карти­
ну у нас, на фронте и в тылу, вспом­
нят себя и своих товарищей, и если
на их долю выпадет тяжелый день
или тяжелый месяц, потому что чего

Война п вскоре после псе, 1942—1947

а

:о

«С талинград»

не бывает на войне,— то они вспом­ этом,— мы выживем и мьт еще там
нят Сталинград и скажут: «Те, кто побываем. Мы пройдем еще по ули­
выдержал это, могут выдержать цам этого, милого нашему сердцу,
все». И не будет в их сердцах места города и самое трудное в своей
ни унынию, ни разочарованию, ни жизни время — эти сталинградские
усталости.
дни — вспомним как самое счастли­
А те, кто был в Сталинграде, уви­ в о е , потому что было в них дыхание
дев сейчас на экране знакомые ули­ победы.
цы, места, где они дрались, непре­
менно скажут себе,— я уверен в 1 9 4 3

Письма в театр

1. «Русские люди»
Прежде всего важно сохранить
ощущение, что война не начинается
па первой странице пьесы и не кон­
чается на ее последней странице.
Если в пьесе 70 страниц, то предпо­
ложите для себя, что впереди первой
страницы было уже 300 страниц и
после последней — будет еще 600. Это
будет толстый том, в середину кото­
рого пьеса вплетена, как тоненькая
тетрадка.
Отсюда и ощущение героев пьесы.
Война для них не начинается в пер­
вой картине. Война идет уже давно.
Они уже привыкли к ней, они давно
воюют, видели в глаза смерть, она
для них не в новинку.
Второе важное соображение. Не
надо думать особенно тщательно о
том, какие это люди. Эта пьеса не о
военных профессионалах, а о людях,

попавших в обстановку войны, необ­
ходимостью принужденных воевать.
Попробуйте представить себе, что
вы — двадцать два человека, занятые
в пьесе,— принуждены защищать от
врага театральное здание, в котором
вы репетируете. Если вы это себе
представите, то поставите себя при­
мерно в то положение, в котором очу­
тились герои пьесы, когда немцы не­
ожиданно прорвались на восток и
оставили город II., в котором проис­
ходит действие пьесы, у себя в глубо­
ком тылу. Когда человеку суждено
драться и когда независимо от его
личных свойств, храбрости или тру­
сости, вопрос, сохранит ли он жизнь
или не сохранит, зависит от того
(и только от того), как будут драть­
ся он и его соседи, то даже невольно
он станет именно на то место в обо­
роне, к которому но своей природе
он больше всего приспособлен и на
котором он может оказать больше
всего пользы.
Стало быть, не нужно особенно
придумывать людей, а в значитель­
ной мере стоит только поставить себя
на их место, в той ситуации, кото­
рая предложена много для действую­
щих лиц в этой пьесе. А если раз
поставить себя на это место, то, мне
кажется, ваши дальнейшие действия
внутренне совпадут с теми поступ­
ками, которые совершают персонажи
пьесы.
Следующее важное соображение.
Война не есть сплошная опасность,
ожидание смерти и мысли о ней. Ес­
ли бы это было так, то ни один чело­
век не выдержал бы тяжести ее не

В о й н а и в с к о р е п о с л е нее,

1 9 4 2 — 1947

461

П и сьм а в театр

только пол го да, но даже месяц. Война
есть совокупность смертельной опа­
сности,
постоянной
возможности
быть убитым, случайности и всех осо­
бенностей п деталей повседневного
быта, которые всегда присутствовали
в нашей жизни. То есть я хочу этим
сказать, что человек, находясь даже
в постоянной опасности, не думает
о пей все время но той простой при­
чине, что он носит белье, бреется,
ест, спит — в общем, делает все то же,
что принято в нормальной жизни.
И ои не только делает это, но и ду­
мает об этом. Если человека могли
убить вчера и если он чудом спа­
сается от смерти завтра, то это от­
нюдь не значит, что он и сегодня не
будет думать о том, выстирано его
белье или нет. Он будет об этом ду­
мать непременно. И больше того, он
будет ругаться, что оно не пости­
рано, совершенно забыв, что его мо­
гут завтра убить, независимо от то­
го, будет ли он в чистом или гряз­
ном белье.
Все эти бытовые обстоятельства от­
нимают много времени и чувств. Это
не только неплохо, но, наоборот, пре­
красно, ибо без этого человек все­
цело был бы занят мыслями об опа­
сности. Именно поэтому я бы счи­
тал, что при неизбежных сокраще­
ниях пьесы было бы абсолютно
неправильно вырезать какие-то быто­
вые, якобы по сюжету ненужные
вещи. Напрнмер, к Сафонову прихо­
дят люди. Если проглядеть всю пье­
су, то нетрудно заметить, что каж­
дый раз, прежде чем начать суще­
ственный для дела разговор, Сафонов

интересуется, замерз ли человек, хо­
чет ли выпить, хочет ли он поесть.
Вырезать это, конечно, проще всего,
но если это вырезать, то окажется,
что отношения людей будут неправ­
дивы.
Следующее существенное сообра­
жение. Чувство опасности присут­
ствует у всех и всегда. Больше того,
сохраняясь в течение длительного
времени, оно чудовищно утомляет
человека. Но все на свете отно­
сительно. Именно поэтому то, что
вы, приехав актерской бригадой на
фронт, считаете для себя опасностью,
командир полка, в который вы при­
ехали, считает для себя безопасно­
стью. Несколько выстрелов дально­
бойной артиллерии по той деревне, в
которой вы даете концерт, для вас —
опасность, а для него это безопас­
ность, ибо утром он был в атаке.
Человеку, который вернулся из ата­
ки, дом, куда случайно может угодить
снаряд дальнобойной артиллерии, ка­
жется домом отдыха — Ялтой, Гагрой, чем угодно, но только не тем,
чем кажется вам, приехавшему из
Москвы. Это сказано не в обиду, это
просто пример, ибо для человека, си­
дящего в Новосибирске, опасностью
кажется Москва, которую иногда
бомбят и которую вы сами считаете
безопасным местом после того, как
вы вернулись из фронтовой поездки.
Я веду речь к тому, что в ряде
мест пьесы (скажем, разговор о фо­
тографиях, некоторые любовные раз­
говоры, разговор о смерти Ильина,
разные бытовые реплики) не надо
играть чувство опасности. Прикиды­

462

вайте не на себя, которому любая
ситуация пьесы кажется опасной, а
па Сафонова, или Панина, или Ва­
сина, которые только что вернулись
с передовых и которым этот домик
штаба кажется безопасностью или
почти безопасностью.
Чувство страха у людей никогда
не исчезает. По человек на фронте
занят бесконечным количеством дел,
ю которых ему постоянно нужно ду­
мать и из-за которых он часто совер­
шенно не успевает думать о своей
безопасности. Именно поэтому чув­
ство страха притупляется на фронте,
а вовсе не потому, что люди вдруг
становятся бесстрашными. В пьесе
несколько раз встает вопрос о риске,
о том, что люди рискуют жизнью в
такой степени, когда почти нет на­
дежды остаться живым. Когда при­
ходится это играть (например, уход
в разведку Вали, или уход Глобы,
или уход Васина для производства
ложной атаки), то следует помнить,
что и Глоба, и Валя, и Васин во всех
этих случаях идут в разведку или на
иную смертельную опасность нс из
Новосибирска, а из окруженного
немцами города, где всем им, так
или иначе, ежечасно грозит смерть.
То есть смертельный риск, на кото­
рый они идут, не так уж далеко от­
стоит от постоянного, ежечасного
риска, которому подвергаются их
жизни. Именно поэтому им легче ре­
шаться, а Сафонову легче приказы­
вать и посылать людей почти на вер­
ную смерть.
Несколько соображений по поводу
общего настроения пьесы.

Война меньше всего сборник при­
ключений. Это дело тяжелое, неуклю­
жее, во многих случаях непредви­
денное и совершающееся вовсе не
так, как это первоначально задумы­
вают люди. В войне есть какая-то
несомненная общая логика событий,
но в каждом отдельном случае эта
логика часто нарушается, и трудно
здесь проводить линию от а до б.
Прямых линий пе получится, будут
зигзаги. Масса непредвиденных пре­
пятствий — и реальных и психоло­
гических — ежедневно будет стано­
виться на пути героев. Война изоби­
лует случайностями. Люди к этому
привыкают и спокойно на это реаги­
руют. Поэтому, скажем, если изве­
стие о том, что Козловский предал
Валю,— тяжелый личный удар для
Сафонова как для человека, то как
для командира для него это только
одна из тех возможностей, которые
всегда надо держать в голове. И если
как любящий человек он опускает
голову на стол и от горя не может
сразу ответить на вопрос Васина,
то как командир он мгновенно при­
нимает решение. Как командир,
он мирится с тем, что Валю схва­
тили, что так бывает и что надо
сейчас же послать почти на вер­
ную смерть Глобу, ибо ипого выхо­
да нет.
В этих двух внешне, казалось бы,
совершенно различных ощущениях
есть единство, которое, как мне ка­
жется, и надо играть именно как
единство разных чувств, а не как
чувства, абсолютно противоречащие
друг другу.

Война и вскоре после нее, 1942—1947

463

П исьм а в театр

По поводу отдельных персонажей. рые на смерть идут, иногда больше
Сафонов. Человек очень русский всего шутка требуется. Ты этого не
не в смысле внешнего понимания можешь, а я могу».
русской индивидуальности как ка­
Оставлять это место в пьесе было
кой-то разухабистости — море по ко­ излишне — это педалирование, но
лено, все трын-трава, эх, где паша не суть многих разговоров Сафонова с
пропадала,— а в более глубоком вну­ самыми разными людьми именно в
треннем смысле. Это прежде всего этом. Сафонов — человек, прожив­
русский человек потому, что он уме­ ший сложную жизнь, перебравший
ет разговаривать с другими русскими
разные профессии, в том числе шо­
людьмп, он знает, как это надо де­ ферскую, побывавший на двух вой­
лать во всех случаях жизни, когда н а х — на Халхин-Голе н в Финлян­
нужно быть со своими подчиненными дии — и очень хорошо знающий, как
разговорчивым (так, как он говорит на войне говорить с людьми, ибо и
со стариком, пришедшим за трехли­ те, кто сверху, много говорили с ним
нейкой) и когда можно и нужно
и он сам много говорил с теми, кто
самые трудные вещи объяснять лю­ внизу.
дям немногословно (так, как в раз­
Сафонова, наверно, станут играть
говоре с Глобой).
по-разному, ибо он не говорит особенпо остроумных вещей и его роль,
У Сафонова есть черта русского
человека — чувствовать себя не толь­ исходя только из текста и не вникая
ко командиром, но и хозяином всего в пего, можно играть совсем серь­
езно, не меняя в ней ни слова; можно
того, что ему подчинено. Отсюда идет
его привычка — людей, прибывших к играть даже с придыханиями и
нему по делу, принимать так, как назойливо
душевными интонаци­
ями.
будто к нему приехали в гости. Это
создает и в жизни и в пьесе ту до­
Но суть разговоров Сафопова зак­
машность, которой на войне так не
лючается в том, что он, не говоря
хватает людям и которая, когда она
особенно смешных вещей, не стара­
все-таки появляется на войне, дает
ясь особенно поразить слух окру­
им неожиданную теплоту, ради кото­ жающих, все время говорит немнож­
рой и из-за которой они на многое
ко не так, как другие, как-то чутьспособны.
чуть странно, с нолушуткон, с при­
Сафонов многословен, но его мно­ бауткой, поворачивая самые обыкно­
гословие, его шуточки, вся его ма­ венные слова таким образом, чтобы
нера шутливого разговора — это не они вызывали у людей улыбку или
полуулыбку.
только привычка, это п система. В од­
Если сыграть Сафонова так, то
ном выпущенном из пьесы месте он
зритель, глядя пьесу, будет часто
говорил Панину: «Я тебя уважаю,
Панин, но во вторую роту ты не улыбаться, без чего пьеса не будет
пойдешь, потому что людям, кото­ существовать и не будет смотреться.

464

Глоба. Это человек сорока иятп —
пятидесяти лет, еще в первую гер­
манскую войну служивший в армии.
Фельдшер, видавший виды. По самой
своей профессии фельдшера, работа­
ющего в околотке, он — человек, ко­
торому приходилось встречаться с
самыми разными экземплярами рода
человеческого: с пьяницами, с симу­
лянтами, с лжебольными и, наобо­
рот, с людьми, излишне скромны­
ми, не придающими значения своим
ранам и болезням. Словом, Глоба,
прослуживший
фельдшером
два­
дцать семь лет, к тому времени,
когда происходит действие пьесы,—
сердцевед
по призванию и по
профессии. Он плохо говорит о жен­
щинах,— вернее, не плохо, а по-сво­
ему. Он их очень много видел за
жизнь и пригляделся к ним. Он о
них не думает хуже, чем они есть, по
просто знает точно, совершенно точ­
но, что женщины бывают разные,
что они никак не подходят под ту
марку официального целомудрия и
правил поведения, которые приняты
в литературе и в официальной жиз­
ни. Он не берет на себя ни права, ни
труда их судить. И когда он говорит
о Шуре, что у нее хороший харак­
тер, то он вполне искренен. И когда
он за серьезную девушку Валю в тя­
желую минуту подставляет свою
грудь, он тоже вполне искренен. Он
умный человек, и он, пе судя и не
рядя, допускает, одинаково одобряя,
две диаметрально противоположных
системы поведения женщины. Для
него вопрос о том, хороша или плоха
женщина, пе решается тем, с одним

или со многими мужчинами опа жи­
ла. Может быть и так и эдак, а жен­
щина может быть, независимо от
этого, хорошей или плохой.
По поводу песни, которую Глоба
ноет перед смертью. Почему я вы­
брал «Соловей, соловей, пташеч­
ка...»? Это старая солдатская озорная
песня. Ее пели еще при Суворове, ее
пели в мировую войну. Жаль, что не
поют ее сейчас. Глоба поет эту
песню, потому что он любит жизнь,
эта песня перед смертью, по-моему,
есть жизнеутверждепие, сила жизни,
в то время как что-то другое, более
серьезное, торжественное, пропетое
перед смертью, звучало бы, по-моему,
похоронным маршем.
Валя. Эго южапка. Но южанка
или северянка — это, в конце концов,
не важно — важно другое. Это де­
вушка, проходящая в пьесе путь от
девчонки до много пережившей жен­
щины. От девчонки до женщины; я
говорю совсем не о том, потеряла ли
опа невинность или нет,— это глу­
пость, пе в этом дело. Вопрос идет
об отношении к жизни. В начале
пьесы она относится к жизни, как
девчонка,— азартно, легко, почти без­
думно. К концу пьесы опа, если не
телом, то, во всяком случае, душой,
прожила целую трагическую жизнь.
После расстрела из комнаты, где ле­
жит мертвый Глоба, выходит женщи­
на с усталыми глазами, с каким-то
совсем другим голосом, чем раньше.
Ее любовь к Сафонову — большое
чувство, одно из тех сильных чувств,
которые иногда за один день возни-

Война и вскоре

после

пс е,

1 9 42 — 1947

465

П и сьм а и театр

кают на фронте, ибо на фронте это
делится очень резко: или переспать
и забыть, или любовь так любовь.
И вот, когда ежедневная опасность
толкает людей на мимолетные связи
и оправдывает их, когда в этих усло­
виях возникает любовь, то она осо­
бенно осторожна, осторожна, как ни­
когда. Она особенно болезненно реа­
гирует на поцелуй, на ласку, на все
то, что похоже на скоротечную при­
вязанность одной ночи. «Нет, я не
хочу быть похожей на это,— говорит
такая любовь,— я хочу совсем иначе,
я хочу забыть о том, что есть опас­
ность, о том, что нас могут убить, о
том, что нам надо торопиться». И та­
кая любовь забывает об этом. Если
Валя на протяжении пьесы не ста­
новится близкой с Сафоновым, если
он даже ни разу не обнимет ее, то
это не оттого, что она тургеневская
девушка, не оттого, что тут суще­
ствует какое-то боязливое целомуд­
рие, а оттого, что это просто любовь,
не похожая на связь одной ночи.
И, видя такие связи, любовь осо­
бенно болезненно старается оттол­
кнуться от них.
Сафонов со своей стороны это по­
нимает, и он не настаивает, не ведет
себя напористо совсем не потому,
что он робок, неуклюж, как Бурмин
из «Парня»,— нет, он бывалый, ви­
давший виды и женщин человек, но
он сам ценит эту любовь и не хочет
портить ее.
Шура. Она никак не противопо­
ставлена Вале; это тоже вполне хо­
рошая девушка, но у нее во время

войны в жизни по случилось любви.
Зато было много доброты и жалости,
и она делала так, как ей приказы­
вали ее доброта и жалость. Она не
кокетка, не вертихвостка, это рабо­
тящая женщина, которая в штабе
Сафонова за все — и за машинистку,
и за повара, и за денщика. Она уха­
живает за людьми, она делает так,
чтобы им было лучше жить. И то,
что она делает ночью, это только
естественное продолжение ее дневно­
го желания облегчить людям жизнь.
У нее непременно гладкая прическа,
простой пучок волос и никакой пуд­
ры и крашеных губ. Вообще полное
отсутствие того ассортимента, кото­
рый приписывают на сцене так на­
зываемым «женщинам легкого пове­
дения». Ее поведение не легкое, ее
поведение— это тяжелая и по-своему
благородная страда.
Панин. Надо представить себе
очень штатского человека, воюющего
уже вторую войну, но ни в чем не
изменившего своих привычек, чело­
века, который в самые страшные ми­
нуты боя в качестве журналиста
только смотрит, а главную свою ра­
боту начинает делать потом, только
уже выйдя из боя. Если добавить к
этому, что Панину, как журналисту,
в силу самой его профессии, чтобы
завоевать доверие людей, приходит­
ся показывать им, что он не трус, а
к этому добавить еще и чисто лич­
ную черту — спокойную нелюбовь к
оружию, неумение с ним обращать­
ся, несколько ироническое отноше­
ние к тому, могут или не могут тебя

убить,— то вое это вместе взятое и
будет Папин. Ему тридцать пять лет,
он хороший, спокойный человек;
журналист, может быть, и не хвата­
ющий звезд с неба, но много видев­
ший, много знающий, носящий на
своих близоруких глазах сильные
очки и с ласковой иронией относя­
щийся к храбрым, шумным, обве­
шанным излишним количеством ору­
жия людям.
Если говорить об отношении к Па­
нину со стороны окружающих, то,
чтобы до конца попять его, надо
мысленно пемпого преувеличить и
вспомнить ласковое и немного на­
смешливое отношение русского наро­
да к юродивым. Какой-то оттенок
этого отношения есть в том, как от­
носятся и как говорят солдаты на
фронте с журналистом, с писателем.
Они часто склонны нс принимать его
всерьез и не очепь-то верить ему. Но
когда он все-такп сделает то, во что
они до этого не верили, то каждый
храбрый его поступок оценивается
ими преувеличенно высоко. Для них
самих такой поступок обычен, но,
будучи совершен им, становится для
них удивительным.
Васин. Ему шестьдесят два года.
Это старый служака, человек, вместе
с офицерским чином получивший во
время мировой войны личное дво­
рянство, сам происхождением скорее
всего из мещан, человек, все зарабо­
тавший своим горбом, храбрый, до­
тошный, иногда до досады пункту­
альный в мелочах. Он давно служит
в армии н именно поэтому сейчас,

став начальником штаба, очень на­
стойчиво соблюдает свои прерогати­
вы, не дает их нарушить, требует
дисциплины. Он нс хочет, чтобы ктонибудь заметил, что он пятнадцать
лет провел на полуштатской службе.
Когда младший по званию разгова­
ривает с ним сидя, это для пего не­
стерпимо. Именно поэтому он так
обрезает Козловского.
Он прежде всего старый солдат,
для которого бесконечно много в
жизни связано с традициями лучшей
части русского офицерства, идущи­
ми откуда-то оттуда, от Суворова, от
Кутузова, с традициями людей храб­
рых, неприхотливых, для которых
жертвовать своей жизнью стало про­
фессией и которые не понимают и
не хотят понимать, как это не может
быть профессией для других. Когда
Васин спрашивает Сафонова по по­
воду ложной атаки: «Это демонстра­
ция?»— в этом вопросе нет никаких
соображений о том, что вот я, мол,
пойду жертвовать своей жизнью, вы­
полняя при этом даже не главную за­
дачу, а только отвлекая на себя вни­
мание. Для Васина несущественно,
главную он выполняет задачу или не
главную,— для него важно, что он
делает необходимое дело, и все. И во­
прос: «Что это, демонстрация?» —
для пего только технический вопрос.
Он просто хотел точно сформулиро­
вать данное ему задание.
По сценам.
1 -я к а р т и н а .
Надо попробо­
вать представить себе состояние го­
рода, в одной половине которого на-

Война и вскоре п о сл е нее,

1 9 42 — 1947

467

П и сьм а в театр

ходятся немцы. Со свойственной им
организованностью они постарались
навести порядок, как можно глубже
вкоренить в город свою власть, а
руками предателей придать ей полу­
русскую видимость. Однако в дру­
гой, не занятой немцами половине
города действительно
существует
русская власть. И это с большой си­
лой сидит в головах всех горожан.
Что бы там ни было, но советская
власть в той половине твоего же
города — это куда более очевид­
ное напоминание, чем советская
власть, существующая в каком-то
другом городе, за триста километ­
ров отсюда.

что они очень устали. И раз привык­
ли, то мы это меньше замечаем.
Только где-то в одном месте эта уста­
лость должна вдруг резко прорвать­
ся. Но вот приходит Глоба с извести­
ем о том, что наши подходят. Появ­
ляются первые надежды. И хотя ни
Сафонов, ни другие не выражают
по этому поводу особенно бурных
внешних чувств, но это ощущение
возможного избавления с момента
прихода Глобы должно разлиться по
всей пьесе.

4 - я к а р т и н а . Розенберг — са­
дист и любитель подлых ощущений.
Но это не значит, что он плюгав, от­
вратителен внешне, труслив. Вер­
2я к а р т и н а . Штаб Сафонова.нер — солдат, не любящий лишних
Нельзя ее начинать прямо с раз­ слов, грубый, беспощадный. Но это
говора о Васине. Первые две-три реп­ не значит, что это закованный в ж е­
лики должны давать понятие о той лезо кусок мяса. Оба они самые
усталости, которая охватила людей. обычные люди. Но в этом-то и самое
«Дни путаются через эту бессонни­ страшное, что самые обыкновенные
цу»,— говорит Сафонов. И действи­ с виду и по своим внешним мелким
тельно, к началу пьесы дни у него поступкам люди совершают такие
уже должны путаться. Чувство уста­ страгппые дела.
У Марии Николаевны раскрылись
лости, особенно в какие-то минуты
отвлечений от дела, от войны, дол­ глаза на Харитонова именно в этот
жно проходить через всю пьесу. Лю­ день. До этого она устала от него,
жила с ним не силой любви, а силой
ди окружены, они плохо едят и мало
спят. У них ежедневно один за дру­ привычки, но глаза па него у нее от­
гим убывают товарищи.
крылись только сейчас. Но когда она
их открыла, то уже не надо искать
3я к а р т и н а . Ощущение уста­лишних оправданий ее последующим
лости усиливается в начале ее, но в поступкам. Она говорит: «Мы убили
то же время мы, видя всех этих лю­ этого вашего негодяя. Встань, Са­
дей па сцене уже длительное время, ша»,— пе потому, что Харитонов ей
должны привыкнуть к ним, к тому, дорог. Она бросает это просто как по­
как они себя ведут. Мы уже вошли
щечину в лицо немцам: «Да вот я, и
в их жизнь, и мы привыкли к тому,
муж мой,— да, мы это сделали

468

ваши враги!» И хотя здесь не гово­
рится «русские люди», ио именно
это должно сильнее всего здесь зву­
чать.
В 5 - й к а р т и н е вся острота
объяснения Вали и Сафонова прежде
всего упирается в то, что ей сейчас
уходить в разведку. И, мне кажется,
ключ всей любовной сцены в обмене
репликами. «Скажи мне что-нибудь
хорошее»,— говорит Валя. Сафонов
молчит, он думает, он пытается пред­
ставить себе, что же ее ждет. Вот
она попадет в руки немцев, что же
дальше? И, как самое хорошее, что
он ей в эту минуту может сказать,
он говорит: «Ты взяла с собой ре­
вольвер?» По-моему, именно в этом
обмене фразами — ключ ко всей
сцене.
В 6 - й к а р т и п с самым важным
местом мне кажется перелом от ощу­
щения, что Валя в опасности, что
еще возможны всякие случайности,
но еще день-два — и все мы, все, кто
здесь, все мы будем спасены, нас
спасут! И вдруг приходит человек,
который все это переламывает. Вы­
ходит, что надо отказаться от мысли,
что нас спасут, надо самим помочь
армии. Надо сделать то последнее
усилие, которого для себя мы уже не
ожидали. В этом смысле ключ ко
всей сцене — это слова Сафонова о
последней атаке, о том, что эта атака
самая тяжелая.
В 7 - й к а р т и н е мне бы хоте­
лось, чтобы художник и режиссер

всем настроением ее подчеркнули
начало отступления немцев. Убитые
хозяева, оголенные стены, какие-то
жалкие остатки сколоченного деся­
тилетиями уюта, тюремная камера в
бывшей докторской спальне, Вернер
с обвязанной головой — все это дол­
жно быть угрюмо, по-волчьи. Да,
здесь, в этот час, сила еще на сто­
роне немцев, ио это уже начало
конца!
8 - я к а р т и н а . Самое главное в
этой картине неожиданная фраза Ва­
сина: «Слава русскому оружию!» Эта
фраза совсем не похожа на все ос­
тальное, что он говорит в пьесе. Он
до этого не говорит никаких высо­
ких слов. И вдруг какая-то патети­
ческая, почти театральная фраза, за
которой, однако, стоят все убежде­
ния, все верования, все накопленное
человеком за его долгую солдатскую
жизнь. Фраза неожиданна внешне,
по, ио существу,— это итог всей жиз­
ни Васина.
Последняя, 9 - я к а р т и н а . У ме­
ня есть только одно опасение — что­
бы она не была превращена в апо­
феоз нашего оружия. Это не нужно и
вредно. Здесь, обращаясь к послед­
ним страницам этой картины, мне
хочется решительно напомнить мое
первое соображение о том, что пьеса
«Русские люди» — только тоненькая
тетрадь, вплетенная в середину ог­
ромной книги войны.
И что за ее последней страницей,
где наши войска вместе с гарнизо-

В о й н а и вско]>е п о с л е

нее,

1 9 4 2 — 1947

469

П и сьм а в театр

пом Сафонова отбивают у немцев го­
род, идут еще шестьсот страниц вой­
ны, идут еще многие месяцы опасно­
сти и для Сафонова, и для Вали, и
для всех оставшихся в живых дей­
ствующих лиц. Война не кончилась,
она еще в разгаре. Немцы еще не
разбиты, им не отомстили. Не ото­
мстили — вот что главное. Вернер и
Краузе ушли из пьесы невредимыми,
и это сделано намеренно, потому что
пьеса, по моей мысли, прежде всего
должна призывать к неутолимой ме­
сти. Если она будет сыграна так, что
не будет призывать к этой мести, то,
значит, она не выполнит своего на­
значения.

вии, как известно, отказавшегося ка­
питулировать.
5 мая, то есть к дню, когда начи­
нается пьеса, при общем ощущении
близкого конца войны, в Праге была
очень трудная ситуация, ибо совет­
ские войска вели бои на севере еще
в районе Дрездена, а на востоке в
районе Брно, то есть передовые со­
ветские части в обоих случаях нахо­
дились от Праги на расстоянии свы­
ше 200 километров.
Поведение немцев в эти дни в
Праге и вообще в еще занятой
части Чехословакии характеризова­
лось двумя обстоятельствами: с од­
ной стороны, у немцев, предчувство­
вавших приближение окончательного
краха, царила паника и растерян­
1942
ность, но в то же время, с другой
стороны, у значительной части их,
особенно если говорить об эсэсовцах,
2. «Под каштанами Праги»
появилось чувство, что им все равно
уж нечего терять, что все равно им
Время д е йс т вия
остается только погибнуть, и это тол­
Действие пьесы развертывается в кало их на еще большие, чем обыч­
но, жестокости.
последние дни войны и в первые дни
В этих условиях в Праге 5 мая
мира, то есть охватывает собой поло­
вспыхнуло восстание. Захваченная
вину мая 1945 года.
2
мая был взят Берлин, и с этого восставшими пражская радиостанция
момента было ясно, что завершение обратилась в эфир с призывом о по­
войны — вопрос нескольких дней мощи. В городе повсюду разверну­
или, в крайнем случае, недель. Цент­ лись бои, подробный ход которых из­
ральная часть Чехословакии в эти лагать здесь было бы излишним, но
дни была одной из немногих терри­ следует отметить, что в ряде райо­
торий, еще не занятых нашими и нов города они были очень ожесто­
союзными войсками. Именно на тер­ ченными и кровопролитными. Со
стороны немцев в этих боях участво­
ритории Чехословакии находилось
вала авиация, артиллерия и танки, и
наибольшее количество эсэсовских
если бы 9 мая в Прагу не ворвались
частей и войск армейской группы
фельдмаршала Шернера, впоследст­ первые тапки танковой армии мар­

470

шала Рыбалко, то дело, очевидно,
приняло бы тяжелый оборот для вос­
ставших.
2 и 3 мая в Берлине закончились
бои, а уже 5 мая танковая армия
Рыбалко была на марше к Праге. За
трое с небольшим суток танкисты
прошли 400-километровый тяжелей­
ший марш, перевалили через Судет­
ские горы, разгромили на своем пути
все противостоявшие им немецкие
части и 9 мая появились в северном
предместье Праги.
Танкистов обнимали, целовали и
осыпали цветами на улицах. Жен­
щины одевались в национальные
костюмы. Этот день был днем всеоб­
щей национальной радости.
При оценке силы этого чувства
следует учесть, что Чехословакия
как самостоятельная республика бы-'
ла образована только в 1918 году, а
в 1939 году была уже снова оккупи­
рована немцами, так что к ощуще­
нию последнего шестилетнего угне­
тения у чехов прибавлялось еще вос­
поминание о трехсотлетием влады­
честве немцев.
При постановке первого акта
пьесы, для создания в нем правиль­
ной атмосферы, нужно непременно
учесть это обстоятельство: наличие
традиционной исторической ненави­
сти к немецкому игу почти во всех
слоях населения. Оккупантов нена­
видели не только Людвиг, пли Воже­
на, или Тихий, но и Мачек.
Таким образом, в первой картине
пьесы должна быть создана атмос­
фера всеобщей национальной нена­
висти к оккупантам.

Во второй картине, в момент при­
хода наших войск, освободивших
Прагу, возникает атмосфера всеоб­
щего подъема, п, скажем, Мачек
(опять говорю о нем, ибо особенно
боюсь неверной трактовки этого об­
раза) тоже искренне рад приходу
советских войск.
Последующие три картины — это
период, когда Прага свободна. И тут,
при создании атмосферы действия,
нужно помнить о двух обстоятель­
ствах, сочетание которых дает истин­
ную картину происходящего.
Я бы охарактеризовал состояние
Праги в эти дни как состояние чело­
века, просидевшего шесть лет в оди­
ночной камере и впервые вышедшего
на воздух. Он дышит и не в состоя­
нии надышаться. Он делает какието радостные, непроизвольные дви­
жения руками. Он, не обращая вни­
мания на окружающих, вдруг улы­
бается каким-то своим собственным
мыслям или вдруг содрогается от ка­
кого-то внезапно промелькнувшего
у него в памяти воспоминания.
А главное, на его усталом лице на­
писано непроходящее
ощущение
счастья. Это первое.
И второе, не менее существенное.
Разгром фашизма и освобождение
страны, безусловно, вызвали в Чехо­
словакии огромный пационалыюнатриотическнй подъем. Однако общ­
ность чувства почти всех слоев насе­
ления по отношению к немецкому
фашизму даже в первые радостные
дни не исключала существования со­
вершенно
различных социальных
чувств, различных мировоззрений,

Война и вскоре

п осле нее,

1 9 4 2 — 1947

471

П и сьм а в театр

различных оцепок прошлого и раз­
личных надежд на будущее. Само
чехословацкое правительство, воз­
никшее на освобожденной террито­
рии Чехословакии и в первые же дни
после освобождения Праги переехав­
шее туда, было неоднородным по сво­
ему составу и представляло четыре
различных
политических партии.
Естественно, что разпые слои населе­
ния, поддерживавшие правитель­
ство в целом, в то же время преиму­
щественно связывали себя с разными
партиями: одни — с одной, другие —
с другой, третьи — с третьей.
Но за пределами этих слоев, под­
держивавших
четыре
правитель­
ственных партии, оставались обще­
ственные круги, в прошлом поддер­
живавшие целый ряд других правых
политических партий, прекративших
существование, но имевших сторон­
ников.
К этому надо прибавить, что так
же, как и в других странах, на про­
тяжении долгого времени оккупиро­
ванных немцами, и в Чехии и в Сло­
вакии было достаточное количество
Квислингов. Существовали состав­
ленные из словаков и чехов целые
квислинговские
правительства: в
Словакии правительство Тиссо, в
Чехии — правительство Гахи,— и бы­
ло бы неверно представлять себе пер­
вые дни после освобождения Праги
в излишне розовом свете.
Мне хочется, чтобы постановщик
учел это, создавая атмосферу послед­
них трех картин пьесы.
Споры Стефана с отцом — это не
просто споры сына с отцом, который

чего-то не понял, до чего-то не доду­
мался и которого предстоит убедить
в неправоте. Нет, это жесточайший
спор двух мировоззрений, двух раз­
ных систем взглядов на прошлое и
будущее своей страны, причем ни
родственные отношения, ни любовь
этих людей друг к другу не смягча­
ют споры, а, наоборот, обостряют их
и делают более трагичными.
То же самое следует сказать и о
разговорах Мачека и Вожены и о
центральном диалоге Вожены и Грубека. Все это не просто разговоры, а
в подтексте разговоры о судьбах и
путях страны.
Через короткое время в Чехослова­
кии будут происходить выборы. За
кого будет голосовать Мачек? За кого
будет голосовать Франтишек? За ко­
го будут голосовать Вожена, Тихий?
За какие партии, за какую политику,
за какое будущее? Этот вопрос весь­
ма существенный, вопрос, который
должен себе задать постановщик, со­
здавая атмосферу спектакля и трак­
туя так или иначе эти образы.
Я хочу предупредить постановщи­
ка, что ни в коем случае нельзя трак­
товать атмосферу европейской дру­
жественной нам славянской страны
как некую идиллию, в которой люди
иногда о том о сем спорят между со­
бой, а дела между тем идут своим
прекрасным положительным чере­
дом.
Не идиллия, а борьба. Не тишь и
гладь, а целый котел сложных поли­
тических противоречий.
Борьба с остатками открытого фа­
шизма, выкорчевывание изменников

472

и предателей; борьба с открытыми
проявлениями фашистских теорий, с
шовинизмом, борьба с терпимостью и
«всеядностью» интеллигентов вроде
Франтишека — словом, можно долго
перечислять все те противоречия и
острые проблемы, которые возника­
ют в такой стране после ее освобож­
дения.
Не говорю уже о целом ряде ог­
ромных экономических вопросов, ко­
торые почти не затрагиваются в
пьесе, на сцене, но живут и суще­
ствуют за сценой: вопросы национа­
лизации крупной промышленности,
вопросы земельных реформ, вопросы
трудового законодательства, вопросы
о компенсациях и т. д. и т. п.
Только представив себе и остро
почувствовав эту борьбу, эту слож­
ную
обстановку, можно создать
при постановке пьесы на сцене пра­
вильную атмосферу.

Д е й с т в у ю щ и е лица:
Франтишек Прохазка. Профессио­
нально — это крупный ученый, ме­
дик, до оккупации Чехословакии
немцами занимавшийся и научной
деятельностью и медицинской прак­
тикой. По условиям своей жизни в
прошлом человек небогатый, но жив­
ший комфортабельно и с достатком.
Возможно, что в прошлую войну он
и по возрасту и по своим взглядам
мог находиться где-нибудь во Фран­
ции пли в Италии, в рядах чешских
легионов, сражавшихся с немцами.
Политикой в прямом смысле этого
слова он, очевидно, никогда не зани­
мался, любил свою страну, субъек­

тивно всегда был хорошим патрио­
том, на выборах, очевидно, голосовал
за партии центра или умеренно ле­
вые партии. Детей воспитывал в тра­
дициях буржуазной демократии, пат­
риотизма и умеренного национализ­
ма. В период немецкой оккупации
он, как улитка, ушел в раковину; не
желая никак сотрудничать с нем­
цами, отказался от врачебной прак­
тики. Сознательно идя на материаль­
ные лишения, перешел только па
научную работу, в которой он мог не
соприкасаться с немцами, но до по­
нимания того, какие причипы приве­
ли к временному торжеству немецко­
го фашизма, к оккупации его страны,
он не дошел. Он не понял, что нацио­
нальные бедствия его страны имели
причипы не только национальные, но
и социальные, что к Мюнхену Евро­
пу привели не только плохие и нече­
стные политические деятели, но и
гораздо более глубокие социальные
причины, среди которых главной бы­
ла готовность к компромиссу с фа­
шизмом и боязнь Народного фронта
и социальных перемен влево.
Этого он не понял в 1938 году, не
понял и в течение долгих лет немец­
кой оккупации. С начала действия
пьесы в нем сильнее всего чувство
национального протеста, а всю тра­
гичность происшедшего он объясняет
с идеалистической ограниченностью.
Он идеализирует «добрый старый по­
рядок», мечтает о возвращении к
тому положению в его стране и в
Европе, какое было перед немецкой
оккупацией, п упрямо не хочет по­
пять того, что это положение не мо-

Война

и вспоре

посла

пса,

194‘1 -19 47

473

П и с ь м а и т с а гр

жст быть снова таким, что именно
это положение дел в Европе и при­
вело к немецкой оккупации.
Для его политической позиции ха­
рактерна мнимая объективность, все­
ядность, неправильное понимание
гуманизма. Он прячет русского пара­
шютиста потому, что это человек,
борющийся с немцами, с угнетателя­
ми его страны. Но он готов, чтобы в
его доме жил и Грубек, потому что,
по его мнению, человек вправе иметь
любые, даже самые крайние правые
убеждения, ибо это дело только его
совести.
Он сам лично не шел па компро­
мисс с немцами, но он прощает лю­
дей, которые шли. Он склонен к
оправданию человеческих слабостей
п готов быстро забыть жестокие уро­
ки прошлого.
Такова его политическая физионо­
мия. По характеру это человек уп­
рямый в своих заблуждениях, воле­
вой, с горячим и добрым сердцем.
По месту, занимаемому в пьесе, он
очень важен. Именно на его примере
показывается трагизм ложной объек­
тивности, примиренчества, нереши­
тельности в тех условиях, которые
создались сейчас в Европе. За свою
трагическую ошибку он платит
гибелью сына, в которой, не созна­
вая того, виноват сам. Сознание сво­
ей вины приходит к нему в послед­
ние минуты пьесы.
Чрезвычайно важно, с моей точки
зрения, чтобы в финальной сцене
Франтишек не только переживал
гибель любимого сына, не только чув­
ствовал ненависть к его убийце —

Грубеку,— по и был в отчаянии от
сознания собственной вины. В его
сознании открылась какая-то долго
запертая дверь. После всего, что про­
изошло, этот человек потом уже, за
пределами сцены, не будет таким,
каким он был. Он не приютит больше
в своем доме грубеков, он будет ина­
че разговаривать со Стефаном и от­
даст свой голос не той политической
партии, которой отдавал раньше.
Стефан. Ему двадцать шесть лет.
В 1939 году, после прихода немцев в
Чехословакию, он, может быть, был
студентом Пражского университета.
Коммунист пли человек близкий к
коммунистам, Стефан бежит из род­
ной страны в Польшу, а оттуда в
Россию. Там он вступает в чехосло­
вацкую воинскую часть. Очевидно,
он начинает свой путь солдатом и
проходит все этапы от солдата до ка­
питана вместе с чехословацким ба­
тальоном, потом бригадой, потом кор­
пусом генерала Свободы.
Его внутренний путь — путь чело­
века, имевшего возможность срав­
нить два мира, две социальных си­
стемы. Он — горячий патриот, но все
виденное им за время войны не по­
зволяет ему считать, что порядок в
Европе должен остаться таким, ка­
ким был до войны. Ему кажется, что
в этом порядке должны произой­
ти определенные перемены. Ему ка­
жется, что лучшее из того, что он
видел в России, должно быть учте­
но при устройстве новой Чехосло­
вакии.
Он огромной любовью любит Со­

47 4

ветскую Россию. И не потому, что
оторвался от собственной родины, а
потому, что он считает: в будущем
его родина должна быть связана
прочным союзом с СССР.
И когда он говорит отцу: «Я боль­
ше чех, чем ты, потому что я думаю
о будущем Чехии»,— он говорит это
с предельной убежденностью. Он
действительно больше чех, чем даже
его отец, потому что у него правиль­
ное понимание
будущего
своей
страны.
На характер его наложила отпеча­
ток война. Он мягок, нежен, вежлив,
спокоен, но в то же время, по харак­
теристике Петрова, он действительно
солдат, злой и упрямый. Он не хочет
мириться с ошибками отцов и не хо­
чет повторять этих ошибок. Он мо­
ложе, но опытнее. За ним опыт, ко­
торый ничем, кроме борьбы, не
дается.
Когда дело доходит до принципов,
он может быть жесток даже с от­
цом. Употребляя медицинское срав­
нение, он не гомеопат, который го­
тов лечить болезнь долго и терпе­
ливо. Он — хирург. Он видит опасную
опухоль и немедленно ее разрезает.
И в этих случаях ни следа не оста­
ется от его мягкости.
По месту, занимаемому в пьесе, он
представляет отнюдь не только че­
хов, вернувшихся из России. Он пред­
ставляет вообще всех тех, кто бо­
ролся все эти годы с начала до кон­
ца, безразлично, в СССР или в самой
Чехословакии, и кто в этой жестокой
борьбе понял, что настоящее осво­
бождение, настоящая дружба, насто­

ящая верность могут прийти на его
родину только с одной стороны —
с востока.
Вожена. По месту, занимаемому в
пьесе, она находится где-то между
отцом и Тихим. Как говорит о ней
полковник Петров, «в ее душе воюют
два мира». По своим душевным свой­
ствам опа, безусловно, больше спо­
собна на хорошее. Но хорошее всегда
труднее совершить, чем плохое, и это
обстоятельство уравновешивает обе
силы в ее дуп1е.
До войны это молодая красивая
девушка буржуазно-интеллигентного
круга, дочь небогатых, но состоятель­
ных родителей, после смерти матери
оставшаяся хозяйкой дома, избало­
ванная, привыкшая к поклонению.
Для нее была привычна мысль о спо­
койном, удобном, выгодном замуже­
стве. Надо полагать, что, не произой­
ди трагического случая в кафе, после
которого она попала в концлагерь, ее
замужество с Мачеком стало бы фак­
том.
Но вот произошел этот случай, на­
стала какая-то минута, в которую все
благородное, все несговорчивое в ее
душе всколыхнулось, и она ударила
немца. И после этого — лагерь. Такие
испытаппя, как в лагере, не могут не
перевернуть душу, не могут не обно­
вить ее. Она вернулась из лагеря с
усталой и в то же время обновленной
душой. Она увидела воочию зверства
фашистов, о которых она раньше
только слышала. Опа увидела воочию
самопожертвование ее товарищей и
прежде всего русских друзей, само-

Война и вскоре

п осл е нее,

1 9 4 2 — 1947

475

П и сьм а в театр

пожертвование, о котором она рань­
ше только читала. В лагере она на­
глядно увидела, что в мире борются
две силы. Ее симпатии на стороне
той силы, которая в условиях лагеря
была обескровлена, поставлена в не­
выносимо тяжелые условия и, одна­
ко, своей внутренней волей, своей ду­
шевной красотой преобладала над
физической, казалось бы, торжеству­
ющей силой фашизма. Вожена уви­
дела в лагере людей сильных стра­
стей, и старые меры, которыми опа
раньше мерила жизнь,— мера само­
пожертвования, мера храбрости, мера
ненависти,— все это заменилось но­
выми мерами. До лагеря она не име­
ла достаточной возможности для
сравнений. То, что Мачек пришел к
ней по улицам, на которых стреля­
ют, показалось бы ей раньше доста­
точным героизмом, но сейчас она
уже не может отнестись к этому
вполне серьезно.
В то же время как человек, вер­
нувшийся из лагеря в привычную
обстановку, она с особенной силой
жаждет всего, чего была лишена:
спокойствия,
уюта, удовольствий,
красоты, благополучия. Разумом она
приказывает себе терпимо относить­
ся к Мачеку и в конце концов выйти
за него замуж, а чувства ее отданы
Петрову. В этом человеке сконцен­
трировано то, что ей понравилось в
разных людях в лагере. Душа ее ко­
леблется между старым, привычным,
удобным, но уже чем-то скучным для
нее и неприемлемым, и новым, не­
привычным до жути, но чем-то бес­
конечно интересным и, как она в глу­

бине души чувствует, справедли­
вым.
Это женщина резкого характера.
Она не чужда прямых и благородных
порывов.
Необходимо, чтобы была показана
перемена, происшедшая с ней в ла­
гере, чтобы она возвращалась из ла­
геря, удивляя всех тем новым, что в
ней появилось. И только в несколь­
ких местах, в особенности во второй
и третьей картине, она на какие-то
минуты возвращается к прежнему
состоянию, к состоянию женщины,
для которой удовольствия жизни —
прежде всего. И в эти минуты мы ви­
дим ее как бы уходящей в прошлое,
такой, какой она была когда-то. Этот
образ будет интересно и правильно
трактован
постановщиком
пьесы
только тогда, когда зритель будет
тревожиться, что одолеет в ее душе:
привычное старое или то новое, силь­
ное и страстное, что выросло за эти
годы испытаний.
Людвиг. Людвигу семнадцать лет.
Следовательно, когда началась не­
мецкая оккупация, ему было один­
надцать. Все его сознательные воспо­
минания связаны с этой оккупацией.
Но на его личность оказали сильное
влияние два фактора: судьба брата,
бежавшего в Россию, коммуниста, ко­
торому он, как младший брат, с дет­
ских лет стремился подражать, п
пребывание в их доме русского пара­
шютиста, человека из другого ми­
ра — из мира, который боролся с нем­
цами, в то время как здесь все было
глухо и тихо, как в тюрьме. Вдоба­

476

вок, покидая их дом, этот человек
дал ему, как взрослому, револьвер.
Все эти обстоятельства, в сочета­
нии с порывистостью, вообще свой­
ственной молодости, привели Людви­
га в организацию Сопротивления, а
потом — на баррикады. Это путь мно­
гих чешских юношей.
Во взаимоотношениях с остальны­
ми действующими лицами для Люд­
вига характерны следующие черты:
во-первых, преклонение перед Пет­
ровым и преклонение перед братом,
который, так же как и Петров, яв­
ляется для него образцом настояще­
го мужчины;
во-вторых, для пего характерны
подчеркнутая дисциплинированность
и уважение к своим новым военным
обязанностям народного гвардейца.
Он любит свои дежурства, свою воен­
ную форму, свое оружие; все это
нравится ему сразу и по-взрослому и
по-детски;
в-третьих, по отношению к осталь­
ным персонажам пьесы — к отцу, к
сестре, к Грубеку, даже в какой-то
мере к Тихому — Людвиг вместе с
уважением, присущим ему как хоро­
шо воспитанному юноше, чувствует
и некоторое пренебрежение, ибо оп
ощущает себя солдатом, революцио­
нером и вообще лучше разбираю­
щимся в жизни человеком, чем опи.
Сочетание детского и взрослого в
поступках и словах Людвига — ос­
новная черта его образа. Мальчише­
ское начало в нем сильно всегда и
при всех обстоятельствах. Поэтому я
в случае необходимости выбирать
между опытным, но неподходящим

по возрасту актером и студийцем со­
ветовал бы остановиться на послед­
нем варианте. Лучше, если что-то бу­
дет недотянуто по актерской линии,
чем если зритель не поверит, что
Людвигу семнадцать лет. Тогда рух­
нет весь образ.
Ян Грубек. Прежде всего, не ну­
жно играть его переодевшимся нем­
цем. По происхождению он на три
четверти чех, как об этом и говорит­
ся в пьесе. Оп чех и по языку. Напо­
минание Джокича о том, что он слы­
шал, как Грубек раньше говорил ионемецки, отнюдь не означает, что
родной язык Грубека — немецкий.
Просто он, как подавляющее боль­
шинство чехов его возраста, прекрас­
но знает немецкий язык. Его дед по
матери был судетским немцем, то
есть немцем, жившим в пределах ны­
нешней Чехословакии. Это та «не­
мецкая кровь», о которой в прошлые
времепа Грубек и не вспомнил бы.
И неудивительно, что Франтишек,
знавший его много лет, даже не
помнил, что мать у Грубека была
наполовину немка. В дофашистские времена это не казалось суще­
ственным.
По своим социальным симпатиям
Грубек был, очевидно, всегда край­
ним правым. Он из сорта инженеровнредпринимателей, инженеров-хшцников. То, что он не стал пред­
принимателем, а остался инжене­
ром, говорит лишь о том, что ему,
очевидно, не повезло в карьере. Все
вместе взятое привело его к фашиз­
му, это случалось с людьми такого

Война и вскоре

после нее,

1 9 4 2 — 1947

477,

П и сьм а в театр

типа. В условиях немецкой оккупа­
ции оказалось, что ему выгодно
вспомнить о текущей в его жилах
немецкой крови. Он вспомнил о ней
и, быть может, за соответствующую
взятку,— что было вполне в нравах
гитлеровской Германии,— стал из
Грубека Гофманом.
Дальнейшее
обещало
быструю
карьеру, ибо он знал чешскую про­
мышленность, чешский язык, чеш­
ские нравы и, кроме того, таких от­
кровенных предателей, как он, в
Чехии, в конце концов, было не так
много. Следовательно, немцы его
ценили.
Петров прав, когда говорит о нем,
что он — чешский фашист. Грубек —
человек, который и без пемцев ду­
шой принадлежал фашизму. Просто
создались обстоятельства, при кото­
рых ему выгодно было перекрестить­
ся в немца. Если бы не создалось та­
ких обстоятельств, он бы всю жизнь
прожил чехом и был бы чисто чеш­
ским фашистом.
В пьесе этот образ проходит три
этапа развития, на каждом из кото­
рых его надо играть по-разному. Для
того чтобы правильно сыграть Гру­
бека в первых двух картинах, нужно
донять, что привело его в дом Фран­
тишека. Он, очевидно, действительно
бежал из Моравской Остравы еще то­
гда, когда там были немцы. Бежал,
как крыса с тонущего корабля, чув­
ствуя, что все пропало, что нужно
где-то скрыться еще при немцах,
переждать, переменить фамилию и
зажить новой жизнью.
Когда в начале пьесы Грубек пря­

чется в шкафу, когда он боится при­
хода немцев, он вполне искренен.
Если бы немцы нашли его и узнали
бы, кто он, то они расстреляли бы
его, как покинувшего свой пост
дезертира.
И в первой и во второй картине,
почти до самого конца, Грубек дол­
жен вызывать у зрителей искренние
симпатии. В нем не должно быть ни­
чего притворного, ничего злодейско­
го, ничего, что предсказывало бы его
будущие поступки.
Зритель должен поверить в искрен­
ность объяснения Грубека с Франти­
шеком в конце второй картины.
В сущности, это объяснение — ре­
зультат дальновидности Грубека. Он
верит в то, что Франтишек не даст
ему уцти из дома. В то же время он
предвидит, что с приходом русских
и возвращением Стефана могут воз­
никнуть обстоятельства, при которых
кто-то из них усомнится в его «ле­
вых» убеждениях, и, во избежапие
риска, он развивает перед Франтише­
ком версию, что он — человек крайне
правых убеждений, что он бежал из
Моравской Остравы не только от
немцев, но и от возможных эксцессов
со стороны его врагов из левых пар­
тий, боясь, что его враги могут запи­
сать его в изменники, хотя это
неправда.
Словом, ои заблаговременно устра­
ивает вокруг себя оборонительный
пояс и делает это с такой внешней
искренностью, что ему должен пове­
рить не только Франтишек, но и зри­
тель. Зритель с этого момента увидит
в Грубеке человека, недоброжела­

478

тельно относящегося и к Стефану и к
русским, но разгадать в нем фашиста
зритель пока не должен.
Всю третью, четвертую и начало
пятой картины Грубек живет для
зрителя в этом своем втором облике.
И только во второй половине послед­
ней картины зрителю становится яс­
ным его истинное лицо; лишь здесь
обратным ходом начинают по-новому
представать все прежние поступки
Грубека.
В этом своем третьем, истинном
облике Грубек, однако, не должен
нести в себе элементов детектива. Он
убивает Людвига и пытается стре­
лять в Петрова не из прирожденной
страсти к убийству, а потому, что не
видпт иной возможности к спасению.
Людвига он убивает, поняв, чт;о тот
пришел его арестовать. В Петрова он
хочет стрелять, понимая, что если не
выстрелит, то Петров через мгнове­
ние задержит его сам. В последние
минуты, ожидая ареста, он сохраняет
почти полное самообладание. Его
реплики, адресованные Франтише­
ку, — реплики
холодного циника.
В них звучат цинизм и презрение к
человеку, столь характерные для фа­
шистов вообще.
Отравляется он не по мгновенному
порыву, а оттого, что, оцепив проис­
ходящее, видит, что ему не избежать
петли. Он отвратителен, но не жалок.
Он — сильный враг и остается им
до конца. Ни в коем случае не следу­
ет его мельчить: это нарушило бы
равновесие пьесы, в которой Грубек
представляет собой очень большую и
потаенно существующую в Европе

силу, уже борющуюся с нами или
готовящуюся к борьбе.
Внешне Грубека надо играть немо­
лодым, спокойным, вежливым, не ли­
шенным обаяния человеком. У него
большая выдержка, хорошие мане­
ры, искренний тон. Только при этом
условии он будет страшен в конце.
Мачек. Человек, каких много и в
Чехословакии и вообще в Европе.
С одной стороны, вполне искренне
кричит «какие чертовы свиньи эти
немцы». С другой —- не менее искре­
нен, когда возмущается, что его ла­
борант, не дождавшись конца рабо­
ты, ушел встречать жену, вернувшу­
юся из концентрационного лагеря.
Помимо его личных отношений с
Боженой, главное, что его заботит
в дни действия пьесы,—- вопрос о
том, не национализируют ли его кли­
нику. В поведении масс, во всем, что
происходит в стране, он ловит, пре­
жде всего, симптомы, опасные для
своего благосостояния, он опасается
за свою собственность. А если эта
собственность будет сохранена, то
опасается, не придется ли ему отка­
заться от части своих заработков.
Если Франтишек принадлежит к
категории врачей-ученых, то Мачек
принадлежит к достаточно распро­
страненной в Европе категории врачей-предпринимателей. Он не столь­
ко врач, сколько человек с меди­
цинским образованием, избравший
местом приобретения доходов не ко­
жевенную промышленность и не
производство стекла, а медицинское
предприятие — клинику.

В о й н а и в с к о р е п о с л е н е е , 1 9 4 2 — 1947 ,

479

П и сьм а в театр

Не надо его играть злым или чер­
ствым; ои ие то и не другое. Напро­
тив, он — человек, не лишенный спо­
собности по-своему любить и даже
сильно любить, не лишенный какихто добрых чувств. Но главное в
нем — его буржуазная ограничен­
ность, нежелание поступиться ничем
из приобретенного, нежелание выйти
из круга понятий, которым он раз на­
всегда себя ограничил, нежелание
сделать ничего, что не было бы при­
нято делать в его кругу.
Мачек довольно красив, хорошо и
одет и воспитан. В буржуазных усло­
виях, когда брак без любви, но эко­
номически выгодный и удобный для
обеих сторон,— далеко не исключе­
ние, пет ничего удивительного в том,
что Вожена в свое время согласилась
выйти за него замуж.
Мачека надо играть человеком ско­
рей приятным, чем неприятным. Ме­
стами, где ои мучается из-за своей
любви к Божене, он может вызывать
сочувствие. И только в двух случаях,
где из-под всей его респектабельно­
сти вылезает наружу затаенное хам­
ство, там, где он говорит о Маше:
«Дойдет, дотащу!», и там, где гне­
вается на служащих своей клини­
ки,— он резко неприятен.
Это фигура достаточно типическая.
Пи в коем случае нельзя шаржиро­
вать ее, делать несерьезной, ибо сей­
час как социальная категория Ма­
чек — одна из самых серьезных опа­
сностей.
Именно
Мачеки будут
стараться провалить на выборах ле­
вое правительство; именно они будут
бороться с Народным фронтом.

Мачек ие сотрудничал с немцами,
как Грубек, не был предателем, не
был убийцей. Но именно в среде та­
ких, как Мачек, бактериями в пита­
тельном бульоне прорастают такие,
как Грубек.
Актер, играющий Мачека, должен
играть его искренне. Ои должен быть
от начала до конца убежден в право­
те каждого своего слова, о чем бы он
ни говорил — о клинике или о Бо­
жене. По-своему он искренне и силь­
но любит ее, и эта любовь должна
чувствоваться.
Богу слав Тихий. Надо помнить,
что, несмотря на всю эксцентрич­
ность поведения и некоторую неряш­
ливость в одежде, Тихий — большой
поэт и человек в своей стране очень
известный. Поэтому, что бы он ни де­
лал, что бы ни говорил, как бы это ни
выглядело необычно или смешно, он
неизменно сохраняет чувство соб­
ственного достоинства, и окружаю­
щие чувствуют, что это большой че­
ловек, которому просто угодно вести
себя так, а не иначе.
По своим политическим воззрени­
ям Тихий принадлежит к левой ча­
сти буржуазной интеллигенции, к
людям, которые близки к коммуни­
стам, хотя но тем или иным причи­
нам сами коммунистами не стали.
То, что Тихий сражался в Испа­
нии,— это не случайность, а изве­
стная закономерность в его биогра­
фии.
На наших глазах в пьесе он начи­
нает возвращаться к тому душевно­
му состоянию, в каком, очевидно,

480

пребывал восемь лет назад, когда был
в Испании. Шесть лет немецкой ок­
купации не перемепили его души,
но сильпо повлияли на уклад его
жизни и некоторые черты его харак­
тера. За эти годы он стал угрюмее и
неразговорчивее, внешне опустился,
перестал с кем бы то ни было
встречаться, заперся в своем опу­
стевшем доме, приучил себя к со­
стоянию человека, живущего в оди­
ночной камере.
Пьеса начинается в момент, когда
ломается этот лед.
Наряду с этим не нужно забы­
вать, что Тихий — представитель бур­
жуазной артистической богемы, че­
ловек, в нормальное время привык­
ший писать стихи больше в кафе, чем
дома, привыкший к шуму большого
города, к его пивным, кабачкам, ка­
фе. Это человек, несмотря на свою
толщину и некрасивую внешность,
любящий ухаживать за женщинами
и имеющий у них успех; любитель
хорошо выпить и поесть, для которо­
го в нормальных условиях блага
жизни отнюдь не безразличны.
Его чувство к Божене не надо
представлять себе как вечную и без­
надежную любовь. Отнюдь нет. Это
чувство не мешало ему ухаживать за
другими женщинами и жить самой
нормальной жизнью. Эта старая
влюбленность занимала и занимает
какой-то поэтический уголок в его
душе, хотя он, наверно, никогда бы
не женился на Божене, если бы да­
же она этого захотела, ибо он-то
зпает, что ни она с ним, ни он с пей
не будут счастливы.

Больше всего ие хотелось бы, что­
бы актер, играющий Тихого, выпя­
тив комические элементы роли, пост­
роил бы образ главным образом на
них. Тихий — человек, иногда вызы­
вающий смех своими манерами и
репликами, по это совсем не смеш­
ной человек. Напротив, это человек,
во всяком случае по замыслу автора,
большой и умный.
Хотелось бы предостеречь и еще
от одного возможного заблуждения.
Тихий — поэт, но если актер захо­
чет все время играть в нем поэта, он
поступит неправильно. Не нужно,
чтобы, оставшись наедипе, Тихий со­
чинял стихи, не нужно, чтобы он вы­
говаривал какие-то фразы особенно
поэтично, ие нужно, чтобы он читал
стихи. Я совершенно сознательно не
дал ему в пьесе читать стихи и очень
прошу не считать это авторским
заблуждением.
Джокич. Черногорец, представи­
тель одного из самых неукротимых
народов, состоящего всего из не­
скольких сот тысяч человек, по дав­
шего в армию Тито треть наиболее
прославленных партизанских гене­
ралов.
Джокич для меня — представитель
тех несгибаемых антифашистов, для
которых открытая борьба с фашиз­
мом, начавшаяся в 1936 году в Ис­
пании, не прекращалась ни на один
день ни при каких обстоятельствах.
Джокича не согнуло ничто — ни ла­
геря, ни слепота, он продолжает
чувствовать себя борцом. И это в
нем — главное. Он с торжеством

Война и вскоре после нее,
Письма

жмет руку Мачску так, что тот
вскрикивает. В этом слепом челове­
ке не должно быть ничего несчаст­
ного. Он выглядит стариком, ио он
не слаб и не бессилен. Что бы с ним
ни случилось, он будет укором со­
вести всем, кто ослабел или отошел
от борьбы. Это человек сильный и
жестокий в борьбе. Слепота ничего
не переменила в его характере.
Трое участвующих в пьесе совет­
ских людей нуждаются в меньших
авторских пояснениях, чем осталь­
ные персонажи пьесы. Однако не­
сколько слов о каждом из них хочу
сказать.
О Петрове. Для характеристики
Петрова прежде всего нужно вспом­
нить его собственные слова о том,
что такое сознательный человек.
Петров действует в сложной обста­
новке только что освобожденной
страны, и та сдержанность, с кото­
рой он говорит в пьесе, не природпая
черта его характера, а манера пове­
дения в данных предлагаемых об­
стоятельствах. Он все время созпает,
где находится, сознает, что и когда
нужно и должно говорить. Он созпа­
ет, что кончилась только открытая
война, а скрытая война продолжает­
ся самым ожесточенным образом.
Где-нибудь в Москве, за друже­
ским столом мы того же самого Пет­
рова могли бы увидеть менее сдер­
жанным. Актеру, играющему Петро­
ва, следует помнить об этом подтек­
сте — в других обстоятельствах этот
человек не совсем таков, каков он в
пьесе.

1 9 4 2 — 1947

481

в театр

Второе замечание. Петров — чело­
век, побывавший во многих странах,
много видавший и вполне интелли­
гентный по самому роду своей рабо­
ты. Поэтому, хотя он говорит просто,
ни в коем случае не нужно наигры­
вать эту простоту, превращать его в
«рубаху-пария»... Это человек, знаю­
щий Европу, знающий языки, знаю­
щий нравы и обычаи Запада, и это
накладывает отпечаток и на его
внешность и на его разговоры.
Третье замечание. Ни в коем слу­
чае не надо трактовать их отноше­
ния с Божеиой как только ее любовь
к нему, беспощадно отвергаемую им.
Петров сам испытывает к Божене
сильное чувство. Это чувство зароди­
лось еще три года назад, и, будь он
человеком, избравшим себе другой
жизненный путь, иначе глядящим
на свои жизненные задачи, их обо­
юдные чувства с Божеиой могли не
быть такими безнадежными. Причи­
ны невозможности их сближения за­
ложены в самом Петрове. Он — чело­
век, избравший трудную профессию,
при которой почти вся жизнь долж­
на быть заполнена только ею. Он по­
шел на это сознательно п не раскаи­
вается в этом. Но жизненное реше­
ние — одно, а чувства — другое, и
было бы неверно, если бы мы, глядя
на Петрова, не поняли силы его чув­
ства к Божене. Не нужно играть
Петрова с излишней бодростью.
Пусть зритель почувствует, что это
человек, на которого война наложила
свой отпечаток, человек, в голосе
которого чувствуются поты устало­
сти, иногда грусти. Эти йоты ничего

482

пе решают в его поведении, по они
есть, и актер ограбит себя, если ли­
шит себя их.
О Маше. Этот образ, мне кажется,
почти не требует пояснений. Мне бы
только хотелось, чтобы ее не стара­
лись играть излишне простой, не
применяли бы к ней шаблонный тер­
мин «наша простая советская де­
вушка».
Девушка, которая была где-то в
тылу врага радисткой, которая по­
шла, очевидно, прямо из последнего
Класса школы добровольно па фронт,
девушка, которая мужественно про­
шла через испытания трех лагерей и,
наконец, бежала, девушка, своим по­
ведением в лагере вызывавшая ува­
жение и восхищение Вожены и, оче­
видно, других своих подруг,— сов­
сем не простая девушка. Она просто
говорит, просто себя ведет. Она наив­
на п неопытна в любви. Очевидно,
любовь к Стефану — первая в ее
жизни любовь, по вообще-то она от­
нюдь не наивна. Она человек, знаю­
щий, что такое жизнь, что такое
смерть, знающая, как себя вести в
самых
трудных
обстоятельствах
жизни, сохраняющая чувство соб­
ственного достоинства и гордости за
свою страну; все это необходимо
помнить, играя этот образ.
Два слова о Гопчарепко. Очепь не
хочется увидеть на сцене традици­
онно залихватского восельчака-шофера. Кстати сказать, и текст пьесы
не дает для этого оснований. Гонча­
ренко в какой-то мере слепок с Пет­

рова, с которым он давно работает.
Такие люди, как он, часто бывают
среди старослужащих погранични­
ков. Эго человек выдержанный, ак­
куратный, привыкший к тому, что
его начальник разговаривает с ним
на «вы». Он внимателен, тактичен,
воспитан. Он не войдет в комнату в
пилотке, пе сядет, прежде чем его
нс пригласят. Он знает, в какой руке
держать нож и в какой — вилку, и
плюс ко всему этому очень внимате­
лен и наблюдателен. Пе случайно в
пьесе именно он первым замечает
подозрительное поведение Грубека и
разряжает его револьвер.
Г л я д я па с ц е н у
Не нужно в декорации, в обстанов-*
ке холла в доме Франтишека стре­
миться к какой-то особенной харак­
терности, которая непременно напо­
минала бы о Чехословакии. Декора­
ция и обстановка могут быть буржуазно-нойтральпыми, это не будет
противоречить истине.
Пьеса сугубо современная, и хоте­
лось бы обойтись без остро харак­
терных гримов. По возможности хо­
телось бы, чтобы актеры играли без
париков, и, несмотря на преклонный
возраст Франтишека и его профес­
сорское звание, автор покорнейше
просит не награждать его ни боро­
дой, ни усами, ип длинной шевелю­
рой.
То же самое относится и к Грубеку.
Желательно, чтобы Мачек на сцене
обошелся без злодейских усиков.
Тихому тоже противопоказана тра­
диционная поэтическая шевелюра.

В о й н а и вс к о р е п о сл е нее,

1 9 4 2 — 1947

483

П и сьм а в театр

Автор скорой готов увидеть его даже
лысым.
Если есть в пьесе одни законные
усы, то принадлежат они Джокичу.
Несколько слов о к о с т ю м а х .
Автору очень хотелось бы не видеть
в пьесе ни одних гольфов и ни одних
из тех шнурованных ботинок, что
держат у пас в реквизитах для
пьес о Европе.
Не нужно пестрых и клетчатых
костюмов ни для кого из персона­
жей. Не нужно светлых штанов. Не
нужно спортивного фасона пиджа­
ков, хлястиков, накладных карманов
п т. д. и т. п.
Франтишек, Грубек и Мачек долж­
ны быть одеты в приличные темные
костюмы, в которых не должно быть
ничего эксцентрического.
Что касается Вожены, то я тоже
рекомендовал бы не награждать ее
излишне пышными или эксцентри­
ческими туалетами. При желании,
во второй картине, где Вожена гово­
рит о своем платье, что она была в
нем в последний раз на студенче­
ском балу со Стефаном, это платье
может быть длинным вечерним, по
при этом скромным, девичьим. Если
же в театре не захотят этого делать,
то соответствующую реплику о бале
следует выкинуть.
Джокич должен приходить в таком
платье, в каком может прийти чело­
век из концентрационного лагеря, то
есть в смеси арестантской одежды и
одежды, которую могли ему дать
люди по дороге. Словом, он может
прийти в чем угодно, лишь бы это

одеяние не делало его смешным и
жалким.
То же относится и к Божене и к
Маше в первой картине.
Хотелось бы, чтобы Петров па
протяжении действия пьесы не был
излишне перекрещен ремнями и во­
оружен. В третьей и четвертой кар­
тине было бы хорошо, если бы он
ходил в бриджах, в сапогах и вме­
сто гимнастерки — по-домашнему, в
той кожаной курточке, в которой он
появляется впервые. Очевидно, эта
курточка — его намять об Испании.
Словом, мне не хотелось бы под­
черкивать в его костюме «военную
косточку», делать его все время
специфически воеппым.
Костюм Стефана представляет не­
которые трудности. Форма чехо­
словацкого корпуса состоит из сле­
дующих предметов: галифе в сапоги
или брюки навыпуск, китель длин­
нее, чем наш, с нашитыми нижними
и верхними карманами, с открытым
воротником, как у пиджака. Под этот
френч носится защитного цвета ру­
башка и темно-зеленый галстук. Цвет
кителя и брюк — хаки. На голове —
пилотка.
Отличие
капитана: на
узеньких, сделанных из той же ма­
терии, что и китель, погонах по че­
тыре золотых звездочки.
То немецкое тропическое обмупдирование, в котором в дни Пражского
восстания ходило большинство на­
родных гвардейцев, трудно восстано­
вить на нашей сцене, да и не стоит.
Так как эта организация полувоен­
ная, полугражданская, не будет
большой ошибкой одеть народных

484

гвардейцев, в том числе и Людвига, в
полувоенную
одежду,
заправить
обыкновенные гражданские брюки
в сапоги или, как у велосипедистов,
перехватить их снизу п заправить
в ботинки и добавить какие-то воен­
ные детали — военного типа курточ­
ки или пиджаки, перепоясанные рем­
нями, и пилотки. Если это и не бу­
дет соответствовать истине, то, во
всяком случае, будет недалеко от
нее.
В заключение несколько слов, ад­
ресованных ш у м о в и к а м . Доро­
гие товарищи! Единственная прось­
ба: меньше шума! Сильный шум дол­
жен быть только в одном месте: пе­
ред тем, как появляется Петров, там,
где по улицам Праги, мимо дома
Франтишека пролетают русские тап­
ки. Здесь может быть дан сильный
грохот танков. В конце же первой
картины и на протяжении почти
всей второй картины, пока продол­
жается восстание, не нужно делать
слишком много грохота. Не говоря
уж е о том, что от этого устал наш
зритель, это не соответствует дейст­
вительности и, самое главное,— во­
все не страшно. Пусть от времени до
времени где-то за сцепой изредка
раздается очень далекая пулеметная
очередь, две-три очереди, отдельные
выстрелы, далекие и глухие разрывы

снарядов. Это будет и более похоже
на правду и создаст ощущение тре­
воги.
Может быть, иные из моих замеча­
ний
покажутся
деспотическими,
иные не найдут отклика ни в душе
постановщика, ни в душе актера, пи
в душе художника. Я предвижу это,
хорошо зная, что каждую пьесу мож­
но прочесть по-разному. Эту пьесу
я не только написал, но и прочел.
Прочел, естественно, по-своему. Ду­
маю, что в главпом прочел правиль­
но, ибо довольно хорошо знаю то, о
чем написана пьеса. Я не навязываю
никому своих суждений. Товарищи,
которые прочтут мои замечания,
примут то, что они будут разделять,
и отметут то, с чем они не согласны.
Автор на это не будет в претензии,
ибо замечания он делал не из жела­
ния учить, а из желания помочь.
Что же касается тона моих замеча­
ний, то я полагаю, что нет смысла
перед каждой фразой писать «помоему». Ибо все, что здесь написа­
но,— естественно, «по-моему», и эти
слова я с самого начала вынес за
скобки.
Итак, все это «по-моему» и, естест­
венно, как и все в искусстве, может
быть и по-другому.
1945

Письма о стихах

П о д ум а е м об от сут ст вую щ их

Мне хочется коснуться вопросов,
связанных с судьбой и работой на­
ших молодых писателе й-фроптовиков.
Но прежде чем перейти к общему,
начнем с частного, с творческой
судьбы трех из этих людей, с кото­
рыми (так же, очевидно, как и дру­
гие писатели с другими людьми) я
был связан, которые писали мне с
фронта, приезжали в Москву, быва­
ли у мепя, читали мне свои стихи и
оставляли собраппые на фропте
киижки в надежде на то, что они бу­
дут напечатаны.
Я пишу именно об этих трех то­
варищах не потому, что па них свет
клином сошелся; напротив, я глубо­
ко убежден и даже знаю, что среди
фронтовиков с каждым месяцем вы­
является все больше литературно

высокоодаренных людей. Мне просто
хочется, чтобы эта статья сыграла
роль затравки в большом разговоре
на эту тему, в ходе которого многие
писатели вспомнят имена людей с
фронтов, которых они знают и о ко­
торых сейчас необходимо догово­
рить.
Алексей Педогонов и Михаил Лу­
конин воюют уже вторую войну и
начали свой военный путь бойцамидобровольцами еще в фипскую кам­
панию. Оба они прошли путь от ря­
дового бойца до офицера, политра­
ботника, армейского газетчика. Все
это время опи оба писали стихи.
Иногда собирали их по нескольку и
присылали мне в письмах.
На стихах стояли разные даты
и места: Россошь, Богучар, Воронеж,
Сталинград. Сначала названия горо­
дов и деревень под стихами двига­
лись с запада на восток. Потом, с
наступлением армии, движение их
переменилось. Одно из последних
писем я получил из Румынии. Это
зпачило, что молодые писатели про­
жили войну вместе с армией, с ней
переживали тяготы отступления, с
ней научились великому умению
«выстоять», с пей заодпо узнали ни
с чем пе сравнимое счастье насту­
пать.
Они были ранены, лежали в гос­
питалях, приезжали в Москву заго­
релые, обветренные, усталые и пе­
реполненные впечатлениями.
Все это я пишу совсем не к тому,
чтобы указать на военные труды и
заслуги людей, а потом попросить
едпехождеиия в разборе их творче­

ства. Они в этом совсем не нуж­
даются. Я говорю об их челове­
ческой судьбе только потому, что
судьба их самым крепким образом
связана с тем, что они писали и
пишут.
В стихах, да и в прозе, когда они
пишутся па войне, возможпо, от си­
лы впечатлений или от сознания то­
го, что жизнь твоя может оборвать­
ся, появляется очень прямая непо­
средственность, своеобразная «дневнпковость». Пишут о том, как
ходили в атаку, о том, как рядом
умер товарищ, о том, как отдыхают
после боя, о том, как уезжают, и о
том, как возвращаются па фропт.
Пишут стремительно, неровно, и
действительно хорошее живет в сти­
хах по соседству с тем, что только
казалось хорошим в ту минуту, ко­
гда было написано, а потом уже
пекогда было исправлять и переде­
лывать, нахлынули новые дела и
впечатления, хотелось опять горячо
и торопливо писать о новом.
Я не буду здесь цитировать и
подвергать разбору стихотворения, а
просто приведу их рядом с этой
статьей.
Авторы этих стихов далеко, они
па войне. Письма идут долго. Я не
имею возможности советовать нм
переделать ту или нпую строчку или
строфу, я не хочу и не вправе по­
правлять их своей рукой. Поэтому
прочтите эти стихи такими, как они
присланы с фронта. Рядом с хоро­
шими есть плохие, рядом с удачны­
ми есть и неудачные. Но все же в
каждом из этих стихотворений, я

уверен, есть истинное поэтическое
чувство и острый глаз очевидца.
Мне не все нравится в этих сти­
хах, но мне очень правятся люди,
писавшие их,— талантливые, скром­
ные, такие же труженики войны,
как миллионы других людей, впи­
тавшие в себя такой богатый запас
впечатлений для своей писательской
жизни, какой дай нам бог всем
иметь.
То, что они пока написали,— толь­
ко крупицы из этих запасов впечат­
лений.
После воппы им, как и всем нам,
предстоит много трудиться. Я убеж­
ден, что для них это будет счаст­
ливый труд и потому, что они та­
лантливы, н потому, что им есть о
чем писать.
Бойца вошла в их жизпь, опи по
только пошли на нее добровольно,
ие только участвовали в пей, по и
много думали над тем, что делает с
душой человека война. П опи пра­
вильно поняли, что для молодого
человека, который хочет стать писа­
телем, участие в защите своей Ро­
дины есть прямая душевная необхо­
димость.
Молодой человек, который сегодня
хочет стать писателем, должен прой­
ти через воину. Только тогда он бу­
дет жить как писатель.
Михаил Луконип хорошо сказал
об этом в простых словах, закапчи­
вающих одно из его стихотворений:
...лучше прийти
с пустым рукавом,
чем с пустой душой.

Война и вскоре

после

пес,

1 9 4 2 — 1947

487

Письма о стихах

Вместе со стихами Недогопова и
1укоипна мне хочется привести стиотворения третьего поэта-фронтонка, тоже всю войну находящегося
а фронте,— Сергея Наровчатова.
Я знаю его сравнительно меньше
не переписывался с ним всю Bonу. Стихи, которые он, приехав в отуск, привез в Москву, сразу же вы­
вали во мне живой интерес. В его
тихах нет той простоты и естествеиостп, которые есть у Луконипа и
!едогоиова. В них чувствуется сила
овоеппых литературных традиций,
лияпие прочитанных, но не переваенных чужих стихов. И, однако,
ри всем том сквозь эти наносные
лияпия в его стихах пробивается
пла
собственного
темперамента.
I вдруг среди мелькающих мимо сопаиня строк появляется образ, коорый не выкинешь из памяти.
Таких людей, как эти,— десятки,
ожет быть сотпн. Ни для кого сейас не секрет, что ряды пашей лиературы пополнят прежде всего
юдн, вернувшиеся с фронта.
Но нельзя все откладывать «на
осле войны». Многое можно наать теперь же.
Как обстоит дело сейчас, сегодня?
[олодые писатели с фронта пишут
исателям в Москву. Присылают
вой стихи. Иногда собирают книжи и тоже присылают их.
Некоторые из этих поэтов понада)т в Москву сами, и здесь они не
огут пожаловаться на отсутствие
иимання. Им устраиваются вечера
Клубе писателей, пишут рекоменации и отзывы в издательства, в

журналы. Но потом они уезжают, и
все усилия часто остаются втуне.
К сожалению, так уж повелось, и в
этом виноваты и мы сами в первую
очередь, и редакции журналов, и из­
дательства, и приемочная комиссия
Союза писателей, где быстрее доби­
вается успеха не тот, кто талантли­
вее, а тот, кто настойчивее мозолит
глаза.
Для того чтобы малоизвестному
автору напечататься в журнале,
нужно много и настойчиво ходить
туда и напоминать о себе. Если же
просто оставить стихи в журнале, то
они пролежат до следующего приез­
да — через год.
То же самое с приемом в союз.
Эти люди, которые могут приехать
с фронта на несколько дней или
только написать оттуда, практически
оказываются в самом невыгодном
положении, хотя принципиально к
ним все очень хорошо относятся.
Тут, конечно, нет дурного умысла.
Но есть признаки рутины и забыв­
чивости — по печальной поговорке
«с глаз долой — из сердца вон».
Чтобы не говорить общих слов, я
выдвигаю в порядке обсуждения
конкретное предложение. Надо из­
дать большой сборник лучших про­
изведений молодых поэтов-фронтовиков. Я утверждаю, что это будет
очень интересная, принципиальная
и многообещающая книга.
Насколько такое издание окрылит
и поддержит очень многих людей,
может представить себе только тот,
кто пишет стихи в трудных условиях
фронта.

488

Я предложил впиманию редакции
и просил напечатать рядом с этой
статьей ради наглядности примера
стихи только трех поэтов. При всех
своих недостатках — это стихи лю­
дей талантливых и уже сейчас бога­
тых жизиепным опытом. Таких при­
дут сотни и тысячи. И если думать о
будущем советской литературы, мы
обязаны в первую очередь подумать
как раз о них.
1944

И з п и с ь м а М . Л у п о н и н у , 1 9 4 3 г.

...Получил твое письмо. Рад, что
ты жив и здоров и находишься в
боевом, злом настроении. Не знаю,
может •быть, некоторые беды в жиз­
ни бывают и к лучшему: то, что в
«Сов. писателе» закалите лили твою
книжку, может быть, будет и не так
плохо. Что до меня, то я в тебя ве­
рю больше, чем в кого-нибудь из
других моих товарищей, и, пожалуй,
именно поэтому меня пе очень вол­
нует, по правде говоря, то, что сей­
час у тебя не вышла книжка. Хотя
абсолютно понимаю, как тебе этого
хотелось бы в глубипе души. Война
не па век,— авось через год тебе
удастся засесть за большую книгу о
пей. Сколько я ни смотрел па судь­
бы людей, всегда, когда начинают
книжечка за книжечкой, сначала
кажется легче, а потом трудпей, и
наоборот, потом легче, когда, как на­
чал Багрицкий — с «Юго-Запада».
Не прими это утешение за мое хан­
жество. Я пишу это от души.

Независимо от книжки, очень про
шу, пришли мне последнее, что на
писал. Может быть, я с циклом пой
ду куда-нибудь в журнал и нанеча
таем. Во всяком случае, это будег
пе вредно. И потом просто хочется
знать, что ты пишешь...

И з п и с ь м а Е. Г в о з д е в у , 1 9 4 3 г.

Рад услышать о том, что ты жив
здоров и существуешь на бело.\
свете. Рад был узнать и то, что ты i
эту войпу хорошо поработал. Нужн<
тебе сказать, что хотя наших студен
тов Литинститута когда-то считал!
богемой и было хорошим топом ]
писательских кругах говорить о на'
пренебрежительно, однако при тако!
серьезной проверке, как война, ока
залось, что многие из нас (даже, по
жалуй, большинство) хорошо рабо
тали — кто мечом, кто пером. Это хо
рошо и приятно, хотя, к сожалению
институт после войны, п даже уж«
сейчас, мог бы повесить очень длин
ную мемориальную доску с именам!
тех, кого уже пе существует ш
свете.
Напиши мне, пожалуйста, подроб
но, как ты живешь, что делаешь, ка
кие будущие возможности и наме
репия, есть ли надежда попасть ]
Москву. Если есть, буду рад теб;
увидеть.
Стихи твои прочитал. Трудпо ве
сти серьезный разговор при помощ]
почты, так что этот разговор я 6t
лучше отложил до нашего с тобо]
свидапня. Но все-таки, как пикогд,

Война и ас кор с после псе, 1942—1947

489

П исьм а о стихах

не кривил душой, так и пе покрив­
лю и сейчас: хотя есть в твоих сти­
хах и чувство жизни, и тепло и чув­
ствуется, что ты много перевидал и
перестрадал, но с точки зрения чисто
поэтической, профессиональной, они
все-таки недостаточно хороши, что­
бы, скажем, я сейчас мог с чистой
совестью двигать их в печать. Много
поэтически слабого, недосказаппого,
такого, что нужно бесконечно пра­
вить, и править, и еще раз править.
Все это на расстоянии сделать труд­
но и, собственно говоря, даже нель­
зя. Надеюсь, ты не обидишься па
меня за эти горькие слова — хуже,
если бы я тебе солгал...

И з п и с ь м а Л . К а ц н е л ъ с о и у , 1 9 4 4 г.

О наших общих друзьях могу ска­
зать больше печального, чем хоро­
шего. Борис Лебедев в очень тяже­
лом состоянии, почти при смерти.
Помогаем ему, чем можем, но, ви­
димо, это безпадежно. Яше Кейхаузу тоже очень плохо — страшно па
пего посмотреть... Недавно прислал
мне письмо Егор Гвоздев — навер­
ное, ты помнишь такого. Трижды
орденоносец, гвардии старший лей­
тенант. А стихи все те же, что и в
33-м году...
Недавно приезжали морячки и пе­
редавали привет от Яна Сашина. Он
всю войну на Черноморском флоте.
Когда я был там, видел его,— он был
молодцом. С тех пор уже давно его
пе видел.
Вот п все, кто приходит на на­

мять. Апикет недавно прислал пись­
мо; он работает в дивизионной га­
зете. Как-то он тут был у меня, по­
худевший, сердитый, по какой-то хо­
рошей, веселой злостью. Провоевал
почти всю войну полковым агита­
тором...
Целую тебя.
Крепко жму руку. Желаю счастья
и быть живым.

В и з д а т е л ь с т в о « С о в е т с к и й п и с а т е л ь »,
1 9 4 4 г.

От з ыв
Мне принес свою книгу стихов
Сергей
Наровчатов — поэт-фронто-^
вик, до войны студент Литературно­
го института. Мне кажется, что эта
книга несомненно заслуживает вни­
мания. Во-первых, в ней присутст­
вует талант, а это самое важное, и,
во-вторых, в кпиго чувствуется жи­
тейский опыт, который дала автору
война. Война в этой книге суровое,
трудное и большое дело, то есть та­
кая, какая опа есть в жизни.
Не все стихи в книге однпаково
хороши. Два-три из них я бы изъял,
многие бы считал нужным подверг­
нуть редакционной правке, но целый
ряд таких стихотворений, как, папример,
«Вступление
в книгу».,
«Пропавшие без вести», «Мой свер­
стник»,
«Дальнобойные
письма»,
«Что с любовью сталось на све­
те?»,— стихи безусловно талантли­
вые и сразу обращают на себя вни­
мание. Словом, над книгой нужно

поработать п она должна получить­
ся.
Я, со своей стороны, в целом реко­
мендовал бы ее к изданию. В слу­
чае решения этого вопроса принци­
пиально положительно, я готов дать
развернутую рецензию о книге и по­
мочь автору с точки зрения редак­
торской.

только те стихи, которые, мне ка­
жется, можно п стоит печатать.
Настоятельно
рекомендую
эту
книжку для издания; я со своей сто­
роны, если она будет утверждена в
плане, согласен взяться за редакти­
рование.

В

редакцию

ж урнала

«См ена»,

ян­

в а р ь 1 9 4 5 г.
В

и здат ельст во

«С овет ский

писа­

т ел ь » , 1 9 4 4 г.

Отзыв
Михаил Луконин. «Поле боя», кни­
га стихов.
Недавно мне попала в руки эта
книга ноэта-фроптовика Михаила
Луконина, и очень многое в пей мне
показалось интересным и, больше
того, талантливым.
Не все стихи в ней равно хороши,
на некоторых лежит печать незрело­
сти, неумение вовремя поставить
точку, неумение почувствовать ком­
позицию стихотворения. По в то же
время в них много души, чувствует­
ся острый глаз. В стихах бьется на­
стоящая мысль. Особенно это отно­
сится к последним двум разделам
книжки. Такие стихи, как «Поле
боя», или «Солдат», или «В вагоне»,
по-моему, просто отличные стихот­
ворения.
Книжка в том виде, как я ее пере­
даю в издательство, уже предвари­
тельно, па мой взгляд, очищена от
всего лишнего. Я оставляю в ней

Мне кажется, что следует напеча­
тать стихотворения Львова «У входа
з Скалат», «Дорога па юге», «Сон».
Можно напечатать и стихотворение,
начинающееся со слов «Ревя па по­
вороте, па подъеме...», по в этом
стихотворении следует, по-моему,
обязательно выкинуть последнюю
строфу, начинающуюся со строк:
«Привстав с постели, легкою пас­
телью». Эта строфа, заканчиваю­
щая стихотворение, бесконечно литературна, и ее никак нельзя печа­
тать.
Что
касается
стихотворения
«Степь», по-моему, его совсем не
стоит печатать, это безделушка...
Стихотворение,
начинающееся
«Ты весь захлестнут шумной жиз­
нью...», в общем правильно л не ли­
шено поэзии, но излишне прямоли­
нейно. Если полоса составится из
четырех стихотворений без пего, то
я думаю, что его можно не печатать.
Но если без пего пе сладится, то
можно и напечатать — большой бе­
ды не будет.
Это — в порядке внутриредакциоипых замечаний.

Война и вскоре после

нее,

194 2— 1947

491

П исьма о стихах

Теперь

— предисловие

к

ст ихам

Л ьвова.

Рекомендовать вниманию читателя
стихи молодого поэта всегда дело, с
одной стороны, казалось бы, легкое,
а с другой стороны, в то же время
ответственное и трудное. Человек,
который хороню и даже очень хо­
рошо начинает, всегда может обма­
нуть читателя потом.
О том, что Михаил Львов способ­
ный и даже очень способный чело­
век, мне говорить не хочется — об
этом скажут его стихи сами по себе;
мне хочется сказать только вот о
чем.
Люди, видевшие войну, пишут о
пей по-разному: одни пишут о пей
во всех ее подробностях, стараются
увидеть в пей те сотни и тысячи жи­
вых черточек, которые им кажутся
неповторимыми, и когда мы читаем
их стихи, то быт войны встает перед
нашими глазами. II мы ни минуты
не сомневаемся в том, что люди, ко­
торые эти стихи писали, были па
войне.
Бывает и иначе. Бывает так, что
человек, побывавший па войне, в са­
мой горячке, п видевший много серь­
езного и страшного, связанного с не­
обходимостью жертвовать жизнью н
убивать людей, не посвящает своих
читателей ни в какие конкретные
подробности войны и ее быта, и ко­
гда читаешь стихи такого человека,
то норой, в первую минуту, может
быть и не ясно, был ли он на фронте
или не был.
То же самое происходит со стиха­

ми Львова: читаешь их и, если пе
знаешь его личной биографии, ду­
маешь в первую минуту — был или
не был этот человек на фронте?
Написал ли он все то, что написал,
там, среди опасностей, или, может
быть, наоборот, в далеком тылу?
Только человек, который так же,
как и Львов, был па фронте,— а
Львов был на фронте и в самой труд­
ной обстановке,— поймет, что эти
стихи, в которых нет мелочных кон­
кретностей, написаны человеком, ко­
торый знал и видел фронт. В них,
может быть, нет подробностей, по в
них есть ощущение жизни, которая
может оборваться в любую минуту
и которая поэтому особенно дорога
человеку. II мне, в свою очередь,
особенно дороги эти стихи человека
молодого,
безусловно
способного,
жадного к жизни и в то же время не
испытывающего излишней боязни
расстаться с нею.

Иг

письм а

Г.

издат ельст ва

А.

Я р ц е в у , директ ору

«Совет ский

п и с а т е л ь »,

я н в а р ь 1 9 4 5 г.

...Я видел свою функцию в работе
над этим сборником пе в том, чтобы
по-ипому его отбирать, после того
как его отобрал Антокольский, а
только в том, чтобы по возможности
дополппть его кое-чем иц того, что
мне в разное время присылали фрон­
товые поэты.
Таким образом, мне кажется, что
следует добавить в этот сборник од­
но из повых имен — фроптовую поэ­

492

му «Валентина» Якова Белинского.
Кое-что я в ней сократил, но хотел
бы, чтобы по ней прошелся еще Па­
вел Григорьевич. А вообще она, помоему, приятная. И автор скоро че­
тыре года безотрывно па фронте.
Меня она обрадовала.
Я хотел бы добавить большой цикл
стихов Сергея Смирнова. У него сти­
хи своеобразные, в большинстве сво­
ем с Хорошим чувством юмора. Это
внесет очень удачный новый оттенок
в книгу. Сам он — хотя по здоровью
имел все основания не быть па вой­
не — все же провел всю войну на
фропте и только сейчас вернулся в
Москву. В дальнейшем, через не­
которое время, я хочу предложить
Вашему
вниманию
книжку
его
стихов.
Предлагаю также в сборник четы­
ре стихотворения фронтовика — бой­
ца Анатолия Абрамова. В них не все
еще складно, но они меня тропу ли
очень уж большой душевностью и
искренностью. Может быть, кое-что
можно и почистить, по напечатать,
по-моему, обязательно надо.
Предлагаю два стихотворения стар­
шины Ильиных, тоже присланные с
фронта. По-моему, оба стихотворе­
ния вполне можно напечатать.
Краснофлотец Дмитрий Ковалев
прислал целую книжку. Из пее я
отобрал несколько стихотворений.
В них есть и душа, есть и новый се­
верный пейзаж, который тоже будет
звучать в книге.
Кроме того, даю ряд стихов, ранее
не включенных в сборпик, из тех,
что были у меня,— Михаила Луко­

нина и Алексея Педогонова. По-мое­
му, в большинстве своем стихи эти
совсем хорошие, значительно лучше
того, что сейчас включено в сборник.
Мне думается, что их следует до­
бавить, не стесняясь тем, что у од­
ного будет много стихов в сборни­
ке, а у кого-то другого — гораздо
меньше.
Посылаю также на суждение Пав­
ла Григорьевича два стихотворения
С. Гудзенко. Может быть, следует их
добавить. И три стихотворения С. На­
ровчатова, тоже, может быть, сле­
дует добавить.
И последнее: из новых еще пред­
лагаю вашему вниманию баллады
Николая Сиважова, тоже прислан­
ные с фронта. Они переправлены
мне от И. Эрепбурга, поэтому я об
авторе ничего не знаю, кроме того,
что он — фронтовик. В балладах коечто нескладпо, по они весьма инте­
ресны и обнаруживают способности
автора, хорошую смелость мысли и
остроту чувств.
К этому сводятся мои добавлепия
к сборнику.
А теперь у меня есть следующие
принципиальные соображения.
«Сборник молодых поэтов» — на­
зывать его никак пе следует, в та­
ком виде сборпик смысла не имеет.
Я бы назвал его «Стихи с фронта».
И действительно напечатал бы в нем
только стихи фронтовиков. В таком
виде он имел бы смысл.
Я не зпаю биографии всех тех лю­
дей, которые включены в сборник
Павлом Григорьевичем, но мпе ка­
жется, что к фронтовикам здесь при-

Война и вскоре

после

нее,

1 94 2— 1947

493

П исьм а о стихах

падложат по все,— что, если мы их
стихи из этого именно сборника уда­
лим? Объясним авторам принцип
книги и, таким образом, соблюдем
строгость того принципа, который
единственно, кажется мне, и оправ­
дывает и объясняет этот сборник.
В этом случае, назвав его «Стихи
с фронта», я бы считал нужным сде­
лать следующее: непременно в кон­
це, сейчас, сдавая сборник в набор,
оставить странички четыре для крат­
ких биографических справок, для
того, чтобы было видно лицо люден,
чьи стихи составили сборник.
В этих справках — несколько са­
мых простых вещей: год рождения,
воинское звание, время пребывания
на фронте, награды. Мне кажется,
это будет чрезвычайно правильно и
интересно.
Но нужно решить этот вопрос в
течение ближайших двух дней. Тогда
я дам адреса тех, чьих адресов у вас
нет, и падо их немедленно запро­
сить.
Вот, собственно говоря, и все. Мне
остается только еще раз просить про­
щения за задержку. Но мпе хотелось
найти новые имена, а для этого
пришлось разобрать чудовищное ко­
личество
накопившихся у меня
стихотворений. Было прочитано за
это время но крайней мере около
15 тысяч строк, а выудил я какихнибудь 800—900, может быть тысячу.
Еще одно соображение. Я увидел,
что в сборник не попали стихи Баукова. Я не могу сказать, чтобы его
стихи мпе невесть как нравились, но
думается, что можно было бы ото­

брать два-три стихотворения. Чело­
век всю войну на фронте и хорошо
работает, п стихи можно отобрать
вполне приличные...

В

редакцию

ж урнала

«Знамя»,

с е н т я б р ь 1 9 4 5 г.
И.

Селъвинский.

«С у д

в

К расно­

даре».

Стихотворение сильное и хорошее,
только, конечно, не может быть и
речи о том, чтобы оставить в нем
сцену повешения. Не в традициях
русской литературы описывать это п
не в традициях русской журналисти­
ки печатать. Сельвиыскому, как это
часто с ним бывает, изменило и на
этот раз чувство меры. Считаю, что
надо попросить его выкинуть все,
что находится
между строчкой:
«Предсмертной дрожью грянул бара­
бан» и строчкой: «Вам жалко их? —
спросил меня Толстой». Выбрасыва­
ется это абсолютно безболезненно, а
стихотворение даже чисто эстетиче­
ски становится лучше по крайней
мере в двадцать пять раз.
М . С о б о л ь . С т и х и . Соболь, безуслов­
но, очень способный человек, хотя и
с сильным налетом в стихах поэти­
ческого мальчишества. При всем том
стихи читать интересно. Есть в них
огонек п душа. Я бы сделал цикл его
стихов. Считаю, что нужпо отобрать
«Высота 319-25», «В Польше», «Мо­
сква — концерт», «Петух на кирхе».
Над этими стихами я мог бы немно­
го посидеть, как только чуть-чуть
освобожусь...

Я р о с л а в С м е л я к о в . С т и х и . Очень
отрадно, что Смеляков опять пишет,
и пишет хорошие стихи. В частно­
сти, из четырех стихотворений, пред­
ставленных нм, по-моему, два просто
отличных, это «Портрет» и «Отступ­
ление» (кстати, неизвестно, почему
оно так названо, заглавие надо пе­
ременить). Стихотворение о матери
тоже хорошее. Очень неплохое сти­
хотворение «Песни». Я совершенно
согласен и убежден в том, что нам
нужно пробить стену и начать пе­
чатать Смелякова. Мое субъективное
мнение, вообще-то говоря, что среди
поэтов моего поколения это человек,
который потенциально обещает боль­
ше всех. Я очень верю в его безус­
ловно большой тал a [it. Готов пойти
куда угодно и сделать все, что нуж­
но для того, чтобы можно было печа­
тать...

От крыт ое

письм о

крит ику

Семену

Т регубу

Дорогой товарищ Трегуб!
Мне хочется сказать Вам, что Вы
меня огорчили и обманули как чита­
теля. Ведь не только у писателя есть
свой читатель: читатель есть и у
критика.
Позвольте мне поговорить с Вами
как Вашему читателю.
Осенью 1912 года, в дни тяжелые,
если не сказать больше, я на фронте
в штабе архмии у кого-то па столе
наткнулся па бог весть как попав­
ший сюда уже затрепанный помер
газеты «Литература и искусство».

И в пей я вдруг увидел Вашу статью,
которая называлась «Лирический
дневник К. Симонова». Внизу, под
статьей, была пометка: «Западный
фропт». Из этого я попял, что Вы
писали свою статью там же, где я
писал стихи, о которых Вы писа­
ли,— на фронте.
Мне хочется верить, что читатели,
которые прочтут эти мои слова, адре­
сованные Вам, поверят мне, что
вспомнил я об этом бескорыстпо. Мпе
просто нужно об этом вспомппть
для того, чтобы поговорить с Вами
по душам.
Эта статья принесла мне тогда, по­
мню, большую радость: может быть,
большую радость, чем любая другая
статья за все последние годы. Я по­
том часто вспоминал ее и еще раз
вспомнил сейчас. Вы меня похвалили
в пей. Но она прпнесла мпе радость
не потому, что Вы меня хвалили, а
потому, что, как мне казалось, Вы
меня очень хорошо понимали: пони­
мали мою душу, мои чувства, пони­
мали то, что я хотел сказать. В этой
статье Вы были тем моим читате­
лем, для которого я писал и которому
мне хотелось пожать руку. Крепко
пожать.
Давно уже отшумел 1942 год, и
многие из стихов, о которых Вы пи­
сали тогда, умерли для меня, и Вы
уже не на Западном фронте и я не
па Сталинградском фронте, а все по­
чему-то я не забыл Вашей статьи.
Помните, что Вы писали тогда о
моих стихах? «В них нет той рассу­
дочной преспоты, которую мы встре­
чали в других стихах поэта. Это —

Война и вскоре

по сл е нее,

1942— 1947

495

П исьма о стихах

вольпый язык сердца, язык пережи­
того. В стихи эти веришь... По пово­
ду них не хочется морализовать;
читаешь и перечитываешь — у тебя
праздник».
И дальше Вы писали, что «в беде
познаются друзья». Иад этой фразой,
помню, я задумался тогда. И снова
задумываюсь сейчас. Мне показалось
тогда, что в Вашем лице в тот год
большой беды я узнал друга. Это
было тем более радостно, что это
было неожиданно.
Я не любил того, что Вы писали до
войны. До войны, критикуя писате­
лей и поэтов, Вы любили становиться
в неуязвимую позицию яростного за­
щитника не нуждающихся в защите
авторитетов. Чаще всего Вы ссыла­
лись на Маяковского, то защищая
его от воображаемых нападок, то —
это было чаще и хуже — используя
его имя и цитаты из него в качестве
критической дубинки. Вы как бы,
взяв в руки фотографию и рулетку,
осматривали и обмеривали поэтов.
Не похож — не годен. Не дорос — не
годен. Словно... в казенном присут­
ствии.
Вы любили у Маяковского все и в
других не любили ничего. И — про­
стите меня — мне казалось, что 13ы
не любили ни того, ни другого: ни
Маяковского, пи поэзии. Маяковский
был не Вашей любовью; оп был про­
сто Вашей позицией. А поэзия была
не полем борьбы, а полем деятель­
ности.
Я, кажется, пишу грубо, но это —
правда. Я так думал о Вас до войны.
И пишу это совсем но для того, что­

бы Вас укорить, а просто чтобы Вы
поняли, какой острой радостью заде­
ла мою душу Ваша статья в 1942
году. Мне показалось, что Вы стали
другим, совсем другим. А ведь это
тогда случалось с очень многими пз
пас. Это была не редкость. Громад­
ная беда испытаний, горя многим
тогда очистила дупту. Вот так я и
понял Вашу статью.
Хочу еще раз подчеркнуть — дело
не в том, что Вы тогда наппсали обо
мне. Мне было бы сейчас легче
писать, если бы эта статья Ваша бы­
ла не обо мне, а, скажем, об Алексее
Суркове.
Вы написали не обо мне. Вы напи­
сали о нас, о писателях. Вы написа­
ли об очень многих из нас: о тех
писателях и поэтах, которые в пер­
вые же месяцы войны на ее горь­
ких дорогах ощутили ее не только
как громадное всенародное бедствие,
но и как собственное бедствие, соб­
ственную боль и, главпое, собствен­
ную борьбу.
В первые два самых тяжелых года
войны родилось особенно много сти­
хов, написанных на фронте. Многие
поэты прозрели. Война потрясла их,
разбудила в душах что-то более глу­
бокое, более сильное и искреннее,
чем то, что было их, так сказать, ду­
шевным паспортом до войны.
Далеко не все стихи, писавшиеся в
ту пору, оценивая сейчас, можно
признать хорошими, но высокая ме­
ра искренности, душевного порыва,
правды жизни легко, без увеличи­
тельного стекла, видна в них и сей­
час,

И вот, товарищ Трегуб, прочтя
тогда Вашу статью, я почувствовал
Вас другом этих людей и другом их
читателей — а у них на фронте было
много преданных читателей. И боль­
ше того: я представил Вас как раз
этим фронтовым читателем, имен­
но тем самым, для которого все это
писалось, и только по счастливой
случайности обладающим даром кри­
тической
речи, даром написать
статью, такую же неотделанную, не­
ровную, может быть даже неумелую,
как стихи, о которых Вы писали, и
в то же время такую же искреннюю,
как они.
Между прочим, как я уже сейчас
соображаю, Вы, быть может впервые
в "жизни, обошлись в этой статье
без цитат, потому что вся Ваша
статья была сама, наверное, просто
цитатой из Ваших дружеских разго­
воров и споров о стихах там, на
фронте, она была разговором в блин­
даже, перенесенным на страницы
газеты.
А между тем не кажется ли Вам,
что чем больше от души пишешь,
тем чаще хочется сказать своими
словами, тем реже возникает жела­
ние бегать к своему книжному шка­
фу за цитатами; просто забываешь о
существовании этого книжного шка­
фа, и коль уж приходит в голову
цитата, так только та, что сжилась с
тобой, как свое, что сидит у тебя в
памяти.
Я заговорил о цитатах пе для того,
чтобы упрекнуть Вас, а просто пото­
му, что именно с цитаты началось
мое разочарование в Вас сейчас,

после войны. Я развернул номер
«Литературной газеты» от 26 октяб­
ря 1946 года и увидел Вашу статью:
«Новые стихи Маргариты Алигер».
Статья начиналась с цитаты «Пар­
тизанского дневника», потом шла
цитата из Горького, йотом из Мая­
ковского, потом из Луначарского и
кончалась опять цитатой из Маяков­
ского.
Цитаты все были хорошие, солид­
ные. Вы двинулись в бой с поэтом
не один на одип; Вы предварительно
окружили себя со всех сторон па­
дежной охраной.
II вдруг у меня мелькнуло какоето видение детства: улица в провин­
циальном городке и какой-то сосед­
ский мальчишка, которого я побил и
который, не рассчитывая справить­
ся со мной один, приводит с собой
старшего брата... Почему-то Ваша
статья вызвала во мне именно эту,
может быть неожиданную или даже
не совсем правомочную ассоциацию.
Впрочем, дело не в этом. В конце
концов, нельзя всерьез упрекать че­
ловека в злоупотреблении цитатами.
Вта Ваша статья омрачила меня не
присутствием цитат, а совсем дру­
гим: отсутствием чувства.
Я вдруг поймал себя на том, что
опять вижу Вас довоенного: рассу­
дительного и аккуратного; я поймал
себя на том, что опять не знаю, что
Вы любите и чего не любите. Вы
опять заговорили о стихах холод­
ным, скрипучим голосохМ человека,
который уже давно, бог весь когда,
был молодым, а сейчас способен

Бойка

и вскоре после

нее,

1942--194?

197

Письма о стихах

только на то, чтобы осуждать школь­
нические проделки молодежи.
А наверное, это не так. Наверное,
Вы до тех пор, пока не садитесь за
свой критический стол, любите чьито стихи и, может быть, даже кла­
дете под подушку чей-то томик сти­
хов. Может быть, Маяковского, мо­
жет быть, вдруг Блока — не знаю,
ничего не знаю. Ничего этого не про­
рывается на поверхность Вашей
статьи. Я не знаю из пее, что Вы
любите. Я знаю только, что вы счи­
таете.
Ваша статья вовсе не из тех, на
которые обязательно хочется дать
отповедь: в ней нет ни грубости, ни
передержек, ни недобросовестности;
опа вполне корректна по форме, и
если чем-нибудь может задеть лиса теля, то только прикосновением хо­
лодных рук. Это ведь всегда очень
неприятно. От этого всегда невольно
вздрагивают.
Я бы не писал о Вашей статье,
если бы не огорчился за Вас самого:
причем я огорчился за Вас гораздо
больше, чем за Алигер.
Вот я перечитал сегодня еще раз
этот цикл стихов Алигер, о которых
Вы пишете. Они понравились мне
тогда, когда я их читал впервые, и
опять понравились мне сейчас. Помоему, это хорошие стихи. И муже­
ственные. И душа хорошего, муже­
ственного человека стоит за этими
стихами. И, мне кажется, это труд­
но не почувствовать, если читать их
с сердцем.
I\ редноложим, что ни я и ни Вы не
знаем, кто написал эти стихи, хотя

и я и Вы — мы оба знаем. Что я могу
прочесть в этих стихах и за ними?
Какое лицо я могу увидеть?
Вот первое стихотворение. Война
остается в душе человека, писавше­
го эти стихи, воспоминанием суроч
вым и жестоким. Он спрашивает
себя: как, будет ему легче, если
вырвать эти воспоминания из па­
мяти и все забыть о войне, если по­
верить в то, что в мире все хорошо,
спокойно, тихо? Но нет. Человек,
написавший эти стихи, не соглаша­
ется па это. Он говорит:
Ио память тоже сила,
и я ее без боя тоже не отдам
прикинувшимся мирными годам.
Он считает, что годы сейчас только
прикинулись мирными, что в мире
происходит борьба, что не пришла
пора благодушия, что сейчас не вре­
мя для забвения той борьбы, кото­
рая только что кончилась, что борьба
продолжается.
Поэт хочет сберечь свою память
сухой, как порох. Он говорит, что не
должно, «не может быть забвения!».
Забвенья борьбы, ибо борьба не толь­
ко происходила, но происходит и бу­
дет происходить.
Ну, что же? Поэт, по-моему, прав.
Эти стихи удивляют Вас «идей­
ным убожеством и поэтической бес­
помощностью». Меня они не удив­
ляют ни тем, ни другим. Я не могу
и не хочу считать идейным убожест­
вом трезвый, здравый взгляд на
вещи. Жизнь трудна, полна борьбы
и испытаний. Эти испытания п борь­
ба предстоят нам и в будущем.

И прав поэт, когда напоминает мне,
как читателю, об этом.
Я прочел первое стихотворение.
Теперь прочту второе: «Большие
ожидания». Вы приводите заключи­
тельные строфы этого стихотворе­
ния. Я тоже, как и Вы, цитирую их
полностью:
И в пору жестоких страданий
является людям всегда
великих больших ожиданий
знакомая с детства звезда.
Отрадны борьба и лишенья,
когда они отданы ей.
И даже большие свершенья
больших ожиданий бедней.
По-моему, это прекрасные, муже­
ственные строки. Я вижу за ними
человека-искателя, человека, кото­
рый не склонен успокаиваться, ко­
торый, достигнув чего-то, не удов­
летворяется этим, а думает уже о
будущей борьбе и о больших ожида­
ниях будущего.
Мне кажется, Вы напрасно напи­
сали об этих стихах и, в связи с ни­
ми, о Маргарите Алигер, что, будь
она идейно вооруженной, она бы
написала не то и не так и что смысл
этих стихов в том, что будто бы дей­
ствительность обманывает человека.
Напротив. Здесь речь идет о вере
в будущее, о мечте, о движении к
новым целям, то есть о том, без чего
жизнь превращается в существова­
ние.
Перелистываю дальше, стихотво­
рение за стихотворением. Вот стихи
«Август». Кончилась война, но чув­
ства, которые она породила в душе

поэта, остались. Как тень большой
горы, они ложатся па все окружаю­
щее.
Реже беспечная искра во взоре,
тише, скупее, нужнее слова...
Это — правдивое чувство. Оно су­
ществует в душе у многих из нас,
переживших войну. У многих из нас
в минуту ужасного напряжения лет
войны обострилось зрение, обостри­
лись чувства, у иных они такими и
сохранились. И это естественно.
Если поэт не ставит знака равен­
ства между сегодняшними днями и
днями войпы, между трудом и боем,
то разве это неверно? Труд может
быть великим, и бой может быть ве­
ликим, но они не равны, ибо труд
остается трудом, а смерть перед гла­
зами остается смертью перед глаза­
ми, и, не унижая первого, все-таки
нельзя ставить знака равенства меж­
ду первым и вторым.
Вы напрасно пишете, что эти сти­
хи унижают нас. Меня они не уни­
жают. Они меня просто заставляют
подумать над жизнью. А может
быть, как раз в этом н есть одна из
задач поэзии?
Перелистываю дальше.
Летний день заметно убывает.
Августовский вечер губы сушпт.
Мелких чувств на свете не бывает.
Мелкими бывают только души.
Человеку в ответ па большую лю­
бовь предложили маленькую лю­
бовь. Он не хочет такой любви. «Мне
не надо маленькой любви»,— гово­
рит он,

Война и вскоре

после

не е ,

194 2— 1947

499

П исьма о стихах

Вы скажете, что это — грустное
стихотворение. Да, грустное. Но поэ­
зия вообще — не комната смеха в
парке культуры и отдыха. Человек
отказывается от маленькой любви.
Ему грустно. Но он отказывается.
И он мне нравится. Отг, наверное,
хороший человек. Его грусть не рож­
дает во мне уныния. Я опять читаю
п думаю: как ни грустно, по, навер­
ное, он прав, так н надо поступать,
непременно так и надо.
А вот стихотворение, заключаю­
щее цикл. Вы его процитировали
полностью. Последую Вашему при­
меру. Вот оно:
Лгали мтгс ошибок не прощают.
Притерпелась я держать ответ.
Легкой жизни мне не обещают
Телеграммы утренних газет.
Щедрые на праздные приветы,
Дни горят, как бабочки в огне.
Никакие добрые приметы
Легкой жизни не пророчат мне.
Если я гуляю, так на тризне,
Но зато до третьих петухов.
Что могу я знать о легкой жизни?
Разве только из чужих стихов.
Сеется февральская пороша.
Светят огоньки издалека...
Плечи мне сгибающая ноша,
Все же ты, как перышко, легка.
Гни меня! Клади щедрее проседь,
Если в чем виновна я — прости.
Стань еще тяжеле, ибо сбросить
Мне тебя труднее, чем нести.
Надо сказать, что я вовсе не со­
гласен с Вами, кроме, пожалуй, од­
ного, что строчки:

Если я гуляю, так па тризне,
Но зато до третьих петухов,—
действительно строчки неудачные,
не совсем понятные. Впрочем, сам
поэт пишет в начале этого стихотво­
рения, что «Люди мне ошибок не
прощают. Притерпелась я держать
ответ».
Ну, что же, давайте оба не про­
стим ей этой ошибки. Но в осталь­
ном я с Вами вовсе не согласен. Я не
думаю, например, о строчках: «Лег­
кой жизни мне не обещают теле­
граммы утренних газет», что это
мрачные строчки. Это не мрачно. Это
просто — правда.
Впереди
лежат
трудные годы восстановления стра­
ны. Это — если говорить вообще. А у
людей в отдельности впереди лежат
трудные годы, в течение которых
они будут залечивать раны, забы­
вать потери, заново обживаться в
часто осиротевшей жизни.
14 Вы не правы. Не о тяжком кре­
сте идет речь в этом стихотворении.
И не о пути на Голгофу, который
мне придется упомянуть, если логи­
чески продолжать Вашу ассоциацию.
А речь идет совсем об ином: о том,
что ноша жизни не легка, и о том,
что тем не менее человек готов я
хочет ее нести, ибо он не ищет лег­
кой жизни, она не нужна ему, не
желанна. И отказаться от этой ноши
жизни, ноши труда ради легкой
жизни человеку невозможно.
Ии пассивного терпения, ни упа­
дочности, ии покорности я не вижу
здесь. Я не понимаю, зачем Вам по­
надобилось превращать мужествен­
ного человека в подневольного кули.

500

Только потому, что этот человек го­
тов нести па себе груз труда и соз­
нательно не желает сбрасывать его с
себя?
Должен сознаться Вам, что я не
стал пессимистом, прочитав этот
никл стихов. Мне просто пришло в
голову много разных воспоминаний:
иные из них были печальные, ибо
немало печального выпало на нашу
долю в эти годы; иные из них были
радостные, ибо тем не менее мы сре­
ди всех испытаний победили; иные
заставили меня задуматься над ка­
кими-то минутами своей жизни: так
ли в ней все было, как должно? Все­
гда ли я был мужественным? Не со­
глашался ли я порой на маленькую
любовь? Не закрывал ли я глаза на
испытания?
Вы процитировали Маяковского:
Когда
к ребру душа примерзла,
ты
сс попробуй отогрсть-ка.
Процитировали в укор разбирае­
мым Вами стихам. Л я бы процити­
ровал это в похвалу.
Скажите мне честно. Вот, предпо­
ложим, у Вашего друга горе: у него
погиб любимый человек. Как вы бу­
дете отогревать его душу? Поведете
его в комнату смеха или будете рас­
сказывать ему анекдоты? РТли будете
делать вид, что ничего не случилось,
и неестественно смеяться чаще, чем
Вам это хочется?
Я думаю — нет. Не правда ли? Вы
придете к нему, посидите с ним
вдвоем, может быть просто помол­

чите. Может быть, споете с ним чтонибудь, п даже, пожалуй, скорее пе­
чальное, чем веселое. Вы, может
быть, даже не побоитесь с ним вспо­
мнить об умершем. Самую больную
память pie страшно трогать добры­
ми руками. Злыми и холодными —
нельзя. А добрыми — не страшно,
уверяю Вас.
Вот так и поэт: сидел со мной ря­
дом, пока я читал его стихи. Над
иным М1л погрустили, об ином поду­
мали вместе. А о будущем вместе и
твердо сказали, будучи вполне со­
гласны в этом:
Бери, что хочешь, кроме
моих больших надежд, пускай они,
как прежде, верят в буду1цие дни
и в то, что мир прекрасен и огромен
по-прежпему.
Па этом мы согласились, несмотря
на то, что «легкой жизни нам не обе­
щают телеграммы утренних газет».
И нам обоим показалось, что в этом
пол никакого противоречия.
Вот мы поговорили с Вами об этих
стихах так, как будто мы вовсе не
знаем, кто их иаппсал. А теперь да­
вайте вспомним, что мы с вами
оба — литераторы, оба знающие поэ­
та, о стихах которого пишем, знаю­
щие его как человека, как просто
одного из нас.
И вот теперь, в конце, мне хочет­
ся вернуться к началу Вашей статьи.
Опять полностью процитирую это
начало Вашей статьи:
«В издательстве «Молодая гвар­
дия» выходит сейчас дневник «Де­
вушки из Кашина» — юной парти-

Война

и вскоре

после

не е ,

1U-1J— 1017

501

Письма о стихах

заики Инны Константиновой. Там
есть страницы, посвященные ее пер­
вой девичьей любви, изумительной,
прекрасной силы и чистоты. И вот —
погиб возлюбленный. Огромное горе
свалилось на нее и грозило разда­
вить.
— Я стараюсь отвлечься, думать
о чем-нибудь другом,— не выходит.
Все равно, он всегда со мной. Все­
гда! И ни забыть, ни отвлечься я не
в силах!.. Душа моя не знает ни ми­
нуты радости...»
Ей исполнилось тогда только сем­
надцать лет, она училась еще в шко­
ле. И вот девушка поднялась над
своим личным горем и не то что
победила его или отреклась от пего,
по и этот встречный горестный ветер
двигал ее вперед.
«Я дала себе клятву, что самое
лучшее, что будет мною сделано,—
в твою память... Я должна, я обя­
зана сделать что-нибудь большое,
смелое, яркое... Не могу жить постарому».
Она ушла добровольцем в парти­
занский отряд, туда, где можно было
«отомстить за разбитое счастье», и
стала героиней. Ее страдания, как п
ее любовь, были активной творче­
ской силой».
Простите меня,— начало Вашей
статьи показалось мне ханжеским.
Наверное, партизанка Инна Кон­
стантинова — прекрасная девушка;
ее дневник, о котором Вы пишете,—
наверное, хорошая и интересная
книга. Я думаю, что автору этого
дневника никогда не пришло бы в
голову, что кто-то использует высо­

кие, благородные слова, написанные
одним человеком, для унижения дру­
гого человека.
У автора дневника погиб возлюб­
ленный. «Огромное горе свалилось
па нее и грозило раздавить»,— пи­
шете Вы. На автора этих стихов, ко­
торым Вы противопоставляете этот
дневник, тоже в эту войну свали­
лось огромное горе: погиб любимый
человек. И автор стихов, так же как
и автор дневника, о котором Вы го­
ворите, поднялся над своим личпым
горем и в очень трудные для се­
бя минуты совершил поэтический
подвиг: написал поэму,
которую
читают и знают миллионы моло­
дежи,— «Зоя»;
написал
другую
поэм у— «Твоя победа»,— о победе
над горем, о силе любви и силе
мужества.
Поэт гоже может быть челове­
ком, и мужественным человеком и
правдивым; и у него может быть
свое горе, с которым он будет муже­
ственно бороться. И это так было в
данном случае, и Вы это знаете.
Зачем же это придуманное Вамп
противопоставление того, что на са­
мом деле совпадает в своей сути, рас­
ходясь только в подробностях?
Обидным холодом веет от Вашей
статьи. В одном месте Вы в ней
пишете об авторе стихов, что «авто­
ра самого нужно отогревать грелка­
ми,— не то, чтобы он своим теплом
согрел другого».
Что на это сказать Вам? Можно
сказать, конечно, что поэзия — не
паровое отопление и что от нее нель­
зя требовать, чтобы она одинаково

502

пригревала каждого, кто придет в ее
компату. Можно сказать, что поэ­
зия — скорей радио, и для того, что­
бы слушать и слышать, нужно на­
строить свой приемник на ту волну,
на которой идет передача. Вы не
обязаны настраиваться на эту вол­
ну, по если вы ее не нашли и слы­
шите только треск и разряды, что-то
неприятное для Вашего уха,— но
говорите, что это плохие стихи, со­
знайтесь просто, что Вы не имели
терпения или желания, а может
быть и умения, найти ту волну, на
которой идет передача.

Но мпе хочется сказать еще одно:
о грелках. Мне кажется, что Вы за­
мерзли сами. Вас нужно отогреть,
чтобы Вы спова почувствовали и по­
любили поэзию. Замерзших отогре­
вают по-разному. Можно отогревать
и грелками, а можно натпратъ их
снегом. Это способ народный, не­
сколько грубый, но действенный.
Простите меня, если я воспользо­
вался именно им. Учтите мою доб­
рую цель: мне хотелось не заморо­
зить Вас, а действительно отогреть.
1947

О собственной
работе

Перед новой работой

Редакция
рат уры »
сколько

ж урнала
пост авила

вопросов,

работ ой

над

«Вопросы
передо

связан н ы х

романом

лит е­

мной

не­

с м оей

«Ж ивы е

и

мерт вы е».
П редлагаем ы е
мне

наиболее

та н а

1.

О

вопросы

поисках

зам ет ки

удобной

каж ут ся

формой

от ве­

редакции.

и

просчет ах

На одной читательской конферен­
ции в студенческой аудитории мне
послали записку: «Вы много пишете
о войне. Как вы относитесь к такой
постоянной теме в творчестве? Не
узко ли это?»
Разумеется, это узко для литера­
туры в целом. Но не думаю, чтобы
это могло быть узко для одного
писателя. Писатель долями писать

прежде всего о том, что он лучше
всего знает. II до тех пор, пока я
буду чувствовать, что глубже всего
знаю войну, что темы, связанные с
нею, мне ближе всех других и что
именно об этом я, очевидно, могу
написать лучше, чем о чем-либо дру­
гом,— я буду писать на темы, свя­
занные с войной. Это не значит, что
я только этим и ограничиваюсь. На­
оборот. Как раз те два года, когда я
закапчивал роман, я много ездил
как разъездной корреспондент «Прав­
ды» по республикам Средней Азии и
выпустил две небольшие книги очер­
ков. И это не только не помешало
мне закончить роман, а напротив —
помогло. Я увидел за эти годы много
интересного — крупные строительст­
ва, крупные поисковые и разведы­
вательные работы, связанные с раз­
вит нем энергетики и газодобычи,
узнал много интересных для меня
людей. Атмосфера, в которой я жил
во врсчмя этих поездок, прерывая ра­
боту над романом, помогала мне
дописать его. В атмосфере большого
строительства,
большой
работы,
большой и трудной борьбы за буду­
щее как-то душевно легче писать обо
всем том трагическом, что мы пе­
режили в годы войны; легче потому,
что реально ощущаешь — во имя
чего все-таки было пережито это
трагическое.
Работа над книгой о 1941 годе бы­
ла для меня давним и глубоко вы­
ношенным замыслом. Мне казалось,
что я очень хорошо знаю все то, о
чем собираюсь писать, и внутренне
вполне готов исполнить эту работу.

О с о б с т в е н н о й )>аботе

50 5

Перед новой работой

Однако на деле все оказалось куда
сложнее.
Писатель не судья себе, но мне
думается, что процесс работы над
книгой «Живые и мертвые» был свя­
зан с целой цепью поисков и про­
счетов, поучительных не только для
меня, но, быть может, и для тех, кто
читает в журнале материалы, поме­
щенные под рубрикой «Литератур­
ная учеба».
Первой , ошибкой, которую я со­
вершил, был первоначальный план
книги. Поначалу я вздумал писать
ее как прямое продолжение моего
предыдущего романа «Товарищи по
оружию». В том романе у меня было
четыре главных действующих лица:
Артемьев, Климович, Полыннн и
Синцов. И сначала мой замысел
свелся к тому, чтобы и в новом ро­
мане поставить их всех четырех по­
очередно, то одного, то другого, в
центре повествования о событиях
1941 года. Артемьева я отправил
командовать стрелковым полком в
Одессу,
Полынииа — авиациопным
полком в Мурманск, Синцов и Кли­
мович должны были принимать уча­
стие в боях на Западном фронте.
Кроме того, по моему замыслу, на­
чало боев в Крыму, на Перекопе и
Чонгаре, должно было пройти через
восприятие одного из второстепен­
ных персонажей романа «Товарищи
по оружию» — писателя Лопатина.
Я предполагал, что через новый ро­
ман пройдут и некоторые другие
второстепенные персонажи из «Това­
рищей по оружию».
Таким образом, я заранее связал

пути своего нового романа со стары­
ми героями, то есть совершил меха­
ническую расстановку сил, не от­
ветив себе на очень важный вопрос:
а может быть, тему 1941 года было
бы лучше раскрыть через судьбы
совсем других людей?
Так выглядела моя первая ошибка.
Вторая ошибка вытекала из слиш­
ком широко задуманной географии
романа:
Мурманск,
Белоруссия,
Крым, Одесса. География эта роди­
лась пз, казалось бы, верного побуж­
дения — как можно шире воспользо­
ваться собственными впечатлениями
и собственными дневниками, кото­
рые я вел в начале войны. Мои герои
должны были действовать именно в
тех местах, где был я сам, но на по­
верку оказалось, что я, следуя этому
плану, написал в ромапе по крайней
мере целых три начала, повторяю­
щих, но не углубляющих друг друга.
Места действия были разные, а проб­
лемы, связанные с первым годом
войны, оставались всюду теми же
самыми. Говоря военным языком, я
по наращивал удар на главном для
романа о 1941 годе направлении, а
бросал свои силы но частям в разные
места и нигде не добивался решаю­
щего успеха.
С этим же была связана и третья
ошибка. Я в начале войны довольно
много видел и многое записал, по
когда я построил первоначальный
план романа только на личном ма­
териале, то этот материал оказался
все же слишком бедным для повест­
вования о таком громадном героиче­
ском и трагическом событии, как

506

1941 год. Я проявил тут, уже на
предварительном этапе работы, из­
вестную самоуверенность, не прове­
рив и не подкрепив свои разнообраз­
ные, но при этом порой все же бег­
лые воспоминания военного журна­
листа воспоминаниями других, более
непосредственных участников войны.
В итоге этих трех главных просче­
тов, которые я почувствовал далеко
не сразу и не в полной мере, я напи­
сал шестьдесят листов очень разбро­
санного повествования, где, казалось,
было все, но не чувствовалось самого
главного — настоящего хребта вой­
ны. Я по ходу войны свел, и порой
весьма искусственно, своих героев,
передавая эстафету повествования
от одного к другому. Но за всеми их
многочисленными встречами отсут­
ствовало подлинное
напряжение.
Роман напоминал собою очередь из
стоявших в затылок друг другу бо­
лее или менее драматических и тра­
гических эпизодов.
Тем не менее, все еще не поняв,
что роман у меня не вышел, я пере­
писал начисто первую его половину
и решился отдать ее на суд товари­
щам. Как раз это, пожалуй, не было
ошибкой. Во время обсуждения ро­
мана в редакции журнала «Знамя»
несколько прочитавших его писате­
лей и критиков сошлись в двух глав­
ных суждениях: в романе есть ат­
мосфера 1941 года — и это хорошо.
В романе есть три начала и нет
дальнейшего развития действия — и
это плохо.
Самым, очевидно, верным для ме­
ня в тот момент было замечание о

трех па чалах. По зрелом размышле­
нии я наедине с собой согласился,
что начал у меня действительно три.
Однако дело осложнялось тем, что
все эти три начала сами по себе мне
нравились.
Я засел за роман и, отрубив от
него первые два начала, начал пря­
мо с третьего. Первые два «начала»
составляли примерно двенадцать ли­
стов. В этом материале были вещи
дорогие для меня как для писателя
и очевидца войны. Я внутренне ни­
как не мог с ними распрощаться и в
мыслях все снова и снова возвра­
щался к ним, обдумывая, куда бы
все-таки вставить в книгу то, что мне
особенно дорого.
В то же время голос здравого
смысла говорил мне, что вставлять
все это некуда. Тогда, чтобы отре­
зать себе все пути к отступлению, я
отложил роман и на материале
этих двенадцати хирургически уда­
ленных листов написал две малень­
кие повести. И не только написал, а
и напечатал.
Одна из этих повестей — «Панте­
леев», думаю, удалась мне как впол­
не самостоятельная вещь. Вторая
повесть — «Еще один день»,— вопре­
ки моим намерениям, сохранила в
себе некоторую фрагментарность, не­
законченность. Это я понял, к сожа­
лению, слишком поздно, и в компо­
зиционном отношении мне, видимо,
еще придется возвращаться к работе
над этой вещью, когда я буду изда­
вать свои повести отдельной книгой.
Расставшись, таким образом, че­
рез создание этих двух повестей с

О с о б с т в е н н о й раб от е

ш

Перед новой работой

дорогим для меня материалом, с
которым я иначе и не хотел и не мог
расстаться, я снова засел за роман,
за его «третье» начало — повествова­
ние о судьбе политрука Синцова, ко­
торое и стало впоследствии первыми
шестью главами романа «Живые и
мертвые».
Дальше роман пока сохранялся в
первозданном виде — действие пе­
ребрасывалось на Карельский фронт,
и шел целый ряд глав, связанных с
летчиком Полыниным. Потом пове­
ствование возвращалось в Москву,
па сцене появлялся главный герой
романа «Товарищи по оружию» —
Артемьев, потом спова появлялся
Синцов, потом шел ряд глав, повест­
вовавших о судьбе жены Синцова,
Маши, в смоленском подполье, и,
наконец, в финале действие стреми­
тельно перебрасывалось от одного
героя к другому в течение новогод­
ней ночи с 1941 па 1942 год.
Я уже чувствовал, что тут что-то
не то, по расстаться с большинством
кое-как сметанных друг с другом
эпизодов был еще не в состоянии.
Я уже видел, что это не так, но еще
не знал, как сделать иначе. А для
решимости начисто расстаться по
крайней мере еще с двадцатью пятью
листами нужна была полная яс­
ность: во имя чего я принимаю эго
нелегкое решение.
Тогда, не трогая остального, я на­
писал две новых главы, связанных с
судьбой Синцова: главу его прихода
в райком п главу боя на кирпичном
заьоде. Обе эти главы, впоследствии
вошедшие в роман «Живые и мерт­

вые», укрепили линию Синцова как
главную линию романа, но решение
всецело сосредоточиться па этой ли­
нии у мепя все еще не созрело. Боль­
ше того, кроме глав о Синцове я на­
писал еще одну главу об Артемьеве,
который, по моему замыслу, должеп
был участвовать в Ельпипскои опе­
рации. Написал и остановился. Ро­
ман пе получался, и я отложил его
почти па полтора года.
Только через полтора года у мепя
наконец родилась решимость ограни­
чить место действия романа Запад­
ным фроптом, а основную линию его
сюжета — судьбою Синцова и тех лю­
дей, с которыми его свела война.
И как только я принял это — ду­
маю, верное — решение, что именно
через Синцова с его судьбой я смогу
более цельно и глубоко показать ту
трагическую
эпоху,— весь новый
план романа, до самого конца, сло­
жился у меня довольно быстро.
Правда, и здесь я совершил еще
одпу ошибку — главы повествования
о Синцове в моем плане все еще пе­
ремежались с главами, рассказывав­
шими о судьбе Маши в немецком
тылу. Эти главы впоследствии ока­
зались и не вполне удачпыми, и, что
главное, ненужными, но я еще не
скоро дошел до сознания, что это
так, а пока что к уже существовав­
шим раньше главам о Маше при­
писал еще две новые.
Однако в общем я был уже на вер­
ном пути, хотя сразу же, как встал
па пего, столкнулся с очень сущест­
венным препятствием. Когда все по-

SOS

всствоваиие сосредоточилось у меня
в одном направлении, я остро почув­
ствовал недостаток материала. Для
более развернутого рассказа о собы­
тиях под Москвой осенью и зимой
1941 года моих личных воспомина­
ний и дневников оказалось недоста­
точно.
И вот тут-то мне и оказали огром­
ную помощь люди, которых я впо­
следствии, заканчивая роман, побла­
годарил на его последней странице.
На протяжении нескольких меся­
цев я день за днем встречался с уча­
стниками боев под Москвой, воевав­
шими тогда — в 1941 году — на са­
мых разных должностях, в разных
родах войск и на разных участках
Западпого фронта. Все они прекрас­
но зпали — я предупреждал их об
этом,— что я не собираюсь писать
ни очерков, ни документальной про­
зы, что в моей книге не будет ни их
имен, ни даже ссылок на их расска­
зы, но это предупреждение не рас­
холодило пи одного из моих собесед­
ников. Они от всей души делились
своими воспоминаниями, выискивая
в памяти все новые и новые подроб­
ности.
1941 год, с его героическими тра­
гедиями, с его горечью, с его бес­
численными могилами, необыкно­
венно сильно врезался в души лю­
дей. Это я чувствовал почти при
каждом разговоре:
И еще одно очень важное ощуще­
ние: люди, пережившие 1941 год и
оставшиеся живыми, страстно хоте­
ли, чтобы об этой эпохе было напи­
сано. Не об их собственных подви­

гах и страданиях, а именно об этом
времени, обо всем, что тогда проис­
ходило. Они нс воспринимали как
личное дело пн своих рассказов, ни
моей работы над книгой. Они счита­
ли, что они должны рассказать, а
писатель (в данном случае — я) обя­
зан написать обо всем этом. И чув­
ство, которое я испытывал, слушая
эти страстные рассказы, было одно­
временно и счастливым, потому что
я получал драгоценный для меня
материал, и тревожным, потому что
я все ясней понимал меру своей
собственной ответственности за то,
как я поступлю с этим материалом.
Значение для меня всех этих бе­
сед трудно переоценить. Только в
ходе их я до конца понял, какая
большая доза самоуверенности при­
сутствовала в моем первоначальном
замысле написать роман, опираясь
лишь па своп собственные воспоми­
нания.
После многочисленных встреч с
участниками войны я снова сел за
работу и сравнительно быстро довел
ее до конца.
Так выглядит история целой цепи
ошибок, сначала сделанных мною, а
потом исправленных по ходу работы
над романом «Живые и мертвые».
Разумеется, я не хочу сказать
этим, что роман сейчас, в его окон­
чательном виде, свободен от прома­
хов. Наверно, «хвостики» некоторых
из этих ошибок все же остались в
книге. Вероятно, в ней есть также и
другие художественные просчеты,
которых я не увидел, а значит, и не
исправил.

О с о б с т в е н н о й работе

509

Перед новой работой

2

.

Н есколько вы писок

Редакция «Вопросов литературы»
задала мне вопрос: «Как переплав­
лялись в те или иные образы и сце­
пы романа конкретные докумен­
тальные записи из дневников (при­
ведите несколько примеров)?»
Несколько примеров отняли бы
слишком много места. Приведу один.
Фигура комбрига Серпилппа сло­
жилась у меня из воспоминаний
двоякого рода: во-первых, у меня в
памяти осталось несколько встреч в
разные годы войны с людьми, пре­
восходно воевавшими и имевшими
за спиной ту же самую нелегкую
биографию, которой я впоследствии
наделил своего героя.
Во-вторых, мне врезались в па­
мять некоторые эпизоды обороны
Могилева в июле 1941 года и облик
командира одного из полков, где я
был в те дни,— полковника Кутепо­
ва, человека, не желавшего отсту­
пать. И внешний и внутренний об­
лик этого человека лег в первоосно­
ву образа Серпнлина.
Для очевидности
приведу не­
сколько выписок:
«...Четырнадцатичасовой бой на­
чал стихать. Но наши гаубицы еще
били но лесу, где должны были
проходить отступающие немецкие
машины.
С наблюдательного пункта полка
было хорошо видно все поле боя...
Примяв рожь, группами лежали
мертвые немецкие солдаты. Повсю­
ду маячили остовы танков.
Красноармейцы принесли брошен­

ные немцами во ржи железные кре­
сты и медали. Разведчики подвозили
к штабу захваченные мотоциклы и
самокаты. Росла груда трофеев.
Полковник Кутепов, батальонный
комиссар Зобкпн и начальник штаба
капитан Плотников подводили итоги
дня: 39 разбитых вражеских танков,
до двух рот уничтоженпой пехоты,
два грузовика, штабная машина.
День был горячий, по и результаты
боя оказались отличными».
Это выписка из моей первой фрон­
товой корреспонденции, напечатан­
ной в самом конце июля 1941 года в
«Известиях» под заголовком «Горя­
чий день».
«...Всех нас троих под конвоем до­
ставили к штабу. Из окопа поднялся
очень высокий человек и спросил,
кто мы такие. Мы сказали, что мы
корреспонденты. В абсолютной тем­
ноте разглядеть лица было невоз­
можно.
— Какие
корреспонденты,— за­
кричал он,— какие корреспонденты
могут быть в два часа ночи? Кто ез­
дит ко мне в два часа почи? Кто вас
послал? Вот я сейчас положу вас на
землю, и будете лежать до рассве­
та... Я не знаю вашей личности.
Мы объяснили, что пас послал
комиссар дивизии.
— А вот я вас положу до рассве­
та,— упрямо сказал незнакомец,—
и утром доложу комиссару, чтобы
оп по ночам не посылал незнакомых
людей в расположение полка.
Тут оробевший было наш прово­
жатый подал голос:

510

— Товарищ полковник, это я, Ми­
ронов, из штаба дивизии. Вы же ме­
ня знаете.
— Да, я вас знаю,— сказал пол­
ковник,— знаю. Только поэтому я
их и не положил до рассвета. Вы
сами посудите,— обратился он к
нам, видимо смягчившись,— сами по­
судите, товарищи корреспонденты.
Знаете, какое положение. Приходит­
ся строгим быть, мне уже надоело,
что все кругом диверсанты и ди­
версанты. Я не желаю, чтобы у меня
в расположении полка даже слух был
о диверсантах. Не признаю я их.
Если
служба охранения несется
исправно, никаких диверсантов не
может быть. Вот пожалуйте в зем­
лянку, там ваши документы прове­
рят, а потом мы поговорим...
— Вот,— говорил он,— танки, тан­
ки, а мы их бьем. Да. И будем бить.
Вы утром посмотрите: у меня тут
двадцать километров окопов и ходов
сообщения нарыто. Если пехота за­
копалась и решила не уходить, то
никакие танки ничего с нею не смо­
гут сделать. Это точно, можете мне
поверить. Вот завтра немцы, навер­
ное, то же самое повторят... Смотри­
те...— и он показал па какое-то тем­
ное пятно невдалеке от командного
пункта.— Вот там их танк стоит.
Куда дошел, а все-таки ничего но
вышло.
...При свете первых солнечных лу­
чей мы наконец разглядели пашего
ночного знакомца — полковника. Это
был высокий и худой человек с
очень некрасивым, милым, усталым
лицом, с ласковыми, не то серыми,

не то голубыми глазами и доброй
детской улыбкой.
...Мы сказали полковнику, что про­
езжали через мост и па нем нет ни
одного зенитного пулемета и его не
охраняет пи одна зенитка. Полков­
ник улыбнулся:
— Во-первых, если бы вы видели
пулеметы и зенитки, проезжая через
мост, то, значит, они были бы плохо
поставлены. А во-вторых,— тон, ко­
торым было сказано это «во-вторых»,
я запомнил, должно быть, па всю
жизнь,— они действительно там не
стоят. Зачем мне этот мост?
— Как зачем? Но если придется
через него отступать?
— Не придется. Мы вот тут стоим
около Могилева и будем стоять, пока
живы. Вы сейчас походите, посмот­
рите, сколько накопано, какие око­
пы, блиндажи какие. Разве их можно
оставить? Не для того роют солдаты
укрепления, чтобы оставлять их. Ис­
тина это простая, старая, а вот иног­
да забывают ее у нас...»
Это выписка из моих дневников
1941 года, впоследствии, в 1945 го­
ду,
частично опубликованных в
«Знамени».
«В 1941 году в Вашей газете была
корреспонденция тов. Симонова об
отбитии танковых атак и уничтоже­
нии 40 танков полковником Кутепо­
вым.
Полковник Кутепов Семен Федоро­
вич, год рождения 1896-й, родился в
деревне Калмыки Болоховского рай­
она Тульской области. К началу вой­
ны он командовал полком в Ефремо­

О с о б с т в е н н о й раб от е

511

Перед новой работой

ве, Белеве и других городах Москов­
ского военного округа.
С первых недель Отечественной
войны семья полковника Кутепова
никаких известий от него не имеет.
Очень прошу Вас и тов. Симонова
прислать копию корреспонденции по
адресу...»
Это выписка из пришедшего в ре­
дакцию осенью 1942 года письма
родственников Кутепова.
Так я узнал, что Кутепов пропал
без вести, очевидно оставшись в
окружении.
И только несколькими годами поз­
же, уже после войны, я получил
письмо от командира батальона кутеповского полка — капитана Гаврю­
шина.
К сожалению, у меня сейчас нет
под руками этого письма, чтобы про­
цитировать его. Гаврюшин писал,
что, оказывается, Кутепов все-таки
вывел остатки полка из окружения,
по во время прорыва был ранен в
обе ноги и, вынесенный бойцами,
умер от потери крови.
Это письмо капитана Гаврюшина
задиим числом дополнило в моих
глазах облик Кутепова и нашло от­
звук на некоторых посвященных
Серпилину страницах романа.

Начну со второго. Когда я писал
свою книгу, мне казалось очепь важ­
ным написать войну, с одной сторо­
ны, дав о ней реальное представле­
ние людям, которые ее никогда не
видели, и, с другой стороны, не вы­
звав упреков в неправдоподобии изоб­
раженного у людей, хорошо знаю­
щих, чем была эта война.
Оборваиность людских судеб — од­
на из трагических особенностей вой­
ны. О скольких людях, чью дальней­
шую судьбу нам непременно хоте­
лось знать, мы так ничего и не узна­
ли до сегодняшнего дня! Сколько в
этой войне так и осталось пропавших
без вести! Сколько было людей, так
и не нашедших друг друга! Сколько
могил, так и оставшихся безымяппыми!
Как можно писать о такой войне,
для собственного удовольствия и
удовольствия читателей устраивая
встречи, которые не могли состоять­
ся, придумывая свидания, которым
нет места на войне, или при помощи
авторского
произвола узнавая о
людях то, что было невозможно у з­
нать!
Да, у меня многие эпизодические
и даже не эпизодические лица про­
шли через роман и исчезли, и лишь
потом где-то проскользнул далекий
отзвук их судьбы, а иногда и отзву­
3. О композиции
ка не осталось. Я оборвал эти судь­
Среди упреков, которые высказы­ бы сознательпо. Я считал, что в ро­
вают читатели в адрес книги, чаще мане о такой войне не стоит щепе­
всего встречаешься с упреком в не­ тильно следовать каноническим тре­
законченности. Это относится и не­ бованиям сюжетности и постоянно
посредственно к финалу, и к целому сплетать, расплетать и снова запле­
ряду незавершенных людских судеб. тать в детские косички так называв-

512

мого «стройпого сюжета» линии всех
действующих лиц. Мне казалось,
что чем ловчее будет сплетен в этом
смысле сюжет книги, тем в итоге
она будет дальше от жизни. И там,
где я все-таки не обошелся без этой
«ловкости», я недоволеп собой.
Мне хотелось, в меру своих сил,
пойти за правдой жизни. Пусть лю­
ди теряются, уходят, исчезают, пусть
иногда встречаются — это тоже бы­
вает на войне, но чаще не встреча­
ются... Не встречаются, хотя бы уже
по одному тому, что на войне, за
исключением гвардейских частей (и
то далеко не всегда), раненые не воз­
вращались в своп части после гос­
питалей и в девяноста случаях из
ста уже никогда больше не видели
людей, рядом с которыми воевали до
своего ранения. Я привел всего один
пример оборваииостн судеб, связан­
ной с реальной обстановкой войны.
Я не говорю уже о смерти, обрываю­
щей эти судьбы каждый день и каж­
дый час.
С этой точки зрения именно такой,
а не другой конец романа имел для
меня принципиальное значение. По
моему представлению, я не мог на­
писать иного копца, если хотел идти
вслед за правдой войны. И в самом
деле, какие сюжетные точки можно
было поставить, заканчивая роман
началом декабря 1941 года, первыми
днями нашего контрнаступления под
Москвой?
Малинина ранили, и его везут по­
лумертвого па санях в тыл. Кто мо­
жет знать в этот день — умрет он
или выживет?

А Синцов с остатками своего взво­
да подходит к следующей, еще не
взятой деревне. Может быть, немцы
отойдут, а может быть, будут защи­
щать ее, и тогда — бой, и при этом
кто-то погибнет, кто-то будет ранен,
а кто-то останется жив... Это не из­
вестно ни Синцову, пн его товари­
щам. Это им так же не известно, как
миллионам других людей на войне
не известно, каким будет их завт­
рашний день и будет ли он вообще.
Да, в романе написано «конец», а
Синцов так ничего и не знает ни о
своей дочери, пи о матери своей ж е­
ны, оставшихся в Гродно. А спраши­
вается, что он мог знать о них тогда,
в декабре 1941 года? Или что он мог
знать о своей жене, заброшенной в
тыл к немцам? А многие ли из де­
сятков миллионов людей что-нибудь
знали о десятках миллионов других
людей, оставшихся в тылу у немцев
тогда, в сорок первом году?
Ничего не знали, нс моглп знать и
не узнали до тех пор, пока не были
освобождены оккупированные тер­
ритории, до 1942, 1943, 1944 годов.
А что-то вдруг случайно узнать уда­
валось единицам из миллионов —
счастливчикам! Но я не собирался
писать роман о счастливчиках.
Мне хотелось дать почувствовать,
что такое война, какое бывает ощу­
щение жизни в годы войны, когда
люди не знают собственного буду­
щего, не знают, что с их близкими, и
даже не знают, когда им хоть чтонибудь удастся узнать об этом.
Как раз в этой неизвестности и со­
стоит одна из главных драм войны,

fО

собст венн ой работе

513

П еред новой работой

одна из самых главных ее тягот, ло­
жащихся на души людей. И именно
таким, а не иным концом романа я
и хотел это подчеркнуть. Я, так же
как когда-то в своей написанной в
разгар войны повести «Дни и ночи»,
хотел заставить читателя в какой-то
мере разделить ощущение неизвест­
ности с героями книги: да, мы ве­
рим, что победа в конце концов бу­
дет за нами, но доживем ли до нее
мы сами и люди, которые нам до­
роги,— не знает и не может знать
никто на свете.

4.

О соврем енном ром ане

То, о чем я хочу сказать дальше,
уже не стоит в прямой связи с ра­
ботой над «Живыми и мертвыми»,
по все же мысли эти сложились у
меня, пока я писал свою книгу. II по­
жалуй, сказать о них будет уместно
именно здесь.
Очевидно, мои мысли многим по­
кажутся спорными, но я вовсе и не
претендую на их обязательность для
кого бы то ни было.
Мне кажется, что старый «семей­
ный роман», хотя и с некоторыми
рецидивами, все-таки начинает уми­
рать у нас тихой естественной смер­
тью. Во всяком случае, попытки
продлить его существование в кано­
ническом виде мне все чаще кажут­
ся неудачными. Наибольшие удачи
(оговариваю: на мой взгляд — и про­
шу дальше повсюду держать в па­
мяти эту оговорку) получаются там,
где в самой жизни семья, как ма­

ленький коллектив, входит в боль­
шой коллектив, занятый тем или
иным общим делом. Но там, где
семьи — братья п сестры, отцы и
дети, близкие и дальние родствен­
ники, как это чаще всего, особенно
в городе, бывает в самой жизни,—
заняты разными делами, да и вдоба­
вок в разных местах,— искусствен­
ные попытки непременно соединить
их всех в романе приводят ко мно­
гим несуразностям, к натяжкам, к
преувеличению реальной силы род­
ственных связей, существующих в
нашем обществе. Порой доходит до
смешного: герои беспрерывно ездят
друг к другу то в отпуска, то в
командировки, а то просто-напросто
их там и сям, как говорилось в ста­
ринных романах, «сводит всемогу­
щая рука провпдения».
А между тем совершенно естест­
венно, что когда общественный труд,
строительство нового общества за­
няли такое громадное место в жизни
большинства людей, какое они заня­
ли у нас сейчас, то сила связей и
отношений, определенных участием
в общем деле, оказывается в боль­
шинстве случаев сильнее родствен­
ных связей, не только дальних, но
и ближних. Разумеется, я говорю об
основной тенденции, в частности
связанной и с тем, что в нашем об­
ществе очень ослабились, по срав­
нению с обществом буржуазным, та­
кие формы семейных связей, как
связи имущественные, наследствен­
ные и т. д.
И хотя это только основная тен­
денция, из которой есть много пек-

514

лючений, но все же нам — романи­
стам — не грех бы лучше чувство­
вать эту тенденцию в развитии на­
шего общества и больше считаться
с нею в своих романах, чем мы по­
рой считаемся. А ведь у нас в лите­
ратуре встречаются попытки решать
в семейном кругу чуть ли не все
вопросы нашего бытия. Причем
семья выступает иногда как решаю­
щее звено передового социального
самосознания, как судья всех дел и
вершитель судеб своих членов.
Конечно, нельзя заведомо исклю­
чить возможность писательских удач
и на этом пути, но как принципиаль­
ная тенденция такой подход к пашей
современной жизни мне кажется пе
самым плодотворным. Коллективное
самосознание вырабатывается и про­
веряется у нас гораздо больше в
коллективе, объединенном по при­
знаку общего дела, чем в семье,
объединенной по признаку родства.
Правда, бывает в жизни и так,
что
целая
семья
объединена
своим
участием
в одном
об­
щественном деле — и здесь семей­
ный «суд» приобретает новые, небы­
валые в старом обществе черты. Но
все же судит добрые дела и проступ­
ки человека в нашей жизни куда
чаще коллектив, чем семья,— куда
чаще и, добавлю, в общем куда спра­
ведливее. Оговорюсь, что, ведя речь
о «семейном» романе, я имею в виду
не отношения муж — жена во всем
их духовном и житейском комплек­
се, а попытки некоторых из нас ре­
шать чуть ли не все проблемы на­
шего времени в недрах семейных

коллективов, таких мощных по сво­
ему составу, что порой они начина­
ют напоминать учреждения с силь­
но раздутыми штатами.
А в общем, я хочу сказать, что мне
кажется не больыо-то естественным
механическое перенесение принци­
пов эстетического построения «Саги
о Форсайтах» на почву нашего со­
временного общества.
Цемент родственных связей суще­
ствует и у нас. В какой-то мере все
еще существует и цемент имущест­
венной зависимости. Но все-таки
общество наше во всех его ячейках
скреплено прежде всего другим це­
ментом — цементом общего дела, п
этого обстоятельства мы не должны
недооценивать, изображая современ­
ность.
Я говорю о некоторых архаиче­
ских, но все еще сильных тенденци­
ях построения романа. Основной же
поток пашей литературы все замет­
нее идет по другому пути. Действие
романов сосредоточивается вокруг
какого-то большего или меньшего
общего дела, вокруг борьбы за по­
беду этого дела, и для иллюстрации
этого положения в нашей литерату­
ре нет недостатка в примерах, начи­
ная с «Поднятой целины» Шолохова
н кончая «Битвой в пути» Николае­
вой.
Второй вопрос, на котором я хо­
тел остановиться, связан с первым.
В нашей литературе в последнее
время более бурно развивается ро­
ман «события», чем роман «судьбы».
Это, по-моему, естественно в обще­
стве, где общественное дело заняло

О с о б с т в е н н о й работе

515

Перед новой работой

такое громадное место в жизни че­
ловека, как у пас. Естественно жела­
ние многих писателей, вместо того
чтобы длинным лучом света просле­
дить всю судьбу человека от рождения
до смерти, бросить этот свет широкой
полосой на главное событие в жизни
своих героев, причем это главное со­
бытие чаще всего в то же время и
важное событие в жизни страны.
Я опять-таки говорю, конечно, толь­
ко о тенденции. Есть и будут у нас
и прекрасные «романы-судьбы». Но
«романы-события», как мне кажет­
ся, приобретают все большую почву
в самой жизни. Прожектор упира­
ется своим пятном в главное свер­
шение в жизни человека, а его пред­
ыстория очень часто дается только
пунктиром.
Надо сказать, что это создает и
своп трудности в обрисовке харак­
теров, порой писателя тут подкара­
уливает опасность однобокости в
изображении людей,— короче говоря,
это требует своего мастерства, и ма­
стерства в чем-то нового, которое не
извлечешь в готовом виде даже из
полных собраний сочинений самым
любовным
образом прочитанных
классиков.
Третий вопрос: с чего мы начина­
ем и чем кончаем свои романы?
В началах я не вижу особенной раз­
ницы с тем, как начинали романы
в XIX веке. «В жаркий июльский
день 186... года у въезда в город Н.
остановились дрожки с двумя запы­
ленными седоками...» Точно так же,
в сущности, мы часто начинавхМ и
сейчас. Другое дело — с концами ро­

манов. На наших глазах умирает
эпилог. Когда-то он был почти не­
отъемлемой принадлежностью вся­
кого романа. Даже сокрушивший
столько литературных канонов, ве­
личайший из великих Лев Толстой
закончил «Войну и мир» эпилогом.
(Хотя, если вдуматься, этот эпилог,
пожалуй, больше похож на первую
главу нового, так и не написанного
романа о крушении иллюзий двена­
дцатого года.)
Во всяком случае, традиция, де­
лавшая необходимым завершение
судеб героев на глазах у читателя,
была одной из самых мощных лите­
ратурных
традиций. Завершение
всех линий, развязывание всех за­
вязанных в повествовании узле»
почти во всяком сколько-нибудь
объемистом повествовании так дол­
го было нормативом в литература
что читатель зачастую требует это­
го и сейчас и не на шутку сердится
на нарушителей.
А между тем, когда я говорю о
тенденции к преобладанию «рома­
на-события» над «романом-судьбой»,
преобладанию все более явному в
пашей литературе, то с этим связан
и вопрос о наличии или отсутствии
эпилогов (называются ли они так
впрямую или, что теперь гораздо
чаще, даются в этом качестве без
такого названия). С этим же связапа и проблема законченности сю­
жетных линий и распутывания затя­
нутых в ходе повествования узлов.
Еще очень часто мы в своих совре­
менных романах, построенных по
принципу «романа-события», стре-

мпмся все же не так, так эдак раз­
вязать все узлы и закончить все ли­
нии, хотя на самом-то деле в бурной
жизни, которую мы изображаем, уз­
лы остаются неразвязанными, дела
незаконченными, на старый узел на­
вязывается новый, на старое дело
нагромождается новое и еще более
интересное. В жизни не ставится
точек, и это вполне закономерно для
жизни. А в литературе мы все еще
робевхМ и побаиваемся этого, хотя
жизнь дает нам все права и основа­
ния поспорить и с устоявшимися
нормативными требованиями чита­
телей, и с собственными литератур­
ными нормами.
Все, чю написано выше, имеет
прямое отношение и к моим мыс­
лям о собственной работе как рома­
ниста. Мне кажется, например, что
в «Живых и мертвых» я напрасно
отдал дань мнимой обязательности
для романа наличия в нем семейных

линий. И как раз это оказалось са­
мым слабым в моей книге. А с дру­
гой стороны, как уже говорилось, я,
в общем, доволен тем, что кончил
книгу на полуслове, там, где мне
продиктовала этот конец сама вой­
на, о которой я писал.
Из-за того, что высказанные здесь
мысли как-то соприкасаются с соб­
ственной да вдобавок только недав­
но законченной работой, в них, воз­
можно, присутствует известпая го­
рячность и субъективность. Но само
название «Вопросы литературы» го­
ворит мне, что спорность, очевидно,
не беда для материалов, печатаю­
щихся на страницах журнала. Ведь,
в сущности, «вопросы» (если только
они не риторические) есть не что
иное, как поиски ответов. И я рас­
сматривал своп «заметки» как по­
сильный вклад в эти наши коллек­
тивные поиски,
1961

Вопреки или благодаря?
Заметки на полях одной рецензии

В прошлом году ттыо-поркское изда­
тельство «Даблдей» выпустило в пе­
реводе па английский язык мой ро­
ман «Жпвые и мертвые». Благодаря
любезности издательства, регулярно
присылающего мне вырезки из аме­
риканских газет и журналов, я имел
возможность познакомиться с до­
вольно широким кругом статей и ре­
цензий, появившихся в американ­
ской печати.
Я не собираюсь заниматься обзо­
ром их — вряд ли это дело автора.
Не собираюсь и пускаться в обсуж­
дение художественных достоинств
и недостатков моего романа. Я удов­
летворен тем, что
издательство
«Даблдей» выпустило мою книгу в
полном и добросовестном переводе,
и таким образом американские чи­
татели имеют возможность сами

судить о моей кпиге — такой, какая
она есть.
Есть рецензии, в которых художе­
ственная сторона романа оценивает­
ся довольно высоко.
В большинстве рецензий в разных
пропорциях содержатся и похвалы и
упреки. Попадаются и такие, как
рецензия в «Ныо-Йорк геральд трпбюн букс», согласно которой худо­
жественная ценность романа равна
нулю.
Если бы мепя интересовала эта
сторона дела, очевидно, мне бы
предстояло полемизировать с авто­
ром именно этой рецензии. Но в
дапном случае эта сторопа дела меня
мало интересует, не говоря уже о
том, что автор, стремящийся дока­
зать, что он талантливее, чем кажет­
ся рецепзенту, ставит себя в смеш­
ное положение.
Я взялся за перо потому, что меня
интересует другая сторопа дела, а
именно политическая. И с этой точ­
ки зрения мне хотелось бы остано­
виться на папечатапной в «НыоЙорк тайме бук ревю» рецензии из­
вестного американского журналиста
Гаррпсопа Солсбери, которая назы­
вается «Парод все вынес».
Тон рецензии Солсбери по отпошению ко мне как писателю, в узко­
профессиональном смысле, можно
назвать вполне лояльным.
Но более широкий, главный поли­
тический смысл этой рецензия (а
эта рецензия прежде всего — поли­
тическая) заставляет меня кое-что
сказать па тему о том, чем была та
война, которую вела моя страна про­

51 8

тив фашизма, и как, кем и почему
она была выиграна.
В сущности, моя книга и есть по*
пытка ответа именно на эти воп­
росы.
Избрав для ответа форму романа,
я отвечал па них как участник вой­
ны, как офицер нашей армии, как
коммунист — отвечал,
исходя
из
своего жизненного опыта и свопх
взглядов па жизнь.
Для меня, писавшего свою книгу
с совершенно определенных идей­
ных позиций — с позиций человека,
уверенного в правильности оценки,
данной XX съездом партии этому
периоду нашей истории,— отнюдь не
безразлично, когда находящийся но
ту сторону океана критик моей кни­
ги, исходя из своих идейных пози­
ций, прямо противоположных моим,
пробует прочесть в ней не то, что
в пей написано, а то, что ему хоте­
лось бы в ней прочесть.
Мне это тем более не безразлично,
что упорные попытки
поставить
вместо авторской свою собственную,
прямо противоположную концепцию
в последнее время характерны для
многих зарубежных статей о совет­
ских военных книгах.
Гаррисон Солсбери назвал свою
рецензию «Народ все вынес». Если
взять заголовок сам но себе, оторванно от содержания рецензии, то
полемизировать с ним, казалось бы,
не приходится.
Наш парод в годы фашистского
нашествия действительно все вынес.
Вынес и победил, на полях войны
сломав хребет германскому фашиз­

му еще до того момента, когда союз­
ники высадились в Нормандии.
Я не хочу приуменьшать нн зна­
чения нашего союза против фашиз­
ма в годы войны, ни доблести аме­
риканских, английских, французских
солдат армии вторжения, пи их
жертв или готовности к жертвам.
Я просто комментирую заголовок
рецензии
Солсбери — «Народ вое
вынес». Ибо сами эти слова «Парод
все вынес» включают тот факт, что
к лету 1944 года он уже вынес на сво­
их плечах всю основную тяжесть
вооруженной борьбы с фашизмом в
Европе.
В целом ряде статей в американ­
ской печати, связанных с моим ро­
маном, с полным уважением сказано
о том, что было сделано нашим на­
родом во время войны. В одной из
рецензий сказано, что, «если бы нам
больше не за что было благодарить
советский парод, его защита родины
от фашистских захватчиков все рав­
но оставила бы нас в тысячелетнем
долгу перед ним. Потому что имен­
но его борьба сломала шею фашиз­
му».
В другой сказано, что читатель,
«закрывая книгу, понимает, что, хо­
тя основные битвы еще были впере­
ди, победа немцев немыслима».
Есть близкие к этому высказыва­
ния и в других рецензиях, и я не
вижу причин скрывать, что каждое
такое высказывание американцев о
пашем народе доставляет мне мо­
ральное удовлетворение.
Однако если сопоставить название
статьи Гаррисона Солсбери «Народ

О с о б с т в е н н о й р аб от е

519

Вопреки или благодаря?

все вынес» с ее основным смыслом,
то нетрудно убедиться, что назва­
ние это в данном случае — полеми­
ческое. Смысл статьи состоит в том,
чтобы противопоставить советский
народ Коммунистической партии и
попытаться доказать, что Россия по­
бедила в этой войне не благодаря
тому, что у руководства страпой
стояла Коммунистическая партия, а
«вопреки» этому.
Солсбери н не скрывает оеповпого
пафоса своей статьи; он прямо так
и пишет: «Переворачивая послед­
нюю страницу этой гневпой и крас­
норечивой книги, читатель ясно
понимает, что Россия была спасена
не благодаря своей коммунистиче­
ской системе, а вопреки ей. Ее спас­
ли русские мужчины и женщины,
которые во все исторические перио­
ды отличались терпением, патриотиз­
мом. выносливостью.
Потоки их
добровольно проливаемой крови и
остановили в конце концов нацист­
ское чудовище».
Так па первый план в статье Сол­
сбери выплывает далеко не новая
идея противопоставления партии и
народа.
Парод наделяется всевозможными
сочувственными эпитетами: оп и
патриотический, и выносливый, и
терпеливый. Далее отмечается, что
таков он был во все периоды своей
истории, а затем читателям статьи
предлагается сделать вывод, что не
будь в России к 22 июня 1941 года
коммунистической системы, то, оче­
видно, этот патриотический, выпослпвый и терпеливый парод гораздо

легче справплся бы с немецким фа­
шизмом.
Враждебная коммунизму направ­
ленность этой концепции не вызы­
вает сомнений. Вызывает сомнения
логика автора.
Согласно этой логике, чтобы пе хо­
дить далеко, скажем, в такой исто­
рический период, как первая миро­
вая война, «русские мужчины п жен­
щины» отличались таким же пат­
риотизмом, терпением и выносливо­
стью, как и во вторую мировую вой­
ну. Но хотя предпосылка остается та
же — результаты что-то пе сходятся.
Патриотизм, выносливость и тер­
пение в 1914 году были. Коммуни­
стической системы, «вопреки» кото­
рой они проявляются, не было. У ру­
ководства страной стояли помещики
и капиталисты. И, однако,
Россия,
начав войну вторжением в Восточ­
ную Пруссию, закончила ее плачев­
но и накануне русской революции
оказалась на грани военного разгро­
ма. А в 1941 году страна, у руковод­
ства которой стояли коммунисты, на­
чав войну с поражений, закончила
ее в 1945-м разгромом германского
фашизма в Берлине.
Таковы исторические факты, пря­
мо противостоящие концепции Гар­
рисона Солсбери.
К сказанному можно прибавить
еще кое-что, а именно что с сорок
первого до сорок четвертого года
Советская Армия практически одна
противостояла па всем Европейском
контипепте войскам Гермапип, Авст­
рии, Венгрии, Румынии, Финляндии,
Италии, плюс различные военные

520

легпоньт еще десятка европейских
стран. И тем не менее руководимая
коммунистами Россия выстояла и
победила.
А в 1914— 1918 годах французы и
англичане с первого же дня всерьез
воевали па Европейском континенте,
была Марна, была Сомма, был Вер7*ен; против России ни в один период
войны не действовало более поло­
вины сил Германии и Австро-Вен­
грии, и, однако, руководимая поме­
щиками и капиталистами Россия к
семнадцатому году пришла на грань
военного краха.
Так спрашивается, где же тут
«благодаря» и где «вопреки»? Что-то
у рецензента моего романа явно не
сходятся концы с копцами.
Да, русские мужчины и женщины
всегда любили свою родину, всегда
умели проявлять и терпение, и вы­
носливость, и, добавлю, мужество
перед лицом военной опасности. Од­
нако я склонен думать, что все эти
качества проявлялись в своей пол­
ной силе в 1941—1945 годах не «воп­
реки», а благодаря тому, что парод
верил стоящей у власти Коммуни­
стической партии, а сама партия
была партией, не имевшей других
интересов, кроме интересов общена­
родных, и неизменно требовала от
всех своих членов — сверху донизу,
без исключений — быть первыми в
бою.
Невзирая на лица, она не допуска­
ла никаких уклонений от этого тре­
бования, и ни одному коммунисту
не было дано права первым отсту­
пать, и каждому было дано право

первым подняться в атаку. Это пра­
во было одновременно его обязанно­
стью, и советские коммунисты во
время войны выполнили эту обязан­
ность. Поэтому народ уважал их и
уважал партию, членами которой
они были, и пополнял собой ряды
этой партии. И к концу войны она
стала больше, чем была до войны,
хотя миллионы коммунистов сложи­
ли головы на полях сражений.
Такой была на деле коммунисти­
ческая система, знающая, что она
хочет,— а она хотела сломить шею
фашизму,— и сумевшая это сделать
благодаря своей воле, твердости, ор­
ганизованности, благодаря единству
своих целей с целями народа.
Так обстояло дело в действитель­
ности, и эту действительность — на
самом трагическом для нас, первом
отрезке войны — я и стремился по­
казать в своем романе «Живые и
мертвые».
У меня есть личные причппьт для
того, чтобы стремиться показать в
своих книгах силу коммунистиче­
ской системы, проявившуюся в та­
ком тягчайшем испытании, как вто­
рая мировая война.
Я принадлежу к числу людей,
вступивших в партию во время вой­
ны, в ее первый, самый тяжелый пе­
риод, исходя из твердого убеждения,
что мы победим не «вопреки», а бла­
годаря коммунистической системе.
Я знал, что во время войны принад­
лежность к Коммунистической пар­
тии не освобождает человека ни о г
каких обязанностей, а, наоборот,
увеличивает его обязанности перед

О с о б с т в е н н о й работе

521

Вопреки или благодаря?

Родпной, и пошел в партию так же,
как пошли в нее миллиопы других
людей, веривших, что только совет­
ский
строй и коммунистическая
система дадут нам возможность сло­
мить фашизм, к этому времени уже
завоевавший почти всю капитали­
стическую Европу.
Я русский человек, и мне дороги
национальные черты моего народа.
По я далек от мысли, что, скажем,
молниеносный разгром Франции в
1940 году произошел оттого, что у
простых людей Франции не хватило
любви к родине, или выносливости,
или терпения. Наоборот, я уверен,
что если бы Народный фронт Фран­
ции, душой которого были коммуни­
сты, не был задушен реакцией еще
до войны, если бы к началу войны
во Франции у власти стоял он, а
не те, кто стоял тогда у власти, то и
там, даже при самых тяжких пора­
жениях, в конечном счете картина
оказалась бы не такой, какой она
оказалась.
То, что я скажу дальше, лишь
умозрительное предположение, но я
все же скажу то, что думаю.
При моем глубоком уважении к
силе и мужеству американского на­
рода, я все же не знаю, что про­
изошло бы с Соединенными Штата­
ми, если бы фашистская Германия
была не за океапом, а рядом с ними
и если бы 170 вооруженных до зубов
фашистских дивизий в одно страш­
ное летнее утро 1941 года внезапно
перешли на всем протяжении сухо­
путную границу Соединенных Шта­
тов и вторглись в страпу.

Предполагаю, что картина была
бы страшной, а последствия — дале­
ко идущими, и не убежден, что ка­
питалистическая система Соединен­
ных Штатов вышла бы из этого ана­
логичного испытания с мепее страш­
ными потерями, чем мы. Думаю, что
паоборот.
А чего нам стоила обусловленная
рядом причин недостаточная готов­
ность к войне, я написал в своей
книге. И насколько я понял, читая
десятки рецензий, мои американские
рецензенты, как правило, пе склон­
ны дискутировать со мною относи­
тельно меры правдивости книги в
изображепип трудностей, выпавших
па долю нашего народа, в том числе
и трудностей пе только внешнего,
но и внутреннего характера, которые,
разумеется, тоже существовали в
1941 году.
Кстати сказать, всю несостоятель­
ность стремлеппя Гаррисона Солсбе­
ри в угоду своей антикоммунисти­
ческой концепции выдать желаемое
за действительное заметили и неко­
торые американские читатели рома­
на. Это настолько любопытное яв­
ление, что я не поленюсь полно­
стью привести опубликованное в
«Ныо-Порк тайме бук ревю» весьма
характерное в этом смысле письмо в
редакцию:
«В своей рецензии па роман К. Си­
монова «Живые и мертвые» Гарри­
сон Солсбери упустил очень важпую
деталь. Кинга вовсе не «простой
рассказ об офицере, пытающемся
присоединиться к своему полку, ко­
торый к началу войны находился на

522

западпом границе». Эго пстория «по­
литрука», партийного работника в
армии, оказавшегося в потоке от­
ступающих войск летом 1941 года.
Утеря документов имеет в его слу­
чае особое зпачение, так как, будучи
«комиссаром», оп в немецком плену
подлежал немедленному уничтоже­
нию, поэтому свои могли заподоз­
рить его в трусости. Это делает его
положение особенно трагическим, и
автор хорошо это показывает. Никто
не собирается приуменьшить доб­
лесть русских солдат, и коммунистов
и некоммунистов, нельзя также от­
рицать, что книга Симонова дает
реалистическую и даже страшную
картину поражения и смятения пер­
вых дней войны, из которой Совет­
ский Союз все-таки вышел победи­
телем, но при этом мы не должны
закрывать глаза на политические и
пропагандистские аспекты романа.
Эманыоэл Солгэллер, Питтсбург, Пен­
сильвания».

Вот именно — не стоит закрывать
на это глаза. Совершенно с этим
согласен!
Возможно, прочитав то, что я
здесь пишу, Гаррпсон Солсбери все
равно останется при собственном
мнении, что Россия выиграла войну
«вопреки» своей коммунистической
системе. Люди, любящие выдавать
желаемое за действительное, обыч­
но упрямы.
Сейчас я дописываю роман о раз­
громе пемцев под Сталинградом и не
скрою, что, если впоследствии Сол­
сбери обратит внимание и на этот
мой роман, мне любопытно будет
прочесть его мнение о том, как Рос­
сия, «вопреки своей коммунистиче­
ской системе» остановив фашистов
иод Москвой, в дальнейшем — опятьтаки «вопреки своей коммунистиче­
ской системе» — разгромила нх под
Сталинградом.
1963

Ответы на вопросы журнала
«Журналист»

1. К а к ,
гот ов
пус?

к

по

ваш ем у

войне

м нению ,

ж урналист ский

И м еет ся в в и д у гот овност ь

лит ическая

был
кор­
по­

и п си хологи ч еская.

Пу что ж, начнем с предвоенной
поры.
Вы спрашиваете о готовности жур­
налистов к войне — политической и
психологической. Я думаю, что тут
следовало бы добавить вопрос о го­
товности профессиональной.
Как-то уж стало само собой раз­
умеющимся, что журналист, пишу­
щий о проблемах педагогики, пли
сельского хозяйства, или строитель­
ства, обязан быть в какой-то мере
профессионально осведомлен в тех
вопросах, о которых он пишет. Такая
профессиональная осведомлеппость
необходима была, разумеется, и во­

енным журналистам. А опыт Халхин-Гола, да и финской войны пока­
зал, что такой профессиональной
осведомленности, зпапий хотя бы ос­
нов военного дела, того самого, о ко­
тором придется писать, коли будет
война, у большинства журналистов
не было. Я, во всяком случае, во
время событий на Халхин-Голо остро
почувствовал это в применении к са­
мому себе. И я был не одинок в этом
ощущении. Это ощущение испыты­
вали и другие писатели, оно суще­
ствовало и в Политуправлении ар­
мии. Во всяком случае, уже в январе
сорокового года, в разгар финской
войны, при Академии Фрунзе были
созданы двухмесячные курсы воен­
ных корреспондентов, па которые
приняли большую группу писателей
из числа тех, кого не взяли в рабо­
тавшие па финском фронте редак­
ции. Предполагалось, что после окон­
чания этих двухмесячных курсов те,
кто их закончит, тоже поедут па
фронт. По-моему, было нас на этих
курсах человек сорок пли пятьдесят,
п мы обучались довольно интенсив­
но, занимались там четыре пли пять
вечеров в неделю. Изучали тактику,
основы оперативного искусства, то­
пографию, основы инженерного дела,
изучали вооружение армии, учились
владеть личным оружием, проходили
стрельбы из пистолета и винтовки.
Если не ошибаюсь, в день окончания
нами курсов закончилась и финская
война.
Курсы кое-что дали нам в смысле
понимания первооснов военного де­
ла, но двухмесячный срок был, ко­

524

нечно, слишком коротким. И я, так
же как и многие мои товарищи, по­
шел в сентябре сорокового года на
другие курсы военных корреспонден­
тов, организованные при Военно-по­
литической академии и рассчитан­
ные уже не на два, а на девять ме­
сяцев. Нас было примерно человек
шестьдесят, занимались на этих кур­
сах всю осень, всю зиму и всю весну,
а в конце весны выехали в лагеря,
где полученные нами теоретические
знания по тактике и по топографии
закрепляли уже в полевых условиях.
Прошло много лет, всех подробно­
стей этих занятий не помню, но сре­
ди них были походы на длительные
расстояния по азимуту, учения на
темы «разведка боем», «столкновение
боевых охранений», стрельбы из пи­
столета, винтовки, пулемета, строе­
вые занятия. Да и сама лагерная
жизнь по строгому военному распо­
рядку тоже имела для нас немалое
значение. Это давало определенный
опыт, пригодившийся нам впослед­
ствии.
Мы вернулись в Москву из лаге­
рей, помнится, за шесть или за семь
дней до начала войны, сияли военное
обмундирование и получили соответ­
ствующие воинские звания,зная, что
в случае войны на нас уже лежат в
Политуправлении предписания, кому
куда являться.
Занятия па тех и других курсах, в
общем длившиеся одиннадцать ме­
сяцев, дали нам известные профес­
сиональные знания. Можно сказать
в связи с этим, что профессиональ­
ная готовность наша к работе воен­

ными корреспондентами после этих
курсов значительно выросла, хотя,
наверное, и оставляла желать луч­
шего.
Если говорить о психологической
готовности, то думаю, что такая про­
фессиональная готовность была не­
разрывно связана с психологической
готовностью. Люди шли на эти курсы
и, оторвавшись от всех других дел,
занимались на них потому, что в их
психологии близость войны с Гитле­
ром становилась все более реальным
фактором. С другой стороны, сами
профессиональные военные занятия
самим фактом своим тоже влияли
на нас, на нашу психологию, обо­
стряли это чувство все ближе надви­
гавшейся войны.
Что касается политической готов­
ности к войне, то тут проще говорить
о самом себе. С июля сорокового го­
да, после поражения Франции, мне
казалось, что война с фашистской
Германией, которая и раньше пред­
ставлялась мне в общем-то неизбеж­
ной, теперь скоро станет не только
неизбежным, но и близким нашим
будущим.
Насколько я помню наши разгово­
ры весной и в начале лета сорок пер­
вого года, когда мы жили в лагере —
в Кубинке, под Москвой — и занима­
лись военным делом, близость войны
казалась реальной всем, с кем мне
приходилось разговаривать. Нельзя
поручиться, может быть, и были сре­
ди пас недоумки, которым будущее
представлялось по-другому, но могу
утверждать, что большинство, п да­
же подавляющее большинство писа-

О собст ве н н о й работе
О тветы

телей, готовых стать военными кор­
респондентами и учившихся тогда
на курсах военных корреспонден­
тов, предчувствовали, что война не
за горами, и ненависти к гер­
манскому фашизму нам было не за­
нимать.
Что касается самокритики Синцо­
ва, который говорил о себе, что «до
войны был ни рыба ни мясо», то эта
самокритика не относится к неопре­
деленности его взглядов на фашизм,
на фашизм у него были и до войны
достаточно определенные, беском­
промиссные взгляды. Это скорее от­
носится к мере практической готов­
ности к войне его самого, как от­
дельно взятого человека. Под влия­
нием тяжких поражений первого
периода войны мы были склонны рез­
ко критиковать себя за свою непод­
готовленность к войне, критиковать
не только общество, не только ар­
мию, но и самих себя, ощущая себя
частью общества, частью армии. Для
этого были объективные основания.
Что греха таить: до войны значи­
тельная часть интеллигентной моло­
дежи проходила мимо армии, не от­
бывала действительной службы, не
занималась всерьез вневойсковой
подготовкой, плохо училась военному
делу в вузах. Надо добавить к это­
му, что в общем это не встречало
серьезного государственного проти­
водействия. Очевидно, до войны не
придавалось достаточного значения
военной подготовке именно интелли­
генции, не было до войны достаточ­
ного понимания того, как необходима
широкая военная подготовка интел­

на

в оп р осы

ж урнала

525
«Ж урн алист»

лигенции для того, чтобы восполнить
и расширить во время войны команд­
ные кадры. Словом, перед войной не
было создано такой атмосферы, при
которой никакая интеллигентность,
никакое высшее образование не ос­
вобождают человека от того, чтобы
в нужную минуту оказаться на своем
месте в армии, имея соответствую­
щий уровень военных и военно-тех­
нических знаний. Я говорю об этом
подробно потому, что это жестокий
урок, из которого, как мне кажется,
н до снх пор не извлечены все необ­
ходимые выводы.
Что же касается того, многие лп
военные корреспонденты пожаловали
на фронты заядлыми штатскими,
«очкариками»,— я думаю, что вокруг
этого и в литературных разговорах,
и в литературе создано слишком
много легенд. Во-первых, среди кор­
респондентов было много людей, по
состоянию здоровья мало пригодных
к военной службе, были и люди, ка­
залось бы, сугубо штатские по нату­
ре, плохо приспособленные к воен­
ному быту, но это нельзя переносить
на всех военных корреспондентов.
Во-вторых, все-таки главное в чело­
веке такой профессии, как военный
корреспондент, не наличие или от­
сутствие очков и не уровень строе­
вой выправки, а чувство долга, уро­
вень внутренней сознательной дис­
циплины и наличие или отсутствие
мужества. Мне кажется, могу ска­
зать это, не преувеличивая, что по­
давляющее большинство военных
корреспондентов, уехавших с первых
же дней войны на фронт, довольно

526

быстро научились на должпом уров­
не делать свое дело и оправдали воз­
ложенное на них доверие.
2.

Что п о з в о л и л о

цист ам

достат очно

нуж ны е

слова

т иях?
и

свое

Характ ерен

«Ф ронт а»
сии

и

для

военны м
м ест о
ли

найти
в

собы ­

К рикун

т ой п о р ы ?

Курский?

публи­

бы ст ро

Что м о г

Ваш и
дать

из
Лю­

воен­

н ой ою урналист ике Л ю си н ?

Связанные с масштабом наших тя­
желых неудач трудности психологи­
ческой перестройки в первые месяцы
войны, разумеется, отразились и на
жизни и на работе корреспондентов.
Они находились в наиболее сложном
положении, как люди, обязанные пи­
сать о происходящем. Эти испыта­
ния были огромными, трудности то­
же. Между тем в корреспонденциях
необходимо было опираться на каж­
дую крупицу положительного опыта,
причем каждая такая крупица поло­
жительного опыта была не только
материалом для корреспонденции, но
частью твоего собственного «я», тво­
ей личной радостью, тем, что в самом
тебе укрепляло веру в конечную
победу, в ее возможность, несмотря
па все трагические события первого
периода войны.
Для меня, например, такой выс­
шей, огромнейшей личной радостью,
испытанной мною в первый месяц
войны, были бои 388-го полка иод
Могилевом, который, не отступив пн
па шаг, сжег во время нашего пре­
бывания в этом полку 39 немецких
танков. Дело тут не только в том,

что я мог написать об этом коррес­
понденцию, а мой товарищ по по­
ездке Павел Трошкин мог наконец
снять панораму разбитых немецких
танков,— все это было очень важно,
но не менее важно было внутреннее
ощущение, возникшее после этого,
ощущение возможности побеждать
немцев, возможности, которую я на­
блюдал своими глазами. Не случай­
но именно этот эпизод впоследствии,
через много лет, лег в основу романа
«Живые и мертвые». Ибо именно этот
эпизод был для меня исходным пунк­
том веры в то, что мы в конце копцов победим немцев.
Мне кажется, что и находить нуж­
ные слова, и находить свое место в
событиях
нам,
корреспондентам,
больше всего помогало пребывание
на передовой. Трудный период от­
ступления, переезды с места на ме­
сто, кочевание по тылам отступаю­
щих армий очень тяжело нравственно
действовали на нас. И паоборот, ко­
гда ты попадал туда, где дрались,
где сдерживали, где зацеплялись за
кусок земли и не сдавали его,— там
ты находил для корреспонденции
нужные слова, не противоречившие
наблюдаемой тобою действительно­
сти.
Вы спрашиваете, характерен лп
для тон поры корреспондент Крикун
из «Фронта» Корнейчука? Для всего
корреспондентского
корпуса — нет,
не характерен, для известной его ча­
сти — характерен. Через год после
начала войны — а именно в это вре­
мя написап «Фронт» — кое-где на
разных фронтах отпочковались из

О собст ве н н о й работе
О тветы

общей корреспондентской среды лю­
ди, которые предпочитали находить­
ся при штабе фронта, при узле связи
штаба фронта, получать сведения от
большого начальства, из сводок, п
быстро передавать их, являя собою
пример оперативности. Такие кор­
респонденты были, и, очевидно, Кор­
нейчук имел особенно много возмож­
ностей наблюдать именно таких кор­
респондентов и вывел тип именно
такого корреспондента
в своем
«Фронте». Некоторые из моих коллег
пребывали тогда в состоянии обиды
на Корнейчука за этот образ Кри­
куна. Я к ним не принадлежал. Мне
казалось, что писатель имеет такое
же право вывести на сцене тип пло­
хо работающего корреспондента, как
и тип плохо воюющего генерала.
Что касается вашего вопроса о
Люсине, то я имел в виду вывести
в данном случае тип карьериста, до­
статочно смелого, когда эта смелость
помогает ему делать карьеру, п до­
статочно трусливого, когда, проявив
гражданское мужество, он может
этим испортить свою карьеру.
Если бы карьеристам не удавалось
достигать успехов на жизненном по­
прище, и порой успехов крупных,—
наверное, не было бы и самого поня­
тия «карьеризм». Поэтому, к сожа­
лению, пророчество Турского насчет
Люспна («буду когда-нибудь рабо­
тать под его руководством») могло и
оправдаться в жизни. Кстати ска­
зать, одна из наиболее опасных черт
карьеризма — это особливое умение
карьеристов пробиваться к власти,
смело используя собственную всеяд­

на

воп росы

ж урнала

52?
«Ж урн али ст»

ность и приспособляемость к любой
политической погоде.
Вы спрашиваете, что мог дать жур­
налистике такой человек, как Люсии.
Очевидно, мог дать какое-то количе­
ство корреспонденций, попадающих
в точку, написанных и переданных в
редакцию вовремя, в самый необхо­
димый момент и носящих печать
личного присутствия корреспондента
на передовой, потому что Люсин от­
нюдь не принадлежал к числу физи­
ческих трусов. Но, откровенно гово­
ря, над проблемой, что мог бы напи­
сать Люсин, я задумываюсь только
сейчас, читая ваш вопрос. Раньше
меня занимала другая проблема: на
протяжении действия двух моих ро­
манов этот человек сначала стал при­
чиной трагедии своего товарища по
работе, а затем причиной смерти ре­
бенка. И какие бы он корреспонден­
ции ни наппсал до этого или после
этого, они уже не могут изменить
моей оценки его нравственного об­
лика.
Вы спрашиваете о Турском. Тур­
ский для меня одни из тех теперь
уже старых, а когда-то молодых
журналистов, моих сверстников, ко­
торых отличал некоторый внешний'
цинизм и скептицизм, причем эти
скептицизм и цинизм были скорей
защитной окраской, чем-то вроде
нравственного
предохранительного
устройства для защиты собственной
порою ранимой души. Лучшие из та­
ких людей, при внешнем налете ци­
низма и скептицизма, с глубокой
серьезностью относились к делу, ко­
торое они делали, и были хорошими

528

товарищами, а порой п строгими
судьями в тех случаях, когда дело
шло о нарушениях понятий журналистской этики и журналистской
чести.

3.
из

Случайно

ли

вы

увели

еле. А что Синцов, прежде чем стать
боевым командиром, был журналистом, с моей точки зрения, так же
закономерно, как если бы он был
учителем или районным работни­
ком.

Синцова

ж урналист ики?

Конечно нет. Я скорее случайно
сделал его журналистом. Для меня
Синцов — просто-напросто один из
рядовых советских интеллигентов то­
го времени. Он мог быть учителем,
мог быть районным работником, мог
быть журналистом. Синцов в моих
глазах — это серьезно думающий и
чувствующий молодой интеллигент
того времени, на которого обруши­
лась война, который прошел через
многие испытания и как человек,
ищущий свою часть, и как окружепец и даже пленный, и как рядовой
солдат, и как — впоследствии — стро­
евой командир. Я никогда не принад­
лежал к числу людей, склонных сое­
динять с понятием интеллигентности
что-то хлипкое, колеблющееся, сла­
бое и неполноценное. Советская ин­
теллигенция, наследник лучших черт
русской интеллигенции,— в большин­
стве своем люди умелые, стойкие,
трудовые, не гнушающиеся никакой
работы, способные вынести на своих
плечах любые тяготы, в том числе и
тяготы войны. Именно такого совет­
ского интеллигента мне и хотелось
вывести в лице Синцова. Насколько
мне удалось это — судить не мне.
Я говорю только об авторском замы-

М огла

ли

пресса

военны х

прет ендоват ь

4.

на

анализ

событ ий?

дней

Насколько аналптична была прес­
са первых месяцев войны, на это
трудно ответить, не анализируя со­
тен статей. Однако, думаю, можно
все же сказать. В первые месяцы вой­
ны наша пресса была наименее аналитичной и в силу тяжести положе­
ния, сложившегося на фронтах, и в
силу нашей неготовности объяснить
тот ход событий, которого мы не
ожидали. Но если взять нашу прессу
декабря 1941 года и первых месяцев
1942 года, то многие журналисты
после первых побед под Москвой ужо
делали первые опыты анализа хода
событий. Поскольку вы обращаетесь
с вопросом ко мне, могу назвать как'
одну из таких попыток свой очерк
«Июнь — декабрь», напечатанный в
декабре 1941 года в «Красной звез­
де». Такого же рода статьи опубли­
ковал ряд моих товарищей. Мы не
только сами испытывали потребность
анализировать ход событий, мыслен­
но вернувшись назад, но чувствова­
ли, что такая потребность возникает
и у читателей. Именно это и поро­
дило первые очерки с попытками
анализа событий, происшедших за
первое полугодие войны.

О с о б с т в е н н о й рабо те
О тветы

5.

П ервы е

победы , как

от разились

о н и в печат и?

6.

вопросы

Как

парт ийного
та,

Конечно, мы писали о наших пер­
вых победах и под Москвой, и под
Ельцом, и под Ростовом, и под Лозо­
вой, и под Тихвином, писали много
и радостно. Испытав такие пораже­
ния, какие мы пережили, странно
было бы не испытывать чувства
огромного счастья после наших пер­
вых побед. Это было естественное
чувство, и мы о нем писали.
Вопрос не в том, что мы много пи­
сали о наших первых победах. Во­
прос в том, кто и как об этом писал.
Были такие, кто писал об этих побе­
дах в поверхностном тоне, с легко­
стью в мыслях, с оттенком пренебре­
жения к силе противника. Были дру­
гие журналисты, которые писали об
этом серьезно, не склонны были не­
дооценивать ни силы противника, пи
те трудности, среди которых добыва­
лись наши первые победы п шло зим­
нее наступление 1941— 1942 года.
Как мне кажется, я принадлежал к
этой второй категории журналистов.
Типичным среди своих материалов
того времени считаю опубликован­
ный в феврале или в марте 1942 года
в «Красной звезде» очерк «День, в
который ничего не произошло».
Я отнюдь не считаю этот очерк скольнибудь большой журналистской уда­
чей, по если говорить об отношении
к войне, к ее трудностям, которые
оставались, несмотря на первые по­
беды, то он мог служить камертоном
и для ряда других моих журнали­
стских работ того времени.

на

как

черт ы

529
ж урнала

происходило
военного

ст ановление

корреспонден­

ф орм ировались

— бесст раш ие,

« 'Ж у р н а л и с т »

лучш ие

его

граж дан ское

м уоюество, ч у в с т в о т о в а р и щ е с т в а ?

Мы становились военными коррес­
пондентами в ходе войны. Мы •при­
шли на нее просто корреспондентами,
хотя некоторые из нас имели до вой­
ны, как я об этом говорил, опреде­
ленную военную подготовку. Но во­
енными корреспондентами мы стали
на войне. Всему самому главному на­
учила нас армия, армейская жизнь,
армейский быт, военпая действитель­
ность. Чем человек пристальнее на­
блюдал эту действительность, чем
глубже в нее вкапывался, чем оп
больше бывал в частях, чем больше
говорил и жил рядом с воевавшими
людьми, тем он быстрее формиро­
вался как военный корреспопдент,
профессионал своего дела, не отдели­
мого от общего дела, которое делала
вся армия и весь парод.
Партийность непременно включает
в себя такие черты, как твердость,
принципиальность, порядочность. Это
же, в частности, я думаю и о партий­
ности военных корреспондентов. Вой­
на, конечно, не спортивный матч, в
котором требуется объективное су­
действо. ТТа войне такое объективное
судейство невозможно. Когда перед
тобою враг, ты не можешь быть по
отношению к нему объективным. На
нашу землю вторглись фашисты, и
мы их ненавидели и призывали их
убивать всеми возможными способа­
ми, всюду, где бы они ни встрети-

530

лись. Ни к чему другому мы не мо­
гли тогда призывать, и в этом со­
стоял наш долг. По наш долг состоял
также и в том, чтобы показать, как
трудно воевать с немцами, как не­
легко достается нам на войне каж­
дый шаг, каких усилий стоит каж­
дый героический поступок, каких
усилий требует просто-напросто вы­
полнение того пли иного военного
приказания. От нас требовалась боль­
шая твердость и порядочность для
того, чтобы не поддаться облегчен­
ному изображению войны, и поверх­
ностному изображению героизма, и
козьмакрючковщипе, до которой по­
падались охотники и в редакциях ди­
визионных, армейских, фронтовых и
центральных газет, особенно среди
людей, относительно меньше нюхав­
ших пороху или вовсе его не нюхав­
ших.
Порядочность военного корреспон­
дента заключалась в том, чтобы не
принизить подвига нашего солдата,
и нашего офицера, и нашего полит­
работника облегченным изображе­
нием этого подвига, облегченным
изображением условий, в которых
совершен этот подвиг, облегченным
изображением врага, окарикатуриванием врага. Наша армия воевала тя­
жело, проливала ежедневно много
крови, писала каждый день в тыл

тысячи и тысячи похоронпых, воева­
ла с сильнейшей армией мира. Это
был тяжкий труд, и величие подвига
наглей армии состояло именно в
том, что это был неимоверно тяже­
лый подвиг.
И вот в том, чтобы в условиях во­
енного времени, военной цензуры, в
условиях многих ограничений, неиз­
бежных во время войны, все же дать
в своих корреспонденциях почувство­
вать всю меру подвига, всю меру его
тяжести, всю сложность и величие
солдатского труда,— в этом заклю­
чалась порядочность корреспондента.
И те, кто был в этом смысле поря­
дочным, партийным человеком, те
могут сейчас бесстрашно перепеча­
тывать большинство своих коррес­
понденций военного времени, а тем,
кто поддавался козьмакрючковщипе,
облегченному изображению войны,—
тем перепечатывать после войны, в
которой мы потеряли двадцать мил­
лионов человек, свои излишне ли­
хие корреспонденции того времени
затруднительно.
Ну, а если говорить о нашей про­
фессии, то, я думаю, люди, облегчен­
но изображавшие войну, могли ировести на ней по четыре года, так и не
став настоящими военными коррес­
пондентами.

1967

Из чего
складывается работа
Ответы на вопросы доктора Нъоты
Туп; журнал «Sinn unci Form», ГДР

Что считать началом работы над
моими военными романами? Если
считать начиная с «Товарищей по
оружию», то вся работа заняла два­
дцать лет и план ее несколько раз
менялся.
Написать роман о войне я задумал
почти сразу же после войны и ре­
шил начать его предвоенным време­
нем. Я был тогда скопидомом, и мне
хотелось обязательно впихнуть в ро­
ман все свои журналистские впечат­
ления; а они, если говорить о воен­
ных впечатлениях, начинались с
Халхин-Гола.
По первоначальному плану халхип-гольские главы должны были
стать прологом большого романа.
Я думал, что напишу листов шесть —
восемь о Халхин-Голе, ромап нач­
нется оттуда и выйдет на просторы

Великой Отечественной войпьт. Но
когда я стал писать, то пролог раз­
вернулся в довольно длинный роман,
который в первом варианте имел
тридцать два листа, потом я выжи­
мал, выжимал из него воду, дожал в
последнем издании до девятнадцати;
но все равно это не пролог, а отдель­
ная книга.
Этим началом я сильно связал се­
бя, поставив в центр повествования
схему — школьные товарищи, кото­
рые потом встречаются на войне,
проходят разные жизненные пути,
сталкиваются,
расходятся. Герои
«Товарищей по оружию» — Синцов,
Климович и Артемьев — учились у
меня в одном классе.
Когда я в пятьдесят пятом году
сел за второй ромап — «Живые и
мертвые», мне было уже трудно рас­
статься,— вернее, е щ е трудно было
расстаться с этими героями, и я пер­
воначальную схему второго романа
построил на том, что эти три героя
«Товарищей по оружию» попадают
на Отечественную войну и сража­
ются на разных участках фронта в
разных положениях и должностях.
Синцов попадал у меня на Западный
фронт, Артемьев, по первоначально­
му плану и даже по первому вариан­
ту романа «Живые и мертвые»,— на
юг, в Крым и Одессу, туда же попддал Лопатин, один из героев «Това­
рищей по оружию», который впо­
следствии совсем исчез из нового
романа. Климович оказывался на
Западном фронте. А Полынин, тоже
один из героев «Товарищей по ору­
жию»,— на севере.

532

Так я расположпл своих героев в
соответствии с собственными поезд­
ками, поскольку меня, как коррес­
пондента, сильно мотало: начинал я
на Западном фронте, потом попал в
Крым, под Одессу, потом меня пере­
бросили под Мурманск, потом я ока­
зался под Москвой к началу контр­
наступления. И мой роман, который
по времени в первом варианте охва­
тывал тот же период, что и в оконча­
тельном виде,— с июня по декабрь
сорок первого года,— территориаль­
но сначала был размещен в соответ­
ствии с моими корреспондентскими
поездками. Я пожадничал.
Когда я написал первый черновик
романа — я почувствовал: что-то не
получается! Сначала роман начи­
нался на юге, потом на западе, в
третий раз — на севере... И я, отло­
жив его и приступив к работе, мно­
гое отрубил. Просто отрубил, невзи­
рая на то, нравились мне эти куски
или не правились; и начал прямо с
Синцова. Когда я к этому пришел,
роман стал более монологическим, и
стало ясно, что его главный герой —
Синцов. С этого и начался роман в
том виде, в каком он сейчас суще­
ствует.
А что же произошло с другими
вариантами? Из них вышли повести.
Кусок с Лопатиным, который был у
меня в Крыму, превратился в по­
весть «Пантелеев». Кусок с Артемь­
евым, который был по ходу романа
командиром полка под Одессой,—
превратился в повесть «Левашов»,
но самого Артемьева там не оказа­
лось, его заменили другие люди. А

кусок с Полыниным, много лет спу­
стя, превратился в повесть «Слу­
чай с Полыниным». А несколько
кусков лежат до сих пор, и в них
лежит материал для других пове­
стей и рассказов.
«Живые и мертвые» разворачива­
лись, когда я их писал, не совсем
так, как я думал раньше. По ходу
работы в этой книге появился Серпилин; он родился из моих фронто­
вых воспоминаний — о встрече иод
Могилевом с командиром полка пол­
ковником Кутеповым. Если говорить
об отдаленном прототипе, человек
этот погиб под Могилевом, его выта­
щили из окружения смертельно ра­
ненного. А его биография не была
биографией Серпилииа, он был агро­
номом по образованию и не сидел до
войны. Этот мотив я взял, помня
многих людей, с которыми встречал­
ся на войне, прошедших такую же
дорогу, как Серпилин. Мне хотелось
показать на примере этого человека,
насколько нелепо было поступлепо и
с другими такими же, как оп, людь­
ми. С одной стороны,— чего мы ли­
шились в лице тех из них, что так
и не попали на войну; а с другой —
как достойно вели себя люди, кото­
рые все-таки вернулись и воевали.
Поначалу Серпилин занимал мень­
ше места, потом я стал привязывать­
ся к этому человеку, и он занял
больше места, чем думалось. По всетаки в «Живых и мертвых» он вто­
рой герой романа, а Синцов, с точки
зрения отданного ему авторского
внимания,— первый.
Когда я кончил эту книгу, у меня

О с о б с т в е н н о й рабо те

533

Из чего складывается работа

было ощущение, что надо расска­
зать и о дальнейшем. Ыо я не очень
представлял себе: как? По той
умозрительной конструкции, кото­
рая жила тогда у меня в голове, мне
казалось, что я напишу о войне три
книги. Если «Живые и мертвые > —
это сорок первый год, то следующая
роман будет о Курской дуге — о со­
рок третьем годе, о последнем немец­
ком наступлении, после которого на­
ступали только мы.
У меня сначала не было мысли
писать о Сталинградской битве по
двум причинам: во-первых, мне хо­
телось разделить войну между тремя
романами на равные куски — было
чувство, что так будет правильней
структурно. А во-вторых, я уже
написал во время войны «Дни и но­
чи» и в общем-то исчерпал тот лич­
ный материал, который был у меня
по Сталинграду; в период наших на­
ступательных боев в Сталинграде я
там не был, был на других фронтах.
Мне хотелось использовать поболь­
ше собственных впечатлений, а как
раз на Курской дуге я был с первых
дней и видел своими глазами и не­
мецкое наступление, и наш переход
в наступление, и последующие дей­
ствия. Мне казалось, что, распола­
гая обширным материалом, я смогу
написать об этом.
Но в то же время меня тревожила
мысль: как же так, в романе о вой­
не — без Сталинграда? И я задумал
начать с последнего боя в Сталин­
граде, с наступления тишины. Этим
должен был начинаться роман «Сол­
датами не рождаются». А потом, пос­

ле этой тишины, армия, которая у
меня действовала в романе, должна
была передислоцироваться на Кур­
скую дугу, и там предстояло раз­
вернуться основному действию вто­
рого романа (если считать, начиная
с «Товарищей по оружию», то треть­
его).
Когда я пачал писать «Солдатами
не рождаются» — этот план еще су­
ществовал. Ыо я начал книгу с дру­
гого, чем первоначально собирался.
Пачал не с самой последней ночи, а
за месяц до этого и в итоге кончил
роман тем, чем собирался его на­
чать. Роман весь улегся между на­
чалом последнего наступления и
концом боев. Все его действие раз­
ворачивается на протяжении три­
дцати трех дней.
В этом романе Серпилин вышел на
первое место. Хотя это не было заду­
мано. Когда я писал первую поло­
вину романа, в ней шли параллельно
как бы три повести: о Серпилине, о
Синцове и о Тане Овсянниковой. И
только потом я композиционно мно­
гое перестроил; оторвал пребывание
Тани в Москве от ее поездки в Таш­
кент, переслоил это другими глава­
ми. В итоге получился роман в том
виде, в каком вы его знаете.
Видимо, к развитию линии Тани
Овсянниковой меня толкпуло то,
что в свое время в «Живых и мерт­
вых» я почувствовал себя не вправе
писать о том, что мало знаю. Там
было написано около восьми листов
о пребывании Маши, жены Синцова,
в немецком тылу. Это — история на
целую повесть, и, может быть, яког-

534

да-ннбудь вернусь к пой, если овла­
дею материалом более основательно.
Но после «Живых п мертвых» у меня
было чувство, что я не справился с
главным женским образом Маши; и
он у меня сам собой ушел из книги.
А потребность написать о женщине
на войне была, п в «Солдатами не
рождаются» героиня как бы смести­
лась. Ею стала Таня Овсянникова.
Бидпмо, это было связано и с тем,
что Маша была для меня несколько
умозрительным образом, а за Таней
Овсянниковой стояли женщины, ко­
торых я знал, видел на войне. И у
меня было больше материала для
того, чтобы написать ее такой, какой
она написалась.
После того как я напечатал «Сол­
датами не рождаются», я отложил
дальнейшую работу по нескольким
причинам. Во-первых, устал, а кроме
того, нужно было много времени,
чтобы собрать материал о последнем
периоде войны — о битве за Берлин,
которой я хотел заканчивать трило­
гию. Я собирал эти материалы, а
собирая их, увлекся работой в архи­
ве, читал там многочисленные ма­
териалы, связанные с самыми раз­
ными периодами войны. Словом, па
все ушло около двух лет, в течение
которых я, разумеется, продолжал
работать и над сорок пятым годом и
расспрашивать участников войны о
ее последних месяцах и днях.
Но когда я непосредственно подо­
шел к началу работы над ромапом,
имея все материалы по сорок пято­
му году, я пришел вдруг к решению
писать эту книгу совсем на другом

материале — о другом времени и
других местах. Я вдруг почувство­
вал: для того чтобы связать людей
начала войны и конца войны и
столкнуть их чувства в начале войны
и в конце, наиболее точный плац­
дарм — те места, где они начинали
войну. Я захотел привести их туда,
где они начинали. Привести с дру­
гим военным багажом, с другими
чувствами, с другими знаниями, с
другим умением воевать — именно
туда, где они начинали.
Так возникла окончательная идея,
которую я н осуществил,— завер­
шить все повествование в сорок чет­
вертом году, сделать последнюю кни­
гу о сорок четвертом годе, о решаю­
щем годе войны, когда, после
разгрома немецкой группы армий
«Центр» в Белоруссии, вопроса —
кто победит — уже не было.
Таким образом, весь роман, если
говорить о трех этих книгах — «Жи­
вые и мертвые», «Солдатами не рож­
даются», «Последнее лето»,— развер­
нулся па территории нашей страны.
D t o книги о том, как фашисты к нам
пришли и как мы их выкинули. Или,
как выражаются мои герои,— сдела­
ли фашистам «сорок первый год на­
оборот» в тех же самых местах, в
той же самой Белоруссии.
Но не только это соображение, что
легче раскрыть душу людей, вернув
их в те места, где они начинали вой­
ну, сыграло решающую роль. Когда
я вплотную подошел к тому, чтобы
писать роман о сорок пятом годе, и
изучил материалы, возник вопрос —
можно ли на этом кончать книгу?

О с о б с т в е н п о й )>аботс

5Я5

11а ч е г о е к .ч а д ы н а о т с л р.чПота

Сорок пятый год — бои в Германии,
освобождение
ряда
европейских
стран — все это было связано уже с
послевоенным периодом. Тут закла­
дывались основы целого историче­
ского цикла: территориальные пере­
мены, проблемы развития народнодемократических государств, проб­
лема послевоенной Германии — та­
кой или иной, проблема создания в
ней демократического строя.
Как остановиться па последнем
дне войны, если завтра же возника­
ют вопросы о комендатурах, об ок­
купационных войсках, об изменении
общественного строя и так далее —
весь этот клубок, который разматы­
вается далеко за пределами сорок
пятого года, и как только его кос­
нешься, надо его разматывать и
дальше. Недаром Казакевич, напи­
сав «Весну на Одере», почувствовал
внутреннюю
потребность
писать
вслед за этим «Дом на площади».
Очевидно, и у меня появилась та же
самая потребность.
Но мой роман не мог длиться бес­
конечно. Сила восприятия жизни,
способность что-то вынуть из своей
души и отдать на страницы книги
ограниченна. У меня уже накапли­
валось чувство усталости от военной
темы. В итоге я пришел к неожи­
данному для себя решению — закон­
чить все повествование сорок четвер­
тым годом, в тех же местах, где на­
чинались «Живые и мертвые». Это
потребовало большой дополнитель­
ной работы, потому что, уже пого­
ворив с десятками людей о сорок
пятом годе, я заново стал изучать

другой материал и говорить с дру­
гими людьми. Результат — больше
двух тысяч страниц наново записан­
ных мною разговоров по всему кругу
событий в Белоруссии.
Так сложилась последняя книга. В
ней нет конца повествования в
смысле завершенности всех судеб.
Мы не знаем, найдется ли бывшая
жена Синцова и как у пего сложатся
отношения с Таней. Оборваны и не­
которые другие судьбы. По все это
сделано сознательно, как результат
отношения к самой теме войны. Мне
хотелось кончить своп роман о вой­
не на многоточии. Если посмотреть
назад, то и две предыдущие книги
тоже кончались многоточиями.
Судьбы людей: если я не кончаю
последним днем войны — как можно
знать судьбы людей на пей? Но судь­
ба войны решена: началась война —
какой она будет, как повернется
судьба народа и страны?— вот воп­
рос, который вставал в «Живых и
мертвых». На этот вопрос отвечено.
Война заканчивается нашей победой
над фашизмом. В этом смысле —
точка. В остальных смыслах — мно­
готочие...
Точка поставлена в романе и на
судьбе Серпилииа. Мне сейчас пи­
шут много писем, многпе читатели
сердятся на меня за это. Что я им
отвечаю? Отвечаю, что, во-первых,
люди гибли на войне до последнего
дня. А во-вторых, война была тра­
гедией до самого последнего дня, раз
люди па ней погибали — она не мог­
ла перестать быть трагедией. II в
обстановке, когда уже не нас, а мы

536

окружаем, когда уже пе немцы, а
мы берем города, устраиваем нм
клещи и кольца, когда победа на на­
шей стороне,— как показать, что при
всем этом война остается трагедией?
Не декларативно, а впутреппе —
как? Надо показать, как на этой вой­
не погиб самый дорогой мне человек,
и погиб именно тогда, когда вопрос
о победе уже решен. Вопрос решен,
а человек погиб. То есть вот какая
страшная цена заплачена за победу!
Я же не буду в романе писать о два­
дцати миллионах жертв.
Кстати
сказать, в то время, в 1944 году, мы
еще не представляли себе полного
объема потерь, только чувствовали
огромность их. Значит, тем более
надо средствами искусства, а не пуб­
лицистики показать, что такое цепа
войны и победы, во что нам все это
обошлось.
Для меня, как для автора, это обо­
шлось в потерю самого дорогого мне
на протяжении всего повествования
человека, который постепенно стал
моим главным героем.
Вот этот самый дорогой мне чело­
век и гибнет. Этим способом я пока­
зываю цену войны — вот главная
причина гибели Серпилина, помимо
того, что она вполне реалистична.
Так могло быть и так и бывает в
жизни.
У меня было написано четыре ро­
мана, как я теперь смотрю на это?
Теперь для меня существуют не че­
тыре романа, а два. Есть роман «То­
варищи по оружию», который для
желающих его прочесть служит про­
логом к роману о Великой Отечест­

венной войне. Пролог этот, с точки
зрения художественной, меня во
многом не устраивает, потому что
писалось очень давно. Тут и издерж­
ки первой пробы пера, и издержки
времени. Этот ромап был написан в
самом начале пятидесятых годов, в
последние годы жизни Сталина, ког­
да особенно трудно было писать о
войне. Хотя я и начал писать сле­
дующий роман «Живые и мертвые»
еще в пятьдесят пятом году, по в
общем эта книга внутренне связана
уже с XX съездом, с новым, посте­
пенно родившимся взглядом на мно­
гое в нашей истории.
А «Товарищи по оружию» связа­
ны с моими прежними взглядами на
это, и я не считал возможным ме­
нять их в книге. Я много работал
над пей по чисто художественной
линии, главным образом сокращал,
выжимал из нее воду. Но возвращать­
ся к этой книге, написанной в на­
чале пятидесятых годов, и делать ее
иной по авторским представлениям
и чувствам — я пе хотел. Я не мог
подменять свои тогдашние чувст­
ва — другими, возникшими и развив­
шимися впоследствии. И в этом
смысле оставил книгу такой, какой
она была написапа.
А все последующее повествовапие
я рассматриваю теперь, когда я его
закончил, как единый ромап, начав­
шийся и кончившийся в лесах Бело­
руссии. Он будет называться: «Жи­
вые и мертвые», роман в трех кни­
гах.
Как это у меня бывало иногда и
раньше, в каких-то других моих но­

О с о б с т в е н н о й раб от е

537

Из чего складывается работа

вых повестях, впоследствии могут
оказаться эпизоды, связанные с ге­
роями романа «Живые и мертвые».
Но это не обязательно. Я не ставлю
себе такой задачи.
Собираюсь ли я еще в прозе зани­
маться Великой Отечественной вой­
ной? Или, во всяком случае, продол­
жать эту работу в обширных мас­
штабах?
Нет. Мне кажется, по крайней ме­
ре сейчас, что все, что я сумел ска­
зать, я уже сказал. Большего, чем я
сказал в этих трех книгах, я пе
скажу.
Собираюсь ли я писать о современ­
ности? И да, и нет. Сейчас у меня
в голове выстраивается предстоящая
работа; не знаю, чем заранее ее счи­
тать: прозой или драматургией? Воз­
можно, это будет пьеса для чтения
или проза, разбитая на диалоги. Мне
хочется написать разговор с самим
собой. Я, сегодняшний, разговариваю
с самим собою пятьдесят шестого го­
да, сорок шестого и тридцать шесто­
го года. Каждый из моих собеседни­
ков знает только свое прошлое, но
не знает своего будущего. Каким
будет этот откровенный разговор
«вчетвером» с самим собой? Чего в
нем окажется больше — современно­
сти или истории? Этого пока и сам
не знаю. Посмотрим!
А потом, как видите, у меня лежат
вот эти толстые тома. Они издава­
лись в течение ста лет. Это бумаги
и письма Петра Великого — свиде­
тельство моего давнего интереса к
этой исторической фигуре.- Может
быть, я попробую написать о нем.

Мне бы хотелось написать биогра­
фию этого человека. Я имею в виду
пе роман, а именно биографию. Но,
может быть, я еще испугаюсь и от­
кажусь от этого. Пока это только
чтение. Правда, чтение давнее. Я
давно этим занимаюсь. Лет с пятна­
дцати читаю о Петре. С перерывами,
конечно.
Вы ставите вопрос о сложностях,
связанных с материалом моих рома­
нов. Скажу о двух главных. Первая.
Я пишу роман, я его хозяин, в нем
должна быть выражена моя точка
зрепия на войну. Но из чего она об­
разовывается?— вот вопрос. Я воен­
ный корреспондент, я видел войну
от начала до конца как военный кор­
респондент. Но могу ли я сказать,
что ее знаю? Конечно нет.
Я ее видел со своей колокольни,
вживался в нее со своих позиций.
Увидел — уехал, написал. Расспро­
сил, поговорил — записал. Понаблю­
дал за полем боя, испытал чувство
опасности — причем другого сорта,
чем то чувство опасности, которое ис­
пытывает тот военный человек, кото­
рый в это время работает рядом со
мной. Ему прежде всего страшно за
дело: сумеет ли он взять эту высоту
со своим батальоном или нет? Вот
вопрос главный для него. При этом
он может быть убит. А у меня, как
у корреспондента, чувство страха
отделено от работы. Они не сочета­
ются во времени, не сопровождают
одно другое. Там, на войне, я смот­
рю и боюсь, а потом, после этого, я
пишу. И как напишу, еще неизве­
стно,

Командир батальона, когда рабо­
тает, попутно, конечно, помнит, что
это опасно для жизни, но он совер­
шает свою главную работу именно
в момент опасности. А я совершаю
свою главную работу уже потом, вне
опасности. А в момент опасности я
делаю только предварительную ра­
боту, не требующую такого напря­
жения всех сил, какая требуется от
командира батальона. Поэтому даже
твое, военного корреспондента, соб­
ственное отношение к опасности на­
до проверять! И если человеку, ко­
торый работает на воине, я припишу
с в о е чувство опасности,— это будет
неправда. У него оно другое, хотя в
чем-то п совпадает с моим, потому
что люди есть люди.
Моя точка зрения па войну может
образоваться только в результате
сличения различных точек зрения.
Я должен, но возможности, выяснить
точки зрения на разные военные
аспекты людей, по-разному прошед­
ших войну, п в первую очередь, ко­
нечно, тех, в шкуре которых будут
воевать мои герои — в их должно­
стях, на их месте,— это для меня
особенно важно!
Потом я должен сопоставить эти
точки зрения, плюс мое собственное
ощущение войны и мои собственные
воспоминания и определить свою
точку зрения. Она не будет равно­
действующей. Я могу в одном слу­
чае стать на сторону одного, в дру­
гом — приблизиться к другому, в
третьем — не согласиться ни с кем.
Но выработать свою точку зрения па
войну, на все происходящее на ней,

я могу и обязан только в результате
выяснения и сличения многочислен­
ных п разных точек зрения.
Вторая сложность связана с лите­
ратурной формой. Ты пишешь ро­
ман. И тебе желательно, чтобы твою
книгу читали многие и разные
люди.
Но война очень сложна. Особенно
когда ты берешь, скажем, такие мас­
штабы, как дивизия, корпус или
армия. Я описал в последнем рома­
не подготовку к операции в армей­
ском масштабе — это тысячи доку­
ментов и тысячи людей. С одной
стороны, ты должен построить ро­
ман так, чтобы в нем было не слиш­
ком много действующих лиц, а с
другой стороны, когда командующий
армией готовит операцию, у него
огромное количество помощников —
у него инженеры, артиллеристы, ави­
аторы, у него связь, у него вопросы
тыла, снабжения, боевого питания,
вопросы подвоза, железных дорог,
вопросы политического обеспечения
операции. Его интересует и развед­
ка, и контрразведка. Круг вопросов
огромен.
Если все это упростить, перевести
в схему — не будет мяса войны и
правды не будет. Если внести всю
эту массу людей и обстоятельств —
получится отчет о военных действи­
ях. Надо найти такой путь, чтобы
на основе твоих знаний, образовав­
шихся в результате огромного коли­
чества разговоров с людьми, выбрать
только то, что, во-первых, категори­
чески нужно и, во-вторых, понятно
читателям, то, что может вместить­

О с о б с т в е н н о й работе

S3!)

Из чего складывается работа

ся в роман, не разрушая его формы
и не превращая его в научную книгу
о войне. Эта проблема очень слож­
ная, и каждый раз ее надо решать
конкретно, идя и на самоограниче­
ния и на некоторые условности, но
при этом находя ту меру условно­
сти, которая не разрушит ощуще­
ния реальной жизни.
И, наконец, третья сложность,
меньшая, но чувствительная. В вой­
не участвовало огромное количество
людей; многие из них живы. Если бы
я писал о первой мировой войне, я
был бы в более легком положении.
Не сравнивая ни в какой мере, а
просто говоря о трудностях этого
рода, я скажу, что не легко себе
представить,
скажем, «Войну и
мир», написанную через двадцать
пять лет после событий. Скажем —
в 1837 году. Достаточно было одного
живого Бенппгсена для того, чтобы
поставить автора книги в очень
сложное положение. Я говорю не
только об отрицательных для Тол­
стого персонажах, как Беннпгсеп;
ведь и положительные — тот же Ер­
молов,— наверное, смотрели па себя
иначе, чем на них смотрел Толстой.
Поэтому представляет очень боль­
шую сложность, когда пишешь кни­
гу о войне слишком близко от нее,
имея по соседству огромное количе­
ство живых очевидцев и участников.
Преодолеваешь эту трудность раз­
ными способами, в том числе указа­
нием на условные номера частей и
вымышленные фамилии. По это нс
снимает всей сложности, потому что
в каждой части есть отчетпьте кар­

ты и каждый командир дпвпзии зна­
ет, в какой полосе он воевал. И если
он брал Могилев — это отмечено па
всех его картах. И если я пишу, что
такие-то части брали Могилев, та­
кая-то армия, то все знают, какая ар­
мия в действительности его брала.
Все это требует и многих размыш­
лений и поисков решений в каждом
конкретном случае. Здесь необходи­
ма, с одной стороны, твердость
в принятых тобой как писателем
решениях, а с другой
человечес­
кий такт, чувство нравственной от­
ветственности
перед
многими,
реальпо действовавшими на войне
людьми.
Следующий вопрос — кто в рус­
ской п кто в зарубежной литературе
и по каким причинам мне близок п
важен с точки зрения моей собст­
венной работы?
II в русской и вообще во всей ли­
тературе для меня существует самый
важный писатель —- Лев Толстой.
С тех пор как я пытаюсь писать
прозу, для меня Толстой — иногда
осозпанное, а чаще не осознанное ме­
рило хорошего в литературе п обра­
зец недосягаемости, которая в то же
время понятна. То есть мне непо­
нятно, как он может добиваться та­
кого чуда, но почему он пишет так,
а не эдак — мне почти всегда внут­
ренне попятно. Я попимаю, как мне
кажется, не только ход его мысли,
но и его чувства — его отношение к
людям, к эпохе, к выбору, о чем и о
ком писать и о чем п о ком не писать,
что брать в поле зрения и чего не
брать. В этом для меня очень много

540

понятпого.
Хотя, повторяю,— как
Толстой добивается тех результатов,
которых он добивается, остается не­
понятным мне так же, как и любому
другому.
Когда я называю Толстого, у меня
ощущение, что больше мпе никого
и называть не хочется — пи в рус­
ской, ни в мировой литературе.
Все другие писатели существуют
в моем сознании уже в другом каче­
стве. Вы спросили о Хемингуэе —
да, я очень его люблю, но это ужо
совсем другое отпошенне, чем к Тол­
стому. Толстой — это мой вечный

учитель, а Хемингуэй — это моя лю­
бовь или, точнее, влюбленность, ко­
торая когда-то была очень сильна,
потом слабела, возобновлялась, сно­
ва слабела и снова возобновлялась.
Причем влюбленность эта не только
в книгу, но и в человека. А еще точ­
ней — в сочетание человека с кпигой, в сочетание образа жизни ге­
роев с образом жизни автора. В этом
сочетании для меня секрет обаяния
Хемингуэя. То большего, то меньше­
го в разные периоды жизни...
1971

Книги, но не только книги
Ответы па вопросы Л. Лазарева;
журнал «Вопросы литературы»

I
У ж е м н о г о лет г л а в н а я в а ш а т еми
Великая

О т ечест венная

да

вы

му

на долгие

ощ ут или

ее

годы

для

,

как

война.
себя

—

К ог­

как

те­

главн ую

те­

м у? И почем у?

Как ни странно на первый
взгляд, но эго, пожалуй, произошло
за несколько лет до войны. Ведь по­
коление, которому в годы прихода
фашизма к власти в Германии было
восемнадцать лет, мы уже где-то с
тридцать четвертого — тридцать пя­
того года, в сущности, жили с ощу­
щением надвигающейся войны. Это
ощущение обострялось еще и собы­
тиями на Дальнем Востоке, потому
что с начала тридцатых годов, после
того
как
Япония,
оккупировав
Маньчжурию, вышла на наши гра­
ницы, там, в приграничье, в вой­

сках — мы это зпали — была факти­
чески готовность номер два или по­
мер один; п пограничники и ар­
мия — все это паходилось в полной
боевой готовности на случай враже­
ского нападения.
В литературе того
времени —
можно по-разному относиться к тем
или иным книгам, по несомненно,
что, например, в романе Павленко
«На востоке» эта дальневосточная
напряженная атмосфера присутству­
ет, присутствует она и в ряде стихов
тех лет, скажем, в цикле стихов Дол­
матовского.
Да, главным было чувство, что фа­
шисты будут с нами воевать, что
рапо или поздно
нам ирпдется
встать им поперек дороги. И ощуще­
ние воепной темы как главной темы
возппкло у меня етцс до войны.
А уже война сделала так, что это
стало содержанием всего, что я
писал.
Если взять довоенное время, то,
конечно, это ощущеппе очень обост­
рилось с началом войны в Испании.
Как только началась война в Испа­
нии, туда, с одной стороны, отпра­
вились
фашистские
итальянские
корпуса и гитлеровский
легион
«Кондор», а с другой стороны, по­
ехали наши добровольцы — это дер­
жалось тогда в секрете, но мы всетаки об этом знали. Из наших добро­
вольцев, из антифашистов всех стран
были созданы интернациональные
бригады. Наши летчпкп и танкисты
получили первые награды за участие
в этих боях. Бот тогда и возпикло
ощущеппе, что война придвинулась

к нам вплотную. И я написал пер­
вые свои стихи на военную тему.
В связи с моим интересом к исто­
рии опи были посвящены историче­
скому прошлому, например поэмы
«Суворов» и «Ледовое побопще».
Впрочем, «Ледовое побоище» было
непосредственно связано не только
с прошлым, но и с настоящим и с
будущим. Я и сейчас почти во всех
своих поэтических сборниках печа­
таю эпилог этой поэмы, в котором
раскрывается мое тогдашнее отно­
шение к надвигающейся войне.
Одновременно с этими поэмами я
писал стихи об Испании. В них глав­
ным была еще не война как таковая,
а готовность к пей. Это пронизывало
все темы. Меня интересовала не во­
обще тема мужества, а мужество в
войпе против фашизма. И тема ин­
тернационализма тоже впервые воз­
никла у меня в связи с надвигаю­
щейся вооруженной схваткой с фа­
шизмом. Мы были убеждены, что
война с фашизмом будет посить ин­
тернациональный характер.
А потом, в тридцать девятом году,
я попал на Халхин-Гол и написал
после этого цикл стихов, в которых
война была уже не додуманной, не
предполагаемой, а увиденной собст­
венными глазами. Она отразилась и
в двух пьесах, написанных между
этой поездкой на Халхин-Гол и Оте­
чественной войной,— «История одной
любви» и «Парень из нашего горо­
да». Причем в «Парне из нашего
города» можно найти место, где там,
на Халхип-Голе, один из героев пье­
сы слушает передачу о том, как фа­

шистские войска вступают в Поль­
шу, в Краков. Кстати, и своеобразие
моего восприятия пакта, подписан­
ного с Риббентропом в августе три­
дцать девятого года в Москве, со­
стояло в том, что я об этом узнал,
находясь в Монголии, когда там
еще продолжались бои. Против нас
был сильный противник — япопцы, и
где-то там, сзади, был заключен этот
пакт, который говорил о том, что по
крайней мере сейчас можно не ждать
удара в спину. И при всей его пси­
хологической неожиданности я в то
время воспринимал этот пакт как
что-то очень необходимое...
Значит , и с сам ого н а ч а л а д л я вас
тема

войны

борьбы

определилась

прот ив

как

тема

ф аш изм а?

Да, как тема борьбы против
фашизма — борьбы не только рус­
ских, не только советских людей, а
людей разных народов и стран. От­
сюда испанские стихи, отсюда такие
стихи, как «Самый храбрый» в мон­
гольском цикле. Тема борьбы с фа­
шизмом с самого начала была для
меня неотделима от темы интерна­
ционализма.
Затем, уже в войну, работа в га­
зете потребовала от меня прозы —
очерковой, а потом и, так сказать,
художественной. И я втянулся в
прозу. И все меньше стихов писал
на чисто военные темы. В стихах на
первый план выходила лирическая
тема. Хотя были и стихи прямой
направленности, такие, как «Если
дорог тебе твой дом...».

О с о б с т в е ) ш о й раб от е

543

Кинги, но не только книги

Но

ведь

и

лирика

пуст ь

не

пря­

м о , н о т ож е о т р а ж а л а в о й н у ?

Отражала войну, конечно. Но про­
за была более непосредственно свя­
зана с войной.
Ну, а если говорить о втором рож­
дении для меня этой темы после все­
го написанного во время войны,—
это произошло не сразу, я долго не
брался за военную тему. Роман «То­
варищи по оружию» — о Монголии,
о Халхин-Голе — был только проло­
гом к большому роману о войне, ко­
торый задуман был еще во время
войны. Но по существу непосредст­
венно за военную тему я по второму
разу взялся только в пятьдесят пя­
том году. И когда уже втянулся в
работу над романом «Живые и мерт­
вые», я ощутил во второй раз эту
тему как главную на много лет...
И н огда
работ а

говорят ,

в газет е

чт о д л я

— это

писат еля

ш кола

ж изни.

Что в а м д а л а р а б о т а ф р о н т о в о г о к о р ­
респондент а
было ли

как

в ней

писат елю ?

И

не

и от рицат ельны х м о ­

м е н т о в : в с е -т а к и ж у р н а л и с т и xydooicн и к — это в е д ь н е о д н о и то ж е !

Да, говорят, что работа в газете —
школа жизни... Наверное, это пра­
вильно по отношению к работе в га­
зете, как и по отношению ко всякой
другой работе. Каждая работа —
школа жизни; вопрос лишь в том —
каков диапазон этой школы... Ска­
жем, для меня первой школой жизни
было несколько лет работы на произ­
водстве. Они были для меня школой

жизни не в том смысле, что потом
прямо отразились в моих книгах — я
ничего об этом так и не написал,—
они формировали меня как человека.
Я пять лет проработал у станка, и
это научило меня так, а не иначе
смотреть на некоторые вещи, опре­
деленным образом дисциплинирова­
ло, подготовило к сложностям жизни.
Хотя, повторяю, впрямую эти пять
лет в моих книгах не отразились...
Н е стали м а т е р и а л о м д л я к н и г ?

Материалом не стали. А вот шко­
лой нравственной и психологической
стали.
Журналистская работа была очень
разная работа. Нужно сказать, что
работа военных журналистов, кото­
рые сидели на каком-то одном фрон­
те, имела свои преимущества. Она
позволяла наблюдать весь ход вой­
ны — с переформировками, иногда с
тягостными затишьями, с томитель­
ностью этих пауз, потом с оглуши­
тельными
событиями — наступле­
ниями, которые затем опять сменя­
лись затишьем. Это особое чувство,
когда человек ездит в одни и те же
части на протяжении продолжитель­
ного времени. Острее ощущение по­
терь, острее воспринимаешь, как
уходят, прпходят, а иногда и не воз­
вращаются люди. Как знакомый тебе
полк обновляется,— его обновляют
смерти и ранения,— это самое ж е­
стокое из всех обновлений. Лучше
видишь, как меняются, движутся
люди. Иногда назад: бывало и так,
что люди теряли себя на войне; чаще

54 4

вперед. Чаще опп вырастали и в об­
щенравствен ном и в чисто военном
смысле. Наблюдаешь, как человек,
которого ты знал солдатом, или сер­
жантом, или писарем, становился к
концу войны командиром батальона
или полка.
Все это, наблюдаемое па одном
участке, давало глубокое знание
войны. И многие мои товарищи, ра­
ботавшие именно так, приобрели
большой опыт.
Моя же работа — мне приходилось
все время ездить на разные фрон­
ты — давала
свои преимущества.
Я свидетель многих активных дей­
ствий и крупных событий. Я — за
редчайшими исключениями — не ез­
дил туда, где было тихо, меня посы­
лали туда, где что-то готовилось или
происходило. Я имел возможность
сравнивать, я видел активные дейст­
вия нашей армии во все годы и во
все периоды войны. Это тоже было
серьезной школой жизни. При этом
п я все-таки старался иногда вер­
нуться в те части, где уже побывал,
попасть через год, через два к лю­
дям, которых я видел в другой об­
становке. Это было очень интересно
и поучительно...
Мешала ли журналистская работа
писательству? Чем ближе был ко­
нец войны, тем труднее мне стано­
вилось работать па газетный лист.
Я с не меньшим, чем прежде, инте­
ресом ездил па фронт, смотрел н
записывал. По потом превратить это
в то, что должно срочно пойти па га­
зетный лист, мне становилось все
труднее. Хотелось подумать, отло­

жить писание, подождать. А это не
всегда удавалось. Характерно, что
наиболее интересные военные днев­
ники остались от тех периодов, ког­
да по тем пли иным причинам я не
писал для газеты. А то, что было
использовано для газеты,— от этого
и для дневников и вообще для меня
как для писателя оставалось мень­
ше: я превращал свои записи, свои
фронтовые блокноты в корреспонден­
ции, очерки, и уже не было сил и
желания еще раз записывать все это
для себя. В моих дневниках, между
прочим, значительно больше труд­
ных страниц войны, потому что тако­
го рода материал по условиям воен­
ного времени не очень-то шел в га­
зету,— чаще приходилось писать об
успешных операциях...
Быть
ещ е
ны

и

мож ет ,

— сам ы й
в

или

период

вой­

— т ребовал

от

писат еля, работ аю ­

участ ия

в

сегодняш них

второй

объяснялось

газет е, п р я м о г о , н еп осредст ­

венн ого
лах,

это

первы й

т рудный

о/сурн али ст а
щ его

все

т е м , чт о

период,

сегодняш них
со б ы т и я х ...

когда

у э/с е

де­

А

во

впереди

м а я ч и л а победа, м ож но бы ло думат ь
не

т олько

о

сегодняш них

очерках,

н о и о б у д у щ и х к н и г а х . И эт о
воочередная
гах

— не

в первы й
от

— пер­

забот а о б у д у щ и х

значило,
период

вы полнения

как

это

войны,

своего

кни­

было

бы

уклонят ься

граж данского

долга?

В том, что вы говорите, есть
резон. Конечно, в сорок первом —
сорок втором не больно-то думали о

О с о б с т в е н н о й раб от е

645

Книги, но не только книги

будущих книгах. И откладывать тог­
да что-то на будущее было страшно.
Я не склонен к истерике, но даже
когда я писал «Дни и ночи» — три
четверти книги были написаны в па­
узу перед Курской дугой, остальное
же пришлось лихорадочно дописы­
вать между четырьмя поездками на
фронт,— до чего же мне хотелось по­
скорее кончить книгу, потому что я
боялся, удастся ли мне ее кончить
вообще. Вот, кажется, совсем немно­
го осталось, а надо ехать... И я ста­
рался поскорее сделать на фронте то,
что нужно редакции, и вернуться,
чтобы дописать книгу... Так было и
с пьесой «Русские люди», работа над
которой тоже прерывалась поездка­
ми. Так и писались эти вещи — с по­
стоянным чувством: кончу ли?
Ну, а о послевоенном времени, о
книгах, которые можно будет писать
после войны,— эти мысли стали по­
являться лишь где-то в сорок чет­
вертом — сорок пятом годах...
К аж ет ся, т олько

в войну

вы

нача­

л и вест и д н е в н и к и . В о з н и к л а л и пот­
р е б н о с т ь в эт ом в с в я з и с р а б о т о й в
газет е

(н ел ьзя

н азваниях,

ош ибит ься

фамилиях,

в

дат ах,

конкрет ны х

обст оят ельст вах), и л и , наоборот ,
л о б ы л о в т ом , что д а л е к о

не

де­

все из

у в и д е н н о г о го д и л о с ь д л я газет ы , м о г ­
ло

быть

использовано

что в г л у б и н е
от давая
деялись
эт им
сейчас

себе

в

эт ом

когда-ни будь

впечат лениям ?
дневники,

м андировку

сию

м инут у,

д у ш и , быть мож ет
отчета,

вы

вернут ься
Ведет е

ли

от правляясь

не
на­
к
вы

в ко­

или новы е для себя м е­

ста, и с к а к о й ц е л ь ю ?

Дневников в точном смысле слова
я никогда в жизни не вел и не веду
и не знаю, буду ли вести. Я никогда
не занимался такого рода самоана­
лизом, не уделял главного внимания
тому, что я сам сделал, подумал или
почувствовал в тот или иной день.
Но записи во время войны я вел.
Они были двух родов. Во-первых,
записи во фронтовых блокнотах:
записи разговоров, бесед, довольно
точные, почти стенографические, со­
храняющие характерность речи того
или иного человека. Это то, что мне
было нужно — иногда для себя,
иногда для корреспонденции. И дру­
гие записи: где я был, какая дерев­
ня, какое место, что видел, что надо
запомнить, бросившиеся в глаза де­
тали. Эти записные книжки в значи­
тельной мере использовались, когда
писались корреспонденции. Если они
мне казались отработанными, я их
особенно и не берег. Из ста блокно­
тов у меня сохранилось только
шестьдесят семь, остальные при раз­
ных обстоятельствах пропали.
Как же образовалось то, что я
называю дневниками? Называю их
так условпо, точнее — это записи о
войне. После того как я отписался и
сдал корреспонденции, у меня както ранней весной сорок второго года
возникла мысль вспомнить и запи­
сать все, что со мной было, все, что
я видел в начале войны. Возникла
для этого возможность — я мог это
сделать, потому что была стеногра­
фистка и появились свободные, прав-'
да ночные, часы. И вот я стал между
поездками, беря свои блокноты, ко­

546

торые с точки зрения журналистской
были уже отработаны, или просто
вспоминая, стал
последовательно,
день за днем, записывать, как шла
война. Это не дневник, а подневная
запись, то, что я мог вспомнить — не
издалека, а по горячим следам. По­
степенно я делал эти подробные
записи и восстановил — без больших
интервалов — первые месяцы войны,
до весны сорок второго года.
По дальше я уже не успевал этого
делать. И остальные мои записи в
большинстве сделаны уже после вой­
ны. Почувствовав, что я уже не могу
вспомнить всех мест, где я был, и
даже всех поездок, я решил соста­
вить канву — подробную опись: где
был, что за чем следовало — как бы
план для дальнейших записей. Но
этот план я не осуществил. Записал
лишь некоторые, наиболее запомнив­
шиеся эпизоды, иногда существен­
ные лишь с точки зрения журнали­
стской, событийной. А иногда —
лишь с точки зрения психологиче­
ской, писательской.
К таким записям принадлежит и
сделанная по памяти в сорок седь­
мом — сорок восьмом году запись то­
го, что я видел на Халхин-Голе.
Третий характер записей — запи­
си, сделанные буквально впритык к
увиденному. Есть у меня одна тет­
радь, около 350 страниц,— записи,
сделанные на 4-м Украинском фрон­
те в марте — апреле 1945 года. Мне
очень повезло: я располагал машинисткой-стенографисткой в полит­
отделе армии. И, возвращаясь через
день с фронта, я не спал ночь, дик­

товал.
Получились подробнейшие
записи. Они основаны на заметках, в
которых были тщательно отражены
события, встречи, телефонные раз­
говоры, детали — все это я передиктовывал. И это в самом строгом смыс­
ле слова документальные записи.
Было ли у меня осознанное чув­
ство, что потом придется писать и
они будут нужны? Надежда на это
была. Но главным образом было
ощущение, что надо не забыть уви­
денного. Мысли о том, что эти днев­
ники в первозданном виде можно
будет когда-нибудь напечатать,— та­
кой мысли у меня не было. Просто
хотелось не забыть, сохранить для
себя в памяти пережитое. А как я
это использую и что с ним будет —
я не задумывался над этим. Но было
ощущение, что это важно и чго я
должен это записать. В этих дневни­
ках очень мало записей о моей лич­
ной жизни, да и вообще обо всем, чго
не связано с войной, с людьми вой­
ны. Соображения, ощущения, взгля­
ды, переживания — все это связано с
войной.
Когда я езжу теперь, я либо не
записываю ничего, либо пишу много.
Трудно сказать, почему так проис­
ходит. Иногда у меня ощущение, что
для того, чтобы потом написать об
этом, мне не надо что-то записывать
специально. Пу, скажем, я ездил па
остров Даманский после вооружен­
ной провокации китайцев и готовил­
ся к тому, чтобы об этом написать,
но записей почти не вел. У меня
была полная ясность, что и как я
напишу.

О со б ст ве н н о й работе

547

Книги, но не только книги

В ряде других случаев я вел
записи в блокнотах. Такие, чтобы по
ним я потом мог вспомнить все: лю­
дей, события, места. Это писатель­
ская записная книжка. Возвращаясь
пз поездки, я превращал такие запи­
си в более связные и развернутые.
Диктовал машинистке пли стеногра­
фистке, а теперь пользуюсь дикто­
фоном, по свежим следам восстанав­
ливая увндеппое.
А дальше начинается для меня са­
мое трудное. Как, для чего исполь­
зовать эти записи? Есть случаи —
так было, например, после поездки
па Даманский,— когда мне сразу
же было ясно: я должен выступить
с публицистической статьей; мне не
приходит в голову, что я напишу об
этом повесть, или роман, или стихи.
В таких случаях занятие журнали­
стикой не представляет для меня
психологических затруднений или
сложностей — она наиболее естест| венная форма выражения того, что я
хочу сказать.
А в иных случаях мне кажется,
что я мог бы об этом написать не как
журналист, что над этим материа­
лом стоит еще подумать. Хотя, с
, другой стороны, вроде надо бы сра­
зу же написать, чтобы рассказать
людям об увиденном. Принять реше­
ние в такой ситуации мне очень
трудно. И особенно трудно превра­
тить в очерк то, что уже подробно
записал для себя, свои продиктован­
ные блокноты. Часть своих средне­
азиатских записей 1958—1960 годов
я превратил в очерки, сделал это
| сразу, а та часть записей, которую

я передпктовал,— вы их читали,—
так и лежит без движения.
Х о т я ото п о ч т и г о т о в ы е о ч е р к и ?

Почти готовые. Но надо все-таки
сесть еще раз, заново переписать их,
а у меня такое чувство, что когда я
переднктовывал их, то уже выгово­
рился. Вот они так и остались.
А когда я перечитываю их сейчас,
мне кажется, что некоторые пз та­
ких записей, не ставших очерками,
интересней записей, ставших очер­
ками. Может быть, я неправ, по у
меня самого такое ощущение.
Д а, ж изнь
на»,

она

ным,

не

в них м енее

«причеса­

рассм от рена

ст рого

определен­

целенаправленны м
взглядом ,

и

кое-чт о

от секаю щ им

чт о

нередко

бывает в о ч е р к е, в п у б л и ц и ­

с т и ч е с к о й ст ат ье .

Эти записи не спланированы. Они
еще материал, а не результат. Мате­
риал нередко бывает интереснее ре­
зультата.
К огда-т о,
писали

лет

статью,

двадцат ь

назад,

кот орая

вы

назы валась

« П ер ед п е р в о й ст раницей». В н ей г о ­
ворилось

о в а ж н о с т и того эт а п а , к о ­

торый предш ест вует н а п и с а н и ю к н и ­
ги, о н еобходи м ост и
направленно

м ат ериал. К о н еч н о ,
рый

не

мож ет

худож ник. Но
худож ников
сто. В ы

и

ум ении

добыват ь

он

т огда

эт о

этап,

миноват ь
в

заним ает

счит аете

этот

важ ным.

П родолж ает е

эт ап

кот о­

ни

т ворчест ве

писали,

целе­

ж изненны й
один

разны х

разное

чт о д л я
работ ы
ли

вы

м е­
себя

особо
ду­

548

мать

цент р

т я­

ж ести в в а ш е й работ е н е с к о л ь к о

т ак

и

сейчас?

И ли

пе­

рем ест ился?

Мне нелегко ответить на этот воп­
рос — скажу коротко. Мне сейчас
трудно отделить работу над мате­
риалом от работы над книгой, пото­
му что работа над материалом про­
должается до самого конца работы
над книгой. Она заключается, в ча­
стности, н в том, что я выверяю кни­
гу на людях, которые прошли схо­
жую с ее героями жизненную доро­
гу. Для меня предварительный сбор
материалов пополняется такого ро­
да проверкой.
Я не знаю, как было бы, если бы
я взялся за какую-то другую тему,
но в тему воины я так влез за пят­
надцать — семнадцать лет, что у ме­
ня нет нужды в поисках материала
вообще,— я чаще всего ищу очень
конкретные, недостающие мне ве­
щи. Эти поиски приходится вести
чрезвычайно тщательно, и они отни­
мают много времени.
Кроме того, последние годы мне
приходилось главпым образом иметь
дело с героями, которые уже дейст­
вовали в моих предыдущих кни­
гах,— задача состояла в развитии
известных мне характеров. Поэтому
поиски материала приобретали целе­
устремленность. Для «Последнего
лета» мне нужен был военно-истори­
ческий материал, связанный с меха­
низмом управления войсками, с ру­
ководством п разработкой крупных
операций п так далее, а не тот ма­
териал, о котором шла речь в той

старой моей статье, которую вы упо­
мянули. Там говорилось о том, как
записать разговор, как расспросить
человека. Мне кажется, что этим я
сейчас уже владею, а для последне­
го романа мне нужен был материал
о развитии военных событий, об опе­
ративном искусстве, и этот матери­
ал мне надо было совместить с опре­
деленными, уже
существующими
людьми — моими героями — и найти
способ, не упрощая механизм войны,
рассказать о нем так, чтобы это по­
нял и читатель, не бывший на войне.
О чень
Л ев

часто

говорят

и

пиш ут :

Толстой н е в и д е л От ечест венной

в о й н ы 1 8 1 2 г о д а , а во т с о з д а л п р о и з ­
ведение,

равного

кот орому

нет . Н о

н е м е н е е ч а с т о г о в о р я т и п ы ш у т , что
он

см ог

т олько

написать
пот ом .у,

К ры м ской
поля.

«Войну

чт о

войне

Виктор

и

обороне

на

мир»

зам ет ил,

от куда

горящ ий

в

С еваст о­

Ш кловский

что « с С а п у н - г о р ы ,
Толстой

и

участ вовал

смот рел

Севаст ополь,

ув и д ел он го р я щ у ю М оскву».
Этим

прим ером

я

хот ел

пред­

варит ь воп рос: в к а к о й м ер е, на ваш
взгляд,

непосредст венны е

наблю дения
К онечно,
здесь,

война

как

«ж изнь
ет л и

необходимы

со

вы

— особы й

более

средст венны е

м ат ериал,

когда-т о

см ерт ью

это е щ е

личные
писат елю?

и

наблю дения?
те

же

Д ела­

важ ными

здесь, как и во всех д р у ги х
дейст вую т

писали,

наравне».

общ ие

непо­
Или

случаях,
законо­

м ерност и?

Я думаю, что действуют общие за­
кономерности. Одна из важнейших

649

О со б ст вен н о й работ е

Книги, но не только книги

закономерностей — жизнь пеувпдепная не может быть написана. Если
даже говорить об историческом ро­
мане, то п он в своей художествен­
ной основе — трансформация уви­
денной жизни. Я имею в виду не
прямую, спекулятивную трансфор­
мацию, ио так или иначе и в истори­
ческом романе происходит перене­
сение своего жизненного опыта па
другую эпоху с теми или иными по­
правками исторического, психологи­
ческого и иного характера.
Но война, пожалуй, ставит в осо­
бенно трудное положение человека,
который пишет о ней, не видев ее.
Потому что когда мы чего-то не пе­
режили, по хотим об этом написать,
у нас есть два способа обосновать
психологическую достоверность того,
что мы пишем: или расспросить
другого человека, и расспросить его
так, чтобы он говорил правду, рас­
крыл свое нутро так, чтобы поверили
ему не только вы, но и те, кто будет
читать этот его рассказ, уже транс­
формированный нами в художествен­
ные образы; пли соотнести не пере­
житое вамп с чем-то пережитым: папример, опасность смерти на войне
с опасностью смерти в какой-то ка­
тастрофе.
Эти оба способа сложны для че­
ловека, не бывшего па войне, но
желающего писать о ней. Человеку,
который был на войпе, беседуя с уча­
стниками войны, легче их попять и
одному рассказу поверить, а другому
не поверить, легче докопаться, легче
отшелушить наносное,
расхожее,
привычное и добраться до подлинной

правды. Человеку, пе бывшему на
войпе, все это значительно труднее
сделать...
У н е г о нет т в е р д о й и с х о д н о й п о з и ­
ции?

Исходная позиция у него более
слабая. Апалогии для пего тоже
трудны, я не могу представить себе,
как бы я написал какую-то атаку,
не побывав ни разу под огнем...
И вообще как, ни разу пе пережив
смертельной опасности,
передать
ощущение человека под обстрелом,
под бомбежкой, то, что мы испыты­
вали десятки раз.
П о -м о е м у , далее ч е л о в е к , п е р е ж и в ­
ш ий

см ерт ельную

ст роф е,
ний,
бы

не

кот орые

понять

опасност ь

получает
нулены

душ евное

в ката­

т ех

впечат ле­

для

т ого,

что­

сост ояние

сол­

дата, п о д н и м а ю щ е г о с я

в ат аку. В е д ь

в кат аст роф у

попадает

человек

слу­

ч а й н о , а п о д п у л и в б о ю о н идет с о з ­
нат ельно.

Это

не

очень

подходящ ий

прим ер.

Пожалуй. Может быть, рискован­
ные виды спорта, или испытание
самолетов, или опасный туризм,
альпинизм легче подставляются под
ощущения войны. Человеку, рабо­
тающему на горноспасательной стан­
ции, наверное, легче иагшеать войну,
чем человеку, в профессии которого
нет ничего, связанного с риском
для жизни. Собственной жизни во
имя спасения жизней других...

550

К огда
над

вы

начинает е

как и м -н и б удь

предст авляет е
от четливо

и

ли
во

подробност ях?

работать

произведением
вы

всех
Ясны

себе

,

мат ериал

сущ ест венны х
ли

вам

разви­

тие с ю ж е т а , х а р а к т е р о в . о б ъ е м , к о н ­
ц овка, общ ий паф ос?

Видимо, бывает по-разному. Но
первоначально я материал с полной
отчетливостью себе не представляю.
Я примерно представляю себе, кто,
где и в каких обстоятельствах у ме­
ня будет действовать. И представ­
ляю, хотя это потом может и ме­
няться, с чего начнется и чем кон­
чится книга и где будет происходить
действие. И кто будет ее героями.
Это и определяет затем круг поис­
ков материала. Вообще материал
войны безграничен, по когда у тебя
возник замысел, он вводит и извест­
ные ограничения в поисках материа­
ла. Ибо уже, повторяю, намечены
место и время действия, размах
изображаемых событий и круг пер­
сонажей, жизненный опыт которых
нужпо почерпнуть из жизненного
опыта людей, находившихся в схо­
жих ситуациях воепной жизни.
Концовки. Концовки для меня бы­
вают более или менее ясны. Правда,
в романах «Живые и мертвые» и
«Солдатами не рождаются» у меня
это было по-разному. С самого на­
чала у меня было ощущение, что в
концовке «Живых и мертвых» надо
передать мысль, что впереди еще
очень длинная войпа — лето сорок
второго года, и Сталинград, и мно­
гое другое. И кто останется жив и

сколько еще придется воевать —
никому не ведомо. Так с самого на­
чала была задумана эта концовка.
Что касается романа «Солдатами
не рождаются», то он сначала заду­
мывался по-другому, и все, что в
итоге составило его содержание,
должно было быть лишь его нача­
лом. Он должен был начинаться ти­
шиной в Сталинграде и заканчивать­
ся нашим наступлением на Курской
дуге. Тем моментом — он есть у ме­
ня в одном из очерков,— когда
командир дивизии огорчается, что
немцы па Курской дуге перестали
его атаковать; ему хочется, чтобы
они еще об него поколотились, а
потом уж он сам будет наступать.
А когда я стал заниматься сталин­
градскими событиями, оказалось, что
все, что я хотел сказать, вошло ту­
да, а Курская дуга оказалась между
романами, и она возникает лишь как
воспоминание в «Последнем лете».
Концовки романа «Последнее ле­
то» на каждом этапе работы были
для меня ясны, но эти копцовки ме­
нялись. Потому что сначала я хотел
изобразить в этом романе последний
этап войны, взятие Берлина, капи­
туляцию. Потом, когда я пришел к
окончательному решению, что в ро­
мане будет изображен сорок четвер­
тый год, он должен был завершить­
ся выходом наших войск на границу
Восточной Пруссии. Но выяснилось,
что так у меня не получается, что
это растягивает роман, усложняет и
утяжеляет его конструкцию. Но то
ощущение, которое я хотел передать
в этой концовке,— ощущение завер­

О со б стве нно й работе

551

Книги, по не только книги

шения огромной операции, осво­
бождения нашей земли, устремлен­
ности в будущее — сохранилось, хо­
тя сама концовка трансформирова­
лась.
А когда я сел за последнюю по­
весть «Двадцать дней без войны», то
с самого начала мне было ясно, что
начинается она с того, что, отправ­
ляясь в тыл, мой герой лежит под
бомбежкой, и кончается тем, что,
возвращаясь на фронт, он лежит
под артиллерийским обстрелом. А
между тем и другим — двадцать дней
без войны. Даже название повести
было точно связано с ее началом и
концом, которые были сделапы так,
как были задуманы...
М ногие

чит ат ели

знаю т

— об

этом н е р а з г о в о р и л и и в ы , и к р и т и ­
ки, п и савш и е
за

из

стоят р е а л ь н ы е
ж ет ными

к н и г а х ,— что

о ваш их

некот оры м и

ваш их

героев

прот от ипы,

за

сю ­

сит уациям и — п одлинны е

собы т ия.

П равда,

на

мой

взгляд,

з д е с ь и н о г д а н е м о г у т у д е р ж а т ь с я от
преувеличений,

чреват ы х

т ем , что к

повест и и л и р о м а н у начи н аю т п о д х о ­
дит ь

с

сти.

По

личения,
реально
случаях

меркам и
если
как

oice

виденное
и

прототипом?

очерковой

от бросит ь
в

образ?
вы

каких

но т олько п е р в о го

точно­
преуве­

т рансф орм ирует ся

почему
В

эт и

В

каких

следует е

вам

за

достат оч­

толчка, н а ч а л ь н о ­

го ж и з н е н н о го и м п у л ь с а ? Л к о гд а вы
и

вовсе

свободно

от дает есь

фанта­

зии?

Наверное, я тоже не без греха и
действительно дал пищу для преуве­

личенных толков о прототипах, хотя
стараюсь быть в этом вопросе точ­
ным и обычно говорю, что встреча с
таким-то человеком была лишь толч­
ком для того, чтобы написать какойто персонаж.
Мне кажется, что, отвечая на этот
вопрос, лучше всего обратиться к
конкретным примерам.
У меня во фронтовом блокноте
есть запись о встрече с одним коман­
диром дивизии в сорок четвертом го­
ду,— она занимает всего пять-шесть
страничек. Я записал и как он го­
ворил со мной и как он прп мне раз­
говаривал по телефону со своими под­
чиненными. И не будь этих страни­
чек, я бы никогда не написал в
«Солдатами не рождаются» и «По­
следнем лете» генерала Кузьмича
так, как я его написал. Я, кроме того,
что было в этих записях, ничего
больше не знал о встретившемся
мне человеке, больше никогда его не
видел, но записи были так точны,
что именно этот характер мне захо­
телось вывести в романах.
Я уже не собирал материал, я
фантазировал, ясно представляя ха­
рактер этого человека, его отноше­
ние к людям, его своеобразную речь.
Я ему дал другую должность, вос­
создал его прошлое, а дальше все
уже развивалось, так сказать, само­
ходом.
Правда, я не удержался от того,
чтобы узнать судьбу этого человека.
Я узнал, что он погиб где-то под
Брно,— в самом конце войны; слу­
жил он в должности заместителя
командира корпуса, погиб он на ил-

552

чейной земле, и тело его вытащили
с большим трудом. Впрочем, все эти
сведения совершенно нс отразились
в романе.
Вот так складывается этот образ.
Это редкая удача, когда автор по­
лучает в руки прямо из жизни ма­
териал столь высокой степени худо­
жественной концентрации.
Толчок к возникновению образа
Серпилина дала ситуация, содер­
жащаяся в моих дневниках. Если
страницы дневника, в которых рас­
сказывается о моей встрече с пол­
ковником Кутеповым в июле сорок
первого года под Могилевом, нало­
жить на соответствующие страницы
романа — я это когда-то сделал в
статье, напечатанной у вас же, в
«Вопросах
литературы»,— станет
очевидным, от каких впечатлений я
шел. Все дальнейшее — мое пред­
ставление
о положительном — не
боюсь этого слова — герое этой вой­
ны, этого общества, в эту эпоху. Этот
герой мог занимать разные должно­
сти:
от
командира
полка
до
командарма — такой взят был мной
масштаб. Можно было бы выбрать и
иной, более крупный должностной
масштаб, но меня удержала от по­
вышения героя в должности необхо­
димость в этом случае следовать
реальпому
прототипу — командую­
щие фронтами все былп наперечет,—
этого я не хотел.
Третий случай самый сложный.
Был ли прототип у Синцова? Или у
Лопатина? И был и не был. В Син­
цове я хотел показать человека сво­
его поколения. Я ему дал. особенно

в начале, даже часть собственного
опыта, того, что я видел и пережпл
сам. Это тоже можно проверить по
дневникам. Но я не старался наде­
лить его своим характером. Хотя,
может быть, что-то у него есть и от
меня — ведь очень многим персона­
жам отдаешь что-то свое. По я со­
знательно стремился написать чело­
века хотя и моего поколения, но
другого характера.
А с Лопатиным иная история. Все
его поездки, все его встречи очень
тесно связаны с моими впечатления­
ми, моими поездками, моими встре­
чами. Но человек он другого поко­
ления, другого возраста, какие-то
его черты близки автору, какие-то
нет. Во всяком случае, он старатель­
но и вполне сознательно разведен с
автором. Я старался создать само­
бытный характер человека другого
поколения. Насколько это удалось —
не мне, конечно, судить. Но материа­
лом для создания этого образа слу­
жили мои впечатления.
Тут были свои трудности, потому
что многие мои поступки и мое вос­
приятие происходящего были связа­
ны и с моим возрастом, и, дав ге­
рою другой возраст, я должен был
постоянно проверять, пе «омолажи­
ваю» ли я его...
М не

каж ет ся,

то

понимание

т ор

обладает

него

ещ е

не

что

ж изни,
ныне,

было

в

у

Лопат ина

которым
но

кот орого

войну.

Если

ав­
у
не

в о в с е х , то в о м н о г и х в о п р о с а х . . .

Пе стану спорить, вам это вид­
ней...

553

О с о б с т в е н н о й р аб от е

Книги, но не только книги

И

ещ е

круге
ным

один

вопрос

явлений.

К

характ ерам

т уациям

и

— одним

тем

не

П роценко

дейст вует

«Зрелост ь»,

«Вмест о

Сабуров)

ночи».

И ст ория
в

в

боя

на

вы

«П ант елеев».
Вайнш т ейн

«Ж ди

вые

мерт вы е».

и

Арабат ской
участ вовали,
для

« Т р е т и й а д ъ ю т а н т »,

пондент
пьесе

(п ол ­

«Дни

мат ериалом

повест и

м еня»
к

си­

— вы

рассказах

повест и

кот ором

очерка, рассказа

и

vice

эп и лога»

и

поочередно

обращ ат ься

лее

реаль­

один раз. Так, ген ерал

ковник
ст релке,

этом

подлинным
и

обращ ались

стала

об

некот орым

Ф от окоррес­
появляет ся

и

романе

Что

одним

в

«Ж и­

заст авило В ас
и

т ем

оюе

ха­

ракт ерам и сит уациям ?

Как было с Проценко? Я не
могу сказать, что списал этого ге­
роя с реального человека, но какието черты командира 33-й Гвардей­
ской дивизии Утвенко, в которой я
был под Сталинградом, стали черта­
ми генерала Проценко в повести
«Дни и ночи». «Зрелость» же, в сущ­
ности, не рассказ, а очерк: в нем
точно воспроизведено то, что рас­
сказал мне Утвенко. И адъютант
его совершенно реальный человек —
фельдшер, который его когда-то
спас. Я, быть может, написал бы
настоящий очерк, но опоздал, на
фронте происходили уже другие со­
бытия, очерк уже не интересовал
газету, и я эту историю превратил
в рассказ. Но рассказ этот все-таки
прочно связан с реальными собы­
тиями и реальными людьми. И герой
его — то же лицо, что и Проценко

в «Днях и ночах», потому что и в
том и в другом случае я имел в ви­
ду человека, похожего на Утвенко...
А вот рассказ «Вместо эпилога» —
это, если можпо так сказать, реци­
див «Дней и почей». Сделав героем
рассказа Сабурова, какого же дру­
гого генерала, кроме Проценко, я
мог еще взять! Наверное, лучше бы­
ло бы вовсе не писать этот рассказ,
но я решил, дал себе слово, что ко­
гда перейдет за тысячу читатель­
ских писем, в которых спрашивают,
что дальше было с Сабуровым и
Аней, то я что-то напишу об этом.
И написал этот не самый удачный
рассказ.
Но

этот

п о-м оем у,
т ельную
того,

роль

чт обы

логии,

т ат елей,

и

— он

свою

мне

вас

эпилог

к

от
три­

каоюется, е й с о ­

не нуж ен. А
т ребую щ их

полож и­

уберег

написат ь

кот орый,

верш енно

рассказ,

неу давш ийся
сы грал

давление

т акого

чи­

эп и лога,

б ы л о , н а с к о л ь к о я з н а ю , тоже о ч е н ь
в е л и к о ...

Видимо,
действительно
уроки
приходится учитывать. Но в требо­
ваниях читателей есть и известная
правота. Многие люди хотят, чтобы
о войне было рассказано до конца.
И это справедливо. Но рассказывать
о тех же героях я больше не могу
и не буду. А о конце войны расска­
жу. Но в другой форме. Работа, ко­
торой я сейчас занимался, как раз
связана с последней весной войны...
В

послевоенны е

ло вр ем ен и

годы

и сил уд ел и л и

вы

нем а­

чист о и с ­

554

т орическом у

изучению

нию

О т ечест венной

Как

Великой

соот носят ся

работа

в

худож ника

возникаю т

ли

здесь

и

данном
и

осм ы сле­
войны .
случае

ист орика?

Не

внут ренние кон­

фликты?

Пет, гшутрешше конфликты не
возникают, потому что до сих пор
мне в голову не приходило сердить­
ся на историю, что она нс позволяет
мне написать то, что я бы хотел.
Может быть, если бы я писал сцена­
рии многосерийных приключенче­
ских фильмов из жизни разведчи­
ков, то мне бы пришлось сердиться
на историю, которая меня бы огра­
ничивала.
Хотя некоторые авторы в этих
случаях с историей не считаются.
Мне бы она, очевидпо, мешала, бы­
ла бы укором. Но, серьезно говоря,
история, то, что я вычитывал в ней,
никогда мне не мешала писать, не
испытывал я такого чувства: ах, за­
чем я это узнал,— это, мол, нару­
шает мою концепцию!
При том взгляде, скажем, на Ста­
лина,— беру самый острый вопрос,
который выражеп во всех моих ро­
манах, а сформулирован наиболее
отчетливо в «Солдатами не рожда­
ются»,— я никогда не досадую на
историю, когда встречаюсь в ней с
документами, которые подтвержда­
ют не его отрицательные, а его по­
ложительные качества, как главно­
командующего, как политика. Для
того чтобы написать роман, мне не
нужно, чтобы оп выглядел хуже,
чем он выглядит, скажем, в пе­

реписке с Рузвельтом и Черчил­
лем.
Когда я наталкиваюсь в истории
па факты, противоречащие какимто моим первоначальным концепци­
ям, я думаю, что с этими фактами
падо считаться. Да и такой закосте­
нелой концепции, при которой исто­
рия ставит меня в тупик, у меня не
было. Потому что, видимо, общий
замысел трилогии не входил в про­
тиворечие с реальным ходом исто­
рии.
Правда, бывает, что не каждый
исторический факт хватает муже­
ства и талапта изобразить, проана­
лизировать его до конца, во всей его
глубине. Иногда ие хватает мужест­
ва, иногда таланта, иногда и того и
другого. История шире, богаче лю­
бой книжки, которая пока что на­
писана о войне. И наверное, именно
потому, что история богаче и шире
всего того, что мы пока паписали,
это внушает мне оптимистический
взгляд па пашу литературу, кото­
рая, без сомнений, еще многое ска­
жет такого, чего мы не сказали —
не сумели, не решились или просто
не были к этому готовы нравствен­
но, интеллектуально, психологиче­
ски...
Но

одно

тель п и ш ет

бесспорно
правду,

— когда

писа­

ист ория работ а­

ет н а н е г о . . .

Если он
стремится к этому в
меру своих сил, то она больше рабо­
тает на пего, чем против него. В об­
ратных случаях — результат обрат­
ный...

О с о б с т в е н н о й работ е

555

Книги, но не только книги

В

ваш ей

м ерт вы е»

т ри логи и

ест ь

черты

«Я {и вы е

х р о н и к и , хотя в с е , о ч е м
с к а з ы в а е т с я , — «эт о
это

с

нами

ли

врем енной

от деляет

нас

От ечест венной
ным

Вами

в ней

рас­

при

нас,

было

вош ло

О бъясняет ся
лой

это

в

поговорку».

той

уж е

дист анцией,
от

и

ист орической

собы т ий

войны,

м асш т абом

или

нем а­

кот орая
Великой
выбран­

повест вова­

вместилось исторических фактов, да
и требовалось их больше. Если бы
я изображал бой на каком-нибудь
небольшом
плацдарме
батальона
или артиллерийского дивизиона, мне
многое было бы пе нужно. А потре­
бовавшееся было бы перенесено в
сферу общих рассуждений героев о
войне, а не в сферу их прямого дей­
ствия.

н и я ? И л и т ем и д р у г и м ?
В

Видимо, тем и другим... Если
взять «Дни и ночи», то масштаб по­
вествования в этой книге соответст­
вовал именно тому, что я видел сам
в Сталинграде. Встреча с комапдармом где-то па командном пункте в
присутствии командира дивизии, за­
тем я был в батальоне, в роте. Все.
Я еще мог представить себе, как ез­
дил командарм или командир диви­
зии в штаб фронта,— я там тоже
мельком был. По как проходила вся
операция — этим материалом я еще
не владел. Я написал то, что видел,
и так, как видел.
А когда сел писать трилогию «Жи­
вые и мертвые», отделенный от
описываемых событий немалой вре­
менной дистанцией, у меня была воз­
можность изучить вопрос по доку­
ментам, по материалам, появилось
желание дать исторический фон, со­
отнести разного значения историче­
ские события.
Разумеется, и масштабы изобра­
жаемого определяют широту ис­
пользования исторических фактов.
При тех масштабах, что взяты в
трилогии, сюда, конечно, больше

разное

врем енно
ж анрам,
ки,
бор

ж анра?

.

Ч ем

Есть л и

внут ренняя

по­
вы ­

в обращ ении

ж анру

сущ ест венную

ства?

К ак-т о

бе

рассказы ,

вы

редакт ора

т енберга. А

роль

и н огда

вспоминали,

было

тут

обст оят ель­

написали

«К расной
как

наст оя­

мат ериала?

внеш ние

рассказ

к

обязат ельная

необходим ост ь,

играт ь

и одно­
разны м

дикт ует ся

т ребование

м огут
первы й

к

ст ихи, п о эм ы , о ч е р ­

определенном у

Или

и н огда

сценарии,

романы

т ельное

а

обращ ались

писали

пьесы ,

вест и,

врем я,

вы

по

чт о

прось­

звезды »
в други х

Орслу­

чая х, к о гд а вы б р а л и сь за н о вы е дл я
себя ж анры ?

Выбор жанра для меня, если го­
ворить о сознательном моем ощуще­
нии, диктовался потребностью най­
ти форму, в которой я могу иаплучшим образом сказать то, что мпе хо­
чется. Например, форма романа для
повествования о Великой Отечест­
венной войне мне казалась самой
лучшей, самой емкой, поэтому я ее
и выбрал, когда начал писать «Жи­
вые и мертвые». Мне не приходило
в голову писать поэму пли цикл

556

пьес; правда, еще п потому, паверное, что я уже паппсал, в сущности,
цикл пьес. Я не ставил перед собой
такой задачи, по если взять мои
пьесы от «Пария из пашего города»
до «Под каштанами Праги» — по­
лучится цикл.
Может быть, он
даже завершается «Русским вопро­
сом»...
А когда я вернулся из Вьетнама,
я написал цикл стихов. Самым силь­
ным чувством, которое у меня там
возникло, было чувство связи меж­
ду пережитым памп в самое тяже­
лое время войны п переживаемым
вьетнамцами в самое тяжелое для
них время. И мне казалось, что ни­
какая иная форма, кроме лириче­
ских стихов, где бы эти две точки
совмещались внутри человека и бы­
ли одушевлены
личной
связью,
здесь не годится,— все остальное
было бы неестественно. Я не пред­
ставляю, как это могло быть напи­
сано в прозе. В прозе это были бы
просто голые мысли. И в публицис­
тике тоже. А вот дать почувство­
вать, как это меня поразило, как по­
пало в меня,— это я мог передать
только при помощи стихов. Я давно
не писал стихов, а здесь наткнулся
на такую тему, па такую проблему,
что ничего, кроме стихов, писать не
хотелось...
Бывают случаи, когда неточно вы­
бираешь жанр. Написав стихотворе­
ние «Жди меня», я, видимо, не дол­
жен был затем писать пьесы «Жди
меня». Хотя фильм «Жди меня» до
сих пор смотрят; что-то в нем тро­
гает людей. Но с художественной

точки зреппя, что касается моей
работы, а не работы режиссера, все,
что последовало за стихотворени­
ем, пьеса, сценарий — это, так ска­
зать, прилагательные, которых мог­
ло бы и не быть. Эту тему режиссер
мог решить и без меня. И может
быть, с большим успехом, если бы
я его не связывал...
В

крит ике

проза

ваш а

не раз

о т м е ч а л о с ь , чт о

связана

с т олст овскими

т радициями.
поэзии
па

Это

и драме

мой

ет ся?

вы

взгляд,

ориент иров.
Но

очевидно,
иных

спросит ь: с в я зь

о

эт о с о ч е т а ­

чем

я

была

результ ат ом

то

или

м енее

выбора?
дициям

И ли
вас

к

вел

ал, кот орый
кто

какого-

сознат ельного

т олст овским
ж изненны й

обруш ился

переж ил

хот ел

с т о л ст о вск и м и тра­

дициями
более

в

эст ет ических

Кстати, к а к

главн ое,

хотя

придерж ивались,

войну?

каэю дого,

на

И

т радимат ери­

т олст овская

т радиция

была

способом

организо­

в а т ь этот

обруш ивш ийся

м ат ериал.

Пли

прост о

эт о п р и в я з а н н о с т ь ,

воз­

н и к ш ая в ю н ы е годы ?
А

зат ем

ских

опуст им ся

высот

к

к а к часто в ы
го?

Что в ы
в

теорет иче­
практ ике:

перечит ы вает е

больш е

бит е? С е й ч а с
ваш и

с

ж ит ейской

и

данном

всего

преж де?
случае

Толсто­

у него л ю ­
Или
не

вкусы

изм ени­

лись?

Я сам себя ощущаю сейчас про­
заиком. Все главное в моей работе
много лет уже связано с прозой.
Поэтому мне трудно говорить о том,
в каких традициях написаны стихи

О собствен7юй работе

557

Книги, но не только книги

илп пьесы... У меня, честно говоря,
нет ощущения, что есть поэзия Си­
монова. Есть некоторые более или
менее популярные стихи. И есть
стихи, которые я сам люблю. И есть
несколько стихотворений, которые
совмещают то и другое...
Что касается пьес — я просто все­
гда очень любил их писать. И сей­
час люблю,— это очень иптересно.
Но ощущения, что есть драматургия
Симонова,— у меня нет. Нет такого
ощущения — самостоятельности, от­
дельности.
А как у прозаика у меня есть
ощущение, что я говорю что-то свое.
Худо или хорошо, но по-своему, а
не так, как другие. Другие по-свое­
му, а я по-своему. И больше всего
размышлений о своей работе у меня
связано с прозой.
Насчет Толстого. Я просто очень
его любил с детства, началось с этой
любви. В двенадцать лет я прочитал
первый раз «Войну и мир», потом
перечитывал много раз. В сорок пер­
вом я добирался с Западпого фронта
на Южный и читал всю дорогу «Вой­
ну и мир». Кстати, и «Тихий Дон»
читал тогда же...
Из всего Толстого я больше всего
люблю «Войну и мир». Из всех пи­
сателей — Толстого, у Толстого —
«Войну и мир». И подходы к этому
роману — «Севастопольские расска­
зы», «Рубка леса», «Набег» — все,
что связано с нзображепием войны.
II так было всегда. Никогда мои
привязанности не менялись. Еще я
люблю
«Хаджи
Мурата» — тоже
«военная» проза. А «Анну Карепи-

пу», «Воскресение», «Семейное сча­
стье» — все это я люблю меньше.
Мне всегда казалось, что Толстой
объясняет мне людей больше и луч­
ше, чем кто бы то ни было. PI ему
я больше всего верю. Я не могу ска­
зать, что так же верю Достоевско­
му. Я могу восхищаться, удивлять­
ся, поражаться, скрежетать зубами,
смеяться, читая его. Но верить ему
абсолютно я никогда не мог...
Не

возникает

сопереж ивания?

Нет, пе возникает. Если я припимаю какую-то его позицию, мне на­
чинает казаться, что люди так мо­
гут говорить и рассуждать. Но если
у меня возникает чувство внутрен­
него сопротивления,— а оно то и де­
ло возникает,— я воспринимаю его
книги как рассказ о чем-то не быв­
шем на самом деле, о людях не су­
ществовавших. Я не верю, что пси­
хологически могло быть именио так.
А у Толстого верю — верю, что Пьер
именно вот эту доску должен был
схватить при появлении Элеи и что
он именно так, а не иначе, должен
был вызвать на дуэль Долохова, и
так далее... Для меня это макси­
мальное ощущение максимальной
достоверности. Я не знаю более точ­
ного и пнтереспого объяснения, по­
чему человек поступил так, а не
иначе, и, следовательно, более глу­
бокого проникновения в психологию
человека, а через нее и в психоло­
гию эпохи, психологию массы, пси­
хологию исторических событии.
Поэтому Т олстой был для м еня

558

всегда высшим образцом. Мне каза­
лось, что Толстой — если взять для
сравнения дом — живет где-то па
самом верхнем этаже литературы.
Потом несколько этажей пустых, ни­
кем не заселенных. А уж затем на­
чинаются все остальные писатели...
Я без оглядки и некритически люб­
лю Толстого. Особенно «Войну и
мир».
А это, видимо, влечет за собой
определенные последствия. Когда
для тебя кто-то существует как ве­
ликий и недосягаемый образец и те­
бе кажется, что, наверное, именно
так пужпо рассказывать о людях
для того, чтобы объяснить этих лю­
дей другим людям, то, видимо, хо­
чешь или не хочешь, вольно или не­
вольно стремишься этот уже имею­
щийся опыт использовать. Что из
этого выходит — другой вопрос. Это
не сознательный процесс, я пе
стремлюсь идти в построении фразы
или в построении книги за Толстым.
Если это получается, если где-то
возникает подражание, то это про­
исходит бессознательно, а не от ста­
рания...
П исат ель
связан

с

м нож ест вом

лит ерат урным

Это и о б щ е н и е

нитей

процессом .

с коллегам и ,

и учас­

тие в о б с у з ! с д е н и я х , н о n peoicde в с е г о ,
к о н е ч н о ,— эт о
ческих

т ерат уре
ния

о

Если

войне,

совет ской

м ож ет
на

чт ение

статей.

быт ь,

и

и

кино)

какие

прозы
кино

лит ерат урный

вует

кн и г,

крит и­

говорит ь
и

поэзии

— ведь

процесс

о

ли­

произведе­
(а

нынче

воздейст ­

предст авляю т ся

вам

наиболее

и н т е р е с н ы м и , так и л и и н а ­

че обогат ивш им и вас?

Что для меня важпее всего в
литературе о войне? Самое недося­
гаемое для меня — это «Теркин».
Очень люблю у Твардовского и «Дом
у дороги», но вершина для меня
«Теркин». Равного этой поэме нет
не только в нашей поэзии, но и в
прозе и драматургии. Такого глубо­
кого и подлинно народного характе­
ра не удалось создать никому...
П родолж им
рош ие
гат ь,

к н и ги
по

и

ст ановят ся

эту

т ему.

м огут

не

меш ат ь

худож нику.

м еж ду

ним

т ельност ью

— и н огда

писанны е

кн и ги

дож ника.

Даоюе

и

Они

дейст ви­

это и р а н е е н а ­

сам ого

Ч увст вует е

хо­

т олько п о м о ­

ли

эт ого
вы

ху­

эт о д а в ­

л е н и е ? Ст ои т л и п е р е д в а м и п р о б л е ­
ма

худож ест венного

«сам оопределе­

ния»?

Нет. Если говорить о своих соб­
ственных книгах, то «Дни и почи»
не давили на мспя, когда я писал
«Солдатами пе рождаются». Видимо,
до этого я прошел спасительный,
«очистительный» этап, когда писал
«Товарищи по оружию». На этом
этапе, когда я старался написать
военпый роман «по всем правилам»,
я уже от чего-то отказался, чему-то
научился и, во всяком случае, отде­
лил себя от «Дней и ночей» этой
книгой — теперь пе слишком мною
любимой. В общем, когда писал три­
логию, «Дни и ночи» я рассматри­
вал даже чуть-чуть от-торжепно от

О соб ственной работе

559

Книги, но не только книги

себя, хотите верьте, хотите иет. Они
мне pie мешали. И не было у мепя
никакого желания соединить одно с
другим...
И нт ересуют
крит иков
чест ве
тесь

ли

вообщ е

вас
и

о

в част ност и? К а к
к

крит ическим

Ст арает есь л и

суж дения

ваш ем
вы

т вор­
от носи­

зам ечаниям ?

и звлечь

из них

поль­

зу ? Знает е л и в ы к а к х у д о ж н и к сво и
сильны е
вы

и

слабы е

больш ого

врем ени

н ия, м еняет ся ли
ним

ст ороны ?

перечит ы вает е

или

т олько

по
свои

К огда

прош ест вии
произведе­

ваш е от нош ение к
И ли

в

о д н и х с л у ч а я х это т а к , а в д р у г и х

ут очняется?

—

п о -и н о м у?

Да, меня интересуют суждения
критиков и вообще и о моем творче­
стве в частности, и я всегда, когда
о моих кпигах пишутся статьи, ста­
раюсь их прочесть.
Должен сказать, что я очень спо­
койно отношусь к критике художе­
ственного характера, к пеприятшо
критиком моего стиля, манеры, да­
же к резкому пеприятшо, к осужде­
нию моих слабостей. К этому я
отношусь спокойно и, мне кажется,
способен согласиться с критиком,
обнаружившим в моей кпиге дейст­
вительные слабости. Иногда я не со­
гласен с критиком, по мпе интересен
ход его мысли, его взгляд на тот или
иной вопрос, и я с интересом читаю
его статью, и у меня нет желания
его опровергать. Но если статья по­
строена на передержках, если кри­
тик старается доказать, что я пе так

изображаю войну, что война была
легче, проще, чем в моих кпигах, ес­
ли он отстаивает другой взгляд на
внезапность или пеудачи начала
войны,— то тут, мне кажется, речь
уже идет не о писательстве как та­
ковом, а о гражданской позиции. Я в
этих случаях с такой же яростью
спорю с критикой своего произведе­
ния, как и не своего, спорю и об ис­
торических книгах и об освещении
тех или иных событий в мемуарах.
Это уже вопрос пе авторского само­
любия, а гражданской позиции, и
здесь я не могу уклониться от пря­
мого и острого спора.
Свои слабые и сильные стороны в
какой-то мере я, наверное, знаю.
Знаю, скажем, за собой такую сла­
бость, как использование одной и
той же фразеологии для выражения
собственных мыслей и мыслей ге­
роя, для перехода из его речи, его
размышлений к своим, стараюсь это
преодолеть...
Мой недостаток — неумение да­
вать резкую речевую характеристи­
ку. Но мне кажется, что изобилие
разнообразных речевых характерис­
тик иногда идет и во вред прозе. Так
же, как в драматургии, в прозе есть
персонажи характерные и нехарак­
терные,— резко выделяя речевую
характеристику каждого персонажа,
можно утратить единство. Может
быть, я вывожу в данном случае
теорию для оправдания собственных
недостатков, но думаю я так.
К некоторым слабостям своим я,
видимо, привык и уже воспринимаю
их не как слабости, а как особенно­

660

сти. Считаю, что, может быть, и не
обязательно писать пейзажи в на­
чалах и концах глав или раскрывать
национальный характер через ощу­
щение природы. Я ощущаю себя
русским, но не из-за любовного вос­
приятия родной природы,— мне ка­
жется, что есть в человеке свойства
более существенные. И своих геро­
ев стараюсь наделить этими свойст­
вами, раскрывая их национальный
характер.
Да, мое отношение к моим вещам,
особенно к пьесам, менялось. Так,
вдруг после войны я понял — не то
чтобы разлюбил эту пьесу, но по­
нял, что ставить «Парень из нашего
города», пьесу, воплотившую мои
довоенные представления о войне,
хотя эти представления основыва­
лись на халхин-гольских впечатлени­
ях,--- ставить эту пьесу трудно, во
всяком случае во взрослом театре.
Это скорее спектакль для ТЮЗа.
Хотя

в

т ическая
сегодня.

эт ой

пьесе

правда,
Не

есть

кот орая

случайно

та р о м а н ­
от вет

все-т аки

ее

и
и

с е й ч а с ст авят .

Ставят. Но я сегодня отношусь
к ней как к пьесе для детей. А до
войны это была пьеса для людей
взрослых, которым завтра предстоя­
ло воевать. А тем, кого сегодпя ин­
тересуют события войны, полезнее,
мне кажется, позпакомнться с пье­
сой «Русские люди». Хотя и в пей
мне не все нравится, но в ией дру­
гая тональность, в ней есть уже ощу-

щеппе большой войны, изнутри ко­
торой она и написана, а не только
предчувствие войны, как в «Парне
из нашего города».
Мпе очепь нравился,— когда я его
писал, считал, что это замечатель­
ное произведение,— роман «Товари­
щи по оружию». Изменение моего
отношения к этой книге выразилось
хотя бы в том, что она имела три­
дцать три листа в первом опублико­
ванном варианте, потом — двадцать
шесть, а теперь — в собрании сочи­
нений — девятнадцать листов. Не
мепяя существа ее содержания, я ее
перерабатывал, сокращал, вынимал
из нес лишнее, относясь к ней все
более строго. Сейчас это для меня
гораздо более приемлемая вещь, чем
та, которая мне когда-то так нра­
вилась: я был тогда уверен, что на­
конец паписал настоящий роман.
А он был полон до краев воды, ко­
торой я выжал четырнадцать листоп.
Если говорить о стихах, то со вре­
менем одпи мне нравятся меньше,
другие больше, по не могу сказать,
чтобы резко менял к ним отношение.
Меня трудно убедить в том, что, на­
пример, «Сын артиллериста» — это
хорошие стихи. Я с самого начала
знал, что это написано слабенько,
лучше не получилось, что поде­
лаешь. По что-то в них, вероятно,
было, если они вдруг взволновали
люден. Я не каюсь, что паписал их,
они свое дело сделали, но когда я
вижу их в школьной хрестоматии,
мне хочется предупредить, что это
не образец литературы, что это прос­

О собственной работе

561

Книги, но не только книги

то военный сюжет, волнующий ре­
бят...
А

не

было

ли

сл уч а ев, когда
ст ихот ворение,
проходным,
через

счит али

вдруг,
лет,

из

рассказов

больш е

увидели,

всех

его

чт о

т ам

вещ и. М не,

ваш их

военны х

всего

два, кот орых обы чно

— эт о

рассказ

перечит ав

б ы л и какие-т о с е р ь е з н ы е
наприм ер,

мечает ,

какое-т о

какой -т о

а

м н ого

прот ивополож ны х

вы

нравят ся

крит ика

не

«П ехот инцы »

и

за­

«П е­

ред

а т а к о й » . М н е к а ж е т с я , что м н о ­

гое,

чем

потом

заним алась

в о е н н а я лит ерат ура
вине

во

наш а

второй п о л о ­

пят идесят ы х го до в, бы л о н а м е­

ч е н о в эт их д в у х р а с с к а з а х .

Я сам люблю эти рассказы. Учти­
те следующее обстоятельство. Они
написаны впритык за «Днями и но­
чами» и развивают накопленное в
этой книге. И с точки зрения прав­
ды войны, а не построения расска­
зов,— потому что «Третий адъю­
тант» или «Бессмертная фамилия»
построены как рассказы более точ­
но,— они интереснее и глубже...
Д ум аю ,

что о н и

инт ересны

и тем ,

сок жизни. За этим стояло желание,
возникшее уже на переломе войны,
когда чувствовалось дыхание при­
ближающейся победы,— сказать о
том, как трудно то, что человеку
приходится делать на войне еж е­
дневно, что составляет ее будни.
В этом была внутренняя полемика с
легковесным подходом к воине, ко­
торый и тогда нередко давал себя
знать в литературе. Это какой-то
мостик от «Дней и ночей» не к «То­
варищам по оружию», а к трилогии.
Я очень хотел сделать по рассказу
«Пехотинцы» фильм. Жаль, что ре­
жиссер так и не нашелся. А я знаю,
как сделать этот фильм.
Если говорить о книге, которую я
с наибольшим удовольствием пере­
читываю,— это «Дпн и ночи». У ме­
ня даже при этом возникает удивле­
ние и желание самого себя похва­
лить: смотри, мол, как я тогда, во
время войны, писал.
Между «Днями и ночами» и три­
логией нет никакой внешней связи.
Но в «Днях и ночах» многое зало­
жено — взять, например, хотя бы
историю с Бабченко,— о чем мне
пришлось самым серьезным образом
размышлять, когда я писал трило­
гию...

что в н и х о т с у т с т в у е т с ю ж е т н ы й к а ­
нон

и

они
прозу

своим

сю ж ет ны м

предваряю т
участ ников

возникла

во

реш ением

полу дневниковую

второй

войны ,

кот орая

половине

пяти­

д е ся т ы х го д о в ...

М ногие
зи

с

гию

тем,
до

«П оследнее

сегодня

Я знаю

,

даж е

крит ики
в

заверш аю щ ий

сорок

ст раницах

и

неудовольст вие

что

роман

веден
уж е

Да, эти рассказы написаны подругому. Я просто взял какой-то ку­

чит ат ели

вы сказы вали

пят ого

касались,

лет о»
года,
и

погибает

чт о эт о р е ш е н и е

свя­

трило­
не

до­

чего м ы

что

на его

Серпилин.
возн и кло у

562

вас

не

сразу.

Какими

открытий, кот орый

соображ ения­

ст раиват ься,

м и вы руководст вовались?

ст орону.

Решение, что Серпилин погибнет
на страницах ромапа, у меня воз­
никло довольно давно. Во всяком
случае, когда я начал писать «По­
следнее лето» и позднюю любовь
Серпилина, мне было уже ясно, что
оп погибнет. И само название «По­
следнее лето» в какой-то мере свя­
зано и с гибелью Серпилина.
А что касается решения завер­
шить роман в сорок четвертом го­
ду,— оно пришло тогда, когда у ме­
ня возникла мысль кончить трило­
гию там, где она начиналась. Люди,
которые пережили сорок первый
год в тех же местах, сюда же воз­
вратятся победителями. Это, кроме
всего, был способ «закольцевать»
книгу, связать воедино все три то­
ма. Эта тема возвращения, освобож­
дения вошла затем в ряд эпизодов
и глав «Последнего лета», что и соз­
давало ощущение единого ромаиа,
единого повествования.
М ож ет
вопрос

б ы т ь , от ве т н а

позволит

диционного
планах.

М не

о

кн и ги

о

являет ся

м е р т в ы е », а
«Ж ивые
ральное

и

войне

од­

,

«Ж ивы е и

ком плексом

м ерт вы е»

здание,

ваш и
не

сооруж ением

т ри логи я

целы м

тра­

дальнейш их

предст авляю т ся

м онум ент альны м

каким

следую щ ий

избеж ат ь

вопроса

послевоенны е
ним

мне

— лиш ь

окруж енное

,

где

цент ­
по­

ст ройкам и п о м е н ь ш е , скаж ем , « З а п и с ­
ками
едины й

Лопат ина».

Но

худож ест венный

все
мир,

эт о

—

мир

Что

моою ет

ещ е

т ак

сказат ь,

в

вы

думает е

по

до­

лю бую
эт ому

поводу?

Мне и трудно и просто ответить
на этот вопрос. Трудно — потому что
я специально о конструкции пе ду­
маю, не думаю о том, как связать
романы с тем, что я буду писать
после них. А просто — потому что
все это само собой связано общей те­
мой. Связано и тем, что Лопатин
уже появлялся в предыдущих ро­
манах, связано его работой в «Крас­
ной звезде», отголоски которой то­
же есть в романах. И если все это
читателем
будет
восприниматься
как что-то близкое, родственное, я
буду этому только рад.
Заставлю ли я Лопатина встре­
чаться с кем-то из героев трилогии?
Я это сделаю только в том случае,
если у меня возникнет ощущение,
что о ком-то из них я чего-то чрез­
вычайно важного не договорил.
Пока мне трудно сказать, как
будет...
Почему я пишу эти повести, глав­
ный герой которых Лопатип? Пото­
му что есть ряд вещей, которые я
еще пе сказал о войне. Они лежат
в разпых сферах, и связать их меж­
ду собой в романе можно, как мне
представляется, только искусствен­
но. А связать жизнью корреспон­
дента — естественно. И еще потому,
что у мепя есть еще немало неис­
пользованного материала и он отно­
сится к жизни корреспондента па
войне, к моей жизни. Вот почему

5G3

О с о б с т в е н н о й ра бо те

Книги, но не только книги

именно
корреспондент — главный
герой этих повестей, которые, мо­
жет быть, со временем превратятся
в своеобразный роман.
Из

каж дой

тор и з в л е к а е т
дая

серьезной
для

такая в е щ ь

себя

вещ и

ав­

у р о к и , каж ­

у м н о ж а е т е г о опыт.

К огда-т о в ы п и с а л и в « В о п р о с а х л и ­
т ерат уры»
т рилогии.
опыту

годы

следним и

об

уроках

Что

первого

добавили

работ ы
т омами?

над

тома

ваш ем у

двум я

К аковы

по­

уроки

II
Д ва

с лиш ним

года

—о

седовали

с

о

планах,

ваш их

вами

назад

мы

ваш их

бе­

кн и гахт

о проблем ах

воен­

н о й л и т е р а т у р ы , о т ом , что о н а у ж е
сделала

и какие

задачи

ней

ны нче.

наш

сегодняш ний

риват ь как

И

мож ет

ст оят п е р е д
быт ь,

разговор

ст оит

рассмат ­

п р о д о л э ю е н и е т ой б е с е д ы .

Пожалуй, это разумно...

эт их д в у х т ом ов?
И т ак,

Мне кажется, главный урок, ко­
торый я для себя извлек и который
относится как к тому положитель­
ному, что, на мой взгляд, есть в ро­
манах, так и к их недостаткам,—
этот урок можно сформулировать
так: нужно обладать чувством цело­
го. Там, где ты начинаешь терять
чувство целого, там начинается
внутренняя беспомощность. Особен­
но много я над этим думал, когда
писал «Последнее лето». В этой кни­
ге есть недостатки, просчеты, сла­
бости, но больше всего я думал о
том, чтобы у читателя создалось
ощущение единого целого.
Вот главный урок. Там, где мпе
это не удалось сделать,— там, види­
мо, и главные слабости книги. Там,
где удалось это сделать,— там луч­
шее из того, что мной написано.
Смысл этого урока в том, чтобы
пе отвлекаться, а ясно видеть, все­
гда ясно видеть общую стратегиче­
скую цель книги.
1<)72

виной
ш или
их

прош ло

года.

За

подгот овку

военны х

м н ого

говорили

и

о

Но

в

кино

—о

них

мы

раз

—и

в эт их р а б о т а х

они

документ альны.

своим и

особенност ям и

(а

проблем ам и

эт о н е п е р в ы й

кум ент альны й ф ильм
дании
есть
ние
от

кот орого

вы

оп ы т ом ),

лит ерат уры,

нечт о

т акое,

о войне, в соз­

ваш и

сегодняш ­

проверит ь

не

и прош ­

от влекает

или

что

и
до­

участ вует е, у ва с

возм ож ност ь
впечат ления

лым

поло­
завер­

документ альны м ф и ль­

общ ее:
со

с

вы

прош лый

солдат е. Есть

нечт о

два

и публикацию сво­

дневников

работ али н ад
мом

почти

эт о в р е м я

здесь

зат ем

ли

оно

т аится

служ ит

и

вам

как писат елю ?

Вы употребили слова — «отвлека­
ет от литературы». Так вот, проис­
ходит прямо противоположное. То,
что мне пришлось делать, работая
вместе с режиссером Мариной Бабак над фильмом «Шел солдат...» —
о рядовом солдате Великой Отечест­
венной войны,— привлекает меня в
литературу, буквально толкает к

564

письменному столу, возвращает как
писателя снова к теме войны. До то­
го, как я занялся фильмом, который
мы сейчас заканчиваем, я думал,
что, наверное, следующую книгу бу­
ду писать не о войне. Закончу цикл
повестей «Из записок Лопатина», и
все, больше о войне писать не буду,
займусь чем-нибудь другим. А вот
эта работа в кино «подсказала» еще
одну книгу, которую мне теперь
очень хочется сделать. Если бы не
фильм, я и думать не мог бы взять­
ся за нее. Прежде всего, у мепя не
было для этой книги необходимого
материала...
Дело в том, что, работая пад филь­
мом около двух лет, я не только про­
смотрел мпогие километры кинохро­
ники — большей
частью
редкой,
долгие годы пролежавшей в архивах,
на которой запечатлены забытые на­
ми картины фронтовой действитель­
ности, запечатлены с поразительной
достоверностью и точностью. Нема­
ло кинохроникеров заплатили за эту
точность и достоверность головой...
Но не только это. Еще более важ­
ным оказалось то, что я самым под­
робным образом беседовал с солда­
тами — кавалерами
трех
орденов
Славы. Не с одним, не с пятью п да­
же не с десятью,— свыше сорока
участников войны, удостоенных этой
самой высокой солдатской награды,
рассказали мне о себе, о пережитом
на фронте. Сначала мы беседовали
вдвоем, включая магнитофон. А за­
тем разговор шел перед кинокаме­
рой — кое в чем он повторял преды­
дущий, но всплывали и новые под­

робности, новые случаи, новые эпи­
зоды...
Когда эти записи были расшифро­
ваны, они превратились — видите
эти толстые папки — в три тысячи
машинописных страниц. Если пере­
вести на печатные листы, это сто
двадцать пять печатных листов сол­
датских воспоминаний о войне.
Когда работа над фильмом будет
закончена, я хочу заново перечи­
тать все это и попробовать сделать
документальную книгу о воине.
Быть может, назвав ее, как и
фильм,— «Шел солдат...». Я хочу
рассказать в ней о всех тех людях,
с которыми я беседовал, об их судь­
бе. А затем сделать из этих стено­
грамм единый документальный и
солдатский — именно документаль­
ный и именно солдатский — рассказ
о войне.
Так что, как видите, эти два года,
отданные работе пад фильмом, воз­
вращают снова мепя па несколько
лет в литературу и снова к материа­
лу Великой Отечественной войны.
Вы

сами м н огое

повидали

за

вой­

н у , п о с л е эт ого, в м и р н о е в р е м я , ещ е
до

работ ы

дат ...»,

над

Вам

участ никам и
ее
в

званиях

«Ш ел сол­

беседоват ь

войны ,

в разны х
разны х

фильмом

приш лось

и долж ност ях,

в о й с к ,— с р е д и

родах

б ы л и , ест ест венно, и р я д о в ы е .
ворю

к

тому

выяснит ь,
ния,

в

об

какой

вы несенны е

кавалерам и
совпадаю т

т рех
с

какое было у

тем

с

прош едш ими

эт ом,

чт о

м ере
вами

них
Я

го­

хочу

впечат ле­
из

орденов

бесед

с

Славы ,

предст авлением ,

вас и преж де, а в чем

О с о б с т в е н н о й ра бо те

565

Книги, но не только книги

они
лиш ь

новы ?

В

каких

подт верж даю т

случаях

они

извест ное, а

в

к а к и х дополняю т ?

Конечно, этот материал нов и не
нов. Не нов, потому что я и в войну
постоянно встречался и разговари­
вал
с
солдатами,— чтобы
убе­
диться в этом, достаточно заглянуть
в мои фронтовые блокноты п днев­
ники. Но война есть война, и для
солдата и для корреспондента, у
каждого свои неотложные дела,— и
там, само собой разумеется, боль­
шей частью не удавалось, как те­
перь, подробно, часами, а иногда и
днями,
расспрашивать человека.
Так что нынешние записи куда бо­
лее подробны, чем записи военных
лет. Это во-первых.
А во-вторых, и за это вряд ли то­
же можно упрекнуть фронтового
корреспондента и его собеседпиковсолдат, разговор обычно бывал ло­
кальным, целенаправленным:
что
сделал солдат в этом бою — вчера
или позавчера? Как все происходи­
ло? Чего он добился? В чем его —
пусть по мерке разыгравшихся гига­
нтских сражений и маленький — сол­
датский успех? Меня как корреспон­
дента это интересовало больше всего
и прежде всего, да и он, солдат, обыч­
но рассказывал главным образом об
этом... Он еще жил этим боем, этот
бой заслонял от него многое другое,
быть может, не менее важное и инте­
ресное. Наверное, иначе и не могло
быть...
Другое дело, что корреспондент,
расспрашивая его об этом, не дол­

жен был спешить к результату, ми­
нуя подробности, детали, столь мно­
го значащие для солдата, не дол­
жен был торопливо подыскивать
тому, что пережил и видел солдат,
стереотипные газетные формулы.
А ведь это происходит не только то­
гда, когда пишется корреспонден­
ция, но и до этого, когда еще идет
беседа. И солдат это хорошо чувст­
вует. Если он видит, что журналист
не торопится, не толкает его к об­
щим местам и общим фразам, сол­
дат рассказывает немало неповтори­
мых подробностей этого боя, совер­
шенного им подвига. Такого рода
подробности есть и в моих записях
военных лет, но, как правило, они
связаны с конкретным боевым эпи­
зодом.
А в нынешних беседах солдат
вспоминает всю войну — многие бои
и многие подвиги, он их внутренне
постоянно сопоставляет и сравнива­
ет, в его сознании они взаимосвяза­
ны. Он, не минуя деталей, расска­
зывает о всей своей боевой дороге, о
товарищах — живых и мертвых, о
начальниках — хороших и плохих.
Перед нами предстает жизнь, ее по­
вседневный ход — как шли в атаку,
как совершил подвиг, как получил
награду, как был ранен, как попал
в медсанбат, а затем в госпиталь,
как возвращался на фронт после ра­
нения. И не только это: вспоминает,
что ели, где устраивались на ноч­
лег, на чем добирались до какого-то
города или села и т. д. и т. п. Вспо­
минает все подряд, и, слушая его,
вы словно бы погружаетесь в атмо­

566

сферу солдатской жизни на войне.
Я ее почувствовал куда отчетливее
и конкретнее, чем прежде. В таком
объеме, так широко и так детально
я этого материала не знал.
А

каково

ны неш них
общ его
они
их

и

соот нош ение
рассказах,

так

в

и н дивидуального?

совпадаю т

друг

эт их

сказат ь,

с другом ,

В

чем
а чт о

от личает ?

манию. И это общее ощущение я
хотел бы передать читателю — в пем
главная причина, которая заставля­
ет меня попытаться сделать эту кни­
гу...
Эти
три

беседы

т ысячи
идти

кие-т о

дальш е,

ст ороны

полученны х

В общем, каждая судьба инди­
видуальна
и неповторима — этот
закон с убедительнейшей очевидно­
стью подтверждает война, с ее слу­
чайностями — счастливыми и траги­
ческими, со свойственными ей — по­
везло или не повезло... В рассказах
солдат множество уникальных лю­
бопытнейших частностей, случаев —
и драматических, и смешных, глубо­
ких психологических наблюдений,
нравственных уроков...
Но когда подробнейшим образом
поговоришь больше чем с сорока
солдатами, а половина из них нача­
ла воевать в сорок первом, они про­
шли всю войну, как говорили тогда,
«от звонка до звонка», то из этих
рассказов вырисовывается и нечто
общее. В чем оно для меня? Если
определять его широко, то надо, ве­
роятно, сказать, что теперь, хотя я
и до этого много раз беседовал с
участниками войны, прочел о ней
сотни книг — художественных, ме­
муарных, исторических работ, сам
был на фронте, теперь я лучше,
глубже и острее понимаю, почему и
как мы победили фашистскую Гер­

возникает

солдат ами,

— принуж даю т

ст енограм м
вас

с

м аш инописны х

ли

узнават ь

войны ?

впечат лений

ощ ущ ение

эти

ст раниц
они

ещ е

И ли

т аков,

некоей

ка­

запас
что

исчер­

панност и м ат ериала?

Скорее ощущение неначатостн.
Это как раз случай, к которому с
буквальной точностью подходит по­
говорка: чем дальше в лес — тем
больше дров! И ясно, что в лес надо
непременно идти дальше и дальше.
В этом закономерная диалектика по­
знания. Солдаты, рассказывая о сво­
ей жизни па войне, так или иначе
касаются целого ряда проблем, по
только касаются, а они,— во всяком
случае многие из этих проблем,—
мне кажется, заслуживают особого
рассмотрения.
Ну, скажем, госпитали, система
лечения, батальоны выздоравлива­
ющих, запасные полки, маршевые
роты. Или местное население в рай­
онах, где проходил фронт: как про­
водилась эвакуация, как провожали
уходящих, отступающие войска, какпотом встречали освободителей, как
помогали армии, солдатам- в том и
другом случае? Или еще один слон
военной действительности: • работа
железных дорог — с крайним, пре­

О с о б с т в е н н о й ра бо те

567

Книги, но нс только книги

дельным напряжением, под бомбеж­
ками; автобаты; лошадки, которые
тащили телеги и санки и тогда, ко­
гда застревали машины, и т. д. Все
это мы знаем весьма поверхностно,
явно недостаточно.
В рассказах солдат возникают
проблемы, связанные с харчем, с
обмундированием, с оружием, а за
этим встает жизнь и работа тыла.
Они об этом не рассказывают спе­
циально, но нельзя пе почувство­
вать, не понять, выслушав их рас­
сказы, как много все это для них
значило. И никогда я пе ощу­
щал так остро потребности — и пе
просто для себя, а для всей пашей
литературы — показать на самом де­
ле героическую — никакое другое
слово здесь нс подходит — работу
тыла, который накормил, одел и
обул солдата и дал ему оружие, без
которого он не смог бы одолеть
врага.
Солдаты рассказывали все время
о фронте, о боевых делах, но в этих
рассказах ненамеренно, ненароком,
не в тех общих формулах, которые
я сейчас по необходимости употреб­
ляю, а в сотнях живых и осязаемых
деталей отражалась перазрывпая
связь тыла и фронта, закрепленная
самой жизнью. Солдат не бьтл бы
жилец на свете, кабы тыл не дал
ему все то, что он получил на фрон­
те. Конечно,— ни в коем случае не
будем выпускать этого из виду,—
если бы сам солдат не сделал на
фронте то, что он сделал, то и тыла
бы никакого не было, страны бы не
существовало, нас уничтожили бы

гитлеровцы. Вот в этом и реальная
неразрывность фронта и тыла...
Все это общие наблюдения, общие
выводы. А если взять эту проблему
более конкретно... Ну, например,
двое солдат, с которыми я бе­
седовал, связисты. Они рассказыва­
ют, как осуществлялась связь на
фронте — между ротой и батальоном,
между батальоном и полком. И я на­
чинаю думать о том, а как же дейст­
вовала связь дальше — между пол­
ком и дивизией, между дивизией и
армией и т. д. Но это военная связь.
А ведь был еще Народный комисса­
риат связи, он функционировал и во
время войны. Как это происходило?
Солдаты, беседуя со мной, упомина­
ют письма, которые они отправляли в
тыл и которые они ждали из дому.
А как шли эти письма, как достав­
лялись? Я имею об этом весьма
смутное представление, а ведь это
тоже неотъемлемая часть огромпого явления — войпа.
Война-то была общенародной, она
проникала во все поры жизни. И мне
захотелось узнать, как жили и ра­
ботали связисты не на фронте, а в
тылу — такие же рядовые этого ве­
домства, как те солдаты-связисты, с
которыми я беседовал. Я встретился
и разговаривал с четырьмя женщи­
нами, которые в войну были поч­
тальонами и сортировщицами поч­
ты. Опи рассказывали о том, как
жили и работали — очень трудно
жили и работали. О своей войне, ко­
торая и их не обошла. О солдатских
треугольниках, о том, большая или
малая была в ту пору почта (выяс­

568

нилось, что очень большая — я сна­
чала удивился, а потом сообразил:
иначе ведь и быть не могло — вся
страна жила в разлуке) и как вы­
глядели похоронки. И о том, как им
приходилось выступать в роли то
печальных, то радостных вестников.
Это был тоже длинный разговор о
жизни во время войны. И если в
рассказах
солдат
присутствовал
тыл, здесь возникал — фронт...
Ч ем
ний,

т ериал,
и

больш е

чем

накапливает ся

дальш е
тем

слож ны м и

проникаеш ь

более

зна­
в ма­

м н огообразн ы м и

предст аю т

вопросов (а можно продолжить этот
ряд: что представляло собою тогда,
в войну, городское хозяйство в ма­
леньком городе, а что в большом, как
работал в годы войны городской
транспорт и т. д. и т. п.), сам я вряд
ли смогу пойти дальше, заняться
этим вплотную, но, может быть, най­
дутся люди, которые заинтересуют­
ся многими еще не раскрытыми в
литературе аспектами военного вре­
мени. Мне кажется, что это необхо­
димо для того, чтобы понятие все­
народной войны наполнить конкрет­
ным содержанием.

ж изненны е

и человеч ески е связи?

М не

каоюется,

врем я

Да, безусловно.
Слушаю
рас­
сказы почтальонов, а у меня вдруг
возникает мысль: а надо бы узнать,
что представляло собой городское
хозяйство в жесточайших условиях
войны? Вот жили почтальоны в нетопленных комнатах, а что значит
обеспечить город топливом? Или
снабдить его жителей продуктами
по существовавшим тогда нормам?
А ведь кто-то заботился о людях в
тылу, хотя пределы этих забот бы­
ли ограничены. И что здесь зависело
от добросовестности, от самоотвер­
женности, от умения, от человечно­
сти тех, кто занимался этим делом, а
где
их возможности упирались
в войну, в потребности фронта,
которые были выше всего? Здесь
тоже все переплетено и связано.
Один человек, даже группа людей,
конечно, не могут это охватить.
Я здесь поставил лишь несколько

гах,

возникла

что

предст авляю щ их

разны й

в

последнее

пот ребност ь
собой

документ альный

в кни­
своеоб­

«срез»

дей­

с т в и т е л ь н о с т и в о е н н о й п о р ы . Это р а з ­
ные

кн и ги ,

ал,

и

в

них

разны й

обнаруж ивает
ция:

прист альное
войны,

но

и

резко

пает

ее

зрения,

кот орых

в

виду,

например,

вы ш едш ий

уж е

сраж ении

о

вторым

тем

вы ст у­

характ ер.

об обороне

кот ором

к

особен­

непосредст венно

воспом инаний

здесь

т енден­

внимание
в

общ енародный

им ею

м ат ери­
но

себя и общ ая

ст оронам

Я

и разны й

угол

сборник

М огилева,

издан и ем ,

в

рассказы ваю т

н е т олько в о е н а ч а л ь н и к и , но и р я д о ­
вы е.

«Ш т рихи

эпопеи»,

сост авленны е

Или

из

рассказов

иабочих

и

инж енеров

об

эвакуации

заводов

в

Т а ш к е н т , о т ом, к а к

валось
«Я

— из

ную
м и

ваш и

п роизводст во.
огненной

т ремя

— А.

т ам н а л а ж и ­
И ли

кн и гу

деревни»,

создан­

белорусским и

Адам овичем ,

Я.

писат еля­
Бры лем ,

О с о б с т в е н н о й рабо те

569

Книги, но не только книги

В.
по

К олесником :
силе

ф аш изм .

В

м ент альной
п о-м оем у, и
кн и га

о

я

не

знаю

документ ов,
русле

т акого р о д а

ваш

новы й

доку­

находит ся,

т енденции

солдат е,

равны х

обвиняю щ их

фильм

кот орую

вы

и та
заду­

м а л и ...

Я так же, как вы, отношусь к
книге «Я — из огненной деревни».
Я прочитал опубликованные в жур­
нале «Октябрь» главы, и они произ­
вели на меня сильнейшее впечатле­
ние. Глубочайшего уважения заслу­
живает работа ее авторов — я ясно
представляю, как трудпо было де­
лать эту книгу, каких огромных
усилий, выдержки и, наконец, му­
жества, безбоязненной решимости
глядеть горю в глаза потребовала
эта работа. Это талантливая книга,
монтаж в ней точен и верен, сохра­
нена личная интонация рассказов
людей, с которыми встречались со­
здатели книги и чьи рассказы запи­
сывали.
В принципе я с вами совершенно
согласен. Потребность в докумен­
тальном «обследовании» войны, как
она запечатлелась в духовном мире
рядовых ее участников и на фронте
и в тылу,— это не просто реальная,
но насущная и, я бы даже сказал,
неотложная потребность. Работая
над фильмом, мы столкнулись с об­
стоятельством,
заставившим
нас
просто вздрогнуть от пронзительно­
го ощущения быстротечности чело­
веческой жизни и безотлагательности
некоторых наших дел.

После окончания съемок нам по­
надобилось задать несколько допол­
нительных вопросов героям нашего
фильма — солдатам, с которыми мы
беседовали
перед
кинокамерой.
А должен сказать, что в большинст­
ве своем — во всяком случае, с моей
точки зрения — это люди молодые,
они на десять лет моложе меня, им
около пятидесяти или они совсем
недавно перевалили через этот ру­
беж, они юношами начинали войну.
Написали мы письма, стали прихо­
дить ответы, а от одного очень долго
не было. И вдруг приходит пись­
мо от его родных: умер, скоропо­
стижно скончался от инфаркта. А у
нас перед глазами сильный, крепкий,
могучий даже человек — веселый,
добрый и совсем еще не старый.
И вот нет его. И то, что он нам рас­
сказал о своей войне, а мы записа­
ли на магнитофонную ленту и сняли
на кинопленку,— этого очень ин­
тересного рассказа просто бы не су­
ществовало, если бы мы не два го­
да назад, а сейчас взялись бы за ра­
боту.
И этот печальный эпизод застав­
ляет снова задуматься над тем, что
время фактор серьезный, что некото­
рыми работами, связанными с исто­
рией пережитой нами великой войны,
надо заниматься немедленно, не
отодвигая и не откладывая их.
Поменьше говорить о них и поболь­
ше делать, а нередко бывает наобо­
рот: слов много, а дело ни с места...
1975

Разговор с Кристой Вольф

Крист а
Вольф .
Товарищ Симо­
нов, мне хочется выделить несколь­
ко вопросов, меня сейчас занимаю­
щих, на которые мне любопытно бы­
ло бы услышать ответ именно от
вас. Мы люди разных нациоиальностей и разпого возраста, что пе мо­
жет не влиять на нашу с вами ра­
боту. Интересуют вас как писателя
немцы?
К онст ант ин С и м о н о в.
Мне труд­
но разделить себя на писателя
и просто па человека, прожившего
определенную жизпь. Как у чело­
века своего поколения, у меня были
разные периоды разных чувств к
немцам и разного характера интерес
к ним.
Если касаться личной истории
этих интересов, надо отсчитывать
время с детских лет, с семи, с вось­

ми. Мои первые детские воспомина­
ния, связанные с Германией, с нем­
цами, связаны с разговорами у нас
в комнате, дома, между командира­
ми Красной Армии, моим отчимом и
его товарищами, насчет того, будем
мы или пе будем выступать на по­
мощь
Гамбургскому
восстанию.
Речь шла о военной помощи.
Конечно, это именно детские вос­
поминания, и я не хочу их модерни­
зировать. Но все-таки я отчетливо
помню, что об этом говорили: что
вот у немцев там в Гамбурге рево­
люция,— как, сможем мы помочь
или не сможем? И как все это будет
дальше? Я вспоминаю уроки пения
в школьные годы, и на этих уроках
пения помню песню Эйслера «Ко­
минтерн»: «Заводы, вставайте, ше­
ренги смыкайте...»
А если вспомнить годы перехода
из пионерского в комсомольский
возраст (хотя я не был ни пиопером,
ни комсомольцем, а вступил прямо
в партию в сорок первом году), я
помню, как мы носили «юнгштурмовки» с портупеями — это была
форма «Рот фронта»; помпю, как но­
сили «тельмапки». Это конец два­
дцатых — начало тридцатых годов,
время, когда ожидание того — где
еще, кроме нас, произойдет револю­
ция? — было для меня, пятиадцатилетнего, связано больше всего с мыс­
лями о Германии.
Если говорить о моих тогдашних
чувствах, если попробовать их вос­
становить, кто из зарубежных ком­
мунистов был для меня тогда первый
человек — конечно, Тельмаи! Тем

О с о б с т в е н н о й раб от е

671

Разговор с Кристой Воль<{

сильнее было потрясение, связанное
с приходом к власти фашизма
и с тем, как это все произошло,
как это вдруг все-таки произошло.
Это было очень большое нравствен­
ное потрясение.
Н асколько
окончилась
ла

им ени

мне

пом нит ся,

война, я
«Тельм ан».

ещ е
М не

не

когда

слы ш а­

т огда б ы ­

л о ш е с т н а д ц а т ь л ет .

Во время войны мы, я в том чис­
ле, очепь яростно ругали некоторые
наши предвоенные книги, где фа­
шизм очень легко сокрушался нами
после нескольких дней войны, а
внутри фашистской страны власть
брали в свои руки революционные
силы.
Скажем,
роман
«Первый
удар» Шианов а или фильм «Если
завтра война...».
Но, исторически подходя сейчас к
этому вопросу, думаю, что быстрота,
с которой побеждался фашизм в
этих произведениях, а главное, лег­
кость, с которой вспыхивало народ­
ное восстание против него изнутри,
в какой-то мере отражали наши тогдашпие надежды. И даже во время
войны у нас где-то еще оставались
надежды на то, что в Германии чтото произойдет, что-то случится...
Про войну все еще трудно гово­
рить даже сейчас. В общем-то мы
были самой войной четыре года не­
разрывно связаны с немцами в са­
мом страшном из всех мыслимых
сочетаний. И я не помню такого дня
на войне, чтобы я не думал о нем­
цах. Другой вопрос — как? Если го­

ворить с точки зрения моей тогдаш­
ней психики — немцы присутствова­
ли в ней все годы войны со страш­
ной и постоянной силой в качестве
прежде всего врага. И, однако, при
этом все время возвращался воп­
рос — как же это могло получиться?
Как все это вышло? Как фашизм
пришел к власти? Почему он с та­
кой силой подмял под себя нацию?
Этот обращенный в прошлое траги­
ческий вопрос тоже присутствовал в
моих мыслях о немцах. В конце вой­
ны меня глубоко интересовало, что
думают немцы обо всем происшед­
шем?
Свидетельство этому — моп
дневники сорок пятого года. Я по­
пал в Силезию зимой сорок пятого
года и разговаривал там с различ­
ными немцами — со священниками,
с бывшими коммунистами, с обыва­
телями, с мелкими буржуа — и то­
гда же подробно записывал эти бе­
седы. Эти записи того времени я
сейчас опубликовал в книге, п, мо­
жет быть, вам было бы интересно,
если бы вам просто с листа переве­
ли два-три десятка страниц этих бе­
сед. Книга эта называется «Неза­
долго до тишины». Там, конечно, не
только разговоры с немцами, но раз­
говоры эти свидетельствуют о моем
тогдашнем огромном интересе и к
Германии, и к немцам, и к тому, что
будет с ней и с ними. В этих запи­
сях есть мои тогдашние выводы —
почему фашизм пришел к власти,
что такое немцы и как с ними даль­
ше быть. В этих тогдашних выводах
многое неправильно, в них есть
крайности — но я все это оставил в

572

тексте записок. А в примечаниях на­
писал, что это сделано для того, что­
бы
наши
немецкие
товарищи
наглядно представили себе сейчас,
какую дистанцию нам в наших чув­
ствах к немцам пришлось пройти от
того времени до нынешнего.
М не
че

к а ж е т с я , чт о т е п е р ь

подходит е

к

вы

ина­

использованию

сво­

их дн евн и ков. П реж де вы ими п оль­
зовались

как

сы рьем

для

своих

м анов, перерабат ы вая

их.

Теперь же

вы

записи

публикует е

средст венно

как

свои

документ .

ро­

непо­

П очему?

Этот метод был избран мною с са­
мого начала. Кроме некоторых, глав­
ным образом личного характера, ку­
пюр, я делал в дневниках только ли­
тературную правку, совершенно не­
обходимую, потому что обычно эти
дневники были наспех расшифро­
ванными стенограммами, не всегда
удобными для чтения.
Д а , но, н а с к о л ь к о м н е извест но, в ы
для

своих

романов

п ользовали сь

с в о и м и д н е в н и к а м и ...

Я использовал свои дневники, ко­
нечно, и для романов о войне. Для
одних больше, для других меньше.
Но сейчас я заканчиваю работу над
тем, чтобы свести все свои военные
дневники в два больших тома. Это
как бы параллельная работа с рабо­
той над романами — от начала вой­
ны и до конца. В тексте дневников
всюду будет ясно — где то, что я за­
писал тогда, в дни войны, и где то,

что я вспомнил и добавил сейчас. Ро­
маны, конечно, тоже в какой-то мере
опираются на дневники — потому
что ведь жизнь-то у меня была
одна!
В

этом-то и

рос:

каково

заклю чает ся м ой во п ­

соот нош ение

авт оби ограф и ческого,
что с о х р а н и л а
было,
чт о-т о

м ат ериала
ест ь

т ого,

памят ь и за п и са н о не

возм ож но,
не

то

пот ому,

хот елось

что

т огда

записы ват ь,

с

д н е в н и к а м и , к кот оры м т еперь м ож ­
но обращ ат ься как к своего рода ч у ­
ж ому

документ у

маю,

что

чем

т ого

больш е

врем ени.

Д у­

от даляеш ься

от т ой п о р ы , о к о т о р о й п и ш е ш ь , тем
услож ненней

ст ановит ся

этот

м е­

тод.

Дневниковые записи для меня, ко­
гда я пишу романы, только под­
спорье. Я из них выбираю какие-то
нужные мне эпизоды, мелочи, дета­
ли, ситуации, некоторые факты. Ко­
гда будут изданы все дневники, в
ряде случаев читателю станет оче­
видно, «откуда что берется» в рома­
нах. Я уже издал одну саморазоблачительную в смысле литературной
текстологии книжку — она называ­
ется «Записки молодого человека».
В первой половине книжки напеча­
тан мой военный дневник, а вторая
ее половина называется «Три пове­
сти почти о том же» — в ней напе­
чатаны три повести, написанные о
том же времени и на том же мате­
риале, о котором рассказано в днев­
никах.

О с о б с т в е н н о й р аб от е

573

Разговор с Кристой Вольф

Я
но

расспраш иваю
пот ому,

эго

вас

т ак

что и м е н н о

интересует

для

подроб­

сейчас

м еня

собст венной

боты. В ы

во т с к а з а л и , чт о в а м

сей

т яж ело

день

говорит ь

о

ра­
и по

войне.

Т а к dice к а к и н а м п о с е й д е н ь тяэ1с е ло

говорит ь

други м

коление,
при

о

ф а ш и з м е , хотя

и

по

п р и ч и н а м . З н а ю , чт о м о е п о ­
детст во

кот орого

прош ло

ф а ш и зм е, до сих п ор ещ е не до

конца

«переварило»

О

во т д е т с т в е я

таком

переж ит ое.
сейчас

пиш у

кн и гу.

У м е н я , к о н е ч н о , нет д н е в н и ­

ковы х

записей,

ст оверной,

я

пыт аю сь

опираясь

на

м я т ь , и эт и в о с п о м и н а н и я
по

дост упным

мне

И тут я п о р о й д е л а ю
открытия,
гии

стать

па­

проверяю

документ ам.
поразит ельны е

от носящ иеся

п а м я т и , — так

быть д о ­
свою

к

психоло­

чт о к н и г а ,

«реалист ической»,

чтобы
долж на

имет ь н е с к о л ь к о п л а н о в .

Я с вами вполне согласен. Это, помоему, правильный литературный
ход и правильный метод. Мне, во
всяком случае, он очень близок.
Я именно так и делаю свою послед­
нюю книгу — военных дневников.
Хочу повторить, что мои дневники
сорок пятого года, если вы их про­
чтете, дадут вам представление, на­
сколько велик был тогда мой инте­
рес к немцам, к Германии и к
тому, что будет после войны.
После войны я был в первой на­
шей ВОКСовской 1 культурной деле­
гации, которая поехала в Германию.
1 БОКС — Всесоюзное
общество
культурной связи с заграницей.

И здесь у нас, в Москве, я зани­
мался в Союзе писателей приемом
первой делегации немецких писате­
лей во главе с Келлерманом. Тогда
у меня возникли первые знакомст­
ва с моими немецкими коллегами, в
их числе с Вайзенборном, Клаудиусом, Хермлином. Здесь, в Москве,
встретил Буша и впервые после вой­
ны слышал, как он поет. Таким бы­
ло начало новых связей и отноше­
ний.
Если говорить о дальнейшем, то
писатель есть писатель, и когда ты
чувствуешь интерес к твоим кни­
гам, это возбуждает у тебя допол­
нительный интерес к твоим читате­
лям. Для меня очень дорого и внут­
ренне психологически очень важно,
что немецкие читатели читают мои
книги на такую непростую — и для
них и для меня — тему, как минув­
шая войпа.
Дело в том, что такой кусок ж из­
ни, как эта война, хотя связь тут,
как говорится, не самая лучшая, по
все же это общий кусок истории для
нас и для немцев. Я думал писать
свой последний роман о последних
днях войны, о периоде Берлинской
операции. В связи с этим я много
разговаривал со многими немцами,
участниками
этих
событий — от
фольксштурмистов, и молодых и
старых, до тех немецких товарищей,
которые были первыми районными
бургомистрами, членами комитета
«Свободная Германия» и которые в
очень психологически трудной для
них обстановке становились город­
скими властями.

57 4

У меня сохранилось много запи­
сей этих разговоров, очень интерес­
ных. Я многое записал, многие
люди
очень искренне
со мной
говорили, и записи очень откровен­
ные.
Но потом, после долгих размыш­
лений, я передумал. Я почувствовал,
что
не
сумею
психологически
проникнуть в глубины того внутрен­
него трагизма, с которым были свя­
заны последние дни Берлина там, на
той — немецкой — стороне.
А без
этого роман о последних днях вой­
ны, с моей точки зрения, был бы не­
полон. И я, отказавшись от перво­
начальных наметок, решил завер­
шить третью, последпюю,
книгу
своего ромапа там, где у меня начи­
налась первая,— в Белоруссии.
М ож ет
кой

быт ь,

совет ской

лит ерат урам

полнять

друг

д р у га ...

определенны х
вопрос,

наст ало
Самому

внут ренняя
Я

была

из

ли

пад,

и

лась

как

Что м ы

под

эт ом д о

В

бит ва

и

зарево
т огда

мне

колонне

нам

на

восприняли
не

я

северо-за­

Берлин
огня

я

при­

войны
в

на

ощ ущ али

пор

не

конце

А рм и ей — мне
сих

п овезло:

Берлином
за

от кровенност ью .

Не

знаю ,

воз­

о/сет б ы т ь ,

к т о-т о

и

этим, е с л и

б см ог

сочетать с в о е

неш нее

справился

от нош ение

с

тем,

бы

что

с

ны­
было

п е р е ж и т о т огда...

На это трудно ответить. Тут, на­
верно, у каждого из нас по-своему.
Внутреннее ощущение, что тебе по­
ра это сделать, все-таки главное для
писателя. Мне пора это написать!
Так садись и пиши, если ты так чув­
ствуешь! А пора ли будет это отдать
в руки читателю — это уже второй
вопрос. Тут могут быть и споры, и
разные мнения, и разные решения...
Извините меня за то, что я пе зпаю
этого, но ведь тоже, наверное, раз­
ные люди по-разному считали, ко­
гда вы написали свое «Расколотое
пебо»,— пора или не пора говорить
о том, о чем вы в нем сказали?
А вот для меня, например, как
для читателя, для меня это было по­
ра, в самый раз, потому что меня
эта ваша книга многое заставила по­
нять и, может, еще больше — почув­
ствовать.

мат ериала.

М не

уходящ ей

деле, как м ы
К расной

эт ом

тех м а л ь ч и ш е к

девочкой

ст релят ь.

оказалась

об

тоже н у ж н а

т рудного

сверст ницей

беж енцев,

в

возникает

врем я

авт ору

ф олъксш т урма.

ш лось

до­

свобода для преодоления
и

родилась

нем ец­
бы

П равда,

случаях

писат ь.

слож ного

и

следовало

ной

м ож но, ещ е н е наст ало в р е м я ? А м о -

виде­

Бываю т

ли

у

ф л и к т ы ,— д л я
ческого

вас
вас

проблем ы,
как

д е я т е л я ,— о

кот орых

ным

писат ь? Н е

т е р и а л о м , а п о т о м у , что в а м
с я , чт о о б э т о м

вредно
ваш ем у

написано

об

с пол­

не

п о т о м у , чт о в ы к а к

п о т о м у , чт о, п о

каж ет ся,

вы

п и сат ель н е мож ет е совл адат ь

на

вст речу с

кон­

полити­

д о л ж н ы п и сат ь, н е счит аете в о з м о ж ­

горизонт е.
сам ом

для

писанное
вано

в

не

мож ет

данный

с ма­

каж ет ­

писат ь, л и б о
м нению . на­

быт ь

опублико­

м о м е н т ,— с л о в о м ,

чт о- т о в р о д е с а м о к о н т р о л я .

575

О с о б с т в е н н о й работе

Разгоиор с Кристой Вольф

Конечно, были. Мне кажется,
здесь стоит провести водораздел
между романом и вообще между
чисто художественным произведе­
нием и, скажем, дневниковой кни­
гою или мемуарами. В случае с ро­
маном я сразу принимаю решение —
или я его пишу, или не пишу. А с
книгой мемуаров дело сложнее.
Я очень боюсь таких воспоминаний,
где человек одно пишет на бумаге,
а другое оставляет «на потом», в
голове. Я сторонник воспоминаний,
где человек пишет подряд все, что
он считает нужным написать, зная,
что он нс все из этого напечатает.
К асаясь

лит ерат уры

м оей

и м оего поколения: м ен я
ет о щ у щ е н и е ,
бытия
сам ы е
ты,

важ ны е

почти

три

волную щ ие,

ж ены

или

ты

в

наш ей

бы

знат ь,

наш е

внеш ние —
и конфлик­
развит ие

десят илет ия
весьм а

почт и с о в с е м
у

важ ны е со­

и

реш ения

определивш ие

уж е
нас

что с а м ы е

— внут ренние

такое

и

подряд

слабо

от ра­

не зат рону­

лит ерат уре.
вас

ст раны

не п оки да­

Dice

Х от елось
ощ ущ е­

ние?

У меня тоже есть, например, ощу­
щение, что нам бы надо пошире на­
писать, скажем, о драматических
для пас предвоенных событиях, ду­
маю, много объясняющих в после­
дующем. Надо написать всю карти­
ну времени и общества. В этой кар­
тине должна присутствовать п драма
людей, не понимающих, что про­
исходит. Но в этой картине должна
быть показана и индустриализация

страны в обстановке ожидания вой­
ны с фашизмом, которая вот-вот
должна начаться. И ощущение этой
надвигающейся с запада войны, в то
время как у нас на восточных гра­
ницах люди уже по три года сидят
в окопах на границах, ожидая напа­
дения японцев. А одновременно со
всем этим — полеты через Северный
полюс. А одновременно со всем
этим — Испания, советские добро­
вольцы Интербригады, взрыв интер­
националистических чувств и значе­
ние всего этого в жизни каждого из
нас. Вот если дать весь этот конгло­
мерат! Тогда все нашло бы свое мес­
то. Таких сочинений о том времени
пока что у нас не хватает. И ощу­
щение необходимости их появления
у меня лично все усиливается. Мо­
жет быть, и я, когда закончу с вой­
ной, возьмусь за книгу о том време­
ни.
П о-м оем у,
важ но.

Вы

это
как

дисциплина
сти

кот орого

ны

и

бы

очень

и чувст во

от вет ст венно­

от личны

от д и с ц и п л и ­

чувст ва

ж уазн ого

было

п и сат ел ь-ком м ун и ст ,

от вет ст венност и

бур­

не

счит ает е

ли

о п а с н ы м , что п о р о й в ы

слиш ком

да­

сам оконт роле?

Не

леко

писат еля,

заходит е

ощ ущ ает е

ли

в
вы

опасност ь,

ш ет е л и ш ь

то, ч е г о

от в а с

возм ож но,

в и д и т е

лиш ь

от в а с

ж дут ?

видет ь

и

Что

уж е

ощ ущ ат ь

не

свеж о

что п и ­
ж дут , и,
то,

чего

способны
и

непо­

с р е д с т в е н н о , а в е д ь эт о и е с т ь п р е д ­
посы лка

для

лю бого

т ворчест ва.

Мне кажется, что я, в общем,
довольно здраво смотрю на вещи,

576

вижу реальность жизни и какой-то
особой, суживающей избирательно­
сти в наблюдениях у меня нет. В
то же время, конечно, с внутрен­
ней
собственной
цензурой
мне
приходится иногда бороться. По­
тому что сам иногда думаешь и ко­
леблешься — надо ли об этом сей­
час или не надо? Поможет это или
не поможет установлению правиль­
ного взгляда на те или иные проб­
лемы?
И так как почти на всякий подоб­
ный вопрос существуют разные
взгляды в обществе, то как писатель
к кому-то присоединяешься в этих
взглядах, а с кем-то споришь. И я
себя иногда упрекаю, когда у меня
возникает ощущение, что я струсил
перед решением какой-то проблемы,
которую надо было поставить и ре­
шить. И я бываю доволен собой, ко­
гда чувствую: не струсил, не дрог­
нул перед сложностями нашей ж из­
ни.
Скажу вам об очень важном для
меня различии: когда возникает ка­
кой-то принципиальный и острый
вопрос, который надо в жизни ре­
шить, и ты как писатель можешь
помочь решить этот вопрос, то я
считаю, что писатель должен сказать
свое слово, не страшась правды, в
том числе и трудной.
Но бывает и так, что иного из нас,
писателей, сам вопрос, существую­
щий в жизпи, мало интересует. И пи­
сатель этот не видит реального пути
помочь решению вопроса.
И, вмешавшись в него, всего-на­
всего хочет показать, какой он храб­

рый. Такого рода показной смелости
я не уважаю.
Хочу добавить к тому, что я ска­
зал в ответ на ваш вопрос о нас и
немцах, что мне, без преувеличений,
кажется, что историческое соседст­
во наше с немцами заставляет нас
все время думать друг о друге. II у
меня такое ощущение не только от
многих поездок в ГДР, но и от по­
следних поездок в ФРГ, что этот ин­
терес взаимен и весьма серьезен.
Трудно представить себе будущее
Европы, исключив из своих раз­
мышлений то, что связано для пас
в нашем прошлом, в том числе в
военном прошлом, с немцами, а для
немцев с нами. Политические кон­
такты могут быть те или другие, о
них могут писать больше или мень­
ше, но наш взаимпый иптерес — ве­
личина
постоянная, исторически
обусловленная и имеющая буду­
щее...
Для

нас,

для

м оего

поколения,

в о п р о с об от н ош ен и и к р у с с к и м

воз­

ник

гораздо

нем цам .

Не

ст арш е,

но

Н асколько
слово

т олько
и

по

в

вет ского

я м огу

С ою за

страха. Р у с с к и е
весьм а
щ ая

что

вы

причинам.

припом нит ь, сам о
войны

и

как

— эт о

для

Э1с и в ы м и

Со­

обозначение
на плакатах,

порода лю дей,

значит ельно

м еня

против

уст раш аю щ ая

в газет ах,

опасная

П ервы м и

—к

пот ом у,

возникло

начале

карикат ура

вас

други м

«русский»

т олько

для

позж е, чем

ниж е

стоя­

нем цев.

русским и,

кото­

ры х я увидела, были военнопленны е
и

перем ещ енны е,

м уою чины

и

ж ен­

О соб стве нно й работе

577

;

Разговор с Кристой Вольф

щ ины.
в

И

т олько п о сл е

небольш ой

вуш ке,

где

дит елем
ш лось

я

у

работ ала

имет ь

дело

Трудно

тогда

как

о

сперва

о

идеале

т ребу­

абст ракт ное

другом

как

об

русские

м н ого

чтобы

предст авление
как

и

оккупацион­
конкрет ност ью .

поверит ь,

позж е

при­

м еня

врем ени,

пуст ь

мне

оф ицерам и

т олько

для

ется

с

совет ских

войск,

ст али

дере­

делопроизво­

бургом ист ра,

солдат ам и
ных

войны , когда

м еклен бургской

—

народе

пугале,

пуст ь

— стало

нако­

нец ж ивым, обрело разн ы е лица, н а­
полнилось
тебя

от нош ениям и,

значащ им и.

Это

м н ого

долгий,

для

к

то­

м у же п ерем ен чи вы й процесс; после
мноэю ест ва
вст реч
перь

сам ого

возникло
каэюет ся,

т ельност и

разного

новое,

как

близкое

к

от нош ение

к

рода

мне

те­

дейст ви­

русским ,

к

р у с с к о м у н а р о ду, к Совет ском у С ою ­
зу;

и

ных

это

одно

из

накоплений

м оей

ж изни,

некий

не

этот

важ ­

вообщ е

обязат ельно

«мат ериал»,

работ ы

сам ы х

опыта
но

опыт

в

как

для

м оей

чрезвы чайно

ва­

ж ен.
А

т еперь, е с л и

позволит е, я за да м

ещ е несколько вопросов о ваш ем м е­
т оде р а б о т ы . Я
чение

двух

вания

во

80-лет ия

п ом огли
ресную
няли

наблю дала

дней

в те­

праздн о­

М аяковского.

организоват ь
вы ст авку,

участ ие

вас

врем я

очень

от крыли

в разны х

Вы

Наверное, у меня, как и у каждо­
го из нас, работа, грубо говоря, рас­
падается на два перемежающихся
периода. Один период — это когда
непосредственно пишешь, правишь,
доводишь до конца книгу, и второй
период — между книгами, предыду­
щей и последующей, период, когда
доделываешь заброшенные за время
работы над книгой дела, готовишь­
ся к новой книге, собираешь мате­
риалы, делаешь заметки. В такие
времена я работаю не особенно ре­
гулярно и особенно мпого времени
отдаю при этом выполнению различ­
ных общественных обязанностей. А в
те, главные для всякого из нас вре­
мена, когда пишется очередная кни­
га, я работаю, в общем, регулярно,
почти каждый дспь, начинаю рабо­
тать с утра, иногда, если работа
идет хорошо, работаю до позднего
вечера. Общественные обязанности
и различные другие дела не позво­
ляют, конечно, и в это время ино­
гда целиком
сосредоточиться па
книге. В этих случаях я стараюсь
два дня проводить в Москве, зани­
маясь всеми другими делами, а пять
дней сидеть за городом, работая
только над книгой и не беря с собой
ничего из другой работы, которая
могла бы меня отвлечь от глав­
ного.

инт е­

ее,

при­

вечерах, вы ­

Говорят ,

ст упали н а них. И к о гд а б ы я вас н и

ный

видела,

от крыли

вы

окруж ены
работ ает е?

были
лю дьм и

занят ы,

— когда

всегда
же

вы

ми

вы

человек.

весьм а

организован­

Значит л и

эт о, чт о в ы

мет од

бедст виям и,

фон?

справлят ься
как

почт а

с

таки­

и

т еле­

578

Слухи о моей организованности,
которые иногда распространяют мои
товарищи по перу, сильно преувели­
чены, что, впрочем, очевидно из
моего ответа.
Проблема писем, наверное,— боль­
шая и трудная проблема для всяко­
го писателя, если писем приходит
много. Письма делятся, в общем, на
две основных категории: письма,
связанные с твоей писательской ра­
ботой, так или иначе оценивающие
ее или ставящие перед тобой в свя­
зи с нею те или другие вопросы, и
письма, связанные с постановкой
различных жизненных, обществен­
ных проблем, о которых тот или
ипой человек, читавший твои книги,
хочет узнать твое мнение как писа­
теля. К этой же категории писем,
составляя часть ее, относятся пись­
ма людей, у которых произошли
различные жизненные неустройст­
ва, которые претерпели те или дру­
гие действительные или мнимые
обиды и которые просят разобрать­
ся в их деле и помочь им своим ав­
торитетом.
Иногда мне подолгу не удается
взяться за разборку очередной пар­
тии писем, особенно тогда, когда я в
разгаре работы над книгой. Рано
или поздно в принципе я смотрю все
присланные мне письма: далеко пе
все они требуют ответа, далеко не
всегда я испытываю чувство нравст­
венной обязанности ответить на то
или иное письмо. Во всех тех слу­
чаях, когда я испытываю чувство
такой правствеииой обязанности, во
всех случаях, когда в письме по­

ставлена общая житейская или лич­
ная проблема или когда поставлены
принципиальные вопросы, связан­
ные с жизнью общества или уже —
отражением жизни общества в моих
книгах, я отвечаю на эти письма,
повторяю, иногда не сразу, потому
что ответить на них сразу мне не
позволяет работа.
М о г л и б ы в ы сказат ь м н е о в а ш е м
от нош ении
м ецкого
к

их

к лит ерат урам

язы ка?

Как

т радициям?

от носит есь

Какие

произведе­

ния

ст арой и л и

новейш ей

ры

произвели

на

впечат ление,

стран н е ­

вы

вас

оказали

лит ерат у­

наибольш ее
на

вас

влия­

ние?

Как всякий человек, получивший
гухМаннтарное университетское об­
разование, я знаком с немецкой
классической литературой — с Лес­
сингом, с Гёте, Шиллером... Меньше
с немецкими романтиками; из них
прочел от доски до доски, пожалуй,
только Гофмана. У Гейне для меня
большее значение имела его проза,
чем его стихи, может быть, еще и
потому, что — боюсь это сказать, ибо
его переводили у пас первостатей­
ные переводчики,— все-таки в моем
ощущении Гейне еще не нашел у
нас такого переводчика, какого, ска­
жем, в лице С. Маршака пашел
Бернс. В новой немецкой литературе
для меня самым важным писателем
был Брехт. Я читал все, что переве­
дено на русский язык,— пьесы и
прозу, статьи и стихи. Стихи для ме­
ня дальше всего, потому что они

О со б с тв е н н о й работе

579

Разговор с Кристой Вольф

опять-таки или не перевсдепьт, или
вообще непереводимы, я не воспри­
нимаю их непосредственно чувст­
вом, для меня они прежде всего ум,
острота этого ума, почему-то в дан­
ном случае облеченные в стихотвор­
ную форму. А в общем, у Брехта я
люблю все, с первого чтения он за­
ставлял меня думать и заставляет
думать и до сих пор над многими
важными для меня вещами; кстати
сказать, однажды, в 46-м году ле­
том, я в течение нескольких часов
сидел и разговаривал с Брехтом.
Я был в это время в Соединенных
Штатах, в Голливуде. Мы вместе
завтракали у меня с Брехтом и
Фейхтвангером. Фейхтвангер был
для меня человеком, чьи романы я
в юности читал с огромным интере­
сом II к которому относился с боль­
шим уважением. Брехт оказался ка­
кой-то вспышкой света, какой-то
шаровой молнией ума, остроумия,
обаяния. Таким мне запомнилось
это единственное свидание с ним.
Романы Ремарка, которыми у пас
зачитывались очень широко в пяти­
десятые годы, мне тоже правились, я
не был исключением среди боль­
шинства русских читателей. Но они
не заслонили для меня «На Запад­
ном фронте без перемен», который
все равно в моем сознании остался
лучшей книгой Ремарка, даже не­
ким верстовым столбом, от которого
идут многие отсчеты и взад и впе­
ред в европейской литературе два­
дцатого века.
Думая о немецких писателях, ана­

лизирующих возникновение фашиз­
ма и его бытие и его последствия, не
могу под свежим впечатлением не
сказать о том, как сильно заинтере­
совала меня в самое последнее вре­
мя новая книга Генриха Бёля
«Групповой портрет с дамой». По
моему личному убеждению, это пе
только лучшее из всего, что написа­
но Бёлем, но и серьезная пища для
размышлений, данная миллионам
читателей, и вовсе не только немец­
ких. Непримиримость к фашизму
облечена в этом романе в форму та­
кого сложного и глубокого аналити­
ческого повествования, которое за­
ставляет думать над этой книгой, п
чисто профессионально для меня
составляет предмет глубокого инте­
реса то, как она выстроена; по ка­
ким-то законам, во многом повым,
возведено это удивительное литера­
турное здание.
Эрнст Буш в моем сознании не
только удивительный певец, по и
явление, связанное со всей немец­
кой антифашистской поэзией, а эта
антифашистская поэзия, в свою оче­
редь, связана для меня с представ­
лением о немцах, с оружием в руках
сражающихся против фашизма н
на земле Испании, и не только там.
Вспоминая встречи с Бушем, я
вспоминаю весь накал немецкой ан­
тифашистской поэзии, вспоминаю
Бехера, вспоминаю Вайнерта, думаю
о Стефане Хермлнпе, думаю об Анне
Зегерс, которую глубоко люблю и за
ее книги и за нее самое, за то, ка­
кая она сама прекраспая и благо­
родная.

5S0

Из книг немецких литераторов
вашего поколения самое сильное впе­
чатление на меня произвели две:
первый том «Приключений Вернера
Хольта», принадлежащий перу Ди­
тера Нолля, и ваше «Расколотое не­
бо». Это пе значит, что я не читал
или не ценю других книг этого по­
коления литературы ГДР, нет, я

просто хочу сказать: мой собствен­
ный жизненный опыт и моя духов­
ная жизнь, очевидно, почему-то с
особенной остротой п вниманием за­
ставили меня вглядеться именно в
эти две книги.
1974

И з переписки

Г
С эм у Орт у

1
...Мне хочется выразить Вам при­
знательность за этот серьезный ин­
терес к моей литературной работе,
которым Вы были движимы, присту­
пая к своей диссертации.
Сказав это, я считаю в то же время
своим долгом совершенно прямо из­
ложить Вам те принципиальные не­
согласия, которые возникли у меня
по ходу чтения.
Моя задача была бы много проще,
если бы речь шла только о Вашей
диссертации, посвященной моим во­
енным романам. Я бы оставил в сто­
роне мои авторские возражения по
поводу тех или иных оценок, давае­
мых Вами моим книгам, и ограни­
чился бы необходимыми фактиче­
скими уточнениями.
Но, как я понял из Вашего пись­
ма, дело обстоит серьезнее. Вы на­

писали, что мой отзыв на диссерта­
цию существен для Вас с точки зре­
ния продолжения Вашей работы над
книгой о нашей военной литературе.
Стало быть, в будущей Вашей кни­
ге речь пойдет не только об оценке
моих военных романов, но — что
куда важнее — об анализе нашей во­
енной литературы вообще.
При всех своих принципиальных
несогласиях с Вами по тем или иным
проблемам, читая Вашу диссертацию,
да и раньше — отвечая на ряд во­
просов в Ваших письмах,— я видел,
что Вы —- человек, отдавший этой
работе ряд лет и весьма серьезно к
ней относящийся.
В то же время, читая Вашу дис­
сертацию, нетрудно было заметить,
что Вы работали над ней не в без­
воздушном
пространстве
(кстати
сказать, вообще никто и нигде в без­
воздушном пространстве ни над рома­
нами, ни над диссертациями не рабо­
тает) и что целый ряд некритически
употребляемых Вами штампов аме­
риканской советологии наложил из­
вестную печать на эту Вашу работу.
А значит, может наложить печать и
на ее продолжение — Вашу будущую
книгу о советской военной литера­
туре.
Поэтому я должен без обиняков,
отталкиваясь от Вашей диссертации,
высказать Вам свои взгляды на со­
ветское общество во время войны и
на советскую литературу о войне.
То есть именно на тот круг проблем,
разработку которых Вы продолжите
в своей будущей книге.
Таким образом, свои, главным об­

582

разом фактические, замечания я в
ряде случаев свяжу с общими сооб­
ражениями.
На первых страницах диссертации
Вы, анализируя «Дни и ночи» и ха­
рактер Сабурова, пишете о «парал­
лельном отрицании бесконфликтного
советского героя, характерного для
предвоенной советской литературы»
и что этот «характер создан в сто­
роне от стереотипных советских ли­
тературных героев тридцатых годов».
Литература у нас в тридцатые го­
ды, так же как, впрочем, и в два­
дцатые, сороковые, пятидесятые, бы­
ла разная, и характеры в пей изобра­
жались разные. Поэтому мне, как,
наверное, п любому другому совет­
скому писателю, работавшему во вре­
мя войны над книгой о войне, не при­
ходило в голову полемизировать со
всей нашей литературой тридцатых
годов в о о б щ е . Да это и невоз­
можно себе представить, ибо в лите­
ратуре тридцатых годов для меня
были писатели, которых я любил и
которых я не любил, писатели, чей
литературный стиль мне был близок
и чей литературный стиль был мне
далек. С одними я находился в ду­
шевном споре, с другими — в душев­
ном согласии. И если, работая над
«Днями и ночами», я полемизировал,
то полемизировал, конечно, пе с лите­
ратурой тридцатых годов в о о б щ е ,
а с какой-то частью этой литературы.
Скажем, если взять, к примеру,
такую отдаленную от сферы военной
жизни тему, как переворот всего де­
ревенского уклада, происходивший в
тридцатые годы, то ни «Поднятая

целина», взятая как целое, ни ее ге­
рои, такие, как Нагульнов, Разметиов
или Давыдов, не вызывали у меня
желания, создавая в «Днях и ночах»
характер своего героя, полемизиро­
вать с героями Шолохова или со спо­
собом их изображения. Наоборот,
хотя Шолохов для меня писатель
очень далекий по материалу изобра­
жаемой им жизни, по чтение и «Под­
нятой целины» и в особенности «Ти­
хого Дона» было важной частью мо­
его нравственного опыта, накоплен­
ного к началу войны.
Но если взять, опять же для при­
мера, другое произведение тридца­
тых годов (в то время весьма замет­
ное в литературе) — «Бруски» Федо­
ра Панферова, то весь строй этого
произведения был мне литературно
чужд. А с такими его героями, как
Кирилл Ждаркпн, я — отчасти и осо­
знанно, а гораздо больше неосознан­
но, по внутренней необходимости,—
полемизировал, когда писал свои
«Дни и ночи». Я не верил в реаль­
ность таких героев; они казались мне
неправдивыми, приподнятыми
на
котурны.
Я ни тогда, пи сейчас не сомне­
вался в таланте Панферова, он был
человеком даровитым, но его способ
изображения жизни и его понимание
героического были для меня полярны, с точки зрения моих взглядов
и на жизнь и па то, как дол лига
изображать эту жизнь литература.
Литература тридцатых годов была
очень разная, и, сводя всю эту лите­
ратуру к двум-трем названиям, Вы
в перевернутом виде повторяете

О соб ственной работе

583

Из переписки

ошибку тех наших наиболее недаль­
новидных критиков, которые, в сущ­
ности, делали то же самое, поднимая
на щит только две-три книги и не
желая серьезно проанализировать
весь ход литературного процесса три­
дцатых годов.
И здесь и дальше Вы много раз го­
ворите о моем отталкивании от тех
или других произведений, тех или
других тенденций в нашей литерату­
ре. Не хочу спорить — я отталкивал­
ся и от каких-то тенденций и от
каких-то произведений.
Но не приходит ли Вам в голову,
что я в то же время вырос в этой
литературе, внутри нее и, от чего-то
отталкиваясь в ней, я на что-то опи­
рался. При Вашем довольно широ­
ком знании нашей литературы, я ду­
маю, Вам не так трудно будет найти
произведения писателей, на которых
я опирался, с которыми чувствовал,
как говорится, сродство душ. Если бы
Вы взяли и эту сторону дела, то
получилась бы более правильная
картина и литературы и работы пи­
сателей моего поколения (в данном
случае — моей) внутри этой литера­
туры.
Мой Вам совет — не отталкивай­
тесь от живого, сложного, противоре­
чивого содержания нашей литерату­
ры тридцатых годов, не заменяйте
исследования ее глубинных течений
вывернутым наизнанку схематизмом
худших из наших критиков.
Вы пишете о диктате критики, тре­
бовавшей изображать реальность не
только такой, какая она есть, но и
такой, какая она должна быть или

стать. Вы пишете, далее, что я,
так же как и Вера Панова, решил
не обращать внимапия па этот дик­
тат.
В жизни дело было куда проще.
Был я в Сталинграде, видел, что там
происходило, видел людей, которые
не отдали города немцам, и написал
об этом. Написал главным образом
о людях своего поколения, выросших
при советском строе. Написал, буду­
чи сам человеком, выросшим при со­
ветском строе и работавшим в обтцем
русле советской литературы. Напи­
сал с позиции человека не только
защищающего Россию от Германии,
но и защищающего свой советский
образ жизни от фашистского нового
порядка.
То, что я Вам здесь пишу, может
показаться элементарным, но именно
так оно и было: мне предстояло рас­
сказать о людях Сталинграда исто­
рию довольно простую, но настолько
меня волновавшую, что мне было во­
все не до того, чтобы думать в эю
время о «диктатах» литературных
критиков.
Кстати, о моем отношении к кри­
тикам во время воины. Все крити­
ки — я имею в виду мужчин призыв­
ного возраста — делились для меня
тогда на две категории: на тех, кото­
рые были на войне — ополченцами,
партизанами, солдатами, офицерами,
журналистами, политработниками,—
и на тех, кто по разным причинам,
но так или иначе уехал в тыл, в
эвакуацию. Первых я любил, вто­
рых — нет. Что кто из них тогда пи­
сал — меня во время войны не очень

584

интересовало. Главным для меня
•было — где они находятся, на фронте
или нет? Точка зрения прямолиней­
ная, но характерная для литератур­
ной жизни того времени. Она тоже
черта времени.
В связи со стихотворением «Жди
меня» Вы пишете, что автор «утвер­
ждает, что любовь — это одна из ос­
новных человеческих потребностей и,
может быть, наибольшая сила добра
в этом мире. Значительно большая
сила, нежели правительства и идео­
логии».
Ну при чем тут правительства и
идеологии? Куда исчезло Ваше худо­
жественное чутье? Да какое мне де­
ло было до правительства, когда я
писал это письмо женщине, жившей
где-то далеко от меня и от войны, за
Уралом? Письмо, которое потом,
через полгода было напечатано в
«Правде» и названо «Жди меня».
Разумеется, я писал во время вой­
ны и политические стихи, тогда, ко­
гда у меня была потребность их
писать. Писал стихи «Убей его!» —
о немцах, подходивших к Волге, пи­
сал из-за Полярного круга, из-под
Мурманска, стихи, прямо обращен­
ные к Сталину, потому что в дни,
когда немцы подходили к Москве,
для меня, человека сорок первого го­
да, очень многое в моих надеждах на
будущее, то есть прежде всего на
победу, было связано с именем и лич­
ностью этого человека. Но «Жди
меня» — и мысль о том, что любовь
сильнее правительств и идеологий,—
это уж поистине пришей кобыле
хвост! — старая наша русская при­

сказка, как нельзя больше подходя*
щая к такому случаю!
Можно в том или другом не раз­
делять исповедуемые в нашем обще­
стве взгляды. Но для того, чтобы по­
нять это общество и понять проис­
ходящие в нем литературные про­
цессы, надо всегда помнить, что это
общество состоит из живых людей,
что оно вообще живое, а не механи­
ческое и что если говорить о реатьной, живой жизни литературы, то
для любого серьезного писателя поня­
тие «социалистический реализм» —
это не рецепт, по которому он дол­
жен писать свои книжки, а прин­
ципиальная теоретическая форму­
лировка, суммирующая некоторые
отличительные черты этой литерату­
ры, связанные с отличительными чер­
тами того нового общества, в недрах
которого эта литература создает­
ся, из реальности которого она исхо­
дит.
Ставя этот вопрос с ног на
голову, Вы и здесь опять-таки, в сущ­
ности, воспроизводите механическую
концепцию некоторых наших не­
удачливых фармацевтов от литера­
турной критики.
Вы пишете о том, что в «Днях и
ночах», критикуя действия Бабчен­
ко, я тем не менее рисую его, не­
смотря «на его упрямство и тупость,
как естественного военного лидера»
и что «его не всегда правильные
действия тем не менее выявляют его
полноценность как командира, как
политически полноценного человека
и военного авторитета».
Меня удивило, как Вы не поняли

О с о б с тве нно й работе

585

Из переписки

того, что я хотел сказать, выводя на
сцену фигуру Бабченко. А я хотел
сказать очень простую вещь: что та­
кие люди, как он, бессмысленно гу­
бящие своих подчиненных, несмотря
на свою личную храбрость, в конеч­
ном счете мешают нашей победе над
немцами, отдаляют ее. О какой же
полноценности как командира и о
какой политической полноценности
можно говорить в применении к та­
кому человеку?
Я написал Бабченко таким, каким
я его видел — его и других людей
этого типа. Если бы большинство
командиров действовало так, как
Бабченко, мы бы не выиграли войны.
Вот что я хотел сказать этим ма­
леньким эпизодом.
По поводу «Дыма отечества». Эта
повесть, опубликованная в 1947 году
в журнале, вызвала резкие критиче­
ские отзывы и вышла отдельным
изданием лишь в 1955 году. Она была
существенно отредактирована мною
с точки зрения художественной, но
никаких принципиальных изменений
в нее внесено не было, ибо я и в
1955 году не видел причин менять
свои взгляды, высказанные в этой
повести в 1947 году. Таковы факты.
Когда, в связи с разбором этой
повести в Вашей диссертации, я
прочел Ваши сожаления — что на по­
вести отразились «внелитературные
интересы контролируемой литерату­
ры», а потом прочел Ваши слова на­
счет увиденного Басаргиным «скром­
ного комфорта послевоенной Аме­
рики», я вспомнил обстоятельства,
предшествовавшие моей работе над

этой, одним махом, с увлечением
написанной повестью.
Сразу после поездки в Америку я
поехал на Смоленщину, в те места,
где я когда-то был на войне. В одном
из этих районов,— а все они после
освобождения оказались примерно в
одинаковом состоянии,— на семь ты­
сяч оставшихся там в живых чело­
век была одна лошадь, шестнадцать
коров и девятнадцать целых домов.
Все остальное были землянки.
Вопрос не в том, хороша или пло­
ха моя повесть, об этом не мне су­
дить, но Вам как исследователю
стоило бы, размышляя о мотивах со­
здания повести, попробовать хоть на
минуту реально представить себе то,
что я увидел там, на Смоленской
земле, сразу же после приезда из
послевоенной Америки, с ее «скром­
ным комфортом». Может быть, это
помогло бы Вам правильней понять
причины, побудившие меня написать
эту повесть.
По поводу «Товарищей по ору­
жию» и изображения в них японцев.
Опять-таки не хочу вдаваться в спор
о том, как напнсана сцена передачи
пленных — хорошо или плохо. Хочу
лишь обратить Ваше внимание на
фактическую сторону дела: если Вы
заглянете в мою книгу дневников
«Далеко на Востоке», то увидите, что
завершающая роман сцепа передачи
пленных находится в соответствии с
реальными фактами, имевшими ме­
сто в сентябре 1939 года в Монголии.
II то, что в основе этой главы лежат
подлинные исторические факты, для
исследователя, думаю, существенно.

586

Несколько необходимых уточне­
ний, связанных с моей биографией.
С 1946 по 1950 год я был редакто­
ром «Нового мира». В 1950 году меня
на должности редактора «Нового ми­
ра» сменил Твардовский. В 1954 году
я сменил его и опять стал редакто­
ром «Нового мира», а в 1958 году
редактором «Нового мира» вновь
стал Твардовский.
С должности редактора «Нового
мира» в 1958 году я ушел по соб­
ственному желанию, так же, впро­
чем, как и в первый раз. в 1950 году.
В обоих случаях я был рад тому, что
этот пост и в первый и во второй раз
занял Твардовский, к чьей личности
и к чьей литературной деятельности
я относился и отношусь с большим
уважением.
В Узбекистан я поехал в качестве
разъездного корреспондента «Прав­
ды» по среднеазиатским республи­
кам. Причин отъезда было две. Вопервых, мне хотелось вырваться из
московской литературной сутолоки и
поездить по давно интересовавшим
меня местам. Во-вторых, мне хоте­
лось, не отвлекаясь на редакторскую
работу и работу секретаря Союза
писателей, закончить там, в Средней
Азии, начатый мною уже давно, еще
в 1955 году, ромап «Живые и мерт­
вые».
В Средней Азии я провел два года
и сделал все, что наметил. Закончил
и привез в Москву «Живые и мерт­
вые». А кроме того, целый год коле­
сил на машине по разным интерес­
ным местам и написал о том, что
видел, три книги очерков.

Вот и все. Никакой загадочности
в моем отъезде в Среднюю Азию не
присутствовало. Хотя и не обошлось
без литературных сплетен, отзвуки
которых дошли до Вас.
По поводу упоминаний слов «фа­
шисты» и «немцы» в романе «Живые
и мертвые».
Я принципиальный противник то­
го, чтобы вводить в книгу, написан­
ную об одном времени,— фразеоло­
гию, взятую из другого времени. Это
режет мне ухо.
В моем романе люди говорят о
немцах именно так, как мы говорили
о них тогда, в разных случаях и в
разных обстоятельствах называя их
по-разному. II когда в романе немцы
называются то «немцами», то «фа­
шистами»— это реальный язык того
времени, а не результат авторского
приспособления «к послевоенному
политическому переразделу в Ев­
ропе». Это один из тех случаев,
когда штампы советологии возобла­
дали в Вашей работе над здравым
смыслом.
Объясняя название моего романа
«Живые и мертвые» и в общем вер­
но, на мой взгляд, вскрывая один из
двух главных смыслов, заложенных
в этом названии, Вы в то же время
совершаете удивившую меня подста­
новку, противопоставляя живых —
Серпилина и Синцова — мертвым —
«Плюшкиным и Собакевичам совет­
ского времени с партийными билета­
ми». Говоря о живых, Вы словно
забываете, что у этих «живых» —
и у Серпилина, и у Синцова, и у Ма­
линина, и у многих других — есть

О со б стве нно й работе

587

Из переписки

партийные билеты, а говоря о «мерт­
вых», наоборот,— подчеркиваете это.
Впрочем, это лишь частное отра­
жение той широко распространенной
в советологии концепции, что якобы
русские люди, русский народ выиг­
рал войну не во главе с партией ком­
мунистов, а вопреки этой партии.
Я уже имел случай публично вы­
сказать свою критическую точку
зрения на эту концепцию,— отвечая
еще в 1963 году на статью Гаррисона
Солсбери о «Живых и мертвых».
Но дело не только в моей книге
или в моей точке зрения на этот во­
прос. Хочу обратить Ваше внимание
на то, что трактовка этой проблемы
в русле копцепции Солсбери более,
чем что-либо другое, может поме­
шать Вам понять и жизнь нашего
общества в годы войны и нашу лите­
ратуру о войне.
Об изображении немцев в моих ро­
манах Вы пишете, как «о стереотипе,
свойственном советской литературе,
посвященной войне».
Что касается моей книги «Солда­
тами не рождаются»,— хочу, чтобы
Вы знали: тот немецкий лагерь смер­
ти для наших военнопленных внутри
Сталинградского кольца, о котором я
пишу, существовал, и все с ним свя­
занное полностью задокументирова­
но в показаниях оставшихся в жи­
вых пленных, в показаниях посетив­
ших лагерь врачей, в историях
болезней и в фотографиях.
Другой вопрос, если Вам не нра­
вится, как все это написано у меня,—
тут вступать в спор не намерен.
А вообще, раз уж мы заговорили о

«стереотипах»,
задумайтесь
над
тем — как могут изображать своего
противника люди, пережившие ту
войну, которую мы пережили? Люди,
потерявшие на ней двадцать милли­
онов соотечественников, видевшие
своими глазами тысячи сожженных
деревень, сотни сожженных городов,
Тремблинку, Майданек, Освенцим...
Прикиньте-ка все это на Америку,
представьте себе, что Вы встретились
с этими фашистами там, у себя, что
они заняли и сожгли дотла половину
Вашей страны и убили у Вас два­
дцать миллионов людей...
Без понимания всей остроты этого
вопроса для нас — нельзя написать
о советской военной литературе кни­
ги, которая бы отражала всю слож­
ность истории.
Помимо фактических замечаний, я
изложил наиболее существенное из
того, что мне пришло на ум при чте­
нии Вашей диссертации.
Вы вложили в нее много труда, и
я нашел в ней много интересного для
себя, в том числе много такого в
эстетических оценках, что вызывает
на серьезные размышления и с чем
зачастую соглашаешься.
Однако, учитывая предстоящую
Вам работу над исследованием на­
шей военной литературы, я счел пра­
вильным критически сосредоточить­
ся в этом письме именно на тех
пунктах в Вашей диссертации, кото­
рые в потенции могли бы увести Вас
от подлинно исторического решения
тех трудных проблем, с которыми
Вам придется иметь дело.
1970

>

388

2
...Был рад получить Ваше письмо.
Пр ежде всего о главном, чтобы не
было никаких неясностей. Если бы
б Вашей диссертации, в письмах, ко­
торые я от Вас получал, и в личном
разговоре с Вами я бы почувствовал
недоброжелательство к моей стране,
разумеется, у меня было бы совер­
шенно другое отношение к Вам и к
Вашей диссертации. Хотя и в этом
случае я бы не исключал возможно­
сти переписки и спора, потому что
готов к спору и с нашими против­
никами.
Наоборот, в Вашей диссертации я
увидел весьма серьезные намерения
глубоко изучить советскую литера­
туру о войне, а кроме того, и это для
меня очень важно, почувствовал
Ваше искреннее и глубокое уваже­
ние к тому, что совершила паша
страна в годы войны. Именно поэто­
му мне хотелось откровенно напи­
сать Вам обо всем, что мне показа­
лось неправильным, неудачным или
противоречивым.
В частности, я считал своим дол­
гом остановиться и на тех местах
Вашей работы, звучание которых,
как мне показалось, идет вразрез с
Вашими общими намерениями, на
местах, в которых есть привкус сове­
тологических штампов. Может быть,
о чем свидетельствует Ваше письмо,
в каких-то случаях я неправ и в
подлиннике Ваша диссертация зву­
чит иначе, чем в том переводе, с ко­
торым я ознакомился. Во всех подоб­
ных случаях с величайшей охотой

возьму свои слова обратпо. Но при
этом я рад, что заострил Ваше вни­
мание на тех местах, где я все-таки,
в той или иной мере, прав.
Хочу остановиться на одном прин­
ципиальном вопросе, затронутом в
Вашем письме,— там, где Вы пишете
о том, что партийность или беспар­
тийность тех или иных действующих
лиц в романе «Живые и мертвые»
это, в конце концов, вещь второсте­
пенная.
В этом вопросе есть две стороны.
С одной стороны, Вы правы. Совет­
ские люди, партийные и беспартий­
ные, одипаково отстаивали Родину, и
никому у нас, в том числе и мне, не
пришло бы в голову сказать, что
одни из них лучше, а другие хуже.
На мой взгляд — это было бы просто
кощунством. Главное, конечно, в
том, как защищал Родину данный,
конкретно взятый человек, а не в
том, делал ли он это с партийным
билетом в кармане или без него.
Но есть и вторая сторона вопроса,
над которой я Вас призвал бы заду­
маться. Война была не просто война
Германии против России. Война бы­
ла, кроме того, еще крестовым похо­
дом против коммунизма и коммуни­
стов. Фашисты убивали и морили го­
лодной смертью в лагерях всех под­
ряд — и партийных и беспартийных,
но при всем этом нельзя забывать,
что коммунистам они оказывали всетаки «преимущество» во внимапии.
И, построив шеренгу захваченных в
плен людей, часто спешили выяс­
нить, кто из них коммунист, для то­
го чтобы именно коммунистов от­

О

соб ственной работе

589

Из переписки

править на тот свет в самую первую
очередь, что было вполне логично с
их точки зрения на войну, которая
велась под знаком антикоммунизма,
на войну, в ходе которой они доста­
точно хорошо убедились и в том, ка­
кую роль играет в сопротивлении
советского народа Коммунистическая
партия, и в силе ее идеологии, и в
силе ее организационных принципов.
Так вот, в свете этого вопрос о
«человеке и бумажке» приобретает
дополнительную остроту и драма­
тизм, и вопрос об утере или уничто­
жении партийного билета — не про­
сто вопрос об отношении к докумен­
ту, а и вопрос об отношении к ж из­
ненным принципам человека, а по­
рой и к проблеме, о которой когда-то
говорила Долорес Ибаррури,— что
предпочесть: умереть стоя или жить
на коленях?
Очень важно понять всю слож­
ность и драматизм этой стороны во­
проса. Такое понимание необходимо
для проникновения в дух войны и в
дух людей, и мне хочется еще раз
заострить Ваше внимание на этом.
Я почувствовал по Вашему ответ­
ному письму, что, быть может, не­
сколько резковато написал Вам,— не
обижайтесь на это. Во-первых, спор­
ные вопросы лучше, как говорится,
«ставить на попа», а во-вторых, при
всех своих критических замечаниях,
я отношусь и к Вам и к Вашей рабо­
те с доброжелательством и с верой в
ее успешное продолжение и завер­
шение.
1971

...Находясь в действующей армии,
в первые месяцы войны я стремился
найти прежде всего такие факты, ко­
торые показывали бы стойкость лю­
дей среди обрушившегося на них
ужаса, их героизм, их веру в то, что
не все пропало, их постепенно воз­
никающее воинское умение и их
тоже постепенно возникающую веру
в возможность убивать немцев. Ра­
зумеется, все это суживало рамки
того материала, который через меня
шел в те дни непосредственно в га­
зету. Разумеется, в моих дневниках
того времени картина шире, но это
самоограничение было сознательным,
и я в нем ни секунды не раскаива­
юсь.
Примеры
стойкости,
героизма,
твердости, воинского умения были
необходимы тогда в газетах как хлеб.
Такие примеры были — и их было
немало. Если бы их не было, то мы
бы погибли тогда — немцы дошли бы
до Москвы и взяли ее (подумайте об
этом!). Эти примеры были, и о них
надо было говорить людям, чтобы
поддержать их, чтобы научить их
на этих примерах, чтобы сказать им:
если у вас плохо, это еще не значит,
что всюду так же плохо, как у вас;
бывает по-разному. И это тоже прав­
да — бывало по-разному!
Еще один момент,— говорю в дан­
ном случае не о себе, а вообще о
многих военных корреспондентах из
того сорта, которые старались писать
прежде всего об увиденном собствен­
ными глазами,— увидеть панику бы­
ло тогда не трудно, увидеть бежен­
цев на дорогах, отступающих солдат,

590

неразбериху, бесконечные бомбежки
тоже не представляло особенного
труда, достаточно было для этого
выехать в прифронтовую полосу,— а
вот увидеть дивизию, нолк, батальон
пли роту, которая не отступает, ко­
торая стоит и дерется, для этого надо
было залезть не на мнимый, а на
действительный передний край. И
это было не так-то просто, и не всем
это удавалось, и многие на этом сло­
жили головы. Но таких мест, где сто­
яли и не отступали, убивали немцев,
дрались до конца, было очень много.
Только не всегда мы добирались, не
всегда попадали, не обо всем сумели
написать. Но если бы это было не
так, то, повторяю, немцы покончили
бы с нами уже в августе.
При таком выборе тем для изобра­
жения возникала известная ограни­
ченность, если хотите — историчес­
кая ограниченность, но в таком вы­
боре была в то время железная необ­
ходимость, если хотите — историчес­
кая необходимость. И еще одно —
если Вы внимательно прочитаете
фронтовые корреспонденции 1941 го­
да, да и последующих лет войны, Вы,
я думаю, легко увидите — в литера­
туре этого периода, как и во всей
нашей литературе и военного, и до­
военного, и послевоенного времени,—
две линии: линию более правдивого
показа действительной жизни, дейст­
вительных трудностей и опасностей,
и линию более облегченного показа
всего того, что происходило в жизни.
Тут есть, конечно, много градаций,
много ступеней, но склонен считать,
например, что хотя я — если гово­

рить о своем личном опыте — писал
не обо всем, что я видел на войне, и
не обо всем мог писать по условиям
военного времени и по соображениям
здравого смысла, но я всегда стре­
мился к тому, чтобы война, изобра­
женная в моих очерках, корреспон­
денциях и рассказах военного време­
ни, не вступала в противоречие с
личным опытом солдат. Короче гово­
ря, писал не обо всем, но о том, о
чем я писал, я стремился писать, в
меру своих сил и способностей, прав­
ду. И я не помню, чтобы во время
войны или после нее фронтовики
упрекали меня в какой-нибудь «ли­
пе». Во всяком случае, когда я вы­
пускал свои «Живые и мертвые», я
совершенно сознательно одновремен­
но с этим выпустил книгу фронто­
вых очерков и рассказов «Фронт», не
внеся в них никакой правки, кроме
чисто художественной, и сознательно
поставив под каждым из них дату и
место первоначальной публикации,
чтобы любой человек мог проверить,
как этот очерк и рассказ выглядели
в первозданном виде во время вой­
ны. Сделал я это потому, что тогда
начала бытовать ходячая и во мно­
гом несправедливая по отношению
к военным корреспондентам и писа­
телям точка зрения, что, дескать,
вот теперь-то вы пишете правду о
войне, а тогда все лакировали и
только и делали, что писали алли­
луйя Сталину и «гром победы раз­
давайся».
Ну что ж, в таких случаях лучше
всего спорить с фактами в руках, по­
этому я и выпустил книгу своих ста-

О соб стве нно й работе

591

Из переписки

рых очерков и рассказов, так что
читатель мог положить ее рядом с
«Живыми и мертвыми». Книги, ко­
нечно, разные,— в «Живых и мерт­
вых» осмыслено и написано много
такого, чего я не писал тогда, во
время войны, но положить перед лю­
бым человеком рядом эти две книги
я не боялся, потому что в своем от­
ношении к войне как к тяжелому,
трудному, трагическому делу я про­
тиворечия между этими двумя кпигами не видел.
Думаю, что с такой же спокойной
душой могли бы положить рядом
своп военные и послевоепные книги
и многие другие мои товарищи по
военной печати тех лел\ Есть, правда,
такие, кому бы я не советовал это
делать, но таких, к чести нашей ли­
тературы, меньшинство.
...В некотором аскетизме, как Вы
пишете, стиля «Дней и ночей», разу­
меется, была сознательная полемика
с приподнятым романтизированным
изображением войны, но это не есть
свойство одних только «Дней и но­
чей». Элементы такой полемики есть
и в пьесах, в «Русских людях», к при­
меру. Есть они и в стихах, таких,
как, скажем, «Дожди»; да и в ран­
них стихах, еще в Монголии, таких,
как «Сверчок», «Деревья», «Тыловой
госпиталь», «Орлы». Есть эта поле­
мика и во многих очерках и расска­
зах военного времени. Это линия, ко­
торой я придерживался в своей ра­
боте, и придерживался довольно по­
следовательно...
1964

...Жизненное поведение, связанное
с теми или иными мыслями о буду­
щем, для меня связано и с предше­
ствующим поведением человека. На
что он имеет право и на что пе име­
ет, на что он опирается в своей ж из­
ни, принимая то или иное решение.
И что ему мешает принять верпое
решение.
Такой была предварительная паметка пьесы, о которой я говорил с
актерами «Современника».
Потом я поехал в Соединенные
Штаты. Я там не был давно — с со­
рок шестого года. Надо сказать, что
я был в официальной командировке,
но тем не менее мне довелось встре­
титься с некоторыми лицами, с ко­
торыми я встречался еще в сорок
шестом году, с американцами либе­
рального, прогрессивного толка. И
встречи с этими людьми на меня
очень сильно подействовали. Они
мне дали конкретный материал, при­
вязавший меня к определенной кон­
струкции пьесы.
У нас часто изображают, что они,
эти люди, остались без куска хлеба,
мол, им некуда пойти и деться,— по
главный вопрос не в этом. Ку­
сок хлеба они чаще всего имеют,
но эти люди за годы маккартизма
были вышиблены из сферы, в кото­
рой они могли примепять свои воз­
можности, осуществлять свои идеа­
лы, свои желания; они были запих­
нуты в какие-то дырки, где более
или менее можно зарабатывать день­
ги, но трудно проявить себя. Они
оказались людьми с обрубленными
руками, а многие — с сильно раздав­

592

ленными характерами. Это на меня
подействовало и толкнуло к конкрет­
ному образу центрального героя
пьесы.
Если говорить о моем ощущении,
то, конечно, пьеса эта — разговор со
зрительным залом, и когда я в одном
театре увидел постановку, чересчур
глубоко психологически разработан­
ную, мне она не понравилась. Ре­
жиссер так распахал психологичес­
кие глубины, что этому оказалось
отданным все внимание. А мне было
куда интереснее разговор героя со
зрителем, умение заставить зрителей
что-то в самих себе почувствовать,
одобрить или осудить.
«Четвертый» — не бытовая пьеса о
жизни американского журналиста.
В этой пьесе все, о чем я думал за
последние годы. А я, конечно, очень
много думал о войне и мире и о
ядерной угрозе, что висит у нас над
головами. Этого нельзя допустить.
Это лежит на совести всех нас, и
каждому что-то надо делать. Но ду­
мал, разумеется, не только об этом;
думал в связи с этим о жизненном
пути и своего поколения и собствен­
ном. О наших достоинствах, недо­
статках, винах, вольных и неволь­
ных.
Я как-то по-серьезному задумался:
а все-таки почему я так много рабо­
тал над военной темой? Почему она
мне дала такой запас материала?
Потому что я действительно знал
эту жизнь. Связь писателей с наро­
дом, о которой у нас иногда гово­
рится слишком общо, существовала
у нас на войне практически; просто

мы знали тех людей, о которых пи­
сали. И я тоже знал их, потому что
четыре года батрачил рядом с ни­
ми военным корреспондентом, рабо­
тая в хвост и в гриву для газеты. И
это и дало мне наиболее важный ма­
териал.
Мне многие мои стихи военных
лет сейчас не нравятся. Я понимаю,
что в них есть и поза, и щегольство
своим мужским голосом, ломающим­
ся басом. Но тогда все это было аб­
солютно искренне. Когда человек
откровенно говорит все, что он ду­
мает и чувствует, говорит до конца,
хотя, может быть, облик самого че­
ловека и вырисовывается при этом с
какими-то неприятными и далее
смешными черточками,— то, что он
откровенен, приносит стихам попу­
лярность.
Я трезво отношусь к своим стихам
тех лет, но при этом не испытываю
чувства застенчивости или стыда за
тогдашнюю популярность.
Когда проходят в школах, в пятом
классе, «Сына артиллериста», поэму,
которую я написал за одни сутки и
которая не блещет литературными
достоинствами, ибо это всего лишь
сюжетный рассказ в стихах, очень
элементарно написанный, я воспри­
нимаю это как пекую странность. По
написать заявление: не проходите
этого в школе, не включайте в хре­
стоматии — было бы как-то глупова­
то. Я думаю, что в конце концов
пересмотрят хрестоматии и вычерк­
нут из них эту поэму, и, если так
случится, это нисколько меня не
расстроит. Но, скажем, если школь-

О собственной работе

503

Из переписки

пики знают стихи «Ты помнишь,
Алеша, дороги Смоленщины» — мне
это доставляет удовлетворение, пото­
му что для мепя это важные стихи,
которые я продолжаю любить.
Видимо, в голове существует эле­
мент самооценки, трезвое ощущепие
того, что ты сделал действительно
хорошо. Может, и тут ты ошибаешь­
ся, но все же по собственному ощу­
щению знаешь подлинную цену по­
пулярности той пли иной своей ве­
щи.
В молодые годы я написал много
сюжетных поэм: меня тянуло к сю­
жету, к балладам; видимо, это было
связано с предчувствием прозы.
А сейчас я уже не представляю
себе, как бы я написал сюжетную
поэму. Мне это трудно и неинте­
ресно.
Так или иначе, я писал стихи. Да­
же на Халхпн-Голе писал сюжетные
баллады, не дал в газету пи одного
прозаического материала. А во вре­
мя большой войны пришлось писать
уже и очерки и корреспонденции.
Это было всего нужнее, я это почув­
ствовал. Иногда даже казалось, что
это единственное, что по-настоящему
нужно. Я стал это делать, и делал с
удовольствием.
«Дни и ночи» не сразу были заду­
маны в прозе. Сначала я думал о
них как о большой поэме. Думал на­
писать о Сталинграде поэму, с людь­
ми, с картинами того, что я видел п
пережил. И лишь потом начало вы­
кристаллизовываться чувство, что
нет, не влезет это все в поэму. Ви­
димо, сам материал был слишком
20 К . С им онов

подробный, достоверный. И это от­
толкнуло от поэмы, я не стал писать
ее и сел за повесть.
1962

...То, что в моей пьесе «Четвертый»
люди, о которых вспоминает герой,
появляются на сцене, а его мыслен­
ный разговор с ними происходит
вслух, это всего-навсего театральная
условность. Я мог бы написать все
то же самое в виде короткой пове­
сти, действие которой составило бы
внутренний мополог героя. Те же
самые люди появлялись бы в его
памяти, те же мысленные разговоры
вел бы он с ними, и все это было
бы написано самой обычной прозой,
далекой от какой бы то шт было ми­
стики.
Между прочим, когда мы вспоми­
наем других людей, то в мыслях сво­
их вовсе не обязательно делим их на
живых и мертвых. Мы вспоминаем
их вне зависимости от того, живы
они пли мертвы. Раз они существу­
ют в нашей памяти, значит, они, в
этом случае, живы для пас; если же
они выпали из нашей памяти, пере­
стали в пей существовать, зпачит,
они, по
тем
или
иным
при­
чинам, умерли для пас, независимо
от того, что порой многие из этих
умерших в нашей памяти людей фи­
зически еще живут на свете.
Для чего я все это говорю? Для
того, чтобы подчеркнуть, что при
постановке пьесы но дол лаю быть
деления на живых и мертвых. Такое

594

нарочитое подчеркивание противоре­
чило бы замыслу автора. Герой, в
своей памяти, естественно обращает­
ся и к тем и к другим, поэтому и
появление этих людей должно быть
простым, естественным; в нх прихо­
дах и уходах не должно быть ничего
нарочитого...
1961

...Разумеется, я не могу согласиться
с той оценкой моей пьесы «Четвер­
тый», которую дает Барсуков в своей
рецензии. По произвел на меня осо­
бенно приятного впечатления п топ
этой рецензии по отношению к акте­
рам. По вообще-то говоря, я не счи­
таю, что произошло что-то из ряда
вон выходящее: две газеты оценили
спектакль как в общем хороший и
оценили мою пьесу как в общем по­
лезную, а одна газета высказала
противоположную точку зрения. Я не
думаю, что в этом есть нечто необык­
новенное или из ряда воп выходя­
щее, хотя читать такую рецензию, на­
писанную довольио-такп развязно,
мало приятно мне и, очевидно, совсем
уже неприятно театру.
!3oI если бы в соответствии с этой
рецензией были бы приняты какието меры против спектакля, кто-то
возражал бы против того, чтобы он
продолжал идти, препятствовал это­
му,— вот тогда я бы считал необхо­
димым вмешаться в это дело. То
есть если бы шла речь об админист­
рировании па основе этой рецензии,
тогда другое дело, повторяю. А если

дело ограничилось этой рецензией,
ну что ж, разница мнений — вещь
законная, это во-первых. Во-вто­
рых, на всякое чихание не наздрав­
ствуешься, это тоже надо помнить.
Я остаюсь своего мнения о сво­
ей пьесе, Вы, очевидно, не отступи­
тесь от своего миепия о своем спек­
такле и будете продолжать его
играть — и все будет в порядке.
А зритель будет делать свои выводы,
будет решать по-своему...
1962

...В принципе я не возражаю про­
тив определения «Парня из нашего
города» как героической комедии.
Это близко к истине. Во всяком слу­
чае, критики имеют полное право на­
зывать так эту пьесу. Другое дело —
автор. Мне всегда становится как-то
немножко неловко от прилагатель­
ных, когда их ставит сам автор.
Я очень колеблюсь в этих случаях.
Есть некоторые элементы самооцен­
ки, когда автор называет свою коме­
дию «героической», пли драму «на­
родной», или пьесу «лирической».
Л ну-ка зрителю или читателю пока­
жется, что в героической комедии
недостает героизма, в драме — народ­
ности, а в пьесе — лирики!
У Луконина не было прямого про­
тотипа. Встречал я на Халхии-Голе в
тридцать девятом году в 11-й танко­
вой бригаде майора Михайлова, тан­
киста. Некоторые черты этого харак­
тера я вспоминал, когда писал «Пар­

О собственной

работе

595

Из переписки

ня». Михайлов потом, в Отечествен­
ную войну, командовал танковой
дивизией и погиб в 1942 году.
1969

...Для меня пьеса «Русские лю­
ди» — это пьеса, написанная в опре­
деленное время, с определенным ощу­
щением людей того времени. Поэто­
му я пе могу и не считаю правиль­
ным вносить какие-либо принципи­
альные поправки в текст пьесы. Мне
кажется, что если Вы задумали спек­
такль как реквием тем, кто отдал
своп жизни за Родину, то финал
пьесы ничуть не противоречит тако­
му замыслу. Ничего не поделаешь, о
ненависти к врагу, которую мы ис­
пытывали тогда, приходится напоми­
нать п сейчас, через четверть века.
Вез этой ненависти нельзя предста­
вить себе людей того времени.
Теперь насчет того монолога Сафо­
нова, где он говорит о Сталине...
Чувства, которые я испытываю по
отношению к Сталину сейчас, после
всего того, что я знаю о нем, доста­
точно ясно, как мне кажется, выра­
жены в моей книге «Солдатами пе
рождаются». Но заменять нынче,
спустя четверть века, то, что я напи­
сал четверть века назад о Сталине в
пьесе «Русские люди», чем-то другим
я считаю невозможным для себя...
1967

...В свое время я был благодарен
Фадееву за его очень интересное для
меня письмо о пьесе «Доброе имя».

Но со многим в этом письме не был
согласен. Сейчас, па расстоянии, ду­
маю, что был прав Фадеев,— пьеса
«Доброе имя» вообще моя неудача.
Насчет оценки Фадеевым поэмы
«Первая любовь» не был согласен с
ним ни тогда, пи сейчас. Пе исправил
в поэме ни одной строчки и напеча­
тал ее, как была, во время войны. Это
не значит, что я считаю поэму столь
хорошей,— в ней есть п много юно­
шеского, слабого, но оценка Фадеева
была для меня неприемлема по су­
ществу. Да, в данном случае, мпо ка­
жется, она случайна и для пего. Он
гораздо шире и по-другому смотрел
на вещи о любви, чем это можно по­
думать по его рецензии па «Первую
любовь»...
1962

...Насчет поэмы «Иван да Марья».
Ваши чувства понимаю. И пе защи­
щаю свою поэму, в какой-то мере Вы
правы. Но только в какой-то мере.
Нельзя о времяпрепровождении жен
офицеров судить с харьковской, таш­
кентской или, простите, сызранской
колокольни. Есть еще и Курильские
острова, есть Венгрия, Польша, Гер­
мания, тысячи километров границ и
пограничных гарнизонов и гарнпзончнков, есть Памир, и Тянь-Шань, и
Туркменская пустыня, и такие места,
куда Макар телят не гонял и где
надо жить с мужем и где в то же
время нельзя каждой женщине полу­
чить работу, даже имея такую, каза­
лось бы, всюду нужную профессию,

596

как профессия учительницы. И в та­
ких случаях встает вопрос не о том,
работать или не работать, а о том,
чтобы быть общественницей, не пе­
рестать оставаться общественно цен­
ным и общественно заинтересован­
ным человеком при отсутствии рабо­
ты и службы. Я уже не говорю о ж е­
не военного, которая оказалась вместе
с мужем за границей пли где-то в за­
бытом богом углу, имея профессию
геолога или инженера-текстилыцпка... можно подставить вместо этих
двух — десятки других профессий.
Это тоже большая и серьезная про­
блема. Я покочевал но такого рода
гарнизонам — жизнь далеко не са­
хар; очень легко опуститься, омеща­
ниться, потерять себя. Поэтому про­
блема достойного существования в
качестве жспы-обществешпщы тоже
очень важная проблема, и она еще не
снята п еще долго не будет снята
с повестки дня в армии...
1959

...Отвечаю на Ваше письмо, кото­
рое затрагивает действительно щ е­
котливый вопрос.
Дело обстояло так. Я был или п
конце августа или в начале сентября
1943 года в Третьей армии генерала
Горбатова, входившей тогда в состав
Брянского фронта и стоявшей в это
время во втором эшелоне где-то ме­
жду Карачсвом и Брянском. Я побы­
вал в одной из стрелковых дивизий
этой армии. В какой — не помню.
В одном из ее полков примерно в это

время или немножко раньше погиб
командир батальона, по званию, как
мне помнится, старший лейтенант.
Фамилии его не помню.
Сразу ли после его гибели пли че­
рез некоторое время ему пришло
письмо от жены, видимо молодой
женщины.
Содержание этого письма, которое
довольно точно изложено мною в
стихотворении «Открытое письмо»,
задело товарищей погибшего, п они,
поскольку я в то время находился у
них в полку, попросили составить
текст открытого письма этой женщи­
не, которое они собирались послать
за своими подписями.
Я обещал им это сделать, но почти
сразу же был отозван па другой уча­
сток фронта и не успел написать
текст этого письма.
Примерно два месяца спустя, на­
ходясь в Харькове во время процесса
над немецкими военными преступни­
ками, я, располагая некоторым коли­
чеством свободного времени, вспом­
нил всю эту историю и написал сти­
хотворение «Открытое письмо» жен­
щине из города Впчугп.
Я употребил в этом стихотворении
некоторые врезавшиеся мне в память
слова из письма этой женщины.
Я помнил тогда и се имя, и ее от­
чество, и ее фамилию, по пе стал
указывать их в стихотворении. Не
стал по двум причинам.
Во-первых, потому, что ответ на
письмо этой женщины в стихах имел
более широкий адрес, чем ее личный
адрес; я хотел в своем стихотворении
призвать других-не поступать так,

О с о б с т в е н н о й работе

597

Из переписки

как поступила она. Адрес стал шире,
чем адрес конкретного лица.
А во-вторых, одно дело — отправ­
ленное почтой коллективное письмо
офицеров полка с выражением их
презрения к этой женщине,— это бы­
ло бы наказание справедливое. Дру­
гое дело — публикация в печати ее
имени, отчества и фамилии,— это
могло бросить тень на всю ее даль­
нейшую жизнь. А ведь ее дальней­
шая жизнь могла быть и недостой­
ной, а могла стать и достойной. Об
этом тоже пришлось думать.
Однако я все-таки указал в стихо­
творении, что это письмо женщине
из города Вичугп, потому что хотел,
чтобы она когда-нибудь — сразу пли
позже — прочла его и знала сама,
какую оценку дали ее письму това­
рищи покойного мужа. Я не хотел
называть ее имя, отчество и фами­
лию, чтобы в нее не тыкали пальца­
ми другие люди, но я хотел, чтобы
сама она прочла и, может быть, усты­
дилась своего письма погибшему че­
ловеку.
Так я смотрел и так продолжаю
смотреть па этот вопрос.
Если в Вашем городе и сейчас жи­
вет та женщина, которой было адре­
совано мое «Открытое письмо», то,
разумеется, она читала его п знает,
что конкретно оно было адресовано
в свое время, двадцать восемь лет на­
зад, именно ей, а не кому-то другому.
Но думаю, что любой человек, ко­
торый бы стал сейчас, двадцать во­
семь лет спустя, вдруг выяснять у
пожилой женщины — о ней или не
о пей идет речь в моем стихотворе­

нии? — совершил бы поступок пе
только бестактный, но и безнравст­
венный.
А если обстоятельства сложились
так, что этой женщине уже кто-то
высказал подобного рода подозре­
ния,— ее надо обезопасить от воз­
можности нанесения ей дальнейших
нравственных травм.
У меня действительно не сохрани­
лось ни в памяти, пи в моих фронто­
вых блокнотах ни имени, ни отчества,
ни фамилии того погибшего коман­
дира батальона, ни имени, пн отчест­
ва, ни фамилии той женщины. Но
если бы даже они у меня сохрани­
лись — в данном конкретном случае
я считал бы неправильным сообщать
их кому бы то ни было. Потому что,
где бы ни жила сейчас эта женщина,
в Вичуге или в каком-либо другом
месте,— публикация ее подлинного
имени, отчества и фамилии сейчас,
через двадцать восемь лет, была бы
никому не нужной и ничем пе оправ­
данной жестокостью.
Подумайте сами. Я тогда, двадцать
восемь лет назад, в разгар войны,
все-таки удержался и не совершил
этой жестокости, не назвал ее имя,
отчество и фамилию. Так как же
можно делать это сейчас, спустя два­
дцать восемь лет?
Я был рад, получив Ваше письмо
и почувствовав., что за этим письмом
стоит не праздное любопытство, а за­
бота о человеке. Поэтому, откликаясь
на эту Вашу заботу, нишу так по­
дробно, чтобы Вы меня правильно и
до конца поняли.
1971

5 OS

...Вы резко осуждаете меня за то,
как я к своей повести «Левашов»
изобразил комиссара дивизии Бастрюкова.
В доказательство моей неправоты
и своего мнения, что в природе не
было никогда плохих комиссаров, Вы
ссылаетесь на пример двадцати ше­
сти комиссаров, на кинокартину «Мы
из Кронштадта» и на женщнпу-комиссара из «Оптимистической траге­
дии». Я бы мог перечислить Вам име­
на комиссаров, взятые не из литера­
турных произведений, а тех, с кото­
рыми мне лично пришлось много раз
встречаться на фронтах войны, лю­
дей, по праву носивших это высокое
звание. Кстати, Вы, вероятно, не чи­
тали моих произведений, где немало
места уделено именно таким комис­
сарам, являвшимся душой тех воин­
ских частей, в которых они работали.
Что же касается правдоподобия
или неправдоподобия существования
таких типов, как Бастрюков, то это
уж я беру на свою писательскую со­
весть. Вам, видимо, очень повезло в
жизни, если никогда не приходилось,
особенно в условиях тяжелых боев,
встретиться с таким вот Бастрюковым. Мпе. к сожалению, это довелось.
И я не считаю себя вправе искажать
то, что есть в жизни, и показывать
одно только хорошее, замалчивая то,
что бывает и не все так гладко, как
хотелось бы. А в жизни с такими
Бастрюковымп сталкиваются ведь ты­
сячи людей, и если мы будем мол­
чать о пих, то читатели вправе будут
сказать, что мы замазываем те недо­
статки, которые еще встречаются в

политико-воспитательной работе, по­
крываем прохвостов, проникших в
ряды партии. К сожалению, пока та­
кие случаи еще есть, нельзя умалчи­
вать о них и писать и о недавнем
прошлом и о настоящем только в ра­
дужных тонах...
1065
А

.

И.

Ковт уну

...Хочу попросить у Бас прощения
за то, что в повести «Левашов» дал
командиру полка не вымышленную,
как все остальные, а Башу подлин­
ную фамилию. Вообще я, сколько
помню, почти никогда этого нс де­
лаю. Сознательно дал одну подлин­
ную фамилию командиру роты в пер­
вом томе «Живых и мертвых» и де­
лаю такую же вещь с одним челове­
ком во втором томе, имея слабую
надежду на то, что вдруг эти люди
живы, пробую таким образом, если
живы, разыскать их.
А о Вас я знал от Ивана Ефимови­
ча Петрова, что Вы живы, и мне сей­
час, прося у Вас прощения, даже
просто трудно объяснить, как это
вышло, что я в данном случае дал
подлинную фамилию. Она как-то за­
села в меня накрепко, и хотя я не­
сколько раз собирался заменить ее, в
конце концов так п не заменил. Тру­
дно сказать, почему так вышло. Мо­
жет быть, потому, что Иван Ефимо­
вич, когда я приезжал к нему в
пятидесятом году, несколько раз и с
большой теплотой вспоминал о Вас,
п поэтому я в последний момент все-

U с о б с т в е н н о й работе

600

Из переписки

таки оставил фамилию. Несмотря на
Ваше в высшей степени благородное
и великодушное письмо и в высшей
мере тактичную форму вполне спра­
ведливого упрека, содержащегося в
Вашем письме, я понимаю, что вино­
ват перед Вами, и все, что я пишу,—
нишу не в оправдание, а просто в
объяснение.
Если уж говорить об оправдани­
ях, то единственное оправдание, по­
жалуй, то, что свою повесть я писал
с большой любовью к тому полку, в
котором служили Вы, к его людям,
знакомым мне лично и по рассказам,
к Балашову, к Вам, к Ивану Ефимо­
вичу, ко всему тому хорошему и бла­
городному, что было на фропте в те
тяжелые и незабываемые дни.
Хотя Вы вправе сердиться на меня,
но тем не менее посылаю Вам книгу
«Южные повести». Пусть она будет
у Вас. Если Вы сочтете нежелатель­
ным, чтобы в дальнейших изданиях
книги оставалась Ваша подлинная
фамилия,— пожалуйста,
папншпте
мне об этом...
1963

...Хочу еще раз повторить, что ска­
зано в моем предисловии к моим
«Запискам молодого человека».
«Записки эти, отчасти по своим
фронтовым блокнотам, отчасти по па­
мяти, я написал во время войны, в
сорок втором году, примерно через
полгода после тех событий, которые
описаны в этих «Записках». Я был
тогда человек молодой, память у ме­

ня была хорошая, а описывал я в
своих «Записках» только то, что ви­
дел, и только тех людей, с которыми
действительно встречался. И разу­
меется, никаких эпизодов не выду­
мывал. Когда автор выдумывает эпи­
зоды, тогда он пишет роман, по­
весть — художественное произведе­
ние. А когда он публикует своп
дневники или записки, то он ничего
не выдумывает; он пишет о том, что
знает и что видел. Это может нра­
виться или не нравиться, эти записки
могут быть написаны лучше или
хуже, Вы, как читатель, можете
иметь свое мнение о тех людях, с ко­
торыми Вы встречаетесь на страни­
цах записок, и не разделять моего
мнения о них. Я отнюдь не хочу ли­
шать Вас, как читателя, права вы­
сказать свое мнение или даже свое
недовольство тем, что мною опубли­
ковано. Я только хотел бы, чтобы Вы
ясно себе представляли: я описывал
только то, что видел, описывал толь­
ко то, что хорошо помнил, писал это
двадцать восемь лет назад, а не сей­
час, и отвечаю за фактическую до­
стоверность всего того, что написано
в моих «Записках».
А миопия могут быть разные.
Что касается самолетов «Харрпкейн», то думаю, что Вы пишете не­
правильно, а наше командование
правильно поступало, когда в период
нехватки новых типов отечественных
самолетов брало на вооружение и в
довольно большом количестве анг­
лийские «Харрикейны». У этих са­
молетов были недостатки, и, когда мы
стали выпускать в массовом количо-

60П

стве «Яки», то, разумеется, паши лет­
чики предпочитали летать на «Яках»
и других повых типах наших самоле­
тов, а не па «Харрикейпах», по ведь
я пишу об осени 1941 года — об очень
трудном и тяжелом времени. И мы
использовали в это время «Харрикейпы», и использовали, в общем, с успе­
хом. Это Вы неправду пишете, что
немцы сбивали «Харрпкейиов» в пер­
вом же бою. Как человек, бывший на
Севере, Вы знаете, что многие наши
летчики, в том числе и морские лет­
чики, летали на «Харрикейпах», са­
ми сбивали на этих машинах немцев;
и англичане, воевавшие в Мурманске,
тоже летали па «Харрикейпах» и то­
же сбивали па этих машинах немцев.
Если бы «Харрикойпы» были оченьи
очень плохими машинами, которые
немцы сбивали в первом же бою, то
наше командование было бы обязано
отказаться от использования таких
никуда не годных самолетов в нашей
авиации. Однако оно, конечно, не от­
казалось от этого — и правильно сде­
лало, потому что «Харрпкейны», при
всех своих недостатках, в тот период
все-таки были нужны нам, и наши
летчики летали на них и сбивали на
них немцев. Хотя потом, конечно, бы­
ли рады перейти на новые и более
совершенпые по своим боевым каче­
ствам самолеты отечественного про­
изводства, когда эти самолеты появи­
лись в достаточном количестве.
Так обстояло дело в действительно­
сти.
Спасибо, что так вппмательно про­
чли мои «Записки». Я с большинст­
вом Ваших замечании не могу, как

Вы видите, согласиться, но, читая
Ваше письмо, в то же время чувство­
вал, что Вы прочли мою работу с
вниманием и отнеслись к ней с инте­
ресом, хотя при этом в ряде вопросов
и не разделяете моих взглядов.
1970

...Моя повесть «Дни и ночи», кото­
рая в первой редакции называлась
романом, была написана, а вернее,
продиктована мною очень поспешно:
не из природной торопливости, а по
обстоятельствам, связанным с вой­
ной и поездками на фронт. Первый
вариант ромапа — это, в сущности,
неправленая стенограмма.
Опубликованная в «Литературном
наследстве» глава из этого варианта
романа напечатана мною по мотивам,
которые я изложил в предисловии к
пей.
Почему я при первой же правке
романа исключил эту главу? Мне
трудно сейчас вспомнить, как это бы­
ло тогда, по, думаю, исключил я ее
по двум причинам. Несмотря на важ­
ность для меня всего, что в пей было
рассказано, рассказано это было с ли­
тературной точки зрения очень вяло,
сыро, откровенно публицистично. И в
таком виде оставлять это в романе
было нельзя просто по художествен­
ным соображениям. Все это врыва­
лось в роман огромным куском, нару­
шало весь ход событий, описанных в
книге. А темп этих событий был важ­
ной частью общего замысла. Книжка
построена, в сущности, как дпевнпк

О

с о б с т в е н н о й работе

601

Из переписки

событий на фронте одного батальона,
и слишком длинные отступления в
прошлое разрушали это.
Очевидно, сказать все, что я сказал
в этой главе, можно было по-другому,
можно было как-то перестроить кни­
гу, найти способ это сделать. Сейчас
я, наверное, нашел бы его. Тогда —
не нашел, не хватало и опыта, да и
времени. Я заканчивал и редактиро­
вал роман буквально урывками меж­
ду очередными поездками на фронт.
Иногда счет шел на часы даже, а не
дни.
Как я писал в предисловии к этой
главе в «Литературном наследстве»,
на первоначальном тексте повести
сказались обстоятельства работы. Из
тридцати листов, первоначально в
спешке продиктованных мною, когда
повесть вышла книгой, в ней оста­
лось всего шестнадцать. По моим вос­
поминаниям, когда я при первой же
правке черновика вычеркнул эту гла­
ву целиком, главным было ощуще­
ние, что она не влезает в книгу, хотя
все мысли, высказанные в этой гла­
ве, были мне тогда очень дороги, а
некоторые из них дороги и сейчас.
Что касается других крупных со­
кращений в романе — думаю, что они
делались главным образом но причи­
нам художественного порядка. Но,
видимо, среди требований, которые
мне предъявлялись, были и некото­
рые требования чисто цензурные,— в
частности, это касается, как мне пом­
нится, масштабов потерь в дивизиях,
воевавших в Сталинграде. Я думаю,
однако, что в общем это мало отрази­
лось на всей книге, в которой, как

мне кажется, сохранилось ощущение
тяжести боев в Сталинграде.
Под вторым вариантом романа Ва­
мп, очевидно, подразумевается тот
его текст, который был опубликован
в журнале «Знамя». Из этого текста
я впоследствии, при отдельном изда­
нии, изъял ряд кусков и глав, свя­
занных с детективной историей шпи­
она, оказавшегося в батальоне Са­
бурова, и его встречей с отцом —
сельским священником. Я думаю, что
всякий, кто не предвзято перечтет
эти главы, увидит, что они были со­
вершенно правильно сокращены со
всех точек зрения: и с чисто художе­
ственной, и с точки зрения цельно­
сти, стилевого единства книги. Оста­
ется только пожалеть, что в свое
время я не послушал настойчивых
советов моего редактора — им в жур­
нале была Вера Васильевна Смирно­
ва — и не исключил этой истории еще
в журнальпом тексте. А решился на
такое исключение только позже,
готовя книгу. С исключением этих
эпизодов, мне кажется, книга выиг­
рала.
Сейчас, публикуя «Дни и ночи» в
собрании сочинений, я не стал вно­
сить в книгу никаких принципиаль­
ных поправок, не стал делать и вста­
вок, а лишь исправил некоторые сти­
листические погрешности. Я исходил
из того, что лучше будет, если нри
новых изданиях книга, написанная и
опубликованная в сорок третьем —
сорок четвертом годах, сохранит на
себе печать того времени...
1967

602

...Вы спрашиваете: какая разница
в авторской позиции, не только в
смысле чисто идеологическом, но и
художественном,
между
«Днями
и ночами» и «Солдатами не рожда­
ются» в моем собственном восприя­
тии?
Мне, конечно, трудно самому срав­
нивать эти вещи и вспоминать себя
такого, каким я был в 1943 году.
И все же в какой-то мере мне это
пришлось сделать, когда я сейчас
включил в собрание сочинений п
«Дни и ночи» и «Солдатами не рож­
даются». Передо мной — не только в
этом случае, но и в других — вставал
вопрос о совместимости этих двух ве­
щей: будучи написаны в разное вре­
мя, могут ли они существовать под
одной крышей или не могут? В моем
ощущении — могут. Я оказался бы в
безвыходном положении, если бы у
меня тогда было другое отношение к
войне, чем сейчас; если бы тогда в
моих глазах это был только сплош­
ной героический подвиг. Нет, у меня
никогда не было этого ощущения.
У меня всегда было иное чувство, и
оно проходит через «Дни и почи»,
чувство, что война — это тяжелый
труд, что героизм, прежде всего, не в
словах, а в делах, что героизм — это
то, что делается каждый день, что
человек не может все время думать
ни о геройстве, пи о смерти, в общем,
что человек остается и на войне че­
ловеком; иначе он бы сошел с ума
Конечно, я сейчас гораздо шире
знаю войну, чем тогда. То, что я то­
гда знал и помнил, я и сейчас номшо,
но я не разговаривал тогда так

подробно, как сейчас, с десятка­
ми и сотнями людей, которые про­
вели войну на других должностях, в
другой шкуре, чем я. А сейчас я это
делаю уже много лет подряд. Мое
осталось при мне. Но и теперь у ме­
ня точка зрепня на войну находится
на скрещении разных точек зрений
разных людей, в разных должностях
побывавших на войне. Я не хочу
привести их к одному знаменателю,
но это знание разных точек зрения —
база для того, чтобы выработать свою
собственную. И она, конечно, не­
сколько иная, чем была моя точка
зрения
военного
корреспондента
тогда.
Но при этом я все же могу печа­
тать «Дни и ночи» и «Солдатами не
рождаются» иод одной крышей, по­
тому что камертон общего ощущения
войны все-таки в чем-то, самом глав­
ном, остался для меня тот же, что
был...
1965

...Думал ли я уже во время войны,
работая военным корреспондентом,
что напишу военные романы?
И да, и пет. Нет — потому, что быю тогда не до этого; меня перебра­
сывали с фронта на фронт, п трудно
было представить себе, что когда-то
найдется время для того, чтобы года­
ми сидеть над романами о войне.
Да — потому, что я помимо записей,
которые мне нужны были непосред­
ственно для корреспонденций, на
протяжении войны, в самых разных

О с о б с т в е н н о й работе

воз

Из переписки

обстоятельствах вел записные книж­
ки, являющиеся для меня своеобраз­
ным дневником войны. Очевидно,
если бы я не предчувствовал где-то
в глубине души, что буду потом пи­
сать романы о войне, я бы не нашел
в себе душевных сил вести эти еже­
дневные записи, которые,— дело про­
шлое, сейчас могу сказать,— вести
было очень и очень нелегко...
1964

...Нельзя представлять себе дело
так, будто вся война состояла только
из подвигов Гастелло и двадцати
восьми панфиловцев! Гастелло был
герой, панфиловцы тоже, но война
состояла не только из этих подвигов,
а из миллионов незаметных подви­
гов. II в атаку ходили по-разному, и
разное кричали, и «в бой за Стали­
на» кричали, и разное другое, и уми­
рали по-разному, а не только так, как
это, очевидно, кажется Вам,— краси­
во и романтично.
Молодежь надо воспитывать на
правде о войне, а не на приподнятой
романтике. Романтика на войне была,
но она только часть правды. Будьте
посерьезнев, помужественнее. Не бой­
тесь открывать новые для себя исти­
ны, не закрывайте глаза, не пугай­
тесь. Не бойтесь сказать самому себе
и другим: да, я был неправ. Я непра­
вильно понимал, я неправильно го­
ворил, я неправильно представлял
себе те или иные вещи.
Правильно представить себе все
до конца необходимо для того, чтобы

двигаться вперед. Подумайте-ка над
этим...
1964

...Невозможно писать ромап о Ве­
ликой Отечественной войне, не упо­
миная там, где исторически необхо­
димо, имени Сталина. Но это еще не
все. В художественном произведении,
посвященном прошлому, писатель
обязан не только выразить свое соб­
ственное сегодняшнее отношение к
этому прошлому, в том числе и к лич­
ности и к действиям Сталина, но обя­
зан, показывая людей, живших в ре­
альной! обстановке этого прошлого,
изобразить там, где это необходимо,
тогдашнее отношение этих людей к
Сталину. У разных людей — разное, с
разными оттенками, но, конечно, у
большинства из пнх очень далекое от
того, что сейчас думаем мы, знающие
многое такое, о чем не имели пред­
ставления. Больше того, я думаю, что
весь трагизм этой темы можно пока­
зать, лишь если дать всю силу кон­
траста между тем, что мы знаем о
Сталине сейчас, и тем, что подавляю­
щее большинство людей знало о пем
тогда, в годы войны; между теми чув­
ствами, которые мы испытываем сей­
час, и тех\ш чувствами, которые, в
силу незнания подлинных фактов,
испытывало громадное число людей
тогда. Без этого контраста, данного
в полных его масштабах, не будет пн
подлинной трагедии, ии полного
историзма...
1961

...Я без всякого удовольствия, на­
против, с огорчением прочел абзац
в редакционном заключении, кото­
рый касается мепя и Вас. С особой
скорбью прочел я фразу, в сущпостн
сводящуюся к тому, что раз «крити­
ка единодушно отметила», что сей
роман «одно из самых значительных
произведений года», то, стало быть,
негоже ппкакому отдельпо взятому
критику сосредоточивать свое внима­
ние главным образом па том, что в
оном романе наппсапо слабо. А по­
чему, собственно, негоже? Почему о
романе после нескольких десятков
одобрительных рецензий не может
существовать иных мнений и вообще
п по частностям?
Словом, весь этот абзац в редак­
ционном заключении дискуссии мне
показался неправильным по сущест­
ву. У нас уже есть в литературе noсколько неприкосновенных авторов
и неприкосновенных произведений.
И вдруг промелькнувшая в этом аб­
заце даже отдаленная возможность
попасть в их число мепя испугала.
Мне было интересно прочесть Ваши
критические замечания о моей книге.
Я отнюдь не с каждым Вашим словом
согласен, по в то же время Ваши за­
мечания наводят меня на мысли, ко­
торые мне кажутся важными и по­
лезными для той новой работы, ко­
торую я сейчас делаю. За это спа­
сибо...

у мепя вышло так, как хотелось. Од­
но удалось лучше, другое хуже. Я да­
леко не всем доволен — п сейчас,
начиная новую работу над последним
романом этого цикла — о конце вой­
ны, думаю о том, как бы написать его
получше, как избавиться от некото­
рых художественных слабостей, кото­
рые появились в моих предыдущих
книгах и сейчас более очевидны для
меня, чем раньше.
По все это — одна сторона дела.
А есть и другая. Вопрос в том, как
писать войну — во всей ее тяжести
пли облегченно? Как писать героев
войны — такими людьми, какими они
были в действительности, или таки­
ми, какими их задним числом хотят
видеть некоторые критики?
Вот в этих вопросах падо гнуть
свою линию, качаться нельзя. И ро­
беть перед критиками, которые хо­
тят, чтобы ты приглаживал картину
войны,— тоже нельзя.
А важно это для мепя еще и пото­
му, что перед Великой Отечественной
войной тоже были у нас и в литера­
туре и в литературной критике такие
лакировщики, которые вместо суро­
вой правды требовали от писателей
песнопений или сами писали такие
песнопения. И с точки зрения готов­
ности армии к войне деятельность
таких людей тогда пичего, кроме
вреда, не принесла.
1965

1965

...Конечно же и в этой книге моей,
как и в предыдущих книгах, не все

...Вы пишете: «Справедливо ли, что
мы ввергаем зрителя в необходи­
мость в течение сотен и сотен кине-

О с о б с т в е н н о й работе

605

Из переписки

матографичеетшх метров смотреть на
то, как отступала претерпевшая все­
возможные муки и унижения Совет­
ская Армия?»
Насколько я понял, с этими сооб­
ражениями связано и желание сде­
лать по «Живым п мертвым» более
короткую, компактную картину. Но
я нс могу согласиться с этими сооб­
ражениями ни в двухсерийном, ни
в односерийном фильме. Какой бы
фильм ни делался по моей книге, в
нем должна быть показана и горечь
наших поражений и ошибок, и мера
нашего мужества и стойкости, не­
смотря ни на что, уже в декабре
1941 года принесших нам первую
большую
победу
над немцами.
В фильме должно быть ровно столь­
ко же сказано и о том, и о другом,
сколько об этом сказапо в романе.
Нели же заранее искать в будущем
фильме других пропорций трагиче­
ского и героического, чем те, которые
есть в романе, то я, как автор рома­
на, прошу вообще не делать в таком
случае фильма по моей книге — ни
длинного, ни короткого, никакого...
1961

...Думаю, что для человека, читав­
шего мою книжку «Живые и мерт­
вые» и мои дневники, связанные с
началом войны, опубликованные сей­
час в «Дружбе пародов», мое вос­
приятие начала войны и моя личная
оцепка всех происходивших тогда со­
бытий достаточно яспы. Вполне оче­
видно, что, написав то, что я напи­

сал,— я не могу разделять весьма
многое из того, что сказано по этому
же
поводу в романс Стадшока
«Война».
К этому мне остается добавить, что
роман этот не нравится мне и с чисто
художественной точки зрения.
И еще одно добавление:
Вы
вскользь, критикуя в своем письме
роман
Стаднюка,
упомянули
о
С. К. Тимошенко, которого, по Ва­
шему мнению, очевидно, нельзя на­
делять «философскими раздумьями».
Мне думается, что к таким фигурам,
как Тимошенко, вскользь подходить
нельзя. Не знаю — следует или но
следует наделять его философскими
раздумьями,— но мое личное мнение
об этом человеке сводится к тому, что,
будучи в сороковом году назначен
вместо Ворошилова Наркомом, он
сделал за очень короткий период бук­
вально все, что от пего зависело, для
того, чтобы исправить ошибки про­
шлого и подготовить армию к войне.
Это я знаю достоверно. Знаю, и так­
же достоверно, ту благородную роль,
которую он сыграл в возвращении
в армию очень многих лиц высшего
командного состава, находившихся
ко времени его прихода на пост [lapкома в местах, как говорится, не
столь отдаленных.
Думаю, что в период, предшество­
вавший войне,— очень короткий, он
проявил себя как незаурядный воен­
ный администратор.
Что же касается периода войны, то
думаю, что он действовал па войне
не хуже, а лучше многих других в
самый ее тяжелый период. Если бы

606

после Харьковской катастрофы 42-го
года оп не был фактически лишен
возможности самостоятельно коман­
довать одним из фронтов,— он, на­
верное, сделал бы на воине больше,
чем сделал. Был он человек, с воен­
ной точки зрения, весьма подготов­
ленный, образованный, волевой п
глубоко порядочный.
К чему я ото все нишу? К тому,
что в Нашем, очень серьезном п по
многим позициям разделяемом мною,
письме фраза насчет Тимошенко по­
казалась мне легковесной н неспра­
ведливой, написанной без достаточ­
ных к тому оснований.
1915

...Отвечаю по существу, потому что
со многим не согласен в Нашем
письме.
Бы не имеете права не считаться с
тем, когда писатель, пишущий не до­
кументальную повесть (как повесть
С. С. Смирнова о Бресте), а роман,
специально указывает, что в его кни­
ге действуют вымышленные герои, а
у войсковых частей условные номе­
ра. Бели Бы как читатель не желаете
с этим считаться, то Нам придется
потребовать, чтобы романов о войне
больше никто не писал, а чтобы все
писали только документальные по­
вести. Я думаю, что с этим требова­
нием не согласятся ни писатели, ни
читатели.
Если В ы по стоите на этой точке
зрения и не отрицаете право писате­
ля писать об историческом прошлом

романы с вымышленными героями,
то остается думать, что Вы при этом,
очевидно, не хотите, чтобы эти вы­
мышленные герои участвовали в дей­
ствительно происходивших сражени­
ях в действительно существовавших
на географической карте пунктах.
Но и это требование неверно. Вы, как
военный в прошлом человек, должны
понимать, что, какие бы географиче­
ские пункты писатель ни взял, какие
бы отрезки фронта ни выбирал, в
этом пункте и на этом участке обяза­
тельно сражалась какая-то конкрет­
ная часть, с конкретным номером и
конкретными фамилиями команди­
ров. Если требовать, чтобы, рассказы­
вая обоях на любом географическом
участке фронта, писатель изображал
именно тех самых людей, которые в
тот момент в составе той части там
сражались, то это опять-таки значит
требовать, чтобы оп писал не роман,
а документальную повесть или исто­
рическое сочинение. Такое требова­
ние тоже неверно.
Переделывать свой роман «Живые
п мертвые» в документальную по­
весть я, разумеется, не буду, ибо я
убежден, что Великую Отечествен­
ную войну надо описывать не только
в документальных, по и в художест­
венных произведениях, с вымышлен­
ными героями. II я глубоко убежден
в том, что когда писателю удается
написать книгу, к которой с уваже­
нием относится читатель, то рассказ
о судьбах вымышленных героев по­
служит тому же делу, которому слу­
жат п рассказы о подлинных героях
войны.— он поможет понять и оце­

О с о б с т в е н н о й ра бо те

607

Из переписки

нить всю мору героизма, проявлен­
ного нашим пародом в годы Великой
Отечествен!нон войны...
1963

...получил Ваше письмо.
Что касается 388-го стрелкового
полка, то, как мне кажется, с ним
вопрос ясен; полк с беспримерной
стойкостью сражался с немцами под
Могилевом и в Могилеве. Эти слова
о беспримерной стойкости написаны
и на памятнике воинам полка. Па­
мятник этот стоит в районе Лупполово иод Могилевом, там, где в первые
дни Могилевских боев сражался полк.
Я лично своими глазами видел
13 июля 41-го года тридцать девять
немецких танков и бронетранспорте­
ров, сожженных п разбитых перед
позициями полка и па позициях, при­
чем полк в этом бою не отступил ни
па шаг.
Панорама этих разбитых танков
была напечатана 20 июля 1941 года
в газете «Известия». Все это доку­
ментально установлено. Добавлю к
этому, что, как участник войны, могу
подтвердить, что редко в первый ме­
сяц войны было так, что на долю
стрелкового п поддерживающего его
артиллерийского полка приходилось
тридцать девять разбитых немецких
танков и бронетранспортеров — не в
донесениях, а в натуре, па местности.
В дальнейшем полк вел бои в Мо­
гилеве, я уже не был их свидетелем,
по по мпогим письмам и докумен­
там знаю, что бои до самого конца

были жестокими, Кутепов до 26-го,
до 27 июля, то есть до самого конца
боев командовал полком и, по свиде­
тельству ряда очевидцев, погиб в этот
последний день. Обстоятельства ги­
бели очевидцы указывают разные, но,
думаю, это дела по меняет. Полк и
его командир до конца выполнили
свой долг в Могилеве.
Это — насчет исторических фактов!
Кстати, если кто-то всерьез хочет ими
заняться, то может прочесть в книге
«Солдатами были все», вышедшей в
Минске, в издательстве «Беларусь»,
двумя изданиями, и всю историю
боев за Могилев, и, в частности, ис­
торию боев 388-го стрелковш о полка,
о котором идет речь в Вашем пись­
ме.
А теперь насчет романа «Живые и
мертвые».
Я пигде не писал и не говорил, что
Серпилнн — это Кутепов. Говорил я
и писал только одно, что встреча с
Кутеповым, пребывание в 388-м пол­
ку, обстоятельства, в которых было
разбито перед позициями и на пози­
циях полка 39 немецких танков,—
все это вместе взятое дало мне пер­
вый толчок для того, чтобы написать
такого человека, как Серпплни, кото­
рый и у меня по роману, так же как
Кутепов, командует полком под Мо­
гилевом.
Итак, встреча с Кутеповым дала
мне первый толчок. А все остальное,
касающееся в романе Серпилипа, не
имеет отношения к Кутепову. Образ
Серпилипа — обобщенный образ ко­
мандира Великой Отечественной вой­
ны, человека, начавшего с командира

608

полка н кончившего командующим
армией.
Вот те ответы, которые я могу дать
Вам в связи с заданными Вами в Ва­
шем письме вопросами...
1974

...Левашов — для меня образец че­
ловеческого и комиссарского поведе­
ния на войне, и я убежден, что если
он употребил слово «задница», то это
не скомпрометирует его ни в глазах
старшего, пи в глазах младшего по­
коления. А полковой комиссар Бастрюков, с которым Вы познакомились
во второй книге романа, никогда не
произносит ничего близко похожего
на «задницу», но, однако, отпетая
сволочь, и именно так, я надеюсь, бу­
дет воспринят читателем. Не прида­
вайте же, ой-богу, излишнего значе­
ния этой грубоватой лексике. Конеч­
но, злоупотреблять ею не следует, по
без нее войну тоже не напишешь, и
бояться этого не следует.
А насчет неграмотного разговора
Кузьмича хочу Вам сказать следую­
щее: ведь вот много генералов, пол­
ковников, командиров такого ранга
выведено и в «Живых и мертвых», и
в «Товарищах по оружию», и в «Сол­
датами не рождаются», однако ни
один из них у меня таким языком,
как Кузьмич, не говорит; то есть я
не изображаю это как всеобщее явле­
ние среди командного состава армии.
Наоборот, изображаю это скорее как
исключение,— правда, не сказал бы,
что такое уж редкое в жизни. Вы же

считаете, что я вообще не должен
был писать в своем романе ип одно­
го человека, который так разговари­
вает? Что если я напишу хоть одного,
то этим скомпрометирую армию? Ото
ведь не так. И я убежден, что Вы
сами так не думаете, а просто в Ва­
шем письме — в этой его части —
сказываются неправомерные требова­
ния к дистилляции, приглаживанию
языка героев...
1964

...Что касается фразеологии воен­
ного времени, то, я думаю, писатель
должен употреблять ее без полити­
канства, употреблять исторически
верно. Как тогда говорили — так и
писать. Чаще всего тогда говорили:
«немцы», говорили «немец», говорили
«он». «Гитлеровцы» больше писали в
сводках п всяких официальных доне­
сениях об уничтожении противника.
«Фашист», «фашисты» говорили, и
довольно часто, хотя, конечно, гораз­
до реже, чем «немец» или «немцы».
В особенности часто говорили про
авиацию: «Вон, фашист полетел». Тут
почему-то чаще говорили именно
«фашист», а не «немец».
В общем, все эти словоупотребле­
ния нужно проверять собственным
слухом и памятью, а не привходящи­
ми соображениями...
1963

...Вы с большой горечью описали то
поле боя, с которого не вернулся Ваш
отец.

О собственной

работе

609

Из переписки

Понимаю горькое чувство, с кото­
рым Вы там были. С этим горьким
чувством и мне доводилось встре­
чаться па многих местах неудачных,
тяжелых для нас боев сорок первого,
сорок второго годов, где мне при­
шлось побывать тогда и пришлось
оказаться впоследствии.
Наука войны далась нам тяжело.
И когда я читаю, скажем, замеча­
тельные стихи Твардовского «Я убит
подо Ржевом...», я всегда думаю о
тех жертвах первых лет войны, ко­
торых могло бы быть меньше, если
бы мы были лучше готовы к пей.
Это горькое чувство.
Насчет изображения женщин в мо­
ем романе не хочу с Вами спорить —
это не дело автора.
Одних женщин в своей книге я
люблю, уважаю, других не люблю и
не уважаю. Я не сторонник распу­
щенности нравов и знаю цену верно­
сти и что она значила для человека
па фронте.
Но все-таки оценивать женщину
только с одной этой стороны, мерить
ее нравственные качества только тем,
была у нее в жизни одна любовь пли
оказалась не одна, а две, свела ее
жизнь с единственным человеком или
свела с двумя пли даже с тремя,—
одним этим не могу оценивать жен­
щину. Потому что есть в ее жизни
еще н война, на которой люди ведут
себя по-разному. Если, скажем, та­
кая женщина, как изображенная в
моих книгах Таня Овсянникова, про­
шла эту войну честно, как дай бог
всякому мужчине пройти, то для ме­
ня все-таки самое главное это, а не

ее неудачная семейная жизнь с пер­
вым мужем пли ее дальнейшая, не
простая личная судьба.
Мы, говоря о мужчинах па воине,
привыкли все-такп, беря в соображе­
ние все обстоятельства, главным счи­
тать, однако, то, как воюет этот че­
ловек. О женщинах па воине почемуто иногда начинают рассуждения со­
всем с другого. Не думаю, чтобы это
было правильно!
Я говорю о принципе. А поправи­
лось пли не поправилось Нам, как
написаны у меня женщины в книге,
спорить трудно. Раз не поправились,
значит, не понравились.
1972

...Не скрою — Ваше письмо крайне
удивило меня. Среди многих других
положительных
персонажей моей
книги «Живые и мертвые», то есть
среди людей, которых я, автор, люб­
лю, действительно есть фотокоррес­
пондент Мишка Вайнштейн. Имя это
настоящее, фамилия немножко изме­
ненная, а за этим литературным об­
разом в моей памяти стоит глубоко
симпатичный для меня облик моего
фронтового товарища; немножко па­
хала, по добрейшей души человека,
может быть, пе очень развитого и не
шибко культурного, по верного, на­
дежного товарища, преданного сво­
ему делу и храброго.
Таким был этот мой погибший па
фронте товарищ, такого я его и пашгеал, п думаю, что будь он сам жив,
он бы над одними страницами моего

610

романа, касающимися его, улыбнул­
ся, а другими был бы тронут, потому
что почувствовал бы мою любовь к
ному, которую, кстати сказать, пока
что, кроме Вас, без труда заметили
все другие люди, что читали мой ро­
ман п говорили пли писали мне о
нем.
Ваше письмо пе только удивило, по
и огорчило меня.
Вы, не употребляя, правда, прямо
этого слова, обвиняете меня в анти­
семитизме.
Обвинение тяжелое и несправедли­
вое, ибо поистине надо, чтобы мысли
человека имели какой-то странный,
болезненный ход, для того, чтобы он
увидел обиду для еврейского народа
в том, как в моем романе выведен
Mi пика Вайнштейн.
Антисемитизм — большое зло и по­
зор. Я глубоко презираю и это явле­
ние и его сознательных, подчерки­
ваю — в первую очередь созпательных носителей.
По всякий национализм, в том чис­
ле н национализм еврейский, тоже
большое зло. А Вы в своем письме,
видимо, даже пс до конца сознавая
это, выступили его носителем.
Только болезненная чувствитель­
ность, окрашенная националистиче­
ским душком, могла заставить Вас
паттнеать мне такое несправедливое
п, я бы сказал, слепое письмо.
Почему для Вас так клипом сош­
лось все именно на Мишке Вайн­
штейне? Почему, не впдя всего хоро­
шего, что сказало о нем, Вы с такой
болезнскиоп тщательностью выиски­
ваете все то, что, но Вашему мпешпо,

может показаться в его образе обид­
ным для евреев?
Я думаю, что за этим стоят п не­
которые Ваши неправильные пред­
ставления о национальной исключи­
тельности, и подчеркнутый п исклю­
чительный интерес к людям прежде
всего своей национальности.
Ваши обвинения, вернее, упреки в
антисемитизме в мой адрес я отме­
таю и думаю, что имею на это полпое право.
А над нехорошим душком Вашего
письма тем более задумайтесь, что
всякого рода подчеркивания еврей­
ской национальной исключительно­
сти,— а этот оттенок есть в Вашем
письме,— только мешают бороться с
антисемитизмом и дают оружие в
руки антисемитам.
Пе обижайтесь, а подумайте над
своей неверной позицией.
1959

...Абсолютно с Вамп согласен, что
национальная принадлежность не
имеет никакого отношения ни к по­
ложительным, ни к отрицательным
качествам человека. И это в совер­
шенно одинаковой мерс относится в
моих книгах к русскому Синцову,
белорусу Климовичу, к еврею Береж­
ному, к нолурусскому-полутатарнну
Сергшлипу. Именно в связи с этим
совершенно не могу понять, почему
у Вас вызвала удивление фраза в
моем романе о том, что «Бережной,
между прочим, по документам ев­
рей». По моей мысли, для такого че­

О собственной

работе

611

Из переписки

ловека, как он, это действительно
между прочим.
Что же касается того, что Карл
Маркс или Свердлов были евреями,
как Вы мне об этом напоминаете в
своем письме,— я это знаю не хуже
Вас, но при этом думаю, что главное
для них в их жизни и работе было
то, что они были революционерами,
а то, что они при этом были еврея­
ми, было для них между прочим, так
же как и для Бережного, о котором
я пишу и в лице которого мне хо­
чется показать настоящего солдата
революции, настоящего коммуниста,
настоящего интернационалиста.
1962

...У меня, разумеется, и в мыслях
нет преуменьшать значение Сталин­
града и сталинградских событий. На­
против. Однако (но только не 5 де­
кабря, то есть за две недели до раз­
грома под Котельнпковом группы
Гота,— как пишете Вы,— а 25 декаб­
ря, как написано у меня в романе,
то есть уже п о с л е ее разгрома)
мысль о том, какие силы следует
оставить вокруг Сталинграда и какие
силы высвободить и когда это сде­
лать,— могла возникать в головах
людей и возникала. О последствиях
того или иного решения трудно га­
дать, но написать о той концепции,
которая возникала наряду с другими
и была отвергнута, я считал себя
вправе. Насколько она была верна в
свете последующих событий,— об
этом можно спорить и, очевидно, бу­

дут спорить. Но все это, вместе взя­
тое, не имеет никакого отношения к
умалению славы
Сталинградской
битвы. Если и есть сейчас охотники
умалить эту славу, то я — не из их
числа.
1962

...Получил Ваше письмо и хочу то­
же прямо, как пишете Вы, написать
Вам о своих взглядах на этот вопрос
и на то, как он затронут в моей кни­
ге.
Я не ставил задачей описывать в
своей книге годы, проведенные Серпплппым в лагере, не только пото­
му, что я для этого недостаточно
знаю, по и потому, что не считаю
полезным для нашего общего дела
сейчас, в этой книге о начале войны,
отводить большее место, чем я отвел,
трагическим для пашей страны и
армии событиям 1937—1938 годов.
Садясь за книгу, я предвидел воз­
можность упреков, подобных Ваше­
му, и шел на то, что они непременно
будут. В то же время я считал и
продолжаю считать себя вправе на­
писать в этой своей книге об этом
периоде так, как я написал.
Я считал необходимым ввести та­
кую фигуру, как Серпнлпп, и пока­
зать, как подобные ему люди, не со­
гнувшиеся и не сломавшиеся, не­
смотря ни па что, с оружием в руках
сражались с фашизмом, защищая
свою Россию, защищая свои идеи
коммунизма.
Мне казалось важным показать

612

фигуру такого человека, показать ее
и действии, на воине, показать, на
что этот человек способен п чего ли­
шались партия, страна, армия в лиде
таких люден, как Сориилин.
Повторяю, сказать об этом мне ка­
залось важным, и при этом казалось
самым важным показать Серпилипа
не в лагере, а на войне, на той вой­
не, о самом тяжелом годе которой
написан этот роман. В этом для меня
суть вопроса о Сериилине.
А теперь о фактической стороне
дела. Я знаю, что у людей были
разные судьбы п что было много лю­
дей, судьбы которых имели другой
конец, чем у Серпилипа.
По я знаю также — и знаю не по­
наслышке, а лично — целый ряд лиц,
у которых была именно судьба Сериилшга. Я думаю, в этом письме нет
нужды перечислять фамилии, Вы
мне поверите и так, если я скажу,
что только я, лично, знаю пять во­
енных людей, чьи имена во время
войны знали миллионы и у которых
был примерпо тот же путь, что у
Серпилипа.
И второе — Вы напоминаете мне о
Toil обстановке, в которой, при всем
их желании, друзьям Серпилипа бы­
ло невероятно трудно, почти невоз­
можно в какой-либо форме хлопотать
за пего, согласен с Вамп.
Но в то же время лично знаю лю­
дей, которые все-таки, с громадным
риском для себя, высказывали мне­
ние о своих товарищах, в виновность
которых они не верили. В то время
это было героическим поступком, по
такие люди все-таки находились. И я

сознательно хотел упомянуть о том,
что такие люди существовали.
Думаю и продолжаю думать, что я
был вправе сказать о ппх.
1959

...Считаю долгом ответить на за­
данный вопрос.
Я думаю, что споры о личности
Сталина и о его роли в истории на­
шего общества — споры закономер­
ные. Они будут еще происходить и в
будущем.
Во всяком случае, до тех нор, по­
ка не будут изучены все стороны
деятельности Сталина во все перио­
ды его жизни.
Я считаю, что паше отношение к
Сталину в прошлые годы, в том чис­
ле шипе преклонение перед ним в
годы воины,— а это преклонение бы­
ло, наверно, примерно одинаковым и
у Вас, и у Вашего бывшего началь­
ника, и у меня,— что это преклоне­
ние в прошлом не дает нам нрава по
считаться с тем, что мы знаем те­
перь, не считаться с фактами.
Да, мне сейчас приятнее было бы
думать, что у меня нет таких, напри­
мер, стихов, которые начинались
словами: «Товарищ Сталин, слы­
шишь ли ты нас...», но эти стихи
были написаны в сорок первом году,
и я не стыжусь того, что они были
тогда написаны, потому что в них
выражено то, что я чувствовал и ду­
мал тогда, в ппх выражена надежда
и вера в Сталина. Я их испытывал
тогда, поэтому и писал. Но с другой

О со б с тве н н о й работе

613

Из переписки

стороны, все, что мы знаем теперь,
обязывает нас переоценить своп пре­
жние взгляды на Сталина, пересмот­
реть их. Этого требует жизнь, этого
требует правда истории...
1964

...Был рад получить Ваше письмо.
Для меня очень важно, когда я чув­
ствую, что мои книги дают представ­
ление о войне людям другого поко­
ления, людям, не видевшим войны.
Для меня важно, конечно, и чтобы
люди моего поколения, прошедшие
через войну, подтвердили, что я на­
писал правду, не осудили меня за
ложь или умолчание.
Но, может быть, еще важнее всетакн — это возможность рассказать
правду о войне людям, не видевшим
ее. В общем-то это огромная задача,
требующая труда многих люден. Но
я испытываю известное удовлетворе­
ние от того, что сделал свою неболь­
шую частицу этого общего труда н
старался сделать ее как мог добро­
совестнее.
Я все-такп решил кончить роман
там, где я копчттл, гт заставить чита­
телей самих подумать над будущими

судьбами моих героев, и Ваше пись­
мо кажется мне еще одним доказа­
тельством того, что я был прав.
Я не знаю, как сложатся судьбы,
взять к примеру, Синцова, Тапи и
Маши. На примере их судеб я хотел
сказать, что война не только убивает
людей — оиа убивает человеческое
счастье. Она создает такие положе­
ния, когда, казалось бы, никто не впповат п все виноваты.
В этом, образованном войной треу­
гольнике я сам своим личным чело­
веческим пристрастием выше всех
нравственно ставлю Таню, малень­
кую докторшу. И па ее плечи я обру­
шил тяжесть зпания и тяжесть ре­
шения. И она приняла то неимовер­
но трудное решение, за которое я со
люблю.
Я не мог написать по-другому, за­
ставить принять ее другое реше­
ние — для меня она была бы уже не
оиа.
И это для меня главное. Главное,
что она приняла это решение.
А как дальше сложится ее судьба
и другие судьбы — я не знаю вместе
с Вамп!
1972

Автобиография

7
Я родился в 1915 году в Петрограде,
а детство провел в Рязани и Сарато­
ве. Моя мать большую часть времени
служила то машинисткой, то дело­
производителем, а отчим, в прошлом
участник японской и германской
войн, был преподавателем тактики
в военном училище.
Наша семья жила в командирских
общежитиях. Кругом тоже жили во­
енные, да и сама жизнь училища
проходила на моих глазах. Военный
быт окружал меня. За окнами, на
плацу, производились утренние и ве­
черние поверки. Мать участвовала
вместе с другими командирскими же­
нами в разных комиссиях содейст­
вия; приходившие к родителям гости
чаще всего вели разговоры о служ­
бе, об армии. Два раза в месяц я,
вместе с другими ребятами, ходил

на продсклад получать командирское
довольствие.
Вечерами отчим сидел и готовил
схемы к предстоящим занятиям.
Иногда я помогал ему. Дисциплина
в семье была строгая, чисто военная.
Все делалось по часам, в ноль-ноль,
опаздывать было нельзя, возражать
не полагалось, слово требовалось дер­
жать, всякая, даже самая маленькая,
ложь презиралась.
Так как и отец и мать были люди
служащие, в доме существовало раз­
деление труда. Лет с шестп-семп па
меня были наложены посильные, по­
степенно разраставшиеся обязанно­
сти. Я вытирал пыль, мел пол, помо­
гал мыть посуду, чистил картошку,
следил за керосинкой, если мать не
успевала — ходил за хлебом п моло­
ком. Времени, когда за меня стелили
постель или помогали мне одевать­
ся,— не помню.
Атмосфера нашего дома и атмо­
сфера военной части, существовав­
шая вокруг, навсегда породили во
мне привязанность к армии и вообще
ко всему военному, привязанность,
соединенную с уважением. Это дет­
ское, не вполне осознанное чувство,
как потом оказалось на поверку, во­
шло в плоть и кровь.
Весной 1930 года, окончив в Сара­
тове семилетку, я вместо восьмого
класса пошел в фабзавуч учиться на
токаря. Решение я принял единолич­
но, родители его поначалу не особен­
но одобряли, но отчим, как всегда
сурово, сказал: «Пусть делает как
решил, его дело!»
Вспоминая, почему я решил тогда

О собственной работе

61 ?

Автобиография

поступить именно так, а нс иначе, я
вижу две достоверных причины: пер­
вая и главная — пятилетка, трактор­
ный завод, который был только что
построен недалеко от нас, в Сталин­
граде, общая атмосфера романтики
строительства, которая захватила ме­
ня уже в шестом классе школы. Вто­
рая причина — желание самостоя­
тельно зарабатывать; мы жили туго,
в обрез, и когда я на второй год
фабзавуча стал приносить тридцать
семь рублей в получку, это имело
практическое значение для семейно­
го бюджета.
В ФЗУ мы четыре часа в день за­
нимались теорией, а четыре часа ра­
ботали, сперва в собственных мас­
терских, а потом на заводах. Мне
пришлось работать в механическом
цеху завода «Уннверсаль», выпускав­
шего американские патроны для то­
карных станков.
Поздней осенью 1931 года я вместе
с родителями переехал в Москву и
весной, окончив фабзавуч точной ме­
ханики, пошел работать токарем
четвертого разряда спачала на авиа­
ционный завод, а потом в механиче­
ский цех кинофабрики «Межрабпомфильм».
Руки у меня были отнюдь не зо­
лотые, и специальность токаря да­
лась мне с великим трудом; однако
постепенно дело пошло на лад, через
несколько лет я уже работал по седь­
мому разряду.
В эти же годы я стал понемногу
писать стихи. Мне случайно попа­
лась книжка сонетов французского
поэта Эредиа «Трофеи» в переводах

Глушкова-Олеропа. Затрудняюсь объ­
яснить, почему эти холодновато-кра­
сивые стихи произвели на меня то­
гда настолько сильное впечатление,
что я написал в подражапие им це­
лую тетрадку собственных сонетов.
После сонетов я быстро сочинил не­
сколько поэм — одну из времен граж­
данской войны, другую — в виде
длиннейшего разговора с памятни­
ком Пушкину. Ее я написал, только
что перед этим, одним духом, одолев
всего Маяковского.
Постепенно я стал писать стихи
все чаще и чаще, они нравились мо­
им родным и товарищам по работе,
но я сам не придавал им особенной
цены. Стихи были иногда звучные,
но подражательные.
Осенью 1933 года я прочитал не­
сколько статей о Беломорстрое — им
были полны тогда все газеты — и на­
писал длинную поэму под названием
«Беломорканал». В громком чтении
она производила известное впечатле­
ние на слушателей. Кто-то посовето­
вал мне сходить с ней в литератур­
ную консультацию — а вдруг возь­
мут и напечатают?
Не особенно веря в это, я, однако,
не удержался от соблазна и пошел
на Большой Черкасский переулок,
где па четвертом этаже, в тесной, за­
ставленной столами комнате поме­
щалась литературная консультация
Гослитиздата. Заведовал ею Влади­
мир Иосифович Зеленский, писавший
когда-то в «Правде» под псевдони­
мом Леонтий Котомка, а консультан­
тами работали Анатолий Константи­
нович Котов, Сергей Васильевич

61 6

Бортник и Стефан Юрьевич Коляд- гим человеком, вдруг сказал: «Ладно,
жпн. Это были люди тогда еще сами теперь можно — в набор!» Сборник
«Смотр сил» ушел в типографию.
молодые и беззаветно отдававшие
все свис служебное и неслужебное
Оставалось ждать его выхода.
время кропотливой и далеко не все­
Летом я получил отпуск на рабо­
гда благодарной работе с начинаю­ те, и мне захотелось поехать на Бе­
щими; как раз в это время литкон- ломорканал и увидеть своими глаза­
сультадня Гослитиздата выпуска­ ми то, о чем я писал стихи по чужим
ла очередном, второй сборник моло­ газетным статьям. Когда я робко за­
дых авторов иод названием «Смотр говорил об этом в консультации Гос­
сил».
литиздата, обнаружилось, что это
Коляджин, к которому я принес
не плохая идея и что в секторе
свою поэму, прочел ее и сказал, что культмассовой работы, быть может,
хотя у меня есть способности, но над даже найдутся деньги, чтобы помочь
поэмой предстоит еще много работы.
мне поехать. Через несколько дней
И я стал работать; в течение пол уго­ мне в самом деле выдали триста
да я чуть ли не каждые две педели
рублей, я добавил их к своим отпуск­
заново переделывал поэму и прино­ ным и поехал в Медвежью Гору, где
сил ее Коляджину, а оп заставлял
помещалось управление так называе­
меня брать ее обратно и снова пере­ мого Белбалтлага, занимавшегося до­
делывать. Наконец, весной, он р е­ стройкой ряда сооружений капала.
13 кармане у меня лежала справка,
шил, что мы оба совершили с поэмой
все, что могли, н понес ее Василию выданная культмассовым сектором
Васильевичу Казину, который редак­ Гослитиздата, в которой значилось,
тировал в Гослитиздате поэзию. Ка­ что Симонов К. М. — молодой поэт с
для
зни прочитал поэму и тоже сказал, производства — направляется
что у меня есть способности, по поэ­ сбора материала о Беломорканале и
ма как поэма никуда не годится, из что культмассовый сектор Гослитиз­
нее можно выбрать лишь отдельные дата просит оказать означенному
поэту всяческое содействие.
удачные места. Вот этп-то места, или,
На Беломорканале я пробыл месяц.
как он выразился, фрагменты, после
Большую часть времени я прожил
того как я над ними еще поработаю,
наверно, можно будет включить в на одном из лагерных пунктов не­
подалеку от Медвежьей Горы; было
сборник «Смотр сил».
Всю весну и начало лета я вновь мне девятнадцать лет, и в том бара­
каждый день, приходя с работы, до­ ке, где я пристроился в каморке лапоздна сидел и корпел, но теперь герпого воспитателя (тоже, как и все
уже не над поэмой, а над этими остальные, заключенного), никто, ко­
фрагментами. Наконец, когда я «ко­ нечно, не принимал меня всерьез за
нец изнемог под грузом поправок, писателя, персона моя никого не ин­
Казни, казавшийся мне очень стро­ тересовала и не стесняла, и поэтому

О собственной работе

617

Автобиография

люди были при мпс такими, какими
они был гг на самом дело. Когда я
рассказывал о себе и говорил, что хо­
чу написать поэму про Беломорканал
(а я действительно хотел написать
вместо прежней новую поэму), к
этому относились с юмором и сочув­
ствием, хлопали по плечу и говори­
ли: «Давай пробивайся!»
Вернувшись в Москву, я написал
эту новую поэму. Называлась она
«Горизонт», была написала неудобо­
варимыми стихами, но за пей уже
стояло какое-то реальное содержа­
ние,— я кое-что видел и знал. В кон­
сультации мне посоветовали пойти
учиться в открывшийся недавно по
инициативе А. М. Горького Вечер­
ний рабо4iiii литературный универ­
ситет и даже написали рекоменда­
цию.
В начале сентября, сдав приемные
испытания, я нашел свою фамилию
в длинном списке принятых. В этих
списках, вывешенных осенью 1934
года в коридорах знаменитого «Дома
Герцена», было много фамилий лю­
дей, так никогда и не ставших писа­
телями, но было и пемало имен, пыне
известных в поэзии, среди них имела
Сергея Смирнова, Сергея Васильева,
Михаила
Матусовского,
Виктора
Бокова, Ольги Высотской, Яна Са­
шина.
Учиться первые полтора года бы­
ло трудно; я продолжал работать то­
карем, сначала в «Межрабпомфильме», а потом на кинофабрике «Техфильм». Жил я далеко, за Семенов­
ской заставой, работал на Ленин­
градском шоссе, лекции были после

работы, а после лекций по ночам я
продолжал писать и переписывать
свою поэму о Веломорстрое, которая
чем дальше, тем делалась все длин­
нее. У меня и так но оставалось вре­
мени на сон, а тут еще выяснилось,
что я гораздо меньше начитан, чем
мне это казалось, а верней, что я
попросту очень мало читал, и мне
пришлось,
в
срочном
порядке,
громадными порциями глотать ли­
тературу.
Па втором курсе стало ясно, что
делать сразу три дела — работать,
учиться и писать — я больше не мо­
гу, и мне скрепя сердце пришлось
оставить работу и положить зубы на
полку, потому что стипендий нам
тогда еще не давали, а моих стихов
еще не печатали.
Говоря об этом времени, не могу
не упомянуть о людях, о которых я
неизменно думаю с особенно боль­
шой благодарностью, вспомипая своп
молодые годы. Это мои руководители
на поэтическом семинаре в Литера­
турном институте Илья Дукор и Ле­
онид Ивапович Тимофеев и мои поэ­
тические наставники тех лет Влади­
мир Луговской и Павел Антоколь­
ский.
В 1936 году в журпалах «Молодая
гвардия» и «Октябрь» были напеча­
таны мои первые стихи, а в 1938 го­
ду под названием «Павел Черпый»
наконец вышла из печати, отдельной
книжкой, та самая поэма о Беломор­
канале, с первым вариантом которой
я пять лет назад пришел в литконсультацию. Она не принесла мне ра­
дости, когда вышла, но зато научила

618

меня работать за тс пять лет, что я
ее писал и переписывал.
Однако ые публикация первых сти­
хов и не выход первой моей книжки
сделались для меня той ступенью,
шагнув на которую я почувствовал,
что, кажется, и в самом деле начинаю
писать стихи.
Это чувство у меня точно и опре­
деленно связано с одним днем и од­
ним стихотворением.
Однажды, вскоре после того как
газеты напечатали известие о гибели
под Уэской в Испании командира
Интернациональной бригады генера­
ла Лукача, я вдруг узнал, что леген­
дарный Лукач — это человек, кото­
рого я не раз видел и которого еще
год назад запросто встречал то в
трамвае, то па улице, что генерал
Лукач — это писатель Мате Залка.
В тот же вечер я сел и написал сти­
хотворение «Генерал».
Я говорил в нем о судьбе Мате
Залкн — генерала Лукача, но внут­
ренне в то же время с юношеской
прямотой и горячностью отвечал сам
себе на вопрос — какой я вижу судь­
бу своего поколения в наше револю­
ционное время? G кого лепить
жизнь?
Да, именно так, как Мате Залка,
мне хочется прожить и свою собст­
венную жизнь. Да, именно за это
мне будет не жаль отдать ее!
Стихи «Генерал» были написаны
одним духом, в них хромали рифмы
п попадались неуклюжие строчки; по
сила того чувства, которое было в
моей душе, все-таки, как мне кажет­
ся, сделала эти стихи моими первы­

ми настоящими стихами. На этом,
собственно, и пора поставить точку,
рассказывая о том, как ты начинал.

2
Свою дальнейшую биографию —
профессионального литератора, при­
нятого в 1938 году в члены Союза
писателей,— я изложу лишь в самых
общих чертах. Если о том времени,
когда ты еще не печатался или толь­
ко начинал печататься, в сущности,
только тьт сам и можешь рассказать,
то обо всем последующем в жизни
писателя говорят главным образом
его книги.
Поэтому все дальнейшее в этой
автобиографии будет лишь кратким
комментарием к наиболее существен­
ному — к книгам.
Осенью 1938 года, закончив Лите­
ратурный институт имени А. М. Горь­
кого, я поступил учиться в аспиран­
туру МФЛИ. Летом 1939 года сдал
первые три экзамена кандидатского
минимума. В августе того же года,
по предписанию Политуправления
Красной Армии, уехал на ХалхинГол, в Монголию в качестве военно­
го корреспондента газеты «Героиче­
ская красноармейская» и к занятиям
в ИФЛИ уже не возвращался.
После возвращения с Халхип-Гола,
во время финской войны, закончил
двухмесячные курсы военных кор­
респондентов при Академии имепи
Фрупзе. Но на фронт после оконча­
ния курсов не попал — война уже
кончилась.
В 1940 году я написал первую свою

О с о б с т в е н н о й }>аботе

619

Автобиография

пьесу, в конце этого же года, под
названием «История одной любви»,
поставленную на сцене Театра име­
ни Ленинского комсомола. А вслед
за этим написал и вторую пьесу —
«Парень из нашего города», постав­
ленную в том же театре уже в канун
войны.
С осени 1940 года по июнь 1941-го
учился на курсах военных коррес­
пондентов при Военно-политической
академии. Окончил их в середине
нюня 1941 года и получил воинское
звание интенданта второго ранга.
В нюне 1941 года я стал кандида­
том партии. 24 июня 1941 года был
призван из запаса и с предписанием
Политуправления Красной Армии
выехал на работу в газету «Боевое
знамя» Третьей армии в район Грод­
но. В связи со сложившейся на фрон­
те обстановкой до места назначения
не добрался и был назначен в редак­
цию газеты Западного фронта «Крас­
ноармейская правда». Работал там до
20 июля 1941 года. Одновременно как
нештатный корреспондент посылал
поенные корреспонденции в «Изве­
стия». С 20 июля 1941 года был пе­
реведен военным корреспондентом в
«Красную звезду» и служил в «Крас­
ной звезде» до осени 1946 года.
В нюне 1942 года я был принят в
члены партии.
В 1942 году мне было присвоено
звание старшего батальонного ко­
миссара. В 1943 году — звание под­
полковника, а после войны — полков­
ника.
•В 1942 году я был награжден ор­
деном боевого Красного Зпамени, а

в 1945 году — двумя орденами Вели­
кой Отечественной войны первой сте­
пени, чехословацким Воепным кре­
стом и орденом Белого Льва, а после
войны, за участие в боях на ХалхинГоле,— монгольским орденом СухэБатора.
За заслуги в области литературы
был награжден в 1939 году орденом
«Знак Почета», в 1965 году — орде­
ном Ленина, в 1971 году — вторично
орденом Ленина.
Большая часть моих военпых кор­
респонденций в годы войны публи­
ковалась в «Красной звезде», а неко­
торые в «Правде». Кроме корреспон­
денций, составивших четыре книги
«От Черного до Баренцева моря»,
книгу «Югославская тетрадь» и кни­
гу «Письма из Чехословакии», и дру­
гих корреспонденций, печатавшихся
только в газетах и не вошедших в
эти книги, я написал в годы войны
пьесы «Русские люди», «Жди меня»,
«Так и будет», а сразу после войны
пьесу «Под каштанами Праги». Кро­
ме того, в годы войны я написал по­
весть «Дни и ночи» (1943—1944 го­
ды) и две книги стихов — «С тобой
и без тебя» и «Война».
Почти весь материал — и для книг,
паписаниых во время войны, и для
большинства книг, паписаниых мною
после войны,— мне дала работа
военным
корреспондентом
на
фронте.
В связи с этим, пожалуй, сто­
ит дать представление о том, как
складывалась в годы войны ге­
ография этой корреспондентской ра­
боты.

620

Исполняя обязанности военного Ленинградский фронт, от начала про­
корреспондента «Красной звезды», я рыва линии Маннергейма до взятия
июль — август — Первый
в разное время находился на следую­ Выборга;
Белорусский фронт, Люблин, Майдащих фронтах:
1941 год: июль — Западный фронт; нок; август — сентябрь — в частях
август — сентябрь — Южный фронт, Второго и Третьего
Украинских
Приморская армия — Одесса, Особая фронтов в период наступления от
Крымская армия — Крьтм, Черномор­ Ясс до Бухареста, затем в Болгарии,
ский флот; октябрь и ноябрь — Мур­ Румынии и Югославии; октябрь — в
манское направление Карельского Южной Сербии у югославских парти­
фронта, Северный флот; декабрь — зан. После освобождения Белграда —
полет в Италию на пашу авиацион­
Западный фронт.
1942 год: январь — Закавказский
ную базу в Бари.
фронт (Новороссийск, Феодосия);
1945
год: январь — апрель — Чет­
январь— февраль— Западный фронт; вертый Украинский фронт, Закарпат­
февраль — март — Керченский полу­ ская Украина, Южная Польша, Сло­
остров; апрель — май — Мурманское вакия, в наших частях и в частях
направление Карельского фронта; Чехословацкого корпуса; конец апре­
июль — август — Брянский
фронт, ля — Первый Украинский
фронт,
Западный фронт; август—сентябрь— ветрела с американцами в Торгау
Сталинградский фронт; ноябрь — Последние дни боев за Берлин — в
Мурманское направление Карельско­ частях Первого Украинского и Пер­
го
фронта;
декабрь — Западный
вого Белорусского фронтов. Присут­
фронт.
ствовал при подписании капитуля­
1943
год: январь — февраль —
ции германской армии в Карлсхормарт — Северокавказский и Южный
сте. 10 мая был в Праге.
фронты; апрель — Южный фронт;
После войны мне пришлось, в обмай — июнь — отпуск,
полученный щей сложности около трех лет, про­
от редакции для написания «Дней и быть в многочисленных зарубежных
ночей». Жил эти месяцы в Алма-Ате командировках. Наиболее длительны­
и вчерне написал книгу почти до
ми и значительными для меня были
конца. Июль — Курская дуга; ав­
поездки, непосредственно связанные
густ — октябрь — несколько поездок
с корреспондентской и писательской
в армии Центрального фронта. Де­
работой: поездка в Японию (декабрь
кабрь — корреспондент
«Красной
звезды» на Харьковском процессе 1945 — апрель 1946 года), США (ап­
над немцами, организаторами массо­ рель 1946 — июль 1946), Китай (ок­
тябрь 1949 — декабрь 1949) — боль­
вых убийств населения.
1944
год: март — апрель — Первый шую часть этой последней поездки я
и Второй Украинские фронты; май — совершил в качестве военного кор­
Второй Украинский фронт; июнь — респондента «Правды» при 4-й Поле­

О со бственной работе
A

вой Китайской армии в Южном Ки­
тае.
С 1958 по I960 год я жил в Таш­
кенте, работал там как разъездной
корреспондент «Правды» по респуб­
ликам Средней Азин. На эти годы
приходятся многие поездки на ТяньШань, на Памир, в Голодную степь,
в Каршппскую степь, в Кызылкумы,
в Каракумы, по трассам строящихся
газопроводов.
1963—1967 годы — я, тоже в каче­
стве специального корреспондента
«Правды», ездил в Монголию, на
Таймыр, в Якутию, Красноярский
край, Иркутскую область, на Коль­
ский полуостров, в Казахстан, в Ха­
баровский край, в Приморье, на
Камчатку, в Магадан, на Чукотку.
В 1970 году ездил во Вьетнам.
Моя общественная деятельность в
послевоенные годы складывалась
так: с 1946 по 1950 год и с 1954 по
1958 — главный редактор журнала
«Новый мир». С 1950 по 1953 — глав­
ный редактор «Литературной газе­
ты». С 1946 по 1959 и с 1967 года по
сие время — секретарь Союза писате­
лей СССР. С 1946 по 1954 год - де­
путат Верховного Совета СССР. С
1955 по 1959 — депутат Верховного
Совета РСФСР. С 1952 по 1956 го д кандидат в члены ЦК КПСС. С 1956
но 1961 — член Центральной Ревизи­
онной Комиссии КПСС.
На протяжении моей литературной
деятельности мне были присуждены
три Государственных премии СССР
первой степени — за пьесы «Парень
из нашего города» и «Русский во­
прос» и книгу стихов «Друзья и вра­

lii

621

оО пографпл

ги»; три Государственных премии
СССР второй степени — за пьесы
«Русские люди», «Чужая тень» и по­
весть «Дни и ночи» п Государствен­
ная премия РСФСР имени братьев
Васильевых по кинематографии — за
фильм «Живые и мертвые».
В 1974 году за трилогию «Живые
н мертвые» мне была присуждена
Ленинская премия. В том же году
мне было присвоено звание Героя
Социалистического Труда.
В 1966 году я был избран членомкорреспондентом Академии искусств
Германской Демократической Рес­
публики.
В послевоенное время я, как и
раньше, продолжал работать в поэ­
зии и драматургии, паипсал несколь­
ко пьес, среди которых «Русский во­
прос» и «Четвертый» считаю более
удачными, чем другие. Выпустил три
книги новых стихов — «Друзья и
враги», «Стихи 1954 года» и «Вьет­
нам, зима семидесятого...» и довольно
много занимался поэтическими пере­
водами, вошедшими в различные мои
книги.
Однако главным для меня в после­
военные годы была работа над про­
зой. Мною опубликовано за это вре­
мя: роман «Товарищи по оружию»,
повесть «Дым отечества», книга по­
вестей «Из записок Лоиатнпа» и
четыре
кппги
военных дневни­
ков:
«Каждый
день — длинный»,
«Далеко на Востоке», «Записки мо­
лодого человека» и «Незадолго до
тишины».
В 1959 году я начал публиковать,
а в 1971-м закончил публикацией

622

цикл своих книг, посгштцеппых Ве­
ликой Отечественной войне. П имею
в виду книги «Живые и мертвые»,
«Солдатами не рождаются» и «По­
следнее лето», которые теперь, после
завершения работы, составили еди­
ный роман в трех книгах с общим
заглавием — «Живые и мертвые».
Последняя по времени, написанная в
1972 году, повесть «Двадцать дней
без войны» продолжает цикл «Пз за­
писок Лопатина».

1974 и 1975 годы я работал над
подготовкой к печати своих военных
дневников 1941 — 1944 годов. Они на­
печатаны ныне в журпале «Друж­
ба народов», но мне предстоит
еще работа над сведением всех сво­
их военных дневников в единую
большую книгу «Разные дни вой­
ны». Этим я ceiiчас главным образом
и занят.
1975

От автора

Д ороги

Прибавочная стоимость . . . .
8
Письмо господину Уиксу . . . .
13
Сады на ноле б о я .......................
29
Мысли в с л у х .................................
47
Речь на митинге в Сап-Франциско
59
Речь на митнпге в Торонто . .
67
Хотят ли русские войны? . . .
69
По ту сторону океана . . . .
75
Вьетнам, декабрь 1970-го . . .
85
П о э т ................................................
93
О памяти и памятниках . . . .
99
В свои восемнадцать лет..............
106
Люди и д е л о ...................................... 117
Воспоминания

Встречи с Ч ан ли пом ...................
128
Из записей об И. А. Пупппе . . 151
Несколько глав из записей об
А. Т. Твардовском......................... 163
Халхингольская страница ( И з з а ­
п и с о к о Г. К . Ж у к о в е )
. . . 187
О Владимире Александровиче Луг о в с к о м ..............................................198
Об Иване Николаевиче Персепеве 203
О Николае Михайловиче Горча­
кове ................................................... 214
О Дмитрии Николаевиче Орлове 217
О Всеволоде Илларионовиче Пу­
довкине ........................................
221
О Петре Петровиче Кончаловском 228
О Дмитрии Иосифовиче Гулиа . 232
Об Эльзе Т р и о л е................................. 236
О Витезславе П езв а л е..................
240
Об Эрнсте Б у ш е ..................................244
218
О Пазыме Хикмете . . . . . .
О Пабло Н е р у д е ..................................253

62 4

Война

Ж и зн ь , к н и ги , р ук о п и си

и

вскоре

после

нее,

1942

—

1947

Читая Т о л сто го ............................
Ш ол охов.........................................
Думаю о Х ем и н гу эе...................
О трех ромапах Михаила Булга­
кова .............................................
Ч е л о в е к ...........................................
На родном своем языке . . . .
Для долгою пользования . . .
Борис Горбатов и его «Ячейка» .
Человек и книга .
. . . .
Товарищ с Западного фронта . .
В одной кабине ............................
Убийство, ставшее самоубийством
Прошлое — перед глазами . . .
«По золотая середина» . . . .
О чувстве ответственности . . .
О советском патриотизме . . .
Удивительный человек , . . .
Из переписки .................................

260
274
278
298
306
308
314
317
321
324
328
332
336
345
353
357
363
366

Писатель-боец.......................................440
Сила солдатского сердца . . . .
443
«М аш енька»........................................ 447
«День вой н ы »......................................451
«Сталинград».......................................455
Письма в т е а т р ..................................400
Письма о с т и х а х .............................. 485
О собст вен н ой работ е

Перед повой р абот ой ........................ 504
Вопреки пли благодаря? . . . .
517
Ответы на вопросы журнала
«Ж урналист»................................... 523
Из чего складывается работа . 531
Книги, но не только книги . . 541
Разговор с Кристой Вольф . . 570
Из п е р еп и ск и .................................... 581
Автобиография...................................614

Симонов
Константин Михайлович
Сегодня и давно
М , « С о в е т с к и й г ш с а г е л ь * > , 1 9 7 6, 6 24 г г р .
П л а н в ы п у с к а 1 97 6 г.
361
Х удожник

В Е. Ваясриус

Редактор

Е II. Конюхова
Х у дож* р е д а к т о р
Н . С. Лавнснты в
Тех и

редактор

П. М. Минская

К о р р е и го р
Ф. Л . Р ь п к и н а

С д а н о в н а б о р 3 0 /1 Х 19 7 5 г
П о д п и с а н о к п е ч а т и 2 8 / 1 V 1 9 7 6 г.
А 0 9 1 4 8 . Б у м а г а 6 0 х 8 4 !/ , 6 № 1.
П е ч . л 39 ( 3 6 , 2 7 ) . У ч - п з д л . 3 9 ,1 8 .
Т и р а ж 75 0 0 0 э к з . З а к а з № 71 4.
Ц е н а 1 р. 92 к.
И зд а т ел ь ств о «С оветский п и сател ь ».
М о с к в а Г-69, у л . В о р о в с к о г о , И .

Тульская типограф ия «Союзполпграфпрома» при Г осударственном комитете
С о в е т а М и н и с т р о в С СС Р п о д е л а м
издательств, полиграфии и книж ной
т о р го в л и , г Т у л а , п р о с п е к т нм.
В И Л е н и н а , 109