71
ространство
ерЁвода
АДОНИС
Французская поэзия XV-XIX вв.
Перевод
АЛЕКСАНДРА ТРИАНДАФИЛИДИ
Водолей
ДДОСКВА
2018

УДК 821.133.1
ББК 84 (4Фра)
А31
Книга издана при поддержке Министерства культуры РФ
и Союза российских писателей
На обложке:
Абрахам Блумарт (1564-1651)
«Венера и Адонис» (1632)
А31 Адонис: Французская поэзия XV-XIX вв. / Пер. с
франц. Александра Триандафилиди. - М.: Водолей,
2018. - 224 с. - (Пространство перевода).
ISBN 978-5-91763-401-2
Эта книга не только открывает русскому читателю имена
незаслуженно забытых поэтов, но и расширяет наше
представление о творчестве признанных классиков. В частности, в нее
вошли не переводившиеся ранее «Жалоба Франции» Шарля
Орлеанского, мифологическая поэма Лафонтена «Адонис»,
стихи Гюго, Верлена, Роллина и др. В центре книги
комическая поэма Николя Буало «Налой» - остроумная сатира на
католическое духовенство, оказавшая значительное влияние на
русскую литературу XVIII - начала XIX в., но ни разу не
издававшаяся в нашей стране.
Александр Триандафилиди (р. 1981), участник семинара
Е.В. Витковского «Век перевода», известен прежде всего
своими монументальными работами (романы Кретьена де Труа в
соавторстве с Н.В. Забабуровой, «Неистовый Роланд» Арио-
сто, «Аркадия» Саннадзаро). В книге собраны лучшие его
работы с французского в области малых форм.
УДК 821.133.1
ББК 84 (4Фра)
ISBN 978-5-91763-401-2
© А. Триандафилиди, перевод, 2018
© Издательство «Водолей», оформление, 2018

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
Любезный читатель! Книга, которую Вы держите в руках,
ни в коем случае не претендует на звание антологии
французской поэзии. Таковых издано на сегодняшний день
немало, и французская литература не может пожаловаться
на невнимание к ней русских переводчиков, что
обусловлено давней близостью наших культур. Быть может,
просмотрев состав сборника, Вы будете укорять переводчика,
и по совместительству составителя, в выборочности и
неполноте представленного материала.
К примеру, XV век, несмотря на определенную
бедность в области изящной словесности (Средневековье во
Франции уже закончилось, а Возрождение еще не
началось), невозможно представить без его ключевой фигуры,
школяра Франсуа Вийона, а исключительно обильный
дарованиями век XIX - без творца «Цветов зла», Шарля
Бодлера, - по словам Эллиса, поэта «более революционного,
чем Карл Маркс»; равно как творчество юного гения Ар-
тюра Рембо - без незабвенного «Пьяного корабля».
Вдобавок, неравномерность подачи материала: XV век
представлен всего одним, пусть и знаменитым, автором, а XVIII
сокращен до одного-единственного произведения, которое
можно с полным правом признать галантной
безделушкой. Значительные и выдающиеся явно уступают в
количественном отношении именам неизвестным, как правило,
ничего не говорящим широкому читателю. Наконец, куда
подевались предыдущие три века, столь плодовитые
поэтическими произведениями? Почему не приводятся
биографические справки, подробно отражающие творческий
путь поэта? Et cetera...
Трудно предугадать все возможные возражения со
стороны внимательных и вдумчивых читателей, посему
сразу же буду вынужден объясниться. Эта книга -
своеобразный отчет о моей семилетней творческой работе в области
перевода с французского. И стремился я в ней показать не
только свои пристрастия в поэзии, но и дух времени, тем

4 Французская поэзия XV-XIX веков
самым дать читателю открыть для себя новые имена в
великой сокровищнице французской поэзии. Основным
критерием выбора произведения для перевода и включения его
в книгу послужило отсутствие его русского воплощения и,
конечно, поэтическое совершенство и яркость стиля
оригинала, отражающего ту эпоху, в которую он создан.
Также в моей книге Вы найдете две поэмы, относящиеся
к галантному веку и принадлежащие литературным
классикам Буало и Лафонтену. Любопытно, что при громадном
интересе в России к творчеству законодателя европейского
классицизма Николя Буало, его сатирическая поэма
«Налой» так и не дошла до русского читателя, хотя и заложила
основу целого жанра в русской литературе XVIII в., который
принято называть «ирои-комическая поэма». Русский поэт
Василий Иванович Майков (1728-1778), создатель поэмы
«Елисей, или Раздраженный Вакх», лучшего образца
этого ныне забытого жанра, брался за перевод «Налоя»,
который не был опубликован и остался фрагментарным.
Только теперь выдающееся творение Буало доходит до
русского читателя в полном переводе. Жан Лафонтен, известный
нам почти исключительно как классик басенного жанра, в
этой книге представлен в несколько неожиданном качестве
творца галантной мифологической поэмы. «Адонис» - одно
из самых ранних его произведений, созданных для
развлечения Николя Фуке, всесильного суперинтенданта
финансов при Людовике XIV. Но история внесла свои
коррективы в поэму: после падения Фуке в 1661 г., его имя было
удалено автором, а стихи, посвященные ему, переадресованы
некоей прелестнице Аминте. Перевод «Адониса»,
думается мне, расширит наше представление о Лафонтене и
доставит эстетическое удовольствие.
В заключение нужно сказать, что и первый из
представленных здесь поэтов, и последний были выдающимися
творцами, пострадавшими в результате бурных событий
мировой истории. Шарль Орлеанский, великий продолжатель
традиций трубадуров, был членом королевского дома Ва-
луа, отцом короля Людовика XII; он провел 25 лет узником

Перевод Александра Триahдафи л иди 5
в лондонском Тауэре, будучи захваченным в плен в
сражении при Азенкуре в 1415 г. Его программное произведение,
королевская баллада «Жалоба Франции», написанная всего
на четыре рифмы, впервые предстает на русском языке и,
безусловно, порадует любителей высокой поэзии позднего
Средневековья. Замыкает нашу книгу последний
французский символист Сен-Поль-Ру, зверски убитый в 1940 г.
нацистами в оккупированной Бретани. Стихотворение
«Лазарь» можно признать одной из вершин французской
поэзии конца XIX века.
Добро пожаловать, дорогой читатель, в великий и
необъятный мир французской поэзии!
Александр Триандафилиди.

XV ВЕК
ШАРЛЬ (КАРЛ) ОРЛЕАНСКИЙ
(1394-1465)
Жалоба Франции
Королевская баллада
О Франция, как благородства клад
Ты исстари снискала почитанье,
В тебе любой мог встретить добрый лад,
Куртуазию, верность, честь и знанье,
И прочих добродетелей собранье.
Ты чужеземцев за собой вела,
А нынче зрю я, душу растравляя,
Твоя судьба не в меру тяжела,
Держава христианская святая.
Откуда столько зла встречает взгляд?
Ты знаешь, отчего твое терзанье?
И чтобы стала ты мудрей стократ,
Я так тебе промолвлю в назиданье:
В тебе обжорство, леность, величанье,
Во прах ты справедливость попрала,
В тебе разврат без меры и без края.
Всем оным кару Божью навлекла
Держава христианская святая.
Не думай, что в упреке спрятан яд,
Господь всеблаг и полон состраданья;
К Нему твои молитвы долетят.
Проси, тебе ведь дал Он обещанье:
Когда к Смирению приложишь тщанье,
Излечишься и станешь весела;
За всех и за тебя Господь, страдая,

Перевод Александра Триahдафил ид и 7
Свой крест приял; будь верою светла,
Держава христианская святая.
Ты вспомни, Он вручил тебе булат,
Велел «Монджой!» кричать средь ликованья,
Лазурный стяг тобою был поднят,
Три Лилии лучили там сиянье,
Их дал тебе Он для врагов попранья,
Святую Орифламму ты взяла
В знак доблести; так чти, не забывая
Сии дары, которыми цвела
Держава христианская святая.
Еще Он голубя в твой вертоград
Послал как милости знаменованье,
Чтоб Королей, твоих могучих чад,
Помазать мирром на коронованье,
Он также дал тебе для процветанья
Святые мощи, дабы берегла,
Чтоб понял мир, согласно признавая,
Что не падешь ты под пятою зла,
Держава христианская святая.
Тебя и Рим почтил, священный град,
Назвав своей опорой, правой дланью,
От бед была прочней ты всех оград,
И папский двор по своему желанью
Тебе свое доверил пребыванье;
Но ты сегодня Богу не мила,
Скорби же громко, в горести рыдая,
Ведь Им любима прежде ты была,
Держава христианская святая.
В твоих героях много лет назад
Поборников имели христиане;
О сколько было доблести, отрад
В Роланде, Оливьере, Шарлемане,

8 Французская поэзия XV-XIX веков
В Людовике Святом, на поле брани
Повергшем сарацинов без числа,
Вершившем труд, отвагою пылая!
Так летопись правдиво донесла,
Держава христианская святая.
О Франция, теперь в тебе разлад,
Хранитель твой подвергнул наказанью
Тебя за все грехи, что так смердят,
Пусть не смолкает месс благих звучанье
Во славу тех, кто принял смерть в страданье,
Служа тебе; ты помни их дела,
Навек в своих анналах сохраняя,
Посулами себя б ты не спасла,
Держава христианская святая.
Господь принять тебя в объятья рад,
Готов простить все грешные деянья;
Ты у Него проси себе пощад,
И помощь даст Царица мирозданья,
Святая Дева, смертных упованье.
Помогут и святые, чьи тела
В тебе почиют, вечный сон вкушая;
Проснись, так долго ты в грехе спала,
Держава христианская святая.
Карл, герцог Орлеанский, был я млад
В ту пору как писал сие посланье.
В плену томлюсь, от родины отнят,
В чем вам охотно я даю признанье
И обращаю к Господу воззванье,
Пусть Мир над нею распрострет крыла,
Всем сердцем жажду мира, уповая
На Бога, чтоб печаль твоя прошла,
Держава христианская святая.

Перевод Александра Триahдафил ид и 9
В глухом лесу Тоски Бесплодных Мук
Блуждал один я в думе сиротливой
И повстречал Любви Богиню вдруг;
«Куда идешь?» - спросила, и учтиво
Ответил я: «Судьбою прихотливой
Мне в дебрях сих назначено брести.
Назвать меня отныне справедливо
Заблудшим, что не ведает пути».
С улыбкой кроткой: «Если б, милый друг,
Я знала, отчего тебе тоскливо,
Могла бы я развеять твой недуг,
Будь в этом властна, - отвечала дива.
Что сбился? Сердца твоего порывы
Я к наслажденьям подвела почти.
Мне горько зреть тебя, скажу правдиво,
Заблудшим, что не ведает пути».
И я: «Увы! Моих страданий круг,
Владычица, для вас отнюдь не диво.
Смерть, что нас косит, словно свежий луг,
Любимую мою взяла поживой,
А я вверялся ей, благочестивой,
И лучшего вождя мне не найти.
При даме не был, как понять должны вы,
Заблудшим, что не ведает пути».
Посылка
Слепец я днесь; брожу по лесу криво
И посохом своим неторопливо
Нащупываю путь, чтоб не сойти.
Как жаль, что быть мне в доле несчастливой
Заблудшим, что не ведает пути!

10 Французская поэзия XV-XIX веков
* * *
Сменился времени покров
Из ветра, ливня и метели,
И в солнца чистой колыбели
Всё облеклось в наряд цветов.
И твари сотней голосов
На языках своих запели:
«Сменился времени покров
Из ветра, ливня и метели».
У речек, токов и ручьёв
Приветно струи заблестели,
Как серебро литых изделий;
Гордится мир красой обнов:
Сменился времени покров.
* * *
Известье по стране летало,
По всем местам, что я почил.
От сей молвы печали мало
Всем тем, кто злобу затаил;
Но вам и белый свет немил,
Опора верная моя,
Друзья, ведь ваше чувство прочно.
Вам говорю я не тая:
Живуча мышь, я так же точно.
Меня печаль не донимала,
Я, слава Богу, полон сил,
И веселюсь, живя удало,
В надежде: мир, что сон влачил,
Пробудится и станет мил,

Перевод Александра Триahдафил ид и 11
Отраду страждущим дая.
Карай, Господь десницей мощной
Мне ждущих горького житья,
Живуча мышь, я так же точно.
На лике Юности зерцало,
Но Старость, вестница могил,
Заполучить меня взалкала,
Однако, тщетен этот пыл,
До порта струг мой не доплыл.
Желаю сыну счастья я,
И восхваляю денно, нощно
Тебя, Предвечный Судия;
Живуча мышь, я так же точно.
Напрасен траур ваш, друзья,
А серый плат продастся, точно.
Нетленна истина сия:
Живуча мышь, я так же точно.

XVI ВЕК
МАРК КЛОД ДЕ БЮТТЕ
(ок. 1530-1586)
На мое возвращение из полей
Уже зима, что всё долит ознобом,
На нас обрушила трескучий мраз,
Мои поля, вы сделались сугробом,
Я вас любил, искал отраду в вас.
Прозрачные ручьи в моей долине
Дыханьем хлада Аквилон сковал,
И не бегут они, а дремлют ныне
У льдистого подножья снежных скал.
И вы, древа, что в сей дубраве милой
Так благодатно зеленеть могли,
Вдруг оголили ветви и уныло
Под гнетом льда склонились до земли.
Молчит полей угрюмое раздолье,
Где наслаждался я приятством нег,
Весной поют там птицы на приволье
И шепоту камней внимает брег.
Поля, я к вам в веселости досужей
Бежал от девяти сестер-камен;
Но днесь декабрь меня измучил стужей,
И уж не сдамся я в ваш дивный плен.
Вперед, Филипп! Коня седлать нам впору!
И что же вы мне, музы, супротив?
Меж тем как верную выводят свору,
Меня всё держит сладостный мотив.

Перевод Александра Триahдафил ид и
Вот здесь, на берегу у вод лазурных
Сражался я как верный ваш боец,
Пока не пострадал от стрел амурных,
Что, в грудь войдя, сожгли меня вконец.
Но Шамбери призвал меня сегодня,
Хоть нет пера бессмертного того,
Что воспоет по милости Господней
Сей Рай чудесный счастья моего.
Когда приеду, с радостью в избытке
Меня обнимут, обласкают все,
Покажут достопамятные свитки,
Что не подвластны времени косе.
Де Батендье, что с бравой шуткой дружит,
Взовьет цветник изысканных словес,
Ламбер, кому сама Паллада служит,
Заговорит - как Цицерон воскрес.
Все соберутся, и Пиньона гласом
Прольется стих из давешних времен,
Что будто порожден самим Парнасом,
Иль сплел его бессмертный Аполлон.
Но, ах, в глазах красавицы жестокой
Мне вновь сверкнет пленительный тиран.
Как жалок тот, кто от красы высокой
Надеждою несбыточной не пьян!

Французская поэзия XV-XIX веков
ЖАН ПАССЕРА
(1534-1602)
К Луне
Ночного неба глаз, о солнцева сестрица
И полумесяца серебряная мать,
Тебе подвластны лес, хребты, речная гладь,
Тройная мощь твоя повсюду в мире чтится.
На ближней сфере ты сияешь, чаровница,
И можешь страждущим любовникам внимать;
Скажи, двурогая, способна ль так страдать
Душа, что от любви мучительной томится?
Коль жалостью ко мне проникнешься любя,
Ты сможешь мне помочь: во власти у тебя
Рои пернатых снов, что навевают грезы.
Так избери того, кто лучше сможет боль
Влюбленных передать, к ней отослать изволь,
Чтоб дама видела во сне, как лью я слезы.

Перевод Александра Триahдафил иди
СЦЕВОЛА ДЕ СЕН-МАРТ
(1535-1623)
Прошла моя весна и осень вслед за летом,
Печальная зима теперь стучит в окно;
Все ветры бьют меня, и мозг кипит при этом,
Морщинится лицо и в волосах снежно.
Хожу на трех ногах, сторожко и неспешно,
Я вверил посоху свой ссохшийся скелет,
И в пояснице боль, и позвоночник грешный
Сгибается к земле под тяжестию лет.
Мне в жилы льется хлад и сковывает душу,
Немеют чувства все, их остывает жар,
И пробкой ледяной мои замкнуты уши,
И силу глаз моих я заключил в футляр.
Но, Боже, ты не дай любви иссякнуть в сердце,
Чтоб молодой еще моя осталась плоть;
Насколько стынет жар в крови у страстотерпца,
Настолько укрепи мой сирый дух, Господь!
Зачем мне продлевать мучительную старость,
Чтобы смотреть на свет потускнувшим зрачком?
Блажен, кто не исчах и не изведал старость
Пред тем как в добрый час вернулся в горний дом!

Французская поэзия XV-XIX веков
ЖАК ГРЕВЕН
(1538-1570)
В ней мертв огонь, во мне же он всё пуще,
Так виден куст, покрывшийся листвой
Под сморщенной трухлявою корой
Ствола, который усыхает в пуще.
Не властна зависть только в райской куще,
А здесь, измучен вашею игрой,
Ее боюсь, мне страшен яд лихой
На вражьем языке, меня гнетущий.
И такова теперь моя юдоль,
Что счастья нет, зато огромна боль,
Я за добычей мчусь, язвимый страстью.
Но вы единым блеском ясных глаз,
Способны радость мне вернуть тотчас,
Дабы не мог завидовать я счастью.
Мы ропщем на владык, что, мол, война нужна им,
Что рады ей они, а мы средь бранных гроз,
Вассалы бедные, ценою крови, слез
Господство королям над миром покупаем.
Как только грянет гром, и, бурей нагнетаем,
Смутит небесный свод бушующий хаос,

Перевод Александра Триahдафил иди 17
Мы сами Небеса во всём виним всерьез,
А выйдет недород, так землю обвиняем.
Мы, нежели хоть в чем винить себя самих,
Скорей свою вину возложим на других,
Витийствуем в суде, прибегнув к укоризне.
Но, Боже, как не знать, что войны, глад, разор
И наводнения, как и всеобщий мор,
Из-за грехов одних, что совершаем в жизни?
Когда приехал в Рим, искал я этот Рим,
Который некогда восьмым был чудом света,
Я не наглел его, не получил ответа
И в тщетных поисках раскаялся засим.
С утра и до ночи, как будто одержим,
То бегал в Колизей, а то в Ротонду, где-то
Взбирался я, смотрел вокруг на то, на это,
А вдруг великий Рим окажется мне зрим.
И то безумием я счел невыразимым,
Поскольку древний Рим был погребен под Римом,
И Вечный Город стал могилою сплошной.
Кто будет в Риме так метаться по кварталам,
Похож на конника, который пешедралом
Спешит, ища коня, чтобы помчать стрелой.
Кто смотрит в небеса, о будущем толкует,
Чтоб внуков удивить плодами сих трудов,

Французская поэзия XV-XIX веков
Он, прозревая рок, до неба взмыть готов
И, досадив Судьбе, над смертью торжествует.
Кто славы в мире ждет, кто почестей взыскует,
Кто Небом покорен, а кто поет богов;
Один не сдержит страсть в глуби своих зрачков,
Другой без устали писания шлифует.
Мы вечность зреть хотим, отринув дольний прах,
Бессмертия себе мы ищем в небесах,
И к цели той идем, а путь тернист и долог.
И я, покуда здесь живущий на земле,
Уверен, что теперь на небе Сен-Желе,
При жизни славный был поэт он и астролог.
Я часто собирал, в раздумья погружен,
Все сферы, кои мир замкнули словно в раме,
Я воду с воздухом мешал, с землею пламя,
Дабы постичь Того, кем мир был сотворен.
И пятый элемент был мною извлечен,
Что засевает дол обильно семенами,
В величии своем простершийся кругами,
И сам он движется и движет ход времен.
Когда подумаю, что смог постичь впервые
Истоки жизни сей, основы мировые,
Не стану хаоса тревожить я состав.
И для того всегда усердно, увлеченно
Я Аристотеля читаю и Платона,
Чтоб охладеть умом, как прежде мудрым став.

Перевод Александра Триahдафил иди
ПЬЕРДЕКРУА
(он же ПЕТР ОТ КРЕСТА)
(1539-1614)
Стрела, стрела любви, слоновой кости жало,
Вонзившись в сердце мне, усладу принесла;
Так мука сладостна, так сладостна стрела,
Что у меня в груди победу одержала!
О пламя, что навек мне сердце пронизало,
Чья сила от огня в крови моей взросла,
Как сладостен твой жар, жаровня, где дотла
Сгорает плоть моя, что мука истерзала!
О ярь, - не ярость, нет, - твой сладостный порыв
Тревожит сердце мне, стезю туда открыв,
Как сладостен твой пыл, что в дух вошел чрез очи!
Стрела в моей груди обычных стрел острей,
Огонь, мне жгущий плоть, жарчее всех огней,
Ярь, что смущает дух, сильнее яри прочей.

Французская поэзия XV-XIX веков
ФЛАМИНИО ДЕ БИРАГ
(ок. 1550-?)
Ты заново родись, чудовище Горгона,
Пусть обратит в скалу твой взор, что лют и дик,
Плоть, уязвленную от всех любовных пик;
Снаружи я живой, внутри - мертвец зловонный.
Узилище свое покинет дух стесненный,
Судьба освободит его от всех вериг,
И из Чистилища, где светит Солнца лик,
Войдет он в темный грот, где позабудет стоны.
Но ни стенаниям, ни верности моей
Не вызвать жалости у гордой дамы сей,
Что управляет мной своей красы посредством.
По мере той любви растет и боль моя,
С тех пор как свет дневной утратил в горе я,
Ей сердце, плоть сиречь, оставил я наследством.
О вы, кому приют Эреб,
Покиньте свой ужасный склеп,
Явитесь из пещер Аверна
Взглянуть, как мой удел свиреп
И как тоска моя безмерна.

Перевод Александра Триahдафи л ид и
Владыки ада, зрите то;
Мегера, Цербер, Алекто,
Все Тени с грозной Тизифоной,
Лахезис, Атропос, Клото,
Услышьте стон тоски бездонной.
Все пытки, что в аду страшны,
Моим мученьям не равны,
И нет подобья этой казни.
Среди подлунной стороны
Нет смертного меня несчастней.
Увы, краса младая та,
Жестоким чудищам чета,
Меня силком кудрей схлестнула,
Ей, видно, милость не свята —
Любовь и верность обманула.
Позвольте, духи, вас просить
Ко мне участье проявить
И повелеть суровой Парке
Пресечь юдоль, сей жизни нить,
Чтоб я поплыл в загробной барке.
Когда печаль моя минет
И Парка тень мою сведет,
Чтоб в адском утопить болоте,
Сей стих, который смерть поет,
В храм Памяти вы принесете:
ТОТ, КТО ЛЕЖИТ ПОД СЕЙ ПЛИТОЙ,
ОТ БОЛИ, МУКИ САМ НЕ СВОЙ,
ЗАКОНЧИЛ ДНЕЙ СВОИХ МЫТАРСТВО;
ВИНОЙ КОНЧИНЫ ГОРЬКОЙ той
НЕВЕРНОЙ ЖЕНЩИНЫ КОВАРСТВО.

Французская поэзия XV-XIX веков
ЖАНДЕЛАСЕППЕД
(1550-1623)
О царственность страстей! О терны диадимы!
О тяжкий скипетр мук! Бесчестия наряд!
Любовь души моей! Ум неисповедимый!
Христос, податель мой божественных отрад!
О вождь святой, бичи венец тебе дарят,
Где ни дотронутся, ты терпишь их, язвимый;
И под ударами сей пурпур досточтимый
Секущим лезвием лиет обильно кат.
Что, десять тысяч мук единой смерти ради?
Эй, посмотри: в крови, что пролил Он во граде,
Терн растворился весь, и ужас стал велик!
Кровь чистая, нектар, днесь осквернилась мразью
Глумительных плевков, и под кровавой грязью
Как у лепрозного стал прежде светлый лик.

Перевод Александра Триahдафил ид и
СИМОН-ГИЛЬОМ ДЕ ЛА РОК
(1551-161 1)
Долина мрака, хмурые отроги,
Которых сторонится ясный Феб,
И демоны, чей дом - стигийский склеп,
И ночь, покой несущая в чертоги;
Утесы, гроты, жуткие берлоги,
Львов и медведей яростных вертеп,
Сычи и враны, вестники Судеб, -
Живет лишь ими днесь мой дух убогий.
Пустыня мира, скорбный суходол,
Мой разум кару за грехи обрел -
В Аду привычном мучиться безбожно.
Молю тебя: судьбу умилосердь,
Склони небесный свод, и, коль возможно,
Подвигни Ад, и Атропос, и Смерть.
Я - птица скорбная средь ночи одинокой,
Что света дня бежит, как и себя самой,
Безжалостный Амур мне образ дал такой,
Чтоб я провозглашал несправедливость рока.
Сим скалам сетую, как боль моя жестока -
Те скалы дикие приют всегдашний мой;

Французская поэзия XV-XIX веков
Когда закончу стон, раздастся Эха вой,
Но только встанет день, смолкаем мы до срока.
С тех пор как солнце мне не шлет своих лучей,
Не сходит темная плена с моих очей,
Лишив былых надежд, служивших мне опорой.
Я прежде был Орлом, наперсником светил,
Но форму ту, увы, судьба разбила скоро;
Живу отныне тьмой, как прежде светом жил.
Вот дама светская, чей нрав был горделивый,
Сменила пыл любви на здравие души,
Свой золотой дворец - на хижину в глуши,
На покаянье - грех, на боль - покой счастливый;
На требник - зеркало, на плач - слова игривы,
Сияние очей - на слезный ток в тиши,
Наряды пышные - на шепот «не греши»
С терзаньем за тщету и блудные порывы.
И жизнь, и красоту спешит она проклясть,
Ей суетность страшна, противна неги сласть,
Златые локоны и жгучих взоров сила.
Зерцало святости! пример благих чудес
Показывает нам: дабы достичь Небес,
От мира мы должны отречься до могилы.

Перевод Александра Триahдафил ид и
АБРАГАМ ДЕ ВЕРМЕЙ
(ок. 1555 - 1620)
Пою и плачу, строю - тут же рушу,
Дерзаю и боюсь, стою и мчусь,
Толкаю, падаю, блещу, чернюсь,
«Да» говорю и слово вмиг нарушу;
Я бодрствую и сплю, храбрюсь и трушу,
Горю, льдянею, от любви томлюсь
И ненавижу, гибну - выжить тщусь,
Отчаюсь и надеждой грею душу.
Кладу под пресс всё это, и - вино,
То белое, то черное оно,
И им пьяна душа в судьбе немилой;
Туда-сюда шатается в беде,
Как в бурю лодка, мечется везде,
Вдовица кормчего, весла, кормила.

Французская поэзия XV-XIX веков
МАРК ДЕ ПАПИЙОН ДЕ ЛАФРИЗ
(1555-1599)
Мой Бог! Какая сласть, когда в засос целую
Сей юный лепесток, упав с ней на кровать;
Мой Бог! Какая сласть мне с нею воевать,
Когда, в исходе битв, кровь сладкую пролью я.
Мой Бог! Какая сласть лелеять мне шальную
И слышать смех ее, начавши щекотать;
Мой Бог! Какая сласть, когда начнет шептать
Мне томным голосом: «Ах, милый мой, умру я».
Когда уж не могу, мой Бог! Какая сласть
С кровати на ковер, играючи, с ней пасть.
Мой бог! какая сласть щипать ее за бёдра,
Вылизывать ей грудь, покусывать сосок.
Мой Бог! какая сласть с ней разминаться бодро,
Блондинкой овладев под легких ног бросок.
Люблю познания, но книг я не читаю,
Люблю войну, но так, чтоб быть и свеж и здрав,
Люблю я лошадей, чей вид пригож и нрав,
Люблю покой в тиши, и смех я почитаю.
Люблю насмешничать, пуская сплетен стаю,
- Но чтоб при всём при том я оставался прав;

Перевод Александра Триандафилиди 27
Люблю честной наряд, чтоб был не мят рукав,
Люблю на Корабле плыть по морскому краю.
Люблю безлюдные и людные места,
Люблю забавы, пляс, я враг твой, маета,
Люблю водицу я, салаты и жаркое,
Люблю закуски я и доброе вино.
Люблю я всё, Саре, но более одно:
Упиться красотой, что нежно правит мною.

Французская поэзия XV-XIX веков
ЖАКДАВУ ДЮ ПЕРРОН
(1555-1618)
Храм непостоянства
Я в честь Непостоянства храм построю;
Влюбленные молиться будут в нем
И приносить обеты день за днем,
Быть может, с покаянною мольбою.
Из легких перьев будет свод просторный,
Его отдам ветрам на произвол;
Алтарь я б там соломенный возвел,
Чтоб сердце в жертву обрекать притворно.
Сей храм украсят дивные картины:
Забвенье, заблуждения, тщета,
Надежды, пыл желаний, суета,
Пустые клятвы, вымысел невинный.
Для освящения моя богиня
Пусть волны призовет, ветра, луну,
Храмовником там службу я начну,
А дама станет жрицею святыни.
Она воссядет в центре как Сивилла,
С треножника серебряного нам
Глаголя то, что лишь пристало снам,
В Непостоянства грезе легкокрылой.
Она заполнит легкие скрижали
Стихами, что навеет ярость ей,
И бросит их парить под эмпирей,
Чтоб небылицы ветры разметали.

Перевод Александра Триандафилиди 29
Там восклубит она до небосклона
Дым тысяч клятв, у коих лжива суть,
Чтоб в фимиамах Божеству тонуть,
Которому кадит любой влюбленный.
На страже встав перед дверьми святыми,
Всех буду гнать от храмины я той,
Кто не помечен надписью златой -
На лбу не носит Легкомыслья имя.
Притворными слезами, стоном ложным
Я скользкого Протея напою
И вскормленную воздухом Змею1,
Что глаз морочит цветом всевозможным.
Дочь ветра, не побрезгуй страстотерпцем,
О ты, чей перьями увенчан стан,
Пусть будет доступ в храм счастливый дан
Всем тем, кто, как и я, изменчив сердцем.
1 Хамелеон - символ изменчивости и непостоянства. По
средневековому поверью, он питается только воздухом.

Французская поэзия XV-XIX веков
АННИБАЛЬ ДЕ ЛОРТИГ
(1570-1640)
Козлище дряхлый, прочь, не суй к Киприде рожи,
Не подходи, не то рога тебе нести,
Болтун седой у дам нисколько не в чести,
Щетина на груди для них избави Боже.
Им только юный мил, румяный и пригожий,
С пушочком на губах, что сам герой почти;
Трясущемуся то вовек не обрести,
Что юному легко достанется на ложе.
С богатеньким глупцом, врагом войнушек, жить
Всё то же, что земли отбросом дорожить
Иль калом Доблести, коль оную поносит.
Об Александре он, о Кире речь ведет
И гимны римскому оружию возносит,
А сам-то трус такой, что пыль его убьет.

Перевод Александра Триандафилиди 31
ФРАНСУА МЕНАР
(1582-1646)
Прелестница в годах
Клориса, многие тебе служил я годы
И миру страсть явил, которой нет сильней,
Иль не желаешь ты смягчить мои невзгоды,
Послав моей зиме хоть пару теплых дней?
О, не лишай надежд на счастье скорбью вдовьей!
Доколе лик скрывать, вуалью затеня?
Откинь зловещий мрак, чтоб мог я зреть с любовью
Сиянье глаз твоих, сжигающих меня.
Где трезвой мудрости былое превосходство?
И что причиною душевных перемен?
Под маской верности ты прячешь сумасбродство,
Одно мученье мне, что ты лелеешь тлен.
Хоть вечного вдовства дала б обет жестокий,
Чтя мужа своего со стынущим одром,
И хоть от Цезарей вела б свой род высокий,
Любовь твоя должна меня дарить добром.
Пусть горести придут, сменится смех тоскою,
Пусть короли падут, народ придет к ярму,
Пусть молят Гектора, испепеляют Трою,
Коль новый твой закон всем сердцем я приму.
Нет, не сегодня я тобой был завоеван,
А восемь люстров1 с той поры уж пронеслось,
1 40 лет. Люстр - в Древнем Риме: пятилетие как мера времени.

Французская поэзия XV-XIX веков
Я всё лицом твоим как прежде очарован
Со снежной проседью каштановых волос.
Очами юными огонь во мне посеяв,
Сразила пленника стрелою наповал,
Но факел ты взяла священный Гименеев,
И, честь твою блюдя, я страсть свою скрывал.
Я почитал тебя, служил тебе я свято,
И свой священный долг не нарушал ничем;
Коль тайну открывал кому-нибудь когда-то,
То самым верным лишь, кто оставался нем.
Чтоб горечь подсластить тоски не исцеленной,
Утесам жалуюсь, совета я прошу
У древних сих чащоб, что завесью зеленой
И в полдень ночь творят, в которую спешу.
Душа полна любви и томных меланхолий,
Под апельсинами лежу в краю чужом,
Морям Италии я поверяю боли,
И эхо здесь звучит об имени твоем.
Прославленный поток, что всякий почитает,
Нептуна самого презрением дарю,
Лишь память о тебе мне сердце согревает,
Не Рима древности, тебя в стране сей зрю.
Клориса, страсть к тебе вошла в мою натуру,
Подобной не найти во всех былых веках,
И любо-дорого природе и Амуру
Мой видеть жаркий пыл и огнь в твоих глазах.
Та красота, какой цвела былая младость,
Осталась у тебя сейчас на склоне дней,
И время гордое испытывает радость,
Что не смогло стереть с лица красы твоей.

Перевод Александра Триahдафил иди
На тлен земных вещей взираешь без опаски
И в зеркало глядишь довольная сама,
Ведь лилий, роз твоих еще не блекнут краски,
И новою весной цветет твоя зима.
Я сдался старости; и убывают силы,
Седины мне велят, чтоб свет я позабыл,
Остыла кровь моя и холодеют жилы,
Не тлел бы в них огонь, когда б я не любил.
Настанет вскоре день, когда унылой Паркой
Обрежется моя затянутая нить!
Пред тению моей, какою пеней жаркой
Себя за строгости ты будешь впредь винить!
И чем почтишь мой прах, Клориса дорогая?
Без угрызения меня ты поминешь?
И, мертвым будучи, утешу ли тебя я,
Когда меня хвалить, себя корить начнешь?
А если доживу я до твоей кончины,
Под бременем тоски рассудок мой падет;
Над прахом день и ночь рыдать мне от кручины,
И утешение вовеки не придет.
Кардиналу Ришелье
По настроенью правите страной,
То штиль ей шлете, то ненастье злое
И между тем смеетесь надо мной,
Что предпочел двору свое село я.
Клеомедон, благодаря судьбе
Доволен я пустыней сей угрюмой,
Где, как анахорет, сам по себе,
Живу вдали я от мирского шума.

Французская поэзия XV-XIX веков
Здесь буду рад состариться без дел,
Жить только для себя вот мой удел;
Ни чаянья, ни страх мной не владеют.
Коль Небеса, склонясь к моим мольбам,
И вас, и Францию вдруг пожалеют,
Тогда со мной сравниться счастьем вам.

Перевод Александра Триандафилиди 35
ЭТЬЕН ДЮРАН
(15867-1618)
Я в пламени дрожу, горю1 в плену ледовом,
Целительному сну очей не предаю,
Живу в отчаянье, могилу жду свою,
Смерть на челе ношу под бледности покровом;
Не слезы лью из глаз - кровавую струю,
Мешаю с плачем смех, страх с мужеством суровым,
Приюта не найду на ложе я пуховом
И к солнце поутру презрение таю;
Единовременно средь сотен дум блуждаю,
Рождение услад абортом упреждаю,
Веду с измученной душою разговор,
В то время как о вас всё думаю, какою
Неволей мне грозит ваш несравненный взор,
То изойдусь огнем, то слезною рекою.
Диалог
- О, бесполезные, куда же вы, мечтанья?
Утраченного мне уже не возвратить.
- Хотим вернуть тебе былые ликованья,
Чтоб сердцу твоему хоть чем-то угодить.
1 По злой иронии судьбы, автор этих строк был сожжен на Гревской
площади в Париже за сочинение памфлета против короля.

Французская поэзия XV-XIX веков
- Коль нет отрад, грустны о них воспоминанья,
Не знаете, ужель? Безумна ваша прыть.
- Да, знаем, но смогли надежду сохранить,
Что, может быть, пройдут сердечные страданья.
- Надеяться ль, что в ту, которую люблю,
Я вместо хладности раскаянье вселю?
Кто любит преданно, на чудеса способен.
- И что же, любишь ты? Надежду возлелей,
У женщины отказ оракулу подобен:
Свершится всё не так, как на словах у ней.
Я множество ночей провел в слезах и даже
Считал, что слаще их не обрету вовек,
Во всеоружии стоял Амур на страже,
Чтоб ненароком сон моих не тронул век.
Но чтоб тебя узреть, о мой кумир суровый,
Бросал свой пост божок, на время отлучась,
И оставлял при мне он Сон за часового,
Что мне красу твою являл на краткий час.
Я звал его: «О сон, в тебе души не чаю,
Куда же ты спешишь? Со мной помедли, друг».
Затем смыкал глаза, продлить его желая,
Но не было его, он был к моленьям глух.
Так мало благ своих дарил мне сон желанный,
Так исчезали все отрады без следа.
Вы, наслаждения, увы, всегда обманны,
Мучения мои, вы истинны всегда!

Перевод Александра Τ ρ и а hдαφ и л иди
ЖАН ОВРЭ
(1590-1630)
Против страшно худой дамы
Нет, в остов костяной вовеки не влюблюсь,
И не просите вы, не клюну на приманку,
Скорее к Атропос губами прилеплюсь
Иль голым в гроб сойду на вечную лежанку.
Той ночью душною, когда возился с ней,
Я спальню кладбищем воображал с ознобом,
Ее худую плоть мнил грудою костей,
Сорочку саваном, а ложе общим гробом.
Всяк надругательством над мертвыми сочтет
Касанье ссохшихся конечностей той твари;
Чрез тусклое стекло, будь местом их киот,
Те мощи б лобызать, уставясь в реликварий!
«Красотка, - молвил я, потрогав ей соски, -
Чтоб не пораниться, прижавшись к вам в утехе,
Грудь ватой вам обить мне было бы с руки
Иль на себя надеть добротные доспехи.
Держа ваш окорок, что словно бритва остр,
В смешении двух тел, костей и сухожилий
Я понял: ваша мать читала «Pater noster»
На четках позвонков, когда дитятей были».
К ответу я призвал невинную кровать,
А не от ревности ль скрипит она безбожно?
Нет, это лязг костей; вот так же распознать
Лепрозного легко по колокольцам можно.

Французская поэзия XV-XIX веков
Сказал мне мукомол, отменный удалец
(Порой на кляче той наездничал он браво),
Что задницу себе содрал на ней вконец
И что осел его резвей, чем та шалава.
Как подстреливший дичь лихой аркебузир,
Я пощипал ее и молвил ей: «Милаша,
Хирурга лучше б вам, что словно ювелир
Вновь кости соберет сей анатомьи вашей!
Ведь распадетесь вы, притиснутая мной,
Не слишком хрупко ли для ласк любовных тело?
Его бы сохранить до Пятницы Страстной,
Чтоб словно колокол на паперти звенело.
Благочестивые монахи изрекут,
Что только тот грешит, кто во плоти и в теле,
А коли плоти нет, вы не впадете в блуд,
Не потаскуха вы, не б... на самом деле.
Одной уродине, влюбленной в автора
Совиные глаза, а волосы змеины,
И ухмыляется с повадкой сельских баб,
Нос полумесяцем, и сопли кап да кап,
Звучит пилою смех, подобье чертовщины.
Рот треугольником, а зубы как у псины,
И проступает гниль сквозь мерзостный осклаб;
Губа шанкрёзная, лобзанье как у жаб,
Лоб штукатуренный, соски дряблее тины, -
В самой Фессалии нова такая жуть!
Ты хочешь, чтобы я, припав к тебе на грудь,
Забыл свою любовь, любезную метрессу?

Перевод Александра Три ahдафи л ид и
Ну нет, изволь служить борделю своему;
А то, не ровен час, мне принесешь чуму,
В твои объятия идти мне точно к бесу.
Делил я ложе с дамою прелестной:
Лобзала и вертелась, как юла,
И шею мне руками обвила,
Как оплетает плющ утес отвесный.
От наслаждений в нашей схватке тесной
Мне показалось, что она спала,
Похолодела, и тогда со зла
Я речью укорил ее нелестной:
«Мадам, вы спите? Иль неведом вам
Жар чувственный, что так присущ страстям?»
И та, метнувши взгляд почти порочный,
Сказала: «Нет, готова клясться в том,
Что не спала, но от таких истом
Жива ль, мертва ли, я не знаю точно».
Одной даме, игравшей на лютне
сидя на коленях дружка
Одна красотка, сев мне на колени,
Вкусить давала сладостных наук,
От лютни не отнявши цепких рук;
Я юбку ей задрал без промедлений.
Любовь зажглась от пыла и томлений,
Огнем проникла в наши души вдруг;

Французская поэзия XV-XIX веков
Я разомлел от этих страстных мук,
Сдалась моя Цирцея томной лени.
«Что, - говорю, - бездействуют персты?
Играть на лютне утомилась ты,
Где прежние аккорды с их синкопой?»
Она в ответ: «Желанный, слов не трать,
Игру не могут пальцы продолжать
В то время как ее веду я попой».
В тот месяц, для любви столь подходящий,
Мы с дамою моей укрылись в лес,
Чтоб там под сенью благостных древес
Вкусить плоды любви, сердца томящей.
От нег она сомлела в этой чаще,
И тут во мне учтивый пыл воскрес,
К лицу я с поцелуями полез
И так почтил стихами очи спящей:
- О пламенники, факелы Любви,
Коль вы чрез веки белые свои
Способны молнии метать потоком,
Почто теперь страдать ваш должен свет?
Я с солнцем вас сравню, с небесным оком,
Для коего преград и в тучах нет.

Перевод Александра Триандафилиди 41
Ревность
Художники словес, кем вымыслы воспеты,
И вы, изографы, безмолвные поэты,
Рисующие нам огни, оковы, чад,
Гнев, ярость, бешенство, дырявые сосуды,
Изобразите ли весь ужас той паскуды,
Что, Ревностью зовясь, в себе скрывает ад?
Тот коршун, что клюет титана Япетида,
И бочка Данаид, и плетка Эвмениды,
И колесо в гвоздях, где Иксион распят,
Все муки Флегия, Сизифа и Тантала, -
В сравненье с ревностью сие ничтожно мало;
Тому, кто сдался ей, она готовит ад.
Обняв свою жену, ревнивец мнит меж делом,
Что в мыслях та с другим, а с ним лишь только телом;
Пока та молится, верша святой обряд,
Он дома мучится, и сей Вулкан злосчастный
Рога на лбу своем считает ежечасно,
От страшной Ревности себя низводит в ад.
Завидная краса, наряда прециозность,
Журчащий голосок, походки грациозность,
Улыбка томная и откровенный взгляд,
Веселый бойкий нрав, слезинка ль на ресницах,
На лютне ли игра, мгновенный блеск в зеницах, -
Для Ревности сие мучительнейший ад.
Печальны и бледны, задумчивы и хмуры,
Капризны и скучны, тоскливы и понуры,
Сердиты и дики, на всё грозой глядят,
Их разум угнетен каким-то сном обманным,
И печень жрет им гриф с усердьем непрестанным,
Ведь у ревнивцев жизнь, не жизнь, а сущий ад.

Французская поэзия XV-XIX веков
Пусть, охладевшие, бегут они к Медеям,
Чтоб высохшую плоть помолодили те им;
Пусть угорят они в притонах, где разврат,
Иль выпадет хотя б кинжал им в гороскопах,
Всё лучше, чем в рядах ревнивцев роголобых
Спускаться в Ревности сей беспросветный ад.
Замшелые мешки, сморчки и остолопы,
Плешивые башки, отвиснувшие жопы,
Сопливые носы, скажите, знать бы рад:
Почто вы ветреных юниц берете в жены?
Вы - лед, они - огонь. Вам муки предрешённы,
Ступайте ж, старики, ступайте в этот ад.

Перевод Александра Триahдафил ид и
ВЕНСАН ВУАТЮР
(1597-1648)
Любя Уранию, я жизнь окончу рано!
Не исцелят меня разлука и года,
Я вижу, помощи не будет никогда,
Не возвратить былой свободы, столь желанной.
Как долго я сносил суровость невозбранно!
Но, грезя о красе, которой та горда,
Благословляю боль, и смерть мне не беда,
Не смею я роптать на своего тирана.
Порою в разуме я друга нахожу,
Он помощь мне сулит и нудит к мятежу,
Но вмиг нужда велит служить ей ежечасно.
И после тщетных всех усилий и хлопот
Мне говорит она: Урания прекрасна,
И вяжет чувства вновь подобием тенет.
Когда из врат зари любовница Кефала
Гирлянды алых роз рассыпала кругом
И стрел своих снопы в усердии благом,
Лазурных, золотых, по небу разметала,
Та Нимфа, что моей гонительницей стала,
Явилась, просияв божественным лучом,

Французская поэзия XV-XIX веков
Как будто лишь она в пространстве голубом
Восточный брег своим пыланьем наполняла.
И Феб торопится, чтоб славу у Небес
Не отняли лучи пленительных очес,
Озолотить Олимп и дольние просторы.
Земля, вода, эфир - в сверканиях огня,
Но пред Филлидою, соперницей Авроры,
Склонится всё, признав ее Светилом дня.

XVII ВЕК
ФРАНСУА ТРИСТАН ЛЕРМИТ
(1601-1655)
Полифем в ярости
«Я вижу вас, вдвоем вы негою пьяны,
От ваших сговоров я бешенством пьянею.
Все чувства из-за вас позору преданы,
И смеете трунить над храбростью моею?
Я вижу вас, нигде вы скрыться не вольны,
За свой последний срам я отомстить сумею:
Кусок я отломал у скал вблизи волны,
И он расплющит вас, лишь кончите затею.
Вот вы в моих руках, я камень сей держу,
Возмездию предам юнца и госпожу,
Одним ударом в прах я обращу два тела».
Так проревел Циклоп влюбленным, робким столь.
Глас - точно гром; скала, как молния, летела,
Смерть Ациду неся, а Галатее боль.

Французская поэзия XV-XIX веков
ЖОРЖДЕСКЮДЕРИ
(1601-1667)
Спящая нимфа
Ну замолчи, Зефир, здесь не шуми в тени,
Красавицу мою от сна не пробуди ты,
Журчащий ручеек, ты камни обогни,
Смолк ветер, так и ты уйми свой плеск сердитый.
Смотрю я не дыша: коленки, вот они,
Коралловы ее уста полузакрыты,
Как мускус и жасмин, как амбра в той сени,
Из них невинный вздох, что роза, духовитый,
Хоть сомкнуты глаза, не меркнуть красоте!
И грудь вздымается, являясь в наготе,
Любуюсь ручкой я, откинутой небрежно!
Проснулась, боги! Вот Амур воспрянул вдруг,
Он рядом спал, теперь хватается за лук,
Чтоб наказать меня за мой порыв мятежный.
Даме-прядильщице
Обворожительней Иолы и Омфалы,
Филлида, крутишь ты свое веретено,
Эбеновое, так пленительно оно,
Так вид его красив, что слов мне недостало.
Вращаешь, и оно, глядишь, и толще стало,
То вверх, то вниз идет и плавно и вольно,

Перевод Александра Триандафилиди 47
И в мраморных перстах кладешь ты в ковш, на дно,
Ту нить, что и саму Палладу б удивляла.
Величественна вещь, и уж не вправе ль я
Ту прялку сравнивать со скиптром короля?
Достоин этот труд особы августейшей.
Когда ты так часы изволишь проводить,
Прелестная рука Клото моей милейшей
Прядет мою судьбу и бренной жизни нить.
Египетская красавица
Богиня смуглая, твой темный свет мгновенно
Способен черный огнь губительный возжечь;
На снега белизну ты можешь срам навлечь;
Слоновья кость ничто пред силою эбена.
В сей черноте твоя вся слава заключенна,
Я зрю: из глаз твоих, о коих молкнет речь,
Египетский Амур порхает мне навстречь,
Эбеновый свой лук нацеля дерзновенно.
Без помощи чертей пророчествуя нам,
На руку смотришь ты подобно колдунам
И вмиг обворожишь прельстительным обманом.
В угадываньи ты весьма искушена;
Помимо всех удач, что предречешь сполна нам,
Богиня смуглая, ты больше дать должна.

Французская поэзия XV-XIX веков
ПЬЕР КОРНЕЛЬ
(1606-1684)
Ева и Мария
О человек, взгляни, вот Ева и Мария,
Сравни праматерь с той, что Иисуса Мать:
Которая милей и на какой, почия,
Сияет большая Господня благодать?
Сын первой некогда нес дьяволовы цепи,
А Сын второй низверг с нас рабства долгий гнет,
По смерти обретя другую жизнь на небе;
Один открыл нам ад, другой - на Небо вход.
На пламя обрекла всех нас праматерь Ева,
Хоть то без умысла свершила и спроста;
«Благословенная в женах» Мария дева
Не больше будет ли зачатием чиста?
Нет, нет, не верю я, и отрицать мы будем,
Во всеуслышанье повсюду изречем:
Бог благо даровал той, что праматерь людям,
И Матери Своей не отказал ни в чем.

Перевод Александра Триahдафил ид и
ЖЕДЕОН ТАЛЛЕМАН ДЕ РЕО
(1619-1692)
Дориса краше всех, признать пора;
Осанка, стать - не смертного удела,
Так нежен взор, улыбка так добра,
Я в ней черты богини вижу смело;
Не вянет цвет пленительного тела,
И грудь как снег незамутненный, белый,
Светлее дня сиянье жгучих глаз,
И плавятся сердца в их страстном зное,
Я сам люблю, мой пламень не угас;
Позор тому, в чьих помыслах дурное!
Люблю письмо из-под ее пера
И голос, что как песня Филомелы,
В ней истый клад пригожести, добра
И ум, умов отрада, ясный, зрелый;
Люблю в ней сердце, верное всецело,
Что благость древних воскресить сумело,
В Амура царстве редкую сейчас;
Невинность, благодушие такое
В красотках редки при дворе у нас!
Позор тому, в чьих помыслах дурное!
Ей вемо, как любовь моя стара,
Ей зримо сердце, в коем боль остра,
Что служит ей, и рвенью нет предела,
Она в любви взаимность не презрела.
Теперь казнить разлукой захотела,
И сердце рвет как гриф мне что ни час.

Французская поэзия XV-XIX веков
Мне пишет в утешение благое,
Что ждать ее недолго в этот раз;
Позор тому, в чьих помыслах дурное!
Посылка
Юнцы, по ней вздыхая то и дело
И от ее презрения томясь,
Вы знайте: чтоб любовью вас согрела,
Из вас пусть каждый будет седовлас,
И чтоб лишь братская любовь горела.
На всю страну почтит тогда хвалою,
Как хвалит на весь свет меня подчас.
Позор тому, в чьих помыслах дурное!
Юнцы, по ней вздыхая то и дело,
Не ждите грозный от нее отказ;
Чтоб полюбила вас она всецело,
Пусть лучше каждый будет седовлас.

Перевод Александра Τ ρ и а hдαφ и л иди
ЖАН ДЕ ЛАФОНТЕН
(1621-1695)
Адонис
героическая идиллия
Я петь великий Рим стихами не готов,
Ни покоривших мир благих его сынов,
Ни силу Гектора, ни славу Александра,
Ни Олимпийцев брань на берегах Скамандра, -
Предмет высок зело, мала у гласа мощь;
Мне лучше воспевать прохладу вешних рощ,
Петь Эхо с Флорою, Зефиров тиховейных,
Источников сребро и зелень трав лилейных.
В таком лесу и жил прекрасный мой герой,
Там долго не смущал Эрот его покой.
Вы миртом в честь него венчайтесь, Касталиды,
Я чествовать хочу любовника Киприды,
Адониса, чья жизнь как краткий сон прошла
И купидонами оплакана была.
Аминта, посвятил я вам произведенье,
Все песни и мольбы воздам как приношенье,
И был бы счастлив я, когда бы мог рассказ
Поведать миру боль, что в сердце из-за вас!
Когда позволите мне петь о вашей славе,
Когда я силой стрел гордиться буду вправе,
Оружьем ваших глаз, что мне сулят напасть,
Когда от ваших чар Любви окрепнет власть,
Тогда вас напишу в венце очарований,
И все благословят предмет моих страданий.
Того желаю я и только тем дышу,
Так получите дар, что вам преподношу,

Французская поэзия XV-XIX веков
Не погнушайтесь им, прочтите эту повесть,
Что вам в угоду я живописал на совесть.
Средь Идалийских гор взрастал дремучий лес,
Верхи его дерев касалися небес,
Стояла хижина под сенью их угрюмой,
И в ней Адонис жил, от городского шума
Он был далек и дни в охоте проводил,
Не веря, что Амур кого-то уязвил.
Едва еще пушок покрыл его ланиты,
А ведал зверь уже: охотник знаменитый;
Помимо храбрости, подарком от Небес
Была ему краса, услада для очес.
Не любовались так похитчиком Елены,
Ни тем, кто возлюбил вотще источник тенный,
Ни всеми, чьей красе гласит хвалы глагол, -
Их всех Кинира сын, Адонис, превзошел.
Молва, богиня та, безвестная рожденьем,
Что в облаке главу скрывает, по селеньям,
По весям, городам разносит сей же час
О чистой красоте Адониса рассказ,
От эфиопов до племен Гипербореи,
От скифских дочерей до девушек Морей.
И вот над Пафосом священным пронеслась.
Венера от любви меж тем не упаслась.
Остался в ней навек героя образ чтимый,
И вглубь души проник огонь неугасимый.
Зовет она сынка и стрелы просит все,
Чтоб смертному явить себя во всей красе.
Но прелестей к себе каких ни примеряет,
Ничто не мило ей; и Граций украшает.
В конце концов, избрав эротов поскромней,
Помчалась к тем горам со свитою своей,
И длинный след возок оставил на просторе;
Любовную стезю она свершила вскоре.
Адониса нашла там, где журчит струя,
Он в грезах на траве забылся у ручья

Перевод Александра Триahдафил иди
И всё смотрел в волну, не замечал Венеры,
Но свет прекрасных глаз владычицы Киферы
Развеял думы все, сколь ни были сильны.
Тут восхищаться стал он дочерью волны
И как прикован был к ней удивленным взором.
Венок цветов служил кудрей ее убором,
На волю ветерка передала власы;
Взлетал ее покров, открыв очам красы
Грудей ее нагих, из алебастра словно.
Их видел страстный Марс и созерцал любовно,
Когда он праздновал Олимпа на полях
Встарь низвержение Титанов гордых в прах.
Здесь недостатка нет ни в розах, ни в лилеях,
Ни в смеси прелестей, ни такожде в числе их,
Ни в чарах, что слепят тотчас же взоры все,
Ни в побеждающей и Красоту красе.
Аминта, этих черт божественной Киприды
Являет образец нам лик ваш знаменитый,
И коли выбирать придется между двух,
Богиню или вас, замрет в сомненьи дух.
Пока любуется Венерой сын Кинира,
Такая льется речь из уст его кумира:
«О смертный, пусть тебя мой образ не страшит,
Да и Амур тебе ничем здесь не грозит;
Он и привел меня в страну твою глухую.
Мой дом на небесах, а в Пафосе царю я.
Я всё покинула, чтоб ты любил меня».
Всех чувств Адониса не передать огня.
«Богиня!- он вскричал, - иль это только снится?
Дано ли мне постичь, не ков ли здесь таится?
Могу ли, божество, поверить вам сейчас:
Вы бросили Олимп, чтоб полюбил я вас?
И мне позволено пылать к бессмертной страстью!
«Всех подданных своих Амур равняет властью, -
Самим богам, поверь, отрадна Красота,
Божественнее нас, она всегда свята.

Французская поэзия XV-XIX веков
Мы любим, любим мы, как все, кто есть на свете.
Мощь сына моего меня же ловит в сети.
Всё в мире от любви». Так молвила краса.
Красноречивее сказали очеса,
Что убеждать могли успешней уст, наверно.
Пред взором тех очей, разящих нас безмерно,
Пред высшей красотой, что ей придал сынок,
И Марс не устоял - Адонис разве б мог?
Он любит, чувствует, как в жилы пламень входит,
От ожиданья нег весь муками исходит;
Он жаждет, верует, томим недугом тем,
С которым не пойти в сравненье благам всем.
То видит госпожа, не подавая вида,
Как будто до сих пор в сомнениях Киприда;
И каждый из четы любовников стократ
Другому клялся в том, что страстью он объят.
Каких они услад в тех пущах ни вкушали!
О вы, чей мощный глас взмывал до звездной дали,
Вы чаровали мир в душевной простоте,
Воздайте же хвалу блаженной сей чете,
Великие певцы, неповторимы все вы,
Звучат с моими в лад и ваши пусть напевы.
К вам Эхо донесет об их любви рассказ,
Читали надписи в пещерах вы не раз,
Позвольте подобрать мне слог столь величавый,
Чтоб в храме Памяти явить источник славы,
Из ваших мудрых рук коль дар сей восприму,
К потомкам перейти сказанью моему.
Все наслаждения в Амура царстве милом,
Когда среди утех мы стонем с равным пылом,
Когда, стеснительных законов избежав,
Уединяемся в безмолвии дубрав,
Где день - мгновение, а миг как нитка шелка,
Где игры детские и вздох истомы долгой,
Обеты с клятвами, восторги, чувства, страсть,
То, что в смешении сулит влюбленным сласть, -

Перевод Александра Триahдафил иди
Привычно стало всё у сей четы блаженной.
Порой они вдвоем скрывались в чаще тенной,
Там вензели свои чертили на дубах,
С древами те росли на вековых стволах;
Пережидали час томительного зноя
Наедине вдвоем в обители покоя,
Где слушали пичуг наперсники божка,
Приведшего сюда их с жаркого лужка.
Порою, на ковре из трав мягчайших млея,
Адонис засыпал в объятьях Цитереи,
Когда глаза, устав от зрительных услад,
Уж не могли бросать на милый лик свой взгляд.
Порою сладость мук они согласно пели
И близ источников стремительных сидели,
Где россыпь камушков, боримая волной,
Блестит под зеркалом подвижной глади той.
Богиня молвила: «Взгляни на бег потока,
Так время пробежит, достигнувши истока;
Для нас, богов, его ничтожен быстрый бег,
А ты им дорожи, как смертный человек,
И посвящай Любви пленительную младость».
Порой, дабы сменить утех любовных сладость,
При хороводе нимф они пускались в пляс.
Когда луна плыла по небу, всякий раз,
Как на финифть лугов сребро лучей бросала,
Богиня с юношей муравы приминала.
И сколько раз на дню скрывал их темный грот,
Пособник тайных игр, любовных их забот!
Он не приподнимал завесу плотной сени
С тех двух приверженцев молчания и тени.
Но время истекло, миг роковой приспел,
Когда ей милого покинуть долг велел.
Встревожен Пафос был Любовями Венеры,
Роптали, что в лесу вкусила нег без меры
Со смертным юношей, не внемля их мольбам,
Презрев своих жрецов и свой священный храм.

Французская поэзия XV-XIX веков
Царица Пафоса, дабы унять роптанья,
Хоть от разлуки ей жестокие страданья,
Решила до поры покинуть ту страну.
Ее застал юнец у горьких слез в плену.
«Богиня, - молвил он, - почто же вы в печали,
Из-за какой тоски слезинки заблистали?
Иль чем обидел вас? Иль вами нелюбим?».
«Ах! - отвечала та, - ты подозреньем сим,
Адонис, мне чинишь напрасно огорченья,
Любовь причина слез, отнюдь не охлажденье.
На сердце тайный груз, печаль моя сильна,
Покинуть я тебя, увы, принуждена.
Должна я. Плачешь ты? Пока в отъезде буду,
Ты постоянен будь, храни мне верность всюду.
Всё думай обо мне, не преклонись на зов,
Свой выбор не дари дриадам сих лесов;
После моих оков оковы их презренны,
Заплатишь кровью мне за черный грех измены.
На льва, медведя ты, на вепря не ходи,
Остерегайся гнев будить у них в груди.
Ты диких злых зверей затронуть не отважься,
К покорству не склоняй, пред ними не куражься,
Оленей лучше ты преследуй иль косуль,
Охота сладостна всем нам не потому ль?
Тебя люблю, и страх подобный обоснован,
Всего бояться след, когда любовью скован.
Что будет, лишь представь, коль беспощадный рок
Лишит меня тебя, кто страсть во мне разжег!»
Он видел, что от слез лишь крепнуть этим чарам;
Адонис отвечал рыданием и жаром.
Не в силах госпожа покинуть те места,
И на прощание целует раз до ста.
Утехой скорбною, любовники, полны вы;
Угасшей радости последние порывы
В тот миг, когда слова рок обратил в ничто,
И не вернуть уже того, что прожито!
И вот на облаке явилась колесница,
Встав на нее, тотчас исчезла чаровница.

Перевод Александра Триahдафи л иди
Напрасно он следил за нею в высоте,
Он чувствовал лишь боль в душевной пустоте,
А ветер всё крепчал, был глух к его моленью,
Исчезнув из виду, она казалась тенью.
А он Венеру звал через лесную тьму
И эхо не слыхал, что вторило ему.
В печальной памяти тотчас же восставало
Всё, что незадолго влекло и чаровало,
Он вспомнить силился благие времена,
Но представлялись те лишь заблужденьем сна,
Что вызывает в ночь бесплотные виденья
О прошлом и уже обманном наслажденье.
О счастье минувшем Адонис вспоминал
И лесу пел о нем, но тот не понимал.
Повсюду вкруг него вдруг нежности не стало.
Как Ночь-волшебница раскинет покрывало
И соком мака в сон несчастного клонит,
И как светило дня восходит на зенит,
Адонис жалобам бессменным предается,
И плач его двойной в жилище раздается,
И стон любовника, исполненного слез,
Зефир повеявший в священный Пафос нес.
Истома праздная, покинутость, унынье -
Вот яды, коими питал он скуку ныне,
Воспоминанием напрасным жил одним,
И так всецело скорбь вдруг овладела им.
И размышляя, как тоску прогнать подале,
Охоту лучшим счел он средством от печалей;
Средь мирных сих дубрав все удальцы вокруг
Забавой этою свой тешили досуг.
Адонис их собрал, посетовав героям,
Что в их полях кабан свирепствует разбоем.
Чащобный сей тиран приносит страх и вред
И никакого с ним в округе сладу нет.
Пеняет на него семье скупой оратай,
Что всех надежд на серп лишен от супостата.

Французская поэзия XV-XIX веков
Тот за сады дрожит, за пахоту - другой:
Цереры он дары и Флоры мнет ногой;
Источники мутит, чудовищу подобный,
В горах шумит и дол опустошает, злобный,
Отпора не боясь встревоженных селян,
Готовится топтать их урожай кабан;
Поймать его, настичь не надо и стараться:
В чащобе он живет, куда им не добраться.
Вот так разбойник злой, о ком идет молва,
В пещеру прячется, свершит грабеж едва,
Кладбищами поля в округе обращает
И безнаказанно весь край опустошает,
Закон приводит в гнев, глумится сам над ним
И, презирая смерть, несет ее другим,
А густота чащоб хранит его от казни.
Так вепрь в лесу родном скрывался без боязни.
Но наконец настал, пришел час роковой,
Когда при злобе всей заплатит он с лихвой
За пролитую кровь, за все опустошенья,
Но слишком велика цена такого мщенья!
Когда Авроры лик на небосвод востёк,
И ею запылал, румяною, восток,
У древа собрались юнцы из всех селений,
Героев стольких враз не зрели эти сени.
Вот первый Антенор от власти сна встает,
Является на сбор и солнца ждет восход;
Богиня утрення еще тогда не встала,
Сто раз торопит он любовницу Кефала;
Сто раз его клянет сварливая жена;
Собак, охоту, дичь уж прокляла она.
А следом сотня слуг сатрапа Алкамена,
Чьи снасти длинные покрыли дол надменно;
Однако же вотще с тенетами спешат:
Их множество, а лес едва ли окружат.
Явился мощный Бронт с душой неукротимой,
И старый Капуе там, охотник досточтимый,

Перевод Александра Триандафилиди 59
Что с юности своей любил сии леса
И к гласу приучил и ловчего, и пса.
О, если б верил так Адонис сим доводам,
Так рано б не сошел он к Стикса черным водам!
О чем же думал он, когда богини речь
Ему младую жизнь велела поберечь?
Вот прибыл Калл ион, и возросла ватага.
Сын Акантея, Глипп, придти почел за благо.
Тем первый знаменит, что истый он силач,
Второй прельщает тем, что славный он богач,
И оба влюблены в Клорису безответно.
Ждут благосклонности, надеются, но тщетно.
Явились Флегр, Мимас, Пальмир пришел, блондин,
И Крантор жилистый, могучий исполин,
Ликиец Теламон, Агенор там, кариец,
Отважный Триптолем, прославленный сириец,
И Паф, борец, и Мопс, что в цель стрелять горазд,
Главк, Амилькар и Гил; там Палемон, Ликаст
И сто других, кого в толпе не различу я.
Но Аретузу я забуду ль молодую?
У девы бойкой той пронзительны глаза,
Пальмира белого пленила их краса.
С веретеном она справляться не обыкла,
Оленей по лесам преследовать привыкла,
Других ей нет забав: сколь счастлив был бы тот,
Кому она не страх - залог любви пошлет!
Та дева на коне примчалась величавом,
Ступал он так легко, что не сгибаться травам,
Под дивной всадницей конь славою сиял
И взгляд Адониса, как и она, пленял.
Вот пламя на челе вспылало роковое,
И шел он с гордостью заправского героя.
Таков был Аполлон, когда его Пифон
Покинуть вынудил священный Геликон.
Как Капуе рассудил, лес ближний окружая,
Рассеялась толпа охотников младая,
Их крики, гул рожков и лай горячих псов
Предвозвещали страх хозяину лесов.

Французская поэзия XV-XIX веков
Был грохот до небес, глас эха помутился,
И сводчатый чертог тем гулом огласился.
Олени быстрые пустились кто куда,
Спасались и косуль пугливые стада,
Покинувши свои жилища потайные,
Небезопасны им теперь леса густые.
Чрез заросли скачком, по тропам наутек,
Удвоил каждый зверь усилия, как мог.
Болото топкое в лесной таилось сени,
Там нежился кабан средь гнусных испарений,
Валялся он в грязи, что чудищу как дом,
Презренный искони людьми и ясным днем.
Его охотники не трогали в той жиже,
Ценили жизнь свою добычи сей не ниже.
Вот затрубили в рог, и огласилась дебрь,
Жилища своего всё ж не покинул вепрь.
Но зверю приговор судьба выносит строгий:
Учуял дух его Дриоп четвероногий,
И все другие псы, приняв его сигнал,
Подняли лай такой, что воздух задрожал,
Охотников зовя к болотному укрытью;
Вся свора ринулась на зверя с дикой прытью.
Удвоился их гнев при виде кабана,
Но зверю гордому их ярость не страшна.
Скакун Адониса, у Ксанфа вод рожденный,
Не мог свой пыл сдержать, отвагой распаленный,
Кобылой был зачат на Иде от ветров,
Измлада вскормлен он в тени густых лесов.
Конь не страшился гор и диких круч высоких
И духом не робел пред ширью рек глубоких,
Утесы презирал, как и долины, он,
За ним не мог поспеть и быстрый Аквилон.
Адонис скакуна сдержал, чтоб быть со всеми.
Кабан на двух собак метнулся в это время,
Потомков Лелапса, что слез причиной стал,
Когда Кефал свою Прокриду утешал.

Перевод Александра Триahдαφ ил ид и 61
Один Меламп, другой пятнистый был Сильвагий;
Разнятся участью, зато равны в отваге:
Меламп не избежал смертельного клыка,
Другого б тот же рок постиг, наверняка,
Когда бы ни ловец, что ринулся на зверя.
Тот прянул на него как буря, пасть ощеря.
Охотник смог понять, что поздно, не успел.
Застыла в жилах кровь, лицо бело, как мел;
Расширились зрачки, в них виден образ смерти,
И в умирающем не зримей он, поверьте.
Не ранен даже был, напрасен этот страх,
Но, сбитый чудищем, герой повержен в прах.
Нис, что на древо влез и там средь листьев замер,
Над ним смеяться стал, что бледен тот, как мрамор.
Но вскоре в свой черед затрепетал и Нис.
Зверь дерево сломал; оно, свергаясь вниз,
Наполнило окрест всё грохотом и треском;
Обеты Нис успел принесть в паденьи резком.
Но как поведать мне подробно обо всем,
Что каждым свершено охотником и псом,
Когда ночная тень укрыла их деянья?
О дщери Памяти, безмерны ваши знанья,
Прошу я, Музы, вас, подайте голос мне,
Чтоб я воспел в стихах их подвиги вполне.
У Антеноровых Нифалы, Ликориды,
У двух отменных сук, в глазах огонь не скрытый,
Сам старый Капуе их натаскивал в былом,
На вепря та и та готова прямиком.
Но вырвался вперед броском могучим, бравым
Мол осе один, Флегон, слывущий волкодавом.
Ошейник у него шипами испещрен,
Учуяв кабана, со сворки прянул он.
На бивни налетел, на злую кость слоновью,
И пропорол бока, но, истекая кровью,
Он хватки не разъял в погибельном бою,
На чудище повис и честь хранил свою.

Французская поэзия XV-XIX веков
Довольствоваться тем трофеем зверь не хочет:
Всех душит, топчет псов, на коих он наскочит.
О, сколько псов убил, о, сколько сбил людей!
Тот ранен пес, тот мертв и в муках гибнет сей.
Деревья, лошади, охотники, собаки
Познали на себе те бурные атаки;
Так молния мелькнет, прорезавши простор,
Ломает, жжет, круглит, свергает кручи гор.
Вот Крантор дрот метнул рукой своею твердой,
Зверь вздрогнул, обратясь к нему вспененной мордой,
Щетина в ярости вся вздыбилась в тот миг,
Когда со всех сторон помчалась туча пик.
Но сердце кабана не ведало испуга,
Он дважды избегал охотничьего круга.
Скрывался дважды он, ломая на бегу
Рогатину, какой бил Крантор по врагу,
Охотник настигал, спасаться бесполезно:
Где прятался кабан, уж Крантору известно,
От кары роковой не увернется зверь,
Но нет, не задрожит, пусть смерть грозит теперь.
Отряд приблизился, дабы свести с ним счеты:
Один стрелу пустил, другой метает дроты,
И шкуру, кою слой щетины защищал,
Пронзал и надрывал убийственный металл.
Он копьями разим, но избежать их тщится;
Опасность чем сильней, тем он бесстрашней, мнится.
Так воинами зверь зажат со всех сторон -
Куда ни повернись, везде он обречен.
Вот насыпь вкруг него воздвигли на ловитве,
И кажется, уже конец подходит битве:
Последние собрал он силы в том бою,
Не чтобы умереть - чтоб мстить за смерть свою.
Так храбрость в нем и злость тут пуще закипели,
Тем яростнее он, чем больше ран на теле.
Вот вспороты бока, вот перебит крестец;
Он топчет, он крушит, коль упадет боец.
Пал дух в охотниках, не внемлют и надежде,
Мгновенно охладел тот пыл, что был в них прежде.

Перевод Александра Триahдафил иди
Из них один Пальмир преодолел испуг,
Не зверь его страшит, а сердца частый стук,
Чтоб Аретуза в нем не видела боязни;
К нему была строга, теперь полна приязни,
Увидев, что Пальмир стремим к благим делам,
В ней радость ожила со страхом пополам.
«Коль вами движим я, отважным сим порывом,
Ужель последую тем беглецам трусливым?
Нет, не бывать тому, не страшен зверь сейчас,
Смерть презирать велят мне взоры ваших глаз!»
Сказал, и это всё: непраздно было слово;
Он мчится, он летит на кабана лесного,
То уклоняется, то прыгает, скача,
То руку занесет и лезвием меча
Потщится отомстить врагу за преступленья.
Один удар клыков - две жертвы во мгновенья:
Ему ранение, а в деве боль и дрожь,
Но злобный тот расчет не оправдался всё ж.
Меж амазонкой вепрь и юношей метался,
Тот на защиту встал, за деву испугался.
Кому из двух отмстить, не знал наверняка,
Пальмира ранил зверь, однако же, слегка.
Охотнику легко, но тяжко стало деве;
Он выдержал, она, дрожит от боли, в гневе.
Удар нестрашен был, но брызжет крови ток,
И духи всей толпой покинув свой острог,
Заставили забыть Пальмира всё на свете;
Он бледен, хладен стал, и руки точно плети;
И ум бездействует, и полог на глазах.
Как счастлив был бы он, узрев ее в слезах!
Товарищи его жалеют, не иначе;
У Аретузы скорбь, и тонет лик во плаче.
Неподалеку, где ручьевых вод кристалл,
Устав кружить в лесу, Адонис отдыхал.
По воле вещих нимф, провидеть рок способных,
Немало проблуждал он в зарослях чащобных.

Французская поэзия XV-XIX веков
Терялся гул рожка от чар тех ворожей,
Напрасно доходил до юноши ушей.
Адонис и не знал, куда примчится в беге;
Остановился конь у чистых вод на бреге.
Убить не властен рок всю прелесть нимф благих,
Но против злой судьбы бессильны чары их.
Адонис перенес Пальмира к свежим струям,
Разгневан зрелищем и жалостью волнуем,
На помощь рвется он, не хочет медлить здесь;
Не об опасности, о славе грезит днесь.
Примчался он туда, предстала бойня взору.
Кольцо охотников прорвал кабан в ту пору,
В укрытии залег и - псам наперерез,
Напрасно лай они вздымали до небес.
Боялись подойти; все дротики и стрелы
Раскиданы лежат, бессильны и не целы.
И только нагл герой бесстрашен как всегда.
Но Капуе закричал: «Куда же ты, куда?
Какой кипучий пыл тебя стремит в опасность?
Не храбрость здесь нужна, а хитрость и бесстрастность.
О боги, не вперед, беги покуда цел!»
Адонис, промолчав, на небо посмотрел.
«Богиня, - рек затем, - возлюбленная мною,
Презрит, коль повернусь к опасности спиною.
Пусть длань мою ведет, удвоив силу в ней,
Пусть чудищу несет погибель дротик сей».
При сих словах метнул, и был удар не мимо,
Попал как раз туда, где тело уязвимо;
Зверь принял тот удар, и в бок вонзился дрот;
Скрежещет пастью он, от ярости ревет,
Всю мощь свою собрав, отмщенье затевает.
Адонис, смел и скор, его одолевает.
Всем страшно за него, но ведает герой,
Как избежать клыков, грозящих злой бедой,
Он с мужеством смешал врожденное проворство
И мстит за гнев слепой, вступив в единоборство,
Но зрит рассеянным охотников отряд.
Все дротами добить чудовище хотят;

Перевод Александра Триahдафил иди
Быть может раненый, Адонис пал во прахе.
На зверя злобного, что отступает в страхе,
Они бегут толпой, атакой той гордясь.
Бегите, поздно в вас отвага родилась!
Спасайте честь свою от укоризны вечной;
Напрасно всё, свершен удар бесчеловечный,
Вовеки не забыть минуты роковой!
Иссякнуть ли в сердцах печали гробовой?
Потомкам передать рассказ имею ль право?
Свершилось: юноша, краса лесов и слава,
Прекраснейший из всех людей, отрада глаз,
По воле злой судьбы луг обагрил сейчас.
Безжалостный кабан, его сраженный дротом,
Одним ударом смерть приносит ста красотам,
Не безнаказанно свершает зло свое:
Он в сердце ощутил Адониса копье
И, при смерти уже, свирепою защитой
Удар смертельный в грудь нанес и пал убитый.
От черной крови той подлунный мир спасен.
Вот кабану глаза сомкнул тяжелый сон,
И вечный мрак его приял в свою обитель.
Победу только что вкусивший победитель,
Познавший месть на вкус, внезапно задрожал,
Почувствовал, как плоть холодный демон сжал.
Погаснул блеск очей, и живость вся увяла,
На сладостных устах уж пурпура не стало,
Застыл недвижный лик; и вот слепая смерть
На прелести его спешит покров простерть.
Так, честь лугов, цветы, подарок нежной Флоры,
Что ясный Феб живил и капли слез Авроры,
Поникнут, срезаны ударами косы,
И блекнут краски их, и вянут их красы.
Отряд охотников к герою подбегает.
От криков их глаза Адонис открывает:
Еще взыскует он сияний дня благих
И, долгий стон издав, навек смыкает их.

Французская поэзия XV-XIX веков
В последний миг, пока душа не воспарила,
Он в памяти хранил черты богини милой;
Но вот, усилия прервав, от бренных уз
Душа умчалась ввысь, телесный кинув груз.
О ветры, вздохам сим крыла вы одолжите
И новость грустную Венере донесите.
Примчалась вмиг и зрит любимого в крови,
И полнит всё вокруг стенанием любви.
Вот так же горлинка, на вязе сев высоком,
Когда злой птицелов в умении жестоком
У птички на глазах дружка ее убьет,
Рыдает, сетует дни, ночи напролет
И всё час от часу возобновляет пени,
Но тем не вызовет у Парки сожалений.
Те жалобы ветра несут округе всей,
Но ад не возвратит потерянного ей:
Не вымолит она; и горше причитанья,
Ведь ад вовеки глух на все к нему воззванья.
Венеры тщетен зов, и скорбь сильней уже,
И от бессилия отчаянье в душе;
Растрепаны власы, глаза в слезах горючих,
Под влагой прячется вся сила чар их жгучих,
Так солнца красоту увидим мы весной,
Что блещет за паров густою пеленой.
Вот после вздохов ста воскликнула в печали:
«Возлюбленного жизнь любовь уберегла ли?
Куда, жестокий мой! Открой же очи ты,
Даруй моим скорбям хоть каплю доброты;
Воззри, как я крушусь из-за тебя, мой милый.
Увы! Он глух ко мне, и тщетен зов унылый;
Ночь вечная несет в удел разлуку нам,
Невмочь ее сдержать ни стонам, ни слезам.
Когда б за ним во тьму последовать могла я,
Блуждала б средь Теней безрадостного края!
Будь, Судьбы, вам сейчас угодна смерть моя,
Бессмертною ужель тогда была бы я?
К чему, несчастная, к чему все слезы эти?
Могуществом своим ты хвасталась на свете,

Перевод Александра Триahдафи л иди
А вот любимого от смерти не спасла
И даже дни ему продлить ты не могла.
Я Парок не прошу жестоких, чтобы вечно
Пряли бы нить они сей кары бесконечной;
Но так как власть моя не в силах им мешать,
Просила миг один, хотя бы миг, мне дать.
О боги темные обители покоя,
Распространяете вы власть на всё живое,
Владыки сонма душ, позвольте моему
Любовнику на миг покинуть вашу тьму;
Утешит пусть меня, вам в этом нет урона:
Оплаканный, он вновь сойдет под сень Плутона.
Что слышу я, отказ! какой пустячный дар!
Жестокие, Эрот, отмщая, будет яр.
Вы, гроты тайные, пристанища лесные,
Где прежь вкушали мы все неги потайные;
Пещеры, зревшие с любовником меня,
Где из его очей пила я жар огня;
О праздности места, приют уединенью,
Сокровище мое хранившие под сенью,
Пустыни, молвите: не вами ль вскормлен был
Сей зверь чудовищный, что боль мне причинил?
Вы не ответите. Прощай, душа благая;
Возьми мой поцелуй, в край мертвых улетая.
Мы не увидимся; прощай, Адонис мой».
Венера так рекла. Под слез ее волной
Скалы смягчилась твердь и прослезилась тоже;
Вздыхал Зефир, и день свой лик укрыл пригожий,
И Феб за горизонт спешит из мира прочь,
И беспросветная царит повсюду ночь.

68 Французская поэзия XV-XIX веков
ШАРЛЬ ФОКОН ДЕ РИ, МАРКИЗ ДЕ ШАРЛЕВАЛЬ
(1612-1693)
Сонет против Двора
Непостоянная толпа рабов расчета,
Что дни у младости спешат для службы красть,
Считая, что они сиятельная часть
Той Пышности, что есть лишь гипс под позолотой.
Здесь Добродетели - наигранное что-то,
Порок разряжен в шелк и твердо держит власть,
Проныра здесь в чести, а честному пропасть;
Чтоб выслужить чины, гнись до седьмого пота.
Уж лучше к тяжбам я судебным перейду,
Чем эта жизнь раба в юдоли непрестанной
У тысячи сует, забот на поводу.
Жил прежде для других, жить для себя я стану,
И Свет свидетелем моих не будет дел.
Хоть менее услад, спокойнее удел.

Перевод Александра Триандафилиди 69
НИКОЛЯ БУАЛО-ДЕПРЕО
(1636-1711)
Налой
ирои-комическая поэма
Предисловие автора к первому изданию (1674 год)
Я не намерен уподобляться Ариосту, который, приводя
какую-нибудь из своих нелепейших басен, уверяет нас в
истинности своего рассказа, иногда даже опираясь на авторитет
архиепископа Турпина. Что касается меня, то я откровенно
заявляю, что вся поэма о Налое есть чистая фикция и что всё в ней
вымышлено, даже название того места, где разворачивается
действие. Я имел в виду не Капеллу, а вывел под таким
названием одну маленькую часовню, что когда-то находилась близ
Монтлери. Поэтому читатель не должен удивляться тому, что
Ночь, держа путь из Бургундии, минует и Париж и Монтлери.
Весьма забавный случай послужил поводом для моей
поэмы. Не так давно в одном обществе, куда я был приглашен,
зашла беседа о героической поэме. Каждый следовал своим
убеждениям на сей счет. Когда дошла очередь до меня, я
повторил то, что уже сказал в своей Поэтике: что образцовая
героическая поэма не должна быть перегружена сюжетом,
необходимо его поддерживать и расширять воображением.
Утверждение вызвало сильные прения. Спорящие
разгорячились; но после всех приведенных доводов за и против
произошло то, к чему обычно приводят подобные диспуты:
никто никого не убедил и каждый остался при своем мнении.
Когда пыл спора иссяк, заговорили о других вещах, и мы
посмеялись над былой горячностью, с которой обсуждали столь
незначительный предмет. Мы порассуждали о человеческом
заблуждении, что принуждает нас всю жизнь со всей
серьезностью заниматься пустяками и придавать большое значение

70 Французская поэзия XV-XIX веков
бесполезным вещам. В разговор вступил один провинциал и
рассказал нам об известной ссоре, происшедшей некогда в
маленькой провинциальной церкви между казначеем и
певчим, которые в той церкви всегда первые персоны, по
вопросу, где устанавливать налой, в том месте либо в другом. Все
сочли эту историю занимательной. И тут кто-то из
участников ученого спора обратился ко мне с вопросом, могу ли я на
столь скудный сюжет сочинить героическую поэму, ибо
рассказ об этой церкви как раз подходит поэме, которая, по
моему рассуждению, не должна быть перегружена событиями.
«Почему бы и не написать?» с вызовом я тотчас ответил ему.
Это вызвало взрыв смеха в обществе, смеялся заодно с
другими и я, не думая, однако, что когда-нибудь сдержу свое слово.
Тем не менее, вечером, имея часы досуга, я размышлял
об этом и задумал основной план той шутки, которую сейчас
предлагаю вам, причем набросал первых двадцать стихов,
показав их затем друзьям. Начало они одобрили и попросили
написать двадцать других. Так, двадцать за двадцатью,
наконец, набралось у меня почти девятьсот стихов. Вот и вся
предыстория безделушки, выпускаемой мной в свет. Я хотел было
дать ей завершение, но определенные тайные причины,
которые читатель нашел бы вескими, открой их я ему, мне
помешали. Я не стал бы, однако, торопиться издавать незаконченное
произведение в таких жалких отрывках, если бы оно не
вызвало всеобщего интереса. Дело в том, что это новый род
бурлеска на нашем языке; потому что в прежнем бурлеске Дидо-
на и Эней разговаривали подобно селедочницам и
крючникам, а здесь часовщица и часовщик говорят подобно Дидоне
и Энею. Так что я не знаю, удовлетворит ли моя поэма
своими качествами читателя, но льщу себя тем, что в ней
содержится немало новизны как несомненного достоинства, и я не
думаю, что есть подобные сочинения на нашем языке,
«Провал буриме» Сарразена1 был скорее чистой аллегорией, а не
поэмой такой, как эта.
1 Жан-Франсуа Сарразен (1603-1654), поэт, секретарь принца
Конти, автор комической поэмы «Поражение Дюло, или
провал буриме».

Перевод Александра Триандафилиди 71
Песнь первая
Я брани воспою и грозного прелата,
Что в мужестве радел во имя Церкви свято:
Являя рвение, благой сердечный пыл,
Он наконец налой на хоры водрузил.
5 Вотще злоумышлял псаломщик на героя,
Капитул оставлял двукраты без налоя,
Но возвращал прелат реликвию сию
И дважды покрывал соперника скамью.
Поведай, Муза, мне, как пламя распри разом
10 У набожных мужей затмило светлый разум,
Тревожа долго двух противников честных,
Какой отравою губило души их!
И ты, благой герой, чья мудрость поборола
Нависшую беду церковного раскола,
15 Явись и из очей пролей на труд мой свет,
Но смех попридержи - высок его предмет.
Пока монаший мир безделью предавался
И град Париж Святой Капеллой любовался,
Каноников толпа, что здрава и сыта,
20 В смиренной праздности жирела до поста;
Покоясь на одре, что мягче горностая,
Заутреннюю петь не жаждали лентяи,
Обеда ждали все и не сходили с лож,
А Бога славить - что ж, на то псаломщик гож!
25 В то время Распря, тень былых злодейств не скинув,
Во францисканцев стан летит от капуцинов,
Столь безобразен лик, что в страхе дрогнет Лад,
И перед деревом вдруг встала у палат.
Империю свою окидывает зреньем
30 И удивляется огромным толь владеньям.
Здесь перед ней Эврё, Ле-Ман любимый там,
Нормандцы верные бегут сродни волнам;

Французская поэзия XV-XIX веков
Зрит клирика она, маркиза, мещанина,
Вельможу знатного, простого селянина,
35 Роящихся сутяг шумливый эскадрон,
Что, стяги развернув, обстал Фемиды трон.
Но Церковь кажется по-прежнему спокойной,
Средь общих суматох сидит благопристойно
В блаженной тихости, и тяжбы не ведет,
40 И входы в свой чертог незыблемо блюдет.
А Распрю душит гнев при виде благочестии,
Издали змеи свист, вскипает жажда мести,
И ненависти яд ей переполнил пасть,
В глазах огонь вспылал такой, что просто страсть.
45 «Как! - взвизгнула она, и потряслись витражи -
Я все параграфы смешать смогла бы даже,
Мне б целестинец стал покорен, кармелит,
И августинцев я смутила бы синклит,
Но церковка одна против меня восстала,
50 Покоем грудь свою в урон мне напитала!
Ужель не Распря я? Неужто смертных средь
Чтить алтари мои никто не будет впредь?»
При сих словах колпак у певчего стянула
С огромной головы, надеть не преминула,
55 Изобразила прыщ, псаломщиком явясь,
За казначеем в путь в сем виде собралась.
В алькова глубине, средь тишины невинной,
Стоял высокий одр с изысканной периной,
Четыре полога завесою двойной
60 Не пропускали в сень слепящий свет дневной.
Там, в сладкой полутьме, где тихо и дремотно,
Лень, лежа на боку, царила беззаботно,
И там-то нагл прелат, позавтракать успев,
Уже обеда ждал и задремал, сомлев,
65 И свежесть на его лице сияла кротком,
И грудь свою давил двойным он подбородком,

Перевод Александра Триандафилиди 73
Главою погрузясь в подушек благодать
Так, что пухам порой случалось застонать.
Богиня входит в зал, ей стол накрытый зрится,
70 Порядку дивному в обители дивится
И к пастыря одру свой направляет шаг,
И спящему, шипя, затем глаголет так:
«Ты спишь, прелат, ты спишь, псаломщик
в то же время
Сам принял на себя твое святое бремя:
75 Молитвы он поет, процессии ведет,
Благословения всей пастве раздает.
Ты спишь! Иль ждешь, когда, без буллы,
певчий хитрый
Лишит тебя, прелат, и стихаря и митры?
С одром своим простись, восстань скорей к борьбе,
80 Иль сан епископский не светит ввек тебе!»
Рекла, и грубых уст незримым дуновеньем
Прелата вмиг зажгла сутяжническим рвеньем.
От слов открыв глаза, взволнован, угнетен,
Благословенье ей дарует все же он.
85 Как тот несчастный бык, что, оводом ужален,
Угрозу жизни зрит, подавлен и печален,
И - несравненный скот - мучением томим,
Округу всю страшит мычанием своим;
Так подскочил прелат, застигнутый испугом,
90 Встает и ругань шлет всем неповинным слугам;
И справедливый гнев мощь озаряет в нем,
Он хочет в храм идти, без трапезы притом.
Священник Жилотен, сей муж благоразумный,
Вотще увещевал, совет давая умный,
95 Что коль уйдет прелат, когда двенадцать бьют,
Остынет весь обед, а вред немалый тут.

74 Французская поэзия XV-XIX веков
«Что за безумье, - рек, - что за напасть Господня,
Когда готов обед, нашла на вас сегодня?
Ведь сану вашему не подобает то,
100 Прелатом будучи трудиться вам на что?
Утратив аппетит, зачем же вы мятетесь?
И так поститесь вы и бденьям предаетесь;
Попомните меня, смирив ненужный пыл:
Не стоит ничего обед, коль он остыл».
105 Сей мудрый Жилотен глаголал не безделки,
Он суп велел подать в сияющей тарелке.
Прелат тлядел на суп, прелат благоговел,
Молчал минуты с две, как будто онемел,
И сдался наконец: с ожесточеньем вящим
110 В рот отправлял куски со смаком настоящим.
И вздрогнул Жилотен, когда он так вспылил,
Тут оторопь прелат в соратников вселил,
Он видел их толпу, что всё неугомонней.
Так стаи журавлей на Гебре иль Стримоне
115 Пигмеев гордых зрят у берегов речных,
Как бранным строем те идут войной на них.
Но видя милый сонм, намерившись подняться,
Смягчается прелат, стал цвет лица меняться;
Тут бойкий Жилотен подносит ветчину.
120 И первым долгом дань он воздает вину,
Чтоб братью улестить, бургундским полнит чаши,
Прелат же залпом пьет, за ним весь сонм монаший,
За кубком кубок вслед, за ним ещё один,
И мигом опустел пузатенький кувшин.
125 Как только братия нектаром тем упилась
И вышел весь десерт, тут скатерть вдруг вздымилась,
И гласом как у тех, кто в горе и нужде,
В таких словах прелат поведал о беде:
«Трудов моих благих сиятельные други,
130 Помощники мои и праведные слуги,
С кем я, капитула безумного глава,
Магнификата пел священные слова,

Перевод Александра Триандафилиди 75
Не тяжко ль вам? Меня обидел в злой гордыне
Псаломщик, причинив урон великий ныне;
135 Равняется со мной, права мои поправ,
Налой вам навязав, порядок и устав.
Сегодня поутру, коль не обманом было,
Мне божество одно ужасный сон явило:
Бессовестный захват плода трудов, о срам,
140 Гласил он за меня "Благословенье вам!"
Да лучше бы ножом мне перерезал горло!»
И тут умолк прелат, от слез дыханье сперло.
Вотще старался вновь печаль в слова облечь,
Удвоившийся плач пресек тотчас же речь.
145 Усердный Жилотен, радея лишь о благе,
Чтоб глас ему вернуть, подал вина бедняге,
Когда Сидрак, чьих лет никто бы счесть не мог,
На посох опершись, явился к ним в чертог.
Сей старец в хоре зрил четыре поколенья,
150 Все помнил времена и все обыкновенья,
Был старостой простым, но, редкостно умен,
В служении дорос до ризничего он.
Увидев, что прелат без чувств готов свалиться,
Он понял: худо всё и, морща лоб, стремится
155 Страдания его отечески унять.
«Оставь, - он говорит, - псаломщику рыдать,
Прелат; как сохранить твои все полномочья,
Мне свыше дан совет, хочу тебе помочь я.
В том месте на хорах, где певчий восседал
160 И справа от тебя свой гордый лоб являл,
На тесном ярусе, что высится оградкой,
Там некогда стоял налой довольно шатко,
И таково он был внушителен, широк,
Что тенью покрывать всё то, что рядом, мог.
165 И за налоем тем в глубокой нише темной
С трудом был виден всем псаломщик вероломный,
А на скамье другой сиятельный прелат
Сидел, открытый дню, сторонний теша взгляд.

Французская поэзия XV-XIX веков
Но демон, роковой для этакой махины,
170 Десницей черною поверг ея в руины:
Понеже в мире всё судьбе подвластно злой,
Он как-то поутру обрушил в прах налой.
Я небом заклинал, но, как лихой погромщик,
Тотчас же в ризницу отнес налой псаломщик,
175 Где целых тридцать зим, бесславно погребен,
Заброшенный, в пыли валяться будет он.
Послушай же, прелат! Когда под темным небом
Накроет город мрак своим надежным крепом,
Три наших удальца без шума, суеты
180 Отправятся туда под кровом темноты
И сверженный налой в усердии похвальном
Починят, водрузив на месте изначальном.
Коль певчий вздумает над ним ругаться вновь,
Ты укрепления прочнее приготовь,
185 Отстаивать права дано веленье свыше,
То Церкви дух самой и глас его услыши,
Тем сможешь доказать, что мощь твоя не прах,
Тем славу сохранишь - молиться на хорах;
Такие благости привычны в Лангедоке,
190 Но полон дрязг Париж, одни раздоры, склоки,
Благословения, тревогу чтоб попрать,
По двадцать раз, по сто ты сможешь раздавать;
Псаломщик же, кого гордыня ослепляет,
Пусть сам себя на дню стократ благословляет».
195 Все души обуял при сих словах восторг;
Согласье изъявив, тут клич прелат исторг,
Троих желает он избрать на бранном поле,
Кому сей труд вершить согласно Божьей воле:
Всяк подвигу сему причастным быть хотел.
200 «По жребию решим, кого для славных дел
Нам следует избрать: тянуть записки нужно».
Изрек прелат, и все повиновались дружно,
Имен десятка три написано тотчас.
Затем кладут в колпак; прелат его потряс.

Перевод Александра Триандафилиди 77
205 И чтоб тянуть руке не падкой на уловки,
Взят певчий молодой Гийом для жеребьевки.
Пострижен только что; в нем искренности знак:
От честной скромности лицо горит, как мак.
Прелат, глаза горе, десницу простирает
210 Трикрат благословя, все жребьи потрясает.
Колпак перевернув, юнец прочел: «Бронтен»,
То было первое из избранных имен.
«Благое знаменье» - внушил прелату опыт,
И по собранию прокрался тихий шепот.
215 Молчат; и вот на свет он новое явил:
Цирюльник тут Л'Амур Гийомом назван был.
Се новый Адонис со стрижкою чудесной,
Чем был обязан он Анне своей прелестной.
Как стали парою, в течение трех жатв
220 Они супружеских не приносили клятв,
Но пастырь, наконец, скрепил благой союз их,
И сочетал навек в священных брачных узах.
Сей мастер париков в округе страх внушал,
И мужество любой в лице его читал.
225 Последний раз тянуть; прелат премилосердно
Записки помешал, перетряхнул усердно.
Казалось каждому: его, мол, изберут.
Но как ответил ты, могучий Боируд,
Преславный пономарь, прелата щит, опора,
230 Узрев, что твой билет достали третьим скоро?
Всё видно по тебе: с бесцветного лица
Исчезла сразу же вся бледность до конца;
И хоть подагра жгла, взыграла вдруг отвага,
Ты прыгать был готов, назад ступив два шага.
235 Благословили все арбитра в этот миг
За то, что выдал им поборников таких.
Когда поднялся он, все сборище толпою
Сквозь двери потекло, толкуя меж собою.
Прелат же, сбавив гнев, что прежде в нем кипел,
240 Еще до ужина возлег и захрапел.

Французская поэзия XV-XIX веков
Песнь вторая
Та птица, что всегда по миру носит слухи,
Тот зверь чудовищный сторотый и стоухий,
Что мчит без устали по дольним областям,
Глаголя невесть что нередко тут и там,
5 Молва, глашатай сей, что путь свершает махом,
Цирюльничиху вдруг оледенила страхом,
Шепнув ей, что супруг, подвигнут жаждой злой,
На место в эту ночь решил вернуть налой.
При вести задрожав, бежит в великом горе,
10 Растрепаны власы, огонь блестит во взоре,
И мня, что мужний ум исполнен злой тщеты,
Речет: «Как от меня таиться смеешь ты!
Ужель ни наш обет супружеский алтарный,
Ни ласки, что тебе дарю, неблагодарный,
15 Ни я, жена твоя, любимая тобой,
Не в силах пыл сдержать, грозящий нам бедой?
Неверный! Долг пускай тебя к тому принудит,
Но по твоим трудам другой увенчан будет!
Наградой мнишь мою развеять маету,
20 Но как же без тебя покой я обрету?
Какой нескромный пыл, каких стремлений сила
Во имя церкви длань твою вооружила?
Куда же от меня бежишь, драгой супруг,
Иль наших сласть ночей позабывал ты вдруг?
25 На токи слез моих взираешь как незрячий,
Но вспомни поцелуй когда-то столь горячий,
И как покорна я желаниям твоим,
Свой подвиг, может быть, отложишь ты засим.
Не скупо я дарю нежнейшие лобзанья,
30 Не требуя взамен ни клятв, ни обещанья,
Но коли делишь одр со мною что ни ночь,
Уход свой роковой хоть на день ты отсрочь».
Столь пылкой речи ток из уст жены излился,
И полуобморок с ней тут же приключился.

Перевод Александра Триандафилиди 79
35 Встревожился супруг, смятением объят,
Он между двух страстей бушующих зажат,
Но вспомнил наконец свою былую твердость.
«Жена, - он нежно рек; в словах звучала гордость, -
Не стану отрицать всех преимуществ я,
40 Которыми сильна ко мне любовь твоя,
Скорей заполонят Луару воды Рейна,
Чем перестану чтить тебя благоговейно,
Не мысли всё же ты, что, браку долг воздав,
Я слепо подпаду рабом под твой устав.
45 Когда бы небеса судьбу мне поручили,
Мы брачного ярма с тобой бы не влачили
И, независимы от обязательств тех,
Вкушали б до сих пор услады без помех.
Не стану тешить я себя мечтою тщетной,
50 Не возбраняй же мне поднять пюпитр заветный,
Желания в узде держи, не отпускай,
Ты доблесть укрепи и втуне не вздыхай.
И что сказать еще? Я избран Небом ране,
И церковь, и прелат зовут меня на брани;
55 Куда велят, бегу. Печаль свою гони,
Слезами тщетными преград мне не чини».
Так речь он завершил. Несчастная супруга,
Бледна, лишилась сил от страшного испуга,
Три раза силилась мольбу к нему нести,
60 Но голос свой была не в силах обрести.
Бежит она в слезах, не престающих литься,
На пятом этаже торопится закрыться;
На глум из комнатки служанка Алисон
Помчалась, чтобы с ней поплакать в унисон.
65 Уже ночная тень над городом сгустилась,
С верхушки крыш сползла, на стогны опустилась;
К вечерней трапезе спешил с хоров монах,
И певчие с вином засели в кабаках,
Когда лихой Бронтен, о долге памятуя,
70 Вмиг залпом осушил вина бутыль тройную,

Французская поэзия XV-XIX веков
Которой Жилотен, рачительнее нет,
Потщился усладить возвышенный совет.
Сочтя сие вино благоуханным чудом,
Вслед за пономарем пошел он Боирудом;
75 В обоих пыл не гас, не унималась прыть,
Дабы в цирюльнике отвагу пробудить.
«Пойдем, - они ему, - уж дневное светило
Погасло в бездне вод и мраку уступило.
Почто в твоих глазах я зрю печали яд?
80 Что! Медлишь ты еще, а к вечери звонят.
И где же сердце то, что в неподдельном рвеньи,
Считая долгим день, его б винило в лени?
Хотя бы вслед иди, честь ожидает нас».
Цирюльник покраснел, тот грозный слыша глас.
85 Тотчас набрал гвоздей, и подлинней к тому же,
И на плечо себе топор повесил дюжий,
Под тяжестью его он спину изогнул
И на боку пилу приладил, словно тул.
Всё это сделал вмиг и стал им предводитель.
90 Так следуют за ним тот и другой воитель;
Отвагою горя, идут они на труд,
Киянку взял Бронтен, а молот - Боируд.
Луна глядит с небес, дивится их походу
И прячет мирный свет трем смельчакам в угоду.
95 Улыбкой между тем сияет Распри лик,
При виде их она издала в небе крик.
Богинин страшен вопль и ветерок отселе
Направился в Сито, чтоб разбудить Безделье.
Оно в аббатстве том себе приют нашло,
100 Вокруг него Услад несметное число:
Та месит в уголке каноников дородство,
А та смеясь толчет монахов превосходство;
Довольство, раб его, хранит умильный зрак,
И рассыпает Сон пред ним обильно мак.
105 Тем вечером вотще всё скопище трудилось:
Услышав шум, от сна Безделье пробудилось,

Перевод Александра Триahдафи л и д и 81
И Ночь, готовая раскинуть полог свой,
Ему поведала рассказ свой роковой;
Рекла о том, что днесь прелат замыслил смелый:
110 Как видела она у стен Святой Капеллы
Трех славных воинов, спокойствия врагов,
Что шли, укутавшись в густой ее покров;
И каковой восторг владеет Распрей злою;
Что завтра на заре явиться вновь налою,
115 Который вздумали мятежники поднять:
Так в книге судеб Рок изволил написать.
При грустном сказе том, покоясь на постели,
На локти поднялось в рыданиях Безделье,
И веки сонные отверзши, слабый глас
120 Дрожащий издало, прервавшись двадцать раз:
«Что молвишь мне, о Ночь? Иль демон преисподней
Сердца томит войной и тягостью сегодня?
Увы! счастливые, благие дни прошли,
Когда бездельничать любили короли
125 И спали, трон заняв, покойно, без зазренья
Барону, мэру ли вручив бразды правленья!
Миролюбивый двор не знал тогда хлопот
И спал он всю-то ночь, день целый напролет.
И только по весне среди цветов убора,
130 Когда молчать ветрам повелевает Флора,
По граду сонного монарха, тяжелы,
Шли парами двумя степенные волы.
Тот канул добрый век! По Неба грозной воле,
Усерднейший король сияет на престоле.
135 Чужд радостей моих, он голос мой презрел
И спать мешает мне громами славных дел.
И бдительность его ничто бы не пресекло:
Ни стужа зимняя, ни дней июльских пекло.
Бросает в дрожь меня при имени его,
140 Стараюсь усыпить - не вышло ничего.
В нём мужество горит, покой ему неведом,
Стерплю ль, что от побед стремится он к победам!

Французская поэзия XV-XIX веков
Перечислением себя я утомлю,
Назвав обиды все, что от него терплю.
145 Сюда меня сослал в изгнание правитель,
Я в Церкви думало найти себе обитель,
Но тщетны помыслы, и здесь мне сущий ад:
Поднял против меня всю братию аббат!
Я вижу в Ля Траппе негаданный позор мой;
150 Из Сен-Дени уже я изгнано реформой;
В трудах закалены фельян и кармелит,
И правила в Клерво восстановил синклит;
Я лишь в Сито царю, как и в Святой Капелле,
Где лодырство поднесь монахи не презрели,
155 Но там один налой всё тотчас изменил,
Стал не моим приют, который так мне мил!
Сподвижница моя, заступница покоя,
Не ты ль покрыла тьмой бесчиние такое?
Ах, Ночь, о сколько раз в объятиях твоих
160 Вкушало сладость я, таясь лучей дневных,
Хотя б не допусти...» Безделье здесь запнулось
И зажевав слова, едва не поперхнулось,
Простерлось, речь прервав, издав протяжный стон,
Сомкнуло веки вновь и погрузилось в сон.
Песнь третья
Уже махнула Ночь ужасными крылами
И над бургундскими простерла мрак полями,
К Парижу устремясь, ускорила полет,
Вот башня Монтлери пред нею предстает.
5 Великой мощью стен с громадины утеса
Сей сумрачный колосс до облаков вознесся,
Являя издали весьма унылый вид,
И мнится путнику, что он за ним следит.
Там сонмы страшных птиц, зловещих вранов стаи
10 В щелях пустынных стен гнездились, обитая,
Огромная сова там целых тридцать зим
От света пряталась, всегда гнушаясь им.

Перевод Александра Триандафилиди 83
Как злая вестница несчастия любого,
Всё ведает она и обо всём готова
15 Дурные знаменья по миру рассылать,
Здесь мрак родной ночи она привыкла ждать.
Тревожа небеса уханьем безобразным,
Отрадно ей вещать о бедствиях несчастным,
И Прокна задрожит, услыша вопль совы,
20 И Филомелы стон несется из листвы.
«Узнай меня», - ей Ночь. Пернатая воспряла,
По голосу свою владычицу узнала,
Вослед ей подалась, и сквозь ночную тишь
Примчались в тот же миг вдвоем они в Париж.
25 С попутным ветерком полет свершивши смелый,
Уселися они на куполе Капеллы.
Тогда узрела Ночь, с часовни бросив взгляд,
Как трое витязей на подвиг свой спешат.
Цирюльник перед ней: бокал в руке сжимает,
30 И доброе вино в бокале том играет.
Все трое храбрецов упились соком сим,
Восславив Бахуса и Жилотена с ним.
«Ликуют, - молвит Ночь, - обманом тешат душу,
А я во тьме своей их чаянья порушу.
35 Летим; пришла пора им испытать мой гнев».
Рекла, и на сову-наперсницу воззрев,
Она священный свод раздвинула проворно,
До ризницы самой открыв проход просторный,
И в роковой пюпитр вместила сей же миг
40 Чудовищную тварь, орудье ков своих.
Герои, в ком вино отвагу пробуждало,
В то время от дворца продвинулись немало
И, внявши знаменьям, что дал им Бахус сам,
Поднялись наконец в величественный храм.
45 Воители взошли под оный портик пышный,
Где лавочку держал Рибо, торговец книжный,
Хранил под двадцатью замками здесь давно
Он целой грудою творения Эно.

84 Французская поэзия XV-XIX веков
Меж тем, в предчувствии опасности нежданной,
50 Вдруг вынул Боируд огниво из кармана,
Как по кресалу раз ударил он кремнем,
Так искры брызнули живительным огнем,
И сера на труте тотчас воспламенилась;
Вот пламенем свечи обитель озарилась.
55 Дрожащий светоч тот деннице был сродни,
Но солнцем в час ночной сочли его они.
По счастью, Боируд отверзнул двери храма;
Пред ними неф большой, пустынный, дальше прямо
Проходят в ризницу, не без боязни всё ж -
60 До глубины души их пронизала дрожь.
Лежала там как раз громадина налоя,
И обуял восторг тут каждого героя.
Но брадобрей, ценя благоприятный час,
«Такое зрелище не для услады глаз, -
65 Промолвил, - поспешим, снесем его на хоры,
Чтоб завтра же прелат свои потешил взоры».
И руки тянут все, услышав речь вождя,
Меж тем напрягся тот, к махине подойдя;
Лишь сдвинул он ее - о, наважденье злое! -
70 Крик отвратительный раздался из налоя.
Бледнеет пономарь, застыл Бронтен, смятен,
Цирюльник пожалел, что не в постели он.
Вот, верный замыслу, он подступает снова;
Вдруг с бока пыльного пюпитра рокового
75 Взвилась пернатая с грозящим криком вверх,
И в ужас этот взлет цирюльника поверг.
Столбом взвивая пыль, крылами било чудо,
И свет свечи погас в руке у Боируда.
Внезапным был удар, бойцы, оторопев,
80 Растерянно тотчас назад бежали в неф.
Дрожали члены их, колени подгибались,
И дыбом волоса от ужаса вздымались,
И вскоре в темноте, что опустила Ночь,
Рассеялся отряд и устремился прочь.

Перевод Александра Триahдафи л иди
85 Так школяры гурьбой исполненной азарта
В укромном уголке иль где-нибудь под партой,
Покуда отвлечен их педагог-тиран,
Разложат весело запретный свой брелан,
Но коль их за игрой заметит Аргус зоркий,
90 Забыв недавний пыл и опасаясь порки,
Бросают карты вмиг и тайный свой приют
И от учителя сурового бегут.
Тут Распря, видя крах воинственной затеи,
Бушует и гремит, грозит им, свирепея,
95 И, несмотря на страх в сердцах своих солдат,
Готовится собрать рассеянный отряд.
В Сидрака сей же миг себя преобразила,
Наморщила чело и лик свой удлинила,
На посох оперлась, всё тело искривив,
100 Пружинами себя как будто оживив,
Взяла свечу в ладонь и голосом скрипучим
Поникших ратников честит укором жгучим:
«О трусы, вы куда? Отколь испуг возник?
Без боя вас пугнул мерзейшей птицы крик?
105 Не вы ли, полные бесстрашия недавно,
Пред слабою совой бежали так бесславно?
А как вы совершать могли бы новый труд,
Когда бы что ни день, как я, тащились в суд,
Без помощи друзей там рассмотренья ждали
110 И в магистрате бы холодном заседали,
А, стряпчему подать прошение спеша,
Вы не имели бы в кармане ни гроша?
Поверьте мне, сыны, то испытал я делом:
Однажды тяжбу вел с капитулом я целым,
115 И не было таких чудовищ на суде,
Чей взгляд не выдержал сто раз я по нужде.
Петиции носил я, осаждая клерков,
И мужеством благим цвела Святая Церковь:
Последний среди нас, хоть денег не имел,
120 Прелата отстоять и певчего сумел.

Французская поэзия XV-XIX веков
К паденью дряхлый мир так близок, что, сдается,
В нем душ божественных сегодня не найдется;
Хоть добродетелью вы подражали им,
Сова сгубила всё явлением ночным.
125 И завтра же позор навек вас запятнает,
Лишь певчий поутру победу осознает.
Каноник дерзостный насмешками, увы,
Язвить вас будет впредь, припомнив крик совы,
Возропщете душой, не подавая виду;
130 Итак, спешите же предотвратить обиду
И лавры заслужить, что ожидают вас,
Прелата защитить приспело вам сейчас.
Но вижу по глазам, что ярость каждый копит,
Бегите же, вперед, куда вас честь торопит!
135 Возрадуется сам прелат тогда сполна,
Как убедится он: обида отмщена».
Такие речи к ним богиня обратила.
Огнистую черту ногою прочертила,
И, храбрость возвратив героям этим трем,
140 Всё божеством своим наполнила кругом.
Великий принц Конде, в том памятном сраженье,
Где Эбро, Рейн, Эско познали пораженье,
Когда на поле вдруг под Лансом наша рать,
Ведомая тобой, чуть не пустилась вспять,
145 Отвагой ты ее избавил от позора
И дрогнувших сплотил единой силой взора;
Воинственности дух в рядах распространил
И за собой полки к победе устремил.
Уходит страх тотчас, владеет гнев сердцами,
150 Им осветило путь свечи зажженной пламя;
Вернулись, зрят сову и, укрепившись так,
Признали со стыдом, что слишком слаб их враг.
На хоры отнести махину поспешили,
На певчего скамью там с шумом водрузили;

Перевод Александра Триандафилиди 87
155 От времени была едва ли не гнилой,
Но крепко на нее приладили налой.
Гудели скамьи все от грохота кувалды,
Вы, стены, затряслись, о купол, задрожал ты,
И застонал орган, издав протяжный глас.
160 Что ж делал, певчий, ты в такой прискорбный час?
Ты спал глубоким сном, не ведая угрозы,
Не знал, что суждены тебе наутро слезы!
О, если б глумом тем был прерван сладкий сон,
О деле роковом ты был бы извещен
165 И прежде чем страдать на клирос бы помчался,
Увидев там налой, на месте бы скончался;
Ты счел бы, мученик, лишь глянув на скамью,
Что млат по голове, а гвозди - в плоть твою.
Махину на скамью поставили в ту пору,
170 Пока еще ты спал, к великому позору.
Рубанком довершил работу пономарь,
И наконец налой красуется как встарь.
Песнь четвертая
Звонят колокола и велелепным гласом
К заутренней зовут всех певчих ранним часом;
Очнулся их глава, что видел страшный сон,
В поту и ужасе издал он дикий стон.
5 Стенания его до служек долетели
И с трепетом они покинули постели,
Рачительный Жиро так первым прибежал.
Достойного слугу хозяин уважал:
Дверь доверял ему, ведущую на хоры;
10 Привратник в храме он, в дому прислужник скорый.
«Из-за какой беды ваш прерван сон, увы?
Иль прежде солнца нам вставать велите вы?
Ах! спите, - молвил он, - пусть певчие радеют,
Пусть жалованье днесь добыть себе сумеют».

Французская поэзия XV-XIX веков
15 Псаломщик, что еще был бледен, рек в сердцах:
«Не оскорбляй же, друг, мой справедливый страх!
Свой вздох соедини с моею горькой пеней,
Дрожи, внимая мне, начну без промедлений:
Уж милостивый Сон двукратно нисходил,
20 Своими маками мне вежды тяготил,
Накинув сладкие на ум сомлевший цепи,
Я видел на хорах себя в великолепьи,
У певчих на глазах торжествовал я там,
Благословлял народ, вдыхая фимиам;
25 Как вдруг из ризницы, из потаенной ниши,
Восстало облако клубами выше, выше,
И вижу я в дыму, уразуметь сумей,
Прелата, а за ним ползет громадный змей!
Драконья плоть, внутри и сера и селитра,
30 Глава его была подобием пюпитра
И треугольная, щетины вздыблен слой,
Он сам как будто бы чудовищный налой.
Он двигался, свистел, вожатым ободренный,
И на мою скамью метнулся, разъяренный.
35 Кричал я, но вотще, и, от него бежа,
Проснулся весь в поту, от ужаса дрожа».
На жутком месте сем речь певчего прервалась,
Что недосказано, в глазах его читалось.
Жиро в ответ, смеясь над наважденьем снов,
40 Виденье приписал воздействию паров.
Но старец горестный, нетерпящий насмешки,
Велел ему молчать, с одра поднявшись в спешке.
Вмиг облачение принесено слугой,
Где ватный сквозь муар проглядывал подбой.
45 И вот роскошная сутана им одета,
Берет перчатки он сиреневого цвета,
Накинул мантию, что, ревностью объят,
На три перста ему укоротил прелат,
И, пилеолусом покрыв главу седую,
50 С манипулом в руке спешит под сень святую,

Перевод Александра Триандафилиди 89
Кляня свои года и немощи удел,
На клирос первый он примчался, прилетел.
О ты, которая у зыбких топей блата
Лягушек и мышей воспела брань когда-то
55 И взмахом вольного игривого пера
В Италии пожар зажгла из-за ведра,
О Муза, дай устам вещать громоподобно
О дикой ярости, о той досаде злобной,
Разбушевавшейся у певчего в крови,
60 Когда узрел налой поверх своей скамьи.
От гнева побелев, он не издал ни звука,
Не шелохнулся он, сковала члены мука,
Но сквозь рыдания затем пробился глас,
Что вылился из уст потоком скорбных фраз:
65 «Так вот она, Жиро, та гидра, кою ночью
В кошмаре видел я! Явилась мне воочью,
Вот-вот меня пожрет чудовищный дракон,
Пюпитром роковым я буду заслонен!
Ты ль сотворил, прелат? Не завистью ль презренной
70 На горе воспален был дух твой дерзновенный?
Как! Даже на одре под пологом двойным
Смущен был твой покой неистовством мирским?
О небеса! Скамья под грузом сим позорным,
Мне восседать за ним как в подземелье черном!
75 Невидим буду я, незнаем на хорах
И Господа собой не воплощать мне, ах!
Но нет, не допущу такой сором и травлю,
Сложу с себя я сан, святой алтарь оставлю
И, тщетным пением не удручив небес,
80 Покину место, где незрим я для очес!
Покину... а меж тем мой враг не посрамленный
Возрадуется, зря мой гнев не утоленный,
Как со своей скамьи воззрится на налой,
Который водружен его же волей злой!
85 Коль не смету его, тогда мне лучше сгинуть,
Хочу я сам, Жиро, махину опрокинуть,

Французская поэзия XV-XIX веков
Пусть буду погибать, а доски я стащу,
И размечу пред тем, как дух свой испущу».
Измолвил, и рукой, от лютой злобы крепкой,
90 За вражеский пюпитр он ухватился цепко,
Но по случайности, что счастьем назовем,
Хорист явился Жан с Жираром звонарем,
Мансо известных два, у коих в тяжбах трудных
Был опыт превелик и кладезь знаний чудных.
95 Готовы оба вмиг вступиться за вождя,
Меж тем излишнюю поспешность осудя,
Рекут: «Хотя налой низвергнуть дело чести,
Не должно нам одним труды такие нести,
А всем капитулом и чин во всем храня,
100 Мы в тридцать рук его сметем средь бела дня».
Псаломщик, вняв речам, отпрянул от налоя.
«Капитул вам собрать, - сказал, - даю добро я.
Идите, и пускай воззваний ваших глас
Каноников честных разбудит сей же час.
105 Идите». Речь его была что гром небесный.
«О тщетный замысел! В отваге бесполезной
Как будем, - рек Жирар, - сие в ночи свершать?
И вы отважились такое нам внушать!
Пусть даже, господин, призывы будут гулки,
110 Достигнут их домов, прорезав переулки,
И, уподобившись усерднейшим гонцам,
Капитул пробудив, распространятся там,
В опочивальнях тех, куда шумы не вхожи;
Одумайтесь, когда на пуховое ложе
115 Тенями снизойдет ночная благодать,
Какой же смертный глас возможет их поднять?
То нам ли, певчим двум, по силам, что едва ли
И шесть колоколов за тридцать лет свершали?»
«Я зрю, вы смущены, внимая сим словам, -
120 Псаломщик продолжал, - прелат ужасен вам.

Перевод Александра Три ahдафи л иди 91
Когда благословлял он вас среди молебствий,
Стократ вы рамена склоняли в раболепстве,
Спешите же пред ним колена преклонить,
А я могу и сам каноников будить.
125 Один мне верен ты, идем, Жиро, со мною,
Святого Четверга возьмем трещотку, кою
К сему употребим. Взойдет лишь солнце в мир,
Поднимем на ноги с тобою весь мы клир».
Сказав, он пыльный шкаф поспешно открывает
130 И своему слуге трещотку поручает.
Выходит с ним тотчас, тот машет что есть сил,
И грозный инструмент свирепо возгласил.
Дабы усилить страх, радеть им Распря рада,
Спускается в чертог, что в самой бездне ада,
135 И вот из логова, где обретал приют,
На зов ее спешит ужасный Демон смут.
Уж нет сомкнутых глаз, и стогны внемлют гуду,
Уж просыпаются каноники повсюду;
Кто мнит, небесный гром священный свод потряс,
140 И в храмине пожар второй бушует раз;
А кто, взволнованный предчувствием суровым,
Мнит, что в Святой Четверг под темноты покровом
К обедне уж звонят, сам бледен словно мел
И в ужасе дрожит, ведь он еще не ел.
145 Вот так, когда на бой Людовик выступает
И с молнией в руке Версаль свой покидает,
Едва зефир дохнет, блеснет рассветный луч,
На Марсов дол грядет под стягами, могуч,
Единый шум его геройского размаха
150 Бросает в дрожь Дунай и ужасает Тахо;
Брюссель удара ждет, огня вострепетав,
И шлюзы отворить готовится Батав.
Но тщетно ужас брал каноников в постели:
С магических перин совлечься не хотели.

Французская поэзия XV-XIX веков
155 И для успешного свершения труда,
Взволнованный Жиро вскричал «Еда! Еда!»
Дух бодрости в сердца вселило это слово,
Встают, спешат, бегут один быстрей другого.
Капитул на ногах, себя надеждой льстит,
160 Что разыгравшийся насытит аппетит.
Но бесполезное, пустое ожиданье!
Едва расселись все, не подавив рыданье,
К ним с извиненьем речь псаломщик обратил,
У всех рождая скорбь, он аппетит губил.
165 И лишь толстяк Эврар, не в силах воздержаться,
Напомнил про обед, осмелившись вмешаться.
Меж тем молчали все, ему ответ не дав.
Тут первым тишину глубокую прервав,
Встал, кашлянув, Ален; то человек ученый,
170 Раз двадцать Бауни читал он увлеченно,
Знаком был Абели и Раконис ему,
Он на латыни знал Кемпийского Фому.
«Бесспорно, - говорит собранью книжник истый, -
Уверен, нанесли удар нам янсенисты.
175 Свидетели глаза: случилось видеть мне,
Как приходил вчера к прелату брат Гарнье.
Арно, сей пастырь-плут, всех совратить намерясь,
Замыслил нас вовлечь в свою лихую ересь:
У Августина он прочел, что в век былой
180 Святой Людовик здесь установил налой.
Чтоб не тонуть в его писаньях неподъемных,
Ответ отыщем мы в трактатах многотомных,
Я б многих авторов с той целью перечел;
Коль Бауни налой вниманьем обошел,
185 Исследуем вопрос, приспело потрудиться,
И ради замысла, когда взойдет денница,
И день, из вод восстав, осветит лик земли,
У каждого в руках да будет Абели!»
Всех поразил ответ своим внезапным жаром,
190 И ужас овладел каноником Эвраром.

Перевод Александра Триандафилиди 93
Воскликнул он: «Меня в летах моих учить!
Из-за налоя мне мозги свои тягчить!
Совет забавный! Нет, живого пожалейте,
Над книгой сами вы хоть семь потов пролейте.
195 Читал я библию, читал и алкоран;
Довольно знать, что в год нам выйдет от крестьян,
Сколь виноградников под Реймсом в ипотеке,
Что двадцать бочек я храню в библиотеке.
Из-за пюпитра, мним, пришла напасть сия,
200 Его смету долой и без латыни я.
Что спорить мне с Арно, растравливая душу,
Я то, что мне вредит, своей рукой порушу!
На этом и стою. К чему слова нам плесть!
Пора бы, господа, и выпить, и поесть».
205 Такая речь в устах дородного витии
Всем аппетит спасла, утраченный впервые.
И даже певчий сам был удовлетворен:
«Непрочно так стоит налой, - промолвил он, -
Что свергнем мы его, и да свершится мщенье.
210 Час воздержанья лишь, а после угощенье:
Великий труд свершив, мы беды победим
И трапезой себя обильной усладим».
Едва поднялся он пред верною толпою,
Ответив на призыв, все двинулись к налою,
215 И пыл, и рвение удвоились у них,
И все громадину узрели через миг.
Совета не держа о ненавистной вещи,
На общего врага накинулись зловеще,
Опору вырвали, сколь ни была крепка,
220 И всякий бил, дабы прославилась рука.
Махина поддалась под множеством усилий,
Шатнулась, сорвалась и пала с клубом пыли:
Так в ледяных горах, где злой живет гелон,
Свергает древний дуб могучий аквилон;
225 Так крыша ветхая с гнилых стропил обрушась,
Ломается и, пав, сердцам внушает ужас.

94 Французская поэзия XV-XIX веков
Махину унесли и доски все долой;
И вот от смертных глаз псаломщик скрыл налой.
Песнь пятая
Аврора между тем в глубоком изумленье
Глядит на шумное каноников скопленье
И созерцает их, смущения полна,
Таких цветущих лиц не видела она.
5 Сидраку сей же час Бронтен доставил новость,
Что свергла в прах налой псаломщика суровость.
Удачу хлопотный благословил старик,
На щепках сотни тяжб он мысленно воздвиг
И, в сладостном пылу доверившись надежде,
10 Он груза лет своих не чувствовал, как прежде,
Помчался казначей, чтоб, не повременя,
Открыть ночное зло при наступленье дня.
Узнав о дерзости псаломщиковой рати,
Испуганный прелат воздвигнулся с кровати.
15 Напрасно Жилотен питье принес ему,
Желая угодить патрону своему,
Он сразу рвался в бой. Взял гребень; вот так жалость:
Слоновья кость двукрат над головой ломалась,
Ломался и самшит двукрат в его руке;
20 Так некогда Геракл, воспрянув налегке,
Все прялки сокрушил. В дверях своих покоев
Прелат когорту зрит воинственных героев,
Все храбростью горят как будто на подбор
И, чтоб служить ему, хотят покинуть хор.
25 Но в осужденье речь от старца каждый слышит.
«Сивилла, - молвил он,- все наши судьбы пишет,
Недалеко она, идем же к ней в вертеп,
Да возвестится нам веление судеб».
Изрек. - Его совет сочтен благоразумным,
30 К судилищу они текут отрядом шумным,
Но, в храмину войдя, от страха затряслись:
Из логова до них стенанья донеслись.

Перевод Александра Триандафилиди 95
Средь вековых опор, что в жутком темном зале
Огромный адский свод всей тяжестью держали,
35 Есть знаменитый столп, сутягами он чтим,
Нормандцы каждый день толпятся перед ним.
Там, сидя на мешках, что густо пыль покрыла,
Сивилла чахлая уже поутру выла;
Зовется Ябедой, по виду как труха,
40 Для справедливости слепа она, глуха.
С угрюмой Нищетой худая Голодуха
И с Недовольством злым бесславная Разруха -
Все выродки ее подлогов, черных дел
Теснились и, вопя, пеняли на удел.
45 Листала кодексы, законы теребила,
Чтоб истерзать других, терзалася Сивилла;
Лачуги и дворцы способна разом съесть,
Из золота творя бумаг ненужных десть.
В преступной дерзости, добру чиня обиды,
50 Шатала сотни раз она весы Фемиды.
Всё из конца в конец блуждала, столь резва,
От света пряталась нередко, как сова:
То с пламенем в глазах она лихая львица,
То смирная змея, что под кустом таится.
55 Вотще ее скрутить король стремится наш,
В порядок приводя законов ералаш;
Вотще укоротить Пюссор ей тщится когти,
Опять они длинны, в чернилах, словно в дегте;
Плотины и валы - всё не преграда ей,
60 Везде пролезет вмиг сквозь тысячу щелей.
С приветствием старик подходит к ней смиренно
И блеском золота манит ее мгновенно.
«Царица долгих тяжб, - ей молвит, - часто ты
И правду, и закон низводишь до тщеты,
65 В Ле Мане для тебя ведет свой плуг оратай
И в Кане для тебя весь урожай богатый;
Коль кодексы я чтил во днях моей зари,
Чернилами кропя твои все алтари,

Французская поэзия XV-XIX веков
То на закате дней сподобь меня познаний;
70 Прелат один простер к тебе с мольбою длани.
Его соперник злой надменно оскорбил:
Низверг налой, что здесь воздвигнут нами был.
Исчерпай для него науку роковую,
Впусти в дигесты нас, в кутюмов дебрь глухую,
75 Как всем друзьям своим, яви искусство нам,
От коего порой Фемиде стыд и срам».
В неистовство пришла от сих речей Сивилла,
И в бешенстве она лик бледный искривила,
Объята демоном, что угнетал ее,
80 Призвав их к действию, глаголала сие:
«Отважьтесь, певчие, не время для покоя.
О, зрю уже, я зрю: на хорах нет налоя!
Грядите же на брань! Судьбина так велит:
Вам мира избегать отныне надлежит».
85 Здесь обрывает речь, от исступленья в пене,
В служителей она вдохнула дух сражений,
Сутяжничества пыл зажгла у них в сердцах,
Теперь раздор им всласть, уступки же во страх.
Чтоб ябеду свою состряпать так, как надо,
90 Возвратно потекла готовая бригада.
Одолевая путь, чеканно шла толпа;
Исчез вдали чертог, и не видать столпа.
Беспечно за столом каноники покуда
В дар гладу своему преподносили блюда,
95 Их пылкий аппетит был тотчас подогрет,
Врываются они в огромный винегрет;
Окрепла жажда их от соли изобилья.
Но мчит уже Молва, расправившая крылья,
Повсюду сеет страх и, к певчему явясь,
100 О том оракуле поведала рассказ.
Псаломщика мускат и желчь воспламенили,
Поднявшись, он изрек, что им пора к Сивилле.

Перевод Александра Три ahдαφ и л ид и
Эврар из-за стола со стоном восстает,
В судилище идти намерен в свой черед.
105 Извилистым путем прошли они немало,
Достигнув ступеней старинного портала,
Где выставил Барбен в продажу груды книг,
Разнящихся ценой, хороших и дурных.
На место то примчал псаломщик дерзновенный
110 Как раз когда, горя отвагой равноценной,
Сошел туда прелат с толпою огневой,
По лестнице дворца спустившись винтовой.
И вот соперники свой шумный ход прервали,
Глазами мерили друг друга, изучали,
115 И равной яростью вспылали оба вдруг.
Так пылких два быка, пришедшие на луг,
От жаркой ревности к телице величавой
О пастбище забыв, гнушаясь и муравой,
Тот супротив того, разъярены, стоят,
120 Уже склоняют лбы, и взоры их горят.
Но с Боирудом тут Эврар столкнулся, идя,
И востревожился, противника завидя;
Вошел к Барбену он и там одним рывком
Вдруг «Кира» выхватил внушительнейший том,
125 В пономаря метнул молниеносно, яро.
Однако Боируд упасся от удара:
Пронесшись у лица со свистом на лету,
Настиг Сидрака «Кир», придясь по животу.
Ужасен «Артамен», не стало старцу мочи,
130 У ног прелата пал, и тьмой покрылись очи.
Друзья решили: мертв, и твердо верил всяк,
Что книгой уязвлен жестоко был Сидрак.
Героев двадцать вмиг воздвиглось на Эврара,
Каноники спешат сдержать их натиск ярый;
135 И Распря в торжестве сзывает всех на бой,
Издав могучий клик воинственной трубой.
Тут в лавку книжную ворвались всем отрядом.
Эврару на главу тома низверглись градом,

Французская поэзия XV-XIX веков
Какой на пышный сад обрушится с небес
140 И бьет, не пощадив поверженных древес.
Вооружились всем, попало что под руку:
«Часы» схватил один, другой «Любви науку»,
«Иона» третьим взят (он втиснут в переплет),
И Тасса галльского четвертый достает.
145 Барбенов продавец, претящий изуверству,
Не мог отпора дать готическому зверству:
Всё в лавке кверху дном, воздвиглась кутерьма,
Разметаны кругом по портику тома;
Гварини там упал, Теренций пал с Гомером,
150 Столкнулся Ксенофонт в полете с де ля Серром;
А сколько было вас, незнаемых никем,
Нечитанных трудов, романов и поэм!
Уже низвергли в прах злосчастного «Симандра»
И неизвестного на свете «Калоандра»,
155 Которого метнул Галлербуа герой
И дал узреть ему впервые свет дневной.
Удары всё сильней, их натиск беспощаден,
И воют ратники от ран и тяжких ссадин.
Ваера толстого перевернул Жиро,
160 И ранен Марино Бребёфом был в бедро,
От боли, что в ноге, проникся он печалью
И проклял чтимую в провинциях «Фарсалью».
В тебя же, Додиллон, низвергнулся Пиншон,
И долго ты стоял, Пиншоном оглушен.
165 Каноника того, что наречен Гаранем,
Уметили в чело могучим «Шарлеманем»,
Стихи поэмы сей свершили чудеса:
Гарань зевнул, сомлел, сомкнувши очеса!
На «Клелию» враги едва ль нашли управу:
170 Раз десять Гироу метал ее на славу.
Но взят был перевес каноником Фабри.
Церковной прей вспоен, он, что ни говори,
Телесно крепок был и устрашающ с виду,
Мешать вино с водой он почитал в обиду.
175 Жильбера и Грассе повергнул он в борьбе,
Гверена томного и звонкого Жербе,

Перевод Александра Триандафилиди 99
Грандена- дисканта и Гори л лона-баса.
Тут певческий отряд от ужаса затрясся
И мигом отступил, робея, во дворец.
180 Завидя волка так губителя овец,
Ягнята с блеяньем бегут к овчарне милой;
Так подле Ксанфа струй под натиском Ахилла
Трояне ринулись от Илионских стен.
И к Боируду речь повел тогда Бронтен:
185 «О крестоносец наш сиятельный, которым
Не брошена хоругвь, ты не бежал с позором,
Ужель прелата днесь каноник посрамит,
Ужель стихарь его пред всеми очернит?
Но нет, срази его своей десницей знатной,
190 Прими, вооружись ты книгой благодатной,
Гряди и под стеной в надменного врага
Метни скорей Кино, минута дорога».
Изрек и дал ему то мягкое творенье.
Отваги пономарь исполнился и рвенья,
195 Берет, крадется он и прямо между глаз
Атлету зарядил той книгою как раз.
Но буря слабая при оном учинилась,
И книга нежная о голову разбилась.
От выпада сего каноник дик и яр,
200 «Постой же, - говорит, - труслив и подл удар.
Гляди, как длань моя, что с подвигами дружит,
Расслабит вас, когда сей грозный том обрушит».
«Инфортиата» тут схватил могучий муж
И Альчиата с ним, и Аккурсе к тому ж,
205 Писаний варварских ненужных целый ворох,
Держащийся с трудом на четырех опорах,
Пергамент, кое-как покрывший древний свод,
Висел на трех гвоздях и шатких в свой черед.
Тут Авиценны труд, врачебные скрижали,
210 Что двое силачей с трудом бы удержали,
Каноник подхватил не прилагая сил,
На пару, кою страх безмерный охватил,

100 Французская поэзия XV-XIX веков
Он страшный груз низверг обеими руками.
И пали оба вмиг, измерив дол телами,
215 От досок и гвоздей раненье нелегко,
По ступеням они скатились далеко.
Увидев, чем удар внезапный увенчался,
Прелат исторгнул крик, что к облакам помчался.
Он проклял Демона, который брань воздвиг,
220 И вспять на шесть шагов отпрянул в тот же миг.
Но вскоре, укрепясь отвагой небывалой,
Он мстительной рукой бросает плащ свой алый
И, протянув персты священные тогда,
Благословляет всех идущих в два ряда.
225 Он знал, что по врагам удар нежданным будет,
Что их повалит с ног и грешный пыл остудит,
Теперь узрел, как люд, его признавший власть,
Воителям кричит: «Всем на колени пасть!»
Псаломщик, видя, что гроза неотвратима,
230 Отваги не нашел в груди своей томимой,
Утратил спесь свою и побежал, смятен,
За ним клевреты все - держась священных стен.
Но бегство никого от мести не спасает:
Перст победителя их всюду настигает.
235 Один Эврар в углу забился и сидел,
Тем самым избежать святых обид хотел.
Прелат один маневр задумал тут лукаво:
Следя за ним тайком, он принимает вправо,
Но влево повернув, бойца, что впал в испуг,
240 Удачливой рукой благословляет вдруг.
Смертельной молнией настигнут был каноник,
Мятежную главу поднял вражды сторонник
И на колени пал, душой вострепетав,
Не благочестию, а страху долг воздав.
245 Покрытый славою прелат, забывший беды,
Идет во храм вкушать плоды святой победы;
Меж тем каноники, наказанные им,
Благословлённые, бредут к домам своим.

Перевод Александра Тр и ah д αφ и л ид и 101
Песнь шестая
Пока дышало всё святой войной и местью,
Пришлось на склоне Альп скрываться Благочестью,
Богиня слышала и там печальный стон,
Что из Парижа к ней был ветром донесен.
5 Покинувши свою блаженную обитель,
Летит она назад, ей Вера предводитель,
Надежда рядом с ней, задорна и свежа,
И Милосердие парит, кошель держа.
В столицу прилетев, в тревоге и обиде
10 Пеняла так сестре, божественной Фемиде:
«О дева, грозный враг людской неправоты,
Оплот мой и само зерцало чистоты,
В руке твоей весы, ты суд вершишь успешно,
К тебе прибегла я и плачу безутешно!
15 Поправши твой закон, творит Двуличье зло,
И имя у меня, и голос мой взяло,
Руками жадными сей святотатец хитрый
Стремится захватить кресты, тиары, митры!
Вводя тебя в обман, чудовищ он плодит,
20 В твои права вступив, тебя же он чернит.
В далекий бурный век, век моего рожденья,
Шли к мученичеству от самого крещенья,
Порыва моего был полон человек
И, веруя, закон не преступал вовек,
25 Он свято избегал ловушек злой гордыни,
Что от чинов мирских, он чтить умел святыни;
Сердца сии не мог страшить и сам палач,
На муки шли тогда, презревши стон и плач;
Не дрогнув, по моим следам тогда ступали
30 И через тернии путь к звездам пролагали.
Но много лет спустя, как Церковь свой алтарь
Упрочила в крови, пролитой ею встарь,
Сменились годы бурь затишьем не ко благу,
И праздность подлая пожрала всю отвагу.

Французская поэзия XV-XIX веков
35 Подвижничества жар в сердцах людей остыл,
И Веру гнет греха сполна отяготил:
Монахи власяниц не носят как бывало,
Каноникам одно безделье милым стало,
Прелаты силятся добыть повыше сан,
40 А между тем стригут доходы с прихожан;
Все добродетели во вретище одеты,
За митрою бегут иль позади кареты;
Тщеславие в чести, Смирение в нужде,
И грязью Суета чернит клобук везде.
45 Нарушено сердец былое единенье,
Монастыри мои у Распри во владенье,
Воздвигнув арсенал, где прежде был мой труд,
Всех подданных моих влечет она на суд.
Пред яростью ее напрасны все молитвы,
50 Под знаменем моим она вздымает битвы.
И в довершенье бед орда лжедокторов
Греху исправно льстит реченьями лжецов;
Ораторством своим заразу сея в души,
Как будто с ними Бог, вопят сии кликуши.
55 Нет милосердия, а только рабский страх,
Любовь к Всевышнему так редкостна в сердцах;
У ног моих любой коварный зла радетель
Стремится преклонить к пороку добродетель.
Чтоб избежать обид от нападений тьмы,
60 Искала я покой в пристанище зимы,
На дальних тех горах, где холода несносны,
Где после зимних стуж тепла не знают вёсны.
Но даже там, в святом убежище моем,
Мой безутешный стон летел за окоем.
65 И ныне верный глас я слышала в укрытье,
Он известил меня о горестном событье:
Что в храме, коему святейший наш король
Трофеи посвятил, стяжанные дотоль,
И тем почтил меня всей щедростью победной,
70 Безделье подлое сегодня с Распрей вредной,

Перевод Александра Триандафилиди 103
Поправ и честь, и долг, и правый твой закон,
Под именем моим себе воздвигли трон.
Сестра, злодейство их тебе ли не отрава?
Ужели храм, где встарь моя сияла слава,
75 Куда к молитвам я людей благих звала,
Сегодня осквернят их бранные дела!
Но нет, отмщение свершить пора настала,
Ты попускала им, ты дерзких не карала,
Возьми же острый меч, врагов останови
80 И правосудие небесное яви».
Так молвила сестре, и воспылала дева,
Глаза ее зажглись от праведного гнева.
Фемида поклялась вступиться за нее,
И, ободрив сестру, вещала ей сие:
85 «О милая сестра, твои благие руки
Всем слезы оботрут, ты облегчаешь муки,
Зачем сама себе, печалясь и скорбя,
Усугубляешь боль, что мучает тебя?
У подданных твоих угаснет пыл едва ли,
90 Ведь Церковь испокон на прочном пьедестале,
Ад никогда под ней свой мрак не разверзал,
Фундамента ее вовек не сотрясал.
Средь тысячи невзгод, средь брани ненавистной
У верующих ты в почете будешь присно.
95 Поверь мне, даже там, где ты уязвлена,
Утихнет боль твоя, как ни была б сильна;
И чтоб желанный мир призвать сюда скорее,
О способе одном поведаю тебе я,
Так преклони же слух и не пеняй судьбе.
100 У храма славного, столь милого тебе,
Где Небо для тебя на чудо не скупится,
Вблизи того дворца, где мною суд вершится,
Стоит просторный дом, он смертными любим,
Толпятся что ни час клиенты перед ним,

104 Французская поэзия XV-XIX веков
105 И там, под бременем судейского пурпура,
Мне служит человек, высокая натура,
Арист, - Людовиком и Небом избран он
Блюсти мои весы и охранять закон.
В суде, где оный муж престол мой занимает,
110 Напрасно Кляуза вой мерзкий поднимает,
Не даст над правдою торжествовать лгуну,
Не даст он сироту терзать опекуну.
И где слова найти, чтоб описать героя?
Скажу лишь: он твое создание благое.
115 Се тот, кто был тобой воспитан с первых дней,
Достоинства его - дар щедрости твоей;
Учение твое впитал он с млеком вместе,
Чист помыслами он и верен зову чести.
И в сердце у него твой пламень разожжен,
120 Отказа никому вовек не делал он,
Напротив, рвение готов являть на диво,
Во тьму монастыря не прячется трусливо.
Найди его, сестра; при имени твоем
Откроется тотчас его священный дом.
125 Семья его давно с тобой знакомству рада,
Все твой закон блюдут: супруга, сестры, чада.
Единым взглядом к ним проникнешь без труда,
Добьешься ты всего, лишь явишься туда».
Фемида смолкла здесь. Ликует Благочестье,
130 Триумфа скорого почувствовав предвестье.
К Аристу держит путь и, вставши перед ним,
«Ты служишь, - говорит, - мне рвением благим,
Но коли за меня так побораешь много,
Почто же Распря днесь у моего порога?
135 В двух мощных недругах вражду она зажгла
В священных стенах тех, где слава встарь жила,
У алтарей моих свирепствуют миряне,
Там всюду сеют страх и затевают брани.
От преступлений их дрожу я всякий миг,
140 Спаси от ярости, спаси меня от них».

Перевод Александра Триандафилиди 105
Умолк богини глас. Героя умоляла
И светом неземным жилище просветляла.
Тот сразу дочь небес по блеску узнает,
К себе прелата он и певчего зовет.
145 О Муза, окрыли дух робкий, да посмею
Высоко воспарить я с помощью твоею,
Чтоб петь, каким трудом, заботою какой
Врагов недавних двух смог помирить герой.
Чудесный подвиг ты свершил в одно мгновенье
150 И веку даровал благое просвещенье,
Великое, Арист, искусство ты явил
И к послушанию псаломщика склонил.
Капитул собран был по твоему совету,
И певчий сам вернул назад махину эту,
155 Прелат, на радостях увидевши налой,
Злосчастную скамью тотчас убрал долой.
Короче говоря, привнес ты ясность в дело.
Меж тем перо мое изрядно порадело,
Шесть песен сотворив из выдумок пустых
160 И новый Илион - из столика для книг.
Довольно. И к тому ж, пылая вдохновеньем,
Едва помыслю я почтить тебя хваленьем,
Дабы героя петь, теряется мой дух,
Я скован и смущен, и слов не молвлю двух.
165 Вот так же, мой Арист, когда в сенат державный,
Где обрела тобой Фемида свет свой славный,
Вступает в первый раз оратор молодой,
На поприще суда идти готовый в бой,
Но вдруг в присутствии твоем он цепенеет,
170 Дар красноречия в устах его скудеет,
И новый Цицерон, бесцветен, бестолков,
На косном языке не обретает слов;
Чтоб время выиграть, сконфуженный ужасно,
Он тянет по слогам реченья, но напрасно,

106 Французская поэзия XV-XIX веков
175 И заикается, и путается он,
И вот пред публикой умолкнуть принужден.
Комментарии к «Налою» Буало
Перевод и комментарии выполнены по изданию: Le Lutrin,
роете heroi-comique de Boileau-Despreaux. Lyon. N.Scheuring,
libraire-éditeur. 1862.
Песнь первая
1 Я брани воспою и грозного прелата. Ср.: Вергилий.
«Энеида», 1,1: «Брани и мужа пою...» Вступление построено по
классическому образцу зачина героической поэмы: краткое
указание на предмет поэмы, обращение к Музе и к
покровителю, экспозиция.
...грозного прелата. Исторический прототип героя - Клод
Эври, которого кардинал Мазарини назначил епископом
города Кутанс в Нормандии. Позже он занимал должность
казначея Святой Капеллы.
4 Налой (аналой) - в церкви: высокий и узкий столик,
пюпитр, как правило, переносной, с наклонной верхней доской,
служит подставкой для богослужебных книг.
Устанавливается на скамьях певчих на клиросе. В поэме он послужил
яблоком раздора.
5 Псаломщик - кантор, противник прелата в споре из-за
налоя. Его прототипом послужил церковный деятель Жак Баррен.
6 Капитул - коллегия каноников при епископской или
архиепископской церкви, в состав которой непременно входил
кантор, т.е. певчий. Первоначально так называлась
монастырская зала, в которой монахам ежедневно читались отрывки из
устава монастыря, обсуждались важные события, в том
числе выбор настоятеля.
13 ...благой герой - Гийом де Ламуаньон (1617—1677) -
президент французского парламента при Людовике XIV, друг Бу-

Перевод Александра Триандафилиди 107
ало, адресат одного из его посланий. В поэме он действует под
именем Арист и выступает примирителем двух враждующих
сторон в финале «Налоя».
18 Святая Капелла - церковь в готическом стиле на
территории Королевского дворца в Париже. Возведена в 1240-х годах
французским королем Людовиком Святым в качестве места
для хранения реликвий, вывезенных крестоносцами из
Константинополя во время крестового похода. Среди святынь был
и терновый венец мученичества Иисуса Христа.
27 ...в страхе дрогнет Лад... - В оригинале аллегорический
Мир (la Paix).
28 И перед деревом вдруг встала у палат. - Т.е. во дворе
королевского замка Консьержери, на территории которого
располагается Святая Капелла. Эпизод с появлением Распри
(Discorde) в священной обители заимствован у Ариосто. См.:
«Неистовый Роланд», XIV, 80 и ел.
31 Эврё - графство на юге Нормандии. Ае-Ман - город в
графстве Мэн.
36 Церковь - Святая Капелла.
42 Издали змеи свист... - Распря изображается наподобие
Горгоны, со змеями вместо волос.
47-^8 Целестинцы, кармелиты, августинцы - в монастырях
этих орденов в то время шли брожения и раздоры.
73 Ты спишь, прелат, ты спишь... Ср. обращение бога Сна к
спящему Агамемнону. Гомер, «Илиада», II, 23.
75 Благословения всей пастве раздает - основной повод для
ревности прелата к певчему - присвоение последним
полномочий прелата.
94 Жилотен - капеллан Святой Капеллы. В
действительности его звали Жуироне.
114 Гебр (ныне - Марица) и Стримон (ныне - Струма) - реки
во Фракии, древнегреческой области на востоке Балкан.
Топонимы, часто упоминаемые у античных авторов.
114-115 стаи журавлей...! Пигмеев гордых зрят - Миф о войне
сказочного народа пигмеев с журавлями (гераномахии)
упоминается еще у Гомера («Илиада», III, 6) с неопределенной
локализацией. Предыстория же этой войны известна нам по

108 Французская поэзия XV-XIX веков
античным упоминаниям о поэме «Орнитогония»,
приписывавшейся дельфийской жрице Бойо. «...а о журавлихе, пишет
Бойо, что прежде она была почтеннейшей среди пигмеев
женщиной по имени Герана. Сограждане чтили ее, как богиню,
поэтому истинных богов она презирала, особенно Артемиду
и Геру. За это гневливая Гера обратила ее в уродливую
птицу, постылую и ненавистную прежде чтившим ее пигмеям...»
(Афиней, «Пир мудрецов», IX, 393e-f, пер.Н.Т. Голинкевича).
146 Сидрак - персонаж не идентифицирован. В поэме он
выступает как старый сутяга и одновременно комическая
параллель гомеровскому герою Нестору, старцу, прожившему три
людских поколения, опытному советчику.
152 Ризничий заведует всей храмовой утварью.
189 Такие благости привычны в Лангедоке - намек на Павил-
лона (ум. в 1677 г.), настоятеля аббатства Алет в Лангедоке.
211 Бронтен - Фронтен, священник шартрской епархии и
староста Святой Капеллы.
216 Цирюльник.. .А'Амур - Дидье Деламур, державший
лавку париков под лестницей Святой Капеллы. Его первая жена
была известна своей вспыльчивостью настолько, что ее образ
был положен Мольером в основу характера Мартины в
комедии «Лекарь поневоле».
шАнне дю Бюссон - вторая жена Дидье Деламура, с
которой он был счастлив, в отличие от первого брака.
228 Боируд - Франсуа Сируд, пономарь и староста Святой
Капеллы. Во время процессий он нес хоругвь или крест,
отчего в поэме иногда его называют крестоносцем.
Песнь вторая
1-5 Описание Молвы навеяно Вергилием («Энеида», IV, 173
и ел.)
2 Тот зверь чудовищный опоротый и стоухий - в оригинале
сказано: «чудовище, состоящее из ртов и ушей». Ср.:
Вергилий, «Энеида», IV, 181-183. Этот стих Буало использован
Вольтером в восьмой песне «Генриады».
12 Как от меня таиться смеешь ты... и далее - ср. речь Дидо-
ны к покидающему ее Энею (Вергилий, «Энеида», IV, 307 и ел.).

Перевод Александра Триандафилиди 109
65-66...ночная тень...1С верхушки крыш сползла. - Ср.:
Вергилий, «Буколики» I, 84:
«И расползается вечером тень от высоких отрогов» (пер.
Г. Стариковского).
77-84 Пойдем...у ж дневное светило и далее - ср. речь
Меркурия к Энею. Вергилий, «Энеида», IV, 560-570.
88 Тул - колчан.
98 Сито - старинное аббатство цистерцианцев во Франции.
149-152 Ля Траппе, Сен-Дени, Клерво - французские аббатства,
которых коснулись реформы, проведенные в эти годы.
Песнь третья
4 Монтлери - городок неподалеку от Парижа. Славится
своей неприступной башней, оставшейся от некогда
величественного замка, возведенного в конце X века графами Монтлери.
19-го Цр0КШ> филомела - героини древнегреческого мифа,
превращенные первая в ласточку, вторая в соловья.
46 Рибо - парижский книгоиздатель, опубликовавший в
1669 году «Сатиру сатир» Бурсо, направленную против
нашего автора.
48 Эно (Haynaut) - малоизвестный поэт эпохи. Буало его
упоминает также в Сатирах (IV, 97).
88Брелан - французская азартная игра, целью которой было
собрать комбинацию из трех карт одного достоинства на руке
при четвёртой того же достоинства, открытой при сдаче.
89 Аргус (миф) - стоокий великан, убитый Меркурием. В
переносном смысле - неусыпный страж.
103 «О трусы, вы куда?..» - подобными речами Нестор укоряет
в трусости ахейцев, бугущих от Гектора («Илиада», песнь VIII).
141 Конде Луи II Бурбон (1621-1686) - великий французский
полководец. ...в том памятном сраженье... - имеется в виду
битва при Лансе, состоявшаяся 20 августа 1648 года, в
которой французские войска одержали победу над испанцами,
превосходящими числом.
142 Эско - французское название реки Шельда.

110 Французская поэзия XV-XIX веков
Песнь четвертая
40 Виденье приписал воздействию паров - сны приписывались
воздействию на мозг испарений пищи в желудке.
49 Пилеолус - круглая шапочка католического духовенства.
50Манипул - деталь литургического облачения: полоса
ткани с вышитым по центру крестом. Во время мессы священник
покрывает ею левую руку.
54Аягушек и мышей воспела брань когда-то... - имеется в виду
античная комическая поэма «Война мышей и лягушек» («Ба-
трахомиомахия»), пародирующая стиль «Илиады».
Современная наука время создания ее относит к эллинистическому
периоду (V в. до н.э.), авторство приписывается Пигресу
Карийскому на основании указания Плутарха. Однако вплоть до
начала XIX в. поэма устойчиво приписывалась самому Гомеру.
56 ß Италии пожар зажгла из-за ведра... - подразумевается
первая ирои-комическая поэма Нового времени,
«Похищенное Ведро» итальянца Алессандро Тассони (1565-1635). Была
популярна во Франции, в том числе потому, что впервые была
напечатана в Париже в 1621 г. Тассони считается прямым
предшественником Буало в жанре нового комического эпоса.
126Святого Четверга возьмем трещотку...-деревянное
ручное приспособление для призыва на Святой Четверг.
Использовалось вместо колоколов.
140 ...пожар второй бушует раз - реальный пожар, согласно
хронике, в Святой Капелле произошел в 1630 году.
152 И шлюзы отворить готовится Батав -чтобы
препятствовать продвижению французских войск, голландцы
(поэтическое название которых «батавы») открыли шлюзы, затопив
часть своей территории.
165 ...толстяк Эврар - под этим именем Буало вывел
аббата Дансе, умершего в Париже в 1696 году.
170 Бауни Этьен (1564^1649) - богослов-иезуит, занимал
должность епископа в Лионе.
171 Абели...Раконис - французские богословы XVII века.
Абели - автор трактата «Сущность теологии». Шарль
Франсуа де Раконис - профессор философии, доктор Сорбонны,
епископ Лавора.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 111
172 Фома Кемпийский (ок. 1379-1471) - немецкий
католический монах, считается автором латинского трактата «О
подражании Христу».
17*Янсенисты - последователи янсенизма, религиозного
движения XVII-XVIII в., осужденного католической церковью как
ересь. Янсенисты отрицали свободную волю человека и
проповедовали веру в Божье предопределение.
176. ..брат Гарнье-Луи леФурнье, капеллан Святой Капеллы.
177Арно Антуан (1612-1694) - французский философ,
теолог и писатель-полемист. Преподавал в Сорбонне, изучал и
переводил труды Августина Блаженного. Видный
представитель янсенизма, он многократно подвергался травле со
стороны иезуитов, добившихся в 1656 году исключения Арно из
состава докторов Сорбонны.
При содействии Арно произошло примирение Буало с
Шарлем Перро в так называемом «споре древних и новых».
180Людовик IX Святой (1214-1270) - французский король,
основатель Святой Капеллы в Париже. Высмеивая
лжеученость, Буало намеренно включает дикий анахронизм в речь
каноника: в трудах Августина Блаженного, жившего в IV веке,
разумеется, не может быть упоминания о Людовике Святом.
197 Сколь виноградников под Реймсом в ипотеке... -Аббатство
Святого Никеза Реймского в Шампани входило в состав
Капитула Святой Капеллы.
223.. .в ледяных горах, где злой живет гелон... - Гелоны -
древний народ, отожествляемый Геродотом со скифами. В
античной поэзии «гелон» применялся в значении «варвар».
Песнь пятая
1 Аврора - персонификация утренней зари.
7-12 Удачу хлопотный благословил старик... Хотя Сидрак
является сподвижником прелата и подает ему советы, он все же
рад удаче противника. Это объясняется его любовью к
судебным тяжбам, что неоднократно подчеркивается в поэме (см.
песнь II, ст. 102 и след.). Так у него есть возможность лишний
раз принять в них участие.

112 Французская поэзия XV-XIX веков
18-19Слоновья кость... самшит- метонимии, призванные
пародировать эпический стиль Гомера, часто
называющего вещь по тому материалу, из которого она сделана
(например, «медь» вместо «оружие»). Соответственно здесь: слоновья
кость - зубья гребня, самшит - его рукоятка.
21-22 Так некогда Геракл.../Все прялки сокрушил - намек на
один из мифов о Геракле. В наказание за убийство Ифита он
был отдан в рабство к лидийской царице Омфале, которая,
влюбившись в него, заставляла героя носить женское платье
и заниматься рукоделием.
26 Появление в поэме «Сивиллы» должно было вызвать у
читателя ассоциации с VI песней «Энеиды» Вергилия.
39 Зовется Ябедой... «Ябеда» здесь в старинном значении
этого слова: жалоба, иск в суд. См. комедию В.В. Капниста.
57Пюссор Генрих - советник Людовика XIV. По поручению
короля он участвовал в составлении Постановлений,
опубликованных в 1667 и 1670 годах с целью реформации права.
7АДигесты (пандекты) - правовые сборники, состоящие из
кратких извлечений из законов и сочинений древних юристов.
Составленные в VI в. в Византии при императоре Юстиниане
в 50 книгах, они являются фундаментальным сводом
древнеримского права. Кутюмы - сборники правовых обычаев,
грамот в отдельных провинциях, округах и городах Франции,
существовавшие с раннего Средневековья. Применялись во
французской судебной практике до 1804 года.
124 Вдруг «Кира» выхватил внушительнейший том -любовно-
авантюрный роман Мадлен де Скюдери «Артамен, или
Великий Кир» (1649-1653) огромного объема. Был издан в 10 томах.
142 «Часы» - прозометрическое сочинение Бонкорсе
«Любви науку» - подразумевается не знаменитая поэма Овидия, а
произведение секретаря Французской академии аббата Ренье
Десмаро «Edit d'amour».
143 «Иона» - поэма Кора на библейский сюжет (опубл. в 1663).
144 И Тасса галльского... - «Освобожденный Иерусалим»
Т. Тассо в переводе М. Леклерка. Первые пять песен были
изданы в 1663 году, поэтому Буало прибавляет здесь «забытый
при рождении», что в переводе отразить не удалось.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 113
146.. .готическому зверству - шутливый намек на готов,
разрушивших Рим. Эвфемизм «варварства».
149 Гварини Батиста (1538-1612) - итальянский поэт, автор
драматической пасторали «Верный пастух», чрезвычайно
популярной в это время.
150 Столкнулся Ксенофонт в полете с деля Серром -
комическое противостояние современного Буало придворного
историографа с великим древнегреческим историком Ксенофон-
том (ок. 430 — 355/354 до н. э.), автором «Киропедии» и
«Анабасиса», может восприниматься как очередной выпад против
Шарля Перро в «споре о древних и новых».
153 «Алъмеринд и Симандр» - небольшой роман,
выпущенный анонимно в 1646 году.
154 «Калоандр» - перевод Ж. Скюдери итальянского
рыцарского романа «Неузнанный Калоандр» (II Caloandro sconosciuto),
опубл. в Венеции в 1641 году.
155Галлербуа герой - реальное лицо, каноник Святой
Капеллы Пьер Тардье де Галлербуа, умерший в 1656 году, т.е. до
написания поэмы. Был известен своей крайней жадностью.
159 Ваер - де Ла Мот-Ле-Ваер, плодовитый, но бездарный
поэт эпохи.
161 Бребеф (1618-1661) — эпический поэт. Долгое время
пользовался популярностью его вольный перевод поэмы «Фарса-
лия» римского поэта Лукана (I век н. э.)
166 «Гильдебрант и Шарлемань» - эпическая поэма Жака
Кареля де Сент-Гарда.
169 «Клелия» - роман Медлен де Скюдери, также как и
«Кир», был опубликован в 10 томах, на что указывается в
следующем стихе.
171 Мешатъ вино с водой он почитал в обиду - реминисценция
из «Похищенного ведра» Тассони (Песнь VI, окт. 60).
175-177 имена певчих, упомянутых в этих стихах,
вымышлены автором.
182-183 γακ подле Ксанфа струй... - эпизод «Илиады» Гомера,
песнь XXI. Ксанф или Скамандр - река вблизи Трои, на
берегу которой состоялось учиненное Ахиллом истребление
троянских воинов.

114 Французская поэзия XV-XIX веков
192 Кино (Quinault) Филипп (1635-1688) - в свое время
знаменитый драматург, член Французской академии. Перу Кино
принадлежат многочисленные комедии, трагедии и либретто
опер. Вольтер ставил Кино в один ряд с Мольером, Корнелем
и Расином, однако в современном литературоведении оценка
его творчества снижена.
203-204 «Инфортиат» - часть дигестов (см. прим.), огромная
по объему книга. Алъциат Андре (1492-1550), Аккурсе
Франсуа (1151-1229) - средневековые правоведы. Здесь также
реминисценция из «Лжеца» П.Корнеля (акт 1, сц. 6).
210.. .двое силачей с трудом бы удержали - см.: Вергилий
«Энеида», XII, 896-902.
229-230 g оригинале эти строки представляют собой
пародийный парафраз двух стихов из второй песни поэмы
«Девственница» Шаплена.
Песнь шестая
67 ...святейший наш король - Людовик Святой, основатель
Святой Капеллы в Париже.
107 Арист - Как персонажу своей поэмы Буало дал ему
такое имя неслучайно: так звали греческого философа, друга
Цицерона и наставника Марка Брута.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 115
ГРАФ ДЕ СЕН-ЖЕРМЕН
(1669?/1706?-1784)
О сотворении
Дотошный следопыт непознанной природы,
Начало и конец я в ней постиг равно,
Я видел золото внутри пустой породы,
В зародыше ее мне было зреть дано.
Я понял, что душе как домовые своды
Утроба матери, она в ней как зерно -
С зерном соединясь во влажном прахе, всходы
В хлеб претворяются, в целящее вино.
Всё вышло из Ничто, так пожелал Предвечный.
Искал опору я вселенной бесконечной,
Нашел Ничто, всё в нем уравновесил Бог.
С хулой и похвалой я взвесил тайну эту,
Я вечность взял на вес, и Бог призвал к ответу,
Я умер, веруя, и больше знать не мог.

XVIII ВЕК
H И КОЛЯ ДЕ Ш АМФОР
(1741-1794)
Шестнадцатилетняя старушка
В пятнадцать Лиза не была жестокой,
Но Лизе, ах! уже шестнадцать лет.
Дитя страдает, веруя глубоко,
Что красоты ее померкнул свет.
И зеркало пред грустными глазами
Пригожим, свежим лик ей не явит;
Прелестница рыдает над красами,
Ее в ошибку вводит бледный вид.
В пятнадцать, мнит она, меня любили,
Но минул год, нет больше ничего.
О сердце бедное, любимо ты ли!
В шестнадцать кто предложит мне его?
Сжимал меня... какая страсть, о Боже!..
Но мне шестнадцать; страсть прости-прощай!
Хоть до сих пор пьянит она, но всё же
Шестнадцать мне; прощай, любовный рай!
Двадцатая весна твоя настала,
И красит на глазах тебя она.
Но мне шестнадцать - и пиши-пропало,
Состарил год любви меня сполна!
Вчера Дамон, мой давний воздыхатель,
Мне сердце предложил, огонь в крови!
Ищи моложе, молвила, а кстати ль?
Но мне шестнадцать, мне не до любви.

Перевод Александра Триahдαφ ил ид и 1
Ах, нет, жестокий, возвратись к пастушке,
Вернись и возраст мне прости сей миг.
Тебе пятнадцать? Так сказал простушке...
Пятнадцать мне в объятиях твоих.

XIX ВЕК
ВИКТОР ГЮГО
(1802-1885)
Et nox facta est1
(из неоконченной поэмы «Конец Сатаны»)
I
Четыре тысячи паденье длилось лет.
Не удержался он, сорвался с горних мет,
Не мог уже поднять свой бледный лоб громадный,
Свергался в пелену и в морок непроглядный
Один; вослед ему, хоть и не быстро столь,
Кружились перья крыл блистательных дотоль.
В молчаньи падал он, поверженный громами,
Со ртом разинутым и к небесам ногами.
На мертвенном лице был страх запечатлен.
И, длани вытянув, «О Смерть!» воскликнул он,
Позднее Каином то слово обернулось.
Пал. От падения скала вся содрогнулась,
Он сжал ее, как сень могильную мертвец,
И так застыл.
Вверху воскликнули: «Конец!
Погасло над тобой, о проклятый, светило!»
И бездна ужаса тот голос поглотила.
На вечную зарю он устремляет взгляд:
Светила далеко, но всё еще горят.
И молвил Сатана, воздев главу устало:
«Ты лжешь!» - Иудою то слово позже стало.
Как медный истукан, на столп что водружен,
1 И настала ночь (лат.).

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 119
Тысячелетье ждал, смотрел на звезды он.
Светила далеко, немеркнущи и вечны,
Глухи они к громам, и хладны, и беспечны.
И плюнул с хохотом на громы Сатана.
И пропасть, что до дна тьмы видимой полна,
Дрожала. Тот плевок Вараввой позже звали.
И, вихрем скинутый, он рушился всё дале.
II
Вновь падал проклятый. И, словно в решете,
Свет дыры прорезал в кромешной темноте,
От заходящих солнц лилось кругом свеченье,
Сияла даль, когда, под гнетом преступленья,
Зловещий и нагой, он вниз летел стремглав,
Врезаясь головой в свод неба, как бурав.
Вниз! Неуклонно вниз! Под ним всё убегало,
Ни камня, ни горы, дабы рукой за скалы
Схватиться - ничего. Сплошная ночь вокруг.
И вежды он сомкнул, не поборов испуг.
Когда открыл глаза, то только три светила
Мерцали, но и их тьма вскоре поглотила.
Все солнца в небесах скончались.
III
Пик скалы,
Как некая рука, прорезался из мглы.
Он взялся и повис над бездною колодца.
И вскоре существо, что Никогда зовется,
Забылось в думах, лоб на руки уронив.
Три солнца, три зрачка свои в него вперив,
Смотрели пристально, а он на них едва ли.
Пространство вечное сродни равнинной дали
Простерлось, горизонт шатался и дрожал,
Пред взором призрака мрак пелену сгущал,
Лучи вились у ног великого изгоя,
Над ним клубилась мгла, всю бесконечность кроя,

Французская поэзия XV-XIX веков
Вершины хаоса смешались меж собой;
Он крылья страшные почуял за спиной,
Он стал чудовищем, архангела природа
В нем умерла, познал он муку без исхода.
На плечи посмотрев, не свет за ними зрил,
А пару мерзостных нетопыриных крыл.
И со скрещенными руками, как невольник,
Закрыл чело свое покаранный крамольник.
В колодце страшном том, среди обломков скал,
Пещеру темную он скорбно созерцал.
Бесшумно темнота в небытии сгущалась,
И даль небесная той тьмою обращалась;
Как по чернеющей поверхности стекла,
Тройная трещина за мысом пролегла -
Явилось трех светил лучение тройное:
Квадриги огненной из памятного боя
Три колеса еще горели в вышине.
Носами кораблей в туманной пелене
Казались горы. «Так! Я зрю! - вскричал Нечистый, -
Лазурны небеса, но после станут мглисты.
Иль думает Он, я за дверью бы скулил?
Мне ненавистен Он! Довольно трех светил.
Мне ненавистны день, лазурь, лучей потоки!» -
И вновь он задрожал, смятенный, одинокий.
IV
И пропасть расплылась. Не стало больше форм.
Гигантскою волной вздувалась мгла, как в шторм,
И заполняла всё собою; это было
Еще громаднее, всё ширилось, давило.
Нельзя было понять средь ужаса глубин,
То тайна страшная иль мир, что как один
Туман расплывчатый, где все мечты пропали,
Который ночью иль крушеньем мы б назвали.
Архангел чувствовал, что он теперь фантом,
Рек «Ад!» - он словом сим впредь сотворит Содом.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 121
Вдруг на челе его тот голос повторился:
«Свет звезд, о проклятый, вокруг тебя затмился». -
И солнце, что над ним - потухшая звезда.
V
В кромешной пелене всё скрылось без следа.
Архангел задрожал; сам Сатана трепещет!
На горизонт, к звезде, что тусклым светом блещет,
Рванулся он, скача по гребням темных гор.
Хоть вид звериных крыл страшил с недавних пор,
Хоть стала для него привычною темница,
Но, как с куста на куст перелетает птица,
Так с пика он на пик, неистовый, скакал
И каторгу свою как каторжник встречал.
Летел, бежал, кричал: «Звезда моя златая,
Сестра, о подожди! Не меркни, заклинаю,
Не оставляй меня!»
Так пересек фантом
Озера первые, что спали мертвым сном,
Он древний зрил хаос, гниющее болото,
И погрузился внутрь, в неведомое что-то.
Звезда тусклей была, искрою малой став.
Во тьму вселенскую низринулся стремглав,
Выбрасывался, плыл, тонул, в ночи скрывался,
На скалы скользкие и шаткие взбирался,
Чьи основания тряслись на дне клоак,
Смотрел перед собой в тоске.
Искра сквозь мрак
В тот самый миг уже краснела в глубине.

Французская поэзия XV-XIX веков
VI
Как лучник меж двумя зубцами на стене
Донжона мрачного вниз голову склоняет,
Так, свесившись с горы, он на звезду взирает,
Надеясь, что дано ей сызнова блеснуть,
В ней, как в золе, огонь пытается раздуть,
Две страшные ноздри распяля в муке жгучей,
Дыханье из груди рвалось, как ветер с кручи,
Дадут ему поздней названье «ураган».
Дыханья грозный шум встревожил океан
Необитаемый, бесцветный и беззвездный.
Вдруг горы близ него обрушилися в бездны,
Чудовищный хаос вступил в свои права,
И падший в пустоте завыл: «О Егова!»
Пространство, точно ткань, прорвалось, распахнулось,
Но ничего на той звезде не шевельнулось,
А проклятый кричал: «Не гасни! Я иду!
Я здесь!» Отчаянный, летел он на звезду.
Смешавшиеся с тьмой кромешною вулканы,
Что опрокинулись, как звери, бездыханны,
И вихри черные, и ужас пропастей, -
Склонялось всё пред ним, владыкой бездны сей;
И как стрела в мишень, так он летел мгновенно,
Свирепый, сумрачный проситель дерзновенный.
Вид ужасающий приводит наконец
В отчаянье его: так человек-беглец
Хранит растерянность, впадая в отупенье.
Ужасно было зреть, как, мчась огромной тенью,
Отверженный небес распростирал крыла,
Тот жуткий нетопырь подземной бездны зла!
VII
Летел он сто веков... тысячелетья муки!
Он шею выгибал, вытягивая руки,

Перевод Александра Триандафилиди 123
Летел не находя, приткнуть главу куда б.
То гаснул свет звезды, то еле брезжил, слаб.
От ужаса могил в дрожь ангела бросало,
Когда расплывчато и смутно замерцало
Светило вдалеке, он вымолвил: «Вперед!»,
Под аквилонами он совершал полет.
Но бесконечности несвойственны пределы,
И в этом море тьмы он след оставил смелый.
Глядела молча ночь на страшные пяты.
Как вихорь облака свергает с высоты,
Так в пропасть, чувствовал, его свергались силы.
Зима шептала: «Дрожь!», «Страданье!»-тьма гласила.
Вершину черную увидел, наконец,
Как отсветом на ней вдруг запылал багрец;
Как тот, кто делает последние усилья,
Бесперые свои напряг архангел крылья;
Усталый, сломленный, в дымящемся поту,
У края самого он пал на гору ту.
VIII
Там, в страшной пропасти, светило умирало.
В пространстве ничего звезду не оживляло,
Всё рушилось на ней, был медленный распад.
Зловещий круг в ночи увидел Супостат,
Всё уменьшался он в сгущениях туманных,
В лепрозных пятнах весь, в не заживавших ранах.
Господень пламенник! Угль бездны мировой!
А в трещинах еще играл огонь живой,
Так видится душа сквозь черепные дыры.
По центру клокоча, он извивался, сирый,
И внешние края облизывал подчас,
Из кратеров наверх сияньями лучась;
Подобно огненным мечам, они дрожали
И грезами во тьме бесшумно исчезали.
Звезда была черна. Архангел изнемог,
Теперь он ни дышать, ни говорить не мог.

124 Французская поэзия XV-XIX веков
В агонию звезды вперяя дико очи,
Боренье видел он. В простор безбрежной ночи
Струились чрез ее разверзнувшийся рот
Потоки лав, куски дымящихся пород,
Обломки алых глыб, что пенились кошмарно;
Как будто то вулкан священный, жизнедарный
Объят был пеленой, что поглощала всё,
Но гаснуть не хотел, не плюнувши в нее
Кипящей лавою, презрев ночи тиранство.
Вокруг мятежника и время, и пространство,
И форма, и число - всё меж собой слилось
В громадное Ничто, в один сплошной хаос.
И подняла главу Небытие-химера,
Из сердца же звезды вдруг выплеснулась сера,
Как человеческий предсмертный страшный крик,
И неожиданный слепящий свет возник,
На тысячи частей разрезав мрак бездонный;
В то время в глубине вдруг портик освещенный,
Чудовищный, восстал громадою из мглы.
В безмерной той ночи прорезались углы.
И сбился Сатана, утративши дыханье,
И ослепило вмиг зрачки ему сиянье,
Он бил крылом, дрожал и руки разводил:
«Отчаянье! и ты померкнешь!» - возопил.
Архангел чувствовал: как мачта в бурном море,
В потопе гибнет он, с суровой бездной споря;
И крылья снова сжал в гранитных он когтях,
И руки он сомкнул; и свет звезды зачах.
IX
У неба, там, где нет вовеки измененья,
От крыл мятежничьих осталось оперенье,
Витало, белое, колеблясь и паря.
И Ангел, на челе у коего заря,
Узрев его, сказал, горе возведши очи:
«Низвергнуть и его пора бы в бездну, Отче?»

Перевод Александра Триандафилиди 125
И поднял длань Господь, которой жизнь дает,
Рек: «Не бросай, пока само не упадет».
*
Пещеры прошлого, о времени порталы,
Без дат и без лучей, бездонные провалы,
Эпохи древние и первозданный свод,
Неведомых существ непостижимый род,
Мир, всеобъемлющей туманностью покрытый,
Где в беспредельной тьме росли преадамиты,
Дано ли нам постичь тех давних лет хаос!
Мыслитель, как бедняк, бредет, согбен и бос,
Перед Невидимым склоняется, убогий,
Земную роет толщь, ища веков истоки,
Копает дальше он, уходит за предел
Колоссов древних тех, что свод небесный зрел,
К предметам, что его доступны пониманью,
За чередой веков, слоями дней и гранью
Небытия затем находит человек
Чудовищ вымерших повитый мглою век.
То как чудесный сон среди ночи беззвездной,
Чей озаряет лик далекий отсвет бездны.
Могущество, равное добру
Бог, видя, как вошел Иблис в его владенья,
Нечистому сказал: «Ты просишь снисхожденья?
- Нет, - возразило Зло. - Так здесь ты почему?
- Бог, - отвечал Иблис, облекшийся во тьму, -
Посостязаемся в твореньи чуда света?
- Согласен», - Сущий рек. Мятежник же на это:
«Возьму я тварь Твою и вмиг преображу,
Ты ж одухотворишь всё, что ни предложу,
И каждый в свой черед, вдохнув свой гений, явит
Живым то, что другой, создав, ему представит.

Французская поэзия XV-XIX веков
- Так. Что ты сделаешь? - с презреньем Бог, - дерзай!
- Мне голову коня, рога оленя дай.
- Возьми». Чудовище взглянуло исподлобья,
Накрывшись дымкою: «...Но лучше б антилопьи.
- Иди, возьми». Иблис в вертеп свой поспешил,
Обтесывает лоб. «Ну что, ты завершил?
- Нет. - Нужно ли еще чего-нибудь, ваятель?
- Мне шею бычью дай, глаза слона, Создатель.
- Возьми». И Гад Ему: «Еще б дары Твои:
Дай рачье брюхо мне, извивы от змеи,
Взять ноги страуса, верблюжий горб могу ли?
- Возьми». Пчелиный гуд, что наполняет улей,
Напомнила возня, когда, спустившись в ад,
На наковальню там он опускал свой млат.
И взор не мог прозреть сквозь темных туч завесу,
Как среди тайных недр работается бесу.
Воззрев на Сущего, Иблис вдруг возопил:
«Цвет злата дай. - Возьми», - ответ Благого был.
Мыча, сопя, хрипя, как бык на живодерне,
Бес в кузнице своей стучал еще упорней;
За молот брался, пест, зубило в ход пускал,
И сотрясалась глубь пещерных жутких скал;
Воздвиглась буря вдруг от молний из-под млата,
Горели как угли глаза у супостата;
Ревел он; из ноздрей срывались пламена,
А глум был, как глумит громадная волна
В ту пору грустную, как аист улетает.
«Еще? - Тигриного броска мне не хватает.
- Возьми. - О да!- Иблис забрался на вулкан.
- Приди, раздуй очаг», - призвал он ураган.
Вспылал очаг; и бес, покрытый едким потом,
Согнулся, скрючился под черным адским сводом;
Не углядеть во мгле, как пятна багреца
Ложились на лицо Иблиса-кузнеца;
И ураган помог, и сам справлялся демон.
С верховной тверди Бог взирал, спросил затем Он:
«Что надобно еще?» В ответ Ему изгой,
Подняв свою главу огромную с тоской:

Перевод Александра Триahдафи л иди
«Подай мне тело льва и с ним крыла орлины».
Их Властелин стихий метнул на дно пучины,
И получил наглец, мятежников глава
Орлиные крыла и туловище льва.
Тут демон взялся вновь за жаркое творило.
«Не гидру ли создаст?» - тревожились светила.
Ждал мир зияющий, страшась грядущих гроз,
Какое чудище произведет колосс.
И вот послышался из тьмы, что как в могиле,
Последний жуткий хрип невиданных усилий,
Всю Этну, проклятого кузницу, облек
Огонь, и адовый разверзся потолок,
Свет сверхъестественный потоком ярким хлынул,
И саранчу Иблис вдруг из творила вынул.
Чудовищный урод, крылат, хотя и хром,
Увидел тварь свою, не загорясь стыдом,
Был выкидыш такой привычен темным безднам,
В пол тела он восстал и крикнул высям звездным,
Скрестивши две руки надменно на груди:
«Создатель, твой черед! Ты слово соблюди!»
Он даже Господа вовлечь пытался в хаос.
И продолжал: «Тобой был слон мне дан и страус,
Ты всё позолотил, Ты одарил меня
Верблюдом, львом, быком, дал лучшего коня,
И тигра, и змею, орла и антилопу;
Но очередь моя дать матерьял, опробуй!
Вот всё, что у меня. Бери ж его, Творец».
И Бог, для коего прозрачен был хитрец,
Длань протянул к нему, лучащуюся светом,
И демон паука вложил в нее при этом.
Бог взял и поместил по центру паука
Пространства, что эфир не заполнял пока;
И Дух взглянул на тварь; из глаз Его бездонных
Излился вечный свет в потоках, устремленных
На монстра черного, что был, как точка, мал,
И вдруг он стал расти, затем громадным стал;

Французская поэзия XV-XIX веков
Спокойно посмотрел Господь на то созданье,
На форме низменной зажег зари мерцанье,
И стало брюхо - шар, горящий в небесах,
А лапы - сферами, что в золотых узлах
Простерлись в темноте под пламени лучами;
Иблис поднял глаза, но вдруг поник во сраме,
Он в бездну алую не мог вперить зрачка.
Так солнце сотворил Господь из паука.

Перевод Александра Триандафилиди 129
ЖОРЖ САНД
(1804-1876)
Чаттертон
Семь раз твердили вы, журнальные писаки,1
Что согрешил, уйдя из жизни, Чаттертон,
Что славный наш Театр сегодня осквернен,
Семь раз вопили вы об атеизма мраке;
Софизмами соря и приплетая враки,
Не доказали вы, что слез не вызвал он!
Коль слезы вам мои не по душе, кусаки,
Хотите знать, какой я приведу резон?
Скажу я: «Ведайте: все слезы в нашем мире
Своею глубиной напомнят Океан,
И не к добру в слезах отыскивать изъян.
Хоть две их тонны вы прольете, хоть четыре,
Тотчас же высохнут, и завтра же в тоске
С крупинкой соли вы останетесь в руке».
1 Сонет написан совместно с Альфредом Мюссе в ответ на
критику драмы А. Виньи «Чаттертон» (1835 г.).

130 Французская поэзия XV-XIX веков
АЛЬФРЕД ДЕМЮССЕ
(1810-1857)
Венеция
По Венеции красной
Челн искать нам напрасно,
Ни тебе фонаря,
Ни рыбаря.
Лишь один, сановитый,
Лев из меди отлитый
Поднял лапу свою
В тихом краю.
А вокруг, как бекасы,
Лодки, яхты, баркасы
Дремлют, сбившись кружком,
Пред бережком.
Море словно под дымом,
И в тумане клубимом
Флаги реют на них;
Ветер притих.
У луны-невидимки
Плены сумрачной дымки
Вкруг чела повились;
Звезды зажглись;
И как мать аббатиса
Надевает на ризу
Плащ свой складчатый, так
Небо скрыл мрак.

Перевод Александра Триahдафи л ид и
Спят дворцы и порталы,
Засыпают каналы,
Лестниц рыцарских блеск,
Весельный плеск,
Улиц вьющихся ленты,
Мосты и монументы,
И подвижный залив,
Ветра порыв.
Только стражи не дремлют,
Алебарды приемлют,
Арсенал стерегут,
Пост свой блюдут.
Вот же сумерки эти!
Щеголь ждет в лунном свете,
Служит он госпоже,
Настороже.
В мыслях бал у героя;
Перед зеркалом стоя,
Весь от пудры он бел,
Маску надел.
Благовоньем с уст веет,
И Ванина пьянеет:
С милым крепко сплетясь,
Сну отдалась.
Мчит Нарчиза шальная,
Обо всем забывая,
Ей гондола - игра,
Пир до утра.
Здесь, в блаженной Италии,
Торжество вакханалии!

Французская поэзия XV-XIX веков
Кто не помнит страстей
Радостных дней?
Пусть часы дворца дожей
Счет подводят построже
Этим долгим ночам,
Скучным часам.
Сосчитаем же, донна,
Сколько раз исступленно
Вам уста целовал
Или прощал...
Сосчитай свои розы,
Как и сладкие слезы,
Что рождались у нас
В негах подчас.

Перевод Александра Триандафилиди 133
ВИКТОР ЛАП РАД
(1812-1883)
Антей
О первенец земли, властитель тех дубров,
Где слышен клект орлов и вещий глас дубов,
Среди свирепых львов и сфинксов болыпеоких
Кибелой вскормлен ты в урочищах высоких,
Гигант, которому простора в градах нет,
Стреноженный скакун, окованный поэт,
С богами и людьми ты борешься до смерти,
Но грубый Геркулес простер тебя на тверди,
Над яростью его, над тупостью телес
Ты храбростью своей брал часто перевес.
Тебя, кто ослабел от боли и от срама,
Он в погребальный дерн метнул, под ноги прямо,
И ты с трудом уполз и скрылся в темный бор,
Чтоб умереть от ран и утаить позор.
И от людей неслись насмешки да обида,
Мол, нелюдь побежден могуществом Алкида.
Коснувшись матери-Земли, ты к ней приник,
Забилась грудь твоя, и ожил ты в тот миг,
К зеленым ложеснам едва прильнул устами,
Испил живящий сок, рождаемый цветами;
Природа-пращурка кровоточащий лоб
Лобзанием тебе целила средь чащоб.
О чудо! ты воскрес, и, заструившись в членах,
Пульсировала кровь в твоих оживших венах,
Флюид божественный, что кроется в росе,
Воспринял ты в себя и встал во всей красе,
Ты жаждал новых битв и тем был горд, воитель,
Что вызов бросил вновь, о высший победитель!

134 Французская поэзия XV-XIX веков
Броню небесную вручила мать тебе;
И в цестах кулаки ты устремил к борьбе;
Ты управлялся так с противником свирепым,
Как будто молотил снопы пшеницы цепом.
Метаморфозе мир дивился без конца,
Узревши в поясе согбенного борца.
И каждый раз Земля, в объятья принимая,
Тебе дарила мощь, все силы пробуждая,
Но тем дала понять, в чем заключен секрет,
И злоковарный враг постиг его, поэт.
Когда на медный век идешь войной протеста,
В пустыне бой веди, для битв нет лучше места;
Ведь если оторвут тебя от почвы той,
Где соки черпаешь, коль сможет враг лихой
Сдавить тебя, подняв хотя бы ненамного
От лона матери, где дышишь силой Бога,
Всё кончится, поэт, дух выйдет из телес,
Тебя задушит вмиг бездушный Геркулес;
Как тростниковую свирель ребенок в злости,
Так о колено он тебе сломает кости.
Оставь жестокий бой и браней сторонись,
Сын одиночества, в природу погрузись,
Советы чти ее, что позабыты нами,
В пещеры львиные уйди, пари с орлами,
Забейся в сфинкса грот, куда нам нет путей,
Питайся, великан, ты сутью всех вещей.

Перевод Александра Триандафилиди 135
ЖОЗЕФ ОТРАН
(1813-1877)
Океаниды
Дети лона Тефии, которых она
Родила Океану, что воду струит,
Извиваясь, и землю потоком своим
Омывает бессонно.
Эсхил «Прометей» (пер. С.Апта).
Наедине с тоской, попутчицей печальной,
В вечерний час поэт бродил по круче скальной,
В закате плавилась морская синева,
Он на нее смотрел и шепот в отдаленье
Услышал. Смутный зов? Пустое наважденье?
Нет! Это дальнее чуть слышимое пенье,
И вскоре разобрал он вещие слова:
«Зачем от нас ушел на дикие высоты?
Ты матерью рожден, вошедшей в наши гроты,
И наши тростники баюкали тебя.
Неблагодарный ты, как все сердца людские,
Там горько наверху, оставь скалы крутые,
Спустись же к нам сюда, мы, дочери морские,
Богини пенных вод, зовем тебя любя!
Привыкли издревле мы усыплять печали,
Все горести души и муки мы смягчали,
Руками можем мы унять потоки слез.
Когда, прикованный к скале немой, отвесной,
Могучий Прометей, укравший огнь небесный,
Неправо был казним и страждал бессловесно,
Не мы ли шли к нему под сумрачный утес?

136 Французская поэзия XV-XIX веков
Да, это были мы, мы совершили это
У скифской той горы, что отпрыску Япета
Служила капищем, где в жертву заклан бог.
Напрасно пасся гриф, его клюющий печень,
Он нашей благостью на ложе мук излечен,
Ему шептали мы, что в славе будет вечен,
И лили свой бальзам, кропя бессмертный бок.
Века минувшие, ваш образ стерся ныне!
Весь мир нас почитал, и были мы богини,
Сиявшие в волнах красой нетленных тел.
И в гавань заходя, и вдаль направив кили,
Нас кормчие тогда усердной жертвой чтили,
От моряков тогда нам скалы доносили
Обеты страстные в подводный наш удел.
Семьею были мы владыки Океана,
Великим племенем, кишевшим непрестанно
В волнах, тревожащих его соленый дол,
И в час, когда уснут, набушевавшись, бури.
О, сколь прекрасен был могучий бог лазури,
Когда свои стада в чешуйно-гладкой шкуре
Подобно пастуху перед собой он вел!
В тот самый лучший день в анналах наших славных
Апрельский дул зефир, поутру в зыбях плавных
Поднялась пена вдруг, над нами задрожав.
Тогда узрели мы, кого родила пена -
Владычицу Любви, то Анадиомена,
Что высшей красотой вовек благословенна,
И бог, и смертный, все пред ней склонятся, пав.
По временам из вод, что ясны, как зерцала,
В утесном янтаре и в звездочках коралла
Мы серебро рамен и зелень влас явим!
Так ночью плаваем у побережий сонных,
Покуда глас Сирен, сестриц неугомонных,

Перевод Александра Триандафилиди 137
Сбивает моряков с путей их неуклонных,
Те жаждут, но подплыть всегда страшатся к ним.
То время минуло. И ныне все пучины,
Где мы царили встарь, угрюмы и пустынны,
Нет радостных скачков, не водят хоровод.
Увы! Но почему не стало той свободы?
Бог, что сильнее нас, отнял у нас все воды,
В волнах живет теперь лишь Он, Творец природы,
Он штили и шторма один на землю шлет.
Пускай, да будет так! Сюда, на наши мели
Ты скорбь свою неси и грезы, и веселье,
Приди в счастливый день иль в сумрачные дни.
Итак, остались мы, изгнанницы-богини,
Как призраки в волнах, как гении доныне,
Чтоб петь гармонию великой бездны синей,
Нам волны кров дают, ведь помнят нас они.
Приди же, друг, приди! Ты внимешь тайнам нашим,
О браке волн морских с землей тебе расскажем,
О чудищах, судах и о лесах на дне.
Поведаем тебе о силе потаенной,
С которой Океан, тем Богом покоренный,
То лобызает брег, то рушит, разъяренно;
Приди, не избегай всех тайн в морской волне».
Такую песню бриз донес к вершинам, вея,
Меж тем поэт внимал, душой влюбленной млея,
И по уступам скал сходил, раздумий полн.
Пришел на берег он, где рокоты прибоя,
И там, забыв толпу, в обители покоя,
Он жил, вперяя взор в пространство голубое,
Из водорослей одр сплетя себе у волн.
«Священный хор, - сказал, - Океанид белесых,
Я слышал голос ваш на мертвых тех утесах,
Так пойте! Запишу сей гимн, что полн любви.

138 Французская поэзия XV-XIX веков
Гомера дочери, таков мой долг пред вами,
Мой тленный лоб тесним великими мечтами.
Иль Бога матери моей почтить хвалами,
Сказавшей: «Будь поэт и в пустоши живи?»
И хрупким тростником, в его руке дрожащим,
Чертил он на песке, у тихих вод лежащем,
Видения свои, мечты и гимн святой.
Поэмы горести! Бред радостных наитий!
- Пришедшие на брег, немедленно прочтите.
Пока волна иль бриз не стерли их, спешите -
Не будет ничего назавтра в книге той!

Перевод Александра Триандафилиди 139
ОГЮСТЛАКОССАД
(1815-1897)
Тень Адамастора1
Какая боль безмерная в утробе
Гнетет тебя, о роковой простор?
О ветр и вал! О чем вы в дикой злобе
Ведете, воя, меж собою спор?
Или мутит вас темный дух Аида?
Почто стенаний ваша песнь полна?
Безумье? пря? враждебная планида?
От ветра, волны, что вам за обида?
И чем тебя, о ветр, прогневала волна?
В полете пенный гребень задевая,
О птицы, что вы мчитесь к нам во мгле?
Прочь! Прочь! В туман скорее скройся, стая,
Лети же к гнездам, свитым на скале.
Грохочет гром, пронзают высь перуны,
И хлябь в ответ не устает реветь...
К чему потуги лиры тихоструйной!
Дано ль ей заглушить твои буруны,
И ей ли, Океан, твое величье петь!
Сошлись стихии, гневом обуяны,
Зловещим блеском вспыхнул небосвод;
Валы вкруг нас бурлят, враждою пьяны,
И вихри разверзают недра вод.
1 Адамастор - в поэме Луиса Камоэнса «Лузиады», грозный
великан, олицетворение Мыса Бурь и символ непокоренной
морской стихии.

140 Французская поэзия XV-XIX веков
Уходит день. Но как мечом огнистым
Бьют молнии, разя ревущий Понт,
И ветер снасти рвет с разбойным свистом;
По облакам изодранным и мглистым
Кровавый солнца шар скользнул за горизонт.
О мой корабль! не дрогнув пред напастью,
Скачи и медным килем режь волну!
Смелее! Гордый вызов брось ненастью,
Свободному подобясь скакуну,
Что с пеною у рта, лихой и шалый,
Не ведая узды, несется вдаль.
На взмокшем крупе мчи меня, удалый!
Как хмель, пьянят бушующие шквалы,
Ведь в буре для меня отрада, не печаль!
Бестрепетно врываясь носом в море,
Несётся мой корабль сквозь ураган,
Стремительно, в неистовом задоре,
Он грудью рассекает Океан.
Дробится вал о борт его дощатый;
Вот он взмывает на гребне волны,
Нисходит, кружит, бездною объятый,
Вот по зеленой гриве бьют раскаты,
Перуны рушатся снопами с вышины.
О темень! Кипень вод! О грохот дикий!
У Мыса риф нам гибелью грозит.
Но вдруг из мрака с бледностью на лике,
Как будто дух из-под могильных плит,
Является луна! Над моря лоном
Туман плотней и мертвенней плывет,
И перед взором, в бездну вод вперенным -
Почудится - по хлябям разъяренным
Адамастора тень сквозь пелену идет.
Гигант морей! тебя, суровый, молим:
У Мыса Бурь дай рифы миновать!

Перевод Александра Тр и ah даф и л ид и 141
Ты мигом сладишь с ветра своевольем
Единым жестом, бог! Буруны сгладь.
Взойди на мыс свой и с его вершины
«Довольно!» - морю властный дай приказ.
Я смолк. И вдруг из глубины пучины,
Над грозным Океаном в миг единый
Мы слышим: «Путь открыт!» - его могучий глас.

Французская поэзия XV-XIX веков
ШАРЛЬ МАРИ РЕНЕ ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ
(1818-1894)
Из «Античных стихотворений»
Растерзание Пенфея
Розовощекая Агава, Автоноя
С пригожею Ино, повив акант у чресл,
Троичный хор менад ведут, сжимая жезл,
На мрачный Киферон, на таинство святое.
И желуди с дубов срывают на пути,
Свивают темный плющ с цветами асфоделей,
Чтоб цепи легкие для алтарей сплести -
Для Вакха девять крат, трикрат - благой Семеле.
И, по порядку встав, свершают ритуал,
Ссыпают зерна для мистерий бога Вана,
Кому с рожденья мил наполненный фиал,
И шкура пардова, и вечный тирс Эвана.
Забравшись на лентиск, следил за их толпой
Сквозь зелень плотную Пенфей во гневе диком,
Но Автоноя зрит и со звериным криком
Вдруг почву сотрясла неистовой стопой.
Непосвященные тут в бегство что есть мочи,
Вакханки, кое-как одежды повязав,
Как будто фурии, набросились стремглав;
Растрепаны власы, налиты кровью очи.
При виде ярости, вскипавшей горячо,
«О женщины, - кричит, - почто гоним я вами?»
Впились в него все три ногтями и зубами,
И вырвала одна лопатку и плечо.
Вот сердце из груди сыновней рвет Агава,
И голову его отбросила Ино.

Перевод Александра Триандафилиди 143
Душа владыки Фив летит в Эреб, на дно,
А те идут назад с добычею кровавой.
О, горе дерзкому, что жаждою влеком
Рукой ли, взором ли святилища касаться,
Ему удел козла под жреческим ножом;
Вовек не петь богов рожденным пресмыкаться!
Клития1
О тропы тайные, прохлада родника,
Пещеры темные в завесах винограда,
Платаны стройные, вы зрите свысока
Младых гиблейских2 дев, для коих сон - отрада.
Бог усыпляет их, он кроется средь вас,
Когда древесный кров палят лучи в зените.
Послушайте, леса, о горестях рассказ,
Безмолвье мне своё с забвением пошлите.
Умчались дни мои, как рой счастливых снов.
Не столь прозрачен ток, что в серебристой пене
Лобзает заросли и зелень древних мхов,
Поя усталых птиц и трепетных оленей.
1 Клития - дочь Океана и Тефиды. Из-за своей неразделенной
любви к богу Солнца впала в безумие, отказалась от пищи и
питья и, сидя на земле, «на лик проезжавшего бога только
смотрела, за ним головой неизменно вращая» (Овидий,
«Метаморфозы», rV,264-265, пер. СВ. Шервинского). Исчахшая Клития
была превращена сжалившимися над ней богами в цветок
гелиотропа, который постоянно поворачивает свой венчик вслед
за солнцем. Элегия построена по принципу античного «плача».
2 Гибла - древний город на южном склоне Этны в Сицилии,
ныне - Патерно. В древности славился медом, добываемым в
его окрестностях.

144 Французская поэзия XV-XIX веков
Из глаз потоки слёз - другую избрала,
Покинула мой дух неверная Камена;
О песни юности, расправьте вы крыла,
Забвением меня дарите неизменно.
Скажите Клитии, о долы и кусты,
Ручьи лазурные в мерцаниях блаженных,
Не там ли разве вы, где тростники густы,
Где Клития поет у божьих ног священных?
Хребты Сицилии, белеет иммортель!
Золотокрылые клевреты Эрицины,1
Возьмите к ней меня, Желания; досель
Я пленница любви, и ей служить повинна.
Коринф, Иония, святой Афинин град,
Пусть в вечном мраморе лик светлый воплотится,
Триремы гордые пусть мачты наклонят -
Пред Афродитою не грех им преклониться.
Овьется Клития вкруг розовых висков,
Колени боговы её укроет платье,
Сгибает он меня, касаясь лепестков;
В Эроте только смех способна пробуждать я!
Дриады юные, Кибелы2 добрый плод,
К какому богу вы возносите моленья?
Богиня, плачь! Краса твоя пред ним замрет,
На раменах его - златых волос струенье.
Сияют губы, как боярышник младой,
Где птиц щебечущих роса кропит слезами;
1 Эрицина - эпитет Афродиты по её храму на горе Эрике, что на
западе Сицилии. Персонифицированные Желания
-традиционные спутники богини.
2 Кибела (Рея) - мать богов, в том числе Зевса, считалась
покровительницей природы, потому дриады, нимфы лесов, названы
её дочерями.

Перевод Александра Триандафилиди 145
Прекрасные глаза - о, в них огонь святой,
Что в урну утра льют кустарники с цветами!
На розовых щеках искрится жгучий смех,
Округла форма рук, в них совершенство зримо,
А плечи белые - в лучах Авроры снег,
И лилии встают, коль он проходит мимо.
Великий, он похож на грозную сестру,
Что с луком по лесам блуждает на закате,
И кудри нежные порхают на ветру
В любви и юности пьянящем аромате.
При голосе его, коль на полях страда,
Оставит жатву вмиг усердный земледелец,
На Гибле пчёл рои не так жужжат, когда
Заводит песнь свою божественный умелец.
На теле мраморном волнующийся лён -
Он чище храмного священного покрова.
Коль складок я коснусь, замрет на сердце стон,
Отчизну и богов тотчас забыть готова.
Ты ранил сердце мне, о юноша Эрот,
Его не исцелить от стрел отравы знойной,
Склони чело своё там, где ручей течет,
Скажи ему: она мила, любви достойна.
Коль пред жестокостью не властно ничего:
Ни песнь сирингина1, ни щедрость приношений,
Ни слезы вечные, что лью из-за него, -
Эрот, тогда сойду в спасительные сени.
О, лишь из-за него сгубила юность я,
Лелеяла ярмо, что ниспослали боги,
1 Сиринга, нимфа, возлюбленная Пана. Чтобы не достаться ему,
превратилась в речной тростник, из которого Пан сделал свою
свирель.

146 Французская поэзия XV-XIX веков
И вскоре отойду за грани бытия,
Под черную листву, в Аидовы чертоги.
И там средь миртов я напрасно буду ждать...
Ты пала, Клития, и плач твой не во благо.
Ты кровь мою взяла, о Смерть, немая тать,
И поцелуев сласть, с божественною влагой.
Из «Варварских стихотворений»
Голова графа
От люстр железных свет, струясь на потолок,
На балки мощные бросает отблеск алый,
И тресканьем смолы наполнился чертог.
Иного шума нет. Конюшие, вассалы,
Пажи и кравчие, губастых мавров ряд
Застыли и стоят по краю темной залы.
Меж табуретами, где на стенах висят
Трофеи бранных лет: язычников секиры,
Шеломы и щиты, и сталь пробитых лат,
Дон Дьего за столом, накрытым как для пира,
В раздумье голову на свой кулак опер,
Оплакивает честь, в душе не зная мира.
По бороде его, по платью вперекор
Геройской твердости бежит слеза, он молча
Сидит, не ест, не пьет, потупив долу взор.
И сердце рыцаря химеры травят желчью:
Укоры совести, былых деяний взлет
И жажда мщения; готов он взвыть по-волчьи.

Перевод Александра Триандафилиди 147
Как лошадь - удила, он лютый гнев жует
И думает, смотря, что стар и смерть уж скоро:
Лишь тот, кто спит в гробу, блаженство обретет.
Сынам его нужна, нет, не узда, а шпора;
Руй Диас лишь один ланиту обагрит
Презренной кровию, отмстив за боль позора.
Тот день, проклятый день, клеймом на нем горит!
Днесь родовую честь пятнает оскорбленье!
Он скрыл руками лик, его терзает стыд.
Дон Дьего думает и продолжает бденье;
Не слышит между тем, подавленный тоской,
Как в дверь двустворчату под скрип петель в мгновенье
Дон Диас входит и за волосы рукой
Он держит голову с потухшими зрачками,
Кладет её на стол, где паладин седой.
На скатерть льется кровь багровыми струями.
«Лик подними, отец, и очи отвори!
В твой дом я честь вернул, Господь пребудет с нами!
Отец! Отмыт твой род и имя, посмотри!
Как плевел я скосил язык тот окаянный».
Старик поднял чело и онемел внутри.
Затем воскликнул он: «О Руй! О, миг нежданный!
Ты скатертью главу, мой сын, заволоки
Иль в камень превращусь со взорами орлана,
Иль сердце старое от счастья - на куски!
Накрой! Не в силах я благодарить по чести,
Ведь право отстоял ты крепостью руки.

148 Французская поэзия XV-XIX веков
Цвет рода нашего, воссядь со мною вместе,
За эту голову возглавь наш славный дом.
Я чту тебя, люблю, свершитель правой мести!
Мать Божья! Все моря, готов поклясться в том,
Так не омоют мне, как эта кровь, ланиту.
Довольно голодать и слезы лить ручьем!
Да, ненавидел я его душой открыто».
Дон Руй промолвил: «Честь и дом я защитил,
«За Дьего!» крикнул я, и граф упал убитый.
Так ешь, отец». Старик молитву сотворил.
Бок о бок за столом они вдвоем сидели,
Дичину каждый ел и вдоволь вина пил,
Смеясь, на голову кровавую глядели.

Перевод Александра Триандафилиди 149
ЛУИ БУЙЕ
(1822-1869)
Античный этюд
Свеж, грациозен он, прекрасен, как юница,
И длинные власы подобраны узлом,
Восточный перл в его котурнах серебрится;
Он пляшет с факелом, и ожерелье, мнится,
На шее у него заходится огнем.
От головы его поток благоуханий,
Он кажет мрамор рук, улыбки нет добрей;
Чистейшим молоком он омывает длани,
И на щеках его цвет первых возмужаний
Щипцами вытравил Луциний-брадобрей.
Пред музыкантами под флейты и гобои,
В мечтах он проплывет, послушать их не прочь,
На сцене мирры дух оставит за собою
И с жен восторженных смешается толпою,
Где банным фонарем вдруг озарится ночь.
Коль бровь эбенову прикрасит иль намажет,
То не для Лесбии, не для Нееры, нет!
Он с женщиной вовек на ложе не возляжет
И пояс шелковый у девы не развяжет,
Что целомудрие у чресл её блюдет.
Проконсул на него казны не пожалеет,
Жрецы ему кадят как в честь богов самих,
Под маской Титира поэт влюбленный млеет,
На дщицах восковых заигрывать с ним смеет,
Парящим дактилем оправив легкий стих.

150 Французская поэзия XV-XIX веков
По городу везде, как рой пчелиный, вьется
За ним толпа юнцов, бросая пылкий взор...
И сам мудрец дрожит, коль видеть доведется,
Как тень его скользит, как лютня отдается
В притонах сумрачных подземных диких нор.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 151
ЛУИ МЕНАР
(1822-1901)
Эмпедокл
На Этны верх взойдя, над кратером, у края,
Как пред костром Алкид среди этейских скал,
Великий Океан и землю озирая,
Природе Эмпедокл последний гимн слагал:
«Зерцало Вечности, божественное море,
Лазурный горизонт и ширь без берегов,
Светильники ночей, что светят на просторе,
Пространства жители, о светочи богов!
О вековая глушь, таинственные тени
И девственных лесов пьянящий аромат!
Мир одиночества и дикость наслаждений,
Свобода, что уздой законы не стеснят!
Непостижимая бессмертная Природа,
Твой храм святой эфир, алтарь твой гор хребты,
Тебя я чту вдали от смертного народа,
Во всемогуществе и мощи наготы.
Твой огнь искрящийся, громадный, ненасытный,
Что хладному Ничто дарует бытие,
Меня извлек, о Мать, из ночи первобытной,
Качала ты меня, я млеко пил твое.
И упивался я тем крепким сном безгрезным,
Что навевают нам январские ветра,
И пробуждением весенним жизненосным,
Когда воспримет сок древесная кора.

Французская поэзия XV-XIX веков
Был рыбою немой и жил в глубинах водных,
Быком щипал траву, орлом жил в небесах,
Бродил в пустыне львом, и в формах тех бессчетных
Я жизнь твоих существ прошел за шагом шаг.
Стократ я закален в горниле всех творений,
В полете дух мой рос, торжествовать я мог,
Метемпсихоза все преодолев ступени:
От древа - человек, от человека - Бог.
Теперь последнее осталось испытанье,
Покину пристань я, иду, и знаю, где б
Я ни был, перейду священной Леты грань я,
На берегу ином иной мне светит Феб.
Зиждитель пламени, эфира, небосклона,
Мой испарится дух, о Зевс, в твоем огне,
Днесь возвращаюсь я, Земля, в родное лоно
И плоть верну, что ты дала когда-то мне.
Грязь человечества с души навеки смою -
Так очищается, расплавившись, металл;
Сомкнёшься лавою ты, Этна, надо мною,
Я стану божеством, мне смерть как пьедестал!»
Земле послал привет он с высшею улыбкой
И скрылся в кратере, в кипящей лаве зыбкой,
Затем из тайных недр на свет небес наверх
Сандальи медные тотчас вулкан изверг,
И как под парусом корабль по водным безднам,
Так Эмпедокла дух помчался к высям звездным.

Перевод Александра Триандафилиди 153
Эллада
Денница светлая встает из гротов нощи;
Счастливая весна борьбу с зимой ведет
В великих отзвуках победоносной мощи
Бессмертных молодых, Титанов свергших род.
Лимоны пышные, согретые дыханьем
Людей-полубогов, расправили листы;
Герои сходят вниз, со звонким колебаньем
От их шагов дрожат и гимны, и цветы.
Из влажной глубины подобьем благовоний
Восходит к небесам златящийся туман,
И дымкою снега подернуты на склоне,
Склоняет ветви дуб, могучий великан.
В горчащий запах гор подмешивает нежный
Дубравный гиацинт свой тонкий аромат,
Студеные ручьи, сыны вершины снежной,
Играют в тростниках и весело журчат.
А в голубой дали, где врезан мыс священный,
Дыхание ветров гладь моря бередит;
На гребнях темных волн, как сгустки белой пены,
Мелькают стаи дев, поющих нереид.
На серебре реки меж заводей-приютов
Белеют лебеди; лучистый небосвод
Приникнул к девственной земле, ее окутав;
Рождение богов вселенная поет.
Под аккомпанемент ее невнятной оды
Бессмертных зрели мы, царей земных племен,
Предвозвещали их нам знаменья природы,
И силой чистою дышал их вечный сонм.

154 Французская поэзия XV-XIX веков
Природа матерью была в то время нашей,
Качала на руках, баюкала детей,
Еще не выпивших всю горечь смертной чаши,
И были так близки к нам боги первых дней!
Мы наблюдали их на олимпийских склонах,
Купавшихся в заре, в росинок хрустале,
Ведущих вышний Хор в кифары гулких звонах
И пробуждение дарующих земле.
В глубинах вод морских, в святилищах эфира,
В пещерах сумрачных, средь долов и дубрав,
Как воплощение святых гармоний мира,
Предписывали нам нетленный свой устав.
Они питали нас, вдыхали крепость в груди,
Красы и благости дарили нам венец,
Их свет божественный перенимали люди,
И пыл священных нег не оставлял сердец.
Не как суровые владыки взор склоняли,
Как добрые друзья к нам, жителям земным,
Как братья старшие нас, младших, направляли,
Порой спускались к нам, а мы всходили к ним.
Когда обрушивал Восток на наши земли
Лавины черных орд, в те роковые дни
С высот акрополей, копье за нас подъемля,
Освободители, бросались в бой они.
Мы почитали вас, защитники, кумиры,
И громко славили, к вам гимны вознося.
О игры, празднества! Дрожали струны лиры,
Как никогда близки к нам были небеса.
Тот культ нам в радость был, защитников блаженных,
Их пляской славили и в хорах, девы, вы,

Перевод Александра Триандафилиди 155
Атлеты мощные сражались на аренах,
Венчали лавром их, бесстрашных, словно львы,
Долг уважения питали к предкам славным,
Градозащитникам, хранящим от разрух,
И к добродетелям мы причисляли главным
Дух Справедливости, Свободы чистый дух.
И что осталось днесь от храмов тех гигантских,
От статуй мраморных красавцев и юниц,
От созревающих держав республиканских,
От культа строгого блистательных гробниц?
Универсального порядка откровенья
В творениях искусств уже не познаём,
Не слышим звона лир, не знаем вдохновенья,
Свобода ныне спит, забывшись вечным сном.
В ночи Истории святой маяк зажженный
Угаснул навсегда под шквалами ветров,
И древний этот мир, во мраки погруженный,
Уже не обретет покинутых богов.
В пророческих дубах не слышится оракул,
И мрак грядущего всё неизменно густ,
Свой клад утерянный мир даже не оплакал,
Ни добродетелей, ни изгнанных искусств.
Великих замыслов безмолвные обломки,
Вы, груды мрамора, не тот ли славный путь,
Что в век нас золотой приводит сквозь потемки,
В Элизиум? Иль нет, вы лишь руины суть.
Веков на двадцать вспять, гнушаясь настоящим,
Хочу я улететь на крыльях ветровых
К тем храмам мраморным, к тем городам блестящим,
Где мертвые живей сегодняшних живых.

156 Французская поэзия XV-XIX веков
О боги, чтимые в античном мире чистом,
Вы в грязном нынешнем забвенью преданы,
Омыться дайте мне в источнике струистом,
Где истину нашли встарь Греции сыны.
Мы те, кто вам верны, пусть освежим уста мы
В сосуде Символа, что сил бы нам придал.
О вышние цари! в руинах ваши храмы,
И опустел Олимп, померкнул идеал.
Дни юности святой, явитесь как и прежде
В забытых отзвуках, в пленительной весне!
Как не довериться обманчивой надежде,
Растраве памяти в сердечной глубине?
Эринии
Все радости земли, я понял, иллюзорны,
За всё воздастся нам, за всё предъявят счет,
Я провидение благословил покорно,
Что к искуплению однажды призовет.
Обманчивость надежд и сожалений терны
Не тронут мудреца, что в тишине живет,
Свободный от страстей за них не даст отчет,
Его прибежище лишь разум благотворный.
И, зная то, храню я в памяти мечту,
Что ослепляет взор, ее не обрету
Ни в мире сем, ни там; вернут ее едва ли
Мне ангел или бес, сам Бог иль человек.
Я больше потерял, чем Небеса мне дали,
И счастье не придет ко мне уже вовек.

Перевод Александра Триандафилиди 157
Пантеон
Вселенский храм, где возношу моленья
Всем горним божествам, на мир пролившим свет,
В твоем святилище свершаю поклоненье
Богам и нынешних, и давних лет;
Родившимся в хаосе довременном,
Пред тем как этот мир небес покрыла сень,
Которым молится земля в пылу священном,
Что искупленья ждет и по сей день;
Укрытым тьмой и тишиной суровой,
Им, созерцающим средь вечной пустоты,
Как рушатся миры и как их зиждет снова
Иллюзия божественной мечты;
Богам гармонии, порядка, меры,
Что в вечности своей заботятся о том,
Чтоб жизнь кипела здесь, чтоб золотые сферы
Звучали в хоре сладостном своем;
Богам-воителям, богам-героям,
Что силу, мужество даруют племенам
И, грозных воинов сплотив могучим строем,
Ведут на бой, к Свободы знаменам;
Они все там, им курят фимиамы,
Слагают песни им, как в череде времен,
Когда им строили и алтари, и храмы,
Чтя таинства и твердый их закон.
Один из них пожертвовал собою,
И печенью его кормился алчный гриф,
Другой на крест взошел, мучения ценою
Нам, смертным, путь на Небеса открыв.

158 Французская поэзия XV-XIX веков
Герои и подвижники-аскеты
Взыскуют боли их принять хотя бы часть;
Крест на Голгофе ли, костер на склоне Эты -
Без крови, слез на Небо не попасть.
Но в храме есть часовня дорогая,
Укромный мой придел, где виден небосвод,
Простерла крылия голубка там святая,
Лилея чистая меж пальм растет.
Цвет рая, Дева, в непорочном чреве
Тобою был зачат великий самый Бог;
Так царствуй вместе с Ним на небесах, о Дева,
В сияньи и с луною подле ног.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 159
ТЕОДОР ДЕБАНВИЛЬ
(1823-1891)
Кариатиды
То бога светлый храм, бессмертию открытый.
Слоновой кости, в ряд стоят Кариатиды,
Гигантский держат свод, что к небу грудь вознес,
Истории веков свидетель сановитый.
Хоть стрелами огня пронзает Гелиос
Тугие перси им, в глаза нещадно целя,
Но сестрам ничего - застыли, как утес.
Под грузом тех камней, которых нет тяжеле,
Под коим, как тростник, согнется и Титан -
Не преклонят главы, равны в своем уделе.
Им ведомо: резцом над ними изваян
Могучий архитрав с великолепным фризом,
Что птах не осквернит, не сломит ураган.
И могут, никаким не спугнуты сюрпризом,
Гнездиться ласточки средь каменных цветов:
Там не сломать крыла под налетевшим бризом.
О дщери Пароса, чеканщик, цвет умов,
На медальонах тех явил черты Елены,
Вот воин весь в крови, вот подлый птицелов.
И под напором бурь не дрогнет свод священный,
Что тяжкой ношею на темя давит вам,
Ведь вами произвол и ненависть презренны.

160 Французская поэзия XV-XIX веков
Под гордым портиком, что украшает храм,
Не дрогнет барельеф с лучистых черт каскадом
Героев и богов, предавшихся страстям.
Вы видите одних, увитых виноградом,
Других, что шествуют с кифарой и вот-вот
С напевом лебедей сравнятся звонким ладом?
Вот пращур наш Орфей, он пеньем пчел ведет,
Лиэй, дарующий забвенье доли хмурой,
Вот благодетель наш и бледный кат, Эрот.
За Афродитою, богиней белокурой -
Разбитые сердца, все те, чей жалок вид,
Все данники ее, бредущие понуро;
И те, кто без конца в святом огне горит,
Любовного всю жизнь алкая идеала;
Те, кто вознесся ввысь, лобзаньями разбит.
Вот Фрина, что под стать заре восточной алой,
И львица, в поисках охотника, что пил
Роскошный перл на дне смертельного фиала.
Здесь ты, о Прометей, похитчик горних сил!
Ты, Дон Жуан, в грозу искавший свежих лилий!
Сестра моя, Сапфо, тебя я различил!
Для празднеств вечности хочу я, чтоб ожили
Те добрые сыны ревнивой славы их,
Сей пышный лавр и мирт, что им главы увили.
Я прахом ваших ног смыл скверну с рук своих.
О, вы прекраснее, чем дети Атлантиды;
Когда глядит на вас сонм мучеников сих,
Пошлите им привет, мои Кариатиды!

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 161
Иродиада
Ее глаза чисты, как Иорданский ток.
С серьгами, с кольцами, одетая нарядно,
Она прельстительней беседки виноградной,
Ее презрения боится и цветок.
Беспечная на вид, но смех ее жесток,
Цветущей юностью своей упилась жадно,
И каждый зуб меж губ малиновых отрадно
Похож на лилии надменной лепесток.
Глядите: вот идет прекрасная царица!
И держит юный паж край платья, что струится
По коридору вдаль пленительным хвостом.
На пальцах лал, сапфир и аметист желанный,
Что взор заворожат; на блюде золотом
Несет она главу Предтечи Иоанна.
Пентесилея
Когда ее душа, о жизни сожалея,
Из раны изошла, когда Пентесилея1,
На синий небосвод в последний глянув раз,
Навек сомкнула взор своих бесстрашных глаз,
Подняли воины останки благородной,
К Ахиллу отнесли в его шатер походный.
Когда же юный вождь ей расстегнул шелом
Под гривой, треплемой залетным ветерком,
Когда ей панцирь снял и царственные латы,
Увидел сердце он созревшего граната -
1 Пентесилея (миф.) - царица амазонок, убитая Ахиллом под
Троей. История о ней не вошла в «Илиаду», но обработана в
поэмах продолжателей Гомера.

Французская поэзия XV-XIX веков
Ту рану на груди; грудь мертвенно бледна
И, словно лилия, надменна и нежна.
Вдруг искривился рот от ярости и гнева;
На руку мощную власы прекрасной девы
Упали, как поток мятежной быстрины,
Распущены, в крови и смоляно-черны.
Убийца-полубог смотрел на жертву битвы,
И в сердце доблестном могли бы уловить вы
Лишь горестную скорбь; он мрачно и без слез
На амазонки труп взирал в венце волос,
Не знавших никогда при жизни ласки мужа,
Распавшихся, красу богини обнаружа.
Вдруг зарыдал. Тот плач звучал как дикий вой,
И из горящих глаз стремниною живой
Струились токи слез как на сплетенья лилий,
На бледное чело, что щедро ей омыли.
Сонм ратных юношей, что был им приведен
Низвергнуть башнями венчанный Илион,
Чья рать отважная гладь моря бороздила,
Днесь дрогнул, услыхав рыдания Ахилла.
И лишь один Терсит, хромец, косец, горбун,
Вкруг плеши чьей власы сцепилися в колтун,
Топорщившийся, как бурьян между жнитвами,
Пелида оскорбил столь наглыми словами:
«Героев наших цвет той женщиной убит.
Приплывших на судах, в безрадостный Аид
Послала сотнями, их стрелами пронзая;
Ахейцы перед ней все как листва сухая,
Что ветр сорвет с ветвей и вскружит вихрем ввысь.
А ты, как видит всяк, душой размяк, кажись,
Ты стонешь, плачешь, как олень подранок слабый,
Над бабьим прахом так рыдают только бабы!»
При сем безумного насмешника узрев,
Ахилл пришел в себя; как уязвленный лев,
Кровавящий песок в пустыне жаркой скорби
Из раны, что ему нанес ужалом скорпий,
Тут он расправился с нелепым шутником,
По черепу его ударив кулаком.

Перевод Александра Триандафилиди 163
Терситу смерть. Кулак столь тяжек у Ахилла,
Что вмиг на сто кусков дробится череп хилый.
При обжиге в печи, издавши резкий звук,
Так глиняный сосуд растрескается вдруг,
А между тем гончар, разгневанный по праву
На неудачный труд, вершит над ним расправу,
Швыряет под ноги, разбивши на куски.
Он рухнул тяжело, как падают быки.
Еще взглянув на труп воительницы строгой,
Вновь зарыдал Ахилл, воитель быстроногий.

164 Французская поэзия XV-XIX веков
ЖЮЛЬ ВЕРН
(1828-1905)
Вечерний звон
По глади тихих вод скользит челнок зыбучий;
Недвижно ночь легла, и сумерки царят,
Мечтательно луна, явившись из-за тучи,
Всё облекает в свой пленительный наряд.
В тумане слышно, как блаженно и певуче
На башне вдалеке колокола звонят;
До слуха чуткого доходит звук летучий,
Так мельком тень порой улавливает взгляд.
Пред голосом святым челнок завороженный
Сдержал свой быстрый бег, колеблется, смущенный,
Вот засыпает он среди уснувших волн...
И лодочник рукой натруженной, достойной
Перекрестился вдруг, склонив чело спокойно,
И к порту двинулся, благоговенья полн.
Тишина в церкви
Свой траурный сосуд, сойдя на неф с востока,
Приопускает ночь и темный льет бальзам,
Растаял свет дневной невидимо для ока;
Не тяжек спящий свод чернеющим столпам.
Разлита тишина под сению широкой,
Ни стен, ни витражей не различить глазам;

Перевод Александра Триандафилиди 165
Подернулся алтарь ночною поволокой,
Безмолвствует орган, и засыпает храм.
Вдруг в тишине шаги на плитах зазвучали;
Звук расширяется подобием спирали,
Алтарь дрожит, орган вздыхает в унисон;
И в нише этот шум подхвачен вмиг колонной,
А свод в кромешной тьме ей вторит приглушенно...
Проходит. Замерло. И снова мертвый сон.
«Когда придет зима...»
Когда придет зима, обрушив хлопья снега,
Что лягут шапкою на скаты старых крыш,
Порой от насморка не сыщешь оберега,
И тесно в очаге от хвороста, глядишь!
Как сладко праздно спать: полуденная нега!
И ты у очага мечтательно сидишь,
Ты счастлив! Твой камин - и альфа, и омега,
Пригревшись в кресле, ты над стужею трунишь.
Щипцами ворошишь золу в своем камине,
И пламя ширится, бросая отсвет синий;
За ярким взлетом искр ты наблюдать не прочь.
Покажется тебе, то звездный рой искрится,
Иллюзия растет, и в ней соединится
С погожим теплым днем пленительная ночь.
К Морфию
О доктор, мне подай Меркурия крыла,
Бальзам чудесный твой уймет страданий бури;

166 Французская поэзия XV-XIX веков
Всего один укол, и в горние лазури
Взлечу с постели я - из адова котла.
Благодарю, мой друг! Твоя блеснет игла,
Бальзам продлит мне дни, что всё скучней, понурей,
И о божественном я вспомню Эпикуре,
Что создал для богов его, не чая зла.
Он циркулирует, он проникает в тело,
И вот спокойствие душою овладело -
Целительный покой, я в царствии твоем!
О, погружай иглу, стократ продли истому;
Благословенье шлю я Морфию святому:
Чрез Эскулапа он стал чистым божеством.
Петух
На триста двадцать футов высоте
Птенцы едва оперились в гнезде,
И хищница их с неба уследила,
Ветрами то гнездо разворошило
На триста двадцать футов высоте.
Та хищница - конечно, пустельга,
Ее прельщает птичья мелюзга,
И, опускаясь, жадная воровка
Над бедными птенцами кружит ловко.
Да-да, бесспорно, это пустельга.
А был там целый выводок галчат.
Отец и мать на помощь не примчат,
Снуют за кормом от гнезда не близко,
Не могут слышать жалобного писка.
Там было шесть, а может, семь галчат.

Перевод Александра Триahдафи л ид и
И пустельга, крылами замахав,
К добыче приближается стремглав,
Кругов ее сужается орбита,
Клюв раскрывает жадно, деловито,
И - на гнездо, крылами замахав.
Но вдруг толчок... как будто снизу... бух.
Гнездо сломалось что ли? Нет, петух!
Он развернулся, ибо ветер дунул,
И нападавшую жестоко клюнул,
Та увернуться не успела... бух.
И, поломавши правое крыло,
С того гнезда, куда ее влекло,
Слетела камнем и разбилась всмятку,
Ударившись о крепкую брусчатку,
Ведь было напрочь сломано крыло.
Где ж галки те обзавелись гнездом?
Впрямь у зенита, то есть в месте том,
Куда минутная доходит стрелка
Часов, что на соборе... Не безделка:
Вот там-то и обзавелись гнездом.
На перекладине креста царит
Гордец петух, из меди он отлит,
Сидит на шпорах и вращает клювом
Под натиском ветров, и я скажу вам:
Там, на соборе, тыщу лет царит.
На триста двадцать футов высоте
Хранит он гнёзда галок, чтоб на те
Не прядал хищник, на добычу метя,
И там сидит он целые столетья,
На триста двадцать футов высоте.

168 Французская поэзия XV-XIX веков
ЭММАНУЭЛЬ РАЙМОН ДЕ БОРЕЛЛИ
(1837-1906)
Триумф
Воспоминание о событии 8-9 июня 1859
«Какое множество цветов глазам предстало!
- Как победители, вступили мы в тот день
В Милан; и, право же, скажу не дребедень,
На славу провели там вечерок в Л а Скала.
На сцене шел балет; и громыхнула зала,
Когда танцор в кепи, надетом набекрень,
В малиновых штанах запрыгал как олень.
- И что за ночь была, не показалось мало!
Но все же выдался контраст в том торжестве:
Повсюду зрители в бинтах на голове,
Кто с перевязанной рукой, кто в драной форме;
И был не по нутру коням апофеоз,
Они, мечтавшие о лучшем, верно, корме,
Щипали, бедные, из груды алых роз».
Почести
Воспоминание о 10 января 1884
Под Ксуром холод был невыносим, безбожен,
С ног ураган сбивал, и шли мы кое-как;
Вдруг за обочиной - весьма недобрый знак -
Мы видим, ряд камней на насыпи уложен.

Перевод Александра Триандафилиди 169
Тех не забыть, кому возврат уж невозможен,
Боль от былых потерь сгущает в сердце мрак,
То место бойни, там тьма полегла рубак;
Бу-Бекр. - Полковник нагл достал клинок из ножен.
Остановились мы. К нам ветром донесло,
Команду звучную «Все сабли наголо!»
Воздали почести, и командир наш саблей
Салютовал. Затем продолжили мы путь.
- Как трудно говорить, глаза мои ослабли,
На них... - От ветра всё, сомнения забудь.
Там внизу
Воспоминание о событиях февраля 1885
Господину полковнику Домине
Сырая ночь. Дождит. Стоим мы на юру
И чавкает земля размякшей скользкой глиной;
Из глубины несет презренной мертвечиной,
А нам спускаться вниз, в разверстую дыру.
Где матерная брань, где стон, не разберу,
Стенанье раненых несется над долиной:
«В атаку!» услыхав, мы ринемся лавиной,
И будет для врага отряд мой не к добру.
- Как хочется домой, где кров и стены святы,
Где женщин и цветов витают ароматы,
Где по ковру б ступал я вместо сей земли;
Сейчас бы голоса, чтоб спеть, или хотя бы
Мой сиплый подойдет, отрывистый мой, дабы...
О Боже, лезут вверх! А ну-ка, целься! Пли!

Французская поэзия XV-XIX веков
ЖОРЖЛАФЕНЕСТР
(1837-1919)
Набросок
(на незавершенную статую Микеланджело)
Как умирающий в агонии и муке
Под тканью взмокшею являет бедра, руки,
А сам он полотном со складками накрыт,
Так в глыбе мраморной, обрубленной как древо,
Является гигант: конечности и чрево,
И торс окованы, он страждет и хрипит.
Беспомощность и боль! Сложив резец и молот,
Не выродил раба ваятель, он не молод,
Поспешною душой презрел созданья плоть;
И триста лет уже уродец сей злосчастный
Локтями силится, коленями напрасно
Той оболочки гнет сломить и побороть.
Под небом блещущим, близ кипарисов черных,
Среди роскошных вилл, на потолках узорных
Хозяева его за тяжкий плуг зовут;
Как за оградой сад, где наше чувство млеет,
Он, проклятый, зрит жизнь, к ней рвется, пламенеет...
Стой! Как же ты пойдешь? Без ног ведь не встают!
Мне жаль тебя и я постиг твои невзгоды.
Нет на земле творца безжалостней Природы;
И нет ваятеля, чьих вдохновений пыл
Так отягчал бы твердь под спудом безобразных
Набросков страждущих, громоздких, несуразных,
Таких, что лучше б он хребет им перебил.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 171
Природа с пением встает и часом ранним
Идет, чтоб форму дать лелеемым мечтаньям
Великой силой рук из глины неживой,
И вдруг в единый миг отринет труд плачевный,
Бросает в угол, в прах отчаянно и гневно,
Полтела дать успев и полдуши больной.
И их не сосчитать, тех странных жертв, набросков,
В пеленках вязнущих нелепых недоносков,
Что осязают ветр лицом своим слепым;
Кривые образы моделей совершенных,
С сердцами хрупкими и немощью во членах
Взыскуют счастия, обещанного им.
Толпу увечных сих недуги истерзали!
Им спелого плода дано вкусить едва ли!
Был мачехою злой хоть кто-то завершен?
Нет! Мало сил у нас, а жажде нет предела,
Как в древе по весне бунтуют соки смело,
Так в саванах своих нам биться испокон.
Что скажешь, гордая, несчастная статуя?
На естество своё восстанешь, негодуя,
Иль жажда, отгорев, исчезнет без следа,
И будешь спать, как мы, в скале, своей могиле,
Пока с насмешкою Эдем нам не явили,
Но ангел преградил мечом стезю туда?
Мы оба пленники материи презренной:
Не скину я цепей с души своей смиренной,
Ты не разрушишь уз, которыми стеснен.
Коль скульптор или Бог от замысла устанет,
То начатый свой труд оканчивать не станет,
А с равнодушием его отбросит вон.
Нам лучше выжидать, молчать, сжимая губы,
Не вылезать из форм, что так творцу их любы,
Без сил, без красоты, без зрения и слов.

Французская поэзия XV-XIX веков
Нет! признак трусости бездействие такое,
Мы будем вопиять и, небо беспокоя,
Звать Микеланджело и проклинать богов.

Перевод Александра Три ahдафи л ид и
ОГЮСТ ВИЛЬЕ ДЕ ЛИЛЬ-АДАН
(1838-1889)
Индийская молитва
Ужасное красиво.
Шекспир, «Макбет»
В полночный час молений
Пред идолом колени
Склонил седой брахман;
О созерцатель мира,
Да будет от кумира
Тебе оракул дан!
Молись, о жрец печальный,
Чтоб Шивы знак фатальный
Не метил мне чела;
Чтоб до тиши могильной
Я миновал всесильный
Союз добра и зла;
Чтоб на вершине бледной,
Сын рабства, парий бедный
Задеть меня не мог;
И чтоб под грязной кущей
Урод кровососущий,
Вампир не подстерег;
И чтоб триумф свой дерзкий
Не справил изуверски
Душитель жертвы Тхог,

Французская поэзия XV-XIX веков
Метнувшись под лианы,
Как злобный джинн саванны,
В проклятый свой чертог;
Чтоб ствол, вхожу куда я,
Не стиснул, оплетая
Утробой длинной змей;
Чтоб он, зеленый, гладкий,
Язык не кинул гадкий
На гнезда вяхирей.
Бутылка испанского вина
- Что вижу, друг мой милый?
Бутыль, да ты жива! То сильф розовокрылый,
Что некогда скользил по солнечным лучам,
В пурпурной заперти улыбку дарит нам!
Сверкает влага там, лепечет! Вот и пробка,
Тюремщица ее, от болтовни неробкой
Вдруг раскраснелась вся! Божественная длань
Нам сладость льет в сердца, вина наливши всклянь.
Всё выпито меж тем и на душе постыло,
Бутылка на столе, как мертвая, застыла,
И резвым мотыльком сильф из нее порхнул,
Он с первым же лучом на небо ускользнул,
Чтоб снова подарить, лишь день забрезжит зыбкий,
Несчастным смертным, нам, счастливые улыбки!

Перевод Александра Триahдафил иди
ЛЕОН ДЬЕРКС
(1838-1912)
Фея Амонда
Близ гангских, нильских ли, а может, сенских вод
Амонда, добрая волшебница, живет
В подземном руднике, в палате драгоценной,
Где только тусклый свет сияет неизменно.
Глаза ее скользят по полировке стен;
Взгляни на них король, им будет трон презрен;
В подобных зеркалах царицы иль султанши
Ни грудью, ни лицом не любовались раньше.
Сияньем собственным лучится всё кругом,
И отражения живут одно в другом.
В волшебных зеркалах, что вроде вереницы
В даль бесконечности уходят, чаровницы
Фигура дивная, дробяся на свету,
Во множестве своем стремится в пустоту;
То двор бесчисленный, то сестры той колдуньи,
Покинуть старшую им и помыслить втуне.
Амонда делает шаги, а на лице
У сей затворницы в сияющем дворце
Живет один секрет, который духам ведом.
Из зала в зал идет; за госпожою следом
Тех отражений ряд, что в зеркалах окрест
Тотчас ее любой отображает жест.
И показалась ей, смотрящей в перспективу,
Толпа воздушных тел; далась колдунья диву,
Задумалась, стоит, на сердце маета,
В полете, кажется, и тело, и мечта.
Неспешно вкруг себя глядит с единой целью
Увидеть, кто же стал тех образов моделью.

Французская поэзия XV-XIX веков
Очнулась, вздрогнула с улыбкой на устах,
Как предписал обряд, в магических словах
Вдруг заклинание произнесла три раза,
И сестры в зеркалах - вослед за фразой фразу.
Так вспомнила она по воле волшебства
Забытые давно среди людей слова.
Из родовых пещер Амонда испарилась
И к людям наконец на землю возвратилась,
Где так же, как всегда, кратчайшею стезей
Промчалась из глуши в столичный град большой.
У колыбели встав, глядит в ночи незримо
На малое дитя, что спит в ней, нехранимо,
От блеска чудного укрывшись дымкой сна,
Раскрыв ему глаза, чарует их она.
Наверно потому наперекор рутине
Еще на свете есть слепящий блеск доныне,
И прятаться душе напрасно от него,
Одерживает блеск над нею торжество.
И значит, потому красавицы под властью,
Мятежных, держат нас и покоряют страстью,
Сокровища явив, аквамарин, топаз,
Далекие дворцы своих чудесных глаз.

Перевод Александра Τ ρ и а hдαφ и л иди
ПОЛЬ ВЕРЛЕН
(1844-1896)
Il bacio1
О сладкий Поцелуй, цветок в саду счастливом,
Аккомпанируешь на клавишах-зубах
Любовной песенке в пылающих сердцах,
Твой голос ангельский заворожит нас дивом!
Блаженный, искренний и звучный Поцелуй,
Ты - опьянение и нега в жизни нашей!
Салют! Кто из тебя впивает как из чаши,
Всей жажды не зальёт; ты сердце зачаруй!
Как Рейнское вино, как музыки веселье,
Утешишь, унесёшь в блаженство нас вдвоём;
С гримасой гибнет грусть на пурпуре твоём...
Сам Гёте, Уильям сам, тебя в стихах воспели.
Парижский трубадур, хоть и слегка чудной,
Я преподнёс тебе букет простых созвучий,
Так отплати же мне и проблистай певуче
На бархатных устах Той, что любима мной.
Парижский ноктюрн
3d жопу Лепелетье
Крути, крути волну, безрадостная Сена,
Ты в заводях своих, в миазмах неизменно
1 Поцелуй (um.).

Французская поэзия XV-XIX веков
Ужасные тела гниющие хранишь
Тех жертв, которые сгубил палач-Париж,
Но на твоих волнах болтается их мене,
Чем мрачных дум во мне, твоих лихих внушений.
На Тибра берегах развалины стоят,
О давних временах туристам говорят,
Увенчаны плющом, лишайником покрыты,
Сереют на траве колонны, фризы, плиты.
Течёт Гвадалквивир и отражает он
Вечерний болеро, развесистый лимон.
В Пактоле золото, а у Босфора близко
Кейфует страстная младая одалиска.
Прославил Рейн бургграф, Линьон же - трубадур
И сутенерами известен ты, Адур.
А семиустый Нил, что плещет в мерном глуме,
Баюкает окрест покойно спящих мумий.
А Миссисипи, что гордится тростником,
Торжественно несет волну пред островком,
Шумит и пенится, блестит как от пожара
И вдруг обрушится как будто Ниагара.
Евфрат, излюбленный простор для лебедей,
Блистает грацией средь лавровых ветвей,
Под ясным небом он, что ястреб вдруг прорежет,
Ритмично как поэт нам слух напевом нежит.
И вот могучий Ганг средь стройных пальм течёт
И связки красных падм потоками влечёт.
Он плавен, царственен, он огибает храмы,
Где племя собралось во славу Кришны, Рамы,
Эбеновый кимвал ревёт там над толпой,
И полосатый тигр, урчащий как гобой,
Весь настороженный, идет лесной тропою,
Он антилопу ждёт, подкравшись к водопою.
- А что же, Сена, ты? Двух набережных грязь
По обе стороны. Шатаются, теснясь,
Зеваки праздные. Замшелых книг развалы.
Кто бросит поплавок и ловит рыб устало.

Перевод Александра Триahдафил иди
Сгустятся сумерки - рассеется их сонм,
Кто голодом томим, кого-то клонит в сон.
Порой, когда закат зажжётся в пятнах света,
Мечтатели бредут вдоль вод у парапета
И на мосту Сите глядят на Нотр-Дам,
Подставив волосы неласковым ветрам.
Несутся облака под ветром среди хмури,
Они красны как медь на гаснущей лазури,
Плывут над королём, и солнце монумент
Лобзает пурпуром в последний свой момент.
Вот ласточки спешат забиться под карнизы,
Одни нетопыри мелькают, темно-сизы.
И затихает всё. Лишь смутный звон гудит -
То город песнями нам душу бередит,
Тиранов лизоблюд, он мучит слабых, малых;
Проснётся вскоре Блуд, Грабёж в его кварталах.
Мгновения спустя смятенный тенор вдруг
Испустит в темноту отчаяния звук,
Крик плача, горести рассядется и треснет,
В углу каком-нибудь заглохнет и исчезнет.
То полька, то романс - шарманки звук простой,
Так бродят шалуны с гармоникой губной.
То плавен этот звук, то весел и неистов,
Изгоев он пьянит и женщин, и артистов.
Фальшивит часто он, порою груб и дик,
Россини, будь он жив, скончался б сей же миг.
Смех дробно тянется и льётся с плачем вместе,
Скрипичный заняв ключ, сидит как на насесте.
Здесь путаница нот: смешались «до» и «соль».
Но слушается как! В глазах слезинок соль!
И вот твоя душа стремится в царство грёзы.
Аккорды соками налиты словно лозы
И сердце трогают, в глазах слеза блеснёт,
Как будто в небеса ты правишь свой полёт
В лучах Гармонии чудесной по природе,
Где пластика живет в звучании мелодий.
Душою просветлен, лишь слушай да молчи:
С той песнею слились закатные лучи!

180 Французская поэзия XV-XIX веков
Но вот шарманка - прочь, и тишина безбрежна.
Венера в облаках, как на перине нежной,
Качается, дрожит, с небес глядит на нас.
В зажжённых фонарях мерцает бледный газ.
Свет звезд и фонарей слился зигзагом в пляске,
Ночь цвета бархата на карнавальной маске.
Мечтатель оперся о ржавый парапет,
Который стёртее затасканных монет,
Стоит он на ветру перед открытой бездной,
Раздумья, чаянья, позыв гордыни честной, -
Всё, даже память, всё тотчас отхлынет прочь,
Пред зрителем одно - Париж, река и ночь!
Триада жуткая! Воистину, три ада!
Менэ-Тэкел-Фарес в агонии распада!
Вы как три Пропасти, невзгод и бедствий путь
Для тех, кто болью пьян, кому вонзили в грудь
Вы пальцы-призраки, кого вы растерзали,
Кто как Орест, а с ним Электра есть едва ли.
Направите вы взгляд на жертву роковой,
И та низвергнется в провал вниз головой.
Лишь позабавитесь от этого паденья,
Убив, отдав червям тотчас же на съеденье.
Пусть жертва выберет из ваших зол одно,
И будет ей тогда погибнуть суждено
От мрака ли ночи, от пагубного вира,
Или от пудреной клешни столицы мира!
И ты через Париж свои извивы вьёшь,
Как старая змея, о Сена, ты ползёшь
Вкруг тошных гаваней, где дремлют баржи чинно
С дровами и углём, а может - с мертвечиной.

Перевод Александра Тр и ah даф и л ид и 181
Климене
Звук баркарол и стансов
И музыка романсов,
Уж коль твои глаза
Как бирюза,
И коль твой голос дивный,
Тревожит непрерывно
Рассудок бедный мой,
Объятый тьмой,
Коль словно лебедь вся ты,
И чудны ароматы,
Коль непорочна ты,
Дочь Красоты,
Коль ты легка, воздушна,
Вся музыке послушна,
Нимб ангела златой
Над головой, -
В твоих движеньях плавных
Слились в созвучьях славных;
Пасть сердцу моему,
Я всё приму!
На санках
Увы, мадам, обману Лета
Поддались обоюдно мы,
Поверьте, по причине этой
Вошла горячка нам в умы.
Как помнится, с приходом марта
Служанка бойкая, Весна,

Французская поэзия XV-XIX веков
Перемешала наши карты,
И тут же стала масть черна.
Тогда всё свежестью живится,
В бутонах розы рождены,
Амур торопит их раскрыться
В невинных запахах весны;
Тогда прекрасные лилеи
Струят свой нежный аромат,
Под новым солнцем сладко млея,
Они волнуют и пьянят.
Зефир, насмешник и провора,
Разносит афродизиак,
Сердцам и душам, вот умора!
Не успокоиться никак.
И все пять чувств ликуют разом,
Спеша на праздник отдохнуть,
И только разум, только разум,
Туда держать не хочет путь.
Тогда простор небес был ясен
(Вы это помните, мадам?)
Наш поцелуй - он был прекрасен,
А чувства в нас - сродни цветам.
Свободны от страстей безумных,
Пристойность, добрый нрав ценя,
Мы пили сладость нег бездумных,
Не зная боли и огня.
Счастливый миг! Но Лето властью...
Прощай, приветливый зефир!
Тяжелый ветер сладострастья
Разрушил в наших душах мир.

Перевод Александра Триандафилиди 183
Цветы из чашечек пурпурных
На нас бросали свой дурман,
Соблазном наслаждений бурных
Манили в дебрь с лесных полян.
Мы уступали малодушно,
И это было так смешно!
В жаре каникулярной душной
Тянули страсть мы как вино.
Смех, болтовня - одно и то же,
Как были мы тогда близки!
Слова и обмороки... Боже,
Горячка нам сожгла мозги!
Но осень наступила. Знобко.
Суровый норд и холода.
Поправки жесткие неробко
Внесла она в наш быт тогда -
От страсти жгучей и капризной
К изяществу вернула нас.
Любовница без укоризны
И безупречный ловелас...
Теперь зима, и спозаранок
Покажем спорщикам, мадам,
Как в кутерьме летучих санок
Дано помчаться будет нам.
Засуньте ручки в муфту, ну же,
Держитесь крепче, и - вперед!
Пусть нас Фаншон венчает дюжий,
А что болтают - то пройдёт.

184 Французская поэзия XV-XIX веков
Святой Грааль1
Леону Блуа
Мне кажется, что мы в безвременье живем,
Надежда как вино на долгой горькой тризне;
Напрасно век срамной разверзнул свой пролом,
Напрасно дрыхнем мы в падении своем,
Чтоб пожирать то зло, что стало нормой жизни;
Кровь Иисусова струится по отчизне!
Кровь драгоценная, она на алтарях,
Не опрокинутых еще; ей течь покуда
Они стоят, пока так вязнем мы в грехах,
Что даже сильные, познав животный страх,
Приемлют сей закон нечестия и блуда;
В тени застенков ей бежать и течь покуда.
На камни литься ей и заливать острог,
Дробить собой цемент, просачиваясь красной
И теплой лужицей; над ней молитв поток
Об искуплении, об избавленьи в срок
От «бей по всем живым», от подлости ужасной,
Всех этих гильотин и Сброда голи красной!..
Поток святой любви и вера в Благодать
Над ужасом мирским способны ль воссиять
Живительной рекой, что грешный пыл наш гасит,
Источником, сердца пришедшим исцелять,
Что души кровопийц и блудодеев скрасит,
Спасенье родины, о кровь, что пламень гасит!
1 В стихотворении содержатся намеки на кровавые события
французской революции 1848 года, а также мотивы гражданской
поэзии Гюго. Францию поэт уподобляет священной чаше Грааля,
наполненной кровью ее граждан.

Перевод Александра Триандафилиди 185
Свидание1
В унылой камере фатальной
Средь роковых и душных стен,
Где разум и закон моральный,
Увы, сверх разума почтен,
Он ждет и грезит о приезде
Того, кого не чает он
Увидеть больше в этом месте,
И шепчет мыслям в унисон:
«Твой голос в сердце одиноком,
Твои глаза в душе горят.
Да, это мир назвал пороком,
Но что мне делать, милый брат?
Грущу и счастлив - это значит,
Что я люблю, еще порыв;
Любовь насмешничает, плачет,
Волчонок мой, ты так красив!
Ко мне мальчишкою незрелым
Пришел ты, диким, озорным,
С изящным ртом и гибким телом;
И под внушением твоим
Пред юностью и детством трудным
Я поначалу оробел,
Желанье было обоюдным,
И, как зверок, при мне ты зрел.
Вот два-три года пролетело,
Уже окреп и возмужал
1 Одно из «скандальных» стихотворений Верлена, обращенное к
Рембо и написанное во время тюремного заключения.

186 Французская поэзия XV-XIX веков
Цветок пленительного тела,
И вскоре подоспел финал.
Теперь ты грубый и нескромный;
О, если бы, когда так жду,
Ко мне пришел ... Ах, вероломный,
Мне обещал, твердил: «Приду»,
Ты клялся небом и землею,
Что не пропустишь рандеву,
Ведь одержим тобой, не скрою,
Я и во сне и наяву.
Я жду тебя, как ждут Мессию,
Приди в объятия мои;
Свиданье, ласки огневые
На редком празднике любви!»
Как фосфор, взгляд его сверкает;
С улыбкой, помнящей грехи,
Он в бороденке ковыряет
Пером, что вывело стихи.

Перевод Александра Триандафилиди 187
ТРИСТАН КОРБЬЕР
(1845-1875)
Ренегат
Он ренегат1. Везде приговорят его,
Все делает, не сделав ничего.
На море, на земле трусливый и бедовый,
Амфибия-пират, в бега и в бой готовый;
Он бел и чернокож, раб, флибустьер, наймит,
Всегда поступит так, как звание велит;
Ищейка женщины, сам женщина порою,
Пророк in partibus2, заплатит он душою;
Он евнух, лекарь, яд, и жертва он и кат,
Он побирается, в руке тесак зажат...
С Костлявой он знаком, той до него нет дела...
Изблеван смертью он, и жизнь его презрела,
Питается дерьмом и слитком золотым,
Амброзией, свинцом... и воздухом одним.
- Как имя? - Кожу он меняет, как сорочку...
Игнаций, Кудализ, Todos los santos.-.в точку
На всех наречиях... и есть еще одно:
То с каторги T. F.3, что стерто им давно!..
1 Ренегат - лицо, перешедшее из одного вероисповедания в
другое; в переносном смысле — человек, изменивший своим
убеждениям и перешедший в лагерь противников, отступник,
изменник.
2 ...in partibus infidelium (лат.) - букв, «в стране неверных»,
крылатое выражение, означающее « в чужих краях», «в чужой
среде».
3 T. F. - клеймо, выжигавшееся на плече осужденного.

188 Французская поэзия XV-XIX веков
- Что движет им... любовь? - Дров наломал не в меру!
Он через все прошел: чрез дыбу и галеру.
- Вражда? - О, нет. - Алчба? - Всем лучшим пренебрег.
- Порока страшный зуд? - Едва ли в нем порок;
Ну нет... нутром своим он - потаскуха, черствый...
Характер у него... Художник мародерства.
Нет милосердья в нем, и с дьяволом он грозен.
- Еще потянет! - Нет, прогнил уже насквозь он.
Он перебил весь скот, удары исчерпав...
Стал чистым, вымывшись от скверны и отрав.
(Балеарские острова)
Цветок зла
Цветок зачахший снова будет с нами,
Когда-то прежде цвел он средь живых...
В сердцах открытых, на костях людских
Посеян он безумными ветрами.
Плюем в него, но подражаем сами,
Чтоб осторожных самых страх настиг...
Цветок зачахший снова будет с нами.
Вам, Тыквы, с налитыми животами,
Страшиться ли его анафем злых!
Он помнит мертвецов, он знает их!
Любим, и если смерть поднимет знамя...
Цветок богемы, худший меж цветами.
Цветок зачахший снова будет с нами.

Перевод Александра Триандафилиди 189
МОРИС РОЛЛИНА
(1846-1903)
Из цикла «Десятистишия»
О муза, ты куда, не слушаешь узды!
С корзинкой дамочка, а там полно еды...
Гляжу: прижавшись ртом, из горлышка флакона
Какой-то пьет настой! Вдруг тьма в купе вагона:
Тоннель! Я выхватил ту склянку у нее.
Глотнул: какая дрянь! «Бурда, а не питье», -
Мелькнула мысль, но был заинтригован очень
И обращаюсь к ней, шутливо озабочен:
«Что пьете вы, мадам?» И ус на палец вью.
«Не пью, - она в ответ,- я в баночку плюю».
Из книги «По вересковым пустошам»
Фантом Урсулы
Однажды в час ночной сидел я у камина;
Вы не поверите - я оглянулся вдруг
И вижу призрака, что мерзостней гадюк,
В то время полночь бил мой маятник старинный.
Хихиканье: «Узнал? К чему такой испуг? -
Так пробка хлопает подчас в бутылке винной, -
Я тень Урсулы той, что с пылкостью невинной
Когда-то о любви тебе шептала, друг.

190 Французская поэзия XV-XIX веков
Теперь я труп живой, восставший из могилы,
О смерти буду я сквозь саван свой постылый
Болтать с тобой всегда как скучный брадобрей».
Тут растворился он и не сказал «до встречи»,
И слышу с этих пор я в сумраке ночей
Шептанье долгое, те траурные речи.
Из книги «Неврозы»
Кошмар аскета
Гадюка мерзкая на мой сапог скользнула,
Готовила удар, меня заворожив,
И, с головы затем на шею соскочив,
Свистящим галстуком мне горло захлестнула.
И кольца длинные расправив и развив,
Сдавила плоть мою со злобой Вельзевула.
Я в дымке чувствовал, как на меня метнула
Объятий ледяных стремительный порыв.
И напоследок зверь, влажня косое око,
Конечности и грудь, рот, волосы жестоко
Узлами страстными мне стиснул как в бреду.
«Змеей ты стала вновь! - я крикнул ей, недоброй. -
Любить... ведь всё равно от яда смерть найду;
О, женский поцелуй, ты - сто укусов кобры!»

Перевод Александра Тр и ah д αφ и л ид и 191
Баллада крашеных лодок
поев. Будуреску
Морским баркасам так тоскливо на причале,
И маются они, качаясь на волне,
В желании познать невиданные дали,
Пуститься по седой и зыбкой целине,
Миазмы заводей оставив в страшном сне.
Пока весло и снасть рыбак готовит споро,
Поднимут свой наряд, у них недолги сборы,
И прочь от пристаней, от пьяных моряков;
Повеет легкий бриз, на море волн узоры,
На мачтах гордые полотна парусов.
Как страшен Океан, им ведомо едва ли,
Под феном дремлет он, но что там в глубине?
О привязи своей они позабывали,
Здесь бирюзова рябь и воздух чист вполне.
Но вот пора назад: день тает в вышине.
Внезапный ураган способен рушить горы,
Один водоворот ужасней хищной своры.
На берег втащатся и сетуют без слов;
И чайкам не слыхать, как плещут их уборы -
На мачтах гордые полотна парусов.
Увы! малы борта и днища подкачали,
Трещат они по швам, коль ветер бьет извне.
А тучи - змей клубки и яд таится в жале;
Бессчетные валы, подобные стене,
Наскочат, словно тигр, разят как на войне;
Блистают молнии, неистовы и скоры,
Тьма черным бархатом окутала просторы,
Тревожно маяки глядят сквозь тот покров:
Появятся ли вновь, вступая с бурей в споры,
На мачтах гордые полотна парусов?

192 Французская поэзия XV-XIX веков
Посылка
О Богородица! Надежней нет опоры
В несчастиях для нас, чем милость та, с которой
В опасностях любых приходишь Ты на зов.
Смири же гнев ветров, пусть тешат наши взоры
На мачтах гордые полотна парусов!
Корова и бык
Леону Кладелю
В рассветный час, когда дано в лобзанье слиться
С печальной ивою упорной бузине,
Босая, Жанна шла с прутом по целине,
К быку вела она любимую телицу.
Крестьянка стройная в содружестве благом
С Венерой пышною в обличий коровьем,
Невозмутимая, отменная здоровьем,
Как с близнецом-сестрой, степенно шла рядком.
У той упруга грудь, у этой крепко вымя,
Густы власы у той, у этой шкура - гладь,
Их ясные глаза двум лужицам под стать,
Куда глядит луна лучами золотыми.
Всё, - скалы и кусты, деревья и покос, -
При виде сей четы как голос обретало,
Мол, праздник общности в тот день справлять пристало:
Цвет, форма, запах, звук - в едино всё слилось.
Различие одно, весомое различье:
Тот плод, которым Змий встарь Еву соблазнил,
Недавно Жанною уже вкушаем был,
Телица же ещё не знала страсти бычьей.

Перевод Александра Триандафилиди 193
Чернея на концах, вились рога, остры,
Её наивный вид собою украшая;
Безвестного самца ещё не предвкушая,
Заветные врата сомкнуты до поры.
Они проходят вдоль шиповников косматых,
На коих перлами - Аврорина слеза,
Здесь дятлы и дрозды, сорока-егоза
Сопровождают их средь троп замысловатых.
Бодрящей свежестью их овевает бриз,
Он дышит им в лицо, доносит пряный запах;
Вот заяц проскочил, а вот на задних лапах
Застыл в густой траве; тропа со склона - вниз.
Меж тем, возбуждена, корова тянет шею,
То щиплет мураву, то замычит в тоске,
А девушка ведет её на поводке
И весело поет, от духа трав пьянея.
Навстречу им идет, где сталь подков блестит,
Где кучами навоз ослиный и бараний,
Пригожий паренёк, небезразличный Жанне,
Ведь сердце девичье ему принадлежит.
И вот они пришли. В пруду, средь грязной жижи,
Резвятся утицы, ныряя во весь дух,
На крышу голубь сел, а на навоз - петух,
И брешет пара псов, что, словно лисы, рыжи.
Все фермеры сошлись на том дворе сейчас
От деда грузного до ражего подпаска,
И привязал один из них к телеге тряской
Телицу, что мычит, отчаянно мечась.
Сплотился сельский люд вокруг телеги старой,
А с фермы между тем выходит бык младой,

194 Французская поэзия XV-XIX веков
Роняет он слюну с тягучею соплёй,
Узкоголовый сам, и крепкий, и поджарый.
Он близко. Длинный хвост, тяжел, как плеть сама,
По бедрам, по бокам, по крупу щедро хлещет,
И кисточка его и вьется, и трепещет
Над гузном, где куски засохшего дерьма.
Нахмурен лоб, глаза кровавы; круторогий,
Он как кузнечный мех, раздулся, накален;
Подгрудок дыбится, встает до горла он,
И по коленям бьет, и задевает ноги.
Язык его велик, сиренев и шершав,
Он мордою порой свирепо землю роет,
Гортанным хрипом он протяжно, дико воет,
К корове замершей могучий стан прижав.
Итак, животное взволновано до дрожи -
О жажде спариться поведать хочет бык,
Он самку облизал, обнюхал и приник,
Притёрся к рогу рог, курносой мордой тоже.
Торжественны они, им явно по нутру
У воза шаткого познать инстинкт природный,
Которому пришли отдать себя свободно
В соитии Любви открыто поутру.
И вот в промежность ей он ткнулся мордой дюжей,
Сомлела Бурая под золотом лучей,
И бык готовился теперь уже бойчей,
Но как-то невпопад, нескладно, неуклюже.
Вертелся вкруг неё, склонялся, отступал
И, овладев собой, почувствовавши силу,
Орудье навострил, напряг что мочи жилу,
Метнулся, но поник - напрасен был запал.

Перевод Александра Триандафилиди 195
Чуть равновесие он не утратил, бедный,
На ощупь действовал, в нём закипала кровь;
Поднялся, выгнулся и примостился вновь,
Но всё же не дошел до меты заповедной.
И силу копит он для нового броска,
Летит насмешек град - над ним смеется группа;
И вот не сплоховал - берет корову с крупа,
Вновь лижет, нюхает в преддверии скачка.
Свершилось! Наконец! Объяла радость ферму.
Быть может, на приплод он и не будет щедр,
Но натиск удался: вглубь материнских недр
Он полною струей выпрыскивает сперму.
Корова в этот миг не дрогнет, замерла,
Но восхищенье в ней, как будто сусло, бродит.
Ещё раз наскочил и прочь затем уходит:
С двадцатимесячной управил бык дела.
С любовником тогда переглянулась Жанна,
При этом зрелище слова им не нужны;
Улыбки на устах, движения нежны,
Прочтёшь в глазах: он - ей, она ему желанна.
Желание в зрачках пылало у двоих.
И взгляды долгие, и скрытые намеки -
Всё к сговору вело о вожделенном сроке,
Сегодня свидеться в час сумерек ночных.
Когда быка увел хозяин белокурый,
Закончился спектакль, природная игра,
И Бурой между тем на пастбище пора,
За Жанною трусит и смотрит вполприщура.
Зарделась девушка, придя к себе домой,
О часе грезила, когда под жабье пенье

196 Французская поэзия XV-XIX веков
Она - не робко столь, а он - не без уменья
Всё то же совершат под бледною луной.
Из книги «Бездна»
Мысль
Она сокрытый ярый враг,
Зловещий сфинкс и тайный рак,
Зовущий в будущего мрак
Людское племя.
Наполнит душу нам тоской,
Отнимет силы и покой,
Заронит в бедный ум людской
Сомнений семя.
Нередко нам подарит рай,
Мечтами полня через край,
Что в виде голубиных стай
Слетают с неба;
Но муки совести растит
И к бодрствованью обратит,
Когда зов мертвых долетит
Из глуби склепа.
Их сонм! Свиваются оне
Клубками на могильном дне,
Любая в страшной новизне -
Как призрак серый;
Как блудная лихая мать,
Способная птенцов бросать,
Чтоб тем подкидышами стать
В гнезде Химеры!
В нас льет свинец, что жгуч и жестк,
С иллюзии стирает лоск,

Перевод Александра Триahдафи л ид и
Нам слизью шанкерною мозг
И душу травит;
А после, с них закрепы сняв,
В тисках безжалостно зажав,
Вонзает острый свой бурав
И их буравит.
Швыряет в траурную мглу
Нас, будто пену на скалу,
Растет и ширится в пылу
Обиды мнимой;
Весь день терпеть ее невмочь,
Она тоской, тревогой в ночь
Терзает, как палач точь-в-точь,
Неумолимый.
Жар творческий остудит льдом,
Мелькает ящеркой притом
И ждем подвоха мы во всем,
Что происходит.
В ночных клубящихся парах
Коварно взращивает Страх
И им нас мучит на одрах,
Когда приходит.
Она - дотошный счетовод,
Что нашим кривдам счет ведет
И копит в сейфах горький плод
Всех слезных токов;
Как маниак, не зная сна,
Упорной страсти предана,
Вращает жернова она
Самоупреков.
Порой нам надо позарез
Исчадьем ада иль небес -
Вином залить ее: сей бес
Нам ум туманит;

198 Французская поэзия XV-XIX веков
Утешить Небо нас могло б,
Душевных не было б хвороб
И устрашал бы меньше гроб,
Коль дум не станет.
Хоть в дым упейся! С ней борьба
Всегда напрасна! Плоть слаба,
Дрожит, как жалкая раба,
Лишась понятья;
И укротив дурную страсть,
Чтоб как-то жить, а не пропасть,
Готовы снова мы упасть
В ее объятья.
Всё то, во что мы верим иль
Хотим поверить - сразу в пыль,
Со сказкою мешает быль
И Веру рушит;
Так, после «за» и «против» всех
Нас вводит в отрицанья грех,
И скепсиса холодный смех
Тогда нас душит.
Усугубит печаль тотчас,
Глядишь, энтузиазм погас,
И чистой исповеди глас
Ей неприемлем;
Коль попадаем с ней в беду,
То поступаем как в чаду,
С благоразумьем не в ладу
Уму не внемлем.
А Справедливость, Правоту,
Что нам даруют чистоту,
Она бросает под пяту,
Связав их сеткой
Неясных, сумрачных проблем
Пред злым таможенником тем,

Перевод Александра Триандафилиди 199
Что, не дав путь инстинктам всем,
Клеймит их меткой.
Она советчик предурной,
Такой лукавый и шальной,
Что Добродетели самой
Привьет преступность;
С ней никому не совладать,
Когда, в нас прыгнув словно тать,
На сердце, жабе злой под стать,
Вонзает зуб в нас.
Она использует обман
И наваждения дурман,
И желчь, растраву наших ран,
Плодя несчастья;
Лелеет в праздности разврат,
Ее усилий результат -
Губительный, тлетворный яд,
Яд сладострастья.
Когда закончится искус,
Нас отрешит от бренных уз,
Тогда к земным страданьям вкус
Утратят души;
Покроет черный их покров,
Что так тяжел и так суров,
Без бархатистых слез, крестов -
Креп Равнодушья!
Настанет роковой финал,
И, Зла усерднейший вассал,
Она бросает нас в провал,
На дно клоаки,
Там забывает нас сама,
Где окоем нам застит тьма,
И эта клетка - смерть Ума
В Безумья мраке.

200 Французская поэзия XV-XIX веков
ГАБРИЭЛЬ ВИКЕР
(1848-1900)
Баллада о брате Панусии
Ведь вот каков был баламут,
Красней ветчинки на базаре,
Всю потешал обитель плут
Анд ре Святого на Луаре!
Не брал отроду бревиарий,
Зато в кувшине он топил
Все аз и буки... Так был мил.
В трапезной траур пуще хмари:
Наш брат Панусий опочил!
Он челюстями там и тут
Работал, хоть и пост в разгаре!
Сей малый чуял запах блюд
В кухонной копоти и гари;
Коль пил, так уж до дна, в угаре.
И в яму пав, и в сточный ил,
Всё мессу пел что было сил.
Не пекся бы он в адском жаре!
Наш брат Панусий опочил!
Творил такое он, рекут,
Что не опишешь в мемуаре,
Спешил в молельню, как в закут,
С девицею смазливой в паре
И там ее в поту, в распаре...
Он исповедаться просил.
Им стягом битый жбан служил.
Теперь же он в сыром футляре;
Наш брат Панусий опочил!

Перевод Александра Триандафилиди 201
Посылка
Молитесь за него, судари,
Чтоб не обрек Всевышний каре:
«Покойся с миром, цвет кутил!»
А после - в погреб к доброй чаре.
Наш брат Панусий опочил.

202 Французская поэзия XV-XIX веков
РОБЕР КАЗ
(1853-1886)
Летнее утро
Свежо вокруг,
Атласный луг
Пестрится,
Над ним, в цветах,
Встает в слезах
Денница.
Проснулся дол,
Лишь дрозд завел
Свой щебет.
Как перл, роса,
Как бирюза;
Трав трепет.
О, колорит!
Тут цвет горит
Топаза,
Тут перл, тут лал
Наряд устлал
Из газа.
И соловей
Среди ветвей
Бемолит,
Взял дерзкий тон
И розу он
Неволит.

Перевод Александра Триандафилиди 203
Пестра заря -
Цвет янтаря,
Филея.
И винный дух
Летит сквозь луг,
Повея.
А из шале,
Навеселе,
Елена
Глядит вверх, вниз
Глазами из
Эбена.
Ель
I
О Дерево, тебя приветствую с поклоном.
Пред великаншею как жалкий лилипут,
Я шлю тебе привет, спеша к ветвям зеленым,
Где летом от жары, зимой от стуж приют.
Средь вековых снегов ты высишься столетья,
Бессменно зелен твой игольчатый убор,
И ветер ледяной сечет тебя как плетью,
Без боли сносишь ты неистовый напор.
Гудит в твоих ветвях он музыкой суровой,
И, кажется, хранишь ты эхо песен тех,
Что таинством звучат в обители Христовой,
Святой гармонией переполняя всех.
Взбираться на себя даешь плющу и моху,
Ты властвуешь в горах, спокойная всегда,
И поросли, обвив извилистую ногу,
Растут вокруг тебя; потомством ты горда.

204 Французская поэзия XV-XIX веков
Укоренилась ты надежно в древних дернах,
В земные недра, вглубь направив мощь корней,
Определив им путь меж двух утесов горных,
Чем глубже входишь в грунт, тем крепче ты, сильней.
А под тобой внизу другие ели, пихты,
На темных склонах гор бесчисленна их рать;
Но карлики они перед тобой, для них ты
Дарующая кров заботливая мать.
Ты смотришь свысока на долы, что в тумане
Омоются росой студеной поутру,
А после греются от солнечных дыханий,
Когда лучи начнут в полях свою игру.
Весною крепнешь ты, и соки, как в сосуде,
Сливаются в одну живящую струю,
А после их с коры соскабливают люди,
И тень используют, и кровь крадут твою.
Взамен даруешь им целительный свой запах,
Что выдыхаешь ты в вечерней свежей мгле,
Дыхание твое для хворых и для слабых
Как средство, кое жизнь продлит им на земле.
Ты, государыня вершин Юра державных,
Встарь почитаема на хуторах была,
Хранительница всех обрядов стародавних,
В величье хвои своих ты нежность сберегла.
Даришь приют орлам, властителям пернатым,
Когда, устав парить над ширью злачных нив,
Слетаются они к тем мирным горным скатам,
Чтоб на тебе дремать, свой острый взор смежив.

Перевод Александра Триандафилиди 205
II
Я год не приходил к тебе, широкоствольной.
И утром как-то раз с тревогой и мечтой
Без долгих мыслей взяв дорогою окольной,
Пошел к твоей горе, что крыл туман густой.
Привычке следуя, не разбирал пути я
И в одиночестве блуждал среди лесов,
Скрывая на душе мечтания пустые,
Сих вечных спутников рассеянных умов.
Взбирался я на склон, всё шел и шел в тумане
На самый верх горы, укутавшейся в нем,
Вдруг взгляд остановил на хвойном великане,
Простертом на земле, где грязь и бурелом.
Тебя свалили, ель, удары дровосека,
Подрублена, три дня ты палачей ждала
И пала, гневаясь на подлость человека,
Геройски смерть приняв, двоих ты погребла.
Расплющенных тобой подняли, над телами
Рыдали там внизу две молодых вдовы,
А царственная ель с огромными ветвями
Среди кустарников лежала и травы.
Величье сохранить и в смерти ты сумела,
Хоть срублена, но не побеждена никем.
Как прежде купа игл под небом зеленела,
Покуда не пришли вязать тебя затем.
Ствол намертво они веревками стянули,
И двадцать силачей, подняв тебя в поту,
Злорадно, мстительно тебя с горы швырнули;
Ты с грохотом, я зрел, катилась в пустоту.

206 Французская поэзия XV-XIX веков
Поваленных дубов и буков, как препоны,
Не миновала ты, их увлекла с собой.
Они, лишенные красот ствола и кроны,
Являли жалкий вид с пожухлою листвой...
Обтесанной тебя затем увидел взор мой,
И стала ты бревном, чей поражал масштаб
С геометрически размеренною формой;
Вязанки сделали из величавых лап.
Назавтра возчики перевезут в селенье
Массивный остов твой на крепких лошадях,
И будут их хлестать, ругаясь в озлобленье;
Намыкаешься ты в долинах и горах.
Но пытки кончатся, страданья не бесцельны:
Тебя торжественно на судно водрузят,
Ты станешь мачтою высокой корабельной,
И безграничные моря тебя почтят.
Над широтой пространств ты гордо стан поднимешь
И встретишь с вызовом ветров стихийный гнев,
И перелетных птиц, как тех орлов, ты примешь,
И будут спать они, на верх подвижный сев.
Бернская Юра, сентябръ1879.
Осенние сонеты
ι
Пастушье пение, заполнив горный край,
На заунывный лад несется с дальней кручи.
Вот осень. Холод стал теперь сухой, колючий,
Осыпалась листва, нет звонких птичьих стай.

Перевод Александра Триандафилиди 207
На пашнях всё мертво, собрали урожай;
Земля, вдова зерна, дрожит от стужи жгучей.
Пустынно на полях, на горизонте тучи,
Разносится кругом один вороний грай.
Густым покровом снег укрыл холмов вершины,
Где дремлют, кажется, смертельные лавины,
И с шумом, на какой морской способен вал,
Раскачивает фён густые ели, буки;
Летят со склонов гор пастушьих песен звуки.
Так правнук будет петь, так прадед здесь певал.
II
Когда придет зима на смену дням осенним,
Телицы рыжие и бурые быки
Сойдут со склонов гор, где мхи и сосняки
Свой изумрудный цвет лесным придали сеням.
Бык во главе пойдет, как гордый царь, с презреньем,
Величественный вид, блестящие зрачки,
Копыта, бьющие о землю, нелегки,
И понесется гам по долам и селеньям.
Звон колокольчиков на шее у коров
В сплошной сольется гул, что будет всё безмерней.
Прощай же, осень, вот придти декабрь готов.
Вернутся пастухи в дома, где в час вечерний
Им солнце вспоминать зимою предстоит,
Как склоны Альп оно лучами золотит.

208 Французская поэзия XV-XIX веков
III
Канун Мартина дня, последний проблеск лета
В исходе осени, струится запах твой
Среди нагих дерев и томных влажных хвои,
Тягучий аромат, теплом твоим согретый.
Дернину зяблую златишь ты как монетой
Златисто-ржавою опавшею листвой,
Но вязу голому, в чьей кроне ветра вой,
Не дашь ты расцвести в сияньи бледном света.
Ты весь обманчивым светилом осиян,
Что над горами вдруг прорезало туман,
И я с враждебностью твои встречаю чары.
Я предаюсь душой и ели, и сосне,
Тени и свежести дубовой рощи старой
И песням снегирей, что стих диктуют мне.

Перевод Александра Триандафилиди 209
АРТЮР РЕМБО
(1854-1891)
Бедняки в церкви
В загоне на скамьях дубовых восседая,
Дыханием смердя, они вперяют взор
Туда, где золотом в смирении блистая,
На двадцать голосов псалмы горланит хор.
Благоухает воск - им мнится запах хлеба,
И с видом битых псов сонм бедняков блажных
Возносит к Господу, царю земли и неба,
Тщету своих молитв упорных и смешных.
Бабенки задницей лощат охотно скамьи:
Шесть дней дотоль Господь их заставлял страдать!
И плачущих детей с дрожащими руками
Спешат они в тряпьё плотнее замотать.
Наружу грудь торчит, замызгана от супа,
Глаза, где не горит молитва средь зениц,
Стремят они туда, где щеголяет группа
В бесформенных «шляпо» беспутных молодиц.
Там - голод и дубак, муж, пьяница синюшный,
А здесь так хорошо, что места нет для зла,
Но холодно вокруг, галдёж и шёпот скучный,
Елозят грузные старушечьи тела.
Припадочные здесь, увечные толкутся,
Они противны вам, коль клянчат у дверей,
Носами в требники не преминут уткнуться
Все подопечные собак-поводырей.

210 Французская поэзия XV-XIX веков
Слюною исходя бездумной веры нищей,
Бормочут без конца воззвания к Христу,
Который грезит там, в превыспреннем жилище,
Взирая свысока на эту нищету,
На толстых и худых, на грязных рубищ плесень,
На сей нелепый фарс, укутанный во мглу;
Цветиста проповедь, ей свод церковный тесен,
Всё ширится она в мистическом пылу,
А в нефе храмовом, где солнце умирает,
В банальном капоре по-ханженски Мадам
На печень хворую - о Господи! - пеняет,
Лизнув святой воды, текущей по перстам.
Воспоминание
I
Прозрачность вод, как соль слезинок в колыбели,
Стремленье женских тел к полуденному зною,
Лилеи чистые, хоругви под стеною,
Где девственницы кров себе найти сумели;
Налёты ангелов; - нет... золотые токи
И тяжесть тёмных рук, что травный дух впитали;
Над нею, сумрачной, лазурь небесной дали
И тень, которую отбросил холм высокий.
II
О, блёстки пузырьков и влажный кафель пола!
Поблёкшим златом вод захлёстнутое ложе.
Девичьи платьица, что цветом с цвелью схожи,
Как ивы, в чьей листве пичуг отряд весёлый.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 211
Как веко желтое, блистательней дуката,
Кувшинку верности раскрыла ты, Супруга!
На тусклом зеркале страдаешь от недуга -
Ревнуешь к солнцу ты - недолго до заката.
III
С отменной выправкой мадам идёт по лугу,
По зонтичным она плывёт, сминая травы,
И держит зонтик свой; повадки величавы;
А дети на траве, поближе сев друг к другу,
Читают красный том в сафьяне. Горе бедной!
Как сонмы ангелов оставив на распутье,
Он за горой исчез. Она в душевной смуте
Бежит, холодная, за канувшим бесследно.
IV
О, травы чистые, скорбя, вы приуныли!
Сокровище луны апрельской! Одр священный
В заречной хижине, покинутой, блаженной
В тот вечер августа, что веет духом гнили.
Пусть плачет под мостом она! Здесь воздух жаркий,
И дышат тополя, что ветра ждут у хляби,
А скатерть серая без отсветов, без ряби,
Землечерпалыцик-дед на неподвижной барке.
V
Я как игрушка вод немых, не в силах боле...
О неподвижный чёлн! как, руки, коротки вы,
Ни жёлтый не сорвать, ни тот цветок красивый,
Что в пепельной воде манит меня, как в поле.

212 Французская поэзия XV-XIX веков
Стряхнут пыльцу крыла на иве иль раките.
О, розы тростников не сжёваны доныне!
Мой чёлн прикован здесь, и в бездну водной стыни
Уходит цепь его - в какую муть, скажите?

Перевод Александра Τ ρ и а η даф и л и д и 213
ЛОРАН ТАЙАД
(1854-1919)
В музее Лувра
Пять ровно. Невтерпеж смотрителям музея
Свои ливреи снять и от шедевров прочь,
Вот только выгнать вон им буржуа невмочь,
Да рыжих янки тех, что зрак круглят, глазея.
У янки сапоги не то чтоб очень чисты,
В непромокаемых стоят они пальто;
Пред пышным Рубенсом, Рембрандтом и Ватто,
Уткнувшись в Guide Joanne1, забудутся туристы.
Но несмотря на всё спокойствия полна
Здесь дева старая в визиревом тюрбане,
И платье у нее, где плесень уж видна,
У пола зыблется. В досужий час неранний
Над блюдом с лупою преклонится она,
Чтоб вывести на нем Брак в Галилейской Кане.
1 Guide Joanne - серия некогда популярных во Франции
музейных путеводителей.

214 Французская поэзия XV-XIX веков
СЕН-ПОЛЬ-РУ
(1861-1940)
Лазарь
Вопя, восстал мертвец на Иисуса зов,
И разрешился грот оливковой фигурой,
Что, веки растворив, метнула взор свой хмурый.
Раздался скоп людской, издавши бычий рев.
Вифании цветы зарею обагрились.
Он выбрался на свет из душной заперти
И точно пугало руками стал трясти:
Под тухлой челюстью сверчки зашевелились.
В железной косности был шаг его тяжел,
От лика Лазаря девичий гас румянец;
Неверною стопой верша неспешный танец,
Он, Небом призванный, из ада словно шел.
В торжественных слезах целительной помазкой
Разъяли две сестры тягучий смрад гнилья,
Благоуханное ему на кожу лья;
Задергались зрачки, зашлись морщины пляской.
Солому влас его трепал лихой борей,
Так на Гевале он колышет ветви кедра;
Со складок савана спадали наземь щедро
Кишащие клубки извилистых червей.
Волна у ног его отобразила в глади
То тело, что земля уж приняла в свой круг;
Он повалился с ног, когда погасла вдруг
Блаженства молния в небесном вертограде.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 215
Он травит как зверей те мысли, что должны
Отраду подавать. Обсасывает память,
Но нет в ней молока, одна сплошная замять:
Оазисы ее песком заметены.
От звонниц черепных ждет благовестов звонких,
Но даже медный грош не даст ему судьба.
Он как по целине с затылка и до лба
Ведет старательно мотыгой пальцев тонких.
Так что ж сияния лишить тебя могло,
Поколебавшего густое древо знанья,
И звездной скатерти, и в вышних ликованья,
И таинства сего, что в костный мозг вошло?
Скажи, о Лазарь, мне, какой топор с размаха
От шеи проклятой твой бедный ум отсек,
Предав Евангелье, младое в этот век,
Когда был пробужден ты из сырого праха?
Кто, наконец, отторг тебя от лепоты,
Где светом горних нег уже был осиян ты,
Где хоры ангелов на струны лир брильянты
Сбирают с дивных кущ Господней бороды?
У входа в ветхий хлев зашелся хриплый петел.
Сон Лазаря пронзил пульсирующий дрот
Нахлынувшей крови сквозь савана обмот;
Поднявшись, он село ужасным взором встретил.
Спиною прислонясь к забору, что изрыт
Снованьем ящериц, он зрит всю грязь мирскую,
Пороки, что кишат, нас погубить взыскуя;
И сонм сурьмленных звезд, и блазни мрака зрит.
Он зрит, как в мякоть плеч вонзают пилы зубья,
Как на спине раба полоски чертит кнут,

216 Французская поэзия XV-XIX веков
И фарисеев зрит, и тех, кто к ним примкнут,
И ал ость черных дыб в застенках душегубья.
Он зрит сердца, что лжой осушены до дна,
Алоэ, смятые овечьими стадами,
И долг, на хомуте влачимый к сточной яме,
И в клетке птицу ту, что Вольностью звана.
Он зрит весь урожай цикут и аконита,
Гигантский улей, где харкотные плевки
Нектару вышнему дерзают вопреки,
Надежду-карлицу, что злым дубьем избита.
Но первый солнца луч глаза ему обжёг,
Смутился цепкий взор, от слез померк внезапно;
Шипя, в сосуды вен влилось как будто вапно,
И кольца из червей обжали пальцы ног.
От виденного вдруг он закричал истошно,
Повергла в гнев его действительность, и вот,
Из савана скрутив, впихнул он кляп в свой рот,
Эпилептической слюной вспененный тошно.
И по-разбойничьи схватил булыжник он:
«Кто смел будить меня?» - так рявкнул иудеям.
«Вот этот юноша, что мнится назореем
По проливням волос, идет же он в Кедрон».
Пастух сказал. И здесь Мария с Марфой вместе
Прощались наперед, поскольку Лазарь, злой,
Булыжник взнес уже стремительной рукой,
К рыжеволосому пылая жаждой мести.
Как злоумышленник, он бархатным шажком
Подкрадываться стал с каменьем наготове,
Дугою выгнувшись, как кот на мышьем лове,
Встал за идущим и... узнал Исуса в нем.

Перевод Александра Тр и ah даф и л и д и 217
Зияли пустоши, в колодцах замирая,
Омылись вяхири сияньем золотым,
Стадами вдалеке заблеял Ефраим,
Помет прыгучих серн дышал блаженством рая.
Предназначеньем горд, вдруг Лазарь весь расцвел,
Перед Учителем склонившись, пенью славы
Из тысяч уст внимал, здоровый, величавый,
От гроба, что отверст, он к сестрам двум пошел.

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие переводчика 3
XV ВЕК
Шарль (Карл) Орлеанский (1394 -1465)
Жалоба Франции 6
«В глухом лесу Тоски Бесплодных Мук...» 9
«Сменился времени покров...» 10
«Известье по стране летало...» 10
XVI ВЕК
Марк Клод де Бютте (ок. 1530-1586)
На мое возвращение из полей 12
Жан Пассера (1534-1602)
К Луне 14
Сцевола де Сен-Март (1535-1623)
«Прошла моя весна...» 15
Жак Гревен (1538 -1570)
«В ней мертв огонь, во мне же он всё пуще...» 16
«Мы ропщем на владык...» 16
«Когда приехал в Рим, искал я этот Рим...» 17
«Кто смотрит в небеса, о будущем толкует...» 17
«Я часто собирал, в раздумья погружен...» 18
Пьер де Круа (он же Петр от Креста) (1539-1614)
«Стрела, стрела любви, слоновой кости жало...» 19

Перевод Александра Тр и ah даф и л ид и 219
Фламинио де Бираг (ок. 1550 - ?)
«Ты заново родись, чудовище Горгона...» 20
«О вы, кому приют Эреб...» 20
Жан де ла Сеппед (1550-1623)
«О царственность страстей! О терны диадимы!» 22
Симон-Гильом де ла Рок (1551-1611)
«Долина мрака, хмурые отроги...» 23
«Я - птица скорбная средь ночи одинокой...» 23
«Вот дама светская, чей нрав был горделивый...» 24
Абрагам де Вермей (ок. 1555-1620)
«Пою и плачу, строю-тутже рушу...» 25
Марк де Папийон де Лафриз (1555-1599)
«Мой Бог! Какая сласть, когда в засос целую...» 26
«Люблю познания, но книг я не читаю...» 26
Жак Даву дю Перрон (1555-1618)
Храм непостоянства 28
Аннибаль де Лортиг (1570-1640)
«Козлище дряхлый, прочь...» 30
Франсуа Менар (1582-1646)
Прелестница в годах 31
Кардиналу Ришелье 33
Этьен Дюран (15867-1618)
«Я в пламени дрожу, горю в плену ледовом...» 35
Диалог 35
«Я множество ночей провел в слезах...» 36
Жан Оврэ (1590-1630)
Против страшно худой дамы 37
Одной уродине, влюбленной в автора 38
«Делил я ложе с дамою прелестной...» 39

220 Французская поэзия XV-XIX веков
Одной даме, игравшей на лютне сидя на коленях
дружка 39
«В тот месяц, для любви столь подходящий...» 40
Ревность 41
Венсан Вуатюр (1597-1648)
«Любя Уранию, я жизнь окончу рано!» 43
«Когда из врат зари любовница Кефала» 43
XVII ВЕК
Франсуа Тристан Лермит (1601-1655)
Полифем в ярости 45
Жорж де Скюдери (1601-1667)
Спящая нимфа 46
Даме-прядильщице 46
Египетская красавица 47
Пьер Корнель (1606-1684)
Ева и Мария 48
Жедеон Таллеман де Рео (1619-1692)
«Дориса краше всех, признать пора...» 49
Жан де Лафонтен (1621-1695)
Адонис, героическая идиллия 51
Шарль Фокон де Ри, маркиз де Шарлеваль (1612-1693)
Сонет против Двора 68
Николя Буало-Депрео (1636-1711)
Налой, ироикомическая поэма 69
Граф де Сен-Жермен (16697/1706? -1784)
О сотворении 115

Перевод Александра Триандафилиди 221
XVIII ВЕК
Николя де Шамфор (1741-1794)
Шестнадцатилетняя старушка 116
XIX ВЕК
Виктор Гюго (1802-1885)
Et nox facta est (из неоконченной поэмы «Конец Сатаны»)..118
Могущество, равное добру 125
Жорж Санд (1804 -1876)
Чаттертон 129
Альфред де Мюссе (1810-1857)
Венеция 130
Виктор Лапрад (1812-1883)
Антей 133
Жозеф Отран (1813-1877)
Океаниды 135
Огюст Лакоссад (1815-1897)
Тень Адамастора 139
Шарль Мари Рене Леконт де Лиль (1818-1894)
Из «Античных стихотворений»
Растерзание Пенфея 142
Клития 143
Из «Варварских стихотворений»
Голова графа 146
Луи Буйе (1822-1869)
Античный этюд 149

222 Французская поэзия XV-XIX веков
Луи Менар (1822-1901)
Эмпедокл 151
Эллада 153
Эринии 156
Пантеон 157
Теодор де Банвиль (1823-1891)
Кариатиды 159
Иродиада 161
Пентесилея 161
Жюль Верн (1828-1905)
Вечерний звон 164
Тишина в церкви 164
«Когда придет зима...» 165
К Морфию 165
Петух 166
Эммануэль Раймон де Борелли (1837-1906)
Триумф 168
Почести 168
Там внизу 169
Жорж Лафенестр (1837-1919)
Набросок (на незавершенную статую Микеланджело) 170
Огюст Вилье де Лиль-Адан (1838-1889)
Индийская молитва 173
Бутылка испанского вина 174
Леон Дьеркс (1838-1912)
Фея Амонда 175
Поль Верлен (1844-1896)
И bacio 177
Парижский ноктюрн 177
Климене 181
На санках 181

Перевод Александра Триандафилиди 223
Святой Грааль 184
Свидание 185
Тристан Корбьер (1845-1875)
Ренегат 187
Цветок зла 188
Морис Роллина (1846-1903)
Из цикла «Десятистишия»
«О муза, ты куда, не слушаешь узды!» 189
Из книги «По вересковым пустошам»
Фантом Урсулы 189
Из книги «Неврозы»
Кошмар аскета 190
Баллада крашеных лодок 191
Корова и бык 192
Из книги «Бездна»
Мысль 196
Габриэль Викер (1848 -1900)
Баллада о брате Панусии 200
Робер Каз (1853-1886)
Летнее утро 202
Ель 203
Осенние сонеты (I-III) 206
Артюр Рембо (1854-1891)
Бедняки в церкви 209
Воспоминание 210
Лоран Тайад (1854-1919)
В музее Лувра 213
Сен-Поль-Ру (1861-1940)
Лазарь 214

Адонис
Французская поэзия XV-XIX вв.
Перевод Александра Триандафилиди
Технический редактор А. Ильина
Корректор Н. Федотова
Подписано в печать 11.12.17. Формат 60x90/16
Бумага офсетная. Печать цифровая. Печ. л. 7
Издательство «Водолей»
127254, г. Москва, ул. Гончарова, 17-А, кор. 2, к. 23
Официальный сайт: http://www.vodoleybooks.ru
E-mail: info@vodoleybooks.ru
Отпечатано: Публичное акционерное общество
«Т8 Издательские Технологии»
109316 Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5
Тел.: 8 (499) 322-38-30
Θ
9И785917И63401 2