1958
ЛИТЕРАТУРНО - ХУДОЖЕСТВЕНН ЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
АЛЬМАНАХ
ОРГКОМИТЕТА СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ
РСФСР
СОДЕРЖАНИЕ
ПОЭЗИЯ
АЛЕКСАНДР АВДЕЕНКО. Я люблю. Роман. (Но-
вые главы ). Рис. И. Пчелко.................
ЕЛЕНА КА РАЛ И НА. В поисках радости. Рассказ.
Рис. В. Медведева.......................
ЮРИЙ ТОМИН. Ферзь. Рассказ. Рис. Г. Туры-
лева ......................................
ЕВГЕНИЙ ПЕРМЯК. Три уральские сказки. Рис.
А. Орлова......................... . . . .

ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА»
МОСКВА
з
139
169
176
АНАТОЛИЙ ЛЕВУШКИН. Листопад s . . . .	185
ИВАН КУЧИН. Хлеб..........................188
ВЛАДИМИР АВТОНОМОВ. Заволжская тайга. . .	189
СЕМЕН ГОРДЕЕВ. Граница............... . ISO
АЛЕКСАНДР ЛЮКИН. На всю семью............ 190
Рисунки к стихам И. Погожева
ВАДИМ САФОНОВ. Путешествие в чужую жизнь.
(Окончание). Рис. И. Старосельсксго . •	191
А. В. КОКОРИН. Из альбома художника. Зари-
совки по Италии.
САВВА КОЖЕВНИКОВ. Ночь под Новый год.
Рассказ. Рис. И. Ушакова . . . * * .•	255
ОЧЕРКИ НАШИХ ДНЕЙ
fl БОН ИД ИВАНОВ. Как уходит и возвращается
слава. (Из записок журналиста) , А А л
НАУКА И ТЕХНИКА
ОЛЕГ ПИСАРЖЕВСКИЙ. Властительница дум.
(Заметки публициста)....................
ВИКТОР ПЕКЕЛИС. Мир близкого будущего , .
АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ. То, о чем не пишут. (За-
метки адвоката) . . ....................
ВОСПОМИНАНИЯ И ВСТРЕЧИ
Б. КИСЕЛЕВ. Рассказ о Куприне...........
НОВОСТИ МЕСТНОЙ жизни
Г. ПОСПЕЛОВ. Новосибирск сегодня . ; з .
Н. РАСТРЕП ИН. Университет культуры в селе
Панском ................................
Г. ЛЕШУКОВ. Полуторавековая жизнь фабрики
П. РЕБ РИН. Начало большого дела ....
И. АНТОНОВ. Когда за дело берутся женщины
ИЗ ПОЧТЫ «НАШЕГО СОВРЕМЕННИКА»
Письма читателей................  .	• .
263
310
339
349
366
373
374
375
376
378
380

A. AB4EEH КО
Прищурившись, Никанор смотрел на темную дощечку с изо-
бражением девы Марии (ее купили артельно, в складчину, на
ярмарке), тыкал себя в лоб, плечи, живот одубевшими паль-
цами и шептал молитву:
— Дева Мария, матерь божья, пошли ты мне и моему Остапу добру
людску долю. Пошли, матерь божья, Не поскупись, не пожалей. Всю
жизнь мы обездолены, всю жизнь бедствуем, дай нам вволю поесть
хлеба с солью. Прояви свою небесну щедроту, матерь божья! Кому ж, як
не тебе, проявить ее?!
Много еще слов теснилось в душе Никанора, но он оборвал молитву.
Хватит! Пора на работу.
С двухэтажных нар один за другим уже поднимаются мускулистые
угрюмые забойщики, веселые отчаянные коногоны, пепельнолицые мол-
чаливые уборщики породы, чистотелые крепильщики — кто-то шумно зе-
вает, кто-то слезно жалуется, что у него украли сапоги, кто-то просит
опохмелиться, кто-то хрипло вопит: «Где портянки? Гады, кто прикарма-
нил портянки?».
Никанор натянул на себя пропитанную потом и угольной пылью,
латанную-перелатанную шахтерку, перебросил через плечо кожаную сум-
ку — набор остроотточенных зубьев звякнул о железную флягу с водой.
Вытащив из-под нар обушок, он теплыми пальцами любовно провел по
отполированной мозолистыми ладонями поверхности черенка.
Известный роман А. Авдеенко «Я люблю» был опубликован впервые А. М. Горьким
в альманахе «Год XVI» — ныне «Наш современник» — и позднее выдержал большое
количество отечественных и зарубежных изданий. Ныне автор подготовил его к новому
изданию, написав заново много глав, которые^мы и предлагаем вниманию читателей.
4
Я ЛЮБЛЮ
Балаган только еще просыпался, еще стонал гудок, а Никанор уже
был готов. Он вынул из-под матраца завернутый в тряпку ломоть хле-
ба, подбросил его на ладони и, немного подумав, разделил пополам.
Одну половину опустил в сумку, а другую снова положил под матрац.
Уже шагнув к двери, передумал, вернулся к нарам, вынул из-под тюфя-
ка хлеб, спрятал его в сумку и тихо произнес:
— Утащат, окаянные.
Поправляя сумку и глотая обмятые хлебные крошки, Никанор заме-
тил, что место на верхних нарах, где спал его сын Остап, пусто. Погла-
живая бороду, Никанор с гордостью подумал: «До гудка побежал, ста-
рается! Так, Остап, так!»
В шахту шел быстро, размахивая обушком, не оглядываясь, обгоняя
товарищей, на ходу здоровался с ними — спешил занять первое место у
ствола.
Когда дежурный подал сигнал спускать клеть с людьми, Никанор
протянул руки ко входу и не пустил впереди себя никого из шахтеров.
Он занял крайнее место, рассчитывая выйти первым, когда опустится
клеть.
Забойщик Коваль, толкая товарищей, ехидно спросил Никанора:
— Дед, а вот, скажем, ты вытянешь ноги, жадность кому по наслед-
ству или в приданое останется?
Молчит Никанор, лишь густыми бровями шевелит да обушком скре-
бет железную клеть. Смотрит Никанор, как убегают от него схваченные
дубовой крепью тесные стены шахтного колодца, и думает о том, какой
сегодня забой дадут ему десятники. «Хоть бы помягче, поласковей по-
пался уголечек. Вагончиков двадцать бы выгнать».
Все медленнее и медленнее убегают стены колодца, вот уже отчет-
ливо видны вспотевшие дубовые реи, по которым скользит клеть.
Чувствуется запах гниющего дерева и никогда не просыхающей зем-
ли. Никано-р поднялся, закрыл широкой спиной проход и выбросил вперед
ногу. И только клеть стукнулась о раму, он уже выскочил и побежал по
скользким плитам шахтного двора в нарядную.
Получив наряд, Никанор помчался на свой участок Березовый. Да-
леко он, у черта на куличках, пока доберешься к забою, с ног до головы
потом обольешься, но зато там уголек мягкий. Сговорчивый уголек, хо-
рошо можно заработать! Правда, там и порода не больно крепка, —
берегись да берегись, чтоб сизая глыба не вырвалась из кровли, чтоб
не раздавило тысячепудовой лавиной, не засыпало на веки вечные. «Ни-
чего, уберегусь!». Другим, у кого душа жидковата, работать на Березо-
вом страшно, а Никанору любая опасность нипочем. Глаза велики толь-
ко у страха.
Боясь потерять дорогие минуты, Никанор сокращал дорогу: отказав-
шись от удобных штреков, карабкался, полз с лампой в зубах, с обуш-
ком за поясом на крестце, потом бежал, опускался на подшитом кожей
заду вентиляционными ходками, опасными уклонами, закрещенными
бремсбергами—черная глыбастая тень то скользила впереди, то следовала
по его пятам, то шагала великаньими шагами сбоку.
Взмокший, тяжело дыша, он добрался до Березового. На откаточ-
ном штреке ни единого огонька. Тишина. Первым пришел. И сегодня
первым!
Крепкими литыми зубами взял железный крючок лампы, опустился
на четвереньки и, с трудом протиснув свои костистые плечи в рваную
5
А. АВДЕЕНКО
щель, пробитую между подошвой и кровлей, пополз к забою. Вот и уго-
лек — черный-черный, с жирным стеклянным блеском, в прозрачных
каплях росы.
Никанор вставил стальной зубок в гнездо обушка, разделся до поя-
са, плюнул на ладони, крякнул:
— Ну, с богом!.. — И тут же, усмехнувшись в бороду, добавил: —
На бога надейся, а сам не плошай!
Размахнувшись, обрушился на пласт. Падала, ломалась на глыбы,
крошилась веками нерушимая угольная стена. Заклубился в забое пыль-
ный туман, заблестели, будто намазанные маслом, спина и грудь забой-
щика, а его золотая голова и борода стали черными, как у цыгана.
Прошел, может быть, час, а то и два, пока Никанор оторвался от
пласта, перевел дыхание, согнал ребром ладони со лба ручьистый пот.
Сидя на корточках, держа теплый обушок на коленях, он смотрел на кучу
добытого угля и ухмылялся в бороду: «Вот так, Никанор! Вдалбливай, як
сегодня, и ты, и твоя жинка, и твой сын, и внук не будут голодовать».
Остап работал на металлургическом заводе. До вчерашнего дня он
был чернорабочим, получал за двенадцатичасовую упряжку сорок —
пятьдесят копеек. В месяц выколачивал десять—двенадцать целковых, не
больше. Рублей пять проживал, остальные отдавал отцу, и тот, вместе
со своим заработком, посылал их семье, в приазовскую деревню.
С сегодняшнего дня рабочая упряжка Остапа станет дороже копеек
на двадцать пять, а то и на все тридцать. Вчера был чернорабочий, а
сегодня...
Вчера вечером случилось то, о чем Остап мечтал целый год. После
работы, когда седой кассир в оловянных очках сунул ему месячную по-
лучку, он подошел к высокому и тонкошеему десятнику Бутылочкину и
робко попросил:
— Микола Николаич, тяжко жить без товарищей. Может, не отка-
жете составить компанию?
Десятник погладил горбатый кадык и важно, баском, ответил:
— Времени, дорогой, не имею. Тесно живу, золотой, не могу-с.
— Микола Николаич, будь ласка! — молил Остап, чувствуя, как
холодеют ноги от того, что вот-вот рухнут все его мечты.
— Нет, золотой, никак, никак не могу-с...
— Мы недалеко... — Остап понизил голос. — Я ж не поскупился,
заказал угощение в трактире, будет и водка, и пиво, и закусочка отбор-
на. На пять целковых заказал.
— Нет, не могу-с, времени не имею. Вот разве только на полчасика...
Обнадеженный Остап наступал, смелее шептал в ухо десятнику:
— И подарочек есть для вас, Микола Николаич.
Десятник легонько отстранил Остапа и сказал с достоинством:
— Вот пристал, не отвяжешься. Хоть и не могу, ей-богу, не могу-с,
но так и быть — пойдем. Это только ради тебя, золотой. — Бутылочкин
беспокойно оглянулся. — Ну, ты иди, а я потом догоню. Иди, готовься!
Встретились они в питейном заведении Аганесова, за ситцевой зана-
веской, разделявшей «кабинеты».
На столе тускло зеленели пивные бутылки. Приманчиво колыхалась
в пузатом графинчике водка. На жестяном блюде пламенела куча теп-
лых раков — они как будто ползли к тарелкам с огурцами, мясом, са-
6
Я ЛЮБЛЮ
лом, студнем, солянкой. В кружках кипела пивная пена. За перегороди
кой стонала гармонь. В обоях шуршали тараканы.
У Остапа кружилась голова не то от вида не пробованных никогда
обильных и жирных закусок, не то от того, что приготовился сказать
десятнику.
«Нет, не теперь, — думал Остап. — Нехай человек охмелеет, весе-
лости хватит, тогда и выложу».
И снова кипела пена в кружках, лилась водка, крякал от удоволь-
ствия десятник. Остап угодливо смотрел в рот Бутылочкину. И когда
тот, высосав очередной стакан водки, облизывал губы, Остап подносил
ему наколотый на вилку кружочек огурца, рвал рачьи клешни.
— Закусите, Микола Николаич, будь ласка!
Десятник закусывал, а Остап смотрел на него и жалел, что так мно-
го хорошей пищи будет съедено зараз.
Десятник двигал челюстями, пил, гладил горбатый кадык и все боль-
ше хмелел. Сытый и пьяный, пожелал музыки и песен.
— Попроси, родной, чтоб сыграли «Чаечку».
Остап дал гармонисту двугривенный. Ярко расписанные мехи гар-
моники выговаривали, пели о том, как вспыхнуло утро, как над озером
пролетала чайка и как ее ранил охотник безвестный. Бутылочкин пере-
стал есть и пить, расчувствовался:
— Красиво, сволочь, играет, душу рвет!
«Вот теперь и надо дело делать, — подумал Остап. — В самый раз.
Он сейчас добрее доброго».
Достал из-под стола пакет, сорвал веревку, развернул синюю сахар-
ную бумагу. Радугой вспыхнули платки бухарского шелка. Рядом с
платками — две пары сандалий из желтой кожи, табак, папиросы, же-
стяная коробка настоящего душистого чая фабрики Высоцкого. Остап
тихонько погладил шелк, подумал: «Целый год своей Горпине, Грушеньке
сберегал... И сандалы своему сыну, Кузьме, а отдаю чужому...»
На минуту прикрыл глаза от жалости. Скомкал подарки и почти
бросил в лицо десятнику. Но сказал ласково, просяще:
— Микола Николаич, хозяйке вашей дарю... деткам. Не откажите!
Бутылочкин, набивая карманы подарками, милостиво кивал головой.
— Не откажу, дорогой, не откажу.
— Микола Николаич, я хочу вам сказать... — заикался Остап.
— Говори, родной, говори!
— В ваших руках моя судьба...
— И не только твоя, дорогой. Двестц человек на заводе считают
меня за своего благодетеля-с. Двести! А почему? Всех люблю, за всех
болит сердце, слезами наливается, если что не так. Постой, ты что-то хо-
тел сказать? Говори!
Десятник положил руку на плечо Остапа, ласково сощурился, ждал.
— Микола Николаич, я хочу сказать... Обрыдло хомут чернорабо-
чего таскать, прохвессию б какую-нибудь заводскую... хоть чугунщиком
на доменной печке.
Рука Бутылочкина покинула плечо Остапа, верхняя губа, едва при-
крытая жиденькими висячими усами, зло дернулась кверху, обнажая
крупные белые зубы.
— За пять целковых профессию хочешь раздобыть? — спросил он.
Голос был чужой, враждебный.
— Я прибавлю, если мало, — испугался Остап.
7
А. АВДЕЕНКО
— Ну, если так...
— Еще пятерку прибавлю.
Десятник молчал. Синие дряблые веки прикрывали глаза.
— Мало? — изумился Остап. — Десять карбованцев!.. Пять на-
личными, пять на угощение. И подарочек еще в придачу.
Бутылочкин открыл глаза, в упор, трезво посмотрел на Остапа:
— Кто хочет получить заводскую профессию, тот и двадцать целко-
вых не пожалеет.
— Побойтесь бога, Микола Николаич!
— Боюсь, дорогой, боюсь... мог бы и все сорок потребовать.
— Нет у меня такой наличности, господин десятник,— угрюмо от-
ветил Остап.
— А кто сказал, что я не могу подождать до второй получки?
— Подождете? — обрадовался Остап. — Правда?
— А то как же! Подожду, дорогой, подожду, не сомневайся.
— Спасибо, Микола Николаич! Наличные зараз дать, или...
— Сейчас, сейчас!
Остап достал пятерку, бережно завернутую в темный платок, отдал
десятнику.
— Так вы ж побеспокойтесь, Микола... продвиньте в чугунщики.
— Не тревожься. Устрою. Не долго в чугунщиках продержу тебя,
дорогой. Подниму в горновые. Я все могу-с. Не веришь? Ты не смотри,
что я такой... молодой, зато ранний. Тебе сколько лет?
— Двадцать пять недавно стукнуло...
— Одногодки мы с тобой, видишь, а я уже десятник. Как, отчего и
почему? — Бутылочкин постучал кулаком по черепу. — Умственность
господскую имею, глаз инженерный, голос начальственный. Вот потому
и ценят меня французы-управляющие. Уразумей это, дорогой, и держись
за меня обеими ручищами — в люди выйдешь.
Остап глубоко вздохнул, махнул рукой.
— В какие там люди, Микола Николаич!.. Мне бы хоть в чугунщи-
ки попасть. Понимаете — в чугунщики!..
— Попадешь, дорогой. Завтра же будешь работать чугунщиком.
Приходи на работу пораньше, до гудка — я за тебя поручусь перед обер-
мастером и инженером.
— Завтра?.. Спасибо, Микола Николаич!
Остап потянулся к руке Бутылочкина, хотел приложиться к ней губа-
ми, но тот брезгливо отдернул, рассмеялся:
— Ты что, дорогой, за попа Ивана меня принял? Давай лучше выпьем
остатки.— Десятник поднял над головой стакан, подмигнул:—За ваше
здоровье, господин чугунщик!
Остап осторожно, чтоб подзадорить десятника, сказал:
— Не кажи «гоп», пока не перескочишь.
— Не обижай ты меня, Хома неверующий! Бутылочкин — хозяин
своего слова! Слышишь? Хозяин!
— Слышу» Микола Николаич.
Остап уже мог покинуть кабак. Дело сделано. Дороговато, правда,
обошлось, но разве счастье дешево дается? Почти не пил, а охмелел. Ра-
дость распирает его. Ему не сидится на месте. Кивком головы, как настоя-
щий гуляка, подозвал полового.
Тот явился, помахивая салфеткой, будто отгоняя мух. Остап достал
пятерку, бросил на тарелку.
8
Я ЛЮБЛЮ
— Получай! Бери, не жалею. Нисколечко. Пропил пятерку, а зарабо-
таю десятку. Я теперь не чернорабочий, а чугунщик. Понял, брат?
Уже на улице, расставшись с десятником, трезвея, Остап подумал:
«Надо было с тарелок куски собрать, на весь день бы хватило».
Позванивая медью, оставшейся от получки, он пошел в балаган, ук-
радкой залез на верхние нары и закрылся с головой дерюгой. Притворил-
ся спящим.
Обнаружив сына на нарах, Никанор попытался разбудить его, но тот
только пьяно мычал.
— Ишь, як тебя развезло дурня! — сокрушался Никанор.— Выпил на
полушку, а охмелел на карбованец.
Никанор ворчал на сына добродушно, больше для порядка. В душе
он совсем не гневался на Остапа. Как не выпить рабочему человеку в по-
лучку? Пей, да получки не пропивай. Не пропьет Остап. Он бережливый.
Копейку на семечки не истратит. Сегодняшнюю получку, наверное, так
далеко упрятал, что и сам не скоро найдет, а жулики и подавно.
Прикрыл сына дерюгой и полез на свое место.
Остап не спал, думал, что завтра скажет отцу, когда тот потребует
получку.
Утром, когда в казарме было еще темно, вскочил и убежал на завод.
Сушь... •
Небо над Приазовьем высокое, без синевы, почти белое — выгорев-
шее небо пустыни и на нем от зари до зари пылает раскаленное солнце.
Выгорела земля, стеклянно трескается от неутоляемой жажды.
Сушь...
Обнажились русла степных речушек. Высохли до дна криницы.
Пропала вода в колодцах. Ушло от берегов Азовское море, покрылось на
мелководье густой зеленой тиной, протухло.
День и ночь с востока полыхал суховей. Он гнал по чумацким шля-
хам пыль, он принес из дальних краев неисчислимые вороньи стаи и они
кружились над приазовскими степями и глухо, тоскливо кричали.
Сушь...
Вороны садились на золоченые кресты церквей. Черными тучами
носились над колокольней, хлопали крыльями и кричали голодно и
просяще.
Люди поблекшими губами шептали молитву, испуганно крестились.
— Не к добру этот вороний грай, не к добру!..
Сушь...
Тихо было вечерами в когда-то песенных, веселых приазовских ху-
торах. Не зажигались огни. Пыль покрывала мехи гармоник. Лишь ветер
не утихал. Он носился по вымершим улицам, шелестел в сухих, как порох,
ободранных камышовых и соломенных крышах.
Люди крестились и говорили:
— Не дай бог огонь, погорим, как свечка.
Ветер, нагретый в астраханских пустынях, зацеловал молодые, вы-
бившиеся к жизни стрелки колосившихся хлебов, высосал по капле жизнь,
иссушил хлебные корни. Даже целина сморщилась, стянулась незатоптан-
ная ее грудь, раскололась и голодно зевает сухими трещинами, похожими
на раны. Страх напал на землю, на птицу, на человека.
9
А. АВДЕЕНКО
...Как только Никанор пришел с работы, ему подали письмо*. Понял
сразу—из дома. Дрогнули руки, почувствовал неладное. Не умывшись,
подошел к лампе, присел на табурет и со страхом разорвал конверт.
Какой-то деревенский грамотей, со слов жены Марины, писал, что
плохи, очень плохи дела: сдохла некормленная корова, внук Кузьма от
голода еле держится на ногах, а Горпина, поденно батрачившая на хуто-
рах, не может найти работы даже за кусок хлеба. «Дорогой Никанорушка,
не дай ты нам отдать богу душу, забери к себе...»
Прочитал Никанор письмо и злобно, подняв к небу бороду, вы-
ругался:
— Эх, ты, святая дева Мария, так тебя перетак!.. Где ж твое мило-
сердие божие? Где ж твоя милость? Одна была животина и на ту подня-
ла свою щедру руку. И ты, боже... Вот так праведный! Тыщи людей
сорвал с родного корня, пустил по миру...
Крепильщик Дружко, кудрявый, румянощекий, уже хмельной, стоял
перед Никанором и насмешливо скалил зубы:
— Что горюешь, бородач? Мало уголька ковырнул? Или трезвость
в тягость? Если так, пойдем выпьем. Угощаю...
Никанор оттолкнул крепильщика, отвернулся — гусь свинье не то-
варищ.
Пришел с работы Остап. Увидев убитого горем отца, робко спросил:
— Батя, шо случилось? Чего вы такой сумный?
— Пропала наша однорогая. Вовеки не нажить нам теперь коровы.
Никанор поднял голову и сказал тихо, самому себе, смотря покрас-
невшими глазами на моргающую лампу:
— Значит, на всю жизнь заказано рубать уголь, а не хозяйствовать...
Схватил бороду, стиснул ее ладонями, процедил сквозь зубы:
— Ничего*!.. Будем рубать.
Повернулся к Остапу, сказал:
— Давай получку! — И тише, по-отцовски доверительно: — Наши
скоро приедут, письмо вот прислали. Так шо надо всяку копейку к мозо-
лям покрепче прижимать.
Остап, пораженный новостью, не посмел сказать правды, про-
мычал:
— Гроши там, под подушкой...— Проворно полез на верхние нары,
долго перетряхивал дерюги, подушку, стучал по доскам, искал то, чего не
терял.
А в углу, под богородицей, полным голосом заливалась тальянка. Ей
нестройно подпевали пьяные голоса, дзенькали бутылки, плакала струна
балалайки.
Никанор потерял терпение. Полез к сыну и увидел перепуганное на-
смерть лицо Остапа — белое, обсыпанное свинцовыми каплями пота.
Даже уши побелели. А на виске набухла синяя толстая жила.
— Кажись, нема грошей, нема... — губы Остапа еле-еле шевели-
лись, и пальцы сухо, как костяные, стучали по доскам нар.
Никанор осторожно взял руку Остапа выше локтя, сжал ее и спросил:
— Где гроши?.. Прогулял с шлюхами? Пропил?
— Не пил, батя, не гулял, — захлебываясь, бормотал Остап. Надо
врать и врать. Нельзя говорить правду. Убьет отец, если узнает, что все
десять рублей отдал Бутылочкину.
— Брешешь, собака! — заорал Никанор. — Куда, сволочуга, потра-
тил деньги? Говори, ну! — Почувствовал, как подкатывает к горлу хмель-
10
Я ЛЮБЛЮ
ная злость, как забилось от больной радости сердце: вот он, нашелся тот,
на кого можно выхлестнуть всю тяжесть тоски и злобы.
Остап закрыл ладонью нос, губы, забыл свои двадцать пять лет. Оп-
равдывался, как мальчишка:
— Батя, вот крест, ей-богу, деньги были здесь. Я положил их вот
сюда и накрыл подушкой. Наверно, украли.
Никанор, не выпуская локтя, на котором треснул рукав, схватил
Остапа за воротник, спрыгнул с нар и стащил сына на пол. Придавив ко-
леном ему грудь, он еще раз спросил:
— Где гроши?
— Украли, ей-богу, украли, батя...
И тогда замелькал кулак рыжего Никанора. Завыл, как бык перед
убоем, истязаемый Остап. Перекричал страдания тальянки, вой песни.
Пьяные шахтеры и металлисты плотным кольцом окружили отца и
сына, зубоскалили:
— Ребята, гляди, рыжий Никанор пьян! Вот диковина!
— Дядь, двинь ему в зубы. В зубы, дядь! Он охать перестанет.
— Остап, лягни в затылок рыжего, перекинь через голову...
— Разнимите! Что вы стравливаете, как собак? — Одинокий голос
задавили, смяли, и он заглох где-то в задних рядах.
Никанор перевел дух, наклонился к тихо охавшему сыну и еще раз
спросил:
— Где грбши?..
Остап облизал распухшие губы, ска-
зал:
— Десятнику... шоб... прохвессию.
Никанор остолбенел. Хмурился, мол-
чал, мучительно соображая. Кулаки мед-
ленно разжимались, уходила из сердца
злость.
— Прохвессия! Прохвессия!.. — шеп-
тал он и все ниже склонялся над сыном.
Остап вытер рукавом окровавленные
скулы. Глохли боль и обида.
А Никанор, уже поднимая голову сы-
на, мозолистой ладонью вытирал его во-
лосы и говорил растерянно, виновато:
— Так бы и сказал давно. Вот ду-
рень, вот голова!
ни приехали, когда почти все обитатели балагана были на
работе. Кто-то указал им место на нарах, где спали Ни-
канор и Остап.
До сумерек сидели на узлах, в которых поместилось
все их имущество, ни с кем не разговаривая, не раздеваясь. Черноглазая
Горпина; закутанная в темный платок, в ватной кофте, в порыжевших
11
А. АВДЕЕНКО
стоптанных сапогах, с уже увядающим лицом, не отрывала взгляда от
дверей. Прошел второй час, третий, четвертый, а она жует черствый хлеб,
смотрит то на одну дверь, то на другую и ждет, ждет... И чем ближе к
вечеру, тем чернее, глубже становились ее глаза, чаще вздрагивали губы.
Седеющая, морщинистая Марина не томилась ожиданием. Подперев
коричневой рукой голову, озиралась вокруг и зябко передергивала пле-
чами. Казарма!.. Балаган!.. Закопченный сырой потолок, перекрещен-
ный балками. Каменные стены. Пол кирпичный, в выбо-инах, почернел от
натасканной грязи, заплеван окурками, подсолнечной шелухой. Нары
двухэтажные, человек на полтораста, а доски на них неструганные, рас-
сохлись, кишат клопами. В маленькие оконца едва пробивается свет.
Толстая веревка протянута из угла в угол, через весь балаган, и на ней
висят драные рубахи, портянки, лапти, какие-то лохмотья. Посредине ба-
лагана на столбах, врытых прямо в землю, длинная плаха — стол. Около
него две, тоже врытые в землю, длинные скамейки.
Затхлой сыростью тянет из каждого угла.
Бедна была Марина, не в хоромах родилась и выросла, а такой бед-
ности все-таки еще не видела. Конюшня это, скотский загон, а не чело-
веческое жилье. И здесь они должны жить?
Любит Марина белую, будто из снега вырубленную, украинскую ха-
ту, а будет дневать и ночевать в сырой могиле. Любит синие цветы-ва-
сильки, наведенные на стенах, а будет с зари до зари смотреть на дикий
камень. Любит прохладный чистый глиняный пол, смазанный ровно, без
бугорка и морщинки, как зеркало, а будет ходить по выщербленным кир-
пичам. Любит пышащую жаром, вытопленную кизяками печь, а суждено
варить борщ вон на той цыганской жаровне. Любит вишню в цвету под
окном хаты, а из окна балагана, вросшего в землю, виден только верх
шахтной трубы. Любит криницу с прозрачной до дна водой, а будет пить
вон из той кружки, прикованной цепью к железному баку. Любит аиста,
хлопочущего в своем гнезде, в зеленых ветвях тополя, любит запах ко-
ровьего навоза, любит звук молочной струи, бьющей в жестяной подой-
ник — и все это должна навсегда позабыть. Да разве забудешь? Разве
расстанешься с мечтой? Сорок лет мечтала Марина о своей собственной,
белостенной, с васильками хате, о своем хозяйстве, о полных закромах
золотого зерна, о тех долгих зимних вечерах, когда можно сидеть у горя-
чей печки за прялкой или сбивать масло из сметаны, собранной от бога-
того удоя собственных коров.
Тоска о несбывшемся больно сжимает сердце Марины, она закрывает
глаза, чтоб не хлынули слезы.
Лишь Кузьма, глазастый, худой, босоногий, обгоревший до черноты
хлопчик, не горевал. Бегал по балагану из конца в конец, хлопая дверьми,
именуемыми «Здравствуй» и «Прощай», лазил по пустым нарам, пытался
найти под отцовским матрацем те подарки, о которых сообщалось в
письме.
Один из шахтеров дал ему большой кусок хлеба. Кузьма примчался
к бабушке и матери, похвастался, разделил кусок на три части. Мать на-
отрез отказалась от своей доли, а бабушка Марина ела чужой хлеб и
плакала.
Поздно вечером, когда в балагане зажгли коптилки и лампу, явились
долгожданные. Мимоходом обнявшись с матерью, Остап бросился к жене,
сорвал с нее платок. Рассыпались длинные и густые волосы. Горпина
крутнула шеей, и черная грива, взметнувшись, покорно легла на плечи
П
Я ЛЮБЛЮ
Легонько оттолкнула мужа. Оттолкнув, сейчас же потянулась к нему, за-
смеялась. Засмеялась так, что все, кто был в казарме, посмотрели на нее.
Помолодела, расцвела.
Держа руку Горпины, Остап смотрел на ее пухлые, по-девичьи све-
жие, ярко-красные губы и шептал:
— Здорово, Грушенька! Здравствуй. Приехала, значит? Уж я так
соскучился по тебе, так ждал...
Никанор стоял у порога казармы в рваной шахтерке, с обушком за
поясом, в набрякших сыростью лаптях, чумазый от угольной пыли, и хму-
ро смотрел на сына и невестку. Увидели друг друга и обо всем на свете
забыли. Ничего, скоро вспомнят, что человек нуждается и в крыше, и в
хлебе, и в соли, и в работе.
Маленькая, сухонькая, неприметная, /Ларина тихонько сидела на узле
с вещами, терпеливо ждала мужа.
Медленно, тяжко ступая, оставляя на кирпичном полу сырые следы
лаптей, Никанор направился к нарам. Губы спрятаны в бороде и усах.
Брови насуплены. Очи темные, грозные. Подошел, бросил на нары сумку
с пустой флягой и железными зубками.
Горпина и Остап виновато отстранились друг от друга, чинно опусти-
ли руки.
— Здравствуйте, тато! — бойко проговорила Горпина и улыбну-
лась. — Приехали вот... насовсем.
Марина кротко, снизу вверх посмотрела на мужа, и ее давно бескров-
ные, выцветшие губы прошептали:
— Доброго тебе здоровья, Никанор!
Он молча, скупым кивком головы поздоровался с родными, пнул
мокрым веревочным лаптем мягкий узел, на котором сидела жена, усмех-
нулся:
— Ну, старая, значит, все свое хозяйство в одно рядно собрала!
Марина всхлипнула, но сейчас же притихла под недобрым, власт-
ным взглядом Никанора.
Подбежал чернявый, как жук — весь в мать — Кузьма, бесстрашно
прижался к коленям Никанора. Один только он, по малолетству, навер-
ное, не боялся грозного деда. Никанор подхватил внука на руки, под-
бросил высоко, пощекотал бородой, всего измазал угольной пылью. Ма-
лыш весело смеялся.
Глядя на сына и свекра, разрумянившаяся Горпина радостно, до
слез, улыбалась. Не отставал от жены и Остап — его скуластое, покры-
тое рыжеватой щетиной лицо сияло, как новый, только что отчеканенный
пятак. И только одна Марина не хотела прогонять со своего морщини-
стого лица тревожную озабоченность, не расставалась с горькими думами.
Смыв с себя угольную пыль, дед сел рядом с женой, положил осто-
рожно кулак на ее колено, насильственно улыбнулся, сказал:
— Ну, старая, так-то, значит: начали новую жизнь.
Марина прислонилась к Никанорову плечу и тихо, бесслезно за-
плакала.
Теперь он не помешает. Пусть выплачется.
...Отгородился дед со своим потомством в дальнем углу ситцевой
занавеской. На рассвете Никанор и Остап уходили на работу. А Горпи-
не и Марине весь холостяцкий балаган — шахтеры и металлисты — сно-
13
А. АВДЕЕНКО
сил портки и рубашки на стирку. Женщины горбились с утра до вечера,
брались за любую работу. Ловко и умело, с песней, прибауткой, а часто
и с шуткой мыли и чистили балаган, обливали кипятком дощатые нары,
белили каменные стены, настежь распахивали двери «Здравствуй» и
«Прощай» — проветривали, выгоняя из балагана застарелый дух шах-
терских лохмотьев и лаптей.
На вечерней заре, после гудка приходили Остап и Никанор. Садились
за дощатый стол ужинать всей семьей. После ужина сейчас же отправ-
лялись спать. Но сон долго не шел ни к старым, ни к молодым.
Остап, положив руку под голову, широко открыв глаза, тихо и
складно рассказывал жене, какая у них хорошая будет жизнь, когда он
станет горновым, а потом и мастером.
— Сорок, а то и пятьдесят карбованцев в месяц!.. Казенная хата...
Каждую получку откладывай на черный день. И детьми можно обзаве-
стись... не страшно.
Горпина, теплая, белолицая, с шелковыми волосами, темнеющими
на подушке, прижималась к Остапу, крепко обнимала его сильными мо-
лодыми руками и, посмеиваясь, шептала:
— Зря ты набиваешь себе цену на завтрашний день. Твоей жинке и
сегодня добре. Ни на шо не жалуюсь. Хояъ дюжину детей тебе нарожаю.
Остап слушал жену и улыбался.
Никанор и Марина лежали на нижних нарах, плечом к плечу, укры-
тые одним рядном, и тоже перешептывались.
— Сегодня упряжка была никудышная, — сокрушался Никанор,—
больше проел, чем заработал.
— А чего ж так? — осторожно, боясь не угодить мужу, спрашивала
Марина. — Опять штейгер виноват?
— Уголек крепкий — не угрызешь. Эх, гадал, шо заработаю добре,
до зимы выберусь из этой норы, а выходит... сиди тут, не рыпайся.
— Еще заработаешь, Никанор! Не житье нам тут.
— Да, не житье! — печально соглашался Никанор. — Пять годов
живу в этих каменных стенах и все, слава богу, никак не свыкнусь.
Душно тут, ни воздуху, ни простору нема.
/Марина добавляла со вздохом:
— То правда. На волю хочется. В свою хату. Хоть яку-нибудь ха-
тину построить!
— А гроши где взять? — трезвея, сердито перебивал Никаноо.
— Грбши?.. А может, хозяин подсобит?
Никанор долго молчал, скреб ногтями голые доски нар, сердито со-
пел в бороду.
Через несколько дней Никанор, Остап, Марина, Горпина и Кузьма
вошли в кабинет немца Брутта, долго и старательно закрывая за со-
бой высокие двери. Никанор усердно стирал пыль с хозяйского стола,
беспричинно щипал овчину шапчонки и выкладывал слова-желания, на-
думанные в бессонные ночи в отгороженном занавеской углу холостяц-
кого балагана:
— Карл Хранцевич, мы до вас всей семьей припадаем. Я без. греха
рбблю вам, так я покорнейше прошу приют какой-нибудь, хатину. Со-
всем с жинкою, сыном и внуком хочу до вас на шахту перебраться.
Карл Францевич приветливо пушил щетку усов, перегонял широки-
ми ноздрями душистый дым, улыбчиво щурил красные глаза и мягонь
ко отвечал:
14
Я ЛЮБЛЮ
— Нет квартиры! Земли мало, людей очень много. — Хотел доба-
вить что-то, но остановился, ждал...
«Нет квартиры»... Но почудилось Никанору в голосе немца обеща-
ние, следует его попросить хорошо, и он облагодетельствует. Ему это
ничего не будет стоить, а Никанору, его семье на всю жизнь радость.
Тошнота подступила к горлу Никанора. Он вспомнил голодное При-
азовье и, больше не раздумывая, качнулся, упал на колени, пополз по
блестящему паркету хозяйского кабинета:
— Карл Хранцевич, хоть халупу... без крыши, хоть одни камни!
Брутт подошел к Никанору, помог подняться и укоризненно сказал:
— Какой русский нищий! О, я имеет сердце! Мы помогай вам.
Никанор получил от хозяина разрешение занять кусок его земли на
Гнилых Оврагах и построить там землянку.
...И вот рыжий Никанор шагает окраиной поселка — широкоплечий,
прямой, с гордо поднятой головой. Идет он по краю оврага, и тень его
головы падает вниз, на откос. Руки крепко сжимают острую лопату. Но-
ги Никанор ставит широко, жадно. Смотрит только вперед. На сердце
цветет радость. Воскресенье на календаре, воскресенье и на сердце.
За Никанором следует Остап с широкой лопатой-грабаркой, согну-
тая Марина с узлом вещей и раздобревшая полногрудая невестка с
Кузьмой.
Гнилые Овраги — в конце длинных улиц городка-поселка, располо-
женного на холмах. По верху холмов просторно разбросались особняки,
сады французских, немецких и бельгийских инженеров, управляющих
шахтами, штейгеров, техников.
Ниже, на склоне — улица бухгалтеров, старших служащих. Еще
ниже живут конторщики и приказчики. А дальше — к самому овра-
гу, за высокими заборами с узорчатыми воротами, за кисейными зана-
весками ютятся древние поселенцы — шахтные десятники и все, кто хоро-
шо, умело угождал хозяевам, помогал наживать им капитал.
Дед пришел поздно. Не было ему места в городе.
...Брутт, немец, приехал в Россию с крохотным капитальцем. Купил
небольшую шахтенку, где уголь поднимали из-под земли конным воро-
том. Была шахтенка в самом конце поселка «Ямы». Называли ее Гни-
лая. В придачу Брутт получил замусоренные Гнилые Овраги. Одно
единственное дерево — старая верба — росло там. Да еще терновник.
За несколько лет поселок превратился в город. А маленький заво-
дишко — в самый крупный на юге России завод. Расширялись шахты,
рылись новые, и шахту немца, ставшую к этому времени одной из круп-
ных, перекрещенную в «Веру, Надежду, Любовь», прижали к самому
городу, к самому Гнилому Оврагу. Некуда Брутту развернуться. Все за-
нято, заселено. Пустуют только глиноземные места.
Задумал немец обжить Гнилые Овраги. А тут подвернулся дед —
и хозяин кинул ему щедрую милостыню: кусок земли и несколько де-
сятков горбылей.
Гиблое место. А рыжий забойщик Никанор идет верхом оврага, не
клонит головы, не отступается.
Выбрал он клочок земли напротив солнца, у подножия старой оди-
нокой вербы — веселое будет соседство. Отмерил ногами двадцать ква-
дратных аршин и, не давая затихать заботе, перекрестился, вбил четы-
ре костыля — на севере, западе, востоке, юге. Вот она, пришла долго-
жданная минута!.. Своя крыша будет над головой, своя! Дай тебе бог
15
А. АВДЕЕНКО
здоровья, добрый человек, Карл Хранцевич! Хоть и немец ты, хоть и
хозяин, а откликнулся на нужду шахтера.
Гордый и веселый, с лохматой головой и солнечным зайчиком в бо-
роде, Никанор повернулся к жене, сыну и невестке, озорно и властно
взмахнул богатырской рукой:
— Хрисьяне, попросим у бога благословения!
Сорвал чубатую овчинную шапку. Толкнул на колени Марину,
Остапа, невестку и сам стал. И четыре пары горячих губ жадно поцело-
вали землю, прошептали дружно:
— Господи, благослови!
Не почувствовали они жирной горечи глины и запаха падали —
начали рыть землянку.
Не работал лишь Кузьма. Радовался он, что его выпустили на волю.
До этого целые дни сидел в балагане. В пыльное окно видел только вы-
сокий бугор, по которому летали шахтные вагонетки.
А сейчас такой простор! Кузьма носится по склону оврага верхом
на палке, ловит бабочек. На дне оврага бежит черный тощий ручей, а
на откосах догнивают городские отбросы, мусор, ржавеет старое железо,
блестит на солнце битое стекло. Интересно там!
Кузьма пробирается на свалку. Его не останавливают. Все забыли
о нем.
Сколько всякой всячины раздобыл Кузьма в вонючих кучах! Души-
стый пузырек. Горлышко бутылки. Подкову. Пуговицу от солдатской
шинели. Вилку с белой костяной ручкой. Блюдце с отбитым краем. Оско-
лок зеркала. Набив карманы этим невиданным богатством, Кузьма про-
бирается дальше, в глубь оврага, — сквозь бурьян и кусты терновника.
В полумраке белеют обглоданные лошадиные ребра и сердито ворчат
собаки. Глаза их горят по-ночному.
Солнце стыдится сюда заглядывать. Жарким днем Кузьме стано-
вится холодно. Он поворачивается, бежит назад, к одинокой вербе, но
не может найти дороги, застрял в терновнике и кричит во весь голос:
— Мама!
Ему навстречу спешит перепуганная Горпина.
— Чего ты, дурень?1
Он обхватывает колени матери, дрожит, просится домой, в балаган,
там много людей, нет собак, светло, не страшно.
— Дом наш теперь здесь... под вербой. Иди, играй, не мешай!
Горпина вытирает сыну нос, дает доброго материнского шлепка под
зад, и Кузьма снова остается один. Играть ему не хочется. Он садится
под вербой, на кучу холодной свежей глины, внимательно смотрит на
отца и мать, деда и бабку, роющих яму, и на его смуглом чумазом ли-
чике появляется озабоченное, тревожно>е выражение. Какой же это дом?..
Кузьма сползает вниз, в яму, хватает деда за штанину, спрашивает:
— Дедушка, кому вы такую большую могилу копаете?
Никанор испуганно разогнулся, темными от гнева глазами, зады-
хаясь, посмотрел на хлопчика.
Кузьма стоял перед дедом, ждал ответа.
Никанор бросил лопату, размахнулся и каменной ладонью ударил
внука по губам.
— Замолчи, щенок!
Никогда не поднимал дед руку на Кузьму, часто, почти каждую по-
лучку баловал конфетой, пряником, а сейчас...
16
Я ЛЮБЛЮ
Рот Кузьмы обожгло что-то горячее и соленое, в голове зашумело,
овраг завертелся, как карусель. Мальчик упал на прохладное дно ямы,
заплакал.
Никто, даже мать не вступилась. И только вечером, у костра, когда
поели печеной картошки с солью, мать положила голову Кузьмы к себе
на колени, пожалела, приласкала:
— Дурнем ты у нас растешь, Кузька! Без дна и покрышки. Спи,
цыганенок, спи!..
Засыпая, Кузьма слышал, как скрежетали лопаты, как гулко пада-
ла на отвал сырая, тяжелая глина.
Не спят Никанор и Остап. Обогреются у костра, посмотрят на звез-
ды и опять роют и роют.
Выше поднялось небо. Побледнели звезды. На листьях вербы за-
блестела роса. На востоке, над черной тучей Батмановского леса ручей-
ком жидкого, расплавленного чугуна выступила заря.
— Шабаш на сегодня! — Никанор разогнулся, воткнул лопату в
вязкую глину и начал натягивать на свое большое, разгоряченное тело
холодную, отсыревшую на ночном воздухе шахтерку.
Вечером, придя с работы, помылся, поужинал и опять схватил ло-
пату.
Через три дня и три ночи вырыли яму, поставили стропила, накры-
ли их горбылями. Еще не хата, не землянка, но уже над головой есть
крыша. Неказистая пока, в шели видны звезды, но все-таки это своя
крыша. Завтра Остап и Никанор с помощью жен намесят глины, пере-
мешают с конским навозом и соломой, положат ее толстым слоем по-
верх горбылей. Ветер и солнце довершат их работу, сделают крышу же-
лезной — не размокнет она ни под дождем, ни под снегом. К воскресе-
нью, гляди, и дверь заскрипит на железных петлях. Еще неделя-другая
пролетит — и веселый дымок закурится над печной трубой.
Закурится, непременно! Никанор стоит перед недоделанной землян-
кой, среди досок и вязкой глины, на пологом скате Гнилого Оврага и ви-
дит, как вьется к небу сизый пахучий дым, явственно слышит, как скри-
пит новая дверь. И хорошо, радостно на сердце Никанора от этого ви-
дения. Ему хочется с кем-нибудь поделиться своей радостью. Подхваты-
вает на руки Кузьму, щекочет бородой его облупившиеся скулы.
— Вот, видишь, Кузька, — крыша!.. А ты говорил... Эх, Кузя, и за-
живем же мы на новом фундаменте!
— Я не хочу, дедушка. Тут воняет. И собаки...
Помрачнел Никанор, закусил губу. Холодным свинцом налилась ру-
ка. Размахнулся, чтоб ударить Кузьму, но сдержался. Столкнул внука с
колен. Хмуро посмотрел вслед убегавшему мальчишке и подумал: «Дику-
ном растет. И походка не наша, неродовитая, ишь, ступню як выворачи-
вает. Надо прибрать к рукам».
...Где-то совсем недалеко от Никанора бегут рельсы железной дороги,
там стучат колесами красные вагоны, из дверей выглядывают бритые го-
ловы новобранцев. Их везут на Дальний Восток бить японцев.
Плачут матери, провожающие своих сыновей, рыдают жены, подвы-
вают дети.
На заводе бунтуют рабочие. Бастует прокатный цех, трубный, и
начинается пожар в доменном.
2 Наш современник № 2
17
А. АВДЕЕНКО
Все это проносится мимо Никанора. Ничего не видит он и слышать
не хочет. Как и прежде, еще не утихнет гудок — бежит в шахту, первым
спускается, первым получает наряд. Думая о своей землянке, отводит
десятника в сторонку, просит:
— Гаврила Гаврилыч, уважь, определи уголек помягче... магарыч
будет.
Десятник мнется, переступает с ноги на ногу, поднимает плечи.
— Оно, знаешь, не полагается. Карл Францевич взыскивает за та-
кие поблажки штрафом, но тебе можно уважить. Иди в пятнадцатый за-
бой. Только там, знаешь, не успели подкрепить...
— Ничего, я сам подкреплю, и саночников мне не присылайте, —
обрадовался Никанор.
Не знал он, что ночью забойщик Коваль, посланный в пятнадцатый
забой, вернулся в нарядную и заявил:
— Десятник, там работать нельзя: кровля бунит, того и гляди
засыплет. Крепление усилить требуется.
— Люди работали, а тебе нельзя?
— Нет, десятник, уволь, в пятнадцатом я не работник.
— Ну, так пойдешь домой, нам не надо лодырей.
— Зачем же так строго? Я правду...
'— Довольно, — рассердился десятник. — Ребята, — обратился он
к молча стоявшим вокруг в ожидании наряда забойщикам, — кто вызы-
вается в пятнадцатый?
Шахтеры хмурили брови, молчали, вспоминая, как несколько дней
назад в пятнадцатом забое рухнула тысячепудовая глыба породы и при-
давила забойщика Бровкина.
...Не нашлось охотника в пятнадцатый, а Никанор пошел без коле-
баний. Он утешал себя: «Конечно, кровля там погана, зато уголь, як
чиста земля, сам в руки сыпется, а обвала, если не зевать, не страшно.
Я почую».
Десятник, обрадованный хорошим концом, позвонил хозяину, что
лучший забойщик шахты пошел работать в пятнадцатый. А забойщики
передавали друг другу, качая головами:
— Рыжий Никанор пошел в пятнадцатый...
— Жадный, черт лопоухий!
— Подавится.
Далеко пятнадцатый забой, в самом глухом углу шахты.
Обушок безостановочно, как увесистый маятник, качается
в ловких, неутомимых руках Никанора, клюет и клюет угольный пласт,
добывает копейку за копейкой.
...Ранний летний день, молодое солнце отправилось странствовать по
кругу неба, плыли тучи, лил дождь, шумел ветер в ветвях деревьев, рас-
пускались цветы, пели птицы, в разгаре был базар, на пожарной калан-
че звонил колокол, гудел гудок на обед, пылал закат, в церкви шло ве-
чернее богослужение, зажигались фонари над дверями кабаков...
Все это там, наверху, над толщей породы, саженей триста выше го-
ловы Никанора. Здесь же, в забое, летний день протекает без всяких зем-
ных примет, в полумраке, при тусклом свете шахтерской лампы, в ти-
шине.
И часа не прожил бы новичок в этой могильной тишине, в этом не-
живом полумраке, один на один со своими думами, — сбежал бы, со-
шел с ума или протянул бы ноги от страха. А Никанор жил, работал час
18
Я ЛЮБЛЮ
за часом — все утро, обед, полдень. Упряжка близилась к концу, а он
махал и махал обушком, не вставая, не замечая темноты, тишины, сво-
его берложьего одиночества. Думы о землянке на Гнилых Оврагах при-
давали ему силы, терпения.
Хочется пить (фляга давно пуста), скрипит пыль на зубах, душно.
Вода далеко. Полчаса надо потратить, чтоб добраться к бочке. Жаль
терять столько времени. Никанор ползет к сырой стенке и сухими губа-
ми слизывает горькие, с пороховым запахом капли.
За дверью вентиляционного ходка свистит и воет ветер, в соседнем
обвале грызут гнилое дерево земляные крысы, стучат падающие на по-
роду звонкие водяные слезы.
Нарубив кучу угля, Никанор впрягается в санки — узкий невысокий
ящик на полозьях, окованных железом. На плечо накидывает хомут —
широкую лямку из засаленного брезента. От хомута идет тяга — толстый
канат. Он проходит по груди забойщика, по животу, между ногами и
надежно крепится кольцом к крутому железному крючку санок.
Став на четвереньки, с лампой в зубах, голый по пояс, Никанор на-
бирает полную грудь воздуха, поднатуживается, упирается ногами и ру-
ками о почву забоя и, бросившись всем телом вперед, срывает санки с
места. Не давая им остановиться, чтоб не примерзли к почве, тащит свою
добычу по длинной норе ходка, на свежую струю откаточного штрека,
где его ждет пустой вагон.
Лямка глубоко, до багрового следа врезается в плечо, грудь, нати-
рает пах, а в ладони впиваются стеклянные осколки угля, колени горят
так, будто кожу на них стачивает наждачное точило, горячий пот струит-
ся по спине — терпит Никанор, не останавливается, тащит. Нет, не на
что ему жаловаться. Он даже доволен, что, работая без саночника, на-
тянет копеек сорок лишних в упряжку.
Когда в железные переплеты копра заглянула вечерняя заря, мок-
рая ржавая клеть выбросила Никанора наверх, на теплую летнюю
землю.
Ох, как же тут хорошо! Мягкий ветерок, дующий от Азовского мо-
ря, — свой, родной ветерок, чуть-чуть полынный, горьковатый — сушит
мокрую бороду, греет отсыревшие кости. Ноздри, забитые угольной пы-
лью, сладко щекочет дух ночной фиалки и мяты. Растут они в палисад-
нике, под окном кабинета Карла Францевича. Листья на тополе тихонь-
ко переговариваются друг с другом. Вечерняя одинокая звезда подми-
гивает с заревого неба.
Вспомнил вдруг о землянке Никанор и засуетился, заспешил.
Чуть ли не бегом спускался он по крутой шахтной лестнице.
Внизу, у первой ступеньки, увидел грудастую, короткорукую, толсто-
ногую шинкарку Дарью, «Каменную бабу», прозванную так шахтерами
за сходство с каменными идолами, торчащими из земли на вершинах
степных курганов.
Увидел и замедлил шаг. Не раз он захаживал к «Каменной бабе»
в гости, одалживался водчонкой и соленым огурцом.
Никанор приветливо смотрел на шинкарку, и слюна обжигала су-
хой рот. Ах, хорошо бы сейчас раздавить запотевший, прямо с холодно-
го погреба, шкалик, промыть глотку. Хорошо, да нельзя пока. В другой
раз...
«Каменная баба» выросла на дороге Никанора — румяная, как ки-
пящая в масле пышка, с черным пушком на верхней губе, с толстыми
2*	19
А. АВДЕЕНКО
сросшимися бровями. Мимо такой трудно проскочить, не зацепившись.
Она подала Никанору белую, пухлую, голую до локтя руку, расплы-
лась в улыбке:
— Здорово, кум!
— Здорово, если не шуткуешь!
— Шутить при всем честном народе не умею, не привыкла.
— Ну и дура, значит. Шуткуй при народе, а плачь в одиночку.
— В одиночку я лучше буду милого любить, — «Каменная баба»
прижмурилась, закрыла толстощекое лицо уголком цветастого кашеми-
рового полушалка.
Никанор оглянулся, — не слышал ли кто из шахтеров слов шин-
карки?
— Аль боишься меня, любезный кум?
— А чего мне тебя бояться? Без хвоста, не ведьма. И не рогатая.
— Если не пужаешься, так заходи, угощение приготовила.
— Грошей нема в кармане. Дай дорогу, Дарья!
Она не уступала, напирала грудью на плечо Никанора.
— В получку отдашь. Пойдем?
— Не отдам, кума, прогоришь. — Никанор твердой рукой отстра-
нил шинкарку.
— Куда ж ты... домой спешишь? — Горькая обида и насмешка зву-
чали в ее голосе. — Скажите, пожалуйста! Домом, голодранец, обза-
велся!
— Брысь, паскуда! — Никанор изо всей силы хлопнул Дарью по мяг-
кому, мясистому заду и, широко шагая, ушел, сопровождаемый визгом
«Каменной бабы»:
— Рыжий бугай! Захребетник проклятый... Пять лет жрал мой
хлеб, пил мою водку...
Шагал Никанор и незлобиво посмеивался, — ветер воет, собака бре-
шет...
Недружный бабий хор встретил Никанора за шахтными воротами:
— Пирожки, горячие пирожки!
— Борщ, борщ!.. Густой, железной ложкой не провернешь!
— Лапша, лапша...
— Жареная требуха! Печенка!
— Семечки! Кому семечек?
— Леденцы, тянучки, марафет, пряники, петушки на палочке!
— Махорка! Самосад!.. Папиросы «Шуры-муры», «Цыганочка»!
Спички! Курительная бумага!
Бабы со своими кастрюлями, закутанными в тряпье, сидя на низень-
ких скамейках, пытались остановить Никанора. Безногий торговец таба-
ком стучал костылями, привлекая к себе внимание.
Все дадут в долг Никанору, только заикнись, попроси.
Но он молча, важно прошел мимо торговок, скрылся в темноте.
Пять лет возвращался с работы одной дорогой, знает ее, как собст-
венную ладонь. Наощупь, с закрытыми глазами добирался, бывало, в
балаган. А теперь надо привыкать к новой тропке. С хорошим быстро
свыкаешься. Новая дорога лучше прежней — далеко с нее видно. Сразу
же от шахты она круто взбирается вверх, вьется по краю города, мимо
питейного заведения Аганесова, по твердо-му косогору и выводит к
Гнилым Оврагам, к родному огоньку.
На свежем глинище Марина с Горпиной разложили жаркий костер.
20
Я ЛЮБЛЮ
Над ним, на железной рогулине висело закопченное ведро с пахучим бор-
щом. «Молодцы, бабы, свежака пригото-вили».
— Здорово, хозяйки! — весело, как весенний гром, грянул Никанор.
Неправдоподобно огромный, весь черный (только одни белки све-
тятся), в чавкающих лаптях, вырисовываясь на заревом небе, он Спустил-
ся с обрыва, бросил сумку с пустой флягой и зубками, ревнивым глазом
окинул свой клочок земли — что успели сделать бабы, пока он был в
шахте? Поодаль вырыта неглубокая яма, натаскана со дна оврага вода,
где-то раздобыт ворох соломы и собрана на дорогах куча конского
навоза.
— Добре постарались! — вслух похвалил Никанор жену и невестку.
Пока дед мылся, пришел с работы и Остап, рыжий от железной руды.
На скулах и на носу багровые пятна. Брови и ресницы подпалены. Обут в
деревянные колодки с брезентовым верхом. На плечах куртка из черто-
вой кожи, прожженная в нескольких местах.
За целую версту угадаешь в Остапе человека, панибратствующего с
огнем, с жидким чугуном.
Остап не спешит смыть с себя копоть, ржавую пыль, сбросить «чер-
тову кожу». Он гордится этими приметами заводского рабочего, имею-
щего добрую горячую профессию. Чугунщик!
— Ну, сынок, не прохлаждайся, не корчь из себя рукобелого пана,—
добродушно ворчит Никанор, —умывайся, похлебай борща и айда месить
глину.
После ужина, подбавив в костер дровишек, все четверо- принялись за
работу. Марина и Горпина таскали воду, лили ее в яму ведро за ведром.
Остап бросал туда глину, навоз и солому. Никанор высоко, дальше не-
куда, засучив штаны, прыгнул в котлован и начал своими сильными но-
гами, густо обросшими рыжим волосом, месить. Вслед за отцом спустил-
ся в яму и Остап. Дружно шли по кругу, меняясь местами — то Остап
дышит в затылок Никанору, то Никанор наседает на Остапа.
Бродя по желтой вязкой глине, растаптывая тяжелые комья, Ника-
нор прикидывал в уме, хватит ли глины на крышу и нельзя ли выкроить
ее малость на саманный кирпич, нужный для крепления дверной рамы.
...Чавкает скользкое холодное месиво, потрескивает на костре сухой
терновник, летят в небо искры, вьются вокруг огня мотыльки, угасают
одна за другой звезды, короткая ночь близится к концу, а Никанор и
Остап все ходят и ходят по кругу, увязая в загустевшей грязи, с трудом
вытаскивая из нее ноги.
Наконец Марина достала из ямы немного глины, растерла ее на
ладони, озабоченно нахмурилась и вдруг, распустив все морщинки на
лице, радостно объявила:
— Хватит, в самый раз!
Никанор выкарабкался из ямы, ребром ладони соскреб с ног тяже-
лую, липучую грязь, вскинул бороду к небу.
— Развидняется!.. Слава богу, до гудка свое отшагали, управи-
лись!.. Как, сынок, заморился?
Одна заря робко, огненным родничком, тлела на востоке, над Бат-
мановским лесом, другая буйно разгоралась на севере, над заводом.
Остап не откликнулся на слова отца. Стоял в яме, по колено в
грязи, с темным от бессонно-й ночи, от тяжкой работы, заляпанным гли-
ной лицом, с глубоко запавшими глазами, бессильно уронив длинные
руки. Стоял и, глядя на заводское зарево, беспричинно улыбался.
21
А. АВДЕЕНКО
— Чего скалишь зубы, як тот дурень? Да ты чуешь?
Никанор толкнул сына в плечо. Остап повернулся к отцу, но бес-
смысленная улыбка не исчезла с его измученного лица.
— А? Шо вы говорите, батя? — не слыша себя, откликнулся Остап.
— На дурня ты схожий. Чего смеешься? Шо побачив на небе?. Рай
или шо?
— Чугун на заводе выдают. Чу-
гун!..— повторил Остап и еще шире, еще
ярче разлилась по его лицу солнечная
улыбка.
— А-а-а!..—- разочарованно прогудел
отец.
Никанор долго смотрел на заводское
зарево, привычно-властно хмурился, скреб
в бороде, выдирая из нее засохшую глину.
— Значит, шабаш забастовке! Одна
кончилась, другу поджидай. Дурни, разве
хозяина переспоришь?! Чурайся бунтов-
щиков, Остап! Нехай холостяки бунтуют,
а ты... Кузьма на твоих руках и Горпина...
видишь, с новым животом молодица гуляет.
В самый разгар трудового дня, когда Никанор уже проделал
самую трудную часть работы — подрубил пятку пласта и со-
бирался -крушить уголь глыбами, в забое появился десятник
Гаврила — сухой, как вобла, узкоголовый, узколицый чело-
вечек. Подполз к Никанору, хлопнул его по горячему потному плечу, по-
казал свои мелкие рыбьи зубы, засмеялся:
— Шабаш, Голота!
— Шабаш?.. Разве уже вечер?
— Двенадцати еще нет... Хозяин приказал шабашить.
— Нажаловались, собаки! — Никанор заскрипел зубами, выругал-
ся. — Завистники! Эх, люди...
Десятник грел голые руки на стекле своей яркой лампы-надзорки и
добродушно посмеивался:
— Как не позавидовать такому? Я и то, грешным делом, глядя на
тебя, качаю головой и думаю: золотой человек, божьим перстом отме-
ченный! И Карл Хра'нцевич тоже так думает. Потому и прислал... Пере-
говорить с тобой прислал.
— Переговорить?.. О чем? — Никанор с недоумением смотрел на
Гаврилу. «Голову морочит, от работы отрывает». Нащупал обушок, по-
смотрел на угольный пласт, нахмурился: — Гаврила, времени нет у меня
шутить. Работать треба, хлеб зароблять. Иди себе... — И размахнулся,
чтобы ударить в угольную стену, отколоть от нее черную, искрящуюся
глыбу.
22
Я ЛЮБЛЮ
Гаврила перехватил обушок:
— Бросай, Никанор! Не шутить я сюда пришел... По делу. С хо-
зяйским заказом. Карл Хранцевич велели передать тебе вот это... —
Гаврила достал из кармана беленькую тряпочку, развернул ее, и Никанор
увидел на его ладони кругленький, излучающий тихое солнечное сияние
золотой. Это была новенькая десятирублевка. Каждый рубчик ее ребра
лучисто переливался. А по поверхности кружочка бугрился чеканный
царский орел. Никанор онемело смотрел на золото. Глаза испуганно
блестели.
— На, бери, твое это золото, — сказал десятник.
Он и в самом деле схватил руку Никанора и положил на черную ла-
донь сияющий тяжелый кружочек. Маленький, а какой тяжелый! Золото,
а жжет мозоли.
— Мое? — хрипло спросил Никанор.
— Твое, твое! Достраивай хату. Так и сказал Карл Хранцевич. «Не-
хай Никанор достраивает свою хату, живет в ней с богом, с полным сча-
стьем».
— Спасибо, раз так... — голос Никанора задрожал, а в глазах блес-
нула слеза.
Гаврила подождал, пока Никанор спрятал в недра своих лохмотьев
золотую десятку, и сказал:
— Ну, а теперь готовь себя к делу.
— К какому?
— К какому? — усмехнулся десятник. — Надо отрабатывать хозяй-
ский подарок. В Атаманий куток...
Никанор с сожалением оглянул пятнадцатый забой.
— Жалко таку работу бросать. Уголь в руки просится. Так бы и
падал, так бы и падал...
— Не жадничай, Никанор. В Атаманьем кутке больше заработаешь.
А насчет пятнадцатого забоя не тревожься: твой он, никому не отдам.
Сделай свое дело в Атаманьем кутке и вертайся сюда, вдалбливай на
здоровье.
Никанор опустил похолодевшие руки, заскреб ногтями льдисто-
скользкую почву.
— Шо ты сказал, Гаврила? Атаманий куток?..
— Ну да.
— Так там же... гремучий газ... Крест белеет на забое.
Десятник лихо свистнул, ухарски сдвинул на затылок картуз с лаки-
рованным козырьком.
— Тебе ли бояться, Никанор! Карл Хранцевич надеется на тебя,
как на каменную гору... Не уголь ты будешь рубать, а газ выжигать. Пом-
нишь, как два года назад? Ты здорово тогда изловчился. В одну упряж-
ку на корову зашиб. Соглашайся!
Гаврила протянул в темноту руки, взял что-то мягкое и громоздкое
и бросил на колени Никанору.
— Вот твое снаряжение. А вот... — извлек из карманов две бутылки
водки, кусок колбасы, французскую булку, — вот и подкрепление. Выпей
добре, закуси, отдохни со смаком и храпом, а потом...
Никанор тупо, не мигая, не дыша, смотрел на «снаряжение»: выво-
роченную белой шерстью наружу шубу, валенки, баранью шапку, на
длинную палку с намотанной на конец, про-питанной керосином тряпкой.
— Значит, гремучий газ выжигать? — наконец спросил он.
23
А. АВДЕЕНКО
Гаврила радостно закивал сплюснутой своей головой.
— Ага! Карл Хранцевич так просил, так просил!.. Убыток он боль-
шой терпит от того креста, что на Атаманьем.
Никанор вдруг вскинул голову, неожиданно осклабился — сквозь чер-
ненную бороду блеснули сахарные зубы:
— Убыток, известное дело, а то як же! Тыщи пропадают под землей.
Кровью обливается хозяйское сердце. Ради такого случая не пожалеет
Карл Хранцевич не одну золоту десятку, — Никанор прищурился, по-
смотрел прямо в плутоватые, убегающие глазки десятника. — Гаврила,
надуть задумал? Не дамся. Прибавляй!
Гаврила вздохнул, достал из потайного кармана еще один золотой.
— Бери, цыган!
Никанор покачал бородой, загудел:
— Гаврила, мало!
— Хватит, побойся бога, Голота!
— Нехай он меня боится. Бачишь, яки ручищи!.. Прибавляй!
Гаврила, обиженно жмурясь, достал из кармана еще одну десятируб-
левку, положил себе на ладонь.
— Вот!.. Вся хозяйская щедрость. Тебе две части, а мне одна. Боже-
ская это справедливость, Никанор. Я ж за тебя хлопотал перед Карлом
Хранцевичем, я ж дал ему гарантию, что все сделаешь как надо, аллюр
три креста.
Никанор слабо махнул рукой.
— Ладно, пользуйся своей частью. Ну, а теперь давай выпьем!
— Постой, Никанор!.. Давно хочу спросить... Где ты наловчился
этого бешеного зверя, гремучий газ, укрощать?
— В давние времена, еще в молодости, когда работал в Польше, в
Домбровских шахтах. Немецкие инженеры натаскали. Жалели деньги на
вентиляцию, не проветривали выработки, вот и додумались тайком сжи-
гать газ. Подсудное это дело, а? — Никанор подмигнул десятнику.
Гаврила похлопал забойщика по плечу:
— Хватит, все ясно, дружище!.. Давай лучше выпьем.
— Ладно, выпьем.
Никанор вышиб пробку, ударив ладонью' о дно бутылки, не пролив
на почву ни единой капли, протянул ее десятнику.
Покончив с водкой, забойщик и десятник разлучились — Гаврила по-
полз в штрек, готовить Атаманий куток к пожару, а Никанор нагреб под
стенку пласта мягкого теплого угля, устроил себе перину, подкрутил
до отказа фитиль своей бензиновой лампы, лег, накрывшись с головой
хозяйской овчинной шубой, и крепко заснул.
Разбудил его тот же Гаврила. Стоял у изголовья на корточках, све-
тил в лицо надзоркой, толкал в плечо:
— Вставай, Голота, вставай, друже. Пора!
Никанор поднял лохматую голову, испуганно спросил:
— Давно гудёт?
— Кто гудёт?.. Проснись, борода! Ты не в балагане, не под боком
у своей Марины, а в шахте. Продирай глаза, скорее. Ночь уже на земле.
— Ночь? — Сбросил тяжелую горячую шубу, смахнул со лба, с усов
сонный пот, поскреб волосатую грудь, широко зевнул.
— Спал, спал и не выспался, — с досадой ворчал Гаврила.
Никанор звонко похлопал себя по голому животу — сыт, весело
усмехнулся:
24
Я ЛЮБЛЮ
— Нет, Гаврила, добре поспал, не жалуюсь. Выспался так, шо в
чёртово пекло пойду, а не только в Атаманий куток. Так, значит, уже
ночь?
— Ночь! Самое время. Карл Хранцевич лишних людей, на всякий
случай, не пустил в шахту, на-гора оставил... чтобы без свидетелей. По-
нимаешь?
Никанор строго взглянул на десятника:
— Понимаю? Даже и то, шо вы со своим хозяином скрываете от
меня...
Гаврила виновато потупился:
— А насчет семейства не беспокойся: упредил твою Марину, что му-
женек остался на сверхурочную упряжку. Вот хлеба и печеных карто-
шек тебе велела передать.
Гаврила сунул в руки забойщика узелок с харчами, умолк, нетер-
пеливо ждал, торопил глазами.
Никанор водрузил на голову баранью шапку, приладил на крестце,
за поясом, обушок, взял шубу, валенки, холодный факел вручил десят-
нику и решительно поднялся.
— Пошли!
Атаманий куток — в самом глубоком, дальнем конце шахты — жар-
кий, удушливо-сырой. Он богат перевалами — нарушениями залегания
пласта. На Атаманий пласт с особенно жестокой силой нажимает верхняя
толща породы, создавая в забоях большое давление. Сюда, из недр зем-
ли, из дальних и ближних пещер привольно течет рудничный газ — метан.
Карл Францевич хорошо знал: чем скорее будет выбираться угольный
пласт и заполняться породой выработанное пространство, тем меньше
станет давление и газообразование. Значит, надо как можно скорее очи-
стить выработку от газа, иначе участок безнадежно загазуется, может
произойти выпал, и вся шахта рухнет...
В глубине темного штрека забелел большой крест — два свежих, со
снятой корой горбыля, скрепленных большими гвоздями.
— Ну, вот, пришли!—объявил Гаврила.
Глаза его суматошно-пугливы, не смотрят на крест. Лампа в руках
прыгает и слышно, как дробненько постукивают зубы.
Никанор бросил себе под ноги шубу и валенки, сел на них, начал
снимать сырые тяжелые лапти и разматывать почерневшие, местами пе-
гие портянки.
— Газ замерял? — деловито, будничным голосом спросил он.
— Замерял, замерял! — с угодливой поспешностью ответил Гаврила.
— Когда?
— И вчера и сегодня.
— Ну и как?
— Известно как... фитиль лампы тянется кверху, синеет венчиком...
Гнездо гремучки, а все ж таки для огня в самый раз.
— Ну это мы ще посмотрим, как оно там...
Обувшись в валенки, Никанор взял лампу, твердо направился к дыре,
ведущей в Атаманий куток. Перед крестом остановился. Сломать или
просто перешагнуть? Схватил верхний конец горбыля, сломал, переступил
рогатку. Стал на четвереньки и пополз.
В нос резко шибануло тухлыми яйцами. Темнота показалась тут
мрачнее, гуще, неподатливее, чем в штреке — огонь лампы резал ее как
ножом, и след сейчас же затягивало мраком. Откуда-то доносилось хлю-
25
А. АВДЕЕНКО
пающее, шипящее клокотанье, будто кто жадно вместе с водой пил
и воздух.
Никанор остановился и, не дыша, долго прислушивался. Поднял над
головой лампу, осветил пласт и увидел плоскую, рваную щель, хрипящую
невидимым газом.
Направил свет лампы вправо, влево по угольной стенке — вот еще
одна щель и еще... А сколько их еще невидимых?
Гиблое, проклятущее место! Недаром его закрестили горбылями.
Неторопливо, строго соразмеряя свои движения, подполз к рыхлой
стенке пласта. Уголь черный, тусклый, без блеска, сырой, не отражаю-
щий света.
Осторожно, словно свечу навстречу ветру, поднес Никанор лампу к
подножию пласта. Язычок пламени удлинялся, приобретал упругость, ме-
няя желто-малиновый цвет на бледно-золотистый, обрастал сверху голу-
бовато-прозрачным коготком. И чем выше, ближе к пласту поднимал Ни-
канор лампу, тем сильнее, ярче светился венчик пламени.
— Ну как? — послышался снизу, из штрека заискивающий голос.
Никанор не удостоил Гаврилу ответом.
Выполз в штрек, отдышался, согнал со лба жаркий пот, процедил
сквозь зубы:
— Гнездо... А все ж таки мы его подпалим.
— Ну и слава богу! — шумно вздохнул Гаврила и побежал к теле-
фону «Эриксон», висящему на крепежной стойке. Неистово завертел руч-
кой и, захлебываясь, радостной скороговоркой доложил хозяину:
— Карл Хранцевич, воля ваша полностью выполняется. Так, так...
Готов. Уже переобулся. Одевается... Слушаюсь. Буду доносить...
Гаврила повесил трубку, танцующей иноходью вернулся к Ника-
нору. Тот уже натянул на себя вывернутую шубу и лежал в узкой, как
гроб, сточной канаве, полной черной воды. Когда длинная белая шерсть
потемнела от влаги, а валенки набухли сыростью, Никанор выкарабкал-
ся из канавы. Темная вода ручьями стекала с него на сизую почву.
— Вот и хорошо! Никакой огонь тебе не страшен.
Никанор брызнул в лицо Гаврилы рукавом отяжелевшей шубы:
— Ты, ворон, не каркай! Втяни свой язык в ж... и не рыпайся! Так
краще. Чуешь?
— Слышу! — покорно откликнулся Гаврила и замер.
Никанор намочил овчинную шапку и глубоко, по самые уши, надви-
нул ее на голову. Сполоснул в черной воде канавы рубашку, туго обвя-
зал шею и лицо. Оставил лишь узкие прорези для глаз. Надевая рукави-
цы, вспомнил о факеле.
— Эй ты, давай спички! — глухо приказал он десятнику.
Тот подстреленным зайцем выскочил из угла штрека, где затаенно
сидел, подал теплый сухой коробок.
— Вот... — тихо шепнул Гаврила.
— Боишься?.. Вздуй факел! — властно, во весь голос прогудел Ни-
канор.
Гаврила чиркнул спичкой — сломал, чиркнул другой — опять сломал.
Третью Никанор отобрал. Зажелтела тусклая капля огня. Никанор бро-
сил ее на факел, лежащий на почве, и штрек, задавленный темнотой,
вдруг вспыхнул, ярко осветился, и Никанор увидел множество пар кре-
пежных рам, убегающих далеко-далеко.
Поднял факел с з&или, взметнул над головой.
26
Я ЛЮБЛЮ
— Ну, я пошел.
— С богом! — Гаврила хотел было перекреститься, но раздумал,
тронул мокрый рукав шубы. — Никанорушка, слушай-ка, дружище, ты б
того... этого... дай на хранение золотые... Боязно, как бы не потерял такой
капитал в суматохе.
Никанор зло, усмешливо блеснул глазами.
— Не загублю, не бойся. Золото уже приросло к моей шкуре. —
Он резко выбросил руку, шлепнул десятника мокрой рукавицей по отвис-
шей губе. — Разумеешь? Так что тебе, друже, придется свежевать меня,
разом со* шкурою брать золото, в случае... Эх, ты!
— Никанорушка, спаси и помилуй тебя!..
— Брысь, паскуда. Шоб тобою тут и не пахло!
Никанор размахнулся факелом — огонь зашуршал на встречной
струе.
Страшен был Никанор в сырой тяжелой шубе, в мокрых валенках,
в набухшей шапке, с забинтованным лицом...
Гаврила тихо, задом, задом и бочком, отступил к телефону и там
замер, повис на трубке.
Никанор опустился на четвереньки, зажал факел в зубах и пополз
в Атаманий куток.
— Па-а-шел... — срывающимся шепотом доложил Гаврила. Телефон-
ная трубка трепетала в его руках. — Пошел, пошел!.. Не могу громче,
господин, боюсь... А если выпал получится... И косточек своих не соберу...
Гаврила замер. Не отрывая от уха трубки, вглядывался в глубину
штрека. Она снова была темной, лишь чуть розовела слева, где была
закрещенная щель.
Никанор полз по тому невидимому руслу Атаманьего кутка, который
кое-как омывался свежими струями воздуха. Пламя факела туго рвалось
вперед на гриве подземного ветра, мирно потрескивало, ярко*, празднично
освещало забой. В его непривычном свете все казалось необычным: кре-
пежные стойки толстенные, золотые, а по-чва чугунно-сизая. Пласт стек-,
лянно искрился. Кровля нависала предутренним небом.
«Может, хватит? — Никанор остановился. Оглянулся через плечо,
взглядом измерил расстояние до щели. — Аршин десять прополз, не мень-
ше. Хватит!» — и сердце его оглушительно забилось. Вот она, вплотную
приблизилась рискованная минута, может быть, последняя в его жизни...
Он лег, держа факел на свежей струе, и запоминал обратную дорогу
к щели.
Никанор кожей, нутром, горьким шахтерским опытом своим чувство-
вал, на какой пошел риск. Если метана мало, то он загорится и сгорит.
Если же много, сверх всякой нормы, то...
Он живо представил себе, что тут сейчас, как только он сунет факел
в забой, может произойти... И от этой мысли невольно вздрогнул. Подож-
женный газ всепожирающихМ пламенем ползет вверх, вниз, вправо, влево,
ищет пищу, горючее, растет, накаляется и, став молнией, с бешеной ско-
ростью несется по штрекам, разливается по всем забоям, рушит крепле*
ния, сжигает людей, ломает им хребты, головы...
Никанор лежал на русле свежей струи, лицом к закрещенной щели,
и набирался решимости. Отгорело уже яркое пламя факела и он начал
чадить, а Никанор все не решался. «Еще минута,— подумал он,— потух*
нет и тогда все пропало, уплывут золотые...»
Никанор переложил факел в правую руку и медленно, вершок за
27
А. АВДЕЕНКО
вершком подвигал пламя к пласту, к газовому «кублу» — гнезду. Палка
длинная, далеко достать можно.
С первым блеском молнии пожара он готов был ринуться вниз, на
спасительную дорогу, в штрек.
Ждал пламени каждую секунду и все-таки оно вспыхнуло неожидан-
но: ослепило, ахнуло, обожгло, завертело, затуманило, оторвало от почвы,
понесло...
Очнулся Никанор в штреке, в сточной канаве.
Перед ним стоял на коленях узколи-
цый человечишко и радостно трясся, скаля
рыбьи зубки. Кажется, Гаврила?..
Никанор все разом вспомнил и спро
сил:
— Ну... горит?
— Сгорел, проклятущий. Подчистую
Карл Хранцевич велели благодарствовать
Вставай, Никанорушка! Пир горой теб*
ждет.
Никанор выбрался из канавы, по-со
бачьи отряхнулся, сбросил тяжелук
шубу.
— Нема часу пировать. Строюсь я.
Чуешь? Строюсь!
Остап до гудка появился на литейном дворе домны. Стуча тя-
желыми колодками по железным плитам, с рукавицами за
поясом, с открытой богатырской грудью, щедро приветливый
и бравый, обошел круглую башню доменной печи, стараясь
попасть на глаза инженеру, мастеру или, в крайнем случае, десятнику —
пусть знают, что не гнушается работой, не жалеет своего времени.
На чугунной канаве столкнулся с десятником Бутылочкиным, протя-
нул ему обе руки и стал ниже ростом, будто врос в землю.
— А, крестный! Мое почтеньице, Микола Николаич. С добрым
утром! Как спалось?
Остап старался говорить по-городскому, избегая деревенских слов,
оскорбляющих, как он думал, умственность Бутылочкина.
Бутылочкин отвел Остапа в сторонку, доверчиво, как другу, сказал:
— Плохо спалось, дорогой, плохо! Перегулял вчера на крестинах у
горнового Ярошенки. Беда! Трещит башка. Не знаю, как и достою горь-
кую упряжку. Не поможешь моему горю, Остап?
Остап догадался, чем он может подсластить «горькую упряжку»
своего благодетеля, крестного отца. Молча полез в дальний карман, мол-
ча достал серебряный рубль, молча прилепил его к ладонной мякоти
десятника.
— Благодарствую! Я у тебя, дорогой, в долгу не останусь. Быть тебе
горновым, попомни мое слово. 3молвлю словечко перед начальством.
28
Я ЛЮБЛЮ
«Зря стараешься, десятник, — думал Остап.Не нуждаюсь я в по-
блажках. Своими руками, слава богу, могу заработать место горнового».
Каждый день он первым приходит на домну, последним уходит до-
мой. Если надо поднять многопудовую тяжесть, Остап первым сует под
нее стальной лом. Если жидкий чугун разрушает песчаную канаву и
угрожает разлиться по двору, Остап первым преграждает ему дорогу.
Бросается в самое пекло огня — и не горит. Один ворочает глыбы чугун-
ного скрапа, над которыми обычно пыхтят несколько человек, — и не
надрывается. Все доменщики им командуют — каждого без обиды, охотно
слушается. Пока чугунщики курят, отдыхая, он возится на канаве: подсы-
пает на обочины песок, выравнивает желоб. Всю упряжку бегает по ли-
тейному двору, от одной работы к другой, быстрый и легкий, молчаливый,
никому не втягость, всем полезный и приятный. И за это его прозвали:
«Шило».
Главный мастер Колобов, усатый, с орлиным носом, и француз-инже-
нер, с трубкой в зубах, толстоплечий и толстозадый Жан Жанович, за
глаза называемый доменщиками Ж... Ж.....— даже эти два человека, ни-
кому и никогда не делающие добра, не могли не заметить старательности
Остапа. Сразу же, как только около домны появился кряжистый, узлова-
тый хохол, они отметили его. Через неделю главный мастер, самодовольно
покручивая усы, говорил инженеру:
— Верткий хлопец. Пойдет в гору. Моя находка!
А еще через неделю уже и Жан Жанович красивым басом, с удо-
вольствием слушая свой голос, говорил усачу Колобову:
— Я совершенно согласен с вами, обер-мастер! Этот чугунщик пой-
дет...
И Остап пошел: его назначили третьим подручным горнового. Под-
ручный горнового, шутка ли! Один из трех хозяев матушки-домны, этой
капризной печки-великана, полной огня, руды, кокса, камня, день и
ночь гудящей и изрыгающей расплавленный чугун. Надо быть богатырем,
иметь семь пядей во лбу, чтоб властвовать над такой мудрой махиной.
Теперь, с пикой горнового в руках, в войлочной шляпе, с синими в
железной оправе очками, в брезентовых рукавицах, Остап казался себе
богатырем с особой печатью на лбу.
В первый же день и час возвышения Остапа его большую радость по-
пытался отравить горновой Гарбуз, неказистого вида, высокий, сутулый
человек, с глубоко запавшими щеками, беззубый, шепелявый, но.веселый,
прямодушный, бесстрашно-насмешливый.
Узнав от мастера, что чугунщик назначен в горновые, Гарбуз бросил
лом, снял рукавицы, подошел к Остапу и, будто впервые его увидя, про-
тянул теплую, шершавую, как чугун, руку и усмехнулся, смело показывая
свой беззубый рот.
— Ну здорово, господин горновой, здорово! Поздравляю. — Он бес-
церемонно ощупывал руки Остапа, плечи, тыкал кулаком в грудь. — Ка-
мень ты, парень, железо, а все ж таки разгрызут тебя до последней ко-
сточки, съедят, сожрут, как цыпленка, если... если не дашь им по зубам.
Одним словом, не будь съедобным дураком, берегись! Понял? Намотай
себе на ус и не забывай про этот узелок.
Остап, по правде сказать, ничего не понял, на что намекал Гарбуз.
Кто собирается сожрать его вместе с костями? Кому надо дать по зубам?
Чего надо оберегаться? И что намотать на ус? Не понял, но почуял, что
Гарбуз хочет отравить его радость.
29
А. АВДЕЕНКО
He привык Остап обижаться на людей, и оттого он усердно закивал
головой: все, мол, понял, все сделаю, как велишь.
Гарбуз, надевая рукавицы и принимаясь за работу, серьезно сказал:
— Сегодня получка, а завтра праздник, божий день, так ты заходи
в мою халупу, чайку вместе выпьем. С теплыми бубликами, — добавил он
и показал свой улыбчивый, с голыми ярко-розовыми деснами рот. —
А если хочешь, то я к тебе зайду. Слыхал, ты на Гнилых Оврагах нору
себе роешь? Правда?
— Роем.
— Ну так вот, приду подсобить. Я, знаешь, мастак по плотницкой ча-
сти — не брезгуй моими руками.
— Что ж, приходи.
А вечером, после гудка, когда Остап получил в заводской кассе по-
лучку, его подстерег в темном углу Бутылочкин, подал мягкую руку и то-
же поздравил:
— Видишь, я свое слово сдержал... С повышением, родной мой! Ра-
дуюсь за твои успехи. В гору пошел, золотой, с моей легкой руки. Хоро-
шо-с! Очень хорошо! — И умолк, крутил пуговицу Остаповой куртки, че-
го-то ждал.
Остап молчал, будто не догадывался. Тогда Бутылочкин сказал
проще:
— Сегодня, родной, опять могу составить тебе компанию.
г— Нельзя мне... Гроши дуже нужны дома. Строимся мы на Оврагах.
Потом, Микола Николаич, в другой раз...
Бутылочкин отчужденно отстранился, пожал плечами:
— Ну что ж, родной, что ж, на нет и суда нет. Пеняй на себя: завтра
поставлю на старое место, чугунщиком.
— Микола Николаич, смилуйтесь!.. Как же так...
— А вот так!.. Захочу — и даже чугунщиком не будешь работать.
Я все могу. Да-с!
...Ночью они опять сидели в кисейном кабинете Аганесова. Рыдала
гармонь, печалилась о Марусе, которая отравилась. Шуршали за обоями
тараканы. На жестяном блюде пламенели, страшно выпучив глаза, кле-
щистые раки.
Пил Остап наравне с Бутылочкиным, отчаянно хлестал стакан за
стаканом, хмелел и все больше хотел хмелеть, заглушить жалость к день-
гам.
Пять рубликов, пять целковых — чуть ли не половину получки —
швырнул в пасть этой прожорливой собаке. Сколько гвоздей, горбылей,
стекла, кирпича можно было бы купить на эти деньги!
Обливался пдтом около домны, сжигал себя над чугунной канавой,
надрывал нутро над глыбами скрапа — и вот награда...
— Эх, сволочь гармонист, ловко, душевно запузыривает. Ты слушай,
слушай, родной!
Остап не слушал. Смотрел на десятника и додумывал свою горькую,
тяжкую думу. Мелкое птичье лицо Бутылочкина раскраснелось. Сквозь
жиденькие усы просвечивала рыхлая, в черных точках кожа. На впалых
висках чернели мокрые от пота волосы. Голые веки набухли. Узенький
морщинистый лоб наползал на выцветшие брови. Серые водянистые гла-
за пучились и были похожи на сваренные в крутом кипятке рачьи бельма.
Бутылочкин рвал клешни раков, лущил их, как семечки, крепкими
острыми зубами, шумно, с присвистом высасывая солоноватый сок и,
30
Я ЛЮБЛЮ
сладко зажмурясь, раскачивал головой, в такт гармонисту притопывал,
подпевал. Он был счастлив.
Остапу тошно глядеть на Бутылочкина, но он не отворачивается.
Смотрит на него с отвращением, с ненавистью, с закипающей злобой и
вспоминает слова горнового Гарбуза. Все правильно сказал беззубый, как
в воду смотрел. Ишь, до чего же ловко жрет. Сегодня он в рачьи клешни,
в рачье брюхо вцепился, а завтра... Кулаки Остапа сжимаются, в глазах
темнеет. Наваливаясь грудью на стол, он все ближе склоняется к Буты-
лочкину и все больше овладевает им соблазн ударить... Ударить изо
всей силы. «Ударю, — подумал Остап. — Прямо вот зараз. Наотмашь.
В самую харю».
Большая черно-сизая муха влетела в ситцевый кабинет. Закружи-
лась, зажужжала вокруг керосиновой лампы, над столом, словно облюбо-
вывая, куда бы ей сесть. На столе остатки колбасы, огуречный рассол,
обглоданные кости, хвост селедки — садись, лакомься! Нет, кожа Остапа
показалась мухе слаще. Расположилась на его щеке, выпустила свой
игольчатый хоботок и присосалась. Согнал. Муха улетела, покружилась
и опять села на лицо. Остап раздраженно махнул рукой, задел стоявшие
на столе бутылки. И как только они загремели и, падая одна за другой
на пол, разлетелись на куски, так в душе Остапа сразу рухнули все пре-
грады. Ударил по тарелке кулаком, и она рассыпалась, как перегоревший
корж. Ударил еще по одной и эта разлетелась в черепки. Бутылочкин ис-
пуганно вскочил, пытался обнять Остапа.
— Что с тобой, родной! Утихомирься! Пожалей свои денежки — ведь
за посуду тебе придется платить, дорогой!
— И рассчитаюсь, не пугай, вурдалак! Мои деньги, кровные, чи-
стые — что хочу, то и делаю.
Остап сдернул со стола клеенку, обрушил на пол тарелки, стаканы,
пивные кружки. Прибежал половой.
— Вот, дорогой, раскошеливайся! — Бутылочкин ухмыльнулся, ка-
дык его выпирал, горбился так, будто там застряла баранья кость. Остап
медленно, тяжело размахнулся и, крякнув, бросил молот своего кулака в
горбатое горло десятника.
Бутылочкин свалился на пол. Вскочил. Захрипел:
— Драться? Бить? Своего благодетеля? Бей, топчи, кромсай, родной,
за то, что я в люди вывел голопузого пастуха. Бей, бей, собака!..
Появился хозяин с оравой половых. Два дюжих молодца схватили
Остапа под руки, выволокли из трактира. На улице, на крылечке, выпот-
рошили ему карманы и, крепко поколотив, сбросили головой вниз, чтоб
посчитал все ступеньки лестницы и зарубил бы себе на носу, как она
крута.
Долго Остап лежал на земле, не в силах подняться, пошевелить ру-
кой и ногой. Предрассветный ветер и роса охладили хмель. Подбодрился.
Сел. Пощупал разбитое, в-ссадинах лицо. Трезвея, подумал: «Что ж я на-
делал?!». Поплевал на рукав, старательно стер кровь и, встав на ноги,
придерживаясь за деревянные стены кабака, побрел по улице. Колодки
гулко стучали о сухую землю. Брехали растревоженные собаки. Рабочая
одежда Остапа изорвана в клочья, шапка потеряна, карманы вывернуты
наизнанку.
Над городом, над зеленым куполом церкви поплыл колокольный
праздничный звон. Ледяной тающий коготок умирающего месяца висел
на краю побледневшего неба. Из ночной тьмы выступили друг за другом
31
А. АВДЕЕНКО
шахтная труба, железный замазученный копер и мышастая гора терри-
кона. «Заря, скоро люди в церковь пойдут, а я...». Остап ускорил шаг.
Ветер поднял его волосы, захлестал на жаркой груди воротником рубаш-
ки, окончательно отрезвил.
Вдруг Остап остановился, прижался к забору, зашептал в отчаянии:
«Что же теперь будет? Выгонят в три шеи. Не миновать расправы. Ой, бо-
же ж мой, а як же Кузьма, Горпина?..».
И сам не заметил Остап, как очутился на другом конце города, перед
домом Бутылочкина. Дом пятиоконный, кирпичный. Ставни зеленые, с
белой каемкой. Крыша железная, свежекрашенная. Перед окнами пали-
садник, а в нем деревья, кусты, цветы. Остап перелез через зубчатый
штакетник, робко '— одними ногтями — постучал в ставень. Ответа не
было. Постучал еще раз, настойчивее, и услышал из-за ставни знакомый
ласкающий голос:
— Кто там?
Остап молчал. Язык не шевелился. Губы скованы.
— Кто там? — повторил тревожно голос.
— Я, Микола Николаич, я... извинения прошу... пьяный... дурной.
Покорнейше прошу...
За ставнями долго молчали. Потом послышался угрюмый, обижен-
ный, недоверчивый голос:
— Утром, утром будем убытки и барыши подсчитывать. Иди, доро-
гой, не мешай спать!	1
Как это надо понимать т— простил или не простил? Остап неуверенно
топтался в палисаднике. Что же делать? Тихонько ждать утра или уйти?
Кто-то в доме загремел железным запором, сбил крючок, и на пороге
вырос волосатый, весь в белом, в рубахе и подштанниках, долговязый
человек. Остап с удивлением смотрел на его бороду, на гривастую голо-
ву, на родинку, чернеющую на кончике багрового толстого носа. Как по-
пал он сюда, в дом Бутылочкина? Он же церковный староста и регент, в
церкви поет, начальник над певчими, а Бутылочкин... Постой, постой, да
это тоже Бутылочкин. И у регента такие же голые, бесстыжие глаза, та-
кой же горбатый кадык... Отец и сын! Боже ты мой, у этого зверюги, как
у всякого человека, есть отец?!.
Обида и боль с новой силой сжали сердце Остапа.
— Эй, ты, молодец, по какой надобности под чужими окнами окола-
чиваешься? Что потерял?
Голос у регента беззлобный, певучий, ласковый, но глаза смотрят
на Остапа жестко, как на вора, пойманного с поличным.
— Так... дело к Миколе Николаичу, — виновато забормотал Остап.
— Какое ночью дело делается? Проваливай! Тебе уже было раз ска-
зано, приходи утром.
— Извиняюсь... Покорнейше прошу...
Остап перемахнул через забор, вывалился на улицу. Поднялся, от-
ряхнул пыль и побрел домой. Всю правду бате и Горпине выложит, а они
пусть казнят или милуют.
В Гнилом Овраге давно проснулись. Отец точил топор на большом
плоском камне. Мать, простоволосая, босая, стряпала перед костром.
Горпина мазала стены халупы: юбка подоткнута выше колен, руки голые,
полотняная рубашка сползла с плеч, рассыпчатые шелковые волосы за-
плетены в тугие тяжелые косы, лежат на голове калачом, щеки и нос за-
ляпаны глиной.
32
Я ЛЮБЛЮ
Остапу, глядя на жену, хотелось плакать. Дите у нее под сердцем, а
она, не покладая рук, трудится. Быть бы ему сейчас рядом с ней — сло-
вом приободрил бы, взглядом утешил. Эх, Остап, Остап!.. Сироту себе в
жены взял, обещал быть ей и мужем, и братом, и отцом родным. А что
сделал? От чужих людей терпела обиды и от родного мужа не видит
добра.
Горпина, увидав Остапа, не нахмурила свои черные брови, не потем-
нели ее молодые светлые очи, не стало чужим лицо. Смотрела на мужа
приветливо, будто ничего и не случилось. А рука сама собою легла на
живот: не беспокойся, мол, батько, все в порядке! «Ах, золотая ты моя
душа, Горпина, — ноги твои треба мыть и воду пить».
Марина, заметив сына, всплеснула руками, заохала:
—' Боже ты мой праведный!..
Поднял глаза и Никанор. Молча, с ног до головы осмотрел Остапа.
— А, шалава!.. — голос зычный, с утренней хрипотцой.
Никанор оторвал топор от каменной плахи, попробовал его белое
лезвие ногтем большого пальца и молча направился к сыну.
Не взмахнул топором Никанор, не поднял кулаки над головой Оста-
па, не обрушил на него поток злобной брани и угроз. Только подергал
рыжую бороду, горько усмехнулся:
— Нагулялся?.. Чего ж ты стоишь, сынок? Садись, будь ласка, отды-
хай.— Никанор круто повернулся к Марине, приказал: — Мамо, давайте
сыночку поесть, быстрее!
— Тато!..
Губы Остапа задрожали. Он рванулся к отцу, но тот твердо отстра-
нил его.
— Где получка?
Остап махнул рукой в сторону города и понуро опустил голову.
— Бутылочкину... Опять...
Никанор размахнулся, вонзил белое лезвие топора в неподалеку ле-
жавшее бревно.
— Значит, опять обмывал свою прохвессию, шоб не заросла грязю-
кой? Что ж, така наша доля. Век живи, век работай и век золоти ручку
начальству. На роду так написано рабочему человеку.
— То правда! — согласилась Марина и печально закивала головой.
— Нет, то неправда, — раздался чей-то сердитый голос.
Никанор, Остап Горпина и Марина, онемев от удивления, смотрели
на чернявого, с молодым лицом человека, стоящего на куче свежей гли-
ны. Он подпоясан брезентовым плотничьим фартуком. За поясом блестит
топор. В руках узелок с харчами. На плече лучковая пила. Кудрявую го-
лову обхватывает узкий кожаный ремешок.
Позади, прямо над его головой, всходило большущее, набухшее ма-
линовым соком, праздничное солнце.
—Нет, то неправда! — повторил человек. — Ошибаетесь, дядько
Никанор, насчет своей рабочей доли, здорово ошибаетесь! Паны так ду-
мают и нам свою думку вдалбливают: век вам жить и век хребтину гнуть.
Бог и царь, мол, отпустили вам, скотам, такую долю и не смейте жало-
ваться... А мы не то еще посмеем...
Никанор во все глаза смотрел на чужака. «Политический... Бунтов-
щик. Чего ему тут надо?».
Гарбуз спустился с глинища вниз, к землянке. Теперь, вблизи, Ни-
канор хорошо его рассмотрел. Обыкновенный курносый нос, добрые ус-
3 Наш современник № 2
33
А. АВДЕЕНКО
мешливые губы и беззащитный пустой, голый рот — ни одного переднего
зуба, как у младенца.
— С праздником вас, господа хозяева. Пришел вот помочь по
плотницкому делу.
И голос у чужака теперь совсем другой — мягкий, шепелявый, до-
машний, совсем не политический. Но Никанор не хотел верить ни глазам,
ни ушам.
Глядя исподлобья, Никанор объявил нежданному и незваному гостю:
— Не нуждаемся мы в вашей помощи, господин плотник. Так шо
проваливайте своей дорогой.
Остап покраснел до слез, торопливо сказал:
— Батя, это Гарбуз, горновой... локоть к локтю работаем на домне.
— Там работайте хоть морда к морде, а здесь... Сами тут управимся.
Гарбуз стоял перед Никанором, бесстрашно показывал свои розовые
младенческие десны и насмешливо щурил добрые, веселые глаза.
— Не бойся, дядько Никанор, я никаких денег не потребую. Ни одной
копейки. Сделаю оконные рамы твоей халупе — и поминай как звали.
— А ради чего такой добрый?
— Сделаю и все! Просто так...
— Просто так и чиряк не вскочит. Знаешь шо, человече, иди ты от-
сюда, иди, Христа ради!
Никанор крепко, как щенка, схватил Гарбуза за шиворот, оторвал от
земли, повернул лицом в сторону солнца, потом поставил на ноги и до-
бавил:
— Шагай быстрее, р-р-революционер, не оглядывайся! И дорогу сю-
да забудь.
Ушел Гарбуз. У Остапа нехватило смелости вступиться за него, пойти
наперекор отцу.
На другой день после праздника, придя на работу, Остап сразу же
оттащил Гарбуза подальше от глаз мастера и десятника. Мял его руку в
еврей, по-братски заглядывал в глаза, просил:
— Ты не обижайся, Степан, на моего отца. Хороший он человек,
только норовистый очень.
Гарбуз с силой тряс своей кудрявой головой, не соглашался:
— Нет, Остап, нет!.. Обидно. Прискорбно. Своя рабочая кость твой
папаша, а такая... шкура барабанная. Если бы не такие, как он, давно
бы панские головы валялись на свалке, а мы бы хозяевами были.
«Хозяевами? Ишь, куда занесло — на хозяйское место!» — подумал
Остап, а вслух сказал:
— Наш Бутылочкин, подлюга, во всем виноват. Десять карбованцев
в ту получку потребовал и вчера пять. Дал. Куда же деваться!.. Вот бать-
ко и лютуют.
— В зубы надо было дать, в самую харю — больше бы не потребовал.
— Дал в зубы, а теперь...
Гарбуз рассмеялся:
— Дал все-таки? Вот молодец!
— Дал, а теперь боюсь, расправы жду от Бутылочкина.
— Жди, дождешься... Он мастак на такие дела. Эх, парень, да разве
ты один попался ему в лапы? Каждого новичка обкручивает и сосет. По-
34
Я ЛЮБЛЮ
давится, дай срок! — Гарбуз ткнул Остапа кулаком в грудь. — Защитим,
не бойся...
Бутылочкин, проходя мимо, с теплым платком вокруг шеи, замедлил
шаг, покосился на Остапа, ждал, что тот остановит его, будет униженно
просить прощения. Нет. Не остановил.
К вечеру того же дня Остапа передвинули назад, в чугунщики. Он
побежал к мастеру, к инженеру, пожаловался на Бутылочкина: это, мол,
его рук дело, оговорил, накляузничал. Но Жан Жанович не захотел даже
слушать Остапа. Махнул рукой и скрылся. А усач Колобов откровенно
пригрозил:
— Фордыбачишь? С политическим связался? Наговариваешь на че-
стных людей?
— Та какая там честность у Бутылочкина? Мироед! Шкуродер!
— Вот я ж говорю!.. Знаешь, чьи слова повторяешь? Господа рево-
люционеры точь-в-точь так разговаривают. Берегись каторги, голова!
— Та разве убережешься при такой жизни?
— Хватит, надоело!..- Если не нравится работать чугунщиком, бери
расчет и проваливай за ворота.
Остап сжимал кулаки и скрипел зубами. Ух, попался бы ему
Бутылочкин в темном углу — придушил бы проклятого.
После гудка пошел домой вместе с Гарбузом, пожаловался:
— Что ж такое делается, а? Среди бела дня...
— Обыкновенное дело: грызть тебя начинают. Бить надо грызунов
по зубам. Слышишь?
И начал стучаться этот человек в сердце Остапа, вошел без пригла-
шения в его жизнь, вклинился в каждый его день.
Из прокатного цеха, где бастовали вальцовщики и крановщики, на
домну пришли делегаты и потребовали, чтобы катали, чугунщики, газов-
щики и горновые бросили работу. Гарбуз схватил Остапа за руку, потре-
бовал:
— Бросай работу, живо! И другим скажи, пусть шабашут.
Сказал и убежал к каталям и газовщикам, уверенный, что его при-
каз будет выполнен.
«Бросай работу?.. — думал Остап. — А что мой Кузьма, моя Горпи-
на скажут, коли у них не будет хлеба? Нет, нельзя бросать работу, никак
нельзя».
Но прибежал Гарбуз, выхватил лом из рук Остапа, увлек за собой
на литейный двор, где уже толпились доменщики.
Уже несколько ночей не спит Никанор, строит землянку, а с рассве-
том проваливается в ночь забоев. И не приходит усталость в тело рыжего
Никанора. Привык. Он помнит всю жизнь свою такой, в тяжком труде.
На родине, в Приазовье, слыл двужильным, богатырем, красным челове-
ком. Тянул лямку от зари до зари, весной и осенью, зимой и летом. Па-
хал, боронил, рыл колодцы, бил в карьерах камень, жал камыш на речке,
скованной льдом, косил пшеницу, метал высоченные стога соломы, рушил
просо, стриг овец, таскал мешки с зерном в амбары, делал кирпич в до-
машних цыгельнях — и все не для себя.
Прийык не жаловаться, не бояться работы, привык переть напролом,
как разъяренный бугай, через все препятствия, ломая и круша их, про-
ходя там, где другой не мог бы проползти на брюхе.
3* '	35
А. АВДЕЕНКО
Нет, не зря его прозвали красным человеком...
Никанор упросил десятника дать ему пятнадцатый забой на полную
выработку. Никогда еще не работал он на таком мягком угле. Чуть уда-
ришь его, а он уже сыплется, как песок.
Никанор закрепляет забой редко. Ему жаль тратить время на подсоб-
ную работу. И рубит уголь, гонит, спешит Никанор. А к концу упряжки
и случилось то, чего тревожно ждали шахтеры: гулко затрещали редкие
крепежные стойки под напором породы, рухнула кровля.
К утру коногоны и крепильщики извлекли Никанора из завала, бе-
режно уложили на вагонетку и выдали на-гора. На шахтном дворе поло-
жили на кучу свежих, пахнущих медом и лесом горбылей, чтобы проск-
возил Никанора живительный утренний ветерок, чтобы горячее летнее
солнце пригрело его помятые кости. Прибежал, запыхавшись, лысый
краснорожий фельдшер. Размахивая сумкой с лекарствами, он закричал
на шахтеров, со всех сторон обступавших Никанора:
— Посторонись, народ честной, раздвинься! Человеку простор ну-
жен. Дай дохнуть... Кому ж я говорю!
Нехотя, угрюмо расступились шахтеры.
Никанор раскинулся на сырых горбылях, задрав бороду к небу. Она,
слежавшаяся, чернозапыленная, торчала охвостьем стертой метлы. Голая
грудь посинела, вспухла. Густые курчавые волс-сы на ней обросли мокрой
угольной пылью. Жилистой рукой Никанор придерживал сползающие
штаны. У его изголовья сидели убитая горем Марина и десятник Гаврила.
— Эх, ты, беспутный! — Гаврила погладил кудлатую, забитую уголь-
ной порошей голову Никанора, дружески упрекнул: — Я же говорил, на-
казывал: крепи забой, Голота, не жадничай, крепи! Не послушался. Те-
перь пеняй на себя.
— Молчи!.. — кровью налитыми глазами Никанор покосился на де-
сятника, потом приподнялся, погладил поясницу и, неожиданно для всех,
твердо встал на ноги, властно сказал жене: — Ходим, Марина, домой.
Шахтеры расступились, давая Никанору дорогу. И тут он, за горбы-
лями, прямо- перед собой, увидел «Каменную бабу». Толстощекое ее лицо
заплакано. Не стыдясь людей, Дарья жалостливо смотрела на своего
«кума».
Никанор нахмурился, молча отстранил Дарью с дороги и, опираясь
на плечо Марины, медленно переставляя ноги, побрел к воротам.
Молча, пораженные, смотрели ему вслед шахтеры. И не скоро кто-то
осмелился сказать:
— Ну и человек!..
Долго недомогал Никано-р, но отлеживался мало, неохотно, сердито
ворча на себя: «Ишь, лежебока, рукобелый». Выздоравливал на ногах, в
работе. Добывал угля меньше, заработки упали, ел хуже. Поломанные
ребра, синяки и страшный кашель, часто с кровью, терзали тело, но он
не жаловался. К концу лета окончательно стряхнул с себя все болячки,
прочно стал на ноги.
...Землянку достраивали праздниками. Ни одного воскресенья не про-
пустил Никанор, пока не разгладил последний кусочек крыши, не наве-
сил дверь и окна, не сколотил лестницу, не соорудил сарайчик для поро-
сенка.
Медленно прошелся перед землянкой, любуясь воздвигнутой соб-
ственностью. Добра хатына, своя!..
36
Я ЛЮБЛЮ
Вселялись в новое жилье глубокой осенью — на дворе уже ледок
затянул^ лужи, грязь на улицах засухарилась, а на вербе остекленел иней.
Послё светлого морозного дня в землянке показалось темно, сыро
и тесно, но все молчали.
Внесли в халупу три мягких узла с дерюгами, подушками, носильны-
ми вещами, гремящий мешок с железной посудой, ведра, корыто, коро-
мысло с кочергой и огромную, ведра на три, глиняную поливаную ма-
китру для теста. За пазухой у Кузьмы отогревались два торкута — бе-
лые, лохматоногие, чубатые голуби. Бабка Марина прижимала к груди
потемневшую икону и божественную картину в рамке—«Тайная вечеря».
Горпина, вся в веснушках, с распухшим носом, но веселоглазая, об-
любовала самый светлый угол в землянке, повесила в нем люльку для
будущей дочери или сына.
Кузьма неприкаянно стоял посреди землянки, у всех путался в но-
гах. Горпина наградила его подзатыльником.
— Сядешь ты или не сядешь, маятник?
Кузьма захныкал:
— Мам, тут холодно.
Никанор покосился на внука: «Ишь, какая кислятина благородная.
Хоромы ему подавай. Не нашего покрою хлопчик, не нашего».
...Так поселился в Гнилых Оврагах
первый житель. Скоро на свалке нельзя
было найти свободного кусочка земли. Се-
лились там шахтеры из балаганов, метал-
листы франко-бельгийской компании
«Унион», рыночные нищие, воры, прости-
тутки — все те, кому не было места в го-
роде.
В.кирпичной будочке с оцинкованной
крышей Поместился полицейский участок.
За оврагами выросли корпуса казачьих
казарм. И Аганесов перенес свой кабак
«Утешение» в Гнилые Овраги.
За то, что здесь поселился сброд, за
то, что землянки напоминали собачьи ко-
нуры, поселок прозвали Собачеевкой...
ак не ломает жизнь человека, он все шагает и шагает в
	завтрашний день.
I Ж Били плетью, морили голодом рабочий народ, топтали
Л Л. его, а он рос и рос, все умножая свои народные богатства.
Вокруг Гнилых Оврагов, вокруг всего города, а кое-где и в самом
городе возникли новые шахты — «Иван», «София», «Марковка», «Щег-
ловка», «Амур», «Капитальная». На металлургическом заводе рядом с
маленькой домной рвалась к небу вторая, а'за ней и третья, закладывался
И
А. АВДЕЕНКО
фундамент четвертой. Ушла вниз, на новые горизонты, к щедрььм пластам
и «Вера, Надежда, Любовь».
Железные дороги вдоль и поперек изрезали донецкую степь, и там,
где дымились горькие полынные заросли, весело гудели паровозы.
Все больше и больше огней сияло на земле, все теснее было на ней
от шахтеров и металлистов, все шумнее, веселее, приманчивее становился
Донбасс, все больше людей слеталось на его огоньки.
Утром и вечером, в конце дневной упряжки и в начале ночной ба-
тюшка-Донбасс — кормилец рабочего люда, прибежище обездоленных,
горемык, искателей счастья, отчаянных охотников за рублем, честных тру-
жеников — перекликался десятками и сотнями гудков.
На севере и юге, западе и востоке, на высоких буграх и в глубоких
ярах, во всех уголках донецкого края, от Донца до Савур-могилы, от
Святогорских монастырских гор до юзовских черных курганов, ревут и
ревут гудки, созывая людей на артельную работу, на повседневный труд
ради куска хлеба.
Гудят, поют басом шахты и заводы, как бы выговаривают:
— Я — Иван, Иван, у-у-у!..
— А я — Смолянка — а-а-а-а!..
— У-у-у-у!.. Вы слышите нас?.. Мы — Вера, Надежда, Любовь...
Шел в гору и род Голоты. У Кузьмы появилась сестренка, а у деда
Никанора и у бабки Марины — внучка: черноволосая, чистенькая, как
спелая слива, смугляночка. Назвали ее Варькой. Такой у нее звонкий,
певучий голосок, что его слышно на все Гнилые Овраги. Не успела Варь-
ка крепко стать на ноги, как у Остапа и Горпины родился третий наслед-
ник— Митька. Вслед за ним на землю ступила еще одна дивчина —
Анна, попросту Нюрка. Всех родила Горпина легко. Труднее ей достался
последний сын, Александр, Сашко, Санька. Родила его, когда уже рас-
прощалась с молодостью, растратила силы. Не доносила Саньку до по-
ложенного срока...
Он рос хилым и по’корно-тихим. Никто не думал, что он долго зажи-
вется в землянке. Целыми днями лежал в люльке (незадолго до этого*
в ней качались Варька, Митька, Нюрка) с закрытыми глазами — желто-
кожий, с тряпичной соской во рту, гологоловый, безголосый. Не закричит,
-не заплачет, не засмеется, не протянет ручонок к матери. Даст ему Гор-
пина грудь — хорошо, сосет, пыхтит, чмокает от удовольствия, дрыгает
ножками. А не даст — не плачет, не жалуется, не просит.
Санька — это я.
Однажды, в тот самый час, когда я, согнувшись в три погибели, та-
щил ведро с водой из криницы, на обрывистой улице Собачеевки, над
Гнилыми Оврагами появился экипаж. Четырехрессорный. С лакирован-
ными крыльями. С медными сияющими фонарями. На дутых резиновых
шинах. С кожаными подушками. Это был настоящий господский фаэтон.
Мчали его два рысака — серые, в черных яблоках, с лебедиными шеями.
На передней подушке, на высоких козлах сидел усатый, краснощекий
кучер в красной рубахе. А на задней вместительной хозяйской подушке
развалился бородатый, лохматоголовый рыжий человечище, мой дед.
Цокали подковами, храпели лошади. Хрустел рессорами фаэтон. Ши-
пели желтые резиновые шины. Пороховой дым клубился на дороге. Стая
мальчишек, окутанная тучей пыли, неслась вслед за экипажем, галдела,
вопила:
— Подвези, дед, покатай!
38
Я ЛЮБЛЮ
Собачеевские бабы стояли у своих землянок, качали головами, хло-
пали себя по бедрам, дивились, смеялись:
— Дед Никанор едет!
— Рыжий стал господином.
— Хозяин, глянь-ко, хозяин на своем троне восседает!
Я стоял, не дыша, смотрел на подъезжающего деда. Какой он важ-
ный, го-рдый среди этой меди, кожи, дутой резины, подушек. Настоящий
барин. Промчится мимо, обязательно промчится, не заметит меня. Вдруг
слышу голос деда:
— Тпру, ваше высокоблагородие! Санька, Санька, бисова душа,
айда сюда быстрее!
Бросаю ведро с водой на произвол судьбы, подбегаю к фаэтону. Дед
подхватывает меня своими железными руками, бросает на мягкие пру-
жинистые подушки, командует:
— Трогай, господин кучер, поехали!
Едем, катимся по Собачеевке, на виду у Гнилых Оврагов, по той са-
мой улице, где я только что тащил ведро с водой. Собачеевские мальчиш-
ки бегут вслед за фаэтоном, галдят дружно, с завистью, плаксиво:
— Сань, Сань, покатай!
Я не скупой, могу и покатать, а вот дедушка... Смотрю на него, умо-
ляю глазами посадить в фаэтон хотя бы самых закадычных моих друж-
ков — Петьку да Гришку...
— Нельзя, Сань! — отвечает вслух дед.— Не кататься едем, а по важ-
ному делу.
Я огорчен и обиженно умолкаю. Представляю, какая ненависть об-
рушится на мою голо-ву! Житья не будет от Петьки и Гришки. Я так занят
этими думами, что забываю спросить, куда мы едем и что за важное дело
объявилось у дедушки.
И только когда мы выехали на столбовую дорогу, на Чумацкий шлях,
утрамбованный, чисто подметенный хвостатым ветром, спрашиваю:
— Деда, куда мы мчим?
— В Юзовку. На шахту «Раковка».
— А зачем?
— По огненному делу, Сань!
— Нет, правда, скажи.
— Я тебе правду и сказал. А могу и кривду запузырить... Хочешь?
— А что это — огненное дело?
— Его благородие, хозяин «Раковки» не нашел в своих владениях
газожога и прислал во*т за Никанором рысаков. Целый день кучер шукал
Голоту. А шоб я не отказался, хозяин прислал добрый аванс. Смотри!
Дедушка достает из кармана сияющую монету с орлом, пробует ее
на зуб.
— Десять карбованцев. Та не простые, а золотые. Чистопробные.
Десять!.. Разумеешь, сколько я вам рубах накуплю на эти гроши, сколь-
ко щиблет, штанов, медовых пряников? Сто!.. Тыщу!.. Так шо готовь для
сладостей брюхо, а ноги — для господской обувки. В Юзовке я тебя, го-
лодранца, обмундирую як жениха.
Слушаю дедушку и вижу себя чистым, нарядным, сильным, как
Иванушка из той сказки, что по вечерам рассказывает нам баба Марина.
И все вокруг меня тоже из сказки — серые, с огненными глазами кони,
золотые фонари, ясное небо, песня жаворонка, бубенчики звенят, дрему-
чие хлеба кланяются нам, полощется красная рубаха кучера, надутая
39
А. АВДЕЕНКО
ветром, солнечные зайчики играют в зеркальце фаэтона и ласково шеп-
чет дед:
— Ты чего зубы скалишь, Санька?
— А вы чего тоже скалитесь?
Дедушка смеется, щекочет мои щеки бородой, пропахшей табаком.
— Деда, а что такое газо... — я запнулся, умолк.
— Газожог?
Всю дорогу до самой Юзовки дедушка охотно рассказывает о забо*
ях, о штреках, о пластах, о газе и воздухе. Слова сыплются, как пшено,
а ни одно не доходит до меня. Не понимаю я, что такое штрек, забой. Ни
разу в шахте не был. Слушаю, премудро киваю головой, будто все пони-
маю — чтоб не обиделся дедушка.
Из-за хребта двугорбого ковыльного кургана показывается клетча-
тая железная башня шахтного копра. Кучер поворачивает к нам свою
краснощекую, усатую морду, растягивает рот до ушей.
— «Раковка». Приехали!
А дед почему-то больше не улыбается. Испуганными глазами смот-
рит на шахтный копер, и лицо его густо белеет, покрывается соляным на-
летом.
— Шо за черна тряпка полощется над копром? По какому случаю?
Холера у вас або чума?
— Какая холера!—обиженно фыркает кучер, но вдруг умолкает.
Натянув вожжи, приподнимается на козлах и, приложив ладонь к бро-
вям, смотрит вперед.
Лошади бьют копытами землю, позванивают уздечками и бубенцами,
сердито косятся на кучера. А он стоит, намотав на руки вожжи, окаме-
нев.
— Несчастье какое, что ли... — выдыхает кучер и, хлестнув вожжа-
ми, падает на козлы.
Несемся по большаку так, что столбы мелькают один за другим —
не сосчитаешь.
Вот и первые домики и балаганы поселка Раковки. Кучер круто на-
тягивает вожжи, лошади со всего ходу останавливаются, заваливаются
на взмыленные зады, храпят, роняют на землю кровавую пену.
— Что тут у вас?.. — срывающимся голосом спрашивает кучер у ка-
кой-то женщины.
Она растрепана, в одной рубашке, сползающей с костистых плеч.
Лицо темное, иконное. Сидит на скамейке в двух шагах от фаэтона,
смотрит на нас провалившимися глазами и молчит. Она не видит нас,
не слышит. К голой тощей груди ее присосался чумазый белоголовый
младенец.
Мне страшно смотреть на нее, и я зажмуриваюсь.
Кучер трогает дальше и скоро опять останавливается, глухо спра-
шивает:
— Иваныч, что за несчастье накрыло нашу шахту?
Мужской хриплый голос вопит:
— А такое, шо... шо... Выпал!
Открываю глаза. У фаэтона, держась морщинистой коричневой ру-
кой за лакированное крыло, на нетвердых ногах стоит старик с жидень-
кой, насквозь прозрачной бородкой. Челюсть отвисла. Глаза белые, сле-
пые. По бороздкам темных, как сухая груша, щек пробиваются мутные
слезы.
40
Я ЛЮБЛЮ
Едем, несемся дальше по Раковке и со всех сторон, от землянок, от
балаганов, от лавок, от конторы, с перекрестков несутся нам вслед слез-
ные причитания женщин и непонятное, загадочное, страшное слово:
— Выпал!
— Выпал!
Дед молотит кулаками в спину кучера, кричит:
— Скорее, скорее, скорее!..
А лошади и без того несутся вскачь, стелются вровень с землей,
давят кур, уток, собак. Люди шарахаются от нашего экипажа по обе сто-
роны дороги.
Почти у самого терриконника врезаемся в плотную толпу шахтеров.
Люди бросаются под копыта лошадей, повисают на уздечках, на лошади-
ных шеях, на сбруе, преграждают нам дорогу. С камнями и крепежными
стойками в руках окружают фаэтон.
Но увидев рыжего Никанора, его подведенные шахтерской въедли-
вой красотой ресницы, его щеки, черненные зернами угля, его рабочую
рубаху, и меня, босоногого, оборванного, раковские шахтеры опускают
дрючки, бросают на землю камни. Один угрюмо спрашивает:
— Кто такие?
— Не хозяин он, не видишь! Наш Раков драпанул уже верст за
сто...
— Вашего корню я, — отвечает дед и осторожно сходит на землю.—
Много?..
— Вся смена. Человек четыреста.
— Четыреста! — ахает дед. — Ух, душегуб проклятый!
Расталкивая толпу, дед продирается ближе к шахте, тащит меня
за собой.
Пробились к самому копру, на шахтный двор. Дальше идти некуда.
У подножия шахты, на земле лежат шахтеры. Плечо к плечу, лапоть к
лаптю. Все лапти одинаковые — веревочные, мокрые, пропитанные
угольной пылью, со стоптанной подошвой, с тупыми носами, задранными
к небу.
Лица шахтеров тоже одинаковые — чернее осенней ночи, чернее
земли, чернее угля, чернее сапожной ваксы. И головы черные, без волос,
без бровей и без ресниц. И рты похожи один на другой — синегубые,
раздутые, с оскаленными зубами, густо обрызганные чем-то красным.
И глаза у всех открыты — выпученные, мутные, незрячие.
Тьмой-тьмущей вьются, жужжат мухи и их никто не прогоняет.
Откуда-то доносится запах жженого рога, паленых волос, бойни.
Среди множества одинаковых шахтеров лежит один, хорошо при-
метный. Узенький, короткий, моего роста. Ноги маленькие, босые, с по-
трескавшимися пятками. Штаны черные, а на рваных коленях синие
латки. На тоненькой грязной шее белеет суровая нитка с медным кре-
стиком. Густые и чистые зубы не помещаются во рту, вылезают поверх
разбухших красных губ. Правая рука маленького шахтера сжата в ку-
лачок и между пальцами видна поджаренная корка хлеба.
Паутина, прозрачная, как сито, тихо поплыла над двором шахты.
Над лежащими шахтерами она остановилась, затрепетала, снизилась,
накрыла смеющееся лицо мальчика.
Меня толкают слева, справа, сзади, наступают на ноги — не больно.
Что-то говорят мне — не слышу. Вижу только лежащих черных шахте-
ров, слышу только слезные голоса женщин:
41
А. АВДЕЕНКО
— Ванечка, Ванечка, где ж ты, мой родненький?.. Отзовись,
Ванечка!
— Муженек мой ясноглазый, да что же с тобой сделали ироды ока-
янные?
— Степа, встань!.. Чуешь? Встань скорее, а то и я рядом с тобой
протяну ноги.
Старушка в ситцевом платке падает на землю рядом с мальчиком,
смахивает с его лица паутину, кричит, все заглушая страшным своим
голосом:
— Ванечка, кормилец ты мой!..
Гремит на шахтном дворе железными шинами телега, доверху на-
валенная новенькими, пахнущими банной мочалкой рогожами. Два че-
ловека в белых тужурках и белых картузах берут с брички рогожи и
торопливо накрывают черные лица и черные головы шахтеров.
Старушка сбрасывает покрышку с лица своего Ванечки, гневно
вопит:
— Не скроетесь! Люди, смотрите! И ты смотри, боже!
Смотрю на рогожи и чувствую, что мне будет тошно всегда, всю
жизнь, когда увижу их. Кружится голова, подкашиваются ноги. Зажму-
риваюсь и, чтобы не упасть, жмусь к деду. Он кулаками утюжит мне
голову, скрежещет зубами:
— Душегуб проклятый, душегуб!..
Дедушка тащит меня сквозь толпу, к воротам шахтного двора.
Мы быстро, великаньими шагами направляемся к небольшой церк-
вушке, возвышающейся на бугре, невдалеке от шахты.
Двери церкви распахнуты. Из ее каменной утробы веет прохладой,
пчелиным воском и, кажется, медом.
Дедушка входит в церковь, не снимая картуза, не крестясь. Подхо-
дит к высокому столу, бросает на него золотую кругляшку, приказы-
вает:
— Свечей! На все.
На все? — пугается благообразный старичок, стоящий за сто-
лом. Волосы его жирно смазаны маслом, приглажены. Бородка под-
стрижена, тоже умаслена.
— На все десять, — твердо, зло говорит дед, не поднимая глаз от
каменных плит.
— Не найдется столько товару, божий человек. Распродали.
Дед указывает тяжелой длинной рутой в глубь ярко освещенной
церкви.
— Выдирай из всех подсвечников, затемняй все иконы. Да живо!
Чуешь? А не то сам выдеру.
— Слушаюсь!
Благообразный старичок суетливо, цокая коваными каблуками, бе-
гает по церкви, тушит свечи, бросает их одну за другой в корзину.
Церковь погружается в темноту. Выходим из нее с корзиной, полной
свечей, и шагаем к раковской шахте.
Людей во дворе заметно прибавилось. За ними не видно лежащих
шахтеров. Красномордые стражники, перепоясанные саблями и револьве-
рами, взявшись за руки, выпучив глаза, напирают на толпу, пытаясь вы-
давить ее со двора.
— Осади наза-а-ад!.. Наза-а-ад!..
Дед ставит.корзину со свечами на рыжую свою голову, хватает меня
42
Я ЛЮБЛЮ
за руку и врезается в толпу. Перед нами расступаются плачущие жен-
щины, дети, старики. И даже стражники размыкают свою цепь, пропу-
скают нас.
Много людей уже лежит на земле. Два длинных ряда лаптей задрали
свои черные носы к небу. И еще два. И еще...
Дед ставит первую свечку около Ванечки, зажигает. Одна за другой
вспыхивают желтые тоненькие свечи у изголовья погибших шахтеров.
Теплятся, трепыхают крылышками огненные бабочки, распространяя
по шахтному двору запах пасеки...
Вернулись мы в свою Собачеевку в сумерки, пешком, без копейки
в кармане, пропахшие пчелиным воском, голодные, немые и такие черно-
лицые, что дома, увидав нас, ахнули. Бабушка всплеснула руками:
— Ой, лышенько, шо сталося с вами?
Дед мётнул бороду в сторону Марины, глянул на нее, раскрыл губы,
но, так ничего и не сказав, уронил голову на плаху стола, зарыдал.
Я в первый раз увидел, как дед плакал.
— Господи, спаси и помилуй! — Бабушка перекрестилась, чиркнула
спичкой, поднесла ее к лампе.
Дед испуганно замахал руками, закричал не своим голосом:
— Не надо све... све...
Рот его судорожно перекосился, ока-
менел.
Так, перекошенный страхом, он и
жил несколько дней. На работу не ходил.
Не пил и не ел. Лежал на кровати, отвер-
нувшись к стене. Ставни халупы закрыты,
не пропускают света, но дед с головой ук-
рывается лоскутным одеялом — так на-
дежнее.
Выздоравливал медленно, тяжело,
был угрюм и молчалив. Только со мной
одним разговаривал. Да и то глазами. «Не
забыл Ванечку?» — спрашивал он, глядя ,
на меня.
Л/Г
/  /  ать наливает в чугунок густого, наваристого борща, отрезает
Г и/ I	добрую краюху хлеба, достает из погреба два тупоносых
/ W I	желтых огурца, большую цибулину. Обернув все это ватным
г Ж . гряпьем и завязав в свой старый головной платок, властно
кивает мне:
— Саня, отнеси деду в шахту, нехай подкрепится...
— Деду в шахту?
Я стою посреди землянки с теплым узелком в руках, переминаюсь с
ноги на ногу, а сердце колотится так, что и на улице, наверное, слышно.
— Ну, ты понял, сынок, шо я сказала?
Я смотрю на мать испуганно и просяще, заикаюсь:
43
А. АВДЕЕНКО
— Мам, так я ж в шахте еще не был. Ни разу.
— Боишься? Дед двадцать годов в шахте, а ты...
— Я не боюсь, мамо, только... я ж не знаю, где работает дедушка.
— Узнаешь!.. Язык и до Киева до-ведет. Спроси, где работает Ни-
канор, так тебе каждый шахтер дорогу укажет. — Мать обнимает меня,
ласково ерошит волосы. — Иди, Саня, иди! Порадуй дедушку. Разве не
видел, какой был он вчера и позавчера? Хмара, а не человек.
Порадовать дедушку?..
— Иду, мамо!
И вот важно шагаю по Собачеевке. По самые уши нахлобучил кар-
туз. Босоногий. В одной выцветшей, прорванной на локтях рубашке, едва
закрывающей пуп. В штанах до колен. Гордость распирает меня... Гор-
дость и страх. А вдруг — выпал?..
Нет, не будет его. Пересилю страх, пересилю. Приказал себе не
бояться, и уже не страшно. Жадно ищу глазами хоть какого-нибудь че-
ловека, чтоб сказать ему, куда я иду и зачем. На мою беду Собачеевка,
всегда такая шумная, многолюдная, замерла. Ни одной живой души на
горбатой, кривой улочке. И вдруг из-за угла кособокой землянки выска-
кивает белоголовый, с облупленным носом, губастый Васька Коваль, по
прозвищу Ковалик, атаман собачеевских мальчишек, первый драчун и
насмешник, всегда голодный, как бездомная собака.
Радоваться бы мне такой встрече, а я хмурюсь. Ну и нюх же у этого
Васьки!
— Ты куда, Санька? — спрашивает он и ухмыляется.
Он стоит на узкой пыльной тропке, широко расставив крепкие ноги,
грудастый, черноколенный, крутолобый, с темной щербинкой в передних
зубах, и подозрительно рассматривает мой узелок.
Я трусливо молчу. Мне страшно за дедушкин борщ, за хлеб и огурцы.
Все может отнять прожорливый Ковалик.
— Куда? — повторяет Васька. В его голосе уже звучит открытая
угроза, ноздри судорожно вздрагивают, а язык облизывает сухие, потре-
скавшиеся губы.
Молчу, а руки сами собой оттягиваются назад, прячут за спину
узелок.
Васька прыгает, железной рукой хватает узелок и, сверля меня свои-
ми черными глазами, цедит сквозь зубы:
— Отдавай половину жратвы, а не то всю отниму.
Раньше, скажу по правде, я всегда боялся смелого, сильного, ловкогс
Васьки. Он отнимал у меня хлеб, выдирал вместе с карманом медяки,
полученные за скрап, собранный на шлаковом откосе, часто бил меня
до крови, насмехался, как хотел, — и все я покорно сносил.
Но сейчас, когда узелок деда в опасности, я ничего не боюсь: пи
силы, ни ловкости Васьки, ни его железных рук. Костьми лягу на дороге,
а с узелком не расстанусь. Смотрю прямо, не мигая, в босяцкие глаза Ко-
валика, дышу в его голодные, растрескавшиеся губы, кроплю их своей
горячей слюной, шепчу:
— Не трожь! Слышишь? Не трожь... убью!..
— Убьешь?
— Убью... Крест святой — убью!
Васька легко, покорно выпускает узелок. Не от страха, а от удивле-
ния перед мо'ими словами и решимостью. Смотрит на меня огромными,
дикими глазищами, спрашивает:
44
Я ЛЮБЛЮ
— Это ж почему? Это как же так?
Вижу и чувствую растерянность Васьки и еще больше смелею:
— А вот так: убью и все! Ради дедушки Никанора. Обед я ему несу.
В шахту...
— Деду Никанору!.. В шахту!.. Дурак, чего ж ты сразу не сказал,
я б тебя пальцем не тронул.
Рука Васьки, такая тяжелая, железная минуту назад, мягко, неслыш-
но, листом тополя ложится на мое плечо.
— А ты в шахте был, Санька?
Я отрицательно качаю головой.
— Не был? Так пойдем вместе. Я все шахтные закоулки вдоль и по-
перек знаю, куда хочешь выведу.
Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу. Верю и не верю Ваське.
Может, хитрит? Заведет куда-нибудь под землю, в темный тупик, и бро-
сит на съедение крысам. Или к Шубину затолкает...
Васька тянет меня за руку, улыбается:
— Идем, Сань! Скорее. Вот обрадуется дед Никанор, когда увидит
нас!
И как только Васька сказал это, я сразу доверился ему.
Бежим рядом, взявшись за руки, оба одинаково оборванные, бо-
соногие, оба одинаково веселые, счастливые тем, что несем обед дедушке
Никанору.
Вот и шахтный двор: черное, замасленное прозрачное колесо над де-
ревянным копром, дрожащая, замазученная нитка железного каната,
крутая лестница, присыпанная угольной порошей, шахтеры, сверкающие
белками глаз, бледные, подслеповатые огоньки шахтерских лампочек...
Взлетаем на вершину лестницы. Бежим по какому-то деревянному
сооружению, где катятся по рельсам туда и сюда с углем, породой и по-
рожние шахтные вагончики.
Васька останавливается перед вагонеткой, полной угля, густо запо-
тевшей крупными, чистыми каплями, поворачивается ко мне, показывает
свою щербинку:
— Видишь? Эта только что из-под земли вынырнула. Свеженькая!
И бежит дальше, ловко и бесстрашно перепрыгивая через шпалы и
рельсы, висящие над пропастью.
Еле поспеваю за ним.
Он останавливается перед четырехугольной ямой, огражденной же-
лезной ржавой решеткой, снисходительно смотрит на меня.
— Что это такое, знаешь? — И, не дожидаясь моего ответа, гово-
рит: — Ствол, двери в шахту.
К нам подходит высокий, сутулый человек в тяжелых мокрых чунях,
в набрякшей шапке, в брезентовом плаще, подпоясанном бечевкой. Вась-
ка весело с ним здоровается:
— Наше вам, дядя Никита! — Повернувшись ко мне, добавляет:
— Сторож ствола, рукоятчик.
Я тоже здороваюсь с Никитой. Я хорошо и давно его знаю. Он живет
в Собачеевке, на нашей, солнечной стороне оврага. И Никита меня тоже
знает. Но он смотрит на меня и на Ваську так, будто в первый раз видит.
— А вы чего сюда забрались, мальцы? — гудит над нашими голо-
вами сиплый, простуженный голос Никиты.
Я молчу, а Васька храбро отвечает:
— Обед принесли.
45
А. АВДЕЕНКО
— Обед?.. Не положено. Не имею разрешения штейгера. Вертай
назад. Живо!
— А штейгер не увидит, дядя Никита. Пустите! Дедушка Никанор
голодный, ждет не дождется обеда.
— Никанор?.. Да разве такой человечище будет голодать? У него,
как у верблюда, недельный запас пищи в брюхе. — Никита умолкает,
воровато оглядывается по сторонам и, снизив по мере возможности свой
голос, шипит: — Ладно уж, отправлю вас к Никанору, раз такое дело.
Сховайтесь в порожняке, пока клеть поднимется на-гора. Живо, ну!
Шлепает меня и Ваську по ягодицам, и мы убегаем в темный угол
эстакады, прячемся в порожней вагонетке.
— Идет!
Васька поднимает белобрысую голову над бортом вагонетки. Я следую
его примеру.
Снизу, из-под земли, медленно показывается ржавая, холодная и
сырая, крутобокая, вся в дождевых струях клеть. Гремит железо о железо.
Дюжие парни выталкивают выданные на-гора вагонетки с углем, катят
на разгрузочную площадку.
Никита машет нам рукой:
— Давай сюда, пистолеты, живо(
Подбегаем. Никита ощупывает наши карманы.
— Табак, спички есть?
— Нету, нету, дядя Никита, ей-богу, нету! Разве я не знаю шахтер-
ских порядков?
— Ишь, тоже мне шахтер! — Никита вталкивает Ваську и меня в
клеть, задвигает решетку и кладет руку на какую-то рукоятку, несколько
раз дергает ее. Ему в ответ дребезжит звонок — раз, два, три, четыре.
Клеть чуть приподнимается и мягко, неслышно проваливается вниз,
в землю. Потом все быстрее и быстрее. С воем и свистом, с шуршанием
ветра, с железным лязгом. В груди у меня что-то, наверное сердце, обры-
вается, в горле спирает дыхание, в ушах пробки, а тело становится лег-
ким, непослушным — ноги вот-вот потеряют опору, отклеятся от желез-
ного пола. Я хватаюсь за плечо Васьки, закрываю глаза и лечу, лечу
в пропасть, в темноту. Ветер, дождь, песок и железный скрежет летят за
нами и никак не могут догнать. И вдруг пробки шумно, как из пивных
бутылок, одна за другой выскакивают из моих ушей, сердце садится на
свое место, ноги прочно упираются в пол. Слышу Ваську — он хохочет:
— Крестись, Санька, приехали!
Открываю глаза. Клеть уже стоит. По ее крыше барабанят струи
дождя. Усатый человек в набрякшем брезентовом плаще, в кожаном кар-
тузе, с шахтерской лампочкой в руке, распахивает решетку. Васька вы-
ходит из клети и тащит меня за собой. Иду осторожно, куриным шагом,
с опаской ощупываю холодную, мокрую землю, оглядываюсь. Так вот она
шахта, куда дедушка Никанор опускается каждый день, двадцать лет
подряд!.. Холодно. Сыро. Дрожу, зуб на зуб не попадает.
Усатый человек освещает меня и Ваську своей лампочкой (как она
здесь ярко светит!), осматривает с ног до головы.
— Кто такие? По какому делу?
— Не узнаешь, дядя Хведор? — спрашивает Васька. — Обед Ни-
канору притащили. Штейгер разрешил. Где сегодня работает дед?
— Все там же, в коренном штреке. Найдешь?
46
Я ЛЮБЛЮ
'— А чего мне искать? Коногон вот погонит туда порожняк, с ним и
доедем. Санька, отдыхай!
Мы садимся на скользкое бревно, приваленное к стенке, обшитой
побеленным известью кругляком. Я поджимаю босые ноги, жмусь к Вась-
ке— так теплее. Над нами низко, кажется, рукой достанешь, висит пе-
пельный, как дождевая туча, потолок. Я смотрю на него, и мне страшно—
сколько земли над нами. Целая гора. Выше породного кургана, террико-
на. Вот если рухнет она! Это, наверно, и будет выпал.
— Эх, закурить бы!.. — вздыхает Васька. Отколов ногтем от бревна
белую щепу, он усердно, со смаком, сосет ее, как цыгарку. «Покурив»,
выплевывает щепу и кивает на усатого человека в отсыревшей одежде:
— Стволовой. Встречает и провожает клеть на-гора. А это руднич-
ный двор,— Васька машет рукой на тесное пространство перед клетью,
забитое порожними вагонами.— Папашка мой пять годов работал около
ствола. Все кости насквозь промокли. Потому и водку теперь хлещет —
отогревает, сушит кости. Понял? Вырастешь, не поступай в стволовые.
— Я в чугунщики поступлю, на завод.
Васька с презрением смотрит на меня, плюет себе под ноги, изрекает:
— В чугунщики!.. Ну и дурак! Папашка говорит, что на заводе одни
лодыри чистотелые работают, а в шахте — молодцы, кто ни чёрта, ни бо-
га, ни смерти, ни самого Шубина не боится. Я в шахтеры...
Я молчу. Вспоминаю давние, полузабытые рассказы дедушки Ника-
нора о Шубине — шахтном домовом. Он рогатый, на четырех ногах. В
лохматой шкуре. Глаза горят. Где появляется Шубин, там непременно
быть завалу, выпалу, крови, смерти. Забой, оскверненный Шубиным, —
закрещенный забой: ни один шахтер не пойдет туда работать ни по своей,
ни по чужой воле.
— А здесь есть Шубин? — спрашиваю я у Васьки и со страхом вгля-
дываюсь в темные, холодные и сырые углы рудничного двора.
— Как же! На каждой шахте есть свой Шубин. До поры до времени
он отлеживается в старой выработке, лапу сосет и ждет, пока какой-
нибудь дурак выведет его из терпения.
— Из какого терпения?
— Не знаешь? Значит, тебе дед Никанор ничего не рассказывает?
Мне не хочется давать дедушку в обиду и я говорю:
— Не успел он рассказать про это... Про все рассказал, а про тер-
пение не успел. Рассказал бы, Вась.
Васька не ломается, не заставляет себя долго просить.
— Мой папашка видел Шубина и говорил с ним.
— Видел и говорил?!
— Было это зимой, на рождество... Папашка сидит в забое, сосет из
мерзавчика водку, заедает цибулей. Выдул весь шкалик до дна, взялся
за обушок, замахнулся, а ударить в пласт не успел, слышит за спиной
голос: «Стой, Коваль!». Оборачивается и видит рогатую морДу, шкуру се-
дую, глаза огненные... Папашка выронил из рук обушок, обмер. А шкура
рогатая человеческим языком долдонит: «Я — Шубин, шахтерский бог.
Слыхал?». Папашка лопочет: «Слыхал, слыхал! Чего изволите, господин
шахтерский бог?». Бог подумал-подумал и сказал: «Бери обушок и уходи
отсюдова. Уходи и помни: еще раз выпьешь в шахте зелья проклятого,
удушу тебя, вонючего, в завале. Удушу, и детей твоих не пожалею. На-
гора пей хоть в три горла, а тут, в моем царстве-государстве,— ни-ни, ни
€7
А. АВДЕЕНКО
единой капли не смей». С тех пор папашка всегда в шахту спускается
тверёзый... Понял теперь, что такое терпение Шубина?
Я пожал плечами, покачал головой. Не понял, честное слово, ничего
не понял. Васька пожалел меня:
— Ну и бестолковый ты, Санька, как я на тебя погляжу. Шубин
жизнь шахтерскую охраняет. И душу. Чуть кто покривит душой, с крив-
дой дружбу заведет, шахтерские порядки начнет топтать — Шубин сразу
теряет терпение...
Я осмеливаюсь перебить Ваську:
— Слушай, Ковалик, а ты знаешь, что такое выпал?
Васька важно надувает губы, хочет ответить, но я ему не даю гово-
рить, затыкаю рот.
— А я вот знаю! Я видел настоящий выпал на юзовской шахте, на
«Раковке».
Жду изумления Ковалика, а он презрительно смотрит на меня, осуж-
дающе качает головой:
— Брешешь ты, Санька. Ох и брешешь! Так брешешь, что уши мои
чешутся... Дурак, дуралей, выпала нельзя видеть. И слышать нельзя.
А кто услышит, того поминай как звали. Понял?
— Вот я таких и видел, кого по-минай... Ванечка там был, на тебя
схожий...
— Тсс! — Васька сжимает мне руку и, вытянув голову в темноту,
напряженно прислушивается.
— Идет! — шепчет он.
, — Кто? — Губы мои прыгают, ноги и руки холодеют.
— Коногон идет! Слышишь, волну впереди себя гонит?
Но проходит еще немало тихого времени, пока до меня доносился
приглушенный стук колес вагонеток, топот конских копыт и свежий ве-
тер — волна. Потом в глубине темноты прорезывается слабый желтый
огонек и слышится лихой разбойничий свист. Огонек быстро увеличи-
вается, шум колес нарастает, свежий ветерок крепчает, разбойничий свист
рвет барабанные перепонки. Я жмусь к Ваське, закрываю глаза, жду, что
и -вагоны, и лошадь, и свист, и волна сейчас обрушатся на меня, сомнут,
раздавят, растопчут. Но опять мой страх оказался напрасным. Неожидан-
но, как и при спуске в шахту, становится тихо, и почему-то резко пахнет
конским потом и продегтяренной кожей. Открываю глаза и вижу перед
собой белую-белую лошадь. Вся она рафинадно-белая — морда, грива,
хвост, спина, бока, ноги. Черные только глаза и влажные, отвислые губы.
Лошадь сверлит меня своими черными глазищами, фыркает и просяще
чмокает губами. Морда у белянки голая, без уздечки, а на шее хомут.
Васька толкает меня, улыбается:
— Ишь, как Голубок обнюхивает тебя!.. Чует, собака, что ты недав-
но с вольного воздуха.
Не вольный воздух чует Голубок, а хлеб.
Я запускаю руку в заветный дедушкин узелок, отламываю кусочек
от краюхи и на раскрытой ладони подношу к морде лошади. Мягкие,
прохладные губы бережно берут хлеб, и вслед за этим белая чубатая го-
лова начинает быстро опускаться и подниматься: спасибо, мол, люди
добрые.
— Какая благородная, стерва! — смеется Васька.
Откуда-то из-за вагонов доносится песенный голос:
— Эй, кто там балует моего Голубка?
4в
Я ЛЮБЛЮ
Васька весело откликается:
— Егорушка, это я.
— Васька? Коваленок?
— Он самый. Здорово!
— Здорово, Васёк.
К нам подходит высоченный, плечистый, голый до пояса, потный и
чумазый парень. Толстый кожаный змей оплетает его мускулистую шею.
На кудрявой голове кособочится шахтерский картуз с коногонским глаз-
ком на лбу. Рот парня кроваво-красный, а зубы светятся.
— Подвезешь на коренной, Егорушка?
— Не подмажешь — не поедешь!.. Курево есть?
Васька оглядывается на стволового, шепчет:
— Есть. Фабричные. «Шуры-муры», третий сорт...
— Махры бы надо, Васёк, непривычные мы к папиросам. Ну, ладно,
давай хоть «Шуры-муры».
Васька снимает свой картуз, достает из-под подкладки папиросы,
передает коногону.
От ствола несется простуженный голос усатого:
— Эй, бисова душа, Егор, гони порожняк!
Егор свистит по-разбойничьи и гонит...
Бежит, мчится Голубок по узкому, бесконечно длинному коридору.
Распарывает непроглядную тьму подземелья своей рафинадно-белой
грудью. Вслед за ним грохочет колесами, скрежещет железом о железо,
вихляет на поворотах партия вагонеток. Один за другим мелькают кре-
пежные столбы. Кто-то невидимый распахивает перед нами дверь за
дверью. Летят навстречу огоньки шахтерских лампочек. Свистит и сви-
стит Егорушка...
Стою на шатком, зыбком дне вагонетки, одной рукой держусь за ее
холодный ускользающий борт, другой высоко поднимаю дедушкин узелок
и молю бога, чтобы борщ не расплескался.
Поезд останавливается. Ощупываю узелок —- промок или сухой? Су-
хой, сухой!
— Вылезай, приехали! — командует Васька.— Иди прямо и прямо.
Шагов через двести увидишь дырку в стене, с правой руки. Становись на
карачки и ползи. Проползешь аршин двадцать пять или тридцать и свое-
го деда увидишь.
— А ты, Вась?
Васька хмуро, отчужденно молчит. Я терпеливо жду.
— Не пойду дальше,— говорит Васька.— К отцу в забой хочу
наведаться. Он тут, на корепно-й работает. Ну, покедова.
Шлепая босыми ногами по лужам, Васька уходит в темноту — ту-
да, откуда мы только что приехали.
Я смотрю на его белобрысую, светящуюся голову и лихорадочно, му-
чительно думаю: что делать? Узелок жжет мне руки.
К отцу пошел Васька, к забойщику Ковалю, беспробудному пьянице.
Пьяница, гуляка, а все ж таки родной отец... Я приду в забой дедушки
Никанора с горячим, наваристым борщом, с краюхой хлеба, с цибулей, а
Васька явится к голодному отцу с голыми руками... Боже ты мой, да раз-
ве это по правде?
«Если хочешь, чтоб все было по правде, — слышу я чей-то голос из
темноты,— так поделись с Коваликом своими харчами. Поделись, не бой-
ся деда, он тебя за такое доброе дело по головке погладит!»
4 Наш современник № 2
49
А. АВДЕЕНКО
Я знаю, чей это голос. Шубин, шахтерский бог со мной разговаривает.
— Постой, Васька! — кричу я в темноту.
Ковалик не останавливается. Идет, не откликается. Я догоняю его,
молча всовываю ему за рубашку краюху хлеба, луковицу, огурцы и убе-
гаю назад, к огоньку коногона.
Егор светит мне в лицо своей лампой, спрашивает:
— Ты чего шумишь? Страшно? Пойдем, укажу дорогу.
Иду вприпрыжку за Егором и усмехаюсь. «Страшно?». Нет, Егоруш-
ка, не страшно. Ничего не боюсь, ничегошеньки! Даже выпала. Потуши
лампу, исчезни сам — не испугаюсь, один, ощупью найду дорогу к деду.
Никто меня тут, в добром царстве-государстве Шубина, не может обидеть.
Коногон останавливается перед рваной дырой, пробитой в угольной
стенке пласта, и, став на колени, кричит своим песенным голосом:
— Эй, дидуган, Никанор бессмертный, встречай гостей!
— А-а-а-а!.. — доносится из дыры.
— Иди,— коногон легонько хлопает меня по спине концом пастушь-
его хлесткого кнута и растворяется в темноте коренного штрека.
А я вползаю в мышиную щель и бесстрашно продвигаюсь вперед по
крутой скользкой почве. Из темной глубины забоя мне подмигивает сла-
бый желтый огонек.
— Кто там? — слышу я голос дедушки Никанора.
— Это я, деда... Санька!
Огонек спешит мне навстречу. Он вырастает, слепит глаза.
— И вправду ты, Санька!.. Скаженный хлопчик, откуда ты взялся?
Як дорогу сюда нашел?
— Мама обед прислала... Борщ... да хлеб и цибулю...
Дедушка перебивает меня:
— Напрасно'она, добра душа, тревожилась... — Голос дедушки глох-
нет, печалится. — Садись и сам хлебай борщ. За мое здоровье.
— А вы, дедушка? Вы ж голодный.
— Не до борща... В грудях печет... На сердце горячий камень, а на
голове железный обруч... Спина пополам разламывается. Обушок к рукам
не прилипает, як тот налим... Целу упряжку не рубаю, на куче угля лежу,
зубами стукаю. — Он умолкает, тяжело, жарко дышит, потом захлебы-
вается кашлем. Гулким, страшным кашлем, от которого содрогаются низ-
кие серые своды забоя. Откашлявшись, плюется, вытирает мокрый лоб,
виновато усмехается:
— Видишь? Эх, Никанор, Никанорушка!..
Смотрю на беспомощного дедушку, слышу каждое его слово и не верю
себе. Не может быть, чтоб мой дед, рыжий Никанор, силач, гроза Собаче-
евки, стал таким малосильным. Тут что-то не так. Наверное, дед хватил в
казенке или у Аганесова лишнего и теперь мучается с похмелья. Огуреч-
ного рассола бы ему...
— Сань, где сейчас солнце?
Молчу, не понимаю, о чем спрашивает дедушка. Он повторяет:
— Солнце, говорю, где?
Почему он интересуется солнцем?
Дед что-то бормочет, прислонившись к стойке. Мне страшно. А в
своем ли уме дедушка? Дед трясет головой:
— Чего ж ты молчишь, Санька? Я пытаю, где солнце?.. Боюсь, не
[дотерплю до гудка, свалюсь... Печет... Сань, остуди!
50
Я ЛЮБЛЮ
Дед берет мою руку, кладет на свой лоб. Он мокрый и горячий, как
сковорода.
— Дедушка, пойдем домой!
— Домой? А как же упряжка?
Мутными глазами оглядывает забой, жадно прислушивается к ти-
хому, вкрадчивому треску крепления, к шуршанию осыпающегося с пла-
ста угля, к глухим перестукам вагонных колес в штреке.
Борода деда угольно-черная. Волосы на голове проволочно щетинят-
ся. Грудь ввалилась, а ребра выпирают, словно обручи.
Еще страшнее его тень, отпечатанная на сырой, низкой кровле.
Огромная, черным-черная, лохматая, согнутая вдвое, с аршинной боро-
дой, безглазая, безголосая...
— Ты бачишь?
— Что, дедушка?
— Смотри, дывись!.. Свечи... свечи... свечи... Сто. Тыща. Мильон.
Потушите, душегубы! — кричит дедушка и рвет на груди рубашку.
Я хватаю деда за руку:
— Пойдем домой, пойдем скорее!
Он вырывает руку, поднимает ее над головой, грозится кому-то воло-
сатым кулачищем, кричит:
— Брешешь, собака, брешешь!.. Никанор еще не один год поработает,
еще не одну тыщу пудов угля нарубает... •
— а-а-а-ае... — откликается внизу, в темном штреке, в глухих даль-
них выработках.
Суббота. Вечер. Кузьма и Варька ушли на работу. Митька, Нюрка
и я лежим на печи. Отец сапожничает в углу землянки, около масляной
коптилки. Мать горбится рядом с ним, чинит мне штаны. Дедушка Ника-
нор, молодцевато выпятив грудь, сидит за столом, тихо и мирно читает
бабушке толстенную книгу — псалтырь.
На дедушке чистая, выглаженная сатиновая рубаха. Голова и борода
вымыты с мылом и щелоком, причесаны гребешком.
Никогда я не видел дедушку таким тихим, чистым, сияющим. Воло-
сы на голове мягкие, пушистые, как пух недотроги-одуванчика. Борода
золотится новеньким медяком. А глаза кринично-ясные.
И голос у дедушки никогда не был таким ласковым, воркующим, как
теперь. Льется и льется, журчит, убаюкивает, куда-то зовет, обещает что-
то теплое, сладкое.
Я не разбираю ни одного слова из того, что он читает. Да и не надо
мне никаких слов. И так все понятно. Чувствую, хорошо дедушке. Оздо-
ровел он.
Бабушка вяжет теплые рукавички и умненько, через плечо загляды-
вает в бороду деда, примахивая голо-вой на слова священного писания.
Много доброты в ее лице. Кажется, что ласка спрятана в каждой ее мор-
щинке.
Бабушка!.. Когда я в зимние холода приходил со шлакового откоса
и разгружал добычу — железо, она стягивала с меня отцовский пиджак,
разматывала тряпки на ногах и растирала леденеющие пальцы. Я скакал
от боли, а она суетилась и разрывалась скорбными словами; беспрестанно,
ушками головного платка искала слезы в давно пересохших своих глазах.
4*’
51
А. АВДЕЕНКО
Успокоив наконец меня куском хлеба, она забирала с собой спать, кутала
в дерюгу, нашептывала, напевала не то молитву, не то песню.
...Бабушка сидит около дедушки, и мне хочется подойти к ним. Но
не могу. Мать вымыла нас всех горячей водой, растерла какой-то воню-
чей мазью и замотала в одеяло. Сидим голые. Мать латает нашу одежон-
ку, и мы томимся в плену.
Отец уткнулся в сосновый обрубок и вырезает себе деревянные по-
дошвы для работы около домен.
В землянке тепло». Пахнет карболовым мылом, чесоточной мазью и
шахтерками деда. Лампа зажгла на черном потолке землянки крошечное
солнце.
Все так спокойно, сонливо. Липнут ресницы, рядом уже тяжело со-
пит Митька. На глаза надвинулась завеса, и в щелочку ресниц я вижу
деда, читающего псалтырь.
Нет, он уже не читает. Голова нагнута, и широкие ладони трут вы-
сокий лоб, смешно дергают волосы, пробуют их крепость. Резко подни-
мается. Землянки нехватает для его роста, и он головой откалывает по-
толочную глину. Гнется, крутит перед своим лицом руками, хочет что-то
отогнать или схватить.
— Свечи, свечи... — шепчет он.
Бабушка перестала вязать и тревожно следит за руками деда. Отец
и мать, увлекшись работой, еще ничего не замечают.
Дед захрипел и, вытянув руки, закружился, опустился на скамейку и,
задрав бороду, тихонько застонал.
Я открыл глаза. Теперь и мать и отец бросили работу, а бабушка,
стараясь говорить пободрей, скрывая боязнь, стыдит деда:
— Ты шо, с ума спятил? Воешь як на погибель...
Дед захрипел, вскочил и, растопырив пальцы, закружился по зем-
лянке, сбивая с ног отца, перешагнув через бабушку, зацепился за косяк
двери, заколотился рыжей головой, заорал:
— Свечи!..
Бабушка голосила:
— Боже мой, та шо с ним сталось?
Проснулись Нюрка и Митя. Захныкали, подхватили оханье бабушки,
и землянка запричитала.
А дед тихонечко крался к столу, протянул цепкие длинные руки и
осторожно целился поймать оранжевую бабочку огня. Я успел заметить
выражение его лица. Глаза рыхлые, потерявшие гнездо орбит. Скулы
поднялись круто к вискам. Нос зарумянился и вздрагивал.
Дед тянул к огню руки, и улыбка кривила его губы. Сомкнув руки
над лампой, он раздавил стекло. Оно хрустнуло яичной скорлупой, рас-
сыпалось, зазвенело. Потухла лампа.
Мы выскочили в открытую дверь, и по Собачеевке забился надрыв-
ный голос матери.
Прибежал Гарбуз.
Захлопали двери, вспыхнули светлячки окошек. Проснулись Гнилые
Овраги. Сбежались люди, столпились у землянки.
Я видел на многих лицах радость, торжество», что наконец сломилась
сила того, кто вечно раздражал их. Ведь, может быть, в прошлом и они
были такими же сильными.
Дед метался по землянке, гремел ведрами, бил посуду. Послышался
52
Я ЛЮБЛЮ
грохот перевернутого стола, звон разбитых тарелок. Мы слышали, как
дед кричал отцу:
— Ах, вот ты где, душегуб проклятый! Держись, тащу твою черну
душу на божий свет! Так, вот так!
Отец, видимо, пытался удержать его, успокоить.
— Батя, батя, шо вы робите?
Все стихло. Мы вернулись в темную землянку.
Нас, мокрых, свалили на кровать и забросали одеждой. Отец зажег
спичку и, взмахнув руками, закричал. Кто-то подобрал упавший коробок
и вызвал в темноту малиновый огонь.
Я увидел бабушку, уютно прилегшую у стенки. Красная лента бе-
жала от виска и уголков губ. Недалеко от нее дед обнимал сосновые под-
порки опрокинутого стола. На лбу прыгала синяя жила. Из рта тянулась
слюна.
Забойщик Коваль первый тихонько шепнул:
— С чего это он, а?
Знахарка Бандура каркнула:
— Бабоньки, нечистый в Никаноре гуляет, тесно ему, вот и душит.
Владелец ночлежки и пивной Аганесов тосковал:
— Какой дорогой душа был!
Друг моего отца, горновой Гарбуз, печально, ни к кому не обра-
щаясь, сказал:
— Отработал свою вековую упряжку Никанор!
А я/ ошеломленный, не успевший заплакать, смотрел на бабушку.
Около нее прыгал котенок. Он вонзил свои острые коготочки в нитяной
клубок и, наверное, удивлялся, что бабушка не отгоняет его, свесила бес-
помощно руки, не вытирает крупную слезинку. Она выкатилась из ее
сухого глаза, застыла льдинкой в морщинах доброго-предоброго лица.
...Утром в углу землянки горели, потрескивая, две жаркие свечи.
Деда связали по рукам и ногам, увезли в Екатеринослав, в какой-то
желтый дом. Пропадал он там чуть ли не все лето. Появился в Гнилых
Оврагах в конце августа и зажил вольной жизнью. В шахту не пошел ра-
ботать. Дневал и ночевал на ба-
заре, в кабаках, в питейном заведении
Аганесова, под забором, в бурьяне на дне
оврага. Встречаясь со мной на улице или
на базаре, хватал за руку или за волосы,
смеялся:
— А, выродок, наше почтение! Живой.
А я думал, ты уже протянул ноги. Пора,
хлопчик, надо совесть знать.
За что он меня так ненавидел?
Постепенно, день за днем и я возне-
навидел деда. Увижу его где-нибудь — по-
ворачиваю назад оглобли, убегаю.
Домой, в нашу 'землянку, дед никогда
не приходил. Но однажды явился. Тайно.
53
А. АВДЕЕНКО
g	g О'здним вечером, когда я выскочил на минутку из землянки
Ц	Ц по неотложной нужде, меня подкараулил дед. Схватил за
Ц Ц руку, зашептал сиплым голосом:
Ц Ц — Это я, Сань, не пугайся! Гостинец вот... на, держи! —
. JL . JIL И торопливо сунул мне за пазуху три больших липучих пря-
ника. Они такие медвяно-пахучие, что у меня кружится голова и текут
слюнки.
— Ешь, Саня, ешь! — ласково настаивает дед и гладит меня по го-
лове своей твердой, в заскорузлых мозолях ладонью.— Ешь, шахтарик.
На здоровье!
Жую пряник и настороженно молчу. Перемена дедушки меня пугает.
Почему он больше не мучает меня? Почему стал таким добрым? А де-
душка все утюжит мои волосы.
— Сань, ты обижаешься на своего деда, а?
Молчу, торопливо доедаю пряник и украдкой поглядываю на дверь
землянки, думаю, как бы удрать. И когда я готов уже рвануться из рук
деда, слышу неожиданные слова:
— Обижайся, Санька, обижайся! Даже отцу родному, родному деду,
а хозяину и подавно, не прошай обиды и издевки.
Прикованно стою на месте и, забыв о прянике, слушаю.
— За обиду расплачивайся той же обидой. Кровь за кровь! — Дед
прижимает меня к себе, сильными руками мнет мои ребра, тяжело взды-
хает.— Эх, Саня, в разбойники бы нам с тобой податься!..
И смеется, щекочет мое лицо своей прокуренной, побелевшей бородой.
Неподалеку, у соседней землянки, брешут собаки. Вверху, на улич-
ной тропке, слышатся старческие, скребущие дорожную пыль шаги. По-
казывается фигура шахтера с обушком на плече. Она четко отпечатывает-
ся на звездном небе — черная-пречерная, тощая-тощая, горба-
тая, похожая на большой серп. Шахтер медленно, шатаясь, шаркая лап-
тями, шагает по кромке овражного обрыва и вслед ему несется беззлоб-
ный, унылый лай собак.
— Коваль!.. — шепчет дедушка. — Из темной ночи вылез и в темну
ночь спускается... Вот оно, шахтерское житье, Сань!.. И ты хочешь так
жить, а?
— Не хочу.
— А не хочешь, то давай думать и гадать, як насолить погорше на-
шему мучителю, барину-хозяину. Есть у меня добра думка, Сань... Слу-
хай в оба-два уха!
— Слушаю, дедушка.
— Шуба, шо твоя мамка с деревни притащила, цела? Не проели ча-
сом?
— Целая. Я сплю на ней.
— Добре!.. Иди в землянку и тихонько тащи ту шубу сюда. Не про-
пью, не бойсь. Верну назад в целости и сохранности. Сделаю добро де-
ло и верну.
— Какое дело, дедушка?
— Большое, Сань. Супротив хозяев. На всю шахтерску Донеччипу
оно прогремит. Помогай, внучок, одному деду не справиться. Тащи овчи-
ну, живо!
— Дедушка, а как же мамка и батя?.. Не спят они еще.
— Скоро заснут, не каменные. Як почуешь храп, так и тащи. Иди!
Тихонько, на цыпочках, пробираюсь в землянку. Дверь оставляю при-
54
Я ЛЮБЛЮ
открытой. У светлого оконного креста темнеет кровать отца и матери.
Оттуда уже доносится ровное сонное дыхание. Беру овчину, еще храня-
щую тепло моего тела, и выхожу на улицу.
— Молодчина, Сань!—шепчет дед, забирая у меня шубу. — Пошли
скорее. До зари треба управиться.
Молча, широко шагая, идем по дну оврага, вдоль черного вонючего
ручья. В конце его, почти у самого Батмановского леса, поднимаемся на-
верх и дед тащит меня в степь, накрытую непроглядной темнотой. Звезды
скрылись. Все небо черное. Колючий холодный ветер дует нам навстречу,
чуть не валит с ног. Останавливаюсь, спрашиваю:
— Дедушка, куда мы идем?
Он смеется, отвечает:
— К нечистой силе в гости. Она нам горячих пышек с медом нагото-
вила. Идем!
Ноги мои прирастают к земле, сердце колотится о ребра.
— Ладно, ладно, Сань, не дрожи, як тот осенний лист. В шахту идем.
— В шахту? На какую?
— «Вера, Надежда, Любовь».
— Так она ж не здесь, — я обернулся, махнул рукой в сторону за-
водского зарева.
— Там парадный вход, ствол, а тут черный — шурф. Идем, Сань!
— Что вы задумали, дедушка?
— Хочу выгнать всех шахтеров на-гора. Всех, до одного. Нехай, дур-
ни, не золотят руки Карлу Хранцевичу.
— А как же вы это сделаете?
— Продерусь через шурф в шахту, выверну овчину белой шерстью
наизнанку — и айда шастать по всем забоям и куткам, пугать людей...
— Шубиным сделаетесь?
— Угу. Против его величества Шубина ни один шахтер не устоит,
все разом забастуют... Уразумел теперь, какое мы с тобой добро дело
делаем?
Да, теперь и ветер не кажется ветром и темноты не страшно. Бодро,
весело шагаю вслед за дедом. Чувствую себя большим, сильным. Если
бы знал Васька Ковалик, в каком великом деле я помогаю дедушке Ни-
канору!.. Смелый, отчаянный Васька, а до такого никогда ему не доду-
маться.
Вот и шурф — деревянный темный домик в два окна, обнесенный
кольями с нетуго натянутой проволокой. Внутри домика грозно гудит
вентилятор, нагнетающий свежий воздух в шахту. Невдалеке от шурфа
темнеет стог соломы.
Дед идет к колодцу, не таясь, громко разговаривая — за шумом вен-
тилятора монтер, если даже не спит, не услышит ни шагов непрошенных
ночных гостей, ни их голосов.
— Подожди меня тут, Сань. Не томись, не скучай. Заберись вон в ту
прошлогоднюю солому и спи. А я вернусь — растолкаю.
— А вы скоро, дедушка?
— До* зари работы хватит. Ну, бувай!
Дед надевает шубу шерстью наружу, перелезает через изгородь, на-
щупывает ногой лестницу, ведущую в глубь шурфа, и пропадает под зем-
лей.
Утром, с восходом солнца, над Собачеевкой черной птицей проносит-
ся тревожная весть:
55
А. АВДЕЕНКО
— Шубин!.. Шубин!!!
Со всех ног мчусь на шахту. Толкаюсь среди шахтеров, прислуши-
ваюсь и еле сдерживаю радость. Удалось наше дело, выгорело!
Шубина видели на горизонте триста двадцать и двести восемьдесят,
на втором уклоне и на коренном штреке, в самых людных забоях и в глу-
хих одиночных кутках, на конюшне и на динамитном складе.
Беда идет!.. Пахнет кровью.
Все шахтеры, все, сколько их ни есть в шахте, вся ночная смена —
забойщики, крепильщики, коногоны, вагонщики, саночники, уборщики
породы, водоотливы — устремляются к стволу и, давя друг друга, в ку-
лачном бою берут клеть.
Наверху, на эстакаде, ночная смена встречается с дневной.
— Шубин! Шубин!
Одно это слово приводит в ужас молодых и старых шахтеров. Не к
добру шахтерский бог выполз из старых выработок. Потерял терпение.
Подает добрый знак шахтерам: берегитесь, ребятки, пожалейте свои
жизни, не оставьте детей сиротами!
Штейгер и Карл Францевич бегают по эстакаде, мечутся от одной
кучки людей к другой, уговаривают: «Никакого Шубина в шахте нет. И
не может быть, выдумки все это».
Карл Францевич тычет хозяйской, молочно-белой надзоркой в грудь
забойщика Коваля, брызгается слюной:
— Фот он, и такие, как он, придумаль Шубин... Белый горяшка,
алкоголь... Шубин — это русише фарфарство, шерная Африка... Работай,
надо работай!.. Я хороший деньги даю: цвай, два грифенника прибавляй
одна упряшка. Есть окотник?
Как ни кричит Карл Францевич, сколько ни обещает, все равно нет
охотников спускаться в шахту. Из ствола, говорят шахтеры, тянет гре-
мучим газом, а уголь уже пахнет кровью.
В самый разгар шахтерского галдежа около ствола появляется дед
Никанор. Босоногий, в одной рубашке, без картуза. В руках у него бу-
тылка с пивом, кусок колбасы и хлеб. Оседлав вагонетку, лохматоголо-
вый, белобородый, пьет и ест, насмешливо щурится и вслух издевается
над своими товарищами:
— Кого испугались, дурни? Ай-ай-ай! Голода и холода не боитесь,
хозяйска треклята копейка не обжигает вам руки, газа гремучего не чуе-
те, обвала не видите, хворобе и смерти в очи заглядаете, а Шубина, дру-
га нашего сердешного, боитесь!.. Дураки, первосортны дурни! Шо вам
сделал Шубин? Ничего, ничегошеньки!
Никанор хватает кусок угля, щурясь, целится в Карла Францевича.
— Он загубил ваши молоды годы, вашу красу, вашу силу. Он по-
жирает вас с потрохами каждый день, каждый час. Чуете? Вот кто нечи-
ста сила, а пе Шубин.
Никанор бросает уголь в Карла Францевича.
Стражники хватают деда Никанора за шиворот, за бороду, за воло-
сы, тащат вниз, по лестнице. Он не сопротивляется, хохочет и, обращаясь
к шахтерам, кричит:
— Бачили?
Я догоняю дедушку, плачу, прилипаю к нему так, что меня не мо-
гут отодрать от него даже стражники. Нас обоих вталкивают в большую
чистую комнату. Еще плотнее прижимаюсь к дедушке, оглядываюсь
исподлобья. На стене сияет зеркало. На полу, зачем-то натертом лаком,
56
Я ЛЮБЛЮ
лежит разноцветное лохматое рядно. На белых подоконниках цветут в
горшках цветы. Куда мы попали? Наверное, тут живет сам хозяин.
Карл Францевич, поскрипывая лаковыми сапожками, входит в ком-
нату. Смотрит на деда, дымит коричневой толстой цигаркой и мягко, как
нашкодивший кот, улыбается:
— Так, Никанор, так!.. Знашит, ты сталь мой фраг? Я твой шалейт,
считаль сфой друг, а ты... Пешально, пешально, Никанор!
Дедушка покорно слушает хозяина и усмехается в бороду.
— Никанор, я не хотел делать зла тфоя фамилия. Шелайт тобой
мирная жизнь. Иди арбаптен, работать шахта. Сегодня. Сейшас. Даю
аванс. Десять рублей. Слышишь, десять?!
Карл Францевич достает из белого пиджака кожаный кошелек, роет-
ся в нем, находит круглую, сияющую золотом монету, бросает на пол.
Я порываюсь поднять ее, но дедушка крепко сжимает мою руку.
Смотрит на хозяина «Веры, Надежды, Любови», строго качает головой:
— Мало!
Новая монета летит на пол. Став на ребро, она подкатывается де-
душке под ноги и ложится орлом кверху, сияет, отражая солнце.
Пятнадцать звонких золотых карбованцев! Да на них не одну, а две
коровы можно купить. Сколько раз слышал я то от бабушки, то от мате-
ри тоскливое: «Эх, Сань, свое б молочко нам, хоть бы яку-нибудь коро-
венку! Вот бы мы зажили...». Мечтал о своей корове и дедушка. О его
мечте я слышал и от бабы Марины и от матери. И вот сейчас давняя
мечта наконец исполняется.
Я смотрю на дедушку, в его горящие глаза, жду приказания под-
нять солнечные карбованцы. Но он почему-то молчит, поглаживает бо-
роду, не спешит подобрать с пола счастье.
— Ну, Никанор! — раздается нетерпеливый голос хозяина.
— Бери, дедушка! — горячо шепчу я.
Даже стражники, застывшие у двери, теряют терпение. Дружно,
сердито и завистливо советуют:
— Бери, дубина!
Дедушка строго качает головой, твердит:
— Мало!
Еще один золотой со звоном опускается на желтые навощенные до-
щечки пола. Уже двадцать карбованцев лежат на полу, ждут деда. Те-
перь он, конечно, согласится.
— Мало! — твердит дед.
Да что он, опять с ума сошел или как? От таких денег отказывается.
Всю жизнь работал и не видел столько золота, а тут...
— Бери, дедушка, бери! — чуть уже не плача, говорю я.
Он сжимает мне руку и молчит. Ждет новой прибавки? Куда уж
больше! Хватит! А то хозяин рассердится и выгонит нас на улицу. «Бери,
дедушка, бери!» — умоляю я его глазами.
Он молчит, ждет...
Карл Францевич, весь красный, с кровью налитыми глазами, щел-
кает замком кошелька, бросает к ногам Никанора еще одну десятку.
Вздыхает, улыбается.
— Ладно, бох с тобой, бери!.. Работать! Прогонять Шубин.
Ну, теперь уж, после такой прибавки, дедушка не откажется. Я
смотрю на золото и вижу целое стадо коров, слышу их мычание и даже
57
А. АВДЕЕНКО
чувствую молочную сладость на губах. Какое нежданное-негаданное
счастье нам привалило!
Да, так и есть, дед взялся за ум. Нагибается, бережно, плохо гну-
щимися пальцами собирает с навощенного пола золотые. Я жду поклона,
благодарственного слова, а дед медленно выпрямляется, резко размахи-
вается и швыряет золото в Карла Францевича.
— Подавись, треклятый!..
И, схватив меня за руку, идет к двери. Стражники преграждают
нам дорогу. Один из них прикладывает руку к козырьку фуражки:
— Как прикажете, ваше благородие?
* — Пускай пока гуляйт фоля. Догуляется!
Он близко подходит к дедушке, побелевшими от злости глазами
смотрит на его бороду, побитую изморозью.
— Я хорошо знайт: тфоя это работа... Шубин.
1 — Не пойман — не вор, — отвечает дедушка и усмехается.
— Карошо, карошо!.. Я будет смеяться финиш, я, господин Ника-
нор! До свидания. Прощай. Пустите его.
Мы спускаемся по лестнице, забитой шахтерами. Дед гордо, как
верблюд, задирает голову, хохочет, а я смотрю себе под ноги, горько, не-
утешно плачу и думаю: «Дурак ты, дедушка, сумасшедший! Как бы в
нашей землянке обрадовались золотым карбованцам».
...Нашли Никанора у задымленного глазочка нашей землянки. Боль-
шое тело обмякло и притихло. Неделю не приходил в себя. В горячке
ломал деревянные бока кровати. У него были отбиты легкие, печень, сло-
маны ребра, перебита правая нога.
Ломовики, у которых он часто отнимал деньги, отплатили ему за
обиды, за свои и чужие. Заманив его в подвал, они накрыли деда меш-
ком и молча ломали ненавистное тело. Ночью подвезли его к Гнилому
Оврагу и свалили у землянки.
Слух пошел по Собачеевке, что немец расплатился с грузчиками за
кровь Никанора золотыми.
Когда рассвет промывает угольное окно землянки, мать шепчет:
— Сань, а Сань, вставай, вставай, сыночек!
Вместе со мной поднимается отец. У нас на трех человек одни бо-
тинки. Сейчас их надевает отец, а я заворачиваю ноги в тряпки, закру-
чиваю веревками, и мы выходим на январский ветер и мороз.
Я иду с отцом на домну. Там он деревянными колодками заменит
ботинки, и я с ними побегу домой, где ждет своей очереди босая мать.
Мы торопимся. Отец идет, не оглядываясь. Мне надо бежать, чтобы
не отставать от него. Тряпки и веревки размотались. Поправлять не-
когда, отец не ждет. Ледяные бритвы тонко режут мои подошвы.
Когда я возвращаюсь домой с ботинками, дед уже навеселе. Он за-
ставил босоногую мать мчаться за водкой к шинкарке. Покорность мате-
ри он завоевал хитростью и жестокостью.
Как-то я проходил мимо его постели. Он схватил меня за шею, потя-
нул к себе, повалил на кровать и начал мучить: дергал железными ног-
тями волосы на голове, давил мое тело, приговаривая:
— Проси мать, хай даст на полбутылочку, тогда пущу.
Мать ругалась, плакала, а дед ничего не слушал, пока она не при-
несла водки. Так повторялось почти каждый день.
58
Я ЛЮБЛЮ
Мать извелась. Продала втихомолку свои рубашки, крала отцовский
заработок, а дед и не думал умирать. Мать уже перестала плакать. Мор-
гала сухими воспаленными глазами, сжимала в травинку губы и моли-
лась богу, чтобы тот послал скорее в землянку смерть...
Скоро я заметил, что она пряталась от деда за печку, тянула из
горлышка водку и, долив потом водой, давала деду. Тот, уже не разби-
рая, жадно глотал ее в один присос.
Дед перестал за мной охотиться, потому что мать теперь сама носи-
ла ему водку.
Так и привыкла пить с дедом и побоев отца не боялась. Бывало, так
он ее изо-бьет, что лежит, вытянувшись, чернее земли, не вздохнет. А по-
правится капельку, хромая, с опухшими глазами, бежит в монопольку.
Напьется с дедом, сядет к нему на кровать, и затянут они в два голоса:
Тай немае гирш никому,
Як мени, сиротини...
Отец долго крепился. Редко заглядывал в монопольку. Мыл нас по
субботам, расчесывал волосы, сушил над печкой штанишки. Но и он
сдал.
Выручал Гарбуз. Приносил из кассы взаимопомощи денег. Кивая
на деда, говорил:
— Берегись, Остап Никанорович, такого конца.
Отец слушал молча, не перебивал. Несколько раз он уходил с Гар-
бузом куда-то. После этого был дома беззлобней, чуть ласковей. Но не-
надолго. Однажды не уберегся. Не устоял. Мать пропила с дедом послед-
ние гроши. До получки оставалось много дней. Мать заложила ботинки.
Отец долго бил ее. А потом и сам убежал в заведение Аганесова.
Мать не поднялась с земли. Лежала плоская, черная.
Ночью и с дедом было что-то неладное. Мычал глухо на кровати и к
рассвету затих. А утром вся Собачеевка узнала, что померла с перепоя
баба Остапа, а сумасшедшего Никанора хватил удар.
Собачеевские бабы обмыли мать, прибрали, одели в чистую ситце-
вую кофту и юбку, причесали волосы.
Лежала она на столе, скрестив на груди руки, с плотно прикрытыми
веками, обсыпанная сухим чебрецом. У изголовья горели две свечки.
Ждала смерти деда... Не дождалась, опередила.
Я смотрел на мать и не плакал. Не понимал я тогда, что ее шерша-
вые заботливые руки уже никогда не прикоснутся ко мне. Не посмотрят
ласково и жалостливо ее черные-черные очи...
Мама наша родная!.. С утра до вечера ворчала ты на нас, щедро
награждала подзатыльниками, но ты же обмывала и обшивала нас, кор-
мила и сокрушалась над нашими болячками, плакала нашими слезами...
Окаменели морщины. Посинели губы, когда-то такие вишневые, пе-
вучие. Только волосы на усохшей голове пушистые, чистые, шелковые...
Даже твоих сил и твоей веры нехватило, мама, чтобы выстоять в
этой жизни. А ты так мало хотела, так много терпела...
Через несколько дней остыло и большое, жадное к жизни тело деда.
Перед кончиной он глазами позвал меня и прошептал:
— Сань, прокляни своего батьку, убей, если пошлет тебя на завод
или в шахту работать.
Стоявший рядом со мной Гарбуз мрачно сказал:
59
А. АВДЕЕНКО
— Сань, скажи деду, что завод тут ни при чем...
Никанор долго оглядывал землянку. Остановил взгляд на Гарбузе,
хотел что-то сказать ему, но нехватило сил. Смотрел на него мутно и
долго, сжимая застывающими пальцами руку горнового.
Ночью он умер, а к утру в нашу землянку явились гнилоовражские
бабы с чугунами горячей воды, чтобы обмыть и прибрать деда. Но «Ка-
менная баба» никого не допустила к нему. Все сделала своими руками.
Обмыла. Прибрала. Осыпала пахучей сухой травой, зажгла у изголовья
две желтые свечи.
Лежал дед на трех столах, и нехватало ему места. Под пятки поста-
вили табурет. Грудь у него набухла, живот втянуло.
У изголовья деда Никанора, не сводя с него глаз, в черном платке,
чернолицая, сидела «Каменная баба».
Брата Кузьмы не было на похоронах. Его отправили в Сибирь. Отец
ходил на этапный пункт прощаться. Судили Кузьму военным судом за
то, что подбивал заводской народ не идти на германскую войну, не про-
ливать свою кровь за хозяев.
Выносили деда из землянки в сумерки. Дне^м мужчины были на ра-
боте, и огромного, тяжелого Никанора мелкие собачеевские бабы не
могли поднять и в двенадцать рук. Вынесли его Дубняк, Коваль, Гар-
буз, отец. Дарья. Поправляя на плечах полотенца, они остановились с
белым, свежевыструганным гробом, может быть, на том месте, где в да-
леком прошлом Никанор топтал землю, радуясь воздвигаемой хате.
Дряхлая собака, давно потерявшая голос, неожиданно залаяла с
прежней молодой поспешностью. К землянке подходили стражники.
Люди с изумлением тихо опустили гроб на землю.
Конопатый стражник подошел, спросил грозно:
— А который из вас хозяин?
— Я, — откликнулся отец.
— Проходи в хату, и вы все тоже, сказал конопатый. Покосив-
шись недоверчиво на гроб, он приказал:
— Постереги, Федоренко, потом посмотрим...
Всех загнали в землянку. Раздели. Обыскали.
— А где будут вещи твоего сына Кузьмы? Куда снесли? — допы-
тывался конопатый.
— Давненько сын не живет с нами, — ответил отец.
Конопатый подошел ко мне:
— А вот мальчонка все как следует
расскажет нам. Правда, курносый?
Чего дуешь губы? Ну, скажи: куда
брат носил прокламации, а? Может, зарыл
где?
Гарбуз жгуче смотрит на меня. Я
помню, как давал он мне пачку каких-то
листов. Догадываюсь, что нельзя говорить
об этом, и не разжимаю губ.
Конопатый отходит. Повертевшись
еще немного в землянке, стражники выш-
ли во двор. Старший приказал осмотреть
гроб. Кряхтя, зажимая носы, стражники
перевернули каменного Никанора.
Не найдя ничего, ушли.
60
Я ЛЮБЛЮ
Тетя Дарья —низкая и толстая, похожа на дубовую колоду
мясника. У нее на животе растет горб. Собачеевка говорит,
что это от жира, а торговки на базаре смеются: в животе у
тети Дарьи «лягушечий плодовник». Это они от зависти...
Она добрая.
Правда, она некрасивая. Глаза — шарики, приметанные на живую
нитку к ровному месту. Губа отвисла, угрожает отвалиться. За щеками
будто спрятано по арбузу.
Я часто видел ее на базаре. Стоит на самом бойком перекрестке рыб-
ных и бакалейных рядов. На ее боченочных плечах — толстая шаль. На
животе железный ящик — печка. Тетя жмурит глаза, надуваясь, загла-
тывает воздух и голосит на весь базар:
— Пирожки, пирожки, маслом зажарены! медом заслажены!..
Когда умерли от голода брат Митя и сестра Нюра, когда я остался
один, в нашу землянку пришла тетя Дарья, взяла меня за руку и увела
в свою халупенку на самом краю Собачеевки, сказала:
— Значит, будешь считаться за сына. Я тоже вроде сирота...
Размазала слезы засаленной шалью и строго добавила:
— Даром я тебя кормить не буду...
И вот стою я посреди халупы, а тетя Дарья командует:
— Зажмурься, хлебни побольше воздуха и пой: «Пирожки, пирож-
ки, маслом зажарены, медом заслажены!..». Ну, давай!
Задрав голову, зажмурившись, по-собачьи вою. А мысли мои так
далеки и от пирожков и от тети. Думаю о деде, о матери, об отце... Ле-
жат в сырой земле и не знают, как мне плохо одному, сиротливо.
Тетя Дарья злится:
— Ты не скули, а пой! Тоненьким голоском. Вот так...
В конце концов я запел. Тетя Дарья осталась довольна, накормила
до отвала. Потом стала купать в корыте, сдобрив горячую воду чередой.
Пытливо, затуманенными глазами рассматривает мои длинные, жи-
листые, с широкими ладонями руки, мои костистые плечи, сбитые голе-
настые ноги. Вздыхает:
— Дедовсксто ты покроя, Сань. Эх, и человек же был Никанор —
богатырь богатырем! Нету теперь таких людей, перевелись... Любила я его.
Тетя Дарья всхлипывает. Укутав меня в одеяло, кладет на кровать.
Долго молчит, глядя на Собачеевку, на сизый терриконыик, возвышаю-
щийся огромным* курганом у горловины Гнилого Оврага.
— Поверишь, Сань, рученьки его черные, мозолистые лизала, как
собака, и еще радовалась, что не гонит... Крутой он был, скупой на лас-
ку, и все ж таки... Одного любила, хоть и шинкарствовала, от мужиков
отбоя не было...
Черный платок густых собачеевских сумерек накрывает окно зем-
лянки. В углу за печкой запел сверчок. Хрипло, простуженно гудит «Вера,
Надежда, Любовь», созывает шахтеров на ночную смену. А тетя Дарья
не зажигает лампу, не ложится. Сидит на лавке у темного оконца, вспо-
минает свою молодость, печалится.
Глаза мои слипаются, слова тети Дарьи вязнут в ушах.
Ночью тетя жарит пирожки, а утром, еще до восхода солнца, мы
идем на базар, занимаем бойкое место на заплеванном подсолнечной
шелухой перекрестке и дружно, в два голоса орем, созываем покупателей:
61
А. АВДЕЕНКО
— Пирожки, пирожки!..
Вокруг нас собирается базарная толпа. Покупатели издеваются над
моими болячками, но пирожки все-таки берут, не брезгуют. Карманы
фартука тети Дарьи все больше тяжелеют от медяков и серебра, а лицо
сияет иконным лаком. Бахвалится:
— Молодец, Санька! Хорошую долю зарабатываешь! Если б у тебя
струпьев не было... Буду чаще купать в череде — очистишься.
Распродав пирожки, возвращаемся домой. Тетя дает мне мешок, по-
сылает за даровым топливом. Брожу вокруг завода, на отвалах, собираю
кокс, уголь, щепу и, нагрузившись, тащу добычу в свой новый дом.
Ночью кочегарю у печки, помогаю жарить пирожки. Масляный угар
клубится в халупе от пола до потолка. Гора муки белеет на столе. Голые
руки тети — в пахучем тесте. На большой сковороде кипит, пузырится по-
стное масло, в нем плавают большие, с мясом, подрумяненные пирожки.
Я ем и ем их, один за другим — десять, сорок, сто... и все только глазами.
Тетя так бережлива, что не ест пирожки сама и мне не дает. Мы едим
борщ да обгладываем кости, мясо с них срезано на пирожки. Но все рав-
но я счастлив. Ох, до чего же сладки они, эти кости!.. За всю свою жизнь
я не обглодал столько костей, как в ту пору.
Хорошо мне жилось у тети Дарьи. Сытость очистила меня от стру-
пьев. Всё мальчишки Собачеевки завидовали мне. Как только покажусь
на улице, сразу слышу со всех сторон:
— Сань, а Сань, вынеси пирожок!
Молчу. Разве кто поверит, что я их сам не ем?
— У, жаднюга! — сердятся мои сверстники. — Подавись ты своими
пирожками!
Нет, я не жадный, неправда. И мои товарищи скоро в этом убедились.
Улучив, минуту, когда тетя вышла из халупы, я хватаю со сковородки
кипящий в масле пирожок, прячу в карман. Хочу стащить еще один, но
слышу под окном шаги.
Обливаюсь потом у раскаленной печки, очумеваю от угара, но терп-
лю, жду, чтоб тетя оставила меня один на один с пирожками...
Вечером выбегаю на улицу с полными карманами пирожков. Все
раздаю, до одного. Ешьте, насыщайтесь!
...Помойным рассветом мимо нашего
окна скрипят ассенизационные бочки, про-
езжая на свалку. Бегут, спотыкаясь, соба-
чеевские бабы на бойню, спешат занять
очередь за требухой. Шатается в длинной
рубахе забойщик Коваль с синим от по-
хмелья лицом. Возвращаются с ночной
охоты, облизываясь, псы. Тенями проплы-
вают вальцовщики, горновые, каменщики
с завода бельгийской компании.
Проходят двенадцатилетние смазчики,
бывшие мои товарищи, и я вижу в их гла-
зах слезы, или, может быть, мне так ка-
жется через затуманенное стекло.
Так каждый рассвет...
tt
Я ЛЮБЛЮ
Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый...
Как только не вертела мною в эти годы судьба!.. Еду,
куда везет поезд. Иду, куда несут ноги и куда глаза глядят.
Сплю каждый раз на новом месте и не всегда ночью. Ем все,
что можно и нельзя есть, — сырую картошку, макуху, сухие
зерна кукурузы, гнилую капусту, собачье мясо. Реже всего бывает на
моих губах обыкновенный хлеб.
Пропитание добывал попрошайничеством. Все люди тогда голодали,
но все-таки были и сердобольные. Особенно солдаты. Потом пошел по во-
ровской дорожке.
Начало было неудачным. Это случилось на вокзале в Ростове, над
рыбной и хлебной Доном-рекой.
Вокзалы битком набиты, кишат беженцами, спекулянтами, дезерти-
рами, беспризорниками. А больше всего развелось мешочников. Не любил
я их. Полон мешок муки, пшеницы или сушеной рыбы за плечами, а смот-
рит на тебя зверем. Сдохни перед ним от голода — не разжалобишь.
К одному из таких жаднюг я и подобрался однажды ночью.
Сидит он на узком карнизе нефтяной цистерны, клюет носом, ждет,
когда тронется поезд. Одет в полушубок. На ногах валенки.
Когда он засыпает, я вытаскиваю нож и потихоньку разрезаю ме-
шок. На землю льется струя пшена. Я срываю с кудлатой головы кепку,
и тяжелое золотое пшено падает в нее. У, наемся же я сегодня!..
Спекулянт открыл глаза, схватил мою руку. Он кликнул товарищей,
таких же мешочников, и они в двадцать кулаков ломали, месили мое тело,
притихшее с первых же ударов. Быстро расправились. Не успел я пожа-
леть, что не узнаю, как будут лопаться на зубах бронзовые крупинки, об-
ливая десны молочным соком, как уже перестал соображать.
Мешочники, боясь оставить мертвое тело на рельсах, оттащили меня
на пустырь и бросили в бурьян.
Но я оказался живучим, переполз на другое место и, когда очнулся,
застонал.
Увидел над собой цыганскую бороду, почувствовал руку, которая ла-
сково приподняла мою голову, дала пить.
Человек с бородой перенес меня в свою хибарку на берегу'Дона.
Смазал мои синяки. Поил меня молоком. Делал примочки, подолгу сидел
у изголовья, выхаживал.
Рядом с ним я вижу мальчишку моего роста. Наклонив голову, он
смотрит на меня злыми глазами и молчит. Черный называет его странным
именем — Луна. Я отворачиваюсь от неприятного взгляда и тянусь к то-
му, что с кучерявой бородой. Он положил руку на мой теплый лоб и спра-
шивает, кто я, откуда, как зовут.
Я закрываю глаза и рассказываю одним шелестом губ о рыжем Ни-
каноре, о Собачеевке.
— Понятно! — бородатый доволен. — Нашего поля ягодка. Скорее
выздоравливай. Дело скучает за тобой.
И ушел, оставив меня со злым мальчишкой. Луна садится на край
моего матраца и совсем невраждебно спрашивает:
— Сколько тебе годов?
— Одиннадцать, — отвечаю я, обрадованный доброй переменой в
хлопчике.— А может, и двенадцать.
— Мне, кажись, тоже столько. С Крылатым я живу уже год.
— А кто это — Крылатый?
63
oseacaoa
А. АВДЕЕНКО
Мальчишка недоверчиво и опять зло посмотрел на меня.
— Не знаешь? А вот этот черный дядька. С бородой. — Нагнулся
и зашептал:—Мы с ним, знаешь, на скачки ходим, и ни разу не засы-
пались. Он и тебя приучит. Он хороший пахан.
Все эти слова «пахан», «скачки», «засыпался» — воровские, я не раз
слышал их на вокзалах в Ростове и Таганроге, в Макеевке и Харькове.
Значит, я попал к ворам.
Понял это и не испугался. Они хорошие люди, эти воры, лучше че-
стных мешочников. Те чуть не убили меня, а этот подобрал, на ноги по-
ставил.
Крылатый ждал моего выздоровления с большим нетерпением. Он
хотел сделать из меня своего «корыша» — несколько недель назад от не-
го сбежал хорошо обученный помощник.
Не успел я твердо встать на ноги, еще шатаясь ходил по комнате,
как Крылатый принес бутыль самогона, огурцов, сушеной рыбы, хлеба.
— Сегодня у нас базар, — будем обмывать твое рождение.
Самогон он глотал стаканами. Луна с первых глотков свалился. Кры-
латый протягивал мне стакан и ласково говорил:
— Пей, малец, пока сколько можешь, а потом привыкнешь.
Обнимал длинными руками мои плечи, нагибался к уху и шептал:
— Эх, пацан, сделаю я из тебя человека. Гад буду, если не сделаю.
Первым жуликом станешь! — И сгребая широкой ладонью с густой боро-
ды хлебные крошки, опрокидывал стакан.
Когда бутыль была пуста, Крылатый сунул за ремень ломик, и мы
вышли под черное, беззвездное небо.
На улице тихо и пусто. За забором воет собака. Слышно, как брюч-
ная пуговица Крылатого трется о железо ломика. Луна подскакивает,
спрятав голову в плечи. «Пахан» шагает крупно и прямо. Я иду за ним.
Он нагибается, разъясняет:
— Мы недолго: раз, два — и готово-. Только, смотри, не сдрейфь.
У меня начинают дрожать губы, наверное, от ночной сырости. Я пе-
рехожу на рысь, я хочу согреться: бегу и жмусь к бедрам Крылатого.
Останавливаемся у домика, обнесенного железной оградой. Крыла-
тый оглядывается, потом быстро перескакивает через ограду и с той сто-
роны подает мне руку.
Луна перелезает сам и направляется к двери, вытянув голову, буд-
то принюхиваясь.
Мы обходим вокруг дома, прислушиваемся: есть ли в доме люди.
Тихо. Ждем, не дыша. Припадаем к земле, когда нам слышится шорох.
Наконец Крылатый вынимает ломик, идет к окну.
Что-то звонко треснуло под его руками. Я присел и почувствовал, как
закружилась моя слабая голова. Потом увидел черную бороду над собой,
услышал злое шипение. Меня ругали за медлительность, меня торопили.
...Я стал Крылатому на спину. Он поднял меня па'плечах, и я увидел
открытую форточку. Оттуда пахло теплом и сдобным хлебом. Я просунул
голову в темное отверстие и почувствовал, как сильные руки Крылатого
помогают протиснуться моему тощему телу в чужую квартиру.
Так началась моя новая жизнь.
«Пахан» Крылатый нежданно и негаданно пропал. Нет его день, два,
три. Мы с Луной рады, что не «домушничаем». Блаженствуем: спим, едим,
64
Я ЛЮБЛЮ
бегаем на Дон купаться, толкаемся по вечерам на шумной, многолюдной
Большой Садовой среди чистеньких барышень-недотрог, часами околачи-
ваемся в зверинце, катаемся на базарной карусели, наслаждаемся ва-
фельным разноцветным мороженым.
Так бы жить и жить, но... деньги кончаются. И барахла никакого нет,
чтоб загнать на толкучке. Придется пойти «на дело». А не хочется!
На четвертый день сладостного безделья в нашу халупу входит дол-
говязый, худой, безусый парнишка в желтой кожаной тужурке с косыми
карманами, в хромовых сапогах, с толстым кольцом на большом паль-
це— чубатый, смуглый, с веселыми насмешливыми глазами. Стоит на-
хально на пороге, не идет дальше, загадочно молчит. Лицо сердитое,
а глаза смеются.
Мы с Луной тоже молчим, еле дышим от тревоги. Кто таков? Не из
«легавых»? Чего приперся? По чью душу?
Луна теряет терпение, спрашивает мрачно, с опаской:
— Не в те двери попал, что ли? Заблудился или как?
Чубатый парнишка задорно хрустит желтой кожей своей комиссар-
ской куртки, весело играет нахальными глазами:
— Нет, не заблудился. Попал по правильному адресу.
— По какому? Кого ищешь?
— Пахана... Крылатого. Знаете такого?
Широкое, скуластое лицо Луны ловко изображает удивление:
— Какой такой «пахан»... Мы безотцовские. Беспризорники. Про-
валивай отсюдова. Никакого здесь «пахана» нет.
Чубатый не обижается, смеется.
— Я не легавый, не бойся. По делу пришел.— Он входит в комнату,
плотно закрывает за собой дверь, садится на табуретку, достает коробку
дорогих «Сенаторских» папирос, набитых асмоловским табаком, закури-
вает, угощает нас. Луна берет толстую, с золотым пояском папиросу. Не
отказываюсь и я.
Окуриваем нашу вонючую хибару душистым дымом, украдкой пере-
глядываемся, ждем, что скажет нам франтоватый гость.
Он подтягивает мягкие зеркальные голенища своих хромовых сапо-
жек, звонко хлопает по ним ладонями, смотрит на нас смеющимися гла-
зами и говорит:
— Вот что, пацаны, в'ыложу все начистоту. Про Балалайку что-ни-
будь слыхали? Так это я. Вор, как и вы. Работаю по собственному рецеп-
ту, но только гуртом, артельно. А сейчас гуляю без дела, лоботрясничаю,
так как один остался, без напарников. Сиротствую. Приглашаю вас в свою
компанию. Все, что раздобудем, по-честному разделим на троих, поров-
ну. Пахан вас грабил, в дураках оставлял, а я отрежу вам красивую до-
лю. Между прочим, не ждите своего пахана — не дождетесь и через де-
сять лет. Проиграл он себя в карты. Как? А так, сел играть в стос и про-
дулся. Деньги. Золото. Барахло. Наследство. И собственную жизнь.
Деньги отдал все до последнего миллиона. Золото бросил на стол. Барах-
ло, сказал, берите до нитки. Наследства не пожалел, вексель на него вы-
дал, а жизнь из рук не захотел выпустить. Заставили, голубчика! Столкну-
ли в Дон с паровозными колосниками на ногах. Так что если желаете
встретиться со своим паханом, валяйте на баркасе к гирлу Дона — он уже
там, наверно, ощупывает донское дно.
5 Наш современник № 2
65
А. АВДЕЕНКО
Мы с Луной слушаем Балалайку, смотрим на него — и ушам и гла-
зам своим не верим. Балалайка!.. Неужели это тот самый, знаменитый
Балалайка? Такой молодой!..
Чубатый веселоглазый парень достает из кармана тужурки большой
лист красивой гербовой бумаги, сложенный вчетверо, медленно разворачи-
вает его:
— Если не верите, так читайте, тут все сказано про наследство. Это
вексель.
«Что такое вексель?» — думаю я. По глазам Луны догадываюсь, что
в его голове такие же мысли.
Луна берет бумагу, густо покрытую чернильными буквами, жмурит
свои белые брови, пытливо вглядывается в написанное и ничего не по-
нимает. Он неграмотный, как и я.
— Я умею читать только по-печатному, — храбро врет Луна и воз-
вращает бумагу ее владельцу.
— Так и скажи! — Балалайка подносит вексель к своему лицу,
близоруко щурит глаза, важно читает: «Передаю в полное собственное
распоряжение подателю сего, Балалайке, все наследство в лице моих ко-
рышей Луны и Саньки. В чем собственноручно расписываюсь на гербовой
бумаге. К сему — пахан Крылатый».
Балалайка складывает вексель, отправляет его в карман, поднимает
на нас смеющиеся глаза:
— Все понятно? Вы — моя наследственная собственность. Что за-
хочу, то и сделаю с вами. Могу утопить. Могу распять на кресте. — Вы-
бросив руку, ласково хлопает по плечу меня, а потом и Луну.— Не бой-
тесь, шкеты, я добрый! И жрать, и спать, и шкуру с мешочников драгь
вместе будем.
Так появился у нас с Луной новый «пахан», Балалайка, гроза ме-
шочников, шныряющих между Кубанью и Ростовом-на-Дону.
...На перегоне Ростов—Батайск есть крутые железнодорожные насы-
пи. Они проходят через Донские лиманы. Вот туда мы и отправились в
одну черную ночь. У нас была длинная веревка с острым железным крюч-
ком на конце. Нас трое: Луна, как болотная тень, прихрамывающий, и
тогда казалось, что он проваливается в землю, я, неслышно верткий, и Ба-
лалайка — наш новый «пахан». Он никогда не был печален и смеялся
даже, когда лез в чужое окно или в чужой карман.
Мы залегли на берегу лимана и ждем. Один конец веревки Луна
мертвой петлей закрепил на телеграфном столбе, а с другим, на котором
крючок, подполз к самым рельсам.
Рядом с Луной лежит Балалайка и показывает, как надо действо-
вать.
Ночь была плотная и тихая. Свистки паровоза приближались.
Поезд с кавказской нефтью поровнялся с нами. На узенькой площад-
ке цистерны тесно, спина к спине, плечо к плечу, жались мешочники. Лу-
на взмахнул веревкой и метнул крючок.
Звякнуло железо, и кто-то страшно крикнул, но, закашлявшись, по-
давился. Веревка на секунду натянулась, дрогнула и опять ослабла. По
крутому срезу насыпи катилось несколько тел. Мы с Балалайкой броси-
лись глушить насмерть перепуганных мешочников. Делали это молча,
66
Я ЛЮБЛЮ
а»
торопливо. Захотелось пить. Хлебнули болотной воды, перетащили меш-
ки с мукой в баркас, спрятанный в камышах лимана, и еще до рассвета
переправились на правую сторону Дона. Утром мы продали на ростов-
ском базаре нашу дорогую добычу — кубанскую муку. Хорошо зарабо-
тали. Выручку разделили поровну.
Проев и прогуляв заработок, опять отправились глухой ночью с ве-
ревкой и железным крючком на Дон, на батайские лиманы.
Два раза охота на мешочников прошла удачно, без сучка и задорин-
ки, а на третий... Все вышло, как в той блатной песне: «Раз проедешь,
два пройдешь, в третий — попадешься...».
Лежим в засаде, ждем товарного с мешочниками. Позади нас чуть
светится в темноте лиман, заросший по берегам камышом. Впереди —
черная горбатая насыпь железнодорожной линии Батайск — Ростов.
В небе полно звезд. Из мочажин и болотцев доносится тысячеголосое
кваканье.
Я взбираюсь на насыпь и, приложив ухо к холодному рельсу, при-
слушиваюсь. Далеко-далеко, в батайской стороне, чуть слышно стучат
колеса вагонов. Идет хлебный поезд! Я скатываюсь с насыпи вниз, шепчу
Балалайке и Луне:
— Приближается!
Балалайка не спеша вдавливает недокуренную папиросу в сырую
землю, берет в левую руку веревку, сложенную в аккуратные петли, а в
правую увесистый ржавый крюк с остроотточенным жалом и, повернув-
шись ко мне, смеется — громко, не таясь:
— Не дрейфь, Святой, не шипи! Говори в полный голос — одни ля-
гушки услышат тебя.
В глубине тьмы возникают два желто-красных паровозных глаза. Они
быстро растут, светлеют.
Весь в черном масле, потный и горячий, грохочет над нами паровоз.
Дверцы его топки открыты — огонь рвется наружу, освещает будку ма-
шиниста, железную лестничку и часть насыпи, на которой стоит Бала-
лайка с веревкой и крюком в руках.
Паровоз мчится дальше, к Дону, и опять темно. Стучат колеса по-
езда. Нефтяные цистерны одна за другой мелькают перед нами, а мешоч-
ников нет и нет. И вдруг мы видим, как с поезда соскакивают какие-то
люди и, стреляя на ходу из винтовок, бегут прямо на нас.
— Драпай, пацаны! — командует Балалайка.
Не отставая друг от друга, бежим к лиману, в камыши, где спрятан
наш баркас.
• Нет, дудки, нас не перехитришь! Продираемся по горло в холод-
ной, вонючей воде, через режущий лицо и руки камыш, залезаем в лодку,
хватаем весла и отчаянно, в шесть рук, гребем к другому берегу лимана,
примыкающему к Дону. А у подножия насыпи суетятся, кричат благим
матом, стреляют «легавые». Балалайка бросает весла, садится за руль,
рукавом вытирает мокрое лицо, тихонько смеется:
— Что, гады, поймали?..
Ночью мы переправляемся через Дон и, не дожидаясь утра, удираем
из хлебного Ростова. Здесь нам опасно оставаться — мы «проданы», как
говорит Балалайка.
Втроем добираемся на товарном до Таганрога. Тут Балалайка обни-
5*	67
А. АВДЕЕНКО
мает нас с Луной, заглядывает каждому в глаза и не смеется. Серьезен.
Хмурится.
— Ну, пацаны, буду говорить начистоту. Я честный вор, порядочный.
Разойдемся пока! Так надо. Прощевайте и не поминайте лихом. Даст бог,
еще встретимся. Гора с горой не встретится, а вор с вором — обязательно.
В кичмане. На бану. На базаре.
Нет, больше мы никогда не видели Балалайку.
С Луной мы неразлучны. Тянемся друг к другу, как железо к маг-
ниту. Страшно и сиротливо в одиночку.
В Таганроге нам понравилось. Улицы прямые, широкие, зеленые — и
все ведут к морю. По воскресеньям большой привоз, а базары и толкучки
многолюдные, шумные, бестолковые.
Ночуем на вокзале, на пристани, в городском саду, в лодках и барка-
сах, стоящих на приколе на реке, в пустых базарных рундуках, в порож-
них вагонах.
Днем рыскаем по городу. Где толпятся люди, где им тесно, где они
скандалят, шумят, там и мы с Луной. Самый надежный карман стано-
вится дырявым, как только мы, я или Луна, запускаем в него руку.
Лезу не во всякий карман — их много пустых. Зорко высматриваю
денежный, с «бочатами» — часами, с кошельком. Высмотрев, не бро-
саюсь к нему, как дурень, со всех ног, а терпеливо приближаюсь, посте-
пенно, как бы невзначай оказываюсь рядом. А если уж изловчился при-
соседиться, то действую так быстро, что «фраер» не успевает и глазом
моргнуть. Лезешь в карман или вырезаешь его бритвой, тащишь двумя
цепкими пальцами, указательным и средним, «кожу», рискуешь, а морда
тво-я такая святая, постная, вроде тебе спать хочется или зуб болит.
Всему этому нас с Луной никто не учил. До всего сами дошли.
Ловко мы с Луной «карманили» в Таганроге, долго не попадались.
В конце лета мы увидели на толкучке высокого, горбоносого, черно-
мазого, в каракулевой шапке грека и присосались к нему. Этот спекулянт
скупал на толкучке, из-под полы, золото и серебро.
Как ни таился грек, но мы с Луной краем глаза заметили его пуза-
тую «кожу», откуда он доставал деньги. Эта «кожа», набитая миллиона-
ми, очаровала Луну. Он оттащил меня в сторону, шепотом поклялся:
— Стервой буду, если не разбуржую этого носатого.
Бумажник грека очаровал и меня. Я сказал, смеясь:
— А чем ты лучше меня? И я не дурак. Я тоже хочу разбуржуить
носатого.
И вот мы вдвоем, беззлобно, весело соперничая друг с другом, охо-
тимся за пузатой сумкой грека. Ходим по толкучке по его следам, шагах
в двадцати позади, ждем удобного случая.
Но спекулянт боится толпы — бывалый, собака! Как только попадает
в людской водоворот, сейчас же, не медля ни секунды, выбирается из
него, прижимая сумку к груди. Выбьется на чистое место и оттуда, дре-
мотно прикрыв глаза, втянув голову в плечи, осматривает толкучку,
ждет своих клиентов.
Как только мы ни ловчили, чтоб присоседиться к греку,— ничего у
нас с Луной не выходило. Бросив соперничество, мы объединили наши
силы, придумали нахальный, хитроумный план.
Раздобыли у айсора под большой залог ящик, две сапожные щетки,
банку ваксы, бархатку и пошли в новую атаку.
План наш простой. Луна подойдет к спекулянту с ящиком и скажет:.
68
Я Л ЮБЛ Ю
«Почистим?». Грек должен согласиться, так как ботинки у него грязные,
нуждаются в обновлении. И когда он будет в неудобном положении, одна
нога на ящике, а другая на земле, я тихонько подкрадусь сзади, выхвачу
из рук грека сумку с миллионами и «драпану». Он, конечно, заорет:
«Держи!», захочет догнать меня. Но и Луна не дурак, не лыком шит. Он
схватит грека за ногу, тоже заорет на весь базар: «Куда? А деньги?.. По-
чистил скороходы и убегаешь?..». Пока грек освободится,— меня и след
простыл. А вечером мы встретимся с Луной, поделим миллионы.
...Затаившись за базарной лавчонкой, я вижу, как Луна, с ящиком на
брюхе, с пушистыми щетками в руках, вымазанный ваксой, черно-рыжий,
босой, без картуза, настоящий чистильщик, проталкивается сквозь люд-
скую гущу и все ближе и ближе подплывает к греку. Вот он уже стоит
перед ним. На широком скуластом лице ласковая улыбочка, а голос —
прямо-таки медовый, заслушаешься.
— Почистим, душа любезный! Новые ноги получишь. Лакированные.
— Не требуется,— отвечает тот.
Луна бросает ящик на землю, а сам падает на колени перед греком,
нетерпеливо стучит щетками.
— Надо!.. Красивей будешь. Поставь сюда ножку, папаша! Чистйм-
блистйм!.. Не дорого. Сколько не жалко.
Грек качает головой, а сумку крепко, обеими руками, прижимает к
животу.
— Пашел, малчик, пашел!
Но Луна не уходит, он не теряет надежды добиться своего.
— Поставь ножку, папаша!.. Не пожалеешь. Плохо назеркалю —
плюнешь в морду. Ну, будь ласка, дай заработать на кусок хлеба.
— Пашел, малчик, пашел!
Луна не уходит. Тогда грек поворачивается к нему спиной и направ-
ляется в другой конец толкучки.
Луна возвращается ко мне, злой и пристыженный. Ругается.
— У, гад толстопузый — не подступишься!
— Подступимся!
Луна презрительно смотрит на меня:
— Не хвастай, Святой!
— Подступлюсь, вот увидишь!
— Ничего не выйдет! Он свой, этот соленый грек, из каинов. Брось
ты его к чертям собачьим.
Не бросаю. Следую за греком, как невидимая тень, — по толкучке,
по городу, на пристани, на вокзале.
Я ходил и ездил за ним несколько дней, из города в город, из Таган-
рога в Ростов, и ни разу не попался ему на глаза. Я знал — если он уви-
дит или почувствует меня рядом, уже не подпустит к своей сумке. Я ездил
с ним в ростовском трамвае, на пароходике и все ждал счастливого
случая.
Из Ростова-на-Дону мой грек устремился на Кавказ. Я не отставал.
Ехали товарным, в одной теплушке, набитой народом.
Ночь. Духота. Еле тлеет коптилка. Все мешочники спят. А мой грек
таращит глаза, нюхает табак, чихает и подозрительно озирается. Под
утро, на подходах к станции Тихорецкая, у грека закачалась каракуле-
вая голова, отвис зеленый, в табаке, нос, сомкнулись веки. Все-таки зас-
нул, проклятый... Пробираюсь к нему через мешки, корзины, узлы, по го-
69
А. АВДЕЕНКО
ловам беспробудно спящих мешочников. Присоседился, лежу, облюбо-
вываю — с какого бока удобнее «потрошить» грека.
Он сидит на мешке. В нем, как я хорошо знаю, все, что он скупил
в Ростове и Таганроге, и заветная сумка с миллионами. Мешок крепкий,
из брезента. Достаю бритву и тихонько распарываю мешок сверху донизу.
В мешке оказывается еще один мешок. Разрезаю. Под ним еще один —
кожаный. Разрезаю и его, добираюсь наконец до сумки. Тащу. Холодно-
ватая дрожь трясет меня, а в голове одна мысль: «Проснется, вот-вот
проснется!»
Сумка уже в .моих руках, и вдруг грек клюнул носом, вскинул тя-
желую черную голову, открыл глаза. Еще не понимая, что случилось,
бессмысленно смотрит на меня большими черными глазами. Они так
близко от моего лица, что я вижу в них огонек коптилки.
Когда спекулянт сообразил, в чем де-
ло, я уже протискивался в узкую дверь
теплушки.
Выпрыгнув из теплушки, я слышал,
как истошно закричал грек. Не бесись,
хапуга! Золото и серебро остались при те-
бе — разживешься!
Очнулся я под откосом, под мокрым
кустом волчьих ягод, с ушибленной ногой
и драгоценной добычей в руках. Радость
сильнее боли. Дрожа от нетерпения, раз-
вязываю сумку и... вытаскиваю из нее во-
нючее грязное белье, бумагу, газеты, тряп-
ки. Денег нет. Ни одного миллиона. Ни
одного поганого рубля. Обманул, собака!
 вылез из пустого товарного вагона, где отсиживался после
J  бегства из приюта «Ара» — американская администрация
В помощи, — и пошел на огоньки станции.
Название у нее веселое, домашнее—Петушки. Но стены
неказистого домика ободраны, промерзли, окна выбиты, пол наполовину
выгорел, наполовину сгнил, из печки выдраны колосники, дверца и выло-
мано несколько рядов кирпичей. Высоко, у самого потолка, чтоб!?! не ук-
рали, наверное, чадит желтый язычок коптилки.
Под крылом этих Петушков мне стало холоднее, чем на вьюжной
улице. Бежать надо отсюда и поскорее.
Я спросил у пассажира в полушубке и заячьем треухе, есть ли тут,
в Петушках, кипятильник.
— Есть, как не быть. Чего доброго не сыщешь, а кипятку хоть за-
лейся.
Э, заячий треух, не знаешь ты, что такое кипятильник!
Вокзальные кипятильники везде и всюду, по всей стране были для
меня островками спасения на холодной, голодной, объятой огнем граж-
70
Я ЛЮБЛЮ
данской войны земле. Сколько я повидал их на своем бездомном
веку!
Кипятильник в Петушках помещался в беленькой, приземистой ма-
занке:* три шага туда, три сюда, вот и все сооружение. Вместо стекла в
оконце вставлены обыкновенные зеленые бутылки, штук восемь. И все
светятся, будто в них кипит разливной огонь.
Я нащупываю дверную ручку, осторожно тяну на себя. Не поддается.
Тихонько, аккуратно, костяшками пальцев стучусь в дверь. Женский го-
лос сердито спрашивает:
— Кто там? Чего надо?
Молчу. Как ответить? Сказать, что я беспризорник? Беглец из амери-
канского плена? «Домушник»? «Скокарь»?
Тихо, жалобно произношу:
— Мама, это я. Отвори!
Назови любую женщину, самую сердитую, неприступную, мамой, и
она не оттолкнет тебя. Я уже не раз испробовал это в своих скитаниях
и никогда не проигрывал.
Дверь мазанки сейчас же распахнулась, обдав меня летним, знойным
теплом, и я увидел перед собой рослую, грудастую, краснощекую дивчину.
На голове, на ковыльных волосах алая косынка. Шея белая-белая. Вме-
сто кофточки — солдатская нательная рубаха, выстиранная до белоснеж-
ной чистоты, рукава засучены. Низ рубахи вобран в черную, узенькую и
короткую юбку. В красных, распаренных от жары ушах дивчины блестят
дутые стеклянные сережки.
Хозяйка мазанки стоит на пороге, с опаской держится за крючок
двери и, глядя на меня сверху вниз, усмехается во весь свой вишнево-цве-
тущий рот.
Сбоку, у голого розового колена дивчины светится жерло печки, пол-
ное кусковатого красно-белого жара. В котле клокочет, булькает вода,
и откуда-то доносится такой дух печеной картошки, что у меня кружится
голова и подкашиваются ноги.
Дивчина смотрит на меня и стойко молчит. Ее молчание, ее усмешка
не предвещают, кажется, ничего доброго, и я тихонько, пятками назад,
отступаю в метельную муть. Но хозяйка мазанки не дает мне скрыться.
Хватает за руку, тянет к себе, смеется:
— Куда же ты, сынок?
Я останавливаюсь. Голос кипятильщицы дурашливо-веселый, при-
ветливый. Говорю:
— Замерзаю... Пусти погреться.
— Иди! — неожиданно говорит дивчина и, схватив меня за руку,
тащит в теплую мазанку.
Увидев мои добротные, на толстой подошве, с медными крючками
башмаки, мои теплые суконные штаны и телогрейку, она хмурится, вертит
меня перед собой:
— Ишь, какой!.. Откуда ты взялся?
Мне не хочется врать, надоело, и я говорю правду.
— С поезда. С американского.
— Как это... с американского? — Она окидывает меня с ног до го-
ловы подозрительным взглядом.— Ты, что ж, заморская птица? Нерус-
ский?.
71
А. АВДЕЕНКО
— Русский. Сбежал я от американцев.
Маленькая правда потянула за собой большую.
Рассказываю о том, как я жил в Собачеевке, как погибли бабушка,
мать, дед, отец, братья и сестра, как приютила меня тетя Дарья, как я
беспризорничал и воровал, как попал в приют к американцам.
Умолкаю, боюсь посмотреть на дивчину. Она, наверное, недоверчиво
усмехается, думает, что я обманщик. Ну и ладно, пусть смеется, пусть
думает, что хочет, мне все равно. Я храбро поднимаю голову и вижу
лицо девушки, освещенное тихим, ровным огнем печки. Ресницы потем-
нели. Лоб собран в морщины. На разрумянившихся щеках мокрые
следы. Губы вздрагивают. Она их усмиряет зубами.
Я достаю из кармана кусок газеты, щепоть махорки и свертываю
цыгарку. Схватив раскаленный уголек голыми пальцами, бросаю его на
ладонь, прикуриваю, густо дымлю.
Девушка вытирает щеки уголком косынки, опускается на колени
перед поддувалом, выгребает оттуда кочережкой пять морщинистых, в
угольной скорлупе картофелин, бросает одну за другой в фартук.
— Картошек хочешь, Сань?
— Спрашиваешь!.. Сто лет не ел. А тебя как зовут?
— Маша, — тихо и серьезно отвечает она. В ее глазах пропала ве-
селая бойкость. Они широко открыты, с печальным изумлением смотрят
на меня.
Рассыпчатая, круто посоленная картошка обжигает губы и язык,
чернит руки и лицо. Какая она душистая!
Проглотил только три картофелины, выпил кружку кипятку, а по
всему телу разливается тяжелая сытость, будто целый пуд мясных костей
обглодал.
— Еще хочешь? — спрашивает Маша и достает из фартука свою
долю — две картофелины.
Я отрицательно качаю головой. Не хочу. Самому чудно! Никогда за
всю свою жизнь не наедался досыта. Сколько ни съедал, мог есть еще
и еще. А тут...
Маша берет меня за руку, тянет за собой, шепчет:
— Ложись, спи!
Давно, а может быть никогда, я не был таким счастливым. Тепло...
Брюхо не грызет голод. Ни «легавый», ни «свой» не заносит надо мной
руку. Потрескивает уголь в печке. Бурлит кипяток в котле. Светится лицо
Маши — румяные щеки, губы, глаза.
Я лежу на широком кирпичном кожухе, в который вмазан котел, и
все смотрю и смотрю на Машу, и сон не берет.
После хрипастых барышень, с которыми знались Крылатый и Ба-
лалайка, после вихляющихся, задастых «марух», виденных мною на вок-
залах, на «малинах», на воровских попойках и на ростовских панелях,
после наголо стриженных девчонок в детском приемнике, после баб-ме-
шочниц, укутанных в тряпье и шали, — после них Маша кажется мне
царевной из сказки. Она чистая, свежая, пахучая!
Она ни капельки не похожа на мою сестру. Варька смуглая, черново-
лосая, а это белолицая, белокурая, глазастая. И все-таки я смотрю на
Машу и рядом с ней вижу сестру Варьку. И она была вот такой же доб-
рой, ласковой, красивой.
Я улыбаюсь, я говорю громко и четко:
72
Я ЛЮБЛЮ
— Варь!
Маша долго молчит, не откликается. Потом подходит, кладет ладонь
на мою голову, и опять я слышу ласковое:
— Спи, Саня, спи!
Я ’крепко жмурю глаза, чтоб хоть чем-нибудь угодить Маше.
Качели подхватывают меня с земли на свои крылья, несут высоко-
высоко, в небо, к луне, окутанной дымом, я думаю: «Как только стану
большим, обязательно женюсь на Маше». И от этой мысли мне стано-
вится совсем хорошо и я засыпаю.
— ...Сань, вставай! Скорее. Бронепоезд подходит.
Рука Маши шуршит на стриженой моей голове, небольно дергает за
ухо, щекочет шею.
Я вскакиваю, открываю глаза. Сквозь прозелень бутылок пламенеют
снег и солнце. Ветра не слышно. Огонь в печке тлеет тускло.
— Бронепоезд, — повторяет Маша.
День на улице, а она такая же, как и ночью. Краснощекая, с голыми
розовыми коленями, в калошах на босу ногу, с высокой грудью, туго стя-
нутой узкой солдатской рубахой. Глаза светятся, как звезды незабудок,
а волосы отливают ковыльным шелком.
Смотрю на нее, и губы сами собой раздвигаются в улыбку.
А Маша уже забыла обо мне, не замечает, улыбаюсь я или
плачу.
Она достает из кармана юбки зеркальную дощечку, заглядывает в
нее, поправляет на голове косынку, слюнявит палец, приглаживает брови
одну за другой и, ничего не сказав мне, выскакивает на улицу.
Куда побежала? Кому навстречу?
Стою посреди мазанки около негреющей печки, и глаза мои режет
что-то соленое, а в горле скребется удушливая горечь.
Зачем ты, Маша, заглядывала в зеркало? Разве тебе к лицу прихо-
рашиваться? Разве тебе надо бежать кому-то навстречу? Твое зеркало —
все люди. На кого ни посмотришь, каждый видит, что ты красавица.
И всякий, на ком остановишь взгляд, побежит за тобой на край света.
Такими, вероятно, словами можно объяснить теперь то, что тогда, в
белой мазанке, в тихое зимнее утро девятнадцатого года, терзало мое
сердце, впервые обожженное любовью.
Не спеша, с толстой цыгаркой в зубах, выхожу из мазанки. И только
переступаю порог, как сразу начисто выдувает из меня всю обиду. Белое,
тихое сияние зимнего дня ударяет по глазам так, что вышибает слезу.
Сквозь слезы вижу: на первом, главном пути стоит бронепоезд — четыре
пульмана и посреди них приземистый, с кургузой трубой паровоз. Весь
он, от колес до покатой граненой крыши, белый-белый. Как огромный
сугроб. Ночная вьюга облепила его со всех сторон снегом, укутала в
сверкающую ризу. Сияет, переливается, серебрится бронепоезд, дымит
сизым кучерявым дымком. Нет ни одного черного пятнышка на литом
панцире. Даже хоботы пушек и жала пулеметов, прикрытые чехлами,
сахарно-белые. Только на паровозе, на дощечке, обдуваемой паром, чер-
неет узкая полоска с рядом железных, приваренных к броне букв. Скла-
дываю их одна с другой и произношу вслух:
— До-не-цкий про... п-ро-ле-та-рий.
«Донецкий пролетарий»!.. Так это же мой земляк! Вот так встреча!
Громыхают стальные высокие двери бронированных пульманов, и
73
А. АВДЕЕНКО
на землю выскакивают красноармейцы в стеганых штанах, в ботинках с
обмотками, в ко-жаных, подбитых овчиной тужурках, в шинелях и ватни-
ках. На каждом солдате шапка-ушанка с красной звездочкой из кумача
или крашеной жести. А в руках у них ведра, чайники, котелки, фляги,
кружки. Звеня ими, красноармейцы бегут в мою сторону, к белой мазан-
ке кипятильника. Небритые, бородатые, а орут, как мальчишки, хохочут,
толкаются, валят друг друга в снег, поднимаются и бегут, бегут... Добе-
жав до мазанки, выстраиваются перед медным краном, бьют по цемент-
ной плахе дном ведра, властно и весело кричат в бутылочное
оконце:
— Эй, квочка, где ты? Лей во всю ивановскую!
— Квочка тут, вот она! — звонко, с вызовом произносит Маша и
выходит из-за будочки. Калошки хрустят по снегу, печатают ёлочный
след. Голые руки складно лежат на груди. Ковыльная голова чуть вски-
нута. Морозный румянец прожигает щеки. Незабудковые глаза смело,
приветливо смотрят на солдат — на всех сразу, ни на ком не останавли-
ваясь, всем радуясь и никому ничего не обещая.
Красноармейцы с изумлением смотрят на весеннюю дивчину, бесст-
рашно цветущую посреди снега. Притихли.
Безусый солдат с веселым, озорным огоньком в глазах, с тяжелым
чубом, выбивающимся из-под шапки, глядя на Машу, мрачнеет, грохает
о землю ведро и шепчет во всеуслышание:
— Пропал ты, парень, пропал начисто! Век тебе не забыть эту
девку...
Слова безусого, сказанные серьезно, даже торжественно, покрыва-
ются дружным смехом красноармейцев. Смеются, а по глазам видно, что
согласны с чубатым.
Кряжистый, широконосый, лобастый, с замашистыми руками боец
петушиной рысцой обегает вокруг Маши, подмигивает ей густоподсинен-
ным глазом:
— Какая же ты квочка? Радуга! Ей-богу, радуга!
В конце хвоста длинной очереди раздается простуженный голос:
— Хватит вам, жеребцам, зубоскалить! Эй, красноголовая, где твой
кипяток? Открывай!
Маша отвечает спокойно:
— Не поспел еще кипяток. Подожди.
— Как так не поспел? — ворчит тот же недовольный голос.
— А вот так, не поспел и все.
— Не порядок! Должна подготовить к нашему прибытию. Пушкари
мы, видишь, а не пехота какая-нибудь!
— Вижу, — Маша отвечает тому, затерянному в задних рядах, а
смотрит на чубатого красноармейца, улыбается ему одному. — Недавно
прошел поезд с кавалерией — весь кипяток выпили.
— Вот кавалерию напоила, а нас не хочешь. Открывай!
Чубатый метнул в задние ряды комок снега.
— Эй, ты, Волощук, заткнись, а не то будешь иметь дело со мной.
Волощук притих. Чубатый поправил на голове шапку, подошел к хо-
зяйке мазанки, положил на ее плечо тяжелую смуглую ладонь и, сильно
щуря глаза, будто смотрел на огонь, сказал:
— Как тебя звать-величать, зазноба?
74
Я ЛЮБЛЮ
Маша не сбросила его руку, не обиделась на его слова, не отвела
глаз. Ответила просто:
— Маша.
— Так я и думал! — обрадованно воскликнул чубатый.— Маша!
И хороша и наша... — Рука его соскользнула с плеча девушки, крепко
обхватила ее спину. — Пойдем, Маша, подсоблю тебе кочегарить. По
моей это части, с десяток годов веду дружбу с огнем. Коваль я, кузнец,
По прозвищу Колотушка, а по метрикам Чернопупенко. Петро Чернопу-
пенко. Пойдем, Маша, пойдем!
Красноармейцы опять дружно смеются. Маша даже теперь не оби-
жается. Ей тоже весело. Смеется вместе со всеми.
Посмеявшись, она повела плечом, мягко выскользнула из-под руки
чубатого красноармейца и, неожиданно схватив меня, выставила впереди,
как заслон.
Все солдаты с любопытством, дружелюбно смотрят на меня. Чу-
батый спрашивает:
— Брательник?
— Пассажир, — ухмыляется Маша. — Вы куда путь держите, това-
рищи?
Чубатый машет рукой туда, где над снежными разливами висит мо-
розный, лучистый, ёжисто-колючий багровый шар.
— К солнцу, Машенька, пробиваемся, к солнцу!
— Вот вам с этим пассажиром по пути. Подвезли бы его, а? Под-
везите!
Чубатый смотрит на меня, озадаченно накручивает на палец клок
волос.
— Подвезти, конечно, можно, труд невелик, но как посмотрит на
наше самоуправство командир? Он у нас, знаешь, какой? Наждачное то-
чило. — Чубатый молчит, думает. Кулаком подпирает мой подбородок,
заглядывает в глаза, спрашивает: — Ты кто?
— Санька.
— И все? Выворачивайся наизнанку, а то сверху ничего не видно.
Обувка на тебе барская, а морда пролетарская. Ну, значит, Санька...
А дальше? Фамилия? Где родился?
— Голота, родом я из Донецкого края.
— Да ну? Значит, земляк! Случаем не из шахтеров?
— Угу. Дед был забойщиком, а отец на заводе горновым...
— На заводе?.. Горновым?.. Ну, Санька, твое дело выгорит, будешь
вместе с нами пробиваться к солнцу. Полная гарантия, потому как наш
командир тоже из горновых. Пошли к нему, живо!
Он схватил меня за руку, но Маша остановила его:
— А кипяток? Поспел уже. Давай твою посудину.
Маша берет у чубатого ведро, подставляет под кран. Льется тонень-
кая струйка бурлящей воды.
Не выпуская моей руки, Чернопупенко укоризненно-насмешливо
смотрит на Машу.
— Жидковат твой кипяток, хозяйка! Как с бычьего конца цедится.
Открывай кран на весь поповский рукав.
Маша покорно убегает в мазанку, и из медного горла крана, клоко-
ча, вырывается толстая струя крутого кипятка. Ведро наполняется в одно
мгновение. Чубатый подхватывает его, властно и весело кивает мне:
75
А. АВДЕЕНКО
— Пошли, пассажир! Да нос вытри по-чище. Сопливых на «Донец-
ком пролетарии» не любят.
Я рысью бегу за веселым человеком. Оглянувшись, вижу на пороге
приземистого домика Машу. Она срывает с ковыльных волос косынку и
машет ею. Я хорошо знаю, что в ее руках — поношенный выцветший
кумач, только и всего, но мне он посреди снегов кажется куском солнца.
Оглядывается и Петро Чернопупенко. Увидев Машу, ее сигнальный
платок, останавливается. Стоит, смотрит, кусает губы, смеется гла-
зами.
— Чернопупенко, не проходи мимо своего счастья! Хватай и держи,
не выпускай до самой смерти.— Тяжко вздыхает, нахлобучивает на глаза
шапку.— Эх, мать честная... война!
Шагаем широко, без оглядки. Розовые тени лежат поверх белой до-
рожки. Сухаристый снежок хрустит, поет под ногами. Идет чубатый куз-
нец, бахвалится:
— Мы не останемся без любви. Вот добьем буржуев, утвердим нашу
власть, так все красавицы в один голос запоют: «Дорогой товарищ Черно-
пупенко, миленький Петя, славный боец Рабоче-Крестьянской Красной
Армии, спаситель заклейменного проклятием народа, возьми ты нас в
жены за труды свО'И праведные!» Так или не так, Санька?
Мне хочется сказать дяде Пете, красноармейцу Чернопупенко, что-
нибудь такое же хорошее, красивое, но не подберу слов. Много их тес-
нится в моей душе, но ни одно не доходит до губ.
Я молча киваю головой.
Перед узенькой железной лестницей, ведущей наверх, в бронирован-
ный пульман, Чернопупенко останавливается, кладет мне на плечо свою
тяжелую руку.
— Подожди меня тут... Доложиться надо командиру.
Он поднимается с дымящимся ведром наверх, а я остаюсь внизу.
Жду.
Переступаю с ноги на ногу. Отогреваю дыханием окоченевшие паль-
цы. Зубы стучат. Как сразу похолодало!
Жду. Не свожу глаз с железной лестнички. Прислушиваюсь, не до-
несется ли до меня сквозь толстую броню разговор командира с дядей
Петей. Жду... Страх леденит душу: «Не возьмут, не возьмут!». День по-
тускнел. Розовые тени растаяли. Снег покрылся синеватым, почти черным
настилом.
Жду... И вдруг слышу оглушительный, громовой, будто с неба, голос:
— Эй, земляк, взбирайся сюда, живо!
На вершине лестнички стоит ухмыляющийся во весь рот Чернопупен-
ко. Зимнее яркое солнце бьет ему прямо в лицо. Глаза, рот, чуб, уши,
каждая морщинка наполнены маковым цветом, пылают. Взлетаю к нему,
жмусь к его коленям, и мы входим в пульман. Чернопупенко говорит:
— Прибыли, то-варищ командир. Вот, прошу любить и жаловать,
наш земляк.
Он толкает меня в спину, а сам отступает назад.
— Хлопчик, подойди поближе, не бойся!
Я слышу незнакомый голос, наверное, командирский, чуть глухова-
тый, шепелявый, но ничего не вижу перед собой — ослеп в вагонных
сумерках после снежной белизны. Иду ощупью. Останавливаюсь, почув-
ствовав на своем плече чью-то теплую властную руку.
76
Я ЛЮБЛЮ
— Ну, значит, земляк? — спрашивает командир.— Чей ты? Откуда
родом?
Я привыкаю к полумраку. Вижу узкие прорези в броне, а через них—
кирпичные здания станции Петушки, кусо-к синего-синего неба. Опускаю
глаза чуть ниже бойницы и встречаюсь с темными, глубоко вдавленными,
без единой искорки, пытливыми, недоверчивыми глазами командира. Ли-
цо его тоже темное, с маковыми крапинками, вросшими в кожу. Шеки
втянуты, будто прилипли к деснам. Лоб посечен вдоль и поперек морщи-
нами. В волосы вплетены седые паутинки. Командир сидит на снарядном
ящике. Рядом с ним, около плеча, висит на крюке ручной пулемет. Чуть
дальше, в углу, красное, в звездах, знамя с золотыми буквами, с серпом
и молотом на древке. На плечах командира шуршит черная кожа, а на
ногах поскрипывают сапоги. Смотрю и смотрю на командира, глаз от
него не отрываю, и все больше и больше нахожу в нем памятных примет.
Молчу. Молчит и он и тоже вглядывается в меня.
Рот командира закрывают густые усы, но я все равно и сквозь них
вижу пустые розовые десны.
— Дядя Степа, Гарбуз! —кричу я, а сам не могу сдвинуться с ме-
ста. Ноги примерзли к броне, в глазах туман, а сердце колотится о ребра,
вот-вот прорвет все перегородки, выскочит наружу.
'Чувствую, как сильные ручищи хватают меня, отрывают от железно-
го пола, тискают больно, до хруста в костях, сжимают, мнут, колотят по
груди, теребят волосы, дерут за уши.
Слышу голос, шепелявый, родной:
— Санька, выродок окаянный!.. Чертяка!.. Значит, очухался, вы-
стоял?.. Молодчина! Нужен ты на земле, Санька, очень нужен! Ну, рас-
сказывай, крапивное семя, где ты все эти годы шлялся, что делал? Эй,
братва, — кричит Гарбуз,— давай сюда, слушай!
Под стук колес бронепоезда, окруженный со всех сторон притихши-
ми красноармейцами, донецкими пролетариями, молодыми и пожилыми,
подбадриваемый их сочувственными взглядами, рассказываю о себе всю
правду.
Рассказываю, а в сердце все глубже и глубже впиваются слова Гар-
буза: «Нужен ты на земле, Санька, очень нужен!»
•Для чего? Какие дела ожидают меня?
Умолкаю. Гарбуз смотрит на бойцов, дергает усы, тихо спраши-
вает:
— Вот, слыхали? — Повысив голос, добавляет: — За землю мы с
вами бьемся, товарищи, за волю. А еще и вот за таких Санек-бедолаг.
Эй, Чернопупенко, где ты?
Чубатый красноармеец выдвигается из жаркого круга товарищей,
лихо пристукивает каблуками, выбрасывает руку к шапке:
— Я тут, товарищ командир!
Лицо у дяди Пети серьезное, печальное. Ни одной веселой искорки в
глазах. Брови изломаны, сдвинуты к переносице. Гарбуз приказывает:
— Представь ко мне живыми или мертвыми Харитонова, Богатыре-
ва, Селиверстова и Бульбу.
— Мы живые, товарищ командир,—за всех откликается красноли-
цый боец в белом колпаке, по уши надвинутом на большущую голову.
Повар протискивается поближе к командиру. Вслед за ним выходят
Харитонов, Богатырев и Селиверстов. На носу у Харитонова поблески-
77
А. АВДЕЕНКО
вают выпуклые стекла очков, а пальцы на руках коричневые, в иодистой
настойке. Френч Селиверстова крест-накрест перетягивают хрустящие
желтые ремни, на бедре болтается полевая сумка, туго набитая бумага-
ми. Усы Богатырева продымлены, прокопчены, а обмундирование в мас-
леных пятнах.
Ждут, что скажет командир. Гарбуз
приказывает сразу всем четверым — пова-
ру, врачу, машинисту паровоза и капте-
нармусу:
— Александр Голота, внук шахтера
и сын чугунщика, с сего числа, с ноября
тысяча девятьсот девятнадцатого года,
зачисляется в полноправные сыновья «До-
нецкого пролетария». Накормить! Выле-
чить от болячек! Зачислить на все виды
довольствия! Натаскать по паровозному
делу! Ясно? А раз ясно, выполняйте
приказ.
К солнцу, все к солнцу пробивается «Донецкий пролетарий».
С Урала — в Центральную Россию и дальше, на юг, к фрон-
ту. Мчимся и мчимся. Десятки станций проносимся навы-
лет— с открытыми входными и выходными семафорами.
Останавливаемся редко, ненадолго, чтобы почистить паровозную топку,
смазать движущие части машины, набрать воды, запастись продуктами.
Все ближе фронт, дальше северная зима, все меньше снега, теплее,
и все чаще я слышу слова «белые» и «красные». Пока бронепоезд проби-
вался к фронту, красноармейцы чистили пушки, пулеметы, чинили обмун-
дирование, занимались в политкружках, митинговали. По вечерам пели
песни, рассказывали сказки, читали газеты и басни Демьяна Бедного,
играли на гитаре, балалайке и гармонике.
Никто не напоминает мне о беспризорничестве, о жестоком Крыла-
том, о крючнике Балалайке... Да я и сам не вспоминаю о старой жизни-.
Куда-то далеко-далеко отступила она от меня. Временами я переставал
и верить в то, что попрошайничал, охотился за мешочниками, «домушни-
чал», «карманил», пил самогон, курил анашу, нюхал марафет. Тоскую
только о Луне.
Часто смотрю на себя в солдатское зеркальце, вижу свое чистое лицо
и не верю, что недавно оно было в ссадинах и струпьях. Все тело мое
очистил доктор Харитонов от болячек, даже бородавки на руках вывел.
Руки теперь чистые. Каждый день я их мою с мылом. Каждый день
утираюсь настоящим полотенцем. И чудно, и хорошо...
Я сразу, с первого дня полюбил бронепоезд. У меня много работы
и ниоткуда меня не гонят, никому почему-то не мешаю. Наоборот. Только
и слышу со всех сторон:
— Сань, подсоби картошку чистить.
78
Я ЛЮБЛЮ
— Дитё, иди сюда, пошебарши чего-нибудь, твой голосок войну за-
глушает.
— Сань, скажи: «Папа»!
— Сань, бери банник, надраивай ствол.
— Эй, хлопчик, не проходи мимо — посиди у меня на коленях.
Помогаю в камбузе чистить картошку и промывать гречку. Рублю
мясную тушу на порции. Надраиваю орудийные части. Кочегарю на па-
ровозе. Подгребаю уголь на тендере. Вместе с помощником машиниста
Васей Жолудем, бывшем коногоном с макеевской шахты «Иван», сма-
зываем кулисы, дышла, заливаем маслом подшипники, подтягиваем гай-
ки, подбиваем клинья, продуваем паром цилиндры, меняем в буксах пак-
лю, смоченную в мазуте.
На моей шапке, просторной, не по голове, алеет железная, на весь
лоб звезда. На телогрейке, поперек всей груди, большой бант из шелко-
вой материи—первый подарок Гарбуза. Винтовку я не только держал в
руках, но и пробовал стрелять из нее. Зажмурился, нажал на крючок и
выстрелил. Больно толкнуло в плечо тяжелое ложе, но зато как я был
горд! Дядя Петро взял из моих рук свою винтовку и засмеялся:
— Ну, Сань, теперь ты стреляный воробей — в беляка можешь це-
литься. Живых ты их видел аль нет?
— Видел. В Таганроге, в Ростове-на-Дону.
— Ну и как?
— Чистенькие. В хромовых сапожках. Аптекой от каждого несет.
— Дурак! Не аптекой, а духами. Знаешь, что такое духи? Вода спир-
товая душистая. Все вашиблагородия прыскаются этой водой с головы
до ног. А ты спроси, зачем? Ясно, чтобы отшибить свой червивый дух.
Занятно слушать пушкаря, но все-таки я сворачиваю на еще более
интересную дорожку:
— Дядя Петро, а у вас шашка есть?
— Нету, Сань. Зачем она? Шашку носят кавалеристы, а я пушкарь.
Первый номер. Наводчик. Глаза и мозг артиллерии.
— А почему у Гарбуза есть шашка?
— Так он же командир. Для форса она ему требуется. Для коман-
дирского авторитета. А ты мечтаешь о шашке?
— Ага.
— Раздобуду! Потерпи. Как столкнемся с беляками, так от первого
боя получишь трофей. И не какую-нибудь я тебе подарю шашку, Сань, а
казачью, офицерскую. Жди. У беляков много этого оружия. Горы.
Беляки!.. Красные!.. Только и слышишь.
Все ближе фронт, и все чаще и чаще я слышу эти слова.
Белые и красные!
Как-то вечером, когда мы с дядей Петей лежали около пушки, ку-
рили махорку и молчали, скучая, я спросил его:
— Почему красные называются красными?
Петро Чернопупенко приподнялся на локте, жарким огоньком своей
цыгарки осветил мое лицо.
— До сих пор не знаешь, почему мы, солдаты рабоче-крестьянской
армии, называёмся красноармейцами? Эх, ты, темнота!
— Не знаю, дядя Петро!
— Расскажу! Слушай. Есть красное воскресенье, красная рыба,
красный товар... Слыхал?
— Слыхал.
79
А. АВДЕЕНКО
— А знаешь, почему их так окрестили? За дела. Красная рыба —рто
значит всем рыбам рыба. Красное воскресенье, красный день — значит,
праздник над праздниками. А красный товар — всем товарам товар.
Ясно? Вот такая арифметика получается и с красным человеком. В£ем
человекам он человек. Пашет и кует. Кормит и поит весь мир. Песни Лет
и воюет за правду. Все на нем, на этом человеке держится, как этот ва-
гон — на колесах. Убери их, сразу землю носом начнешь пахать. Ясно?
Я кивнул. Все понял. Век не забуду. Но Петро Чернопупенко гово-
рит и говорит, а я охотно слушаю.
— Красный человек — это тот, кто поднялся на решительный и по-
следний бой, кого во всем мире обижают, угнетают этим, как его...
Из темноты, из-за орудийного лафета прогудел густой бас:
— ...наживой всякой, эксплуатацией...
Чернопупенко покосился в сторону, откуда донесся голос:
— Правильно, я ж про то самое и говорю. Красный человек — это
значит гордый и чистый. Владыка, а не пришлепка. Красавец! Кипя-
тилыцицу Машу помнишь? Она тоже красная, хотя и без ружья. Стреляет
она по белякам не пулей, не снарядом, а красотой. И власть советская —
самая красивая на земле власть, потому красной и называется.
Тот же бас, что прогудел насчет-эксплуатации, дружелюбно посове-
товал:
— Петро, ну-ка выверни наизнанку беляков, растолкуй, что к чему.
— Ну, слушай! Вшей ты кормил?
Бас сейчас же откликнулся:
— А кто их не кормил?
— Значит, кормил. Всяких?.. Помнишь белобрысых, тощих, пуши-
стеньких? Так вот от этой благородной твари и тянется корень беляков. В
день своего рождения господа белогвардейцы были вот такими же беле-
сыми, тощими. А как только сели на нашу трудовую шею, напились на-
шей честной крови, так стали величаться тузом Родзянко, временщиком
Керенским, черным бароном Врангелем и генералом Шкуро, графом Ма-
монтовым, адмиралом Колчаком, атаманом Калединым, главковерхом
Деникиным...
Бас перебил Чернопупенко:
— Лордом Керзоном, папой римским, президентом Вильсоном...
В разговор неожиданно включилось сразу несколько красноармей-
цев. Со всех сторон понеслось:
— Царь Николай тоже был такой бе-
лой вошью.
— И короли румынский и англий-
ский.
— Гришка Распутин и царица Саш-
ка...
Я подумал и присоединил к баронам,
князьям и царям еще десятника Бутылоч-
кина, Карла Францевича, Крылатого и
грека — скупщика золота и серебра.
Ясно теперь—красным людям, обяза-
тельно красным быть владыками на рос-
сийской земле, а потом и на всем земном
шаре.
80
Я ЛЮБЛЮ
Первый мой бой, первый бой с беляками, разгорелся где-то
за Тамбовом, в дубовой рощице. По эту ее сторону, в овраге,
на вытоптанном до земли снегу,— наши, красные. По ту
сторону, за деревьями с ржавыми листьями,— они: бароны,
князья, графья и тузы.
— Беглым, шрапнелью, огонь! — командует Гарбуз.
Голос у него хриплый, натужный. Лицо густо покраснело, налилось
кровьк). Нос стал острым, костистым, ноздри раздулись. Мне страшно и
радостно смотреть на Гарбуза.
Петро Чернопупенко и другие пушкари повторяют команду Гарбуза.
ПотОхМ они разом, дружно дергают за ременные спуски — раздается ору-
дийный залп, и пульманы наполняются дымом. В уши мои сразу же на-
бивается что-то вязкое и свинцово-тяжелое. Глаза слезятся. В носу ще-
котно. Душит кашель.
— Огонь! — командует Гарбуз. — Огонь! Огонь!
Пульман раскачивается, дрожит от колес до крыши. Броня все теп-
лее и теплее. Дым клубится в бойницах, обложенных мешками с песком.
— Огонь! Огонь!
Клацают челюсти орудийных замков. Мелькают медные стаканы.
Вспыхивают молнии выстрелов. Летят из стволов пустые гильзы, коло-
кольно вызванивают по железному полу. Они такие горячие, что я обжег
бы ладони, если бы не было на них толстых рукавиц. Одну за другой
отбрасываю гильзы в дальний конец пульмана, и гора их растет и растет.
При очередной вспышке орудийной молнии я вижу на мгновение
почерневшее, мокрое лицо Петра Чернопупенко. Мне так хорошо знако-
ма каждая его моршинка, что я без труда читаю мысли пушкаря. Он хо-
чет пить.-«Пропаду, если не хлебну глоток воды». Бегу к дяде Пете с вед-
ром. Он пьет, окунув голову прямо в ведро. Напившись, мокроголовый,
снова бросается к орудию.
— Огонь! Огонь!
Вражеские снаряды рвутся недалеко от бронепоезда — земля и бал-
ласт грохочут на крыше пульманов. «Донецкий пролетарий» курсирует
вдоль рощи, часто останавливается и бьет, бьет из всех своих орудий.
Петро Чернопупенко уже совсехМ черный, блестят только одни зубы.
Кровь, хлынувшая из ушей, оставила две дорожки на шее, стекла на пле-
чи--и засохла.
— Огонь! Огонь!
И вдруг голос Гарбуза умолк. Вслед за ним умолкли и все пушки.
Тишина. Долгая, тяжелая тишина. Она давит на уши и сердце еще боль-
ше, чем канонадам
Гарбуз, натыкаясь в дымной мгле на красноармейцев, расталкивая
их, Пробивается к двери, командует:
— Открывай! .
Грохочет "броня,.визжат засовы. Свежим потоком вливается в пуль-
ман зимний воздух. Оказывается, еще день на улице, солнце, синее небо.
Гарбуз спускается на землю и, широко расставив ноги, с удовольст-
вием .вглядывается в рощу, в ту самую дубовую рощу, которую молотил
всеми своими орудиями. Дубы, недавно покрытые ржавыми листьями,
раздеты^ оголены канонадой. Ни одного листочка на черных сучьях. Po-
lina пр,0глн^ыва^тся насквозь, вплоть до противоположной опушки, где
только что были они..,'Там уже никого нет. Ни одного барона и князя.
6 Наш современник № 2
81
А. АВДЕЕНКО
Черным-черно от свежевывороченного чернозема. Рваные ямы. Во-
ронки. Где-то ржет раненая лошадь.
— Добре братва поработала!
Гарбуз поворачивается ко мне. Рот жарко розовеет, будто выдыхает
огонь.
— А как ты думаешь, Сань? Здорово, а? Раньше мы с тобой били хо-
зяйскую харю голым кулаком, а теперь... Ишь, как расклепали! Только
живучие они — эти проклятые хозяева. Истребишь их тут, а они очу-
хаются под Ростовом. Вытряхнешь из них душу в Новороссийске, они
поднимут голову в Лондоне. Боюсь, Сань, как бы и твоим сынам не до-
велось их глушить.
...На юг, к солнцу пробивается наш бронепоезд «Донецкий пролета-
рий».
Все вперед и вперед, к солнцу!
Днем и ночью бьют наши пушки, строчат пулеметы. Пороховой дым
не выветривается из пульманов. Зима в разгаре, морозы крепчают с каж-
дым днем, а нам все жарче и жарче. Орудийная прислуга, раздетая до
пояса, обливаясь потом, мечется около раскаленных пушек. Едим на но-
гах, спим под орудийную канонаду, по очереди. Часто до ветру некогда
сбегать. Мало передышек выпадает на долю «Донецкого пролетария». Не
до отдыха теперь. Бьем от зари до зари отборную, обмундированную и
вооруженную с головы до ног англичанами, французами и американца-
ми белую пехоту генерала Деникина, главнокомандующего войсками на
юге России; сечем вдоль и поперек породистых кобыл и жеребцов, белые
папахи и черные бурки летучих конников генерала Шкуро, наводивших
летом и осенью ужас на многие губернии; рвем на куски шестидюймов-
ками, присаливаем шрапнелью отчаянных головорезов Мамонтова, совсем
недавно топтавших булыжник тамбовских улиц и собирающихся к рож-
деству служить молебен в храме Христа Спасителя, в Д4оскве.
В октябре деникинские полки ворвались на окраину красной Тулы,
уже ставили виселицы, собирались уничтожить тульских оружейников, да
не успели. Вышибла их Красная Армия.
Еще до первой пороши белая гвардия хотела маршировать по улицам
Москвы, а вышло...
Гоним и гоним беляков. Тамбов расцвечен пожаром, в дыму и пламе-
ни, но победно реют над ним красные флаги и народ, отбив врага, поет
революционные песни.
После Тамбова — маленький Козлов, весь в серебре, в заиндевевших
садах, в красной заре знамен. Потом чистенький, неоглядный из конца в
конец губернский город Воронеж. Правее Воронежа, чуть сбоку, ближе к
Украине — железнодорожный узел Касторная. Тут, на подступах к этой
большой станции, наш бронепоезд расколошматил в пух и прах тысячи
бричек, саней, фургонов, полчища белой пехоты. После Касторной все
красноармейцы щеголяли в новеньких английских ботинках, напяливали
на себя офицерское шерстяное и шелковое белье, заморским шелком, вме-
сто портянок, обматывали ноги, ели чужеземные колбасы, сосали из кон-
сервных банок тягучее сгущенное молоко, какао и пили французский
коньяк, который называли «Сосняк».
82
Я ЛЮБЛЮ
Под власть красных, под власть Советов, навстречу «Донецкому про-
летарию» бегут города один за другим.
От Бахмута, от донецких ворот, белые драпают так, что только пятки
сверкают, — не догонишь. Бросают эшелоны с хлебом, с английским и
французским снаряжением, с кожей, с сукнами. В классных вагонах —
горы желтых, окованных медью сундуков, чемоданов, верблюжьих одеял,
подушек.
Подушки и одеяла тащим к себе в пульманы, а на чемоданы даже не
смотрим. Такое добро сейчас валяется всюду, как подсолнечная шелуха.
Катимся по родной земле, по рабочему Донбассу на большом клапа-
не, на всех парах. Вдоль станционных путей, вдоль шахтных сиротливых
терриконов и заводских бездымных труб шеренгами стоят шахтеры, гор-
новые, чугунщики, каменщики, их жены, сестры, дети. Все, от мала до ве-
лика, машут платками, шапками. Духовая музыка. Песни. И знамена,
флаги. Празднично умылась зимняя шахтерская земля, оделась в маков
цвет, жарко разрумянилась. В эти дни и часы и спросил меня Чернопу-
пенко:
— Теперь ты понимаешь, Сань, кто мы такие — красные?
Я киваю головой, смеюсь. Понимаю, хорошо понимаю!
На юг, все на юг летит «Донецкий пролетарий».
Харцызск... Иловайск... Амвросиевка... Матвеев Курган и — стоп...
приехали.
Впереди Азовское море, Таганрог и хорошо укрепленные позиции бе-
лых, защищающие Дон, Ростов — крепкие ворота на юг. Трехцветные
знамена закрывают нам путь к солнцу. Череп и скрещенные кости преду-
преждают: «Вот твоя судьба, если поедешь дальше».
И снова накалились охлажденные орудия, закипела вода в пулеме-
тах, чадОхМ и пороховым дымом застлало пульманы... Опять хлынула
кровь из ушей пушкаря Петра Чернопупенко.
Бьют и бьют орудия. Всходит солнце, заходит солнце, а они бьют и
бьют. Всюду, куда летят снаряды, густо чернеет снег и земля выворачи-
вает свою бархатную изнанку. Тысячи костров, зажженных пушкой Пет-
ра, на многие версты озаряют Приазовье.
В декабре затрещал по всем швам донской вал белых, рухнул и рас-
сыпался. В самое рождество, под звон церковных колоколов «Донецкий
пролетарий» ворвался на окраину Ростова-на-Дону. Всю ночь Петро
Чернопупенко бил по донским переправам, по Батайску, по хвосту бегу-
щей, уползающей белой армии. Утром, ощерившись пушками, на самом
малом ходу, мы вышли к Дону-реке и остановились под прикрытием
окраинных домиков. Впереди, за обрывом крутой насыпи, лежал переби-
тый пополам железнодорожный мост. Два его целых, неповрежденных
конца упирались на каменные прибрежные быки, а два искореженных —•
косо уткнулись в ледяную шкуру Дона, в его черно-зеленую пресную воду
Дон! Ростов! Не думал я и не гадал, кем вернусь сюда. Хорошо ска-
зано в песне: «Кто был ничем, тот станет всем»...
Перед новым, тысяча девятьсот двадцатым годом «Донецкий проле-
тарий» попятился назад, на запасные пути Ростова, в дальний тупичок,
и Гарбуз, показывая из-под усов свои ро-зовые десны, объявил:
— Отдых, братва! Банься. Выжаривай вшей. Лопай до отвала тро-
фейный деликатес. Отсыпайся. Набирайся сил перед последним реши-
тельным...
6*’
83
А. АВДЕЕНКО
Ночь...
Глухая, тихая ночь в болотных топях, в лесных зарослях прифрон-
товой полосы.
...Бежит по рельсам зеленый бронепоезд «Донецкий пролетарий».
Мчится без свистков, прикрыв черными дисками сигнальные огни. Оста-
лись позади степи, четырехрукие ветряки, курганы. Впереди и вокруг
стоит темный лес. Он протянул свои ветки к поезду. Я слышу, как они
шелестят о броню паровоза.
Болота повеяли прохладой и сыростью. Я застегиваю воротник гим-
настерки и прижимаюсь ближе к паро-возному котлу.
Ко мне подходит машинист Богатырев. Он шевелит черными усами,
ласкает их широкой огрубелой ладонью, щурит глаза, показывает частые
белые зубы:
— Ай, ай, какой позор, Санька! Замерз? В баню хочется? А может,
поляков испугался? А?
— Пусть они нас боятся, мы пострашнее!
— Правда, дитё! — смеется Богатырев.—Такую белую ораву в
Черное море сбросили — как нас не бояться?! Русский русского побил, а
Антанту и подавно расколошматит.
Дежурный комиссар дымит черной вонючей трубкой в своем углу
под керосиновым фонарем. Он поднимает голову в смятой с растрескав-
шимся козырьком фуражке, насмешливо щурится.
— Не кажи «гоп», пока не перескочишь.
— Перескочим! —упорно, басом гудит Богатырев.
Не сдается и комиссар:
— Смотри, как бы Антанта, когда ты будешь перескакивать через
нее, не схватила бы тебя за то место, где твои будущие дети ховаются.
Богатырев смеется, смеется комиссар, смеюсь и я.
А бронепоезд мчится своей дорогой, пожирая версту за верстой.
Спешит на фронт, ввязаться в бой. Я храбрюсь, но твердо' знаю, что будет
бой, страшный бой. Непроглядная тьма впереди, ни единого огонька, лес
и лес, сечет встречный дождик.
В такую пору можно и рельс вырвать из железнодорожного полотна,
и насыпь разрушить — ничего не увидишь. Вместе с паровозом полетишь
в пропасть, погибнешь без всякого боя. Можно дать длинную очередь из
тяжелого пулемета — прямо по окнам паровоза. Можно выкатить шести-
дюймовку на лесную опушку и прямой наводкой садануть по нашей при-
метной махине. Всякое может случиться в этих лесах, где кишат зеленые
банды.
Высунувшись из узенького окошка наружу, я подставляю лицо мок-
рому ветру, жмурюсь и глотаю, глотаю свежий, настоенный на мяте
воздух.
Полюбил я бронепоезд, его людей, шахтеров и сталеваров, доменщи-
ков и слесарей, гром его пушек, стук его колес, его вечный бег куда-то,
навстречу опасностям, его тревоги, редко когда напрасные.
Звонок. Я бросаюсь к телефону, но дежурный комиссар опережает
меня. Поднимает трубку, слушает, кивает головой.
Какую новость несет этот звонок?
— Есть, товарищ командир, понятно.— Комиссар кладет трубку на
рычажок, насмешливо смотрит на меня, выдыхает мне в лицо густую
струю крепчайшей махорки:
84
Я ЛЮБЛЮ
— Гарбуз заботится о твоем здравии. Приказал отправить бай-бай.
Пошел вон, живее!
КП находится рядом с паровозом, в первом пульмане. Гарбуз сидит
на снарядном ящике. Перед ним складной, ладно сбитый легкий бамбуко-
вый столик, а на нем две банки с английскими консервами, почти нетро-
нутая баранья нога, селедка, нарезанная кусками, каравай пшеничного
хлеба и котелок с горячим черным чаем. Здорово мы живем — еще не вы-
велись трофеи!
— Подзаправься, Саня, и айда спать! Так всегда делали русские
богатыри перед большим боем. Ели и спали. А потом в хвост и в гриву
били супостата. Ешь, не хлопай глазами!
Ем за двоих, а то и за троих, пожалуй. Наголодался за свою жизнь
и теперь наверстываю. После ужина Гарбуз кивает на матрац, накрытый
шинелью.
— Ложись и дрыхай до самого тревожного сигнала.
— Не хочется.
— А ты спи через нехочется. Спи!
— Товарищ командир, разрешите не спать...
Гарбуз щелкает меня ногтем по носу, смеется:
— Ух, и говорун же ты, потомок сумасшедшего Никанора! Ладно,
разрешаю.
Я иду пульманами. Ночь. Не спит никто. У пулеметов лежат красно-
армейцы. У их ног извиваются клубками, как змеи, пулеметные ленты.
Матово блестят свинцовые носы пулеметов. Душно. Все бойницы, окна,
люки закрыты наглухо. Ствольные кожуха пулеметов залиты холодной
водой.
Ложусь рядом с лентами. Вижу, как красноармеец опускает руку в
ведро и мокрой ладо-нью освежает лоб, расстегивает воротник.
— Душно? — спрашиваю.
— Душно, — отвечает бритоголовый.
— Надоело ждать?
— Надоело, тоска смертная! Поляк — он хитрый,— как бы освобож-
даясь от чего-то, мучившего его, говорит красноармеец.
— Хитрый?
— Хитрый, дьявол.
Сухо и раскатисто загремел звонок в пульмане, и сейчас же разда-
лась команда хриплым голосом:
— Тихий ход... При-го-то-виться!
Засуетились люди у пулеметов. Я побежал на паровоз. Он, шипя
контрпаром, останавливается. Я вошел, как в печку, рубашка сразу стала
мокрой. Пот заливает Богатыреву глаза. Он чуть приоткрыл бронирован-
ный щиток окна, что-то разглядывая в темноте.
За окном тишина. Только из недалекого болота слышны лягушечьи
голо-са. В топке бушует пламя, трещит уголь. А быть может, это лопаются
ветви под неосторожными ногами засады в лесу?
Дежурный комиссар приник к щели и слушает, опустив глаза в пол и
не дыша, что скажет лес. Потом идет к телефону, звонит, но, испугавшись
шума, почти шепотом начинает разговор с командиром бронепоезда Гар-
бузом:
— Тихо, ничего пока подозрительного не слышу. И не вижу. Что?
Ракета?.. Не знаю, товарищ командир, откуда взялась.— Голос комисса-
85
А. АВДЕЕНКО
pa звучит громче, смелее.— А может, трудовая душа предупреждает...
Что? Ждать?.. Слушаюсь.
Комиссар вешает трубку, рукавом фуфайки вытирает мокрое, зарос-
шее щетиной лицо, достает кисет с махоркой, кивает нам:
— Отдыхайте, чумазые! Приказано ждать.
Богатырев рад. Он поглаживает свои растрепанные усы, заискиваю-
ще смотрит на комиссара.
— В самый раз остановка. Микола, святой угодник, разреши осмот-
реть моего скакуна. Чует сердце, захромал он на правую.
Комиссар звонит Гарбузу, просит разрешения осмотреть машину.
Гарбуз не возражает.
— Вася, действуй! — командует Богатырев.
Вася Жолудь, первый свистун и песенник, заядлый гармонист и
матерщинник, картежный фокусник и творитель разных зверюшек из
ржаного хлебного мякиша, прикладывает черную руку к стриженому
виску:
— Есть, действовать!
Насвистывая, он берет жестяную вместительную масленку, слесар-
ные ключи всех размеров, увесистый молоток, факел — толстую проволо-
ку, обмотанную на конце паклей, пропитанной мазутом,— расстегивает
кобуру с наганом, передвигает ее на живот, под руку, открывает засовы
бронированной двери, торопливо спускается на землю. Оттуда зовет
меня. Я бегу по ступенькам, спрыгиваю, и кажется мне, что я пьян,—
раскачиваюсь, не могу идти ровно.
— Это от долгой поездной качки,— шепчет помощник.
Мы смотрим одну секунду на лес. Он стоит над самыми нашими го-
ловами, гнется верхушками, гневно шумит, бросает сухие листья.
— Страшный,— улыбаясь, кивает на лес помощник и, нагибаясь, за-
лезает под щиты. Вспыхивает факел, и Вася пугается, стучит молотком,
зовет меня к себе, говорит тревожно:
— Подшипник нагрелся, мясо жарить можно. Надо ослабить крепле-
ние, залить. Давай мазут!
Я бегу. Успеваю сделать шаг — и вдруг лес ожил. Он осветился
молниями, ударил выстрелами.
Я закричал:
— Вась, вылазь скорее...— И побежал вдоль бронепоезда, но опом-
нился и вернулся. Вася торопится к лестнице, тянет уже руки к поручням,
но вдруг выгибает грудь, ломает ноги и без слов валится на спину.
Пригибаясь, бегу и вижу на откосе толпы людей, дико кричащих.
Они спешат к бронепоезду. Подскакиваю на подножку. Кто-то хватает
меня за шиворот и вталкивает на паровоз. Я падаю на пол, и сейчас же
за мной хлопает железная дверь, гремит засов.
Пули клюют броню. Лопаются гранаты. Пороховой дым вползает в
щели.
Богатырев склоняется надо мной. Глаза его широко распахнуты.
Растопыренные усищи иглисты. Лоб усеян крупными каплями пота. Гу-
бы прыгают.
— Вася где?..
— Упал... Убили...
— Эх, ты!
Богатырев разгибается, как тугая лозинка, истерически, по-бабьи
кричит комиссару, стоящему у двери, спиной к засовам:
86
Я ЛЮБЛЮ
— Уйди, Микола! Васька... Спасать...
Пули клюют и клюют броню.
— Богатырев, иди на свое место! — гремит комиссар.
Богатырев не пятится, наступает на него, давит бугристой широкой
грудью.
— Уйди с дороги, Микола, уйди, говорю, от греха! Васька там...
Слышь!
Комиссар брызжет слюной прямо в лицо машинисту — она вылетает
вместе со словами:
— Там один Васька, а тут...
Звонит телефон. Комиссар, не отходя от бронированной двери, тя-
нется к аппарату. Нет, не достать ему. Я хватаю трубку, подаю. Белоли-
цый, с кровавыми глазами, сжимая поломанный козырек фуражки белы-
ми пальцами, он слушает в телефонной трубке свистящий хрип Гарбуза.
И чеканит — ему не мешает ни наседающий на него Богатырев, ни пули,
долбящие броню:
— Происшествие у нас, товарищ командир!.. Помощник машиниста,
Васька, за бортом. Как прикажете?.. Я так и сделал. Есть, товарищ
командир!
Комиссар смотрит мимо Богатырева, синими губами отдает приказ:
— Задний полный ход...
Богатырев стоит, не двигаясь.
— Задний полный ход...— неожиданно тихо, почти ласково говорит
комиссар.
Богатырев поднимает голову, равнодушно смотрит на рычаг управ-
ления паровоза. Тогда комиссар звонко кричит:
— Последний раз — задний полный ход! — Рука его лежит на кобу-
ре, а из-под кожаной фуражки текут оловянные струи пота.
Богатырев заспешил. Он завертел рычагом, потянул регулятор, и
поезд, грохоча, поехал назад.
Комиссар подходит ко мне, дает лопату, говорит тихо:
— Помогай, Сань!
Лопата моего роста, тяжелая. Я бросаю в топку уголь, качаю во-
ду. Я не вижу ни манометров, ни людей. Тошно, темно в глазах. Опу-
скаюсь на колени и стою так, повесив руки. Богатырев бо*ится, что я упаду,
хочет помочь. Я сам поднимаюсь, снова бросаю уголь, качаю воду.
Комиссар говорит по телефону. Он слушает командира, а смотрит на
меня, одобрительно кивая головой. Вешает трубку, отдает команду:
— Тихий ход... Так! Теперь — стоп!
На паровоз прибегает Гарбуз. Кожаная тужурка нараспашку, за
оттянутым книзу поясом полно гранат, в руке суковатая кизиловая палка.
Он всегда хватается за нее, когда на бронепоезде вспыхивает тревожная
суматоха.
— Ну? — спрашивает Гарбуз и грозно смотрит на Богатырева, на
комиссара и на меня, а кизиловая палка сверлит, буравит пол паровозной
будки.
Глаза комиссара бесстрашно улыбаются из-под сломанного козырька.
— Революционный порядок полностью восстановлен, товарищ
командир.
— То-то!.. — Гроза гаснет в глазах Гарбуза, голос становится при-
вычно мягким, шепелявым.— Дурак Васька! Да разве тут, на болоте, ему
умирать?.. Варшаву не повидал. Мечтал парень...
87
А. АВДЕЕНКО
Скользнув по мне холодным, отчужденным взглядом, круто повора-
чивается и, опираясь на палку, исчезает внизу, на ночной земле.
И мне жаль Ваську. Не запоет он больше песен, не подивит нас, не
обрадует своим соловьиным свистом, своей гармошкой. И обидно мне,
не заметил меня Гарбуз. А ведь это я встал на место Васьки, кормил и
поил паровоз, давал ему жизнь, а он не заметил.
Тихо в паровозной будке.
Богатырев тупо, остановившимися глазами смотрит на левое крыло
паровоза, на деревянную откидную, с округлым углублением дощечку,
зеркально отполированную штанами погибшего помощника, шепчет:
— Эх, Вася, Вася!.. Без такого дурака, как ты, умная земля осиро-
тела. Прощай.
Слезы катятся по дряблым щекам Богатырева. Усы темнеют, набу-
хают влагой.
Комиссар забился в темный угол, сопит простуженным носом, молчит.
Густой голос Богатырева гремит над моей головой:
— Санька, бери инструмент, за мной! Живо!
Бежим с Богатыревым вниз, на землю, зажигаем факел, осматри-
ваем машину. Машинист находит накаленный подшипник, приступает к
его лечению. Довести дело до конца ему не удается. Звучит команда
Гарбуза:
— По места-а-ам! Механик, тихий ход на запад, бесшумно!.. По
флангам, впереди — пехота. Поддержим ее огнем.
Гарбуз исчезает на КП. Богатырев всовывает мне в руки чадящий
факел, тяжелую масленку, стучит молотком по широкому брусу паро-
возной рамы.
— Ложись вот сюда и тоненькой струйкой лей и лей на больной
подшипник. Без передышки. Справишься?
— Справлюсь,— отвечаю.
А у самого в груди холодно-холодно, зубы стучат.
Богатырев убегает на паровоз, а я ложусь на ледяной скользкий, в
масле, брус и, держа факел в одной руке, а масленку в другой, нацеливаю
черную олеонафтовую струю на сияющий золотисто-сизый подшипник.
Бронепоезд плавно трогается. Колеса бросают мне в лицо ветер, крутятся
у самого уха все быстрей и быстрей. Они стучат о рельсы бандажами так,
что их грохот отдается в желудке, в голове, в пятках. Масленка прыгает
в моих руках, хочет вырваться, убежать на землю, под колеса. Черная
струя смазки падает мимо подшипника. Огонь факела лижет мне голову,
и волосы на ней трещат. «Справишься?» — слышу я голос Богатырева.
Справлюсь!.. А если нет, то выплавится баббит в подшипнике и быть
тогда беде. Поведет тогда Гарбуз Богатырева в свою бронированную
каморку в первом пульмане, наглухо закроет дверь и расправится своим
судом. И никто из донецких пролетариев не посмеет вступиться. И еще я
думаю о том, что если споткнется наш паровоз, станет одноногим, тогда
вся наша наступающая красная пехота останется без поддержки, тогда...
кто знает, что тогда может случиться.
Лью и лью смазку... Подшипник то проваливается вниз, ближе к
рельсам, то возносится кверху. И вот в то время, когда он поднимается,
я щедро умываю его смазкой. Если чуть зазеваюсь, не изловчусь, сейчас
же задымит.
Масленка все легче и легче. Пуста! Теперь подшипник сгорит, за-
плачет баббитовыми слезами.
88
Я ЛЮБЛЮ
В лесу, по обе стороны от железной дороги, тарахтят пулеметы, хло-
пают гранаты. Где-то рядом, над моей головой гремит гром. Заработали
пушки «Донецкого пролетария».
Колеса паровоза крутятся все медленнее и наконец останавливаются.
Откуда-то издалека, будто из-под земли, доносится голос Богатырева:
— Са-а-анька!
* — Я тут!
Кричу во всю мощь, а голоса своего почему-то не слышу.
Сваливаюсь на землю, в пустоту паровозной рамы, под котел, ползу
на четвереньках между колесами, вырываюсь на простор, на обочину
железной дороги и бегу, сам не зная куда. Жужжат пули. Кажется, что
они со всех сторон летят на меня. Спотыкаюсь и, гремя пустой масленкой,
падаю в канаву. Не больно. Шуршат под раскинутыми руками сухие
листья. Острые горьковатые бодылья бурьяна лезут в рот. Щеку обжигает
холодом что-то липкое. Лягушка! Ох, как боюсь лягушек! Я отшвырнул
ее, вскочил и побежал. Куда? Не знаю. Бежал и бежал.
Остановился и увидел перед собой толпу угрюмых голых деревьев,
увитых змеями молний. Пушки!.. Поворачиваюсь к ним спиной, бегу
назад, к бронепоезду. Вот и он! Мчусь вдоль изрыгающих огонь пульма-
нов, по белой, вымытой дождями железнодорожной насыпи. Галька
скрежещет под моими башмаками, окованными гвоздями. Где-то впереди,
на краю неба, мигают желтые догорающие звезды, крупные, как дыни.
— Са-а-анька! — не умолкает Богатырев.
Голос его гремит совсем рядом — тревожный, отчаянный.
Откликаюсь, как могу:
— А-а-а-а!..
Отсыревший с ног до головы, шаль-
ной от радости, взлетаю по лестнице, вры-
ваюсь на паровоз.
Богатырев и Микола-комиссар, оба
зеленолицые, протягивают мне холодные
руки, шагают навстречу, мнут мои плечи,
хлопают по груди. Смеются, что-то гово-
рят.
Потом, когда я немного опомнился,
Богатырев встряхивает меня, тычет в руки
лопату:
— Наколдуй, Сань, белого огонька,
качни водички, продуй краны!..
ронепоезд бежит по рельсам Восточной Бухары. Нас пере-
бросили с польского фронта на ликвидацию банд басмачей.
Они наводняют эту страну, похожую сейчас на пустыню. Мы
не видим вспаханных полей, не встречаем верблюдов, ба-
раньих стад. Мимо нас мелькают развороченные арыки, разрушенные
каналы оросительной системы.
89
А. АВДЕЕНКО
Мы лежим в пульмане около пулеметной бойницы. Отдыхаем после
смены с бритоголовым красноармейцем Федоровым, первым помощни-
ком машиниста. Вторым считаюсь я.
Он тоскливо смотрит в бойницу на печальные поля. Быстро отвора-
чивается, тяжело вздыхает и жалуется:
— Сань, поди, в наших тамбовских краях сейчас ужасти от анто-
новских банд. — Он кивает на голую степь и тихо спрашивает: — А чем
же народ питаться станет? Есть что будет? У, гады...
Вскакивает, жадно пьет воду, всплескивает руками, сжимает широ-
кий, гладкий лоб и падает на пулеметные чехлы. Лежит долго молча, пе-
рекатывая острые лопатки под туго обтянувшей крепкую спину гимна-
стеркой. Потом обнимает меня и шепчет:
— В деревне жонка... трое ребятишек, корова. Пять лет не видамши.
Весна вот, сеять надо, а некому. Эх!..
Мне не жаль Федорова, непонятна его тоска. Я вытянулся всем те-
лом, расстегнул рубашку и подставил ветру грудь.
Никогда не пахать мне и не сеять. Всю жизнь вот так проживу — на
бронепоезде, перелетая из города в город, из края в край, из страны в
страну. Подумать только — вчера мы были в Европе, а сегодня в Азии.
Говорят, где-то совсем рядом чужие страны: Китай, Афгани-
стан. А если перевалить горы, то попадешь в Индию! Индия!.. Гарбуз
рассказывал, что там по три урожая в год созревает и все-таки люди
бедные. Много их, индусов, и все коричневые, все малохлебные, худые,
все хотят воли. Может, и там, за горами, вспыхнет скоро знамя свободы,
может, и там будет свой бронепоезд «Индийский пролетарий».
Нет, Федоров, не кончится война до тех пор, пока на свете есть
белые. Скули в три горла над своей тамбовской землей — все равно не
разжалобишь. Пролетарий я.
Бежит бронепоезд, раскалывает пространство. Ветер струится по
броне и тихо течет в бойницы, падает на грудь и шевелится — ласковый,
ленивый, прохладный.
Хорошо! Я лежу у бойницы, и меня никто не отгоняет от вечерней
свежести. Я ношу такие же нашивки и гимнастерку, как и все осталь-
ные бойцы. Меня уже никто не называет «дитём». А недавно мое суще-
ствование в отряде узаконено. Командир бронепоезда Гарбуз в приказе
о выдаче нового обмундирования упомянул мою фамилию. Я учусь
в школе политического образования.
Когда я здороваюсь с командиром, стукнув каблуками, прижав но-
гу к ноге и вытянувшись, с рукой под козырек, Гарбуз больше не сме-
ется, а деловито и серьезно козыряет в ответ.
И на паровозе бронепоезда я признанный работник. Я сутками вы-
держиваю вахту.
...В пульман входит Богатырев. Он идет, нагнувшись и взъерошен-
ный, кричит мне на ходу, не поворачиваясь:
— Санька, на смену!.. И ты, Федоров.
Я поднимаюсь, иду за Богатыревым и не удивляюсь, что нас снова
вызывают на паровоз после того, как мы отдежурили сутки. Так бывает
часто. Почти всегда, когда предвидится серьезное дело. Второй маши-
нист малоопытный, и Гарбуз ему не доверяет.
Когда мы приходим на паровоз, то узнаем, что новичка-машиниста
схватила лихорадка, он корчится у регулятора, трясется от холода. Его
so
Я ЛЮБЛЮ
губы сини и скулы покрылись гусиной кожей, а голова дрожит и ка-
чается. В руках не держится ключ. Из губ выскакивает цыгарка.
Богатырев, принимая паровоз, ворчит тихонько, чтобы не слышала
старая смена:
— Окаянный беззубый, не дал отдохнуть.
— И выпить, да? — спрашиваю я и безобидно усмехаюсь.
Богатырев сердито толкает меня локтем: молчи, мол, такой-раз-
этакий.
Что ж, молчу. Старая смена уходит, и Богатырев набрасывается на
меня:
— Да, и выпить! Нашему брату без этого самого никак нельзя.
Федоров задумчиво трет свою голую костяную голову, облизывает
губы.
— И я б выпил проклятой водички! Да где ее, сердешную, в такой
пустыне раздобудешь?
Богатырев подмигивает своему первому помощнику:
— Плохо ищешь, паря.
— А ты уже нашел?
— Придет пора хлебнуть, так, может, сама найдется.
Федоров молчит, вздыхает, потом опять тянет нудно:
— Эх, прости господи, надо пить. Беспременно! В войну держал-
ся, не нюхал даже, а теперь... нельзя тверёзыми глазами смотреть, как
земля ни за что ни про что пропадает. Без зерна. Без хлебопашца. Вой-
ны нет, а земля сиротствует, дичает. Разве это порядок? Власть для того
брали, чтоб землю, значит...
Богатырев гневным движением руки усмиряет свои растрепанные
усы:
— Брось канючить, деревня, надоел!
Федоров обиженно поджимает губы, смотрит на меня, ищет в моих
глазах сочувствия.
— На деревенском хребту вся Россия-матушка держится. Правда,
Сань?
Я виновато отвожу глаза, смотрю в окно, молчу. Скучно.
Бронепоезд стучит и стучит колесами, пожирает версту за верстой.
Зелень кончилась давным-давно. Тянется и тянется голая песчаная
степь. Каракум подходит к самому полотну железной дороги. Ни де-
ревца на земле, ни облачка на небе. Смотреть не на что. Только разго-
варивать сейчас. Вот потому, наверно, так болтливы машинист и по-
мощник.
Богатырев толкает меня в грудь локтем и, заранее торжествуя по-
беду, раздувает усы, усмехается:
— Сань, скажи этой деревне, что она много о себе думает. Спроси
у нее, читала она, слыхала лозунг: «Мужики всех стран, соединяйтесь!..»?
Нету такого лозунга и не будет. А вот «Пролетарии всех стран, соеди-
няйтесь!» — есть. — Богатырев смотрит на голую шишкастую голову по-
мощника.— Не допру я толком, парень, как ты попал в нашу проле-
тарскую компанию?
— Попал!.. — вздыхает Федоров. — Был бы пехотинцем, так еще
весной домой отпустили бы.
— Ладно, хватит об этом, давай полный задний ход! — Богатырев
отгребает с губ нависающие усы. — Так, говоришь, бы пил бы сейчас, а?
91
А. АВДЕЕНКО
Помощник испуганно смотрит на машиниста — дразнит, насмехает-
ся или... Федоров не хочет надеяться, верить. Качает головой.
— Не растравляй душу, механик, она и так по всем швам трещит.
— Дурак, я ей добра желаю, — Богатырев лезет в карман, подми-
гивает мне: — Сань, можно?
* Я отворачиваюсь, молчу.
Я видел сегодня утром, как Богатырев тайком выменял керосин
на рисовую водку у какого-то подозрительного человека в халате и чал-
ме. Он хотел, тоже тайком, прикрывшись одеялом, выпить ее, но ему по-
мешал телефонный звонок командира.
О его дружбе с водкой давно известно Гарбузу. Я помню, еще на
польском фронте Гарбуз пришел на паровоз и застал Богатырева в тот
самый момент, когда машинист присосался, как младенец к соске, к
железному носику чайника. Увидев командира, Богатырев растерялся, не
зная, как поступить с громадной посудиной, полной не кипяченой воды,
не молока, не чая, а ядовитого самогонного первача. Он так и не решил-
ся вынуть носик изо рта, боясь, что Гарбуз услышит самогонный дух. Он
торопился опорожнить чайник. Опрокинул его и пил; весь побелел,
глаза синие, а сам пьет, сушит до дна.
Гарбуз догадался, в чем дело, и тихо, не поднимая шума, позвал
его к себе в тесную каморку. Никто не узнал, зачем ходил Богатырев
к Гарбузу, что у них там было. Не рассказал и мне Богатырев. На мои
расспросы он, опустив глаза, ответил:
— Да так, разговоры о машине...
Удерживался Богатырев, не пил с самого польского фронта, а вот
здесь, в Азии, не выдержал.
Когда я узнал о водке, сейчас же сказал Богатыреву:
— Дядя Миша, вылей и я Гарбузу ничего не скажу.
Машинист расстроился:
— Сань, голубчик, вот пусть жизнь моя расколется, пущай глаза
мои не смотрят, ежели я не хозяин своему слову и контру буду вести,
подрыв бронепоезду. Нет. А водочку я в запас. Когда басмачей сотрем,
тогда и сам командир благословит нас на выпивку. Ну скажи, где мы
ее тогда возьмем под случай тот радостный?
— Дядя Миша, вылей!
— Сынок, окаянный, ну чего ты пристал, я ее для лекарства от
малярии берегу.
— Вылей!
— Сань, скоро забыл ты нашу дружбу. Я тебя, сосунка, к паровозу
пустил, выучил, а ты...
— Ну, дядя Миша...
— Вот кончим воевать, я тебя за сынка к себе возьму, в Донбасс, на
родину мою поедем. Донец там, рыба-карась с золотыми перьями...
— Дядя Богатырев, нельзя, ей-богу, нельзя! Гарбуз расстреляет.
— Да он и не узнает. Я понемногу буду пить, глоточками. Привык
я, Сань, с кочегаров пью: в завтрак — рюмку, за обедом — стакашку, а
когда в поездку собираешься — два хлестнешь. Нельзя без промазки гор-
ла при нашем паровозном деле.
Я упорно, хмуро твержу:
— Вылей!
— Такое добро выливать?!
92
Я ЛЮБЛЮ
— Дядя Миша, помнишь, я рассказывал про Собачеевку... Дед мой,
отец, мать и сестра от водки погибли.
— Дурак ты, Санька! Не водка съела твоих родителей, а божья ми-
лость царя-батюшки и его- пришлёпок.
— Дядя Миша, вылей!..
— Ну, ну, помолчи. Я наперсточком буду пить. Если хочешь — дер-
жи водку сам и выдавай по наперстку.
* И сунул мне в руки Богатырев холодную бутылку; я стоял растерян-
ный: бросить ее в окно, вылить или отнести Гарбузу? Кто-то хло-пнул
дверью. Я испуганно спрятал бутылку за спину.
В пульман вошел Гарбуз. Хочу поднять гимнастерку, вытащить бу-
тылку и протянуть командиру. Но на меня умоляюще смотрит Богаты-
рев: не продавай, мол.
Хлопнула дверь за Гарбузом, и я вернул бутылку Богатыреву.
Пусть выпьет, черт с ним. Думал, что высосет водку не здесь, на па-
ровозе, на боевой вахте. А он достал из кармана бутылку, хлопнул ла-
донью по донышку... Пробка выскакивает, брызги летят мне прямо в
лицо. Я вытираю глаза, щеки, нос, губы, твердо го-ворю:
— Скажу Гарбузу.
— ...Говори, говори, доносчик!.. А мы все равно выпьем.
Богатырев горлышком бутылки раздвигает усы, присасывается к
стеклу мясистыми сухими губами и, зажмурившись, не дыша, пьет. Фе-
доров остановившимися глазами смотрит на бутылку, и на его- костистой
голове выступает крупный пот.
— Механик, ты ж и про товарища не забудь, — шепчет он.
Богатырев отрывает бутылку от усов, звонко чмокает губами:
— На, пей за здоровье доносчика.
Федоров хватает бутылку, пьет.
Я отворачиваюсь к окну, мне хочется плакать. Нет, я не донесу.
«Легавых» я возненавидел на всю жизнь. Как хорошо, что я не привык
травить себя самогоном. Пил часто, много — с Крылатым, с Луной, с
Балалайкой, но не привык.
Поезд идет полной скоростью, мы спешим. Наверное, где-то впереди,
на том конце пустыни, скопились разбойники атамана Ибрагима Бека и
их надо накрыть огнем наших батарей.
От стремительного бега нашего тяжелого бронепоезда зыбучая пу-
стыня встает на дыбы, кружит, завывает, обсыпает броню песком. Позади
нас, по обе сто-роны дороги, стелются дымные хвосты песчаных вихрей.
Солнце плетется за нами далеко позади и похоже на большущий подсол-
нух.
Звонит телефон. Я хватаю трубку:
— Красноармеец Голота слушает, товарищ командир!
Богатырев свирепо щетинит усы и поднимает над головой волосатый
кулак.
— Видишь?
Гарбуз спрашивает, как дела на паровозе. Я молчу. Во рту сухо.
Язык деревенеет.
— В чем дело? —хрипит Гарбуз.— Почему молчишь, Санька? Слы-
шишь меня?
— Слышу.
— Раз слышишь, то докладывай: порядок там у вас или кавардак.
Ну!
93
/к. АВДЕЕНКО
Губы мои еле-еле выдавливают:
— Порядок, товарищ командир.
И как только я это произнес, раздался страшный толчок и грохот.
Звенит, рассыпаясь, стекло. Гудят, стонут, лязгают буфера вагонов. Па-
ровоз покидает рельсы, встает на дыбы, хромоного падает на бегунки,
перепрыгивает через какое-то препятствие и, не попав на рельсы, начи-
нает пересчитывать шпалы, режет их пополам.
Богатырев, пытаясь остановить паровоз, бежит к рычагу, но пол
паровозной будки косо наклонен, превратился в крутую горку. Машинист
карабкается по его черной голой крутизне, рвет ногти, а вперед не про-
двигается ни на вершок.
Федоров сидит около топки с распахнутой дверцей. Голова его поче-
му-то укутана мокрой красной косынкой, приросла к острому ребру шу-
ровочного отверстия.
Только я каким-то чудом держусь на ногах. Схватился за железный
выступ тендера и держусь. Еще один толчок, еще грохот и пол быстро,
как болотная кочка, уходит из-под моих ног. Я падаю навзничь, прямо на
угольный лоток, и вся куча угля, наваленная на тендере, обрушивается на
меня. Задыхаюсь. Через мгновение угольный курган рассыпается. Хочу
подняться, но что-то прижимает меня к лотку, не пускает. Шипит мокрый,
с кипятком пар, пламенно обжигает. Темнеет в глазах. Чуть ли не у са-
мых моих губ вижу вонючую водочную бутылку. Она все ближе и ближе
подкатывается к моим губам, вырастает, закрывает весь свет. Темно!
...Очнулся под низким белым небом. Там, где полагается быть солн-
цу, цветет огромная ромашка. Лежу на меловой земле, укрытый чем-то
белым. Слева и справа от меня вытянулись строгие и молчаливые красно-
армейцы в белых шинелях, белолицые, беловолосые. Лиц много, но все
чужие, одинаковые. Нельзя отличить одно от другого. Как песчинку от
песчинки, патрон от патрона.
Тишина. И вдруг отчетливо слышу голос, чуть-чуть хриплый, шепе-
лявый:
— А тут есть живые или нету?
Другой голос откликается:
— Кажись, нету, товарищ командир.
Я поднимаю голову, порываюсь встать, хочу крикнуть изо всех сил.
Вместо крика — шелест губ, комариный писк:
— Есть живые, есть!..
Прошептал, пропищал — и снова провалился в темноту. И мерещит-
ся мне...
...Ночь. Лежу на горячем песке, укрытый песком. Раскаленный песок
на зубах, в глазах, на языке. Пить! Хотя бы глоток воды. Надо мною
груды дымящихся, искореженных обломков вагонов. Руки мои и ноги
мокрые. Отчего? Не вода ли это? Подношу руку к губам и отдергиваю.
Горячо и солоно.
Жестяная масленка... Из ее длинного гусиного горлышка течет чер-
ная жидкость. Патока или мед? Надо напиться. Пытаюсь ползти к мас-
ленке, но не могу — прирос к пескам. Пить, пить!.. Если не напьюсь, про-
паду, сгорю, стану пеплом.
— Воды!
Я открываю рот, ворочаю распухшим языком, он шелестит о сухую
гортань, он вянет. Кашляю. Во рту жарко и пыльно.
— Воды!
94
Я ЛЮБЛЮ
...Дико и звонко заржала лошадь. Ей ответила другая, третья, и я
отчетливо слышу бряцание уздечек, скрип новеньких седел и человече-
ские голоса — незнакомые, горячие, высокие, разбойничьи...
Прислушиваюсь. Жду смерти, а губы против моей воли шепчут:
— Воды!..
Чья-то ладонь — большая, в твердых наростах — накрывает мой
шепот:
— Молчи, Каин, укрыватель!
Гарбуз! Он ползет на четвереньках, а на спине у него перебитые
крылья. Он оглядывается, ищет.
— Есть еще кто-нибудь здесь?
— Никого...
Поднимает меня с земли, молча бьет по щекам перебитыми крылья-
ми. Я вскрикиваю. Гарбуз приказывает:
— Тс-с-с! Услышат... Следуй!
Приползли в песчаную яму. Обнимая друг друга, в яме лежат два
красноармейца. По растрепанным усам узнаю Богатырева, а по голой
голове — Федорова. Они стонут. Гарбуз отдает команду:
— Поднимайся, живо, пьяницы! Поведу вас на расстрел.
Командир лезет по стене ямы вверх. Мы карабкаемся за ним. Нам
в глаза сыплется песок — сухой, нагретый.
Выбравшись из ямы, не разгибая колен, Гарбуз ползет пустыней. За
ним следуем мы: Богатырев, Федоров, я.
Мы ползем, прячась за гребнями барханов. Они не спасают нас от
ветра. Ветер скачет по пустыне, бьет ее своими невидимыми копытами,
поднимает песок, кружится, летит с ним в бешеной пляске.
Мы стоим на его пути. Ураган свирепеет.
Гарбуз перестал двигаться. Он накрыл затылок крыльями и притих.
Богатырев и Федоров стоят на коленях, кружатся волчком на одном месте
и кричат:
— Расстреливай же, не мучь!..
Гарбуз вскидывает винтовку... целится то в Богатырева, то в Федо-
рова. Я зажмуриваюсь, жду выстрела... Ураган сбивает всех нас с ног.
Лежим... Изнываем от жажды. Я достаю из-под гимнастерки Богатырева
бутылку. Она холодная и скользкая. Дрожащими руками ковыряю пробку.
Вижу мутноватую жидкость. Она колы-
шется и чуть мерцает. Кружится голова от
нетерпения. Пробка не хочет вылезать. Я
вынимаю из кобуры наган, дулом раска-
лываю горлышко и, обрезая губы, приса-
сываюсь. Чувствую, как сыреет горло,
растет грудь и пружинятся ноги.	г
Я ползу к Гарбузу. Ищу в темноте
его засыпанные песком губы. Вставляю в
них щербатое горлышко и опрокидываю
бутылку.
Гарбуз плюется и рычит:
— Рвань! Сволочи! Подохну, а пить
не буду.
Отбрасывает бутылку, складывает на
груди крылья, затихает.
95
А. АВДЕЕНКО
Все жаркое, душное азиатское лето пролежал, намертво при-
кованный к раскаленной лазаретной койке. Ел и пил, глядя
в рябой, засиженный мухами потолок. И спал лицом кверху.
Руки и ноги толстые, неуклюжие, не сгибаются, в вонючем
гипсе. Позвоночник и вся спина тоже втиснуты в узкое,
жесткое, корыто. Лежу и молчу, молчу, будто и губы стянуты пластырем
и гипсом.
Входят в палату врачи, сестры, санитарки, входят и въезжают на но-
силках новые раненые и больные—не смотрю на них. Не интересно. Свер-
лю потолок глазами... Дума вытесняет думу, и все забывается. Остается
только одна — о Маше. Все там же она, в Петушках, кипятильщицей, или
вышла замуж, уехала?
Осенью меня распаковали. Вздохнул свободнее. Перестал сверлить
потолок. Замечаю людей. Заговорил. Сплю на боку. Но все равно до са-
мого Нового года не поднимаюсь с койки.
После первого января, когда пошли зимние дожди, туманно-непро-
глядные, с рыхлым снегом и ледяной дробью, беловолосая сестра Аня
выписала со склада костыли, плотник подпилил их на мой рост, подбил
на укороченные палки резиновые набойки, и я, вначале с трудом, начал
путешествовать по палатам нашего барака, именуемого Чистым. Так на-
зывается он потому, что здесь лежат не заразные, а только с ко-стными
увечьями. Территория лазарета большая, обнесена высокой, в пять чело-
веческих ростов, глинобитной стеной. Вдоль стен тянутся бараки — ти-
фозные, малярийные, для умирающих от голода. Посредине госпитальной
земли чернеет голыми ветвями старый сад.
Пока шли дожди, пока на улице была слякоть и холод, я доброволь-
но отсиживался в Чистом бараке. Скучал, нудился, но сидел. Но вот яб-
лони и груши, урюк и черешни вспыхнули белыми и розовыми цветами,
зазеленела земля в саду, запели птицы, выползли из своих нор ящерицы
и, прилепившись к глинобитной стене, грелись на солнце...
В эту пору меня, да и не только меня, нельзя уже удержать на койке.
Целый длинный весенний день, с утра до ночи, ковыляю на костылях от
барака к бараку, ищу земляков с «Донецкого пролетария» и никого не
нахожу. Было в прошлом году, летом, несколько человек. Выздоровели,
выписались. Один я тут, за высокими крепостными стенами.
Зимой получил письмо от Гарбуза. Писал, что бронепоезд после ка-
питального ремонта в Самарских железнодорожных мастерских умчался
на Тамбовщину, истреблять антоновские банды.
Умчался — и до сих пор ни слуху ни духу. Забыл меня Гарбуз, вы-
бросил из сердца или... Нет, страшно подумать. Живо-й он, живой! С утра
до утра думаю о Гарбузе. Он часто снится мне. Хорошо было рядом с
ним, под броней «Донецкого пролетария». Где вы теперь, родные мои
земляки? Плохо жить без вас, очень плохо.
Брожу из барака в барак, не боюсь даже тифозных, и все пригля-
дываюсь, прислушиваюсь к стриженым, большеглазым, бледнолицым
людям в белых рубахах и кальсонах — не поддержит ли меня кто в моем
тоскливом одиночестве, не напомнит ли кто Гарбуза?
Нет, никто...
Ковыляю по саду уже без костылей. Все больше и больше устойчи-
вости в ногах, все крепче срастаются кости, а в груди — холоднее и тем-
нее. Тошно смотреть на желтые высокие стены. Тошно хлебать больнич-
96
Я ЛЮБЛЮ
ную похлебку. Тошно слушать даже голос доброй, красивой Ани, чем-то
похожей на Машу.
Скука и тоска привели меня в веселую компанию картежников. Все
жаркое, светлое время дня, забравшись в прохладную чащобу дичаю-
щего сада, играем в подкидного дурака, в двадцать одно, в шестьдесят
шесть. Вспомнились воровские «бура» и «стос». Проигрыш и выигрыш —
щелчки по лбу, пайка хлеба, горсть табаку. С каждым днем ставки уве-
личивались. На кону появились больничные рубашки, кальсоны, наво-
лочки, половички. Потом пошли в ход и деньги. Мне везло. Всех обы-
грывал.
Как-то схлестнулся со мной больной из тифозного барака. Человек
этот, перенесший сыпняк, выглядел далеко не больным: морда красная,
на щеке глубокий шрам, губы лоснятся от жира, дышит самогонным пе-
регаром. Но его почему-то не выписывали из больницы.
Звали его Ахметом, родом он с берегов Камы.
Играли мы с Ахметом один на один, долго, весь день. Удача мета-
лась от одного к другому. К вечеру Ахмет проиграл все деньги, вещи и
поставил на кон последнее, что было у него. Подняв рубашку, он вы-
тащил из-за пояса штанов винтовочный, с самодельным ложем обрез.
Держа его дулом ко мне, прищурив глаза, угрожающим шепотом спро-
сил:
— Играешь?
— Играю! — сказал я. — Цена?
— Пять миллиардов!
— Пошел!
Не угроз Ахмета я испугался. Просто был уверен, что выиграю и
обрез. Так оно и вышло. Выиграл.
Деньги рассовал по карманам. Выигранные белье и обувь кинул в
окно барака, где лежали голодающие больные, а обрез... Что я буду де-
лать с ним? Пригодится! Постреляю в саду раз-другой ворон и кину в
уборную. Или проиграю кому-нибудь. А пока пусть лежит под матрацем.
Так и лежал он там, дней восемь.
На восьмой пришел ко мне высоченный дядя из барака, где лежали
больные тропической малярией, и предложил сыграть с ним в карты.
Я согласился. Но на этот раз мне не повезло, и я проиграл все, что у
меня было. И даже Ахметкин обрез.
А на десятый день, когда в больнице уже начали гасить огни, в на-
шей палате появились три бравых молодца в синих штанах и френчах,
окантованных малиновым шнуром. У всех троих лица свирепые и в то
же время испуганные. Едва переступив порог, они вытащили наганы, на-
правили на меня вороненые дула, в один голос скомандовали:
— Не шевелись, гад!
«Гад»... Давно меня так не называли.
Три синих человека подскочили к моей койке. Один стал у изголовья,
другой у ног, третий толкнул меня наганным дулом в грудь.
— Вставай, бандюга, живо!
Встаю. Синие дюжие люди толкают меня в спину, хватают за руки,
тащат во двор. У двери барака стоит пароконный экипаж. Шесть рук
отрывают меня от земли, бросают в фаэтон.
Мягко стучат копыта лошадей по- пыльным вечерним улицам Старой
Бухары. Лежу на дне экипажа. В просветы между синими штанами видно
августовское небо, полное звезд. Проезжаем мимо арыков, мимо чайханы.
7 Наш современник № 2
97
А. АВДЕЕНКО
Пахнет бараньим шашлыком, луком. Откуда-то доносится чужая песня—
высокий, заунывный голос. Стонет бубен. Из-под копыт лошадей сыплют-
ся искры — едем по мостовой.
Синие люди курят папиросу за папиросой, молчат.
Экипаж останавливается. Скрипят ворота. Въезжаем в какой-то
двор.
— Вставай, контра, приехали!
Поднимают. Ведут. Каждый считает своим долгом толкнуть меня в
спину, каждый подгоняет хлесткими словечками:
— Иди, иди, тварь, не спотыкайся!
— Ишь, от горшка два вершка, а такой громила!
— В малом болоте крокодилы селятся.
Вводят в прокуренную, с зарешеченным окном комнату: стол, два
колченогих стула и диван на тощих нсжках, с тоненькой спинкой в сквоз-
ных дырочках, как на сите.
Меня вплотную подводят к столу. На нем лежит обрез с самодель-
ным ложем.
— Твой? — в три голоса спрашивают синие люди.
Я растерян, напуган, но понимаю, что от моего ответа зависит мно-
гое, очень многое. Молчу.
— Твой?
Тупо смотрю на обрез. Да, кажется, тот самый, что я выиграл у
Ахметки, а потом прс-играл малярику.
— Твой? — нетерпеливо, грозно звучит над самым моим ухом.
Утвердительно киваю головой.
Синие закуривают. Двое располагаются на диване, третий садится
на край стола, говорит:
— Ну, рассказывай, каких ты дел наворотил с этой пушкой?
— Мокрое дельце на Регистане ты заварил, сознавайся?
— Торговца каракулем ты укокошил?
Молчу. Что они выдумывают? Какое мокрое дело? Какой торговец
каракулем?
Допрос продолжается, и мне постепенно становится ясным, в какой
переплет я попал. Они уверены, что я, вооруженный обрезом, грабил и
убивал. Отказываюсь. Выкладываю все начистоту, как, когда и у кого
я выиграл обрез.
Не верят. Плачу. Стою на своем: не грабил, не убивал, даже не
выстрелил ни разу по галкам. В лазарете не стрелял, а на войне прихо-
дилось... Рядом с самим Гарбузом стрелял по белякам... Из настоящей
винтовки.
Не верят. Бандюга, говорят, к стенке таких...
Запирают дверь и начинают молотить меня.
Глухой ночью вталкивают в огромную камеру, битком набитую раз-
нокалиберным жульем, дезертирами, растратчиками, саботажниками,
бывшими жандармами, полицейскими, буржуями и тем отпетым народом,
которого так много было на советской земле в первые годы после граж-
данской войны.
Так мне и надо, так и надо!..
Дружил с Гарбузом, с Петром Чернопупенко, с Богатыревым, с Ва-
сей Жолудем и все-таки связался с Ахметко-й... Имел за спиной крылья
«Донецкого пролетария», а променял их на карты.
Так и надо дураку, так и надо!
93
Я ЛЮБЛЮ
Одноглазый, заросший щетиной дядька, по нахальному виду и по
властным хозяйским повадкам — «пахан» и, наверное, староста камеры,
выворачивает мои карманы. Не найдя ничего, указывает мне грязным
пальцем на каменный пол в темном углу, под нарами.
— Вот твое место, пацан. Лежи там тише воды, ниже травы, не ме-
шай благородному народу спать.
«Мое место»... Да разве здесь оно, в кичмане, среди этих... Воевал с
беляками, с благородной тварью; а теперь сам в их компанию попал.
Подбегаю к железной двери, бью в нее кулаками, ногами.
— Ты чего шухаришь, клоп?
Одноглазый «пахан» хватает меня за шиворот, бросает на середину
камеры, давит мои недавно сросшиеся ребра ногой, затянутой в хромо-
вый сапог:
— Пикни еще раз — и взлетишь на тот свет.
Я смотрю на сияющее тонкокожее голенище, и мне хочется впиться
в него зубами, разорвать в клочья.
— Слышишь, чего я сказал? — спрашивает «пахан» и жмет подош-
вой сапога на мои хрупкие ребра так, что они хрустят.
Я с ожесточением впиваюсь в черную кожу зубами.
«Пахан» дико кричит, скачет на одной ноге. Арестанты просыпаются.
Подняв лохматые головы, ошалело, сонными глазами смотрят на меня,
на старосту. Поняв, что вспыхнула драка, радостно оживляются.
В руках одноглазого сверкает лезвие ножа. Прихрамывая, он надви-
гается на меня, шипит:
— Пощекочу паразита!
Какой-то верзила в халате и тюбетейке соскакивает с нар, хватает
«пахана» за руку, выбивает нож, наступает на него босой ногой, властно
ухмыляется:
— Жук, ты обознался... Это не какой-нибудь пацан, а мой корыш.
У верзилы белое, пухлое лицо, маленькие злые глазки и глубокий
шрам на щеке. Ахметка!..
«Корыш» я, опять «корыш»!..
«Пахан» виновато, заискивающе смотрит на Ахметку.
— Корыш?.. Ну, тогда совсем другое дело. Свой, значит. Извиняюсь,
пардон прошу.
«Пахан» наклоняется ко мне, хочет поднять с пола, но Ахметка от-
страняет его, подает мне руку.
— Вставай!
Жмурюсь. Молчу.
— Вставай!
— Не встану.
Сильные руки подхватывают меня с пола, несут, кладут на мягкие
нары. Раскрываю глаза — Ахметка: его желтые редкие зубы, его широ-
кая, с жиденьким пушком губа!.. Он ложится рядом со мной, укутывает
чем-то, прижимает рот к моему уху, шепчет:
— Не хорохорься. Одной веревочкой мы теперь с тобой связаны.
Слышишь?
Так когда-то и Крылатый меня приковал к себе... Уж теперь-то я су-
мею расковаться. Только бы на волю выбраться.
— Слышишь? — допытывается Ахметка.
— Не хочу корышем... На паровоз пойду.
Ахметка усмехнулся.
Г'	??
А. АВДЕЕНКО
— Ну и дурак! Тебя раньше к стенке поставят... Скажу на суде, что
вместе с тобой ограбили торговца каракулем, в четыре руки мокрое дель-
це сотворили на Регистане. Понял? Выбирай: или мой корыш, или... По-
дожду ответа до утра. Спи!
Проснулся я «корышем» Ахметки.
Приковал все-таки. Раскуюсь! Только бы
из тюрьмы выбраться...
Осенью, когда нас перевозили из Ста-
рой Бухары в Ташкент, чтобы там судить,
мы с Ахметкой сбежали. С тех лор ору-
дуем вместе.
...Не раз я пытался сбежать и от Ах-
метки. Но всегда найдет, догонит, верзи-
ла! Изобьет и опять заставит на себя ра-
ботать. Сколько червонцев я раздобыл для
него! Мне бы их! Поколесил бы я по стра-
не, разыскал бы свой бронепоезд, Тар- щДГ
буза...
Открываю глаза. Тело мое лежит на кровати, в марлевых по-
вязках, в простынях, длинное и тонкое, как высушенный
бодыльник подсолнуха. Но я его не чувствую, наблюдаю за
ним со стороны. Вижу белую и гладкую грудь, обнаженные
руки с блестящей кожей.
Я внимательно ощупываю каждый свой мускул, знакомлюсь с ними.
Прежнее тело вовсе не такое было. Грудь никогда не закрывал до горла
рубашкой. От снега, ветра, дождя, пыли, солнца — на коже коричнево-ли-
ловые пятна. Пальцы, запястья, ладони в багровых рубцах, с черной
кромкой. Ноги до самого паха будто в серых чулках.
Я давно не мылся: некогда было. А сейчас лежу светлый и чи-
стый.
Как вообще чисто в этой комнате! Справа широкое окно. За ним
снежные сугробы.
Вышло яркое солнце. Падает неслышными волнами тюль, крахмаль-
но-ломкий, прозрачный. Посуда на столике у моего изголовья серебрится,
на горячей булке огненный загар, а молоко дымится теплом.
Пол, стулья, белье пахнут распустившимися почками вербы.
...С кожаного кресла поднимается человек. Он пересекает широкую
комнату, сильным взмахом ноги сдвигает в сторону стоявший на дороге
стул и протягивает мне руку.
— Здорово, парень! Проснулся? Вот и хорошо. Очень хорошо!
Почему хорошо, что я проснулся? Кому хорошо?
А человек настойчиво повторяет свои непонятные слова:
— Хорошо, говорю, что проснулся. Это твоя победа номер один.
Что за победа? Номер один... Значит, будет и номер два?.. Чудно!
100
Я ЛЮБЛЮ
В таких загадочных случаях я привык отмалчиваться, пригляды-
ваться, выгадывать время. Молчу. Жду. Присматриваюсь... Готовлюсь
защищаться. С какой стороны будет нападение?
Лихорадочно силюсь вспомнить, что я натворил перед тем, как попал
сюда.
Постепенно, шаг за шагом возвращаюсь назад, во вчерашнее. Ах-
метка... Международный вагон, окутанный сиреневыми сумерками... Кро-
вавая драка на снегу, под черной елкой...
Наверное, Ахметка все-таки выжил, собака, накапал на меня и те-
перь надо расплачиваться за все наши делишки.
Вот и разыскал бронепоезд!..
Молчу.
Человек тоже, видно-, не дурак, не спешит расколоться, показать свое
нутро. Спрашивает:
— Где болит у тебя, парень?
Что он, доктор? Не похож.
Нигде ничего не болит у меня, легкость во все^м теле, хочется есть,
пить, но я на всякий случай говорю тоненьким, болезненным голоско-м:
— Больно голову поднимать. И ноги... Везде больно.
— А тут? — человек прикладывает руку к моей груди, и на губах
его усмешка.— Тут как... темная ночь или...
На что он намекает? Понятно! На Ахметку, на ночной экспресс...
Я делаю вид, что ничего не понимаю, говорю:
— И в грудях хрипит. Воды!
Он наливает из графина воды в стакан.
Какая она прозрачная! Я выпиваю. Жмурюсь. Молчу,
Человек не уходит. И не собирается, кажется. Садится ко мне на
кровать, берет мою руку. Я открываю глаза, настороженно жду.
Одет человек в кожаную куртку, такую пахучую, сияющую, будто
она в солнечной пене выкупана.
Он держит мою руку в своей, смотрит на меня, молчит, думает о чем-
то. Губы у него тонкие, крепко сжаты. По обе стороны рта глубоко про-
резаны ложбинки. Нос твердый, как птичий клюв. Кожа на острых скулах
барабанио натянута, вот-вот лопнет. Усы подстрижены, а брови лохма-
тые, густые. Лоб огромный, крутой, без единой морщинки, весь в солнеч-
ных зайчиках, как зеркало. Такой лоб был у Гарбуза. Голова тяжелая,
круглая, гордо вскинута. С боков и на затылке она выстрижена, а спере-
ди чернеет ежастой шкурой.
Смотрю на него и никак не пойму, сердит он или ласков, враг мне
или друг, с добром пришел или с камнем за пазухой?
Загадочный человек спрашивает:
— Сколько лет тебе, парень?
Я приблизительно знаю, сколько мне лет, за точность не ручаюсь, но
ошибусь не больше чем па год. Однако я не считаю нужным говорить
правду. Отвечаю:
— Давнёшний я.
У ежастого человека губы собираются в куриную гузку, лохматые
брови летят на лоб, по всему лицу, такому сердитому минуту назад,
рассыпаются, брызжут во все стороны веселые смешливые морщинки.
Не выдержав, он прыскает смехом. Смеется так, что уши наливаются
кровью.
161
А. АВДЕЕНКО
Смеется неудержимо, будто марафета нанюхался больше чем надо. Чу-
дак, чего он хохочет?
— Как ты сказал, парень? Ну-ка повтори!
Я молчу, хмурюсь, а он хохочет.
— Давнёшний?.. Здорово! В этом, брат, вся твоя суть. Да!
Какая суть? Неужели я проговорился?..
Веселые морщинки разом исчезают с лица загадочного человека.
Глаза сердито, пытливо светятся под лохматыми дремучими бровями.
— Ну, раз ты давнёшний, значит, не знаешь всех сегодняшних све-
жих новостей. Не знаешь, да?
Молчу, выжидаю. Ох, и хитрюга же он, мой следователь! Широкие
петли разбрасывает вокруг, одну за другой, хочет захлестнуть. Дудки,
не выйдет!
— Знаешь ты, парень, что на нашей земле уже не давнёшние по-
рядки?
Молчу.
— Слыхал ты, что мы всем ворюгам-банкирам, капиталистам-завод-
чикам, помещикам, дворянахМ и князьяхМ дали по шее и вытолкали под зад
коленкой?
Молчу.
— Знаешь, парень, что красные победили на всех фронтах? Пони-
маешь, что это значит?.. Смерть давнёшнему и жизнь новому, свежему!
Смерть всехМ ворам, большим и малым, ворам по наследству, по призва-
нию и безоговорочная амнистия ворам поневоле...
Человек встает, поправляет на мне одеяло, проводит ладонью по
моей стриженой голове.
— Как звать тебя?
Раньше я бы соврал, так, на всякий случай, авось что-нибудь выга-
даю, назвался бы Ванькой или Мишкой. Сейчас отвечаю, не задумываясь:
— Санька.
— Санька, Саша, Александр! — человек сияет еще ярче, глаза^м мо-
им больно смотреть на него. — Знаешь, что в имени твоем? Победа!
Александр по-гречески — победитель!
Чувствую, как горячая краска смущения и стыда заливает мне ще-
ки. Хорош победитель!.. Кого я побеждал?
— Значит, Санька!.. Так тебе и быть Санькой. Так и обнародуем.
Постой, а фамилия? Ну, говори!
Молчу.
— Не помнишь свою фамилию? Неужели забыл? Как тебя в школе
величали?
— Я в школе не учился.
— Вот как!.. Ты, брат, извини, нечаянно спросил, по привычке. Я —
учитель.
Я тороплюсь сказать:
— Голота моя фамилия.
— Голота?.. Значит, хохол, потомок славных запорожцев. Голота!
Отвык я от своего имени. А от фамилии и подавно. В бухарской
тюрьме меня звали «Обрезом». Еще раньше «Святым». Потом, когда мы
с Ахметкой колесили по стране, меня величали то «Домовым», то «Жа-
лом», то «Хайлом». Никто даже не знал, что у меня есть имя — Санька
и фамилия — Голота. Я и сам, по правде говоря, стал забывать их.
Думал, что так на всю жизнь и останусь «Хайлом».
W2 .
Я ЛЮБЛЮ
— А меня, Саня, зови Антоном Федоровичем или, как все, — Анто-
нычем. Вот и познакомились! Ну, лежи, отдыхай, набирайся сил и скорее
на ноги становись. Вся коммуна заждалась тебя.
Коммуна?.. Заждалась?.. Неправда! Если и ждет, то не меня, кого-
то другого. А меня... Есть на земле места, где всегда, днем и ночью, при-
мут таких, как я,— тюрьма, кичман, сарай для тифозных больных, барак
для умирающих от голода, воровская «малина», могильная яма...
Нет, что-то тут неладно. Я ослышался, наверное... Но Антоныч го-
ворит:
— Сегодня же на поднятии флага объявим всей коммуне, что ты
пошел на поправку.
Коммуна?.. Так вот куда я попал! Да разве мне здесь место? Ком-
муна — это где Ленин, революционеры, где люди говорят только правду,
ненавидят брехунов.
Коммуна!.. Мне вдруг становится страшно. Понимаю, что Антоныч,
выкупанный в солнце, просторная комната, занавески, солнце, снег, не-
бо — ошиблись. Они не знают, кто я. Чистота и свежесть не для меня
приготовлены. Ошибка, ошибка!
И я кричу Антонычу прямо в лицо:
— Я — жулик... вор... блатной!
Странное дело! Антоныч не испугался. Не отшатнулся от меня. Сто-
ит рядом, у моего изголовья, с такими же добрыми глазами, и его тонкие
сердитые губы морщатся в улыбке. Кивает головой.
— Знаем, все знаем! Ты не один такой под нашей коммунарской
крышей. Всякий народ здесь собрался. Домушники, скокари, фармазон-
щики, форточники, банщики, даже пара медвежатников—и все, все, как
один, бывшие. Бывшие!.. — смачно, будто съел что-то очень вкусное, по-
вторяет Антоныч и улыбается во весь рот. — В настоящем они — плот-
ники, слесари, огородники, токари, механики, лесорубы. А в будущем...—
Антоныч умолк, отвернулся к окну, к снежным сугробам, к черному лесу,
к солнцу, щурится, будто разглядывает что-то далекое-далекое...
Помолчал, глядя на меня.
— Это они притащили тебя в коммуну и выходили. Ну, так догово-
рились? Прощайся, Саня, побыстрее с по-
стелью. Оденем тебя в козий мех, нацепим
на ноги лыжи и отправим с коммунарами
край наш осматривать, принимать хозяйст-
во. Знаешь, Какой тут лес, какая тайга!..
Близко-близко вижу обожженные вет-
ром скулы Антоныча. На левой в шелко-
вую кожу впился тонкохвостый голова-
стый червячок. Тяну руку, хочу вытащить,
но он залез глубоко под кожу — не дается
моим ногтям, Антоныч смеется:
— Что, не поймал? Это когда на за-
воде Гужона в Москве работал... Горячая
стружка ранила. Пятнадцать лет не ли-
няет.
163
А. АВДЕЕНКО
Днем и ночью вокруг нашего дома с белыми колоннами поют,
гремят апрельские ручьи. И от зари до зари дует теплый
южный ветер. И один за другим несутся по синим небесным
, волнам корабли с надутыми белоснежными парусами. И
вслед за ними станица за станицей плывут журавли и гуси.
И трубят лебеди перед рассветом на озерном приволье. Хмурая тайга
умылась в живой воде первых весенних дождей, ополоснула в них свои
потускневшие за долгую морозную зиму ветви, зазеленела омоложенными
елями, засветилась белоногими березками. А вокруг теплых родников, на
овражных склонах, щедро обогретых солнцем, проступил цыплячий пушок
первой весенней травы.
Весна! Чужая сибирская весна, но она заглянула и в мои хмурые
глаза, засветила в них свой неугасимый огонек. Слушаю говор весенних
ручейков — и тихонько пою вместе с ними. Смотрю на белоснежные па-
руса, на журавлиные караваны — мчусь на их крыльях между небом и
землей. Разговариваю с Антонычем, со своими товарищами — и всем
улыбаюсь, все кажутся мне добрыми. Стою у станка, снимаю с детали
металлическую стружку, — и она пахнет не железом, не горячей окали-
ной, а подснежником. Работаю шесть, восемь часов, а хочется еще и еще
работать.
...День летел за днем, неделя за неделей, апрель сменился маем,
вошли в свои берега реки, иссякли ручьи, оделись листьями деревья, за-
твердели лесные тропы, задымились пылью проселки, а в голове моей, в
глазах, в руках все еще шумит, поет весна: куда ни посмотрю — всему
радуюсь, за что ни возьмусь — все делаю азартно, каждого хочу опере-
дить в работе, мысли чистые и ясные, засыпаю без страха за завтрашний
день.
Когда-то, в первые дни моего пребывания в коммуне, после того, как
я взбунтовался, отдубасил рябого Петьку, Антоныч сказал мне с горь-
ким упреком: «Не ожидал, Саня, такого, скажу по правде! Думал, что
надоело тебе ежачиться на людей, на самого себя. Что же случилось с
тобой?». Тогда я не сумел ответить Антонычу—отнялся язык. Теперь я бы
охотно ответил ему, да вот беда — не спрашивает, забыл о нашем колю-
чем разговоре. А сколько я слов припас за это время, в течение зимы,
когда стоял у станка, учился в школе, гулял по снежной тайге с Борь-
кой. Сколько раз я мысленно беседовал с Антонычем.
«— Санька, что случилось с тобой? Почему ты перестал ежачиться
на людей? — спрашивает меня Антоныч.
— Потому что люди не ежачатся на меня, — отвечаю я ему.
— Неужели это и всё? — допытывается Антоныч.
— А разве этого мало? Не бьет меня Петька — и я хватаю руку
драчливого Кольки, не даю ему ударить Петьку. Верит мне Петька — и
я не обману его. Любит меня Борька — и я люблю его.
— А почему ты такой весенний?
— Потому что я стал кузнецом своего счастья.
— А ты знаешь, что такое счастье?
— Знаю! Когда тебя не боятся люди, не жалеют, не презирают,
когда не едят тебя паразиты и на твоих плечах не вонючие лохмотья, а
чистая рубашка, когда кожа твоя не черным-черна от мазута и грязи, а
вымыта с мылом, когда тебя не тошнит от голода, над твоей головой
есть крыша, и не надо тебе заглядывать в чужой сытый рот, в чужой кар-
ман.
164
Я ЛЮБЛЮ
Антоныч улыбается:
— Куй, брат, железо, пока оно горячо!».
Вот я и кую. Дня, часа, минуты даром не проживу, без станка, без
школой книги, боюсь отстать от Борьки.
Flo, оказывается, как ни старательно махал я своим чудодейным мо-
лотом, все-таки далеко мне было до Борьки: это я понял в один из лет-
них дней...
Однажды в субботний вечер Борька извлек из своей тумбочки бре-
зентовую сумку, положил в нее новенький вороненый молоток, добрую
краюху хлеба, шматок сала, десяток картофелин, сахар, котелок.
— Ты куда это собираешься, Борька? — спросил я.
— Утром, чуть свет, иду в тайгу, охотиться на камни. Ищу «коры-
ша». Может, пойдешь со мной?
Я пожал плечами, усмехнулся недоверчиво.
— Охотятся на волка, на лисицу, на зайца, на рыбу, а вот чтоб на
камни...
— Первый раз слышишь, да? Есть и такая охота. Интересно. Пойдем?
— Что ж, ради интереса можно сходить.
Утром, когда весь наш дом еще крепко спал, мы вышли на улицу.
Крупные, тяжелые капли лежали на каменных ступеньках лестницы. На
дворе там и сЯхМ валялись сосновые ветки, сорванные с деревьев ночным,
с дождем, ветром. Старые морщинистые плиты, выложенные на дороге
от ворот к дому, помытые ливнем, желтели среди изумрудного разлива
травы. Во дворе было тихо, но за воротами, над тайгой бродил еще вете-
рок, след ночного бурелома: раскачивал вершины елей, гнал по небу
рваные сизо-черные клочья облаков, строгал корявую поверхность озера,
жалобно подвывал в жестяном флюгере, трепал конец белоснежной ма-
терчатой полосы, сорванной с фронтона дома.
— Надо водворить на место наш герб. — Борька достал из сумки
молоток, засунул его за пояс, схватил конец болтающейся ленты и по
узкой крутой пожарной лестнице взобрался на крышу. Быстро и ловко
орудуя молотком, он водворил на место «наш герб». По-прежнему, как
вчера и позавчера, над лепным карнизом заалела надпись, начертанная
на белой материи: «Человек — это звучит гордо».
Надпись давным-давно знакома мне, читаю ее по нескольку раз в
день, входя в дОхМ и выходя из него, но не понимаю. А -понять хочется.
Спросить же у кого-нибудь, что это значит — человек, звучащий гордо,—
не решаюсь. Стыдно и боязно. Засмеют. Как это я не понимаю того, что
всем коммунарам так ясно? Когда я пытаюсь самостоятельно разгадать
эту надпись, то передо мной всегда почему-то вырастает красный чело-
век, мой дед Никанор, несущий на длинной палке огонь в загазирован-
ный забой; Никанор, зажигающий четыреста свечей у изголовья погиб-
ших шахтеров на «Раковке»; Никанор в вывернутой шубе; Никанор, бро-
сающий в лицо хозяину, Карлу Францевичу, золотые монеты.
Борька спускается на землю. Широко расставив ноги, задрав вих-
растую голову, он смотрит вверх и его скуластое смуглое лицо озабо-
ченно хмурится:
— Надо постоянную надпись сделать, прямо на фронтоне.
Вот он, Борька, конечно, лучше всех знает, какая загадка кроется
за этой красивой лентой.
Мы идем к воротам. Наши ботинки с подковками на каблуках, с
гвоздями на подошве стучат по каменным плитам. За воротами я оста-
tos
А. АВДЕЕНКО
павливаюсь и, чувствуя, как краснею, киваю в сторону белого дома, го-
ворю:
— Борька, я давно хочу у тебя спросить, да все забываю... Почему
такой герб у нашей коммуны: «Человек — это звучит гордо»?
Борька обиженно смотрит на меня:
— Экзаменуешь? Или в самом деле не кумекаешь?
— В самом деле... Антоныч его придумал, да?
— Максим Горький. Писатель. Его портрет висит в читалке. Го-
лова ёжиком, а усы моржовые... тоже побродяжил немало. Свой в доску.
Уважает мозолистую руку. А где уважение, там и гордость человеком.
Ну, пошли, чего остановились!
Пахучие шатровые пихты и вековые ели, обросшие до корней раз-
лапистыми темно-зелеными ветвями, скрывают от нас утреннее небо,
неохотно пропускают охотников за камнями. Борька шагает впереди,
уверенно хватая еловые ветви своими длинными ловкими руками и не
отпускает их, пока я не пройду вслед за ним. Идем добрый час в прох-
ладных сумерках, по узкой тропинке, известной, наверное, только быва-
лым лесовикам. Тропка часто расщепляется надвое, но Борька не оста-
навливается, не раздумывает, какую выбрать. Шагает и шагает, смело
и твердо, будто кто указывает ему дорогу. Изредка он, оборачиваясь ко
мне, кивает на деревья и баском, как Антоныч, объясняет, что этой бе-
резке-невесте двадцать не минуло еще, а вот та черная мохнатая ель,
с монашкой схожая, ростом неказистая, живет на свете больше ста лет,
а вон тот кедр-великан еще в допотопные времена родился. Слушаю
Борьку и завидую. Все, прохвост, знает! Спрашиваю:
— Ты что ж, в лесу рос или как?
Борька покачал головой:
— В подвале. На Выборгской стороне, в Петрограде. Лес в первый
раз здесь увидел, когда попал в коммуну. Подружил меня с лесом Анто-
ныч. Любит он его.
— Любит? Так ort же слесарь!..
Борька перестал шагать, с интересом посмотрел на меня, усмех-
нулся.
— А если слесарь, так, по-твоему, должен только железо грызть и
смазочное масло пить? — Борька кивнул на вершину кедра-великана. —
Лес, говорит Антоныч, первая радость людей.
Да, это правда! Моя первая радость на земле, до сих пор цветущая
в сердце,— это путешествие по Батмановскому лесу с сестрой Варькой.
Как мы оба тогда радовались! Давно это было, очень давно, когда еще
и дед Никанор жил, и мама, и бабушка, и отец, и Кузьма.
— Борька, у тебя сестра есть?
— Была.
— А где она теперь?
— Не знаю. Раньше она на Путиловском работала, в литейном цехе,
формовщицей.
— Моя тоже формовщица. Варькой ее звали. А твою как?
— Светка, Светлана. Не посветило ей!..
Борька махнул рукой, быстро зашагал вперед. ДАолчал и я. Ду-
мал о Варьке. Где-то она? Жива ли...
Таежная тропа, окутанная сумерками, прохладная, сырая, неожидан-
но оборвалась, и мы вышли на огромную поляну, залитую солнцем и за-
валенную камнями.
106
Я ЛЮБЛЮ
Борька поворачивается ко мне и по-хозяйски, будто я перешагнул по-
рог его собственного дома, объясняет:
— Это место называется Каменным огородом. Лет тыщу тому назад,
а может и больше, кто-то посеял эти камешки, а убрать урожай забыл.
Вот здесь мы и будем охотиться. Собирай сушняк, разжигай костер, кипя-
ти чай, а я разведаю, что и как.
Он вытряхивает на траву из сумки хлеб и сало, солдатский котелок и
сырую картошку, банку с чаем, две жестяные кружки, коробок спичек,
берестовую солонку и, размахивая своими длинными ручищами, долговя-
зый и худой, быстроногий, бесследно исчезает среди каменного стада, па-
сущегося на поляне. Через минуту или две я слышу, как Борька клюет
вороненым молоточком большие и малые камни: тут, тук, тук. Чего он
ищет? Клад, что ли?
Огород!.. Чудно. Всякие тут камни — серые, гладкие, обточенные, как
валун, величиной с избу, и круглые, как футбольный мяч, и ребристые,
слоеные, изъеденные ветром, голые и обросшие мохом, с пластом земли и
елочкой-малюткой на вершине, камни-грибы, камни, похожие на древнюю
бабку с клюкой, на огромную птицу, на колокол, на цветок.
Отгорел костер, поспел чай в котелке, стала мягкой, одуряюще запах-
ла печеная картошка, а Борька все не идет завтракать. Я приложил ладо-
ни к углам рта, закричал:
— Бо-о-о-орька-а-а-а!..
Вся тайга, кажется мне, от Камы-реки до Уральского хребта, радост-
но откликается на мой голос:
— ...а-а-а-а-а-а-а...
Мне нравится, как разговаривает со мной тайга, и я кричу еще и еще
и, улыбаясь, слушаю эхо елей, пихты, кедров и берез. И птицы, наверное,
поют вот так же, — любят слушать свои голоса, отраженные звучным
зеркалом тайги.
— Ну, чего разорался? Испугался? — Из-за огромного каменного
гриба показался Борька.— Что ж, нехитро и заблудиться. Тайга! — Он
бросил на землю сумку, полную камней, сел у догорающего костра, потер
ладонь о ладонь, шумно втянул в себя воздух.— Миленькие печёнки, до
чего же вы душистенькие и завлекательные. Где вы? Куда вас упрятал
кухарь? Отзывайтесь скорее!
Я выложил перед Борькой пять крупных, сморщенных, черных-пре-
черных картофелин, брусочек сала, полкраюхи хлеба и кубик коричневого
самодельного сахара.
Ну и позавтракали же мы в тайге! Кажется, никогда в жизни, даже
после самой длительной голодовки, не ел я с таким аппетитом. После зав-
трака Борька вытряхнул из сумки кучу камней. Взяв один из них, поло-
жил на ладонь, поднес к моим глазам:
— А ну, скажи, каким именем крещен этот камешек? Только по-уче-
ному шпарь.
— Не знаю. Камень, как камень. А ты знаешь?
— Спрашиваешь! — Оттопырив губу, выпучив глаза, Борька важно
изрек: — Это обыкновенный полевой шпат. — Он размахнулся, бросил в
тайгу обыкновенный камень и взял из кучи необыкновенный — прозрач-
ный, как стекло, чуть-чуть дымчатый. — Ну, а этот как называется? Не
знаешь? Ладно, так уж и быть, открою тебе его звание. Это горный хру-
сталь. Обитает в трещинах скал. А вот еще одно чудо: горный лён.
— Как?
107
А. АВДЕЕНКО
— Горный лён. Видишь, какой струистый — хоть пряжу делай.
В огне не горит этот камень. Асбест. А вот этот в воде не тонет.
На ладони у Борьки—легкий на вид, с дырочками, волокнистый, жел-
товато-бурого цвета камень.
— Горная кожа. Да, так и называется: горная кожа.
В тайге, на солнечной опушке запела какая-то птица. Борька толкнул
меня.
— Каменный дрозд. Ишь, как, стервец, выговаривает — заслушаешь-
ся. А сам ведь махонький, меньше скворца, рыженький, в сизых латках.
Вот он, вот, видишь?
Я смотрел на ветки кедра и ничего не видел. Пусть себе поет. Пере-
вел взгляд на Борьку. Эх, и повезло же мне! Люблю его, барбоса! Всю
жизнь с ним не расстанусь. Куда он пойдет — туда и я. Что он будет де-
лать, то и я.
В этот день я разгадал тайну «герба» нашей коммуны. Человек, зву-
чащий гордо, — это и Борька, и Антоныч, и Гарбуз, и Петро Чернопупен-
ко, и Маша. Когда-нибудь стану таким человеком и я. Стану. Честное
коммунарское!
Долго тянулся голодный тысяча девятьсот двадцать первый, весело
промелькнул мирный тысяча девятьсот двадцать второй, советская власть
докатилась до самых дальних берегов Тихого и Ледовитого океанов,
двадцать четвертый год поразил наши сердца смертью Ильича, в двадцать
пятом Антоныч перестал называть нас мальчиками, дал нам новое имя:
молодые люди, в двадцать шестом к основному нашему дому мы при-
строили два крыла — клуб и школу, в двадцать седьмом заблистала се-
дина на висках Антоныча и у него выпали два передних зуба, в двадцать
восьмом на верхней губе Борьки появился темный пушок...
Год за годом пролетел, а мы с Борькой живем по-прежнему нераз-
лучно*, душа в душу. Вместе шагали по коммунарской жизни, вместе ре-
шили выйти и за ворота коммуны, в люди, в большую жизнь.
Мой белый дом с каменными львами посреди неоглядного лесного
моря, моя пропахшая теплым маслом и раскаленной сизой стружкой мас-
терская, мой станок со щербатой станиной, с зарубкой на супорте «А. Г.»,
моя комната с видом на темную тайгу, тоже с зарубкой на оконной
раме «А. Г.», моя кровать, где я спал две тысячи ночей, мой батько Анто-
ныч, мои раздольные сыпучие снега, мое сибирское лето с росными лун-
ными травами, с душистыми солнечными полянами, мои звезды сибир-
ские, мои реки, холодные и прозрачные до дна, мои закаты и восходы, по-
лыхающие над коммуной красными знаменами!
Мои вы, мои навсегда!
В доме со львами, затерянном в сибирской глухомани, в бывшем
охотничьем замке какого-то золотопромышленника, зверолова, в этом ска-
зочном доме не было сказочных принцесс-лягушек, не было мудрых и
-добрых волшебников, конька-горбунка, шапки-невидимки, ковра-самоле-
та. Ничего сказо-чного не было, и все-таки чудо случилось: окропили жи-
вой водой мои битые-перебитые косточки, искупали в двух водах, кипя-
щей и студеной, сполоснули в молоке и отправили гулять по свету.
И совершил это чудо один-единственный человек — коммунист, то-
карь, учитель, партизан Антоныч.
108
Я ЛЮБЛЮ
Год за годом он внедрял в мое сердце и голову любовь к труду, к
книге, к людям, к человеку, к правде.
...Едем по золотой августовской земле — тайга зеленеет справа и
слева, доспевающие хлеба кивают своими тугими, тяжелыми колосьями,
желают нам доброго пути, поют, не умолкая, ранние птицы, рвется на-
встречу свежий ветерок, горит, пламенеет незамутненная ни одним облач-
ком заря.
Борис, как всегда, рядом со мной, плечом к плечу, заглядывает мне
в глаза, улыбается, ждет, что я скажу в ответ птицам и колосьям, ветру
и заре. Я приподнимаюсь в кузове грузовика, машу руками во все сторо-
ны, набираю полную грудь сибирского хмельного воздуха и кричу:
— Ого-го-го-го!..
Сегодня, в августовское утро, в пору совершеннолетия, далеко-далеко
вижу свою жизнь, свою весну.
— Ого-го-го-го!..
Вот и завод, шефствующий над нашей коммуной. Рыжая башня но-
венькой, недавно построенной доменной печи. Черные купола кауперов.
Трубы мартеновских печей. Электростанция. А вокруг — аккуратные, руб-
ленные из сибирской пихты двухэтажные дома... Дворники в резиновых
фартуках поливают новые, мощенные булыжником улицы. Под окнами
домов краснеют, белеют, желтеют цветы.
Перед одним из таких домов и остановилась наша грузовая машина.
Все пятеро, с сундучками в руках, входим в отдел найма и увольнения
рабочей силы. Кладем на стол документы, рапортуем, кто мы и зачем сю-
да прибыли.
Седой, в синей спецовке человек поднимает на коричневый морщини-
стый лоб очки в железной оправе, внимательно-строго смотрит на высоко-
го, худощавого Бориса Куделю, на кряжистого Ваню Золотухина, бегло
скользит по рябому лицу Петьки и, остановив взгляд на мне, вдруг часто-
часто мигает и морщит лоб в доброй стариковской улыбке.
— Пополнение, стало быть, прибыло нашему славному рабочему
классу. Что ж, добро пожаловать!
Человек в синей спецовке роняет со лба очки, жмет всем руки, уса-
живает, угощает табаком.
— Садись, молодая гвардия, и чувствуй себя, как в родном доме, а я
буду оформлять.
Оформили меня и Бориса Куде-
лю в помощники машиниста, на паро-
возы внутризаводского транспорта. Коль-
ка Дубов пошел к токарному станку, Ва-
ня Золотухин, как и мечтал, временно
определился подручным к слесарю-ле-
кальщику.
Двадцать девятого августа тысяча де-
вятьсот тридцатого года начался наш пер-
вый рабочий день.
Завод наших шефов скоро стал нам
действительно родным домом, и все-таки
мы через полтора года покинули его: ком-
сомол послал меня, Борьку и Петьку на
Урал, на строительство Магнитки.
109
А. АВДЕЕНКО
g X олеса ударились о первые стыки стрелок, промелькну-
ли вагоны. В тупике стали вырастать землянки, длинные де-
fl	ревянные сараи, будки, холмы свежей земли, люди с лопата-
fl | ми и лошади в плужных упряжках.
Л». Грабари, грабари всюду! И еще пыль.
В вагоне поднялась суета. Загремели сундучки, чемоданы, корзины.
Люди хлынули на землю Магнитки.
Вагон стал холодным и неприветливым. Спешно его покидаем и мы.
Стоим на земле с немножко пьяными головами от долгой поездной качки.
Оглядываюсь. Под крышей землянки — не то барака, не то киргиз-
ской юрты, не то товарного вагона — висит железная полоска и на ней
некрасивые буквы, написанные мелом: «Станция Магнитная». Вокруг
будочки-курятника горы досок, кирпича и камня. А за ними туман с зем-
лей обнимается.
Незаметно покидаю своих спутников и за углом станции робко спра-
шиваю у железнодорожника:
— Это и есть самый Магнитострой?
Он посмотрел на меня, отшвырнул из-под ног кусок дерева и сокру-
шенно сказал:
— Голова! Да ты Магнитострой в десять дней не обойдешь. Туда
смотри. — И махнул рукой в пыльный туман.
Мы сели на свои сундучки с висячими замками и головы опустили.
Бориса нет, куда-то убежал. Из вагонов еще выходят люди. Слышу рус-
ский чеканный говор, украинские ласковые слова, глухое восточное бормо-
тание, белорусскую, с непонятными окончаниями речь и еврейскую горя-
чую скороговорку.
Из коричневого международного вагона выходят клетчатые американ-
цы, гладкие, бритые немцы и без улыбки, строгие, долговязые англичане.
И вот тут, около товарного вагона без колес, вросшего в землю, под
железной ржавой дощечкой с меловой надписью «Станция Магнит-
ная», когда мы сидели на сундучках и ждали Бориса Куделю, мы и встре-
тились с первой магнитогорской дивчиной...
Она подбежала к нам, тяжело дыша, с росинками пота на лбу и на
крыльях носа, с русыми волосами, припудренными щедрой магнитогор-
ской пылью.
— Здравствуйте, ребята!.. — проговорила она и улыбнулась.
Мы ответили ей недружно, неприветливо, даже подозрительно. По-
рядочная дивчина никогда первая не затронет парня. Это уж нам хорошо
известно.
— Здорово! — пробормотал я и отвернулся.
— Здрасте, барышня, наше почтеньице! — ядовито-насмешливо про
цедил Петька.
Дивчина не обижается. Стоит, нос и лоб вытирает платочком и бесце-
ремонно рассматривает нас.
Если уж ты такая нахальная, то и мы не лыком шиты. Она пытливо
смотрит на нас, а мы на нее. Петька толкает меня, шепчет:
— А знаешь, — ничего!
Молчу. Смотрю. Губы у нее не комнатные, а степные—вишневые,
полные, чуть припеченные, как мята-недотрога на солнцепеке. Только ве-
тер да солнце щедро целовали их.
Кожа на щеках дивчины тоже прожарена солнцем, шелушится: там
и сям розовеют свежие пятнышки молодой кожи. Густой, темно-бурый за-
110
Я ЛЮБЛЮ
гар обливает мягкую, округлую шею, как бы выточенную ловким, послуш-
ным резцом токаря. Грубее всего загорели покатые, налитые плечи — они
будто накрыты шершавым, кирпичного оттенка платком. Глаза у дивчины
большие, не то светло-серые, не то голубые — родниковая вода, чуть раз-
бавленная васильковым цветом. Голова гордо держится на плечах, как у
птицы, не желающей подпускать к себе ни зверя, ни человека.
«Да, ничего» — мысленно соглашаюсь я с Петькой Макрушиным и
закуриваю папиросу, чтобы придать себе более солидный, более храбрый
вид и скрыть волнение.
Теперь, когда мне перевалило за девятнадцать, я почему-то не могу
смотреть без смущения на красивых девушек. Стыжусь. Боюсь. А некраси-
вые почему-то не пугают меня.
Дивчина рассматривала нас минуту, а то и две, но так и не решила,
те ли мы самые, кто ей нужен.
Спрашивает:
— Ребята, вы по мобилизации?
— Ага, мобилизованные.
— Комсомольцы?
— Ага, они самые.
Отвечает Петька. А я молчу, я во все глаза смотрю на дивчину. На-
поминает она мне сестру Варьку, цветущую незабудку Машу. Сразу она
мне понравилась, впечаталась в сердце.
— Паровозники? — пытает она Петьку.
<— Ага, они самые. Постой, а как ты узнала, кто мы такие?
Дивчина засмеялась, показывая все свои белые, чистые зубы. За-
смеялась и прямо в глаза мне посмотрела и сказала прозрачными, озер-
ными своими глазами: «А ты почему молчишь? Боишься меня? Зря. Я
не кусаюсь, видишь, хоть и зубастая».
Вслух она проговорила, смеясь:
— Так у вас же на лбу написано и на сундучках, что вы паровоз-
ники. У моего отца точь-в-точь такой же сундучок, как у вас. Он маши-
нист, здесь работает.
Она перестала смеяться.
— Вот что, ребята... Комсомол Магнитки поручил мне встретить вас
и сопровождать до барака.
— Очень хорошо, — воскликнул Петька. — Встречай, раз поручи-
ли. Ну, произноси речугу, поприветствуй!
Девушка так смутилась, что даже грубый загар заалел. Краснела,
глаза темнели от обиды, но не опускала их, а голова была все так же
гордо вскинута.
— Речей я не буду произносить, а вот поприветствовать...
Девушка смело шагнула к Петьке, протянула руку.
— Давайте познакомимся. Лена Богатырева. Секретарь комсомоль-
ской ячейки доменного цеха.
Петька, нахальный Петька, парень с лужёно-й душой, даже он вспых-
нул, пожимая руку Лене. А я... Земля подо мною горела, с неба падал
дождь, когда рука Лены очутилась в моей.
— Лена, — отчеканила она.
— Александр, — едва внятно прошептал я. Сам себя не слышал.
— Как? — спросила Лена и повернулась ко мне боком, чтобы лучше
слышать.
111
А. АВДЕЕНКО
Я увидел ее маленькое ухо. Оно было розовым и светилось. От волне-
ния я молчал. Выручил Петька.
— Александр он по бумагам, а зовем мы его Санькой. Просим лю-
бить и жаловать, парень он золотой.
— Ну, Саня и Петя, поздравляю вас от имени комсомола с прибыти-
ем на Магнитку. Поздравляю и желаю быть достойными магнитогорского
комсомола.
— Спасибо. Будем! — говорит Петька.
И мне хочется что-нибудь сказать, но губы не размыкаются.
Лена Богатырева!.. Был у меня друг Богатырев, дядя Миша, тоже
машинист...
К счастью, подлетел Борька Куделя с агентом Магнитостроя — коре-
настым мужичишкой в парусиновом пыльном картузе, с красной повяз-
кой на рукаве. Погрузились мы в кузов потрепанного фордика, нырнули
в пыльный туман и покатили по широкому и ровному шоссе.
Навстречу нам бежали новенькие двухэтажные дома, за ними толпи-
лись длинные, побеленные известью бараки. Они уходили целым горо-
дом к подножию высокой горы, на которой поднимался дым, гремели
взрывы и заливались гудками десятки паровозов.
Лена Богатырева взмахнула рукой в сторону рыжей горы, изрытой,
гремящей, кишащей, как муравейник, людьми:
— Та самая!..
И умолкла, уверенная, что* мы ее хорошо поняли.
Я смотрю на «ту самую», на магнитную рыжину, на дым взрывов, на
коричневые поезда, грохочущие по пятиэтажным карнизам горы, смотрю
на кургузые, без тендеров, паровозики, таскающие доверху груженные
рудой пульманы, смотрю на людской муравейник, а каким-то чудо-м вижу
и Лену — ее смуглые щеки, солнечный, с пепельным налетом пух на ви-
сках и прозрачное ухо.
— Березки!.. — говорит Лена и кивает на аккуратные одноэтажные
домики, расположенные в два ряда вдоль дороги, на опушке березовой
рощи. Березы, одна другой в'ыше, карабкаются на Магнитную гору, по
черному ее склону, куда не достает солнце.
«Сама ты березка», — думаю я, глядя на Лену, на белую россыпь ее
зубов, на ее русые волосы, подсвеченные солнцем, на белую батистовую
блузку, парусно хлесткую, полную тугого ошалелого ветра. «Березка,
чистая березка!..»—твержу я. Глаза ее, озерно-лесные, отражающие небо,
глубокие-глубокие, тянут к себе, приковывают.
Грузовик громыхает по горбатому булыжнику, обгоняет грабарей,
ломовиков, верблюжьи повозки, пешеходов. Везут глину, песок, камень,
трубы, цемент, стальной шпунт, кули с мукой, лапти, хлеб, воду в дере-
вянных бочках, дымящуюся кашу, ящики с апельсинами, пиво в бутыл-
ках, огнеупорный кирпич.
Все интересно, что мы видим. Но это, чувствую, еще не Магнитка.
И вдруг поверх грабарских дуг и лошадиных грив, поверх лаптей и
апельсинов, поверх верблюжьих голов, поверх пыльной тучи я вижу на-
стоящую Магнитку. Но прежде чем я увидел ее, услыхал голос Лены:
— А вот и наш завод!
Многочисленные трубы «нашего завода», башни домен, корпуса це-
хов— длинные, кирпично-стальные, серые, из литого бетона, сверкаю-
щие стеклом, озаренные жидкой сталью и чугуном,— четко вырисовыва-
ются на голубом степном небе. Позади завода, за дымной степью, у края
112
Я ЛЮБЛЮ
неба виднеются отроги Уральского хребта — темные, холодноватые, стро-
гие, неприступные.
Едем дальше и дальше и никак не приедем, куда нам надо.
— А где мы будем жить? — спрашивает Петька.
Лена почему-то не отвечает. Молчит. Петька настаивает:
— Товарищ Лена, я спрашиваю, где мы будем жить?
Она смущенно пожимает плечами.
— Откровенно сказать, ребята, сама не знаю. Поселим вас там, где
найдется место. Мне дали четыре адреса, четыре барака. Тесно у нас,
очень тесно! Вся страна ринулась сюда.
Барачные улицы, проспекты, переулки. Пыль. Ухабы.
Подъезжаем к одному бараку — битком набито, нет ни единого сво-
бодного места.
Что ж, поедем к другому.
И в другом нас не принимают — трещит по швам от людей.
Не унывая, возвращаемся на шоссе, мчимся назад, кружим, петляем,
ищем третий и четвертый бараки.
Найдется место и для нас!
Пересекаем линии железных доро-г, ждем у переезда, встречаемся с
десятками автомобилей, сотнями, тысячами телег, куда-то торопящимися
людьми. Люди идут и идут, без конца — из бараков, из двухэтажных до-
мов, из землянок — на завод по гребням глиняных отвалов, по пыльным
обочинам дороги, по завалам бревен и досок.
У меня уже заболела голова от быстрого бега «форда», от молние-
носной смены впечатлений. Машина вдруг делает крутой поворот, шоссе
вырывается на простор, и я вижу море. Голубое, безбрежное, зовущее.
Но как оно забралось сюда, к подножию Магнитки, в степную глушь?
Вспоминаю: это, должно быть, и есть плененная река, превращенная в
озеро на тридцать квадратных километров. Где-то тут должна быть
железобетонная плотина. Вот она!.. Волнистый обрыв высоко белеет све-
жим бетоном над неоглядным зеркалом воды, отражается в нем.
— Урал-река, — говорит Лена.
Лена смотрит туда же, куда и я, и глаза ее становятся совсем голу-
быми, светятся, как зеркальное озеро.
— Плотина!
Произнесла обыкновенное слово, обыкновенным голосом, а мне ка-
жется, что она пропела какой-то призыв.
Борис поворачивается к Лене, спрашивает:
— Читал, будто плотину построили в сорокаградусный мороз, в со-
рок пять дней? Правда?
— Правда, — кивает Лена. — Я тоже строила.
За озером тянется Уральский хребет. Он, кажется, здорово прибли-
зился. И во всю длину хребта и воды и всей степной и хребтовой дали,
доступной глазам, разворачивается Магнитострой.
Вот опять доменный цех.
Железобетонная — в километр — эстакада, одетая волнистым желе-
зом, составляет бронированный корпус гиганта. Три домны пускают из
шести свечек газ в задымленное небо. Двенадцать кауперов поднимаются
башнями...
Густая сеть железнодорожных путей. На ней туда и сюда бегают шу-
стрые, в черном лаже паровозы, с ковшами, налитыми жидким чугуном.
Что ж, потягаемся!
§ Наш современник № 2
113
А. АВДЕЕНКО
Восьмиэтажное здание воздуходувки. Рядом — гордый стальным пе-
реплетом ферм, колонн, скреплений, мостовых кранов — стоит семитруб-
ный мартен.
Вокруг трех гигантов, борт о борт—котельный, механический, раз-
ливочные машины, депо, железобетонная электростанция, которая под-
нимается даже над прокатным, домнами, мартеном.
Едем и едем, кружим, петляем... Ехать бы вот так, кружить и пет-
лять без конца, смотреть и смотреть на русые волосы, в озерно-лесные
глаза...
— А это наш соцгород, — говорит Лена.
Пятиэтажные малиновые корпуса с большими окнами прячутся от
знойных, пустынного накала ветров, от заводской пыли на какой-то пло-
ской просторной вершине. Соцгород огражден тройным кольцом моло-
дого парка.
Петька укоризненно косится на Лену, кисло смеется:
— Что ты тычешь на журавля в небе? Подай лучше нам синицу в
руки. Барак, где наш барак?! Вот так встретила!
— Ладно, заткнись! — кричит на Петьку Борис.— Будет тебе твой
барак.
Борька сидел на связке книг, брошенных на пыльное дно кузова, и
молча, не моргая, зачарованно смотрел на все, что попадалось нам на
дороге—на побеленные известью бараки, на грабарей, на завод, на базар,
на шатер цирка, на кирпичное, в сплошном барачном окружении здание
кинотеатра с надписью на фронтоне: «Магнит». Всё Бориса Куделю радо-
вало, всем он гордился и каждому магнитогорцу завидовал.
Я поближе придвигаюсь к Борису, обнимаю его плечи. Сидим, тесно
прижавшись друг к другу, чуть дыша, и смотрим, смотрим на Магнитку,
на Лену и опять на Магнитку.
Так мы и приехали к очередному бараку с красными крестами на мо-
лочных окнах. Наконец нашлись и для нас места. Лена, прощаясь, просто,
как старым знакомым, сказала:
— Ну, ребята, до свидания. Увидимся!
— Обязательно увидимся! — смеется Петька.
Проводив завидущими глазами Лену, он поворачивается ко мне и
Борису, показывает свои мелкие, жиденькие зубки, подмигивает:
— ЛАагнитная дивчина, а? Скажи!..
Борька кепкой обметает дорожную пыль со своих книг — не слышит
Петьку. Я слышу и ничего не говорю ему. Угрюмо молчу. Обидно, горько,
что, насквозь побитый ржавчиной, Петька произнес грубо, вслух то, о чем
я так тихо, робко думал.
Поселили нас в карантине. Что ж, карантин так карантин. Видали
мы в своей жизни и кое-что похуже. Была бы крыша над головой.
Сводили в баню, постригли, накормили и дали на ночь голые дере-
вянные топчаны. Ночью я долго не мог заснуть, ворочался на досках,
вспоминал слова сторожа карантина:
— Предписанием сказано — жить в наших краях три дня. Но вам
придется больше, потому густовато на Магнитке, не поспевают бараки
строить.
Что ж, проживем тут и неделю, и месяц, сколько надо...
Пахнет карболкой — напоминает вокзал, поезда, мое детство.
И вдруг подкрадывается пустота тех лет. Заскрипел, как Борис, зубами,
головой в доску топчана ударился и злобно подумал вслух:
114
Я ЛЮБЛЮ
— Обленился ты, Санька, оброс, стерва!..
— С кем ты разговариваешь? — удивился Борис. Он тоже не спал.
Подполз ко мне, спросил: —Сань, ты разочарован?
— А ты?
— Что ты, чудак!
— Я тоже нет. Честное коммунарское.
Утром две койки рядом с нами опу-
стели. Петька, неумытый, уныло смотрит
на голые доски и вещает:
— Обожди, осмотримся, рванем и мы.
Как заразных, в карантин, гады!
Борис несет кипяток, готовит чай, а
мне подниматься не хочется, глаза сли-
паются, о тайге мечтаю, об Антоныче, о
теплом доме со львами...	__
Вспомнил слова Антоныча: «Воюй, •
Александр, воюй!»
А ты мечтать! Стерва, стерва ты,
Санька!
Отругал я себя хорошенько, вскочил,
и будто не спал.
Я / Я нженер Поляков — начальник депо, с курчавыми волосами,
Я / Я с алым кимовским значком на груди, оформляя меня на ра-
т/ Я боту, спросил:
~	— Значит, помощник машиниста?.. И давно ты ходишь
по этой треклятой дорожке?
— Скоро два года. Работал и учился на курсах.
— Два года?.. Такой стаж за плечами, а ты собираешься работать
помощником? Чепуха! Не по-хозяйски. Имей в виду, у нас большущий
голод на машинистов. Тебе надо срочно сдавать экзамен на механика и
самостоятельно водить поезда.
— Экзамен?.. Так я же еще не чувствую себя...
— А ты чувствуй! Не прибедняйся. И экзамена не бойся. Председа-
тель экзаменационной комиссии я. Гарантирую: ответишь на все вопросы,
получишь оценку «удовлетворительно».
Я прямо смотрю в глаза инженеру Полякову, твердо и ясно говорю:
— Не согласен!
— Вот как!.. Почему?
— Хочу сдать настоящий экзамен, а не липовый. Хочу быть настоя-
щим машинистом, а не ломовым извозчиком.
Умолкаю. Жду от Полякова вспышки оскорбленного самолюбия,
шумного разноса. Но он улыбается и тихо, мирно говорит:
— Что ж, это правильно. Одобряю!.. Итак, товарищ помощник, куда,
на какой паровоз прикажете вас направить?
11$
А. АВДЕЕНКО
Я не ожидал такого вопроса, растерянно пожал плечами.
— Не знаю... Вам виднее.
Сказал и испугался. Знаю я, очень хорошо знаю, куда мне хочется
определиться. Дурак, почему отнекиваешься? Говори, пока не поздно,
а то пошлет к чёрту на кулички.
Кудрявый инженер смотрит на меня своими еще комсомольскими
глазами, великодушно ухмыляется, будто понимая, что происходит в
моей душе.
— Выбирай сам, — говорит он. — Могу послать на вывозку руды с
Магнитной горы. А если хочешь, иди на горячие пути под домны и мар-
тены. Можно и на сортировочную. Выбор у нас большой и разгуляться
есть где. Сто паровозов, чуть ли не полтысячи километров подъездных
путей. Настоящая дорога, хоть и называется внутризаводским транспор-
том. Ну, выбирай!
Начальник подвинул к себе мои бумаги, обмакнул перо в черниль-
ницу, ждет моего ответа, чтоб наложить резолюцию. Я спросил:
— А Богатырев где работает?
— Богатырев?.. На главном направлении. Доставляет чугун и сталь
на энкапеэсовскую магистраль, а оттуда тащит сибирский уголь.
— Если можно, пошлите на паровоз к Богатыреву.
— Можно! Его помощник недавно дезертировал. А ты что, знаешь
Богатырева?
— Слыхал... Говорят,'хороший машинист.
— Хорош, это правда, но характер... по головке не погладит.
— Ничего. Пошлите.
На другой день поздним вечером поднимаюсь на паровоз Богаты-
рева, стоящий под парами у ворот депо. Сильно бьется сердце: «Он эго,
он самый, или однофамилец?»
Вхожу в будку машиниста. Колени дрожат.
Около реверса стоит человек в черной спецовке — кряжистый, тем-
нолицый, с хмурым взглядом маленьких глаз, с густо просоленной седи-
ной головой и серо-пепельными, сердито торчащими усами.
«Он!.. Дядя Миша! Больше десяти лет прошло, а почти не изме-
нился».
Стою посреди будки, ярко освещенной сильной электрической лам-
пой, глупо улыбаюсь во весь рот.
Богатырев с подозрительным недоумением осматривает меня с ног
до головы и, остановив взгляд на моих расплывающихся в улыбке губах,
мрачно спрашивает:
— Ну, в чем дело? Чего смешного увидел? Кто таков?
— Я новый ваш помощник. Здравствуйте!
— А... Слыхал, слыхал про такого! — Умолкает. Лохматые брови
сердито шевелятся. — Интересно!.. Вот, значит, как ты хочешь помогать
мне — смехом!
— А я умею и по-другому. Разрешите...
Богатырев перебил меня:
— Это мы сами увидим, что ты умеешь. Были тут такие, что павли-
ний хвост распускали в первый день, а потом... Бери масленку и айда
смазывать машину!
Так я снова, уже на двадцатом году жизни, попал в подручные к Бо-
гатыреву. Пока буду молчать, что я Санька Голота...
.116
Я ЛЮБЛЮ
Когда-то любил меня дядя Миша, своим дитём называл. А теперь?
Встретил не очень ласко-во.
Экипировавшись, с полным баком воды и горой угля на тендере, с
почищенной топкой, весело гудящей белым пламенем, наш паровоз вы-
ходит на станционные пути «Сортировочной». Берем длинный состав
платформ, груженных чугунными чушками и стальными слитками, и от-
правляемся на магистраль.
Только что перевалило за полночь, накрапывает дождь, а небо над
Магниткой полыхает зарей — на заводе выдают плавку чугуна, льют в
ковши кипящую сталь, режут голубыми молниями и сваривают металл.
Свет зари лежит на черных маслянистых боках нашего паровоза, на
груженых платформах, на телеграфных столбах, на лицах стрелочниц,
провожающих наш поезд, на отвалах глины, на дне котлованов, на кор-
пусах цехов, на заводских трубах.
Все излучает сияние зари, все, куда ни посмотришь, — кружевные
фермы высоковольтных передач, газовые факелы доменных печей, мо-
сты, бетонное тело эстакады, печи коксохима, корабельная громада элек-
тростанции. А озеро кажется наполненным не водами Урал-реки, а сол-
нечным огнем — горит, сверкает, переливается миллионами и миллиар-
дами огоньков, светлячков, искр.
Мчимся и мчимся на всех парах вдоль зари и нет ей конца, не туск-
неет она. Паровоз наворачивает на свои колеса километры, грохочет по
золотым рельсам, по оранжевому щебеночному балласту, по розовым
шпалам и гудит:
— Ого-го-го-гу-гу-гу!..
...Горячий дождь падает на мою голову. Тело раскачивается в хмель-
ной дремоте и летит в мягкую темноту. Вдруг молния, гром... и горячий
дождь превратился в ледяные капли, солнце в наезженный каток, мягкая
темнота — в острые камни.
Открыл глаза и вижу где-то вверху над собой пепельно-седые усы,
лохматую шапку машиниста. Он льет из чайника на мои скулы холодную
воду, кочегарской лопатой толкает в грудь, потом волоком тащит по
угольным осколкам, рассыпанным в паровозно-й будке.
Мучительно вспоминаю, что кто-то так делал давно-давно, в далеком
прошлом, на бронепоезде «Донецкий пролетарий». Богатырев это, дядя
Миша...
Гневный его голос гремит:
— Заснул, на паровозе заснул, окаянный!.. Да я уже тридцать лет
езжу, переложи, так весь земной шар опоясал сорока доро-гами, а глаз
ни разу в работе не прикрыл. А он — спать. Марш с паровоза, убирайся
сейчас же, подлец, чтоб нога твоя не пачкала. Мне не надо таких работ-
ников. Кочегар за тебя ночь доработает.
Я хочу сказать разъяренному Богатыреву, что я вовсе не подлец, не
лодырь, не пачкун. Нечаянно уснул. Пять ночей подряд мучился без сна,
на шестую не вытерпел. Негде мне было спать нет у меня на Магнитке
ни своей постели, ни кровати. Хочу, а не могу слова вымолвить.
— Слыхал, соня? — кричит мне в лицо Богатырев. — Не нужен ты
мне! Ишь, умелец!.. Господи, до чего же я невезучий: то растрепанную
бабу в помощники прислали, то дезертира, а теперь этого... тюху-матюху...
117
А. АВДЕЕНКО
Уши врозь, дугою ноги и как будто стоя спит!.. Да разве тебе на паро-
возе работать? Иди на Большой проспект, в пошивочную мастерскую
или в парикмахерскую — стань за витриной, скаль зубы, зазывай заказ-
чиков и клиентов!
Ветер хлопает брезентом в двери будки. Земля проваливается под
паровозными колесами. Спускаюсь по крутым подножкам. Зажмури-
ваюсь и хочу бросить перила, когда сильная рука машиниста хватает
воротник спецовки, тащит на паровоз. Испуганный голос у самого уха:
— Да ты сдурел? На ходу в степь бросаться?
Поднимаюсь. Машинист опомнился и опять раскричался:
— А ты не думай, что за сон пройдет. На остановке сгоню лодыря.
Лезь на тендер, и чтоб не мешался, морда немытая!
Как это случилось, что я заснул? Как я мог? Ведь так берегся, так
крепился!.. Вспоминаю:
...Сижу на угольной куче, дую на пальцы. Уже неделю сапоги не сни-
мал, голую грудь свою не видел. Живем мы с Борисом в красном уголке
паровозного депо-. В карантине не стерпели. Квартиры до сих пор нет.
«Воюй, брат, воюй!»
Выпрямляюсь, сжимаю лопату до боли в суставах и бросаю в белое
горло паровоза уголь. Работаю, глаз с манометра не свожу, боюсь, чтоб
стрелка не поползла назад. Манометр похож то на солнце, то па медный
пятак, то на падающую звезду. Меня шатает из стороны в сто-рону. Вы-
тягиваю руки, опираюсь на котел, защищаю висок от острых углов арма-
туры. И снова бросаю уголь, длинными пиками выбиваю колосниковую
накипь шлака, поддерживаю в котле высоко-е давление пара. Я боюсь
прислониться к стене. Знаю, что сейчас же закроются глаза, подломятся
ноги, и я упаду на пол, не слыша ни свистков паровоза, ни крика ма-
шиниста. Всю ночь крепился. Рассветом выглянул в окно, чтоб осве-
житься, но слишком плотно лег грудью на подоконник и забылся.
...Сейчас поезд остановится, и машинист сгонит меня с паровоза. Он
прав. Что- я могу сказать в свое оправдание?
Паровоз все тише и реже дает выхлопы, осторожно разрезает темно-
ту ночи. Я смотрю на манометр: только восемь атмосфер. /Лашинист ме-
чется от окна к топке. Окно он не может бросить. Скоро станция, нужно
следить за сигналами. Он кричит кочегару, чтобы тот пробил пикой колос-
никовые зазоры. Кочегар послушно бросается с длинным ломом к топке,
но в зазоры не попадает, а стучит в медную решетку котла по нежным
дымогарным трубам, рискуя пробить их, вызвать течь.
Машинист сорвал тяжелую шапку, камнем бросил ее в неуклюжую
спину кочегара и заголосил:
— Что ты делаешь, чёртова кукла? Паровоз убиваешь!
И опять я вспомнил бронепоезд. Точно так дядя Миша ругался,
когда у него не ладилось дело с машиной.
Богатырев выхватил у кочегара пику, по-ковырялся в топке, выбросил
из нее несколько шлаковых коржей, по-том побежал к окну, устало сва-
лился на откидное кресло, умоляюще посмотрел в мою сто-рону.
Я забыл угрозы: кинулся к топке, привычно поддел шлаковый корж,
рванул его- к себе, расколол и выбросил в степь. Когда подъезжали к
семафору, топка была почищена. Стрелка медленно набирала давление.
Машинист повеселел.
— Ну и кадры, один храпака дает, а другой паровоз гробит! Вот так
118
Я ЛЮБЛЮ
на всех ста паровозах Магнитостроя. Беда! А где лучше взять? Негде.
Мучайся, Богатырев, мучайся! И чего я забрался к черту на кулички,
дурак старый!
Мелькнул зеленый огонек семафора; еще немного, и молочные квад-
раты стрелок запутались в колесах паровоза и мы вышли па прямой путь
сортировочной станции. Но что такое? Путь должен быть совершенно
свободен, а там стоит что-то черное и дымится. Паровоз? Крушение!
— На маневровый паровоз принимают... — закричал Богатырев.—
Экстренная остановка!
Хлопнул регулятор, завертелся рычаг перемены хода. Но разбежался
тяжелый состав, напирал. Черная тень совсем близко, еще минута — и
начнет грохотать раскалываемое железо, зазвенит стекло, полезут ва-
гоны в пирамиду. Кочегар застрял в проходе узкой двери, зацепился до-
мотканной свиткой за гвоздь и никак не может оторваться. И свитку
жалко, и умирать пе хочется. Завыл даже, бедняжка, в растерянности.
Рассмешил меня кочегар, сил и ловкости прибавил. Я одной рукой
закачал воду в котел, открыл предохранительный клапан, приготовил ма-
шину на случай аварии, а другой беспрерывно дергал рукоятку песоч-
ницы, давая опору колесам.
На один оборот ската не доехали до маневрового паровоза. Остано-
вились. Машинист с пеной на губах побежал на станцию.
Вернулся красный, тяжело дыша:
— Каждую ночь так. Пыль у них вместо мозгов! На занятый путь
поезд принимают. А потом нашего брата в суд потянут. Дня не проходит,
чтобы три—пять паровозов не разбили. Судьба ты моя треклятая! Верные
твои слова, Мария Григорьевна!
Помолчал, глянул на меня косо и закончил:
— ...А ты спать, голова!
Припоминаю наш разговор с Поляковым. И еще раз клянусь мыс-
ленно сдать настоящий экзамен, получить настоящее удостоверение на
право- вождения паровоза.
Богатырев дымит цыгаркой, отходчиво ухмыляется, утюжит темной
ладонью свои пепельно-седые волосы и, глядя на меня, говорит:
— А ты не думай, что я ослеп на старости лет. Все, брат, видел, что
и как ты делал, когда ждал крушения... Выйдет из тебя паро-возник.
Оставайся моим помощником. Только, чур, больше не спать.
— Не буду.
Стоим на станции, ждем обратного поезда. Окна закрыты, тепло. Бо-
гатырев дымит цыгаркой и спрашивает:
— А ты сам из каких краев?
В его голосе давняя, времен гражданской войны теплота, и я ему рас-
сказываю о белом доме в тайге, об Антоныче.
Богатырев слушает, виновато качает головой, ласково раздувает
свои усы.
— Значит, детдомовец, коммунар, а я, дурак... Извини, брат, обоз-
нался.
Мне хочется быть совсем чистым и правым перед Богатыревым и я
говорю:
— Шестую ночь я не сплю. Негде. Жилотдел не дает койку.
Шестую ночь?.. Чего ж ты сразу не сказал, голова? Кончим смену,
пойдем ко мне — вволю выспишься. И вообще, переселяйся в мои хо-
ромы, пока жилотдел расщедрится на койку.
119
А. АВДЕЕНКО
— Fie один я...
— С женой?
— Что вы! Борис у меня, товарищ... тоже паровозник. Машинист
Куделя. Не слыхали?
— А!.. Значит, двое? Это похуже. Тесноваты мои хоромы — не раз-
гуляешься впятером. Я ведь тоже не один: жинка да дочь... от первой
жены. Ну, ладно, заберу и двоих. Три паровозника и один доменщик,
моя Ленка, — гуртом воевать будем с Марией Григорьевной. Вдвоем мы
с Ленкой не справляемся с ней. Бой-баба!
Слушаю я, слушаю Богатырева и не выдерживаю, бросаюсь ему
на шею.
— Дядя Миша!.. Неужели не узнаешь? Помнишь пацана в амери-
канских ботинках?.. «Донецкий пролетарий»!.. Санька я, Санька!..
Богатырев испуганно, онемело смотрит на меня. Потом хватает за
плечи, подводит к огню, рассматривает, вглядывается и рывком прижи-
мает к своей груди мою голову.
— Сань, дитё, ты?.. Ей-богу, ты, чертяка!.. Да как же это, а? Вон
как схлестнулись! Сань?.. Здорово!
Отстраняет от себя, опять вглядывается и вдруг начинает изо всех
сил дубасить по спине, потом дерет за уши, ерошит волосы.
— В отце, подлец, не горишь, в воде не тонешь... Да, Санька, постой...
А Гарбуз наш, Гарбуз, Степан Иванович...
— Где он?.. Что?..
— Тут, Саня, тут и Гарбуз Все хорошие люди слетелись в Магнит-
ку, все ударяют по старому миру, штурмуют... После работы поведу тебя,
барбоса, к бывшему командиру «Донецкого пролетария». Он теперь в
больших начальниках ходит — голова всего доменного цеха. Инженер!
Промышленную академию закончил с похвальной грамотой. Два ордена,
Ленина и Красного Знамени, печатают грудь. Рабоче-крестьянский депу-
тат!.. В бюро горкома партии заседает. Одним словом — большая шишка.
С Магнит-горой панибратствует. Боюсь, Сань, не захочет он разговари-
вать с тобой, с таким замухрышкой, помощником машиниста.
И хохочет дядя Миша, фыркает в усы и опять дубасит меня по спине.
После работы идем к Гарбузу, в доменный. Рвутся к небу, гудят
гигантские круглые стальные башни, полные огня, горячего воз-
духа, руды, кокса, известняка. Потоки чистой холодной воды
омывают со всех сторон их бронированные кожухи, не дают им накалять-
ся. Пламя бушует в контрольных глазках фурм. На щитах установлены
десятки различных приборов, регистрирующих работу доменной печи.
Чугунные канавы, глубокие, хорошо выделанные, высушенные, желтова-
то-золотистые, извиваются по просторному литейному двору. Горновые и
их подручные, в ботинках на толстых подошвах, в крепких брезентовых
спецовках, в войлочных шляпах, в рукавицах, с синими очками на лбу,
важно, неторопливо шагают по ярко освещенному литейному двору, вдоль
чугунных желобов, вылизывают их песчаные бо*ка, шлифуют сияющими
совковыми лопатами.
Иду медленно, торжественно, смотрю, не могу сдержать улыбки, ра-
дуюсь тому, что вижу, а мысли мои далеко-далеко отсюда—в Донбассе,
120
Я ЛЮБЛЮ
в Макеевке, в Юзовке, в Енакиево, Краматорске, в Гнилом Овраге, в
Собачеевке, на франко-бельгийском заводе «Унион», на чугунной канаве,
где горбился день за днем, губил свою жизнь, надрывал жилы, слепнул,
падал на колени от бессилия, от неуемной злобы к хозяевам, к десятнику
Бутылочкину мой отец-недоля, рядовой рабочий армии Донецкого края,
покойный Остап Голота.
Эх, батько, батько, не дожил ты до таких доменных печей, до Маг-
нитки, до такой жизни... Как бы ты тут развернулся!
Тревожно гудит колокол. Горновые и их подручные, недавно такие
медлительные, важные, мгновенно оживают, деловито суетятся, броса-
ются к домне? Гигантские чугунные ковши, поставленные на колеса, обму-
рованные изнутри огнеупорным кирпичом, выжаренные, подталкиваются
танк-паровозом под носки желобов. «Это и есть горячие пути» — думаю
я, глядя вниз, на ковши и паровоз.
— Сейчас будут выдавать плавку, — говорит дядя Миша и стара-
тельно разглаживает свои растопыренные усы, расправляет плечи, выги-
бает грудь, подтягивается, заметно молодеет.
Пробили летку. Закружилась, взвихрилась огненная метель. Пова-
лил черный удушливый дым. Крупные, пушистые, лохматые звездчатые
чугунные искры летели, стреляли, брызгали в железную крышу, рассы-
пались дождем по всему литейному двору. Еще секунда, еще мгновение
и, казалось, произойдет непоправимое — хлынет огнепад из домны, за-
льет железо и камень, все, что встанет на его пути, сожжет, обуглит,
превратит в пепел.
Вот, хлынул... Вырвавшись из тесного горла летки, жидкий чугун-
ный поток, белый-белый, до прозрачной молочности, ринулся вздыблен-
ной волной на литейный двор. И вдруг обмяк, припал к земле, приглох,
покорно улегся в сухое песчаное ложе, спустил свою грозную дымную
гриву.
Мирно, ослепительно чистый и нестерпимо жаркий, безобидно по-
стреливая желтыми мохнатыми звездами, он побежал по наклонной ка-
наве, излучая на своем пути свет молний. Добежав до конца желоба,
не раздумывая, сорвался вниз, рухнул с огромной высоты в ковш тол-
стенным солнечным лучом и лился неиссякаемо.
В эту минуту я и увидел Гарбуза. Он стоял около домны, на проти-
воположной стороне канавы, полной жидкого чугуна, и по-хозяйски
строго оглядывал литейный двор — все ли на нем в порядке. В цехе бы-
ло так жарко, так светло, что я видел все паутинные морщинки вокруг
глаз Гарбуза, все блестки его седин в усах и на голове.
Стою на этом берегу огненной реки, смотрю на Гарбуза, на его
синюю, г-ылинявшую, стиранную и перестиранную куртку, на его грубые,
с пузырями на коленях штаны, на его ноги, обутые в рыжие, со сбитыми
носками ботинки, на его запавшие щеки, обросшие щетиной, смотрю и
лихорадка радости треплет меня всего, раздирает в улыбке рот до
ушей.
Такой взгляд нельзя не почувствовать, такой улыбки нельзя не уви-
деть даже через огненную реку.
Гарбуз почувствовал, увидел. Встретился со мной глазами, смотрит.
Не дышит. Узнал, сразу узнал. Но не верит себе.
А Богатырев, стоящий рядом со мной, выбрасывает вперед руку,
держит ее на аршин от земли, восторженно гогочет:
121
А. АВДЕЕНКО
— Он это, он, Санька, тот самый, от
вольте сумлеваться, товарищ командир...
Гарбуз со всех ног бросается ко мне, я
сталкиваемся с ним грудь о грудь над ог-
ненной рекой. Нас шатает, качает из сто-
роны в сторону сила встречного удара.
Потом мы оба медленно наклс-няемся и
падаем...
Чьи-то длинные цепкие руки хватают
меня в тот самый момент, когда жидкий
чугун уже подпалил мои брови, отбрасы-
вают в сторону, на песок. Падаю и сейчас
же вскакиваю, оглядываюсь, где Гарбуз,
что с ним?
Он уже перепрыгнул канаву и мчится
ко мне, сверкая из-под усов двойным ря-
дом золотых зубов. Подбегает, хватает,
сжимает клещами своих рук...
два вершка, не из-
нему навстречу. Мы
спешу к
горшка
на подвиг:
не отдайте свою душу
тот же день Борька Куделя и я взяли свои сундучки и заша-
гали вслед за Богатыревым.
Барак с хоромами дяди Миши стоял в ряду других ба-
раков на пятОхМ участке, на взгорье, почти у самого подно-
жия Магнитной горы.
Дядя Миша, решительно хмурый, озабоченный, мужественно вдох-
новлял нас
— Так смотри же, ребятки, не пугайтесь,
трусу, если моя Мария осатанеет, когда я объявлю, что привел кварти-
рантов. Да, честно предупреждаю, может осатанеть, может накинуться
на вас, как тот скаженный гусак... А вы не бойтесь, нехай кидается. По-
кричит, покричит да и замолчит. Она у меня такая — то радугой бле-
стит, то чернее тучи... Терплю... ничего не поделаешь. Молодая жена. И
красивая к тому же, чертовка!
Мы с Борькой уныло переглядываемся.
— Может, повернем оглобли? — шепчет Боря.
Шепчу ему в ответ — твердо, властно — и нетерпеливо толкаю
локтем:
— Идем!
Борька с удивлением смотрит на меня — откуда, мол, такая настой-
чивость и готовность все стерпеть? Ладно, удивляйся пока, потом все
сам узнаешь.
Подходим к белому бараку. Большие, с занавесками окна. Перед
ними — палисадник, молодые деревца, сырые, обложенные кирпичом
клумбочки с цветами. Богатырев указывает глазами на два крайних,
старательно промытых окна.
Это мои. Ну, хлопцы, подготовься к контратаке!
J22

Я ЛЮБЛЮ
Храбрится Богатырев, а голос обрывается, дрожит. Вот так бога-
тырь! Интересно, что за чертовка взяла над ним такую власть?
Входим в барак. Длинный коридор с отмытым добела дощатым по-
лом. Налево и направо — коричневые двери. Много их, штук сорок., Бо-
гатырев тихонько, чуть ли не на цыпо-чках, подходит к первой, крайней,
стучит ногтями по крашеной филенке, ласково пушит свои усы:
— Эй, хозяюшка, принимай гостей!
Открывается дверь и мы видим на пороге «чертовку». Полную
грудь туго охватывает полотняная соро-чка с глубоким вырезом, пыш-
ные рукава вышиты украинским узором. Лоб, шея, руки белые, на ще-
ках, как на яблоках, краснеют солнечные ожоги, очи черные, темной
прозрачности, а волосы вороненые, заплетены в тугие косы и короной
уложены на голове. «Чертовка» строго смотрит на нас, молчит.
— Маруся, гостей, говорю, встречай!.. — увядшшм голосом, проси-
тельно выговаривает Богатырев.
— Что еще за гости посреди бела дня?
Голос ее гудит как из бочки, в очах гроза.
— Квартиранты, а не гости, — торопливо объясняет Богатырев. —
Временные. Некуда хлопцам податься, так вот я... бывшие детдомовцы,
коммунары они, а вот это... — кладет мне руку на плечо, — это Санька.
Помнишь, я рассказывал?
— Квартиранты? — Маруся смотрит на меня, на Бориса, на наши
сундучки, потом опять на меня и в ее строгих глазах под черным пеплом
разгораются, светятся, искрят малиновые огоньки. — Чего ж вы оста-
новились па пороге? Проходьте до хаты, будь ласка. А это, значит,
Санька?..
Гроза миновала... Переглядываемся с Борькой, переводим дыхание
и шагаем через порог.
В комнатах светло, пахнет свежевымытым полом. Домотканые по-
ловички раскинуты перед двухспальной кроватью. На ней гора подушек,
обшитых самодельными кружевами. Постель накрыта кружевным по-
крывалом, а под ним пылает что-то красное, с шелковистым отливом. На
окнах накрахмаленные занавески, тоже кружевные. Посредине комнаты,
под абажуром стол, на клеенчатой скатерти клубок белых, самых тол-
стых ни гок и вязальный крючок. В углу, у передней стенки дверь, веду-
щая в другую комнату. Какая она, что там — мне не видно. Дверь, прав-
да, распахнута, но проем наглухо закрыт ситцевой, цветастой занавес-
кой. Там, наверное, спит Лена.
Хозяйка пододвигает мне и Борьке тяжелые, грубо, но прочно сколо-
ченные табуретки.
— Сидайте, хлопцы, та сразу сознавайтесь, есть и пить хбчете?
— Спасибо, мы уже завтракали, — отвечает Боря.
Я поддерживаю его, кивая головой.
Богатырев, счастливый до слез, суетливо машет на нас руками,
кричит:
— Брешут они, Маруся! Не ели и не пили. Верь моему сло-ву. Го-
товь, Марусенька, угощение. Тащи все, что под руки попадет. И горил-
ку не минуй!
Пью, ем, разговариваю, смеюсь, а сам все смотрю на цветастую за-
навеску, жду появления Лены.
Позавтракали, выпили всю водку, а Лена так и не появилась. При-
123
А. АВДЕЕНКО
шла она вечером, когда мы с Борисом только что проснулись. Ох и спа-
ли же мы!..
Вошла, щелкнула выключателем и испуганно остановилась. Стоит у
порога в своей беленькой кофточке, с пыльными, выгоревшими волосами,
смуглолицая, ясноглазая.
Стоит, смотрит на нас, молчит, глазам своим не верит, боится даль-
ше идти. А мы лежим на мягкой двухспальной кровати, под кружевным
покрывалом, смотрим на Лену и молчим — от смущения.
Долго нам, наверное, смотреть бы вот так друг на друга, если бы не
Мария Григорьевна и Богатырев.
Они вошли в комнату вслед за Леной. Богатырев протянул руку в
сторону кровати:
— Ну, дочка, знакомься. Это наши временные квартиранты, мои
друзья-паровозники: Александр Гслота и Борис Куделя.
Лена посмотрела на отца, улыбнулась.
— А мы уже знакомы.
— Уже? Когда ж успели?
— А помнишь, я встречала мобилизо-
ванных комсомольцев-паровозников? Так
это они были.
Борис натягивает до подбородка покры-
вало, прячет босые ноги, краснеет и блед-
неет, а все-таки шутит:
— Видишь, не разыскала нам тогда
места в бараке, в карантин сунула, и вот
теперь расплачиваешься собственной жил-
площадью.
— Ничего, как-нибудь переживу,—
отшучивается Лена.
Разговаривала она с Борей, а посмат-
ривала на меня, лукаво улыбалась.
Старенький автобус, битком набитый доменщиками, сталева-
рами, вальцовщиками, медленно, дымно чадя и грохоча по
булыжнику, поднимается в гору, от завода к соцгороду, ко
мне домой, к Лене.
У нее сегодня выходной день. До обеда она стирала, гладила, а
сейчас, перед вечером, освободилась от всех домашних дел, пришла в
соцгород, села на свободную скамейку в скверике, откуда виден подъезд
моего дома, и ждет... Ждет меня.
Еще вчера мы условились, что пойдем в кино, на первый сеанс, по-
том в цирк, а затем, поздно ночью, побродим по Магнитке, так, куда
глаза глядят.
Сижу на крайнем, с продавленными пружинами диванчике, у само-
го окна и, закрыв глаза, чтоб не видеть, как по-воловьи тупо плетется
изношенная машина, внимательно прислушиваюсь к сильному, звонкому
124
Я ЛЮБЛЮ
голосу. Он не умолкает всю дорогу. Как только автобус тронулся, куд-
рявый парень, сидящий рядом со мной, поднял над головой газету
«Магнитогорский рабочий» с огромным портретом Максима Горького
на первой полосе — черная широкополая шляпа, моржовые усы, худая,
жилистая шея, широко открытые глаза, полные умного любопытства.
Кудрявый парень спросил, все ли читали письмо Алексея Максимови-
ча Горького.
Сразу загудело несколько голосов:
— Не все.
— Прочитай, Яша!
— Тихо, братва!
Парень встал, вышел на середину автобуса. Он так высок, что куд-
рями своими достает потолок. На верхней губе его едва пробивается
юношеский пушок, но зато на скулах крепкий, золотисто-багровый за-
гар, по которому сразу можно узнать сталеплавильщика.
Чистым, звонким голосом Яша начинает читать:
— Рабочим Магнитостроя и другим. Дорогие товарищи! Спасибо
за приглашение приехать к вам на стройки индустриальных крепостей!
Я очень хотел бы посмотреть, как вы создаете гигантские заводы, побе-
седовать с вами, кое-чему поучиться у вас, но у меня нет времени на
поездки, я занят работой, которую со временем вы, надеюсь, оцените
как полезную для вас. Вы сами знаете, что каждый человек должен де-
лать свое дело во всю силу своих способностей, со всею энергией, кото-
рой он обладает, — лучшие из вас особенно хорошо знают это, и тру-
довой героизм их служит примером для всего трудового народа Союза
Советов, служит примером и для меня. Время для нас дорого, нельзя
терять даром ни единой минуты; задачи, которые мы обязаны решить,—
огромны; никогда еще, никто, ни один народ в мире не пытался поста-
вить пред собой такие трудные цели и задачи, которые поставил и раз-
решает рабочий класс Союза Социалистических Советов.
Яша читает долго, а голос его звенит все так же чисто, звонко. Креп-
нет он, а не потухает.
Я дважды, еще на паровозе, успел прочитать письмо Горького. Но,
слушая Яшу, заново приобщаюсь к силе горьковского слова.
— ...нужно в кратчайший срок уничтожить всю старину, — читал
Яша, — и создать совершенно новые условия жизни, — условия, каких
нигде нет...
Каждое слово жжет мою совесть, освещает сердце, будоражит
разум.
— Мы должны воспитать себя качественно иными: выкорчевать из
наших душ всю проклятую «старинку», воспитать в себе больше доверия
к всепобеждающей силе разумного труда и техники, должны стать беско-
рыстными людьми, научиться думать обо всем социалистически...
Должны!.. Должны!..
Слушаю сталевара и мысленно оглядываюсь на путь, пройденный
мною в последние годы, и с радостью вижу, что жил, покоряясь всепо-
беждающей силе разумного труда. Труд, только труд был и будет источ-
ником моих радостей, моей силы...
— Ваша сила — несокрушима, и она обеспечивает вам победу над
всеми препятствиями. Вы должны все преодолеть и — преодолеете. Креп-
ко жму могучие ваши лапы.
Яша умолк. Тишина. Я открываю глаза. Первым попадает в поле
12S
А. АВДЕЕНКО
моего зрения лицо кудрявого сталевара. Оно — бледное-бледное. Губы
дрожат. Лоб обсыпан тяжелыми каплями. Большие уши красны, как ва-
реные раки. Перестарался, парень!
Понимаю тебя, Яша. И ты воспринял письмо Горького, как большое
откровение, как личное послание. Сколько нас таких в Магнитке, в
стране!..
Я улыбаюсь своим мыслям, отворачиваюсь к окну и вижу... Улыб-
ка замораживается. В одно мгновение забыл о письме, о счастливых
своих мыслях, обо всем на свете. Смотрю на обочину дороги и думаю
только о том, что вижу.
По сухой тропинке, в тени молодых деревьев, ровесников Магнитки,
идет моя Лена. В белых туфельках. В белом, щедро обсыпанном боль-
шими розами платье. Голова ее гордо, как всегда, вскинута. Светлые во-
лосы перехвачены алой ленточкой. Идет и не смотрит на автобус, в мою
сторону. Глаза ее, лицо, вся она обращена к тому, кто идет с ней рядом.
А рядом с ней шагает долговязый, длиннолицый, с головой, похожей на
дыню, балбес лет двадцати пяти. Я хорошо его знаю. Мишка Лукьянов из
прокатного цеха. Я не раз встречался с ним во Дворце спорта, на волей-
больной площадке. Он знаменит тем, что умеет прыгать чуть ли не выше
себя, здорово мяч гасит. Всё. Больше он не имеет никаких достоинств.
Крикун. Спорщик. Лет пять назад начал бриться. Перестарок. Какое же
он имеет право идти рядом, да еще так близко, с Ленон? Идет и, загляды-
вая ей в глаза, прохвост, смеется. Разве он может сказать что-нибудь ве-
селое, смешное? А Лене почему-то смешно.
Как она может?.. Такой обман, такое предательство!
Я зажмурился и застонал от страшной боли, пронзившей глаза,
грудь, сердце, все мое существо. Какой я несчастный!
— Что случилось, браток? Если на любимую мозоль наступил, так
извиняюсь, на ногах очей нет.
Голос тот же, песенный, читавший письмо, но что он теперь говорит—
противно, тошно слушать!
Вскакиваю. Ожесточенно проталкиваюсь вперед, к выходу. Мне вдо-
гонку летят крепкие словечки. Отмалчиваюсь, пру и пру напролом. Едва
автобус останавливается, соскакиваю на землю и бегу домой.
Врываюсь в свою комнатушку. К счастью, Борьки нет дома. Падаю
на кровать вниз лицом, кусаю подушку, молочу кулаками железные реб-
ра койки.
Как могла она променять меня на такого! Да будь он и в сто раз
лучше меня, все равно, как могла?.. Так поступают только отъявленные
предатели.
В коридоре раздаются знакомые шаги. Борька!.. Не успеваю вско-
чить с кровати, как он входит. Изумлен.
— Смотри, ты дома! А там тебя Лена ждет. Вот так кавалер! Иди
скорее, иди, не заставляй томиться девушку.
Лежу, жмурюсь. Раздумываю. Ждет?.. Томится?.. Не может быть.
— Да ты слышишь, Санька, что я тебе, обормоту, говорю? Проснись!
Лена ждет тебя в круглом скверике. Вставай! Мчись!
Поднимаюсь, одергиваю спецовку, растопыренными пальцами расче-
сываю волосы и выхожу на улицу,
Да, действительно, Лена сидит там, где мы и условились, на скамей-
ке около фонтанчика. Я не вижу ее лица. Но даже спина ее, напряженная,
как бы несущая большую тяжесть, говорит мне, что Лена ждет, томится.
126
Я ЛЮБЛЮ;
клав
Ясно, что ждет, сомнений быть не может. Но есть вопрос, зачем
ждет? Что ей от меня надо? Хочет и нашим и вашим? А может... может,
уже жалеет, раскаивается?
Что же делать, идти к ней или не идти? Пойду! Интересно все-таки
посмотреть, какая она стала после всего.
Приближаюсь к ней не спеша, со спины. Но она слышит мои шаги,
быстро оборачивается. Лицо ее испуганно-тревожное, несчастное и некра-
сивое. Но через мгновение оно преображается в сияюще-радостное, моло-
дое и красивое.
— Санечка!..'
Вскакивает со скамейки, вытянув руки, летит мне навстречу, бело-
розовая, шуршащая, жаркая. А я иду все так же не шатко и не валко,
хмурюсь и думаю: «Ну и притворщица!.. Давай, давай, посмотрим, что
будет дальше».
Подбегает ко мне, хватает мои руки, трясет, заглядывает в глаза.
Видит мое хмурое лицо, и все-таки счастлива.
— Почему так долго, Саня? Задержался на работе?
— Угу. А ты давно здесь?
— Давно. Очень! Уже хотела уходить.
— Да?.. И почему же ты не ушла? Пугаешь?
— Что ты, Санечка!
Лена только теперь замечает, что я не улыбаюсь, мрачен.
— Ты чем-то расстроен, Сань? Чем, скажи? Неприятности на паро-
возе?
— Так, чепуха... А ты пешком добиралась сюда или на автобусе?
— Пешком.
— Целый день стирала и все-таки... пешком?
— Ты же знаешь, я прирожденный пешеход. Постой, а почему это
так тебя заинтересовало?
— Так... Пожалел твои ноги.
— Да?.. Саня, давай условимся... Требуй! Ругай! Презирай! Но> не
жалей.
Я усмехаюсь.
— «Ругай!.. Презирай!..». А как же насчет любви?
Лена краснеет, опускает голову. Мне стыдно за свою грубость и боль-
но за Лену. Я беру ее за руку, веду к скамейке. Мы садимся, и я пытаюсь
выдавить на своем лице приветливую и ласковую улыбку.
— Я пошутил, Лена, не обижайся.
— Саня, ты так переменился!.. Раньше ты шутил совсем иначе.
Я тихо, очень тихо спрашиваю:
— А ты не переменилась?
— Я? Ни капельки!
— Да? Очень хорошо. Прекрасно.
Больше мне нечего сказать. Много слов теснится в груди, но все та-
кие, что их нельзя произнести вслух — окончательно испугаю, оттолкну
Лену, на всю жизнь обижу. А обиды она как будто не заслужила. Ка-
жется, я наломал дро-в, зря взвинтился. Известное дело, у страха глаза
велики. А впрочем, может, и не зря. Надо проверить.
Я закуриваю, выпускаю густую струю дыма мимо головы Лены' и
мирно, простодушно-вкрадчиво спрашиваю:
— Лена, можно тебе задать один вопрос?
— Хоть десять! — сейчас же отвечает Лена и бесстрашно, чистыми,
127
А. АВДЕЕНКО
безмятежно ясными, ни в чем не повинными глазами смотрит на
меня.
«Дурак, дурак, что ты делаешь? — кричит во мне какой-то добрый
голос.— Остановись! Обнимай свою любимую и будь счастлив!». Но я
уже не могу остановиться, это не в моих силах. Продолжаю:
— Лена, что бы ты подумала, если б... увидела меня с какой-нибудь
дивчиной? Идем и, ничего не замечая, хохочем во все горло.
Лена опять отвечает быстро и решительно:
— Подумала бы, что вам очень весело, и позавидовала бы, что я не
с вами рядом.
— И все?
— Все. А что же еще?
— И тебе не стало бы грустно? Не обиделась бы? Не подумала, что
я... что она...
Лена гладит мою руку, нежно и с жалостью смотрит на меня, шепчет:
— Глупый ты, Санька, глупенький!..
И от этого прикосновения, от этой ее нежной жалости, от ее шепота
мне сразу становится легко-легко, покойно, светло, хорошо. Говорю:
— Нет, не просто глупый, а я настоящий дурак. Ленка, отшлепай
меня по щекам, скорее!
Лена решительно размахивается, и в ее глазах рдеют озорные
огоньки.
— За что отшлепать, говори?
— Так... заслужил. Шлепай, ну! Скорее.
Лена качает головой, опускает руку, улыбается.
— В чем дело, Саня? Когда и где и перед кем провинился?
— Ладно, потом расскажу. А сейчас... Лена, мы ни в кино, ни в цирк
сегодня не пойдем. Давай отправимся на А4агнит-гору, на «ту самую». А?
— Давай! — охотно соглашается Лена.
Взявшись за руки, мы шагаем к автобусной остановке.
Автобус, новенький, быстроходный, сияющий никелем и свежей голу-
бой краской, доставил нас в Березки, к самому подножию горы, к север-
ному ее склону. Отсюда уже не видно солнца, хотя оно еще не зашло, чуть
ли не целый час остался до вечерней зари.
Пробежав березовую рощицу, карабкаемся по травянистой скольз-
кой крутизне, негусто покрытой то мшистыми, то голыми серыми, то ры-
жими железистыми камнями. Спешим взобраться на вершину, прежде чем
солнце докатится до края неба.
Прохладная тень покрывает склоны горы, а нам жарко. Лена рас-
краснелась— ярче макового цвета. Горят щеки, губы, шея. Горят и свер-
кают чистой росой. Я останавливаюсь, привлекаю к себе Лену. Она жарко
дышит мне в лицо, упирается в грудь руками, тихонько смеется:
— Опоздаем, Санечка... Идем!
Щедро, приманчиво, как в далеком детстве, в донецкой степи, пахнет
знойным спелым летом: полынью, чебрецом, истекающим соком молоча-
ем, горячей пересушенной травой, птичьими гнездами. Кружится голова.
Грудь клонится вперед, к земле. Нет сил, да и не хочется сопротивляться
притяжению Магнит-горы, и я падаю на травянистый колючий склон. Ле-
жу, молчу, жмурюсь, улыбаюсь.
— Опоздаем, Сань!
Нет, я не опоздал. Все свершилось вовремя. Я уже крепко, надежно
держу в руках свое счастье и не выпущу его до конца жизни.
128
Я ЛЮБЛЮ
Поворачиваюсь на спину, открываю глаза. Лена стоит около меня,
притихшая. Высоко-высоко надо мною раскинулось синее, предвечернее,
легкое, как парус, небо. Никого и ничего нет между мною и Леной и не-
бом. Ни облака, ни жаворонка, ни орла, ни дождевой капли. Я, Лена,
наша любовь, наше счастье и небо, его синева, его высота...
— Лена, давай поженимся, — неожиданно говорю я. — И как мож-
но скорее.
— Куда ты спешишь? — спрашивает Лена и хмурится.
Вот, опять!.. Как только загово-рю о женитьбе, так она становится
неузнаваемой: настороженной, колючей. Отчего это? Умолкаю. Размыш-
ляю. Потом притягиваю Лену к себе и говорю:
— Ты знаешь, я ничего, решительно ничего не боюсь, кроме... Смот-
рю вот на тебя, на небо, на Магнит-гору и мне хорошо-хорошо, как во сне.
Понимаешь?.. Проснусь— и ничего это-го не будет: ни тебя, ни Магнитки,
ни синего неба.
— У меня тоже так бывает... И у всех людей, наверное, так было и
будет.
Я говорю с тревогой, очень серьезно, а Лене почему-то весело.
— Настоящее красивое счастье, Саня, таким и должно быть. Человек
очень и очень дорожит добытой красотой, боится потерять ее каждую
минуту.
— Да?.. — Я целую Лену в обе щеки, усмехаюсь. — Ты умная,
умная!
Лена не отвечает мне усмешкой. Лицо серьезное, строгое.
— Да, Саня, с тобой я чувствую себя очень и очень умной. Идем!
Не дожидаясь меня, Лена устремляется на вершину. Бегу за ней сле-
дом, догоняю... и не могу догнать.
Меньше крутизна, слабее прохлада, теплее встречный ветерок, и
вдруг целое море света льется мне в глаза, в грудь. Мы уже на вершине
Магнит-горы. Далеко внизу, в долине, у сияющих запруженных вод Урал-
реки, впечатываясь в отроги Уральского хребта, раскинулась необъятная,
неоглядная Магнитка. Трубы, трубы. И дымы — белоснежный, коричне-
вый, нежно-каштановый, пепельно-сизый, золотистый, рыжий.
Тысячи, десятки тысяч, двести тысяч людей стоят у домен, мартенов,
у прокатных станов, трудятся, умнеют, открывают вокруг себя красоту за
красотой... А ведь еще несколько лет назад здесь была голая степь, без-
людье.
Солнце нижним краем уже коснулось линии земли, и в долину неудер-
жимо хлынул свет зари. Он затопил ее из края в край. Все домны, все
корпуса цехов, бетонные и кирпичные, все разноцветные дымы, все бара-
ки, все улицы и даже озеро и Уральский хребет стали одинаковыми в све-
те зари—оранжево-красными, озаренными. Каждый кирпич, каждый дым,
каждое окно, каждый кусок металла, каждый клочок магнитогорской
земли превратились в цвет знамени нашей Революции и все вместе сла-
вили ее.
— Догоняй, Саня! — вдруг кричит Лена.
Она бежит по росистой заревой траве, оставляя на ней темный след.
Бежит и смеется. А я стою, смотрю на дорожку, проложенную Леной,
слушаю ее смех и вспоминаю сестру Варю, Машу из Петушков... Колени
мои подгибаются сами собой, опережая мысль. Я наклоняюсь к прохлад-
ной, чуть примятой траве, где пробежала Лена, прикладываюсь к ней гу-
бами. Трава пахнет чебрецом, мятой, дождем, солнцем.
9 Наш современник № 2
129
А. АВДЕЕНКО
— Санечка, что ты делаешь?
Лена стоит невдалеке и смотрит на меня. Молчу. Улыбаюсь глупо,
во весь рот.
Лена подходит ближе. Мягко шелестит ее платье, обсыпанное не-
правдоподобно крупными розами. В волосах запутались последние
лучи заходящего солнца. Щеки рдеют. Глаза испуганно и вместе с тем и
радостно смотрят на меня.
Я тихонько опускаюсь на серый ноздреватый, источенный ветрами и
дождями камень, лицом к озаренной Магнитке, и надолго замираю. Вот
так всю жизнь проживу — озаренным.
Лена садится рядом. Волосы ее вплетаются в мои волосы. Дыхание ее
губ жжет мне щеку. Стук ее сердца сливается с мо-им.
— О чем ты задумался, Саня?
Если бы мой слух не был так обострен, я бы, наверное, не понял, что
она прошептала.
Вокруг нас, куда ни глянь, ни души, и все-таки... Любви нужна тиши-
на, негромкие слова, вкрадчивый шепот, улыбка, смех, горячий взгляд,
еле-еле ощутимое пожатие руки, молчание, осторожное прикосновение.
До сих пор все это было для меня тайной. Сейчас я открываю ее и от-
того' чувствую себя победителем.
Поворачиваюсь к Лене, смогрю в ее глаза, отражающие зарю.
— О чем я думаю?.. О тебе, о себе...
Малиновые, чуть шершавые, успевшие обветриться губы Лены шеве-
лятся— я опять угадываю то, что она говорит, а не слышу:
— Ну и как...Что ты надумал?
— Помнишь письмо Горького?..
— Оно такое большое...
— ...Каждый человек должен делать свое дело во всю силу своих
способностей, со всей энергией... Строить новую жизнь и уничтожать ста-
рину... Уничтожать с корнем!
Лена порывается что-то сказать, но я быстро прижимаюсь к ее гу-
бам щекой и не даю гс-ворить. Пусть выслушает до конца все, что надумал.
— Живу ли я так?.. Кажется, нет. Постой, Лена, не мешай!.. Что та-
кое старина?
— Ну, ну, говори, я слушаю.
— Зависть, глупость, как говорит Горький, неверие в свой разум,
жадность... ревность... личный эгоизм, родной отец подлости, желание про-
ехаться на чужом хребте в рай — неумение думать по-социалистически...
Хорошо сказал Алексей Максимович. Так вот... Работать я, вроде, рабо-
таю как надо, никто не жалуется, а вот думать... слабовата гайка...
Лена кусает губы, в глазах искрятся, озоруют смешинки. Догады-
вается уже, куда я гну, и вот-вот разразится смехом. Ну и пусть
смеется. А я все равно скажу, что хочу.
— Не умею я думать... Увидел тебя с этим... долговязым Мишкой из
прокатного и, дурак, всякие мысли в голову... Ветреной тебя назвал, об-
манщицей... Сжимал кулаки, хотел броситься на Мишку, отдубасить...
Видишь, до чего додумался!
Лена машет на меня руками. Давится смехом, слова не может вы-
молвить. Насмеявшись вволю, она говорит серьезно, с мягким укором:
— Приревновал Мишку? Он муж моей подруги Веры, член бюро ко-
митета, вместе заседаем, вместе... Санька, глупый, я шла с ним, разгова-
ривала с ним, а думала... Ты один в сердце и в голове. Всегда один...
130
Я ЛЮБЛЮ
— Видел, чувствовал, а подумал, барбос, такое, за что надо о зем-
лю мордой, как нашкодившего котенка.
Лена перебивает меня:
— Будь всегда таким, — строго, наставительно говорит она.
— Каким?
— Ревнивым. Мне это очень нравится! Честное слово!
— Нравится?—с неподдельным изум-
лением спрашиваю я.
Лена разражается хохотом:
— А ты думал... думал, что у социа-
листического человека... не должно быть
ревности?
...Спускаемся с Магнит-горы уже в пол<
ной темноте. Внизу, в черной глубине рав«
нины — огни и огни, больше, чем звезд на
небе. И все теплые. На каждый хочется
идти, каждый обещает пригреть. Кажется»
что все добрые люди, сколько их ни есть
на земле, теплятся сейчас в долине Урала
и, соревнуясь друг с другом, освещаю?
нам с Леной дорогу.
Сдав паровоз сменщику, я бегу на домны, к Лене, чтобы идти
вместе на озеро.
Встречаюсь с ней около чугунной канавы.
Странно, она не обрадовалась, увйдев меня, не рвану-
лась навстречу.
Виновато улыбается, говорит с огорчением:
— Саня, все наши планы рухнули.
— Что случилось?
— Комитет поручил срочно, к завтрашнему бюро, познакомиться со
всеми цеховыми молодежными стенгазетами. Значит, сегодня я тебе не
попутчица.
— Так я буду твоим попутчиком!.. Хочешь?
Лена кивает, глаза ее сияют от неожиданной радости.
По железной крутой лестнице спускаемся с высот литейного двора
вниз, на землю. Я спрашиваю, с какого цеха начнем.
— Пойдем прежде всего в прокатный. Там лучшая на заводе газета.
Идем по горячим путям доменного и мартеновского, прыгаем, как в
детстве, со шпалы на шпалу, скользим, балансируем по гребешкам желез-
нодорожных рельсов; бесстрашно ныряем под вагонами маневрирующих
поездов, груженных чугунными чушками, рудой, коксом, доломитом и
стальными слитками. Идем, не целуясь, не обнимаясь и даже не держа
друг друга за руки. И все же встречные люди внимательно, с любопыт-
ством и удивлением вглядываются в нас, провожают взглядами, о чем-то
перешептываются.
9*	«1
А. АВДЕЕНКО
Проходим между цехом блюминга и мартеновскими печами, мимо
нагревательных колодцев, где в страшной жаре созревают, набирая мо-
лочную белизну, стальные блюмсы.
Лена останавливается около одного из колодцев, откуда мостовой
кран с помощью гигантских намагниченных клещей извлекает квадратную,
в два обхвата, солнечного цвета, нестерпимо пышащую жаром болванку.
Раскаленный брусок стали излучает такой силы свет, что огромный про-
лет цеха наполняется молочно-розоватым прозрачным туманом.
Я вижу Лену, окутанную с ног до головы жарким, пушистым светом.
Она вспыхивает, тлеет и вот-вот растворится в солнечном пухе. И почему-
то именно в это мгновение у меня возникает мысль: «Сегодня, сейчас
добьюсь у нее согласия. Сейчас или никогда».
Как только мы отходим от нагревательных колодцев, я беру ее руку
и говорю:
— Лена, я...
Набатно гудит колокол, черная тень мостового крана надвигает-
ся на нас,
— Эй, берегись!.. — раздается чей-то зычный, раздраженный голос.
Я испуганно хватаю Лену, тащу в безопасное место, к дверям, на
прохладный летний сквозняк.
Выходим на улицу, под чистое небо, под косые, еще теплые лучи пред-
вечернего солнца. И тут мною снова овладевает мысль: «Сейчас или ни-
когда!»
— Лена!..
Больше не удается произнести ни единого слова. Она умоляющими,
всепонимающими глазами смотрит на меня: «не надо, молчи».
Опустив голову, уныло, на почтительном отдалении, шагаю рядом с
ней. Говорю:
— Хоть убей, Лена, а я не понимаю, почему ты не хочешь...
Она смотрит на меня нежно.
— Рано, Саня!..Ты еще и еще должен проверить себя.
— Я?..Себя?.. — Мне становится так весело, что я начинаю громко
смеяться.—Что ты, Лена!.. Уж я так выверен, так выверен — до тысячно!’
доли микрона! Астрономическая точность!
Лена не возражает. Мягко, доверчиво улыбается, покорно льнет ко
мне плечом. «Согласится, теперь согласится!..». И мне хочется попело
вать ее. Но, к сожалению, навстречу нам из-за угла прокатного вылета-
ет ошалелая ватага фабзайчат. Мальчишки вклиниваются между мной и
Леной, разъединяют нас. Я почти с ненавистью смотрю вслед будущим
сталеварам, прокатчикам. Потом мне становится смешно и я улыбаюсь.
Лена вдруг спрашивает каким-то странным голосом — смущенно,
мягко-значительно:
— Сань, а у тебя вот так... первый раз?
— Как?
— Ну, вот так... как сейчас со мной?
— Ты хочешь сказать... гулял ли я когда-нибудь с девушкой? Гулял,
но вот так— ни разу. А почему ты спрашиваешь?
— Так... Подожди меня около блюминга, — говорит Лена и убегаем
вверх по лестнице, ведущей в бытовой корпус прокатного цеха.
Я смотрю ей вслед и сердце мое больно сжимается. Почему? Не знаю,
но, чувствую, не зря.
Блюминг, тяжелый стан по прокатке самых крупных стальных слит-
132
Я ЛЮБЛЮ
ков, расположен в гордом одиночестве, посреди просторного, с высокими
сводами цеха.
Раскаленная неуклюжая туша блюмса, пышащая зноем, чуть перева-
ливаясь на округлых скользких боках валиков, катится по конвейерной
дороге прямо в пасть блюминга. Приблизившись к грохочущим, грозно
вращающимся рольгангам, она останавливается, тупой своей мордой
тычется в темное пространство калибра, просится войти. Шершавые губы
рольгангов цепко хватают блюмс и, грохоча, втягивают его в свою пасть.
Во все стороны брызжет огненная скорлупа окалины. Потоки воды, шипя
и дымясь паром, омывают стальные челюсти. Через мгновение туша за-
готовки появляется на другой стороне блюминга с изрядно помятыми бо-
ками, неузнаваемо похудевшая, вытянутая, заметно потускневшая. Ва-
лики конвейерной дороги несут ее прочь от стана, в темноту. Но, пробежав
несколько метров, заготовка останавливается, как бы в раздумье. Валики
тем временем начинают вращаться в обратную, светлую сторону и снова
увлекают стальной брус к блюмингу. Тут же появляются невидимые до
поры до времени два массивных крючкообразных рычага. Они ловко под-
девают заготовку своими мощными лапами, легко проворачивают ее с бо-
ку на бок, перекантовывают чуть вправо, нацеливают на новый калибр.
А валики продолжают свою поступательную работу, несут и несут заго-
товку вперед, к рольгангам. Снова раздается грохот стальных челюстей,
бушует метель окалины, дымится пар, и на другой стороне блюминга воз-
никает еще более обмятая и совсем неузнаваемая заготовка.
Я стою неподвижно, прико-вав взгляд к конвейерной дороге, к тяже-
лому стану, к раскаленному металлу, ныряющему то с одной стороны, то
е другой в пасть рольгангов. Туша блюмса на моих глазах в самое корот-
кое время превращается более чем в десятиметровый, четырехгранный
желто-багровый брус. Гильотинный нож разрезает его на ровные куски.
И новые заготовки — пища для средних станов—уплывают в темную
глубину цеха, на склад готовой продукции. И сейчас же на светлой сто-
роне блюминга возникает неуклюжая молочно-розовая туша, излучающая
зной и свет. Цикл прокатки возобновляется.
Где же люди, прокатчики, по чьей воле грохочут рольганги, вращают-
ся валики на конвейерных дорогах? Я поднимаю глаза и вижу над черной
массивной клетью блюминга, в застекленной операторской кабине, на ка-
питанском мостике, смуглолицего, черноволосого, чернобрового парня.
Один-единственный капитан управляет такой могучей громадиной.
Как он похож на моего старшего брата Кузьму! Такой же строгий, с
приметной горбинкой нос. Такие же сочные, тяжелые губы. Такой же со-
средоточенный умный взгляд. А может, это он и есть? Воскрес, чтоб пора-
ботать по-человечески, стать хозяином жизни. Если б свершилось такое
чудо!..
Парень встречается со мной взглядом, улыбается, отрывает руку от
рычагов управления, приветливо машет мне. И по этой улыбке я узнаю
знаменитого волейболиста, прыгуна, непревзойденного «гасилу» Мишку
Лукьянова. Барбос, как же он красив в работе — с трудом распознал.
Я улыбаюсь ему в ответ, поднимаю руку над головой и слышу позади
себя голос Лены:
— С кем это ты раскланиваешься, Саня?
— Тоже не узнаешь? Посмотри!.. Это же мой «соперник».
Лена сдержанно кивает мужу своей подруги, и мы покидаем цех.
— Ну, теперь куда?
133
А. АВДЕЕНКО
— Пойдем к мартеновцам.
Молодежную газету сталеплавильщиков мы находим в большой без-
людной комнате с длинным столом посредине, накрытом кумачовым по-
лотнищем, с плакатами на стенах, с огромным, от пола до потолка, порт-
ретом Владимира Ильича в красном углу.
Лена достает блокнот, карандаш и, озабоченно сдвинув свои бровки,
приступает к изучению стенгазеты «Сталь и шлак». Интересно и мне, ре-
дактору паровозного «Гудка», заглянуть в зеркало сталеваров. Мое вни-
мание привлекает небольшая заметка, жирно обведенная красным каран-
дашом. Я читаю ее про себя и громко смеюсь.
— Ты чего? — с удивлением спрашивает Лена.
— Слушай: «В прошлую субботу молодые сталеплавильщики гуляли
на свадьбе у второго подручного сталевара Андрея Воробьева и у лабо-
рантки экспресс-лаборатории Клавдии Мирошниченко. Друзья и товари-
щи, профком и комсомольская ячейка нанесли молодоженам кучу подар-
ков... Молодежь веселилась всю ночь, а утром в воскресенье отправились
на Магнит-гору встречать праздничное солнце... С добрым почином вас,
комсомольцы мартеновского цеха!»
Я умолкаю, отрываю глаза от стенгазеты и смотрю на Лену. Лицо
ее бледное, на переносице прорезалась хмурая морщинка, а глаза недо-
верчивые, насмешливые.
— Выдумщик ты, Санька, и... шантажист.
— Не веришь? Слово в слово прочитал, ни одного не прибавил. На
вот, прочти сама.
Снял со стены задубевшую от засохшего клея газету и всунул в руки
Лены. Шуршит бумагой, читает, а я усмехаюсь и жду, когда она подни-
мет на меня глаза — интересно, что они скажут мне. Очень интересно.
Лена все читает и читает... Пять раз можно было уже прочитать, а
она... Я тихонько, но настойчиво тяну из ее рук газету, водворяю на
место и вздыхаю.
— Ну, теперь поверила?.. Молодцы! Без всякой волокиты обошлись.
Не понимаю, чего волокитничать, если любишь!..
Лена молчит. Теребит обтрепавшийся край рабочего платья и не со-
бирается поднимать глаз.
— Лена, — говорю я тихо и твердо, — посмотри на меня!
Она резко вскидывает свою белокурую гордую голову и, не мигая,
строго, смело смотрит на меня прозрачными васильковыми глазами. Вот
такой гордой, недоступной, красивой, смелой я увидел ее в первый раз у
красного товарного вагона с жестяной дощечкой: «Станция Магнитная».
Да, смелая. Но и я не трус. Беру руку Лены, говорю:
— Лена! Я не могу больше так.
Она не краснеет. Наоборот, белизна въедается в ее щеки, такие всег-
да яркие, цветущие. Строго, пытливо смотрит на меня, спрашивает:
— Ты в этом уверен, Саня?
— Да! Да!!! А ты разве...
Глаза ее опускаются, и бледность еще шире и глубже разливается
по лицу. Теперь даже кончик носа побелел, будто схвачен морозом.
— Я?.. — шепчет она посиневшими губами и умолкает.
— Ну скажи, Лена, скажи!..
Чувствую, как рука ее, лежащая в моей, холодеет, камепно твердеет.
Что случилось? Куда ушло тепло? Почему стоит рядом и все же такая
далекая. Чем я ее обидел? Чем оттолкнул?
134
Я ЛЮБЛЮ
— Лена!
Молчание.
В отчаянии спрашиваю:
— Ты не любишь меня?
— Люблю...
— Так в чем же дело? Лена, Леночка!..
Целую ее неживые щеки, чужие губы, каменный лоб, непривычно
жесткие волосы. Она покорно стоит, опустив руки, не шелохнувшись.
И эта ее безучастность окончательно пугает меня.
— Лена, почему ты такая? Скажи!
Хлопает дверь, и в красный уголок врывается, внося с собой гул и
шум подъемных кранов и завалочных машин, паренек в куртке из черто-
вой кожи, с синими очками на лбу. Увидев меня и Лену, наши чересчур
серьезные глаза и наши расстроенные лица, он вспыхивает:
— Извиняюсь, конечно, пардон... — развязно, дурашливо, как клоун
в цирке, ухмыляется паренек и торопливо отступает. Пятками вышибает
дверь, исчезает.
А мы с Леной не смутились. Ни капельки. Ни на волосок не отшат-
нулись друг от друга. Стояли нерушимо, как статуи, смотрели глаза в
глаза и думали свою думу. Но так и не додумали.
Лена энергично встряхивает головой и поворачивается к двери.
— Пойдем, Саня!
Молча выходим из красного уголка, молча идем по бесконечному про-
лету мартеновского цеха.
Много раз я видел, как загружают шихтой мартен, как выдают
сталь, как работают краны, машины, самопишущие контрольные при-
боры, как командуют тысячеградусным огнем сталевары... И все-таки сей-
час смотрю на все это так, будто вижу первый раз. И Лена тоже не от-
рывает глаз от огня. Стоим. Молчим. Смотрим. Наверное, одно у нас
сейчас спасение — бушующий, расплавляющий даже сталь огонь. Только
он один может растопить ледяную стену, выросшую между нами. Да, да,
это так. Вот рушится она, тает, растекается... Тепло... Светло...
Лена поворачивается ко мне—глаза ее полны молочно-розового огня,
жарко пылают, губы улыбаются:
— Саня, не сердись на меня, я... я не виновата... не могу иначе.
— Почему, Лена, почему?
— Потому что...
Грохочут в гигантском пролете цеха завалочные машины. Полыхают
голубыми молниями электровозы, толкающие вдоль печей состав плат-
форм с мульдами. Льется шлак. Льется сталь. Набатно трезвонят в коло-
кола мостовые краны, несущие в своих клешнях ковши, полные жидкого
металла. Сталевары и подручные туда и сюда бегают мимо нас. А мы с
Леной стоим, прижавшись к тыловой ферме, поддерживающей крышу
цеха, и говорим, говорим...
И вот до чего наконец договариваемся.
— Хорошо, Саня, я скажу тебе всю правду...
Затаив дыхание, жду... Чувствую, как бледнею Стальной плитча-
тый пол дрожит, шатается, уходит из-под моих ног. И все-таки требую:
— Говори!..
— У меня был жених. Давно. Год назад. Я... я... любила его...
Жду, что еще скажет. Холодно. Дует ветер. Сердце останавливается.
Уже в непроглядной ледяной темноте я слышу голос Лены:
135
А. АВДЕЕНКО
— ...верила ему, а он...
Дальше, дальше! Почему замолчала? Ох, как воет ветер, какая сы-
рая, холодная ночь!
— ...Зря я ему верила. Так я ему и сказала и... больше мы не встре-
чались. Ни разу!
Одна звездочка, единственная, прорезалась сквозь тяжелые тучи.
Ветер обмяк, потеплел. Железные плиты вернулись под мои ноги.
— ...Теперь ты понимаешь, Санечка, почему я так упорно твержу
тебе: рано, рано?
Молчу. Собираюсь с силами. А она торопит, безжалостно тиранит:
— Понимаешь?
Молчание. Холодное. Бессильное. Отчаянное. Не желающее пощады.
Теперь я превращаюсь в крепость. Пусть штурмует из последних сил, дам
добрую сдачу.
— Санечка, почему молчишь?
— Ты мне все сказала?
Долго, мучительно долго жду ответа на свой удар. Тишина. Я не
слышу дыхания Лены. Открываю глаза. Никого нет рядом со- мной. Нет
и вблизи. Я один стою у железной гигантской колонны, на сыром сквоз-
няке. Гро-хочут машины и краны, гудят колокола. Сталевары и подручные
с насмешливым презрением косятся в мою сторону.
Презирайте, не боюсь! Сильнее, чем я, вы не можете презирать.
Опустив голову, кусая губы, стою на железном полу и тупо, кровью
налитыми глазами смотрю на то место, где только что находилась Лена.
Отчетливо вижу на рубчато-й плите черные отпечатки. Это ее следы, ее!
Куда, к кому мне податься? Борьки нет дома.
Иду к Гарбузу. Степан Иванович живет в соцгороде, в отдельной
трехкомнатной квартире. Первая его жена давно умерла. Теперь у него
новая подруга, Татьяна Николаевна, двое ребят — Васька и Петька.
Я редко бываю у Гарбузов. Неловко, нехорошо чувствую себя с Татьяной
Николаевной. Женщина она как будто неплохая, вроде всегда привет-
ливо встречает меня, однако мое сердце не лежит к ней. Смотрю на ее
детски-пухлые, свежие щеки, на сочные вишневые губы, на ее шелковое
красивое платье, слушаю ее молодой властный голос, а неотступно думаю
о тете Поле, первой жене Гарбуза, вижу ее длинную черную, в заплатах,
юбку, ее босые потрескавшиеся ноги, ее морщинистые, втянутые, словно
приклеенные к деснам, щеки, бледные голодные губы...
Дверь открывает Татьяна Николаевна. На ней красный, в белых го-
рошках халат. В руках мохнатое купальное полотенце. На босых ногах
шлепанцы. Длинные густые волосы тяжелой каштановой гривой лежат
на плечах. Я почему-то вспыхиваю и невольно отступаю от порога на
лестничную площадку. Татьяна Николаевна начинает смеяться так, что,
наверное, слышит весь дом.
— Ты чего испугался, Саня? Неужели такая страшная? Собраласп
купаться. Входи, входи! Степан Иванович дома, сам с собой в шахматы
сражается.
— Кто там, Танечка? — гудит в глубине квартиры басистый голос
Гарбуза.
136
Я ЛЮБЛЮ
— Са-а-анька! — нараспев отвечает Татьяна Николаевна. Придержи-
вая халат на своей пышной груди, она хватает меня за рукав, тянет за
собой через порог прихожей и, не выпуская, вводит в большую, полную
света комнату, где восседает за шахматной доской Гарбуз. — Вот тебе
партнер. Сражайтесь, а я пойду. — В дверях столовой она останавли-
вается. — Ужин и чай, надеюсь, сумеете для себя приготовить?
Гарбуз щурит глаза и под его пепельно-сивыми усами вспыхивает
золотая улыбка.
— Надейся, Танечка, надейся!.. Иди, спокойно бултыхайся, да смот-
ри не утони.
Татьяна Николаевна исчезает. А Гарбуз смотрит, прищурившись, про-
должая улыбаться, на порог столовой, будто жена все еще стоит там.
Обо мне он, кажется, забыл. Нет, вспомнил. Вздыхает, переводит на меня
взгляд.
— Хорошо что пришел!.. Садись, будем сражаться. Или раньше
поужинаем?
— Нет, есть мне не хочется.
Гарбуз пытливо, насмешливо смотрит на меня.
— Ты чего такой перекошенный, как среда на пятницу? Что угнетает
добра молодца? Куда попала заноза? И кто ее вонзил в тебя?
Все бы рассказал Гарбузу, что случилось, если бы не эта его обид-
ная усмешка, если бы не это слепое неуважение к моему горю.
Пожимаю плечами, говорю равнодушно:
— Ничего не угнетает, все хорошо. Вы белыми или черными будете
играть?
— Хозяину положено черными... Так, говоришь, все в порядке?
Молчу. Делаю ход королевской пешкой. Гарбуз сейчас же отвечает.
Я продвигаю сразу на две клетки ферзевую пешку. Гарбуз медлит с от-
ветом, раздумывает.
Из глубины квартиры доносится плеск воды и, кажется, веет оттуда
сосновым лесом. Гарбуз внимательно смотрит на шахматную доску, а сам,
чувствую, прислушивается к этим всплескам.
— Ишь, как рыба на тихой заре резвится!
В моей груди рушатся все препоны, и я спрашиваю Гарбуза:
— Любите вы ее, Степан Иванович?
Он шумно всплескивает ладонями.
— Люблю, Санька, грешен! Люблю! Кохаю!
— А она... тоже?
Гарбуз почти обижен.
— Да разве сам не видишь? Слепой, что ли?
— Значит, ничего, что у вас была... тетя Поля?
Лицо Гарбуза становится тревожно-недоумевающим.
— В каком это смысле «ничего»?..
— Ничего не мешает Татьяне Николаевне?.. Ведь она, наверное,
знает, что у вас была жена, тетя Поля, что вы ее любили...
Гарбуз сразу все понял и расхохотался.
— Оказывается, ты еще младенец, Санька!.. Агнец непорочный. Вот
не ожидал! Мыли и парили тебя, бедолагу, в сточных водах, трепали по
разным трущобам и волочили по дну Гнилых Оврагов, затаптывали в
грязь, а ты, как чистопробный металл, не поддался, блестишь чистой ду-
шой. Хорошо, Сань, очень хорошо! — Кладет мне на плечи руки, загля-
дывает в глаза. — Выкладывай, что мучает? Конкретно!..
137
А. АВДЕЕНКО
И я все, решительно все рассказываю ему о Лене и себе. Гарбуз об-
радовался.
— Молодец она, твоя любовь! Могла ведь все легко скрыть. Пони-
маешь? А не захотела, все выложила. Не оценил ты этого, Саня. Голова
садовая, раз такое сокровенное доверила, значит, считает, что ты
достоин ее.
Я закрываю глаза ладонью, страдальчески морщу лицо, почти вскри-
киваю:
— Зачем она доверяла такое, зачем?..
— Ну, брат, ошибся я насчет твоей чистой души! Оказывается, тебе
особые пилюли требуются. Эх, Санька, Санька! Так, как любишь теперь
ты, умели любить даже на Собачеевке...
Гарбуз подходит к большому окну, кулаком бьет по кресту рамы, рас-
пахивает ее и, расположившись на подоконнике, набивает черную, обуг-
ленную трубку махоркой, закуривает и, глядя на заводское зарево, сер-
дито пыхтит вонючим дымом.
— Н-да!.. Выходит, Магнитку легче воздвигнуть, чем старину из
души выкорчевать.
— Степан Иванович...
— Молчи, барбос! — Гарбуз разгоняет табачный дым рукой, кивает
в сторону заводского зарева. — Тебе созданы все условия для возвыше-
ния. Будь человек, как человек! Обменивай веру на веру, правду на
правду, чистую любовь на чистую любовь...
Весь вечер, гневно и вдохновенно, гудит и гремит над моей понурой
головой бас Гарбуза. А я... Страдаю... Терплю.
Поздней ночью покидаю квартиру Гарбуза. Иду пешком через весь
барачный город на пятый участок, к подножию Магнит-горы. Вот и дом
Богатыревых — тихий, чернооконный, с ночной фиалкой в палисаднике.
Одуряющий ее запах заполняет всю улицу.
Перелезаю через изгородь и, путаясь ногами в зарослях цветов, под-
хожу к третьему от угла окну. По ту его сторону, за рамой, за тонкой
стеклянной перегородко-й — Лена. Спит или не спит? А, все равно те-
перь!.. Достаю из кармана перочинный нож, всовываю его тонкое лезвие
в щель между створками, поддеваю крючок. Окно гостеприимно распахи-
вается. В лицо ударяет знакомое, родное тепло. Падаю назад, в палисад-
ник, рву цветы, все подряд, какие попадаются под руку. Их уже много,
полная охапка, целая копна, а я все рву и рву, до тех пор, пока цветник
полностью не опустошен. Возвращаюсь к распахнутому окну. Бесшумно
вскакиваю на подоконник. С подоконника неслышно, мягко, словно обут
в лебяжьи сапоги, спрыгиваю на пол, оглядываюсь, прислушиваюсь. Лена
дышит тихо, ровно. Спит. Кровать ее выделяется белоснежным сугробом
в темной глубине комнаты. Иду прямо на эту ослепительную белизну.
Подхожу, обсыпаю любимую ворохом цветов...
Она просыпается. Не вскрикивает испуганно. Не удивляется. Не
спрашивает, кто и что. Не прогоняет. Облокотившись на подушку, вся в
цветах, вглядывается в меня. И лицо ее, волосы, цветы, глаза все резче
выступают из темноты, белеют, светятся.
— Саня!.. — шепчет ОБа и торопливо ищет мою руку.
Е. КАРАЛ ИНА
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
 ш онтора правления колхоза
“ помещалась во втором этаже
каменного дома старинной постройки. Римма быстро поднялась по кру-
тым ступеням, прошла коридорчиком и решительно отворила дверь. В
просторной комнате.сидели за столами счетовод, бухгалтер и учетчица
Надя, востроглазая, вертлявая девица. Увидев Римму, она так и под-
скочила на табурете.
— Ой, кто приехал! Насовсем уже? Отучилась?
Римма степенно, за руку, поздоровалась со всеми, потом присела на
край Надиного стола.
— Ну рассказывай, как тут у вас...
Захлебываясь, Надя выложила колхозные новости и спросила:
— А как там, на курсах?
— Чего особенного! — передернула плечами Римма. — Я же с деся-
тилеткой, что мне те курсы!.. Сама-то здесь? — и кивнула на дверь ка-
бинета.
— Ага, у нее агроном сидит, сейчас правление начнется.
Контора наполнялась людьми, было шумно. Сизый дым плавал под
потолком: многие спешили накуриться, потому что в кабинете председа-
тельница курить не разрешает. Разухабистый, похожий на цыгана шофер
Шалаев заспорил с кем-то, крепкое словцо сорвалось у него с языка, и
тотчас за дверью послышался окрик: «Шалаев!». Он вошел в кабинет.
— Это ты выражался?
— Не я, ей-богу, не я... — отнекивался тот и, возвратясь, закрутил
головой: «Строга мать, строга...».
Потом было заседание правления, и Римма, притулясь в углу, с лю-
бопытством осматривалась: уже не одно, а два переходящих знамени с
золотой бахромой стояли у передней стены; появился шкаф с книгами.
А диван старый, коричневый, четыре бригадира сидели на нем, тесно сжав-
шись; народ в колхозе рослый, плечистый, а уж бригадиры подобрались —
140
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
богатыри, точно напоказ. Сидели чинно, сняв картузы, и внимательно слу-
шали председательницу. Она пожилая, на полном лице ее маленькими
кажутся темные, по-детски живые глаза. Деловито, быстро вела она засе-
дание, долгие рассуждения и споры прерывала: «Не будем тратить время
зря». Ее заместитель, Воронкин, отрывисто забубнил, замахал квадрат-
ной ладонью, требуя утвердить какую-то сумму, она не соглашалась, и
Римма недобро подумала: «Во, жмот!».
Заседание окончилось, стол окружили бригадиры — получали наря-
ды на завтрашний день. Римма дождалась, когда все разошлись, подо-
шла к столу и протянула свидетельство об окончании курсов. Надев оч-
ки, председательница принялась читать его, а Римма критически огляды-
вала ее тонкие косички, сколотые на затылке, красные сережки в боль-
ших ушах...
— Ну что ж, Егорова, пойдешь бригадиром в первое, дойное стадо.
Из молодых там только две доярки, с дисциплиной не очень-то... Легко
не будет, конечно...
— Чего уж тут ждать...—Римма оттопырила губу и пожала плечами.
— Не ждать, а наладить дело надо.
...Римма не спешила на работу—успеется! Надо и погулять несколько
деньков.
Проходя по селу, она только издали глянула на молочную ферму;
было два коровника, теперь появился третий, тоже под шиферной кры-
шей. Вот колокольня, где устроена пожарная вышка. Вот чайная, над ее
дверью висит коричневый лист фанеры, на нем написано белыми бук-
вами:
Кукуруза тем ценна,
Что на все идет она:
И для супа, и для каш,
А особо — на фураж!
Римма подошла к двухэтажному большому зданию школы-десяти-
летки, медленно обошла вокруг забора, за которым шелестели деревья.
Дружная комсомольская организация была в их школе, какие вечера
устраивали! Однажды пригласили на вечер колхозных комсомольцев.
Пришел и Алешка Алабин в синей рубашке и сером бумажном пиджаке,
забился в угол и не сводил с Риммы глаз. Она носилась по залу, танце-
вала со своими комсомольцами, а на него не обращала внимания.
В прошлом году, окончив десять классов, Римма пришла в контору
за справкой, а председательница и давай выпытывать, где она хочет
учиться. Римма выложила спроста: куда попаду — может, в библиотеч-
ный институт, а не то в холодильный, а лучше бы всего в МГУ — там
каждому студенту дают комнату. А про себя думала: «Не поступлю
учиться — работать устроюсь». И словно разгадав ее мысли, председа-
тельница сказала: «Много я таких справок давала. Добро бы учиться
шли, а то — кто на кирпичный, кто на крахмальный завод, а то и вовсе
в торфушки нанялись. Не дам справки. Пришлет учебное заведение за-
прос, тогда пожалуйста!». «А как вы можете задерживать, если я не
желаю в колхозе? Я бороться буду!» — крикнула Римма. «Ну-ну, поддай
огня!» — усмехнулась председательница.
«Назло, вот назло тебе не останусь!» — твердила про себя Римма.
Отправилась в Москву к родичам. Побывала на Ленинских горах, виде-
141
Е. КАРАЛИНА
ла огромный, светлый университет—больше тридцати этажей насчитала,
а на самом верху башенка со шпилем, облако плыло, цепляясь за шпиль;
вокруг — аллеи парка, фонтаны быот из бассейна; в подъезды входили
студенты, — счастливые! Среди них Римма, конечно, встретила бы чело-
века умного, культурного, красивого, может даже стихи пишет.
Через неделю она воротилась домой ни с чем. Лешка Алабин увидел
ее, да так и расплылся в улыбке, губошлеп! Губы толстые, вихры торчат,
ни одеться, ни ступить не умеет, только семь классов окончил, ушел из
школы тюкать топором в строительной бригаде.
Всю ту зиму Римма просидела дома, немного занималась, читала.
Батя пытался пристроить ее в контору, но председательница сказала:
«Хватит у нас писак в конторе, пускай в ездовые идет». «Сама пусть на-
воз возит!» — возмутилась Римма. Но куда, куда девать себя? Приберет
с утра в избе и сядет расчесывать волосы; то свернет клубком на затыл-
ке, то заплетет косы туго, до скрипа. Вдоволь наглядится в зеркало: гла-
за синие, тревожные, под хмурыми бровями, щеки горят; внутри все дро-
жит, рвется куда-то и... сиди дома с бабкой! Бабке восемьдесят лет, и той
неймется — пойло готовит теленку или потащится с мешком на построй-
ку собирать щепки. А Римма ходит к подружкам, чаще всего к Маринке;
эта белотелая, пышная деваха с трудом окончила школу и больше учить-
ся не собирается. Пойдут в клуб, ни одной кинокартины не пропустят.
Заиграет гармонь, и Римма первая выскочит, запоет, выбивая каблуками
дробь:
Пойду плясать,
Даже пол трещит.
Мое дело молодое,
Меня бог простит!
Пока поет и пляшет — хорошо, а придет домой, и веселье скатится,
как вода с утки, пусто-, скучно... Весной совсем было закружилась, ей нра-
вилось, что парни заигрывают с ней, а девчонки бросают косые взгляды.
Пришел в клуб новый монтер в модной куртке, длинные волосы его при-
хвачены сбоку заколкой. Девчата пересмеивались, поглядывая на него,
а Римма запела задорно:
Эх, монтеры-ухажеры,
Электрическая кровь,
Вы по жилочкам у девушек
Проводите любовь...
и вдруг выкрикнула: «Отдал бы Лешке заколку, вишь, он какой вихра-
стый! Лешка, пристегни вихры!..». Ее забавляла эта игра с Алешей — то
высмеет, то поцелует, захочет — сделает счастливым, захочет — печаль-
ным. Но- однажды они гуляли вдвоем, он выпил лишнего и такое натво-
рил... Веко-ре его призвали в армию.
Как-то к ним в избу пришла председательница, сидела, говорила с
батей и вдруг: «Давай-ка, Римма, на ферму в доярки, есть перспективы
для молодежи». Римма вспыхнула и спросила: «Небо-сь, ваши-то дочки
не работали в колхозе?!». А она: «Почему ж нет? Одна в огородной
бригаде два года пробыла, теперь на агронома учится». «Ну и я посту-
плю — не в институт, так в техникум», — заявила Римма. «Поступишь,
нет ли, не видать, — вмешался батя, — еще гроша не заработала, а за
142
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
чулки капрон двадцать пять рублей отдала! А в лаптях не хочешь, как
твоя мать ходила?». «Что вы равняете, то ж царское время, — фыркнула
Римма, — а теперь мы хорошо жить хотим...». Мать поддержала ее:
«Сами плохо жили, так пусть уж дети живут получше»; А батя рассер-
дился: «Белы ручки чужи труды любят! Отец — ветеринарный санитар,
мать — свинарка, дед пастухом был, бабка телятницей, а она, вишь, осо-
бенная!.. Мы в революцию паразитов из всех щелей повыкурили, а теперь
новых расплодим?»
И пошли вспоминать с председательницей про гражданскую войну,
про кулаков... А на прощание та снова: «Ты, Римма, не дуйся, у сердит-
ки губы толсты, да в брюхе тонко. Не хочешь в доярки — ступай в ездо-
вые. А осенью, может, и на курсы пошлем».
Пришлось согласиться. Комсомолец Генка, работавший фуражиром,
учил ее, как запрягать лошадь, и насмехался нахально: «Это с десятилет-
кой-то навоз возить! Ая-яй, что делается!». И она возила навоз, яростно
понукала лошадь, делая вид, что ей все нипочем! И уж, конечно, не
ждала, что председательница выполнит обещание. Однако осенью Римму
направили в районный центр на агрозоотехнические курсы. Обучалась
там год, и вот вернулась обратно. Хитра председательница, ох и хитра!
Теперь хочешь, не хочешь, а отрабатывай в колхозе.
Римма зашла проведать Марину. Та стала еще пышнее. Рассказала,
что у тетки на квартире живут трактористы с бригадиром-механиком, она
встречается с ним, и есть такие намеки, что поженятся. А в больнице те-
перь работает новый фельдшер, Анатолий, кажется холостой, культур-
ный парень и танцует здорово. Открыв сундук, она стала показывать но-
вое одеяло, вязаную кофту, надела новое платье и прошлась, выпятив
полную грудь. В колхозе она, конечно, работать не думает: отец кладов-
щик, мать продавщица в магазине; дома дел полно — огород, корова с
телкой, свинья два раза в год поросится, поросят возят на рынок, — жи-
вут неплохо!
Поболтав с ней, Римма пошла домой. Четыре окошка их избы смот-
рят в палисадник с кустами сирени. В прошлом году забирался в сирень
разноглазый котенок — один глаз у него голубой, другой желтый, — все
обнюхивал и кусал лиловые грозди. Теперь во, какой котище сидит на
крыльце!
Дома Римма принялась наводить порядок, прибрала свой столик,
куда брат Мишка набросал тетрадок, разных железок и рогаток. Она уби-
рала, а бабка, совсем усохшая за этот год, суетилась и приговаривала
жалобно:
— Глаза мои не видят, ноги не ходят, и куда мне деваться, середь
дороги ложиться...
— Давайте петуха ощипывайте, — строго сказала Римма.
Петуха мать зарезала на жаркое для гостей. С утра поставила тесто
и, прибежав со свинофермы, принялась печь пироги.
Вечером пришли гости, все родственники. Больше всех мать угощала
Римму:
— Кушай, доченька, похудела ты все же в учении, Маринка против
тебя куда толста!
За столом обсуждали колхозную жизнь, и Римма спросила:
— На трудодни в этот год много ль дадут?
143
Е. КАРАЛИНА
— Не больно-то, — вздохнула тетка. — Обещала наша Степановна
и того и сего, а теперь, вишь, не получается, на постройки все денежки
бухнули...
— Я вообще не понимаю, чего ее к нам присватали, — пожала пле-
чами Римма. — Своих мужиков полно, вечно галдят на собраниях, а в
председатели никого не нашлось!
— Больно хватки наши мужики, друг дружку отпихивают, лезут
повластвовать, вот и остались с носом! — с размаху кивнул головой бес-
покойный батя Риммы; захмелев, он особенно отчетливо выговаривал сло-
ва. — Степановна к нам из передового колхоза прибыла, какой ей интерес
был? Районный комитет попросил, вот и поехала, как член партии. А что
на трудодень у нас мало получается, так мы же сами решили новые фер-
мы ставить. Сами голосовали! Коровники отмахали на триста голов, кры-
ты шифером...
— А на что тот шифер? — заспорила тетка. — Коровам и под со-
ломой ладно, тепло и не дует...
— Нет, извиняюсь, строить надо как следует.
— Во-во, — закивала бабка, жуя пирог. — У нас, бывалочка, те-
лятник весь в дырьях, ходим да затыкаем....
Брат Миша завел патефон, и под шумок Римма спросила у мате-
ри, как живут Алабины.
— Без Алексея им хуже, — покачала головой мать, — один отец
добытчик, матка дома сидит с ребятишками. Хвалилась давеча: письмо
пришло из части — благодарность, что воспитали хорошего сына. А уж
како ихнее воспитание? Я как-то спросила самого: «Куда тебе столь-
ко ребятни?». А он замахал на меня: «Пускай живут, свету радуются,
вырастут — спасибо скажут, что я их жить запустил...». И верно, бе-
гают телешом, замурзанные, и все смеются. А матка дуется на нас,
видно, тебя виноватой считает...
— Вот еще! Ему дурь в голову бросилась, а я при чем? — пожа-
ла плечами Римма. Никогда она не признавала себя виноватой, живо
находила увертки и отговорки.
...Гуляли тогда над обрывом, сели у молодого клена. Алеша вы-
резывал перочинным ножом спираль на палке, да вдруг как обхватит
Римму: «Поженимся, Римма, давай!». Она захохотала: «Тоже мне же-
них!». Оттолкнула его, высмеяла. А у него в лице что-то дрогнуло...
Он судорожно взмахнул рукой, а в кулаке-то крепко зажат нож.
Римма испуганно вскочила, обеими руками вцепилась сзади в его ло-
коть, дернула... Нож упал.
— Ты, что, совсем обалдел, Лешка... — бормотала она растерянно.
Потом под строгим секретом рассказала Маринке, что Алексей из-
за нее чуть не зарезался. А на другой день узнали про то уже многие,
пошли судить-рядить...
2
Еще с детства Римме хотелось быть во всем первой; в играх была
заводилой, если бежали вперегонки и кто-то обгонял ее, она зли-
лась. Может, потому и училась лучше других.
Учение давалось легко, по дому все делали мать и бабка, а ей мож-
но было читать, гулять, веселиться. Окончит школу — поедет учиться
144
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
в институт, работа у нее будет чистая, культурная, жизнь интересная...
Но институт со-рвался. Ничего, не теряйся, Римма, это только за-
держка в пути...
Она пришла на работу в длинный, двухрядный коровник, нашла в
дежурке заведующего фермой Игната Ивановича. Староватый, дюжий,
он писал за столом, держа вставочку толстыми пальцами. Над столом
стучали ходики, на них — голова лисы с хитрыми глазками, шмыгаю-
щими вправо-влево в такт маятнику. На полке стояли банки, прикры-
тые марлей, под скамьей — опрокинутые бидоны. Игнат Иванович до-
бродушно кивнул Римме сивой курчавой головой, стал показывать
журнал дежурств, график надоев молока, потом повел по коровнику,
поясняя, что ей придется делать. Крепко попахивало навозом и парным
молоком: коров только что подоили и выпустили пастись. Началась
уборка. Угрюмый и медлительный скотник Кузьма небрежно подбирал
лопатой навоз и кидал в железную опрокидывающуюся люльку под-
весной дороги. Женщины шаркали метлами, сгоняя жидкую гр’язь.
Римма переступала ногами осторожно, как кошечка.
— Плясать, что ль, пришла в туфельках? — сказала насмешливо
худая доярка с лицом в резких морщинах, будто его рубили сечкой.
Это тетя Саша, известная в колхозе крикунья и обличительница, про-
званная «Санька-прокурор».
Римма нахмурилась, но смолчала. Заведующий послал ее на склад
получать соль-лизунец для коров, и она привезла с ездовым на подво-
де глыбы соли, похожие на куски лежалого льда. Потом отправилась
в луга, на стан своей бригады. На вытоптанной, со следами раздвоен-
ных копыт площадке стоял дощатый домик не больше вагонного купе,
окошко в четыре стекла, под ним столик, а по бокам скамьи; на одной
сидели две женщины. На полу лежал, свернувшись, маленький, еще
влажный теленок.
— Этот откуда же? — спросила Римма.
— От коровы!
Женщины усмехнулись, а Римма насупилась и вышла из домика;
мимо длинных кормушек прошла на луг и растянулась в поредевшей
траве. Низко носились грачи, собираясь в отлет, делали маневры: то
летели ровным овалом, то растягивались длинной цепью. Возле самых
ее глаз торчало соцветие полевой рябинки, словно составленное из
желтых пуговок; если смотреть вот так, снизу, то ясно видна наброшен-
ная на луг серебристая сетка паутины.
К домику подъехал грузовик, Римма встала и неохотно пошла ту-
да. Грузовик привез измельченные кукурузные листья и початки прямо
из-под комбайна. Появились доярки, стали накладывать кукурузу в
кормушки. Потом пастух пригнал стадо, и началась дойка.
На серой «Победе» подкатила председательница, а с ней высокий,
пожилой зоотехник и районный ветеринар. Доярки подводили к нему ко-
ров, которых следовало выбраковать. Ветеринар проводил осмотр бы-
стро — заглянет в рот, пощупает вымя и сразу: «Сосок атрофирован.
Стара. Не годится». Зоотехник сделает пометку в журнале, и готово—
корова пойдет на убой. Вот подвели одну, худую, желтую, по кличке
«Модель». Ветеринар сунул ей в рот кисть руки, захватил язык и ска-
зал:
— Зубы стерты, одна модель от нее осталась.
— Ну-ка, Римма, скажи, сколько у нее было отелов? — спроси па
10 Наш современник № 2	145
Е. КАРАЛ ИНА
председательница, и Римма стала подсчитывать темные выпуклые
кольца на коровьем роге: после каждого отела откладывается на рогах
такое кольцо.
— Ой, Римушка приехала! — воскликнула светленькая, малень-
кая Люба Пикова.
Они учились вместё, но Люба еще с пятого класса ходила помо-
гать матери на ферму, а окончив семь классов, пошла в доярки. Она
подвела ветеринару атласно-белую, в черных пятнах корову, огладив,
прижалась к ее боку.
— Жалко мне отдавать Черноушку...
— Красавица! — сказала председательница, любуясь коровой.—
Статная, крупная...
— Приокская чернопестрая порода, — небрежно заметила Рим-
ма. — А почему бракуют?
— Отстающая она у меня, — вздохнула Люба, — литров шесть-
семь дает. Да ведь молода, тугосися, еще раздоиться может...
— Раздоишь? Теперь вот у вас новый бригадир, — председатель-
ница кивнула на Римму, — поможет.
— Мы проходили на курсах,— заявила Римма авторитетно: — если
корова дает меньше двух тысяч килограммов в год, так ее держать не-
выгодно. А ведь у вас... у нас то-есть, имеются условия, и держать надо
выгодных коров...
— К условиям надо еще усилия приложить, — усмехнулась Ксения
Степановна, — проследить, что корове нравится, может, особый рацион
разработать, массажировать...
— Да, да, я прослежу... — с готовностью отозвалась Люба, умоляю-
ще глядя на ветеринара.
Черноушку решили пока оставить.
Закончив осмотр стада, отправились во вторую бригаду. Председа-
тельница взяла с собой Римму, чтобы та все посмотрела, побеседовала с
бригадирами.
И во втором стаде был такой же домик и кормушки, и в третьем
тоже. Коровы — рыже-красные, серые, пестрые, черные — так и мелька-
ли в глазах. И луга, луга без конца и края!..
— Неужто все наши? — невольно вырвалось у Риммы.
— А как же! Почти две тысячи гектаров. Теперь договор заключи-
ли: будем травы с самолета удобрять, — пояснила председательница, и
Римма подумала, что совсем не знает своего колхоза.
На ферме она принялась играть в делового, строгого бригадира. На-
до завоевать авторитет, чтобы все сказали — вот пришла, сразу навела
порядок! Конечно, хорошо, если бы ее любили и слушались, да ведь это-
го трудно добиться, куда проще прикрикнуть, потребовать. Она придир-
чиво подмечала недостатки. Грязно. Коров полагается подмывать перед
дойкой, но делает это одна только Люба. Властным тоном распоряжа-
лась Римма, хотела, чтобы все было по правилам, соблюдалась бы ти-
шина при дойке, но тетя Саша орала на коров: «Ах ты, шишига лесная!
Не маши хвостом, все глаза повыстегала, сатана рогатая!». На замеча-
ния Риммы огрызалась:
— Ишь, прибыла барыня! Ходит, строит из себя чегой-то... Коман-
довать вас много, ты доить становись, эвон сколько коров наплодили, а
доят одни старухи!
146
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
А скотник Кузьма был ленив и вечно с похмелья. Лицо у него в дре-
мучей проволочной бороде и даже на толсто*м носу растут бурые волоски.
Придут утром доярки—коровник не вычищен, они кричат на Кузьму, а он
их ругает последними словами. Римма жаловалась Игнату Ивановичу, но
тот добродушно жмурился и отмахивался:
— Да кого ж заместо взять? Не идут молодые на такую работу.
Римме скоро надоело пререкаться — больше всех ей нужно, на са-
мом-то деле! Можно обойтись только необходимым: сходить в кладовую,
проследить за раздачей кормов, записать цифры надоев, а потом посидеть
в дежурке, сыграть в домино с заведующим, газетку почитать. И — до-
мой. Вечерами она занималась, однако чаще ходила в клуб.
Зима шла метельная. Но как бы ни мело, а уж раз в неделю Люба
Пикова отправлялась в соседний колхоз учиться у прославленной дояр-
ки, героя труда Бодровой. В этот день она пропускала обеденную дой-
ку — приходилось Римме доить ее коров; они почему-то не стоят смирно,
машут хвостами. Римма, рассердись, стукнула одну, а та как поддаст
ногой и опрокинула ведро с молоком.
Однажды на ферму примчался мальчишка-посыльный, закричал, пе-
репуганно тараща глаза:
— Гости приехали! Председательша велела чистоту исделать!
Римма приказала дояркам навести порядок, а сама пошла в контору
и узнала: делегация колхозников Западной Украины заехала к ним по
пути из соседнего колхоза. Пришлось бежать в кладовую за новыми ха-
латами, потом за монтером, чтобы ввинтил лампочки поярче. Гостей при-
вела Ксения Степановна — пятерых мужчин и трех женщин в кремовых
тулупчиках с яркими узорами. Они осматривали коровник, слушали по-
яснения. Две женщины задержались у группы симментальских коров тети
Саши, одна заметила:
— А у нас в коровнике на окнах занавески и цветы.
— Зачем же коровам цветы? — засмеялась Римма.
— Мы для себя держим, — отозвалась другая. — И возле фермы
цветники разбили. А коровы у вас грязноваты...
— То у них такая шерсть, — заявила тетя Саша и подолом нового
халата потерла коровий бок.
— Дайте-ка мне ведро теплой воды и мыло, — попросила гостья.
Тетя Саша насупилась, а Римма испугалась — не сгрубила бы, и
скорей послала Любу за водой и мылом.
Гостья сняла тулупчик и платок с алыми розами, засучила рукава
вязаной кофты, скрутила из соломы жгут, намылила и принялась тереть
им корову. Римма, криво усмехаясь, кусала губу. Потом подошли осталь-
ные гости. При свете яркой лампочки вымытая корова блистала розова-
той шерстью среди других, одинаково серых. Ксения Степановна пока-
чала головой.
— Вот и урок тебе, Александра Егоровна, да и нам тоже...
— У вас и хорошего много, — заметил гость в каракулевой папа-
хе. — Хорошее мы, понятно, перенимать будем.
Едва гости оставили коровник, Римма начала:
— Ну что, я говорила, чтобы чистоту соблюдали, а теперь и осра-
мились! Наш район с ихним соревнуется, вот и...
— А мыло ты нам даешь коров мыть? А щетки где? — взвилась тетя
10*
147
Е. КАРАЛ ИНА
Саша.— Соревнуетесь, а тряпок нет, из дому все перетаскала. Гости! Это
тебе они нужны — хвостом перед ними вертеть, а нам без надобности...
— Я ей сказывал: потемней оно лучше,— забасил Кузьма,—
а она монтера привела, дурья голова, эва каки лампочки засветили!
— Значит, я, я во всем виновата?! — крикнула Римма грубым голо-
сом, чтоб не заплакать.
Поднялся шум, крики и, вконец расстроенная, она выскочила из ко-
ровника. Мокрый снег хлестал в лицо. Она шла сгорбясь, изруганная
неграмотными бабами...
И дома было неладно: на свиноферме дверкой станка придавило
матери палец. Римма стала отмывать распухший, посиневший палец в
теплой воде. Какие сморщенные, заскорузлые руки у матери! Вот она,
колхозная работа. Усердно трудятся всю жизнь мать и батя, а что имеют?
Ну, корову, ну, избу, подумаешь! Не хочет она такой жизни!
Пришлось самой идти в хлев доить корову; потом процеживала, раз-
ливала по кувшинам молоко, а сердце все ныло. Римма легла на печку,
обхватила разнеженного кота, припала к нему головой. В клубе сейчас,
наверное, готовятся к приему гостей, будут речи, угощение, а она не пой-
дет ни за что... Стараться, недосыпать, и тебя же срамить станут! Она
всхлипнула и вытерла слезы о пушистый живот мурлыкающего кота. За-
чем ей переживать такое? Завтра же скажет председательнице: раз не
слушают да еще ругаются — к черту! А сейчас... Она спрыгнула с печи
быстро оделась и отправилась в магазин; купила триста граммов конфет
розовых подушечек и пошла на край села к избе Алабиных.
Мать Алеши встретила ее неприветливо, но Римма, словно не заме-
чая этого, сказала:
— Я давно вас хотела проведать, тетя Даша! — и села на лавку.
С печи, с кровати повыскочили ребятишки, Римма стала оделять и>*
конфетами. Самый маленький мальчонка смотрел на нее прямым, сияю-
щим голубым взглядом — совсем как Алешка. Она посадила его на ко-
лени и стала пояснять матери, что не виновата ни в чем, просто дружила
с Лешкой, а бабы наболтали нивесть чего... И попросила его адрес.
В тот же вечер села писать письмо Алеше: вот окончила курсы и ра-
ботает бригадиром на ферме, доярки отсталые, старые, скотник лодырь и
ругатель, а председательница — зазнайка, это из-за нее Римма торчи!
до сих пор здесь, а уж какая радость работать в колхозе! Дожить бы ско-
рей до лета, тогда непременно уедет учиться дальше...
Утром Римма приготовилась к решительному разговору, но предсе-
дательница на ферму не пришла — провожала гостей.
Под вечер, в дежурке, Римма, окончив записывать в дежурный жур-
нал, зевнула и положила на него голову. Кто-то тронул ее за плечи.
— Что снилось-то? — весело спросила Ксения Степановна, садясь на
скамью.
— Телка, — буркнула Римма.
— А как тебе вчера в клубе выступления понравились? Есть чему
поучиться у закарпатцев.	?
Не ходила я в клуб, учись, не учись — все равно не слушают.
Не хочу я на ферме...
— Ты только капризы не строй. Ты делом доказывай, как вон гос-
тья вчера.
— Это что ж, скажете, мне коров мыть?
148
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
— И вымой, если для примера понадобится. Все с рыву делаешь,
стук-бряк, кое-как! Женщины вон смеются, как ты коров за соски дер-
гаешь, поучилась бы у Любы кулаком доить. Да и у каждого человека
чему-то научиться можно. Ты — бригадир, твоя работа с людьми, при-
сматривайся к ним, прислушивайся, вдумывайся, что говорят...
— Если бы у меня комсомольско-молодежная бригада была, —
страстно воскликнула Римма, — я бы навела порядок, а с этими бабами,
ну их!
— А ты этих баб пойми да посочувствуй. У той же тети Саши на
руках сестра-инвалидка горбатая, двое внучат-сирот... Оберегали вас в
школе от колхозной жизни, лелеяли всё, вот и долелеяли,— чуть не по
носу табак, вы и бежать... Думаешь, мне хотелось свой родной колхоз
бросить и к вашему разбитому корыту прибыть? И приняли-то меня сна-
чала в штыки. Тут ведь две группы воевали, кляузы писали друг на друж-
ку, каждая своего председателя посадить хотела. А выбрали-то меня! Во-
ронкин тогда бригадиром был. Даю ему наряд дометать стога — отка-
зывается. Я не настаиваю. А на другой день собрала комиссию и соста-
вили акт. Он испугался, прибежал в кабинет: «А что мне будет? Я зав-
тра машины подброшу, сделаю!». Вот, говорю, и ладно, акт пока спрячу
в ящик, а повторится такое — снова напишем и направим куда следует.
В общем, пришлось мне бригадиров пустить на черную работу — фура-
жирами, в поля... Выправились — тогда опять руководство доверила, а
Воронкина даже в заместители. Горяч, правда, зарывается, зато боевой.
Страсть не люблю вялых людей, так и хочется тряхануть!
— Вас слушают, — протянула обиженно Римма, — а меня... Я как
пришла на ферму, стала за чистоту бороться, а потом вижу — все
равно...
— Боролась, да недоборолась! Нежны вы больно, как я погляжу,
чуть что и — отступать.
— Я не отступаю, я делаю, что могу.
— Как бы не так! Сделал бы каждый что мог, мы бы уже, знаешь,
куда шагнули?!
3
Труднее всего было подниматься рано. Одеваться, ежась от холода,
зевать и поглядывать на окна, мерцающие морозными узорами. Чуть си-
нел предрассветный мрак, и надо было идти в этот мрак — на ферме на-
чиналась боевая пора: массовые отелы.
— Ой, Римушка, иди, смотри скорей, — радостно встретила ее
Люба. — Черноушка двойню принесла; обе телочки! Вчера я и домой не
пошла, ночевала тут, в кормушке. — Соломинки торчали в ее растрепан-
ных волосах, она приговаривала озабоченно: — Два дня буду ей да-
вать только пойло с отрубями, а потом переведем на новый рацион, да,
Римма? Картошки двадцать кило, свеклы двадцать, силоса кукурузного,
гена... Бодрова говорит: если корову чистить перед дойкой, так от этого
тоже молока прибавляется. Только заведующего не допросишься щетку
купить. Да уж за свои куплю, лишь бы прибавила!
Окончилась утренняя дойка. Со двора послышались выкрики ездово-
го, и Римма пошла туда. Парнишка лет тринадцати привез на санях кор-
зины с кормовой свеклой, силился стащить высокую корзину и не смог,
149
Е. К А Р А Л И Н А
па помощь ему подскочила Люба, они понесли корзину вдвоем. Подошла
тетя Саша в серой стеганке. Обхватив ко-рзину цепкими руками,
привалила на спину, низко согнулась, пошла, торопливо перебирая нога-
ми. Римма поспешила поддержать корзину сзади. А рядом стояли, кури-
ли Кузьма, рослый бригадир телятниц и Воронкин.
— Давай-ка разгружать, дядя Кузя,— сказала Римма,— женщинам
тяжело ведь.
— Авось, не барыни, привычны, — прохрипел Кузьма, и все трое
ухмыльнулись.
Римма жарко вспыхнула:
— Смешно вам? Только и знаете небо коптить!
— Что? Ты тут кто такая, мне указывать будешь? — гаркнул Ворон-
кин, сдвигая кепку на глаза.
Колхозники уже знали: если кепка на затылке, значит, настроен хо-
рошо, а надвинул на глаза, так не подходи лучше. Он принялся отчиты-
вать Римму, а тетя Саша, сбросив свеклу в тамбур, взмахнула пустой
корзиной и с ходу ринулась в бой:
— Ты что, не знаешь, кто она такая? Она есть наш бригадир, и
Кузька ее слухать обязан, а ты ему потачку даешь: мол, бабы дуры, пе-
ретаскают... Пока дотащишь тую корзину, так ялова родишь!
И пошла, и пошла обличать Воронкина, дружков и родню его...
С того дня неукротимая тетя Саша переменила фронт и нередко ста-
ла поддерживать Римму своим зычным голосом.
Особенно пригодилось это Римме в дни отсутствия председательни-
цы, которая вылетела в Чехословакию на съезд производственных ко
оперативов. Теперь разъезжал по колхозу на «Победе» Воронкин, коман-
довал и на ферме, всячески стараясь показать свою важность. Он вдруг
накинулся на двух пожилых доярок, и Римма застала их расстроенными:
«Я ему в матери гожусь, а он меня эдакими словами...» — жаловалась
одна. «И за что? — всхлипывала другая, — сделали все, как зоотехник
велел, а он...».
Римма даже не ожидала, что так обрадуется, увидев наконец Ксе-
нию Степановну. Та появилась однажды утром. Неторопливо двигаясь
по коровнику, останавливалась возле каждой доярки. Потом зашла в де-
журку, разговаривала с заведующим, и Римме было приятно смотреть
на ее лицо — толстое, простое и милое.
Подоив коров, женщины затеснились в дежурке, спрашивали пред-
седательницу, как съездила.
— Приходите в контору, буду рассказывать.
— Да разве там протолпишься за мужиками-то? Ты уж нам здесь
расскажи хоть маленько. — И тетя Саша уселась на опрокинутый бидон.
Ксения Степановна рассказала. В Праге, в большущем зале, от-
крыл съезд президент Запотоцкий; со всеми здоровался за руку, такой
вежливый... Потом было угощение: стояли красиво накрытые столы, мно-
го разных вин, а когда наливают вино, то бутылку берут салфеткой.
— Ав чем ты была одета, не хуже заграничных-то?
— Лучше, тетя Саша! — Ксения Степановна задорно прихлопнула по
столу. — Платье надела бордовое, шерстяное. А там женщины одеты про-
стенько и на мужчинах костюмы дешевые... Присутствовали на съезде и
единоличники, и гости из стран народной демократии, но недостатки де-
легаты вскрывали смело...
150
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
— Какие ж недостатки? — спросила Римма.
— Да вроде наших — в города уходят, хищения имеются, трудовая
дисциплина слаба. От нашей делегации выступил ученый, и вдруг все
стали просить, чтобы я выступила. Я не готовилась, но взошла на трибу-
ну. Сказала, что мы прошли трудный путь, зато накопили опыт колхоз-
ного строительства, и для них теперь этот путь может быть полегче и
покороче. После съезда осматривали город, музеи. Побывали в произ-
водственном кооперативе, мне там постройки понравились, я даже попро-
сила чертежи одной фермы и привезла с собой. За скотом там хорошо
ухаживают, коровы так и блестят. А доят почему-то мужики. Идет дояр
с ведром горячей воды, быстренько помоет вымя, выдоит и — дальше...
И опять же меня просили поделиться опытом, а потом все обступили,
улыбаются, спрашивают про наш)/ жизнь, и отвечать надо правду. Я и
говорила правду, да только не всю... — Она задумчиво посмотрела на
всех и прищурилась. — Вспоминала, что получше, а о плохом помалки-
вала, стыдно о плохом-то, нас там так любят, во всем хотят пример брать...
Пришло письмо от Алеши. Ровным, твердым почерком на клетчатом
листке бумаги он писал: «Здравствуй, Римма! Спасибо за письмо. Спра-
шиваешь, как живу? В основном занимаюсь боевой и политической под-
готовкой. Научился водить машину. Интересный край Приморье — тай-
га, сопки. Возвращусь ли в колхоз, не знаю еще. А Ксению Степановну
ты зря ругаешь, она для нас много хорошего делает. Ты пишешь: что за
радость работать в колхозе, а по-моему, все от себя зависит, ведь добы-
вается наше счастье, попросту говоря, хребтом и мозолями...».
Римма скомкала листок и вздохнула. Думалось: хоть и шалый, а
любит ее, ждала сочувственных слов, а он туда же — мораль читать! И
снова помечтала о человеке, которого встретит когда-нибудь...
Как-то весенним утром Римма заявила председательнице:
— Черноушка-то! Все по десять литров давала, а вчера Любка три-
надцать надоила.
— Да ну? обрадовалась председательница. — Замечательно! У
нее на пять тысяч обязательство, а если надоит больше, можно на героя
представить. А будет у нас героиня, да еще комсомолка, — все девчата
на ферму потянутся. Между прочим, в «Красном луче» каждодневно по
шестнадцати литров с коровы надаивают, а мы всё по четырнадцати. На-
до съездить туда, разузнать, в чем дело.
Через несколько дней отправились в соседний колхоз. В кабине гру-
зовика сидела Ксения Степановна, а в кузове — заведующий фермой, три
доярки, пастух и бригадиры дойных стад. Недавно просыпался легкий
дождик, сыро пахла земля, потом потянуло запахом мокрой травы: май-
ские луга колыхались вокруг. Но вот дорога стала петлять между тол-
стыми вётлами и тополями, и они выехали на лесную поляну, где шумел
молодой дубняк и стояла калина в снежно-белых кистях. Поодаль, у кор-
мушек, звеня цепями, жевали коровы.
Грузовик остановился. Зоотехник колхоза и заведующая фермой
стали показывать приезжим свое стадо, пошел обстоятельный разговор
о режиме, о рационах. А Люба подвела Римму к Бодровой. Небольшие,
загорелые кулаки знаменитой доярки сжимали и разжимали коровьи со-
ски так быстро, что не уловить их движения. Она подняла немолодое све-
жее лицо в белом платочке, подвязанном у подбородка, и сказала певуче:
151
Е. К А Р А Л И Н А
— Здрасте, девушки, здрасте, милушки. Ты что, Люба, давненько
у нас нс была? А Настасья ваша нет-нет да придет.
Настя, доярка второго дойного стада, как и Люба, взяла обязатель-
ство надоить пять тысяч килограммов молока от каждой коровы, как
и Люба, ходила учиться к Бодровой.
— Я ваши лекции по радио слышала,— сказала Римма,— еще когда
на курсах училась в Белецке, там передавали часто. Вы, говорят, и в
Москве на выставке выступали?
— Случалось,— мягко кивнула женщина.
— Пелагея Петровна еще у кулаков батрачила,—говорила Люба во-
сторженно,— про нее даже песню поют: «Надоила молока — не вместит
Ока!». А в прошлом году получила «Победу» в премию.
За дощатым домиком Римма увидела синюю легковую машину,
и странное чувство кольнуло ее. Наверное, не больше четырех классов
окончила эта женщина, а вот и премии ей, и машина, и слава, повсюду
в колхозах висят плакаты с ее портретом и надписью: «Слава героине со-
циалистического труда!».
На другой день Римма не удержалась и сказала председательнице:
— Дали бы мне породистых коров, и я бы взяла обязательство.
У доярок все же перспектива есть...
Ксения Степановна засмеялась, глаза ее сделались веселыми щел-
ками:
— Эх, ты! Увидала у Бодровой машину, так и тебе захотелось? А то,
что она давно могла бы не работать, а все доит и молодежь учит, об этом
ты не задумалась? Помнишь, я тебе предлагала в доярки, а ты обиделась:
«Учиться хочу!». Ну езжай, учись. А теперь отдавай народу чему выучи-
лась. Кровинка-то комсомольская есть у тебя?
Римма покраснела и торопливо заговорила о том, что можно приме-
нить у них из опыта соседнего колхоза...
Дни мелькали один за другим, вот уже июль, а она никуда не едет.
В красном уголке Римма повесила доску почета и надписала сверху:
«Кто сегодня впереди?».
На первом месте обычно появлялась фамилия Любы, однако понем-
ногу ее стала вытеснять Настя из второй бригады. Неторопливая, молча-
ливая, она не поглаживала коров, как Люба, не расчесывала им кисточки
на хвостах; по-своему применяя советы Бодровой, она зорко следила за
тем, какие корма предпочитает каждая корова, колдовала у бочки, запа-
ривая изрезанную сечку, сдабривала ее отрубями и бардой. Лето было
знойное, уже в августе трава пожелтела и подсохла. Настя ходила в луга,
наблюдала, как пасутся коровы, и вдруг заявила Ксении Степановне, что
не станет пускать своих на пастбище: зря только бродят по жаре. Предсе-
дательница посоветовалась с зоотехником, тот сказал, что можно и в стой-
ла поставить, но про-гуливать обязательно: на этот счет в одном журнале
была научная статья «Влияние ландшафта на удойность коров».
Теперь коровы Насти стояли в прохладе фермы, спокойно пережевы-
вая обильные корма, только по утрам она прогуливала их берегом реки.
Через несколько дней надои у них резко подскочили.
Римма заволновалась. Решили Любиных коров тоже не гонять на
пастбище. А когда и по ее группе повысились надои, Люба сказала обра-
дованно:
152
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
— Хорошо, что ты не уехала, Римушка, как бы я без тебя...
— Да, вам хорошо в герои пробираться, а мне... Между прочим, вче-
ра подсчитали во второй бригаде — у Насти уже пять тысяч есть, теперь
сверх плана доить будет, а у тебя только четыре восемьсот...— ворчала
Римма.
Досадно*! Надо было самой советоваться с Бодровой, пробовать
разные новшества, и она бы, конечно, первой додумалась поставить
в стойла коров.
В конце октября в областном центре было совещание доярок, оно
продолжалось два дня. Там был зачитан Указ Верховного Совета. Звание
Героя Социалистического Труда было присвоено Насте, а Люба получила
почетную грамоту, премию деньгами и ручные часы.
Потом в колхозе устроили вечер чествования. Обе девушки сидели на
сцене. Тяжелое курносое лицо Насти было неподвижно, гордо; рядом с
ней Люба со своими косичками и наивными глазами казалась совсем дев-
чонкой. На ней была курточка с застежкой «мол-нией», а поверх лежали
два рядка голубых бус. Лицо ее сияло, словно именно она получила зва-
ние героя и удивлялась тому, как удалось добиться этого.
После торжественной части выступил хер доярок. Потом скамьи от-
ставили к стенам и начались танцы. Молодой корреспондент районной га-
зеты принялся расспрашивать доярок, что было самым трудным в их ра-
боте. Настя отмалчивалась, а Люба засмеялась:
— Самое трудное не спать, когда хочется, правда-правда, зимой осо-
бенно—до чего неохота вставать среди ночи!
— Жуткое дело, — протянула подошедшая Марина.—Меня тоже
уговаривали на ферму пойти работать, да я погулять люблю. — Она мет-
нула глазами на корреспондента, повела плечами под шелковым желтым
платком с бахромой.
— Это кто ж тебя уговаривал? — спросила Римма насмешливо. —
Больно нужны на ферме такие-то...
— Ну, и мне ваша ферма ни к чему. Хочу — пляшу, хочу гуляю, зато
и посплю всласть — спешить некуда. — И замурлыкала томно:
Задыхаясь в поцелуе
И вдыхая аромат ночной,
Любовался я тобой...
— Как там дальше, Толя?
— Анатолий, — поправил ее молодой фельдшер. Он не любил, что-
бы его называли Толей.— Романсик так себе, как вы считаете? — спросил
он Римму и прищурил коричневые, словно отлакированные глаза. Невысо-
кий, он держался слегка сутулясь, со скучающе-рассеянным видом; тан-
цевал, однако, охотно и весь этот вечер приглашал только Римму. Бая-
нист играл вальс, они долго кружились, потом прохаживались по залу, и
он говорил, что ей к лицу быть героем, не то что этой Настасье...
— Такой мордоворот, нельзя смотреть без слез.
— Не за красу дают звание,— засмеялась довольная Римма.— Ко-
нечно, если бы я после школы пошла в доярки...
153
Е. КАРАЛИНА
— Д-да. Вообще-то сейчас многих образованных людей из городов
посылают сюда, в сферу производства материальных благ.
— А я вот мечтаю уехать из этой «сферы». К лету будет два года
стажа, и поеду учиться в Москву.
-- Да, коровы, грубость, навоз — обстановочка не для такой девуш-
ки! Между прочим, я тоже собираюсь продлить свое медицинское образо-
вание и вообще... тоскую по культуре. — Тонкими пальцами он закинул
кверху пряди длинных волос и показался Римме похожим на того студен-
та, о котором о-на мечтала. Кажется, этот человек понимает ее...
4
Долгая, свирепая идет зима. Железные морозы не смягчаются даже
в метель, не стихают ледяные, острые ветры. Проснешься и жутко из
теплой, вязкой дремы окунуться в холод утра. Лучше всего вскочить сра-
зу, быстро вымыться, замотаться покрепче платком и — на улицу. В сон-
ной снежной тишине темнеют избы, только огни ферм светятся длинной
цепочкой, словно огни фабрики, ровно шумит движок, высится круглая,
обросшая инеем громада — силосная башня. Тамбур коровника завален
соломой и сеном, откроешь вторую дверь, оттуда рванется облако густого
пара, пахнёт застоявшимся коровьим теплом и резким запахом силоса.
В эту зиму Римму и Любу выбрали в комитет комсомола, жалели,
что нельзя выбрать героиню труда: Насте уже двадцать восемь лет да и
не комсомолка она. В комитет стали поступать заявления от девушек,
просились работать на молочной ферме, но и старые доярки уходить не
желали. В свою бригаду Римме удалось пристроить доярками только трех
комсомолок, да еще двух — скотницами, вместо дяди Кузи, — его пере-
вели на конюшню.
Секретарь комитета был прежний — Саша Геранин, заведующий
клубом. Говорил он отрывисто, баском, сдвигал густые брови, стараясь
сделать суровым круглое, мальчишеское лицо. Главной своей задачей он
считал расширение организации и поручил заниматься этим всем членам
комитета.
Стремительно отлетали дни, сугробы начали оседать, темнеть. Сол-
нечные ростепели сменялись жесткими ночными морозами, блестели и
бились из-под снега ручьи.
Римма и Саша поехали на пленум райкома комсомола. В одном ме-
сте надо было переезжать Оку, ледяная дорога стала серой, подтаяла, и
колеса машины глубоко уходили в снежную кашу.
На пленуме Саша рассказывал: в их колхозе девушки просятся на
ферму потому, что увидели перспективы, животноводы получают премии,
заработки у них хорошие, да и вторая героиня труда ожидается.
Потом выступал районный секретарь, говорил, что в области есть де-
вушки, которые надоили уже реки молока, и надо равняться по ним.
А комсомольскую организацию их колхоза он ставил в пример другим.
Римма с гордостью слушала это и точно со стороны увидела свою ферму:
коров, люльки с навозом, посиневшие руки доярок, споры, крики, суро-
вый труд, и как она продиралась сквозь все это, вместе со всеми перено-
сила трудности, а теперь, наконец, наступает хорошее!
154
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
На другой день они собрались домой, подъехали к берегу, а там ско-
пились сани, машины — лед на реке взломало. Паромщик сказал, что с
переправой придется подождать до завтрашнего дня. Римма стояла, смот-
рела не отрываясь. Льдины теснились, дыбились с грохотом и вдруг взле-
тали, ломаясь и сверкая на солнце. Неудержимые потоки напирают из
глубины, швыряют, крошат ледяные глыбы, и кажется, в нее вливаются
силы этой могучей воды — ей бодро, легко, будто сама выбилась из-под
льда и несется куда-то... Каждой минуткой хочется жить, радоваться
и — влюбиться! Она ведь еще никогда никого не любила...
В колхозном клубе шла лекция «О санитарном устройстве нашего
поселка». Пожилая стриженая женщина-врач в черном берете, стоя у
трибуны на сцене, тихо и долго объясняла, почему важна гигиена. Рядом
с трибуной сидел на стуле Анатолий и строго смотрел в зал, потому что
девчата пересмеивались и лузгали семечки. Римма шикала на них, чтобы
не мешали. После врача бойко говорил Анатолий, порицал злостных на-
рушителей санитарии, которые выливают помойные ведра прямо у крыль-
ца, описывал картины болезней, каковые последуют от несоблюдения пра-
вил гигиены.
Потом Римма пошла с ним гулять. Небо было по-весеннему легким,
прозрачным, прорезался тоненький месяц, а внизу под обрывом мерно
колыхалась стальная вода. Римма села на широкий пень, поджав ноги,
Анатолий пристроился рядом, прикрыл ее ноги полой своего светлого
плаща.
— Туфли же грязные, запачкаешь плащ.
— Неважно, завтра стану чистить, вспомню о твоих ножках, и мне
станет приятно...
Римме понравились эти слова, хотелось услышать еще что-то ласко-
вое, волнующее, но< он только прижимался к ней, и пахло от него дезин-
фекцией, было неудобно, она сидела как деревянная, глядя на бесцвет-
ное небо, где серое облачко висело неподвижно, словно окоченело в ле-
дяной высоте.
Май был холодный, дождливый — не разгуляешься, все же они
встречались иногда вечерами. Теперь от Анатолия веяло душистым го-
рошком, особенно когда вынимал носовой платок. Он крепко обнимал ее,
шептал «детка». То-нкие губы впивались в ее рот, это совсем не было
приятно, но она не вырывалась...
Однажды под вечер, войдя в контору, Римма увидела Алешу. В гим-
настерке и зеленой фуражке, он стоял у окна, разговаривал с Сашей Ге-
раниным и Шалаевым. Она растерялась, но, быстро опомнясь, сказала
бойко:
— А, пограничник молодой заявился! Я думала, ты только осенью
прибудешь.
— Здравствуй, Римма, — он пожал ее руку большой, теплой ла-
донью. — А я думал, тебя уж тут нет.
— Наша Римма собиралась-собиралась уезжать, да, видать, присох-
ла к коровам — удвой удой, утрой удой... — Шалаев подмигнул озорным
черным глазо-м.
155
Е. КАРАЛ ИНА
— От вас разве вырвешься? Зато теперь два года стажа имею, в это
лето обязательно уеду!
— Ну, пропала тогда наша мэтэфэ! — Шалаев отчаянно махнул ру-
кой, и все засмеялись.
Дверь кабинета распахнулась настежь, в обе комнаты набился на-
род— обсуждали работу комиссии по выработке нового артельного уста-
ва. Этот устав не давал спуску лодырям и тем, кто хочет урвать для себя
побольше, а колхозу дать поменьше. Римма сидела неспокойно, все огля-
дывалась на Алексея. Он похудел, подстрижен коротко, пухлые губы
крепко сжаты, и ярко, чисто светятся голубые глаза.
Когда стали расходиться из конторы, Римма замедлила шаги, поджи-
дая его, но он догнал ее только у дома. Молча стояли с*ни у кустов зацве-
тающей сирени.
— Ты даже не писал, — сказала, наконец, Римма.
— Я думал, тебе ни к чему ни я, ни письма мои... Чего ж навязы-
ваться?
— Ах так?! — бросила Римма с видом превосходства. — Может, и
верно, ни к чему — я ведь уезжаю.
Она брякнула щеколдой, порывисто повернулась и захлопнула дверь.
5
Председательница предложила Алеше работать плотником в строи-
тельной бригаде. Конечно, можно и шофером, но плотники сейчас нужней
всего, приходится их нанимать со стороны, а бродячие эти строители за-
ламывают несусветные цены.
Алеша был покладист, руки у него так и рвались к работе — он со-
гласился. Три дня выговорил на отдых, а отдых он понимал по-своему:
с утра надевал отцовы резиновые сапоги, выгребал из хлева навоз, чинил
сарайчик. А после обеда шел навещать родные леса. Хорошо бы дву-
стволку на плечо, да охотиться сейчас нельзя. Надо сходить к тому дубу,
возле дупла которого кружились пчелы. Тогда, перед отъездом, он не
успел взять рой.
Он идет заброшенной лесной дорогой, видит куст шиповника, усы-
панный малиновыми цветами в пять лепестков; зорянка покачивается на
ветке, пищит о чем-то, Алеша слушает ее, и ему хорошо — он дома.
На Дальнем Востоке он повидал могучую тайгу, глубокие распадки
у сопок, откуда тянуло сырым мраком, водопады, летящие со скал. Мо
ре — огромное, величавое, но жизнь его скрыта водяными толщами... Ин
тересного было много, да за сердце не брало. А здесь — все свое.
Он похлопывает молоденькую березку, словно обтянутую белым шел-
ком, подходит к маленькому озеру, поросшему ряской, — лишь кое-где
полыньями поблескивает бурая вода. Направо лес, а прямо, куда хва-
тает глаз, расстилаются болота, источают тонкий пар, шуршат камыши:
здесь водятся дикие утки, бекасы. Упоенно урчат лягушки, теплыми поры-
вами проносится ветер. Ступив на сплетения багульника, Алеша провали-
вается в воду выше колен. На крохотном островке растут осинки не тол-
ще кола; выдернув осинку, он упирается ею в мягкую моховую кочку, пе-
рескакивает на другую и так добирается до леса. Тут настоящие дебри—
дремучая зелень, развалы листвы, седые мхи свисают с толстых стволов.
156
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
Алеша пробирается через бурелом, переваливает широкий овраг и
попадает в просторный бор. Под ногами скользящие ковры хвои, солнеч-
ные полотнища пересекают стволы. Где-то вдали хлопает крыльями пти-
ца, и снова великое молчание. Пахнет смолой, воздух жарок и густ, слов-
но это* сосны надышали тепла.
Он разжёг костер, глядел, как полыхает пламя, как остренькие кры-
лышки огня стараются оторваться и улететь. Потом лежа смотрел в си-
нюю высоту, где покачивались верхушки сосен, и был счастлив: родной
лес обступал его со всех сторон, шелестел, шумел, а там, в глубине зем-
ли, шел таинственный труд прорастания; ростку жёлудя или ореха не-
легко пробиться сквозь твердую скорлупу... А человек тоже пробивается
сквозь всякую шелуху, и когда еще вырастет из него что-то стоящее!
Взять хоть его — был прост, прям, а в людях не разбирался, держать
себя в руках не умел, зовут товарищи — идет с ними, пьет, а пить хмель-
ное ему нельзя — дикие силы начинают бродить, ищут выхода. Однаж-
ды, схватив за передние ноги годовалую телку, взвалил на спину и про-
тащил на потеху всей улице. Выпивал тоже и из-за Риммы, чтобы на-
браться храбрости. Сидели тогда над обрывом у клена, который только-
только выпустил свеженькие пятипалые листики. Римма напевала, Але-
ша поглядывал на нее, как на солнышко; казалось, с ней он из кучи кам-
ней создал бы счастье! А она оттолкнула, высмеяла его. Нестерпимо ре-
занул по сердцу этот смех. Чтобы перешибить боль, он и хотел хватить
себя ножом...
Быстро мрачнело кругом, пожалуй, придется заночевать. Лесная
темнота не казалась ему неуютной. Положил голову на кочку, свернулся,
сухой сучок царапнул щеку, но тепла, мягка была для него земля. От-
четливо послышался стук упавшей шишки, снова тишина, и только внут-
ри у него словно шумели и бились волны...
Давно работает в строительной бригаде его отец, да и сам Алеша
плотник со стажем, плохо* только, что молодых в бригаде мало, надо еще
привлечь ребят.
Он пришел в клуб на комсомольское собрание. Саша Герапин докла-
дывал о том, что близится сенокос и райком предлагает создать на убор-
ке комсомольско-молодежные бригады.
— Организация у нас растет, на сегодняшний день имеется пятьде-
сят пять человек, и наша задача влиять на беспартийную молодежь.
— Влиять, — прогудела рослая, суровая девушка в черном платке,
надвинутом на глаза. — А какое отличие, что комсомолец, когда так же
само пьют и ругаются.
— Не святые,— гмыкнул кто-то.
А Саша заявил:
— Насчет этого проводится воспитательная работа...
— Кого ж это воспитали, интересно? — не унималась девушка. —
Помогли бы хоть крышу починить на телятнике, у нас крыша в дырьях.
Вчера ливень был, прихожу утром, а телята в воде стоят.
— При чем тут твои телята? — пожал плечами Саша. — У нас дру-
гая повестка дня. Значит, решили? Подготовим три бригады. У кого еще
вопросы и предложения?
Простодушно улыбаясь, встал Алеша:
— Я хотел поставить вопрос, чтобы комсомольцев привлечь в плог-
157
Е. КАРАЛ ИНА
ники. Ну, это и потом можно. А сейчас... Сенокос начнется еще через не-
сколько дней, а до этого можно починить крышу, как Ольга просит.
Вполне. Топор из нас каждый держать сумеет, послезавтра и устроить
воскресник.
— Нереально, — Саша нахмурился, вынул из коробки папиросу,
постучал ею по столу и деловито закурил, — не успеем подготовиться.
— Чего там готовиться, — перебила Ольга, — голосуй давай за
предложение!
— Конечно, проголосуем! — поддержала ее Люба, встала вся розо-
вая, смущенно* помаргивая светлыми ресницами, и звонким от напряже-
ния голосом сказала: — Вообще Алешка активный и помогать любит.
Никогда не пройдет мимо фермы, чтоб не помочь, если женщины бидо-
ны тащат или корзины. Его надо ввести в состав комитета.
Римма метнула на нее острый взгляд: чего это распинается за Алеш-
ку?
К удивлению Саши, за Алешино- предложение комсомольцы проголо-
совали дружно — воскресник решили провести.
После собрания всем комитетом отправились в контору: Саша, Рим-
ма, Люба, Гриша из полеводческой бригады и разбитной Гена. Захватили
с собой и Алешу. Было поздно, но в кабинете председательницы еще све-
тились окна. Сторожиха сердито- замахала на комсомольцев:
— Куда вы на ночь глядя?
Но Римма уже приоткрыла дверь кабинета.
— Мы к вам на минуточку...
— Ну-ну, заходите.
Члены комитета чинно уселись на диван. Ксения Степановна, акку-
ратно сложив бумаги, убрала их в ящик стола, облокотилась о стол и,
прикрыв глаза, слушала, как читает Саша постановление комсомольско-
го собрания. Потом вытерла платком потное побледневшее лицо и вы-
прямилась, словно стряхивая усталость:
— МТС обещает нам выделить четыре сенокосилки, конные грабли,
может даже стогометатель дадут. С той недели и начнем. А насчет по-
чинки телятника и давно бы так! Стадо растет, помещений все нехватает,
и сколько переплачивать приходится этим «шарашкиным» строителям! —
Приложив к щеке ладонь, она покачала головой: — Недавно спорили на
правлении — Воронкин шумел, чтобы скорей договор заключить с бри-
гадой на тридцать две тысячи, а то уйдут, не достроят телятника. Я тут
же подсчитала и говорю: если двадцать восемь получат, тоже зарабо-
тают прекрасно. Стены из шлакобетона уже стоят, а крышу мы сами на-
кинем в крайнем случае. Через два дня они и согласились на двадцать
восемь тысяч... А на четыре тысячи мы, знаете, сколько цементу ку-
пим?! — воскликнула она, и узкие глаза ее заискрились. — Эх, ребята!
Если бы вы по-настоящему за колхоз болели, чтобы каждый комсомолец
себя хозяином чувствовал.
— Хозяева, — протянула, усмехаясь, Римма, — а в правлении ни
одного нет. И женщин нет. Как тяжелое делать, так бабы иди, а мужики
все в начальники пристраиваются! А еще удивляетесь, что молодежь из
колхоза уходит! Старые, они привыкли в навозе копаться да спину ло-
мать, а мы... мы всему учились и читали, нам охота культурно работать.
Вон Алешка зашел на ферму и говорит: «Чего-то вас больно много возле
коров крутится...».
— Да, — заметил Алеша, — я думаю, раз электричество есть, так
158
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
и доильные аппараты надо заиметь, тогда одна доярка сможет сразу
четырех коров доить.
— Вот это культура! — хихикнул Гена, тряхнув кудлатой голо-
вой. — Тогда и я в дояры пойду, как в Чехословакии. Бери меня, Римма!
— Ты не смейся, побольше инженера получать сможешь, — сказала
председательница. — Вон тетя Саша в прошлый месяц тысячу триста за-
работала в пересчете на деньги. Аппараты мы уже закупили, будем под-
водку делать... — Она встала, засунула руки в карманы жакета, про-
шлась по ковровой дорожке.—А если в правлении нет комсомольцев, зна-
чит, не завоевали авторитета у колхозников — не выбрали. Полсотни
комсомольцев — это какая сила! — Она остановилась перед диваном. —
А не чувствуется.
— Потому что ходу не дают, — проворчала Римма.
— Дайте ходу пароходу, натяните паруса! Ты бы хоть пораздума-
ла: кто это должен вам приготовить работку чистенькую, жизнь ле-
гонькую? Обидно бывает: иной комсомольцем числится, а за душой у
него — только бы одеться да выпить, гоняются за сладкими кусочками,
а настоящее-то, главное, упускают. А вот в мои комсомольские годы мы,
мало сказать, радовались — огнем горели! И в комбеде работаешь, и де-
легаток организуешь, летаешь по селу в сатиновой косоворотке, красной
косынке, и кажется, будто вся мировая революция от тебя зависит. На
собрание придем, как на праздник, о чем только не спорим, песни поем
аж дух захватывает: «Над миром наше знамя реет...», и эту вот:
Мы кузнецы, и дух наш молод,
Куем мы счастия ключи...
— пропела она тихонько и прибавила задумчиво: — Вот и сковали клю-
чи. А уж замки открывать вам самим доведется. Больно коротка жизнь,
ребята, только начинаешь кой-чего понимать, а уж день вечереет, пора
убывать со свету. Так что с умом ее проживать надо... Да, Римма, ты
просила справку, я вот написала, — и, порывшись в столе, отдала девуш-
ке листок бумаги.
— Спасибо... — Римма почему-то растерялась и теперь только слу-
шала, что говорили другие.
Алеша предложил проводить комсомольские рейды и дежурства.
— Дельно, — одобрила председательница. — Поезжайте, не откла-
дывая, хоть сегодня в ночь. Проверьте сторожей.
6
Посреди неба высоко стояла маленькая, раскаленная добела луна,
половина улицы была темной, другая светилась, и песок дороги голубо-
вато искрился под ногами. Тишина, безлюдье. Таинственно и занятно
было им встретиться глубокой ночью у гаража. Усаживаясь на перед-
нее сиденье рядом с Алешей, Римма сказала:
— Смотри, какой ты авторитет заслужил у нашей «матери»—машину
тебе доверила, говорит, ты лучше Шалаева водишь. Ты что, возил ее?
— Ездили в МТС один раз, в район тоже... Значит, отправляемся на
молочную ферму?
Поехали и остановились у первого коровника. Стремительно выскс-
159
Е. КАРАЛИНА
чив из машины, Римма подбежала к окошку дежурки. Там над столом
свисала лампочка, и молоденькая скотница вязала салфетку из толстых
ниток. Римма стукнула по стеклу: «Открой, Нюша». Нюша отодвинула
засов на широкой двери. Войдя в коровник, комсомольцы прошлись меж-
ду двумя рядами лежавших животных.
— Ну, тут как будто порядок, — заметил Саша.
— У нас всегда порядок, — важно сказала Римма.
Отправились к выходу. Люба, стоя возле своих коров, что-то объяс-
няла Алеше.
— Чего там застряли? — повелительно крикнула Римма.
Обошли еще два коровника. У старого телятника поговорили со сто-
рожем, сидевшим на лавочке, и решили, что внутрь заходить не стоит.
На свиноферме все двери оказались запертыми, значит, и там все в по-
рядке. Они снова уселись в машину и поехали в конец села. На развилке
дорог, где начинались поля, ярко белело и блестело окнами здание ко-
нюшни. Главный вход был на замке, но боковая дверь только притво-
рена, все шестеро проскользнули в нее. Пахнуло теплым запахом сена и
лошадиным потом. На дощатом полу лежали лунные квадраты. Грянуло
о переборку копыто, фыркнула лошадь. Обошли всю конюшню и услыха-
ли из тамбура раскатистый храп — кто-то спал в куче соломы.
— Хо, этот сторожит! — усмехнулся Гена.
Саша чиркнул спичкой, и маленький огонек озарил дремучую бо-
роду.
— Ну ясно, Кузьма, — шепнула Римма. — У нас тоже, бывало,
все дрыхнул. Вот взять и увести коня, чтоб знал...
Отойдя в сторонку, посовещались, потом сняли со стены хомут, черес-
седельник, вожжи и отнесли в машину. Генка стал изображать в лицах,
как утром придут ездовые запрягать лошадей, а сбруи нехватит. Кузя
побежит в контору... Веселенький разговор произойдет у него с предсе-
дательницей!
Шутили, смеялись, а машина мягко, с нежным шорохом, неслась сре-
ди полей. Дальше простирались леса, мрачные под лунным светом.
— Значит, уезжаю, Лешенька, — начала Римма задорно. — Учиться
надо и вообще... тоскую по культуре... — вырвалась вдруг фраза, ска-
занная Анатолием.
— Ну да? — улыбнулся Алеша. — Теперь вон сколько вас с деся-
тилеткой, есть кому проводить культуру.
— Да, да, просвещать-научать, поди попробуй! Так и время
пройдет, и не увидишь настоящей-то жизни! Надоел мне этот навоз, и
грубиянство, и пьянство.
Он промолчал, а потом сказал задумчиво:
— Оно, конечно, плоховато еще живут у нас люди. Значит, бежать
надо?
— Как это бежать? — вспыхнула Римма. — Учиться-то я должна?
— Учатся, между прочим, и заочно.
— Вот еще! Разве это учение — заочное?!
Свернув с дороги, они ехали по траве мимо колхозных огородов.
Два коня мирно паслись на длинных грядах капусты, У догорающего
костерка машина остановилась: обнаружили подпасков, спящих в копне
сена. Их растолкали, и мальчишки побежали выгонять коней.
Когда подъезжали к колхозу, луна стала крупней, прозрачней и спу-
стилась к зубчатой стене леса. Близко за краем горизонта бродило соли-
160
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
це, наливало небо теплом и светом. Величаво распахнув громадные тем-
ные крылья, пронеслась птица.
— Смотри-ка, коршун проснулся,— заметил Алеша.
— Вот он какой!—удивилась Римма: она почему-то никогда не ви-
дела коршунов.
— Вези нас, Леша, прямо на ферму, домой-то не стоит заезжать,
правда, Римма? — сказала Люба.
Рабочий день для них уже начался.
Спать Римме совсем не хотелось — словно моторчик поставили вну-
три, и все, что видела, слышала в этот день, перерабатывалось в силу,
уверенность, смелость.
Во время вечерней дойки она подошла к Любе, сидевшей на ска-
меечке у коровы, и сказала смеясь:
— Ну, нашему Кузеньке плохи песенки! Я в контору заходила. Он
прибежал туда утром и наплел, что вчера возле конюшни ходили цыга-
не, хотели коней увести, залезли в окно, стащили сбрую. Тут ему и пока-
зали сбрую — разыграли, в общем...
Люба рассеянно улыбнулась; быстро подбивая пышное вымя Чер-
поушки, сцеживала последние струйки. Квадратные часики поблескивали
на ее левой руке — она теперь никогда не снимала их. Люба встала, вы-
терла руки и, опустив глаза, погладила воротник штапельной кофточки
Риммы.
— Я тебе что скажу, Римушка! Помнишь, ты говорила, что Лешка
тебе ни к чему, а мне... Ты даже не представляешь, до чего он мне...—
Лицо ее запылало и веснушки сделались незаметны. — Ты же знаешь, я
не гуляю ни с кем, ребята грубые какие-то, а он — душевный, глаза доб-
рые, так и светятся. Посмотрит, а у меня внутри будто зажжется что... —
Она захлебнулась воздухом, прижала руки к груди. — Я теперь прямо не
знаю, как буду стараться, чтобы получить героя!
— При чем тут герой? — дернула плечом Римма. — Не понимаю
даже, будто он за этим погонится!
— Не за этим, а все-таки... Но тебе-то он ни к чему, правда же?
У тебя же Анатолий...
— Подумаешь, Анатолий! Нужен мне Анатолий! Нельзя пройтись ни
с кем, сейчас в женихи припишут. — Римма сердито отпихнула морду
коровы, ткнувшую ее под локоть, и отошла в волнении.
Что это вздумала Любка? А ведь она упорная. По надоям идет на-
равне с Настей да еще возле фермы посадила для своих коров свеклу—
самый молокогонный корм. Она добьется своего — станет героем! Все
равно Алешка ее не полюбит, он верный. Хотя... прошло столько времени,
может, все изменилось? А главное — ей-то что до этого? Она ведь уедет...
Вечером она сидела дома, за столом, поджав босые ноги, и писала
заявление в сельскохозяйственный институт. Еще раз перечитала справ-
ку, начисто переписала заявление, уложила в конверт документы и две
фотокарточки. Шумно дышал во сне батя, за перегородкой тонко, с при-
свистом, храпела бабка, и Римму тоже разморило — не спала ведь про-
шлую ночь. Она побрызгала на себя водой из ведра, напилась и снова
села к столу.
До чего жаркий вечер! Полная луна сияет в открытое окно, с улицы
доносятся звуки баяна, наигрывающего мелодию итальянской песенки,
полюбившейся в их колхозе. В ту весну Алеша играл ее на гармони,
сидя на крыльце их избы, а она пела:
11 Наш современник № 2
161
Е. КАРАЛ ИНА
Как взаперти сидеть
В ночи такие,
Санта Лючиа..,
Тень мелькнула у окна. Он! Римма пошарила ногами под столом,
надела туфли, накинула шелковую косынку и мигом вынеслась на крыль-
цо*. Пахнуло душистым горошком.
— Мы что-то давно не прогуливались, сказал Анатолий, цепко
сжав ее руку повыше локтя, — а? Ночь потрясающая!
— Что ты? Мне заниматься надо, я теперь каждый вечер занимаюсь.
А сама вглядывалась в лунный, мерцающий воздух; на той стороне
улицы темнеют фигуры людей, слышатся голоса, смех... Проходят двое:
он — высокий, она маленькая, в светлом платье, похоже — Любка. Не-
ужели это они вдвоем? Римма вся подалась вперед. Побежать, узнать?
Хотя зачем, если ей уезжать, им — оставаться, и ничему, ничему она по-
мешать не может...
Анатолий по-своему понял ее волнение, властно обнял, а она, гля-
нув на него сбоку, заметила впервые, как некрасиво его покатый лоб пе-
реходит в острый нос, а маленький подбородок, срезанный косо, исчезает
в шее. Что-то цыплячье в нем есть...
Он притиснул ее в угол.
— Отстань! — Римма рванулась, толкнула его. — Отстаньте все от
меня! — И, убежав в избу, снова села за стол, открыла учебник биологии.
А баян все разливался, выпевая без слов:
Радость безмерная,
Нет ей причины...
Она заткнула пальцами уши, стиснула зубы и читала, читала, силясь
понять хоть что-нибудь.
7
Хороши заливные луга над светлой Окой! Колышутся на раздолье
пышные, сочные травы, с головой скрывают человека. Рдеют шарики кле-
вера, одуряюще пахнет медуница в белых шапках, ясно желтеют глазки
ромашек. Толкутся мошки в солнечных лучах, стрекочут кузнечики, тон-
кий звон стоит над лугом, и кажется — это крупные колокольчики вызва-
нивают в свои лиловые стенки. Но приходят тракторы и заглушают все.
Они тащат сенокосилки, высокие конные грабли волочат вороха пахучей
травы. Далеко разносятся молодые голоса и смех. Наверное, потому так
весело здесь, что самому пожилому — бригадиру кормодобывающей
бригады — всего тридцать два года! к
Римме удалось приехать в луга только после обеденной дойки. Все
девушки ворошили сено, а она захотела косить. Пристала к Алеше, кото-
рый вручную обкашивал кочки и впадины, чтобы поучил ее. Изо всех
сил махала косой.
Когда приехали грузовики и все стали собираться домой, Римма ска-
зала:
— А мы пешком прогуляемся, да, Лешка? — и задорно шлепнула
его по плечу. Плечо было твердое, литое.
162
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
Пошли вдвоем через ельник-черничник, вышли к осиннику, где том-
но и непрестанно шелестели серо-зеленые листья. На стволах осин видны
кое-где полосы содранной коры.
— Все лоси обдирают, вон сколько лесу тревожат, — заметил
Алеша.
— А я их не боюсь! Я прошлой осенью ходила по грибы, оберну-
лась, а лосиха совсем близко, чешется о сосну, и лосенок рядом стоит,
ромашку нюхает. Я постучала по стволу ножом, и они ушли себе не
спеша.
За осинником началась просека старого бора, высокими стенами
стояли ели, сдвигаясь вдали, а в глубине горела золотая заря.
— Помнишь, как мы ребятами сюда ходили? Тоже такая заря была
и ты рассказывал, что в том конце сидит леший ростом с ель и кипятит
зори. Так напугал девчонок, что они туда идти боялись.
— А ты не боялась, ты уже тогда ничему не верила, говорила, что
сказки это, враки, бабкины выдумки...
Шире, шире открывалось небо за просекой, и вот распахнулась без-
мерная, круглая лазурь. Обрыв. Зеленая пойма опутана серебряной се-
тью ручьев, затонов, проток. Белеют шелковистые пески отмелей, мерно
движется Ока, вздувая и перекатывая длинные волны, словно богатыр-
ские мускулы.
Они сели на прохладную траву. Алеша уперся ладонями в землю и
смотрел вдаль; густо розовела его шея в расстегнутом вороте гимна-
стерки.
— Здорово тебя нажгло, — произнесла Римма, приложив руку к его
жаркой коже. Сейчас он обнимет ее... Он не пошевельнулся. Она убрала
руку. — Сашка говорил, что тебе предлагают работать инструктором.
— Был такой разговор с зональным секретарем. Да ну... — он по-
вел шеей, точно тесный ворот жал.
— Что значит «ну»? Чудило! Неужели плотником лучше?
— Да ведь топором я умею тюкать, а с людьми работа нежная, ска-
жешь не так, а человек переживает. Мне еще себя ломать надо, где уж
других учить!
— Ты странный. — Римма вскочила, подошла к самому краю глы-
бы, нависшей над рекой, и стала лихо насвистывать. — Между прочим,
ты ведь не хотел в колхоз возвращаться.
— Не хотел сначала, а Ксения Степановна письмо прислала —
умеет она зацепить человека. Писала, что говорить про коммунизм мы
горазды, а его надо делом доказывать и каждому проводить в своей жиз-
ни... Да и стариков сменить надо. Ну, я подумал... в общем, приехал. Луч-
ше всего дома, ко всему хочется руки приложить.
— Тебе что — силушки девать некуда, да и вообще: в лес пошел,
вот и радость нашел, а я... Зарабатывать стала прилично, за прошлый
месяц почти девятьсот получила, а все кажется что-то не то...
— Выдумываешь ты лишнее.
— А ты не понимаешь меня.
— Где уж понять, коли душа потемки, а твоя-то никогда не бывает
нараспашку.
Он крепко потянулся, встал, вспыхнувшие глаза словно коснулись ее
глаз. Римма загадочно прищурилась и стала притоптывать, раскачивать
глыбу. Шурша, посыпался песок.
U*	163
Е. КАРАЛ ИНА
— Вон гуси идут цепочкой...
Пять гусей подошли к тропке, спускающейся наискось по обрыву,
постояли, совещаясь о чем-то, и вдруг два, быстро замахав крыльями,
полетели, как дикие. В один миг они о-чутились на середине реки и
поплыли, торжествующе гогоча; остальные враскачку, шлепая лапами,
долю еще спускались по глубокому, раскаленному песку тропки.
— Эти трусишки пока до реки доберутся... А те не побоялись, взле-
тели и сразу добились своего! Так вот и жить! — с внезапной силой ска-
зала она. — Лететь, лететь да и трахнуться на лету, умрешь — не за-
метишь!
— Я вот разлетелся однажды и шлепнулся в лужу, — заметил,
усмехаясь, Алеша. — И ты, может, правильно сделала, что отшила меня
тогда. Это хорошо, что ты гордая...
— Прямо уж, гордая... — Римма наклонила голову и ухо ее заалело
под твердой, поблескивающей косой. — Катнемся на лодке? Ступай за
веслами.
Она стала спускаться с обрыва, Алеша прошел мимо вентерей, раз-
вешанных на кольях, к избе рыбака и попросил вёсла.
И вот они плывут по течению, по серебру и шири. Скоро из открытой,
звонкой реки попали в узкую протоку с теплой водой, нагретой за день
солнцем. С берегов клонились ветки кустов, полегшие травы струили зе-
леные пряди. Темней уже становился речной рукав, вёсла задевали плот-
ные желтые кубышки, пахло тиной. Из листьев рогозы торчали темно-
коричневые султаны, похожие на шомпола. Римма принялась срывать их.
Вдруг что-то плеснуло, и на дно лодки шлепнулась узенькая стерлядка.
— Вот здорово! Сама вскочила, — засмеялась Римма. — Уху сва-
рим, да?
Алеша подержал на ладони рыбу с плоской головой, булавочными
глазками и длинным рыльцем, подбросил ее:
— Расти большая!
— Ну зачем выпустил... — протянула Римма и почувствовала, что
не может сердиться на него: какой-то непривычно кроткой, мягкой ста-
новится она, хочется припасть лицом к его ладоням — такие сильные,
добрые руки у него, никогда никого не обидели, не отняли, не сделали
никому плохого.
— Послушай, Леша, как будет у нас дальше?
— Как? Это от тебя зависит.
Он взялся за весла, повернул лодку. Берега по-мрачнели, притихли.
Бесшумно пролетело что-то мягкое—совёнок или летучая мышь, и вот они
снова на просторе реки, где уже отразились звезды. А в небе сколько их
мерцает! Чем дольше смотришь, тем их больше становится... Туманная
полоса Млечного пути то меркнет, то разгорается, словно ее раздувает
ветром. Римме хочется плыть и плыть под звездами, смутно освещающи-
ми Алешино лицо: на душе тепло, мир и ничего не нужно—только бы не
проходила эта ночь!
Вон красный огонь колышется на реке — скользит лодка, а на корме
пылает костерик. Рыбак стоит с острогой, а другой гребет бесшумно, не
вынимая из воды весел. Они подплыли ближе. Римма смотрела в воду,
освещенную до самого дна, там видны черные кочки, коряги...
— Дядя Кузьма, здрасте,—произнес Алеша и, помолчав, добавил: —
А ведь острожить не разрешается.
164
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
— Тебя не спросили, — бормотнул Кузьма, нагнулся, нацелился и
ткнул острогой. Что-то забилось в глубине, показался линь, толстый, как
поросенок, блеснул золотым боком, с силой ударил хвостом и, сорвавшись
с остроги, плюхнулся в реку.
— Какую рыбину загубил, — с досадой сказал Алеша, — теперь за-
гниет и другие потравятся.
— А ты тут кто, новый рыбоохранник заявился?—взревел Кузьма.—
Повадились с девкой ночами шнырить! То они сбрую воровать, то на реке
командовать... Спросил бы лучше, как она с Анатолькой гуляла, думаешь,
не видел, как они вдвоем...
— Ты что, обалдел? — закричала девушка.
Алеша тронул весла, и лодка быстро понеслась к берегу.
— Чего плетет, дурень старый! — возмущалась Римма. — Подума-
ешь — с Анатолием гуляла! Нужен он мне, когда я уезжаю и вообще не
интересуюсь...
Придя домой, она легла в постель и задумалась. Надо объяснить
Алешке — до сих пор все было баловством, а вот теперь она начнет жить
по-настоящему. Он поймет и поверит ей... Римма успокоила себя, закрыла
глаза...
8
Пришло извещение о том, что Римма допущена к экзаменам в ин-
ститут. Она прочла эту долгожданную весть и встревожилась — уезжать?.
А у нее в бригаде как раз начинает налаживаться работа, и потом...
Алешка! Сердце ее вспыхивает...
На другой день испортился движок, и насос перестал подавать воду
на ферму, коровы привычно тыкались носами в железные чаши автопои-
лок и недовольно ревели — не желали пить из ведер.
Председательница была в районе на совещании. Римма зашла в ка-
бинет, где восседал за столом Воронкин, и сказала, чтобы скорей присы-
лал монтера.
— Знаю, знаю сам, пришлю, когда надо... — оборвал он ее.
«Много ты знаешь», — думала она сердито, глядя на его красный
широкий загривок. И, конечно, монтер явился только на следующий день
и долго возился, исправляя мотор.
Но вот вернулась Ксения Степановна. Вместе с монтером и заведую-
щим ходила по коровнику, обсуждая, где удобней расположить рубиль-
ники: надо начинать подводку проводов для установки доильных аппара-
тов. Потом вошла в дежурку и тяжело опустилась на табурет: долго, с
трудом выдыхала воздух, бисерный пот выступил у нее на лбу, лицо по-
белело.
— Дай-ка водички.
Римма подала ей кружку с водой.
— Что, снова сердце?
— Да, заколотится часто-часто и вдруг — остановочка.
Римма стала жаловаться на Воронкина: не прислал монтера, не было
воды в автопоилках. Да еще на два дня отпустил в район хор доярок, ко-
ров доили подменные. В общем, двести литров молока недобрали...
165
Е. КАРАЛ ИНА
— Ну как же это... — огорченно протянула председательница. — Как
уедешь, так все что-нибудь стрясется.
— Да ладно тебе. Чего уж переживать, Степановна! — успокоитель-
но гудел Игнат Иванович. — Доктора вам велели спокойствие соблю-
дать — вот главное...
— Доктора скажут! При нашей работе от покоя как раз беды нажи-
вешь. На совещании и то корили, мол, некоторые председатели самоуспо-
коились, пустили дело на самотек, надо держать себя в напряжении,,, Ну,
кажется, отдышалась, пойду.
— И я с вами, мне на склад за жмыхами. — Римма пошла за ней. —
А я, Ксения Степановна, извещение получила, что к экзаменам допущена.
— Да ну? Я и забыла совсем, что тебе уезжать. Надо подумать, кого
же в бригадиры поставить. Забот полон рот с этой перестройкой — кого
из доярок оставить, кого перевести на другую работу...
Она смолкла в раздумье.
Они проходили мимо маленького «шалмана». Оттуда доносились го-
лоса. Ксения Степановна остановилась, прислушалась и, открыв дверь,
стала на пороге. В низенькой комнате, обшитой фанерой, помещалась
буфетная стойка, а за круглым столом перед бутылкой, стопками и тарел-
кой с кусками рыбы сидели трое бригадиров.
— Это что ж такое... — глухо вымолвила председательница и лицо
ее дрогнуло. — Этакая горячка, колхозники в полях, а они... Это здесь
сейчас ваше место?
Бригадиры стояли молча, опустив красные лица, потом бочком, при-
гибаясь, чтобы не стукнуться о притолоку, выскочили из «шалмана».
Под вечер, возвращаясь с фермы, Римма увидела возле ко-нторы куч-
ку колхозников, они озабоченно переговаривались о чем-то. Она услы-
хала: «Не ко времени заболела мать».
Растолкав стоявших, Римма широкими скачками взлетела по лест-
нице в контору, бросилась к учетчице:
— Что случилось?
— Тише! Там сейчас врачиха и Анатолий, укол делают... Плохо ей
стало...
— Надо же! Я как чувствовала... Ей еще с утра нехорошо было>...
— Ну да, ей бы сразу лечь, — шептала Надя, расширив испуганные
глаза, — а она в луга ездила по жаре. Вернулась, а тут Настасья пришла,
она выговаривала ей — зачем загордилась, дояркам ничего показать не
хочет. «Тебе, — говорит, — помогали, учили, тебя героем сделали, чтобы
другие достигали таких же надоев, а ты и нос кверху?» Потом пришли
агроном и землемер из района, а Кузьма напился и еще на улице пристал
к землемеру: «Кто таков? Чего по нашему колхозу ходишь?» И в каби-
нет приперся за ним: «Чего он у тебя сидит, мать, чужой-то? Гони его!»
Мужикам-то неохота связываться с ним — сейчас в драку полезет, — при-
шлось ей самой выталкивать его.
Дверь кабинета распахнулась, вышел Анатолий. Римма стала рас-
спрашивать его, а он холодно прищурил глаза—дулся на нее с того ве-
чера — и сухо процедил:
— Возможно, инфаркт, точно покажет электрокардиограмма. Туда
нельзя, — задержал он Римму, рванувшуюся в кабинет.
Пришла санитарка с носилками. Стараясь не стучать сапогами, несли
166
В ПОИСКАХ РАДОСТИ
колхозники свою председательницу. Глаза ее закрыты. У Риммы от стра-
ха перехватило дыхание.
Вечером она села заниматься, но мысли улетали от книги. Как тут
все пойдет без нее? Если бы хоть Любке помогла добиться героя, а то и
этого не успела... А ведь могла бы сделать куда больше!
Наутро проснулась, и тревога встала с ней вместе: опять начинается
новый день, пройдет и он, и с каждым утром ближе, ближе надвигается
тот, последний, когда надо будет уезжать...
Она поспешила к серой высокой избе бабки Васёны, где жила пред-
седательница. Походила вокруг, поглядывая на окна, и никого не увиде-
ла: дверь заперта, а стучать она не решилась.
После работы Римма забежала за Сашей Гераниным и потащила с
собой к Алексею. Застали его на огороде. Чего только не росло на этом
маленьком огороде! Огурцы и тыквы, заросли гороха, помидоры. Ната-
скав полную бочку воды, Алеша зачерпывал из нее лейкой и поливал
грядки. Меньший братишка его в одной рубашонке, мокрой на животе,
тоже трудился рьяно — носил воду в консервной банке.
Сев на обочину грядки, Римма принялась горячо доказывать: необ-
ходимо срочно созвать комитет и обсудить план действий, потому что
председательница больна серьезно, а на Воронкина положиться нельзя;
надо усилить комсомольский контроль на всех участках, особенно на фер-
ме; начинается перестройка работы и в их бригаде, а ей приходится уез-
жать, заменить ее некем!.. Она говорила, волнуясь, ожидая, что они тоже
встревожатся, станут просить, чтобы не уезжала. Но Саша сказал невоз-
мутимо:
— Мы уже постановили, чтоб непорядки вскрывать и устранять по
возможности, а в твоей бригаде имеются комсомолки, неужели заменить
не смогут? И вообще нечего в панику ударяться.
На другой день она снова отправилась к избе бабки Васёны, вошла
в калитку и, сев на чисто вымытое, жарко*е крыльцо, стала ждать.
Круглая, плотная бабка вынесла чугунок с остатками пшенной каши,
набежали жадные куры, принялись клевать, толкаясь у чугунка. На рас-
спросы Риммы Васёна сказала, озабоченно поджимая губы:
— Докторица велела трубку с телефона снять, чтоб не беспокоили.
Думали машину послать за дочкой, которая учительша в районе, а
Степановна не схотела! «Чего ее пугать, отлежусь и встану». Давеча Во-
ронкин прибегал, такой колготной мужик, от его разговоров и здоровый
в расстройство придет.
— Зачем же пускали?
— Да кто его пускал? Сам пробился, какие-то бумаги подписывать
приносил. Лежит она, конечно, как велено, не движется, а все равно не-
спокойна — такое хозяйство оставлено!
Вслед за бабкой Римма проскользнула в избу. Здесь просторно и
чисто. На всех окнах горшки с цветами, на полу в кадке куст аспарагуса,
пышный, точно клуб зеленого дыма; на комоде радиоприемник, стопка
книг на столе. Дощатая перегородка оклеена пестрыми обоями, и в про-
рези двери видна деревянная кровать, стул, табурет, застланный газетой,
на нем пузырьки, стакан чаю, журнал «Сельский строитель». Тяжело
вдавлена в подушку голова председательницы, кажется, она спит...
Римма стояла, смотрела и вдруг представила Ксению Степановну
комсомолко-й в сатиновой косоворотке и красной косынке, смелой, боевой,
167
Е. КАРАЛ ИНА
ВИЯ»
веселой; она работала в комитете бедноты, проводила коллективизацию,
горела и радовалась, и пела: «Куем мы счастия ключи»...
Если бы походить на нее хоть чем-нибудь, хоть немного!
— Что же ты, проходи, садись, — слышит она и вздрагивает от этого
тихого голоса и с бьющимся сердцем садится на кончик стула.
— Я только проведать, чтоб вы не беспокоились. Мы на комитете ре-
шили следить за всем, пока вы больны, чтобы никаких упущений не было.
Наклонясь вперед, Римма близко видит синеватые губы, бледную ко-
жу опавших щек и, стараясь быть спокойной, убеждает: на ферме никак
нельзя обойтись без нее, бригадира, надо налаживать дойку аппаратами...
— В общем, мы порешили, что нельзя мне ехать! — вылетает прямо
из души ее.
А темные глаза председательницы смотрят пристально и, кажется, по-
нимают все скрытое за словами.
— Неверно порешили. Люди у нас подучились, обойдутся, пожалуй,
без тебя... Да и без меня тоже. Ты так хотела в институте учиться. Надо
ехать.
— А вот не поеду! — Римма упрямо мотает головой и припадает ли-
цом к подушке, вцепляется в пухлые углы так крепко, словно ее сило-й
тащат, с корнями выворачивают из родной земли. Жалость, печаль раз-
рывают сердце, губы дрожат, а глазам горячо от слез.
Уехать и, может, никогда больше не увидеть этой женщины!
Уехать и потерять Алешку!
А если и встретятся хорошие люди, то другие. Не эти. Пусто, оди-
ноко станет без них в ее жизни.
Как быть?
Сделанного назад не вернешь, не проживешь обратно. В смятении
она чувствует — слишком мала ее душа, чтобы охватить все нахлынув-
шие противоречивые мысли, желания, чувства. Никто не может помочь,
надо самой решать свою судьбу.
Вот одна, вот другая дорога. По какой идти?
Юрий ТОМИН
Ср ь р 3 Ь
Рассказ
я ш начала мы сидели рядом. Вернее, сидел я, а мальчишки,
я встав коленками на скамью, смотрели, как мечутся в машин-
 Я ном отделении парохода потные шатуны.
Потом, усевшись, они драматическим шепотом говорили
о язях, которых до Канева берут на пареный горох, а ниже — хоть об-
режь! — на кукурузное тесто. В их словах была такая убежденность, что
я совершенно ясно представил себе подводную стенку, перегородившую
Днепр напротив Канева. По обеим сторонам стенки толкались загово-
ренные язи.
Я люблю детей. Но я знаю, что от неосторожного слова задорная
ребячья болтовня вянет, как нежный цветок. Поэтому я молчал и'слушал.
Так я узнал, что на левом берегу Днепра осколков от снарядов и
сейчас столько, что если пошарить хорошенько, то можно построить
машин на целую МТС. Недавно «один» нашел исправный автомат, сна-
чала пострелял, а потом уже сдал в милицию. А под Каневом местные
жители до сих пор глушат рыбу немецким толом. Но когда такую же
штуку проделал дачник, они возмутились и отвели его к председателю
сельсовета. Дачник заплатил пятьсот рублей и был доволен: мог полу-
чить пять лет!
Мальчишки ехали в Канев к какой-то бабке Алёне. С именем «Алёна»
у меня всегда связывалось представление о девочке, золотистой, как под-
солнух, длинноногой, крепкой и радостной. А тут — бабка! Да еще я
подслушал, что бабка «нико-го не обязана кормить задарма», и тот из
мальчишек, кому она не была бабкой, везет с собой двести рублей денег.
169
Юрий ТОМИН
Видно, хорошо дружили эти мальчишки: ведь только старые друзья
могут придумать такое — поменяться мешками с едой.
Ревниво поглядывая друг на друга, они развязывали свертки и долго
хохотали, когда обнаружили, что обоим матери завернули картофельные
котлеты. Они съели половину, а остатки выбросили за борт — чайкам.
— Коля, — сказал один, — давай купим лимонаду, у меня трёш-
ка есть.
— А мне мамка сказала: не менять. У меня сотенные.
— Менять нельзя, — подтвердил Володя. — Разменяешь — уплы-
вут. Да у меня хватит. — Он побежал к буфету, но скоро вернулся. —
Два сорок!.. И за бутылку — рубль двадцать. Шестьдесят копеек
нехватает.
Конечно, после этого лимонаду захотелось еще больше.
— Знаешь, Колька, давай твою сотню разменяем. Потом бутылку
сдадим и доложим. А бабке скажем, что тебе мелкими дали. Все равно —
сотня.
— А покажи трёшку!
— На, посмотри. Мы же не возьмем, мы только одолжим на минутку.
Коля вздохнул и сунул руку за пазуху. Он пошарил с одной стороны,
с другой. Над сдвинувшимися бровями вдруг заблестели капельки пота.
Он растерянно посмотрел на меня, словно спрашивая: «Ну как же это?!»,
затем похлопал ладонями по груди и принялся шарить во всех карманах.
Потом расстегнул куртку, и я увидел цветастый ситцевый кармашек,
пришитый к подкладке голубой ниткой. Над кармашком торчала боль-
шая расстегнутая булавка.
— Колька, — шепотом спросил Володя, — потерял, что ли?
— Н-не знаю... Ты не брал?
— Честное слово! Разве я не понимаю, что это не шутки!
Мальчишки принялись выворачивать карманы, искали за подклад-
кой, перетряхивали мешки. Конечно, они понимали, что чудес не бывает,
но искали долго и настойчиво.
— Кончай, чего уж там, — сказал Коля. — Мама сама положила.
Вот и булавка тут...
— Давай еще посмотрим. Может, ты переложил и забыл. Бы-
вает так.
— Нет, Вовка, ничего я не забыл. Это когда мы у пристани на
канате кувыркались... Выпало и всё.
— А может, украли?
— Да... Нужен я кому... воровать у меня. Сам потерял.
— А знаешь, Колька, давай все равно поедем! Думаешь, нужны ей
твои деньги? Она просто так сказала.
— Никуда я не поеду. Ты ей внук, а я кто? Вот доедем до Ходорова,
сойду. Муж там у моей тетки — шофер, в Киев ездит. Отвезет. А что мне
дома будет... Знаешь ведь...
Мальчишки притихли и долго сидели молча.
Пароход подошел к пристани, тиснул бортом занозистый бок при-
чала и закачался на своей же волне.
Несколько нетерпеливых пассажиров прыгнули на пристань, не до-
жидаясь, пока спустят трап.
— Тю!.. Граждане! Поимейте совесть! — крикнул матрос. — От мо-
рока! Як бешенные!
170
ФЕРЗЬ
— А вы, товарищ матрос, исполняйте свои обязанности, — отозвался
один из прыгунов. — Исполняйте! А если мы неправильно поступили,
объясните., что и как, в соответствии с распорядком.
Но матросу, на которого напирала толпа пассажиров, некогда было
объяснять. Яростно мотнув головой, он столкнул на палубу трап, грох-
нувший, как вязанка дров.
Я уже встречался с этим рассудительным пассажиром.
Придя на речной вокзал за час до посадки, я бродил по залу ожида-
ния и от скуки принялся читать правила поведения для пассажиров. Это
были обычные правила, где после слова «воспрещается» шли четыре ко-
лонки мелкого текста. Они воспрещали многое, до чего пассажиры нико-
гда бы не додумались сами, и налагали на человека такое количество
обязанностей, что, по моему мнению, их следовало бы утверждать все-
народно,
В дальнем конце зала хлопнула дверь. Послышался крик: «Па-а-бе-
регись!» Я оглянулся. В проходе между скамьями шел маленький носиль-
щик с двумя чемоданами. Он шагал быстро и кричал «па-а-берегись»
пронзительно и неутомимо, как сирена. За ним шел мужчина с пиджаком,
перекинутым через руку. Он двигался так уверенно и стремительно, что я
невольно проводил его взглядом и поискал глазами дверь, в которую они
должны были выйти. Но в зале ожидания была только одна дверь. Они
прошли в конец зала, и носильщик осторожно поставил чемоданы на
пустую скамью. Мужчина расплатился, сел на скамью и принялся чистить
ногти маленькой пилкой.
Второй раз я встретил его на верхней палубе. Наш пароходик, от-
чаянно шлепая по воде плицами, полз мимо наклонившейся к Днепру
Лавры. Путаясь в зелени, взбегали по холмам тонкие нитки лестниц, над
балками повисли игрушечные мосты. На вершинах холмов, словно вы-
сеченные из скалы, стояли глыбы одиноких домов. Медленно разворачи-
вался и уплывал назад древний Киев, похожий издали на остров Буян.
— Вот где надо жить! — произнес кто-то рядом со мной. Это был
все тот же рассудительный мужчина. Говорил он так уверенно, что
невольно захотелось возразить. Я сказал как раз обратное тому, что
думал:
— Почему именно здесь? Город, как город. Ничего особенного.
Он немного подумал и спросил:
— Вы, конечно, москвич?
— Нет, я из Ленинграда.
— Н-да... Беспокойный город Москва. Очень беспокойный.
— Я из Ленинграда.
— В Москве хорошо работать, а жить — в Киеве.
Мои слова отлетали от него, как целлулоидные шарики. Я обиделся.
— В Киев нужно было приезжать в сорок четвертом году, — резко
сказал я. — Тогда не было башенных кранов. Киевляне таскали кирпич
носилками.
— А вы, собственно, чего сердитесь, молодой человек? — ответил
он, глядя на реку. — Вы недовольны тем, что на земле есть города лучше
Ленинграда? Но ведь это правда. Мы не любим говорить правду. Та-
кова жизнь.
Он говорил, как камни ворочал, и подержанный афоризм насчет
правдыдоже был произнесен веско, даже с наслаждением.
171
Юрий ТОМИН
— Дело не в том, что мне нравится, а в том, кто мне не нравится, —
ответил я запальчиво и туманно.
Конечно, это было глупо, что я так взъерошился. Наверное, я сказал
бы еще не одну глупость, но в это время первые капли дождя хлестнули
по палубе и я спустился вниз, возбужденный, как человек, которому по-
мешали додраться.
И вот я снова увидел его, когда сидел рядом с мальчишками, а он
прыгнул на пристань и сделал выговор матросу. Спустя немного времени
он прошел мимо, нагруженный купленными во время стоянки фруктами.
Трижды прогудел гудок. Провожающие бросились к трапу. Напротив
нашей скамьи один из них поскользнулся на каком-то темном предмете
и побежал дальше. Предмет отлетел к стенке. Это был бумажник.
Мальчишки, как по команде, взглянули на меня. Я закрыл глаза и
прислонился спиной к переборке. Скоро послышался шелест денег и
шепот:
— Вовка! Триста сорок рублей!.. И письмо. А документов нет.
— Здорово! Кто же его потерял? Может, он? (Это про меня).
— Нет, он с места не вставал.
— Колька, здорово как! Ты же и бабке можешь отдать и нам оста-
нется!
— Не знаю, Вовка... Страшно. Может, обыскивать будут.
— Кого обыскивать, дурной! Тут, может, тыща человек и всех —
обыскивать?
— А человек, который потерял?.. Может, у него последние.
— А у тебя не последние? Тоже кто-то попользуется. В общем, смот-
ри... Мне-то не нужны. Я бы, может, отдал. Только перемёт мы с тобой
вязали и горох собирали... Зря, выходит?
— Домой ехать страшно, попадет мне. Ты же знаешь... — жалобно
сказал Коля.
— Идем отсюда, — заторопился Володя. — Идем. Вдруг он видел.
Там посмотрим.
Мальчишки подобрали мешки и бегом помчались на корму. Я не стал
их задерживать. Раз уж выпало мне такое счастье, а им — несчастье,
нужно было посмотреть, чего стоят эти мальчишки. Найти их я всегда
успею.
Я поднялся и пошел в салон почитать газеты. Там за шахматным
столиком одиноко сидел мой рассудительный знакомый.
— A-а, ленинградец, — пробасил он, увидев меня.— Партию в
шахматы?
Я неплохо играю. Мне захотелось посмотреть, какое у него будет
лицо, когда он проиграет. Я еще не забыл Москву — «беспокойный
город».
— Давайте!
Мы расставили фигуры.
— Студент? — спросил он, делая ход.
— Студент, холост, не привлекался,— ответил я. Не знаю почему,
.мне хотелось грубить ему. Может быть, потому, что он и говорил и делал
все так, будто оказывал мне милость.
— Это хорошо, что не привлекались, — сказал он без тени улыб-
ки.— Если бы привлекались, то жизнь ваша была бы испорчена. А так
вы еще можете... Н-да... Можете занять своё место в жизни.
172
ФЕРЗЬ
— Место в жизни может занять всякий, — буркнул я, с ужасом чув-
ствуя, что качусь по той же дорожке потрепанных афоризмов.
— Нет, не всякий, — возразил он, — а только тот, кто стремится к
достижению своей цели. Каждый солдат хочет стать генералом. Каждый
лезет вверх, хочет быть не тем, что он есть. Каждый добивается, и так
далее... Такова мораль. Таков распорядок жизни.
— По-моему, существует одна мораль,— сказал я,— мораль чест-
ного человека.
— Вы правы. Но в жизни каждый поступает совокупно со своей мо-
ралью. Как сказал один писатель: «Жизнь дается один раз и прожить ее
надо неплохо...». Отсюда и исходите.
Я с трудом понял, что он имеет в виду Николая Островского. Я смот-
рел на его полную белую шею и чувствовал, что начинаю его ненавидеть.
Что-то бесформенное, но явно отвратительное, липкое складывалось из
этих туманных фраз.
— Вот вы, — продолжал он, — давеча рассердились, когда я сказал
правду. Правду не любят все. Но одни умеют это скрывать, а другие не
умеют. Тот, кто не умеет скрывать свои чувства, никогда не займет поло-
жения. Это — закон жизни.
— Слушайте, — спросил я, — кем вы работаете? — Я уже видел, что
передо мною человек, который лишь приспосабливается к нашей жизни,
как говорят — деляга.
— Это неважно. Не думайте, что я хочу показать свое превосходство.
(В том, что превосходство есть, он, кажется, не сомневался!). Я критикую
вас как старший товарищ. Вы еще молоды. А люди не прощают ошибок.
— Во-первых, — я покраснел, — никто ни у кого не просит прощения.
— Во-вторых, — прервал он меня, — пойдемте обедать. Я голоден.
Мы доиграем после.
По проходу он шел уверенно, не оглядываясь. Очевидно, само собой
разумелось, что я иду следом. Буфетчик, двигавшийся навстречу с корзи-
ной хлеба на плече, посторонился. «Почему? — подумал я. — Почему он
даже ходить умеет так, что ему уступают дорогу?»
В ресторане, заказывая обед, он спросил:
— Борщ, конечно, украинский?
— Так точно, флотский, — ответил официант.
— Что пить будем? — обратился он ко мне.
Я не собирался пить. У меня оставалось сто пятьдесят рублей на две
недели. Я ехал по самому дешевому билету. Но я был молод и самолюбив.
— Коньяк! — хрипло сказал я. — Обыкновенный коньяк!
Он взглянул на меня и усмехнулся. Эта усмешка решила дело.
«Обыкновенный» коньяк стоил рублей сорок или пятьдесят, но я твердо
решил заплатить за обоих.
После обеда я долго рылся в кармане, пытаясь на ощупь отделить
сотенную бумажку от рублей и трешек. Он не шевельнулся, не сделал
даже попытки предложить деньги. Но сказал:
— Пойдете ужинать — зайдите за мной. Платить буду я.
Он снисходительно соглашался быть моим должником! Теперь-то я
уж точно ненавидел его! Но в то же время он чем-то притягивал меня.
Помню, в детстве я ходил по краю крыши, ощущая каждой клеточкой
тела пустоту, которая была рядом. Это было жуткое и сладостное чувство
опасности. Оно и отталкивало и притягивало одновременно. Хотелось и
убежать прочь, и остаться. В отношениях моих с этим человеком тоже
173
Юрий ТОМИН
было ожидание, оно не могло кончиться просто так. Нехватало какой-то
точки. Там, на крыше, я услышал испуганный крик матери и сам испугал-
ся так, что лег на теплое ребристое железо и не двигался, пока меня не
сняли. А здесь? Что будет здесь? И внезапно я понял, чего я жду. Мне
хотелось хоть на секунду увидеть его растерянным. Пусть буфетчик толк-
нет его корзиной, пусть матрос хлестнет его крепким словцом... Чтобы
выражение слоновьей снисходительности хоть на минуту сошло с его
лица! Мне хотелось содрать с него самоуверенность, как корку с апель-
сина! Но я чувствовал, что не могу этого сделать. Я не находил нужных
слов и злился.
Мы вернулись в салон. Никогда еще в жизни я так не хотел вы-
играть. Но положение на доске было не в мою пользу. Напрасно я уверял
себя, что нервничаю и потому делаю неверные ходы. Просто он играл
лучше. Это было ясно.
— Игра! — сказал он, забирая моего слона. — Игра! Но похоже...
Вот! — он взял с доски ферзя и повертел его в пальцах. — Вот главная
фигура жизни! Обратите внимание: ходит прямо и по диагонали. Все мы
хотим ходить по диагонали. Простор! Но достигают единицы. Таков рас-
порядок жизни.
— И ферзям дают по шее, — ответил я.
— В шахматах — да, — серьезно сказал он, — но не в жизни.
Ферзь есть ферзь.
— Слушайте, — спросил я, — почему вы так плохо думаете о людях?
— Молодой человек, я ничего не думаю. Я просто говорю с вами как
старший товарищ. Люди есть люди. Кстати, у меня на пароходе украли
бумажник. Рублей триста... Пустяк. Деньги я храню в другом месте. Но
сам факт говорит за себя. Люди есть люди.
— Бумажник! А вы... стойте! Вы его потеряли, может быть?
— Эх, молодой человек, — грустно сказал он, — какой вы еще сту-
дент!
— Обождите! Я сейчас вернусь! — Я вышел — нет, выбежал! — в
коридор.
Палуба верхняя! Палуба нижняя! Нужно найти этот проклятый бу-
мажник! Салон на корме. Третий класс. Нужно принести и шлепнуть его
на стол! Все, что я любил, все, во что верил, честь и совесть моя, моих
друзей и всех мальчишек мира — все было сейчас в этом бумажнике!
Буфет. Коридоры. Еще раз палубы. Мальчишек не было. Злость и обида
поднялись во мне. С каким наслаждением взял бы я сейчас этих мальчи-
шек за шиворот! Конечно, есть подлецы! Есть воры! Наверное, на земле
каждый день пропадают сотни бумажников и, может быть, статистики
ведут учет кражам. Но даже статистики не идут прямым путем от цифр
к людям, как делает это оставшийся в салоне ферзь. И то, что мальчишки
не вернули бумажник, — это случайно. И матери, если узнают, будут по-
роть их за это. Прав я, а не ферзь. Но что можно сказать ему сейчас?
Мне очень не хотелось идти в салон, но я вернулся.
— У вас не украли бумажник, — сказал я устало, — вы потеряли его.
Я видел...
— Простите...— сказал он.— Что вы видели? И... где вы видели?
— Там... На палубе.
— Так, так... — сказал он с непривычной торопливостью и оглянулся.
И в этот момент проснулся и пискнул репродуктор. Говорила женщи-
174
ФЕРЗЬ
на: «Товарищи пассажиры! Гражданина, потерявшего бумажник с день-
гами, просят зайти в радиорубку. Повторяю...»
Он стоял посреди комнаты, расставив ноги, и тупо смотрел на репро-
дуктор. И впервые в его глазах появилось — не радость, нет! — беспо-
койство!
Я подошел к репродуктору и до отказа повернул регулятор. Голос за-
звенел, забился под потолком громко и радостно: «...потерявшего бумаж-
ник...»
— Идите! — крикнул я. — Идите в радиорубку! Или вы думаете, что
там уже очередь?
И вот тут-то, впервые, голос его зазвучал по-человечески, гневно-. Он
сказал раздельно и четко:
— Спек-такль! — и, хлопнув дверью, вышел из салона.
Ночью я поднялся на палубу. Наш пароходик, качаясь на ленивой
ночной волне, ласково терся о бок пристани. Внизу кто-то осветил фона-
риком воду: в зеленоватом круге стояла остромордая рыбешка, похожая
на отточенный карандаш.
Сонный матрос спустил трап. По трапу на берег вышел только один
пассажир — мальчишка с мешком за спиной. Вслед ему крикнул прия-
тель:
— Так как же, Коль? Может, приедешь?
— Может...— сказал Коля,— только навряд ли.
Мальчишка шагнул в тень и пропал. Некоторое время слышались ша-
ги по песку, но их заглушил гудок парохода. Я спустился вниз и, прижав-
шись спиной к теплой переборке, уснул, злой и счастливый.
Евгений ПЕРМЯК
по сей день не досказалась. И живет она, как изба без крыши, как шуба
без воротника, как петух без голоса.
И кто только ее не досказывал. Дедов дед, бабкина прабабка, седой
мудрец, рыжий хитрец — никто не сумел досказать. И я не берусь. Кому
надо, тот пусть ее и заканчивает. Мое дело начать...
Жил-был, да и теперь живет Хвастун Похвальбеевич Якалкин. Его
так за то прозвали, что без «я» он двух слов вымолвить не мог. «Якал»
на каждом слове: «я да я». Хвастовством начинал, похвальбой закан-
чивал.
Чуть что где — Якалкин громче всех кричит. Болото ли народ осу-
шать вздумает, непаханную ли землю пахать начнет, или, скажем, дудку
к руде бить — Якалкин тут как тут.
— Братцы! Браты! Брательники! Я горы ворочать могу! Я реки
могу вспять пустить! Я все могу!
Народ слушает да на ус мотает. Как ему до поры до времени худое
слово скажешь или рот заткнешь? Молчат люди, а про себя думают:
«Якай ячное якало. На деле тебя проверим, тогда и судить будем».
Жил-был на свете, да и теперь живет Тихей Молчанович Улыба. По-
клончивый такой человек, тихий. Молчаливый. Улыбчатый. Не слыхать,
не видать. Себя не выказывает, глотку не дерет, разговоров не заводит,
теневой стороной ходит. Одним словом, все три слова — Тихей Молча-
нович Улыба — не зря ему в сказке дадены. И добавить к ним нечего
Точное клеймо.
Задумал как-то народ пруд прудить и на нем большую пильную
мельницу ставить. Якалкин первым на сход прибежал. Руками машет,
языком пашет, словесами сеет, похвальбой приборанивает. Если каждо
му его слову взойти, так за три года урожай не убрать.
А Тихей той порой на бревнышке сидит, молчит, каждое слово улыб’
чато слушает, как пряник кушает.
176
ТРИ УРАЛЬСКИЕ СКАЗКИ
Посудили, порядили, плотину застолбили, работать начали.
Хвастун Похвальбеевич в новой кумачовой рубахе вышел. Рукава
чуть не выше плечей засучил. Лопату так наточил, что бриться ею впо-
ру. Черенок у лопаты стеклом выскоблил, кожей вылощил. Валяную шля-
пу петушиным пером изукрасил.
— Эх, шляпа хороша, — хвалится Якалкин. — От солнца глаза
застит и от других меня отличает. Все меня по перу увидят, заметят, как
ходко я землю швыряю, как круто плотину наращиваю.
А Тихей Молчанович молчком да шажком на работу вышел. В пе-
стрядинной одежке, в долгополом зипуне, с простой малосильной лопа-
точкой. Ковыряет себе земельку да помалкивает.
— Вот это человек, — говорят старики. — Себя не выказывает. Не
петушится. Не то что тот: «я да я».
Минул день, другой пошел. Якалкин горластее всех. Песню запел:
Все могу и все умею,
Я нигде не оробею...
Пришел конец работе. Стали о каждом по делам судить. По труду.
Старики замерять принялись — кто сколько. Считали они, мерили — са-
мим себе не поверили. А когда народу объявили, — шум поднялся.
— Как это так, Якалкин первым оказался. Всех перекрыл. За семе-
рых сделал. Не может этого быть. Пересчитать надо, перемерить.
Ну, ладно. Молодые стали перемерять. Всю ночь считали. А утром
еще больше диву дались. Дивись, не дивись, а цифирь свое показывает.
Вышло, что старики вчера Якалкину за похвальбу меру поубавили. За
десятерых с гаком он работу справил.
— Как же это ты мог?
А он им:
— Да я еще не то могу. Не в полную силу работал. Тихея жалел.
Вот начнете пильную мельницу рубить, я три угла срублю, пока трое один
угол рубят. Я так топор выточу, так его выострю, что у меня дерева сами
со страху рубиться будут. Потому как я мастер. В самую точку бью! По
семь раз одну прирубку не прирубаю... — И пошел «я да я»...
Все могу и все умею,
Я нигде не оробею...
Сороки смолкли. Разве такого перестрекочешь.
Ну, ладно. Стали пильную мельницу ставить, сруб рубить.
Якалкин в шелковой рубахе вышел, в плисовых штанах.
— Не могу, — похваляется он, — на работу оборвышем выходить.
Для меня она праздник — веселый день. Если на деле себя не показать,
так где же показывать? Не в пляске же. Плясать и медведь может, а то-
пором душеньку тешить не всякий умеет... — И опять песню запел:
Все могу и все умею,
Я нигде не оробею...
Ну, ладно. Снова пришло время о работе судить. Лесное начальство
приехало — пильную мельницу принимать. По его подряду ее рубили.
12 Наш современник № 2
177
Евген ий ПЕРМЯК
Всем миром-собором углы считали, пригонку пазов ценили, плотноту про-
веряли.
А Якалкин ходит себе, зубы скалит да песенку попевает:
Все могу и все умею,
Я нигде не оробею...
В сотню глаз артель изъяны выискивает. И так и сяк хочет Похваль-
беевича осадить. Не выходит. Потому что народ правду любит. А правда и
в хвастовстве правдой остается.
— Что делать? Как быть? Неужто Якалкину почет воздавать? Неуж-
то ему наградной златоустинский топор как первому мастеру отдавать...
Хвастун же он!.. Ячное якало!.. Похвальбейное кукарекало!..
Судит так, рядит народ, промеж себя шепчется. А Якалкину мало го-
ря:
Все могу и все умею,
Я нигде не оробею...
— Да тьфу тебе в песню, — сердятся старики. — Похвальба ты рас-
похвальба неуемная...
А делать нечего. Цифирь опять свое слово сказала.
— Становись, Хвастун Похвальбеевич Якалкин, в первый ряд с пра-
вого краю... Старики тебе, как первому мастеру, почетный топор подно-
сить будут...
Поднесли топор. Поздравили. Самый старый здравицу сказывать
стал. Словами давится, а говорит. Величает. Воздает Якалкину почет, а
Тихей Улыба в сторонке стоит. В тени. Жалостливо так, улыбчато молчит.
Даже сердце щемит.
Один из стариков заметил Улыбу да и сказал:
— Его тоже приветить надо. Уж больно он тих, скромен да улыбочен.
Тут другой старик встрял:
— Тих-то он тих... Только из тихости да скромности сруба не сру-
бишь, пильной мельницы не поставишь, пруда не запрудишь...
— Зато скромность мир красит, — заспорил третий старик. — Ти-
хость да улыбка сердце радуют...
Тут и началось. Особенно когда хмельной ковш второй круг обошел.
Одни кричат:
— Хороша улыбка, да пашет не глыбко.
Другие в один голос:
— Мало тот значит, кто много «ячит». Хвастун, что тютюн — дымит
да тлеет, а руки не греет.
А третьи наперекор:
— Так он-то ведь не без огня дымил. Правду сказывал... По рукам
замахивался...
...И пошли, пошли плести хитрое словесное кружево, пословицами-
присловицами сверкать. Так они и по сей день спорят — ни до чего доспо-
риться не могут. От этого и сказка не может досказаться. И живет она,
как птица без крыльев, как фонарь без огня, как замок без отмычки. Мо-
жет быть, вы какой ключик подберете—так милости просим. Подбирайте.
Вам и жалую эту недосказанную дедову сказку. Вам ее и досказывать
по своему разумению. А я не могу. Некогда. Другую сказку из печи вы-
нимать пора. Да вам с пылу с жару на стол подавать.
Кушайте, пока она горяченькая. Эта-то уж с концом будет.
178
Три уральские сказки
Болтливая
молния
R наших местах что не гора-то сказка
что не пригорок — то присказка. Всего
не переберешь, а кое-что можно перелопа-
тить. Вот, скажем, про Лысую горушку да
про Чертозная Викторовича вспомним.
Жил-был на Лысой горушке Федяй
Огольцов. По прозвищу «Божья Милость».
Так его прозвали за то, что горел он несчет-
но по божьей милости от молнии. Только от-
строится, только дым в трубу пустит—бац!—
молния, пых изба. Разгребай пепел да репу
сажай.
Репа на пожарище растет сильная, мас-
ловитая, сладкая. Только Федяю горько избу
сызнова рубить. Мало дела, что лес даровой
и руки не купленные, а намахаешься, пока у
двенадцати венцов сорок восемь углов в охряпку срубишь. А ведь это
только срубы. Их на мох ставить надо, а потом и матицы врубать. А по
ним пол, потолок стлать надо. Да плотно, чтобы земля с чердака в щели
не сыпалась, когда гости плясать начнут. Без стропил тоже не изба. Если
о четырех стропилах крыша, и то восемь концов отпилить да врубить на-
до. А окна? Пусть даже три. Это же шесть рам. Двадцать четыре стекла.
Одной замазки фунтов десять вымажешь, если хочешь, чтобы стужа на
печи с ребятами не спала.
Старается Федяй. Из последних сил выбивается, а не сдается. Стро-
ится.
— Бросил бы ты Федяй свою злосчастную горку.
А он:
— Не могу. Никак не могу. Тятенькина память. Родовая земля. Вид
с горы хороший. К тому же овощ идет, как на опаре. На полуденном скло-
не луч тычком бьет, на аршин без малого землю прогревает.
И верно — овощ на горушке хорошо шел. С умом гора поставлена
была. Место открытое, солнца столько, что на две волости хватило бы. И
ветер не забегал, другой горой отгораживался. Приволья тоже было вдо-
сталь. Под горой, бывало, снег только-только таять начинает, а на горе
сухо. Хоть в бабки играй, хоть огород перекапывай.
— Никуда я не уйду со своей Лысой горушки. Никуда.— Сказал так
Федяй, отстроившись в пятый раз, и вскорости так погорел, еле ноги унес.
Ребят вытащил, а от стельной коровки даже копыт-рог не осталось. В ба-
ню жить перешел. Она поодаль стояла. Перешел в баньку Федяй и заду-
мался. Так задумался, что с лица почернел.
12*
179
Евгений ПЕРМЯК
Родня, дружки увещевают Федяя:
— Брось эту гору. Селись внизу. До каких пор тебе с молнией тягать-
ся, божью милость терпеть. Не лезь на рожон. Не супротивничай.
Молчит Федяй. Бороду закусил. Того гляди откусит. Батюшка, отец
Михаил, на гору пожаловал. Проповедничать начал:
— Может, кержаки на этой горе веру раскалывали. И проклял за
это бог во веки веков твою гору.
Качаться начал Федяй. Совсем было под гору качнулся, да бабенка
ночью приплелась. Из чертознаевых горемык. Приплелась да и говорит:
— Хочешь верь, хочешь не верь, только у тебя одна дорожка. К Чер-
тознаю Викторовичу. Давай сведу я тебя с ним. Худа не будет. За совет
он денег не берет. Лаской ему за добро платят.
В этом месте передых-перекур и сделае^м и про Чертозная Викторо-
вича порасскажем.
Из каких он был этот человек — не скажу. Из ссыльных ли беглых,
из вечных ли поселенцев — не знаю. И где он жил, тоже сказать не могу.
Одно скажу — любил его простой народ, хоть и побаивался. Как-никак
одно имя Чертознай — чего стоит. Выходит, что с чертом он знался. А на
само-м-то деле он сильно учен был. Заводским господам другой раз
мозги паял. Такие советы давал, что горные начальники ему в ноги кла-
нялись. Руки целовали. Ну, а простой народ он выше всего ставил. За
это, сказывают, и скрывался в наших лесах без имени-фамилии.
Заявился этот Чертознай Викторович на Лысую горушку-то да и го-
ворит Федяю:
— Скуй ты, Федяй, медное копье трех сажен длиной, в руку толщи-
ной. Нарасти комель копья железной болванкой в хорошее полено да
закопай аршина на полтора — на два в землю. Притрамбуй хорошенечко.
А потом избу строй. Вот тебе сто двадцать пять рублей.
И подает Чертознай Викторович сторублевую «Катеньку» да пять
синеньких.
— Погоришь,— говорит,— рубля не возьму. Цел будешь, отдашь,
кому я скажу, половину того, что тебе молния укажет.
Сказал так и сгинул в темноте.
Сковали Федяю копье. Нарастил он его с комля болванкой и в землю
закопал. Торчит копье острием в небо и будто молнию на бой зовет. По-
говаривать стали в народе. Нескладно получается. Как-никак небо. Зачем
его гневить.
А Федяю мало до этого дела. Столько раз по милости неба горел, так
какая же это милость, с позволения сказать. И за что оно миловало так
Федяя? За труды не покладая рук? За доброе сердце?
Нанял Федяй на Чертознаевы денежки двух плотников и давай с ни-
ми в три топора дом рубить. Да не простую избу, а пятистенную. Листо-
вым железом покрыл. Свинцовым суриком покрасил. Перешел к зиме в
новый дом. С двойным полом, с двойными рамами. Весело из красной
трубы дым валит, а из конька крыши медное копье торчит. Торчит и на
солнце отливает. А Федяй его каждую субботу красной гущей чистит
Знай наших!
Пришло лето. Пришла первая гроза. Высыпал на улицу народ—глаз
с Лысой горушки не спускает. Что будет? Чем небо ответит?
Сверкнула молния, грянул гром. Ударила молния в медное копье.
Стоном застонал народ. Ослепила молния, осветила Лысую горушку. Фе-
дяев дом как стоял, так и остался стоять.
180
ТРИ УРАЛЬСКИЕ СКАЗКИ
Разговоры пошли:
— Это случай. Мало ли... Упреждал Илья... Убери копье!.. Погля-
дим, что летние грозы скажут, какова тогда божья милость будет.
Пришел грозовой Ильин день. Мечет стрелы Илья, катается в своей
громовой колеснице, бьет молния в медное копье, а дом, как заколдован-
ный.
— Не иначе,— говорит отец Михайло-,— это чертознаева наука.
Минули летние грозы. Пришел вечерком Чертознай Викторович.
— Что скажешь, Федяй, «Божья Милость»? Оберегает тебя мое
копье?
— Оберегает, Чертознай Викторович!
— А как ты думаешь, отчего бы это? Молния бьет, а не убивает.
— Не знаю, батюшка Чертознай Викторович.
— Неужто тебе молния ничего не выболтала?
— Нет, милостивец Чертознай Викторович, я с ней разговоры не
разговаривал.
— А ты бы спросил ее. Может быть, клад какой в горе зарыт.
— Какой клад, батюшка Чертознай Викторович?
— Не знаю, какой. Может быть, медный, а может, железный. Любит
она ведь медь да железо. Не зря ведь не куда-пбпадя, а в твое медное
копье целит. Через него в землю проходит.
— Это так, Чертознай Викторович. Не рыть ли го-рушку-то?
— Порой. Помощников пришлю. Помнишь наш угово-р?
— Помню,— говорит Федяй,— и от своего слова не отступлю.
Прошло сколько-то дней, привел Чертознай на Лысую горушку де-
сятерых мужиков из самых что ни на есть проклятых судьбой и началь-
ством. Голь. Привел и говорит:
— Вот вам на обзаведение по четвертной. Обзаведетесь, отдадите.
А теперь начинайте пробную штольню бить. Как до клада дойдете, меня
свистните. Скажу, как дальше быть.
Указал место Чертознай и в лес подался. Недолго били штольню му-
жики. Клад быстрехонько объявился. Да такой силы, что мужики холод-
ным потом вспотели.
Коренную железную руду открыли. Знай только ломом отковыривай
да в таратайки грузи.
Ну, как и бывает в таких делах, набежало на Лысую горушку народу
видимо-невидимо. Всякого. Разного. И добытчики легкой поживы нале-
тели. Перекупщики.
— Продай, Федя, гору. Пять тысяч наличными. Дивиденд особо.
А горное начальство:
— Эта гора не продажная. Казенная гора. Железный рудник здес-э
ставить будем, а Федяю медаль и пятьдесят рублей пенсия до ско-нчания
жизни.
Только Федяй не совсем полоротым был. Бумаги на гору у него фор-
менными оказались. Да и Чертознай Викторович так гору от крючкотво-
ров да стряпчих оберег, что и не подкопаешься.
— Эта гора — тятенькин поминок,— говс-рит Федяй,— а железная
руда — божья милость. Как ее можно казне передать или, того хуже,
купцам продать. Сам буду горой кормиться, в горе трудиться, добрым лю-
дям по божьей милости кусок хлеба давать.
И до того Федяй гладко Чертознаевы слова пересказывал, что даже
отеп Михайло слезу пролил. Проповедь сказал:
181
Евгений ПЕРМЯК
— Истину говоришь, сын мой. Да призрит бедных богатая руда. Да
обернется во славу...— и все такое прочее.
Сказал так отец Михайло, окропил новый рудник святой водой и
медное копье освятил. Из наших же коренных попик был. Понимал, что
к чему. Рудяными крохами кормился.
Прикончил Федяй свой огород, набольшим в артели стал. Что добу-
дут, казне продадут. Дележ простой. Мужикам два пая, бабам по одному.
Только недолго это царство бедных на горе процарствовало. Далеко и
широко рудный пласт пошел. Под казенную землю. Не под силу он ма-
ленькой артёлке пришелся. Казна к пласту стала подкапываться. И под-
копалась. Так подкопалась, что и Чертознаевой силы нехватило-. При-
шлось артёлке отказаться от божьей милости, в другие места переби-
раться, новую милость искать.
Обидно, конечно. А что сделаешь? Казна она и есть казна. Разве ее
перешибешь.
Куда поразбрелись артельные мужики, никто толком не знает. Да
и Лысой горушки теперь в помине нет. Всю срыли. Ну, а молва про
болтливую молнию живет. Молву разве сроешь? Она не только людей, но
и горы переживает...
задумали — у сестер тоже
Про Силу
и Правду
HjTy быль-небыль речистая старуха с Вы-
сокой горы своим внучатам так пере-
сказывала:
У нашей матери-Земли, кроме всех про-
чих, две дочери на большой славе были. Си-
ла да Правда. По первости сестры про-меж
себя и промеж людей мирно жили. А потом,
когда люди начали дробиться на бедных и
богатых, когда они стали друг дружке на
загривок садиться да один на другом ездить
все поврозь пошло. Одна с одними осталась,
другая к другим в услужение перешла.
Правда говорит:
— Где горе, где муки—там и я. С бедными. С обездоленными. Они
в трудах живут, весь свет кормят, а сами из чужих рук на свой кусок хле-
ба глядят. На других спину гнут. Я им нужнее.
— А я,— говорит Сила,— там, где мне дело есть. Народ ли какой
покорить. Своих ли на колени поставить. Царю ли, хану ли подмога нуж-
на — там и я. Мое дело ратное. Булатное. Огнестрельное. Всех могу поло-
нить, в бараний рог скрутить.
182
ТРИ УРАЛЬСКИЕ СКАЗКИ
И скручивала. На то и Сила. Служила иродам. Помогала им все к
своим рукам прибирать. И землю и лес. Моря и реки. Все движимое и
недвижимое. Власть и закон. Дворцы-палаты. Города-села. Руки толь-
ко народные не тронула г—трудовому люду оставила. Чтобы ему было
чем сеять-пахать, прясть-гкать, руду добывать, железо ко-вать — на бо-
гатеев работать.
Живет народ с Правдой — горе мыкает. Держит богатей при себе
Силу на цепи, как лютого пса, и хоть бы что. Дерет по семь шкур, рабо-
той народ гнетет — все сходит. Чуть где Правда свой голос подымет —
Силу в дело пускают. Костры, стрельба, виселица. Тюрьма-каторга. Усми-
рение. Кандалы.
Сила города выжигала. Племена полонила. Миром верховодила.
Только Правду извести не могла. Вечная она. Неумираемая. Не зря на-
род говорит — Правда в огне не горит, в воде не тонет.
Не одну, не две тысячи лет Сила Правду терзала. Властвовала. Да
сдавать начала. Народ-правдолюб, правдоборец морем заволновался.
Крутой волной пошел. Того гляди всех насильников смоет, мироедов по-
гребет, богатеев захлестнет.
Завопили демоны. Забегали ироды. Зашевелились.
Коли Сила не берет, уловку искать надо. Богатей с лисой, что брат
с сестрой. Не одну сотню хитростей знает. Черным разумом живет. Под-
лым умом думает.
Вспомнили грабители, что Сила да Правда одной матери дочери.
Похожи одна на другую, если сыздаля глядеть. Живехонько Силу под
Правду подмазали, припудрили. Тонкую бровь навели. Волосы подсветли-
ли. Алой ленто-й повязали. В тонкое девичье платье обрядили. Букет ва-
сильков в руки сунули, язык подковали. Утончили. И давай врать:
— Вот она, Правда-то, где, трудовой народ! С нами она! Вы что?
На кого руку подняли! На нее?
Народ малость стих. Силу за Правду принял. А она стоит рука об
руку с демонами, как праведница. Утоненным голосом всякие сладкие
слова выглаголивает. Благословляет! Знамением Правды осеняет.
Народ хоть и един был, да не одинаков. Нашлись подслепые. Не ра-
зобрали, что к чему. Поверили. А сердцем глухие и душой немощные на
мировую стали звать. Дескать:
— И мироед нам сосед. В одном царстве-государстве живем. Одним
солнышком греемся.
А трусливый десяток свои трусливые мудрости выискал:
— Лучше порабощенными жити, нежели убиенными быти.
А вовсе темные — руки к небу воздели:
— Братие, усмиритесь! В но-зи ея преклонитесь!
Опять Сила над Правдой верх взяла, да недолго верховодила. Умнеть
люди стали. Поняли, что к чему. Разглядели румяна да пудру. Все
обнаружили.
— Вперед! — протрубил народ.
Протрубил и пошел на решительный бой. А с ним — Правда. Свет-
лая. Чистая. Гневная. Во весь рост идет — выше небес. Шире Земли-
матери. Грозная поступь. Железный шаг.
Дрогнули демоны. Затряслись ироды.
Побежали пугливыми крысами... Поскакали трусливыми лисами... По-
ползли ползучими гадами... Кто убег, кто утек, кто замертво лег, кто на
колени пал — пощады просит.
183
Евгений ПЕРМЯК
Правда строга, да милостлива. Всех по совести рассудила. И Сила
к ней на поклон пришла.
— Прости меня, великая сестрица, народная царица. Служить тебе
буду. Поняла я теперь, что Сила без Правды — гибель людям несет.
И Правда без Силы—неохранимой живет.
Призадумалась Правда, а потом у народа спросила. Посоветовалась.
И народ сказал:
— Толково Сила говорит. Если она отныне будет Правде служить
да людям покой охранять, труду помогать,— лучше тогда жить будем.
Счастливее.
Сказал так народ и велел Силе за дело приниматься.
Сняла с себя Сила ратный убор и в дальний сундук его положила.
На дно. Мало ли... Присягнула Сила народу и Правде верно служить,
себя не щадить, потом в рабочую одежду оболоклась и за дело принялась.
Задымили заводы. Запылали домны. Полились огневые железные
реки. Поднялась густая, высокая рожь. Где одну десятину пахали —
семь подняли.
День ото дня Сила растет, а за народом не успевает. Рудокоп-
землекоп Силу требует. Нелегко лопатой да ломом горы ворочать, руду
добывать. Одни наши тагильские домны нивесть сколько руды просят.
А уж про все другие и говорить нечего.
Порешил народ Силу наращивать. От других чтобы не отставать.
Перегородил народ могучие реки. Воду поднял. Силу удесятерил. Выучил
он ее по проволоке ходить. Колеса вертеть заставил. Землю копать при-
способил. Вагоны возить пристроил...
Пашет теперь Сила. Молотит. Ткет. Медь плавит. Сталь варит. Дома
строит, дороги проводит. Лампочкой в доме горит, народ радует. Год от
году круто растет. Славу нашей земле стяжает. Жизнь красит. Родную
сестру Правду от злого глаза бережет. Труд веселит, со Счастьем его
братает.
Так вот и зажили на нашей земле в миру да в ладу Правда и Сила.
Одна для другой и обе для всех. Для тебя, для меня. Для всех людей.
Для народа-труженика.
‘ПОЭЗИЯ
Анатолий ЛЁВУШКИН
ЛИСТОПАД
1
«о

А у нас
три недели подряд
листопад,
козырной листопад.
Листопад
огневой
разнопёрый,
тот,
что знают лишь рощи Мещёры...
Так давай оглядимся вокруг, —
постоим,
помолчим,
старый друг.
2
Полыхая,
алея,
рябя,
листопад
не жалеет себя —
весь
до листика
выгореть рад
проливной,
осыпной
листопад...
ш
поэзия
Мы когда-то
гурьбой,
вперебой
за крылатой
бежали
листвой.
И листы самой дерзкой красы,
все в алмазах рассветной росы,
окаймленные тонкой резьбой,
уступал ты девчонке одной.
Шли года...
Полыхал листопад.
Думал ты: прозвучат невпопад
те слова, что берег только ей...
И ушла она в чащу ветвей.
И следы на тропинке лесной
запушило глубокой листвой.
Где она!
Не забыла ль она!..
Снова роща багрянцем полна.
Хоть бы
лист
к ней порхнул на плечо —
и напомнил, что вьюжит еще,
как бывало,
как годы назад,
листопад,
огневой листопад.
3
Нет,
мы не были сердцем черствы,
не таил равнодушья наш взгляд —
только праздник осенней листвы
не заметил в ту пору солдат.
И какие ж там рощи, сады,
если
в небе
не клин журавлей,
а тяжелые крылья беды
над Россией — надеждой твоей...
А сегодня
ты держишь в руках
ворох листьев,
червонных,
резных.
И нельзя наглядеться никак
на щедроты раздолий лесных!..
186
поэзия
Называют
ее
золотой.
Я бы
осень
иначе назвал.
Не сравнится с ее красотой
тот бездушный, банкирский металл!
Чем он дорог!
И чем знаменит!
— Тем,
что мало его
на земле.
Он от глаз человечьих укрыт
в хищных сейфах,
в безрадостной мгле...
Всем
осенняя
светит краса —
сколько хочешь
любуйся,
гляди!
Ты пройди по окрестным лесам —
и прибавится силы в груди.
5
Кто сказал,
что суха и мертва
у осеннего леса листва!
Ну-ка,
зорче кругом посмотри!
В этих листьях —
пожары зари,
и отрада созревших полей,
и недремлющий шорох морей...
Всей России
живую красу
я встречаю в осеннем лесу.
г. Рязань
187
поэзия
Иван КУЧИН
ХЛЕБ
Помидоры щекастые, пунцовясь,
на широком блюде лежат.
И борща, приготовленного на совесть,
неотразим аромат.
И картошка с бараниной. И молока
в кружках пенистая благодать...
(Стан бригадный. Небо. Река.
И поля — конца не видать).
Но вкуснее всех прочих яств
тем, кто нынче работать горазд,
на богатом этом столе —
хлеб.
Он белее белого —
пышный такой,
светлый, радостный каравай.
Он шумел на полях
перекатной волной,
в бункерах бушевал через край.
В нем целинного солнца
зной золотой,
всё—и сила комбайнов,
и мышц напряженье,
и на этих просторах
тобой
выигранное сраженье...
И быть может, впервые стали видны
тебе, покорившему степь,
богатство страны,
сила страны,
счастье страны —
хлеб.
г. Тамбов
188
поэзия
Владимир АВТОНОМОВ
ЗАВОЛЖСКАЯ ТАЙГА
Росою ли, солнцем умытая,
И чем она так дорога —
Сторонка моя знаменитая.
Заволжская наша тайга!
Мила она синими чащами.
Ковром малахитовых мхов,
И цветами, цветами, стоящими
На блюдцах медвежьих следов.
Она дорога мне разливами
От торфа коричневых рек.
Дубком над песчаными гривами,
Где пеночек юрких ночлег.
Лугами, что росами вытканы.
Травою по пояс полны.
Озер изумрудными слитками
И раменью красной сосны.
Но сердца привязанность первую
Я отдал сторонке лесной
За то, что товарищи верные
Здесь трудятся рядом со мной.
Товарищи детства, с которыми
Шагал я в шинели простой.
Чья совесть с лесными озерами
Сравнится своей чистотой.
В бою и в работе испытанным.
Им так же, как мне, дорога
Сторонка моя знаменитая.
Заволжская наша тайга!
г. Горький
189
поэзия
Семен ГОРДЕЕВ
ГРАНИЦА
Как просто всё, обыкновенно:
Сторожевая будка, пост,
Река в барашках желтой пены
И поезд, вышедший на мост.
Зачем же целые столетья.
Сбегая с гор в простор долин,
Река струила воды эти.
Нас на два мира разделив!
Одноминутная стоянка.
Пускай еще сходить нельзя,
Уже венгерская крестьянка
Нам улыбается, друзья.
И шляпы сняты в знак привета.
Мадьяры трубками дымят.
А паутинки (бабье лето!)
На берег с берега летят.
Как снег над скалами Дарьяла...
И та же бурная вода.
Что прежде нас разъединяла,
Соединила навсегда.
г. Киев
Александр Л Ю К И Н
**
*
На всю семью она стирала.
На всю семью она варила.
И если тяжело бывало,
То никому не говорила.
Сама что приходилось ела.
Других накормит — вся светилась.
Благодарят — она краснела.
Несут подарок ей — стыдилась.
Ей провожать бы на работу,
Встречать, и нипочем усталость.
...Не отнимай у ней заботу,
Не доводи, чтоб сердце сжалось.
г. Горький
РАЗМЫШЛЕНИЯ В ВАГОНЕ
орога электрифицирована, электровоз разгоняет состав
> километров на сто в час. Стеклянная дверь, отделяющая
fjF ш купе от коридора (почти всюду на Западе двери купе
стеклянные), ритмически вздрагивает. Ищешь отдельной
дверцы из купе наружу, позволившей авторам стольких романов завязать
узлы таинственных преступлений и неожиданных любовных интриг: ее
нет, она почти вывелась, выходы по концам вагона, как и у нас.
А за окном проносится Италия.
То, чем дивили скалы Амальфи и Сорренто, с виноградниками, по-
висшими на крутизнах, — не горстями ли приносили туда плодородную
землю для лоз? — еще более поражает здесь. Обработан каждый клочок.
Зся эта земля — свидетельство упорного, неустанного труда.
Она — словно фруктовый сад. А под деревьями, между деревьями —
посевы. Вижу пшеницу, ячмень, табак, коноплю, дальше еще какие-то
полоски, которых я не распознаю.
Равнина замкнута горами. Высокий лесистый хребет преграждает
путь. Не бугор, не холм — горы, отрог Апеннин. На миг — почти жуткое
чувство: поезд, на сумасшедшей скорости, расшибется о крутосклон. И
поезд берет его в лоб. Вбуравливается в гору. Вспыхивает свет. Тоннель
тянется пять, может быть, десять километров — сквозь всю непомерную
толщу.
Главы из книги. Окончание. См альманах «Наш современник» кн. 1, 1958 г.
191
в. САФОНОВ
И снова — мягкость новой равнины, поля-сада, обрызганного кар-
минными пятнами маков. «Они здесь — как наши васильки»,— говорит
поэт Сергей Смирнов и записывает это.
И новый замыкающий отрог, — опять миг замирания: поезд, несу-
щийся со всего размаху прямо на гору!
Гулкий £тук черного, нескончаемого, поднявшего на себя всю испо-
линскую тяжесть гряды тоннеля.
Какое торжество инженерного гения, чернорабочего труда человека!
Эстетские эссе об Италии рисовали образ людей, живущих мгнове-
нием, беспечных, как птицы, и как птицы поющих, обманывая свою клас-
сическую нищету.
Остряки острили: итальянцы живут тем, что одалживают друг другу
деньги.
Стендаль считал самозабвенную страстность верховной чертой
«итальянского характера». В веселую минуту он написал: «В характере
Наполеона было нечто итальянское: любовь к пестрым орденам и
боязнь священников». Потом он отметил: «В Козенце или Пиццо можно
быть хорошим и честным, подсылая убийц к своему врагу».
О папе Александре Борджа я читал, что это единственный человек,
которого можно бы счесть воплощением дьявола.
Припомним еще подвижническую жизнь Микеланджело, едва во-
образимую сумму созданного Бернини и Рафаэлем, на его коротком ве-
ку, — и вывод очевиден: «национальный характер» подобен белому цве-
ту, составленному из всех цветов радуги, или божеству, в котором соеди-
нились, если верить катехизису, все мыслимые и немыслимые качества и
свойства.
Пестра, трудна, противоречива действительность современной Ита-
лии. Нищета — о, сколько ее в стране!
Но каков бы ни был национальный характер итальянца, безропот-
ности в нем нет. Люди выходят на улицу. Карабинеры стреляют в за-
бастовщиков в Мессине, расстреливают первомайский митинг в Портел-
ла делла Джинестра, слезоточивый газ изгоняет рабочих из предприя-
тий «Оммир» в Тибуртино — предприятия закрыты хозяевами, рабочие
вышвырнуты.
Когда я писал это (в апреле 1957 года), газеты снова сообщили:
безработные общин Сан-Бартоломео и Монтефальконе (провинция Бе-
невенто) двинулись голодным походом на Рим. В Сан-Бартоломео из
десяти тысяч жителей лишь полсотни обеспечены работой.
За год эмигрировало 235 тысяч отчаявшихся людей. Только 85 ты-
сяч «устроились». Где? Как? Батраками на полях Западной Германии?
Под землей, в самых сырых, мрачных, запущенных шахтах Бельгии?
В то лето изо дня в день передавали страшные известия о катаст-
рофе возле Брюсселя — о сотнях заживо погребенных, медленно зады-
хающихся в кромешной тьме; еще спустя неделю или даже больше
кто-то из них оставался жив — помощь так и не пробилась сквозь бу-
шующее пламя, вспыхнувшее от обнаженного провода. «Не наши ли
братья там?».
В журнале «Ринашита» я нашел потрясающие цифры: с 1948 до
1954 года убито при разгоне шествий и демонстраций, при ликвидации
192
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
волнений рабочих, издольщиков, батраков 62 человека, ранено 3126,
арестовано 92 169.
Сюда не включены еще выстрелы из-за угла, жертвой которых пали,
например, тридцать шесть профсоюзных руководителей, убитых в
Сицилии.
Самые тяжелые удары обрушены на коммунистов.
Вступающему в коммунистическую партию не приходится рассчи-
тывать на спокойную, легкую жизнь. Отныне вся жизнь его и долг в
том, чтобы всегда быть в гуще масс, вместе с массами, во все трудные
моменты идти впереди.
Я видел некоторые коммунистические плакаты, листовки, очень
хорошо и умело составленные, прекрасный пример борьбы за права
народа.
Рассказ об отчаянном положении в южных районах (Mezzo giorno).
Что думают министры, где они? — спрашивает листовка. Простой рас-
сказ о том, что такое пенсии. Листовка напоминает мучительную ариф-
метику: что можно* купить, как прожить на 3500—5000—7000 лир?
Может быть, читатель скажет: ого, тысячи! Но ведь лира так обес-
ценена, что тысячи эти — от 5 с половиной до 11 долларов всего-на-
всего. Понятно теперь, почему бредет своей безнадежной дорогой по
экранам страны Джузеппе Д., брат тысячам живых Джузеппе, которым
также негде преклонить голову.
Это правда. Она неопровержима. Разве никто не видел не жилья, а
норы батрака на юге: голые стены, зимой в ледяной сырости, горка зерна
в углу?
Об этой правде без прикрас говорится вслух перед лицом народа. И
еще о том, что так не должно быть. Что возможен, что существует и
другой путь для трудящегося человека и для всего народа.
Правду опровергнуть нельзя. Остается попытаться ее заглушить.
Оторвать народ от коммунистической партии.
В 1952 году американское агентство «Ассошиэйтед пресс» сообщило,
что НАТО не сделает ни одного заказа итальянским предприятиям, где
работают коммунисты.
Год спустя сенаторы Бриджес и Саймингтон сами взяли на себя
труд объехать заводы, где намечалось разместить заказы. У сенаторов
сложилось впечатление, что ряд предприятий необходимо «оздоровить»,
и они постарались, чтобы это не осталось в области «впечатлений».
Капитаны Конфиндустрии, мощного объединения итальянских про-
мышленников (76 196 фирм!), «спустили» решения. В деньгах на «анти-
коммунизм» недостатка не будет. Это и была та «четвертая партия»,
чьего решающего слова ждал тогда Де Гаспери.
Именно в те годы Феличе Гуарнери, генеральный директор Конфин-
дустрии по экономическим вопросам с 1920 по 1935 год, вспоминал в
своей книге «Экономические битвы»: «Всем известно, как велика была
поддержка, оказанная фашизму аграрной и промышленной буржуазией
долины реки По...»
Мне трудно судить, как обстоит с боязнью священников, которую
обнаружил в Италии Стендаль. Но громадное влияние и сила Ватика-
на — вещь очевидная.
Во всяком случае уклониться от встречи со священником или мо-
нахом, идя по итальянской улице, задача немыслимая.
В селах и городах — примерно в те же годы — начали совершаться
13 Наш современник № 2
193
В. САФОНОВ
чудеса. Я вовсе не выражаюсь в фигуральном смысле. Мадонна явилась
вагоновожатому римского трамвая Аурелио Корнаккьола. Апулиец со
следами рубцов от ран Спасителя на руках возвестил о раздвоенных
копытах у главных коммунистов. Степень потребного при всем этом лег-
коверия нам трудно вообразить.
Ecclesia militans, воинствующая церковь, нуждалась в воинах, про-
славляющих ее: иезуит Ломбарди наполнил храмы, которые он объез-
жал, неистовым красноречием в манере церковью же некогда сожженно-
го монаха Савонаролы. Доминиканец Марлион учредил антикоммуни-
стический университет, собрав сто с чем-то миллионов лир у богатейших
людей страны.
14 июля 1949 года, в годовщину покушения на Тольятти, вышли
«Протоколы Ватикана». Святейшая конгрегация запрещала коммунизм.
Нельзя быть коммунистом. Нельзя помогать коммунистам. Нельзя ни
писать, ни издавать, ни читать что-либо, в чем присутствует коммунисти-
ческий дух.
Святейшая конгрегация сослалась при этом на 1399 канон, — греш-
ный человек, я никогда не подозревал, что в каноническом праве столь-
ко канонов!
Об этом отлучении от церкви всего коммунизма сейчас в Ватикане
как будто предпочитают молчать. Острые на язык, итальянцы немед-
ленно сопоставили его с отлучением в 1860 году Гарибальди и Кавура.
На парламентских выборах 7 июня 1953 года коммунисты получили
22,7 процента—6 120 638 голосов. Семь лет назад, на выборах 2 июня
1946 года, было 19 процентов — 4 356 686.
В самом Риме вдвое больше людей проголосовало за народно-демо-
кратический фронт.
ПРОГУЛКИ ПО РИМУ
Для меня неожиданности, связанные с Римом, начались еще до
приезда в итальянскую столицу. «Только экскурсия!» — предупредили
представители ЧИТа. «Понимаете — трудности с гостиницами...». «Нет
сомнения,— заметил я себе,— Рим — город парадоксов». Сколько
туристов приняла Италия в прошлом году? «Одиннадцать миллионов»—
твердили нам с законной гордостью. Гм! Нас всего четыреста. Но что
делать? В Риме нет гостиниц...
Я вышел из вагона, до зубов вооруженный всевозможными сведе-
ниями о том, что мне предстояло увидеть. «Вот город, в которохМ описан
каждый камень!» — говорил я себе.
Все оказалось вовсе не таким, как я воображал. Это внушает мне
робкую надежду, что и мои заметки хоть в чем-нибудь не повторят Хе-
опсовой пирамиды книг о Риме.
Фасад вокзала Термини — бесконечно (кажется, на целый кило-
метр) вытянутый прямоугольник, расчлененный по линейке проведен-
ными горизонтальными параллельными линиями. Бетон, металл, стекло.
Это торжество почти кубистической архитектуры поражает вас... на
площади Чинквеченто — площади золотого века Возрождения!
С первого же мгновения задан «тон» контрастов.
В пяти минутах отсюда весь квартал занят красновато-бурыми тер-
мами Диоклетиана.
Но только ли поэтому вам сразу же так необычно на улицах Рима?
194
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ, ЖИЗНЬ
Эти тротуары, площади, тихие закоулки, лестницы, которые узнаешь,
как старых знакомых, кипящие артерии города испытаны всеми мысли-
мыми человеческими приливами; ничем не удивишь. Тут-то наконец
ясно: ты затерян. Бредешь в кишении узкого Корсо, улицы, рассчитан-
ной на неторопливую поступь мулов, кавалькаду всадников и пешеходов,
жмущихся к стенкам, пока не прокатится мимо карета цугом. Во все сто-
роны — проходы, галереи, пассажи. Монахи в черном и красном оста-
навливаются послушать пение: они тоже итальянцы.
Где-нибудь на углу улицы Тритона и площади Барберини вместе с
толпой переходишь на другую сторону — ты слишком недолго в городе,
тебе — да, видно, и другим — не хочется уходить с поверхности даже на
минуту, чтобы пересечь улицу под землей. И вперебой толпе катят маши-
ны. Пешеходы лавируют, тебя обдает запах сигары, торчащей во рту
сидящего за рулем негоцианта. Светофоры, правила движения? Да суще-
ствуют ли они на свете?
Конечно, если ты торопишься... И вообще, затерянный электрон, не
сбился ли ты с орбиты? Внезапно живейшие сомнения охватывают тебя.
Девушка, также спешащая, тотчас останавливается, как только, с
отчаянием в голосе, ты обращаешься к ней. Извлекает план. «Мы нахо-
димся, — нажимает она жемчужным ногтем точку на плане, — вот тут.
Voyez vous, n’est се pas? * — Ее умные голубые глаза ободряюще смот-
рят на тебя. — Чтобы пройти к... вам нужно...». Она обстоятельно пере-
числяет все улицы, повороты, повторяя дважды названия. Гак передают
по радио шахматные ходы. Так делает учитель, чтобы усвоили даже ма-
лыши. Французский язык ее еще хуже твоего, с неистребимым англий-
ским акцентом. Конечно, студентка. Англичанка, американка? В марш-
руте ты сам бы разобрался по плану скорее, без этого единоборства с
лингвистическими трудностями. Но ты ни за что не прервешь ее, не огор-
чишь ободряюще-внимательных глаз. Какое значение имеет, опоздаешь
ты немного или нет, по сравнению с новым знанием: что ты не атом и
кругом тебя не элементарные частицы, описывающие траектории, а люди
— и немало среди них хороших, отзывчивых, независимо от националь-
ности!
Итак, ты идешь дальше по этому городу, несравнимому по архитек-
турному облику ни с каким другим. Кажется, он единственный, где су-
ществует и такую роль играет архитектура воды. Даже петергофские
фонтаны не дают представления о римских. Открытие каждого нового —
чуть не общенародное событие. Незадолго до нашего приезда был от-
крыт фонтан, по поводу которого, как говорят, папа несколько лет коле-
бался: не слишком ли фонтан фриволен?
Вот краткая справка о знаменитейшем фонтане Треви. Им занято
полплощади и весь фасад старого дворца Поли. Толпами его фигур, ска-
лой, каскадами над плавным полукружием бассейна обросла вода,
проведенная еще Агриппой, за двадцать километров, для терм. У нее
особенное имя: Девственная вода, Аква Вирго. Именно сюда полагается
при отъезде бросать монетку, если хочешь вернуться в Рим.
Пьяцца (площадь) Навона, одна из красивейших в Риме, сохраняет
форму и размеры цирка Домициана, чье место она отмечает. Фонтан
Рек, фонтан тритона-«Мавра», фонтан Нептуна с морскими чудовища-
ми высятся на ней. Надо начисто забыть, что фонтан — это струя, лю-
13*
* Взгляните, не так ли? (франц.)
19S
В. САФОНОВ
буясь сложными сооружениями прославленных архитекторов, подчеркну-
тыми еще древним обелиском. А вода — вода лишь «душа». Или биение
сердца. Или кровь, струящаяся в мраморе, как в тайниках организма.
На Венецианской площади останавливаешься в изумлении перед
чем-то, для чего не так легко подыскать имя. Не просто ли это сторона
площади, мраморный хребет, взмахнувший ввысь и рассыпавшийся там
колоннами, галереями, башнями, бельведерами на сверкающе-белых от-
весах, маршами лестниц с несчетным множеством ступеней?
Оказывается, это памятник. Не может быть! — не веришь ты. Нет,
все же памятник Виктору Эммануилу II. И там могила Неизвестного сол-
дата.
Но вся мера твоего удивления уже исчерпана. Ты также только
кивнул бы головой, если бы тебе сообщили, что там еще дворец прези-
дента, рядом заседает парламент, а на крыше — аэродром.
Судьи строжайшего вкуса осудили этот, верно, тоже единственный в
своем роде памятник. Павленко посвятил ему несколько суровых заме-
чаний в своих итальянских очерках. Ты помнишь это, но ты стоишь у
подошвы сверкающего гиганта и не знаешь, что подумать. Если ты взбе-
жишь до верха лестницы, обогнув постамент позолоченной конной ста-
туи (а, вот «собственно памятник»!) — все еще отвес, и колоннада, и где-
то в небе квадриги с крылатыми фигурами будут подавляюще парить и
нависать над тобой.
У тебя мелькает смутная мысль, что Стендаль признавал гармони-
ческую классичность и строгость Рима древности и высокого Возрожде-
ния, в фонтане же Треви и чуть не во всем барокко Бернини (для нас
как раз и составляющем историческое лицо Рима) видел чрезмерность
извращенного искусства...
По Венецианской площади шагают несколько карабинеров, разоде-
тых в пух и прах, с той парадной, расточительной, превосходящей всякое
воображение роскошью, которая делает их подобием темных жар-птиц,
утехой для женского взора. Честное слово, у подножия этого монумента
они кажутся уместнее, чем у портала Квиринала и у дверей здания со-
вета министров.
А совсем рядом, в упор, в глубокой продолговатой яме — остатки
Римского форума. Еще один контраст — и какой!
Нельзя сомневаться, что для нас древности Рима выглядят совсегл
иначе, чем, скажем, для того же Стендаля. Не потому, что 140 лет при-
бавили им рубцов и морщин. Когда на форуме пасли коз и коров, а Ко-
лизей варварски использовался как каменоломня, они, пусть парадок-
сально это звучит, входили еще в обиход времени, жили. Колоссы минув-
шего господствовали над городом, который отрывал от них кусок за кус-
ком, примостившись у их ног (Рим средневековья и даже начала
XIX столетия занимал лишь часть площади древней столицы). Теперь ог-
ромные дома стеснили колонну Траяна. Грузная арка Септимия Севера
неловко запрятана среди кирпичных стен. Бензиновый перегар автобусов,
двухцветных лимузинов, мчащих стремглав свои хрустальные коробочки,
наполняет улицу Императорского форума. Руины, неожиданно возника-
ющие, торчащие то здесь, то тахм случайными обломками, больше не об-
разуют даже эмульсии с современностью. Яма, чье дно было поверхно-
стью земли при Юлии Цезаре, наглядно показывает, в какую бездну ка-
нуло прошлое, которому они принадлежат.
Тем поразительнее, что на поле битвы тысячелетий — не всё мерт-
196
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
вецы. Что властный гений народа, навсегда врубившего мощный след в
историю, создал и нечто, словно вовсе неподвластное времени. Вот одно
из замечательнейших зданий сегодняшнего Рима, величаво царящее над
площадью и над двумя рукавами бегущих мимо него многоэтажных улиц.
В это здание входишь, чтобы благоговейно постоять у могилы Рафаэля.
Как представить себе, что Пантеон — храм Юпитера Мстителя и всех
богов — стоит здесь с тех цор, как выстроил его Марк Агриппа, зять и
наперсник Августа, в честь победы при Акциуме над Антонием и Клео-
патрой.
Мягкий, почти мерцающий свет льется через одну точку, одно от-
верстие в темени, зените купола. Я сказал: точка. А ведь диаметр отвер-
стия около девяти метров. И мысль о небосводе вкушает изумительный
купол, пролет которого сумели превзойти лишь спустя девятнадцать сто-
летий, лишь в двадцатом веке.
Для античной архитектуры в нашем сознании готовы эпитеты: гра-
циозная, изящная, соразмерная. Мы заимствовали их из греческой эсте-
тики. В Риме уместнее говорить: мощная, грандиозная. Такова грубая
простота стен Пантеона. Тяжелый барабан — остов усыпальницы Авгу-
ста. Термы — бани на три тысячи мест — не знаю, превзойдено ли это в
наше время. Исполинский круг замка святого Ангела над Тибром — ба-
за мавзолея Адриана. Зубчатая башня, напоминающая шахматную ла-
дью, — гробница Цецилии Метеллы на Аппиевой дороге. И фрагменты
акведуков в полях Кампаньи — словно окаменевшие скелеты гигантов
юрской эпохи, каких не носит больше земля.
А грузный, непомерный, «глухой» верх императорских триумфаль-
ных арок — это же мировая тяга, поднятая на плечи Атлантом.
Колизей—значит Колосс. Полуруина и сейчас господствует над окре-
стностью. Стоя внутри, глядя на громоздящиеся друг над другом арки, по-
висшие в воздухе проходы-карнизы, крутые скло-ны, изрытые, будто оспи-
нами, сотнями полуразрушенных ячей,— невозможно отогнать впечатле-
ние лунного кратера. Круг арены внизу иссечен гребнями стен, неведомо
что ограждавших. Зияют черные дыры подземелий. Звери, выпущенные
отсюда, терзали людей. Сотни людей, выпущенных на арену как зве-
ри, убивали людей. Отвернутые книзу большие пальцы и крики веста-
лок, уже не замечающих, что волосы у них выбились наружу из-под по-
крывал и дико разгорелись глаза, означали: добей упавшего. В особен-
ные празднества насыпали холмы с пещерами, рассаживали деревья:
карикатурная и страшная иллюзия «охоты», «сражений».
А сверху над цирком, кажется, натягивались колоссальные полотни-
ща — велариум.
Колизей вмещал, утверждают одни, 50 тысяч зрителей. Другие уве-
личивают это число до 80 и даже до 107 тысяч. Через 150 дверей вся
эта толпа могла в несколько минут заполнить все ярусы цирка. И так же
быстро вылиться из него. Остается удивляться блестящему решению
древними строителями нелегкой задачи.
«Сенат и народ» воздвигали в городе памятные колонны; императо-
ры перевозили из Египта обелиски. Сейчас Рим изобилует ими. На одном,
более новой работы, читаю: Mussolini dux; дуче мнил себя равным цеза-
рям. И на другом: «В царствование Виктора Эммануила III. При Бенито
Муссолини — вожде». Предполагалось, что стрела обелиска перенесет в
вечность эти врезанные в камень имена.
С холма Пинчо, у садов виллы Боргезе, я увидел, поверх обелиска
197
В. САФОНОВ
на Народной площади, высокий купол на краю города. По праву побе-
дителя Август вывез обелиск из Гелиополя. Народ имеет, оказывается,
лишь косвенное отношение к названию площади: оно происходит от
церкви святой Марии, «покровительницы народа».
А высокий купол принадлежит собору Петра, величайшему в мире,
отмечающему местоположение города в городе, государства в государ-
стве, папского Ватикана.
Тысяча человек — население этого государства. Но у него есть гвар-
дия, суд, пресса, торговля, радио, почта.
Еще не показалась высокая стена, которой оно обнесено, а уже во
всем сказывается его близость. Лавочки и магазинчики торгуют тем, что
связано с бытием этого государства. Тут священные изображения, фи-
гурки, резные настольные складни слоновой кости, джеттатуры, отво-
дящие происки темных сил и дурной глаз—оружие злых людей;
ex-voto — приношения; одеяние папских гвардейцев, в синюю и желтую
полоску — точно из синих и желтых лент, а также листы с изображением
наряженного в это молодца — исполнился сколько-то сот-летний юби-
лей существования этого костюма арлекина, полюбуйтесь, до чего он кра-
сив!.. Фотографии немолодого, худощавого человека, несколько скло-
нившего тонкое бритое лицо в очках, окруженное бледньнм сиянием: это
Пий XII. И прозрачные шары со вставленной панорамой площади Пет-
ра — если шар встряхнуть, внутри возникает белый дым, метель, мед-
ленно оседающая.
Мы полагали, что фотографией ограничится знакомство с папой. Од-
на группа задержалась перед собором. Внезапно площадь, охваченная ру-
ками колоннад, с двумя фонтанами и обелиском, стала заполняться. На-
верху, во дворце направо растворилось окно, второе от угла. Человек в
белом слабым голосом сказал несколько слов полуденного благословения.
Полосатые арлекины с помпонами на туфлях застыли у ворот слева
от собора. С площади, опять громадно-пустынной, трудно было оценить
величину фасада, придавленного куполом. Немного ближе — купол исчез,
остался безглавый прямоугольник.
Размеры здания раскрываются внутри, когда увидишь букашек, пол-
зающих по лесам у купола (в соборе часто ведутся реставрационные ра-
боты). Бронзовый балдахин Бернини над так называемой могилой апо-
стола Петра, вынесенный на улицу, достиг бы кровель высоких домов; он
теряется во внутреннем пространстве храма. Входящий в дверь не слышит
службы; ему еще долго идти, пока долетят до него возгласы священника.
Собор этот снисходительно похлопывает по плечу величайшие церкви
христианского мира. Черта на полу: досюда «хватил бы» собор Павла в
Лондоне; другая: вот здесь закончился бы Миланский; еще черта: гра-
ница Кельнского. Если не ошибаюсь, есть отметка и для Исакия.
Обнять внутренность здания в его единстве невозможно. Осматри-
ваешь часть за частью. Множество капелл, храмиков; забываешь об об-
щей крыше.
Легионы скульпторов, художников, архитекторов, гениальных и по-
средственных, пристраивали, ваяли, расцвечивали на протяжении столе-
тий, каждый свой уголок, не беспокоясь о разнобое стилей. Отовсюду
свезены реликвии: колонна, к которой прислонялся Иисус, деревянный
стул Петра. Бронзовая статуя Петра, у которой «сцеловали» пятку: статуе
два тысячелетия; говорят, до Петра она была Юпитером.
198
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
Нужны недели, чтобы последовательно' познакомиться со всеми рос-
писями, мозаиками, картинами, рельефами, надгробиями, сияниями, ле-
стницами в скрытых проходах, игрой выпуклых фигур, которую чеканщик
снабдил сложным и не лишенным лукавства сюжетом, развивающимся от
одного бронзового столба к другому.
Останавливаешься у мрамора: богоматерь с мертвым Христом на ко-
ленях. Не старик с привычным по портретам некрасивым изможденным
лицом в редкой свалявшейся бороде и шишковатым лбом высек знамени-
тую «Пиэта», но молодой Микеланджело, почти юноша. Гений его уже
тогда искал необычайных решений. Мраморная мать так же молода, как
сын. Чуть не моложе его. Художник хотел не приплюсовать смертную
скорбь матери, потерявшей сына, к немощам бессильной старости, а ска-
зать: любовь и горе матери — да, это тоже вечное богатство бессмертно-
юной, прекрасной и побеждающей жизни!
Минуешь могилы грозных пап средневековья. Изваянный Сикст IV
лежит на спине, точно застывший труп. В подземелье скрыт Александр VI.
Отравитель нечаянно выпил яда, присланного его чудовищным сыном Це-
зарем Борджа, излюбленным героем Макиавелли.
Львы стерегут пышный мавзолей Климента XIII.
Вот гробницы нескольких членов английского королевского дома
Стюартов.
Когда в далекой России молодой Петр еще устраивал сшибки своих
потешных, в Риме умирала Христина, бывшая королева шведская, дочь
Густава-Адольфа. Властная, взбалмошная, расточительная, легкомыслен-
ная, она дивила современников блестящими способностями к языкам, к
искусству, любовью к мужским одеждам, своим отречением, своим пере-
ходом в католичество. Молва разнесла скандальную славу ее жизни, пол-
ной, до гробовой доски, вызывающего распутства, посвященной един-
ственному богу — наслаждений и тщетным попыткам вернуть утраченный
престол, если не шведский, то польский или...хоть померанский. После
опер и маскарадов она низким, грубым голосом декламировала стихи и,
уединившись в библиотеке, писала. Хохот ее обрывал мессу. Откинув на-
зад щуплое тельце, дурнушка, малорослая, она пронзительно приказала
изрубить оставленного любовника и, не дрогнув, слушала крики, смотрела
на кровь, лужей вылившуюся из-под двери, как на бойне.
Сейчас Христина покоится в святейшем храме католичества, воздвиг-
нутом на месте цирка Нерона, чтобы почтить память мучеников христиан-
ства.
Где-то у левой от входа стены люди в черных сутанах стоят, сменяя
друг друга, в почетном карауле у чьего-то саркофага. То собираются, то
рассеиваются группки: иностранные туристы с гидами.
Интимное общение с божеством? Нет, великолепие, почти устрашаю-
щая мощь католичества: такой угадываешь главную мысль создателей
храма Петра.
Собор полуохвачен Ватиканом. Резиденция пап росла столетиями.
Дворец прирастал ко дворцу, отстраивались капеллы, галереи, анфилады
зал, разбивались сады. Все это подобно вековому росту причудливого
коралла. Приходящий сюда в первый, второй или в десятый раз все еще
чувствует себя в лабиринте; ему не составить представления даже об
очертаниях здания.
В Ватикане 1400 помещений. 20 дгоров.
199
В. САФОНОВ
Мы поднимаемся по одной из 200 лестниц описывающему плоские
спирали отлогому пандусу.
Среди толпы бесценных античных статуй (снабженных, в уважение
к месту, фиговыми листками) ищем встреч, о которых мечтали: с бельве-
дерским Аполлоном, Лаокооном, Зевсом Отриколийским и книдской
Венерой.
Потянулись расписные своды ватиканской библиотеки. «Альдобран-
динская свадьба», один из немногих, вне Помпеи сохранившихся образ-
цов античной живописи, украшает их. Галереи пересекаются. Меняется
общий тон росписи. Худые старцы в длинных бело-бордовых одеждах по-
казывают мимоидущим раскрытые громадные книги с четырехгранных
колонн, на которых утверждены своды. Четыреста тысяч томов хранятся
здесь. Экземпляр Теренция с миниатюрами настолько старинными, что
по ним изучают римские костюмы. Автограф сонетов Петрарки. «Боже-
ственная комедия» с надписью Боккаччо. Ряды и стопки фолиантов в те-
лячьей коже под стеклом фигурных пюпитров содержат историю папства,
рассказанную им самим.
Картины Рафаэля во- всю стену! Правда, многого ты не видишь, на-
пример, «Афинской школы»: постоянно где-то идет ремонт.
И такие же, во всю стену, очень яркие, очень выписанные, более яркие
и выписанные, чем Рафаэль, картины, около которых провожатый сму-
щенно ускоряет шаг:
— Малоизвестное имя. Конец девятнадцатого века. В сущности, не
стоило помещать здесь...
Толкнешь низенькую, неказистую дверь — и ты в Сикстинской ка-
пелле!
Каждый с детства слышал это сочетание слов: Сикстинская капелла.
И воображал, возможно, подобно мне, изящное, очень соразмерное, ма-
ленькое, непременно почему-то круглое помещение, словно озаренное све-
том дивных фресок.
Ты не сразу понимаешь, что произошло. Это совсем не то. Очень вы-
тянутая, очень высокая, поэтому кажется—узкая. Картины начинаются
с трети высоты, ниже спускаются на коротких сторонах, занимают пото-
лок. Гигантские, почти выпуклые тела, переплетаясь, рябят; общее впе-
чатление в первое мгновение — грубоватое. Будто стоишь на дне распис-
ного ящика, сундука.
Сосредоточиваешь все внимание на славе Сикстинской капеллы: по-
толке, который сплошь записал Микеланджело в пс*ру могучей зрелости—
ему не минуло еще сорока, и заалтарном «Страшном суде», где, сделав
последний мазок, он отложил кисть шестидесятипятилетним стариком.
Вспоминаешь бесчисленное множество репродукций, альбомов, изго-
товленных с тщательностью почти благоговейной: ведь речь идет, возмож-
но, об абсолютной вершине живописи, подлинно страшной силе того чело-
веческого дела, которое называется искусством.
Тут не с чем спорить: всякий видевший точно мгновенным ударом по-
стигает это.
Но я хочу сказать: видевший в воспроизведениях, постигает, может
быть, еще легче, чем «вживе», в капелле.
Парадокс? Даже авторы наиболее эстетских писаний об Италии,
для чьих глаз страна эта, живая, плотская, дерзкая, колючая, растворя-
лась в бесплотных сферах умиления перед давно минувшим искусством,—
200
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
даже они испещряли эпитетом «головоломный» строки о Сикстинской ка-
пелле. «Нелепость, наказание для художника и зрителей»,—читаем мы.—
«...значило не только сделать чудо, но и осуществить какой-то чудовищ-
ный парадокс...». «...Высокое Возрождение принуждено оплакивать как
неудачу даже эту блистательнейшую из своих побед»
Сикст IV, чей бронзовый труп лежит в храме Петра, построил капел-
лу. Крутой Юлий II дал Микеланджело задачу, «которой не придумал
бы для него злой гений из волшебной сказки».
Неуживчивый, яростный, хмурый художник стал верхолазом. Двери
на запор — не мог войти сам Юлий, — он навзничь ложился на мостки
в головокружительной высоте. Совершенно один, с утра до тьмы он мазал
кистью, не видя ничего, кроме кусочка давящего его потолка, не видя в
целом того, что делал; изредка, когда силы оставляли его, он развертывал
тряпицу с хлебом. И так год за годом — четыре года.
Старик, он упал с мостков, слс-мал ногу, когда затворился здесь во
второй раз, ради «Страшного суда»...
Рим провожал последним контрастом. Ни вилл, ни дворцов, ни фон-
танов, ни обелисков. Ни барокко, ни Ренессанса. Пустыри, торчащие до-
ма, тесно набитые бедной, неопрятной, копошащейся жизнью. И выцвет-
шее дешевенькое белье, какой-то лом на пустырях с чахлой, выбитой тра-
вой; ни деревца. Не отсюда ли спешили девушки на затхлую лестницу,
наверху которой, возможно, улыбнется счастье — примут на работу одну
из ста? И рухнула лестница...
Строят здесь без затей и пилястров. Бесконечный ряд геометризиро-
ванных гладких фасадов. Сюда, скажем, на Авентинскую улицу, было бы
уместнее перенести вокзал Терминн.
Я не хочу ругать эту архитектуру— стремительное всемирное распро-
странение ее показывает, чго она может многое сказать за себя, очевидно
стремление к целесообразной простоте, яркости, достигаемой строгими
и лаконичными средствами. Но у меня неотвязное впечатление безликой
стерильности; возможно, более молодые люди не согласятся со мной.
Поезжайте мимо груды терм Каракаллы по улице Христофора Ко-
лумба. Вы попадете в городок EUR: инициалы, означающие Всемирную
римскую выставку, несколько самонадеянно затеянную в 1942 году. В
EUR высится Дворец итальянской цивилизации.
Это бесспорно интересное здание. Наши художники и архитекторы
снимали его с разных сторон. Сквозь четырехгранник, состоящий (кроме
верхнего пояса) из сплошных арок, просвечивает более плотная сердце-
вина. Очень воздушная призма или белоснежные кристаллические соты,
воздвигнутые на цоколе-постаменте с широкими спокойными ступенями и
скульптурными группами по углам открытых террас.
Я подумал: король этой архитектуры!
Но у него королевская мантия: дворец мраморный. Пример, которого
не усвоить «подданным» короля —простым домам.
Поезд остановился, кажется, в Формии. Равнина покато сбегала к
далекому морю, там, в солнечной и бледной голубизне, купался высокий
полуостров с бело-розовым городком — Гаэтой. Нельзя оторвать глаз от
невыразимой красоты пейзажа.
201
В. САФОНОВ
Раздалось пение и четкие, в лад песне, шаги. Шла группа рабочих.
Они остановились поглядеть на поезд. Всегда тянет к себе хоть на
момент вокзал, перрон, поезд, который принесся из невидимой дали и
опять унесется в другую даль.
Что мы русские, узналось сразу. Затеснились к окнам, ступеням ва-
гонов. Электропоезд тронулся.
— Addio! — закричали мы. — Прощайте.
— Нет, до свидания! — тоже крикнул в проносящиеся вагоны, вдо-
гонку плавно* и быстро набирающему скорость поезду высокий рабочий.—
На фестивале! На фестивале в Москве! Мы приедем.
— Будем ждать!
Итак, должно быть, они еще раз встретились с москвичами — уже на
московских улицах. Но я хотел бы напомнить им о той, первой встрече.
Я хотел бы напомнить о ней и сказать, что друзья пожелали им тогда
на маленькой станции дороги Рим—Неаполь счастливого пути в Москву,
так же, как друзья встретили в Москве, великой мирной столице, когда
они приехали, и, возвращаясь на родину, они увезли теплоту рукопожатий
тысяч новых верных друзей.
УГРЮМЫЙ ОКЕАН
Берегов не было. Вода спокойна, синя, так прозрачна, что опущен-
ный диск останется еще виден на глубине шестидесяти метров.
И вдруг показалась яхта. Маленькая скорлупка, для прогулок у на-
бережной какого-нибудь порта, неслась одна, в тугом наклоне, посреди
пустынной безбрежности. Под ярко-алым парусом — откуда? куда?
Она разбежалась прямо на нас и близко за кормой пересекла наш
шумящий след.
Долго наши люди стояли у правого борта, склонилось солнце, ветер
закручивал гребешки волн — и долго, потопленное в лиловом куполе во-
стока, трепетало перо крошечной алой птицы, пересекающей огромное
море.
...Берега сблизились, море сужалось горловиной, наклонно падала,
опускалась с востока на запад линия Андалузских гор. Там, впереди, над
полуциркульной, широкоописанной бухтой с клешней зубчатой, туманной
суши за ней, краснел бедный, по-осеннему холодный закат — кирпичная,
пустынная полоска.
А сзади клубилась тьма. Она походила на глухой, всепоглощающий
дым, и фронт ее, с неправдоподобно резкой пограничной чертой, наступал
на еще светлый запад. Странное, причудливое зрелище двойного мира...
От гор впереди отделилась скамеечка. И едва поняли мы, что она, от-
печатанная на тлеющей полоске, и есть Гибралтарская скала, как с рву-
щим воздух ревом низко пролетел бомбардировщик.
— Обезьяны вымерли,— сказал профессор-биолог Борисов.
— Сообщали — сохранились.
— Навряд ли. Устарелые сведения. На Гибралтаре жила единствен-
ная европейская обезьяна. Морских черепах вам посчастливилось за-
метить?
— Нет. Несколько дельфинов.
— Да. Моря, пустынны. Между тем фауна Средиземного моря долж-
на быть чрезвычайно богата. Радужные шары сифонофор. Зеленая чере-
202
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
паха. Гигантская акула кархародон. А я видел тоже несколько — очень
мало — дельфинов и чаек...
Но довод ли эти два автобиографических сообщения? Сеющий бурю
своими винтами корабль — не самый идеальный наблюдательный пункт.
Вот на плоту «Кон-Тики»...
— А, шестеро отважных, пересекавших Атлантику... Что ж, значит
все-таки еще в стороне от больших морских дорог... И притом — с особы-
ми уловками, вроде индейского плота из бальзовых деревьев... Но где хо-
тя бы кувыркающиеся за кормой вереницы дельфинов? Вы читали в ста-
рых книгах о рыбьих косяках, в которых воткнутое весло- двигалось стой-
мя? Недавно журнал «В защиту мира» напечатал статью-мартиролог—о
видах, нацело истребленных. Их десятки, полагаю, фактически — сотни.
В числе уничтоженных — не только реликты, редкости, обитатели ограни-
ченных районов, вроде стеллеровой морской коровы, но и затмевавшие
небо американские перелетные голуби. На ниточке держатся животные,
прожившие сотни миллионов лет, живые разгадки самых глубоких тайн
истории животного- мира: утконос—млекопитающее, кладущее яйца, гатте-
рия, которая была древностью уже в юрском периоде... Страшные горил-
лы... Кто-то тут, когда спорили, упомянул о них: «коротконогий молодой
горилла». В детстве, наверно, увлекались «Священным цветком» Райдера
Хаггарда? Занятно написано. Гигантский горилла, наводящий ужас... Так
вот, я думаю, — получаса, вероятно, достаточно, чтобы по штукам пере-
брать сейчас всех горилл на земном шаре. Ну, часа. Вряд ли много боль-
ше, чтобы по пальцам перечесть поголовье слонов... Мало? Ну, прикиньте.
Только чуть-чуть.
Рев двух новых взвившихся бомбардировщиков перебил его. Меркла
ржавая, точно запекшаяся кинжально-узкая полоска заката. Всюду над
водой уже. разостлалась тьма, ее унизали огоньки. Один над другим, тре-
тий, зеленый, отступя — трезвучиями. Каждое трезвучие — судно. Вдруг
пятном среди них зачернеет низкий мертвомолчащий корпус. Прочертится
тяжкая башня, гребенка радара. Возникнув из тьмы, канет во тьму.
И профессор Борисов, тоже молча, провожает его глазами.
— До самых недавних пор еще держалось мнение, что где-то в деб-
рях, в глубинах можно встретить что-то, соразмерное по силам человеку.
Кракены, морские змеи... Суда трещали в их кольцах, как скорлупы. Ум-
нейший Уэллс и Конан Дойл, впрочем, более находчивый, когда он заку-
ривал трубку Шерлока Холмса, одинаково пугали колумбов, которые пу-
стятся открывать исполинские подводные материки, встречами с чудови-
щами — с чудом-юдом, — позволил он себе легчайший «вольт». — Фран-
цузский батискаф уже побывал на глубине четырех километров. Не сом-
неваюсь, что подобные исследования ничуть не хуже ведутся и у нас...
Так вот: не существует в дикой природе никакой мускульной силы, кото-
рая сумела бы противостоять стали и радарам. Романтика? Раздвинулся
земной простор, открылись бездны морей, глубь небес. Но если полагать
романтику в сражениях на равных с неведомыми исполинами...
В черноте ночи, насыщенной трепетом, рокото-м, ревом, он заговорил
фразами, которые мне приходилось додумывать за него:
— Убитые разрывами в теле, киты подают пеленг китобойцам!
ПотОхМ он сделал такой вывод:
— Я хочу сказать, что это налагает новую нешуточную ответствен-
ность. Ее надо сознать. У нас страна всенародно поднялась на защиту
203
В. САФОНОВ
леса, растительного покрова. Следом за Мичуриным... Не потому,— так,
по-моему,— что он заповедал, а по общей мысли с ним. Лесные полосы...
сады... Зеленый Друг — прекрасные слова! И все это — одно из замеча-
тельнейших, человечнейших, только начатых народных движений...
Он спросил меня, читал ли я о хищниках, на машинах гоняющихся
за сайгаками, джейранами, пока живое сердце не разорвется в споре с
бензинным.
— Не люди: хищники! Газель, джейран... поэты сравнивали: «как
лань». Подумайте, это служило меркой в течение тысячелетий. Меркой
красоты. Значит, подарок нам, людям. Мы в долгу,— привел он совер-
шенно неожиданный в его, устах довод и снова по привычке навел на лицо
улыбку, но быстро стер ее.
—А хищники с бензинным сердцем... — повторил он опять. — Надо
громче поднять голос! Тут дважды два. Опустошение морей. Расточа-
ются рыбные богатства, как думали,— неисчерпаемые. Мировой вопрос!
Геологи именуют нашу эру Человеческой. Последняя природная эра —
кайнозой — истекла. То, что сделано людьми, уже видно не то что с лу-
ны, но и с Марса. Города, гигантские заводы, пути, искусственные моря,
массивы полей.
Он нечто нарисовал в воздухе рукой — точно мелом на доске и, осмо-
трев свой воображаемый рисунок, кивнул: «Это как флаг человека над
планетой».
Затем, выдержав паузу, спросил:
— Так не значит ли это, что человеку пора признать природу,
жизнь на земле не противницей, а подопечной себе?..
Во время прежних встреч у меня сложилось ясное впечатление о
профессоре Борисове, как об очень знающем в своей области (о работах
его я читал и в обшей, и в специальной печати), но весьма сухом и рас-
судочном человеке. Но вот оказалось, что в душе этого человека жила
большая боль за неустройства жизни во всем мире — и за этими непри-
ютными волнами, и за скрывавшейся в темноте военной скалой.
Так или иначе, ежели случай сводит меня со сведущим человеком,
я стремлюсь обычно направить беседу в область его непосредственного
дела, избирая себе излюбленную старинными драматургами почти без-
молвную роль эха-наперсника; полагаю, что при этом я остаюсь в ба-
рыше.
Так поступил я и сейчас.
В то время в нашей сельскохозяйственной науке, в институтах, ми-
нистерствах, на страницах специальных журналов шли, выплескиваясь
и в газеты, острые споры по поводу предложенных академиком Т. Д.
Лысенко органо-минеральных удобрений. Меня эти споры живо интере-
совали. Да к ним и нельзя остаться равнодушным всякому, для кого не-
безразлично огромное, принципиально новое, что совершалось в нашем
сельском хозяйстве, на полях, дающих хлеб стране.
Нельзя было оставаться равнодушным к этим спорам и тому, кого
интересовали самые общие вопросы, философия живой природы.
Потому что предложение Т. Д. Лысенко, касаясь этих общих вопро-
сов, основывалось на совершенно необычной трактовке одной из цент-
204
дцы-ьшлшм III iiimi ши № I-1 jL'LBUESH3gM——p i, ,,, i, i  : л, ,u  , вяимиинюжидисждадммидиаааиияяиияжамнатмимЕжтми
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
ральных глав ботаники — вопроса о питании растений, на дерзновен-
ных сближениях: корни растений извлекают пищу не из смеси химиче-
ских веществ мертвой почвы, но из живой земли, через посредство мири-
адов своих «спутников» — облекающей их чехольчиком грибной «мико-
ризы», микрофлоры, чьей жизнью пропитана почва. Они — как пище-
варительный тракт у животных.
Неожиданное предложение академика Лысенко экономило мил-
лионы рублей и тонн драгоценнейших «туков» по сравнению с обыч-
ным способом удобрения: в сотнях случаях оно давало эффект несом-
ненный и удивительный; не мог не подкупать вывод: чем выше урожай,
тем богаче, плодороднее — а не беднее — становится почва, тем выше
подымается «жизненный потенциал» ее.
Между тем все это вызвало с первого же момента ярост-
ное и дружное противодействие некоторых ученых кругов, называющих
себя «академической средой». Оспаривалось почти каждое слово. Не-
опровержимо доказывалось, что из удобрений по способу Лысенко не
может получиться ровно ничего, так как способ этот резко противоречит
принятой «системе знаний». Целый институт решил объявить,
кажется, даже весь вопрос — к вящему торжеству этой «системы» —
исчерпанным и снятым с повестки дня, куда он попал по недоразумению.
Мой собеседник, профессор Борисов, тут впервые удивил меня. Воз-
зрения его резко не совпадали с мнениями так называемой «академиче-
ской среды».
— Какая там дискуссия! — замотал он красивой, посеребренной
головой. — Не дискуссия, а... одноукусие. — Он ровно настолько налег
на свой неологизм, чтобы я оценил его. — Аббат Кремонини — интере-
совались историей науки? — отказался смотреть в телескоп Галилея:
«На солнце не может быть пятен. Зачем мне эта труба?». Мы триста лет
смеемся над Кремонини...
Я сказал, что поглядеть, хотя бы из любопытства, ему во всяком
случае следовало бы, прежде чем так, начисто, отрицать пятна. Про-
фессор кивнул.
— Следовало. Нет сомнения. Но вы-то убеждены, что во всех уче-
ных спорах, протекающих на наших глазах, стороны с галантной готов-
ностью всегда заглядывают в телескоп противника? А не отводят ли его
подчас этак ручкой, в сторонку, начисто?
Он явно наслаждался моим бурным удивлением.
— Ну, не так уж примитивно: «не может быть пятен». Часто —
потоньше. А впрочем, почти так. Даже совершенно так: не может быть!
О, руководствуясь самыми лучшими побуждениями: «системой», десятком
лет собственного и своих коллег усидчивого труда. Великая сила у мо-
лока, всосанного еще в alma mater... Вам не приходило в голову,— за-
ключил он внезапно, — что Лысенко замечательный натурфилософ наших
дней? В каком-то новом, не прежнем смысле?
— Нет, — ответил я, — не приходило, и не поблагодарит он вас за
такое определение.
— Да? Не бойтесь слова. Философ природы. Нет никого, кто с такой
силой и ясностью ставил бы в центр и во главу биологии — жизнь.
Да-с, жизнь во главу науки о жизни — никакого парадокса. Вы не слы-
хали о «хорошем тоне», заведшемся в среде некоторых физиков: решить,
в порядке отдохновения от собственных серьезных работ, этак пару-дру-
гую основных биологических проблем?.
205
£. САФОНОВ
Я слышал, что некоторые крупнейшие зарубежные физики выпу-
скали даже книги, — например, о сущности наследственности или даже
о сущности живого, — предполагалось как бы оснащение этих книг
совершеннейшей аппаратурой и способом мышления самой передовой
современной науки.
— Вот-вот, — подтвердил мой собеседник. — Во времена Линнея в
философских салонах почиталось хорошим тоном ботанизировать... За-
метьте: именно наследственность. Именно в смысле моргановской гене-
тики. Боюсь, что не так уж много разгадали биологических загадок спе-
шащие нам на помощь «варяги». Сущность жизни... То, что написал об
этом знаменитый Шредингер, пользовалось одно время чрезвычайной
популярностью... в кругах физиков. Меня не покидало, однако, странное
ощущение, что вместо того, чтобы проникать в вековечные тайны, зани-
мавшие еще египетских мудрецов, я читаю пересказ учебника Синнота
и Денна, сдобренный отважными трюизмами, для меня, биолога, не зна-
чащими ровно ничего... Это вполне естественно. Не очевидно ли всяко-
му, признающему материалистическую диалектику, что у физиков не бо-
лее шансов «решить» организм, чем у биологов — «решить» атом?
Я пытался освоиться с такой точкой зрения, пока он разъяснял ее.
— Философ природы. Философ живой природы. И, как видите,
в данном случае это не только не исключает, но даже предполагает тес-
нейшую связь с практикой. Коренную.— Конечно, он не преминул
сострить: — Мы ведь с вами и говорили о корнях, о чисто биологиче-
ской трактовке питания растений в живой земле. А слышали ли
вы о таком замечательнейшем, по-моему, воззрении академика Лысен-
ко? Подымается густая поросль молодых дубков. Они держат круговую
оборону. Лесное «гнездо». Не пробиться злейшему врагу, корневищным
травам, которые смяли бы одинокий сеянец. Но дубки растут. Теснота.
Многим придется выбыть: предстоит самоизреживание. Заметьте: в опи
сании событий споров нет. Теснота и самоизреживание. Корни сталки-
ваются, переплетаются. Срастаются. И тут разверзается пропасть р
толковании. Душат друг друга, говорят одни. Ищут сращения, подме-
чает Лысенко. Выпускают отростки один другому навстречу. Отмираю
щие дубки передают остающимся свои корни. Точно
так же отмирают нижние ветви растущего дерева: мало того, что пре
кращается в них приток соков, — все, что было ценного в этих ветвях
оттекает, оттягивается, эвакуируется в дерево; только тогда отмирают
пустые стенки, из которых «выбралась» жизнь. Изумительное воззрение.
Истинный образчик чисто биологической постановки вопроса: этого ни
с какой физико-механической точки зрения не придумаешь. Целое, жи-
вой коллектив, совокупность, вид — вот что знает природа. Единствен-
ный интерес, который она защищает. Не существует для нее интереса
индивидуума, противостоящего этому общему интересу. Самоизре-
живание!
Он замолк. У него была привычка, склонив серебряную голову, слег-
ка улыбаться, — очевидно, лекторская привычка — педагогически одоб-
рять слушателей как бы наведенной на красивое лицо улыбкой, показы-
вающей, что ничего трудного нет, что стоит сделать усилие — и все ста-
нет понятным.
— Не слышал, — сказал он, — чтобы несогласные посмотрели в этот
«телескоп». А ведь можно — и не так сложно — посмотреть, десяти-
кратно проверить. Выводы ведь огромного значения. Для меня, по край-
206
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
ней мере... И не только биологического. Вы полагаете, что к нашему,
людскому поведению это нимало не относится?
Потом он говорил, щурясь от последних, совсем косых лучей:
— Вы далеки от «кухни». А я в «поварах». Я-то знаю, какую вну-
шающую силу в некоторых кругах имеет это... чисто евангельское: «Из
Назарета может ли быть что доброе?».
...Между тем воззрение это — о реальности для природы со-
вокупности, общности... о живой реальности вида — находит все
больше подтверждений с разных сторон. Факты приходят в связь. Не
торчат особняком, как кажется глазам несогласных. Вы видели застой-
ные придорожные лужи? Этак в августе... Толчея красных червячков.
Компактной вибрирующей массой. Попробуйте применить законы,—такое
любят подчас,— о рое газовых молекул: ничего не получится. Вибрирую-
щая масса должна бы разлететься, распределиться по луже. Она не раз-
летается. Толкущийся рой мошек: та же сдерживающая сила общно-
сти в беспредельном пространстве воздуха. А это ведь не рой пчел, оформ-
ленный ульем. Вовсе не рой в этом смысле! Недавно открыто, что кома-
ры издают два рода беззвучных для нас ультразвуковых сигналов, си-
гналов общности: призыв к добыче и сигнал опасности. Тут вопрос не
решается ссылкой на комариный ум, на высшую нервную деятельность
вообще. Посложнее вопрос, и в иной плоскости. Мы стоим на пороге
такого расширения смысла понятия «жизнь», сущности его... перехода от
единичного организма, как центра внимания биолога и физиолога, к
совокупности организмов... поисков там, в этой совокупности, сущности
и разгадки жизни... что вся морганистическая тончайшая аппаратура
может оказаться...
Широкой кистью с расставленными пухлыми пальцами он провел
по воздуху будто рубя:
— ...приглашением топором обтесать волосок часовой пружины.
Отделенная ото всего вокруг, Гибралтарская скала была подостла-
на огнями. Огни восходили по ней спиралью. Недвижимый огонь горел
наверху. Рядом с этим световым сгустком испанский Альхесирас выгля-
дел темным.
В войну Гибралтар «отрезал» себя, перерубил свои связи с сушей,
обратился в остров. Однако я не ждал, что эта пресловутая скала так
мала, если сравнить ее с грузно громоздящимися во тьме изглоданными
массами африканского берега.
Где-то, за длинной мерцающей россыпью Сеуты, в небе стоял неяркий
купол — отсвет Танжера...
— Мы — высший цвет жизни. И сегодня вся она вверена нам. Мы
отвечаем за нее,— между тем говорил профессор.—...Есть пути к обще-
человеческой солидарности. Мирной солидарности. Договорились же о
международном геофизическом годе. Всемирную молодежь — и не толь-
ко ее — дружат фестивали. Отмечается память гениев по доброму начина-
нию Всемирного' Совета мира.
Так бывает: когда сказано важное и главное, беседа прерывается.
Молчание — но уже совсем иное, чем неловкое молчание людей, которым
нечего сказать друг другу,— завершает ее.
Может быть, он что-нибудь сгустил, преувеличил, упростил? Я не
стал спорить. Я сидел молча, внимательно глядя вокруг.
207,
В. САФОНОВ
Но я, в сущности, даже не смотрел.
— Мигалки,— произнес вдруг Борисов.— Конец Европы...
Тут я увидел, что многочисленные огни окружили нас. Огни пловучие,
маяки на берегу. Мертвенно-бледные, желто-красные. Видно было только
одно: их подмигивание, перемигивание. И медленно они откатывались на-
зад, вдаль.
И снова меня поразили слова и новый тон голоса профессора
Борисова.
— Вы думаете, кто я? Рафинированный интеллигент? Рыбацкий
сын. Мужик. Вы знаете, я стихи писал.
— Что?
— Такая же ночь — черная вода и маяки-мигалки... Дубок. Отец
в робе, забродчики. И мертвец под брезентом. Атаман ватаги. Он пошел
в шторм, сломало мачту. Убило — крюком в висок: так говорили. Я под-
глядел под брезентом: никакой раны, белая костяная кожа, немного за-
пекшейся сукровицы. Он лежал на косе, Мишка Маслов караулил тело.
А потом мы приехали и вот повезли его.
— И вы об этом...
— Сколько тому: полсотни будет? Мне тогда — семь, восемь. Если
и было страшно, то эти маяки. Не поверите? А так — голодно, мокро...
скучно. Никто со мной ни слова, зачем брали? Боялся первого крика баб,
как пристанем. Удивительно, что вот сейчас, на мгновение — будто это те
самые мигалки. Не похожие, а те. Через пятьдесят лет! Удивительно.
Вы что?
— Вы сказали: стихи.
— Позже. Много. Долго не мог позабыть этого детского впечатления.
Оно соединилось с тем, о чем стал неотступно думать,— о беспросветной
тяжести всей жизни таких, как отщ. Ватажники, забродчики заводов на
нашей косе, усыпанной мелкой рыбьей чешуей,— «горькие пьяницы, голь
перекатная»: так пели сами о себе. А смертей я тогда, в детстве, не пу-
гался: дело частое, обычное, то в одной семье, то в другой.
Уже в далеком отдалении подмигивали мигалки. Он все смотрел на
них.
—Позже задумался. Много позже. Я учился. И начал вот это... стихи
писать. Совершенно превратно воображал себе свое будущее. Война шла,
первая мировая. А за окраиной города, на истресканном, пухлом дне
пересыхающего солоноватого озера — накатывала такая тишина, что в
ушах звенело. Пахло прелью, тиной, гнилью. И мне, юноше, казалось:
вселенная — это безмолвие, бездыханная тишина, в которой глохнут че-
ловеческие островки шума...
— Прочтите! — попросил я, видя, что он уже готов пройти мимо
мелькнувшего и так поразившего меня пункта — о стихах...
— Разве интересно? — недоуменно поежился он.— А впрочем... ведь
это сейчас вовсе не мое. Абсолютно. И раз уж вспомнилось... Но вы не
ждите чего-нибудь. Во вкусе времени, канувшего навсегда, как и то полу-
высохшее озеро. На редкость превратно представлял себе, как сложится
жизнь!
Я ждал, его придется упрашивать. Но он прочел, медленно и сби-
ваясь:
Смотрели маяков глаза:
Что б выискать слабей на судне?
Мы ехали. Была гроза,
И были будни.
208
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
...Оскалив на белых деснах клыки,
Поднялись снизу два великана.
И рухнула мачта. Сорвались крюки.
Капитан упал: смертельная рана.
...Зачем бояться? Дно черно,
Там крепко станет остов судна.
Да и не чернее ведь оно,
Чем сверху будни...
И замолчал с явным облегчением.
— Пропустили, наверно, половину?
— Я уж забыл. Смешно. В корне ложное представление о собствен-
ном пути! Даже кружок у нас был. Символисты, футуристы... мальчишки!
Блока, конечно,— от корки до корки. О форме спорили — чуть не до ку-
лаков. Но, скажу, меня и тогда больше занимало: о чем? «Тружеников
моря» со страстью перечитывал. И вот...
Стало шумнее. Сильно засвежело. Высветились звезды. На самом
краю мигали точки, их заливал угрюмый простор — Океан.
О, какой холод в разгаре лета у португальских берегов!
Поднятые воротники, свитера, пальто, на уши натянутые шляпы.
Качает. Бассейн для плавания расплескивается подсиненными язы-
ками, воды там еле на дне — «буря в стакане воды», определил Борис
Леонтьевич. Какое там плавание!
За кормой долго летит обрывок бумаги, крутится, взвивается — и
пропадает с глаз долой.
Остаются одни редкие, вспухающие груды. Я ищу того отличия
океанской волны о-т морской, о котором столько читал, особой «океан-
ской структуры» и, по правде говоря, не нахожу.
Вечером под луной медленные водяные горы с поверхностью, раз-
дробленной рябью, кажутся одетыми тусклой чешуей.
Ветер ноет в тросах.
Низкий, густой, оглушающий в первое мгновение рев. И тотчас за-
ходили, забегали зеленоватые световые столбики сбоку капитанской руб-
ки, словно кто-то бегло перебирал пальцами по фосфоресцирующей кла-
виатуре.
Из мокрой, мутной мглы раздался ответ — он долетел более высоким
звуком, на силуэте далеко идущего корабля заиграли такие же фосфори-
ческие пальцы.
Вопрос и ответ, безмолвный диалог — так, верно, музыканты читают
партитуру,— но, точно чудом, все поняли его, радостное возбуждение с
палуб перекинулось и в каюты.
Советский танкер, с низкой осадкой грузно-громадного корпуса, с ко-
роткой, слабо наклоненной трубой, белея бурунами, взбитыми у кормы
мощными винтами, шел по Атлантической дороге. Проходил совсем близ-
ко от нас, навстречу нам силач-красавец, посланец родной земли. Ее ча-
стица... Вести и привет, пожелания счастливой удачи в предстоящей тяж-
кой морской работе, несколько слов от капитанов лично друг другу...
Ночь. Утро. Новый день в свинцово-сером океане. Безлунная мгла
вечера.
«На имя* пассажиров... получены радиограммы. Радиорубка поме-
щается...»
14 Наш современник № 2
299
В. САФОНОВ
Врывается ветер, он гнет и рвет кусочек бумаги, надо придерживать-
ся рукой — так качает, близко вспухают слепые горы — прыгающие
буквы сочетаются в родные, милые слова.
Здесь вечер, а там теперь глубокая ночь: ведь солнцу и звездам не-
сколько часов совершать путь оттуда. И там, только что, в полупустой
комнате, где, наверно, растворено окно, и уже погасли по-здно,
по-летнему зажегшиеся огни по всей стене дома напротив,— та, кто писа-
ла, не спала. Простые, милые слова, которых ни за что бы не придумать
тебе! Написала, отправила радиограмму — должно быть, по телефону,
куда же выходить в такое позднее время. И тоже потушила уже
бессильный свет — за открытым окно-м поредел недолгий сумрак,
особенная, предутренняя тишина с улицы залила комнату. И запах зем-
ли, листьев тополя и липы с бульвара, прибитой пыли, еще теплых камней,
потемневших от покрапавшего летнего но-чного дождика... Сейчас или
через быстрые, считанные минуты—будто выждав боя Спасской башни—
засветлеет золото Кремля, нальются в небе живой плотью рубиновые
звезды...
Последний день в океане.
ЗЕЛЕНАЯ НОРМАНДИЯ. СЕН-ЛАЗАР. НА УЛИЦУ!
И вот — темный, тесный, закопченный парижский вокзал.
Некогда при парусах корабельщики хлопотно пересекали Па-де-Кале,
и кидало их волнами, и полдня маячил перед ними, то приближаясь, то
удаляясь, Дувр. Так и я в далекие годы отправлялся с голого узкого пес-
чаного, с налитыми солоноватой водой углублениями-бакаями полу-
островка через морской рукав почти такой же ширины, как Па-де-Кале.
И город впереди — белые порошинки на крошечной горе — то рос, то
опять сжимался, вспыхивая какими-то блесточками, и гас при крутых зиг-
загах борющегося с ветром баркаса. С берега казалось, что заливаемый
острыми, злыми волнами баркас никуда не уходит— как мячик на резин-
ке, что каждый новый поворот возвращает его на прежнее место; это
называлось «бартыжать».
Внезапная — без подготовки, «сразу» — смена обликов мира—харак-
тернейшая черта современных путешествий.
Гавр,— который французы именуют уважительно не просто Гавр, а
Le Havre,— вдруг возник на высоком берегу после дней, господствующей
краской которых уже стало томительное однообразие, вытеснив прежние
мысли о неисчерпаемой многоликости моря. Корабли, с закинутыми
под острым углом трубами, с мачтами, как бы перерубленными, похожи-
ми на ветвистые ели или на морские лилии, окруженные венцом щупа-
лец,— замаячили на рейде.
Белесая гладь, разостланная за кормой, показывала, как отлого и
осторожно разворачивался наш корабль; мелкая зыбь дробилась о края
этой глади, как об отмель; и тучи чаек — тоже, подумалось, особенных,
чернобоких,— усеяли ее.
Порт Гавра — это целый искусственный залив. «Канадская линия»,
отмечено на причалах; «Линия Соединенных Штатов». Углем написано:
«Гвинейский берег». Точно узел водяных дорог ко всем концам мира!
Над нашей кормой высится махина «Иль де Франса», океанского
лайнера. Я слышу, как кто-то уже разузнал: «На нем плавал Шаляпин!»
210
14»
211
212
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
А в небе полощутся два флага — советский и французский.
Голубое, с тучками, льдистое небо, свежий ветер, шиферные крыши
среди зелени...
И густая толпа у борта, пришедшая встречать,— молодежь и стари-
ки, девушки с выпущенными но моде, «конским хвостом», волосами на
спину, докеры и буржуа!
Формальности для высадки требуют времени, толпа ждет, она все
растет, внутренних токов в ней почти не видно — значит, люди цепко дер-
жатся за свои места. Восклицания — по-французски, на ломаном русском.
Вдруг песня. Поют — сперва нестройно, потом песня охватывает сотни
людей,— «Катюшу», «Подари мне, сокол, на прощанье саблю». И песня
перекидывается к нам на корабль; у нас начинают новую. Что такое?
Берег пытается подхватить — робко, неумело. Они знают только довоен-
ные советские песни, которые принесли им русские люди, пригнанные
немцами, русские, воевавшие в Сопротивлении!
В морском вокзале пожилой, моложавый черноволосый человек
встречает речью, приветствием. Вагоны ждут за стеклянными витринами
вокзала. И морская полиция в своих пилотках набекрень и как мелом
намазанных гамашах слушает «добро пожаловать» мэра-коммуниста
Гавра Рене Канса. «Гавр, как и многие города в вашей стране, также ис-
пытал страшные разрушения войны». «Ваш приезд к нам — большое со-
бытие». «Да здравствует франко-советская дружба!»
Поезд набирает скорость. Когда мимо мелькнут пункты, до которых,
как прикидывал по карте, очень далеко, и сосед недоверчиво спросит:
«Да сколько же времени мы едем?» — тогда поймешь, что такое сто ки-
лометров в час. Но ход плавен и мягок, плавно, мягко и даже неторопли-
во развертывается нормандский пейзаж.
Точно огромной рукой отодвинут в сторону порт с пакгауза-
ми, судами, несуетливо и скоро разгружаемыми вагонами, баржами на
широкой, в море вливающейся воде («устье Сены», — отмечаешь себе);
мелькнут солнцем освещенные беловатые береговые уступы вдали («это
о них в «Пьере и Жане» Мопассана»)...
Сена показывается еще не раз — в низких зеленых берегах. Тяжелые,
широкие суда деловито движутся по ней, борта еле выдаются над водой;
Сена кажется не шире Москвы-реки где-нибудь возле Кунцева.
А кругом — пейзаж с округлыми рощами, картинно свежими лугами,
дорогами, живописно обрамленными кустами... и проволочной оградой.
На проволокой же разгороженных участках расставлены коровы... Что?
Да, да, они расставлены — равномерно по участку. Привязаны? Во всем
этом — уютность парка и что-то от живописи Ватто. И ровно ничего от
той суровой Нормандии, которую, по книжкам, я ожидал встретить.
Высокие крыши, однообразные, но тоже какие-то уютно-округлые,
подцвеченные буро-красноватыми тонами, дома, очевидно, новой серий-
ной стройки; стройный, взлетающий силуэт собора — его легко узнаешь:
Руан, город Флобера! Мимо...
Шагает высоковольтная линия, параллельный пучок проволок унизан
яркими цветными шариками, колечками.
Выемка и насыпь. Внизу улицы, перекрестки, провинциально про-
стенькие. Городок? Париж?! Не может быть?..
Вдруг все указывают друг другу на Эйфелеву башню.
И вот —грохот, теснота и темень въезда в вокзал Сен-Лазар.
Полагаю, что стоит он с тех времен, когда лишь Жюль Верн предска-
213
В. САФОНОВ
зывал стокилометровые скорости на железных дорогах, ходило вдесятеро
меньше поездов и никто не мог предсказать толпы, запрудившей перрон,
прилегающую площадь и улицы. Я прочел потом во французских газетах,
что пришло* встречать три тысячи человек.
Для того, кто сам это видел, вовек не забыть узкий проход, шествие
«сквозь стро-й» киношников, акробатически примостившихся на каких-то
конструкциях, арматуре, карнизах стен, не забыть букетов, восклицаний,
пожатий десятков протянутых рук, в самом деле поцелуев с незнакомыми
француженками,— не забыть сразу наполнившего ни с чем не сравнимого
ощущения дружески открыто-го навстречу тебе сердца народа. Никакие
статьи правых газет или, допустим, высказывания членов сменяющихся
правительств уже не перебьют несомненности этого ощущения!
Я знаю, что среди трех тысяч находились и любопытствующие: «Ка-
кие они?» — «Сотте tout le monde» (Как все на свете) —диалог, кото-
рый я нашел на другой день в «Либерасьон».
Номер в гостинице угловой, расчетливо отмеренная ячейка с тремя-
четырьмя предметами, с «видом» на шахтообразный двор — сидеть тут,
верно*, тоскливо до чертиков, таких в наших гостиницах, кажется, вовсе
нет, но зачем же сидеть? На улицу! «Разбудите меня завтра по телефо-
ну».— «Но мсье уходит?».— «Я приду».— «О, пожалуйста, мсье!»
Острота первых впечатлений. Сад Тюильри, уже совсем пустой, и
обрывки газет, вороха окурков, папиросные коробки, оставленные челове-
ческим отливом, усеивают дорожки, траву. Полутемно. Цветов не видно.
Ими вообще беден Париж. Скверы и парки без цветов. Лишь кое-где
тощенький бордюрчик.
Проходим сумрачным садом. Увы! Выхода на площадь Согласия нет.
Сад с этой стороны заперт на ночь. Кто-то из попавших подобно нам в
длинную ловушку со слепым концом (очевидно, от этого не застрахованы
и парижане) с решительным видом подступает к высокой ограде, к узор-
ным воротам. Мы не следуем его примеру.
Но идя быстрым шагом обратно пятьсот-шестьсот метров (успеть бы!
А там не запирают?), невольно уже несколько меньше интересуешься про-
славленным садом, где когда-то стоял знаменитый дворец.
Я знаю: к утру, к началу человеческого прилива, хлам и мусор уберут.
Сад будет свеж и чист.
Но вот однажды мы выходили из метро у Пирамид с французским
журналистом и его восьмилетним сыно-м. Вагоны метро тут двух классов,
соответственно и на билеты две цены. Я ехал под рекламой пылесоса. Он
легок, утверждал плакат, как (следовал рисунок: птица), молчалив, как
(рисунок: рыба), могуч, как (рисунок: слон).
На станции под землей можно купить множество вещей. Автоматы
торгуют цветными капсульками жевательной резинки и продают нейлоно-
вые чулки, взимая за них дороже, чем живые продавцы в магазинах над
землей. Впрочем, опустив только' двадцать франков, отец купил сыну
сладкого соку в бумажном стаканчике. Мальчик выпил и, когда мы выш-
ли наружу, смяв стаканчик, бросил его на мостовую. А отец, скромный,
стеснительный, тихий человек, продолжал очень интересно рассказывать
о Жоресе, которого он знал, и о своей книге, посвященной людям бу-
дущего.
«Итак, Париж,— сказал я себе,— город, где чрезвычайно мало удив-
ляются поступкам ближних, где можно кидать стаканчики на землю, где
можно еще...»
214
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
Да вот, например: три девушки вышли из Лувра...
Но раз я упомянул Лувр, как же мне ничего не сказать о нем? А что
я могу сказать нового?
Но одного ощущения — не сведения, а ощущения — я в самом деле
не вправе обойти. Назовем это «феноменом подлинности».
«Встреча» с такими музеями, как Лувр или ватиканский,— это зна-
чительнейшее событие в художественном развитии любого человека, пусть
до того как угодно теоретически искушенного. Ведь именно такую роль в
жизни каждого из нас играл один из величайших мировых музеев — Эр-
митаж, всегда неисчерпаемо новый — для привычного посетителя, как и
для пришедшего в первый раз.
Почему я, с детства знающий и любящий «Джоконду», больше того—
считающий изумительную эту картину как бы частью своего духовного
достояния, — почему я только там, в Лувре, отдал себе отчет, что знамени-
тейшая в мире змеящаяся, не трогая припухлых глаз, усмешка Монны Ли-
зы (робеет? не смеет улыбнуться? или недобро усмехается?) изобра-
жена на очень небольшом, очень зеленом холсте с размытыми задними
планами? И в неширокой прямой галерее с верхним светом разглядел за
мертвенной и странной пышностью одеяний и прически Жанны Арагон-
ской молодую, живую, хорошенькую девочку? И, пораженный, остановил-
ся перед нечеловеческим, подмигивающим, полным шутовской и жестокой
изворотливости, грубым и утонченным лицом то ли урода, то ли красавца-
щеголя — «доброго короля Франсуа»?..
...Итак, три девушки, три студентки вышли из Лувра. Ничего чрезвы-
чайного не было написано на их лицах. На сегодня кончили урок, завтра
вернемся к нему опять. Одна сделала несколько шагов прихрамывая,
окликнула подругу, оперлась на ее плечо, сняла туфли и, держа их в
руке, легко, смеясь и болтая, пошла босиком.
Три милые хорошие девушки скрылись за аркой Каррусель, даже не
вспомнив о существовании качества, называемого чопорностью.
Шел год шика простотой: никаких чулок, ситцевые платья.
Впрочем, кого же тут дивить? От перекрестка до перекрестка встре-
тишь сотню одетых на свой лад иностранцев любых национальностей («ах,
Париж!»). В Латинском квартале молодые люди щеголяют в обрамляю-
щей смуглые щеки и подбородок черной, как смоль, бородке. На кривых
и крутых уличках Монмартра, выше выглядывающей из-за стен мельницы
(молола ли опа когда-нибудь?), возле магазинчиков эстампов и гуашей,
где я видел только' редких любопытных и вовсе не видел покупателей, ни-
щие художники готовы за грошовое вознаграждение набросать в несколь-
ко минут портрет желающего, встряхивая экстравагантными шевелюрами,
«цеховым признаком»...
Конечно, мне, гостю, труднее разучиться удивляться.
Коробят, прошу простить меня, писсуары прямо посреди тротуара.
На вершине Монмартра, недалеко от белой, очень буржуазной, вытя-
нутой вверх, в «романско-византийском» вкусе конца прошлого века церк-
ви Священного сердца, откуда долго любуешься изумительнейшим
полукружием Парижа, отыскиваешь и узнаешь раскиданные по этому
глухо-шумящему морю, словно сторожа его грифельных волн, купола и
арки знакомых зданий и башен,— есть открытое летнее кафе. За столиком
сидит с одной стороны парочка, с другой два молодых человека. «Кава-
лер» внезапно обхватывает рукой девушку, впивается ей в губы долгим
215
В. САФОНОВ
поцелуем. Молодые люди продолжают свою оживленную беседу. Это их
не касается.
...В ту первую ночную прогулку бросилось в глаза чередование пятен
света с пятнами сумрака. Из темноты Тюильрийского сада особенно ярко
сверкала площадь Согласия и огненная перспектива Елисейских полей.
Мы перешли Сену. Тихи и сумрачны набережные. Раскинув руки, я почти
коснулся обеих сторон древней средневековой улицы-щели.
Мы разгадывали латинскую надпись на Башне Часов, первых обще-
ственных часов во Франции, поставленных в 1334 году каким-то рачитель-
ным королем, желавшим, чтобы жители его столицы оглянулись на невоз-
вратный бег времени.
Потом мы долго бродили по Старому Парижу. Полосы света, сизова-
того от табачного дыма, вместе с гамом голосов вырывались из дверей
ночного кабачка. Вокруг все спало. На площади, «впритирку», боками
друг к другу, спали автомобили. Их в Париже миллион или миллион две-
сти тысяч. Гаражей ничтожно- мало. «Это же надо в один Париж вставить
второй — миллион двести тысяч домико-в!». Машины «живут» на улице и
спят — бок к боку. Говорят, что- угоняют в день не более полутораста. Тео-
рия вероятностей позволяет спокойно спать и каждому владельцу... если у
него благополучно с жильем.
Оговорка далеко не праздная. В Париже жесточайший жилищный
кризис. Получить и номер в гостинице не всегда простая штука. Во Фран-
ции нехватает 5 000 000 квартир — примерно для трети населения. «До-
быть» квартиру в центральных районах Парижа стоит астрономической
суммы — миллиона два франков. Нынешние любители галантных интри-
жек должны забыть об «уютных холостых квартирках», непременной при-
надлежности старого французского бульварного и даже небульварного ро-
мана. Намекают, что- на выручку приходят (век техники!) автомобильные
прогулки километров за сто, в сонные провинциальные городки.
— Видите — балкон? — сказал нам наш спутник.
Балкон висел над переулком на четвертом этаже темного дома. Кп
души кругом.
— Тут трудовой люд. Рабочие, мелкие служащие. Завтра рано им нз
работу. Работают оба — муж и жена. Иначе, как свести концы с концами?
Париж дорогой, очень дорогой город.
— Так и в той семье, что живет за этим балконом. Дома оставались
двое маленьких. Как можно было так небрежно запереть дверь на балкон?
Маленькие выбежали. Они начали играть в пожарных. Один взобрался
на перила. Другой, постарше, испугался и кинулся к нему — еле успел
подхватить, но сам перевесился через перила и... Маленький оставался
жив еще часа два. Опасались за рассудок матери. Она сейчас в больнице.
Это случилось дня четыре назад.
Иа улице Риволи продолжалась бессонная жизнь. С фыркающих гру-
зовиков снимали пахучие ящики с фруктами. Лавки заряжались для зав-
трашней торговли. Поздние проститутки праздно- останавливались погла-
зеть. Монументально возвышался внушительный страж порядка. И рядом
с ним, на металлической вентиляционной решетке метро, почти под ногами
рабочих и прохожих, скрючившись, спал человек.
— Что это?
— Где? А, это...
— Да. Что же это такое?
216
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
— Это — клошар.
Сказано так, словно само> слово служило достаточным объяснением.
Не обращайте внимания: клошар! Я не раз допытывался и мне расска-
зали, что клошар—это люмпен. Он не желает работать. Нищенство и бро-
дяжничество запрещены. Но ажан, страж порядка, проверил и убедился,
что. у клошара есть триста франков — цена но-члега, следовательно, мсье
просто не хочет спать на постели, он предпочитает грязную мостовую; ему,
очень просто, нравятся сапоги прохожих, решетка, из которой хоть немно-
го поддувает теплом, — такой у него вкус, у нас свобода, никакой ажан
не смеет воспрепятствовать свободному волеизъявлению! И клошару не
угодно работать, ему угодно зажимать в кулаке последние триста фран-
ков (а один доллар — это 350 франков) — кусок хлеба на завтра, право
на перину из железных прутьев, право замерзнуть, чуть посуровее дохнет
зима,— газеты и сообщали о сотнях подобранных на мостовой и свезен-
ных в парижские морги минувшим январем...
Это зрелище спящих на прутьях я видел на улице Риволи, идущей к
Лувру, видел и совсем рядом с великолепным Дворцом Правосудия, где
жили некогда двенадцать первых королей — Капетингов.
ОБЛИКИ ПАРИЖА
Мне показалось, что настойчивый стук в дверь номера раздался тот-
час следом за тем, как я заснул, — задолго до заказанного звонка по те-
лефону. Что я пробормотал спросонья, значения не имело. Дверь в то же
мгновение распахнулась, отпертая запасным ключом.
— Monsieur, garcon... Voire dejeuner! * — возгласил ворвавшийся.
— Тысяча благодарностей, мсье, — ответил я, — но мой завтрак бу-
дет ждать меня внизу еще через два часа!
Так начался новый день в Париже.
Уже иначе приглядываешься к бордюрчикам цветов, а вечером к че-
редованию пятен сумрака и света, к тьме на площади у Нотр-Дам, где
сооружался гигантский деревянный театр-балаган под открытым небом
для представления средневековой мистерии Страстей — этим представле-
ниям исполнилось пятьсот лет. Газеты возвещают, что вскоре тут на не-
сколько дней зажгутся триста двадцать пять прожекторов — десять ты-
сяч посетителей мистерии окупят этот единовременный расход...
Сквозь исполинские окна версальского дворца я любуюсь геометри-
ческими садами, разбитыми некогда Ленотром. Вот та пышность, говорю
я себе, выше которой ничего не могли вообразить себе владыки всех стран
Европы, которой подражали и в Берлине, и в Петербурге!
Королевский дворец стоил 153 282 827 ливров 10 су и 3 денье (точ-
ность бухгалтерской записи!). Свита дворцов членов королевской фами-
лии и виднейших дворян Франции окружала его. «Мы никогда не кончили
бы, если бы вздумали перечислять их все» — замечает историк. Свой дво-
рец имел, например, «надзиратель за детьми графа д’Артуа» (титул внука
Людовика XV, будущего Карла X). «Пусть в этом городе более 80 000 жи-
телей, — пишет Ипполит Тэн,— пусть он считается одним из самых боль-
ших городов во' всем королевстве, — несмотря на это, мы можем видеть
ясно, что он наполнен, населен, занят жизнью одного единственного чело-
* Мсье, гарсон... Ваш завтрак!
217
в. САФОНОВ
века»... «Никогда еще... ни одна человеческая жизнь не занимала столько
места под солнцем».
Человек этот — король.
Набирался штат для только что родившейся дочки короля. Но- уже
наступил век Руссо. Придворные дамы, поднимая юбки, спешили по мяг-
кой высокой траве из Малого Трианона в «Сельцо» — подоить коров. Ко-
ролева решила «уничтожить вредную изнеженность, излишний наплыв
всевозможных слуг». Она оставила лишь восемьдесят человек для обслу-
живания месячной крошки.
И я гляжу на холодную, парадную, нежилую роскошь, на хоровод
проходных золоченых покоев — и все труднее представить мне дни и ночи
«одного единственного человека», властелина и пленника этих палат, этих
высоких, как небо*, потолков, расписанных в условно-мифологическом сти-
ле. Для жизни здесь надо было дрессировать добрый десяток поколений,—
наш Петр не вынес бы ее, бессмысленную, крутящуюся в пестром колесе
пустопорожних мнимостей, изуродованную во всех своих проявлениях,
публичную вплоть до самого интимного и нечистого в ней. Двое держали
рубашку, которую надевал король, четверо подавали стакан вина. В
спальню к Людовику XVI каждое утро являлись в бархатных кафтанах и
при шпаге два «судноносца», каждый получал двадцать тысяч ливров.
В то время крестьяне питались овсяным или ячменным хлебом, моче-
ными отрубями и гречихой. Двадцать тысяч рабочих шелковых фабрик
Лиона не смели отлучаться за городскую черту — их сторожили солдаты.
Отчеты сообщали о голодных смертях в Оверни, в Руане, о гибели вось-
мисот человек в течение одного' только месяца в Сеит-Антуанском пред-
местье Парижа. В 1715 году нищета и голод унесли шесть миллионов —
треть населения страны. «Всматриваясь в наши поля, мы видим, что они
усеяны множеством каких-то диких животных, самцов и самок, с сине-
багровым цветом кожи... Они обладают чем-то вроде членораздельной ре-
чи и когда кто-нибудь из них поднимается на ноги, то у него оказывается
человеческое лицо; и действительно, это — люди. На ночь они прячутся
в свои логовища, где пища их — черный хлеб, вода и коренья...» (Ляб-
рюйер, 1689).
Сквозь исполинские окна я вижу узоры садов и вод. Воды молчат.
Фонтаны не бьют. Путеводитель уверяет, что «игра Больших вод Версаля»
происходит «наверняка» по* воскресеньям от 16.30 до 17.30 (всего час!).
Но, кажется, это случается еще реже. Приметы запустения и на дворце.
Деньги на реставрационные работы собираются чуть не по подписке...
Не так давно кончилась «грязная война». Тысячи жизней и миллиар-
ды франков пожирает война в Алжире. (Я спросил молодого химика,
только что получившего диплом, легко ли ему будет найти работу по спе-
циальности. Он ответил с горьким сарказмом: «О, сейчас это проще. Моло-
дежь уходит, становится под наши знамена где-то там, между Ораном и
Константиной. И не возвращается»). Газеты занимают целые полосы
цветными картами Алжира: это не помогает сломить повстанцев.
А на пороге тогда еще была суэцкая авантюра.
И у Республики «нет средств»...
Правда, сверкают зеркальные витрины магазинов-колоссов, убран-
ных снаружи цветущими ветвями, среди которых в подвешенных’клетках
чирикают птицы. Не угасает блеск кафе Больших бульваров — улиц, об-
саженных деревьями. И более тусклые огни кафе переулков, где болтает
218
S3BS&SESKS3
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
голыми ногами какая-нибудь женщина с раскрашенным лицом, курит и,
лениво прищурившись, глядит, как мускулистый парень, отчаянно сдвинув
брови, заго-няет шарики в сложном сооружении, отдаленно напоминаю-
щем наш детский настольный бильярд.
Ночь напролет клейкий, сладковатый дым наполняет скрытые в тай-
ных складках городского- тела притоны с «восточными» опиумокурильня-
ми. Нет, нет, все это запрещено; если вы спросите, вам скажут, что не мо-
жет быть и никакого «дома Телье», вроде описанного Мопассаном, со-
шлются на строгий закон, внесенный женщиной-депутаткой (не помню ее
фамилии), — «с этим покончено!».
Но профессионалки ходят мелкими шажками по тротуарам площади
Пигаль — должно быть, это тоже их свободная веля вот так двигаться,
пять шагов направо, пять налево-, каждая в своем «охотничьем участ-
ке»,— как коровы, «расставленные» на лугах,— кто смеет воспрепятство-
вать свободной воле?
«Клиентов» нет, о-ни одни, каблучки нетерпеливо выстукивают дробь.
Мы видели лишь двух мужчин, которые подошли к такой «охотнице», —
никогда не забуду гадливого презрения, с каким прохожий француз бро-
сил вполголоса: «Les americains!».
Ступени уходят вниз, надпись: «Chez Vania». У дверей надрывается
человек в «российской», но не просто «российской», а в «российско-экзоти-
ческой» одежде — с кавказскими газырями: «Идите к нам, у нас забав-
ляются (on s’amuse)!». Я только читал о зазывалах, не думал, что уви-
жу их. Какое эмигрантское отребье докатилось до этого кабачка, до позо-
ра такой профессии! Плохи дела и здесь, верно, с клиентурой, и черпается
она больше из иностранцев, незваных «гостей» Франции. Французский же
народ, народ рабочих и поэтов, блестящих мыслителей, ученых, несравнен-
ный народ-художник, знающий, что такое радость неутомимого труда и
острая шутка, песня на улице и великое слово «мы», народ революций,
Коммуны, Сопротивления, могучего движения борьбы за мир, — фран-
цузский народ с гадливым презрением отворачивается от этих язв на пре-
красном теле Парижа.
Окна с двухэтажный дом, багровый свет, смешанный с мертвенно-
белым неоном, ярусы фотографий как можно более обнаженных женщин.
Кабаре «Ева». Что там внутри, какие «забавы»?
Так, в красном и белом огне, осталась для меня страшная площадь
Пигаль.
Знаменитая «Мулен Руж» («Красная мельница», реально возвышаю-
щаяся над крышей дома) рядом со всем этим — совершенная благопри-
стойность. Туда ходят семьями. Тулуз Лотрек, Боннар, Стейнлен изобра-
жали танцовщицу и «бал» «Мулен Ружа»: на этюдах, развешанных в ве-
стибюле, вы читаете славные подписи. О «Мулен Руже» писали Мак-Ор-
лан и Франсис Карко.
Начало в одиннадцать ночи. Вход — триста франков: не так уж до-
рого, говорите вы себе, протискиваясь по узким проходам к свободному
столику в глубине. Вы можете утешать себя этой мыслью полчаса или час,
пока, посвечивая карманным фонариком, не доберется до вас официант.
Тут вы обнаруживаете, что самое дешевое, что есть в меню, это стакан
с-раижада стоимостью 700 франков,— такой же стакан, за который авто-
мат в метро взял 20 франков!
В это время на сцене большая собачка, одетая в шляпку и платьице,
219
В. САФОНОВ
очень прямо выступая на задних ногах, ведет под лапку гулять собачку
маленькую. Жонглер, сидя на острой спице и нажимая на педали, выне-
сенные метра на два вверх над единственным колесиком, ловит кольца и
вертит на носу шары. Два гимнаста со скульптурными телами исполняют
акробатические номера. Они делают то же, Что все мы видели множество
раз, но делают это как бы под «лупой времени», с неправдо-подобной за-
медленностью, от которой спирает дыхание: как могут мускулы выдержи-
вать такое, вероятно, десятикратно возрастающее бремя, ни разу не по-
грешая против математической точности словно на части разъятых дви-
жений? Игра цветного света, то лилово примеркающего, то бешено раз-
горающегося багровым огнем, то лезвием луча пронзающего голубова-
тые, слабо фосфоресцирующие сумерки, подчеркивает изумительную пла-
стику происходящего. И весь округлый, уже душный подземный зал без
окон, полный людей и табачного дыма, грохнул от аплодисментов, когда
ушли те двое.
В промежутках эстрада пустеет, ее захлестывают пары с ближайших
столиков, топчущиеся тесно друг подле друга в танце.
Из провала поднимаются две застывшие, совершенно обнаженные,
кроме повязки на бедрах, женские фигуры, сидящие на таких же застыв-
ших конях, белом и черном. Вдруг всадницы сживают. Вы ждете, не ожи-
вут ли и лошади; но те остаются макетом. Я не знаю, каковы намерения
устроителей этого номера, но девушки очень молоды, безукоризненно сло-
жены, и молодая их прелесть, заставляя вспомнить о вечной красоте ста-
туй Лувра (отражающих ведь тоже красоту живого человеческого тела),
вырывает жало похоти и нечистых мыслей.
Я не сказал бы этого о респектабельных «супругах», выведенных за-
тем на сцену. Немолодой, со старомодно острыми усами банковского чи-
новника начала века и мещаночка с челкой — они некоторое время же-
манятся, а затем, в неистово-м плясе, начинают раздевать друг друга.
Испытываешь неловкость и за этих двоих людей, и за тех, кто «натаскал»
их в расчете, должно быть, на утробный смех разгоряченных вином лы-
сеющих рантье.
Хваленый канкан, вероятно, производил впечатление в 1889 году,
когда, как оповещают рекламы, открыли «Мулен Руж». Но сейчас одно-
образные взмахи ногами механически улыбающихся женщин, со взметы-
ванием облака тяжелых и широких, во вкусе прабабушек, юбок и пока-
зыванием дессу попросту утомляют своей машинообразной бессмыслен-
ностью.
Я прохожу галереями Пале-Рояля. Здесь в окнах выставляются кар-
тины, то, что сделано сегодня художниками, то, что продается. Осматри-
ваю окно за окном. Картины разные. Экстравагантных гораздо меньше,
чем я ждал. Но вот оно наконец! Бедуинский закат в пустыне? Рим, заж-
женный Нероном? Спрут, пожирающий раковину-пурпурниц-у? Нет, про-
сто абстракция в красных тонах.
Признаюсь, что перед подобного сорта живописью я становлюсь в
тупик. У меня есть свой молчаливый критерий, который я про себя
пускаю в ход перед «трудными» полотнами: хотел бы ты, чтобы это ви-
село у тебя дома? И сейчас я твердо отвечаю себе: нет, не хочу!
Я становлюсь в тупик, потому что ведь я в мире купли и продажи, и
это должно- быть куплено, а, положа руку на сердце, я так же мало по-
220
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
нимаю того, кто вынет и отсчитает за это деньги, как, скажем, марсиа-
нина.
Да, я отлично знаю, что, ученически повторяя действительность, ху-
дожник добьется только того-, что станет «одним пуделем больше» — не
говоря р безнадежности соревнования с фотоаппаратом.
Я готов даже признать парадоксальный довод Халлдора Лакснесса—
зачем в одиночку год работать над изображением какой-либо сцены,
когда есть возможность представить ее силами мастерского театрального
коллектива и заснять, — самым ядовитым, что сказано в адрес жанровой
живописи.
Но когда организаторы абстрактивистско-й выставки грудью прегра-
ждают вход полотнам с любым содержанием («только цвет и линия!»),
ссылаясь на музыку, которую не перескажешь иным языком, меня коро-
бит подмена понятий и оско-рбление логики.
Звукам дана власть потрясать человеческое сердце: никакое искус-
ство не превосходит в этом музыку. Где-то у истоков, у верховьев мощной
шири ее бьют чистые ключи: то, что- подслушало ухо, — шум ветвей, го-
лос ветра, ропот прибоя, соловьиная трель; и еще — извечное стремление
человека запеть в горе и в счастье.
Музыка не всегда бессловесна: все песни «рассказаны» — и те, что
удваивают силы людей, подымающихся на борьбу, на труд.
Остается немногое: доказать, что сходной властью наделены красоч-
ные пятна и кривые.
Впрочем, уже тысячелетия назад сделана находка: орнамент. Прият-
ный для глаза, он не дерзал подняться выше цоколя здания живописи.
Калейдоскопические узоры остались забавой детей.
Я написал это и почувствовал, как незаслуженно унизил орнамент.
Он рос на народной почве, он тоже говорил об обществе, о людях,
создавших его: русский орнамент, украинский, греческий. Холсты абстрак-
тивнстов Японии (родины самобытнейшего искусства!) могут с равными
шансами появляться в Бонне и Филадельфии. Стерто время. Уничтожены
приметы места. Отброшено все, чему свидетелем и памятью служила
картина. Величайшему прозорливцу больше не открыть, стоя перед нею,
«какое, милые, у нас тысячелетье на дво-ре».
Искусство — окно- в мир, или оно не существует.
Живопись имеет дело с тем, что видит глаз.
А -он видит не цвета, но окрашенные предметы.
Уже показать человечеству небо и землю, историю и народный труд,
радость и горе, людские мечты и стремления, мир в дивном его сверка-
нии и обаянии, — быть живописью и стать, в лучшем случае, прият-
ной и геометрической рябью, напоминающей об оптических инструмен-
тах, о физических иллюстрациях к явлениям интерференции света и хлад-
ниевых фигур; отбросить мысль, разум, идеи, всю сферу сознания, чтобы
слегка щекотать самые незатейливые закоулки подсознания, то-есть доб-
ровольно расточить девять десятых своего достояния, — какая уродливая,
какая нелепая мена!
Два человека проходили мимо ворот сада Пале-Рояля. Один, седой,
невысокого роста, негромко говорил, почтительно поглядывая на дру-
гого. А тот шел игривой, кокетливой, почти балетной походкой, — ее па
то сводили его с низкого тротуара на мостовую, то заставляли опережать
221
В. САФОНОВ
собеседника. Тоже седой, высокий, он словно порхал около своего спут-
ника и, смеясь, склонялся к нему и, казалось, был готов фамильярно об-
нять его за плечи, но лишь весело и отрицательно качал головой в ответ
ему: «Tant pis, tant pis, mon vieux!»
— Тем хуже, тем хуже, старина!
И вдруг с тем же веселым жаром и жестами рук быстро заговорил
сам. «Жан Кокто», — назвал его кто-то рядом.
Итак, это был поэт, эссеист, драматург, художник, он прошел ми-
мо меня, давно и досыта избалованный славой и поклонением.
Я не знаю последних произведений, сделавших его «бессмертным»
(то-есть членом Французской академии). Кинорежиссер, он входит в
группу «Авангард» и, если не ошибаюсь, поставил несколько «абстракт-
ных» фильмов, довольно резонно полагая, что абстрактной живописи в
принципе может сопутствовать и абстрактное кино.
Некогда я видел очень острые, очень капризные рисунки пером
Жана Кокто, читал его «Оду к Пикассо» и «Петуха и Арлекина». Там
сказано: «Музыкант отворяет клетку цифрам, рисовальщик освобо-
ждает геометрию», «Соловей поет дурно», «Эклектизм — смерть любви
и несправедливости. Между тем в искусстве справедливость есть неко-
торая несправедливость». И «Бетховен снотворен». Я оказался менее
счастлив, чем поклонники мэтра: я так и не разгадал, что это значит.
В широком и глубоком круглом проеме, посередине его дна, возвы-
шается гробница.
Циркульность подчеркнута радиальной брусчаткой пола, стремя-
щейся к своему центру — черному постаменту, на котором поставлен
темно-вишневый саркофаг, двумя описанными около него концентриче-
скими окружностями — на них лавровые ветви, скрещенные пушки,
надписи: «Пирамиды», «Маренго»...
А у колонн по краю проема грустит хоровод двенадцати беломра-
морных статуй, опущены знамена Аустерлица.
Наверху в соборе похоронены военачальники и воины Франции,
сердце «первого гренадера республики».
Но тут, внизу, поднятый в своем каменном красноватом саркофаге,
находится прах того единственного человека, чья усыпальница и есть
средоточие старинного Дома Инвалидов. На входных билетах напеча-
тано только одно: «Могила императора». Даже в имени нет нужды.
Париж хранит немало «следов» его: улицы, статуя на Вандомской
колонне; перечень побед начертан на Триумфальной арке; фамилиями
маршалов Великой армии названы бульвары.
В усыпальнице читаю выбитую надпись: «Я хочу, чтобы мои остан-
ки покоились на берегу Сены, среди этого французского народа, который
я так любил».
Любил ли он? Кого вообще он любил? В памяти застряла фраза да-
леко не либерального французского историка: «Он любил Францию, как
всадник коня».
Перед окончательным поражением, потеряв самообладание, он
«взрывается», кричит в лицо вежливо внимающему, по-лисьи хитрому
Меттерниху, главному слуге королевско-феодальной Европы, уже торже-
ствующему победу:
— Мне плевать на жизнь миллиона человек!
222
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
«Я мог бы умереть, — так попытается объяснить он дни своего па-
дения и отречения, — ничего не было бы для меня легче. Но мне пред-
стояло описать, что мы совершили».
Не знаю, для кого еще в истории так важно было казаться, та-
кое значение приобретала поза. Слово «политика», в его глазах, при-
крывало все. Святая Елена открыла, что слишком часто то был псевдо-
ним личных интересов императора.
На острове последней своей ссылки он писал, точнее — диктовал.
Весь праздный теперь гений он направил на то, чтобы закрепить в ве-
ках позу. Полтора столетия — сквозь две мировые войны! — прожила
«наполеоновская легенда»: это его последняя победа.
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук.
Вот она, за стеклом, треугольная шляпа — мы видим ее, ту самую,
о которой писал и которой никогда не видел Лермонтов...
НАБЕРЕЖНЫЕ ПРЕКРАСНОЙ СЕНЫ
ДЕНЬ И НОЧЬ
Вечером мы уезжаем. Многие пошли в синераму. Каюсь, мой ис-
конный порок — почти непобедимое равнодушие к техническим неожи-
данностям — облегчил борьбу с искушением. К тому же не составляло
секрета, что синерама далека от совершенства, кадры сшиты явствен-
ными швами.
Широко разрекламированного фильма «Сегодня вечером юбки уле-
тят», поставленного «французом русского происхождения» Димитрием
Кирсановым, я не смотрел, не видел ни «Воскресных убийц», ни «Порт-
ного этих дам».
И я пожалел двух часов и пожертвовал синерамой. Я решил еще
раз обойти набережные Сены.
Серенький денек, в его теплыни особенно мягки очертания этих
набережных с гранитными парапетами, пологом деревьев, ничем не за-
мутненная вливается в душу тишина их, сладостно-меланхолическая ря-
дом с неистовым биением городских артерий — шумных соседних улиц.
В пепельно-грифельных тонах предстает та прелесть Парижа, о которой
слышал столько, столько читал.
Рукав Сены совсем узок (но почему-то не замечаешь этого); сколь-
зят речные трамваи.
Перехожу мост, четыре столетия именуемый Новым, еще раз вижу
вакхическую бороду короля-жизнелюбца, расставшегося с жизнью под
кинжалом фанатика Равальяка, — Генриха IV, «Великого Анри».
Снова и снова долго стою перед Нотр-Дам.
Всегда почему-то думалось, что прихотливый ларец собора сравни-
тельно мал. Но он огромен, с крыши посмотреть — весь Париж лежит
внизу.
Неисчерпаемы — и с каждым разом кажутся неисчерпаемее — эти
каменные кружева, завитки, розетки, перемычки. Убеждаешься в удиви-
тельном: боковых стен нет, это срослись исполинские столбы — колон-
ны. Чудовищные морды выглядывают среди слепых отростков и тончай-
шей, словно не имеющей веса каменной пены. Косо бегут вниз опорные
устои, контрфорсы, собор врос в землю белыми корнями, как у мангро-
223
9М
В. САФОНОВ
вой заросли. Это — мир, в нем совершаешь нежданные открытия. И
становится понятным, что «земля», воздух и каменное небо такого зда-
ния могли стать ареной действия романа с героем, чей образ ищешь
среди изваянных страшилищ, чье имя звучит смешно и страшно, как
его горб...
На кривой улочке, обегающей собор, старинный фасад дома, фонарь,
тоже желающий казаться выходцем из времен Квазимодо. Мемориаль-
ная доска: здесь жил такой-то член Французской академии (фамилия
ничего не сказала, верно, один из епископов-стилистов), «который лю-
бил этот дом». Признаться? Мне стало жалко, что на наших мемори-
альных досках я никогда не находил последней полуфразы.
По набережным бесконечно тянутся ларьки букинистов. Ящики с
поднятыми крышками укреплены прямо на парапете. Книги новые и ста^
рые, с ярко размалеванными обложками и такие, бумага которых исто-
чена и готова распасться в прах. Альбомы, небольшие картины, эстам-
пы, веера.
Я нашел тут несколько переводов советских писателей, моих това-
рищей.
Хозяин сидит на складном стульчике, в грубых синих штанах, поку-
ривая трубочку, руки в карманах. Покупателей не так много. Некоторые
долго роются, листают, вчитываются в открывшуюся страницу, окиды-
вают книгу взором, прижмуря один глаз, взвешивают в ладони, чуть не
нюхают. Это завсегдатаи-библиофилы. С хозяином здороваются за руку,
он не торопит и, очевидно, не в претензии, если они и в десятый раз ни-
чего не купят.
Вон высокий человек, пригнувшись, особенно любовно разглаживает
ветхую страницу. Привороженный, я слежу за гибкими, тонкими пальца-
ми, отгибающими один уголок, другой, и лишь догадываюсь о почти
нежной усмешке на длинном, умном лице, должно быть, в седой бород-
ке, с пиками мушкетерских усов. Так это все-таки он?! Человек, кто
больше всех узнал, возлюбил, понял книгу, научился дышать ее тлен-
ным и вечным дыханием?!
Нет. Тот человек давным-давно умер. Имя его носит теперь одна
из этих набережных.
...Я бесконечно многого не видел в Париже. Но я обязательно хотел
взглянуть на «Виллу Саид», знаменитое жилище Анатоля Франса. По-
казалось только последовательным по пути к дому великого книголюба
заглянуть в Национальную библиотеку Франции. Она несравнимо мень-
ше нашей Ленинской. В ней, вероятно, во сто раз меньше и посетите-
лей. Чтобы посмотреть книгохранилище, формальности не оказались
сложны. В дирекции не изучали с помощью лупы мои документы и не
звонили в вышестоящие инстанции. Все решилось в десять минут. Я
очень благодарен тем, кто понял естественный интерес гостя, пишущего
книги, к сокровищнице Национальной библиотеки.
...Он жил у самого Булонского леса. По аллее, похожей на Соколь-
ническую, двое франтов ехали мелкой рысью на гнедых кобылах с под-
стриженными хвостами. Я тщетно ожидал коттеджа в саду, навеянного
моему воображению словом «вилла». Передо мной был высокий, трех-
или даже четырехэтажный фасад,* примыкающий к фасадам соседних
* Странно, что пишу неуверенно. Мне казалось — никогда не забуду счета этажей
и потому тогда не записал.
224
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
домов. На парадной двери — предупреждающая надпись: звонить одно-
кратно (чтобы не беспокоить хозяев), без действительной нужды не
звонить.
Итак, не музей, хранящий бережно единственное в своем роде сре-
доточие произведений искусства, собранных некогда тем хозяином вил-
лы Саид, о котором знает весь мир...
Нет. Откуда я взял про музей? Виллу просто купили заезжие и,
видимо, угрюмые богачи. Моя рука не потянулась к звонку. Какая у
меня действительная нужда их беспокоить?
...Несколько лет назад я позвонил в дверь незнакомой ленинград-
ской квартиры. Там, на Пряжке, жили несколько семей рабочих, служа-
щих. Мне было очень неловко, я извинился. В этОхМ не оказалось нужды.
Меня впустили охотно, радушно. Водили по комнатам, «передавая» от
семьи к семье. Все понимали, зачем я, незваный, явился туда, где долго
жил, писал, любил этот дом, эту квартиру, хмурый вид из окна и где
умер Александр Блок.
...Потрепан и облез (у Республики, воюющей в Алжире, нет денег)
прославленный в несчетнохМ множестве книг купол Института, вожде-
ленная мечта для всех желающих попасть в «иммортели», «бессмерт-
ные», — помните саркастический и все же почтительный роман Доде?
Я кинул последний взгляд вдоль набережных прекрасной Сены.
Высясь надо всем, истаивает в дымке громада Нотр-Дам. И взметенная
игла тоненькой, ломкой колокольни перечеркивает призматическую
башню.
Отхлынула толпа провожающих, замолкли возгласы — и толстые
люди, перевязанные трехцветными шарфами, снова и снова стучатся в
стеклянную, содрогающуюся от быстрого хода дверцу купе, требуя и
подолгу изучая известные, всюду зарегистрированные паспорта. Зачем?
Из окна каюты я увидел не вокзал и краны гаврского порта, а
только склизкий, мокрый, в налете водорослей каменный отвес. Корабль
провалился вниз. О приливах и отливах все мы назубок помним с дет-
ства. Но когда воочию разверзнется этакая жидкая яма...
В море:
— Я вам говорю — прямо напротив золоченой статуи Жанны д’Арк.
Даже приподнялась: «Что за памятник? Не понимаю, кто может интере-
соваться такой безвкусицей!». Скажите, суфражистки еще существуют?
— Не знаю, Борис Леонтьевич. Не думаю.
— Очень молода, зелена. Только со скамьи... Протест, я вполне
отдаю себе отчет. И я даже восхищался ею, вы понимаете. Но, я думаю,
самое малое, что ей следовало сделать, это не идти в гиды. Мне при-
шлось самому завладеть рупором и рассказать об истории Лувра и о
Кэ д’Орсе. Я сидел рядом.
— Вы раньше бывали в Париже?
— Столько же, сколько и вы! Но читал. Смотрел в кино. Я человек
любопытный.
Я представляю себе его лекцию в экскурсионнОхМ автобусе, пока
пристыженная молоденькая девушка из рьяных поклонниц «абстракции
15 Наш современник № 2
225
в. САФОНОВ
в красных тонах» не преодолела приступа неуместного гнева и бунта
против «старья» и не подала снова голос в микрофон.
Да, но откуда опять столько энергии у инженера?1
Впрочем, я быстро убеждаюсь, что больше всего занимавшее меня
в Париже почти совсем не заинтересовало его. Он полон рассказов о
заводах Рено, о конвейере, с которого сходят автомобили — «я говорил
об отдельных деталях производственного процесса с инженерами и — да,
да — с рабочими, полагаю, что кое-что удастся применить, постарайтесь
меня понять!»
Он считает, что часто «завершенность комфорта» зависит от «до-
бавления пустяков, которые три копейки стоят».
— Вот главный секрет ре-но-ме этих заграничных фирм!
Борис Леонтьевич подымает голову от блокнота, который он испи-
сывает стремительными закорючками, и повторяет со знакомым мне
оттенком неприязни к этому слову:
— Ре-но-ме! Использование психологического эффекта, я вам го-
ворю, — очень умелое. А что под ним? Что в сути, — вы следите за мо-
ей мыслью? Мы идем гораздо дальше, чем они, опорный фундамент за-
кладываем просто несравнимый... Но вот последние плёвые полшага
иной раз... Хотите совсем простой пример? Вам известно, что я имею
отношение к вагоностроительной промышленности?
И он стал рассказывать про наши новые, цельнометаллические ва-
гоны. Они «просто несравнимы» с тем, что мы видели в Италии, во
Франции. «Но вас не раздражал свет ночью? Альтернативное переклю-
чение? Либо полный, либо синий». В половине всех купе лампочки на
ночь вывинчивают. Проводники знают это и даже советуют: «Так все-
гда. Вы бы подсказали конструкторам».
— Или еще. Вам приходилось ехать на нижнем месте? Интересно,
как вы раздевались? Ни сетки, ни крючков. Сколько стоит, я вас спра-
шиваю, вбить лишний крюк?
— Видите? — потряс он блокнотом. — Я вам только простой при-
мер — как пассажиру. Пассажиры, впрочем, не сегодня, так завтра мы
все. А тут сто записей. И я хочу сказать, что подобные вещи на нашем
участке мы изменим. Изживем. Шагнем эти полшага. Постараемся да-
же целый шагнуть.
Кончилось тем, что он предложил мне сыграть в шахматы, забыв,
что «никогда не играет»!
...Сегодня утром, в длинном перечне фамилий и имен, выкликаемых
радиорубкой (их почти не слушаешь, пока не дошло до твоей буквы),
вдруг прозвучал конец фразы:
— ...Борису Леонтьевичу.
Что он получил? Какая весточка-привет согрела этого человека по-
ражающей искренности и голубиной чистоты? Только весточка, только
привет. Как мало надо старому сердцу в споре с «бездной протекшего
времени»! Или — как много это!
Ветер взвихривал острые, злые, слабо шипящие язычки в трубе
пролива. Тускло просвечивали вдали неровные белесые уступы Англии,
«Альбиона» (альбус — белый), — они походили на уменьшенные бел-
городские горы. Сама страна за кромкой берега казалась плоской —
насколько видел ее глаз.
226
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
У ТЫСЯЧИ ТРЕХСОТ МЕЛЬНИЦ
Какой контраст с Францией — рядом с Францией!
Рейн, «Золото Рейна», «Лорелея» — но могут ли быть две реки в
разных концах света более непохожи, чем Рейн Вагнера и Гейне и вот
этот?
И все-таки он тот самый. Николай Николаевич Михайлов, наш
попутчик, дает справку:
— Он распадается на рукава. Их называют, как самостоятельные
реки. Но это дельта Рейна. Вернее, общая, громадная — Рейна, Мааса,
Шельды.
...Оливковые, повитые мутной мглой волны наскакивали на ко-
рабль, раскачивали его, почему-то вызывая в памяти былину о Садко и
полузабытые слова: морская пучина.
Мы увидели берег — плоский, точно штрих, проведенный по линейке.
Отделился маяк, красноватые домики выглянули из какой-то осо-
бенно литой зелени деревьев.
Мощная стена волнолома заканчивалась родом железной гребен-
ки — через нее и сквозь ее зубья перекатывалась желтая пена моря.
В глубь страны вел Новый водный путь. Глубокий и широкий, как
отрог моря, он напрямик перерезал низину дельты.
Тут свободно проходят любые суда. Лес мачт спереди и лес мачт
сзади.
И так — час, другой. Что это? Порт? Если прижмурить глаз, — ви-
дишь синеватую рябь, паутину снастей и рей, такую пестроту флагов,
словно перед тобой морской атлас, трубы и борта, крутые, тусклые, об-
ветренные ветрами океана, слышишь шипение буруна за кормой, сиплее
клокотание и стук машин. Вздрогнешь от рева гудков, ощутишь запах
долетевшего угарного дымка, вкус соленых брызг. Будто выпарен или
отцежен океан, и все, что плавало в нем, выпало, сгустилось, заки-
шело.
А теперь открой прижмуренный глаз. Кругом земля, не берег, а
«самая земная земля» — такая где-нибудь в тысяче верст от моря,
возле тихой летней реки. Ниточки каналов. Мельницы — одна, две,
пять. И повсюду эта особенная зелень полей, лугов, деревьев.
А чтобы еще подчеркнуть разность этой земли и моря, — она ни-
же воды, ты смотришь па нее сверху вниз!
Не порт — говоришь ты сам себе, — какой же это порт, если едешь,
путешествуешь по нему, не видя конца? Рука Океана, протянутая к
сердцу страны, — вот что это!
Дорога ветвится; скрещиваются и расходятся водяные улицы. Дав-
но бросаешь безнадежный счет кораблей, идущих, стоящих у неогляд-
ных причальных линий. В мозгу шевелится вычитанная где-то справка:
узел ста пароходных линий, порт принял двадцать тысяч кораблей...
Слева бежит электричка, минуя группы красноватых домиков.
Я оглядываюсь назад — сквозь серые слоистые облака отвесно па-
дает одинокий луч, выточенный столб неяркого жемчужного света.
Никогда не виданное зрелище, ни с чем не сравнимый пейзаж!
Но рождается вдруг странное чувство: видел все это. И такую
землю, и воду, и мельницы, и этот столб света.
Так вот откуда Рембрандт!
15*	227
В. САФОНОВ
На его земле в этот момент я понял, что по-иному, чем когда-либо
раньше, откроется мне творчество великого художника...
Новый день встретил также сереньким небом. Машина ныряет
в устье тоннеля. Под землей совершает повороты, описывает за-
кругления. Сверху — вся Роттердамская гавань! Запах машинных вы-
хлопов, с этим ничего не поделаешь, но чистота, как в прибранной ком-
нате. Говорят, дважды в неделю стены и пол, сто тысяч этих плиток
моют мылом.
Как пустынен центр Роттердама! Он растерзан в мае 1940 года.
36 тысяч зданий сметены с воздуха: страшная прелюдия к вступлению в
беззащитный город гитлеровских орд.
Он возрождается. О нем пишут: «город-феникс». По единому плану
прокладываются улицы, воздвигаются дома, словно собранные из «вер-
тикальных и горизонтальных плоскостей», узких, дыбом стоящих коро-
бок то со стеклянными, то с глухими боками. Гигантские призмы и кубы,
но они еще одиноки посреди слишком обширных пустырей. И заламывает
руки на гробоподобном постаменте чугунно-тяжкая, вся в вывихах и из-
ломах скульптура ужасов войны — «Разрушенный город».
Поля.
Полосы хлебов.
В этом сыром воздухе, под неярким небом они не по времени зелены,
густы, пышны, ровны, как на подбор. Это-, что ли, поражает меня в них?
Я всматриваюсь, чтобы понять, что именно.
И профессор Борисов, коснувшись моего плеча, называет это вслух.
— Вовсе чисты от сорняков!
Да, впечатление такое, что каждый стебелек высаживали, выхажи-
вали отдельно!
— Каков коэффициент трудоемкости каждого метра этих полей-
грядок, глядите! — говорит профессор Борисов.
На небольших луговинках пасется скот. Знаменитый молочный
скот. А посмотришь — ничем внешне будто и не примечательны, не ве-
лики, не тучны выведенные в течение веков тружениками земли, улуч-
шенные голландскими селекционерами черно-белые коровы...
Тесно вжатые в зеленое кольцо, дымят трубы металлургического
завода. Стоит нефтяная вышка. Именно метрами, квадратными метра-
ми — не гектарами, не километрами тут надо мерить землю! Каждый
метр завоеван вековыми усилиями.
Леса здесь шумят только в исторических воспоминаниях или ле-
гендах. Все или почти все деревья этой зеленой равнины посажены че-
ловеком, плод человеческого труда. Сосна и тополь на дюнах, купы дуб-
ков и буков на возвышенностях.
Я написал это слово и чуть не зачеркнул его. «Плоскостность» стра-
ны так необычайна, так разительна для человека, видящего ее в пер-
вый раз, и так не сравнима ни с чем, виденным прежде, что понимаешь
имя страны: Недерланд (по-голландски), Нидерланде (по-немецки),
Пэи-ба (по-французски) — значит одинаково «низкая», низменная страна.
В ландшафте, где летят вверх лишь башни и стрелы готических ко-
локолен, вдруг начинаешь — как в детском сказочном мирке — считать
вереницу десяти — пятнадцатиметровых холмиков на горизонте горной
цепочкой. И, должно быть, научишься клясться в кругу семьи, что «сам,
своими глазами» видел — подумать только! — стометровый пик.
228
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
Это морское дно. Ты едешь по нему. Над твоей головой гуляли вол-
ны — оглянись на реки и каналы и поймешь, где: они подняты над уров-
нем почвы, они текут выше головы по насыпям — на уровне той,
«обычной» земли, которая лежала бы здесь... если бы не было это мор-
ским дном.
Выгнать, оттеснить воду, заключить в оковы валов и дамб... А извеч-
ная засоленность дна? Надо превратить самые соли морские, морской
ил в источник плодородия... Изумительный памятник труда народа!
Мы немного опоздали к такому национальному празднику: столетие
изгнания моря вот с этих полей.
Начало единоборства человека со стихией уходит в глубь времен.
Мельницы... Голландский пейзаж немыслим без них. Их крылья изобра-
жали живописцы. Металлические и фаянсовые мельнички продают как
броши, как сувениры. Что и когда мололи они?
Восемь тысяч мельниц откачивали, гнали прочь морскую воду. Со-
хранилось тысяча триста. Половина продолжает работать, остальные —
реликвия, в знак благодарной памяти народа. Пришла новая техника.
Землесосный снаряд намывает пульпу в стоячее, уже, видимо, опреснен-
ное озеро. Наготове груды песка. Создание земли совершается на глазах.
На холме — «останце», бывшем острове, — музей: черные, изглодан-
ные остатки судов, утонувших века назад, утварь времен Рембрандта.
Их просто взяли с полей. Морское дно!
Единоборство не только с волнами, но и с неотвратимостью геологи-
ческих сил. Громадная изъедина на карте Нидерландов, залив Зейдер-Зе,
с тылу «обошедший» Амстердам, — ничего этого не было до
1282 года. Земля неудержимо оседает. Воды хлынули и на 700 лет погло-
тили громадные пространства. В 1918 году инженер Корнелиус Лели до-
бился официального принятия своего смелого проекта: уничтожить Зей-
дер-Зе. Через 14 лет тридцатикилометровая дамба перехватила его в гор-
ловине. Воды опреснены.
Осушение завершится к 1980 году: тоже в своем роде геологические
темпы. Земли двух созданных «польдеров» сданы крестьянам. Но на каж-
дый участок—много (иногда до 50) претендентов: получает один. Си-
стема «преимуществ», своеобразный майорат охраняет «надежность»
крестьянства. Вы не видите тех, кто остался за бортом: страна указывает
им на дверь, ежегодная эмиграция входит в государственный порядок
Голландии.
А те, кто остался? Труженики, кому никакая работа не тяжка, соз-
датели голландской земли («бог создал воду и воздух» — по старой пого-
ворке), выносящие на себе вечную, жестокую войну с Северным морем—
с тревогами и жертвами, с медленными победами и, порой, катастрофи-
ческими поражениями, вроде ужасного наводнения 1953 года, когда море
сорвало' с себя оковы?
Стучат желтые громадные деревянные башмаки — кломпы. На по-
жилых людях, мужчинах и женщинах, — старинные, пятисотлетней дав-
ности национальные костюмы — времени словно нет. Или толстые, гру-
бые куртки. Дорога уложена клинкерным кирпичом на бетонном основа-
нии (неутомимый, муравьиный труд!). По сторонам — маленькие до-
мики. О, тут не бедняки, далеко нет, и не крестьяне — вероятно, квалифи-
цированные рабочие. Крохотный участочек, цветы, цветы, мостики через
квадрат водяных канавок (маленькое подобие больших мостов и ка-
налов) .
229
В. САФОНОВ
Ребенок играет один в этом мирке — тесьма, которой он привязан,
не дает ему свалиться в воду. Не плачет, привык, терпеливо ждет матери,
отца, которые вернутся вечером с работы. И он, как все дети в мире, ко-
пается в песке, окружает валиком крошечный городок, только молча, не
напевая, не бормоча себе под нос: он учится терпению на всю жизнь. По-
тому что жизнь — вот это и есть; еще, слава богу, нам повезло, дядя Ян
за морем ловит счастье, которое убежало от него здесь, дома, и, верно,
никак не поймает, — а что такое «счастье»?
А что, если когда-нибудь, выросши, он настойчивее задаст этот
вопрос?
Пища груба. Обильна, сытна, тяжеловата и в лучших ресторанах. Га-
строномия, чревоугодничество — это не для нас. Вечная трубка в зубах,
островерхий, под черепицей домик, белые «швы» между красными кирпи-
чами заменяют краску (как и триста лет назад, как в «Дворике» Питера
де Гооха). И неусыпная работа...
Селедку продают прямо на улицах столицы. Люди покупают и едят,
держа за голову и хвост, тут же, на улице...
А мечта об островерхом домике с сеточкой белых швов тоже нечасто
сбывается — как всякая мечта. Окраины Амстердама, Гааги облеплены
кварталами и улицами стандартных домов. Погружены в них. как в тес-
то. Дома без лица, неотличимые. Невесела перспектива улиц.
Правда, жилища эти дешевы, строятся быстро, ими несколько облег-
чена отчаянная послевоенная жилищная нужда.
Облегчена, но не устранена. Что это за суденышки на каналах? Одно
к одному, нос к корме, сушится белье, дымок трубы, что же это они — на-
долго, не спешат отчаливать, на мертвом якоре? Это—в вечной, промозг-
лой сырости каналов, рядом с неподвижными стариками, удящими ры-
бу,— обиталища тех, у кого нет иного жилья. И в Амстердаме, в столи-
це, таких две тысячи.
Города — их знаменитые имена учил в детстве, в школе. И представ-
лял себе: сборы, путешествия из города в город — вот как в тог, соседний
с нашим город, куда все обещал свозить отец: сменятся горы, расстелет-
ся степь, увидишь другое море — сто верст!
Но на земле, которая измеряется метрами, а не километрами, от од-
ного города до другого — три километра, четыре, ну — десять. Чудовищ-
ная плотность городов! Можно вечерком всей семьей сходить в соседний
в гости, а на велосипеде, любимейшем здесь транспорте, тем более.
Роттердам. «Эразм Роттердамский». Но старина здесь не легко свя-
зывается с тем, что видишь. Однако в Дельфте, на площади, где хочется
протереть глаза: этого не может быть, это награвировано шестьсот лет
назад! — на площади, перед узким и высоким, как посох, собором —
вполне у места памятник Гуго де Грооту. Спустись он на мс-стовую, —
юрист, законник и философ «Гроций», трактовавший о «естественном пра-
ве» знающих себе цену бюргеров и купеческих государств, — ничему бы
не удивился, — завернул бы за угол, чтобы отыскать отцовский дом, ти-
хую пристань в своей бурной и несчастливой жизни...
Имя города носит художник, который по возрасту мог бы прийтись
младшим сыном Гроцию. Работал этот художник недолго, оставил не-
много полотен. Но каждое из них отмечено такой поэтической силой и та-
239
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
кой резкой печатью творческого своеобразия, что музеи, владеющие по-
лотнами Вермеера Дельфтского, вот уже три века числят их среди бес-
ценных своих сокровищ.
«Посреди полей, облаков, воды и ветров лежит Аальсмер, мировое
селение цветов», — сказано в книге, изданной к юбилею цветочной инду-
стрии этого удивительного места.
Центр его — колоссальный барак-павильон. В его гулких залах,
похожих на ангары, крытые платформы железнодорожного узла или тор-
жища фантастической страны Цветов и Бабочек, можно заплутаться. Ка-
нал вступает под крышу, в черной воде стоят барки с горами благоухаю-
щих растений. По тончайшим оттенкам колеров они разложены на бес-
конечных рядах узких столов. «...И красота их вечна». Но здесь и пока —
они только товар.
Аукционы идут в нескольких помещениях. Проспекты тщательно объ-
ясняют, как доехать из Парижа, Лондона, Нью-Йорка: аэропорт в Схип-
холе, комфортабельные автобусы фирмы Маарзе и Кроон. Покупатели
сидят в амфитеатре парт — это напоминает университетскую аудиторию.
Аукционер держит в каждой руке по цветущему кусту. Трибуна сзади не-
го источает сладкий и немного кладбищенский аромат. По громадному
циферблату бежит стрелка. Стоп! Она, дрогнув, останавливается. Вспы-
хивает точка с цифрой. Это* объявлена цена — с парты, нумерованной той
же цифрой. Голос аукционера повышается до крика. Аудитория отвечает
безмолвным нажатием кнопок. Атмосфера накаляется, сменяются став-
ки — тысячи гульденов, долларов.
Разумеется, доллар тут ходит «сам», без всякого посредничества
«менял», которых так любили изображать старые художники считающими
сквозь круглые очки стопки желтеньких монеток под придирчивым взгля-
дом жены и пестрого попугая.
В маленькой лавчонке на окраине хозяйка улыбается кому-то:
— У вас доллары? О, конечно, пожалуйста!
Если вам посчастливится приехать в торжественные дни «боя цветов»,
вы побываете на местном «корсо». Нечто вроде стадиона. По цветочному
полю катят убранные цветами машины; трибуны в виде громадного клом-
па, деревянного башмака, и целого пейзажика с мельницами и дорогами;
обелиски и прихотливейшие аллегории. «Карнавал флоры, — скажете вы
себе, — но со всеми капризами воображения Иеронима Босха, самого
причудливого из художников позднего средневековья».
С воздуха эта земля кажется покрытой штриховкой. То парники, теп-
лицы, короткие отростки труб над оранжереями. Циферблат, отсчитываю-
щий доллары и гульдены, ничего не расскажет о тысячах работников по-
лей под стеклом. А ведь они — творцы нежнейших колеров, небывалой,
прославленной во всем мире красоты из рук человека вышедших расте-
ний. Действительные создатели Земли цветов. Есть, конечно, среди них
династии цветоводов, от отца к сыну передается мастерство селекцио-
нера, знание особенных «фокусов» его. Далеко не всему учат в Аальсмер-
ской государственной садовой школе, скрытой в темной зелени! Оно, это
знание, остается «цеховым секретом», «собственностью фирмы»... «Чудес-
но наблюдать, как их искусные пальцы бережно и деликатно обходятся с
цветами—со всей точностью хирурга, с балетной ловкостью»... И на сним-
231
В. САФОНОВ
ке только руки, только пальцы, старые, натруженные, на одном — обру-
чальное кольцо. Пышная фраза — слабая компенсация. Но разве сидя-
щих за нумерованными партами заинтересует имя?
Вот имена владельцев особняков на тенистой улице-аллее — это дру-
гое дело. Ведь это же улица миллионеров! Что такое? Соломенная кров-
ля? Пресыщенность земными благами доводит и до соломенной кровли
«типичной староголландской хижины»... с кондиционированным воздухом.
Впрочем, что-то невесело на этой улице. Иные обитатели ее несколь-
ко поспешно покинули Индонезию и... очутились здесь. Вот что это за
улица. «Новым миллионером стать сейчас трудно, очень трудно», — объ-
ясняют нам. Еще бы!
Волны Зейдер-Зе лижут набережные Амстердама. Главный вокзал
на искусственном острове. «Ворота» его — это восемь мостов.
Вода и мосты. По числу их «город ста островов», вероятно, на первом
•месте в мире. Венеция — вдвое беднее...
Если просветить рентгеном почву, на которой выстроена фактическая
столица Голландии, мы увидели бы сотни тысяч свай. Под королевским
дворцом их 13 659. Дома на сваях. Свайные города. Расчищая центр Рот-
тердама, вытащили из земли свай общей длиной 2400 километров —
«корни» сметенных фашистами улиц, кварталов.
Удивителен облик Амстердама. Современность наслоена на старину.
Стал, как вкопанный, трамвай, за ним другой, затормозили машины
двух десятков новейших марок -г- пробка, ни пройти, ни проехать. Необоз-
римый поток велосипедистов (велосипедные колеса — «ноги» гол-
ландца, на двоих жителей страны, считая младенцев и старцев, приходит-
ся велосипед) — поток этот хлынул на тротуар. Пробка и тут, приходится
туго пешеходу...
Улица замерла, как в сказке о «Спящей царевне». Но, привыкши уже
к особенностям «регулирования» уличной толчеи во многих городах Ев-
ропы, терпеливо ждешь, осматривая дома.
Вот дом сжавшийся, вытянутый вверх, как башня, — чтобы только
не занимать места, — в каждом этаже одно окно. Внутри спирали ле-
стницы так круты, что ногу надо ставить боком. Купленную мебель пода-
ют прямо в окна.
Но нет, это не древность для обозрения, не «дом боярина», как у нас
на улице Разина, — тут просто живут люди, получают письма по обыч-
ному городскому адресу. А когда выстроен дом? Да лет 400 назад. Вот
странное мостовое сооружение — точь-в-точь как на картине Ван-Гога.
Оно отчасти похоже на самолет эпохи Райтов. Но, оказывается, этим
разводным механизмом любовался царь Петр Алексеевич, саардамский
плотник.
РЕМБРАНДТ
Дом Рембрандта только флагами выделяется среди соседних. А из
окон во двор видны те же черепичные крыши, на которые бросал взор и
художник, когда, еще богат и славен, он весело возвращался с каким-ни-
будь новым дорогим подарком для любимой своей Саскии.
Площадь Рембрандта, театр. «Уча детей бережливости, купите ко-
232
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
пилку: модель другого, последнего жилья Рембрандта — в гетто! «Ноч-
ной дозор» на тарелочках, вазочках, коробках сигар, печений...
Воспоминания о великой славе Голландии пропитывают, кажется,
самый воздух, полный влаги и слабого запаха моря, со смягченными то-
нами и жемчужным светом...
И вот я стою перед подлинником «Ночного дозора». Как ждал я этой
встречи!
Роковая роль, какую он сыграл в судьбе Рембрандта (с него начал-
ся быстро углубившийся разлад между художником и самодовольным,
уверенным в своей «вершинности» обществом всесильных бюргеров, хозя-
ев несметно выросших богатств купеческой республики), затем необыч-
ность самой картины — все это придавало, в нашем представлении, хол-
сту Амстердамского музея какой-то особенный характер.
Что изображено на нем?
Вооруженные люди еще толпятся; движение захватило только их
первые ряды. Но барабанщик выбивает дробь, на что-то указывают про-
тянутые руки, вглядываются глаза. Что нужно — знают все. Глава,
вождь, уже идущий вперед, совершенно спокоен, у него ни тени сомнений
в своем долге. На ходу он объясняет детали, подробности помощнику,
лейтенанту в очень светлой одежде с бердышом наперевес.
Некоторые фигуры вырваны беспокойным светом, другие погружены
во мрак. Не ощущение ли подвига, предчувствия его, готовности к нему
разлито' надо всеми? Может быть, они снова выступают на героическую
борьбу за честь и свободу своей родины, своего народа? Но зачем между
солдатами девочка или карлица в тяжелом сверкающем платье?
А сзади темнота стены, колонны, может быть, — сумрак арки, при-
битый герб, символ победы, торжества вольного Амстердама...,
Сколько делалось попыток все разгадать в этом суровом, неотразимо*’
влекущем волшебстве! Мне никогда не забыть вдохновенных строк Вер-
харна; они больше, чем критика или искусствоведческий отчет: поэт в них
подслушал гения.
...Кловенирсдулен — собрание стрелков, добровольное военное об-
щество; защитники республики бюргеров — сами богатые бюргеры. Ка-
питан Франц Баннинг Кок заказал Рембрандту, в недолгие годы моды на
этого художника, к тому же породнившегося со знатью через жену свою —
Саскию ван Эйленбюрх, групповой портрет амстердамских стрелков, что-
бы повесить у себя в собрании. Cosi fan tutti, как говаривали итальян-
цы, — так делают все; групповые портреты висели во всех гильдиях и
корпорациях.
Создание Рембрандта озадачило добрых соратников капитана Кока.
Те, чьи лица художник заставил выглядывать в полутьме из-за чужих
спин и рукавов, потрясали кулаками: они желали тоже красоваться на пе-
реднем плане. Пожар, неслышно полыхавший на громадном полотне, не
обжег их добродетельных буржуазных сердец. Они хотели того, зачем
сейчас мы ходим в фотографию, ну, допустим, с некоторой дозой хвалы,
что в этом дурного, на это были такие мастера многочисленные итальян-
ские комплиментщики!
Каждый из них хотел видеть себя, каким сам себе представлялся.
Совсем недавно (в 1946-47 годах) знаменитый холст претерпел рез-
кое превращение. Реставраторы с величайшим тщанием удалили черно-
ту, накоплявшуюся столетиями в зале общества, где камин топили тор-
233
В. САФОНОВ
фом. Рассеялся таинственный мрак. Непостижимый свет оказался косы-
ми солнечными лучами (значит — это день, «пять часов пополудни»,
точно определил один искусствовед). Комментаторы строят догадки, что
отряд выступает попросту на празднество или даже собирается возвра-
титься после призовой стрельбы.
Я смотрю на вовсе неожиданную для меня очень светлую картину.
Должно быть, не так легко отказаться ото всего, что за свою сознатель-
ную жизнь читал и думал о ней. Да и надо ли? Мне сейчас жаль моего
«Ночного дозора». «Призовая стрельба»? Не верю, не верю этому.
...И вот я нахожу сообщение.
Когда юноша Рембрандт только брался за кисти, слава уже избало-
вала поэта Носта ван ден Вонделя. Он немолод — на девятнадцать лет
старше Рембрандта. Близка маститость. Голландцы с восторгом слышат
свой язык звучащим в поэмах и драмах, где даже за библейскими и ле-
гендарными сюжетами легко угадать гимн молодой республике, ее бо-
гатству, ее городам, ее борьбе. Никто не замечает риторики, длиннот
утомительно-размеренного «классицизма», стихи кажутся прекрасными,
как гекзаметры и холиямбы античных авторов, которых усердно пере-
водит Вондель.
«Гейсбрехт ван Амстель» Вонделя вышел в 1637 году; двумя годами
позже начат «Ночной дозор». И вот в 1955 году кропотливый исследова-
тель профессор Хеллинги с изумлением обнаруживает сходство расста-
новки фигур на картине с героической сценой из трагедии! Итак, все-
таки не призовая стрельба! Правда, нет никаких сведений, что сам автор
«Гейсбрехта» удостоил заметить, при всей шумной истории картины, с су-
дом и сплетнями, еще одну дань преклонения со стороны еще одного
современника.
Он умер девяноста двух лет, на десять лет пережив Рембрандта.
Ему показалась бы не просто невероятной, но и смешной, — если бы
она вообще могла прийти ему в голову, — самая мысль о том, что кар-
тины, рисунки и оттиски с гравировальных досок почти вовсе забытого
Мельникова сына сочтут вершиной всечеловеческого искусства тогда, ко-
гда мало кто, кроме историков литературы, будет знать и помнить сти-
хи его, Вонделя.
Рембрандт Гармене ван Рейн («с Рейна») был сыном мельника из
Лейдена на Рейне.
А нам труднее всего понять, как могли проглядеть, равнодушно
отвернуться от этого великого творчества. Если существует сама собой,
с первого взгляда очевидная, внеспорная гениальность в искусстве —
то вот она!
Отлично известен берег, от которого «отчалил» Рембрандт. Нас по
праву восхищают полотна «караваджистов» — Бабюрена, Гонтгорста
(его имени улица в Амстердаме). Они по-своему претворяли откровения
бурного гения, запоздалого брата прежних титанов итальянской живопи-
си, почти столь же мощного, как его тезка (Караваджо тоже звали Ми-
келанджело!), но более грубого, в течение своей краткой, неистовой жизни
искавшего простой правды, не боясь и низменности, жестокости ее.
Но еще до разделения на «свободные провинции» и Фландрию, не
вышедшую из-под испанской власти, нидерландские художники загово-
рили своим, прежде неслыханным языком. Были на совесть сколочен-
ные люди, и горящая страсть, и снег, и празднества-кермессы родной
деревни, и эзоповы обиняки, и отвращение к безжалостности, мерзости,
234
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
карикатурности рабьего быта у Питера Брейгеля «Мужицкого»; и голу-
бые дороги сына его, Яна, «Бархатного»; и фарфоровая, почти пальца-
ми ощутимая выпуклость лиц у Иоса ван Клеве: и рынки, тугие, жесткие
одежды женщин — поставь их, они останутся стоять. А потом рубенсов-
ская тучная цветистость и неиссякаемость, крестьянские божества, ходя-
щие в гости к своим односельчанам, радость всякой плоти — у Иордан-
са, вавилонские башни снеди, натюрморт, вдруг нежданно протолкав-
шийся «в первый ряд» (даже Караваджо лишь однажды сделал «герои-
ней» корзину с фруктами).
То, что мы обозначаем этим, взятым у французов словом — «мертвая
натура», голландцы именуют иначе, характернее: тихая, спокойная
жизнь — stilleven.
Разве не была другим выражением ее и миниатюра, поднятая на
изумляющую высоту еще в начале XV века, во времена ван Эйко'в, —
живопись становилась кропотливым ювелирным делом, картина — дра-
гоценностью.
И как же умели изображать это затишье жизни! Комнаты и
дворики, поля, облака и коровы, лоток тех же селедок, что и теперь мож-
но купить на улицах Амстердама, красный «рытый» бархат, пышный
атлас — они спустя столетия продолжают играть всеми переливами, вы
чувствуете их ворс, тяжесть их складок, искусство очарованного их рос-
кошью мастера кажется фокусом.
Старуха молитвенно сложила пергаментные короткопалые руки, на
желтом морщинистом лице ее покорность: день прошел, господи, хоть бы
завтра не было хуже... И вы никогда не забудете этого огонька свечи,
который бессилен разогнать мрак нищей хижины, одинокой старости!
Да, то были замечательные живописцы — Маттиас Стомер, Ян ван
Гойен, Питер Гоох, братья Остаде, семья Воуверманов, Поттер, Метсю и
многие другие, не говоря уже о Вермеере, — собратья Рембрандта, одни
старше, другие младше его. Они столько рассказали о реальном облике
своей страны, как никакая другая национальная живопись того времени.
Черты быта, богатство и бедность, город и деревня, истории, случившиеся
с людьми, круг их интересов, радости, горести...
Корабли плыли к знойным берегам, в портах разгружались дары
сказочных островов, даль становилась близью, кидая причудливый от-
блеск на полотна художников — восточными тканями, крикливым опере-
нием попугая, гримасами обезьян. И сырые ветры свистели над «низ-
менной страной», над ее каналами, мельницами, кладбищами, угрюмыми
селениями — их тревожный свист всю жизнь слышал Якоб Рейсдалы..
А Рембрандт, не был ли он также зачарован пышностью, ароматами
Востока? Да. И в невиданной, удесятеренной мере. Дом на Брестраат он
сделал — в быстро промчавшиеся годы своего счастья, взлета и безрас-
судных трат — хранилищем сокровищ «Тысяча и одной ночи». Женщин,
которых он пишет в это время, он одевает в парчу, осыпает сверкающими
каменьями, мужчинам расточает пурпур. С карбункулом в фантастиче-
ской чалме, оружием, унизанным самоцветами, это — цари.
Косая завеса дождя, столбы света, три дерева у края плоской равни-
ны, где-то на грани земли крылья мельницы, город, мир и тревога: ему
тоже был знаком сумрачный, рейсдалевский посвист ветра!
Двадцатилетний Рембрандт пишет «Изгнание торгующих из храма».
Никаких таинственных теней, очень многоцветно, кропотливая выписан-
ность почти в технике миниатюры: и это он умел! Только Христос уже и
235
В. САФОНОВ
тут — не бог с иконы, а разгневанный, круглоглазый человек, и какой
накал страстей различно преломляется на лице каждого из торгующих!
Известное нам наследие Рембрандта колоссально: 600 картин, 2000
рисунков, около 300 офортов; остается гадать, сколько еще утрачено
Подчеркивать ли опять, что гений никогда не «гуляка праздный», это
труд неустанный, до смерти?
Что приковывает гения к подвигу подвижничества, запрещая всякому
человеку разрешенный отдых, — Бальзака и Флобера к каторжной тачке
письменного стола, Микеланджело — к «колесу» шатких лесов, где,
запрокинутый навзничь, он расписывает, покрывает красками давящие
его, как гробовая крышка, пустыни потолков? Отчего умирающий Толстой
пишет по одеялу?
Не оттого ли, что жизнь тесна гению, чтобы «выложить» себя, ска-
зать все, что- он хочет сказать людям!
Колоссален размах, диапазон творчества Рембрандта. От легендар-
ных царей и волхвов до предельной простоты обиходных сцен, обликов
голодного горя, ютящегося у каналов города патрицианского бюргерст-
ва. Гражданин страны, он неутомимо запечатлевает ее небо и землю,
образы пестрого, горького и единственного своего мира.
И мир, давно минувший, встает перед нами — не «документально-
достоверным» слепком, а озаренный как бы внутренним, своим, сквозь
столетия пронесенным и сбереженным светом, в котором секрет и вол-
шебство Рембрандта, странная власть воскрешения из мертвых.
Предельно скупы, небрежны даже эти рисунки (пером, иглой), за-
рисовки. Но отчего с силой наваждения внушают они: вглядись —штри-
хов, подробностей так мало именно потому, что сохранены лишь напо-
минающие тебе это!
Что «напоминающие»?! Ведь ты никогда не мог видеть ворота ста-
рого, деревянного, верно, города Вендена, морильщика крыс, слепца, на-
шаривающего дверь, в которую постучался его сын, и этих львов, сло-
нов, райских птиц, потревоженного ученого, для которого книги —
только ремесло, и алхимика, мудреца-мага, стоящего- у грани чуда,
разгадки последних тайн! Но чем больше смотришь, тем непобедимее
немыслимое впечатление: тебе знакомо все это. Словно жил также
и той жизнью, ее потрясающей напряженностью — вместе с ху-
дожником!
Почти с самого начала он искал своего живописного и графического
языка, языка одного из величайших новаторов в искусстве. «Рембранд-
товское» узнается всеми, сразу — так что кажется даже, оно явилось
без предшественников. Да были ли и последователи? Отдаешь себе от-
чет, как далеко он ушел от своего века, с удивлением узнавая в изобра-
жении отраженных в воде хижин линии Ван-Гога — и вдруг как-то по-
иному начиная понимать подпочву этого, тоже голландского, трагиче-
ского художника, двумя столетиями отделенного от Рембрандта.
Твердую, связную линию довольно хлопотливо отыскивать у Рем-
брандта-рисовальщика. Образ вылупливается из паутины штрихов. Он
не отлит из бронзы, не высечен резцом — у него сотни зыбких граней,
тени и свет, живое тепло, никакой предел не вырывает его из мира,
он — часть мира; целое — это человек в мире.
И хижины Ван-Гога — продолжение полевых увалов, «пузыри зем-
ли». Но на этом обрывается сходство...
Вдруг понимаешь: таинственность живописи Рембрандта — это то-
236
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
же поиски предельной простоты. Стремление сказать одно то, что ка-
жется художнику беспредельно важным. Именно оно источает на полот-
не как бы собственный внутренний живой свет, переливающийся ска-
зочно от края к краю. Оно и составляет картину.
И тогда забываешь о новаторской изощренности этого языка. Слы-
шишь простую речь о самом главном.
Нет художника менее скульптурного, чем Рембрандт. Пусть, идя
к своей цели, он громоздит пласты красок и ригористы грозят «схва-
тить за нос» его фигуры. Вещи, фигуры у него влиты, впаяны в поток ми-
ра. Ничего не выйдет, если мы захотим сделать с ним опыт, какой так
легко удается с другими великими художниками: мысленно разрезать
полотно — вот изумительно написанный портал, свидетельство'о таком-
то памятнике, вот «архистратиг» с пылающим мечом — и можно чуть
не забыть про «целое» картины, про сатану, которого он поражает, чуть
не обойти его кругом с его архангельскими крыльями.
Человек в мире... Какой это был мир? Кровью, заговорами и казня-
ми кончаются религиозные распри «арминиан» и «гомаристов». Борьба
за власть, Алчба богатства, Ярость и Гнев спорят о божественном пред-
определении, о благодати и толкуют книгу, написанную тысячелетия на-
зад. «Наместник провинций», принц Нассау-Оранский, хочет оружием
отстоять свое первенство против патрициев Генеральных штатов. Амстер-
дам и народ его — карта в большой игре. А в дне пути, во Фландрии и
Южном Брабанте, все стоят испанские солдаты...
В тревожном, зыбком, грозном мире художник возвещает тысячами
своих рисунков, офортов, картин: есть беспредельная ценность. Человек,
Т ы. Жизнь человека.
И жизнь — это чудо. Всегда чудо. Самое дивное изо всех чудес. У
нищих, как у принцев. У красавиц и у... Женщина лежит на громадной,
пышной кровати. Ни пропорций Венеры, ни прелести мадонны, ни смаз-
ливости хорошенькой горожанки. Обнаженный, даже с зеленоватыми
тенями живот немолодой, рожавшей, матери. Где там Даная, юная де-
вица, запертая в башню Аргосским царем! Но как написано это тело, это
чудо женской плоти — чем дольше смотришь, тем безответней попа-
даешь в плен этому обаянию. Может быть, вообще больше не сущест-
вует второго такого изображения, и после него звякнут фарфором зна-
менитейшие «ню»? И с абсолютной ясностью видишь, что на этой кар-
тине написано еще то, чего как будто совсем нельзя написать: право
женщины, и этой женщины, на золотой дождь, на встречу с богом
Зевсом — написана Даная без всяких атрибутов ее!
Франц Гальс — неистощимый рассказчик. Вереницы его портре-
тов — это тома арабесок, новелл, грустных, смешных, необычайных.
Сюжеты Рембрандта ветхи. Притча о виноградарях. Царевич, расста-
ющийся с другом. Молоденькая, похожая на куколку, жена, которая на-
ходит в себе силу и смелость разоблачить всесильного злодея, — ему
безгранично доверял ее ослепленный властью сумрачный муж, в ней, в
жене, видевший, верно, до того только игрушку. Блудный сын. Мифы,
библия. Но Аман ли это, осужденный Ассуром, или, как думают теперь,
Урия, посланный на гибель Давидом, — это человек, уходящий на
смерть.
Говорят, Рембрандт до времени состарился, одряхлел, полуослеп,—
не знаю, творчество его представляет феноменальный пример восходя-
щей, до последнего часа, линии. Печатью ни с чем не сравнимой, хочет-’
>37

В. САФОНОВ
ся сказать, — толстовской простоты, изобразительной силы, мудрости
жизненного итога отмечены последние изумительные портреты.
Ни гримас, ни аффектов, кажется, нет и эмоций. В сущности, неподвиж-
ные лица. Ни крика, ни даже шепота. Безмолвие. Он не рассказывает
ничего. Он рассказывает все. Это люди, отдающие себе отчет в своей
жизни. Что же кругом меня? И чго я? Что значило выпавшее мне?
Старики, вынесшие недобрую тяжесть мира. Каменная тяжесть и
громадность прямо к нам обращенных в дерзком и страшном ракурсе
кулаков и ступней трупа из сохранившихся остатков обгоревшей гени-
альной «Второй анатомии» («Анатомии доктора Деймаиа»).
Но и здесь не скажешь: «вот жалкая руина человека». Люди Рем-
брандта — великаны. Великаны духа. Они могут быть потрясены, умер-
щвлены, но не сломлены. Сила его поздних полотен — гевоическая сила.
...Мне чудится — я слышу этот беззвучный голос. И я все равно
знал бы говорящего мне все это (будто пожил и его жизнью вместе с
ним — со спутником, с товарищем), как редко кого мы знаем из людей
минувшего, если бы даже он ничего прямо не рассказал о себе.
Но он рассказал. С беспощадной правдивостью он раскрывал и по-
казывал себя. Он показывал себя светящимся радостью, с искрометным
вином и любимой женщиной на коленях. И как постепенно врезались
морщины и щеки становились одутловатыми. И мужико-ватость, пусть
даже иногда курносость, даже какую-то простецкость лица, почернелого,
точно обожженного (кажется, под самый конец он начал выпивать).
Глаза — точно рана, подчас в них хмурая, непреклонная жесткость, и пе
гаснет тревога. Он не льстит и тут: небольшие, круглые, он даже иногда
придает им птичью сближенность... Когда-то он родился на мельнице,
давно пришлось скинуть заемный маскарад мишурной роскоши...
Он изведал взлеты и падения, владел сокровищами, а оставил после
смерти, 4 октября 1669 года, залатанную фуфайку и рабо-чие инструмен-
ты, он испил из кубка быстролетной славы и был оскорблен горчайшим
для живого сердца позором и унижением; через жизнь его прошла лю-
бовь безоблачная и прошла любовь преданная, деятельная; он пережил
самых близких и встретил леденящее одиночество, — художник и граж-
данин своей страны, тот, кого три столетия зовут просто именем, без
фамилии, в отличие от других, его собратьев, — Рембрандт, Человек.
ДИФФЕРЕНЦИРОВКА
— Что? Похоже? Луга и коровы? А вы попробуйте дать «словесный
портрет» пейзажа. Отдифференцировать от Голландии.
— Отдифференцировать? — недоуменно протянул Виктор Викторо-
вич; его оттолкнул в словечке щегольской «математический» намек.
Вмешался бойкий литератор, фамилия которого для меня так
и осталась неизвестной; еще со времен одесского поезда он усвоил осо-
бый тон отношения ко всем окружающим — смесь доверительного с по-
кровительственным.
— А ведь это чрезвычайно просто, — объяснил он, даже не сделав
паузы, чтобы выждать ответа. — Такие вещи следует уметь. Большая
размашистость. Это ясно? Все то же, что и в голландском пейзаже, но
как бы в лупу.
Никакого ощущения водного пути не было. Мы медленно двигались
238
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
сквозь западнонемецкие земли. Очень большой ко-рабль из Монровии (не
веришь себе: Монровия? Столица африканской Либерии?) исчерпал,
встретясь с нами, почти всю ширину Кильского канала. Можно рукой до-
тянуться до оторочки сочных, густых, низких влажных кустов.
Шлагбаум запирал «слепые» дороги, сбегающие «в никуда», в во-
ду. Машины дожидались паромчика-челнока. В небо вскинут ажур же-
лезнодорожной эстакады. Но сколько я ни следил за ней — с того
мгновения, как она кружевом засквозила далеко впереди, и до того, как
она расплавилась в предвечернем блеске запада, — я так и не увидел
ни одного поезда.
Рядом с капитаном сидит пожилой, в потертой одежде немец-лоц-
ман, взобравшийся к нам по веревочной лестнице; в зубах его — потух-
шая трубка; он перегоняет ее языком к углу рта, чтобы коротко сказать
в отверстие трубки командную фразу. В знак всего этого развевается
лоцманский флаг.
— Жидковат получается словесный портрет, — не очень высоко оце-
нил попытку литератора Виктор Викторович. — С таким, я вам доложу,
в криминалистике...
Но тут по-явились жены ученых. Жена профессора Борисова привет-
ливо всем кивнула. И жена члена-корреспондента послала очаровательную
улыбку Виктору Викторовичу, затем весьма сухо, не столько движением
головы, сколько бровью, поздоровалась с инженером.
— Я близорук, — пробормотал Борис Леонтьевич. — Они всегда вме-
сте, я рисковал, спутав, совершить бестактность. «Отдифференцировка»,
наконец, вполне наглядная... — Шутка, однако-, у него не вышла, он был
очень смущен. — Но вы понимаете что-нибудь?
Я мог не отзываться. Он сам уже вспомнил причины и сухого взгля-
да, и очаровательной улыбки.
...Взморье, на котором мы стояли, было великолепным. О таких
я читал только в переводных романах. Блестящая линия огромных оте-
лей, баров, казино, «курхаузов», зеркальных витрин. Кафе у пляжа,
армия плетеных кресел, напоминающих створки раковин, на сыром пес-
ке возле стылого, возле беспокойного желто-седого моря с сиротливой
полоской зари над ним.
— Правильно — Схевенинген, — обратился ко мне Борис Леонтье-
вич. — Что делать шахматистам с их шевенингенским вариантом сицили-
анской защиты?
Он «уточнял» название всемирно-знаменитого курорта, где мы на-
ходились, — в сущности, гаагского побережья.
— Нет, это вы объясните, — перебила великого шахматного теоре-
тика, сыгравшего за всю жизнь едва десяток партий, жена члена-кор-
респондента. Она подошла неслышно, по песку, со свертками под мыш-
ками. — Вы счастливый? Счастливый! Вы сияете, как... — говорила она с
фамильярно-светской грубоватостью. — Еще бы. Такая прелесть! Я веду
записи. Наши с мужем дневники дополнят друг друга... Но вы объясните,
почему только одна гостиница на всем рижском взморье, две или три
в Сочи, вместо десяти, как здесь?
Резон в этом был, но инженер, маленький, коренастый, широкопле-
чий, вдруг вскинул свою круглую голову:
— Да, я счастлив. Я счастлив, что близко утро, когда я пойду к се-
. бе в цех. И что к кому ни обращусь, на улице, в трамвае, на заводе* меня
поймут. Сколько времени мы ездим?
239
В. САФОНОВ
— Ну, месяца...
— А мне кажется — год. Разве не год? Целая жизнь! И я сыт. И
голоден по делу, работе. Так, просто по-собачьи, вы представляете?
Спросите вашего супруга, он скажет, что это значит.
Она отступила на шаг назад, показывая дистанцию. «До такой сте-
пени быть лишенным любознательности!» Инженер проследил взглядом,
как движением плеч и локтей она поправляла свои свертки, и закусил
удила.
— В Ялте выстроят гостиницы. Не сомневайтесь. Должны. Но там
нет того, что здесь, за фасадом космополитического курорта. Рыбачьего
бедного поселка позади витрин. Истинного лица Схевенингена, — ста-
рательно выговорил он.— Деревянные башмаки, здоровенные, как две
желтые лодки. Ни одной семьи без человеческих жертв морю.
Тут он догадался, что галантность давно требует освободить его
оппонентку от оставшейся части ее груза, другую часть она уже пере-
дала нам. А она сказала:
— Это все у меня записано. Вы не были внимательны к моим сло-
вам. Я вам указала только на то, чему следует поучиться.
Он отвел это движением свободной руки и продолжал свое:
— Я техник. Меня заинтересовали цены на аппаратуру. Телевизор
ценой в шестьсот гульденов. Сколько зарабатывает старик в костюме
времен войны с герцогом Альбой? Это за фасадом дешевки. В Гааге мне
понадобилась аптека... Все закрылось ровно в шесть. Магазины, аптеки.
Если где-нибудь осталась открытая, я не нашел.
Смесь доводов свидетельствовала скорее о жаре, чем о стройности
речи инженера.
— Я сяду, — сказала оппонентка. — В кресло можно? Что же, везде
свой порядок. Так привыкли. В чужой монастырь...
— Возможно. Вероятно. Стало быть, это я беспорядочнее, но...
Тут она поставила его на место:
— Да вы напрасно горячитесь. С вами никто и не спорит. — И весело
закивала идущему Виктору Викторовичу.
— Тоже с покупкой? Покажите!
Он свернул к нам. Она взяла из его рук длинную коробку.
— Что это?
— Барометр.
— Что?!
— Они отлично их делают. Петр Великий, помните, для Летне-
го дворца...
— Но предскажет ли он бурю, которая вас ждет от вашей жены?
И, сидя в кресле, она залилась смехом, в котором ее знакомые, как
она с удовольствием рассказывала, находили сходство со «звонким ко-
локольчиком».
— У меня слабость, — попытался оправдаться Виктор Викторо-
вич, — веду записи погоды. Еще отец покойник начинал... Раз я здесь,-
вот и купил; к тому же память. Пустяков же всяких ведь и у нас полно...
— Нет, вы трогательно бесподобны. Я прямо готова вас расцело-
вать.—Но тут подошел ее муж и она удалилась вместе с ним. Член-кор-
респондент терпеть не мог магазинов и «магазинных» разговоров. Но
свертки, разумеется, отобрав у нас, понес.
Вот, собственно, и все, что произошло.
Виктор Викторович жаловался мне потом:
240
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
— Французские булки я покупаю на углу, а не вожу из Парижа.
Мне именно это следовало сказать. Хорошо называют — поздний ум...
— Esprit d’escalier?
— Вот-вот* Догадки на лестнице...
Мы всходили по трапу. Позади, в поздней глухой массе домов, зия-
ли световые прогалы — в портовых кабаках Роттердама пили матросы,
шкиперы и какие-то неопределенного вида фигуры, опорожняя стакан
за стаканом, деловито, обстоятельно, молча, в обществе поджарых, та-
ких же молчаливых, так же на совесть пьющих, деловито и скучно рас-
крашенных девиц.
ВОЛЧОНОК
Проходим под проволочно-канатной дорогой. В тишине через Киль-
ский канал катятся над головой подвешенные вагонетки — это похоже
на странную суетливо-муравьиную жизнь самодвижущихся кулей.
И опять дивная свежесть лугов.
Где-нибудь на пригорке дом — непременно «гастхауз», гостиница
для любителей живописных видов; из них хозяин особенно выделяет,
рекомендуя гостям, вид на отдаленное грузное строение — «замок»,
Schloss.
Пристань.
Около дверей одного из аккуратных домиков висит газета. Читаю
заголовок поверх всей полосы громадными буквами: «Сестры сознают-
ся в убийстве матери».
Ровным шагом гуляет с женой и девочкой человек средних лет. Он
суховат, невысок, его необыкновенно прямая осанка со слегка выстав-
ленной грудью не изменяется ни на градус — при движении он сохра-
няет строгую параллельность самому себе, и коричневый костюм не надет
— хранится на его плечах, точно на вешалке в магазине.
Он движется по дебаркадеру, заходит на короткий отросток при-
стани и тем же ровным шагом, не теряя скорости на поворотах, удаляет-
ся описывать гиперболическую кривую вокруг портовых сооружений, с
выходом па аллейку молодых подстриженных лип.
Я полагаю, это чиновник, а прогулка — послеобеденный моцион,
поскольку спать после обеда людям за сорок вредно и способствует
ожирению. Прогулка же предпринята в интереснейшей и красивейшей
части городка или местечка — в сущности, тут мировой порт, видишь
все флаги.
Но «с него довольно сего сознания», он не смотрит решительно ни
на что; фрау, очень миловидная, держится рядом с ним, а девочка ча-
стенько семенит — шаг отца скор.
Но тут много других людей, ведущих себя совершенно иначе. У на-
шего корабля толпа. Уже знакомый обмен репликами, сигаретами, шут-
ками. «Это не вы привезли холод? Как в Москве?». — «В Москве жа-
ра». — «О! Значит, холод идет с другой части света!». И несколько
человек смеются, реплика понята, — в стоящей внизу толпе ее не оспа-
ривает никто.
— Русь!
Выкрикнувшего это услышали не сразу, и он повторяет:
— Русь!
Тонкий, высокий, очень интеллигентный. Ловит мой взгляд. И вдруг
машет рукой, кидая два слова:
16 Наш современник № 2
241
В. САФОНОВ
— Война — глупость.
Именно эти два слова!
Но русские слова — откуда?
Он что-то говорит окружающим, перед ним расступаются, пропу-
скают ближе, и он объясняет нам, наверх: он знает Россию, жил (так
он говорит) там в плену. Урал знает — уральцев туг нет? Репатрииро-
ван на родину.
Я всматриваюсь в его лицо, в улыбку, отвечающую улыбке кого-ни-
будь из наших, всматриваюсь придирчиво и не нахожу ни тени неприяз-
ни к землякам тех, кто взял его в плен. Наоборот, даже как бы желание
повстречать знакомцев, поговорить на служившем ему «там» их языке —
иначе ведь — чего проще! — не пришел бы, рта бы не раскрыл! Полицей-
ские в зеленых плащах держатся поодаль.
Высокий, стройный, с близорукими голубыми глазами за стеклами
очков, с некоторой щеголеватостью в одежде, намечается лысинка, хотя
он молод, «господин учитель» или химик заводской лаборатории.
Я представляю себе — он был мальчишкой, собирался в универси-
тет, скажем все-таки, — изучать классическую филологию. Возможно,
бред величия «избранной расы» отравил на некоторое время и его мозг.
Вой пикирующих бомбардировщиков над Варшавой, высадка в Осло,
Дюнкерк, «реванш» в Компьенском лесу распаляли воображение. Он
привыкал видеть в себе «волчонка», которому предстоит загрызать вра-
гов тысячелетнего рейха, — язык гитлеровцев был полон зоологических
образов, «тотемов» и символов смерти.
Марш на Москву начался без него.
Его взяли в конце 1942 года, когда ползли глухие и грозные слухи
о сталинградском «котле».
Войну он увидел как отступление.
Выжил в бойне на Курской дуге, где в несколько дней были пере-
молоты три танковые армии.
Приезжавший из Берлина офицер в форме СС говорил солдатам:
«Радуйтесь войне, потому что мир будет страшным»; он пояснил, что
это слова доктора Геббельса. «Победа или Сибирь!» — крикнул офицер.
Исполинская опухоль войны заполнила теперь в сознании юноши
весь мир; ничего не осталось, кроме нее.
Он пробуждался точно толчком; что-то в нем еще сквозь сон слу-
шало и, затаившись, старалось понять и проследить, как ложатся бом-
бы налетевших русских самолетов; и когда взрывы, треск зениток и го-
рох счетверенных пулеметов удалялись, тошный комок отваливался от
горла, и он пробуждался.
Вокруг их части сжимались невидимые клещи; отступление сменя-
лось бегством. Вспыхивал панический страх перед сжигающим огнем
«катюш». Поздней осенью тело солдата покрылось паразитами. Вскоре
он перестал замечать их.
Он вырос в доме, где опрятность и чистота доходили до педантизма.
После Курской битвы он часто вскрикивал по ночам; друг и как бы
старший брат солдат Фриц Штюкке будил его. Он долго лежал, моргая
близорукими голубыми глазами в рыжеватых ресницах; он был совсем
мальчик.
Потом ночные крики прекратились. Он привык; это была жизнь,
доставшаяся ему. Раны памяти рубцуются, как и телесные. Ведь он был
мальчик, жизненные силы его, по извечному закону, еще росли.
242
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
Он шутил, смеялся, играл на губной гармонике. Конечно, он ро-
дился в рубашке. Война бережно держала его в кровавых ладонях, не
причинив ни царапины. Фриц Штюкке погиб под Оршей.
Когда он оставался один во тьме, подлый ночной страх, страх
перед тьмой, перед именем ее: «партизаны», струйкой просачивался в
сердце, и он крепче сжимал рукой ложе висящего на груди автомата,
мучительно вслушиваясь в шаги другого часового там, на мосту, и зная,
что тот так же слушает его шаги и так же сжимает автомат.
Но был он храбрым, исполнительным, обстрелянным солдатом; его
ставили в пример; он услышал о себе: «истинно немецкий дух». Для не-
го же то был долг, Pflicht; даже до порога сознания не допустил бы он
мысли о возможности изменить дисциплине.
Теперь бои шли непрерывно. Часть пробивалась на запад. Нена-
висть жителей расстрелянных деревень провожала ее. Оглянувшись,
солдаты видели взметнувшийся к небу султан дыма — работа «команды
поджигателей», шакалов: сзади должна расстилаться выжженная земля.
Горело и впереди: они метались в «котле», в удушливой гари и
трупном смраде.
А он так и не узнал, выбились ли его товарищи из окружения. «Тот»
или «то», что берегло его, очевидно, изнемогло под непосильнььм бре-
менем.
Разрыв с мгновенным багровым блеском, беззвучный, ощущение как
бы урагана или вихря с тупым ударом сразу по всему телу слились для
него воедино.
Он очнулся, как ему показалось, тотчас. Он лежал навзничь, голо-
ва повернута несколько вбок. В мире продолжалось совершенное без-
звучие. Перед лицом его качался пушистый шарик клевера. Опустилась
пчела... или шмель? С внезапно вспыхнувшим напряженным вниманием
разглядывал он металлический отлив волосков синеватого брюшка на
расстоянии пальца от своих глаз, приминающиеся под перебирающими
членистыми лапками пушинки клевера, быстро выпускаемый в каких-то
хлопотливых поисках хоботок. Нашел... нет, опять... нашел! Ну, найди
же. Пусть он найдет!
Он несомненно знал, что это очень важно, найдет или не найдет, и
мучительно следил — будто это касалось его самого — за удачами и
невзгодами копошащейся пчелы.
Так длилось всего несколько секунд — что он точно стал участни-
ком дела и заботы насекомого.
Вдруг он спохватился. Его пронизала жуть. Один! Так бывает во сне.
Или в детских сказках: секунду назад перекликался, аукался с други-
ми — и вдруг нет ответа на голос, заблудился в лесу. Но как, куда
могло схлынуть, исчезнуть все? Все, заполнявшее вселенную? Даже
грохот, звуки. Беззвучие мира. В расщелине коры застывала капелька
позднего сока, темноватая вершинка ее преломляет солнце, как хруста-
лик, там светлеет влипшее крылышко.
Значит, так еще может быть, еще возможно? Дела и заботы
этого мира, его счастье и беды! Он физически ощутил коснувшуюся ли-
ца тень — не от самолета, от неторопливой птицы. И с усилием перевел
глаза выше.
Светло-голубыми облаками оторочена сахарная громада. Их лету-
чий ряд сплелся, соединился, чтобы выполнить вот это: поднять ее, как
махровый снежный цветок, в вязкую мутно-голубую высь. И там пре-
16*'
243
В. САФОНОВ
кращались меры, масштабы. Несказанный цветок в безмерной выси.
Вселенная. Как же он думал, что она...
Мысли его неслись скачками. И все хотели вернуться к чему-то, что
он боялся потерять, что надо было вытянуть, как ниточку. Мальчик в
лесу. Детские сказки. Дет... Вот они, слова из глубин: Menschlichkeit,
schone, gefiihlvolle Seelen (человечность, прекрасные, чувствительные
души) — они стояли в книгах, тех первых его книгах, их читала ему
мать, потом читал он сам, затем он смеялся над ними и забыл их.
Чего- у него- не было теперь—это чувства юмора. Ни намека на юмор.
Все существовало в прямом, буквальном, абсолютном значении. Маль-
чик и облака, более голубые, чем небо. Он вслушивался в найденные
слова.
— Какое безумие, какое преступление, какая глупость! — за-
кричал он (или хотел закричать? — он ничего не услышал). Насекомое,
впервые признав факт его бытия, взвилось. Свобода! — подумал он
без ясной связи и логики, но следя за этой новой мыслью с таким напря-
жением, будто в ней и заключался ответ. Вот она. Войти через распах-
нутую калитку. Остаться. Раз это, все это есть, существует, не унич-
тожено и не может быть уничтожено.
Из глаз его хлынули слезы. Die siissen Tranen (сладостные слезы) —
успел он назвать и их словами из тех же детских книг, стихов, когда-то
написанных классиками.
Он сидел. Неимоверным усилием удалось ему приподняться. На
окрик не ответил. Грубая рука тряхнула его.
— Мокрый,—сказал боец Второго Белорусского фронта, вытирая руку.
— Вояка! Сосунками воюют, — сказал второй.
Проходили танки с открытыми башнями.
— Раненый? — спросил первый второго.
— Да нет. Контужен.
— Он не слышит.
— Пройдет. Эх, ты! И варшавский салют услышишь, и берлинский.
Ферштейст? Берлинский!..
Я не знаю, кто он сейчас, этот пришедший нас встречать на одну из
пристаней Кильского канала. Отыскал ли он дорогу к той подлинной,
могучей силе и совести народной, которая одна даст миллионам насто-
ящую свободу? Или остался «прекраснодушным» интеллигентом? Но
кто бы он ни был, я знаю, что он и многие другие, которые стояли рядОхМ
с нихМ — я видел их, — друзья нам в борьбе с чудовищем войны.
На кирпичном столбе — орел. Густо дымит завод газовый, коксохи-
мический. Лоцман поковылял в портовое здание — сутулый, немолодой,
пс-тертый чело-век с обветренными - щеками и белесыми, выгоревшими
волосами; под мышкой портфель.
Я не сразу обратил внимание на юношу, стоящего отдельно от дру-
гих, позади обычной толпы. Когда он подошел и стал, я не видел. Мне
вдруг бросились в глаза руки, сунутые в карманы, неподвижность буд-
то окаменевшего очень красивого лица. Он рассматривал наш корабль
в упор, не шевелясь ни одной чертой. Последняя остановка у шлюза
продолжительна — он простоял ее почти сплошь, руки в карманы, не
дрогнув даже бровью, не переступив с ноги на ногу. Словно желая за-
помнить, втиснуть в свой мозг то, что видел... Для чего? Невозможно
244
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
было обмануться в значении этого водянисто-светлого, ненавидящего
взгляда исподлобья.
Так же не вынимая рук из карманов, он круто повернулся и, ни с
кем не обменявшись ни словом, ни кивком головы, — как и пришел, —
чуждый десяткам сгрудившихся на пристани, около нашего корабля,
людей, зашагал прочь.
Что роилось в его голове, о чем, о какОхМ новом преступнОхМ безу-
мии, возможно, мечтает этот волчонок, этот юнец, ничего не ви-
девши й?
...В день моего приезда в Берлин мне надо было побывать на Алек-
сандерплац. Лучший способ сразу же почувствовать город — это отпра-
виться по нему пешком.
Но улицы то и дело раздваивались, я заколебался и, выбрав наибо-
лее солидного пожилого прохожего, обратился к нему.
— Алекс? — сказал он. — Я как раз оттуда иду; я там работаю.
Но, — он покачал головой, — вам придется очень много спрашивать. —
Еще раз посмотрел на меня, добродушно улыбнулся и принял реше-
ние: — Я немножко провожу вас.
— Но вы же идете домой с работы!..
— Это ничего. Я немножко провожу.
Говорить нашлось о чем. Меня все интересовало о Берлине, он же,
узнавши, что я из Москвы, расспрашивал о нашей русской, советской
жизни. Это был старый человек. Работал он много лет на «Алексе» в
универмаге.
Мы проходили мимо руин. В восточном, демократическом Берли-
не строится очень много, выстроены кварталы, великолепные магистра-
ли, каких не знал и старый, «целый» Берлин. Но к тому времени, когда
я там побывал, еще не удалось затянуть все зияющие раны, оставшиеся
от последнего страшного боя с уже обреченной, уже издыхающей в
своем логове фашистской гадиной, стремившейся (это не назовешь ина-
че) обречь на уничтожение, в бессмысленной ярости, вместе с собой и
город.
— В первое лето от этих развалин шло зловоние, — сказал мой
спутник. — Кто знает точное число жертв? Кто знает, сколько еще ко-
стей, может быть, лежит там? И как вспомнишь... как вспомнишь...
Он не мог закончить фразы, даже воспоминание заставляло его со-
дрогаться.
— От нас всех, — сказал я, — зависит, чтобы никогда больше это
не повторилось.
— Um Gottes willen — niemals! Ради самого бога — никогда!
Мне не забыть ни слов этих, ни голоса, каким он не сказал — крик-
нул их.
Кто он, тот юнец, ничего не видевший «волчонок» на выходе
из Кильского канала? В федеративной республике он не одинок.
Я бы хотел, чтобы он прочел это.
БЕГ ВРЕМЕНИ
Какой там сон! Шхеры.
Еще серо; предутренняя дымка. Ее никогда не спутаешь с сумерка-
ми вечера. Быстро, все властнее прибывает неуловимая золотистость. Она
облекает морской рукав или пролив — невиданное море, похожее на ре-
245
В. САФОНОВ
ку или на извилины бесконечного озера. Свежа вода, как свеж воздух,
свежа зелень на берегах. Густа эта зелень — ветви сомкнуты, мыски или
острова кажутся покрытыми округлыми куполами. Густа и в то же вре-
мя редка: отлично видна почва железного цвета, серый и лиловый ка-
мень, крыши домов.
Повороты пути, должно быть, круты, и каждый раз мы оказываем-
ся в новом замкнутом пространстве: зеркало воды, оторочка островов
спереди, сзади, справа, слева.
Как хорошо, что так много в мире красоты и так различна она!
Отражение человеческого жилища упало с высоты в мелкую зыбь;
и думается, что там, высоко над водой, должны жить люди стройные,
смелые, сильные, люди с охотничьим рогом у пояса...
Вдали сверкнул острый шпиль. Без контраста со всем предыдущим
открылся город. Над ним необъятная ширь. Катерок влечет сигарообраз-
ный плот из бревен. Тонкие мосты с белыми устоями соединяют острова.
Голый, дикий срезанный уступ у самого причала, под ним юркнула ма-
шина. Стокгольм!
Светло-голубой и красный цвета: первое впечатление от этого краси-
вого, с первого взгляда красивого города, как я увидел его в то, уже
разгоревшееся утро. Он словно обмыт своими обширными, бледно-зеле-
новатыми водными просторами. И раскинут под прозрачным небом, не
громоздясь, не штурмуя его, на своем назначенном месте, в дружбе с
обеими стихиями — небом и водой. Глядя на эти бесконечные набереж-
ные, вспоминаешь о Ленинграде.
Но силуэт города — это скорее Рига. Пожалуй, внешне «рижского»
в Стокгольме больше всего.
А на мелких смирных волнах покачиваются ярко-красные буи, крас-
ной толстой чертой мечены там и сям балконы, раскиданы красные пят-
на будок, шевелятся красные точки автобусов, красные тире трамваев.
Светло-голубой и красный цвета...
Пейзаж почти акварельной чистоты. Не доносится никакого шума.
Тянет запашком моря, чуть-чуть застойным; и рыболовы у мостов и на
уснувших лодках, с леской или с нехитрой снастью «паучком», забы-
вают, может быть, бег времени, ничего не ведая о бурях...
Город, простертый по плоскости... Но ведь тут немало крутых подъ-
емов, возвышенных мест. Они ничего не меняют. Ясная и безмолвная
ширь откроется с такого места, увидишь опять гнезда низменных остро-
вов, стокгольмский архипелаг, вечный эталон планеты — уровень моря...
Вдруг расступятся, отбегут кварталы, пропуская исполинское ребро
синеватого гранита. Чуть не в центре — необжитая суровость первобыт-
ных обнажений; они умело превращены в парки.
Отчего веет пустоватостью от улиц? Снует народ. Почтительно сто-
ронишься перед очень рослыми девушками, женщинами: жены викингов,
по-други мужчин с охотничьим рогом у пояса!..
Так в чем же дело? Откуда это беспокойное ощущение пустовато-
сти? Внезапно разгадываешь: мало детей. Улицы — без детей. Жены
викингов не хотят быть матерями.
Со статистикой падающей рождаемости я познакомился после. Она
сказала меньше, чем зримая «бездетность» улиц, парков и особенно
сквериков, всесветного детского мирка — сквериков с праздными горка-
ми песка! Как много, оказывается, значат этот шум и возня, от которых
порой морщишься, и плач обиженных («Ой, как стыдно! Такой боль-
246
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
шой!»), и щебет, не считающийся с правилами благопристойной чинно-
сти, даже футбол во дворах и закоулках!
Нам сообщили потрясшую меня тогда цифру: эмиграция из страны
временами доводит до 50 000 в год!
Оборотная сторона высокого шведского уровня жизни! Своего рода
предохранительный клапан. Какая же тут многодетность! Лишние рты...
И живет на 450 тысячах квадратных километров страны, вытянутой
в длину на 1154 километра, немногим больше семи миллионов, — суще-
ствуют на свете города, которые в одиночку смогли бы вместить все эти
семь миллионов.
Население отлично дисциплинировано. Вся жизнь его — упор-
ный труд. Работает, как правило, и женщина, «только домашняя хозяй-
ка» — редкость. Во всем порядок и бережливость — на броскую витрину
здесь не приманишь; пестрят надписи: «Realisation»; но и «Распродажа»,
то-есть 25 процентов скидки, не заставляет валом валить в магазины.
Честность изумляющая («Самая красивая тюрьма в мире», — возгласил
гид без тени иронии. «Но, — добавил он, — она почти пуста»). Мир над
этой страной, полтораста лет не знавшей войн...
...Так идет жизнь, добротно и солидно, с воздаянием за труды, если и
не весело — ну так что ж? «Для веселия планета наша мало оборудова-
на». Жизнь — дело нелегкое и серьезное, за одной ступенькой преодоле-
вай другую.
Придет пора — подумай о жилье.
Шведы гордятся своим жилищным строительством. Дом для вете-
ранов. Дом для одиноких женщин, если им не выпало на долю жить в
своем жилище.
И здесь строят во всесветном гесметрически-«констр,уктивпом» сти-
ле — за ним утвердилось название «функционализма», ничто не должно
отвлекать здание, рациональное и инжеперно-эко-номное до последних
мелочей, от предельного соответствия своим задачам, «функциям».
Но шведский вариант этого стиля мне показался одним из удачней-
ших. Дома в предместье Веллингбю башнеобразны, поставлены поодаль
друг от друга, с просветами. Густокрасными чертами подчеркнуты плос-
кости, балконы. Это живые дома. Балконов вдосталь — вертикалями
один над другим. Силуэт улицы (например, па Тессиппаркен) зубчат, нет
мертвенной заглаженности улицы-трубы, смонтированной из зданий-
блоков.
И сразу заметно, как много и внимательно думают строители о до-
рогих гостях каждого дома — воздухе и свете.
Строятся целые поселки из маленьких домиков.
Но вот сколько стоит такой — самый скромный, самый маленький,
только чтобы он все-таки мог быть «мечтой» трудового человека?
Сорок тысяч крон.
А сколько зарабатывает трудовой человек? Сколько вы получаете,
шофер?
Шофер автобуса с гордостью отвечает: девятьсот крон — очень вы-
сокая плата.
Итак, домик — чистая четырехгодичная зарплата нашего шофера.
Дорого это пли дешево-? Но долго же все-таки витать «мечте» над его
жизнью, пока он не окажется «чист» перед домиком!
Приходит старость — она приходит ко всем, и к самым слабым, и к
самым сильным. Чего ее бояться? Она принесет пенсию, скромную, но
247
В. САФОНОВ
нищета не переступит порог. Пенсию для всех — для премьер-министра,
как и для сварщика гетеборгской верфи.
Но пенсия, разумеется, в старости. В настоящей старости, в старости
без дураков. Обыкновенный здоровый мужчина получит пенсию, когда
ему перевалит лет за шестьдесят пять. Он может смело смотреть в глаза
своему закату. Но и государству не слишком разорительно прокормить
старика считанные оставшиеся годы — во всяком случае, пока не востор-
жествовала наука гериатрия, обещающая каждому из нас по полтора
века.
Изогнутые тротуары площади Стуре обнесены защитными загород-
ками, поскрипывают узкие трамваи, поворачивающие с улицы Ярла Бир-
гера. Только что мягко, неярко, точно сквозь невидимую кисею, мерца-
ло* солнце. И вдруг дождь. Хмурое небо, струи и лужи. Но никто не убы-
стряет шага. Небо похмурится и улыбнется. Королевская улица. Вымпе-
лы реклам над тротуарами. Я иду, завивая вокруг себя воронки людских
водоворотов. Смущенно не раз пытаюсь исправить неловкость, отскаки-
ваю в другую сторону — еще хуже. Здесь левостороннее движение. Но,
выходит, совершенно недостаточно самым популярным образом повто-
рять себе: лево держи, чего проще! Только вообразить: если бы мне при-
шлось вести машину по Стокгольму!
Грубовато-грандиозный стиль реклам. В нем есть также нечто дет-
ски-сказочное. Над головой выбежала поперек дороги хитроспле-
тенная надпись. Пляшут подвешенные смешные человечки, мужчины и
женщины в полный рост. Пробирается полосатый, как зебра, фургон.
Угловая дверь универсального магазина распахивается сама при твоем
приближении. Странная вещь: целый пучок государственных флагов раз-
ных стран. Не иначе как торжественный прием в каком-нибудь посоль-
стве. Ничего подобного: просто торгуют сардинами и бананами. И объяс-
няют флагами, что в лавке умеют говорить на таких-то языках. Вспоми-
наешь романы скандинавских писателей, в которых почему-то действует
столько консулов, сколько нет их, верно, в остальной мировой литерату-
ре, и консулы эти при всяком случае подымают флаги на флагштоке сво-
его дома.
Солнце и опять дождь. Дождь шесть раз за полдня.
Стар или молод Стокгольм?
Сестрой Большой и Риддархольменской церквей, заложенных в сто-
летие ярла Биргера, полчищ Батыя и нашего новгородского князя Алек-
сандра Невского, кажется знаменитая Ратуша. Знатоки архитектуры не
любят говорить о знаменитости того, что* создается на их глазах; они
предпочитают выждать два-три столетия. Но тут они поступились своими
правилами. Нет споров, что это один из замечательнейших памятников
архитектуры.
«Памятников»... Она выстроена в 1911—23 годах. Строитель ее,
Р. Эстберг, умер в год окончания второй мировой войны.
Квадратной башней Ратуша выходит к углу плоского, низенького по-
луостровка, и почти отовсюду в Стокгольме видны ее красноватые очер-
тания над широкой водой. Подойти к ней с одной стороны: стрельчатые
прорези в кирпичной кладке — старинное аббатство. А с другой стс-роны
увидишь колоннаду невысоких сводчатых аркад под грузным телом зда-
ния; неожиданную фигуру рельефом; плющ.
И мавританский полумесяц на вышке.
248
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
Входишь. Зал в три или четыре этажа. Россыпь толпы на дне. Ви-
сит балкон рыцарского замка. С него приезжавшая в Швецию английская
королева смотрела на величественный и гулкий простор между стенами
голого камня.
Залы сменяют друг друга. «Золотой» — это двадцать миллионов ку-
сочков золоченой смальты. Громадного- размаха картины героической
истории Швеции, образы ее великих граждан.
Нигде нет повторений. Никогда не подозревал, что обнаженный ка-
мень и кирпич могут стать декоративными материалами такой строгой
красоты и такого- разнообразия!
Вдруг все теплеет.
Опускаются потолки. Возникает дерево. Бревна стропил расписаны.
Возможно ли пересказать все это? В настоящем искусстве нет «проход-
ного», холостого хода, мертвых пауз. Надо бы описывать метр за метром,
склоняясь перед неутомимостью труда и творческой щедростью тех, кто
это создал!
Иногда что-то в тебе очнется, спохватится: «Пестрота». Шевельнется
на языке самое страшное заклятие: «Эклектика!». Но уже знаешь, что
это прежде неведомый тебе драгоценный сплав.
Художник творит в стилевом’ «воздухе» своего времени. Многое из
того, что отлилось для нас в монолитное единство, так же встречали не-
когда словечком: «Разнобой!»
История искусств учит не придавать этому возгласу чрезмерного зна-
чения.
Я не мог не подумать об этом, в частности, в Ратуше.
Возможен ли в архитектуре юмор? Праздный вопрос! Это здание
искрится им. Гого-т Гаргантюа гремит в рыцарском зале. Усмехается на-
малеванная луна на синем потолке над заседающими усердными
«отцами города». И чего стоит этот астрологический полумесяц на вышке!
Тут чувствуешь себя скорее склонным задать иной вопрос: а суще-
ствует ли, возможно ли произведение большого искусства, вовсе лишен-
ное юмора?
Голубой зал... Несколько скульптурных портрето-в. Никаких прослав-
ленных имен. Это рабочие. Существовал твердый проект, его скрепили
в высших сферах, смотрел король, а вот случилось так, что люди, делав-
шие зал, внесли свои поправки, по-своему отделали кирпич, и архитек-
тор ахнул, решил: ничего другого не надо. «Мои помощники, — сказал
он о них, — мои соавторы». И вот эти скульптурные портреты — их
лица!	,
Зодчий спал на койке посреди строительного мусора; отказавшись
от предложенного дома, не понял даже, что приносит жертву. Ратуша
была сутью, итогом, смыслом и содержанием его жизни. Уйти от нее
днем ли, ночью — все эти годы! — значило бы уйти от самого себя. Он
заражал других. «Покупать мрамор? — соображали рабочие. — Сделаем,
чтобы обойтись старым».
Все строилось только из шведских материалов.
Не знаю, есть ли книги о строителе Эстберге. Думается, они должны
быть написаны. Он сходится с большими мастерами прошлого напряже-
нием своей мечты — до одержимости ею, знаком равенства между
жизнью и делом, отношением к работе и к «своим» сотрудникам, рабо-
чим: только первый в «цеховом» братстве!
249
В. САФОНОВ
То, что он создал, это пример шведского романтизма. Очень швед-
ская, даже очень стокгольмская постройка. Может быть, сказка о самом
себе, рассказанная с простодушным лукавством средневековых фабльо
городом в строгих и чопорных одеждах, городом с гранитными скалами,
то угловатыми, то обнаженными ледником, — городом, где самые ста-
рые строения выкрашены и реставрированы, чтобы они оставались живы,
как шестьсот лет назад.
Дроттнигхольм вдвое моложе стокгольмских древностей: семнадца-
тый век. Свою «функцию» загородного дворца он почти утратил: королев-
ская семья проводит здесь лишь несколько дней на рождестве. Но никто
не признает даже возможности одряхления Дроттнигхольма. Вас непре-
менно привезут сюда. Покажут комнаты круговой планировки с плафо-
нами и портретами людей, правивших два с половиной века назад госу-
дарствами Европы. Водя по парку, напомнят про Версаль.
Только все это миниатюрней, про-винциальней. Короли бережливой
Швеции никогда не позволяли себе безудержной роскоши властелинов,
способных сказать: государство — это' я.
Маленький зал придворного театра полон запахом сухого тления.
Убегает занавес. Раздаются мелодичные звуки. Они ничего не требуют,
ничего не оплакивают. От них не станут дыбом волосы и не сожмутся ку-
лаки. Они просто подобны журчанию пролившегося в зал хрустального
ручейка. Клавесин, говоришь себе, лютни и виоль д’амур. Прекрасная
дама усаживается в боскете. Колесница, спустившая ее с небес, упорх-
нула. И дама поет. Оркестр ей отвечает. Строфа музыки и строфа пения...
Есть что-то бесконечно трогательное в этом гальваническом ожива-
нии галантного века, в молодящихся румянах деревянного театрика,
пыли столетий. Может быть, единственное в мире впечатление...
Вечер. Не уходит солнечный свет. За летящими башнями Северного
музея начинаются просторы Скансена. Немного зоопарка. Зверей суровой
природы, оленей не так легко- найти среди обширности пустых, отведен-
ных им угодий. Вступаешь в исторический заповедник. Изба крестьянина,
жившего двести или триста лет назад, перевезена с севера страны. Усадь-
ба, целое хозяйство, каким оно было в те старинные времена. Из бревен
сложенная, темная, коренастая, лесная церковь, мерцающие в глубине
огоньки. С удивительным чувством входишь в дом генерала, который вое-
вал в войсках Карла XII, в жильё одного из противников Петра, — как
бы за кулисы Полтавской битвы! Грубоватая, добротная, патриархально-
домодельная простота с вырезанными из дерева мисками, пряжей, распя-
ленной на кроснах.
Сегодня праздник, народное гулянье. В раковине эстрады играет ор-
кестр, на музыкантшах шапочки троллей. Густая толпа там, где танцы.
На нее набредаешь внезапно. Музыка не громка. Легко порхают девуш-
ки в национальных костюмах. Пожилой мужчина в черном, с серьезным
и неподвижным лицом, похожий на пастора, поет в микрофон. В перерыве
пары смешиваются, скамейки заполняются. Тихо переговариваясь, все
терпеливо ждут, пока мужчина в черном снова без всякого подобия
улыбки запоет что-то, видимо, игриво-веселое.
Уходя, дольше всего слышишь шарканье ног. Затем — тишь. Слу-
чайный вздох ветра шевельнул обрывок бумаги. Он виднеется далеко —
белой бабочкой на песке дорожки под янтарным небом.
250
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
Я возвращался с Борисом Леонтьевичем.
— Пойдемте пешком. Последняя прогулка. Тут два шага, через во-
дяной рукав, видите?
— Это пролив Сальтшен. Его придется обогнуть.
— Да, так по карте. Ну, кладите полчаса.
Мы шли уже больше, давно потеряв из виду корабль.
— Белая ночь, — сказал инженер.—Тощий свет. Вы обратили внима-
ние? Всё в этом тощем свете. Обещания, за которыми... вы не чувствуете?
Начатая и оборванная фраза. Бесплодно-дразнящая, раздражение
души...
— Но вы сами северянин.
— Да. Именно. Вы понимаете? Есть вещи, к которым мне ввек не
привыкнуть. До самой смерти, можете поверить? И самые обычные. Точ-
но вдруг протрешь глаза, остановишься: как, что такое?
И он приостановился, чтобы удивленно повторить:
— Самые естественные! Те, что все считают естественными. Неудоб-
ная привычка, а? Мне самому. И я спрашиваю: хорошо это или дурно?
Янтарное небо, сужаясь, отступало к западу, словно вливалось в бе-
рега непомерное море. Дым и туман зыбко реяли над головой. Тускло
отсвечивали линии окон в гряде домов.
— Надо свернуть налево первым же мостом, — сказал я.
Инженер не ответил. Его увлекали собственные мысли.
— Земной шар. — Он взвесил эти слова. — Вас не поражает... огром-
ность? Меня — с детства. С учебника географии. Именно этих двух слов.
Слышу: он съежился, оттого что люди научились быстро двигаться, ле-
тать. Даже читал: не шар, а — шарик. Очень хорошо. Кличка дворняжки.
Я же скажу: только сейчас дан истинный масштаб просторности
дома. Греция... и вот это. — Он широко обвел рукой. — На одной пла-
нете! Акрополь... Мы были когда? Вы представляете себе?
Вода всхлипнула под кормой сонной барки. Он объяснил пустынной
набережной:
— Объехав, становишься умнее. Судишь острей. Кусок жизни себе
прибавил. Негде разместиться на земле?! Теперь я сам видел: всем есть
где... и потомкам. Смешно! Обживать и устраивать — на сотню лет хва-
тит. О, руки нужны... и голова с мозгами. А когда слышишь хриплые воп-
ли, выкрики: «Тесно! Эй, там, раздайтесь — еще места мне!..» и непремен-
но при этом занесенные кулаки — на ближних и дальних... тогда сочтешь
настоятельным делом изобретение смирительной рубашки достаточной
вместимости. Как для сумасшедших, именно, именно для сумасшедших,
мешающих людям уживаться. Вот так.
— В этом безумии, Борис Леонтьевич, есть тоже своя система.
— Тем хуже, — возразил он, — тем хуже. Здравый смысл, вам ясно?
Смирительная рубашка. Вот так!
Длинный мост остался позади. Наши шаги отдавались в гулком без-
людье.
— Послушайте, а вы уверены, что мы...
— Во всяком случае, если взять по компасу...
— Еще мостик. Цепочка островов,
— Цепочка слепых островов!
Ничего не могло быть неприятнее такого открытия. В первое мгнове-
ние ему даже не хотелось верить.
251
В. САФОНОВ
— Возвращаться? Но это же крюку добрых...
Цепочка островов слепо повисала в проливе. Мы шли прямо в Сальт-
шён. Стало даже жутковато-.
— Вы свернули на первый мост налево, — безжалостно напомнил
инженер.
— Здравый смысл, — язвительно отпарировал я.
'— В этом примере он недостаточен, проанализируйте, — усмехнулся
он. — Вы ссылались на карту—нам следовало лучше изучить особен-
ности северной Венеции.
— Мы уже час ходим. Смерилось, видите.
— Живее шаг, давайте. Теперь все в порядке,—успокоил инженер.—
Маленькая лишняя прогулка по большой земле. Кругом уже люди.
— Это вон та изящная девушка?
— Среди шведок столько красавиц.
Она шла впереди по мосту, по «правильному» мосту, высокая, строй-
ная, изысканно одетая.
Мы перегнали ее. И в этот момент случилось невероятное. Девушка
повернула к нам холеное, круглое, прекрасное лицо в белокурой гриве и
подмигнула так, как подмигивали, верно, на провинциальной сцене в фар-
сах и оперетках!
Я скорее почувствовал, чем увидел, как краска залила все лицо
моего спутника.
— Она это... мне... мне! — обрел он дар слова, когда мы отошли. —
Я не давал, я не мог подать ей никакого повода!..
До сих пор меня ставит в тупик случай на мосту. Одинокая девушка
абсолютно не походила на профсссио-налку.
Потом я прочитал о дикой новогодней истории. Несколько сот мо-
лодых людей в городе чопорности и педантичнейшего порядка ломали
тормоза остановленным машинам, так что, разогнавшись с горы, те вре-
зались в тротуары, стены и витрины. Воинственный отряд преграждал
выход из магазина, в то время как второй, ворвавшись, начинал сокру-
шать головные уборы почтенных покупателей, нейлон на полках и го-
ловки сыров на зеркальных прилавках, взявши за образец сражение
Дон-Кихота Ламанчского с бурдюками. Автобусы с выбитыми стеклами
прекратили движение. Три тонны брюквы и моркови из взломанных хра-
нилищ разошлись для отражения атак полиции. Был встревожен риксдаг,
огорчен старый король. «Скука, смертельная скука» — оправдывались мо-
лодчики, когда иссякли метательные снаряды.
«Один из самых скучных городов мира»... Это я прочел еще позже.
Детская смертность в Швеции низведена до уровня, наиболее низкого
на планете. Громадны достижения в борьбе с болезнями — от некоторых
остались лишь названия в учебниках... Но медленно всползает вверх
страшная кривая злокачественных опухолей и... психических заболеваний.
«В Швеции самый высокий в Европе процент разводов. По количе-
ству самоубийств Швеция занимает второе место среди европейских
стран — после Дании».
Тоска. «В мире, лишенном идеало-в, господствует возбуждение
чувств». Внебрачные дети, дети детей, матерей-девочек... «...Девочек в
штанах, с ярко раскрашенными лицами и мальчиков с невинными глазами
и сигаретой во рту...». «Приходит иностранное судно. Через час сток-
гольмские улицы и сады заполняют нежно обнявшиеся пары — моряк и
252
ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧУЖУЮ ЖИЗНЬ
девушка, которые полчаса назад не знали друг друга». Полиция отогнала
школьниц от бразильского корабля — старшей не было семнадцати.
Плоды «свободы» без большой цели, средство обмануть «пустоту
существования»...
Довольно горьких цитат. Я не сужу обо всем этом. Я видел только
девушку на мосту в час, когда уже смерилась белая ночь.
*
*
Снова с шелестом летит, вскипает вода вдоль бортов. Давно не за-
мечаешь этого привычного звука, «фона» дней и ночей.
Но почему теперь, как в первые, ушедшие в давнее прошлое дни
пути, опять все прислушиваются к нему? И кажется ли он иным, чем
всегда, или в самом деле иной?
А какое море! Малахитовая зелень, приглядишься — живые оливко-
вые пятна плетут узор на темномаслянистой о-снове, даль, под голубиз-
ной неба, яркая, почти коричневая. Протянет стайка чаек— выпуклая по-
верхность воды с частыми гребешками, птицы, небо, солнце над всем
миром, — это та прелесть северного простора, которую так любил изобра-
жать Рылов.
И художница Анна Сергеевна в строгом костюме стоит одна и пишет
с самого рассвета, ни на кого не глядя. Глаз ее то и дело прижмури-
вается, она наносит удары кистью, башенка косы, чуть вздрагивая, с
воинственной неприступностью хранит ее хорошенькую головку. Она ра-
ботает в упоении, в азарте, точно стремясь наверстать что-то. Вот кто-то
обратился к ней, она не отозвалась на шутку, даже не расслышала.
К столу вышла последняя, встала первая.
В салонах — приготовления к торжественному вечеру.
Сколько речей, тостов, пожеланий — и обращенных ко всему обще-
ству, и более интимно-дружеских; да, в сущности, все уже стали
«своими».
И серьезный полуседой доктор экономических наук, лишь изредка
позволявший себе изменить выкладкам и таблицам ради разговоров об
армянской живописи, неожиданно вскочил и начал самозабвенную пляску
с двумя ножами в руках. Все замолкли, только- шумно отодвигались
столы и стулья, чтобы шире освободить ему место, и изо всех рупоров
хлынул вдруг неистовый, со вжиканьем стальных полос «Танец с сабля-
ми» Хачатуряна.
Потом капитан, уступая общим про-сьбам, спел украинскую песню
«Жито — не полова», которую он один знал.
Жизнь капитана немного уже была мне известна.
Некогда мальчишкой, юнгой он ступил на шаткие доски палубы, и
они понесли его по всему свету, навстречу славным и удивительным со-
бытиям, редкостным зрелищам мира.
Он помнил еще, как рвалась японская шимоза: осажденный Порт-
Артур и гибель у Цусимы отца-баталера — его ребячьи впечатления.
А бой, после которого два хищника, «Гебен» и «Бреслау», ушли в
Босфор зализывать раны, — крещение молодого черноморского матроса.
В Великую войну он водил транспорты с грузами, необходимыми
стране, «бывало, и в сложных условиях», как говорил он общо, не желая
вдаваться в детали. Но вряд ли сам он когда-нибудь забудет хоть одну
из тех нескольких секунд, когда в бурном море на миг мелькнул легкий
253
В. САФОНОВ
страшный бурун, след торпеды, выпущенной подводной лодкой, прорвав-
шейся сквозь охрану конвоя, — и он, капитан, отвернул от математи-
чески-неизбежной гибели, не изменив даже обычного, негромкого голоса,
хотя, мгновение спустя, ему казалось, что сердце железным молотом било
в стенки груди.
После войны он окончательно поселился на юге, — дед был некогда
крепостным в имениях Ко-чубея, родня и сейчас жила в колхозах под
Скадовском и Николаевом.
Он видел тайфун в Желтом море и зеленый луч у Азорских островов.
«О вашей жизни надо писать. Вот я специально приеду к вам на флот»—
сказал ему наш литератор, щегольски отчеканивая предлог «на».
И вот капитан ведет корабль-красавец через моря южные и север-
ные, узости проливов, канал и океан.
Я вышел на палубу. Только плеск воды, разрезаемой кораблем, а без
него—тишина. Виднелся низкий черный остров. Луна кропила его желтым
светом, то и дело угасая: конница облаков бешено неслась по небу в не-
рушимой тишине и безветрии.
...Чудесное, непостижимое, неосязаемое, но для всех чувств очевид-
ное превращение совершилось в мире: это море, небо, этот лунный свет
и беззвучная гонка облаков были нашим морем, нашим небом, и све-
том, и облаками.
В кармане у меня записка:
«Борис Леонтьевич Ган.
Улица Лаймдотас (Laimdotas iela), №... телефон... Жду звонка, когда
будете в Риге».
Я позвоню.
...В ясном свете мимо нас проходит остров с его боевой гаванью, со-
бором, зданием, где впервые без проводов был подхвачен и передан звук,
и, еще не имея имени, родилось радио, без которого немыслимо сейчас
представить себе земной шар — от Северного полюса до Антарктиды.
Гудят встречные корабли. Перекатываются волны. Начинается мор-
ской канал. Растут, кажется, из воды деревья.
Впереди, над серебряным туманом города, плыл сияющий купол
Исакия.
. 1956—1957 гг.
Цои ВОЦ 1'01
моей вазе стоит сливовая ветка. Она уже высохла, листья
ft давно опали, но мне трудно расстаться с ней. С этой веткой
Iff ^.связаны приятные воспоминания о встрече тысяча девятьсот
пятьдесят шестого года. Я находился тогда в Пекине. Вокруг
было много друзей. Разговоры велись веселые и сердечные. Тосты следо-
вали один за другим и непременно заканчивались китайским словом
«ганьбэй» — «пей до дна». И все-таки было чуть грустно: нехватало чего-
то очень привычного и нужного, может быть, наших пышных снегов, по-
крывающих русскую землю в новогодние дни. В Пекине не было новогод-
него снега и нет там обычая наряжать елку и встречать около нее деда-
мороза.
Около часа ночи я вышел на Восточный проспект Вечного спокой-
ствия. На углу проспекта и улицы Ванфуцзищ где обычно скапливаются
десятки рикш, ожидающих пассажиров, было пусто. Яркие электрические
лампы, раскачиваясь на ветру, выхватывали из темноты от один, то дру-
гой клочок земли с отпечатками на них шин укативших куда-то вело-
кебов. И вдруг неожиданно я услышал радостный, веселый голос:
— Юньдао!
255
Савва КОЖЕВНИКОВ
Это слово означает: «подвезем». Я отрицательно помахал рукой.
Однако рикша стремительно побежал ко мне со своим велокебом. В Ки-
тае множество жестов имеют совершенно другой смысл, чем у нас. Если
мы машем рукой от себя, то это означает — не надо, уходи, а в Китае
этот жест означает обратное — иди ко мне. Когда рикша подбежал, я
снова отрицательно замахал рукой и для большей ясности сказал одно из’
немногих китайских слов, которые знаю: «буяо» — не надо. Рикша, весе-
ло заулыбавшись, сжал мой локоть и сказал: «сулянь» — «советский»
и повторил это слово несколько раз. Судя по интонации, это было не
обращение, не восклицание, а скорее констатация.
Я огляделся по сторонам: не идет ли какой-нибудь человек, который
смог бы помочь нам объясниться. Рикша понял мое желание и в свою
очередь сказал: «буяо». Ему, оказалось, не требовался переводчик. Что
же он хочет?
Чтобы нарушить молчание, я сказал:
— Вот и наступил тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. У меня
на родине в этот день люди, поздравляя друг друга, говорят: «С Но-вым
годом, с новым счастьем!»
Спутник еще крепче сжал мой локоть и опять повторил:
— Сулянь, сулянь!
Было уже далеко за полночь. Над нами висели крупные южные звез-
ды, на земле былб безлюдно и тихо. Слышался только стук моих боти-
нок, мягкое прикосновение к мостовой хлопчатобумажных тапочек рикши
и шелест шин велокеба.
Рикши — экзотика Китая, одно из тяжелых феодальных наследий.
В старом Китае это были наиболее отсталые и наиболее обнищавшие
люди, быт которых походил на быт босяков. Многие из них не имели да-
же своего угла и спали на тех самых тележках, которые таскали днем.
Сейчас народное правительство устраивает рикш на заводы, на ново-
стройки, а их кебы заменяют автомашины. Но не все можно сделать
сразу, поэтому в Пекине еще много рикш, перевозящих людей, железные
балки, лёд, мебель, продукты. Правда, в колясках восседают не высоко-
мерные европейские господа со стеком в руках, а свой же брат, китайский
люд, который ездит по своим трудовым делам и не видит никакой грани
между собой и рикшей.
Я не был знаком ни с одним из пекинских рикш и оттого с особым
интересом рассматривал случайного спутника. Он был уже немолодой, с
сухощавым, морщинистым, продолговатым лицом, в синей ватной курт-
ке с короткими рукавами, открывавшими тонкие запястья рук. А на лице
его все время светилась улыбка.
Дойдя до угла улицы Хатамын, мы повернули обратно. Рикша про-
водил меня до самой гостиницы. Мы уже попрощались, но он все еще
стоял. И когда я был в дверях, он догнал меня, достал из-за пазухи ка-
кую-то ветку и подал ее мне.
Что это за ветка? И что ему нужно было от меня?
На следующий день мы с переводчиком долго ходили по местам
стоянок рикш, чтобы разыскать моего ночного спутника. Но разве най-
дешь — стоянок в Пекине сотни, а рикш — свыше двадцати тысяч.
И все-таки мне удалось еще раз увидеться с ним. Это произошло в
Праздник фонарей. Я встречал этот праздник в хутунге — переулке —
Люшуцзин. Это не торговая улица. В хутунге нет ни витрин, ни верти-
кальных, ни горизонтальных и вообще каких-либо вывесок, на тротуарах
256
НОЧЬ ПОД НОВЫЙ год
не толпятся люди, да, собственно, там нет и тротуаров. Представьте себе
две сплошные, тесно придвинувшиеся друг к другу стены из серого кир-
пича, за которыми не видно ни одного дома. Представьте еще кое-где
вставленные в этих стенах широкие деревянные ворота, окрашенные в
ярко-красный цвет, а над ними небольшие навесы, покрытые зеленой че-
репицей. Это типичный для старого Китая переулок. Серый, скучный,
пыльный.
Таких хутунгов еще много в Пекине, и почти все они имеют совер-
шенно несоответствующие своему внешнему виду пышные названия: «Пе-
реулок большого колодца сладкой воды», «Переулок кочующих облаков»
или еще что-нибудь в этом роде.
Пышные названия переулков и улиц в Пекине озадачивают приезжих
людей. Сознаюсь, у меня это тоже вызывало недоумение. Но вот в празд-
ничные дни я вдруг нашел разгадку. Нашел ее вот здесь, в переулке
Люшуцзин, название которого, кстати сказать, тоже пышное — «Ива у
колодца».
Конечно, в переулке не было ни ивы, ни колодца. Между двух стен
ветер нес мелкую колючую пыль. Под ногами редких пешеходов стучала
глинобитная мостовая. Изредка шуршали шины велокебсв. В углублениях
стен, в тупиках, отходивших от хутунга, скапливалась темнота. И вдруг
в хутунге все преобразилось. Оживился сурик на воротах, заблестела че-
репица на навесах, засеребрились стены. Над хутунгом взошла огромная
луна. Это был первый день полнолуния.
Когда я перевел взгляд с луны на переулок, в нем было уже полно
людей. Где-то у дальних ворот раздался взрыв. Потом — еще дальше —
второй. Взрывы-хлопки раздались и вокруг меня, то один за другим, то
почти одновременно. И сразу же в небо начали взлетать разноцветные
ракеты, оставляя позади себя веер светящихся искр. А потом около ворот
невидимых фанз вспыхнули феытаны-фейерверки. В руках людей засве-
тились бумажные фонари.
Наступил Праздник фонарей-заключительная часть Праздника вес-
ны. Все было необычайно ярко и действительно- празднично. И мне пока-
залось, что в хутунге в самом деле стоит ива с развесистыми ветвями и
есть колодец со сладкой водой и что над ним плывут кочующие розовые
облака.
Праздник весны существует в Китае более двух тысяч лет. Он возник
за сто сорок лет до нашей эры и назывался раньше Праздником Нового
года, так как по старому китайскому лунному календарю приходился на
первый день первого месяца года. Лунный календарь, которым пользова-
лись в Китае более 3900 лет, в 1912 году был заменен общепринятым,
европейским. Однако обычай отмечать Новый год по старому стилю со-
хранился в народе до наших дней. После освобождения он назван
Праздником весны.
Праздник весны обычно приходится на конец января или начало фев-
раля. К нему задолго и хлопотливо готовятся. Второе число двенадцатого
месяца называется в народе «Малым Новым годом». С этого дня и начи-
нается подготовка новогоднего стола. Всякий человек, как бы бедно он ни
жил, старается сделать более или менее обильным «нянь-е-фань» — ужин
в канун Нового года.
В течение всего двенадцатого месяца продовольственные магазины,
ларьки, базары бывают переполнены. Люди закупают мясо, муку, рис,
17 Наш современник № 2
257
Савва КОЖЕВНИКОВ
фрукты, консервы, дичь, всякие продукты морского промысла и многое
другое. Ведь нужно обеспечить себя на целых пять дней, потому что в
течение первых дней нового года нельзя готовить пищу, нельзя пользо-
ваться ножами, вилками и вообще всем, что напоминает оружие, так же
как и занимать чужие вещи и говорить неблагозвучные слова. Раньше
считалось, что только таким путем можно избежать возможных несчастий
в новом году.
Люди несут из магазинов новую одежду. Простенькую, из хлопчато-
бумажной ткани, но новую. Это тоже освещено вековой традицией.
Раньше была еще одна традиция, далеко не праздничная: уплата
долгов. В канун Нового года кредиторы обходили своих должников и за-
бирали у них все, что можно забрать: последний цзинь риса, последний
чугунный котел, в котором готовилась пища для всей семьи, случалось,
забирали в неволю детей. Должники прятались в тайных убежищах, что-
бы дождаться восхода солнца, после чего покрытие долга автоматически
откладывалось. Но кредиторы приходили к ним и после восхода солнца.
Правда, в руках они держали зажженные фонари, которые должны были
символизировать, что вчерашний день еще не закончился.
Нечего и говорить, что с традицией сбирать должников сейчас покон-
чено. Однако сами должники считают делом чести в канун Нового года
расплатиться с долгами, ведь «кредиторы» сейчас те же труженики.
Мой шофер Ань Ши-сюнь в канун Нового года попросил выдать ему зар-
плату за две недели вперед, чтобы рассчитаться с соседями, и долго объяс-
нял, почему он не может встречать Новый год с долгами.
Но вот наступает новогодний вечер. Вся семья садится за круглый
стол. Трапеза проходит в торжественном молчании. На столе одно блюдо
сменяется другим. А потом зажигается ароматическая свеча и все в доме
слушают рассказы стариков. В двенадцать ночи дети и молодежь поздрав-
ляют старших с Новым годом, а глава семьи дарит всем по денежному
знаку, завернутому в красную бумагу. Это называется «Я-суй-цянь» —
подарок долголетия.
Всю ночь никто не смыкает глаз. И как только наступает время «пя-
той стражи» (с трех до шести часов утра), двери сотен фанз распахивают-
ся и в небо взвивается ракета, за ней — вторая, третья, десятая. Пекин-
ское небо прочерчивают сотни ракет. И одновременно начинают трещать
сотни хлопушек.
С этого мгновения в городе в течение двадцати дней раздавалась, то
затихая, то усиливаясь, трескотня хлопушек. Метались молнии от разры-
ва ракет. Воздух пропитался запахом поро-ха. На улицах гремели гонги и
барабаны. Люди плясали «янге», носили приподнятых на шестах драко-
нов, надевали шкуры львов и устраивали увлекательнейшие представле-
ния.
И вот наступил заключительный вечер — Праздник фонарей. В пе-
реулке Люшуцзин одновременно взлетают в небо: «Лотос, окропленный
водой», «Пионы, подвешенные на ветке», «Горящее дерево», «Серебряный
цветок». Это — ракеты.
На миг мне показалось, что все люди, столпившиеся в хутунге,
попали под луч прожектора. Лица — возбужденные, улыбающиеся. И вот
среди них я вдруг заметил моего добровольного спутника в советскую
новогоднюю ночь. Он увидел меня первым и сквозь толпу энергично про-
бирался навстречу и еще издали громко кричал:
— Гун-си, гун-си!
258
НОЧЬ ПОД НОВЫЙ год
На этот раз со мной был переводчик.
— Он желает вам счастья,— сказал переводчик.
Я попросил перевести буквально.
— Я так и перевел. «Гун-си»—это и означает: «желаю вам счастья».
Так же, как говорят и у вас, когда часовая и минутная стрелки подходят
одновременно к полуночи: «С Новым годом, с новым счастьем!».
Рикша был в новом ватнике из синей хлопчатобумажной ткани. Но
рукава были так же коротки, как у старой куртки, и из них далеко высо-
вывались тонкие запястья рук. И, конечно, он был без своего велокеба.
Мы встретились как старые знакомые, жали руки, хлопали друг друга по
спинам и бесконечно повторяли:
— Гун-си!
— Это тот, которого мы искали? — спросил переводчик. Я не успел
ответить — в переулке раздался такой грохот, что мы вздрогнули. И не
удивительно: в воздухе взорвалась ракета, которая называется: «Пять
дьяволов, лопающихся с шумом».
Оказалось, рикша живет в этом районе. Он водил меня по переул-
кам, как своего личного гостя, и показывал на висевшие фонарики, сде-
ланные из бумаги и стекла. Некоторые из них вертелись, на многих что-
то было написано. Рикша оживленно говорил, но я мог разобрать только
одно, часто повторяемое им слов: «Юаньсяоцзе».
— Он говорит,— пояснял переводчик,— что сегодня Праздник фона-
рей. Он просит извинить, что их мало. В старину, говорят, их было так
много, что они давали больше света, чем сама луна.
Однако в Пекине сохранился обычай в неизменном, так сказать, со
старых времен виде — завершать Праздник весны фейерверком. В переул-
ке Люшуцзин их запускали в небо мужчины, дети, старики. Раздавалась
непрестанная пальба, треск и грохот. Сознаюсь, это заражает. Меня все
больше и больше подмывало желание пустить в небо всех «пятерых
дьяволов».
Рикша, словно угадав мое желание, предложил поджечь глиняные
шарики с порохом. Я подносил к ним спичку и они катились по земле,
извергая искры. Потом он дал мне фитиль, увешанный десятками малень-
ких петард, и сказал, что это называется «Щелкающий бич». Я поджег
этот «бич», он загорелся необыкновенно быстро, начал извиваться по
земле, как змея, и стрелять, как станковый пулемет.
Когда отгремела пулеметная очередь, рикша решил, очевидно, что
я уже достаточно наспециализировался, и предложил проделать более
сложный номер — пустить в небо «Дважды лягающую ногу». Ничтоже
сумняшеся, я это сделал. Нога не заставила себя ждать: она с грохо-
том взорвалась один раз на земле, а потом, взлетев, еще громче — в воз-
духе.
Вокруг стояли десятки благожелательных, улыбающихся людей, я
слышал одобрительные возгласы: — Хао!
Но вот, кажется, запасы ракет и хлопушек иссякли. Переулок умолк.
Я стал собираться домой, но мой приятель остановил меня, вышел на
середину хутунга и широким, уверенным жестом пустил в небо последнюю
ракету, которая называлась «Золотая чаша». Она стремительно взвилась,
выбрасывая во все стороны длинные огненные языки. Казалось, из чаши
плескалось золото.
— Это,— сказал рикша,— в честь суляньтунчжи — советского то-
варища.
17*
259
Савва КОЖЕВНИКОВ
Луна поднялась, из багряноогненной стала бледно-желтой. Я увидел
небо. Оно было совсем не похоже на наше. Большая медведица покоси-
лась набок, Млечный путь ярко блестел.
Сознаюсь, мне не хотелось покидать переулок, и я обрадовался, ког-
да рикша пригласил нас зайти в его фанзу.
Мы шли между каменными стенами, утонувшими в темноте. На во-
ротах виднелись какие-то картинки. Оказалось — это новогодние лубки.
— Раньше был обычай,— сказал переводчик,— наклеивать в Новый
год на воротах изображения «духов ворот». Но сейчас этого почти уже
никто не делает. Вот на этих новогодних лубках изображены веселящиеся
дети, а надписи на них гласят: «Дети — цветы социализма».
Приглядевшись к темноте, я заметил на воротах еще какие-то бу-
мажные ленточки.
— А это что обозначает? — спросил я.
Переводчик навел на ворота луч карманного фонарика. Перед нами
мелькнули наклеенные вкось красные лентообразные листки с черными
иероглифами. Переводчик прочитал: «Получивший освобождение, не за-
бывай коммунистическую партию».
— Это тоже традиция. Надписи эти называются «чуньлянь». Их вы-
вешивают на воротах уже более тысячи лет. Разумеется, в старину содер-
жание их было иное.
На красных листочках, наклеенных на других воротах, было написа-
но: «Кооператив—песчинка, которая вызывает к жизни жемчужину». Над-
писи парные. Расположенные друг против друга, они имеют между собой
смысловую связь и являются своеобразным народным поэтическим жан-
ром. Наиболее удачные новогодние двустишия, как я узнал потом, пуб-
ликуются в газетах.
Листочки были наклеены и на дверях фанзы нашего гостеприимного
хозяина. Но прочитать их было нелегко. Иероглифы написаны неуклюже,
казалось, по красному фону ползли черные жуки. Рикша смутился и по-
просил у нас извинения: ведь это первые иероглифы, которые он написал
в своей жизни.
— Я хотел здесь сказать, — сообщил он, — что единение может пре-
вратить простой песок в золото.
Фанза рикши сияла. Висели фонарики, напоминавшие своей формой
рыб, фруктовые плоды, драконов, кузнечиков. На стенах были прибиты
лубочные картины, на окнах, затянутых белой бумагой, наклеены по-
лоски из красной бумаги. И всюду — надписи с пожеланиями счастья и
благополучия.
На столе красовалась ваза со сливовой веткой, точь-в-точь такой, ка-
кую подарил мне рикша полтора месяца назад. Около вазы лежала горст-
ка желтоватого ячменного сахара.
Мне больше всего хотелось увидеть изображение бога очага. По
древнему поверью, бог очага — Цзяо-цзюнь — живет в каждом доме и
наблюдает за добром и злом, которые творит семья. А в конце года
(23 декабря, ни раньше ни позже) поднимается на небо для доклада вер-
ховному владыке — Юй-дину (Яшмовс-му императору) о всех делах семьи
и первым делом, конечно, о ее грехах.
Зная это, семьи принимали соответствующие меры. Надо сказать, что
у китайцев и боги и черти чуть глуповаты, и люди даже не прибегают к
особым хитростям, чтобы провести их, оставить, так сказать, в дураках.
260
НОЧЬ ПОД НОВЫЙ год
Для того, чтобы Цзяо-цзюнь сделал доклад Юй-дину в желательном
духе, перед его изображением люди зажигали свечи из растительного
масла и ароматичные курительные палочки.
На дорогу Цзяо-цзюня снабжали рисом и чаем и непременно ячмен-
ным сахаром и пирожками из клейкого риса. Особое значение придава-
лось клейкому рису и ячменному сахару: ведь они способны так склеить
рот незадачливого божка, что на небе он не сможет вымолвить даже од-
ного слова о недостойных поступках семьи.
Был еще более хитрый прием: окунуть божка в вино. Китайцы не
любят пьяных, считают пьянство позором. Они полагали, что Юй-дин
тоже не уважает пьянчужек и прогонит Цзяо-цзюня, не выслушав его
наветов на людей.
По древнему поверью, бог очага возвращается с неба в первый день
первого месяца.
— А где бог очага? — спросил я хозяина, опасаясь, правда, что этот
вопрос может обидеть религиозные чувства моего друга. Но рикша в от-
вет весело, засмеялся и, мотнув головой кверху, ответил:
— Он еще в День Освобождения улетел на небо и вот уже седьмой
год как не возвращается. Спился, наверное, где-то.
Китайцы — люди гостеприимные. Едва мы успели осмотреть фанзу,
как хозяин усадил нас за круглый столик и положил на него «юаньсяо»—
катышки, величиной с грецкий орех, из рисовой муки со сладкой начин-
кой. Они символизировали полнолуние, которое наступило в эту ночь.
Я решил воспользоваться обычаем вспоминать прошлое за новогод-
ним столом и попросил рикшу рассказать о своей жизни.
— Меня зовут Се Хун, — сказал он, — мне сорок девять лет. Я ро-
дился в Пекине, в грязном углу бедной фанзы, и был шестым ребенком.
Родители не могли прокормить нас, и мы собирали пищу в помойках.
В десятилетнем возрасте я продавал на улице кипяток, а в пятнадцати-
летием — впрягся в оглобли. Меня стали звать рикшей. Это все равно
как если бы звали ишаком или лошадью. Я одевался в какие-то старые
мешки, связанные веревками, и целыми днями бегал в оглоблях. Я не мог
заходить в дома, на меня там кричали: «От тебя пахнет, как от козла», и
имел право стоять только у подъезда, ожидая седока, который на мне
поедет. Белые господа били меня стеком по спине, а некоторые возмуща-
лись, что у меня нет хвоста и они не могли крутить его. Но все-таки им
было- удобно ездить на мне: я понимал человеческий язык, и седокам не
требовались вожжи, чтобы управлять мной.
И представьте, я был доволен: была работа, а значит, и горсть риса.
Но когда в Пекине начали строить трамвай, мы, рикши, почувствовали:
на нашей шее затягивают петлю. Ночью мы пришли к рельсам, разобра-
ли их и разбросали по всему городу. Трамвай, конечно, построили, и мы
начали зарабатывать еще меньше, чем прежде. Что мь> могли поделать?
Нас было много, но это была кучка песка.
Я вспомнил новогоднюю надпись на воротах фанзы Се Хуна. Вот
откуда она берет свои истоки!
После Освобождения рикши создали профсоюзы. Се Хуна избрали
старостой группы, в 1951 году — членом уличного Совета общественного
порядка, в 1954 году — депутатом районного собрания народных пред-
ставителей.
Каждый день по вечерам Се Хун бывает у своих избирателей, узнает,
как они живут. Вначале он совершенно не умел писать и все пожелания
261
Савва КОЖЕВНИКОВ
избирателей сообщал в народный комитет устно. Но вот уже немножко
научился грамоте.
Се Хун знает, как каждая семья в его переулке готовилась к Празд-
нику весны и как его провела. Он сказал мне, что во всех фанзах на ново-
годнем столе были пельмени, что каждый человек имел' обновку из хлоп-
чатобумажной ткани. И, конечно, никто не был обобран кредиторами.
Большинство не совершало жертвоприношений предкам, в храмы на бого-
молье ходили немногие, хотя это никому не возбранялось.
— В Праздник весны,—сказал Се Хун,—один рабочий, который жи-
вет в нашем переулке, ездил в деревню, чтобы вместе с другими поздра-
вить крестьян с праздником и передать заводские подарки. А мы ходили
с поздравлениями к семьям заслуженных воинов и в другие семьи, кото-
рые пользуются особенным уважением.
Посещения эти — веселые, шумные и сердечные. Люди подходят к
дому с барабанами, литаврами, свистульками и начинают перед окнами
игры и танцы. Хозяин и хозяйка выходят из фанзы и им вручаются по-
дарки: электрические фонарики, цветы, разные закуски, билеты в театр.
Обычай посещать семьи, так же как и поездки рабочих в деревни,
совершенно новый, но он уже прочно привился, словно существует века.
— Если будете писать о нашем празднике, — попросил Се Хун, —
расскажите о новых обычаях нашим старшим советским братьям.
Прощаясь с Се Хуном, я попросил переводчика расспросить его о
нашей прогулке в новогоднюю ночь по Восточному проспекту Вечного
спокойствия. Выслушав рикшу, переводчик сказал:
— Нет, ему ничего не нужно было от вас. Да,
он сразу узнал, что вы русский. Ему показалось, что
советскому товарищу грустно в новогоднюю нонь
вдали от родины, и он решил погулять с вами. А вет-
ка, которую он подарил, — сливовая. В Китае есть
обычай под Новый год срывать сливовую ветку и
ставить ее в вазе на праздничный стол.
Мы покинули фанзу Се Хуна глубокой ночью.
На небе серебрился Млечный путь, ярко горела По-
лярная звезда.
ОЧЕРКИ
•»ПГ|1м?,7и7Гн^и1
Леонид ИВАНОВ
КАК УХОДИТ
И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
(Из записок журналиста)
Q1
Я Уш юнь был в самом разгаре.
| А этот месяц в Сибири, по
крайней мере в западной ее
части, лучший месяц года. Можно
смело утверждать, что ничего подоб-
ного не найти в любом другом крае
нашей огромной страны. В июне
здесь почти не бывает дождей, без
малого двадцать часов в сутки ярко
светит солнце, и по бездонному голу-
бому небу лишь изредка, обычно в
середине дня, величаво, будто на-
слаждаясь заслуженным отдыхом,
проплывают разрозненные курчавые
клубки облаков. В голубой выши-
не — множество жаворонков, и поют
они в Сибири нисколько не хуже, чем
где-либо, хотя о сибирских жаворон-
ках до обидного мало сложено сти-
хов и песен. А на земле все цветет и
буйно зеленеет, воздух свеж и чист,
как в Кисловодске. Кстати сказать,
по количеству солнечных дней в году
вслед за Кисловодском стоит имен-
но Западная Сибирь.
Несколько лет назад в один из
таких июньских дней мы ехали в
Иртышский совхоз. Мой собеседник,
а точнее мой вожак, так как я набил-
ся к нему в спутники, Григорий Ни-
колаевич Кузнецов управлял некази-
стым меринком, и наш ходок не спе-
ша катился меж буйно зеленевших
полей. Григорий Николаевич—из
Москвы. Правда, он обычно уточнял,
что не совсем москвич, а только про-
писан в Москве. И это было истиной:
Кузнецов жил в Москве никак не
больше трех месяцев в году, а ос-
тальное время проводил в Сибири.
Это был человек среднего роста, ко-
ренастый, с большими карими глаза-
ми, над которыми нависли сильно
разросшиеся темные брови, что при-
давало его лицу строгость. Люди,
впервые видевшие Кузнецова, опре-
деляли его сердитым человеком, что
было большой ошибкой. Как и у вся-
кого много разъезжающего человека,
у Григория Николаевича на боку ви-
села походная сумка, а в ней всегда
имелся кусок хлеба, копченая колба-
са и обязательно чеснок. Григорий
Николаевич работал в главке, ведав-
шем всеми молочными совхозами
Сибири. Но Иртышский совхоз, куда
мы ехали,— племенно-го направления
и подчинен уже другому главку.
Надо сказать, что Григорий Ни-
колаевич не любил гонять по полям
и лугам на машинах. Чаще всего он
ездил на лошадке, а иногда ходил
пешком, утверждая, что так лучше
все поймешь и узнаешь. Не любил он
и лихих лошадей. Это знали в совхо-
зах и всякий раз запрягали ему са-
мого спокойного коня.
— Хлеба нынче замечательные! —
263
Леонид ИВАНОВ
восхищался Григорий Николаевич.
Он подстегнул вожжой меринка, ко-
торый, впрочем, остался к этому весь-
ма равнодушным и довольно медлен-
но подавался вперед. —Да! — про-
должал Григорий Николаевич, оки-
дывая взором цветущую зелень по-
лей. — С каждым годом человек со-
вершенствует свое мастерство управ-
ления природой, разгадывает ее за-
коны, приспосабливая их для своей
пользы. Так и будет покорена сти-
хия...
Григорий Николаевич любил по-
мечтать.
— Ав животном мире человеку
предстоит еще многое сделать... Вот
пример. — Он повернулся ко мне. —
Вот мы едем в совхоз, люди которого
опередили соседей лет на десять, не
меньше! Вам никогда не приходила в
голову такая мысль: почему это по-
лучилось в нашей советской действи-
тельности? Все совхозы Сибири на-
чали путь почти одновременно, скот
у всех был примерно одинаков, его
скупали у местных крестьян, и, впол-
не понятно, мужик продавал совхозу
не самую лучшую корову. И вот по-
жалуйста: в Иртышском совхозе ко-
ровы дают молока больше четырех
тысяч литров, а в Коневском — по
полторы тысячи, в три раза меньше.
Наш меринок словно прислуши-
вался к плавной речи Кузнецова и
уже не бежал, а шагал по дороге.
— Мы все это определяем одним
словом:	мастерство! — продолжал
Григорий Николаевич. — А вот что
такое мастерство, скажем, животно-
вода, многие из нас представляют
весьма туманно. Возьмите, к приме-
ру, двух телятниц: каждая получает
на своих телят равное количество
молока и других кормов, работают
они в одном помещении, а посмотри-
те на привесы телят. Разница! Вы
понимаете! Одинаково кормят телят,
все работы ведут по заведенному
распорядку, а месяц прошел, подво-
дят результаты: у одной среднесу-
264
точный привес телят восемьсот грам-
мов, а у второй — шестьсот.
— Есть и с большей разницей, —
вставил я.
— Вот именно!—воскликнул Гри-
горий Николаевич. — Вот отсюда и
получается, что в одном совхозе ко-
ровы весят по четыреста килограм-
мов, а в другом уже по пятьсот. А
крупная корова больше кормов мо-
жет переработать, значит, и молока
даст больше. Это же все равно, что
колесный трактор и гусеничный! По-
дождите, подождите! — предупредил
он меня. — От крупной коровы и те-
ленок нарождается крупнее, он и ра-
стет быстрее. Вы понимаете, полу-
чается непрерывная цепь: где телят-
ницы мастерицы, там коровы круп-
ные, молочные... Вот и надо секрет
этот распознать! — воскликнул Гри-
горий Николаевич и сразу обеими
вожжами опять хлестнул меринка.
— Я это к чему говорю? — продол-
жал он. — Маловато мы внимания
уделяехМ телятницам. Доярка надаи-
вает молоко, и она у всех на виду. Но
ведь успех доярки зависит от мастер-
ства телятницы. Если та вырастит хо-
рошую корову, то ведь, как и тракто-
рист гусеничного трактора вспашет
больше, чем колесного, так и доярка
от хороших коров надоит молока
больше, чем от плохих.
Я высказал мысль, что было бы
справедливо положенную доярке
премию поделить между нею и телят-
ницей, которая вырастила хороших
коров.
Кузнецов согласился с этим и, уви-
дев вдруг табунок телят, соскочил с
ходка.
— Да вот они—телята! — во-
скликнул он.
АННА ЛЕОНТЬЕВНА
Спустя несколько минут мы ока-
зались среди табунка, окружившего
двух женщин. Одна из них, пожилая,
была одета по-праздничному — в
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
цветастое шелковое платье и в руке
держала большой букет полевых цве-
тов. Эту женщину я знал и в лицо, и
по портретам в газетах. Это была
Анна Леонтьевна Теплова—телят-
ница Иртышского совхоза. Я сказал
об этом Кузнецову, и его словно под-
кинуло.
— Здравствуйте, товарищ Тепло-
ва!— Он двинулся к ней с протяну-
той рукой. Однако прорваться сквозь
строй телят удалось не сразу. Вто-
рой телятнице, молодой девушке,
пришлось отгонять стабунившихся
телят.
— Что случилось? — улыбнулся
Кузнецов. Надо сказать, что когда
он говорил с кем-либо, то неизменно
улыбался. Улыбались и его большие
глаза.
— Осталась я командиром без
войска!—рассмеялась молодая и
тут же бросилась к Тепловой, от-
толкнула теленка, начавшего поса-
сывать кончик шелкового платья те-
лятницы.
— Нельзя так грубо, Наташа, —
остановила девушку Теплова. — Он
теперь будет бояться твоего голоса.
— Он же все платье ваше съест!
— Надо лаской, лаской луч-
ше... — Анна Леонтьевна принялась
поглаживать обиженного теленка.
И вот что выяснилось. Анна Леон-
тьевна решила в предпоследний день
своего отпуска сходить в город к се-
стре. А Наташа временно ухаживала
за ее группой телят. Анна Леонтьев-
на, нарвав цветов, пошла по дороге,
но вскоре увидела теленка, отбивше-
гося от остальных, и позвала его:
«Ежик, Ежик!». Заслышав знакомый
голос, теленок бросился к своей вос-
питательнице, за ним — остальные
телята, и вот все они возле Тепловой.
Анна Леонтьевна несколько раз про-
бовала уйти по дороге в город, но
где там! Телята бросались вслед за
нею.
Во все время рассказа улыбка не
сходила с лица Кузнецова. Он то и
дело кивал мне головой: вот, мол,
как!
Наконец принято решение обма-
нуть телят. Анна Леонтьевна зашага-
ла к ближнему лесочку и мягко, на-
певно заговорила:
— Дети, дети, дети...
Телята устремились за ней. У ле-
сочка Анна Леонтьевна, присела на
траву, а успокоившиеся телятишки
принялись щипать зелень. Вскоре
Теплова скрылась в лесу, а мы оста-
лись с Наташей. Она принялась рао
сказывать о Тепловой.
— Вы знаете, какая она у нас ма-
стерица! — восклицала Наташа.— У
нее в группе привес всегда граммов
на двести, а то и на триста выше,
чем у других. А знаете, что значит
такой привес? За год теленок будет
больше других килограммов на семь-
десят. Из такой телочки во, какая
корова вырастет! — показала Ната-
ша рукой выше своей головы.—А ко-
рова крупнее, она и молока больше
даст. Галина Ильинична про это хо-
рошо нам рассказала. Знаете Галину
Ильиничну? Это наш селекционер!
А Анна Леонтьевна, знаете, чем бе-
рет? Лаской!
— И вы у нее учитесь?
— Учусь помаленьку, — смути-
лась почему-то Наташа. — Только
телята меня не слушаются... Ой!—
вскрикнула вдруг она и побе-
жала от нас по траве, сверкая голы-
ми пятками.
Телята гурьбой неслись к дороге,
на которой показалось знакомое
платье Анны Леонтьевны.
Теплова опять привела телят к ле-
сочку. Но на этот раз, усевшись на
траву, сказала:
— Ничего... завтра схожу, а сегод-
ня уж здесь погощу...
Григорий Николаевич распряг
рыжку, а сам принялся «выпыты-
вать» секреты Анны Леонтьевны.
— Самое главное в ласке, — певу-
че говорила Анна Леонтьевна. — Ла-
ской надо приучать телят к своему
голосу. Конечно, теленок и грубый
265
Леонид ИВАНОВ
голос понимает, привыкает к нему,
только тогда он будет бояться такого
голоса, а это плохо, у него тогда и
аппетит пропадает. А я делаю так:
когда зимой убираю в телятнике, все
время чего-нибудь да говорю. То пе-
сню заведу, то телят по кличкам нач-
ну выговаривать, то еще чего... Язык-
то, я думаю, не отвалится. Когда те-
леночка молочком пою, то поглажу
его, кличку сколько раз назову. И са-
мой веселее, и теленочек привыкает
к голосу. Другой раз позовешь кото-
рого, он и бежит к тебе, думает, что
раз зову, значит, чего-нибудь хоро-
шего дам. Если дать нечего—погладь
ласково, он и этим доволен будет,
и на твой голос всегда прибежит...
Да они, телята-то, спокойнее делают-
ся, не нервничают, может, от этого
и привесу больше дают...
Когда мы расстались с Анной
Леонтьевной и поехали дальше, Гри-
горий Николаевич начал восхищать-
ся:
— Вот мастерство-то где! Вы по-
нимаете, в чем тут секрет? Это же,
если хотите, по Павлову, по его уче-
нию об условных рефлексах. Пони-
маете? Телята привыкают к ее голо-
су, он всегда ласков для них. Значит,
животное спокойно', вот и здоровье
хорошее, растет хорошо. Анна Леон-
тьевна — последователь Павлова!
Хотя, может, и не читала его... А
знаете,— воскликнул Григорий Ни-
колаевич,— у Тепловой отпуск за-
канчивается, и мы понаблюдаем за
ее работой сами.
ГАЛИНА ИЛЬИНИЧНА
Усадьба Иртышского совхоза со
всех сторон окружена лесом. Даже в
центре поселка, раскинувшегося по
левую сторону от дороги, сохрани-
лась небольшая рощица березняка и,
как видно, вошла в планировку
усадьбы. По правую сторону от до-
роги стояли скотные дворы — длин-
266
ные деревянные здания под тесовой
крышей.
— Вот видите, — заметил Кузне-
цов.— Дворы здесь, как и в других
совхозах, ничуть не лучше.
Галину Ильиничну — селекционе-
ра совхоза — мы застали в конторе.
Она только что вернулась с полей.
Это была невысокая женщина с ми-
ловидным загорелым лицом. Выгля-
дела Галина Ильинична молодо. Ес-
ли бы я не знал, что старшая дочь ее
учится уже в институте, то не дал бы
ей более тридцати двух лет. В креп-
ком пожатии ее небольшой, чисто
женской руки чувствовалась нежен-
ская сила.
— Вы не подумайте, Галина
Ильинична, что мы к вам как упол-
номоченные,—извинился Кузнецов.—
Мы экскурсанты.
— Экскурсанты для нас также де-
ло привычное, — улыбнулась Галина
Ильинична. — С чего начнем?
— Хорошо бы прямо с поездки на
табор.
— Ну что ж, давайте поедем.
И началась в дороге беседа двух
людей, много хорошего слышавших
друг о друге. Пока они говорили, я
вспоминал историю самой Галины
Ильиничны.
Я давненько уже знал Галину
Ильиничну Малинину. Сразу после
института она пошла работать в Ир-
тышский совхоз, а этому уже боль-
ше двадцати лет. Ее муж — агроном
и в Иртышском тоже больше двад-
цати лет. Агроном он хороший, его н?
раз выдвигали на большую работу,
но... жена не отпускала. Однажды
Малинина назначили директором в
другой совхоз. Приняв хозяйство, он
приехал за семьей. И тут случилось
непредвиденное. Галина Ильинична
отказалась переезжать. Накануне
отъезда, когда стала упаковывать
вещи, сна поняла, что не может ос-
тавить дело, в которое вложено двад-
цать лет жизни. Хорошо понимала
она, что и муж не может оставить
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАСА
свой пост. Но у нее созрело решение:
муж -выполняет долг, возложенный
партией, пусть работает в то?л сов-
хозе. Дети останутся с нею, за ними
будет присматривать ее мать, а во
кВремя отпуска будут собираться
всей семьей.
Вначале Малинин и слышать об
этом не хотел, уложил вещи в маши-
ну. Но потом пораздумал. Ему и са-
мому не хотелось бросать поля, в ко-
торые вложено много и его труда и
от которых именно теперь можно
было ждать настоящей отдачи. А Га-
лина Ильинична тем временем успо-
каивает: было, мол, время, мужья
уходили на фронт, а тебя от фронта
освободили, всю войну жили вместе,
теперь немножко можно и отдельно
пожить... Уезжают же люди на Се-
верный полюс.
Словом, Малинин уехал один. А
Галина Ильинична после долгих раз-
думий написала письмо министру.
Оно многим известно, это- письмо. В
нем говорилось, что у нас не совсем
правильно подходят при выдвиже-
нии кадров. Почему-то, назначая му-
жа, никто не интересуется: а как это
отразится на работе его жены? А по-
чему не делать так, чтобы в интере-
сах государства было лучше, и инте-
ресы семьи по возможности со-
блюдались. Рассказав далее о сво-
ей работе, Галина Ильинична вы-
сказала мысль, что тот, кто посвятил
себя селекционной работе в живот-
новодстве, — не может, не имеет пра-
ва думать о цыганской жизни — се-
годня здесь, завтра там. А так как
большинство селекционеров — жен-
щины, то и деятельность их зависит
от мужа: переведут его, значит,
потеряны годы работы. В письме го-
ворилось, что она поехала бы в сов-
хоз к мужу, если бы была гарантия,
что он будет в этом хозяйстве не
один десяток лет. Тогда можно- бы и
в тс-м хозяйстве начать заново рабо-
ту по селекции. Но ведь пост дирек-
тора так ненадежен: плохо будет
работать — снимут, хорошо—выдви-
нут на большую должность... А жене
в том и другом случае надо остав-
лять свое дело. И в конце письма
Галина Ильинична просила минист-
ра: «Посоветуйте, как лучше сде-
лать? Может, я в чем-то не права,
выведите меня из заблуждения, но
поймите меня по-человечески».
Кончилось все это тем, что при пер-
вом приезде в наш край министр за-
глянул в Иртышский совхоз, разго-
варивал здесь с Галиной Ильинич-
ной, знакомился с ее работой, то-есть
с замечательными животными, выве-
денными селекционерами. Беседовал
он и с Федором Ивановичем — му-
жем Галины Ильиничны. И вскоре
после этого Федор Иванович вернул-
ся в Иртышский совхоз и по-прежне-
му стал работать агрономом. Гово-
рят, что когда он приехал, то пред-
ставился своей супруге так:
— Принимайте, Галина Ильинич-
на, на иждивение!
Сказано это- было в шутку. Все зна-
ли — слаженной семейной жизни
Малининых можно позавидовать.
После этого на Малинина покуша-
лись несколько раз: его выдвигали
главным агрономом треста, хотели
забрать в министерство, но всякий
раз жена-селекционер вставала на
пути, и Федор Иванович оставался в
своем совхозе.
А между тем наш конь топал по
дорожке меж березовых колков. Впе-
реди показалось стадо коров.
— Гурт Насти Батраковой, — объ-
явила Галина Ильинична. — Средне-
суточный удой сейчас девятнадцать
литров.
— Девятнадцать! — воскликнул
Кузнецов. — Кто пастух?
— Пастухи хорошие! В этой
бригаде самый лучший наш пастух—
Семен Иванович Батраков, муж бри-
гадира.
— Я смотрю, у вас женщины за-
хватили все руководящие посты, —
рассмеялся Григорий Николаевич.—
267
Леонид ИВАНОВ
Куда это годится: жена бригадир, а
муж — пастух, в ее подчинении...
— Семен Иванович пастух особен-
ный, — заметила Галина Ильинич-
на. — После войны, как вернулся в
совхоз, ему предложили быть брига-
диром, но он отказался, согласился
только пастухом. Мастер своего де-
ла непревзойденный, я вас познаком-
лю с ним.
— Очень хорошо! — Кузнецов
подмигнул мне. Его взгляд говорил:
«Вот где клад передового, на жилу
напали».
— А чем выделяется Семен Ивано-
вич от других? — спросил он.
— А он по конкурсу пастухов все-
гда побеждает.
И Галина Ильинична рассказала о
новом для Кузнецова деле. Можно
ли удивляться, что он слушал рас-
сказ с открытым ртом и даже не за-
метил, как выпавшие из рук вожжи
запутались в колесе.
Суть дела такова: с выводом скота
на пастбище каждый гурт, состоя-
щий из сотни коров, разделяется на
два стада — в каждом по полсотне
коров. В первое отбираются наибо-
лее продуктивные животные. Деле-
нием стада на полусотки достигается
многое. Прежде всего, мелкими груп-
пами скот пасется спокойнее, значит,
и лучше наедается. Главное же, со-
кращается стоянка коров во время
дойки. Если все сто коров пригнать
на дойку, то они вынуждены будут
стоять в загоне около трех часов.
При четырехкратной дойке — это по-
ловина суток. А пслусотки доятся по-
очередно — подоят первую, приго-
няют вторую. Время стоянки скота
сократилось вдвое, а на пастьбу при-
бавилось часов пять в сутки. Каждую
полусотку пасут два пастуха — один
днем, другой ночью. Для пастухов
объявляется конкурс. Победителями
считаются пастухи той полусотки, в
которой достигнута наибольшая при-
бавка молока с момента выхода на
пастбище. Победители получают в
268
премию ценные подарки — велоси-
педы, часы...
Вот и стадо-. Крупные черно-пест-
рые коровы передвигались медленно,
словно с грузом. Со стороны каза-
лось, что грузом для каждой явля-
лось ее вымя, до отказа наполненное
молоком.
— Вот это скот... — негромко про-
изнес Кузнецов. — У вас, Галина
Ильинична, скот не хуже, чем в зна-
менитом Караваеве.
— До караваевцев нам далеко, —
возразила Галина Ильинична. — Hg
скот крупный. Вот эта — Ласточка,
— подошла она к ближней корове. —
Она из семейства Чернявки, годовой
удой пять тысяч четыреста... А вот
эта, помните, я вам говорила о Джу-
льетте? Это ее дочь! От нее нам тоже
очень нужен бычок. Посмотрите, ка-
кое телосложение!
Потом Галина Ильинична повезла
нас к другому стаду, показала моло-
дых бугайчиков — эти выращивались
для продажи на племя в другие хо-
зяйства Сибири, Урала и Казахста-
на. А когда завечерело, Галина Ильи-
нична вдруг спохватилась:
— Григорий Николаевич, вы же
сегодня не кушали! Извините, пожа-
луйста, я совсем забыла, поедемте
домой.
— Э, нет! — возразил Кузнецов.—
Нас отсюда уже не выгоните. —
Он заявил, что останется с пастухом
Батраковым, и попросил лишь сдать
лошадь на конюшню.
Галина Ильинична уехала, но но-
чью от нее прибыл посыльный —
он привез кусок сала, пирожков и
другой снеди.
СЕМЕН БАТРАКОВ
Лагерь бригады Насти Батрако-
вой раскинулся в березовом колке.
Собственно, лагерем его нельзя бы-
ло назвать. Да и сама Батракова,
невысокая серьезная женщина с от-
крытым добродушным лицом, назы-
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
вала лагерь просто стоянкой скота.
На стоянке котел и кормозапарник,
а в стороне несколько передвижных
кормушек: на деревянные полозья
поставлены ящики с перегородками,
к ним привязываются коровы на
время дойки. В ящики кладут све-
жескошенную траву и концентраты.
Настает пора сменить стоянку, в
кормушки впрягают волов и пере-
таскивают их в другую рощицу, по-
ближе к месту пастьбы скота.
— Это хорошо придумано, — за-
метил Кузнецов.
— Заграничный опыт! — рассмея-
лась одна из доярок.
— Как заграничный?
— Семен Иванович привез. Да
вот и он сам!
К нам подходил невысокий, коре-
настый мужчина в выгоревшем
брезентовом плаще, с кнутом через
плечо.
— Чего вы туто-ка смеетесь? —
начал он.
— Рассказываем товарищам, как
ты из Германии кормушки увез, —
снова рассмеялась доярка.
— А! — широко улыбнулся Се-
мен Иванович. По всему видно, что
напоминание это ему приятно.
А доярка не унималась:
— Другие костюмы привезли, а
то женам на платье, ребятишкам
игрушек разных, а Семен Иванович
кормушки...
— А что ж... — проговорил Бат-
раков. — Война войной, а про
жизнь думать надо. Разве плохо
придумано? Это я у немцев подсмо-
трел. Гляжу, по полю везут вот та-
кую кормушку, — показал он на
стоявшую поблизости. — С такими
кормушками скотину куда хочешь
перегоняй.
Когда дойку закончили, Семен
Иванович погнал коров к видневше-
муся неподалеку колодцу. Там стоя-
ли колоды, доверху наполненные во-
дой. Колоды были длинные, возле
них одновременно разместились все
пятьдесят коров. Вода в колоды по-
ступала самотеком из огромного ча-
на ведер на пятьсот, стоявшего на
фундаменте из березовых чурок. А
в чан вода подавалась из колодца с
помощью ветродвигателя.
Григорий Николаевич сказал:
— С полусотками они ловко при-
думали, толчеи на водопое нет. А
если бы к этим колодам подогнать
сразу сто коров? Многие так и не
напились бы...
— Чего и говорить, — поддержал
Батраков.— У нас этто, бывало,
мучались, а разбили на полусотки и
лучше стало. А так-те чего и гово-
рить... затолкают, которые посиль-
нее. А скотина, она и есть скотина:
пьют все — и хорошо, спокойно, как
одна отошла в сторону, на траву,
другие как с ума сойдут, боятся,
что траву хорошую захватит. — Се-
мен Иванович рассмеялся. — Ско-
тина, одним словом...
Когда Семену Ивановичу сказали,
что Кузнецов хочет пасти вместе с
ним всю ночь, он совсем не удивил-
ся.
— Это, бывалочи, при политотде-
лах еще, также прикрепляли к пас-
тухам для контролю, — заметил он.
— Пастухов проверяли, не спят
ли...— Семен Иванович порасправил
рыжеватые усы и, достав кисет, на-
чал крутить цыгарку.— Не балуе-
тесь?— протянул он кисет Кузнецо-
ву.— Это хорошо... Курево, говорят,
вредное дело. Только вот уж годов
тридцать пять курю, а не замечаю...
А ты куда, Красотка! — крикнул Се-
мен Иванович, и вечернюю тишину
нарушил резкий, как выстрел, треск
кнута.
Красотка повернула обратно.
— Понимает, — удовлетворенно
отметил Семен Иванович.
Становилось все темнее, тучи ко-
маров гудели, словно пчелы в улье.
Увидев, как Кузнецов поминутно
машет у лица березовой веткой,
Батраков рассмеялся:
— Новеньких они любят, кома-
ры-те...
269
Леонид ИВАНОВ
А Семена Ивановича комары не
трогали. Потом только мы догада-
лись, что комары боялись махороч-
ного дыма.
Когда коровы вышли на чистое
поле, Семен Иванович заспешил
и оказался впереди стада. По-
щелкивая своим длинным кнутом и
покрикивая на коров, он сдерживал
передних. И те уткнулись в траву.
Задние же постепенно как бы рас-
ползались в одну линию. Этого, как
видно, и добивался Семен Иванович.
Он, как командир перед строем,
прохаживался впереди табуна, вся-
кий раз немножко отступая.
— Пастьба у вас из-под ноги,—
определил Кузнецов.
— Ну да... в книжках так пишут
— из-под ноги. Пусти их самих —
траву перемнут. Скотина-то как ду-
мает? Думает, что впереди трава
еще лучше, бегает, а время идет,
вот голодная и останется.
Больше часа продолжалось насту-
пление коров и медленное отступле-
ние Семена Ивановича. И, наконец,
дойдя до определенного места, он
остановился совсем.
— Тут граница нашей загонки, —
пояснил он. — То поле только через
два дня начнем травить.
Семен Иванович запалил костер.
Мы пристроились к огоньку, спа-
саясь от комаров.
— Для дымку-те можно зеленых
веточек подбросить, — посоветовал
Семен Иванович.
Я принес из ближнего колка охап-
ку березовых веток, и костер зады-
мил вовсю. Комары потерялись. А
Семен Иванович ушел в темноту и
вскоре там засветился огонек.
— Кострами стадо окружает, —
догадался Григорий Николаевич. —
Давайте поможем ему.
Скоро задымил и наш костерчик.
Но Семен Иванович заявил, что
наш костер без пользы.
— Надо, чтобы с наветренной сто-
роны, — кричал он.
270
И действительно: дымок от наше-
го костра тянуло к лесу, а не на
стадо, как этого хотел Семен Ивано-
вич.
Мы подошли к нему и увидели
еще новшество: костры Батраков
раскладывал своеобразные — из су-
хого коровяка. Он медленно сгорал
и выделял дымок едкий-едкий. А су-
хой коровяк у Семена Ивановича
был припасен заранее.
Но вот с двух сторон стадо окру-
жено дымящимися кострами. Коро-
вы жадно поедают траву.
— Сейчас самая еда, — замечает
Семен Иванович, усаживаясь у пер-
вого костра. — Что же, картошечки
испечь? — спрашивает он и, не ожи-
дая ответа, снимает с плеча кожа-
ную сумку, достает из нее с десяток
картофелин, разгребает угли и пря-
чет туда картошку. — Еда незавид-
ная, а вроде веселее...
— Каждую ночь дымокуры ус-
траиваете?
— Каждую не надо. Это когда
гнусу много...
Кузнецов спрашивает: когда ко-
ровы больше молока дают — после
дневной пастьбы или после ночной.
— А этто как по-пасешь! — отве-
тил Семен Иванович. — От ночной
у нас в гурте молока всегда больше,
а в других не так... Ночыо-те два
срока хороших... вот сейчас, когда
жара схлынула, а потом под самое
утро, на зорьке, когда трава роси-
стая. Вот первые-те две дойки и по-
лучаются жирные. А вечерняя жиже,
днем скоту жарко все-таки, не тот
аппетит... Оно и ночью надо уметь
пасти. Гнус заставляет скотину в ле-
су прятаться. В таком разе ночью
надо пасти скотину на чисте, чтобы
ветерком продувало, а то дымокур-
чики разложить. Ежели коровы спо-
койнее, они наедаются досыта. А
наелась, стало быть, и молока даст.
Молоко у коровы ня языке.
В отсветах пламени нашего кост-
ра видно было, как коровы уклады-
вались на покой.
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
— Вы даете им отдыхать? —
спросил Кузнецов.
— А как же? — удивился Семен
Иванович. — Разве скотина может
без отдыху? Этто, мне помнится,—
Семен Иванович рассмеялся и за-
кашлялся от дыма,— при политот-
делах это было. Пришел ко мне сам
начальник политотдела, такой вид-
ный из себя, теперь он секретарем
обкома. Иваном Петровичем его
звали... Крадется потихоньку, из ле-
сочку вынырнул. А у меня как раз
в эту пору коровы улеглись. Иван
Петрович на меня, как ястреб: «Так
вас учили ночную пастьбу вести!
Так настоящие пастухи работают!».
И пошел, и пошел. Я молчу, думаю,
пусть покричит, оно полезно харак-
тер сбить... И верно: пошумел и да-
вай скотину поднимать. Тут и я не
выдержал, кричать не кричал, а все-
таки в сердцах кое-чего наговорил.
Я, говорю, не проверяю, как ты там
пишешь, Иван Петрович, потому что
ничего не понимаю в бумагах, гра-
моте-то уж сынишка обучал при со-
ветской власти. Зачем же, говорю,
ты в мою специальность без спросу.
Он шумит: лентяй! Будто не хочу
ночью скот пасти. Ночная пастьба в
совхозе тогда только начиналась, а
я-то у хозяина своего еще пас. По-
ясняю Ивану Петровичу, что корова
сама знает, когда ей отдыхать. На-
бьет пузо травой, значит, ей нужно
полежать или постоять, чтобы тра-
ву перемолоть. Это нам Галина
Ильинична рассказывала: корова
сначала траву-то просто так рвет и
отправляет в брюхо, а потом уж на
отдыхе начинает перемалывать.
— Это правильно, — подтвердил
Григорий Николаевич.
— Вестимо, правильно. Вот и я
толкую Ивану Петровичу, а он и
слышать не хочет, поднимай скоти-
ну и все. Поднял скотину, до утреш-
ней дойки не дал коровам отдох-
нуть. Днем тоже торопит поднимать,
на другую ночь тоже без отдыху,
пасем и пасем. Только коровы все
равно не едят, гонишь ее, она отой-
дет маленько, остановится. Иван
Петрович с хворостиной за ними, не
дает стоять. Прошло два дня, а на-
ши коровы молока сбавили, на тре-
тий опять снизили... Задумался
Иван Петрович, мужик был думаю-
щий, башковитый. А я ему: «Опять
ночью не дадим роздыху коровам?».
Он говорит: паси, как знаешь. А сам
уехал. Стали мы пасти скот, как и
раньше, отдых ночью давали, и мо-
локо опять кверху пошло. А ден так
через пяток приезжает ко мне Иван
Петрович, руку подает и говорит:
прости, зря шумел. Он, оказывается,
в город ездил к ученым, а тахМ ему
сказали, что пастух-те правильно де-
лает. Вот какие дела бывают...
— Дела интересные, — согласил-
ся Кузнецов. — Но если не поднять
коров, они до утра так и пролежат.
— Золотые слова! — воскликнул
Семен Иванович. — Поди, довелось
самому пасти?
— Довелось...
— То-то, я вижу, знающий в на-
шем деле... Теперь и из пастухов в
начальники многие вышли... Это
верно: не подними — не встанут и
голодные останутся. Скотина тоже
свой норов имеет. Возьми днем —
сама знает, когда лечь надо. А но-
чью не то: не подними — не встанет.
Думается, и человек так. Перед
зорькой самый сон, здорово спится,
а разбуди хоть бы и на рыбалку,
встанешь и пойдешь, будто так и на-
до. Вот и скотина, видать, перед
зорькой нежится.
— И долго даете им отдыхать?
— Ночью-те? — Семен Иванович
подумал. — Часов у меня нету...
Сколько говорю своей Насте — купи
мне часы... Но примерно часа два.
Как начнет по небушку розовая
краска разливаться, вот и поднимай,
тут они жадно едят.
— А почему вы не захотели бри-
гадиром быть?
— Скотиной-те легче управлять,
чем народом, — рассмеялся Семен
271
Леонид ИВАНОВ
Иванович и начал подкручивать
кончики своих рыжеватых усов. —
Я думаю, на кажинном деле свой
человек должен быть. Кому приста-
ло распоряжаться народом, тот и
учится этому. У меня братенник
есть, так тот без овец жить не мо-
жет. А работа моя по нашему вре-
мени денежная, спокойная, кругом
такая приятность, цветочков много,
березки зеленеют... А самое главное,
товарищ уполномоченный, скотинку
люблю. Почитай, как из пеленок вы-
шел, так со скотиной. Батька бат-
рачил, дедка тоже, у нас и фамилия
оттуда пошла — Батраковы... Она,
скотина-те, что твой человек, все по-
нимает, с ней разговаривать можно.
А раз человек приспособился к сво-
ему делу, чего еще хорошего ис-
кать... — Семен Иванович достал
кисет, закрутил цыгарку, вынул уго-
лек из костра и, подбрасывая его на
ладони, прикурил. — От хорошего
хорошего не ищут... — задумчиво
повторил он. — Я вот воевал, ле-
жишь в блиндаже, вроде на спанье,
и время мало отведено, а не спится,
перед глазами пасутся себе коро-
вушки, и каждую ты знаешь, норов
кажинной тебе известен, знаешь, ко-
торую надо и кнутом поучить, а ко-
торую лаской. Вот и теперь возьми,
которые коровы выросли у Нюрки
Тепловой, те как шелковые, так и
льнут к тебе... На такую кнут не
поднимешь, нет... А бывают и дру-
гие. Этто с весны передали нам из
родилки молодую коровенку, ну,
скажу, и норовиста, так и шастает
промеж всех, будто ищет чего. Та-
кую без кнута не обуздаешь...
Семен Иванович разворошил угли,
достал картофелину, попробовал
раздавить ладонями.
— Пусть еще попечется, — опре-
делил он. Зарыв картофелину, Се-
мен Иванович замолк, задумался,
но вскоре спохватился:
— А картошка-те наша перепе-
чется! — Кнутовищем начал выка-
тывать картофелины. — Попробуй-
272
те, товарищ уполномоченный, сейчас
сольки достану. — Он достал из
сумки деревянную посудинку типа
табакерки, отвинтил крышку.
— Сами вырезали, солонку-то?
— На досуге чего не сделаешь...
Картошка оказалась очень вкус-
ной. Кузнецов достал и свои запасы
— чеснок, копченую колбасу да по-
дарок Галины Ильиничны. А когда
поели, Семен Иванович сказал:
— Вот теперь в самый раз коро-
вушек поднимать.
Вся огромная поляна между кол-
ками дымилась, дымили и костры
Семена Ивановича. Откуда-то потя-
нуло прохладой...
Коровы, сгоняемые с нагретого
ложа, поднимались лениво, вытяги-
вали спины. Семен Иванович звонко
щелкал кнутом, весело покрикивал:
— А ну вставай, Красавица! А
ты, Барыня, чего разлежалась... Ну-
ну, поднимайся на работу! Молоко
добывай!
Вскоре заговорили о жизни в сов-
хозе.
— Жизнь направляется... скоро
как до войны будет, — говорил Се-
мен Иванович. — Батька и дед всю
жизнь батраками звались, в своем
доме им пожить так и не пришлось.
Настюша моя тоже с восьми годов
по нянькам, сиротка была... А мы
что ж, мы ничего. Нынче свой дом
начали строить. Денег маленько не-
хватило — государство дало две ты-
сячи. Да и то никак на десять лет
рассрочки. К Октябрьским в свой
дом войдем... Будете на централь-
ной, заходите, у рощи на новой ули-
це третий дом от краю — наш. Пер-
вый-те строит мой напарник, а вто-
рой — бригадир Савельев. Сын у
меня — офицер, две дочки — обе в
ученые пошли. Старшая на зоотех-
ника... Поглянулась ей Галина Ильи-
нична, такой же хочет быть — се-
лекционером. Видать, по крови по-
шла любовь к скотине... Хотя, как
сказать... младшая — та на учитель-
ницу учится. Жизнь ничего... А ты
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
куда, щука проклятая! — крикнул
вдруг Семен Иванович и удивитель-
но легко побежал наперерез корове,
отделившейся от стада.
Вскоре он навел порядок в стаде,
и коровы так же, как вчера, насту-
пали на Семена Ивановича развер-
нутым строем. Утреннюю тишину
нарушало характерное потрескива-
ние травы, срываемой жадными рта-
ми. Коровы шли в две шеренги, но
некоторые оставались и в третьей.
— В жизни второго такого масте-
ра встречаю, — сказал мне Кузне-
цов. — Вы понимаете, что тут пер-
воклассное мастерство! Помните,
вчера девушка рассказывала, как
Анна Леонтьевна телят приучила и
они ее слушаются? Тут тоже что-то
в этом роде. — И он зашагал к Се-
мену Ивановичу, который, продол-
жая понемногу отступать, задумчи-
во посасывал цыгарку. Длинный
кнут змеей вился за ним, оставляя
на росистой траве заметный след.
— Как вы достигли такого поряд-
ка в стаде?
— Так это нетрудно, — как-то не-
брежно бросил Семен Иванович. —
С весны надо приучать. Кое-кто
спрашивает: может ли пастух удой у
скотины прибавить?
— От пастуха половина удоя за-
висит.
— Ну, может, и не половина, а
все же... Пастух-те должен коров
знать лучше, чем доярки. Если не
знаешь свой скот, тогда не пасть-
ба будет, а так... тогда на пастуха и
учиться не надо. — Семен Иванович
начал будто сердиться, голос его
погрубел. Но он прокашлялся и
опять заговорил мягко: — Оно как
в жизни-те? Корог/а, которая много
молока дает, ну, стало быть, молоч-
ная, та и травы много жрет. Погля-
ди на Красавицу. Смотри, как упле-
тает! Рта не оторвет. Видал? А те-
перь вон на ту, на заднюю глянь...
Она что твоя девка непутевая... так
и зыркает по сторонам. Она и моло-
ка дает от силы два литра на удой.
Вот, стало быть, пастух и должен
каждую досыта накормить, по моло-
ку и корм давать. А это уж пастух
должен знать, какой корове травы
надо больше дать.
— Как же вы достигаете этого?
— Это тоже нехитро... С весны,
говорю, надо приучать. Раз молоч-
ная корова, стало быть, ей впереди
идти, свеженькую травку давать. У
меня все молочные идут поперед
других. А которые похуже насчет
молока — тем и место позади, трав-
ка второго сорту, маленько помя-
тая... А те щуки, — Семен Иванович
кнутовищем показал на четырех ко-
ров, плетущихся позади остальных,
— тем сколь травы ни давай, моло-
ка уж не прибавят. Такое племя,
значит. Когда первые дни пасешь,
эти щуки так и норовят впереди
всех бежать. Так и у народа, ви-
дать... Поначалу, с весны, вот этим
самым кнутом и приучаешь к по-
рядку. Выскочила поперед других—
хлобыснешь ее, она назад. Опять
выскочит — еще разок огреешь. А
за недельку она и сама поймет, что
ее место в самом хвосте. Теперь они
шелковые, а которая забудется —
напомнишь, на то пастуху и кнут
полагается... В нашем стаде таких
всего четыре коровенки, а не призо-
ви к порядку — все стадо взбаламу-
тят.
— Это тоже условный рефлекс,—
прошептал мне Кузнецов.
С каждой минутой становилось
светлее, туман почти рассеялся, вот-
вот покажется солнце.
— Денек будет жаркий, — опре-
делил Семен Иванович. Он завер-
нул стадо к табору и медленно по-
вел его. А когда утренний воздух
прорезали один за другим два уда-
ра по металлу, стадо Семена Ива-
новича было уже близко от табора.
Из-за березового колка показался
наш рыжка. Приехала Галина
Ильинична.
— Как ночь провели? — спроси-
ла она.
18 Наш современник № 2
273
Леон ид ИВАНОВ
— Прекрасно! — воскликнул Гри-
горий Николаевич. — Эту ночь мож-
но приравнять к одному курсу ин-
ститута...
На таборе гремели флягами, слы-
шался звон подойников.
Семен Иванович ушел в вагончик
подремать — это его законное вре-
мя отдыха. А Кузнецов заговорил
с Галиной Ильиничной о целесооб-
разности кормления коров концен-
тратами.
— При такой траве зачем кон-
центраты? — спросил он.
Галина Ильинична ответила, что
за последние два года они ставили
несколько опытов и пришли к выво-
ду, что коров с суточным удоем до
двенадцати литров кормить концен-
тратами летом нет надобности, им
хватает и подножного корма. И те-
перь концентраты дают на удой
сверх двенадцати литров.
— Что же, корова сама будет ре-
гулировать?
— В этом-то и трудность, — со-
гласилась Галина Ильинична. —
Мы проверили многих коров, наблю-
дали за ними. Знаете, как получает-
ся? Некоторые животные никак не
отзываются на дачу концентратов,
удой не повышают и не понижают.
А все потому, что мы плоховато еще
знаем своих коров. Я сама наблюда-
ла: некоторые коровы после концент-
ратов ленятся траву есть. А не дашь
концкормов, травы больше съедают.
— Интересно, — проговорил Куз-
нецов. — Значит, давая концентра-
ты летом, мы их как бы на ветер
выбрасываем?
— В большинстве случаев имен-
но так. Надо изучить своих коров,
тогда напрасная трата кормов пре-
кратится. Мы сейчас этим зани-
маемся — исключаем концентраты
на недельку и следим, как на это
реагирует каждая корова. Ведь
сейчас в некоторых хозяйствах и
при удО'ЯХ в семь — восемь литров
дают коровам по два-три килограм-
ма концкормов. В этом случае на-
274
верняка корма на ветер выбрасы-
ваются. А между тем, Григорий
Николаевич, если бы эти корма
сберечь на осень, когда пастбища
хуже, тогда действительно, как это
теоретически определяется, каждый
килограмм концентратов принес бы
дополнительно два литра молока. А
летом... словом, по нашим наблю-
дениям, летом за три килограмма
концентратов мы получаем при-
бавку в один литр молока.
— Короче, летом концентраты
коровам не давать!
— В большинстве хозяйств — да.
За эти корма зимой можно полу-
чить молока в несколько раз боль-
ше. А у нас зимой-то обычно и не-
достает сильных кормов.
— А почему все-таки расходуем
и летом?
— Это понятно! — воскликнула
Галина Ильинична. — Вы знаете,
когда в наши края отгружают
жмых? Всегда к весне. Видимо, это
связано с условиями производства.
А пришли концентраты, надо их
тратить, вот и валим под ноги.
НА ТАБОРЕ
Кузнецов решил понаблюдать за
дойкой коров. И тут увидел, что до-
ярки не вчерашние.
— Так это же первая смена! —
заметила Галина Ильинична. —
Разве вы не слышали о двухсменке?
— Слышать-то слышал... Назови-
те, пожалуйста, распорядок рабо-
ты, — попросил Кузнецов и достал
свою тетрадочку.
Здесь придется сделать неболь-
шое отступление. Давно уже, с пер-
вого дня организации животновод-
ческих совхозов в Сибири, был за-
веден такой порядок: коров доят
три раза в день, через равные про-
межутки времени, то-есть через во-
семь часов. Потому и рабочий день
доярок зимой состоит из трех от-
резков времени: в первый раз на
работу приходят к четырем часам
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
утра, доят, кормят, чистят коров и
проводят все положенные работы
по двору, после чего уходят отды-
хать. К двенадцати часам дня опять
являются на работу, и, наконец,
третий раз приходят к восьми вече-
ра и часов в одиннадцать уходят
домой.
А летом коров обычно угоняют
километров за пять—шесть от фер-
мы, так как в Сибири возле посел-
ков земли распаханы. Дояркам при-
ходится уезжать из дому на все
лето и жить в поле. Поэтому много
семейных доярок на лето остается
дома, временно их заменяют оди-
ночками, менее опытными работни-
цами; создается обезличка в уходе
за скотом.
Григорий Николаевич как-то со-
брал очень интересный материал о
доярках по всем молочным совхозам
нашего края. Из материалов следо-
вало, что среди доярок совхозов
лишь каждая шестая была замуж-
ней, причехМ муж ее, как правило,
работал в животноводстве. Стоит
девушке-доярке выйти замуж за
механизатора или за работника по-
леводческой бригады, из доярок она
уходит: неудобен рабочий день.
Специалисты и ученые искали
пути к упорядочению труда доярок.
И он был найден в двухсменной ра-
боте, по типу заводской. Суть ее
заключается в следующем: две до-
ярки объединяют закрепленные за
ними группы коров, и с этого мо-
мента каждая начинаем ухаживать
за сдвоенной группой, но по очереди,
посменно. В Иртышском совхозе, как
рассказала Галина Ильинична, двух-
сменная работа доярок существует
уже больше десяти лет и всем при-
шлась по душе. Но с введением
двухсменной работы и коров стали
доить четыре раза в сутки. Первая
смена доярок приходит на работу к
четырем часам утра и работает до
двух часов дня, имея в средине сме-
ны двухчасовой перерыв для отдыха.
Вторая смена начинает работу с
18*’
четырех часов дня и заканчивает ее
к часу ночи, имея часовой перерыв
на отдых. Каждую неделю смены
доярок чередуются.
При таком распорядке дня и се-
мейные доярки стали работать круг-
лый год. Даже летом к месту дойки
коров они ходят пешком, затрачивая
на это около часа; многие доярки
обзавелись велосипедами. И теперь
они имеют нормальный отдых и вре-
мя для культурных развлечений.
Я знал, что Григорий Николаевич
пытался уже вводить двухсменную
работу, но неудачно. Доярки стра-
шились: как это доить удвоенную
группу коров? Руки не выдержат.
Об этом Кузнецов сказал Галине
Ильиничне.
— Главное тут, — заметила она,—
чтобы доярки-напарницы доверяли
друг другу, добровольно соглаша-
лись работать вместе. Тогда отпадет
боязнь, что напарница не выдоит
закрепленных за ней раньше коров.
А в смысле перегрузки здесь просто
недоразумение.
— To-есть как?
— Очень просто. Ведь в целом-то
за день обе доярки надаивают мо-
лока и от спаренной группы пример-
но одинаковое количество, значит, и
труда на дойку затрачивают не
больше, чем раньше. А когда мы
разбили гурты на полусотки и стали
подгонять их на дойку поочередно,
то и совсем все утряслось.
— Это, пожалуй, верно, — согла-
сился после некоторого раздумья
Кузнецов. — Надо побеседовать с
самими доярками.
— Обязательно поговорите! Они
лучше расскажут. Скажу только, что
для нас теперь не проблема найти
доярку.
Дойка заканчивалась. Из вагон-
чика появился Семен Иванович. Ко-
ров опять погнали на водопой.
Григорий Николаевич задержался
на таборе. Он расспрашивал Гали-
ну Ильиничну, выяснял детали двух-
сменной работы.
275
Леонид ИВАНОВ
Когда мы направились в поле,
Семен Иванович со стадом был уже
далеко. Григорий Николаевич заме-
тил, что Семен Иванович то и дело
срывает травинки. Оказалось, что он
проводил своеобразную прополку,
выдергивал растения, которых коро-
вы не ели.
— Меньше их остается, — сказал
Семен Иванович. — Все равно хо-
дишь так... по каждому месту
разов сто за лето пройдешь. Вы-
рвешь худую, а на этом месте хоро-
шая травинка вырастет.
К десяти утра Семен Иванович
снова повел коров на дойку. Я было
предложил Кузнецову поспать ча-
сок—другой, но он решительно отка-
зался.
— Тут все так интересно, а вы —
спать, — упрекал он. — Теперь я
уверен, что с двухсменной работой
и у нас получится! Обязательно по-
лучится! — И потом, словно спохва-
тившись: — Да! А как здорово Се-
мен Иванович с вредными травами
расправляется! И на самом деле:
так можно все вредные травинки по-
выдергать... Это о чем говорит?
Пастбищные участки надо на по-
стоянно закреплять за бригадами, за
пастухами. Тогда и вредных трав на
лугах не останется.
* *
*
Вот мы опять шагаем за Семеном
Ивановичем. Он теперь в одной ков-
бойке. Худенькая кепчонка надви-
нута на глаза—защищает от солнца.
— Жара! — напомнил Кузнецов,
поглядев на палящее солнце.
— Жарко. Как бы коровушки мо-
локо не снизили.
— А почему вы их в жару держи-
те на солнцепеке? Надо бы к ле-
сочку поближе, в тень...
— В лес загнать — молока не ви-
дать, — ответил Батраков.
— На жаре коров держать вред-
но, — возразил Кузнецов.
— Это верно, вредно... Только мы
тоже понимаем, все время не будем
276
держать. А вы, товарищ уполномо-
ченный, видали, что корова в лесу
делает? Вот то-то и оно... Ей там
приятно, в холодке. Только в лесу
и мух много1, коровы-те стоят себе
и хвостом помахивают. Когда жара,
корова траву лесную есть не будет.
Это уж точно. А от пастуха чего
требуют? Чтобы коровы были сыты.
Вот и надо накормить их в любую
погоду. А на чисте они и в жару
едят, тут их ветерочком маленько
обдувает, гнусу поменьше.
— Но на солнцепеке опасно да-
же...
— Это конечно. А мы так делаем:
попасем маленько на чисте, а поле-
жать пригоним к лесочку, в тень. А
потом опять на голое место. А ина-
че не накормить скотину-те...
Григорий Николаевич только го-
ловой покачал, удивляясь мудрости
услышанного. Но вскоре и ему до-
велось блеснуть своими познаниями.
Случилось это так. Отогнав коров
к лесочку и дав им отдохнуть, Се-
мен Иванович повел их опять на
чистое место. И вот тут-то Кузнецов
заметил, что многие коровы траву
не едят.
— В жару всегда хуже едят,—
сказал Семен Иванович.
— А как заставить и в жару
есть? — Григорий Николаевич лука-
во посматривал на Семена Иванови-
ча, и я догадался, что у него есть
какое-то предложение.
— Схлынет жара, опять будут
есть.
Нет! Теперь они не будут есть
до самой дойки! — воскликнул Гри-
горий Николаевич. — А мы их за-
ставим!
— Посоветуй, что ж...
Григорий Николаевич подмигнул
мне и заспешил к табору.
— Чего это он? — удивился Семен
Иванович.
Я сказал, что Кузнецов что-то
придумал и что он многие годы за-
нимается изучением передового
опыта.
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
— Так он, выходит, ученый?
Через полчаса появился Кузнецов.
Он приехал на рыжке вместе с же-
ной Батракова — Настей. В ход-
ке — две фляги с водой.
Кузнецов подъехал к группе за-
скучавших коров, забренчал ведром,
налил воды из фляги, поднес ближ-
ней корове. Она с жадностью стала
пить. Выпила и второе ведро. Куз-
нецов дал по ведру воды еще четы-
рем коровам, и они тут же принялись
пожирать траву. Григорий Николае-
вич чуть не прыгал от радости.
— Вы только посмотрите! Нет, вы
только поглядите! Едят!
— Едят... — согласился Семен
Иванович.
— А раз едят, значит, и молока
больше дадут! Так ведь вы говори-
ли, Семен Иванович?
— Это уж точно. Едят! Видишь
как, а мы и не подумали...
В разговор включилась Настя Ба-
тракова:
— А как же тогда у других, где
два раза в день коров поят? Мы во-
семь раз поим, и то, выходит, мало-
вато.
— В этом-то и секрет! — восклик-
нул Григорий Николаевич. — Мы
сами примирились с тем, что в жар-
кие дни коровы удой снижают. А
они не снизят, если чаще поить их.
— Чего ж тут думать,—проговори-
ла Настя.—В жаркие дни будем под-
возить по ведерку воды на корову.
Лицо Григория Николаевича сия-
ло от удовольствия. Он записал
клички коров, которым дал воды.
Забегая вперед, надо сказать, что
на другой день все пять коров при-
бавили по одному-два литра моло-
ка, в то время как по гурту удои в
эти жаркие дни несколько снизи-
лись.
На следующий день все бригади-
ры совхоза организовали дополни-
тельный водопой коров. Но это было
на другой день. А в тот вечер
Григорий Николаевич, от души до-
вольный тем, что и в передовом
совхозе смог подсказать полезное
дело, залег спать, попросив, однако,
чтобы его разбудили за час до нача-
ла утренней дойки коров.
Но будить Григория Николаеви-
ча не пришлось, он и сам проснулся
вовремя. А когда появилась группа
доярок, приехавших на велосипедах,
он отозвал в сторонку одну из них,
Клавдию Папанину, и завел с ней
беседу.
Главный вопрос, который задал
Григорий Николаевич, это что
самое главное в повышении продук-
тивности коров?
Клавдия Папанина, подумав не-
много, сказала так:
— Думается, самое главное — это
суметь взять молоко от коровы зи-
мой. Летом от доярки не так уж
много зависит... разве что ленится,
корову плохо продаивает. А вот зи-
мой, тут почти все молоко от дояр-
ки зависит.
— И от кормов,— добавил Кузне-
цов.
— И корма надо с толком дать, а
если без толку, то наплевать и на
корма. Зимой самое главное стель-
ную корову кормить как следует.
Ох, и трудно было привыкнуть к
этому! — улыбнулась Папанина. —
Нам Галина Ильинична все уши
прожужжала: кормите коров, кото-
рых в сухостой поставили. А на-
чнешь корм давать и по-своему ду-
маешь: которая корова доится, та за
твой корм завтра же и молока даст,
а которая в сухостое, от той долго
надо молока-то ждать. Сколько с
нами ни бились — мало которые да-
вали концентраты сухостойным ко-
ровам. Только и руководители наши
не дураки, — звонко рассмеялась
Папанина. — Они тоже придумали.
Концентраты раздавать бригадира
заставили. Две доярки несут, ска-
жем, корзину с концентратами, а
бригадир наш, вот она самая, — ки-
внула Папанина на подходившую
Настю Батракову, — она кружкой
отмеряет, какой корове сколько надо
277
Леонид ИВАНОВ
дать. Ну, а потом и сами поняли.
Которая корова хорошей упитанно-
сти, от той сразу после отела моло-
ка много, литров пятнадцать, а то и
двадцать. А от тощей коровенки мо-
лока после отела не жди. Другой
раз теленка напоить и то нехватает.
А вот когда всех запущенных коров
стали кормить хорошо, некоторые
бывшие худые коровы молока-то с
новотела стали давать больше, чем
хорошие. Вот тут-то мы и поняли,
где клад зарыт. Теперь другой раз
стельной корове концентратов даешь
больше, чем дойной, она потом от-
платит.
— Это очень правильно, — согла-
шается Григорий Николаевич. —
А вот после отела как вы раздаи-
ваете корову?
— Это проще всего, — махнула
рукой Папанина. — Тут опять же
важно, чтобы корова была до отела,
как у нас говорят, заправлена,
чтобы, значит, в хорошей упитанно-
сти. Корову в родилы-юм-то отделе-
нии десять дней кормят только одним
сеном, а она тебе литров по двадца-
ти молока отваливает. Вот где от-
плата-то от нее идет! А потом при-
ведешь ее из родилки и начинаешь
раздаивать. И все.
— Как кормите? Не одинаково
ведь?
— Тут уж за кормом следишь. В
первый день даем маленько силосу
и с килограммчик концентратов.
Она, конечно, на другой день моло-
ка прибавит. Тогда еще корму доба-
вишь, она опять молока прибав-
ляет. Так все время и добавляем...
— А если концентратов мало*?
— Других кормов добавлять на-
до^А.без корму, товарищ уполномо-
ченный, молока ждать нечего.
АГРОНОМ МАЛИНИН
К началу дойки коров на таборе
появилась Галина Ильинична. Куз-
нецов попросил5ее показать совхоз-
ные поля.
278
В полеводческом хозяйстве чув-
ствовался образцовый порядок. Ров-
ные квадраты полей раскинулись
между лесами и перелесками, по
обеим сторонам полевых дорог зе-
ленели стройные ряды небольших
деревцев. Тут и клен, и акация, и
яблони-дички. Галина Ильинична
сказала нам, что в совхозе решено
создать защитные лесополосы по
границам всех полей, и что эти по-
садки — начало реализации плана.
Галина Ильинична рассказала
также, какие севообороты нарезаны,
как они осваиваются. И тут выяс-
нилось, что все сено скоту заготав-
ливается в совхозе только за счет
сеяных трав, и основная масса паст-
бищных участков засеяна многолет-
ними травами.
— Но на одних многолетних тра-
вах скот содержать нельзя, — пре-
дупредила Галина Ильинична. —
Весной земля сильно пропитана вла-
гой, запусти на сеяные травы коров,
они в два дня все смешают с зем-
лей, трава расти не будет. После
сильного дождя тоже так. А у нас
для каждого гурта нарезан свой се-
вооборот, а рядом — гектаров по
сорок естественных лугов. Весной и
в дождливую погоду коров пасем по
естественным лугам.
— Какие же травы лучше на вы-
пас сеять? — спросил Кузнецов.
— Лучше всего костер безостый.
— Да? — усомнился Кузнецов.
— О костре вы с мужем поговогщ-
те. Я как зоотехник считаю, что для
выпаса лучшей травы пока не было.
— Чем же костер выделяется сре-
ди других трав?
— Многим. Главное — костер ра-
но начинает отрастать весной. В
конце мая по костру можно пасти
скот. Потом до самой осени костер
зеленеет. Ну, и урожай хороший.
Выраженное Кузнецовым сомнение
мне понятно. О костре много криво-
толков, и по существовавшим в то
время инструкциям его запрещалось
сеять в полевых севооборотах. Во
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
всех агрономических учебниках го-
ворилось, что костер безостый, как
культура корневищная, способен
быстро возобновляться после рас-
пашки и в последующих посевах зер-
новых культур становится уже сор-
няком. Такой приговор костру без-
остому вынесен давно. Поэтому сов-
хозы Сибири из многолетних трав
сеяли в основном пырей американ-
ский, переименованный позднее в
пырей бескорневищный. А тут костер
спасает передовое хозяйство?!
Вечером Григорий Николаевич
встретился с агрономом Малини-
ным — мужем Галины Ильиничны.
Это очень спокойный человек, в раз-
говоре он не повышал голоса, не то-
ропился, взвешивал каждое слово. А
когда слушал, на его лбу отчетливо
углублялись три морщинки.
— Рассказать о костре? — повто-
рил он вопрос Кузнецова. — В учеб-
никах что о нем пишут, вы знаете?
И мы знаем. Но учебники устарели,
отстали от жизни. Костер безостый,
как видно, отрастал после распашки
пласта, но это было тогда, когда па-
хали сохами да конными плужками,
то-есть мелко. А теперь мы пашем
до двадцати пяти сантиметров, и
костер никогда не отрастает. Так
что это зло отпало с появлением
новой техники. А к качеству костра,
как кормовой культуре и как пред-
шественнику других культур, у на-
уки никогда не было претензий. Об-
щепризнано, что пласт костра много
лучше пласта пырейного. Да у нас и
опыты есть.— Федор Иванович Ма-
линин раскрыл папку, неторопливо
отыскал в бумагах несколько листоч-
ков с записями.— Вот, смотрите!
Цифры говорили о том, что пшени-
ца, посеянная по- пласту пырея, за
два года опытов дала урожай зерна
с гектара на шесть центнеров ниже,
чем при посеве по пласту костра.
. — Убедительно,—проговорил Гри-
горий Николаевич, переписывая
цифры к себе в тетрадь.
— Урожай кострового сена тоже
раза в полтора, а иной год и в два
раза выше, чем пырейного, — про-
должал Малинин. — И еще одно
хозяйственное соображение: к убор-
ке на сено костер поспевает дней
на двенадцать раньше пырея, а это
очень важно: мы успеваем убрать се-
но до начала хлебоуборки. А если
раньше созревает, то очень часто
дает неплохой второй укос. Пырей
же вторых укосов не дает. Теперь к
костру мы будем подсевать люцерну.
— А удается она у вас? — спра-
шивает Кузнецов.
— Главное, чего мы добиваемся
от люцерны, — говорит Малинин,—
это получить свои семена. Посев
семенами, завезенными из южных
районов страны, дает изреженные
всходы и низкий урожай сена.
— И у вас есть уже свои семена
люцерны?
— В прошлом году собрали не-
множко. Мало, правда, центнера
полтора. Нынче посеяли их на се-
менном участке. Семена свои добу-
дем, а там годика через четыре или
пять у нас все многолетние травы
будут высеваться только смесью ко-
стра с люцерной. Качество сена
улучшится и сбор его поднимется.
А главное для нас, агрономов, пласт
будет очень хорош. Корни люцерны
содержат много азота, фосфора и
калия, — это даровое и очень цен-
ное удобрение для полей. Словом,
люцерна у нас будет.
И все это говорилось без рисов-
ки, уверенно, с сознанием своей
силы. Малинин рассказал Кузнецо-
ву и о новых приемах агротехники,
которые дали в условиях совхоза хо-
рошие результаты. Каждый такой
прием сначала тщательно проверял-
ся на небольших участках, а при
удаче переносился на все поля.
Григорий Николаевич спросил о
недостатках в работе совхоза.
— Недостатков у нас не меньше,
чем у кого-либо, — заявил Малинин.
Он начал перечислять их: засоре-
ны еще поля, большие колебания в
т
Леонид ИВАНОВ
урожаях по отдельным годам, из-
за чего лихорадит и животноводство.
В качестве самой неотложной меры
по предотвращению лихорадочной
работы в животноводстве Малинин
считал закладку страховых кормо-
вых фондов.
— Надо бы,— говорил он,— каж-
дый урожайный год откладывать в
неприкосновенный страховой фонд
процентов двадцать урожая сена,
силоса и концентратов и таким пу-
тем создать хотя бы полугодовой
страховой запас всех кормов. В слу-
чае засухи часть фонда расходовать,
а в очереднОхМ благоприятном году
пополнить запасы. Без этого в на-
ших сибирских условиях нормально
вести животноводческое хозяйство
просто невозможно1,— заключил Ма-
линин.
— Что же мешает создать такие
фонды?
— Да в первую очередь вы и ме-
шаете, — проговорил Малинин. —
Вы—я имею в виду министерство;—
уточнил он. — Как только мы пы-
таемся заложить сено в страховой
фонд, нам из Москвы шлют или на-
ряд на передачу этого сена другим
совхозам, или распоряжение при-
нять от других совхозов скот на зи-
мовку.
— Что бы вы на месте министер-
ства сделали?
— А мы не министерство, — в
первый раз за всю беседу улыбнул-
ся Малинин. — Но только и это не
путь. Министерству надо, по-види-
мому, больше заниматься каждым
хозяйством в отдельности, особенно
отстающими, и позабыть о перерас-
пределении кормов между совхоза-
ми. Вы что думаете, этим поощряе-
те передовых и отстающих? Никак
нет. Для тех и других это только
вред!
— Для бездельников не вред, —
улыбнулся Кузнецов.
— Нет, знаете, и для них вред.
Такой директор теперь убежден, что
министерство все равно найдет для
280
него корма. Или от нас готовые
возьмет, или полагающиеся нам
фонды концентратов снизит и пере-
даст ему, но все равно поможет. А
это у нерадивого товарища не вызо-
вет энтузиазма заботиться о своей
кормовой базе.
— Это, конечно, верно, — согла-
сился Кузнецов.
— Но и у нас это руки отбивает,—
продолжал Малинин. — В поза-
прошлом году мы отложили в стра-
ховой фонд тридцать процентов за-
готовленного сена. Так и считали, что
теперь засушливые годы нам не
страшны, животноводов не подве-
дем. А в январе это сено у нас за-
брали, да нас же обязали запрессо-
вать его и отгрузить. В прошлом го-
ду мы создали фонд всего в десять
процентов, но и это сено обязали пе-
редать другим хозяйствам края.
Понимаете, что получается? Может,
это и нехорошо, но мне кажется,
что нынче у нас не будет уже стра-
хового фонда по сену... А вы не за-
бывайте, что в нашем крае из каж-
дых пяти лет — три засушливых.
Ночью, когда в заезжем доме
совхоза мы укладывались спать,
Григорий Николаевич сказал:
— А знаете, я тоже делил сено
передовых совхозов. Мне и в голову
не приходило, что это очень плохо
для дела, для развития инициативы
у руководителей совхозов.
— Ну, а как же спасать государ-
ственный скот?
— Об этом я тоже думал. А поче-
му бы не сделать, скажем, так,—на-
чал развивать свои мысли Григорий
Николаевич. — Не заготовил дирек-
тор кормов — изволь сам изыски-
вать их! Поезжай к соседу, у которо-
го есть корма, поклонись ему в ноги,
попроси в долг или за деньги по по-
вышенной стоимости, но сам прочув-
ствуй, что о кормах надо заботиться
летом. И, пожалуй, надо завести та-
кой порядок: занял корма у соседа
зимой, значит, летом из первого уко-
са отдай, на своем транспорте увези
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
и отдай долг соседу! To-есть надо
повысить ответственность руководи-
телей — и моральную, и материаль-
ную. Малинин прав!
...Наш рыжка еще двое суток ко-
лесил по полям и перелескам Ир-
тышского совхоза. Кузнецов уточ-
нял, выяснял детали. Ему неясно
вдруг стало, что делают доярки
каждой смены в период между дой-
ками. Зимой это понятно — надо
разносить корма, чистить помеще-
ние. А летом?
Галина Ильинична привезла нас
на плантацию корнеплодов, посажен-
ных вблизи летней стоянки скота.
Там было шесть участков общей
площадью полтора гектара.
— Вот где доярки проводят время
между дойками.
Как выяснилось, доярки зани-
маются выращиванием корнеплодов,
посаженных сверх установленного
плана. Каждые две доярки-напар-
ницы имеют свой участок в чет-
верть гектара. По заведенному по-
рядку, корнеплоды с этих участков
расходуются осенью для дополни-
тельной подкормки закрепленных
коров.
— И доярки охотно ухаживают?—
спросил Кузнецов.
— Конечно. Им это выгодно, они
двойную оплату получают.
— Почему же двойную?
— Очень просто. Им начисляют
зарплату за выращенные корнепло-
ды, а раз эти корма дополнительные,
то и молока будет больше, а за мо-
локо, надоенное сверх плана, —
оплата полуторная.
В совхозе все как-то расчетливо
было построено, все заранее преду-
смотрено. В Сибири уже в сентябре
заморозки убивают травы, поэтому
в совхозе на этот критический пе-
риод заложен ранний силос из есте-
ственных трав, посажены корнепло-
ды, овес посеян в июне, чтобы и в
сентябре был зеленым. И это было
ответом на последний, кажется, во-
прос Григория Николаевича: как
совхозу удается удержать высокие и
почти равномерные удои коров зи-
мой и осенью. Самые низкие суточ-
ные удои в совхозе были в октябре,
но они равнялись двенадцати лит-
рам!
— Вы понимаете, как это чертов-
ски важно? — спрашивал меня Куз-
нецов. — Не только потому, что до-
ярки зарабатывают каждый месяц
примерно поровну и нагрузка у них
почти одинаковая. Тут важно и
с государственной точки зрения. Ко-
гда в городах перебои со снабжени-
ем молоком? Осенью и зимой. Ле-
том молоко иногда девать некуда, а
зимой за ним в очереди надо стоять.
А молочная промышленность? Ведь
все маслозаводы, консервные ком-
бинаты строятся с таким расчетом,
чтобы мощность их обеспечивала пе-
реработку всей продукции в самую
«пику», то-есть в июне—июле. — Он
достал свою записную книжку и на-
звал такие цифры: по нашему краю
за июнь поступает молока на заводы
около восемнадцати процентов от
годовой сдачи. Столько же пример-
но и в июле, чуть меньше в августе.
Но зато в январе — три процента,
в ноябре и того меньше.
— Вы понимаете, что получает-
ся? — спрашивал Кузнецов. — Бога-
тое 'оборудование молочной про-
мышленности простаивает, рабочим
и инженерам надо платить заработ-
ную плату. Видите, как? Так что
равномерные р а стелы коров и рав-
номерные удои по месяцам года —
это вопрос государственный!
ГРИГОРИЙ НИКОЛАЕВИЧ
ДЕЙСТВУЕТ
Из Иртышского совхоза Кузнецов
направился в Лабинский. Этот сов-
хоз по удоям коров занимал в крае
второе место—шел вслед за Иртыш-
ским. Но если животноводы Иртыш-
ского надаивали от коровы больше
281
Леонид ИВАНОВ
четырех тысяч литров молока, то Ла-
бинские, как выразился директор
совхоза Никаноров, только что раз-
меняли четвертую тысячу, то-есть ед-
ва перевалили за три тысячи литров.
Григорий Николаевич считал, что
если кто и настигнет иртышцев, то
в первую очередь животноводы Ла-
бинского совхоза. Здесь и руково-
дители энергичные, предприимчивые,
и кадры животноводов отличные.
Особенно выделялась Ольга Ба-
тюшкова. В прошлом передовая до-
ярка, в войну она стала бригадиром,
да таким, что далеко опередила
всех мужчин-бригадиров. Ольга Ба-
тюшкова оказалась и хорошим вос-
питателем: только за последние два
года из ее бригады выдвинулись
три бригадира, и все они отличались
батюшковской хваткой. Обе бывшие
доярки и бывший пастух оказались
на месте, именно их бригады вы-
строились цепочкой вслед за Батюш-
ковой.
Директор Лабинского совхоза
Никаноров внимательно слушал во-
сторженный рассказ Кузнецова об
Иртышском совхозе, то и дело по-
кручивая клинышек своей короткой
седеющей бородки.
Никаноров в совхозе лет уж два-
дцать. Был агрономом, директором,
потом воевал и вновь стал директо-
ром. На столе перед ним папка, в
ней вырезки из газет, листочки бу-
маги с ему только понятными слова-
ми-мыслями. А в газетных вырез-
ках — рассказы о новых приемах
работы животноводов других хо-
зяйств страны или сообщения уче-
ных об удачных экспериментах.
Кузнецов хорошо знает Никано-
рова. По выражению его лица без-
ошибочно угадывает: загорелся или
так, пропустил мимо. Во время рас-
сказа Никаноров «загорался» три-
жды: когда Кузнецов сообщил о ко-
стре безостом, когда рассказывал о
пастьбе коров полусотками и когда
заговорил о двухсменной работе до-
ярок. Но Никаноров не выразил
282
восторга, когда Григорий Николае-
вич говорил о передвижных кормуш-
ках, о Батракове, даже о телятнице
Анне Леонтьевне. И это* потому, что
Никаноров прежде всего* ухватывает-
ся за дела, решение которых зависит
в первую очередь от него*, то-есть за
дела организационные. Он так и
сказал:
— Воспитание телят и пастьба —
это нашим специалистам нужно, а
вот двухсменна и костер — по моей
части.
— Так надо внедрять скорее! —
восклицает Кузнецов.
— Конечно, надо внедрять, — со-
глашается Никаноров.
— Надо раскрепиться по брига-
дам... — Кузнецов начинает выкла-
дывать план. Но Никаноров преры-
вает:
— Не торопись, Григорий Нико-
лаевич. Ты пока со специалистами
потолкуй, а я утром сбегаю в Ир-
тышский.
И в этом сказался весь Никано-
ров. На слово он не особенно верит,
ему надо «самому пощупать», по-
нять... И Григорий Николаевич не
возражает. Он только выговаривает
себе право взять шефство над
бригадой Ольги Батюшковой, начать
формирование полусоток, попробо-
вать работать в две смены.
Никаноров вернулся только на
другой день и дал распоряжение
бухгалтеру перечислить двадцать
тысяч Иртышскому совхозу за семе-
на костра безостого. А Кузнецову
сказал так:
— Полусотки и двухсменку будем
вводить!
— Во всех бригадах? — обрадо-
вался Григорий Николаевич.
— Пока только у Батюшковой.
Кузнецов не возражал. Он ведь
качал уже — сегодня первый день
работы по-новому.
И вот мы с Никаноровым в лет-
нем лагере. Пригнали первую полу-
сотку, подоили — все хорошо. Но
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
когда эта полусотка повстречалась
с другой половиной гурта, произо-
шло непредвиденное: коровы мгно-
венно смешались, их едва раздели-
ли. И тут Кузнецов вспомнил совет
Галины Ильиничны. Она говорила,
что полусотки надо формировать с
весны, с первого дня пастьбы, да
так, чтобы в течение лета не потре-
бовалось делать перегонов из одной
в другую. Иначе коровы нервничают,
снижают удои.
После ночной дойки коров Ба-
тюшкова плакала:
— Сто литров молока кобелю под
хвост... Это что же?.. — размазыва-
ла она слезы по лицу.
Кузнецов чувствовал и себя винов-
ником. Но Никаноров сказал Ба-
тюшковой:
— Поплачь как следует. Говорят,
помогает...
— Так как же, Дмитрий Ивано-
вич! — вспыхнула Батюшкова, и
слез как не бывало; — Сто литров—
это шутка!
— За порядком надо следить, а
ты нюни распустила! Почему гурты
перемешались? Не могли продумать,
как их гнать, чтобы не встречались?
Бригадир тоже!
Батюшкова непонимающе глядела
на директора.
— Ведь сто литров, Дмитрий Ива-
нович...
— На первый день прощаю, а
если завтра так будет, на счет
бригадира отнесу! — пригрозил Ни-
каноров.
— Так разве я виноватая?
— А кто же? У людей прибавка
от полусоток, а ты что?
Этим разговором и был исчерпан
инцидент первого дня.
На другой день полусотки пасли
на разных участках. На третий —
тоже. А дальше, как оказалось, это
уже потеряло свое значение: жи-
вотные свыклись и паслись спокой-
но. Восстанавливался и удой — вер-
нулись потерянные в первый день
сто литров, кривая удоев полезла
выше, и через неделю бригада Ба-
тюшковой подняла суточные удои
коров на полтора литра. И это объ-
яснимо: при пастьбе полусотками
коровы получили дополнительно по
нескольку часов для выпаса. В дру-
гих гуртах за эти дни никаких из-
менений в удоях не произошло.
Григорий Николаевич ликовал.
Представители других бригад за-
частили к Батюшковой и дружно
требовали: даешь полусотки! И Ни-
каноров, который поначалу думал
ограничиться бригадой Батюшко-
вой, уступил этому требованию, хо-
тя деление на полусотки при круг-
лосуточной пастьбе коров связано с
добавлением скотника в каждой
бригаде. Но подсчеты показывали,
что если в день от коровы приба-
вится литр молока, то содержание
дополнительного скотника полно-
стью оправдается, как это было в
Иртышском совхозе.
Григорий Николаевич начал вво-
дить двухсменную работу доярок.
Это уже стало необходимостью: ко-
ров начали доить четыре раза. И
когда двухсменная работа в бригаде
Батюшковой оформилась, в совхоз
приехала Галина Ильинична. Оказы-
вается, Никаноров раскритиковал их
передвижные кормушки и расхвалил
свои постоянные таборы. Галина
Ильинична и приехала посмотреть
эти таборы.
Вот летний табор бригады Ба-
тюшковой. Возле березового колка
две большие избы легкого типа —
стены саманные, крыша дерновая. В
каждом доме по нескольку комнат.
Семейные пблучают отдельную ком-
нату, одиночки селятся по двое-трое.
Одна комната отведена под красный
уголок, в нем газеты, журналы, му-
зыкальные инструменты. Сразу за
домами молодой фруктовый сад. А
еще дальше — огороды семейных
рабочих.
Для скота сделан навес, крытый
дерном, а под навесом деревянный
пол, кормушки с привязями для ко-
283
Леонид ИВАНОВ
ров и автопоилки — почти копия
зимнего скотного двора, нет лишь
стен. Неподалеку от двора амбар-
чик — там ледник и место хранения
посуды.
Галине Ильиничне табор понра-
вился. Но она все же заметила, что
при передвижных кормушках тре-
буется меньше средств.
— А это надо подсчитать, — воз-
разил Никаноров. — Как нас Ленин
учил? Вперед смотреть! А если
смотреть вперед, то в скором време-
ни коров будем доить машиной, а
доильный агрегат не будешь таскать
за кормушками, нужно постоянное
место.
Батюшкова рассказала об очень
интересных наблюдениях. В поза-
прошлую зиму ее гурт коров начал
пользоваться автопоилками. Но
автопоилки были только в зимнем
помещении. И когда весной коров
выгнали на пастбище и стали поить
как обычно — до дойки и после дой-
ки, то многие коровы снизили удой.
Опытная Батюшкова скоро поняла
причину: коровы, привыкнув за зи-
му дневную норму воды выпивать из
автопоилок за двадцать приемов, на
пастбище тоже пили воды понемно-
гу, как и из автопоилок, но вскоре
начинали томиться от жажды. Это и
вызвало снижение удоев, особенно у
высокопродуктивных животных.
— В самом деле! — воскликнул
Григорий Николаевич. — Мы знаем,
что всякое изменение режима корм-
ления и поения сказывается на про-
дуктивности животных. Так и тут:
за зиму корова привыкла потреблять
за один прием три-четыре литра во-
ды, а выгоним ее на пастбище и гово-
рим: пей за прием не менее пятнад-
цати литров!
Галина Ильинична уехала домой,
убежденная в необходимости строить
постоянные лагери для коров.
Три недели провел Кузнецов в
бригаде Батюшковой. Двухсменная
работа доярок наладилась, удои
коров еще возросли, и теперь брига-
да Батюшковой далеко опередила
остальные. И вот что интересно: как
только наладилась двухсменная ра-
бота, девушки-доярки не стали ноче-
вать на летнем таборе, их потянуло
к клубу, на танцевальную площадку.
На таборе осталось жить лишь не-
сколько семейных рабочих — их при-
вязывал огород.
* *
*
Зимой в Лабинском совхозе все
бригады были переведены на двух-
сменную работу. Больше десяти быв-
ших доярок, вышедших замуж, пода-
ли заявления о возвращении в
бригады.
В ту же зиму, не без участия Гри-
гория Николаевича, двухсменная
работа доярок внедрилась во мно-
гих молочных совхозах края. А вес-
ной почти во всех совхозах сфор-
мировали полусотки. Наряду с
другими мерами это несомненно по-
могло увеличению продуктивности
скота. В Лабинском совхозе удои
коров за один год скакнули на
восемьсот шестьдесят литров! Это
было неслыханно. Лабинцы разме-
няли пятую тысячу — то~есть надои-
ли от каждой коровы больше четы-
рех тысяч литров.
Каждый следующий год приносил
новые успехи. На всю страну про-
гремела слава о людях Иртышского
совхоза: они надаивали по пять с
половиной тысяч литров молока от
коровы.
Галина Ильинична была награж-
дена орденом Лемина, ей присвоили
звание заслуженпогэ зоотехника
республики, муж ес, Малинин, став-
ший директором Иртышского сов-
хоза, удостоен звания Героя Социа-
листического Труда. Героем труда
стала и Настя Батракова, а ее муж,
пастух Семен Иванович, награжден
орденом Ленина.
Не проходило дня, чтобы в Ир-
тышский совхоз не приезжали экс-
курсанты. Все восхищались и ско-
284
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
том, и сказочно высокими для Сиби-
ри удоями коров, и мастерством ир-
тышских животноводов. А у них бы-
ли разработаны планы освоения но-
вых высот, и в реальности их никто
уже не сомневался.
И вдруг...
Перестали писать газеты о живот-
новодах Иртышского совхоза. По-
полз слух: сорвались иртышцы, где-
то чего-то не рассчитали, сильно
покатились вниз.
ЧТО ЖЕ СЛУЧИЛОСЬ?
Дела корреспондентские привели
меня в Иртышский совхоз лишь че-
рез несколько лет после поездки ту-
да с Григорием Николаевичем. И
еще по дороге в совхоз приходилось
радоваться и удивляться большим
изменениям.
Прежде всего: мы ехали теперь
автобусом, который четырежды в
день совершал регулярные рейсы от
города до совхоза по новой, про-
филированной дороге. По обеим
сторонам ее в несколько рядов на-
сажены тополя, березки, акации.
Тополя много выше человеческого
роста.
Не тот будто стал и поселок. По
правую сторону от дороги, где в
тот год только начинали строить
кирпичный коровник, теперь все по-
мещения для скота, а их не меньше
десятка, — целиком из кирпича,
под черепичной крышей. По левую
сторону дороги виднелись веселень-
кие улицы одноквартирных, с побе-
ленными стенами домиков с пали-
садничками. А вдоль дороги — поря-
док многоквартирных каменных до-
мов. В глубине рабочего поселка вы-
делялось кирпичное двухэтажное
здание. Нетрудно догадаться, что
это средняя школа — все школы в
крае такого образца. А еще дальше,
к северу уже, кирпичное здание ре-
монтной мастерской, потом автога-
раж...
Почти миновав поселок, автобус
свернул к большому кирпичному
дому — новому зданию центральной
конторы совхоза.
Кругом зелень, много цветов. В
ограде у конторы до десятка цветоч-
ных клумб: розы, гладиолусы и еще
какие-то незнакомые в наших местах
цветы. Вдоль палисадника — совсем
молодые тополя, высаженные, как
видно, только весной.
Федор Иванович Малинин оказал-
ся в конторе. Он совсем не изменил-
ся за эти годы. Такое же дочерна
загорелое лицо с редкой улыбкой,
тот же ежик коротко остриженных
темных волос на голове.
Малинин сказал, что он ждет сек-
ретаря райкома Тихонова.
И действительно, через несколь-
ко минут у конторы остановилась
райкомовская «Победа», а еще через
минуту в кабинет вошел широкопле-
чий полнеющий человек. Он припод-
нял шляпу, показав большой вы-
пуклый лоб, протянул руку Малини-
ну.
Тимофея Петровича Тихонова я
знал давно. В крае он считался
одним из самых деловых секретарей,
хорошим знатоком сельского хозяй-
ства. Вот уже десять лет Тихонов
бессменный первый секретарь Ле-
нинского райкома, и этот район как-
то без шума, но очень уверенно вы-
двинулся в число лучших в крае.
— Как с удоями? — спросил Ти-
хонов.
— Плохо... — Федор Иванович
показал рукой на диаграмму, ви-
севшую на стене кабинета.
На большом листе ватманской бу-
маги—разноцветные линии. Они по-
казывали ежемесячные удои коров
за несколько лет. Шесть линий,
значит и шесть лег. Шестая дошла
пока до половины листа, но успела
решительно перечеркнуть сверху
вниз почти все остальные и спрята-
285
Леонид ИВАНОВ
лась чуть выше нижней черной ли-
нии.
— В чем же дело?
— Пока ясно одно, — вздыхает
Федор Иванович, — если и дальше
такими темпами покатимся, то годо-
вой удой снизится на тысячу лит-
ров...
— В чем же дело? — повторяет
вопрос Тихонов.
Малинин подробно анализирует
предшествующие события. По все-
му видно, что он много об этом ду-
мал и кому-то говорил.
1955 год был годом активного об-
мена сельскохозяйственными делега-
циями с капиталистическими стра-
нами. Наши представители ездили в
Америку и другие страны. Повсеме-
стно обсуждалось новое, увиденное
за границей. Но почему-то нашим
товарищам из Министерства сель-
ского хозяйства, побывавшим в
Америке, в числе нового для молоч-
ного животноводства в первую оче-
редь бросилась в глаза двукратная
дойка коров. Правда, они заметили,
что в Америке кукуруза играет
огромную роль в развитии животно-
водства, но как-то не обратили вни-
мания, что там и многолетние травы,
особенно люцерна, играют не мень-
шую роль. И новые веяния из мини-
стерства пошли в низы.
Началось с того, что Малинин по-
лучил телеграфное указание замми-
нистра: все гурты коров перевести на
двукратную дойку вместо существу-
ющей четырехкратной. Малинин
внимательно читал об опыте амери-
канских животноводов. Есть в нем
много ценного. Но разве можно за-
бывать о передовом опыте в своем
доме? А ведь животноводы Иртыш-
ского совхоза давно уже держат
первенство в Сибири по удоям ко-
ров. В Америке немного найдется
таких хозяйств (да и найдется ли!),
которые от стада в шестьсот коров
надаивают молока по пяти с поло-
виной тысяч литров. Такие высокие
удои достигнуты не в штате Айова,
286
где и зимы не бывает и скот почти
круглый год пасется на прекрасных
поливных пастбищах, а в Сиби-
ри, где зима семь месяцев. Но, как
видно, товарищи из министерства
думали как-то иначе. Двукратное
доение коров они решили начать
вводить именно с высокопродуктив-
ных хозяйств. Почему так? Разве ру-
ководителей министерства не уст-
раивали высокие показатели, достиг-
нутые передовыми животноводами?
Сказать трудно. Но Малинин в ответ
на посланное возражение получил
категорическое:
— Выполняйте приказ!
Начали выполнять. Но на другой
же день рано утром Настя Батрако-
ва прибежала на квартиру директо-
ра с плачем:
— Молоко бежит!
Малинин и Галина Ильинична
спешат на скотный двор и видят
такую картину: навозный желоб за-
лит молоком. Оно течет из сосков
многих коров. Здесь что ни корова,
то тридцать или сорок литров су-
точного удоя.
Для Галины Ильиничны все это
понятно. Ведь вымя коровы — это
молочный резервуар. При четырех-
кратном доении он приспособился
скапливать десять — двенадцать
литров молока и не может вместить
двадцать... Удои снижаются и в дру-
гих гуртах. Малинин звонит в мини-
стерство, просит разрешить восстано-
вить старый порядок. Ответ один:
вначале везде наблюдается сниже-
ние удоев, а потом они должны вос-
становиться.
Но удои продолжали снижаться,
в совхозе не осталось уже ни одной
коровы с удоем в сорок литров. Ма-
линин опять звонит в Москву. В от-
вет не категорическое «выполняйте
приказ», но вежливое: неужели не
понимаете, что сейчас главная зада-
ча — повышение производительно-
сти труда!
Пробовал Малинин анализиро-
вать. Да, если доить коров вместо^е-
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
тырех — два раза, то доярок нужно
меньше. И хотя общий надой молока
сильно снизился, производство его в
расчете на одну доярку увеличилось.
Однако есть ли тут экономический
эффект, государственный расчет?
Нет, этого Малинин не видел. Стало
меньше доярок, но ведь плата за
литр надоенного молока, за уход за
коровой, за получение теленка оста-
лась без изменения. Значит, денеж-
ной экономии нет. А недобор молока
большой. И разве для одного лишь
показателя — повышения производ-
ства молока на доярку — можно
жертвовать продукцией, очень нуж-
ной стране?
И самое печальное: распалась так
хорошо налаженная двухсменная
работа доярок. Директору принесла
заявление об увольнении одна опыт-
ная семейная доярка, через день
еще одна, потом сразу две. И вскоре
большинство семейных доярок оста-
вили свою любимую профессию, по-
шли работать кто на склад, кто в
полеводческую бригаду — туда, где
нормальный рабочий день.
Галина Ильинична обратилась к
литературе о кратности доения ко-
ррв^ Ей попалась книга одного из
профессоров Вологодского институ-
та. В ней обобщены результаты опы-
тов нескольких сотен научно-иссле-
довательских учреждений как в на-
шей стране, так и за рубежом — в
Германии, Англии, Дании, Америке.
И общий вывод: с переводом коров
с двукратного* доения на трехкрат-
ное надой молока при равных за-
тратах кормов увеличивается от де-
вяти до двенадцати процентов. А с
трехкратного на четырехкратное —
еще прибавка до пяти процентов.
При этом повышается и жирность
молока. Так в чем же дело?
Малинин рассуждал так: можно
ли слепо сравнивать наши системы,
наши условия? Почему американцы
доят коров только два раза? Прав-
да, не животноводам Иртышского
совхоза учиться у американцев доить
коров. Как-никак, а американцы
надаивают от коровы всего по две с
половиной тысячи литров молока, и
за последние десять лет этот пока-
затель почти не изменился. А сов-
хозные животноводы за эти десять
лет увеличили удои коров больше
чем в два раза. Еще в прошлом го-
ду совхозы края надоили по две ты-
сячи шестьсот литров от коровы.
Америке надо учиться у наших пе-
редовых животноводов. Смешно го-
ворить бывшей няньке Насте Бат-
раковой об удое коров в две с поло-
виной тысячи, если она надаивает
по пяти тысяч восемьсот!
И чем больше раздумывал Мали-
нин, тем яснее становилось ему су-
щество вопроса. Вот некоторые его
мысли. Американским фермерам все
труднее сбывать молоко — у потре-
бителей мало денег, дорожает
жизнь. И если американские ферме-
ры ценой дополнительных затрат
увеличат надои молока, они дваж-
ды проиграют: надо платить допол-
нительному рабочему, а когда этот
рабочий произведет дополнительное
количество молока, то цена его на
рынке обязательно понизится и при-
бавка надоя не покроет убытка от
снижения цен на молоко. В итоге у
фермера останется чистый убыток в
той сумме, которую он уплатит до-
полнительному рабочему. Это неиз-
бежное явление в капиталистиче-
ском обществе. Чем больше произ-
водится продуктов, тем больше
фермеров разоряется. Американская
статистика подтверждает этот не-
умолимый закон — ежегодно в Аме-
рике продается с молотка больше
ста тысяч ферм.
Совсем иначе у нас. Улучшается
материальное благополучие трудя-
щихся, растет спрос населения на
молочные продукты. И этот спрос
далеко не везде полностью удовлет-
воряется. Следовательно, нам дорог
каждый лишний литр молока, полу-
ченный за счет дополнительного при-
влечения людей и за счет любых
287
Леонид ИВАНОВ
других мер. Нам пока очень нужна
эта прибавка в десять процентов,
тем более, что даже в самом отстаю-
щем совхозе себестоимость литра
молока значительно дешевле госу-
дарственной продажной цены. Зна-
чит, на данном этапе на службу че-
ловека надо поставить все возмож-
ное для увеличения производства
молока.
Все эти мысли Малинин высказал
недавно в Москве начальнику глав-
ка и в ответ услышал такое:
— Чудак ты, Малинин! Кто же
заставляет тебя высокопродуктив-
ных коров доить два раза? Невы-
годно — не делай этого. Вам дали
право планировать поголовье скота,
посевные площади, а ты боишься
сам решить вопрос: сколько раз
доить корову?
У Малинина отлегло от сердца.
Но тут нагрянула новая беда.
Накануне сева в край приехал пред-
ставитель главка, который нашел,
что слишком много в Иртышском
совхозе многолетних трав — ими за-
нята почти третья часть пашни. Он
поспешил доложить об этом край-
кому, министерству.
Искра была брошена. От Малини-
на потребовали объяснения. Он до-
казывал, что тридцать процентов
многолетних трав в молочном хо-
зяйстве — явление совершенно пра-
вомерное, так как естественных лу-
гов уже не осталось и скот пасется
на многолетних травах, что очень
хорошо. Ведь и в Америке молочный
скот пасется только на многолетних
травах. Но это не помогло. За про-
явленное упорство Малинин был
строго наказан. Весной в совхозе пе-
репахали половину многолетних
трав, культурных пастбищ для скота
осталось мало.
— Все это и потянуло кривую на-
ших удоев книзу, — снова показал
Малинин на диаграмму. — А теперь
нам предоставили право самим ис-
кать выход из положения.
Тихонов молча слушал рассказ
288
Малинина, что-то записывал в блок-
нот. Потом мы поехали на выпасные
участки.
— Мы провели в колхозах боль-
шую работу по распространению
опыта Иртышского совхоза, — гово-
рил Тихонов. — В колхозах удои
коров сильно увеличились. А сам
Иртышский покатился книзу. — Он
назвал еще два совхоза Ленинского
района, в которых удои коров тоже
снизились. — Мы думали, что на-
шим колхозам вообще не догнать
совхозы по продуктивности коров, а
при таком встречном движении вот-
вот приблизятся к одному уровню...
Машина мчалась среди буйно зе-‘
ленеющих полей, обещающих бога-
тый урожай. Тихонов неторопливо
говорил:
— Думается, поторопились... Не
оценили по достоинству новаторскую
работу коллектива, порасплескали
их богатый опыт. В колхозах как
получилось? Почти все доярки рай-
она побывали в Иртышском совхозе,
учились здесь уходу за сухостойной
коровой, правильному раздою. И
вдруг все увидели: наши обыкновен-
ные буренки могут давать двена-
дцать, а то и пятнадцать литров в
день. Это после хорошего кормления
сухостойных коров, — уточнил Ти-
хонов. — А что мы нового добави-
ли? Когда от новотельных коров
надаивали пять литров, рекомендо-
вали доить три, а то и четыре раза,
а теперь, когда удои удвоились, со-
ветуем доить два раза... Много тут
непонятного.— Тихонов помолчал не-
много, глядя на пробегавшую лесо-
защитную полосу, потом продолжал,
как бы рассуждая с собою: — Было
вре.мя, шумели у нас насчет прекло-
нения перед иностранщиной. Пере-
гибали немного. Ну, а тут, пожалуй,
слепое преклонение... А ведь поду-
маешь, — умных людей в Америку
посылали, а они новинку там, в Аме-
рике, открыли — коров два раза
доят! А в книжки ученых не загля-
нули — не потому ли, что там не
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
одобряют двукратной дойки? А то
в самом деле! — начал вдруг горя-
читься Тихонов. — Увидели! Амери-
ка доит от коровы по две с полови-
ной тысячи литров. Эка удивили!
Да нынче колхозы нашего района
дадут почти по три тысячи. На Аме-
рику нам ориентироваться в про-
дуктивности коров или на животно-
водов Иртышского совхоза, которые
в два раза опередили американцев?
Я спросил: привилась ли двукрат-
ная дойка в колхозах?
— Нет! — махнул рукой Тихо-
нов. — Под нашим нажимом почти
во всех колхозах ввели двукратную,
а начался массовый растел коров,
колхозники на наши рекомендации
рукой махнули... Да и в самом деле:
трудодней не экономим, а они начис-
ляются от надоенного молока, а удои
при двукратной ниже, чем при трех-
кратной. В этом я сам убедился, не-
делю жил в колхозе.
Впереди показался табор бригады
Насти Батраковой. Он походил те-
перь на такие же, как и в Лабин-
ском, но покрыт был не дерном, а
шифером. На таборе никого не ока-
залось. Тихонов поехал к месту па-
стьбы коров и встретил Семена Ива-
новича.
— Как дела, Семен Иванович? —
весело приветствовал Тихонов.
— Заглянул-таки,—протянул свою
заскорузлую руку Семен Ивано-
вич. — А уж я этто подумал, греш-
ным делом,—боится Тимофей Петро-
вич к нам приехать.
— Почему же боюсь? — удивил-
ся Тихонов.
— Критики боишься! — Семен
Иванович зачем-то поправил кнут на
плече. — Боишься критики, — по-
вторил он. — Ты что думаешь, за
провал за этот мы только в ответе?
Нет, Тимофей Петрович... Зимой ты
сам нам доклад делал, помнишь?
Хвалил, как там, в Америке, два ра-
зика коров доят и молоко само ре-
кой идет. Говорил? Вот видишь! А
не твою статью в газете я читал,
19 Наш современник № 2
где ты травы многолетние критико-
вал, вот эти самые, — обвел Семен
Иванович рукой по горизонту. —
Гляди, раскритикованные-те травы в
пояс выросли.
Чувствовалось, что Тихонову не
совсем удобно.
— На ошибках учимся, — произ-
нес было он, но, встретив осуждаю-
щий взгляд Батракова, сказал: —
Критика твоя правильна, Семен
Иванович! Но и ты на собрании тог-
да ничего не возразил?
— Вот-вот, — усмехнулся Семен
Иванович. — Ваш браг умный и на-
ходчивый, всегда отвертится...
— А ты не обижайся, Семен Ива-
нович. Меня критикуешь и сам кри-
тику уважай... Если бы ты убеди-
тельно выступил в защиту этих трав,
разве к твоему голосу не прислуша-
лись бы? А если бы твоя Настя на-
счет кратности дойки решительно
высказалась, разве это не было бы
принято во внимание? — наступал
уже Тихонов.
— Ишь ты! — опять усмехнулся
Семен Иванович. — Да если бы мы
тебя, Тимофей Петрович, не знали,
думаешь, сразу бы и поверили?
Раньше-те худых советов вроде не
давал.
— Тут ты не совсем прав, Семен
Иванович, — возразил Тихонов. Он
снял шляпу и платком вытер вспо-
тевший лоб. — Если ты убежден,
что мое предложение ошибочно, ты
обязан был возразить. Мы идем впе-
ред новой дорогой и можем оши-
биться, особенно если такие опытные
в своем деле люди, как ты, напри-
мер, не подскажут наиболее разум-
ного решения.
Коровы совсем окружили нас, и
Семен Иванович подался назад, по-
ка не оказался впереди стада.
— Коров жалко, Тимофей Петро-
вич... Напасешь их за ночь как сле-
дует, а гонишь на дойку, аж сердце
ноет: зря пас, молоко у коров по
ляжкам бежит. Вон Красавицу возь-
ми... Как пришло время доить по-
289
Леонид ИВАНОВ
старому... ну, в десять вечера — вот
у ей молоко и потекло... Да чего го-
ворить, — махнул рукой Семен Ива-
нович. — А теперь возьми, чего при-
думали? Пасем сразу весь гурт —
сто коров, пастуха вроде экономим.
Выпасов убавили, многолетние тра-
вы пораспахали, а овса насеяли,
косим этот самый овес, коровам • в
кормушки подвозим, стойловое со-
держание называется. До чего до-
шло, Тимофей Петрович? Поговор-
ку старую на новый лад переделали.
Всегда говорили, что ясли к корове
не ходят, а мы сделали так, что ясли
к корове пошли.
— А чем плохо лагерное содержа-
ние? — возразил Тихонов.— Коровы
подкармливаются в стойле, вся трава
без остатка...
— Подожди, подожди, Тимофей
Петрович, — сердито прервал Семен
Иванович. — Заладил тоже... Ты
только подумай, чего вышло... Тра-
ву распахали, овес на зеленку по-
сеяли. Раньше я эту траву коровуш-
кам из-под ноги кормил и никто не
обижался, что молока у коров мало.
А теперь овсовую траву, которая
хуже костровой, косим, сгребаем,
на подводу кладем и везем в кор-
мушки. Пастуха одного убавили, а
двух рабочих добавили — на косьбу
и на подвозку. Да еще пара лошадей
нужна, а то другой раз и машину
присылают, чтобы траву возить.
Тихонов вместе с Семеном Ивано-
вичем принялся уточнять расчеты.
Получалась довольно странная кар-
тина: при стойлово-лагерном содер-
жании, которое в последние годы
очень широко рекламировалось ми-
нистерством, затраты труда сильно
увеличиваются.
— А гурт весь пасти труднее, чем
полусотку?
— Да не в этом дело. Тимофей
Петрович, — укоризненно прогово-
рил Батраков. — Да если хочешь,
я теперь денег получаю больше, пла-
та за молоко старая осталась, моло-
ка хоть поубавилось, но и пастухов
290
меньше. Так что денег получаю
больше. Но молока государству да-
ем меньше, вот в чем дело. Бывало,
нас и в Москву на выставку, и в га-
зетах слава хорошая — молока мно-
го даем! А теперь что? Как нас доб-
рые люди назовут?
Распростившись с Семеном Ива-
новичем, Тихонов поехал дальше и
на пути встретил Галину Ильинич-
ну. Она легко выпрыгнула из свое-
го ходка, подошла к Тихонову.
Тихонов вылез из машины, взял
Галину Ильиничну под руку, заша-
гал по траве. И тут он увидел крас-
ную землянику.
— Смотрите, ягоды уже! — вос-
кликнул он.
— Сразу видно — на полях дав-
но не были.
— Не был... только что с курорта,
от жизни отстал...— приговаривал
Тихонов, собирая ягоды. Он рвал
их с веточками и, набрав пучок,
преподнес Галине Ильиничне.
— Что вы, Тимофей Петрович,—
удивилась та.
— Из долга вежливости, — рас-
кланялся Тихонов и, вручив Галине
Ильиничне ягоды, заговорил о де-
ле: — Значит, вниз катимся?
— И очень сильно...
— Вот что странно, Галина Ильи-
нична: в колхозах и при трехразо-
вом удои растут.
— Но в колхозах по четыре раза
коров вообще не доили, — заметила
Галина Ильинична. — У нас, Тимо-
фей Петрович, тоже так: те коровы,
которые дают по три тысячи в год,
они и при трехразовом удои не сни-
зили. А с удоем до двух тысяч, ве-
роятно, и доить надо два раза. У нас
большой недобор молока от высоко-
удойных коров.
— Так, может, опять на четырех-
разовое перевести?
— Надо сначала договориться,
вернее, внести ясность: нужны ли
нам коровы с годовыми удоями в
семь — восемь тысяч литров? Если
нужны, то нужно и четырехразовое
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
доение. Но кое-где раздаются голо-
са: зачем пятитысячные, достаточно
и три тысячи в среднем. Если так,
то зачем и селекционеров держать?
— Это почему же? — удивился
Тихонов.
— А потому, что практически лю-
бая беспородная корова способна
дать три тысячи в год, только на-
кормите ее досыта.
— Мне думается, Галина Ильи-
нична, нам очень нужны коровы с
удоем в десять тысяч литров! Тут и
доказывать нечего. А вот почему вы
не восстановили четырехкратное до-
ение высокопродуктивных коров?
— Да об этом заикнуться нельзя
было...
— Не верю! Вам не верю, Галина
Ильинична! — воскликнул Тихо-
нов. — Раз вы увидели, что дву-
кратное доение для вашего стада
не подходит...
— Мы и перешли на трехкратное.
— Половинчатое решение, Галина
Ильинична. Можно подумать, что
вы и сами не уверены в целесооб-
разности четырехразового доения?
— Похоже, вы новые установки
привезли? — смутилась Галина
Ильинична.
— Нет, вы скажите: почему не
восстановили четырехкратную дой-
ку?
— Я же сказала... Федору Ива-
новичу уже досталось. Поэтому при
создавшемся положении ищем наи-
более разумный выход.— И она рас-
сказала, что коров-первотелок они
стали доить три раза с первого дня
отела, и те не теряют молоко. Таким
путем в совхозе собирались посте-
пенно заменить старых коров моло-
дыми, приученными к трехразовому
доению.
— А будете от них надаивать по
шесть тысяч литров? — спросил Ти-
хонов.
— Видимо, нет... Но пять ты-
сяч — будем!
— А надо шесть! И больше! По-
нимаете? Вот и делайте все необхо-
димое, чтобы получать минимум
шесть тысяч! Вам же дано право са-
мим планировать все производство,
а вы боитесь корову подоить по
своему усмотрению.
— Хорошо, Тимофей Петрович,
учтем...
— Кстати, о двухсменной рабо-
те, — сказала Галина Ильинична. —
Двухсменна у нас нарушилась, а
это отняло молока не меньше, чем
все остальное. Доярок опытных по-
растеряли.
— Так надо восстановить!
— При трехкратной дойке не полу-
чается.
— Вот этого я не ожидал, Галина
Ильинична, — с укоризной прогово-
рил Тихонов. — Я, конечно, сразу
не подскажу, надо подумать, но вам-
то об этом и говорить неудобно.
— Почему же? — вспыхнула Га-
лина Ильинична.
— У вас пятнадцать лет опыта
двухсменной работы, вы любые ва-
рианты могли бы продумать и осу-
ществить. Нет, Галина Ильинична,
вы извините меня, но тут ваша ви-
на. Теряете лучшие кадры и ника-
ких предложений! Это не похоже на
вас...
После воцарившегося молчания
Тихонов сказал:
— Давайте завтра соберем брига-
диров, опытных доярок и потолкуем
с ними и о кратности доек, и о двух-
сменно. Не возражаете?
После поездки по полям Тимофей
Петрович сказал, что едет в Лабин-
ский совхоз посмотреть доильные
площадки. Я увязался с ним.
У НИКАНОРОВА ТОЖЕ НЕУДАЧА
Усадьба Лабинского совхоза из-
менилась неузнаваемо. Общежития,
построенные в первый год организа-
ции совхоза, были снесены и на их
месте возникла улица новых домов.
В центре поселка строители выво-
дили второй этаж каменного здания
19*
291
Леонид ИВАНОВ
средней школы. Вдали виднелось
больше десятка кирпичных корпу-
сов животноводческой фермы. Туда
тянулась высоковольтная линия от
нового здания электростанции.
Особенно сильно изменился основ-
ной рабочий поселок. Три его новые
улицы устремились в сторону бере-
зовой рощи и почти достигли ее. В
палисадниках ближайших к центру
домов зеленели молодые деревья, а
в конце улиц многие дома стояли
еще без крыш, но у каждого недо-
строенного дома горделиво высился
свежеоструганный, не успевший за-
гореть на солнце, высокий столб с
четырьмя изоляторами.
В конторе нам сказали, что Ника-
норов на выпасных участках, и мы
поехали на полевой табор бригады
Батюшковой и еще издали услыша-
ли мерное постукивание нефтяного
двигателя.
На таборе тот же большой кры-
тый навес, тот же колодец. Но у ко-
лодца не видно вола, с помощью
которого доставали воду. Подошед-
ший рабочий включил рубильник, и
зажурчала вода, полилась в боль-
шущий чан, а оттуда в колоды, со-
единенные между собою металличе-
скими трубками.
Под навесом шла дойка коров.
Слышалось равномерное, отрывистое
посасывание: шшип-шшип-шшип...
Это машина доит коров.
Никаноров был на таборе. Поздо-
ровавшись с Тихоновым, спросил:
— Чего это вздумал в чужой рай-
он, Тимофей Петрович?
— За передовым опытом.
— Через год приезжай, а сейчас
ничему не научишься.
— В чем же дело? В газетах пи-
шут — доярок вы убавили, произ-
водительность труда в два раза уве-
личили...
— Газеты всегда торопятся, —
махнул рукой Никаноров. — Из мо-
сковского журнала и то представи-
тель приезжал, тоже написал. А на
деле не то... Людей у нас сократи-
лось — это только и верно. Зато
удои к чертовой матери полетели.
Никаноров рассказал, что они
укрупнили гурты — теперь в каж-
дом по двести коров. Это позволило
высвободить бригадира и двух скот-
ников. Но гурт разбит на три стада,
каждое пасется отдельно. Под наве-
сом оборудовали доильную площад-
ку — под нее отвели половину по-
мещения, а во второй половине по-
прежнему остались кормушки, авто-
поилки, там коровы в ожидании дой-
ки подкармливаются зеленой тра-
вой. А на площадке доят весь гурт
в двести коров всего две доярки.
Никаноров ведет нас под навес,
на доильную площадку.
По обеим сторонам прохода отго-
рожено восемь стойл для коров.
Две помощницы доярок подгоняют
коров в эти стойла из другой поло-
вины помещения. Доярка торопливо
массирует вымя коровы, прилажи-
вает доильный аппарат и спешит к
корове в соседнем стойле.
Тихонов внимательно присматри-
вается к работе доярок.
— Работа идет слаженно, — от-
мечает он. — И труд доярки облег-
чен. Только* прилаживай аппараты,
и все!
— А массаж? — тряхнул своей
бородкой Никаноров.
— А нужно ли это? Американцы
не делают массажа.
— Ты это дояркам докажи. Ни
одна не поверит... Без массажа ко-
рову не раздоишь — это уже прове-
рено тысячу раз.
— Но американцы не делают! —
настаивал Тихонов.
— Зря не делают — молока много
недобирают, — заметил Никано-
ров. — А потом не забудь, Тимофей
Петрович: у американцев коров до-
ят только мужчины, а массировать
вымя работа не мужская.
К нам подошла бригадир Ольга
Батюшкова.
— Как успехи? — спросил Тихо-
нов.
292
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
— Какие тут успехи, товарищ
уполномоченный, — грубовато отве-
тила Батюшкова. — Под позор под-
вели Батюшкову, насмехаются над
нами.— И она вдруг заплакала.
Вытирая ладонью крупные слезин-
ки, бежавшие по ее лицу, продол-
жала: — Наши руководители не хо-
тят молоко брать, сами не знают,
чего придумали... молока в два раза
меньше, чем прошлый год было, —
всхлипывала Батюшкова.
— Хоть не в два, — попытался
поправить Никаноров, но Батюшко-
ва не дала ему и закончить.
— Считай что в два. Обязатель-
ство мы нынче какое взяли? Было
бы по-старому, удои обязательно
увеличились бы, а нынче на три лит-
ра меньше идет! Куда это годится! А
ты еще, Дмитрий Иванович, улы-
баешься, — совсем уж сердито за-
говорила Батюшкова и, в последний
раз смахнув слезы, сделалась вдруг
серьезной, заговорила требователь-
но: — Не проверят как следует, ско-
рей бултых в воду! Позор нам сде-
лали, и всё тут... Нарочно сделали,
не иначе...
Никаноров попробовал сослаться
на новизну дела, но Батюшкова бы-
стро урезонила его, напомнив, что
в бригаде Сазановой, где коров
продолжают доить по-старому, удои
и в этом году повысились.
— В чем же все-таки дело? —
спросил Тихонов.
Батюшкова посмотрела на Ника-
норова, потом на Тихонова и, по-ви-
димому, решив, что Тихонов — упол-
номоченный из Москвы или из
крайкома, начала говорить реши-
тельно, веско. Чувствовалось, что
все то, что она говорила, много раз
обдумано, 'обсуждено.
— Наши-то коровы как были
приучены? Мы их приучали, чтобы
индивидуальный подход был. Дояр-
ки своих коров наизусть изучили,
знали, какой корм корова лучше
ест, какой у нее норов... Иная ко-
рова только своим дояркам молоко
отдавала, другой ее и не подоить.
А теперь все спутали.
Из рассказа Батюшковой следо-
вало, что установившийся ранее рас-
порядок ныне нарушен. Две доярки
не могут знать двухсот коров. А не
зная продуктивности каждой коро-
вы, они не могут регулировать и
подкормку концентратами. И часто
получается так, что концентраты
съедает малоудойная корова. И
еще: раньше доение коров начинали
с высокоудойных, а затем доили ме-
нее удойных. Получалось, что каж-
дую корову доили через равные
промежутки времени. А теперь этот
порядок нарушен. Иной раз утром в
стойло для дойки первой забежит
корова, которая в обеденную дойку
может оказаться последней. И на-
оборот: та, что утром доилась по-
следней, в обед может оказаться
первой. В том и другом случае это
плохо, особенно для высокоудойных
коров — они теряют молоко. Ба-
тюшкова заметила, что когда у ко-
ровы вымя переполнено, то корм она
уже не ест, значит, и молоко не вы-
рабатывает.
Когда дойка закончилась, Тихонов
заговорил с дояркой.
— Худо получается! — махнула
та рукой.
— Но ведь машиной легче?
— Конечно, легче. Машиной мы
не один уж год доим. Только одно
дело, когда доишь коров, которых
хорошо знаешь, а другое дело, когда
какую попало. Раньше мы одну ко-
рову машиной сс-всем не доили, у
ней сосочки маленькие, аппарат к
ним не подходит. Ее руками так и
доили, она больше двадцати литров
давала! Знали, какой сколько мучки
или там жмыхов подсыпать, а те-
перь... — снова махнула рукой до-
ярка, — одним словом, обезличка...
Да и про машины сказать... Надо
бы их получше сделать.
— А что именно?
— Ну, сами посудите: руками я
корову могу подоить за пять минут,
293
Леонид ИВАНОВ
а машина минут десять доит. Это
совсем плохо. Корова приучена к
быстрой дойке, а тут тянет... будто
кота за хвост! — прыснула доярка.
Заговорили и другие работницы.
У всех одно мнение: нужен такой
аппарат, который позволил бы вы-
доить корову минуты за четыре, тог-
да и нагрузку доярок можно увели-
чить, а главное — коровы при бы-
строй дойке лучше отдают молоко.
Подогнали второе стадо, и доярки
заспешили по своим местам. Ника-
норов повел Тихонова на поля зеле-
ного конвейера. Тут были посевы
овса, корнеплодов, подсолнечника,
кукурузы. Все это буйно зеленело,
обещало богатый урожай. А рядом
поля многолетних трав. Некоторые
были уже скошены.
— А где же сено? — удивился
Тихонов.
— Сено на складе. — Никаноров
сказал, что в совхозе принято за
правило все сено из копен вывозить
сразу на сеносклад.
— И транспорта хватает?
— Смотря как его использовать,—
улыбнулся Никаноров. — Если вы-
делишь в первую очередь для под-
возки сена, то и на другие работы
как-нибудь наберешь. — По мысли
Никанорова, надо всегда находить
главный участок работы и его в
первую очередь обеспечивать мате-
риальными и людскими ресурсами.
— Значит, сейчас главное — се-
нокос?
— Конечно! Две недели — все на
сенокос! — воскликнул Никаноров.—
На эти две недели все брички пуще-
ны на подвозку сена из копен, а это
почти сто подвод. Когда не успе-
вают — автомашинами помогаем,
но все накошенное сено вывозим
сразу.
Тихонов начал уточнять отдельные
детали организации дела. Видя та-
кую заинтересованность, Никаноров
принялся доказывать огромные пре-
имущества летней вывозки кормов:
достигалась большая экономия в за-
294
тратах труда, а главное — экономи-
лись корма, улучшалось их качество.
При скирдовании в поле верхняя
часть скирды, да и боковины ее,
сгнивают от дождя. И еще: когда
сено вывозят с поля зимой, то ниж-
няя часть скирды неизбежно остает-
ся на месте — это так называемые
оденки. А как трудна вывозка сена
в зимние морозы и бураны... При
летней вывозке все это устраняется.
Если сено уложено в огромные
скирды на складе, оно меньше под-
вергается порче, ликвидируются по-
тери за	счет оденков.
— А	зимой транспорт	чем	за-
нят? —	уточнял Тихонов.
— И	зимой работы много.	Выво-
зим навоз на поля, лес заготавли-
ваем, дрова.
— Насчет навоза — это здорово!
Удобрение полей срывается у нас
именно из-за того, что весь транс-
порт зимой занят вывозкой кормов
с поля... Разумно, товарищ Никано-
ров.
— Не мы это придумали, сами от
других переняли. А вот, товарищ
Тихонов, скажи по совести — во
многих ли хозяйствах сено выво-
зится на склад летом? Мало где. А
ведь и в твоей власти организовать
это...
— Нынче много уже не сделаем,
но в будущем году можешь сам при-
ехать и посмотреть. А дня через два
привезу к тебе всех директоров сов-
хозов и председателей колхозов.
Жди гостей.
— Только на доильную площадку
не пущу, — совсем уже другим то-
ном проговорил Никаноров. — Пэ
правде сказать, я давно бы эту му-
зыку закрыл, вернулся к тому, что
было в прошлом году, да исподволь
совершенствовал. А сейчас неудоб-
но — из министерства распорядились
начать с организации доильных пло-
щадок.
— А как у вас с двухсменной ра-
ботой доярок?
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
— Распалась... Это тоже сказа-
лось на снижении удоев.
Тихонов напомнил, что Батюшко-
ва говорила про бригаду, где удои
увеличились.
— Конечно, увеличились, — под-
твердил Никаноров. — Для той
бригады аппаратов нехватило, там
доят руками и четыре раза. Вот и
первое место по удоям! Да что гово-
рить о Сазановой,—энергично взмах*
нул рукой Никаноров. — Мой быв-
ший заместитель поехал председате-
лем в соседний колхоз. Так в живот-
новодстве он стал делать все так,
как в нашем совхозе было, только
без машинной дойки. В прошлом
году удои на семьсот килограммов
прибавились, и нынче уже на четы-
реста.
Тихонов попросил Никанорова по-
казать другие посевы. Никаноров
напомнил Тихонову о его статье по
многолетним травам.
— Ругал ты их без всяких основа-
ний. Пойми, Тимофей Петрович, без
многолетних трав нечего и думать
о быстром подъеме животноводства.
— А кукуруза!
— Кукуруза хороша, но на одной
кукурузе скот не продержишь, да и
продукции сколько надо не полу-
чишь. Все хорошо, когда в меру. Без
сена скот не проживет, а уж без
культурных пастбищ с многолетними
травами и подавно. Да ты, Тимофей
Петрович, и другое учти. Вот ты
тогда писал в статье — урожай се-
на многолетних трав очень низкий.
Правильно! Был низкий. Но ты ведь
не написал, что в прошлом году и
урожай кукурузы в целом по краю
был такой, что хуже некуда. Никак
по тридцать центнеров с гектара.
— Но нынче ожидается выше, —
заметил Тихонов.
— Ав будущем году будет еще
выше! Это я тебе заранее могу ска-
зать. Потому что опыт накапливает-
ся. Мы научимся брать высокие уро-
жаи, в этом никто, по-моему, не со-
мневается. А вот если с таким же
рвением заняться и многолетними
травами? Думаешь, не нашли бы
путей к высоким урожаям? Нашли
бы! Да они давно найдены. Вчера я
ездил в Березовский совхоз, они уб-
рали поле, и знаешь, сколько кост-
рового сена получили? По пятьдесят
пять центнеров с гектара!
— Пятьдесят пять? — удивился
Тихонов. — Обязательно сбегаю к
ним. Там агроном-то Кустов, кажет-
ся?
— Он. И дело-то простое — уве-
личили норму семян, в севообороте
для трав нашли место более подхо-
дящее.
— А сколько ты возьмешь?
— Сена возьмем центнеров по
тридцать пять. А есть поля и по со-
рок с гаком. Так ты не забудь, что
по пласту-то многолетних трав и ку-
куруза дает самый высокий урожай.
Только и с кукурузой надо что-то
придумывать.
Никаноров высказал некоторые
наблюдения, заинтересовавшие Ти-
хонова. Позднеспелые сорта кукуру-
зы дают в Сибири высокий урожай
зеленой массы. Но в кормовохм отно-
шении эта масса не отличается вы-
сокой питательностью. В ней воды
больше восьмидесяти пяти процен-
тов и очень мало белка.
— А ты знаешь, что такое белок?
— спросил Никаноров.
— Знаю...
— Нет, наверное, плохо знаешь,
— улыбнулся Никаноров. — Я тоже
так думал, а наш зоотехник доказал
мне, что ничего я не знаю. Суть-то
в чем? — продолжал он настави-
тельно'.— Если в кормовой единице
корма есть сто граммов перевари-
мого белка, то весь корм животное
переваривает нормально и хорошо
усваивает. А вот если нет этих ста
граммов белка, тогда почти полови-
на кормов расходуется просто зря.
Ты это знал?
— Читал, но арифметикой не за-
нимался, — признался Тихонов.
— И я не занимался. А, оказы-
295
Леонид ИВАНОВ
вается, надо заботиться о производ-
стве таких кормов, в которых белка
много. Бобовые нам нужны! А то
ставим задачу: запасти десять тонн
силоса на корову. А нужно ли ей де-
сять тонн? Не нужно! Мы никогда
еще не скармливали на корову боль-
ше пяти тонн силоса, а ведь удои
больше четырех тысяч! А зачем кол-
хозу с двумя тысячами надоя десять
тонн силоса на корову? Ей и силом
столько не скормить.
— А сколько же, по-твоему, надо?
— Надо по норме! Считать надо!
Мы подсчитали... Если дать силоса
кукурузного четыре тонны, силоса
из подсолнечника две тонны, корне-
плодов и картофеля две тонны —
вот четырехтысячный надой и обес-
печен. Но при обязательном усло-
вии, если на корову скормим две тон-
ны сена из смеси костра с люцерной
и центнера три жмыхов. А вот с
белковым балансОхМ дело хуже. У
нас в кормовой единице только пять-
десят граммов белка. Выходит, поч-
ти половину кормов мы травили
зря, навоз вырабатывали, а не моло-
ко.
— Ты о кукурузе начал, — на-
помнил Тихонов.
— Вот и о кукурузе. Если она
убирается, когда початки еще молоч-
ной спелости, то из тонны зеленой
массы получается, знаешь, сколько
силоса? Максимум шестьсот кило-
граммов. Остальное угорает, вода в
землю уходит. Понимаешь, что по-
лучается? Сорок процентов груза
возим зря, а у нас это больше вось-
ми тысяч тонн. Мы за эти восемь
тысяч платим комбайнерам, шофе-
рам, рабочим.
— Что же ты предлагаешь?
— Думать надо, товарищ секре-
тарь райкома. Думать и считать!
Нашу работу надо оценивать не
только по количеству полученной
продукции, но и по затратам средств
на нее. А вывод пока такой, Тимо-
фей Петрович, — спокойнее загово-
рил Никаноров. — Тут два пути.
296
Если бы у нас было комбайнов и
автомашин столько, что мы могли
бы всю кукурузу убрать на силос за
пять дней, то что бы мы стали де-
лать? Стали бы выжидать, когда
кУкУРУ3а образует початки восковой
спелости. Но ждать, когда машин
мало, сам понимаешь, рискованно—
вдруг попадет под заморозки, конец
всему корму. Поэтому мы и торо-
пимся начать уборку кукурузы по-
раньше, воду в траншеи и возим. А
были бы силы — ждали бы подоль-
ше. Вот это был бы корм! Тут и бе-
лок, и кормовые единицы.
— Сколько же надо машин, что-
бы убрать за пять дней?
— Расчет простой. Кукурузы у
нас семьсот гектаров, в день уби-
рать сто сорок, значит, нужно три-
дцать комбайнов и девяносто авто-
машин. А у нас пока пять комбай-
нов.
— Вот видишь!
— Так надо, чтобы этот вопрос
решался в общесибирском масшта-
бе. Может, не в пять, а уж в десять-
то дней надо убрать. А пока тугова-
то с силосными комбайнами, есть и
другой путь. Часть кукурузы надо
сеять среднеспелыми сортами. Зеле-
ной массы они дают меньше, чем
позднеспелые, но кормов в конечном
счете будет даже больше. И с убор-
кой легче. А ведь пока что семена
кукурузы дают в Сибирь главным
образом позднеспелых сортов.
— Мысль разумная. А что же ты
на пленуме молчал?
— Сами только недавно додума-
лись. А вопрос важный, Тимофей
Петрович. Раз кукуруза стала глав-
ной кормовой культурой, надо ра-
зумно с ней и поступать.
Тихонов задумался. Ему все это
понятно. Он ведь первым в районе
освоил технику гнездового посева
кукурузы, имеет в одном колхозе
участок, который так и зовут «уча-
сток секретаря райкома». На этом
участке он испытывал несколько
сортов кукурузы и в первый же год
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
убедился — по урожаю зеленой мас-
сы среднеспелые сорта уступают
позднеспелым. А за этим последо-
вал и вывод: вот уже два года, как
он просит выделять их району семе-
на только позднеспелых сортов ку-
курузы. Выходит, шел он по ложно-
му следу...
Домой Тихонов возвращался позд-
но ночью, был задумчив, часто до-
ставал блокнот, записывал. И уже
перед домом сказал:
— Ясно одно: в каждом деле на-
до серьезно разбираться. Мы не
применили этого правила к нашим
передовым хозяйствам и проиграли.
Получилось так, что к высокоорга-
низованному предприятию, каким
являются наши передовые хозяй-
ства, мы подошли с кувалдой, а на-
до было с тончайшим резцом. У них
всем нам следовало учиться, а мы...
Да что говорить! Нехорошо получи-
лось. Возьмите тот же Иртышский
совхоз. Ведь ни один научно-иссле-
довательский институт Сибири на
своих опытных фермах не достиг
еще таких удоев, каких добился кол-
лектив совхоза. Туда наших ученых
для выучки надо было посылать,
может быть, этот совхоз сделать
филиалом сельскохозяйственной ака-
демии...
«НОВЕНЬКОЕ» ГРИГОРИЯ
НИКОЛАЕВИЧА
Зима. За городом она чувствует-
ся сильнее. Ветер, который на го-
родских улицах и переулках лишь
завывал и пробовал свою силу,
здесь, на ровном поле, гулял вовсю.
Он бросал охапками снега, вырывал
его с пахоты и, кружа в бешеном
танце, уносил куда-то вдаль. Доро-
га во многих местах переметена, но
наш «газик» с разгону преодолевал
небольшие сугробы, а в больших за-
рывался радиатором в снег, некото-
рое время, сердито урча, полз не
быстрее черепахи, но, вырвавшись
из сугроба, снова устремлял свой
бег по заснеженной буранной степи.
Григорий Николаевич ехал в Ла-
бинский совхоз, где он не был боль-
ше года. Следуя своей обычной при-
вычке, он сначала съездил в Ир-
тышский совхоз, а после Лабинско-
го рассчитывает двинуться в другие
хозяйства.
— Вам, работникам печати, ни-
как нельзя простить это невмеша-
тельство, — продолжал Кузнецов
разговор, начатый еще в городе. —
Вы не имеете права не понимать, что
печальный опыт Иртышского совхо-
за надо детально разобрать в печа-
ти, чтобы предупредить от ошибок
другие передовые хозяйства.
Результаты работы Иртышского
совхоза за минувший год были не-
утешительными — удои коров за
год снизились почти на девятьсот
литров, расход кормов на литр мо-
лока увеличился. Впервые за много
лет Иртышский совхоз закончил год
с убытками. Но по одному показа-
телю — затраты труда на литр мо-
лока — был рост тридцать процен-
тов.
— Вы понимаете, что произошло
в прошлом году?—спрашивает Куз-
нецов.—В целом по совхозам обла-
сти удои ко-ров сохранились на преж-
нем уровне, а половина хозяйств
снизила их! И снизили именно
передовые совхозы! А это самое до-
садное. На самом взлете сшибли пе-
редовиков, а что значит восстано-
вить потерянный удой—это я хорошо
знаю. Можно гарантировать, что Ир-
тышский совхоз даже при самых
благоприятных условиях может вос-
становить удои не раньше, как за
два года. Это проверено...
Кузнецов говорил, что в Иртыш-
ском совхозе половина гуртов пере-
ведена на четырехразовое доение,
восстановлена двухсменная работа,
в том числе и в бригадах, которые
доят коров три раза. Распорядок
дня при этом довольно оригинален:
при трехразовом доении коров пер-
297
Леонид ИВАНОВ
вая смена доярок, выйдя на работу
к четырем часам утра, к десяти за-
канчивает свой рабочий день. За
шесть часов доярки первой смены
проводят кормление и дойку коров,
чистку их, уборку помещения и под-
готавливают корм для раздачи его
второй сменой.
А доярки второй смены работают
восемь часов — проводят две дойки
коров. Каждую неделю смены доя-
рок чередуются, и таким образом ра-
бочий день доярок стал семичасо-
вым.
— У них вернулись на работу все
семейные доярки, — сообщил Куз-
нецов. — Они и удой против про-
шлого года увеличили, славу свою
восстанавливают.
Никаноров встретил Кузнецова
обычным вопросом:
— Что новенького, Григорий Ни-
колаевич?
— Новенького нет. А почему вы с
удоями скатились?
— Мы выполнили приказ главка,
а главк свинью нам подложил! —
загорячился Никаноров. — Не про-
верят ни двукраткой дойки, ни поль-
зы доильных площадок, а приказ
категорический: выполняй! Разве вы
нас так учили? — наступал Никано-
ров.
— Хорошо, хорошо, — остановил
Никанорова Кузнецов. — Надо ра-
зобраться и понять такую истину:
коров мы будем доить с помощью
машин, это совершенно бесспорно.
Значит, надо искать пути к освое-
нию машинной дойки. Ведь верно?
Нет, ты скажи, верно?
— Это ясно. В пяти гуртах у нас
теперь четырехразовая дойка, ма-
шинами доим, но каждая доит своих
коров, обезличку ликвидировали, и
дело направляется.
— Ну вот, видишь...
— Так это можно было сделать
без больших жертв, — возразил Ни-
каноров. — Теперь года два будем
восстанавливать. А потом, почему
298
вы не можете навести порядок с
концентратами?
— По-твоему, порядок с концен-
тратами — это дать Лабинскому как
можно больше! — вспылил Кузне-
цов.
— Мы совсем не хотим возиться
с нарядами на концентраты, — от-
парировал Никаноров. — Но дайте
нам нормально работать.
— Кто вам не дает?
— И вы в том числе...
Никаноров рассказал, как полу-
чилось прошлой осенью. Совхоз до-
срочно выполнил план сдачи хлеба
продовольственным зерном. Но сов-
хозу установили дополнительное за-
дание — пришлось сдать больше
тысячи тонн овса.
— А наш совхоз, — говорил он,—
за весь прошлый год получил по на-
рядам как раз тысячу тонн концен-
тратов. Выходит, мы обеспечиваем
свое хозяйство зернофуражом, как
этого и требуют решения партии, но
нас бьют по рукам!
Кузнецов промолчал. Как видно,
возразить было нечего. Да и трудно
понять цель таких встречных пере-
возок: совхоз сдает сверх плана зер-
нофураж, вывозит его на элеватор,
а затем свое же зерно получает по
нарядам и возит обратно.
— Получается просто смешно, —
досадует Никаноров. — Нас теперь
начинают совестить: получаем моло-
ко за счет завозных концентратов.
А ведь такой порядок отбивает охо-
ту выращивать свои концентраты.
Свой овес мы сдаем по двадцати пя-
ти рублей за центнер, а выкупаем
его обратно чуть не в два раза доро-
же. А сколько лишних расходов по
перевозке этой тысячи тонн в оба
конца! Да и не только это,— мах-
нул рукой Никаноров. — Когда
есть запас кормов, можно наладить
правильное, научно обоснованное
кормление скота. А наряды дают на
месяц и выделяют всегда какой-
нибудь один вид кормов — то овес,
то ячмень, то жмых. Неужели в ми-
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
нистерстве некому понять большой
вредности такого порядка? — пока-
чал головой Никаноров. — Нынче
мы посев фуражных в два раза сни-
зим.
— Зачем же? — удивился Кузне-
цов.
— Невыгодно! — рубанул рукой
Никаноров. — Если бы на корм
своему скоту — дело другое. А для
сдачи... какой смысл? Вы поймите,
Григорий Николаевич, в таком слу-
чае выращивание зернофуража нам
в убыток. Ведь овес от нас прини-
мают по двадцати пяти рублей за
центнер, а пшеницу по пятидесяти
пяти. Так мы лучше посеем пшени-
цу, сдадим ее, а по нарядахМ купим
овес. Вот и прибыль хозяйству.
— А все же и овес, и ячмень, и
вику надо сеять! — воскликнул Куз-
нецов и, поднявшись со стула, снял
полушубок, заходил по кабинету.—
Для чего молочные совхозы органи-
зованы? Чтобы давать как можно
больше продукции животноводства
на собственной кормовой базе. Вам
надо умело выращивать фуражные
культуры!
— Мы умеем выращивать, но от
нас забирают овес, я же вам рас-
сказывал. Забирают, понимаете?
— Мне представляется это дело
неразумным, — согласился наконец
Кузнецов. — Местные товарищи
свой престиж поправляют за счет
зерна, и без того принадлежащего
государству. Я недавно был в Чер-
новской области, там никто не под-
нимает такого вопроса, фураж сов-
хозов остается в своем хозяйстве.
— Я тогда давал телеграмму в
министерство, ио бесполезно...
— Ну, хорошо! — Кузнецов сел
на стул. — Про фураж рассуж-
даешь, а как-расходуешь? Эконом-
но ли?
— Нормы минимальные...
— Пойдем посмотрим! — Григо-
рий Николаевич стал надевать свой
полушубок.
* *
❖
Животноводческая ферма стояла
в стороне от рабочего поселка. Здесь
в один ряд выстроились двенадцать
каменных корпусов. В крайнем ко-
ровнике мы встретили уже знакомо-
го нам бригадира Ольгу Батюшко-
ву.
— Ну как? — улыбнулся Кузне-
цов.
— Маленько повеселее стало, —
ответила Батюшкова. — Удои при-
бавляются, а то ведь, Григорий Ни-
колаевич, совсем опозорились, в гла-
за людям смотреть совестно. — Она
повела нас по центральному прохо-
ду, по обеим сторонам которого ле-
жали коровы.
— Концентраты какие даете? —
поинтересовался Кузнецов.
— Дробленку. А тот месяц на
жмыхе жили.
Кузнецов попросил показать, где
хранится дробленка.
Недоумевающая Батюшкова пове-
ла его в конец коровника. Там в от-
гороженнохм помещении лежала куч-
ка дробленого овса. Кузнецов взял
горсть дробленки, поразбирал ее на
ладони и, завернув в газету, спря-
тал в карман.
— Что, плохо раздроблена? —
догадался Никаноров.
— Проверим! — Кузнецов вер-
нулся в коровник.
Коровы начали подниматься. Куз-
нецов забрал стоявшую в углу ло-
пату, зачерпнул ею навоз из жело-
ба, вынес на улицу, достал из кар-
мана палочку и начал копаться на
лопате — отбирать целые овсинки.
Было ясно — коровы не перевари-
вали нераздробленный овес. Выбрав
целые зерна, Кузнецов сосчитал их
— оказалось девяносто пять. Достав
тетрадь, начал писать.
— Слушайте! — сказал он и про-
чел написанное. Это был акт. В нСхМ
говорилось, что уполномоченный
Кузнецов в присутствии директора
Лабинского совхоза Никанорова и
299
Леонид ИВАНОВ
бригадира Батюшковой проверил
переваримость концентратов и уста-
новил следующее... Дальше приводи-
лась цифра непереваренных зерен
овса.
— Подписывайте, — предложил
Кузнецов.
— А к чему это? — процедил Ни-
каноров, однако расписался. Подпи-
салась и Батюшкова, сказав при
этом:
— Я сколь раз говорила, чтобы
дробилку наладили...
— Делать вам нечего, — мрачно
проговорил Никаноров.
— Ничего ты не понял, товарищ
Никаноров, — обиделся Кузнецов.—
Ты спрашивал у меня: что новень-
кого? Вот тебе и новенькое! Корма
растить ты научился — это факт.
Наряды на концентраты добывать
умеешь — это тоже факт. А как
корма расходуются — мы не заду-
мываемся, было бы положено в кор-
мушку, и хорошо. А смотри, что по-
лучается? У тебя овес хоть немного
дробится, а я видел, когда овес скар-
мливают коровам целиком, значит,
семьдесят процентов его выбрасы-
вают в навоз. Ты понимаешь это?
Кузнецов зашел еще в три коров-
ника и везде в навозе находил це-
лые зерна овса.
— Посмотри, Григорий Николае-
вич, чем работаем. — И Никаноров
повел его к мельнице: там стояла
небольшая зернодробилка.
— Вот и вся наша механизация
по переработке зерна! — вздохнул
Никаноров. — Сколько раз просил
ассигнований на оборудование мель-
ницы — не дают! А на этой не раз-
мелешь.
’— Признайся, что сам никогда не
проверял качество дробления, — по-
вернулся Кузнецов к Никанорову.—
Не проверял ведь? Конечно, эта ма-
шина — не совершенство, но и она
может лучше дробить. Пропустите
дважды. Производительность будет
поменьше, но целых зерен останется
меньше. Можно целые зерна отсе-
300
вать и еще раз пропустить. Можно
ведь?
— А затраты? — не сдавался Ни-
каноров.
— Они окупятся сэкономленным
кормом. А увицишь затраты, энер-
гичнее будешь добиваться построй-
ки мельницы.
— Добьешься у вас...
— А сознайся: если бы ты с такой
же настойчивостью добивался мель-
ницы, с какой умеешь добиваться
нарядов на концентраты, то мельни-
ца давно была бы. Верно? Ты ведь
о нарядах на концентраты не стес-
няешься послать телеграмму и ми-
нистру, и в ЦК, а вот тут половину
кормов бросаешь в навоз и не шу-
мишь...
— Ну уж и половину, — усомнил-
ся Никаноров.
— Не меньше. Мы видим только
зерна, которые не переварились. А
те, что плохо раздроблены, они тоже
не полностью усваиваются. Так что
потери колоссальные! А ведь меня
на это, знаешь, кто натолкнул? Пас-
тух Семен Иванович из Иртышского
совхоза. Он, можно сказать, носом
поторкал нас в навоз, усеянный ов-
сом.
— Мы начнем строить мельницу,
если вы и не разрешите, — заявил
Никаноров. — Только и вас, Григо-
рий Николаевич, надо спросить: а
где вы раньше были? Вы в мини-
стерстве могли решить о мельницах
и без нашего ходатайства.
— А нам тоже нужна поддержка,
— улыбнулся Кузнецов, показывая
на сверток. — Не каждый понима-
ет, что овес надо дробить и что ко-
рова не лошадь — сама зерно пере-
малывать не может.
О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ
Вечером в Лабинский совхоз при-
ехали гости из соседнего Енисейско-
го совхоза. Приезд был неожидан-
ным. Но так именно и поступают
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
теперь соревнующиеся коллективы.
Проверять договор социалистическо-
го соревнования приехала бригада
во главе с директором совхоза Кор-
шуном. Гости разделились на две
группы, чтобы сразу проверять обе
фермы. Но Коршун задержался в
конторе с Кузнецовым.
Александр Кириллович Коршун в
нашем крае довольно известный че-
ловек. Десять лет он был директо-
ром Иртышского совхоза; это при
нем Иртышский выдвинулся на пер-
вое место в Сибири. Шесть лет на-
зад Коршуна назначили директором
отстающего в крае Енисейского мо-
лочного совхоза, и теперь это хозяй-
ство стало в число самых передовых.
Соревнование с Лабинским совхо-
зом шло с переменным успехом и с
большой пользой для обоих коллек-
тивов. Правда, за последний год
енисейцы опередили лабинцев по
удоям коров. За высокие урожаи
уже в Енисейском совхозе Коршуну
присвоено звание Героя Социали-
стического Труда.
Александр Кириллович отличался
большой скромностью, был не осо-
бенно разговорчив, но умел слушать
других. Его карие глаза из-под гус-
то разросшихся и тронутых сединой
бровей ярче всего выражали внут-
реннее волнение — разгорались, ко-
гда услышанное волновало его, и
быстро гасли, если разговор не пред-
ставлял интереса.
Здороваясь с Кузнецовым, он то-
же по привычке спросил:
— Что новенького, Григорий Ни-
колаевич?
— А я от вас жду новостей, —
улыбнулся Кузнецов и начал рас-
спрашивать Коршуна о делах в хо-
зяйстве.
Новости у Коршуна были. Здесь
осуществили некоторые нововведе-
ния, но со свойственной Коршуну
осторожностью. Вначале, как он
рассказал, они объединили только
два гурта коров, переведя их на
трехкратную дойку. А другие два
гурта хотя и объединили, но остави-
ли на четырехразовом доении, со-
хранив двухсменную работу доярок.
А еще два гурта оставили как бы-
ло — по сто коров.
— И какие выводы? — торопил
Кузнецов.
— Выводы некоторые уже есть,—
неторопливо отвечал Коршун. —
Гурты можно смело объединять —
сделать их по двести коров. Но пас-
ти коров надо все же полусотками.
С машинной дойкой так: каждая
доярка с-бязана доить своих коров,
чтобы не допустить обезлички.
— А сколько раз доить?
— Это мы еще проверяем, — спо-
койно ответил Коршун. — Пока впе-
реди других бригада, которая доит
четыре раза. Но против трехразово-
го прибавка не очень большая, бу-
дем дальше проверять. А вот насчет
высокоудойных коров, тут так... До-
ярки считают, что этих коров надо
доить четыре раза.
— А как бывший Курский сов-
хоз? — поинтересовался Кузнецов.
С полгода назад Енисейскому при-
резали целиком соседний — Курский
совхоз. Продуктивность коров в
Курском была невысокой. Если Ени-
сейский получал больше четырех
тысяч литров, то в Курском — две
пятьсот. Коршун сказал, что на те-
кущую зимовку кормов на фермах
бывшего Курского совхоза было за-
пасено, как и на остальных, и удои
коров на всех фермах почти вырав-
нялись.
— Позвольте, позвольте, — за-
спешил Кузнецов. — Это что же:
значит, и курские коровы дадут
нынче по четыре тысячи?
— Может, не по четыре, но по три
с половиной обязательно.
— Ты слышишь, товарищ Ника-
норов! — воскликнул Кузнецов. —
За один год удои вырастут на ты-
сячу литров!
— Эка Америку открыли, — ус-
мехнулся Никаноров. — У нас в
пятьдесят первом году при хорошем
301
Леонид ИВАНОВ
кормлении одна бригада подняла
удой с трех тысяч до четырех тысяч
восемьсот.
Кузнецов перевел разговор на
корма.
— Что ж говорить о кормах, —
начал Никаноров. — У нас говорят,
что молоко у коровы на языке, а у
англичан, кажется, говорят, что по-
рода входит через рот... А вы кон-
центратов не оставляете...
— А у вас, Александр Кирилло-
вич, тоже концентратов не оставили?
— перебил его Кузнецов.
— Почему? — удивленно вскинул
свои густые брови Коршун. — У нас
весь овес оставлен. Правда, и нам
нужно немножко жмыхов добавить
для нормального белкового баланса.
— Вот видишь! — повернулся
Кузнецов к Никанорову.
— Коршун в другом районе жи-
вет, — возразил Никаноров. — У
нас в каждом районе свои порядки.
Вон в Ленинском районе у Тихоно-
ва животноводческие совхозы почти
весь фураж засыпали на корм ско-
ту. А в большинстве, как и у нас
грешных, весь овес забрали.
Кузнецов достал из своей папки
журнал, нашел нужное место и про-
чел его вслух. Два крупных сибир-
ских ученых сообщали свои выводы
о стойлово-лагерном содержании
коров. В последние годы много писа-
ли о стойлово-лагерном содержании.
Суть этого дела сводится к
следующему: летом коров держать
на привязи в летних лагерях и под-
возить им зеленую траву и другие
корма. Во многих статьях делались
выводы, что с переходом на стойло-
вое содержание продуктивность ко-
ров увеличивается. А в статье, ко-
торую прочел сейчас Кузнецов, до-
казывалось обратное — перевод ко-
ров на летнее стойловое содержа-
ние, кроме убытков, ничего не дает,
по крайней мере в условиях Сибири.
Вывод ученых таков: скармливание
зеленой массы, в том числе и в по-
лях Зеленого конвейера, из-под но-
302
ги, то-есть путем пастьбы, в сравне-
нии с лагерным содержанием сни-
жает затраты труда на сорок про-
центов и обеспечивает повышение
удоя коров на двадцать пять про-
центов.
Коршун заявил, что эти ученые
правы.
— А мне думается, не совсем
правы, — возразил Никаноров. —
Мне летом с обоими этими учеными
пришлось беседовать, они тогда то
же самое говорили. А вот почему
коровы плохо едят траву в кормуш-
ках? Мы проверяли. Траву-то как
косим. Пускаем сенокосилку, потом
конными граблями сгребаем, зелен-
ка загрязняется. Вот коровы и не
едят такую траву. А мы нынче про-
бовали зеленку убирать силосным
комбайном. Масса поступает в авто-
машину или в тракторную тележку
и чистенькая привозится в кормуш-
ки. Такую травку коровы нарас-
хват.
— Но расходы по уборке, транс-
порт... — начал Кузнецов.
— Это подсчитать надо, — воз-
разил Никаноров. — Конечно, пере-
водить коров полностью на стойло-
вое содержание летом — безрассуд-
но. Травы не навозишься, а потом нс
забывайте — никакая косилка не
соберет с поля траву так аккуратно,
как сама корова. Но и совсем отка-
заться от подкормки коров зеленкой
никак нельзя. Мы это проверяли. В
сильную жару что получается? Ко-
ровы бегают, плохо едят...
— Это от мастерства пастуха за-
висит, — вставил Кузнецов. Он на-
помнил о мастерстве пастуха Семе-
на Ивановича.
— И у нас есть свой Семен Ива-
нович, — заметил Никаноров. --
Только большинство-то неопытные.
И все же в жару удои снижаются,
хотя и воду на поле подвозим.
— Продолжаете подвозить? —
глаза Кузнецова загорелись.
— Подвозим. Теперь вот посчи-
таем, Григорий Николаевич: может,
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
в жаркие дни не воду подвозить на
поле, а траву с поля к летним сто-
янкам? Все же в летних лагерях у
нас автопоилки, навесы, скот в хо-
лодочке. Как думаете?
— Это правильно, — согласился
Коршун. — В жару коров под наве-
сом надо кормить, а траву именно
комбайнами косить.
— Мы теперь так и будем де-
лать, — продолжал Никаноров. —
На каждые две бригады дадим ком-
байн, в жаркие дни коров пасти бу-
дем ночью, а днем под навесом про-
кормим.
— А ведь это, пожалуй, разумно,
— промолвил Кузнецов. — Как,
Александр Кириллович?
— Это лучше, чем в статье уче-
ных предлагается.
— Хорошо. А как насчет белко-
вых кормов?
Ответил Никаноров. Он сказал,
что надо заняться посевами гороха.
В прошлом году горох в смеси с ов-
сом дал хороший урожай, и совхоз
запас достаточно семян, чтобы нын-
че весь овес посеять только в смеси
с горохом.
— Так ты и нам дай гороху хотя
бы центнеров двести, — попросил
Коршун. — Можно в обмен на овес.
— Можно. За центнер гороха —
два центнера овса.
— Согласен! — обрадовался Кор-
шун.
— А мы думаем горох подсевать
вместе с кукурузой, — продолжал
Никаноров. — Будет он виться по
кукурузному стеблю?
— Должен! — воскликнул Кузне-
цов. — А как вы убирали горохо-
овсяную смесь? Комбайны не мо-
гут взять? Ведь именно из-за этого
горох и вика ушли с сибирских по-
лей.
— Э! — воскликнул Никаноров.
— А раздельная уборка на что! Те-
перь горохо-овсяную смесь убирать
проще всего. Главное-то что? Пока
масса лежит в валках, все стручки
гороховые Дозреют. В гороховой со-
ломе и мякине, знаете, сколько бел-
ка? — Никаноров взял с этажерки
книжку, полистал ее. — Вот: в ки-
лограмме гороховой соломы двад-
цать четыре грамма белка, а в мя-
кине — тридцать девять! В могаро-
вом сене белка только тридцать
граммов, в килограмме овса —
шестьдесят, а в килограмме зрелых
кукурузных початков — сорок. Вот
что такое горох!
— Это верно, — согласился Кор-
шун. — А у нас неплохо пошла лю-
церна. В прошлом году два укоса
взяли, почти по сорок центнеров се-
на. А это все равно, что сорок цент-
неров овса.
— В килограмме люцернового се-
на белка восемьдесят семь граммов,
— пояснил Никаноров.
Григорий Николаевич с восхище-
нием смотрел на обоих ветеранов
совхозного строительства. Вот он —
агроном Никаноров с сильно посе-
девшей головой, и Коршун — тоже
наполовину седой, но все еще сту-
дент — заочно окончил сельскохо-
зяйственный техникум, теперь на по-
следнем курсе института. Нельзя бы-
ло не восхищаться людьми, которые
с полуслова понимают любую
мысль, имеющую отношение к хо-
зяйству, к животноводству. Надо
полагать, что, глядя на этих двух
ветеранов, Григорий Николаевич
думал о том, как важно беречь кад-
ры таких директоров. Он спросил:
— А сколько в крае директоров,
проработавших в одном совхозе
больше пяти лет?
Никаноров называл фамилии и
загибал пальцы на руке. Из семиде-
сяти директоров со стажем более
пяти лет оказалось только одинна-
дцать человек. И именно эти один-
надцать возглавляли самые передо-
вые совхозы края.
Кузнецов заговорил об укрепле-
нии кормовой базы, о плановом под-
ходе к производству кормов с уче-
том запасов белка, спросил о резер-
вах.
303
Леонид И 8 А Н О В
Первым ответил Коршун:
— Надо поднять урожайность ес-
тественных лугов.
— У нас естественных почти нет
— все распаханы и костром засея-
ны, — возразил Никаноров.
— У нас их три тысячи гектаров.
Но беда в том, что урожай с каж-
дым годом снижается.
— В чем же дело? — спросил
Кузнецов.
— Мне кажется, теперь и мы ра-
зобрались, — ответил Коршун и вы-
сказал свои выводы. Они сводились
к следующему: с тех времен еще,
когда совхозы и колхозы имели ма-
ло сеноуборочной техники, косьбу
лугов начинали до цветения трав,
чтобы успеть скосить все луга. Но в
интересах качества и количества
травы следует косить в цвету. Те-
перь техника позволяет за десять
дней скосить все луга, поэтому, по
мнению Коршуна, надо отказаться
от сверхраннего начала сенокоса,
убирать травы в цвету. По его под-
счетам, это даст дополнительно про-
центов тридцать сена при более вы-
соком его качестве.
— А кто же мешает вам так де-
лать?
— Да вы же и мешаете, — невоз-
мутимо ответил Коршун. — Иной
раз в конце мая приходит телеграм-
ма главка: думаете ли нынче начи-
нать сенокос? Ну, а в районе по ста-
рой привычке требуют начинать по-
кос как можно раньше.
— Это он правильно толкует, —
вставил Никаноров. — Где естест-
венных лугов много, там половину
кормов недобирают из-за слишком
раннейжкосьбы.
— Вообще об этом следует поду-
мать, — негромко и не очень уве-
ренно произнес Кузнецов. — Если
говорить честно, то именно я и гото-
вил такие телеграммы — как можно
раньше начинать сенокос. Никогда
мы не успевали все травы скосить
вовремя.
— Тут вы отстали, Григорий Ни-
колаевич! — заявил Никаноров. —
Нашими машинами мы все луга мо-
жем скосить за восемь дней. А так
как у нас половина трав многолет-
них и половина однолетних, то фак-
тически косим сначала дня четыре
первые, а через месяц начинаем од-
нолетние. Сенокос перестал быть
проблемой.
— Тут и еще одно обстоятельство,
— заметил Коршун. — В любой де-
ревне, да и у нас в совхозе, каждый
год начинают сенокос с одного и то-
го же луга. А косить начинаем рано-,
когда травы даже не расцвели, зна-
чит, и семян не образовали. Выхо-
дит, луга не обсеменяются, поэтому
и цветущих трав на лугах все мень-
ше и меньше... От этого и урожай
снижается.
— Мы агрономы, а выходит —
не поняли этого, — с укоризной про-
изнес Кузнецов. — А ведь все так
просто! Семенам не даем созреть,
значит, лучшие травы постепенно
выживаем с лугов. Но ведь нельзя
и ждать, пока семена созреют?
Поздно будет, а?
— Надо, чтобы луга сами о себе
могли побеспокоиться, — ответил
Коршун.— Недавно статью в жур-
нале читал — призывают собирать
семена дикорастущих трав. А чтобы
были семена, надо дать им вызреть.
Так почему бы, скажем, не делать
так: нынче начать покос с одного
луга, а в будущем году этот луг ко-
сить в самую последнюю очередь,
чтобы дать семенам созреть. Так
поочередно все луга и поправить за
счет самообсеменения.
— А ведь это идея! — обрадовал-
ся Кузнецов.
— Согласен, — поддержал Ника-
норов. — Вообще же с естествен-
ными лугами надо кончать. Паши
их, подсевай многолетние травЛ.
— Тут ты не совсем прав, — воз-
разил Коршун. — У нас, например,
много лугов заливных, их нельзя
распахивать. Распашешь — в- поло-
водье всю землю унесет, реки засо-
304
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
рит, они обмелеют. Да и среди ле-
сов на солонцах от распашки ниче-
го не получится. А вот подсевать
дополнительно культурные травы —
это добавка урожая, надо помочь
природе. Мы у себя решили так: с
нынешнего года по четыреста гекта-
ров лугов будем оставлять до пол-
ного созревания семян. Договори-
лись со школьниками — они помо-
гут собирать семена дикорастущих
трав по межам, в перелесках. Неко-
торых полезных трав на лугах уже
не осталось, их надо туда подсеять.
А часть лугов будем фрезовать и
травами подсевать.
Когда Коршун закончил свои вы-
сказывания, Кузнецов произнес:
— А ведь только в совхозах на-
шего главка почти три миллиона
естественных лугов и пастбищ...
Подними-ка урожай на тридцать
процентов! Вот это резерв!
Коршун ушел к своим — прове-
рять хозяйство. А вечером Никано-
ров увел гостей к себе на ужин.
Квартира директора довольно
просторна — кухня, четыре комна-
ты. Как и во многих других домах,
в директорском доме водопровод,
ванна. Имелся и телевизор — до
краевого центра семьдесят километ-
ров. Никаноров сказал, что местный
торг получил заявки рабочих на де-
сять телевизоров. Выяснилось, что
дом принадлежит Никанорову —
взял ссуду и построил.
— А что ж мне, — говорил он.—
Подойдет шестьдесят — в отставку,
молодым надо дорогу уступать. А
кроме совхоза, в который вся жизнь
вложена, жить спокойно, пожалуй,
нигде не смогу.
— У нас во многих квартирах па-
ровое отопление. — сказал Коршун.
— Так и у нас паровое! — вос-
кликнул Никаноров, отодвигая зана-
веску над отопительной батареей.
Григорий Николаевич потрогал
батарею, заглянул в ванную комна-
ту, покачал головой, чему-то усмех-
нулся. Нетрудно догадаться, какие
чувства вызвали улыбку. Он же
строил первые совхозы в Сибири,
знал, с каким трудом удавалось то-
гда — в тридцатые годы — возвес-
ти мало-мальски пригодный для
жилья барак. Он сам директорство-
вал в первом таком совхозе, и дирек-
тору был отстроен особняк, состоя-
щий из большой кухни и маленькой
комнатки. В этом особняке прожили
пять или шесть династий директо-
ров. А вот теперь — и ванна, и те-
левизор, и паровое отопление... И
это не где-нибудь, а в Сибири!
— А рабочие строят свои дома?—
спросил Кузнецов.
— У нас почти все, — ответил
Никаноров. — После войны больше
трехсот домов построили.
— И у нас так же, — сообщил
Коршун. — Примерно десятая часть
рабочих — это, в основном, одиноч-
ки — живут в совхозных домах, а
остальные в своих. В прошлом году
один бригадир построил себе кир-
пичный дом под черепицей, а нын-
че четверо уже просят отпустить
кирпича и черепицы.
— И дадите?
— Дадим. Кирпич и черепицу са-
ми делаем.
— Все это замечательно, товари-
щи! Просто замечательно! Когда кад-
ры постоянные, тогда любое дело по
плечу. Тогда ведь без помощи горо-
жан можно обходиться.
— Отстаешь ты, Григорий Нико-
лаевич, — улыбнулся Никаноров. —
Да мы два года уже убираем уро-
жай своими силами, от горожан отка-
зались. Даже своих отбавить мож-
но, — рассмеялся он.— Вчера как
раз одного хотели уволить — ленить-
ся стал. Ну, а он слезно- просит: ос-
тавьте, исправлюсь. Работу-то он в
любом месте найдет, но тут у него
свой дом, сад хороший, огород.
И оставили?
— Подписку дал, что- исправится.
Посмотрим...
Кузнецов заговорил о специализа-
ции совхозов.
20 Наш современник № 2
305
Леонид ИВАНОВ
Следует сказать, что вопрос о спе-
циализации обсуждается давно, и
мнения часто меняются. Например,
Лабинский совхоз, помимо крупного
рогатого скота, имел птицеводче-
скую и свиноводческую фермы. Ни-
каноров доказал в тресте, что свино-
водство для их совхоза ни к чему.
Совхоз — цельномолочного направ-
ления, все молоко сдает на консерв-
ный завод, отходов не имеет. Давать
же концентраты свиньям — значит
недокармливать коров и телят, то-
есть нанести ущерб главной отрасли.
С Никаноровым согласились, свиней
от него вывели, поголовье коров уве-
личили. А нынче, как сказал Ника-
норов, снова требуют: заводи свино-
ферму.
— А отчего все это происходит?—
досадует Никаноров. — От шаблон-
ного подхода к решению важных за-
дач. В нашем крае считается обяза-
тельным, чтобы каждое хозяйство
производило установленный на сто
гектаров сельхозугодий минимум и
молока и мяса. И никто не обращает
внимания, что по молоку этот мини-
мум в двести семьдесят центнеров
мы давно уже превзошли, но все ви-
дят, что мяса на сто гектаров у нас
пока девятнадцать центнеров. А ведь
лишние сто центнеров молока вполне
заменяют недостающие восемь цент-
неров мяса.
Никаноров говорит, что при под-
счете выхода продукции на сто
гектаров сельхозугодий нужно
всю производимую продукцию при-
водить к общему знаменателю,
по определенному коэффициенту, тог-
да работа хозяйств будет определять-
ся более справедливо и вопросы спе-
циализации иначе будут решаться.
— Завезут нам нынче свиней, —
продолжал Никаноров, — а у нас ни
единой опытной свинарки. А вот в
соседнем, Камышинском свиносовхо-
зе— там мастера свиноводства,
тридцать лет занимаются разведени-
ем свиней. Но там трудно найти доя-
рок и пастухов. Камышинцев за-
306
ставляют поголовье коров увеличи-
вать, потому что свинины они дают
много, а молока на сотню гектаров
только сто- десять центнеров. Не
досадно ли все это?
— Досадовать подожди, — возра-
зил Григорий Николаевич. — Надо
разумно подсчитать.
— Сто раз считано, — махнул ру-
кой Никаноров. — Когда мы свини-
ной занимались, центнер ее обходил-
ся на триста рублей дороже, чем в
Камышинском. Но зато центнер мо-
лока у нас на тридцать рублей де-
шевле, чем в Камышинском. Так не
лучше ли в интересах государства
сделать так: нам от Камышинского
взять всех коров, а им отдать наших
свиней. Тогда и стоимость продукции
в целом была бы ниже, а производст-
во ее наверняка увеличится, потому
что дело- мастера боится. Наши жи-
вотноводы получают от коровы почти
на тысячу литров молока больше, чем
камышинские, но привесы свиней у
них были в два раза выше, чем у нас.
— Речь идет о правильном сочета-
нии отраслей...
— А мы тоже об этом говорим, —
перебил Никаноров Кузнецова. —
Было бы понятно, если бы у нас бы-
ли излишки фуражного зерна. Тогда
нужно держать свиней. А ведь на
свиней все равно будем завозить кон-
центраты из города, с комбикормово-
го' завода, как их завозит и Камы-
шинский свиносовхоз. Когда свино-
водство—подсобная отрасль, то и
внимания ему столько же. Да и ме-
ханизацию как следует не нала-
дишь — всего один свинарник-ма-
точник. А вот коров раздаивать нас
учить уж не надо.
Никанорова поддержал и Коршун.
Он сравнил свое хозяйство- с овце-
водческим. Енисейский совхоз обяза-
ли держать овец и за счет этого со-
кратили поголовье крупного рогато-
го скота. И этот скот был передан
овцесовхозу в соседнем районе. А
себестоимость шерсти в овцесовхозе
на тридцать процентов дешевле, чем
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
в Енисейском, молоко же наоборот—
в Енисейском дешевле.
Забегая вперед, должен сказать,
что, вернувшись в город, я собрал
материалы о себестоимости продук-
ции в совхозах края. И в самом де-
ле: продукция подсобных отраслей
почти всюду дороже, чем в специа-
лизированных по этой продукции хо-
зяйствах. Например, центнер молока
в свиноводческих дороже, чем в мо-
лочных, зато свинина в молочных до-
роже, чем в свиноводческих. По-ви-
димому, в высказываниях Никаноро-
ва и Коршуна много справедливого.
Но все это было позднее. А сейчас
приводились доводы за и против уз-
кой специализации. Кузнецов достал
из папки сводки о наличии скота по
совхозам края, начал что-то пересчи-
тывать, а потом сообщил: если из
молочных совхозов передать всех
свиней в свиноводческие, а из свино-
водческих весь крупный рогатый
скот в молочные, то потребность ос-
новных кормов в тех и других не из-
менится. Но в том, что при такой пе-
рестановке увеличится производство
молока и мяса, вряд ли можно сом-
неваться.
Ужин совсем остыл, но это не ох-
ладило собеседников — разговор
продолжался почти до утра.
**
&
Рано утром на квартиру к Никано-
рову явился председатель рабоче-
го комитета совхоза. Еще с порога
сказал:
— Федотова подняла флаг, а
план не выполнен.
— Спустить! — приказал Никано-
ров.
— Не дает спускать. Пусть, гово-
рит, гости хоть уедут...
— Беда с этой Федотовой, — про-
ворчал Никаноров. — Характером
вся в свою воспитательницу, Ольгу
Батюшкову...
— Что случилось? — забеспокоил-
ся Григорий Николаевич.
— Выйдем на улицу, сами узнае-
те. — Выйдя на крыльцо, Никаноров
показал рукой в сторону фермы. Над
всеми дворами на мачтах реяли крас-
ные флаги.
— Ну и что же?
— А то, что бригада имеет право
поднять флаг только- в те дни, когда
суточный план по надою молока вы-
полнен.
Никаноров сказал, что каждая
бригада имеет свой флаг. Выполнен
надой за прошедший день — брига-
дир поднимает флаг бригады, и весь
совхоз узнает об успешной работе
бригады. Не выполнен план — флаг
бригады спускается.
Кузнецов с улыбкой глядел на кра-
сные флаги.
— Значит, Федотовой совестно
спустить свой флаг? Очень хорошо
придумано! Верно, Александр Ки-
риллович?
— Хорошо. Нашим это понрави-
лось. Но у нас сделали звезду в
красном полотне, с электрической
лампочкой внутри. Выполнен план —
звезда всю ночь горит над коровни-
‘ ком.
— И так можно,—согласился Гри-
горий Николаевич.— Как угодно,
путей много, но главное — весь сов-
хоз свидетель хода соревнования
животноводов. Это- просто замеча-
тельно! Неужели ты заставишь Федо-
тову опустить флаг?
— А как же! — Но тут Никаноров
заметил ехидную улыбочку на губах
Коршуна и вдруг вспылил: — А ты,
Александр Кириллович, не ухмыляй-
ся... Посмотрим еще, как у вас на
фермах.
— К вашему приезду мы подгото-
вимся, — улыбнулся Коршун.
— Поздно готовиться... Наши уже
проверяют!
— Как проверяют? — удивился
Коршун.
— Очень просто. Наш партийный
секретарь да Ольга Батюшкова с
доярками ночью еще уехали... в ваш
совхоз.
20*’
3Q7
Леонид ИВАНОВ
Как в таких случаях принято пи-
сать, воцарилось молчание. Но его
нарушил веселый смех Григория Ни-
колаевича.
— Замечательно! Вот это дей-
ствительно... Очень хорошо!—да-
вился он безудержным смехом.
Но Коршун, как видно, не разде-
лял восторга Кузнецова.
— На этот раз, как говорит мой
сын-футболист, один ноль в твою
пользу, — покосился он на Никано-
рова. — Но борьба продолжается, то-
варищ Никаноров.
В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Совсем недавно мне опять дове-
лось встретиться с секретарем Ле-
нинского райкома Тихоновым. В эти
дни колхозы и совхозы разрабаты-
вали планы и мероприятия по увели-
чению производства продукции жи-
вотноводства. Сибирские животно-
воды решили внести достойный
вклад в выполнение всенародной за-
дачи— догнать Америку по произ-
водству мяса, молока и масла на ду-
шу населения. Тихонов принимал
участие в составлении планов.
— Давно у нас чесались руки по-
соревноваться с Америкой, — поти-
рая ладонями, говорил Тихонов, ког-
да машина мчалась по полям Иртыш-
ского совхоза. — У нас и в прошлом
году неплохо вышло. Если бы сов-
хозы не подвели, мы по производству
молока на сто гектаров сельскохо-
зяйственных угодий уже опередили
бы Америку.
— Значит, передовые совхозы
снизили удой?
— Да, все. Это и во всем крае так.
Колхозы на триста литров увеличи-
ли, а совхозы снизили. Все это —
следствие шаблонного подхода... Но
нынче пошло в гору. Иртышцы лит-
ров на четыреста увеличат, а еще че-
рез год — другой восстановят свои
рекордные удои. Во всяком случае,
урок предметный, для будущего он
308
все же принесет пользу. С высоко-
удойными стадами экспериментиро-
вать нужно очень осторожно. — Он
сказал, что составление перспектив-
ных планов заканчивается, и к
1960 году в районе производство на
сто гектаров угодий ПО' мясу превы-
сит сто центнеров, а по молоку до-
стигнет четырехсот.
Директор Иртышского совхоза
Малинин был в кабинете.
— Ну как? — поздоровавшись,
спросил Тихонов.
— Молока пятьсот центнеров да-
дим и мяса не меньше сотни.
Тихонов взял у Малинина расчеты
по производству продукции живот-
новодства в 1960 году, начал внима-
тельно изучать их.
— Значит, поголовье свиней все
же увеличивается? — спросил он.—
А в других молочных совхозах гово-
рят: лучше молока больше будем
производить.
— Может быть, они и правы, —
спокойно произнес Малинин. — Но
у нас особое положение... Концентра-
тов мы произведем достаточно и для
пятисот центнеров молока и ста цент-
неров мяса. Но у нас трудновато с
мясным контингентом — все наши
бычки и телочки продаются на пле-
мя в раннем возрасте, и нам, кроме
бракованных коров, нечего сдавать
на мясо. Вот мы и решили откармли-
вать свиней.
У Тихонова не нашлось замечаний
к расчетам Малинина. Но когда речь
зашла о кормовой базе, он прикинул
белковый баланс — будет ли обеспе-
чено нормальное соотношение белка
в кормовых рационах. И вот тут-то
выяснилось, что' переваримого белка
на кормовую единицу в 1960 году
придется лишь около 90 граммов.
— Это уже дефект, — проговорил
Тихонов. — Мы ваш план обсудим
на районном совещании животново-
дов. Надо посмотреть структуру по-
севных площадей... Гороху надо по-
больше.
КАК УХОДИТ И ВОЗВРАЩАЕТСЯ СЛАВА
Малинин явно обескуражен. Он
нервно проводит рукой по ежику на
голове, потом проверяет расчеты.
— Как же мы просчитались? —
удивляется он.—Ладно, заново пе-
ресмотрим. Исправим.
— И не только на шестидесятый
год. Нужно составить белковый ба-
ланс и на переходные годы.
— Завтра все будет сделано.
— А теперь, что у вас с Батрако-
вой? — спросил Тихонов.
— Жаловалась?
— Вчера приходила в райком. Не
удовлетворить ее просьбу просто
нельзя. Как думаешь?
— Мы бы взяли ее в бригадиры,
но зарабатывать она будет не боль-
ше, чем пенсия ей назначена.
— Она пенсией не дорожит. Пой-
ми ее правильно, Федор Иванович.
Не может она — опытнейший живот-
новод — сидеть дома, когда развер-
нулось такое соревнование с Амери-
кой. Не может! Она говорит, что спо-
койно уйдет на отдых, когда кончит-
ся шестидесятый год, а сейчас не мо-
жет оставаться в стороне. Она же
коммунистка!
Оказалось, что Батракова зимой
ушла на законную пенсию. А теперь
хочет вернуться в свою бригаду. Тем
более, что ее муж, Семен Иванович,
продолжает работать — ему нет еще
шестидесяти.
Малинин согласился назначить
Батракову бригадиром, и Тихонов
сам отправился объявить ей это ре-
шение.
Вечером мы возвращались об-
ратно.
— С таким народом мы Америку
на обе лопатки положим, — уверял
Тихонов. Он настоятельно советовал
мне съездить в Кузинский свиносов-
хоз, откуда решено вывезти крупный
рогатый скот, но на фермах которого
содержалось уже до полусотни ты-
сяч свиней.
Позднее я несколько раз ездил в
Кузинский свиносовхоз. И нашел там
так много интересного, что рассказ о
свиноводах этого хозяйства заслужи-
вает отдельного очерка, как, впрочем,
и рассказ о дела;: других сибирских
животноводов, вступивших в мирное
соревнование с Америкой. Если хва-
тит способностей, такой очерк напи-
шу обязательно.
НЯУКП И ТЕХНИКА
Oner ПИСАРЖЕВСКИЙ
Властительница
(Заметки публициста)
Ну, разумеется, коль скоро мы хо-
тим назвать властительницу дум
нашего поколения, речь может
идти прежде всего о науке.
Совсем недавно к ней можно было отно-
ситься по-разному: с живым интересом и
с глубоким безразличием. Еще в начале
нашего века химия была необязательным
предметом гимназического курса, и пре-
успевающие приват-доценты от юриспру-
денции могли позволить себе роскошь не
подозревать о том, что в мире существуют
такие науки, как механика тел переменной
массы или физика электронов. Эрудирован-
ные фантасты обстоятельно доказывали не-
избежность тепловой смерти Вселенной или.
изобретали «людей-невидимок». Либераль-
ные просветители рассуждали о смягчении
нравов, которое, по их представлению, обе-
щало распространение воскресных чтений.
И лишь горсточка людей во всем мире,
следуя за революционными демократами и
основоположниками научного коммунизма,
предвидела грандиозную роль науки в жиз-
ни будущего, разумно организованного об-
щества. Отнюдь не в академических фору-
мах, а в подпольных рабочих кружках Пе-
тербурга и Сызрани, Ливерпуля и Франк-
фурта-на-Майне вспоминали — и запоми-
нали! — слова Энгельса о науке, как об
исторически движущей революционной силе.
Так же предметно и действенно воспри-
нимал новейшие победы естествознания
Ленин. Уже на заре нашего века он точно
определил весомость вклада, которым со-
циализирующееся сельское хозяйство буду-
щего могло быть обязано электрифика-
ции. А какая глубина веры в безграничную
мощь научного гения человечества, осво-
бождаемого революцией, открывалась в
крохотной заметке, запечатлевшей раздумья
Ленина по поводу рамзеевской интерпре-
тации давней мечты Менделеева о подзем-
ной газификации углей!.. Скольких деяте-
лей науки старшего поколения воодуше-
вляло и поддерживало в их творческих ис-
каниях сознание высокой ответственности
общественной миссии ученых — сознание,
которое они приобретали под непосред-
ственным влиянием ленинских идей. Сжа-
тый «Набросок плана Академии паук»,
предложенный Лениным ученым, выразив-
шим желание сотрудничать с новой, рабо-
че-крестьянской властью, представлял со-
бой документ огромной организующей и
направляющей силы. Еще бы! Как и речь
на VIII съезде Советов, в которой была
выражена гениальная формула, определяю-
щая советский путь развития России, как
сочетание высшей формы демократии с со-
зданием мощной индустриальной базы
строительства коммунизма, — то были
сгустки марксистской мысли, оттачивав-
шейся десятилетиями, закаленной в побе-
310
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
доносных схватках с мировым оппортуниз-
мом. В ленинских напутствиях науке от-
четливо обозначилась одна из важнейших
задач социалистического планирования —
проблема народнохозяйственного комплек-
са, выразительно подчеркивалась ведущая
роль машинной индустрии, опирающейся на
электрификацию всей страны.
Наука — орудие строительства новой
жизни — должна была, по Марксу и Лени-
ну, служить воплощению высших гумани-
стических идеалов человечества. Так это и
произошло. Именно в революционной Рос-
сии, по эту сторону баррикад, на истер-
занном войнами клочке планеты, охвачен-
ном сжимающимся кольцом интервенции, с
особой силой возгорелся прометеев огонь
познания. Верно и тонко уловив это, Горь-
кий донес до нас победно-полемические ин-
тонации ленинского обращения к специали-
стам дореволюционной выучки:
— Скажите интеллигенции, — говорил
он, — пусть она идет к нам. Ведь, по-ва-
шему, она искренно служит интересам спра-
ведливости? В чем же дело? Пожалуйте к
нам: это именно мы взяли на себя колос-
сальный труд поднять народ на ноги, ска-
зать миру всю правду о жизни, мы указы-
ваем народам прямой путь к человеческой
жизни, путь из рабства, нищеты, униже-
ния...
Воплощенное в партийной программе,
ясное, зрелое марксистское понимание зна-
чения науки в современном обществе и
тех особых преимуществ, которыми обла-
дает социализм, располагая возможностью
организованно строить всю жизнь обще-
ства на научной основе, принесло свои за-
мечательные плоды.
Сейчас, когда научный прогресс во всем
мире достиг невиданного размаха, и чело-
вечество, с одной стороны, потрясаемое
страхом перед угрозой атомной атаки и, с
другой, облагодетельствованное потоком
новых бытовых устройств, создаваемых из
невиданных материалов с небывалыми
свойствами, живет в непрерывном ожида-
нии новых чудес, — советская наука вы-
шла на аванпосты соревнования двух си-
стем.
Мирного соревнования! — как этого хо-
телось бы нам. Впрочем, как раз выдаю-
щиеся успехи советской науки и техники и
способствуют осуществлению этого стремле-
ния. Не боясь впасть в преувеличение, мож-
но сказать, что они открыли новый этап
в международных отношениях.
В самом деле, разве овладение энергией
расщепленного атома, сооружение первой
в мире атомной электростанции, создание
превос/ходных образцов различных машин,
могучих самолетов с колоссальными по-
тенциальными возможностями беспосадоч-
ного полета, атомного ледокола, межконти-
нентальной баллистической ракеты и, на-
конец, запуск советских искусственных
спутников Земли, — разве все эти и мно-
гие другие достижения науки и техники в
стране победившего социализма не явились
еще одним стимулом, способствующим рос-
ту симпатий трудящихся всего мира к Со-
ветскому Союзу, ко всем странам социали-
стического лагеря?! А усиление междуна-
родного авторитета советской страны и
социалистической мировой системы в це-
лом эквивалентно возрастанию сил мира во
всем мире, за которым открывается реаль-
ная перспектива решения коренной пробле-
мы мировой политики — война или мир-
ное сосуществование — в пользу мирного
сосуществования.
Никто никогда не скрывал того обстоя-
тельства, что создание сверхмощной меж-
континентальной баллистической ракеты, с
помощью которой, как известно, были вы-
ведены на орбиту советские искусственные
спутники Земли, обеспечило Советскому
Союзу решающие военные преимущества.
Тем не менее эти преимущества не поро-
дили ни одной агрессивной черты во внеш-
ней политике Советского государства. Та-
кова уж его природа! Возрастание преи-
муществ в оборонной мощи означало для
СССР лишь увеличение возможности но-
вых усилий в борьбе за мир, за прекраще-
ние гонки вооружений, запрещение ядер-
ных средств борьбы и их испытаний, за со-
здание зон, свободных от ядерного ору-
жия, сокращение вооруженных сил и пре-
кращение испытаний атомных бомб. Мы на-
зываем один за другим разделы последо-
вательных и настойчивых предложений Со-
ветского правительства по вопросам осла-
бления международной напряженности.
311
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
Отвлекаясь от главенствующего ныне
единого общего желания, объединяющего
людей различного происхождения, различ-
ных политических убеждений и религиоз-
ных верований, избегнуть превращения
своей родины в груду развалин, а самих
себя и своих детей — в пепел атомного
взрыва, можно отметить еще одну важ-
ную черту науки. Так же, как и искусство,
она связывает человечество воедино. Но у
нее есть характерное отличие.
— Если искусство, — говорил по этому
поводу на одной из сессий Всемирного Со-
вета мира, происходившей в Вене, прези-
дент Академии наук СССР академик А. Н.
Несмеянов, — заслуживающее междуна-
родное признание, национально и народно в
своих истоках, то наука, я имею в виду бо-
лее специально — естествознание, находится
в совершенно ином положении. Невозможна
национальная физика, национальная мате-
матика. Особой, существенной чертой науки
является ее интернациональность. Поэтому
наука как бы специально призвана объеди-
нять народы, и, кроме того, организованная
международная научная жизнь необходима
и для здорового развития самой науки...
Разумное разделение труда в науке могло
бы многократно усилить научный прогресс,
принадлежащем использовании могло'бы
служить источником благосостояния и здо-
ровья населения всей земли.
Президент Академии наук в своем вы-
ступлении на этой многонациональной
ассамблее мира рисовал яркую картину, к
сожалению, живущую пока лишь в вообра-
жении передовых ученых. На всем земном
шаре нет больше «минус-науки», работаю-
щей на уничтожение. Ученые всего мира
согласно и планомерно направляют свои
усилия на решение наиболее крупных и
острых вопросов науки и практики, в бы-
стром темпе решают задачи уничтожения
болезней, покорения пустынь и неиспользо-
ванных пространств Севера. Новые мощ-
ные источники энергии служат человеку.
Далеко идущая автоматизация освобож-
дает человека от тяжелого и утомительно-
го труда. Исчезает подземный труд, заво-
ды-автоматы дают продукцию без затраты
человеческой работы. Рационально постав-
ленное земледелие и химия в изобилии
312
снабжают население Земли необходимыми
продуктами.
— Что это? — спрашивал президент
Академии наук СССР. — Страницы фанта-
стического романа? Да, если говорить о
земном шаре в целом, но это как раз то,
над чем усиленно работает советская нау-
ка.
Потребность раскрыть для себя в зримых
и ощутимых подробностях содержание этой
лаконичной и принципиально исчерпываю-
щей формулы весьма велика. Ведь с наукой
в советской стране у сотен тысяч, если не
миллионов, людей установились самые тес-
ные, можно сказать, дружеские отношения.
Романтика научных поисков, которой неког-
да были овеяны лишь отдельные дерзкие
прорывы на крайние рубежи познания, оза-
ряет сейчас производственные будни на за-
воде и в поле. Этому соответствует необы-
чайное расширение диапазона научных ис-
каний.
Было время, когда отдельные отрасли
техники, относительно специализированные,
обслуживались определенными науками.
Но если сейчас, скажем, машиностроитель
продолжает оставаться в первую очередь
механиком, он уже не может быть только
механиком; его рабочим инструментом ста-
новится электрическое поле, которое он при-
влекает для разогрева закаливаемых дета-
лей, электрическая искра, разъедающая по
его поручению металл на электроэррозион-
ных станках, а не то даже электрический
заряд отдельной молекулы! Скажем, та же
полировальная паста, применяемая для
наиболее тонкой обработки поверхности из-
делий, действует электрическими в конеч-
ном счете силами химического сродства, и
рабочий новой формации познает эти силы
и, пользуясь своими новыми знаниями, со-
вершенствует способы их применения. Ма-
шиностроитель неизбежно становится физи-
ко-химиком в той море, в какой это должно
ему позволить сознательно управлять свой-
ствами «режущей жидкости» — эмульсии,
помогающей резцу вгрызаться в металл.
Ему не могут быть чужды законы жизни
кристаллов, поскольку именно они опреде-
ляют сложную структуру почти всех мате-
риалов, с которыми он имеет дело. Рентге-
новские лучи, раннее название которых «лу-
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
чи-икс» подчеркивало загадочность их при-
роды, равно как и ультразвук, не воспри-
нимаемый нашим ухом, но способный дро-
бить камни, «просвечивать» многотонные
слитки и подготавливать металл для пай-
ки, — также становятся обыденным осна-
щением машиностроительных заводов.
Я хочу подчеркнуть этими примерами оп-
ределяющий признак современного уровня
техники: любая ее отрасль обслуживается
не одной какой-либо отдельно взятой обла-
стью знания, как это часто бывало еще не-
давно, а всей наукой в широчайшем комп-
лексе ее дисциплин.
И наоборот, разве может какая-либо
одна отрасль индустрии присвоить честь
создания искусственных спутников Земли?
Они обязаны своим появлением одновре-
менным усилиям многих областей науки и
техники — от машинной математики до хи-
мии пластических масс, от радиоэлектрони-
ки до физиологии. Это не исключение.
Атомный ледокол, которому предстоит
стать базой новой энергетики в ледовых
просторах Арктики, также являет собой со-
средоточение усилий многих ветвей естест-
вознания и техники. Он воплотил в себе
наиболее передовые завоевания строитель-
ной механики, чтобы приобрести кор-
пус повышенной прочности, приспособлен-
ный для долгого пребывания в теснинах ле-
дяных гор. В процессе его создания нашли
решение и проблемы теплоэнергетики, по-
коящиеся на принципиально новых основа-
ниях.
В стремлении ответить на эту естествен-
ную потребность самого широкого читате-
ля, хочется попытаться представить себе с
наиболее возможной полнотой картину
научной жизни во всем ее величии и слож-
ности. Возможно ли это? Дают ли для это-
го достаточно материала, скажем, традици-
онные собрания Академии наук СССР, под-
водящие годичные итоги работы охватывае-
мого академией обширного комплекса науч-
ных учреждений? В какой-то мере—несом-
ненно. Но надо считаться и с тем, что, сум-
мируя результаты текущей повседневной
творческой практики многих—причем да-
леко не всех! — научных учреждений стра-
ны, годичный итог, подводимый академией,
позволяет судить скорее о наполненности
пульса научной жизни, оставляя однако
большой простор для обобщений. Они тре-
буют усилий коллективного разума преж-
де всего самих ученых.
Поэтому, если мы хотим составить себе
представление о глубоких и длительно дей-
ствующих тенденциях научного и техниче-
ского прогресса страны, нам нужно обра-
титься к перспективным планам развития
народного хозяйства, конкретизирующим
на основе новейших данных науки гене-
ральные директивы, намеченные партией.
О многом могут нам сказать также и ре-
зультаты отборочной работы, уже выполнен-
ной авторитетнейшими научными коллекти-
вами страны, с учетом определившейся ве-
сомости отдельных научных достижений и
дальнего «загляда» в будущее. Плодотвор-
нейшие темы для раздумий о путях и судь-
бах науки сегодняшнего дня могут быть
почерпнуты из перечня работ, удосгозхиых
Ленинских премий, — этого самого почетно-
го отличия ученого, деятеля те/.иики, лите-
ратуры и искусства, а равно и тех, которые
достойно участвовали в этом выдающемся
конкурсе.
К слову сказать, самим статутом этих
премий определена весьма сложная и труд-
ная задача. При установлении их прихо-
дится исходить из того, что наука и нераз-
рывно связанная с нею техника не разви-
ваются сплошным, равномерным фронтом.
В каждый исторический период выявляют-
ся преимущественные участки особо интен-
сивного роста науки. Тот же академик
А. Н. Несмеянов нашел для них удачное
название: «Точки роста». Они возникают
прежде всего там, где многообразные по-
требности народного хозяйства требуют од-
новременного участия ряда наук. К таким
«пограничным» научным проблемам отно-
сится, например, задача комплексного раз-
мещения производительных сил, выявления
природных ресурсов, их освоения в нуж-
ных направлениях. Здесь складываются
усилия географов и геологов, экономистов
и почвоведов, гидроэнергетиков и ботани-
ков и представителей многих других наук.
«Точки роста» определяются задачами соз-
дания высшей техники, обеспечивающей
313
аивмнеиамим«ж»ятм8ЮЕма11и»11И11ь湫1 цшжишищ
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
непрерывное возрастание и совершенство-
вание социалистического производства для
максимального удовлетворения растущих
потребностей советских людей. Здесь, по-
мимо технических наук, сосредоточивает
свои силы и физика, которую недаром на-
зывают «техникой завтрашнего дня», и хи-
мия с ее чудесным умением создания но-
вых материалов по своеобразным «хими-
ческим чертежам», и биология, привлекаю-
щая на службу техники новые ресурсы —
«органических роботов»: полезные микро-
организмы, ферменты и проч. И вот в этом
взаимодействии различных отраслей зна-
ния, в местах их, так сказать, соприкосно-
вения особенно часто возникают «точки
роста». Так, например, на стыке геологии
и химии родилась новая наука — геохимия,
изучающая судьбу и участие различных
видов атомов в развитии строения земной
оболочки. Такова биологическая химия —
или биохимия — одна из самых обещаю-
щих новых наук, раскрывающая тончай-
ший химический «механизм» жизни. Она
подкрепляет своими достижениями разви-
тие сельского хозяйства, физиологии и так
близко касающейся каждого из нас меди-
цины. Такова геофизика, смело использую-
щая великолепный набор физических ме-
тодов исследования для проникновения на
десятки километров в недра земли, для
познания загадочных слоев стратосферы.
Такова радиоастрономия—область астро-
физики, которая успешно пытается под-
слушать «шепот звезд» — истолковать ра-
диоголоса, которыми заявляют о своем
возникновении и развитии новые миры в
глубинах Вселенной.
Таковы, наконец, все области знания и
техники, развивающиеся на основе круп-
нейших открытий современной науки, —
будь то взрыв атома или тончайшие спо-
собы целеустремленного изменения наслед-
ственных систем.
Справедливо оценивая отдельные круп-
ные успехи науки и техники, необходимо
правильно оценить и перспективу разви-
тия зарождающихся и растущих, наиболее
актуальных, обещающих участков науки,
точек ее роста.
314
Праздник смелей мысли
Протестуя против примитивного понима-
ния влияния науки на развитие техники и
весь уклад нашей жизни, академик П. Л.
Капица однажды хорошо сказал, что не
тот сделал главную работу, кто сорвал яб-
локо; на самом деле яблоко «сделал» тот,
кто посадил яблоню. Развивая это образ-
ное сравнение, мы можем добавить: и
тот, кто подготовил почву для произраста-
ния всходов. Поэтому, к слову сказать,
когда иные буржуазные публицисты сове-
туют своим хозяева.м — монополистическим
концернам — подумать о возможности кое-
что позаимствовать из практики социали-
стического развития науки, они упускают
из виду такие немаловажные предпосылки
мудрой стратегии сосредоточения главных
сил на решающем направлении, как наличие
всех средств производства, потенциальных
и реальных ресурсов земли, полей, лесов
и недр в руках одного хозяина — народа.
Но трудно спорить с противником, кото-
рый предпочитает не замечать невыгодных
для себя аргументов. Спутник, опередив-
ший в своем полете вокруг земного шара
самые сенсационные известия о его запус-
ке, и предшествовавшее этому событию по-
явление сверхмощных воздушных лайне-
ров, послушный полет трансконтиненталь-
ных баллистических ракет и многое дру-
гое — побудили хулителей советского об-
раза жизни сразу же накрепко позабыть
многое, о чем с настойчивостью дятла, но
без его полезных результатов, они тверди-
ли еще вчера. Самые непримиримые (что-
бы избежать термина «твердолобые») га-
зеты уважительно подтверждали достоин-
ства мощного синхрофазотрона, передан-
ного Советским правительством Объеди-
ненному институту ядерных исследований
в городе Дубне, и озабоченно комменти-
ровали цифры годового выпуска инжене-
ров и численность научных работников со-
ветских исследовательских институтов.
Для самоутешения они пытаются изо-
бразить их чем-то вроде бездушных науко-
образных роботов, рабски следующих вло-
женной в них «программе». Они твердят о
скованности их мысли, о заданности их
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
творчества, подчиненного велениям всевла-
стного плана.
У нас на этот счет есть хорошее изрече-
ние, родившееся в горячие годы пятилеток:
«План — это люди». А что касается сво-
боды творчества, то высокопарные рассуж-
дения на эту тему наших противников, по-
добно бумерангу, не нашедшему цели, вер-
нулись и пали им на голову. Помнится, на
восемнадцатохМ году революции их вызов
однажды принял Алексей Толстой. Уже
тогда он писал, что «есть две свободы, как
две сестры — день и ночь, как жизнь
и смерть. Одна — вон впереди, открытая и
уверенная. Другая — призраком бредет по
выжженной пустыне между покосившихся
деревянных крестов. Мефистофельским
противоречием этого мирового кладбища
закончилась идеальная любовь к челове-
ку». «Я оборачиваюсь, — продолжал писа-
тель, — к этой, к ней, некогда вспоившей
из кастальского ключа мое творчество:
«Вы ли это, печальная сестра? Вы невеще-
ственны, как мираж». Он призывал вгля-
деться в ту, другую сестру, идущую впе-
реди «к неохватимым для взора пер-
спективам пышного расцвета земли, к го-
лубым городам нашего близкого будуще-
го».
Да, наша наука всегда была неразрыв-
но связана с общенародным делом. И это
не только не суживало и не ограничивало,
а, наоборот, окрыляло ее.
Молодые ученые советской формации
вступали в свою творческую жизнь с соз-
нанием острой необходимое!и их труда, их
подвигов и открытий. А марксистско-ле-
нинская философия, воздухом которой они
дышали еще на школьной скамье, учила
их тому, что нет в мире непознаваемых ве-
щей, есть только вещи непознанные. Нет
предела смелым порываем свободной мы-
сли!
Вот на какой основе у молодого биохи-
мика баховской школы Александра Ива-
новича Опарина родилось дерзкое жела-
ние померяться силами с одной из величай-
ших, основных проблем естествознания —
проблемой происхождения жизни, возник-
новения на Земле первых живых существ.
В 1924 году вышла в свет его небольшая
брошюра на эту тему. Это маленькое иссле-
дование, скорее философский этюд, сразу
же, как свежее подкрепление, внезапно очу-
тившееся на «переднем крае», с ходу всту-
пило в бой. Этот бой тянулся уже не первое
тысячелетие. Не было такой религиозной
или философской системы, не существовало
ни одного крупного мыслителя, который не
отдал бы дани этой вековечной теме, так
или иначе не откликнулся бы на нее. Имен-
но здесь чаще всего скрещивалось оружие
двух непримиримых лагерей: идеализма и
мал ерпализма.
К началу века борьба, развернувшаяся
вокруг проблемы происхождения жизни,
несказанно обострилась в связи с обозна-
чившимся к этому времени крахом обманчи-
во убедительных теорий, казалось бы, уже
решивших все спорные вопросы с позиций
самозарождения организмов. Блистатель-
ные опыты Пастера, открывшие новую эру
в микробиологии, попутно отправили на
свалку истории легенду о возможности вне-
запного возникновения даже самых прими-
тивных организмов из безжизненны:; мате-
риалов,— легенду, рожденную методиче-
скими ошибками одних, неправильной по-
становкой опытов другими или, наконец, их
общим неверным истолкованием. И чем
большее число людей уже готово было по-
верить достоверности самозарождения ор-
ганизмов, тем опустошительнее было все-
общее разочарование, наступившее после
происшедшего катаклизма. Как часто бы-
вает в таких случаях, робкие души колеб-
нулись в сторону полного неверия в разре-
шимость самой проблемы.
Нужно было обладать незаурядной сме-
лостью, чтобы снова взяться за нее в об-
становке, когда вопрос о происхождении
жизни был отодвинут чуть ли не в один ряд
с попытками создания «вечного двигателя».
Однако Опарин пренебрег возможными
упреками в склонности к занятиям, недо-
стойным солидного ученого. Его не очень
волновала проблема ученой респектабель-
ности. Зато величайшая мировая загадка,
на которую он далеко не случайно натолк-
нулся, увлекла его до самозабвения.
Как он пришел к ней? Как и во всех слу-
чаях, когда речь идет о психологии творче-
ства, вряд ли можно найти однозначный
ответ на подобный вопрос. Несомненно,
315
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
однако, что к постановке задачи, захватив-
шей его на многие годы, он шел не от схо-
ластического умозрения, а от раздумий,
подсказанных практикой исследователя.
Раздумывая над результата ми собственных
лабораторных опытов, он в какой-то мо-
мент ощутил, угадал, во всяком случае по-
верил в возможность противопоставить
идеалистическим положениям в науке о
жизни научно-последовательное материали-
стическое истолкование жизненных явле-
ний, опирающееся на точные эксперимен-
тальные данные.
Научная специальность Опарина — но-
вая наука, биохимия, возникшая на стыке
физиологии и органической химии, — по-
ставляла для вспышки этих новых надежд
вполне достаточно горючего материала.
Впоследствии Опарин, один из основопо-
ложников Института биохимии Академии
наук СССР, всецело отдался изучению свое-
образной роли, которую во всех сложных
проявлениях жизни играют особые веще-
ства — ферменты. Наряду с витаминами и
гормонами они образуют группу соедине-
ний, направляющих все те изменения, кото-
рые лежат в основе обмена веществ живо-
го организма. Ферменты — это подлинные
«ключи жизни». Все вещества, входящие в
состав организма: фосфорные соединения,
жиры, углеводы и другие, бездействовали
бы, если бы на них не влияли ферменты.
Без участия пищеварительных ферментов
крахмал превращался бы в сахар не в те-
чение десяти минут, как это происходит в
нашем теле, а на протяжении десятков ме-
сяцев. Не будь дыхательных ферментов,
организм должен был бы погибнуть от
удушья в атмосфере чистого кислорода.
Изучение природы ферментов потребовало
огромных усилий, но оно сопровождалось
и блестящими практическими достижения-
ми. Тот же Опарин, открыв влияние фер-
ментов на качество выпекаемого хлеба, за-
ложил основы современной технологии хле-
бопечения. Он предложил простые и удоб-
ные методы, благодаря которым стало воз-
можным в несколько минут определить, по-
лучится ли из теста, замешенного на муке
того или иного качества, пышный или низ-
кий хлеб, ноздреватый или плотный. Сей-
час на советских хлебозаводах, пользуясь
приемами, предложенными Опариным, за-
ранее смешивают разные сорта муки так,
чтобы свойства ферментов в них взаимно
дополняли друг друга. Естественно, что
именно в нашей стране, где на механизиро-
ванных заводах ежедневно выпекаются
миллионы килограммов хлеба, была созда-
на покоящаяся на прочной научной основе
технология хлебопечения, исключающая
брак.
Однако вернемся к попыткам Опарина
проникнуть в отдаленные от нас на сотни
миллионов лет начальные этапы возникнове-
ния жизни на Земле. Где обнаружил иссле-
дователь в доисторической дали тот скачок,
то изменение качества, которое характери-
зует жизнь, как особую форму движения
материи? Наиболее ярко качественное от-
личие жизни выявляется в обмене веществ.
Вещество живого организма не остается
неподвижным. Оно постоянно распадается
и возникает вновь в результате многочис-
ленных реакций разложения и синтеза, тес-
нейшим образом переплетающихся между
собой. Специфичным для живой материи
является направленность, организован-
ность, закономерность этих превращений.
Здесь на первый план выступает исключи-
тельная роль белков.
Идя от изучения условий, которые созда-
лись в водах первичной земной гидросфе-
ры, где, наряду с другими сложными орга-
ническими веществами, образовывались и
белковоподобные соединения, через прямые
опыты с выделением, отстаиванием из рас-
творов различных высокомолекулярных бел-
ков, уже обнаруживаемых под микроскопом
резко очерченных капелек — коацерватов,
Опарин шаг за шагом восстанавливал кар-
тину того, как образовались эти надмоле-
кулярные системы. До этого момента,
писал он, органические вещества были
равномерно распределены, растворены в
водах первичных морей и океанов, в первич-
ной гидросфере Земли, неразрывно слиты с
этой гидросферой, со своей средой. При об-
разовании коацерватов молекулы разнооб-
разных белков конденсировались, объеди-
нялись в сложные комплексные системы,
выделяющиеся из окружающего раствора в
форме капель. Каждая такая капля суще-
ствует как определенное индивидуальное
316
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
образование, обладающее своим специфи-
ческим строение?! и отделенное от окру-
жающей внешней среды определенной гра-
ницей. На основе такого выделения ком-
плексных белковых систем и могло только
создаться то диалектическое единство орга-
низма и среды, которое явилось решающим
фактором в процессе возникновения и раз-
вития жизни на Земле. Анализ этих си-
стем представляет одну из увлекательных
сторон исследования Опарина. Первичные
коацерватные капли были устроены срав-
нительно просто, но постепенно они приоб-
ретали все более и более сложное и совер-
шенное строение и превратились наконец в
первичные живые существа — в родона-
чальников всего живого на Земле.
Как произошел этот поразительный пере-
ход? Опарин так отвечает на этот вопрос:
любое изменение, происходившее в коацер-
ватной капле под воздействием внешней
среды, сохранялось только в том случае,
если оно помогало динамической устойчи-
вости коацервата. Поэтому, параллельно с
увеличением количества организованного
вещества, с ростом коацерватных капель
все время происходило изменение качества
самих капель в совершенно определенном
направлении. Порядок химических процес-
сов должен был изменяться только так, что-
бы это изменение обеспечивало сохранение
всей системы в целом. Если это условие не
соблюдалось, то данная коацерватная кап-
ля теряла свою динамическую устойчивость
и обрекалась на гибель. Рано или поздно
она распадалась и исчезала. Таким путем
и создавалась та взаимная согласованность,
та приспособленность внутреннего строения
к выполнению жизненных функций в дан-
ных условиях внешней среды, которые так
характерны для организации всех живых
существ.
Как были устроены эти первичные живые
существа? Опарин по этому поводу говорит
так: значительно совершеннее коацерват-
ных капелек, но все же проще даже самых
простых из известных в настоящее время
живых существ.
Неотступное углубление, уточнение, раз-
витие первоначально высказанной гипотезы
на протяжении многих лет продолжало
оставаться важным направлением творче-
ской деятельности маститого биохимика.
Вместе с развитием теории росла и видоиз-
менялась посвященная ее изложению кни-
га, на разных своих стадиях освоенная
многими поколениями советских людей,
жадно воспринимающими каждое новое
слово в науке. Популярность этой работы
велика и симптоматична. Она служит вели-
колепной эмблемой бескорыстной страсти
познания, обогатившей миллионы счастлив-
цев. Великий утопист Томас Мор называл
ее в числе новых страстей, которыми будут
одержимы люди в манящей дали грядуще-
го коммунистического «золотого века» че-
ловечества. Действительность наших дней
показала, что Мор был не только добрым,
но и проницательным мечтателем.
Последнее издание книги А. И. Опарина
«Возникновение жизни на Земле», подобно
всем предшествующим, отразило измене-
ния, которые произошли в постановке са-
мой проблемы. Они грандиозны. Книга по-
прежнему остается боевой и полемичной,
но как изменился уже самый предмет спо-
ра!.. Исходные положения, в свое время
высказанные Опариным, уже давно стали
общепринятыми. Проблема происхождения
жизни прочно вошла в программу мировой
науки сегодняшнего дня. Это особенно ярко
выявилось на Международном симпозиуме,
посвященном проблеме возникновения пер-
вых живых существ на Земле. Он был орга-
низован в августе 1957 года в Москве Ака-
демией наук СССР в соответствии с поже-
ланием Международного биохимического
союза и совместно с ним.
Мало сказать заинтересованная, — увле-
ченная, воодушевленная аудитория с на-
пряженным вниманием следила за дискус-
сией, касавшейся вопросов первичного об-
разования простейших органических ве-
ществ, их превращений, возникновения бел-
ков, ферментов и составных частиц клеточ-
ного ядра — нуклеопротеидов, возникнове-
ния структуры и обмена веществ, эволюции
этого обмена. Один только перечень вопро-
сов, в обсуждении которых приняли уча-
стие астрономы, физики, геологи, химики и
биологи более чем пятнадцати стран мира,
сам по себе красноречиво убеждает в том,
что проблема, некогда с новых — материа-
листических — позиций поставленная в сме-
317
&
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
лой маленькой книжечке советского учено-
го, находится на пересечении самых живо-
трепещущих направлений современного
естествознания. Развитие вирусологии, тео-
ретической генетики, с ее поразительными
новыми данными о роли нуклеиновых кис-
лот в процессах сохоанения и изменения
наследственных свойств организмов, астро-
номии и химии, проливших свет на первич-
ное состояние нашей планеты и на те хи-
мические процессы, которые имели место
при ее формировании, — весь этот могучий
прогресс науки позволил обсуждать древ-
нюю проблему, не ограничиваясь умозри-
тельными доводами, а привлекая богатей-
шие фактические данные, полученные пу-
тем эксперимента. Какое замечательное
торжество материализма! Какой благород-
ный почин: пожалуй, впервые за всю исто-
рию человеческой культуры ученые столь
различных специальностей собрались для
обсуждения самых животрепещущих вопро-
сов науки и смогли систематизировать зна-
ния, накопленные по различным аспектам
проблемы происхождения жизни.
Еще раз проглядываю книгу Опарина,
которая, несмотря на свою перегруженность
ссылками и именами, — ведь это фунда-
ментальный научный труд, боевой и поле-
мичный, — читается как увлекательная по-
весть о приключениях человеческой мысли
в стране неведомого. Наталкиваясь в ней
на отдельные споры, прозвучавшие и на
симпозиуме, я вспоминаю при этом не
только кафедру, на которой сменялись уче-
ные ораторы, — в памяти моей встают го-
рящие восторгом познания глаза юношей
и девушек, заполнивших Октябрьский
зал Дома Союзов, где происходила меж-
дународная встреча ученых. И думает-
ся, что постоянный, настойчивый, жад-
ный интерес, почти физически ощутимая
радость познания, вспыхивавшая в любой
нашей аудитории всякий раз, когда отваж-
ная мысль устремлялась к неизведанным
рубежам загадки происхождения жизни, —
это и была та могучая сила «сорадования»,
которая всегда ощущалась ученым и под-
держивала его на протяжении многих лет
в его настойчивых и напряженных иска-
ниях. Ведь работа Опарина над проблемой
происхождения жизни на Земле никогда не
включалась ни в один официально, «свыше»
утверждаемый план. Она всецело относи-
лась к области «свободы творчества», о ко-
торой так «пекутся» наши враги. И в то же
время она несомненно была «задана» — это
было задание эпохи, страны, знамение ее
новых, неисчерпаемо могучих и смелых ин-
теллектуальных сил, которые никогда не
захотят освободить себя ни от жгучих по-
требностей жизни, ни от интересов народа,
строящего социализм, который их породил.
Об одной штурманской карте
Любой испытатель природы отличается
прежде всего своим постоянным стремле-
нием в самых обыденных, примелькавших-
ся фактах уловить их сложную сущность.
Неизменная устремленность физиков к
объяснению явлений природы иным может
показаться утомительной. Голубизна неба
заставляет их думать о молекулярном рас-
сеянии световых лучей. Уютная песенка
чайника приводит к размышлению о при-
чинах разрушения лопастей винтов у мор-
ских экспрессов. Гудение ветра в проводах
нашептывает мысли о характере вихревого
движения воздушных потоков.
Но не спешите считать сухарем такого
неистового исследователя.
Физики — это люди, которые, узнавая, с
какой скоростью проносится в простран-
стве планета, испытывают «чувство восхи-
тительного возбуждения», как об этом пи-
сал один из выдающихся физиков прошло-
го века Максвелл. Они вычисляют силы,
которыми притягиваются друг к другу не-
бесные тела, и чувствуют, как напрягаются
от усилия их собственные мышцы. Слова
«момент», «энергия», «масса» волнуют
этих людей, Kai: воспоминания детства.
Наконец, физики г— мечтатели, которые
справедливо считают свою науку техникой
завтрашнего дня.
Пути, которые ведут от нового, неизве-
стного ранее явления природы к его при-
ложениям на практике, сложны и извили-
сты. В прошлом они бывали подчас очень
долгими, эти пути...
Для их преодоления требуется глубокая
проницательность изобретателя. В то вре-
318

ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
мя, как опыты с грозоотметчиком многим
еще казались пустячной забавой, великий
создатель радиосвязи Александр Степано-
вич Попов уже уверенно говорил о заме-
чательной будущности своего детища. Ко-
гда его помощники впервые обнаружили
«радиотень» от проходящего корабля, По-
пов с изумительной прозорливостью тотчас
же указал на значительность этого фено-
мена, явившегося по существу первым в
мире применением метода радиолокации.
Вскоре после того, как английские ученые
Резерфорд и Крукс впервые наблюдали
вспышки, которыми отмечали свой путь на
чувствительном и светящемся экране об-
ломки атомных ядер — осколки ядерных
взрывов, приборчик, позволявший с помо-
щью увеличительного стекла простым гла-
зом наблюдать эти вспышки, стал одной из
наиболее популярных игрушек. На крохот-
ном экране, словно на темном небе, заго-
рались и гасли звезды. Так непосредствен-
но, зримо заявляло о себе таинственное
явление радиоактивности, поражавшее вооб-
ражение людей. Но очень немногие физи-
ки сумели в то время разглядеть в нем
проявление грандиозных сил атомной энер-
гии, которая должна была быть покорена
человеком.
Но мало уметь заглядывать в будущее.
Росток дает всходы, дерево приносит
плоды только в том случае, если семя по-
пало в плодородную почву.
Нельзя планировать открытия, и не все-
гда удается предвидеть их следствия. Но
не нужно быть научным пророком, чтобы
понять: в творческом состязании победит
та страна, которая может предоставить
наибольший простор для выявления талан-
тов, воодушевить их на поиски нового и
вложить им в руки наиболее отточенное
оружие научного исследования.
Среди разных видов научного «вооруже-
ния» все большее значение приобретает на-
учная теория, которая своим орлиным об-
летом расширяет кругозор всей научной
армии. Вооруженный компасом материали-
стической диалектики, исследователь поль-
зуется для проникновения в новые области
выводами теории, как «штурманской кар-
той», подобно тому, как штурман самоле-
та руководствуется картой местности, ко-
торая помогает вести самолет в слепом по-
лете сквозь облака. Среди выдающихся на-
учных работ прошедшего года большой
интерес вызывает такая «штурманская кар-
та», на которую нанесены новые ориентиры
одной из самых загадочных и диковинных
областей естествознания — царства абсо-
лютного нуля.
Составление «штурманской карты» — это
обычно обязанность физика-теоретика. Пу-
скай вас не смущает повсеместно сущест-
вующее деление физиков на «теоретиков»
и «экспериментаторов». Это деление возник-
ло именно в новой физике. Но оно носи г
не принципиальный, а скорее профессио-
нальный характер. Это разделение труда в
рамках одной задачи. Хороший экспери-
ментатор всегда поймет хорошего теорети-
ка, но аппараты исследования, которые
созданы тем и другим, приобрели такую
изощренность или сложность, что для
равноценного овладения ими, по-видимому,
просто нехватает одной жизни.
Экспериментаторы преодолевают ограни-
ченность наших органов чувств примене-
нием все более тонких и совершенных при-
боров. Они пользуются твердо установлен-
ными законами природы, т. е. известными
уже связями между различными явления-
ми окружающего нас мира, чтобы обнару-
живать и наблюдать даже такие явления,
которые непосредственно не воспринима-
ются нашими чувствами. У нас нет элек-
трического или магнитного чувства, что не
мешает самым тщательным образом иссле-
довать проявления электричества и магне-
тизма в природе. С помощью приборов
удалось изучить и свойства атомов, атом-
ного ядра, понять природу света, т. е. яв-
ления совершенно новых, неощутимых
свойств.
Но не все грани новых явлений может
обследовать эксперимент; ему на помощь
должна прийти теория. Как и всякая тео-
рия, современная теоретическая физика ис-
ходит из опыта — эксперимента. Опыт по-
зволяет установить, в какой мере изучае-
мое явление определяется какими-то вели-
чинами, связь между которыми выражена в
определенной математической формуле. Фи-
знк-теоретнк пробует изменить соотноше-
ние величин, с которыми он имеет дело в
319
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
своих формулах. И тем самым он как бы
делает воображаемый опыт. «Что получится,
если условия, определяющие данное явле-
ние, изменятся так-то и так-то?» — спра-
шивает он.
Но бывает и так, что он не может за-
дать этот вопрос непосредственно приро-
де, — его исследование находится за пре-
делами прямого эксперимента. Он отвечает
на него, пользуясь математическим расче-
том. Таким образом, создается нечто вроде
математического предположения, математи-
ческой гипотезы. Это один из мостов, пе-
ребрасываемых над «пропастью неизвестно-
го», о котором вдохновенно говорил когда-
то Менделеев. Пролет такого моста не по-
висает в воздухе. Настоящая наука не мо-
жет ступить на него до тех пор, пока он
где-то снова не обопрется па опыт. Если
гипотеза разошлась с опытом, она безжа-
лостно отбрасывается. Если физик-теоре-
тик пришел к новым математическим вы-
ражениям, совпадающим с опытом, значит
он правильно угадал вероятные соотноше-
ния изучаемых величин и он может при-
менять свою теорию дальше.
Велико торжество штурмана, если1 ему
удается так прочертить условия «слепого
полета», чтобы самолет точно вышел на
место посадки. Слава пилоту, который су-
мел таким образом воспользоваться указа-
ниями теории! Цикл работ по квантовой
теории поля и теории сверхтекучести и
сверхпроводимости, выполненных академи-
ком Николаем Николаевичем Боголюбовым,
— это именно такого рода торжество сме-
лой человеческой мысли и практики.
Первый маршрут в той повой области
явлений, к которой относится основная
группа работ Н. Н. Боголюбова, продол-
жался весьма долго, и только за послед-
нее время, когда центр тяжести исследова-
ний в этой области прочно переместился
в Советский Союз, волна событий стала на-
растать с огромной быстротой.
Начало эпопеи, которая получила в на-
ши дни столь энергичное продолжение,
относится к 1911 году, когда голландский
ученый Камерлипг-Оннес приобрел право
ввести в научный обиход новое слово, обо-
значающее открытое им и остававшееся
вполне загадочным и необъяснимым неиз-
вестное до тех пор свойство вещества:
сверхпроводимость.
Новое открытие ставило на голову все
обычные наши познания об электрическом
токе. 3 опытах Камерлипг-Оннеса ток про-
текал сквозь проволочку из затвердевшей
ртути, охлажденной до соответствующей
температуры, без малейшего выделения
тепла. Закон Ома терял свой смысл. Джоу-
лево тепло отсутствовало. Что это могло
означать?
До тех пор было щглетло, что с пониже-
нием температуры электросопротивление
металлов плавно спадает. Так, например,
сопротивление меди вблизи абсолютного
нуля в три тысячи раз меньше, чем при
комнатной температуре, однако оно еще
вовсе не равно пулю. Ртуть, вплоть до оп-
ределенной температуры, отделенной от аб-
солютного нуля четырьмя с небольшим
градусами, продолжает быть худшим про-
водником, чем медь. Но вот наступает мо-
мент, когда она внезапно превращается в
идеальный проводник — «сверхпроводник»,
далеко превосходя в этом отношении медь.
Неведомый качественный скачок, кото-
рый происходил в металле, был тем более
поразительным, что как раз такие металлы,
как медь, золото, серебро, — лучшие про-
водники в обычных условиях,—отказывались
становиться сверхпроводниками. Природа
словно нарочно выискивала для превраще-
ния в сверхпроводники самые редкие ме-
таллы: сверхпроводимость была обнаруже-
на у таллия, циркония, галлия, индия, ти-
тана, гафния, тория, ванадия, ниобия, тан-
тала, кадмия... После основательной чистки
от примесей, к сверхпроводникам оказа-
лись причисленными цинк и алюминий.
Отсутствие электрического сопротивления
в сверхпроводниках позволило произвести
поразительный опыт. Если создать ток в
кольце из сверхпроводника и отключить ис-
точник напряжения, ток продолжает как
ни в чем не бывало циркулировать в коль-
це. Рассказывают, что когда Камерлинг-
Ониес открыл это явление в Лейдене,
в Дельфте нашлись маловеры, заподозрив-
шие его чуть ли не в обмане. И вот, что-
бы убедить своих соотечественников в ре-
альности открытия, Камерлинг-Оннес по-
грузил на поезд особый сосуд с жидким
320
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
гелием (криостат), содержавшим свинцо-
вое кольцо с законсервированным в нем
электрическим током. И через час он мог
демонстрировать маловерам Дельфта это
чудесное кольцо, в котором электрический
ток продолжал течь безостановочно, без
всякого участия постороннего источника
напряжения. В 1934 году тот же эффект-
ный опыт был повторен: «консервы» из
тока были привезены на самолете из Лей-
дена в Лондон на торжественное заседа-
ние английского Королевского общества.
Детальные исследования сверхпроводимо-
сти обнаружили, что она уничтожается при
наличии достаточно сильного магнитного
поля или же при пропускании через сверх-
проводник сильного электрического тока.
Оба эти явления оказались тесно связанны-
ми друг с другом.
Я напоминаю эти сведения отнюдь не
для того, чтобы лишний раз бегло перели-
стнуть забытую страницу истории. Все
сказанное выше, включая знаменитый лей-
денский опыт с «консервированием» тока,
как выяснилось сейчас, имеет самое прямое
отношение... к конструированию быстро-
действующих счетно-электронных машин.
Но не будем забегать вперед.
Никто не взялся бы в то время с уве-
ренностью предсказать — будет ли когда-
нибудь возможно использовать сверхпрово-
димость в технике (кабель без потерь?!).
Но кто вместе с тем мог отважиться на-
ложить и принципиальный запрет на по-
добные мечтания, помня пример Герца —
одного из предтеч радиотелеграфии, отри-
цавшего возможность дальней радиопере-
дачи. Герц не знал о слое Хевисайда, от-
ражающем радиоволны на большой высо-
те и поэтому направляющем их вдоль по-
верхности земли. В той же области, о ко-
торой идет речь, еще менее были известны
условия, при которых могла быть перей-
дена кажущаяся граница возможного.
Прошло двадцать семь лет, и вот в том
же царстве глубокого холода, в области,
близкой к абсолютному нулю, обнаружи-
лось еще одно новое, неизвестное свойство
вещества — сверхтекучесть. Это очередное
новое понятие было установлено в 1938
году академиком Петром Леонидовичем
Капицей и относилось оно к открытому им
свойству потери жидким гелием вязкости
при очень низких температурах. Течение
потока жидкости, не имеющей вязкости,
никак не тормозится. Этот поток ке испы-
тывает внутреннего сопротивления своему
движению, как не испытывает сопротивле-
ния электрический ток, проходя по сверх-
проводнику.
«Развитие науки, — говорил Капица,
выступая с докладом об этих своих рабо-
тах в академическом собрании в декабре
1940 года, — заключается в том, что в то
время как правильно установленные факты
остаются незыблемыми, теории постоянно
изменяются, расширяются, совершенствуют-
ся и уточняются. В процессе этого развития
мы неуклонно приближаемся к истинной
картине окружающей нас природы, понима-
ние которой необходимо для того, чтобы
все более полно овладевать и управлять
этой природой. Наиболее мощные толчки в
развитии теории мы наблюдаем тогда, ког-
да удается найти эти неожиданные экспери-
ментальные факты, которые противоречат
установившимся взглядам. Если такие про-
тиворечия удается довести до большой сте-
пени остроты, то теория должна измениться
и, следовательно, развиться...».
Свидетелями этого нового бурного разви-
тия теории мы сейчас и оказываемся. Нико-
лаю Николаевичу Боголюбову удалось, на
новой основе продолжив работы академика
Л. Д. Ландау по теоретическому истолкова-
нию открытого Капицей нового явления,
развить последовательную микроскопиче-
скую теорию сверхтекучести и разработать
особые математические приемы, которые и
легли в основу нового метода, позволившего
полностью решить вопрос и о сверхпрово-
димости.
Я останавливаюсь в непреодолимом за-
труднении перед попыткой «своими слова-
ми» пересказать существо этой теории. Нет
таких слов, которые были бы «своими» для
широкой читательской аудитории, даже ес-
ли бы она целиком состояла из наиболее
квалифицированных людей, но далеких от
новой физики с ее своеобразным миром по-
нятий. Не только житейский, но даже
обычный научный опыт становится плохим
советчиком в тех случаях, когда мы подхо-
21 Наш современник Кг 2
321
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
дим в науке к непривычным масштабам
размеров, времен и скоростей.
При сверхнизких температурах, коль ско-
ро о них идет речь, когда появляются но-
вые, удивительные явления сверхтекучести,
сверхпроводимости, изменяются масштабы
движения частиц вещества. Оказывается,
например, что поток жидкого гелия в сверх-
текучем состоянии не может уже быть оха-
рактеризован одной скоростью его течения.
Выясняется, что эта жидкость может дви-
гаться одновременно с двумя разными ско-
ростями, может двигаться сама против себя,
в двух противоположных направлениях. При
изучении подобных явлений отказываются
служить и примитивные представления о
ровных круглых молекулах, сталкивающих-
ся и разлетающихся как упругие мячики, и
о тепле, как о движении этих молекул.
Что же, эти представления — ошибка?
Нет, они так же справедливы, как спра-
ведливы расчеты прочности домов, траекто-
рии полета снарядов, скорости вращения
машинного колеса, — словом, как и все
приближенные приложения механики, обоб-
щившей наш привычный опыт. Они отве-
чают своим практическим целям. На них
в значительной степени покоится современ-
ная техника.
Но перед абсолютным нулем температуры,
когда замирает тепловое движение частиц
вещества, перед загадкой атома Ньютонов-
ская механика (мы не будем называть ее
«старой» потому, что она, в сущности, со-
всем не устарела и продолжает нам верой
и правдой служить!) — обычная, как гово-
рят, классическая механика, оказывается
недостаточной, слишком упрощенной, слиш-
ком грубой.
Нам приходится убеждаться в том, что
электрон — материальная частица! —
проникая сквозь ничтожные отверстия меж-
ду атомами, образующими так называемую
«решетку» кристалла, рассеивается, откло-
няется в своем движении так же, как вол-
на света, когда она проходит через малень-
кие отверстия. Электрон подчиняется зако-
нам движения световой волны! Электрон-
частица оказывается одновременно волной.
В свою очередь свет проявляет свойства
волн и в то же время обладает свойствами
потока отдельных частиц.
Увы, мы только называем все эти зако-
номерности, не поясняя их.
В одном из своих научно-фантастических
романов Герберту Уэллсу понадобилось ус-
тановить общение между марсианами и лю-
дьми. Этому мешало отсутствие у них об-
щего языка. В романе выход был найден
в использовании для этого общения прибо-
ра, с помощью которого сами марсиане не-
посредственно обменивались между собой
мыслями.
Но здесь Уэллс совершил ошибку. Такой
прибор нельзя было употребить для без-
молвного, безречевого общения между мар-
сианами и «землянами». Мысль без слова
не может существовать. Каждый человек
мыслит словами своего языка. Если нет
слов, в мозгу будут возникать лишь обры-
вистые, бессвязные, бессмысленные образы.
Человек, не знающий слов, можег предста-
вить себе образ дерева. Но это будет не
больше, чем цветное пятно. Все логические
представления, связанные с этой картиной,
вроде того, что «дерево растет па земле»,
«дерево большое», «кора белая», «листья
зеленые», «это дерево — береза» и т. д.
и т. п. — могут оформиться только в сло-
вах.
У новой физики есть свой язык, есть свои
особенные слова. Но этот язык для многих
мертв. Его слова не наполнены в нашем
представлении конкретным смыслом. Знания
любого среднего человека выросли в со-
вершенно определенной обстановке. Их на-
до преобразовать, надо еще приспособить
к новой обстановке, к пониманию новых для
нас реальностей объективного мира, откры-
вающихся нам в масштабе Вселенной и
недрах атома.
Это требует разносторонних усилий: и уче-
ных, и популяризаторов пауки, и тех, кто
впервые хочет проникнуть мыслью в этот
необычайный и «необжитой» мир, где с
непривычки, конечно, очень неуютно.
Попытаемся все же последовать за ака-
демиком Н. Н. Боголюбовым в сложную
«мыслительную лабораторию» теоретической
физики.
Он отошлет нас вначале к современным
представлениям о механизме обычной про-
водимости металлов, напомнив о том, что
в металлическом проводнике атомы распо-
322
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
ложены не беспорядочно, а правильными
рядами. Они образуют, как говорят физи-
ки, кристаллическую решетку металла. Те-
кущий через проводник электрический ток
представляет собой поток электронов. Про-
ходя через кристаллическую решетку метал-
ла, электроны сталкиваются с атомами этой
решетки и тем самым вызывают их колеба-
ния, то-ссть звуковые колебания. Таким
образом, энергия электронов, грубо говоря,
тратится на возбуждение колебаний решет-
ки. Поток электронов испытывает опреде-
ленное сопротивление.
Согласно современным представлениям,
кристаллическая решетка металла может
получать энергию от электронов только
определенными порциями — квантами зву-
ка, которые называются фононами. Это по-
нятие, играющее теперь важную роль во
всей теории металлов, было впервые вве-
дено академиком Игорем Евгеньевичем
Таммом.
Существенный вклад в объяснение яв-
ления сверхпроводимости был сделан в
1950 году английским ученым Фрёлихом.
Он предположил, что то же самое взаимо-
действие электронов с фононами, которое в
нормальных условиях порождает сопротив-
ление проводников, может послужить осно-
вой и для объяснения явления сверхпрово-
димости. На основе этого предположения
Фрёлих сделал важное предсказание о за-
висимости температуры перехода в сверх-
проводящее состояние от массы атомов, из
которых составлена кристаллическая ре-
шетка металла.
Вскоре предвидение Фрёлиха было бле-
стяще подтверждено экспериментальным
путем. Стало ясно, что основное ’ уравне-
ние, написанное им для изучения взаимо-
действия электронов с фононами, правиль-
но отражает действительность. Однако ни
самому Фрёлиху, ни последующим иссле-
дователям не удалось разрешить это урав-
нение ввиду больших, чисто математиче-
ских трудностей.
Но его идея была использована амери-
канскими учеными Бардиным, Купером и
Шриффером, которые для объяснения яв-
ления сверхпроводимости также исходили
из важности взаимодействия электронов с
фононами. Однако и им не удалось решить
соответствующего уравнения. Они вынуж-
дены были ограничиться некоторой упро-
щенной моделью, в которой фигурирует пря-
мое, напоминающее притяжение, взаимо-
действие электронов друг с другом. Введя
дополнительную гипотезу о том, что элект-
роны группируются парами, эти исследова-
тели получили ряд важных формул, как мы
теперь видим, правильно описывающих
связи между главнейшими величинами, ха-
рактеризующими состояние сверхпроводи-
мости.
В своей работе «О новом методе в теории
сверхпроводимости» академику Н. Н. Бо-
голюбову удалось развить метод, который
позволил вполне строго решить проблему
не только в первоначальной постановке
Фрёлиха, но и с дополнительными услож-
нениями ее, вызванными, например, по-
следовательным учетом электростатическо-
го отталкивания электронов. Этот новый ме-
тод основывается на развитии идей упоми-
навшейся уже работы Боголюбова по мик-
роскопической теории сверхтекучести.
В этих работах установлена глубокая
аналогия явления сверхпроводимости с яв-
лением сверхтекучести и доказано, что
сверхпроводимость есть не что иное, как
сверхтекучесть электронов в металле. В
противоположность движению обычной
жидкости или газа, в которых отдельные
частицы движутся беспорядочно, движение
сверхтекучей жидкости, как выяснилось в
результате теоретического анализа явления,
проявляет высокую степень упорядоченно-
сти. Это обусловлено тем, что частицы
сверхтекучей жидкости сильно взаимодей-
ствуют друг с другом. Особенно сильным
это взаимодействие оказывается для частиц
с противоположно направленными скоро-
стями. Именно правильный учет этого взаи-
модействия и составлял основную трудность
при создании теории сверхтекучести. Ана-
логичную трудность таила в себе и теория
сверхпроводимости. К решающим резуль-
татам привело применение почти таких же
математических методов, какие были раз-
виты для теории сверхтекучести.
Установление глубокой аналогии между
этими явлениями имеет очень большое по-
знавательное значение. Ведь до сих пор в
физике существовало общее мнение, что
21*'
323
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
вряд ли возможно глубокое сходство в по-
ведении системы, состоящей из атомов ге-
лия, и системы, образованной из электро-
нов, поскольку весьма различны статисти-
ческие свойства этих частиц, которые и
определяют поведение составленных из них
систем.
‘ Сейчас, уже основываясь на работах Бо-
голюбова, мы впервые можем представить
себе общую картину поведения электронов
в сверхпроводящем состоянии. Свободные
электроны металла образуют в этом состоя-
нии связанный коллектив, по своим свойст-
вам подобный тому, который в теории сверх-
текучести называется конденсатом. Для
того, чтобы вырвать электрон из этого кол-
лектива, необходимо приложить работу,
измеряемую энергией, соответствующей
температуре перехода от сверхпроводящего
к нормальному состоянию. Благодаря та-
кой связанности движение коллектива в
целом является устойчивым. При дополни-
тельной стабилизации действием магнитно-
го поля это движение, то-есть электриче-
ский ток, в металле не встречает сопротив-
ления.
— Было бы неправильным думать, — го-
ворит академик Н. Н. Боголюбов, — что с
созданием теории сверхпроводимости ослаб-
нет интерес ученых к этой проблеме. На-
оборот, сейчас, когда только что стал по-
нятен основной механизм этого явления,
сразу же возникают практически важные
новые задачи. Необходимо, например, уметь
определять зависимость температуры пере-
хода от структуры металла. Действительно,
чрезвычайная малость ее весьма препят-
ствует практическому использованию сверх-
проводников в современной технике. Поэто-
му решение проблемы эффективного повы-
шения этой температуры представляет хотя
и трудную, но благодарную задачу для ис-
следователей.
Какие же практические применения сверх-
проводников приобрели в настоящее время
черты реальности?
В применяемых сейчас элементах электри-
ческой или магнитной «памяти» счетно-вы-
числительных машин работают либо элект-
ронные лампы, либо полупроводниковые
триоды. ЛАыслится возможность замены
324
этих ячеек приборами, основанными на ис-
пользовании явления сверхпроводимости. В
мировой технике они приобрели название
«криотронов». В этом приборе, служащем
для усиления электрических сигналов, ис-
пользуется упоминавшаяся выше связь
между сверхпроводимостью и магнитным
полем. Переход сверхпроводника из сверх-
проводящего в несверхпроводящее состоя-
ние происходит внезапно, при очень незна-
чительном изменении критического магнит-
ного поля. Таким образом, скажем, простой
стерженек тантала, вокруг которого намо-
тана проволочная спираль, по которой про-
ходят требующие усиления электрические
сигналы, оказывается готовым прибором
исключительно высокой чувствительности.
При прохождении сигналов через спираль
возникает переменное, магнитное поле, коле-
бания которого вызывают значительно боль-
шие изменения электрического сопротивле-
ния тантала. По стержню тантала, приве-
денному в сверхпроводящее состояние,
можно беспрерывно пропускать очень
сильный ток, и этот ток будет модулировать
очень слабые сигналы, проходящие по спи-
рали.
«Криотрон» обладает и другими преиму-
ществами, помимо возможности усиления
до любой степени самых слабых сигналов.
Вблизи абсолютного нуля (напомним: что-
бы стать сверхпроводником, стерженек
тантала должен быть доведен до темпера-
туры всего лишь на 4° выше абсолютного
нуля) перестает сказываться тепловое дви-
жение молекул, порождающее «шумы» в
электронных лампах, что еще более ограни-
чивает их чувствительность. Наконец,
«криотрон» — это прибор-малютка, поби-
вающий в отношении размеров все рекор-
ды, установленные полупроводниковыми
триодами.
«Криотрон» позволит преодолеть главное
препятствие, с которым сталкивается радио-
астрономия, — выделять и улавливать не-
обычайно слабые радиосигналы, приходя-
щие к нам из космического пространства.
Они настолько слабы, что «тонут» в шумо-
вОхМ фоне обычной радиоаппаратуры.
Пока что выигрыш в компактности са-
мих «криотронов» нейтрализуется необходи-
мостью сооружения громоздких установок
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
для их охлаждения, но техника «глубокого
холода» далеко не сказала здесь своего
последнего слова. В работах ученых, рас-
ширяющих границы этой необычайной! обла-
сти, она встречает могучих союзников.
В мире фантастических
скоростей и температур
Творческое озарение не укладывается в
графы статистики. Но есть объективные
показатели, которые без участия цифр до-
статочно убедительно характеризуют усло-
вия научного прогресса. К ним относится,
скажем, резкое сокращение «инкубацион-
ного периода» между появлением нового
открытия и практической разработкой его
приложений. Это связано и с непрестанно
расширяющимся притоком свежих молодых
дарований в науку, и с повышением куль-
туры, научной вооруженности основы основ
общественного развития — машинного про-
изводства, и с повсеместным проникновением
методов точного физического исследования,
богатейшего физического эксперименталь-
ного инструментария. Характерной особен-
ностью современного развития науки и тех-
ники, особенно отчетливо выраженной в
Советской стране, является двусторонний
характер связи научного исследования с
производством.
«Успехи физики, — мы приводим выска-
зывание по этому поводу старейшины со-
ветских физиков академика Абрама Федо-
ровича Иоффе, — служили основой для
развития техники, а техника оказывала об-
ратное воздействие на физику, ускоряя ее
развитие, обеспечивая проведение физиче-
ского эксперимента весьма совершенной
аппаратурой и позволяя ставить экспери-
мент в недоступных ранее условиях, на-
пример, при сверхвысоких электрических
напряжениях, при ультравысокпх давле-
ниях, при очень низких температурах, близ-
ких к абсолютному нулю. Это взаимодей-
ствие между физикой и техникой, выража-
ющееся во взаимоускоренни их развития,
привело к тому, что сроки между физиче-
скими открытиями и временем практиче-
ской их реализации стали заметно сокра-
щаться».
Эту интересную мысль можно проиллю-
стрировать многими примерами. Быть мо-
жет, наиболее показательно в этом отноше-
нии насыщение производства высокосовер-
шенной измерительной и контрольной аппа-
ратурой и средствами автоматики, с одной
стороны, и степенью инженерной техниче-
ской вооруженности лабораторного экспери-
мента — с другой.
Физика предоставила в распоряжение
техников обширный арсенал способов высо-
коточных измерений, особенно необходимых
в условиях использования техники сверхвы-
соких скоростей, давлений и температур.
Соединение же измерительных устройств с
регулирующими механизмами знаменует
переход к более совершенной форме произ-
водства — автоматизированному производ-
ству.
В Советском Союзе были впервые по-
строены и успешно применены автоматиче-
ские анализаторы веществ, колебаний и по-
лей, сейсмометрические станции, радиозон-
ды для исследования атмосферы, установки
для баллистических исследований и т. п.
Но, пожалуй, нельзя себе представить
инструмент исследования природы на край-
них рубежах познания, в котором бы пере-
довая инженерная мысль, индустриальная
мощь, сказывающаяся во всех деталях вы-
полнения, так гармонично сочетались бы с
величием научного замысла, как это имеет
место в синхрофазотроне, способном наде-
лять частицы вещества энергией в 10 мил-
лиардов электронпо-вольт. Этот синхрофа-
зотрон, как известно, сооружен в «городе
мирного атома» — Дубне и передан Совет-
ским правительством Объединенному ин-
ституту ядерных исследований.
Поначалу вас поражают самые масшта-
бы сооружения.
Вы пришли сюда познакомиться, в сущ-
ности, всего-навсего с лабораторным при-
бором. Вы уже подготовлены к тому, что
вам предстоит увидеть, многочисленными
рассказами и описаниями. По где-то в
глубине сознания вы еще никак не можете
отрешиться от привычных масштабов и со-
поставлений. Правда, вы отлично понимае-
те, что современный физический прибор,
предназначенный для исследований веще-
ства в «крайних условиях», не может укла-
325
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
дываться в коробочку, стоящую на столе
экспериментатора. Вам уже доводилось ви-
деть в Институте физических проблем у
академика Капицы генератор для получе-
ния сверхсильных магнитных полей. Это
тоже физический прибор, и в то же время
это крупное техническое сооружение. Гене-
ратор выше человеческого роста. Такие ма-
шины можно увидеть на крупных электро-
станциях. Устройства, применяемые для
«радиоштурма» высоких слоев атмосферы
в Институте земного магнетизма и исследо-
вания ионосферы, напоминают рабочие по-
мещения крупной радиостанции.
Все это так. Но то, что вы видите здесь,
в просторном круглом зале Лаборатории
высоких энергий, ни с чем не сравнимо.
Больше всего это похоже на фантастиче-
ский завод будущего. Бесшумно работают
таинственные исполины, забранные в ме-
таллическую броню. Только пульсирующее
зеленоватое свечение на круглом экране у
главного пульта управления приносит весть
о бушующих в недрах гиганта атомных вих-
рях.
Сравнение с заводом пришло не случай-
но. Мы и в самом деле находимся в сердце
огромного промышленного предприятия, ко-
торое производит и тотчас же чудовищно
ускоряет невидимые и почти невесомые
снаряды для разрушения атомного ядра.
Самый несведущий в технике человек ис-
пытает чувство невольного преклонения пе-
ред мощью современной индустриальной
оснастки физического эксперимента, просто
обойдя круг, в пределах которого уклады-
вается кольцевой электромагнит диаметром
около 72 метров, весящий 36 тысяч тонн.
Пожалуй, нужно уже кое-что знать, ска-
жем, представлять себе, сколько хлопот
может причинить исследователю попытка
создания «пустого» пространства, так на-
зываемого глубокого вакуума в приборе,
размером с телефон, чтобы в должной ме-
ре оценить трудности технического выпол-
нения полой вакуумной камеры, в которой
осуществляется одна из главных подготови-
тельных операций — «впрыскивание» в
ускоритель предварительно уже разогнан-
ных до определенной скорости протонов.
Достаточно сказать, что объем этой камеры
равен 160 кубометрам! «Откачка» ее про-
изводится 56 насосами производительностью
по 5000 литров в секунду каждый.
Еще большее восхищение знатока вызо-
вет совершенная автоматика, которая по-
зволяет гибко управлять системой «впры-
скивания» и ускорения частиц и выпускать
их в нужный момент через узкую амбразу-
ру в защитной стене восьмиметровой тол-
щины в экспериментальный павильон.
Каждый из участников создания этой за-
мечательной машины внес свой самостоя-
тельный творческий «пай» в решение фи-
зических, электротехнических и радиотех-
нических проблем, связанных с сооруже-
нием сверхмощного синхрофазотрона.
Когда советские инженеры приступили к
теоретическому расчету новой машины, в
мировой технике почти не было опыта раз-
работки таких колоссальных ускорителей.
Ученые физического института имени Ле-
бедева профессор Валентин Авеиарьевич
Петухов, доктора физико-матемашческих
наук Матвей Самсонович Рабинович и
Алексей Александрович Коломенский и
другие физики-теоретики много сделали
для выяснения поведения частиц, двигаю-
щихся в ускорителе, и для разработки тео-
ретических основ инженерных проектов. Им
пришлось построить не одну модель син-
хрофазотрона, прежде чем они получили
уверенные данные для проектирования ма-
шины-гиганта.
Руководство созданием электротехниче-
ской части синхрофазотрона, в которой уни-
кальные размеры сочетаются с безупречной
точностью всех электрических параметров,
осуществляли профессора Дмитрий Василь-
евич Ефремов, Евгений Григорьевич Комар
н их сотрудники.
Одна из основных трудностей при созда-
нии ускорителя легла на плечи создателей
радиотехнических систем. От них потребо-
валась разработка ряда принципиальных
научных проблем, столь значительных, что
в результате их решения в науке появилась
новая дисциплина — электроника и радио-
техника циклических ускорителей. Этой
большой работой, так же как и практиче-
ским проектированием и постройкой всех
высокочастотных установок ускэршеля, ру-
ководил член-корреспондент Академии наук
СССР Александр Львович Минц.
326
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
Вдоволь налюбовавшись слаженной ра-
ботой всех устройств синхрофазотрона-ги-
ганта, мы ждем свободной минутки, чтобы
задать директору Лаборатории высоких
энергий Объединенного института Владими-
ру Иосифовичу Векслеру главный вопрос,
который нас волнует, но здесь этой минут-
ки так и не находится.
Разговор удается лишь вдали от лабора-
торий с их напряженной жизнью и постоян-
ными творческими заботами. Может быть,
это и к добру. Векслер не принадлежит к
числу людей, которые способны раздваи-
ваться. Когда он чем-нибудь поглощен, его
внимание невозможно отвлечь. Даже когда
он запросто пришел в гости в писательский
клуб, он принес с собой ту же атмосферу
строгой — по отнюдь не суровой! — сосре-
доточенности. С огромным вниманием к
собеседнику он выслушивает каждый обра-
щенный к нему вопрос. Его ответы остро-
умны, точны и подчас немного ироничны.
Те, кто знает Векслера достаточно давно,
не устают поражаться его выдержке, соб-
ранности и напряжению внутренней энер-
гии, которая всегда горит в нем ровным
пламенем.
Формированию этой творческой индиви-
дуальности способствовала благоприятная
атмосфера, царившая в институте, где он
начинал свой путь в науке. Физический ин-
ститут Академии наук, заслуженно носящий
имя П. Н. Лебедева — человека, «взвесив-
шего свет», собрал в своих стенах плеяду
выдающихся мыслителей. Там создавал
свою школу Мандельштам, там мудро и тер-
пеливо собирал талантливую молодежь Ва-
вилов, там выполнил цикл пионерских, во-
шедших в историю ядеоной физики исследо-
ваний космических лучей Скобельцын. В об-
становке напряженных поисков в новых об-
ластях знания молодой ученый выступил с
двумя небольшими работами, которые со-
здали эпоху в экспериментальной ядерноп
физике.
Что же он сделал тогда? Что заставило
научные круги сразу заговорить о нем, как
о сложившемся крупном физике?
Векслер указал выход из тупика, который
казался неодолимым. Для этого требовалась
не случайная удача, не счастливое везение,
а безупречная работа глубокого ума, спо-
собного к смелым решениям, к дерзкому
полету мысли. Ядериая физика к тому вре-
мени — это было в 1944 году — исчерпала
до конца возможности предложенного та-
лантливым американским инженером Лоу-
ренсом ускорителя — циклотрона, в кото-
ром заряженные частицы двигались не по
прямому пути, а по кривой. Загибали части-
цы на их пути сильные магниты, а «подсте-
гивало» высокочастотное электрическое по-
ле. С каждым оборотом спирали частицы
под действием этого поля приобретали все
большее ускорение, до тех пор, пока не на-
чинали двигаться невпопад, как говорят,
«выпадали» из синхронизма. Векслер дока-
зал в своих работах, что можно автомати-
чески достичь устойчивости ускоряемых чд-
стиц, если соблюдать определенные усло-
вия, которым и отвечают построенные в
соответствии с предложенным им принци-
пом приборы. В этом заключении он па год
опередил только в 1945 году независимо
пришедшего к тем же идеяхМ американского
ученого Мак-Миллана. На принципах, от-
крытых Векслером и Мак-Милланом, осно-
ван и построенный в Дубне сверхмощный
синхрофазотрон.
Но вернемся к главному вопросу о его
целевом назначении — мы хотели выяснить
это у самого создателя и командира могу-
чего исследовательского корабля.
Это лучше всего сделать, обратившись к
его последним высказываниям. Сверхмощ-
ный синхрофазотрон вступил в строй в ап-
реле 1957 года — как нельзя более своевре-
менно. Ядерная физика находится сейчас на
порога крупнейших событий. Сейчас здесь
дорог каждый час.
— Если лет двадцать тому назад мы зна-
ли только электроны и нуклоны, то, начи-
ная с 1937 года, — рассказывает ученый,—
вопреки всем ожиданиям исследователей,
число элементарных частиц начало ката-
строфически возрастать...
Векслер прерывает сам себя, чтобы шут-
ливо пояснить:
— Когда физики говорят «элементарные
частицы» — это означает просто, что речь
идет о частицах, природа и внутренняя
структура которых нам еще неизвестны.
Он продолжает:
— Сначала в этом «повинны» были толь-
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
ко космические лучи. Затем развитие физи-
ки и техники ускорителей создало прямо-
таки угрожающее положение: оказалось,
что в природе существует настоящее изоби-
лие «элементарных» частиц, среди которых
многие обладают такими удивительными
свойствами, что даже физикам пришлось
их обозначить словом «странные».
Векслер назвал несколько семейств та-
ких «странных» частиц, вплоть до откры-
тых недавно в Америке «античастиц» — ан-
типротонов и антинейтронов. Он говорит
далее:
— Природа оказалась бесконечно более
богата, чем наше представление о ней. Но
вместо цельной картины строения вещества,
которую надеялись иметь перед собой фи-
зики, поток новых открытий поставил пе-
ред ними ряд фундаментальных проблем:
как связаны между собой новые, в том чис-
ле и «странные» частицы? Какова роль
этих частиц в ядерных силах, действующих
между протоном и нейтроном? Не пред-
ставляют ли в свою очередь протоны и ней-
троны сложные структурные образования?
Все эти вопросы не имеют пока ответа.
Для человечества крайне важно найти ре-
шение этих загадок. Стоит вспомнить, что
энергия, выделяющаяся при делении ядра
урана, составляет ничтожную долю всей
той энергии, которая могла бы быть извле-
чена из ядра атома урана, если бы мы на-
учились (если только это вообще возмож-
но!) превращать всю массу ядер, например,
в излучение. Поэтому всякий успех в пони-
мании взаимной связи «элементарных» ча-
стиц является шагом к овладению энергети-
кой будущего. А следовательно, всякий
прогресс в деле создания новых и более
современных методов ускорения частиц, по-
вышение предела энергий, даваемых этими
замечательными орудиями эксперименталь-
ного исследования, создание все более мощ-
ных ускорителей, которые позволяли бы
искусственно создавать и изучать все но-
вые виды искусственных элементарных ча-
стиц, — имеет фундаментальное значение
для развития самой передовой области фи-
зики. Введение в строй гигантской атомной
машины, не имеющей равной в мире, еще
одно свидетельство высокого уровня разви-
тия советской науки и техники. Физики Со-
ветского Союза и многих стран мира полу-
чили наиболее современное и мощное ору-
дие проникновения в тайны атомного ядра.
Мы уверены, что их работа явится но-
вым вкладом в дело использования атомной
энергии на благо и счастье человечества.
**
*
Если говорить о «точках роста» в науке,
обещающих наиболее пышный цвет в неда-
леком будущем, то к ним несомненно отно-
сятся работы, связанные с изысканием воз-
можностей мирного использования термо-
ядерной энергии. «Сейчас перед наукой и
техникой, — говорит по этому поводу вы-
дающийся советский ученый академик
Игорь Васильевич Курчатов, — стоит зада-
ча осуществления термоядерных реакций
не в виде взрыва, а в форме управляемо-
го, спокойно протекающего процесса. Ре-
шение этой задачи даст возможность ис-
пользовать громадные запасы водорода на
земле в качестве ядерного топлива». Эта
рерспектива чрезвычайно заманчива, при-
нимая во внимание, что в ближайшие пят-
надцать лет ежегодная добыча угля и неф-
ти в СССР, как полагают, достигнет почти
миллиарда тонн. Между тем для замены
всего этого количества угля и нефти, при
условии осуществления управляемых тер-
моядерных реакций, потребовалось бы толь-
ко 400 тонн дейтерия, т. е. водорода с атом-
ным весом 2.
Много это или мало? «Еще двадцать лет
тому назад, — вспоминает академик Кур-
чатов, — эта величина могла показаться
непомерно большой и трудно достижимой...
До войны для работы на циклотроне в Ле-
нинграде нам с большим трудом удавалось
получать из Днепропетровска, где лабора-
торным споссбОхМ в Институте физической
химии Академии наук УССР велось изго-
товление тяжелой воды, граммы дейтерия».
С тех пор положение кардипальньш обра-
зом изменилось. В Советской стране созда-
но промышленное производство дейтерия.
Говоря о способах этого производства, ака-
демик Курчатов упомянул среди них и ме-
тод глубокого холода, при котором процесс
получения дейтерия ведется при темпера-
туре — 250°С. Этот наиболее прогрессивный
П8
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
способ разработан в Институте физических
проблем Академии наук СССР. Издержки
на извлечение дейтерия из воды невелики:
стоимость дейтерия как горючего состав-
ляет менее одного процента стоимости экви-
валентного количества угля.
Как будет выглядеть термоядерный реак-
тор будущего?
Работа группы исследователей во главе
с академикохм Львом Андреевичем Арцимо-
вичем — одна из тех, что проложили пер-
вую тропинку к ответу на этот вопрос. Эти
работы объединены под исключительно
скромным названием: «Исследование мощ-
ного разряда в газе для получения высоко-
температурной плазмы». Но не следует упу-
скать из виду, что именно свойства плаз-
мы — полностью ионизованного газа — от-
крыли перспективу принципиального реше-
ния труднейшей задачи, возникающей при
попытках представить себе термоядерные
реакции будущего.
В 1956 году в лекции Курчатова, прочи-
танной в английском атомном центре в Ха-
руэлле, прозвучали первые вести из той за-
поведной лаборатории, где впервые на Зем-
ле сверкнула огненная нить звездного ве-
щества. За какие-то ничтожные, неулови-
мые для простых человеческих чувств мгно-
вения здесь возник неимоверный, непред-
ставимый миллионноградусный жар звезд-
ных недр, и мельчайшие атомы соединили
свои ядра для того, чтобы извергнуть осво-
бодившийся при этом избыток своего ядер-
ного вещества. О таких именно процессах
доносит нам вести тихое сияние созвездия
Ориона. Таков источник живительного теп-
ла солнечного луча.
Как же не радоваться первому родничку
звездной энергии, который пока что хоть
ненадолго удалось открыть здесь, у себя под
руками.
Скоро ли сумеем мы ввести этот родни-
чок в русло могучей многоводной реки
«земнозвездной» энергии, запряженной, как
полагается, то ли в стальную рабочую
сбрую фабрик электричества, то ли превра-
щенную в полет межпланетного корабля?
Точных сроков тут никто не взялся бы
ставить. Мы уверены лишь в одном: наша
наука, подкрепленная всей мощью совре-
менной техники, способна с такой быстро-
той проходить самые головоломные марш-
руты, как это и не мечталось предшествую-
щим поколениям. Есть у нас и умение со-
бирать главные силы на решающем на-
правлении. Важно только правильно уга-
дать его.
Звездная молния, думается, бьет в эту,
главную, цель. Во всяком случае, те, кто
ее низвел на Землю, нисколько в этом не
сомневаются.
Ученые «заглядывают» внутрь
химической реакции
Одна из ведущих научных тенденций
технического прогресса в СССР получила
название «химизации». Это понятие охва-
тывает не только планомерное развитие
всех видов собственно химических произ-
водств, но и внедрение весьма производи-
тельных (в силу своей непрерывности) и
легко управляемых химических процессов
во все области технологии. Химизация
знаменует наиболее полное, комплексное,
рациональное и экономное использование
вещества и энергии.
Химия вовлекла в промышленный оби-
ход воздух, природные и промышленные
газы, воду, морские, озерные и подземные
рассолы; все в большей степени и все бо-
лее экономичными способами, благодаря
распространению методов химической пе-
реработки, используются горючие ископае-
мые, древесина, торф, природные силика-
ты, соли и руды. Стремясь опереть новей-
шую технику на использование химиче-
ских элементов, которые входят в состав
земной коры в преобладающем количест-
ве (таковы кислород, кремний, алюминий,
железо, кальций, натрий, магний, калий,
водород, титан, углерод, хлор, фосфор и
сера), химия, в союзе с геологией и техно-
логией, находит новые пути поисков и вы-
деления редких рассеянных элементов.
В поисках новых эффективных спосо-
бов добычи нужных для техники веществ
химия заставила переоценить многие ме-
тоды переработки природного сырья.
В перспективе ближайших лет химия
будет не только последовательно вытес-
нять дефицитные, дорогие виды животного
329
RSSSSdl
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
и растительного сырья, но и широко удо-
влетворять новые потребности техники и
быта в различных новых продуктах хи-
мического производства. Многие из них
еще недавно фигурировали под названи-
ем «заменители». На заре современной
химической промышленности даже синте-
тический каучук рассматривался в каче-
стве заменителя натурального. Сейчас хи-
мия не только «обувает» автомобили,
ежегодно поставляя искусственный каучук
для десятков миллионов камер и покры-
шек, но и помимо этой отрасли, подав-
ляющей по размеру весового потребления
каучука, существует множество областей
техники, где в том пли ином виде также
применяются разновидности искусственно-
го каучука. Их своеобразие и высокая
приспособленность к особым требованиям
производства дали повод одному технику
для такого замечаний: «Если бы в мире
внезапно появился в изобилии дешевый
естественный каучук, мы все равно долж-
ны были бы изготовлять его искусственно».
Некогда искусственные и синтетические
волокна рассматривались чуть ли пе как
суррогаты хлопка, льна, шелка и шерсти.
Изделия из пластических масс робко под-
меняли дерево и металл. Сейчас же за-
менители стали «незаменимыми»: создана
целая гамма искусственных и синтетических
волокон, которые проявили несравнимую
выносливость и стойкость в самых тяжелых
условиях (например, рыбачьи сети, оснаст-
ка морских судов и т. д.).
Производство искусственных и синтети-
ческих волокон обладает огромным до-
стоинством: непрерывностью. Экономисты
подсчитали, что если общие трудовые за-
траты на производство единицы искусст-
венного волокна (подсчеты делались при-
менительно к вискозе), включая затраты
на сырье, принять за единицу, то на про-
изводство хлопчатобумажного волокна
приходится 2,5, а па производство нату-
рального шелка более чем 100 таких еди-
ниц. Из высокопрочного и эластичного
синтетического волокна сейчас делают и
приводные ремни, и полотнища парашю-
тов, и тысячи других изделий.
Важное свойство — пластичность —
позволяет теми или другими способами
зэо
формировать материал, а затем, охлаждая,
нагревая или обжигая изделие, закре-
плять приданную ему форму. Долгое
время это свойство использовалось только
в производстве изделий из глины и стек-
ла. Искусственные пластические материа-
лы, основу которых составляют органиче-
ские вещества, главным образом искус-
ственные смолы, обладающие свойством
пластичности, — это особый, новый класс
материалов, имеющий исключительные
характеристики. Они соперничают по проч-
ности со сталями, но стали недоступна их
легкость; они сочетают особую прочность
с прозрачностью. Подсчитано, что одна тон-
на пластмассы полноценно заменяет три
тонны цветных металлов, а трудоемкость
изготовления деталей из пластмасс, заме-
няющих металлические, снижается в 3,8
раза.
Синтетические лекарственные вещества,
создаваемые по образу и подобию естест-
венных, обычно бывают лишены их по-
бочных вредоносных свойств, но кроме
того, химия создала лекарства, которые,
как волшебные пули, уничтожают причи-
ну заболевания, щадя пораженный ею
организм.
Новые синтетические моющие средства
не только вытесняют жировые мыла, яв-
ляясь, таким образом, главным источни-
ком экономии пищевых жиров, но и об-
ладают дополнительными преимущества-
ми: они не требуют умягчения воды, не
влияют па качество ткани, лучше, чем
жировые мыла, смываются водой. Добавим
к этому, что их название «моющие сред-
ства» напоминают лишь о том качестве,
в каком они впервые пришли в технику.
Язык изменяется медленнее, чем заводская
практика. Так называемые «моющие
средства» давно уже служат для закре-
пления красок на тканях, используются в
качестве смачивателей для пылеулавлива-
ния; с помощью образуемой ими пены из
руд извлекаются миллионы тонн полезных
материалов и т. д. и т. п.
Эти достижения в СССР опираются на
открытые и на протяжении последних лет
практически освоенные новые методы пре-
вращения одних классов и групп органиче-
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
ских соединений в другие, считавшиеся ра-
нее обособленными и непревращаемыми.
Глубокое изучение химии углеводородов,
продолжающих оставаться основой органи-
ческой химии, — традиционная область
классических исследований советских хи-
миков. Ученики Бутлерова, Фаворского,
Зелинского считают дальнейшее развитие
нефтехимии, углехимии и органического
синтеза на базе переработки горючих иско-
паемых своей важнейшей задачей. Но на-
мечаются и новые пути, и новые направ-
ления.
До сих пор в практической деятельности
человека применялись в основном органи-
ческие вещества, состоящие из углерода,
водорода, кислорода, азота и значительно
реже из хлора, серы и фосфора. Первые че-
тыре из упомянутых элементов играют на-
столько большую роль в образовании при-
родных органических веществ, что даже
названы были органогенами. Однако с раз-
витием новой науки — биогеохимии — бы-
ло установлено, что важное значение для
органической жизни имеют многие элемен-
ты, не причисляемые к органогенам. Таков
магний, который входит в состав хлорофил-
ла растений, железо — составная часть ге-
моглобина крови. За последнее время про-
яснилось важнейшее значение для жизне-
деятельности организма витамина В)2; цен-
тральным же атомом комплекса этого ви-
тамина является кобальт, и т. д. и т. п.
Органические соединения элементов неор-
ганогенов, так называемые элементно-орга-
нические соединения, начинают играть в со-
временной химии все большую роль. Важ-
ные обобщения в области строения и мето-
дов синтеза элементно-органических соеди-
нений принадлежат школам академиков
А. Н. Несмеянова в Москве и А. Е. Арбу-
зова в Казани.
Длительное время элементно-органические
соединения использовались преимуществен-
но в качестве лекарственных веществ
(сальварсан, некоторые соединения рту-
ти, сурьмы и немногие другие), но сей-
час картина резко изменилась. Многие ме-
талло-органические соединения широко по-
шли в ход, обнаружив антидетонационные
свойства (например, тетраэтилсвинец). Но
особенно выдвинулись они, когда возникла
задача синтеза твердых и жидких материа-
лов, устойчивых к наиболее активным хи-
мическим веществам. Эта потребность осо-
бенно отчетливо обозначилась с развитием
атомной энергетики, когда выяснилось, что
обычные прокладочные и смазочные мате-
риалы, а также охлаждающие и запираю-
щие жидкости непригодны для применения
в установках по диффузионному разделе-
нию изотопов урана, где в качестве рабо-
чего газа применяется шестифтористый
уран — вещество чрезвычайно «агрессив-
ное».
Разработка новой области фторо-органи-
ческих соединений оказалась весьма плодо-
творной. Достаточно напомнить, что с ней
связано появление многочисленных «фрео-
нов» — этих наиболее распространенных
сейчас хладоагентов, завоевавших своей хи-
мической инертностью, отсутствием запа-
ха и безвредностью всеобщее признание.
Они применяются в холодильниках ши-
рокого потребления. Из фторированных
материалов изготовляют сейчас особо цен-
ные химически стойкие пластмассы, в част-
ности органические стекла. «Трудно пред-
ставить себе все возможности вновь откры-
той области химии,—говорит один из пред-
ставителей школы Несмеянова член-коррес-
пондент Академии наук СССР М. И. Кабач-
ник. — В принципе перфторированных орга-
нических веществ можно синтезировать
столько же, сколько существует их водород-
ных прототипов...»
Началось успешное внедрение фтористых
соединений и в другие области практики.
Например, оказалось, что органические кра-
сители, содержащие в молекулах группу
фтора, отличаются необыкновенной свето-
прочностыо.
Развитие химии фтористых соединений
дало толчок к расширению работ в области
полихлористых соединений, одно из кото-
рых под названием интектисида ДДТ ши-
роко известно в практике садоводства и
других областей сельского хозяйства. Не
менее известен другой действенный интек-
тисид — гексахлоран — продукт присоедине-
ния трех молекул хлора к бензолу. Совет-
ские химики обнаружили необыкновенно
широкие возможности синтеза на этих пу-
тях разнообразных важных органических
331
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
веществ, которые до сих пор получались из
сырья растительного или животного проис-
хождения. На основе теломеризации эти-
лена и четыреххлористого углерода, рас-
сказывает руководитель этих работ акаде-
мик А. Несмеянов, получено более 500
новых веществ и изучены их превращения.
Среди них пластификаторы, растворители,
кислоты, поверхностноактивные вещества,
полупродукты, полимеры и пластмассы.
Один из таких продуктов — аминоэнанто-
вая кислота — служит для превращения его
в новый вид синтетического волокна, наз-
ванного энантом. Это новое синтетическое
волокно обладает многими преимущества-
ми; сейчас налажено уже его опытное про-
изводство.
К той же новой области элементно-орга-
нических соединений можно отнести разви-
тие области кремний-органических полиме-
ров. Открытие этих полимеров профессором
К. А. Андриановым, как известно, по-
ложило начало новой области химии и
техники и новым принципам создания
устойчивых к высоким температурам ма-
сел, каучуков, изоляционных смол и т. п.
Кремний-органические полимерные мате-
риалы по своей структуре занимают свое-
образное промежуточное положение между
органическими и минеральными материала-
ми. Но так как возможности видоизмене-
ния кремний-органических полимеров
очень велики, а в полимерную цепь могут
быть включены, кроме кремния и кислоро-
да, также углерод, сера, азот, титан, алю-
миний и т. д., «можно полагать,— говорит
уже упоминавшийся мною исследователь
М. И. Кабачник,— что многообразие крем-
ний-органических полимеров превзойдет
многообразие минералов». Сейчас они при-
меняются для придания водостойкости тка-
ням, бумаге, картону и другим материалам.
Кремний-органические масла пригодны для
смазки трущихся поверхностей, работающих
при повышенной температуре. Они служат
прекрасным электроизоляционным материа-
лом. Кремний-органические каучуки стойки
к воздействию света, кислорода, озона, во-
ды, минеральных масел и органических
растворителей.
Но где же те границы, которые еще не-
давно словно непроезжими рвами отделя-
332
ли производство пластмасс, каучуков, ис-
кусственных и синтетических волокон? Или
«классическую» органическую химию угле-
родных соединений от новых се отраслей?
Они безвозвратно размыты и в науке, и в
технике. Из тех же самых пластмасс, кото-
рые вошли в мир в виде тончайшей шелко-
вой паутинки, ныне отливают пароходные
винты и штампуют автомобильные корпуса.
А чуть изменив свою внутреннюю архитек-
туру, те же пластики, заменяющие сталь,
дерево, фарфор и стекло, приобретают спо-
собность растягиваться и вновь сокращать-
ся, являя тем самым главное свойство кау-
чука.
Проблема конструирования из простей-
ших составных частей веществ разной
структуры с бесконечно разнообразными, но
заранее предопределенными свойствами,
выдвинулась сейчас в число главных проб-
лем современного естествознания и техники
как комплексная и единая.
Соответственно возросло значение тех
научных дисциплин, которые исследуют об-
щие закономерности связи между строени-
ем и свойствами «больших молекул» — по-
лимерных веществ и, пользуясь тонкими
физическими экспериментальными метода-
ми, «заглядывают» внутрь химической
реакции.
В своей речи на Годичном собрании
Академии наук СССР в 1957 году созда-
тель теории цепных реакций Николай Ни-
колаевич Семенов с большим жаром гово-
рил о том, что общепринятое деление на-
учно-исследовательских институтов по от-
дельным наукам (механика, физика, орга-
ническая и неорганическая химия) начи-
нает препятствовать правильной постановке
исследований.
— Явления природы, как правило, ком-
плексны, — подчеркнул он. — Они ничего
не знают о том, как мы поделили наши
знания на науки. Если мы будем смотреть
па явления природы только с точки зрения
химиков и попытаемся судить о них, то мы
попадем в положение человека, который
смотрит на предмет с одной стороны и на
основании этого делает заключение о всем
предмете, иначе говоря, окажемся в поло-
жении глупца. Только всестороннее рас-
смотрение явлений с точки зрения физики,
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
химии, механики, а иногда и биологии, по-
зволит распознать их сущность и применить
к практике...
Н. Н. Семенов относил сказанное и ко
всем разделам собственно химической нау-
ки: катализу, полимеризации, учению о ред-
ких элементах и т. п. Главный итог работы
школ того направления, одним из осново-
положников которого он сам является,
Н. Н. Семенов видит в изучении наиболее
распространенных в природе и в технике
химических реакций, идущих при помощи
возникающих в ходе процесса подвижных
образований (их часто называют «актив-
ными центрами» или «химическими бакте-
риями»). Познание таких реакций делает
возможным управление химическими про-
цессами.
— Я убежден, — сказал академик Н. Н.
Семенов, — что необходимо ускорить рабо-
ту по изучению механизма различных ти-
пов химических реакций.
Этому желанию целиком соответствуют
работы доктора химических наук, профес-
сора Горьковского государственного универ-
ситета имени Н. И. Лобачевского — Григо-
рия Алексеевича Разуваева. Он успешно
решает эту задачу применительно к ме-
талло-органическим соединениям. Помимо
того, что сама по себе эта область новой
химии, как мы уже видели, имеет перво-
степенное значение, полученные им общие
результаты обогащают учение о химическом
процессе в целом.
Поразительные факты, имеющие фунда-
ментальное научное и, следовательно, прак-
тическое значение, открыл в своих ориги-
нальных исследованиях в Институте хими-
ческой физики и Московском университете
один из ярких представителей молодой со-
ветской школы «химических физиков» док-
тор химических наук профессор Николай
Маркович Эмануэль. Он исследовал меха-
низм действия некоторых катализаторов —
веществ, под воздействием которых возра-
стают скорости химических реакций. В ре-
зультате множества остроумно задуманных
и виртуозно выполненных опытов ему уда-
лось «расчленить мгновение», в течение ко-
торого совершается химическая реакция.
Он обнаружил сложную последовательность
стадий важнейших реакций окисления угле-
водородов, проследил за своеобразной
«эстафетой» активных центров, столь ха-
рактерной для цепных реакций вообще.
Разделение реальных процессов на отчет-
ливо выраженные последовательные стадии
позволило Н. М. Эмануэлю разработать
новые приемы управления этими сложными
процессами путем их проведения в услови-
ях, меняющихся по ходу реакции. Это
можно сравнить со сложной системой авто-
матики, которая регулирует технологический
процесс по заданной программе. В данном
случае экспериментатор «задает» соответст-
вующую программу протекания химического
процесса, подбирая для каждой его ста-
дии соответствующие условия и обеспечи-
вая автоматическое их соблюдение.
Все эти исследования, вместе с множест-
вом примеров практического их примене-
ния для увеличения выхода нужных про-
дуктов и ускорения технологических про-
цессов на производстве, объединенные в
цикле под названием «Новые свойства и
особенности цепных реакций», заслуженно
привлекают внимание среди работ последне-
го научного года.
Прожектор теории,
озаряющий недра
«Взгляд на географическую карту всегда
вызывает во мне радость, будто вдруг
распахивается широчайший кругозор. Ка-
жется, что страна из-за твоих плеч смотрит-
ся в карту, как в зеркало. И оно чутко
улавливает не только пространства, но и
бег времени». Эти слова принадлежат заме-
чательному писателю и путешественнику
Н. Н. Михайлову. Упоминая о «беге време-
ни», Михайлов имел в виду нашу совре-
менность.
Так вот, существует карта, на которой
«бег времени», о котором так красочно
говорит Михайлов, уловлен в масштабах
сотен миллионов лет. Впрочем, опа от это-
го не перестает быть остро злободневной.
Когда она разворачивается перед памп, че-
ловек неосведомленный ничего не сможет
разобрать в этом нагромождении красных,
коричневых, синих и зеленых пятен и попас.
Но геолог читает ее, как увлекательную

Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
историю. Это и в самом деле запечатленная
история развития строения земной коры и
называется она Тектонической картой Со-
ветского Союза и сопредельных стран.
Тектоническая карта позволяет рассмот-
реть .участки, где подземные слои залегают
спокойно, почти горизонтально, образуя
лишь сравнительно слабые изгибы. Она
обнаруживает и другие области, где слои
нарушены, смяты в складки и раздроблены.
В одних местах земная кора разбита уходя-
щими на сотни километров вниз глубокими
разломами. Огромные блоки земной коры
перемещаются по этим разломам с громад-
ной (с точки зрения геологических процес-
сов) скоростью — иногда по нескольку сан-
тиметров в год. Все крупнейшие горные
хребты современного лика Земли — от Ги-
малаев до Кавказа и от Альп до Кордиль-
ер — являются следствием подобных пере-
мещений, продолжающихся и поныне.
Рассматривая Тектоническую карту, гео-
лог увидит на ней последствия разрушения
массивов, выдвигавшихся в виде гор. На
протяжении миллионов лет продукты этого
разрушения — камни, песок и пыль — сно-
сились вниз и отлагались во впадинах. Эти
мощные толщи слоистых «обломочных» по-
род могли быть вдавлены и смяты, образуя
сложные нагромождения складок. По разло-
мам из глубоких недр на поверхность
земли сюда проникала расплавленная маг-
ма, которая либо изливалась в виде вулка-
нических извержений, либо застывала, не
достигнув земной поверхности, образуя
массивы кристаллических пород — так на-
зываемые интрузии. Вместе с лавой из глу-
бин Земли вырывались горячие растворы,
содержащие в себе соли различных метал-
лов. Они дали начало залежам разнооб-
разнейших металлических руд.
Геолог различит на Тектонической карге
устойчивые участки земной коры, испытыва-
ющие лишь незначительные поднятия и
опускания. Такова, например, Русская плат-
форма, занимающая обширные равнинные
пространства Европейской части СССР от
Карпат до Урала и от Белого моря до Чер-
ного. При всей своей устойчивости п жест-
кости подобные «платформы» также могут
подвергаться растрескиванию, и тогда из
глубин в медленно накапливающиеся оса-
334
дочные толщи также проникает магма, за-
стывая внутри трещин или внедряясь в сло-
истые породы в виде пластообразных тел.
Такие картины геолог в обилии наблюдает
на Сибирской платформе, лежащей между
Енисеем и Леной.
Опираясь на установленную наукой по-
следовательность появления основных
структурных элементов земной коры, мож-
но выделить древние и молодые платфор-
мы разных возрастов, области современно-
го горообразования и новообразованные
впадины (к ним относится, например, глу-
бочайшая впадина — озеро Байкал). Этим
путем и шли составители Тектонической
карты СССР.
Первая попытка в систематизированном
виде представить собранные наукой данные
о тектоническом строении нашей страны бы-
ла предпринята в 1953 году, когда была
издана первая Тектоническая карта СССР,
На ней изображены Русская и Си-
бирская древние платформы: фундамент и
пологие изгибы слоистой толщи так назы-
ваемого «платформенного чехла»; обозначе-
ны области горообразования, разделенные
на поднятые и опущенные участки, вдоль
границ этих разделенных областей; просле-
жены круговые прогибы: узкие предгорные
желоба, заполненные снесенными с гор об-
ломочными материалами, толщами угле-
носных, нефтеносных и соленосных осадков.
Уголь, нефть, соли...
Мы подошли к одному из важнейших на-
значений Тектонической карты. Уже само
по себе разделение земной коры на плат-
форменные области и области интенсивного
горообразования дает геологу первую важ-
ную ориентировку. Естественно, что обла-
сти, изобилующие изверженными магмами,
по разломам должны быть богаты рудны-
ми металлами. На платформах условия для
рудообразования значительно хуже, зато
покрывавшие их обширные морские водое-
мы образовали в свое время мощные зале-
жи каменной и калийных солей. В мелко-
водных впадинах, изобилующих животными
организмами и растительностью, накапли-
ваются огромные массивы органических
илов, которые при дальнейших преобразо-
ваниях превращаются в нефть. По берегам
этих морских водоемов могла произрастать
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
древесная растительность, давшая начало
каменноугольным залежам.
В любой платформе, грубо говоря, разли-
чаются два яруса — фундамент и «чехол».
Местами «чехол» может отсутствовать, и
тогда на поверхность земли выступают по-
роды фундамента, образуя участки, назы-
ваемые «щитами». На Русской платформе,
например, имеется два щита — Балтий-
ский, распространяющийся на Карелию и
Кольский полуостров, и Украинский, вы-
тянутый от Житомира до Азовского моря.
Подобные сведения могут быть очень много-
значительными.
Фундамент, образованный в условиях
интенсивного горообразования, обычно изо-
билует изверженными породами и интрузия-
ми. Таково, например, происхождение мощ-
ных залежей железных руд, заключенных
в фундаменте Русской платформы, зале-
жей Криворожского железорудного бассей-
на в древних толщах Украинского щита и,
наконец, мощных залежей апатитов в ще-
лочных массивах Балтийского щита.
Иного комплекса полезных ископаемых
может ожидать геолог от платформенного
«чехла». Среди них первое место принадле-
жит нефти. Именно таков характер круп-
ных нефтяных залежей, открытых в Тата-
рии, Башкирии, в низовьях реки Урала и
Эмбы в Казахстане, в Саратовском и Куй-
бышевском Поволжье, на Украине. В рас-
пределении залежей нефти и газа сущест-
вует определенная закономерность: они на-
ходятся на тех же участках платформы,
где «чехол» обладает наибольшей толщиной,
а поверхность фундамента расположена
наиболее глубоко. Таковы месторождения
Волго-Уральских нефтеносных областей,
расположенных в Восточно-Русской впади-
не. Эмбинский нефтеносный район нахо-
дится в Прикаспийской впадине, где глуби-
на фундамента достигает десяти километ-
ров, нефтяные и газовые месторождения
Восточной Украины — в Днепровско-До-
нецкой впадине.
Угли в платформенном «чехле» запол-
няют впадины, где происходило накопление
континентальных толщ и захоронялись
массы растительного материала. Они могут
также располагаться по бортам впадины
вдоль берегов древних морских бассейнов.
Так, .Подмосковный угленосный бассейн на-
ходится на борту Московской впадины, ко-
торая была покрыта морем (берег прохо-
дил южнее Москвы). В тех участках, где
платформы испытывают некоторое раз-
дробление, появляются и области проникшей
и застывшей магмы. Там наблюдает-
ся и особый, свойственный им комплекс по-
лезных ископаемых. Так, например, в из-
верженных горных породах, некогда под-
нявшихся к поверхности земли с больших
глубин и образовавших в земной коре вер-
тикальные воронкообразные тела, так назы-
ваемые «трубки взрыва», были недавно
открыты богатейшие месторождения алма-
зов на территории Якутии.
Вот о чем рассказывает Тектоническая
карта, по самой сути своей заключающая
в себе не только сводку всех^,наших знаний
о строении и развитии земной коры, но и
важнейший прогноз геологических поисков.
Эта грандиозная обобщенная работа отве-
чает острой потребности «проникнуть рент-
геновским лучом под покровы лесов, болот
и степей,— как об этом образно писал А. Е.
Ферсман,— и открыть новые точки, новые
месторождения, на которых сможет строить-
ся мощь нашей индустриальной базы». Этим
«рентгеновским лучом» и является геологи-
ческий прогноз.
Только обладая всей суммой данных, не-
обходимых для подобного широкого про-
гноза, можно столь смело формулировать
задачу поисков новых источников мине-
рально-сырьевых ресурсов страны, как это
делает наш геолого-поисковый штаб—Мини-
стерство геологии и охраны недр СССР:
«Находить сырье там, где оно наиболее
необходимо». Это тезис одного обществен-
ного выступления министра геологии и ох-
раны недр СССР П. Я. Антропова. И нуж-
но сказать, что для постановки столь сме-
лой задачи имеются все основания.
В целом, в результате самоотверженного
и планомерного труда геологов в СССР,
подготовлены и разведаны запасы ископае-
мого сырья, вполне достаточные для того,
чтобы в течение ближайших пятнадцати
лет не только догнать, но и превзойти са-
мую крупную страну капитализма—США—
по объему производства важнейших видов
продукции. Отдельные цифры, характеризу-
335
Олег ПИСАРЖЕВСКИИ
ющие угольные и нефтяные ресурсы, раз-
веданные запасы железа и т. д., как они
ни значительны сами по себе, не могут
дать наглядного представления о наших
действительных богатствах. Выразительно
удельное соотношение наших разведанных
запасов минерального сырья к общим его
запасам, которыми располагает все совре-
менное человечество. А выглядит оно так:
в Советском Союзе сосредоточен 41 про-
цент мировых разведанных запасов желез-
ных руд, 88 процентов марганцевых руд,
54 процента калийных солей, почти треть
мировых разведанных запасов фосфатного
сырья, 60 процентов мировых запасов тор-
фа, 57 процентов общих геологических ми-
ровых запасов угля и значительная часть
запасов нефти. По разведанным запасам
железных и марганцевых руд, угля, меди,
свинца, цинка, никеля, бокситов, вольфра-
ма, ртути, слюды, калийных солей СССР
занимает первое место, а по разведанным
запасам нефти — одно из первых мест в
мире.
На помощь геологу все в большей степени
приходят смежные науки. Геофизика, по-
зволяющая «просвечивать» земные толщи
могучими взрывными волнами, и другие
новые методы изучения недр непрерывно
уточняют картину строения и развития
различных участков земной коры. «Бег
времени» сказался на Тектонической карте
и в том смысле, в каком это выражение
употребил Н. Н. Михайлов. Первый ее
вариант устарел в течение нескольких лет,
и в 1957 году пришлось выпустить новую
Тектоническую карту страны, на которой
впервые был изображен рельеф фундамен-
та молодой Западно-Сибирской плиты, обо-
значено глубинное строение древней Сибир-
ской платформы. Нанесена на карту и
сложная структура Северо-Восточной части
СССР, еще недавно пестревшая «белыми
пятнами» неисследованных территорий.
Это результаты работы коллектива исследо-
вателей, использовавших данные большой
группы научных учреждений—от Геологиче-
ского института Академии наук СССР до
Института геологии Арктики, от Всесоюзно-
го аэрологического треста до Московского и
Ленинградского государственных универси-
тетов.
Однако исключительнейшая роль в со-
здании этого грандиозного коллективного
труда принадлежит одному человеку —
академику Николаю Сергеевичу Шатскому.
Было бы иначе, если бы Тектоническая
карта лишь фиксировала условными знач-
ками всем известные факты. Нет, подобная
карта представляет собой арену пламенной
борьбы научных идей. В геологической ха-
рактеристике любого района существует
много спорных позиций. И для определе-
ния конечного вывода от руководителя ра-
бот по составлению подобной карты (а им
как раз и явился академик Н. С. Шатский)
требуется и выдающаяся научная интуи-
ция, и обширные знания, и, наконец, твердая
позиция. В Тектонической карте Советско-
го Союза и сопредельных стран с наиболь-
шей определенностью выражены идеи и
взгляды академика Н. С. Шатского.
Крупнейший германский геолог С. фон
Бубнов, отмечая, что создание геологиче-
ской карты немыслимо без попытки опре-
деления основных тектонических явлений,
требует «признать это право издателя бе*
дальнейшего обсуждения». Он продолжает:
«Но объяснения к карте показывают, что
ее составитель не злоупотребил этим пра-
вом и поступил во многих случаях образ-
цово объективно. Поэтому карта в целом
не является иллюстрацией определенной
точки зрения, а скорее рабочим основани-
ем, которое открывает благодаря достойной
восхищения работе область, значившуюся
до сих пор почти как «земля неведения».
Да, Тектоническая карта СССР предста-
вляет собой оригинальное обобщение об-
ширных геологических исследований, вопло-
щает умную трактовку сложных и про-
тиворечивых материалов. В карту вложена
не только вся эрудиция геолога, но и его
воображение, его многолетние раздумья,
его творческий порыв. Заложенная в этой
работе большая мысль оплодотворяет
практику, но вместе с тем она и питается
практикой. Таков закон жизни нашей нау-
ки.
Мне довелось видеть Николая Сергееви-
ча Шатского, когда он делился мыслями о
проделанной работе в кругу своих товари-
щей по совместному труду. С воодушев пе-
нием рассказывая о новых фактических
336
ВЛАСТИТЕЛЬНИЦА ДУМ
данных, которые придали карте всю ее ны-
нешнюю выразительность и полноту, он
заявил, низко склонив свою гордо поса-
женную голову с шапкой седеющих волос:
— Вот кого мы должны благодарить так
же, как и наших безвестных тружеников,
геологов-поисковиков, — это инженеров-
изыскателей...
Он имел в виду проектировщиков и стро-
ителей великих индустриальных строек —
заводов и гидростанций, раскинувшихся по
всей стране. Впервые создаваемые ими под-
робные геологические карты отдельных
районов, требовавшие проникновения в глу-
бочайшие недра земли, сложились как зер-
на драгоценной руды, из которой было вы-
плавлено в конечном итоге грандиозное гео-
логическое обобщение, уже завоевавшее
себе широкое мировое признание. Доста-
точно сказать, что Тектоническая карта
СССР — первое столь крупномасштабное
тектоническое обобщение в истории карт все-
го мира — произвела на Международном
геологическом конгрессе, который недавно
происходил в Мексике, впечатление огром-
ного научного события. Николай Сергеевич
Шатский и другой ближайший участник
этой большой работы — профессор Алексей
Алексеевич Богданов были выдвинуты:
первый — редактором, второй — ученым
секретарем Тектонической карты всего ми-
ра, которая должна быть составлена по ре-
шению конгресса.
Но если карта, отражающая геологиче-
скую историю земной коры на протяжении
миллиардов лет, может все же рассматри-
ваться как известный итог исследователь-
ской работы нескольких поколений изыска-
телей, то работы, представленные в сбор-
нике «Основные проблемы в учении о
магматогенных рудных месторождениях»,
представляют собой олицетворение самого
научного процесса в его развитии, в его
движении.
На страницах этого фундаментального
по своим размерам труда развертывается
блестящий фейерверк остроумных гипотез,
талантливых предположений, интересных
теорий, подтверждение, а быть может, ча-
стичный пересмотр которых — дело будуще-
го.
Академик Анатолий Георгиевич Бетехтин
поделился здесь важными научными выво-
дами своих исследований, посвященных за-
кономерности поведения элементов при хи-
мических реакциях, сопровождающих са-
мые различные процессы образования гор-
ных пород и месторождений полезных ис-
копаемых. Такого рода исследования суще-
ственно облегчились после того, как ака-
демиком Дмитрием Сергеевичем Коржин-
ским, на основании исходных данных фи-
зической химии, был разработан метод ана-
лиза сочетаний минералов («минеральных
ассоциаций») в породах, претерпевших те
или иные изменения в земной коре. Ему
удалось найти путь изучения соотношения
минералов и в рудных месторождениях,
представляющих по своему составу или
строению сложнейшие природные образова-
ния. Работы Д. С. Коржинского, опублико-
ванные в сборнике, являют собой велико-
лепный пример использования точных на-
ук — термодинамики и физической хи-
мии — для углубленного изучения законо-
мерностей процессов образования руд, гор-
ных пород и минералов. Безвременно ушед-
ший от нас академик Александр Николае-
вич Заварицкий опубликовал в этом сбор-
нике серию интересных работ, посвященных
изучению вулканической деятельности в
земной коре. Страницы этого большого тру-
да напомнили мне поэтическое озарение
одного из создателей современной геохимии
академика А. Е. Ферсмана, которому
химический подход, обостривший научное
зрение геолога, открыл невиданные ранее
просторы познания.
«Я вижу, — вдохновенно говорил он,—
в темных тяжелых расплавах глубин свер-
кают тяжелые металлы, как исчадие мрака
и тяжести, — платина, железо, медь, хром,
никель. Я вижу, как из глубин гранитов
поднимаются расплавы закутанных в
сплошной туман паров и газов жилы пег-
матитов, в которых растут прекрасные про-
зрачные самоцветы берилла и топаза. Я
вижу, как наподобие ветвистого дерева
поднимаются к солнцу горячие растворы—
это дыхание Земли, а сверкающие метал-
лы — золото, медь и цинк, свинец и сере-
бро,— уже блестят кристаллами своих
соединений на их стенках».
22 Наш современник № 2
337
Олег ПИСАРЖЕВСКИЙ
«Я вижу, как великие законы физики и
химии управляют этими грандиозными про-
цессами прошлого, как сливаются значки
одного цвета и одной формы в закономер-
ную полосу пятен и струй, как беспорядок
хаоса превращается на моих глазах в ве-
личайшие законы гармонии».
Этой поэзией узнавания проникнуты и
работы ученых, продолжающих разрабаты-
вать сложнейшие теоретические проблемы
геологической науки на ее стыке с физи-
кой и химией. Всё в большей степени науч-
ное воображение уступает в них место точ-
ному знанию. Там, где Ферсман говорил:
«Я вижу», они все чаще говорят: «Я
знаю».
**
*
Можно ли наперстком вычерпать море?
Можно ли рассчитывать в кратком обзоре
хотя бы в самых общих чертах характери-
зовать то новое, что происходит в науке
огромной страны, развивающей наиболее
передовую индустрию и прогрессивное
сельское хозяйство? Даже из числа наибо-
лее важных и ярких научных работ по-
следнего времени мы успели назвать лишь
некоторые. Другие, те, которые поневоле
остались за пределами этого сжатого очер-
ка, не менее красноречиво могут расска-
зать о тенденциях научного развития, ко-
торые они выражают.
Исследования М. И. Будыко «Тепловой
баланс земной поверхности» могли бы
напомнить нам о тех величественных проб-
лемах, которые международное содруже-
ство ученых решает на протяжении Геофи-
зического года. Вклад советских ученых в
это грандиозное научное предприятие ве-
лик и многообразен; одним из свидетельств
его глубины и значимости является рабо-
та Будыко, охватывающая с единой точки
зрения тепловые процессы, одновременно
происходящие на всем земном шаре.
Руководство А. Ю. Ишлннского — «Ме-
ханика специальных гироскопических си-
стем» — вводит нас в область новой техни-
ки: подводных кораблей и сверхскоростных
ракетных самолетов, в равней степени нуж-
дающихся в глубоком научном обоснова-
нии проблем автоматического, управления,
устойчивости, компенсации отклонений.
Книга А. Ю. Ишлннского, выдающегося
специалиста этих важнейших разделов ме-
ханики, наглядно показывает, какие высо-
ты и здесь занимает советская наука.
Руководители большой работы по соста-
влению «Геоботанической карты СССР» —
Е. М. Лавренко и В. Б. Сочава — могли
бы нам рассказать о том, как семимиль-
ными шагами продвигается изучение рас-
тительных богатств страны, которая впер-
вые «познает себя».
Фундаментальный труд сибирского поч-
воведа К- П. Горшенина «Почвы южной
части Сибири», заключая в себе сводку на-
учных данных, которыми наука участвова-
ла в ©еликой эпопее освоения целинных зе-
мель, подчеркивает вместе с тем важность
дальнейшего интенсивного развития науки
в восточных центрах страны.
Всего не перечтешь!..
Но сколько бы мы ни продолжали, мы
никуда не ушли бы от главного вывода: нау-
ка могущественна, в ней сосредоточены
сокровища человеческого гения многих по-
колений. Но наука — только средство. Все
зависит от того, в чьих руках она находит-
ся и в каких целях используется. Наука в
Советском Союзе целиком находится на
службе общего мирового научного прогрес-
са, служит делу повышения благосостояния
трудящихся. В этом ее великое гуманисти-
ческое значение. Завоевания нашего разу-
ма, нашего знания и труда дороги не толь-
ко нам, но и всему передовому человече-
ству, потому что они служат самой высо-
кой, самой благородной цели — построе-
нию- коммунизма.
Виктор ПЕКЕ ЛИС
Мир
близкого будущего
Они проходят сквозь века
Да, это действительно было чудо!
За столиком на скамейке сидит
писец. В правой руке — гусиное
перо. Писец аккуратно макает его в чер-
нильницу и, наклонив голову, старательно
выводит красивыми крупными буквами ров-
ные строчки. Писец, поворачивая голову, пе-
речитывает написанное, берет песочницу,
посыпает лист бумаги песком, а потом стря-
хивает его.
Против него сидит рисовальщик с ка-
рандашом в руке. Рисует он не'спеша, с
остановками. То посмотрит на лист, как бы
размышляя, то подует па бумагу, чтобы
удалить соринки.
В компании с писцом и рисовальщиком—
миловидная девушка. Опа сидит за фисгар-
монией. Ударяя пальцами по клавишам,
музыкантша четко и легко исполняет быст-
рые пассажи. Грудь ее то поднимается, то
опускается, словно девушка не в силах
сдержать волнения, навеянного музыкой.
— В чем же заключается чудо? — с
недоумением воскликнет читатель.— Не
так уж трудно писать, рисовать или играть
на фисгармонии.
Дело в том, что писец, рисовальщик и му-
зыкантша — это не люди, а андроиды —
механические человекоподобные устройства.
Их сделали еще в 1770 году искусные
швейцарские часовщики отец и сын Дро.
И в более поздние годы строились раз-
личные автоматы, подражавшие сложным
действиям человека. Они играли на органе,
цитре, флейте, плясали, кланялись публике,
считали на счетах, гадали на картах. Кон-
струировали их выдающиеся ученые, меха-
ники, художники.
Бурное увлечение автоматами — механи-
ческим подобием человека — закончилось в
начале XIX века.
На первый взгляд может показаться, что
все эти механические люди, служившие
лишь для забавы и развлечения, но больше
как никчемные куклы и игрушки. На самом
же деле это было начало?.! пути развития
автоматики.
Андроиды были отражением века гидрав-
лики и бурного развития часовых механиз-
мов, века механической энергии текучей
воды и сжатых пружин. Пружины приводи-
ли в движение сложнейшие системы зубча-
тых колес, рычажков, штанг, кулачков, вин-
тов, всевозможных автоматов. Поэтому
можно смело сказать, что андроиды были
своего рода разновидностью часов.
Как известно, часы — одно из самых со-
вершенных созданий человека в технике.
И именно часы подали человеку мысль при-
менить автоматы в производстве.
Опыт, накопленный при постройке меха-
нических людей-кукол, всевозможных игру-
шек-автоматов, в дальнейшем принес боль-
шую пользу. Когда начался повсеместный
22*	339
Виктор ПЕКЕЛИС
переход к машинному производству, твор-
чество «автоматчиков» помогло найти и
практически проверить основные математи-
ческие и технические средства для развития
машиностроения и основ автоматики.
Люди обрели неведомую дотоле силу.
Перед толпами восхищенных зрителей дви-
гались и вращались не «куриезные», ради
забавы созданные, а настоящие, деловые
машины-труженики, машины-рабочие.
Регулирующие устройства первых машин
стали приспосабливать к самым разнообраз-
ным агрегатам. А с наступлением «века
электричества», с его громадными мощно-
стями, скоростью и большой точностью, по-
степенно вся техника оказалась во власти
автоматики.
А что произошло с андроидами? Как за-
кончился первый период их развития — ве-
селое и беззаботное детство? Участвуют ли
они в современном промышленном про-
грессе?
Из шумных парадных комнат дворцов и
замков механических людей перенесли в
тихие музейные залы. Умолкла диковинная
музыка в игрушках-автоматах. Не играют
больше механические флейтисты и бара-
банщики. О них забыли.
Новые времена принесли с собой и новые
идеи. Электричество, фотоэлементы, всевоз-
можные реле, радио позволили добиться
очень многого в технике. Позволили они по-
строить и «электрических людей». Их на-
звали роботами. Некоторых из них изобре-
татели делали похожими на человека, но,
как правило, большинство их не имело
внешнего сходства с людьми. Зато роботы,
не в пример своим предкам — андроидам,
могли с пользой для человека проделывать
кое-какую сложную работу. Они зажигали
маяки, переключали светофоры, разносили
в библиотеках книги, заводили моторы по-
жарных автомобилей и одновременно от-
крывали двери гаража, торговали в мага-
зинах, делали фотоснимки, охраняли банки
и склады, сортировали готовые детали, то-
пили печи, выпекали хлеб и делали много
других полезных дел.
История развития андроидов и роботов
многому может научить не только истори-
ка, но и ученого, и инженера. Во всяком
случае, она ясно показывает, что автоматика
340
возникла не на голом месте, хотя в прош-
лом среди «чудес» было много явно «нечу-
десного».
Во времена Лобачевского в Казанском
университете один из профессоров обычно
открывал курс химии такими словами: «Ал-
химия, господа, есть мать химии, — дочь не
виновата, что мать ее глуповата».
То же самое можно сказать и об автома-
тах сегодняшнего дня, чьими родоначаль-
никами были андроиды и первые роботы.
В создании новейших автоматов их «пред-
ки» сыграли большую роль, подготовив
возможности для постройки современных
сложных, разумных машин. Эти машины
выросли в новое время, при новых техниче-
ских возможностях и, естественно, они
должны быть умней и сильней своих «роди-
телей».
Робот с электронным «мозгом»
Представьте себе электронную вычисли-
тельную машину, но с одной существенной
особенностью: ею управляет человек, а не
автоматическое управляющее устройство.
Человек внимательно следит за ходом вы-
числительного процесса; нажимая кнопки,
он посылает команды в блоки машины и
контролирует их выполнение.
Явная нелепость, скажут нам. Такое
вмешательство человека в «личную
жизнь» автоматической машины приведет
к тому, что она из быстродействующей пре-
вратится в тихоходный арифмометр. Рабо-
ту высокоскоростного оборудования будет
задерживать человек. Производительность
машины станет равной производительности
оператора.
Все это верно. Человек, как управляющее
устройство, все чаще становится «узким ме-
стом» при автоматизации производственных
процессов. Его движения недостаточно бы-
стры, органы восприятия недостаточно чув-
ствительны. Даже глаз, самый мощный из
органов чувств, не в состоянии различить
пять сменяющихся за секунду предметов.
А производительность скоростного много-
позиционного автомата часто превосходит
этот предел.
На самолетной приборной доске вспыхну-
ла сигнальная лампочка, и тотчас же рука
МИР БЛИЗКОГО БУДУЩЕГО
пилота легла на штурвал управления. Всего
четверть секунды потребовалось для реак-
ции тренированного человека. Но за это
время сверхскоростной реактивный самолет
пролетит сто пятьдесят метров.
За четверть секунды современный рота-
ционный агрегат выпустит полсотни экзем-
пляров газет, мощный прокатный стан вы-
даст метры проката, сернокислотная уста-
новка выработает десятки килограммов сер-
ной кислоты.
Быстрота реакции — «скорость срабаты-
вания» человека — зависит от многих об-
стоятельств: тренированности, сложности
действия, состояния нервной системы, сте-
k пени утомления. Но она имеет предел, ко-
торый ограничивает возможности человека
в управлении быстропротскающими процес-
сами.
Вот почему при управлении производ-
ством все чаще возникает необходимость в
автоматах, заменяющих внимание человека.
Для этого нужна машина, способная реаги-
ровать на малейшие изменения внешних
условий, способная разумно взаимодейство-
вать с окружающей средой, ориентировать-
ся в различных ситуациях, поддерживать
постоянный и тесный контакт с целой систе-
мой агрегатов.
Можно ли построить такую чувствитель-
ную машину-автомат высшего типа, маши-
ну, непосредственно участвующую в созда-
нии материальных ценностей, самостоятель-
но управляющую реальными производствен-
ными процессами?
В 1950 году группа советских ученых, а
затем и зарубежные специалисты построи-
ли автоматически управляемые металлоре-
жущие станки. Их управляющее устройство
«читает» программу, вырабатывает соответ-
ствующие сигналы и посылает их в механиз-
мы движения инструмента — исполнитель-
ные органы станка. Система автоматическо-
го контроля все время сравнивает получен-
ные размеры детали с заданными. По це-
пям идут сигналы об отклонениях, возни-
кающих из-за износа инструмента, неточно-
сти станка и других случайных обстоя-
тельств.
Управляющее устройство, реагируя на эти
сигналы, вносит поправки в движение ин-
струмента. Изделие получается очень точ-
ным, ошибки при его изготовлении не пре-
вышают нескольких микрон.
Станок с программным управлением и
обратной связью, обеспечивающей выпол-
нение программы в зависимости от изме-
няющихся условий, — первый шаг на пути
создания автомата высшего типа.
Но есть и другой, более высокий уровень
организации — робот с электронным «моз-
гом». Такой робот может самостоятельно
управлять сложным технологическим про-
цессом.
Представьте себе современный цемент-
ный завод. Здесь механизированы операции
загрузки и выгрузки вращающейся печи, в
которой обжигается цемент, действуют де-
сятки конъролыю-измерительпых приборов
и регуляторов. Они поддерживают заданную
температуру, влажность и другие парамет-
ры. Но если один из них изменится, это по-
влияет на весь процесс. Устранить такое от-
клонение можно разными способами: умень-
шить скорость вращения печи и техМ самым
увеличить время обжига, уменьшить подачу
сырья или одновременно сделать и то и
другое. Сложное управление машиной вы-
полняет человек. Оценив обстановку, ма-
стер, на основе своего многолетнего опыта
и квалификации, примет тот вариант, кото-
рый он сочтет паилучшим.
Однако то же самое может сделать и ро-
бот с электронным «мозгом». Точные мате-
матические зависимости заменят ему опыт
и квалификацию мастера. Правильно ука-
занный критерий определит выбор наилуч-
шего варианта. Исполнительные органы —
двигатели и следящие системы — выполнят
указания электронного «мозга».
Роботу с электронным «мозгом» можно
придать и способность к обучению. Для это-
го нужно снабдить его программой обуче-
ния. Оно строится по методу проб и оши-
бок. Робот в буквальном смысле слова учит-
ся на ошибках. Способ, конечно, примитив-
ный, но не так уж плох. Ведь и человек
очень часто учится на ошибках — своих и
чужих.
Факты, вписанные в небосвод
Совсем недавно мне в руки попалась кни-
га сказок Е. Пермяка. И одна из них —
341
ВЯЯИИ
Виктор ПЕКЕЛИС
сказка о потомственном уральском рабочем
дедушке Само, добром волшебнике, который
знал тайное слово, — очень отвечала духу
времени.
Какому инструменту не передаст тайное
слово дедушка Само, этот инструмент сам
по себе работать начинает. Даже станки
саморезные появились. Печи-самоварки —
стой да приказывай: сами шихту загружают,
сами выпуск стали производят.
Когда умер дедушка Само, он не унес в
могилу тайное слово, а развеял его по за-
водам цветочной пылью. «Придет такое вре-
мя, — говорится в сказке, — что эта самая
цветочная пыль такие плоды даст, что и
сказать невозможно. Каждую машину, каж-
дый станок именем дедушки Само прозы-
вать будут, и они сами по себе работать
станут».
Если бы жив был дедушка Само, он уви-
дел бы, что цветочная пыль, с помощью ко-
торой он развеял по заводам заветное сло-
во, дала отличные плоды: появились и само-
работающие станки, и самоработающие ма-
шины. Неоценимыми возможностями наде-
ляют такие станки-автоматы современное
производство.
Электронные устройства с их громадными
скоростями вычислений позволяют управ-
лять не одним станком, а 20—30 и даже
50-ю, позволяют осуществлять автомати-
ческое управление производственными про-
цессами, например, в металлургии.
Счетная машина способна в доли секун-
ды учитывать характеристики плавки: тем-
пературу, давление, состав газов; может вы-
числять необходимые поправки и переда-
вать их машинам, регулирующим плавку.
Такое управление, вместе с улучшением
технологии, позволяет увеличить производи-
тельность плавки стали, доменного процесса.
Еще в 1956 году на доменной печи № 2
«Азовстали» испытывалась первая в мире
система приборов автоматического контро-
ля. Шесть раз в секунду механизмы, регу-
лирующие работу печи, получали импуль-
сы-приказы, которые вырабатывались в ре-
зультате учета разнообразных параметров
доменного процесса.
Управляющие счетные устройства рабо-
тают на элсктродуговых сталеплавильных
печах завода «Электросталь». Здесь вычис-
342
лительные машины могут точно подсчитать
количество окислителей, флюсов и легирую-
щих присадок, необходимых для получения
металла заданной марки, а затем самостоя-
тельно — автоматически повести плавку.
Благодаря таким машинам можно ставить
вопрос об устранении прерывности в про-
цессе выплавки; это даст огромное убыстре-
ние производства высоколегированных ста-
лей.
Как известно, одним из наиболее важных
факторов во всех отраслях индустрии яв-
ляется непрерывность производства. Маркс
говорил: «Наиболее совершенной и наиболее
производительной машиной является та, ко-
торая способна к беспрерывной производи-
тельности».
Умные роботы применяются н для управ-
ления высокопроизводительными прокатны-
ми станами. Это повышает точность проката
и сокращает расход металла. Прокат ста-
ли при помощи управляющего устройства
уже получен на одном из наших мощных
заводов. Здесь можно увидеть, как длинный
хобот крана опускается в жерло печи, за-
хватывает стальными челюстями раскален-
ный слиток и подает его к прокатному ста-
ну. Проходит лишь одно мгновение, и сли-
ток с огромной скоростью уже несется по
вращающимся валкам. Вычислительная
установка выбирает режим проката, регу-
лирует работу стана.
Не только машиностроение и металлур-
гия, но и другие отрасли промышленности
могут использовать для управления быстро-
действующие машины — в первую очередь
химическая промышленность на заводах
серной и азотной кислоты и кальцинирован-
ной соды. Новые машины освободят рабо-
чих от необходимости находиться в непо-
средственной близости от агрегатов, в кото-
рых происходят опасные для здоровья хи-
мические реакции.
На Московском нефтеперерабатывающем
заводе уже перестраиваются в едином ком-
плексе и технология и автоматика.
На Ефремовском заводе синтетического
каучука еще в 1956 году можно было осу-
ществлять контроль и управление техноло-
гическим режимом из одного места — цен-
трального пульта управления. Теперь здесь
наступил высший этап автоматизации —
МИР БЛИЗКОГО БУДУЩЕГО
устанавливаются электронно-счетные маши-
ны. Они будут самостоятельно управлять
технологическим процессом: записывать по-
казания приборов, производить вычисления
и выбирать наивыгоднейший режим работы
аппаратуры.
Многообразно применение управляющих
устройств в энергетике. Специальная счет-
ная машина будет централизованно управ-
лять турбогенераторами многих электро-
станций. В тысячную долю секунды она вы-
числит количество нужной электроэнергии,
эффективность использования турбогенера-
торов, стоимость угля, расходуемого каждой
станцией, теплотворность его и многие дру-
гие данные.
Академик Г. М. Кржижановский говорит,
чго полная автоматизация в единой энерге-
тической системе нашей страны также бу-
дет достигнута с помощью вычислительных
устройств, связанных с телемеханическими
системами с автоматическими «оператора-
ми» на электростанциях и подстанциях. Че-
ловек тогда сможет с необыкновенной лег-
костью дирижировать единой высоковольт-
ной сетью — гигантским энергетическим
«оркестром», охватывающим всю страну.
Подобно сказочному богатырю с неве-
роятно длинными руками, управляющие
устройства сами будут пускать и останавли-
вать агрегаты на станциях и подстанциях,
включать и выключать линии передач, регу-
лировать частоту, напряжение, потоки мощ-
ности по линиям, распределять мощности
между станциями и агрегатами.
Обладая огромной скоростью действия,
счетные машины быстро высчитают наибо-
лее выгодный режим и автоматически обес-
печат электроэнергией и ближние, и отда-
ленные районы.
По самым скромным подсчетам, такое
управление в системе мощностью в 30 мил-
лионов киловатт даст ежегодно несколько
сот миллионов рублей экономии.
Электронные машины вводятся и на
транспорте. Построено счетно-решающее
устройство, которое самостоятельно водит
поезда. Оно учитывает расписание движения
на дороге, состояние пути, вес поезда, ско-
рость, время и всевозможные изменения,
почему-либо происшедшие-в дороге. Сквозь
дождь и туман поведет свой состав автома-
шинист. Даже ночь для него не помеха.
Специальное устройство излучает пучок ин-
фракрасных лучей, их отражение прини-
мается специальной камерой. Такой прибор
как бы освещает дорогу, и автомашинист
«видит» на много метров вперед.
На наших железных дорогах устанавли-
вается и автоматическая централизация
стрелок. Вводится механизация сортировоч-
ных горок с применением вычислительных
машин. На такой горке радиолокаторы «ви-
дят» вагоны на всех путях и данные о них
сообщают вычислительному устройству-дис-
петчеру, которое само формирует составы.
Компактные управляющие устройства
устанавливаются теперь и на самолетах, и
на кораблях.
Во многих отраслях промышленности тру-
дятся умные роботы, напрягая всю мощь
своего электронного «мозга». Все шире и
шире область их применения. Скоро насту-
пит время, когда машина-управитель будет
стоять всюду, где нужна скорость, точность,
быстрота запоминания и правильный выбор
наилучшего варианта. К этому идет разви-
тие современной техники.
Автоматизация — это уже не «техника
будущего», а ее сегодняшний день. Только в
одной металлообрабатывающей промышлен-
ности нашей страны в ближайшие годы бу-
дет выпущено около полутора тысяч авто-
матических линий. Выпуск средств автома-
тизации по сравнению с 1958 годом увели-
чится более чем в пять раз, а выпуск вы-
числительных машин — в пятнадцать раз.
Все торопливее и торопливее бег време-
ни. Все стремительнее и стремительнее де-
лаются открытия, вводятся технические нов-
шества. От каменного топора до «века па-
ра» прошли тысячелетия. К «веку электри-
чества» люди пришли через сто лет.
В «век пара» машина освободила лишь
руки человека. В «век электричества» ма-
шине уже доверили и некоторые функции
контроля, частично освободив человека от
управления механизмами.
Теперь «века» сменяются с небывалой бы-
стротой: «век радио», «век пластмасс», «век
атома», «век электроники»...
Недавно мы стали свидетелями рождения
нового века—века завоевания космоса. В не-
бо запущены искусственные спутники Земля.
343
Виктор П Е К Е Л И С
Любой спутник и ракета для полета в
космосе — это сложнейший автомат боль-
шой мощности и точности. Десятки тысяч
деталей входят в его конструкцию. Все они,
выполняя определенную задачу, должны от-
лично взаимодействовать, подчиняясь задан-
ной автомату программе.
Огромна и мощность космического агре-
гата, развиваемая в считанные секунды:
несколько миллионов киловатт,—больше, чем
мощность крупнейшей в мире Куйбышев-
ской ГЭС. Подобный двигатель требует уни-
кальной системы автоматического управле-
ния.
Успешные полеты советских ракет и спут-
ников говорят о том, что проблема автома-
тического управления на расстоянии гигант-
скими ракетами уже разрешена. С момента
старта всю самую сложную и точную работу
в космическом агрегате выполняют автома-
ты.
Устремилась ввысь ракета. Прошло не-
много времени, и автоматические устрой-
ства, работающие по специальной програм-
ме, начали постепенно отклонять ось ракеты
от вертикали. Ракета легла на орбиту. Пе-
рестал работать двигатель. Автомат сбрасы-
вает защитный конус, а затем и спутника,
или отделяет часть ракеты, и вот искус-
ственное тело в космосе.
В летающей ракете-лаборатории установ-
лена аппаратура для различных исследова-
ний и радиопередатчики. Беспрерывно не-
сутся в эфир радиосигналы. Люди слышат
их, но мало кто знает, что в снаряде рабо-
тает миниатюрное программное устройство
и маленькая машинная «память». Это они
отбирают от приборов данные и подготавли-
вают их для передачи на Землю. Здесь эти
сигналы регистрируются. Километры маг-
нитной пленки несут на себе запись знаков
радиостанций новых Лун. Производится
тщательный анализ сигналов, — и при этом
не обходится без электронных вычислитель-
ных машин.
Видный французский ученый Дюкрок,
крупный авторитет в области кибернетики и
электроники, заявил, что спутники являются
выражением высокой степени совершенства
нашей страны в наиболее современных от-
344
раслях науки: электрометаллургии, киберне-
тике, химии и других.
«Развитие современной автоматики и
электронных вычислительных машин, — го-
ворит известный советский ученый академик
Амбарцумян, — позволяет в принципе по-
строить аппаратуру, которая не только мо-
жет производить измерения, но также мо-
жет разумно, без участия человека, решать
вопрос о том, какие именно измерения сле-
дует производить и как следует их располо-
жить в зависимости от результатов преды-
дущих измерений».
Значит, наша автоматика становится не
только земной, но и космической. Есть ре-
альная возможность завтра послать в кос-
мос автоматическую самоуправляемую об-
серваторию и другие устройства. Высшие
космические автоматы позволят в ближай-
шее время послать в мировое пространство
и аппараты с людьми. Ждать осталось не-
долго!
В последние годы мы значительно про-
двинули вперед высший раздел автомати-
ки — кибернетические устройства, па кото-
рые человек перелагает некоторые свои
функции по управлению машинами.
Сложные автоматы-управители строятся
на основе применения последних дости-
жений науки и техники: радиоактивных
изотопов, электроники, ультразвука, инфра-
красных излучений, методов спектрометри-
ческого анализа и других достижений физи-
ки. Это настоящие промышленные роботы.
В них вычислительные машины — «мозг» —
соединены с механическими «мускулами» —
электродвигателями.
«Безработица», о которой мечтают
Наши ученые и конструкторы уже заду-
мываются над созданием автономного «веч-
ного» завода на замке, без людей, который
сам выпускает продукцию, сам себя обслу-
живает, сам себя ремонтирует.
Построенный где-либо на краю земли, в
Арктике или Антарктиде, в сложных суро-
вых условиях, он сможет самостоятельно ра-
ботать десятки лот. Атомная установка даст
ему энергию, земля вокруг завода, ее нед-
ра— сырье. Автоматические системы разум-
МИР БЛИЗКОГО БУДУЩЕГО
нс сконцентрируют работу сотен отдельных
машин с тысячами одновременно работаю-
щих инструментов. Электронные автоматы
будут сами наблюдать за производством,
корректировать деятельность механизмов,
контролировать и сменять инструмент, регу-
лировать отдельные узлы, заменять износив-
шиеся части.
Когда задумываешься над проектом заво-
да будущего, невольно вспоминаешь об уди-
вительно Живучей идее создания «вечного
двигателя», которая столько лот не давала
людям покоя.
Вполне естественно стремление людей по-
лучить неиссякаемый источник энергии,
мощный двигатель, надежно работающую
автоматическую машину. Длинный и труд-
ный путь развития техники повествует о
том, как велико было стремление людей
освободиться от тяжелого физического тру-
да и от утомительной, однообразной умст-
венной работы у машин, агрегатов, станков.
И вот мы находимся накануне величай-
шей научной и технической революции, ко-
торая когда-либо происходила в истории че-
ловечества. Мы смело вступаем в эру авто-
матики. Уже теперь можно предвидеть то
время, когда вся промышленная продукция
будет производиться в автоматизированных
шахтах, на заводах-автоматах, а человек —
создатель и хозяин автоматических машин—
будет лишь творчески работать над новыми
агрегатами и заводами.
Но в наше время во весь рост поднима-
ются экономические проблемы развития
автоматизации. Ясно, что судьбы автомати-
зации в странах социализма иные, чем в тех,
где господствует капитализм.
На Западе люди больше всего на свете
боятся автоматизации. Здесь она означает
безработицу, голод, нищету. Приведу не-
сколько примеров из современной жизни ка-
питалистического мира.
На моторостроительных заводах Форда с
введением автоматизации уволили 13 тысяч
человек. На воешЮхМ заводе в Рокфорде, в
США, снаряды стали изготовлять с по-
мощью машин, и всех рабочих уволили.
Фирма «Рэйтеон мэнюфэкчуринг» постави-
ла автоматический конвейер, на котором
всего двое рабочих собирают 1000 радио-
приемников в день. Почти весь персонал
фирмы остался без работы.
Введение на железных дорогах Америки
электронных автоматических устройств для
формирования составов привело к увольне-
нию 237 тысяч человек. В 1954 году в США
автоматы заменили труд 730 тысяч человек.
Уже сегодня в Америке свыше 6 миллионов
безработных, а в ближайшее десятилетие
ежегодно из промышленности будет вытес-
няться 3,5 миллиона работников!
Для этих людей век автоматизации пре-
вратится в век кошмара. Даже буржуазные
журналы отмечают, что безработица, к ко-
торой ведет автоматизация, будет очень
значительной, постоянной и совершенно бес-
прецедентной по своим последствиям.
Так умный робот — электронный автомат,
сказочная мечта человечества, широко рас-
пахнув ворота заводов и фабрик, принес ра-
бочему капиталистических стран не радость
облегчения труда, а лишь беды и муки.
Один публицист сравнил муки американ-
ского рабочего с танталовыми муками. Му-
чимый жаждой и голодом, Тантал стоял по
самый подбородок в прозрачной воде. Но
едва он наклонялся, как вода исчезала. Над
головой его свисали спелые фрукты, но едва
он протягивал руку за прекрасными плода-
ми, как ветер отклонял ветки в сторону.
Американский рабочий, создатель чудес-
ных автоматов, стоит как будто совсем ря-
дом с изобилием. Кажется, протяни он ру-
ку — и вот она, обеспеченная, полная мате-
риальных благ жизнь. Но блага, приноси-
мые автоматизацией, попадают только в
хозяйские руки.
Сердце Тантала сжимал вечный страх,
ибо над головой его нависла скала, которая
ежеминутно грозила обрушиться. На амери-
канского рабочего ежеминутно грозиг обру-
шиться весть об увольнении его в результа-
те роста «технологической безработицы».
Но, может быть, «технологическая безра-
ботица» угрожает лишь наиболее развитой
стране капитализма — США? Нет. Это яв-
ление наблюдается во многих капиталисти-
ческих странах.
На международном семинаре в Югосла-
вии, посвященном проблеме «Молодежь и
современное промышленное развитие»,
французский делегат прямо заявил, что вне-
345
Виктор ПЕКЕЛИС
дрсние автоматических линий во Франции,
как правило, сопровождается увольнением
рабочих.
Введение автоматизации грозит увольне-
нием и многим английским трудящимся.
Крупнейшее предприятие автомобильной
компании в Ковентри «Стандарт моторе»
установило недавно автоматы и уволило
20 процентов рабочих. А всего число безра-
ботных в промышленности страны только
по официальным данным достигло почти
четверти миллиона человек.
Автоматизация — друг или враг? Этот
вопрос теперь встает не только перед рабо-
чими. «Электронный мозг», как призрак, под-
нялся и над конторкой клерка. Электронный
бухгалтер одной английской фирмы за сорок
минут вычисляет недельную заработную
плату для семи тысяч служащих. Большая
группа счетоводов, которым раньше за этот
труд начислялось 225 рабочих часов, оста-
лась не у дел. Американский концерн «Джс-
нерал электрик» установил электронные
счетные машины, за секунды выполняющие
работу, на которую людям требовались не-
дели. Фонд зарплаты служащих фирмы
уменьшился на полмиллиона долларов в
год. Людей, отдавших свою жизнь изучению
конторского дела, просто вытолкали в
спину.
Буржуазные экономисты уже теперь пред-
сказывают, что через десять лет не будут
нужны восемь из каждых десяти машини-
сток, секретарей, делопроизводителей и сче-
товодов, работающих ныне в крупных уч-
реждениях.
Введение машин в учреждениях превра-
щает обычного служащего в рабочего. И ра-
бочий конторы, стоящий у электронной ма-
шины в белом халате, мало чем отличается
от рабочего завода, стоящего у производ-
ственного автомата в синем халате.
Электронные машины уже стучатся и в
двери конструкторских бюро^ и расчетных
отделов заводов, где трудятся инженеры и
техники — люди, которым, казалось, авто-
матизация угрожать не может, а, наоборот,
только помогает, увеличивая потребность в
технически грамотных служащих.
Примечательно объявление, помещенное
одной фирмой в «Пресс Текник Франсез»:
346
«Требуются инициативные и энергичные
инженеры и исследователи.
Внимание!
Склонность и способность к разработке
новых проблем для нас важнее, чем опыт в
классических областях техники!»
Значит, появились уже фирмы, нанимаю-
щие на службу лишь инженеров-изобретате-
лей, инженеров — открывателей нового. Им
не нужны инженеры-энциклопедисты, зна-
токи технических справочников, люди, чей
мозг наполнен сведениями из различных
областей классической техники. Таких ин-
женеров фирмам заменяют электронные
вычислительные машины, обширная ма-
шинная память, электронные конструктор-
ские агрегаты.
Могут ли трудящиеся — рабочие, служа-
щие, инженеры — оставаться безучастными
перед угрозой капиталистического примене-
ния автоматов?
В разных странах мира проходят съезды,
конференции, конгрессы, дискуссии, спе-
циально посвященные социальным послед-
ствиям автоматизации. Одно за другим про-
звучали тревожные выступления деятелей
профсоюзов.
«Ни одно событие в истории развития эко-
номики не вызывало таких споров и раз-
ногласий, как эта комбинация электронных
мозгов и механических мускулов», — заявил
недавно один американский журнал.
На страницах газет замелькали заголов-
ки: «Опасны ли заводы без людей?», «Ру-
ководители профсоюзов напуганы автомати-
зацией», «Автоматизация — оружие хозяев»,
«Автоматизация — принесет ли она изоби-
лие или увольнение?».
Промышленники поспешили успокоить ра-
бочих, советуя им смотреть иа автоматиза-
цию с надеждой, а не с тревогой. «Талант и
умение рабочих, — заявили они, — будут
по-прежнему достойны награды в сказоч-
ном мире будущего».
Но передовые рабочие отлично понимают,
что происходит. Они знают — автоматика
сулит капиталистам снижение себестоимо-
сти продукции, а следовательно, огромные
прибыли. Порождая безработицу, автомати-
зация позволяет монополистам снижать за-
работную плату, бороться с социальными
МИР БЛИЗКОГО БУДУЩЕГО
KSOZ
требованиями рабочих. И они отвечают на
это мощными стачками.
Забастовки вспыхнули на предприятиях
американской компании «Вестингауз-элек-
трик», на заводах «Стандарт моторе компа-
ни» в Англии. Они получили название «пер-
вый забастовок века автоматизации».
Прогрессивные профсоюзы разработали
планы защиты рабочих от последствий авто-
матизации, планы организованного отстаи-
вания трудящимися права на труд.
Буржуазия забила тревогу. В докладе
английского управления промышленных ис-
следований прямо указывается на сопротив-
ление со стороны рабочих и административ-
ного персонала техническим новшествам.
Газеты стали обвинять рабочих в «забастов-
ках против будущего», в саботаже и даже
назвали их «луддитами XX века».
Капиталистам кажется, что высшие ав-
томаты, электронные устройства позволят
им почти совершенно освободиться от рабо-
чих и сулят максимальные прибыли. Одна-
ко они забывают об оборотной стороне ме-
дали. О ней очень остроумно напомнил
председатель профсоюза рабочих автомо-
бильной промышленности США Рейтер. Ди-
ректор-распорядитель фордовского концер-
на, показывая профсоюзному деятелю пол-
ностью автоматизированный безлюдный за-
вод, кивнул головой в сторону автоматов и
злорадно спросил:
— Интересно, как вы будете собирать
профсоюзные взносы с этих парней?
— А как вы заставите этих парней поку-
пать ваши автомобили? — в свою очередь
спросил его Рейтер.
Буржуазные философы понимают создав-
шееся положение. Ныне мы стоим перед
вопросом сохранения самой системы пашей
экономики, — говорят они, подразумевая
под этим сохранение системы капитализма.
Чего только не придумывается для этого,
какие только способы не изобретаются!
Лауреат Нобелевской премии сэр Джорж
Томсон в недавно вышедшей книге «Предви-
димое будущее» сообщает, что со временем
возникнет необходимость при помощи селек-
ции и генетики создать большую армию
тренированных обезьян, которые будут про-
изводить на фабриках некоторые однооб-
разные примитивные работы, выполняемые
в настоящее время людьми.
Буржуазные философы придумали даже
специальное реакционное учение о возник-
новении вскоре нового общества в резуль-
тате бурного развития техники и автомати-
зации. Беспочвенные утописты утверждают,
что человечество будет делиться на «твор-
ческое», «передовое» меньшинство — «тех-
нократов», обладающих высшей квалифика-
цией, основанной на сложных знаниях, и на
большинство — «пассивных», «людей-ма-
шин», роботов, лишенных мысли, инициати-
вы, простого орудия в руках правящей эли-
ты.
Разработан даже способ так называемого
биоконтроля над людьми. Крошечные ра-
диоприемники, вставленные в человеческий
мозг, должны обратить людей в лишенных
разума рабов. Некоторые горячие головы
капиталистической реакции мечтают о пол-
ном превращении в рабов целых народов,
так как люди будут не в состоянии само-
стоятельно думать, а должны подчиняться
управляющим биоэлектрическим сигналам.
Новоявленным прорицателям будущего
хорошо ответил известный английский уче-
ный и общественный деятель Джон Бернал.
«Мысль о том, что механизация еще больше
будет раскалывать общество на группу
управляющих и огромную толпу роботов, —
писал он, — является типичным извраще-
нием действительности представителями
гниющего капитализма».
Каким будет общество завтра—реально по-
казывает развитие экономики и промышлен-
ности, науки и техники, образования и че-
ловеческих отношений в странах социализ-
ма, где существует общественная собствен-
ность на средства производства; обществен-
ная организация распределения и потребле-
ния продуктов труда; организованная под-
готовка большого числа ученых, инженеров,
техников, высококвалифицированных рабо-
чих; планирование производства в широких
масштабах, постоянно расширяющийся ры-
нок, способный поглотить все произведенные
обществом продукты.
При социализме автоматизация — желан-
ный гость. Она вызывает всеобщее одобре-
ние, так как способствует поднятию жизнеп-
347
Виктор ПЕКЕЛИС
ного уровня, улучшению условий труда и
сокращению рабочего дня.
В СССР автоматизация за пятилетие вы-
свобождает до двух миллионов рабочих, а
механизация учета и вычислений — еще
около полумиллиона служащих. Но несмотря
на это, число рабочих и служащих беспре-
рывно растет: с 1951 по 1955 год оно уве-
личилось почти на 10 миллионов человек!
Величайшее достижение человеческого
разума — автоматика — благо для совет-
ских рабочих. Они получают ныне «умные»
машины и командуют технологическим про-
цессом, поднимаясь на ступень подлинного
творца и хозяина новой техники.
На таллинском заводе «Вольта», напри-
мер, смонтировали автоматическую линию
для обработки валов электродвигателей.
Раньше здесь было занято 40 рабочих, те-
перь же 6. Освободившиеся 34 человека пе-
решли в другие цехи завода. А шесть чело-
век на автоматической линии — это налад-
чики, окончившие специальные курсы. Под-
нялся и их заработок. Не 800—900 рублей в
месяц они получают, а полторы тысячи руб-
лей.
Может ли их страшить автоматизация
производства?
Необыкновенные перспективы несет пол-
ная автоматизация при коммунизме, когда
всюду будут трудиться электронные маши-
ны.
Начнется «безработица». Но она не будет
вестником нищеты и голода, а принесет изо-
билие и богатство. И тогда, по словахМ
Маркса, «мерилом богатства будет уже не
рабочее время, а свободное время». Оно
позволит людям до конца и всесторонне
развить свои способности и таланты. На
неимоверную высоту поднимутся духовные
запросы людей, велико будет развитие ра-
зума и культуры.
Человек станет жить для того, чтобы ра-
ботать, а не работать для того, чтобы жить.
Аркадий ВАКСБЕРГ
Tn । ин«[ пшт
(Заметки адвоката)
есколько лет назад я участвовал в
одном высокогорном туристском
походе. Группа наша почти цели-
ком состояла из студентов. Как-то вечером,
сидя возле костра, они заспорили о профес-
сиях. Химики упорно отстаивали свое преи-
мущество перед металлургами, будущий
филолог рассказал занимательную историю
о находке древней рукописи... Я не прини-
мал участия в этом споре, но с удовольст-
вием слушал моих новых друзей. Неожи-
данно одна из самых отчаянных спорщиц —
девушка, только что окончившая медицин-
ский институт, обратилась ко мне:
— А вот у вас очень странная работа...
Скажите, кого и от чего вы защищаете? Го-
сударство дало вам образование, а вы свои
знания используете для того, чтобы защи-
щать гнусных преступников — убийц, бан-
дитов, грабителей... И от чего вы их защи-
щаете — от справедливого возмездия, от ка-
ры народа... Честные люди хотят изолиро-
вать себя от тех, кто мешает им жить, а вы
стараетесь каждого преступника вырвать
из рук правосудия. И радуетесь, когда это
вам удается...
Я не мог отказать девушке в несомненной
искренности и известной логичности. Подоб-
ные высказывания мне и моим коллегам
приходилось слышать не раз. Любопытно,
что почти всегда для доказательства не-
нужности, даже вредности адвокатской про-
фессии самые различные люди приводят
один и тот же довод: недопустимость защи-
ты тяжких преступников. Как будто к этому
сводится вся работа адвоката...
Тогда, у походного костра на заоблачной
высоте, я не вступил в спор с молодым вра-
чом. Было жалко нарушить очарование пре-
красного вечера, хотелось слушать полные
высокой романтики споры юности о призва-
нии, о долге...
Теперь же мне хочется рассказать не-
сколько случаев из практики адвоката, ко-
торые, как мне кажется, и послужат отве-
том на каверзный вопрос девушки.
Судебная ошибка
Однажды я был назначен судом высту-
пать по необычному делу. Смешанное чув-
ство брезгливости и удивления не покидало
меня все время, пока я, готовясь к процес-
су, читал бесстрастные протоколы допросов,
очных ставок, осмотров, вшитых в аккурат-
ную коричневую папку с надписью: «Дело
по обвинению Саранцева в покушении на
изнасилование Кузиной».
...Ранним июньским утром из четырех-
этажного дома на одной из главных мо-
сковских магистралей выбежала взлохма-
ченная молодая женщина — Вера Михай-
ловна Кузина. Глотая слезы и путаясь в
349
Аркадий ВАКСБЕРГ
словах, она рассказала постовому милицио-
неру, что, проснувшись среди ночи, увидела
стоящего на подоконнике незнакомого муж-
чину, который тотчас же спрыгнул в ком-
нату и попытался ее изнасиловать. Кузина
отчаянно сопротивлялась, и ей наконец уда-
лось сломить силу преступника: пьяный,
утомившийся от борьбы, он заснул тут же,
у нее на кровати.
Милиционер, поднявшийся вслед за Кузи-
ной в ее квартиру на третий этаж, действи-
тельно обнаружил спящего посреди кровати
одетого мужчину.
Через несколько часов отрезвевший пре-
ступник предстал перед следователем. Он
назвался шофером Саранцевым. Когда сле-
дователь объяснил, почему его задержали,
Саранцев сразу во всем признался.
Накануне вечером, рассказал он, ему
пришла в голову мысль забраться в чью-
нибудь чужую квартиру. Он облюбовал
именно тот дом, в котором его задержали.
Для храбрости Саранцев выпил четыреста
граммов водки и полез на чердак. Оттуда
выбрался на крышу. Ноги не слушались
его. По мокрому скату крыши—был сильный
дождь — ему пришлось передвигаться на
четвереньках. Все-таки он добрался до во-
досточной трубы и стал по ней спускаться.
Нащупав карниз, пошел по нему и наткнул-
ся на открытое окно. Дальнейшее уже из-
вестно.
Как защищать такого преступника? То,
что он совершил преступление, достаточно
ясно: пойман на месте, во всем сознался.
Следователь добросовестно проверил, есть
ли в доме водосточная труба, можно ли с
карниза попасть в комнату Кузиной. Все
это подтвердилось. Чтобы исключить какие
бы то ни было сомнения, следователь от-
правил Саранцева на психиатрическую эк-
спертизу, которая признала его совершенно
здоровым и подчеркнула, что опьянение
было обычным, а не патологическим (т. е.
не болезненным).
Так что же сказать в защиту этого зло-
получного Саранцева? Здесь не сошлешься
на его неопытность, пе станешь утверждать,
что преступление им совершено случайно.
И все-таки меня не покидала мысль: за-
чем понадобилось Саранцеву в проливной
дождь лезть на крышу, спускаться по
скользкой трубе, каждое мгновение рискуя
свалиться и сломать себе шею, затем ба-
лансировать на узком, осыпающемся под
ногами карнизе, не имея никакой конкрет-
ной цели, не зная, будет ли на его пути от-
крытое окно, что ждет его в комнате, как
уцастся ему выбраться оттуда...
Мы долго беседуем с Саранцевым в тюрь-
ме, а он уныло повторяет одно и то же.
Но когда я рассказал ему, что по закону
минимальное наказание за изнасилование —
десять лет лишения свободы, а преступле-
ние его отличается такой дерзостью, что ми-
нимальным сроком он, конечно, не отде-
лается; когда Саранцев узнал, что Кузина
подала заявление, требуя для него сурово-
го наказания; когда я напомнил ему о ма-
тери и спросил, не хочет ли он написать ей
в деревню,— этот сильный тридцатилетний
мужчина заплакал и наконец рассказал всю
правду.
С Кузиной Саранцев познакомился не-
сколько месяцев назад на танцевальной
площадке парка культуры. В тот же вечер
она пригласила его к себе. Так впервые
оказался он в уютной комнате с яркими
обоями, мягкой мебелью и ароматом нежных
цветов, в той самой комнате на третьем эта-
же, где вскоре ему пришлось пережить та-
кой позор.
С того памятного вечера всякий раз, ког-
да муж инженера-экономиста Кузиной —
ответственный работник одного из мини-
стерств— уходил на ночное дежурство, раз-
влекать скучающую женщину являлся шо-
фер Саранцев. Да, Кузина только развлека-
лась... А Саранцев? Этот грубоватый ве-
сельчак, встречавший на своем пути немало
женщин и всегда считавший, что даже само
слово «любовь» выдумано писателями на
утеху сентиментальным барышням, неожи-
данно влюбился, влюбился искренне и за-
стенчиво.
Однажды он решил спросить Кузину, со-
гласится ли она выйти за него замуж. Пре-
дварительно выпив для смелости, он пришел
к ней для серьезного разговора. Это было в
тот самый вечер, когда его задержали.
Очнулся он только в милиции. Может
быть, он и не скрыл бы от следователя
правды, но когда тот рассказал, в чем об-
виняет его Кузина, Саранцев не захотел по-
350
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
зорить свою возлюбленную и подтвердил
все ее показания.
Теперь все становилось понятным: насту-
пало утро, с дежурства должен возвратить-
ся муж, а пьяного Саранцева никак не до-
будиться. 14, спасая свою репутацию, Кузи-
на принесла в жертву любовника.
При закрытых дверях, в пустом зале,
начался судебный процесс. Темноволосая
женщина с холодными серыми глазами и
гордо посаженной головой подробно описа-
ла ужас, который испытала она, увидев в
своей комнате незнакомца. Милиционер,
дворник, понятые доложили, что они видели
спящего Саранцева в комнате Кузиной.
Ученый эксперт с чертежами в руках дока-
зал, что путь, якобы проделанный Саранце-
вым с крыши до окна Кузиной, «технически
не невозможен». Другой эксперт привел де-
сятки случаев, когда совершенно пьяные лю-
ди чудом сохраняли равновесие, двигаясь
чуть ли не по топкой проволоке.
Потом встал Саранцев и повторил все то,
о чем рассказывал мне в тюрьме.
— Это ложь! — истерически закричала
.Кузина, и лицо ее покрылось вишневыми
пятнами. А когда ее попросили замолчать,
она торжественно удалилась из зала. И от-
того, что в этом зале Кузина была един-
ственной слушательницей, ее уход выглядел
особенно эффектно.
Прокурор произнес страстную обличи-
тельную речь. Он призывал строго наказать
Саранцева, потому что тот не только не рас-
каялся в своем поступке, но еще пытался
ввести суд в заблуждение и очернить чест-
ную женщину. Свой отказ от прежних пока-
заний, сказал прокурор, Саранцев ничем не
обосновал. Нельзя же верить его голослов-
ному заявлению.
Процесс подходил к концу. Суд удалился
на совещание и, наконец, вынес свой приго-
вор: Саранцев виновен, он будет подвергнут
длительному лишению свободы.
Но разве на этом закончилась борьба?
Разве можно опустить руки, если ты уверен,
что осужден невинный? Разве можно сми-
риться с тем, что подлость торжествует, а
законность нарушена?
И вот жалоба за жалобой отправляются
в разные инстанции. Спустя некоторое вре-
мя на каждую из них приходит ответ. От-
вет—это отпечатанный в типографии бланк,
где чернилами проставлена только фамилия
Саранцева. Ответ—это сообщение о том, что
«оснований к отмене приговора не найдено».
Почему не найдено? Ведь в жалобах бы-
ли какие-то аргументы, были сопоставления,
выводы,— о них в ответе ни слова.
Может быть, нужно было бросить эту
бесплодную переписку, признать бой про-
игранным, утешая себя, что сделано все
возможное, что и в суде бывают ошибки?
Бывают. Но там, где решается судьба че-
ловека, их быть не должно.
И тогда в Верховный Суд СССР отправ-
ляется письмо отчаявшегося Саранцева.
Саранцев описал в нем такие подробности
расположения комнат, обстановки в квар-
тире Кузиной, ее одежды, наконец, ее био-
графии, которые может знать только близ-
кий человек. Он припомнил смешные до-
машние тайны, над которыми он когда-то
весело смеялся, слушая рассказы возлюб-
ленной, не предполагая, что они приобретут
значение юридических доказательств. Он
перечислил все изъяны на чашках, пятна
па стенах, трещины на стульях — все эти
ничего не значащие детали, которые долж-
ны были спасти его, спасти потому, что,
взятые вместе, они неопровержимо доказы-
вали главное: Саранцев и Кузина были зна-
комы раньше.
Была назначена новая проверка. Факты,
сообщенные Саранцевым, подтвердились.
Снова собрался Верховный Суд и, придира-
ясь к каждой мелочи, тщательно взвеши-
вая все за и против, стал решать — пре-
ступник Саранцев или не преступник.
И вот пришел еще один ответ. Только это
был уже не типографский бланк с оставлен-
ным для фамилии местом, а специально
отстуканное на машинке коротенькое пись-
мо, но в нем заветное слово: «Невиновен».
Судебных ошибок быть не должно.
Место в строю
Разорвать цепь предъявленных обвинением
доказательств подсудимому далеко не всег-
да под силу, даже если он и невиновен. Для
защиты против несправедливого обвинения
порой нужна не только обычная грамот-
ность, но и грамотность юридическая. Не-
351
Аркадий ВАНСБЕРГ
искушенному человеку бывает трудно разоб-
раться в хитросплетении улик, в правовом
анализе доказательств, в процессуальных
тонкостях того или иного случая.
Осуждение невиновного — тяжкое бед-
ствие. Незаслуженное наказание — горькая
ошибка. Чтобы избегнуть этих бедствий и
ошибок или, во всяком случае, свести их к
минимуму, каждый подсудимый должен
иметь право защищаться.
Советское государство обеспечивает каж-
дому подсудимому право на защиту. Оно
придает этому праву такое большое значе-
ние, что возводит его в конституционный
принцип. Но мало провозгласить его —
нужно дать в руки подсудимому оружие,
которое сделало бы это право реальным.
Такое оружие существует: у каждого чело-
века, преданного суду, есть возможность
иметь квалифицированного помощника в от-
стаивании всех своих законных интересов —
адвоката.
Советский адвокат не слуга своего клиен-
та. Он — слуга правосудия. Его задача сов-
сем не в том, чтобы поддакивать во всем
подсудимому и стараться черное сделать
белым. Советский адвокат призван помочь
суду установить объективную истину и при-
нять справедливое решение. Но помощь эта
своеобразна: она проявляется в том, что
каждый свой шаг и каждое свое действие
адвокат подчиняет задаче облегчения
участи подсудимого.
Много лет назад, когда советская адво-
катура только еще создавалась и задачи ее
не всем были ясны, в одном из судов про-
изошел такой случай. Судили грабителя.
Факт совершения преступления был с оче-
видностью установлен. Прокурор, проана-
лизировав обстоятельства дела и дав харак-
теристику личности преступника, просил
приговорить грабителя к определенному —
не очень большому — сроку лишения свобо-
ды. Затем предоставили слово адвокату.
Тот полностью присоединился к оценке
преступления и к анализу доказательств,
которые дал прокурор, а в заключение до-
бавил: «Но в одном я решительно не могу
согласиться с товарищем прокурором. Мож-
но ли быть столь снисходительным к тако-
му опасному преступнику? Я считаю, что
мера наказания, предложенная прокурором,
не способствует борьбе с грабежами, и по-
этому, как честный человек, требую приго-
ворить моего подзащитного к более сурово-
му наказанию».
Невероятный поступок. Защитник перешел
на сторону обвинения и нанес человеку,
вверившему ему свою судьбу, неожиданный
удар в спину. И такие случаи, хотя и не в
столь анекдотической форме, встречаются
до сих пор. Мне пришлось быть свидетелем
того, как один молодой адвокат «полагал
правильным» подвергнуть своего подзащит-
ного лишению свободы, тогда как прокурор
не находил для этого оснований. Обвини-
тель и защитник поменялись местами. Этот
адвокат хотел прослыть «беспристрастным».
Но в том-то и дело, что, в отличие от
судьи, он обязан быть пристраст-
ным— он обязан защищать. Государство
не нуждается в том, чтобы у подсудимого
было два обвинителя и ни одного защитни-
ка. Для правильного разрешения дела необ-
ходимо прежде всего правильное распреде-
ление света и тени, выявление всех за и
против. Дело должно быть исследовано и
«изрыто» во всех направлениях, и все поло-
жительное, все, что идет в пользу подсуди-
мого (но и только это), адвокат обязан
представить суду, избавляя тем самым су-
дебный процесс от односторонности, от об-
винительного крена.
Здесь — источник многих недоразумений.
Ведь советский адвокат — живой человек,
со своими симпатиями и антипатиями, он —
гражданин своей страны, и у него, естест-
венно, высоко развито социальное чувство.
Он дышит одним воздухом со всем наро-
дом, он — живая часть его, и он так же,
как все, ненавидит то мерзкое и липкое, что
цепляется за ноги, мешает двигаться впе-
ред. Но, ненавидя, он не вправе дать волю
этому своему чувству на адвокатской три-
буне.
Обязанность адвоката — помогать право-
судию, защищая преступника, защищая
в любом случае и несмотря ни на что, кем
бы преступник ни был, что бы он ни совер-
шил.
Когда на операционный стол кладут
больного, хирург не заглядывает в его ха-
рактеристику: он оперирует. В этом — его
профессиональный долг.
352
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
Когда человека обвиняют в совершении
преступления, адвокат не берет на себя
роль судьи: он защищает. В этом — его про-
фессиональный долг.
К своему подзащитному адвокат подчас
испытывает гнев и отвращение, но его отно-
шение к подсудимому, его личное мнение о
деле никого не интересует. Суду нужно
знать все те доводы и соображения, которые
могут быть приведены в пользу подсуди-
мого,— только это требуется от адвоката.
И чем лучше он это делает, чем настойчи-
вее и полнее он защищает, тем большую
пользу приносит он своей стране, которая
жизненно заинтересована в том, чтобы ее
суд был справедливейшим в мире.
Безнадежное дело
Как-то мне пришлось защищать одного
совершенно, что называется, отпетого пре-
ступника. Шесть раз его судили за кражи
и грабежи. К нему применяли различные
меры наказания — и мягкие и суровые, —
ничто не действовало. Он отбывал наказа-
ние, затем сразу же принимался за старое.
Но все прежние грехи его бледнели перед
тем, что он совершил на этот раз. Женщи-
ну, которая была его фактической женой,
он без всяких оснований приревновал к со-
седу и зверски убил, нанеся перочинным но-
жом двадцать семь ран. Убедившись, что
она мертва, он преспокойно уехал на ста-
дион досматривать футбольный матч.
Думаю, каждый поймет, что защиту та-
кого субъекта рассматриваешь, как тягост-
ную необходимость. Я отправился в тюрь-
му, чтобы в беседе с глазу на глаз попы-
таться найти хоть что-нибудь, что могло
облегчить его судьбу. Он встретил меня ци-
ничной репликой, тупо смотрел в сторону,
выражая всем своим существом полнейшее
безразличие к тому, что его ожидает.
Было сделано все, чтобы спасти ему
жизнь. По моему ходатайству суд дважды
направлял его на психиатрическую экспер-
тизу, и две разные комиссии единодушно от-
ветили: вменяем. Я говорил о том, что бра-
вада и развязность, которые он демонстри-
ровал и на суде, это убогая ширма, которой
он стремится прикрыть свое безволие, тру-
сость; говорил о его жалкой судьбе, которая
ни разу не столкнула его с сильным челове-
ком, сумевшим заставить его жить
честно, познать радость созидательного тру-
да. Рассказал, как подростком впервые по-
пал он в преступную среду и как эта среда
постепенно все больше и больше засасыва-
ла его, прививая ему звериные нормы мо-
рали. Наконец напомнил немногие факты из
его биографии, которые, на мой взгляд, да-
вали право считать, что в нем еще сохрани-
лись какие-то человеческие черты, и значит,
еще не потеряна надежда на его — пусть
запоздалое — исправление.
Трудно забыть этот судебный процесс.
Публика, заполнившая зал, гневно выража-
ла протест против защитительной речи. Суд
много раз прерывал меня, стараясь навести
порядок, но злые реплики по моему адресу,
крики: «Довольно!», «Лишить его слова!»,
«Он заодно с убийцей!»—продолжали раз-
даваться с разных сторон.
В этой трудной обстановке суд слушал
меня с завидным терпением. Но доводы за-
щиты были, очевидно, слишком слабы по
сравнению с тем чудовищным преступле-
нием, которое совершил мой подзащитный:
его приговорили к расстрелу.
Недавно мы вспоминали об этом деле с
председательствовавшим тогда в процессе
старейшим членом Московского Городского
суда И. М. Климовым. «Скажу по секрету,
— сказал он, — заседатели тогда с удивле-
нием спрашивали меня, неужели вам дей-
ствительно было жаль этого негодяя». Иван
Михайлович, конечно, понимал, что я так
же, как и все, ненавидел убийцу. Но, как
опытнейший судебный работник, он пони-
мал также, что раз были такие обстоятель-
ства, которые можно было сказать в его
защиту, я обязан был их сказать.
Может возникнуть вопрос: а зачем, соб-
ственно, нужно защищать таких преступни-
ков, если их виновность очевидна, как оче-
видно и то, что они не заслуживают по-
щады.
Но в том-то и дело, что это никогда н е
может быть очевидно до судебного
разбирательства. Если бы заранее было из-
вестно, что человек, преданный суду, заве-
домо виновен, что ему ни при каких усло-
виях не окажут снисхождения, — суд пре-
23 Наш современник № 2
353
Аркадий ВАНСБЕРГ
вратился бы в комедию. Он стал бы просто
не нужен, и было бы правильнее, чтобы сле-
дователь, придя к выводу о виновности пре-
ступника, самолично назначал ему единую
для всех меру наказания.
«Социалистическое правосудие строится
совершенно иначе. Все материалы предва-
рительного следствия подлежат судебной
проверке, причем одним из важнейших пра-
вил, действующих в нашем уголовном про-
цессе, является правило о том, что каждый
человек считается невиновным до тех пор,
пока виновность не будет признана вступив-
шим в законную силу приговором суда (так
называемая «презумпция невиновности»).
Практически это означает, что суд прове-
ряет все материалы дела, все доказатель-
ства, уличающие и оправдывающие подсу-
димого, отягчающие и смягчающие его ви-
ну. Это означает далее, что обвинитель обя-
зан доказать виновность преданного суду
гражданина. Это означает, наконец, что вся-
кое сомнение, которое возникает при оцен-
ке доказательств, толкуется в пользу под-
судимого, ибо нельзя положить в основу
обвинения человека такое доказательство,
которое можно по-разному объяснить и
обосновать.
Итак, каждый, кто предан суду, еще
не преступник. Суд как раз и должен уста-
новить, преступник ли он. И никто не знает
заранее, куда потянет чаша весов правосу-
дия.
Вина Саранцева казалась бесспорной.
Суд установил, что он невиновен. Можно ли
было лишить его защиты только потому,
что здание обвинения казалось крепко ско-
лоченным?
Дел, по которым .защита не нужна, пре-
ступников, которых нельзя защищать, не су-
ществует. Это можно было бы проиллюстри
ровать множеством примеров, — я сошлюш
только на один.
Во все времена у всех народов отцеубий-
ство считалось тягчайшим преступлением.
По законам древних римлян за него пола-
галось сначала наказание розгами, а затем
виновного зашивали в мешок вместе с
обезьяной, собакой, петухом, змеей и топи-
ли его в воде. Хотя в наш век существуют
иные способы наказания, но отношение к от-
цеубийству, как к тягчайшему преступле-
нию, сохранилось. Покойный адвокат И. Д.
Брауде, который защищал обвинявшегося в
отцеубийстве Виктора Абрамова, сумел, од-
нако, доказать, что посягнувший на отца
Виктор — честный советский юноша, а уби-
тый им отец—садист и пропойца, истязав-
ший всю семью, погубивший свою жену —
мать Виктора, покушавшийся на достоин-
ство собственной дочери, и что только по-
зорное невмешательство соседей, сослужив-
цев, милиции в семейную жизнь Абрамовых
вынудило Виктора во время очередной
потасовки стрелять в отца.
Отцеубийца был приговорен к условной
мере наказания.
Тихий парень
Удел адвоката, как и любого работника
юстиции, ежедневно сталкиваться лицом к
лицу с изнанкой жизни, с ее наиболее урод-
ливыми проявлениями. Те самые «родимые
пятна капитализма», которые многим ка-
жутся чем-то отвлеченным и умозритель-
ным, предстают перед нами во всей своей
неприглядной реальности. И хотя знаешь,
что все эти убийцы, казнокрады, грабители,
хулиганы — жалкая кучка отщепенцев, но
от частых встреч с этой средой иногда про-
исходит смещение масштабов, и начинает
казаться, что «родимых пятен» развелось
подозрительно много...
Но даже в душный судебный зал часто
врывается свежий ветер советской действи-
тельности, и в этом зале, привыкшем видеть
изнанку жизни, мы часто встречаемся с
хорошими людьми, с чистыми мыслями, бла-
городными поступками.
В один из приемных дней ко мне пришла
девушка. Две жидкие косички, перевитые
красными ленточками, смешно торчали из-
под цветного платка. Она долго не могла
заговорить, ее худенькие руки нервно пере-
двигали пепельницу на столе.
Наконец, набравшись духу, Светлана
Клименко попросила защищать «одного че-
ловека», который «никогда не может быть
виноват».
Сеетлана приехала работать в Москву из
354

ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
далекой сибирской деревни. Через год она
сдала экзамены за семилетку в школе ра-
бочей молодежи и поступила в ремесленное
училище.
На одном из московских заводов работал
земляк Светланы — Саша Гудилин. Он при-
ехал сюда вслед за ней, конечно, «по чистой
случайности». О Саше Светлана отозвалась
так: «Это самый скромный из всех ребят на
свете». И вдруг вчера она узнала, что Саша
арестован за хулиганство.
— У него здесь нет никого из родных, —
убеждала меня Светлана. — Я одна должна
о нем позаботиться... как товарищ. Очень
вас прошу, не отказывайтесь, защищайте
его...
Это было самое заурядное ' хулиганское
дело. Подсудимый Гудилин, говорилось в
обвинительном заключении, будучи в нетрез-
вом состоянии, проходя поздно вечером по
бульвару, беспричинно набросился на мир-
но беседовавших граждан Воробьева, Зуба-
вину и Алферова и двоим из них — Воро-
бьеву и Алферову — нанес удары кулаком.
• Вот, оказывается, какой «скромник» этот
пьяный драчун. А в характеристике, выдан-
ной заводом и подшитой к делу, утвержда-
лось, что «токарь Гудилин Александр с мо-
ральной стороны тихий и непьющий...». До
чего же, подумал я, иные руководители не
умеют разобраться в человеке — судят о
нем поверхностно, да и то лишь по тем фак-
там, которые случайно попадают в поле их
зрения.
Но не будем спешить с выводами.
Оказалось вот что.
Александр возвращался домой с комсо-
мольской свадьбы, которую праздновали в
заводской столовой, — лучшая формовщи-
ца цеха выходила замуж за помощника
мастера. Это была веселая и шумная свадь-
ба, на которой, как и полагалось, пили не
один лимонад. Саша быстро шагал по буль-
вару, напевая песенку, и вдруг услышал
взволнованный девичий голос: «Отстань, а
то закричу». И через мгновение еще громче:
«Пустите, кричать буду».
Гудилин подбежал к скамейке, на кото-
рой сидели три темные фигуры — две
мужские и одна женская, и сказал, обра-
щаясь к мужчинам:
— Убирайтесь отсюда, живо!
— Чего-о?! — хихикнул один из них. —
Не суйся не в свое дело! Пошел-ка ты сам
знаешь куда!..
И тихий парень Саша Гудилин, о кото-
ром было известно, что он умеет только
застенчиво улыбаться и краснеть, не заду-
мываясь, ударил во всю силу своих моло-
дых рук по этим кривящимся в пошлой
улыбке рожам. А девушке он крикнул: «Я
сам с ними справлюсь, беги!»
И она побежала. И привела милиционе-
ра. Но не за тем, чтобы задержать приста-
вавших к ней молодчиков и пожать руку
своему избавителю. Она привела милицио-
нера и сказала, указывая на Сашу:
— Вот этот хулиган ни с того ни с сего
напал на нас. Арестуйте его.
— Но вы говорили им, чтобы они вас
отпустили, иначе вы будете кричать? —
спросили потом на суде эту девушку.
— Говорила... — ответила она, передер-
нув плечами. — Мало ли что я могу ска-
зать просто так ребятам, с которыми дру-
жу!..
Суд, конечно, оправдал Гудилина.
А на память об этом деле у меня слу-
чайно сохранилась копия характеристики, в
которой, между прочим, написано еще, что
тихий и непьющий Гудилин Александр
«коллектива сторонится и чувства товари-
щества лишен».
«Культурная женщина»
Слушается уголовное дело. Тщательно
взвешивая доводы прокурора и адвоката,
сопоставляя и оценивая все собранные до-
казательства, суд старается определить:
виновен ли подсудимый, и если виновен, то
насколько. Придя к тому или иному выво-
ду, суд выносит приговор, подводя тем са-
мым итог стараниям многих людей, помо-
гавших ему найти объективную истину.
Цель судебного процесса достигнута. Это
как будто все, что нужно было сделать.
Все ли?
Суду была предана группа работнико'в
промысловой артели, систематически зани-
мавшаяся расхищением материальных цен-
ностей. Преступники причинили государству
ущерб на несколько сот тысяч рублей. Как
23*’
355
Аркадий ВАНСБЕРГ
же удалось им безнаказанно орудовать в
течение ряда лет? Было установлено, что
ежегодные ревизии проводились вышестоя-
щей организацией крайне поверхностно, а
принятая система помесячной и поквар-
тальной отчетности не помогала выявлять
злоупотребления.
Суд достойно наказал расхитителей на-
родного добра.
Но у советского суда несравненно более
широкие задачи, чем задача «отмерить»
каждому провинившемуся по заслугам. За-
интересованный прежде всего в предупре-
ждении преступности, суд обязан настой-
чиво искать и находить причины, которые
привели к тому или иному преступлению,
те обстоятельства,- которые ему способство-
вали. Отыскав их, он должен бить в на-
бат, он должен подсказать неумелым, рас-
тормошить пассивных, открыть глаза незря-
чим и заставить их действовать, добиваться
принятия таких мер, которые предотврати-
ли бы самую возможность повторения по-
добных преступлений. «На ошибках учат-
ся», — гласит мудрая народная пословица,
и тем, кому следует, суд должен помочь
учиться на своих и чужих ошибках.
Всякий раз, когда при рассмотрении де-
ла суд установит в работе того или иного
учреждения, предприятия или обществен-
ной организации какие-либо недочеты, по-
родившие или способствовавшие престу-
плению, он вправе довести об этом до све-
дения соответствующих органов, вынеся
так называемые частные (т. е. специаль-
ные, особые) определения.
В деле, о котором только что шла речь,
суд так и поступил: он довел до сведения
Роспромсовета о выявленных недочетах в
его работе, которые объективно помогли
преступной шайке годами заниматься хи-
щением общественных денег.
Но, к сожалению, этим' своим правом
(хочется сказать — этой своей обязанно-
стью) суды пользуются до обидного редко.
Мне приходилось слышать много высту-
плений адвокатов по уголовным делам, и
едва ли не в каждом был иногда более,
иногда менее удачный анализ причин,
которые обусловили совершение подсуди-
мым преступления или способствовали ему.
Правда, адвокат это делает с вполне опре-
356
деленной, так сказать, утилитарной це-
лью: этим он обычно стремится смягчить
вину своего подзащитного, переложив
часть ее на плечи других. По моему глу-
бокому убеждению, чаще всего такая по-
зиция адвоката заслуживает внимания. Но
дело даже не в этом. Можно не соглашать-
ся с выводами адвоката, но само
исследование корней преступления и
сопутствующих ему обстоятельств является
чрезвычайно полезным, так как заставляет
суд задуматься над ними и сигнализиро-
вать о них.
Увы, это случается очень редко. Однаж-
ды я участвовал в деле, где необходимость
частного определения была очевидной для
всех. Я прямо и сказал об этом суду. «Это
вас не касается!» — резко оборвал меня
председательствующий.
Случай, о котором идет речь, заслужи-
вает того, чтобы о нем рассказать.
На скамье подсудимых — две семнадца-
тилетние девушки-цыганки Королева и Са-
мойлова. Они обвиняются в том, что мо-
шенническим путем вымогали деньги у Зу-
боскаловой. Хотя обвинение предъявлено
Королевой и Самойловой, меня все время
не покидает ощущение, что судят Зубо-
скалову.
Началось с того, что Зубоскалова подо-
шла на улице к группе цыганок и попроси-
ла Королеву угадать, как ее зовут. В ка-
честве вознаграждения за «труд» она пред-
ложила Королевой десять рублей. Даже
неудача Королевой, которая по вполне по-
нятным причинам затруднилась выполнить
ее просьбу, не открыла Зубоскаловой глаза
на прелести «черной магии». Доверительно
сообщив Королевой, что муж находит-
ся в отъезде, Зубоскалова поинтересова-
лась, нельзя ли ей приворожить любовни-
ка. Королева, видимо поняв, с кем имеет
дело, неожиданно перешла в контратаку:
«Если ты не отдашь мне свои деньги, —
заявила она Зубоскаловой, — я на тебя ду-
ну, и ты здесь же, не сходя с места, забо-
леешь раком».
Каждый на месте Зубоскаловой только
бы рассмеялся в ответ. А Зубоскалова по-
корно отдала деньги. Когда ее спросили в
суде, зачем она это сделала, Зубоскалова
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
недоуменно посмотрела на судью: «Ко-
му же охота заболеть раком».
Публика, как и следовало ожидать, весе-
ло реагировала на эту реплику, и мне пока-
залось очень важным с общественной,
правовой, воспитательной точек зрения
здесь же во всеуслышание заявить, что
только существование зубоскаловых делает
возможным появление в наше время раз-
ных знахарей, колдунов и пророков.
— Мы все знаем, — говорил я на су-
де, — что наша коммунистическая мораль
признает недопустимым злоупотребление
незнанием, неопытностью, заблуждением
другого лица. Мы знаем, что с такого ро-
да злоупотреблениями борется и советское
право, в частности, та уголовно-правовая
норма, которая предусматривает ответст-
венность за мошенничество. Против кого
направлена эта норма? Против хитрых,
предприимчивых дельцов, против ловкачей,
против тех, кто свои знания и опыт пре-
вращает в источник наживы за счет дру-
гих. А кого, чьи интересы эта норма защи-
щает? Несведущих, малограмотных, темных
людей, с доверчивой улыбкой наблюдаю-
щих за тем, как преступник опутывает их
своими сетями.
В данном же деле «расстановка сил»
поистине своеобразна. На одной стороне
— совершенно неграмотный подросток, не-
вежественная девчонка. Это не жертва,
это преступница. На другой — молодая
женщина со средним техническим образо-
ванием, технорук цеха одной из столичных
фабрик, член комитета комсомола. Это не
преступница, это жертва. Именно о ней
слова товарища прокурора: «Воспользовав-
шись заблуждением гражданки Зубо-
скаловой»... Помилуйте, заблуждение —
в чем?.. Не вправе ли мы требовать, чтобы
советский интеллигент не «блуждал» в той
мистической чаще, в которой сбилась с пу-
ти Зубоскалова.
— Наше право признает как основание
для защиты интересов потерпевшего только
то заблуждение, которое существенно, толь-
ко ту угрозу, которая реальна. А если от Зу-
боскаловой стали бы требовать денег под
угрозой всемирного потопа или драгоцен-
ностей — за грядущую путевку в рай? Вам
это кажется смешным, — говорил я, —
мне — тоже, но я не вижу принципиальной
разницы между этими водевильными угро-
зами и теми угрозами, о которых теперь
всерьез говорит обвинитель, изображая по-
верившую им Зубоскалову невинной жерт-
вой мошенниц.
— Я не знаю, согласитесь ли вы со мной,
товарищи судьи, — закончил я, — но в
одном я глубоко убежден — в том, что вы
не забудете сообщить обо всем установ-
ленном здесь в общественные организации
по месту работы Зубоскаловой...
К сожалению, суд не согласился ни с
одним из приведенных мною доводов. Он
не вынес никакого частного определения. И
может быть, до сих пор комсомольцы ока-
зывают свое высокое доверие «культурной
женщине» Марии Зубоскаловой.
По закону и совести
Юрий Степанов — молчаливый четырна-
дцатилетний гражданин с открытым лбом
и выразительными темными глазами. Каж-
дое утро тысячи таких, как он, заполняют
классные комнаты наших школ. Но Юрий
Степанов больше не ученик: он преступ-
ник. Впервые в жизни он был приглашен
в компанию более взрослых приятелей на
встречу Нового года. Для участия в вече-
ринке требовалось внести денежный пай.
Денег у Юрия не было, а попросить их у
матери — больной и не слишком обеспе-
ченной женщины — он не решился. Время
шло, а деньги все не появлялись, да и от-
куда было им, собственно, появиться. Ко-
гда до Нового года оставались считанные
часы, Юрий стащил у соседей по квартире
ручные часы, продал их у пивной случай-
ному прохожему и лихо прокутил всю
ночь. А утром его задержали.
Юрия судили и приговорили к двум го-
дам лишения свободы.
Очень хочу, чтобы меня правильно по-
няли. Я совсем не думаю, что за подобные
проделки Юрия нужно было представить к
награде. Не думаю, что он вообще должен
был избежать всякой ответственности. Но,
право же, наказание, которому его под-
вергли, не только чрезмерно сурово, но и
просто неразумно.
357
Аркадий ВАНСБЕРГ
Если бы случай с Юрой был единичным,
о нем бы, конечно, не стоило сейчас гово-
рить. Вся беда в том, что это довольно
обычный финал уголовных дел по обвине-
нию несовершеннолетних. Формально в
этом нет никаких нарушений. Уголовные
законы распространяются на подростков в
полной мере. Но ведь кому не ясно, что
нельзя с одинаковыми требованиями под-
ходить к взрослому, совершенно сложив-
шемуся человеку, и к ребенку, формирова-
ние нравственных и волевых качеств кото-
рого еще далеко не завершено.
Общеизвестно, что уголовная ответствен-
ность не является самоцелью, а пресле-
дует прежде всего воспитательные задачи.
Но уголовная ответственность — тягчай-
шее из наказаний. А педагогикой дав-
но установлено, что суровость наказания—
не самый эффективный способ воспита-
тельного воздействия, особенно, когда она
несоразмерна содеянному, несоразмерна
вине. У нас часто оценивают поступок по
его видимым результатам, оценивают само
действие как таковое. Для наказания же,
особенно для наказания несовершеннолет-
них, главное не это, а личность обвиняемо-
го, его отношение к своему проступку, при-
чины, приведшие его на преступный путь.
И только если исчерпаны все иные сред-
ства исправления, если установлено, что
родители, педагоги, товарищи не сумели
или заведомо не сумеют своими силами
исправить подростка, — целесообразно
применение уголовного наказания.
Несомненно, законодательство об ответ-
ственности несбвершеннолетних нуждается
в серьезных изменениях. Да они, безуслов-
но, и будут сделаны и прежде всего, ду-
мается, будет повышен возраст, с которо-
го несовершеннолетние могут быть нака-
зуемы в уголовном порядке. Но часто мы,
ратуя за законодательное «новаторство»,
забываем об очень хороших действую-
щих законах, применение которых дало
бы суду прекрасную возможность изба-
виться от встречающихся еще формально
правильных, но явно несправедливых при-
говоров.
Есть в нашем Уголовном кодексе ста-
тья 8-я. Она предусматривает, что суд
вообще не возлагает ответственность на
подсудимого, который хотя и совершил
преступление, но в момент рассмотрения
дела не является социально опасным. Ос-
меливаюсь утверждать, что эта мудрая,
глубоко человечная и никем не отмененная
норма уже давно перестала применяться.
Я беседовал со многими судебными работ-
никами, интересуясь их мнением о причи-
нах этого странного явления. Никакого
вразумительного ответа я так и не добил-
ся: не принято, говорят, ее применять, и
все.
А ведь в этой статье заключен очень
большой смысл. Она позволяет суду избе-
жать применения уголовного наказания к
человеку, по отношению к которому оно
уже или еще не является целесообразным,
позволяет не применять уголовных санкций
к тому, кто всем существом своим, всем
своим нутром не преступник, несмотря на
совершённое им преступление.
Юрия Степанова не надо было отправ-
лять в тюрьму: школа отлично справилась
бы с ним сама.
Не надо было на три года лишать сво-
боды и Андрея Вавилкина. Этот смышле-
ный пятнадцатилетний парень придумал
хитроумный способ вытаскивания монет из
телефонов-автоматов, которым он доволь-
но успешно пользовался, причинив госу-
дарству ущерб на несколько сот рублей.
Смешно спорить с тем, что за это не сле-
дует гладить по головке. Но разве тюрьма
— единственный способ сделать из Андрея
человека? Не правильнее ли было бы огра'
ничиться мерами административного и об-
щественного воздействия (Андрей — ком-
сомолец), отдать юношу на строжайший,
но дружеский суд товарищей, установить
за ним особый педагогический надзор, во-
влечь в интересную, полезную работу по
технике, удовлетворяя его пытливость,
энергию, жадность к увлекательному делу.
Думаю, что это принесло бы гораздо более
ощутимые результаты, чем помещение его
в среду более взрослых и подчас более
опытных преступников.
Еще сравнительно совсем недавно, лет
12—15 назад, существовали специальные су-
дебные камеры по делам несовершеннолет-
них. В их работе принимали участие луч-
шие судьи, прокуроры, адвокаты, педагоги,
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
психологи, разбиравшиеся в самых сокро-
венных тайниках детской души, умевшие
видеть не только внешние приметы собы-
тий, но и то, что бывает скрыто от невни-
мательных глаз: семейные неурядицы, по-
роки воли, пробелы в воспитании, тлетвор-
ное влияние дурной среды и многое дру-
гое, что играет подчас немалую, если не
решающую роль в «грехопадении» подро-
стка.
Мне кажется, напрасно были упраздне-
ны эти камеры. Даже непосвященному че-
ловеку ясно, что рассмотрение дел несовер-
шеннолетних имеет свою ни с чем не срав-
нимую специфику, и было бы правильно
сосредоточить эти дела в специальном су-
де, где председательствовал бы судья с не-
обходимой юридической и педагогической
подготовкой, а заседателями были бы педа-
гоги и врачи.
Но пока таких камер нег, задача пра-
вильного разрешения дел о несовершенно-
летних ложится на общие суды. И решать-
ся эти дела должны с учетом того, что
приговор суда чаще всего определяет по
существу всю дальнейшую жизнь подро-
стка.
Когда-то, до революции, выступая в су-
де, адвокаты обращались к присяжным с
призывом: «Судите не по закону, а по со-
вести». И хотя скамьи присяжных занима-
ли обычно те, кто не имел оснований оби-
жаться на' закон — помещики, домовла-
дельцы, купцы, кулаки,— примечательна са-
ма эта формула, которая — хотели или не
хотели того ее авторы — наглядно свиде-
тельствовала о том, какая непроходимая
пропасть лежит между буржуазными зако-
нами и совестью народа.
Нам не приходится противопоставлять
закон и совесть: в социалистическом обще-
стве они находятся в гармоническом един-
стве. И советские адвокаты, обращаясь к
советскому суду, говорят: «Судите по за-
кону и по совести».
Никакой явно несправедливый приговор
нельзя обосновать ссылками на закон. То,
с чем не может смириться совесть, — не-
законно: оно, быть может, соответствует
букве закона, но попирает его смысл, его
дух, его существо. Наш закон дал судам
достаточно средств индивидуализировать
наказание, важно только уметь ими поль-
зоваться.
Склочник
В кабинет заходит невысокий, прежде-
временно постаревший мужчина в доброт-
ном, хорошо сшитом костюме:
— Можно показать вам одну бумагу?
«Заявление в суд» — так озаглавлена
эта бумага.
«Жизнь мне стала невмоготу, и поэтому
я вынужден искать защиты у суда, может
быть, хоть вы мне поможете». Уже эта пер-
вая фраза настораживает своей необычно-
стью и какой-то искренней задушевно-
стью.
«Вот уже в течение ряда лет, — гово-
рится далее в заявлении, — моя семья
подвергается систематической травле со
стороны нашего соседа по квартире гр-на
Быховского Михаила Борисовича и его же-
ны. Мы долго и терпеливо сносили все
его издевательства, но терпение наше лоп-
нуло, и мы просим суд защитить наши
права.
Я располагаю большим и подробным
перечнем злодеяний Быховского, но здесь
приведу только основные из них.
На прошлой неделе, 12 мая, в 16 часов
жена Быховского, гр-ка Дементьева Ва-
лентина Сергеевна, будучи в кухне, нане-
сла утюгом удар по руке моей жене, чем
причинила ей телесные повреждения
(справка судебно-медицинской экспертизы
и акт, составленный общественностью до-
моуправления, прилагаются).
7 мая в 21 час 30 минут гр-н Быховский
грубо толкнул меня в коридоре и обозвал
нецензурной, оскорбительной кличкой (бу-
дет подтверждено свидетелями).
19 апреля, несмотря на всем известное
постановление Моссовета, строго запреща-
ющее шумное поведение в коммунальных
квартирах после полуночи, гр-не Быхов-
ский и Дементьева устроили у себя в
комнате сумасшедший дом: созвали народ,
и только для того, чтобы досадить моей
семье, горланили чуть ли не до 2-х часов
ночи. В результате моя жена заболела
нервным расстройством (справку прила-
359
Аркадий ВАНСБЕРГ
гаю), а дочь не подготовилась к ответ-
ственной контрольной работе по алгебре, и
ей была снижена отметка в четверти.
Различным, мелким на первый взгляд,
выпадам, которым я подвергаюсь со сторо-
ны гр-на Быховского, нет числа. Здесь и
оскорбления, и удары, и угрозы, о которых
я подробно расскажу на суде.
Но хуже всего обстоит дело с моральной
стороны. Этот человек, которому партия
доверила воспитывать молодое поколение,
носящий звание доцента, является совер-
шенно разложившимся субъектом. С женой
он развелся и вновь женился на своей сту-
дентке, моложе его на 14 лет. Казалось
бы, это его личное дело. Но беда в том,
чю этого ему показалось мало, и когда
жены его не бывает дома, к нему все вре-
мя приходят молодые девушки (и редко,
для отвода глаз, — ребята). Я не могу
мириться с этим развратом, так как все
происходит на глазах моей дочери — уче-
ницы 9 класса, на которую это действует
крайне отрицательно.
Мое обращение в институт, где работает
Быховский, должного результата не дало.
В связи с этим и на основании выше-
изложенного, я прошу привлечь Быховско-
го М. Б. и Дементьеву В. С. к уголовной
ответственности за причинение телесных
повреждений и за оскорбления.
Поскольку я заинтересован не в мести,
а в справедливости, я буду удовлетворен
и тем, если взамен привлечения гр-н Бы-
ховского и Дементьевой к уголовной от-
ветственности суд выселит их из нашей
квартиры на основании закона, предусма-
тривающего выселение жильца в связи с
его недостойным поведением, которое де-
лает невозможным совместное с ним про-
живание.
Список свидетелей прилагается.
Пенсионер Муравьев».
Я поднял глаза и встретился с беспо-
койным взглядом своего клиента. Он ждал
от меня чего-то. Совета? Помощи?
Судебные дела, родившиеся на почве ку-
хонных дрязг, обычно превращаются в уни-
зительную процедуру копания в грязном
белье, где воюющие стороны не стесняются
ни в выражениях, ни в средствах для ни-
спровержения противника. На свет выта-
скиваются случайно оброненные фразы, об-
молвки, реплики; ничтожные события раз-
дуваются до размеров чрезвычайных про-
исшествий. Забыв о своем человеческом
достоинстве, люди до хрипоты спорят по
какому-нибудь мелкому поводу, который
справедливее всего назвать нулем. От все-
го этого разит таким затхлым, угрюмым
мещанством...
Заявление, которое я прочитал, не вы-
звало во мне никаких симпатий, несмотря
на первое впечатление, о котором я упомя-
нул. Я живо представил себе, как мой по-
сетитель подглядывает в замочную сква-
жину за каждым, кто приходит к его сосе-
ду, как он тщательно фиксирует в специ-
альной тетради все, что сказал кто-либо
из жильцов, как поносят друг друга на
кухне их жены из-за какой-нибудь газовой
конфорки, — и я сказал, стремясь отвя-
заться от этого дела:
— Что ж, написано вполне грамотно и
убедительно.
— Каково все же ваше мнение об исхо-
де дела? — спросил посетитель.
— Если, конечно, факты соответствуют
действительности...
— Соответствуют, — прервал меня со-
беседник. — Факты соответствуют.
— Тогда, пожалуй, нет оснований со-
мневаться в победе. По-моему, вы отлично
выиграете процесс сами, без чьей-либо по-
мощи.
— Видите ли, — грустно улыбнулся
мужчина, пряча заявление в папку, — эту
бумагу мне только что вручили в суде.
Моя фамилия — Быховский.
Дело начинало складываться любопытно.
— И вы сами утверждаете, что все
факты в этом заявлении соответствуют
действительности?
— В том-то и дело, что только факты,
а не те выводы, которые из них делаюг-
ся. А внешне — все именно так, как здесь
написано. В этом вся беда... Вот, напри-
мер, эпизод номер один, — Быховский
снова достал заявление. — Как моя жена
ударила Муравьеву. Утюг у нас стоит на
верхней полке в кухне. Валя полезла за
ним, — для этого ей пришлось встать на
табурет. А у Муравьевой, нужно сказать,
360
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
есть привычка: как только услышит, что
кто-нибудь из нас вышел на кухню, сей-
час же выскакивает из комнаты и ищет
повода для скандала. И на этот раз, не
успела Валя взять утюг, Муравьева тут
как тут. Толкнула табурет, Валя потеряла
равновесие, утюг выпал из рук, да и сама
она свалилась. А утюг задел Муравьеву, и
у нее образовался здоровый синяк. Закри-
чала она на весь дом, бросилась к двор-
нику, послала каких-то людей составлять
акт, а сама побежала к врачу на освиде-
тельствование.
— Вот видите, факты внешне соответ-
ствуют этому... документу, — Быховский
похлопал по заявлению,— а как доказать
то, что я вам рассказал? Ведь свидетелей
нет, в квартире живут только две наши
семьи.
То же и с остальными обвинениями. Не-
которое время назад поймал меня Мура-
вьев в коридоре, требует какие-то шесть-
десят копеек в уплату за свет. Я отстранил
его и пытался пройти к себе в комнату.
Он не пускает. Кричит, что опять напишет
ко мне на работу, в институт, что я не
плачу деньги за коммунальные услуги. Я
все-таки оттолкнул его и не стерпел, су-
дите меня, но не стерпел. «Склочник», —
сказал я ему и захлопнул за собой дверь.
Разве это оскорбление — назвать склоч-
ника склочником? Муравьев выбежал на
лестницу, созвал жильцов (есть у него в
доме несколько друзей) и наговорил им
всяких небылиц. Я даже не знаю, состря-
пал ли он по своему обыкновению какой-
нибудь акт или нет.
Далее — эпизод номер три. Валя защи-
тила диссертацию. Согласитесь, что это со-
бытие грешно не отметить. И вот впервые
за несколько лет пришли к нам гости. И
говорили, конечно, не шепотом. Сидели до
часу ночи. А назавтра нам подносят опять
какой-то актик да Муравьева берет бюлле-
тень — у нее, видите ли, мигрень на нерв-
ной почве.
Наконец о моем моральном разложении.
Позвольте мне не касаться вопроса, почему
я развелся с первой женой. Думаю, это не
имеет отношения к делу. А вот девушки,
как, впрочем, и юноши, ко мне действитель-
но ходят. Это мои студенты, чь'ими диплом-
ными и курсовыми работами я руковожу.
Когда я вызываю к себе студентов, жена
действительно уходит из дома: она сама
недавняя студентка и аспирантка того же
института, многие из моих нынешних уче-
ников — ее товарищи и подруги, и ей,
знаете, как-то неудобно. Вот, собственно,
и все.
— Мне одно непонятно,— сказал я, когда
Быховский закончил,— из-за чего у вас с
Муравьевым идет такая война?
— Да без всякого повода и без всякой
причины. Просто этот человек — склочник
по натуре. Без скандалов ему скучно жить.
— Вы говорите,— заметил я,— что это
длится уже несколько лет. Почему же вы
сами не призвали Муравьева к порядку?
— Как вы мыслите это сделать? — улыб-
нулся Быховский.— У меня нет ни свиде-
телей, ни актов, ни справок. И главное—
нет желания. Мне работать надо, поймите—
работать, а не склочничать.
Чем дольше мы беседовали с Быховским,
тем больше я верил ему. Передо мной си-
дел недостаточно энергичный человек,
ставший жертвой представителя еще далеко
не вымершей породы сутяжников. Люди
типа Муравьева обычно бывают хорошо
осведомлены о законах, умеют состряпать
любое заявление, произнести рассчитанную
на простаков страстную обличительную
речь. Они поразительно напористы и никог-
да не смущаются поражением: если их
выгонят с их вздорными претензиями из
одной двери, они тотчас стучатся в другую.
Демагоги, они оперируют самыми дорогими
для нас словами и понятиями, надеясь с
их помощью добиться своей подленькой це-
ли. И многие из нас виноваты в том, что
эти типы еще существуют. Стремясь огра-
дить себя от малопривлекательной перс-
пективы возиться с грязным делом, не же-
лая разобраться в нем досконально и по-
ставить все точки над «Ь>, мы тем самым
вольно или невольно в какой-то степени
поощряем кляузников, помогаем им уверо-
вать в свою безнаказанность.
По таким делам (они называются делами
«частного обвинения», ибо могут возбуж-
даться не иначе как по заявлению потерпев-
шего) существует традиция способствовать
примирению потерпевшего (т. е. обвините-
361
Аркадий ВАНСБЕРГ
ля) с подсудимым. К слову сказать, эта
добрая на первый взгляд традиция отнюдь
не всегда представляется желательной: так
ли уж гуманно стремление добиться того,
чтобы потерпевший непременно простил
подлеца?
Но, следуя этой традиции, суд посовето-
вал и Муравьеву примириться с Быховским.
Муравьев, конечно, согласился, но при од-
ном маленьком условии: пусть Быховский
и Дементьева дадут слово, что больше они
не будут «травить» его, Муравьева.
Судья очень обрадовалась такому пред-
ложению. Мудрено ли! Кому приятно
распутывать этот клубок обвинений и
контробвинений.
Но Быховский и его жена по вполне по-
нятным причинам отказались дать такое
обещание. И поплатились. Суд расценил
их отказ как лишнее доказательство спра-
ведливости выдвинутых против них обвине-
ний и приговорил к 300 рублям штрафа
каждого.
Наказание, из-за которого, казалось бы,
не стоило и волноваться. Но ведь в этом
деле речь шла не о размере наказания.
Любой обвинительный приговор означал
обоснованность предъявленных обвинений,
означал судимость, означал победу подлости
над справедливостью.
Мы подали кассационную жалобу. Город-
ской суд удовлетворил ее. Отменяя приго-
вор, он указал, что ни один свидетель не
был очевидцем тех преступлений, которые,
якобы, совершили Быховский и Дементье-
ва,— все свидетели говорили только со
слов Муравьева. Что касается актов и спра-
вок, то они констатируют лишь результаты
событий, но ничего не могут сказать о том,
как эти события развивались и что явилось
их причиной. Дело было производством
прекращено в связи с недоказанностью
предъявленных обвинений.
Ну, а что же дальше? Атака Муравьева
отбита. Можно ли, однако, этим удовлетво-
риться и считать, что мы победили? Ведь
Муравьев не только мучает двух ни в чем
не повинных людей, но он еще и клеветник,
пытающийся обмануть суд и взвалить все
свои преступления на тех, кто от них стра-
дает.
Да, но как это доказать? Ведь обратись
Быховский в суд, он столкнется с теми же
неумолимыми, но вполне справедливыми
требованиями советского уголовного про-
цесса: где доказательства? Нужны свидете-
ли, документы, письма, нужны улики — без
доказательств суд никого не осудит. А до-
казательств у Быховского нет. И ничего
другого ему не остается делать, как ждать,
что еще придумает Муравьев, каких «оче-
видцев» он организует, сколько еще учреж-
дений, организаций, лиц втянет в свою по-
зорную тяжбу.
Где же выход? Неужели без свидетелей
можно безнаказанно творить любые безоб-
разия? И неужели мы все так беспомощны
пред грозной силой склочника Муравьева?
Конечно же, нет. Надо прежде всего ак-
тивизировать деятельность товарищеских
судов при домоуправлениях, которые созда-
ны вновь после долгого перерыва, но прак-
тически к своей работе еще по-настоящему
не приступили. В довоенные годы товари-
щеские суды сыграли большую роль в борь-
бе за становление нового, социалистического
быта, за укрепление подлинно товарище-
ских отношений между жильцами. Не свя-
занный формальными условностями, отлично
знающий и самих участников спора, и об-
становку, в которой спор возник,— этот ис-
тинный суд общественности редко ошибался,
и решения его оказывали очень большое
воспитательное воздействие на всех присут-
ствующих.
Думается, необходимо увеличить состав
(до 12—15 человек) и расширить компетен-
цию товарищеских судов, предоставив им
право разбирать все конфликты между
жильцами, в какую бы форму эти конфлик-
ты ни облекались. Народные суды, осущест-
вляющие правосудие по строгим правилам
процессуальных законов, должны быть
освобождены от несвойственной им функции
разбора кухонных дрязг. Пусть обществен-
ность дома получит право принимать все
необходимые и действенные решения и
тогда она станет реальной силой в борьбе
с типами, подобными Муравьеву, мешающи-
ми жить, работать, отдыхать честным со-
ветским людям.
362
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
Будни адвокатуры
Защита по уголовным делам — лишь одна
сторона адвокатской работы. Разъяснение и
популяризация законов, консультации по
различным правовым вопросам, охрана жи-
лищных, трудовых и иных прав граждан,
выступления в судах по гражданским де-
лам— таков далеко не полный перечень за-
дач советской адвокатуры, о которых знают
и пишут еще меньше, чем о ее задачах в
области уголовной защиты. Достаточно про-
вести хотя бы один день в юридической
консультации, послушать беседы адвокатов
с десятками людей, пришедших сюда за со-
ветом, помощью, а то и просто за добрым
словом, чтобы понять, какая сложная, кро-
потливая, подчас незаметная, но важная ра-
бота выполняется здесь.
Пожилая женщина неторопливо, с муже-
ственным спокойствием рассказывает о
своем горе. Сын после женитьбы резко
изменил к ней свое отношение. Целиком
подпав под влияние жены, он перестал
оказывать матери денежную помощь, начал
грубо обращаться с ней. На лето она хочет
уехать к родственникам, в деревню, но
боится, как бы за время ее отсутствия
невестка не выписала ее из комнаты.
Адвокат разъясняет посетительнице, что
обязанность взрослых детей — содержать
нуждающихся нетрудоспособных родителей
предусмотрена законом, и лица, не выпол-
няющие эту обязанность добровольно, по
зову своего сыновнего и дочернего сердца,
принуждаются к оказанию необходимой
помощи в судебном порядке. Право на пло-
щадь она также потерять не может, ибо это
право сохраняется за отсутствующими
жильцами в течение шести месяцев. Жен-
щина уходит успокоенная.
Несколько весьма развязных молодых
людей — трое юношей и две девушки —
требуют, чтобы их приняли всех вместе:
«Мы по одному делу», — заявляют они. Им
идут навстречу.
В кабинете адвоката они продолжают
хихикать, перекидываться плоскими остро-
тами, а когда их приглашают успокоиться и
сесть, они рассаживаются с таким грохотом,
что на некоторое время всякая работа в
консультации прекращается.
— Джон,— тянет девица с малиновыми
губами,— давай объясняйся.
— Да, да,— подхватывают остальные,
хлопая по плечу долговязого парня с бес-
цветными глазами.— Джону — слово, он у
нас дипломат.
Вопрос «Джона», на поверку оказавше-
гося студентом технического вуза Иваном
С., заданный с отнюдь не свойственной
дипломатам циничной откровенностью, по-
началу даже смутил адвоката.
— Мы кончаем	институт,— заявил
«Джон».— Как нам уклониться от распреде-
ления на работу? Вы должны нас научить.
— Вы, очевидно, шутите, — сдерживая
себя, ответил адвокат.— Не могу же я
всерьез поверить, что вы пришли сюда с та-
ким... мягко выражаясь, странным предло-
жением.
Ирония адвоката не дошла до студентов.
Они горячо заверили его, что пришли в кон-
сультацию именно за этим.
— Боюсь, что ничем не смогу вам по-
мочь,—сказал адвокат.—Работать по окон-
чании института там, где этого требуют
интересы государства,— это ваша обязан-
ность, предусмотренная законом. За нару-
шение ее установлена ответственность, и вы,
очевидно, хорошо знаете, какая именно.
Моя задача — разъяснить вам закон и на-
помнить, что его надо выполнять. А кроме
закона, —добавил адвокат,— существует еще
и такое понятие, как моральный долг, если
оно, конечно, доступно вашему сознанию...
Студенты встретили ответ адвоката возму-
щенным гулом и потребовали заведующего.
Их принял заведующий и, разумеется,
повторил все то, что сказал адвокат. Пыл
студентов немного поутих, и уходили они
сконфуженные. Лишь девица с малиновы-
ми губами бросила на прощание:
— Вы разговаривали с нами, как проку-
рор. Мы думали, что адвокаты действитель-
но защищают интересы граждан.
— Только законные,—улыбнулся заведую-
щий, закрывая за ними дверь.
Инженеру, сделавшему ценное изобрете-
ние, принятое к использованию и реализо-
363
Аркадий ВАНСБЕРГ
ванное на заводе, заплатили меньше, чем,
по его мнению, следовало заплатить. Никто
не оспаривал важности его изобретения, ни-
кто не возражал против того, что внедрение
изобретения дает значительный экономиче-
ский эффект. Но конкретная сумма причи-
тающегося изобретателю вознаграждения
зависит от размера полученной экономии,а
вот о нем-то и идет спор. По мнению заво-
да, следует учитывать только экономию, об-
разовавшуюся в результате уменьшения
стоимости изготовления деталей, новую кон-
струкцию которых предложил изобретатель.
Последний же утверждает, что надо при-
нять в расчет и экономию, которая обра-
зуется от большей долговечности деталей,
от уменьшения транспортных расходов на
доставку материалов, из которых детали из-
готовляются: раньше для этого использова-
ли привозной металл, а теперь перешли на
заменители, вырабатываемые в том же го-
роде. Нельзя забывать, добавляет изобре-
татель, и о сокращении рабочей силы, тре-
буемой для изготовления деталей.
Завод не разделяет позиции автора. Главк
поддерживает завод.
И вот изобретатель на приеме у адвока-
та. Адвокат тут же созванивается с глав-
ком и на следующий день вместе с изобре-
тателем едет туда для переговоров. Он по-
гружается в расчеты, изучает заключения
экспертов, протоколы испытаний... Овладев
материалом и убедившись в правоте автор-
ской позиции, он помогает инженеру соста-
вить технически и юридически убедитель-
ную жалобу на имя министра.
Спустя некоторое время изобретатель со-
общает адвокату, что доводы его признаны
справедливыми и просьба удовлетворена.
Молодая женщина в простенькой кофточ-
ке протягивает адвокату маленький листо-
чек бумаги:
«Сборщице Гороховой за самовольный
невыход на работу поставить на вид».
— Сынок мой, Витя, с детским садом на
дачу выехал, — рассказывает женщина.—
Я его каждое воскресенье навещаю, все
было хорошо. Вдруг звонит мне па работу
одна из матерей и говорит, что в садике
двое ребят заболели и среди них, кажется,
Витенька. Я решила сейчас же ехать к не-
364
му. Подала заявление директору, мол, про-
шу разрешить мне отпуск на один день за
свой счет, и поехала. Сынок действительно
был болен, но ничего опасного, все обош-
лось. Один день только и пропустила.
Что ж тут такого? Разве за это можно взы-
скание объявлять?
— А директор разрешил вам не выйти на
работу?
— Я не стала дожидаться резолюции и
уехала. Ведь причина-то уважительная.
— Если бы она не была уважительной,
вам объявили бы более строгое взыскание.
А на вид вам поставили правильно: выхо-
дит, вы сами себя освободили от работы,
даже не узнав о решении руководителя.
Если каждый будет так поступать, что ста-
нет с производственной дисциплиной?
Горохова внимательно слушает адвоката.
Она честно старается понять свою ошиб-
ку, — на такого посетителя не жалко потра-
тить время, разъясняя ему закон.
И когда Горохова спрашивает, в каком
порядке взыскание может быть снято, адво-
кат понимает, что говорил не впустую, что
его слова дошли до молодой женщины и
оставили след в ее душе.
Но часто адвокат не может ограничиться
советом, разъяснением закона, составлением
заявления. Если он видит, что закон нару-
шен, его долг вести борьбу до тех пор, по-
ка законность не будет восстановлена. Эта
борьба требует иногда немалой смелости,
а то и мужества, так как на пути адвока-
та порой встречаются довольно внушитель-
ные препятствия.
Один коллега рассказывал мне, как долго
ему пришлось «сражаться» и испытать мно-
го неприятных минут по одному, юридиче-
ски совершенно несложному делу.
В маленьком районном городке Жукова
имела собственный дом, в котором жила
чуть ли не всю жизнь. По семейным об-
стоятельствам ей однажды пришлось уехать
в областной центр, где она поступила на
работу в швейную мастерскую. Во время ее
отсутствия председатель райисполкома рас-
порядился вселить в пустовавший дом
семью гражданки Черкизовой. Принимая
такое решение, председатель райисполкома
не только не получил предварительного раз-
решения Жуковой, но даже впоследствии не
ТО, О ЧЕМ НЕ ПИШУТ
поставил ее об этом в известность. Жукова
вскоре возвратилась, и ее непрошенные го-
сти с неудовольствием выделили ей, хозяйке
дома, одну маленькую комнатку. Она пред-
ложила им выехать из дома совсем, но они
заявили: «Мы вселились с разрешения пред-
седателя райисполкома». Жукова обрати-
лась в суд — тот же результат: «Разреше-
ние председателя райисполкома». Это «раз-
решение» действовало буквально магически
чуть ли не во всех судебных инстанциях:
как только Черкизова произносила это за-
ветное слово, ее успех был предрешен.
Местный адвокат, ведший дело Жуковой,
подвергался нажиму со стороны некоторых
работников райисполкома, рекомендовав-
ших ему отказаться от поручения и даже
пригрозивших принять «необходимые ме-
ры»... за дискредитацию Советской власти.
К счастью, адвокат оказался стойким че-
ловеком и не поддался на эту недостойную
демагогию. В высшем судебном органе
нашлись люди, которые без труда увидели
абсолютную юридическую обоснованность
его позиции и удовлетворили просьбу Жу-
ковой. В самом деле, статья 10 Конститу-
ции СССР гарантирует охрану личной соб-
ственности граждан, а исполкомы местных
Советов по закону могут распоряжаться
лишь той жилой площадью, которая нахо-
дится в их ведении.
I**
Не знаю, дадут ли эти беглые заметки
хотя бы некоторое представление о работе
адвоката. Я был бы удовлетворен уже и
тем, если они возбудят у читателей желание
познакомиться с этой работой поближе,
услышать о ней побольше.
Вряд ли можно считать нормальным, что
за многие и многие годы не было выпуще-
но ни одной книги для широкого читателя,
не было опубликовано ни одной статьи, где
рассказывалось бы о нелегком и благород-
ном труде большого отряда советских ин-
теллигентов, с упорством, принципиально-
стью, а иногда и мужеством борющихся
за социалистическую законность.
Не секрет, что среди известной части су-
дейско-прокурорских работников и среди
многих неюристов бытует недоброе мнение
о работе адвокатов. Даже с самим словом
«адвокат» (это можно заметить по ряду
публиковавшихся в печати фельетонов) ста-
ли связывать что-то нечестное, нехорошее,
порочное. Этому обывательскому, глубоко
чуждому нашему обществу представлению о
труде адвоката дал достойную отповедь с
трибуны Верховного Совета СССР депутат
И. А. Каиров. «Надо... видеть в адвокатах
настоящих, настойчивых и смелых защит-
ников правды и справедливости». И. А.
Каиров напомнил, что русская дореволю-
ционная адвокатура, которая была бур-
жуазной адвокатурой — плоть от плоти,
кость от кости своего класса, — в бур-
жуазном обществе занимала высокое по-
ложение и выдвинула плеяду блестящих,
талантливых представителей, таких, как
Спасович, Плевако, Карабчевский, Алек-
сандров и другие.
Можно только пожалеть, что в нашем об-
ществе адвокаты не заняли еще подобаю-
щего им места. Большая вина за это, мне
думается, ложится на печать, которая не
только не воздавала должного «настойчи-
вым и смелым защитникам правды и спра-
ведливости», но и нередко поддерживала те
убогие взгляды на адвокатуру, о которых
говорилось выше. Всякий труд в нашем го-
сударстве почетен, и право же труд адво-
ката заслуживает всемерного уважения.
Нужно поднять авторитет адвокатуры.
Зависит это в какой-то мере, конечно, и от
самих адвокатов, от их принципиальности,
порядочности, сознания важности своего
назначения, от непримиримости ко всему
нездоровому, что имеется еще и в их среде.
Но в значительно большей степени это за-
висит от печати, от руководящих судебно-
прокурорских органов, от того места, кото-
рое адвокатура призвана и, я надеюсь, бу-
дет занимать в нашем обществе.
ВОСПОМИНАНИЯ ИВСТРЕЧИ
Б. КИСЕЛЕВ
РАССКАЗ
евяностые годы прошлого столе-
1 тмя. Киев, Михайловская улица,
дом № 10. В доме живет с семьей
М. Н. Киселев, фельетонист и автор расска-
зов из сибирской жизни. Это мой отец.
Семья большая, шумная. Взрослые, по-
кончив свои дневные дела, сходятся вече-
ром к чаю в столовую. Приходят знако-
мые. Их много — журналисты, актеры,
музыканты.
Но гости приходили к взрослым членам
семьи, на нас, детей, они мало обращали
внимания. Исключение составлял А. И.
Куприн, друг отца, свой человек в доме,
подолгу живший в нашей семье. Придя и
поздоровавшись, он обыкновенно спраши-
вал:
— А где дети? — и шел разыскивать
нас.
...Вечер, столовая, гости. Александр Ива-
нович рассказывает нам, детям, что дела-
ют, говорят и думают люди, изображен-
ные на картинках в журнале «Артист».
Перед нами лицо Христа — благообраз-
ное, с длинными светлыми волосами, рас-
чесанными по обе стороны и ниспадающи-
ми на плечи. Христос в длинном, до земли,
белом одеянии. Вокруг головы сияние.
— Кто это? — спрашиваем мы у Алек-
сандра Ивановича и ждем подробного рас-
сказа о чудесах Христа, его силе и могуще-
стве, но Александр Иванович сообщает:
— Это мужик.
Мы озадачены...
— Мужик? А почему мы ему молимся?
— Он был хороший человек.
— И всё?
— Всё.
— И совсем не бог?
— Совсем не бог.
Молчание. И негромкий, осторожный во-
прос:
— А бог есть?
— Бога нет.
— Значит, можно в него не верить?
— Можно.
— А бабушка говорит: «Не будешь ве-
рить, не попадешь в рай», — сообщает стар-
шая среди детей Нюша.
— А зачем нам рай? Мы и так в раю! —
возражает Куприн.
Вот это удивительно! Мы во все глаза
смотрим на Александра Ивановича, на его
большое, доброе лицо, светло-карие глаза,
коротко подстриженные усики и боргдку,
каштановые волосы, закинутые назад. Лицо
у Куприна спокойное, улыбающееся.
— Уже в раю? — изумляется Нюша.
— Уже.
— А на земле мы были?
— Земля это и есть рай.
— А ад?
— Что ад?
—* Ад есть?
— Ада нет.
— Совсем?
366
РАССКАЗ О КУПРИНЕ
— Совсем.
К нашему разговору о боге прислуши-
вается один из гостей — высокий, худой че-
ловек в студенческом кителе, с рыжей мо-
чалистой бородкой, в очках в золотой оп-
раве. Он говорит заикаясь:
— Н-нельзя, Александр Иванович, от-
нимать у детей в-веру, ничего не давая
в.взамен. В-вы м-можете посеять в душах
детей с-с-семена отчаяния и с-с-страшной
трагедии.
Куприн возражает. У детей нет еще по-
требности в вере в бога. Она им не нужна.
Дети полны радостного ощущения жизни.
Вера же нужна людям взрослым, утратив-
шим радость жизни, усталым, измученным.
Между взрослыми возникает спор. Неко-
торое время мы к нему прислушиваемся:
не так уж часто взрослые говорят о детях
в их присутствии. Суть спора нам непонят-
на, и мы возвращаемся к «Артисту», но
смотреть его без Александра Ивановича не-
интересно. Кто-то предлагает сыграть в
лото, и вот в детской части стола уже
раздается:
— Восемь — сено косим!
— Кочерга!
— Гвоздь с кольцом!
— Пятью пять — двадцать пять!
— Же ву задор — перекиньте ножки че-
рез забор!
В игре старшие дети помогают младшим
и в то же время следят друг за другом, что-
бы не было мошенничества.
И вдруг радостный вопль:
— Кончил!
Счастливчик хлопает в ладоши. Вместе
с ним бьет в ладоши самый маленький уча-
стник игры Глеб. Он всегда искренне, бес-
корыстно радуется чужой удаче и громко,
от души, хохочет.
Александр Иванович поворачивается всем
корпусом к нам.
— Вот вам люди, только что пережив-
шие трагедию потери веры в бога! — кри-
чит он, протягивая в нашу сторону руку.
Раздается взрыв смеха. Взрослые смот-
рят на нас, а мы, начиная новую партию, с
особым щегольством произносим наши ло-
тошные остроты-присказки.
...Утро. Во всей квартире суматоха —
идет уборка комнат. В ней принимают уча-
стие Нюша, я и няня моего маленького
брата, только что поступившая к нам на
службу девочка-подросток Даша. Наш
участок: отцовский кабинет (в нем живут
Куприн и семинарист Барвинский — «Фило-
соф») и гостиная — большая светлая
комната в три окна, с огромным роялем,
почти без мебели. Эту комнату мы убираем
особенно тщательно.
Часто к нам присоединяется Александр
Иванович. С ним уборка превращается в
своего рода спортивное состязание: кто
лучше подметет пол, кто лучше сотрет
пыль? Правила игры: у каждого пять оч-
ков. За плохую работу снимается одно, два
или даже три очка, щетка или пыльная
тряпка переходит в другие руки. Строгий,
нелицеприятный судья — Нюша.
Подметает пол и Александр Иванович.
Работает тщательно, медленно.
Неожиданно раздается негодующее воск-
лицание Даши, наблюдающей, как и все, за
работой подметальщика:
с— Отто така работа?
— А что такое? — спрашивает Александр
Иванович.
— Шо? А то, шо повно мусору, одна
грязь кругом. Горе мени з вамы! — вол-
нуется Даша.
— Да где же грязь? — допытывается
Александр Иванович.
— А це що? — и Даша показывает по-
лоску неподметенного пола.
После меня метет Даша, потом Нюша и
вдруг мы замечаем, что среди нас нет
Александра Ивановича.
— Уже исчез, — говорит Нюша.
Я заглядываю в комнату Александра
Ивановича. Так и есть! Александр Иванович
сидит на только что застланной кровати и
что-то пишет в карманной книжке. Это с
ним часто случается. Иногда он уходит из-
за стола даже во время чая и обеда.
...Пропал Джек. Джек — восьмимесячный
сеттер с длинной шелковистой желтой
шерстью, отливающей красным. У него бе-
367
Б. КИСЕЛЕВ
лые лапы, мокрый черный нос, коричнево-
золотистые веселые глаза и всегда удив-
ленно приподнятые брови. Он полон моло-
дой, кипучей собачьей энергии, с детьми
ласков и терпелив. И вот этот Джек пропал.
Куда он мог деваться?
— Джек, Джек! — кричу я все утро, обхо-
дя свой и соседние дворы.
Искать Джека мне помогает Петька. Отец
Петьки — меняла и перекупщик старья на
рынке. Он живет в соседнем доме. Это —
деспот. Свою семью — жену, дочь, сына —
держит в трепете, в рабском подчинении.
Он скуп. Сына не учит, и Петька все дни
проводит на улице и по дворам.
Я и Петька подымаемся по Михайловской
улице, обходим скверы на Софийской пло-
щади, подходим к вратам Михайловского
монастыря и спрашиваем у привратника,
старика-монаха, не забежала ли в мона-
стырь рыжая собачка Джек, чем ввергаем
монаха в величайшее негодование.
<— Пропал Джек, — говорит со вздохом
Петька. — Что ж, это со всякой собакой мо-
жет случиться.
Он вынимает из кармана детский оловян-
ный пистолет и предлагает мне купить его.
За пистолет он заплатил десять копеек, и то
по случаю! Это очень хороший пистолет,
теперь таких нет. Он ни за что не продал
бы его, но до зарезу нужны деньги. Сколько
он хочет? Всего шесть копеек!
Я осматриваю пистолет и говорю, что та-
кие пистолеты продаются в любой бакалей-
ной лавке и стоят они пять копеек штука,
а с коробкой пистонов — шесть копеек.
— Хорошо, — говорит Петька, — давай
шесть копеек. Твое счастье.
— За пять копеек я могу купить новый.
Зачем мне покупать старый за шесть копе-
ек? А главное, пока я не найду Джека, до
тех пор я не буду думать ни о каких пи-
столетах.
— Едва ли найдется Джек, — возражает
Петька. — Его, наверное, забрали в собачью
будку. Сегодня я ее видел на нашей улице.
Я настораживаюсь. Дело в том, что меся-
ца полтора назад у Петьки была история с
собакой. Он поймал на улице щенка, вывел
его на веревочке на Крещатик и предлагал
прохожим купить его. К нему подошел ка-
ком-то господин в котелке и спросил:
368
— Мальчик, за сколько ты продаешь
свою собачку?
— За двадцать копеек, пане, хорошая со-
бачка. Смотрите, она уже ласкается к вам...
Но господин в котелке уже крепко дер-
жал Петьку за ухо, тащил к городовому и
ругался: «Пшеклятый лайдак, мне же мою
сучку продаешь!».
Потом отец Петьки смертным боем лупил
его, и Петька так орал, что его вопли были
слышны во всех соседних дворах.
— Почему ты думаешь, что Джек попал
в будку? — спрашиваю я.
Петька рассказывает об изумительной
лозкости собаколовов, о том, что еще ни
одной собаке не удалось уйти из-под набро-
шенного на нее мешка. Он ярко описал, как
на собачьей живодерне сдирают шкуру с
живой собаки. Почему с живой? А потому
что шкура с живых собак получается неж-
ной и мягкой и идет на самые дорогие дам-
ские перчатки.
Это ужасно. Я решаю: надо немедленно
сообщить о пропаже Джека отцу и Алек-
сандру Ивановичу. Пусть они спасают Дже-
ка.
Вместе с Петькой я в редакции газеты.
В редакции мне говорят, что отец ушел в
суд, а Александр Иванович находится в ти-
пографии. Идем в типографию. Здесь
я второй раз в жизни. С наслаждением
вдыхаю дивный, пахнущий скипидаром и
свинцовой пылью воздух. Шла первая по-
ловина дня; наборщики, разобрав кассы, уш-
ли обедать, наборная была пуста. Нам вы-
звали Александра Ивановича. Он вышел из
корректорской — полный, широкий, в пальто
светло-кофейного цвета, в черной мягкой
шляпе, с папиросой в руке. Очень удивился.
— В чем дело?
Мы рассказали об исчезновении Джека и
ужасной участи, ожидающей его, если он
попал на живодерню.
— Там сдирают шкуру с живых соба-
чек, — взволнованно говорит Петька. Рас-
сказывая, он машинально вытаскивает из
кармана пистолет и вертит его в руках.
— А это что такое? — спрашивает Алек-
сандр Иванович, беря в руки пистолет.
— Это ничего, — отвечает смущенно Петь-
ка. — Отдайте.
РАССКАЗ О КУПРИНЕ
— Где ты его взял?
— Нашел.
— Когда?
— Сегодня... нет, еще вчера.
— А Джека ты сегодня не видел?
— Ей-богу, не видел.
— Да ты не божись. За сколько ты его
продал?
— Кого?
— Джека.
- Я?
— Да, ты.
— За пять копеек.
— И на пистоны нехватило?
— Нехватило.
Александр Иванович затрясся вдруг от
беззвучного неудержимого смеха. Он ото-
шел в сторону, повернулся к нам спиной.
Тучные плечи его дрожали, он лег тулови-
щем на кассу.
— Подожди ж ты, сволочь, — злобно шеп-
тал я Петьке. — Это тебе даром не пройдет.
За пять копеек продал такую собаку. И ку-
да? На живодерню.
— Идите домой, — сказал Александр Ива-
нович.
— Я с ним не пойду, — ответил я.
— Ступай один, — приказал Александр
Иванович Петьке.
Александр Иванович съездил за город на
живодерню и привез Джека. За несколько
часов пребывания там Джек похудел, по-
взрослел. Несколько дней он был печален,
томно вздыхал, но молодость взяла свое, и
скоро он стал прежним Джеком, веселым
товарищем во всех наших играх.
Через день-два после того как Джек был
приведен с живодерни, отец и Александр
Иванович, уходя утром в редакцию, встре-
тили на улице возле дома отца Петьки. Они
остановили перекупщика старья и стали го-
ворить ему о том, что он плохо воспитывает
сына.
— А вам какое дело? — спросил меняла,
изумленно и надменно вскидывая на отца
и Александра Ивановича свое тощее, скупо
обросшее желто-серой шерстью личико и
водружая на носу пенсне с тусклыми гряз-
ными стеклами.
Вы готовите из сына преступника —
угрозу обществу, — ответил Александр Ива-
нович.
— Почему вы не учите вашего сына? Он
по целым дням околачивается по дворам и
улицам. С таким отношением к детям, как
ваше, надо бороться, — говорил отец.
— Подавайте в суд! — зашипел перекуп-
щик. — Подавайте! Но позвольте вам ска-
зать, что я суда не боюсь.
— Нет, — ответил Александр Ивано-
вич. — Мы не будем обращаться в суд. Мы
разоблачим вас в газете.
— Меня?! В газете?! — переспросил ме-
няла.
— Да, вас.
Меняла остолбенел. Отец и Куприн ушли.
Через два дня перекупщик отвел Петьку
в школу и пришел сказать об этом отцу.
Александр Иванович был человек атле-
тического телосложения, широк в плечах,
с железными мускулами.
— Александр Иванович, покажите ваши
бицепсы, — приставали мы к нему. Куприн
скидывал с одного плеча рукав пиджака,
сгибал в локте руку, сжимал с силой кулак,
и у него под тонкой батистовой сорочкой
перекатывался от локтя к плечу круглый
твердый шар. Мы почтительно трогали шар
и мечтали о том, чтобы завести себе такой
же.
Однажды нас повезли в цирк, страстным
любителем которого был Куприн. Цирк то-
гда в Киеве помещался на Троицкой пло-
щади.
Цирк меня потряс. Все было сказочно-
прекрасно — и цирковая наездница в розо-
вом трико, порхавшая мотыльком на бело-
мраморном крупе широкого, как русская
печь, раскормленного рысака, и черные,
блестевшие, как лакированные, пони с кар-
тинно-изогнутыми лебедиными шеями.
«Рыжий», с длинным красным носом, с
жадным, растянутым до ушей ртом, ост-
рыми углами бровей, одетый в широкие и
короткие клетчатые брюки и в узенький,
желтого канареечного цвета фрак с фал-
дами до земли — был смешон и жалок
своей глупой и наивной доверчивостью. Хо-
телось приласкать его, пожалеть и отвести
24 Наш современник № 2
369
Б. КИСЕЛЕВ
в сторону сыпавшиеся на него затрещины,
пинки и пощечины.
А когда он от особо сильного удара звуч-
но хлопался на землю и несколько секунд
неподвижно лежал, я приподнимался со
своего места, с ужасом думая: «Добил и-
таки!» — в то время как по цирку перека-
тывался веселый хохот.
Во время антракта отец и Александр
Иванович пошли к Дурову смотреть его
зверей — петуха, свинью, кота, собак — и
взяли меня с собой. Дуров — толстый, с
пестро размалеванным лицом — быстро го-
ворил, ходил по уборной короткими шаж-
ками. Он вытащил из кармана белую мышь
и сунул ее мне за пазуху. Я замер от сча-
стья и боязни неосторожным движением
раздавить ее. Александр Иванович держал
в руках черную, вертлявую, живую, как
ртуть, узкую и длинную собачонку — зна-
менитую Запятайку. Она пыталась обли-
зать ему лицо, нос, рот. Александр Ивано-
вич отворачивал лицо в сторону.
Через полчаса Дуров вышел на арену с
мешком в руках. В мешке что-то быстро
шевелилось.
— Тут что-то есть! — закричал Дуров на
весь цирк скрипучим, пронзительным го-
лосом и раскрыл мешок. На арену выско-
чила Запятайка и стрелой понеслась со
звонким лаем вдоль барьера.
Дуров разложил на песке картонные
квадраты с буквами и цифрами, и Запя-
тайка занялась сложением и вычитанием.
Все арифметические действия она делала
правильно и не допустила ни одной ошиб-
ки. За этим внимательно следили я и
Нюша.
Последним цирковым номером был вы-
ход трубачей. На арену четким шагом под
громкую барабанную дробь вышел черный
квадрат подростков в военной форме, в
бескозырках, с желтыми медными трубами;
играли трубачи марш.
В цирке было очень холодно, все сидели
в пальто, шапках, галошах, и я простудил-
ся. На другой день после посещения цир-
ка у меня невыносимо болела голова, к ве-
черу начался жар. Всю ночь под окнами на-
шего дома шли черные квадраты трубачей,
раздавался громкий шелест шагов, гремели
370
барабаны. Внезапно на дробь барабанов
обрушивался грохот военного марша.
Когда мне клали на лоб холодный ком-
пресс, музыка утихала; но компресс высы-
хал, и откуда-то из подворотни показыва-
лась узкая, хитрая морда Запятайки, снача-
ла одной, потом другой, третьей, и по сте-
нам комнаты нескончаемой вереницей
бежали друг за другом черные, вертлявые,
с огненными глазами и жарко дышащими
пастями Запятайки.
— Запятайки! Нечеловеческие собаки! —
бредил я.
Днем я лежу обессиленный. Надо мной
наклоняется Александр Иванович, и я
хриплым, простуженным голосом спраши-
ваю его, где продаются цирки? Есть ли во-
обще возможность приобрести хотя бы один
и недорогой? Александр Иванович обеща-
ет узнать.
На другой день я чувствую себя несколь-
ко лучше, приходит Александр Иванович,
и по его лицу я вижу, что ему кое-что уда-
лось узнать. И правда, Александр Ивано-
вич сообщает, что цирки продаются, но це-
ны на них сейчас стоят очень высокие, на-
до подождать, пока они упадут. Я говорю,
что хотелось бы скорее это сделать, но луч-
ше не спешить и купить такой цирк, чтобы
он был и хороший, и недорогой. Только од-
но смущает: где мы его поставим? Поме-
стится ли он в нашем дворе, а если поме-
стится, не будет ли опасно оставлять его
на ночь во дворе? До тех пор, пока в сосед-
нем доме живет Петька, оставлять цирк с
собаками во дворе нельзя. Забирать цирк
в дом? Возможно ли это? Александр Ива-
нович говорит, что Петька ходит в школу и
собаки теперь его перестали интересовать.
Вообще же цирк можно поместить в одной
из комнат нашей квартиры, если он будет
небольшой.
— Ничего, пусть будет небольшой,— го-
ворю я.— Хоть в сто раз меньше, лишь бы
все собаки, звери, рыжие и наездники были
настоящие.
— Это ясно,— отвечает Александр Ива-
нович. Он все сделает, чтобы достать цирк,
но если цирк не удастся купить, можно са-
мим сделать его. Как делают цирки? О, это
очень сложно, но если проявить настойчи-
вость, терпение и веру,— цирк будет. Нуж-
РАССКАЗ О КУПРИНЕ
ны прежде всего смелые, сильные, вполне
здоровые люди, у которых никогда не по-
вышается температура, которые никогда не
бредят, не болеют, а если и заболевают, то
моментально выздоравливают...
Тут я должен был прервать Александра
Ивановича и объяснить ему, что я уже здо-
ров, а если меня держат в постели, то ви-
новата в этом мама.
— Я знаю,— ответил Александр Ивано-
вич,— С этим ничего не поделаешь. Я сам
был маленьким и знаю, что значит деспо-
тизм взрослых. Остается одно — расти ско-
рее, а для этого хорошо питаться, много
бегать, плавать, загорать, заниматься гим-
настикой, боксировать, бороться, кататься
на коньках. Только такие люди могут бы-
стро освободиться от несносной опеки взрос-
лых и только такие люди способны сделать
настоящий цирк, потому что в цирке нужны
люди сильные, ловкие, смелые, решитель-
ные, готовые делать все на свете и даже
быть лошадьми, слонами и вообще кем
потребуется.
Мне это нравится. В таком цирке я могу
быть фокусником, клоуном, наездником,
дрессированной собакой. Александр Ивано-
вич и я приступили к устройству цирка.
Скоро мы смогли показать наш первый
совместный номер.
Александр Иванович несся кругом по ком-
нате. Я, пританцовывая, бежал с ним ря-
дом, положив правую руку на рукав его
пиджака, на самом же деле огромный, се-
ребристо-белой масти конь скакал вдоль
арены цирка с широким панно на спине,
обитом куском парчовой материи с отле-
тающими назад по ходу коня кистями, а я
не бежал сбоку по полу комнаты, а стоял
на панно в легких тапочках, в сиреневом
трико с сине-фиолетовыми буфами вокруг
бедер, весь осыпанный золотыми блестками,
с белым от мела и пудры лицом, танцевал,
делал головокружительные сальто-мортале,
прыгал в обруч...
Гром аплодисментов многочисленной пуб-
лики — папы, мамы, теток, бабушки, Глеба,
Нюши, всех других посетителей «цирка»!
Конь переходит с рыси на неторопливый
тяжелый шаг, вытаскивает из кармана па-
пиросу и жадно закуривает ее, а я иду
рядом... да не рядом, а сижу боком на пан-
но, свесив вниз ноги, как это делают все
наездницы и наездники, в то время как
посередине арены два клоуна в цилиндрах,
с пестро раскрашенными лицами упраж-
няются в острословии и бьют друг друга по
щекам... Но клоунов у нас не было. Алек-
сандр Иванович выходил на арену с зажа-
тым в левой руке бичом, к концу которого
был прикреплен белый, пышный, из тончай-
шего батиста бант, и старался поймать его
правой рукой. Бант не дается, с каждым
движением Александра Ивановича он ухо-
дит от него. Александр Иванович гонится за
бантом, спотыкается, падает. Бант лежит
на земле, Александр Иванович подкрады-
вается к нему, делает резкое движение всем
туловищем вперед, и в то же самое мгнове-
ние бант тоже делает скачок вперед. На
лице Александра Ивановича попеременно
выражение то страдания, горя, то внезапной
буйной ярости.
Мы занимались дрессировкой животных.
К сожалению, у нас их было очень мало —
один Джек... Правда, в нашем распоряже-
нии могли быть еще шестимесячный Конек-
Горбунок и обезьянка Джи-Дзи — крохот-
ный зверек с черными, горевшими лихора-
дочным блеском глазами-горошинками, но...
Как они к нам попали?
Во двор дома, где мы жили, пришел мо-
лодой, оборванный и босой нищий — серб с
черными, как угольные ямы, глазами. За
пазухой он держал обезьянку.
Под гнусавое, медленное пение серба:
«Айна-дайла-лайдай-я» Джи-Дзи пред-
ставляла, как пьяный мужик валяется на
земле, как баба несет на коромысле воду.
Потом Джи-Дзи танцевала. Танец заклю-
чался в том, что Джи-Дзи, уклоняясь от
ударов тонким прутиком по ее голым лап-
кам, подскакивала, а ее красная с белыми
цветочками юбчонка с грязным, затрепан-
ным подолом смешно и жалко колыхалась.
Нюша, увидев обезьянку, воспламенилась
к ней страстной, истерической любозью и с
плачем начала просить бабушку купить
обезьянку. Спросили серба, сколько он хо-
чет за обезьянку.
— Сорок рубиль,— сказал тот.
— А пять не возьмешь? — крикнула с
негодованием бабушка.— Что это — ко-
рова?
24.*’
371
Б. КИСЕЛЕВ
Стали торговаться и сошлись на десяти
рублях. Серб прятал деньги с довольным
видом. Возможно, он был рад изба-
виться от Джи-Дзи.
Мы хотели взять Джи-Дзи в цирк, но
Нюша не дала ее нам.
— Вы ее будете мучить,— сказала она.—
А она у меня, бедненькая, и так слабень-
кая. Вот она как кашляет.
Джи-Дзи действительно кашляла сухим,
свистящим кашлем и хваталась тонкими
птичьими лапками за грудь. Сейчас она,
слыша, как мы уговаривали Нюшу отдать
нам ее, смотрела на нас злыми глазами и,
яростно хрипя, скалила зубы. По-видимому,
в ее памяти все еще были живы картины
из ее тяжелого артистического прошлого.
Часто бывавший у нас студент-медик
Иван Иванович Костецкий — дядя Ваня, тот
самый студент, который водил Александра
Ивановича в анатомический театр на
вскрытие трупов, сказал:
— Дайте-ка я ее послушаю.
Прислонив к груди Джи-Дзи свою огром-
ную, бородатую, усатую, с каштановой ше-
велюрой голову, он выслушивал легкие
Джи-Дзи, а она искала в его голове.
Потом, стоя на коленях, выслушивал
обезьянку Александр Иванович, а дядя Ва-
ня говорил:
— У нее чахотка. Слышите хрипы?
Джи-Дзи умерла. Ее похоронили на пу-
стыре в соседней усадьбе в жаркий весен-
ний день после легкого и быстрого дождя,
когда земля дымилась паром, а листья де-
ревьев и трава блестели и улыбались.
Конька отец и Александр Иванович купи-
ли летом в Куреневке на ярмарке у кре-
стьянина из какого-то отдаленного селения,
а жили мы тогда на даче у бабушки на
Приорке. Конек пластом лежал на телеге.
С шеи и плеча у него была содрана кожа.
Страшная рана гноилась. Из закрытого гла-
за конька катилась большая мутная слеза.
— Что с ним случилось? — спросил отец.
— Вивк ободрал,— ответил крестьянин в
чоботах, в белой холщовой рубашке и таких
же штанах, в высокой барашковой шапке
на вате.— В дорози напалы на нас... Чи
буде вин житы, чи ни? Та не! Не буде: бач,
вин вже й очи заплющыв...
Александр Иванович внимательно осмот-
рел конька.
— Будет жить, если его лечить,— ска-
зал он.
— Да деж його лечить? Хиба мы знаем?
Може, вы купили бы його?
— А сколько вы хотите за него?
Селянин долго думал, подсчитывал, по-
том, хитро скосив глаза на отца и Алек-
сандра Ивановича, спросил:
— Пятьдесят копиек дасте?
Деньги были заплачены.
— Миша! — сказал Александр Ивано-
вич.— Взяли!
— Взяли! — ответил отец, и друзья пота-
щили на руках конька под жарким летним
солнцем, увязая в глубоком песке и обли-
ваясь потом.
Часа через полтора конек лежал уже в
бабушкином саду на столе, и шло промыва-
ние его страшной раны раствором сулемы,
а затем смазывание какой-то целебной
мазью. Через несколько недель рана зажи-
ла, а осенью покрылась нежнейшим ры-
жим пухом. Кормили жеребенка молоком из
бутылки с соской.
Но конек-горбунок был у бабушки, жив-
шей круглый год на даче, а мы жили в го-
роде, и держать конька у нас не было ни-
какой возможности. Единственным объек-
том дрессировки оставался Джек.
Мы учили его читать и считать, но либо
мы были плохими дрессировщиками, либо
Джек был лишен всяких способностей. Он
ничему не научился.
— Джек, неужели нельзя понять такую
простую вещь? Вот это А, а вот это Б,—
объяснял я Джеку. Джек сидел против ме-
ня и напряженно следил, не вынимаю ли я
из кармана кусочек хлеба. Дальше этого
дело не шло.
— Бездарная собака,— сердито говорил
Александр Иванович.
новости местной жизни
О овосибирск переживает
лл пору стремительных пе-
ремен. Однако, если судить
об этих переменах глазами
приезжего, совершающего
маршруты по центру горо-
да, то между двумя приез-
дами, быть может, и не
обнаружится так уж мно-
го серьезных сдвигов. Раз-
ве что троллейбус, кото-
рый за короткий срок прочно
вошел в быт и стал неотъем.
лемой принадлежностью го.
родского пейзажа, бросится
в глаза, или заметит приез-
жий, что достроены некото-
рые дома на проспекте и что
появился новый стадион, где
этой зимой происходили ве-
ликие битвы хоккейных ко.
манд, сопровождаемые таким
могучим ревом болельщиков,
что он отзывался где-то за
площадью Сталина.
Но этого все-таки маловато
для больших восторгов. Ска-
жем прямо: пока не по цент-
ру города надо судить о том,
какие большие изменения
происходят в его облике се-
годня.
Поезжайте на другую сто-
рону Оби, туда, где на под-
ступах ко второй половине
города — Кривощекову — рас-
кинулись обширные пусты,
ри, и вы увидите, как быстро
меняются эти места. Целыми
кварталами поднимаются
здесь высокие дома город-
ского типа. Строятся вузы,
НОВОСИБИРСК
строится филиал Академии
архитектуры и строитель-
ства СССР — первое учреж-
дение такого рода на во-
стоке страны. Недаром в
феврале в Новосибирске со-
стоялось Всесоюзное совеща-
ние архитекторов по вопро-
сам градостроительства.
Могучие заводы, опоясы-
вающие Новосибирск и со.
здавшие ему славу одного из
крупнейших индустриальных
городов страны, квартал за
кварталом строят свои дома.
И уже начинает казаться,
что лучшие красоты новоси-
бирского городского пейзажа
следует искать не в центре
города с его смесью камен-
ных городских и деревянных
домов, а в этих новых райо-
нах с их строгими линиями
архитектурных ансамблей,
задуманных и созданных по
определенному плану.
Город с миллионным насе-
лением бурно разрастается
вширь. Уже в начале года в
нем был создан новый район,
названный Советским. В него
входит молодой город, воз-
никший около Новосибир.
ской гидроэлектростанции, и
ряд других поселков, как бы
пунктиром продолжающих
СЕГОДНЯ
левобережный Новосибирск
более чем на два десятка ки-
лометров к югу. В буду-
щем — это зона сплошной за-
стройки.
Но самым знаменитым ме-
стом в Новосибирске являет-
ся научный городок право-
бережной части нового, Со-
ветского района, который
строится в живописном ле-
су на берегу Обского моря.
Еще идут споры о том —
быть ли ему «городком,
сателлитом», отделенным от
главного города незастроен-
ной зоной, или же сюда
вплотную дотянутся пригоро-
ды Новосибирска. Но горо-
док растет — самый любопыт-
ный сегодня городок в стра-
не. Еще в январе здесь толь-
ко развертывалось строи-
тельство. А в марте каждый
день сюда стали вкладывать
миллион рублей. Уже обозна-
чаются контуры первых ин-
ститутов и жилых домов «Го-
рода леса». Для биологов
специально построили сбор-
ные временные лаборато-
рии: весна этого года нс
должна быть упущена. И
поэтому здесь же, на делян-
ках, будут поставлены боль-
шие научные эксперименты.
373
новости местной жизни
По трассам будущих улиц
этого городка уложены вре-
менные бетонные дороги: вес-
на не должна мешать рабо-
те, а машины не должны
портить грунт. Здесь каждое
дерево на учете, и строгие
лесники, сверяясь с деталь-
ными планами, выдают по.
штучные разрешения на вал*
ку берез или сосен. С весной
сюда перебираются архитек-
торы. Они будут «вписы-
вать» каждый дом в конкрет-
ный рельеф, с учетом есте-
ственного расположения де-
ревьев.
С будущего года сюда нач-
нется массовое переселение
ученых. Здесь рождается но-
вый крупный центр мировой
науки — Сибирское отделение
Академии наук СССР. А пока
новые научные силы накап-
ливаются в центре города,
напротив почтамта, где вы-
сится четырехэтажное зда-
ние с огромными окнами, в
котором еще не так давно
располагалась уйма различ-
ных учреждений. Старые
здания Западно-Сибирского
филиала Академии наук
СССР уже не в состоянии
вместить научные лаборато-
рии Отделения, которые рас-
тут, как грибы. Пройдитесь
по коридорам и вы увидите
в соседстве математиков и
генетиков, геологов и физи-
ков — собрание всех наук.
В феврале этого года про-
изошло знаменательное со-
бытие: в Москве по Сибирско.
му о делению были проведе-
ны выборы академиков и
членов-корреспондентов Ака-
демии наук СССР. Выбирали
только тех, кто уже работа-
ет в Сибири или собирался
переезжать сюда на работу
в Отделение. Теперь в Отде-
лении уже 12 академиков и
30 членов-корреспондентов
Академии наук. Сила! До это-
го в Сибири академиков не
было.
Один за другим переезжа-
ют в Новосибирск ученые.
Со всей страны приезжают
сюда молодые люди, желаю-
щие принять участие в
строительстве научного го-
родка.
Новосибирск обретает сто-
личный темп жизни. Уже на-
чала выходить новосибир-
ская вечёрка «Вечерний Но-
восибирск», живая, интерес-
ная газета, которая раскупа-
ется нарасхват. Это первая
вечерняя газета на востоке
страны. Начала работать
мощная телевизионная стан,
ция. Все гуще поток машин
на улицах города. Все боль,
ше электрических огней, ма-
газинов, пешеходов...
Если вы не хотите от-
стать от местных перемен,
наведывайтесь в Новоси-
бирск с интервалом в три-
четыре месяца, не больше,
ибо год по современным тем-
пам — это такой отрезок вре-
мени, за который здесь про-
изойдут весьма большие пе.
ремены.
Приезжайте в Новоси-
бирск — убедитесь сами!
Г. ПОСПЕЛОВ.
г. НОВОСИБИРСК.
ТУ начале февраля этого го-
D да в тамбовском колхозе
«Коминтерн» (под Мичурин,
ском), теперь уже извест-
ном по всей нашей стране,
открылся Университет куль-
туры. Скажете, слишком
громкое название? Может
быть, отчасти и так. Но сто-
ит познакомиться с програм-
мой этого университета, как
станет ясно, что она дейст-
вительно охватывает все
стороны культуры.
У нас иногда важные, ин-
тересные начинания имеют
короткую жизнь; думается,
что их авторы и организато-
ры довольствуются только
торжественным началом,
чтобы получить аплодисмен-
ты и словесные лавры. А вот
колхозный Университет куль-
туры живет, его пульс бьет-
ся ритмично. Каждую суббо-
В СЕЛЕ
ту около ста пятидесяти жи-
телей села Панского собира-
ются в зале колхозного клу-
ба и слушают лекции на об-
щественно . политические,
сельскохозяйственные и есте-
ственно-научные темы.
Может быть, не с одина-
ковым напряжением и лю-
бопытством слушают одну и
ту же лекцию сидящие в за-
ле ветеран колхоза Иван Мер-
кулович Колесов, и молодая
доярка Зинаида Рязанова, и
плотник Григорий Егорович
Рязанов, и свинарка Вера Во-
робьева. Однако разнообра-
зие лекций привлекает всех
УНИВЕРСИТЕТ
КУЛЬТУРЫ
ПАНСКОМ
слушателей университета, и
зал никогда не пустует. В
самом деле, разве не интерес,
но послушать об искусствен-
ных спутниках Земли и меж.
дународных событиях, о со-
ветской музыке и техниче-
ских новинках, о творчестве
Михаила Шолохова и дости-
жениях современной меди-
цины?
Как самых желанных го-
стей, встречают теперь в
Панском лекторов. Они при-
езжают сюда из Москвы и
Тамбова, из мичуринских
научных учреждений и ву-
зов.
374
новости местной жизни
Вот коротко об одной лек-
ции, посвященной советской
музыке. В колхоз приехала
заведующая учебной частью
Тамбовского музыкального
училища Нина Николаевна
Емельянова. Она познакоми-
ла слушателей с основными
чертами советского музы-
кального искусства и с неко-
торыми произведениями со-
ветских композиторов. Лек-
ция сопровождалась выступ-
лениями артистов областной
филармонии и учащихся му.
зыкального училища.
А сколько рождается спо-
ров и вопросов после каж-
дой лекции! Посмотрите на
молодых колхозников и кол-
хозниц со средним и семи-
летним образованием. Они в
школе не учились с таким
увлечением, как в колхозном
Университете культуры. Да
что молодежь! Ей самой при-
родой даны пытливость и
дерзание, мечта и экзальта-
ция. Но и у старика Ивана
Меркулозича Колесова одна
из лекций в университете
вызвала такое восклицание:
— Жить ста по интерес-
ней!..
А чем раньше, до колхо-
зов, заполняли свой досуг
местные крестьяне? Вот из-
вольте:
«В селе Инжавино процве.
тают кулачные бои. Под
рождество на «кулачках» од-
ному сломано ребро. Шесте-
рым разбиты носы. Другим
порвали шубы».
Такие сообщения пестрели
на страницах газеты «Там-
бовская правда» еще в пер-
вые годы после революции.
Н. РАСТРЕПИН.
Г. ТАМБОВ.
П 1808 году предприимчи-
вый крепостной крестья-
нин графа Шереметьева Анд-
реян Гандурин — основатель
династии коренных иванов-
ских купцов Гандуриных—уч-
редил светелку для раздачи
пряжи ткачам-надомникам.
Нашествие Наполеона и ра-
зорение Москвы, а стало
быть, и московских конку-
рентов ивановских фабри-
кантов, помогло озолотиться
последним. Одновременно с
раздачей пряжи на дом здесь
образуются мануфактуры,
куда приходят «заработка и
живота ради» не имущие ни
станков, ни пряжи «людиш-
ки».
После падения крепостного
праза рамки для развития
отечественного капитализма
расширяются. Внуки Андрея,
на не уступают в изворотли-
вости своему деду, которого
рабочие окрестили «живогло-
дом», «поелику на живых
людях мясо глодал». Они ста-
вят паровую машину и нахо-
дят более выгодным прода-
вать на ярмарках не суровье
по весу, а готовый товар—
кусками. На фабрике при-
страивается красильный
корпус.
«Пары анилина, пар от го-
рячей воды —если и сущест-
вует на свете ад, то он не
ПОЛУТОРАВЕКОВАЯ
ЖИЗНЬ
может быть хуже гандурин-
ского красильного цеха» —
так говорили об этой фаб-
рике участники стачки 1898
года.
На фабрике работало мно-
го детей и женщин. В семи-
десятые годы один из со-
трудников московских «Рус-
ских ведомостей» побывал
на ивановских фабриках и
удивился обилию детей,
стоящих у машин и красиль-
ных барок. Журналист спро-
сил фабриканта:
— Что за люди выходят
впоследствии из этих маль-
чуганов?
И вот что услышал в от-
вет:
— Бог знает, куда они де-
ваются, мы уж как-то их не
видим после...
— Как не видите?
— Да так — высыхают
они...
— Вы хотите сказать, что
впоследствии они переменя-
ют род своих занятий или
переходят на другую фаб-
рику?
— Нет, просто высыхают,
совсем высыхают, — ответил
ФАБРИКИ
серьезно фабрикант. («Рус-
ские ведомости», 1872 г.,
№ 79).
За издевательства, за ве-
ковой грабеж рабочие рас-
считались с фабрикантом в
октябре 1917 года. Председа-
тель Иваново-Вознесенского
городского Совета рабочих
депутатов Федор Никитич
Самойлов дал предписание
фабричному комитету «уста-
новить рабочий контроль за
производством на миткалево-
ткацксй фабрике Антона Ган-
дурина».
И хотя официальная на-
ционализация предприятия
произошла в апреле 1919 го-
да, ткачи были фактически-
ми хозяевами на фабрике с
первых дней Октября. Не-
смотря на саботаж хозяй-
ских слуг — мастеров и ме-
ханика, ткачи Иконников-
ской мануфактуры вырабо-
тали в 1918 году товара не
меньше, чем в 1917 году.
Только жестокая блокада,
прервавшая связи Иваново-
Вознесенска с хлопкосеющи-
ми районами страны, заста-
375
новости местной жизни
вила остановиться ткацкие
станки города.
Целых семь лет угрюмо и
молчаливо стояли над Уво-
дью корпуса Иконниковской
мануфактуры. После граж-
данской войны ивановцы
пускали в ход в первую оче-
редь наиболее совершенные
по технической оснастке фа-
брики.
День открытия восстанов-
ленной фабрики совпал с
днем 8 марта. На собрании
рабочих, посвященном этому
важному событию, выступи-
ла комсомолка Маша Горбу-
нова:
— Наша фабрика не мона-
стырь, чтобы называться
Иконниковской. Хорошо бы в
честь сегодняшнего праздни-
ка и Международного дня
работниц назвать ее фабри,
кой имени 8-го марта.
Так и закрепилось новое
название за девятой восста-
новленной ткацкой фабри-
кой города.
Сейчас ткачи этой фабри-
ки выпускают ежедневно
107 тысяч метров штапель-
ного полотна для платьев и
кашемира для школьной
формы. Почти вся ткань сни-
мается с автоматов первым
сортом. Каждая ткачиха об-
служивает 16 станков.
Таков полуторавековой путь
одного из старейших тек-
стильных предприятий стра-
ны.
От кустарного предприя-
тия с раздачей пряжи на
дом, через мануфактурное,
ручное производство — к ка-
питалистической фабрике с
нещадной эксплуатацией тка-
чей. Затем — скачок в эпоху
социализма. При социализме
— сначала более разумное ис-
пользование старых средств
производства, затем переход
к высокой производительно-
сти труда. Одновременно со-
вершается техническая рево-
люция — простые станки за-
меняются автоматами своей,
советской конструкции. Сей.
час то же количество рабо-
чих, которое было на фабри-
ке в 1927 году, выпускает
вчетверо больше продукции.
Ценность выпускаемых сей-
чаб штапельных тканей
втрое вчетверо выше ценно-
сти той продукции, что вы.
пускалась при фабриканте и
в первые годы революции.
Что осталось от старой ган.
дуринском фабрики? Ничего,
кроме стен, да и те несколь.
ко раз перекладывались. За.
то на фабрике выстроен дет.
ский сад, ясли, летняя дача
для детей, фабричный клуб.
В новых домах, построенных
для рабочих, более 3500 квад-
ратных метров полезной пло-
щади.
Коллектив фабрики не хо-
чет жить прошлым. Не соби.
рается он довольствоваться
и настоящим. Уже разраба.
тывается проект надстройки
третьего этажа, где будет
установлено 870 быстроход-
ных автоматов новой марки
АТ.100.5, что позволит уд.
воить выпуск штапельных
тканей.
Г. ЛЕШУКОВ.
г. ИВАНОВО.
П своих постоянных поезд-
-О ках по делам журналист-
ским иной раз совершенно
неожиданно увидишь, как в
жизни рождается что-то но-
вое. Так получилось и на
этот раз при поездке в Лю-
бинский район нашей Ом-
ской области. Ехал я в кол-
хоз имени Ленина, чтобы на-
писать статью о телятнице
Юзефине Андреевне Визе.
До села я добрался часам
к десяти. В конторе еще го-
рел огонь. Обметая ноги в уз-
ком темном коридорчике, я
услышал, что за дверью кто-
то громко разговаривает по
телефону. Захожу. У стола с
трубкой в руке стоит малень.
кий полный человек в темно,
зеленом суконном кителе и
роговых очках.
— Нет, нет, — кричит он, —
я не то хочу сказать. Я, по-
БОЛЬШОГО ДЕЛА
нимаете ли, хочу сказать, что
всю работу нужно вести на
более глубокой основе. Что,
что, Михаил Яковлевич?
Разговор, как я понял,
шел с первым секретарем
райкома Михаилом Яковлеви.
чем Колпаковым.
Человек в очках кладет
трубку. Мы знакомимся. Это
заведующий оргинструктор-
ским отделом райкома Кимей-
ша. Он рассказывает: в райо-
не 15 колхозов, 4 совхоза. В
каждом хозяйстве накоплен
какой-то ценный опыт. В од-
ном то, в другом другое. И
вот райком поставил задачу:
сделать передовой опыт каж.
НАЧАЛО
дого хозяйства общим достоя-
нием района.
Кимейша садится на край
дивана, снимает очки и начи.
нает протирать их.
— Ведь раньше как было
с внедрением нового? За пос-
левоенные гсды в районе вве-
дено автопоение на колхоз-
ных фермах, холодный метод
воспитания телят, лагерное
содержание свиней. Это по-
всеместно, на всех фермах.
И это бесспорное достижение.
Но многое, не менее важное,
оставалось вне поля зрения
райкома. А сейчас мы как
раз и решили взять все в
поле зрения.
376
новости местной жизни
Я слушаю Кимейшу и ду-
маю, что райком взялся за
новое большое дело и что
вся работа его по распрост-
ранению передового опыта
тоже является опытом, до-
стойным распространения.
У меня возникает вопрос:
что делает Кимейша здесь, в
колхозе, и какую более глу-
бокую основу начатой рабо-
ты он имеет в виду.
— Я вот вчера приехал, —
говорит Кимейша, — и... вот
она! — он достает газету. —
Еще свежая районная газета.
Выступила со статьей по
нормам высева зерновых. На-
укой доказано, что наилуч-
шие условия для растений со-
здаются, когда на квадрат-
ном метре размещается пять-
сот всхожих зерен. И норму
высева нужно устанавливать
с учетом абсолютного веса
каждой партии семян. А кол-
хоз этот придерживается
средних норм. И не случай-
но всходы у них всегда из-
решенные.
— Но, насколько я знаю,—
говорю я, — средними норма-
ми руководствуется пока что
большинство колхозов обла-
сти.
— Ну да, — отзывается Ки-
мейша, — наверное... Но ме-
ня волнуют сейчас наши кол-
хозы. Вы понимаете, тут в
колхозе не обратили внима-
ния на эту статью. И вот я
приехал...
В это время входят предсе-
датель колхоза Александр
Григорьевич Руф и совсем
еще молодой агроном Федор
РУФ.
— Ну что ж, — говорят они
Кимейше, — мы статью про-
читали. Попробуем сделать
так, как советует газета. Ка-
жется, совет ее дельный. А
главное, есть уже опыт, о ко-
тором мы не знали.
Кимейша воодушевляется и
начинает рассказывать:
— А вот агроном Лепик из
Калачинского района в 1953
году посеял пшеницу после
кукурузы, затем на следую-
щий год после этой пшеницы
снова кукурузу, а затем сно-
ва пшеницу и опять кукуру-
зу! И каждый раз, понимаете
ли, высокий урожай обеих
культур.
Кимейша снимает очки, бе-
рет их в левую руку.
— Понимаете, они увидели,
что открылась какая-то новая
возможность чередования
культур в структуре сево-
оборота. Ничего необъясни-
мого тут нет, — продолжает
он. — Лет семь тому назад
мы, Александр Григорьевич,
такого явления наблюдать не
могли, потому что у нас не
было безотвальной вспашки.
Понимаете, в чем дело?
Руф утвердительно кивает.
Разговор кончается тем, что
в колхозный «План внедре-
ния нового» вносится еще
один пункт.
— Давайте, давайте, не воз-
ражаю, — говорит Руф, —
дело интересное. Можно седь-
мое поле отвести под этот
опыт.
Уже первый час ночи. Я
иду с Кимейшей на кварти-
ру. Деревня спит. Только где-
то на краю ее, должно быть
на фермах, светятся огни.
Кимейша позевывает, взды-
хает.
— Вы Лаврова знаете? —
спрашивает он меня.
- Да.
— Вот он дал нам урок!
Если вы его знаете, то для
вас должно быть ясно, в чем
заключается вся проблема
внедрения нового.
Мы несколько минут идем
молча, под ногами похрусты.
вает ночной мартовский ле-
док. Я думаю об «уроке»
Лаврова. Он работал заме-
стителем директора в знаме-
нитом Северо.Любинском сов-
хозе, который для района яв-
ляется своего рода звездой.
Если бы все хозяйства райо,
на подтянуть до уровня это-
го совхоза, то государство до-
полнительно получило бы
сотни тысяч центнеров моло.
ка и хлеба.
Так было пятнадцать или
двадцать лет. Но все это вре-
мя «звезда» светила холод-
ным светом. Никто опыт сов-
хоза не распространял. И вот
что произошло дальше. Рай-
ком партии послал Лаврова
председателем в самый от.
стающий колхоз, и за какие-
нибудь полтора года удои
там поднялись почти на две
тысячи литров.
— Как вы это сделали? —
спрашивали у Лаврова.
— Все, как в совхозе, сде-
лал, — отвечал Лавров.
Я прсзел в районе восемь
дней. За это время райком
сделал многое. В районной
газете был опубликован
«План внедрения нового по
колхозу имени Ленина». Бю-
ро райкома рекомендовало
разработать подобные планы
остальным колхозам. Кроме
статьи о нормах высева,
районная газета опубликова-
ла еще семь материалов об
опыте передовиков района.
Состоялось совещание спе-
циалистов, на котором высту-
пали те, чей опыт должен
был внедряться.
На четвертый день я с Ки-
мейшей вернулся в колхоз
имени Ленина. Здесь должен
был состояться обмен пере-
довым опытом телятниц. В
колхоз прибыла первая груп-
па телятниц из других кол-
хозов района. Они собира-
лись жить здесь неделю и
работать вместе с Юзефиной
Визе.
Так началась в районе эта
новая большая работа.
П. РЕБРИН.
г. ОМСК.
новости местной жизни
незап но тяжело заболела
колхозница вдова Адрах-
манова. Пришлось положить
ее в районную больницу. До-
ма остались два сына, стар,
шему двенадцать лет.
В тот же день в дом Ад.
рахмановых пришла комсо.
молка Антонина Даниличева
и поселилась здесь на все
время болезни колхозницы.
Даниличева топила печь, го-
товила обед, стирала, убира-
ла, следила за тем, чтобы
дети аккуратно учили уроки.
Другой случай: рабочий
промысловой артели Самкаев
получил зарплату и всю ее
пропил с товарищами. Придя
домой, выгнал жену и детей.
Когда пришла Вера Чека-
шина, Самкаев лежал на по.
лу.
— Встаньте, пожалуйста, —
сказала Чекашина.
— А ты кто такая? — под-
нял отяжелевшую с похмелья
голову Самкаев.
— Я женщина, — ответи-
ла Чекашина. — Меня при-
слала комиссия поговорить с
вами, почему вы так ведете
себя.
— Ну и говори! — недруже-
любно отозвался тот.
Чекашина начала стыдить
его. Самкаев не придал осо-
бого значения ее словам, но
Чекашина приходила снова и
снова, подолгу беседовала с
ним. Приходили к Самкаеву
и другие члены комиссии.
— Допекла меня ваша ко-
миссия, — сказал наконец
Самкаев. — Обещаю поста-
вить точку, больше не пить.
И до сих пор держит сло-
во.
Люди говорили, что в доме
колхозницы Костычезой сам
черт ногу сломит. На полу
чуть ли не на вершок грязи,
постели никогда но убирают-
ся, на столе немытая посуда,
остатки пищи.
Однажды к Костычевой за-
шла член комиссии Бернико-
ва.
— Ты посмотри.ка, что у
тебя творится в доме, — ска-
зала она. — Неужели нельзя
прибрать?
— Не ты тут живешь, не.
чего свой нос совать, —
огрызнулась хозяйка. —• Как
КОГДА ЗА ДЕЛО
БЕРУТСЯ ЖЕНЩИНЫ
могу, так и живу, мне и так
хорошо. Ишь, какой указчик
нашелся!
— Не я указываю, а наша
комиссия, — спокойно сказа-
ла Берникова. — Колхоз наш
богатый стал, сами вы тоже
немало зарабатываете, а жи-
вете, как в хлеву. Не стыд-
но? Посмотрите, как сосе-
ди живут...
Что же это за комиссии,
как они создавались, кто ими
рукозодит?
Летом прошлого года, ко-
гда в лесу у деревни Енгалы.
чево открывали межколхоз-
ный пионерский лагерь, про-
водить своих детей приехали
многие матери. Присели в те.
ни деревьев и, как водится,
разговорились.
— Смотрите-ка! — указывая
на одного из мальчиков, ска-
зал кто-то из женщин. — И
как это мать пустила его в
таком виде? Рукав разодран,
волосы не причесаны, руки
грязные...
И речь зашла о том, как
еще довольно часто в дерев-
нях не обращают внимания
на чистоту и опрятность, эле-
ментарные требования сани-
тарии и гигиены считают де-
лом ненужным. В оправдание
говорят: «У нас деревня, и
так сойдет».
— Пора бы с этим покон-
чить, — горячилась домохо-
зяйка Полина Казакова. —- В
каждой деревенской избе
должно быть не хуже, чем в
любой городской квартире.
Вернувшись из лагеря, Ка-
закова поговорила об этом с
подругами, а через неделю
десять активисток—учитель-
ницы, медицинские работни-
ки и домохозяйки — пошли
в райком партии и в райис-
полком, попросили помочь им
собрать районное собрание
девушек и женщин.
И вот из всех сел и посел-
ков района в Дубёнки при-
ехали колхозницы, работни-
цы, домохозяйки — девушки
и матери. Депутат районного
Совета, заслуженный врач
Мордовской АССР Алечсан.
дра Сергеевна Власова сдела-
ла доклад, задела всех за жи-
вое. За ней выступили мно-
гие женщины, горячо поддер-
жали предложение инициа-
торов.
Так женщины объявили
поход за благоустройство на-
селенных пунктов, за здоро-
вый и культурный быт, за
чистоту и опрятность в каж-
дом доме. Райком партии и
исполком райсовета, поддер-
живая их инициативу, реко-
мендовали при каждом сель,
сксм Совете организовать бы.
товые комиссии. В их состав
были включены активные
общественницы, комсомолки,
коммунистки, депутаты мест-
ных Советов.
Вначале многие в районе
скептически отнеслись к на.
чинанию женщин, но когда
бытовые комиссии стали
всерьез беспокоить пьяниц,
самогонщиков и хулиганов,
то убедились, что с комис-
сиями надо считаться.
Мы рассказали о некото-
рых формах и результатах
работы бытовых комиссий в
селах Кабаево и Чеберчино.
Но этим не исчерпывается их
работа.
В совхозе «Дубенский», на-
пример. среди женщин за-
шла речь о том, что почти в
каждом доме есть швейная
машина, а шить по-настояще-
му никто не умеет. Тогда
члены бытовой комиссии до-
говорились с закройщиком
промысловой артели Михай-
ловым, и он теперь ведет в
совхозе кружок кройки и
шитья.
Особую действенность при-
обрели стенные газеты, ко-
торые стали выпускать бы-
товые комиссии. Я видел,
как вывесили свежий номер
такой стенгазеты в селе Мор-
го. Женщины сразу же окру-
жили стенд с газетой и все
заметки читали вслух.
378
новости местной жизни
— Александру Алексеевну
Симдянкину хвалят, — про-
говорил кто-то.
— И правильно!
В заметке говорилось о
колхознице Симдянкиной,
имеющей восемь детей. Ра-
ботает в колхозе из них пока
только один, четверо учат-
ся, а трое еще не ходят в
школу. Много забот с ними
у матери, но все же дети все-
гда опрятно и чисто одеты, в
деме приятно посидеть. А
ведь Александра Алексеевна,
кроме того, еще и активно
работает в колхозе, в прош-
лом году выработала триста
трудодней. Находит она вре-
мя и для чтения — Симдян-
кина одна из активных посе-
тительниц библиотеки.
Но тут же у стенной газе-
ты вспыхнул смех, головы
всех повернулись к одной из
женщин:
— Смотри, Татьяна, тебя
пропесочили!
— На работу не ходишь, а
дома — кавардак!
И уже совсем насмешливо:
—• А кто же за нее будет
сплетни по соседям соби-
рать?
Татьяна Кувыркина густо
покраснела и, не сказав ни
слова, пошла прочь.
Вечером мне рассказали,
что она, придя домой, взяла
ведро и тряпку, принялась
всюду мыть и скоблить, при-
говаривая при этом:
— Я вам покажу, как про-
таскивать! Вот приведу завт-
ра комиссию и скажу: «Смот-
рите, как я живу, везде чи-
сто, опрятно, так что сни-
майте вашу газету».
И будто пошла к бригади-
ру, просила поставить ее на
работу.
В марте 1958 года девушки
и женщины Дубёнского райо-
на приехали в районный
центр на свое второе собра-
ние, подвели первые итоги
работы, обменялись опытом.
И все единодушно решили:
продолжать начатое дело, ве-
сти беспощадную борьбу с
нездоровыми явлениями в
быту.
И думается, что слово свое
они сдержат, потому что те-
перь эту работу ведут уже
но отдельные инициаторы, а
вся женская общественность
района.
...Когда я писал эти строки,
мне невольно вспомнились
поездки по селам и деревням
Чувашской и Марийской ав-
тономных республик, Кур-
ской, Воронежской и других
областей нашей страны.
Слов нет, лучше стали жить
люди, от прежней, дореволю-
ционной деревни не осталось
и следа. Однако на каждой
улице найдется еще пьяница
или неряха, и такая работа,
какую ведут сегодня девушки
и женщины Дубёнского райо,
на Мордовии, найдется везде.
Иван АНТОНОВ.
Село Дубёнки,
Мордовской АССР.
из почты
•„НАШЕГО СОВРЕМЕННИКА"
ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ
Товарищ редактор!
Прошу напечатать в очередном номере
альманаха прилагаемые при сем «За-
метки читателя».
Я не имею никакого отношения к литера-
туре, по профессии — инженер, знаком с во-
просами мелиорации земель и добычи тор-
фа, работаю начальником отдела Государ-
ственного проектного института («Гипро-
торф»), но хочу высказать несколько мыс-
лей, возникших у меня в связи с очерком
И. Рябова «На земле новгородской», опуб-
ликованным в 4-й книге вашего альманаха
за прошлый год.
Вот эти заметки.
I**
*
В наши дни встречаются отдельные чита-
тели, серьезно убежденные, что очерк, при
наличии в нем даже сюжетной основы, бы-
товых сцен и удачных описаний природы,
все же не является настоящей художествен-
ной литературой.
Сторонники такого взгляда на художест-
венную литературу забывают, однако, то не-
маловажное и интересное обстоятельство,
что очерк как литературный жанр появился
не вчера и даже не после Октябрьской ре-
волюции: очерки писали русские классики
Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, А. П. Че-
хов и другие. И нет ничего необычного в
том, что мы, люди другого поколения, чи-
таем и перечитываем их, находя каждый
раз что-то новое, близкое, уже озаренное
светом нашей эпохи.
Разве эти литературные произведения не
доставляют, нам настоящего наслаждения и
не пробуждают в нашей душе решимости и
желания навсегда покончить с миром зла,
насилия и уродства, со всем тем, что яви-
лось естественным и неизбежным продуктом
царизма и капитализма? Именно пробуж-
дают!
Многие из тех, кто так легко и свободно
зачеркивает и перечеркивает современный
очерк, не могут, конечно, не знать, что
очерки, например, Г. Успенского пережили
наших отцов, переживут нас и, уверенно
можно сказать, явятся серьезным под-
спорьем для «нового поколения, вступающе-
го теперь в сознательную жизнь.
Но есть и другие читатели, численно во
много раз превосходящие первых. Они всей
душой любят литературный очерк и, конеч-
но, не представляют без него ни наши со-
лидные журналы, ни нашу литературу во-
обще. Такой читатель, открывая новый жур-
нал, не пройдет мимо очерка, не игнорирует
его, а читает с усердием и увлечением, чи-
тает даже те страницы, которые иссушают
ум и оставляют в душе горькое чувство
обиды; ему одинаково дороги и хороший
роман, и хороший очерк...
В альманахе «Наш современник» № 1 за
1957 год был напечатан очерк Г. Поспелова
«Сибирь». Кто внимательно читал его, тот,
конечно, не может не поздравить автора с
большой творческой удачей и не выразить
признательности ему. Хочется поже-
лать, чтобы очерк этот получил более
широкое распространение и дошел до боль-
шего круга читателей. Можно было бы на-
печатать его отдельной брошюрой большим
тиражом и дать возможность значительному
количеству людей серьезно ознакомиться с
Сибирью, посмотреть на эту огромную тер-
риторию не только как на чередование при-
родных ландшафтов, но и как на совокуп-
ность мощных, быстрорастущих промышлен-
ных центров.
Как много сделано и какой труд должен
совершить наш народ, чтобы сибирские про-
сторы и богатства стали не потенциальной
возможностью, а реальной экономической
силой!
380
ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ
В свете сказанного я хотел бы рассмот-
реть и очерк И. Рябова «На земле новго-
родской», обратив внимание читателей на
некоторые актуальные вопросы, которые не-
избежно возникают при ознакомлении
с ним.
Очерки И. Рябова, как правило, окраше-
ны историзмом, тем здоровым историческим
подходом к описываемым явлениям и об-
стоятельствам, который не имеет ничего об-
щего с «любовью к старине». Нет, это дру-
гой историзм, и он обычно всегда связан с
нашим временем и является нужной, моби-
лизующей силой в руках журналиста. Зна-
комясь с районом, деревней, очеркист обя-
зательно вспомнит прошлое этих мест, на-
ведет справку и сделает сравнение, пока-
зывающее, в каком направлении идет эко-
номическое развитие.
Именно такое пристальное внимание к
трудным и большим вопросам жизни дерев-
ни, умение связать настоящее с прошлым
и показать это прошлое на фоне разверты-
вающихся событий делают очерки И. Рябо-
ва насыщенными, содержательными и целе-
устремленными.
И невольно вспоминаешь, что именно в
этих краях жил и трудился в поте лица
своего Иван Ермолаевич, жизнь которого со
всеми деталями существования запечатлена
в очерке Г. Успенского «Крестьянин и кре-
стьянский труд».
Иван Ермолаевич бился на своих полос-
ках, отдавая им все свои физические и ду-
ховные силы; он был так забит властью
богатых, «властью земли» и «властью тьмы»,
что никогда не мог понять, где кончается
Россия и где находятся ее внешние враги;
надеясь только на себя и свою семью, не
веря в силу общего дела, в коллектив, он
был равнодушен ко всему, что выходило
за пределы его двора; и только в одном он
был уверен твердо — что его односельчане
не могут, не способны организовать не
только какое-нибудь артельное хозяйство,
но даже простую общественную работу,
постройку, например, дороги через болото.
А его потомок Пелагея Прокофьева (из
очерка И. Рябова) сама руководит большим
колхозом и твердо идет к намеченной цели.
Конечно, между психологией Ивана Ермо-
лаевича и Пелагеи Прокофьевой разница
велика, и это является наиболее радостным
успехом нашего общественного строя.
Было бы неправильно, однако, в интере-
сах дела пройти мимо тех вопросов, кото-
рые либо совершенно забыты автором, либо
попали в поле его зрения лишь как мелкие
детали, хотя разговор идет о делах серьез-
ных.
Сельское хозяйство Новгородской области
не может идти вперед и сделать необходи-
мый скачок в своем развитии без решения
двух коренных проблем: мелиорации земель
и обогащения почвы органическими удоб-
рениями. Это главное и основное! Самые
хорошие планы поднятия урожайности зер-
новых культур и льна останутся добрыми
пожеланиями, если не будут выработаны и
практически реализованы технически обос-
нованные мероприятия по борьбе с избыточ-
ной водой и обеспечению почв органиче-
скими удобрениями. Так, и только так ду-
мают местные организации, агрономическая
общественность и наиболее грамотные кол-
хозники, и эту простую истину они знают
хорошо.
Во многих районах на больших площадях
уровень грунтовых вод стоит очень высоко,
и эта вода или задерживает произрастание
всех культур или часто губит их, сводя, та-
ким образом, большие усилия тысяч людей
к нулю. Что же нужно делать и как бороть-
ся с этим злом? Неужели каждый колхоз
на свой собственный страх и риск должен
осуществлять мелиоративные работы по
принципу председателя колхоза имени Ка-
линина Пелагеи Прокофьевой, осушая одни
земли и затапливая смежные угодья, при-
надлежащие другому колхозу?
Нет, такая система осушения может при-
вести в гнев не только беспечного председа-
теля соседнего колхоза Башленкова, но,
чего доброго, и прокурора района; и он
будет прав, потому что запрещается неор-
ганизованный сброс воды при осушении зе-
мель и затопление или же подтопление
смежных площадей.
Широкие мелиоративные работы не могут
проводиться без изысканий, проектов, регу-
лирования водоприемников и сооружения
магистральных каналов. Для этого нужно
и оборудование, и материальные средства.
Это, однако, не означает, что можно в тече-
ние двух—трех лет произвести мелиорацию
всех земель Новгородской области и за-
тратить на эти работы «миллиарды».
Это действительно утопия! И ни один
специалист не может поставить перед об-
ластью такой задачи. Но ведь можно наме-
тить определенную очередность выполнения
мелиоративных работ в разрезе, скажем,
каждого района и осушать в первую оче-
редь те земли, которые не требуют больших
капитальных затрат и могут дать явный
экономический эффект? Можно и должно.
ДЛя этой цели организованы лугомелиора-
тивные станции. Они осушают действующие
пахотные площади и осваивают новые зе-
мельные участки, в естественном состоянии
непригодные под посевы. Понятно, что луго-
мелиоративные станции должны работать на
основе технической документации, а не на
основе одних лишь пожеланий председате-
лей колхозов.
Другой важнейшей проблемой является
внесение органических удобрений в почву.
Тяжелые глины и суглинки Новгородской
области не могут без органических удобре-
381
аг, «лмд'гд'1’-1 Jiuaiwi aw nv.iw.TOg
ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ
ний поднять урожайность даже при нали-
чии хорошей обработки почвы. Это хорошо
известно каждому колхознику. Навоз—пре-
красное органическое удобрение, но его
слишком мало для удобрения всех посев-
ных площадей.
Могут сказать, что с увеличением пого-
ловья скота навоза будет больше и как буд-
то нет оснований для беспокойства и нет
никакой проблемы. Тем не менее, проблема
остается проблемой: рост поголовья зависит
от урожайности, а урожайность в большой
степени зависит от того, сумеют ли колхозы
в ближайшие четыре—пять лет обогатить
свои поля органическими удобрениями и
тем самым резко изменить структуру почв,
сделав их плодородными и богатыми.
Где же выход?
Выход есть, и он не так сложен, как, на-
пример, мелиорация больших заболоченных
территорий.
Новгородская область богата торфом;
торф залегает повсеместно и в таком коли-
честве, которое обеспечит потребность сель-
ского хозяйства на многие десятилетия.
Одпи виды торфа, главным образом ни-
зинного типа, даже в естественном своем со-
стоянии, без добавок и дополнительной об-
работки, являются хорошими органическими
удобрениями. Верховые торфа можно вно-
сить в почву только в смеси с навозом, в
виде компостов.
Имеющийся широкий агротехнический
опыт наглядно показал, что торфяные удоб-
рения, систематически вносимые в почву в
естественном состоянии или же в виде ком-
постов, способны превратить малоплодород-
ные земли в цветущие нивы, дающие обиль-
ные урожаи зерновых и технических куль-
тур.
Вот мысли, которые нельзя не высказать
по прочтении очерка. Мысли, которые, мо-
жет быть, не высказал в полной мере сам
автор, но на которые он натолкнул, что то-
же надо поставить ему в заслугу.
Н. И. ЛЕОНОВ.
г. Москва,
Уважаемый
товарищ редактор!
Хотелось бы высказать свое мнение по по-
вести писателя Льва Парфенова «Чело-
веку семнадцать лет», опубликованной в кни-
ге 3-й «Нашего современника» за 1957 год.
Почему эта повесть имеет, на мой взгляд,
такую притягательную силу? Потому что
автор с первых страниц открыл дверь в
жизнь героев. Здесь нет обычного топтания
около порога, подглядывания в окна, щели
через призму описательства. Читатель как
бы стоит рядом с живыми людьми и видит
их прямо, при хорошем освещении, слу-
шает их разговор, дыхание, мысли.
Взять сцену, когда Макар рассказывает о
судьбе Саньки суровому на вид, но душев-
ному, чуткому человеку в синей милицей-
ской форме. Так и хочется вместе с Мака-
ром крепко, от души пожать ему руку и
сказать такие же хорошие слова. И в то же
время есть в повести места, когда хочется
прямо сказать автору: «А вот здесь, това-
рищ автор, как-то недостаточно убедительно,
а вот это уж чересчур виртуозно».
Вспомним, например, сцену знакомства с
Валей. Макар отгоняет от нее хулигана.
Это реально и заслуживает всякого подра-
жания. А дальше: восемнадцатилетняя де-
вушка сама, без приглашения, ведет Мака-
ра... в его квартиру. Допустим, что она,
восхищенная смелостью юноши, с первого
взгляда чуточку влюбилась. Но тогда от-
куда у «влюбленной» такая резвость, «сме-
лость», что она идет ночью в комнату не-
знакомого человека, даже не узнав его
имени? Затем, засидевшись до полуночи, го-
ворит: «Я устала, я останусь у тебя...».
И на вопрос Макара—«Как останешься?»
отвечает: «Не навсегда, конечно, на одну
ночь. Если уж ты так не хочешь, я уйду...».
По-моему, даже женщина опустошенная,
с дурными наклонностями, у которой на
первом месте стоит стремление к интимным
связям, так «просто» не вела бы себя, хотя
бы из женского самолюбия.
Но если Валя принадлежит к людям с
низменными наклонностями и устремления-
ми, то почему она невинно, благородно вела
себя с подвыпившим ухажёром? Ведь таким,
как она здесь выведена, интереснее люди
развязные, «веселые».
Неправдоподобно выглядит в повести, по
моему мнению, и маленький факт обу-
чения греческому языку. Макар, живущий
на иждивении тети, так быстро соглашается
платить по восьми рублей за час. Узнав,
что на изучение языка потребуется сто ча-
сов, Макар, знающий, почем фунт лиха,
продолжает летать в облаках мальчишеской
382
ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ
романтики, так и не опустившись на землю
для того, чтобы подумать о том, где до-
стать восемьсот рублей за обучение. На-
стойчивый, пытливый, начитанный, с хоро-
шей памятью юноша, каким показан Макар,
живущий в трудное для него время, веро-
ятнее всего не станет брать платных уро-
ков. Он постарался бы сам учиться по кни-
гам.
Далее. Наш герой Макар на протяжении
всей повести слишком «распускает руки».
Первый раз он рыцарским ударом кулака
сбивает с лестницы подвыпившего Валиного
ухажёра. Затем из благородных побужде-
ний дарит хлесткую пощечину восьмиклас-
снику, правда, осужденную автором. Потом
на вечере хватает в охапку группу хули-
ганов и вытаскивает их на улицу. В конце
повести Макар рвет с головы у такого же
поездного зайца, как и он сам, кепчонку, по
пути прихватывает клок волос, хлещет
козырьком по лицу и двигает его ногой в
затылок.
Все эти рьяные размахивания кулаком
как бы обусловлены, необходимы. Но... не
слишком ли их много?
В целом повесть увлекательна, романтич-
на, за что прежде всего и хотелось бы вы-
разить признательность автору.
С уважением В. А. ПЕНЗИН.
г. Старая Русса.
Уважаемый
товарищ редактор!
Разрешите поделиться своими мыслями,
возникшими в связи с очерком Виктора
Пекелиса «Нет города похожего», помещен-
ного в журнале «Наш современник» № 3 за
1957 год.
Несомненный интерес представляет затро-
нутый в очерке вопрос о строительстве хо-
лодильников с естественным охлаждением в
зоне вечной мерзлоты. Этот вопрос приобре-
тает особое значение в данное время, когда
осуществляется крутой подъем животновод-
ства в стране, а значит, и производства
мяса, молока и масла.
Развитие холодильного хозяйства только
за счет строительства дорогостоящих круп-
ных механизированных предприятий со
сложной технологией вызовет значительный
рост капиталовложений, в силу чего и важ-
на постановка вопроса о всемерном внед-
рении и строительстве холодильников с
естественным охлаждением в районах севе-
ро-востока СССР.
Опыт строительства и эксплуатации хо-
лодилышка-мясохранилища в г. Игарке себя
оправдал. Автор очерка убедительно под-
твердил целесообразность такого строитель-
ства. «Как говорится, все данные налицо.
Берите, товарищи, и стройте. Очень выгод-
но! А мерзлоты всем хватит».
Должен сказать, что предложение о внед-
рении массового строительства холодильни-
ков с естественным охлаждением в зоне
вечной мерзлоты мною было внесено уже
давно, и оно попало в конце концов в Ми-
нистерство торговли СССР. Из министер-
ства мне сообщили: «В районах вечной
мерзлоты министерство не располагает соо-
ружениями холодильников и на ближайшие
годы не предполагается строительство их.
Для обоснованного внедрения предлагае-
мого вами массового строительства холо-
дильников с естественным охлаждением не-
обходима предварительная научно-техниче-
ская разработка этого вопроса и проведе-
ние необходимых экономических расчетов и
обоснований с учетом местных условий, ко-
торые могут быть осуществлены через Ин-
ститут мерзлотоведения Академии наук
СССР и местные совнархозы, куда и це-
лесообразно было бы вам обратиться по
данному вопросу».
Ответ нельзя признать убедительным. То-
варищи из министерства должны были бы
знать, что Институт мерзлотоведения Ака-
демии наук СССР уже признал, что строи-
тельство таких холодильников в толще
мерзлых горных пород целесообразно, что
подземные склады для хранения скоропор-
тящихся продуктов уже построены в ряде
мест и с успехом используются местными
хозяйственными организациями и что, в
частности, произведен удачный опыт устрой-
ства продовольственного склада емкостью
около 2000 кв. м. в толще мерзлых горных
пород в г. Игарке.
Таким образом, требуются не научные,
экономические и технические обоснования и
экспериментальные данные, подтверждаю-
щие целесообразность строительства таких
холодильников в районах северо-востока
СССР, — они уже есть, а лишь принципи-
альное решение планирующих организаций.
Об этом я и хотел бы напомнить через
«Наш современник».
П. М. ЛАЗАРЕВ.
а, Саратов.
383
ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ
Уважаемые товарищи!
|У| не, читателю вашего альманаха, хочется
вив высказать ряд мыслей и замечаний по
поводу напечатанного вами очерка Веры
Шапошниковой «На Л юн де».
Я пенсионер, бывший директор магазина
книги и культтоваров, живу сейчас в приго-
родном селе и мне часто приходится наблю-
дать явления сельской жизни, такие же,
как и в очерке В. Шапошниковой. Я живу в
селе, где почти тридцать лет не существует
церкви (в здании ее помещается сельский
клуб) и столько же лет не празднуется
«престол». Но в селе коллективные и оди-
ночные пьянки по поводам и без поводов—
явление не редкое. -Бывают и драки. Нет
церкви, зато развито сектантство. Есть бап-
тисты, «пятидесятники», «прыгуны» и т. п.
Очень много сделано для подъема куль-
туры села. Но еще больше, очевидно, ос-
тается сделать, чтобы избежать описанных
в очерке и существующих в жизни остав-
шихся от прошлого явлений. Необходимо
больше культурных развлечений, больше
лекций, больше различных форм художест-
венной самодеятельности.
Автор очерка «На Люнде» пишет, что в
селе Владимирском, где триста дворов,
имеется около 50 человек интеллигенции, в
том числе 26 учителей, но они, если судить
по очерку, слабо включены в массовую
культурно-просветительную работу в своем
селе. Вот в том-то и беда! Большая куль-
турная сила, могла бы многое сделать, а
держится в стороне.
Очень жаль, что автор очерка обошел
молчанием вопрос, а что же делается в
сельском клубе, есть ли там какие-либо
кружки, бывают ли и как часто лекции, ве-
чера самодеятельности, или все дело огра-
ничивается только «прокручиванием» кино-
фильмов и танцевальными вечерами, как
это часто бывает в наших сельских клубах.
Ведь этот вопрос — едва ли не один из са-
мых существенных.
Читая очерк, приходит в голову мысль—
а не пора ли подумать о том, как включить
в культурную жизнь на селе всю сельскую
интеллигенцию, особенно молодежь, комсо-
мольцев и всех, кто за это дело болеет?
Может быть, лучше было бы большинство
посетителей сельских клубов превратить в
«хозяев» этих клубов? Может быть, если бы
посетители клуба были хозяевами его, то-
есть платили членские взносы и было
выборное правление, тогда и работа клуба
была бы и шире и интересней? Один зав-
клубом, даже самый энергичный, никогда
не заменит общественного коллектива.
В высшей степени желательно, чтобы
очеркисты «Нашего современника», пишу-
щие о селе, шире и полнее освещали вопро-
сы культуры и культурно-просветительной
работы.
С уважением Е. КОТОВ.
с. Краснокумское,
Георгиевского района,
Ставропольского края.
ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР Б. М. ЗУБАВИН
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
К. И. БУКОВСКИЙ [отв. секретарь), В. С. ВАСИЛЕВСКИЙ, Вс. 6. ИВАНОВ,
Л. А. КУДРЕВАТЫХ, К. С. ЛЬВОВА, В. В. ОВЕЧКИН, О. Н. ПИСАРЖЕВСКИЙ,
В. В. ПОЛТОРАЦКИЙ, И. А. РЯБОВ, В. А. СЫТИН.
Адрес редакции: Москва, ул. Чернышевского, 37.
Художеств, редактор М. Милославский.
А04121. Сдано в набор 12 марта 1958 г. Подписано к печати 9 мая 1958 г.
Печатных листов 24(32,88).	Тираж 50 000.	Цена 8 руб.
Отпечатано с матриц типографии «Литературной газеты» в типографии
«Известий Советов депутатов трудящихся СССР» имени И. И. Скворцова-
Степанова. Москва. Пушкинская пл., 5. Заказ 1019.