Предисловие
Аполлоний Тианский. Агония древнего римского общества, в его политическом, нравственном и религиозном состоянии
Схоластика XIX века
Физиологические эскизы Молешота
Московские мыслители
Очерки из истории труда
Прогресс в мире животных и растений
Историческое развитие европейской мысли
Реалисты
Перелом в умственной жизни средневековой Европы
Исторические идеи Огюста Конта
Мыслящий пролетариат
Популяризаторы отрицательных доктрин
Примечания
Указатель имен
Указатель библейских и мифологических имен
Содержание
Text
                    о б атеизме,

религии

и церкви


Научно¬ атеистическая библиотека Д. И. Писарев
 об атеизме,
 религии
 и церкви Москва «Мысль» 1984
ВБК 86.1
 П 84 РЕДАКЦИИ НАУЧНОЙ И УЧЕБНОЙ
 ЛИТЕРАТУРЫ АОН при ЦК КПСС Редакционная коллегия: Составитель
 и автор предисловия,
 примечаний и указателей доктор философских наук
 А. Ф. Окулов
 ( председатель),
 доктор философских наук
 X. Н. Момджян, кандидат философских наук
 Э. И. Розенберг
 Ответственный редактор
 доктор философских наук
 А. Ф. Окулов доктор философских наук
 А. Д. Сухов, кандидат философских наук
 Ю. 77. Зуев, кандидат исторических наук
 Г. С. Лялина
 {ученый секретарь) Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви/
 П34 Акад. обществ, наук при ЦК КПСС. Ин-т науч. ате¬
 изма.— М.: Мысль, 1984. — 416 с.— (Науч.-атеист. В пер.: 1 р. 80 к. Книга является первым в советской литературе изданием, дающим
 наиболее полное представление о взглядах русского революционного
 демократа Д. И. Писарева по проблемам атеизма, истории критики
 религии и церкви. Значительную часть сборника составляют его рабо¬
 ты: «Аполлоний Тианский», «Перелом в умственном .развитии средневе¬
 ковой Европы», «Историческое развитие европейской мысли», которые
 в советский период не издавались. Книга рассчитана не только на специалистов и пропагандистов
 научного атеизма, но и на широкий круг читателей, интересующихся
 историей русского освободительного движения. б-ка). 0400000000-162
 П 004(01 )-84 КБ—15—1—84 ББК 86.1
 2 © Издательство «Мысль». 1985
Предисловие Выдающийся русский революционный публицист-
 демократ, литературный критик, философ-материалист
 Дмитрий Иванович Писарев (1840—1868) оставил яр¬
 кий след в истории русской общественной мысли.
 В сложный период, наступивший после спада волны
 революционно-освободительного движения 1859—1861 гг.,
 когда А. И. Герцен и Н. П. Огарев были в эмиграции,
 Н. Г. Чернышевский, Н. В. Шелгунов и другие — в си¬
 бирской ссылке, Писарев, открыто защищая идеи рево¬
 люционной демократии, стал фактически идейным вож¬
 дем революционно-демократической молодежи 60-х го¬
 дов. Одной из важных сторон революционно-демокра¬
 тической деятельности Писарева была его упорная,
 страстная борьба против религии как серьезного пре¬
 пятствия на пути освободительного движения. Сохрани¬
 лось множество свидетельств о влиянии атеистической
 пропаганды Писарева на формирование мировоззрения
 молодежи 60-х годов. Писарева читали с упоением, его
 произведения тайком переписывались, передавались из
 рук в руки. Современники публициста более всего цени¬
 ли в нем смелость мысли, он был для них признанным
 «учителем атеизма»1. В чем состоял секрет огромной популярности Пи¬
 сарева? Видимо, в том, что в нем органически сочета¬
 лись высокая идейная убежденность и принципиаль¬
 ность революционера с необъятными знаниями и фено¬
 менальной памятью исследователя; в необыкновенном
 таланте публициста, в той задушевной искренности, с
 которой он разговаривал с читателем; в том, что он
 открыто делился со своими сверстниками всем, что до¬
 велось ему самому пережить. Он был уверен, что убеж¬
 дения невозможно кому-либо навязать, их нельзя взять
 взаймы; они должны быть выработаны, выстраданы
 каждым. Именно такой путь проделал юноша Писарев, * * * 1 См. Русанов Н. С. На родине. 1859—1882. М., 1931, с. 86.
Научно-атеистическая библиотека Г> прежде чем стал убежденным революционером-демокра-
 том и атеистом. Писарев вырос в семье, весь уклад жизни которой
 менее всего располагал к свободолюбивым настроениям.
 Первым учителем, обучавшим его грамоте, был пригла¬
 шенный матерью дьячок. И в детстве, и в ранней юно¬
 сти Писарев был верующим. Более того, в студенческие
 годы он был вовлечен товарищами по университету в
 религиозно-мистический кружок, так называемое Обще¬
 ство мыслящих людей с целью возродить христианство
 в его истинном, идеальном смысле. Трудно сказать, как развивалось бы его мировоз¬
 зрение дальше, если б не серьезные перемены, проис¬
 шедшие в его жизни в 1859 г. Это было бурное пред-
 реформенное время. В обществе почти открыто гово¬
 рили о необходимости отмены крепостного права, ре¬
 формы образования, эмансипации женщин. Среди жур¬
 налов, стремившихся с демократических позиций подой¬
 ти к решению многих назревших проблем, оказался и
 появившийся в 1859 г. журнал «Рассвет». Его созда¬
 тель В. Кремпин решил привлечь к сотрудничеству в
 журнале нескольких студентов Петербургского универ¬
 ситета. В их числе оказался и Писарев. И, как писал
 он впоследствии, работа в журнале насильно вытащи¬
 ла его «из закупоренной кельи на свежий воздух»2. Отрицательное отношение Писарева к религии
 возникло не сразу. Оно складывалось и развивалось в
 тесной связи с его политическим ростом, накоплением
 жизненного опыта, углублением его понимания обще¬
 ственных задач и исторической роли идеалов социализ¬
 ма. Остановимся на некоторых поворотных пунктах
 жизни Писарева и его идейной эволюции. В журнале «Рассвет» начинавшему публицисту
 был предоставлен отдел критики. Поначалу заметки
 Писарева касались различных религиозно-назидатель-
 ных сочинений. Но вот в поле его зрения попадают
 книги, в которых поднимались жгучие проблемы совре¬
 менности. Чтобы разобраться в них, Писарев обра¬ * * * 2 См. Писарев Д. И. Сочинения в 4-х томах, т. 2. М., 1955.
 с. 177. В дальнейшем ссылка на это издание дается в тексте,
 первая цифра означает том, вторая — страницы.
Д. И. Писарев об атеизме, религии н церкви 7 щается к наиболее популярному в то время журналу
 «Современник». Логика «Современника» поразила юношу. И тогда
 он вопреки декларированному им же в программной
 заметке принципу — не выходить в библиографии за
 круг семейного чтения — начинает все больше внимания
 уделять общественно-политической литературе. А вме¬
 сте с этим у него зарождаются первые сомнения в не¬
 рушимости религиозных убеждений. Это, конечно, не
 была еще критика религии. Но в его заметках уже по¬
 являются недоумения, почему церковь проявляет такую
 нетерпимость к науке, к инаковерующим, к проблеме
 равноправия женщин, оправдан ли аскетизм, к кото¬
 рому церковь призывает верующих, и т. д. Немаловажную роль в «переоценке ценностей»
 Писаревым сыграла его встреча с Н. Г. Чернышевским.
 В мае 1859 г. на одном литературном вечере молодой
 публицист был представлен Чернышевскому. Но эта
 встреча не доставила радости юноше. Из уст самого
 Чернышевского Писарев неожиданно для себя узнал,
 что среди близких ему людей есть жестокие крепостни¬
 ки, казнокрады3. Он был потрясен не только тем, что
 родные скрыли от него факты «скандальной семейной
 хроники», а прежде всего тем, что именно эти люди счи¬
 тали себя вправе внушать юноше понятия о «страхе
 божьем», о чести, совести, долге. Для Писарева, натуры
 удивительно цельной, это не могло пройти бесследно:
 крушение привычных понятий вызвало в нем острей¬
 шую внутреннюю борьбу, приведшую к глубокому ду¬
 шевному кризису. После пережитого им тяжелого за¬
 болевания от старых предрассудков не осталось и
 следа. В октябре 1860 г. Писарев познакомился с редак¬
 тором «Русского слова» Г. Е. Благосветловым и некото¬
 рое время спустя перешел в редакцию этого журнала.
 На страницах «Русского слова» находили отражение
 настроения широких кругов разночинной молодежи,
 приобщившейся к политической жизни в обстановке
 острой борьбы за отмену крепостного права. Журнал
 отличался особым радикализмом. Он решительно от- * * * 3 См. Данилов А. Несколько отрывочных воспоминаний о Д. И. Писареве. — Литературный архив, т. 3. М.-Л., 1951.
Научно-атеистнческая библиотека 8 вергал привычные представления, понятия, традиции,
 которые насаждались религией, моралью, обществен¬
 ным мнением старого строя. С приходом Писарева эти
 тенденции в деятельности журнала еще более усили¬
 лись. Борьба с религией стала для Писарева делом
 жизненной важности. Один из главных мотивов его пуб¬
 лицистики— освобождение личности от всех пут, кото¬
 рые наложили на нее религия и крепостная действи¬
 тельность. Хотя реформа 1861 г. и упразднила крепо¬
 стное право, но остатки его сохранялись и в быту, и
 в сфере семейных отношений, в нравственности, в на¬
 родном образовании и т. д. Между тем в реакционных
 общественно-политических и религиозных журналах, в
 том числе в «Трудах Киевской духовной академии»,
 «Духовном вестнике», «Страннике», одна за другой по¬
 являлись статьи, авторы которых пытались отстоять
 остатки крепостничества, издевались над взглядами ре¬
 волюционных демократов. При таких обстоятельствах
 Писарев и его соратники приходят к выводу, что корен¬
 ные изменения в обществе могут быть достигнуты толь¬
 ко в том случае, если вести борьбу наряду с крепост¬
 ничеством также и с религией и церковью. Уже первые выступления Писарева на страницах
 «Русского слова» были связаны с критикой религии.
 Если вначале молодой критик активно использует в этих
 целях материалы античности, то вскоре он пишет статьи
 «Намеки природы» и «Народные книжки» (1861 г.),
 направленные против отечественных проповедников ре¬
 лигии. Стремление Писарева непосредственно вклю¬
 читься в идейную борьбу и скрестить оружие с россий¬
 скими обскурантами наиболее сильно проявилось в его
 статье «Схоластика XIX века». Защищая идеи Черны¬
 шевского, Писарев провозглашает здесь программу,
 ставшую основой его деятельности в течение ряда лет.
 Демократическая литература, заявляет он, «должна
 бить в одну точку; она должна всеми своими силами
 эмансипировать человеческую личность от тех разно¬
 образных стеснений, которые налагают на нее робость
 собственной мысли, предрассудки касты, авторитет пре¬
 дания, стремление к общему идеалу и весь тот отжив¬
 ший хлам, который мешает живому человеку свободно
 дышать и развиваться во все стороны» (1, ЮЗ).
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 9 Статья Писарева была с возмущением встречена
 представителями цензуры и реакционной журналистики.
 Даже близкий к демократическим кругам цензор
 А. В. Никитенко в своем дневнике 14 октября 1861 г.
 отметил: «В «Русском слове» появился новый пророк в
 модном направлении»4. А в официальном представлении
 он писал, что «Русское слово» «разрушает все автори¬
 теты власти, нравственности, верований... Материа¬
 лизм— его главная... доктрина»5. Мнение Никитенко
 разделяли и некоторые другие либеральные и реакцион¬
 ные деятели того времени, отмечая общность позиций
 «Русского слова» и «Современника». Сам Писарев не раз заявлял о своей солидарности
 с Чернышевским. Однако это не означает, что в то
 время, т. е. в 1860 — начале 1861 г., у них не было раз¬
 личий во взглядах. Отвергая попытки «отцов обще¬
 ства»6 выкраивать людей по одному образцу, Писарев
 выступал тогда против «стремления к общим идеалам».
 Он еще не видел коренного различия между идеалами
 религии и идеалами социализма; и те и другие казались
 публицисту своеобразным покушением на самостоя¬
 тельность личности, воплощением попыток подчинить
 жизнь искусственным, надуманным целям. Это, конечно,
 не могло не отразиться на его атеизме: он отвергал
 тогда религию не во имя социализма, а во имя абстракт¬
 но толкуемого гуманизма. Но во второй половине 1861 г.
 его отношение к социализму существенно меняется: он
 еще не выдвигает социализм в качестве цели своей
 деятельности, но уже выступает против попыток осмея¬
 ния социалистических идеалов со стороны реакционных
 публицистов7. Открытое сочувствие демократическим
 устремлениям, незаурядный литературный талант вы¬
 двигают его в конце 1861 г. в число видных публицистов
 демократического лагеря. Имеются сведения, что
 Н. Г. Чернышевский после смерти Н. А. Добролюбова
 в ноябре 1861 г. предложил Писареву перейти в «Со¬ * * * 4 Никитенко А. Д. Дневник в трех томах, т. 2. М., 1955, с. 227. 5 Цит. по: Евгеньев-Максимов В. Д. И. Писарев и охраните¬
 ли.— Голос минувшего, 1919, JSTs 1—4, январь — апрель, с. 135. 6 См. прим. 3 к статье «Схоластика XIX века». 7 См. История домарксистских социалистических учений и ан¬
 тикоммунизм. Л., 1982, с. 16.
Научно-атенстнчсс к л я библиотека 10 временник»8 (и Писарев об этом вспоминая впослед¬
 ствии не без гордости). Писарев, однако, не принял это
 предложение, ибо, как он сам говорил,, «возлюбил
 «Русское слово»». На страницах «Русского слова» Писарев страстно
 защищал общественно-политические и антирелигиозные
 идеи революционных демократов, едко высмеивал «све¬
 тобоязнь» «российских усыпителей». Его статьи, как
 правило, подвергались хирургическим операциям цен¬
 зуры. Одним из основных доводов при этом выдвига¬
 лась их атеистическая направленность. Писарев ищет
 возможность высказаться в полный голос. Такой случай
 представился ему. В 1862 г. он устанавливает связь с
 участниками революционного подполья, которые берутся
 издать его статью «О брошюре Шедо-Ферроти». Статья*
 написанная в защиту А. И. Герцена от нападок клевет¬
 ников, заканчивалась открытым призывом к свержению
 монархии, к отказу от традиционной морали и религии:
 «...да падут во имя разума дряхлый деспотизм, дряхлая
 религия, дряхлые стропила современной официальной
 нравственности!» (2, 124). Обнаруженная полицией,,
 статья послужила поводом к аресту Писарева; 22-лет¬
 ний публицист был брошен по приговору сената в оди¬
 ночную камеру Петропавловской крепости. Писарев пробыл в заключении четыре с лишним
 года. Жестокое испытание не сломило его, напротив,
 Писарев еще более утвердился в своих взглядах. Как
 только он добился права писать, из-за стен крепости
 хлынул поток его статей. Писарев и в изоляции с не¬
 обыкновенным оптимизмом продолжал революционную
 и атеистическую пропаганду. Он создает в это время
 такие крупные работы по истории атеизма, как «Зарож¬
 дение культуры» («Очерки по истории труда»), «Исто¬
 рическое развитие европейской мысли», «Перелом в
 умственной жизни средневековой Европы». Писарев разработал необычайно гибкую тактику
 борьбы с цензурой, особые литературные приемы, что
 позволило ему в иносказательной форме выражать свои
 революционные идеи. «Против материальной сильт * * * 8 См. Писарева В. Д. Письмо в редакцию «Современника». — Современник, т. CVII. СПб., 1865, с. 219.
д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 11 можно действовать хитростью, — писал он в статье
 «Г енрих Г ейне». — Инквизиторскую проницательность
 меттерниховских ищеек можно всегда обманывать неис¬
 тощимым запасом тех уловок, изворотов, цветистых об¬
 разов и иронических двусмысленностей, которые по¬
 стоянно находятся под руками каждого даровитого
 писателя...» (4, 213). Нередко он обращался к далеким
 историческим событиям, но излагал факты таким обра¬
 зом, что было ясно: речь идет о сегодняшнем дне. Ино¬
 гда он не формулировал вывода, но ходом рассуждения
 вел к нему читателя. Писарев выработал и свой особый
 язык. Современники прекрасно понимали, например,
 что за словами «традиционная доктрина», «теософия»,
 «привычное суеверие» и т. п. скрывается не что иное,
 как религия. Понимали это и цензоры, однако добить¬
 ся запрещения публикации статей Писарева не могли,
 поскольку внешне, текстуально они выглядели весьма
 невинно. Реакция, наступившая в конце 1861 — начале
 1862 г., спад волны освободительного движения поста¬
 вили перед революционной демократией новые задачи.
 Как вести себя в сложившейся ситуации? «Что де¬
 лать?»— таким вопросом заканчивались статьи Писа¬
 рева «Базаров» и «Зарождение культуры» (1863 г.).
 Этим же вопросом озаглавил свой роман и Н. Г. Чер¬
 нышевский (1863 г.). Современники, в их числе и Писарев, восприняли
 роман как своеобразную политическую программу. Мо¬
 лодой публицист немедленно откликнулся на него вос¬
 торженной статьей. Надо заметить, однако, что Писарев
 не во всем соглашался с Чернышевским. В течение не^-
 скольких лет он страстно боролся против религиозной
 проповеди аскетизма, самоотречения и, естественно, не
 мог принять аскетизма и ригоризма Рахметова. Писарев
 задается целью найти такое решение вопроса, которое
 позволило бы каждому человеку, а не только исключи¬
 тельным людям готовить себя к будущим схваткам с
 царизмом. В размышлениях над этим стала склады¬
 ваться его знаменитая «теория реализма». Судя по статье «Реалисты» (1864 г.), Писарев
 хотел найти реальные средства решения современных
 проблем. Реализм в его понимании — это своеобразная
 (Ьилософия жизни, несовместимая с религией и идеализ¬
Научно-атеистическая библиотека 12 мом. Она обязывает человека во всех своих действиях
 руководствоваться реальными потребностями и реаль¬
 ными возможностями. Отсюда следовал вывод об осо-
 ой роли науки в жизни личности и общества и, есте-
 ственно, необходимость еще более упорной борьбы с
 религией. По мере того как развивалась «теория реализма»,
 для Писарева становилось все более ясным, что повсе-
 дневная деятельность должна быть освещена высокими
 идеалами, иначе она теряет смысл, что даже самая ве¬
 ликая идея может и должна «прилепиться» к самому
 обыкновенному делу. Важной вехой на пути такой раз¬
 работки «теории реализма» явился 1865 год. Оживление
 революционно-демократического подполья, появление
 новых кружков, сведения о деятельности русской эми¬
 грации пробуждают у многих представителей револю¬
 ционной демократии новые надежды. Вероятно, настрое¬
 ния эти проникали и к узнику-Писареву. В нескольких
 его работах того времени содержатся отклики на акти¬
 визацию рабочего движения за рубежом. И вот Писа¬
 рев вновь возвращается к проблематике романа «Что
 делать?». В 1865 г. он публикует статью «Мыслящий
 пролетариат», в которой всей силой своего мастерства
 доказывает осуществимость провозглашенных в книге
 Чернышевского социалистических идеалов. С этого мо¬
 мента «теория реализма» оказывается подчиненной им.
 Это смещает все акценты в атеизме Писарева. Наука
 рассматривается им теперь как орудие реализации со¬
 циалистических идеалов, а борьба с-религией—.какодно
 из главных условий воспитания трудящихся. Писарев понимал, что для победы революции не¬
 обходима длительная подготовка, большая разъясни¬
 тельная работа, убедительная «аргументация». В 1865—
 1866 гг. он упорно стремится найти закономерности, ко¬
 торым подчиняется идеология, понять, каким образом
 появляются новые идеи, как они проникают в массы и
 поднимают их на борьбу. В замечательной статье
 «Исторические идеи Огюста Конта» он пытается выяс¬
 нить, как происходило освобождение человеческого со¬
 знания от «призраков Ормузда и Арримана». К этой
 статье примыкает и работа Писарева «Как дряхлеют
 догматы», в которой он показывает, как по мере пре¬
 одоления одряхлевших верований формируется поколе¬
д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 13 ние людей, готовых не на жизнь, а на смерть бороться
 за справедливость. Итак, за период менее чем в десять лет Д. И. Пи¬
 сарев пережил сложнейшую эволюцию: от абстрактно¬
 го гуманизма он перешел к революционному демокра¬
 тизму и социализму, от слепой веры — через рациона¬
 листическую критику религии — к воинствующему ате¬
 изму. Атеистическое творчество Писарева составило
 определенный этап в развитии русской атеистической
 мысли. К 60-м годам XIX в. в России уже были хорошо
 известны труды великих французских атеистов XVIII в.,
 работы Л. Фейербаха и других немецких философов,
 произведения английских ученых-материалистов. Пред¬
 шественниками или современниками Писарева были та¬
 кие мыслители, как В. Г. Белинский, А. И. Герцен,
 Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов. Писарев сумел
 усвоить и активно использовать все созданное до него.
 Но он не ограничился этим. Логика общественно-политической борьбы, с одной
 стороны, и развитие знаний об обществе — с другой,
 помогли ему выявить те вопросы, которые нуждались в
 дальнейшем осмыслении. Он сам об этом говорит так:
 «Мне кажется, что в русском обществе начинает выра¬
 батываться в настоящее время совершенно самостоя¬
 тельное направление мысли. Я не думаю, чтобы это на¬
 правление было совершенно ново и вполне оригинально;
 оно непременно обусловливается тем, что было до негог
 и тем, что его окружает... Но самостоятельность этого
 возникающего направления заключается... в самой не¬
 разрывной связи с действительными потребностями на¬
 шего общества» (3, 7). Развитию атеизма Писарева способствовали и не¬
 которые особенности его мировоззрения. В целом взгля¬
 ды Писарева состйвляли одну из модификаций антро¬
 пологического материализма. Но в ряде вопросов он вы¬
 шел за его пределы, сформулировав идеи, вплотную
 приближающие его к историческому материализму (на¬
 пример, о роли труда в жизни общества, о значении
 частной собственности — «элемента присвоения», о за¬
^аучно-атенстнческая библиотека 14 висимости умственного развития человечества от «физи¬
 ческих условий» и т. д.). Это позволило ему внести су¬
 щественный вклад в развитие русской атеистической
 мысли. Прежде всего необходимо отметить, что Писарев
 значительно пополнил аргументацию атеизма по вопро¬
 су о сущности и происхождении религии. К 60-м годам
 XIX в. и русским и зарубежным атеистам было ясно,
 что религия не могла существовать вечно. Но что по¬
 родило ее? Отвергая теорию возникновения религии из
 преднамеренного обмана людей жрецами, Писарев по¬
 казал, что возникновение верований было обусловлено
 рядом объективных факторов. В обосновании такого
 вывода определенное значение имели его замечатель¬
 ные догадки о сущности труда как взаимодействия че¬
 ловека и природы. В возникновении религии, писал
 Писарев, с одной стороны, сказалось бессилие человека,
 страх перед силами природы, с другой — тогдашний
 уровень знаний, не позволявший найти правильного
 объяснения явлений реальной действительности. И тут
 сказалась роль воображения, которое в одних случаях
 помогало формированию, разумных гипотез, а в других
 (когда оно, разрастаясь, отрывало мысль от жизни)
 вело к появлению фантастических религиозных образов.
 Так Писарев пришел к пониманию религии как побоч^-
 ного продукта познания, к формулировке своеобразной
 «гносеологической» концепции ее происхождения. И не
 случайно, разрабатывая проблему гносеологических
 корней религии и идеализма, В. И. Ленин в «Философ¬
 ских тетрадях» обратил внимание на мнение Писарева
 о противоречивой роли воображения в процессе позна¬
 ния. Много важных соображений было высказано пуб¬
 лицистом о социальных корнях религии. Для Писарева
 религия —не собрание нелепостей, это — своеобразный
 наркотик, к которому прибегают угнетенные и обездо¬
 ленные. «Люди бедные, лишенные всех действительных
 наслаждений, легче других могут пристраститься к
 опиуму и также больше других людей способны бало¬
 вать себя теми заведомо несбыточными мечтами, кото¬
 рые я сравнил с вредным наркотическим «веще^-
 ством»», — говорил Писарев в статье «Промахи незрелой
 мысли» (3, 150—151). И не случайно, что угнетатели
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 15 разных мастей, эти, по словам публициста, «борейторы9
 человечества» так рьяно отстаивают, поддерживают и
 охраняют религиозные верования. Связав верования лю¬
 дей с социально-политическими условиями, Писарев
 получил возможность показать эволюцию религиозной
 идеологии, вскрыть причины ее дифференциации и мо¬
 дификации, сделать попытку понять корни религиозных
 движений, причины появления разнообразных ересей и
 сект. Исследование данных вопросов имеет свою логику.
 Начав с выяснения причин возникновения предрассуд¬
 ков, Писарев должен был решить для себя коренной
 вопрос атеизма — о месте религии в общественном со¬
 знании. Он приходит к выводу, что историю человече¬
 ской мысли можно рассматривать как колоссальную
 борьбу рассудка с воображением, как процесс эманси¬
 пации человеческого сознания, как процесс, в котором
 победа будет обязательно за разумом. Религия, считал
 Писарев, не могла не возникнуть в определенных исто¬
 рических условиях. Более того, на определенном этане
 религия была не только неизбежной, но и необходимой.
 Отталкиваясь от этой посылки, публицист доказывал
 далее, что с изменением условий религия обречена на
 исчезновение. Весьма глубоко Писарев рассматривал вопрос о
 развитии религиозной идеологии. Различные формы ре¬
 лигии (фетишизм, политеизм, монотеизм), по его мне¬
 нию, имеют нечто общее и генетически связаны друг
 с другом. Это не только формы, но и этапы развития
 религии. Нет народов «политеистических» или «моно¬
 теистических»: интеллектуальное развитие народов про¬
 ходит через разные стадии эволюции религиозных веро¬
 ваний. Писарев выясняет социальные факторы, кото¬
 рые обусловили эволюцию верований. Он показывает,
 как и почему высшие формы религии абсорбировали
 предшествующие, как совершался синтез различных
 форм религии и пр. Все это было чрезвычайно важно
 для понимания происхождения христианства и для
 успешной критики его. * * * 9 Борейтор (от нем. Bereiter) — лицо, объезжающее верховых лошадей и обучающее верховой езде. Здесь в смысле «дресси¬
 ровщик».
Научно-атеистическая библиотека 16 Писарев поставил вопрос о необходимости изуче¬
 ния психологии религиозного сознания. Каким образом
 здравомыслящие, образованные люди могут оказаться
 в тенетах религии? Какое влияние оказывает религия на
 их повседневную жизнь, на их чувства, отношения с
 другими людьми? На эти и другие вопросы он дал об¬
 стоятельный ответ в статьях «Мистическая любовь»,
 «Дворянское гнездо» и др. Одной из характерных черт атеизма Писарева яв¬
 ляется бескомпромиссный подход к самой критике ре¬
 лигиозной идеологии. Ему было чуждо какое-либо за¬
 игрывание с религией. Но в то же время он не мог при¬
 нять и те ультралевые антицерковные лозунги, с кото¬
 рыми выступали некоторые участники революционно¬
 освободительного движения. Он придал критике религии
 ту безупречную доказательность, солидность, которые
 делали невозможными какие-либо возражения. При этом
 он опирался на серьезные исторические труды, искусно
 пользовался междоусобной полемикой церковных дея¬
 телей, постоянно разоблачавших друг друга. Он умело
 вел читателей от отдельных фактов к широким обобще¬
 ниям, от критики церковников — к критике религии как
 идеологии. Таких больших работ, специально посвящен¬
 ных религии и церкви, не было ни у одного из его пред¬
 шественников. В них содержится богатейший материал
 об истории борьбы пап и императоров, о крестовых по¬
 ходах, о преследовании церковью свободомыслия, мате¬
 риал, дающий ясное представление о церкви как одной
 из опор политического и духовного гнета. Писарев по
 существу одним из первых в России попытался система¬
 тизировать историю борьбы религии и атеизма. Заду¬
 манный им большой цикл работ охватывал практически
 всю историю религии, начиная с первобытного общества
 и до XIX в., а также важнейшие этапы развития сво¬
 бодомыслия и атеизма в Европе. Этот замысел был в
 значительной степени выполнен. Он выработал опреде¬
 ленную концепцию и с этой общей позиции подошел к
 оценке самых разных событий истории идейной борьбы
 и выдающихся ее участников. Плодами этого поистине
 колоссального труда явились такие работы Писарева,
 как «Историческое развитие европейской мысли», «По¬
 пуляризаторы отрицательных доктрин», «Дени Дидро и
 его время» и др.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 17 Атеизм Писарева органически связан с наукой,
 естествознанием. Публицист настойчиво, из статьи в
 ■статью доказывал огромную роль науки в практической
 деятельности человека, в воспитании материалистическо¬
 го мировоззрения, в развитии общественной активности
 человека. Он был убежден в том, что «знание есть си¬
 ла, и против этой силы не устоят самые окаменелые
 заблуждения» (2, 270). И именно потому он придавал
 важное значение борьбе против идеализма в науке.
 В его трудах мы находим интересные доводы против
 телеологии, витализма. Писарев сумел понять колос¬
 сальное значение открытий Ч. Дарвина и выступить в
 защиту его эволюционного учения. Считая, что «есть в
 человечестве только одно зло — невежество; против это¬
 го зла есть только одно лекарство — наука» (3, 122),
 Писарев поднял на уровень важнейшей общественной
 проблемы популяризацию научных знаний. Он попытал¬
 ся разработать методику популяризации знаний и —
 что особенно важно — дал образцы такой популяриза¬
 ции. Отмечая существенный вклад, внесенный Писаре¬
 вым в сокровищницу атеистической мысли, нельзя не
 . указать и на исторически обусловленную ограничен¬
 ность его взглядов. В его работах можно найти элемен¬
 ты упрощения, нарочитого утрирования и даже вульга¬
 ризации. Известно, например, его неверное толкование
 некоторых вопросов развития культуры, недооценка
 отдельных видов искусства, ошибочное противопостав¬
 ление духовных потребностей материальным и т. д.
 Многие выдвигаемые им положения не были достаточно
 обстоятельно теоретически разработаны: Писарев был
 принципиальным противником создания какой-либо за¬
 конченной системы. Горячность Писарева, его вовлечен¬
 ность в полемику, не оставлявшую времени для акаде¬
 мического исследования, — все это, разумеется, не уси¬
 ливало, а ослабляло позиции публициста. Как уже отмечалось, атеистическая пропаганда
 революционных демократов, в том числе и Писарева,
 сыграла большую роль в развитии общественного само¬
 сознания. Она подрывала веру в предрассудки, пробуж¬
 дала интерес к науке. К. А. Тимирязев отмечал, что под
 воздействием горячих, красноречивых страниц так рано
 отнятого судьбой у русской литературы талантливого и
Научно-атенстнческая библиотека 18? широко образованного критика-публициста в обществе
 возникло понимание мировоззренческого значения есте¬
 ствознания, которым недавно еще пренебрегали10. Громадное влияние идей Писарева испытали на
 себе Н. А. Морозов, В. В. Докучаев, И. Н. Павлов.
 Н. А. Морозов — будущий ученый и революционер —
 под влиянием Писарева создает в гимназии «Тайное об¬
 щество естествоиспытателей». «Само собой понятно,—
 вспоминал он; — что мое увлечение такими науками и
 постоянно слышимые от «законоучителя» утверждения,
 что эти науки еретические, которыми занимаются толь¬
 ко «нигилисты», не признающие ни бога, ни царя, сразу
 же насторожили меня как против церковных, так и
 против монархических доктрин»11. Чрезвычайно сильно было влияние публициста на
 формирование «славной плеяды революционеров
 70-х годов». Об этом вспоминают участники револю¬
 ционного движения О. В. Аптекман, С. Л. Чудновский,
 Н. С. Русанов. Русанов, в частности, писал, что атеисти¬
 ческая пропаганда Писарева поражала современников
 своей смелостью: «Словно огромный порыв освежающей
 бури распахнул двери, разбил окна в мрачном здании
 нашего пантеона... мы жадно вдыхали чистый воздух,
 врывавшийся клубами в затхлую и спертую атмосферу
 традиционных представлений»12. Под воздействием работ Писарева складывались
 антирелигиозные взгляды многих русских писателей —
 JI. Н. Трефолева, В. В. Вересаева, А. С. Серафимовича
 и др. Вересаев вспоминал, что он, юношей, несмотря
 на запрет отца, тайно читал Писарева. Под впечатле¬
 нием одной из статей публициста 9 ноября 1884 г. он
 занес в свой дневник запись: «Вперед, вперед! В жизнь,
 в кипучую жизнь! Бросить эту мертвую схоластику...
 вырабатывать в себе убеждения живые! Наука этому
 поможет»13. О популярности Писарева среди первых русских
 марксистов свидетельствуют яркие выступления В. И. За- * * * 10 См. Тимирязев К. А. Сочинения, т. VIII. М., 1939, с. '75. 11 Морозов Н. А. Повести моей жизни. Мемуары, т. 1. М., 1961, с. 9. 12 Русанов Н. С. На родине, с. 85. 13 Вересаев В. В. Сочинения, т. 5. М., 1961, с. 210.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 19 сулич, Г. В. Плеханова, Л. И. Аксельрод, В. В. Воров¬
 ского против тех, кто пытался исказить смысл писарев-
 ских работ. Писарев был одним из самых любимых писателей
 в семье Ульяновых. Н. К. Крупская вспоминала, что
 «Александр Ильич усиленно читал Писарева, который
 увлекал его своими статьями по естествознанию, в кор¬
 не подрывавшими религиозные воззрения. Писарев тог¬
 да был запрещен. Читал Писарева усиленно и Влади¬
 мир Ильич, когда ему было еще лет 14—15»14. Впослед¬
 ствии В. И. Ленин не раз ссылался на Писарева, при¬
 зывал учиться у него искусству популяризации15. Писареву посвящено немало работ и дореволю¬
 ционных, и современных исследователей. Но вряд ли о
 ком другом было высказано столько разных, порой
 диаметрально противоположных мнений. Для этого
 -были причины как в самом характере творчества Писа¬
 рева, так и (в еще большей степени) в идейных уста¬
 новках авторов, обращавшихся к его наследию. К со¬
 жалению, ошибочные, на наш взгляд, представления о
 публицисте встречаются и в современной отечественной
 литературе. Нельзя не согласиться с Ф. Кузнецовым,
 полагающим, что «предвзятое отношение к деятельности
 Писарева и других сотрудников журнала «Русское сло¬
 во» определяется или недостатком осведомленности об
 истинных позициях этого журнала, или же влиянием
 стереотипов, еще в XIX веке утвердившихся в отноше¬
 нии его»16. Неосведомленность о Писареве (даже среди спе¬
 циалистов) несомненно связана с тем, что до сих пор
 не собраны все его работы. Известно, что наиболее пол¬
 ным собранием сочинений Писарева являлось издание,
 предпринятое выдающимся русским книгоиздателем
 Ф. Ф. Павленковым. Оно было начато при жизни Писа- • * * 14 Крупская Н. К. Избранные педагогические произведения. М.,
 1968, с. 182. 15 Крупская И. К. Педагогические сочинения в 10-ти томах,
 т. 8. М., 1960, с. 582—584. 16 Кузнецов Ф. «Нигилизм» и нигилизм. О некоторых новомод¬
 ных трактовках творческого наследства Писарева. — Новый
 мир, 1982, № 4, с. 230. 2*
Научно-атеистическая библиотека 20 рева, когда он был еще в заключении (случай беспре¬
 цедентный в истории литературы). И хотя в него во¬
 шли не все работы Писарева, а многие произведения
 были искажены цензурой, тем не менее это собрание
 сочинений пользовалось большой популярностью. Оно
 выдержало пять изданий, последнее вышло более 70 лет
 назад и давно стало библиографической редкостью. В годы Советской власти неоднократно перепеча¬
 тывались отдельные произведения Писарева, было из¬
 дано и несколько сборников его сочинений. Это, конеч¬
 но, не могло дать полного представления о творчестве
 публициста. В 1955—1956 гг. советские читатели полу¬
 чили наконец новое Собрание сочинений Писарева в
 четырех томах, подготовленное видным советским уче¬
 ным Ю. С. Сорокиным, который проделал большую ра¬
 боту по восстановлению текстов, искаженных царской
 цензурой. Но в названное издание вошли только лите¬
 ратурно-критические статьи (да и то не все). Таким
 образом, значительная часть произведений Писарева
 остается малоизвестной для широкого круга читателей.
 Между тем среди этих работ есть такие интересные и
 крупные статьи Писарева по вопросам религии и атеиз¬
 ма, как «Аполлоний Тианский», «Историческое развитие
 европейской мысли», «Перелом в умственной жизни
 средневековой Европы», «Мистическая любовь» и др.
 Среди них и весьма популярные в свое время статьи
 Писарева по вопросам естествознания. Данная книга имеет своей целью в какой-то сте¬
 пени восполнить существующий пробел. Чтобы дать це¬
 лостное представление об атеизме Писарева, оказалось
 необходимым обеспечить сочетание работ известных и
 малоизвестных, специальных статей о религии и от¬
 дельных высказываний публициста. Все произведения представлены в книге в сокра¬
 щенном виде. Сокращения произведены таким образом,
 чтобы не исказить авторский замысел. В ряде случаев
 дано краткое описание опущенного материала. Кроме
 того, при сокращении мы стремились «пощадить» те
 работы, которые в советское время ни разу не публи¬
 ковались. г Работы Писарева воспроизводятся по текстам со¬
 брания сочинений в 4-х томах (М., 1955 1956), подго¬
 товленного Ю. С. Сорокиным, и Полного собрания со¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 2Р чинений в 6-ти томах, изданного Ф. Ф. Павленковьш
 (последнее издание вышло в 1909—1911 гг.). Как уже отмечалось, в работы Писарева цензу¬
 рой было внесено немало «корректур». К сожалению,,
 автографы большинства работ, включенных в даннукх
 книгу, не сохранились. Публикуемые нами работы или фрагменты из них
 расположены в книге в хронологическом порядке, что-
 дает возможность проследить эволюцию атеистических
 взглядов Писарева. Книга снабжена примечаниями и указателями.
 В подстрочных примечаниях дано разъяснение иностран¬
 ных слов и выражений, встречающихся в тексте, а так¬
 же краткий пересказ некоторых сокращений и др. Тексты публикуются в основном по современной
 орфографии. Но отдельные характерные для середины
 XIX в. обороты, написание тех или иных слов, пунктуа¬
 ция оставлены без изменения. В работах Писарева
 встречаются текстуальные неточности. Явные граммати¬
 ческие погрешности выправляются в подстрочных при¬
 мечаниях. Расхождения в цитатах из используемых
 публицистом работ, поскольку они не искажают смысла.*
 оставлены нами без исправления.
Аполлоний Тианский Агония древнего
 римского общества,
 в его политическом,
 нравственном
 и религиозном состоянии Глава первая Аполлоний Тианский, известный нам по сочинению
 ■Филострата и по немногим отрывочным отзывам других
 писателей, был практический философ пифагорейской
 школы1, пытавшийся путем обновления нравственности
 и религии оживить умиравшее общество и сделать лю¬
 дей гражданами и граждан людьми. Как реформатор,
 он приходил в столкновение со всем существующим
 порядком вещей: и нравственная жизнь частных лиц, и
 проявления духовной жизни целых обществ обращали
 на себя его внимание. Чем шире был круг его действий,
 тем более нужно для правильной оценки его личности
 и стремлений составить себе хотя приблизительное по¬
 нятие о физиономии тогдашнего общества и человека;
 на этом основании я считаю необходимым остановиться
 более подробно на тех сторонах римско-греческого бы¬
 та, которые обусловливали собою деятельность Апол¬
 лония, и едва коснусь многих других, может быть, бо¬
 лее важных, но не имеющих тесной связи с моим пред¬
 метом. Направление предпринятой Аполлонием реформы
 было религиозно-нравственное; он хотел действовать на
 своих современников изнутри наружу; <...> в этой
 области он чувствовал себя хозяином и не стеснял ра¬
 боты мысли и голоса нравственного чувства ни мнением
 большинства, ни авторитетом предания. К вопросам
 религиозной догматики он относился настолько, на-
 •сколько догмат обусловливал собою жизнь. Отвлечен¬
 ному догмату, внешнему обряду он не придавал большо¬
 го значения и в большей части случаев оставлял непри¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 23! косновенными существующие формы. Решительнее и
 страстнее относился он к политическим вопросам своего
 времени; но и как публицист, Аполлоний остается учи¬
 телем практической нравственности. <...> Следова¬
 тельно, чтобы познакомиться с полем его деятельности,
 мы должны составить себе понятие о том, как думал*
 чувствовал и поступал человек, живший в эпоху паде¬
 ния язычества. Для этого я очерчу наружную обстанов¬
 ку его жизни, начиная с самого внешнего, с правитель¬
 ства, и постепенно переходя к более внутренним, семей¬
 ственным отношениям, потом постараюсь рассмотреть
 влияние этой внешней обстановки на внутреннее созна¬
 ние и, наконец, кончу изображением этого внутреннего
 сознания, как высшего и последнего результата внеш¬
 них условий жизни. <...> Глава вторая 1 В первой главе я представил очерк политического-
 или внешнего состояния римского общества; в настоя¬
 щей— предметом моего обзора будет внутреннее или
 религиозно-нравственное положение Рима. Положительный, практический ум, преобладающий
 над творческой фантазией, отличает римлянина от гре¬
 ка. В религии, где впервые проявляется народное миро¬
 созерцание, где каждый образ выражает собою или на¬
 родный смысл, или историческое воспоминание, не могла
 не выразиться эта способность римского характера.
 Римская мифология, или, вернее, теология, как назы¬
 вает ее Нибур, составившаяся из этрурских*, пеласги-
 ческих и сабинских элементов2, бедна вымыслами и об¬
 разами, серьезна и представляет почти в первобытной
 наготе народные философемы, составляющие ее основа¬
 ние. О ней мало говорят древние писатели. Тот факт,,
 что римская теология была почти вытеснена греческими
 мифами и в общественном сознании, и вылазах писа¬
 телей— заслуживает полного внимания. Он доказывает,,
 что отвлеченная и серьезная догматика отечественной,
 религии уступила место живой фантазии чужого племе- * * * * Так в тексте. Следует читать «этрусских». — Сост.
Научно-атеистическая библиотека 24 •ни, и что римский народ, не находя в себе самом твор¬
 ческой силы, чтобы воплотить создания своей мысли,
 охотно заимствовал образы уже готовые, не заботясь о
 том, что эти образы не всегда соответствуют идее, и не
 предвидя того, что неудачное олицетворение отвлечен¬
 ной идеи могло унизить то философское содержание,
 которое лежит в основе религии. Первобытная римская теология основана на оли¬
 цетворении тех сил природы, которые поразили вообра¬
 жение народа и представлялись ему наиболее самостоя¬
 тельными и могущественными. Олицетворение это не
 •было так полно и рельефно, как в греческой мифологии.
 Антропоморфизма3 почти не было, и только слабые его
 зачатки заметны в именах воплощенных стихий. Свет
 обожался под именами Janus и Jana, плодотворная си¬
 ла земли называлась Saturnus и Ops, самая масса зем¬
 ли Fellumo и Fellus. Таким образом каждая стихия рас¬
 падалась в понятиях народа на мужеский и женский
 принцип, на оплодотворяющую и воспринимающую си¬
 лу. Но из существующих материалов нельзя заклю¬
 чить. чтобы эти пары божеств находились в супруже¬
 ских отношениях; о генеалогии их не говорится нигде;
 начало и конец божества признается неизвестным и не¬
 постижимым. Словом, силы природы признаются нрав¬
 ственно свободными существами, но на понятии суще¬
 ства и останавливается творчество народа; оно не огра¬
 ничивает этого понятия личными особенностями, не стес¬
 няет его определенными качествами и таким образом
 •не впадает в антропоморфизм. Кроме этих главных
 •божеств, олицетворяющих великие силы природы, есть
 бесконечное число мелких божеств, в которых вопло¬
 щаются все фазы развития животного и растительного
 царства. Несколько десятков божеств покровительствуют
 развитию пшеничного зерна и возрастанию колоса. Мироправление, nt) понятию римлян, состоит под
 ведением трех сил. Выше всего стоят общие законы
 природы, по которым бытие развивается из понятия и
 по которым все существующее произошло из творческой
 мысли какого-то, совершенно неопределенного, высшего
 существа. Внутри круга, очерченного законами приро¬
 ды’, действует на отдельные роды существ и на единич¬
 ные личности fatum (судьба, рок). Fatum имеет еще
 »некоторые законы и как бы составляет дополнение и
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 25 распространение основных и общих законов природы.
 Внутри законов fatum'a действует fortuna — случай.
 По законам природы, замечает Сервий, человек может
 жить 120 лет; причем природа назначает только крайний
 предел — maximum. Fatum ограничил закон природы,
 так что большинство людей живут не более 90 лет.
 Fortuna — случай может пресечь жизнь человека во
 всякую данную минуту, не нарушая законов природы,
 ни решения судьбы. На этом миросозерцании основано1
 поклонение фортуне <...> Природу и судьбу нельзя
 было изменить, но можно было надеяться умилости¬
 вить богиню случая. Это миросозерцание оставляло место Промыслу
 и в то же время оберегалось от фатализма; оно основа¬
 но на том простом и здравом рассуждении, что я, как
 человек, подчинен известным физическим законам; я же,
 как определенная личность в своих отношениях к дру¬
 гим людям и к неодушевленным предметам, стою вне
 всякого заранее обдуманного плана. Если я закалы¬
 ваюсь кинжалом, то тот факт, что я умираю от раны,
 представляет собою осуществление закона природы, а
 тот факт, что я нанес себе рану, есть проявление моей
 свободной воли, до которого нет дела ни природе, ни
 судьбе. Эта простая и серьезная религия не могла удов¬
 летворять потребностям народа. Внутреннего смысла
 ее он не понимал, <...> а внешняя сторона была слиш¬
 ком проста и суха, требовала напряжения ума и не
 говорила воображению. При первом столкновении с
 произведениями иноземной фантазии народ увлекся ими
 и перенес к себе то, что для него было особенно при¬
 влекательно, т. е. пышные обряды, религиозные игры
 и поэзию; но патриотизм и консервативный дух народа
 не позволили прямо заместить отечественное божество
 пришлым; нужно было соединить одно с другим; без¬
 личные существа, населявшие римский невидимый мир,
 как нельзя больше были способны соединяться с каки¬
 ми бы то ни было личностями космических божеств,
 происшедших из олицетворения природы; и вот разные
 древнесабинские, этрусские и пеласгические имена сли¬
 лись с представлениями олимпийцев4, личностей совер¬
 шенно очерченных, имевших полную человеческую ин¬
 дивидуальность и получивших, благодаря поэтам и
Научно-атеистическая библиотека 26 ^художникам, внешнюю историю, генеалогию и физионо¬
 мию. Юпитер — Зевс, Юнона — Гера, Минерва — Афина,
 Церера —Деметра, Либер —Вакх, Либера —Персефо-
 на, Диана — Артемида и т. д. населили собою римский
 Олимп, царем которого явилась величественная фигура
 Юпитера капитолийского. Еще при Тарквинии Приске
 существовали антропоморфические изображения богов;
 сивиллины книги5 предписывали приносить жертвы гре¬
 ческим богам и поклоняться Аполлону; дельфийский
 оракул6, с которым советовались и правительство, и
 частные лица, указывал тоже на греческий культ. Этот
 культ был богат, весел и изящен; он нравился народу,
 и древнеиталийские обряды мало-помалу выходили из
 употребления или изменяли свой первобытно-простой и
 серьезно-нравственный характер. Так, в древней рели¬
 гии не было кровавых жертвоприношений; вероятно, из
 древнейшего периода сохранились возлияния и прино¬
 шения, совершавшиеся в честь домашнего бога (1аг)*
 и гения места (genius loci)**; им приносились цветы и
 делались возлияния вином и молоком. Но греческий
 культ скоро проник в Италию, явились simulacra*** —
 идолы богов, и на алтарях их полилась кровь жертвен¬
 ных животных; явился даже обряд lectisternta****, ко¬
 торого грубая чувственность стоит в ярком противоре¬
 чии с спиритуализмом древней теологии. В важных
 •случаях, при опасности государства или после счастли¬
 вого события, когда нужно было умилостивить или по¬
 благодарить богов, устраивался роскошный обед, на
 стол ставилось золото и серебро, составлявшее собствен¬
 ность храмов, а на ложах возле стола располагались
 статуи тех богов, для которых устроен был пир.
 Об устройстве таких пиров говорит Тацит. После боль¬
 шого пожара в Риме Нерон счел нужным умилостив¬
 лять богов; обратились к сивиллиным книгам, стали
 молиться Вулкану, Церер.е и Прозерпине; римские мат- * * * * 1аг (лат. lares) в древнеримской мифологии — души умер¬
 ших предков, духи — покровители очага. — Сост. ** genius loci (лат. genius — покровитель и locus — место) —
 духи, опекающие место жительства. — Сост. *** simulacra (лат. simulare — изображать, simulacrum —
 изображение) здесь — изображение богов. — Сост. **** lectisterna, lectisternium (лат.) — угощение богов (для бо¬
 гов). — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 27 роны отправились на берег моря и морской водой оро¬
 сили храм и статую Юноны; наконец, те же матроны
 устроили ночные бдения. Когда все это не помогло, то
 для окончательного успокоения встревоженных умов
 Нерон казнил самыми разнообразными казнями множе¬
 ство христиан, которые уже в то время возбуждали
 недоверие и ненависть римлян. Игры состояли в ристании на колесницах и в ку¬
 лачных боях; в этих играх принимали участие только
 рабы и вольноотпущенные, а природные римляне счи¬
 тали унизительным сходить на арену. Это обстоятель¬
 ство, мне кажется, объясняется иностранным происхож¬
 дением этих религиозных обрядов и увеселений. Игры
 (ludi) не имеют ничего общего с гладиаторскими зре¬
 лищами. Они были веселого характера и оканчивались
 без кровопролития; все они состояли в сценических
 представлениях и в ристании на колесницах; от них
 строго отличаются гладиаторские представления, назы¬
 вавшиеся spectacula* и не имевшие религиозного значе¬
 ния. При этом наплыве греческих представлений и об¬
 рядов из чисто римского культа осталась только
 иерархия, которая своим устройством доказывает, что
 в Риме влияние религии на государственные дела было
 несравненно сильнее,.нежели в Греции. Греческие жрецы
 были почти исключительно служителями при жертво¬
 приношениях; в Риме существовали целые коллегии
 жрецов, имевших законодательную власть и политиче¬
 ское значение. Посмотрим, что можно вывести из этого изобра¬
 жения римской иерархии и римского культа. Во-первых, мы видим, как легко римская перво¬
 бытная теология и религиозные обряды уступили место
 греческим мифам и обрядам. Это указывает на рели¬
 гиозную терпимость, граничащую с индифферентизмом7,
 и, что очень замечательно, эту терпимость разделяют с
 народом и жрецы. Нигде не видно признаков сильной
 борьбы; религия охотно подчиняется иностранному
 влиянию, и народ с радостью принимает новый более
 яркий и чувственный культ. После этого факта, совер¬
 шившегося еще при царях, нам не должно казаться * * * * ludi spectacula (ludus — игра и spcclaculum зрелище) игровое зрелище. — Сост.
Научно-атеистическая библиотека 28 странным то радушие, с которым римляне (которых
 умственный горизонт расширялся вместе с террито¬
 риальными владениями) принимали иностранных богов
 в свой вечный город. Для объяснения этого радушия
 должно еще припомнить, что римляне большую часть
 восточных божеств получили уже тогда, когда эти бо¬
 жества испытали на себе греческое влияние, частью
 тем, что они перенесены в малоазийскую или европей¬
 скую Грецию, частью тем, что греческий элемент про¬
 ник в Азию по следам Александра Македонского и его
 преемников. Римляне получили эти божества почти из
 рук греков, которых они считали своими единоверцами,
 сами же римляне были плохие догматики и потому без
 критики и без недоверия брали к себе то, что встречали
 по дороге. Влияние греков можно бесспорно считать
 первым доказательством терпимости римлян и переход¬
 ною порою, облегчившею Риму принятие других бо¬
 жеств. Во-вторых, замечательно в римской иерархии от¬
 сутствие кастического духа; понтифексы, авгуры, фла-
 мины, квиндецемвиры, фециалы избирались из патри¬
 циев и плебеев, и каждый избранный оставался верен
 своим личным интересам, интересам своего рода и со¬
 словия8. Члены римской иерархии не имели особой
 политики, сопряженной с духовной должностью. Они не
 старались расширить пределы влияния своего духовно¬
 го звания; они, по мере честолюбия каждого, заботи¬
 лись о личном своем возвышении и считали занимаемую
 ими государственную иерархическую должность только
 более или менее удобной переходной ступенью. Кто
 скажет, напр., что в личностях Метелла нумидийского
 или Юлия Цезаря были заметны следы жреческой по¬
 литики, а между тем, и тот, и другой были pontifices
 jnaximi*. Должность главного понтифекса была пожиз¬
 ненная, стало быть человек мог, как то делали папы,
 поставить себе задачею’возможное возвышение своего
 сана, и между тем, что же мы видим? Если понтифи¬
 кат достается замечательной личности, он почти те¬
 ряется в числе других ее должностей и составляет что¬
 -то вроде почетного титула. Если он достается личности * * * * Pontifices maximi (лат.) — высшие жрецы. — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 29 посредственной, напр., триумвиру Лепиду, то он не вы¬
 водит этой личности из ее посредственности. Ни один
 pontifex maximus не был знаменит, как pontifex maxi-
 mus. Почему? Потому, вероятно, что положительный и
 практический ум римлянина не допускал ничего тео¬
 кратического. Появление Магомета в римском мире
 было бы совершенно невозможно; в Риме религия под¬
 держивала государство, но никогда не являлась могу¬
 чим двигателем его, не производила войн и не была
 причиною политических переворотов. Город народа фанатического не мог бы сделаться
 Пантеоном всех религий; Риму было суждено быть тем
 безразличным полем, тем terra in neutre*, на котором
 все верования язычества перемешались, потеряли свою
 физиономию и вместе с тем лишились той силы, того
 влияния над умами, которое доставляла им определен¬
 ная историческая почва и суровая, исключительная за¬
 мкнутость. Для этой задачи, которую, по словам Рит¬
 тера, выполнила древняя философия времен империи,
 нужно было место, и этим местом сделался Рим, пото¬
 му что таков был характер его народа. Эти черты ха¬
 рактера, развившиеся вполне в эпоху всемирного гос¬
 подства, лежали в зародыше еще до того времени,
 когда на берегу Тибра возникло первоначальное бедное
 поселение трибы Romnes**. Эти зародыши видны и в
 теологии, и в построении иерархии, и в той легкости,
 с какой проникли в Италию творения греческого духа,
 Олимпийцы, статуи и их роскошное богослужение. За¬
 кон, приводимый Цицероном в сочинении его de Legi¬
 bus*** L. П, с. 8 («Да не имеет никто отдельных или
 новых богов; да не обожают частным образом при¬
 шлых богов, не признанных публично»), не противоре¬
 чит высказанному мною мнению; он доказывает только,
 что римское правительство имело консервативный ха¬
 рактер и понимало политическую важность религиозно¬
 го единства. Чтобы видеть яснее, до какой степени
 простиралась религиозная терпимость римлян, я перей¬
 ду в эпоху падения республики и основания империи. * * * * Terra in neutre (лат.) — нейтральная территория. — Сост. ** Romnes (лат.) — римлян. — Сост. *** De Legibus (лат.) —«О законах». — Сост.
Научно-атеистическа я библиотека 30 II Основатели римской изящной словесности, Ливий
 Андроник, Невий и Энний, плененные образцами грече¬
 ского искусства, перенесли в римский мир и популяри¬
 зовали в нем греческие мифы и героический эпос. Вме¬
 сте с греческими верованиями проникло в римский мир
 и критическое отношение греков к мифу и к преданию.
 Энний перевел на латинский язык сочинения Эвхеме-
 ра9, доказывавшего, что все боги язычества были людь¬
 ми и что их обоготворила благодарная, но слишком
 страстная преданность простодушных современников.
 Энний был любимый поэт; все, что выходило из-под его
 пера, имело успех; стало быть, он знал своих совре¬
 менников и не боялся уронить себя в их глазах сочув¬
 ствием к смелым по тогдашнему времени идеям грече¬
 ского критика. От своего лица он говорил: «Что есть
 порода небесных богов, это я сказал и всегда буду по¬
 вторять; но я думаю, что о жизни людей они ни мало
 не заботятся». Публика аплодировала, когда эти слова
 произносились со сцены. Если бы в то время были
 крепки верования, то народ почувствовал бы себя
 оскорбленным этими словами, и они возбудили бы
 гонение. Если бы поворот к скептицизму10 был уже
 совершен, Энний не стал бы высказывать своей идеи
 серьезно, как новое и важное убеждение, а публика
 осталась бы равнодушна к тому, что уже перестало
 быть для нее новостью. Мне кажется, что слова Энния
 и встретившее их сочувствие доказывают, что в рим¬
 ском обществе господствовало в то время брожение;
 религиозные верования боролись с развивавшеюся кри¬
 тикою и слабели, но еще отстаивали свое существова¬
 ние. Недаром говорил дед Цицерона, человек старого
 закала, патриот и приверженец старинной религии:
 «У римлянина испорченность возрастает от знакомства
 с греческими писателями». Патриоты понимали, откуда
 грозит опасность, и не ошибались в своих опасениях. Ослабление туземной религии, частью замене-
 нием италийских представлений греческими, частью
 разрушительным влиянием греческой критики, породи¬
 ло два явления, которых развитие идет параллельно,
 несмотря на наружное различие ^внешних признаков.
 Ослабление авторитета, на который мы привыкли опи¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 31 раться, может повести к двум последствиям: или мы
 возведем наш опыт в общее правило и потеряем дове¬
 рие к авторитету вообще, или, если в нас сильна по¬
 требность к чему-нибудь прислониться, мы будем ис¬
 кать вне себя новой опоры, рискуя снова разочаровать¬
 ся и не решаясь дать полную волю анализу ума. Вот
 что произошло в древнем мире при ослаблении народ¬
 ной религии: кто мог вынести тяжелые последствия
 скептицизма, тот отвергал все, что не могло быть ося¬
 зательно доказано; кто был не в силах выдержать эту
 борьбу, тот старался заменить искренность и глубину
 убеждения количеством обожаемых предметов и со¬
 блюдаемых форм. Неверие и суеверие развивались од¬
 новременно; в то время, когда философы дошли до
 полного рационализма, народ дошел до совершенного
 фетишизма11; нужно было много внешних обрядов, мо¬
 литв, жертвоприношений и идолов, чтобы заглушить
 в испуганной душе неразвитой личности страшное со¬
 знание закрадывавшегося сомнения. Толпа страшилась
 походить на атеистов-философов, и чем злее смеялся
 эпикуреец Лукиан, тем большие массы людей стека¬
 лись на поклонение к пророку язычества, Александру
 Авонотихиту12. Толпа и мыслители озлобили друг друга
 и не могли ни на чем сойтись; те и другие находились
 в трагическом положении; верующие бросались из
 стороны в сторону, выбивались из сил и нигде не нахо¬
 дили себе удовлетворения. Философы-скептики стояли
 одиноко, громко выражали свое презрение к суеверной
 массе и жили одним отрицанием, не видя ничего за
 пределами гроба и не находя возможности приложить
 свои силы к плодотворной деятельности. Под ними не
 было почвы; сочувствие толпы было не с ними, а в
 такой жизни ожесточенной борьбы и едкого смеха
 трудно найти себе отраду. Были, конечно, и переход¬
 ные типы, старавшиеся держаться середины и часто
 соединявшие в себе только ошибки обеих крайностей.
 Были мыслители — мистики и полумистики, подобные
 Плутарху, Апулею и Максиму Тирскому; были и в
 толпе личности, отвергавшие всякое верование для
 житейского комфорта и для спокойного наслаждения
 минутою; это были люди без убеждения, свиньи из
 стада Эпикура13, намеренно забивавшие в себе всякую
 мысль и жившие только для сластолюбия. Это был
Научно-атенстическая библиотека 32 худший и самый неискренний тип, а между тем он со¬
 ставлял огромное большинство. Были ловкие шарлата¬
 ны, не верившие ни во что и старавшиеся пользоваться
 доверчивым суеверием народа. Были, наконец, востор¬
 женные мечтатели, поэты-мыслители, верившие в сверх¬
 чувственный мир, в свою личность, в силы окружающих
 людей и в возможность обновления. Все эти разнород¬
 ные типы составляли непрерывную цепь градаций, ле¬
 стницы, которой крайние ступени занимали, с одной
 стороны, мыслители-рационалисты, с другой, суеверная
 масса народа. В этой массе было много жизненных
 сил. В последние века язычества эти силы выражались
 именно в искренности суеверия, в желании отдаться
 какой-нибудь высшей силе слепо и беззаветно. От это¬
 го энтузиазма страдает порою личность самого энту¬
 зиаста; но чувство это, несмотря на те крайности, к
 которым оно порою приводит, необходимо для истории,
 как двигатель. Обозначив таким образом то обстоя¬
 тельство, что неверие и суеверие росли и развивались
 параллельно, я дам себе право для большей ясности
 проследить отдельно развитие того и другого, т. е. по¬
 стараюсь представить сначала миросозерцание народной
 массы, а потом перейду к характеристике философии.
 Поэты занимают средину между мыслителями и мас¬
 сою; они популяризировали идеи философов и упроща¬
 ли их; выигрывая в удобнопонятности, эти идеи часто
 теряли в глубине и искажались под влиянием поэтиче¬
 ской обработки. III Материалы для характеристики народных веро¬
 ваний я буду брать из отзывов писателей о массе, из
 исторических известий о жизни общества и отдельных
 личностей, наконец из тех мнений и рассуждений писа¬
 телей и мыслителей, в которых говорит эпоха и народ¬
 ность, а не самостоятельная критизирующая личность.
 Важным пособием будут также известия географов и
 путешественников, подобных Страбону и Павзанию, о
 существовавших в их время храмах и культах, о боль¬
 шем или меньшем процветании оракулов, об изображе¬
 ниях богов и о соединенных с ними верованиях и пре¬
 даниях. Все это такие указания, по которым можно до
 некоторой степени составить себе понятие об умствен¬
Д. Й. Писарей об атеизме, религии и цержви 33 ном уровне массы. Вслед за греческими божествами
 потянулись постепенно в Рим и в Италию божества
 других народов, приходивших в соприкосновение с рим-
 лянами и подчинявшихся их господству. Чтобы судить
 о силе и свойстве оказанного ими влияния, чтобы пред¬
 ставить себе то, как они должны были действовать
 друг на друга при столкновениях между собою, — необ¬
 ходимо рассмотреть сущность каждого из главных
 культов, прихлынувших к Риму вследствие историче¬
 ских обстоятельств. Начнем с Египта. Египтяне отличаются от греков и римлян присут¬
 ствием пылкого и стройного религиозного чувства.
 Теряясь в самой отдаленной древности своим началом,
 религия египтян сохранилась до окончательного паде¬
 ния язычества почти в полной чистоте принципа; в ней
 до самого конца ее сохранилось так много жизненной
 силы, что она подействовала на Рим своей пропаган¬
 дой и что фанатизм народа часто брал верх над осто¬
 рожностью и даже над страхом римского имени. Вовре¬
 мя Плутарха произошла кровопролитная религиозная
 война между двумя египетскими городами, обожавши¬
 ми двух различных животных. Подобную же войну,
 отличавшуюся особенной жестокостью и происшедшую
 между двумя другими городами, описывает Ювенал.
 Если сблизить эти два факта с той ролью, которую иг¬
 рала Фиваида в истории первых христианских отшель*
 ников, природных египтян, то будет понятно, что не
 сущность египетской религии обусловливала собою это
 пламенное религиозное чувство, а самцй характер на¬
 рода, проникнутый мрачной и сдержанной страст¬
 ностью. Стремление к бесконечному, к мистически-не-
 определенному положило свою печать на египетскую
 теологию. Там, где грек творит образы, там египтянин
 придумывает символы14; чем светлее, определеннее н
 ярче образ божества, тем более он удовлетворяет гре¬
 ка; чем туманнее, загадочнее и резче символ, тем более
 он возбуждает благоговение египтянина. Оттого про¬
 исходит пластичный антропоморфизм грека и уродли¬
 вый зооморфизм15 египтянина. Первый привлекал к
 себе каждого, в ком было эстетическое чувство, ласкал
 взоры, смягчал душу, но не распалял воображения и ве
 вдохновлял верующего дикой энергией фанатизма. Вто¬
 рой отталкивал от себя иностранцев, вселял в них 3—1889
Научно-атеистическая библиотека 34 ужас и отвращение или возбуждал их смех; но часто
 фантастическая обстановка, таинственность, заставляв-
 шая искать за символом какого-то высшего смысла,
 какого-то божественного откровения, строгость культа,
 самая странность и резкость обрядов, все это вместе
 поражало нервы новоприбывшего, сбивало его неуста-
 новившуюся критику и превращало насмешливого скеп¬
 тика сначала в изумленного и пассивного адепта, а по¬
 том и в ревностного прозелита16 и пылкого фанатика. Система египетских богов чрезвычайно сбивчива;
 имена их сливаются между собою, атрибуты мешаются,
 генеалогии путаются; одно и то же лицо является му¬
 жем и женою, отцом и сыном, производит самого себя
 на свет и совокупляется со своим произведением. При¬
 чины этой запутанности лежат отчасти в символисти¬
 ке, отчасти в истории множества отдельных, местных
 культов, из соединения которых вышла общенародная
 египетская религия. Разбирать всю эту систему богов
 незачем. Важен общий колорит и кроме того три лич¬
 ности: Изида, Озирис и Серапис, которых культ был
 особенно силен в Риме. Судьба Изиды замечательна
 тем, что рисует собою отношения египетского мышле¬
 ния к греческому. Египтяне воплотили в Изиде жен¬
 ственную, пассивную материю и противопоставили ее
 активному, оплодотворяющему, мужскому принципу,
 Озирису. Личность Изиды не определена больше ничем.
 Египтяне не дали ей никакого частного значения; но,
 стремясь к символу, стараясь выразить идею внешним
 знаком, придали ее изображению несколько атрибутов,
 которых значение так темно и толкование так произ¬
 вольно, что не посвященный в их тайны не мог до¬
 браться до их смысла. Греки не могли понять бесцвет¬
 ную общность Изиды: стремясь к индивидуальной опре¬
 деленности, они стали отожествлять Изиду с теми из
 своих богинь, на который она, по их мнению, походила.
 Материалы для сравнения они брали в атрибутах, во
 внешних подробностях мифа, в наружных частностях
 обряда. Вышло то, что Изида стала соответствовать
 Афине, Деметре, Персефоне, Тефисе, Селене, между
 тем как на самом деле она не соответствовала ни од¬
 ной из этих личностей, но может быть заключала их
 в себе, как общее и широкое понятие. Во всей египет¬
 ской теологии был только один миф, Озирис и Изида,
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 35 да и тот носит на себе печать греческого влияния. Со¬
 бытия этого мифа вращаются вокруг умерщвления
 Озириса Тифоном, и в этих событиях, а равно и в ми¬
 стериях17, посвященных их воспитанию, играет важную
 роль половой орган Озириса. Космическая философема,
 скрывавшаяся за этим резким символом, не была по¬
 нятна ни иностранцам, ни египетскому народу, так что
 прочное влияние удержали только скандалезные обря¬
 ды, сопровождавшие собою совершение мистерий. Серапис, по мановению которого Веспасиан исце¬
 лил в Египте слепого, появился в ряду египетских бо¬
 гов в эпоху греческого влияния, в первые годы господ¬
 ства Лагидов. В нем слились со стороны египтян Апис,
 Озирис и Ра, а со стороны греков Дионис, Зевс и Аид.
 Этому слиянию содействовало то обстоятельство, что
 Птоломей Сотер, ссылаясь на виденный им сон, прика¬
 зал привезти в Александрию колоссальную статую Си¬
 нопского Зевса. Египетские жрецы поняли, вероятно,
 намерение государя и тотчас узнали в приведенной
 статуе изображение египетского бога Сераписа, кото¬
 рому, по их словам, поклонялся еще Рамзее великий.
 Пользуясь покровительством властей, обновленный Се¬
 рапис широко раскинул по Египту свои святилища и
 почти совершенно вытеснил Озириса даже из Мем¬
 фиса. В египетском культе заслуживают особенного вни¬
 мания апофеозы государей; они начались за 1500 лет
 до p. X., вероятно даже раньше, и потом были восста¬
 новлены в полной силе Птоломеями. Обоготворение
 превратилось в один из необходимых обрядов, сопро¬
 вождавших собою воцарение нового государя. Как
 только новый Птоломей вступал на престол, так его
 статуя ставилась во храме; ей приносили жертвы, ее
 носили на всех процессиях и обожали не только в пуб¬
 личных храмах, но даже в частных домах и фамильных
 часовнях. Если сопоставить с этим фактом апофеозы
 Лизандра, Филиппа, Александра Македонского и Ди¬
 митрия Полиоркета в Греции, то не трудно будет заме¬
 тить, что в обоготворении римских императоров не было
 ничего необыкновенного; они отличались от своих пред¬
 шественников обширностью поля действий: их бого¬
 творил весь образованный мир, а прежних героев —
 какой-нибудь отдельный город, или, самое большее, 3*
Научно-атеистическая библиотека 36 одна страна. Апофеоза не была с их стороны диким
 проявлением произвола; чаще всего они, позволяя обо¬
 готворять себя, исполняли только убедительную прось¬
 бу целых городов и сословий. Жреческая каста в Егип¬
 те замечательна своей замкнутостью и строгим иерар¬
 хическим порядком. Греческие писатели насчитывают
 шесть категорий жрецов, и каждая из них имела строго
 разграниченные права и обязанности, большею частью
 чисто формальные. Обыкновенный образ жизни этих
 жрецов был соединен со множеством мелочных и обре¬
 менительных ограничений и предписаний, которые надо
 было исполнять во всей точности. Они стригли себе
 брови и волосы на всем теле, не носили шерстяной
 одежды, не ели свиного мяса, бобов, пшеничного и яч¬
 менного хлеба и рыбы, должны были часто поститься
 и совершать четыре раза в сутки омовение. Им было
 запрещено многоженство, дозволенное остальным егип¬
 тянам. Большей части этих учреждений от души сочув¬
 ствует Плутарх, и с некоторыми из них, именно с теми,
 в основании которых лежит нравственная идея, сооб¬
 разовался Аполлоний Тианский. Египтяне верили в загробную жизнь. Добрые лю¬
 ди, по их понятиям, жили вместе с богами и часто по¬
 сещали свою гробницу и входили в набальзамированное
 свое тело. Злые терпели казни, и души их вселялись в
 тела нечистых животных. Душа, по мнению египтян,
 была тонкая материя, недоступная нашим чувствам и
 принужденная после смерти тела очищаться от сопри¬
 косновения с ним и вообще с грубым материальным
 миром. Это представление материи, как нечистого и
 злого принципа, составляет основание древнего аске¬
 тизма, развившегося сначала в Индии и в Египте и
 потом сообщившегося Риму и Греции через Филона
 Александрийского и отчасти через Аполлония Тиан-
 ского. Вот характеристика египетских верований. Эти ве¬
 рования, сопровождаемые многочисленными обрядами
 и мистериями, сохранились в полной неприкосновен¬
 ности в то время, когда Египет сделался римской про¬
 винцией. Египет в это время уже вынес на себе, кроме
 давнишнего, 500-летнего ига гнксов, два господства,
 персидское и греческое, и ни огнепоклонничество, ни
 антропоморфизм не проникли в его замкнутую религию.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 37 А между тем у греков были свои храмы в самом Егип¬
 те: в Саисе стоял храм Афины, в Тентире храм Афро¬
 диты, в Гермутисе храмы Зевса и Аполлона. Есть исторические признаки, по которым можно
 наверное сказать, что во времена Тацита поклонение
 Изиде было распространено в Риме. На это указывает,
 между прочими, и Светоний, который рассказывает
 следующее об императоре Отоне: Отои был небольшого
 роста, с некрасивыми кривыми ногами, но при том
 опрятен, почти как женщина <...> Частые омовения,
 на которые указывает чистоплотность Отона, ощипыва¬
 ние волос на теле, бритье бороды и льняная одежда —
 все эти подробности прямо указывают в нем ревност¬
 ного служителя Изиды. <...> Важно при этом заме¬
 тить, что сам Отои не был в Африке и почти всю свою
 жизнь провел в Италии и в Лузитании, куда отправил
 его Нерон, чтобы владеть женою его Поппеею Саби¬
 ною. Отец Отона был проконсулом в Африке; стало
 быть, Отои познакомился с культом Изиды или непо¬
 средственно в самом Риме, или через своего отца, быв¬
 шего в соседстве с Египтом. В том и другом случае это
 доказывает силу и распространенность культа Изиды.
 В жизнеописании Домициана Светоний рассказывает
 следующее: «Во время Вителлиевской войны он скрыл¬
 ся в Капитолий с дядею Сабином и с частью войска, но
 когда ворвались враги и загорелся храм, он провел
 ночь, скрывшись за оградою; наутро он, переодетый в
 жреца Изиды, вмешался в толпу людей, приносивших
 суеверные жертвы, и <...> скрылся так хорошо, что
 его не могли найти сыщики, следовавшие за ним по
 пятам». — Этот факт, что в Риме можно было скрыться
 в костюме жреца Изиды, доказывает наглядно, что
 жрецов этих было очень много и что появление на ули¬
 це их оригинального наряда уже никому не бросалось
 в глаза. В первом веке до p. X. правительство три раза
 обращало свое внимание на культ Изиды и Сераписа.
 В 52 г. до p. X. по указу сената все храмы Изиды и
 Сераписа были разрушены, но пришлось сделать уступ¬
 ку общественному мнению, покровительствовавшему
 этому культу, и поклонение было разрешено, но только
 вне городской черты. В 46 году аруспиции18 приказали
 снова разрушить храмы Изиды и Сераписа; стало быть,
 в течение шестй лет культ снова усилился до такой
Научно-атенстнческая библиотека 38 степени, что снова возбудил опасение в приверженцах
 туземной святыни. В 42 году правительство уступило,
 наконец, требованию массы и определило построить
 храм Изиде и Серапису. При Тиберии указ сената вы¬
 гнал из Италии египетский и иудейский культ, но это
 была одна из многих бесплодных попыток восстановить
 чистоту государственной религии. Толпу народа при¬
 влекали в храме Изиды, во-первых, молва о чудотвор¬
 ных исцелениях, совершавшихся в ее храме, во-вторых,
 странность фантастических обрядов, дававших богатую
 пищу суеверию. Космического значения Изиды, как
 олицетворенной материи, народ не понимал, и ему до
 него не было дела. Он назвал ее Изидою исцеляющею
 (Isis salutaris), приписывал ей изобретение лекарств и
 веровал в то, что она является больным во сне и подает
 им спасительные советы. Греческие и римские догма¬
 тики видели в ней личности почти всех своих богинь и
 потому также высоко ставили ее значение. Развившая¬
 ся в первые два века христианской эры потребность
 сливать между собой личности божеств нашла себе
 обширное поприще в туманных и неопределенных фигу¬
 рах египетских богов. Серапис сосредоточил в себе
 Зевса, Аполлона и Аида. Представление о нем подхо¬
 дит близко к монотеистическому19 воззрению. Он, по
 словам Аристида, повелевает ветрами, изменяет вкус
 морской воды, воскрешает мертвых, показывает людям
 солнечный свет, заботится о человечестве и, управляя
 всей его жизнью, раздает людям мудрость, богатства и
 все мирские блага. Народ не заботился об обширности
 власти Сераписа и также чтил его преимущественно за
 исцеления. Жрецы пользовались своими медицинскими
 сведениями и лечили приходящих, объявляя им, что
 бог открывает им врачебные средства. Суеверие тогдаш¬
 них римлян было очень сильно; они доверялись слепо
 воле богов, которых выбирали себе в покровители, и,
 не рассуждая и не задумываясь, следовали наставле¬
 ниям жрецов, через которых они узнавали эту волю.
 Римская матрона Паулина, замечательная своею кра¬
 сотою и горячо любившая своего мужа, при Тиберии
 сделалась жертвою своей доверчивости. Римский всад¬
 ник Деций Мунд был влюблен в нее и напрасно доби¬
 вался обладания ею. Он узнал, что Паулина ревностно
 поклоняется Изиде и очень уважает ее жрецов. При по¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 39 мощи рабыни эти жрецы были подкуплены и объявили
 Паулине, что бог Анубис назначил ей свидание в храме
 Изиды. Паулина явилась в назначенный час, и Деций
 Мунд, занявши место Анубиса, достиг своей цели. Дело
 тем бы и кончилось, потому что матрона не подозрева¬
 ла обмана, но Деций Мунд счел нужным похвастаться
 своей победой самой Паулине. Оскорбленная, как жен¬
 щина, обманутая в своей простодушной вере, Паулина
 в пылу негодования рассказала мужу всю интригу. Муж
 пожаловался императору, и Тиберий выгнал Мунда из
 Рима, распял жрецов и разорил храм Изиды. Это ро¬
 мантическое приключение очень характеристично. Все
 поведение Паулины выставляет в ярком свете благород¬
 ство ее характера. Изменив невольно своему мужу, она
 прямо открывает ему истину, и благородное негодова¬
 ние побеждает в ней ложный стыд. Если в такой жен¬
 щине чувство собственного достоинства и любви к мужу
 было побеждено советом жреца и приказанием бога
 Анубиса, то, стало быть, вера была очень сильна. Когда
 лучшие люди своего времени душат в себе нравственное
 чувство во имя буквы жреческого приговора, то, мне
 кажется, это значит, что суеверие дошло до тех преде¬
 лов, каких оно достигало в средневековых убийцах и
 адептах первых иезуитов. Безнравственное влияние
 культа Изиды сознавали даже поэты, вовсе не отличаю¬
 щиеся строгим пуризмом20. «Изида сама любовница
 Зевса, — говорит Овидий, — и делает других любовни¬
 цами». IV Кроме египетского культа, в Риме было сильно
 служение фригийскому божеству, Цибеле, известной под
 именем матери богов. Догматическая часть этих мало-
 азийских религий мало известна. Мы знаем из грече¬
 ских писателей о диком, исступленном служении, в ко¬
 тором жрецы резали себя ножами и собственноручно
 оскопляли себя, после чего носили в процессии крова¬
 вый отрезанный член. — Хотя трудно предположить 3aj
 имствование этого обряда из фаллических мистерий
 Озириса, однако правдоподобно, что в том и другом
 случае половой орган является символом мужского
 оплодотворяющего принципа. Все языческие религии
 вышли из олицетворения сил природы, а воззрения
Научно-атеистическая библиотека 40 первобытного человека на природу должны были у раз¬
 личных племен представлять между собою сильное
 сходство. Местные климатические условия имели влия¬
 ние не столько на философскую, сколько на поэтическую
 часть религий; догмат о вечности материи и об отсут¬
 ствии творца вселенной проходит почти через все рели¬
 гии индоевропейских народов, и между тем нас пора¬
 жает разнообразие этих религий, потому что фантазия
 каждого народа облекла по-своему общий отвлеченный
 догмат. Страстный и подвижный характер азиатских
 народов породил те эксцентричности и дикое исступле¬
 ние, до которого, при всем сходстве догмата, никогда
 не мог бы дойти мрачный и сосредоточенный в себе
 египтянин. Отличительный характер малоазийского
 богослужения заключается или в страстном умерщвле¬
 нии плоти, или в таком же страстном и необузданном
 боготворении чувственности. Вероятно, то и другое про¬
 исходит от различно воспринятого олицетворения и
 обожания стихийного мира. Миф, лежащий в основа¬
 нии этих культов, распространился посредством мисте¬
 рий по всем островам архипелага, проник в Грецию и
 во Фракию, подчиняясь разным видоизменениям, зави¬
 сящим от характера воспринимавших его племен. Гре¬
 ческие вакханалии21, в которых давалось место самому
 бешеному разгулу, никогда не доводили участвовавших
 до тех безобразных порывов религиозного бешенства,
 до которых доходили малоазийские галлы22 или оскоп¬
 ленные жрецы великой фригийской богини, а между
 тем вакханалии и все поклонение Диониса тесно связа¬
 ны с фригийским богослужением и представляют несо¬
 мненные следы восточного происхождения. — Главные
 черты этого восточного мифа заключаются в том, что
 рядом с великою богинею, матерью всего сущего, стоит
 бог, связанный с нею как любовник, супруг или сын и
 подверженный страданию и смерти, за которыми сле¬
 дует радостное оживление. К этому мифу подало ве¬
 роятно повод наблюдение над явлениями природы, в
 которых смерть и жизнь постоянно сменяют друг друга
 и даже выходят друг из друга. Имена этих двух бо¬
 жеств изменяются в различных местностях. Два наи¬
 более распространенные видоизменения этого культа
 составляют: 1) обожание Цибелы (матери богов) и
 Атиса, 2) поклонение Астарте (азиатской Афродите) и
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 41 Адонису. В первом преобладает элемент дикой грусти
 о смерти Атиса, во втором элемент исступленной ра¬
 дости по случаю оживления Адониса. На этом основа¬
 нии в первом богослужении господствует мрачный и
 кровавый характер, выражающийся в насильственном
 умерщвлении плоти; во втором проявляется, напротив
 того, дикий разгул чувственности, к которому был так
 способен огненный темлерамент азиатцев. Замечатель¬
 но, что эти два разнородные по внешним проявлениям
 культа сознавали свое исконное родство. Есть одна
 древняя духовная песня, которую приводит Ипполит,
 сближающая Атиса с ассирийским Адонисом, с Озири¬
 сом египтян и с греческим Дионисом — Загревсом. Культ
 Астарты был распространен в финикийском поморье;
 то же обожание женского производительного начала
 под именем Милитты господствовало в Вавилонии. Бо¬
 гослужение той и другой богини отличалось любостра¬
 стным характером. В храмах Астарты и Милитты и в
 прилежащих к ним рощах сидели туземные женщины,
 пришедшие исполнить религиозный обряд, т. е. отдаться
 кому-нибудь из иностранцев, посещающих богослуже¬
 ние богини. Многие девушки и женщины посвящали
 себя служению Астарты, делались жрицами и в этом
 звании почти ежедневно отдавались посетителям.
 По старинному обычаю, девушки, выходя замуж, долж¬
 ны были один раз принести себя в жертву богине; впо¬
 следствии, взамен этого обычая, они должны были в
 честь богини обрезывать волосы и отдавать их в храм.
 Измененные и смягченные эллинизмом, эти дикие обря¬
 ды в европейской Греции породили вакханалии, в кото¬
 рых, как я уже заметил выше, не было ни фанатиче¬
 ского умерщвления мужского плодородия, ни система-
 тически-устроенного разврата. Эти греческие праздне¬
 ства отличались только веселым разгулом; если этот
 разгул подавал часто повод к разврату, к дракам и да¬
 же к убийствам, то это было естественным следствием
 пьянства и не ставилось в особенную заслугу участво¬
 вавшим. Вакханалии перешли в Италию в 186 г. до р.Х.
 и вскоре приняли там мрачный, таинственный и пре¬
 ступный характер. Разврат, человеческие жертвы и при¬
 готовление ядов составили занятия посвященных; со¬
 брания их происходили по ночам; в них участвовало до
 7000 человек, следовательно, они не могли укрыться от
Научно-атеистическая библиотека 42 правительства и скоро возбудили его опасения. Здесь,
 как и в большей части случаев, сенат заботился пре¬
 имущественно не о чистоте верований, а о нравствен¬
 ности народа, и вакханалии были запрещены; но уже
 зло успело пустить такие глубокие корни, что в один
 из последующих годов претор осудил на казнь более
 3 000 человек, уличенных в отравлении и в приготовле¬
 нии яда. — Поклонение матери богов началось еще до
 империи, во время второй пунической войны, когда
 римляне по приказанию дельфийского оракула привез¬
 ли богиню из Пессинунта в Рим. При переправе богини
 через Тибр произошло чудо, о котором упоминает Све¬
 тоний и которое, вероятно, сразу хорошо отрекомендо¬
 вало богиню новым ее почитателям. Корабль, на кото¬
 ром везли святыню, сел на мель в Тибре, и вся процес¬
 сия остановилась. К берегу подошла тогда римская
 дама Клавдия, принадлежавшая к тому роду, из кото¬
 рого потом произошел Тиберий, и громко произнесла
 молитву, прося богиню следовать за нею, если она всег¬
 да сохраняла женскую стыдливость. Корабль пришел
 в движение, богиню приняли с восторгом, и в честь ее
 были установлены особыя игры, Megalesia*, начинав¬
 шиеся 4-го апреля и продолжавшиеся семь дней.
 На этих играх представляли весь миф Цибелы и Атиса;
 оскопление Атиса, его смерть и возвращение к жизни
 составляли главный интерес действия. По улицам горо¬
 да ходили оскопленные галлы, неся перед собою окро¬
 вавленный нож и собирая подаяние; к их процессии
 присоединялись даже, по свидетельству Лукана, квин-
 децемвиры, хранители сивиллиных книг. Нет данных,
 позволяющих заключить, чтобы пример самооскопления
 находил в природных римлянах усердных подражателей;
 кажется, галлы постоянно были природные малоазий-
 цы; иначе писатели, обращавшие свое внимание на ино¬
 странные культы, не преминули бы отметить этой черты
 их влияния. Но они говорят- только о разврате, совер¬
 шавшемся в храмах Цибелы и допускавшемся в угод¬
 ность богине, и о грубом шарлатанстве галлов, не умев¬
 ших даже прилично драпировать свое умственное и
 нравственное ничтожество. <...> * * * * Megalesia (от лат. Megale — прозвище богини Кибелы) —
 мистерия, связанная с представлением мифа о Кибеле. — Сост.
Д. Й. ПисйреА об атеизме, религии и цсрквй 43 V Посмотрим теперь на греческий мир, на происхож¬
 дение и идею олимпийских богов, и на особенности эл¬
 линизма в сравнении с элементами римским, египет¬
 ским и азиатским. Олимпийские боги не были и не мог*
 ли быть первобытными богами; их существование об¬
 условливается такой высокой степенью эстетического
 развития, какая не дается сразу даже самому дарови¬
 тому народу. Эти боги, созданные из разнородных эле¬
 ментов творческой силою народной поэзии, наполнили
 собою миросозерцание грека, воплотили в себе всю
 идею древности, но не вытеснили в богослужении тех
 первобытных богов и богинь, которые были связаны с
 известными местностями и народностями и которые по¬
 служили материалом для образования идеальных, об¬
 щегреческих мифических существ. Варрон принимает
 три рода теологии: теологию поэтическую, — философ¬
 скую и — гражданскую. Действительно, местные грече¬
 ские предания и весь характер местных богослужений
 рисуют нам не тех богов, каких мы знаем по Гомеру,
 Гесиоду и трагикам; жрецы и поэты, расходящиеся
 между собою в воззрении на Олимп, расходятся еще
 резче с философами,‘отыскивающими физическое или
 историческое основание и значение мифа и не желаю¬
 щими закрывать отвлеченную истину ни преданиями се¬
 дой древности, ни блестящими созданиями творческой
 фантазии. Вследствие разнородных исторических переворотов,
 вследствие смешения культов и брожения народностей,
 образовался на малоазийском поморье и на прилежа¬
 щих роскошных островах народный исторический и ре¬
 лигиозный эпос, какого не создавала ни одна народ¬
 ность, ни одна цивилизация. Что этот эпос возникал по
 кускам, вероятно в течение целых столетий, это можно
 было бы себе представить a priori*, если бы даже раз¬
 личные песни Илиады и Одиссеи не носили на себе
 следов различного языка. Для моей цели важно заме¬
 тить, что гомеровский эпос представляет, как мне ка¬
 жется, первую и единственную в своем роде попытку
 обоготворить не природу, а человека. ★ * * * A priori (лат.) — до опыта. — Сост.
Научно-атеистическая библиотека 44 Полный антропоморфизм Гомера, единственный в
 своем роде, тесно связан с его вполне эпическим харак¬
 тером. Только рассказывая, не комментируя самого се¬
 бя, не анализируя течения собственных мыслей, народ¬
 ный поэт не мог отделить идею от образа и заставить
 своего слушателя видеть за его словами какой-то скры¬
 тый и высший смысл; словом, он не мог перейти из
 области чистой поэзии в область символистики, которая
 достигла своего апогея в египетской теологии, от кото¬
 рой не вполне свободна даже поэзия Гесиода. Гомер
 имеет дело с лицами, с определенными фигурами; он
 знает личный характер Зевса, Посейдона, Афины,
 Аполлона и рисует этот характер, нисколько не приведя
 его в зависимость от космического значения каждого
 из этих божеств. Стихийная природа существует сама
 по себе и, может быть (хотя нигде у Гомера ясно не
 выражена эта мысль), ее силы и законы, которых влия¬
 нию так безотчетно поддается воображение дикаря,
 дали повод к созданию безличной личности, судьбы,
 стоящей выше Зевса и богов, но не превратившейся
 еще у Гомера в ту непреклонную и жестокую необхо¬
 димость, которая у трагиков тиранически определяет
 каждый шаг и поступок человека и который Геродот
 так же безапелляционно подчиняет личности бессмерт¬
 ных. Отношение богов к отдельным стихиям природы
 состоит в том, что эти стихии им подчинены в известных
 пределах; они ими управляют, но никогда и не пы¬
 таются изменить их природу. Над бездушною стихией
 стоит обыкновенно громадная по своему размеру чело¬
 веческая фигура, у которой в руках достаточно силы,
 чтобы действовать морем, ветром или облаками так, как
 обыкновенный человек стал бы действовать палкой,
 копьем или вообще оружием, т. е. в пользу любимой
 личности и в ущерб врагу или обидчику. Эта мысль на¬
 ходит себе достаточное подтверждение в рассказе об
 Аяксе и Посейдоне. Воля этих громадных личностей,
 их наклонности и характер нисколько не связаны свой¬
 ствами тех стихий, которыми они управляют. Перемены
 времен года не имеют никакого влияния на физиономию
 гомеровского мира богов. Они любят и ненавидят, враж¬
 дуют и порицают, ссорятся и мирятся, как люди, и
 нельзя даже сказать, чтобы их чувства и страсти были
 сильнее чувства и страстей тех смертных эпических
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 46 личностей, которые выведены вместе с ними. Бог в по¬
 рыве гнева страшнее человека по тому же самому, по¬
 чему силач в подобную минуту страшнее раздосадован¬
 ного ребенка. Он может раздавить дерзкого врага, не
 потому что в нем выше возмущенное чувство, а потому,
 что руки больше и крепче. Когда Диомед ранит Ареса,
 тот падает и закрывает собою несколько десятин, кри¬
 чит так, как 10 000 воинов, и между тем впоследствии
 не мстит Диомеду и с излечением раны забывает о на¬
 несенной ему обиде; <...> Можно сказать вообще, что
 в олимпийцах увеличен только масштаб тела; дух
 остается не только с теми же несовершенствами, как у
 обыкновенного человека, но даже его отдельные свой¬
 ства и способности берутся в том же размере. Боги не
 только способны на жестокость, на кровавое насилие,
 на вспышку дикой страсти, но даже на мелкую гадость
 и на рассчитанное мошенничество. Зевс, чтобы втянуть
 греков в беду, посылает Агамемнону ложное знамение
 и убеждает его вступить в сражение, обещая победу.
 Паллада Афина поступает еще бесчестнее, и ей в этом
 поступке вполне сочувствует Гера. Богиня мудрости
 советует ликийцу Пандару нарушить перемирие, заклю¬
 ченное с греками, и вопреки данной клятве пустить
 стрелу в Менелая. Это делается с тою целью, чтобы
 повредить троянам; Гера и Паллада придумывают план
 этой интриги; а Зевс, хранитель клятвы, к которому
 потом обращается Агамемнон, прося защиты и нака¬
 зания клятвопреступников, дает свое согласие после не¬
 которого раздумья. Раздумье возбуждается в нем не
 отвращением к низкому поступку, а расположением к
 троянам, которых он однако, как хороший семьянин,
 приносит в жертву прихоти супруги. Когда Главк ме¬
 няется оружием с Диомедом, Зевс обманывает Главка,
 так что тот за медное вооружение отдает богатое золо¬
 тое. И эти же самые боги являются в таком величии
 силы и пластичной красоты, что, вдохновленный Гоме¬
 ром, Фидий создал свою великую статую Зевса олим¬
 пийского. И тут нет никакого противоречия. Дело в том, что
 грек боготворил существующий порядок вещей и в су¬
 ществующем порядке вещей то, что казалось ему всего
 изящнее, человека. Но понятие человек, изящныи образ
 его не складывался из разных великих качеств и совер¬
Научно-атенстнпескай библиотека 46 шенств; он создавался из тех материалов, какие были
 в наличности, и потому всегда был полным, верным и
 живым отражением эпохи. Если мыслитель, подобный
 Аристотелю, делал своего идеального гражданина на
 чисто греческий образец, то тем более Гомер, в котором
 воплощается отсутствие рефлексии, должен представить
 и под Троей, и на Олимпе только такие личности, ка¬
 кие вырабатывал героически-патриархальный быт. Бо¬
 готворя действительность, не выходя за ее пределы, го¬
 меровский эпос не делает никакого выбора между дур¬
 ными и хорошими сторонами действительности; все, что
 есть, и все, как есть, переносится на небо и на Олимп,
 облекается в тела, цветущие силой, здоровьем и вечно
 юною красотою, и живет припеваючи, не задавая себе
 никаких нравственных задач, не отрешаясь от мелких
 волнений и внося всюду живость страсти, энергию и
 полноту жизненной силы, свойственную молодому чело¬
 веку и молодому народу. Это любовное, страстное и
 спокойное в своей страстности слияние с неодушевлен¬
 ною и одушевленною природой, эта любовь к жизни и
 охота пожить и насладиться проникает собою миросо¬
 зерцание гомеровского грека. Смерть есть страшное
 зло в глазах эллина; за могилой он признает какое-то
 существование, но оно ему противно; ему нужны тело,
 веселый мир, полные чаши вина, красивая женщина,
 песни уличного певца, а порою шум и тревога лагерной
 жизни, отвага битвы, победные клики храбрых товари¬
 щей и богатая добыча; без этого нет жизни, а без жиз¬
 ни нет ему и блаженства. В XI-й книге «Одиссеи» тень
 Ахилла жалуется Одиссею на неудовлетворительность
 загробного существования: «лучше, говорит он, быть
 здесь на земле работником у последнего бедняка, неже¬
 ли там — царем над всеми тенями». На нас обаятельно
 действует Гомер не глубиною, не верностью миросозер¬
 цания, а удивительной свежестью и искренностью. Нас
 радует в юном народе эта кипучая полнота жизни, эта
 роскошь силы, как радует в здоровом ребенке веселость
 и резвость. Стоит сравнить впечатление, производимое
 чтением «Илиады», с тем, которое производит «Энеида»,
 чтобы убедиться в бесконечном различии, заключаю¬
 щемся между природой и самым искусным подража-
 иием. Нас возмущает то, что Эней обманул Дидону и
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 47 что Вергилий его защищает и оправдывает, потому что
 мы видим в поэте развитого и образованного человека
 и требуем от него^ большей сознательности, строгости и
 чистоты убеждений. У Гомера на каждом шагу плутуют
 и боги, и люди, и ни один благоразумный человек не
 будет на них за то в претензии. Они делают это так
 простодушно,^с таким наивным и твердым убеждением
 в собственной правоте, что их поступки нельзя находить
 безнравственными. Афродита разрушает семейное
 счастье Менелая, сводит между собою любовников, в
 чем упрекает ее сама Елена, и между тем везде сохра¬
 няет во всем эпосе всю женственную прелесть слабого,
 прекрасного, нежного и любящего существа.—
 При своем светлом, любовном взгляде на жизнь грек
 не мог себе составить отдельного понятия о зле; у него
 нет существа, соответствующего египетскому Тифону,
 персидскому Ариману или еврейскому Сатане. Не видя
 нигде в природе абсолютного зла, грек не создал себе
 этого понятия и в отвлеченности. Этому содействовало,
 может быть, и географическое положение Греции: не
 было ни мороза, ни губительного зноя; ни безбрежное
 море, ни обширная песчаная пустыня не могли предста¬
 вить живому воображению человека, живущего одной
 жизнью с природой, воплощения враждебного начала
 смерти и разрушения*. Эта же причина содействова¬
 ла, может быть, освобождению грека от обожания при¬
 роды. Понятно страстное благоговение скандинава перед
 Бальдуром: он видит в нем солнце, а солнце греет его,
 светит в его темную хижину, вызывает растительность из
 почвы и сгоняет с нее снежные сугробы. <...> На том
 же самом побуждении основано поклонение египтян
 реке Нилу, которую ставили наравне с Ра и которой
 приносили жертвы до времен Феодосия. Ничего подоб¬
 ного не могло быть в Греции. Теплоты и сырости было
 довольно, земля была плодородна, растительность све¬
 жа и сильна, все силы природы действовали умеренно
 и гармонично, так что ни одна из них не явилась ис¬
 ключительным благодетелем страны; притом, для того
 чтобы воспользоваться благоприятным положением и
 плодородием почвы, человеку необходимо было трудить¬
 ся; собственный труд явился для него, таким образом,
 главным двигателем и последнею причиною благосостоя
Научно-атеистическая библиотека 48 ния, так что внешняя природа была только обстанов¬
 кою, полем действия, а героем выступала человеческая
 личность. <...> Геркулес, Тесей, Кадм, Ясон, Кекропс
 являются такими личностями в греческом мифическом
 эпосе. Силы природы, с которыми они борются, боль¬
 шею частью слепы и только бессознательно, по своей
 инерции, составляют им препятствия. За и против этих
 героев действуют боги по чисто личным и человеческим,
 а не стихийным побуждениям. От этих богов происходи¬
 ло и добро, и зло, как оно может произойти и от любо¬
 го человека. Происхождение какой-нибудь язвы, навод¬
 нения, голода или войны никогда не считалось проявле¬
 нием злого начала или мрачной стороны какого-нибудь
 бога; это объяснялось гораздо проще. Аполлон рассер¬
 дился на греков за то, что они не отдали Хризеиду по
 просьбе ее отца, Хризеса, жреца Аполлона. Аполлон
 сильный бог, <...> он подходит к греческому лагерю
 и начинает стрелять; при каждом выстреле умирает
 человек, и это продолжается девять дней; на десятый
 его умилостивляют, и повальная болезнь прекращается.
 Обыкновенный человек в гневном настроении мог бы
 застрелить одного или двух, — Аполлон застреливает
 сотни людей; вот и вся разница,- состоящая опять-таки
 только во внешнем масштабе. Аполлон не превращается
 через это в глазах греков в гения зла; сделанное им
 зло приписывается его настроению и проходит вместе с
 ним. Смену добрых и злых движений в душе человека
 грек считает не только естественным, но и нормальным
 явлением. Это доказывается тем, что он переносит ее
 на свой Олимп. Итак, антропоморфизм, обоготворение действи¬
 тельности и отсутствие абсолютных начал добра и зла
 составляют главные, тесно связанные между собою
 черты греческого миросозерцания в гомеровском эпосе.
 Эти черты имели огромное влияние на всю греческую
 жизнь. Боготворя действительность, грек оправдывал
 всякое уклонение от разумно’сти, всякую безнравствен¬
 ность, если только она вошла в обычай и ^ принята в
 обществе. При таком взгляде на вещи голый разврат и
 грязное преступление превращаются в естественные про¬
 явления человеческой личности и получают свое освя¬
 щение путем религии. Они существуют, стало быть, они
 имеют право существовать — и вот являются Афродита,
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 49 покровительница блудниц, и Гермес, покровитель об¬
 манщиков и воров. То, что в молодом народе обличало только свет¬
 лый и веселый взгляд на жизнь, то в народе, уже раз¬
 вившемся, превратилось в нравственную терпимость,
 граничащую с полною безнравственностью. Грек герои¬
 ческой эпохи мог поклоняться богу, в котором он видел
 отражение своих свойств и влечений; грек времен Пе¬
 рикла должен был или ничему не поклоняться, или по¬
 клоняться идеалу бодее высокому, чтобы в том и в дру¬
 гом случае относиться критически к себе и к своим пси¬
 хическим отправлениям. По двум указанным путям
 пошли только философы; одни отвергли всякое верова¬
 ние, другие очистили для себя существующую религию:
 народ смотрел довольно неприязненно на тех и на дру¬
 гих, поклонялся прежним идолам и видел в богах то,
 что видел в них Гомер. Все философы древности восстают против влияния
 поэтов на народную нравственность. Ксенофан говорит:
 «Гомер и Гесиод приложили к богам все, что дурно и
 позорно в человеке: воровство, прелюбодеяние и обма¬
 ны». Гераклит эфесский говорит, что Гомера следовало
 бы выгнать из Олимпийских игр и надавать ему поще¬
 чин. «Преимущественно, пишет Платон во Il-й книге
 своей «Республики», заслуживает порицание великая
 ложь Гомера и Гесиода, потому что всего хуже лжет
 тот, кто в своем изложении представляет превратно
 природу богов и героев. Его можно сравнить с живо¬
 писцем, который, желая срисовать предмет, произвел
 нечто, вовсе непохожее». К этим цитатам можно было бы прибавить еще
 много других, и уже самое число их и резкость нападок
 показывает, как сильно было влияние поэтов. Дионисий
 галикарнасский коротко и ясно характеризует положе¬
 ние массы в отношении к религии: «Я, правда, знаю,
 говорит он, что многие извиняют греческие безнрав¬
 ственные мифы, напоминая о их аллегорическом значе¬
 нии; <...> по моему мнению, хорошего в греческих
 мифах мало, <...> многочисленная толпа, незнакомая
 с философией, принимает эти рассказы в худшем смыс¬
 ле, и тогда происходит одно из двух: или они начинают
 презирать богов, унижающихся до самых отвратитель¬
 ных поступков, или сами не воздерживаются от гряз- 4—1889
Научно-атенстнческая библиотека 50 ных и позорных пороков, видя, что то же самое делают
 и боги». Но, кажется, происходило преимущественно вто¬
 рое, потому что масса всегда с удовольствием присло¬
 няется к осязательному авторитету, особенно если этот
 авторитет не налагает тяжелых ограничений и не про¬
 тиворечит господствующим вкусам и наклонностям. Без¬
 нравственность греков засвидетельствована всеми писа¬
 телями древности и проглядывает в некоторых замеча¬
 тельных греческих мыслителях. Суеверие их выражалось
 во множестве оракулов и мистерий, в усердном покло¬
 нении иностранным богам и, наконец, в построении
 алтарей неизвестным богам в Олимпии и в Афинах.
 И безнравственность, и суеверие находили себе удов¬
 летворение и поощрение в создании Гесиода и в гоме¬
 ровском эпосе; очень естественно, что поэты при таких
 условиях до самого падения язычества удерживали свое
 господство над умами и свое религиозное значение.
 Со времен Александра Македонского начинается сбли¬
 жение Греции с Востоком; еще до Александра проник¬
 ли в Грецию, через острова, восточные малоазийские
 культы; поклонение матери богов и Дионису представ¬
 ляет несомненные следы азиатского происхождения;
 но это были частные заимствования, и они не могли
 иметь решительного влияния на образ мыслей народа
 и на все его верования. После разрушения персидской
 монархии, когда на ее развалинах возникли греческие
 государства преемников Александра, эллинизм, выра¬
 жавшийся в языке, в литературе, в философии и в ре¬
 лигиозных верованиях, проник в Азию и в Египет и
 основал центры своего господства в Александрии, Ан¬
 тиохии и в Селевкии. Политические виды Лагидов и
 Селевкидов побуждали их сливать греческую народ¬
 ность с египетской и сирийской; религия и язык, конеч¬
 но, прежде всего обратили на себя их внимание; изве¬
 стно, какими мерами Антиох Епифан старался эллини¬
 зировать иудеев; другие государи принимались за дело
 осторожнее, и попытки их были успешнее. В Антиохии, в Селевкии, в Дамаске, в Лаодикии
 и вообще в больших городах господствовал греческии
 язык; в Александрии, несмотря на мрачную исключи¬
 тельность египтян, греческая наука развернулась в не¬
 бывалых до того времени размерах. В XVI книге своей
Д. Й. Писарев об атеизме, религии и церкви 51 географии, говоря о Сирии, Страбон упоминает о многих
 храмах, посвященных греческим богам; даже в Египте
 существовали такие храмы и образовался полугреческий
 бог Серапис. Оказывая такое могущественное влияние
 на Восток, Греция, в свою очередь, испытывала на себе
 обратное влияние Востока. Служение Дионису усили¬
 валось, стремление к мистериям возрастало вместе с
 возраставшей наклонностью к, таинственности, которой
 было так мало места в определенной и ясной гомеров¬
 ской теологии и которая была так противна первобыт¬
 ному греческому духу, выразившемуся в гомеровском
 эпосе. Явилось сближение Диониса с Озирисом, с Ати-
 сом и Адонисом, потому что вообще это время (после
 Александра Македонского) отличалось стремлением
 сливать личности богов и находить в них сходство и
 тождество. Культ Афродиты принял совершенно азиат¬
 ский характер служения Астарты или Милитты; яви¬
 лось поклонение Серапису и Изиде. На сочинениях Плу¬
 тарха, жреца Аполлона, видно, до какой степени в пер¬
 вом веке по p. X. было сильно влияние египетской ре¬
 лигии на греков; пробудилось стремление к аскетизму,
 выразившееся в сочувствии жрецам Изиды, Аполлоний
 Тианский путешествовал по Востоку с целью найти
 истинную мудрость и нашел ее у индейцев*, где особен¬
 но понравилось ему возвышение мудреца над всем зем¬
 ным и преходящим. Влияние Востока на греческий дух
 можно, мне кажется, определить следующим образом:
 Восток внес в Грецию крайнюю чувственность и, вме¬
 сте с тем, вызванную этой чувственностью реакцию —
 аскетизм. Крайняя чувственность проявилась в непо¬
 мерном развитии вакханалий и служения Афродиты;
 аскетизм выразился в пробуждении пифагореизма в лич¬
 ности Аполлония Тианского и в стремлении Плутарха
 возбудить сочувствие греческого мира к жрецам Изиды
 и к их образу жизни. Конечно, как и следовало ожи¬
 дать, чувственность действовала в массах, а аскетизм
 составлял достояние немногих. VI Взглянем теперь на положение греческих жрецов.
 Общественное мнение не требовало от них ни особенных * * * * Так в тексте. Здесь и далее речь идет об индийцах. — Сост. 4*
Научно-атеистическая библиотека 52 умственных способностей, ни особого специального из¬
 учения религиозных догматов. Плутарх говорит, что
 надо учиться религии у поэтов, у законодателей и фи¬
 лософов; жрецов он здесь не называет и, следователь¬
 но, не считает их способными научить желающего рели¬
 гиозному догмату. Жрецы были только священнослу¬
 жителями, отправлявшими богослужение и приносивши¬
 ми жертвы; эстетическое чувство греческого народа и
 дух самой религии, основанной на поклонении красоте,
 требовали от жреца телесных качеств. Ни уродливо
 сложенные или некрасивые люди, ни иностранцы, ни
 бедняки не могли сделаться жрецами; последние пото¬
 му, что с этой должностью, для поддержания внешнего
 благолепия, были сопряжены значительные издержки.
 Некоторые должности жрецов были наследственны в
 известных семействах; эти наследственные должности
 существовали большею частью в старых городах и
 очень редко встречаются в колониях. Только при слу¬
 жении немногих божеств требовалось со стороны жре¬
 ца или жрицы безбрачие; где это было нужно, там
 большей частью служили мальчики и девочки, остав¬
 лявшие свою должность при наступлении совершенно¬
 летия. Видно, что характеру грека вообще было не¬
 свойственно насиловать человеческую природу; он хотел
 гармонического наслаждения жизнью и не любил отни¬
 мать способности наслаждаться у тех, кого он считал
 себе равным. Только жрецы Геи в Ахаие, жрицы фес-
 пийского Геркулеса и Афродиты, иерофант Элевзинских
 таинств23 и жрицы Афины и Артемиды Гимнии в Арка¬
 дии должны были в течение всей своей жизни хранить
 девственность. Сильнее и влиятельнее жрецов были
 прорицатели, возвещавшие волю божества по полету
 птиц, по разным физическим явлениям и внутренностям
 жертвенных животных. Они были одарены значитель¬
 ным влиянием уже в героическую эпоху. Гомер упоми¬
 нает греческого прорицателя Колханта и троянского,
 сына Приама, Элена; и тот и другой пользуются всеоб¬
 щим уважением; с ними советуются цари и полковод¬
 цы, и предвещания их считаются божественным даром.
 Впоследствии гадание составило особую науку, и про¬
 рицатели получили постоянное и прочное влияние на
 политические распоряжения; при демократическом
 устройстве большей части греческих республик право
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 53 решения было в руках народной массы, которая, конеч¬
 но, никогда не решалась идти наперекор воле божества
 и потому большею частью повиновалась гадателям. Их
 приговором были связаны в подобном государстве и
 полководцы, и правители. Это, конечно, подавало повод
 к интригам, и Алкивиад, желая убедить афинян по¬
 слать экспедицию в Сицилию, подкупил гадателей. Греческие оракулы во время своего процветания
 пользовались безграничной доверенностью народа и ока¬
 зывали самое обширное влияние на общественные и
 частные дела. Правительства разных городов спрашива¬
 ли их совета при начале войны, при заключении мира
 и при высылке колонии; народ обращался к ним в эпо¬
 хи тяжелых испытаний; моровая язва, голод, частые
 пожары или наводнения усиливали религиозное чувство
 и побуждали встревоженные умы просить совета, как
 умилостивить разгневанных богов. Частные лица посы¬
 лали в Дельфы подарки и советовались с оракулом при
 начале важных предприятий, в случае опасной болезни,
 словом, тогда, когда человек сомневается в собственных
 силах и ищет помощи и совета вне себя и выше себя.
 Поэты пели, что Аполлон послан Зевсом в Дельфы, что¬
 бы возвещать эллинам правду и закон. Платон в сочи¬
 нении о законах требует, чтобы все богослужебные
 учреждения определялись дельфийским оракулом. Дель¬
 фийские жрецы умели, конечно, пользоваться своим вы¬
 годным положением, и в течение целых столетий ораку¬
 лы давали ответы так осторожно и двусмысленно, что
 авторитет их не падал; в случае неисполнения оракула
 оставалось всегда возможностью истолковать событие
 так, что буква изречения пифии24 оказывалась верной. Македонское господство понизило влияние ораку¬
 лов. Во-первых, все оракулы, не исключая и дельфий¬
 ского, слишком ясно выражали свое желание угодить
 властелину и свою готовность сообразоваться с его во¬
 лею. Когда Александр изъявил притязание на божеский
 сан, оракулы присудили божеские почести даже другу
 его Эфестиону. Эта подлая лесть не могла дать грекам,
 в которых уже сильно были пробуждены критические
 стремления, высокого понятия о могуществе Аполлона
 и о честности его толкователей. Во-вторых, право реше¬
 ния в важных делах перешло в руки одного лица, и это
 лицо не могло быть так суеверно, как масса народа.
Научно-атенстичискай библиотека 54 Политические соображения стали перевешивать своими
 осязательными доводами темные и непонятные изрече¬
 ния пифии. Потерянное однажды политическое значение ора¬
 кулов не могло больше быть восстановлено. Этому ме¬
 шали и исторические обстоятельства, и изменения во
 внутреннем образе мыслей народа. Римский сенат еще
 меньше македонских царей был расположен управлять¬
 ся в своих действиях приказаниями пифии. Так же дей¬
 ствовали и римские императоры. К дельфийскому ора¬
 кулу обращались только частные лица с вопросами, ка¬
 сающимися их личных и домашних интересов, и уже в
 первом веке по p. X. верующий Плутарх оплакивает
 падение оракулов и старается объяснить их упадок, не
 компрометируя достоинства божества. В последние вре¬
 мена римской республики и при первых императорах
 большая часть греческих и малоазийских оракулов за¬
 молкла; в Виотии* оставался при Плутархе только
 оракул Трифония, к которому сходил в пещеру Аполло¬
 ний Тианский. Дельфийский оракул содержал уже не
 трех пифий, а одну; знаменитый оракул Аммона в Ли¬
 вии замолчал. В оставшихся оракулах ощущался недо¬
 статок посетителей. Число насмешливых скептиков воз¬
 растало, и Плутарх счел нужным посвятить отдельное
 рассуждение на разрешение предлагаемого ими вопро¬
 са: отчего пифия утратила поэтический дар и говорит
 свои пророчества не в стихах, а в прозе. Если писатель,
 подобный Плутарху, т. е. человек верующий и заботя¬
 щийся не столько об отвлеченной истине и логической
 последовательности, сколько о религиозном настроении
 и нравственности народных масс, решается затрагивать
 вопросы догматические и отстаивать существование
 святыни, то это, мне кажется, служит признаком того,
 что сомнения не только высказываются мыслителями,
 но проникают .и в народное сознание. Но оракулы в I-м веке, до и после p. X. снова
 оживают; возникают новые культы, воздвигаются новые
 храмы и оракулы, напр., в честь Антония в Египте, и
 поклонение этим божествам продолжается до оконча¬
 тельного падения язычества. Это движение к мистициз¬
 му порождает немедленно оппозицию в рядах мысли- * * * * Так в тексте. Следует читать «Беотия». — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 55 телей. Эномай Гадарский выводит наружу обманы ора-
 кулов, их двусмысленность и неясность, отвергает их
 возможность и представляет исторические доказатель¬
 ства их вредного влияния на общественную жизнь и на
 международные отношения. Его сочинение: г|юра
 yonxiov («Уловки шарлатанов»), сохранившееся в фраг¬
 ментах у Евсевия, написано легко, остроумно и попу¬
 лярно; это доказывает, что он хотел действовать на на¬
 род и что, стало быть существовала потребность проти¬
 водействовать мистицизму. Эта потребность еще ярче
 выразилась в сочинениях знаменитого современника и
 биографа Александра Авонотихита, Лукиана самосат-
 ского. Впрочем, характеристика его влияния и сочине¬
 ний не входит уже в рамку моей темы; ограничиваюсь
 этим указанием на новое усиление религиозности в мас¬
 сах; факт этот для меня важен потому, что один из
 первых провозвестников этого пиетистического25 движе¬
 ния был Аполлоний Тианский; в его время народ был
 большей частью равнодушен к религии, так что ему
 нужно было учением и чудесами оживлять умиравшую
 веру. Филострат много раз упоминает о том, что он вос-
 становлял богослужение в опустевших храмах и воз¬
 буждал в своих многочисленных слушателях уважение
 к богам, которых изображения находились в меньшем
 почете, чем статуи обоготворенных римских императо¬
 ров. О греческих жертвоприношениях упомяну корот¬
 ко. Этот акт составлял главное средоточие богослужеб¬
 ных обрядов, но, как и богослужение вообще, он не мог
 иметь значительного влияния на умы, и только большая
 или меньшая торжественность обрядов может до неко¬
 торой степени служить меркой религиозного настрое¬
 ния массы. Человеческие жертвы в древнейшее время
 греческого культа были явлением обыкновенным, что
 доказывается тем, что даже в позднейшее время в
 очень важных случаях приносили в жертву человека. В цветущий период эллинизма, начиная с гомеровских
 времен, человеческие жертвы совершенно вытесняются
 жертвоприношениями животных, соединенными с пир¬
 шеством и имеющими совершенно веселый характер.
 Умерщвление человека на жертвеннике встречается или
 в виде исключительного случая, или как древний обряд,
 уцелевший в немногих старинных городах и составляю-
Научно-атеистическая библиотека 56 Щий резкое противоречие с общим колоритом веселого
 и светлого богопочитания. Бичевание мальчиков в Спар¬
 те в честь Артемиды Ортии и бичевание женщин в Алее
 в честь Диониса может быть рассматриваемо как обы¬
 чай, заменивший собою человеческие жертвы. Значение
 этого обряда сознавали сами древние; это видно из раз¬
 говора Аполлония Тианского с Феспезианом*. Жертво¬
 приношения по цене своей бывали очень различны; бо¬
 гачи из города зарезывали иногда целые сотни волов
 или баранов, а бедняки часто приносили только пироги
 или плоды. Очень естественно, что в понятиях народа
 значительные жертвы составляли некоторым образом
 одолжение, оказанное богу, за которое можно было рас¬
 считывать также с его стороны на особую услугу; вто¬
 рая сатира Персея направлена против этого языческого
 фарисейства, и энергия его нападок свидетельствует о
 силе и обширном влиянии этих понятий на нравствен¬
 ность. Евангельские притчи о мытаре и фарисее и о
 двух лептах бедной вдовицы доказывают, что и в иудей¬
 ском обществе нужно было искоренять подобные убеж¬
 дения. Изображения богов изменялись по мере развития
 эстетического чувства и технической ловкости в обра¬
 ботке сырого материала. За архаистическим или иера¬
 тическим периодом, в котором боги изображались или
 в виде неотесанных камней и деревянных столбов, или,
 позднее, в человеческом образе, но с неразделенными
 ногами и грубо высеченными чертами лица, за этим
 периодом следует эмансипация искусства и торжество
 его при Фидии и Праксителе, совпадающее с цветущею
 эпохою всей политической и умственной жизни Эллады.
 Еще при Аполлоне Тианском слава статуй Зевса Олим¬
 пийского, Афины, Афродиты Книдской и Геры Аргив-
 ской была распространена по всему образованному ми¬
 ру. Опираясь на эти бессмертные творения греческого
 духа, Аполлоний говорит египетскому мудрецу: «их со¬
 здала фантазия; она мудрее подражания; подражание
 изображает то, что видит, а фантазия то, чего не видит;
 это невидимое предполагается по сравнению с видимым; * * * * В тексте ошибка. Следует читать «Веспезиан». О встрече Аполлония Тианского с Веспезианом (см.) рассказывается под¬
 робно в опущенной нами третьей главе. — Сост.
Д. И. Писаре! об атеизме, религии и церкви 6? подражание может быть остановлено смущением, но ни¬
 что не остановит фантазию; <...>. Весь антропоморфизм грека и все его живое эсте¬
 тическое чувство рельефно выразились в этих словах,
 кому бы они ни принадлежали, Аполлонию или самому
 Филострату. Великолепные идолы работы Фидия и
 Праксителя должны были действовать на массу наро¬
 да, одаренного сильным, но бессознательным чувством
 изящного, тем сильнее, что народ верил в божествен¬
 ность самих статуй. Он верил, что, при освящении го¬
 товой статуи священнодействием, в бездушный камень
 или металл вселяется частица самого божества, и идол
 превращается в бога. «Когда возникает бог? спрашивает
 Минуций Феликс, христианский апологет: вот он вылит,
 его обрабатывают, обрезывают — он еще не бог; его
 спаивают, собирают, ставят на пьедестал — и все еще
 он не бог; но вот его украшают, освящают, ему прино¬
 сят молитву, и он делается, наконец, богом, когда того
 хочет человек, когда человек возводит его на эту сте¬
 пень». Упомяну еще о том, что греческая религия требо¬
 вала при жертвоприношении физической чистоты от
 участвующих; эта чистота достигалась омовениями, ко¬
 торые, по понятиям народа, очищали даже в нравствен¬
 ном отношении от тяжелых и кровавых преступлений.
 Впоследствии, когда увеличилась потребность заменять
 торжественностью обряда слабеющее религиозное чув¬
 ство, омовения водою показались слишком просты и не¬
 действительны. Явился обычай омывать руки в крови
 жертвенных животных, а во втором веке по р.Х. из
 этого обычая развился торжественный обряд taurobo-
 Uum* и criobolium**, в котором желающий получить
 всепрощение и святость становился под досчатый по¬
 мост и с ног до головы обдавался кровью вола, зарезы-
 ваемого в честь Цибелы. Заботливость о чистоте жрецов
 была особенно сильно развита у египтян; оттого обяза¬
 тельные омовения. Этому обычаю подражал Пифагор, * * * * Taurobolium (греч. tauro — бык и bolos — убийца) убие¬
 ние быка. — Сост. о ** Criobolium (греч. krios —баран и bolos — убийца) — убие¬
 ние барана (kriobolos — убивающий барана). Сост.
Научпо-атенстическай библиотека 58 поставивший, отчасти по гигиеническим, отчасти по
 религиозным соображениям, ежедневные холодные ку¬
 пания в обязанность своим ученикам. Аполлоний Тиан¬
 ский считал эти омовения очень полезными, а Плутарх
 придавал им даже важное символическое значение. Кроме общеизвестной греческой религии существо¬
 вала еще с самых древних времен религия мистерий,
 в которой верующие, посвященные известными обряда¬
 ми, присутствовали при драматическом представлении
 различных мифов и религиозных преданий. При этом
 не было определенного догматического учения; посвя¬
 щаемый не узнавал никаких новых религиозных поло¬
 жений; ему предоставлялось смотреть, слушать и выво¬
 дить заключение, сообразное с его образом мыслей, со
 степенью его природной впечатлительности и умствен¬
 ного развития. Плутарх говорит, что в мистериях не
 убеждают доводами, не сообщают ничего такого, что
 могло бы склонить дух к вере; должно только, руко¬
 водствуясь философским соображением, обдумывать с
 благоговением то, что там делается и говорится. Отли¬
 чаясь от общенародной религии своею таинственностью,
 культ мистерий отличался и личностями богов и их ха¬
 рактером. Знаменитейшие боги гомеровского цикла:
 Зевс, Аполлон, Гера, Афина, Посейдон совершенно не
 участвуют в мистериях. Важнейшими действующими
 лицами мистерий являются Дионис, Персефона и Де¬
 метра, не имеющие почти никакого значения в гомеров¬
 ской теологии. Причины этого явления можно видеть
 отчасти в иностранном происхождении мистерий, вне¬
 сенных в собственную Грецию из Фракии и с Востока,
 отчасти в том, что для мистерий нужны были личности
 подземных богов с неопределенной и загадочной физио¬
 номией. Внесение мистерий в Грецию приписывается
 мифической личности Орфея, которого трагическая кон¬
 чина указывает на борьбу оргиастического культа с
 мистическим26. Центром мистерий является тот самый
 миф, о котором я говорил при описании фригийского
 культа. Этот миф, имевший несомненно свое основание
 в поклонении природе, рано распространился по восточ¬
 ным берегам Средиземного моря и, произведя сильное
 впечатление на фантазию народа как своею внешнею
 яркостью, так и глубиною основной мысли, сохранил
 полную жизненность до последних времен язычества.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 59 Эга жизненность выразилась в том, что он легко
 применялся к особенностям воспринявших его народ-
 ностей, у каждого племени принял особый колорит, со¬
 храняя при том основную идею. У греков этот умираю¬
 щий бог называется Дионисом Загревсом; его убивают
 титаны по приказанию Геры, законной супруги Зевса.
 Зевс — незаконный отец убитого ребенка Диониса, уби¬
 вает титанов и из сохранившегося сердца своего сына
 создает нового Диониса. Важно в этом мифе то обстоя¬
 тельство, что Диониса разрывают и съедают титаны.
 Пораженные молнией Зевса, титаны превращаются в
 пепел, и из этого пепла рождаются люди, в которых
 злая природа титанов соединена таким образом с доб¬
 рою природою съеденного Диониса. Разрывание бога и
 переход его частиц в другие тела указывает на пантеи¬
 стическое27 воззрение, выраженное в мифическом обра¬
 зе. Так, по крайней мере, толковали этот миф поздней¬
 шие мистики. «Изменение бога в ветры, воду, землю и
 звезды, в роды растений и животных, — говорит Плу¬
 тарх,— переход бога в мироздание изображается на¬
 глядно как разрывание и раздробление, и тогда боже¬
 ство называется Дионисом Загревсом; гибель, уничто¬
 жение, смерть и возрождение облекаются в басни и
 рассказы, соответствующие названным изменениям».
 В приведенной главе "Плутарх противополагает панте¬
 истическому обожанию Диониса чисто деистическое28
 обожание Аполлона. Миф о происхождении людей из
 пепла титанов и частиц Диониса доказывает, что мисти¬
 ки признавали в человеке присутствие двух противопо¬
 ложных и взаимно враждебных элементов. На это дуали¬
 стическое29 воззрение, чуждое гомеровскому миросо¬
 зерцанию, опирались Платон и новоплатоники, говорив¬
 шие, что душа живет в теле, как в темнице или в моги¬
 ле. Мистерий было много; они праздновались на Лем¬
 носе, в Фивах, в Коринфе, в Эгине, и наконец самые
 знаменитые (элевзинские) в Афинах и в Элевзисе. Все
 они были разрешены местным правительством, счита¬
 лись государственною святынею и навлекали на нару¬
 шителя уголовные наказания. Первоначально к элевзинским таинствам допуска¬
 лись только афинские граждане; из других греков во¬
 обще, насколько известно, посвящались немногие.
 Из греческих, но не афинских исторических личностей
Научно-атеистическая библиотека известны, как участники элевзинских таинств, Пифагор,
 Филипп Македонский, Дмитрий Полиоркет, сын его
 Филипп, Аполлоний Тианский и Плутарх. Варварам
 был заперт вход в то здание, где совершалась сокровен¬
 нейшая часть таинства, но при усилении римлян грече¬
 ские иерофанты поневоле должны были сделать исклю¬
 чение в пользу их. Сулла, Варрон, Красс, Октавиан и
 Юлиан Апостат известны как участники элевзинской
 святыни. Многие писатели древности говорят о мистериях,
 и суждения их очень различны. Официальные ораторы,
 напр., Исократ, превозносят мистерии, как государ¬
 ственное учреждение. Благочестивые поэты, подобные
 Пиндару и Софоклу, воспевают блаженную участь
 посвященных в загробной жизни. Мистики, подобные
 Аполлонию Тианскому и Плутарху, принимали в них
 участие, и на них производили особенное впечатление
 обещания и прообразования* загробного блаженства.
 Философы, напротив того, относились к мистериям хо¬
 лодно и даже недоброжелательно. Сократ не говорит
 о них ни слова, так что есть причины предполагать, что
 он или не был посвящен в элевзинские таинства, или
 же молчал об них, чтобы не сказать ничего дурного.
 Платон указывает на вредную сторону мистерий, в
 которых человек ищет себе спасение во внешнем обря¬
 де, а не в собственной нравственной силе. Выводимые
 в мистериях мифы Платон считает безнравственными
 и соблазнительными для народа. Блаженство, которое
 обещается адептам, Платон считает очень сомнитель¬
 ным и говорит, что их привлекает к мистериям надеж¬
 да на вечное опьянение в загробной жизни. Циники30
 не считали даже нужным скрывать свое презрение к
 мистериям. Когда Диогена убеждали принять участие
 в элевзинских таинствах, говоря ему о загробном бла¬
 женстве, он просто отвечал: смешно предполагать, что
 Эпаминонд и Агезилай (как непосвященные) на том
 свете лежат в грязи, а известный вор Петакион (как
 посвященный) наслаждается блаженством. Когда один
 из мистиков, преподававших особую систему таинств
 по орфическим книгам, рассказал Антисфену о радо¬
 стях, ожидающих посвященных за пределами гроба, * * * * Так в тексте. — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 61 Антисфен смутил его неожиданным вопросом: что ж
 ты не умираешь? Демонакс заслужил репутацию без¬
 божника, и афинский народ потребовал его на суд. Его
 спросили, отчего он не хочет быть посвященным в ми¬
 стерии. — Оттого, ответил Демонакс, что я их разглашу
 во всяком случае: если оне хорошо, то я хочу, чтобы
 все могли ими пользоваться; если оне дурны, я хочу
 предостеречь от них других, незнающих. Мыслящие
 пимляне, подобные Цицерону, Варрону и стоику времен
 Нерона, Аннею Корнуту, относились к мистериям с
 хладнокровною критикою и смотрели на них как на
 воспоминание о поклонении природе и о перенесении в
 мир богов обоготворенных людей. Христианские писа¬
 тели с особенною иронией отзываются о внешних обря¬
 дах мистерий, оскорблявших нравственность и благо¬
 пристойность. Спрашивается, что составляло прелесть мистерий
 и что было причиною их популярности? Скандалезный
 характер их обрядов не мог быть значительною при¬
 манкою для древнего грека, потому что его с колыбели
 окружали фаллические изображения, сладострастные
 картины и вольные песни, стало быть, это не могло
 быть ему в диковину и не привлекло бы к мистериям
 целые населения. Дляа верующих мистерии имели выс¬
 ший духовный интерес; печать тайны, лежавшая в
 мистериях, великолепные и загадочные обещания людей
 посвященных возбуждали любопытство профанов, на¬
 страивали их воображение так, что в них рождалось
 живое желание сделаться участниками этих мистерий.
 Потом, когда их посвящали, все в представлении мис¬
 терий было рассчитано на произведение возможно
 большего эффекта. Элевзинские мистерии вызывались
 дать ответ на те глубокие вопросы, которые постоянно
 волнуют человека и человечество; посвящаемый вступал
 в здание мистерий с живейшим желанием узнать что-
 нибудь о вечности, о загробной жизни, и перед его
 глазами развертывались в рассчитанном порядке вели¬
 колепные декорации и фантастические сцены, в которых
 он силился найти высокий смысл и действительно на¬
 ходил его при своем насильственно напряженном со¬
 стоянии. Короткое описание Плутарха передает не
 столько внешние действия мистерий, сколько внутрен¬
 нюю смену ощущений, переживаемых зрителем, при¬
Научно-атсистичсская библиотека 62 сутствующим при последней части элевзинских таинств;
 но в словах набожного мыслителя можно уловить коло¬
 рит того влияния, которое эти сцены должны были ока¬
 зывать на присутствовавших. «Сначала блуждают по
 разным закоулкам, переносят труды и утомления, на¬
 прасно тоскливо ищут чего-то в темноте; потом, перед
 самым окончанием, являются все ужасы, трепет и со-
 драганье, выступает холодный пот, замирает сердце.
 Вдруг загорается удивительный свет; мы вступаем в
 приветливую местность, на роскошные луга; мы слы¬
 шим голоса, видим пляски; раздаются торжественные
 звуки священных слов, и показываются священные ви¬
 дения». Эффекты света и тени, невидимые голоса, торже¬
 ственное настроение души, чаяние высших обетований,
 все это должно было потрясать впечатлительные нервы
 южного человека; многое небывалое могло ему казать¬
 ся случившимся, много простых и случайных событий
 могли принимать в его глазах колоссальные размеры и
 фантастический колорит; много таких явлений, которые
 он легко объяснил бы себе в спокойном состоянии духа,
 могли в мистериях казаться ему чудесным действием
 сверхъестественной силы. Мистерии живым языком
 символов и мимики говорили ему такие вещи, которым
 приятно поверить. При совершении мистерий присут¬
 ствовали только посвященные, и всем посвященным су¬
 лили вечную жизнь и вечное блаженство; можно заклю¬
 чить из слов Плутарха, что перед внушением этого бла¬
 женства являлись светлые небесные видения, слыша¬
 лись звуки скрытой музыки, по сцене разливалось мяг¬
 кое освещение, и все это вместе, после предшествовав¬
 ших испытаний, после перенесенного утомления, после
 страшных и мрачных зрелищ, должно было нежить чув¬
 ства, успокаивать душу и оставлять неизгладимое впе¬
 чатление полного довольства. Ощущение, производимое
 мистериями, было приятно^ В награду за это ощущение
 предлагалось вечное блаженство. Было бы странно,
 если бы при таких условиях толпа народа, не имеющая
 вне мистерий никаких средств заглянуть в будущую
 судьбу свою,-не ухватилась бы с жадным любопытством
 за эти мистерии. Действительно, мистерии держались
 очень долго и пали только тогда, когда уже совершенно
 истощились жизненные силы язычества.
Д. Й. Писарей об атеизме, религии и церкви 63 VII Я очертил физиономию язычества в Египте, в пе¬
 редней Азии и в Европе. Надо себе теперь представить,
 что все эти элементы слились вследствие исторических
 обстоятельств в Италии и, в буквальном смысле этого
 слова, наводнили Рим. Если припомнить ту существен¬
 ную черту языческого миросозерцания, что не тот толь¬
 ко бог, кого уважает мой народ, а и тот, которому
 поклоняются соседи, и тот, о котором доходят какие-
 то неопределенные слухи, и тот, которого я даже не
 знаю по имени, то можно себе вообразить, что верую¬
 щие римляне времен падения республики и начала им¬
 перии должны были находиться в постоянной тревоге.
 Афинская республика построила алтарь неизвестным
 или незнакомым богам для того, чтобы избавить себя
 раз навсегда от опасности прогневать непочтением кого-
 нибудь из бессмертных. Такою формальною мерою мог¬
 ло оградить себя государство, но частный человек не
 мог на ней успокоиться. Ему нужно было знать, что
 его молитвы точно доходят по своему назначению и
 что тот бог, которому он молился, точно хочет и может
 помочь ему. Какому бы богу юн ни поклонялся, он никогда не
 мог быть уверен в том, что нет какого-нибудь более
 могущественного, который мог бы скорее и вернее да¬
 ровать просимые блага. Он мог думать, что нечаянно
 забыл принести жертву сильному божеству; или, при¬
 нося эту жертву, опустил какую-нибудь важную фор¬
 мальность. Так как молитва не была удовлетворением
 внутренней потребности души, то цель ее заключалась
 не в ней самой: грек и римлянин всегда молился о чем-
 нибудь, т. е. обращался к божеству с известной прось¬
 бою, и потому употреблял все усилия на то, чтобы так
 или иначе заставить божество выслушать и исполнить
 эту просьбу. Греческие и римские молитвы были со¬
 ставлены по известной форме, и этой форме приписы¬
 валась сила управлять волею богов; молитва принимала
 характер магического заклинания, и все внимание мо¬
 лящегося сосредоточивалось на точном соблюдении
 внешности и формы. В отношениях между богами и
 человеком не было ни малейшей искренности. Верую¬
 щий видел в своем боге не идеал нравственного совер¬
ЙаучНо-атеистйческая библиотека 64 шенства, а существо, одаренное значительной силой и
 способное, смотря по своему желанию, обратить эту
 силу в его пользу или в ущерб ему. Бог, по понятиям
 верующего, видел в своем обожателе только более или
 менее усердного и аккуратного исполнителя угодных
 ему формальностей. Бога одинаково возмущал убийца,
 подходящий к его святилищу, и человек, приступающий
 к священнодействию с неумытыми руками. И тот, и
 другой были ему угодны и могли надеяться на испол¬
 нение прошений, если они предварительно подвергали
 себя установленному очистительному обряду. Кто мог
 приносить богатые жертвы, тот приносил, сколько мог,
 и рассчитывал в уме на действительность своих много¬
 численных и роскошных приношений. Кто не имел
 значительного состояния, тот приносил бедные дары, но
 непременно приносил что-нибудь. Если нельзя было
 жертвоприношением обратить на себя благосклонное
 внимание божества, надо было по крайней мере вме¬
 шаться в толпу его обожателей и принести жертву из
 чувства самосохранения, чтобы не случилось беды.
 О служении богу духом, о сближении с божеством без¬
 укоризненностью поступков, о поклонении ему в жизни
 языческая древность не имела, кажется, понятия. О та¬
 ком поклонении часто говорят философы; за его отсут¬
 ствие сатирики горько жалуются на своих современни¬
 ков; но самое частое повторение этих советов и жалоб
 доказывает их полную безуспешность. По понятиям
 массы, божество не заботится о чистоте нравственности
 и выпускает из виду своих обожателей, как скоро они
 переступают за порог храма и входят в круг вседневной
 жизни и обычных забот и интересов. В отношениях между языческим божеством и че¬
 ловеком нет ни взаимной любви, ни доверия. Боги спо¬
 собны завидовать счастью человека и умышленно ме¬
 шать развитию его благосостояния. Они способны для
 своих личных видов, или да*>ке просто для забавы, вво¬
 дить людей в заблуждение и отуманивать их ум лож¬
 ными представлениями. Понятие бог часто переливается в понятие демон,
 и нередко последнее принимается в смысле недоброже¬
 лательного духа, почти в том смысле, в котором оно
 перешло в новейшие европейские языки. Гнев бога ве¬
 дет за собою всякого рода несчастья; а нет ничего лег*
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 65 че, как прогневить божество. Достаточно забыть одно
 узаконенное жертвоприношение, одну частность обряда,
 один любимый богом титул или эпитет — и бог недово¬
 лен, на смертного обрушиваются неприятности и неуда¬
 чи; <...>. Плутарх в сочинении своем «О суеверии»
 рассматривает вредное влияние его и прямо считает
 его хуже неверия. При мистическом направлении Плу¬
 тарха это суждение доказывает, что в его время суеве¬
 рие проявлялось в самой возмутительной форме. Языч¬
 ник времен империи ходил в совершенных потемках;
 он был скептик, и потому учреждения язычества падали
 одно за другим; но чтобы быть вполне скептиком, надо
 много природной силы и много образованности; вполне
 скептиками делались немногие; большая часть и не
 верила, и сомневалась, и боялась сомневаться; они
 нигде не видели полной истины, на которую вполне
 можно было бы опереться, и между тем ни одного неле¬
 пого обряда не решались откинуть как заблуждение.
 Они были слишком трусливы, чтобы дать полную волю
 критике и поступить так, как советовал здравый смысл;
 боясь неверия, они делали такие подвиги, на которые,
 может быть, не решился бы и фанатик; между тем
 критика брала свое и отравляла им искусственные ве¬
 рования; сомнение само собою закрадывалось повсюду;
 принося жертву, проситель не знал, обращается ли он
 куда следует. Внутреннее беспокойство побуждало его
 искать новых обрядов, нового бога <...> Реформа чувствовалась в воздухе эпохи. Всякая
 новизна принималась с восторгом, возбуждала напря¬
 женные ожидания и вслед за тем обманывала их, а
 сама становилась в ряды старых учреждений, которые
 все уважали и хранили, но на которые никто не возла¬
 гал страстной и трепетной надежды. Со времени обо¬
 готворения Цезаря до апофеоза Диоклетиана римские
 императоры подарили языческому миру 53 новые боже¬
 ства. Эти божества принимались с таким сочувствием,
 что трудно видеть в этом одно проявление раболепства.
 Льстить может двор, столица, но не целая империя.
 При Тиберии одиннадцать городов Азии спорили о
 чести поставить у себя его статуи и построить ему
 храм. Это еще можно, пожалуй, принять за проявление
 холопства со стороны посланников и уполномоченных
 этих городов; но мы же знаем, что с поддержанием 5-1889
Научно-атеистическая библиотека бб богослужения обоготворенным императорам соедини-
 лись значительные издержки, падавшие на город; и
 между тем храмы не пустели, народ приносил в них
 жертвы, и статуи цезарей были священнее изображений
 других богов. Все это происходило не в Риме, не на
 глазах у императора, а в Азии, где трудно было целому
 городскому населению ждать себе награды от власте¬
 лина, стало быть, усердие было действительное; очень
 может быть, что разнородные племена, в первый раз
 соединенные под одним господством, были поражены
 громадностью императорского могущества и, при суе¬
 верном, напряженном настроении века, ждали действи¬
 тельно каких-то высших божественных милостей от
 Живой человеческой личности, ведь эта человеческая
 личность своим действительным могуществом превос¬
 ходила самые смелые метафоры, которыми религиозно
 настроенные поэты старались охарактеризовать боже¬
 ственное величие. Если масса была расположена видеть участие
 сверхъестественной силы в каждом излечении беснова¬
 того, в каждом фокусе Александра Авонотихита, то
 было естественно видеть воплощение божества в лич¬
 ности такого человека, который один стоял над всеми,
 не видя себе равного во всем мире живых и разумных
 существ. Известно, что Диоклетиан первый высказал
 мысль о божественном происхождении императорской
 власти, но чтобы высказать эту мысль, надо было по¬
 лучить ее из прошедшего, укрепившегося и созревшего.
 Если эта мысль могла пережить Западную Римскую
 империю, перейти в Византию, воскреснуть в Италии и
 Германии при Карле Великом и потом перенестись на
 королевскую власть бывших вассалов священной импе¬
 рии, то, мне кажется, можно допустить, что в основании
 ее лежало действительное убеждение римской толпы,
 а не движение лести и не.произвол властелина. Дикий
 и отвратительно-пошлый характер римского цезаря, по
 самой идее языческого божества, не должен был иметь
 влияния на апофеоз; ведь и коренные боги не являлись
 воплощенною добродетелью. Иностранные культы, вве¬
 денные в Рим, были новее и страннее туземного грече¬
 ского богослужения; они пользовались, сравнительно с
 ним, большею популярностью, но всего больше возбуж¬
 дало сочувствие верующей толпы какое-нибудь слу¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 67 чайное, экстренное явление, не подходившее под обы¬
 денную форму. Эту черту характера уловил Сенека.
 «Если, — говорил он, — кто-нибудь, потрясая жезлом,
 рассказывает заученный вздор, если мастер резать себя
 (жрец Беллоны), высоко поднимая топор, рубит в
 кровь руки и плечи, если кто-нибудь ползет на коленях
 и поднимает вой, если старик в холщевой одежде, с
 лавровою веткою в руке днем несет перед собою фонарь
 и громко кричит о гневе какого-нибудь бога, тогда вы
 сбегаетесь и восклицаете: этот человек вдохновлен бо¬
 гом!» Потребность непосредственного откровения, перед
 которым замолчало бы самое упорное сомнение, давала
 себя живо чувствовать. Аполлоний Тианский был при¬
 знан богом за свое учение и за свои чудеса, а между
 тем его речи не оставили по себе прочных следов. Ора¬
 кул, учрежденный Александром в Авонотихе, пользовал¬
 ся такой известностью, что к нему обращался даже
 стоический философ и император Марк Аврелий.
 Со смертью Александра рушилось все его искусственное
 здание. В жизни Нерона встречается яркая черта вре¬
 мени. Нерон обожал только одну, так называемую
 сирийскую, богиню и верил в ее силу, но наступило
 время разочарования. И Нерон, в минуту каприза, над¬
 ругался самым грязным образом над своим идолом.
 Масса не была так решительна и постоянно колебалась
 между робким индифферентизмом и напряженным хан¬
 жеством; трусливость не оставляла ее ни на минуту, и
 большинство богов являлись ей личностями, от пресле¬
 дований которых надо откупаться подарками и жертво¬
 приношениями. Между пламенною верою фанатика и трусливым
 суеверием, очерненным Плутархом, лежит целая без¬
 дна: первая вся основана на чувстве, во втором нет
 искры воодушевления; первая влечет к подвигам само¬
 отвержения; второе все проникнуто самым мелким
 эгоизмом. Фанатизм исключает и боязнь, и борьбу с
 самим собою, и сомнение; суеверие все основано на
 боязни и сомнении. Словом, мне кажется, что суеверие
 и неверие стояли ближе друг к другу, чем фанатизм и
 суеверие. Первые два настроения вызваны были дрях¬
 лостью господствующей религии, а последнее, проявив¬
 шееся с такою силою в первые века христианства, мог¬
Изумно-атеистическая библиотека 68 ло быть вызвано только молодою и новою идеею. Суе¬
 верие давно потеряло из виду идею религии; его близо¬
 рукая трусливость не позволяла ему взглянуть вдаль и
 вверх; нужно было смотреть под ноги, обращая все
 внимание на то, чтобы не опустить какой-нибудь фор¬
 мальности, не нарушить обряда. Языческие религии не были богаты нравственным
 содержанием; под влиянием суеверия они окончательно
 измельчали, при жертвоприношениях нужно было со¬
 блюдать столько предосторожностей в отношении к
 статуе божества, что мало-помалу в народном верова¬
 нии эта статуя вытеснила то понятие, которое она
 должна была напоминать собою. Прежнее освящение
 статуй известными молитвами и обрядами получило
 значение делания богов; явилось мнение, что люди мо¬
 гут принуждать божество вселяться в статуи и жить в
 них, как душа человека живет в теле. Идол сделался
 святынею сам по себе, а не по той идее, которую он
 вызывал в молящемся. Явилось служение собственно
 идолам; ревностные поклонники божества стали испол¬
 нять при идоле должности слуги; одни натирали его
 мазями, другие завивали ему волосы, шевеля руками
 по мраморной или металлической его прическе; третьи
 держали перед ним зеркало; многие просили богов за¬
 ступиться за них в суде и держали перед глазами ис¬
 тукана выписки из своих процессов. Так как на идола
 перестали смотреть как на портрет, то святыня идола
 стала заключаться не столько в форме, сколько в ма¬
 терии, освященной известным, почти магическим об¬
 рядом; рядом с поклонением статуям видно поклонение
 простым камням. Язычество совершило, кажется, свое
 мировое поприще и поворотило к своему началу, к пе-
 лазгическим временам. Явился грубый фетишизм, ко¬
 торый тем более режет глаз, что он существует рядом
 с роскошным развитием изобразительных искусств;
 в этом фетишизме должно видеть истощение внутренне¬
 го содержания; <...>. На Перекрестках лежали свя¬
 щенные камни, политые маслом; прохожие становились
 перед ними на колени, наливали на них несколько ка¬
 пель елея и просили их о своих нуждах. Апулей серьез¬
 но обвиняет своего противника Эмилиана в том, что в
 его поместье нет ни увенчанного сука, ни камня, по¬
 мазанного маслом. При фетишизме существует обыкно¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 69 венно любопытный обычай наказывать бога за неис¬
 правное исполнение просьбы. Этот обычай проявляется
 в древнем Риме при императорах. Флот Августа постра¬
 дал от бури, и Нептун был наказан тем, что его статую
 исключили из торжественной процессии. Калигула раз¬
 говаривал с Юпитером капитолийским, иногда бранил¬
 ся с ним и угрожал ему погибелью. Юлиан, человек
 умный и образованный, рассердившись на Марса, по¬
 клялся не приносить ему жертвы. Замечательно, что многие философски развитые
 люди этой эпохи поддавались в жизни самому наивно¬
 му суеверию. Марк Аврелий был бесспорно один из
 лучших римских императоров, один из благороднейших
 людей своего времени и замечательнейший из последо¬
 вателей Эпиктета. В своих философских сочинениях он
 презирает ничтожество всего земного, богатства, вели¬
 чия и наслаждения; он советует следовать только внут¬
 ренним внушениям своего духа и приписывает разуму
 неограниченную свободу. Он так мало зависит в своем
 мышлении от какого-нибудь верования, что даже о бес¬
 смертии души выражает серьезное сомнение. Тот же
 смелый мыслитель, тот же проповедник безграничной
 свободы мысли в своей вседневной жизни и даже в
 своих государственных распоряжениях подчиняется не
 внутреннему голосу "чувства, а указаниям жрецов и
 прорицателей. Отправляясь на войну против маркома-
 нов, он собирает в Рим жрецов всех религий и зани¬
 мается разными торжественными церемониями, а вой¬
 ско ждет, и удобное время уходит. Жертвы приносятся
 в таких громадных размерах, что белые волы приходят
 в смятение и, по дошедшей до нас шутке того времени,
 пишут к благочестивому цезарю письмо следующего
 содержания: «Белые волы Марку Кесарю. Если ты
 победишь, мы погибли». Трудно понять, из чего так хлопотал человек, от¬
 вергавший бессмертие души и признававший ничтож¬
 ным все земное величие и военную славу; трудно себе
 представить, каким образом человек, не ступавший ни
 одного шага без гаданий, молитв и жертвоприношений,
 мог в своих теоретических рассуждениях подниматься
 так высоко над господствовавшими понятиями эпохи.
 Впрочем, разлад между жизнью и теорией поражает
 нас в этот период времени. Особенно часто совмещают¬
Научпо-атеистнческая библиотека 70 ся в одном лице самое смелое неверие в капитальных
 вопросах, касающихся мироправления и бессмертия ду¬
 ши, и самое трусливое суеверие в мелких случаях все¬
 дневной жизни. Возьмем для примера Августа. Послед¬
 ние его минуты описаны Светонием очень подробно и
 наглядно, и в них нет ни малейшего указания на веро¬
 вание в загробную жизнь. За несколько минут до
 смерти Август справляется о том, что происходит в
 городе, потом спрашивает себе зеркало, поправляет
 волосы, приводит в порядок отвисшую нижнюю челюсть
 и вдруг обращается к друзья с неожиданным вопросом:
 «А каково я сыграл комедию жизни?» Потом он декла¬
 мирует греческие стихи: «Если вам нравится игрушка,
 аплодируйте и все провожайте нас с радостью». Затем,
 по его желанию, присутствующие выходят из комнаты,
 он обнимает Ливию и говорит: «Ливия, помни наше
 супружество, живи счастливо... прощай» и с этими сло¬
 вами умирает. Нам нет никакого основания подозревать
 Августа в неискренности; римскому императору, 76-лет¬
 нему старику, не стоило притворяться; репутация его
 была составлена, и, как бы он ни умер, он мог быть
 уверен, что его превознесут до небес и обоготворят. На¬
 конец, если бы Август стал притворяться, то, как им¬
 ператор, как жрец и поборник государственной рели¬
 гии, он притворился бы в противоположную сторону и
 окружил бы свои последние минуты всем аппаратом
 мистической религиозности. В предсмертных словах Августа видно только
 добродушно-ироническое обращение назад, на пройден¬
 ную жизнь. Видит ли он что-нибудь впереди, сказать
 трудно, но что он равнодушен к этому вопросу и не
 задает его себе, это очевидно. Тот же Август, обнару¬
 живший в последние минуты такой спокойный рациона¬
 лизм, был в течение всей своей жизни самым суевер¬
 ным человеком. Он верил снам — и своим, и чужим, и
 вера его укреплялась тем, что иногда, в очень важных
 случаях, сны сбывались. В день филипского сражения
 он чувствовал себя нездоровым и хотел остаться в своей
 палатке; один из его друзей рассказал ему свой сон, и
 это побудило его изменить свое намерение. Он вышел
 из палатки и не раскаялся в этом, потому что лагерь
 побывал в руках неприятеля, палатку его опрокинули,
 а постель истоптали и изорвали. — Любопытно также
Д. И. Писарей об атеизме, религии и церкви 71 узнать от Светония, что Август, на основании виденного
 сна, ежегодно в известный день выходил на улицу про¬
 сить милостыню и «подставлял ладонь проходившим,
 которые подавали ему ассы». Гадания и предзнамено¬
 вания были у Августа в большом почете; велико было
 его смущение, когда он надевал левый башмак раньше
 правого, и велика радость, если, когда он отправлялся
 в долгий путь, глаза его случайно наполнялись слеза¬
 ми. В природе всякое редкое явление обращало на
 себя его внимание и перетолковывалось как счаст¬
 ливое или несчастное предвещание. Некоторые дни
 считались у Августа благоприятными, другие бедствен¬
 ными. Есть данные, позволяющие думать, что и в обще¬
 стве скептицизм в области религиозных вопросов со¬
 вмещался и шел рука об руку с суеверным выполне¬
 нием мелких формальностей культа, имевших большею
 частью магическое значение. О последнем, т. е. о суе¬
 верии, я уже говорил. Что касается до скептицизма, то
 он засвидетельствован многими писателями. Плутарх
 говорит, что немногие люди верят в существование Тар¬
 тара, Цербера и загробных казней. «А кто и верит, про¬
 должает он, тот старается избавиться от этого страха
 посредством омовений. Мы видим таким образом, что
 те (эпикурейцы), отвергая бессмертие, уничтожают са¬
 мые сладкие и великие надежды обыкновенных людей».
 Здесь видно, что Плутарх уже не стоит за букву догма¬
 та, ее отстаивать поздно и опасно, потому что эпику¬
 рейцы могут поднять на смех и погубить в глазах на¬
 рода всю апологию. Плутарх защищает только бессмер¬
 тие души и опирается не столько на предание, сколько
 на внутреннюю потребность, живущую в груди каждого
 человека. Неверию в казни ада он сам сочувствует,
 потому что бояться богов и видеть в них существа
 враждебные, по его мнению, грешно. В общей системе
 возражений Плутарха, направленных против эпикурей¬
 цев, просвечивает мысль, которую, однако, сам Плу¬
 тарх не решается высказать прямо и смело. Может
 быть, вы и правы, слышится в его доказательствах, мо¬
 жет быть, и нет бессмертия души, но, во-первых, в него
 принято верить, во-вторых, это верование может быть
 полезно для народной нравственности. Вообще Плутарх
 более публицист, чем философ, и заботится не столько
Научно-атеистическая библиотека 72 о достижении отвлеченной истины, сколько о практиче-
 ских удобствах известного верования. Замечательно, что ослабление верования в бес¬
 смертие души не изменило обрядов погребения. Лукиан
 говорит, что в его время по-прежнему клали в рот по¬
 койнику обол31 для платы Харону за перевоз, а между
 тем и Харон, и Стикс, и Цербер, и сам Аид с Персефо-
 ною давно ушли в область сказки. В римском мире, еще во времена республики, выска¬
 зывалось открыто неверие в загробную жизнь. «Там,—
 говорит Цезарь, — нет места ни для радости, ни для
 заботы». «Недавно, — говорит через несколько времени
 Катон,—Кай Цезарь в этом собрании верно и прекрас¬
 но рассуждал о жизни и смерти; он объявил, и я с ним
 вполне согласен, что о преисподней рассказывают не¬
 лепости, будто там злые отделены от добрых и обитают
 в страшных, бесплодных, диких и отвратительных мес¬
 тах». Эти слова произносились в Сенате, а сенатские
 ведомости читались тогда всеми, стало быть, Катон и
 Цезарь говорили перед всем римским народом и не
 боялись своими религиозными мнениями повредить
 своей популярности. Филон Александрийский, писатель
 I-го века по p. X., жалуется на размножение пантеи¬
 стов и атеистов. «Мальчики даже не верят, говорит
 Ювенал, в существование каких-то манов32 и подземно¬
 го царства» <...> «Лови день» (Сагре diem), говорит
 Гораций, и вообще все лирики советуют наслаждаться
 жизнью, пока живется, и, вспоминая о смерти, находят
 в ее грозном призраке лишнюю побудительную причину
 для деятельного участия в жизненном пире. Эта фило¬
 софия была всякому по плечу; человек, убежденный в
 неизбежности уничтожения, видел в ней разумное от¬
 ношение к случайному дару жизни, доставшемуся на
 время; человек, ни в чем не убежденный и ни о чем не
 мысливший, увлекался роскошью картин, жизненностью
 образов, обаянием беззаботности и, наконец, безгранич¬
 ной свободой, открывавшейся для чувственности при
 таком взгляде на вещи. Любимые поэты читались в Риме почти всеми;
 сочинения их расходились в огромном количестве эк¬
 земпляров, и, может быть, их влияние на массу должно
 отчасти приписать господству эпикуреизма между та¬
 кими людьми, которые собственными силами не могли
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 73 бы выработать себе никакого миросозерцания. Этот
 эпикуреизм имел мало общего с учением, развитым в
 стихотворении Лукреция. О природе и естественных
 причинах бытия эти доморощенные эпикурейцы не за¬
 ботились. По их мнению, вся философия состояла в на¬
 слаждении минутою. Эта удобная и общепонятная фи¬
 лософия выражается, между прочим, в надписях над
 гробницами. «Что съел и выпил, — говорит надпись,—
 то со мною; что я оставил, то потерял». — «Читатель,—
 говорит другая, — наслаждайся жизнью; после смерти
 нет ни смеха, ни игры, ни сладострастия». <...> С иным настроением отвергали бессмертие души
 Плиний Старший и Сенека. Убеждение подобных людей
 нельзя не уважать, хотя и нельзя разделять. Напротив,
 исповедание веры мелких скептиков, составлявших вы¬
 писанные эпитафии, возбуждает только презрение. Они
 играют идею уничтожения, радуются ей, и эта идея
 как будто снимает с них тяжелое бремя. Для таких
 людей страх составляет самую крепкую узду и самую
 надежную опору нравственности. Но узда разорвалась,
 опора подгнила, рухнула, и начинается сплошная оргия,
 грязный разгул чувственности, в которых глохнут луч¬
 шие инстинкты человечества. Дешевый скептицизм,
 дикое суеверие и животная чувственность составляют
 три главные момента нравственной жизни человека
 времен империи; эти три момента опираются друг на
 друга, тесно связаны между собою и часто совмещают¬
 ся в одно время в одной личности или господствуют
 над нею, поочередно сменяя друг друга. Жрецы госу¬
 дарственной религии и иноземных культов находили
 свою выгоду в этих трех свойствах своих современни¬
 ков и потому довольно искусно заботились о их под¬
 держании. Скептицизм не был им опасен; они видели,
 что человек, не видевший ничего впереди себя, тем бо¬
 лее дорожит земными благами и потому наравне с
 прочими верит в гадания, в предзнаменования и ораку¬
 лы и приносит более или менее богатые дары и жерт¬
 вы. Скептицизм толпы, т. е. отсутствие твердого убеж¬
 дения и самостоятельного взгляда, был жрецам поле¬
 зен, как почва для суеверий. От обширного политического влияния жрецы уже
 давно отказались и в Риме, и в Греции, и даже в Егип¬
 те; они довольствовались мелким влиянием на домаш¬
Научно-атеистическая библиотека 74 нюю жизнь и часто брали откуп с своих поклонников;
 жрецу было приятно втереться в доверие значительного
 лица, давать ему советы, пользоваться его уважением
 и щедростью; но положение Арнуфиса, советника Мар¬
 ка Аврелия, и Александра Авонотихита, царившего над
 переднею Азией, составляет редкие исключения; боль¬
 шинство жрецов довольствовались тем, если в их храмах
 курились жертвы и стекалась толпа верующих просите¬
 лей, если их уважали богатые матроны и, слушаясь их
 советов, не жалели денег. Для достижения этих мелких
 целей нужно было употреблять мелкие средства. Твер¬
 дая уверенность в словах и движениях, выставление
 напоказ религиозного воодушевления и строгости нра¬
 вов, таинственная двусмысленность предсказаний, по¬
 рою какое-нибудь чудо, чтобы подогреть усердие и веру
 поклонников, — вот средства, которыми держались язы¬
 ческие жрецы. Смешно припомнить, какими ребяческими
 фокусами Александр Авонотихит в продолжение десят¬
 ков лет обманывал и держал в повиновении почти весь
 образованный мир; ни эпикурейцы, ни христиане не
 могли сбить его с пьедестала; он прямо выгонял из
 своего святилища всех неверующих, чтобы тем удобнее
 обманывать верующих. Он возглашал при начале ми¬
 стерий своих: «Прочь христиан»; народ кричал: «Прочь
 эпикурейцев»; подозрительных людей выгоняли силою,
 и прорицатель остался прорицателем до самой смерти.
 Шарлатан оставил свое имя во всемирной истории на¬
 ряду с правителями, философами и поэтами; у жрецов
 было много средств действовать на воображение тол¬
 пы и подогревать ее суеверие. Жрецы обладали многими
 медицинскими секретами, и целебная сила их средств
 увеличивалась верующим настроением пациентов, обра¬
 щавшихся к их помощи. Чудесные исцеления, произво¬
 дившиеся в храмах Эскулапа, Сераписа и Изиды, могли
 не быть шарлатанством; они объясняются очень просто
 и естественно, и, конечно, девять десятых употребляв¬
 шихся при них церемоний были не нужны и имели
 целью подействовать на воображение посетителей. Кро¬
 ме медицинских сведений жрецы обладали немногими
 знаниями из опытной физики и химии. Все дело было
 в господствовавшем настроении массы; то, что теперь
 показалось бы простым фокусом даже людям, не пони¬
 мающим его устройства, то казалось грекам и римля
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 75 нам чудом. Жрецы даже боялись писать о своих про¬
 делках; до нас, однако, дошли Pneumatica* Герона,
 жившего в половине II века до р.Х. Это любопытная книга заключает в себе настав¬
 ления и рецепты, как делать в храмах чудеса. Тут
 читатель узнает, что при особенном устройстве храма
 зажигание огня на алтаре растворяет двери, а погаше¬
 ние его запирает их; можно сделать и так, что если
 зажечь огонь, то две статуи, стоящие у жертвенника,
 сделают возлияние, и при этом зашипит змея; при рас¬
 творении дверей храма может раздаваться звук трубы;
 словом, разные огненные явления, таинственные звуки,
 гром и молния, явления духов и теней, странные голо¬
 са— все было в распоряжении жрецов и могло по их
 желанию потрясать воображение и нервы молящихся.
 Если нужно было сделать чудесное исцеление и пора¬
 зить всех зрителей эффектною сценою, то нетрудно бы¬
 ло это устроить. Стоило нанять какого-нибудь бедняка,
 и он за ничтожную плату соглашался прикинуться хро¬
 мым, слепым, сухоруким и потом в данную минуту, на
 глазах целого города, прозревал и исцелялся. Бывали
 и периодические чудеса, происходившие каждый год.
 В Элее три пустые котла запечатывались при всех
 гражданах и ставились в храм; на другой день печать
 оказывалась нетронутой; ее вскрывали, и в-котлах
 оказывалось вино, налитое Дионисом. На острове Анд¬
 росе в праздник Диониса тек из храма ручей вина. Все
 эти фокусы требовали, конечно, издержек, но они с
 лихвою окупались приобретаемым влиянием. В рассказе о Паулине и Мунде видно, до какой
 степени простиралось в лучших людях того времени до¬
 верие к жрецам. Паулина, не отказавшая в собствен¬
 ном теле, конечно, не отказывала в деньгах; рядом с
 этим рассказом можно поставить другой, не менее ха¬
 рактеристичный. В Александрии жрец Сатурна, Тироин,
 объявил, что его бог желает, чтобы некоторые назван¬
 ные им женщины проводили ночь в храме. Он назвал
 замечательнейших красавиц города, и мужья этих дам
 не оказали ни малейшего сопротивления. Вступая в * • * * Pneumaiica — «Пневматика» (от греч. pneuma — дыхание).— Сост.
Научно-атеистическая библиотека 76 храм, избранная красавица видела только статую бога
 и с полною верою занимала приготовленное ложе.
 По собственному механизму лампы гасли, из пустой
 статуи выходил жрец, а суеверная дама принимала его
 за воплощение бога и поступала сообразно с этим ве¬
 рованием. И это, как видно по рассказу Руфина, не
 было случайностью, единичным обманом; та же штука
 повторялась всякий раз, как того желал жрец. Об астрологии, о магии и ее видоизменениях скажу
 коротко33. В их действительное существование верили
 даже христианские писатели. Евсевий не отвергает чу¬
 дес Аполлония Тианского и только выводит их из нечи¬
 стого источника и полагает, что он действовал чародея-
 ниями, при помощи дьявола. Масса языческого народа
 была тем более расположена верить в возможность ма¬
 гии, что характер самой религии не позволял провести
 разделительную черту между молитвой и заклинанием.
 Боги язычества были обоготворенные силы природы,
 подчиненные известным законам; хотя это представле¬
 ние почти утратилось в греко-римском мире под влия¬
 нием антропоморфизма, выработанного поэзиею, однако
 оно сохранило свою силу в том отношении, что за людь¬
 ми признавалась способность подчинять себе волю бо¬
 гов при помощи известных обрядов и заклинаний, кото¬
 рым боги не могли сопротивляться. Молитва в римской
 религии не требовала никакого внутреннего усердия;
 нужно было исполнить точно форму, и тогда божество
 должно было удовлетворить требованию молящегося. Плйний рассказывает, что высшие сановники при
 религиозных актах приказывали читать молитвенную
 формулу по богослужебной книге; и жрец должен был,
 во избежание ошибки, повторить за чтецом каждое
 слово; другой жрец должен был наблюдать за сохране¬
 нием молчания между присутствующими; сверх того,
 при чтении молитвы играли на флейте, чтобы заглушить
 всякий посторонний звук, ‘способный предвещать не¬
 счастье. При молитве римлянин покрывал себе голову
 и зажимал уши, чтобы никакой посторонний звук не
 помешал действительности молитвенных слов. Некото¬
 рые обряды, которым придавали очень важное значение,
 носят на себе чисто магический характер; когда город
 находился в опасности, когда государству угрожали
 враги, то диктатор, назначенный собственно для этой
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 77 цели, вбивал гвоздь в стену храма Юпитера капито¬
 лийского. С времен Сципионов этот обычай был оставлен,
 вероятно, потому, что был слишком прост и не соответ¬
 ствовал всем остальным роскошным формам богослу¬
 жения. Во всяком случае, этот обряд вбивания гвоздя
 представляет чисто магический характер. Знакомство
 римлян с иностранными культами могло только содей¬
 ствовать развитию магии. У греков магические обряды
 были связаны с культом подземных богов, которым слу¬
 жили демоны. Геката была специально покровительни¬
 цею волшебства, и ее обожание связано с бесчисленным
 множеством заклинаний и фантастических формаль¬
 ностей. Служение и мистерии фригийской матери богов
 были проникнуты колдовством. Ассирийские халдеи уже
 с незапамятных времен примешали к своему сабеизму34
 элемент астрологии. Представляя себе светила живыми
 существами, одаренными роковой силой, они старались
 узнавать свойства их влияния на‘ людские интересы,
 старались даже по возможности управлять этим влия¬
 нием и успели уверить сограждан в своих обширных
 сведениях и в своем могуществе. В Вавилонии и Асси¬
 рии был обычай носить амулеты, в которых, по поня¬
 тиям народа, сосредоточивалась спасительная сила из¬
 вестных звезд. Древняя философия не мешала развитию астроло¬
 гии и магии. Платон считает звезды божественными
 существами, одаренными высшим разумом и значитель¬
 ной силой. Аристотель говорит, что светила обладают
 высшею и божественною душою и имеют несомненное
 влияние на землю, находящуюся в центре мироздания.
 Даже пантеистический материализм стоиков допускал,
 что звезды, как части мирового бога, должны в свою
 очередь считаться богами и посредством своих движе¬
 ний управлять судьбою низших существ. Полный атеизм
 системы Эпикура исключал, конечно, вмешательство
 всякой высшей силы в дела людей, но большинство его
 последователей проводили только его учение в жизнь и,
 не заботясь ни о научном его расширении, ни о пропа¬
 ганде, не могли искоренить в массах веру в магию и
 астрологию. Таким образом в Риме было множество
 материалов для развития волшебства; дух религии и
 философии содействовал его процветанию; суеверное
Научно-атеистическая библиотека 70 настроение народа с жадностью воспринимало все таин¬
 ственное и чудесное. Во вседневной жизни представля¬
 лось множество случаев, в которых необходимо было
 или узнать будущее, или изменить в свою пользу есте¬
 ственное течение событий. Если женщине нужно было
 приковать к себе ветреного мужа или любовника, она
 добывала любовный напиток philtrum*, приготовляв¬
 шийся с разными магическими церемониями. Если дрях¬
 лому старику нужно было искусственным образом под¬
 держать гаснущие страсти, он обращался к медицинско¬
 му колдовству. Если нужно было извести врага, — и за
 этим делом обращались к различным заклинаниям. Ти¬
 берия обвиняли в том, что он такими чарами убил
 Германика, и в его доме под половицами были найдены
 полусгнившие остатки трупов, обгорелые и кровавые
 кости и свинцовые доски, на которых рядом с именем
 Германика были написаны разные проклятия и таин¬
 ственные изречения. При магических церемониях часто
 требовались человеческие жертвы; при развитии рабства
 этим потребностям удовлетворять было нетрудно, и
 владетель, нисколько не задумываясь, мог резать в
 своих мистериях и взрослых, и детей; до исчезновения
 раба пи государству, ни закону не было дела. <...> Существовал также обычай при важных заклина¬
 ниях вырезывать незрелый плод из живота беременной
 женщины. После смерти императора Юлиана нашли в
 одном храме, в котором он совершал тайные жертво¬
 приношения, мертвую женщину; она была повешена за
 волосы, и живот ее был взрезан. Магия подавала повод
 ко многим злодеяниям и по целям, к которым она стре¬
 милась, и по средствам, которые она употребляла. Пра¬
 вительство не раз пробовало выгонять астрологов и ма¬
 тематиков, но здесь, как и везде, попытки правительства
 не могли искоренить зла, лежавшего глубоко в народ¬
 ных верованиях и удовлетворявшего насущным потреб¬
 ностям массы. Тиберий удалил магиков из Италии,
 сбросил со скалы математика Питуания, а сам постоян¬
 но держал при себе астролога Тразилла и, на основании
 его наставлений, предсказал Гальбе, что он будет им¬
 ператором. Высшие формы магии были некромантия,
 или вызывание духов, и теургия, или вызывание богов; * * * * Philtrum — продукт фильтрации каких-то веществ. — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 79 в ту и в другую крепко верили новоплатоники, в учении
 которых перемешались результаты строгого мышления
 и создания болезненной фантазии, верования Запада и
 Востока, словом — почти все, что выработала языческая
 цивилизация. —Легковерием народа и его стремлением
 к сверхчувственному миру и пользовались таким обра¬
 зом и жрецы, и магики, и астрологи, и простые шарла¬
 таны. Даже люди простого звания, нищие и рабы успе¬
 вали поживиться от суеверия массы. Кругом храмов
 бродили целые кучи одержимых божеством; немытые,
 нечесанные, они смотрели диким взором на проходя¬
 щих, вертели члены, закидывали голову и приходили в
 состояние полного бешенства, причем произносили от¬
 рывистые слова и предсказывали будущее. Этих людей
 было так много, что для них существовало даже особен¬
 ное имя, по-гречески теолептики, по-латыни fanatici
 (fanum — храм). Римские юристы разбирали даже во¬
 прос: если проданный раб окажется фанатиком, закиды¬
 вающим голову и предсказывающим будущее, то состав¬
 ляет ли такой скрытый порок достаточную причину для
 уничтожения торга. Из этого ясно, что, во-первых, рабы
 любили предаваться этому выгодному и нетрудному
 занятию и что, во-вторых, фанатиков (в специальном
 смысле) было так много, что на это явление пришлось
 обратить внимание закона. Какое общее заключение можно сделать из этого
 очерка языческих религий? То, мне кажется, что рефор¬
 ма была необходима. Каждый мыслящий и честный че¬
 ловек видел, что положение дел во всех отношениях
 было из рук вон плохо. Религия истощила свои живые
 силы; самые заветные догматы были подорваны в об¬
 щественном мнении; в промысел и в бессмертие души
 не верили; нравственность не поддерживалась ни стра¬
 хом, ни надеждою, а к бескорыстной нравственности
 способны немногие; что осталось из религии, то было
 вредно; а остались сладострастные мифы и безнрав¬
 ственные мистерии, развращавшие юношество и поощ¬
 рявшие всякого рода чувственные желания; кровосмеси¬
 тели опирались на примеры Зевса, бывшего любовником
 матери (Деметры), сестры (Геры) и дочери (Прозер¬
 пины); многие любовались на Зевса и Ганимеда; соб¬
 лазнители девушек и девушки припоминали Данаю,
 Европу и Леду; воры приносили жертвы Гермесу; пуб¬
Научно-атснстнческая библиотека 80 личные женщины становились под покровительство Аф¬
 родиты. Догматы были подорваны, а обряды только
 усилились; суеверие притупило ум народа, стеснило
 творческую фантазию и превратило антропоморфизм в
 бездушный и бессмысленный фетишизм. Религиозное
 чувство, последнее убежище народа, выдохлось; оста¬
 лись формы, и, сдавленное ими, мельчало и тупело вы-
 роставшее поколение. На это печальное положение дел
 не могли смотреть равнодушно мыслители. Они жили с
 народом в совершенно различных сферах; их не слыхал
 народ; многие гнушались ими, и не без причины; если
 и случалось народу поймать на лету философскую мысль,
 он коверкал ее так, что от нее отступился бы сам тво¬
 рец ее... Нужен был и здесь, еще более, нежели в госу¬
 дарственной жизни, практический реформатор, любящий
 «малых сих», знающий их нужды, не пренебрегающий
 их умственной нищетою, переживший на себе их мелкие
 горести, их обыденные страдания, на которые так гордо
 смотрел с высоты мысли и стоик, и эпикуреец. Нужна
 была любовь; нужно было мягкое сердце; нужна была
 горячая голова, способная воспламенить других и вы¬
 звать их силою из нравственного унижения. VIII Философы стояли в самых разнообразных положе¬
 ниях в отношении к мифам и к народному богопочита-
 нию. Все они сходились между собою на том, что счи¬
 тали настоящее положение дела невыносимым и предла¬
 гали средства для исправления народной логики и на¬
 родной нравственности. В предлагаемых средствах за¬
 мечается самое пестрое разнообразие. Одна сторона
 откинула всякую религию и в религиозном чувстве ви¬
 дит корень всех современных заблуждений; другая
 оплакивает упадок религиозного чувства и хочет рефор¬
 мировать господствующую религию, вдохнуть новую
 жизнь и здоровый разум в одряхлевшие и обессмыслен¬
 ные формы. Мыслители, стоя_щие посредине, развивают
 свое нравственное учение, не заботясь о том, чтобы
 привести его в какие бы то ни было отношения с суще¬
 ствующим порядком вещей. Они далеки от полемическо¬
 го характера первых и аналогического* характера вто- * * * * Так в тексте. Следует, по-видимому, читать «апологического» (т, ç. апологетического) характера. — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 81 рых; они равнодушны ко всему, что делается вне их
 мыслящей личности, и возводят это равнодушие в тео¬
 рию. Они самостоятельным путем доходят до восточ¬
 ного квиетизма35, и только легкая ирония, с которой
 они относятся к явлениям современности, доказывает,
 что самоуглубление индейского иоги не в духе запад¬
 ного европейца. Все очерченные мною группы мыслителей, неве¬
 рующие эпикурейцы и скептики, верующие платоники
 и пифагорейцы и равнодушные стоики36-эклектики, от¬
 личаются практическим направлением своих учений.
 Чтобы охарактеризовать их учение, необходимо бросить
 взгляд назад, на цветущее время эллинизма. Не вда¬
 ваясь в историческое изложение развития греческой
 философии, я ограничусь тем, что в самых кратких
 чертах обозначу характер тех трех направлений, кото¬
 рые развивались и видоизменялись в рассматриваемую
 мною эпоху. Платон, Эпикур и Зенон стоят во главе
 этих трех учений. <...> Философия Платона похожа
 более на религию, чем на научную систему. Односторон¬
 ность замечается преимущественно в воззрении мысли¬
 теля на человеческую душу. Только мысли дано право
 гражданства. Чувство, фантазия — вовсе исключены;
 их надо давить и искоренять. Принимая материю за
 зло, считая тело тюрьмою души, Платон совершенно
 уничтожает эстетическое чувство; кто уважает только
 верность идеи, тот не способен ценить красоту формы
 и пластичность образа. Свободное творчество и свобод¬
 ная критика должны быть чужды идеальному человеку
 Платона. Для свободного творчества нужна фантазия,
 а всякая примесь к божественному разуму оскверняет
 его, по мнению Платона, и должна быть выбрасывае¬
 ма; стало быть, и фантазия, показывающая идею в об¬
 разе, вредит и мешает созерцанию истины. Свободная
 критика ведет к сомнениям и к индивидуальным воз¬
 зрениям, а то и другое, по учению философа, предосу¬
 дительно, потому что первое разрушает спокойное со¬
 зерцание, а второе — придает этому созерцанию своеоб¬
 разную форму; где нет ни свободного творчества, ни
 свободной критики, там нет жизни мысли. Сам Платон
 создал свою философскую систему при помощи фанта¬
 зии и критики. Желая превратить остальное человече¬
 ство в конгрегацию верующих адептов, он, подобно 6-1889
Научно-атеистическая библиотека 82 Аристотелю, стирает личность, отвергает исторический
 прогресс и является поборником самого возмутительно¬
 го деспотизма, какого испугался бы он сам в действи¬
 тельности. IX Учение, диаметрально противоположное платониз¬
 му, развил Эпикур (340—270 до р.Х.). Принимая сви¬
 детельство наших чувств за единственный достоверный
 источник знания, Эпикур не строит никакой теории;
 о мироздании он знает только то, что все сложилось
 само собою, по внутренней необходимости, без вмеша¬
 тельства богов и высших бестелесных существ. Как все
 это сложилось, Эпикур объясняет гипотезою, не прида¬
 вая ей значительной важности. Все в природе, по мне¬
 нию Эпикура, бесцельно, случайно и между тем осно¬
 вано на естественной связи причины и следствия. Все
 учение имеет практическое направление. Эпикур хочет
 уничтожить суеверие и понимает под этим именем идею
 божества и промысла. Для этого он доказывает бес¬
 цельность создания и отсутствие того мирового разума,
 который Платон воплотил в личности демиурга. Не от¬
 ходя ни на шаг от мира видимых явлений, Эпикур на
 непосредственном наблюдении физических законов
 строит свою гипотезу о происхождении мира. Он прини¬
 мает вечность материи, потому что ничто в мире не
 уничтожается и не возникает из ничего; согласно с но¬
 вейшей теорией, Эпикур полагает, что все тела состоят
 из атомов; эти атомы, по его мнению, носились в про¬
 странстве, потом, сталкиваясь между собою, приходили
 в вращательное движение, образовали тела и принима¬
 ли разные свойства, как-то: цвет, форму и теплоту. Ато¬
 мы вечны; соединения их между собою временны. На по¬
 стоянном их переходе из одной формы в другую осно¬
 вано кругообращение материи, явления рождения и
 смерти, развития и размножения. Душа человека, по
 мнению Эпикура, состоит- из тончайших атомов, не
 имеющих даже ощутительного веса. Эти атомы распро¬
 странены по всему телу, а те, в которых заключается
 сила мышлениями чувства, живут в груди. При разру¬
 шении тела атомы души мгновенно разлетаются, и та¬
 ким образом прекращается сознание и уничтожается
 личность. Это воззрение эпикурейцы считают очень
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви утешительным, потому что оно избавляет от веры в
 ужасы преисподней. Эпикур принимает совершенную
 свободу воли и отвергает предопределение и фатализм.
 Развитие отдельного человека и всего человечества он
 объясняет естественною связью причины и следствия. К народной религии Лукреций относится так:
 «Подавленная тяжелым культом, человеческая жизнь
 лежала во прахе; религия, возвышаясь над смертными,
 показывала с неба страшную голову, наполнявшую их
 ужасом. Смертный грек первый решился взглянуть ей в
 глаза <...> Ни храмы богов, ни молнии, ни грозный
 ропот неба не остановили его; <...>. Живая сила духа
 превозмогла; он вышел за пламенеющие пределы мира
 и работою мысли измерил все необъятное. И вот побе¬
 дитель рассказывает нам, что может случиться и что
 невозможно; <...>. И теперь религия в свою очередь
 побеждена и брошена под ноги; нас победа возносит
 до неба. Я боюсь, ты упрекнешь меня, что я ввожу тебя
 в школу безбожия и ставлю на путь преступления. На¬
 против, эта религия гораздо чаще порождала зло и не¬
 счастье. Вспомни, как ужасно избранные вожди Данаев,
 лучшие люди, в Авлиде обагрили кровью Ифигении
 жертвенник Артемиды. <...> Ее, невинную деву, в са¬
 мый день свадьбы, родной отец собирается зарезать на
 алтаре, чтобы флот дошел счастливо с попутным вет¬
 ром; вот сколько бедствий могла причинить религия». Это место Лукреция указывает на две черты эпи¬
 курейского миросозерцания. Во-первых, Лукреций не
 отличает религию от суеверия и отвергает внутренние
 основы религиозного чувства, полагая, что изучение
 природы подрывает всякое благоговение. Во-вторых, он
 преследует в религйи не столько внутреннюю нелогич¬
 ность, которую он в ней подозревает, сколько безнрав¬
 ственность, которую влечет за собой дух греческого
 религиозного миросозерцания. Стало быть, первая черта
 указывает на обширность эпикурейского отрицания, а
 вторая на практическое направление этого отрицания.
 Эпикуреизм почти не отделяет очищенного идеализма
 Платона и фатализма стоиков от заблуждений народной
 религии. <...> Что особенно отличает философию Эпикура — это
 полная свобода мысли <...> Пусть фантазия свободно
 творит свои образы, пусть чувство манит к таким пред¬ 6*
Научно-атеистическая библиотека 84 ставлениям, которые непонятны трезвому критическому
 уму, Эпикур не отвергает этих причудливых, но преле¬
 стных созданий. Он только не дает им практического
 значения, не позволяет основать на них теорию миро¬
 здания <...> из этих данных можно вывести заключе¬
 ние, что личность человека в системе Эпикура поль¬
 зуется таким уважением и такою свободою, каких не
 знала до него классическая древность. Боги у Эпикура существуют как свободные созда¬
 ния фантазии и не связывают людей никакими практи¬
 ческими обязательствами. Так как в жизни люди с ними
 не сталкиваются, а после смерти человеческая личность
 уничтожается, то представление этих богов совершенно
 уживается с Эпикуровым атеизмом. Нравственная фило¬
 софия его по своему духу находится в органической
 связи с его понятиями о богах и их отношении к людям.
 В ней проводится та мысль, что благо неделимых37
 должно быть конечною целью всякой человеческой дея¬
 тельности. Не признавая закона, данного свыше, Эпи¬
 кур считает единственным безусловным добром наслаж¬
 дение, единственным безусловным злом — страдание.
 <...> Всякое наслаждение имеет конечною целью унич¬
 тожение страдания, и потому высшее благо для чело¬
 века есть душевное спокойствие и телесное довольство,
 происходящее от удовлетворения всех потребностей. Чем
 малочисленнее эти потребности, чем они скромнее, тем
 легче могут они быть удовлетворены, и потому тем до¬
 стижимее идеал блаженства. По мнению Эпикура, пишет Целлер, «не пьянство
 и пиры, не любовь к женщинам, не удовольствия стола
 делают жизнь приятною, а трезвый ум, исследующий
 причины нашей деятельности и наших стремлений и
 прогоняющий величайших врагов нашего спокойствия —
 предрассудки». Наслаждения и страдания души, по
 мнению Эпикура, сильнее физического удовольствия и
 физической боли; <...> состояние души, воспоминаю¬
 щей о прошедшем, смотрящей в будущее и наслаждаю¬
 щейся созерцанием мысли, может заглушать или ослаб¬
 лять страдания тела. Впрочем, Эпикур нигде не высказывает стоическо¬
 го презрения к страданию; он утешает страждущих бо¬
 лее доступной идеей. «Сильные страдания, — говорит
 он, — продолжаются недолго, а при посредственных
Д. И. Писарев об атензме, религия и церкви 85 страданиях может быть наслаждение, до некоторой
 степени заглушающее и перевешивающее боль». Эпи¬
 кур не отделяет блаженства от добродетели, но говорит,
 что не добродетель сама по себе делает человека сча¬
 стливым, а то наслаждение, которое из нее выходит.
 Добродетель не составляет для него цели, это только
 средство достигнуть блаженной жизни, но зато он счи¬
 тает это средство верным и необходимым. Мудрец Эпи¬
 кура стоит выше страдания, но не требует этого от дру¬
 гих людей, и потому способен чувствовать жалость,
 <...> он не презирает наслаждения, но управляет свои¬
 ми чувственными стремлениями и, умеряя их силою
 мысли, не позволяет им оказывать вредное влияние на
 его жизнь. Мудрец стоит выше обстоятельств и может
 быть счастлив во всяком положении. «У Эпикура, — го¬
 ворит Целлер, — выразилось стремление, общее всем
 школам после аристотелевской философии, — дать чело¬
 веку свободу и самостоятельность и сделать его незави¬
 симым <...>». Отдельные правила жизни, предписанные
 Эпикуром, направлены к тому, чтобы умерить страсти
 и похоти и таким образом привести человека к полному
 довольству собою и жизнью. Внутреннее спокойствие
 составляет счастье мудреца, которого не отнимут у него
 ни бедность, ни знатность; естественным потребностям
 удовлетворить не трудно, а от удобств, составляющих
 роскошь жизни, мудрец не отказывается, но не ставит
 от них в зависимость свое внутреннее довольство. Не по¬
 давляя чувственности, Эпикур умеряет и ограничивает
 ее. Мудрец не должен жить циником или нищим; он
 может наслаждаться всеми удобствами жизни, <...>
 нужно только, чтобы случившаяся потеря этих благ не
 сделала его несчастливым; «его умеренность, — говорит
 Целлер, — состоит не в том, что он немногим пользует¬
 ся, а в том, что он в немногом нуждается». Циник с
 умыслом бросает удобства жизни, эпикуреец умеет
 только при случае обходиться без них. Циники и стоики насилуют природу человека, а
 эпикурейцы только приводят ее в естественные границы
 и дают ей разумное направление. Эпикуреец не боится
 смерти <...> эпикуреец не ищет смерти, но умеет в
 случае надобности помириться и с нею. Он постоянно
 ищет возможно лучшего и в то же время довольствует¬
 ся наличным. В нем соединяется элемент движения с
Научно-атеистическая библиотека 86 элементом спокойствия; это соединение по самой сущ¬
 ности своей исключает и тревогу, и апатию. — «Эпи¬
 кур,— пишет Сенека, — одинаково осуждает тех, кто
 стремится к смерти, и тех, кто ее боится <...>», Ослабляя узы тех отношений, в которые человек
 поставлен рождением, как гражданин государства и
 как член семейства, Эпикур придает особенно важное
 значение тем связям, которые основаны на взаимной
 наклонности. Он высоко ценит дружбу, называет ее
 высшим благом жизни и говорит, что мудрец может
 даже решиться для друга на величайшие страдания и
 смерть. И это нисколько не противоречит эгоистическо¬
 му38 духу всего учения; умирая за друга, эпикуреец не
 насилует своей природы: он делает это потому, что ему
 легче умереть, нежели видеть или знать, что умирает
 или страдает его друг. — Если прибавить к этой харак¬
 теристике эпикуреизма известия о личном характере
 Эпикура, отличавшегося кротостью, любящим сердцем,
 преданностью к друзьям и гуманностью к своим рабам,
 то не трудно будет убедиться, что вся его нравственная
 философия основана на непосредственном чувстве и по¬
 тому носит на себе характер неподдельной искренности.
 Эпикур не заботится о том, чтобы провести в своем уче¬
 нии до конца какую-нибудь идею, <...> если его поло¬
 жения не всегда вытекают одно из другого, то, по край¬
 ней мере, все они вытекают из одного миросозерцания
 <...> Это учение должно было действовать на различ¬
 ных людей различно, и результаты его влияния должны
 были резко отличаться друг от друга, смотря по лич¬
 ному характеру воспринимавшего его человека. Ни одно
 учение не открывает такого обширного поля свободе
 личности, и потому ни одно учение более эпикуреизма
 не подает повода к злоупотреблениям. Нет ничего лег¬
 че, как оправдать им всякую безнравственность. «Мне
 это доставляет наслаждение, я так и поступлю», — го¬
 ворили многие порочные Люди древности, опираясь на
 Эпикура, которого они не понимали или не хотели по¬
 нимать. В Риме учение Эпикура рано нашло себе много¬
 численных последователей. Замечательнейшим и самым
 талантливым толкователем Эпикура был бесспорно
 Лукреций. Его знаменитое стихотворение о природе ве-
 шей служит главным источником для изучения эпику-
д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 87 ровой физики. После Лукреция Эпикур не выдерживает
 ничьей научной обработки и остается до падения греко¬
 римского мира без всякого изменения. Замечательно,
 что эпикуреизм не породил философских сект; кто пре¬
 давался ему, тот предавался всей душою, принимал все
 миросозерцание учителя и, успокоившись на нем, прово¬
 дил в жизнь его советы, не заботясь о дальнейшей их
 теоретической разработке. Таким замечательным эпику¬
 рейцем был Лукиан Самосатский, обслуживавший с
 точки зрения своей школы и осмеивавший с неподра¬
 жаемым остроумием несообразности и грязные стороны
 современного ему язычества. Деятельность этого Воль¬
 тера древности была чисто практическая, в умозритель¬
 ные исследования он не пускался; основывать свое
 учение на новых доказательствах, отстаивать его вер¬
 ность и таким образом доставлять ему влияние на мас¬
 сы он считал излишним и шел к той же цели путем
 отрицания и ожесточенной полемики с существующим
 порядком вещей. Если Лукиан может быть принят за
 представителя умственных стремлений позднейшего
 эпикуреизма, то эротические поэты, подобные Горацию,
 Проперцию и Тибуллу, могут считаться представителя¬
 ми его нравственных тенденций, как их понимало раз¬
 лагающееся общество императорского Рима. Гораций в
 своих сатирах приближается к идеалу эпикурова муд¬
 реца; но зато Гораций в одах и эпизодах, <...> извра¬
 щая его истинный смысл, оскорбляет иногда эстетиче¬
 ское чувство читателя своими песнями публичным жен¬
 щинам и растленным мальчикам. Еще ниже стоят в эстетическом и нравственном
 отношении Тибулл и Проперций, певцы грязной чув¬
 ственности. Конечно, если принимать их за представите¬
 лей эпикуреизма, то можно от него отвернуться с пре¬
 зрением. Но даже сама мыслящая древность смотрела
 на эпикурейцев иначе и понимала, что эти неглубокие
 дилетанты, несмотря на обширное влияние свое на тол¬
 пу читателей, не могут быть поборниками философско¬
 го учения. Ни Цицерон, ни строгий стоик Сенека не
 любили эпикуреизма, а между тем оба они сознаются,
 что современные им последователи Эпикура были боль¬
 шей частью честные люди, дорожившие жизнью мысли
 и понимавшие бескорыстную и искреннюю дружбу*
 Я больше не возвращусь к эпикуреизму и потому вы¬
Научно-атеистическая библиотека 88 ставлю здесь выдающиеся черты его влияния на нрав¬
 ственность и его отношения к народной религии. Он
 поощрял развитие чувственности в неразвитых людях,
 не бывших в состоянии подняться на высоту философ¬
 ской мысли. Он избавлял от страха загробных наказа¬
 ний и снимал таким образом последнюю узду с живот¬
 ных страстей человека. Людей с тонким умом и разви¬
 тым эстетическим чувством он приводил к сладкому
 спокойствию <...> С религией вообще он был в от¬
 крытой и непримиримой вражде и потому не мог иметь
 на народ никакого влияния. Верующие язычники нена¬
 видели эпикурейцев наравне с христианами и выгоняли
 их, как безбожников, из храмов и мистерий. — Несрав¬
 ненно большим влиянием пользовались поэты, разраба¬
 тывавшие по-своему нравственное учение Эпикура. Те
 не касались личностей богов, не преследовали суеверия,
 а только подрывали отвлеченные догматы, которыми не
 особенно дорожил народ. К тому же, когда протест про¬
 тив религии выражался в заманчивой форме апологии
 чувственности, он всегда находил себе доступ и вызывал
 сочувствие. Эпикуреизм сам по себе не есть безнравственное
 учение, но что он содействовал развитию безнравствен¬
 ности и тупой изнеженности в массах — это составляет
 общепризнанный и очень понятный факт, основанный на
 степени умственного и нравственного развития воспри¬
 нимавших его личностей. X Стоицизм, основанный Зеноном (340—260 до р.Х.)
 и стоящий посредине между платонизмом и эпикуреиз¬
 мом, принимает только два неразлучные между собою
 начала, материю и движущую ее силу, которая, взятая
 в полной совокупности, может быть названа мировою
 душою или богом. Весь мир составляет один огромный
 организм, а отдельные существа могут быть рассматри¬
 ваемы как его члены. Все ‘эти члены связываются меж¬
 ду собою единством оживляющего их начала, мирового
 огня, который в го же время составляет управляющую
 миром необходимость и причину жизни и движения. Эта
 необходимость исключает всякую случайность и подчи¬
 няет себе все, что совершается в мире. Бог проникает
 собою все сущее, и весь стоицизм представляется, та¬
Д. И. Пвсарев об атеизме, религии и церкви 89 ким образом, фаталистическим и пантеистическим мате¬
 риализмом39. На основании этого пантеизма часги бо¬
 жества, звезды, земля, море, реки и пр. являются в
 свою очередь богами и заслуживают божеских поче¬
 стей. Звезды управляют судьбами низших существ, но
 сами оне, вместе со всею вселенною, подвержены гибе¬
 ли и сгорят в великом мировом пожаре, который, по
 мнению стоиков, повторяется периодически, через изве¬
 стное число тысячелетий. Сходясь с Эпикуром в мате¬
 риалистическом воззрении, стоики не доходят, однако,
 до того холодного и трезвого эмпиризма, которым отли¬
 чается изложенное мною выше учение. Эпикур отвергал
 в природе разумность и не видел в мироздании никакой
 общей цели; Зенон и его последователи утверждают,
 что все в мире устроено с самой благой целью; все, по-
 видимому, бесполезное, безобразное и вредное, имеет в
 природе свою особенную прелесть; даже нравственное
 зло произошло не как случайное уклонение от нормы;
 оно произведено сознательно, как оттенение добра, по
 тому необходимому закону симметрии, по которому
 всякое существо или свойство должно иметь в природе
 свою противоположность. Так как зло является, таким образом, творением
 необходимости, то преступник не может быть ответ¬
 ственным в своем поступке. Правда, этот фатализм
 <...> не уничтожает наказания, которое оправдывает¬
 ся тем же фатализмом, но зато он уничтожил бы по¬
 нятие человеческой свободы и подавил бы в адептах
 учения всякую энергию к самостоятельной деятель¬
 ности; чтобы спасти это драгоценно^ понятие, надо бы¬
 ло погрешить против последовательности. При преобла¬
 дании практического интереса над чисто научным это
 не представляло большого затруднения, и Эпиктет го¬
 ворит, что человек может свободно распоряжаться
 внутренними деятельностями своего духа и что от него
 зависит судить, жалеть и избегать. Человеческая душа
 материальна; в ней больше эфира или божественного
 огня, нежели в неодушевленных и неразумных суще¬
 ствах, и потому она обладает разумом, волею и само¬
 сознанием. Все это подвержено уничтожению, т. е. ча¬
 стицы эфира после разрушения тела присоединяются к
 общей ' массе мирового огня или переходят в новые
 материальные формы, а личность во всяком случае те¬
Научно-а1-еистическай библиотека 90 ряет самосознание и, следовательно, бытие. В частно¬
 стях школа была несогласна внутри себя насчет судьбы
 души. Одни полагали, что разрушение ее происходит в
 минуту смерти, другие давали ей жить до мирового по¬
 жара, третьи думали, наконец, что до мирового пожара
 доживут в очищенном виде‘души мудрецов, а что обык¬
 новенные и низкие души разрушатся вместе с телом.
 В отношении к народной религии стоики держали себя
 двойственно и довольно нерешительно. Большинство ми¬
 фов они считали нелепыми или безнравственными, но,
 презирая их в душе, советовали уважать в них суще¬
 ствующий порядок вещей. Храмов, говорят они, не
 должно было бы строить, но ради народа в них должно
 вступать с благоговением. Многие мифы они старались
 толковать аллегорически, отыскивая в них физическое
 значение. Обоготворению людей они не сопротивлялись,
 потому что при их пантеистическом воззрении можно
 было обожать все, в чем проявляется эфир. Мантику40
 они защищали, находя, сообразно с своим фатализмом,
 естественную связь между предзнаменованиями и пред¬
 сказываемыми ими событиями. Та же божественная
 сила, рассуждали они, которая распорядилась буду¬
 щим, побуждает, например, жреца выбрать такое жерт¬
 венное животное, во внутренностях которого окажутся
 соответствующие знаки. Стоики не признают, подобно
 Платону, противоположности между материей и разу¬
 мом. Вся добродетель, по их учению, заключается в
 знании. Идеальный мудрец стоической школы обладает
 всей полнотою разума, науки и добродетели; у него нет
 мнений, потому что он все знает достоверно; нет стра¬
 стей, потому что у него есть все, и он, следовательно,
 ничего не желает. Он совершенно свободен, не может
 ничего потерять, потому что то, что он считает своим,
 неотъемлемо, он ни в ком не нуждается для своего бла¬
 женства и отожествляет _ свой разум с божественной
 необходимостью, так что при столкновении с разными
 событиями заранее предвидит их и совершенно мирится
 с ними. Так как мудрец совершенно свободен и высшая
 цель его состоит в достижении философской бесстраст¬
 ности, то эта цель оправдывает всякие средства и от¬
 крывает поприще для самого необузданного произвола
 личности. Самые страшные преступления позволитель¬
 ны, если они ведут мудреца к его цели.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 91 Здесь стоицизм показывается с такой стороны, ко¬
 торая может действовать на массу так же вредно, как
 и теория наслаждения Эпикура, потому что каждый
 волен считать себя за мудреца и поступать сообразно
 с этим достоинством. В этом отношении стоицизм хуже
 эпикуреизма и как умозрительная система, и как шко¬
 ла практической нравственности. Его последнее положе¬
 ние нелогично и безнравственно. Становясь на пьеде¬
 стал абсолютной добродетели, стоики, сами того не за¬
 мечая, подставляли на место ее удовлетворение своим
 личным целям и влечениям и очень наивно оправдыва¬
 ли своею личною прихотью грязные слабости и поступ¬
 ки. <...> Так как истина одна, то разумная деятельность
 всех людей должна быть тожественна, потому что она
 воплощает в себе общий закон. Этот общий закон свя¬
 зывает между собою отдельные личности в гражданское
 общество. Действуя собственно для себя, стоический
 мудрец действует в то же время на общую пользу, по¬
 тому что его интересы и стремления не расходятся с
 законами необходимости <...> Что эта мысль исклю¬
 чает позволительность преступления — это ясно, так
 что разобранное мною положение стоиков опровергает¬
 ся даже их собственным учением. Сильнее других чле¬
 нов гражданского общества связаны между собою лю¬
 ди, сознающие свою разумную природу и свое назначе¬
 ние, т. е. мудрецы <...> Эти мудрецы составляют в
 учении стоиков хотя не замкнутую, но гордую аристо¬
 кратию, смотрящую очень презрительно и враждебно
 на все, что не входит в ея состав. Гражданская дея¬
 тельность, к которой направляет стоицизм своих адеп¬
 тов, имеет целью благо стоических мудрецов, а не мас¬
 сы, к которой большая часть мыслителей древности от¬
 носилась с известным стихом Горация: Odi profanum
 vulgus et агсео!..* Так как трудно управлять произвольно народом,
 которому не сочувствуешь, то Хризипп выражает ту
 мысль, что государственный человек должен непременно
 навлечь на себя неудовольствие богов или народа. По- * * * * Odi profanum vulgus et агсео!.. (лат.) — Противна чернь
 мне, таинствам чуждая!.. — строка из оды Горация «К хору
 юношей и девушек». — Сост.
Научно-атеистическая библиотека 92 зднейшие стоики разошлись еще более с народными
 стремлениями и стали советовать мудрецу удаляться от
 государственных дел, чтобы сохранить в неприкосновен¬
 ности чистоту своей личности и спокойствие внутренне¬
 го мира. Эпиктет советует даже избегать супружеской
 жизни, чтобы остаться независимым от всякого посто¬
 роннего влияния, омрачающего блаженство созерца¬
 тельного мышления. Стоицизм под влиянием историче¬
 ских обстоятельств отрывается, таким образом, от прак¬
 тической жизни и теряется в аскетизме, развившемся
 во 2-м и 3-м веке по p. X. под влиянием восточной фи¬
 лософии, пережившем язычество и принявшем такие
 громадные размеры в христианском подвижничестве,
 столпничестве и постничестве. XI Эти элементы разрабатывались мыслителями по¬
 следних дней римской республики и первых веков им¬
 перии. Учения Платона, Эпикура и Зенона господство¬
 вали над умами и находили себе более или менее вер¬
 ных и талантливых толкователей и распространителей.
 Для моего предмета всего важнее отношение этих мыс¬
 лителей к народной религии, и потому я расположу ха¬
 рактеристики их учений сообразно с этим направлением
 исследования. Всего враждебнее смотрели на религию
 эпикурейцы; их идеи просты и ясны; они не хотят ника¬
 кого соглашения, никакого мира и отрицают все, что не
 может быть осязательно доказано и ощупано. Такое
 простое учение не могло получить особенно значитель¬
 ного научного развития; опираясь непосредственно на
 опыт, оно могло измениться только тогда, когда бы в
 области опытных наук произошли какие-нибудь значи¬
 тельные открытия; творческой фантазии в этой трезвой
 системе не было места, и потому один мыслитель не
 мог силою собственной мысли ни опрокинуть дело пред¬
 шественника, ни надстроить над его зданием свое новое.
 «Эпикурейская философия’ <...>—говорит Целлер,—
 <...> до такой степени довольствовалась учением свое¬
 го основателя, что не пыталась даже развивать его
 дальше <...>». Это доказывает, что эпикуреизм был
 крайней оппозицией; дальше человеческая мысль не
 могла идти в отрицании; сомневаться в свидетельстве
 чувств и в собственном существовании можно только
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 93 для упражнения в диалектике, потому что если бы да¬
 же видимые предметы были призраками, то они оказы¬
 вали бы практическое влияние, и потому мы поневоле
 должны были бы обращаться с ними как с действитель¬
 но существующими вещами. Итак, кто доходил до про¬
 стого и крайнего отрицания, для того невозможно было
 ни воротиться к полуфантастическим теориям стоиков и
 платоников, ни уклоняться в сторону и начать собою
 новое направление философского исследования. Это
 очень естественно. Если я принимаю сверхчувственный
 мир, то я могу себе представить его не так, как себе
 вообразит его другой, соглашающийся со мною в факте
 существования. Если же я его отвергаю, то соглашаюсь
 буквально со всеми отвергающими. Поэтому и понятно,
 что эпикуреизм не дробился на секты и что, напротив
 того, стоики и платоники развивали каждый свое уче¬
 ние, придерживаясь только основных начал своей шко¬
 лы. Об эпикуреизме было уже говорено достаточно; что
 касается стоиков и платоников, то каждая отдельная
 личность мыслителя заслуживает оценки и изучения. Цицерон, как всеобъемлющий ум, конечно, не мог
 обойти философских вопросов миросозерцания. Но, как
 государственный человек и оратор, он занимался умо¬
 зрительною частью философии настолько, насколько это
 было необходимо для Составления себе определенных
 убеждений и ясного плана действий. Этика представ¬
 ляется ему важнейшей частью философии, и он постоян¬
 но жертвует строгой последовательностью нравственно¬
 му достоинству и практической применимости. Он не
 открыл собою нового пути в философском мышлении,
 но представил в своих многочисленных сочинениях кри¬
 тику главных систем и, критикуя их положения, соста¬
 вил и сформулировал свои убеждения, принимая из
 каждой школы то, что казалось ему истинным. Этот эк¬
 лектизм иногда ведет его к противоречиям, потому что
 он руководствуется не бесстрастным мышлением, а пре¬
 имущественно нравственным и эстетическим чувством.
 Как эклектик, Цицерон положительно отвергает только
 эпикуреизм и колеблется между платонизмом, стоициз¬
 мом и философией Аристотеля. В стоической этике ему нравится отожествление
 добродетели с блаженством, но ему кажется, что стоики
 требуют от человека слишком многого и что идеал
Научно-атеистическая библиотека 94 стоического мудреца неосуществим в действительности.
 Перипатетиков41 он упрекает в том, что они отделяют
 блаженство от добродетели, но соглашается с ними в
 том положении, что не должно отрываться от физиче¬
 ской природы, а, напротив, заботиться о ней и поддер¬
 живать ее умеренным удовлетворением потребностей.
 Цицерон признает существование бога и приводит в
 пользу этого мнения два главных доказательства. Во-
 первых, он видит во всем мироздании разумную идею и
 определенную цель и потому необходимо принимает
 мыслящую личность творца и мироправителя. Во-вто¬
 рых, религия, по его мнению, практически необходима,
 потому что без нее погибла бы всякая нравственность
 и всякая возможность общественной жизни. Он гово¬
 рит, что существо бога не может быть определено, но
 предполагает, что бог один и что он дух или что его
 тело состоит из очень тонкой материи. С народной ре¬
 лигией римлян Цицерон и не пробует мириться в обла¬
 сти мысли. Он откровенно говорит, что она годится
 только для массы и что ее должно поддерживать как
 полезную в политическом отношении. Вообще у Цице¬
 рона преобладает утилитарный взгляд на религию, и он
 дорожит только теми догмами, которые, по его мнению,
 возвышают человеческое достоинство. Бессмертие души
 ему дорого, и он старается верить в него, но практиче¬
 ское направление его исследований побуждает его во
 что бы то ни стало отделаться от страха смерти, и по¬
 тому он делает предположение и на тот случай, если
 бы душа уничтожалась с разрушением тела; тогда, рас¬
 суждает он, все-таки не будет страдания, потому что
 небытие исключает способность ощущать. Это предпо¬
 ложение, однако, нигде не выражено твердо и положи¬
 тельно; везде, напротив того, Цицерон говорит о бес¬
 смертии души как о факте, в котором он почти совер¬
 шенно убежден, и как о догмате, которым он глубоко
 дорожит. Что касается до загробных наказаний, он счи¬
 тает их баснями, оскорбляющими достоинство бога и
 человека. XII Стоицизм, насильственно отрывавший человека от
 внешнего мира и заставлявший его довольствоваться
 своим внутренним я, находил себе многих привержен-
Д. И. Лнсарей об атеизме, религии и церкви ÔS цев в такое время, когда всякий честный человек смот¬
 рел на окружающий порядок вещей с ужасом и отвра¬
 щением. Когда над всем образованным миром господ¬
 ствовал какой-нибудь Калигула или Нерон, когда он
 безнаказанно выгонял философов и заставлял римских
 дам выходить на арену, когда аристократия преврати¬
 лась в'толпу льстецов и доносчиков, а религия в без¬
 алаберный набор суеверных обрядов, тогда лучшие
 люди, конечно, принуждены были сосредоточить свои
 нравственные силы и замкнуться в самих себе. Трудно
 было человеку с светлым умом и теплым чувством ду¬
 мать о гармоническом наслаждении жизнью, когда на
 каждом шагу встречались насилие и произвол, цинизм
 разврата, тупоумное суеверие и легкомысленное отри¬
 цание. Некоторые лучшие государственные люди импе¬
 рии представляют в своей личности воплощения стоиче¬
 ского мудреца, довольно близко подходящие к идеалу.
 Каний Иул, Тразеа Пет, любимец Тацита, и Гельвидий
 Приск были мучениками своих убеждений и прослави¬
 ли стоическую школу своими страданиями и смертью.
 В то время, как они проводили в жизнь стоические по¬
 ложения, другие деятели развивали в своих сочинениях
 начала этой нравственной философии. Из них заслужи¬
 вают особенного внимания Сенека, Музоний Руф и
 Эпиктет. Все они отличаются преимущественно практи¬
 ческим направлением и смотрят на логику и на физику
 как на вспомогательные науки нравственной филосо¬
 фии. Люций Аппий Сенека, знаменитый современник и
 наставник Нерона, подобно Цицерону сближает стои¬
 цизм с действительностью и старается смягчить стро¬
 гость его нравственных требований. Он соглашается с
 основными положениями своей школы и даже с ритор¬
 ским одушевлением развивает мысли о том, что добро¬
 детель есть высшее и единственное благо, что всякий
 не мудрец порочен и что все принадлежит мудрецу.
 Рядом с этими восторженными изречениями встречают¬
 ся мысли, ограничивающие их значение; как человек
 богатый, Сенека сознается, что материальные блага со¬
 действуют во многих отношениях тому внутреннему до¬
 вольству, которое доставляет добродетель. Как придвор¬
 ный, он советует сносить с покорностью оскорбления со
 стороны людей, стоящих высоко на ступенях обществен¬
Научно-атеистическая библиотека 99 ной лестницы. Жизненный опыт, очевидно, поколебал
 в Сенеке веру стоиков во всемогущество разума и нрав¬
 ственной воли. Люди, по его мнению, порочны и от при¬
 роды расположены ко злу. Поэтому он ограничивает
 нравственные требования своей школы, формулируя
 их так: «Мы должны сообразоваться с волею богов на¬
 столько, насколько нам позволяет наша человеческая
 слабость». Полагая, что эта слабость есть нормальное
 свойство человека, Сенека говорит, что вся жизнь есть
 мучение и что только смерть спасает от ее волнений и
 тревог. Здесь, очевидно, материя признается источником
 зла, и ей противополагается духовное начало, которого
 не признавало материалистическое учение древних стои¬
 ков. Сенека с любовью развивает учение о промысле и
 представляет бога существом любящим, отцом добро¬
 детельных людей, заботящимся о них в жизни и посы¬
 лающим им даже несчастья с благою целью, как ис¬
 пытания и как средства развить силу характера. Бог,
 которого уважает и любит Сенека, не имеет ничего
 общего с личностями древнеримских и олимпийских
 богов. К народной религии он стоит в совершенно враж¬
 дебных отношениях. Он прямо называет ее суеверием и
 открыто глумится над «неблагодарною толпою богов»,
 но, видя в догматах и обрядах культа государственное
 учреждение, Сенека советует уважать его, чтобы не по¬
 давать соблазна необразованному народу. Сам же он
 признает только того бога, который живет в нас и в
 мире как духовное и живительное начало. Все религиоз¬
 ные упражнения, по его мнению, излишни, не нужно ни
 молитвы, ни поднятия рук к небу, ни жертвоприноше¬
 ний. Люций Музоний Руф, учивший также при Нероне,
 но переживший Сенеку и умерший уже при Тите, отно¬
 сится иначе к народной религии. Он принимает всех
 мифологических богов за действительно существующие
 личности и говорит даже, что они питаются испарения¬
 ми воды и земли; сообразно с-этим он говорит о душе
 человека, что она родственна с богами по своей сущ¬
 ности и состоит из материи, которая может б'ыть по¬
 вреждена и испорчена влиянием воздуха, воды и других
 тел. Все внимание Музония устремлено на нравствен¬
 ную философию; философия, по его мнению, равняется
 добродетели, она учит нас познавать и применять к
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 97 практике правила нравственности и потому может, как
 думал Музоний, совершенно исправить недостатки об¬
 щества и навсегда излечить его нравственные болезни.
 Потому философия не должна быть достоянием немно¬
 гих избранных, пусть учатся философии богатые и бед¬
 ные, вельможи и земледельцы, мужчины и женщины.
 Видно, что в рядах мыслителей стали сознавать необ¬
 ходимость обновления жизни посредством распростране¬
 ния в массах честных и твердых убеждений, принятых
 сознательно и осмысленных самодеятельным размышле¬
 нием каждого. Тот умственный аристократизм, кото¬
 рым были проникнуты древние стоики и Аристотель,
 уступает место более гуманному и широкому понима¬
 нию человеческой личности. Является сознание, что че¬
 ловек, как человек, имеет известные права и что эти
 права должно хранить и уважать. Музоний Руф пред¬
 назначает свои философские сентенции для всех; он
 говорит, что за плугом и за лопатой можно научиться
 необходимому; человечеству нужно было много пере¬
 жить и передумать, чтобы от резкого аристократизма
 Аристотеля возвыситься до этого почти христианского
 воззрения на «нищих духом», т. е. не на мудрецов.
 Предписывая правила жизни для всех, Музоний входит
 в подробности домашнего быта и, не ограничиваясь
 начертанием одной руководящей идеи, говорит о том,
 что нужно употреблять в пищу, как одеваться и как
 устраивать жилище. Он старается привести человече¬
 ство к естественному состоянию, которое в его глазах
 сливается с состоянием первобытной дикости. Он сове¬
 тует воздерживаться от мясной пищи и, по возмож¬
 ности, освобождаться от всяких искусственных потреб¬
 ностей. Аскетизм новопифагорейцев находил себе привер¬
 женцев во всех школах: господствующая изнеженность
 бросалась в глаза всем практическим мыслителям; они
 в ней видели не проявление, а источник нравственной
 порчи и потому вооружились против нее всей силой
 диалектики. Эклектик Секстий, стоик Музоний Руф,
 платоник Плутарх и новопифагореец Аполлоний Тиан-
 ский сходились между собою в своих практических
 предписаниях, хотя теоретические доводы, которыми
 они их поддерживали, были различны и сообразова¬
 лись с характером той философской школы, к которой 7—1889
Научно-атеистическая библиотека 98 они принадлежали. Требуя от человека естественного
 образа жизни, Музоний Руф значительно отклоняется
 от духа первобытного стоицизма. Идеал, к которому он
 стремится, есть нравственная чистота, а не безмятеж¬
 ность духа. Известное положение стоиков о позволи¬
 тельности преступления находит себе в нем горячего
 противника. Советуя воздерживаться от мясной пищи,
 он, однако, не хочет привести человека к умерщвлению
 плоти, потому что это не естественное состояние. Брач¬
 ную жизнь он одобряет, но прелюбодеяние, вытравли¬
 вание зародышей и выкидывание рожденных детей воз¬
 мущает его нравственное чувство. Вообще, предписания
 Музония можно рассматривать как сформулированные
 убеждения человека, одаренного здравым смыслом и
 правильным нравственным чувством. Под руками Музо¬
 ния философия сошла с той высоты, на которой она
 была доступна немногим специально приготовленным
 людям, но не приобрела еще той живой привлекатель¬
 ности, которая заставляет массы народа идти за пропо¬
 ведником и с благоговением слушать его поучения.
 Музоний был мыслитель, спускавшийся до толпы, а
 народу нужен был практический деятель, который, воз¬
 высившись до живого понимания идеи, не потерял бы
 знания жизни и живого сочувствия к потребностям и
 стремлениям массы. Музоний в своих столкновениях с
 действительностью обнаруживал самое наивное незна¬
 ние жизни и непонимание человеческого сердца. Отпра¬
 вившись парламентером в военный лагерь, он просто¬
 душно стал развивать перед солдатами Веспасиана фи¬
 лософское учение о благах мира и об опасностях войны,
 и речь его так надоела раздраженным легионариям, что
 они прогнали и чуть-чуть не побили непризнанного про¬
 поведника. То же направление отличает собою рассуждения
 знаменитого Эпиктета, ученика Музония Руфа, запи¬
 санные, как известно, Аррианом. Эпиктет яснее своего
 учителя понимает свое положение: он сознает в себе че¬
 ловека мысли и решительно отказывается от роли про¬
 поведника. Его интересовали преимущественно вопросы
 практической нравственности, но он относился к ним
 как строгий мыслитель и не делал в пользу практиче¬
 ской жизни ни одной уступки. Он хотел возвысить
 жизнь до уровня мысли и сам умел осуществлять в
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 99 действительности строгие предписания стоической нрав¬
 ственности. Он был беден и изуродован бывшим своим
 господином, Эпафродитом; на его стоическое учение
 недоброжелательно смотрело правительство, и при До¬
 мициане он принужден был вместе со всеми философа¬
 ми вообще удалиться из Рима. Все эти испытания он
 переносил твердо и безропотно, как говорят его био¬
 графы. Будучи строгим к самому себе, он был строг и
 к другим и, побеждая в себе человеческие слабости, не
 хотел признавать их в других. Поэтому во всем его
 учении нет того характера мягкости, которым отличают¬
 ся рассуждения Музония. Эпиктет не возмущается гряз¬
 ным преступлением, но и не выражает сострадания к
 неосторожному проступку; в том и другом он видит
 ошибку, происходящую от ложного представления, и к
 тому и к другому относится с презрительной бесстра¬
 стностью. С той высоты мысли, с которой он смотрит
 вниз на людей и на жизнь, он не видит тех оттенков
 различия, которые отмечают в практической жизни
 обыкновенные люди. Аристотель и простой работник,
 свободный человек и раб, богач и бедняк, счастливый
 и несчастный — все равны между собою, и ко всем
 этим людям Эпиктет относится одинаково строго и бес¬
 страстно. При таком .взгляде на вещи нужно было от¬
 казаться от всякой попытки изменить действительность
 в свою пользу; к чему было трудиться, бороться с пре¬
 пятствиями, сталкиваться с людьми, когда можно было
 помириться со всяким положением, перенести всякие
 притеснения и остаться во всяком случае свободным,
 добродетельным и счастливым. Бороться с обстоятель¬
 ствами значило тратиться на мелочи. Надо было пере¬
 носить все и блаженствовать мыслью в невозмутимом
 покое внутреннего своего мира. Эпиктет советует муд¬
 рецу, стремящемуся к этому блаженству, отказаться от
 политической деятельности и даже от брачной жизни.
 Он сходится в этом отношении с аскетическими пред¬
 писаниями новопифагорейцев, но между тем и другими
 большая разница в преследуемых целях. Новопифагорейцы, основываясь на учении о пере¬
 селении душ и твердо веря в загробное существование,
 представляют себе всякого рода воздержание как сред¬
 ство сохранить свою чистоту и улучшить свою судьбу
 после смерти; следственно, их цель лежит за пределами 7*
Научно-атеистическая библиотека 100 земной жизни. Эпиктет, напротив того, не верит в бес¬
 смертие души и несмотря на то презирает все внешнее
 и материальное только для того, чтобы не зависеть от
 него и стоять выше случайности. Новопифагорейцы
 обещали много в будущем и, действуя на воображение
 верующей массы, могли увлечь ее за собою; Эпиктет
 говорит только уму, не утешает человека никакими обе-
 тованиями и требует самоотречения холодного, рассчи¬
 танного, чуждого тому энтузиазму, который производит
 восторженных мучеников и подвижников. Это самоот¬
 речение можно назвать беспредметным; человек отре¬
 кается от жизненных радостей не во имя высшей, во¬
 площенной идеи добра, не во имя любви к ближним, а
 только потому, что эти радости могут со временем
 изменить. Эти соображения для народа были слишком
 дальновидны и холодны; ему было доступнее учение
 платоников и пифагорейцев, говоривших о загробной
 жизни и воле живых богов, или нравственная филосо¬
 фия Эпикура, ограничивавшая все настоящею минутою
 и призывавшая -к обильному наслаждению дарами
 жизни. Бескорыстный аскетизм и неутешительный ма¬
 териализм стоиков одинаково отталкивали народ от их
 учения. Наслаждение презиралось; взамен его не обе¬
 щалось ничего лучшего; практических улучшений, ре¬
 форм в политической жизни стоицизм не делал; следо¬
 вательно, ничем решительно учение Эпиктета не могло
 ни привлечь на свою сторону умы большинства, ни
 влить живые соки в народное миросозерцание. Между
 тем религиозное учение Эпиктета отличается возвы¬
 шенною духовностью. Цель всей философии состоит, по
 его мнению, в том, чтобы удовлетворить нравственным
 потребностям души, подкрепить и утешить дух челове¬
 ка, подавленный суетностью всего земного. Чего народ
 искал в символических актах мистерий, того требует
 Эпиктет от работы мысли. Философ, по его словам,—
 врач, к которому должны, приходить не здоровые, а
 больные. Философия есть святыня, мистерия, к кото¬
 рой не должно приступать без содействия божества.
 Мудрец есть посланник Зевса; ему поручено показать
 людям, что человек может быть счастлив среди лише¬
 ний и материальных страданий. Нравственное добро
 есть дар божества, и сущность самого божества заклю¬
 чается в разуме и в знании. Деятельность и благоде¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 101 тельное влияние его может быть познаваемо в течении
 звезд, в плодородии земли и вообще в физических яв¬
 лениях; так понимает его народ и так Эпиктет оправ¬
 дывает догматы и обряды богопочитания, предоставляя,
 впрочем, мудрецу право обходиться без них и сносить¬
 ся с божеством непосредственно, через внушения свое¬
 го внутреннего демона. Благороднейшая часть человеческой личности,
 мыслительная сила, рассматривается им как эманация
 божества, и он настаивает на том, чтобы человек со¬
 знавал свое родство с божеством, уважал свое нрав¬
 ственное достоинство и понимал свои обязанности к
 самому себе и свои отношения к другим людям, как к
 членам одной, всеобъемлющей семьи. Эта эманация
 божества резко противополагается телу, материи, к ко¬
 торой Эпиктет относится с крайним презрением, назы¬
 вая его плохим сосудом, комом грязи и тягостной
 оболочкой души. Но эта свободная душа понималась
 только как эманация божества, и о понятии личности
 Эпиктет не отдавал себе ясного отчета. Он принимал
 между различными людьми только одно количествен¬
 ное различие; в мудреце присутствует больше боже¬
 ственного духа, в преступнике меньше. О том, что и
 добро, и зло выражается в единичных, индивидуальных
 формах, что оно в этих проявлениях носит на себе свое¬
 образный колорит, без которого оно невообразимо,—
 об этом Эпиктет не имеет понятия. Отношение между
 божеством и человеческой личностью, говорит Деллин¬
 гер, представлялось языческим мыслителям в образе
 «океана, на котором плавает множество бутылок, на¬
 полненных водою: когда одна из них разбивается, то
 часть морской воды, отделявшаяся до того времени от
 целого, соединяется с общею массою». Бескорыстие
 эпиктетова учения делало его недоступным для народа;
 неутешительность его налагала тяжелую печать грусти
 даже на те избранные личности, которые решались по¬
 святить свои силы на стоическое умерщвление страстей
 и чувственных поползновений. Император Марк Авре¬
 лий воплощает в своей личности тот момент грусти и
 мрачного раздумья, который необходимо должен был
 испытать стоик, одаренный мягким сердцем и поэтиче¬
 ским, страстным сочувствием ко всему благородному
 и прекрасному. Его окружала нравственная порча, про¬
Научно-атеистическая библиотека 102 тив которой он напрасно боролся как государственный
 деятель; его философия говорила ему, что это нрав¬
 ственное зло в порядке вещей, что против него не сле¬
 дует возмущаться, потому что все в мире изменчиво и
 неудержимый поток жизни увлекает за собою и лич¬
 ные стремления, и земное величие, и человеческие сла¬
 бости, и пороки. Вместо этой уничтоженной привязан¬
 ности к живой деятельности стоицизм не давал ему
 никакого твердого верования; в жизни — пустота, за
 пределами гроба — небытие, вокруг себя — нравственное
 зло и ленивое равнодушие к интересам мысли. Вот что
 видел М. Аврелий и вот что настраивало его то к спо¬
 койной и глубокой грусти, то к мрачной и презритель¬
 ной иронии. Любопытно, между прочим, заметить, что
 стоицизм даже не избавлял своих адептов от грубого
 суеверия; даже благородная и развитая личность Марка
 Аврелия, проникнутая нравственным учением Эпиктета,
 была заражена нелепыми предрассудками и самым
 слепым доверием к спасительной силе различных обря¬
 дов и заклинаний. Группу мыслителей-мистиков составляют платони¬
 ки и пифагорейцы. Эта группа была всегда ближе к
 общему настроению народных масс, и из нее выходили
 те проповедники, которые вели народ за собою и кото¬
 рых народ окружал суеверным обожанием и чудесным
 сиянием божественной святости. Из этой группы вышел
 и Аполлоний Тианский, которого личность представ¬
 ляет, быть может, самый яркий пример такого обого¬
 творения. <...>
Схоластика
 XIX века VIII Наше время решительно не благоприятствует раз¬
 витию теорий1. Народ хитрее стал, как выражаются
 наши мужики, и ни на какую штуку не ловится. Ум
 наш требует фактов, доказательств; фраза нас не оту¬
 манит, и в самом блестящем и стройном создании фан¬
 тазии мы подметим слабость основания и произволь¬
 ность выводов. Фанатическое увлечение идеею и прин¬
 ципом вообще, сколько мне кажется, не в характере
 русского народа. Здравый смысл и значительная доля
 юмора и скептицизма составляют, мне кажется, самое
 заметное свойство чисто русского ума; мы более скло¬
 няемся к Гамлету, чем к Дон-Кихоту2; нам мало понят¬
 ны энтузиазм и мистицизм страстного адепта. На этом
 основании мне кажется, что ни одна философия в мире
 не привьется к русскому уму так прочно и так легко,
 как современный, здоровый и свежий материализм3.
 Диалектика, фразерство, споры на словах и из-за слов
 совершенно чужды этому простому учению <...> Фа¬
 натизм подчас бывает хорош как исторический двига¬
 тель, но в повседневной жизни он может повести к
 значительным неудобствам. Хорошая доля скептицизма
 всегда вернее пронесет вас между разными подводными
 камнями жизни и литературы. Эгоистические убежде¬
 ния, положенные на подкладку мягкой и добродушной
 натуры, сделают вас счастливым человеком, не тяже¬
 лым для других и приятным для самого себя. Жизнен¬
 ные переделки достанутся легко; разочарование будет
 невозможно, потому что не будет очарования; падения
 будут легкие, потому что вы не будете взбираться на
 недосягаемую высоту идеала <...> Не стесняя других
 непрошеными заботами, вы сами не будете требовать
 от них ни подвигов, ни жертв; вы будете давать им то,
Научно-атеистическая библиотека 104 к чему влечет живое чувство, и с благодарностью, или.
 вернее, с добрым чувством будете принимать то, что
 они добровольно будут вам приносить. Если бы все в
 строгом смысле были эгоистами по убеждениям, т. е.
 заботились только о себе и повиновались бы одному
 влечению чувства, не создавая себе искусственных по¬
 нятий идеала и долга и не вмешиваясь в чужие дела,
 то, право, тогда привольнее было бы жить на белом
 свете, нежели теперь, когда о вас заботятся чуть не с
 колыбели сотни людей, которых вы почти не знаете и
 которые вас знают не как личность, а как единицу, как
 члена известного общества, как неделимое, носящее то
 или другое фамильное прозвище. Возможность такого порядка вещей представляет,
 конечно, неосуществимую мечту, но почему же не от¬
 нестись добродушно к мечте, которая не ведет за собою
 вредных последствий и не переходит в мономанию. Мир
 мечты может тоже сделаться обильным источником на¬
 слаждения, но этим источником надо воспользоваться
 с крайнею осторожностью. Самый крайний материа¬
 лист не отвергнет возможности наслаждаться игрою
 своей фантазии или следить за игрою фантазии другого
 человека. <...> Но, с другой стороны, самый необуз¬
 данный идеализм происходил именно от того, что эле¬
 мент фантазии получал слишком много простора и
 разыгрывался в чужой области, в области мысли, в
 сфере научного исследования. Пока я сознаю, что вы¬
 званные мною образы принадлежат только моему во¬
 ображению, до тех пор я тешусь ими, я властвую над
 ними и волен избавиться от них, когда захочу. Но как
 только яркость вызванных образов ослепила меня, как
 только я забыл свою власть над ними, так эта власть и
 пропала; образы переходят в призраки и живут помимо
 моей воли, живут своею жизнью, давят меня как кош¬
 мар, оказывают на меня влияние, господствуют надо
 мною, внушают мне страх,-приводят меня в напряжен¬
 ное состояние. Так, например, пелазг создавал свою
 первобытную религию и падал во прах перед созданием
 собственной мысли. Галлюцинация его была ослепи¬
 тельно ярка; критика была слишком слаба, чтобы раз¬
 рушить мечту; борьба между призраком и человеком
 была неровная, и человек склонял голову и чувствовал
 себя подавленным, пригнутым к земле...
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 105 Шутить с мечтой опасно; разбитая мечта может
 составить несчастие жизни; гоняясь за мечтою, можно
 прозевать жизнь или в порыве безумного воодушевле¬
 ния принести ее в жертву. У так называемых положи¬
 тельных людей4 мечта принимает формы более солид¬
 ные и превращается в условный идеал, наследованный
 от предков и носящийся перед целым сословием или
 классом людей. <...> Эти мечты более или менее от¬
 равляют жизнь и мешают беззаветному наслаждению.
 Да как же жить, спросите вы, неужели без цели? Цель
 жизни! Какое громкое слово и как часто оно оглушает
 и вводит в заблуждение, отуманивая слишком доверчи¬
 вого слушателя. Посмотрим на него поближе. Если вы
 поставите себе целью такую деятельность, к которой
 стремится ваша природа, то вы дадите себе только лиш¬
 ний труд: вы бы сами пошли по тому пути, на который
 навело вас размышление; непосредственный инстинкт
 натолкнул бы вас на прямую дорогу, и натолкнул бы,
 может быть, скорее и вернее, нежели навел тщатель¬
 ный анализ; если же, боже упаси, вы поставите себе
 цель, несовместную с вашими наклонностями, тогда
 вы себе испортите жизнь; вы потратите всю энергию на
 борьбу с собой; если не победите себя, то останетесь
 недовольны; если победите себя, то вы сделаетесь ав¬
 томатом, чисто рассудочным, сухим и вялым человеком.
 Старайтесь жить полною жизнью, не дрессируйте, не
 ломайте себя, не давите оригинальности и самобытно¬
 сти в угоду заведенному порядку и вкусу толпы —
 и, живя таким образом, не спрашивайте о цели; цель
 сама найдется, и жизнь решит вопросы прежде, неже¬
 ли вы их предложите. Вас затрудняет, может быть, один вопрос: как со¬
 гласить эти эгоистические начала с любовью к челове¬
 честву? Об этом нечего заботиться. Человек от приро¬
 ды существо очень доброе, и если не окислять его про¬
 тиворечиями и дрессировкой, если не требовать от него
 неестественных нравственных фокусов, то в нем есте¬
 ственно разовьются самые любовные чувства к окру¬
 жающим людям, и он будет помогать им в беде ради
 собственного удовольствия, а не из сознания долга, т. е.
 по доброй воле, а не по нравственному принуждению.
Научно-атеистическая библиотека 106 Вы подумаете, может быть, что я указываю вам на
 état de la nature*, и обратите мое внимание на то, что
 дикари, живущие в первобытной простоте нравов, да¬
 леко не отличаются добродушием и доводят эгоизм до
 полнейшей животности. На это я отвечу, что дикари
 живут при таких условиях, которые мешают свободно¬
 му развитию характера: во-первых, они подчинены
 влиянию внешней природы, между тем как мы успели
 уже от него избавиться; во-вторых, они верят в те при¬
 зраки, о которых я говорил выше; в-третьих, они более
 или менее стремятся к условному идеалу, и идеал у них
 один, потому что вся деятельность ограничивается охо¬
 тою и войною; присутствие этого идеала оказывает са¬
 мое стеснительное влияние на живые силы личности.
 Из всего этого следует заключение, что развитие неде¬
 лимого можно сделать независимым от внешних стес¬
 нений только на высокой степени общественного разви¬
 тия; эмансипация личности и уважение к ее самостоя¬
 тельности является последним продуктом позднейшей
 цивилизации. Дальше этой цели мы еще ничего не ви¬
 дим в процессе исторического развития, и эта цель еще
 так далека, что говорить о ней значит почти мечтать.
 Набросанные мною мысли, вылившиеся из глубины ду¬
 ши, составляют основу целого миросозерцания; вывести
 все последствия этих идей не трудно, и я надеюсь, что
 читатель, если захочет, будет в состоянии по начертан¬
 ному плану воссоздать в воображении все здание. К со¬
 жалению, наша критика не высказала до сих пор этих
 идей и относилась к эгоизму как к пороку, а в фокусах
 и подвигах самопожертвования видела высокую добро¬
 детель. До сих пор, касаясь философии жизни, она счи¬
 тает идеал совершенною необходимостью и в стремле¬
 нии к идеалу, в сознании долга видит самые живые
 стороны человеческой личности и деятельности. Стрем¬
 ление к наслаждению она называет свойством чисто
 животным, но допускает однако, что из этого же ис¬
 точника может развиться благородное и высокое стрем¬
 ление к самосовершенствованию. <...> Мы живем и
 развиваемся под влиянием искусственной системы нрав¬
 ственности; эта система давит нас с колыбели, и пото- * * * . * État de la nature (франц.) — естественное состояние. —
 ÇpCT.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 107 му мы совершенно привыкаем к этому давлению; мы
 разделяем этот гнет системы со всем образованным
 миром и потому, не видя пределов своей клетки, счи¬
 таем себя нравственно свободными. Но, оставаясь для нас незаметным, это умствен¬
 ное и нравственное рабство медленным ядом отравляет
 нашу жизнь; мы умышленно раздваиваем свое суще¬
 ство, наблюдаем за собою, как за опасным врагом, хит¬
 рим перед собою и ловим себя в хитрости, боремся с
 собою, побеждаем себя, находим в себе животные ин¬
 стинкты и ополчаемся на них силою мысли; вся эта
 глупая комедия кончается тем, что перед смертью мы,
 подобно римскому императору Августу, можем спро¬
 сить у окружающих людей: «Хорошо ли я сыграл свою
 роль?» Нечего сказать! Приятное и достойное препро¬
 вождение времени! Поневоле вспомнишь слова Несто¬
 ра: «Никто же их не биша, сами ся мучиху». IX Материализм сражается только против теории;
 в практической жизни мы все материалисты и все идем
 в разлад с нашими теориями; вся разница между идеа¬
 листом и материалистом в практической жизни заклю¬
 чается в том, что первому идеал служит вечным упре¬
 ком и постоянным кошмаром, а последний чувствует
 себя свободным и правым, когда никому не делает фак¬
 тического зла. Предположим, что вы в теории крайний
 идеалист <...>. Если вы берете в рот глоток чаю и он
 оказывается без сахару, то вы сейчас же исправите
 вашу оплошность, хотя бы вы были твердо уверены в
 том, что сделали дело как следует и положили столько
 сахару, сколько кладете обыкновенно. Вы видите, та¬
 ким образом, что самое твердое убеждение разрушается
 при столкновении с очевидностью и что свидетельству
 ваших чувств вы невольно придаете гораздо больше
 значения, нежели соображениям вашего рассудка. Про¬
 ведите это начало во все сферы мышления, начиная от
 низших до высших, и вы получите полнейший материа¬
 лизм: я знаю только то, что вижу или вообще в чем
 могу убедиться свидетельством моих чувств. <...>
 Когда мне говорят о предмете, которого я не вижу и
 не могу никогда увидать или ощупать чувствами, то я
Научно-атеистическая библиотека 108 говорю и думаю, что он для меня не существует. Не¬
 возможность очевидного проявления исключает действи¬
 тельность существования5. Вот каноника материализма, и философы всех
 времен и народов сберегли бы много труда и времени
 и во многих случаях избавили бы своих усердных почи¬
 тателей от бесплодных усилий понять несуществующее,
 если бы не выходили в своих исследованиях из круга
 предметов, доступных непосредственному наблюде¬
 нию. <...> XI В майской книжке «Русского слова» я высказал
 несколько мыслей о безжизненности нашей критики и
 изложил те идеи, которыми я руководствуюсь при раз¬
 боре этих чахлых и бесцветных явлений. С тех пор, в
 течение трех месяцев, в которых журнальная полемика
 разгорелась особенно ярко, критический отдел большей
 части периодических изданий украсился многими лю¬
 бопытными статьями <...>. Я не восстаю против поле¬
 мики, не зажимаю ушей от свиста, не проклинаю сви¬
 стунов6; и Ульрих фон Гуттен был свистун, и Вольтер
 был свистун, и даже Гете вместе с Шиллером свистну¬
 ли на всю Германию, издавши совокупными силами
 свой альманах «Die Xenien»*; у нас на Руси свистал
 часто и резко, стихами и прозою, Пушкин <...>. А раз¬
 ве во многих статьях Белинского не прорываются рез¬
 кие, свистящие звуки? Припомните, господа, ближай¬
 ших литературных друзей Белинского, людей, которым
 он в дружеских письмах выражал самое теплое сочув¬
 ствие и уважение: вы увидите, что многие из них сви¬
 стали, да и до сих пор свищут тем богатырским посви¬
 стом, от которого у многих звонит в ушах и который
 без промаха бьет в цель, несмотря на расстояние7. Оправдывать свистунов — напрасный труд: их
 оправдало чутье общества; jia их стороне большинство
 голосов, и каждое нападение из противоположного
 лагеря обрушивается на голову самих же нападаю¬
 щих <...>. Кому и чему могут быть опасны выходки свисту¬
 нов? Вероятно, только идеям или же таким личностям, * * * * «Die Xenien» (нем.) — «Ксенин». — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 109 которые перед лицом всего образованного мира служат
 представителями той или другой тенденции. <...>
 Прикосновения критики боится только то, что гнило,
 что, как египетская мумия, распадается в прах от дви¬
 жения воздуха. Живая идея, как свежий цветок от
 дождя, крепнет и разрастается, выдерживая пробу скеп¬
 тицизма. Перед заклинанием трезвого анализа исчезают
 только призраки; а существующие предметы, подверг¬
 нутые этому испытанию, доказывают им действитель¬
 ность своего существования. Если у вас есть такие
 предметы, до которых никогда не касалась критика, то
 вы бы хорошо сделали, если бы порядком встряхнули
 их, чтобы убедиться в том, что вы храните действитель¬
 ное сокровище, а не истлевший хлам. Если же вы для
 себя уже сделали этот опыт, то позвольте же и другим
 сделать то же для себя. Вы, положим, убеждены в том,
 что умозрительная философия есть мать всех доброде¬
 телей и источник всякого благосостояния. А вот для
 меня, например, это положение составляет еще недока¬
 занную теорему. Что же, мне вам на слово прикажете
 верить? <...> Каждое поколение разрушает миросо¬
 зерцание предыдущего поколения; что казалось неопро¬
 вержимым вчера, то валится сегодня; абсолютные, веч¬
 ные истины существует только для народов неисториче¬
 ских8. <...> Словом, вот ultimatum нашего лагеря: что
 можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит
 удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во
 всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда
 не будет и не может быть9. <...>
Физиологические
 эскизы Молешота «В наше время было бы странно думать, что дух
 не зависит от материи» — этими словами начинает Мо-
 лешот свою книгу. Мы постепенно перестаем бояться
 природы и благоговеть перед нею; мы перестаем навя¬
 зывать ей сознательные стремления и определенные це¬
 ли1; мы смотрим на то, что у нас перед глазами, и ста¬
 раемся быть внимательными; усилия наши направлены
 к тому, чтобы усовершенствовать орудия познавания, и,
 чтобы рассмотреть предмет нашего наблюдения в раз¬
 ных положениях и с разных сторон, мы обуздываем дея¬
 тельность теоретического мышления, которое постоян¬
 но торопится к общим выводам; мы хотим как можно
 больше видеть и как можно меньше догадываться.
 До сих пор не придумано такого микроскопа, который
 мог бы следить за работой мысли в мозгу живого чело¬
 века; на этом основании исследователи очень благораз¬
 умно обходят до времени эти интересные отправления
 человеческого организма и сосредоточивают свои силы
 на разъяснении других процессов, более грубых и сле¬
 довательно более осязательных. Что можно рассмот¬
 реть микроскопом и разложить химическим анализом,
 то рассматривается и разлагается; что недоступно не¬
 посредственному исследованию, то наблюдается через
 сближение отдельных фактов, подобно тому, как в ал¬
 гебраических уравнениях неизвестная величина опреде¬
 ляется по известным. Камень за камнем сносится на
 то место, где надо выстроить дом; наблюдения и опыты
 не противоречат друг другу, но часто лежат особняком,
 не обнаруживая между .собою видимой связи и необхо¬
 димого соотношения. Неизвестного еще так много, что
 даже не обозначены общие линии того здания, которое
 выстроится со временем и в которое войдут, как строи¬
 тельные материалы, все песчинки, добытые правильным
 трудом человеческой мысли. Ничто не построено, но
 многое собрано и, главное, многое разрушено.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 111 С тех пор, как живет человечество, оно невольно
 старалось себе объяснить, что такое человек, мир, при¬
 рода и ее законы; любознательности было много, а
 знаний мало; поневоле приходилось добавлять фанта¬
 зией; возникло великое множество миросозерцаний, бо¬
 лее или менее поэтических, великое множество образов,
 более или менее величавых; от разных остатков этих
 миросозерцаний приходится теперь избавляться; разные
 изношенные образы приходится разбивать, выметая их
 осколки с того места, на котором предполагается строить
 здание в современном вкусе, на прочном фундаменте.
 Отношение между человеком и окружающей природой,
 и даже в самом человеке отношения между различными
 частями и отправлениями его организма составляют ре¬
 шительное яблоко раздора между мыслителями и фан¬
 тазерами. Последние, сильные числом, хотят допустить,
 во что бы то ни стало, присутствие таких элементов,
 каких в действительном мире никогда не было и не мо¬
 жет быть, таких вещей, о которых, по выражению на¬
 шего народно-эпического языка, «ни в сказке сказать,
 ни пером написать». Фантазеры вооружаются самым
 разнообразным дрекольем, чтобы отстоять свое дело;
 они вносят свои неведомые тонкости во все сферы че¬
 ловеческих знаний и искусства; натуралисты, историки
 и поэты часто оказываются зараженными самым узко¬
 лобым мистицизмом. Мыслителям приходится иногда
 тратить много времени на то, чтобы разбивать теории
 и фантазии и чтобы открывать глаза слишком доверчи¬
 вым и совершенно беззащитным не специалистам; луч¬
 шие из мыслителей идут другим путем, более трудным,
 но зато более плодотворным; они совершенно отворачи¬
 ваются от области произвольных гаданий, предостав¬
 ляют ее идеалистам, а сами наблюдают и изучают хи¬
 мический состав крови, процесс пищеварения, конструк¬
 цию волос, ногтей и прочие ничтожные мелочи; и эти
 ничтожные мелочи уже теперь повернули вверх дном
 колоссальные теории мировых мыслителей и целых на¬
 родов; эти ничтожные мелочи уже теперь разбили око¬
 вы человеческой мысли. Дело разрушения сделано; де¬
 ло созидания будет впереди и займет собою не одно
 поколение. <...>
Московские
 мыслители IV <...> Все мы воспитывались в душной среде, в
 узких понятиях, под влиянием мертвящих предрассуд¬
 ков; все мы, становясь на свои ноги, принуждены были
 разрывать связь с нашим прошедшим, переделывать
 сверху донизу весь строй наших понятий, выкуривать
 из нашего мозга ту нелепую демонологию, которая за¬
 меняла нам в детстве трезвые понятия о мире, о приро¬
 де и человеке; вступая в борьбу с теми элементами,
 которые, благодаря влиянию родителей и педагогов,
 приросли к нашей природе, отрывая с болью и с кровью
 детские верования, детские привязанности, детские
 взгляды на жизнь, мы воодушевляемся и ожесточаемся
 в одно и то же время; проникнутые сознательным, глу¬
 боким отвращением к тем мрачным формам семейного
 быта, к тем суровым принципам лицемерной нравствен¬
 ности, к тем обессмысленным обычаям, которые давили
 в детстве наше естественное развитие и задерживали
 наш умственный рост, — мы с лихорадочным нетерпе¬
 нием выжидаем случая, когда бы нам можно было вы¬
 разить свое негодование против всего того, что остано¬
 вило развитие многих даровитых личностей и что до
 сих пор продолжает забивать способности детей и юно¬
 шей, девушек и женщин наших. Когда мы беремся за
 перо, мы еще почти ничего не знаем, но сторона отри¬
 цания оказывается уже вполне развитою. Нелепостей
 и несообразностей насмотрелся на своем веку каждый
 ребенок; следовательно, каждый молодой человек, при¬
 нимающийся за перо, имеет все данные для того, чтобы
 всею силою критики разбивать мир предания и рутины.
 Вместе с материалами жизнь дает нам импульс к от¬
 рицанию; кто развился настолько, чтобы понять неесте¬
 ственность своих ребяческих понятий, тот никак не
 остановится на хладнокровном созерцании этих поня¬
 тий; ум не терпит неволи; когда он видит себя несво¬
 бодным, он принимается разрушать свою клетку и не
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 113 оставляет своей работы до той минуты, пока не будет
 совершенно окончено дело разрушения. Когда ум за¬
 нят такого рода работою, тогда нет места для спокой¬
 ного приобретения знаний; находясь в такой поре раз¬
 вития, мы с наслаждением хватаемся за сочинения,
 проникнутые полемическими тенденциями, и оставляем
 в стороне многотомные исследования кабинетных уче¬
 ных. За это нельзя быть на нас в претензии. <...> Мы
 ищем того, что соответствует настоящим потребностям
 нашего ума, что отвечает на вопросы, встречающиеся
 нашей мысли на пути ее естественного развития.
Очерки
 из истории труда и Исследования геологов над различными форма¬
 циями земной коры и над остатками органических тел,
 превратившихся в окаменелости, доказывают неопро¬
 вержимым образом, что человек появился на земле в
 позднейший период ее образования. Тысячи и, может
 быть, миллионы лет прошли над нашею планетою,
 прежде чем органическая жизнь достигла того разно¬
 образия, той сложности и того совершенства, которые
 проявляются в высших породах млекопитающих, т. е.
 в обезьянах и в человеке. Целые геологические перио¬
 ды отошли в вечность <...>. Планета наша пришла в
 то положение, в котором она находится до наших вре¬
 мен, и эта планета сделалась, наконец, жилищем чело¬
 века. Насколько этот первобытный человек был похож
 на нас складом тела, чертами лица, силою и подвиж¬
 ностью ума — этого, конечно, не может разъяснить нам
 никакое исследование. Мы можем только предполагать,
 что человек прожил на земле много столетий, прежде
 нежели у него составились какие-нибудь исторические
 предания; даже язык и мифология — эти первые прояв¬
 ления чувства и мысли — не могли явиться готовыми и
 должны были, подобно всем произведениям природы,
 развиваться и совершенствоваться мало-помалу. Дурно
 владея орудием слова, плохо справляясь с впечатле¬
 ниями внешнего мира, с трудом передавая их другому
 и с трудом понимая бессвязные звуки и неопределенные
 желания этого другого, первобытный человек был, ве¬
 роятно, очень несчастным существом, если только мы
 позволим себе предположить, что он по устройству
 своего тела был похож на.своих потомков. Будущий
 властелин природы, прямой предок какого-нибудь Нью¬
 тона или Линнея был самым жалким рабом всех окру¬
 жающих его предметов <...>. Что он перенес, сколько
 страданий ему пришлось испытать от голода, от холода,
 от других животных, <...> сколько поколений измыка-
 ли свою жизнь в тупом страхе и бессильном отчая¬
Д. И. Писаре» об атеизме, религии и церкви 115 нии — это все такие вопросы, на которые откажется от¬
 вечать самое смелое воображение самого великого поэ-
 та. Слабым отблеском этих доисторических или даже
 домифических страданий можно признать мрачный и
 кровожадный характер всех первобытных религий и бо¬
 гослужений. Человеческие жертвы, приносившиеся для
 умилостивления грозных и всегда разгневанных сил
 природы, являются, очевидно, зловещим воспоминанием о неравной и мучительной борьбе, перенесенной теми
 поколениями, среди которых медленно, с напряжением
 и с болью вырабатывались первые начатки языка и
 первые очерки религиозных представлений. Между тем эта природа, так безжалостно терзав¬
 шая своего новорожденного младшего сына, была та
 самая мать-природа, которая доставляет нам в избыт¬
 ке все необходимое. <...> Чего же недоставало перво¬
 бытному человеку? Недоставало безделицы. Во-первых,
 знания этой природы. Во-вторых, уменья сближаться с
 подобным себе человеком и находить себе в нем есте¬
 ственного союзника. <...> Первые успехи людей в
 практическом ознакомлении с силами и законами при¬
 роды и в создавании языка как могучего и незамени¬
 мого орудия сближения между собою были, конечно,
 медленны и вялы; но.зато каждый последующий шаг
 совершался легче и быстрее предыдущего. Первые, по¬
 лумифические предания, открывающие собою историю
 каждого народа, застают людей уже на очень высокой
 ступени умственного развития и материального благо¬
 состояния. Язык уже создан совершенно и применяется
 уже к таким целям, которые не имеют ничего общего
 с грубыми потребностями животной жизни. На языке
 этом существуют уже песни, космогонические мифы и
 героические эпопеи. <...>
Прогресс
 в мире животных
 и растений I Введение Человек, совершенно незнакомый с естественными
 науками, не может даже приблизительно представить
 себе, до какой степени разнообразны произведения при¬
 роды. Натуралисты до сих пор не могут справиться с
 этим разнообразием и до сих пор постоянно строят
 различные классификации, которые постоянно прихо¬
 дится переделывать то в самом основании, то в много¬
 численных подробностях. Во-первых, всю природу нашей планеты делят на
 три царства: минеральное, растительное и животное; но
 с одной стороны, Жоффруа Сент-Илер и Катрфаж же¬
 лают, чтобы для человека было отведено четвертое цар¬
 ство, а с другой стороны, некоторые ученые утверж¬
 дают, что между растениями и животными нельзя про¬
 вести резкую границу, потому что между ними суще¬
 ствует множество переходных форм. Разногласие начи¬
 нается, таким образом, с первого шага; затем царства
 разделяются на отделы; царство животных, которое я
 постоянно буду иметь в виду в этом очерке, разделяет¬
 ся на два отдела: позвоночные и беспозвоночные.
 К первому принадлежат четыре класса. <...> Потом
 классы распадаются на порядки, порядки — на группы,
 группы — на семейства, семейства — на роды, роды —
 на виды, и наконец в каждом виде различается по не¬
 скольку пород, рас или разновидностей. Вот тут-то в
 самом конце классификации натуралисты-систематики
 испытывают постоянные огорчения. Возьмем, например,
 барана. Принадлежит он, по учебнику Григорьева, к
 царству животных, отделу позвоночных, к классу мле¬
 копитающих, к порядку двукопытных, к семейству по¬
 лорогих, к роду ovis, вид — ovisaries.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 117 Пока идет дело о высших инстанциях, от царства
 до порядка и даже до семейства, до тех пор все об¬
 стоит благополучно. <...> Но произносится родовое
 название ovis и начинается ряд недоразумений; вы не
 знаете, на что указывает это название — на сходство
 признаков или на единство происхождения. Что за сло¬
 во ovis? Похоже ли оно на слово блондин или брюнет,
 или, напротив того, на фамилию Петров или Иванов?
 Вы предлагаете этот вопрос натуралисту, и он вам от¬
 вечает, что различные члены одного рода соединены
 между собой только сходством признаков. А члены од¬
 ного вида? спрашиваете вы дальше. Это другое дело,
 отвечает натуралист, те связаны между собой единством
 происхождения. «Те животные, — говорит вам учеб¬
 ник,— которые сходны между собой во всех своих при¬
 знаках (в строении своих органов, в наружной форме
 тела, в образе жизни и проч.) и которые происходят от
 совершенно подобных себе родителей, — соединяются
 при описаниях вместе в один вид». Чудесно, думаете вы. Вот у меня ovis aries; стало
 быть, и сын его будет ovis aries, и внук, и правнук, и
 так далее до светопреставления. Если же я обращу
 взор свой в прошедшее, то увижу за своим ovis aries
 необозримо длинный ряд предков, которые все точь-в-
 точь похожи друг на друга и на своего общего родона¬
 чальника, на первого ovis aries, явившегося на свет без
 отца и без матери. Понимаю. Успокоившись таким об¬
 разом, вы продолжаете читать историю о баране, но
 вдруг оказывается, что вы совсем ничего не понимаете.
 Вам объявляют, что баран «представляет множество
 разновидностей» <...> А куда же девался настоящий
 представитель вида? Где ваш неизменный ovis aries, на
 которого вы надеялись, как на каменную гору, и кото¬
 рый должен был происходить <гот совершенно подоб¬
 ных себе родителей»? Он вас обманул, он растаял у нас
 в руках и превратился во «множество разновидностей»,
 с которыми вы опять не знаете, что делать. Вам пред¬
 ставляются два возможные объяснения, и оба они оди¬
 наково губительны для вида ovis aries. Во-первых, вы
 можете держаться того принципа, что каждое животное
 происходит «от совершенно подобных себе родителей».
 Тогда вы должны будете допустить, что все мериносы
 происходят от мериноса, венгерские бараны от венгер¬
Научно-атеистическая библиотека 118 ского барана, курдючные овцы от курдючной овцы и
 так далее. Но ведь разновидностей действительно суще¬
 ствует великое множество. <...> Стало быть, вам при¬
 дется вместо одной формы ovis aries представить себе
 бесчисленное множество самостоятельных форм, вы¬
 шедших из недр земли в полном всеоружии своих от¬
 тенков и атрибутов, точно так, как Минерва вышла из
 головы Зевеса. Очевидно, что понятие ovis aries ока¬
 жется совершенно неуловимым мифом. Во-вторых, вы
 можете отбросить в сторону тот принцип, что дети со¬
 вершенно подобны родителям. Тогда вы увидите, что
 и мериносы, и венгерские бараны, и английские, и кур¬
 дючные могли произойти от одной общей формы, кото¬
 рую, пожалуй, можно будет назвать ovis aries. .Но если
 эта общая форма расползлась таким образом в разные
 стороны и испытала на себе множество превращений,
 то какая же она после этого неизменная? А если ovis
 aries изменялся и вчера, и третьего дня, и в прошлом
 столетии, и в запрошлом, то где же основание думать,
 что он когда-нибудь был совершенно неизменным? <...>
 Встречаясь с разновидностями, нам пришлось бы или
 предположить, что они существуют от начала веков, или
 допустить, что они выработались из одной общей фор¬
 мы, способной изменяться. Большинство натуралистов постоянно уклонялось
 от прямого разрешения этого неизбежного вопроса. Они
 отвечали так, что в ответе их всегда заключалось глу¬
 хое внутреннее противоречие, которого они сами яе хо¬
 тели почувствовать. Они говорили, что земля испытала
 во время своего существования несколько таких геоло¬
 гических переворотов, которые всякий раз истребляли
 дотла всю органическую жизнь1. Вся наша планета пе¬
 репахивалась таким образом заново и после каждого
 подобного пахания засевалась совершенно новыми и не¬
 бывалыми видами растений и животных. Эти новые
 виды являлись совершенно г.отовыми и тотчас принима¬
 лись за свойственные им занятия. <...> После послед¬
 него геологического переворота все пошло тотчас тем
 самым порядком, каким оно идет в настоящее время.
 Но натуралисты никак не решались утверждать, что из
 недр земли вышли готовыми не виды, а разновидности.
 Идеальный баран мог выдти готовым; на то он идеаль¬
 ный, на то он представитель неизменного типа, на то он
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 119 родоначальник всей бараньей породы; но крымский
 баран, решетиловский, калмыцкий, одиннадцать англий¬
 ских, меринос и так далее — все это мелкие и частные
 явления, и о них никак не могло быть речи после тако¬
 го великого события, как геологический nepeiBopoT.
 Это — разновидности, представляющие большие или
 меньшие уклонения от оригинального и неизменного
 типа. Это — игра природы, это — случайное явление.
 <...> Тут натуралисты попадали, очевидно, в безвы¬
 ходное противоречие, и такие слова, как игра природы
 или случайное уклонение, разумеется, ничего не объяс¬
 няли и даже не представляли решительно никакого ру¬
 чательства в пользу неизменности основного типа. По¬
 этому уже в последних годах прошлого столетия некото¬
 рые натуралисты стали догадываться, что виды могут
 перерождаться и что во всей органической природе, по
 всей вероятности, нет ничего неизменного, кроме тех
 общих законов, которыми управляется вся материя2. Одним из первых выразил эту мысль поэт Гете,
 который, как известно, был очень замечательным есте¬
 ствоиспытателем. Но пока господствовала теория гео¬
 логических переворотов, до тех пор должна была дер¬
 жаться вера в самостоятельное значение видовых ти¬
 пов. Когда натуралисты думали, что земля несколько
 раз заселялась заново, тогда трудно было допустить
 предположение, что органическая жизнь всякий раз
 начинала свое развитие с самых простых форм и вся¬
 кий раз путем медленного и естественного совершен¬
 ствования доходила до более сложных явлений. Если
 стихии могли производить геологические перевороты,
 подобные переменам декораций в волшебном балете, то
 и все остальные процессы природы могли также совер¬
 шаться необъяснимым путем мгновенных возникновений,
 исчезаний и превращений. При таком взгляде на про¬
 шедшую жизнь нашей планеты прямые наблюдения
 над законами природы, как они обнаруживаются в на¬
 стоящее время, оказывались почти бесполезными. <...>
 Почему вы знаете, как действовали эти законы тогда? —
 можно было сказать такому наблюдателю. Теперь жизнь
 природы идет так, а тогда шла совсем иначе. Теперь в
 природе нет скачков, а тогда были. Рассуждая таким
 образом, можно было писать великолепнейшие геологи¬
 ческие романы, и прошедшая жизнь нашей планеты
Научно-атеистическая библиотека 120 долго казалась нам длинным рядом чудес и колоссаль¬
 ной борьбы таких титанических сил природы, которые
 теперь улеглись и успокоились на время или навсегда.
 Но понемногу в некоторых пытливых умах стало воз¬
 никать сомнение: нельзя ли, думали они, объяснить все
 явления различных геологических эпох постоянным дей¬
 ствием тех самых причин, которые до сих пор медленно,
 но безостановочно, каждый день и каждую минуту, из¬
 меняют вид земной поверхности3. Оказалось, что мож¬
 но. Теория волшебных переворотов стала ослабевать и
 клониться к упадку. Наконец знаменитый английский
 геолог Чарльз Ляйелль окончательно уложил в могилу
 эту старую теорию и доказал, что законы, управляю¬
 щие материей теперь, управляли ею, без малейшего
 перерыва, в течение тех длинных периодов, которых не¬
 измеримый ряд называется прошедшей жизнью нашей
 планеты. Море медленно разрушает берега свои; река
 медленно наносит ил в своем устье; атмосфера медлен¬
 но разъедает гранитные вершины горных хребтов. <...>
 Таким образом изменяется вид земли теперь; <...> и
 точно таким же образом совершалось это дело тогда,
 <...> когда существовали только низшие формы мол¬
 люсков. С тех пор, как расплавленное ядро земли по¬
 крылось твердой корой, с тех пор, как образовалась на
 нашей планете вода и атмосфера, — словом, с тех пор,
 как сделалось возможным существование растительных
 и животных организмов, —с этих пор земля не испы¬
 тала ни одного такого переворота, который разом взбу¬
 доражил бы всю ее поверхность и, следовательно, ис¬
 требил бы на ней все проявления органической жизни.
 Когда перевороты удалились таким образом в область
 поэтического творчества, тогда натуралистам предста¬
 вилась необходимость задуматься над решением гро¬
 маднейшего вопроса. Если разные трилобиты, белемниты, ихтиозавры,
 мастодонты и тому подобные исчезнувшие животные не
 были истреблены мгновенной переменой декорации, то
 почему же они исчезли? Если хвощи и папоротники ка¬
 менноугольной эпохи не были выворочены с корнями
 действием разыгравшихся стихий, то почему же они
 уступили место другим растительным формам, которые
 потом в свою очередь были вытеснены новой флорой?
 Если идеальный баран не вышел из недр земли после
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 121 последнего геологического переворота, то откуда же
 взялись крымские, венгерские, английские и всякие
 другие бараны? Если органическая жизнь не обрыва¬
 лась на земле с той самой минуты, как она возникла,
 то, стало быть, нет никакой необходимости предпола¬
 гать в ее истории существование необъяснимых скач¬
 ков; если нет скачков, стало быть, есть последователь¬
 ное развитие; если есть последовательное развитие,
 стало быть, есть постоянные законы; а если есть зако¬
 ны, то надобно до них добраться, не удовлетворяя своей
 любознательности такими удобными выражениями, как
 игра природы или случайное уклонение от неизменного
 типа. <...> Случая в природе нет, потому что все со¬
 вершается по законам и всякое действие имеет свою
 причину; когда мы не знаем закона и когда мы не ви¬
 дим причины, тогда мы произносим слово «случай», и
 произносим его всегда некстати, потому что это слово
 никогда не выражает ничего, кроме нашего незнания, и
 притом такого незнания, которого мы сами не сознаем4. Ляйелль очистил науку от геологических чудес;
 другим натуралистам надо было сделать то же самое
 в отношении истории органической жизни; надо было,
 чтобы идеальный баран не изображал собою Венеру,
 выходящую из морской пены в полном сиянии развитой
 красоты, и надо было, чтобы простые бараны не дела¬
 лись венгерскими или курдючными вследствие случай¬
 ной игры природы. Словом, надо было понять суще¬
 ствующие законы и таким образом устранить, по мере
 слабых человеческих сил, случай. Исходная точка, са¬
 мое возникновение органической жизни до сих пор
 остается неразгаданным, потому что до сих пор ни од-
 нрму натуралисту не удалось приготовить в своей лабо¬
 ратории из неорганических или органических веществ
 ни одного, даже самого простейшего живого организма;
 но процесс развития и перерождения органических
 форм разъяснен в значительной степени английским
 натуралистом Чарльзом Дарвином, издавшим в 1859 го¬
 ду знаменитое сочинение «On the origin of species»
 («О происхождении видов»). Этот гениальный мысли¬
 тель, обладающий колоссальными знаниями, взглянул
 на всю жизнь природы таким широким взглядом и так
 глубоко вдумался во все ее разрозненные явления, что
 он сделал открытие, которое, быть может, не имело се¬
Научно-атеистическая библиотека бе подобного во всей истории естественных наук5. Он
 открывает не единичный факт, не железку, не жилку,
 не отправление того или другого нерва, — он открывает
 целый ряд тех законов, которыми управляется и видо¬
 изменяется вся органическая жизнь нашей планеты.
 И рассказывает он их так просто, и доказывает так не¬
 опровержимо, и выходит при своих рассуждениях из та¬
 ких очевидных фактов, что вы, простой человек, про¬
 фан в естественных науках, удивляетесь постоянно толь¬
 ко тому, как это вы сами давным-давно не додумались
 до тех же самых выводов. Да, невелика мудрость Америку открыть, однако
 все-таки, кроме Колумба, никто не догадался, как это
 сделать. Великое открытие и умная загадка всегда
 просты, когда первое сделано, а вторая разгадана; но
 чтобы разгадать загадку, надо обладать известной до¬
 зой остроумия, а чтобы сделать великое открытие, надо
 быть гениальным человеком. Для нас, простых и тем¬
 ных людей, открытия Дарвина драгоценны и важны
 именно тем, что они так обаятельно просты и понятны;
 они не только обогащают нас новым знанием, но они
 освежают весь строй наших идей и раздвигают во все
 стороны наш умственный горизонт. Благодаря им мы
 понимаем связь таких явлений, которые мы видели
 каждый день, на которые мы смотрели бессмысленны¬
 ми глазами и которые, однако, так легко было понять
 и объяснить себе. <...> Значение идей Дарвина так обширно, что в настоя¬
 щее время даже невозможно предусмотреть и вычис¬
 лить те последствия, которые разовьются из них, когда
 они будут приложены к различным областям научного
 исследования. Лучшие европейские натуралисты давно
 поняли их важность. <...> Старые методы и старые классификации непре¬
 менно должны будут сойти со сцены, а так как человеку
 больно расставаться с заблуждениями целой жизни, то,
 разумеется, противники Дарвина всеми силами будут
 защищать свои разбитые позиции. <...> Книга Дарвина переведена уже в настоящее вре¬
 мя на немецкий, французский и на русский языки;
 каждому образованному человеку необходимо познако¬
 миться с идеями этого мыслителя, и поэтому я считаю
 уместным и полезным дать нашим читателям ясное и
Д. И. Писарев об атеизме, религии ■ церкви 123 довольно подробное изложение новой теории. В этой
 теории читатели найдут и строгую определенность точ¬
 ной науки, и беспредельную ширину философского обоб¬
 щения, и, наконец, ту высшую и незаменимую красоту,
 которая кладет свою дечать на все великие проявления
 сильной и здоровой человеческой мысли. <...> Когда
 человеческий ум, ® лице своих гениальных представи¬
 телей, сумел подняться на такую высоту, с которой он
 обозревает основные законы мировой жизни, тогда мы,
 обыкновенные люди; неспособные быть творцами в об¬
 ласти мысли, обязаны перед своим собственным чело¬
 веческим достоинством возвыситься по крайней мере
 настолько, чтобы понимать передовых гениев, чтобы
 ценить их великие подвиги. <...> Мы богаты и сильны
 трудами этих великих людей, но мы не знаем нашего
 богатства и нашей силы, мы ими не пользуемся, мы не
 умеем даже пересчитать и измерить их, и поэтому, про¬
 водя нашу жалкую жизнь в бедности, в глупости и в
 слабости, мы потешаем свое младенческое неведение
 разными золочеными грошами, вроде диалектических
 мудрствований6, лирических воздыханий и эстетических
 умилений. <...> По-настоящему идеи Дарвина следо¬
 вало бы передавать просто, ровно, спокойно, так, как
 излагает их сам Дарвин, но для нас это еще не годит¬
 ся, потому что нашу публику следует заманивать, ее
 следует покуда подкупать в пользу дельных мыслей
 разными фокусами то комического, то лирического свой¬
 ства. Поэтому если кому-нибудь из моих читателей не
 понравится что-нибудь в изложении моей статьи, то я
 умоляю его обратить все его негодования исключитель¬
 но против меня, а никак не против Дарвина. Я именно
 того и хочу, чтобы моя статья возбудила в читателе лю¬
 бознательность, но не удовлетворила бы ее вполне;
 пусть он увидит, как умен Дарвин, пусть почувствует,
 что я не в силах передать то впечатление, которое про¬
 изводит чтение самой книги великого натуралиста, и
 пусть вследствие этого обругает меня и возьмется за
 сочинение самого Дарвина. Цель моя будет в таком
 случае вполне достигнута.* <...> • * * * Далее, чтобы дать читателю возможность хотя бы сколько-
 нибудь почувствовать красоту книги Дарвина, Писарев приво¬
 дит выдержку из Ранения ** книге ученого. ЭтР mççto опуще¬
 но цгщ. — Сосъ
Научно-атеистическая библиотека 124 Приведенное мною место заключает в себе много
 любопытных сведений и характерных подробностей.
 Во-первых, мы видим, что Дарвин посвятил всю свою
 жизнь разрешению того вопроса, который заинтересовал
 его .во время кругосветного плавания на корабле
 «Бигль»; он работает над этим вопросом более 25 лет
 (с 1837 по 1864) и все еще не считает свой труд окон¬
 ченным; когда гениальный ум соединяется с таким
 упорством в преследовании цели и с такой требователь¬
 ностью и строгостью в отношении к собственному тру¬
 ду, тогда действительно человек совершает чудеса в
 области мысли и тогда он смело может приниматься за
 разрешение такой задачи, которая до него считалась
 «тайною тайн». Во-вторых, Дарвин называет свою те¬
 перешнюю книгу извлечением и очень скромно и доб¬
 родушно извиняется перед читателем, говоря, что он
 принужден был поторопиться и что извлечение, конеч¬
 но, вышло очень не полное, потому что настоящая кни¬
 га, капитальная часть труда, еще впереди. До такой
 изумительной и совершенно безыскусственной скром¬
 ности могут возвышаться только очень замечательные
 люди; торопился, — а работал двадцать два года (до
 1859 года); извлечение, — а в нем больше пятисот
 страниц; неполное, — а весь ученый мир приходит от
 него в волнение; извиняется перед читателями, — а сам
 производит небывалый переворот почти во всех отрас¬
 лях естествознания. <...> Вся книга Дарвина носит
 на себе печать глубочайшей искренности и добросовест¬
 ности. <...> В-третьих, любопытно заметить, как равно¬
 душно Дарвин относится к своему собственному здо¬
 ровью; ему остается до окончания громадного труда
 всего два-три года, но он предвидит тот шанс, что ему,
 может быть, и не удастся дожить до этого времени;
 и возможность близкой смерти вовсе не смущает его, а
 только побуждает его выпустить в свет извлечение, в
 котором заключались бы добытые им результаты. Это
 спокойствие, это умение умирать без жалобы и без
 боязни, это высшее проявление человеческого героизма
 совершенно понятны со стороны тех людей, которые
 умели наполнить свою жизнь разумным наслаждением,
 то есть умели полюбить полезную деятельность больше
 собственного существования. Дарвин так слился с своей
 драдцатипятилетней работой, он так постоянно жил
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви I 125 высшими интересами всего человечества, что ему неког¬
 да и незачем думать и горевать об упадке собственных
 сил. Лишь бы работу кончить, лишь бы отдать людям
 с рук на руки добытые сокровища, а там и умереть не
 беда. <...> Как ни прожить жизнь, а умирать все
 равно надо; ну, стало быть, всего лучше жить так, что¬
 бы в минуту смерти не было больно и совестно огля¬
 нуться назад; приятно подумать, что жизнь прожита
 недаром и что она целиком положена в тот капитал, с
 которого человечество будет постоянно брать процен¬
 ты. <...> В-четвертых и в последних, не мешает обра¬
 тить внимание на те честные, дружеские отношения, ко¬
 торые существуют между лучшими из современных уче¬
 ных. <...>
Историческое развитие
 европейской мысли Лет за восемьсот до рождества Христова <...> гре¬
 ческий народ с напряженным вниманием и с ребячес¬
 кой доверчивостью слушал песни странствующих пев¬
 цов о подвигах Геркулеса и Тезея, о путешествии ар¬
 гонавтов в Колхиду за золотым руном, о быстроногом
 Ахиллесе, о хитроумном Одиссее, о падении Илиона.о
 несчастиях и преступлениях Атридов и потомков Кад-
 ма. В этих песнях заключалась вся мудрость тогдаш¬
 него грека. Тут была и религиозная догматика, и нрав¬
 ственная философия, и история, и физика, и астроно¬
 мия; все это было смешано в одну пеструю кучу и все
 вместе считалось святой и неприкосновенной истиной.
 Много было чудес в том мире, который представлялся
 греческому воображению, но мир этот был узок и, бе¬
 ден, и чудеса в нем были маленькие и игрушечные.
 В центре всего мироздания лежит земля, плоская, как
 блин, и опоясанная кругом водами океана, над землей
 раскинут в виде балдахина хрустальный свод голубого
 неба; по этому своду ходят солнце, луна и звезды; по¬
 ниже этих ходячих лампадов носятся тучи, постоянно
 изменяя форму и цвет. На лицевой стороне земли жи¬
 вут растения, животные и люди, а под землей или, мо¬
 жет быть, на ее изнанке находится царство Плутона,
 «ли область ночи и смерти. Туда отправляются души
 умерших; там их судят; злых сажают в Тартар на веч¬
 ное мучение, добрых пускают в Елисейские поля для
 приятных прогулок и удовольствий. На земле вместе с
 простыми людьми живут разные чудовища, великаны и
 совсем особенные люди, не похожие на обыкновенных.
 На севере — счастливые гипербореи, на юге — безгреш¬
 ные эфиопы; на берегах Италии —сирены, завлекающие
 путешественников песнями; рядом с ними, в Мессинс¬
 ком проливе — чудовища Сцилла и Харибда, поглоща¬
 ющие корабли; g СяццлиИ — одноглазые циклопы и
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 127 кровожадные людоеды Лестрнгоны. Выше хрустального
 небесного свода находится Олимп — жилище бессмерт¬
 ных богов. Боги эти едят и пьют, спят и любезничают,
 женятся и плодятся, ругаются и дерутся, но, несмотря
 на врю эту разнообразную деятельность, они, по-види¬
 мому, скучают и для развлечения вмешиваются ежеми¬
 нутно в дела людей, требуют от них жертвоприноше¬
 ний, посылают им сновидения и болезни, соблазняют
 их жен и дочерей, участвуют в человеческих войнах, и
 вообще, по мере сил и капризов своих, производят вся¬
 кую путаницу в мире стихии и в душе человека. При¬
 слушиваясь к пению своих певцов, <...> грек не делал
 ни малейшего различия между существенным и несу¬
 щественным, между идеей и формой, между основным
 догматом и случайным украшением. Если бы вы ему
 сказали, что в Сицилии нет одноглазых циклопов, то
 он за такое безбожие окрысился бы на вас так же
 сильно, как если бы вы стали отвергать сплошь все
 подземное царство Плутона. Сила всего мифологичес¬
 кого здания заключалась именно в том, что критика
 совсем не допускалась; ничего не трогай: ни основных
 начал, ни подробностей; но эта сила могла продолжать¬
 ся только до поры до времени; грекам стоило только по¬
 короче познакомиться с Сицилией, чтобы немедленно
 уничтожить циклопов; а стоило только один раз ули¬
 чить мифологию в очевидной лжи, для того чтобы кри¬
 тика тотчас начала свою работу; если нет на свете
 циклопов, то, может быть, нет и безгрешных эзопов;
 вопросы пойдут за вопросами, я вековая привычка при¬
 нимать все мифологические здания за одно неразрывное
 целое приведет за собой тот результат, что все здание
 развалится, когда некоторые подробности окажутся
 ложными. В 670 году до p. X. Египет в первый раз открыл свои
 гавани для иностранцев; полудикие, но даровитые и вос¬
 приимчивые греки увидели для себя лицом к лицу с од¬
 ной из самых древних цивилизаций земного шара. Все,
 что они видели в Египте, возбуждало в них изумление
 и шевелило их мозг. Периодические разлития Нила,
 сложная система каналов для орошения полей, астроно¬
 мические наблюдения жрецов, их геометрические позна¬
 ния, необходимые для размежевгания полей после на¬
 воднения, их таинственные символы и иероглифы, ко¬
Иаучно-атенстнчсская библиотека 128 лоссальные произведения египетской архитектуры, пи¬
 рамиды, лабиринт, сфинксы, обелиски — все это вместе
 было гораздо более поразительно, чем самые затейливые
 сказки греческой мифологии. Греки узнали, что у егип¬
 тян есть свои собственные боги, не имеющие ничего об¬
 щего с греческими богами; а в могуществе этих богов
 греки не могли сомневаться, потому что видели собст¬
 венными глазами древность, силу и процветание того,
 государства, которое находилось под покровительством
 этих верховных существ. Греческий Олимп получил та¬
 ким образом первый удар, от которого он уже никогда
 не мог оправиться. В 572 году до p. X. ассирийский царь Навуходоно¬
 сор разрушил финикийский город Тир, державший в
 своих руках всю торговлю Средиземного моря. Мало-
 азийекие греки и жители Архипелага, пользуясь этим
 событием, быстро развернули свои морские силы и ов¬
 ладели теми торговыми путями и сношениями, которые
 составляли безраздельную собственность сильных и
 богатых тирийцев. Развитие греческой торговли повело
 за собой два ряда последствий. Во-первых, явилось на¬
 копление и неравномерное распределение богатства; а
 во-вторых, даже простые матросы, плававшие по Сре¬
 диземному морю и посещавшие берега Сицилии, Ита¬
 лии, Северной Африки, Испании и Южной Франции,
 перестали верить в существование сирен, циклопов и
 многих других чудес гомеровской географии. Но матро¬
 су, как рабочему человеку, некогда было углубляться
 в критику н обобщать результаты своих вседневных
 опытов и наблюдений. Этой умственной работой начали
 заниматься люди тех достаточных классов, которые по¬
 немногу образовались вследствие торгового движения
 в приморских городах малоазийской и европейской
 Греции1. <...> Как только индивидуальная мысль нача¬
 ла шевелиться, так она тотчас почувствовала, что ей тес¬
 но и душно в тех готовых рамках миросозерцания, ко¬
 торые были установлены народными преданиями для
 всех и навсегда. Поэты, по-видимому, меньше всех ос¬
 тальных умственных работников враждовали с мифоло¬
 гией, но и поэтам невозможно было ужиться с ней в доб¬
 ром согласии. Они брали мифологические сюжеты для
 своих эпических и драматических произведений, но они
 перерабатывали эти сюжеты совершенно по-своему, и
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 129 очень часто случалось, что сочувствие поэта ложилось
 совсем не на ту сторону, «а которой ему следовало ле¬
 жать по понятиям немыслящего большинства. Эсхил
 написал, например, трагедию «Скованный Прометей» и
 возвеличил в ней гениального Титана, который, желая
 облагодетельствовать людей, навлек на себя жестокое
 мщение завистливого и несправедливого громовержца
 Зевса. Разумеется, в такой трагедии Зевс, великий отец
 богоэ и людей, играл очень некрасивую роль; Проме¬
 тей высказывал ему.очень сильными словами очень
 горькие истины, а зрители понимали как нельзя лучше,
 что за фигурой Прометея скрывается сам Эсхил, под¬
 рывающий его дерзкими речами веру в величие, а по¬
 жалуй, даже и в существование бессмертных олимпий¬
 цев. Историки старались рассказывать события так, что¬
 бы видна была естественная связь между причинами и
 следствиями; люди боролись между собою, люди по¬
 беждали друг друга; их поступками управляли простые
 человеческие страсти; никакого вмешательства высших
 сил не замечалось, и писатель, а вслед за ним и его
 читатели приходили понемногу к тому размышлению,
 что, может быть, и всегда события слагались так же
 просто, что, может быть, и священная Троя была раз¬
 рушена без Малейшего содействия Паллады-Афины и
 волоокой Геры. Еще необузданнее была дерзость фило¬
 софов. Эти с первого шага отодвинули прочь весь
 Олимп и на место живых и человекообразных богов
 поставили неодушевленные стихии и слепые силы при¬
 роды. Одни из этих философов пришли путем своих раз¬
 мышлений к единобожию; другие — к пантеизму, то есть
 к тому выводу, что Бог и вселенная — одно и то же;
 третьи — к совершенному отрицанию божества. Все они
 наговорили « написали ужасно много чепухи по физике,
 по астрономии по психологии; все они, за исключением
 Аристотеля, старались что-то отгадать, вместо того что¬
 бы смотреть и изучать мир видимых явлений; но все
 они боролись против мифологии, все они, собирая во¬
 круг себя школы усердных слушателей и поклонников,
 содействовали разрушению греческого многобожия, и
 эта отрицательная сторона их деятельности имеет важ¬
 ное и прочное историческое значение. Положительные
 же выводы всех этих мыслителей, начиная от Фалеса 9—1889
Научно-атеистическая библиотека 130 и кончая Платоном, до такой степени ничтожны и на¬
 ивны, что на них не стоит останавливаться ни на одну
 минуту. Умнейшие из греческих философов сами пони¬
 мали очень хорошо, что все их умозрения никуда не го¬
 дятся. «Ничто не может быть познано, — говорит
 Анаксагор, — ничто не может быть изучено, ничто не
 может сделаться достоверным; чувства ограниченны, ум
 слаб; жизнь коротка». На этой мысли скептики2 пост¬
 роили всю свою философию и пришли к отрицанию все¬
 го видимого мира и, наконец, к отрицанию самого от¬
 рицания. Софисты3 превратили философию в диалек¬
 тическое орудие, которым можно было доказывать все,
 что угодно, в ту или другую сторону. В конце концов
 греческая мысль, не поддержанная опытом и наблюде¬
 нием, пришла таким образом к полному и очевидному
 банкротству. Подчиняясь влиянию философии, истории поэзии,
 видя вблизи и держа в собственных руках чисто чело¬
 веческие пружины текущих политических событий, выс¬
 шие классы греческого народа очень скоро совершенно
 отложились от национальной религии. Но масса про¬
 должала, несмотря ни на что, держаться за своих не¬
 наглядных олимпийцев <...>. Такие натянутые отно¬
 шения между образованными людьми и массой продол¬
 жались без малого тысяча лет, то есть со времени от¬
 крытия египетских гаваней вплоть до окончательной
 победи христианства над язычеством. II Жрецы пользовались очень бесцеремонно доверчи¬
 востью народа; однако надо отдать справедливость и
 жрецам; их деятельность не осталась совершенно бес¬
 плодной: в храмах Эскулапа родилась современная ме¬
 дицина, которая до сих пор признает своим отцом ве¬
 ликого и честного человека Гиппократа <...>. В то
 время каждая болезнь приписывалась обыкновенно гне¬
 ву какого-нибудь оскорбленного божества; больных при¬
 носили в храм, преимущественно к Эскулапу, и жрецы
 лечили их там заклинаниями и наконец кое-какими ле¬
 карствами. Больных собиралось в этих храмах довольно
 много, и любознательный человек мог наблюдать при¬
 знаки и постепенное развитие различных болезней. Вы¬
 здоровевшие больные приносили Эскулапу разные по¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 131 жертвования и между прочим оставляли в храме таб¬
 лички, на которых был описан в общих чертах весь ход
 пережитой болезни. Эти таблички, хранившиеся в хра¬
 ме для прославления Эскулапа, могли под руками
 мыслящего человека превратиться в драгоценный мате¬
 риал для изучения болезней. Такой мыслящий человек
 нашелся в лице Гиппократа. Опираясь на свои собст¬
 венные многолетние наблюдения и на критическое изу¬
 чение эскулаповских табличек, Гиппократ -в своих со¬
 чинениях высказал и последовательно выдержал до кон¬
 ца ту мысль, что каждая болезнь происходит от влия¬
 ния чисто физических причин и излечивается чисто
 физическими средствами. Для основания разумной
 медицины эта простая мысль была безусловно необхо¬
 дима, но жрецов такая мысль поражала в самое чувст¬
 вительное место. Чем больше народ будет доверяться
 искусству врача, тем меньше он будет обращать вни¬
 мания на манипуляции и заклинания жреца. Больницы
 наполнятся, а храмы Эскулапа опустеют. Понятно, ка¬
 кую бурю негодования должен был поднять против
 себя трезвый мыслитель Гиппократ. Надо было обла¬
 дать непоколебимым мужеством, чтобы пойти навстре¬
 чу этой буре, и надо было принести народу очень много
 совершенно осязательрой пользы, чтобы устоять против
 разыгравшихся страстей, то есть чтобы не погибнуть
 так, как погиб, например, Сократ. Гиппократ был го¬
 раздо опаснее Сократа для языческого благочиния.
 Сократ только говорил против предрассудков, и то
 робко и двусмысленно; а Гиппократ действовал, и при¬
 том самым разрушительным образом: исцеляя больных
 своим искусством, он доказывал им и всем их знако¬
 мым как нельзя нагляднее, что наука сильнее и полез¬
 нее заклинаний. Но Сократ погиб, потому что народ ви¬
 дел в нем только говоруна, а на Гиппократа не подня¬
 лась ни одна рука, потому что Гиппократ защищал
 свои научные положения не только дельными дока¬
 зательствами, но еще и фактическими благодеяния¬
 ми. <...> III Завоевания Александра Македонского составляют
 решительный поворотный пункт в истории греческого ума
 и всего греческого народа. Вследствие этих завоеваний 9*
Научно-атеистическая библиотека 132 греческая национальность разлилась по Египту и по
 всей Азии. Когда Александр основал свою огромную
 империю на развалинах персидской монархии, тогда
 потянулось на восток из европейской Греции все, что
 было молодо, сильно и предприимчиво. <...> В Нижнем Египте, на берегу Средиземного моря,
 Александр основал город Александрию. Место было вы¬
 брано так умно и так удачно, что новый город разрос¬
 ся с невероятной быстротой и совершенно убил в самое
 короткое время умственное значение Афин. <...>
 Здесь, в Александрии, развернулись все силы гречес¬
 кого ума. Александр основал тот город, в котором гре¬
 ческая мысль совершила свои величайшие подвиги, а
 учитель Александра, Аристотель, один из гениальней¬
 ших людей древнего мира, основал тот метод, по кото¬
 рому развилась александрийская наука и по которому
 всегда будут развиваться все отрасли положительного,
 не мечтательного и не умозрительного знания. В этом
 отношении Аристотель составляет совершенную проти¬
 воположность со всеми своими предшественниками, в
 особенности со своим учителем, Платоном. Платон
 признает действительное существование каких-то общих
 идей; по его мнению, философ должен углубиться в
 самого себя, погрузиться в созерцание общих идей и
 потом уже из этих идей вывести частности и подробнос¬
 ти видимых явлений. Аристотель, напротив того, гово¬
 рит, что общие идеи составляются только посредством
 отвлечения общих признаков от частных явлений и что,
 стало быть, философ должен наблюдать и изучать жи¬
 вую действительность, чтобы потом, сравнивая между
 собою отдельные впечатления, возвышаться до понима¬
 ния общих законов. Метод Аристотеля безукоризненно
 верен; но на практике Аристотель очень часто изменя¬
 ет своему методу; в то время фактических знаний было
 собрано еще так мало, что не было ни малейшей воз¬
 можности делать какие-нибудь основательные фило¬
 софские заключения о мироздании, о жизни, о челове¬
 ческой душе и о разных других вопросах, над которы¬
 ми любят задумываться мыслители. Чтобы оставаться
 совершенно последовательным, Аристотелю надо было
 совсем отказаться от философии и приняться за собира¬
 ние фактических наблюдений. Но тогдашние люди, в
 том числе и сам Аристотель, думали, что каждому мы¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 133 слящему человеку необходимо дать ответы на все во¬
 просы и если неоткуда взять дельных ответов, то надо
 непременно пуститься в догадки .и в умозрения. Увле¬
 каясь печальным пристрастием своего века к фило¬
 софствованиям, Аристотель уклоняется от того метода,
 который он признает истинным в теории, и пишет чрез¬
 вычайно много вздора о физике, о метафизике, о физио¬
 логии и о политике. <...> Когда междоусобные войны между полководцами
 Александра прекратились, когда Египет сделался неос¬
 поримой собственностью династии Птоломеев, тогда
 Александрия сделалась центром греческой торговли и
 всей умственной жизни тогдашнего образованного мира.
 Первые Птоломеи были люди умные и просвещенные.
 Они приняли науку под свое покровительство и осно¬
 вали в Александрии музеум, — такое учреждение, кото¬
 рое было в одно и то же время университетом и акаде¬
 мией и которое своими громадными размерами далеко
 превышало все подобные учреждения прежних и даже
 позднейших времен. Александрийский музеум сделался
 чем-то вроде ученого города; в нем бывало иногда до
 четырнадцати тысяч различных работников мысли. При
 музеуме находился роскошный ботанический сад для
 изучения растений, зверинец для зоологических наблю¬
 дений, астрономическая обсерватория со всеми извест¬
 ными в то время инструментами и пособиями, химическая
 лаборатория, в которой сам Птоломей Филадельф, одер¬
 жимый на старости лет страхом смерти, отыскивал не
 совсем успешно жизненный элексир; анатомический те¬
 атр, в котором ученые исследователи, несмотря на пред¬
 рассудки египетского народа, смело резали под покрови¬
 тельством просвещенного правительства не только тела
 животных, но даже и человеческие трупы. Богатство александрийских библиотек известно
 каждому школьнику. Птоломеи хотели собрать в музеу¬
 ме все книги, какие когда-либо были написаны людьми;
 этого им не удалось сделать, но до 700 ООО томов они
 действительно приобрели; цифра эта чрезвычайно зна¬
 чительна и даже почти невероятна для того времени,
 когда книга была роскошью, понятной и доступной
 только для очень богатых и просвещенных людей. Еще
 важней вссх этих превосходных учреждений была для
 процветаиия александрийской учености полная терпи¬
Научио-атенстнческая библиотека 134 мость Птоломеев ко всем оттенкам философских и ре¬
 лигиозных убеждений. В Александрию шли, как в со¬
 вершенно безопасную пристань, без различия религии
 и национальности, все умные люди, преследуемые глу¬
 постью своих сограждан или современников. И Птоло-
 меи пристраивали в своем музеуме всякого, кто, по их
 мнению, обнаруживал литературный талант или обла¬
 дал научными познаниями. На развитие литературы,
 философии, истории и политических наук всякое покро¬
 вительство действует, конечно, развращающим образом;
 все эти отрасли умственной деятельности тотчас прони¬
 каются духом лести и превращаются в приятное увесе¬
 ление покровительствующих особ. Так случилось, разу¬
 меется, и в Александрии. Но, кроме этих развращаю¬
 щих проявлений человеческой мысли, есть еще строгие,
 точные науки, которые не гнутся ни вправо, ни влево
 и которые, вследствие этой естественной непоколеби¬
 мости, могут, без всякого зазрения совести, принимать
 покровительство от кого угодно. Именно эти совершен¬
 но бесстрастные науки — геометрия, астрономия, меха¬
 ника, физика, анатомия — развились в александрийском
 музеуме. Многие открытия александрийских ученых по
 этим предметам составляют до сих пор и будут состав¬
 лять навсегда драгоценную и необходимую часть в об¬
 щей совокупности человеческих знаний. Геометрия Эв-
 клида до сих пор преподается во всех европейских
 школах. Архимед, живший в Сиракузах, но учившийся
 в Александрии, сделал множество открытий в геомет¬
 рии, основал гидростатику, изучил свойства рычага,
 изобрел тот винт, который до сих пор называется ар¬
 химедовым, и, кроме того, придумал около сорока раз¬
 личных менее важных машин. Эратосфен, Гиппарх и
 Птоломей довели астрономию и математическую гео¬
 графию до той степени развития, на которой она нахо¬
 дилась до времен Коперника, Кеплера, Галилея, Нью¬
 тона. Александрийские астрономы совершенно отбросили
 мысль о том, что земля — плоский кружок, опоясанный
 океаном; они убедились в том, что земля есть шарооб¬
 разное тело; они объяснили себе настоящие причины
 солнечных и лунных затмений и нашли возможность вы¬
 числять и предсказывать их заранее; они пробовали
 строго научным путем определить величину земного
 шара и расстояние, отделяющее его от солнца и луны.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 135 Географические и астрономические сочинения Птоло-
 мея, переведенные сначала на арабский язык, а потом
 уже на латинский, в течение всех средних веков поль¬
 зовались непоколебимым авторитетом у магометан и
 у христиан. Птоломей предполагает, что земля стоит
 неподвижно в пространстве и что солнце, луна и пла¬
 неты обращаются вокруг нее. Эта теория прожила поч¬
 ти полторы тысячи лет, и первым последователям Ко¬
 перника победа над укоренившимися идеями Птоломея
 доставалась ценой тйжкой и опасной борьбы. Медицина развилась в александрийском музее са¬
 мым рациональным образом, опираясь на анатомичес¬
 кие исследования. Основатель музеума Птоломей Фи-
 ладельф зашел так далеко в своем усердии к развитию
 науки, что позволил медикам, приставленным к музеуму,
 производить физиологические опыты над живыми пре¬
 ступниками, осужденными на смерть. Из александрий¬
 ских медиков замечательны Герофил и Эразистрат.
 Каждый из этих двух ученых основал свою отдельную
 школу, и медики в течение нескольких столетий разде¬
 лялись на эразистратистов и герофилистов. Однако по¬
 зволение резать живых преступников не пошло впрок
 александрийской медицине; несмотря на это позволение,
 Герофил и Эразистрат утверждают единогласно, что в
 артериях заключается не кровь, а воздух; о кровообра¬
 щении они оба не имели ни малейшего понятия. Если
 принять в расчет, что эти люди располагали совершен¬
 но исключительными пособиями, то надо сознаться, что
 наблюдательность их была не особенно велика. IV Когда Египет был обращен в римскую провинцию,
 александрийская наука медленно начала клониться к
 упадку. Музеум существовал по-прежнему; по-прежнему
 в нем жили и трудились ученые; но не было в их тру¬
 дах той свежей и сильной оригинальности мысли, ко¬
 торой отличаются умственные подвиги Эвклида, Архи¬
 меда, Эратосфена и Гиппарха. Началось компилирова¬
 ние и комментирование старых авторитетов. Самостоя¬
 тельные исследования прекратились. Причину этого
 упадка мысли можно приписать отчасти подавляющему
 влиянию римского господства. В такое время мысляще¬
 му человеку совершенно надоедает жизнь; а когда не
Научно-атенствческая ёиблиотека 136 хочется жить, тогда незачем и трудиться над разреше¬
 ниями мудреных научных вопросов. Но если бы даже
 Египет оставался по-прежнему под господством умных и
 просвещенных Птоломеев, то и в таком случае алек¬
 сандрийская наука непременно должна была измель¬
 чать и одряхлеть. У нее не было будущего. Представ¬
 ляя собой самое блестящее проявление классической
 цивилизации, она вполне разделяла с этой цивилизаци¬
 ей ее радикальную и роковую недолговечность. Дрепер в своей «Истории умственного развития в
 Европе» («History of the intellectual development of
 Europe») объясняет упадок александрийской науки тем
 обстоятельством, что в это время греческий ум, пере¬
 живши уже фазы детства, отрочества, юности и муже¬
 ства, вступил в печальный, но неизбежный период стар¬
 ческой дряхлости. Дрепер думает, что историческая
 жизнь народов совершается по тем же законам, по ко¬
 торым располагается жизнь каждого отдельного чело¬
 века. Я считаю книгу Дрепера очень замечательной
 книгой; я даже положил ее в основание моей тепереш¬
 ней статьи, но я должен оговориться, что мысли Дрепера
 о различных неизбежных фазах в исторической жизни
 народов решительно не выдерживают серьезной крити¬
 ки. Мы действительно знаем из истории, что некоторые
 народности вымерли, некоторые цивилизации одряхле¬
 ли, уничтожились. Но число этих известных нам при¬
 меров до сих пор еще совсем не так значительно, что¬
 бы мы только по одному числу случаев могли составить
 себе то убеждение, что существует в природе общий за¬
 кон, на основании которого каждая народность и каж¬
 дая цивилизация непременно должны рано или поздно
 одряхлеть и умереть. Если же мы обратим внимание не
 на гуртовую цифру известных нам исторических при¬
 меров, а на внутренний смысл каждого отдельного слу¬
 чая, то мы придем совсем не к тому результату, к ко¬
 торому приходит Дрепер. Внимательное изучение пока¬
 жет нам, что каждая умершая национальность или ци¬
 вилизация умерла от какого-нибудь неизлечимого ор¬
 ганического порока, таившегося в ней с самого начала
 ее существования, или же что она убита внешним на¬
 силием, которого она не могла и не умела отразить.
 То, что Дрепер принимает за неизбежную старость, ока¬
 зывается болезненным расстройством. <...> Болезнь
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 137 совсем не то, что старческая дряхлость. От болезни
 можно и уберечься, и вылечиться. Мне кажется, что
 классическая цивилизация умерла не от старости, или,
 вернее, она одряхлела не потому, что таков закон при¬
 роды, а потому, что она заключала в себе неизлечимый
 органический порок <...>• Основание классической ци¬
 вилизации было очень узко и очень мелко. <...>
 Распространению ее в ширину, т. е. от одного народа к
 другому, мешала национальная вражда. Грек считал и
 называл варваром всякого негрека. Распространению
 ее в глубину, т. е. от высших классов общества к низ¬
 шим, мешало рабство. Общество, построенное на раб¬
 стве, всегда будет смотреть на науку как на аристокра¬
 тическую забаву, недоступную и даже вредную для тру¬
 дящегося большинства. <...> В таком обществе люди
 очень любят умозрительную философию на том основа¬
 нии, что Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман4. Низкие истины действительной жизни так и оста¬
 ются навсегда низкими в таком обществе, в котором мы¬
 слящие люди боятся к ним прикоснуться и предпочита¬
 ют упиваться возвышающими обманами. В таком об¬
 ществе даже строго-реальная наука скоро превращается
 в возвышающий обман. Добытые истины не находят
 себе приложения; они остаются в библиотеках; они не
 входят ни в народное миросозерцание, ни в народный
 труд. Ученые чувствуют себя одинокими, ни с кем и ни
 с чем не связанными, никому и ни на что не нужными;
 они трудятся для собственного удовольствия и теряют
 таким образом всякое желание и всякую возможность
 отличать полезный труд от мартышкина труда. <...>
 При таких условиях наука непременно должна измель¬
 чать и зачахнуть. Уже великий Архимед дает нам лю¬
 бопытный пример того, каким образом ученые, оторван¬
 ные от жизни, тратят свои силы на детские забавы.
 В одном из своих сочинении он доказывает серьезно и
 пространно, что можно сосчитать не только все песчин¬
 ки морских берегов, но даже все песчинки, которые
 можно было бы уместить между землей и неподвиж¬
 ными звездами. И действительно он производит это вы¬
 числение. <;...> Плохо, очень плохо идет жизнь того
Научно-атеистическая библиотека 138 народа, в котором гиганты, подобные Архимеду, забав¬
 ляются, вместо того чтобы работать. Какой-то латинский писатель в каком-то сочинении
 употребил замечательное выражение: «Homo homini lu¬
 pus»* (человек человеку волк), то есть человек обраща¬
 ется с человеком как волк или как с волком5. Эти три
 слова: «Homo homini lupus» превосходно характери¬
 зуют ту болезнь, от которой погибла классическая ци¬
 вилизация. <...> Все народности, все классы обще¬
 ства, все люди, различные между собою по полу, по
 возрасту или по образованию, смотрели друг на друга
 с недоверием, с недоброжелательством, с пренебреже¬
 нием и с худо скрытым намерением скрутить, оседлать,
 взять в ежовые рукавицы и обратить во вьючное жи¬
 вотное. Как велись, например, тогдашние войны? —
 Александр Македонский, образованный человек, ученик
 Аристотеля, любитель философии и естествознания, в
 самое цветущее время эллинизма распял на крестах
 две тысячи тирийцев за то великое преступление, что
 они с большим мужеством и самоотвержением защи¬
 щали против него свой родной город. Как смотрели
 друг на друга отдельные греческие города? — Афины
 так озлились на что-то на Мегару, что в мирное время
 установили закон, по которому каждый мегарянин,
 очутившийся в Афинах, немедленно должен подвергать¬
 ся смертной казни. — Как относились философы к на¬
 роду? — Все они были убеждены, что народ никогда не
 может и не должен просвещаться; все они считали суе¬
 верие необходимым для масс, и многие из них имели
 по две доктрины: одну — эксотерическую — для всех
 желающих, другую — эзотерическую — для немногих
 посвященных6. Когда философы пускались рассуждать
 о политике, то они всегда сочиняли такое обществен¬
 ное устройство, при котором все работают, а философы
 постоянно кушают и постоянно размышляют о суетности
 всего земного и тленного. Что же наконец должно было выйти из этого Homo
 homini lupus? — Различные национальности, не умею¬
 щие жить между собою -в добром согласии и неспособ¬
 ные обогащать друг друга мирным и плодотворным об¬
 меном продуктов физического и умственного труда, * * * * Так в тексте. Следует: «Homo homini lupus est». — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 139 должны были постоянно ссориться, драться, разорять и
 поглощать друг друга. Так это и было. Потом, когда все
 народности, облегающие бассейн Средиземного моря,
 оказались достаточно истрепанными, все они должны
 были попасть под господство какой-нибудь одной на¬
 родности, разумеется той, которая была затаскана ме¬
 нее всех остальных. Так оно и случилось. Рим положил
 насильственный конец всем международным дракам по
 берегам Средиземного моря. Общее порабощение при¬
 вело за собою общее спокойствие. Религии, националь¬
 ности поневоле перемешались. Шероховатости сглади¬
 лись от ежедневных соприкосновений. Не находя себе
 удовлетворения и питания в войне, международные анти¬
 патии притупились и заглохли. Но в этом вынужденном
 спокойствии было мало отрадного. Это спокойствие
 бессилия и обморока. Административные и финансовые
 распоряжения Рима поддерживали этот обморок са¬
 мым тщательным образом. Римляне обращались с за¬
 воеванными землями так, как англичане обращаются с
 Ост-Индией. Они тянули из провинций все, что можно
 было вытянуть. Покоренные населения были задавле¬
 ны налогами, и, кроме того, римские чиновники посто¬
 янно наживали себе на их счет громадные состояния.
 Римское правительство никогда не заботилось о народ¬
 ном благосостоянии. <••.> Живые источники свобод¬
 ного народного труда быстро иссякали; рабы работали
 дурно и «ебрежно; голод свирепствовал постоянно то
 в одном, то в другом конце обширного государства; за
 голодом шли повальные болезни; люди умирали тыся¬
 чами, и земли, составлявшие древний исторический мир,
 понемногу превращались в пустыни, среди которых воз¬
 вышались, в виде жестокой насмешки над политической
 мудростью римлян, обширные и великолепные города,
 переполненные голодной чернью и одуревшими от раз¬
 врата миллионерами. При таких условиях существование цивилизации
 сделалось невозможным; не оставалось даже и послед¬
 него исхода: не могло быть такого переворота, который
 положил бы конец системе финансовой и администра¬
 тивной эксплуатации; некому было сделать такой пере¬
 ворот; деревенское население было так задавлено, а
 городская чернь так развращена даровыми зрелищами
 и раздачами дарового хлеба, что неоткуда было ждать
Н*учно-1тенотнче.сквж библиотека 140 ни малейшего сознательного протеста. <;...> От лю¬
 дей, задавленных и развращенных до мозга «остей
 римской администрацией, от рабов и рабовладельцев,
 от патронов и клиентов, от гладиаторов и праздных
 любителей цирка, от всей этой сволочи, сытой до оду¬
 рения или доведенной голодом до собачьей угодливости
 и до собачьего бесстыдства, от всего, что носило на се¬
 бе клеймо римского влияния, ждать было решительно
 нечего. Рим, основавший и поддерживавший свое господ¬
 ство силой оружия, довел себя, наконец, системой госу¬
 дарственного хозяйства до такого полного расслабления,
 что оказался несостоятельным даже в своей нарочитой
 специальности. Железные легионы Рима стали терпеть
 позорнейшие поражения от презренных варваров; потом
 пришлось пополнять железные легионы презренными
 варварами и доверять наемникам защиту Римской им¬
 перии; пришлось уступать варварам пограничные обла¬
 сти и откупаться деньгами от их набегов. Римское го¬
 сударство умерло и сгнило таким образом задолго до
 того времени, когда Одоакр свергнул с престола послед¬
 него императора, Ромула-Августула. Варвары, захва¬
 тившие одну провинцию за другой, могли разорять в них
 различные великолепные строения, могли сжигать руко¬
 писи и картины, но задавить живое начало классичес¬
 кой цивилизации они были не в состоянии, потому что
 это начало уже давно перестало быть живым. Кое-ка¬
 кие знания, выработанные греками, могли пригодиться
 людям во всякое время; но эти знания были уже для
 последних веков Римской империи обломками далекой
 и невозвратной старины, окаменелыми остатками такого
 умственного движения, которое уже давно прекратилось
 и потеряло всякую способность действовать живитель¬
 ным образом на настоящее. Варвары, быть может, кру¬
 то оборвали такую агонию, которая без их вмешатель¬
 ства протянулась бы еще несколько столетий, как тя¬
 нулось, например, жалкое прозябание Византийской
 империи; но во всяком случае варвары только ускори¬
 ли, а не нарушили естественный и необходимый ход
 исторических событий. Надежды на выздоровление и
 обновление не оставалось; значит, надо было для поль¬
 зы всего человечества поскорее убрать с дороги гнилое
 тело и начать с самого начала, свежими силами, рабо¬
Д. И. Писаре* об атеизме, религии и церкви 141 ту новой цивилизации. Если Атилла действительно на¬
 зывал себя бичом божиим, то надо полагать, что этот
 дикарь был очень умным человеком и -понимал чрез¬
 вычайно верно глубокое историческое значение своей
 разрушительной деятельности. Здание классической ци¬
 вилизации, целиком построенное на рабстве, надо было
 срыть до основания, и кто ломал это'здание, сознатель¬
 но или бессознательно, тот оказывал человечеству су¬
 щественную услугу. С этой точки зрения гунны и ван¬
 далы могут быть названы прогрессистами. V Безжизненность греко-римских идей и учреждений
 выражается особенно наглядно в борьбе между языче¬
 ством и христианством. Многие императоры, смотря на
 христиан как на опасную политическую партию, стара¬
 лись запугать их преследованиями. Преследования эти
 не достигали своей цели; они давали только христиа¬
 нам возможность обнаруживать торжественно и публич¬
 но то высокое и непоколебимое мужество, которое
 всегда одушевляет человека, идущего на мучения и на
 смерть за святыню своего глубокого и искреннего убеж¬
 дения. Эти поразительные примеры стойкости и терпе¬
 ния действовали потрясающим образом на массу; в лю¬
 дях, задавленных, загрязненных и -измученных свинцо¬
 вым гнетом римской жизни, эти примеры будили луч¬
 шие человеческие чувства, — такие чувства, которых сам
 человек никогда не подозревал в себе, которые дремали
 в нем с самого его рождения и которые, выплывая на¬
 верх из темной глубины его души, изумляли его самого
 своей светлой, невиданной и между тем знакомой и
 родственной красотой. За то, чтобы раз в жизни почув¬
 ствовать себя человеком, чтобы раз в жизни не стру¬
 сить перед претором, перед ликторами и палачами,
 забитый раб или грязный бродяга мог с гордой радо¬
 стью пойти на смерть, когда он видел, что такую смерть
 встречали спокойно те загадочные люди, которые назы¬
 вали себя христианами. Таким образом, казни плодили
 мучеников и содействовали распространению гонимой
 религии. Бывали примеры, что христианин, сидящий в
 тюрьме и уже осужденный на смерть, в последние ми¬
 нуты своей жизни обращал в христианство своего тю¬
 ремщика, вел и его вместе с собою на место казни.
Научно-атеистическая библиотека Во время Диоклетиана христиане составляли уже
 действительно такую политическую силу, с которой на¬
 до было обращаться очень осторожно; они были много¬
 численны не только в государстве, но уже и в армии,
 у «их были ревностные агенты во всех классах общест¬
 ва, даже в императорском дворце, потому что жена и
 дочь Диоклетиана исповедали новую религию. После
 смерти Диоклетиана Константин одержал решительную
 победу в междоусобных войнах именно потому, что су¬
 мел привлечь на свою сторону христиан всей империи.
 При Константине христианство сделалось господству¬
 ющей религией, и теперь пришло для язычества время
 расплачиваться ‘за преследования прежних правительств.
 Христианство объявило истребительную войну всему,
 что было связано так или иначе с языческими воспо¬
 минаниями. Вся классическая цивилизация, философия,
 наука, искусство, все без разбору было занесено в руб¬
 рику язычества, и все должно было исчезнуть, как суе¬
 та и прелесть греховного мира. И по результатам сво¬
 им эти гонения были совсем не похожи на те преследо¬
 вания, которым подвергалось христианство. Здесь го¬
 нимые идеи, формы и учреждения действительно пря¬
 тались и исчезали без остатка и почти без борьбы.
 Жрецы, философы, ученые, художники классического
 мира не дали народу ровно ничего, кроме бедности, не¬
 вежества, распутства и страдания. Народу не за что
 было любить этих людей, и когда явились новые вож¬
 ди, тогда народ стал ломать статуи богов, разру¬
 шать их жертвенники, рвать и жечь сочинения философов,
 ученых и поэтов. И новые вожди действительно держали
 себя иногда с таким мужеством и с таким достоинст¬
 вом, что неотразимое влияние их на умы народа стано¬
 вится совершенно понятным. Случилось однажды, что
 император Феодосий Великий из личного мщения из¬
 бил в Фессалонике семь тысяч граждан, находившихся
 в цирке, за что епископ Амвросий медиоланский не дал
 ему причастия, не пустил его в церковь и заставил его
 принести публичное покаяние. Если принять в сообра¬
 жение энергический характер Феодосия, проявившийся
 с достаточной очевидностью в его фессалоникском под¬
 виге, и если припомннть, кроме того, что церковь и ду¬
 ховенство были обязаны этому императору очень важ¬
 ными льготами, то надо будет сознаться, что поступок
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 143 Амвросия представляет очень яркий пример непоколе¬
 бимого мужества, неподкупной гражданской честности.
 Разумеется, молва об этом поступке разнеслась вовсе
 концы империи, и, по всей вероятности, многие привер¬
 женцы старой религии с глубоким огорчением провели
 параллель между стойкостью христианского епископа
 и угодливостью тех языческих жрецов, которые совер¬
 шали жертвоприношения перед живым богом Калигу¬
 лой или перед статуей Антиноя, красивого мальчика,
 пользовавшегося страстной любовью императора Адри¬
 ана. Народ не имел понятия о том, что есть возмож¬
 ность напоминать цезарям о требованиях справедливо¬
 сти; и вдруг эта возможность явилась; понятно, на ка¬
 кую высоту должно было подняться в глазах народа то
 учреждение, от лица которого можно было давать свет¬
 ской власти такие выразительные уроки. Царствование Феодосия нанесло смертельный удар
 древней религии и древней философии; языческие гада¬
 ния по внутренностям жертвенных животных были объ¬
 явлены уголовными преступлениями; вслед за тем, в 394
 году, запрещено приносить жертвы богам и входить в
 их храмы; доходы и владения храмов взяты в государ¬
 ственную казну; здания многих храмов разрушены. Для
 того, чтобы охранить христианскую церковь от ересей,
 Феодосий учредил особых инквизиторов, соединявших в
 своем лице обязанности доносчиков и судей. Любопыт¬
 но при этом заметить, что Феодосий был родом из Ис¬
 пании, из той самой страны, которая много веков спу¬
 стя с особенной любовью пригрела на своей груди су¬
 дилище инквизиции в исправленном и дополненном ви¬
 де. Далее тот же Феодосий объявил указом, что под¬
 вергаются лишению гражданских прав и ссылке веете
 люди, которые в чем бы то ни было окажутся несоглас¬
 ными с религиозными убеждениями Дамаза, епископа
 римского, и Петра, епископа александрийского. В этом
 указе Феодосия проглядывает первый намек на буду¬
 щий догмат римской церкви о непогрешимости папы.
 Этим же указом объявляется смертная казнь тем хри¬
 стианам, которые будут праздновать Пасху в один день
 с евреями. Видя такое усердие в императоре, христиане вос¬
 пользовались всеми выгодами своего положения и ста¬
 ли деятельно разрушать все, что казалось им связан*
Научно-атеистическая библиотека 144 ным так или иначе с отжившей религией. При этом в
 Александрии произошла кровопролитная сшибка между
 христианами и язычниками, которые, несмотря на свое
 сопротивление, были, разумеется, окончательно побеж¬
 дены. Александрия может служить превосходным об¬
 разчиком тогдашнего исторического мира; в ней были
 перемешаны и доведены до высшей степени напряжения
 все боровшиеся между собою исторические силы. В
 этом городе было до сорока тысяч евреев, предприим¬
 чивых, образованных и державших в своей власти боль¬
 шую часть обширной александрийской торговли. Язы¬
 чество было очень сильно в Александрии, потому что
 именно в этом месте греко-римские идеи слились с седой
 древностью египетского символизма. Жрецы Сераписа
 и Изиды считались постоянно самыми учеными, самы¬
 ми строгими и самыми опытными хранителями всех
 таинств языческой святыни. Многие из мистиков и пие¬
 тистов древнего мира были сами родом из Александ¬
 рии, другие ездили в этот город нарочно за тем, чтобы
 поучиться у тамошних жрецов их таинственной мудрости.
 Философский скептицизм и древняя наука держались
 еще в высших слоях александрийского общества; в
 древнем музеуме, переведенном после Юлия Цезаря в
 роскошное здание храма Сераписа, хранилось еще ог¬
 ромное количество разнообразных рукописей и ученых
 инструментов; этими сокровищами еще пользовались
 запоздалые преемники Эвклида, Гиппарха и Эрастосфе-
 на. Наконец, христианство также пустило очень глубо¬
 кие корни в Александрии и во всем Египте. Епископ
 александрийский, по своему -влиянию на дела вселен¬
 ской церкви, стоял в четвертом веке наравне с еписко¬
 пами римским и константинопольским и постоянно ос¬
 паривал у них первенство над всем христианским миром.
 Александрия была центром самых горячих богословских
 споров; в Александрии возникла важнейшая из христи¬
 анских ересей, знаменитая в* истории под именем ари¬
 анства7. А усерднейшим противником арианства и не-
 утомимейшим врагом самого Ария был епископ алек¬
 сандрийский Афанасий. Кроме того, отшельничество и
 монашество возникли в верхнем Египте, и в четвертом
 веке вся Северная Африка была уже усеяна кельями
 пустынников и многолюдными монастырями. Из всех этих замечаний не трудно вывести то об-
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 145 щее заключение, что в Александрии были собраны все
 материалы для драматического столкновения между са¬
 мыми ревностными христианами и самыми упорными
 защитниками языческой старины. Епископ александ¬
 рийский Феофил, получив от правительства позволение
 построить христианскую церковь иа том месте, которое
 занято было прежде храмом Озириса, стал рыть фун¬
 дамент для нового здания и нашел в земле символиче¬
 ские изображения, употреблявшиеся при таинствах еги¬
 петского бога. Так как Озирис представляет собою
 оплодотворяющую силу природы, то изображения ока¬
 зались очень неприличного свойства, епископ, для по¬
 срамления язычества, приказал выставить их на ба¬
 зарную площадь. Такое оскорбление показалось невы¬
 носимым для старой египетской партии. Люди этой
 партии собрались в храм Сераписа с оружием в руках;
 потом, сделав из своей крепкой позиции удачную вы¬
 лазку, захватили на улицах несколько человек христи¬
 ан, затащив их в храм, заставили их принести там язы¬
 ческую жертву и зарезали их самих на тех же самых
 жертвенниках. Епископ тотчас отправил донесение к
 императору Феодосию, который немедленно положил
 резолюцию—разрушить храм Сераписа до основания,
 а за исполнением этого приказания наблюдать самому
 Феофилу. Языческая партия совершенно упала духом, по¬
 ложила оружие и рассеялась без сопротивления, а ис¬
 полнители Феодосиева приказания сожгли библиотеку,
 изломали математические инструменты, изрубили в
 куски статую Сераписа, из-под которой, к великому
 удовольствию всех присутствующих, выбежала целая
 колония перепуганных крыс, отобрали в пользу церкви
 все золото и серебро, заключавшееся в храме, и дей¬
 ствительно сравняли с землей громадное здание, сос¬
 тавлявшее одно из превосходнейших произведений гре¬
 ческой архитектуры. Вслед за 'временами Феодосия Великого свобод¬
 ная деятельность мысли превращается на Западе в
 самое ужасное из всех возможных преступлений. Воров
 и разбойников просто вешают, а иногда даже и не ве¬
 шают; но мыслителей жгут живьем, потому что все
 мыслители и все ученые исследователи оказываются кол¬
 дунами или еретиками. Клерикальные писатели четвер¬
 того и пятого веков совершенно систематически выража¬ 10-1889
Научно-атсистичсская библиотека 146 ют свое полное презрение ко всему, что выработала древ¬
 няя наука. «Не по незнанию тех вещей, — пишет Евсе¬
 вий,— которыми восхищаются философы, но по презре¬
 нию к столь бесполезному труду мы так мало занимаем¬
 ся этими предметами, обращая наш дух на более возвы¬
 шенные подвиги». <...> Из всех этих рассуждений со¬
 ставился целый космографический8 кодекс, который сред¬
 невековые схоластики вызубрили наизусть и которым
 они с замечательной храбростью поражали то Колум¬
 ба, то Магеллана, то Галилея. А вот образчик этих рас-
 суждений, взятый из сочинений Лактанция: «Неужели
 есть люди, достаточно глупые для того, чтобы предпола¬
 гать, будто на другой стороне земли жатвы и деревья
 висят верхушками книзу и будто у тамошних людей но¬
 ги находятся <выше головы? Если вы спросите у них,
 каким образом они защищают подобные нелепости и
 каким образом предметы нашей стороны не отвалива¬
 ются прочь от земли, то они вам ответят, что так устро¬
 ена природа вещей, что тяжелые тела стремятся к цент¬
 ру, кйк спицы колеса, а легкие тела, например, облака,
 дым, огонь,стремятся от центра к небу, на всех сторо¬
 нах земли. Тут уж я решительно становлюсь в тупик и
 не знаю, что сказать таким людям, которые, сделав в
 своем рассуждении ошибку, постоянно упорствуют в
 своем безумии и защищают одно нелепое мнение дру¬
 гим, еще более нелепым». Августин также отрицает существование антиподов
 и подкрепляет свое мнение аргументами и цитатами, еще
 более неотразимыми. Человечество старалось таким об¬
 разом забыть все, что было выработано классическим
 периодом его исторической жизни. Причина этого чрез¬
 вычайно замечательного явления заключается, тто мое¬
 му крайнему разумению, именно в том, что классичес¬
 кая наука всегда и везде держала себя совершенно
 «пассивной», никогда не старалась проникнуть в народ¬
 ную жизнь и приобрести себе влияние над ее отправле¬
 ниями, никогда и ничем не облегчала участи задавлен¬
 ной массы и поэтому упрочила за собой в ее глазах
 репутацию пустой прихоти и презренной забавы.
Д. И. ПисареЬ об атеизме, религии и церкви VI В самые мрачные времена всемирной истории че¬
 ловеческий ум все-таки с неотразимой силой требует се¬
 бе пищи и деятельности. Когда мирская философия «
 мирская наука впали в немилость, тогда самые живые
 и подвижные умы обратились на размышления о дог¬
 матах веры. В этих размышлениях ие было никаких
 скептических тенденций; каждый веровал горячо и
 чистосердечно, но каждый хотел созерцать догматы
 своей религии во всей их непосредственной чистоте и
 подлинности; каждый отдельный человек, у которого
 было время, желание и возможность заниматься раз¬
 мышлениями, старался уберечь догмат от ошибочных
 дополнений и толкований, вносимых в него другими
 людьми. Чем искреннее было религиозное чувство, тем
 неизбежнее было разногласие и тем ожесточеннее дол¬
 жны были быть столкновения между несходными по¬
 нятиями. Оттесненный от области бесстрастного науч¬
 ного исследования, человеческий ум бросился стрем¬
 глав на арену раздражающих богословских прений;
 ереси были неизбежны, и действительно ариане, несто-
 риане, македониане, евтихиане, пелагиане, полупелаги-
 ане, монофизиты, монофелиты9 в течение нескольких
 столетий волновали весь христианский мир своими бес¬
 конечными и безысходными прениями и раздорами. Ре¬
 лигиозные разногласия могли возникать из субъектив¬
 ных настроений, люди могли бороться между собой на¬
 смерть из-за таких идей, которые они действительно
 считали своим драгоценнейшим достоянием. Но само
 собой разумеется, что в такую борьбу вмешивались по¬
 стоянно в большей или меньшей степени побуждения,
 вовсе не возвышенные и совсем не похвальные: то чес¬
 толюбие, то корыстолюбие, то политический расчет, то
 стремление угодить сильному лицу, то желание под¬
 ставить ногу личному врагу. Что религиозное усердие действительно прикры¬
 вало собою расчеты и побуждения, не имеющие ничего
 общего с религией и ее догматами, — это доказывается
 очень убедительно крупными историческими фактами.
 Достаточно взглянуть на отношения римских еписко¬
 пов к восточной церкви. Когда папам выгодно было
 балансировать между византийским императором и 10»
Научно-атеистическая библиотека 148 французскими королями, тогда они балансировали;
 когда надо было приблизиться к византийскому двору,
 они приближались; когда оказалась возможность за¬
 нять совершенно самостоятельное положение, они круто
 разорвали всякую связь с восточной церковью, « для
 всех этих макиавеллевских эволюций10 отыскивался и
 подтасовывался всегда чисто догматический предлог;
 все это, по-видимому, делалось ad majorem Dei glori-
 am*, а совсем не по расчетам земной политики. Но
 иногда исторические обстоятельства слагались так нео¬
 жиданно круто, что маска бескорыстного усердия не
 могла удержаться на своем месте, и папство выпуты¬
 валось из своего неловкого положения без громкого
 скандала, только благодаря тому обстоятельству, что
 невежество тогдашнего общества было действительно
 выше всякого описания. — В начале восьмого века ви¬
 зантийский император, Лев Исавриец, задумал искоре¬
 нить в своих владениях почитание икон11; началась же¬
 стокая борьба между гражданской властью, с одной
 стороны, и массами народа, белым духовенством и мно¬
 гочисленным греческим монашеством, с другой стороны.
 Несмотря на все волнения, император настоял на сво¬
 ем; сын и наследник его, Константин Копроним, действо¬
 вал в том же направлении; сын Константина, Лев, был
 также иконоборцем; таким образом преследование икон
 продолжалось в византийской империи слишком шесть¬
 десят лет. Во все это время папы наотрез отказывались
 признавать над собою господство императоров на том
 основании, что императоры запятнали себя ересью.
 А настоящая причина заключалась в том, что импера¬
 торы были заняты опасными войнами с аравитянами и
 болгарами и что им, стало быть, некогда было думать
 о покорении Италии и об усмирении задорных пап. В половине VIII-го столетия папы сблизились с
 франкскими королями. Папа Захарий своим духовным
 влиянием помог Пипину Короткому сесть на престол
 Меровингов и запереть в монастырь законного короля;
 а Пипин за эту дружескую услугу поколотил лангобар¬
 дов, притеснявших папу; сын Пипина, Карл Великий,
 совершенно разрушил Лангобардское царство и завое- * * * * Ad majorem dei gloriam (лат.)—к наибольшей славе гос¬
 подней. — Сост.
Д. И. Üiapti 149 об атешме, религиш ■ церыа ваниями своими усилился до такой степени, что папа
 безусловно подчинился его могучей воле. Но на беду
 случилось так, что Карлу пришла в голову та самая
 фантазия, которая наделала столько шуму в Византий¬
 ской империи: Карл объявил себя противником иконо-
 почитания и приказал даже одному из своих придвор¬
 ных ученых написать в этом направлении целый бого¬
 словский трактат. А в это время иконоборчество уже
 не существовало в Византийской империи. Папа был
 поставлен в самое двусмысленное положение. Догма¬
 тическая последовательность требовала от него, чтобы
 он уличил Карла в ереси и чтобы он восстановил с
 византийским двором те отношения, которые были
 прерваны иконоборческой деятельностью трех импера¬
 торов. Но Карл был очень силен, Византия была очень
 слаба, а папа был очень сообразителен. Богословская
 доктрина Карла не встретила себе со стороны папы ни
 малейшего противоречия; папа остался по-прежнему
 под покровительством Карла, несмотря на его еретиче¬
 ские мнения, и не сделал ни шагу для сближения с
 Византией, несмотря на ее безукоризненную ортодок¬
 сию12. Таким же чисто дипломатическим характером от¬
 личаются те раздоры ‘между папой Николаем I и кон¬
 стантинопольским патриархом Фотием, которые приве¬
 ли за собой окончательное отделение западной церкви
 от восточной. И те же самые житейские расчеты игра¬
 ют главную роль в истории всех ересей, волновавших
 церковь и гражданское общество во все время смутно¬
 го средневекового брожения европейской мысли. Были
 тут и чистые личности, фанатически преданные своей
 идее; были преследователи, глубоко убежденные в не¬
 обходимости преследования; но эти бесхитростные лю¬
 ди всегда были орудиями в руках искусных механиков,
 не ееривших ни во что, или политических партий, совер¬
 шенно равнодушных к догматическому и нравственно¬
 му достоинству употребляемых средств. В 622 году пятидесятилетний мечтатель, аравитя¬
 нин Магомет, сын Абдаллы, принужден был бежать
 тайком из Мекки в Медину и скрываться от своих пре¬
 следователей во время этого путешествия в различных
 трущобах и горах. А через двадцать лет после этого со¬
 бытия ученики этого беглеца-мечтателя владели всеми
Научйо-атеистическвй библиотека 150 землями от Триполи в Африке до Индии и от Индий¬
 ского океана до Кавказа. Такой сказочный переворот
 был бы для нас необъяснимым чудом, если бы мы не
 обратили внимания на то, что большая часть областей,
 завоеванных аравитянами, была оторвана ими от Ви¬
 зантийской империи и что все эти области были пере¬
 полнены разными еретиками. Некоторые завоевания
 первостепенной -важности были приятным сюрпризом
 для самих аравитян. Таким неожиданным образом был
 завоеван Египет. В 639 году халиф Омар послал туда
 из Сирии своего полководца Амру с войском в четыре
 тысячи человек. Эта компания в глазах Омара была
 просто военной диверсией или опустошительным набе¬
 гом. Амру получил от него приказание не забираться
 в глубину страны и поворотить назад. Но Амру не по¬
 слушался, завел сношения с жителями Египта* разбил
 греческие войска в нескольких сражениях и, получив
 подкрепление от халифа, навсегда оторвал Египет от
 христианского мира; лучшие области Византийской им¬
 перии, Сирия, Египет, вся северная Африка, — земля,
 игравшая самую важную роль в древнейшей истории
 христианства, отдались магометанам без сопротивления.
 Иерусалим, Антиохия, Александрия, Карфаген — горо¬
 да, в которых христианство выросло и укрепилось, одер¬
 живая свои первые победы над язычеством и иудейст¬
 вом, увидели в своих собственных стенах торжество
 дерзких людей, снимавших с церквей кресты, отменяв¬
 ших колокольный звон. Значит, вера азиатских и афри¬
 канских христиан покачнулась очень сильно, когда так
 легко увидели, что победа осталась за аравитянами.
 Многие тысячи людей обратились к магометанству по¬
 тому, что те из христиан, которые пожелали бы сох¬
 ранить свою религию, были обложены поголовной по¬
 датью, которая не распространялась на поклонников
 Аллаха и его пророка. Покоряя византийские провин¬
 ции, Омар в то же время йел войну с персидским цар¬
 ством, которое также сделалось добычей аравитян. Но
 персы сопротивлялись очень упорно: целые области Пер¬
 сидского царства, уже покоренные магометанами, подни¬
 мались снова, так что их приходилось завоевывать во
 второй раз. Раздражение персов против чужеземных
 завоевателей было так сильно, что сам Омар поплатил¬
 ся жизнью за победы своих армий; перс Фирус, фана¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 151 тик из простонародья, зарезал этого халифа как ви¬
 новника тех бедствий, которые обрушились на Персид¬
 ское государство и на религию огнепоклонников. Ниче¬
 го подобного не было в византийских провинциях; они
 покорились сразу и после этого уже не пошевельну¬
 лись. VII В Азии аравитяне пришли в соприкосновение с
 христианской сектой несториан, а в Африке они испы¬
 тали на себе умственное влияние тамошних евреев. Не-
 сторианская секта была основана в начале пятого века
 константинопольским патриархом Несторием, который
 за свои еретические мнения о Пресвятой Деве был ли¬
 шен святительского сана, предан на вселенском соборе
 церковному проклятию и сослан в отдаленный египет¬
 ский оазис, в котором он и умер. После падения своего
 учителя многочисленные последователи бывшего патри¬
 арха выселились на берег Евфрата и основали там так
 называемую халдейскую церковь13. Многие из этих ере¬
 тиков любили древнюю науку; они открыли в Эдессе
 коллегиум и завели несколько школ; в этих школах бы¬
 ли переведены на сирийский язык некоторые греческие
 и латинские рукописи, и в том числе сочинения Арис¬
 тотеля и естественная история Плиния Старшего. Не¬
 смотря на все старания византийского правительства
 подавить всякое самостоятельное проявление мысли,
 нссторианские общины продолжали потихоньку зани¬
 маться чтением, переписыванием и переводом старин¬
 ных книг, выбирая преимущественно все то, что отно¬
 силось к изучению природы. Особенно старательно со¬
 бирали они сочинения греческих врачей: Гиппократ,
 Киндская школа14, Герофил, Эразистрат и многочис¬
 ленные их последователи сделались для несториан
 предметом самого тщательного изучения. Само собою
 разумеется, что их деятельность не ограничивалась од¬
 ним пассивным собиранием и чтением рукописей. Ме¬
 дицина — дело такое живое, такое необходимое в каж¬
 дую данную минуту, что при ее изучении сведения, до¬
 бываемые из книг, постоянно прикладываются к прак¬
 тике, постоянно проверяются вседневным опытом и та¬
 ким образом на каждом шагу видоизменяются и допол¬
Научно-атеистическая библиотека 152 няются личными наблюдениями учащегося субъекта.
 Умственная деятельность африканских евреев направ¬
 лялась также преимущественно на изучение медицины:
 у них были свои самостоятельные исследователи, и
 один из них, Раб, занимавшийся анатомией и описав¬
 ший подробно устройство человеческого тела, приобрел
 себе своими трудами такую знаменитость, что после его
 смерти простой народ употреблял вместо лекарства
 землю с его могилы. Эта черта обрисовывает наглядно
 характер времени и народа. Ученого уважают, но ува¬
 жают как могучего волшебника. В трудах самих уче¬
 ных, как несториан, так и евреев, можно заметить та¬
 кое же сильное уважение к науке, перемешанное с та¬
 ким же сильным стремлением к чудесному, таинствен¬
 ному и сверхъестественному. Религиозный фанатизм, воодушевлявший аравитян
 во время их завоевательных подвигов, не долго мешал
 их сближению с учеными евреями и греками. Как
 только халифат принял размеры огромной империи, так
 правительство тотчас почувствовало необходимость об¬
 разованных специалистов по всем отраслям админист¬
 ративной и промышленной техники. Уже в половине
 седьмого столетия между аравитянами появились скеп¬
 тики, критиковавшие Коран; ученые иноверцы сдела¬
 лись лейб-медиками и доверенными лицами халифов;
 а Харун-аль-Рашид, царствовавший в конце VIII
 столетия, назначил даже несторианского ученого
 Мазуэ главным начальником всех публичных школ, т. е.
 по нашему — министром народного просвещения. Та¬
 кой пример терпимости был бы замечателен даже в
 Европе XIX века; толки о вступлении евреев в англий¬
 ский парламент и о правах этого народа в разных дру¬
 гих государствах15 Европы хорошо знакомы каждому
 из нас. — Под влиянием образованных халифов высшие
 училища возникли во всех концах магометанского го¬
 сударства; в Багдаде, в Бассоре, в Испагани, в Самар¬
 канде, в Феце, в Марокко, в Кордове, в Севилье, в
 Гренаде появились рассадники строго научного обра¬
 зования, все эти города, погруженные теперь в глубо¬
 кое невежество, были наполнены учеными и литерато¬
 рами в то время, когда Англия, Франция и Германия
 были покрыты лесами и скудно населены грубыми и
 зверообразными дикарями,
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 153 Движение, возбужденное в передней Азии ара¬
 вийскими завоеваниями, перемешало между собою все
 элементы тамошней умственной жизни. Аравитяне сбли¬
 зили астрономию и медицину греков с астрономией и
 магией персов. По складу своего национального ума
 аравитяне любили все, что возбуждало фантазию; пер¬
 сидское чернокнижие не пропало для них даром: они с
 радостью поверили тому, что небесные тела действуют
 на жизнь людей; что существует таинственная связь
 между металлами и планетами; что в каждом куске
 одушевленного или неодушевленного вещества заклю¬
 чается частица общей мировой души и что на эту час¬
 тицу можно действовать различными заклинаниями и
 таинственными операциями. В связи с этой доктриной
 о мировой душе находилась та обаятельная идея, что
 природа различными неизведанными процессами прев¬
 ращает одно вещество в другое, что, например, свинец и
 медь перерождаются в недрах земли, под влиянием не¬
 бесных тел, в золото и в серебро. Человек, всегда го¬
 нявшийся за богатством и всегда видевший по своей
 глупости богатство в красивых камушках или в кусках
 блестящего металла, непременно должен был соблаз¬
 ниться этой доктриной и сделать из нее практическое
 приложение. Задача 'человека, желающего приобрести
 могущество и богатство, состояла в том, чтобы подме¬
 тить или, вернее, ощупью отыскать таинственные про¬
 цессы, посредством которых природа творит драго¬
 ценные металлы из низкого и ничтожного материала.
 За это искание аравитяне принялись очень горячо, них
 подвиги на этом поприще имеют чрезвычайно важное
 значение в истории общечеловеческой мысли. Во-пер-
 вых, они старались добыть такое вещество, которое в
 соединении с силой огня очищало бы все низкие тела
 природы от грубых и грязных примесей и оставляло бы
 в результате драгоценный металл. Это вещество назы¬
 валось философским камнем. Потом, придавая золоту
 множество фантастических достоинств, алхимики убе¬
 дили себя в том, что если бы удалось превратить зо¬
 лото в такую жидкость, которую человек мог бы пить,
 то это золотое питье навсегда сохранило бы в человеке
 жизнь и силу молодости. Таким образом возродилось
 то искание жизненного элексира, которому предавался
 старик Птоломей Филадельф в александрийской лабо-
Научно-атеистическая библиотека 154 раторин. Гоняясь за призраками бесконечного * богатст¬
 ва и бесконечной жизни, аравийские алхимики в тече¬
 ние многих столетий толкли, варили, смешивали, пережи¬
 гали, переплавляли, просеивали и процеживали и вся¬
 чески перерабатывали в своих таинственных мастерс¬
 ких всевозможные вещества, твердые и жидкие орга¬
 нические и неорганические, благоухающие и вонючие.
 Иной раз алхимик взлетал на воздух со всей своей ла¬
 бораторией; в народе распространялся слух, что черти
 унесли в преисподнюю проклятого колдуна; но эти
 случаи не смущали других алхимиков, и они с неутоми¬
 мым упорством продолжали заниматься тем, что они
 называли великим делом. И дело их было действитель¬
 но великое. Философского камня они не нашли, жиз¬
 ненного элексира не добыли; но их многовековые ис¬
 следования положили прочное основание новейшей хи¬
 мии. Алхимики напоминают мне известную басню о
 том человеке, который перед смертью сказал своим де¬
 тям, что в его поле зарыт клад. Клада не нашлось, но
 поле, взрытое по всем направлениям, стало давать бо¬
 гатые урожаи. Если бы не было фантазии о философс¬
 ком камне и о жизненном элексире, то не было бы и
 тех неутомимых работ, которые познакомили нас с хи¬
 мическими свойствами многих тел и проложили дорогу
 к более рациональным исследованиям. VIII В 410 году готы, под предводительством Алариха,
 взяли и ограбили Рим; в 455 году вандалы, под на¬
 чальством Генсериха, ^переправились из Африки в Ита¬
 лию; в течение двух недель они хозяйничали в Риме
 по-своему, а потом уехали к себе домой, нагрузив свои
 корабли разными драгоценностями и множеством плен¬
 ников. В 476 году начальник герулов, Одоакр, прекра¬
 тил существование Западной Римской империи и объ¬
 явил себя королем Италии, -в 490 году в Италию при¬
 шли остготы и после трехлетней войны разрушили
 царство герулов. В 556 году сильное войско ви¬
 зантийского императора Юстиниана, под начальством
 Велисария, проникло в Италию, чтобы выгнать остготов.
 Жестокая война продолжалась несколько лет; Рим
 несколько раз брали приступом то греки, то остготы;
 стены этого города были сыры, и запустение его бы¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 155 ло так велико, что уцелевшие в нем жители хотели пе¬
 реселиться из него в какое-нибудь другое место. Нако¬
 нец, в 568 году явились лангобарды и завоевали всю
 северную Италию. Но в каком положении должна была
 находиться страна, выдержавшая в течение полуторас¬
 та лет шесть варварских нашествий? На этот вопрос
 отвечать очень трудно; люди шестого столетия не зани¬
 мались статистикой, а мы в настоящее время вряд ли
 можем составить себе ясное понятие о том, что такое
 нашествие варваров « до каких размеров могут дохо¬
 дить та голая нищета, та безнадежная забитость и по¬
 давленность, та одичалость людей и земли, которые яв¬
 ляются естественными и неизбежными следствиями по¬
 добных событий. Современники Юстиниана говорят,
 что Италия превратилась в пустыню и что война, го¬
 лод и моровая язва погубили в ней при этом импера¬
 торе до пятнадцати миллионов жителей. Цифра пока¬
 зана, разумеется, наугад; считать было некому, некогда
 и незачем; но видно во ©сяком случае, что тогдашние
 люди были сильно поражены кровавой безалаберщиной
 своей эпохи и что они, пуская в ход крупную цифру, хо¬
 тели выразить как можно нагляднее всю глубину ис¬
 пытанных ими общественных страданий. В такое мрачное и бестолковое время человек есте¬
 ственным образом тупеет и безотчетно боится всего, что
 его окружает. Разорительные войны, голод и повальные
 болезни составляют тот исторический фундамент, на
 котором утвердилось прочное здание папской власти.
 Так как во всей остальной Европе огромное большинст¬
 во людей находилось также в самом бедственном по¬
 ложении, то папство, родившееся в Италии, легко про¬
 ложило себе дорогу во Францию, в Германию, © Анг¬
 лию и в земли далекого скандинавского севера. В 590
 году римским епископом или папой сделался человек
 умный, энергический и опытный, Григорий I. Многосто¬
 ронняя деятельность этой крупной исторической личности
 наметила по всем направлениям те пути, которые
 должны были впоследствии привести римского еписко¬
 па к полновластному господству над умами и кошель¬
 ками средневековых европейцев. Во-первых, Григорий
 обратил серьезное внимание на тех варваров, на кото¬
 рых его предшественники смотрели с тупым страхом и
 с близоруким презрением. Он отправил в Британию
Научно-атеистическая библиотека 156 миссионеров и таким образом подчинил своему влиянию
 тамошних полудиких язычников; он вмешался в дела
 галльской церкви и запретил там продажу церковных
 должностей; он принял в недра католической церкви
 Испанию, отказавшуюся в это время от арианской ере¬
 си; он искоренил язычество. Такая деятельность была, разумеется, несравненно
 полезнее для будущего могущества пап, чем бесплод¬
 ные состязания с патриархами александрийским и кон¬
 стантинопольским. Эти духовные лица ни под каким
 видом не уступили бы римскому епископу господства
 над вселенской церковью; отуманить их историческими
 аргументами было невозможно; они сами знали исто¬
 рию церкви не хуже папы и могли забросать его дока¬
 зательствами, совершенно отклоняющими всякую мысль
 о законности римских притязаний. А кроме того, — и
 это самое главное — препирательство с восточными
 патриархами непременно приводило папу в столкнове¬
 ние с византийским императором, который все-таки
 считал папу своим подданным и не раз напоминал ему
 этот печальный факт очень жестоким и чувствитель¬
 ным образом. Поэтому сближаться с греческим восто¬
 ком значило для папы отказаться от своей историче¬
 ской будущности. Выгоды пап требовали положитель¬
 но, чтобы они исподволь, без скандала, прекратили
 всякие сношения с восточными церквами и поворотили
 бы всю свою деятельность на север и на запад, где
 они могли открыть и завоевать своим духовным ору¬
 жием целые обширные государства. А духовное оружие
 Рима было тогда очень сильно. Утомительные и опас¬
 ные подвиги миссионерства соответствовали, как нель¬
 зя лучше, всему характеру той эпохи, когда жил и дей¬
 ствовал Григорий I. Люди ценили в это время свою
 жизнь очень дешево по той простой причине, что она
 везде давала им много страданий и везде была очень
 мало обеспечена против разнообразного насилия. Мо¬
 настырей было очень много, и в каждом монастыре
 можно было найти много настоящих монахов, глубоко
 и чистосердечно ненавидивших собственное тело и по¬
 стоянно старавшихся причинять этому врагу всевозмож¬
 ные неприятности. Такому монаху епископ мог сказать
 преспокойно: «Сын мой, ступай в такую-то землю. Что
 ты там найдешь и что с тобою там сделают, этого я не
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 157 знаю. Но я даю тебе мое благословение и буду по¬
 минать тебя в моих грешных молитвах». И этого было
 довольно. Монах пускался в путь и старался исполнить
 в точности все, что ему было приказано. Если он по
 дороге проваливался в трясину, если он умирал от го¬
 лода или от лихорадки на снежном сугробе или в не¬
 проходимом лесу, если его заедал медведь, если его
 заколачивали до смерти из пустого озорства дикие пред¬
 ки Либиха и Александра Гумбольдта, словом, если он
 пропадал без вести по той или другой причине, то Рим
 не терял ровно ничего. Одним монахом меньше — од¬
 ним мучеником больше; церковь вносила в свои помина¬
 ния новое имя, а на место погибшего брата находились,
 по первому востребованию, сотни новых охотников.
 Если же по прошествии нескольких лет в Рим приходил
 одичавший человек, весь заросший волосами и боро¬
 дой, одетый в звериные кожи, и если этот человек, с
 чисто монашеским смирением, падал на колени перед
 епископом и докладывал ему, что он, недостойный
 грешник такой-то, благодаря святым молитвам еписко¬
 па и церкви сподобился основать новую христианскую
 общину в земле такого-то племени, — то выгода для
 Рима была очевидная. Ведь не станут же новообращен¬
 ные варвары задавать себе лукавые вопросы насчет
 духовного первенства римского престола. Не станут
 они разузнавать, действительно ли папа есть 'прямой
 и законный преемник апостола Петра? И действитель¬
 но ли преемник св. Петра выше всех других епископов?
 И не должен ли сам папа подчиняться решениям все¬
 ленского собора? И что думают о папе в Константино¬
 поле и в Александрии? — Константинополь, Александ¬
 рия, вселенский собор — все это непонятные звуки для
 простодушных дикарей, обработанных таким же про¬
 стодушным монахом. Им сказано, что папа — глава
 церкви, самый великий и самый святой человек во всем
 мире, — они это и затвердили. Только одного папу они
 и знают. И дети, и внуки их вырастают в тех же са¬
 мых понятиях. А между тем новая церковь раздвигает
 свои пределы, и ценность завоевания, сделанного сме¬
 лым миссионером, увеличивается с каждым десятиле¬
 тием. Вместе с важностью всех сделанных завоеваний
 растет и мировое значение папства. Высшая степень папского могущества относится к
Научно-атеистическая библиотека 158 тому -времени, когда все обращенные варвары достигли
 той степени умственного развития, которая дает народу
 возможность выработать себе так или иначе определен¬
 ный государственный механизм. А потом, когда созна¬
 ние варваров не остановилось на этой точке и когда
 оно стало понемногу приниматься за критику сущест¬
 вующих идей и учреждений, тогда, разумеется, могу¬
 щество римского престола начало клониться к упадку. Вся историческая роль папства связана совершен¬
 но неразрывно с общественной и умственной жизнью
 тех варваров, на которых Григорий в первый раз обра¬
 тил серьезное внимание. Обращая в христианство лю¬
 дей совершенно необразованных, Григорий знал, каки¬
 ми средствами следует на них действовать. Он пони¬
 мал, сознательно или инстинктивно, что этих господне
 проймешь логической аргументацией; им, как малолет¬
 ним ребятам, доступно только то, что бросается в гла¬
 за, поражает чувства, затрагивает воображение. Им
 подавай блеску, пестроты, театральной пышности, кар¬
 тинности, музыкальности, величественной таинствен¬
 ности, эффектов освещения и перспективы. <...>
 Понимая эти свойства неразвитой человеческой природы,
 и понимая их тем глубже, что сам он в этом отноше¬
 нии недалеко ушел от своих духовных детей, папа
 Григорий заботился очень усердно о пышности и тор¬
 жественности церковного церемониала. Празднества,
 процессии, облачение священников и причетников, уб¬
 ранство храмов — все это было расположено так, что¬
 бы поражать чувство и воображение поклонников.
 С этой целью Григорий стал поощрять искусства. <С...>'
 Храмы наполнились статуями и картинами; церковное
 пение было усовершенствовано самим Григорием. Пре¬
 емники этого папы постоянно подражали его примеру;
 они ввели в церковь орган, возвысили пение до небыва¬
 лой виртуозности, сформировали таких архитекторов, как
 Браманте, Брунеллески и Микельанджело; таких живо¬
 писцев, как Рафаэль и Леонардо да Винчи; таких музы¬
 кантов, как Палестрина, и, наконец, превратили католи¬
 ческую обедню в концерт и в театральное представле¬
 ние. Они же создали и настоящий театр, который, как
 известно, выработался из духовных мистерий, разыгры¬
 вавшихся с большими эффектами во всех католических
 церквах16.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 159 Кроме пышного церемониала есть еще одна сто¬
 рона, действующая с неотразимой силой на чувство и
 воображение простых людей. Я говорю о мнимо сверхъ¬
 естественных событиях, о сношениях человека с неви¬
 димыми существами, о видениях и чудесах, играющих
 такую важную роль в бесчисленных средневековых ле¬
 гендах <...> В начале средних веков всякие чудеса
 и видения были особенно многочисленны; они твори¬
 лись на каждом шагу; единственно потому, что все
 были необразованны, все были расположены принимать
 за чудо каждое естественное событие в природе и в че¬
 ловеческой жизни, все рассказывали свои сны и гал¬
 люцинации, — все с жадностью слушали эти рассказы
 и, украсив их цветами собственной фантазии, пускали
 их дальше в общее обращение. Легенды составлялись
 тогда точно таким же образом, каким в наше прозаиче¬
 ское время вырабатываются в уездных городах чудо¬
 вищные сплетни. Легенда — та же сплетня, только ок¬
 рашенная в тот своеобразный фантастический колорит,
 который соответствовал умственным *« нравственным
 требованиям тогдашнего времени. Папа Григорий все¬
 ми своими силами содействовал процветанию всяких
 легенд, во-первых, потому, что человеческое легковерие
 было выгодно для могущества римской иерархии, а
 во-вторых, и потому, что он сам, как человек своего
 времени, обладал достаточной пылкостью воображения
 и слишком достаточной неразвитостью ума. В каком направлении производилась фабрикация
 легенд — это не трудно будет увидеть и понять из двух
 отдельных примеров. Остготский король Теодорих Ве¬
 ликий, царствовавший в Италии в начале VI века, был
 приверженцем арианской ереси. За это его ненавидело
 итальянское духовенство, которому поганый еретик не
 делал, однако же, никаких притеснений. В своих пере¬
 говорах с византийским императором Юстином Теодо¬
 рих а выражал, между прочим, следующие мысли:
 «Стремиться к господству над человеческой совестью—
 значит похищать то, что принадлежит одному богу. По
 самой природе вещей власть государей должна прояв¬
 ляться только в политическом управлении. Они имеют
 право наказывать только тех, которые нарушают об¬
 щественное спокойствие. Самая опасная ересь состоит
 в том, когда государь отделяется от некоторых из сво¬
Научно-атеистическая библиотека 160 их подданных за то, что их вера не сходится с его соб¬
 ственными религиозными понятиями». Если взять во внимание, что лишком через тыся¬
 чу лет после Теодориха Филипп II испанский довел
 своих нидерландских подданных до вооруженного вос¬
 стания, что Филипп III выгнал из Испании полезных
 и покорных мавров и что Людовик XIV еще позднее
 распорядился таким же образом с французскими про¬
 тестантами, если припомнить, что все эти и многие дру¬
 гие штуки делались в Европе по. религиозной вражде,
 то не трудно будет понять и оценить ум и характер ост¬
 готского короля, писавшего свое послание к Юстину в VI веке. Однако итальянское духовенство сочло необ¬
 ходимым составить против Теодориха заговор и завес¬
 ти тайные сношения с византийским правительством.
 Теодорих узнал все эти проделки. Начались аресты,
 допросы, пытки и казни. Преследование было направ¬
 лено не против религии, а против политического пре¬
 ступления. В заговоре был замешан папа. Теодорих
 посадил его в тюрьму и продержал его в заключении
 до его смерти. Вскоре после этих событий Теодорих
 умер, и тотчас после его кончины духовенство пустило
 в ход легенду, что черти утащили его душу в кратер
 вулкана Липари, считавшийся в то время отверстием
 геенны огненной. Кто же это видел? — Видел некий от¬
 шельник.— А не солгал ли сей отшельник? И находил¬
 ся ли он в здравом уме и в полной памяти? — Этих во¬
 просов никто себе не задавал, потому что поставить та¬
 кие вопросы значило бы обнаружить неуместную и
 предосудительную пытливость гордого ума. Легенда
 была, очевидно, выгодна для духовенства. Духовенство
 приняло рассказ отшельника благосклонно, а может
 быть, даже выдумало этот рассказ собственными сила¬
 ми, впустив в него особу отшельника, как подставное
 лицо. Духовенство сообщило этому рассказу обязатель¬
 ный авторитет, и через два-три десятилетия эта игри¬
 вая выдумка сделалась твердой истиной, назидатель¬
 ной для верующих и неприкосновенной для скептиков,
 если бы скептики осмелились только появиться и воз¬
 высить голос в VII или в VI столетии. Другая легенда, составленная позднее, еще откро¬
 веннее носит на себе печать фабриканта. Французские
 короли, постоянно страдавшие безденежьем, очень час-
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 193 все люди, искренно преданные благу человечества и
 возлагавшие свои надежды на стойкость и благоразу¬
 мие народных масс. Массы в то время были из рук вон
 плохи. Они могли прийти в неистовый восторг и дви¬
 нуться целыми ордами в Азию, послушавшись жалоб¬
 ных восклицаний какого-нибудь Петра Пустынника
 или Бернара, но спокойно и твердо стоять за созна¬
 тельно понятое право они были решительно неспособ¬
 ны. Впрочем, в природе не пропадает ни одна частица
 материи. А в истории человечества ни одна мысль, ни
 одна попытка, ни одна неудача и ни одна ошибка не
 остаются без последствий. Все это западает в умы лю¬
 дей, зреет и развивается в них незаметно и потом вдруг
 воплощается в новом перевороте или в новой бытовой
 форме. XVI Театром первой серьезной борьбы между папством
 и самостоятельным человеческим мышлением сделалась
 та самая земля, в которой влияние магометанской Ис¬
 пании породило поэзию трубадуров. Южная Франция
 в XII веке была богатой, промышленной и образован¬
 ной страной. Большие города ее пользовались самоуп¬
 равлением и вели обширную торговлю, в каждом из
 таких городов, в Монпелье, в Арле, в Тулузе, в Нар-
 бонне, в Безье, находились высшие училища, в которых
 превосходные еврейские ученые с большим успехом пре¬
 подавали медицину, несмотря на протесты и угрозы епис¬
 копов и монархов. Рыцари и благородные дамы занима¬
 лись стихоплетством, оказывали покровительство стран¬
 ствующим певцам и вовсе не были расположены пресле¬
 довать фанатической ненавистью ученых еврейских
 врачей или смотреть на испанских арабов как на гнус¬
 ное отродье сатаны. Достаточные горожане умели чи¬
 тать и писать и обнаруживали наклонность к умствен¬
 ным занятиям. Многие из них читали Библию и углуб¬
 лялись в серьезные размышления о несовершенствах
 церковной иерархии и о противоречии, существующем
 между образом жизни духовных лиц и точным смыслом
 евангелического учения. Агенты папства ловили и сжи¬
 гали тех людей, которые высказывали громко свои не¬
 скромные замечания, но всех было невозможно пере¬
 хватать и зажарить. Движение мысли распространи¬ 13—1889
Научно-атеистическая библиотека 194 лось, и число еретиков быстро увеличилось. Они пора¬
 жали римскую иерархию и серьезными аргументами и
 остроумными сатирами. Они увлекали за собой дво¬
 рянство и даже часть духовенства. Они говорили, что
 святость священника заключается не в его звании, а в
 нравственной чистоте его жизни, что богатство духо¬
 венства есть следствие и источник многих злоупотреб¬
 лений, что епископы не должны вмешиваться в войны
 и участвовать в кровопролитиях. Они отрицали чисти¬
 лище и продажу индульгенций. Они требовали, чтобы
 священное писание было переведено на народный язык
 и чтобы на этом же языке совершалось богослужение.
 Словом, реформа Лютера по своей идее была уже го¬
 това в XII столетии. Но остальная Европа в это время
 была непохожа на Южную Францию, и папе Иннокен¬
 тию III, вступившему на престол в 1198 году, без осо¬
 бенного труда удалось двинуть целую орду рыцарей,
 монахов и разбойников в цветущие земли провансальс¬
 ких вольнодумцев. В 1209 году начался знаменитый кре¬
 стовый поход против альбигойцев23; так называли ере¬
 тиков Южной Франции по имени города Альби; кресто¬
 носцы сделали свое дело как следует; богатство, про¬
 мышленность, поэзия, медицина, ересь —все потонуло в
 крови. Римская иерархия перепахала всю страну зано¬
 во и посеяла в ней свое семя так основательно, что в
 настоящее время Южная Франция может смело по¬
 хвастаться своим безукоризненным клерикализмом, сво¬
 ей яростной ненавистью к протестантам и своим глу¬
 боким невежеством. Во время революции прошлого
 столетия католическая реакция была особенно сильна в
 тех самых больших городах Южной Франции, в которых
 до крестового похода против альбигойцев развивалось
 реальное знание и вырастала свободная мысль. — Кле¬
 рикалы серьезно задумались над событиями XII века;
 смелое философствование отдельных личностей, быст¬
 рое распространение ересей в народных массах — все
 это было для них совершенно ново. Они сообразили, что
 пришла пора переменить тактику: держаться чисто от¬
 рицательных мер, то есть давить без разбору все про¬
 блески образования, — это было очень удобно в VI и в VII веке, но в XII и в XIII такая работа становилась
 уже затруднительной. Можно было задать страху ере¬
 тикам посредством поголовного истребления, но часто
Д. И. Писарев об атеизме, религии ■ церкви 195 прибегать к таким героическим средствам и одержи¬
 вать такие блестящие победы было опасно: нет той
 системы, которая могла бы постоянно поддерживать се¬
 бя конвульсивными потрясениями. Надо было измыс¬
 лить какую-нибудь машину, — такую, которая давила и
 извращала бы человеческий ум ровно, спокойно, пос¬
 тоянно, без открытой войны, без опустошения целых
 областей. Машина эта действительно была изобретена
 н пущена в ход в начале XIII века. Она состояла из
 трех главных частей, которые, однако, были очень
 тесно связаны между собою. Во-первых, нищенствующие
 ордена, во-вторых — церковная схоластика и, в-треть¬
 их— инквизиция. — Два фанатика, Франциск и Доми¬
 ник, основали в начале XIII века два монашеских ор¬
 дена, францисканцев и доминиканцев24; люди, поступа¬
 ющие в эти ордена, обязывались жить милостыней, от¬
 казываться от всякой роскоши, ходить по городам и
 селам и при каждом удобном случае говорить народу
 проповеди на народном языке. Посредством этих ор¬
 денов, разросшихся с изумительной быстротой, римская
 иерархия приобретала постоянное и очень сильное вли¬
 яние на низшие классы народа. Обязательная бедность
 францисканцев и доминиканцев зажимала рот тем ере¬
 тикам, которые обращали внимание народа на богатство
 и изнеженность римского духовенства. К словам абба¬
 тов или епископов, одетых в бархат и заплывших жи¬
 ром, народ мог относиться с предубеждением, он мог
 смотреть на этих людей как на чиновников, получаю¬
 щих огромное жалованье за свою службу. Но когда те
 же самые мысли высказывались человеком, перенося¬
 щим добровольно всякие лишения, тогда эти мысли
 должны были получить в глазах массы значительный
 вес. Тут вся наружность оратора говорила ясно, что он
 никем и ничем не может быть подкуплен. Но надо было
 устроить так, чтобы воодушевление этих нищих-ора-
 торов постоянно поддерживалось и подогревалось. Кро¬
 ме того, надо было строго наблюдать за тем, чтобы они
 не сбивались в сторону, чтобы они говорили действи¬
 тельно все то и только то, что, по соображениям рим¬
 ской иерархии, следовало говорить. В противном слу¬
 чае все их влияние на простой народ могло бы обра¬
 титься против папства, и, вместо того чтобы быть по¬
 лезнейшими защитниками папских принципов, они 13
Научно-атеистическая библиотека 196 могли сделаться их опаснейшими врагами. Чтобы за¬
 страховать нищенствующих монахов от ереси, римская
 иерархия ухитрилась направить все их умственные си¬
 лы к бесконечным диалектическим турнирам схоласти¬
 ческого богословия. Вся философия и все богословие
 средневековой Европы называется в настоящее время
 схоластикой. Само слово схоластика не заключает в се¬
 бе никакого порицательного значения. Оно происходит
 от латинского слова «schola», что значит «школа». Фи¬
 лософия и богословие тех времен называются школь¬
 ными по той причине, что они господствовали в тог¬
 дашних школах. Но та схоластика, которую старался
 развивать Рим, носит на себе совершенно особенную
 печать. Ее типическое свойство заключается в том, что
 результат, к которому обязан прийти мыслитель, всегда
 известен заранее. Например, Абеляр, не имевший ниче¬
 го общего с той специальной схоластикой, которую
 взлелеяли клерикалы, написал очень неприятную для
 Рима книгу под заглавием: «Sic et поп» («Да и нет»).
 В этой книге он доказывает, что сочинения многих
 церковных писателей, считавшихся непогрешимыми, за¬
 ключают в себе огромное количество внутренних про¬
 тиворечий, что эти писатели противоречат друг другу
 на каждом шагу, что об одном и том же -вопросе они
 говорят и да, и нет. <...> Настоящий схоластик дол¬
 жен был взяться за дело совершенно иначе. Еще не
 раскрывая ни одной книги, он уже знал твердо, что в
 таких-то писателях никаких противоречий быть не мо¬
 жет. Этот вывод стоял непоколебимо, и к нему он дол¬
 жен был непременно прийти в конце своего исследова¬
 ния. Значит, все дело его состояло в том, чтобы по¬
 средством диалектических маневров примирить все
 крайности, даже и такие, которые никак не могут при¬
 мириться. Если один авторитет говорит: «да», а другой:
 «нет», то схоластик должен доказать, что оба правый
 что оба между собою согласны. Чтобы устроить такой
 фокус, схоластик, разумеется, должен напустить такого
 тумана, который отнял бы у слушателей и учителей
 всякую возможность понимать различие между да и
 нет. Так схоластики и поступали действительно. У до¬
 миниканцев величайшим искусником по части напус-
 кания тумана считался Фома Аквинский, живший в
 XIII веке и наполнивший своими диалектическими хитро¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 197 сплетениями двадцать три фолианта. У францисканцев
 нашелся свой искусник, Дунс Скот (то есть шотлан¬
 дец), живший в одно время с Фомою, но написавший
 только двадцать фолиантов. <...> Скотисты с фомис-
 тами очень горячо спорили, причем спорящие стороны
 с замечательным искусством прикидывались, будто по¬
 нимают друг друга. Иногда спор переходил в драку, и
 тогда взаимное понимание становилось уже непритвор¬
 ным. Цель римской иерархии достигалась, умственные
 силы горячих фанатиков вертелись в заколдованном
 кругу, воспламенялись в безвыходных спорах, отвлека¬
 лись от опасного вольнодумства и устремлялись против
 всех не-фомистов или не-скотистов со всей энергией
 бестолково-полемического задора. Доминиканцы ут¬
 верждали совершенно серьезно, что прочитать книги Фо¬
 мы Аквинского — значит проглотить всю человеческую
 мудрость. Доминиканцы были самым надежным воин¬
 ством папы, гораздо надежнее францисканцев. Поэтому
 папа Григорий IX поручил им хватать, судить, пытать и
 жечь всех еретиков. Инквизиция была изобретена са¬
 мим Домиником, и духовные дети этого великого пала¬
 ча сделались инквизиторами. Опираясь на нищенствующих монахов, на усовер¬
 шенствованную схоластику, на шпионов и палачей свя¬
 щенной инквизиции, папство смело и бодро вступило в
 борьбу с пробуждающимся самосознанием средневеко¬
 вого человека, у которого не было никаких орудий,кро¬
 ме мысли и воли. В XIII веке папство, раздавившее аль¬
 бигойцев, было всесильно. Долго ли продолжалось это
 могущество и каким образом европейская мысль стара¬
 лась завоевать себе самостоятельность, об этом я по¬
 говорю довольно подробно в отдельной статье, под
 особым заглавием («Умственный перелом в жизни сред¬
 невековой Европы». Том IV, стр. 377)25.
Реалисты Мне кажется, что в русском обществе начинает
 вырабатываться в настоящее время совершенно само¬
 стоятельное направление мысли. Я не думаю, чтобы это
 направление было совершенно ново и вполне ориги¬
 нально; оно непременно обусловливается тем, что было
 до него, и тем, что его окружает; оно непременно заим¬
 ствует с различных сторон то, что соответствует его по¬
 требностям; в этом отношении оно, разумеется, подхо¬
 дит вполне под тот общий естественный закон, что в
 природе ничто не возникает из ничего. Но самостоя¬
 тельность этого возникающего направления заключает¬
 ся в том, что оно находится в самой неразрывной свя¬
 зи с действительными потребностями нашего общества.
 Это направление создано этими потребностями и толь¬
 ко благодаря им существует и понемногу развивается.
 Когда наши дедушки забавлялись мартинизмом, масон¬
 ством1 или вольтерьянством, когда наши папеньки уте¬
 шались романтизмом, байронизмом или гегелизмом,
 тогда они были похожи на очень юных гимназистов,
 которые во что бы то ни стало стараются себя уверить,
 что чувствуют неодолимую потребность затянуться пос¬
 ле обеда «репкою папироскою. У юных гимназистов су¬
 ществует на самом деле потребность казаться взрос¬
 лыми людьми, и эта потребность вполне естественна и
 законна, но все-таки самый процесс курения не имеет
 ни малейшей связи с действительными требованиями
 их организма. Так было и с нашими ближайшими пред¬
 ками. Им было очень скучно, и у них существовала
 действительная потребность занять мозги какими-ни¬
 будь размышлениями, но пачему выписывался из-за
 границы мартинизм, или байронизм, или гегелизм — на
 этот вопрос не ищите ответа в органических потребнос¬
 тях русских людей. <...> Теперь, по-видимому, дело
 пошло иначе. <...>Мы теперь знаем, что делаем, и
 можем дать себе отчет, почему мы берем именно это,
 а не другое. После окончания Крымской войны родилась и бы-
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 199 стро выросла наша обличительная литература. Она бы¬
 ла очень слаба и ничтожна и даже очень близорука, но
 ее рождение было явлением совершенно естественным
 и вполне органическим. Удар вызвал ощущение боли,
 и вслед за тем явилось желание отделаться от этой бо¬
 ли. Обличение направилось, конечно, на те стороны на¬
 шей жизни, которые всем мозолили глаза <...> Мы
 видели и до сих пор видим перед собою два громад¬
 ных факта, из которых вытекают все наши отдель¬
 ные неприятности и огорчения. Во-первых, мы бедны,
 а во-вторых, глупы. Эти слова нуждаются, конечно,
 в дальнейших пояснениях. Мы бедны — это значит, что
 у нас, сравнительно с общим числом жителей, мало
 хлеба, мало мяса, мало сукна, мало полотна, мало
 платья, обуви, белья, человеческих жилищ, удобной ме¬
 бели, хороших земледельческих и ремесленных орудий,
 словом, всех продуктов труда, необходимых для под¬
 держания жизни и для продолжения производительной
 деятельности. Мы глупы — это значит, что огромное
 большинство наших мозгов находится почти в полном
 бездействии и что, может быть, одна десятитысячная
 часть наличных мозгов работает кое-как и вырабаты¬
 вает в двадцать раз меньше дельных мыслей, чем
 сколько она могла бы выработать при нормальной и
 нисколько не изнурительной деятельности. <...> Само
 собою разумеется, что наша умственная бедность не со¬
 ставляет неизлечимой болезни. Мы — не идиоты и не
 обезьяны по телосложению, но мы — люди кавказской
 расы, сидевшие сиднем, подобно нашему милому Илье
 Муромцу, и, наконец, ослабившие свой мозг этим про¬
 должительным и вредным бездействием. Надо его за¬
 шевелить, и он очень быстро войдет в свою настоящую
 силу. Оно, конечно, надо, но ведь вот в чем беда: мы
 бедны, потому что глупы, и мы глупы, потому что бед¬
 ны. Змея кусает свой хвост и изображает собою эмбле¬
 му вечности, из которой нет выхода. Шарль Фурье го¬
 ворит совершенно справедливо, что главная сила всех
 бедствий современной цивилизации заключается в этом
 проклятом cercle vicieux*. Чтобы разбогатеть, надо хоть
 немного улучшить допотопные способы нашего земле¬
 дельческого, фабричного я ремесленного производства, * * • • Cercle vicieux (франц.) — порочный круг. — Сост.
Научно-атенстичсская библиотека 200 То есть надо поумнеть; а поумнеть некогда, потому что
 окружающая бедность не дает вздохнуть. Вот тут и
 вертись, как знаешь. Есть, однако, возможность пробить
 этот заколдованный круг в двух местах. Во-первых,
 известно, что значительная часть продуктов труда пе¬
 реходит из рук рабочего населения в руки непроизво¬
 дящих потребителей. Увеличить количество продуктов,
 остающихся в руках производителя, — значит умень¬
 шить его нищету и дать ему средства к дальнейшему
 развитию. (...) Во-вторых, можно действовать на непро¬
 изводящих потребителей, но, конечно, надо действовать
 на них не моральною болтовней, а живыми идеями
 <...> Те люди, которые, по своему положению, могут
 и, по своему личному характеру, желают работать
 умом, должны расходовать свои силы с крайнею осмот-
 рительностию и расчетливостию <...> Такая экономия
 умственных сил необходима везде и всегда, потому что
 человечество еще нигде и никогда не было настолько
 богато деятельными умственными силами, чтобы поз¬
 волять -себе в расходовании этих сил малейшую расто¬
 чительность. Между тем расточительность всегда и вез¬
 де была страшная, и оттого результаты до сих пор по¬
 лучались самые жалкие. <...> Но чтобы соблюдать та¬
 кую экономию, надо прежде всего уяснить себе до по¬
 следней степени ясности, что полезно обществу и что
 бесполезно. <...> В этом и заключается то самостоя¬
 тельное направление мысли, которое, по моему мне¬
 нию, вырабатывается в современном русском обществе.
 Если это направление разовьется, то заколдованный
 круг будет пробит. II <...> Я думаю, что наша литература могла бы
 принести очень много пользы, если бы она тщательно
 подметила и основательно разоблачила различные про¬
 явления мартышкина труда, свирепствующего в нашем
 обществе и отравляющего нашу умственную жизнь.
 Кое-что в этом направлении уже сделано; но вся зада¬
 ча, во всей своей целости, чрезвычайно обширна, многие
 ее стороны совсем не затронуты, и, вероятно, пройдет
 еще много лет и потратится много усиленного труда,
 прежде чем общество начнет ясно сознавать свою соб¬
 ственную пользу. <...>
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 201 IV <...> Вполне последовательное стремление к
 пользе называется реализмом и непременно обусловли¬
 вает собою строгую экономию умственных сил, то есть
 постоянное отрицание всех умственных занятий, не при¬
 носящих никому пользы. Реалист постоянно стремится
 к пользе и постоянно отрицает в себе и других такую
 деятельность, которая не дает полезных результатов.
 <...> VI Человек, действительно имеющий какие-
 нибудь убеждения, только оттого и держится этих
 убеждений, что считает их истинными. Он, быть может,
 ошибается; быть может, он заметит со временем свою
 ошибку и тогда, разумеется, тотчас переменит в своих
 убеждениях то, что окажется несогласным с истиною;
 но покуда он не увидит ясно несостоятельность своих
 мнений, пока эти мнения не разбиты ни фактами дей¬
 ствительной жизни, ни очевидными доказательствами
 противников, до тех пор он думает по-своему, считает
 свои идеи верными, дёржится за них твердо и, из чис¬
 той любви к своим ближним, чувствует желание изба¬
 вить их от того, что он, справедливо или несправедли¬
 во, считает заблуждением. <...> XV <...> Наши инстинкты, наши бессознательные
 влечения, наши беспричинные симпатии и антипатии,
 словом, все движения нашего внутреннего мира, в ко¬
 торых мы не можем дать себе ясного и строгого отчета
 и которые мы не можем свести к нашим потребностям
 или к понятиям вреда и пользы, — все эти движения,
 говорю я, захвачены нами из прошедшего, из той поч¬
 вы, которая нас выкормила, из понятий того общества,
 среди которого мы развились и жили.<...> Что нра¬
 вится намV безотчетно, то нравится нам только потому,
 что мы к нему привыкли. Если эта безотчетная симпа¬
 тия не оправдывается суждением нашей критической
 мысли, то, очевидно, эта симпатия тормозит наше умст¬
 венное развитие. Если в этом столкновении победит трез¬
Научно-атенстнческая библиотека 202 вый ум, — мы подвинемся вперед, к более здравому, то
 есть к более общеполезному взгляду на вещи <...>. Эстетика, безотчетность, рутина, привычка — это
 все совершенно равносильные понятия. Реализм, созна¬
 тельность, анализ, критика и умственный прогресс —
 это также равносильные понятия, диаметрально проти¬
 воположные первым. Чем больше мы даем простора
 нашим безотчетным влечениям... тем пассивнее стано¬
 вятся наши отношения к окружающим условиям жизни,
 тем окончательнее и безвозвратнее наша умственная
 самостоятельность поглощается и порабощается бес¬
 смысленными влияниями нашей обстановки. <...> XXIV <...> Человек, прикоснувшийся рукою к древу
 познания добра и зла, никогда не сумеет и, что всего
 важнее, никогда не захочет возвратиться в раститель¬
 ное состояние первобытной невинности. Кто понял и
 прочувствовал до самой глубины взволнованной души
 различие между истиною и заблуждением, тот, волею
 и неволею, в каждое из своих созданий будет вклады¬
 вать идеи, чувства и стремления вечной борьбы за
 правду. <...> XXX Природа дала вам живой ум и сильную
 любознательность. Но самые превосходные дары при¬
 роды остаются мертвым капиталом, если вы живете
 в таком обществе, в котором еще не зародилась умст¬
 венная деятельность. Те вопросы, которые на каждом
 шагу задает себе ваш пытливый ум, остаются без отве¬
 та; энергия ваша истрачивается на множество мелких
 и бесплодных попыток проникнуть в затворенную об¬
 ласть знания; вы понемногу слабеете, тупеете, мельча¬
 ете и, наконец, миритесь с вашим невежеством, как с
 неизбежным злом, которое", наконец, перестает даже
 тяготить вас. В нашем обширном отечестве было очень
 много гениальных самородков, проживших жизнь без
 труда и без знания по той простой причине, что негде,
 не у кого и некогда было выучиться уму-разуму. Веро¬
 ятно, такие печальные случаи повторяются довольно
 часто и в наше время, потому что Россия велика, а
 светильников в ней немного. Стало быть, если вы про¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 203 летарий и если вам посчастливилось наткнуться или
 удалось отыскать такой светильник, который уяснил
 вам смысл и цель человеческого существования, то вы
 должны задать себе вопрос: какими средствами заж¬
 жен этот спасительный светильник? и какими материа¬
 лами поддерживается его горение? Все богатст¬
 во общества без исключения заключается в его трул\
 Часть этого труда, теми или другими средствами, отде¬
 ляется на то, чтобы создавать в обществе умственный
 капитал. Ясное дело, что этот умственный капитал дол¬
 жен приносить обществу хорошие проценты, иначе об¬
 щество будет постоянно терпеть убытки и постоянно
 приближаться к окончательному разорению. Примеры
 таких разорений уже бывали в истории. Такое разоре¬
 ние называется падением цивилизации <...> XXXI Человеческий труд весь целиком основан на науке.
 Мужик знает, когда надо сеять хлеб, когда жать или
 косить, на какой земле может родиться хлеб и какого
 снадобья надо подбавить в землю, чтобы урожай был
 обильнее. Все это он знает очень смутно и в самых об¬
 щих чертах, но тем не менее это — зародыши пауки,
 первые попытки челсзвека уловить тайны живой приро¬
 ды. В свое время эти простые наблюдения человека над
 особенностями земли, воздуха и растений были вели¬
 кими и чрезвычайно важными открытиями; именно по
 своей важности они сделались общим достоянием тру¬
 дящейся массы; они навсегда слились с жизнью, и в
 этом отношении они оставили далеко за собою все по¬
 следующие открытия, более замысловатые и до сих пор
 еще не успевшие пробить себе дорогу в трудовую жизнь
 простого и бедного человека. В настоящее время физи¬
 ческий труд и наука, на всем пространстве земного ша¬
 ра, находятся между собою в полном разрыве. Физиче¬
 ский труд пробавляется до сих пор теми жалкими на¬
 чатками науки, которые выработаны человеческим умом
 в доисторические времена; а наука в это время накоп¬
 ляет груды великих истин, которые остаются почти
 бесплодными, потому что масса не умеет ни понимать
 их, ни пользоваться ими. Читатель мой, вероятно, привык читать и слышать,
 что девятнадцатый век есть век промышленных чудес;
Научно-атеистическая библиотека 204 вследствие этого читателю покажутся странными мои
 слова о разрыве между физическим трудом и наукою.
 Да, точно. Люди понемногу начинают браться за ум, но
 они берутся за него так вяло и так плохо, что мои сло¬
 ва о разрыве никак не могут считаться анахронизмом.
 Промышленными чудесами решительно не следует
 обольщаться. Паровоз, пароход, телеграф — все это
 штуки очень хорошие и очень полезные, но существова¬
 ние этих штук доказывает только, что есть на свете
 правительства и акционерные компании, которые пони¬
 мают пользу и важное значение подобных открытий.
 Русский мужик едет по железной дороге; купец теле¬
 графирует другому купцу о какой-нибудь перемене цен.
 Мужик размышляет, что славная эта штука чугунка;
 купец тоже философствует, что оченно хитро устроена
 эта проволока. Но скажите на милость: пробуждают ли
 эти промышленные чудеса самодеятельность мысли в
 головах мужика и купца? Проехал мужик по чугунке,
 воротился в свою курную избу и по-прежнему ведет
 дружбу с тараканами, по-прежнему лечится нашепты¬
 ваниями знахарки и по-прежнему обрабатывает допо¬
 топными орудиями свою землю, которая по-прежнему
 остается разделенною на три клина — озимый, яровой
 и пар. А купец, отправив телеграфическую депешу, по-
 прежнему отбирает силою у своих детей всякие книги
 и по-прежнему твердо убежден в том, что торговать без
 обмана — значит быть сумасшедшим человеком и стре¬
 миться к неизбежному разорению. Паровоз и телеграф
 пришиты снаружи к жизни мужика и купца, но они
 нисколько не срослись с их полудикою жизнью. Когда простой человек, оставаясь простым и тем¬
 ным человеком, входит в близкие и ежедневные -сноше¬
 ния с промышленными чудесами, тогда его положение
 становится уже из рук вон плохо. Посмотрите, в каких
 отношениях находятся между собою фабричная машина
 и фабричный работник. Чем сложнее и великолепнее
 машина, тем тупее и беднее работник. На фабрике яв¬
 ляются два совершенно различные вида человеческой
 породы: один вид господствует над природою и силою
 своего ума подчиняет себе стихии; другой вид находит¬
 ся в услужении у машины, не умеет понять ее слож¬
 ное устройство и даже не задает себе никаких вопросов
 о ее пользе, о ее цели, о ее влиянии на экономическую
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 205 жизнь общества. До вопросов ли тут, когда надо под-
 кладывать уголь под котел или ежеминутно открывать
 и закрывать какой-нибудь клапан? И таким образом
 машина, изобретенная знающим человеком, подавляет
 незнающего человека, подавляет потому, что между на¬
 укою, с одной стороны, и трудящеюся массою, с другой
 стороны, лежит широкая бездна, которую долго еще не
 ухитрятся завалить самые великие и самые человеко¬
 любивые мыслители. Если работник так мало развит,
 что у него нет сознательного чувства самосохранения,
 то машина закабалит этого работника в самое безвы¬
 ходное рабство, в то рабство, которое основано на ум¬
 ственной и вещественной бедности порабощаемой лич¬
 ности. Машины должны составлять для человечества
 источник довольства и счастья, а на поверку выходит
 совсем другая история: машины родят пауперизм, то
 есть хроническую и неизлечимую бедность. А почему
 это происходит? Потому что машины, как снег на го'-
 лову, сваливаются из высших сфер умственного труда
 в такую темную и жалкую среду, которая решительно
 ничем не приготовлена к их принятию. Простой работ¬
 ник слишком необразован, чтобы сделаться сознатель¬
 ным повелителем машины; поэтому он немедленно
 становится ее рабом. Видите таким образом, что про¬
 мышленные чудеса превосходно уживаются с тем пе¬
 чальным и страшным разрывом, который существует
 между наукою и физическим трудом. Век машин требует непременно добровольных ас¬
 социаций между работниками, а такие разумные ассо¬
 циации возможны только тогда, когда работники нахо¬
 дятся уже на довольно высокой степени умственного
 развития. Если же работники, сталкиваясь с 'машина¬
 ми, продолжают действовать врассыпную, то в рабочем
 населении развиваются немедленно с изумительною
 силою и быстротою бедность, тупость и деморализа¬
 ция. <...> И такие трагические недоразумения между нау¬
 кою и жизнью будут повторяться до тех пор, пока не
 прекратится гибельный разрыв между трудом мозга и
 трудом мускулов. Пока наука не перестанет быть бар¬
 скою роскошью, пока она не сделается насущным хле¬
 бом каждого здорового человека, пока она не проник¬
 нет в голову ремесленника, фабричного работника и
Научно-атенстнческая библиотека 206 простого мужика, до тех пор бедность и безнравствен¬
 ность трудящейся массы будут постоянно усиливаться,
 несмотря ни на проповеди моралистов, ни на подаяния
 филантропов2, ни на выкладки экономистов, ни на тео¬
 рии социалистов. Есть в человечестве только одно зло—
 невежество; против этого зла есть только одно лекар¬
 ство — наука; но это лекарство надо принимать не го¬
 меопатическими дозами, а ведрами и сороковыми боч¬
 ками. Слабый прием этого лекарства увеличивает стра¬
 дания больного организма. Сильный прием ведет за
 собою радикальное исцеление. Но трусость человечес¬
 кая так велика, что спасительное лекарство считается
 ядовитым. XXXII Надо распространять знания — это ясно и несом¬
 ненно. Но как распространять? — вот вопрос, который,
 заключая в себе всю сущность дела, никак не может
 считаться окончательно решенным. Взять в руку азбу¬
 ку и пойти учить грамоте мещан и мужиков — это, ко¬
 нечно, дело доброе; но не думаю я, чтобы эта филант¬
 ропическая деятельность могла привести за собою то
 слияние науки с жизнью, которое может и должно спа¬
 сти людей от бедности, от предрассудков и от пороков.
 Во-первых, все труды частных лиц по делу народного
 образования до сих пор носят на себе или чисто фи¬
 лантропический, или нагло-спекулятивный характер. Во-
 вторых, всякая школа, а народная тем более, имеет за¬
 мечательную способность превращать самую живую нау¬
 ку в самый мертвый учебник или в самую приторную
 хрестоматию. Чистая филантропия проявлялась у нас в
 тех школах, в которых преподаватели занимались своим
 делом бесплатно. Наглая спекуляция свирепствует до
 сих пор в тех книжках для народа, которые продаются
 по пятачку и по три копейки. Об этом послед¬
 нем явлении распространяться не стоит, потому что
 каждая из подобных книжек собственною наружностью
 кричит достаточно громко о своей непозволительной
 гнусности. Но о филантропии поговорить не мешает Нет того доброго дела, за которое в разных мес¬
 тах и в разные времена не ухватывалась бы филантро¬
 пия; и нет того предприятия, в котором филантропия не
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 207 потерпела бы самого полного поражения. Характерис¬
 тический признак филантропии заключается в том, что,
 встречаясь с каким-нибудь видом страдания, она ста¬
 рается поскорее укротить боль, вместо того чтобы дей¬
 ствовать против причины болезни. <...> Что филант¬
 ропия русского купечества плодит нищих, которых со¬
 держание лежит тяжелым бременем на трудящейся
 массе, это всем известно. А что бросить грош нищему
 гораздо легче, чем задумываться над причинам« ни¬
 щенства, это тоже не подлежит сомнению. Люди, посвящавшие свои силы и свое время пре¬
 подаванию в народных школах, по чистоте стремлений
 и по высоте умственного развития стояли, конечно, не¬
 измеримо выше нищелюбивых купцов. Но, надо сказать
 правду, они были так же недальновидны, как и все ос¬
 тальные филантропы. Они видели зло — невежество. Не
 вглядываясь в глубокие причины этого зла, они сейчас,
 при первой возможности, схватились за лекарство. На¬
 род ничего не знает; ну, значит, надо учить народ. Рас¬
 суждение это поверхностно и ошибочно. Почему народ
 ничего не знает? Во-первых, потому, что ему неудобно
 было учиться; мешало крепостное право. Допустим, что
 в настоящее время обстоятельства изменились; явилась
 возможность учиться. Но одной возможности еще недо¬
 статочно. <...> Если нет побудительной причины, то
 и филантропическое преподавание останется бесплод¬
 ным; а если есть побудительная причина, то народ сам
 выучится всему, что ему действительно необходимо
 знать, то есть всему, что может доставить ему в жизни
 какие-нибудь осязательные выгоды. <...>■ Знание,
 взлелеянное каждым отдельным учеником с страстною
 и сознательною любовью, будет, разумеется, неизмери¬
 мо прочнее, живучее и способнее к дальнейшему раз¬
 витию, чем то знание, которое методически и система¬
 тически вливается учителем в пассивные головы рав¬
 нодушных школьников. Как вы думаете: кто богаче, тот
 ли человек, который сам выработал тысячу рублей,
 или тот, которому вы подарили две тысячи? Что каса¬
 ется до меня, то я, в обиду всем правилам арифметики,
 скажу смело, что первый гораздо богаче второго. —
 Стало быть, чтобы дать простым людям те выгоды, ко¬
 торые доставляются образованием, надо создать ту по¬
 будительную причину, о которой я говорил выше. То
Научно-атеистическая библиотека 208 есть надо сделать так, чтобы во всей русской жизни
 усилился запрос на умственную деятельность. Итак, повторяю вопрос, поставленный в начале
 этой главы: каким же образом надо распространять
 знания? А -вот ответ на этот вопрос: пусть каждый че¬
 ловек, способный мыслить и желающий служить обще¬
 ству, действует собственным примером и своим непо¬
 средственным влиянием в том самом кружке, в кото¬
 ром он живет постоянно, и на тех самых людей, с ко¬
 торыми он находится в ежедневных сношениях. <..•>
 Эта деятельность 'внутри собственного кружка хмногим
 нетерпеливым людям покажется чрезвычайно скромною
 и даже мизерною; я согласен с тем, что в такой дея¬
 тельности нет ничего эффектного и блестящего. Но
 именно поэтому-то она и хороша. <...> Только дея¬
 тельность, лишенная всякого блеска и эффекта, может
 повести за собою прочные результаты. Такая деятель¬
 ность по своей наружной мизерности не возбуждает
 против себя филистерских стенаний, а под конец и
 окажется, что младшие братья и дети самых заклятых
 филистеров сделались реалистами и прогрессистами. Весь ход исторических событий всегда и везде
 определялся до сих пор количеством и качеством умст¬
 венных сил, заключающихся в тех классах общества,
 которые не задавлены нищетою и физическим трудом.
 Когда общественное мнение пробудилось, тогда уже
 очень крупные эксцентричности в исторической жизни
 становятся крайне неудобными и даже невозможными,
 хотя бы общественное мнение и не имело еще никакого
 определенного органа для заявления своих требований.
 Общественное мнение, если оно действительно сильно и
 разумно, просачивается даже в те закрытые лаборато¬
 рии, в которых приготовляются исторические события.
 Искусные химики, работающие в этих лабораториях,
 сами живут все-таки в обществе и незаметно для са¬
 мих себя пропитываются теми идеями, которые носят¬
 ся в воздухе. Нет той личности и той замкнутой корпо¬
 рации, которые могли бы считать себя вполне застра¬
 хованными против незаметного и нечувствительного
 влияния общественного мнения. Иногда общественное
 мнение действует на историю открыто, механическим
 путем. Но, кроме того, оно действует еще химическим
 образом, давая незаметно то или другое направление
Д. И. Писарев об атеизме, рслшии и церкви 209 мыслям самих руководителей. Таким образом, даже ис¬
 торические события подчиняются до некоторой степениг
 общественному мнению. Переворотов в истории было очень много; падали
 и политические и религиозные формы; но господство
 капитала над трудом вышло из всех переворотов в пол¬
 нейшей неприкосновенности. Исторический опыт и про¬
 стая логика говорят нам с одинаковою убедительностью,
 что умные и сильные люди всегда будут одерживать
 перевес над слабыми и тупыми или притупленными. По¬
 этому возмущаться против того факта, что образован¬
 ные и достаточные классы преобладают над трудящею¬
 ся массою, значило бы стучаться головою в несокруши¬
 мую >и непоколебимую стену естественного закона. Один
 класс может сменяться другим классом, как, например,
 во Франции родовая аристократия сменилась богатою
 буржуазиею, но закон остается ненарушимым. Значит,
 при встрече с таким неотразимым проявлением естест¬
 венного закона надо не возмущаться против него, а,
 напротив того, действовать так, чтобы этот неизбежный
 факт обратился на пользу самого народа. <...> Раз¬
 будить общественное мнение и сформировать мысля¬
 щих руководителей народного труда — значит открыть
 трудящемуся большинству дорогу к широкому и плодо¬
 творному умственному развитию. <...> XXXIII В науке, и только в ней одной, заключается та си¬
 ла, которая, независимо от исторических событий, мо¬
 жет разбудить общественное мнение и сформировать
 мыслящих руководителей народного труда. Если наука,
 в лице своих лучших представителей, примется за ре¬
 шение этих двух задач и сосредоточит на них все свои
 силы, то губительный разрыв между наукою и физиче¬
 ским трудом прекратится очень скоро, и наука в течение
 каких-нибудь десяти или пятнадцати лет подчинит все
 отрасли физического труда своему прочному, разумно¬
 му и благодетельному влиянию. Но я уже заметил в
 предыдущей главе, что всякая школа обыкновенно пре¬
 вращает живую науку в мертвый учебник. Ученик явля¬
 ется в школе пассивным лицом. Научные истины лежат 14—1889
Научно-атеистическая библиотека 210 в его голове без движения, в том самом виде, в котором
 они положены туда преподавателем или руководст¬
 вом. Кто дорожит жизнью мысли, тот знает очень хо¬
 рошо, что настоящее образование есть только са¬
 мообразование и что оно начинается только с той
 минуты, когда человек, распростившись навсегда со
 всеми школами, делается полным хозяином своего вре¬
 мени и своих занятий. Университет только в том отно¬
 шении и лучше других школ, что он предоставляет уча¬
 щемуся гораздо больше самостоятельности. Но если
 вы, окончивши курс в университете, отложите всякое
 попечение о вашем дальнейшем образовании, то вы по
 гроб жизни останетесь очень необразованным человеком.
 <...> Надо учиться в школе, но еще гораздо больше
 надо учиться по выходе из школы, и это второе уче¬
 ние, по своим последствиям, по своему влиянию на че*
 ловека и на общество, неизмеримо важнее первого. Что читает общество и как оно относится к
 своему чтению, то есть видит ли оно в нем препровож¬
 дение времени или живое и серьезное дело, — вот во¬
 просы, которые прежде всего должен себе поставить
 человек, желающий внести науку в жизнь. <...> Яр¬
 кость таланта и сила убеждения могут сделать то, что в
 обществе, всегда смотревшем на книгу как на некото¬
 рую игру облагороженного вкуса, зародится серьезный
 взгляд на чтение и возникнет законная потребность
 прикидывать мерку чистой и светлой идеи к сделкам
 и проделкам действительной жизни. Общество начнет
 понемногу понимать, что умные мысли кладутся на бу¬
 магу не для того, чтобы оставаться в хороших книж¬
 ках. — Умиляешься, друг любезный, над хорошею кни¬
 жкою, так не слишком пакости же и в жизни! Благодаря Гоголю, Белинскому, Некрасову, Тур¬
 геневу, Достоевскому, Добролюбову и немногим дру¬
 гим, очень замечательным ц добросовестным писателям
 наше общество уже додумалось до этого умозаключе¬
 ния. Стена между книжною мыслью и действительною
 жизнью пробита навсегда. Мысль писателя смотрит на
 действительную жизнь, а жизнь понемногу всасывает
 в себя питательные элементы теоретической мысли. То,
 что сделано на этом пути нашими предшественниками,
 значительно облегчает собою задачу современных пи¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 21V сателей. Есть уже точка опоры, с которой мож¬ но начать дело сближения между теоретическим зна¬
 нием и вседневною жизнью. Общество уже не прочь от
 того, чтобы видеть в чтении путь к самообразованию, а
 в самообразовании — путь к практическому благоразу¬
 мию и совершеннолетию. Давайте обществу материа¬
 лы — оно их возьмет, и воспользуется ими, и скажет
 вам спасибо; но давайте непременно. Само собою, без
 содействия литературных посредников общество не в
 силах пойти за материалами, разрыть их громаду, вы¬
 брать и усвоить себе именно то, что ему необходимо.
 Общество уже любит и уважает науку; но эту науку
 все-таки надобно популяризировать, и популяризиро¬
 вать с очень большим уменьем. Можно сказать без ма¬
 лейшего преувеличения, что популяризирование наук»
 составляет самую важную, всемирную задачу нашего ве¬
 ка. Хороший популяризатор, особенно у нас в России,
 может принести обществу гораздо больше пользы, чем
 даровитый исследователь. Исследований и открытий в
 европейской науке набралось уже очень много. В высших
 сферах умственной аристократии лежит огромная мас¬
 са идей, надо теперь все эти идеи сдвинуть с места, на¬
 до разменять их на мелкую монету и пустить их в об¬
 щее обращение. <...> Это сближение мыслителей с
 обществом непременно поведет за собою сближение
 общества с народом <...>. Необходимость популяризировать науку до такой
 степени очевидна, что, кажется, и распространяться об
 этом не следует. Не значит ли это унижать великую
 истину риторическими декламациями? Нет, совсем не
 значит. У нас и великие истины еще требуют доказа¬
 тельств.— У нас один писатель, и притом из молодых»
 притом бывший студент естественного факультета, до¬
 казывал недавно очень горячо и даже с некоторым оз¬
 лоблением, что науку незачем популяризировать и что
 таким делом могут заниматься только шарлатаны и
 верхогляды. Популяризатор непременно должен быть худож¬
 ником слова, и высшая, прекраснейшая, самая челове¬
 ческая задача искусства состоит именно в том, чтобы
 слиться с наукою и, посредством этого слияния, дать
 науке такое практическое могущество, которого она не
 могла бы приобрести исключительно своими собст¬ 14*
Научно-атеистическая библиотека 212 венными средствами. Наука дает материал художест¬
 венному произведению, в котором все — правда и все—
 красота; самая смелая фантазия не может ничего при¬
 думать. Такие художественные произведения человек
 создаст еще впоследствии, когда он много поумнеет и
 еще очень -многому выучится; но робкие попытки, пре¬
 восходные для нашего времени, существуют в этом роде
 и теперь. Я могу указать на огромную книгу Брема
 «Иллюстрированная жизнь животных» Невоз¬ можно представить себе, какое море живой мысли и
 свежего чувства хлынет вместе с этою книгою в умы
 всего читающего человечества. Если неразвитость общества требует, чтобы наука
 являлась перед ним в арлекинском костюме, с погре¬
 мушками и с бубенчиками, — это не беда. Такой мас¬
 карад нисколько не унижает науку. Дельная и верная
 мысль все-таки останется дельною и верною. А если
 этой мысли, чтобы проникнуть в сознание общества, на¬
 до украситься прибаутками и подернуться щедринскою
 игривостью, пускай украшает и подергивается. Глав¬
 ное дело — проникнуть, а через какую дверь и какою
 походкою — это решительно все равно. <...> Иные читатели скажут, что все это вздор, что
 русская публика может читать серьезные книги и ста¬
 тьи без малейшей приправы арлекинства. Но я отвечу
 на это: господа, говорите за себя! Есть люди, стоящие
 ниже вас по развитию, и эти люди читают только то,
 что их забавляет, и они составляют в читающей массе
 большинство.<..> Но само собою разумеется, что ар-
 лекинствовать надо с большим, с очень большим умень¬
 ем. Играй и кувыркайся, как хочешь, bi своем изложе¬
 нии, но держи ухо востро, ни на одну секунду не теряй
 равновесия и ни под каким видом не допускай ни ма¬
 лейшего посягательства на то, что составляет жизнь и
 смысл твоей идеи. <...> Если ты соблюдаешь посто¬
 янно это условие, — ты честный и полезный популяри¬
 затор. <...> При недостатке осмотрительности, умения и серь¬
 езности во взгляде на великую цель своей деятельности
 популяризатор очень легко может превратиться в ли¬
 тературного промышленника и унизить науку до про¬
 ституции. <....> Когда смех, игривость и юмор слу¬
 жат средством, тогда все обстоит благополучно. Когда они
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 213 делаются целью — тогда начинается умственное распут¬
 ство. Для художника, для ученого, для публициста, для
 фельетониста, для кого угодно, для всех существует од¬
 но великое и общее правило: идея прежде всего\ Кто
 забывает это правило, тот немедленно теряет способ¬
 ность приносить людям пользу и превращается в пре¬
 зренного паразита. Конечно, шутливый тон в
 популярно-научных сочинениях составляет только вре¬
 менное явление. Когда все читающее общество-сделает¬
 ся серьезнее в своем взгляде на чтение, тогда и тон из¬
 менится; но не следует изменять его слишком рано.
 Если две-три шутки на странице могут дать вашей
 статье двух-трех лишних читателей, то было бы очень
 негуманно и неблагоразумно с вашей стороны отталки¬
 вать от себя этих читателей серьезностью изложения
 <...>. Величие и достоинство науки состоит исключи¬
 тельно в той пользе, которую она приносит людям, уве¬
 личивая производительность их труда и укрепляя при¬
 родные силы их умов. Значение науки может только
 возвыситься, если о ней получат некоторое понятие даже
 те неразвитые два-три читателя, которые будут привле¬
 чены к вашей статье <...>. Я укажу здесь на две главные особенности, кото¬
 рыми популярное изложение всегда должно отличаться
 от строго научного. Во-первых, популярное изложение не допускает в
 течении мыслей той быстроты, которая совершенно
 уместна в чисто научном труде. Записные ученые, при¬
 выкшие ко всем приемам строгого мышления, ко все¬
 возможным упражнениям умственных сил, могут сле¬
 дить без малейшего напряжения за мыслью исследова¬
 теля, когда она, как белка, прыгает с одного предмета
 на другой <...>. Но для читателя, не выучившегося
 прыгать, такое отсутствие мостиков составляет непрео¬
 долимое препятствие. На первой же странице он спо¬
 тыкается <...>. Популяризатор, разумеется, обязан
 избавить мысль своего читателя от всяких подобных
 прыжков. В популярном сочинении каждая отдельная
 мысль должна быть развита подробно, так, чтобы ум
 читателя успел прочно утвердиться на ней, прежде чем
 он пустится в дальнейший путь, к логическим следстви¬
 ям, вытекающим из этой мысли. <...> Во-вторых, популярное изложение должно тща¬
Научно-атеистическая библиотека 214 тельно избегать всякой отвлеченности. Каждое общее
 положение должно быть подтверждено осязательными
 фактами и пояснено частными примерами. Популяризатор должен постоянно предвидеть все
 вопросы, сомнения и возражения своего читателя; он
 сам должен ставить и разрешать их; такая тактика
 имеет двоякую выгоду: во-первых, предмет освещается
 со всех сторон; во-вторых, вопросы и возражения пре¬
 рывают собою монотонное течение речи, поддерживают
 и напрягают постоянно внимание читателя, который, в
 противном случае, легко может вдаться в полумаши-
 нальное чтение, то есть пропускать через свою голову
 отдельные мысли, не вдумываясь в их отношение к це¬
 лому. Не только группировка мыслей и общий тон из¬
 ложения, но даже самый язык, выбор слов и оборотов
 имеют очень значительное влияние на успех или неус¬
 пех популярно-научного сочинения. <...> Не следует
 ни под каким видом пренебрегать теми техническими
 средствами языка, которые могут увеличить удоволь¬
 ствие читателя, не вредя основной идее вашего труда.
 <...> Внешняя форма популярного изложения имеет
 громадную важность. . XXXIV После всего, что я говорил о популяризировании
 науки, у читателя, по всей вероятности, зародился в
 уме естественный вопрос: какие же именно науки не¬
 обходимо популяризировать? В общих чертах читатель,
 разумеется, уже знает мой образ мыслей; он знает, что
 я не укажу ни на санскритскую грамматику, ни на еги¬
 петскую археологию, ни на теорию музыки, ни на ис¬
 торию живописи. Но если читатель полагает, что я бу¬
 ду рекомендовать ему преимущественно технологию,
 практическую механику, геогнозию или медицину, то он
 ошибается. Наука, слившаяся уже с ремеслом, наука
 прикладная, конечно, прийосит обществу громадную и
 неоспоримую пользу, но популяризировать ее нет ни на¬
 добности, ни возможности. <...> Стало быть, нужда¬
 ются в популярной обработке только те отрасли знаний,
 которые, не слившись с специальным ремеслом, дают
 каждому человеку вообще, без отношения его к част¬
 ным занятиям, верный, разумный и широкий взгляд на
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 215 природу, на человека и на общество. Разумеется, здесь,
 как и везде, на первом плане стоят те науки, которые
 занимаются изучением всех видимых явлений: астро¬
 номия, физика, химия, физиология, ботаника, зооло¬
 гия, география и геология. Превосходство естественных наук над всеми ос¬
 тальными накоплениями знаний, присваивающими себе
 также титул науки, до такой степени очевидно, и мы
 уже так часто и с таким горячим убеждением говорили
 о значении этих наук, что теперь мне незачем о них рас¬
 пространяться. <...> Но естественные науки, при всем
 своем великом значении, не исчерпывают собою всего
 круга предметов, о которых человеку необходимо сос¬
 тавить себе понятие. Человек должен знать человека и
 общество. Физиология показывает нам различные от¬
 правления человеческого организма; сравнительная ана¬
 томия показывает нам различия между человеческими
 расами; но обе эти науки не дают нам никакого понятия о том, как человек устраивает свою жизнь и как он
 постепенно подчиняет себе силы природы силою своего
 ума. Оба этих вопроса имеют для нас капитальную
 важность; но те отрасли знания, от которых мы должны
 ожидать себе на них ответа, — история и статистика —
 до сих пор еще не достигли научной твердости и опре¬
 деленности. История до сих пор не что иное, как огром¬
 ный арсенал, из которого каждая литературная партия
 выбирает себе годные аргументы для поражения своих
 противников. Превратится ли история когда-нибудь в
 настоящую науку — это неизвестно и даже сомнитель¬
 но. Научная история была бы возможна только в том
 случае, если бы сохранились все материалы для состав¬
 ления подробных статистических таблиц за все прошед¬
 шие столетия. Но о таком богатстве материалов нечего и
 думать. Поэтому для изучения человека в обществе ос¬
 тается только внимательно вглядываться в современную
 жизнь и обмениваться с другими людьми запасом со¬
 бранных опытов и наблюдений. Статистика уже дала
 нам множество драгоценных фактов; она подрывает
 веру в пригодность пенитенциарной системы; она циф¬
 рами доказывает связь между бедностью и преступле¬
 нием; но статистика только что начинает развиваться,
 и мы имеем полное основание ожидать от нее в бли¬
 жайшем будущем в тысячу раз больше самых важных
Научно-атеистическая библиотека 216 практических услуг, чем сколько она оказала их нам до
 сих пор. Статья моя кончена. Читатель видит из нее, что
 все стремления наших реалистов, все их радости и на¬
 дежды, весь смысл и все содержание их жизни пока
 исчерпывается тремя словами: «любовь, знание и труд».
 После всего, что я говорил выше, эти слова не нужда¬
 ются в комментариях.
Перелом
 в умственной жизни
 средневековой Европы I В средневековых государствах господствовала та¬
 кая путаница политических элементов, о которой чело¬
 век XIX столетия с трудом может составить себе ясное
 и отчетливое понятие. О разграничении судебных, ад¬
 министративных и законодательных властей нечего бы¬
 ло и думать. Невозможно даже определить, где конча¬
 ется господство церковной иерархии и где начинается
 деятельность светской власти. Все зависело от частных
 обстоятельств, места и времени. <...> Для католической иерархии средневековая
 путаница общественных отношений была очень выгод¬
 на. Пользуясь хаосом понятий к учреждений, иерархия
 захватила в свои руки всю жизнь средневекового об¬
 щества и начала диктаторским тоном произносить свои
 приговоры в таких делах, которые никакое благоуст¬
 роенное государство в мире никогда не решится отдать
 в распоряжение церкви. Конечно, европейские дикари
 были совсем не такие люди, чтобы безусловно подчи¬
 няться кому бы то ни было, когда это подчинение было
 чересчур невыгодно или стеснительно. В самые золо¬
 тые века римского владычества личные страсти сплошь
 и рядом брали верх над суеверием. Полудикий барон
 или рыцарь, изобиженный каким-нибудь чересчур за¬
 дорным аббатом или епископом, садился на коня, брал
 в руки какое-нибудь дреколье, колотил крестьян своего
 обидчика, вытаптывал их поля, при случае захватывал
 в плен неприкосновенную личность самого церковнослу¬
 жителя, прикасался к этой личности очень бесцеремон¬
 но и, закусивши таким образом удила, не смирялся
 даже перед проклятиями соборов и пап. Но церковь
 все-таки одерживала верх. Дикие феодалы умели толь¬
 ко драться, а представители церкви умели, кроме того,
 интриговать, аргументировать, опутывать своих про¬
Научно-атеистическая библиотека 218 тивников кляузными трактатами, подделывать старин¬
 ные документы и, что всего важнее, вести общими си¬
 лами стройную и последовательную политику там, где
 их светские и безграмотные противники действовали
 врассыпную, без всякого плана — На средневе¬ ковом латинском языке слово «clericus» имело два зна^
 чения: во-первых, церковник, причетник; во-вторых,
 грамотный человек. Соединение этих двух значений в
 одном слове показывает ясно, что было время, когда все
 грамотные люди входили в состав духовенства. <...>
 Это обстоятельство, разумеется, давало духовенству
 огромный перевес над представителями светской влас¬
 ти. Духовные лица занимали важнейшие государствен¬
 ные должности и, пользуясь самым высоким положени¬
 ем, поддерживали с нетерпимой энергией все интересы
 своего сословия и все неумереннейшие требования цер¬
 ковной иерархии. Когда грамотность начала распрост¬
 раняться между светскими людьми, когда светские лю¬
 ди начали составлять себе общие понятия о течении
 государственных дел, тогда они увидели, что церковь
 захватила все и что императоры, короли, герцоги и все
 прочие властители земли превращены de jure, если не
 de facto*, в крепостных работников римского первосвя¬
 щенника. Тогда началась борьба, не такая, какую вели
 прежде разрозненные буяны, а борьба систематическая,
 в которой уже обе стороны — папство и светская
 власть — стали драться и оружием, и аргументами, и
 насилием, и надувательством, и ссылками на вымыш«
 ленные или подложные исторические документы. Рассматривать причины или предлоги каждой от¬
 дельной схватки я, конечно, не буду. Причина в сущ¬
 ности была всегда одна и та же: обеим властям хоте¬
 лось развернуться пошире, а предлог найти было уж
 очень нетрудно при тогдашней неопределенности всех
 прав, обязанностей и отношений. Гораздо интереснее
 будет бросить беглый взгляд на приемы, употребляв¬
 шиеся в этой борьбе обеими сторонами. Любопытно
 посмотреть, на какие общественные силы опирались,
 с одной стороны — папа, с другой стороны—император
 и короли. Не мешает также взвесить и измерить ко- * * * * De jure (лат.)—юридически; de facto (лат.)—фактиче¬
 ски. — Сост.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 219 личество той добросовестности и деликатности, которую
 обнаруживали обе стороны в выборе и употреблении
 полемических средств. <...>■ II В 1198 году на папский престол вступил, под име¬
 нем Иннокентия III, тридцатисемилетний умный и энер¬
 гический итальянец, граф Сеньи. Он тотчас начал борь¬
 бу против светской власти в самом Риме, в Италии и
 во всей Европе. Он повторил и поддерживал в течение
 всей своей жизни все требования Григория VII, подчи¬
 нившего папской власти, по крайней мере в теории,
 всех государей католического мира. <...> Работая та¬
 ким образом против светской власти, папа поне¬
 воле принужден был опираться на республиканский и
 демократический элемент. Но так как этот элемент был
 опасной игрушкой в руках римского первосвященника,
 то Иннокентий избрал другое оружие для борьбы со
 светской властью, а именно интригу и обман одного
 властителя на счет другого, смотря по надобности. Со¬
 перники зорко следили друг за другом, подсиживали
 один другого и пользовались всем, что могло ослабить
 или опрокинуть оплошавшего врага. И мне еще не раз
 придется заметить, что, взаимно подкапывая друг дру¬
 га, представители двух враждующих принципов оказы¬
 вали, помимо собственного желания, драгоценнейшие и
 незаменимые услуги развитию народной свободы и про¬
 грессивному движению европейской мысли. В первые двенадцать лет своего царствования не¬
 умолимый Иннокентий III успел перессориться со все¬
 ми сильнейшими государями католического мира. <...>
 Проклиная государей, Иннокентий в то же самое время
 вытягивал из их государств людей и деньги. В двенад¬
 цать лет он успел направить в разные стороны три
 крестовых похода: один — в Палестину, другой — в Ис¬
 панию против мавров, третий — в Южную Францию
 против еретиков. Эти подвиги Иннокентия тем более
 замечательны, что крестовые походы в это время уже
 потеряли прелесть новизны; они продолжались уже це¬
 лое столетие; Европа была утомлена пожертвованиями
 и неудачами; надежда слабела, энтузиазм угасал; рож¬
 далось печальное подозрение, что деньги расходятся
Научно-атеистическая библиотека 220 по карманам итальянских прелатов; подозрение это
 высказывалось даже так громко, что Иннокентий, при¬
 казавши духовенству проповедовать новый крестовый
 поход, был принужден сделать особенное распоряжение.
 <...> Хотел или не хотел Иннокентий зажилить пожерт¬
 вования благочестивых католиков, это — дело его лич¬
 ной совести, которой приходится решать много подоб¬
 ных вопросов. Для историка же чрезвычайно важен и
 интересен тот факт, что уже в начале XIII века обще¬
 ственное мнение так или иначе контролировало поведе¬
 ние пап и что даже такой железный человек, -как Инно¬
 кентий III, не мог оставаться совершенно равнодушным
 к неопределенному говору толпы. Чтобы снова поднять
 на ноги утомленную Европу, Иннокентий употреблял
 все средства; в циркулярах своих он повторял с дикой
 энергией насмешки магометан над бессилием христиан¬
 ской религии. «Где, — говорил он от лица магометан,—
 где ваш бог, когда он не может избавить вас от наших
 рук? Смотрите! Мы осквернили ваши святилища, мы
 простерли (вперед наши руки, мы взяли с первого прис¬
 тупа, мы держим в обиду вам эти ваши желанные мес¬
 та, в которых зародилось ваше суеверие. Где же ваш
 бог? Пускай поднимется! Пусть придет спасать вас и
 самого себя! <...>». Этот риторический прием Иннокентия имеет, ко¬
 нечно, свои достоинства; он мог подействовать, как
 шпанская мушка или как хороший удар кнута на чувст¬
 во утомленных, но искренних католиков. Он мог выз¬
 вать еще несколько судорожных усилий; но нельзя не
 заметить, что, пуская в ход такое красноречие, папа ста¬
 вил на карту отчаянно крупный куш. Он сам ревност¬
 но распространял в массе католического населения ту
 чрезвычайно опасную и соблазнительную мысль, что
 истинность и достоинство религии могут и даже долж¬
 ны измеряться успехом чисто земного предприятия.
 И эта мысль прививалась особенно легко к умам тог¬
 дашних европейцев. Ордалии1 и судебный поединок счи¬
 тались в то время превосходными юридическими дока¬
 зательствами. Если какой-нибудь Иван обвинял какую-
 нибудь Марью в том, что она завела себе любовника,
 то Марье незачем было оправдываться фактическими
 и логическими аргументами: надо было только, чтобы
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 221 ее любовник или какой-нибудь другой человек убил
 или изувечил Ивана в назначенное время на определен¬
 ном месте и при законных свидетелях; тогда Ивана
 объявляли подлым клеветником, а Марью — целомудрен¬
 ной женщиной. Если приводили в суд старуху, обвинен¬
 ную в колдовстве, то судье незачем было разбирать во¬
 прос, действительно ли она совершила взведенное на
 нее преступление и возможно ли такое преступление
 вообще? — «Бросить старуху в пруд», — командовал су¬
 дья. — Старуху раздевали и бросали; если она шла ко
 дну, ее вытаскивали и отправляли домой; если она ос¬
 тавалась на поверхности воды, ее сжигали, потому что
 тогда уже невозможно было сомневаться в том, что она
 действительно колдунья и любовница сатаны. Понятно, что простые и недальновидные люди бы¬
 ли не прочь от того, чтобы прикладывать тот же самый
 привычный масштаб к религиозным вопросам. Просто¬
 душный фанатик Франциск, основавший с разрешения
 Иннокентия III орден нищенствующих монахов-фран-
 цисканцев, вздумал проповедовать христианство египет¬
 скому султану и при этом дошел до такого пафоса, что
 предложил испытать посредством суда божия, которая
 из двух религий лучше — христианство или магометан¬
 ство. «Прикажи, — говорил он, — зажечь два костра:
 на один я брошусь, а на другой пусть бросится кто-ни¬
 будь из твоих имамов2: кто из нас останется жив и здо¬
 ров— тот и прав». Султану это предложение показалось
 остроумныхм, но неисполнимым. «Наших имамов, — за¬
 метил он, — на эту штуку не поймаешь: они знают без
 всяких испытаний, что человеку неудобно лежать в
 огне». Но единоверцам Франциска это предложение
 вовсе не казалось забавным: они были твердо уверены
 в том, что бог непременно должен творить по первому
 востребованию чудеса для своих усердных и незаблуж-
 дающихся поклонников. Римская иерархия старалась поддерживать и экс¬
 плуатировать эту уверенность во всех мелких случаях
 вседневной жизни. В мелких случаях эта тактика была
 действительно очень удобна, потому что мелкое чудо
 можно было подделать разными дешевыми средствами.
 Так оно и делалось. Но во всем надо знать меру. Не
 следует уподобляться глупому скряге, зарезавшему зо¬
 лотоносную курицу. Католические иерархи ни под ка¬
Научно-атеистическая библиотека 222 ким видом не должны были выходить из безопасной
 области мелкого чудотворения. Подвергать свой прин¬
 цип такому испытанию, которое по своей мировой ко¬
 лоссальности не допускало никакой подтасовки, зна¬
 чило ставить на карту основной капитал, с которого
 можно было постоянно получать самые приличные про¬
 центы. Многим отдельным папам, епископам и монахам
 крестовые походы доставили много денег, почета и мо¬
 гущества, но для теократического принципа они были
 гибельны. Все проповедники крестовых походов
 говорили в сущности то же самое, что говорил
 Иннокентий III, хотя, быть может, в их выражениях
 было меньше горечи и энергии. Все они так или
 иначе возбуждали в своих простодушных слу¬
 шателях страстную надежду и фанатическую уверен¬
 ность, что сам бог поведет крестоносное воинство к же¬
 ланной цели и поразит нечестивых врагов истинной ре¬
 лигии. «Того хочет бог! того хочет бог!» — кричали на
 Клермонтском соборе3 тысячи народа, выслушав речи
 Петра Пустынника и папы Урбана II; и эти тысячи ки¬
 нулись в крестовый поход совершенно слепо, без денег,
 без провианту, почти без оружия и без малейшего поня¬
 тия о том, где лежит святая земля и далеко ли до нее
 и какие встречаются на пути трудности и опасности.
 Взрыв религиозного чувства был очень грандиозен, но
 зато и реакция была ужасно сильна. Известно, что бес¬
 порядочные массы, пошедшие за Петром Пустынником,
 за Вальтером Голяком и за Готшальком, погибли,
 большей частью даже не добравшись до Малой Азии.
 А массы эти были очень значительны: в них было
 с лишком 250 000 человек; и эти люди принадлежали к
 самым низшим слоям народонаселения. Легко предста¬
 вить себе, какое глубокое и неизгладимое впечатление
 должен был произвести трагический исход великого
 предприятия на всех родственников, друзей и соседей
 погибших фанатиков. Но тут, когда всемирная история проникла в каждую беднейшую хижину, когда
 колоссальная борьба двух религий дала себя почувст¬
 вовать каждому отдельному семейству, когда католи¬
 ческая политика отняла мужа у жены, брата у сестры,
 сына у матери, отца у малолетних детей, тогда поне¬
 воле вся Европа, от мала до велика, призадумалась'над
 •своими утратами и стала задавать себе вопросы: ведут
Д. и. Писарев об атеизме, религии и церкви 223 ли к чему-нибудь все эти пожертвования? И действи¬
 тельно ли того хочет бог? То воодушевление, которое обнаружилось на
 Клермонтском соборе, не повторилось больше никогда.
 Такие порывы усердия обходятся слишком дорого и
 вследствие этого ведут за собой горькое разочарование.
 После первого крестового похода религиозная темпера¬
 тура Европы вдруг понизилась на значительное число
 градусов. Европу пришлось подогревать искусствен¬
 ными средствами Крестовый поход, ко¬
 торый был устроен самим Иннокентием, оказался не в
 пример скандальнее, безобразнее и неудачнее всех ос¬
 тальных. Крестоносцы попали в кабалу к венецианским
 купцам, которые заставили их платить натурой, и при¬
 том вперед, за провоз в Палестину. Плата натурой со¬
 стояла в том, что крестоносное воинство принуждено
 было сделать для венецианцев несколько завоеваний в
 Далмации. Когда кончилась эта работа, тогда явилась
 вдруг совершенно непредвиденная необходимость вме¬
 шаться в дела дряхлой Византийской империи. Кресто¬
 носцы взяли Константинополь, разграбили его, разде¬
 лили между собой провинции покоренного государства,
 основали так называемую Латинскую Империю и,
 удививши весь мир совершенно не крестоносным харак¬
 тером своих подвигов, сочли свое дело оконченным, хо¬
 тя они даже издали не видали не только стен Иеруса¬
 лима, но даже берегов обетованной земли. Другой крестовый поход, затеянный также Инно¬
 кентием и направленный против еретиков Южной
 Франции, оказался несравненно удачнее палестинского
 предприятия. В Южную Францию сбежалась со всех
 сторон такая огромная толпа вооруженной сволочи, что
 еретики были совершенно задавлены и истреблены, не¬
 смотря на свое отчаянное сопротивление. Неуспех палестинского похода, предпринятого в
 1202 году, и успех альбигойской войны, начавшейся в том
 же десятилетии, именно в 1208 году, составляют, вместе
 взятые, важное барометрическое указание для мысля¬
 щего историка. В палестинском походе религиозный мо¬
 тив должен был стоять на первом плане. Путь был да¬
 лек; трудности и опасности значительны; добыча совер¬
 шенно ничтожна <...>. Значит, для успеха предприя¬
 тия требовалось непременно религиозное воодушевле¬
Научно-атеистическая библиотека 224 ние. Напротив того, в альбигойской войне можно
 -было покончить все дело без дальнейшего подогревания
 католических сердец. Театр войны лежал под руками;
 дорога была отовсюду легкая и открытая; страна,
 «обреченная мечу и пожарам», была богата и привле¬
 кательна во всех отношениях; значит, надо было толь¬
 ко найти добрых людей, способных резать, жечь, гра¬
 бить и бесчинствовать. Таких людей в тогдашней Ев-
 .ропе было слишком достаточно. Эти люди были
 очень невежественны и вследствие этого, разуме¬
 ется, довольно суеверны. Когда этим людям указали на
 легкую добычу, тогда они кинулись на нее с величай¬
 шим удовольствием. Когда же за любезное для них
 дело разбоя и бесчинства им посулили отпущение гре¬
 хов, тогда, разумеется, они охотно поверили этому обе¬
 щанию и еще усерднее принялись за свою работу. Ге¬
 рои альбигойской войны верили всему, что им говорили
 аббаты и монахи, но верили преимущественно потому,
 что еще не выучились ни в чем сомневаться. Стреми¬
 тельная сила религиозного чувства, воодушевляющего
 людей XI века, уже значительно ослабела в XIII сто¬
 летии. Массы еще ни в чем не сомневались сознатель¬
 но, но ко многому относились уже очень спокойно и
 действовали усердно в пользу католицизма только там
 и тогда, где и когда интересы католицизма совпадали с
 их собственными, личными наклонностями и материаль¬
 ными -выгодами. Мне кажется, что конец XI века, имен¬
 но время Клермонтского собора и первого крестового
 подхода, составляет верховный пункт религиозного эн¬
 тузиазма в католическом мире. После этого начинается
 довольно быстрое понижение. В XIII столетии горячий
 и поэтический элемент католического фанатизма ужев
 значительной степени успел улетучиться. Дальновидные
 защитники клерикальных принципов начинают трево¬
 житься и суетиться, им уже чего-то недостает. Иннокен¬
 тий III мечется во все стороны, ругается, проклинает,
 интригует, учреждает ордена нищенствующих монахов
 и вообще показывает историку своею изумительной
 деятельностью и подвижностью, что влияние папства
 на умы уже требует ремонта и что чувства католиков
 уже нуждаются в подогревании.
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 193 все люди, искренно преданные благу человечества и
 возлагавшие свои надежды на стойкость и благоразу¬
 мие народных масс. Массы в то время были из рук вон
 плохи. Они могли прийти в неистовый восторг и дви¬
 нуться целыми ордами -в Азию, послушавшись жалоб¬
 ных восклицаний какого-нибудь Петра Пустынника
 или Бернара, но спокойно и твердо стоять за созна¬
 тельно понятое право они были решительно неспособ¬
 ны. Впрочем, в природе не пропадает ни одна частица
 материи. А в истории человечества ни одна мысль, ни
 одна попытка, ни одна неудача и ни одна ошибка не
 остаются без последствий. Все это западает в умы лю¬
 дей, зреет и развивается в них незаметно и потом вдруг
 воплощается в новом перевороте или в новой бытовой
 форме. XVI Театром первой серьезной борьбы между папством
 и самостоятельным человеческим мышлением сделалась
 та самая земля, в которой влияние магометанской Ис¬
 пании породило поэзию трубадуров. Южная Франция
 в XII веке была богатой, промышленной и образован¬
 ной страной. Большие города ее пользовались самоуп¬
 равлением и вели обширную торговлю, в каждом из
 таких городов, в Монпелье, в Арле, в Тулузе, в Нар-
 бонне, в Безье, находились высшие училища, в которых
 превосходные еврейские ученые с большим успехом пре¬
 подавали медицину, несмотря на протесты и угрозы епис¬
 копов и монархов. Рыцари и благородные дамы занима¬
 лись стихоплетством, оказывали покровительство стран¬
 ствующим певцам и вовсе не были расположены пресле¬
 довать фанатической ненавистью ученых еврейских
 врачей или смотреть на испанских арабов как на гнус¬
 ное отродье сатаны. Достаточные горожане умели чи¬
 тать и писать и обнаруживали наклонность к умствен¬
 ным занятиям. Многие из них читали Библию и углуб¬
 лялись в серьезные размышления о несовершенствах
 церковной иерархии и о противоречии, существующем
 между образом жизни духовных лиц и точным смыслом
 евангелического учения. Агенты папства ловили и сжи¬
 гали тех людей, которые высказывали громко свои не¬
 скромные замечания, но всех было невозможно пере¬
 хватать и зажарить. Движение мысли распространи¬ 13—1889
Научно-атеистическая библиотека 194 лось, и число еретиков быстро увеличилось. Они пора¬
 жали римскую иерархию и серьезными аргументами и
 остроумными сатирами. Они увлекали за собой дво¬
 рянство и даже часть духовенства. Они говорили, что
 святость священника заключается не в его звании, а в
 нравственной чистоте его жизни, что богатство духо¬
 венства есть следствие и источник многих злоупотреб¬
 лений, что епископы не должны вмешиваться в войны
 и участвовать в кровопролитиях. Они отрицали чисти¬
 лище и продажу индульгенций. Они требовали, чтобы
 священное писание было переведено на народный язык
 и чтобы на этом же языке совершалось богослужение.
 Словом, реформа Лютера по своей идее была уже го¬
 това в XII столетии. Но остальная Европа в это время
 была непохожа на Южную Францию, и папе Иннокен¬
 тию III, вступившему на престол в 1198 году, без осо¬
 бенного труда удалось двинуть целую орду рыцарей,
 монахов и разбойников в цветущие земли провансальс¬
 ких вольнодумцев. В 1209 году начался знаменитый кре¬
 стовый поход против альбигойцев23; так называли ере¬
 тиков Южной Франции по имени города Альби; кресто¬
 носцы сделали свое дело как следует; богатство, про¬
 мышленность, поэзия, медицина, ересь —все потонуло в
 крови. Римская иерархия перепахала всю страну зано¬
 во и посеяла в ней свое семя так основательно, что в
 настоящее время Южная Франция может смело по¬
 хвастаться своим безукоризненным клерикализмом, сво¬
 ей яростной ненавистью к протестантам и своим глу¬
 боким невежеством. Во время революции прошлого
 столетия католическая реакция была особенно сильна в
 тех самых больших городах Южной Франции, в которых
 до крестового похода против альбигойцев развивалось
 реальное знание и вырастала свободная мысль. — Кле¬
 рикалы серьезно задумались над событиями XII века;
 смелое философствование отдельных личностей, быст¬
 рое распространение ересей в народных массах — все
 это было для них совершенно ново. Они сообразили, что
 пришла пора переменить тактику: держаться чисто от¬
 рицательных мер, то есть давить без разбору все про¬
 блески образования, — это было очень удобно в VI и в
 VII веке, но в XII и в XIII такая работа становилась
 уже затруднительной. Можно было задать страху ере¬
 тикам посредством поголовного истребления, но часто
Д. И. Писарев об атеизме, религии я церкви 195 прибегать к таким героическим средствам и одержи¬
 вать такие блестящие победы было опасно: нет той
 системы, которая могла бы постоянно поддерживать се¬
 бя конвульсивными потрясениями. Надо было измыс¬
 лить какую-нибудь машину, — такую, которая давила и
 извращала бы человеческий ум ровно, спокойно, пос¬
 тоянно, без открытой войны, без опустошения целых
 областей. Машина эта действительно была изобретена
 н пущена в ход в начале XIII века. Она состояла из
 трех главных частей, которые, однако, были очень
 тесно связаны между собою. Во-первых, нищенствующие
 ордена, во-вторых — церковная схоластика и, в-треть¬
 их — инквизиция. — Два фанатика, Франциск и Доми¬
 ник, основали в начале XIII века два монашеских ор¬
 дена, францисканцев и доминиканцев24; люди, поступа¬
 ющие в эти ордена, обязывались жить милостыней, от¬
 казываться от всякой роскоши, ходить по городам и
 селам и при каждом удобном случае говорить народу
 проповеди на народном языке. Посредством этих ор¬
 денов, разросшихся с изумительной быстротой, римская
 иерархия приобретала постоянное и очень сильное вли¬
 яние на низшие классы народа. Обязательная бедность
 францисканцев и доминиканцев зажимала рот тем ере¬
 тикам, которые обращали внимание народа на богатство
 и изнеженность римского духовенства. К словам абба¬
 тов или епископов, одетых в бархат и заплывших жи¬
 ром, народ мог относиться с предубеждением, он мог
 смотреть на этих людей как на чиновников, получаю¬
 щих огромное жалованье за свою службу. Но когда те
 же самые мысли высказывались человеком, перенося¬
 щим добровольно всякие лишения, тогда эти мысли
 должны были получить в глазах массы значительный
 вес. Тут вся наружность оратора говорила ясно, что он
 никем и ничем не может быть подкуплен. Но надо было
 устроить так, чтобы воодушевление этих нищих-ора-
 торов постоянно поддерживалось и подогревалось. Кро¬
 ме того, надо было строго наблюдать за тем, чтобы они
 не сбивались в сторону, чтобы они говорили действи¬
 тельно все то и только то, что, по соображениям рим¬
 ской иерархии, следовало говорить. В противном слу¬
 чае все их влияние на простой народ могло бы обра¬
 титься против папства, и, вместо того чтобы быть по¬
 лезнейшими защитниками папских принципов, они $3
Научно-атеистическая библиотека 196 могли сделаться их опаснейшими врагами. Чтобы за¬
 страховать нищенствующих монахов от ереси, римская
 иерархия ухитрилась направить все их умственные си¬
 лы к бесконечным диалектическим турнирам схоласти¬
 ческого богословия. Вся философия и все богословие
 средневековой Европы называется в настоящее время
 схоластикой. Само слово схоластика не заключает в се¬
 бе никакого порицательного значения. Оно происходит
 от латинского слова «schola», что значит «школа». Фи¬
 лософия и богословие тех времен называются школь¬
 ными по той причине, что они господствовали в тог¬
 дашних школах. Но та схоластика, которую старался
 развивать Рим, носит на себе совершенно особенную
 печать. Ее типическое свойство заключается в том, что
 результат, к которому обязан прийти мыслитель, всегда
 известен заранее. Например, Абеляр, не имевший ниче¬
 го общего с той специальной схоластикой, которую
 взлелеяли клерикалы, написал очень неприятную для
 Рима книгу под заглавием: «Sic et поп» («Да и нет»).
 В этой »книге он доказывает, что сочинения многих
 церковных писателей, считавшихся непогрешимыми, за¬
 ключают в себе огромное количество внутренних про¬
 тиворечий, что эти писатели противоречат друг другу
 на каждом шагу, что об одном и том же -вопросе они
 говорят и да, и нет. Настоящий схоластик дол¬ жен был взяться за дело совершенно иначе. Еще не
 раскрывая ни одной книги, он уже знал твердо, что в
 таких-то писателях никаких противоречий быть не мо¬
 жет. Этот вывод стоял непоколебимо, и к нему он дол¬
 жен был непременно прийти в конце своего исследова¬
 ния. Значит, все дело его состояло в том, чтобы по¬
 средством диалектических маневров примирить все
 крайности, даже и такие, которые никак не могут при¬
 мириться. Если один авторитет говорит: «да», а другой:
 «нет», то схоластик должен доказать, что оба правы и
 что оба между собою согласны. Чтобы устроить такой
 фокус, схоластик, разумеется, должен напустить такого
 тумана, который отнял бы у слушателей и учителей
 всякую возможность понимать различие между да и
 нет. Так схоластики и поступали действительно. У до¬
 миниканцев величайшим искусником по части напус-
 кания тумана считался Фома Аквинский, живший в
 XIII веке и наполнивший своими диалектическими хитро¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 197 сплетениями двадцать три фолианта. У францисканцев
 нашелся свой искусник, Дунс Окот (то есть шотлан¬
 дец), живший в одно время с Фомою, но написавший
 только двадцать фолиантов. Скотисты с фомис- тами очень горячо спорили, причем спорящие стороны
 с замечательным искусством прикидывались, будто по¬
 нимают друг друга. Иногда спор переходил в драку, и
 тогда взаимное понимание становилось уже непритвор¬
 ным. Цель римской иерархии достигалась, умственные
 силы горячих фанатиков вертелись в заколдованном
 кругу, воспламенялись в безвыходных спорах, отвлека¬
 лись от опасного вольнодумства и устремлялись против
 всех не-фомистов или не-скотистов со всей энергией
 бестолково-полемического задора. Доминиканцы ут¬
 верждали совершенно серьезно, что прочитать книги Фо¬
 мы Аквинского — значит проглотить всю человеческую
 мудрость. Доминиканцы были самым надежным воин¬
 ством папы, гораздо надежнее францисканцев. Поэтому
 папа Григорий IX поручил им хватать, судить, пытать и
 жечь всех еретиков. Инквизиция была изобретена са¬
 мим Домиником, и духовные дети этого великого пала¬
 ча сделались инквизиторами. Опираясь на нищенствующих монахов, на усовер¬
 шенствованную схоластику, на шпионов и палачей свя¬
 щенной инквизиции, папство смело и бодро вступило в
 борьбу с пробуждающимся самосознанием средневеко¬
 вого человека, у которого не было никаких орудий,кро¬
 ме мысли и воли. В XIII веке папство, раздавившее аль¬
 бигойцев, было всесильно. Долго ли продолжалось это
 могущество и каким образом европейская мысль стара¬
 лась завоевать себе самостоятельность, об этом я по¬
 говорю довольно подробно в отдельной статье, под
 особым заглавием («Умственный перелом в жизни сред¬
 невековой Европы». Том IV, стр. 377)25.
Реалисты Мне кажется, что в русском обществе начинает
 вырабатываться в настоящее время совершенно само¬
 стоятельное направление мысли. Я не думаю, чтобы это
 направление было совершенно ново и вполне ориги¬
 нально; оно непременно обусловливается тем, что было
 до него, и тем, что его окружает; оно непременно заим¬
 ствует с различных сторон то, что соответствует его по¬
 требностям; в этом отношении оно, разумеется, подхо¬
 дит вполне под тот общий естественный закон, что в
 природе ничто не возникает из ничего. Но самостоя¬
 тельность этого возникающего направления заключает¬
 ся в том, что оно находится в самой неразрывной свя¬
 зи с действительными потребностями нашего общества.
 Это направление создано этими потребностями и толь¬
 ко благодаря им существует и понемногу развивается.
 Когда наши дедушки забавлялись мартинизмом, масон¬
 ством1 или вольтерьянством, когда наши папеньки уте¬
 шались романтизмом, байронизмом или гегелизмом,
 тогда они были похожи на очень юных гимназистов,
 которые во что бы то ни стало стараются себя уверить,
 что чувствуют неодолимую потребность затянуться пос¬
 ле обеда крепкою папироскою. У юных гимназистов су¬
 ществует на самом деле потребность казаться взрос¬
 лыми людьми, и эта потребность вполне естественна и
 законна, но все-таки самый процесс курения не имеет
 ни малейшей связи с действительными требованиями
 их организма. Так было и с нашими ближайшими пред¬
 ками. Им было очень скучно, и у них существовала
 действительная потребность занять мозги какими-ни¬
 будь размышлениями, но почему выписывался из-за
 границы мартинизм, или байронизм, или гегелизм — на
 этот вопрос не ищите ответа в органических потребнос¬
 тях русских людей. <...> Теперь, по-видимому, дело
 пошло иначе. <...>Мы теперь знаем, что делаем, и
 можем дать себе отчет, почему мы берем именно это,
 а не другое. После окончания Крымской войны родилась и бы¬
Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви 199 стро выросла наша обличительная литература. Она бы¬
 ла очень слаба и ничтожна и даже очень близорука, но
 ее рождение было явлением совершенно естественным
 и вполне органическим. Удар вызвал ощущение боли,
 и вслед за тем явилось желание отделаться от этой бо¬
 ли. Обличение направилось, конечно, на те стороны на¬
 шей жизни, которые всем мозолили глаза <...> Мы
 видели и до сих пор видим перед собою два громад¬
 ных факта, из которых вытекают все наши отдель¬
 ные неприятности и огорчения. Во-первых, мы бедны,
 а во-вторых, глупы. Эти слова нуждаются, конечно,
 в дальнейших пояснениях. Мы бедны — это значит, что
 у нас, сравнительно с общим числом жителей, мало
 хлеба, мало мяса, мало сукна, мало полотна, мало
 платья, обуви, белья, человеческих жилищ, удобной ме¬
 бели, хороших земледельческих и ремесленных орудий,
 словом, всех продуктов труда, необходимых для под¬
 держания жизни и для продолжения производительной
 деятельности. Мы глупы — это значит, что огромное
 большинство наших мозгов находится почти в полном
 бездействии и что, может быть, одна десятитысячная
 часть наличных мозгов работает кое-как и вырабаты¬
 вает в двадцать раз меньше дельных мыслей, чем
 сколько она могла бы выработать при нормальной и
 нисколько не изнурительной деятельности. <...> Само
 собою разумеется, что наша умственная бедность не со¬
 ставляет неизлечимой болезни. Мы — не идиоты и не
 обезьяны по телосложению, но мы — люди кавказской
 расы, сидевшие сиднем, подобно нашему милому Илье
 Муромцу, и, наконец, ослабившие свой мозг этим про¬
 должительным и вредным бездействием. Надо его за¬
 шевелить, и он очень быстро войдет в свою настоящую
 силу. Оно, конечно, надо, но ведь вот в чем беда: мы
 бедны, потому что глупы, и мы глупы, потому что бед¬
 ны. Змея кусает свой хвост и изображает собою эмбле¬
 му вечности, из которой нет выхода. Шарль Фурье го¬
 ворит совершенно справедливо, что главная сила всех
 бедствий современной цивилизации заключается в этом
 проклятом cercle vicieux*. Чтобы разбогатеть, надо хоть
 немного улучшить допотопные способы нашего земле¬
 дельческого, фабричного <и ремесленного производства, * * * * Cercle vicieux (франц.) — порочный круг. — Сост.
Научно-атеистнчсска библи