О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. Том 1 - Флобер Г.

Author: Флобер Г.

Tags: литературоведение художественная литература

Year: 1984

Similar

О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. Том 2

Собрание сочинений в пяти томах. Том 5. Письма

Статьи выступления письма.

Письма

Text

I'KXIIVXB
ФАОЁЁР
О ЛИТЕРАТУРЕ,
ИСКУССТВЕ,
ПИСАТЕЛЬСКОМ
ТРУДЕ
——
ПИСЬМА
СТАТЬИ
В ДВУХ ТОМАХ
ТОМ
1
МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
1984
ББК 83. 34Фр
Ф73
Составление
С. ЛЕЙБОВИЧ
Перевод с французского под редакцией
А. АНДРЕС
Вступительная статья
Д. ЗАТОНСКОГО
Примечания
С. КРАТОВОЙ и В. МИЛЬЧИНОЙ
Рецензенты
И. ПОДГАЕЦКАЯ, Л. АНДРЕЕВ
Оформление художника
Ю. АЛЕКСЕЕВОЙ
4603020000-272 © Издательство «Художественная
028(01)-84 4 литература», 1984 г.
Ф
ЭСТЕТИКА И ПОЭТИКА ГЮСТАВА ФЛОБЕРА
Два тома, которые читатель держит в руках,— это Флобер, может
быть, еще не знакомый ему, до сих пор ускользавший из его поля зрения.
В читательском сознании имя Флобера чаще всего ассоциируется с тремя
произведениями: «Госпожа Бовари», «Воспитание чувств» и «Саламбо».
Здесь же перед нами — письма и статьи писателя.
В письмах раскрывается Флобер-эстетик, Флобер-теоретик, Флобер-
мастер, делящийся своими профессиональными секретами, дарящий
другим удивительное знание предмета.
Письма Флобера — это и дополнение к творчеству, и своеобразный
автокомментарий творчества, его неотъемлемая часть. Но главная их
ценность в том, что они представляют собой памятник эстетической
мысли.
Когда речь идет об очень большом писателе, это почти всегда бывает
так. Но по отношению к Флоберу сказанное верно вдвойне. Дело в том,
что письма — практически единственная форма, в которой этот художник
соглашался высказывать взгляды на искусство. В отличие от прочих
своих собратьев, он не любил и не хотел писать статьи, эссе, очерки (те
немногие, которые он все-таки написал, также включены в настоящее
издание), не любил и не умел обращаться с прямыми, не претворенными
в образах суждениями сразу ко многим. Анахорет, отшельник, он нуж-
дался в конкретном адресате, способном выслушать и понять и в этом
смысле достойном его лучших, заветных мыслей. И те, которые Флобер
доверил письмам, в самом деле были лучшими его мыслями — блестяще
и в то же время свободно сформулированными, эмоционально окрашен-
ными, продуманными, заостренными.
Письма несут колоссальную нагрузку. В них Флобер — выдающийся
теоретик искусства, создатель собственной эстетики и поэтики. В них —
свод правил движущегося, развивающегося реализма. И с этой точки
зрения они адресованы всем, по крайней мере, самому широкому писа-
тельскому и читательскому кругу.
Письма Флобера — это и школа литературного мастерства. В пись-
мах он наставлял, воспитывал своих многочисленных учеников: Ги де
Мопассана, Луизу Коле, Амели Боске и т. д. и т. п. Флоберовская «шко-
ла» чем-то напоминает консерваторию: маэстро вел индивидуальные за-
нятия, скрупулезно разбирая рукописи или уже опубликованные вещи
1 *
3
учеников, взвешивая каждую строку, растолковывая все удачи и прома-
хи. Но это же и раздвигает стены класса, превращает его в школу для
всех, кто учится постигать и творить искусство.
Наконец, письма Флобера — замечательный документ эпохи. Как не
без основания полагают некоторые французские исследователи, документ
еще более значительный, чем «Дневники» Гонкуров. Яркая, по-своему
неистовая личность Флобера резонировала волны социальных свершений.
И этому не мешает многоадресная, фрагментарная форма высказываний.
Они ведь делались одним человеком и, главное, в одном ключе.
Перед нами, как я уже говорил, иной Флобер. Он интересен, важен
и сам по себе. Но еще более — в качестве медиума, позволяющего войти
в теснейший контакт с тем Флобером, который творил «Госпожу Бова-
ри», «Воспитание чувств», «Саламбо», «Бувара и Пекюше».
Стиль флоберовских писем раскован, ближе к стилю поэтическому:
здесь и прямые оценки, и приподнятость тона, и богатая метафорика,
тропика. Если фрагменты из ранних художественных опытов, вошедшие
в двухтомник, представляют Флобера, каким он был до «Госпожи Бова-
ри»,— юным романтиком, выплескивавшим на поверхность и мысли
свои, и эмоции, — то письма показывают, как он созревал, менялся и при
этом сохранял поразительную верность фундаментальным своим, чуть ли
не в детстве сложившимся убеждениям. И вот что интересно. Юный ро-
мантик, столь приметный в «Записках безумца» (1836), в первом
(1845) «Воспитании чувств», так или иначе продолжает существовать на
страницах писем. Основные свои, наиболее известные книги Флобер соз-
давал в принципиально объективной, так сказать, безличной манере, а
в письмах, статьях, как и в ранней прозе, был субъективен, лиричен. Не
говорит ли это о том, что и в зрелых художественных произведениях ро-
мантик не растворился в трезвом реалисте, что он в какой-то мере влияет
на флоберовское творчество?
* * *
«Мы с тобою явились на свет слишком рано и в то же время слишком
поздно,— писал Флобер поэту Луи Буйе.— Нашим делом будет самое
трудное и наименее славное: переход» (наст, изд., т. 1, с. 143).
Итак, художник перехода? Не это ли ключ к флоберовской
эстетике, к флоберовской поэтике? По крайней мере, один из ключей...
Спору нет, каждый писатель так или иначе «художник перехода».
Жизнь меняется непрестанно, а вместе с нею меняется и литература. Но
движение то замедляется, то ускоряется: крупицы нового накапливаются
неприметно, лишь совокупная сила их тяжести вызывает ощутимый ка-
чественный сдвиг.
Развитие европейских литератур на протяжении чуть ли не всего
XIX столетия шло под знаком французской революции 1789 года и по-
следовавших за нею наполеоновских войн. То был всемирно-истори-
4
ческий переворот, беспримерный как по темпам общественного движе-
ния, так и по его результатам. Старый феодальный мир рухнул оконча-
тельно, и возник мир вполне буржуазный. Многообразие политических,
религиозных, цеховых связей и зависимостей уступило место чуть ли
не одному их виду — принуждению экономическому. Мерилом всего
оказались не традиции, не происхождение, не идеальные представления
о долге, величии, святости, а деньги — регулятор впервые истинно с о-
ц и а л ь н ы й. То был шаг вперед, но одновременно и шаг к упадку, раз-
ложению самой только что конституировавшейся общественной системы,
ибо болезнь была заложена в ее генах. «Буржуазия,— писали Маркс
и Энгельс,— повсюду, где она достигла господства, разрушила все фео-
дальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разо-
рвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его
«естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой дру-
гой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной
воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиоз-
ного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентименталь-
ности» ’. И на месте разрушенного остался духовный вакуум.
Соприкосновение искусства с таким новым миром и породило новую
литературу. Не только романтизм, мир этот в общем и целом отрицавший,
так сказать, философски «снимавший», но и классический реализм XIX
века, который приступил к его всестороннему и глубокому исследова-
нию,— прежде всего, бальзаковский. В ходе художественного исследо-
вания жизни реализм этот открыл для себя ряд социальных законов — не
только специфических, но и всеобщих. Он приобщился к историческому
мышлению, постиг зависимость бытия индивида от бытия мира, научился
воспринимать мир как сложную, противоречивую цельность. На этих за-
конах он построил свою эстетику. Выведенная путем наблюдения бур-
жуазных отношений, она их тут же преодолела, поднялась над истори-
ческой ограниченностью этих отношений. Это обеспечило реалисти-
ческому искусству художественный кругозор. А он, в свою очередь,
обусловил бескомпромиссность критики в адрес самой буржуазной
системы.
Флобера привыкли в некотором роде «мерить на Бальзака». В этом
есть свой резон. Он — писатель бальзаковской школы как в целом, так
и в частностях, в деталях. В целом потому, что каждый из его четырех
романов — это картина общества, зеркало эпохи. А в частностях, в дета-
лях потому, что многие его образы и ситуации кажутся чуть ли не заим-
ствованными у Бальзака. Однако сам Флобер ощущал некоторую свою
дистанцию по отношению к Бальзаку, и прежде всего дистанцию исто-
рическую. По поводу кончины творца «Человеческой комедии» Флобер
писал: «Он... умер... когда общество, которое он знал, начало распадать-
1 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 426.
5
сн. С Луи-Филиппом ушло нечто такое, чему нет возврата. Теперь нужны
другие песни» (т. 1, с. 138).
В другом письме Флобер как бы разъяснил, что он имел в виду, го-
воря об обществе, которое «начало распадаться»: «89-й год сокрушил
королевскую власть и аристократию, 48-й — буржуазию, а 51-й — народ.
Не осталось ничего, кроме подлой и тупой черни. Нас всех пришибло до
уровня всеобщей посредственности» (т. 1, с. 317). Приговор слишком
горький, слишком категоричный, слишком односторонний, но в общем
справедливый, если относить его не к французскому обществу в целом,
а к тенденции развития и деградации господствующей буржуазной
системы. Она и в самом деле во все большей степени соскальзывала
к посредственности, к сплошному, серому прозаизму.
Флоберовские оценки эпохи (особенно в той мере, в какой она во-
площалась его страной) порой удивительным образом совпадают с оцен-
ками классиков марксизма. Вот как Маркс в письме к Энгельсу отклик-
нулся на переворот, осуществленный 2 декабря 1851 года Луи Бонапар-
том: «История Франции вступила в стадию совершеннейшего комизма.
Что может быть смешнее, чем эта пародия на 18 брюмера, устроенная
в мирное время при помощи недовольных солдат самым ничтожным чело-
веком в мире...» В этом же письме, написанном на следующий день после
переворота, Маркс высказывает мысль, положенную им позднее в основу
работы «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Кажется, право,
будто историей в роли мирового духа руководит из гроба старый Гегель,
с величайшей добросовестностью заставляя все события повторяться
дважды: первый раз в виде великой трагедии и второй раз — в виде
жалкого фарса»
Эта Марксова мысль имеет первостепенное значение для понимания
не только путей истории, но и путей искусства. Недаром краеугольным
камнем легла она в изучение эстетической природы трагического и коми-
ческого.
«Как ни мало героично буржуазное общество,— читаем в «Восем-
надцатом брюмера Луи Бонапарта»,— для его появления на свет пона-
добились героизм, самопожертвование, террор, гражданская война
и битвы народов» 1 2. Это был, так сказать, трагический период,
объявший во Франции великую революцию, наполеоновские войны и да-
же годы Реставрации как время еще не вымерших бальзаковских ти-
танов. Правление Луи-Филиппа — своего рода переход к периоду к о-
мическому. Но окончательным водоразделом была революция
1848 года. Завершилось «героическое» восхождение, начались будни,
преддверие упадка: «Скучный период продолжительного процветания,—
писал Энгельс о Наполеоне III,— почти лишает несчастного Бонапарта
1 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 339, 341.
2 Т а м же, т. 8, с 420
6
возможности сохранить свое достоинство — мир скучает, и Бонапарт ему
тоже наскучил» *.
Если творчество Бальзака в той или иной мере совпадает с «траги-
ческим» периодом буржуазного развития во Франции, то творчество
Флобера, в значительной своей части укладывающееся в даты царствова-
ния Наполеона III, относится к периоду «комическому».
Бальзаковская эпоха еще жила инерцией эпохи революционной: не
только хранила память о Наполеоне, а и порождала наполеонов — биржи,
кредита, подземного, разбойничьего мира,— создавала титанов вроде
Гобсека, Нусингена, Вотрена. Поэтому и «Человеческая комедия» в це-
лом зиждется на красочном, контрастном, ужасном, но всегда грандиоз-
ном. Впрочем, такие произведения, как «Блеск и нищета куртизанок»
(роман сравнительно поздний), «Турский священник», «Комедианты
неведомо для себя», свидетельствуют, что буржуазная посредственность
накапливалась еще во времена Бальзака. Поэтому некогда даже считали,
что «художник перехода» — это только Бальзак, а Флобер — лишь по-
следователь, к тому же многое утративший, растерявший: он сам ока-
зался втянутым в орбиту все уравнивающей, усредняющей банальности,
утратил широту, увлекся формой, принялся, дескать, играть в «бирюльки
стиля».
Однако флоберовское творчество — тоже переход. Это переход не
такой эпохальный или, точнее, не такой приметный (ибо связан он не
столько с грандиозным сдвигом в обществе, сколько с углубляющимися
его негативными последствиями), но значительный, даже необходимый.
Да, мир, в котором жил Флобер, не был новым миром по сравнению с тем,
в котором жил Бальзак. Он был только миром худшим: «Фальшивая ар-
мия, фальшивая политика, фальшивая литература, фальшивый кредит,
даже куртизанки — и те фальшивые!» (т. 2, с. 93). Ни одного светлого
пятна, во всяком случае, в глазах Флобера.
Его мировидение было «порождением и отражением той всемирно-
исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже
умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата
еще не созрела» 1 2. Влиянием этой эпохи В. И. Ленин объясняет «духов-
ную драму» Герцена, тот «глубокий скептицизм и пессимизм», которые
охватили его после поражения революции 1848 года. Надо думать, что —
со всеми поправками на конкретную личность носителя — теми же вли-
яниями мыслимо объяснять и пессимизм флоберовский. То была эпоха
своеобразного идеологического безвременья, располагавшая великие
и благородные умы чаще к отрицанию, нежели к утверждению.
Именно под таким углом зрения желательно смотреть на неприятие
Флобером социализма, на его открещивание от общественного служения
искусства, на его ироническое отношение к патриотизму и на ненависть
1 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 488.
2 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 256.
7
к «черни». Желание отгородиться от мира, забраться в «медвежью бер-
логу», запереться в «башне из слоновой кости» было логическим следст-
вием подобного «всеотрицания».
Искусство предшествующих веков, по мысли Флобера, ориентирова-
лось на непосредственно видимую красоту, заключенную в самом пред-
мете изображения. Он не обязательно должен был быть прекрасным, но
обязательно возвышенным, возвышенным даже в своем безобразии и
в безобразии этом включенным в жизненную гармонию, в извечную
борьбу света и тьмы. В годы Июльской монархии и особенно Второй рес-
публики и Второй империи господствующие общественные отношения
начисто утратили всякое подобие красоты, всякую гармонию. Искусство
задыхалось в атмосфере купли-продажи, циничного расчета, всеобщей
фальши.
Для литературы первой половины века важнейшей задачей было на-
учиться отображать новый буржуазный мир. У литературы 50 —70-х го-
дов появилась проблема, дотоле почти неактуальная: научиться в этом
мире существовать. Многим современникам Флобера казалось, что судьба
оставляла им выбор лишь между двумя возможностями: покинуть греш-
ную землю со всей ее грязью, отлететь к эмпиреям чистого духа, уйти
в себя или принять эту грязь, окунуться в нее, капитулировать перед
житейской прозой — и предать себя, перестать творить искусство.
В виде чистом и окончательном ни один настоящий художник выбора
между такими альтернативами, разумеется, не делал. Но в качестве некой
идеальной возможности они одушевляли, даже в известной мере «орга-
низовывали», два направления тогдашней литературы: выдыхающийся,
уже в чем-то эпигонский романтизм и нарождающийся натурализм.
Флобер избрал третий путь. Он выглядит (в бальзаковском смысле этого
слова) «эклектичным»: «Вся ценность моей книги — если таковая у нее
есть — будет в том, что я сумел пройти по волоску между двумя бездна-
ми — возвышенного и пошлого (которые хочу сплавить в повествова-
тельном анализе)» (т. 1, с. 168). Соединяя, подобно «эклектику» Баль-
заку, достоинства «литературы образов» (классицизма, просветитель-
ского реализма) и «литературы идей» (романтизма), Флобер создает свое
реалистическое искусство.
В окружающей жизни красоты больше нет. Следовательно, ее нужно
искать в самой литературе, но не уходя от жизни, не чураясь ее прозы, ее
грязи. Так он рассуждал. Мысль эта нигде не выражена однозначно, не-
двусмысленно, ибо находилась в непрерывном становлении. По сути, все
его творчество — не что иное, как становление этой мысли, ни на минуту
не прекращающийся эксперимент.
«Время Красоты миновало. Человечеству, хоть бы оно обрело ее
вновь, она в наши дни ни к чему. Чем дальше, тем больше Искусство бу-
дет научным...» (т. 1, с. 174). Это — как бы предварение будущих натура-
листических теорий. Но Флобер пишет и нечто иное: «В старину думали,
что сахар можно добывать только из сахарного тростника. Теперь его до-
8
бывают почти из всего; то же и в поэзии. Будем извлекать ее из любого
предмета, ибо она есть во всем и везде; нет такого атома материи, что не
заключал бы в себе мысль; приучим себя смотреть на мир как на произ-
ведение искусства, приемам которого мы должны подражать в своих
произведениях» (т. 1, с. 254). Здесь он вроде бы видит свой мир таким,
каким старые поэты видели свой: до краев наполненным красотой. Но
ведь она, во-первых, не лежит на поверхности (ее нужно «извлекать»),
во-вторых, она оказывается у него синонимичной «мысли», то есть вос-
приятию действительности, ее отражению, и, в-третьих, подражать сле-
дует не миру, как он есть, а, так сказать, его «художественным» приемам.
Одним словом, при воссоздании красоты центр тяжести с материи пере-
носится на процесс: вместо собирания самородков — трудоемкая и уто-
мительная промывка золота. За несколько месяцев до смерти Флобер
сформулировал следующий афоризм: «Поэзия, подобно солнцу, застав-
ляет и навозную кучу отливать золотом» (т. 2, с. 266).
* * *
Все это потребовало совершенно иной эстетики, иной поэтики. Речь
шла о выживании искусства, о его борьбе за существование. Поэтому
флоберовская эстетика прежде всего занята самим искусством, ставит его
во главу угла, даже поднимает над жизнью (такой жизнью, какая его
тогда окружала). Иные высказывания Флобера можно даже толковать
в духе «искусства для искусства». «Думаю,— писал он,— в будущем
признают, что любовь к человечеству — нечто столь же жалкое, как лю-
бовь к богу. Тогда будут любить Справедливость как таковую и ради нее
самой, Красоту ради красоты» (т. 1, с. 272). Однако идея «искусства для
искусства» сама исторически обусловлена и неоднозначна. «Она,— по-
лагает видный исследователь социологии культуры Арнольд Хаузер,—
означает, с одной стороны, рационализацию, отрезвление, обеднение
искусства, а с другой — попытку вопреки всеобщей механизации сберечь
его своеобразие и спонтанность. L’art pour 1’art, вне всякого сомнения,
представляет собою противоречивейшую проблему эстетики» В самом
деле, были дороги, которыми отсюда можно было прийти к ницшеанской
эстетизации зла. Но Флобер ведь уповал не на зло, а, как мы уже видели,
на «справедливость» с большой буквы. И он писал в одном из писем:
«Искусство не должно становиться игрой, хотя я тоже рьяный сторонник
доктрины искусства для искусства, которую понимаю по-своему (разу-
меется)» (т. 2, с. 34).
Еще современники ставили ему в вину фанатичную приверженность
форме. И были по-своему правы. «Что кажется мне прекрасным, что
я хотел бы написать,— мечтал он,— это книгу ни о чем, книгу без внеш-
1 Hauser A. Sozialgeschichte der Kunst und Literatur. Munchen,
1973, S. 772. L’art pour Part (фр.) — искусство для искусства.
9
ней привязи, которая держалась бы сама по себе, внутренней силой сти-
ля, как земля держится в воздухе без всякой опоры...» (т. 1, с. 161). То
была даже не мечта, а, если угодно, гиперболизированно-образное во-
площение одной из центральных идей его поэтики. Ибо такой книги он
никогда не писал и, по-видимому,, всерьез писать не собирался. Он писал
совсем другие книги — земные, наполненные материей, скрупулезно
точные в смысле фактов, строящиеся в большинстве вокруг современных
общественных конфликтов. То есть в чем-то бальзаковские. Однако на-
писаны они совсем не по-бальзаковски. «Я считаю,— писал он Жорж
Санд,— что сама по себе закругленность фразы ничего не стоит, а все
дело в том, чтобы хорошо писать, — потому что «хорошо писать значит
одновременно хорошо чувствовать, хорошо мыслить и хорошо выражать»
(Бюффон)» (т. 2, с. 170). И Флобер старался «хорошо писать». Форма
выдвигалась на первое место в его художественных исканиях. Но отнюдь
не ради ее самой: «Я считаю форму и содержание двумя первоосновами,
двумя началами, которые никогда друг без друга не существуют»
(т. 2, с. 170). Мысль эту на разные лады и разным адресатам Флобер на-
стойчиво повторял на протяжении всей своей жизни.
Но почему же, утверждая неразрывность формы и содержания, он по
преимуществу заботился о форме, по преимуществу о ней говорил? Это
единственный способ извлекать красоту из житейской прозы, из затоп-
ляющей все буржуазной грязи и тем самым бороться за выживание
искусства.
Флобер знал, что это его способ, обусловленный характером окру-
жающего бытия. «Весьма грустно видеть,— читаем мы у него,— как ве-
ликие люди легко достигают эффекта помимо всякого Мастерства. Есть
ли что-нибудь хуже построенное, чем многие вещи Рабле, Сервантеса,
Мольера и Гюго? Зато какие разящие удары! Сколько мощи в одном-
единственном слове!» (т. 1, с. 256}. Сам Флобер не позволял себе роскошь
пренебрегать формой и продолжал изнурительную работу. Сокращал,
сжимал, изгонял инверсии, ассонансы, звуковые повторы, цветистые вы-
ражения, добивался простоты, насыщенности, точности слога. В день —
две-три готовые фразы, в месяц — пять-шесть страниц. Иногда и меньше.
То были муки слова. Надо полагать, они не чужды крайностей, изли-
шеств. Однако без беспощадности к себе, без сосредоточения на чем-то
одном, даже без известной ограниченности Флобер, возможно, не сделал
бы в литературе и для литературы так много. Поиск нового — это путь
проб и ошибок. Он редко обходится без потерь, без жертв. А Флобер не
только искал. Он нашел. Был одним из тех, кто закладывал основы
искусства современной прозы.
«Проза родилась только вчера,— писал Флобер,— надо это помнить»
(т. 1, с. 177).
Словесное искусство прошлого, в его представлении, поэтично (пусть
даже то или иное произведение было написано не стихами, а прозой), ибо
поэтичными, зримо прекрасными являлись объекты этого искусства. По-
10
этичными, зримо прекрасными — это значит яркими, резко очерченными,
контрастными, неординарными. Стремительный сюжет, мощный образ,
живописный фон стояли сами за себя; их не нужно было «подавать*.
Оттого форма, стиль как бы не составляли проблемы. И поэтическое
искусство лишено внутреннего порядка, логической стройности, гармо-
нической соразмерности частей. Оно порождено в большей мере
страстью, наитием, вдохновением, даже капризом, чем мыслью, наблю-
дением. Это сообщало ему свободу и широту, однако и некую избыточ-
ность: буйство красок, нагромождение фигур и тронов, словесные извер-
жения. Строй, слог согласовывались с общим характером поэтичного
мира, а не данного конкретного произведения. Таким представлялось
Флоберу искусство гениев прошлого — Рабле, Шекспира, Сервантеса.
По-своему он завидовал этому искусству. Но для себя не видел возмож-
ности ему следовать, ибо новое искусство прозаично, в первую очередь по
причине прозаичности своего объекта.
Конечно, такие представления не были совершенно точными. Не-
сколько выше цитировалось суждение о стиле, заимствованное Флобе-
ром у знаменитого естествоиспытателя XVIII века Жоржа-Луи-Леклер-
ка Бюффона. В данном случае Флобер на Бюффона сослался. Но письма
его содержат нередко и раскавыченные цитаты из автора «Речи о
стиле», что свидетельствует о большом значении для Флобера поэтики
эпохи Просвещения. Еще в начале XVIII века Антуан Удар де Ламот
объявил прозу высшим родом литературы, и эту его мысль развивали
Монтескье, Бюффон, Дюкло. Следовательно, стиль, в частности стиль
прозаический, составлял проблему для многих предшественников Фло-
бера. И все-таки Флобер — не столько продолжатель, сколько новатор,
открыватель неизведанных путей.
Удар де Ламот ратовал за прозу, а сам по традиции писал в основном
стихами. Что до романистов эпохи Просвещения, то их проблемы стиля
занимали гораздо меньше, чем естествоиспытателя Бюффона. И это вряд
ли чистая случайность.
Флоберовская теория и практика стиля — именно как стиля худо-
жественной прозы — смогла возникнуть лишь тогда, когда прозаизм
стал свойством самого окружающего социального бытия. Научная проза
Бюффона — способ описания и объяснения мира. Художественная проза
Флобера — способ не только его воспроизведения, но и взаимодействия
с ним. Бюффоновский стиль в той или иной мере привнесен извне, фло-
беровский — как бы вырастает изнутри действительности. В этом — при
всем сходстве многих посылок — их кардинальное друг от друга отличие.
В связи с работой над «Госпожой Бовари» Флобер писал: «Так как
фон серый, тем более точен должен быть язык» (т. 1, с. 264). Он не гово-
рит «красив», он говорит «точен». Однако точность — один из компо-
нентов его понимания красоты. Точность во всем. В фактах, в деталях.
Прежде чем приняться за сочинение «Бувара и Пекюше», он проштуди-
ровал около полутора тысяч томов медицинской, химической, философ-
11
ской, религиозной литературы. Друзей и знакомых он забрасывал во-
просами о том, какими ценными бумагами спекулировали в 1847 году,
какими экипажами пользовались в 1848-м, каковы порядки в родильных
домах и т. д. и т. п. Ибо без этих реалий не способен был двигаться
в своем писании дальше.
Но еще важнее для Флобера точность в архитектонике, в логической
и психологической последовательности всего в романе происходящего:
«Книга может быть полна грубых ляпсусов и ошибок и не стать от этого
хуже... Изучение одежды заставляет нас забывать о душе» (т. 1, с. 401).
И Флобер утверждает в другом письме: «Проза должна стоять с начала
до конца прямо, как стена, украшения которой идут от самого фунда-
мента, и чтобы в перспективе была видна большая сплошная линия»
(т. 1, с. 289). Такая самодисциплина, такой — несколько геометри-
ческий — порядок, по его разумению, создает соразмерность и гармонию,
исключает отрыв формы от содержания.
И наконец, точность в языке, в стиле. Она измеряется плотностью
прилегания слова к образу, полнотой их соответствия друг другу. Если
в искусстве поэтичном, в понимании Флобера, немалое место занимает,
так сказать, внехудожественная информация (скажем, описания финан-
совых операций у Бальзака), то искусство прозы в идеале от нее вообще
отказывается. Все выразительные средства призваны здесь работать на
само произведение, они строжайше функциональны. Тем самым дости-
гается необычайная густота текста; возрастает нагрузка на каждое слово.
Что-то значить должно не только оно, но и его место во фразе. Значением
заполняются и стыки между фразами. Возникает подтекст — то есть
мысль, образ, стоящие з а словом, з а фразой и ими прямо, непосредст-
венно, буквально не выражаемые.
В «Госпоже Бовари» есть такой эпизод. Эмма и Шарль побывали
гостями в замке маркиза. То был замок романтических грез Эммы.
И собственная жизнь показалась ей еще более жалкой...
«К их приезду обед еще не был готов. Г-жа Бовари рассердилась.
Настази нагрубила ей.
— Убирайтесь вон! — крикнула Эмма.— Я не позволю вам надо
мной издеваться. Вы у меня больше не служите.
На обед у них был луковый суп и телятина со щавелем. Шарль сел
напротив Эммы и, с довольным видом потирая руки, сказал:
— В гостях хорошо, а дома лучше!
Было слышно, как плакала Настази. Шарль успел привязаться
к бедной девушке. Еще будучи вдовцом, он коротал с нею длинные, ничем
не заполненные вечера. Она была его первой пациенткой, самой старин-
ной его знакомой во всем околотке.
— Ты правда хочешь ей отказать? — спросил он.
— Да,— ответила Эмма.— А что, разве я в том не вольна?» 1
1 Перевод Н. Любимова.
12
Коротенький эпизод. Даны только факты. Но позади них узел взаи-
моотношений, чувств, противоречий. После посещения замка мужнин
дом особенно ненавистен Эмме. Достаточно пустячного повода, чтобы
раздражение вырвалось наружу: «...обед еще не был готов». Наверное,
такое случалось и прежде, но не вызывало истерических вспышек. Ведь
Настази удивлена, даже возмущена. Важно, однако, не то, что она на-
дерзила, а что надерзила именно сейчас.
Быть маркизой — Эммин новый идеал. И она поступила, как, на ее
взгляд, должна была поступить маркиза: указала нахалке на дверь. Эмма
и с Шарлем говорит как маркиза. Ее презрение приобретает почти со-
словный характер: муж не просто глупее, он — ниже.
Затем Флобер сталкивает мироощущение Эммы с мироощущением
Шарля. «На обед у них был луковый суп и телятина со щавелем». Тут
Шарль в своей мещанской стихии, за едой, приготовленной по его вкусу.
И не будь резкого перехода, мы бы не ощутили столь явственно, что супру-
ги просто не в состоянии понимать друг друга. Пребывание в замке утоми-
ло Шарля, наскучило ему, и он восклицает: «Дома лучше!» Слова эти
брошены в накаленную атмосферу и в самый неподходящий момент.
Шарль не представляет себе, что можно жить иначе и видеть все в ином
свете, чем живет и видит он. Это главный источник семейной драмы.
Обед заполнен Шарлем. Эмма вроде отсутствует. Но легко предста-
вить себе, что она почти ничего не ест, смотрит невидящим взором в свою
тарелку. Она и правда «отсутствует». Дома — Шарль. Эмма здесь в за-
точении.
Все это не рассказан о, а показано. С помощью точного вы-
бора слов, их расстановки, за счет интонаций, даже фигур умолчания.
Это и есть художественная проза. Художествен-
ная потому, что целиком принадлежит искусству, а п р о з а потому, что
проста, неорнаментальна, во всем соответствует тому непоэтичному миру,
который воссоздает. Но в этом и состоит ее красота — красота со-
ответствия.
♦ ♦ ♦
В 1852 году Флобер писал о творчестве Альфреда де Мюссе:
«...сильнее всего он чувствует собственные страсти. Мюссе больше поэт,
чем художник...» (т. 1, с. 198); и в другом письме: «...остаются не поэты,
а писатели» (т. 1, с. 210). Такое разграничение между «поэтом», тяготе-
ющим к искусству прошлого, и «художником», «писателем», связанным
с новым искусством прозы, делается в литературе, быть может, впервые.
И не случайно. Обозначения возникают не ранее, чем определяемые ими
явления. Значит, и в самом деле вершился переход.
Поэт Мюссе, по Флоберу, живет страстями. А вот искусству прозы
надлежит быть бесстрастным, безличным. Работая над «Госпожой Бова-
ри», Флобер писал Луизе Коле: «Никакой лирики, никаких размыш-
13
лений, личность автора отсутствует» (т. 1, с. 164). Мысль о бесстрастии,
об объективности творчества повторяется в его письмах, статьях, испо-
ведальных набросках столь же часто, настойчиво, что и мысли о значении
формы, о необходимости оттачивать стиль.
«Есть два рода поэтов,— читаем в одном из писем 1846 года.— Самые
великие, редкие, истинные мастера — выражают суть человечества; не ду-
мая ни о себе, ни о своих страстях, отбрасывая прочь собственную лич-
ность... Есть другие, которым достаточно издать стон, чтобы звучала
гармония, заплакать, чтобы растрогать, говорить о себе, чтобы обрести
бессмертие... Из этой породы был Байрон; Шекспир — из первой. В са-
мом деле, кто мне скажет, что Шекспир любил, что ненавидел, что чув-
ствовал?» (т. 1, с. 99).
Флобер выбирает Шекспира. Его теории художественной прозы
ближе эпическая дистанция, чем взволнованно-лирическое присвоение
мира. Но это не всегда было так. В ранних «Записках безумца» он еще
чистый лирик; «Я попросту буду заносить на бумагу все, что станет
приходить мне в голову,— идеи и воспоминания, впечатления, мечтания,
прихоти...» (т. 2, с. 329). И хотя в дальнейшем писатель претерпевает
эволюцию, меняется, из юного романтика превращается в зрелого реа-
листа, однако своеобразие этого пути состоит в том, что романтик, как
я уже говорил, не исчезает, продолжает жить в реалисте. При этом реа-
лист и романтик в нем воюют, борются друг с другом; первый как бы но-
ровит подавить в себе второго, не дать ему волю.
«Мой стиль, естественный мой стиль,— признается Флобер, — это
стиль дифирамбический, приподнятый» (т. 1, с. 276); его тянет сочинять
рыцарский роман, восточную повесть, но он корпит над «Госпожой Бо-
вари», утверждая, что «книга эта окажется для меня настоящим подви-
гом — настолько стиль, композиция, персонажи и «картина чувств» дале-
ки от моей естественной манеры» (т. 1, с. 193). От «серости» «Бовари»,
«Воспитания чувств», «Бувара и Пекюше», «Простой души» Флобер
спасается бегством в «роскошные» сюжеты «Саламбо», «Легенды о свя-
том Юлиане Милостивом», «Иродиады». Второй ряд произведений
живописнее, ибо живописен сам материал, однако написаны они, в сущ-
ности, той же суховатой, скупой, пластичной, дисциплинированной, бес-
страстной флоберовской прозой. «Во мне,— пишет Флобер, — в отноше-
нии литературы, живут два человека: один очарован громогласностъю,
возвышенным лиризмом, орлиными полетами, звучностью фразы и вер-
шинами мысли; другой копается, добывает истину, сколько в его силах,
и ему важно передать мелкий факт с такой же яркостью, что и значи-
тельный, он хотел бы заставить вас почувствовать почти осязаемо то, что
воссоздает» (т. 1, с. 160 — 161). Да, в нем живут именно два человека.
Это — не просто противоречие, а диалектическое единство. И оно про-
дуктивно. Делает Флобера истинным художником.
«Бовари», «Воспитание чувств», «Простая душа» — в сущности, не
результат самоподавления, не жертва, принесенная писателем чуждой
14
его естеству теории. Живущий во Флобере лирик, дифирамбист, почита-
тель античности, наследник Шекспира и Рабле играет в творчестве
и жизни этого художника не последнюю роль. Он создает масштаб, стро-
ит систему координат, в которой измеряется и современная пошлость,
и современные возможности искусства. Он — залог неуспокоенности,
энергия сопротивления прозаической нивелировке. Именно потому, что
Флобером не забыты великие поэты, он в состоянии стать хорошим про-
заиком. Именно потому, что они некогда ваяли красоту, он сегодня так
самоотрешенно трудится над стилем.
Флобер не разделял теорий натуралистов. Он дружил с Гонкурами,
хвалил многие романы Золя. Его сближал с ними интерес к научному,
«безличному» анализу окружающей прозы жизни. Однако в письме
к Жорж Санд открещивался от натуралистов как якобы своей «школы»:
«Те перечисленные вами писатели, с которыми я часто встречаюсь,
стремятся как раз ко всему тому, что я презираю, и весьма мало беспо-
коятся о том, что волнует меня. Я считаю весьма второстепенными такие
моменты, как техническая деталь, собирание местного материала,
в общем, историческую точность. Я превыше всего ставлю красоту, тогда
как моих собратьев она заботит весьма умеренно» (т. 2, с. 165). Его раз-
дражала догматическая приверженность натуралистов своей системе би-
ологического детерминизма, отвращала нигилистичность их отношения
к искусству прошлого. «Эта мания воображать, будто мы первые открыли
«натуру» и более правдивы, чем наши предшественники, выводит меня
из себя»,— писал он эпигону Золя Л. Эннику (т. 2, с. 258).
Натуралисты ополчались против пороков капитализма, но в целом
буржуазный мир выглядел в их глазах не лишенным поэзии, казался им
динамичным и конструктивным. Для Флобера такое совершенно немыс-
лимо. «Две вещи поддерживают меня,— писал он: — любовь к Литера-
туре и ненависть к Буржуа» (т. 2, с. 196). Буржуа не был для него чисто
классовым понятием, скорее олицетворением мерзкой эпохи, которая от-
вернулась от порядочности, от нравственности, от справедливости, от
красоты. А он хранил им верность.
Активное флоберовское неприятие окружающего по-новому освещает
вопрос о его бесстрастности. Эта бесстрастность, точнее бесприст-
растие — возвышенное, воспаряющее над миром,— необходимо потому,
что мир этот — жалок, и только надличная объективность способна при-
нять его, постичь, воспроизвести в реальных размерах, придать его обра-
зу эпическую цельность и долговечность. Такая дистанция возникала
в известном смысле сама собой. Вся жизнь Флобера прошла в отчуж-
дении от эпохи самодовольного буржуазного прозаизма. И оно было
столь неизбывно, что появлялось искушение не только наглухо запереться
в пресловутой «башне из слоновой кости», но и глядеть на эпоху эту как
на курьез, скорее любопытный, чем заслуживающий презрения: «К лю-
дям надо подходить как к мастодонтам и крокодилам. Разве кто-нибудь
возмущается бивнями одних или челюстями других?» (т. 1, с. 261).
15
Это и есть источник безличности, почти гомеровской объективности.
Только побудительные причины противоположны. Гомер воздерживался
от выводов, поскольку ахейские и троянские герои казались выше
всякого суда, Флобер — оттого, что современные ему люди казались
ниже этого. И он старался подходить к ним с позиции «высшей
иронии».
* * *
Творчество Флобера — критический реализм. При всем том
у читателя флоберовских писем, статей, очерков может создаться впе-
чатление, что в них обойдены молчанием основные, традиционные законы
реалистического метода. Но это не так. От читателя внимательного не
ускользнет, например, что Флобер требует типизации (см. в наст,
изд. письмо 476). Он настаивает на том, что условие правдивости — это
отбор и обобщение (письма 535, 517); он исповедует историзм.
В эссе, посвященном Рабле, он рассматривает автора «Гаргантюа и Пан-
тагрюэля» в неразрывной связи с породившей его эпохой. Он недвус-
мысленно указывает на отцов литературного направления, к которому
сам принадлежит. Критикуя «Отверженных» Гюго — того самого Гюго,
что был одним из его кумиров,— он говорит: «Непозволительно так
фальшиво описывать общество, будучи современником Бальзака и Дик-
кенса» (т. 2, с. 7). Флоберовский вклад в реализм — это прежде всего
продолжение, развитие бальзаковских традиций. Но есть у него и своя,
специфическая сторона, связанная с тем, что Флобер, в отличие от Баль-
зака,— историк не «трагического», а «комического» периода в развитии
буржуазного общества.
Еще Бальзак, обосновывая причины, по которым ныне немыслимо
писать романы целиком в духе Вальтера Скотта, отмечал: «Вследствие
недостатка красочных образов литературе пришлось обратиться к идеям
и к поискам наиболее тонких переживаний человеческого сердца»
Флобер сделал следующий (и, надо сказать, еще более решительный)
шаг по тому же пути, ибо «красочных образов» в его время и вовсе не-
доставало. Если в бальзаковские времена общественные связи и зависи-
мости достаточно легко просматривались на поверхности жизни, иными
словами, на уровне непосредственно социальных общений (их и воссоз-
дает по преимуществу «Человеческая комедия»), то во времена Флобера
общественная форма буржуазного бытия необычайно шаблонизировалась,
как бы обезличилась, стерлась. И создатель «Госпожи Бовари», работая
с таким материалом, чувствовал себя вынужденным искать путей про-
никновения к ее механизмам по преимуществу через области интимные,
психологические.
1 Бальзак О. Собр. соч. в 15-ти томах, т. 15. М., 1955, с. 500.
16
Знаменательно, что то направление в мировом реализме, в развитие
которого немало вложил Флобер, обнаружило особую свою продуктив-
ность при художественном вскрытии структур новейшего буржуазного
социума, окутанного туманами отчуждения. Приведу свидетельство
швейцарского писателя Фридриха Дюрренматта. «Драма Шиллера,—
пишет он,— так же как и греческая трагедия, была возможна потому, что
имела дело с видимым миром, с настоящими действиями государств.
В искусстве изобразимо только то, что постижимо. А современное госу-
дарство непостижимо... Современный мир легче воссоздать через мелкого
спекулянта, канцеляриста или полицейского, чем через бундесрат или
бундесканцлера» *. И Флоберу было легче выразить суть своего общества
через провинциалку Эмму Бовари или аптекаря Омэ, через их мелкие
заботы и душевную суетность.
Тем самым Флобер не только находил путь для себя, но и указывал
его другим. Не все из законов его прозы и сегодня остались правилами.
С одной стороны, прямая линия композиции ныне нередко ломается,
хронологическая последовательность нарушается; из «центробежного»
роман вновь превращается в «центростремительный», строится вокруг
личности, ее сознания, слагается из фрагментов чьих-то мыслей, воспо-
минаний, рефлексий; порой они принадлежат персонажам, а порой и са-
мому автору. Писатели XX века все чаще, все охотнее начинают говорить
о самих себе, опираться на опыт собственной жизни, материал собствен-
ной биографии. С другой стороны, нередко мир снова рисуют в поэтич-
ных, грандиозных, раблезианских проекциях; возвращается широта,
размах.
Тем не менее флоберовская поэтика вошла в плоть и таких, ее как бы
преодолевающих произведений. Виртуозность стиля, его точность, плот-
ность прилегания слова к образу, даже в известном смысле его беспри-
страстность; подтекст, сопровождающий любую современную манеру
повествования, сжатую и несжатую, поэтичную и прозаичную, субъ-
ективированную и безличную,— в большей или меньшей степе-
ни все это в литературе XX века связано с уроками автора «Гос-
пожи Бовари», осознанными и неосознанными, прямыми и опосредо-
ванными.
* * *
«Художником перехода» Флобер был и в несколько ином аспекте:
в меньшей мере художественном, в большей — социальном. Еще во вре-
мена Бальзака (и это тоже один из результатов возникновения общества
вполне буржуазного) литературная деятельность из занятия если не по-
бочного, так такого, что не приносит регулярный, вполне соизмеримый
1 Durrenmatt F. Theater-Schrieften. Zurich, 1966. S. 119—120.
17
с количеством затраченного труда доход, превратилась в профессию
среди прочих других. Не королевские пенсии, не подарки аристократи-
ческих меценатов определяли отныне писательский заработок, а гонора-
ры с публикации книг. Сочинитель оказался включенным в промышлен-
ное производство, особенно с тех пор, как французские газеты взялись за
печатание романов с продолжением и платили популярным беллетристам
баснословные, по-своему, деньги.
Приобщение писателя к капиталистическому разделению труда на
первых порах способствовало его человеческому самоопределению, по-
скольку давало ему известную свободу. Он не зависел более от случайно-
го распределения жизненных благ, диктуемого прихотью, капризом кня-
зя. Безликие деньги - безжалостный, но в конечном счете отнюдь не
слепой, социальный регулятор — устанавливали иной ряд зависимостей.
Пока буржуазный строй был на подъеме и испытывал идеологический
интерес к прогрессивной, по крайней мере, либеральной литературе, пил
сательская профессионализация выглядела благом. В газетах печатались
не только романы Эжена Сю, но и романы Бальзака. Во флоберовские
времена рыночный успех стал все больше определяться мещанскими
вкусами читающей публики, а то и издательским расчетом, направляв-
шим эти вкусы, а следовательно, и успех; Скриб и Ожье одержали пол-
ную экономическую победу над великими писателями. Был заложен
первый камень в будущее здание «массовой культуры». Искусству угро-
жала смертельная опасность не только со стороны пошлого быта, но и со
стороны приходо-расходных книг. Эту сторону дела имел в виду Маркс,
когда говорил, что буржуазия враждебна искусству. Бой за его выжива-
ние шел по всем линиям.
Флобер принимал активное участие в этом сражении. «Утверждаю,—
писал он,— что произведение искусства (заслуживающее этого названия
и сделанное на совесть) неоценимо, не имеет продажной стоимости и не
может быть оплачено по достоинству... Считается, что, поскольку писа-
тель не получает больше никаких пенсий от великих мира сего, он теперь
более независим, более благороден. Все его благородство состоит в том,
что он стал ровней лавочнику» (т. 2, с. 120). Исходя из этого убеждения
и этого презрения, Флобер заявлял: «Меня скорее увидят кучером фиак-
ра, чем дождутся, чтобы я стал писать ради денег» (т. 1, с. 423). Ни на
каких условиях и ни в какой форме он не желал продавать свое перо
и соответственно построил свою жизнь.
В какой-то мере ему повезло: скромная рента давала средства к су-
ществованию. Он мог запереться в своем доме в Круассе и обрести некий
суррогат внутренней свободы. То была свобода о т общества. И потом,
какой ценой завоеванная! Ценой одиночества, ценой почти монашеского
аскетизма. «Моя жизнь — налаженный, исправно работающий механизм.
То, что я делаю сегодня, я буду делать завтра и делал вчера» (т. 1.
с. 165); «с самого детства до нынешнего часа — одна длинная прямая
18
линия» (т. 1, с. 235). «Длинная» и «прямая», как геометричная компо-
зиция его романов.
В этом смысле он — профессиона л.ь н ы й писатель, может
быть, один из самых профессиональных; ибо жил, как творил, и творил,
как жил. Кроме того, он хорошо знал и хорошо выполнял свое ремесло.
Однако сам он не хотел этого признавать. Когда на старости лет он
почти разорился, оказался материально в положении безвыходном, он
готов был даже принять должность из рук правительства, но лишь в том
случае, если то будет «синекура». Думается, не только потому, что на-
стоящая служба мешала бы творчеству. Ему хотелось чувствовать себя
Гете или Мольером, то есть непрофессионалом традиционного, высокого
ряда. «Нетерпение, с которым литераторы жаждут, чтобы их печатали,
ставили на сцене, знали, хвалили, изумляет меня и кажется мне безу-
мием,— писал он.— По-моему, это имеет такое же отношение к их пря-
мому делу, как игра в домино или политика» (т. 1, с. 426). Сам он
не раз — и в юности, и в возрасте зрелом — принимал «окончательное»
решение не печататься, сочинять для себя одного или для узкого круга
ближайших друзей.
Конечно, Флобер нарушал все эти решения. Он печатался. И не про-
сто по настоянию матери или подчиняясь уговорам друзей. Печатался,
ибо был писателем. Было у него и свое авторское самолюбие, даже тще-
славие. Когда его книги выходили в свет, он с болезненностью отнюдь не
отшельнической относился к критике и всячески защищался от нее. И все
же процесс представлялся ему неизмеримо важнее результата. Нежела-
ние публиковать свои вещи не было позой, тем более следствием обиды на
читательское непонимание. Оно диктовалось отвращением к приспособ-
ленчеству, к делячеству любого рода. Этим — а не только своим твор-
чеством — он служил обществу, его передовым тенденциям, служил
в качестве примера писательского, художнического нонконформизма.
В нем была сила Флобера: он, наверное, первый до конца антибур-
жуазный писатель среди великих реалистов XIX века.
♦ ♦ ♦
Письма Бальзака отвращали Флобера тем, что в них создатель «Че-
ловеческой комедии» так мало говорил об искусстве и так много — об
успехе, славе, деньгах. Для самого Флобера письма — отдушина, одна из
немногих возможностей общаться с горсткой друзей и единомышленни-
ков — с Эрнестом Шевалье, с Луи Буйе, с Эрнестом Фейдо, с Луизой
Коле, с Жорж Санд, с Шарлем Бодлером, с Гюго, Гонкурами, Тургене-
вым. Оттого писем много, они пространны и насыщены информацией.
Была у Флобера идея касательно мемуаров, однако он ее не осу-
ществил, ибо полагал, что не годится писателю выставлять себя на обо-
зрение широкой публики. Но письма в каком-то смысле и есть несосто-
явшиеся мемуары. Они писались на протяжении всей сознательной жиз-
19
ни, разным адресатам, по разным поводам, в разном душевном состоянии.
Поэтому не каждую мысль в них можно полностью принимать на веру.
Скажем, самому Мишле или самому Гюисмансу Флобер не считал веж-
ливым высказывать все, что думал об их книгах. Но, адресуясь к другим
людям, судил эти книги резче. Жорж Санд он поначалу не очень любил
и относился к ее творчеству строже; потом с нею подружился, попал под
власть человеческого ее обаяния, все еще спорил, однако мягче, снисхо-
дительнее. Он был человеком настроения и в сердцах способен был ска-
зать не совсем то, что думал. Сами мысли его менялись. Причем не только
под влиянием всепересматривающего времени, айв связи с внутренней
противоречивостью его сознания.
Эта диалектическая сложность постижима лишь в том случае, если
принимаешь в расчет полноту разрозненных высказываний писателя об
искусстве. Имея перед глазами только набор более или менее расхожих
флоберовских цитат, истинного представления о его взглядах себе не
создашь. Может быть, в какой-то мере именно поэтому их у нас не всегда
правильно толковали.
Есть у Флобера идеи, которые он повторяет от письма к письму,
идеи, на которых постоянно настаивает. Это его фундаментальные идеи.
Однако в своеобразной проверке нуждаются и они. В проверке практи-
кой, то есть его собственным творчеством. Читая письма, желательно это
творчество, так сказать, держать в уме. Сравнивать правила флоберов-
ской прозы с их реализацией в «Госпоже Бовари», в «Саламбо», в «Бу-
варе и Пекюше», «Легенде о святом Юлиане Милостивом». Дело не
столько в том, что теория расходится с практикой, сколько в известной
перетянутости струн теории.
Своему другу и собрату Луи Буйе Флобер писал: «...коль мы не соз-
дадим ничего путного, то, быть может, хотя бы подготовим и введем
в жизнь поколение, наделенное смелостью (ищу другое слово) наших
отцов и нашим эклектизмом» (т. 1, с. 130 — 131). Он имел в виду издержки
ситуации перехода. Однако ситуация эта и он — ее художник —
породили не только новые, но и непреходящие, постоянные литератур-
ные ценности.
Д. Затонский
ПИСЬМА
1830-1861
1. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 31 ДЕКАБРЯ 1830 *.
Ты правильно говоришь, что Новый год это глупость.
Мой друг, только что избавились от храбреца из храбрецов
седовласого Лафайета свободы двух полушарий 1. Друг мой
я тебе пошлю свои политические и конституционно либе-
ральные речи... Пошлю тебе также свои комедии. Если
хочешь объединимся чтобы вместе писать, я буду писать
комедии, а ты записывать свои мечты. А еще тут есть одна
дама которая приходит к папе и всегда рассказывает нам
какие-нибудь глупости я их буду записывать.
2. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. 4 ФЕВРАЛЯ 1832.
Отвечаю тебе с той же почтой. Я тебе говорил, что буду
сочинять пьесы, так нет же, я буду писать романы, они все
у меня в голове: это прекрасная андалузка, бал-маскарад,
Карденьо, Доротея, мавританка, безрассудно-любопытный,
благоразумный муж ’. Я устроил на бильярдном столе
сцену и кулисы. Среди моих театральных пословиц есть
несколько вещиц, которые мы можем играть 2.
3. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 31 МАРТА 1832.
Ты помнишь в одном из писем я тебе писал, что у нас
больше не бывает представлений, но вот уже несколько
дней как мы снова взбираемся на бильярдный стол. У меня
есть около тридцати пьес и многие из них мы разыгрываем
вдвоем с Каролиной ’. Но если бы ты взял да и приехал на
* Это письмо и три следующих относятся к периоду, когда будущему
писателю было всего девять — одиннадцать лет. В переводе воспроизво-
дятся некоторые языковые неправильности оригинала. (Примеч. ред. пе-
ревода.)
22
пасху, ты был бы чудным мальчиком и пробыл бы у нас
хотя бы неделю... Я сочинил стихотворение под названием
«Мать» такое же удачное как смерть Людовика 16. И еще
я сочинил несколько пьес одна называется Невежествен-
ный антикварий, там осмеиваются неумелые антикварии 2
и еще другая приготовления к встрече короля; 3 очень
смешная.
4. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 3 АПРЕЛЯ 1832.
Победа, победа, победа, победа, победа, на днях, друг
мой, ты приедешь, театр, афиши, все готово. Когда при-
едешь Амедей, Эдмон \ г-жа Шевалье, мама, 2 слуг и, мо-
жет быть, ученики придут смотреть наше представление,
мы сыграем 4 пьесы, которых ты не знаешь, но ты быстро
их выучишь. Билеты 1-го, 2-го, 3-го ряда уже готовы, бу-
дут еще кресла и декорации есть. Занавес сделан, будет,
возможно, человек 10 или двенадцать. А там смелость
и чтоб не робеть, у двери будет билетер — маленький Ле-
рон, а его сестра будет фигуранткой. Не знаю видел ли ты
«Пурсоньяка» 2, мы его сыграем вместе с пьесой Беркена,
пьесой Скриба и театральной пословицей Кармонтеля пи-
сать тебе их названия не к чему, я уверен, что ты их не
знаешь. Если б ты только знал как я ужасно рассердился,
когда мне сказали, что ты не приедешь. Если случится, что
ты и впрямь не приедешь я поползу на четвереньках как
собаки короля Луи Фис-Липпа (зто из карикатуры — га-
зеты) 3 в Андели за тобою и я думаю ты поступил бы так
же — ведь нас связывает что называется братская любовь.
Да, у меня чувствительное сердце, да, я прошел бы тысячу
лье, если б надо было, чтобы повидать лучшего моего дру-
га, ибо нет ничего отрадней дружбы о сладостная дружба
сколько свершено ради этого чувства, а без этих уз как бы
мы жили. Чувство это можно увидеть даже у самых кро-
шечных животных, как жили бы без дружбы слабые со-
здания как существовали бы женщина и дети? 4
5. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, И СЕНТЯБРЯ 1833(?).
Луи-Филипп вместе с семьей теперь находится в горо-
де, который видел рождение Корнеля. Как люди глупы,
как ограничен народ!.. Суетиться ради короля, тратить
30 тысяч франков на празднества, выписывать за
23
2500 франков музыкантов из Парижа, лезть из кожи
вон — ради кого? ради короля! 1 Стоять в очереди у входа
в театр с трех часов до половины девятого — ради кого?
ради короля! Ах!!! до чего мир глуп. Зато я ничего не ви-
дел, ни парада, ни прибытия короля, ни принцесс, ни
принцев. Вчера вышел только из дому посмотреть иллю-
минацию, да и то — потому что меня очень уж донимали.
6. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 29 АВГУСТА 1834.
А я, дорогой Эрнест, тружусь все дни напролет. Роман
об Изабелле Баварской продвигается — успел сделать
вдвое больше после возвращения из поездки в Пон-
л’Эвек1.
...Ты полагаешь, что я без тебя скучаю, да, ты не ошибся,
и, не будь у меня в голове и на кончике моего пера некой
французской королевы пятнадцатого века, жизнь бы мне
окончательно опротивела и пуля уже давно избавила бы
меня от этой нелепой шутки, каковую именуют жизнью.
7. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 2 ИЮЛЯ 1835.
Я забыл сообщить тебе наиновейшую новость — отны-
не мой поэтический и творческий псевдоним — «Гюстав
Коклот» Надеюсь, это прекрасный способ сбить с толку
самых дошлых умников нашего славного града Руана. Ра-
ботаю упорно, иду вперед, к нашим предкам, к славе —
будущее принадлежит нам!
Гюстав Антюрсекоти Коклот 2.
8. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 12 ИЮЛЯ 1835.
«История герцогов Бургундских» Баранта — шедевр
истории и литературы; 1 нынешнее твое занятие весьма
похвально.
Виктор Гюго сочиняет новую драму. Александр Дю-
ма — idem* под названием «Дон Жуан», Верон уже не
* также (лат.)
24
директор Оперы, его сменил Дюпоншель. В театре «Порт-
Сен-Мартен» «Карета эмигранта»; у Французов опять же
«Дон Жуан» г-на Вандербюка 2.
L
9. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 14 АВГУСТА 1835
Недели две тому назад я закончил свою «Фредегунду»
даже переписал полтора акта. Сейчас у меня в голове
другая драма. Гурго задает мне переложения 2.
С тех пор как мы виделись, я прочитал «Екатерину
Говард» и «Йельскую башню» 3. Прочитал также произве-
дения Бомарше — вот где надобно искать новых мыслей.
Теперь занялся театром старика Шекспира, читаю «Отел-
ло» и намерен взять с собой в дорогу «Историю Шотлан-
дии» в трех томах Вальтера Скотта 4, потом буду читать
Вольтера. Тружусь как черт, встаю в полчетвертого утра.
Я возмущен тем, что намерены восстановить театраль-
ную цензуру и уничтожить свободу печати! 5 О да, этот
закон пройдет, ибо представители народа — всего лишь
гнусная кучка продавшихся людей. Их цель — выгода, их
наклонности — низменны, их честь — глупая гордыня, их
душа — куча грязи; но придет день, и он придет вскоре,
когда народ начнет третью революцию; да, уж полетят го-
ловы королей, польются потоки крови. А пока у писателя
отнимают совесть, его совесть художника. Да, век наш
чреват кровавыми событиями. Прощай, до свидания, будем
же всегда заниматься Искусством, которое выше, чем на-
роды, короны и короли, оно всегда пребудет с нами, оно
живет в восторгах наших, увенчанное диадемой божества.
10. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. ПАРИЖ, 24 АВГУСТА 1835.
Я был в Ножане, когда по городу везли осужденных
в апреле: 1 да, я видел Косидьера, его атлетическую фигу-
ру, его мужественное, суровое лицо; видел Лагранжа.
Лагранж — это глаза Цезаря, нос Франциска I, шевелюра
Христа, бородка Шекспира да жилет республиканского
покроя; 2 Лагранж — из породы людей возвышенной
мысли. Лагранж — сын нашего века3, как Наполеон
и Виктор Гюго. Это человек поэзии, противоборства, чело-
век века, то есть предмет ненависти, проклятий и зависти.
В мире сем он изгнанник, в мире ином он будет богом.
25
И. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 24 МАРТА 1837.
У меня есть для тебя приятная новость, за достовер-
ность ручаюсь — ее сообщил мне господин Дюкудре, ре-
петитор г-на Мено и студент медицины — малый в шляпе,
сюртуке, сорочке. Итак, нынче утром в аудитории он мне
сказал, что... что... в общем, что нашего инспектора г-на
К***, у которого всегда грязная сорочка, грязные носки,
грязная душонка, словом, грязнюка по всем статьям... за-
стукали в борделе и теперь ему придется предстать перед
академическим советом; вот умора-то! Я так рад, я весе-
люсь, я ликую — это идет на пользу моим легким, желуд-
ку, сердцу, кишкам, печенке, диафрагме и пр. Только
представлю себе рожу нашего инспектора, когда его сца-
пали на горячем, да как его пробирали, начинаю визжать,
хохотать, пить, петь... Ха, ха, ха, ха, ха, ха! Хохочу как
истый Гарсон1, стучу по столу, деру себя за вихры, ката-
юсь по полу, ну и славно же! Ха, ха! Вот умора... Ну, про-
щай, а то я прямо рехнулся от этой новости.
12. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 24 ИЮНЯ 1837.
У нас было 5 дней вакаций, во время которых я зани-
мался тем же, чем занимаюсь вот уже скоро 16 лет,— жил,
то есть скучал, за исключением, однако, дней, проведен-
ных с Альфредом Лепуатвеном, а именно: 1) воскресенья,
когда мы побывали в Радпоне; 1 2) вторника, весь вечер
которого мы у него ели и пили. Что до остальных дней, все
было как всегда — так же текла вода в реке, собака моя,
как обычно, лакала свою похлебку, люди бегали, пили,
ели, спали, и цивилизация, этот морщинистый недоносок,
порожденный усилиями человека, шагала, топала по своим
тротуарам, глазела в порту на пароходы, на висячий мост,
на белые-белые стены, на охраняемые полицией публич-
ные дома и мимоходом, пьяненькая и веселая, оставляла
под стенами, вместе с пустыми устричными раковинами
и капустными кочерыжками, какие-то свои верования,
какие-то изрядно выцветшие лоскутья поэзии; а затем,
отвернувшись от собора и наплевав на его стройные очер-
тания2, эта бедняжечка, уже обезумевшая и озябшая, на-
бросилась на природу, исцарапала ее ногтями и принялась
хохотать и кричать, кричать во всю мочь, голосом резким
26
и пронзительным: «Я иду вперед!» Прости, что оскорбил
тебя, о, прости, ведь ты славная здоровенная девка, ты
шагаешь, потупив голову, по крови и трупам, смеешься,
кфгда кого-то давишь, и суешь свои толстые, грязные сос-
цы всем своим детям, а грудь твоя цвета меди, вся багро-
вая от поцелуев, которые ты продаешь за золото. О, эта
славная цивилизация, эта добрейшая шлюха, что изобрела
железные дороги 3, тюрьмы, клизопомпы, торты с кремом,
королевскую власть и гильотину! — Ты видишь, я нынче
в ударе, лихорадочная экзальтация! Боже правый, когда
перо само мчится по бумаге, зачем останавливать его бег,
зачем вдруг бросать его из жара страсти в холод черниль-
ницы,— у бедного, вспотевшего пера еще начнется воспа-
ление легких.
Теперь, когда я уже боле не пишу, когда я сделался
историком (с позволения сказать) 4, читаю книги, предпо-
читаю жанры серьезные, и при всем том у меня хватает
хладнокровия и суровости глядеть на себя в зеркало без
смеха, я бесконечно счастлив, когда под предлогом, что
пишу письмо, могу дать себе волю, сократить часы труда
и отложить свои конспекты, даже самого г-на Мишле; 5
ибо самая дивная красавица отнюдь не прекрасна, когда
лежит на столе посреди анатомического зала, с кишками
на носу, с ободранным бедром и с забытым на ее ноге
окурком сигары. Нет, нет! Какое жалкое занятие — кри-
тиковать, исследовать, проникать в недра науки, чтобы
обнаружить там только тщеславие; анализировать сердце
человеческое — и находить в нем эгоизм; постигать мир —
и видеть в нем одно страдание. О, насколько милее мне
чистая поэзия, крики души, внезапные порывы и затем
глубокие вздохи, голоса души, мысли сердца. В иные дни
я за два стиха Ламартина или Виктора Гюго готов отдать
всю науку всех прошлых, нынешних и будущих болтунов,
всю дурацкую эрудицию дотошных критиков, живодеров,
философов, романистов, химиков, бакалейщиков, акаде-
миков; 6 ныне я весь анти-проза, анти-рассудок, анти-ис-
тина, ибо что такое красота, если не невозможное, что та-
кое поэзия, если не первобытное состояние, не сердце че-
ловека, а где ж обрести вновь это сердце, когда у боль-
шинства оно вечно разделено меж двумя всевластными
мыслями, которые часто заполняют всю жизнь человека:
как бы нажить состояние да как бы жить для себя, иначе
говоря, ограничить свое сердце собственной лавкой
и собственным пищеварением.
27
13. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 13 СЕНТЯБРЯ 1838.
Твои соображения о Викторе Гюго настолько же спра-
ведливы, насколько они не твои. Антитеза тела и души
которую так умело проводит во всех своих творениях ве-
ликий автор «Собора»,— в нынешней критике мнение
общепринятое \ На этого человека яростно нападали, по-
тому что он велик и породил завистников. Когда же поня-
ли, что перед ними гений под стать тем, коими восхища-
ются века, вначале были удивлены, а потом устыдились —
гордость человеческая не склонна оказывать почтение
лаврам еще зеленым 2. Разве Виктор Гюго не такой же ве-
ликий человек, как Расин, Кальдерон, Лопе де Вега
и многие другие, перед которыми преклоняются издавна?
По-прежнему читаю Рабле и прибавил к нему Монтеня.
Я даже намерен когда-нибудь написать о них двоих осо-
бый, философский и литературный, этюд 3. По-моему, это
точка, из которой вышли французская литература и фран-
цузский дух 4.
Право, по-настоящему глубоко я уважаю только двух
людей — Рабле и Байрона, единственных, кто писал с на-
мерением насолить роду человеческому и посмеяться ему
в лицо 5. Какая величественная картина — человек, про-
тивостоящий всему миру!
Нет, вид моря не способен ни развеселить, ни вдохно-
вить на остроты, хотя я там знатно курил и пантагрюэли-
чески 6 поглощал матлот, камбалу, латук, колбасу, лук,
редиску, репу, свеклу, баранов, свиней, бараньи ляжки
и филе 7.
Я теперь смотрю на мир как на спектакль и смеюсь над
ним. Какое мне дело до мира? Не буду о нем тревожиться,
отдамся на волю сердца и воображения, а станут кричать
чересчур громко, я, быть может, как Фокион, обернусь
и скажу: что за воронье там каркает! 8
14. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, И ОКТЯБРЯ 1838.
Раз уж ты будешь таким молодцом и приедешь ко мне,
постарайся подгадать ко дню всех святых, мы тогда боль-
ше времени проведем вместе, и коллеж не будет мне пор-
тить жизнь; я, правда, теперь вольнопосещающий экстерн,
и прекрасней ничего не придумаешь, пока я окончательно
не покину эту треклятую кучу дерьма, сиречь коллеж; 1 но
уже сейчас я говорю: «прощайте навсегда, педели и пра-
28
вила поведения», буду изображать из себя Мондори 2, ку-
рить по утрам на бульваре свою носогрейку, а вечерком —
сигару на площади Сент-Уан и выстаивать в ожидании
начала уроков в кафе «Насьональ». От этого я не стану
хуже учиться, даже напротив, буду усердней, но меня уже
не будут так дергать, так изводить.
...Недавно прочитал «Ускока» Ж. Санд: постарайся
раздобыть этот роман, и ты убедишься, что сей Ускок —
и и 3
человек, достойный твоего уважения .
Учу английский, тружусь над ним усердно, и меня
уверяют, что через три-четыре месяца я смогу читать
Шекспира и через год — Байрона, а он, мол,— самое
трудное, что есть на английском языке 4.
15. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 28 ОКТЯБРЯ 1838.
Почти закончил «Исповедь» Руссо и очень тебе сове-
тую прочесть эту замечательную книгу — настоящая
школа стиля ’.
Едва поднявшись с постели, вновь взялся за чтение
славного Рабле, которого в последнее время забросил, зато
теперь продолжаю читать с особым удовольствием и уже
приближаюсь к концу. Рекомендую тебе главу, где речь
идет о мессере Гастере 2. Мой Рабле весь измаран заметка-
ми да комментариями — философическими, филологи-
ческими, вакхическими... и т. д.
16. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 30 НОЯБРЯ 1838.
Ты хорошо делаешь, что часто видишься с Альфредом;
чем больше ты будешь находиться в обществе этого чело-
века, тем больше обнаружишь в нем сокровищ ’. Это не-
истощимый рудник добрых чувств, великодушия, величия.
Впрочем, он щедро платит тебе столь же дружескими
чувствами. Ах, почему я не с вами, любезные мои друзья!
Какая славная была бы троица! Как мечтаю я о той мину-
те, когда смогу присоединиться к вам! Мы проведем вместе
чудесные часы, философствуя и пантагрюэлизируя.
Ты говоришь, что пришел окончательно к вере в некую
творческую силу (бог, рок, и т. д.) и что, уверовав, наде-
ешься испытать немало приятных минут; сказать по
правде, этой приятности я не понимаю 2. Если ты видишь
29
кинжал, который должен пронзить твое сердце, веревку,
которая тебя удушит, если ты болен и тебе назвали твою
болезнь, не понимаю, что в этом утешительного. Попы-
тайся уверовать в предначертанность мироздания, в нрав-
ственность, в долг человека, в загробную жизнь и в гигант-
скую капусту; 3 попробуй поверить в честность министров,
в целомудрие шлюх, в доброту человека, в счастье жизни,
в правдивость всевозможных врак. Тогда ты будешь
счастлив и сможешь назвать себя верующим и на три чет-
верти дураком; а пока оставайся лучше умным человеком,
скептиком и пьяницей.
Ты говоришь, что читал Руссо? Какой это молодец!
Особенно советую тебе «Исповедь». Там его душа явила
себя во всей наготе. Бедняга Руссо, сколько на тебя кле-
ветали, потому что сердце твое было возвышеннее, чем
сердца прочих людей. Над иными твоими страницами
я таял от наслаждения и любовных грез!
Держись и далее своего образа жизни, милый мой Эр-
нест, лучшего не придумать. А я-то, что я делаю? Я все тот
же, скорее шут, чем весельчак, скорее высокопарен, чем
велик. Сочиняю рассуждения для папаши Манье, пись-
менные работы по истории для Шерюэля и курю трубку
для собственного удовольствия. Никогда еще я не на-
слаждался таким внешним благополучием, как в этом го-
ду: в коллеже больше нет никаких неприятностей, я спо-
коен, ровен.
Что до сочинительства, не пишу ничего или почти ни-
чего, довольствуюсь тем, что строю планы, создаю сцены,
представляю в мечтах бессвязные, воображаемые ситуа-
ции, в которые переношусь и погружаюсь. Престранный
мир — моя голова!
Прочел «Рюи Блаза» ; в целом, это прекрасная вещь, не
считая нескольких неудачных мест и 4-го акта, который,
хотя комичен и забавен, настоящего высокого комизма не
достигает; это не означает, что я против гротескного нача-
ла на сцене 4.
17. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 26 ДЕКАБРЯ 1838.
Не помню, писал ли тебе, что я сочинял мистерию,—
нечто неслыханное, грандиозное, нелепое, непонятное ни
мне, ни другим 1. Пришлось оставить это сумасшедшее за-
нятие, в котором ум мой напрягался до предела, и засесть
30
за «Опыты» г-на Гизо 2, от которых может засохнуть на
корню весь Олимп. Сам посуди, какая резкая перемена,
какая пытка для меня, злосчастного, вынужденного
спуститься с заоблачных высот, чтобы зубрить нечто аб-
страктное, точное, я бы сказал, математическое. Теперь уж
сам не знаю, продолжать ли свое сочинение,— в нем я на-
тыкаюсь на трудности непреодолимые и на каждом шагу
срываюсь в пропасть. О Искусство. Искусство, горькое
разочарование, безымянный призрак, что нам сияет и нас
губит! Или же продолжать это нудное копанье в событиях
да в рассуждениях об истории, о людях, о предначертани-
ях Промысла и тому подобных вещах, о которых никто
и не думает... Но перейдем к другой теме — если я нагнал
на тебя такую же скуку, какую сам испытываю, этого до-
вольно.
И еще в меньшей степени на всех моих поступках ле-
жит печать поэзии, великодушия и ума (если объяснишь
мне эти свои слова, премного меня обяжешь). Поверь,
1) от моей поэзии тянет помочиться; 2) от великоду-
шия — испражниться; 3) от ума — поспать! — Нет, нет,
нет, тысячу раз нет! Напротив, то дружеские чувства вво-
дят тебя в обман, заставляя видеть в моих поступках воз-
вышенное величие там, где есть только неиссякающая
гордыня. Знаешь, с тех пор, как вас, тебя и Альфреда, нет
рядом, я куда больше анализирую самого себя и других.
Я беспрерывно занимаюсь анатомией, это меня забавляет,
и, когда наконец я обнаруживаю порчу в чем-то, что счи-
тают непорочным, когда нахожу гангрену в самых пре-
красных местах, я подымаю голову и хохочу. И вот,
я пришел к твердому убеждению, что основа всего —
тщеславие; даже то, что именуют совестью,— не более как
тщеславие сокрытое. Да, когда подаешь милостыню, тут,
возможно, есть движение симпатии, чувство жалости,
ужаса перед уродством и страданием, даже эгоизм; но,
прежде всего, делаешь это, чтобы иметь право сказать се-
бе: я делаю добро; таких людей, как я, немного; я уважаю
себя больше, чем других; чтобы иметь право видеть в себе
человека более высокой души; наконец, чтобы снискать
свое собственное уважение, которое нам важнее, чем ува-
жение других. Если в моем рассуждении что-то будет тебе
неясно, готов объяснить подробней. Теория эта кажется
мне жестокой и меня самого тяготит. С первого взгляда
скажешь — она неверна, но, вдумавшись, чувствуешь, что
это правда.
31
18. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 24 ФЕВРАЛЯ 1839.
Но что ты будешь делать дальше? Кем намерен стать?
В чем твое будущее? Спрашиваешь ли ты себя об этом
иногда? Нет? Тебе все равно? И правильно. Будущее —
наихудшая часть настоящего. Вопрос «кем ты будешь?»,
брошенный человеку,— это бездна, зияющая перед ним
и приближающаяся с каждым его шагом. Кроме будущего
метафизического (на которое мне начхать, ибо я не могу
верить, что наше тело, состоящее из грязи..., инстинкты
которого низменнее, чем у свиньи..., содержит в себе нечто
чистое и нематериальное, когда все вокруг него так не-
чисто и подло), кроме того будущего, есть еще будущее
в жизни. Но не подумай, что я колеблюсь в выборе рода
занятий. Я твердо решил не избирать никакого —
я слишком презираю людей, чтобы делать им добро или
зло. В любом случае закончу курс юриспруденции, получу
диплом адвоката, даже доктора права, чтобы лишний год
побездельничать *. Очень возможно, что в суде я никогда
и не выступлю, разве что представится случай защищать
знаменитого преступника или разбираться в ужасном
злодеянии. Что до сочинительства, готов держать пари, что
никогда не буду ни печататься, ни ставить свои пьесы на
сцене 2. И вовсе не из боязни провала, а из-за дрязг с изда-
телем и с театром, что было бы мне противно; а если когда-
нибудь я и приму деятельное участие в жизни мира, то как
мыслитель и развратитель. Я всего лишь буду говорить
правду, но она будет ужасной, жестокой, обнаженной. Да
почем я знаю, бог мой! Ведь я из тех, кому завтрашний
день противен уже сегодня, кому будущее кажется бес-
цельным; из тех, кто грезит, а вернее, бредит наяву, ворча
и проклиная и не зная при этом, чего им надо, — надоев-
ших и самим себе и другим... Манье меня терзает, история
изводит; табак? — я им сжег себе горло... Прежде, бывало,
я думал, размышлял, писал, худо ли, хорошо ли изливал
на бумаге вдохновение сердца; теперь я уже не думаю, не
размышляю, а пишу и того меньше. Наверно, поэзия меня
со скуки покинула, улетела прочь. Бедный ангел, неужто
ты не вернешься! И, однако, я чувствую, хоть и смутно,
что во мне что-то волнуется, что я в переходном периоде,
и мне любопытно посмотреть, что получится, как я из этого
выйду. У меня линяет шерсть (в интеллектуальном смыс-
ле), так останусь ли я плешивым или стану пышноволо-
сым? Не знаю. Посмотрим. Мысли мои в смятении, я не-
способен ни на какую работу воображения, все, что пишу,
32
получается холодным, тяжелым, вымученным, вырванным
с болью. Уже больше двух месяцев, как начал мистерию,
то, что насочинял, нелепо, там нет ни малейшей идеи.
Возможно, на этом остановлюсь! Тем хуже, я хоть увидел
великолепный горизонт, но нашли тучи и вновь погрузили
меня во мрак пошлости. Мое существование, в мечтах ви-
девшееся мне таким прекрасным, поэтическим, приволь-
ным, любвеобильным, будет, как у прочих, монотонным,
трезвым, тупым; закончу курс, получу диплом, а потом,
дабы достойно завершить жизнь, отправлюсь на житель-
ство в маленький провинциальный городок, вроде Ивето
или Дьеппа, исполнять должность товарища королевского
прокурора. Бедный безумец, а ты грезил о славе, о любви,
о лаврах, о путешествиях, о Востоке, бог весть о чем! Все.
что в мире есть самого прекрасного, ты скромно подарил
себе авансом. Но тебе, как и другим, уготована лишь скука
при жизни, и могила после смерти, и гниение вместо веч-
ности.
19. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 18 МАРТА 1839.
Ты пишешь, что восхищаешься Ж. Санд; вполне раз-
деляю твое чувство и с той же оговоркой. Я мало читал
таких прекрасных вещей, как «Жак»1, поговори об этом
с Альфредом.
Теперь я почти совсем не читаю. Принялся снова за
давно заброшенную работу, за мистерию, этакое рагу,
о котором, кажется, тебе уже писал. Вот ее содержание
в двух словах: 2 Сатана ведет человека (Смара) в беско-
нечность; оба подымаются в воздух, пролетают огромные
расстояния. При виде открывшихся ему чудес Смар пре-
исполняется гордыни. Он полагает, что постиг все тайны
мироздания и бесконечности, но Сатана увлекает его еще
выше. Тогда ему становится страшно, он дрожит, бездна
как будто готова его поглотить, в этой пустоте он робеет.
Оба возвращаются на землю. Здесь его, человека, почва; он
говорит, что создан для жизни здесь и что в природе все
ему подвластно. Тогда налетает буря, море вот-вот его за-
топит. Он опять признается в своей слабости и ничто-
жестве. Сатана ведет его к людям: 1) дикарь воспевает
свое счастье, кочевую жизнь, но вдруг его охватывает же-
лание идти в город; не в силах этому противиться, он ухо-
дит. Это — варвары, приходящие к цивилизации. 2) Смар
и Сатана приходят в город, посещают удрученного скор-
2 Г. Флобер, т. 1 33
бью короля, повинного в семи смертных грехах, потом
бедняка, супружескую пару, покинутый храм. Все части
храма обретают голос и начинают жаловаться; от нефа до
каменных плит все говорит, все проклинает бога. Тогда
этот храм, ставший нечестивым, обрушивается. В мисте-
рии есть еще один персонаж, участвующий во всех собы-
тиях и обращающий их в шарж. Это Юк, бог гротеска. Так,
в первой сцене, когда Сатана искушает Смара гордыней,
Юк убеждает замужнюю женщину отдаваться всем муж-
чинам без разбору. Это смех рядом со слезами и скорбью,
грязь рядом с кровью. Но вот Смару опостылел мир, он
хотел бы, чтобы все на этом кончилось, Сатана же, напро-
тив,— заставляет его испытать все страсти и все горести,
которые он видел. На крылатых конях Сатана летит с ним
к берегам Ганга. Там — чудовищные, фантастические
оргии, сладострастие, насколько хватит моего воображе-
ния; но сладострастие утомляет человека. Он еще должен
испытать честолюбие. Он становится поэтом; утратив ил-
люзии, впадает в беспредельное отчаяние — небо может
проиграть спор. Смар, однако, еще не испытал любви. По-
является женщина... женщина... он ее полюбил. Он снова
стал прекрасен, но Сатана тоже в нее влюбился. Тогда они
начинают ее соблазнять, каждый по-своему. Кто одержит
победу? Ты думаешь, Сатана? Нет, побеждает Юк, гротеск.
Женщина эта — Истина; все заканчивается чудовищным
совокуплением. План хоть куда, только больно замысло-
ват. Покажи его Альфреду заодно с моим последним
письмом... Тогда мне не придется дважды рассказывать
одно и то же.
Сочиняю вещи, которые не получат премию Монтиона 3
и которые мать не позволит читать дочери; 4 не премину
поставить эту чудесную фразу в качестве эпиграфа.
20. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 15 АПРЕЛЯ 1839.
Ты жалеешь меня, славный мой Эрнест, а между тем
стоит ли меня жалеть, есть ли у меня хоть малейший повод
роптать на бога? Напротив, когда смотрю вокруг, когда
оглядываюсь на прошлое, на настоящее, на свою семью,
своих друзей, свои привязанности, я, за исключением ка-
ких-то пустяков, должен бы благословлять его. Обстоя-
тельства, в которых я живу, скорее благоприятны. А меж-
ду тем я недоволен; мы произносим бесконечные иереми-
ады, создаем себе вымышленные беды (увы, они-то самые
34
худшие); строим иллюзии, которые уносит ветром; сами
сеем тернии на своем пути, а дни идут, и приходят дей-
ствительные беды, а потом мы умираем, так и не согретые
ни единым лучом ясного солнца, не узнав ни одного спо-
койного дня, не увидев ни разу неба без туч. Нет, я счаст-
лив. А почему бы нет? Что меня гнетет? Быть может, бу-
дущее окажется мрачным? Так выпьем до грозы; пусть
буря разобьет нас в щепы, а пока море спокойно.
И ты туда же! А я-то думал, у тебя больше здравого
смысла, чем у меня,- дорогой друг. Ты тоже рыдаешь в го-
лос! Бог мой! Что с тобою? Знаешь ли ты, что нынешнее
молодое поколение школяров отчаянно глупо? В прежние
времена у них было ума поболе, они были заняты женщи-
нами, поединками, пирушками; ныне они драпируются
под Байрона, предаются разочарованию и умышленно за-
мыкают свое сердце. Один перед другим выхваляются,
у кого бледнее лицо и кто с бдльшим чувством скажет:
я пресыщен. Пресыщен! Какая чепуха! Пресыщен в во-
семнадцать лет! Разве не стало уже на свете любви, славы,
трудов? Разве все померкло? Нет больше для юноши при-
роды, нет цветов? Брось! Будем грустить в Искусстве, раз
уж зту его сторону мы чувствуем лучше, но в жизни пре-
дадимся веселью: пусть хлопают пробки, набиваются
трубки, раздеваются шлюшки, черт возьми! А если вече-
ром, в сумерки, в туманный и снежный час, на нас вдруг
найдет сплин, пусть себе приходит, но не часто. Время от
времени надо немного поскрести себе сердце скребком
шутовства, чтобы очистить его от коросты.
Вот это я и советую тебе делать, и сам стараюсь.
21. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 31 МАЯ 1839.
Мне тошно, я изнываю, в сердце у меня пустота, не
могу ни читать, ни писать, ни думать; давным-давно не
притрагивался к книгам по истории. Пропади пропадом
все эти ученые! — Историки, философы, эрудиты, ком-
ментаторы, филологи, золотари, холодные сапожники,
математики, критики и т. д. — всех бы их в один узел, да
в нужник.
Да здравствуют поэты, да здравствуют те, кто в черные
дни дает нам утешение, кто нас ласкает, кто нас воспла-
меняет! В одной сцене Шекспира, в одной оде Горация или
Гюго больше правды, чем во всем Мишле, во всем Мон-
тескье, во всем Робертсоне.
2 *
35
22. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 15 ИЮЛЯ 1839.
Боже праведный, как я глуп! Я думал, что у меня по-
явится куча мыслей, а не явилось ни одной, тру-ля-ля!
Я этим огорчен, но я тут не виноват, нет у меня фило-
софского ума, как у Кузена или Пьера Леру, Брийа-Сава-
рена или Ласенера, который тоже занимался философией
на свой лад, странной, глубокой, горькой философией! 1
Как обличал он нашу мораль! Как ее всенародно сек, эту
жалкую, иссохшую недотрогу! Какие меткие наносил ей
удары! Как волочил ее по грязи, по крови! Мне по душе
такие люди, как Нерон, маркиз де Сад 2. Когда читаешь
историю, когда видишь, как все те же колеса катятся по
тем же дорогам, посреди развалин и в пыли большой до-
роги рода человеческого, такие вот фигуры напоминают
египетских приапов, поставленных рядом со статуями
бессмертных, рядом с Мемноном 3, рядом со Сфинксом. Эти
чудовища проясняют для меня историю, они ее дополне-
ние, апогей, мораль, десерт; поверь мне, это люди великие
и тоже бессмертные. Нерон будет жить столько же,
сколько Веспасиан 4, Сатана — сколько Иисус Христос.
О мой дорогой Эрнест, кстати о маркизе де Саде, если
б ты раздобыл для меня несколько романов этого почтен-
ного писателя, я заплатил бы тебе золотом по их весу. Чи-
тал о нем биографическую статью Жюля Жанена 5 и был
возмущен — самим Жаненом, разумеется, его деклама-
цией в защиту морали, филантропии, обесчещенных девиц!
...Барбес помилован. Мне это безразлично! Луи (Фи-
липп) его прощает.— Idem! * — Вот два паяца — один
изображает героизм, другой милосердие! 6
23. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 23 ИЮЛЯ 1839.
А ведь скоро уже год, как мы с тобой не виделись,
год — это немало. Напиши, когда приедешь в Руан про-
вести с нами несколько дней. Снова будем, как прежде,
гулять по холмам, с трубкой во рту, будем беседовать,
совсем одни среди полей. Ты мне расскажешь, как жил
этот год... поведаешь свои радости и печали, все, что делал.
Немножко поглядим друг на друга. А я, что я смогу тебе
рассказать? Ничего, почти ничего. Моя жизнь пуста,
и сердце мое тоже пусто.
♦ То же самое! (лат.)
36
Ну вот, я уже почти расстался со школьной скамьей,
настало время выбирать профессию. Потому что надо ведь
быть полезным человеком и урвать свою долю святочного
пирога, делая добро человечеству и, елико возможно, на-
бивая себе карман. Да, грустное положение — перед тобой
открыты все дороги, все одинаково пыльные, бесплодные,
ухабистые, а ты стоишь в сомнении и колеблешься, какую
избрать.
Ребенком я мечтал о славе, а теперь у меня нет даже
самоуверенности среднего человека. Многие усмотрят
в этом прогресс, я же вижу утрату. Что ни говори, но если
есть вера в себя, химерическая или обоснованная, ведь это
все же вера, кормило, компас, это целое небо, нас озаряю-
щее; не так ли? Нет у меня больше ни убеждений, ни эн-
тузиазма, ни верований. Я мог бы — будь у меня хороший
руководитель! — стать превосходным актером, я чувство-
вал к этому внутреннее влечение *, но теперь я декламирую
хуже, чехМ последний сапожник, потому что сам убил в себе
душевный жар. Я опустошил свое сердце, занимаясь вся-
ческими надуманными вещами, беспрестанным шутовст-
вом.— на этой почве не взойдет ни один колос! Тем лучше!
Что ж до сочинительства, от него я отказался окончатель-
но и уверен, что мое имя никогда не появится в печати,—
нет уже на это сил, не чувствую в себе дарования,— к не-
счастью или к счастью, но это правда 2. Я был бы несчастен
и огорчил бы всех своих близких. Стремясь подняться так
высоко, я разбил бы себе ноги о дорожные камни. Для ме-
ня остались торные дороги, проложенные пути, есть еще
не проданные судейские мантии, должности, остались ты-
сячи дыр, которые затыкают дураками. Вот и буду я такой
затычкой в обществе, буду занимать место, буду человеком
порядочным, степенным и всем, чем тебе угодно; буду, как
все, как полагается,— адвокатом, врачом, помощником
префекта, нотариусом, присяжным, каким-нибудь там су-
дейским, бездарностью не хуже других бездарностей, че-
ловеком светским или кабинетным, что еще глупее, — но
придется быть чем-то в этом роде, середины нет. Так вот,
я выбрал, я решился: буду изучать право, а это не только
не ведет ко всему, но не ведет ни к чему.
24. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 13 СЕНТЯБРЯ 1839.
С начала каникул прочитал два тома Шарля Нодье,
Эсхила, книгу о древностях г-на де Комона. Теперь читаю
де Местра и роман Шарля де Бернара 1 — в общем, не так-
37
то много. Недели две тому назад я написал довольно за-
бавную вакхическую повесть 2.
25. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 19 ЯНВАРЯ 1840.
Твое письмо — письмо добродетельного человека, ты
в нем говоришь о дружбе в выражениях, достойных самого
Сенеки ’. «Это мой писатель! Это мой Сенека! Оскорбить
Сенеку — значит оскорбить меня самого!» 2 Знаю твое за-
мечательное, доброе сердце, и мне незачем читать эти из-
лияния, чтобы его узнать, чтобы его оценить. Ты добрый,
замечательный, ты полон великодушия, ты хороший това-
рищ. Оставайся же таким всегда; что бы ни говорили,
сердце — это богатство, которое не продается, не покупа-
ется, но дается. Что с тобою, однако, было в тот день, когда
ты мне писал? Неужто тебе еще неизвестно, что согласно
поэтике новейшей школы (поэтике, преимущество коей
перед другими поэтиками в том, что она таковой не явля-
ется) прекрасное всегда состоит из трагического и буф-
фонного 3. Этой-то второй составной части не хватает
в твоем письме... Надеюсь, в следующий раз ты мне на-
строчишь целый том — с виньетками, заставками и проч.
Хочу получить этакую окрошку из острот, непристой-
ностей, взлетов чувства, все в куче, как попало, без по-
рядка, без стиля, вперемешку, как в наших беседах, когда
разговор идет, мчится, скачет, вдохновение брызжет, раз-
даются взрывы хохота, плечи наши трясутся от веселья,
и мы корчимся на сиденьях кабриолета, как в тот досто-
памятно уморительный день, когда мы потешались над
Леже с его шлепанцами из старых, обрезанных наискось
сапог, с его жилетом натурального цвета античной бронзы
и с украшавшими его плиточный пол плевками. Вот эти-то
дни, эти упоительные утра, когда мы курили и болтали
в Руане, в Довиле и т. д.,— они-то навсегда останутся со
мною. Я вижу их вновь, они проходят передо мной, вот
они, мы оба еще там, настолько это свежо, настолько не-
давно было, так явственно еще слышу я наши речи, когда
мы лежали на животе под деревьями, с трубкою во рту,
с потным лбом, глядя друг на друга и смеясь добрым сер-
дечным смехом, который не гремит, но расплывается по
лицу. Или еще — мы у камелька. Ты подле меня, в трех
шагах, слева, у двери, в руках у тебя щипцы для угля, ты
пачкаешь ими мой камин. Вот посадил еще одно белое
пятно на наличник. Мы говорим о коллеже, о настоящем,
38
по также о прошлом, об этом призраке, которого нельзя
пощупать, но его видишь, носом чуешь, как мертвого зай-
ца: вот он бегал, прыгал на лугу, и глядишь — он на столе.
В конечном счете существование наше не есть ли нечто
столь же мимолетное, как заяц,— оно скачет по лугам, оно
появляется из темного леса, чтобы свалиться в яму,
в огромную дыру? Но больше всего толковали мы о буду-
щем, да, о будущем. Ах, будущее, розовый горизонт с ве-
ликолепными узорами, с золотыми облаками, где мысли
твои ласкают душу, куда в экстазе стремится сердце, го-
ризонт этот, как и настоящий — ибо сравнение очень точ-
но,— по мере того как продвигаешься вперед, все отсту-
пает — и вдруг нет его! В иные мгновения кажется —
сейчас дотронешься до неба, ухватишься за него рукою,
и — трах! снова равнина, а там уж и спуск в овраг, а ты
все мчишься, сам себя подгоняя,— пока не разобьешь себе
нос о камень, не влезешь ногами в дерьмо или не сва-
лишься в канаву.
...Читай маркиза де Сада, читай его до последней
страницы последнего тома — это пополнит твое нравст-
венное образование и сообщит тебе блестящие мысли по
философии истории 4.
26. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 14 НОЯБРЯ 1840.
Ум мой истощен и истомлен. Мне тошно, что я вер-
нулся в вонючий край, где в небе не больше солнца, чем
алмазов в заднице свиньи. Дерьмо эта Нормандия и вся
милая Франция! Ах, как хотел бы я жить в Испании,
в Италии или даже в Провансе! 1
...Ненавижу Европу, Францию, мой край, мою изо-
бильную родину, охотно послал бы ее ко всем чертям те-
перь, когда я приоткрыл дверь в иные края. Мне кажется,
я был когда-то занесен ветром в эту страну грязи, а рож-
деп-то я где-то далеко, потому что во мне всегда жили как
бы воспоминания или смутные образы благоуханных бе-
регов, синих морей. Я был рожден стать императором Ко-
хинхины 2, курить трубки длиной в 36 туазов 3, иметь шесть
тысяч жен и тысячу четыреста мальчиков, груду ятаганов,
чтобы сшибать головы тем, чьи физиономии мне не нра-
вятся, нумидийских коней, мраморные бассейны; а есть
у меня всего только безмерные, ненасытные желания,
жестокая скука и непрестанная зевота. Да еще оббитая
носогрейка да пересушенный табак.
39
27. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. ТРУВИЛЬ, 21 СЕНТЯБРЯ 1841.
Сейчас прилив, море от меня в пятнадцати шагах
у подножья лестницы Нотр-Дам. Сижу на стуле и пишу
тебе, положив бумагу на колени. Полдень, солнце светит
вовсю, я только из-за стола и основательно нагрузился,
глаза слезятся, я рыгаю и перевариваю пищу, созерцая
чудесный зеленый океан и величие творений бога, который
все устроил наилучшим образом в наилучшем из возмож-
ных миров *, создав... ночь для влюбленных, людей для
несчастья и зрелище океана для удовольствия подвыпив-
ших. После завтрака бриз приятен; не беда, что он ломает
мачты и топит людей; зато он треплет шевелюру некоего
курящего господина, которому сие весьма приятно.
Однако земля была прекрасна и будет еще прекрасна.
Дни прекрасны, когда их золотит заходящее солнце.
Женщина всегда прекрасна, когда в любовном томлении
трепещет и содрогается под поцелуями; но для кого? Кто
ныне счастлив? Быть может, каторжники, у них-то еще
есть гордость!
Прошли те времена, когда небеса и земля сочетались
в величественном соитии. Солнце бледнеет и луна блекнет
рядом с газовыми рожками. Всякий день какое-нибудь
светило уходит: вчера это был бог, ныне любовь, завтра
Искусство. Через сто лет, а может, через год всему вели-
кому, всему прекрасному, словом, всему, что есть поэт,
придется от безделья перерезать себе горло или отпра-
виться в Турцию и стать вероотступником 2.
28. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 30 НОЯБРЯ 1841.
Ты все корпишь? Это, пожалуй, унизительно; труд
принижает человека. Глупцы утверждают, будто в труде
его слава; но для меня это явный знак господня проклятия,
печать упадка.
Мой кузен Арман Алле, которого ты знаешь, получает
наследство; если до будущей пятницы не обнаружат заве-
щания, наш голубчик положит в карман около семисот
тысяч франков, а то и больше. О фортуна! Вот твои штуки!
А такого великого художника, как я, ты оставляешь про-
зябать в дурацком среднем достатке. Гораций где-то гово-
рит о золотой середине ’. Для нас была бы королевской
40
роскошью этакая золотая середина, приносящая миллио-
ны. О Америка, зачем ты не посылаешь мне дядюшек из
недр твоих лесов! В татуировке или без оной, краснокожие
или в перьях, осажи или ирокезы 2, мне безразлично! Были
бы только богаты, приходились мне дядюшками и умира-
ли! Как охотно сменял бы я свой студенческий билет на
ресторанную карту! Как приятно было бы раскуривать
сигары в десять су каким-нибудь кодексом! И т. д.
Я покамест еще не корплю над той благородной наукой,
по ступеням коей ты восходишь столь твердою стопой и
в каковой ты получишь... звание Доктора. Наука о спра-
ведливом и несправедливом мало меня привлекает; пра-
восудие человеческое всегда казалось мне шутовством, еще
более отвратительным, чем человеческая злоба; понятие
судьи — по-моему, самая дикая идея, какая только может
прийти в голову.
29. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. 31 ДЕКАБРЯ 1841.
Помнишь, мы никогда не засыпали раньше полуночи,
нам хотелось встретить Новый год, куря трубки, и чтобы
каждый из нас, лежа в своей постели, слышал... как по-
трескивает, светясь в темноте, носогрейка другого. А какие
речи произносили мы о Новом годе, встреча которого до-
ставляла нам столько удовольствия, так была приятна!
Но завтра я буду один, совсем один; а так как я не же-
лаю начинать новый год с того, чтобы рассматривать иг-
рушки, приносить поздравления и делать визиты, то под-
нимусь, как обычно, в четыре часа, посижу за Гомером
и покурю у окна, глядя на луну, освещающую крыши до-
мов напротив, и не буду выходить весь день!!! И не сделаю
ни одного визита! Пусть обижаются, тем хуже для них!
Я никуда не хожу, никого не вижу, и меня никто не видит.
Комиссар полиции не знает о моем существовании; пусть
бы он и вовсе о нем не подозревал. Как говорит древний
мудрец: «Скрывай свою жизнь и воздерживайся» *. А люди
считают, что я неправ. Я-де должен бывать в свете, я —
нелепый чудак, медведь, таких молодых людей редко
и встретишь, у меня, конечно же, гнусное поведение, я не
вылезаю из всяческих кафе, кабачков и т. д. Таково мнение
буржуа обо мне. Кстати о буржуа, то-то завтра будет их
полно на улицах! Сколько будет орденских розеток, белых
галстуков! А какие плиссированные сорочки, праздничные
41
костюмы и новые шляпы! В порту запестреет от нарядов
руанцев и руанок с их малютками, которых будут пичкать
глазированными каштанами и склеивать им кишки фрук-
товым сахаром.
30. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 22 ЯНВАРЯ 1842.
Что до экзамена, я своих книг по юриспруденции еще
не раскрывал. Примусь в апреле или в мае; 1 буду работать
по пятнадцать часов, потом срежусь и стану честить экза-
менаторов канальями, тупицами, пэрами Франции. Либо
выдержу и тогда скажу, что я славно позубрил; буржуа
станут глядеть на меня, как на человека недюжинного,
коему предназначено украсить собою руанский суд и за-
щищать спорящих из-за межевой стены, а также людей,
что вытряхивают ковры через окно, убивают короля или,
разрубив своих родственников на кусочки, рассовывают их
по карманам,— и чем там еще развлекаются французы.
31. ГУРГО-ДЮГАЗОНУ. РУАН, 22 ЯНВАРЯ 1842.
Теперь, больше чем когда-либо, я нуждаюсь в беседе
с вами, в ваших познаниях и в дружбе вашей. Я нахожусь
сейчас в состоянии нравственного кризиса — вы это по-
няли, когда мы с вами виделись в последний раз. От вас
я ничего не скрываю и говорю с вами не как со своим
бывшим учителем, а так, словно вам всего двадцать лет
и вы сидите вот здесь, напротив меня, у моего камина.
Итак, я изучаю право, то есть накупил книг по юрис-
пруденции и записался на факультет. Через некоторое
время я туда отправлюсь и рассчитываю сдать экзамены
в июле. Продолжаю заниматься греческим и латынью
и, возможно, буду ими заниматься всю жизнь. Мне нра-
вится аромат этих прекрасных языков; Тацит для меня —
что бронзовые барельефы, а Гомер прекрасен, как Среди-
земное море: те же чистые, синие волны, то же солнце
и тот же горизонт. Но что неотступно преследует меня, от
чего выпадает перо из моих рук, когда я делаю заметки,
что заслоняет от меня книгу, которую я читаю, это моя
давняя страсть, все та же навязчивая идея: писать! Вот
почему я успеваю мало, хотя встаю очень рано и выхожу
в город реже, чем когда-либо.
Я подошел к решающему моменту: надо либо отсту-
42
пить, либо идти вперед, в этом для меня сейчас все. Это —
вопрос жизни или смерти. После того как я приму реше-
ние, ничто уже меня не остановит, пусть весь свет меня
освистывает и оплевывает. Вы достаточно знаете мое
упорство и стоическую выдержку, чтобы мне поверить.
Я сумел бы получить диплом адвоката, но я не могу себе
представить, что когда-нибудь мне придется вести дело
о какой-то межевой стене или защищать несчастного отца
семейства, обманутого надменным богачом. Когда мне го-
ворят о профессии адвоката и уверяют: этот малый будет
славно выступать,— потому что у меня широкие плечи
и звучный голос, — признаюсь вам, в душе у меня что-то
возмущается, я чувствую, что не создан для всей этой ма-
териальной, пошлой жизни. Напротив, с каждым днем
я все больше восхищаюсь поэтами, открываю в них тысячи
вещей, которых прежде не замечал. Схватываю соотноше-
ния и антитезы, точность которых меня поражает и т. д.
И вот что я решил. У меня в голове три романа, три по-
вествования в совершенно различных жанрах, требующих
каждый совершенно особой манеры письма \ Этого до-
вольно, чтобы доказать самому себе, есть ли у меня талант
или нет.
Я вложу в них все, что сумею вложить по части стиля,
страсти, ума, а там — посмотрим.
В апреле, надеюсь, смогу вам кое-что показать. То са-
мое сентиментально-любовное варево, о котором вам гово-
рил 2. Действия никакого 3. Изложить здесь его анализ не
сумею, так как там все — сплошной анализ и психологи-
ческая анатомия. Может быть, это очень хорошо, но боюсь,
как бы не оказалось очень фальшиво, да еще порядком
претенциозно и напыщенно.
Прощайте, расстаюсь с вами — вам, пожалуй, уже на-
доело мое письмо, в котором я все толкую лишь о себе да
о своих жалких страстишках. Но мне больше нечем вас
занять — на балы я не хожу, газет не читаю.
32. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 23 ФЕВРАЛЯ 1842.
Надо приучаться смотреть на окружающих как на
книги. Разумный человек их изучает, сопоставляет и из
всего этого делает полезное для себя обобщение. Мир —
всего лишь клавесин для истинного художника, в его
власти извлекать звуки, либо повергающие в восторг, либо
леденящие ужасом. Надобно изучать и хорошее общество,
43
и дурное. Истина есть во всем. Постараемся же понять все
и ничего не осуждать. Вот способ многое узнать и сохра-
нять спокойствие; а быть спокойным — немалое благо, это
почти быть счастливым.
33. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 15 МАРТА 1842.
Что это значит, старый осел? Такой человек, как ты,
дошел до подобного состояния! Успокойтесь, милейший,
успокойтесь! Вместо того, чтобы столько заниматься пра-
вом, займитесь-ка немного философией, почитайте Рабле,
Монтеня, Горация или еще какого-нибудь молодца, кото-
рый смотрел на жизнь несколько спокойней, и раз навсег-
да зарубите себе на носу, что нечего требовать апельсинов
от яблонь, солнца от Франции, любви от женщины, счастья
от жизни. Отвечаю тебе без промедления, мне так хотелось
бы развлечь тебя четверть часика веселой болтовней и вы-
звать улыбку на твоем лице письмом чуть неприличным
и сумасбродным. Мне сдается, ты совсем пал духом...
«Воскреснувший мертвец, виденье из кошмара, бык иль
идальго ты из недр Кастильи старой» *, еще немного, и ты
станешь, как Тассо, которого «я видел в Ферраре в пла-
чевном состоянии, пережившего самого себя, не узнавав-
шего ни себя, ни своих произведений» 2. Вспомни-ка Дю-
герне, Боше, поездку в Вернон, Добишона и других глуп-
цов, благодаря коим земля не так скучна, хотя была такой
спокон веку 3. Думай лучше о супе, о вареной говядине,
о паштете из гусиной печенки, о шамбертене. Вправе ли ты
сетовать на жизнь, когда еще есть бордель, где можно
утешиться любовью, и бутылка вина, чтобы потерять рас-
судок! Возьми себя в руки, черт побери! Держись здоро-
вого образа жизни, по ночам валяй дурака, бей фонари,
спорь с извозчиками..., кури до одурения, ходи в кафе,
сбегай, не заплатив, нахлобучивай кулаком шляпы, рыгай
людям в лицо, разгоняй меланхолию и прославляй Про-
видение. Ибо век, в котором ты родился,— счастливый
век: железные дороги бороздят землю; плывут тучи смолы
и выпадают дожди из каменного угля, у нас есть асфаль-
товые тротуары и деревянные мостовые, исправительные
дома для несовершеннолетних арестантов и сберегатель-
ные кассы для экономных слуг, неукоснительно отклады-
вающих все, что стащили у своих хозяев. Г-н Эбер сочи-
няет обвинения, а епископы — послания; девки ходят
к обедне, содержанки толкуют о морали, а правительство
44
защищает религию! Беднягу Теофиля Готье обвинил
в безнравственности г-н Фор; 4 писателей сажают в тюрь-
му, а памфлетистам платят. Но самое смехотворное — суд,
опекающий нравственность и карающий за покушения на
ортодоксальные идеи. Впрочем, для меня нет в мире ни-
чего более забавного, чем человеческое правосудие; когда
человек судит человека — это зрелище, от которого я готов
лопнуть со смеху, не вызывай оно во мне презрения и не
будь я вынужден теперь изучать кучу нелепостей, на
основании коих вершат суд. Не знаю ничего глупее права,
разве что изучение права; зубрю его с крайним отвраще-
нием, это занимает все мое сердце и весь ум, ничего не
оставляя для другого. Меня даже начинает немного тре-
вожить мой экзамен, да, немного, совсем чуть-чуть, и я из-
за этого не стану себя утруждать ни на вот столечко. Скоро
опять лето, это все, что мне надобно,— чтобы Сена была
теплой и я мог купаться, чтобы цветы хорошо пахли и де-
ревья давали тень. Знаешь эпитафию Генриха Гейне? Вот
она: «Он любил розы Бренты» 5. Она бы могла быть и моей.
Эпитафия Гарсона: 6 «Здесь покоится человек, предавав-
шийся всем порокам».
Я часто с сожалением пожимаю плечами, думая о том,
как мы себя изводим, какое беспокойство гложет нас,—
надо быть сильным, надо приобрести состояние и имя. Как
все это бессмысленно и ничтожно!
К чему страдать, томиться,
Уйдем в луга резвиться,
Где чистый ключ струится,
Лишь там покой и мир 1.
День-деньской не снимать черного костюма, иметь са-
поги, подтяжки, перчатки, книги, мнения, пробиваться,
искать протекции, представляться, кланяться и прокла-
дывать себе дорогу, ах, боже праведный!
Где ты, мой берег Фуэнтеррабии 8,— песок там золотой,
море синее, дома черные, птицы поют среди руин!
А еще знаю я тропы в снегу, воздух свеж, и ветер поет
в горных ущельях.
Одинокий пастух созывает там свистом разбежавшихся
собак, грудь его открыта, дышит свободно, воздух напоен
ароматом лиственниц.
Кто мне вернет бризы Средиземного моря? На его бе-
регах раскрывается сердце, благоухает мирт, лепечут
волны.
45
Да здравствует солнце, апельсиновые деревья, пальмы,
лотосы, лодки, украшенные флажками, прохладные па-
вильоны, вымощенные мрамором, где стены дышат лю-
бовью!
О, жить бы мне в шатре из тростника и бамбука на бе-
регу Ганга! Как бы я слушал ночи напролет журчанье во-
ды в камышах и воркованье птиц, гнездящихся в пожел-
тевших деревьях!
Боже правый, неужто ноги мои никогда не будут сту-
пать по песку Сирии, когда багряный горизонт слепит
глаза, когда земля вздымается пылающими спиралями
и орлы парят в огненном небе? Неужто никогда не увижу
я благоухающие некрополи, где ютящиеся рядом с муми-
ями царей гиены воют, когда наступает вечер, в час, когда
верблюды ложатся у водоемов!
В тех краях звезды вчетверо крупнее наших, солнце
там сжигает, женщины в твоих объятьях извиваются
и трепещут от поцелуев. На ногах и на руках у них брас-
леты и золотые кольца, а платья из белой прозрачной
ткани.
Лишь изредка, когда заходит солнце, мне грезится, что
я очутился в Арле; закатный свет озаряет цирк и золотит
мраморные гробницы Алискана 9, и я вновь начинаю свое
путешествие, ухожу все дальше, дальше, словно гонимый
ветром лист!
Ах, вновь на Корсику меня уносят грезы,—
Лесами, чью кору обгладывают козы,
Оврагом теневым
Вдоль узенькой тропы, где шелестит цикада,
Рассеянно пленясь неровным шагом стада,
Скитаться вместе с ним 10.
Прекрасная вещь — воспоминание, это почти как же-
лание, о котором сожалеешь.
34. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 25 ИЮНЯ 1842.
Ты просишь писать тебе длинные письма — я на это
неспособен: право меня убивает, отупляет, выводит из се-
бя, я не могу его осилить. Проведя носом к носу с кодексом
битых три часа, в течение которых я ничегошеньки не по-
нял, я уже больше ни на что не гожусь: я готов покончить
с собой (что было бы весьма досадно, ибо я подаю большие
надежды). На другой день приходится снова приниматься
за то, что делал накануне,— этаким манером с места не
46
сдвинешься. Подобно пловцам при сильном течении,
я напрасно гребу руками — с каждым взмахом меня от-
носит вспять, так что я оказываюсь позади того места, от-
куда отплывал.
35. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. ПАРИЖ, 22 ИЮЛЯ 1842.
Чудная наука — право! О, как это прекрасно, а глав-
ное, литературно! Ах, черт возьми! Какой стиль у господ
Удо и Дюкудре! 1 Какая артистическая голова у г-на Дю-
рантона! А телосложение! Грек, да и только! И подумать,
что уже целый месяц я не читал ни одного стиха, не слы-
шал ни одной ноты, не помечтал хоть три часа спокойно,
не жил ни минуты! В общем, старина, все это настолько
меня измучило, что прошлой ночью, вообрази, мне даже
приснилось право. Просто оскорбительно видеть подобные
сны! Я обливаюсь кровавым потом, но если мне не удастся
раздобыть конспекты лекций Удо, все пойдет к черту, мне
отложат экзамен на будущий год. Ходил я смотреть, как
сдают другие,— это, думаю, сейчас для меня наилучшее
занятие. Придется вскоре и мне напялить эту мерзкую
попону. Ох, послал бы я к чертям всякое право, лишь бы
у меня было право курить свою трубку и, лежа навзничь,
с полузакрытыми глазами, глядеть, как катятся по небу
облака. Вот и все, чего я хочу. Разве я желаю стать выда-
ющимся, стать влиятельным человеком, известным
в округе, в департаменте, в трех провинциях, стать чело-
веком тощим и с дурным пищеварением? Разве меня сне-
дает честолюбие, как чистильщиков сапог, которые жаж-
дут стать сапожниками, или кучеров, метящих в конюхи,
или слуг, подражающих хозяевам, честолюбивое желание
стать депутатом или министром, получить орден, быть
муниципальным советником? Все это представляется мне
крайне убогим и соблазняет столь же мало, как обед за
сорок су или проповедь гуманности. Но такова всеобщая
мания. И хотя бы из благовоспитанности, если не по веле-
нию вкуса, ради хорошего тона, если не из склонности,
следует ныне не выделяться из толпы и предоставить все
это всяческой сволочи, которая всегда рвется вперед
и снует по улицам. Мы же останемся дома; с высокого на-
шего балкона будем смотреть на прохожих, а если порой
разберет скука, ну что ж, плюнем им на головы и будем
продолжать мирно беседовать и созерцать садящееся на
горизонте солнце.
47
36. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 25 ИЮЛЯ 1842.
Вчера я обедал у г-на Тардифа с г-ном и г-жой Допиас.
В течение всего обеда вел себя примерно (костюм и мане-
ры были у меня изысканны, словно у Мюрата). Но вечером
вдруг зашла речь о Луи-Филиппе, и тут я стал поносить
его из-за Версальского музея 1. Ты только вообрази, этот
боров, найдя, что картина Гро недостаточно велика, чтобы
заполнить простенок, распорядился отодрать одну сторону
рамы и прибавить два-три фута холста, размалеванного
каким-то другим художником. Хотел бы я поглядеть на
рожу этого художника. Тут г-н и г-жа Допиас — оба они
ярые филипписты, приняты при дворе и, следовательно,
как г-жа де Севинье, после того как станцевала с Людови-
ком XIV, твердят: какой великий король! 2 — были весьма
скандализованы тем, как я о нем отзывался. Но ты же
знаешь,— чем больше я возмущаю буржуа, тем мне при-
ятней. Итак, я остался очень доволен этим вечером. Они,
наверно, сочли меня легитимистом, потому что я «проха-
живался» также и насчет участников оппозиции... Изуче-
ние права портит мой характер до крайности: я вечно
ворчу, брюзжу, проклинаю, браню даже самого себя и на-
едине с собой. Третьего дня вечером готов был дать сто
франков (которых у меня не было), только бы влепить
затрещину кому-нибудь, все равно кому.
37. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. ТРУВИЛЬ, 6 СЕНТЯБРЯ 1842.
Читаю Ронсара, Рабле, Горация, но понемногу и из-
редка, как едят трюфели. Почти для всех литературная
пища состоит из газет, истории и философии, подобно тому
как буржуа ежедневно едят жареный картофель, вареную
говядину, фасоль, телячьи Котлеты, орошая все это сидром
или водой и вином. Лакомки стиля, истинные гурманы,
жаждут более изысканных блюд, менее разбавленных со-
усов, более тонких вин. Ах, что за молодчина Ронсар!
Чтобы долго не толковать, прочти-ка, старый знаток, вот
это:
В постели, среди тьмы,
Наконец сплетемся мы,
Подражая в ласках томных
Всем любовникам: они
Отдаются искони
Сотням прихотей нескромных
48
38. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ. 16 НОЯБРЯ 1842.
Когда ты была больна и лежала, не было никого, кто бы
тебе почитал, поизображал бы тебе Люгарто, Антони
и неверских газетчиков 1. Через три недели я вернусь,
и знай — более, чем когда-либо, я горю желанием высту-
пать и дальше в этих ролях, без моей публики мне очень
скучно.
39. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ.
ПАРИЖ, ПОСЛЕ 21 ДЕКАБРЯ 1842.
В ближайшую субботу я приглашен на ежегодный
званый ужин к моему другу Морису \ Я дал согласие —
это немного успокоит мои нервы.
Диалог (он произошел час тому назад):
Я и моя консьержка. (Я слышу шум.)
Консьержка (из прихожей). Это я, сударь, не
беспокойтесь. (Консьержка открывает дверь...) Принесла
вам спичек, сударь, вам, наверно, нужны?
Я. Да.
Консьержка. Вы их столько жжете. Так много
трудитесь, сударь. Ах, сколько вы трудитесь! Я бы так не
могла, прямо вам скажу.
Я. Да.
Консьержка. Скоро уж поедете домой. И пра-
вильно сделаете.
Я. Да.
Консьержка. Вам полезно будет подышать возду-
хом — ведь с тех пор как вы здесь, вам, конечно, конечно...
Я (с нажимом). Да.
Консьержка (повышая голос...). Ваши родители
должны быть довольны, что у них такой сын, как вы. (Это
ее навязчивая идея, она это уже говорила Амару.)
Я. Да.
Консьержка. Потому как для родителей, знаете
ли, нет ничего приятней, чем видеть, что их дети усердно
трудятся. Честно говоря, когда вижу Альфонсину за ра-
ботой, нет для меня большей радости. Надо трудиться,
надо трудиться, твержу я ей каждый день, ты, гадкая
лентяйка! Долго ты будешь сидеть вот так, сложа руки?
Но должна вам сказать, моя бедняжка Альфонсина не-
много неженка. Вот теперь у нее на пальце нарывчик, она
уже и шить не может. Ей-то приходится не так трудно, как
49
мне, да. Но когда я была молодой, я лицом была красивей,
чем она. Право слово, она с лица не так хороша, как я,—
я это ей каждый божий день твержу: Альфонсина, ты ли-
цом не так хороша, как я была. Но с вами, сударь, с вами
другое дело — у вас голова трудится, память-то какая на-
добна. Конечно же, вам очень-очень нужно подышать воз-
духом.
Дальше я не слушал, а она все продолжала говорить 2.
40. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. ПАРИЖ, И МАРТА 1843.
Меньше чем через месяц надо уже будет думать о сле-
дующем экзамене L Это как удары по наковальне — то
один молот бьет, то другой. А я — в роли наковальни.
С января живу довольно спокойно — притворяюсь, будто
учу греческий, выдергиваю то здесь, то там несколько ла-
тинских строк, чтобы не читать по-французски, говорю,
будто посещаю юридический факультет, а на самом деле
туда ни ногой, много курю, отлично сплю, охотно обедаю
в городе, особенно у тех, кто меня хорошо принимает, за-
нимаюсь литературой и искусством во все часы дня и ночи,
зеваю, «сомневаюсь, дурачусь и фантазирую» 2.
41. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ.
ПАРИЖ, РАНЕЕ 6 ИЮНЯ 1843.
Что до меня, я был бы радехонек отправиться хоть
в Бото так опостылело мне житье здесь. Мир велик,
и путешественник — истинный его владыка. Ах, зачем
я не путешественник! Сколько на свете огромных морей
и девственных лесов, пустынь, которых и на коне не
одолеешь, бескрайних горизонтов, глубоких долин, без-
брежных равнин! Есть где разгуляться — да не тут-то
было! Существует еще, видите ли, на свете крошечная,
ничтожная точка, именуемая Париж, и в этой точке есть
другая, уж вовсе невидимая точечка — Юридический фа-
культет. И именно здесь я должен жить, именно здесь об-
речен мозолить себе ягодицы на деревянных скамьях
и терпеть лектора, который обрушивает на наши плечи
свои свинцовые или, если угодно, бронзовые словеса.
Я, правда, еще посещаю лекции, но уже не слушаю --
50
пустая трата времени. Я сыт по горло, я вконец обалдел.
Восхищаюсь молодцами, которые прилежно записывают,
и при этом приливы ярости и скуки не туманят им голову.
Суди сама, в каком я должен быть состоянии, проглотив
подряд две лекции,— а это случается часто. Ненависть,
испытываемая мною к этой науке, переходит, видимо, на
тех, кто ее излагает,— а может, и наоборот; и, будь моя
воля, уж я бы отправил г-на Удо и компанию 2 строить
укрепления и подгонял бы их здоровыми пинками. А по-
камест тружусь из последних сил, чтобы сдать экзамен как
можно раньше и как можно лучше. Но если бы кто увидел,
как я в одиночестве вбиваю себе в мозг дивный француз-
ский язык гражданского кодекса и смакую поэзию кодекса
процессуального, он мог бы похвалиться, что видел нечто
плачевное и потешное. Черт подери, предпочитаю быть
неверским газетчиком или папашей Куйером, честное
слово! 3
42. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. НОЖАН, 2 СЕНТЯБРЯ 1843.
Ах, без трубки жизнь была бы пресной, без сигары —
бесцветной, без жевательного табака — невыносимой!
Глупцы твердят: «Странное удовольствие, все уходит ды-
мом!» Словно все самое прекрасное на свете не уходит
дымом! А слава, а любовь? А мечты, куда уходят они, куда
они уходят, друзья мои? Скажите на милость, от самых
упоительных восторгов юноши, от самых страстных лоб-
заний итальянки, от самых искусных ударов шпаги ге-
роя — осталось ли от них в мире больше, чем от последней
выкуренной мною трубки? Должен сказать, что люди
дельные очень забавны, и это им мы обязаны теми немно-
гими элементами комического, которые еще сохраняются
в наш век. Ни священник у алтаря, ни нагруженный на-
возом осел, ни ощетинившийся метафорами поэт, ни по-
рядочная женщина не кажутся мне столь комичными, как
серьезный человек.
Итак, я сообщил, что курю; добавлю, что немного чи-
таю Ронсара, моего великого, прекрасного Ронсара, особое
благоговение к которому питаю не я один. Странная
вещь — репутация. Только подумать, что такой педант,
как Малерб, такая рыбья кровь, как Буало, затмили этого
человека и что французы, народ живого ума, все еще при-
держиваются их мнения! 1 О вкусы, о свиньи, свиньи во
фраках, двуногие свиньи в пальто!
51
Итак, я тебе сообщил, что читаю Ронсара, ну, а еще, что
бишь я делаю еще? Так вот, я купаюсь в Сене, увы! не
в море, а в месте, называемом Ливон, рядом с водопадом,
который там шумит у мельницы. На днях собираюсь со-
вершить несколько прогулок по окрестностям, а потом,
думаю, через недельку, мы возвратимся в Руан, старинную
столицу Нормандии, главный город департамента Нижняя
Сена, город, замечательный своими мануфактурами, ро-
дину Дюгерне, Карбонье, Корнеля, Жувене, Эгуэ —
швейцара в коллеже,— Фонтенеля, Жерико, Крепе, отца
и сына; 2 там идет крупная торговля хлопчатобумажными
тканями, там есть красивые церкви и глупые жители. Он
мне мерзок, ненавистен, я призываю на него все кары не-
бесные за то, что там родился. Горе стенам, приютившим
меня, горе буржуа, что знали меня карапузом, и мостовым,
на которых твердели мои пятки! О Аттила, любезный че-
ловеколюбец, когда ж ты вернешься с четырьмястами ты-
сячами всадников, чтобы испепелить эту милую Францию,
страну сапожных стелек и подтяжек? И, прошу тебя, нач-
ни с Парижа и заодно с Руана 3.
43. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 3 ДЕКАБРЯ 1843.
Ты ждешь подробностей о Викторе Гюго Что ж тебе
о нем рассказать? Это человек как всякий другой, с до-
вольно некрасивым лицом и довольно заурядной внеш-
ностью. У него чудесные зубы, великолепный лоб, но нет
ни бровей, ни ресниц. Говорит мало, впечатление такое,
будто следит за собой и опасается сказать лишнее; весьма
вежлив и немного напыщен. Мне очень нравится его голос.
Мне доставляет удовольствие наблюдать его вблизи;
я глядел на него с удивлением, как на шкатулку, в которой
лежат миллионы и королевские бриллианты, думая обо
всем том, что создал этот человек, сидевший рядом со мной
на невысоком стуле, и не сводя глаз с его правой руки,
которая написала столько прекрасных вещей. А ведь этот
человек волновал мое сердце сильнее, чем кто-либо другой
с самого моего рождения, и из людей мне незнакомых
я, пожалуй, его любил больше всех. Беседа шла о пытках,
о мести, о ворах и т. д. Больше всех говорили великий че-
ловек и я; уж не помню, умно я говорил или глупо, но го-
ворил много.
52
44. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 20 ДЕКАБРЯ 1843.
Можешь передать благодарность г-же Жетилла за
приглашение, но я не пойду, мне это ни к чему — я не
танцую и не играю, так что на балы мне ходить незачем.
Я медведь и хочу остаться медведем в своей берлоге,
в своей пещере, в своей шкуре, в своей старой медвежьей
шкуре, для меня главное — покой и быть подальше от
буржуа обоего пола 1.
45. ЛУИ ДЕ КОРМЕНЕНУ. РУАН, 7 ИЮНЯ 1844.
Вот уж, наверно, вы меня браните, дорогой мой Луи!
Но что поделаешь с человеком, который половину времени
хворает 1, а другую половину скучает так, что нет ни сил,
ни мыслей писать даже те простые, нежные слова, которые
мне хотелось бы вам послать! Знаете ли вы, что такое ску-
ка? Нела обычная, пошлая скука, причина коей в безделье
или в болезни, но скука нынешняя, которая гложет чело-
веку нутро и превращает его из существа разумного в хо-
дячую тень, в мыслящее привидение 2. Ах, сочувствую вам,
если эта проказа вам знакома. Иногда думаешь: ты от нее
излечился, но в один прекрасный день просыпаешься,
страдая сильней, чем прежде. Вам, наверно, случалось
видеть разноцветные стекла, которыми украшают беседки
удалившиеся на покой шапочники. Через них видишь поля
красными, синими, желтыми. Скука — нечто подобное.
Самые прекрасные вещи, когда смотришь на них через нее,
окрашиваются в ее цвета и отражают ее уныние. Что до
меня, это моя юношеская болезнь, она возвращается
в дурные дни вроде нынешнего. Обо мне не скажешь, как
о Пантагрюэле: «...а потом учился какие-нибудь жалкие
полчасика, но мысли его были постоянно на кухне» 3. Мои
мысли — в вещах менее приятных: в пиявках, которые
мне ставили вчера и от которых чешутся уши; в пилюле,
только что проглоченной и еще плавающей в моем желудке
среди выпитого вслед за нею стакана воды.
У меня, знаете ли, нет причин веселиться! Уехал Мак-
сим — думаю, вас это огорчает 4. А мне не дают покоя нер-
вы. Когда же мы снова окажемся все вместе в Париже,
в добром здравии и в хорошем настроении? Вот было бы
славно устроить маленький кружок добрых друзей, людей
53
искусства, которые жили бы вместе и два-три раза в неде-
лю собирались бы за вкусным блюдом, спрыскивая его
хорошим вином и одновременно смакуя какого-нибудь
сочного поэта! Я часто предаюсь этой мечте — она менее
дерзка, чем многие другие, но, может быть, и ей не суж-
дено сбыться? Недавно был на море, теперь вернулся
в свой скучнейший город — вот почему скучаю сильней,
чем когда-либо. Созерцание прекрасного всегда повергает
на какое-то время в грусть. Похоже, мы способны воспри-
нять лишь определенную дозу прекрасного, чуть боль-
ше — и мы утомлены. Вот почему натуры посредственные
предпочитают вид реки океану, и столько людей провоз-
глашают Беранже первым французским поэтом 5. Не бу-
дем, однако, смешивать зевоту мещанина над Гомером
с глубоким размышлением, с волнующими, почти болез-
ненными грезами, посещающими сердце поэта, когда он
зрит колоссов и с отчаянием говорит себе: «О altitu-
do!» * Поэтому я восхищаюсь Нероном: это величайший
человек античного мира! Горе тому, кто не трепещет, чи-
тая Светония! Недавно прочел жизнеописание Гелиогабала
у Плутарха. Красота этого человека иная, чем Нерона 7.
Здесь больше азиатского, лихорадочного, романтичного,
необузданного: это закат дня, бред при факелах. Зато Не-
рон более спокоен, более прекрасен, античен, уравнове-
шен, в общем,— стоит выше. С приходом христианства
массы утратили свою поэтичность. А о нынешних време-
нах по части грандиозного и говорить нечего. Тут нечем
напитать воображение последнего фельетониста.
Польщен, что вы разделяете мою ненависть к Сент-Бе-
ву и всей его лавочке 8. Я больше всего люблю фразу энер-
гичную, содержательную, четкую, с выпуклыми мышцами,
со смуглой кожей; люблю фразу мужскую, а не женскую,
вроде тех, что столь часты у Ламартина и в меньшей сте-
пени у Вильмена. Писатели, которых читаю постоянно,
мои настольные книги,— это Монтень, Рабле, Ренье, Лаб-
рюйер и Лесаж. Признаюсь, я обожаю прозу Вольтера
и его повести — это для меня вкуснейшее лакомство.
«Кандида» читал раз двадцать, перевел его на английский
и время от времени все еще почитываю. Теперь перечиты-
ваю Тацита. Немного погодя, когда мне станет лучше,
снова примусь за Гомера и Шекспира. Гомер и Шекс-
пир — здесь есть все! Прочие поэты, даже самые великие,
кажутся рядом с ними маленькими.
* О высота! (мт.') 6
54
46. ЭММАНЮЭЛЮ ВАССУ ДЕ СЕНТ-УАНУ. РУАН, ЯНВАРЬ 1845.
Мне они (башмаки) больше не нужны, потому что я не
выхожу из своей комнаты. Никого не вижу, кроме Аль-
фреда Лепуатвена, живу одиноко, как медведь. Все лето
провел, катаясь на лодке и читая Шекспира. С тех пор как
мы приехали из деревни, немало прочитал и поработал 1 —
теперь много занимаюсь греческим и повторяю историю.
В моей болезни есть то преимущество, что мне предостав-
ляют проводить время по своему усмотрению, а это
в жизни очень важно — не знаю, есть ли на свете для меня
что-нибудь привлекательней, чем хорошо натопленная
комната с любимыми книгами и ничем не ограниченный
досуг. Что до моего здоровья, оно, в общем-то, стало луч-
ше, однако при этих проклятых нервных заболеваниях
выздоровление идет так медленно, что почти неощутимо.
47. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУ АТВЕНУ.
НОЖАН-НА-СЕНЕ. 2 АПРЕЛЯ 1845.
Раздобыв у Панофки адрес г-жи Прадье, я поспешил на
улицу Лаффит и спросил у консьержа дома № 42 номер
квартиры этой падшей женщины. Ах, какой это был для
меня урок, и как нелепо я там выглядел! Я изображал по-
рядочного человека и одновременно — мерзавца! Я одоб-
рил ее поведение, объявил себя приверженцем адюльтера
и, пожалуй, даже удивил ее своей снисходительностью.
Бесспорно одно — она была чрезвычайно польщена моим
визитом и пригласила меня отужинать у нее в следующий
приезд. Все это надо бы описать в подробностях, в красках,
отшлифовать *. Для такого человека, как ты, я бы это сде-
лал, если бы позавчера не ободрал себе палец, что вынуж-
дает меня писать медленно и мешает на каждом слове.
Мне была противна низость всех этих людей, ополчив-
шихся на бедную женщину... У нее отняли детей, отняли
все.
...Завтра уезжаем из Ножана и без задержек прибудем
в Арль и Марсель 2. Зато на обратном пути из Генуи поедем
по Югу не торопясь... В Марселе я навещу г-жу Фуко,
урожденную Элали де Ланглад — то-то будет горько и ко-
мично, особенно если окажется, что она подурнела, чего
я. впрочем, ожидаю. Буржуа сказал бы: вас ждет большое
разочарование. Но мне редко доводилось испытывать ра-
зочарование, потому что мало было очарований 3. Какая
55
пошлая глупость — превозносить ложь, заявляя: поэзия
живет иллюзиями! Словно разочарование само по себе не
поэтичнее во сто крат! Впрочем, в обоих этих словах без-
дна нелепостей.
48. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ.
МАРСЕЛЬ, 15 АПРЕЛЯ 1845.
Уф, уф! Вообрази человека, переводящего дух после
высокого подъема, лошадь, остановившуюся после долгой
скачки, словом, что угодно, лишь бы это был образ воли,
освобождения и покоя,— и ты представишь себе меня за
письмом к тебе. Чем дальше, тем более неспособным чув-
ствую себя жить, как все, участвовать в семейных ра-
достях, загораться тем, что вызывает восторг, и заставлять
себя краснеть от того, чем возмущаются. Изо всех сил
стараюсь укрыть святая святых своей души: увы, напрас-
ный труд! Лучи пробиваются наружу и выдают скрытое
в душе божество. Да, в глубине у меня — спокойствие, но
на поверхности все меня волнует. Сердцу легче приказы-
вать, чем лицу. Заклинаю тебя, дорогой, нежный мой
Альфред... всем самым для тебя священным, всем истин-
ным и великим, никогда никого не бери себе в спутники!
никого! Я хотел увидеть Эг-Морт, и я не видел Эг-Морт; не
видел Сент-Бом и пещеру Магдалины, поле битвы Мария 1
и т. д. Ничего из всего этого я не увидел, потому что не был
один, не был свободен.
49. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. ГЕНУЯ, 1 МАЯ 1845.
С тех пор, как ты получил мое последнее письмо, мне
довелось пережить несколько часов ужасной тревоги,
я страдал так, как уже давно не страдал. Чтоб понять это,
от тебя потребуется все напряжение ума, на какое ты спо-
собен.
...Мое путешествие, до сих пор весьма удачное в смысле
внешне материальном, было слишком грубым в том, что
касается поэзии, чтобы я желал продолжать его далее.
В Неаполе я испытывал бы впечатления утонченные,
и одна мысль о том, что они могут быть на тысячу ладов
испорчены, меня ужасала. Когда поеду туда, я хочу по-
знакомиться с этим древним городом в самой его сути: хо-
чу быть свободен, располагать собою, быть один или же
56
с тобою, но ни с кем другим, спать под открытым небом,
когда вздумается, выходить из дому, не зная, когда вер-
нусь; вот тогда-то я позволю своим мыслям без помех
и умолчаний изливаться еще горяченькими, у них будет
время согреться и кипеть, сколько им угодно; я буду
врастать в окружающее, принимая его цвет, и погружаться
в него со всей ни с кем не разделенной любовью. Путе-
шествие должно быть серьезным трудом, иначе оно, если
только не пьянствовать целыми днями, становится одним
из самых горьких и в то же время самых глупых занятий.
Если б ты знал, сколько окружающие невольно погубили
зарождавшегося во мне, сколько у меня отымают и сколь-
ко я несу потерь, ты был бы прямо возмущен, ты, ничем не
возмущающийся, как «порядочный человек» Ларошфуко \
...Я видел поистине прекрасную дорогу, это Корниш 2,
и теперь нахожусь в прекрасном, истинно прекрасном го-
роде — в Генуе. Ходишь по мрамору, кругом все мрамор:
лестницы, балконы, дворцы. Дворцы стоят вплотную;
проходя по улице, видишь высокие патрицианские потол-
ки, сплошь в росписи и позолоте. Много хожу по церквам,
слушаю пенье и игру на органе, смотрю на монахов, раз-
глядываю ризы, алтари, статуи. В прежнее время у меня,
быть может, возникло бы гораздо больше мыслей, чем те-
перь (каких, не знаю); я, возможно, больше бы размыш-
лял и меньше смотрел. Теперь, напротив, глаза у меня
широко открыты на все, смотрю наивно и просто, а это,
пожалуй, и лучше.
Присутствовал на двух погребениях, которые опишу
тебе во всех подробностях.
В Ницце, хоть я и собирался, но не был на кладбище,
где гниет наш бедняга дез Ог. Это показалось бы смешным.
...По пути из Фрежюса в Антиб мы проезжали через
Эстерель, и я видел справа бессмертный постоялый двор
Адре; 3 смотрел на него с благоговением, думая, что отсюда
великий Робер Макер начал свой полет в будущее, отсюда
вышел величайший символ эпохи, некий девиз века на-
шего. Такие типы создаются не каждый день, после Дон
Жуана я не знаю другого столь значительного. Кстати
о Дон Жуане, ради него стоит сюда приехать и помечтать;
так приятно воображать его себе, когда ходишь по этим
итальянским храмам, под мраморными сводами, при свете
розовых лучей, проникающих сквозь алые занавеси, когда
смотришь на смуглые шеи коленопреклоненных женщин;
на голове у них у всех большие белые вуали, в ушах
длинные золотые или серебряные серьги 4. Как сладостно,
57
думаю, предаваться здесь любви вечерком, укрывшись за
исповедальней, в час, когда зажигают лампы. Но все это не
для нас; мы созданы, чтобы это чувствовать, высказывать,
но не наслаждаться этим. Как дела с твоим романом? °
Продвигается ли? Доволен ли ты им? Мне не терпится
увидеть все целиком. Думай лишь об Искусстве, лишь
о нем, о нем одном, ибо в нем все! Трудись, так хочет бог:
по-моему, это ясно.
50. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. МИЛАН, 13 МАЯ 1845.
Я видел поля сражений при Маренго, при Нови и при
Версейе 1, но был тогда в таком плачевном состоянии, что
меня это не тронуло. Все думал о потолках генуэзских
дворцов (под сенью которых, наверно, так горделиво лю-
бят). Любовь к античности у меня в крови, я бываю
взволнован до глубин моего существа, когда думаю о рим-
ских судах, бороздивших неподвижные и вечно волную-
щиеся воды этого вечно юного моря. Быть может, океан
краше, однако здесь, из-за отсутствия приливов, разделя-
ющих время на правильные промежутки, как бы забыва-
ешь о том, что прошлое далеко и что между тобой и Клео-
патрой пролегли века. Ах, старина, когда же нам с тобой
удастся полежать на песке Александрии или поспать
в тени платанов Геллеспонта?
Ты подыхаешь со скуки, ты лопаешься от бешенства,
ты умираешь от тоски, ты задыхаешься... наберись тер-
пенья, о лев пустыни! Я тоже долго задыхался; стены моей
комнаты на улице Эст 2 еще помнят мои ужасные про-
клятья, топанье ногой и вопли отчаяния, которые я ис-
пускал в одиночестве: о, как я там рычал, как зевал! При-
учи свою грудь потреблять меньше воздуха — с тем боль-
шей радостью она расширится, когда ты окажешься на
вершинах и придется дышать воздухом ураганов. Думай,
трудись, пиши, засучи повыше, до плеч, рукава и обтесы-
вай свой мрамор, как добрый работник, который даже не
оборачивается и с улыбкой, в поте лица, исполняет свой
урок. Путешествия хороши во второй половине жизни ху-
дожника, но в первой лучше выложить все, что у тебя есть
поистине своего, неповторимого, индивидуального. Итак,
думай о том, чем может стать для тебя через несколько лет
большая поездка по Востоку, дай волю своей музе, не тре-
вожась о человеке, и ты почувствуешь, что ум твой день
ото дня растет, тебе самому на удивленье. Единственное
58
средство не быть несчастным — замкнуться в Искусстве,
а все прочее почитать за ничто; гордость, когда она опи-
рается на широкое основание, все заменяет. Что до меня,
то> по правде, мне довольно хорошо, с тех пор как я согла-
сился, чтобы мне всегда было плохо. Не считаешь ли ты,
что я многого лишен и что я вполне мог бы быть столь же
щедрым, как самые богатые, столь же нежным, как влюб-
ленные, столь же чувственным, как необузданные сласто-
любцы? Однако я не завидую ни богатству, ни любви, ни
плотским утехам, и люди дивятся моему благоразумию.
Жизни практической я сказал окончательное «прости».
Моя нервная болезнь стала переходом между этими двумя
состояниями 3. Отныне и впредь на долгие годы не прошу
ничего, кроме пяти-шести спокойных часов в своей ком-
нате, жаркого огня в камине зимой да двух свечей на
каждый вечер...
Мне очень хочется взглянуть, что ты сделал после того,
как мы расстались. Через четыре-пять недель мы все это
прочтем вместе, одни, для себя, у себя, вдали от мира и от
буржуа, зарывшись в своей норе, как медведи, и ворча под
тройным слоем меха. Я все еще обдумываю восточную по-
весть, которую буду писать зимою 4, а несколько дней тому
назад у меня зародилась довольно четкая идея драмы —
эпизод корсиканской войны, который я вычитал в истории
Генуи 5. Видел недавно картину Брейгеля, изображающую
искушение святого Антония; 6 она навела меня на мысль
переделать «Искушение святого Антония» для театра, но
тут потребовался бы кто-нибудь поискуснее меня. Я отдал
бы, не глядя, полный комплект «Монитёра» 7, имей я его,
да сто тысяч франков в придачу за эту картину, которую
большинство публики наверняка считает плохой.
51. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. ЖЕНЕВА, 26 МАЯ 1845.
Третьего дня видел имя Байрона, написанное на одном
из столбов подземелья, где держали в заточении Шильон-
ского узника. Это доставило мне высокую радость. Я
больше думал о Байроне, чем об узнике \ и у меня не
появилось ни единой мысли насчет тирании и рабства.
Думал все время о человеке с бледным лицом, который
однажды явился сюда, ходил здесь взад и вперед, написал
свое имя на камне и ушел. Надо быть очень храбрым или
59
очень глупым человеком, чтобы после этого написать свое
имя в подобном месте. Скала испещрена этими именами,
исцарапана в сотне мест. Среди имен неизвестных я про-
читал там имена Виктора Гюго и Жорж Санд. Мне стало
стыдно за них. Я предполагал в них больше вкуса. Прочи-
тал также написанное карандашом: «Г-жа Виардо, урож-
денная Полина Гарсиа» — и вот это меня рассмешило.
Г-жа Виардо, урожденная Полина Гарсиа, которая думает
о воспетых поэтом страданиях и желает, чтобы они стали
известны публике,— вот чудесный гротеск, он, выражаясь
парламентским стилем, возбудил во мне чувство веселья.
Имя Байрона выгравировано сбоку, буквы уже стали
черными, будто их покрыли чернилами, чтобы лучше вы-
делялись,— действительно, оно блестит на серой колонне
и бросается в глаза входящему. Несколько ниже имени
камень слегка истерт, словно могучая рука, опиравшаяся
на него, тяжестью своей сделала вмятину. Долго стоял
я, погруженный в размышления, перед этими пятью
буквами.
Нынче вечером я, покуривая сигару, гулял по ост-
ровку на озере, напротив нашей гостиницы, его назы-
вают островом Жан-Жака из-за стоящей там статуи рабо-
ты Прадье. Этот островок — место прогулок, по вечерам
там играет музыка. Когда я подошел к подножью статуи,
духовые инструменты играли тихо, было уже почти совсем
темно, публика сидела на скамьях лицом к озеру под вы-
сокими деревьями, чьи кроны, хоть и спокойные, все же
слегка шелестели. Старик Руссо неподвижно стоял на
своем пьедестале и все это слушал. Я вздрогнул, звуки
тромбонов и флейт пронзили мне душу. После анданте за-
играли веселую часть с множеством фанфар. Мне пришли
на ум театр, оркестр, ложи с дамами в пудреных париках,
потрясения славы и эти строки из «Исповеди»: «Ж.-Ж.,
думал ли ты, что пятнадцать лет спустя, задыхающийся,
растерянный...»2 Музыка все продолжалась. От одной
симфонии до другой я все откладывал возвращение
в гостиницу, наконец ушел. На двух концах Женевского
озера высятся два гения, отбрасывающие тень более вели-
чественную, чем тамошние горы: Байрон и Руссо, два мо-
лодца, два грубияна, «из которых вышли бы неплохие ад-
вокаты» 3.
Ты пишешь, что начинаешь все больше и больше лю-
бить природу; я же порой люблю ее до исступления.
Иногда смотрю на животных и даже на деревья с неж-
ностью, доходящей до симпатической общности; я ощу-
60
щаю прямо-таки чувственное наслаждение от одного их
вида, но только когда вижу четко. Несколько дней назад
повстречал трех жалких идиоток, они попросили у меня
милостыни. Ужасные, отталкивающие своим уродством
и кретинизмом, они не могли говорить, с трудом передви-
гались. Завидев меня, они принялись делать знаки, желая
показать, что меня любят; улыбались, трогали руками себе
лица и посылали мне поцелуи. В Пон-л’Эвеке моему отцу
принадлежит луг, у сторожа которого дочь слабоумная;
когда она впервые меня увидела, она тоже выказывала
странную нежность ко мне. Я привлекаю сумасшедших
и животных. Может, они догадываются, что я их понимаю,
что я проникаю в их мир?
52. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. КРУАССЕ, 15 ИЮНЯ 1845.
Итак, я остаюсь один с отцом и матерью — летом
в Круассе, зимой в своей комнате; в своей руанской ком-
нате! Но только в Круассе у меня есть лодка и сад, вдоба-
вок там я дальше от руанцев, которые, как ни мало я
с ними общаюсь, давят_на мои плечи таким грузом, как
могут одни земляки. Снова примусь, как встарь, читать,
писать, мечтать, курить. Хотя жизнь моя и спокойна, ве-
селого в ней мало. И однако на ближайшие годы я другой
не желаю. Мне даже захотелось купить себе хорошего
медведя (нарисованного), вставить его в рамку и повесить
у себя в комнате с подписью: Портрет Гюстава Флобера,
дабы тем выразить свои нравственные склонности и отно-
шение к обществу. Опять засяду за греческий и, если через
два года не буду бегло читать, окончательно пошлю его
к черту,— так давно вожусь с ним и все еще ничего не
знаю. Итак, если станешь думать обо мне, можешь пред-
ставить себе своего друга облокотившимся на стол, попле-
вывающим в камин или гребущим в лодке — таким, как ты
его знаешь; я не меняюсь, я неизменен, как сапог... разу-
меется, лакированный! Стоптаться я, конечно, могу, но лак
не сойдет.
...Вот ты и стал человеком солидным, устроенным,
благочестивым, облеченным почетными обязанностями
и призванным защищать общественную нравственность ’.
Взгляни сейчас же на себя в зеркало и скажи: неужто тебя
не разбирает смех? Если нет, тем хуже для тебя, это дока-
зательство, что ты настолько уже погряз в своей профес-
сии, что от нее поглупел. Что ж, занимайся ею со всем
61
усердием, расчудесной этой профессией, по не принимай
ее всерьез; сохраняй всегда философическую иронию; ра-
ди любви ко мне не принимай себя всерьез.
Новости: Бодри женился — в субботу минула неде-
ля — на девице Сенар 2. Подеста тоже женился; Лангли не,
клерк г-на Лепуатвена, женился также; женился еще
и Денуэт. Все вокруг женятся, кроме меня; да еще тебя,
о тебе я на минутку позабыл; но вскоре это случится и
с тобой, когда станешь настоящим королевским прокуро-
ром 3. Есть такие должности, на которых человек почти
вынужден обзавестись женой, как обладателям известного
состояния неприлично не иметь собственного выезда. Так
смелей же, натянем белые перчатки, пристегнем подтяж-
ки, пойдем к муниципальному чиновнику, возьмем себе
законную... Мне уж не терпится увидеть тебя с отпрыском,
каким-нибудь Виктором, Адольфом или Артюром, кото-
рого будут звать Тотор, Додоф или Тютюр, наряжать ар-
тиллеристом, и он будет читать басни: «Вороне где-то бог
послал» и т. д. 4
53. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. КРУАСХЕ,
17 ИЮНЯ 1845.
Опять в моем логове!
Опять, как прежде, в одиночестве!
Мне здесь так худо, что становится даже хорошо; от-
ныне и впредь ничего иного не прошу. Чего мне в конце-то
концов надобно? Свободы и досуга, не правда ли? Я доб-
ровольно отказался от стольких вещей, что чувствую себя
богатым среди полной нищеты. Мне, впрочем надо еще
кое-чего достигнуть. Мое воспитание чувств 1 не заверше-
но, но, возможно, я к этому уже подхожу. Думал ли ты
когда, дорогой мой, нежный друг, сколько слез пролива-
ется из-за ужасного слова «счастье»? Без этого слова люди
спали бы спокойней и жили куда приятней. Во мне
иногда возникает странное томление по любви, хоть я
и проникся глубочайшим отвращением к ней; оно, воз-
можно, проходило бы незамеченным, не будь я постоянно
настороже и не следи я так зорко за игрою своего сердца.
Воротясь сюда, я не испытал той грусти, какая снедала
меня пять лет тому назад2. Помнишь, в каком я был
состоянии всю ту зиму, когда по четвергам приходил ве-
чером к тебе от Шерюэля, в теплом синем пальто, с про-
мокшими от снега ногами и грел их у твоего камина? Да,
62
юность я прожил горькую и не хотел бы к ней вернуться;
но теперь моя жизнь как будто устроилась, обрела разме-
ренность. Горизонты у нее теперь менее широки и, глав-
ное, увы, не так разнообразны, но, быть может, стали
глубже, потому что сузились. Вот передо мною на столе
книги, окна в комнате открыты, все покойно; в листве еще
слегка шуршит дождь, и луна проплывает за большим
тюльпановым деревом, которое чернеет на фоне синего
неба.
54. СЕСТРЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 10 ИЮЛЯ 1845.
Как говаривал Шерюэль, я — престранный малый;
когда-то я думал, будто себя знаю, но, анализируя себя,
пришел к выводу, что не знаю, что я такое; тогда я изба-
вился от глупой претензии ощупью искать свой путь
в темной комнате сердца, которую время от времени осве-
щает беглая молния, правда, все открывающая взору, но
зато надолго тебя ослепляющая. Говоришь себе: я видел
то, видел это, о, я, конечно же, найду дорогу, и начинаешь
идти, но натыкаешься на все стены, расшибаешься обо все
углы. Черт меня побери, если я знаю, почему у меня воз-
никло это сравнение. Просто очень давно не писал, а мне
время от времени надо поупражняться в стиле, как бывает
потребность подышать воздухом, выпить хорошего вина,
как все бесполезные потребности, они же самые реальные
и самые настоятельные. Прощай, кончается бумага, и это
твое счастье, потому что я в ударе.
55. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. КРУАССЕ, 13 АВГУСТА 1845.
Ну, а что до новостей, я ничего не знаю, потому что
живу как медведь, как устрица в раковине. Кстати об уст-
рице, я недавно прочитал у Шекспира, что душа — это
устрица, заключенная в теле, своей раковине, которую она
с трудом тащит Сравнение, таким образом, не слишком
неудачное. Вот и все самое интересное, что могу тебе со-
общить.
...Поскольку больше всего я опасаюсь страсти, движе-
ния, мне думается, что если и есть в чем-нибудь счастье,
так это в неподвижности — на прудах не бывает бурь. Мой
уклад почти установился, живу жизнью размеренной,
спокойной, регулярной, занимаюсь исключительно лите-
63
ратурой и историей. Снова взялся за греческий, упорно им
занимаюсь, и за моего учителя Шекспира, которого читаю
со все возрастающей любовью. Не было у меня лучших
лет, чем последние два года, — они были самыми свобод-
ными, я был наименее стеснен извне. Многим я пожерт-
вовал для этой свободы и пожертвовал бы еще большим.
56. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. КРУАССЕ,
КОНЕЦ АВГУСТА 1845.
Все анализирую театр Вольтера — скучно, но, воз-
можно, сгодится мне впоследствии !. Во всяком случае, там
попадаются поразительно глупые стихи. Понемножку
продолжаю заниматься греческим, окончил «Египет» Ге-
родота 2, надеюсь, что месяца через три буду его понимать
свободно, а через год, при большом терпении, — Софокла.
Читаю также Квинта Курция 3. Ну и молодец этот Алек-
сандр! Какая пластичная красота в его жизни! Похоже,
будто это блестящий актер, который непрестанно импро-
визирует разыгрываемую им пьесу. Жизнь этого человека
была чистым искусством. Из одного примечания Вольтера
я узнал, что он предпочитал Александру всех этих Марков
Аврелиев, Траянов и т. д. 4 Что ты об этом скажешь?
Я покажу тебе несколько пассажей у Квинта Курция, ко-
торые, надеюсь, ты оценишь,— между прочим, вступление
в Персеполис и перечисление войск Дария. Сегодня за-
кончил «Тимона Афинского» Шекспира. Чем больше ду-
маю о Шекспире, тем больше он меня подавляет. Напомни,
чтобы я с тобой поговорил о сцене, где Тимон бросает
в лицо своим параситам блюда со стола 5.
Этой зимой мы будем соседями, славный мой старина,
сможем видеться каждый день, сочинять планы пьес 6.
Станем болтать вдвоем у моего камина, пока на улице льет
дождь или снег покрывает крыши. Нет, я не нахожу себя
достойным жалости, как подумаю, что у меня ест1>
твоя дружба, что мы располагаем часами досуга...
Если бы вдруг я тебя лишился, что бы у меня осталось?
Что стало бы с моей внутренней, то есть истинной
жизнью?
Ответь не медля: ты должен писать мне почаще и по-
больше... Вчера вечером, в постели, я прочел первый том
«Красного и черного» Стендаля; по-моему, это ум незау-
рядный и очень тонкий 7. Стиль — французский; но разве
64
назовешь это стилем, истинным стилем, тем старинным
стилем, которым ныне уже не владеют?
Как мне хочется взглянуть на «Волшебный сапог»! 8 это
желание меня изводит.
57. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. КРУАССЕ,
16 СЕНТЯБРЯ 1845.
Очень хочу взглянуть на твою историю Волшебного
сапога и хор вакханок 1 и все прочее.— Трудись, трудись,
пиши, сколько можешь, пока твоя муза тебя несет. Это
лучший скакун, лучшая карета для путешествия по жиз-
ни. Пока сочиняешь, бремя существования не гнет плечи.
Правда, тем невыносимее следующие за этим минуты
усталости и упадка, но что поделаешь! Лучше два стакана
уксуса и стакан вина, чем стакан подкрашенной водицы.
Что до меня, я больше не знаю ни пылких увлечений мо-
лодости, ни прежних тяжких приступов горечи. То и дру-
гое перемешалось, получился некий сплошной тон, в ко-
тором все перемолото, все слилось воедино.
Замечаю, что больше не смеюсь и не печалюсь. Я со-
зрел. Ты, старина, говоришь о моей безмятежности и зави-
дуешь ей 2. И верно, она может удивить. Больной, раздра-
женный, тысячу раз на день подверженный приступам
жестокой тоскщ без женщин, без жизни, без каких-либо
земных погремушек, я продолжаю свою неспешную рабо-
ту, как добрый работник, который, засучив рукава и
с мокрыми от пота вихрами, ударяет по наковальне, не
печалясь о том, дождь на дворе или ветер, град или гром.
Таким я раньше не был. Перемена совершилась сама со-
бою. Некоторое влияние имела и моя воля. Надеюсь, она
поведет меня и дальше. Одного боюсь, как бы она не осла-
бела,— бывают дни, когда одолевает такая вялость, что
становится страшно. Мне кажется, я наконец понял кое-
что, понял нечто очень важное: счастье для людей нашего
склада — в идее, и только. Определи, какова твоя натура,
и будь в гармонии с нею. «Sibi constet» *,— говорит Гора-
ций. В этом — все. Клянусь, я не думаю о славе и не так
уж много думаю об Искусстве. Стараюсь проводить время
наименее скучным способом, и способ этот я нашел. Делай
как я: порви с внешним миром, живи как медведь — белый
медведь,— пошли к чертям все, да, все, и себя самого за-
* «В согласии с собой» (лат.) 3.
3 Г. Флобер, т. 1
65
одно, только не свой разум. Между мною и всеми осталь-
ными теперь такая большая дистанция, что порой меня
удивляют самые естественные, самые простые речи.
Вполне банальное слово может вызвать у меня странное
изумление. Бывают жесты, звуки, голоса, от которых
я просто не могу прийти в себя, а иные глупости вызывают
у меня чуть ли не головокружение. Случалось ли тебе
внимательно слушать людей, говорящих на иностранном
и непонятном тебе языке? Так и я. Хочу все понять, и все
возбуждает мою мысль. И однако мне кажется, что это
состояние остолбенения — не от глупости. В буржуа, на-
пример, мне видится нечто бесконечное. Ты можешь себе
представить, сколько мне дало «ужасное бедствие в Мон-
виле» ’. Чтобы предмет стал интересен, достаточно раз-
глядывать его подольше.
58. ЭММАНЮЭЛЮ ВАССУ ДЕ СЕНТ-УАНУ. КРУАССЕ,
5 АПРЕЛЯ 1846.
Когда в последний раз мы расстались, когда ты прово-
дил меня в Руан, ты, без сомнения, сказал себе, что время
течет, проходят дни, и моя скорбь утихнет, что я утешусь
в потере отца и в конце концов обрету вновь спокойствие,
которого так долго был лишен ’. О да, спокойствие! Разве
есть оно для булыжника на дороге, по которому грохочут
колеса повозок? Разве есть покой для наковальни?
Поставив свою жизнь вне сферы общепринятого, уда-
лясь от честолюбивых стремлений и пошлого тщеславия,
чтобы жить чем-то более основательным, я полагал, что
найду коль не счастье, то, по меньшей мере, покой. За-
блуждение! Ведь в каждом из нас сидит человек, со всеми
его потрохами и неодолимыми узами, соединяющими его
с человечеством. Никому не дано избежать скорби. Уж
это я знаю.
59. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 7 АПРЕЛЯ 1846.
Я взял большой лист бумаги с намерением написать
тебе длинное письмо, а возможно, не пошлю и трех стро-
чек — уж как получится. Погода пасмурная, Сена желтая,
трава зеленая; на деревьях только появляются листья;
весна — время радости и любви. «Но в сердце моем весны
столько же, сколько на большой дороге, где ветер режет
66
глаза, где пыль клубится вихрем». Вспоминаешь, откуда
это? Из «Ноября» 1. Мне было девятнадцать, когда я это
писал, тому уже скоро шесть лет. Просто удивительно,
насколько у меня, с самого моего рождения, было мало
веры в счастье. Совсем юным я уже вполне предчувствовал
жизнь. Это было вроде тошнотворного кухонного запаха,
врывающегося через отдушину. Незачем пробовать изде-
лия этой кухни, чтобы узнать, что от них рвет. Впрочем,
я не ропщу; последние несчастья опечалили меня, но не
удивили 2. Со всей остротой переживая их, я их анализи-
ровал как художник. Занятие это дало мне меланхоли-
ческое утешение в моей скорби. Если б я ждал от жизни
чего-то лучшего, я бы ее проклял, но нет, я этого не сделал.
Ты, возможно, сочтешь меня бессердечным, если я тебе
скажу, что нынешнее свое состояние не считаю самым го-
рестным в своей жизни. В те времена, когда мне не на что
было жаловаться, я был гораздо больше достоин сожале-
ния. В конце концов, тут, возможно, сказывается опыт.
Душа, расширяясь для страдания, достигает невероятной
емкости: то, что некогда заполняло ее всю, от чего она
разрывалась, ныне едва покрывает дно. У меня, по край-
ней мере, есть огромное утешение, есть основание, на ко-
торое я опираюсь, а именно — я не могу себе представить,
что же еще может произойти со мной дурного. О да, смерть
матери, я предвижу ее в более или менее близком времени;
но, будь я менее эгоистом, я должен был бы призвать ее
к бедной женщине. Гуманно ли спасать отчаявшихся? Ду-
мал ли ты, насколько мы приспособлены для горя? От на-
слаждения лишаются чувств, от горя — никогда. Слезы
для сердца то же, что вода для рыбы. Я покорился судьбе,
я готов ко всему; я свернул паруса и жду града, обернув-
шись к ветру спиной и опустив голову на грудь. Говорят,
люди, верующие в бога, лучше нас переносят земные го-
рести. Но человек, убежденный в существовании великой
гармонии, ожидающий, что тело его исчезнет, меж тем как
душа возвратится в лоно великого Целого, чтобы уснуть,
а потом, быть может, вселиться в тело пантеры или заси-
ять звездой, такой человек тоже не мучается 3. Слишком уж
восхваляют мистическое блаженство. Клеопатра умирала
столь же просветленной, как и святой Франциск. Думаю,
что догма о будущей жизни порождена страхом смерти или
желанием хоть что-нибудь у нее урвать.
Вчера крестили мою племянницу 4. Ребенок, присутст-
вующие, я сам, даже священник, только что отобедавший
и весь красный, никто не понимал, что мы делаем. Я гля-
3*
67
дел на все эти ничего для нас не значащие символы, и мне
чудилось, будто я участвую в обряде какой-то чужой ре-
лигии, вырытой из пыли веков. Все было обычно, хорошо
знакомо, и, однако, я не мог избавиться от чувства изум-
ления. Священник во всю прыть бормотал непонятную для
него латынь; мы, присутствующие, его не слушали; ребе-
нок подставлял обнаженную головку струям воды; горела
свеча, служка отвечал: аминь! Самыми понимающими де-
ло были, бесспорно, камни, которые когда-то все это усво-
или и, возможно, что-то еще помнили.
Примусь за работу — наконец-то, наконец! Вот
уже три дня, как я немного занимаюсь греческой грамма-
тикой. Я хочу, я надеюсь трудиться безмерно много и
долго.
...Но вскоре меня потревожат. Мы переезжаем 5. При-
дется обставлять свою комнату. Надо будет съездить
в Париж за ковром и занавесками. Произойдет это, веро-
ятно, через месяц-полтора.
Может быть, потому, что я ясно ощутил всю тщету на-
ших планов, нашего счастья, красоты, доброты и всего во-
обще,— я кажусь себе человеком ограниченным и весьма
посредственным. У меня появляется такая художествен-
ная взыскательность, что я прихожу в отчаяние; кончится
тем, что не смогу написать ни строчки. Думаю, я мог бы
создавать неплохие вещи, но всегда спрашиваю себя:
к чему? Это тем более странно, что я отнюдь не охвачен
малодушием, напротив, теперь более, чем когда-либо,
я углубляюсь в чистую идею, в бесконечное. Я к нему
стремлюсь, оно меня влечет; я становлюсь брамином или,
вернее, чуточку сумасшедшим. Нет, серьезно: мне хоте-
лось бы родиться брамином, я покажу тебе отрывки из
«Бхагавадгиты» 6, и ты поймешь мое желание. Сильно
сомневаюсь, что этим летом что-нибудь напишу. Если что
и получится, это будет для театра. Моя восточная пов,есть
отложена на будущий год или еще на следующий, а §ыть
может, и навсегда. Если умрет моя мать, план у меня та-
кой: все продать и отправиться в Рим, в Сиракузы или
в Неаполь. Поедешь со мной? Только дай бог, чтобы я не-
много успокоился! Чуточку спокойствия, боже всемогу-
щий, ничего больше, счастья я не прошу... Счастье — алый
плащ, подбитый лохмотьями; хочешь им прикрыться, но
верх уносит ветром, и ты остаешься в холодном вретище,
которое прежде казалось таким теплым.
68
60. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, МАЙ 1846.
Скука не имеет причины; кто надеется в ней разо-
браться и ее победить рассуждениями, тот ее не понимает.
Было время, когда я был завален дарами счастья и, однако,
находился в поистине плачевном состоянии; самый скорб-
ный траур не тот, который носят на шляпе. Я чувствую,
как тебе одиноко. Но как знать? Быть может, в одино-
честве и Таится великое, зарождается будущее? Только
остерегайся мечтательности: это мерзкое чудовище, вле-
кущее нас, у меня оно уже пожрало многое. Это сирена
для души; она поет, она зовет; идешь к ней и уже не воз-
вращаешься. У меня огромное желание, вернее, огромная
потребность повидать тебя. Тысячи вещей должен тебе рас-
сказать, и все грустных! Мне кажется, теперь-то я достиг
состояния неизменности. Наверно, иллюзия, но, если это
иллюзия, только она одна и есть у меня. Думая о том, что
может еще случиться, не вижу ничего, что могло бы меня
изменить; я разумею основу, образ жизни, обычное тече-
ние дней; вдобавок я начинаю приобретать привычку
к труду, за что благодарю небо. Читаю или пишу регуляр-
но по восемь — десять часов в день, и, если меня отрывают,
я прямо болен. По многу дней не дохожу даже до края
террасы; даже лодка так и не спущена на воду. Я изголо-
дался по долгим занятиям и напряженному труду. Внут-
ренняя жизнь, о которой я всегда мечтал, наконец-то на-
чинает пробуждаться во мне. От этого, возможно, кое-что
утратит поэзия, я разумею, вдохновение, страсть, инстинк-
тивное движение чувства. Боюсь иссушить себя наукой,
однако, с другой стороны, я так невежествен, что сам перед
собой краснею. Просто удивительно, насколько после
смерти отца и сестры я потерял всякое желание славы.
Минуты, когда думаю о будущих успехах в моей жизни
художника, крайне редки. Куда чаще сомневаюсь, напе-
чатав ли когда-нибудь хоть строчку. А знаешь, неплохая
идея — сидит себе этакий молодчик лет до пятидесяти,
ничего не публикует, и вдруг, в один прекрасный день,
издает полное собрание сочинений, и на том баста. Увы,
я тоже мечтаю,— мечтаю, как ты, о дальних путешествиях
и спрашиваю себя, не разумней ли лет через десять —
пятнадцать осуществить эту мечту, чем оставаться в Па-
риже, быть сочинителем, месяцами ждать приговора теат-
рального комитета, кланяться господам критикам, бра-
ниться с издателями и нанимать людей, чтобы писали мою
биографию, внося меня в число великих современников.
69
Быть художником, художником истинным и притом для
себя одного, не знающим иных забот,— это прекрасно; но,
пожалуй, это слишком большое счастье. Допускаю, что
удовольствие от прогулки по девственному лесу или от
охоты на тигра может быть испорчено мыслью, что надо
половчее описать все это, дабы понравиться возможно
большему числу буржуа. В общем, к тридцати годам будет
видно, а пока зубрю греческую грамматику и изучаю буд-
дизм. Живу одиноко, очень одиноко, все более и более
одиноко. Мои родные скончались, друзья покидают или
меняются. «Тот,— говорит Сакия Муни,— кто понял, что
скорбь проистекает от привязанности, удаляется в пусты-
ню, подобно носорогу» Я объясню тебе значение слова
«привязанность», совершенно особое.
Да, ты прав, поля прекрасны, деревья зеленеют, сирень
цветет, но всем этим, как и прочим, я наслаждаюсь из
окна.
Ты не поверишь, как я тебя люблю; привязанность моя
к тебе все растет. Цепляюсь за то, что у меня осталось, как
висящий над пропастью Клод Фролло 2.
Ты пишешь о плане пьесы, вышли тот, который хотел
мне показать. Достопочтенный Альфред занят совсем
другим — вот странное существо! 3
...Перечитал «Историю Рима» Мишле; 4 право, от ан-
тичности у меня кружится голова. Решительно, я некогда
жил в Риме во времена Цезаря или Нерона. Случалось ли
тебе думать о вечере триумфа, когда в город возвращались
легионы, когда вокруг колесницы триумфатора курились
благовония и пленные цари шли позади нее? А цирк? Вот
где надо бы жить, пойми; только там есть воздух, причем
воздух поэтический, дышишь полной грудью, как на вы-
сокой горе, даже сердце колотится! Ах, устрою я себе ког-
да-нибудь пир, упьюсь Сицилией и Грецией.
61. АЛЬФРЕДУ ЛЕПУАТВЕНУ. КРУАССЕ,
31 МАЯ 1846.
Поскольку у меня не просили советов, разумнее будет
их не давать \ Так что не об этом пойдет здесь речь. Пого-
ворим о моих предвиденьях. К сожалению, я вижу дале-
ко — думаю, что ты во власти иллюзии, притом безмерной,
как, впрочем, всякий, кто совершает какой бы то ни было
поступок. Уверен ли ты, о великий человек, что в конце
70
концов не превратишься в буржуа? Во всех моих мечтах об
искусстве я видел тебя рядом. Оттого-то мне и больно.
Слишком поздно! Будь что будет! Меня ты всегда смо-
жешь найти вновь. Неясно лишь, найду ли я тебя. Не воз-
мущайся! Время, обстоятельства сильнее нас. Чтобы рас-
толковать каждое словечко на этой странице, потребовался
бы целый том. Никто не желает тебе счастья больше, чем
я, но и никто больше, чем я, в нем не сомневается. Именно
потому, что, добиваясь его, ты делаешь нечто ненормаль-
ное. Если ты ее любишь, тем лучше, если не любишь, по-
старайся полюбить.
Будет ли и впредь между нами тайна мыслей и чувств,
недоступных для остального мира? Кто ответит? Никто.
62. ЭММАНЮЭЛЮ ВАССУ ДЕ СЕНТ-УАНУ.
4 ИЮНЯ 1846.
Очень благодарен, дорогой друг, что ты постоянно
осведомляешь меня о своих трудах; 1 поверь, они меня
живо интересуют. Люблю в тебе то, что ты их продолжа-
ешь с упорством и твердостью, редкими в наше время,
когда и малые и великие трудятся лишь урывками, причем
у первых нет понятия о целом, а у вторых — смелости его
постигать. Метод, о да, для научных трудов в этом все,
и этого недостает даже лучшим произведениям наших
современников. Как человек, сам это испытавший, сочув-
ствую тебе в тяготах твоей внешней жизни, то есть в не-
обходимости тянуть лямку в министерстве королевского
флота и колоний.
Но у тебя все же бывает вечером несколько часов до-
суга, чтобы мечтать и заниматься делом; сколько людей
лишены этого! Когда ты возвращаешься домой, в свою
комнату, к своим книгам и трудам, разве не наслажда-
ешься ты чудесным покоем и как бы свежим бризом, сду-
вающим с тебя пошлые испарения канцелярской скуки?
Чтобы жить, не скажу счастливо (такая цель — па-
губная иллюзия), но спокойно, надо создать себе, кроме
существования видимого, обычного и общего для всех,
другое существование, внутреннее и недоступное для всего
того, что, как говорят философы, относится к области
случайного. Счастливы те, кто провел дни своей жизни,
собирая насекомых на листьях пробкового дуба или раз-
глядывая в лупу заржавевшие медали римских императо-
ров! Когда ж к этому примешивается чуточка поэзии или
71
увлечения, надо благодарить небо за то, что создало тебя
таким. Очень любопытно мне посмотреть твой опус, и
я польщен, что ты спрашиваешь моего мнения; сделаю все,
что смогу,— не из любезности, а для собственного удо-
вольствия. Уверен, что в твоем труде, задуманном и вы-
полненном с такой добросовестностью, не может не быть
много хорошего; главное, надо изложить все, что знаешь;
как можно ярче показать то, что видишь.
Что до меня, я, несмотря на горести, заботы и хлопоты
с кучей дел, тружусь весьма изрядно, то есть часов по во-
семь в день. Занимаюсь греческим, историей; читаю на
латинском, понемногу пропитываюсь духом этих милей-
ших древних, которые стали для меня предметом некоего
артистического культа; стараюсь жить в античном мире; 2
с божьей помощью это мне удается.
Так как я никуда не выхожу и никого не принимаю, то
решил обставить себе кабинет по своему вкусу и намере-
ваюсь еще долго из него не выходить, разве что меня от-
сюда ветром выдует.
63. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 6 АВГУСТА 1846
Бог не дал мне радостной натуры. Никто острей меня
не чувствует скорбь жизни. Я ни во что не верю, даже
в себя самого, что встречается редко. Занимаюсь искусст-
вом, потому что это меня развлекает, но не питаю никакой
веры в прекрасное, как и во все прочее... Ты, наверно,
сочтешь меня черствым человеком. Хотел бы им быть. Для
всех, кто со мною имеет дело, это было бы лучше, да и для
меня самого, чье сердце объедено, как объедают осенью
луговую траву все проходящие по ней овцы. Ты не хотела
мне верить, когда я сказал, что я стар. Увы, это так,—
всякое чувство, возникающее в моей душе, прокисает, как
вино, которое налили в слишком долго служивший сосуд.
Если б ты знала все тайные стремления, истощившие мою
душу, все безумства, туманившие голову, все, что я изве-
дал и познал по части чувств и страстей, ты бы убедилась,
что я вовсе не так молод.
... С тех пор как мы сказали, что любим друг друга, ты
все спрашиваешь себя, откуда мое нежелание прибавить
«навсегда». Откуда? Просто я предвижу будущее; перед
моим взором всегда возникает антитеза. Не бывало ни ра-
зу, чтобы я, видя ребенка, не подумал, что он станет ста-
риком, видя колыбель, не представил себе могилу. 06-
72
наженная женщина вызывает у меня в уме образ ее ске-
лета. Вот почему от веселых зрелищ я становлюсь печален,
а от печальных мало огорчаюсь. Слишком много плачу я
в душе, чтобы лить слезы; чтение волнует меня больше,
чем подлинное несчастье. Когда у меня была семья,
я часто желал не иметь ее, чтобы быть более свободным,
чтобы отправиться в Китай или к дикарям. Теперь, когда
семьи уже нет, я по ней тоскую и цепляюсь за стены, на
которых еще осталась ее тень.
...Прежде перо мое быстро бежало по бумаге; теперь
оно тоже бежит, но рвет ее. Не могу составить фразу,
ежеминутно меняю перья, потому что не в силах выразить
ничего из того, что хочу сказать.
...Должен тебе откровенно объяснить, кто я, чтобы от-
ветить на одну страницу твоего письма, показавшую мне,
как сильно ты заблуждаешься на мой счет. С моей стороны
было бы трусостью (а трусость — порок глубоко мне от-
вратительный, в любом его обличье) позволить тебе за-
блуждаться и далее.
В основе моей натуры, что бы там ни говорили,— фиг-
ляр. И в детстве и в юности я питал неистовую страсть
к подмосткам 2. Быть может, я стал бы великим актером,
суди мне небо родиться в бедности. Еще и теперь сильнее
всего я люблю форму, если она прекрасна,— и ничего по-
мимо нее. Женщины, у которых сердце слишком пылко,
а ум слишком прямолинеен, не понимают этой религии
прекрасного, из которой удалено чувство. Им всегда на-
добны причина, цель. Я же равно восхищаюсь и золотом
и мишурой 3. Поэзия мишуры даже выше тем, что она
грустна. Для меня нет на свете ничего, кроме прекрасных
стихов, стройных, гармоничных, певучих фраз, живопис-
ных закатов, лунного света, красочных картин, античного
мрамора и выразительных лиц. Вне этого — ничего.
Я предпочел бы быть Тальма, нежели Мирабо, потому что
Тальма жил в сфере более чистой красоты. Птицы в клетке
вызывают у меня не меньшую жалость, чем народы в раб-
стве. Во всей политике мне понятно только одно — бунт.
Я фаталист, как турок, и полагаю, что, сделаем ли мы все,
что можем сделать для прогресса человечества, или ничего
не сделаем, это совершенно одно и то же. Что ж до этого
самого прогресса, я такие туманные идеи туго разумею.
Все относящееся к этому понятию для меня скучища
смертная. Я достаточно ненавижу современную тиранию,
так как она кажется мне глупой, слабой и неуверенной
в себе; но испытываю глубокое преклонение перед тира-
73
нией античной, в которой вижу прекраснейшее проявление
человека, какое только было на земле. Я прежде всего че-
ловек фантазии, каприза, непоследовательности. Я мечтал
долго и очень серьезно (не смейся, это воспоминание
о лучших часах моей жизни) отправиться в Смирну
и стать вероотступником. Когда-нибудь я уеду далеко от-
сюда, и больше обо мне не услышат. Что же касается того,
что обычно сильней всего волнует мужчин и что для меня
второстепенно, то есть любви физической, я всегда отделял
ее от иной любви. Ты однажды смеялась над этим, рас-
сказывая о***; то был мой случай. Ты и впрямь единст-
венная женщина, которую я любил и которой я обладал.
До тех пор я приходил к женщинам утолять желания, вы-
званные другими женщинами. Ты заставила меня изме-
нить своей системе, своему сердцу, своей, быть может,
натуре, которая, будучи сама ущербной, ищет ущербного.
Я любил одну женщину с четырнадцати до двадцати
лет, ничего ей не говоря, не прикасаясь к ней; 4 и затем
около трех лет жил, не чувствуя своего пола. Было время,
я думал, что так и умру; я благодарил небо за это. Я хотел
бы не иметь ни тела, ни сердца или, вернее, хотел бы око-
леть, ибо фигура моя здесь, на земле, выглядит чересчур
нелепо. Это и делает меня недоверчивым и в душе робким.
Ты — единственная, кому я дерзнул желать понра-
виться, и быть может, единственная, кому я понравился.
Благодарю, благодарю! Но поймешь ли ты меня до конца?
Вынесешь ли бремя моей скуки, моих маний, моих капри-
зов, моих приступов уныния, сменяющихся бурными
подъемами? Вот, например, ты велишь писать тебе каж-
дый день, а если, мол, не буду, ты станешь меня бранить.
Знай же, сама мысль, что ты требуешь письма каждое ут-
ро, помешает мне его писать. Позволь же любить тебя по-
моему, как свойственно моей натуре, с ее, как ты это на-
зываешь, чудачеством. Не принуждай меня ни к чему, и
я сделаю все. Пойми меня и не обвиняй. Считал бы я Тёбя
ветреной и недалекой, как прочие женщины, я успокоил
бы тебя словами, обещаниями, клятвами. Разве это было
бы мне трудно? Но лучше я стану жертвой своего чисто-
сердечия, чем принесу его в жертву.
64. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 8 АВГУСТА 1846.
До знакомства с тобой я был спокоен, стал спокоен.
Я вступил в период возмужалости и нравственного здо-
ровья. Молодость прошла. Длившаяся два года нервная
74
болезнь явилась ее завершением, итогом, логическим
следствием. Чтобы меня одолел подобный недуг, что-то
достаточно ужасное должно было до этого произойти
внутри моей черепной коробки. Затем все восстановилось;
я стал ясно видеть окружающее и себя самого, что встре-
чается реже. Я действовал с четкостью механизма, со-
зданного для данного частного случая. Я все в себе понял,
разграничил, классифицировал настолько, что не было
прежде в моей жизни периода, когда б я был более споко-
ен, между тем окружающие, напротив, считали, что имен-
но теперь я достоин сожаления. Пришла ты и кончиком
пальца все это перевернула. Старый осадок забурлил, озе-
ро моего сердца заволновалось. Но буря хороша для океа-
на! Когда колышут воду в прудах, от них только подыма-
ются вредоносные запахи. Только любовь могла заставить
меня сказать это тебе. Забудь меня, если можешь, вырви
свою душу обеими руками и топни по ней, чтобы стереть
оставленный мною след. Ну, ну, не сердись.
...Ты говоришь о труде; да, трудись, люби Искусство.
Из всех обманов этот, пожалуй, наименее лжив. Старайся
его любить любовью исключительной, пылкой, преданной.
Оно тебя не подведет. Только Идея вечна и необходима.
Ныне уже нет тех художников, что были в старину, тех,
чья жизнь и ум были слепым орудием влечения к Пре-
красному, органами бога, коими он доказывал самому себе
свое бытие. Для тех мира не существовало; никто никогда
не знал об их страданиях; каждый вечер они ложились
с печалью в душе и смотрели на человеческую жизнь
удивленным взором, как на муравейник.
...Когда я был ребенком, я мечтал о славе, как все лю-
ди, не больше и не меньше; 1 здравый смысл появился
у меня поздно, зато основательный, устойчивый. Так что
публике вряд ли суждено наслаждаться хоть единой
строчкой моего сочинения; и ежели это произойдет, то не
раньше, чем лет через десять, по крайней мере 2.
Не знаю, как я решился прочесть тебе хоть страницу;
прости мне эту слабость. Не мог устоять перед соблазном
снискать твое уважение. Разве я не был уверен в успехе?
Какое ребячество с моей стороны! Твоя мысль соединить
нас обоих в одной книге полна нежности, она меня трону-
ла; но я не хочу ничего печатать. Это решено, это клятва,
которую я дал себе в один знаменательный час своей жиз-
ни. Я тружусь с полным бескорыстием и без всякой задней
мысли, без заботы о дальнейшем. Я не соловей, но славка
с пронзительным голосом, которая прячется в лесной ча-
75
ще, чтобы ее не слышал никто, кроме нее самой. Если
когда-нибудь и появлюсь в печати, то лишь во всеоружии;
но у меня на это никогда не станет самоуверенности. Во-
ображение мое уже угасает, вдохновение слабеет, фраза
моя скучна мне самому, и если я храню написанное, то
лишь потому, что люблю окружать себя воспоминания-
ми,— точно так же я не продаю своей старой одежды.
Порой захожу на чердак, где она хранится, поглядеть на
нее и вспомнить о времени, когда она была новой, и обо
всем, что я делал, когда носил ее.
65. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 9 АВГУСТА 1846.
Гротескная сторона любви всегда мешала мне отда-
ваться ей. Бывало у меня несколько раз желание нра-
виться женщинам, но мысль о том, какой странный будет
у меня вид в это мгновенье, настолько меня смешила, что
желание полностью испарялось на огне внутренней иро-
нии, певшей во мне гимн горечи и насмешки. Только с то-
бою я еще не осмеивал себя. И вот, когда я вижу, как ты
в страсти своей серьезна, как вся отдаешься ей, мне хо-
чется крикнуть: «Да нет же, нет, ты ошиблась, берегись,
это не тот!»
...Когда-нибудь, если я напишу свои мемуары —
единственное, что я напишу хорошо, коль за это возь-
мусь там будет уделено тебе место — и какое! — ибо
в моем существовании ты пробила большую брешь.
Я окружил себя стеною стоицизма — ты же одним взгля-
дом, как пушечным ядром, ее сокрушила.
66. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 11 АВГУСТА 1846.
Сколько раз, сам того не желая, я доводил до слез отца,
такого умного, тонкого человека! Но моего языка он не
понимал — как ты, как другие. У меня врожденный
изъян, особый язык, ключом к которому владею я один.
Нет, я отнюдь не несчастен, я ничем не пресыщен, все на-
ходят, что у меня очень веселый характер, я никогда не
жалуюсь. Да и впрямь я не думаю, что достоин жалости,—
я ничему не завидую, ничего не желаю... Ты говоришь, что
76
я слишком себя анализирую; я же полагаю, что еще не-
достаточно знаю себя; всякий день нахожу нечто новое.
... Ну же, смейся! Нынче я весел, сам не знаю почему;
нежность твоих писем, полученных этим утром, вливается
в мою кровь. Но не повторяй мне больше общих мест, вро-
де того, что быть счастливым мне мешают деньги, что, если
бы я служил, я чувствовал бы себя лучше. Как будто до-
статочно быть учеником аптекаря, булочником или вино-
торговцем, чтобы не томиться скукой в этом мире! Все это
слишком уж часто твердили мне многие буржуа, чтобы
мне хотелось услышать еще из твоих уст; такие речи их
портят, они созданы не для этого. Но я благодарен тебе за
то, что ты одобряешь мое литературное молчание. Если
мне суждено сказать нечто новое, оно само скажется, когда
придет время.
67. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. КРУАССЕ, 12 АВГУСТА 1846.
Я остаюсь все таким же, каким ты меня знал,— домо-
сед, покоен в тесном кругу своей жизни, зад в кресле, во
рту трубка. Работаю, читаю, немного занимаюсь гре-
ческим, твержу то Вергилия, то Горация и валяюсь на
обитом зеленым сафьяном диване, который недавно себе
заказал; обреченный мариноваться здесь, я постарался
устроить себе банку по своему вкусу и живу в ней как
мечтательная устрица.
68. ЭММАНЮЭЛЮ ВАССУ ДЕ СЕНТ-УАНУ. КРУАССЕ,
12 АВГУСТА 1846.
Ты ведь знаешь, что я тоже занимаюсь Востоком,
правда, совсем с иной целью, чем ты. Из индийских поэм
я прочел все, что можно было достать в Руане во фран-
цузских, латинских и английских переводах,— сущее
убожество. Здесь ничего не найти. Не мог бы ты заказать
для себя и прислать мне «Historia Orientalis» * Хоттингера,
индийскую драму «Шакунтала» и «Пураны» \ Будут ли
эти две вещи в переводах на латинский, французский или
английский, мне безразлично.
* «История Востока» (лат.).
77
69. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 12 АВГУСТА 1846.
Когда-нибудь я все это опишу. Молодой человек нашего
времени, душа, в шестнадцать лет раскрывающаяся для
огромной любви, которая вселяет в нее жажду роскоши,
славы, всего великолепия жизни, искрящаяся и грустная
поэзия юношеского сердца — вот новая струна, ее никто
еще не касался... Женщины любят страстно, они, быть
может, любят лучше, чем мы, сильнее, но не так глубоко.
И потом — чтобы выразить чувство, достаточно ли быть
в его власти? Есть ли хоть одна застольная песня, на-
писанная пьяным? Не следует думать, что чувство — это
все. В искусстве оно ничто, коль нет формы. Я веду к тому,
что женщины, которые столько любили, не знают любви
из-за того, что слишком ею озабочены; у них нет беско-
рыстного влечения к Прекрасному. Им всегда надо, чтобы
оно было привязано к чему-нибудь, к какой-то цели, к че-
му-то практическому. Они пишут, чтобы удовлетворить
свое сердце, но не из стремления к Искусству, началу са-
модовлеющему и нуждающемуся в опоре не больше, чем
звезда. Мне хорошо известно, что ты эти мысли не разде-
ляешь, но я думаю так. Позже я разовью тебе их более по-
нятно и надеюсь тебя убедить — ведь ты родилась по-
этом... Читаю путешествие Шардена 1 — для своих занятий
Востоком и чтобы чем-нибудь поживиться там для восточ-
ной повести, которую обдумываю уже полтора года. Но
с некоторых пор фантазия моя сильно поблекла. Да и как
ей взлететь, бедной этой пчелке? Ее лапки увязли в банке
с вареньем, она погрузилась в него по шею!
70. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 13 АВГУСТА 1846.
У меня появилась мысль, которую я должен тебе вы-
сказать: я уверен, что ты считаешь меня эгоистом. Это тебя
огорчает, и ты в этом убеждена. Потому ли, что я кажусь
эгоистом? В этом отношении, знаешь, каждый во власти
иллюзий. Я эгоист, как все люди,— быть может, меньше,
чем многие, быть может, больше, чем некоторые. Почем
я знаю? И вдобавок это еще одно словцо из тех, которые
бросают в лицо соседу, не понимая, что они означают. Но
кто ж не эгоист, в более или менее широком смысле? На-
чиная с кретина, который не дал бы одного су на выкуп
всего рода человеческого, до смельчака, бросающегося под
лед спасать незнакомца, разве все мы, пока живем, не
78
стремимся, следуя нашим разнообразным инстинктам,
удовлетворить свою натуру? Святой Венсан де Поль по-
виновался влечению к милосердию, как Калигула — вле-
чению к жестокости. Каждый тешится на свой лад и толь-
ко себя ублажает; но одни обращают свою деятельность
на себя самих, делая себя ее причиной, центром и целью,
другие же приглашают на пиршество своей души весь мир.
Здесь то же различие, что между расточительными и ску-
пыми. Первым доставляет удовольствие давать, вторым —
копить. Что ж до эгоизма заурядного, как его обычно по-
нимают, то хоть он безмерно противен моему духу, при-
знаюсь, что, будь возможность его купить, я отдал бы за
него все. Быть глупцом, эгоистом и иметь хорошее здо-
ровье — вот три необходимые условия для счастья; но если
у тебя нет первого, все пропало.
...Ты хочешь сделать из меня язычника, ты этого хо-
чешь, о моя муза, у которой в жилах течет римская кровь!
Но напрасно стал бы я стремиться к этому воображением
или усилием воли — в глубине моей души северный ту-
ман, которым я дышал с детства ’. Я ношу в себе меланхо-
лию варварских племен с их тягой к кочевьям и врожден-
ным отвращением к жизни, побуждавшим покидать род-
ные места, как бы уходить от самих себя. Они любили
солнце, все эти варвары, приходившие умирать в Италию,
у них было страстное влечение к свету, к голубому небу,
к жизни яркой и многозвучной; они мечтали о счастливых
днях, наполненных любовными утехами, живительных для
их сердец, словно зрелая, сочная гроздь, которую давишь
руками. Я всегда питал к ним нежную симпатию, как
к своим предкам. Разве не узнавал я в их шумной истории
всю свою мирную, никому не ведомую, историю? Крикам
ликования вступающего в Рим Алариха2 были парал-
лелью, четырнадцать веков спустя, тайные восторги жал-
кого детского сердца. Увы, нет, я не человек античности,
античные люди не страдали нервами, как я! Да и ты тоже,
ты и не гречанка и не латинянка; ты из другого времени —
после романтизма. Как бы мы ни открещивались от
христианства, оно придало всему этому величие, но заодно
испортило, внесло страдание. Сердце человеческое рас-
ширяется, лишь когда его раздирает клинок... Я ничуть не
радуюсь нашим победам над арабами, потому что печалюсь
их бедствиям 3. Я люблю этот суровый, стойкий, живучий
народ, последний образчик первобытных обществ; в часы
полуденного отдыха, лежа в тени под брюхом у своих вер-
блюдиц, они, покуривая чубук, смеются над нашей до-
79
стославной цивилизацией, что приводит ее в бешенство. Но
где я? Куда влечет меня судьба?4 — как сказал бы траги-
ческий поэт школы Делиля; на Восток, черт меня подери!
71. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 15 АВГУСТА 1846.
Ты спрашиваешь, для тебя ли написаны те несколько
посланных тебе строк; 1 ревнивица, тебе, конечно, очень
хочется узнать, для кого? Ни для кого, как все, что я пи-
сал. Я всегда запрещал себе вносить в свои сочинения
личное, и, однако, внес его немало. Я всегда старался не
умалять Искусство до средства удовлетворения отдельной
личности. Я писал весьма нежные страницы без любви
и страницы, пышущие страстью, без искры огня в жилах.
Я воображал, вспоминал себя и комбинировал. То, что ты
читала, отнюдь не воспоминание. Ты предсказываешь, что
когда-нибудь я буду писать прекрасные вещи. Как знать! 2
(Это мое заветное словцо.) Сомневаюсь в этом, воображе-
ние мое гаснет, я становлюсь слишком большим гурманом.
Прошу судьбу об одном — сохранять и далее способность
восхищаться мастерами с тем душевным упоеньем, за ко-
торое я отдал бы все-все. Но стать одним из них — это не-
возможно, я в этом убежден. Мне ужасно многого не хва-
тает — врожденного дара, во-первых, а затем — упорства
в труде. Стиль достигается только суровым, тяжким тру-
дом, фанатичным и самоотверженным упорством. Словцо
Бюффона — великое кощунство: гений — отнюдь не сво-
дится к большому терпению. Но есть в нем и нечто истин-
ное — больше, чем полагают, особенно в наши дни 3.
Этим утром читал стихи из твоей книги 4 вместе с на-
вестившим меня другом. Это бедный малый, который ради
заработка дает здесь уроки; он поэт, настоящий поэт, он
пишет великолепные, очаровательные вещи, но останется
неизвестным, потому что ему не хватает двух вещей: хлеба
и досуга 5. Да, мы тебя читали, восхищались тобой.
72. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 21-22 АВГУСТА 1846.
Сегодня я ничего не сделал. Не прочитал и не написал
ни единой строчки. Вытащил из чемодана «Искушение
святого Антония» 1 и повесил на стенку, вот и все. Мне
очень нравится эта картина. Давно хотел ее иметь. В пе-
чальном гротеске есть для меня очарование необыкновен-
ное; он соответствует внутренним потребностям моей
80
желчно-шутовской натуры. Он меня не веселит, но погру-
жает в долгую задумчивость. Я хорошо схватываю его
всюду, где он есть, еще и потому, что, как все люди, ношу
его в себе; вот почему мне нравится себя анализировать.
Это занятие меня забавляет. Лишь одно мешает мне при-
нимать себя всерьез, хотя ум у меня достаточно серьезного
склада,— то, что я нахожу себя существом весьма смехо-
творным не той внешней смехотворностью, что составляет
комизм театральный, но той, что присуща самой жизни
человеческой и проявляется в самом простом поступке,
самом обычном жесте. Например, никогда не могу без
смеха побриться, настолько это занятие кажется мне глу-
пым. Объяснить это очень трудно, надо почувствовать; ты-
то не почувствуешь, ведь ты существо такое цельное, как
прекрасный гимн любви и поэзии. Я же — инкрустиро-
ванный арабеск; кусочки слоновой кости, золота, железа;
здесь раскрашенный картон, там брильянт, а есть и жесть.
73. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26 АВГУСТА 1846.
С твоей стороны очень мило, что ты каждое утро посы-
лаешь мне рассказ о том, как провела предыдущий день.
Сколь ни однообразна твоя жизнь, у тебя все же есть что
рассказать о ней. Зато моя — это пруд, стоячее болото,
в котором ничто не шевелится и ничего не появляется на
поверхности. Каждый день похож на вчерашний; я заранее
могу сказать, что буду делать через месяц, через год,
и почитаю это не только благоразумием, но счастьем. По-
этому мне почти всегда не о чем тебе рассказывать. Никто
меня не посещает, в Руане у меня нет ни одного друга;
извне ничто до меня не доходит. Ни один белый медведь на
своей полярной льдине не живет в более глубокой от-
решенности от мира. К этому меня безмерно влечет нату-
ра, но, чтобы до этого дойти, я приложил еще и старание.
Я вырыл себе нору и сижу в ней, стараясь поддерживать
в оной постоянную температуру. Что я узнаю из этих ду-
рацких газет, если буду их читать по утрам, заедая бутер-
бродом и запивая чашкой кофе с молоком — как ты мне
желаешь? Какое мне дело до всего того, что они болтают?
До новостей я не охотник, политика нагоняет на меня
скуку, фельетон бесит, все это меня либо отупляет, либо
раздражает. Ты пишешь о землетрясении в Ливорно. Но
даже будь я способен раскрыть рот, чтобы произнести
освященные обычаехМ фразы: «Это ужасно! Какое страш-
81
ное бедствие! Возможно ли! О, бог мой!» — вернет ли это
жизнь мертвым, имущество бедным? Во всем этом есть
скрытый смысл, для нас непостижимый, и, вероятно, нечто
приносящее высшую пользу, как дождь или ветер; из-за
того, что наши стеклянные колпаки для дынь разбил град,
не станем же мы отменять ураганы. Как знать! Быть мо-
жет, порыв ветра, сорвавший крышу, раскидает семена
и вырастет из них целый лес? Почему бы вулкану, кото-
рый разрушает город, не принести плодородие всей про-
винции? Вот наша гордыня! Мы делаем себя центром
природы, целью творения и его высшим оправданием. Все,
что, по нашему мнению, с этим не согласуется, нас удив-
ляет: все, что нам противостоит, нас ожесточает. Сколько
натерпелся я в прошлом году, сколько наслушался — боже
милосердный! — великолепных рассуждений о смерче
в Монвиле!1 — «Почему это случилось? Как произошло?
Можно ли это понять? Был ли электрический заряд вверху
или внизу? В одну секунду разрушены три фабрики, уби-
ты двести человек! Какой ужас!» И те самые люди, кото-
рые так говорили, продолжали, произнося это, убивать
пауков, давить слизняков или, просто в процессе дыхания,
втягивать в ноздри мириады живых частиц. (Монвиль,
видишь ли, стал для меня больным местом; я это видел
слишком близко; целую зиму слышал, как об этом гово-
рили, спорили и пускали слюни; мне от него тошно!)
Что до второго события, о котором ты пишешь, о воз-
звании Шамиля 2, это, пожалуй, и впрямь любопытно; но
на свете есть столько любопытных вещей, особенно для
человека, который, подобно Ланжели, может сказать:
«живу-то я из любопытства» 3, что, если б надо было всем
этим заниматься, жизни не хватило бы. Да, у меня глубо-
кое отвращение к газете, то есть к эфемерному, преходя-
щему, к тому, что важно сегодня и уже не будет важно
завтра. И это не от бессердечия; просто я в равной мере,
а может, и больше, сочувствую былым бедствиям вымер-
ших народов, всеми теперь позабытых, сочувствую стена-
ниям, которые они издавали и которых никто уже не слы-
шит. Я сострадаю участи нынешних трудящихся классов
не сильнее, чем античным рабам, вращавшим жернов,—
ничуть не сильнее или так же. Я не больше человек со-
временности, чем древности, не больше француз, чем кита-
ец, и идея отечества, то есть обязанность жить на от-
меченном на карте красным или синим клочке земли
и ненавидеть все другие, зеленые или черные клочки, все-
гда казалась мне узкой, ограниченной и отчаянно глупой 4.
82
Я брат во господе всего живого, равно жирафы и кроко-
дила, как и человека, я согражданин всего, что обитает
в великой гостинице Вселенной... Поэзия — растение сво-
бодное; она произрастает там, где ее не сеют. Поэт — не
кто иной, как терпеливый ботаник, лазящий по горам,
чтобы ее сорвать.
...Вчера и сегодня мы совершили приятные прогулки; 5
я видел руины, любимые еще с юности, руины, которые
мне знакомы, куда я часто приходил с теми, кого уже нет.
Я снова думал об ушедших близких и о других покойни-
ках, которых никогда не знал и по чьим пустым могилам
я ступаю. Особенно нравится мне растительность, покры-
вающая руины; нашествие природы, тотчас заполоняющей
создания человека, когда уже нет его руки, чтобы их за-
щитить, вселяет в меня глубокую, безмерную радость.
Жизнь приходит на место смерти; она велит траве расти
в окаменевших черепах, и на камне, где один из нас изваял
свою мечту, снова является Извечное Начало в каждом
новом цветении желтых левкоев. Мне приятно думать, что
когда-нибудь я послужу почвой, на которой вырастут
тюльпаны. Кто знает, возможно, дерево, у подножья кото-
рого меня положат, станет приносить прекрасные плоды;
я, возможно, окажусь великолепным удобрением, этаким
высокосортным гуано 6.
74. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 30 АВГУСТА 1846.
Смейся, сколько тебе угодно, надо мною, над моим об-
разом жизни, над этой безмерной гордыней, которую ты во
мне открыла (в этом открытии ты — Христофор Колумб),
и над моими пантеистическими верованиями; во всем этом,
право, нет ни малейшего желания тебя позабавить и ка-
заться оригинальным. Я не напускаю на себя чудачество.
Ежели оно во мне есть, то тем хуже или тем лучше. Мне-
ние Декарта о Кампанелле на сей предмет я читаю, но не
думаю, чтобы оно убедило меня в противном 1. Надо быть
помешанным на эксцентричности, чтобы обнаружить ее во
мне, во мне, ведущем жизнь самую буржуазную и без-
вестную. Я помру в своем глухом углу и твердо надеюсь,
что никто не сможет меня упрекнуть ни в одном дурном
поступке и ни в одной дурной строчке по той причине, что
я не думаю о других и ничего не сделаю для того, чтобы
они думали обо мне. Не могу взять в толк, в чем же состоит
экстравагантность столь заурядного существования. Но
под этим существованием кроется другое, потаенное,
83
блистательное и сияющее мне одному, я никому его не от-
крываю, потому что будут смеяться. Так ли уж это чудно?
...Мне жаль, что Фидий не приедет.
Он чудесный человек и большой художник, да, боль-
шой художник, истинный грек, притом самый древний из
всех людей нового времени, человек, которого ничто не
волнует, ни политика, ни социализм, ни Фурье, ни иезуи-
ты, ни университет и который, как добрый работник, за-
сучив рукава, занимается с утра до ночи своим делом,
с желанием сделать его хорошо и с любовью к своему
искусству. Любовь к Искусству — в этом все. Но я умол-
каю. Ведь тебя и это раздражает: тебе неприятно, когда
я говорю, что больше тревожусь о какой-нибудь стихо-
творной строчке, чем о человеке, и питаю больше благо-
дарности к поэтам, чем к святым и героям.
75. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 31 АВГУСТА 1846.
Ты говоришь о моей цинической откровенности; будь
же последовательна — верь ей, этой откровенности. Все
это старо, очень старо, почти забыто; у меня едва теплится
воспоминание об этом; даже кажется, будто все это про-
исходило в душе другого человека. А тот, что живет теперь
и является мною, всего лишь созерцает другого, уже
умершего. У меня были две четко различающихся жизни;
внешние события были вехой конца первой из них и нача-
ла второй — это математически точно. Жизнь деятельная,
страстная, бурная, полная противоречивых метаний
и разнообразных ощущений, закончилась для меня в два-
дцать два года L К этому времени я как-то сразу сильно
вырос, и наступило нечто другое. Тогда-то я четко разде-
лил для себя мир и самого себя на две части: сфера внеш-
няя, от которой я хочу разнообразия, многоцветия, гармо-
нии, беспредельности и которую принимаю лишь как зре-
лище, чтобы им наслаждаться; и сфера внутренняя, кото-
рую я сжимаю, дабы ее сосредоточить, и куда даю свобод-
ный доступ потокам чистейших лучей Духа, проникающих
через открытое окно разума. Эта фраза покажется тебе
неясной; чтобы ее развить, понадобился бы целый том.
И однако, я ни от чего в жизни не отказался — хотя ты,
кажется, думаешь обратное. Как и все прочие, я раздуваю
ноздри, чтобы понюхать розу, и открываю глаза, чтобы
созерцать луну. Я ничего не отбросил, ни любви, ни друж-
бы. Напротив, я надел очки, чтобы отчетливей их различать.
84
76. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 5 СЕНТЯБРЯ 1846.
Твой рассказ о даме из Шато-Руж меня глубоко затро-
нул ’.Ты хорошо поступила, сообщив его мне. Не знаю, что
об этом думать: история странная, необычная, она нейдет
у меня из ума. Очень хотелось бы увидеть эту женщину —
это было бы полезным наблюдением. Я немало потрудился
над подобными материями и, возможно, быстро разрешил
бы твои сомнения. Когда ты вновь ее увидишь, тебе на-
до знать, как держаться; постарайся встретиться с ней
опять.
Под этим, быть может, кроется нечто прекрасное.
А может быть, гнусное. Кто знает? Зачем же сразу подо-
зревать порок? Что мы тут знаем? Я, например, под при-
влекательной видимостью ищу подлую сущность, а под
внешностью неблагородной — никому не ведомые россыпи
самоотверженности и добродетели. Мания эта — весьма
полезна, она помогает увидеть нечто новое там, где ты его
и не предполагал. Почему бы, например, эта женщина,
которой сразу же захотелось с тобой познакомиться, войти
в твою жизнь, не могла проникнуться к тебе искренней,
преданной любовью? Где доказательство, что она не была
послана нарочно, дабы принести ради тебя какую-либо
жертву, коль это тебе потребуется? Быть может, эта жен-
щина будет любить тебя сильнее, чем все женщины, кото-
рых ты знала. Где доказательство, что она хотя бы подо-
зревает все то, что ты в мыслях воображаешь себе?..
В Италии у каждой проститутки есть образ мадонны, днем
и ночью сияющий над ее кроватью при свете свечи. Тол-
стокожий буржуа видит тут лишь нелепое кривлянье. Это
и доказывает, что буржуа — скотина, ничего не смысля-
щая в душе человеческой. Нет тут ни кривлянья, ни свя-
тотатства. ни шутовства. Меня, напротив, это трогает,
я чувствую тут величие. А сколько есть сердец, подобных
этим притонам, в них также, над всеми прелюбодеяниями
и мерзостями, горит священная свеча, озаряя их своим
пламенем и освещая чистым своим сиянием.
77. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 13 СЕНТЯБРЯ 1846.
Должен пожурить тебя за одну вещь, которая меня
поражает и возмущает, за то, что ты теперь так мало ду-
маешь об Искусстве. О славе — согласен и одобряю; но об
85
Искусстве, о единственно истинном и благом, что есть
в жизни! Можешь ли ты сравнить с ним земную любовь?
Можешь ли преклонение перед красотой относительной
предпочесть культу красоты истинной? Так вот, говорю
тебе: только это и есть во мне хорошего (только это и ценю
я в себе): я восторгаюсь! Ты же примешиваешь к Пре-
красному уйму чуждых вещей — полезное, приятное, что
бишь там еще? Попроси Философа объяснить тебе понятие
чистого Прекрасного, как он излагал это в своих лекциях
1819 года и как я это понимаю;1 мы еще поговорим об этом
при ближайшей встрече.
Сейчас читаю индийскую драму «Шакунтала»2 и за-
нимаюсь греческим; с бедным греческим дело идет не
шибко, между книгой и моими глазами беспрестанно
встает твое лицо...
78. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 14 СЕНТЯБРЯ 1846.
Да, мне хотелось бы заболеть тобою, заболеть до смер-
ти, так, чтобы отупеть, превратиться в некую мимозу,
в которую вселял бы жизнь лишь твой поцелуй. Никакой
середины! Жизнь! А жизнь — только это: любить, любить,
наслаждаться; либо нечто, имеющее видимость жизни
и являющееся ее отрицанием, то есть Идея, созерцание
неподвижного, и, чтобы выразить все в одном слове,— Ре-
лигия в самом широком смысле L
Я нахожу, что у тебя, любовь моя, этого слишком мало.
Хочу сказать, что, по-моему, ты недостаточно преклоня-
ешься перед Гением, не содрогаешься всем нутром при
созерцании Прекрасного; иметь крылья — еще не все, на-
до, чтобы они нас несли.
В ближайшие дни напишу тебе длинное литературное
письмо. Сегодня кончил «Шакунталу». Индия меня пора-
жает: это великолепно. От занятий браминизмом в эт;у зи-
му я едва не рехнулся; бывали минуты, когда я чувство-
вал, что становлюсь идиотом.
79. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 15 СЕНТЯБРЯ 1846.
Будь умницей, трудись, напиши-ка что-нибудь боль-
шое, прекрасное, вещь сдержанную, строгую, что-нибудь
пламенное изнутри и величавое снаружи, чтобы я мог этим
гордиться и, в глухой своей норе, когда узнаю, что там,
86
вдали, тебе рукоплещут, мог себе сказать: «Это она напи-
сала, и, когда писала, она думала обо мне...» Я вволю по-
смеялся над описанием того, как Беранже явился к Дюма
и увидел даму в одной сорочке. Славный малый этот Дю-
ма! А какой шикарный образ жизни! Знаешь ли, хотя
в произведениях этого человека нет стиля, личности его
присущ стиль необычайно яркий? Он мог бы сам послу-
жить моделью для создания интересного характера, но
какая жалость, что такое великолепное дарование столь
низко пало! Ремесленность! Ремесленность! Делать поде-
шевле, возможно дешевле, для возможно большего числа
потребителей. Когда он писал «Анжелу» 1, его так не чи-
тали. Теперь все его читают по той же причине, почему
чаще пьют дешевое вино из Медока, а не лафит. Что бы ни
говорили, а даже в Искусстве бывает популярность по-
стыдная; его популярность — этого сорта.
Тружусь изрядно: весь день греческий и латинский,
вечером Восток!
80. ЭММАНЮЭЛЮ ВАССУ ДЕ СЕНТ-УАНУ. КРУАССЕ,
15 СЕНТЯБРЯ 1846.
Спасибо, дорогой друг, за посылку. Все пришло в хо-
рошем состоянии, надеюсь вернуть в таком же виде. Обе
книги я, несомненно, закончу к концу октября. Что каса-
ется тех, которые ты можешь еще прислать и предлагаешь
с щедростью, достойной французского правительства,
предоставляю это на усмотрение твоей любезности и по-
знаний. Занимаюсь немного для развлечения Востоком, не
с научной целью, а ради его живописности; ищу колорита,
поэзии, всего звучного, яркого, прекрасного. Прочитал
«Бхагавадгиту», Наля, большой труд Бюрнуфа о буддизме,
гимны Ригведы, законы Ману, Коран и несколько китай-
ских книг; 1 вот и все. Если можешь раздобыть какой-ни-
будь сборник стихов или забавных пьесок, сочиненных
арабами, индийцами, персами, малайцами, японцами или
кем другим, пришли мне. Если тебе известен стоящий труд
(журнальная статья или книга) о религиях или философ-
ских учениях Востока, укажи его мне. Как видишь, об-
ласть обширная. Но находишь куда меньше того, на что
рассчитываешь; читать приходится много, а результат
ничтожный.
87
81. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 17 СЕНТЯБРЯ 1846.
Перечитываю «Энеиду», вволю повторяю про себя не-
сколько стихов; мне этого хватит надолго. Так я сам же
изнуряю свой ум; есть фразы, остающиеся в голове, неот-
ступно преследующие, подобно мелодиям, которые все
время звучат в ушах и настолько сладостны, что причи-
няют боль. Все еще читаю индийскую драму, а по вечерам
перечитываю славного Буало, этого законодателя Парнаса.
...Когда-нибудь, в другой раз (ты пишешь о моих
огорчениях, вот почему я об этом подумал), я поведаю тебе
длинную историю своей юности. О ней можно было бы
написать неплохую книгу, когда бы за это взялся доста-
точно сильный писатель; я им не буду. Я уже утратил
многое. В пятнадцать лет у меня, несомненно, было боль-
ше воображения, чем теперь. По мере того как становлюсь
старше, я утрачиваю во вдохновении, в оригинальности
столько же, сколько, быть может, приобретаю по час-
ти критики и вкуса. Боюсь, приду к тому, что уже не
осмелюсь написать ни строчки. Страсть к совершенст-
ву побуждает ненавидеть даже то, что к нему прибли-
жается.
82. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 18 СЕНТЯБРЯ 1846.
А несложных натур так мало! Ты сказала, сама того не
заметив, слова, полные глубокого значения: «по-моему, ты
любишь всерьез только шаржи». Если понимать букваль-
но, это чудовищная неправда — хотя я очень люблю гро-
теск, но смешное, так называемый комизм, чувствую мало.
Если же придать твоим словам смысл более широкий,
в них, возможно, есть доля истины. И все-таки, нет! —
скажу я, поразмыслив. Прежде я довольно отчетливо раз-
личал в жизни комическое и серьезное; ныне я эту спо-
собность утратил! Под внешне забавным мне всегда ви-
дится патетическое, а над любой серьезной ситуацией
встает ирония. Так что твои слова, будто мне нравится
фарс, неверны; где же его сыскать, фарс этот, когда все —
фарс? Хорошо знаю, милая моя старушка (не сердись за
это обращение, оно у меня самое сердечное), что тебе не по
душе слушать это, но что поделаешь! Таков уж я! Что до
фатализма, которым ты меня попрекаешь, он во мне засел
прочно. В него я верю твердо. Я отрицаю индивидуальную
88
свободу, потому что не чувствую себя свободным; а что до
человечества, стоит лишь почитать историю, и убедишь-
ся, что оно далеко не всегда движется так, как ему хоте-
лось бы.
...Почему ты все твердишь, что я люблю мишуру,
пестроту, блестки! Поэт формы! Вот чудесное словцо для
оскорблений, которыми утилитаристы осыпают истинных
художников. Я же, пока мне в любой данной фразе не от-
делят формы от содержания, буду утверждать, что эти два
слова лишены смысла. Нет прекрасных мыслей без пре-
красных форм и наоборот1. В мире Искусства Красота из-
лучается из формы, как в нашем земном мире от формы ис-
ходит соблазн, любовь. Подобно тому, как невозможно изъ-
ять из физического тела составляющие его качества, то есть
цвет, протяженность, плотность, не превратив его в пустую
абстракцию, короче, не уничтожив его, точно так же нельзя
отнять форму у Идеи, ибо Идея существует лишь благодаря
своей форме. Представь себе идею, лишенную формы,— это
столь же невозможно, как представить себе форму, не вы-
ражающую некую идею. Это просто набор нелепостей, ко-
торыми кормится критика. Людям, пишущим хорошим
стилем, ставят в укор, что они пренебрегают Идеей, нрав-
ственной целью; словно цель врача не в том, чтобы лечить,
цель художника не в том, чтобы писать, цель соловья не
в том, чтобы петь, словно цель Искусства не Прекрасное
прежде всего!
Обвиняют в сенсуализме скульпторов, изображающих
настоящих женщин с грудями, которые могут наливаться
молоком, и бедрами, созданными для зачатия. Но если они,
напротив, станут мастерить набитые ватой, задрапи-
рованные чучела и плоские, как вывеска, фигуры, их на-
зовут идеалистами, спиритуалистами. Ах, да, скажут, ко-
нечно, он пренебрегает формой, но это мыслитель! И тут
буржуа давай ахать и скрепя сердце восторгаться тем, что
нагоняет на него скуку. Пустив в ход условный жаргон да
две-три модных идейки, очень нетрудно прослыть писате-
лем — социалистом, гуманистом, новатором и провозвест-
ником евангелического будущего, которое грезится нищим
и безумным. Это нынешнее помешательство: человек сты-
дится своего ремесла. Попросту сочинять стихи, писать
роман, обтесывать мрамор — фи, как пошло! Это годилось
в старину, когда не было социальной миссии поэта. Теперь
же требуется, чтобы всякое произведение имело нравст-
венный смысл, полезное назидание; сонету надо придать
философское значение, драма должна бить по рукам мо-
89
нархов, а акварель — смягчать нравы. Повсюду проникает
кляузничество, страсть спорить, рассуждать, сутяжничать;
муза становится пьедесталом для тысяч вожделений.
О бедный Олимп! Они способны устроить на твоей верши-
не картофельный огород! Добро бы в это ввязывались одни
посредственности — пусть! Но тщеславие вытеснило гор-
дость, и тысячи мелких страстишек водворились там, где
царило одно высокое честолюбие. Даже сильные, даже ве-
ликие и те сказали себе: а почему бы и мне не воспользо-
ваться случаем? Почему бы не волновать сейчас эту толпу,
вместо того чтобы когда-нибудь потом навевать ей мечты?
И они взошли на трибуну, стали участвовать в газете,
и вот — бессмертным своим именем подкрепляют эфе-
мерные теории 2. Они трудятся, чтобы свергнуть министра,
который и без них слетит, когда могли бы одним сатири-
ческим стихотворением заклеймить его имя позором. Они
занимаются налогами, таможенными сборами, законами,
миром и войной! Но как все это ничтожно! Как все это
преходяще! Как все это ложно и относительно! А они во-
одушевлены всем этим вздором, обличают всех мошенни-
ков, восторгаются всеми делами общественной благотво-
рительности, исходят жалостью по поводу каждбго
невинно казненного, каждой раздавленной собаки, словно
для этого явились в мир. Куда прекрасней, по-моему,
стремиться к тому, чтобы на протяжении нескольких веков
заставлять биться сердца многих поколений и наполнять
их чистыми радостями. Кто сочтет все минуты дивного
блаженства, испытанного при чтении Гомера, все слезы,
которые славный Гораций претворил в улыбку? Что до
меня самого, я благодарен Плутарху за вечера, которые он
мне украсил в коллеже, наполнив их воинственным задо-
ром, как если бы я вмещал в моей душе пыл двух армий.
83. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, ОКОЛО
20 СЕНТЯБРЯ 1846.
Вчера, после обеда, прочитал почти целую песнь «Эне-
иды». И подумать, что я это раз сто переписывал в виде
наказания! Какая подлость! Какая мерзость, какая ни-
зость!! Ведь когда-то я плевался от отвращения. Меня то-
мила скука, а ведь это прекрасно! прекрасно! прекрасно!
Теперь каждый стих меня поражал, восхищал, я сердился
на себя, но не мог ничего с собой поделать.
90
84. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 22 СЕНТЯБРЯ 1846.
Возможно, ты права, говоря мне, что от чрезмерного
чтения гаснет воображение, индивидуальное начало, а
в конечном счете лишь оно имеет какую-то ценность.
85. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 27 СЕНТЯБРЯ 1846.
Ты хочешь познакомить меня с Беранже; я бы тоже не
прочь Это значительная натура, он меня интересует. Но
тут — говорю о его произведениях — есть одна непопра-
вимая беда: состав его почитателей. Бывают огромные та-
ланты с одним лишь изъяном, одним пороком — их чув-
ствуют прежде всего пошлые умы, сердца, склонные
к легкой поэзии. Вот уже тридцать лет Беранже питает
любовные интрижки студентов да сладострастные мечты
коммивояжеров. Я знаю, не для них он пишет, но чувст-
вуют-то его особенно эти люди. И, что бы ни говорили, по-
пулярность, как будто расширяющая пределы воздействия
таланта, опошляет его, ибо истинно Прекрасное — не для
толпы, особенно во Франции. «Гамлет» всегда будет за-
бавлять меньше, чем «Мадемуазель де Бель-Иль» 2. Что до
меня, Беранже не говорит мне ни о моих страстях, ни
о моих помыслах, ни о моей поэзии. Я его читаю с истори-
ческой точки зрения, ведь это человек другой эпохи. Он
был правдив в свое время, но не в наше. Его счастливая
любовь, которая так радостно поет у окошка своей ман-
сарды,— для нас, нынешних молодых людей, нечто совер-
шенно чуждое; восхищаешься этим как гимном исчезнув-
шей религии, но сердцем не чувствуешь. Я повидал
столько дурней, столько ограниченных буржуа, распевав-
ших его «Бедноту» и его «Бога простых людей» 3, что он,
видно, и впрямь большой поэт, если после всех этих
страшных ударов удержался в моей душе. Для собствен-
ного употребления я предпочитаю таланты менее гладкие,
больше презирающие толпу, более замкнутые, более гор-
дые в своих повадках и вкусах; или же единственного че-
ловека, способного заменить всех прочих, моего старика
Шекспира, которого собираюсь перечитать от корки до
корки и не расстанусь с ним до тех пор, пока страницы
книги не рассыплются. Когда читаю Шекспира, я станов-
люсь выше, умнее, чище. Дойдя до вершины какого-ни-
будь его творения, я чувствую себя как на высокой горе:
все исчезает, и все является взору. Ты уже не человек, ты
91
око', возникают новые горизонты, перспектива расширя-
ется до бесконечности, ты забываешь, что сам жил в этих
едва различимых хижинах, что пил из всех этих рек, ка-
жущихся теперь меньше ручейков, наконец, что ты суе-
тился в этом муравейнике и составлял его часть. Однажды,
в минуту счастливой гордости (мне так хотелось бы ощу-
тить ее вновь!), я написал фразу, которая будет тебе по-
нятна. Я писал о радости, доставляемой чтением великих
поэтов: «Мне иногда казалось, что восторг, ими вызывае-
мый, делает меня им равным, возвышает до них» 4.
86. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 30 СЕНТЯБРЯ 1846.
О чем же, черт меня побери, ты хочешь, чтобы я с то-
бою беседовал, если не о Шекспире, не о том, что всего
ближе моему сердцу? Очень был бы рад, будь у меня —
согласно твоему замечанию — больше воображения, не-
жели сердца, но сомневаюсь, что это так: я-то нахожу, что
у меня воображения очень мало. Когда размышляю о сво-
их планах, с одной стороны, и об Искусстве, с другой,
я восклицаю, подобно бретонским морякам: «Бог мой, как
велико море и как мала моя лодка!»
87. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 3 ОКТЯБРЯ 1846.
Поверь, что, вздумай я разыгрывать человека загадоч-
ного, мне было бы куда легче. В твоей кратенькой поза-
вчерашней записочке ты пишешь, что уверена в том, что
я тебя никогда не любил, хотя сердце говорит тебе проти-
воположное. К чему эта ложь, которой ты обманываешь
сама себя? Разве, когда ты на меня смотришь, ты не ви-
дишь, что я тебя люблю? Скажи же! Посмей это отрицать?
Ну же, улыбнись, поцелуй меня, полно сердиться за тЬ, что
я пишу тебе о Шекспире, а не о себе. Просто мне кажется,
что это интересней, вот и все. И о чем же говорить — по-
вторяю еще раз,— как не о том, что составляет главное
занятие нашего ума? Что до меня, я не понимаю, как
ухитряются жить люди, которые не находятся с утра до
вечера в состоянии эстетической увлеченности. Более чем
кто-либо, я вкусил семейных радостей, а чувственных утех
столько, сколько любой человек моих лет; утех же любви
более, чем многие. Так вот, никогда ни один человек не
доставил мне наслаждения даже близкого тому, которое
92
доставили несколько достославных покойников, чьи про-
изведения я читал или рассматривал.
Три прекраснейших создания бога — это море, «Гам-
лет» и «Дон Жуан» Моцарта. Только бы все это не рас-
сердило тебя опять!
...Сейчас спешу сесть за чтение тома ин-фолио,
присланного из королевской библиотеки.
Это «Historia Orientalis» * Хоттингера \ книга на латы-
ни, напичканной греческим, который я не всегда понимаю,
и древнееврейским, который пропускаю. Я должен вскоре
ее вернуть (ее взял для меня один приятель). Книга до-
вольно любопытная, и, прочитав ее, можно без труда
изображать эрудита, но взял я ее не для того. Мне надо
было узнать кое-что об арабской религии до Магомета
и проникнуть в секрет изготовления талисманов.
88. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 4 ОКТЯБРЯ 1846.
Возможно, что я, как ты заметила, читаю слишком
много, хотя на самом деле я не читаю вовсе. Штудии,
в конечном счете, мало что прибавляют, но они возбужда-
ют ум. Впрочем, я теперь все еще боюсь писать. Бывает ли
у тебя, когда приступаешь к новой вещи, нечто вроде бла-
гоговейного страха, как бы опасения испортить мечту?
Меня глубоко взволновали слова Гиббона в конце его
книги, где он говорит о печали, объявшей его сердце в тот
день, когда закончен был труд, над которым он провел
тридцать лет И потом, воображение, я думаю, — это спо-
собность, которую скорее надо сжимать, дабы придать ей
силу, чем расширять, дабы она обрела протяженность. Мои
мысли — золотые блестки, легкие, как соломинки, лету-
чие, как пыль; их надо класть под пресс, а не вальце-
вать на прокатном стане.
89. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 7 ОКТЯБРЯ 1846.
Ты меня любишь, поэтому я кажусь тебе красивым,
умным, возвышенным; ты мне пророчишь великие свер-
шения! Нет! Нет! Ты ошибаешься. Прежде у меня самого
были подобные мысли о себе. Нет такого кретина, что
в мечтах не видел бы себя великим человеком, нет осла,
* «История Востока» (лат.).
93
который, переходя ручей, не любовался бы своим отраже-
нием и не находил, что у него поступь коня. Чтобы создать
нечто хорошее, мне недостает многого, причем важнейше-
го. Да, у меня есть отдельные недурные страницы, но ни
одного произведения. Чтобы определить себе цену, жду,
пока напишу книгу, которую сейчас обдумываю *. Но, быть
может, моя книга никогда не будет написана, а жаль — это
будет большой потерей для тех, кто бы мог с нею позна-
комиться.
Среди моряков одни открывают целые страны, присо-
единяют земли к земле и звезды к звездам. Это — учители,
великие, вечно прекрасные. Другие сеют ужас из амбразур
своих кораблей, берут пленников, обогащаются и жиреют.
Есть и такие, что отправляются искать золото и шелк под
другими небесами. Иные всего лишь стараются ловить
в свои сети лососей для лакомок и треску для бедняков.
Я же — безвестный и терпеливый ловец жемчуга, я ныряю
в глубины и возвращаюсь с пустыми руками и посинев-
шим лицом. Роковая страсть влечет меня в бездны мысли,
в пучины души, которые для людей сильных никогда не
оскудевают. Я проведу всю жизнь, созерцая океан Искус-
ства, где другие плавают или сражаются, и порой буду
развлекаться, ныряя на дно морское за зелеными или
желтыми ракушками, которые никому не надобны; поэто-
му я сохраню их для себя одного и украшу ими свою
хижину.
90. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1846.
Ты пишешь, что я любил эту женщину всерьез Это
неверно. Просто, когда я ей писал, то, при моей способ-
ности приходить в волнение от собственных строк, я при-
нимал свой сюжет всерьез; но только покуда писал. Мно-
гое, оставляющее меня холодным, когда я это вижу или
когда об этом говорят другие, горячит меня, раздражает,
ранит, если об этом говорю я сам, и особенно если пишу.
Это одно из проявлений моей натуры паяца. Отец когда-то
даже запретил мне подражать некоторым людям (в убеж-
дении, что это для меня мучительно, и так оно и было, хотя
я отрицал), в их числе нищему эпилептику, которого
я однажды встретил на морском берегу. Он мне рассказал
свою историю, когда-то он был журналистом и т. п.— это
было великолепно. И несомненно, что я, изображая этого
субъекта, перевоплощался в него 2. Ничего отвратительней
94
меня в эти минуты нельзя было себе представить. Понятно
тебе мое удовольствие при этом? Уверен, что нет.
Возвращаясь к этой почтенной особе, вот тебе про нее
вся правда! Были у меня другие приключения, более или
менее забавные, но среди всех этих шалостей, которые да-
же в то время не проникали глубоко в мое сердце, была
лишь одна настоящая страсть, я тебе о ней уже говорил 3.
Мне тогда едва минуло пятнадцать, продолжалось это до
восемнадцати, и когда, несколько лет спустя, я увидел эту
женщину, я с трудом ее узнал. Еще и теперь вижу ее
иногда, но редко, и гляжу на нее с тем удивлением, какое,
верно, испытывали эмигранты, возвращаясь в свои разо-
ренные замки: «Неужели я тут жил?» И говоришь себе,
что эти руины не всегда были руинами и что ты некогда
грелся у этого разрушенного очага, открытого ныне дождю
и снегу. Чудесную историю можно было бы написать, но
и я ее не напишу, и никто другой не напишет,— это было
бы слишком прекрасно. Историю современного человека,
начиная с семи лет и до девяноста. Тот, кто выполнит эту
задачу, будет жить вечно, пока живо сердце человеческое.
91. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 10 ОКТЯБРЯ 1846.
Бежать, говоришь ты! Отправиться на Родос или
в Смирну. Ах, такие мечты делают несчастным. У меня их
было слишком много; как всякий другой, я знавал не-
истовое влечение к дальним странствиям. Я мечтал о си-
нем море, о каике с его каикчи \ о шатре в пустыне;
я проводил целые дни у камина, охотясь на тигра, и слы-
шал хрусг бамбука под ногами моего слона, который тру-
бил от страха, чуя хищников. Жить с тобою там? Да, но
разве можно все забыть? Натура человеческая так устрое-
на, что, приехав туда, нам захотелось бы обратно. Не-
сколько лет я жил, осыпанный всеми дарами счастья,
и чувствовал себя несчастнейшим человеком на свете. По-
чему? Бог его знает. У меня есть друг, восемь лет про-
живший в Индии. Время от времени он наезжал во Фран-
цию. Когда он был в Калькутте, то целый день проводил,
ползая на животе по карте Парижа, а воротясь в Париж,
умирал от скуки и тосковал по Калькутте. Таков человек:
он мечется с Юга на Север, с Севера на Юг, из жары в хо-
лод, устает от одного, стремится к другому и сожалеет
о первом.
95
92. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, ВТОРНИК УТРОМ,
13 ОКТЯБРЯ 1846.
Ты давеча писала, что смотрела «Дона Гусмана» L
Я знаком с автором, это бывший друг Дюкана, и тот
однажды выставил его за дверь, потому что он утверждал,
что написать «Мизантропа»2 — не бог весть какая заслуга.
Это человек пошлого склада, худшая из пород для искус-
ства, где от того, что зовется остроумием, мало проку.
Вчера на сон грядущий читал Лабрюйера. Время от вре-
мени полезно окунаться в эти образцы высокого стиля.
Как написано! Какие фразы! Какая выразительность
и энергия! Мы, нынешние, утратили понятие об этом. Да-
же эти книги прочитываются раз — и точка. А их надо бы
знать наизусть. Есть одна штука, с которой ты хорошо бы
справилась, я в этом уверен; после твоей драмы3 хорошо
бы тебе ею заняться — написать большой роман, совсем
простой, со смесью иронии и чувства, иначе говоря, прав-
дивый. Предоставя волю своему вдохновению, ты сумела
бы написать превосходную вещь. Как только план вполне
созреет, надо за это взяться и,
............взмахнув крылом,
Пустить перо лететь по воле вдохновенья 4,—
как говорит старик Ренье. Мы еще об этом побеседуем.
93. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ,
13 ОКТЯБРЯ 1846.
Мне искренне жаль тебя из-за возвращения Благовер-
ного 1. Если жить с теми, кого любишь, удовольствие, то
ничего нет хуже, чем жить с теми, кто тебе в тягость. Это
всечасная пытка. Жизнь проходит, растерзанная в клочки
всеми этими как бы неощутимыми пошлостями, которые
в сумме составляют нечто страшное. Я боюсь не львов, не
ударов сабли, а крыс и булавочных уколов. Житейское
уменье существа разумного состоит в том, чтобы предо-
хранить себя от всего этого. Здесь, как и во всем, надобно
искусство, а главное — терпенье. Я так и не смог дойти
до стоицизма, при котором все становится безразличным
96
и уже не могут возмутить ни глупость, ни преступление;
но я сумел решительно отделить себя от всего, в чем может
мне явиться человеческая глупость. Так разбей свое зер-
кало, скажешь ты! Чтобы сносить все, что мы вынуждены
терпеть, бедный мой ангел, сделай себе потайной панцирь
из поэзии и гордости, как некогда мастерили кольчуги из
золотых и железных колец. Постарайся подавить чувст-
вительность нервов; смотри на себя как на существо, на-
столько возвышающееся над ним, что ничто, от него исхо-
дящее, тебя не заденет.
94. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 14 ОКТЯБРЯ 1846.
Очень рад, что Макс тебе понравился. Это натура до-
брая, благородная и великодушная, я угадал ее с первого
дня и уцепился за нее, как за находку. У нас с ним так
много точек соприкосновения в духе и в характерах, что
недоразумений быть не может. Мы знакомы вот уже че-
тыре года1 — а словно прошел целый век, столько пере-
жито вместе, причем бывало всякое, и дождь, и вёдро.
Люби его, как если б то был мой брат в Париже, полагайся
на него, как на меня, ибо он лучше меня. В нем больше
героизма и больше тонкости.
Аристократизм его манер есть лишь следствие
аристократизма сердца. Я-то погрубей, заурядней, непо-
стоянней. От меня отдает душком более терпким. Не верь
всему тому, что он тебе наговорит про меня в отношении
литературы.#При его любви ко мне он, конечно же, судит
пристрастно 2. Прежде всего, я отчасти его учитель, я его
вытащил из фельетонного болота, в котором он бы погряз
до конца жизни3 — если б не задохнулся,— и внушил лю-
бовь к серьезным занятиям. За два года он сделал большие
успехи, у него теперь талант приятный, а со временем,
пожалуй, будет высокий. Преобладающие его черты —
чувство и вкус: он умиляет. Я знаю одну его вещь, кото-
рую не могу читать без слез. И при всех этих достоинствах
он скромен, как мальчик.
...С тех пор как умерли отец и сестра, у меня больше
нет честолюбия; они унесли мое тщеславие в своих сава-
нах. Даже не знаю, напечатают ли когда-нибудь хоть одну
мою строчку. Нет, я не строю из себя лисицу, говорящую,
что зелен виноград, которого ей не достать;4 нет, просто
я уже не хочу его! Успех меня не соблазняет. Соблазняет
Г. Флобер, т. 1
97
лишь тот успех, который я могу иметь у себя, собственное
мое одобрение; но в конце концов я, возможно, смогу об-
ходиться и без него, как пришлось бы обойтись без успеха
у других. Потому я переношу все это в тебя, на тебя. Тру-
дись, обдумывай, в особенности обдумывай, сосредоточи-
вай свою мысль, ты ведь знаешь, что фрагменты, хоть
и прекрасные, это ничто. Единство, единство, в нем все!
Цельность, вот чего не хватает всем нынешним — и вели-
ким, и малым. Тысячи прекрасных мест, а произведения
нет. Сжимай свой слог, делай из него ткань, гибкую, как
шелк, и прочную, как кольчуга. Прости за советы, но мне
хотелось бы наделить тебя всем тем, чего я желал бы для
себя.
...Работаю теперь изрядно. Есть несколько вещей, ко-
торые хотелось бы закончить, они мне надоели, но все же
продолжаю возиться с ними, надеясь впоследствии кое-что
оттуда извлечь. Будущей весной, однако, снова примусь
писать; все время откладываю.
Всякий новый сюжет для меня как женщина, в кото-
рую влюблен; когда она готова уступить, ты дрожишь, ты
в страхе; это сладострастный трепет. Не смеешь прикос-
нуться к предмету своих желаний. Нынче вечером пере-
читал эпизод с Велледой в «Мучениках». Дивная вещь!
Но, будь я Эвдором, а ты — жрицей, я бы уступил быст-
рее 5. Не могу подавить в себе чувство мещанского возму-
щения, когда встречаю в книгах мужчин, сопротивляю-
щихся женщинам. Всегда думаешь, что это автор про себя
рассказывает, и видишь тут наглость, потому что в конце-
то концов это, может быть, и ложь. Ты пишешь об Альбере
Обере и о г-не Гашоне де Молене. Презирай всех этих ти-
пов, к чему тревожиться из-за того, что болтают эти субъ-
екты! Читать критику — время терять. Ручаюсь, я всегда
смогу доказать, что, с тех пор как существует критика,
у нее не было ни одной удачи, что от нее никакой пользы,
только докучает авторам и оглупляет публику, и, наконец,
что критикой занимаются тогда, когда неспособны творить
Искусство,— как становится шпионом тот, кто не может
стать солдатом. Хотел бы я знать, что общего было у поэтов
всех времен, у их произведений с теми, кто их анализи-
ровал! Плавт посмеялся бы над Аристотелем, когда бы
знал его! Корнель от него отбивался! Вольтер невольно
сузил себя под влиянием Буало!6 Многих бед избежала бы
современная драма, кабы не В. Шлегель 7. А когда будет
завершен перевод Гегеля, бог знает, до чего еще мы дой-
98
дем!8 И вдобавок ко всему этому — газетчики, у которых
даже не хватает уменья скрыть разъедающую их проказу
зависти!
95. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 16 ОКТЯБРЯ 1846.
Нет, я не презираю славу; чего не можешь достичь, то-
го не презирают. При этом слове сердце у меня колотилось
сильнее, чем у кого-либо другого. Я проводил некогда
долгие часы, мечтая об ошеломительных триумфах, клики
толпы бросали меня в дрожь, словно я их слышал въявь.
Но однажды утром, сам не знаю почему, я проснулся сво-
бодным от этого желания и, пожалуй, даже более свобод-
ным, чем если б оно исполнилось. Я понял, что великим
мне не быть, и положил все силы ума на изучение своей
натуры, ее глубин и особенно ее пределов. Поэты, которы-
ми я восхищался, стали мне тогда казаться еще более ве-
ликими, так как отодвинулйсь дальше, и я искренне радо-
вался этому унижению, которое другого бесило бы. Когда
чего-то стоишь, искать успеха — значит добровольно себя
портить; искать же славы — пожалуй, сгубить себя со-
вершенно. Есть два рода поэтов. Самые великие, редкие,
истинные мастера — выражают суть человечества; не ду-
мая ни о себе, ни о своих страстях, отбрасывая прочь
собственную личность, чтобы погрузиться в личность
других, они воспроизводят Вселенную, и она отражается
в их творениях, сверкающая, разнообразная, многоликая,
как небосвод, что глядится в море со всеми своими звезда-
ми и лазурью. Есть другие, которым достаточно издать
стон, чтобы звучала гармония, заплакать, чтобы растро-
гать, говорить о себе, чтобы обрести бессмертие. Возможно,
говори они о чем-то другом, им бы далеко не уйти; но, при
недостаточной широте, они наделены пылом и вдохнове-
нием, и, родись они с другим темпераментом, у них, быть
может, не оказалось бы таланта. Из этой породы был Бай-
рон; Шекспир — из первой. В самом деле, кто мне скажет,
что Шекспир любил, что ненавидел, что чувствовал? Это
колосс, наводящий ужас; с трудом верится, что это был
человек. И вот, люди жаждут славы, чистой, подлинной,
прочной, как слава тех полубогов; тянутся вверх, пыжатся,
чтобы подняться до них; отсекают от своего таланта при-
хотливую наивность и бездумную фантазию, чтобы втис-
нуть его в некий условный тип, в отлитую форму. Или же
в других случаях тщеславно полагают, будто достаточно,
4 *
99
как Монтень и Байрон, говорить то, что думаешь и чувст-
вуешь, чтобы создавать прекрасные произведения. Для
людей оригинальных последнее, пожалуй, самое разум-
ное — иные могли бы иметь куда больше достоинств, если
бы к ним не стремились нарочито, и первый встречный,
умеющий грамотно писать, мог бы создать великолепную
книгу своих воспоминаний, только бы писал все от-
кровенно, начистоту. Итак, вернемся ко мне; я счел себя
и недостаточно великим, чтобы создавать настоящие тво-
рения искусства, и недостаточно эксцентричным, чтобы
заполнить их одним собою. Не обладая ни доставляющей
успех ловкостью, ни талантом, способным завоевать славу,
я обрек себя писать для себя одного, для собственного
развлечения, вроде того как курят или ездят верхом. По-
чти наверняка я не отдам в печать ни единой строчки,
и мои племянники (говорю «племянники», не «внуки»,
ибо не желаю потомства физического, равно как не рас-
считываю на потомство иного рода), вероятно, будут
мастерить из моих фантастических романов треуголки для
своих ребятишек и обертывать кухонные свечи восточны-
ми повестями, драмами, мистериями и тому подобными
бреднями, которые я весьма серьезно строчу на отличной
белой бумаге. Вот тебе, дорогая моя Луиза, раз навсегда
суть моих мыслей об этом предмете и о себе.
В своих занятиях я не нуждаюсь, чтобы меня поддер-
живала мысль о какой бы то ни было награде; и, что всего
забавней, я, занимаясь искусством, верю в него не больше,
чем во что-либо другое, ибо суть моей веры — ни во что не
верить. Я не верю даже в себя — я не знаю, глуп я или
умен, добр или зол, скуп или расточителен. Как все люди,
я плаваю между этими крайностями; заслуга моя, воз-
можно, в том, что я это вижу, а недостаток — что искренне
в этом признаюсь.
96. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 17-18 ОКТЯБРЯ 1846.
О здоровье моем не тревожься; я устроен так, что до-
живу до старости. Со мной случались всевозможные беды,
я перенес всяческие болезни — и ни следа не осталось; все
с меня сходит, как с гуся вода. Я придерживался различ-
ных образов жизни, жил по-всякому. Смолоду я прошел
через все — труд, лень, всякие излишества, воздержание.
Я никогда не знал, что такое умственная усталость, а был
год, когда я регулярно в течение десяти месяцев занимался
100
по пятнадцати часов в день. Только три раза в неделю
я фехтовал до упаду, а потом полчаса лежал пластом на
кровати и отдувался. Что до физической усталости, вос-
питание дало мне выносливость кирасирского полковника.
Когда бы не нервы, мое слабое место, сближающее меня
с порядочными людьми, я был бы сродни рыночным но-
сильщикам.
97. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1846.
Теперь, когда я тебе говорю, что спокоен, что чувства
меня не терзают, ты раздражаешься и винишь меня в хо-
лодности. Пойми, я издавна занимаюсь воспитанием своих
нервов. Правда, иногда они бунтуют, и тогда машина
разлаживается. Так, в детстве я был очень труслив; я бо-
ялся темноты, и, когда подымался по лестнице, у меня
кружилась голова. С первого же года пребывания в кол-
леже я потихоньку убегал ночью, бродил в одиночестве по
дворам, помирая со страху; по четвергам взбирался на
церковные колокольни и разгуливал по перилам, рискуя
сломать себе шею; 1 все это — чтобы стать храбрым, и
я стал им. Так я приучил себя переносить вино, бессонные
ночи, крайнюю воздержность и очень долгие посты. Что до
чувств, тут было то же самое. Еще до кончины отца
и сестры я мысленно присутствовал на их похоронах,
и, когда это произошло, все мне было уже знакомо. Воз-
можно, кое-кто из наших горожан говорил, что вид у меня
был не очень скорбный или даже вовсе не огорченный.
Кстати, о наших горожанах, оставь свои шуточки насчет
здешних наследниц. Неужели ты почитаешь меня таким
уж глупцом, чтобы я дорожил мнением своих сограждан
и искал руки их дочерей? Очень надеюсь, что никогда не
женюсь, и, если хочешь, приношу в этом клятву. Когда
пожелаешь, объясню причины. Было время, когда я на-
столько нуждался в деньгах, что готов был жениться на
ком угодно. Теперь, когда я стал больше философом, я бы
и ради миллиона не женился ни на ком. Алчность сделала
меня в конце концов человеком, весьма равнодушным
к богатству. А жаль, что я не богат; у меня был бы недур-
ной вид в собственном дворце, и я оказывал бы покрови-
тельство Искусствам. Но я знаю, ты не любишь, когда
я говорю с тобой о подобных вещах. Моя мать относится
к этому так же, как ты. Забавно, что именно то, что я люб-
101
лю, не нравится тем, кого я люблю. Вот еще одно благо-
словенное свойство моего характера; он хотел бы дарить
розы, а преподносит лишь чертополох.
98. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, 2 ДЕКАБРЯ 1846.
Я превосходно понимаю, что кажусь тебе глупым,
а порой злым, безумным, эгоистичным или жестоким; но
во всем этом я неповинен. Если ты хорошо слушала «Но-
ябрь» \ ты должна была угадать многое невыразимое и,
возможно, объясняющее, каков я. Но то время миновало;
«Ноябрь» был завершением моей юности. Осталось во мне
от юности немного, но сидит оно крепко. ...Со скукой
я родился; это гложущая меня проказа. Мне скучна жизнь,
я сам, другие люди, всё. Силою воли я в конце концов
приобрел привычку к труду, но стоит его прервать, как
вся моя скука всплывает на поверхность, как разбухшая
падаль, бесстыже показывая зеленое брюхо и отравляя
зловонием воздух, которым дышишь.
99. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 7 ДЕКАБРЯ 1846.
По вечерам читаю «Неволю и величие солдата» друга
Стелло ’. В хорошем вкусе, но холодновато. У меня есть
полный блаженный Августин, и, как только друг 2 уедет,
я с головой погружусь в религиозное чтение — отнюдь не
с намерением обрести Веру, но чтобы поглядеть на людей,
имеющих Веру.
100. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, 11 ДЕКАБРЯ 1846.
Хорошенько изучи действующих лиц ’, восполни вооб-
ражением то, чего всегда недостает житейской правде,
и изобрази все это с яркостью в славной, крепко сколо-
ченной, насыщенной книге, разнообразной по тону
и взгляду, единой по замыслу и колориту. Сообщаемые
тобой технические детали о муже любопытны. Постараюсь
разузнать и напишу, что по сему поводу думает наука. Не
надо осуждать, даже мысленно, эту женщину за то, что,
как ты находишь, страсть у нее не проявляется достаточно
сильно. Отрицать существование непылких чувств потому,
что они не пылки,— все равно что отрицать существова-
102
ние солнца, пока не наступил полдень. В полутонах столь-
ко же правды, сколько в ярких тонах. У меня в юности был
настоящий, преданный мне друг, способный отдать ради
меня свою жизнь и деньги; но для моего удовольствия он
не встал бы и на полчаса раньше обычного и не ускорил бы
ни одно свое движение. Когда повнимательней пригля-
дишься к жизни, видишь, что и кедры бывают небольшими
и тростники — высокими. Однако мне неприятно стрем-
ление некоторых людей снижать высокие порывы и зату-
шевывать чувства, выходящие за пределы заурядного. Так,
книга Виньи «Неволя и величие солдата» меня вначале
слегка оттолкнула — я увидел в ней систематическое
снижение слепой преданности (например, культа Импе-
ратора), фанатичного отношения человека к человеку, ра-
ди возвеличения абстрактной и сухой идеи долга, идеи,
которую я никогда не мог усвоить и которая, по-моему, не
присуща сердцу человеческому 2. Что прекрасно в Импе-
рии — это обожание Императора, любовь исключительная,
абсурдная, возвышенная, поистине человеческая; вот по-
чему я плохо понимаю значение Отечества для нас, в наше
время. Я ясно разумею, чем оно было для грека, у которого
был только его город, для римлянина, который знал только
свой Рим, для дикаря, за которым гонятся в его лесу, для
араба, которого преследуют даже в его шатре. Но мы-то,
разве в душе мы не чувствуем себя столько же китайцами
или англичанами, сколько французами? Разве не устрем-
ляются все наши мечты в иные страны? Детьми мы хотели
бы жить в краю попугаев и сушеных фиников; мы растем
с Байроном или Вергилием, в ненастные дни стремимся на
Восток, мечтаем отправиться на поиски счастья в Индию
или выращивать сахарный тростник в Америке. Отечест-
во — это вся земля, Вселенная, звезды, воздух, сама
мысль, то есть бесконечность, обитающая в нашей груди 3.
Но ссоры одного народа с другим, кантона с округом, че-
ловека с человеком мало меня интересуют и лишь тогда
забавляют, когда из них складываются большие картины
с красным фоном.
101. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, 13 ДЕКАБРЯ 1846.
Ты была больна, бедняжка моя, ты страдала! Не пре-
давайся больше излишествам в работе, они только изну-
ряют, и из-за усталости, следующей за ними, больше вре-
мени потеряешь, чем выгадаешь. Наши силы поддержи-
103
ваются не зваными обедами, не буйными оргиями, а по-
стоянным, размеренным образом жизни. Терпеливо тру-
дись каждый день одинаковое число часов. Усвой при-
вычку к жизни деятельной и спокойной; она сразу доста-
вит тебе большое удовлетворение, и ты почерпнешь в ней
силу. У меня тоже была страсть проводить ночи без сна;
это не дает ничего, кроме усталости. Надо остерегаться
всего, что похоже на вдохновение, — часто это лишь усилие
воли или искусственная, а не пришедшая сама по себе эк-
зальтация. Вдобавок, жить в состоянии вдохновения нель-
зя. Пегас чаще идет шагом, чем скачет галопом. Талант
состоит в том, чтобы пускать его нужным тебе аллюром.
Но не будем ради этого форсировать его возможности, как
говорят наездники. Надо читать, много размышлять, по-
стоянно думать о стиле, а писать как можно меньше,
единственно, чтобы унять раздражение, вызываемое
Идеей, которая ищет воплотиться и ворочается в нас до тех
пор, пока не найдем точную, соответственную, адекватную
ей форму. Заметь, что терпение и неиссякающая энергия
создают прекрасные вещи. Словцо Бюффона1 — кощунст-
во, но его слишком рьяно отрицали; современные произ-
ведения тому доказательство. Умеряй порывы духа, уже
доставившие тебе столько страданий. Лихорадка лишает
разума; у гнева нет силы, это колосс с дрожащими коле-
нями, он ранит себя еще сильнее, чем других.
Вчера мне сделали маленькую операцию на щеке —
вскрыли нарыв. Лицо обмотано бинтами и выглядит весь-
ма нелепо. Как будто недостаточно всей гнили и заразы,
что предшествуют нашему рождению и завладеют нами
вновь после смерти; но и при жизни мы не что иное, как
процессы порчи и гниения, поочередные, перемежающие-
ся, налезающие один на другой. Нынче теряешь зуб, завт-
ра волос, открывается рана, вздувается нарыв, тебя об-
лепляют пластырями, ставят заволоки. Добавьте к этому
мозоли на ногах, природные дурные запахи, выделения
всякого рода и вкуса — из всего этого, право, составляется
весьма привлекательная картина человеческого существа.
И подумать только, что все это любят! Да еще, что любят
самих себя, и что у меня, например, хватает смелости
глядеться в зеркало, не разражаясь смехом. Разве в одном
виде пары старых сапог нет чего-то глубоко печального и
горько меланхоличного? Как подумаешь о всех шагах, что
в них сделал, направляясь куда-то, теперь уж и не помнишь
куда, о травах, что в них топтал, о грязи, что на них налипа-
ла... Лопнувшая кожа будто разевает рот и говорит тебе:
104
«... эх, дурень, покупай себе другие, лаковые, блестящие,
со скрипом, они станут, как я, как и ты когда-нибудь
когда перепачкаешь кучу голенищ и промочишь своим
потом кучу головок».
102. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ
(БЕЗ ДАТЫ).
У меня нет силы возмущаться кем бы то ни было или
чем бы то ни было. Порой я встречаюсь с людьми, которые
меня обобрали или оклеветали, и я с ними так же любезен,
как с прочими, потому что в глубине души люблю их так
же или так же мало, как прочих.
Есть ли на земле хоть что-нибудь, что стоило бы труда
ненавидеть? Да, меня не легко расшевелить. Это не моя
вина. Бывают люди с нежным сердцем и суровым умом.
У меня, напротив, нежный ум и жесткое сердце, вроде ко-
косового ореха, у которого молоко заключено в деревянной
скорлупе; вскрыть его можно только топором, и что же там
порой находишь? Что-то вроде свернувшихся сливок.
Продолжаю. В течение шести месяцев я старался, чтобы
ты поменьше страдала; писал тебе все, что мог для этого
придумать; и вот, стало еще хуже! Что же, по-твоему,
я должен делать? Приезжать в Париж каждый месяц? Не
могу. Когда-нибудь, в будущем, насколько отдаленном, не
знаю, это будет возможно.
...Когда умерла моя сестра, я провел ночь у ее тела;
сидел на краю ее кровати и смотрел на нее, лежавшую на-
взничь, в подвенечном платье, с букетам белых цветов.
Я читал Монтеня, и глаза мои перебегали с книги на труп;
муж сестры спал и храпел; священник посапывал, а
я, глядя на все это, говорил себе, что формы преходящи,
что вечна только мысль, и от некоторых выражений писа-
теля меня пронизывал трепет восторга. Потом я подумал,
что и это тоже не вечно. Подмораживало; окно было от-
крыто, чтобы не пошел запах, и я по временам вставал
взглянуть на звезды, такие спокойные, ласковые, лу-
чистые, вечные. А когда они, в свой черед, начнут мерк-
нуть, говорил я себе, когда от них, как от зрачка умираю-
щего, будут исходить полные тревоги лучи, все будет ска-
зано, и это будет еще прекрасней. Так, глядя на звезды,
я утешаюсь почти от всего, и к жизни у меня такая не-
преодолимая апатия, что мне лень бывает есть, даже когда
голоден. И так же во всем остальном.
105
Хочешь знать, что в тебе меня раздражает? Твоя
страсть приравнивать себя к девке, непрестанно толковать
о чистоте и самопожертвовании, о морали, о презрении
к плотским чувствам! Что мне до этого? Я равно уважаю
каторжника и себя, девственниц и шлюх, собак и людей.
Если не считать этих немного странных мыслей, я — та-
кой, как все.
103. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ПОНЕДЕЛЬНИК (БЕЗ ДАТЫ).
Я живу — и всегда жил — в ужасно стесненных об-
стоятельствах, из-за чего делаюсь угрюм, раздражителен
и чувствую себя внутренне униженным. Лохмотья, кото-
рых другие стыдятся, я ношу под кожей. Я полон не-
обузданных желаний, и из-за них, имея денег больше, чем
надо для жизни, я беден и предвижу, что старость моя за-
вершится богадельней или еще более трагически. В один
прекрасный день это, наверно, станет неизбежностью;
когда жажда золота сочетается с презрением к барышу,
образуется тупик, в котором маленький человечек зады-
хается, как в тисках. А, все равно. Никто меня в этом не
понимает; на эту тему не стоит даже заговаривать.
...Подробности семейной жизни Эммы Маргерит меня
не слишком восхитили, это довольно заурядно. Есть ме-
щанские радости, от которых воротит, и пошлые картины
счастья, которые меня отталкивают.
Вот почему во мне засело предубеждение против Бе-
ранже с его любовью на чердаках и идеализацией посред-
ственности. Я никогда не понимал, почему на чердаке все
мило в двадцать лет 1. А во дворце было бы плохо? Неуже-
ли поэт создан не для того, чтобы уносить нас прочь от
всего этого? Мне неприятно вновь находить любовь гри-
зетки, каморку швейцара и свой потертый фрак там, куда
я иду, чтобы о них забыть. Кто в этой среде счастлив, тот
пусть довольствуется ею; но преподносить это как пре-
красное — нет, нет! Предпочитаю мечтать — хотя бы
и страдая — о диванах из лебединой кожи и гамаках из
перьев колибри2.
Что за странная у тебя мысль, что следовало бы про-
должить «Кандида»? Разве это возможно? Кто это сдела-
ет? Кто смог бы это сделать? Есть произведения настолько
чудовищно великие — и это из их числа,— что раздавят
всякого, кто вздумает их понести. Это доспехи великана,
106
и карлик, посмевший надеть их, упал бы замертво под их
тяжестью, не сделав и шага.
Ты мало восхищаешься, недостаточно преклоняешься.
Да, у тебя есть любовь к Искусству, но нет благоговения.
Если б ты испытывала глубокое и чистое наслаждение,
созерцая шедевры, у тебя не было бы порой таких стран-
ных оговорок. И все же к такой, какая ты есть, я не могу
не питать нежности и не чувствовать влечения.
104. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ВТОРНИК (БЕЗ ДАТЫ).
Читаю теперь Феокрита и Лукреция. Начинаю их по-
нимать. Какие они художники, эти древние! И какие у них
были языки! Право, все языки, что могли бы создать мы,
никогда не сравнятся с теми.
Да, вот там надобно жить, туда стремиться, в край
солнца, в страну Прекрасного. Люди, знающие толк
в жизни материальной, когда зимою идет дождь, закрыва-
ют ставни, зажигают двадцать пять свечей, разводят
большой огонь, варят пунш и ложатся на тигровые шкуры
курить папиросы.
Надо это истолковать в смысле моральном и, как гласит
персидская пословица, «законопатить все пять окон, чтобы
в доме было светлей».
105. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 30 ЯНВАРЯ 1847.
Я отнюдь не предаюсь, как ты полагаешь, умственным
оргиям. Попросту работаю, очень регулярно и даже до-
статочно тупо. Больше не пишу; к чему писать? Все, что
есть прекрасного, уже сказано, и сказано хорошо. Вместо
того, чтобы создавать произведения, разумнее, быть может,
открывать новые среди древних. Мне кажется, чем меньше
я творю сам, тем больше наслаждаюсь, созерцая творения
мастеров. А ведь этого я больше всего и желаю — прово-
дить время с приятностью, потому за это держусь!
106. ЛУИЗЕ КОЛЕ. БЕЗ ДАТЫ.
Тружусь сколько есть сил, но не очень-то продвигаюсь.
Чтобы как следует разбираться в чем-либо, надо было бы
жить двести лет. Сегодня закончил «Каина» Байрона
107
Какой поэт! Примерно через месяц закончу Феокрита.
Когда вот так, с трудом постигаешь античность, безмерная
печаль охватывает при мысли об этой безвозвратно ушед-
шей эпохе великолепной и чарующей красоты, об этом
мире, полном трепетной жизни, полном света, таком кра-
сочном и чистом, таком простом и разнообразном. Чего бы
я не дал, чтобы увидеть триумф! Чего бы я только не дал,
чтобы как-нибудь вечером оказаться в Субуре 2, где над
дверями лупанариев горели факелы и в тавернах звенели
тамбурины! Будто мало нам своего прошлого, мы переже-
вываем прошлое всего человечества и упиваемся этой то-
мительно сладостной горечью. Да что говорить — ведь
только там можно жить; только об этом можно думать без
презрения и жалости!
107. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РУАН, 15 ФЕВРАЛЯ 1847.
Тебе не выпадет завидная честь увидеть шалопая, от-
кликающегося на имя Максим Дюкан. Оба мы отправля-
емся 1 мая в жалкую, маленькую экскурсию по Бретани
пешком, с котомкой за плечами 1. Моя мать присоединится
к нам в пути. Дай-то бог, чтобы это не осталось всего лишь
проектом! Я так привык к неудачам во всех моих замыс-
лах, что ни в чем не уверен.
...Как все вокруг пустеет, исчезает, жизнь — это не-
прерывное убывание! Радости, родные, друзья — все
умирает, уходит, ускользает: спокойной ночи, до свидания,
да, а свидания уже не будет.
Только один я остаюсь неизменным и на том же месте,
не меняю ни образа жизни, ни положения. И возвратись
ты сюда хоть через десять лет, разумеется, женатым,
в орденах, почтенным королевским прокурором и болва-
ном, ты, без сомнения, нашел бы меня все за тем же сто-
лом, в той же позе, склоненным над теми же книгами, или
сидящим в кресле, поджаривая себе ноги у камина и куря
трубку, как всегда. Продолжаю занятия греческим, читаю
Феокрита, Лукреция, Байрона, блаженного Августина
и Библию. Вот какие историйки я в настоящее время вби-
ваю себе в голову.
108. ЛУИЗЕ КОЛЕ. НЕ ПОЗДНЕЕ 30 АПРЕЛЯ 1847.
Для меня любовь не находится и не должна находиться
на первом плане жизни; ее место в задней комнате лав-
ки. Есть в душе другие вещи поважнее, и, кажется мне, они
108
ближе к свету, больше озарены солнцем. Итак, если ты
почитаешь любовь главным блюдом бытия: Нет. Если
приправой: Да.
Если любить означает для тебя быть всецело по-
глощенным мыслью только о любимом существе, жить
только им, видеть в мире только его из всего, что есть на
свете, и чтобы образ его заполнял тебя, твое сердце до от-
каза — как передник ребенка, туго набитый цветами, тор-
чащими со всех сторон, хотя малышка держит уголки гу-
бами и обхватила его обеими ручками,— чувствовать, на-
конец, что твоя жизнь связана с его жизнью и что это стало
неким особым органом твоей души: Нет
Если же для тебя любить означает снимать с этих от-
ношений плавающую поверху пену, не трогая осадка, воз-
можно, лежащего на дне, сходиться, испытывая смесь не-
жности и удовольствия, встречаться с наслаждением
и расставаться без отчаяния (ведь не было отчаяния
и тогда, когда ты целовал на смертном одре самых для тебя
дорогих), уметь жить друг без друга — ведь и так живешь
отрезанным от всего, чего жаждешь, сиротою, потерявшим
все, что любил, вдовцом, утратившим все, о чем мечтал,—
и, однако, испытывать при каждом сближении легкое об-
мирание и невольно улыбаться, будто от некой странной
щекотки, словом, понимать, что все это случилось потому,
что должно было случиться, и что все это пройдет, потому
что все проходит, и давать себе загодя клятву не винить ни
другого, ни себя... если ты допускаешь, что можно любить
и в то же время испытывать безмерную жалость к себе,
сравнивая восторги любви с восторгами искусства, прони-
каясь ко всему, что делает нас частью здешнего земного
состава, насмешливым и горьким презрением; если ты до-
пускаешь, что можно любить, чувствуя, что один стих
Феокрита дарит тебе больше грез, чем лучшие твои воспо-
минания, и сознавая одновременно, что все большие жер-
твы (я разумею жертвы тем, чем больше всего дорожат,—
жизнь, деньги) тебе ничего не стоили бы, а жертвы малые
трудны: Да.
109. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. СЕН-МАЛО, 13 ИЮЛЯ 1847.
Макс и я заканчиваем (увы!) путешествие, которое
хоть было не столь уж далеким — о чем я сожалею, — но
оказалось премилой экскурсией. С мешком за плечами,
обутые в подкованные башмаки, мы проделали около ста
109
шестидесяти лье по побережью пешком, спали порой оде-
тые за неимением одеял и кроватей, а за неимением мяса
питались только яйцами да хлебом. Видишь, старина, и на
континенте есть дикие места. Но мне больше по душе ди-
кость корсиканская. Там, по крайней мере, меньше блох
и больше солнца. У меня с каждым днем потребность
в солнце все сильнее! Только оно одно и прекрасно на
свете — этот огромный газовый рожок, подвешенный там,
наверху, по распоряжению некоего неведомого Рамбюто!
Что до памятников, мы повидали их немало — кельт-
ских! И дольмены! и менгиры! и пельвены! 1 Но нет ничего
скучнее кельтской археологии — все похоже одно на дру-
гое самым удручающим образом. Зато у нас бывали чу-
десные минуты под сенью старых замков; мы подолгу ку-
рили трубку в осыпавшихся рвах, заросших травою
и благоухающих душистым дроком, и потом, море, море,
простор, поля, свобода, я разумею настоящую свободу,
когда волен говорить, что хочешь, волен думать вслух
вместе с другом, волен шагать наугад, и пусть себе время
проходит где-то там позади, ты думаешь о нем не больше,
чем об улетающем дымке своей трубки.
ПО. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ПОНТОРСОН, 14 ИЮЛЯ 1847
Посылаю тебе, дорогой друг, цветок, сорванный мною
Вчера в час заката на могиле Шатобриана 1. Море было
прекрасно, воздух мягок, небо алело, то был один из див-
ных летних вечеров, пылающих всеми красками, ис-
полненных такого безмерного великолепия, что становится
грустно. Один из вечеров знойных и печальных, как пер-
вая любовь. Могила великого человека расположена на
скале у самых волн. Под их шум будет он там покоиться
в одиночестве напротив дома, где родился. Все время, что
я был в Сен-Мало, я думал только о нем, и его мысль по-
заботиться о своей смерти и заранее обеспечить себе место
для другого земного пребывания, казавшаяся мне прежде
слегка ребяческой, здесь представилась весьма возвышен-
ной и прекрасной, и у меня снова возник так и не решен-
ный мною вопрос: «Бывают ли идеи глупые и идеи вели-
кие? Не зависит ли это от их осуществления?»
...Зрелище жизни, загубленной из-за неистовой
страсти, какова бы эта страсть ни была, всегда имеет в себе
нечто поучительное и высоконравственное. С убийствен-
ной иронией оно показывает истинную цену пошлых
110
страстей и вульгарных увлечений; и нам приятно думать,
что струны человеческой души способны вибрировать
с такой силой и издавать такие высокие звуки.
...Я возвращусь в Круассе и буду там с тоской вспо-
минать о своем путешествии — как всегда. Постараюсь
этой зимой потрудиться с особым усердием. Надобно про-
честь Сведенборга и святую Терезу. От моего «Святого
Антония» я отступился 2. Так ему и надо, ей-богу! Хоть
я никогда и не рассчитывал сделать из этого что-нибудь
путное, лучше ничего не писать, чем браться за дело не
вполне подготовленным.
...Что до путешествия, мы уже начали его описывать 3,
но дело идет так, что потребует от нас полгода и в три раза
больше денег, чем мы имеем. Вот еще одна язва, которую
я от тебя скрывал, но как она меня терзает!
111. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ЛА БУЙ, 26 АВГУСТА 1847.
Благодарю за твое предложение, благодарю за предан-
ность, на я теперь ни в чем не нуждаюсь. В будущем —
и, возможно, не очень отдаленном — я, вероятно, останусь
без гроша, но мне на это наплевать. Когда я до этого дой-
ду,— если дойду,— я наверняка не буду больше страдать
от многого такого, от чего страдал бы теперь. Но зараба-
тывать деньги — нет! нет! — да еще зарабатывать своим
пером — никогда! никогда! 1
Клятвы я не даю, потому что клятвы обычно наруша-
ются; я хочу лишь сказать, что меня бы самого это сильно
удивило, поскольку профессия литератора мне противна
безмерно.
Я пишу для себя, для себя одного, как курю или сплю.
Это почти животное отправление, настолько оно лично
и интимно.
Когда что-то пишу, я не стремлюсь ни к чему иному,
кроме воплощения Идеи, и мне даже кажется, что, будь
мое произведение опубликовано, оно утратило бы весь свой
смысл. Есть животные, обитающие в земле, есть растения,
до которых нельзя добраться и о которых никто не знает.
Быть может, существуют также умы, созданные, чтобы
жить в глухих углах. Для чего они нужны? А ни для чего!
Не из их ли я рода?
111
112. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 17 СЕНТЯБРЯ 1847.
Перелистал книгу Торе *. Какая болтовня! Какое
счастье для меня, что живу вдали от всех этих молодчиков!
Сколько ложной учености! Какая стряпня, какая пустота!
Я устал от всех этих слов об Искусстве, о Прекрасном, об
идее, о форме; вечно та же песня, и какая! Чем дальше
живу, тем больше презрения внушают мне эти люди и все,
что ныне пишется. Правда, я теперь провожу каждое утро
с Аристофаном. Вот это прекрасно, и вдохновенно, и ки-
пуче. Но не прилично, не нравственно, даже не пристойно;
это попросту величественно.
С высоты Триумфальной арки парижане, даже сидя-
щие верхом на лошади, кажутся маленькими. И когда за-
берешься на вершину античности, видишь, что совре-
менные писатели не больно-то высоки. Проверяя себя,
убеждаюсь, что причина постепенного охлаждения к пре-
жним моим кумирам отнюдь не в сухости моей или черст-
вости. Чем больше остываю к художникам, тем сильнее
восхищаюсь Искусством. Сам-то я в конце концов не по-
смею и строчки написать, ибо день ото дня чувствую себя
все более ничтожным, хилым и слабым. Муза — девствен-
ница с плевой из бронзы, надо быть ох каким хватом, что-
бы...2
Нет, трепет бедного художника перед красотой — даже
если это бессилие — уж во всяком случае, не черствость
и не скептицизм. Море с берега предстает огромным.
Взойдите на вершины гор, оно оттуда еще безмерней. По-
плывите на судне, все исчезает: одни волны, волны! Что
я такое, я, в крохотной своей шлюпке? «Сохрани меня,
господи, море так велико, а моя лодка так мала!» Так по-
ется в одной бретонской песенке, и я повторяю это, думая
об иных пучинах.
...Мы проведем вместе месяц, будем писать наши пу-
тевые заметки, которые начали еще в дороге.
ИЗ. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, СЕНТЯБРЬ 1847.
Согласимся, что человек (мужчина или женщина, один
стоит другого) — никчемная штука. Я от себя устал бе-
зумно. Бывают времена, когда охватывают приступы не-
одолимой вялости — вроде тошноты после обеда. В конце
концов, не есть ли жизнь некое постоянное несварение
желудка?
112
...Мы теперь заняты описанием нашего путешествия,
и, хотя работа эта не требует ни особо тонкой отделки, ни
больших приготовлений, я настолько не привык писать
и так из-за этого раздражаюсь, особенно на себя самого,
что хлопот у меня с этим делом немало. Как если бы чело-
век с хорошим слухом играл на скрипке фальшиво; паль-
цы его отказываются точно воспроизвести звучащий
в мозгу тон. Тогда слезы льются из глаз горе-музыканта,
и смычок выпадает из его руки...
Когда книга будет закончена (месяца через полтора),
она получится, быть может, довольно забавной благодаря
своей искренности и бесцеремонности; но хорошей ли?
Впрочем, мы отдадим ее переписать, чтобы каждый имел
по экземпляру, и ты, если захочешь, сможешь прочесть *.
114. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, БЕЗ ДАТЫ.
Ты полагаешь, будто я очень люблю чтение и искусст-
во, раз ими занимаюсь. Если б я в себе покопался, то, воз-
можно, ничего не нашел бы, кроме привычки. Верю в веч-
ность только одной вещи, в вечность иллюзии, она-то
и есть истинная правда. Все остальные правды — относи-
тельны.
115. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, ОКТЯБРЬ 1847.
Ты спрашиваешь о нашей совместной с Максом работе.
Так знай, я от нее остаюсь без сил. Стиль — а я им чрез-
вычайно озабочен — ужасно возбуждает мои нервы.
Я злюсь на себя, я терзаюсь. В иные дни я от этого болен,
а по ночам меня лихорадит. Чем дальше, тем более неспо-
собным чувствую себя передать идею. Вот нелепая ма-
ния — проводить жизнь, изнуряя себя поисками слов,
и целые дни обливаться потом, закругляя периоды! Иног-
да, правда, это доставляет радость безграничную; но ценою
скольких приступов отчаяния и горечи покупается это
удовольствие! Сегодня, например, восемь часов потратил,
чтобы исправить пять страниц, и считаю, что хорошо по-
трудился. Суди об остальном: жалкая картина.
...Итак, вот что мы делаем. В книге будет 12 глав.
Я пишу все нечетные главы — 1, 3 и т. д., Макс — все
четные. Сочинение это, хотя очень правдивое и точное
в описаниях, полно фантазии и отступлений. Когда двое
113
пишут одну вещь, невозможно избежать того, чтобы оба не
черпали немного один у другого. Оригинальность каждого,
возможно, при этом проигрывает. Для всякой другой вещи
это было бы худо, но тут целое выигрывает благодаря
разнообразию элементов и их гармонии. Что ж до опубли-
кования — и думать нечего. Единственным нашим чита-
телем, полагаю, был бы королевский прокурор — из-за
кое-каких мыслей, которые, вероятно, ему бы не понрави-
лись. Когда наш труд будет переписан и исправлен, дам
тебе мой экземпляр. Если покажется скучно, не читай, но
прошу, не бросай его в огонь; это моя слабость.
116. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, ОКТЯБРЬ 1847.
Через месяц «Бретань» будет закончена. Мне остались
еще две главы, после чего снова примусь за старого чудака
Аристофана. Буду рад избавиться, наконец, от этой рабо-
ты. Хочется все же почитать ее тебе, чтобы узнать твое
мнение. Это довольно смешная стряпня, написанная без
претензий, но добросовестно. Счастливы те, кто в себе не
сомневаются и отдают на волю своего пера все, что исходит
из их мозга. Я же колеблюсь, волнуюсь, досадую на себя,
страшусь; мой вкус растет в той мере, как умаляется
вдохновение, и меня куда больше огорчает одно неверное
слово, чем радует целая удачная страница. Вчера вечером
прочитал главу «О сердце» Лабрюйера Это прекрасно,
дивно прекрасно, но сказано там не все. Я, например, не
нашел ничего относящегося к нам с тобой.
117. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, ОКТЯБРЬ 1847.
Ночью я испытываю блаженный покой. При неутомимо
горящих свечах ум озаряется и светит ярче. Мне теперь
бывает хорошо только при их безмятежном огне. Весь день
я немного болен и постоянно раздражен, к тому же теперь
я пишу, а у меня к этому так мало привычки, что нахожусь
в состоянии беспрестанной досады и все, что пишу, мне
противно. Идея стесняет, форма сопротивляется. Постигая
стиль, убеждаюсь, насколько мало я им владею, и бывают
у меня минуты такого беспросветного отчаяния, что хо-
чется все бросить и заняться чем-нибудь полегче.
О, Искусство, Искусство! Какая это бездна! И как мы
ничтожны, чтобы дерзать в нее спускаться, особенно я!
114
В глубине души ты, наверно, находишь меня довольно
противным существом, наделенным непомерной гордыней.
О бедный мой друг, если б могла ты видеть, что во мне
творится, ты бы меня пожалела,— каким унижениям под-
вергают меня прилагательные и какими оскорблениями
осыпают «что» и «которые».
За четыре дня написал три страницы, причем отврати-
тельные, вялые, рыхлые, скучные. Как видишь, продвига-
юсь не быстро. Единственное достоинство этого труда —
неподдельность чувств и верность описаний. Для печати
он не годится из-за юмористических выходок, невольно
вкрадывающихся туда. Все порядочные люди, сколько их
ни есть в литературе, или те хотя бы, что претендуют на
порядочность, растерзали бы нас в клочки.
118. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 7 НОЯБРЯ 1847.
Ты хочешь, чтобы я был откровенен? Изволь. В некий
день, это было в Манте 1, под деревьями, ты мне сказала,
«что не променяла бы свое счастье на славу Корнеля».
Вспоминаешь? Хорошая у меня память? Если б ты только
знала, каким ледяным холодом обдало мою душу, в какое
изумление ты меня повергла! Слава! Слава! Да что такое
слава? Ничто. Внешний отзвук удовольствия, которое нам
дает Искусство. «На славу Корнеля»; а на то, чтобы быть
Корнелем? чувствовать себя Корнелем?
Впрочем, я заметил, что ты всегда примешиваешь
к Искусству уйму посторонних вещей, патриотизм, лю-
бовь, что там еще? Уйму вещей, как я полагаю, ему чуж-
дых, которые, отнюдь его не возвышая, лишь умаляют его
в моих глазах. Вот пропасть — и не единственная, — про-
легшая меж нами. Это ты ее открыла и указала мне.
...Да, я замыкаюсь, я гасну, память моя с каждым днем
слабеет. Замечаю, что совершенно позабыл многое из того,
что знал превосходно. Правда, вкус мой улучшается, но из-
за этого лишь трудней писать. Фраза больше не льется
сама, я ее вырываю из себя, и от этого мне больно.
В отношении искусства я пришел к тому, что испыты-
ваешь в отношении любви, когда провел много лет, раз-
мышляя о сем предмете. Оно меня устрашает. Не знаю,
ясно ли я говорю; мне кажется, что да.
115
119. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, КОНЕЦ НОЯБРЯ 1847.
Что до меня, все время немного донимают нервы, вдо-
бавок сейчас прострел в шее, из-за чего вид довольно не-
лепый. Но все это пустяки, куда больше всех болезней на
свете мучает меня стиль. Вот уже три с половиной месяца
пишу без передышки с утра до вечера ’. Измучился вконец
от вызываемого этим постоянного раздражения, от не-
престанного ощущения своего бессилия передать. Что бы
ни говорили буржуа, не так-то это легко толочь воду
в ступе. Чем дальше, тем труднее писать самые простые
вещи и тем яснее я вижу пустоту того, что прежде каза-
лось мне превосходным. К счастью, соответственно воз-
растает мое восхищение мастерами и, отнюдь не приводя
в отчаяние этим подавляющим сравнением, напротив,
подстегивает мою неукротимую страсть писать.
Вы пишете о «Клеопатре» г-жи де Жирарден 2. Читал
эту стряпню и нахожу, что вы еще слишком лестно о ней
отзываетесь. Кой черт дернул ее браться за подобные сю-
жеты! Есть темы настолько тяжелые сами по себе, что
раздавят всякого, кто попытается их поднять. Из-за воз-
вышенности сюжета произведения получаются посред-
ственными.
Байрон потерпел неудачу с «Сарданапалом» 3. Какой
художник изобразит облик Цезаря? К тому же античности
было дано породить существа, которые самим фактом
своей жизни превзошли всякий вымысел. Те, кто берется
их воспроизвести, не понимают их, что и подтверждается.
В молодости легко вводят в соблазн эти сияющие образы,
лучи их ореола доходят и до тебя; простираешь руки, что-
бы до них дотянуться, устремляешься к ним... а они все
отступают, отступают, подымаются в свои заоблачные вы-
си, растут, озаряются светом и, как Христос апостолам,
велят не пытаться к ним подойти 4.
Любопытно взглянуть на замечания Философа о вашей
драме (и на саму драму, разумеется) 5. Он человек со вку-
сом, по крайней мере, в том, что пишет, и мне кажется, ему
можно доверять. Не пренебрегайте ничем, трудитесь, пе-
ределывайте и не оставляйте произведения, пока не будете
убеждены, что довели его до предела совершенства, на ко-
торое способны. Талант теперь не редкость, но чего уже ни
у кого не найдешь и что надо стремиться обрести, это доб-
росовестность.
116
Перечитываю теперь «Дон Кихота» в новом переводе
Дама-Инара 6. Я ошеломлен, я прямо заболел Испанией.
Какая книга! Какая книга! Сколько меланхолического
веселья в этой поэзии!
120. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, И ДЕКАБРЯ 1847.
Нет, я не абстракция и не наделен тем божественным
спокойствием, о котором вы говорите. Но что до моих
произведений, успокойся, по части страстей недостатка не
будет. У меня еще хранятся старые запасы, а трачу я мало,
и иссякают они не слишком быстро. Если бы для того,
чтобы волновать других, было достаточно быть взволно-
ванным самому, я мог бы писать книги, от которых дро-
жали бы руки и бились сердца; я уверен, что никогда не
лишусь этой способности к волнению, которое возникает
в процессе писания само по себе, без всякого моего участия
и против моей воли, а часто и к моей досаде, а потому об
этом мало думаю и, напротив, стремлюсь не к вибрации
души, но к рисунку.
121. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, КОНЕЦ ДЕКАБРЯ 1847.
Все же недавно мне довелось увидеть нечто замеча-
тельное, я еще теперь под впечатлением этого зрелища,
одновременно и гротескного и жалкого. Я присутствовал
на банкете реформистов! 1 Ну и вкус! Какая кухня! Какие
вина! И какие речи! Ничто не могло бы внушить мне более
глубокого презрения к успеху, чем картина того, какой
ценой его достигают. Я оставался холоден, и меня тошнило
от патриотического энтузиазма, который вызывали «кор-
мило государства», «бездна, в которую мы низвергаемся»,
«честь нашего знамени», «сень наших стягов», «братство
народов» и прочие пошлости в том же роде. Прекрасней-
шие творения мастеров никогда не удостоятся и четвертой
доли тех рукоплесканий. Никогда Франк Альфреда де
Мюссе2 не вызовет тех кликов восторга, которые доноси-
лись со всех концов зала в ответ на добродетельные завы-
вания г-на Одилона Барро и сетования почтенного Кремье
на состояние наших финансов. И после этого девятичасо-
вого заседания, проведенного за холодной индейкой, мо-
лочным поросенком и в обществе моего слесаря, в особо
удачных местах хлопавшего меня по плечу, я воротился
домой с ледяным холодом в душе. Как низко ни цени лю-
117
дей, сердце наполняется горечью, когда перед тобою вы-
ставляют напоказ такой нелепый бред, такое беспардонное
тупоумие. Почти во всех речах хвалили Беранже. Как
злоупотребляют бедным Беранже! Не могу ему простить
преклонения, которым окружают его умы буржуазного
склада. Есть люди с большим талантом, чья беда в том, что
ими восторгаются мелкие натуры: вареная говядина пре-
тит прежде всего потому, что это главное блюдо в буржу-
азных семьях. Беранже — этакая вареная говядина со-
временной поэзии: всем доступно и все находят это
вкусным.
122. ЛУИЗЕ КОЛЕ. РУАН, ЯНВАРЬ 1848.
Подумать только, что я, вероятно, никогда не побываю
в Китае! Никогда не буду засыпать под мерную поступь
верблюдов! Никогда, быть может, не увижу, как сверкают
в лесу глаза тигра, притаившегося в бамбуковых зарослях.
Можете считать все это желаниями вымышленными, не
заслуживающими сочувствия; но я так страдаю, думая об
этом, — что, к сожалению, случается часто,— что вы были
бы тронуты, если б могли понять, сколько тут горького
и непоправимого. Я живу в яме и, подымая голову, чтобы
взглянуть на небо, вижу там, наверху, вас, склонившуюся
над краем ямы и плачущую. Есть ли новости о драме?
Когда? Что решили?1 Мне, право, очень хочется ее по-
смотреть; сердце у меня заранее бьется, будто я уже вижу,
как подымают занавес для первого акта.
Кончил последнюю главу «Бретани»; понадобится еще
добрых полтора месяца, чтобы все исправить, убрать по-
вторения слов и выбросить множество лишнего. Работа
кропотливая, долгая и скучная. Теперь, перестав писать,
снова примусь за славного Аристофана и книги о религии.
123. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, МАРТ 1848.
Вы спрашиваете моего мнения о последних событиях *.
Что ж, все это весьма забавно. На некоторые озадаченные
мины просто весело смотреть. С глубоким наслаждением
думаю о потерпевших крах честолюбцах. Не знаю, ока-
жутся ли новая форма правления и создаваемое ею состо-
яние общества благоприятны для Искусства. Это еще во-
прос. Быть еще более буржуазным и более ничтожным уже
нельзя. А более глупым — неужто возможно? 2
118
124. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ МАЯ 1848.
Не питай иллюзий насчет того, что в конце августа
услышишь «Святого Антония». К этому времени я только-
только его допишу. И предвижу, что исправление — не
фраз, но приемов выразительности, будет долгим 1. Впро-
чем, сам не знаю. С субботы не написал ни строчки. Я за-
вяз на одном переходе, из которого никак не выберусь.
Весь истерзался от злости, нетерпения, бессилия.
...Какое душераздирающее зрелище — если б кто-ни-
будь это видел,— отчаяние бедного художника, когда ре-
зец выпадает из его руки и он говорит себе, что мечтал
сделать статую слишком прекрасную и что мрамор слиш-
ком тверд. До чего же это глупо — и человек вообще, и я
в особенности. Завтра, возможно, буду ликовать, горланить
от удовольствия, расхаживать большими шагами по ковру
и, увидев свое лицо в зеркале, смотреть на него с удовле-
творением!
125. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. НОЖАН-НА-СЕНЕ.
3 ОКТЯБРЯ 1848.
Продолжаю трудиться, сколько есть сил, упиваюсь
книгами и стилем, как набивают брюхо мясом и вином;
поэтому когда вновь плюхаюсь на землю, падаю с тем
большей высоты, отчего падение вдвойне болезненно...
Многие весьма встревожены, весьма взволнованы, озабо-
чены будущим и бледнеют от всего того, что в нем видят.
А мне-то, милый Эрнест (стоицизм это, или бесчувствен-
ность скота, или отупение осла, которого столько били, что
ему уже все нипочем), мне совершенно безразлично, что
бы теперь ни произошло, я становлюсь философом; в кон-
це концов ко всему привыкаешь.
126. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. КРУАССЕ, 6 МАЯ 1849.
Могу сообщить тебе новость, дорогой мой Эрнест.
В октябре сего года я (не бойся, речь пойдет не о моей
женитьбе, а кое о чем получше), в октябре сего года или
же в конце сентября я удираю в Египет. Совершу путе-
шествие по всему Востоку. Уеду месяцев на пятнадцать
или восемнадцать. Мы подымемся по Нилу до Фив, оттуда
в Палестину; затем Сирия, Багдад, Басра, Персия до Кас-
119
пийского моря, Кавказ, Грузия, Малая Азия вдоль побе-
режья, Константинополь и Греция, коль останутся у нас
время и деньги ‘. Quid dicis? * Отсюда вижу, ты делаешь
большие глаза и спрашиваешь себя, как это я умудрился.
Вот, старина, причины, побудившие меня.
...Мне необходимо подышать воздухом, во всех значе-
ниях этого слова.
...Республиканцы, реакционеры, красные, синие, трех
цветные — всё соревнуется в бездарности. Порядочных
людей вполне может от этого стошнить, как говаривал
Гарсон 2. Патриоты, пожалуй, правы; Франция
опустилась. Что касается ума — бесспорно. Политика вы-
сасывает его до последней капли.
127. МАТЕРИ. АЛЕКСАНДРИЯ, 17 НОЯБРЯ 1849.
Когда мы были в двух часах плаванья от берегов
Египта, я поднялся вместе с главным рулевым на нос
и увидел сераль Аббаса-паши, черный купол на морской
синеве. Солнце припекало. Я увидел Восток сквозь разли-
тое над морем яркое серебристое сияние — а вернее, в нем.
Вскоре обозначился берег, и первое, что мы увидели на
суше, были два верблюда, которых вел погонщик, а потом,
вдоль всей набережной — славные арабы, самым мирным
образом удившие рыбу. Когда причалили, поднялся оглу-
шительный шум и гам: негры, негритянки, верблюды,
тюрбаны, палочные удары, сыплющиеся направо и налево
с гортанными, режущими слух выкриками. Я обжирался
красками, подобно ослу, набивающему себе брюхо овсом.
Палка играет здесь большую роль; всякое существо в чи-
стой одежде колотит тех, на ком грязная одежда, а вернее,
на ком ее нет; я говорю «одежда», следовало бы сказать
«штаны». Многие господа разгуливают по улицам в одной
лишь сорочке и с длинной трубкой. Женщины — кроме
принадлежащих к самому низшему классу — все в чадрах,
и на нос свисают и колышутся украшения, как на конском
налобнике. И хотя лица не видишь, зато грудь вся откры-
та. От страны к стране стыдливость меняет место, подобно
истомленному дорогой путешественнику, который пере-
саживается то на империал, то на задок дилижанса.
* Что скажешь? {лат.).
120
128. ЛУИ БУЙЕ. КАИР, 1 ДЕКАБРЯ 1849.
А ты, дорогой мой старый дружище, как ты живешь на
этой мерзкой родине, воображая которую я порой ловлю
себя на неожиданной нежности? Вспоминаю наши вос-
кресенья в Круассе, когда я слышал стук железной решет-
чатой калитки, и вслед за тем появлялись трость, тетрадь
и ты... Когда же мы возобновим нескончаемые наши бесе-
ды у камелька, уютно сидя в моих зеленых креслах? Как
идет «Меленида» 1 и пьесы, путешествие? и т. д.
и т. д. Присылай мне целые тома.
...Я уверен, что ты, как человек разумный, не ждешь от
меня подробного отчета о путешествии. Самое большее,
я успеваю делать кое-какие заметки 2. Еще ничего не на-
писал, даже не раскрыл ни одной книги, разве что вчера
забавы ради прочитал, покуривая свой чубук, три оды Го-
рация. А все-таки мне хотелось бы послать тебе кое-что
такое, что могло бы тебя развлечь в твоей квартире на
улице Бовуазин, где ты сидишь с Юаром и чучелами фи-
линов 3. В двух словах, вот как на нынешний день я резю-
мирую свои впечатления: природа — пейзаж, небо,
пустыня (кроме миража) — не вызвала большого удивле-
ния; города же и люди — огромное. Гюго сказал бы:
«Я был ближе к богу, чем к человечеству!» 4 Причина,
верно, в том, что я больше мечтал, больше читал и больше
воображал себе эти горизонты, зелень, пески, деревья,
солнце, чем дома, улицы, одежду и обычаи. Природа была
обретена мною вновь, остальное же — впервые. Но есть
и нечто совсем новое, чего я не ожидал здесь встретить,
причем выступающее очень ярко: это гротеск. Весь ста-
ринный комизм получающего взбучку раба, угрюмого
торговца женщинами, купца-мошенника — все это здесь
очень свежо, правдиво, очаровательно. На улицах, в домах
по всякому поводу с восхитительной щедростью сыплются
направо и налево палочные удары. Здесь и гортанные
звуки, похожие на рычанье хищных зверей, и громкий
хохот, и развевающиеся широкие белые одежды, зубы
цвета слоновой кости, щелкающие между толстыми губа-
ми, и тупые носы негров, и запыленные ноги, и ожерелья,
и браслеты!
...В Александрии, в самый вечер нашего прибытия, мы
видели шествие с факелами: праздновали обрезание ре-
бенка. Смоляные факелы освещали темные улицы, где,
крича и толкаясь, двигалась пестрая толпа. Здесь, в Каире,
121
мы тоже повидали забавные вещи; в одни из последних
вечеров смотрели, как на свадьбе правоверные поют хвалу
Аллаху; выстроившись прямоугольником, они раскачива-
лись, монотонно распевая. Один задавал тон и время от
времени испускал пронзительные вопли. Шуты здесь ве-
ликолепные, и остроты оных наилучшего вкуса... Беседует
такой комик с глухим; после тщетных усилий, покричав
ему по очереди в каждое ухо, он наконец, отчаявшись,
принимается орать ему в задницу.
Завтра у нас ожидается прогулка на воде с нескольки-
ми девками, которые под звуки тарабука будут плясать
с кроталами в руках и с золотыми пиастрами в волосах... 5
Позавчера были у одной женщины, познакомившей нас
еще с двумя. Ветхое, всеми ветрами продуваемое жилище
освещалось ночником; в окне без переплета виднелась
пальма, а одежды на двух турчанках были шелковые, рас-
шитые золотом. Да, здесь знают толк в контрастах:
роскошные вещи особенно сверкают среди пыли.
129. МАТЕРИ. КАИР, 5 ЯНВАРЯ 1850.
Между тем, когда я думаю о своем будущем (случается
это со мной редко, ибо я вовсе ни о чем не думаю, хотя,
глядя на руины, полагается предаваться возвышенным
мыслям), короче, когда я себя спрашиваю: что я стану
делать после возвращения? Что буду писать? Чего буду
стоить? Где мне лучше жить? Какой линии держаться?
и т. д. и т. д.,— я полон сомнений и колебаний. Переходя
из одного возраста в другой, я всегда избегал поглядеть вот
так самому себе в лицо и подохну в шестьдесят лет, так
и не составив о себе мнения и не создав произведения, ко-
торое показало бы мне, на что я способен. Хорош или плох
«Святой Антоний»? Вот о чем, например, я часто себя
спрашиваю. Кто из нас ошибся — я или другие? 1 Впро-
чем, все это ничуть меня не тревожит, я живу как расте-
ние, я впитываю солнце, свет, краски и простор, я погло-
щаю — вот и все. Потом предстоит все поглощенное пере-
варить, а потом испражниться полноценным дерьмом.
И это самое важное.
...Ты спрашиваешь, соответствует ли Восток тому, ка-
ким я его себе воображал. Соответствует, да, но, кроме то-
го, он шире моих представлений о нем. Я увидел отчетли-
вые контуры того, что рисовалось мне в смутных очерта-
122
ниях. Предчувствие уступило место реальности, и на-
столько, что, бывало, передо мной как бы оживали вдруг
старые, забытые мечты.
130. ЖЮЛЮ КЛОКЕ. КАИР, 15 ЯНВАРЯ 1850.
Если смотришь на окружающее с некоторым внима-
нием, куда больше обретаешь вновь, нежели видишь
впервые. Тысячи понятий, таившихся у тебя в зародыше,
вырастают и уточняются, подобно ожившему воспомина-
нию. Так, едва высадившись в Александрии, я увидел пе-
ред собой живую анатомию египетских скульптур: при-
поднятые плечи, удлиненный торс, худые ноги и т. д. Ис-
полнявшиеся по нашей просьбе пляски имеют настолько
иератический характер, что явно происходят от плясок
Древнего Востока, который всегда молод, ибо здесь ничто
не меняется. Библия — картина здешних современных
нравов. Знаете ли вы, что еще несколько лет назад здесь
карали смертью человека, убившего быка, совсем как во
времена Аписа ’. Как видите, есть чем позабавиться и
о чем наплести кучу вздора. Что до нас, стараемся, по-
елику возможно, от этого воздерживаться. Если что
и опубликуем, то по возвращении, но отсюда пусть не
просочится ни единое слово. Лаволе просил у меня статей
или отрывков из писем для «Ревю ориенталь» 2. Обойдется
без них, хоть я и обещал; я твердо решил еще долго ничего
не печатать по разным мотивам, которые считаю очень
важными и объясню вам позже, дорогой друг.
131. ЛУИ БУЙЕ. КАИР, 15 ЯНВАРЯ 1850.
Мы беседуем со служителями всех религий. Порой это
бывает поистине прекрасно по части поз и манер этого на-
рода. Просим переводить нам песни, сказки, предания, все,
что тут есть самого народного и восточного. Мы буквально
заставляем ученых служить себе.
132. МАТЕРИ. КАИР, 3 ФЕВРАЛЯ 1850.
Когда вернусь, возобновлю свою чудесную трудовую
жизнь, в просторном своем кабинете, в своем милом кресле
подле тебя, славная моя старушка,— вот и все. И не говори
мне больше о том, чтобы я пробивался. Пробивался — к
123
чему? Что может дать мне удовлетворение, если не посто-
янные мои радости за круглым рабочим столом? Разве я не
обладаю всем, чего только можно пожелать? Независимо-
стью, свободой фантазии, двумя сотнями хорошо очинен-
ных перьев и уменьем ими пользоваться. И потом Восток,
в особенности Египет,— это край, подавляющий все мел-
кие мирские желаньица. Когда посмотришь столько руин,
перестаешь думать о том, чтобы строить себе хибарки; вся
эта древняя пыль вселяет равнодушие к славе. В данное
время я отнюдь не вижу (даже с точки зрения литерату-
ры) никакой нужды добиваться известности. Жить в Па-
риже, печататься, суетиться — все это, как погляжу из
такого далека, кажется мне слишком утомительным. Воз-
можно, через десять минут я переменю свое мнение. Но от
ближних своих прошу только одного — оставить меня
в покое, как делаю я по отношению к ним.
133. МАТЕРИ. МЕЖДУ МЕНИХОМ И СИУТОМ 1,
23 ФЕВРАЛЯ 1850.
Здесь я приступаю к предмету, к которому ты, мне ка-
жется, более всего любишь возвращаться и в котором я ни
черта не понимаю; ты уж сама не знаешь, старушка моя,
что придумать, чтобы себя помучить. Каков смысл этих
слов: надо, мол, чтобы у меня было место, «скромное
местечко», пишешь ты. Но, во-первых, какое? Ручаюсь, ты
не назовешь его, не определишь, каким оно должно быть,
какого рода. Скажи откровенно, не строя иллюзий,— есть
ли хоть одно место, которое я мог бы занимать? Ты при-
бавляешь: «которое не отнимало бы у тебя много времени
и не мешало бы заниматься чем-нибудь другим»; вот они,
иллюзии, вот то самое, что думал и Буйе, начав заниматься
медициной, что думал и я, берясь за юриспруденцию, от-
чего едва не околел из-за постоянно сдерживаемого бе-
шенства. Если что-то делаешь, надо этому отдаться цели-
ком и делать хорошо. Существование ублюдочное, когда
весь день продаешь сало, а вечерком, после обеда, пишешь
стихи, хорошо для умов заурядных, равно пригодных
и для седла и для упряжки; это наихудшая порода, им ни
рва не перескочить, ни телеги не потянуть.
Наконец, мне кажется, что на службу идут ради денег,
ради почета или чтобы избежать праздности; но ты со мной
согласишься, старушка, что я достаточно занят и не нуж-
даюсь в том, чтобы искать себе занятие; если же для по-
124
чета, тщеславие мое таково, что я не вижу для себя почета
ни в чем: должность, пусть самая высокая — а ведь ты
хочешь не этого,— никогда не доставит мне того удовле-
творения, какое приносит собственное мое уважение к себе,
коль мне удается смастерить что-то стоящее, что-то мне
нравящееся. И наконец, если для денег — те должности
или та должность, какую я смог бы занять, была бы
слишком мала, чтобы внести ощутимое изменение в мои
доходы. Взвесь все эти доводы, не изводи себя пустой
мечтой. Есть ли на свете должность, которая позволила бы
мне быть еще ближе к тебе, еще больше принадлежать те-
бе? И потом, разве главное в жизни отчасти не в том, чтобы
не слишком изнывать от скуки?
134. МАТЕРИ. 22 АПРЕЛЯ 1850.
Мы тут живем чудесно. Путешествие по Нубии окон-
чено. Близится и конец путешествия по Египту. С сожа-
лением покинем мы нашу милую канджу L Сейчас мы
опять медленно спускаемся на веслах по великой реке, по
которой недавно подымались под двумя белыми парусами.
Делаем остановки у всех развалин. Барку привязывают,
мы выходим на берег. Это всегда оказывается какой-ни-
будь храм, по самые плечи погруженный в песок, видишь
только верхнюю его часть, как бы вырытый из земли ске-
лет. Боги с головою крокодила или ибиса изображены на
стенах, побелевших от помета хищных птиц, что гнездятся
в щелях меж камнями. Мы ходим среди колонн. Пальмо-
выми тростями и своим воображением ворошим весь этот
прах. Через проломы в кровлях смотрим на ослепительно-
голубое небо. Полноводный Нил течет, змеясь посреди
пустыни, окаймленный по обоим берегам полосами зелени.
Это и есть Египет. Часто вокруг нас оказывается стадо
черных баранов, щиплющих траву, при них проворный,
как обезьяна, голый мальчуган с кошачьими глазами, бе-
лоснежными зубами, серебряным кольцом в правом ухе
и большими шрамами от ожогов на щеках — татуировка,
сделанная раскаленным ножом. А иной раз — бедные
арабские женщины в лохмотьях и ожерельях подходят
к Жозефу, предлагая купить цыплят, или собирают прямо
руками козий помет для удобрения своего убогого поля.
Изумителен здесь свет — он всему придает яркость.
В здешних городах нас это всегда ослепляет — много-
цветье грандиозного костюмированного бала. Белые, жел-
125
тые, лазоревые одежды в прозрачном воздухе обретают
такую чистоту тонов, что художники обомлели бы. Что до
меня, я брежу своей старушкой литературой, стараюсь все
схватить. Очень хотелось бы что-нибудь придумать, но...
сам не знаю что.
135. ЭММАНЮЭЛЮ ВАССУ ДЕ СЕНТ-УАНУ. МЕЖДУ
КУСОМ И КЕНЕБОМ, 17 МАЯ 1850.
Как ты живешь и как переносишь эту негодницу
жизнь? О чем толкуют в Париже? Что до нас, мы не полу-
чали вестей из Европы с конца января. Вот уже четыре
поистине великолепных месяца, как живем на берегах
Нила, не видя ничего, кроме развалин, крокодилов и фел-
лахов. Это не очень-то помогает разбираться в политике
или быть в курсе социального движения. Впрочем, если во
Франции все в том же состоянии, в каком было при моем
отъезде, если буржуа столь же яростно глуп, а обще-
ственное мнение столь же подло, одним словом, если
всеобщее варево издает все тот же отвратительный гни-
лостный запах, я ни о чем не сожалею. Напротив, устро-
ится все это лучше или хуже, я не потребую ни крошки от
всеобщего пирога, отойду подальше, чтобы меня не толка-
ли локтями.
136. ЛУИ БУЙЕ. МЕЖДУ ДЖИРДЖЕХОМ И СИУ ТОМ.
2 ИЮНЯ 1850 *
Итак, вот еще один устроившийся, определившийся,
как Лормье-сын, этот великий человек! А мы-то далеко не
устроены и не определились — ни в чем. Что до меня,
я попросту отказываюсь. G тех пор, как мы расстались,
старина, я много об этом думал. Сидя на носу нашей кан-
джи, глядя на течение воды, перебираю свое прошлое
основательно и глубоко. Всплывает много позабытого —
как обрывки старых нянюшкиных песен, вдруг возникаю-
* В этом письме, как и в ряде других, где Флобер дает детальный
стилистический анализ стихотворных произведений, фрагменты анали-
зируемых текстов приводятся по-французски. Русский перевод — по не-
обходимости не вполне адекватный — помещается под строками фран-
цузского текста или (внутри абзаца) в скобках. (Примеч. ред. перевода.)
126
щие в уме. Начинается ли у меня новая полоса? Или пол-
ный упадок? От прошлого я в своих мечтах перехожу
к будущему и не вижу там ничего, ничегошеньки! Нет
у меня ни плана, ни идеи, ни проекта и, что всего хуже,—
нет честолюбия. Одно слово, вечное «зачем?» отвечает на
все и неумолимым барьером преграждает любую дорогу,
которую я прокладываю себе в поле предположений. Пу-
тешествия не располагают к веселью. Не знаю, быть мо-
жет, вид развалин внушает возвышенные думы, но
я спрашиваю себя, откуда это глубокое отвращение, охва-
тывающее меня теперь при мысли о том, что ради извест-
ности надо суетиться. Не чувствую в себе физических сил
на то, чтобы печататься, ходить к издателю, выбирать бу-
магу, держать корректуру и т. д. А что это по сравнению со
всем остальным? Уж лучше трудиться для себя одного.
Тогда делаешь так, как хочется, по своему замыслу. Вос-
хищаешься собою, доставляешь удовольствие себе —
а разве это не главное? И потом, публика ведь так глупа!
И потом, кто он, этот читатель? И что он читает? И чем он
восторгается? Ах, добрые мирные времена, добрые времена
париков, вам служили прочной опорой высокие каблуки
и трости! А под нами земля колеблется. Где найти точку
опоры, даже если допустить, что рычаг у нас есть? Чего
всем нам не хватает, это не стиль, не гибкость смычка или
пальцев, обозначаемая словом «талант». У нас большой
оркестр, богатая палитра, разнообразные средства. По
части уловок и тайных ниточек мы, пожалуй, смыслим
куда больше, чем кто бы то ни было прежде. Нет, нам не-
достает внутреннего начала, души предмета, самой идеи
сюжета. Мы делаем заметки, совершаем путешествия —
убожество, убожество! Мы становимся учеными, археоло-
гами, историками, медиками, всезнайками и тонкими зна-
токами. Какой от всего этого толк? А сердце, вдохновение,
мощь? От чего исходить и куда идти. Мы усердно лапаем,
томно вздыхаем, не спеша оглаживаем, но постараться
сделать ребенка! увы! Я прочитал пьесу Ожье 1. Изрядно
глупо, вот все, что я могу сказать. Есть места, достойные
последнего дурака; ну и бурда — Иппокрена этого моло-
дого человека! 2 Фельетон Вакери, верно, хорош 3. От всего
этого мне тошно. Да, когда вернусь, я опять, и надеюсь,
надолго, возобновлю свою прежнюю спокойную жизнь за
круглым моим столом, поглядывая то на свой камин, то на
свой сад. Буду продолжать жить медведем, презирая оте-
чество, критику, весь мир. Эти идеи возмущают юного
Дюкана, который держится противоположных мыслей, то
127
есть строит весьма дерзкие прожекты на время после воз-
вращения и намерен пуститься в дьявольски бурную де-
ятельность 4. В конце зимы мы обо всем этом потолкуем
с тобою, дружище.
...Конец «Мелениды» мне, нам обоим решительно* не
понравился 5. Мы от него сильно заскучали. Между нами
говоря, старина, видно, что ты поспешил закончить. Чрез-
мерная краткость — обычный недостаток. Ситуация тре-
бовала большего развития, а тут всего лишь эскиз. Я читал
и перечитывал этот злосчастный конец. Мое мнение —
надо переделать. Это досадно — ведь до сих пор твое про-
изведение шло ровно и все вверх. Был подъем на гору. Что
до эпилога, мне не по душе смехотворный конец всех твоих
персонажей — Полидам умирает от варваризма, Коракоид
тонет в бульоне, или тот же Коммод, чей конец хорошо
известен твоему римскому слушателю 6. Особенно не по-
нравился мне Полидам. Что Марций умирает от несваре-
ния желудка, очень хорошо — тем более что другие умрут
иной смертью:
Quant a Pantabolus, II partit pour ГAfrique...
А Пантабол, тот в Африку отплыл...—
и следующие два стиха — прекрасно, крепко и добротно.
Не понравилось мне подробное описание носа трактирщи-
ка. Это было хорошо один раз, в предыдущей песне, когда
шла речь об этом персонаже и он был перед нами! Но здесь
это натянуто и не лучшего вкуса. Тем паче что за две
строфы до этого ты уже говорил об этом трактирщике:
«I’hdtelier fort discret» («хозяин весьма скромный»)7
Но начну с начала:
Oh je le sais trop bien, dit-il avec effort!
C’est mon mauvais genie, etc.
О да, все ясно мне! — сказал он через силу.—
Ты злой мой гений и т. д.
Мне, напротив, кажется, что он должен был очень уди-
виться, встретив Мелениду, о которой вовсе не думал. В
этом театральном эффекте (а именно таковым является
присутствие Мелениды в этот момент) ты лишаешь
себя истинно театрального эффекта: удивления Павла.
Строфа
Tu connais maintenant cette longue torture
128
Tu sais le sang qui bout a la lave pareil,
La bouche qui fremit, la tempe qui murinure.
Теперь ты знаешь это долгое мученье
Знаешь, как кровь кипит, подобно лаве,
Уста дрожат и звон стоит в висках,—
мелодраматический романтизм, тут, милый мой, больше
воплей, чем истинного чувства. Наверняка она должна
была сказать не это.
Строфа «ЕПе avait dans la voix...» («В голосе ее...»)
изящна, хотя мне не нравится «1е ciel sans melanges»
(«небо без примесей»), и потом — зачем тут разражается
буря? Потому ли, что кого-то хотят убить? Слишком тра-
гедийно, слишком вычурно. Да, знаю, всякое злодейство
должно совершаться в ненастье. Но, думаю, ты мог бы
отойти от этого принципа. В общем, я не одобряю бен-
гальского огня, озаряющего конец.
...Но дурно, по-моему, следующее:
Notre torche d’hymen c’est la tempete an ciel!
Nous fuirons, nous aurons quelque retraite ombreuse
Pour у faire a nos coeurs un exil eternel
.......................nos desirs immenses
. . . . la vie est courte... le monde est etroit.
Наш брачный факел — это буря в небесах!
Мы убежим с тобой в тенистое укрытье,
Сердцам то нашим будет вечной ссылкой
...............наша страсть безмерна
.жизнь коротка... мир тесен.
Фальшиво, фальшиво. Разве это античность? Разве это
не вчерашний день? Да это Велледа. А ты вставляешь во
времена Коммода 8. И затем — к чему им прятаться? Кто
теперь противится тому, чтоб они жили вместе? Не должна
ли Меленида быть вполне счастливой, раз Павел уже не
может жениться на Марции? Почему же
Notre bonheur est fait de pleurs et de vengeances
Et cet amour terrible aura des violences
Pleines de volupte?de йёПге et d’effroi.
Из слез и мести наше счастье состоит,
И грозная любовь будет полна страстей.
Исполненных огня, бреда и страха,—
почему «бреда», почему «страха» — страха перед чем?
5 Г. Флобер, т. 1 129
Из твоего плана я понял так, что в этом месте тор-
жествующая Меленида опутает Павла змеиной дилеммой:
«Puisque tu viens avec moi» («Раз ты идешь со мной»),—
столь женственной и логичной, что этот молодец, заколе-
бавшись, скажет себе: «Клянусь, ловкий ход»,— и пойдет
с ней, дабы спокойно с ней спать. Ты даже говорил мне
о комическом эффекте от перемены сердечной склонности
Павла. Надо было что-то сделать в этом духе?
...Вот, милостивый государь, все замечания, которые
я мог из себя исторгнуть. Мой спутник их разделяет. Если
находишь, что я придираюсь, то пойми, «Меленида» —
настолько строгое произведение, что малейшая неловкость
выпирает, к тому же вы, ваше высочество, сами приучили
нас не давать поблажек, и мушиные точки на пурпуре за-
метней, чем на льне.
Максим Дюкан находит, что Гюстав Флобер слишком
снисходителен в своей критике.
Добрый мой дружище, подлинный недостаток твоего
конца в том, что он слишком краток и скомкан. Здесь надо
было дать что-нибудь простое и широко развернутое.
Впрочем, успокойся, ты его переделаешь, и переделаешь
хорошо. Я это предсказываю, я в этом уверен. Зимою мы
вновь займемся этим в Круассе, в наши славные воскре-
сенья, о которых я вспоминаю каждое воскресенье.
137. ЛУИ БУЙЕ. КАИР, 27-29 ИЮНЯ 1850.
План китайской повести мне кажется отличным в ка-
честве общей идеи ’. Можешь ли прислать мне набросок?
Когда основные вехи местного колорита будут расставле-
ны, отложи книги и начни писать; не стоит слишком
углубляться в археологию — это общая и, как я считаю, па-
губная тенденция нового поколения... А сколько потерян-
ного времени! Как мы ни жалки, у нас, я полагаю, много
вкуса, потому что мы глубоко историчны, мы все допуска-
ем и, судя о предмете, становимся на его точку зрения. Но
есть ли у нас столько же врожденного таланта, сколько
понимания? И более того — совместима ли с подобной
широтой неукротимая самобытность? Вот мои сомнения
касательно художественного духа нашего времени, сиречь
того, как сейчас мало истинных художников. Но коль мы
не создадим ничего путного, то, быть может, хотя бы под-
готовим и введем в жизнь поколение, наделенное сме-
лостью (ищу другое слово) наших отцов и нашим эклек-
130
тизмом. Это бы меня удивило: мир становится непроходи-
мо глуп. Жить в грядущем будет прескучно. Хорошо, что
мы живем теперь. Ты не поверишь, но мы много толкуем
о будущем обществе. Я почти убежден, что в более или
менее отдаленном времени оно будет жить под присмот-
ром, как в коллеже. Власть возьмут в руки классные на-
ставники. Все будет в униформе. Человечество в глупей-
шем своем сочинении больше не будет делать ошибок, но
какой дрянной стиль, какое отсутствие изящества, ритма,
порыва! О вы, Манье грядущего, куда денутся ваши вос-
торги?
Не беда, милосердный бог нас не оставит! Будем наде-
яться, что он всегда одержит верх и что старый этот солдат
не падет. Вчера вечером (или вчера ввечеру) перечитал
брань Павла против Венеры 2, а нынче утром защищал, как
в восемнадцать лет, доктрину искусства для искусства от
некоего утилитариста (в остальном человека неглупого): 3
я сопротивляюсь бурному потоку. Повлечет ли он нас за
собой? Нет, лучше уж размозжим себе башку ножкою
своего стола. «Будем сильными, будем красивыми, обо-
трем о траву пыль, пачкающую наши золотые туфли» 4,
или даже не будем обтирать... Лишь бы внизу было золото,
не беда, что сверху пыль! Читал (это я все по поводу этой
старой хрычовки литературы, которую приходится пич-
кать ртутью и пилюлями...), читал критику Вакери
о «Габриэль» 5. Хорошо, даже очень. Это меня изрядно
удивило, ловко он подметил слабое место Ожье; мне по-
нравилось.
...Провел часть ночи за чтением романа Скриба «Ано-
нимная любовница» 6. Неподражаемо. Раздобудь это про-
изведение, это предел нечистоплотности, там есть все.
О публика, публика! Бывают минуты, когда, подумав
о ней, чувствую такую же огромную и бессильную нена-
висть, какую испытывала Мария-Антуанетта, глядя, как
толйа занимает Тюильри 7.
138. ЛУИ БУЙЕ. ДАМАСК,х4 СЕНТЯБРЯ 1850.
Для нас, однако, должна бы уже миновать пора мигре-
ней и нервных обмороков. Нас, видишь ли, губит, нас
стесняет нечто весьма глупое: «вкус», хороший вкус.
У нас его слишком много, я хочу сказать, что мы трево-
жимся о нем больше, чем нужно. Боязнь дурного вкуса
затопляет нас, как туман (противный декабрьский туман,
5*
131
который внезапно спускается, леденит внутренности, раз-
дражает нас зловонием и щиплет глаза). И, не решаясь
сделать шаг, мы остаемся недвижимы. Не чувствуешь ли
ты, насколько мы становимся критичны,— у нас завелись
собственные поэтические теории, принципы, предвзятые
идеи, наконец, правила, совсем как у Делиля и Мармон-
теля! 1 Правила другие, но разве в этом суть? Смелость,
вот чего нам не хватает. О, вернись, золотое время моей
юности, когда я мог состряпать за три дня драму в пяти
актах 2. Одержимые сомнениями, мы похожи на тех не-
счастных верующих, которые из страха перед адом не ви-
дят жизни и будят на заре своего духовника, спеша пока-
яться в том, что ночью видели любовные сны. Не будем же
чрезмерно тревожиться о результате. Будем любить, лю-
бить, не все ли равно, какого младенца родит Муза! Разве
не в ее поцелуях самое чистое наслаждение?
Писать плохо, писать хорошо — какая разница? Что до
меня, я решил не думать о потомстве. Это благоразумно.
Мое решение твердо. Если только через несколько лет не
подует какой-нибудь очень уж литературный ветер, я не
намерен «заставлять скрипеть печатные станки» ради из-
мышлений своего мозга. Ты и моя матушка и еще кое-кто
(просто поразительно, насколько люди не позволяют
ближнему жить как ему хочется) весьма осуждали мой
образ жизни. Погоди немного, вот я вернусь, и ты уви-
дишь, буду ли я жить по-прежнему. Ей-ей, забьюсь в свою
нору и, пусть весь мир рушится, шагу из нее не сделаю.
Деятельность (если только в ней нет страсти) вызывает
у меня все большее отвращение.
...Нынешнее твое самочувствие — следствие длитель-
ного напряжения из-за твоей «Мелениды». Ты думаешь,
что голова поэта — нечто вроде прядильного станка и из
нее все время должно что-то выходить, безустанно и бес-
прерывно? Полно, голубчик! Погорлань один в своей ком-
нате. Поглядись в зеркало, взъерошь себе волосы. Тебя
расстраивает нынешнее положение общества? Это впору
буржуа, пусть они волнуются за своими конторками; но
и я временами испытываю юношескую тоску. Все прихо-
дит на ум «Ноябрь». То ли я иду к возрождению, то ли это
дряхлость, схожая с расцветом? Я, однако, оправился (не
без труда) от ужасного удара, нанесенного мне «Святым
Антонием» 3. Не стану хвалиться, я все еще немного оше-
ломлен, но уже не болен, как в первые четыре месяца мо-
его путешествия. Тогда я все видел сквозь пелену досады,
132
вызванной этим разочарованием, и повторял себе то и дело
глупый вопрос, который нынче задаешь мне ты: «Зачем?»
Однако во мне явно происходит перемена к лучшему
(?). (Ты, возможно, предпочел бы, чтобы я писал о путе-
шествии, о просторах, горизонтах, голубом небе?) Убеж-
даюсь, что с каждым днем становлюсь все более впечат-
лительным и чувствительным. Пустяк вызывает у меня
слезы... Какие-то совершенно ничтожные вещи хватают за
душу. Я предаюсь грезам, я рассеян. Все время такое
состояние, будто выпил лишнее; при этом я все больше
глупею и тупею, не понимаю, что мне толкуют. Память
подводит меня все чаще и чаще. И потом — вдруг бешеная
жажда писать. Как вернусь, уж поработаю! Вот так!
Хорошо, что ты думаешь о «Лексиконе прописных ис-
тин». Такая книга, если сделать ее как следует, с хорошим
предисловием, где будет указано, что труд этот имеет
целью вернуть публику к традиции, к порядку 4, к обще-
принятым условностям,— да еще написать ее так, чтобы
читатель не знал, издеваются ли над ним или всерьез пи-
шут,— возможно, была бы произведением необычным
и имела бы успех, ведь в ней все было бы злободневно.
Если в 1852 году нас не ждет страшный разгром по
случаю выборов президента 5, если буржуа, наконец, вос-
торжествуют, то, быть может, мы еще продержимся лет
сто. Тогда, устав от политики, общество, возможно, поже-
лает развлечений литературных. Произойдет отход от де-
ятельности к мечте — тут-то настанет наш день! Если же,
напротив, нас ввергнут в будущее, кто знает, какая тогда
возникнет поэзия. Какая-нибудь да будет, полно, не надо
ничего оплакивать, ничего не надо проклинать, примем
все, сохраним широту вкусов. Недавно мне сообщили
факт, меня ужаснувший: англичане создают проект же-
лезной дороги, которая пройдет от Кале до Калькутты. Она
пересечет Балканы, Тавр, Персию, Гималаи. Увы, неуже-
ли мы настолько уж стары, что забудем извечную тоску по
стуку колес Гекторовой колесницы? 6
Прочитал в Иерусалиме социалистическую книгу
(«Опыт позитивной философии» Огюста Конта) 7. Дал ее
мне ярый католик, прямо пристал — я-де должен ее про-
читать. дабы убедиться, насколько и т. д.8 Я полистал не-
сколько страниц: глупость несусветная. Впрочем, я не
ошибся в своих ожиданиях. Там богатейшие россыпи ко-
мического, целые Калифорнии гротескных нелепостей.
Есть, возможно, и кое-что другое. Возможно. После воз-
вращения я, конечно, первым делом займусь изучением
133
всех этих жалких утопий, волнующих наше общество
и грозящих обратить его в развалины. Почему не удо-
вольствоваться целью нам доступной? Она стоит всякой
другой. Если подойти беспристрастно, не было целей более
плодотворных. Бездарность состоит в желании делать вы-
воды. Мы говорим себе: но ведь сама наша основа не-
устойчива; так кто же из двоих окажется прав? Я вижу
прошлое в развалинах и будущее в зародыше; одно слиш-
ком старо, другое слишком юно. Все смешалось. Но надо
же понимать, что существуют и сумерки, а не желать,
чтобы был только полдень или только полночь. Не все ли
нам равно, какое обличье будет у завтрашнего дня. Мы
видим лицо дня нынешнего. Оно дико гримасничает и по-
тому вернее всего изображается романтизмом 9.
Когда еще мещанин был грандиознее, чем ныне? Что
против него мольеровский? Г-н Журден и в подметки не
годится первому попавшемуся купчишке 10.
...Да, глупость состоит в желании делать выводы.
Мы — всего лишь ниточка, а хотим видеть всю ткань. Это
и приводит к вечным спорам об упадке искусства. Люди
теперь только и знают, что говорить себе: мы исчерпались
окончательно, мы дошли до последней точки и т. д. и
т. д. Бывало ли когда, начиная с Гомера, чтобы художник
с толикой разума делал выводы? Удовольствуемся нари-
сованной картиной, это тоже неплохо.
И потом, старина, разве уже нет солнца (хотя бы ру-
анского солнца), нет запаха скошенного сена, плеч три-
дцатилетних женщин н, старой книги в углу у камелька
и китайского фарфора? Когда все умрет, воображение по
кусочку бузинной сердцевины и по черепкам ночного гор-
шка сумеет восстановить целые миры.
139. ФРАНСУА ПАРЕНУ. РОДОС, 6 ОКТЯБРЯ 1850.
Глупость — нечто несокрушимое. Кто ее атакует, сам
об нее разбивается. Она из породы гранита, столь же
тверда и долговечна. В Александрии некий Томпсон из
Сандерленда написал на обелиске Помпея свое имя
шестифутовыми буквами. Они видны на расстоянии чет-
верти лье. Невозможно осмотреть колонну, не увидев
имени Томпсона и, следовательно, не подумав о Томпсоне.
Этот кретин включился в монумент и с ним себя увекове-
чил. Да что я говорю? Он подавляет памятник великоле-
пием своих гигантских букв. Ну, не ловко ли придумано —
134
заставить будущих путешественников думать о тебе и по-
минать тебя! Все остолопы — более или менее Томпсоны
из Сандерленда. Сколько встречаешь их в жизни в пре-
краснейших ее местах, в самых чистых ее уголках? И ведь
они всегда нас одолевают, их так много, они так часто по-
падаются, у них такое отменное здоровье! В путешествии
встречаешь их уйму, в нашей памяти собралась уже не-
дурная коллекция; когда их видишь недолго, они забавны.
В отличие от обыденной жизни, где они доводят до бе-
шенства.
...Кстати о священнике, раз уж это слово мне подвер-
нулось (на кончик пера), — я чертовски много перевидал
их в Сирии и в Палестине. Видели мы капуцинов, карме-
литов и т. д. ... Нет, кто хочет стать набожным, не должен
отправляться в Святую землю. Арабская пословица гла-
сит: «Остерегайся пилигрима». Это весьма благоразумно,
могу вам поручиться. В Масличной роще1 я видел трех
капуцинов за легким завтраком в обществе двух девиц, чьи
белые груди так и сияли на солнце. Честные отцы с явным
удовольствием ласкали красоток. Когда мы уходили, им
принесли бутылку водки, и стаканчики уже были налиты.
Вот как! И все же я везу преогромную коллекцию четок
для чистых душ. Все это, славный мой дружище, не ме-
шает Сирии быть чудесной страной, и, когда мы уезжали
из Бейрута, на сердце у нас было грустно. Мы там прожи-
ли два месяца славной бродяжнической жизнью.
140. МАТЕРИ. РОДОС, 7 ОКТЯБРЯ 1850.
Что до Баальбекского храма ’, я и не подозревал, что
можно влюбиться в колоннаду, однако это произошло.
Надобно сказать, что колоннада эта словно сделана из
резного, позолоченного серебра — так отливают камни на
солнце. Время от времени проносится большая птица, ма-
хая в голубом воздухе бесшумными крыльями; тень ее
овального туловища на миг появляется на камнях
и скользит по ним; потом опять покой, ветер и безмолвие.
141. ЛУИ БУЙЕ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 14 НОЯБРЯ 1850.
Прежде всего — о Константинополе, куда я приехал
вчера утром, я тебе нынче ничего не напишу, кроме того,
что меня поразила идея Фурье — Константинополь в бу-
135
дущем станет столицей мира Он и впрямь как бы вопло-
щает все человечество. Чувство своей малости, которое
испытал ты, приехав в Париж, охватывает здесь вдвойне,
когда оказываешься среди толпы незнакомых людей, от
перса и индуса до американца и англичанина, среди такого
множества отдельных индивидуальностей, сумма которых
уничтожает твою индивидуальность. И затем, все это так
необъятно. На улицах теряешься, не видно ни их начала,
ни конца. Кладбища — рощи посреди города. С высоты
Галатской башни2 видишь все дома и все мечети (рядом
с Босфором и Золотым Рогом и между ними, где полно
судов). Дома тоже можно уподобить кораблям, и тогда
получится целый неподвижный флот, в котором минаре-
ты — вроде мачт на высокобортных кораблях (фраза не-
много закрученная, но пусть).
...Что до меня, положительно не знаю, что со мной.
Иногда чувствую себя подавленным (слово слишком сла-
бое) ; иной раз стиль (в состоянии бесплотном, межеумоч-
ном, подобно невесомой материи) движется во мне и кру-
жит, повергая в опьяняющий жар. Потом все гаснет. Очень
мало размышляю, грезам предаюсь лишь изредка. Мой
жанр наблюдений — прежде всего нравы. Никогда не по-
дозревал об этой стороне путешествия. Сторона психоло-
гическая, человеческая, комическая здесь представлена
очень богато. Встречаются замечательные физиономии,
существа, радующие взор пестротой и разнообразием вы-
шивок и лохмотьев, все в грязных пятнах, дырах и позу-
ментах. А внутри — все та же неизменная и несокруши-
мая, извечная подлость. Она — основа. Ах, сколько ее тут
насмотришься! Время от времени, в городах, раскрываю
газету. Кажется, мы пустились во все тяжкие. Мы пля-
шем не на вулкане, а на доске нужника, которая, сдается,
изрядно подгнила... 3. Меня осаждает мысль заняться этим
предметом... Слова уже вертятся у меня на языке, я
ощущаю краски на кончиках пальцев. Многие сюжетй, в
плане более четкие, не так рвутся выйти на свет, как
этот.
Кстати о сюжетах; у меня их сейчас три, хотя, воз-
можно, это все один и тот же, что меня сильно удручает:
1) «Ночь Дон Жуана», которую я задумал в карантине на
Родосе; 2) «Анубис» — история женщины, которая хочет
быть любимой богом. Этот сюжет — самый возвышенный,
но там есть безумные трудности; 3) мой фламандский
роман о девушке, которая умирает девственницей
в мистическом экстазе, на руках у отца и матери в ма-
136
леньком провинциальном городке посреди садика, за-
саженного капустой и фруктовыми деревьями, на берегу
речушки вроде О-де-Робек 4. Мучит меня сходство идей
всех трех замыслов. В первом — неутолимая любовь
в двух видах — любви земной и любви мистической. Во
втором — то же самое, но тут героиня отдается, и земная
любовь не так возвышенна, ибо выражена более четко.
В третьем — оба вида любви соединены в одном человеке,
и одна любовь ведет к другой; только героиня моя умирает
от религиозной мастурбации после того, как познала
мастурбацию чувственную. Увы, боюсь, что тот, кто так
легко анатомирует еще не рожденных детей, не очень-то
способен их родить. Меня ужасает эта склонность к абст-
ракциям. Надо от нее избавляться. Мне необходимо по-
нять, на что я способен. Чтобы жить спокойно, я хочу
иметь собственное мнение о себе, мнение окончательное,
которое поможет мне разумно применять свои силы. Пре-
жде чем приступать к пахоте, надо установить качество
моего участка и его границы. В отношении внутреннего
моего литературного состояния я испытываю то же чувст-
во, какое все люди нашего возраста в какой-то мере испы-
тывают в отношении общественной жизни: «чувствую по-
требность определиться».
В Смирне, во время ненастья, мешавшего нам выходить
из дому, я взял в библиотеке «Артура» Эжена Сю 5. Тош-
нотворно, этому нет названия. Стоит прочитать эту книгу,
чтобы проникнуться презрением к деньгам, успеху и
к публике. Литература больна чахоткой. Она харкает,
пускает слюни, она покрыта чирьями, которые прячет под
надушенными пластырями, она так усердно причесыва-
лась, что у нее вылезли все волосы. Чтобы исцелить этого
прокаженного, потребовался бы не один Христос от
Искусства.
Вернуться к античности — уже было. К средним ве-
кам — тоже было. Остается современность. Но почва ко-
леблется, на чем же поставить фундамент? И, однако, от
этого зависит жизненность литературы, а следовательно,
ее долговечность. Все эти вопросы настолько меня трево-
жат, что мне даже перестало нравиться, когда со мной об
этом говорят.
...Проплывая мимо Абидоса, много думал о Байроне .
Здесь его Восток, турецкий Восток, Восток кривых сабель,
албанских костюмов и зарешеченных окон, глядящих на
синие волны. А мне милее выжженный Восток бедуина
137
п пустыни, золотистые дали Африки, крокодил, верблюд,
жираф...
...Надо бы снова приняться за «Аженора» 7. Решитель-
но превосходная вещь. На днях я ехал верхом на лошади,
повторял оттуда вслух некоторые стихи и хохотал как су-
масшедший. Это будет славной работой, развлечением тож,
когда вернусь, и поможет разогнать скуку от вида оте-
чества моего.
Подумываю также о «Лексиконе». Хорошие статьи
может дать медицина, естественная история и т. д. Вот,
например, из зоологии, по-моему, здорово: «Лангуста».
Что есть лангуста? — «Лангуста — это самка омара».
Почему смерть Бальзака так меня огорчила? 8 Когда
умирает человек, которым восхищаешься, всегда грустно.
Надеялся, что когда-нибудь с ним познакомишься и за-
служишь его любовь. Да, это был большой человек, и он
чертовски понимал свое время. Он, так хорошо изучивший
женщин, умер, как только женился и когда общество, ко-
торое он знал, начало распадаться. С Луи-Филиппом ушло
нечто такое, чему нет возврата. Теперь нужны другие
песни.
142. МАТЕРИ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 24 НОЯБРЯ 1850.
На свете есть много такого, что тебе, моя старушка, при
твоем простодушии, неведомо. Я же становлюсь великим
моралистом, да и всегда я с головой погружался в этот род
наблюдений, и мне довелось приподнять немало завес,
скрывавших бессчетные гнусности. Женщин учат лгать
преподлейшим образом. Обучение длится всю жизнь. На-
чиная с первой горничной, которую им дают, и до послед-
него любовника, который им попадается, каждый помогает
им стать негодяйками, а потом ими возмущаются. Пури-
танство, жеманство, ханжество, система существования
замкнутого, ограниченного извращает и губит в расцвете
очаровательнейшие божьи создания. Ты сама можешь до-
полнить все, что я хочу здесь сказать. Я боюсь морального
корсета, вот и все. Первые впечатления не стираются, ты
это знаешь. Мы носим в себе свое прошлое; всю жизнь на-
ше младенчество отзывается в нас. Анализируя себя,
я нахожу в себе еще свежими со всеми их влияниями (из-
мененными, правда, из-за различных их сочетаний) след
папаши Ланглуа, след папаши Миньо, след «Дон Кихо-
138
та» 1 и моих мечтаний в саду, рядом с окном анатоми-
ческого зала 2.
...Только что я упомянул о наблюдении нравов. Ни-
когда не предполагал, как богато представлена эта сторона
в путешествии. Сталкиваешься с таким множеством раз-
личных людей, что в конце концов начинаешь немного
понимать мир (благодаря тому, что по нему ездишь). На
земле полным-полно замечательных физиономий. Путе-
шествие таит огромные и нетронутые россыпи комическо-
го. Не пойму, почему никто до сих пор не высказал этой
мысли, которая кажется мне вполне естественной. И по-
том, как быстро люди распахиваются, какие странные де-
лают признания! Человек путешествует уже целый год
и не находит с кем поговорить; однажды вечером он
встречает тебя в гостинице или в шатре; сперва вы гово-
рите о политике, затем толкуете о Париже, затем пробка
потихоньку выскакивает, вино разливается, и часа через
два все опустошено до дна или почти до дна. Назавтра вы
расстаетесь, и ты никогда уже не увидишь своего вчераш-
него ближайшего друга; часто это даже вызывает стран-
ную грусть.
На «Ллойде» 3 мы ехали с одним американцем, его
женой и сыном — неплохие люди, путешествующие ради
развлечения. Сын — рослый оболтус 14-ти лет, румяный,
молчаливый, неуклюжий, дрожит над своим биноклем,
с которым не расстается. Отец — невысокий толстяк, раз-
битной, открытый, веселый. Мать — ей лет 40 — говорит
по-французски с небольшим, очень милым акцентом, лицо
бесстрастное, блондинка, шелковое платье, обилие кольд-
крема, очень изысканна и грациозна. В течение трех дней
я научно исследовал это трансатлантическое семейство
(впрочем, люди они вполне благовоспитанные), и вот ре-
зультат моего труда. Сына уже водил — или поведет
в ближайшие дни — к девкам слуга его отца, слуга в сго-
воре с толмачом, на предмет обворовывания своих хозяев.
Барин груб с барыней, и она, выходя к столу, промывает
себе глаза. Больше того, я обнаружил, что этот славный
американец — отчаянный повеса и приударяет за малень-
кой гречанкой, женой переводчика из консульства, кото-
рая недостойна завязывать шнурки у американской леди.
Добряк супруг увиливает от сына и от жены, дабы вести
с дщерью греков мифологические беседы. Он таскает ее
с ними повсюду. Как-то вечером шли мы с ним вдвоем по
улице Перы 4, как вдруг вблизи нас прошла безобразная
розовая шляпка с черной вуалью. Американец круто
139
остановился и пробормотал себе под нос: «О, миленький
греческий женщин!» Ну как, разве не над чем тут посме-
яться и, главное, не о чем вволю поразмышлять?
143. ФРАНСУА ПАРЕНУ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 24 НОЯБРЯ 1850.
Ах, папаша Парен, старый проказник, были бы вы
здесь, вы таращились бы вовсю на проходящих по улицам
женщин. Они тут разъезжают в чем-то вроде старинных
карет на рессорах, снаружи раззолоченных, как табакерки.
А внутри они возлежат на диванах, как у себя дома (шел-
ковые занавески порой закрывают внутренность кареты),
и можно вволю ими любоваться. На лице носят они про-
зрачную вуаль, сквозь которую виднеются алые на-
крашенные губы и дуги черных бровей. В прорезе вуали,
между лбом и щеками, сверкает пара глаз, прожигающих
вас своим взором и вонзающих в вас неподвижные зрачки.
Издалека эта вуаль незаметна, она лишь придает странную
бледность, при виде которой вы застываете на месте от
удивления и восторга. Они похожи на привидения. Сквозь
ниспадающую на руки вуаль сверкают бриллиантовые
кольца. И подумать только, боже милосердый, что лет
через десять они будут носить шляпу и корсет! будут под-
ражать своим мужьям, которые одеваются по-европейски,
носят сапоги и редингот!
144. МАТЕРИ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 15 ДЕКАБРЯ 1850.
Когда же моя свадьба? — спрашиваешь ты, узнав
о женитьбе Эрнеста. Когда? Надеюсь, никогда. Насколько
человек может отвечать за свои будущие поступки, я даю
ответ отрицательный. Соприкосновение с миром, в котором
я за эти четырнадцать месяцев так основательно потол-
кался, все сильнее побуждает меня снова забраться в мою
раковину. Папаша Парен ошибается, полагая, будто путе-
шествия меняют человека. Что до меня, то, каким я уехал,
таким и вернусь, разве что на голове моей будет несколь-
кими волосками меньше, а внутри ее — намного больше
пейзажей. Вот и все. Что до душевных склонностей, все
по-прежнему — до нового распоряжения. И затем, коль
говорить все начистоту и коль слова мои не прозвучат
140
слишком самонадеянно, я бы сказал, что слишком стар,
чтобы меняться. Возраст уже не тот. Когда человек про-
жил, как я, жизнью сугубо внутренней, заполненной не-
истовым анализом и подавляемыми порывами, когда он
столько раз сам себя то возбуждал, то успокаивал и провел
всю свою молодость, упражняясь в управлении душой,
подобно всаднику, который ударами шпор заставляет
своего коня мчаться галопом по полям, идти шагом, ска-
кать через рвы, бежать то рысью, то иноходью — все лишь
для того, чтобы позабавиться и наловчиться; так вот, го-
ворю я, если он не сломал себе шею вначале, есть много
шансов на то, что он не сломает ее и впредь. Я тоже опре-
делился в том смысле, что нашел свою посадку, свой центр
тяжести. Не допускаю мысли, чтобы какой-либо внутрен-
ний толчок мог заставить меня сдвинуться с места или
упасть. Женитьба была бы отступничеством, меня ужаса-
ющим. Смерть Альфреда не заслонила воспоминания
о том, как взбесила меня его женитьба !. Это было, как для
людей набожных весть о дебоше, учиненном их епископом.
Будь ты мал или велик, но если ты вздумал вмешиваться
в дела господни, надо начать с того, чтобы — хотя бы из
соображений гигиены — поставить себя в такое положе-
ние, где ты не окажешься в дураках. Ты сможешь изобра-
жать вино, любовь, женщин, славу, при условии, дорогой
мой, что сам не будешь ни пьяницей, ни любовником, ни
супругом, ни воякой. Когда вмешиваешься в жизнь, плохо
ее видишь — либо ты от нее страдаешь, либо чересчур ею
наслаждаешься. Художник, на мой взгляд,— некое урод-
ство, нечто противоестественное. Все беды, которыми его
осыпает провидение, валятся на него из-за упорного отри-
цания этой аксиомы. От этого он и сам страдает, и причи-
няет страдания. Спросите женщин, любивших поэтов,
и мужчин, любивших актрис. Итак, вот мой вывод: я ре-
шил жить, как жил, один, в кругу великих, заменяющих
мно круг знакомых, жить в своей медвежьей шкуре, по-
скольку я медведь, и т. д. Плевать мне на свет, на будущее,
на то, что скажут, на какое бы то ни было положение
и даже на литературную славу, мечтая о которой я когда-
то провел столько бессонных ночей. Вот таков я, такова
моя натура.
...Молодчина Эрнест! Итак, он женился, занял поло-
I 2
жение и сверх того по-прежнему подвизается в суде!
Красота, да и только: буржуа, солидный господин! Теперь-
то он еще лучше, чем прежде, станет защищать порядок,
семью и собственность. Впрочем, он прошел нормальный
141
путь. Он тоже увлекался искусством, носил у пояса кин-
жал и в мечтах сочинял драмы. Потом стал студентом-
вертопрахом Латинского квартала; называл своей «воз-
любленной» тамошнюю гризетку, которая ужасалась моим
речам, когда я навещал друга в их вонючей каморке. Он
отплясывал канкан в «Шомьер» и пил бишоф с белым ви-
ном в кабачке «Вольтер». Потом получил степень доктора
прав. Раньше он всерьез валял дурака, а теперь стал ду-
рацки серьезным. Он обрел солидность, шалил уже только
тайком, купил себе, наконец, часы и «отрекся от вообра-
жения» (цитирую его буквально); сколь горестным, на-
верно, было прощанье! Даже страшно подумать! Теперь
он, я уверен, мечет громы против социалистических докт-
рин, толкует о здании, об «основах», о «кормиле», о «гид-
ре анархии». Как судья он реакционер: как супруг будет
рогат; и, проводя так жизнь между своей самочкой, дет-
ками и подлостями своего ремесла, будет добрым малым,
осуществившим все, что положено человеку. Брр! Погово-
рим о другом.
В четверг, возвратясь из Азии — был день моего рож-
дения,— я застал дома два твоих милых письма. То-то был
праздник. Максим остался дома заниматься приготовле-
ниями к отъезду (таможня, деньги, отправка ящиков
и т. д.)г а я с утра отправился с нашим другом графом
Козельским на польскую ферму по ту сторону Босфора,
в Азии. За день мы проделали пятнадцать лье, скача во
весь опор, мчась галопом по снегу, покрывавшему
пустынную землю. Вокруг вздымались холмы, как гигант-
ские волны, однообразную белизну которых местами на-
рушали низкорослые хилые дубы или заросли вереска.
Бледное солнце освещало этот холодный пейзаж. Мы за-
блудились. Пастухи-болгары в меховых плащах, похожие
скорее на медведей, чем на людей, вывели нас на пра-
вильный путь. Торной дороги не было вообще, мы видели
на снегу только следы пробегавших тут ночью зайцев да
шакалов. Подымаясь и спускаясь по холмам, наш провод-
ник во все горло орал песню на высоких нотах, которую
ветер тотчас срывал с его уст и уносил в пустоту. Было
очень холодно, но от тряски в седле мы вспотели. Козель-
ский говорил: «О, мне кажется, будто я в Польше». А
я думал о дальних путешествиях по суше в Центральной
Азии, думал о Татарии, о Тибете, обо всем этом обширном
крае мехов и городов с оловянными куполами.
142
145. ЛУИ БУЙЕ. АФИНЫ, 19 ДЕКАБРЯ 1850.
Итак, с Востоком покончено. Прощайте, мечети! Про-
щайте, женщины в чадрах. Прощайте, милые турки в ко-
фейнях, которые, не выпуская изо рта чубук, пальцами
чистят себе ногти на ногах! Когда увижу я вновь негритя-
нок, сопровождающих свою госпожу в баню! В большом
цветном платке они несут смену белья; идут, покачивая
толстыми бедрами, волоча по мостовой желтые туфли, ко-
торые при каждом шаге звонко хлопают по подошве. Когда
увижу я вновь пальму? Когда сяду вновь на верблюда?
О, Плюме-младший! Вы изобрели средство обеззара-
живать дерьмо, дайте же мне какую-нибудь кислоту, чтобы
«обесскучить» душу человеческую.
...Не случается ли тебе мечтать о воздушных шарах?
Человеку будущего, возможно, уготованы необычайные
радости. Он будет путешествовать среди звезд, с пилюлями
воздуха в кармане. Мы с тобою явились на свет слишком
рано и в то же время слишком поздно. Нашим делом будет
самое трудное и наименее славное: переход.
Чтобы создать нечто прочное, нужно устойчивое осно-
вание; нас же тревожит грядущее и задерживает прошлое.
Вот почему настоящее ускользает от нас.
...Как я буду рад вновь увидеть твою несравненную
физию, бедный мой старина! Как чудесно мы возобновим
наши славные воскресенья! Но что я стану делать, когда
вернусь? Понятия не имею, и нет у меня никаких планов.
Я столько думал о будущем, что уже и думать не хочу.
Слишком утомительно и бесплодно. Представляешь, как
здорово буду я горланить «Мелениду» с первой строчки до
последней!1
146. МАТЕРИ. АФИНЫ, 26 ДЕКАБРЯ 1850.
Прыгаем от радости, что мы в Афинах. Прежде всего,
мы как будто попали в весну, после Константинополя, ко-
торый зимою — самая настоящая Сибирь. Там на вас дуют
ветры прямо из России, да еще охлажденные Черным мо-
рем. Здесь же мы снова видим мирты и оливы, напомина-
ющие милую нашу Сирию. И потом, руины! руины! Какие
руины! Какие люди были эти греки! Какие художники!
Читаем, делаем заметки... Что до меня, я в олимпийском
расположении духа, я впитываю античность всем мозгом.
Вид Парфенона — одно из самых волнующих впечатлений
143
моей жизни. Что бы ни говорили, Искусство — это не об-
ман. Пусть буржуа благоденствуют! Я не завидую их туч-
ному блаженству.
147. МАТЕРИ. ПАТРАС, 9 ФЕВРАЛЯ 1851.
Все, что ты пишешь... о забвении отсутствующих, ни-
чуть меня не удивляет. Так уж устроено большинство душ.
От пошлости жизни, когда ее наблюдаешь вблизи, стано-
вится тоскливо до тошноты. Клятвы, слезы, отчаяние, все
это уходит, как горсть песка меж пальцев. Немного подо-
ждите, сожмите руку, и вскоре ничего не останется. И по-
том, так скучно играть постоянно одну и ту же роль,
и публика так мало это ценит! Так утомительно носить
в себе постоянно одно и то же чувство! Ощущаешь по-
требность в перемене, в рассеянии. Вот в чем корень зла.
Сердце, как желудок, требует разнообразной пищи. К тому
же заурядное, жалкое, глупое, мелкое разве не имеют
в себе привлекательности неодолимой? Почему столько
мужей спят со своими кухарками? Почему Франция воз-
желала Людовика XVIII после Наполеона? И грустней
всего в один прекрасный день заметить, что рушится ста-
рая дружба. Ты верил, храня давние симпатии, в сущест-
вование некой общности чувств, а ее уже нет. Ты говорил
себе: когда понадобится, друг придет мне на помощь. Ты
призываешь его, а он даже не понимает твоего языка. Меж
одним мужчиной и другим, меж одной женщиной и дру-
гой, меж одним сердцем и другим — какие пропасти!
Сравнительно с ними расстояния меж континентами —
пустяк!
Разве мне надо, чтобы вы кидались в воду, если я в нее
упал? Или чтобы защищали меня от убийц? Я умею пла-
вать, и теперь уже не убивают. Сердце жаждет не жертвы,
но взаимности. Я требую, чтобы меня любили, как люблю
я, чтобы плакали, как плачу я, и по тем же поводам, чув-
ствовали, как чувствую я, вот и все. Нет ничего бесполез-
нее героической дружбы, которой, чтобы обнаружиться,
нужны особые обстоятельства. Самое трудное — найти
человека, который не будет тебе действовать на нервы ни
в каких житейских делах.
Не находишь ли ты, дорогая моя старушка, что я в пу-
тешествии стал чертовски тонким моралистом? Да, за эти
полтора года я изрядно пообщался с человечеством. Путе-
шествие усиливает презрение, которое питаешь к людям.
144
Начиная с сынка, что просит у тебя яду, желая прикон-
чить своего папочку, кончая матерью, продающей тебе
свою дочь, столько всего тут насмотришься. Я никогда не
подозревал об этой стороне путешествий. Снимаешься
с места, чтобы посмотреть развалины и деревья, но между
развалинами и деревом натыкаешься на нечто совсем иное;
и от всего этого, от сочетания пейзажей и мерзостей в тебе
рождается тихая и равнодушная жалость, мечтательное
спокойствие — ты обводишь взглядом все, ни на чем не
останавливаясь, ибо тебе все безразлично и ты чувствуешь,
что животные милы тебе не меньше, чем люди, и морская
галька не меньше, чем городские дома. Заполненная зака-
тами солнца, шумом волн и листвы, ароматами, лесами
и стадами, воспоминаниями о человеческих лицах со всеми
мыслимыми выражениями и гримасами, душа, сосредото-
чась в себе и переваривая поглощенное, безмолвно улыба-
ется, как одурманенная опиумом баядера.
Когда видишь такое множество людей, столь же чуж-
дых тебе, как купа фисташковых деревьев у дороги, из-
рядно усиливается и эгоизм. Думаешь только о себе, ин-
тересуешься только собою и готов принести в жертву це-
лый полк, чтобы избежать насморка. Восточная пословица
гласит: «Остерегайся хаджи (паломника)». Хорошая по-
словица. Будешь долго хаджи, станешь негодяем,— так, по
крайней мере, я думаю.
148. ЛУИ БУЙЕ. ПАТРАС, 10 ФЕВРАЛЯ 1851.
Спасибо, старый добрый друг, за два греческих сти-
хотворения. Давно я не получал таких чудесных вещей от
твоей милости. «Веспер»1 мы нашли восхи-ти-тельным.
Я почитаю его безупречным, кроме, может быть, «patre
nocturne» («ночного пастуха»). Перенос:
Toi, tu souris d’espoir derriere les cotea ux,
Vesper...
Надеждой ты сияешь меж холмами,
О Веспер...—
чрезвычайно удачен; особенно вторая строфа:
Les hotes ecailleux de la mer taciturne
Чешуйчатые жители безмолвного моря,—
очень хороша. Отлично, молодой человек, отлично.
145
Идиллия 2 тоже хороша, хотя не так возвышенна по
своему существу. Мне понравились вот эти строки:
L’atelier des sculpteurs est plein de cette histoire...
Sa gorge humide encore de I’ecume des eaux...
Phebe qui hait 1’hymen et qu’on croit vierge encore...
Ses pieds nus en silence effleuraient la bruyerc...
Le jeune Endymion qu’a surpris le sommeil...
И в мастерских ее ваятели ваяют...
И пеной воли еще струятся ее перси...
Брака страшась, Феба слывет девицей...
Стопы ее в тиши чуть вереска касались...
Эндимион, что был застигнут сном,—
кажется мне глубоко греческим по духу... Короче, это две
превосходные штуковины, особенно первая. «Веспер» —
возможно, одна из наиболее поэтичных вещей, созданных
тобою. Это именно та поэзия, которую я люблю, спокойная
и грубая, как сама природа... безо всякого глубокомыслия,
но каждый стих здесь открывает такие горизонты, что
можно мечтать целый день, например:
Les grands boeufs sent couches sur les larges pelouses
Могучие лежат быки в лугах обширных.
Да, да, старина, я просто не могу найти слов, до того мне
нравится.
...Да, я старею — мне кажется, что я уже больше не
смогу написать ничего стоящего. В области стиля я все-
го боюсь. Что буду писать по возвращении? Вот о чем
непрестанно спрашиваю себя. В последние дни, разъезжая
верхом, много думал над своей «Ночью Дон Жуана». Но
тема эта представляется мне весьма пошлой и избитой: по-
лучилась бы все та же уже надоевшая история с монахиней.
Чтобы поддержать такой сюжет, потребовался бы неверо-
ятно утонченный стиль, без единой слабой строчки.
...Проезжая мимо Скиронских скал, где некогда обитал
Скирон, разбойник, умерщвленный Тезеем, я вспомнил
стих нежного Расина:
Reste impur des brigands dont j’ai purge la terre
...последыш недобитый
Чудовищ, некогда искорененных мной 3.
До чего же тусклой выглядела античность у этих по-
чтенных господ! Ухитрились-таки вопреки всему сделать
из нее нечто холодное и нестерпимо голое! А ведь довольно
посмотреть в Парфеноне остатки того, что называют об-
разцом прекрасного. Пусть меня повесят, если было когда
на земле что-то более мощное и более натуральное! На
плитах Фидия жилы у коней обозначены до самого копыта
146
и выпуклы, как веревки. Что ж до причудливых орнамен-
тов, росписей, металлических ожерелий, драгоценных
камней и т. д.— изобилие. Можно бы и попроще, но во
всяком случае — богато.
Парфенон — кирпичного цвета. Кое-где — тона смолы
и чернил. Солнце освещает его почти беспрестанно; при
любой погоде он блещет и сияет. На выщербленный карниз
садятся птицы — соколы, вороны. Ветер гуляет меж ко-
лонн, козы щиплют травку меж отбитых кусков белого
мрамора, валяющихся под ногами. Здесь и там, в ямах,
кучи человеческих костей, следы войны. Посреди великих
греческих руин жалкие турецкие останки, а там, вдали,
извечное море!
Среди найденных на Акрополе скульптурных обломков
я особенно приметил небольшой барельеф с изображением
женщины, завязывающей сандалию, и еще кусок торса, от
основания шеи и почти до пупка. Уцелели лишь две груди,
одна прикрыта, другая обнажена. Какие груди, боже пра-
ведный! Какие груди! Круглые, как яблоки, налитые,
изобильные, глядящие врозь и ощутимо тяжелые. Такая
чувствуется материнская плодовитость и такая любовная
нега, что в глазах темнеет. Дождь и солнце сделали этот
белый мрамор желтоватым. Тон золотисто-смуглый, пря-
мо-таки напоминающий живую плоть. Сколько спокойст-
вия и благородства! Кажется, сейчас грудь приподымет-
ся, и легкие там, внутри, наполнятся воздухом, задышат.
Как хорош был на ней тонкий сборчатый хитон. Как слад-
ко было бы со слезами прильнуть к ней! Упасть пред нею
на колени, заломив руки в мольбе! Стоя пред нею, я понял
красоту выражения «stupet aeris» 4. Еще немного, и я
стал бы молиться.
...Перечитал Эсхила. Подтвердилось первое мое впечат-
ление: больше всего нравится мне «Агамемнон» 5.
149. МАТЕРИ. РИМ, 8 АПРЕЛЯ 1851.
Вчера по поводу «Страшного суда» Микеланджело1
мне пришла одна мысль. Мысль такая: нет на земле ничего
подлей, чем дрянной художник, чем негодяй, который всю
жизнь плавает у берегов прекрасного, но никогда на них
не высаживается и не водружает свой флаг. Заниматься
искусством ради денег, льстить публике, отпускать весе-
лые или мрачные шуточки ради успеха или звонкой мо-
неты — наигнуснейшая из профессий, в то время как
147
истинный художник, на мой взгляд,— Человек среди
человеков. Я предпочел бы расписать Сикстинскую капел-
лу, чем выиграть множество битв, даже битву при Маренго 2.
Мое дело жило бы дольше и, пожалуй, было бы более труд-
ным. И я утешился в своей ничтожности, думая о том, что я
хотя бы честен. Не всем же быть папами. Последний фран-
цисканец, бродящий по свету босиком 3, ограниченный и не
разумеющий молитв, которые бормочет, он, быть может,
столь же достоин почтения, сколько кардинал, если мо-
лится убежденно, если исполняет свое дело с рвением.
Правда, бедняге в минуту уныния не дано утешаться ви-
дом своей пурпурной мантии или надеждой когда-нибудь
взгромоздить свой зад на святой престол.
150. ЛУИ БУЙЕ. РИМ, 9 АПРЕЛЯ 1851.
Я схожу с ума от необузданных (пишу это слово
и подчеркиваю) желаний. Прочитал в Неаполе книгу
о Сахаре, и мне захотелось вместе с туарегами \ у которых
лица всегда прикрыты, как у женщин, отправиться в Су-
дан, посмотреть охоту на негров и на слонов. Я брежу ба-
ядерами, неи-истовыми плясками, всем этим пестрым
сумбуром колорита. Как вернусь в Круассе, наверно, за-
роюсь в книги об Индии и больших путешествиях по Азии.
Заложу окна, буду жить при лампах. Жажду поэтических
оргий. То, что я повидал, сделало меня взыскательным.
...«Дон Жуан» двигается потихоньку; время от времени
«кладу на бумагу» какие-то эпизоды 2.
Но поговорим о Риме, ты, конечно, этого ждешь. Так
вот, старина, досадно признаться, но первое мое впечатле-
ние было неблагоприятным. Я, словно буржуа, пережил
разочарование. Я искал Рим Нерона, а нашел только Рим
Сикста Пятого. Поповский дух отравляет миазмами скуки
град Цезарей. Сутана иезуита окрашивает все унылым се-
минаристским тоном. Напрасно я, подстегивая себя, ис-
кал — повсюду церкви, церкви да монастыри, длинные
улицы, и недостаточно людные и недостаточно пустые, со
сплошными высокими стенами по сторонам, и христиан-
ства здесь столько и так оно неодолимо, что сохранившая-
ся еще кое-где античность им раздавлена, затоплена.
Античность сохранилась еще в римской Кампанье 3,
невозделанной, печальной, преданной безлюдью и про-
клятию, как пустыня, с большими руинами акведуков
148
и стадами грузнотелых быков. Вот это поистине прекрасно
топ античной красотой, о которой я мечтал. Что ж до са-
мого Рима, тут я еще не оправился от удара; чтобы вновь
в этом смысле заняться им, выжидаю, пока хоть немного
изгладится первое впечатление. Что они сотворили с Ко-
лизеем, мерзавцы! Посреди цирка поставили крест, а во-
круг арены — двенадцать часовен! Но что касается картин,
статуй XVI века, Рим — великолепнейший музей в мире.
Количество шедевров, собранных в этом городе, ошелом-
ляет! Вот уж действительно город художников. Здесь
можно прожить всю жизнь в атмосфере совершенно иде-
альной, вне мира, над ним. Меня потрясает «Страшный
суд» Микеланджело. Это Гете, Данте и Шекспир, сплав-
ленные в едином искусстве; для этого нет названия, и даже
слово «возвышенный» кажется убогим, мне слышится
в нем что-то слишком резкое и простое.
Видел одну «Мадонну» Мурильо, которая меня пре-
следует как неотвязная галлюцинация 4, «Похищение Ев-
ропы» Веронезе 5, чрезвычайно меня волнующее, и еще
две-три вещи, о которых можно долго говорить. В Риме
я уже две недели. Позже расскажу о нем побольше. Но
Греция сделала меня разборчивым в отношении античного
искусства. Парфенон портит для меня римское искусство,
рядом с ним оно кажется неуклюжим и тривиальным. Да,
Греция — это прекрасно!
151. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. РИМ, 9 АПРЕЛЯ 1851.
Бедный старина, теперь мы далеки друг от друга, это
мы-то, жившие некогда как сиамские близнецы. Различие
обстоятельств — ты человек женатый, остепенившийся,
я мечтатель и бродяга — разделяет нас еще больше, чем
пролегшие меж нами и отдалившие нас километры. Ду-
маю, что ты избрал хорошую дорогу,— говорю это между
нами и без комплиментов,— я же не то чтобы избрал пло-
хую, а плохая избрала меня (философские мои убеждения,
как выразился бы Гарсон 1, не позволяют мне признать тут
свободу выбора и добрую волю).
...Ну что ж, да, я видел Восток, но проку от этого мало,
все равно хочется туда опять. Хочу поехать в Индию, за-
блудиться в американских пампасах и отправиться в Су-
дан посмотреть охоту на негров и слонов. Из всех мысли-
мых кутежей путешествие, насколько мне известно, са-
мый разнузданный, его изобрели, когда все прочие при-
149
елись. Я считаю его более гибельным для духа и для ко-
шелька, чем вино и карты. Порой скучаешь, это так, но
и наслаждаешься безмерно. Сфинкс был одним из самых
головокружительных восторгов в моей жизни, и если я там
не разбился насмерть, так только потому, что моя лошадь
или же бог явно этого не пожелали. Мертвое море тоже
доставило мне больше удовольствия, чем я мог ожидать,
судя по его названию «Мертвое море», или «Асфальтовое
озеро», которое я вот уже двадцать лет как читаю на
картах.
152. ЛУИ БУЙЕ. РИМ, 4 МАЯ 1851.
Поговорим сперва о более серьезном.
Стихи «Кучук-Ханем»1 меня растрогали — причиной
тому сюжет и то, что последняя строфа льстит моему
тщеславию. Но милой моей Кучук уже нет в Эснехе, она
вернулась в Каир! Не важно, для меня она навсегда оста-
нется в Эснехе такой, какой я ее видел и какой рисуют ее
твои стихи. Главный недостаток этой вещи, пожалуй, не-
которая ее неровность. Впрочем, почивай спокойно, обе-
щаю после одного дня разговоров и двух-трех небольших
изменений сделать тебе из нее нечто вполне добротное.
Etale en parasol ses feuiiles immobiles
Раскинув зонтиком недвижные листы,—
очень жаль, что «еп eventail» («веером») дало бы зияние,
а это слово было бы точным. «Зонтик», во всяком случае,
неточное слово, хотя на это претендует. Не знаю, но воз-
можно, что
Les aigles enivres chancelient par les airs
И пьяные орлы кружатся в поднебесье,—
звучит слишком дико. Яркость красок достигается лишь
точностью самой краски, пронизанной нашим субъектив-
ным чувством. Приведенный выше образ, например, всегда
будет вызывать у меня легкую усмешку — не из-за самой
картины (мы уже потешились над медведями, опьянев-
шими от винограда в «Атала», что доказывало невежество
критиков): 2 напротив, в ярко-голубом небе орел парит
величественно и как в своей стихии. Картина, в которой ты
мне его представил, не имеет для него ничего необычного.
Ему там привольно. Следующие три стиха очень хороши.
150
C’est 1’heure du soleil et du calme etouffant
To солнца час и душного покоя.
Гм, гм! Мне нравится неожиданное обращение: «Dans ta
maison d’Esneh» («В твоем дому в Эснехе»). «Brune»
(«Брюнетка») и т. д.— прекрасные стихи, и первый стих
следующей строфы хорошо звучит.
Надо бы найти что-то другое вместо бамбукового
ложа — и неточно и неясно. Но за два последних сти-
ха этой строфы я тебя расцеловал бы, шельма ты эта-
кая.
Не вижу, в чем можно упрекнуть две последние
строфы.
Ont une odeur de sucre et de terebenthine
И пахнут сахаром и терпентином,—
это точно (и заимствовано из моих заметок, сделанных в то
же утро), хотя Дюкан не разделяет моего мнения. Но мой
нос никогда меня не обманывает.
...Что до «Всевышнего» 3 — не знаю, что об этом ду-
мать. Есть там очень славный стих
Quand le vieux Maitre au coin d’un bois s’endort
Когда же старый Мастер уснет в лесной глуши.
Послезавтра покидаю Рим, а, право, жаль!
Я тут уже начал обживаться. В Риме можно создать
себе совершенно идеальную атмосферу и жить в стороне от
всего среди картин и статуй. Я их поглощал, сколько вле-
зало. Что до античности, то вначале неприятно поражает,
что ее здесь не сразу находишь и, конечно, она изрядно
заглушена. Как они испортили Рим! Хорошо понимаю не-
нависть, которую почувствовал Гиббон к христианству,
увидев в Колизее процессию монахов! 4 Потребовалось бы
немало времени, чтобы мысленно восстановить Древний
Рим в этом городе, закопченном ладаном. И все же есть на
берегах Тибра кварталы, древние уголки, с кучами навоза,
где еще пахнет античным Римом. Но эти великолепные
улицы, сударь мой! Но эти иностранцы! Но эта страстная
неделя и виа Кондотти со всеми этими четками, фальши-
выми камеями, священными камнями! Для туристов име-
ются особые магазины с камнями Форума в виде пресс-
папье для письменного стола. Из мрамора храмов понаде-
лали ручек для перьев. Все это чертовски действует на
нервы. Таково было первое мое впечатление от Рима.
151
Что ж до Рима XVI века, он блистателен. Количество
шедевров поражает так же, как их качество. Какие карти-
ны! Какие картины! О некоторых я сделал заметки. Да,
здесь, в Риме, можно бы жить чудесно, но только где-ни-
будь в квартале простонародья. Одиночество и созерцание
помогли бы глубоко проникнуться меланхолическим чув-
ством истории.
...Мне очень жаль, но Святой Петр нагоняет на меня
тоску 5. Это искусство кажется мне лишенным цели. Оно
леденит своей скукой и пышностью. При всей грандиоз-
ности здание кажется небольшим. Подлинная античность,
виденная мною, вредит фальшивой. Это было построено
для католицизма, когда он уже начал издыхать, а в све-
жесооруженной гробнице, право же, нет ничего привле-
кательного. Предпочитаю искусство греческое, готическое,
самую маленькую мечеть с ее устремленным ввысь, словно
крик, минаретом.
Когда ходишь по Ватикану, напротив, проникаешься
почтением к папам. Что за молодцы! Как они обставили
свой дом! Среди них действительно были люди со вкусом.
Если ты спросишь, что я видел в Риме самого пре-
красного, назову прежде всего Сикстинскую капеллу Ми-
келанджело. Это грандиозное искусство, а 1а Гете, но
страсти больше. По-моему, Микеланджело — это нечто
неслыханное, как бы шекспиризованный Гомер, смесь ан-
тичности и средневековья, слов не подберешь. Еще торс
в Ватикане, торс склонившегося вперед мужчины, спина
со всеми мышцами! Дюжина превосходных полотен в раз-
ных галереях. И еще много другого.
Я влюбился в «Мадонну» Мурильо из галереи Корси-
ни. Ее лицо меня преследует, ее глаза движутся передо
мною словно бы пляшущие фонари 6.
153. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26 ИЮЛЯ 1851.
Читайте и не предавайтесь мечтам. Погрузитесь в дол-
гие занятия; нет ничего постоянно благотворного, кроме
привычки к упорному труду. Это опиум, успокаивающий
душу. Я прошел через приступы жестокой тоски и вра-
щался в пустоте, сходя с ума от скуки. Спасение от нее
в постоянстве и гордости; попробуйте. Мне хотелось бы
видеть вас в таком состоянии, чтобы мы могли встретиться
спокойно. Ваше общество мне мило, когда оно не грозовое.
152
Бури, которые в юности так нам нравятся, в зрелом воз-
расте надоедают. Это как в верховой езде: было время,
когда я любил мчаться крупным галопом,— теперь еду
шагом, бросив поводья. Я становлюсь очень старым, вся-
кая тряска мне неприятна, не хочется уже ни чувствовать,
ни действовать.
154. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 20 СЕНТЯБРЯ 1851.
Вчера вечером начал свой роман Предвижу теперь
трудности стиля, приводящие в ужас. Быть простым —
дело отнюдь не легкое. Страшусь впасть в Поль де Кока
или создать нечто вроде шатобрианизированного Баль-
зака 2.
155. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1851.
Не дождусь, когда ты уже будешь здесь и мы сможем
поговорить подольше и поосновательней, чтобы я мог
принять какое-нибудь решение *. В прошлое воскресенье
мы с Буйе читали куски из «Святого Антония»: Аполло-
ния Тианского, нескольких богов и вторую половину вто-
рой части, то есть Блудницу, Фамарь, Навуходоносора,
Сфинкса, Химеру и всех зверей. Напечатать эти отрывки
будет очень трудно, сам увидишь. Там есть весьма непло-
хие места, но, но, но — этого недостаточно, и слово
«странно» будет, думаю, выводом самых снисходительных,
сиречь самых понимающих читателей. Знаю, на мою сто-
рону встанет немало добрых людей, которые ни черта не
поймут и будут восхищаться из боязни, что сосед понял
больше. Буйе против публикации: я, мол, выложил тут все
свои недостатки и лишь некоторые из своих достоинств.
Он считает, что это меня не украсит. В будущее воскре-
сенье прочтем всех богов; быть может, в этой части больше
всего единства. Но и о ней, равно как о главном вопросе,
у меня нет собственного мнения. Не знаю, что думать. Не
знаю, на что решиться. Доныне никто не мог меня укорить
в недостатке индивидуальности и в непонимании моего
маленького «я». И вот, в вопросе, быть может, самом
важном в жизни художника, эта индивидуальность у меня
полностью отсутствует, я уничтожаюсь, расплываюсь,
притом, увы! без всякого сопротивления,— стараюсь изо
153
всех сил иметь какое-то суждение, а его у меня нет как
нет. Все «за» и «против» кажутся мне равно убедитель-
ными. «Орел» или «решка» — я готов согласиться на
любое решение и не буду сожалеть, каково бы оно ни
было.
Если напечатаю, это произойдет напглупейшим обра-
зом — просто потому, что мне так советуют; из подража-
ния, из послушания и без какой-либо инициативы с моей
стороны! Я не испытываю ни нужды в этом, ни желания.
А не думаешь ли ты, что надо делать лишь то, к чему вле-
чет сердце? Трус, который выходит на поединок, потому
что друзья ему говорят: «Так надо!», вовсе этого не желая
и находя это очень глупым, такой трус, в сущности, куда
подлее, чем трус откровенный, который незаметно для себя
проглатывает оскорбление и преспокойно остается дома.
Да, повторяю — особенно меня возмущает, что все исходит
не от меня, что это мысль другого, других, и, возможно,
это-то и доказывает мою неправоту.
Затем, попробуем заглянуть вперед: уж если я стану
печататься, на полпути не остановишься. Когда что-то де-
лаешь, надо делать это хорошо. Я буду приезжать в Париж
на зиму. Я стану таким же человеком, как всякий другой;
я погружусь в жизнь страстей, интригующую и полную
интриг. Придется делать много такого, что меня будет
возмущать и что загодя вызывает во мне презрение. Так
вот, гожусь ли я для всего этого? Знал бы ты, как сковы-
вают порой мое тело невидимые путы, какой туман обво-
лакивает мозг! Я часто испытываю смертельную усталость,
когда надо что-то сделать, все равно что, и только с вели-
ким усилием мне удается понять самую, казалось бы, яс-
ную мысль; в молодости своей (ты видел лишь ее конец)
я был одурманен опиумом скуки, и так уже будет до конца
дней моих. Жизнь мне ненавистна. Слово вырвалось, пусть
остается! Да, да, жизнь и все, напоминающие мне о том,
что надо ее терпеть. Есть, одеваться, стоять — пытка.
И это было со мною всюду, во всем, всегда, в коллеже,
в Париже, в Руане, на Ниле, в нашем путешествии. Натура
ясная и решительная, ты часто негодовал на эти смутные
нормандизмы, в которых я так неуклюже оправдывался
и за которые ты меня нещадно корил! 2
...Неужели ты думаешь, что я до тридцати лет жил этой
осуждаемой тобою жизнью по воле случая, прихоти, без
предварительного размышления? Почему у меня не было
любовниц? Почему я проповедовал целомудрие? Почему
оставался в провинциальном болоте? Неужели ты счита-
154
ешь меня совершенным мямлей и полагаешь, что мне не
было бы приятно изображать где-нибудь там эдакого мо-
лодца? Да нет же, я бы не прочь. Но взгляни на меня
и скажи — возможно ли это. Ко всему этому я способен
еще меньше, чем стать искусным танцором. Мало у кого из
мужчин было меньше женщин, чем у меня. Это наказание
за пластическую красоту, которой восторгается Тео, и если
мои вещи останутся ненапечатанными, это будет карой за
все те венки, что я сплетал себе в дни моей весны. Разве не
следует идти своим путем? Если у меня отвращение
к движению, причина, может быть, в том, что я не умею
ходить? В иные минуты мне даже кажется, что я напрасно
стараюсь написать разумную книгу, а не предаюсь обуре-
вающим меня лирическим, буйным порывам и философ-
ско-фантастическим сумасбродствам. Как знать? Быть
может, когда-нибудь я разрешусь произведением, которое,
по крайней мере, будет моим.
Но допустим, я стану печататься. Смогу ли я устоять?
Люди посильнее на этом погибали. Кто скажет, не стану
ли я годика через четыре кретином? Выходит, у меня будет
другая цель, кроме самого Искусства? До сих пор мне бы-
ло достаточно этой одной цели, и, если теперь требуется
нечто сверх нее, значит, я опускаюсь, а если это добавоч-
ное нечто доставляет мне удовольствие, значит, я уже
опустился.
Страх, что во мне говорит демон гордыни, мешает мне
сразу ответить: нет, тысячу раз нет! Словно улитка, боя-
щаяся испачкаться в песке или быть раздавленной чьими-
то ногами, я вновь уползаю в свою раковину.
Не говорю, что я неспособен к деятельности вообще...
но она должна быть недолгой и мне приятной. Силы у ме-
ня есть, но нет терпения, а терпение — это все. Будь я ак-
робатом, я бы легко подымал тяжести, но ни за что не стал
бы расхаживать, держа их на кончике пальца. Дух скры-
той дерзости и гибкости, житейской ловкости, долга, уме-
ния вести себя -- все это для меня китайская грамота, и
я наделал бы преизрядных глупостей. В своей новелле
«Тагаор»3 ты вымарал «мочу» и «женщин, предающихся
любви друг с другом» — эта унизительная уступка вызвала
у меня отвращение. Я обозлился на тебя за это. Мой гнев,
кажется, еще не совсем остыл, и, возможно, я этого тебе
никогда не прощу.
155
156. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, КОНЕЦ ОКТЯБРЯ 1851.
Бедное дитя! Неужели вы никогда не научитесь пони-
мать в прямом смысле то, что вам говорят? Мои слова, по-
казавшиеся вам столь жестокими, не нуждаются, однако,
ни в оправданиях, ни в комментариях, и если они горьки,
так, право же, только для меня. Да, я хотел бы, чтобы вы
меня не любили, чтобы вы никогда меня не знали, и ду-
маю, что в этом сожалении есть забота о вашем счастье.
Так же, как я хотел бы не быть любимым своей матерью
и самому не любить ни ее, ни кого-либо другого на свете,
хотел бы, чтобы ничто из моего сердца не шло к сердцам
других, и ничто из их сердец не шло к моему. Чем дольше
живешь, тем больше страдаешь. Недаром же, с гех пор как
мир стоит, люди, чтобы скрасить себе жизнь, придумывали
воображаемые миры, и опиум, и табак, и крепкие напитки,
и эфир. Благословен изобретатель хлороформа! Врачи
возражают, они говорят, от него можно умереть. В том-то
и дело! Просто вы недостаточно ненавидите жизнь и все,
что с нею связано. Вы бы лучше поняли меня, будь вы
в моей шкуре; тогда вместо мнимой жестокости вы увиде-
ли бы глубокое сострадание, нечто нежное и великодуш-
ное — так мне кажется. Вы считаете меня злым или по
меньшей мере эгоистом, думающим лишь о себе, любящим
лишь себя. Я не больше эгоист, чем другие, поверьте, мо-
жет быть, даже меньше,— коль дозволено хвалить себя. Во
всяком случае, вы должны признать, что я искренен. Воз-
можно, я чувствую больше, чем говорю, потому что всю
патетику изгнал в свой литературный стиль,— там она
сидит, и оттуда ей нет ходу. Каждый делает не более того,
на что способен. Не меня — человека, растратившего себя
в излишествах холостяцкой жизни, нервного до обмороков,
смущаемого подавленными страстями, полного сомнений
в себе и других,— следовало бы вам любить. Я же лфблю
вас, как могу; мало, недостаточно, я это знаю, знаю, бог
мой! Кто виноват? Случай! Древний иронический фатум,
который вечно соединяет части к вящей гармонии целого
и к вящему неудовольствию частей L Всякая наша встре-
ча — стычка, и каждый, держа в руках свои разодранные
внутренности, винит другого, подбирающего свои... Пере-
стань же плакать, не думай ни о прошлом, ни о будущем,
думай о дне нынешнем. «В чем твой долг? Делать то, что
требует от тебя сегодняшний день»,— сказал Гете 2. Под-
чинись этому требованию, и сердце твое будет спокойно.
156
Гляди на жизнь с высоты, подымись на башню (пусть
даже основание ее трещит, верь, что она прочна), тогда ты
не будешь видеть вокруг себя ничего, кроме голубого
эфира. А не будет голубизны, увидишь туман — не беда,
в нем все исчезает, тонет в спокойной мгле. Чтобы писать
женщине подобные вещи, надо ее уважать.
Я все мучаюсь, ожесточенно скребу себя. Мой роман
с большим трудом трогается в путь. Стиль назревает во
мне, как нарыв, фраза свербит. Перо — это тяжкое весло,
и мысль, в которой им загребаешь,— бурный поток! До-
хожу до такого отчаяния, что самому смешно становится.
Так провел я сегодня целый божий день у открытого окна,
глядя на солнечный берег, в безмятежном покое и тишине.
Написал одну страницу, набросал еще три. Надеюсь неде-
ли через две войти в колею, но краска, которою теперь
пишу, настолько для меня нова, что я сам гляжу широко
раскрыв глаза.
157. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, НАЧАЛО НОЯБРЯ 1851.
Должен был давно уже ответить на ваше длинное
и нежное письмо, которым я был тронут, милая, славная
женщина. Но самого меня одолели усталость, уныние,
скука, и приходится изрядно себя встряхнуть, чтобы по-
благодарить вас за то, что так быстро прочитали «Меле-
ниду». Поцеловал от вашего имени автора, он был тронут
вашей симпатией к нему. Вы первая из читателей хвалите
его \ Ну-с, что вы скажете? Не правда ли, сильно написа-
но? Сам я не могу хладнокровно судить об этом произве-
дении, создававшемся на моих глазах, в которое и я вло-
жил немало. Я слишком к нему причастен, чтобы смотреть
на него, как на чужое. В течение трех лет оно складыва-
лось у моего камина, строфа за строфой, стих за стихом.
Думаю, оно обещает поэта высокого дарования. Несколько
лет тому назад мы были здесь, в провинции, плеядой юных
чудаков, живших в каком-то странном, да-да, престранном
мире. Мы метались между безумием и самоубийством 2.
Одни покончили с собой, другие умерли в своей постели,
один удавился галстуком, иные, стремясь прогнать скуку,
сгубили себя развратом. О, это было прекрасно! Никого
уже не осталось, кроме нас двоих, меня да Буйе, но и мы
так изменились. Если когда-нибудь научусь писать,
я создам книгу об этих никому не известных юношах, ко-
157
торые росли в тени уединения, как разбухшие от скуки
грибы.
Разгадка всего, что вас удивляет во мне, дорогая Луи-
за,— в этом прошлом моей душевной жизни, которого
никто не знает. Единственный мой поверенный3 погребен
четыре года назад на сельском кладбище в четырех лье
отсюда. В Париж я приехал и познакомился с Максимом,
уже выйдя из этого состояния. Мне минуло двадцать лет,
я был вполне сложившимся человеком. Максим мог читать
книгу, но не предисловие, которое я-то хорошо помню, но
вряд ли сумею ясно представить другим. Короче говоря,
«Меленида»— последнее эхо многих криков души, кото-
рыми мы оглашали одиночество; утоление множества же-
ланий, снедавших наши сердца. Вы правы, говоря, что
у меня сердца нет. Я пожрал его сам.
Сегодня меня захлестнула волна горечи. Прибытие эк-
земпляров «Мелениды» навеяло печаль. Вчера мы провели
весь вечер вдвоем, оба мрачнее тучи. Казалось, что-то
проституировано, покинуто, оставлено навек — вам это
понятно? А когда четыре года назад я получил томик
Максима4 и стал разрезать страницы, у меня, напротив,
руки дрожали от радости. Откуда же нынешний холод,
чувство, столь непохожее на прежнее? Уверяю вас, теперь
все это ничуть меня не воодушевляет, и мне очень хочется
превратиться, как вы говорите, в тюленя.
Я спрашиваю себя, к чему умножать число посред-
ственностей (или талантов — это синонимы) и суетиться,
занимаясь кучей мелких дел, которые заранее вызывают
у меня улыбку презрения. Да, прекрасно быть великим
писателем, поджаривать людей на сковородке своей фра-
зы, чтобы они подпрыгивали, точно каштаны. Чувство, что
ты давишь на человечество всей тяжестью своей мысли,
наверно, вызывает приливы лихорадочной гордости. Но
для этого надо иметь что сказать. А я должен вам при-
знаться, мне кажется, что у меня нет ничего такого, Чего
нет у других, что не было бы так же хорошо сказано или чего
нельзя сказать лучше. В жизни, к которой вы меня при-
зываете, я потеряю то немногое, что имею; стремясь уго-
дить толпе, проникнусь ее страстями и опущусь до ее
уровня. Лучше уж остаться у своего камина, заниматься
Искусством для себя одного, как играют в кегли. В конеч-
ном счете Искусство, пожалуй, дело не более серьезное,
чем игра в кегли 5. Быть может, все это лишь колоссальный
обман; этого-то я боюсь; когда жизнь перевернет страницу,
мы, возможно, сильно удивимся, узнав, что разгадка ре-
158
буса так проста. При таких мыслях книга моя подвигается
с трудом. Порчу бумагу почем зря. Сколько помарок!
Фраза приходит так медленно. Какой дьявольски трудный
стиль я выбрал! Будь прокляты простые сюжеты! Если
б вы знали, как я мучаюсь, вы бы меня пожалели. Нагру-
зился работой на добрый год, по крайней мере.
Когда дело пойдет быстрей, будет приятно; но пока
трудно. Снова начал понемногу заниматься греческим
и Шекспиром.
158. АНРИЕТТЕ КОЛЬЕ. ПАРИЖ, 8 ДЕКАБРЯ 1851.
Собрался было в прошлый четверг сесть за письмо
к вам, как грянул сперва пушечный выстрел, потом раз-
далась ружейная пальба залпом, беглым огнем 1 и т. д. Мы
тут, во Франции, вступаем в довольно печальную эпоху.
И я становлюсь таким же, как эпоха. Чем больше старею,
тем пуще мрачнею; подобно деревьям, я каждый день те-
ряю часть своих листьев и трухлявею внутри.
С тех пор как прочитал «Картины природы» Гумболь-
дта 2, мечтаю о Южной Америке. Хочется поселиться в са-
ваннах, оставить эту мерзкую страну, не слышать больше
упоминания ни о ней, ни о чем-либо или ком-либо в ней,—
настолько устал я от всего окружающего и особенно от
себя самого. Вы пишете, бедная моя Анриетта, что часто
плачете. Это, по крайней мере, облегчение, иные лишены
этого блага.
Скука, снедающая нас во Франции,— скука кислая,
скука уксусная, от которой сводит челюсти. Все мы теперь
живем в состоянии подавляемого бешенства, отчего ста-
новимся немного спятившими. К бедам личным теперь
присоединилась беда общественная; чтобы сохранять спо-
койствие, надо быть железным. Ласточки счастливей
нас — когда наступает пора холодов и долгих ночей, они
улетают к солнцу. В будущую пятницу мне исполнится
тридцать лет. Итак, вот уже тридцать лет, голубчик мой,
ты крутишься на сей земле. Возможно, я ныне нахожусь
в середине своего жизненного пути, говоря высоким шти-
лем 3. Как подумаю, что мне еще осталось жить тридцать
лет, становится страшно. А между тем в счастливые дни
сетуешь на краткость жизни. В будущую пятницу испол-
нится два года, как я возвращался от пирамид в Каир по
мемфисской дороге. В пальмовой роще под копытами
своей лошади я увидел большого скарабея, ползшего в су-
159
хой дорожной пыли. В будущую пятницу исполнится год,
как я совершил верховую поездку за Скутари 4,— там все
было покрыто снегом/ Это было очень грустно и очень
красиво.
Ах, почему нельзя оторваться с корнями от почвы, на
которой живешь, и унести с собою все, что любишь...
Однако как мы глупы, что вечно жалуемся. И кроме того,
это так пошло, что всякому, кто притязает на утончен-
ность, следовало бы от этого воздерживаться. Что я, нако-
нец, и сделаю, завершая на том свое письмо. Что подела-
ешь! Как видите, сплин бывает не только в Лондоне. Ду-
маю, что он, подобно бирмингемским иголкам, распрост-
ранился по всему миру 5.
159. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 16 ЯНВАРЯ 1852.
Я удивлен, дорогой друг, твоему чрезмерному восторгу
по поводу некоторых частей «Воспитания» L Мне они ка-
жутся недурными, но не настолько уж лучше других, как
ты говоришь. Во всяком случае, я не согласен с твоим
предложением вынуть из книги всю часть Жюля, чтобы
сделать ее отдельной вещью. Надо же считаться с тем, как
книга была задумана. Характер Жюля ярок лишь благо-
даря контрасту с Анри. Сам по себе каждый из двух пер-
сонажей был бы бледен. Вначале у меня была мысль на-
писать только Анри. Необходимость в контрасте побудила
создать характер Жюля.
Поразившие тебя страницы (об Искусстве и проч.) 2, на
мой взгляд, писать было нетрудно. Переделывать не стал
бы, но думаю, что теперь написал бы лучше. Там есть
страсть, но могло быть больше обобщения. С тех пор
я продвинулся в эстетике, или, по крайней мере, утвер-
дился на давно избранном пути. Я знаю, как надо писать.
О, господи! Если б я писал тем стилем, который себе мыс-
ленно представляю, каким бы я был писателем! В романе
есть глава, по-моему, неплохая, о которой ты мне ничего
не пишешь, это глава о путешествии в Америку, где про-
слежено шаг за шагом их все возрастающее недовольство
друг другом 3. О путешествии в Италию ты думаешь то же,
что и я. Это дорогая плата за триумф тщеславия, мне
польстивший, признаюсь. Я просто угадал, вот и все 4. Не
такой уж я мечтатель, как полагают, я умею видеть, и ви-
деть так, как видят близорукие, самые мельчайшие поры,
потому что, рассматривая, утыкаются носом. Во мне, в от-
160
ношении литературы, живут два человека: один очарован
громогласностью, возвышенным лиризмом, орлиными по-
летами, звучностью фразы и вершинами мысли; другой
копается, добывает истину, сколько в его силах, и ему
важно передать мелкий факт с такой же яркостью, что
и значительный, он хотел бы заставить вас почувствовать
почти осязаемо то, что воссоздает; этот второй любит по-
смеяться, и его забавляет животное начало в человеке.
«Воспитание чувств» было бессознательной попыткой
слить два эти направления моего духа (гораздо легче было
бы дать человеческое в одной книге, а высокий лиризм
в другой). Я потерпел неудачу. Сколько ни подправляй
в этом произведении (а я, возможно, буду это делать) 5,
в нем останутся изъяны; слишком многого ему не хватает,
а книга бывает слабой только из-за отсутствия чего-то.
Достоинство не может быть недостатком, чрезмерность тут
невозможна. Но, когда одно достоинство съедает другое,
остается ли оно достоинством? Короче, все «Воспитание»
следовало бы заново переписать или хотя бы укрепить це-
лое, переделать две-три главы и, что кажется мне самым
трудным, дописать недостающую главу и в ней показать
неизбежность того, что ствол должен был раздвоиться, то
есть почему именно такой факт, а не другой, вызвал такое
следствие в этом персонаже. Причины показаны, следст-
вия также; но связь между ними не показана. Вот порок
книги, вот в чем она не оправдывает своего названия.
Я тебе говорил, что «Воспитание» было пробой. «Свя-
той Антоний» — вторая проба. Взяв сюжет, где меня ничто
не стесняло ни в высоком лиризме, ни в чередовании эпи-
зодов, ни в чрезмерностях, я оказался вполне в своей сти-
хии, оставалось только творить. Никогда уже вновь не пе-
режить мне того безумного упоения стилем, какому
я предавался в течение целых полутора лет. С какой
страстью шлифовал я жемчужины для своего ожерелья!
Лишь об одном позабыл — о нити 6. Вторая попытка полу-
чилась еще хуже первой. Теперь делаю третью. Пора бы,
однако, либо достичь успеха, либо выброситься из окна.
Что кажется мне прекрасным, что я хотел бы напи-
сать,— это книгу ни о чем, книгу без внешней привязи,
которая держалась бы сама по себе, внутренней силой
стиля, как земля держится в воздухе без всякой опоры,—
книгу, где почти не было бы сюжета или, по крайности,
сюжет был бы почти незаметен, коль это возможно. Всего
дрекрасней те произведения, где меньше всего материи;
чем больше выражение приближается к мысли, чем боль-
6 Г. Флобер, т. 1
161
ше слово, сливаясь с нею, исчезает, тем прекрасней. Ду-
маю, что будущее Искусства — на этих путях. Я вижу,
что, чем оно взрослее, тем становится бесплотнее,— от
египетских пилонов до готических шпилей и от индусских
поэм в двадцать тысяч стихов до коротких стихотворений
Байрона. Обретая гибкость, форма исчезает, она уходит от
всякого чинопорядка, всякого правила, всякой меры; эпос
она покидает ради романа, стих ради прозы; она более не
признает никакого правоверия, свободная, как воля ее
творца. Это освобождение от материального сказывается во
всем, так развивалось и управление государством — от
восточных деспотий к социалистическим утопиям.
Вот почему нет сюжетов высоких или низких 7, и, став
на точку зрения чистого Искусства, можно утверждать
почти как аксиому, что вообще нет сюжета, ибо стиль сам
по себе есть совершенный способ видеть мир.
Чтобы развить эти мысли, потребовалась бы целая
книга. Напишу обо всем этом в старости, когда уже не
способен буду настрочить ничего лучшего. А покамест
усердно тружусь над своим романом. Вернутся ли чудес-
ные дни «Святого Антония»? Только бы результат ока-
зался другим, о боже всемогущий! Двигаюсь медленно: за
четыре дня сделал пять страниц, но пока что это достав-
ляет мне удовольствие. Я обрел покой. Погода ужасная,
река бушует, как океан, на улице ни души. Жарко топлю
камин.
Мать Буйе и весь Кани рассердились на него за без-
нравственную книгу 8. Целый скандал. Его считают чело-
веком одаренным, но пропащим; он сейчас вроде парии.
Будь у меня прежде сомнения в достоинствах произведе-
ния и автора, они бы теперь рассеялись. Только этого
освящения ему и не хватало. Лучшего не придумаешь:
отвергнут своей семьей и своим краем. (Я говорю вполне
серьезно.) Есть оскорбления, равноценные триумфам, есть
свист, куда более лестный для честолюбия, чем крики
«браво». Итак, он по всем правилам истории зачислен
в великие люди для будущей своей биографии.
160. ЭРНЕСТУ ШЕВАЛЬЕ. КРУАССЕ, 17 ЯНВАРЯ 1852.
Наш друг Буйе с блеском дебютировал в «Ревю де Па-
ри» римской поэмой («Меленида») \ которая сразу же
поставила его среди мастеров первого ранга или уж самого
высокого второго. Впрочем, я в этом нисколько не сомне!-
162
вался. Что ж до господина Дюкана, его «Ревю де Пари»
процветает2. Они будут хорошо зарабатывать. Только
я остаюсь по-прежнему без положения, легкомысленным
школяром, как в восемнадцать лет. А погляжу на своих
товарищей, все либо поженились, либо устроились, либо
вот-вот этого достигнут. Кстати, один мой друг желает мне
устроить брак на двести тысяч ливров ренты с мулаткой,
которая говорит на шести языках, родилась в Гаване
и обладает чудесным характером. Представляешь, как
я примусь за изготовление целой кучи мулатиков? Увы
мне! Не хочу я ни жены, ни детей. Что ж до денег, их тоже
хочу меньше, чем прежде. Я изрядно постарел в отноше-
нии многих вожделений, удовлетворение коих казалось
мне некогда необходимым. И потом, когда все время по-
вторяешь себе, что виноград зелен, разве в конце концов не
начинаешь в это верить? Так вот и живу день за днем,
тружусь ради того, чтобы трудиться, без всякого плана
жизни, без проектов (я их, проектов-то, строил слишком
много), без какого-либо желания, кроме разве одного —
лучше писать.
161. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 25 ЯНВАРЯ 1852.
Работал с жаром. Недели через две дойду до середины
первой части. Думаю, с тех пор как люди занимаются
стилем, никто не изводил себя над ним больше, чем я.
С каждым днем понимаю его все ясней, но что толку, когда
сила воображения не идет вровень с силой критической!
...Каждый день два часа занимаюсь греческим и начи-
наю весьма усердно пропахивать Шекспира. Месяца через
два-три буду его читать почти бегло. Какой человек! Какой
человек! Самые великие и в подметки ему не годятся.
162. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 1 ФЕВРАЛЯ 1852.
Скверная неделя. Работа не двигалась, дошел до такого
места, где уже не знал, что сказать. Всё оттенки да тонко-
сти, в которых я сам перестал что-либо видеть, а ведь как
нелегко ясно передать словами то, что в мыслях еще ту-
манно. Делал наброски, портил, сбивался, нащупывал.
Возможно, теперь наконец выберусь. Ох, и коварная шту-
ка — стиль! Ты, думаю, и не представляешь себе, какого
рода эта книжица. Насколько в других вещах я был рас-
6 *
163
пахнут, настолько в этой стараюсь быть застегнутым на
все пуговицы и держаться геометрически прямой линии.
Никакой лирики, никаких размышлений, личность автора
отсутствует. Читать это будет грустно, там есть жестокие
картины — много страданий и зловония. Буйе, приходив-
ший в прошлое воскресенье в 3 часа, когда я как раз за-
кончил письмо к тебе, считает, что я нашел верный тон,
и надеется, что получится хорошо. Да услышит его бог! Но
времени это отнимает чудовищно много. Наверняка не за-
кончу к началу будущей зимы. Делаю в неделю не больше
пяти-шести страниц.
...Стало быть, сей почтенный «Святой Антоний» тебя
интересует? А знаешь ли, дорогая, ты меня портишь сво-
ими похвалами. Произведение это неудавшееся. Ты гово-
ришь о жемчужинах. Но жемчужины — еще не ожерелье;
необходима нить. В «Святом Антонии» я сам был святым
Антонием и забыл про него. Этот персонаж еще не сделан
(а сделать его будет нелегко). Имей я хоть малейшую
возможность улучшить эту вещь, я был бы рад — я много
вложил в нее, много времени и много любви. Но все это
было недостаточно зрело. Изрядно потрудившись над ма-
териальными элементами книги, то есть над исторической
частью, я вообразил, что сценарий готов, и поместил в нем
себя. Все зависит от плана \ В «Святом Антонии» нет
плана, строго выдержанному развитию идей нет соответ-
ствия в ходе событий. Нагромождение драматических
элементов, а драматизма нет.
Ты мне пророчишь славу. О, сколько раз свергался я на
землю с окровавленными ногтями, со сломанными ребра-
ми, с гудящей головой, пытаясь взобраться на эту мра-
морную стену! Как усердно топорщил я свои крылышки!
Но воздух не поддерживал, а проходил сквозь них, и, ска-
тившись вниз, я оказывался в болоте отчаяния. Неукро-
тимая фантазия толкает меня на новые попытки. Буду
идти до конца, выжму все до последней капли моего тер-
заемого мозга. Как знать! У случая есть в запасе и удачи.
С ясным пониманием своего ремесла и твердой волей
можно создать нечто истинно ценное. Мне кажется, есть
вещи, которые чувствую только я один, никто другой о них
не говорил, а я могу сказать. Подмеченная тобою болез-
ненная сторона современного человека — плод моей мо-
лодости. Да, славную молодость я провел с моим милым
Альфредом. Мы жили в оранжерее идеального, где поэзия
подогревала в нас скуку бытия до 70 градусов по Реомюру.
О да, это был человек! Никогда более не совершал я подоб-
104
ных путешествий. Мы отправлялись вдаль, не покидая
своего уголка у камина. Мы возносились высоко-высоко,
хотя потолок в моей комнате был низкий. Некоторые ве-
чера остались в моей памяти, беседы по шесть часов под-
ряд, прогулки по нашим холмам и тоска, тоска, тоска
вдвоем! Воспоминания эти окрашены для меня в багряный
цвет и пылают где-то позади заревом пожара.
Ты говоришь, что начинаешь понимать мою жизнь
А тебе надо бы знать ее начало. Когда-нибудь, на покое,
я опишу себя. Но к тому времени у меня уже не будет не-
обходимых сил. Не вижу впереди никаких иных горизон-
тов, кроме того, что окружает меня сейчас. Я знаю, каким
буду в сорок лет, и в пятьдесят, и в шестьдесят. Моя
жизнь — налаженный, исправно работающий механизм.
То, что я делаю сегодня, я буду делать завтра и делал вче-
ра. Десять лет назад я был тем же человеком. Оказалось,
что мой организм — некая система, нечто действующее без
собственной воли, тем естественным ходом вещей, благо-
даря которому белый медведь живет во льдах, а верблюд
шагает по песку. Я — человек-перо. Я чувствую им, бла-
годаря ему, в связи с ним и куда сильнее — с его по-
мощью. С начала будущей зимы ты увидишь разительную
перемену. Я проведу три зимы в суете и хлопотах 2. Потом
вернусь в свою берлогу, где и подохну либо безвестным,
либо знаменитым, оставив либо рукописи, либо напе-
чатанные книги. Однако в глубине души кое-что меня
тревожит — незнание своей мерки. Да, этот господин,
толкующий о своем спокойствии, полон сомнений каса-
тельно себя самого. Ему хотелось бы знать, до какой за-
рубки способен он подняться, какова точно сила его мышц.
Но и задавать себе этот вопрос — признак немалого
честолюбия; ибо точное знание своих сил, быть может,
и есть гениальность.
163. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 8 ФЕВРАЛЯ 1852.
Итак, ты решительно стала поклонницей «Святого
Антония»! Ну что ж, и у меня есть почитатель! Это уже
кое-что. Хотя не со всем, что ты о нем пишешь, могу со-
гласиться, думаю, что друзья не пожелали увидеть все то,
что в нем есть. О нем судили поверхностно, не говорю
«несправедливо», но поверхностно \ Что ж до предложен-
ной тобою переделки, о ней мы поговорим — это огромный
165
труд. Я с большой неохотой возвращаюсь в круг идей, от
которых отошел, а именно это надо сделать, чтобы подо-
гнать в тон соседние части.
Переделывать «Святого» мне будет очень нелегко.
Чтобы я мог что-то придумать, придется надолго сосредо-
точиться. Не говорю, что не попытаюсь, но будет это нет
скоро 2.
Теперь я совсем в другой сфере, в сфере пристального
наблюдения самых пошлых подробностей. Мой взгляд
прикован к узорам душевной плесени. Очень уж далеко
отсюда до мифологического и теологического блеска
«Святого Антония». Тут и сюжет совсем иной, и пишу
я в совершенно ином тоне. Хочу, чтобы в моей книге
не было ни единого пассажа, ни единого размышления
от автора.
Наверно, будет это менее возвышенно, чем «Святой
Антоний», по части идей (о чем я мало тревожусь), но,
возможно, получится более резко и необычно, хотя с виду
этого не скажешь. Впрочем, довольно говорить о «Святом
Антонии». Это меня волнует, заставляет снова думать
о нем и терять время попусту. Если вещь хороша, тем
лучше; если плоха, тем хуже. В первом случае, не все ли
равно, когда она будет опубликована? Во втором, если ей
суждено погибнуть, к чему трудиться?
Эту неделю работал чуть лучше. В Париж поеду через
месяц или недель через пять — вижу, что ранее конца ап-
реля первая часть не будет готова. Всего работы еще на
добрый год при восьми часах занятий в день. Остальное
время — на греческий и английский. Через месяц буду
читать Шекспира совсем свободно — или почти совсем.
По вечерам читаю театр Гете. Какая вещь «Гец фон
Берлихинген»! 3
В газетах, кажется, напечатаны речи Гизо и Монта-
ламбера 4. И глядеть не хочу — потерянное время. Прок
один — что ворон считать, что кормиться всеми повсе-
дневными мерзостями, составляющими пищу дураков. Ги-
гиена столько же значит для таланта, как и для здоровья.
Стало быть, важно, чем питаешься. Вот прогнившее
и глупое учреждение — Французская академия! Какие мы
варвары со всеми нашими отделениями, удостоверениями,
полочками, корпорациями и проч.! Ненавижу всяческие
ограничения и, на мой взгляд, любая Академия — нечто
наиболее противное самой сущности Духа, для которого
нет ни правил, ни законов, ни мундиров.
166
164. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 16 ФЕВРАЛЯ 1852.
Знаешь ли ты, что умник Сент-Бев предлагает Буйе не
подбирать окурков Альфреда де Мюссе! 1 В статье, где он
расхваливает всяческих посредственностей с кучей цитат,
он Буйе едва упомянул, причем не привел ни единого
стиха. И напротив, усердно кадит знаменитому г-ну Уссе,
г-же Жирарден и т. д. А отзыв о Буйе сделан с искусно
прикрытой ненавистью — сказано этак небрежно, как
о чем-то незначительном. Я никогда не питал большой
симпатии к этому лимфатическому чучелу (Сент-Беву), но
теперь утвердился в своем предубеждении. Правда, он, как
правило, слишком благодушен, чтобы такое могло исхо-
дить целиком от него. Тут кроется интрига, тем паче что
недели три тому назад в «Мемориаль де Руан» появилась
статья в таком же духе — то есть похвала всему «Ревю де
Пари» (кроме Максима, однако), за исключением Буйе,
которого опять-таки затирает находящийся по соседству
г-н Уссе. Ты знаешь Сент-Бева, ты должна бы выведать для
нас подоплеку этой истории. Мне просто любопытно, что
он скажет, если ты поговоришь с ним о «Мелениде», но
так, будто и не читала его статьи (она появилась в «Кон-
ститюсьонель» в прошлый понедельник).
...У меня теперь есть полный Ронсар, 2 тома ин-фолио 2,
наконец-то я его приобрел. По воскресеньям читаем до
ломоты в груди. Отрывки в небольших расхожих изданиях
дают о нем такое же представление, как всякие отрывки
и переводы,— то есть самого прекрасного-то и нет. Ты не
представляешь себе, какой это поэт! Какой поэт! Какая
мощь! Это выше Вергилия и не уступает Гете, по крайней
мере иногда, в лирических порывах. Нынче в половине
второго ночи я читал вслух одно стихотворение. И у меня
от него сделалось что-то вроде нервных спазм, настолько
велико наслаждение. Ну как если бы мне щекотали подо-
швы. Только поглядеть на нас, как мы кипятимся, как
презираем на сей земле всякого, кто не читает Ронсара.
Милый великий человек, если его тень нас видит, уж вер-
но, она довольна! От этой мысли я затосковал по Елисей-
ским полям древних 3. Как приятно было бы пойти потол-
ковать с этими добрыми стариками, которых ты так любил,
когда был жив. И сумели же древние сделать существова-
ние сносным! Так что нам еще на два или три месяца хва-
тит чудесных воскресений.
167
165. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ. 3 МАРТА 1852.
Перечитал для своего романа несколько детских кни-
жек \ И к ночи совсем ошалел от всего, что за нынешний
день прошло перед моими глазами,— от старых альбомов
до рассказов о кораблекрушениях и флибустьерах. Отко-
пал старые картинки, которые раскрашивал в семь-восемь
лет и с тех пор не видел. Там синие скалы, зеленые де-
ревья. Глядя на некоторые из них (среди прочих на зи-
мовку во льдах), я снова испытал те же страхи, что в дет-
стве. Сейчас сам не знаю, чем бы отвлечься, прямо боюсь
лечь спать. Есть там история о голландских матросах
в Ледовитом море, на их хижину нападают медведи (эта
сцена когда-то не давала мне уснуть), и китайские пираты,
грабящие храм с золотыми идолами. Мои путешествия,
воспоминания моего детства окрашивают друг друга, все
это переплетается, пляшет среди волшебных сполохов
и спиралью уносится ввысь.
Прочитал сегодня два тома Буйи2 — бедное челове-
чество! Сколько глупостей прошло через его мозг за время
его существования!
Вот уже два дня пытаюсь проникнуть в девичьи мечты
и для этого плаваю в молочных океанах литературы о зам-
ках, о трубадурах в бархатных беретах с белыми перья-
ми 3. Напомни мне, чтобы я с тобой об этом поговорил. Ты,
быть может, сообщишь мне недостающие подробности.
166. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 20-21 МАРТА 1852.
Ничто так не устрашает и не утешает одновремен-
но, как предстоящий долгий труд. Столько глыб надо
своротить, столько чудесных часов провести! Пока я со-
вершенно увяз в девичьих мечтах. Даже слегка огорчен,
что ты посоветовала мне прочесть мемуары г-жи Ла-
фарж я-то, вероятно, последую твоему совету и боюсь,
что это заведет меня дальше, чем я желал бы. Вся ценность
моей книги — если таковая у нее есть — будет в том, что
я сумел пройти по волоску между двумя безднами — воз-
вышенного и пошлого (которые хочу сплавить в повест-
вовательном анализе). Когда думаю, что может получить-
ся, голова идет кругом. Но когда потом вспоминаю, что это
мне, мне доверено столько прекрасного, такой одолевает
страх, что впору убежать и спрятаться куда попало. Уже
пятнадцать долгих лет я тружусь, как мул. Всю жизнь
168
прожил я с этой упорной страстью маньяка, не считая
других страстей, которые я запирал в клетки и время от
времени ходил их проведать, только чтобы рассеяться.
О, если мне удастся создать хорошую вещь, это будет
честно заработано. Дай бог, чтобы кощунственное словцо
Бюффона оказалось истиной! 2 Наверняка я буду одним из
первых, кто его подтвердит.
...И потом, разве что-нибудь забывается, разве что-ни-
будь проходит, разве можно отделаться от чего бы то ни
было? Даже самые ветреные натуры, сумей они на миг за-
думаться, были бы удивлены тем, сколько сохранили из
своего прошлого. Во всяком сооружении есть подземная
часть. Вопрос лишь — что на поверхности, а что в глубине.
Копните и найдете. Откуда же эта страсть отрицать,
оплевывать свое прошлое, краснеть за вчерашний день,
постоянно желать, чтобы новая религия уничтожила преж-
ние? Что до меня, клянусь тебе, которую я люблю, что
я еще люблю все то, что любил когда-то, и что, когда по-
люблю другую, все равно буду по-прежнему любить тебя.
Сердце в своих привязанностях, как человечество в своих
идеях, непрестанно расширяется кругами. Так же, как
несколько дней назад я смотрел на свои детские книжечки,
все картинки в которых прекрасно помнил; я, когда смот-
рю на ушедшие годы, нахожу там снова все. Я ничего не
вырывал из себя, ничего не утерял. Меня оставляли, но я-
то никого не бросал. Одна за другой возникали горячие
дружеские связи и одна вслед за другой распадались. Те
обо мне уже не вспоминают, я же их помню всегда. Такова
комплекция моего духа, кора у него твердая. Я наделен
пылкими нервами и медлительным сердцем, но вибрация
нервов мало-помалу уходит вглубь и там остается.
167. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 27 МАРТА 1852.
С тобою и впрямь нельзя пошутить, если тебя задевают
такие безделицы. Я смеюсь над всем, даже над тем, что
всего сильней люблю. Нет таких дел, событий, чувств или
людей, по которым я не прошелся бы в простоте своею
шуткой, как железным катком, придающим ткани блеск.
Это прекрасный способ. Сразу видишь, что остается.
Трижды прочно укоренилось чувство, которое устояло,
предоставленное воле ветров, без подпорки и проволоки,
очищенное от всяких условностей, так удобно поддержи-
вающих гнилье. Даже пародия — разве она всегда изде-
169
вается? Смеяться над жизнью полезно, а порой и пре-
красно — только бы жить. Следует возвыситься над всем
и возвысить свой ум над собою самим — я имею в виду
свободу мысли, всякое ограничение коей объявляю ко-
щунством.
...Как бы там ни было, ты мне сказала — тому нынче
две недели — на Пон-Рояль, когда мы шли обедать, нечто
весьма меня порадовавшее,— ты, мол, поняла, что нет ни-
чего более убогого, чем вкладывать в искусство свои лич-
ные переживания. Следуй этой аксиоме слово за словом,
строчка за строчкой. Да пребудет она неколебимой в твоем
уме, когда ты рассекаешь тончайшие фибры души челове-
ческой, когда выискиваешь синонимы слова, и ты уви-
дишь! Да, ты увидишь, как расширится твой горизонт, как
зазвучит твой инструмент и какая в тебе воцарится яс-
ность. Оттесненное вдаль, к горизонту, сердце твое будет
тебя освещать из глубины, а не слепить, находясь на пер-
вом плане. Рассеяв во всех твое «я», ты вдохнешь жизнь
в своих персонажей и вместо назойливой декламирующей
личности — которая из-за меняющих ее облик переодева-
ний даже не может четко определиться, ибо ей всегда не-
достает точных деталей,— в твоих произведениях появятся
толпы людские.
Если б ты знала, сколько раз я страдал из-за этой твоей
склонности, сколько раз меня оскорбляла поэтизация того,
что я предпочел бы видеть в естественном виде! Когда
я увидел, что ты плачешь, слушая, как г-жа Роже читает
«Любовные письма» \ я сгорал от стыда. Мы заслужили
лучшего, и ты, и я, а это — весьма убогая идеализация.
Кому это может быть интересно? На кого похож этот че-
ловек? Зачем брать приевшуюся дурацкую фигуру поэта,
которая чем больше в ней типического, тем она ближе
к абстракции, то есть к чему-то антихудожественному,
антипластическому, античеловеческому и, следовательно,
антипоэтическому, какой ни вложи словесный талант.
Можно бы написать недурную книгу о доказывающей ли-
тературе; с того момента, как вы взялись доказывать, вы
лжете. Одному богу известны начало и конец, человеку
же — лишь середина. Искусство, как и Он в пространстве,
должно парить в бесконечном, завершенное в себе самом,
независимое от своего создателя. К тому же это верный
путь уготовить себе и в жизни и в Искусстве ужасные ра-
зочарования. Кто хочет греть себе ноги у солнца, упадет на
землю. Будем чтить лиру; она создана не для данного че-
ловека, но для человека вообще.
170
Что-то я в эту ночь очень ратую за всечеловечность,
я, кого ты обвиняешь в возвеличении собственной лич-
ности. Я хочу сказать, что, вступив на этот новый путь, ты
вскоре увидишь, что вдруг обрела зрелость многих веков,
и тебе станет смешон обычай воспевать самого себя. Это
удается единократно, как крик души, но, сколь ни лири-
чен, например, Байрон, Шекспир подавляет его своей
сверхчеловеческой безличностью. Разве знаешь, был ли
Шекспир печален или весел? Художник должен так из-
вернуться, чтобы внушить потомству, будто его и не су-
ществовало. Чем меньше я его себе представляю, тем более
великим он мне кажется. Когда думаю о личности Гомера,
Рабле, у меня не возникает никакого их образа, а что до
Микеланджело, я вижу, только со спины, старца колос-
сального роста, ночью при факелах работающего над
статуей.
168. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, ВОСКРЕСЕНЬЕ.
Эту неделю поработал изрядно. Надеюсь на лучшее, во
всяком случае, в эту минуту, хотя порой меня охватывают
приступы убийственной усталости. В такие минуты едва
хватает сил даже сидеть в кресле. Ну ладно, мне очень
хочется поскорей закончить свой роман и прочитать тебе.
Это будет полный антипод «Святого Антония», но, пола-
гаю, искусство стиля тут более глубокое.
...Хорош этот Ожье! Начал он недурно, но шляться по
девкам да опрокидывать рюмки — не наилучший способ
развивать свое дарование. И потом, все эти молодцы так
ленивы и так постыдно невежественны! У них так мало
веры, так мало гордости! Увы и ах, до чего ничтожны бы-
вают эти остроумцы!
169. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 3 АПРЕЛЯ 1852.
Не знаю, весна ли виною, но у меня на редкость дурное
настроение, нервы напряжены, как струны. Бешусь, а от-
чего, сам не знаю. Возможно, причина в моем романе. Дело
не идет, не движется. Устал так, словно горы ворочал.
Временами хочется плакать. Чтобы писать, нужна сила
сверхчеловеческая, а я всего лишь человек. Порой мне ка-
жется, что мне понадобится полгода, чтобы отоспаться. Ах,
каким безнадежным взором гляжу я на них, на вершины
171
тех гор, куда я жажду подняться! Знаешь, сколько будет
у меня через неделю страниц, сделанных с тех пор, как
я вернулся? Двадцать. Двадцать страниц за целый месяц,
при ежедневных трудах по меньшей мере по семь часов!
А цель всего этого? А результат? Приступы горечи, само-
уничижения, никакой поддержки, кроме как в ярости не-
укротимой фантазии. Но я старею, а жизнь коротка.
То, что ты отметила в «Бретани», мне и самому нра-
вится больше прочего. Особенно придаю значение своему
резюме о кельтской археологии1 — оно действительно яв-
ляется полным ее изложением и в то же время критикой.
Трудность этой книги была в переходах и в том, чтобы из
кучи разрозненных заметок сделать нечто целостное.
Пришлось мне немало с нею повозиться. Это первая вещь,
которую я писал с трудом (уж не знаю, когда пройдет эта
затрудненность в нахождении слова — я отнюдь не чело-
век вдохновения, куда там!). Но я полностью разделяю
твое мнение касательно шуток, вульгаризмов и т. д. Их тут
избыток, во многом повинен сюжет: подумай, что это зна-
чит — описывать путешествие, заранее решив описывать
все.
...Мое отвращение к публикации — по сути не что иное,
как инстинкт, побуждающий нас прятать свой зад... Же-
лание понравиться — нарушение этого инстинкта. Стоит
тебе напечатать свое творение, и ты уже ниже его. В том,
чтобы оставаться всю жизнь совершенно неизвестным, нет
для меня ничего удручающего. Были бы только целы ру-
кописи, пока я жив,— вот все, чего желаю. Разве что по-
требуется слишком большая могила — ведь я велю похо-
ронить их вместе с собою, как дикарь своего коня.
И впрямь, милые эти странички помогли мне пересечь
обширную равнину. Они меня здорово встряхивали, от них
болели у меня локти и голова. С ними прошел я сквозь
грозы, одиноко перекликаясь с ветром, и пробирался, не
замочив ног, через болота, где обычные путники тонут.
170. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 8 АПРЕЛЯ 1852.
Отсылаю тебе книгу папаши д’Арпантиньи *. Так как не
он мне ее дал, я ему не могу писать. Будь я в ударе, я бы
написал письмо тебе с тем, чтобы ты ему показала. Книга
меня очень заинтересовала. Следовало бы ему издать ее
с иллюстрациями. Там есть два-три портрета, очерченных
с большим остроумием, а один — портрет выскочки, всего
172
добивающегося самостоятельно,— даже мог бы сойти за
образчик классической литературы, в нем есть и талант
и стиль.
Прочитал «Грациеллу» 2. Несчастный! Какую чудесную
историю он испортил. У этого человека, что бы там ни го-
ворили, нет чувства стиля. Таково, по крайней мере, мое
мнение.
171. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 15 АПРЕЛЯ 1852.
Две зимы в Руане, в годы 1847 и 1848, мы вдвоем
с Буйе по вечерам, три раза в неделю, сочиняли планы
пьес; 1 труд изнурительный, но мы поклялись друг другу
его завершить. Итак, у нас набралось с дюжину, а то
и поболе, драм, комедий, комических опер и т. д., на-
писанных полностью, акт за актом, сцена за сценой.
...Через год, когда мой роман будет закончен, я привезу
тебе всю рукопись, любопытства ради. Увидишь, какую
сложную механику мне приходится применять, чтобы
сделать одну фразу.
172. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 24 АПРЕЛЯ 1852.
Не ответил раньше на твое жалостное и унылое письмо
лишь потому, что находился в разгаре работы. Третьего дня
лег в 5 утра, а вчера — в 3 утра. С минувшего понедельника
отложил все в сторону и целую неделю корпел исключи-
тельно над своей «Бовари», обозлясь, что не двигаюсь
вперед. Добрался теперь до бала ’, который начну в поне-
дельник. Надеюсь, это пойдет лучше. С тех пор, как мы не
виделись, сделал набело 25 страниц (25 страниц за шесть
недель). Нелегко они мне дались. Завтра буду их читать
Буйе 2. Что до меня, я столько над ними трудился, перепи-
сывал, менял, марал, что покамест не могу о них судить.
И все же мне кажется, что они не так уж плохи. Ты пи-
шешь о приступах уныния — видела бы ты меня. Време-
нами просто не понимаю, как от усталости руки не отва-
ливаются и голова не лопается. Веду жизнь суровую,
уединенную, никаких развлечений, и нет в ней иной опо-
ры, кроме какой-то неустанной одержимости,— порой
рыдаю от бессилия, но не унимаюсь. Люблю свой труд
любовью неистовой и извращенной, как аскет — царапа-
ющую ему живот власяницу. Временами, когда чувствую
173
себя опустошенным, когда слова не даются, когда, на-
строчив стопку сплошь исписанных страниц, обнаружи-
ваю, что нет ни одной готовой фразы, я падаю на диван
и лежу, отупевший, утопая в болоте тоски.
И ненавижу себя и корю за это безумие гордыни, за-
ставляющее меня гнаться за химерой. Но проходит чет-
верть часа, все меняется, сердце радостно бьется. В про-
шлую среду мне пришлось встать и сходить за носовым
платком — по лицу текли слезы. Я сам был растроган на-
писанным, я наслаждался, восхищенный и взволнованный
и своей мыслью, и выразившей ее фразой, и блаженным
сознанием, что эту фразу нашел. Думаю, во всяком случае,
что все это в моем волнении было, но, конечно же, больше
всего нервов. Бывают и более высокие состояния этого ро-
да — без элемента чувствительности. По нравственной
красоте они тогда превосходят добродетель — настолько
свободны от всего личного, от всех человеческих связей.
Мне случалось (в мои лучшие, солнечные дни) в озарении
восторга, вызывавшего у меня трепет по всему телу, от
пяток до корней волос, подмечать в себе вот такое состоя-
ние души, далеко возвышающееся над жизнью,— тогда
и слава ничто, и само счастье не нужно. Если бы все
окружающее, вместо того чтобы, постоянно на нас обру-
шиваясь, душить нас в своей трясине, создавало вокруг
нас атмосферу здоровья, кто знает, не удалось ли бы нам
обрести в эстетике то, что создал стоицизм в морали?
Греческое искусство было не искусством, но первоосновой
бытия целого народа, целой расы, самой страны. Горы там
имели другие очертания и состояли из мрамора для вая-
телей и т. д.
Но время Красоты миновало. Человечеству, хоть бы
оно обрело ее вновь, она в наши дни ни к чему. Чем даль-
ше, тем больше Искусство будет научным, равно как наука
станет художественной. Расставшись у основания, на
вершине оба встретятся. Мысль человеческая не в силах
предвидеть теперь, при свете каких ослепительных солнц
душевного мира будут расцветать творения грядущего.
А пока что мы в темном коридоре, движемся во мраке
ощупью. Рычага нет, почва ускользает из-под ног, всем
нам, литераторам и писакам, недостает точки опоры.
К чему все это? Какой потребности служит наша болтов-
ня? Между толпою и нами никакой связи. Тем хуже для
толпы, тем хуже, в особенности, для нас. Но у всякой вещи
есть свой резон, и фантазия индивидуума, на мой взгляд,
столь же законна, как и потребности миллионов, и может
174
иметь в мире такое же значение — поэтому, отвлекаясь от
всего и не считаясь с отвергающим нас человечеством, на-
добно отдаться своему призванию — взойти на свою баш-
ню из слоновой кости и там, подобно баядере среди благо-
воний, погружаться в одинокие свои грезы. У меня бывают
часы глубокой тоски, томительной пустоты, сомнений,
злорадно смеющихся мне в лицо посреди самых просто-
душных моих удовольствий. Ну так вот, все это я ни на что
не променяю, ибо внутренне убежден, что исполняю свой
долг, что повинуюсь высшей воле, что я творю Добро, что
я на пути Истины.
Поговорим немного о «Грациелле». Вещь посред-
ственная, хоть это лучшее, что создал Ламартин в прозе.
Есть милые детали: лежащий на спине старый рыбак
и ласточки, задевающие крыльями его виски, и Грациелла,
которая нанизывает кораллы, привязывает амулет к изго-
ловью, два-три удачных сравнения в описаниях приро-
ды — сверкание молнии, похожее на подмигивание,— вот,
пожалуй, и все. И главное, давайте выясним: спит он с ней
или не спит? Это же не живые люди, а манекены. Хороша
любовная история, где главное окружено такой густой
тайной, что не знаешь, что думать,— половые отношения
систематически обходят молчанием, как и то, что люди
пьют, едят, мочатся и т. д.! Этот предрассудок меня воз-
мущает. Удивительный парень! Живет рядом с женщиной,
которая любит его и которую он любит, и ни разу ни еди-
ного желания! Ни одно нечистое облачко не омрачает это
голубое озеро! О, лицемер! Рассказал бы правду, как дело
было, насколько бы получилось лучше! Но правда требует
настоящих мужчин, а не таких, как г-н Ламартин. Что го-
ворить, ангела куда легче нарисовать, чем женщину,
крылья скрывают горб. И еще: убитый горем, он посещает
Помпеи, Везувий и т. д., что, кстати сказать, было весьма
разумным способом пополнить свои знания. Но тут ни
единого прочувствованного слова, зато вначале нас уго-
щают тирадой во хвалу римскому собору святого Петра,
сооружению холодному и напыщенному, но коим, видите
ли, надобно восхищаться 3. Так полагается, общепринятое
мнение. В этой книге ничто не хватает за душу. А ведь
можно было заставить читателя плакать вместе с отверг-
нутым кузеном Чекко. Но где там! Да и в конце — ничего
волнующего: например, вымученное восхваление простоты
(бедных кругов общества и т. д.) в укор пышности кругов
состоятельных, описание скуки больших городов. А ведь
Неаполь вовсе не скучен. Там очаровательные бабенки,
175
и недорогие. Г-н де Ламартин сам первый не давал там
маху, а девицы эти столь же поэтичны на виа Толедо, что
и в Марджеллине 4. Но нет, надо держаться условного,
фальшивого. Надо, чтобы вас могли читать дамы. О, ложь,
ложь! Как ты глупа!
Из этой истории можно было бы сделать неплохую
книгу, показав то, что, вероятно, произошло: молодому
человеку в Неаполе среди прочих развлечений случилось
переспать с дочкой рыбака, после чего он ее бросает, а она
не умирает, но утешается, что более обычно и более горько.
(Конец «Кандида» в этом смысле для меня ярчайшее до-
казательство первоклассного гения 5. В спокойном, глупом,
как жизнь, заключении виден коготь льва 6.) Но тут по-
требовалось бы отрешение от своей личности, чего нет
у Ламартина, изучающий взгляд врача на жизнь, картина
Правды, наконец,— единственное средство произвести
сильное действие на чувства. Кстати, о чувствах, уже по-
следнее: перед заключающим стихотворением автор не
преминул нам сообщить, что написал его единым духом и
проливая слезы. Прелестный поэтический прием! Но, по-
вторяю, тут все же было из чего сделать хорошую книгу.
Вполне согласен с мнением Философа о стихах Готье 1.
Стихи очень слабы, а невежество писателей чудовищно.
«Меленида» показалась произведением ученым — да ведь
любой бакалавр должен бы знать все это! Но разве мы чи-
таем, разве есть у нас время на это? Какое им до этого де-
ло? Несут околесицу, и ладно. Друзья похвалили, человек
теряет голову, его мозги заплывают жиром, и это прини-
мают за здоровье! А ведь он имел дарование, милый наш
Готье, и мог стать утонченным художником. Но журна-
листика, сила общего течения, нужда (нет, не будем кле-
ветать на это млеко для сильных), а скорее продажность
таланта,— да, именно так,— часто снижали Готье до
уровня собратьев 8. Ах, как был бы я рад, кабы чье-то
серьезное перо, например, Философа — а он человек
строгий (в отношении стиля) — в один прекрасный день
задало бы им здоровую взбучку, всем этим очаровательным
господам!
Возвращаюсь к «Грациелле». Там есть абзац на целую
страницу с одними инфинитивами: «вставать поутру
и т. д.». У человека, прибегающего к подобным оборотам,
плохой слух, это не писатель. Где они, старинные точеные
фразы, фразы с выпуклыми мышцами, щелкающими каб-
луками? Я, однако, представляю себе некий стиль, пре-
красный стиль, которым кто-нибудь когда-нибудь будет
176
писать — через десять лет или десять веков, — стиль рит-
мичный, как стихи, точный, как язык науки, с плавностью
и взлетами виолончели, с огненными вспышками; стиль,
вонзающийся в идею, как удар стилета, в нем мысль ваша,
наконец-то, заскользит по гладким поверхностям, как
скользит лодка при хорошем попутном ветре. Проза роди-
лась только вчера — надо это помнить. Стих же — по
преимуществу форма литератур древних. Все просоди-
ческие комбинации уже испробованы, но в прозе до этого
еще далеко.
...Ты пишешь, что в моем письме есть любопытные
мысли о женщинах и что они (женщины) редко бывают
свободны от этих недостатков. Да, ты права, их столько
учат лгать, им рассказывают столько вранья! Никто ни-
когда не решается сказать им правду, а когда, себе на беду,
бываешь искренен, они негодуют на подобное чудачество!
Больше всего я их виню за потребность поэтизации. Муж-
чина будет любить свою прачку, зная, что она глупа, и его
наслаждение от этого не умалится. Но если женщина лю-
бит хама, то он непременно непризнанный гений, избран-
ная душа и т. п., так что из-за этой своей природной
склонности к косоглазию они не видят ни истинного, когда
его встречают, ни прекрасного там, где оно есть. Этот не-
достаток (который с точки зрения любви как таковой есть
преимущество) — причина разочарований, на которые они
столь сетуют! Общая их болезнь — требовать от яблони
апельсинов.
Отдельные максимы: Они неискренни с самими собою;
они не признаются себе в своих плотских чувствах; они
принимают свой зад за сердце и думают, что луна создана
для освещения их будуаров.
Цинизм, эта ирония порока, у них отсутствует; а когда
он у них есть, это аффектация.
173. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 2 МАЯ 1852.
В двух последних выпусках «Ревю» напечатаны две
интересные статьи об Эдгаре По \ Ты их читала?
Да, я знаю Ламартинова «Рафаэля»2 — это верх пре-
тенциозной глупости.
Провел скверную неделю, временами чувствую себя
бесплодным, как гнилой чурбан. Предстоит повествование,
а это для меня скучнейшее дело. Я должен привести мою
героиню на бал. Сам же я так давно не видал балов, что
177
приходится сильно напрягать воображение. И потом, это
так банально, об этом столько писали! Будет чудом, если
удастся избежать пошлости, и все же я хочу ее избежать.
174. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 8-9 МАЯ 1852.
Прямота сердца, о которой ты пишешь,— не что иное,
как та же честность ума, которую, надеюсь, я вношу и
в вопросы Искусства. Не признаю всех этих разграниче-
ний — сердце, ум, форма, содержание, душа или тело —
в человеке все связано. Было время, когда ты считала меня
ревнивым эгоистом, которому доставляет удовольствие
вечно копаться в собственной личности. Именно так пола-
гают люди, видящие лишь поверхность. Та же история и
с моей пресловутой гордыней, вызывающей такое возму-
щение и приносящей мне, однако, только беды. Нет, на-
против, никто больше меня не вбирал в себя чужие жизни.
Я вдыхал запахи никому не ведомых гноищ, я сострадал
многому, не трогавшему людей чувствительных. Если
«Бовари» чего-то стоит, уж сердце-то в этой книге будет.
Все же, по-моему, царит над жизнью ирония. Отчего, бы-
вало, я, плача, подходил к зеркалу взглянуть на себя? Эта
способность возвышаться над самим собою — она-то, быть
может, источник всякой добродетели. Она подымает тебя
над собственной личностью, а не замыкает в ней Коми-
ческое, дошедшее до крайности, комическое, не вызываю-
щее смеха, высокий лиризм в шутовстве — вот чему я как
писатель больше всего завидую. Тут соединены две стихии
человеческого. «Мнимый больной» куда глубже проникает
в душевные миры, чем все Агамемноны 2. «А не опасно ли
толковать обо всех этих болезнях?» 3 стоит возгласа «Он
должен был умереть!» 4.
Но поди растолкуй это педантам! Забавно, впрочем,
насколько хорошо я чувствую комическое как человек
и сколь упорно чуждается его мое перо! Но постепенно
я становлюсь менее веселым, и во мне происходит сбли-
жение этих двух начал — в нем-то наигоршая из всех пе-
чалей. С некоторых пор у меня возникли кое-какие теат-
ральные идеи и смутный план большого метафизического
романа, фантастического и горластого, — он пришел мне
на ум недели две тому назад 5. Может быть, примусь за
него лет через пять-шесть, но как знать, что произойдет
с этой вот минуты, когда пишу тебе, до той, когда высох-
нут чернила на последней помарке? При нынешней ско-
178
рости закончу «Бовари» не раньше чем через год. На пол-
года больше или меньше, эка важность! Но жизнь коротка.
Порой меня убивает мысль обо всем том, что я хотел бы
сделать, прежде чем околею, и о том, что вот уже пятна-
дцать лет я тружусь без передышки, упорно и непрестанно,
и что у меня никогда не будет досуга осознать, что же,
собственно, я хотел сделать.
Недавно прочел весь «Ад» Данте (по-французски).
Там есть величавость, но как далеко это от поэтов всемир-
ных, уж они-то не воспевали распри своей деревни, касты
или семьи! Никакого плана! А сколько повторений! Вре-
менами могучее дыхание, но, мне кажется, Данте подобен
многим освященным молвою созданиям, в том числе рим-
скому собору святого Петра, который, кстати, нисколько
на Данте не похож. Но сказать, что тебе скучно, никто не
смеет. Поэма Данте была создана для определенного вре-
мени, а не для всех времен; на ней лежит его печать. Тем
хуже для нас, меньше понимающих ее; тем хуже для нее,
не дающей себя понять!
Только что закончил четыре тома «Замогильных запи-
сок» 6. Эта вещь выше своей репутации. К Шатобриану
никто не был беспристрастен, на него сердились все пар-
тии. А славную критическую статью можно бы написать
о его произведениях. Какой бы это был человек, если бы не
его поэтика! Как она его ограничила! Сколько лжи,
мелочности! В Гете он видит только «Вертера»7 — а ведь
это лишь одна из мансард громадного гения. Шатобриан
схож с Вольтером. Оба сделали (в отношении художест-
венности) все, что могли, чтобы испортить прекраснейшие
способности, дарованные богом. Без Расина Вольтер был
бы великим поэтом, а что бы создал человек, написавший
«Велледу» и «Рене»8, не будь Фенелона! Наполеон был
таким же: без Людовика XIV, без преследовавшего его
призрака монархии не было бы у нас гальванизации
общества, ставшего трупом. Мужи античности прекрасны
тем, что они самобытны: черпать из себя, в этом все.
А ныне сколько надо учиться, чтобы освободиться от книг,
и сколько надо их перечитать! Надо выпить океаны —
и извергнуть их обратно.
Раз тебя пленила изящная перифраза папаши де Пон-
жервиля, «ковер, что, не скупясь, был соткан Вавило-
ном», я мог бы привезти тебе акт трагедии, которую лет
пять тому мы с Буйе начали писать об «Открытии вакци-
ны», где все в том же роде, даже похлеще9. В то время
я много занимался театром Вольтера, анализировал сцену
179
за сценой, каждую вещь с начала до конца. Мы сочиняли
планы пьес, иногда, смеха ради, читали трагедии Мар-
монтеля, и это было замечательной подготовкой. Надобно
читать дрянное и великое, но не посредственное. Уверяю
тебя, что в отношении стиля самые ненавистные мне пи-
сатели, быть может, помогли мне больше, чем прочие. Что
скажешь ты о таких стихах, описывающих греческий
колпак:
...Для головы бесценной
Удобный тот убор, Элладою рожденный,
а чтобы изящно сказать, что женщина, испещренная
оспинами, похожа на шумовку:
И девы милой лик ужасный сей недуг
Уродливым явил и страшно схожим вдруг
С т<Тй утварью простой, всей дырками сквозящей,
С которою в руках, к посудине бурлящей,
Где, брызжа через край, клокочет сок мясной,
Спешит матрона снять пушистый, темный слой.
Вот это поэзия, да по всем правилам, или я ничего в ней
не смыслю!
175. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 15-16 МАЯ 1852.
Ночь на воскресенье застала меня на середине страни-
цы, отнявшей целый день и еще далеко не оконченной.
Отложил ее, чтобы написать тебе,— с нею, пожалуй, не
развяжусь до завтрашнего вечера; часто уходит по не-
скольку часов на поиски одного слова, а найти надо не од-
но, поэтому тебе пришлось бы прождать письма всю сле-
дующую неделю, вздумай я сперва окончить свою страни-
цу. Правда, последние несколько дней дело идет не слиш-
ком скверно, кроме нынешнего дня, нынче что-то при-
шлось туго. Знала бы ты, сколько я вымарываю, какая
мазня на моих страничках! Уже готовы сто двадцать,
а написал я не меньше пятисот. Знаешь, чем я занимался
позавчера после полудня? Смотрел на окрестность сквозь
цветные стекла — это мне понадобилось для одной стра-
ницы в моей «Бовари», она, надеюсь, будет не из худших.
...Что до жизни внутренней, ничего нового. Прочел
в эту неделю «Родогуну» и «Теодору». Что за гнусность —
комментарии г-на де Вольтера! 1 А глупо как! Между тем
был он человеком умным. Но от ума в искусстве мала
180
проку, он мешает восхищаться и отрицает гений, только
и всего.
Да, критика — жалкое занятие, если уж человек такого
размаха дает нам подобный пример! Но ведь так приятно
разыгрывать педагога, журить других, учить людей их
ремеслу! Страсть унижать, нравственная проказа нашей
эпохи, на диво содействует сей склонности у пишущей
братии. Посредственность насыщается этой повседневной
скудной пищей, в которой под видимостью серьезного
кроется пустота. Куда легче оспоривать, чем понять; бол-
тать об искусстве, об идее прекрасного, об идеале и
т. д., чем сочинить самый плохонький сонет или самую
простую фразу. У меня часто бывало желание вмешаться
и одним махом написать книгу обо всем этом. Но отложим
до старости, когда чернильница моя высохнет. Преотлич-
ную и оригинальную работу можно написать под таким
названием: «Об истолковании античности»! Но это должно
быть делом целой жизни. И потом — к чему? Нет, музыки!
Лучше уж музыка! Будем ритмично кружить, раскачи-
ваться в периодах, спускаться все глубже в подвалы
сердца.
Страсть унижать, о которой я упомянул,— страсть
исконно французская; Франция — страна равенства и не-
свободы. Ведь в нашем любезном отечестве свободу нена-
видят. Разве идеал Государства, каким его видят социа-
листы,— не огромное чудовище, поглощающее всякую
индивидуальную деятельность, всякую личность, всякую
мысль, чтобы оно одно всем управляло, все делало. В глу-
бине этих ограниченных сердец — жреческая тирания:
«Все надо регламентировать, все переделать, все пере-
строить на других основах» и т. д.2 Нет таких глупостей,
таких пороков, для которых эти мечты не были бы благо-
приятны. Я нахожу, что человек ныне больше фанатик,
чем когда-либо, но фанатик себя самого. Только себя он
воспевает, и в мысли своей, взлетающей выше солнц, по-
жирающей пространство и воющей в тоске по бескрнечно-
му, как сказал бы Монтень 3, он превыше всего ценит то
самое убожество жизни сей, от которого его мысль все
рвется освободиться. Так, Франция с 1830 года бредит
идиотским реализмом; непогрешимость всеобщего голосо-
вания скоро станет догматом, сменив догмат непогреши-
мости папы. Сила кулака, право большинства, почтение
к толпе пришли на смену авторитету имени, праву бо-
жественному, превосходству разума. В древности челове-
ческое сознание не протестовало; Победа была священною,
181
ее давали боги, она была справедлива; раб презирал себя
так же, как презирал его хозяин. В средние века оно сми-
рялось и терпело проклятие Адама (в которое я в глубине
души верю). В течение 15 веков оно разыгрывало Страсти,'
и вечный Христос с каждым новым поколением взбирался
на свой крест. Но вот, истомленное столькими трудами;
теперь оно как будто готово забыться в чувственном
отупении, подобно шлюхе, которая дремлет в фиакре
после маскарада, до того пьяная, что сиденье кажется
ей мягким, и радуется, видя на улице жандармов,
охраняющих ее своими саблями от улюлюканья маль-
чишек.
С республикой или с монархией, мы еще не скоро от-
сюда выберемся. Это равнодействующая долгого труда,
в котором принимали участие все, от де Местра до отца
Анфантена 4, и более других — республиканцы. Что есть
равенство, как не отрицание всякой свободы, всякого пре-
восходства, даже самой природы?5 Равенство — это раб-
ство. Вот почему я люблю Искусство. Здесь, в этом мире
воображения, по крайней мере, царит полнейшая свобода.
Здесь все желания утоляются, здесь все сбывается, ты
здесь сам себе и король и народ, ты активен и пассивен,
жертва и жрец. Никаких границ, все человечество для те-
бя — дергунчик с бубенцами, которыми ты звенишь
в конце своей фразы, как паяц бубенцом на кончике носка
(таким манером я часто и всласть мстил жизни; силою
пера я воспроизводил для себя всевозможные удовольст-
вия, дарил себе женщин, деньги, путешествия), и согбен-
ная душа распрямляется в этой лазури, ограниченной
лишь пределами Истинного. Где нет Формы, там уже нет
идеи. Искать одну — значит искать другую. Они столь же
нераздельны, как субстанция и цвет, потому-то Искусст-
во — и есть правда. Все сие, разбавленное водою на два-
дцать лекций в Коллеж де Франс6 снискало бы мне на две
недели славу великого человека у множества юнцов, со-
лидных мужчин и светских дам.
Есть, на мой взгляд, один верный признак того, что
Искусство ныне совершенно забыто,— это несметное число
художников. Чем больше в церкви певчих, тем верней
можно предположить, что прихожане не набожны. Думают
не о том, чтобы молиться господу или возделывать свой
сад, как говорит Кандид 7, но о том, чтобы иметь красивые1
ризы. Им бы следовало тянуть публику на буксире, а они
сами тащатся на буксире у нее. В писателях больше чи-
стокровной буржуазности, чем в лавочниках. И в самом
182
деле, разве не силятся они, прибегая ко всевозможным
комбинациям, переманивать клиентуру — да еще считая
себя порядочными! (то есть художниками) а это верх
буржуазности. Чтобы ей, клиентуре, понравиться, Беран-
же воспевал доступную любовь, Ламартин — сентимен-
тальные мигрени своей супруги 8, и сам Гюго в больших
своих произведениях отпускал по адресу этой клиентуры
тирады о человечестве, о прогрессе, о развитии идей
и прочем вздоре, в который сам нисколько не верит. Дру-
гие, умерив свои амбиции, как, например, Эжен Сю, писа-
ли для Жокей-клуба романы из великосветской жизни или
же для Сент-Антуанского предместья — романы из жизни
дна, вроде «Парижских тайн» 9. Молодой Дюма ныне сни-
скал себе навечно любовь всех сестриц-лореток своей «Да-
мой с камелиями » 10. Держу пари, что ни один драматург не
посмеет вывести в театре на бульваре рабочего-вора. О нет,
там рабочий должен быть порядочным человеком, а барин
всегда негодяй, точно так же во Французском театре де-
вица всегда целомудренна — ведь мамаши водят туда
своих дочек н.
176. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 23 МАЯ 1852.
Первая часть, которую я предполагал закончить сперва
к концу февраля, потом в апреле, потом в мае, затянется до
конца июля. На каждом шагу натыкаюсь на десятки пре-
пятствий. Очень тревожит начало второй части. Извожу
себя черт знает как из-за пустяков; самые простые фразы
для меня пытка... Хороший день, проведенный в Манте
вдвоем, право, стоил бы пяти-шести визитов, которые
я нанесу тебе в Париже, в твоем доме, где мы будем не
одни,— и он не прервет мою работу, как прервала бы ее
целая неделя, в тот момент, когда мне ни в коем случае
нельзя терять нить своих мыслей. Скажи, нравится ли тебе
этот план.
Позже, надеюсь, я тоже буду проводить дни так, как
у тебя прошел вчерашний день. Когда закончу свою «Бо-
вари» и египетскую повесть1 (через два года), постараюсь
осуществить две-три появившиеся у меня театральные
идеи 2, но твердо намерен не идти ни на какие уступки —
не желаю, чтобы меня играли или освистывали.
183
177. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 30 МАЯ 1852.
Нельзя верить даже лучшим друзьям — вот мораль,
которую я извлек из твоего письма. Если речь Мюссе \ по
мне отвратительная, тебе показалась прелестной, и ты на-
ходишь равно прелестным то, что я написал или напишу,
какой же из этого вывод?
Но куда бежать, бог мой? Где найти человека? 2 Гор-
дость собою, уверенность в своем творчестве, восхищение
Прекрасным — неужели все потеряно? Неужели всеза-
топляющая грязь, в которой мы погружены по самую шею,
заполнила грудь всех людей? Умоляю тебя, впредь не
рассказывай мне, что творится в свете, не сообщай ника-
ких новостей, уволь от чтения всех статей, газет и т. д.
Я превосходно могу обойтись без Парижа и всех дел, что
там обделываются. От этих вестей я заболеваю, становлюсь
брюзгой, они еще больше погружают меня в угрюмую за-
мкнутость, которая, боюсь, может привести к катоновской
узости 3. Как я благодарен себе за прекрасную свою мысль
не печататься! Я еще ни в чем не вымарался! Моя муза
(хоть она не блистает манерами) пока еще не продавалась,
и мне, как погляжу на гуляющую по свету заразу, очень
хочется дать ей помереть девственницей. Ведь я не из тех,
кто может создать себе публику, а эта публика создана не
для меня, так что обойдусь. «Стараешься угодить — вот ты
и пал» 4,— говорит Эпиктет. Я не паду. Достопочтенный
Мюссе, сдается мне, мало думал об Эпиктете, и, однако, не
скажешь, что в его речи нет любви к добродетели. Он со-
общает нам, что г-н Дюпати был порядочным человеком
и что быть порядочным человеком весьма похвально. Тут
всеобщее удовлетворение публики. (Смотри «Габриэль»
г-на Эмиля Ожье 5.) Прославление моральных качеств, при-
ятно переплетенное с похвалой качествам интеллектуаль-
ным,— причем они поставлены на один уровень,— одна из
вящих гнусностей ораторского искусства. Ведь каждый
полагает, что обладает первыми, а потому он заодно при-
писывает себе и вторые! Был у меня слуга, имевший при-
вычку нюхать табак. Я часто слышал, как он, беря по-
нюшку, приговаривал (оправдываясь в своей слабости):
«И Наполеон нюхал табак». И действительно, табакерка
служила основой для установления некоего родства между
ними двумя; не унижая великого человека, оно намного
возвышало мужлана в его собственном мнении.
ПосмоТрим-ка эту пресловутую речь. Начало написано
хуже некуда — там такая вереница «которых», хоть косы
184
из них плети. Затем нахожу там «почтение», мешающее
ему говорить (Мюссе питает почтение к г-ну Дюпати!),
преждевременную кончину его отца и пошлую иеремиаду
по поводу революций, каковые «на время разрывают
общественные связи». Эко горе! Мне это отчасти напоми-
нает, как после 1848 года содержанки были «в отчаянии»:
порядочные люди покидают Париж, все пропало! Правда,
как бы в противовес косвенно восхваляется отмена пыток;
проходит великая тень Каласа, эскортируемая преблаго-
родным стихом:
ПОРЫВ ДУШИ К ДОБРУ ПОЧЕТНЕЙ ЛУЧШЕЙ КНИГИ 6.
Мысль общепринятая, всеми признанная, хотя первое
легче осуществить, чем второе. В молодости я выпил не-
мало стопок с достопочтенным Луи Фессаром, моим учи-
телем плавания, который спас от неминуемой гибели сорок
или сорок шесть человек с опасностью для своей жизни.
Итак, поскольку в мире не набралось сорока шести хоро-
ших книг с тех пор, как их сочиняют, вот вам оригинал,
который совершенно повергает в прах всех поэтов, по
мнению одного из них. Продолжаю:
Восхваление учеников, благодарных своим учителям
(косвенно лесть присутствующим профессорам), и опять
эпиграмма на свободу: utile dulci; * таков его стиль.
Наконец, еще фраза, и превосходная: «Рокот океана,
еще тревоживший эту пылкую голову, растворился в му-
зыке, и удар смычка увлек его за собой». Но красоту этой
фразе придают океан и музыка. Как бы ни было безраз-
лично подлежащее само по себе, оно все же должно су-
ществовать. Но когда заводят неискреннюю хвалу посред-
ственному человеку, чего уж тут ждать, если не весь-
ма среднего уровня? Форма исходит из сути, как жар из
огня.
Дальше небольшое покаяние: здесь поэт именует свои
произведения «детскими грехами», порицает себя «за
ошибки, коих больше не совершает», и бранит романти-
ческую школу за отсутствие «здравого смысла», хотя и не
отрекается от своих учителей. Вот тут-то можно было
с чувством поговорить о том, что место Гюго пусто. Легко
ли себя лишить такого удовольствия, отказать себе в на-
* приятное с полезным (лат.) 7.
185
слаждении скандализировать общество академиков? Но
ведь это неприлично, это огорчило бы наше доброе прави-
тельство и было бы дурным тоном. Зато сразу же за этим
следует неожиданная похвала Казимиру Делавиню, «ко-
торый знал, что уважение ценнее шумного успеха», и по-
тому всегда тащился на поводу у общественного мнения,
сочиняя «Мессенские элегии» после 1815 года, «Парию»
во времена либерализма, «Марино Фальери» в дни моды
на Байрона, «Детей Эдуарда», когда сходили с ума от
средневековых драм. Делавинь был не ахти какой писа-
тель, но хитрый нормандец, он следил за вкусом времени
и подлаживался к нему, примиряя все партии и не удов-
летворяя ни одну, истый буржуа, этакий Луи-Филипп
в литературе 8. Мюссе полон нежности к нему.
Хвалить стихи, где находишь такое:
Рафаэля смотрю, улыбаюсь Альбани,—
и Анакреон поставлен рядом с Гомером!9 Альбани — отец
рококо в живописи. Г-н де Вольтер очень его любил.
В Фернее полно копий с него. Мюссе, который так поносил
Вольтера в «Ролла» 10, но в Академии вынужден его хва-
лить (ибо он был академиком), уж конечно, почтил вни-
манием и любимого его художника.
Далее идет хвала комической опере как жанру. Все
в том же роде — без конца превозносится милое, прият-
ное н. Мюссе в этом смысле сыграл роковую роль для
своего поколения. Он тоже — черт подери! — воспевал
гризетку!12 И притом куда скучнее, чем Беранже, который
тут, по крайней мере, в своей сфере. Эта страсть к мелкому
(по части идей и самих произведений) уводит от всего
серьезного, зато нравится публике: ничего не ска-
жешь, такое уж нынче время. Не пройдет и двух лет, мы
вернемся к Флориану. Тогда расцветет Уссе, это же
пастушок 1Э.
А теперь позлословим о великих делах и великих лю-
дях. Труд поэта — «благородное упражнение для ума»!
Воистину! Да еще — «что бы об этом ни говорили»! Какая
смелость! Но поскольку есть идеи благородные и идеи,
таковыми не являющиеся, «пути великие, суровые» и ма-
ленькие, приятные тропинки (по классификации жанров,
понятно, 1) трагедии, 2) комедии, комедия серьезная,
комедия смешная и т. д.), отсюда следует, что Боссюэ
и Фенелон выше* Мольера (неакадемика), а «Телемак»
значительнее «Мнимого больного»;14 для людей серьез-
ных «Мнимый больной» и впрямь только фарс (таково,
186
между прочим, мнение г-на Шерюэля, профессора Эколь
Нормаль) 15. Не беда, маленькая тропинка «не менее пре-
красна» и «бесспорно должна пользоваться уважением»
(какая доброта!), «когда по ней идет порядочный человек»
(вечно этот порядочный человек); в противном случае —
нет!
Затем немного патриотизма, знамя Империи, славные
деяния в рядах Национальной гвардии. Как достойный
похвалы приведен стих:
Приятный дар полей на водах сих спокойных! 16 —
и Танкред, «неподражаемый тип рыцарской поэзии»! 17
Наконец, для заключения, назидательный пример людей,
благочестиво умирающих в окружении сестер милосердия,
с коими мы уже встречались выше вкупе с прославляемой
идеей христианства.
Словом, найдется на все вкусы, кроме моего.
...Разумеется, приятно занимать некое место в душах
толпы, но ведь три четверти времени находишься там
в такой гнусной компании, что человеку благородному
и тонкому должно мерзить.
Надобно признать, что, если ничто ценное не кануло
в безвестность, нет такой гнусности, которой бы не руко-
плескали, и такого глупца, что не прослыл бы великим
человеком, или великого человека, которого не обзывали
бы кретином. Потомство иногда меняет суждение (но по-
зорное пятно все же остается на челе человечества с его
столь благородными инстинктами), да и то! Разве Фран-
ция когда-нибудь признает, что Ронсар стоит Расина!
Стало быть, надо творить искусство для себя, для себя од-
ного, как играют на скрипке.
Мюссе останется теми своими сторонами, от которых он
отрекается. У него были прекрасные порывы, крики души,
вот и все. Но парижанин в нем мешает поэту, дендизм
вредит изяществу, его колени не сгибаются из-за тугих
штрипок. Ему не хватило силы стать мастером; он не ве-
рил ни в себя, ни в свое искусство, только в свои страсти.
Он с патетическими придыханиями воспевал «сердце»,
«чувство», любовь в ущерб более высоким красотам:
«О сердце, ты — поэт» 8 и т. д. Подобные вещи нравятся
дамам, сии удобные максимы внушают многим, что они
поэты, хотя не написали ни единого стиха. Такое про-
славление посредственного возмущает меня. Это значит
отрицать всякое искусство, всякую красоту — это оскор-
бительно для избранников божьих.
187
Французская Академия будет существовать еще долго,
хотя намного отстала от всего прочего. Силу свою она
черпает в страсти французов к отличиям. Каждый наде-
ется со временем стать академиком; себя я исключаю.
С того дня, как она присудила первую Монтионовскую
I Q
премию , она тем самым признала, что литературная
жизнь из нее ушла. Оставшись, таким образом, без дела
и чувствуя, что то, чем она должна бы ведать, от нее
ускользает, она нашла прибежище в добродетели, как
старые женщины находят его в благочестии.
Раз уж во мне разыгралась желчь (но, право же, у меня
самого от этого тяжело на сердце), изолью ее до конца.
«Дни, полные гордости, когда передо мной заискивают,
когда мне льстят», пишешь ты. Полно, дорогая, это дни
слабости, это дни, за которые надо краснеть. А твои дни
гордости я тебе сейчас опишу. Вот они, твои дни гордости!
Когда ты сидишь дома, вечером, в самом стареньком
платье, когда Анриетта 20 тебе надоедает, камин дымит,
с деньгами плохо и т. д., и ты с тяжелым сердцем и уста-
лой головой собираешься лечь; когда, расхаживая взад
и вперед по комнате или глядя на горящие дрова, ты го-
воришь себе, что у тебя нет опоры, что ты не можешь рас-
считывать ни на кого, что все тебя покинули; и внезапно
в изнемогающей женщине вновь пробуждается муза, и что-
то в твоей душе начинает петь, радостное и вместе мрач-
ное, как боевая песнь, как вызов жизни, упование на свою
силу, зарево будущих твоих творений. Если такое бывает
с тобой, вот они твои дни гордости, не говори мне о другой.
Ту оставь слабым, г-ну Эно, который будет польщен, если
его напечатает «Ревю де Пари»; Дюкану, который в вос-
торге, что принят у г-жи Делессер; всем тем, наконец, ко-
торые так мало себя уважают, что и их нечего уважать.
Чтобы иметь талант, нужна уверенность, что его имеешь,
а чтобы сохранить совесть чистой, надо поднять ее выше
совести всех прочих людей. Лучшее средство жить спо-
койно и свободно — устроиться на вершине пирамиды, все
равно какой, лишь бы высокой и с прочным основанием.
Ах, там не всегда весело, и ты там совсем одинок, зато
можно утешаться — плевать с высоты.
...Нынче вечером мать сказала мне, что я «озлобля-
юсь». Может, я действительно превращаюсь в старую деву.
Тем хуже, гримаса Мизантропа 21 — одна из самых глу-
пых, какие могут быть у человека.
188
178. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 12 ИЮНЯ 1852.
Хотя теперь час ночи и я писал сегодня двенадцать
часов (прервавшись на час, чтобы пообедать), я должен
высказать тебе, насколько тобою доволен. Твоя вещь ’, до-
рогая Луиза,— дала мне счастье, такое же счастье, как
тогда, когда ты получила награду2. Не хватает самых
пустяков, чтобы сделать из нее попросту маленький ше-
девр; а шедевры маленькими не бывают. Ритм, компози-
ция, новизна, здесь есть все; это хорошо, хорошо. Любо-
пытствую, каково завтра будет мнение собрата 3.
...Вот стих:
Ou les reines buvaient du lait
Где королевы пили молоко,—
которому я придаю огромное значение. Тут больше поэзии,
чем во всех тирадах о боге, душе, человечестве, которыми
набивают так называемые «серьезные вещи». Это не бро-
сается в глаза, как иная громкозвучная мысль, зато какая
тут удачно сказанная правда и как это глубоко в духе
предмета! Вот так и надо, чтобы все исходило из темы —
мысли, сравнения, метафоры и т. д. Тут-то и виден коготь
льва 4, поверь, это как бы подпись самой природы под про-
изведением. Книга подобных стихов (надо лишь внести
эти исправления, которые, впрочем, сделать очень легко)
не уступила бы никакой другой; таково мое мнение. Что за
прелестный рефрен и с каким необычным ритмом!
За всю неделю я только сегодня поработал немного
лучше. Один абзац, не дававшийся мне вот уже пять дней,
наконец, кажется, получился как надо. Сколько трудности
в психологическом повествовании, в том, чтобы не повто-
ряться.
...Дюкан прислал мне свои фотографии 5. Я написал ему
несколько благодарственных слов. Если «Ревю де Пари»
начинает клониться к упадку, вот и подтверждение моих
пророчеств. Дюкан, возможно, будет уже совсем на дне,
когда я еще не выйду в море. Он собирался взять меня
к себе на борт, а возможно, это мне придется протягивать
ему шест 6. Нет, я не жалею, что так долго остаюсь позади.
Моя жизнь зато ни разу не споткнулась. С тех лет, когда
я спрашивал у гувернантки буквы, чтобы написать слова
придуманных мною фраз, до нынешнего вечера, когда
сохнут чернила помарок на моих страницах, я шел по
прямой линии, непрестанно удлинявшейся и проведенной,
189
как по нитке, сквозь все прочее. Из года в год, от одного
шага к другому цель предо мною все время отодвигалась.
Сколько раз падал я плашмя в тот миг, когда, казалось,
вот-вот ее коснусь! И, однако, чувствую, что я не умру без
того, чтобы где-то не прогремел тот стиль, что звучит
у меня в голове, и, верю, сумеет покрыть голоса попугаев
и стрекоз.
179. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 19 ИЮНЯ 1852.
Мне кажется, у тебя по отношению ко мне какая-то
мания. Меня-то она не тревожит, не бойся. Решение мое на
этот счет принято давно.
Скажу тебе только, что все эти слова: «спешить», «те-
перь подходящий момент», «уже пора», «определенное
место», «занять положение», «вне закона»—для меня
набор бессмысленных слов. Ну, как будто ты говоришь
с алгонкином Моя не понимай.
«Достигнуть» — чего? Положения гг. Мюрже, Фейе,
Монселе и т. д., Арсена Уссе, Таксиля Делора, Ипполита
Люка и семидесяти двух других? Благодарю.
«Быть известным» — не главная моя задача, это мо-
жет вполне удовлетворить лишь весьма среднее честолю-
бие. К тому же разве тут когда-нибудь знаешь наверняка?
Самая громкая слава нисколько не насыщает, и человек
почти всегда до конца дней сомневается в своей ценности,
если только он не глупец. Так что известность не больше
подымает нас в собственных глазах, чем безвестность.
Я стремлюсь к большему — нравиться себе. Успех —
по-моему, результат, а не цель. И я иду к ней, к этой цели,
и, кажется, иду давно, не отступая ни на шаг и не оста-
навливаясь на обочине полюбезничать с дамами или по-
дремать на травке. В конце концов, один призрак стоит
другого, я предпочитаю тот, что повыше ростом.
Пусть лучше погибнут Соединенные Штаты, чем
принцип! 2 Пусть я издохну как собака, чем потороплю
хоть на секунду еще не созревшую фразу.
В уме я держу некую манеру письма и изящество язы-
ка, которых хочу достигнуть. Когда сочту, что абрикос
сорван, я не откажусь его продать и послушать руко-
плескания, коль он окажется вкусным. А пока — за пуб-
ликой гоняться не желаю. Вот и все.
Если же тем временем подходящее время минует и на
него не будет охотников, что поделаешь. Поверь, я сам себе
190
желаю полегче жить, намного меньше трудиться и полу-
чать больше доходов. Но чем тут можно помочь, не вижу.
Разумеется, в делах коммерческих бывают благопри-
ятные стечения обстоятельств, повышенный спрос на тот
или иной товар, преходящий вкус покупателей, из-за ко-
торых повышается цена на каучук или дорожает ситец.
Пусть же те, кто намерен производить эти товары, торо-
пятся сооружать фабрики,— это мне понятно. Но если твое
произведение искусства добротно, если оно подлинное, оно
найдет отклик, найдет свое место через шесть месяцев,
через шесть лет или после твоей смерти. Какая разница!
Здесь, говоришь ты о Париже, веет «дыхание жизни».
По-моему, оно частенько отдает запахом гнилых зубов, это
твое дыхание жизни. На том Парнасе, куда ты меня зо-
вешь, скорее стошнит от миазмов, чем закружится голова
от высоты. Срываемые там лавры немного испачканы
дерьмом, согласись.
И поэтому мне досадно, что такой человек, как ты,
превзошел маркизу д’Эскарбанья, полагавшую, что «вне
Парижа порядочным людям нет спасенья» 3. Суждение это,
по-моему, само по себе провинциально, то есть ограни-
ченно. Люди есть повсюду, милостивый государь, а вот что
вранья в Париже больше, чем где бы то ни было, с этим
я не спорю.
Да, конечно, одно в Париже приобретаешь — наглость;
но зато теряешь там перышки.
Человек, который вырос в Париже и тем не менее стал
по-настоящему значительным человеком, верно, полубог от
рождения. Ведь он рос, стиснутый со всех сторон, с давя-
щим на его голову грузом; и, напротив, нужно быть со-
вершенно лишенным природной оригинальности, чтобы
уединение, сосредоточенность, длительный труд не выра-
ботали бы в конце концов чего-то приближающегося к ней.
Что ж до горьких твоих сетований на мою бездеятель-
ную жизнь, это все равно, что попрекать сапожника за то,
что шьет сапоги, кузнеца за то, что кует железо, худож-
ника за то, что торчит в своей мастерской. Так как я тру-
жусь с первого часа пополудни до первого часа ночи каж-
дый день, с перерывом от 6-ти до 8-ми вечера, я, право же,
не знаю, чем бы мог заняться в остальное время. Живи я
в провинции или в деревне, предаваясь игре в домино или
выращивая дыни, твой упрек был бы мне понятен. И если
я огрубел, виною тому Лукиан, Шекспир и то, что я пишу
роман.
191
Я говорил тебе, что перееду в Париж, когда будет го-
това моя книга, и, если буду ею доволен, отдам ее в печать.
Решение мое не изменилось. Лишь это могу тебе сказать,
ничего больше.
И, поверь мне, друг мой, предоставь все естественному
течению. Пусть литературные споры возрождаются или не
возрождаются, мне наплевать. Пусть Ожье преуспевает,
мне трижды наплевать, и если Вакери и Понсар так рас-
правляют плечи, что займут мое место, мне на это сто раз
наплевать, и я не стану его требовать у них обратно.
180. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 19 ИЮНЯ 1852.
Твой длинный рассказ о визите Мюссе произвел на
меня странное впечатление. В целом он несчастный ма-
лый. Нельзя жить без веры. А у этих людей нет никакой
веры, нет компаса, нет цели. Живут себе как придется, со
дня на день, раздираемые всеми страстями и суетными
интересами толпы. Причину этого упадка я вижу в его
пошлом стремлении принимать чувство за поэзию.
Коль плакала Марго — то пьеса хороша *.
Стих сам по себе очень мил, но его поэтика — на по-
требу дня. «Чтобы петь, достаточно страдать» 2 и т. д. Вот
аксиомы этой школы; по части морали это может завести
далеко, а по части искусства не приводит ни к чему. Мюссе
в литературе — это вначале очаровательный юноша, затем
старик, но ничего устойчивого, основательного, твердого,
ясного нет ни в его таланте, ни в его личности (я разу-
мею — в жизни). Дело в том, что порок, увы, придает не
больше плодовитости, чем добродетель. Не нужно ни того,
ни другого, надо быть не порочным и не добродетельным,
а выше всего этого. Самым глупым, чего нельзя извинить
даже опьянением, показалась мне его ярость по поводу
креста 3. Это высокопарная тупость в действии, а потом, все
так деланно, так неискренне. Понятно, что он плохо слу-
шал «Мелениду».
...Я изнемогаю. С самого утра ноет в затылке, и голова
тяжелая, будто ношу в ней центнер свинца. «Бовари» ме-
ня убивает. За целую неделю написал три страницы, да
и от тех не в восторге. Невероятно трудно достичь связ-
ности мыслей и чтобы они естественно вытекали одна из
другой.
192
Насколько могу судить, ты в творческом ударе; но по-
больше обдумывай. Ты слишком полагаешься на вдохно-
вение, слишком спешишь. Я потому так медлителен, что
способен обдумывать стиль только с пером в руке и не-
прерывно копошусь в каком-то месиве, расчищая его по
мере того, как его прибывает. Но со стихами — дело яс-
ней, форма целиком задана. И, однако, хорошая проза долж-
на быть столь же точна, как стих, и столь же звучна.
Читаю сейчас очаровательную, превосходную вещь —
«Государства Луны» Сирано де Бержерака 4. Фантазия
изумительная, а нередко и стиль.
181. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ИЮНЬ 1852.
Снова принялся за свой труд. Надеюсь, что пойдет, но,
честно говоря, «Бовари» мне наскучила. Это из-за сюжета
и непрестанных сокращений. Хороша она будет или плоха,
но книга эта окажется для меня настоящим подвигом —
настолько стиль, композиция, персонажи и «картина
чувств» далеки от моей естественной манеры. В «Святом
Антонии» я был у себя дома, здесь я у соседа; потому-то
мне так неудобно.
...Прочитал Ламартинова «Гомера» ’. Для Ламартина
это недурно. Но я всегда буду утверждать, что он не писа-
тель, и могу убедить тебя в этом за полчаса, когда поже-
лаешь, с доказательствами в руках. Повествовательная
часть получше остального, но насколько больше можно
сказать о Гомере! Первые страницы «Лонгевиль» Фило-
софа 2 весьма сумбурны; он слишком поглощен XVII ве-
KOxM и часто запутывается в тяжелых оборотах с «что»
и «который» и т. д. Я люблю фразу четкую и крепкую,
такую, чтоб сама по себе стояла и в то же время двига-
лась — что почти невозможно. Идеал прозы дошел до не-
слыханной степени трудности — надо избегать архаизмов,
пошлых слов, излагать современные идеи с их мерзкими
терминами и чтоб это было ясно, как у Вольтера, на-
сыщенно, как у Монтеня, энергично, как у Лабрюйера, да
еще блистало бы колоритом.
182. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ,
25 ИЛИ 26 ИЮНЯ 1852.
Меня огорчает твоя обидчивость. Я отнюдь не желал
написать тебе «оскорбительное» письмо 1, напротив, стре-
мился к противоположному. По мере сил своих я в нем
7 Г. Флобер, т. 1
193
ограничил себя «рамками темы», как говорится в ри-
торике.
Но все же почему и ты заводишь вновь старую свою
песню и не перестаешь предписывать режим человеку,
имеющему смелость полагать себя совершенно здоровым?
Твоя тревога на мой счет меня смешит, вот и все. Разве
я тебя осуждаю за то, что ты живешь в Париже, что ты
печатаешься и т. д.? Даже когда ты однажды захотел по-
селиться в деревне, по соседству со мной в доме Амара,
разве одобрял я это намерение? Разве когда-нибудь я со-
ветовал тебе вести такой образ жизни, какой веду я, или
пытался водить на помочах твой ingenium; * говоря: «Ми-
лый дружок, не надо есть того-то, одеваться так-то, ходить
туда-то и т. д.?» В общем, каждому свое. Разным растени-
ям требуется различный уход. К тому же и ты в Париже,
и я здесь можем оба стараться понапрасну; если не суж-
дено, если у нас нет призвания, то ничего не получится;
если же, напротив, призвание есть, стоит ли тревожиться
об остальном?
Все, что ты можешь мне сказать, я, поверь, уже сказал
себе сам, хулу и хвалу, слова добрые и злые. Все, что ты
к этому прибавишь, будет, таким образом, лишь повторе-
нием многих монологов, которые я знаю наизусть.
Впрочем, еще несколько слов. Провозглашаемое тобой
литературное обновление я отрицаю, я пока что не вижу
ни одного свежего человека, ни одной оригинальной книги,
ни одной незатасканной идеи (мы все так же плетемся
в хвосте у мастеров, как и в прошлом). Пережевывается
гуманитарное и эстетическое старье. Не отрицаю, что
у нынешней молодежи есть стремление создать школу, но
я в это не верю. Буду счастлив, если ошибусь; я первый
воспользуюсь ее открытием.
Что до «моего поста» литератора, охотно уступаю его
тебе и покидаю будку, унося под мышкою ружье. Не вижу
почета в подобном звании и в подобной миссии. Я по-
просту живущий в уединении, в деревне, буржуа, который
занимается литературой и ничего не требует от людей: ни
внимания, ни почета, ни даже уважения. Как-нибудь уж
обойдутся без светоча моих познаний. Взамен я прошу их
не отравлять мне воздух своими свечками. Вот почему
я держусь в стороне.
Что ж до того, чтобы «им помогать», я никогда никому
не откажу в услуге, какова бы она ни была. Готов кинуться
* талант (лат.).
194
в воду, чтобы спасти хороший стих или хорошую фразу,
чьи бы они ни были. Но, несмотря на это, я не думаю, что-
бы человечество во мне нуждалось,— как и я не нуждаюсь
в нем.
И еще маленькая поправка в твоей мысли, что, если
я буду один, я «не смогу быть доволен собою». Напротив,
и когда это произойдет, когда я буду собою доволен, тогда-
то я и выйду из дому, где меня отнюдь не балуют поощре-
нием. Если бы ты мог заглянуть в недра моего мозга, эта
написанная тобою фраза показалась бы тебе дикой неле-
постью.
Если давать эти советы велела твоя совесть, ты посту-
пил хорошо, и я благодарен за доброе намерение. Но мне
кажется, что свою совесть ты распространяешь и на дру-
гих и что славному Луи, как и доброму Тео, которых ты
приобщил к своему желанию смастерить мне паричок, да-
бы скрыть мою плешь,— глубоко наплевать на мое житье-
бытье или по меньшей мере они о нем нисколько не дума-
ют 2. «Плешь бедняги Флобера» — в ее наличии они, воз-
можно, убеждены, но, чтобы это приводило их в отчаяние,
сомневаюсь. Постарайся поступать, как они, примирись
с моей преждевременной плешью, с моей неисправимой
закоснелостью. Корка на мне приросла прочнее краски,
только обломаешь ногти. Прибереги их для дел полегче.
Мы больше не идем по одному пути, не плывем в одном
челне. Итак, да приведет бог каждого из нас, кто куда же-
лает! Я ищу не гавани, но открытого моря. Если потерплю
крушение, освобождаю тебя от траура.
183. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26-27 ИЮНЯ 1852.
У меня был резкий упадок сил всю эту неделю, за ко-
торую я едва сделал одну страницу. Как хочется, чтобы
первая часть уже была окончена! Почти убежден, что вы-
шло длинно, но не вижу, что можно сократить, там столько
мелких подробностей, которые все важны. Однако со вче-
рашнего вечера и особенно сегодня дело идет лучше, при-
чина, наверно, в хорошей погоде. Наслаждался солнцем,
а сейчас, вечером,— луной. Чувствую себя свежим и по-
молодевшим.
Дюкан ответил мне письмом добродушным и огорчен-
ным. Я ему послал еще одно в том же духе (весьма кис-
лом). Думаю, он долго будет чувствовать себя оглушенным
после такого удара кулаком и хорошо это запомнит.
7 * 195
Я очень добродушен, но до известной степени, до некоей
границы (границы моей свободы), которую переходить не
разрешается. А он попытался вступить на мою самую
личную территорию, я и поставил его на место, отбросил
на должную дистанцию. Он писал мне, что надо отдавать
себя другим, надо друг другу помогать и т. д., что у меня
есть миссия и прочие подобные фразы, а я, высказав ему
напрямик, что мне решительно наплевать на всех и вся,
прибавил: «Как-нибудь уж обойдутся без светоча моих по-
знаний. Взамен я прошу их не отравлять мне воздух сво-
ими свечками», и в том же духе на четырех страницах.
Я из породы варваров, отсюда моя мышечная вялость,
приступы нервной слабости, зеленые глаза и высокий рост;
но также и порывы, упрямство, вспыльчивость. У всех нас,
нормандцев, течет в жилах немного сидра; это напиток
кислый и шипучий, иногда выбивающий затычку.
...Много думал о Мюссе Так вот, основа всего — Поза.
Для Позы годится все — я сам, другие, солнце, могилы и
т. д., сантименты по поводу всего, и бедные женщины
в большинстве случаев попадаются на удочку. Только
чтобы внушить лестное мнение о себе, он тебе говорил: ис-
пытайте, ведь я доводил до изнеможения итальянок (ка-
ковое мнение об итальянках приводит на ум вулкан, под
их юбкой мнится Везувий. Заблуждение! Итальянка
близка к восточной женщине, она тиха на ложе, «лиха на
то же», как сказал бы старик Рабле; но все равно, таково
ходячее мнение), между тем как бедняга, возможно, не-
способен удовлетворить даже свою прачку. Только чтобы
казаться человеком с пылкими страстями, он говорил:
«Я ревнив, я могу убить женщину и т. д.». Никто не уби-
вает женщин, боятся уголовного суда. Он не убил Жорж
Санд. Только чтобы казаться хватом, он говорил: «Вчера
я чуть было не прикончил одного газетчика». Да, чуть
было, «потому что его удержали». А может быть, тот,
другой, прикончил бы его. Только чтобы казаться ученым,
он говорил: «Я читаю Гомера, как Расина». Да в Париже
и двадцати человек не наберется, способных на это, причем
из тех, для кого это профессия. Но когда говорят с людьми,
никогда не изучавшими греческий, они вам верят. Это мне
напоминает нашего милого Готье, говорившего мне: «Уж
я-то знаю латынь так, как ее знали в средние века»,—
а назавтра я вижу у него на столе Спинозу в переводе.
«Почему же вы не читаете в оригинале? — Ах, это слиш-
ком трудно». Как люди лгут! Как лгут в этом подлом мире!
Короче, простертые к деревьям руки и дифирамбические
196
сожаления об утраченной юности выходят, по-моему, из
одного источника. Она будет растрогана, она захочет (так
она скажет себе) спасти меня, поднять, для нее это будет
делом чести. Женщины с благородными намерениями по-
падаются на эти софизмы, а им лгут, лгут со слезами на
глазах. Наконец, как сноп фейерверка, ослепительный
образ разгула, демоны огня (понимай, девки) и т. д. и т. д.
Ведь и я всем этим увлекался! В 18 лет! Я тоже думал, что
алкоголь и бордель «вдохновляют». Несколько раз, как сей
великий человек, я швырял кучу денег на живые мифоло-
гические картины, но я-то понял, что это столь же глупо,
как и прочее, и столь же лишено смысла. Чтобы за это
держаться, надо быть ничтожным человеком; это очень
скоро приедается. Если я в делах Венеры так благоразу-
мен, причина в том, что я рано прошел через разврат не по
летам, причем намеренно, чтобы все познать. Мало есть
женщин, которых бы я, хотя бы мысленно, не раздевал
донага. Я изучал плоть как художник, и я ее знаю. Берусь
написать книги, от которых самые холодные распалятся.
Что ж до любви, она всю жизнь была для меня важным
предметом размышлений. То, что я не отдал чистому
искусству, ремеслу как таковому, было там; и сердце, ко-
торое я изучил, было мое сердце. Сколько раз в лучшие
свои мгновения я ощущал холод скальпеля, вонзавшегося
в мою плоть! «Бовари» (в известной мере, мере буржуаз-
ной, хотя я, насколько мог, стремился, чтобы это было бо-
лее всеобще и всечеловечно) будет в этом отношении ито-
гом моих психологических исследований, и только с этой
стороны будет иметь оригинальную ценность 2. Будет ли?
Дай-то бог!
184. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 27-28 ИЮНЯ 1852.
Что бы там ни думали Философ и Мюссе, продолжаю
держаться своего мнения о «Золотом осле» Тем хуже для
этих господ, коль они его не понимают, и тем лучше для
меня, если я заблуждаюсь. Но если есть в мире художест-
венная правда, эта книга — шедевр. У меня от нее кру-
жится голова и темнеет в глазах. Природа как таковая,
пейзаж, чисто живописная сторона трактованы здесь по-
современному и с пронизывающим все веянием антич-
ности и христианства вместе. Тут пахнет ладаном и мо-
чой; скотство сочетается с мистицизмом. Мы еще очень
далеки от этой изысканной моральной гнильцы, почему я
197
и думаю, что французская литература еще молода. Мюссе
любит вольную шутку. Ну и пусть его, а я — нет. От нее
отдает светским остроумием (как я его ненавижу в искус-
стве!). Шедевры тупы; у них спокойные обличья, как
у созданий природы,— крупных животных и гор. Да,
я люблю непристойность, когда она величественна, как
у Рабле, который отнюдь не остряк. Но вольная шутка —
свойство французское. Чтобы угодить французскому вку-
су, надо поэзию прямо-таки прятать, как делают с пилю-
лями, в бесцветном порошке и давать проглотить ее неза-
метно 2.
185. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 5-6 ИЮЛЯ 1852.
Принято думать, что гулять с мужчиной при луне от-
правляются не для того, чтобы любоваться луной, а г-н де
Мюссе чертовски во власти общепринятого: его тщесла-
вие — буржуазных кровей. Я не согласен с тобой, что он
сильнее всего чувствует произведения искусства. Нет,
сильнее всего он чувствует собственные страсти. Мюссе
больше поэт, чем художник, а теперь гораздо больше
мужчина, чем поэт,— и мужчина прежалкий. Мюссе ни-
когда не отделял поэзию от ощущений, которые она до-
полняет. Музыка, по его мнению, создана для серенад,
живопись для портрета, а поэзия для утешения сердца.
Когда вот так пытаются засунуть солнце себе в штаны, то
прожигают штаны и мочатся на солнце. Что с ним и слу-
чилось. Нервы, магнетизм — вот что для него поэзия. Нет,
у поэзии более чистая основа. Будь чувствительных нервов
достаточно, чтобы быть поэтом, я бы стоял выше Шекспи-
ра и Гомера, который, сдается мне, был человеком отнюдь
не слабонервным. Такое смешение кощунственно. Я-то
могу тут кое-что сказать, я, слышащий, как в тридцати
шагах от меня за закрытой дверью разговаривают шепо-
том; я у которого видно, как под кожей живота ходят
внутренности и в мозгу которого, бывает, за одну се-
кунду вспыхивает разом миллион мыслей, образов, все-
возможных их комбинаций, как ракеты фейерверка.
Но это благодарные темы для разговоров, они вол-
нуют.
Поэзия — отнюдь не немощь духа, а подобная нерви-
ческая восприимчивость говорит о немощи. Способность
чрезмерно чувствовать — слабость. Сейчас объясню.
Будь у меня мозг покрепче, я бы не захворал от того,
198
что изучал право и скучал. Мне бы это принесло пользу,
а не болезнь. А тут недовольство, вместо того чтобы
остаться внутри черепа, распространялось на все члены
тела и сводило их судорогой. Это было отклонение. Часто
встречаются дети, на которых музыка действует пагубно;
у них большие способности, они запоминают мелодию
с первого раза, приходят в возбуждение, играя на форте-
пиано; у них появляются сердцебиения, они чахнут, блед-
неют, заболевают, и бедные их нервы, как у собак, кор-
чатся от муки при звуках музыки. Такие дети не станут
Моцартами. Призвание у них сместилось: идея вошла
в плоть, где она остается бесплодной, а плоть гибнет;
в итоге — ни таланта, ни здоровья.
То же в творчестве. Страсть не создает стихов, и чем
больше вкладываешь в них свою личность, тем ты слабей
как художник. Я-то всегда этим грешил, всегда вкладывал
себя во все, что пишу. Вместо святого Антония, например,
там я; искушением это было для меня, а не для читателя.
Чем меньше чувствуешь предмет, тем больше ты способен
его отобразить, как он есть (каков он всегда, сам по себе,
в своей обобщенности, очищенный от всего случайного).
Но надо уметь заставить себя его почувствовать. Это
уменье и есть талант: видеть позирующую перед тобой
модель.
Вот почему я ненавижу поэзию болтливую, поэзию
громких фраз. Для того, что нельзя выразить словами, до-
статочно взгляда. Излияние души, возвышенные чувства,
описания — все это мне желанно в стиле. А вне литерату-
ры это проституция искусства и самой страсти.
Именно эта стыдливость всегда мешала мне ухаживать
за женщинами. Произнося по-э-ти-чес-кие фразы, прихо-
дившие мне на уста, я боялся, что она скажет себе: «Какой
обманщик!» — и страх, что я и впрямь могу им оказаться,
удерживал меня. Вспоминаю тут г-жу Клоке; чтобы пока-
зать мне, как она любит своего мужа и как тревожилась о
нем во время его пяти- или шестидневной болезни, она при-
подымала бандо, чтобы я увидел два-три седых волоска на
ее виске, и говорила: «Три ночи я провела без сна, три ночи
сидела подле него». В самом деле, неслыханная самоот-
верженность!
Из того же теста сделаны все, кто толкует об отлетев-
шей любви, о могиле матери, отца, о священных воспоми-
наниях, лобызает медальоны, плачет при луне, тает от
нежности при виде детей, млеет в театре, принимает за-
думчивый вид на берегу океана. Комедианты! Комедиан-
199
ты! И трижды акробаты! Чтобы достигнуть желаемого,
превращают в трамплин собственное сердце.
И у меня тоже была своя нервическая пора, сентимен-
тальная пора, клеймо которой я, как каторжник, еще ношу
на шее. Своей обожженной рукой я теперь имею право
писать фразы о природе огня. Ты познакомилась со мною,
когда период этот только закончился и я стал взрослым.
Но до того, прежде, я верил в существование поэзии
в жизни, в пластическую красоту страстей и проч. Я оди-
наково восхищался всяким громыханьем, эти шумы меня
оглушили, но потом я стал их различать.
186. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 18 ИЮЛЯ 1852.
Нынче утром побывал на сельскохозяйственной вы-
ставке, откуда вернулся полумертвый от усталости и ску-
ки. Но надо было посмотреть одно из этих бездарных де-
ревенских торжеств для моей «Бовари», для второй части 1.
Однако это и называют прогрессом, тут средоточие
жизни современного общества. Я же от этого просто фи-
зически болен. От скуки, входящей через глаза, я остаюсь
без сил — я имею в виду нервы,— и потом, длительное
созерцание толпы всегда ввергает меня в болото уныния,
где я задыхаюсь!
Нет, решительно не гожусь я для общества. Вид себе
подобных меня изнуряет. Определение точное, буквальное.
Какими чудесными днями были четверг и пятница!
В ночь на четверг, в два часа, я лег настолько возбужден-
ный работой, что уже в три встал и проработал до полудня.
Лег в час ночи, и то потому, что заставил себя. На меня
нашло какое-то неистовство — я мог бы вдвое больше
просидеть, трудясь над стилем. В пятницу утром, как
рассвело, прогулялся по саду. Было после дождя, птицы
начинали петь, и большие аспидные тучи неслись по небу.
Я испытал там миг наслаждения силой и безмерным по-
коем, воспоминание о таких мгновеньях хранишь долго,
и они помогают переносить многие горести. Еще сейчас
ощущаю привкус этих тридцати шести олимпийских ча-
сов, и мне радостно, словно от пережитого счастья.
Первая часть почти готова. Испытываю чувство вели-
кого освобождения. Никогда не писал я ничего так тща-
тельно, как эти последние двадцать страниц.
200
187. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 22 ИЮЛЯ 1852.
Занят сейчас переписыванием, исправлением и выма-
рыванием во всей первой части «Бовари». Уже в глазах
рябит. Хотелось бы одним взглядом прочесть эти сто
пятьдесят восемь страниц и охватить их со всеми деталями
в единой мысли. Через неделю после этого воскресенья
буду все читать Буйе, а завтра или послезавтра ты меня
увидишь. Какая подлая штука — проза! Никак не закон-
чишь, всегда остается что переделывать. И, однако, мне
кажется, что ей можно придать насыщенность стиха. Хо-
рошая фраза в прозе должна быть, как хороший стих,— ее
нельзя изменить, она столь же ритмична, столь же звучна.
По крайней мере, к этому я стремлюсь (в одном я убеж-
ден — что никто никогда не держал в уме более совер-
шенный тип прозы, чем я, что ж до исполнения, сколько
недостатков, сколько недостатков, боже мой!). Считаю
также возможным придать психологическому анализу
живость, ясность, увлекательность повествования чисто
драматического. Этого никогда не пытались делать, а сто-
ило бы. Удалось ли мне хоть немного? Не могу судить.
Сейчас у меня нет определенного мнения о своем труде.
Поговорим немного о стихотворении к Гюго !. Первые
шесть строк мне не нравятся.
Aux anges de ta vie
Ангелам твоей жизни,—
не надо ангелов! Не надо! Вот от подобных слов стиль
и становится анемичным. Женщина лучше ангела, это
первое, и крыльям не сравниться с женскими лопатками,
да и написать о них легче.
...Итак, больше думай, прежде чем написать, и держись
за слово. Весь талант писателя, в конце концов, состоит
лишь в выборе слов. Сила создается точностью. В стиле
как в музыке: самое прекрасное и самое редкое — чистота
тона.
...Читаю теперь по вечерам на сон грядущий «Историю
Карла XII» достопочтенного Вольтера 2. Здорово! Вот, по
крайней мере, настоящее повествование.
188. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 27 ИЮЛЯ 1852.
Если не приеду к твоему награждению премией1 —
этого я не могу обещать,— нанесу тебе недолгий визит
в первых числах сентября, пока еще не углублюсь в писа-
201
ние и когда план второй части будет тщательно перерабо-
тан. Уже дней семь-восемь занимаюсь отделкой, и нервы
у меня стали сильно шалить. Я спешу, а надо бы это де-
лать медленно. Обнаруживать во всех фразах слова, кото-
рые надо заменить, консонансы, которые надо убрать, и
т. д.! — труд сухой, долгий и, в сущности, весьма унизи-
тельный. Тут-то и лезут в голову всяческие ядовитые
мыслишки насчет себя. Вчера прочел Буйе последние мои
двадцать страниц, он был доволен; однако в следующее
воскресенье буду читать ему все снова.
...Из двух твоих вещей в стихах по-настоящему хороша
лишь середина «Королевской площади» 2, конец довольно
вял. Почему ты не даешь воли своему живописному та-
ланту? Дар у тебя более живописный и драматический,
чем чувствительный, запомни это; не думай, что у пера те
же чувства, что у сердца. Тебе удается не чувствительный
стих, но стих неистовый, или образный, как всем южным
натурам.
...Да, странная это штука, с одной стороны, писатель-
ство, с другой — индивидуум. Кто больше меня любит ан-
тичность, кто больше о ней мечтал и сделал все возможное,
чтобы ее узнать? И, однако, я (в моих книгах) — самый
неантичный человек на свете. Посмотреть на меня, ска-
жешь, что я должен создавать нечто эпическое, драмы,
жестокие деяния, а мне, напротив, ничего нет милей, чем
сюжеты аналитические, анатомические, если можно так
выразиться. По сути, я — человек туманов, и только с по-
мощью терпения и прилежания освободился от белесова-
того жира, обволакивавшего мои мышцы 3. Больше всего
меня тянет писать как раз такие книги, для которых у ме-
ня меньше всего способностей. «Бовари» в этом смысле
будет форменным подвигом, но знать о нем буду лишь
я один: сюжет, персонажи, эффекты и т. д.— все чуждое
мне. После этого, наверно, будет легко сделать большой
шаг вперед. Сочиняя эту книгу, я подобен человеку, кото-
рый играл бы на фортепиано с подвешенными к каждой
фаланге свинцовыми пулями. Но когда я разучу поста-
новку пальцев и подвернется мелодия в моем вкусе, кото-
рую я смогу играть засучив рукава, получится, пожалуй,
недурно. Думаю, впрочем, что я иду в некоем общем на-
правлении. Ведь то, что делаешь, делаешь не для себя,
а для других. Искусству нет дела до художника. Если он
не любит красного, зеленого или желтого цвета, тем хуже
для него, все цвета одинаково хороши, изображать-то их
надо. Читаешь ли «Золотого осла»? Постарайся прочитать
202
до моего приезда, чтобы мы могли о нем поговорить. При-
везу тебе Сирано 4. Вот фантазер-то этот малый, да еще
искренний, что необычно. Прочитал томик Готье — жал-
кая картина! 5 То здесь, то там превосходные строфы, но
ни одной вещи в целом.
189. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 1 СЕНТЯБРЯ 1852.
Милая, добрая Луиза, был я недавно в Руане (надо
было отыскать в тамошней библиотеке том Казобона)
и случайно встретил нашего Буйе, к которому должен был
затем пойти. Он показал мне твое письмо. Позволь дать
тебе или, вернее, вам дружеский совет, и, если ты питаешь
доверие к моему, как ты говоришь, чутью, послушай ме-
ня: прошу тебя об этом одолжении ради тебя же самой.
Не отдавай в печать его обращенного к тебе стихотворе-
ния Мой довод: оно выставит обоих вас в смешном свете.
Мелкие газетенки, которым нечем заняться, не преминут
позубоскалить насчет «пламенных взглядов», «белых
рук», «гения» и т. д. и особенно «Королевы»! «Не прика-
сайтесь к Королеве»2 — станет поговоркой. Уверяю, это
пойдет тебе во вред. Были бы хоть стихи хороши, но вещь
сама по себе довольно посредственная (я ее знал и потому
тебе о ней не говорил). Да ты и сама возмущалась подоб-
ным объединением физического и нравственного, которое
я нахожу здесь чрезмерным и даже неуклюжим.
Чтоб глазки похвалить, похвалим и стихи! 3
Вас будут объединять во всяческих шаржах. Вещь эта,
самая слабая из всего, что доныне написал Буйе, повредит
ему (подумай-ка об этом), а что до тебя, то, кроме минут-
ной тщеславной радости видеть ее напечатанной, тебе она,
возможно, принесет вред более серьезный. Буйе обо всем
этом не подумал и только смеялся над твоим решением.
Мы с ним договорились, что он напишет тебе другое сти-
хотворение, более строгое и пригодное для печати. Ты
очень красивая женщина, но еще лучший поэт, поверь мне.
Я легко мог бы найти женщин с более тонкой талией, но не
знаю ни одной с более высоким умом, когда (...) — что
я, говоря в скобках, люблю,— не заставляет его опускать-
ся. Знаю, ты возмутишься, но заклинаю тебя, подумай,
более того, умоляю последовать моему совету.
Будь при тебе всегда в качестве советчика человек
столь благоразумный, как я, ты избежала бы многих
203
неприятностей. Я не считаю эту публикацию достойной
тебя как художника и как женщины.
Публика не должна ничего знать о нас. Незачем ее
развлекать нашими глазами, нашими волосами, нашей
любовью. (Сколько дурней встретят эти стихи грубым хо-
хотом!) Довольно ей нашего сердца, которое мы для нее,
того не ведающей, разбавляем чернилами. Проституиро-
вание личности в искусстве меня бесит, но Аполлон спра-
ведлив: вдохновение этого сорта он почти всегда делает
худосочным: выходит пошловато. (В стихах Буйе ни одной
новой черточки, чувствуется искусная рука, только
и всего.)
Итак, утешься и жди другого стихотворения, в котором
ты будешь воспета во всех отношениях лучше и в стиле
более долговечном. Договорились, не правда ли?
Ведь если кто-нибудь из-за этих стихов тебя оскор-
бит — как ответить? Для апофеозов такого рода требуются
произведения незаурядные. Тогда они живут долго, пусть
даже посвящены кретинам или горбунам. Знаешь, чего
тебе больше всего не хватает? Здравомыслия. А его можно
обрести, прикладывая к голове губки, смоченные в холод-
ной воде, дорогая моя дикарка.
Ты делаешь и пишешь почти все, что приходит тебе на
ум, не тревожась о завершении; свидетель тому стихотво-
рение «Призраки» 4.
Замысел был превосходен, и начало мастерское, но ты
его почему-то испортила. Зачем тут женщина особенная
вместо женщины вообще? Следовало в первой части пока-
зать равнодушие мужчины, а во второй — печаль женщи-
ны. Ее призраки более отчетливы; потому что прошли не
так быстро; она-то любила, а мужчина всего лишь на-
слаждался. У него — холод, у нее — грусть. Забвение
у одного и раздумье у другого, удивление и сожаление.
Словом, надо переработать.
Ты, я вижу, делаешь успехи. Теперь личное твое зву-
чит слабее, чем воображаемое (о женщине ты говоришь
менее великодушно, чем о мужчине). Мне это нравится,
нравится, когда понимаю то, что не есть «мы»; только
в этом и состоит талант, старушка моя: способность рабо-
тать по воображаемой, позирующей перед нами модели.
Если хорошо ее видишь, то можешь изобразить.
Форма — как бы пот мысли; когда внутри нас шеве-
лится мысль, она выделяется в виде поэзии.
...Не отдавайся слишком на волю своего лирического
порыва. Ужимай, ужимай, чтобы каждое слово было весо-
204
мо. Конец «Призраков» растекается в слюнях и уже не
имеет связи с началом. При таком ходе мысли непонятно,
почему ты остановилась; нет, в стихах надо не грезить, но
дубасить кулаками.
...Письмо г-жи Дидье изрядно меня позабавило! При-
веденный ею отрывок из памфлета, возможно, справедлив 5.
Пожалуй, мы нуждаемся в варварах. Человечество, этот
всегдашний старец, в периодические приступы агонии ле-
чится вливаниями свежей крови.
...Ты говоришь о горестях женщины; этим-то я и зани-
маюсь. Сама увидишь, мне пришлось весьма глубоко
спуститься в кладезь чувств. Если книга моя удастся, она
будет нежно щекотать не одну женскую рану; многие
женщины улыбнутся, узнав там себя.
190. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 4 СЕНТЯБРЯ 1852.
С тех пор как мы расстались, сделал восемь страниц
второй части: топографическое описание деревни. Теперь
предстоит начать длинную сцену в трактире, которая
сильно меня тревожит *. Как бы я хотел перескочить через
пять-шесть месяцев от нынешнего дня! Я бы тогда уже
разделался с самым трудным, точнее, с самым пустым,
с теми местами, где, чтобы передать мысль, надо сильней
всего по ней долбить.
...Не будем ни о чем сокрушаться; сетовать на все то,
что нас удручает или раздражает,— значит сетовать на
самую суть существования. Наш брат создан, чтобы ее
изображать, и ни для чего другого. Будем же ревностно
исполнять свой долг. От сыплющихся на меня бед, боль-
ших и малых, я только еще крепче льну к вечной своей
любви. Цепляюсь за нее обеими руками и зажмуриваю оба
глаза. Когда призываешь благодать, она приходит. Бог
имеет жалость к простым душам, и солнце всегда сияет
для могучих сердец, возносящихся выше гор.
Я обращаюсь в некий эстетический мистицизм (если
можно сочетать эти два слова), и мне хотелось бы, чтобы
он усилился. Когда не видишь никакого ободрения от
ближних, когда внешний мир тебе противен, скучен, раз-
вращает тебя, отупляет, люди благородные и тонкие вы-
нуждены искать ц самих себе местечко почище, где бы
жить. Если общество и дальше будет идти тем же путем,
мы, думаю, вновь увидим мистиков, которые всегда бывали
в мрачные эпохи. Когда душа не сможет распространяться
205
вширь, она сосредоточится. Недалеко время, когда вновь
возникнут повальные эпидемии тоски, вера в конец света,
ожидание Мессии. Но так как теологической основы уже
нет, на что же сможет опираться этот не осознающий себя
душевный жар? Одни будут искать опору в плоти, дру-
гие — в древних религиях, иные — в Искусстве; и чело-
вечество, как сыны Израилевы в пустыне, станет покло-
няться всевозможным кумирам. Мы с тобою пришли чуть-
чуть рановато; лет через двадцать пять, когда все это соль-
ется воедино, руками мастера воздвигнуто будет нечто изу-
мительное. Тогда-то проза (особенно проза как форма
более молодая) сможет сыграть грандиозную симфонию
человечества. Пожалуй, вновь появятся книги вроде «Са-
тирикона» и «Золотого осла», но в них вместо разгула чув-
ственности будет душевное половодье 2.
Вот чего не хотят видеть социалисты всего мира с их
вечной проповедью материализма. Они отвергли страда-
ние, они кощунственно прокляли большую часть совре-
менной поэзии, кровь Христову, текущую в нас. Но ничто
ее не изгонит, ничто не исторгнет. Дело не в том, чтобы ее
осушить, но чтобы проложить ей новые русла. Если бы
чувство человеческого несовершенства, ничтожности
жизни исчезло (а это должно быть следствием их гипоте-
зы), мы стали бы глупее птиц, которые хотя бы сидят вы-
соко на деревьях. Душа пока еще спит, опьяненная реча-
ми; но ей предстоит бурное пробуждение, и тогда она пре-
дастся радостям свободы, ибо ничто уже не будет ее стес-
нять,— ни правительство, ни религия, ни какая бы то ни
было формула. Республиканцы всех оттенков кажутся мне
самыми свирепыми педагогами на свете — они мечтают об
организациях, законодательствах, об обществе на манер
монастыря 3. Я же, напротив, думаю, что правила везде
исчезают, что преграды рушатся, что земля выравнивает-
ся. Великая сия смута, возможно, принесет свободу. Во
всяком случае, Искусство, которое всегда забегает вперед,
идет в этом направлении. Какая поэтика способна ныне
сохранить силу? Сама пластичность стиля становится чем
дальше, тем все менее возможной при ограниченности
и точности наших языков и при наших расплывчатых,
смешанных, неуловимых идеях. Итак, нам только остает-
ся, изловчась, натягивать потуже столько раз тренькавшие
струны гитары и быть по преимуществу виртуозами, так
как непосредственность в нашу эпоху — химера. Заодно
и живописное почти ушло из мира. Поэзия, однако, не
умрет, но какой она будет, поэзия будущих времен? Не
206
представляю себе. Как знать? Чувство красоты, быть мо-
жет, станет чувством для человечества ненужным,
а Искусство — чем-то средним между алгеброй и му-
зыкой.
Раз не дано мне увидеть день завтрашний, я хотел бы
видеть вчерашний. Пожить бы хоть при Людовике
XIV, в большом парике, в туго натянутых чулках и
в обществе г-на Декарта! Пожить бы во времена Ронсара!
Пожить бы во времена Нерона! Как бы я беседовал с гре-
ческими риторами! Как разъезжал бы в больших повозках
по римским дорогам, а вечером останавливался бы в го-
стиницах вместе со странствующими жрецами Кибелы! 4
И почему я не жил во времена Перикла! Я бы ужинал
с увенчанной фиалками Аспазией, поющей стихи среди
стен белого мрамора! Увы, все это миновало, этот сон не
вернется боле. Я, должно быть, везде там жил, в каком-то
прежнем своем существовании. Уверен, что при Римской
империи я был директором труппы бродячих комедиантов,
одним из тех пройдох, которые отправлялись в Сицилию
и покупали там женщин, чтобы сделать их актрисами,
и были всем сразу — учителями, сводниками и артистами.
В комедиях Плавта эти негодники — премилые ребята, и,
читая его, я словно что-то вспоминаю. А тебе случалось ли
испытывать исторический трепет?
191. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 13 СЕНТЯБРЯ 1852.
Я отсутствовал два дня, пятницу и субботу, причем
отнюдь не развлекался. Надо было непременно съездить
в Андели навестить старого товарища, которого я не видел
ряд лет и из года в год обещал его навестить *. Мальчишкой
я очень дружил с этим славным малым — теперь он по-
мощник прокурора, женат, «елисеец» 2, человек порядка
и т. д.! Ах, боже мой, что за существа эти буржуа! Но как
они счастливы, как спокойны! Как мало думают о самосо-
вершенствовании, как мало тревожатся о том, что трево-
жит нас!
Ты неправа, упрекая меня, что вместо этого я не при-
ехал к тебе. Уверяю, это было бы удовольствием совсем
другого рода.
Милая, бедная Луиза, какие грустные письма ты пи-
шешь мне с некоторых пор! Да и я не очень-то весело на-
строен. И внутри и вовне все складывается довольно
мрачно. «Бовари» движется черепашьим шагом, времена-
207
ми прихожу в отчаяние. Боюсь, еще страниц шестьдесят,
то есть месяца три-четыре, дело будет идти так же. Как
трудно соорудить эту махину, сиречь книгу, и главное, как
она сложна! То, что сейчас пишу, могло бы стать чем-то
вроде Поль де Кока, если не придать этому глубоко лите-
ратурную форму. Но как сделать хорошо написанный по-
шлый диалог? А надо сделать, надо. Затем, когда управ-
люсь со сценой в трактире 3, я углублюсь в платоническую
любовь, тему весьма избитую, но, если уберу тривиаль-
ность, я тем самым уберу широту. В такой книге малейшее
отклонение может увести от цели и совершенно все ис-
портить. В том месте, которое сейчас пишу, самая простая
фраза имеет огромное значение для всего последующего.
Потому-то я трачу столько времени — размышления, от-
вращение, медлительность!
...О каких рассказах идет речь? Повествование в сти-
хах — дело очень трудное 4. С драмой все решено? Тем
лучше. Помню времена, когда ты бы уже успела написать
два акта. Думай, думай, прежде чем писать. Все зависит от
замысла. Эта аксиома великого Гете 5 — самый простой
и чудесный итог и рецепт для любого произведения
искусства.
До сих пор тебе не хватало лишь терпения. Не думаю,
что в терпении состоит гений 6, но иногда это признак ге-
ния и его заменяет. Старый сухарь Буало будет жить не
меньше многих других, ибо сумел сделать то, что сделал.
Старайся, когда пишешь, освобождаться от всего, что не
есть чистое Искусство. Держи в уме некий образец, всегда
его и ничего другого. Ты знаешь достаточно, чтобы пойти
далеко,— это я тебе говорю. Верь в себя, верь. Я хочу
(и добьюсь этого), чтобы тебя воодушевляла удачная це-
зура, период, перенос — словом, форма сама по себе, от-
влеченная от предмета, как, бывало, воодушевляли чувст-
ва, сердце, страсти. Искусство — это изображение, только
об изображении следует нам думать. Душа художника
должна быть как море — столь же широка, чтобы не видно
было берегов, и столь же чиста, чтобы звезды небесные
отражались до самого ее дна.
192. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 19 СЕНТЯБРЯ 1852.
Себя никогда четко не видишь, а особенно когда гово-
ришь,— слово искажает мысль, преувеличивает ее, даже
мешает ей. Женщины, впрочем, так наивны, даже в своем
208
жеманстве, они так живо принимают свою роль всерьез,
воплощаются так естественно в созданный себе тип! Ну,
а с другой стороны, они усвоили — надо быть целомуд-
ренной, идеальной, надо любить только душу, плоть по-
стыдна, одно лишь сердце — это хороший тон! Сердце!
Сердце! Вот роковое слово, и как далеко оно нас заводит!
...Как надоела мне моя «Бовари»! И все же начинаю
понемногу выпутываться. В жизни не писал ничего труд-
нее, чем то, что пишу сейчас,— пошлый диалог! Сцена
в трактире отнимет у меня месяца три, точно не знаю сам.
Временами хочется плакать от сознания своего бессилия.
Но скорее я издохну над ней, чем смошенничаю. Мне надо
соединить в одной беседе пять-шесть персонажей, которые
говорят, несколько других, о которых говорят, описать
место, где они находятся, край вообще, а заодно внешний
вид людей и предметов, и показать посреди всего этого
некоего господина и некую даму, начинающих (благодаря
сходству вкусов) слегка влюбляться друг в друга. Будь
еще у меня достаточно места! Но нет, все это должно быть
изложено сжато, но не сухо, действие развернуто, но не
размазано, и все время надо приберегать для дальнейшего
разные подробности, которые там будут более ярки. Соби-
раюсь писать быстро, делая ряд больших набросков всей
сцены; прорабатывая ее вновь и вновь, я, быть может, су-
мею сжать. Сильно затрудняет меня фраза как таковая.
Надо передать разговоры людей непроходимо пошлых,
изъясняющихся литературно, а вежливость лишает речь
стольких красок! 1
И ты, дорогая Луиза, еще толкуешь мне о славе, о бу-
дущем, об успехе. Эти давние мечты больше меня не прель-
щают, потому что слишком прельщали когда-то. Говорю
это не из ложной скромности, нет, я просто ни во что не
верю. Сомневаюсь во всем, но какое это имеет значение!
Я смирился с мыслью, что всю жизнь буду трудиться, как
негр, без надежды на какое бы то ни было вознаграждение.
Попросту чешу зудящую язву, вот и все. В голове у меня
больше книг, чем я успею написать с этого дня и до самой
смерти, особенно при нынешней моей быстроте. Без дела
сидеть не буду (это главное). Только бы провидение не
лишило меня огня и сил! В минувшем веке несколько пи-
сателей. возмущенных вымогательствами актеров, решили
положить этому конец. Стали убеждать Пирона выступить
первым. «Ведь вы, милый мой Пирон, отнюдь не богач»,—
сказал Вольтер. «Возможно,— отвечал тот,— но мне на
это наплевать, словно я богач» 2. Прекрасные слова, и им
209
надо следовать во многих делах мира сего, если только не
решил прострелить себе череп. И затем, пусть я и достигну
успеха, принесет ли это уверенность? Всякий человек, ес-
ли только он не кретин, умирает, сомневаясь в собственной
ценности и в ценности своих творений. Сам Вергилий,
умирая, пожелал, чтобы сожгли «Энеиду» 3. Возможно, для
его славы это было бы лучше. Пока сравниваешь себя
с окружающими, ты себе нравишься, но стоит поднять
глаза повыше, к мастерам, к абсолютному, к мечте, о, как
тогда себя презираешь!
193. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 25 СЕНТЯБРЯ 1852.
Не повторяй мне больше, что ты меня жаждешь, не го-
вори всех этих слов, от которых мне больно. К чему это,
раз надо, чтобы все оставалось так, как есть, раз я не могу
работать иначе. Я во всем человек крайностей. Что разум-
но для другого, для меня гибельно. Неужто ты думаешь,
что и я тебя не жажду, что не досадую порой на столь
долгую разлуку? Но поверь, если я выбит из колеи на три
дня, у меня пропадают две недели, величайшая трудность
для меня в том, чтобы сосредоточиться, и если я избрал
этот раздражающий тебя образ жизни, то лишь исходя из
неоспоримого и долгого опыта. Каждый день творческий
подъем приходит лишь часам к одиннадцати вечера, после
семи-восьми часов работы, а в течение года — лишь после
вереницы однообразных дней, когда я уже месяц, а то
и полтора проведу прикованный к столу.
...Прочитанная часть памфлета1 отнюдь не привела
меня в восторг: грубая брань и много ляпсусов в стиле. Он
не дал своему гневу остыть. Писать надо не сердцем, а го-
ловой, повторяю еще раз, и, как ты ни одарен, необходима
пресловутая сжатость, придающая мысли силу и слову
рельефность. Да, многое он мог бы сказать куда лучше! Но
подожду целого, чтобы поговорить с тобою о нем подроб-
ней. Думаю, что к Готье ты чересчур строга. Этот человек
не настолько рожден поэтом, как Мюссе, но останется от
него больше — остаются не поэты, а писатели. У Мюссе
я не знаю ничего равного по мастерству «Святому
Христофору в Эсихе» . Никто не писал лучших фрагмен-
тов, чем Мюссе, но все это только фрагменты, ни одного
произведения! В его вдохновении слишком много личного,
оно отдает своей почвой — парижанином, дворянином;
210
у него одновременно и натянуты штрипки, и распахнута
грудь. Поэт очаровательный, согласен, но не великий.
В нашем веке был только один великий, это папаша Гюго.
Поэтический мир Готье весьма ограничен, но он изуми-
тельно его разрабатывает, если уж за это берется. Прочти
«Змеиную нору», это искренне и поразительно грустно3.
Что до его Дон Жуана, я не нахожу, что он заимствован
из «Намуны»,— у Готье он весь показан со стороны (перст-
ни, спадающие с исхудавших пальцев, и т. п.), а у Мюссе
изнутри 4. Короче говоря, мне кажется, что Готье затронул
более новые струны (менее байронические), а что до сти-
ха, то он у него крепче. Так ли уж хороши причуды фан-
тазии, которые нас (и меня первого) чаруют в «Намуне»?
Когда пройдет их пора, останется ли что-то бесспорно
ценное в этих идеях, пленявших необычностью и угож-
давших преходящему вкусу? Чтобы фантазия была дол-
говечной, она, по-моему, должна быть грандиозной, как
у Рабле. Если не можешь построить Парфенон, надо гро-
моздить пирамиды. И как досадно, что два подобных че-
ловека упали до такого уровня! Но если они упали, значит,
должны были упасть. Парус продрался, значит, холст был
непрочен. Несмотря на все мое восхищение ими обоими
(Мюссе когда-то чрезвычайно меня пленял, он угождал
порокам моего ума: горячности, необузданности, дерзости
мыслей и выражений), они, в общем-то, два поэта второго
ранга и, если взять их в целом, не поражают. Великих ге-
ниев отличают две черты: обобщение и создание нового.
В одном типе они сводят разрозненные личности и вносят
в сознание человечества новых людей. Разве в существо-
вание Дон Кихота верят меньше, чем в существование
Цезаря? Шекспир в этом смысле — нечто грандиозное. То
был не человек, а целый континент; великие люди, целые
толпы, целые страны — все вмещалось в нем. Таким, как
он, незачем заниматься стилем, они сильны вопреки своим
изъянам и благодаря им. Но мы, мелюзга, мы стоим чего-
то лишь при безупречном исполнении. В наш век Гюго
заткнет всех за пояс, хотя у него полно безвкусицы, но за-
то какое сильное дыхание! Какая мощь! Посмею здесь
высказать мысль, на которую не отважился бы нигде
в другом месте: люди очень великие пишут порой весьма
плохо, и это им на пользу. Искусство формы надобно ис-
кать не у них, но у писателей второго ранга (Гораций,
Лабрюйер). Великих надо знать наизусть, боготворить,
стараться думать, как они, а затем — навсегда от них ото-
рваться. Что до обучения мастерству, извлекаешь больше
211
пользы у талантов умелых и искусных. Прощай, пока пи-
сал письмо, мне все время мешали; наверно, получилось
бессвязно.
194. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 1-2 ОКТЯБРЯ 1852.
На этих днях узнал, что поместили в Сент-Ион (дом
для умалишенных в Руане) одного молодого человека,
с которым я был знаком в коллеже ’.Год назад я прочитал
томик его преглупых стихов, но предисловие тронуло меня
искренностью, восторженностью и верой. Я узнал, что он,
как и я, живет в деревне, совсем один, и трудится изо всех
сил. Буржуа глубоко его презирали. Он (по его словам)
был мишенью для клеветы, для оскорблений; он испытал
мученическую участь непризнанных гениев и сошел с ума.
И вот теперь он бредит, воет, его обливают водой. Кто меня
убедит, что и я не иду той же дорогой? Где граница между
вдохновением и безумием, между идиотизмом и экстазом?
Чтобы быть художником, разве не надо видеть все по-
иному, чем видят прочие люди? Искусство — не игра ума,
это особая атмосфера. Но кто поручится, что, спускаясь
все глубже в недра, дабы дышать более теплым воздухом,
не наткнешься в конце концов на гибельные миазмы?
Можно было бы написать неплохую книгу, рассказать ис-
торию здорового человека (ведь, возможно, он и здоров?),
заточенного как безумец и пользуемого невежественными
врачами.
...Позавчера в постели перечитывал «Фауста». Какой
безмерный шедевр! Сколько возвышенности и мрачности!
Какой порыв души в сцене с колоколами! 2
...Писал ли я тебе, что несколько дней тому назад был
на похоронах (дяди моей невестки)? Начинаю уставать от
гротескности погребений — глупости тут еще больше, чем
скорби. Повидал множество забытых мною руанских рож.
Сильное впечатление! Я шел рядом с двумя шуринами
покойного, которые беседовали об обрезке фруктовых де-
ревьев. Так как происходило все на том кладбище, где ле-
жат мои отец и сестра, мне вздумалось пойти поглядеть на
их могилы. Это зрелище мало меня тронуло; там нет ни-
чего из того, что я любил, только остатки двух трупов, на
которые я когда-то смотрел в течение нескольких часов.
Но они-то сами, они во мне, в моей памяти. Вид принад-
лежавшей им одежды волнует меня сильнее, чем вид их
могил. «Могила» — готовый образ. Тут положено быть
печальным, таково правило! Одно меня растрогало —
212
внутри этой маленькой ограды я увидел садовую скамееч-
ку (вроде тех, что стоят у нас); конечно, велела ее туда
принести моя мать. Такая вот общность между нашим са-
дом и тем, другим, смешение жизни матери с их смертью,
и как бы непрерывность существования, охватывающая
и тех, кто в могиле. Древние избавлялись от всей этой
трупной нечисти. Сосуд с прахом человека, смешанным
с благовониями и фимиамом, можно было взять в руки,
или же, легкий, как пыль больших дорог, пепел этот уно-
сился ввысь в солнечных лучах.
195. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1852.
Г-жа Дидье, по-моему, женщина ограниченного ума,
равно как ее друзья республиканцы; эти честные ничто-
жества, которые, вывернув нас в грязь, сетуют на плохую
дорогу и теперь, подобно буржуа, напустились на Прудо-
на, не понимая у него ни единого слова. Каста «Насьона-
ля» 1 всегда была столь же ограниченной, что и каста Сен-
Жерменского предместья 2. В литературе они недоучки;
в политике тоже цепляются за утраченное прошлое. И
я ничуть не разделяю ее восхищения достопочтенным Ла-
мартином, которого она сравнивает с Тацитом. О, не-
счастный! Он — Тацит! Как раз прочитал недавно тот
очерк о Наполеоне, о котором она говорит. Ламартин
упрекает Наполеона в том, что он-де любил поесть, был тол-
стым и пр. 3. Когда же будут писать историю так, как надо
писать роман,— без любви или ненависти к кому бы то ни
было из персонажей? Когда будут описывать события
с точки зрения высшей иронии, сиречь так, как видит их
сверху господь бог?
...Читаю о поездках президента — великолепно! 4 На-
добно добиться того (и он неплохо взялся за дело), чтобы
у людей не осталось ни одной мысли, чтобы они ничего
уже не уважали. Если в обществах грядущего всякая мо-
раль будет излишней и они, организованные, как меха-
низмы, не будут нуждаться в душе, то он прокладывает
к этому путь (серьезно, я думаю, что в этом его миссия).
По мере того как человечество совершенствуется, человек
деградирует. Когда все превратится лишь в комбинацию
хорошо сбалансированных экономических интересов,
к чему тогда добродетель? Когда природа будет настолько
порабощена, что утратит свои изначальные формы, в чем
будет пластичность? И т. д. А пока мы входим в полосу
213
непроглядного мрака. Очень забавляют меня во всем этом
литераторы, полагавшие, что появился некий новый Лю-
довик XIV, Цезарь и т. п., что наступает эпоха, когда будут
заниматься искусством, иначе говоря, этими господами.
Разум расцветет в маленьком скучном садике, заботливо
подчищаемом г-ном префектом полиции. Ах, слава богу,
то, что осталось, живет не так уж плохо. Стало быть, эти
милые газетки собираются прикрыть? 5 Какая жалость,
они ведь были так независимы, так либеральны, так бес-
корыстны! В них издевались над божественным правом
и его сокрушили; затем превозносили народ, всеобщее из-
бирательное право, и вот наконец — пришел порядок.
Нет, надо проникнуться убеждением, что все это столь же
глупо, избито, бессмысленно, как белый плюмаж Генри-
ха IV и дуб Людовика Святого 6. Долой мифы! Что ж до
пресловутого вопроса: «Что вы будете делать потом? Что
предложите взамен?» — он кажется мне глупым и без-
нравственным одновременно. Глупым, потому что это
значит думать, будто солнце перестанет светить, если по-
гасят свечи; безнравственным, потому что это попытка
смягчить несправедливость припарками страха. И поду-
мать только, что все это как-никак идет из литературы!
Что самые худшие стороны 93-го года — следствие латы-
ни! Страсть к ораторской речи и мания рядиться под ан-
тичные образцы (дурно понятые) побуждали людей за-
урядных к крайностям, отнюдь не заурядным. Теперь мы
вернемся к невинным забавам иезуитов в старину — к ак-
ростиху, к поэмам о кофе или шахматах, к остроумным
вещичкам, к самоубийству 7. Один знакомый студент Эколь
Нормаль 8 рассказал мне, что его товарищ (который через
полгода должен получить диплом преподавателя ритори-
ки) был наказан за то, что прочитал «Новую Элоизу», эту
«дурную книгу» 9. Не знаю, к сожалению, какова будет
жизнь через двести лет, но, право, не хотел бы я родиться
и воспитываться в такое зловонное время, как нынешнее.
...Работаю чуть лучше, в конце месяца, надеюсь, за-
кончу свой «трактир» 10. Действие происходит в течение
трех часов. Я же на него потрачу более двух месяцев. Что
бы там ни получилось, а я начинаю немного в этом разби-
раться; но времени уходит без счета, иногда пишу целые
страницы, которые потом целиком безжалостно убираю,
чтобы не мешали действию. Для нынешнего пассажа мне,
сочиняя его, необходимо охватывать одним взглядом по
меньшей мере сорок других. Вот когда из него выберусь,
месяца этак через три-четыре, когда действие будет на-
214
крепко завязано, дело пойдет. Третью часть, наверно, на-
пишу с увлечением, одним духом. Часто о ней думаю, и
в ней-то, надеюсь, будет весь эффект книги. Но надо осо-
бенно опасаться тех мест, которые заранее кажутся пре-
красными!
196. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 9 ОКТЯБРЯ 1852.
Вот уже два-три дня, как работа идет хорошо. Сейчас
сочиняю беседу молодого человека и молодой дамы о ли-
тературе, о море, горах, музыке — словом, о всяческих
поэтических предметах \ Ее могут принять всерьез, а за-
мысел тут острогротескный. Думаю, читатели впервые
увидят книгу, где автор насмехается над героиней и геро-
ем. Ирония ничего не отнимает у патетики, напротив, ее
усугубляет.
Хочу, чтобы над моей 3-й частью, где будет уйма по-
тешного, читатели плакали.
197. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26 ОКТЯБРЯ 1852.
Пишу теперь набросок за наброском; это удобно, чтоб
не потерять вовсе нить в такой сложной, хоть с виду про-
стой, махине. Прочел Буйе в воскресенье двадцать семь
страниц (почти законченных), труд двух долгих месяцев.
Они у него отнюдь не вызвали неудовольствия, и это уже
много — я боялся, что получилось отвратительно. Сам-то
я уже почти ничего не понимал, и потом материя такая
неблагоприятная для стилистических эффектов! Если
я переделал ее сносно, и то, пожалуй, удача. Теперь при-
ступаю к вещам более увлекательным. Осталось еще стра-
ниц сорок — пятьдесят, а там адюльтер пойдет вовсю. Вот
тогда-то я дам себе волю, и она, милая моя дамочка, тоже
даст себе волю.
...Только что кончил Шекспирова «Перикла». Убийст-
венно трудно и изумительно смело. Там есть сцены в бор-
деле, где все эти дамы и господа изъясняются на языке
отнюдь не академическом; все приятно пересыпано
неприличными шутками L Но какой это был человек! На-
сколько все прочие поэты, без единого исключения, рядом
с ним малы и, главное, легковесны. Он обладал двумя
свойствами — воображением и наблюдательностью, и все-
гда он широк, всегда! «Нас, рожденных быть посред-
215
ственностями, умы возвышенные подавляют» 2. Да, здесь
уместно это сказать. Мне кажется, случись мне увидеть
Шекспира во плоти, я бы околел со страху.
После того, как с тобой повидаюсь, примусь за Софок-
ла, которого хочу знать наизусть. Библиотека писателя
должна состоять из пяти-шести книг, тех источников, ко-
торые надо читать всякий день. Что ж до остальных, с ни-
ми неплохо познакомиться, и все. Но штука в том, что су-
ществует много разных способов чтения и, чтобы читать
как должно, требуется столько ума!
198. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 2 НОЯБРЯ 1852.
Теперь по вечерам, в постели, перечитываю (с Плу-
тархом временно расстался) всего Мольера. Какой стиль!
Но насколько Шекспир был другим человеком! Что бы там
ни говорили, а в Мольере есть кое-что от буржуа. Он все-
гда за большинство, меж тем как великий Уильям ни за
кого.
199. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 16 НОЯБРЯ 1852.
С азартом перечитываю Рабле, и мне кажется, будто
читаю его впервые. Вот великий источник французской
словесности; сильнейшие черпали из него полными чаша-
ми. Надо вернуться к этой золотоносной жиле, к могучим
преувеличениям. Литература, как и общество, нуждается
в скребнице, чтобы счищать разъедающую ее коросту.
Среди всех немощей нравственности и ума, когда все ша-
таются, словно изнемогая, когда в сфере душевной жизни
густой туман мешает разглядеть прямые линии, возлюбим
правдивое с тем же пылом, какой в нас вызывает фан-
тастическое, и, меж тем как другие будут опускаться все
ниже, мы будем подыматься.
Для чистых ныне остаются лишь два способа сущест-
вования: либо укутать себе голову плащом, как Агамемнон
перед принесением в жертву своей дочери 1 (уловка
в общем-то не слишком отважная и скорее остроумная, чем
возвышенная); либо поднять себя самого на такую ступень
гордости, чтобы никакие брызги грязи не могли до тебя
долететь.
...Ты достигнешь полноты таланта, если освободишься
от своего пола, который должен служить тебе для позна-
ния, а не для излияний.
216
...Писать надо головой. Если ее согревает сердце, тем
лучше, но этого не следует высказывать. Оно должно быть
невидимым очагом, и тогда ты не будешь развлекать пуб-
лику своей особой, что, по-моему, гадко или слишком на-
ивно,— личность писателя всегда сужает произведение.
200. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 22 НОЯБРЯ 1852.
С нетерпением жду «Крестьянку» \ но ты не спеши, не
жалей времени. Это пойдет ей на пользу. Парикмахеры
в один голос твердят, что, чем больше расчесывать волосы,
тем больше они блестят. То же со стилем, отделка придает
ему блеск. Вчера, ради тебя, перечел «Бездны мечты» 2.
Так вот, я с твоим мнением не согласен. Размах большой,
но немного вяло — быть может, сам сюжет не поддавался
стихам? Не все может быть выражено; если не ограничи-
вать мысль, ограниченным будет Искусство. Особенно
в области метафизики перо мало на что способно —
пластическими средствами всегда трудно передать то, что
не вполне отчетливо в мысли. Буду читать «Дядю Тома»
по-английски. Должен признаться, у меня на его счет
предубеждение. Одни литературные достоинства не при-
носят подобного успеха 3. Когда к умению драматизировать
действие и разговаривать на общедоступном языке присо-
единяется еще и умение затрагивать злободневные
страсти, сегодняшние вопросы, успех обеспечен. Знаешь,
какие книги из года в год лучше всего продаются? «Фоб-
лаз» и «Супружеская любовь» — два бездарнейших опуса 4.
Если б Тацит вернулся в сей мир, его книги не расходи-
лись бы так, как книги г-на Тьера. Публика бюсты чтит, но
не очень-то им поклоняется. Ими восхищаются для при-
личия, и конец. Буржуа (то есть ныне все человечество,
включая народ) относится к классикам, как к религии,—
он знает, что они есть, он был бы недоволен, если б их не
было; он понимает, что они приносят некоторую, весьма
отдаленную, пользу, но сам-то никак их не употребляет,
и они нагоняют на него изрядную скуку. Так-то.
Заказал взять в библиотеке «Пармскую обитель» и буду
ее читать внимательно. «Красное и черное» читал и нахо-
жу, что это плохо написано, и по части характеров и замыс-
ла — малопонятно. Да, я знаю, что люди со вкусом дер-
жатся иного мнения; но, право же, эти люди со вкусом —
престранная каста: у них есть свои собственные маленькие
святые, которых никто не знает. Такую моду ввел милей-
217
ший Сент-Бев. Млеют ат восторга перед светскими остро-
умцами, перед талантами, рекомендацией коим служит
лишь их безвестность. Что до Бейля, я, прочитав «Красное
и черное», никак не мог понять восхищения Бальзака по-
добным писателем 5. По-прежнему читаю и чту Рабле
и «Дон Кихота» — каждое воскресенье вместе с Буйе. Ка-
кое подавляющее величие! Они, как пирамиды, — чем
больше их созерцаешь, тем кажутся выше — в конце кон-
цов даже страшно становится. Чудесно в «Дон Кихоте»
отсутствие искусства и непрестанное слияние иллюзии
и реальности, благодаря чему эта книга так комична и так
поэтична. Какими карликами предстают все прочие! Ка-
ким маленьким чувствуешь себя, боже мой! Каким ма-
леньким!
Работаю неплохо, то есть с достаточным воодушевле-
нием; но трудно хорошо выразить то, чего сам не испыты-
вал; требуются долгие приготовления и приходится отча-
янно ломать себе голову, чтобы не перейти границу и в то
же время достигнуть ее. Последовательная связь чувств
причиняет мне безумные трудности, а в этом романе от нее
зависит все; ибо я настаиваю, что идеи могут быть не ме-
нее занимательны, чем события, но для этого они должны
вытекать одна из другой, как струи каскада, и таким об-
разом увлекать читателя в бурленье фраз и кипенье мета-
фор. Когда увидимся, я к тому времени сделаю большой
шаг вперед — буду в разгаре любви, в разгаре сюжета,
и судьба моей книжицы решится; но мне кажется, сейчас
я прохожу через опасное ущелье.
...Почему за эту книгу я тревожусь так, как никогда не
тревожился за другие? Потому ли, что она не находится на
естественном моем пути, но, напротив, все здесь в мастер-
стве, в приемах? Во всяком случае, это будет для меня ис-
ступленной, долгой гимнастикой. Когда-нибудь после,
когда будет у меня собственный сюжет, рожденный из-
нутри, ты увидишь, увидишь! Сегодня закончил Персия;
хочу сразу же его перечитать и сделать заметки. Ты небось
теперь сидишь за «Золотым ослом»;6 жду твоих впечат-
лений.
...Не беспокойся ни о чем, кроме себя. Пусть Империя
шагает вперед, а мы закроем дверь, поднимемся на самый
верх нашей башни из слоновой кости 7, на самую послед-
нюю ступеньку, поближе к небу. Там порой холодно, не
правда ли? Но не беда! Зато звезды светят ярче, и не слы-
шишь дураков.
218
201. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 28 НОЯБРЯ 1852.
Поговорим же о «Крестьянке». Что касается целого,
мнение мое не изменилось. Это сильно. Потому-то я и буду
тебя мучить. Буду отмечать все, что кажется мне небезуп-
речным, и прошу тебя, делая исправления, будь терпелива,
думай о том, что вещь превосходна и было бы досадно
оставить в ней изъяны. Я особо отмечаю те, что мне ка-
жутся более существенными.
И прежде всего «tout embrase d’une chaleur torride»
(«горящий весь от жаркого огня») — стих пошлый.
«Жаркий огонь» — стертое выражение, а слово «горящий»
придает еще больше заурядности. Да и тяжело. Знаю, тебе
тут трудно из-за рифмы. Очень жаль. «Ведь рифма лишь
раба, послушной быть должна» 1 (см. любые трактаты по
риторике). В этом первом эпизоде мы имеем три «как»,
что сообщает некоторое однообразие построению фразы.
«Как после жатвы», «как бойня» и «как обруч» (послед-
нее «как» необходимо). Почему не убрать «как после
жатвы» и не сказать, что это было действительно после
жатвы, без этого тяжелого «как», от которого фраза со
второго стиха теряет силу? Из-за этого начало проигрыва-
ет в широте, в нем слишком часты подлежащие, а из-за
них — перебои: 1) «c’etait» («это был»)... 2) «tout»
( «весь»)... 3) «embrase» ( «горящий» )... 4) «1е ciel» («не-
бо»)... 5) «de grands rochers» («высоких скал»)... все это
надо оставить как оно есть, но смягчить угловатости, изъяв
«как» (которое, кстати, от небрежности). Не понравилось
мне сравнение пейзажа с «charnier» («бойней»). Пейзаж
твой здесь в тонах белых, серых, а бойне присущ колорит
чернозема. В слове «бойня» есть бурая влажность, да
к тому ж это преувеличение — ведь твоя равнина хоть
и выжжена, но не вызывает отвращения, которое внушает
слово «бойня».
A «tire vers elle» («тянулся к ней») — исправлено?
Сверху стоит «se saisissait» («хватал»). Это неудачно.
«Тянулся к ней» — хорошо. «Et le soleil... plombait ses che-
veux blancs» («И солнце... в цвет свинца окрасило седи-
ны») — дурно. «Plombe» («цвета свинца») употребляется
только в переносном смысле в форме причастия прошед-
шего времени: свинцовый цвет лица, чтобы показать
бледность; и, коль ты употребляешь его в таком смысле,
здесь это не годится. Это погрешность против француз-
219
ского языка, верь мне. Вдобавок слово это не создает об-
раза и вообще плохого стиля (почему бы не «chauffait»
(«согревало»)? «И солнце согревало ей седины». Или уж
что-нибудь о ветре, раз «солнце» у нас уже есть).
«Ой s’amassait sa sueur» ( «Где скапливался ее пот» ) —
сочетание несовместимых слов: пот не скапливается.
Скопление пота! Раз у тебя есть «egout» («сток»), почему
не сказать «s’ecoulait» («стекал»)? Точная мысль была:
сито для кожи и пота, выходящего из всех пор, но ведь
слово «сток» это передало бы ярче, и, следовательно,
в этом сравнении надобно выдерживать идею движения,
и она, кстати, более верна, чем идея «скопления». «Скоп-
ление» вызывает образ неподвижности. А ведь пот течет,
то есть появляется и исчезает.
Се vers sortait de sa bouche edentee,
Note plaintive et mille fois chantee,
Rythme nerveux reglant le mouvement.
Стих этот исходил из уст ее беззубых,
Унылый, тысячу раз спетый звук,
И ритм нервный был в его движенье и т. д.
К «стиху этому» два противоположные определения —
это слишком: «стих этот», «унылый... звук», «ритм нерв-
ный был в его движенье». Понимаешь, что я хочу сказать?
Мысль такова: исходил из ее беззубых уст в каком-то
унылом и тысячу раз спетом звуке, да еще какой-то ритм
нервный был в его движенье и т. д. Но все эти определения
лишают ясности. Ибо «стих» не бывает одновременно
и «унылым звуком» и «нервным ритмом». Будем точными,
точность — это сила.
«ЕПе fut jeune, elle aima, cette femme!» («Как молода
была, она любила, эта женщина!») Оставим подобные
обороты покойной мамаше Дорваль 2. Во всем этом куплете,
до слов «sa mere etait morte» («мать умерла у нее») и
т. д. только и есть хорошего, что: «comme un beau fruit sur
lequel on pietine» («Как сочный плод, растоптанный но-
гами»). Все остальное отвратительно.
Done, je la plains, car elle avait une a me!
Мне жаль ее, ведь в ней была душа!
Но ведь и без того у людей есть душа. Душа есть
у каждого, ну и что же? Слабо, слабо, и потом позвольте,
220
душа, «qu’on tarit» («которую иссушают»), как плод, ко-
торый растаптывают. Плод не иссушают. В общем, в этом
куплете меня все раздражает.
Mais elle etait d’une essence divine,
Elie a rejoint 1’universel esprit.
Но в ней была божественная сущность,
И с духом мировым она слилася вновь.
Фальшиво. Нет, в ней не было божественной сущности,
и интересует она меня тем, что в ней человеческая сущ-
ность. Ежели «слиться вновь с мировым духом» означает
умереть — это неуместные философические претензии.
Если же, напротив, такова особенность сей божественной
сущности, сей души, это нелепо. Таково мое мнение об
этом пассаже. Считаю это мое замечание важным. Здесь
все надо переделать. Заметь кстати, дорогая Луиза, связь,
существующую между стилем и мыслью! Попробуй-
ка сравни в уме один из этих стихов, взятый отдель-
но и независимо от других, и первый попавшийся
из последующих, где мысль ясна, точна, на своем
месте...
Elle 1’aidait a secher ses filets
Sans un poisson souvent fuyait rapide
Alors 1’enfant ployait le filet vide
Et sans soupir se couchait en pleurant.
Ему сушить рыбачьи сети помогала
Порой без рыбы возвращался он,
И девочка, свернув пустые сети,
Безропотно в слезах ложилась спать.
Какие прелестные стихи! Но мы тут выискиваем только
плохие.
Qu’un Turcaret du recent Directoire
Что некий Тюркаре недавней Директории, —
по-моему, не очень-то хорошо. Впрочем, уж лучше Тюр-
каре 3, чем «fournisseur» («поставщик»). Если поды-
щешь другую строку, измени. При первом чтении мне
показалась несколько неуклюжей «недавняя Дирек-
торья».
Да, забыл: «Elle chantait, triste, d’une voix lente»
(«Неспешным голосом пела, грустная, она»).
221
«Грустная» после полустишия звучит тяжело. Почему
бы не так: «ЕПе с han tail d’une voix triste et lente» («Она
печально и неспешно пела»), тем паче что два эпитета
при двух существительных — «грустная» о ней и «не-
спешный» о голосе — кажутся несколько претенциоз-
ными.
La-bas, la-bas, au pied de ces collines.
Там, там, внизу у самого холма,—
чересчур патетично, и этот оборот пригодится тебе позже.
Оставь только одно «там».
Исправление с плясуньей удачно. Но «chastement ad-
miree» («целомудренный восторг») — неподходящее вы-
ражение (к тому же оно намекает, будто женщина может
глядеть на другую женщину не целомудренно. Эге-ге,
и это бывает!), лучше бы «naivement» («простодушный»),
если можно, или «betement» («глуповатый»), если б это не
было так резко.
«Rememorant» («воспоминая») — ужасно. «Une cam-
brure» («изгиб») — но ведь в формах газели нет никаких
изгибов, никакого изящества. Что ж до этого «воспоми-
ная» — невыносимо. Вдобавок есть что-то не вполне пра-
вильное и, главное, мало литературное в самом строе фра-
зы, все стихи которой хороши (кроме, пожалуй: «1а gravite
d’un ргёсосе labeur» («серьезность преждевременного тру-
да») — стих необразный среди всех этих стихов с обра-
зами) .
...И вот снова начинается перечисление: глаза... вид...
зубы... красивая шея... Непонятно, почему это должно
кончиться. Портрет надо делать не в форме перечисления.
Была у меня совершенно сходная фраза в «Бовари», где
я рисовал портрет, начинавшийся с «И» («он»), и посре-
дине стояло «presque pas de sourcils, un air» («почти без
бровей, с видом...»4). Буйе возмутился и заставил меня —
и правильно! — изменить.
«Ont eveille 1’amour qui les attire» («Любовь внушили,
что их привлекала»). Хорошо. Так же, как исправление:
«sur 1’herbe en fleurs on s’assied mollement» («в траву цве-
тущую садятся мягко»). Все тут поистине хорошо, а ме-
стами и прекрасно.
Но я занят исключительно критикой и продолжаю.
222
A leur douceur se font...
A leur bonie...
К их нежности...
К их доброте...
Немного слишком часты эти обороты. В этом есть что-
то отчасти нарочитое, застывшее, жесткое. И далее: «plus
de rameurs, plus de faucheurs» («нет ни гребца, ни коса-
ря») и т. д.
Qu’on s’en empreint rien qua les voir passer.
Которых вмиг запомнишь, увидав хоть раз.
Прелестно. Но если бы вместо выражения (обычного)
«respirer le bonheur» («дышать счастьем»), сухого и не
подготавливающего следующей за ним метафоры, ты по-
ставила бы «tant de bonheur de leur etre sort, s’emane, tran-
spire» («столько счастья из их душ исходит, лучится,
расходится»), что-нибудь в этом духе, было бы лучше,
и «запомнишь» звучало бы еще ярче, ибо развивало бы
мысль:
En devan<;ant 1’amour du manage
Le libre amour le rend plus savoureux.
Любовь, которая опережает брак,
Любовь свободная ему дает лишь смак.
Неясно. То ли свободная любовь, при которой любовь
опережает брак, придает смак этой любви, то ли браку?
Тарабарщина. Разумеется, изменить.
...Avec pitie devisent de Tamour.
И с жалостью судачат о любви.
т Слово «любовь» здесь недостаточно. Женщины судачат
о происшествии, а не о любви (как поступили бы филосо-
фы или художники). Это сужает идею, будь тут осторож-
на. Ситуация у тебя шире слова.
Elies vont languir seules.
Томиться одиноко будут.
Слишком уж откровенно. Чтобы растрогать, будь
тут целомудренней. Вдобавок, у них в голове это форму-
лировалось не так. Цезуры во всем этом диалоге
удачны.
223
«Jeune enfant» («юный мальчик») было бы лучше, чем
«faible» («слабый»). Нужно бы «jeune gar^on» («молодой
парень»), но рифма!! Постарайся найти что-либо иное, не
«слабый». Ведь неясно, применено это слово в моральном
или физическом смысле. «Stupide» («глупый») — слиш-
ком резко. Тут есть намерение очернить идею патриотиз-
ма. К тому же фраза дурно построена. «Mourir c’est beau.
C’est la patrie» («Умереть — это красиво. Это отечество»)
и т. д. «Умереть — это отечество» — нет. Плохо. Все это
придирки, которые, возможно, вызовут у тебя раздражение
или, по крайней мере, вызвали бы у меня. Но как бы ни
было мелко замечание, тут нет ни одного, над которым
я бы основательно не подумал. Не надо оставлять ни еди-
ной зацепки для педантов.
Ils ont tous bu pour prendre un air de fete.
Все выпили они, чтоб вид был веселее.
Да нет же, они выпили вовсе не намеренно, чтоб вид
был веселее. Выпили в минуту увлечения, воодушевле-
ния, наполовину искусственного, наполовину истинного.
Они выпили, поэтому-то у них веселый вид. Выпи-
ли, если угодно, в веселье. Мне кажется, тут есть раз-
ница.
...Consents, en marche, et vive 1’empereur!
Вперед, рекруты, императору ура!
Следовало сказать «soldats» («солдаты»). Рекрут не
называет сам себя «рекрутом», он гордится тем, что он
солдат. Тут маленькая психологическая оплошность.
Adieu, vieux pere, adieu, jardin si cher.
Прощай, отец седой, прощай, сад дорогой.
Рифма, рифмующая полустишия?
Здесь, что ты ни говори, я становлюсь на дыбы — ни-
какой «бронзы». С момента появления метафоры, она,
метафора, замещает логическое выражение, и ее надо раз-
вивать далее сколько возможно в словах, соответствующих
идее и сравнению: бронзовая высокопарность тут не го-
дится. С этого меня не собьешь. Если делать подобные
224
уступки, стиля больше нет. Тогда можно извинить «1а roue
de la fortune ne souritpasaux vieillards» («колесо фортуны
не улыбается старикам»). Ведь «улыбается» относится
к фортуне. Можно сказать: «кормило государства колы-
шется на бурном море»?5 «Бурное море» относится
к «государству».
...Vous que le Christ doit tenir pour soeurs
О вы, кого Христос сестрами почитает.
Почему здесь Христос? Ты ведь их сужаешь, этих
женщин, после того как сравнивала их с неведомыми про-
странствами мира, с фимиамом, исчезающим в боге и
т. д. Уверяю тебя, все, что там было широкого, такой конец
душит. А буржуа, в особенности женщины, будут шоки-
рованы тем, что Христос берет себе в сестры именно таких
девиц. А ведь твоя «Крестьянка» прежде всего должна
ожидать успеха в кругу семьи, в народе. Не делай же того,
что может этому успеху повредить.
L’enivrement de la maternite
Hausse son coeur.
Опьянение материнства
Ей возвышает сердце.
Опьянение не возвышает, оно расширяет, расслабляет,
размягчает, опускает. Образ опьянения — это движение
справа налево, а не снизу вверх.
...au pauvre et tendre coeur
Au sentiment 1’enfant commence a naitre.
...для сердца бедного и нежного,
Для чувства уж рождается дитя.
Слишком часты подобные обороты. «Рождаться для
чувства» — претенциозно и в то же время пошло. К тому
же эти два «для» стоят здесь слишком близко.
«Brune et ciel rouge et bleu derriere elle» («Смугла на
фоне ало-голубого неба»). Нагромождение красок. Вдоба-
вок «смугла» слишком удалено от подлежащего (которое
к тому же подразумевается).
Avec son be I enfant a la inainelle.
С дитятею прелестным у груди,—
стих хороший, но мы уже дважды видели этот образ —
выше, где женщины ждут рекрутов, и на этой же странице
8 Г. Флобер, т. 1
225
...avec son fils an sein
De la madone on eut dit le tableau.
...с сынком, сосущим грудь,
To образ, скажешь ты, мадонны,
не очень-то удачно. Потом эта картинка в четырех стихах
отдает нарочитостью и образует резкую остановку после
предшествующих высоких чувств. Они тут застывают
из-за физической паузы. Я бы закончил неопределен-
ностью следующего превосходного стиха:
Ces voeux perdus s’egarent incertains.
Смутные мечты в уме витают.
Tant de labeur, tant de peine soufferts.
Столько трудов и горя позади.
Не нравятся мне «труды» (которые к тому же, кажет-
ся, уже несколько раз встречались).
...Плоть захватывает врасплох в душе страдания, лю-
бовь, добродетели, радости, лежащие в руинах, и налагает
на божественные крылья души позорные оковы, которые
она, плоть, принесла с собою. Такова мысль. Так вот, если
часть лежит в руинах внутри некоего целого, короче, нечто
в руинах находится внутри чего-то другого, то это другое
не может иметь крылья. Как только прозвучало слово
«руины», у меня возникает образ обломков, камней, глыб,
тяжелого и неподвижного нагромождения, а ты вдруг
к этому смутно очерченному пространству, содержащему
«руины», привязываешь «крылья». Уверяю тебя, это
дурно, а главное, невразумительно.
...Cette chair fraiche a mordre.
...Тело юное кусать.
Гро-Пьер был не из тех мужчин, что склонны кусать.
Это занятие для нас, романтиков, и для страсти по природе
своей более острой, нежели его страсть. Стало быть, пре-
увеличение. Вдобавок «mordre» («кусать») зарифмовано
с «de mordre» («отречься»), производным от него,—
ошибка, которую разрешает себе г-н Эмиль Ожье. Это
вроде как со словом «рогоносец». С той поры, как господа
из так называемой французской школы 6 пожелали вновь
226
ввести его в моду, я скорее бы повесился, чем его употре-
бил, как оно ни превосходно. Извлечем пользу из чужих
оплошностей, чтобы их не совершать. Вот так мстят по-
средственностям — не подражая им.
...Mais s’il arrive aux plages desolees
Ou les vaisseaux sombrent dans les ecueils.
...Но если приплывает к берегам пустынным,
Где тонут корабли средь грозных рифов.
Если б ты могла с самого начала несколько более
уточнить место? «Франклин» 7 — было слишком точно,
а здесь недостаточно — ведь корабли тонут и в других
местах, не только в ледяных морях.
De ses tableaux toute couleur s’efface.
В картинах этих краски все бледнеют.
«Картины» вместо «рассказов», хоть и поддержанные
«красками», не восхищают меня. Это слабо и относится
к той же школе, где вместо «перо» говорят «кисть» и
т. д.: «берусь за кисть» и т. д. 8.
Le souvenir de ses belles amours
C’etait pour elle...
Воспоминание о радостях любви
То было для нее...
Сделай просто «etait» («было»). У тебя уже много
встречалось «то было», «то была», а ниже целая фраза,
ими напичканная: «То было с дня», и т. д. Вспомни, что
выше уже было: «C’est elle encore, c’est toujours Jeanne-
ton» («То вновь была она, вновь Жаннетон»).
Всегда! Всегда!
Всегда! Всегда!
Четыре раза — многовато. Второе «всегда» лучше
убрать. Движения от этого не прибавляется, и тяжело. Вы-
сокопарные обороты, да еще их накопление — это вроде
водки. «Говорят, рюмашечка прибавляет сил, а я вот
выпил их двадцать три и почему-то не держусь на но-
гах»,—говорил один пьяница. Немало фраз могли бы
сказать то же самое. Я делаю много движений, а стою
на месте...
<s*
227
...Забыл схожие смерти старика и ребенка — оба как
бы засыпают. Вычеркни это там, где речь о старике,
и оставь для ребенка — такой более мягкий образ ему
лучше подходит.
Ou mille oiseaux gazo 11 i I la ienl lour chanson.
Где птичек хоры щебетали свою песню.
Жаль, но чуть выше — и там это уместно — уже было:
Cette chanson au refrain monotone.
Та песнь с припевом монотонным.
И
Parce qu’elle aime a chanter tout le jour.
Ведь любит распевать она весь день.
«...Des parfums en sortaient» («...Струился аромат от-
туда»). Да нет же! Ей чудится, что оттуда исходят арома-
ты. Она расширяет ноздри — будь там ароматы, я бы не
возражал, но пойми, упоминание оранжереи здесь впол-
не объективно и «струился аромат оттуда» — также.
Ты делаешь тут точное описание. Стало быть, это
невозможно, на таком расстоянии ароматы не могут
дойти.
...Мне хотелось бы чего-то менее драматического
в описании движений ее тела, чего-то послабее, поглуше,
помягче. Тут должно быть нечто почти не поддающееся
выражению, некое смутное воспоминание, что-то такое,
в чем она сама не отдает себе отчета; а то, что сейчас есть,
кажется мне слишком четким и подвижным. Вдобавок
«rive embrasee», «mirage des eaux», «tombe epuisee» («го-
рящий берег», «мираж воды», «без сил упала») — дурно.
Так как надо быть откровенным, скажу — конец мне не
нравится. Он перегружен. Вся жизнь солдата ненужна, мы
забываем о Жаннетой. Интерес рассеивается между двумя
персонажами. Заметь, я вовсе не нахожу эту часть саму по
себе плохой, по по отношению к композиции целого она
занимает слишком много места. Буду пояснять свою
мысль по деталям.
Adieu la France, adieu son doux espoir...
Прощай, о Франция, прощай, надежда милая...
228
У нас уже был подобный оборот при его уходе в
армию, зачем же ты хочешь снова растрогать меня
тем же?
Peut-etre il faut mourir sans se revoir...
Быть может, умереть придется, не свидавшись... —
невозможно.
Napoleon, се desespoir des гпёгез...
Vapours du vin, du sang, de la debauche...
Pour le soldat vous etes l air vital...
Наполеон, это несчастье матерей...
Пары вина, и крови, и разгула...
Вы для солдата воздух животворный...
Все это ненужно, холодно (уж не говоря о том, что
оскорбляет почтенное учреждение — армию и великую
национальную славу — Наполеона)!
Jean s’enflammait au souffle des victoires.
Жан загорался от вестей победных,—
но это и так понятно, об этом догадываешься. Надо было
все это сказать в одном предложении (в таком виде, как
теперь, нет причины не делать столь же развернутого
описания жизни Жана в армии, как жизни Жаннетой
в деревне), а в конце периода показать его возвращение
в деревню. Тут уже все забыто, сколько времени прошло!
Сама мысль спросить, что стало с Жаннетон, появляется
у него не сразу. Воспоминание о родном крае, нахлынув-
шее на его душу вместе с запахом полей, чересчур по-
этично. Жан возвращается на родину просто потому, что
это его родина и он не знает, куда деться. Изображая все
это простодушно, наивно, ты подготавливаешь финальный
эффект. К тому же выше у нас уже были эти запахи, эти
картины природы. Я бы скорее развернул их в сцене
смерти Жаннетон, изобразив ее подробнее — бубенцы коз,
шум волн Роны, порыжевший вереск, бескрайний, мирный
пейзаж, и на нем несчастная, тихо кончающаяся старуха.
Знаю, что в смысле реальной правды ты, возможно, права.
Но в смысле идеальной художественной правды — упо-
требим это слово,— поверь, поэтизация Жана, пространные
описания, которыми ты его окружаешь (изобилия... выше,
а здесь — его чувств), убивают в силу повторения прият-
229
ность, испытанную мною раньше, когда все эти вещи
встречались в первый раз.
Depuis quinze ans git an fond du charnier.
Уже пятнадцать лет лежит в могиле общей,—
неуклюже до чрезвычайности. Тогда Жан должен первым
делом отправиться искать ее могилу, и находка (как удар
кинжала в трагедии) заранее предугадывается.
Dans les jardins ой souriait la serre.
В садах, где улыбается оранжерея.
Улыбающаяся оранжерея — это уж чересчур.
C’est la vapeur sur le chemin de fer.
Пар вьется над дорогою железной.
Жану на это наплевать, да и мне тоже!
Надо бы написать, что когда он вернулся, ни на что уже
не пригодный, то нанялся могильщиком (работа нетруд-
ная, и трупы ему не в новинку. Это ремесло ему не было
противно...).
И потом, я бы сцену находки сделал немного длиннее.
Пусть бы он увидел в жирной земле несколько блеснувших
на солнце волосков. Куски мяса на позвонках. Пусть, на-
конец, все это будет шекспировское, отвратительное по
своей правде и бесстрастию. Можешь вставить детали —
трубку у него во рту и т. д., и, наконец, его заступ ударя-
ется о что-то.
...autour de trois vertebres
Quelques fils noirs ou pendait un coeur d’or...
...вокруг трех позвонков,
На черной ниточке сердечко золотое...
Описание погнутого, обломанного золотого сердечка.
Пусть на нем будут пятна.
Un papier jaune, empreint de moisissure.
Бумажка желтая, пропитанная влагой.
230
Он ее разворачивает, она разлезается в руках. На
строчках как бы пятна (кровь: это ржавчина), он узнает
свое письмо к Жаннетон, и, главное, не надо «pris d’un
frisson» («дрожь сотрясла его»). Только сам факт... «е(
laisse tomber sa pipe dans la fosse» («и в яму трубку уро-
нил»), если угодно.
Бедная, дорогая моя Луиза, я, конечно, надоел тебе, но,
поверь, все эти «musique en tete», «beaux souvenirs des he-
ures» («с музыкою в голове», «воспоминанья милые о тех
часах») и даже строфа «mais aux memoires» («но памя-
ти»), в которой последние два стиха превосходны: «et
ГЬотте accourt, les bras...» («и он бежит, и руки...»),—
все это излишне. Надо иметь мужество отсекать себе ру-
ки, растущие от живота. Это уродство, даже если руки
прекрасны.
Не отчаивайся. Хорошенько подумай над моими сове-
тами касательно этого предмета. Мне кажется, я сужу
вполне трезво. Слишком длинно. Жан должен служить
только концом в этом конце, мы должны здесь видеть по-
чти одни лишь позвонки и золотое сердечко, но пусть это
будет достаточно отдалено от смерти Жаннетон, чтобы
явиться неожиданностью.
Пришел бы Буйе сегодня, мы все эти замечания сдела-
ли бы вместе. Но, возможно, они не были бы столь по-
дробными. Вот уже шесть часов подряд, как я ими зани-
маюсь, не отрываясь ни на минуту. Все, что я не отметил,
считаю хорошим или превосходным. Итак, не пугайся.
Сделанные тобою исправления, в общем, удачны. Пораз-
мысли с недельку над концом, прежде чем за него при-
няться. А между тем читай что-нибудь, чтобы отвлечься от
замысла, который тобою ныне владеет и помешает тебе
вникнуть в мои довольно туманные указания относительно
конца. Мне, однако, они кажутся ясными.
Произведение твое превосходно, и надо сделать его бе-
зупречным, классическим. Ты это можешь. Будь только
терпелива, торопыга ты. На прошлой неделе я целых че-
тыре дня сочинял одну великолепную страницу, которую
теперь убираю (теперь, когда уже ломит спину от писа-
ния), потому что она не на месте. Надо постоянно думать
о целом.
231
202. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 9 ДЕКАБРЯ 1852.
Читал «Посмертную книгу» 1 — вот жалкая вещь.
Согласна? Не знаю, что ты о ней сказала Буйе, но мне ка-
жется, что «наш друг» идет ко дну. Далеко этому до «Та-
гаор» 2. Чувствуется решительный упадок, он играет на
последние и допевает последнюю свою ноту. В особенности
насмешило меня, что он, столько упрекавший меня, будто
я выставляю свою особу во всем, что я пишу, он-то без
конца говорит о себе; он сам себе очень нравится, вплоть
до своей внешности. Книга отвратительна выпячиванием
своей личности и всяческими претензиями... Не знаю,
ошибаюсь ли я (и здесь это было бы ошибкой тщеслав-
ной), но мне кажется, что во всей «Посмертной книге»
есть что-то смутно напоминающее «Ноябрь» и какой-то
идущий от меня туман, ну хотя бы в конце тоска по Ки-
таю: «В удлиненной ладье, ладье из кедрового дерева,
тонкие весла которой похожи на перья, под плетенным из
бамбука парусом, под рокот тамтама и тамбуринов я от-
правляюсь в желтую страну, страну, что зовется Китаем»
и т. дЛ
...Я общителен и экспансивен (вернее сказать, был та-
ким), и, хотя наделен немалым даром подражания, сколь-
ко бы от этих гримас ни появлялось морщин, они не ме-
няют моего лица. Буйе единственный человек на земле,
справедливо судивший в этом отношении об Альфреде
и обо мне. Он понял, что мы — две разные натуры, и уви-
дел разделявшую нас пропасть. Живи Альфред дольше,
она все увеличивалась бы — в нем росла бы ясность ума,
во мне — экстравагантность. Не было никакой опасности,
что мы слишком тесно сойдемся. Что ж до него, до Буйе,
то, уж верно, оба мы чего-то стоим, раз после того, как це-
лых семь лет сообщаем друг другу свои планы и фразы,
сохранили каждый свое особое лицо.
Значит, почтенный Ожье пошел служить в полицию! 4
Чудесное местечко для поэта и такое благородное умст-
венное занятие — читать книжки, предназначенные для
торговли в разнос! Но разве у них, у этих молодцов, есть
что-нибудь за душой! Да в них больше буржуазного, чем
в продавцах свечей. Стало быть, теперь вся литература
отдана на милость этого господина! Но зато мы получили
важную должность, мы обедаем у министра и проч. И по-
том, надо сказать правду: в мире существует всеобщий
и постоянный сговор против двух вещей: поэзии и свобо-
ды; люди со вкусом взялись истребить первую, как люди
232
порядка — преследовать вторую. Для французов опреде-
ленного сорта, рассудительных и бескрылых, слабогрудых
умников в фланелевых жилетах, нет ничего милей чисто
внешнего соблюдения правил, столь возмущающего людей
воображения. Буржуа успокаивается при виде жандарма,
а умный человек наслаждается видом критика; рыбак ры-
бака видит издалека. Какими же мощными средствами
отупления вооружен этот двойной притеснитель, среди
атрибутов коего и сабля жандарма, и ножницы критика!
Ожье, без сомнения, уверен, что делает благое дело, улуч-
шает вкус, приносит пользу. Какова бы ни была цензура,
она, по-моему, нечто чудовищное, нечто худшее, чем че-
ловекоубийство; покушение на мысль — оскорбление его
величества духа. Смерть Сократа еще лежит бременем на
совести рода человеческого 5, и проклятие, тяготеющее над
евреями, быть может, имеет лишь один смысл: они распя-
ли человека-слово 6, вознамерились убить бога. Республи-
канцы в этом отношении всегда меня возмущали. В тече-
ние восемнадцати лет правления Луи-Филиппа какими
только добродетельными речами не оглушали они нас! Кто
осыпал самыми злыми сарказмами романтическую школу,
которая в конце концов требовала, как сказали бы в наши
дни, лишь свободы торговли! 1 Очень комичны после этого
пресловутая фраза: «Но иначе что стало бы с обществом?»
и сравнение: «Ведь вы же не позволяете детям играть ог-
нестрельным оружием?». Этим милейшим людям кажется,
что все как есть общество держится на двух-трех гнилых
колышках и, если их выдернуть, все рухнет. Они видят
в нем (следуя старым воззрениям) искусственный продукт
человека, некое созданное по плану произведение. Отсюда
обвинения, проклятия и предосторожности. Но ведь воля
индивидуума оказывает на существование или гибель ци-
вилизации влияние не большее, чем на рост деревьев или
на состав атмосферы. Да, великий человек, ты принесешь
немного навоза сюда, немного крови туда. Но уйдешь ты,
и жизненная сила человечества будет действовать и без
тебя. Она развеет память о тебе вместе с прочими своими
сухими листьями. Уголок твоей культуры скроется под
травою, твой народ — под нашествиями других народов,
твоя религия — под другими философиями, и всегда, все-
гда будет зима, весна, лето, осень и опять зима, опять вес-
на, и цветы не перестанут расти, а их соки подыматься
вверх.
Вот почему «Дядя Том» кажется мне книгой ограни-
ченной. Она написана с точки зрения моральной и рели-
233
гиозной; а надо было писать с точки зрения человеческой.
Чтобы меня растрогал истязаемый раб, вовсе не надо ему
быть честным человеком, хорошим отцом, добрым супру-
гом, петь псалмы, читать Евангелие и прощать своим па-
лачам — тогда получается нечто возвышенное, какое-то
исключение, а значит, нечто нарочитое, фальшивое. Чув-
ствительное начало — а оно является достоинством этой
книги, притом немалым,— нашло бы себе лучшее приме-
нение, будь ее цель менее ограниченной. Когда в Америке
не станет рабов, роман этот будет не более правдив, чем все
старинные истории, в которых магометан неизменно
изображали чудовищами. Не надо ненависти, не надо!
А ведь именно отсюда возник успех этой книги, она зло-
бодневна. Голая правда, то, что вечно, чистая Красота не
возбуждают массы до такой степени. Намерение придать
чернокожим высокую нравственность доходит до абсурда,
например, в образе Джорджа — он делает перевязку свое-
му убийце, вместо того чтобы втоптать его в землю и т. д.,
и мечтает о негритянской цивилизации, об африканской
империи и т. д. Смерть юной Сен-Клер — это смерть свя-
той. Зачем это? Я плакал бы сильней, будь это обычная
девочка. Характер ее матери дан с преувеличениями, хотя
и кажется, будто автор применяет полутона. В минуту,
когда дочь умирает, мать уже не должна думать о своей
мигрени. Но надо же было рассмешить партер, как говорит
Руссо 8.
В книге есть, впрочем, недурные места: характер Гей-
ли, сцена между сенатором и его женой миссис Офелией,
описание дома Легри, тирада мисс Касси — все это хорошо
написано. Поскольку Том — мистик, мне хотелось бы
в нем больше высокого лиризма (возможно, тогда он был
бы менее верен как натура). Сцены матерей с детьми по-
вторяются слишком часто; то же и с ежеминутно появля-
ющейся газетой г-на Сен-Клера. Рассуждения автора все
время меня раздражали. Разве нужны рассуждения
о рабстве? Покажите рабство, этого довольно. Именно это
всегда казалось мне удачным в «Последнем дне пригово-
ренного к смерти». Ни единого размышления о смертной
казни (правда, предисловие портит книгу, если эту книгу
можно испортить) 9. Посмотри в «Венецианском куп-
це»10 — есть ли там тирады против ростовщичества. Но
драматическая форма тем и хороша, что упраздняет авто-
ра. Этого недостатка не избежал Бальзак — он легитимист,
католик, аристократ.
234
Автор в своем произведении должен быть подобен богу
во вселенной — вездесущ и невидим. Искусство — вторая
природа, и создателю этой природы надо действовать по-
добными же приемами. Пусть во всех атомах, во всех гра-
нях чувствуется скрытое беспредельное бесстрастие. Зри-
тель должен испытывать некую ошеломленность. Как все
это возникло? — должен он вопрошать и чувствовать себя
подавленным, сам не понимая отчего. Греческое искусство
держалось этого принципа и, дабы быстрей достигнуть
цели, избирало своими персонажами существа по своему
общественному положению исключительные — царей, бо-
гов, полубогов. Никто не пытался заинтересовать вас вами
самими, предметом искусства было божественное и.
203. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 11 ДЕКАБРЯ 1852.
Была у меня, кроме того, одна суеверная мысль: завтра
мне исполняется тридцать один год. Итак, я перешагнул
через роковой тридцатый год, который определяет место
человека. Это возраст, когда намечают свои контуры на
будущее, занимают положение; люди женятся, выбирают
профессию. Мало кто в тридцать лет не становится бур-
жуа. А отцовство заставило бы меня войти в рамки буд-
ничного существования. Девственность моя — в отношении
к миру — была бы уничтожена, и это погрузило бы меня
в пучину пошлых мелких забот. Зато нынче я полон спо-
койствия. Чувствую себя невозмутимым и счастливым.
Итак, вся моя молодость прошла без единого пятна, без
единой слабости. С самого детства до нынешнего часа —
одна длинная прямая линия. Я ничего не пожертвовал
страстям, никогда не говорил: «дважды молоду не бы-
вать»,— и поэтому буду долго молод. Я еще полон бод-
рости и свеж, как весна. Во мне словно течет большая ре-
ка, что-то беспрерывно бурлит и не иссякает. Стиль
и мускулы — все еще гибко, и, если волосы на темени вы-
лезают, думаю, что перья мои не потеряли ни волоска.
204. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 17 ДЕКАБРЯ 1852.
Сейчас описываю посещение кормилицы \ Туда идут по
одной тропинке, а возвращаются по другой. Как видишь,
я следую по стопам «Посмертной книги» 2, но, думаю,
235
сравнение меня не посрамит. У меня чуть больше пахпет
деревней, навозом и колыбелью, чем со страниц нашего
друга. Все парижане видят природу в свете элегическом,
чистеньком, без хлева и без крапивы. Подобно узникам,
они ее любят любовью глупой и ребячливой. Приобрета-
ется это чувство еще в детстве, под деревьями сада Тю-
ильри. Мне тут вспоминается кузина моего отца, которая
однажды (единственный раз, что я ее видел) посетила нас
в Девиле3,— она принюхивалась, восторгалась, упи-
валась. «Ах, кузен, — сказала она мне,— сделайте одол-
жение, положите комочек навоза в мой носовой пла-
ток, я обожаю этот запах». Но мы, для кого деревня
была привычным и наскучившим зрелищем, насколь-
ко более основательно знаем мы все ее прелести и ее
уныние!
Рассказанная тобою история Роже де Бовуара очень
мила; свешивающийся из коляски шарф и пр.4. О, сколько
их, сюжетовУ
Замечаешь, я становлюсь моралистом! Признак ста-
рости? Но меня определенно тянет к высокой комедии.
Иногда так и подмывает обругать род людской, и я это
сделаю вскоре, лет этак через десять, в длинном романе
большого размаха; а покамест вернулась давняя моя
идея — «Лексикон прописных истин» (знаешь, что это та-
кое?). Особенно увлекает меня предисловие, и в том виде,
как я его задумал (это может стать целой книгой), ника-
кой закон не придерется, хотя нападать я буду на все.
Я дал бы прославление всего общепринятого, подкреп-
ленное историческими примерами. Показал бы, что боль-
шинство всегда было право, а меньшинство неправо. Ве-
ликих людей я принес бы в жертву олухам, мучеников —
палачам, причем в стиле, доведенном до предела, на-
сыщенном пошлостью. Так, в литературе я бы устано-
вил — а это нетрудно, — что законно только посредствен-
ное, ибо оно всем доступно, и, стало быть, все оригиналь-
ное следует изгонять как опасное, нелепое и т. д. Эта апо-
логия человеческой низости во всех ее обличьях, ирони-
ческая и издевательская с начала до конца, полная цитат,
доказательств (доказывающих обратное) и ужасающих
текстов (это будет нетрудно), скажу я, имеет целью по-
кончить раз навсегда со всякого рода эксцентричностями ь.
Таким путем я бы пришел к современной демократической
идее равенства, в духе изречения Фурье, что великие люди
будут не нужны;6 книга, скажу я, написана именно
236
с целью доказать это. Короче, там, в алфавитном порядке,
можно будет найти все, что полагается говорить в обще-
стве, на любую тему, чтобы прослыть человеком благо-
пристойным и любезным.
...Думаю, все в целом будет убийственно. Надо поста-
раться, чтобы во всей книге не было ни единого слова,
идущего от меня, и чтобы тот, кто ее прочтет, уже не ре-
шался рта раскрыть из страха, как бы не сказать нечаянно
одну из перечисленных в ней фраз. Некоторые статьи
можно великолепно развернуть, как, например, Мужчина,
Женщина, Друг, Политика, Нравы, Чиновник. Еще можно
бы в нескольких строках очертить типы и изложить не
только то, что следует говорить, но и то, кем следует ка-
заться.
Прочитал в эти дни сказки Перро 1. Прелесть, пре-
лесть! Что скажешь о такой фразе: «Комнатка была так
мала, что негде было развернуть шлейф этого дивного
платья». Необычайно выразительно, правда? А о такой:
«Явились короли из всех стран: одни в портшезах, другие
в кабриолетах, а из самых отдаленных — верхом на слонах,
на тиграх, на орлах» 8. И только подумать, что пока су-
ществуют французы, Буало будет слыть более великим по-
этом, чем этот человек 9. Во Франции поэзию приходится
переряжать, ее здесь ненавидят 10. и из всех наших писа-
телей разве что один Ронсар был просто поэтом, как ими
бывали поэты в древности и как ими бывают в других
странах.
Возможно, что все пластические формы уже описаны,
обрисованы; это досталось первым. Нам же остается пове-
дение человека, нечто более сложное, но куда труднее
поддающееся требованиям формы. Поэтому я и думаю, что
роман только нарождается, он ждет своего Гомера. Каким
молодчиной был бы Бальзак, умей он писать! Лишь этого
ему не хватало. Однако художник-мастер не сделал бы
столько, не был бы способен на такую широту. Ах, кого не-
достает современному обществу, это не Христа, не Ва-
шингтона, не Сократа, даже не Вольтера; недостает нам
Аристофана, но публика побила бы его камнями; и потом,
что проку беспокоиться обо всем этом, рассуждать, бол-
тать? Будем писать, писать картины, не придумывая тео-
рий, не заботясь ни о составе красок, ни о размерах холста,
ни о долговечности наших творений.
237
205. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 22 ДЕКАБРЯ 1852.
Буйе недавно заставил меня исправить выражение «и
в этой каше чувств, в которой он путался», потому что
в чем-то жидком не путаются. Метафоры должны быть
строгими и точными с начала до конца.
206. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 27 ДЕКАБРЯ 1852.
В эту минуту я охвачен ужасом и сел писать тебе, по-
жалуй, для того, чтобы не оставаться наедине с собою, как
иной раз ночью, когда страшно, зажигаешь лампу. Не
знаю, поймешь ли ты меня, но все это очень странно. Чи-
тала ты книгу Бальзака под названием «Луи Ламбер»? 1
Я кончил ее пять минут назад, она меня ошеломила. Это
история человека, который, размышляя о непостижимом,
теряет рассудок. Она вонзилась в меня тысячью шипов,
Ламбер этот — почти копия моего бедного Альфреда.
Я нашел там наши фразы (времен оных), почти дословно:
беседы двух друзей в коллеже — это те, что вели мы, или
очень схожие. Там есть эпизод с похищенной товарищами
рукописью и с рассуждениями репетитора — это случи-
лось со мною и т. д. и т. д. Помнишь, я говорил тебе о ме-
тафизическом романе (предполагавшемся), где человек
так много думает, что у него начинаются галлюцинации
и под конец ему является призрак друга, дабы извлечь
вывод (идеальный, абсолютный) из предпосылок (мир-
ских, реальных)?2 Так вот, здесь намечена эта идея,
и весь роман «Луи Ламбер» — предисловие к ней. В конце
герой, одержимый мистической манией, хочет себя оско-
пить. Когда мне было девятнадцать лет, в разгар моих па-
рижских терзаний, у меня тоже было такое желание
(я покажу тебе на улице Вивьен лавку, перед которой
однажды вечером я остановился, с неодолимою силой за-
хваченный этой мыслью), после того как целых два года
я жил, не видя женщин. (В прошлом году, когда я вам го-
ворил о намерении уйти в монастырь, это во мне вновь за-
бродили старые дрожжи.) Бывают минуты, когда испы-
тываешь потребность причинить себе страдание, возне-
навидеть свою плоть, забросать ее грязью, настолько она
тебе гадка. Не будь у меня любви к форме, я, быть может,
стал бы великим мистиком. Прибавь сюда мои нервные
припадки, которые не что иное, как невольно обрушиваю-
щиеся лавины мыслей, образов. Стихия психического тог-
238
да захлестывает меня, и сознание исчезает вместе с ощу-
щением жизни. Я уверен, что знаю, как умирают. Я часто
чувствовал, что душа меня покидает, как чувствуешь вы-
текающую из раны кровь. Из-за этой дьявольской книги
мне всю ночь снился Альфред.
...Другое совпадение: мать показала мне (она вчера это
обнаружила) в «Сельском враче» Бальзака такую же сце-
ну, как в моей «Бовари»: посещение кормилицы 3 (я этой
книги никогда не читал, как и «Луи Ламбера»). Те же де-
тали, те же эффекты, тот же замысел, можно подумать, что
я у него списал, не будь моя страница, скажу не хвалясь,
бесконечно лучше сделана. Если бы все это узнал Дюкан,
он сказал бы, что я сравниваю себя с Бальзаком, как и
с Гете 4. Прежде, если находили, что я похож на г-на тако-
го-то или г-на такого-то и т. д., мне бывало неприятно; те-
перь хуже, ведь речь идет о моей душе. Я нахожу ее по-
всюду, все отсылает мне ее отражение. Почему так?
«Луи Ламбер», как и «Бовари», начинается с поступ-
ления в коллеж, и там есть одна фраза, совершенно та же,
что у меня; 5 вот где невзгоды коллежа описаны похлеще,
чем в «Посмертной книге»!6
...Думаю, что моя «Бовари» пойдет; но мешает мета-
форический раж, который решительно меня одолевает.
Сравнения пожирают меня, как вши; только и делаю, что
их давлю; фразы мои кишат ими.
207. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 29 ДЕКАБРЯ 1852.
Внеси все указанные прежде исправления \ а также эти
и отошли нам рукопись в удобном для чтения виде. Воз-
можно, мы найдем там еще кое-что для переделки, но то
будет уже в последний раз. По крайней мере, получится
хорошая вещь, сочинение отделанное и волнующее, дол-
говечное и твое. В рассказе есть захватывающая ориги-
нальность. Думаю, его ждет успех в среде народной и
в артистической; в нем есть обе стороны. Итак, терпение,
терпение и надежда! Какое значение имеют все наши тре-
воги, наши слабости, медлительность созидания, а после —
отвращение к своему детищу, если при этом мы неустанно
идем вперед! Если поднимаешься, что толку думать о це-
ли! Если скачешь галопом, зачем думать о постоялом дво-
ре! Непрерывное это недовольство собой — не залог ли
утонченности, не доказательство ли Веры! Если удается
239
осуществить свой идеал хотя бы наполовину, ты уже соз-
дала нечто прекрасное, по крайней мере для других, если
не для себя.
208. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 12 ЯНВАРЯ 1853.
Мне смертельно грустно, я безмерно удручен. Прокля-
тая «Бовари» мучит меня, изводит. Буйе в последнее вос-
кресенье сделал мне такие замечания об одном из харак-
теров и о плане, что мне с ними не справиться; и хотя в его
словах есть доля истины, чувствую, что противоположное
тоже истинно. Ах, я так устал, я так обескуражен! Ты на-
зываешь меня мастером. Жалкий мастер!
Нет, все это, пожалуй, недостаточно изучено, ибо уста-
новление различий между мыслью и стилем — просто со-
физм. Все зависит от замысла. Что поделаешь! Буду про-
должать, и возможно побыстрее, чтобы добиться единства.
Бывают минуты, когда мне от всего этого хочется сдох-
нуть. Ах, вот теперь-то придется мне их узнать — эти муки
Искусства.
...Я получил «Призраки» \ Первая часть хороша, но
вторая слабее. Мне хотелось бы чего-то более жесткого.
Если ты не торопишься, я отошлю их тебе в следующий
раз с замечаниями.
209. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 15 ЯНВАРЯ 1853.
Пять дней писал одну страницу, это было на минувшей
неделе, я забросил все, греческий, английский, только
этим занимался. Что тревожит меня в моей книге, это за-
нимательность — ее тут недостаточно. Нет событий. Я-то
убежден, что идеи — это события. Знаю, ими труднее за-
интересовать, но тогда виноват стиль. Итак, у меня сейчас
пятьдесят страниц, где нет ни одного происшествия.
Сплошная картина буржуазной жизни и бездейственной
любви; любви тем более трудной для изображения, что она
одновременно робка и глубока, но — увы! — без внутрен-
них метаний, так как мой сударик — натура уравнове-
шенная. В первой части у меня уже было нечто подобное:
муж любит жену примерно так же, как ее любовник. Это
две посредственности в одной и той же среде, и, однако, их
надо сделать различными. Если удастся, получится, ду-
маю, здорово — это все равно, что писать красками по
240
краскам, без резких контуров, что гораздо легче. Но, бо-
юсь. все эти тонкости будут утомительны, и читателю за-
хочется побольше движения. Пусть, надо писать так, как
задумано. Пожелай я ввести туда действие, я поступил бы
в угоду системе и все бы испортил. Надо петь собственным
голосом; мой голос никогда не будет ни драматическим,
ни увлекательным. Уверен, впрочем, что все дело в стиле
или, вернее, в повороте, в точке зрения.
Новость: наш Дюкан — офицер ордена Почетного ле-
гиона \ Вот уж, наверно, доволен! Когда он сравнивает се-
бя со мною и смотрит, какой путь прошел с тех пор, как
меня покинул, он, конечно, находит, что я далеко от него
отстал и что он сильно продвинулся (внешне). Ты когда-
нибудь еще увидишь, как он заполучит местечко и бросит
эту глупую литературу. У него в голове все смешалось:
женщины, орден, искусство, сапоги, все это вертится ко-
лесом на одном уровне и, если только продвигает, значит,
важно. Чудесная эпоха (любопытные символы, как сказал
бы папаша Мишле) 2, когда награждают орденами фото-
графов и отправляют в ссылку поэтов3 (представляешь,
сколько надо было бы написать хороших картин, чтобы
удостоиться этого офицерского креста?). Среди всех на-
гражденных им писателей лишь один имеет степень ко-
мандора — г-н Скриб! 4 Какая тут бездна иронии! И как
изобилуют почести, когда нет чести!
...Знаешь ли, что тебе надо бы делать, моя старушка?
Усвоить благочестивую привычку каждый день читать ка-
кого-нибудь классика не менее часа.
Что до французского стиха, лишь один поэт владел его
фактурой, это Лафонтен. Гюго — пусть он поэт более ве-
ликий — пришел позже, а в отношении прозы хорошо бы
сотворить этакую смесь Рабле и Лабрюйера.
210. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 29-30 ЯНВАРЯ 1853.
Да, дорогая Муза, я должен был написать тебе длинное
письмо, но я был в таком унынии и тоске, что не хватило
сил. Может, это в меня проникает окружающий воздух, но
чем дальше, тем все мрачнее на душе. Треклятый мой ро-
ман вгоняет меня в холодный пот. За пять месяцев, с кон-
ца августа, знаешь, сколько я написал? Шестьдесят пять
страниц! И из них тридцать шесть после Манта! 1 Пере-
читал все это третьего дня и ужаснулся, как мало
и сколько стоило времени (уж не считая страданий).
241
Каждый абзац сам по себе хорош, и, я уверен, есть стра-
ницы безупречные. Но именно по этой причине нет дви-
жения. Это ряд отточенных, отделанных абзацев, где ни
один не наползает на другой. Придется их развинчивать,
ослаблять скрепы, как делают с мачтами на судах, когда
надо, чтобы ветер лучше надувал паруса. Я извожу себя,
пытаясь осуществить идеал, возможно, сам по себе абсурд-
ный. Возможно, мой сюжет не согласуется с таким сти-
лем. О, счастливые времена «Святого Антония», где вы?
Тогда я писал всем своим существом! Наверно, дело в том,
что места мало; фон был так размазан!
...Куда ни ступишь, угодишь в дерьмо. И мы еще долго
будем спускаться в яму этого нужника. Пройдет немного
лет, и люди настолько поглупеют, что этак лет через два-
дцать, думаю, буржуа эпохи Луи-Филиппа будут им ка-
заться изысканными щеголями и аристократами. Все бу-
дут восхвалять свободу, искусство и манеры этой эпохи —
а ее подлости оправдают, так как далеко их превзойдут.
Когда ты истерзан сомнениями, когда ощущаешь в голове
своей, как обветшали все известные формы, когда, нако-
нец, ты сам себе в тягость, если бы можно было тогда
освежить, по крайней мере, голову, высунувшись в окно!
Но нет, ничто извне не ободряет. Напротив, напротив!
От чтения Рабле еще сильнее кипит во мне социальная
желчь, и отсюда потребность излить ее; но я ей не даю хо-
ду, и она, пожалуй, мешает мне, ибо моя «Бовари» вытя-
нута по ниточке, зашнурована, сжата корсетом и связана
так, что можно задохнуться. Счастливцы поэты, им можно
изливаться в каком-нибудь сонете! Но злосчастные проза-
ики вроде меня вынуждены все прятать. Чтобы сказать
что-то о себе, им надобны тома и подходящая сцена, удоб-
ный случай. У кого есть вкус, те и от этого воздерживают-
ся, ибо говорить о себе — величайшая слабость.
Боюсь, однако, что из-за пресловутого этого вкуса
приду к тому, что вообще не смогу писать. Мне теперь чу-
дится, будто все слова не совпадают с мыслью, будто все
фразы диссонируют. Не более снисходителен я и к другим.
Перечитал несколько дней тому въезд Эвдора в Рим (из
«Мучеников») 2, он слывет одним из лучших образцов
французской литературы и действительно превосходен.
Так вот, быть может, это и педантизм, но я нашел там
пять-шесть вольностей, которых бы себе не разрешил.
У кого же есть стиль? В чем он состоит? Я уже вовсе пе-
рестаю понимать, что это такое. Но нет, нет! Я чувствую
его всем нутром.
242
211. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 17 ФЕВРАЛЯ 1853.
Сегодня, однако, снова взялся за «Бовари»; намечаю
общие очертания, устанавливаю порядок эпизодов, от этого
зависит все: нужен метод. Но двигается весьма туго, вер-
ней, не двигается. Мне надо немедля проделать нечто
очень трудное, а именно — возбудить в себе ненависть,
иногда охватывающую нас вдруг при виде неких людей,
которых прежде мы не ненавидели. Чтобы хоть сносно
описать такое, необходимо это почувствовать, а мне так
трудно заставить себя чувствовать. С эрекцией мысли об-
стоит так же, как с эрекцией телесной: она по заказу не
приходит! И потом я — тяжелая машина, меня нелегко
завести! Столько требуется приготовлений и времени,
чтобы вновь привести себя в движение!
...Урывками немного занимался греческим и латин-
ским, но без усердия. Для вечернего чтения возьмусь снова
за «Моралии» Плутарха 1. Это неиссякаемые россыпи эру-
диции и мыслей. Каким ученым можно бы стать, изучив
хорошенько всего пять-шесть книг! Некоторое время на
моем ночном столике лежал «Жиль Блаз» 2, теперь я с ним
расстался. В целом это поверхностно (я разумею, с точки
зрения психологии и поэзии). Впрочем, после Рабле все
кажется тощим. И потом, это лишь уголок правды, всего
один уголок. Но как сделано! И все равно, я люблю мясо
посочнее, воды поглубже, стиль такой, чтобы рот был им
полон, а мысли — чтобы в них потеряться.
212. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 23 ФЕВРАЛЯ 1853.
Не знаю, что получится из моей «Бовари», кажется,
там не будет ни одной вялой фразы. Это уже немало. Ге-
ний дается богом, но талант зависит от нас. Имея ясный
ум, любовь к предмету и постоянное терпение, можно со
временем его обрести. Отделка (я разумею ее в высшем
смысле слова) для мысли то же, чем была вода Стикса для
тела Ахиллеса: придает неуязвимость и нетленность 1.
Завтра у меня будет завтракать один молодой чело-
век 2, которого Буйе приводил ко мне в воскресенье. Я знал
его ребенком, когда ему было лет семь — десять. Его отец,
бездарный чиновник, делал из него попугая и готовил к
серьезным занятиям. Но, несмотря на все старания отца,
он отнюдь не стал кретином (отец от этого в отчаянии)
и проникся серьезным интересом к литературе. Он гюго-
243
ист, красный 3 и т. д. Отсюда — огорчение семьи, осужде-
ние всех сограждан, презрение буржуа. Он уже давно хотел
со мною познакомиться. Я его принял без церемоний, во
всем откровенном дезабилье своих мыслей. Так надо по-
ступать с людьми, приходящими понюхать нас любопыт-
ства ради. Если они шокированы, то больше не придут;
если же вы понравились им, значит, они вас понимают.
Что до него, он показался мне довольно толковым
юношей, но без жесткости, без той последовательности
в мыслях, которая одна приводит к цели и помогает что-то
создавать.
213. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 27-28 ФЕВРАЛЯ 1853.
По этим письмам я вижу, что волны искусства захва-
тили тебя и ты колышешься среди зыбей духовных, под-
гоняемая могучими Аполлоновыми ветрами. Это хорошо,
очень хорошо, это прекрасно. Если мы чего-то стоим, то
лишь потому, что в нас дышит бог. Это и делает средних
людей сильными, придает такую красоту народам в горя-
чечные их дни, украшает некрасивых, очищает подлых:
вера, любовь «Если бы у вас была вера, вы двигали бы
горы» ’. Тот, кто это сказал, изменил мир, ибо он не со-
мневался.
Сохраняй же всегда этот жар. Неослабное упорство
в конце концов все одолеет, все сокрушит. Опять возвра-
щаюсь к своему старому примеру, к Буало: этот негодяй
будет жить столько же, сколько Мольер, сколько фран-
цузский язык, а между тем среди поэтов он один из сла-
бейших. Что ж он сделал? Держался своей линии до конца
и придал своему столь ограниченному чувству Прекрас-
ного все для него достижимое пластическое совершен-
ство 2.
Твоей «Крестьянке» трудно появиться на свет. Что
и понятно. Вот доказательство, что вещь хороша. Посред-
ственным произведениям и людям случай благоволит. Но
все значительное подобно дикобразу, от него шарахаются.
Одно из доказательств, способных убедить меня в призва-
нии Буйе,— если б я в нем сомневался,— то, что в Руане,
на его родине, где его знают, ни один газетчик даже не
упомянул его имени. Мне скажут, что они не могут его
понять, и я это возражение принимаю, оно подтверждает
мою правоту. Либо они ему завидуют, и с каким основа-
нием! Точно так же наш друг Готье делает рекламу Э. Де-
244
лессеру 3, которого едва знает, но словом не обмолвится
о нашем друге Буйе. Ясно? Пошли завтра в любую газету
твою измаявшуюся «Крестьянку», приделай к ней сенти-
ментальный конец, дай условную природу, добродетель-
ных поселян, несколько общих мест о морали и немного
лунного света среди руин на потребу чувствительных душ,
намешай туда банальных выражений, избитых сравнений,
глупых мыслей — и пусть меня повесят, если ее не возь-
мут. Но, терпение — приходит время и для истины; она
сама по себе обладает божественной силой, и ненавидящие
ее сами же ее провозглашают. На оригинальность ополча-
лись во все времена: однако она в конце концов входит во
всеобщий обиход, и, сколько ни витийствуют, нападая на
высшие классы, на аристократов, на богачей, все живут их
мыслями, их хлебом. Гений, как сильная лошадь, тащит за
собою человечество по путям идеи 4. Напрасно натягивает
оно вожжи и, по глупости своей, раздирает удилами ему рот
до крови. У этой лошади крепкие ноги, и она мчится без
устали крупным галопом через пропасти и кручи.
Жду в понедельник утром «Акрополь» 5 и, так как надо
спешить, прочту его и сразу отвезу в Руан к Буйе. Прочи-
таем вместе, и у него я напишу тебе, когда буду отсылать
все.
Для всякого другого произведения такой метод работы
не годился бы. Надо писать более хладнокровно. Не будем
доверять тому особому возбуждению, что зовется вдохно-
вением. в нем часто больше волнения нервов, чем силы
мышц. В эту минуту, например, я чувствую себя в ударе,
лоб пылает, фразы рождаются сами, еще два часа назад
хотел сесть писать тебе, но с минуты на минуту отклады-
вал — влекло к работе. Вместо одной мысли появляется
шесть, и там, где надо бы дать самое простое изложение,
приходит на ум сравнение. Уверен, что мог бы так рабо-
тать до завтрашнего полудня и не устал бы. Но знаю я эти
балы-маскарады воображения, откуда возвращаешься со
смертью в душе, изнуренный, насмотревшись лишь вся-
ческой фальши и наговорив глупостей. Все надо делать
с холодком, не спеша.
...В четверг снова видел моего юношу 6, который теперь
заинтересовал меня больше, чем в первый раз. Он расска-
зал мне немало интересного о своих сердечных делах. Он
ищет (но наивно и без позы, стало быть, это достойно ува-
жения) идеал, женщину такую, чтобы любить ее всю
жизнь, вести с ней жизнь разумную, в окружении детей
и без забот и т. д. Я был великолепен! Прямо папа рим-
245
ский, олимпиец! Я наставлял его с поистине великолеп-
ным апломбом. «Молодой человек»,— сказал я ему, и т. д.
...Если покопаться, откуда мое хорошее состояние
(нынешнее), то причин, пожалуй, две: первая, что я даве-
ча виделся с этим славным малым, с человеком, говорящим
на нашем языке; так приятно встретить в жизни сооте-
чественников.
214. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 5-6 МАРТА 1853.
Завтра потолкуем об «Акрополе». А нынче вечером
поговорим о себе и о других. И первое — откажись раз
навсегда от системы работать торопливо, она вредна для
здоровья и для мысли. Только тратишь попусту силы
нервные и умственные. Приучи себя браться за дело за-
благовременно, работать помедленней. Когда я бывал
с тобою и ты при мне вносила исправления, ты не пове-
ришь, милая Муза, как часто раздражала меня поспеш-
ность, с какой ты перескакивала от одной мысли к другой,
то хваталась за синоним, то отбрасывала его и т. д. Надо
уцепиться за что-то одно и этого держаться, пока не бу-
дешь довольна.
Ты восхищаешься фактурой стихов Буйе: он недавно
потратил десять дней, чтобы изменить два стиха ’. Конеч-
но, это самый верный метод, чтобы издохнуть с голоду
и чувствовать по временам ужасное желание разбить себе
башку (если можно так выразиться), как это было со мною
вчера весь вечер. Какая мучительная штука — долгий
труд, если относиться к нему добросовестно! С тех пор как
мы расстались, я написал 8 страниц, и, как подумаю, что
мне осталось еще 250! что я и через год не кончу! и потом
эти сомнения касательно целого, охватывающие вдруг по-
среди работы! Что за собачье ремесло! Что за проклятая
мания! И все же благословим эту сладкую муку. Без нее
осталось бы только умереть. Жизнь сносна лишь при ус-
ловии, что в ней не участвуешь.
...Он 2 нашего круга, но не нашей крови. Он мечтает,
однако ничего не пишет. Его волнуют социальные идеи; он
забрал из публичного дома девицу, которую решил возро-
дить, и т. д. Это пролагает пропасть между ним и мною.
Один поступок, как порой одно слово, открывает вам глаза.
Мои восторги идут по другому руслу, и все мои чудачества
были всегда только арабесками, которые нанизывались на
246
прямую линию одной-единственной идеи. Ему недостает
жесткости.
...Что до «Посмертной книги», конец под стать
началу. Как и ты, я был восхищен Крестом, Порцией,
пледом и т. д.3 Он всунул туда даже сон, который ему
приснился во время нашего путешествия; я видел, как он
его залисывал,— он и трех фраз там не изменил. По отно-
шению к милейшему Максиму у меня теперь нет никаких
чувств. Та часть моего сердца, где он обитал, была пора-
жена медленной гангреной и отмерла. Хороши или дурны
его литературные приемы, хвалит он или клевещет, мне
все безразлично, и презрения тут нет. Дело отнюдь не
в гордыне, просто я ощущаю полную неспособность испы-
тывать какие-либо чувства из-за него, к нему,— будь то
дружба, ненависть, уважение или гнев. Он ушел из моей
жизни, словно умер, не оставив даже сожаления. Так хо-
тел бог — да будет он благословен!
...Ах, уж эти люди дела! деятели! как они утруждают
себя и утомляют нас, а ради чего? И как глупо тщеславие,
которое они черпают из своего бесплодного круговра-
щения!
Практическая деятельность всегда была мне противна
в высшей степени. Она, по-моему, относится к животной
стороне существования (кто не испытывал усталости от
своего тела! как тяжела бывает собственная плоть!). Но
когда было нужно или когда мне хотелось, я ее вел, эту
деятельность, и энергично, и живо, и с успехом! Ради его,
Дюкана, ордена, я провернул в одно утро то, чего пять или
шесть людей дела, которые там были, не могли сделать за
полтора месяца. То же было и с моим братом, когда я раз-
добыл для него место 4. Из Парижа, где я находился,
я разнес вдрызг всю Медицинскую школу в Руане и
устроил письмо именем короля к префекту, чтобы ускорить
его решение. Наблюдавшие за мною друзья были потря-
сены моей наглостью и находчивостью. Папаша Дегаск
(бывший пэр Франции, друг моего отца) настолько был
поражен, что всерьез выразил желание устроить меня по
дипломатической части, утверждая, что у меня большие
способности к интриге. Ах, когда можешь управиться
с метафорой, не так уж трудно морочить глупцов. Неспо-
собность людей мысли к делам — от избытка способностей.
Для больших сосудов капля воды — ничто, а маленькие
склянки она заполняет.
Но существует нам в утешение бег времени. Что оста-
247
лось от всех деятелей, Александра, Людовика XIV и т. д.
и самого Наполеона, столь еще близкого к нам? Мысль,
подобно душе, вечна, а деятельность, подобно телу,
смертна.
215. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 9 МАРТА 1853.
Я вовсе не собираюсь, дорогая Муза, настаивать на всех
наших исправлениях *. Вероятно, при их многочислен-
ности, там есть и неудачные, но общий дух верен. Исправь
эти исправления, если найдешь повторения, но, по воз-
можности, в том же смысле, как поступали и мы с твоими
стихами. Что до повторений, я и впрямь припоминаю на-
ходящиеся по соседству.
On dirait qu’ils sont nus
Подумаешь, они наги
И
On ent dit...
Подумал бы...
(об одежде). Ничего необходимого мы не упустили.
Не описывай Пропилеи 2. Подумай о том, что публика
уже сыта ею по горло, этой архитектурой. Никто тебя не
поблагодарит за столь скрупулезную точность. Искусство
выше археологии, а у тебя и так уже столько колонн и
т. д.! Пропускай, пропускай смелей. Или тебе непременно
надо, чтобы посредственные стишки шли за этими двумя
великолепными строками:
..............pour tailler de sa main
Les blocs du Pentelique aussi durs que I'airain.
..............чтобы своей рукой
Тесать из Пентелика глыбы тверже бронзы.
Бога ради, остановись на этом! Ты мне пишешь: «Их
очертания можно угадать лишь по обломкам, мы не видим,
как они стояли новые, образуя преддверие». Но какое это
имеет значение? Того, что есть, вполне довольно. Я в этом
уверен.
Не бойся, поэма твоя не грешит сухостью. Напротив,
скуку может нагнать изобилие. Все эти детали: «образуя
крылья, служа преддверием» и т. д.— надоедают. Слиш-
ком дидактично, и опять же — возвращаюсь все к тому
248
же — непременно надо остановиться на приведенных вы-
ше стихах, которые я нахожу превосходными по силе
и четкости. Тут, по крайней мере, фактура!
Итак, прими наши купюры. И только если мы оставили
повторения, исправь их. Они были в первом куске (на-
чальные гекзаметры), но у нас не хватило времени их из-
менить; так:
Diademe ethere
Диадема эфирная
и ниже
Corinthe couronnee...
Sa tete illuminee...
Коринф увенчанный...
Его глава украшена...
Примерно одна и та же мысЛь, но это не беда. Поговорим
теперь о варварах: это важно.
Чтобы сделать этот кусок вполне хорошо, надо было бы
не щадить два класса граждан, коих нам запрещено ка-
саться: 1) священников, 2) самих академиков. Сии два
рода свирепых хищников содеяли в отношении идеи Пре-
красного (античной идеи) больше зла, чем все Аттилы
и Аларихи. Стало быть, мы не можем изложить на-
шу мысль иначе как с бесчисленными смягчениями и
изначальной недоговоренностью, которая ослабляет са-
му суть; мы вынуждены метить рядом с целью, а не
в цель.
Твой кусок был неудачен. Он даже был дурно написан,
вяло, да и растянуто и ничего (или слишком мало) не го-
ворил о других варварах. Кусок Буйе, где вся вторая часть
сделана нами двумя, кажется мне более пригодным. Если
ты думаешь, что в нем заметят другую руку и что это мо-
жет испортить дело, я умолкаю.
...Верь мне, все наши исправления глубоко обдуманы.
Сперва мы занимались ими всю вторую половину четверга.
Буйе над ними трудился пятницу, субботу и воскресенье.
Затем мы еще раз все просмотрели и вечером принялись за
работу. Что до меня, мне кажется, я в ней все ясно вижу.
Если бы мы могли эту поэму тут же отдать переписать,
клянусь, мы прислали бы тебе чистенький беловик.
249
216. ЛУИЗЕ КОЛЕ. И МАРТА 1853.
Первым моим движением было отослать обратно твою
рукопись без единого слова, раз наши замечания для тебя
бесполезны и ты не хочешь (или не можешь) их понять.
Что толку спрашивать нашего мнения и трепать нам нер-
вы, если все это ведет лишь к потере времени и взаимным
обвинениям?
Признаюсь, не сдерживай я себя, я наговорил бы тебе
куда больше, вся эта история погружает меня в глубокую
печаль. Как же должен я расценивать твою хвалебную
критику по моему адресу, видя, что ты так странно за-
блуждаешься в собственных своих произведениях? И доб-
ро бы ради того, чтобы защищать нечто эксцентрическое!
оригинальное! Это бы полбеды. Но нет! Ты всегда отстаи-
ваешь банальности, глупости, в которых тонет твоя мысль,
дурные ассонансы, банальные выражения. Ты разъяря-
ешься из-за чепухи. Если я тебе говорю, что для латин-
ского «sardonix» * есть французское слово «sardoine», ты
отвечаешь мне, что это похоже на «сардину»! и посему
сочиняешь два жестких стиха:
Un sardonix...
Сардоникс...
Un autre...
Другой...,—
украшенных педантичным латинизмом. О, если бы «Ме-
лениду» написала ты, то-то наворотила бы там учености!
В своей страсти исправлять наши исправления ты добав-
ляешь новые ошибки. Шелковый зонт. Греки не знали
шелка либо он был настолько редок, что это одно и то же.
Наконец, не упрямство ли в ответ на замечание о неблаго-
звучии стихов
Il semble qu’il ondule en sa marehe legere
Ainsi que sur la mer il glisse sur la terre.
Когда идет, колышется своей походкой легкой.
Как будто по морю скользит, не по земле,—
писать вместо «по морю» —«sur les flots» («по волнам»)
и т. д. и т. д.
Что ж я могу тебе сказать? Мне кажется, ты по всем
* сардоникс (лат.).
250
статьям неправа. Где мы соединяем фразы, ты их разъ-
единяешь! Что ж, оставляй свои «справа», «слева», «затем
идут» и проч.
Твои технические возражения лишены всякого смысла.
Видимо, целью твоей при сочинении «Акрополя» было
сделать архитектурное описание. Как мне кажется, имен-
но это тебя необычайно заботило.
Следовало бы мне здесь остановиться. Лишь одно со-
ображение побуждает меня продолжить. Мне ли не знать,
насколько, заканчивая произведение, бываешь им полон.
Советую же тебе, постарайся еще раз хладнокровно по-
смотреть наши замечания.
От перечитывания рукописи у меня разыгрываются
нервы. Какое упорство в отстаивании уродств!
Devant le Parthenon aboutissant enfin.
И к Парфенону выйдя наконец.
Но после оборота в несовершенном виде этот пассаж ли-
шен уже смысла. Колонны не походят на лебединые шеи!
Вдобавок еще это «наконец», поверь, в последний раз
я этим занимаюсь. Это уж чересчур! Надо было остано-
виться после сооружения Парфенона, и тогда вполне
естественно прозвучало бы:
Le voila се temple sans tache.
Вот он, храм этот безупречный.
Мы слили здесь две строфы, но тебе нравится повторять
одни и те же мысли, и в каких стихах!
Qui seul devine la beaute
Des dieux dont la voix de son frere
Rend seulee I’immortalite!
Один лишь он угадывает красоту
Богов, бессмертие которых
Выражает лишь голос его брата!
Голос, который выражает бессмертие богов, красоту кото-
рых угадывает другой! И Фидий (близнец Гомера, очаро-
вательное выражение!), дважды повторенный.
L’apercoivent dressant
Видят возносящийся,—
251
да нет же! Видят его султан вознесенным. Иначе впечат-
ление такое, будто султан возносится в тот момент, когда
его видят.
217. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 25-26 МАРТА 1853.
Твоя юная англичанка *, хоть я ее не знаю, внушает мне
глубокую жалость — сколько придется ей испытать разо-
чарований. Если она не дура, то в конце концов влюбится
в какого-нибудь интригана с бледными ланитами, который
декламирует стихи звездам, сравнивая их с женщинами;
он проест ее деньги и потом бросит ее, прекрасные ее глаза
будут проливать слезы, а сердце — изнывать от горя. Ах,
как легко теряем мы в молодости свои сокровища! И по-
думать. что один лишь ветер подхватывает и уносит пре-
краснейшие вздохи души! Но есть ли что лучше и нежнее
ветра? Я тоже был строением подобной архитектуры.
Я был подобен соборам XV века, стрельчатым, пламенею-
щим. Я пил сидр из золоченого бокала. В комнате у меня
был череп, на котором я начертал: «Бедный, пустой череп,
что хочешь ты мне сказать своим оскалом?» 2 Между ми-
ром и мною как бы стоял некий витраж с огненными узо-
рами, и все отражалось в моей душе, словно на каменных
плитах храма, представая преображенно прекрасным
и, однако, печальным, и доступ туда был открыт лишь
красоте. То были сновидения более величавые и нарядные,
чем кардиналы в пурпурных мантиях. Ах, какой рокот
органа, какие гимны! и какой нежный аромат фимиама,
лившийся из тысяч постоянно открытых курильниц! Когда
состарюсь, буду писать обо всем этом и согреваться! По-
следую примеру тех, кто, отправляясь в долгое путешест-
вие, идет проститься с дорогими могилами. Я же, прежде
чем умереть, посещу вновь свои мечты.
...«Бовари» плетется себе понемножку, но все же дви-
гается. Надеюсь, недели через две будет сделан большой
шаг вперед. Многое перечитал. Стиль неровен, и чересчур
видна система. Слишком заметны гайки, скрепляющие
доски корабельного корпуса. Надо их ослабить. Но как?
О, собачье ремесло!
218. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 27 МАРТА 1853.
Вещь Буйе 1 превосходна, но это поэзия, и только.
Восточная женщина — машина, ничего больше; для нее
нет разницы, этот мужчина или другой. Курить, ходить
252
в баню, красить себе ресницы и пить кофе — таков круг
занятий, которым ограничивается ее существование.
...Я видел танцовщиц, чьи тела раскачивались с рит-
мичностью или бездушной исступленностью пальмового
ствола. Эти глаза, такие глубокие, с густыми, как в море,
тонами, не выражают ничего, кроме покоя, покоя и пусто-
ты,— точно пустыня. Мужчины таковы же. Что за вели-
колепные головы! Посмотришь, кажется, что там, внутри,
ворочаются грандиознейшие мысли! Но дотроньтесь до
нее, и вы услышите не больше чем звук порожней пивной
кружки или пустого склепа.
В чем же причина величавости их форм, что ее порож-
дает? Пожалуй, отсутствие страстей. Их красота — кра-
сота жующих жвачку быков, мчащихся борзых, парящих
орлов. Наполняющее их чувство рока, убежденность
в ничтожестве человека — вот что придает их поступкам,
их позам, их взглядам этот облик величия и покорности
судьбе. Свободные одежды, позволяющие делать любые
движения, всегда соответствуют занятиям человека своим
покроем, небу — своим цветом и т. д. И потом солнце!
солнце! И колоссальная, всепожирающая скука! Когда
я буду сочинять восточные стихи (а я тоже этим займусь,
теперь это в моде, все их пишут), постараюсь особенно
показать именно это. До сих пор Восток представлялся
чем-то сверкающим, рычащим, страстным, грохочущим.
Там видели только баядер и кривые сабли, фанатизм, сла-
дострастие и т. д. Одним словом, тут мы еще на уровне
Байрона 2. Я же почувствовал Восток по-иному. Меня, на-
против, привлекает в нем эта бессознательная величавость
и гармония несогласующихся вещей. Вспоминаю банщи-
ка, у которого на левой руке был серебряный браслет, а на
правой — нарывной пластырь. Вот Восток подлинный
и, следовательно, поэтичный: мошенники в лохмотьях
с позументами, с ног до головы покрытые насекомыми.
Оставьте же насекомых, на солнце они отливают золотыми
арабесками. Ты мне говоришь, что клопы у Рушук-Ханем
снижают ее в твоих глазах, а меня это и пленяло. Их тош-
нотворный запах смешивался с ароматом ее тела, лоснив-
шегося от сандаловых благовоний. Мне нужна во всем
капля горечи, непременный свист посреди триумфа,
и чтобы в самом восторге было отчаяние. Это мне напоми-
нает Яффу, где пахло лимонными деревьями и трупами;
на разрытом кладбище виднелись полуистлевшие скелеты,
а над нашими головами зеленые деревца раскачивали свои
золотистые плоды. Не чувствуешь ли, сколько полноты
253
в подобной поэзии и что в ней-то заключен великий син-
тез? Она утоляет все вожделения фантазии и мысли; после
нее уже ничего не надо. Но люди со вкусом, люди, любя-
щие прикрасы, подчистки, иллюзии, те, кто составляет
руководства по анатомии для дам, кто создает доступную
для всех науку, кокетливые чувства и приятное искусст-
во,— они изменяют, выскребывают, очищают, и эти не-
счастные еще именуют себя классиками! Ах, как я хотел
бы быть ученым! Какую прекрасную книгу написал бы
я, озаглавив ее—«Об истолковании античного мира»!
Потому что я уверен: я-то следую традиции; я только до-
полняю ее современным чувством. Но, повторяю, древние
знать не знали пресловутого высокого штиля, для них не
было ничего, о чем нельзя сказать. У Аристофана на сцене
испражняются. В Софокловом «Аянте» кровь зарезанных
животных струится вокруг плачущего Аянта 3. И когда
подумаю, что Расина считали смельчаком за то, что он
вставил «псов»! Правда, он облагородил их словом «сви-
репые» 4. Итак, будем стараться видеть вещи как они есть
и не тщиться быть умнее господа бога. В старину думали,
что сахар можно добывать только из сахарного тростника.
Теперь его добывают почти из всего; то же и в поэзии. Бу-
дем извлекать ее из любого предмета, ибо она есть во всем
и везде; нет такого атома материи, что не заключал бы
в себе мысль; приучим себя смотреть на мир как на про-
изведение искусства, приемам которого мы должны под-
ражать в своих произведениях.
Возвращаюсь к Рушук. Мы-то думаем о ней, а она о нас
не думает вовсе. Мы по поводу нее толкуем об эстетике,
меж тем как этот милый и занятный путешественник, ко-
торого она удостоила принять на своем ложе, полностью
исчез из ее памяти подобно многим другим. Ах, путе-
шествуя, учишься скромности, понимаешь, как мало места
ты занимаешь в мире.
Еще одно краткое замечание (по поводу восточных
женщин) о женщинах, прежде чем говорить о другом.
Женщина — создание мужчины. Бог сотворил самку,
а мужчина создал женщину; она — результат цивилиза-
ции, создание искусственное. В странах, где отсутствует
духовная культура, женщины не существует (ибо она —
как человек — произведение искусства; не потому ли все
великие общие идеи обозначаются существительными
женского рода). Что за женщины были греческие курти-
занки! Но каково было и греческое искусство! Как высоко
должно было стоять существо, предназначенное для того,
254
чтобы доставлять полное наслаждение какому-нибудь
Платону или Фидию?
...Перечитываем Ронсара и восторгаемся им безмерно.
Когда-нибудь мы его издадим; эта мысль — она принад-
лежит Буйе — мне очень нравится. В полном собрании
стихов Ронсара есть сотни, нет, тысячи, сотни тысяч пре-
красных мест, с которыми надо познакомить всех, и потом,
мне хочется читать его и перечитывать в удобном издании.
Я напишу предисловие. Соединив его в одной книге с тем,
которое напишу к «Мелениде» и китайской повести, да
еще с предисловием к моему «Лексикону прописных ис-
тин», я смогу выболтать все, что у меня накопилось по
части критических мыслей 5. Это будет мне полезно и ото-
бьет желание хвататься за любой повод, чтобы вступать
в полемику. В предисловии к Ронсару я дам историю по-
этического чувства во Франции и изложу, что подразуме-
вается под этим понятием в нашей стране, в какой мере
оно ей нужно, в какой мелкой монете его надо преподно-
сить. Французы полностью лишены воображения. Если
хочешь протащить поэзию, надо уметь ловко ее переря-
дить 6. Затем, в предисловии к книге Буйе, я вновь вернусь
к этой мысли, вернее, продолжу ее и покажу, что эпи-
ческая поэма еще возможна, если только отказаться от
всякого намерения создать ее 7. В заключение приведу не-
сколько соображений о литературе будущего.
«Бовари» идет не бойко: за неделю две страницы!!!
С отчаяния иногда готов разбить себе голову, если можно
так выразиться. Нет, я добьюсь, добьюсь своего, но это
будет трудно. Какой получится книга, не знаю, однако
ручаюсь, она будет написана, если только я не заблужда-
юсь по всем статьям, а это возможно.
Мои муки при сочинении некоторых мест связаны
с изображаемой средой (как всегда). Иногда это нечто
настолько тонкое, что мне самому трудно себя понять. Но
именно потому эти мысли надо выразить поясней. И по-
том, выражать пошлости так, чтобы было и точно и про-
сто! — это мучительно.
...Нынче утром прочитал несколько отрывков из коме-
дии Ожье 8. Ну, право же, этот малый — истинный анти-
поэт! К чему передавать стихами подобные мысли? Что за
ложное искусство! И какое отсутствие подлинной формы
в пресловутой внешней форме! Ах, просто эти молодцы
держатся старого сравнения: форма — это плащ. Э, нет!
Форма — сама плоть мысли, как мысль — душа формы, ее
жизнь. Чем крупнее грудные мышцы, тем легче дышать.
255
Будет очень мило с твоей стороны, если пришлешь нам
к следующей субботе томик Леконта 9, мы бы почитали его
в воскресенье. Я питаю симпатию к этому малому. Стало
быть, есть еще порядочные люди! люди с убеждениями!
Отсюда исходит все — от убеждений. Будь современная
литература только нравственной, она бы окрепла. Исчезли
бы плагиат, подражание, невежество, непомерные пре-
тензии. Критика стала бы полезной, а искусство искрен-
ним — это было бы потребностью, а не спекуляцией, как
ныне.
...А у меня — чем трудней писать, тем больше отвага
(она-то и спасает меня от педантизма, в который я навер-
няка впал бы). Планов сочинений у меня хватит до конца
дней моих, и если порою бывают тяжкие минуты, когда
я чуть не рычу от ярости, зато бывают и другие, когда
с трудом сдерживаю ликование. Нечто глубинное, беско-
нечно сладострастное изливается бурными порывами, как
некие извержения души. Я увлечен, опьянен собственной
мыслью, словно из какой-то внутренней отдушины на-
плывает на меня теплая волна благовоний. Очень многого
я не достигну никогда, я знаю, чего мне недостает. Но за-
дача, которую я ставлю себе, будет осуществлена другим.
Я укажу путь кому-то более одаренному, более призван-
ному. Желание придать прозе ритм стиха10 (притом что
она остается прозой, и настоящей) и описывать обыденную
жизнь так, как пишут историю или эпопею (не извращая
сюжет).— не нелепость ли это? Такой вопрос я задаю себе
порой. Но, быть может, это также большая смелость
и очень оригинально! Я хорошо чувствую, в чем я слаб.
(Ах, будь мне пятнадцать лет!) Не беда, все равно я чего-
нибудь достигну хотя бы своим упорством. И потом,— кто
знает? — быть может, я когда-нибудь найду нужный мне
мотив, мелодию полностью для моего голоса, не выше и не
ниже. Как бы там ни было, я проживу жизнь достойно,
а временами восхитительно.
Есть у Лабрюйера одна мысль, которой я следую:
«Хороший писатель полагает, что пишет разумно» 11. Вот
то, чего и я хочу,— писать разумно, и в этом уже довольно
честолюбия. Однако весьма грустно видеть, как великие
люди легко достигают эффекта помимо всякого Мастерст-
ва. Есть ли что-нибудь хуже построенное, чем многие вещи
Рабле. Сервантеса, Мольера и Гюго? Зато какие разящие
удары! Сколько мощи в одном-единственном слове! Нам-то
приходится громоздить один на другой кучу маленьких
камешков, чтобы соорудить наши пирамиды, не составля-
256
ющие и сотой части их пирамид, сделанных из цельных
глыб. Но кто желает подражать приемам этих гениев, по-
губит себя. Они же, напротив, велики потому, что у них
нет никаких приемов. У Гюго их много, и это его умаляет.
Он не разнообразен, в высоту он стремится больше, чем
вширь.
...Ты пишешь о египетских летучих мышах, сквозь се-
рые крылья которых просвечивает небесная лазурь ,2. Бу-
дем же поступать, как поступал я: сквозь уродство су-
ществования всегда будем созерцать великую лазурь по-
эзии, там, в вышине, она пребывает неизменно, меж тем
как все меняется и все проходит.
219. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 31 МАРТА 1853.
В моей жизни было всего два-три года, когда я был в пол-
ном расцвете (примерно лет с семнадцати до девятнадца-
ти). Я был великолепен — теперь я могу это сказать,—
я мог привлечь взгляды целого театрального зала, как
случилось в Руане, на премьере «Рюи Блаза» 1. Но с тех
пор я ужасно как износился. Иногда по утрам пугаюсь
самого себя — столько морщин, такой истрепанный вид.
Ах, бедная Муза, тебе надо было явиться в те годы. Но
я бы тогда от такой любви стал сумасшедшим, хуже того,
переполненным гордостью болваном. Если я все же храню
в себе жаркий огонь, это потому, что долгое время держал
печные свои отдушины закрытыми. Все, что не было рас-
трачено, может теперь пригодиться. У меня осталось до-
статочно сердца, чтобы напитать им все мои произведения.
Нет, я нисколько не сожалею о своей молодости. Я так
жестоко тосковал! Я так мечтал о самоубийстве! Меня
снедали все мыслимые виды меланхолии. Нервный недуг
пошел мне на пользу; он сместил все это в телесную об-
ласть, и голова моя остыла; к тому же благодаря ему я
узнал любопытные психологические феномены, о которых
никто понятия не имеет или, вернее, которых никто не
испытал. Когда-нибудь я с ним расквитаюсь, использовав
его в книге (том самом метафизическом романе с видени-
ями, о котором я тебе говорил) 2. Но так как этот сюжет
внушает мне страх, надо, ради самосохранения, выждать,
пока я отдалюсь от тех впечатлений, — тогда я смогу вы-
зывать их в себе искусственно, в мыслях, а значит, без
вреда для себя и для своего произведения!
9 Г. Флобер, т. 1 257
О твоей идее журнала 3 — вот мое мнение: все на свете
журналы имели намерение быть добродетельными; ни
один не был. Даже у «Ревю де Пари» (в проекте) были те
же идеи, какие излагаешь ты, и там весьма решительно
собирались им следовать. Даешь себе клятву быть цело-
мудренным, держишься день, два, а потом... а потом...
природа! побочные соображения! друзья! враги! Разве не
должны мы «продвигать» одних и «разносить» других?
Допускаю даже, что некоторое время придерживаются
программы; тогда публика начинает скучать, сокращается
подписка. Потом вам начинают советовать чуть свернуть
вбок; послушаешься разок ради пробы, да так и продол-
жаешь по привычке. Наконец, нет ничего пагубней, чем
возможность все говорить и наличие удобного стока для
твоих излияний. Становишься к себе весьма снисходите-
лен, а друзья, дабы ты отвечал им тем же, снисходительны
к тебе. Вот так и опускаешься все ниже самым просто-
душным образом. Образцовый журнал был бы прекрасным
творением и потребовал бы не меньше, чем целую жизнь
человека гениального. Директор журнала должен быть
чем-то вроде патриарха — диктатором в своем журнале,
с большим моральным авторитетом, приобретенным своим
творчеством. А вести дело сообща невозможно, потому что
сразу начинается неразбериха. Люди много болтают, тра-
тят весь свой талант на то, чтобы швырять рикошетом по
реке медяки, а между тем, будь мы бережливей, можно
было бы скопить на покупку красивых ферм и прекрасных
замков.
То, что ты мне говоришь, говорил и Дюкан: а погляди,
что они сделали. Не будем считать себя сильней, чем
они,— они впали в грех, как впали бы в грех и мы, под-
давшись обстоятельствам и потому что само дело толкает
по наклонной плоскости. Журнал — в общем та же лавка.
А поскольку это лавка, приходная книга берет верх над
книгами, и вопрос клиентуры рано или поздно заслоняет
все прочие. Конечно, я знаю, что в нынешнее время нигде
нельзя печататься и что все существующие журналы —
гнусные шлюхи с замашками кокеток... Ну что ж, надо
делать, как ты и делаешь,— издаваться отдельной книгой
(это куда лучше) и пребывать в одиночестве. Что за на-
добность впрягаться с другими к одному дышлу и трусить
вместе с упряжкой омнибуса, когда можешь оставаться
лошадкой для тильбюри? Что до меня, буду очень рад, ес-
ли твоя идея осуществится. Но коль речь о том, чтобы де-
лом участвовать в чем бы то ни было на сей земле,— нет!
258
нет! тысячу раз нет! Я не больше желаю быть членом
журнала, общества, кружка или академии, чем муници-
пальным советником или офицером Национальной гвардии.
И потом, пришлось бы выносить суждения, быть крити-
ком; а я считаю это неблагородным по самой сути и заня-
тием, которое надо предоставлять тем, у кого нет иного.
Впрочем, смотри сама. Дело было бы неплохое, и я желаю
ему успеха. Ты, разумеется, понимаешь, что я бы тут мог
извлечь выгоду, и потому говорю так из соображений не
личных, но скорее эстетических и инстинктивных, нрав-
ственных.
Почтенный де Лиль, судя по тому, что ты о нем пи-
шешь, мне нравится. Люблю людей резких и исступлен-
ных. Ничего великого нельзя совершить без фанатизма.
Фанатизм — это и есть религия; и философы XVIII века,
ополчась на первый, разрушали вторую. Фанатизм — это
вера, вера как таковая, вера пламенная, та, что творит
и действует. Религия же — меняющееся воззрение, нечто
изобретенное людьми, короче — идея; а фанатизм — чув-
ство. Что менялось на земле, так это догматы, истории про
Вишну, Ормазда 4, Юпитера, Иисуса Христа. Но что не
менялось — это амулеты, священные источники, даропри-
ношения и т. д., брамины, дервиши, отшельники, сло-
вом — вера в нечто стоящее выше жизни и потребность
отдаться под покровительство этой силы. В Искусстве
также есть свой фанатизм — художественное чувство.
Поэзия — это способ восприятия внешнего мира, особый
орган, который просеивает материю и, не изменяя, преоб-
ражает ее. Так вот, если вы видите мир исключительно
сквозь эти очки, он будет окрашен в их цвет, и слова, вы-
ражающие ваше чувство, окажутся в неизбежном соотно-
шении с его причиной. Если хочешь сделать дело хорошо,
надо, чтобы оно вошло в тебя, в твой организм. У ботаника
и руки, и глаза, и голова должны быть устроены иначе,
чем у астронома, он должен видеть звезды только в их со-
отношении с травами. Из такого сочетания врожденного
и благоприобретенного и возникает ощущение, образ,
привкус, проблеск — короче, озарение. Сколько раз слы-
шал я от отца, что он угадывает болезнь, сам не зная по-
чему и на основе каких данных! И то же чувство, какое
велело ему инстинктивно назначать лекарство, нам должно
подсказывать нужное слово. Этого достигает лишь тот, кто,
во-первых, рожден для своего ремесла и, во-вторых, кто им
занимался ревностно и долго.
9*
259
Мы дивимся старикам века Людовика XIV, но они от-
нюдь не были гениями. Читая их, не холодеешь от вос-
торга, тебе не кажется, что они были людьми сверхчело-
веческой мощи, как бывает при чтении Гомера, Рабле,
особенно Шекспира, о нет! Но какая добросовестность!
Как стараются они найти для своих мыслей точные выра-
жения! Сколько труда! Сколько помарок! Как они совето-
вались друг с другом! Как знали латынь! Как медленно
читали! Потому-то их мысль выражена вся, форма полна,
насыщена и напичкана до того, что вот-вот треснет. Но тут
степеней нет: одно хорошее стоит другого хорошего. Ла-
фонтен будет жить столько, сколько Данте, а Буало —
сколько Боссюэ или даже Гюго.
А знаешь, ты в конце концов взбудоражила меня своей
англичанкой!5 Это же прелестная девушка! Ее яростные
патетические речи мне пришлись по душе. Ты пишешь,
что она аристократка. Тём лучше, это не всем дано. Да
разве и мы все не аристократы, то ли худшей, то ли луч-
шей породы? Глупо лишь желание быть аристократом. Что
до меня, я ненавижу толпу, стадо. Она всегда кажется мне
либо тупой, либо гнусно жестокой. Вот почему коллек-
тивные пожертвования, филантропическое милосердие,
подписки и т. д. мне противны. Они извращают милосты-
ню, сиречь умиленное чувство человека к человеку, непо-
средственное общение, возникающее между просящим
и тобою. Толпа мне нравилась лишь в дни мятежа. Да и то,
если приглядеться, в ней множество вожаков, поджигате-
лей. Возможно, все там куда более искусственно, чем мы
думаем. Но все равно, в такие дни в воздухе веет сильным,
свежим ветром. Чувствуешь себя опьяненным поэзией че-
ловечества, столь же бескрайней, как поэзия природы,
и более пламенной.
...Возвращаюсь к журналу. Будь у меня много лишнего
времени и денег, я бы весьма охотно взялся участвовать
в каком-нибудь журнале на некоторое время. Но вот как
я мыслю себе это дело: главное — смелость и полная не-
зависимость; чтобы не было у меня ни друзей, ни обязан-
ности оказывать услуги. Все атаки на мое перо я париро-
вал бы ударами шпаги, мой журнал был бы гильотиной.
Я стремился бы ужаснуть литераторов самою правдой. Но
к чему? Лучше все это изложить в большом произведении;
и затем, ставить себя судьею прекрасного и безобразного
кажется мне прегадкой ролью. К чему это ведет, как не
к позе?
260
...Есть множество тем, от которых мне тошно, с какого
конца за них ни возьмись. (Наверно, потому, что идею
надо брать не с конца, а с середины.) Например: Вольтер,
магнетизм, Наполеон, революция, католицизм и
т. п. — говорят ли о них хорошее или дурное, это одинаково
меня бесит. Всякое суждение в большинстве случаев ка-
жется мне тут глупостью. Что прекрасно в естественных
науках — они не стараются что-либо доказывать. Зато ка-
кое море фактов и какой простор для мысли! К людям надо
подходить как к мастодонтам и крокодилам. Разве кто-
нибудь возмущается бивнями одних или челюстями дру-
гих? Покажите их, сделайте чучела, заспиртуйте, вот
и все; но оценивать — увольте. Да сами-то вы кто, жалкие
лягушата?
220. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 6 АПРЕЛЯ 1853.
Вот уже три дня, как я ворочаюсь на всех моих диванах
и креслах, принимаю всевозможные позы, придумывая,
что написать! Бывают страшные мгновения, когда нить
рвется, когда кажется, что катушка пуста. Но нынче вече-
ром что-то начало брезжить. А сколько потерянного вре-
мени! Как медленно я двигаюсь! И заметит ли кто-нибудь
все те хитрые комбинации, которых потребовала у меня та-
кая простая книга? Какая сложная механика нужна для
естественности, сколько уловок, чтобы быть правдивым!
Знаешь ли, дорогая Муза, сколько я с нового года сделал
страниц? Тридцать девять. А с тех пор, как с тобою про-
стился? Двадцать две. Ужасно хочется, прежде чем тро-
гаться с места, закончить наконец этот дьявольский кусок,
над которым сижу с самого сентября (это будет конец
первой половины второй части). Осталось страниц пят-
надцать... Потому и двигаюсь так медленно, что в этой
книге ничто не идет от меня; никогда моя личность не бы-
ла мне столь ненужной *. Быть может, после этого я смогу
написать вещи посильнее (и я на это очень надеюсь), но
с трудом могу вообразить, что они будут сделаны искуснее.
Здесь все от головы. Пусть меня ждет неудача, все равно
это упражнение будет полезно. Ведь для меня естественно
то, что другим кажется неестественным,— все необычай-
ное, фантастическое, этакий рык метафизический, мифо-
логический. «Святой Антоний» не потребовал и четверти
того напряжения ума, которого стоит мне «Бовари». Там
261
я изливал себя: писать его было для меня только удоволь-
ствием, и полтора года, которые я потратил на те пятьсот
страниц, были полны самого глубокого наслаждения, ка-
кого я не испытывал за всю свою жизнь. Сама суди,
я ежеминутно должен влезать в шкуру антипатичных
мне людей. Вот уже полгода я занят платонической лю-
бовью, а в данную минуту впадаю в благочестивый
экстаз при звуке колоколов и мне хочется пойти к ис-
поведи!
...Вчера получил «Посмертную книгу» с надписью:
«На намять о дружбе» 2. Я ему тотчас коротко ответил,
чтобы поблагодарить, и написал, что от суждения пока
воздерживаюсь из страха, как бы он не понял ложно мою
мысль, а высказать в нескольких строках свое мнение так,
чтобы он понял, не могу и полагаю, что беседа будет для
этого удобней. Итак, я ответил на его любезность, не уро-
нив себя и не солгав. Если ему угодно будет знать мое
мнение и он об этом попросит, выскажусь прямо и от-
кровенно, даю тебе слово; но он, скорее всего, на такой
риск не пойдет.
...Прочитал Леконта. Да, этот малый мне по душе:
у него большое дыхание, он — из чистых. Его предисловие
можно было бы развить на сотню страниц, но мне кажется,
но мысли оно неверно. Надо не возвращаться к антич-
ности, а заимствовать ее приемы. Что все мы после Со-
фокла — татуированные дикари, это возможно. Но
в Искусстве есть еще кое-что, кроме прямых линий
и гладких поверхностей 3. Да, знаю, пластичность стиля
неспособна охватить идею целиком. Но кто виноват? Язык.
У нас избыток предметов и недостаточно форм. В этом
мука для тех, кто мыслит. Однако надо все принимать,
и все запечатлевать, и находить себе точку опоры прежде
всего в настоящем. Вот почему я думаю, что «Ископае-
мые» Буйе — вещь очень сильная. Он идет по путям по-
эзии будущего. Литература чем дальше, тем больше будет
усваивать черты науки; она будет прежде всего описыва-
ющей, что не значит дидактической 4. Надо писать карти-
ны, изображать натуру как она есть, но картины полные,
чтоб были и лицо и изнанка.
Есть в этом предисловии знатная брань но адресу со-
временных художников 5, а в томике — две чудесные вещи
(не считая мелких изъянов): «Dies irae» * и «Полдень».
Он знает, что такое хороший стих, но удачные строки рас-
«День гнева» (лат.).
262
сеяны тут и там, ткань в целом рыхлая, композиция от-
дельных вещей недостаточно сжата. Возвышенности ума
больше, нежели последовательности и глубины. Он скорее
мечтатель, чем философ, скорее поэт, чем художник. Но
он поэт настоящий и благородной породы. Не хватает ему
глубокого знания французского языка, я разумею, полного
понимания размеров своего орудия и всех его возмож-
ностей. Он недостаточно читал французских классиков.
Нет сжатости и четкости, нет способности заставить уви-
деть; отсутствует рельефность, и даже краски имеют
какой-то сероватый налет. Но величие! величие! и
то. что всего ценнее. — устремленность ввысь. Его
ведический гимн к Сурье 6 превосходен. Сколько ему
лет?
Говорят, Ламартин помирает. Оплакивать его не буду
(не знаю у него ничего равного «Полудню» Леконта). Нет
у меня ни малейшей симпатии к этому писателю без рит-
ма, к этому государственному деятелю без инициативы.
Это ему мы обязаны всеми голубыми пошлостями чахо-
точной лирики и его должны благодарить за Империю: 7
человек под стать посредственностям и любящий их...
И потом, человек, который сравнивает Фенелона с Гоме-
ром и не любит стихов Лафонтена, как писатель обречен 8.
От Ламартина останется не больше, чем на полтомика от-
дельных стихотворений. Это ум-евнух,у него нет (...), он
всегда мочился только чистой водичкой.
При всем удовольствии от томика Леконта я не ре-
шился ему написать. Так радостно встретить человека,
любящего Искусство ради самого Искусства! Но я сказал
себе: к чему? Обычно все эти добрые порывы подводят.
И потом, я не вполне разделяю его теоретические идеи;
даром что они мои, но у него доведены до чрезмерно-
сти. Получилось, как со стариком Гюго, я не решился
ему написать без повода, только по внутренней потреб-
ности.
221. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 10 АПРЕЛЯ 1853.
Многие руанцы и не подозревают о моем существова-
нии. Я так хорошо следовал максиме Эпиктета: «Скрывай
свою жизнь» 1, что живу, словно уже похоронен. Един-
ственный шанс дать себя узнать — это издать «Бова-
ри»; и тогда мои земляки поднимут вой — нормандский
263
колорит книги будет таким достоверным, что они воз-
негодуют.
...Боже, как мне опостылела моя «Бовари»! Дохожу
порой до убеждения, что писать невозможно. Надо сочи-
нить диалог моей дамочки со священником, диалог по-
шлый и неуклюжий, и, так как фон серый, тем более точен
должен быть язык 2. Мне не хватает идей и слов. Есть
только ощущение. Буйе, впрочем, уверяет, что мой план
хорош, но я чувствую себя подавленным. После каждого
пассажа надеюсь, что дальше пойдет быстрей, а там воз-
никают новые помехи! Но когда-нибудь это же кончится,
раньше или позже.
222. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 13-14 АПРЕЛЯ 1853.
Да оставь ты этот стих, как он есть! 1 «От всякой юбки»
и т. д. Что за беда, что напоминает Беранже! Стих —
в колорите пассажа, в котором находится, а в этом все:
деталь должна входить в целое. Твое исправление «avait la
tete en feu» («голова его пылала») — неудачно, пылала
у него вовсе не голова. К тому же
Tout cotillon mettait Gros-Pierre en feu.
От всякой юбки был Гро-Пьер в огне,—
гораздо лучше по ритму, превосходно, это оставь. Порази-
тельно, какие на тебя иногда находят помрачения! Также
и
Il eut la soif qu’on puise dans 1’ivresse.
Он жаждой исходил, что черпается в опьяненье,—
весьма плоско, хотя ты утверждаешь, что это «создает об-
раз». Как ты не видишь, что это банальнейшая ходячая
фраза— «жажда черпается в опьяненье»? Жажда, кото-
рую черпают,— избитая метафора, да и не метафора вовсе!
Жажду черпают в опьяненье? Нет, нет, тысячу раз нет!
Ах, Муза ты разэтакая, какая ты, право, странная! Оставь
свой стих, такой простой, без претензий и со скры-
тым терпко-эротическим смыслом: «11 souhaitait d’y
revenir sans cesse» («желал он вновь и вновь к тому
вернуться»). Думаю только, что «11 souhaitait у revenir
sans cesse» («желал он вновь и вновь туда вернуться»)
будет изящней. Впрочем, это не так уж важно.
264
...Силу произведения составляет то, что в просторе-
чии называют мочью, то есть длящаяся энергия, кото-
рая пронизывает его с начала и до конца и не осла-
бевает.
...Если предположить, что ты рожден хотя бы со сред-
ним дарованием (и к этому еще наделен верным сужде-
нием), ну как тут отказаться от мысли, что в конце концов
упорный труд, время, страсть, жертвы всякого рода помо-
гут тебе создать нечто стоящее? Полно! Иначе было бы все
слишком глупо! Литература (как мы ее понимаем) была
бы тогда занятием для идиота. Все равно что ласкать по-
лено и высиживать камни. Ведь когда трудишься, имея
наши убеждения (по крайней мере, мои), нас не поддер-
живает ничто, да, ничто — ни надежда на деньги, ни на-
дежда на славу, ни даже на бессмертие (хотя знаю: чтобы
его достигнуть, надо в него верить). Но от всех этих све-
точей становится потом еще темней, и я от них отворачи-
ваюсь. Нет, меня поддерживает одно — убеждение, что
я на верном пути, а если на верном, значит, и на благом,
я исполняю долг, я делаю справедливое дело. Разве я вы-
бирал? Разве я виноват? Кто меня заставляет? Разве не
был я жестоко наказан за свою борьбу с этой страстью?
Итак, надо писать, как чувствуешь, надо быть уверен-
ным, что чувствуешь правильно, и плевать на все прочее
в мире.
Полно, Муза, надейся, надейся. Ты еще не исполнила
своего дела. А знаешь, мне очень нравится величать тебя
Музой, в этом имени для меня сливаются две идеи. Как
в одной фразе Гюго (в его письме): «Солнце мне улыба-
ется, и я улыбаюсь солнцу» 2. Поэзия приводит мне на ум
тебя, а ты — поэзию. Большую часть дня провел, раз-
мышляя о тебе и о твоей «Крестьянке». Уверенность в том,
что я помог сделать превосходной вещь почти превосход-
ную, доставляет мне радость. Я много думал о том, что те-
бе Делать дальше. Слушай внимательно и обдумай: в тебе
есть две струны — чувство драматического, не эффектно
театрального, но по существу, а это выше, и инстинктивное
ощущение колорита, рельефности (а это само собой не да-
ется). Два эти достоинства были скованы и еще до сих пор
скованы двумя недостатками, из коих одним тебя награ-
дили, а другой присущ твоему полу. Первый — это фило-
софствование, сентенциозность, выпады политические,
социальные, демократические и т. д., вся эта шелуха, ко-
торая идет от Вольтера и от которой сам папаша Гюго не
свободен. Другая слабость — это туманность, женская тяга
265
к нежному. Дойдя до нынешнего твоего уровня, надо уж
следить, чтобы от белья не пахло молоком. Итак, сделай
милость, срежь у себя монтаньярскую бородавку 3, а также
сдави, сожми груди своего сердца, чтобы видны были
мускулы, а не молочная железа. До сих пор все твои про-
изведения, наподобие Мелюзины4 (женщины сверху
и змеи ниже пояса), были хороши лишь до определенного
места, а дальше хвост волочился в бессильных извивах.
А ведь как славно, милая моя Муза, что можно вот
так высказать друг другу все, что думаешь, а? Да. как
славно, что у меня есть ты, ведь ты единственная жен-
щина, которой мужчина может писать подобные
вещи.
...Начинаю наконец видеть чуть яснее треклятый диа-
лог со священником 5. Но, признаюсь, бывают минуты,
когда меня просто физически тошнит,— настолько пошло
все окружающее. Хочу изобразить следующую ситуацию:
моя дамочка, в порыве благочестия, идет в церковь; у вхо-
да она встречает священника, и тот в диалоге с нею (без
определенной темы) выказывает себя таким глупым,
плоским, бездарным, неопрятным, что ей становится про-
тивно, и уходит она, утратив веру. А мой священник очень
неплохой человек, даже превосходный, но он думает толь-
ко о физической стороне (о страданиях бедных, у кого нет
хлеба и дров) и не догадывается о терзаниях моральных,
о смутных мистических устремлениях; сам он весьма це-
ломудрен и добросовестно исполняет все свои обязанности.
Это должно занять шесть или семь страниц, самое боль-
шее, причем без единого авторского размышления или
анализа ситуации (сплошь прямая речь). Вдобавок я
считаю, что ставить в диалоге тире вместо «он сказал,
он ответил» — очень некрасиво, вот и посуди, как труд-
но избегать повторения одних и тех же оборотов. Теперь
ты посвящена в мои страдания, длящиеся вот уже две
недели.
223. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 16 АПРЕЛЯ 1833.
Изнемогаю от трудов, от усталости и досады. Эта книга
меня убивает; больше не буду писать ничего подобного.
Трудности таковы, что временами теряю голову. Нет,
больше меня не заманишь писать о буржуа. Зловоние
среды вызывает у меня тошноту. Самые пошлые вещи му-
266
чительно писать именно из-за их пошлости, и, как погля-
жу, сколько чистых страниц осталось еще заполнить,
прихожу в ужас.
224. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26-27 АПРЕЛЯ 1853.
Милейший папаша Беранже! Думаю, что «Крестьянка»
его слегка ошарашит. Вот цоэзия о народе, какой этот
буржуа никогда не писал. У него, у Беранже, лапы гряз-
ны! А в литературе чистые руки — достоинство очень
важное. Есть люди (например, Мюссе), у кого это было
почти единственным достоинством, или по меньшей мере
половиною их достоинств. Впрочем, о поэтах судят по их
поклонникам, а вот уже тридцать лет, как все, что есть во
Франции наихудшего по части поэтического вкуса, млеет
от Беранже. Он и Ламартин не раз приводили меня в бе-
шенство своими поклонниками. Вспоминаю, как много лет
назад, в 1840 году, в Аяччо, я осмелился утверждать один
против полутора десятка человек — это было у префек-
та,— что Беранже поэт заурядный и третьестепенный.
Уверен, что все общество сочло меня дурно воспитанным
школьником. Ах, «Беднота»! «Беднота»! 1 Какая широта!..
Бедного моего Альфреда это доводило до чертиков. Впро-
чем, потомство не преминет жестоко отвернуться от всех
этих людей, которые желали «быть полезными» и пели во
имя некоего дела. Потомство уже не думает ни о Шатоб-
риане с его обновленным христианством, ни о Беранже
с его дешевым вольнодумством, вскоре оно позабудет даже
Ламартина с его религиозной всечеловечностью. Истина
никогда не бывает в настоящем. Кто за него держится,
с ним погибает.
Я даже думаю, что в наши дни у мыслителя (а что та-
кое художник, если не трижды мыслитель?) не должно
быть ни религии, ни отечества, ни даже социального
убеждения. Истина абсолютного сомнения, по-моему, до-
казана ныне настолько четко, что высказывать ее было бы
почти глупостью. Буйе как-то мне говорил, что испыты-
вает потребность отречься публично, в письменной форме
и с доводами, от двух своих качеств — христианина
и француза, и затем сбежать из Европы, да так, чтобы ни-
когда о ней больше не слышать, буде возможно. Да, вы-
горланить огромное презрение, подступающее к горлу,—
то-то облегчение. Где оно, честное дело, которым можно не
267
скажу загореться, но хотя бы заинтересоваться в нынеш-
нее-то время?
...Читаю теперь в постели Монтеня. Не знаю книги бо-
лее спокойной и более располагающей к покою. Сколько
здоровья и благочестия! Если эта книга есть у тебя, прочти
сейчас же главу о Демокрите и Гераклите и подумай над
последним абзацем 2. В печальные эпохи вроде нашей надо
быть стоиком.
...Есть у меня тирада Омэ о воспитании детей 3 (я ее
сейчас пишу), которая, думаю, будет смешить. Я ее нахо-
жу совершенно гротескной, но наверняка попаду впросак,
так как для буржуа все это звучит вполне разумно.
225. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 17 МАЯ 1853.
До чего плох «Жослен»! 1 Перечитай его. Невероятно
много закругленных полустиший, стихов с пустыми пе-
рифразами. Когда ему надо рисовать обыденное в жизни,
он пошлее пошлого. Отвратительная поэзия, худосочная.
без внутреннего огня. В его фразах нет ни мускулов, ни
крови. И какой странный взгляд на человеческое сущест-
вование! Какие замутненные очки! Но зато потом уж мы
всласть натешились Лафонтеном! Его стоит выучить на-
изусть с начала до конца. «Влюбленная куртизанка» 2 —
какие это стихи! какие стихи! сколько изящества и стиля!
Во всем Ламартине нет ни единой черты человечной
и трогательной в обычном смысле слова, что сравнилась бы
со сценой, где Констанция целует ноги своему возлюб-
ленному. Вот где, по крайней мере, есть сердце! И поэзия!
Потому что устанавливать различия между ними, в конце
концов, пустое занятие для тех, у кого нет ни сердца, ни
поэзии. Перечитай эту сказку, вдумываясь в каждое слово,
в каждую фразу. Что за прелесть в повествовании, в его
переходах!! И подумать, что сказки Лафонтена все еще
считаются дурной книгой! похабной книгой! 3 Ах, в тира-
ниях хорошо уж то, что они осуществляют месть за многих
бессильных. Я так раздражен тупостью толпы, что нахожу
справедливыми все удары, которые сыплются на нее.
Задача современной критики — вновь поднять Искус-
ство на его пьедестал. Прекрасное нельзя опошлить, его
можно только принизить, вот и все. Что сотворили с антич-
ностью, желая сделать ее доступной для детей? Нечто
безмерно глупое! Зато всем так удобно пользоваться
268
expurgata *, изложениями, переводами, смягчающими
оборотами! Карликам ведь так приятно смотреть на уко-
роченных гигантов! Лучшее в искусстве всегда будет
ускользать от натур посредственных, иначе говоря, от трех
четвертей — да еще с лихвою — рода человеческого. Зачем
же тогда искажать истину в угоду пошлости?
226. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 21-22 МАЯ 1853.
Ты пишешь об унынии бедняги де Лиля, у которого нет
никого близкого! Мне в этом отношении небо покрови-
тельствовало — всегда были хорошие уши, чтобы меня
слушать, и даже мудрые уста, чтобы мне советовать. Как
я проведу следующую зиму, когда моего Буйе уже не бу-
дет здесь? 1 Думаю, впрочем, что и он, как я, будет вначале
немного растерян. Мы оба в нашем творчестве стали друг
для друга чем-то вроде железнодорожных семафоров, ко-
торые, подняв крыло, указывают, что путь в порядке
и можно следовать дальше.
Очень нравится мне де Лиль своей книгой, своим та-
лантом, а также и своим предисловием, своими устремле-
ниями 2. Ибо это и придает нам какую-то ценность — уст-
ремленность ввысь. Душу надо мерить по высоте ее жела-
ний, как судят о соборах по высоте их колоколен. Поэтому
я и ненавижу буржуазную поэзию, прирученное искусст-
во, хотя сам же им занимаюсь. Но это уж в последний раз;
в душе мне это противно. Эта книга, где все держится на
расчете и ухищрениях стиля, — не кровное мое чадо, я ее
не вынашиваю в своей утробе, я чувствую, что для меня
она — нечто нарочитое, искусственное. Возможно, это по-
лучится здорово и она вызовет восторг у некоторых (да
и то у немногих), другие найдут известную правду в де-
талях и наблюдениях. Но вот воздуха! воздуха! — про-
сторных пассажей, широких и полнозвучных периодов,
текущих плавно, как реки, обилия метафор, ярких вспы-
шек стиля — словом, всего того, что мне мило, там не бу-
дет. Одно хорошо — быть может, после этой книги мне
легче будет написать хорошую вещь. Так хочется поскорей
перемахнуть через эти две недели, чтобы прочесть Буйе
все начало второй части (это составит сто двадцать стра-
ниц, труд десяти месяцев). Боюсь, что пропорция будет
хромать — на самый корпус романа, па действие, на раз-
* очищенными изданиями (лат.) 4.
269
витие страсти у меня останется всего сто двадцать — сто
сорок страниц, между тем как предваряющая часть займет
вдвое больше. Но тут я следую, и в этом уверен, истинному
порядку, естественному порядку. Двадцать лет мы носим
в себе дремлющую страсть, затем она действует один день
и умирает. Но пропорции эстетические отличаются от фи-
зиологических. Вливать жизнь в форму — значит ли ее
идеализировать? Что поделаешь, если форма бронзовая!
Это уже кое-что, постараемся же, чтобы она была брон-
зовая.
...Знаешь, он выказывает себя очень хорошим челове-
ком, папаша Гюго. Нет лучшего отца семейства, раз он
пишет любовнице своего сына, чтобы она приехала жить
с ними! Так человечно! и позы никакой. (Будь у меня сын,
я с превеликим удовольствием доставлял бы ему женщин
и особенно тех, которых он любит.) Зачем он порой афи-
шировал такую глупую моральность, которая так его
ограничивала? Зачем политика? Зачем Академия? Ходячие
идеи! подражание!
227. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26-27 МАЯ 1853.
Да, сегодня дело шло хорошо. Я почти управился
с одним предельно сжатым, очень трудным диалогом. На-
писал на две трети одну «поэтическую» фразу и набросал
три эпизода с аптекарем, от которых мне было и смешно
и противно,— настолько зловонны будут они и по мысли
и по выражению. С этой первой половиной мне работы
хватит до конца июня. Я почти все перечитал. Начало
придется переписать или по меньшей мере сильно испра-
вить. Вяло, много повторений. Я долго искал манеру, ко-
торую в дальнейшем все же нашел. Длинно мне не пока-
залось, и есть недурные места, но то здесь, то там излиш-
нее щеголянье живописностью, есть все-таки у меня
страсть живописать, которая прерывает движение,
а иногда и само описание, и таким образом придает фразе
некую узость. Надо избегать красот. Мне кажется, впро-
чем, что части, поздней написанные,— самые лучшие.
Быть может, это иллюзия, но, возможно, и нет, ибо чем
дальше я продвигаюсь, тем мне трудней. А раз трудней,
значит, я вижу лучше. О тяжести ноши можно судить по
проступающим каплям пота.
...Ну и дуреха эта Эдма. Согласись, вертящиеся сто-
лы — это уж чересчур! О, просвещение! О, прогресс!
270
О, человечество! И мы еще насмехаемся над средними ве-
ками, над античностью, над викарием Парисом, над Ма-
рией Алакок и над пророчицей! 1 Да, смена времен — это
вечное кружение по циферблату глупостей! Дикари, что
надеются отогнать затмение солнца, стуча по котлам, ни-
чем не хуже парижан, которые полагают, что вертят сто-
лы, прикасаясь мизинцем к мизинцу соседа. Удивительно,
как человечество глупеет, утверждаясь в самообожествле-
нии. Нелепости, вызывающие ныне его восторг, числом
своим уравновешивают те немногие, но более серьезные
нелепости, пред которыми оно некогда падало ниц. О, со-
циалисты! Вот где ваше уязвимое место: у вас нет идеаль-
ного, а та материя, за которою вы гонитесь, ускользает, как
волна, от ваших рук. Поклонение человечества самому се-
бе и ради себя самого (что приводит к доктрине пользы
в Искусстве, к теориям общественного спасения и госу-
2
дарственного интереса , ко всяческим несправедливостям
и ограничениям, к поруганию права, к обезличиванию
Прекрасного), этот культ брюха, говорю я, порождает
ветры (простите за остроту) *, и нет такой глупости, какой
бы не творила и не пленялась наша премудрая эпоха. «Ах,
уж я-то не попаду впросак,— говорит она.— Вот были ду-
раками те, кто верили в вознесение или в рай! Теперь мы
более положительны, мы и т. д.». И однако какой чепухой
морочат нынешнего буржуа! Вот дурень! Вот простофиля!
Потому что низость — не помеха кретинизму. Что до меня,
я на своем веку все перевидал — и как холера пожирает
бараньи ножки, которые поднимают в облака на бумажных
змеях, и морского змея, и Каспара Хаузера, и гигантскую
капусту (гордость Китая), и симпатических улиток,
и возвышенный девиз «свобода, равенство, братство», на-
писанный на фронтонах лазаретов, тюрем и мэрий, и страх
перед красными, и великую партию порядка! Теперь у нас
в ходу: «следует восстановить принцип власти». Да, забыл
еще «тружеников», мыло Понса, бритвы Фубера, жирафа 3
и т. д. Прибавим к этому всех литераторов, которые ничего
не написали (но с солидной, серьезной репутацией) и ко-
торыми публика тем пуще восхищается, то есть половину,
по крайней мере, школы доктринеров 4, а именно людей,
фактически правивших Францией в течение двадцати лет.
Если хочешь убедиться, чего стоит внимание публики
и как это прекрасно, когда «на тебя показывают пальца-
* В оригинале игра на сходстве звучания: le ventre — живот, брюхо;
le vent — ветер. (Примеч. переводчика.)
271
ми», как говорит латинский поэт, надо выйти на улицы
Парижа в последний день карнавала 5. У Шекспира, Гете,
Микеланджело никогда не бывало четырехсот тысяч зри-
телей сразу, как у этого быка. Впрочем, его сближает
с гением то, что потом его раздирают на куски.
Ну что ж, да, я становлюсь аристократом, яростным
аристократом! Причем я, слава богу, никогда не страдал от
людей, и жизнь подкидывала мне вдосталь пуховиков, на
которых я нежился в укромном уголке, забывая о ближ-
них,— но я ненавижу себе подобных и не чувствую, что им
подобен. Быть может, это чудовищная гордыня, но черт
меня побери, если я не испытываю столько же симпатии ко
вшам, кусающим нищего, сколько к самому нищему.
Впрочем, я уверен, что люди друг другу братья не больше,
чем листья в лесу похожи между собой; они только муча-
ются вместе, вот и все. Разве не созданы мы из эманаций
Вселенной? Свет, сияющий в моем глазу, быть может, взят
из очага какой-то еще неведомой нам планеты, удаленной
на миллиард лье от чрева, в котором образовался зародыш
моего отца. И если атомы неисчислимы и проходят через
различные формы, подобно вечной реке, катящейся меж
своих берегов, кто же остановит и свяжет Мысль? Иног-
да, пристально вглядываясь в камень, животное, кар-
тину, я чувствовал, как вхожу в них. Общение между
людьми не может быть более тесным 6.
Откуда тоска по ушедшим эпохам, родство душ через
столетия и т. д.? Сцепление вращающихся молекул —
сказали бы эпикурейцы 7. Да, но молекулы моего живого
тела вовсе не вращаются, и вообще, если у какого-то олуха
две ноги, как у меня, а не четыре, как у осла, я вовсе не
считаю себя обязанным его любить или хотя бы говорить,
что его люблю и им интересуюсь.
Было время, когда патриотизм не выходил за пределы
города. Потом это чувство мало-помалу расширялось
вместе с территорией (в противность штанам: тут вначале
толстеет живот). Ныне идея отечества, слава богу, отми-
рает, и мы пришли к социализму, к всечеловеческому
(коль можно так выразиться). Думаю, в будущем призна-
ют, что любовь к человечеству — нечто столь же жалкое,
как любовь к богу. Тогда будут любить Справедливость
как таковую и ради нее самой, Красоту ради красоты.
Верхом цивилизации будет возможность обходиться без
всяких так называемых добрых чувств. Жертвы станут не
нужны; однако несколько жандармов все же придется
оставить! Я тут горожу несуразное, но, право, единствен-
272
ный урок, который можно извлечь из нынешнего режима
(основанного на прелестном выражении vox populi, vox
Dei)*,— тот, что идея народа так же износилась, как идея
короля. Пусть же и блузу труженика, и мантию монарха
швырнут обе в нужник, чтобы скрыть пятна крови и грязи,
от которых они уже заскорузли 9.
228. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 1 ИЮНЯ 1853.
Да. я верю в успех твоей драмы ’. Но только если в ней
не будет ничего вызывающего. Пиши, имея в виду публику
вечную, без намеков, без эпохи, в самой обобщенной фор-
ме — тогда она никого не заденет и будет более широка.
...Вот уже три дня мучаюсь над двумя исправлениями,
которые никак не даются. Весь понедельник и весь втор-
ник ушли на поиски двух строчек! Перечитываю Мон-
тескье, недавно вновь проглядел всего «Кандида»; 2 меня
ничто не пугает.
Отчего это, чем больше я, по-моему, приближаюсь
к мастерам, искусство писать как таковое представляется
мне все менее достижимым и все сильнее не нравится то,
что я создаю? О, мудро сказал Гете: «Я, возможно, был бы
великим поэтом, если б язык не оказался столь неукроти-
мым!» 3 А ведь это Гете! Буйе прочел мне все, что ты ему
пишешь о Леконте! Так вот, меня это огорчило. Кроме
расставания на железной дороге, которое я чувствую
и понимаю, остальную часть истории и ее героя я не при-
емлю. Прожить два года, всецело отдавшись «счастливой»
любви, это, на мой взгляд, достаточно пошло 4. Желудки,
которые насыщаются житейской похлебкой, не больно ве-
лики. Будь это хотя бы горе, куда ни шло! Но радость?
Нет! нет! Слишком это много, целых два года провести, не
чувствуя потребности выйти на волю, не написав ни одной
фразы, не обращаясь к Музе. На что же тратить время,
когда бездействуют губы? Любить? любить? Подобное
опьянение не по мне, тут есть расположенность к счастью
и к лени, какая-то ублаготворенностъ, мне противная. Ах,
поэт, вы утешаетесь литературой. Целомудренные сестры
приходят на смену вашей любовнице, и ваш высокий ли-
ризм — не более, как иная форма любовного возбуждения.
Но он, голубчик, за это наказан, в его стихах маловато
жизни, его сердце не выходит за пределы фланелевого
* глас народа — глас бога (лат.) 8.
273
жилета и, оставаясь целиком в груди, нисколько ие согре-
вает его стиль.
И потом — жаловаться, упрекать в измене, не пони-
мать (хотя ты поэт) высшей поэзии бренности бытия —
того, что одежда изнашивается, что чувство исчезает! Все
это, однако, весьма несложно. Нет, я не ополчаюсь на ми-
лого де Лиля, но просто он кажется мне несколько орди-
нарным в своих страстях. Для меня истинный поэт — свя-
щеннослужитель. Как только надел сутану, он должен
покинуть семью.
Чтобы держать перо крепкою рукой, надо поступать,
как амазонки, — выжечь себе часть сердца 5.
...Сколько я их знал, этих милых молодых людей, пи-
тавших праведный ужас перед публичным домом и от
своих, так сказать, возлюбленных подцеплявших расчу-
десный сифилис. В Латинском квартале весьма распрост-
ранены и эти страхи, и эти случаи. У меня, возможно, из-
вращенный вкус, но меня проституция привлекает, причем
сама по себе, независимо от того, что под нею кроется.
Глядя при свете газовых фонарей, как проходит под дож-
дем какая-нибудь из этих декольтированных женщин,
я всегда ощущал сердцебиение — так вид монашеской
рясы с веревочным поясом щекочет мне душу в каких-то
глубинных аскетических ее уголках. В идее проституции
так сложно пересекаются похоть, горечь, тщета челове-
ческих отношений, неистовство плоти и звон золота, что,
как заглянешь вглубь, голова кружится и так много тут
узнаешь! И тебе так грустно! И так сладко мечтается
о любви! Ах, сочинители элегий, не на руины бы вам об-
локачиваться, а на груди этих веселых женщин.
Да, тот, кто никогда не пробуждался на безымянном
ложе, кто не видел рядом на подушке лицо спящей, кото-
рого больше никогда не увидит, и кто, выходя от нее при
восходящем солнце, не шел по мосту с желанием бросить-
ся в воду, настолько тошнотворной отрыжкой поднималась
жизнь из глубины его сердца к голове,— тот чего-то ли-
шен. Пусть даже это будет бесстыдная одежда, соблазн
химеры, тайна, чувство отверженности, древняя поэзия
порока и продажности! В первые годы моего житья в Па-
риже, летом, в долгие знойные вечера, я садился напротив
Тортони 6 и, при закате солнца, смотрел на проходящих
девок. Я там распалял себя библейской поэзией. Я думал
об Исайе, о «блудодействии на высотах» 7 и поднимался по
улице Лагарпа, повторяя про себя копен, стиха: «И мягче
елея речь ее» 8. Черт меня побери, если я когда-нибудь
274
был более целомудрен! Лишь в одном могу упрекнуть
проституцию, в том, что она — миф. Содержанка заполо-
нила разврат, как газетчик — поэзию; мы тонем в полуто-
нах. Куртизанки больше нет, как нет святого; есть под-
ружки к ужину и лоретки, а они еще противней гризеток.
229. ВИКТОРУ ГЮГО. КРУАССЕ, 2 ИЮНЯ 1853.
Надеюсь, сударь, вы позволите поблагодарить вас за
все ваши благодарности и не принять ни одной Человек,
занявший в моей скромной жизни самое большое и почет-
ное место, вправе ожидать от меня услуг, если уж вы на-
зываете это услугами!
Стыдливость, обычно мешающая выразить всякое
истинное чувство, не дает мне — хоть вы и в изгнании —
высказать в полной мере, сколь многое привязывает меня
к вам. Прежде всего — благодарность за тот восторг, что
вы во мне вызывали. Но я не хочу тут громоздить фразы,
которыми все равно не передать всей меры этого восторга.
Когда-то мне доводилось вас видеть: мы встречались
несколько раз — вы, меня не зная, а я, полный почтения
к вам. Это было зимою 1844 года, у бедняги Прадье — как
мила память о нем! 2 Мы были там раз пять или шесть,
пили чай и играли в «гусек»; помню даже ваше массивное
золотое кольцо с выгравированным на нем ползущим
львом, оно служило ставкой 3.
С тех пор вы играли на другие ставки, в играх более
грозных. Но всегда была на них лапа льва. Она оставила
у него на лбу рубец, и, когда он будет проходить через ис-
торию, грядущие века будут его узнавать по этой красной
отметине 4.
Что до вас, как знать? Мастера эстетики в будущем,
быть может, возблагодарят Промысел за эту чудовищную
подлость, за это освящение. Ибо что же дополняет Доброде-
тель, если не мученичество? Что возвеличивает величие,
если не поношение? А у вас будет все это сполна —
и внутри и извне.
230. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 2 ИЮНЯ 1853.
Для меня нет ничего хуже, чем исправлять. Я пишу так
медленно, что все очень взаимосвязанно, и, коль тронешь
одно слово, приходится иногда перемарывать несколько
страниц.
275
...Буйе, тот двигается хорошо, его «Ископаемые» 1 бу-
дут превосходной вещью. Он сделал явные успехи. Никогда
еще не была у него так крепка форма, так возвышенны
идеи. А вот я не в блестящем виде. От этого буржуазного
сюжета я тупею. Чувствую себя чем-то вроде моего Омэ.
Знаю, это будет блестящий цирковой номер, но иногда бо-
юсь, что сломаю себе на нем хребет, во всяком случае, мне
кажется, что он слабеет.
Ах, когда же я смогу вполне свободно писать на какой-
нибудь по-э-ти-че-ский сюжет? Ведь мой стиль, естест-
венный мой стиль — это стиль дифирамбический, при-
поднятый.
231. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 6-7 ИЮНЯ 1853.
Это письмо я сам снесу на почту завтра утром. При-
дется ехать в Руан на похороны г-жи Пуше, жены врача,
умершей третьего дня на улице — ее сразил апоплекси-
ческий удар, и она упала с лошади на глазах у своего му-
жа. Хоть я отнюдь не чувствителен к бедам ближних, эта
беда меня огорчила. Пуше — славный малый, он не гоня-
ется за клиентурой и занят исключительно зоологией,
в которой весьма сведущ. Его жена, англичанка, очень хо-
рошенькая и с прелестными манерами, много помогала
в его трудах. Она ему рисовала, держала корректуры
и т. д. Они вместе путешествовали, она была ему товари-
щем. Бедняга совершенно глух и нрава невеселого. Он
очень любил эту женщину. Предстоящее ему одиночество,
как и постигший его удар, будет мучительным. Буйе — он
живет напротив их дома — видел, как привезли в фиакре
ее труп и как сын выносил мать, накрыв ее лицо платком.
В ту минуту, когда она вот так возвращалась домой ногами
вперед, рассыльный принес заказанную ею утром корзину
с цветами. О, Шекспир!
В основе нашего сострадания всегда есть нечто эго-
истическое, и мои чувства к несчастному мужу — впрочем,
человеку превосходному и чтившему моего отца с истинно
ученическим преклонением, — порождены мыслью о себе.
Я думаю о том, что бы я чувствовал, если бы умерла ты,
бедная моя Муза, если б я тебя лишился. Нет, мы не до-
бры, но эта способность приобщаться всем горестям и во-
ображать их своими, она-то, быть может, и есть истинное
человеческое милосердие. Сделать себя центром челове-
чества, стремиться, чтобы сердце твое стало сердцем все-
276
общим, куда сходились бы все отдельные сосуды... Требу-
ется ли для этого быть самым великим из людей и самым
добрым? Не знаю. Из всего надо извлекать пользу, я уве-
рен, что завтрашний день принесет много мрачного дра-
матизма и этот бедняга ученый будет очень жалок. Тут
я, может быть, найду кое-что для моей «Бовари». И что,
собственно, дурного в этой эксплуатации чужих чувств,
которой я собираюсь заняться и которая показалась бы —
признайся я в ней — отвратительной? Я надеюсь, прибег-
нув к химии стиля, с помощью слез этого одного вызвать
слезы у многих. Но эти слезы будут более высокого рода.
В них не сыщется и тени личного интереса, мне только
надо, чтобы мой добряк (он тоже врач) вызвал у вас со-
чувствие ко всем вдовцам ’. Маленькие эти тонкости,
впрочем, занятие для меня не новое, у меня и метод есть
для подобных исследований. Я сам себя храбро анатоми-
ровал по живому в весьма невеселые мгновенья. В ящиках
моего стола хранятся пробы стиля, запечатанные тройной
печатью,— в них содержатся такие жестокие протоколы,
что вскрыть их мне страшно, хотя, конечно, это очень
глупо, ведь я знаю их на память.
...Ты советуешь мне прочитать какой-то там номер
«Ревю де дё монд». «У меня нет времени быть в курсе
дел» (как говорил славный мой учитель истории Шерю-
эль). Два часа — языкам, восемь — стилю, а вечером,
в постели, еще час чтения какого-нибудь классика. Пола-
гаю, это правильно. Ах, как бы я хотел иметь время чи-
тать! Как хотел бы подзаняться историей, которую так
жадно глотаю, и философией, которая меня так занимает!
Но чтение — это пучина, из него не выберешься. Я ста-
новлюсь самым большим невеждой на свете. Нужды нет.
Надо тренькать на своей гитаре, а дело это трудное, долгое.
Вот к чему ты должна приобрести привычку — читать
ежедневно (как молитвенник) что-нибудь стоящее. По-
степенно это впитывается. Я, например, напичкал себя
донельзя Лабрюйером, Вольтером (повести) и Монтенем.
А что Буйе к стихам «Мелениды» привела латынь, мо-
жешь не сомневаться. В строгом смысле слова никто не
оригинален. Талант, как жизнь, передается через влива-
ние, и надобно жить в благородной среде, усваивать дух
общества мастеров. Глубоко изучить талант, совершенно
противоположный твоему, не может быть вредно — копи-
ровать его ты не сможешь. Весьма сухой Лабрюйер дал
мне больше, чем Боссюэ, чьи взлеты мне ближе. У тебя
стих часто философичный или же пустой, чрезмерно кра-
277
сочный и слегка запутанный. Читай, перечитывай, анато-
мируй, разбирай Лафонтена — у него нет ни одного из
этих достоинств и недостатков. Черт побери, вот уж не
боюсь, что ты станешь сочинять басни.
О, как я мечтаю, чтобы мы могли проводить досуг
вместе! Как мы будем вместе читать! Какие оргии Искус-
ства будем устраивать! Не говори мне больше, будто
я поддерживаю нашу разлуку с варварским упорством,
с жестокой предвзятостью. Неужто ты думаешь, что мне
приятно причинять страдания нам обоим, не чувствуй я
в этом потребности, необходимости? Моя книга должна
быть написана, притом хорошо, или я над нею подохну.
Потом заживу иначе. Но в середине столь долгого труда
нельзя же срываться с места. В Париже я никогда не буду
хорошо писать, я это знаю. Но там я могу готовиться
к работе, и буду этим заниматься в зимние месяцы, кото-
рые стану проводить в Париже. Мне, чтобы писать, нужна
полная (даже если б я и захотел) невозможность каких бы
то ни было отвлечений.
Стало быть, Эно отправляется на Восток! От одного
этого Восток может опротиветь. Как подумаю, что подоб-
ный господин будет мочиться на песок пустыни! И уж
наверняка (он тоже) опубликует свое путешествие на
Восток! 2 Так вот, и я опишу Восток (года через полтора),
но без всяких тюрбанов, трубок и одалисок, это будет
Восток древний. И тогда Восток всех этих пачкунов пред-
станет как гравюра рядом с картиной. А у меня и впрямь
уже вертится в голове египетская повесть 3. Боюсь только,
что, если начну что-то записывать, мне уже не остано-
виться, и вещь разрастется. Будет работы еще на годы! Ну
и что за беда, если это меня занимает и когда-нибудь потом
получится хорошо. А печататься — очень глупо.
Буйе принес мне вчера томик Лакоссада 4. Он — него-
дяй (судя по предисловию), и мне жаль Леконта — не
хочу называть его де Лилем, этого славного малого1 5 —
Томик этот вызвал у меня одно соображение по эстетике:
как мало дает внешняя среда! Стихи были написаны под
экватором, а в них тепла и света не больше, чем в шотланд-
ских туманах. Только в Голландии да в Венеции, на ро-
дине туманов, были великие колористы! Душа должна
сосредоточиться в себе.
Вот почему наблюдение художественное — совсем не
то, что наблюдение научное: оно прежде всего должно
быть инстинктивным и проходить через воображение. Вы
задумали сюжет, колорит, а затем подкрепляете это
278
внешними чертами. Начинается с субъективного. Но Ла-
коссад глуп, и этим многое сказано, ведь в мире все глупо.
Стихи Леконта, посвященные г-же С*** — пересказ,
п неудачный, «Dies irae» 6. Нравятся мне там начало и ко-
нец. Середина водянистая. Планы стихотворений Леконта,
говоря языком барышников, обычно слишком седлисты;
хребет идеи в середке прогибается, поэтому голова взви-
вается ввысь. Нахожу также, что он чрезмерно увлекается
яркой идеей, большой мыслью. Для человека, любящего
греков, в нем, по-моему, мало человеческого, в смысле
психологии. Это о стороне нравственной. Что ж до
пластики — мало рельефа. Но в целом он мне очень нра-
вится; я вижу в нем натуру возвышенную. Не думаю,
впрочем, что мы с ним сможем близко сойтись — под «мы»
разумею вместе с собою и Буйе. Он сочтет нас слишком
низменными, то есть недостаточно ищущими идею, и от-
вернется от нас, как юный Крепе, который к нам так
больше и не пришел. Я, правда, встретил его не таясь, во
вполне расстегнутом и свободном виде, чтобы не вводить
в заблуждение.
Одно мне в г-не Леконте очень по душе — его безраз-
личие к успеху. Это признак силы и говорит в его пользу
больше, чем иные триумфы.
...Только что перечел «Величие и упадок римлян»
Монтескье 7. Язык хорош! Хорош! Кое-где встречаются
фразы, напряженные, как бицепсы атлета, и какая глу-
бина критики! Но, повторяю, до нас, писателей самых со-
временных, понятия не имели о сознательном соблюдении
гармонии стиля. У этих великих писателей то и дело на-
ходишь множество «которых» и «что», путающихся друг
с другом. Они не обращали внимания на ассонансы,
в стиле их очень часто недостает движения, а те, у кого
есть движение (например, Вольтер), сухи, как полено. Вот
мое мнение. Чем дальше, тем меньше нахожу я хорошего
у других — да и у себя тоже.
232. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 11-12 ИЮНЯ 1853.
И все же поработал я неплохо. Только что выбрался из
развернутого сравнения, занявшего около двух страниц.
Это, как говорится, образец прозы или, по крайней мере,
мне так кажется. Но, пожалуй, для общего колорита кни-
ги слишком высокопарно, и в дальнейшем придется его
убрать. Просто мне, выражаясь по-медицински, для здоровья-
279
необходимо было вновь окунуться в добротные поэти-
ческие фразы. Этакая потребность в сытной пище после
всех этих деликатесов в диалогах, рубленого стиля и т. д.
и других французских изысков, которые я, признаться, не
слишком-то ценю,— писать мне их очень трудно, и в книге
они занимают много места. Впрочем, мое сравнение — это
ниточка, оно служит для перехода и тем самым не выби-
вается из плана.
233. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 14-15 ИЮНЯ 1853.
Нынешним утром почувствовал сильный прилив сти-
листического ража и, после обычного урока географии
с племянницей \ схватил свою «Бовари» и набросал после
обеда три страницы, которые тут же вечером переписал.
Движение в них бурное, насыщенное. Вероятно, найду
тысячи повторений слов, которые придется вымарывать.
Пока вижу их немного. Вот чудо было бы для меня писать
хоть по две страницы в день, ведь я теперь пишу едва ли
три в неделю! Во дни «Святого Антония», однако, так
и шло; но то вино мне уже не по вкусу. Хочется более
густого, но и более плавно льющегося. В общем, думаю,
что эта неделя меня продвинет, и я через полмесяца смогу
прочесть Буйе все начало (сто двадцать страниц). Если
пойдет хорошо, я воспряну духом — тогда останется по-
зади если не самое трудное, то, по крайней мере, самое
скучное.
...Говорил ли я тебе о словах одного трувильского свя-
щенника, с которым однажды сидел за обедом? Так как
я отказался от шампанского (а я уже наелся и напился до
отвалу, но мой священник все еще накачивался), он обер-
нулся ко мне, и, вперив в меня взгляд,— о, какой
взгляд! — взгляд, в котором были зависть, восхищение
и презрение, все вместе, он, пожимая плечами, сказал:
«Полноте! Вы, молодые люди, в Париже, на ваших ши-
карных пирушках, вы же хлещете шампанское, а как
приедете в провинцию, корчите из себя постников».
И между словами «шикарных пирушках» и «хлещете» так
и слышалось «с актрисами»! Ну и кругозор! И подумать,
что я взбудоражил этого почтенного человека. По сему
поводу позволю себе небольшую цитату:
«Полноте! — сказал фармацевт и прищелкнул язы-
ком.— Пирушки у рестораторов! Маскарады! Шампан-
ское! Все пойдет как по маслу, можете мне поверить.
280
— Я не думаю, что он собьется с пути,— возразил
Шарль.
— Я тоже,— живо отозвался г-н Омэ.— Но ему нельзя
будет отставать от других, иначе он прослывет ханжой.
А вы не представляете себе, что вытворяют эти повесы
в Латинском квартале со своими актрисами! Впрочем,
к студентам в Париже относятся превосходно. Те из них,
кто умеет хоть чем-нибудь развлечь общество, приняты
в лучших домах. В них влюбляются даже дамы из Сен-
Жерменского предместья, и они потом очень удачно же-
нятся» 2.
На двух страницах я собрал, кажется, весь вздор, ко-
торый в провинции болтают о Париже, о студенческой
жизни, об актрисах, о жуликах, пристающих к вам в го-
родских садах, о ресторанной кухне, «всегда более вред-
ной, чем кухня домашняя».
...Ты говоришь о гротеске; он подавлял меня на похо-
ронах г-жи Пуше. Решительно, господь наш — романтик,
он непрестанно смешивает оба жанра 3. Пока я глядел на
беднягу Пуше, который стоял, качаясь, как тростник на
ветру, знаешь, кто был рядом со мной? Некий господин,
расспрашивавший меня о моем путешествии: «А есть му-
зеи в Египте? Каково там состояние публичных библио-
тек?» (буквально). И так как я разрушал его иллюзии, он
был в отчаянии: «Возможно ли? Какая несчастная страна!
Как это цивилизация и т. д.!» Погребение совершалось по
протестантскому обряду, и священник, стоя у могилы, го-
ворил по-французски. Мой сосед нашел, что так лучше...
«И потом, католицизм лишен этих перлов красноречия».
О, люди, о, смертные! И подумать, что всегда остаешься
в дураках, что зря считаешь себя изобретательным, что
действительность всегда тебя превосходит. Я шел на по-
хороны, готовясь напрячь там свой ум для тонких наблю-
дений, выискивать песчинки, а мне на голову валились
глыбу! Гротеск оглушал мои уши, а патетика билась
в конвульсиях перед глазами. Откуда я делаю (или, вер-
нее, извлекаю) следующий вывод: Никогда не следует бо-
яться преувеличений. Все великие их любили — Мике-
ланджело, Рабле, Шекспир, Мольер. Требуется сделать
человеку клизму (в «Пурсоньяке»), и приносят не одну
клистирную кружку, нет, вся сцена наполняется кружка-
ми и цирюльниками 4. Просто гений здесь — в своей сти-
хии, в грандиозном. Но чтобы преувеличение не бросалось
в глаза, оно должно быть всюду равномерным, пропорци-
ональным, гармоничным. Если ваши герои ростом в сто
281
футов, то горы должны быть высотою в двадцать тысяч
футов. А само идеальное, разве оно не такое вот преуве-
личение?
234. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 20 ИЮНЯ 1853.
Башня из слоновой кости, башня из слоновой кости! 1
И нос кверху — к звездам! Легко это говорить мне, не так
ли? Потому-то в подобных случаях я едва решаюсь слово
молвить. Мне могут ответить: ах, у вас, любезный мой
толстяк, есть постоянный доходец, и вы ни в ком не нуж-
даетесь. Я это знаю и я преклоняюсь перед теми, кто ни-
чем не хуже, а то и лучше меня, но кто страдает, кто
втоптан в грязь. В иные дни мысль о том, сколько злобы
обрушивается на добрых, приводит меня в отчаяние. Не-
нависть повсеместная к поэзии, к чистому Искусству,
полное отрицание Истинного вызывают желание пове-
ситься. Хочется покончить с собой, раз не можешь при-
кончить других; всякое самоубийство — это, пожалуй,
убийство кого-то другого, обращенное на себя.
...Думаю, что страдания современного художника
сравнительно со страданиями художника в прежние вре-
мена, это как промышленность сравнительно с ручными
станками. Они, страдания, теперь усложнились, в них есть
свой сжатый пар, железо, зубчатые колеса. Существует
постоянный заговор против оригинального — вот что надо
зарубить себе на носу. Чем ты ярче, своеобразнее, тем ху-
же тебя встретят. Откуда сказочный успех романов Дюма?
Просто, чтобы их читать, не надо никакой подготовки
и фабула занимательна. Пока читаешь, развлекаешься.
А как закроешь книгу, не остается никакого впечатления,
все это сходит, как чистая вода, и можно спокойно вер-
нуться к своим делам. Прелестно! То же можно сказать
о комической опере (французский жанр), и о жанровой
живописи, как ее понимает г-н Биар, и о восхитительных
«Еженедельных обозрениях» господина Эжена Гино. Этот
молодчик получает шесть тысяч франков в год жалованья
за то, что в конце каждой недели пишет обо всем прочи-
танном за неделю. По временам я этим поверяю свою
фантазию. Нынче утром в его словах о Швейцарии я на-
шел почти буквально фразы моего господина и его дамы
в их беседе о Швейцарии (в «Бовари») 2. О глупость чело-
веческая, значит, я тебя знаю? И в самом деле, я так давно
наблюдаю тебя! И заметь, те самые люди, которые говорят
282
о «поэзии озер» и т. д., в душе терпеть не могут всю эту
поэзию, природу во всех видах, озера всех видов, разве что
свой ночной горшок, который они принимают за океан.
...Читаю сейчас детские сказки г-жи д’Онуа 3 в старом
издании, где я раскрашивал картинки, когда мне было
шесть или семь лет. Драконы там розовые, а деревья го-
лубые; есть одна картинка, где все красное, даже море. Эти
сказки очень меня забавляют. Ты знаешь, что одно из
давних моих желаний — написать рыцарский роман. Ду-
маю, это осуществимо, даже после Ариосто; 4 надо только
ввести элемент ужасного и большой поэзии, которых
у него нет. Но чего только не хочется мне написать?! Ка-
кие прихоти не влекут мое перо!
235. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 23 ИЮНЯ 1853.
Прочел третьего дня «Синюю птицу» ’. Прелестно! Как
жаль, что нельзя это присвоить! Куда приятней писать
такое, чем речи фармацевта 2. Мещанское вонючее болото,
в котором я топчусь, меня угнетает. Изображая нищих
духом, я сам становлюсь таким.
236. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 25-26 ИЮНЯ 1853.
Если эта часть удалась, будет у меня одной большой
заботой меньше и вещь получится, за это ручаюсь, так как
фон строго выдержан. Думаю, однако, что в книге будет
один существенный недостаток — в пропорциях чисто
материалъных. У меня есть уже двести шестьдесят стра-
ниц, и это еще только подготовка к действию, более или
менее замаскированная экспозиция (правда, с постепен-
ным нарастанием), описание характеров, пейзажей, мест-
ности. Заключение — рассказ о смерти моей дамочки, ее
погребении и вслед за этим о скорби мужа — займет не
меньше шестидесяти страниц. Итак, на основное действие
остается сто двадцать или сто шестьдесят страниц самое
большее. Существенный недостаток, не так ли? Успокаи-
вает меня (но не слишком), что эта книга — скорее био-
графия, нежели развернутый рассказ о событиях. Драма-
тического в ней немного, и, если это драматическое начало
хорошо растворить в общем тоне книги, отсутствие про-
порции в размерах различных фаз действия, быть может,
не будет заметно. И потом, мне кажется, что сама жизнь
283
отчасти такова. Событие длится минуту, а мечтали о нем
месяцы! Страсти наши — как вулканы: гул слышен по-
стоянно, извержения же бывают лишь временами.
К несчастью, французский ум так жаждет развлечения!
Подавай только кричащее! Ему не по вкусу то, что для
меня — сама поэзия, а именно — изложение, сделано ли
оно средствами живописи на картине, или в плане мо-
ральном средствами психологического анализа,— и вполне
возможно, я окажусь в дураках или буду иметь дурацкий
вид. Не первый день я страдаю оттого, что приходится
писать и думать на этом языке! В душе я немец! 1 Лишь
упражнением я очистил себя от северных своих туманов.
Хочется мне сочинять книги, где было бы достаточно пи-
сать фразы (если можно так сказать),— как для того,
чтобы жить, достаточно дышать воздухом. Мне опостылели
хитросплетения плана, комбинации эффектов, все эти
подспудные расчеты — и, однако, они относятся к Искус-
ству, ибо от них, и исключительно от них, зависит эффект
стиля. А ты, милая Муза, дорогой мой коллега во всем
(«коллега» происходит от colligere — связывать вместе),
хорошо ли поработала в эту неделю? Любопытно посмот-
реть твою вторую повесть 2. Могу тебе дать два совета:
1) следи за связью в метафорах; и 2) никаких деталей, не
относящихся к сюжету, прямая линия. Черт возьми, да
мы, коли захотим, сумеем создавать причудливые ара-
бески, и почище многих. Надо показать классикам, что мы
больше классики, чем они, и довести романтиков до белого
каления, переплюнув их замыслы. Полагаю, что это осу-
ществимо, ведь это одно и то же. Когда стих хорош, он вне
школы. Хороший стих Буало равен хорошему стиху Гюго.
Совершенство везде отмечено одной и той же чертой —
точностью, верностью.
Если книга, которую я пишу с такими муками, будет
удачна, я самим фактом ее создания докажу две истины,
а для меня аксиомы; прежде всего, что поэзия чисто субъ-
ективна, что для литературы нет каких-то особо прекрас-
ных сюжетов и что, тем самым, Ивето стоит Константино-
поля; 3 а следовательно, можно описать что угодно не ху-
же, чем любое другое. Художник должен все поднимать на
поверхность, он подобен насосу, в нем есть большущая
трубка, спускающаяся в самые недра предметов, в глу-
бинные слои. Он втягивает в себя и выпускает на солнеч-
ный свет гигантскими снопами то, что было придавлено
землею и никому не видно.
284
...Кстати о людях «уважаемых», деятелях, как ты го-
воришь. Сейчас здесь разыгрывается славный фарс. Судят
одного беднягу за то, что он убил свою жену, зашил труп
в мешок и бросил в воду 4. У этой несчастной было не-
сколько любовников, и дома у нее обнаружили (а была
она работница из самых низов) портрет и письма некое-
го достопочтенного Делаборд-Дютиля, а он — кавалер
ордена Почетного легиона, легитимист, признавший рес-
публику, член Генерального совета, фабричного совета,
совета и проч., словом, член всех советов, желанный гость
в ризницах, член общества святого Венсана де Поля,
общества святого Режи, общества детских яслей, член всех
на свете нелепых обществ, весьма уважаемый местным
высшим обществом, это важная особа, это монумент, это
один из тех, кто украшает родину и о ком говорят: «Мы
счастливы, что среди нас живет господин такой-то».
И нате вам, вдруг обнаруживается, что этот молодчик имел
сношения (весьма точно сказано!) с девкой самого по-
следнего пошиба, да, да, сударыня! Ах, боже мой! Я гогочу
как хам, когда вижу, как у всех этих милых людей нахо-
дятся грешки. Пощечины, достающиеся подобным госпо-
дам, которые повсюду ищут почестей (и каких по-
честей!),— по-моему, справедливая кара за отсутствие
у них гордости. Желать всегда вот так блистать — озна-
чает унижать себя; взбираться на уличные тумбы — озна-
чает опускаться. Назад, в грязь, каналья! Там ты будешь
на своем месте. В данном случае у меня нет демократи-
ческой зависти. Мне как раз нравится все незаурядное
и даже гнусное — только чтобы было искренне. Но все
лгущее, позирующее, все, что осуждает Страсть и надевает
личину Добродетели, — оно-то возмущает меня бесконечно.
Я теперь испытываю к себе подобным спокойную нена-
висть или жалость настолько бездеятельную, что это все
едино. За два года я сделал большие успехи. Нынешнее
политическое положение подтвердило мои старые апри-
орные теории о двуногом без перьев, которое, на мой
взгляд, есть сочетание индюка и ястреба.
237. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 28-29 ИЮНЯ 1853.
Я измучен, мозг в черепе у меня так и пульсирует.
С десяти часов вечера вчерашнего дня и вплоть до этого
часа я переписал семьдесят семь страниц подряд, и полу-
чилось всего пятьдесят три. Отупляющий труд. Ветвь моих
285
шейных позвонков, как выразился бы г-н Эно, ломится от
того, что голова слишком долго была опущена. Сколько
повторявшихся слов я выловил! Сколько всяких «всё»,
«но», «так как», «всё же»! Вот дьявольское свойство про-
зы — она никогда не бывает завершенной.
...Буйе будет этой зимой в Париже, он тебе поможет.
Его последнее «Ископаемое», третье стихотворение,
«Весна» — великолепно L Там в конце есть картина спа-
ривания птиц возле грандиозных гнезд — она сама гран-
диозна. Но бедный мой Буйе изрядно приуныл. Черт по-
бери! Надо крепиться и плевать на человечество, которое
плюет на нас! О, я отомщу, отомщу! Лет через пятнадцать
примусь за большой современный роман, где произведу
человечеству смотр! Думаю, что «Жиль Блаз» может быть
написан сызнова. Бальзак пошел дальше, но из-за отсут-
ствия стиля его создания всегда будут казаться скорее
любопытными, чем прекрасными, скорее мощными, чем
блестящими. Впрочем, это только проекты, о них не надо
бы говорить. Все мои книги — приготовление к двум, ко-
торые я напишу, если бог продлит мои дни: вот эту книгу
и восточную повесть 2.
Представляешь себе, какие путевые заметки издаст
Эно, когда вернется из Италии! 3 Он шалопай и плут —
печатать столь развязную статью о человеке, у которого
обедал, ничем не заплатив! Что до статьи, она просто глу-
пая. Его статья о Буйе была не умнее 4. Он подчеркивает
«грудь», «лохмотья»! Восклицание «восемь детей! О, по-
эзия!» характеризует всю эту школу; вероятно, есть некое
определенное число детей, приличное в литературе? Нет,
если задумываться над всем этим — говорю это серьез-
но,— рискуешь стать идиотом.
...Замечание Мюссе о «Гамлете» 5 я считаю мнением
истого буржуа, и вот почему. Он делает упрек в непосле-
довательности: Гамлет-де — вольнодумец, а между тем
увидел воочию душу своего отца. Но, во-первых, он дидел
не душу. Он видел призрак, некий физический предмет,
тень, нечто материальное и живое, нечто такое, что в на-
родном и поэтическом мышлении — перенесемся в ту
эпоху — никак не было связано с абстрактной идеей души.
Это мы, метафизики, современные писатели, пользуемся
таким языком. И затем, Гамлет вовсе не сомневается,
в философском смысле слова; он размышляет. Думаю,
наблюдение Мюссе принадлежит не ему, а Мальфилю
в предисловии к «Дон Жуану» 6. По-моему, это поверх-
ностно. Крестьянин и теперь вполне может увидать при-
286
зрак, а назавтра, при свете дня, невозмутимо рассуждать
о жизни и смерти, но не о плоти и душе. Гамлет размыш-
ляет не о схоластических тонкостях, а о человеческих
представлениях. Напротив, именно в этом постоянно ко-
леблющемся состоянии Гамлета, в неопределенности, им
владеющей, в его недостаточно решительной воле и не-
достаточно ясной мысли — в этом-то и все величие образа.
Но «тонкие ценители» требуют характеров цельных и по-
следовательных (какие бывают лишь в книгах) 1. А между
тем нет такого кусочка человеческой души, что не отра-
зился бы в концепции этого образа. Улисс, возможно, на-
иболее могучий образ во всей древней литературе, а Гам-
лет — во всей новой.
Кабы не усталость, я объяснил бы тебе свою мысль по-
дробней. О Прекрасном так легко болтать! Но чтобы ска-
зать в нужном стиле «закройте дверь» или «ему хотелось
спать», требуется больше таланта, чем чтобы сочинить все
курсы литератур, какие есть на свете.
Критика стоит на последней ступеньке литературы —
по форме почти всегда, а по нравственной ценности бес-
спорно всегда. Она идет за буриме и акростихом, для ко-
торых требуется хотя бы некая доля изобретательности.
238. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 2 ИЮЛЯ 1853.
Кто сумел проглотить столько из блаженного Августи-
на, сколько я, и проанализировать сцена за сценой весь
театр Вольтера, и при этом не издох, тот вынослив по
части скучлого чтения.
...Как глупа статья Пеллетана! Я был ею возмущен
больше (это не просто слова), чем статьей Эно1. Пусть
враги наши говорят о нас дурно, это их ремесло; но чтобы
друзья так по-дурацки нас расхваливали — это куда хуже.
Он должен был написать статью о поэме, а об этом-то он
меньше всего заботился. Он всласть сочиняет фразы, за-
нимает собою все место, приводит две цитаты, мямлит по-
хвалу и ставит подпись. О критики, вечная посредствен-
ность, поселяющаяся на гении, чтоб его чернить или экс-
плуатировать! Майские жуки, изгрызающие дивные
листья Искусства! Если б император завтра уничтожил
типографии, я на коленках пополз бы в Париж и облобы-
зал бы ему зад в знак благодарности — настолько мне
опротивела печать и злоупотребление ею. Можете выби-
ваться из сил. живописуя пейзаж; можете придумать
287
«ласточку, что на лету крылом касается лба умирающей
Жаннетон» и т. д. Все это, переведенное и восхваленное
подобным «другом», будет называться «неумолимая Пар-
ка»; Парка вместо слова «смерть»! И так выражается мо-
лодчик из прогрессивных, гражданин, презирающий ан-
тичность! 2
Как мало смысла в этой статье! Ни слова об Искусстве,
о форме как таковой, о приемах мастерства. Вот подлая
каналья! Я взбешен! Все эти «мыслители» (вот еще сло-
вечко: мыслитель!), эти жонглеры идеями сразу обнару-
живают свой уровень, когда перед ними оказывается нечто
здоровое, сильное, ясное, человеческое. Они бродят вокруг
да около, и им нечего сказать. Ну, конечно, эти люди —
приверженцы поэзии Ламартина в литературе, а в поли-
тике — временного правительства: 3 фразеры, позеры,
вздыхающие при луне, столь же неспособные схватить за
рога действие, как чувство с пластической его стороны.
Они не математики, не поэты, не наблюдатели, не делате-
ли, даже не пересказыватели или анализаторы. Мозговая
их деятельность, не имея ни цели, ни твердого направле-
ния, занимается с равным жаром политической экономией,
изящной словесностью, агрономией, законом о напитках,
льняной промышленностью, философией, Китаем, Алжи-
ром и т. д.— и всем этим на одном уровне заинтересован-
ности. «Это тоже искусство», говорят они — и все есть
искусство. Но если кругом столько искусства, где же,
спрашиваю я, Изящные Искусства? И вот такие молодчи-
ки судят нас! Когда освистывают, это вздор, но когда хва-
лят, это, по-моему, куда горше.
...Прежде всего, я зол на Пеллетана за претенциозное
заглавие. Словно надел на твои стихи мундир педеля. Это
пахнет школой, доктриной, партией; а в «Крестьянке»
сильно как раз то, что это просто история «капрала и его
землячки»,— запомни это. Не знаю, хватило бы у меня
дерзости поставить такое заглавие (по-моему, более дерз-
кое, чем нынешнее), но оно было бы самым правильным.
Тебе удалось передать в изысканной форме обыкновенную
историю, суть коей доступна всем. А это для меня — под-
линный признак силы в литературе. Обыденное — предмет
лишь для глупцов или для великих. Писатели посред-
ственные его избегают, они ищут остроумного, необычай-
ного. А знаешь, если другие твои повести будут на уровне
этой, то, собранные в одном томике, составят недурную
книжицу? Сулю себе экземпляр с золотым обрезом! Мне не
терпится увидеть твою «Служанку»! 4 Ты пишешь, что
288
должка для нее посетить Сальпетриер 5. Смотри, чтобы
впечатление не повлияло слишком сильно. Посмотреть
и сразу после этого описывать — не наилучший метод.
Чересчур много занимаешься деталями, колоритом и не-
достаточно — его духом, ибо у колорита в натуре есть свой
дух. некий тончайший пар, от него исходящий, он-то
и должен подспудно оживлять стиль. Сколько раз, увле-
ченный тем, что было у меня перед глазами, я спешил это
вставить в свое произведение, а потом обнаруживал, что
все надо убрать! Колорит, подобно пище, должен быть пе-
реварен и впитан в кровь мысли.
Завтра читаю Буйе сто четырнадцать страниц «Бова-
ри». от 139 до 251. Вот все, что я сделал с прошлого сен-
тября. за десять месяцев! Нынче после обеда наконец
прекратил править, просто ничего уже не понимаю; когда
слишком приналяжешь на работу, она тебя ослепляет; вот,
кажется, нашел ошибку, а через пять минут она как будто
уже не ошибка; правишь, перемарываешь исправления,
и так без конца. Доходишь до полной бессмыслицы — тут-
то пора остановиться. Вся неделя была довольно скучной,
но сегодня испытываю большое облегчение — наконец что-
то завершено или близится к тому; но пришлось убрать
немало цемента, застрявшего между камнями, да кое-где
переложить камни, чтобы не видны были швы. Проза дол-
жна стоять с начала до конца прямо, как стена, украшения
которой идут от самого фундамента, и чтобы в перспективе
была видна большая сплошная линия. О, если бы я писал
так, как, по моему разумению, надо писать, я бы писал
хорошо! Мне кажется, однако, что в этих ста четырнадцати
страницах наберется немало сильных и что целое, пусть
оно и не драматично, движется живо. Потом я еще обду-
мывал дальнейшее. Есть там одно место с любовным сои-
тием ь. оно меня сильно беспокоит, а обойти его нельзя,
хотя я намерен сделать его целомудренным, сиречь лите-
ратурным, без непристойных подробностей или вольных
картин; сладострастие должно сказываться в волнении
чувств.
Не знаю, почему мне пришла вчера фантазия, дочитав
«Троила и Крессиду» Шекспира, взяться за статью о нем
во «Всемирной биографии», хотя твердо знал, что не найду
там ничего нового, и не обманулся. Статья написана
Вильменом. Надо ее почитать, чтобы постигнуть возвы-
шенность литературных взглядов сего господина, хотя он
преклоняется перед Шекспиром', по как они жалки, его
восторги! Шекспиру он предпочитает Софокла и «вели-
10 Г. Флобер, т. 1
289
ких». Знаешь, что он говорит о Ронсаре? «Нелепая декла-
мация Ронсара», подумать только! 7 «О, грустно!» — как
говорит Бабине. «Грустно! Только и осталось что изящная
поэзия». Да, но почему эти молодчики в нее лезут?
А «Троил и Крессида»— прекрасная вещь!
239. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 7-8 ИЮЛЯ 1853.
Не знаю, написал ли тебе Буйе. Он, наверно, сообщил,
что доволен теми главами, которые я ему прочитал; также
и я, честно говоря. Как преодоленная трудность \ это, по-
моему, сильно, но не больше. Сюжет по сути своей (во
всяком случае, пока) исключает большие взлеты стиля,
которыми я восхищаюсь у других и к которым считаю себя
способным. Польза от «Бовари» в том, что это для меня
суровая гимнастика. Я дал записанную реальность, а это
бывает редко. Но я возьму реванш. Только бы найти сюжет
по своему голосу, и я далеко пойду. О каких это детских
сказках ты пишешь? 2 Ты что, собираешься писать вол-
шебные сказки? Вот еще одно из моих дерзких желаний!
Написать волшебную сказку.
Жаль, что приют Сальпетриер 3 уже утратил свой ко-
лорит. Филантропы все портят. Вот негодяи! Каторга,
тюрьмы и больницы — все это теперь глупо, как семина-
рия. Я впервые видел умалишенных здесь, в общем при-
юте, ходил туда с папашей Пареном. В камерах сидели,
привязанные поперек туловища, голые до пояса и растре-
панные, десяток женщин, которые выли и царапали себе
лицо ногтями. Мне тогда было лет шесть-семь. Такие впе-
чатления в детстве полезны, от них мужаешь. И еще
странные воспоминания в этом же роде! Анатомический
зал городской больницы выходил окнами в наш сад 4.
Сколько раз мы с сестрою, взобравшись по решетчатой
ограде и повиснув среди виноградных лоз, с любопытством
смотрели на выставленные там трупы! Их освещало солн-
це; те же мухи, что кружили над нами и над цветами, ле-
тели туда, ползали по мертвым телам, потом возвраща-
лись, жужжа! Сколько я думал об этом, сидя две ночи
у гроба этой бедной, милой, прелестной девушки! 5 Вижу
еще, как мой отец, прервав вскрытие, оборачивается к нам
и велит уйти. И вот, он уже тоже — труп.
Не одобряю того, что де Лиль не пожелал войти, но
этому не удивляюсь. Человек, ни разу не побывавший
в публичном доме, должен страшиться и сумасшедшего
290
дома. И тут и там — поэзия одного порядка, у милого на-
шего де Лиля нет романтической жилки. Шекспир, веро-
ятно, ему не очень по вкусу. Он не видит, каким сгустком
нравов иной раз бывает безобразное. Потому-то его творе-
ниям не хватает жизни и даже — хотя колорит у него
есть — рельефа. Рельеф создается от взгляда вглубь, от
проникновения в предмет; внешняя реальность должна
войти в тебя так, чтобы стало больно до крика,— тогда хо-
рошо ее изобразишь. Если видишь четко свою модель, если
она перед глазами, всегда пишешь хорошо, а где же яснее
видна правда, чем на этих изумительных выставках чело-
веческих бедствий? В них есть нечто столь пряное, что дух
твой охватывают каннибальские вожделения. Он бросается,
чтобы поглотить их, впитать в себя. Какими думами пол-
нилась моя голова, когда я, бывало, лежал в постели ка-
кой-нибудь шлюхи, разглядывая редины на ее простынях!
Сколько жестоких драм я сочинял в морге, куда одно вре-
мя меня неудержимо влекло, и т. д.! Думаю, впрочем, что
у меня тут особенная способность восприятия; уж я-то
разбираюсь в болезненном! Ты ведь знаешь, какое влияние
я оказываю на безумных и какие странные приключения
у меня бывали с ними! Любопытно проверить, сохранил ли
я свою власть 6.
О, ты не сойдешь с ума! Он был прав! У тебя голова
крепкая, и я думаю, что он сам, бедняга, больше к этому
предрасположен, чем мы. Безумие и распутство — и то
и другое я так глубоко исследовал, так долго плавал в них
по своей воле, что никогда не стану (надеюсь) ни умали-
шенным, ни маркизом де Садом. Но я за это хорошо по-
платился. Моя нервная болезнь была накипью этих ма-
леньких умственных развлечений. Каждый приступ был
как бы кровоизлиянием нервной системы. Это было из-
вергнутое впустую семя образотворческой способности
мозга — сотни тысяч картин вспыхивали сразу, как фей-
ерверк. Душа с жестокой болью отрывалась от тела
(я убежден, что уже несколько раз умирал). Но то, что
составляет личность, ее естество — разум, держалось до
конца; без этого не было бы страдания, я был бы просто
бесчувствен, а я всегда сохранял сознание, даже когда уже
не мог говорить. Тогда душа замыкалась в себе, свертыва-
ясь клубком, подобно ежу, который причиняет себе боль
собственными иглами.
Никто этого не изучил; врачи — такие же дураки, как
и философы, каждые в своем роде. Материалисты и спи-
ритуалисты равно мешают познать материю и дух, ибо от-
10*
291
деляют одно от другого. Одни превращают человека в ан-
гела, другие — в свинью. Но прежде чем прийти к этим
наукам (которые тогда станут науками), прежде чем
основательно изучать человека, не следует ли изучить его
создания, узнать сперва следствия и от них идти к причи-
не? Кто до сего времени подходил к истории как натура-
лист? Пытались ли классифицировать инстинкты челове-
чества и изучать, как они развивались под таким-то гра-
дусом широты и как должны развиваться? Кто научно
установил, почему для данной потребности духа должна
появиться такая-то форма, и проследил эту форму повсю-
ду, в различных местах обитания человека? Кто попытался
обобщить религии? Жоффруа Сент-Илер сказал: череп —
это уплощенный позвонок 7. Ну кто, например, доказал, что
религия — это философия, ставшая искусством, и что
пульсирующий внутри нее мозг, а именно — суеверие,
религиозное чувство как таковое, что оно, несмотря на
внешние различия, повсюду одной природы, отвечает
одним и тем же потребностям, отзывается на трепет тех же
фибр, умирает от тех же причин и т. д.?8 Так что какой-
нибудь Кювье в области мысли сумеет в будущем по од-
ному стихотворению или паре сапог восстановить целое
общество, и, определив его закономерности, нетрудно бу-
дет предсказать, где и когда, как это делается для планет,
повторится то или иное явление 9. И тогда скажут: через
сто лет у нас опять появится Шекспир, через двадцать
пять лет будет такая-то архитектура. Почему у народов
северных стран топорная литература? Почему на Востоке
есть и всегда были гаремы и т. д.?
Об этих предметах наговорено немало вздора, выска-
зано больше или меньше остроумия, но фундамента не
было. Первый камень только предстоит заложить. Критика
творений мысли всегда производилась с узкой, ритори-
ческой точки зрения, а критика истории — с точки зрения
политики, морали, религии; между тем следовало бы с са-
мого начала стать выше всего этого. Но у каждого были
свои симпатии и антипатии; затем вмешивалось вообра-
жение, щеголянье фразой, любовь к описаниям и, наконец,
страсть доказывать, тщеславное желание измерить беско-
нечное и дать единое его решение. Если бы науки нравст-
венные располагали, как математические, двумя-тремя
основными законами, они могли бы двигаться вперед. Но
они бродят ощупью впотьмах, натыкаются на случайные
явления и тщатся возвести их в принцип. О слове «душа»
высказано почти столько же глупостей, сколько есть душ!
292
А каким открытием была бы, например, такая аксиома:
у данного народа отношение добродетели к силе равно от-
ношению трех к четырем; ясно, что, зная это, вы в ту стра-
ну не отправитесь. А вот другая, еще не решенная, ма-
тематическая задача: сколько надо узнать дураков, чтобы
захотелось разбить себе башку? и т. п.
240. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 12 ИЮЛЯ 1853.
Ты, конечно, знаешь из газет, какой необыкновенный
град выпал в Руане и окрестностях в прошлую субботу.
Всеобщее бедствие, урожай погиб, все окна у горожан
разбиты; у нас и то разбито цо меньшей мере на сотню
франков, и руанские стекольщики тотчас воспользовались
случаем (этих стекольщиков рвут на части), чтобы взвин-
тить цену на свой товар на тридцать процентов. О, люди,
люди! Ужасно забавно было смотреть, как падал этот град,
а вопли и стенания тоже были из ряду вон. Целая симфо-
ния иеремиад два дня кряду — да тут и самое чувстви-
тельное сердце станет каменным! В Руане думали, что на-
стало светопреставление (буквально). Были сцены без-
мерно гротескные, и власти тоже отличились! Г-н префект
и пр.
Я мало чувствителен к всеобщим бедствиям. Никто не
оплакивает моих горестей, пусть же горести других избы-
ваются без меня! Я плачу человечеству его же монетою:
равнодушием. Прочь от меня, стадо; я не из твоей овчарни!
Пусть бы каждый довольствовался тем, чтобы жить чест-
но. я разумею исполнять свой долг да не притеснять
ближнего, и тогда все добродетельные утопии будут вскоре
превзойдены. Ведь идеал общества в том, чтобы каждый
индивидуум действовал по своим способностям. Я дей-
ствую по своим; мы в расчете. А все эти красивые слова
о преданности, жертвах, самоотречении, братстве и прочих
бесплодных абстракциях, от коих человечеству в целом
никакой пользы, оставляю болтунам, фразерам, шутам,
людям с идеями, вроде почтенного Пеллетана.
Не без удовольствия смотрел я на свои уничтоженные
шпалеры, на искрошенные цветы, на измолоченный ого-
род. Глядя, как все эти жалкие ухищрения человека были
сокрушены в пять минут буйством природы, я восхищался
тем, что на месте порядка искусственного восстановился
порядок истинный. Все эти терзаемые нами растения, об-
резанные деревья, цветы, растущие там, где они не хотят
293
расти, чужеземные овощи — получили благодаря этой ат-
мосферной выходке своего рода реванш. И вот черточка
великого фарса, посрамившая нас вконец. Видано ли что
нелепей, чем стеклянные колпаки для дынь! Ну и доста-
лось же этим бедным колпакам! Ха-ха, эта природа, кото-
рую мы пытаемся оседлать, нещадно эксплуатируем, са-
моуверенно уродуем и в таких громких речах уничижаем,
умеет, когда ей вздумается, предаваться отнюдь не невин-
ным причудам! Это славно. Слишком уж уверовали в то,
что у солнца нет иной цели здесь, на земле, как выращи-
вать капусту. Время от времени надо поднимать господа
бога обратно на пьедестал. Вот он и напоминает нам об
этом, насылая то здесь, то там какую-нибудь чуму, холеру,
нежданный переворот и другие проявления Миропорядка,
а именно Зло — да, случайное, в отличие от необходимого
Добра, но, в конце-то концов, оно есть Бытие; вот чего не
понимают люди, приверженные бренному.
Вся минувшая неделя была скверной (теперь уже
лучше). Я корчился от тоски и жгучего отвращения к себе;
это бывает со мною всякий раз, когда какую-то часть за-
кончу и надо продолжать. От пошлости сюжета меня порой
тошнит, а трудности, которые еще предстоит преодолеть,
чтобы хорошо описать множество обыденных вещей,—
ужасают. Сейчас споткнулся на самой простой сцене:
кровопускание и обморок ’. Очень трудно, и особенно
огорчает мысль, что, даже если достигну совершенства, все
равно получится только сносно и никогда не может быть
прекрасно, по самой сути. Я занимаюсь работой акробата;
но, в конце концов, что доказывает акробатический фокус?
Ну, да ладно: «Помогай себе, и бог тебе поможет». Все же
иногда трудненько вытаскивать воз из грязи.
241. ВИКТОРУ ГЮГО. КРУАССЕ, 15 ИЮЛЯ 1853.
Как мне вас отблагодарить за великолепный ваш по-
дарок? 1 И что сказать? Повторю слова Талейрана, когда
Луи-Филипп навестил его, уже умирающего: «Это вели-
чайшая честь, которой когда-либо удостоился мой дом!» 2
Но на том параллель заканчивается по многим причинам.
Итак, сударь, не стану скрывать, что вы
Смогли польстить гордыне сердца моего,—
как написал бы наш милый Расин! 3 Вот честный поэт!
И сколько всяческих чудовищ смог бы он изобразить те-
294
перь, совсем других и во сто крат худших, чем его дракон-
бык’. 4
Изгнание, по крайней мере, избавляет вас от их лице-
зрения. Ах, знали бы вы, в какую грязь мы погружаемся!
Подлости частных лиц проистекают из гнусного полити-
ческого устройства, шагу не ступишь, чтобы не угодить
в какую-нибудь пакость. Атмосфера насыщена тошно-
творными испарениями. Воздуха! Воздуха! Вот я и откры-
ваю окно и поворачиваюсь к вам. Слышу мощные взмахи
крыл вашей Музы и вдыхаю, точно аромат лесов, исходя-
щую из глубин вашего стиля свежесть.
К тому же, сударь, вы в моей жизни были волшебным
наважденьем, долгой любовью; она не слабеет. Я читал вас
и в мрачные бессонные ночи, и на берегу морском, на
мягком песке, при ярком летнем солнце. Я взял вас с со-
бою в Палестину, и вы же снова меня утешали, когда, де-
сять лет назад, я умирал от тоски в Латинском квартале.
Ваша поэзия вошла в мой состав, как молоко моей корми-
лицы. Не один ваш стих остался навсегда в моей памяти,
как некое важное событие.
Но довольно. И все же, коль есть на свете искренность,
она — в этих моих словах. Отныне я больше не буду вам
докучать своей особой, и вы можете пользоваться своим
корреспондентом, не опасаясь корреспонденции.
Но раз уж вы протянули мне руку через океан, я хва-
таю ее, чтобы пожать. Пожимаю ее с гордостью, эту руку,
что написала «Собор» и «Наполеона Малого» 5, руку, что
изваяла колоссов и вычеканила для предателей горькие
чаши, руку, что находила на высотах разума роскошней-
шие утехи и что ныне, подобно длани библейского Герку-
леса, одна остается поднятой среди двойных развалин
Искусства и Свободы!
242. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 15 ИЮЛЯ 1853.
Нас с Буйе часто принимают за братьев 1. Уверен, что
десять лет назад этого бы не могло быть. Дух — вроде
глины там, внутри. Он напирает изнутри на форму и из-
меняет ее по себе. Если тебе случалось вставать из-за ра-
бочего стола в минуты вдохновения, когда тебя перепол-
няет мысль, и взглянуть на себя в зеркало, не бывала ли
ты вдруг поражена своей красотой? Вкруг головы как бы
ореол, расширенные глаза мечут пламя. Это вырывалась
295
твоя душа. Электричество более, чем что другое, схоже
с мыслью. Подобно ей, оно до сей поры остается силой до-
статочно фантастической. Искры, сыплющиеся от волос
ночью в большие холода, быть может, связаны не только
как чистый символ, а более тесно, с древними сказками
о нимбах, ореолах, преображениях? Да, о чем это. бишь,
я говорил? О влиянии постоянной умственной деятель-
ности. Применим это к нашему ремеслу! Какими худож-
никами были бы мы, если бы читали только прекрасное,
видели только прекрасное, любили только прекрасное: ес-
ли бы некий ангел-хранитель чистоты нашего пера с пер-
вых дней отстранял от нас все дурные знакомства, если бы
мы не встречались с олухами и не читали газет! У греков
так и было. Они, в разумении пластики, были в таких усло-
виях, которых уже не возродить. Но напяливать на себя их
наряд — безумие. На Севере нужны не хламиды, а меховые
шубы. Античная форма не удовлетворяет нашим нуждам, и
наш голос непригоден петь простые мелодии. Будем же,
коль сумеем, не меньше художниками, чем они, но на другой
лад. Сознание рода человеческого со времен Гомера расши-
рилось. На брюхе Санчо Пансы пояс Венеры лопнет 2. Не
тщиться воспроизводить древние красоты надо нам, а изоб-
ретать новые. Думаю, что де Лилю такие мысли чужды. У
него нет чувства современности, ему не хватает сердца; я
имею в виду не индивидуальную или даже всечеловеческую
чувствительность, нет, но сердце, почти в медицинском
смысле слова. Чернила его бледны. Эта муза мало бывала
на воздухе. У породистой лошади и породистого стиля
жилы наполнены кровью, и видно, как она пульсирует под
кожей и под словами, от ушей до копыт. Жизни! Жизни!
В этом все! Вот почему я так люблю высокий лиризм. Он
кажется мне наиболее естественной формой поэзии. В нем
она полностью обнажена и свободна. Вся сила произведе-
ния — в этой тайне, и это первостепенное качество, motus
animi сопНпии8(вибрация, непрестанное движение духа —
Цицероново определение красноречия), придает сжатость,
рельефность, изящество, полет, ритм, разнообразие. Вы-
сказать критическое суждение невелика хитрость! О до-
стоинстве книги можно судить по силе тумака, который от
нее получаешь, и по тому, как долго приходишь в себя.
А как чрезмерны во всем великие мастера! Они доводят
идею до последнего предела. В «Пурсоньяке» нужно по-
ставить человеку клизму 3. И приносят не один клистир,
нет! — весь зал заполняется клистирными кружками!
У молодцов Микеланджело — не мышцы, а канаты.
296
В вакханалиях Рубенса мочатся на землю. Смотри всего
Шекспира и т. д. и т. д. и последнего отпрыска этой семьи,
старикана Гюго. Какая чудесная вещь «Собор»! Недавно
перечитал три главы, в том числе штурм голытьбы 4. Да,
вот это сильно! думаю, что важнейшая черта гения —
прежде всего сила. И что я особенно не терплю в искусст-
ве, от чего меня корчит, — это изощренность, остроумие.
Насколько оно отличается от дурного вкуса, который,
в общем-то, есть хорошее качество, сбившееся с пути.
Чтобы обладать так называемым дурным вкусом, надо
в голове иметь толику поэзии. Остроумие же, напротив,
несовместимо с истинной поэзией. У кого было больше
остроумия, чем у Вольтера, и кто был менее поэтом? 5 Но
в расчудесной нашей Франции публика принимает поэзию
только переряженную. Преподнесешь ее в голом виде, во-
ротят нос. Стало быть, надо с этой публикой обращаться,
как с лошадьми Аббаса-паши; им, для крепости, дают ку-
сочки мяса, завернутые в тесто. В этом и состоит Искус-
ство! Смастерить оболочку! 6 Но попробуйте предложить
такие шарики теста львам, с их огромной пастью,— за
двадцать шагов учуяв запах, они набросятся на угощенье.
Написал монументальное письмо Великому Крокоди-
лу 1. Не скрою, я над ним потрудился (но, кажется, полу-
чилось изрядно, возможно, даже слишком), да так, что
знаю теперь наизусть. Если припомню, перескажу тебе.
Пакет отправится завтра. Эту неделю я был в ударе. На-
писал восемь страниц, и, по-моему, все они почти готовы.
Нынче вечером набросал большую сцену сельскохозяйст-
венной выставки 8. Она будет огромной — страниц, навер-
но, тридцать. В рассказе об этом сельско-муниципальном
празднестве и посреди его деталей (где появляются, гово-
рят и действуют все второстепенные персонажи книги)
мне надо провести на первом плане непрекращающийся
диалог господина с дамой, которую он «обхаживает».
Кроме того, в середине будет торжественная речь совет-
ника префектуры, а в конце (после всего) газетная статья,
написанная моим аптекарем, где он делает отчет о празд-
нестве в чудесном философичном, поэтичном и прогрес-
сивном стиле. Как видишь, работенка не маленькая. В ко-
лорите и во многих эффектах я уверен, но сделать, чтобы
не было слишком длинно, чертовски трудно! Между тем
такие вещи надо изображать с щедростью и полнотой.
Когда этот перевал будет пройден, я быстро доберусь до
любовной сцены в лесу осенней порой (а рядом их лошади
щиплют листья); тогда, надеюсь, станет легче, и я, по
297
крайней мере, миную Харибду, хотя Сцилла еще впереди.
По возвращении из Парижа поеду в Трувиль. Туда от-
правляется моя матушка, и я ее сопровождаю. Честно го-
воря, я не против этого: взглянуть на соленую водицу мне
будет полезно. Вот уже два года, как я не дышал воздухом
и не бывал в деревне (разве с тобою, когда мы гуляли
в Ветейле). С удовольствием растянусь на песке, как пре-
жде. Семь лет не бывал я в тех местах. У меня о них глу-
бокие воспоминания: сколько меланхолии, сколько грез
и сколько стаканов рома! «Бовари» с собой не возьму, но
буду там обдумывать — буду обмозговывать два длинных
пассажа, о которых тебе рассказал, но не писать. Даром
время не потеряю. Покатаюсь верхом по берегу, мне так
часто этого хочется! Есть уйма маленьких радостей, вроде
этой, в которых я себе отказываю; но, коль хочешь что-то
сделать, надо отказывать себе во всем. Ах, какие бы
пороки меня одолели, если б я не писал! Трубка и перо —
два стража моей нравственности, моя добродетель раство-
ряется в дыме, выходящем через две эти трубы.
243. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 22 ИЮЛЯ 1853.
Сегодня у меня была большая удача. Ты знаешь, что
вчера мы имели «счастье» видеть у себя господина Сент-
Арно 1. Так вот, нынче утром в «Журналь де Руан» я на-
хожу в приветственной речи мэра фразу, которую на-
кануне дословно написал в «Бовари» (в речи советника
префекта на сельскохозяйственной выставке). Не только
та же мысль, те же слова, но даже те же нарочитые ассо-
нансы. Не скрою, такие вещи доставляют мне удовольствие.
Когда литература по безошибочности результатов уподоб-
ляется точной науке, это здорово.
244. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ТРУВИЛЬ, 9 АВГУСТА 1853.
Приехал сюда вчера вечером в половине восьмого,
сильно утомленный после дилижансов и двуколок, кото-
рые меня доставили. Чтобы поспеть на пакетбот, пришлось
выехать из Руана в 3 часа ночи.
Какой том написал бы я нынче вечером, если б слова
могли поспеть за мыслью! Вот уже полтора дня я плаваю
в давних-давних воспоминаниях своей жизни и ощущаю от
этого почти физическую усталость. Вчера, когда приехал,
298
солнце садилось в море; оно было похоже на большой диск
из смородинового варенья. Минуло шесть лет, как в это же
время года мы пришли сюда пешком с Максимом в два
часа ночи с дорожными мешками за спиною, на обратном
пути из Бретани. Сколько воды утекло с той поры! Но из
всех приездов сюда особенно запомнился мне приезд
в 1843 году. То был конец моего первого года на факуль-
тете права. Я приехал из Парижа, один. Из дилижанса
вышел в Пон-л’Эвеке в трех лье отсюда, и пришел пешком
при дивном лунном свете около трех часов ночи. Помню
еще парусиновую куртку, что была на мне, и белую палку,
и как расширилась моя грудь, когда я вдохнул доносив-
шийся издали соленый запах моря. Только это и нашел
я вновь, запах; все прочее переменилось. Париж заполнил
бедный край, где теперь повсюду шале на манер энгиен-
ских ’. Повсюду отставные военные, ливреи, нарядные
господа, нарядные дамы. Пляж, по которому я некогда
разгуливал без штанов, украшают фигуры полицейских;
сделаны ограды, отделяющие мужчин от женщин.
Как безвозвратно все уносится забвеньем,
Природы ясный лик изменчив без конца,
И как она легко своим прикосновеньем
Рвет узы тонкие, связавшие сердца! 2
Жизнь человеческая, видно, очень продолжительна, ес-
ли дома, камни, почва,— словом, все успевает измениться
меж двумя состояниями души! У нашего старого дома, где
мы прожили четыре года, я увидел искусственные скалы.
Смех помешал мне расплакаться. Дом стал собственностью
парижского биржевого маклера, и все в один голос утвер-
ждают, что это очень красиво.
245. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ТРУВИЛЬ, 14 АВГУСТА 1853.
О «Бовари» не могу даже думать. Мне, чтобы писать,
надо быть дома. Свобода ума у меня зависит от тысячи
привходящих обстоятельств, очень ничтожных, но очень
важных.
...Позавчера в Тукском лесу, в чудном местечке у ис-
точника, я нашел окурки сигар и крошки пирога. Здесь
был пикник/ Такое я описал в «Ноябре» одиннадцать лет
назад ’. Тогда это было просто придумано, а теперь — ис-
пытано въявь. Уверяю тебя, все придуманное — истинно.
Поэзия так же точна, как геометрия. Индукция стоит де-
299
дукции, к тому же, дойдя до известного уровня, уже не
ошибаешься в понимании души. В этот час бедная моя
Бовари, верно, страдает и плачет в двадцати деревнях
Франции одновременно.
...Как дьявольски безразлична к нам природа! И как
равнодушно глядят деревья, трава, волны! Колокол гавр-
ского пакетбота звонит так отчаянно, что я должен сделать
перерыв. Какой гвалт поднимает в мире промышленность!
Какая шумная штука — машина! Кстати о промышлен-
ности. Задумывалась ли ты над тем, сколько нелепых
профессий она порождает, и о той массе глупости, которая
отсюда должна со временем образоваться? Статистика бу-
дет ужасающей! Чего ждать от населения вроде ман-
честерского, которое проводит всю жизнь, изготовляя бу-
лавки? А для изготовления одной булавки требуется пять
или шесть разных специальностей! Из-за разделения труда
рядом с машинами появляется множество людей-машин.
Чем, например, занят кондуктор на железной дороге?
А упаковщик в типографии? И т. д. и т. д. Да, человечество
тупеет. Леконт прав, он это сформулировал так, что я ни-
когда не забуду 2. Средневековые «мечтатели» были дру-
гими людьми, чем современные «деятели».
Человечество нас ненавидит, мы ему не служим и его
ненавидим, ибо оно оскорбляет наши чувства. Возлюбим
же друг друга в Искусстве, как мистики любят в боге, и
пусть все побледнеет перед этой любовью! Пусть все про-
чие светильники жизни (а все они смердят) померкнут
перед этим ярким солнцем! В эпохи, когда все связи чело-
веческие разорваны и Общество стало некой вселенской
бандой (словечко правительства), лучше или хуже орга-
низованной, когда плоть и дух, как волки, разбегаются
врозь и воют каждый в одиночку, нам следует, по примеру
прочих, выработать свой эгоизм (только поблагородней)
и жить в своей берлоге. Изо дня в день чувствую, как рас-
тет в моем сердце отчуждение от себе подобных, и раду-
юсь, ибо с этим отчуждением возрастает способность вос-
принимать то, что мне мило. Я с жадностью накинулся на
славного Леконта 3. Не успел он вымолвить и трех слов,
как я его полюбил прямо-таки братской любовью. Влюб-
ленные в Прекрасное, мы все — изгнанники. И какая это
радость — на сей земле изгнания встретить соотечествен-
ника! От этой фразы отдает Ламартином, милостивая го-
сударыня. Но ведь вы знаете — то, что я лучше всего чув-
ствую, это то, что я хуже всего выражаю (сколько «что»!).
Так скажите же ему, другу Леконту, что я его крепко
300
люблю и тысячу раз думал о нем. С нетерпением жду его
большой кельтской поэмы 4. О симпатии людей вроде него
приятно вспоминать в дни уныния. Если моя симпатия
доставила ему такую же радость, я доволен. Охотно ему
написал бы, но, право, мне нечего ему сказать. Как вер-
нусь в Круассе, примусь усердно трудиться над «Бовари»,
не подымая головы. Так что передай ему от меня самое
дружеское рукопожатие.
Всю неделю, что нахожусь здесь, я не писал Буйе и от
него не получал вестей. Боюсь тебя обидеть, бедная доро-
гая Луиза (однако наша система ничего не скрывать —
так хороша), но знаешь что? Не посылай мне своего фото-
графического портрета. Ненавижу фотографии настолько
же, насколько люблю оригинал. Никогда не видел в них
правды. Эта фотография снята с гравюры? Так ведь гра-
вюра у меня есть, хранится в спальне. Превосходно сде-
ланная вещь — хорошо нарисована, хорошо выгравирова-
на, и мне ее достаточно. Механический способ, особенно
в применении к тебе, скорее доставил бы мне досаду, чем
удовольствие. Ты поняла? Моя чувствительность к этому
заходит далеко — я никогда не соглашусь, чтобы с меня
сделали фотографический портрет. Макс меня снял, но
в костюме нубийца, во весь рост, и с очень далекого рас-
стояния, в саду.
Мое вечернее чтение, подробности нравов разных на-
родов земли (в одной из купленных в Париже книг) вну-
шают мне странные желания. Хочется увидеть лапланд-
цев, Индию, Австралию. Ах, как прекрасна земля! И уме-
реть, не повидав и половины! не покататься на оленях, не
поездить на слонах, не покачаться в паланкине. Все это
я всуну в мою восточную повесть. Я вложу в нее свою лю-
бовь, как в предисловие к «Словарю» — свою ненависть.
...Вдали от моего стола я глуп. Чернила — вот моя
природная стихия! Впрочем, темная эта жидкость — пре-
восходная жидкость! Но и опасная! Как глубоко в ней
утопаешь, и как она влечет!
246. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ТРУВИЛЬ, 16 АВГУСТА 1853.
Поверь, исправлять твою вещь очень трудно ’. Вот уже
полчаса думаю и не могу найти быстрого решения. Дей-
ствие рассказа происходит в 1420 году, имеет точную дату.
Твой Липпи — персонаж исторический. Я не знаю ни дат
смерти и рождения Джотто, ни года, когда был написан
301
«Триумф смерти» Орканьи, и ни единой даты из жизни
Орканьи 2. Как же ты хочешь, чтобы я все это привел в по-
рядок один, здесь, не имея биографического словаря, хотя
бы самого элементарного, словом, ни одной книги, которая
могла бы служить руководством? Было время, когда я все
это знал на память. Но я уже десять лет не занимаюсь ис-
торией, как же ты хочешь, чтобы я за это взялся? Словом,
я не могу привести это в порядок немедленно, как ты, бед-
ный, дорогой мой друг, того желаешь. Пришли мне точные
данные. В Париже есть где навести справки, тебе их может
дать де Лиль, или ты сама найдешь достаточно сведений во
«Всемирной биографии» 3 или у Вазари — что было бы
лучше. Пришли их мне, и я обработаю эту вещь и пришлю
с ближайшей почтой, то есть через один день.
Кажется, Джотто жил в конце XIV века, и «Кампо
Санто» примерно того же времени, но я не знаю, что сде-
лано Джотто в «Кампо Санто», которое я видел бегло,
и даже не знаю, работал ли он вообще там. Я там провел
два часа. Следовало бы потратить две недели, а я смотрел
внимательно лишь большую фреску Орканьи. Не хочу ис-
правлять твои промахи другими, еще худшими, а это не-
пременно получится при неопределенности моих знаний.
Однако преклонение твоего разбойника перед Мике-
ланджело — вещь вполне возможная. Микеланджело
в свое время слыл великим человеком. Он общался
с сильными мира сего. Такая репутация могла дойти до
Буонавиты, поэтому я понимаю его любопытство, а затем
преклонение перед человеком, который сумел его устра-
шить. Но, если вместо Микеланджело поставить Джотто
или Орканью, все меняется. Тогда мы переносимся
в средневековье. Живописцы были в ту эпоху просто ре-
месленниками, без всякой известности и громкого имени.
Художник растворялся в Искусстве. Могли поднять шум
вокруг произведения, но вокруг имени (и в такой мере) —
не думаю.
И потом, если сочинять описание «Триумфа смерти»,—
это будет описание художественное, а значит, фальшивое
в устах твоего персонажа. Если оно будет наивным, будет
выражать лишь изумление перед вещью — я разумею
грубый эффект, вызванный драматизмом сюжета,— как
это связать с призванием к живописи? Воздействие такой
фрески на человека вроде Буонавиты и в его время дол-
жно было выразиться в том, чтобы побудить его отпра-
виться на исповедь или уйти в монастырь. Исходя из этого,
302
мы не можем сделать из него поклонника живописи, это
было бы глупо.
Пришли же мне имя и данные какого-нибудь большого
художника, современника Липпи, и указатель его произ-
ведений или название главного произведения — это будет
лучше,— и я постараюсь заштопать этот пассаж 4. Что до
«Триумфа смерти», нахожу твою идею неудачной. Нет
картины менее эстетичной по сути своей, и восхище-
ние создавшим ее художником может возникнуть лишь
у человека, свободного от всякой религиозной традиции
и привыкшего сравнивать формы, невзирая на то, к чему
они побуждают или стремятся побудить. И воздействие
этих форм столь велико именно потому, что они непра-
вильны. Они возбуждают ужас перед смертью, а не чувство
восхищения, которое внушает почти всем Микеланджело;
вот у него — чистое Искусство.
Подумай над всем этим. Если найдешь другой подход,
сообщи мне и отошли обратно вложенные в письмо напе-
чатанные страницы. Я очень огорчен, дорогая Луиза, что
не могу тотчас оказать тебе эту маленькую услугу, но ты
сама видишь, что мне мешает. Поразмысли немного, при-
шли мне справки, и я исполню твое желание.
Провел целых два дня с моим братом и его женой.
Вздумалось им за полулье отсюда посмотреть продаю-
щийся дом, весьма недурной. Ему захотелось купить, оба
были в восторге, потом восторг угас, потом опять вспых-
нул, а сколько соображений, опасений! Из страха, как бы
его не надули, брат сегодня утром уехал, не явившись на
свидание с продавцом дома. Вместо него пошел я. Я лег
в час ночи, а встал еще до четырех. Сколько стаканов рома
выпил я за вечер! И какая занятная штука — изучение
буржуа! Ах, вот ископаемое, которое я начинаю хорошо
понимать (буржуа)! Какие полухарактеры! Какие полу-
волн! Какие полустрасти! Как все зыбко, неопределенно,
рыхло в их мозгах! О практические люди, люди действия,
люди здравомыслящие, насколько вы, на мой взгляд,
неповоротливы, сонны, ограниченны!
247. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ТРУВИЛЬ, 21 И 22 АВГУСТА 1853.
Да, я утверждаю (и для меня это должно стать прак-
тическим догматом в жизни художника), что жизнь свою
надо разделить на две части: жить как мещанин и мыслить
как полубог. Между утехами тела и ума нет ничего общего.
303
Если же они встретятся вам смешанными, берите их
и храните. Но не пытайтесь их сочетать, это всегда будет
искусственно. В общем-то, идея счастья — почти единст-
венная причина всех человеческих бед. Прибережем ядро
нашего сердца, чтобы делить его на ломтики для бутерб-
родов, и лучший сок страстей — чтобы разливать его
в бутылки. Сделаем из всего своего существа некие
изысканные выжимки, дабы питать потомство! Кто знает,
сколько мы каждый день теряем из-за утечек чувства?
Люди дивятся мистикам, но весь их секрет в этом. Их
любовь, подобно горным потокам, имела лишь одно русло,
узкое, глубокое, покатое, вот почему она все увлекает за
собою.
Если вы ищете одновременно Счастья и Красоты, вам
не найти ни того, ни другого, ибо Красота дается только
через жертву. Искусство, подобно иудейскому богу, насы-
щается всесожжениями. Ну же, раздирай свое лицо, бичуй
себя, валяйся в золе, унижай материю, плюй на свое тело,
вырывай свое сердце! Ты будешь одинок, ты разобьешь
ноги в кровь, адское отвращение будет владеть тобою на
всем пути; ни одна из человеческих радостей не будет тебя
радовать; что для других укол, будет для тебя раной,
и, увлеченный вихрем, ты покатишься, видя на горизонте
один лишь маленький огонек. Но он будет расти, будет
расти как солнце, золотые лучи упадут на твое лицо, про-
никнут в тебя, озарят изнутри, ты почувствуешь себя лег-
ким, станешь весь — дух, и, после каждой потери крови,
тебя все меньше будет тяготить плоть. Так не будем же
искать ничего, кроме покоя; будем просить у жизни всего
лишь кресло, а не трон, удовлетворенность, а не упоение.
Страсть плохо ладит с долготерпением, которого требует
наше ремесло. Искусство достаточно обширно, чтобы за-
полнить нас целиком. Отнять у него хоть что-нибудь —
почти преступление; это кража у идеи, нарушение долга.
Но человек слаб, плоть податлива, и сердце, словно отяг-
ченная дождем ветка, дрожит при сотрясении почвы.
Временами тебе, точно узнику, необходимо глотнуть воз-
духа. бессчетные приступы слабости одолевают, ты чувст-
вуешь, что умираешь. Благоразумие в том, чтобы выбро-
сить за борт наименьшую часть груза,— лишь бы судно
свободно держалось на воде.
...Моральное и эстетическое наблюдение. Один здешний
житель, славный человек, который был мэром в течение
сорока лет, говорил мне, что за все это время он помнит
только два случая осуждения за кражу, при числе жителей
304
более трех тысяч. По-моему, это примечательно; неужто
моряки сделаны из другого теста, чем рабочие? В чем
причина? Думаю, это надо приписать соприкосновению
с великим. У человека, перед глазами которого всегда ве-
ликий морской простор, где теряется его взгляд, должно
выработаться особое презрительное спокойствие (вспом-
ним расточительность моряков всех рангов, их беспечное
отношение к жизни и к деньгам). Полагаю, что именно
в этом смысле надо понимать нравственность Искусства.
Оно, как природа, должно влиять морализующе своей
устремленностью ввысь и приносить пользу своим вели-
чием. Вид пшеничного поля больше радует глаз филант-
ропа, чем вид океана, ибо принято думать, что земледелие
способствует нравственности. Но как жалок ломовой из-
возчик рядом с матросом! Идеал подобен Солнцу, он вы-
сасывает всю грязь Земли.
...Он 1 построил себе здесь прелестное шале, наделав-
шее много шуму. Снаружи и впрямь оборудовано со вку-
сом, но внутри столько наворочено, просто страшно.
Гостиную он вздумал украсить маринами в виде фресок
(марины, когда рядом море!). Все тут размалевано, позо-
лочено, оканделябрено. Пышно и аляповато. Белая пер-
чатка «барина» лопается на лапище скотовода. Он живет
здесь, злясь, что он не префект, изрядно скучая, делая вид,
что веселится, и вздыхая по богатой наследнице, как нос
отца Обри — по могиле 2. А какие речи: «Я отказался от
суеты, я презираю свет, я теперь занимаюсь только
искусством». Заниматься искусством — значит сделать на
лестнице цветные стекла да обзавестись дубовой мебелью
в стиле Людовика XIII! В его спальне я видел книги Фурье:
«Следует (говорит он) читать все. Надо все знать, хотя бы
для того, чтобы дать отпор этим молодчикам! Поглядели
бы вы. как я расправлялся с ними в Палате!» В Палате он
много занимался «вопросом мяса» и даже совершил на
свой счет и в компании других крепких голов (или креп-
ких глоток) путешествие в Германию, дабы изучить быка.
Когда он оделся (он собирался обедать в городе), мы вы-
шли вместе. Я попросил огня, чтобы закурить сигару, и он
завел меня в кухню. «Хочется пить, сбегай принеси мне
стакан сидра»,— приказал он находившемуся там маль-
чику. похожему на пастушка. Мальчуган поднялся в па-
радную столовую и принес оттуда два хрустальных стака-
на и графин. «Черт тебя побери, негодный дурень, я же
сказал тебе — в кухонном стакане». Он был вне себя!
И. показывая мне эти два стакана (франка но три-четыре
305
за штуку), сказал: «Досадно, если они разобьются, погля-
дите-ка на кайму! Я ведь заказал себе художественные
стаканы. Я, знаете, хочу, чтобы у меня все носило на себе
печать оригинальности».
После обеда ему надо было сделать визиты, пойти на
танцы в зал Ванного заведения, сыграть в вист с г-жой
Паскье — и минут десять он без умолку говорил о своем
одиночестве!
Вот она, пошлая порода людей, стоящих «во главе
Общества». В какой грязи мы копошимся! Какой уровень!
Какой хаос! Посредственность надевает личину утончен-
ного ума. Есть рецепты на все, есть особая меблировка,
говорящая: «Мой хозяин любит искусство», «Здесь живет
чувствительная душа», «Вы в доме у человека серьезно-
го»! А что за речи! Что за язык! Какая пошлость! Куда
бежать? Пощадите! У святого Поликарпа была привычка
затыкать себе уши и, убегая прочь, повторять: «В какой
век, о боже, повелел ты мне родиться!» Вот и я становлюсь
этаким святым Поликарпом 3.
...Много перечитываю Рабле; без меры курю. Какой
человек этот Рабле! Каждый день находишь в нем новое.
Усвой себе привычку и ты, бедная моя Муза, читать каж-
дый день какого-нибудь классика. Ты недостаточно чита-
ешь. Я беспрестанно это проповедую тебе, дорогой друг,
потому что считаю спасительной гигиеной.
248. ЛУИ БУЙЕ. ТРУВИЛЬ, 24 АВГУСТА 1853.
Как мне не терпится закончить «Бовари», «Анубиса»
и три моих «предисловия» *, чтобы вступить в новый пе-
риод, чтобы отдаться «чистой Красоте»! Нынешняя моя
праздность порождает во мне жгучее желание претворить
в Искусство все, что есть «моего», все, что я перечувство-
вал. Нет, я не испытываю потребности писать мемуары 2.
Моя личность отталкивает меня, я сыт собою по горло,
и окружающие предметы кажутся уродливыми или неле-
пыми. От отчаяния я уношусь в воображаемое. Мысленно
превращаю барки в тартаны 3. Раздеваю проходящих мимо
матросов, преображая их в дикарей, разгуливающих на-
гишом по золотому песку. Думаю об Индии, о Китае,
о своей восточной повести (фрагменты которой складыва-
ются в уме) 4. Я жажду гигантских эпопей.
...Но жизнь так коротка! Порой я готов пустить себе
пулю в лоб, как подумаю, что никогда я не буду писать
306
так, как хочу, и не напишу даже четверти того, что мечтаю
написать. Сколько силы чувствуешь в себе, едва от нее не
задыхаешься, а придется умереть с нею, так и не дав ей
выхода!
...Работенку, которой я занимаюсь, кончу этой зимой,
когда тебя, бедный мой старик, уже не будет здесь со мною
но воскресеньям 5,— разложу, сожгу, приведу в порядок
свой бумажный хлам. Закончу «Бовари» — и наступит
возраст зрелости.
249. ЛУИ БУЙЕ. ТРУВИЛЬ, 25 АВГУСТА 1853(?).
Получил конец «Мамонта» 1. Вот уже с полчаса раз-
мышляю над ним. Вызывает он у меня различные чувства.
Но не сомневайся, эпизод хорош.
...При первом чтении мне показалось, что ты зря не
указал ясно, что это идут мастодонты, но теперь нахожу,
что ты прав. Надо оставлять читателя в неопределенности,
это больше впечатляет.
...Только что перечитал все, не тревожься. Это будет
здорово. Тут есть жгучая печаль, и твой миляга мамонт
внушает страх.
Если хочешь, чтобы я сказал тебе нечто лестное
и истинное — так вот: вчера в полночь мне показалось, что
на берегу идет снег, а то был всего лишь лунный свет.
Пришлось взять бинокль, чтобы удостовериться. И только
потому, что было очень тепло, я убедился, что ошибся.
Твое сравнение — математически точное 2.
250. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ТРУВИЛЬ, 26 АВГУСТА 1853.
У нас, писателей, вечно поглощенных Искусством, по-
чти нет с природой иных отношений, кроме воображаемых.
Иногда надо поглядеть луне или солнцу в лицо. Сок де-
ревьев проникает в наше сердце через долгие бессмыслен-
ные взгляды, которые на них останавливаешь. Когда ба-
раны пощиплют тмина в лугах, их мясо становится вкус-
ней,— так некая толика соков природы должна войти
в наш дух, если он вдоволь поваляется на ее лоне.
...Я здесь много думал о себе, и вот вывод из размыш-
лений в эти четыре праздные недели: прощай, то есть
прощай, и навсегда, личное, интимное, ко мне относяще-
еся. От давнего проекта написать когда-нибудь свои ме-
307
муары я отказался. Ничто из составляющего мою личность
меня не соблазняет \ Привязанности юности (хотя бы
и украшенные далью воспоминаний и даже заранее видя-
щиеся в бенгальских огнях стиля) уже не кажутся мне
прекрасными. Пусть все это умрет, и ничто не воскреснет!
К чему? Человек — не больше чем блоха. Наши радости,
как наши печали, должны раствориться в наших произве-
дениях. В облаках не различишь капель росы, вознесен-
ных солнечными лучами! Испаряйтесь же, земные дожди,
слезы минувших дней, и витайте в небе гигантскими,
осиянными солнцем клубами.
Теперь меня снедает жажда метаморфоз. Хотелось бы
описывать все, что я вижу, не таким, как оно есть, но пре-
ображенным. Точный рассказ о некоем действительном
факте, даже самом удивительном, был бы для меня невоз-
можен. Я бы непременно по этой канве еще вышил.
Все наиболее глубоко пережитое мною чудится мне
перенесенным в другие местности и испытанным другими
людьми. Так я изменяю дома, костюмы, климат и т. д. Ах.
как хочется освободиться поскорей от «Бовари», от «Ану-
биса» и от трех моих предисловий 2 (то есть от тех единст-
венных трех вещей, а в сущности, одной, где я займусь
критикой)! Как я спешу покончить со всем этим, чтобы
ринуться очертя голову в сюжет значительный и мне под-
ходящий. Меня тянет на эпопею. Хочется больших, голо-
вокружительных историй, разрисованных сверху донизу
полотен. Восточная повесть налетает на меня порывами;
слышу ее смутные ароматы, от которых ширится душа.
Ничего не писать и мечтать о чудесных произведениях
(как я делаю сейчас) — упоительно. Но как дорого рас-
плачиваешься потом за подобные сладострастные мечты!
Какие сыплются на тебя оплеухи! Надо быть благоразумней
(но меня ничто не исправит). «Бовари», которая для меня
превосходное упражнение, приведет, быть может, к па-
губной реакции — внушив мне (но это будет уже слабость
и глупость) крайнее отвращение к сюжетам из обыденной
среды. Потому-то мне так трудно писать эту книгу. Мне
стоит больших усилий вообразить себе персонажей и вдо-
бавок заставить их говорить,— потому что мне они глубоко
противны. Зато когда я пишу что-нибудь нутром, дело идет
быстро. Но тут есть опасность. Когда пишешь о своем,
фраза может быть хороша всплесками (таланты лири-
ческие достигают этого эффекта легко и следуя естествен-
ной склонности), но целое отсутствует, изобилуют повто-
рения, пересказы, общие места, банальные обороты. Когда
308
же. напротив, пишешь нечто вымышленное, все должно
вытекать из замысла, и малейшая запятая зависит от
общего плана,— поэтому внимание раздваивается. Надо не
терять из виду горизонта и одновременно смотреть себе
под ноги. Деталь трудна неимоверно, особенно же когда
любишь ее, как я люблю. Ожерелье состоит из жемчужин,
но делает их ожерельем нить. Нанизывать жемчужины, ни
одной не теряя, и все время держать в другой руке нить,—
вот в чем хитрость. Восторгаются письмами Вольтера. Но
он же только на это и был способен, наш великий человек!
То есть на то, чтобы излагать свое личное мнение, и все
у него сводилось к этому. Потому-то в своих пьесах, в чи-
стой поэзии, он был жалок. Один роман он все же создал,
итог всех своих произведений, и лучшая глава «Канди-
да» — визит к господину Пококуранте, где Вольтер опять-
таки высказывает свое личное мнение почти обо всем 3.
Четыре эти страницы — одно из чудес прозы. Они вобрали
в себя шестьдесят написанных томов и полвека труда. Но
посмотрел бы я, как Вольтер справился бы с описанием
хоть одной из картин Рафаэля, над которыми смеется. На
мой взгляд, в Искусстве самое высокое (и самое труд-
ное) — не в том, чтобы вызывать смех или слезы, разжи-
гать похоть или ярость, но чтобы действовать подобно
природе — то есть будить мечты. И самые прекрасные
произведения обладают этим свойством — они безмятежны
и непонятны. Что до манеры исполнения, они неподвиж-
ны, как скалы, зыблются волнами, как океан, полны лист-
вы, зелени и шелеста, как лес, унылы, как пустыня, ла-
зурны, как небо. Гомер, Рабле, Микеланджело, Шекспир,
Гете кажутся мне безжалостными. Там все бездонно, бес-
конечно: многообразно. Через маленькие отверстия ви-
дишь пропасти, внизу черно, голова кружится. И, однако,
над всем витает нечто дивно ласковое! Это отблеск света,
улыбка солнца и покой! покой! И мощь, чувствуется под-
грудок, как у Леконтова «быка» 4.
Насколько жалок, например, Фигаро рядом с Санчо!
Так п воображаешь себе Санчо верхом на ослике, как он
жует сырой лук и каблуками подгоняет серого, не пре-
кращая беседы со своим господином. Так и видишь эти,
еще нигде не описанные, испанские дороги. А Фигаро —
где он находится? В «Комеди Франсез» 5. Светская лите-
ратура.
Так вот, я считаю, что ее надо возненавидеть. Я теперь
ее ненавижу. Я полюбил произведения, от которых пахнет
потом, такие, чтобы сквозь полотно были мышцы видны
309
и чтобы ходили они босиком, а это трудней, чем носить
сапоги, каковые суть особые футляры на потребу подаг-
рикам: в них прячут свои искривленные ногти и прочие
уродства. Между ногами Капитана или же Вильмена
и ногами неаполитанских рыбаков — та же разница, что
между двумя этими литературами. У первой в жилах уже
нет крови. Мозоли ей как бы вместо костей. Она — ре-
зультат старости, усталости, вырождения. Она прячется
под условной формой, наваксенной, кругом залатанной
и пропускающей воду. Форма эта сплошь прострочена
нитками и пропитана клейстером. Однообразно, неудобно,
скучно. В ней не вскарабкаешься на высоты и не
спустишься в глубины, не преодолеешь препятствий
(и действительно, разве не сбрасывают ее у входа в науку,
где приходится надевать деревянные башмаки?). Она
годна лишь на то, чтобы ходить по тротуару, по протоп-
танным дорогам да по паркету гостиных, где весьма ко-
кетливо поскрипывает, чем раздражает людей нервных.
Как бы ни покрывали ее лаком эти подагрики, она все
равно остается дубленой телячьей кожей. Но другая обо-
лочка, та, что дана богом, о, она совсем другая! Она по-
темнела от морской воды, и ногти у нее цвета слоновой
кости. Она жестка, ибо ступает по камням. Она изящна,
красива, ибо ступает по песку. От привычного мягкого
погружения в песок свод стопы мало-помалу развился
в соответствии со своим особым типом; нога жила в соот-
ветствии со своей формой, росла в наиболее для нее бла-
гоприятной среде. Зато как плотно она опирается на зем-
лю, как свободно раздвигаются ее пальцы во время бега,—
да, это прекрасно!
Какая жалость, что я не профессор в Коллеж де
Франс! 6 Прочитал бы я там целый курс по великому во-
просу сравнения сапог с литературами. «Да, сапог — это
целый мир», сказал бы я и т. д. 7. Какие яркие сопоставле-
ния можно было бы сделать на темы — «Котурн», «Сан-
далия» ! и т. д.
Сандалия — какое красивое слово! И какое волнующее,
не правда ли? Например, сандалии с загнутыми носками
в виде полумесяца, осыпанные искрящимися блестками,
отягченные великолепными узорами, похожи на индий-
ские поэмы. Они явились с берегов Ганга. В них ходят
в пагодах, по полам из дерева алоэ, почернелым от дыма
курильниц; пахнущие мускусом, они шаркают в гаремах
по коврам с завитушками арабесок. Они вызывают в вооб-
ражении бесконечное пение молитв, пресыщенность лю-
310
бовью... Маркуб феллаха, округлая, как верблюжье копы-
то, золотисто-желтая, с грубыми швами, обтягивающая
лодыжку, это обувь патриарха и пастуха, от пыли она
только красивее. А разве не заключен весь Китай в туфле
китаянки, обтянутой розовым дама, узорчатым шелком
с вышитыми на носке кошками?
В переплетении ремешков на ногах Аполлона Бельве-
дерского пластический гений греков выказал все свое
изящество. Какое сочетание украшения и наготы! Какая
гармония содержания и формы! Как создана нога для
обуви и обувь для ноги!
И разве нет очевидной связи между суровымй поэмами
средневековья (часто на одну рифму) и железными, из
цельного куска башмаками, которые носили тогда воины,
между шпорами длиною в шесть дюймов с огромными ко-
лесиками — и неуклюжими и корявыми периодами.
На башмаки Гаргантюа пошло «четыреста шесть лок-
тей ярко-голубого бархата. Бархат был аккуратно разрезан
пополам, и две эти полосы сшиты в виде двух одинаковых
цилиндров» 8. Я вижу тут архитектуру Ренессанса. Сапоги
в стиле Людовика XIII, с раструбами, в лентах и помпо-
нах, похожие на вазу с цветами, напоминают мне отель
Рамбуйе, Скюдери, Марино 9. Только рядом, совсем вплот-
ную, длинная испанская рапира с римской рукоятью —
Корнель 10.
Во времена Людовика XIV литература носила туго на-
тянутые чулки! Чулки были коричневого цвета. Икра вы-
делялась. Туфли были с квадратным носком (Лабрюйер,
Буало), и было также несколько прочных кавалерийских
сапог, обувь крепчайшая, грандиозного покроя (Боссюэ,
Мольер). Потом носок обуви заостряется — литература
Регентства («Жиль Блаз»). Начинают экономить кожу,
и форма, она же колодка (вот еще каламбур!), доходит до
такой чрезмерной противоестественности, что мы почти
догоняем Китай (но только не по части фантазии). Все
изогнуто, вычурно, легковесно и. Каблук такой высокий,
что нет устойчивости; исчезла опора. Зато носят наклад-
ные икры с дряблой философской набивкой (Рейналь.
Мармонтель и т. д.) 12. Академизм изгоняет поэтичность;
царство пряжек (понтификат его святейшества Лагар-
па) 13. А ныне мы во власти сапожников. Были у нас
поножи, мокасины, средневековые башмаки с загнутым
вверх носком. В тяжеловесных фразах г.г. Питра-Шевалье
и Эмиля Сувестра — оба бретонцы — мне слышится оглу-
шительный грохот кельтских башмаков на деревянной
311
подошве. Беранже до последнего шнурка сносил башмачки
гризетки, а Эжен Сю без стеснения щеголяет в мерзких
стоптанных сапогах наемного убийцы 14. От одного разит
пригорелым салом, от другого — сточной канавой. У од-
ного на фразах сальные пятна, у другого — стиль измаран
дерьмом. Отправились искать новинок за границей, но это
новое оказалось старым (старое починяем!). Потерпели
неудачу сапожищи а-ля рюсс и литературы лапландская,
валашская, норвежская (Ампер, Мармье и прочие курьезы
в «Ревю де дё монд»). Сент-Бев подбирает негодный хлам,
штопает эту рвань, пренебрегает уже известным и с по-
мощью ниток и клея поддерживает свою мелкую коммер-
цию (восстановление красных каблуков в стиле Помпадур
и Арсена Уссе и т. д.) 15. Так вот, надо всю эту рухлядь
швырнуть в реку, вернуться к прочным сапогам или к бо-
сым ногам, а главное, остановить мой сапожнический бред.
С чего бы это я, черт возьми? Наверно, от огромного ста-
кана рома, выпитого сегодня вечером. Спокойной ночи.
251. ЛУИЗЕ КОЛЕ. ТРУВИЛЬ, 27 АВГУСТА 1853.
Поэзия обязывает !. Она обязывает нас смотреть на себя
как на сидящих на троне, чтобы и мысли не появлялось,
будто мы принадлежим к толпе и причастны к ней.
252. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 2 СЕНТЯБРЯ 1853.
Третьего дня прочитал в постели почти целый том
«Истории Реставрации» Ламартина (битву при Ватер-
лоо) \ Какая посредственность этот Ламартин! Он не по-
нял красоты Наполеона слабеющего, яростный гнев ги-
ганта на побеждающих его мирмидонян 2. Ни волнения, ни
возвышенности, ни живописности. Рядом с ним даже
Александр Дюма был бы величествен. Шатобриан, более
несправедливый или, вернее, более бранчливый, и тот на-
много выше. При такой теме такой жалкий язык!
253. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 7 СЕНТЯБРЯ 1853.
Снова принялся за «Бовари». С понедельника сделаны
почти набело пять страниц; именно «почти» — их придется
еще пересматривать. Как трудно! Очень боюсь, как бы моя
312
«выставка» не затянулась. Тяжелое место. Там все персо-
нажи моей книги действуют или беседуют вперемежку
и, как обрамление, обширный пейзаж. Но, если удастся,
получится очень симфонично.
...Перечитываю теперь Буало, всего Буало, и делаю
множество карандашных пометок на полях. Право, это по-
настоящему сильно. Что хорошо написано, от того не
устаешь. Стиль — это жизнь! Это сама кровь мысли! Буало
был небольшой речкой, узкой, неглубокой, но удивительно
чистой и с крепкими, крутыми берегами. Вот почему ее
воды не иссякают. Из того, что он хочет сказать, ничто не
теряется. Но сколько Искусства потребовалось, чтобы это
сделать, и из такой малости! Собираюсь в ближайшие года
два-три перечитать внимательно всех французских клас-
сиков и делать заметки; это пригодится мне для «Преди-
словий» (ты ведь знаешь, это моя литературно-критическая
книга) \ Хочу в них доказать несостоятельность любых
школ и ясно заявить, что мы-то отнюдь не претендуем на
создание школы, да и вообще не надо ее создавать. Мы,
напротив, следуем традиции. Я убежден, что это именно
так. И это меня успокаивает и ободряет. Я восхищаюсь
у Буало тем же, чем восхищаюсь у Гюго; где один был хо-
рош, там другой превосходен. Красота — едина. Она все та
же, лишь в разных обличьях, — сильнее или слабее окра-
шена преобладающим цветом. Например, Вольтер и Ша-
тобриан были посредственны по одним и тем же причи-
нам и т. д. 2. Постараюсь показать, почему эстетическая
критика так отстала от критики исторической и научной:
у нее не было основы. Всем им недостает знаний в одной
области — в анатомии стиля, в том, как фраза членится
и чем она скрепляется. Учатся на манекенах, на перево-
дах, по указке профессоров-олухов, неспособных держать
в руках орудие науки, которой обучают, сиречь перо,—
а жизни-то и нет! Нет любви! Любовь же не дается так
просто, это тайна божия, это душа, без которой ничего не
поймешь.
Когда закончу эти предисловия — работы хватит на
добрый год, но не больше (зато хоть отомщу в литературе,
как в «Лексиконе прописных истин» отомщу в морали),—
когда я их закончу (во всяком случае, после «Бовари»
и «Анубиса») 3. то, вероятно, вступлю в новую фазу, и
я этого жду не дождусь. Пишу так медленно, а весь из-
велся от планов. Хочется написать две или три больших
эпических книги, это будут романы с великолепной обста-
новкой, где уж поэтому будет много действия и богатых
313
деталей, роскошных и трагичных одновременно, создать
книги-фрески, расписанные сверху донизу огромные
стены.
254. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 12 СЕНТЯБРЯ 1853.
Камень преткновения для меня — обыденные ситуации
и тривиальный диалог. Хорошо описать банальное, да так,
чтобы оно сохранило свой облик, свою стать, даже свои
слова, — поистине дьявольская задача, и я уже заранее
вижу, как эти премилые вещи выстраиваются передо мной
на следующих тридцати, по крайней мере, страницах. Да,
дорого обходится стиль! Опять взялся за то, что сделал на
прошлой неделе. Два или три места Буйе вчера осудил как
неудачные, и правильно. Надо наново перекроить почти
все фразы.
...Третьего дня прочел целый том папаши Мишле —
шестой том его «Революции», только что вышедший *. Там
есть великолепные взлеты, возвышенные слова, верные
мысли; почти все ново. Но никакого плана, никакого
искусства. Нет ясности, еще менее того — спокойствия,
а спокойствие — главная черта красоты, как ясность —
невинности, добродетели. Покой — состояние бога. Какая
любопытная эпоха! Какая любопытная! Насколько гро-
тескное в ней слилось с ужасным! Да, повторяю, Шекспир
будущего сможет здесь черпать ведрами. Есть ли что
грандиозней гражданина Ролана? Прежде чем покончить
с собой, он написал записку, которую нашли при нем:
«Почтите тело добродетельного человека!»
255. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 16 СЕНТЯБРЯ 1853.
Наконец-то я сдвинулся с места! Дело идет! Машина
заработала! Не брани меня за приступы одержимости, до-
брая, дорогая Муза, я по опыту знаю, что это полезно. Без
усилий ничего не достигнешь; все требует жертв. Жем-
чуг — болезнь устрицы, а стиль, быть может, выделение
вследствие недуга более глубокого. Разве жизнь худож-
ника или, вернее, создание произведения Искусства не
напоминает восхождения на высокую гору? Путь трудный,
требующий бешеной воли! Вначале видишь снизу высокую
вершину. Она сверкает чистотой в небесах, высота ее
устрашает и именно этим влечет. Трогаешься в путь. Но
314
с каждого уступа вершина кажется выше, горизонт отда-
ляется, надо преодолевать пропасти, головокружение,
приступы уныния. Холодно, вечный ураган, бушующий
в высоких сферах, срывает с тебя мимоходом последние
клочки одежды. Земля потеряна навсегда, а цель, вероят-
но, никогда не будет достигнута. Наступает час, когда
припоминаешь все свои усилия, с ужасом разглядываешь
ссадины на коже. Не чувствуешь ничего, кроме неодоли-
мого желания подняться еще выше, покончить с этим,
умереть. Иногда, впрочем, налетит порыв небесного вихря
и ослепит тебя видом открывающихся безграничных, не-
оглядных, волшебных горизонтов! На двадцать тысяч фу-
тов под собою различаешь людей, олимпийский ветер на-
полняет твои гигантские легкие, и ты чувствуешь себя
колоссом, пьедестал коему — весь мир. Потом опять ло-
жится туман, и ты продолжаешь двигаться на ощупь,
вслепую, обламывая ногти о скалы и рыдая в одиночестве.
Ну что ж! Умрем среди снегов, погибнем в белом недуге
нашего желанья, под рокот потоков Духа, с обращенным
к солнцу лицом!
Нынче вечером работал с волнением, вернулся преж-
ний азарт труда, я даже горланил, как бывало прежде.
Да, «Кандид» прекрасен! Дивно прекрасен! Как это
безупречно! Можно ли превзойти его в широте охвата,
сохраняя такую же четкость? Пожалуй, нет. Поразитель-
ное воздействие книги, бесспорно, объясняется сутью вы-
раженных в ней идей. Вот так же хорошо и надо писать —
но иначе.
Зачем ты тратишь время на перечитывание «Грациел-
лы» \ когда надо перечитать столько вещей? Вот уж раз-
влечение, которому нет оправдания! Из подобных сочине-
ний нечего почерпнуть. Надо держаться источников,
а Ламартин — водопроводный кран. В «Манон Леско» 2
сильно дыхание чувства, наивность страсти, делающая
обоих героев столь правдивыми, симпатичными, достой-
ными, хотя они и мошенники. Эта книга — крик сердца; ее
композиция очень искусна. А уж тон до чего благородный!
Но я люблю вещи более пряные, более яркие и вижу, что
все первоклассные книги таковы, причехМ в высшей степе-
ни. Правда в них кричит, они предельно развернуты
и изобилуют сюжетными деталями. «Манон Леско» — по-
жалуй, первая из книг второго ряда. В противность твоему
мнению в нынешнем письме я полагаю, что заинтересовать
можно любым сюжетом. А сделать из него нечто Прекрас-
ное тоже считаю возможным, по меньшей мере теорети-
315
чески, но тут я менее уверен. Смерть Виргинии — чудно
хороша, но сколько есть картин смерти столь же трога-
тельных (потому что смерть Виргинии — исключитель-
на)! А поистине превосходно ее письмо к Полю, написан-
ное из Парижа 3. При каждом чтении оно разрывало мне
сердце. Над смертью моей Бовари слез будет пролито
меньше, чем над смертью Виргинии,— в этом я заранее
уверен. Зато мужа первой будут оплакивать больше, чем
возлюбленного второй, и еще уверен, что у меня хорошо
получится труп. Он должен вас преследовать. Главное
свойство Искусства и его цель — иллюзия. Волнение, ко-
торое нередко вызывают, жертвуя поэтическими деталя-
ми,— нечто совсем иное, и менее высокое. Я плакал над
дешевыми мелодрамами, а от Гете мои глаза никогда не
увлажнялись, разве что слезами восторга.
256. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ. 21-22 СЕНТЯБРЯ 1853.
Нет! «Все мое счастье» отнюдь не «в труде», и я не
очень-то «парю на крыльях вдохновенья». Напротив, мой
труд — это мое горе. Литература — нарывной пластырь,
причиняющий мне зуд. Вот я и скребу в этом месте до
крови. Я преисполнен воли, но она не избавляет от при-
ступов уныния и вялости. Ах, ты думаешь, что я живу, как
брамин, в возвышенной сосредоточенности, упиваюсь
ароматами своих грез. Как бы я этого хотел! Еще больше,
чем ты. я жажду вырваться на волю, я разумею, из этой
книги. Вот уже два года я ею занят! А два года — долгий
срок, и все время с теми же персонажами, да еще копо-
шиться в такой вонючей среде! Изводит меня не слово, не
композиция, но самый предмет — в нем нет для меня ни-
чего возбуждающего. Когда принимаюсь за какую-нибудь
ситуацию, она заранее меня отталкивает своей пошлостью;
только тем и занимаюсь, что отмеряю дозы дерьма. В кон-
це будущей недели надеюсь добраться до середины вы-
ставки. Получится либо гнусно, либо прекрасно. Особенно
нравится мне размах действия, но справиться с этим не
просто. Вот уже три раза Буйе заставляет меня переделы-
вать один пассаж (который и до сих пор не готов). Надо
описать впечатление от человека, зажигающего лампио-
ны \ Это должно вызывать смех, а пока выходит очень
холодно.
Как видишь, милая, дорогая Муза, мы сами отнюдь не
щадим друг друга, и, когда мы так суровы с тобою каса-
316
тельно исправлений, то лишь потому, что относимся к те-
бе, как к самим себе.
Буйе вчера должен был поехать в Кани. Не знаю, уви-
жу ли его в воскресенье. Недели через две он отправится
в Париж искать себе квартиру, потом вернется на неделю
и — прощай. Это глубоко меня печалит. Вот уж восемь
лет, как сложилась у меня привычка встречаться с ним
каждое воскресенье. И такое близкое общение будет пре-
рвано. Не станет единственного человека, с которым я мог
говорить. Вот и еще что-то ушло, отброшено в прошлое,
поглощено безвозвратно 2.
257. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 1853.
Милейший наш Леконт мечтает об Индии — поехать
туда и там умереть. Да, мечта прекрасная. Но это мечта;
человек так глупо устроен, что его сразу же потянуло бы
обратно, стало бы смертельно скучно, появилась бы тоска
по родине, по виду домов, даже по равнодушным к тебе
людям. Надо замкнуться в себе и трудиться, уткнувшись
головой в свою работу, как крот. Если в ближайшие годы
ничего не изменится, между либеральными умами обра-
зуется содружество более тесное, чем в любых тайных
обществах. Вдали от толпы разовьется новый мистицизм.
Высокие идеи, подобно елям, произрастают в тени и на
краю пропастей.
Но из всего этого, мне кажется, стала ясна одна истина:
нет никакой надобности в толпе, в многолюдном боль-
шинстве, в одобрении, в освящении. 89-й год сокрушил
королевскую власть и аристократию, 48-й — буржуазию,
а 51-й — народ. Не осталось ничего, кроме подлой и тупой
черни. Нас всех пришибло до уровня всеобщей посред-
ственности. Социальное равенство проникло в область ду-
ха. Делаются книги для всех, Искусство для всех, наука
для всех — как строят железные дороги и общественные
теплушки. Человечество жаждет морально опуститься, и
я зол на него за то, что составляю его часть.
258. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 26 СЕНТЯБРЯ 1853.
Что до Леконта, мне нечего ему сказать, разве что я его
очень люблю. Он это знает; все, что я мог бы ему написать,
он сам думает. Разделяю его возмущение гнусным План-
317
шем. На этого типа я давно затаил злобу, еще с 1837 года,
из-за его статьи против Гюго Бывают вещи, так глубоко
ранящие в самые чистые уголки души, что рубец остается
навечно, и, случись молодцу Планшу подыхать у меня на
глазах, я наверняка глядел бы на это с неким удовлетво-
рением.
...Мне кажется, порочные герои Бальзака многим
вскружили голову. Хилое поколение, грызущееся нынче
в Париже за власть и известность, почерпнуло из чтения
его книг глупое восхищение некой буржуазной амораль-
ностью, которой оно силится достигнуть. Мне на сей
предмет делали признания. Не Вертером, не Сен-Пре хо-
тят быть ныне, но Растиньяком или Люсьеном де Рюбамп-
ре 2. Впрочем, все эти пресловутые практичные ребята,
которые деятельны, знают людей, не уважают восторжен-
ность, добиваются прочного положения, подымают шуми-
ху, трудятся как каторжные и т. д., все эти хитрецы, гово-
рю я, внушают мне презрение, причем в рассуждении са-
мой своей хитрости, — я вижу, как они непрестанно тя-
нутся мордой за тенью и упускают мясо. Они запутываются
в собственной лжи, самоуверенно морочат сами себя (ис-
тория с Баденге, который сам оплачивал восторги толпы).
Вот когда я увижу, что один из них, пусть один-единст-
венный, применяя все их средства, заработал хотя бы
миллион, я сниму перед ним шляпу. А пока да будет мне
дозволено смотреть на них как на заблудших лавочников.
Разве Жирарден не был главным в этой банде? И что
ж, теперь, когда ему уже за пятьдесят, его состояние из
самых скромных, и уважения никакого. По части житей-
ской ловкости я предпочту торговцев хлопком моей лю-
безной родины. Знавал я одного такого, он торговал не
хлопком, а индиго. Вот это был человек! За двадцать лет он
ухитрился обзавестись рентой в двести тысяч ливров (зе-
мельные владения), увлажняя индиго, которое сносил
в свой подвал по ночам и притом собственноручно! И ка-
кой пройдоха! Какая скромность! Какой примерный отец
семейства! Какой добропорядочный вид! От его прямоты
даже ворс его сюртука стоял торчком. Нет, он не стремил-
ся блистать, поражать глупцов, он их надувал, что куда
авантажней! О, Иисусе. Иисусе, сойди же к нам вновь,
дабы изгнать торговцев из храма!3 И да будет бич, которым
ты их огреешь, сделан из кишок тигра! Да смочат его
в серной кислоте, в мышьяке! Да обожжет он их, как рас-
каленное железо! Да искрошит их, как сабля, и раздавит,
318
как тяжесть всех соборов твоих, если б они обрушились на
этих негодяев!
Я в восторге от фиаско гражданина Мери! 4 Вот тоже
ловкач, хитрец, умник, которому на все наплевать! Кто из
своего пера делает перегонный куб для нечистот, чтобы
зашибать деньгу, и даже деньгу эту не способен зашибить,
тот в результате идиот с примесью подлеца.
Я не прощаю деловым людям их неудач, ведь успех —
единственное мерило их заслуг. Наполеон, мол, при Ва-
терлоо был обманут: э, милейшие, софизм. Я не военный
и в их ремесле не разбираюсь: надо было победить. Я вос-
хищаюсь победителем, кто бы он ни был.
Папаша Гюго потерял лондонский адрес, вот почему
он, по его словам, так задержался с ответом. Письмо его
было послано нагло прямо с Джерси 5. К счастью, ничего
плохого не случилось. Хотел бы я увидеть книгу 6. Но как
ее получить? Постараюсь ему ответить хорошим письмом;
даже если содержание заденет, форма будет пристойной.
Не могу я лгать ему в угоду и не скрою, что желал бы
иметь его иллюзии, но их не разделяю. Говорю «иллюзии»,
а не «убеждения». Нет, черт меня подери, нет! Я не могу
восхищаться народом, и у меня, по отношению к нему,
вообще очень мало добрых чувств, ибо сам он таковых со-
вершенно лишен. У человечества есть сердце, но его нет
у народа — ведь народ, как и отечество, есть понятие
мертвое.
259. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 30 СЕНТЯБРЯ 1853.
Некоторые натуры не страдают от физической боли, это
люди без нервов. Вот счастливцы! Но зато сколь многого
они из-за этого лишены! Странное дело, чем выше поды-
маешься по лестнице живых существ, тем сильнее нервная
восприимчивость, то есть способность страдать. Страдать
и мыслить — не одно ли и то же? Быть может, гений в ко-
нечном счете — всего лишь утонченная боль, то есть самое
полное и сильное проникновение внешнего мира в нашу
душу. Грусть Мольера, вероятно, имела причиной всю
глупость человечества, которая, как он чувствовал, сосре-
доточилась в нем. Он страдал от Диафуарусов и Тартю-
фов *, через глаза его входивших к нему в мозг. А разве
душа какого-нибудь Веронезе не впитывала постоянно
цвета, словно кусок ткани, то и дело погружаемый в ки-
пящий котел красильщика? Все являлось ему в сгущенных
319
тонах, отчего, наверно, в глазах темнело. Микеланджело
говорил, что мрамор трепещет при его приближении.
Можно быть уверенным, что уж он-то трепетал, прибли-
жаясь к мрамору. Стало быть, горы для этого человека об-
ладали душой. Они были ему созвучны; тут как бы сим-
патия двух сходных стихий. Но тогда — уж не знаю, где
и как,— между ними должны были возникать некие вул-
канические ходы непостижимого рода, от которых жалкая
оболочка человеческая взрывается.
Я сейчас дошел уже почти до середины выставки
(в этом месяце сделал пятнадцать страниц, но не оконча-
тельно). Хорошо это или плохо? Не могу судить. Как тру-
ден диалог, когда хочешь, чтобы он был прежде всего ха-
рактерным! Изображать через диалог, и чтобы он от этого
не утратил живости, точности и был постоянно изящен,
даже оставаясь пошлым, — чудовищно трудно, и я не знаю
никого, кому бы это удалось в книге. Диалоги надо писать
в стиле комедии, а повествования — в стиле эпопеи.
Нынче вечером начал переделывать по новому плану
проклятую страницу с лампионами, которую писал уже
четыре раза 2. Право, хочется расшибить себе голову об
стенку! Требуется (на одной странице) изобразить града-
ции восторга толпы по поводу того, что некий человек
прикрепляет на фасаде мэрии один за другим несколько
лампионов. Читатель должен видеть, как толпа вопит от
удивления и радости,— и чтобы было без шаржа и без ав-
торских размышлений. Тебя иногда поражают мои письма,
говоришь ты. Ты находишь, что они хорошо написаны. Эка
хитрость! Тут я пишу то, что думаю. Но думать за других,
как могли бы думать они, и заставлять их говорить —
совсем другое дело! Только что, например, я закончил ди-
алог, где речь идет о всяких пустяках и где я вывожу не-
коего субъекта, который должен быть одновременно до-
брый малый, зауряден, нагловат и претенциозен! И чтобы
сквозь все это было видно, как он гнет свою линию. Впро-
чем, все трудности при сочинении книг — от отсутствия
последовательности. К этому убеждению я теперь пришел.
Если бьешься над каким-то оборотом или выражением,
которое не получается, значит, ты его себе не представля-
ешь. Когда образ или чувство вполне четки в уме, они
подсказывают слово на бумаге. Одно вытекает из другого.
«Что ясно понято, и т. д.» 3. Перечитываю теперь
его, старика Буало, или, вернее, уже перечитал его цели-
ком (сейчас занимаюсь его прозой). Большой был человек,
а главное, большой писатель, куда выше, чем поэт. Но
320
как его оглупляют! Какие жалкие толкователи и пропо-
ведники были у него! Целый выводок школьных учителей,
бездарных педантов, вырос на нем и его источил, изгрыз,
как туча майских жуков — дерево. Он и так не был осо-
бенно густолистым! Все же корни были прочные, и он
стоял крепко, прямо, твердо.
Литературную критику, на мой взгляд, надо всю делать
заново (в это включаюсь и я, хотя с опаской). Те, кто ею
занимались до сих пор, самого литературного ремесла не
знали. Они, возможно, умели разобраться в анатомии
фразы, но уж наверняка ничего не смыслили в физиологии
стиля. О. литература! Какой это неутихающий зуд! Она
мне вроде нарывного пластыря на сердце. Все время свер-
бит, и я чешусь с наслаждением.
А как «Служанка»? 4 Почему я опасаюсь, что она будет
чересчур длинной? Просто глупо. Это, верно, оттого, что
ты долго ее пишешь, вот мне и кажется, что она разрос-
лась. Пожалуй, лучше писать длинно, чеАм слишком ко-
ротко. Но длинноты — обычный недостаток поэтов, как
недостаток прозаиков — пошлость, отчего первые скучны,
а вторые противны: Ламартин, Эжен Сю. Сколько вещей
у папаши Гюго вдвое длинней, чем надо! Стих ведь сам по
себе так удобен, чтобы скрывать отсутствие мыслей! Про-
анализируй красивую тираду в стихах и другую в прозе
и увидишь, какая более насыщена. Проза, искусство менее
материальное (меньше обращенное к чувствам, лишенное
всего, что доставляет им приятность), должна быть набита
всякой всячиной, и чтобы это не было заметно. А в стихах
пустячные мысли и те имеют вид. Иное сравнение, в проза-
ической фразе вовсе незаметное, может стать основой для
целого сонета. В прозе есть много третьих и четвертых
планов. Должны ли они быть в поэзии?
Я сейчас загорелся страстью к Ювеналу. Какой стиль!
Какой стиль! И какой язык эта латынь! Начинаю также
немного понимать Софокла, чем очень горжусь. С Ювена-
лом дело идет довольно бойко, лишь изредка при переводе
ошибаюсь, но быстро спохватываюсь. Очень хотел бы
знать, и со всеми подробностями, почему Соси отказался от
статьи Леконта, какие мотивы ему приводил? 5 Нам это
любопытно узнать. Постарайся выведать суть всей ис-
тории.
Постарайся лучше себя чувствовать и работать в Па-
риже так, как работала в деревне. Ты ведь располагаешь
всем своим временем. Очень жаль мне беднягу Леконта,
получившего такой урок. Чтобы заниматься этим ремес-
11 Г. Флобер,т.1
321
лом, как занимался им Буйе четырнадцать лет, по восемь —
десять часов в день (а ему, в отличие от Леконта, еще мо-
рочили голову учителя пансионов), надо, я думаю, обла-
дать от природы могучим здоровьем и титанически мощ-
ным духом. Да, этот свою славу получит заслуженно! Но
попасть на небо можно только путем мученичества. Туда
возносятся в терновом венце, с пронзенным сердцем,
с кровоточащими ладонями и сияющим ликом.
260. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 12 ОКТЯБРЯ 1853.
Голова у меня пылает; так, помнится, бывало после того,
как я целые дни проводил в седле. Это я нынче изрядно
погонял свое перо. Пишу уже с половины первого дня без
отдыха (лишь иногда отрываюсь на пять минут, чтобы
выкурить трубку, да один час ушел на обед). Выставка так
мне осточертела, что я отложил, пока ее не закончу, гре-
ческий и латынь. И с нынешнего дня только ею буду за-
ниматься. Слишком уж все затянулось! Подохнуть можно,
к тому же хочется съездить к тебе.
Буйе утверждает, что это будет лучшая сцена в книге.
Я же уверен только в одном — в том, что она нова и что
замысел хорош. Если когда-либо эффекты симфонии были
перенесены в книгу, то это здесь. Нужно, чтобы все это
ревело разом, чтобы одновременно слышно было мычанье
быков, любовные вздохи и речи устроителей выставки.
А над всем солнце и порывы ветра, от которых колышутся
высокие чепцы. Но труднейшие пассажи «Святого Анто-
ния» были детской игрой по сравнению с этим. Я достигаю
драматизма одним лишь переплетением диалога и проти-
вопоставлением характеров. Сейчас я в разгаре действия.
Меньше чем за неделю я должен завершить узел, от кото-
рого зависит все. Мозг мой кажется мне мал, чтобы охва-
тить единым взглядом эту сложную ситуацию. Пишу де-
сяток страниц одновременно, перескакивая с одной фразы
на другую.
...Только что кончил читать «Письма» Буало. В част-
ной жизни он был менее узок, чем служа Аполлону. Я на-
шел в них немало суждений, исправляющих его пригово-
ры. «Телемак» там получил довольно суровую оценку и
т. д., и он признает, что Малерб по натуре не поэт \ Обра-
тила ли ты внимание, насколько в переписке людей той
эпохи мало возвышенного? В общем все весьма буднично.
Высокий лиризм — совсем новое качество во Франции.
322
Полагаю, что воспитание у иезуитов принесло литературе
невероятный вред. Они отняли у Искусства природу.
С конца XVI века и до Гюго от всех книг, даже превос-
ходных, отдает пылью коллежей. Вот я и собираюсь пере-
читать все по французской литературе и задолго начать
готовить свою «Историю поэтического чувства во Фран-
ции». Критику следует писать, как естественную исто-
рию,— отказавшись от моральной идеи. Надо не разгла-
гольствовать по поводу той или иной формы, но толково
изложить, в чем ее сущность, как она связана с другой
и благодаря чему живет (эстетика еще ждет своего Жоф-
фруа Сент-Илера, великого человека, показавшего зако-
номерность чудовищ) 2. Когда какое-то время позанимаются
человеческой душой с беспристрастием физических наук,
изучающих материю, будет сделан огромный шаг вперед 3.
Вижу в этом единственный способ для человечества не-
много подняться над самим собою. Тогда оно сможет рас-
сматривать себя откровенно, честно, в зеркале своих соз-
даний. Оно будет как бог, будет судить о себе с высоты. Да,
да, я считаю это осуществимым. Быть может, здесь, как
в математических науках, надо только отыскать метод. И
прежде всего он найдет применение в Искусстве и в Ре-
лигии — этих двух великих проявлениях идеи. Можно
было бы, полагаю, начать так: дано первое понятие о боге
(самое слабое), родилось первое поэтическое чувство (са-
мое малое) — требуется найти их проявление, и его легко
обнаружат у ребенка, у дикаря и т. д. Таков пункт первый.
Тут вы уже устанавливаете связи. Затем надо продолжать,
принимая в расчет все обстоятельства, климат, язык и т. д.
Так, со ступеньки на ступеньку, можно подняться до
Искусства будущего и до гипотезы о Прекрасном, до яс-
ного представления о его реальности, словом, до того иде-
ального типа, к коему должно стремиться всякое наше
усилие. Но этим делом займусь не я, мне-то есть о чем
писать.
261. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 17-18 ОКТЯБРЯ 1853.
Эта книга, то ее место, которое сейчас пишу, так меня
мучает (и я бы употребил слово посильнее, найдись оно
у меня), что временами я от нее физически болен. Вот уже
три недели часто бывает такая дурнота, что едва не теряю
сознание. А в другое время — приступы удушья или же
тошнота за столом. Все противно. Думаю, сегодня я бы
11 * 323
с удовольствием повесился, да гордость мешает. Одно не-
сомненно — меня не раз брало искушение послать к черту
все, и «Бовари» прежде всего. Что за треклятая мысль
была взяться за подобный сюжет! Ах, уж придется мне
испытать их сполна, эти муки Искусства!
...Я-то знаю, что значит облекать в стиль пошлые сю-
жеты. Сцена, за которую сейчас принимаюсь вновь, была
холодна как лед. А теперь может получиться Поль де Кок \
Напыщенность всегда приводит к пошлятине. Стремясь
избежать пошлого, впадаешь в высокопарность, а с другой
стороны, простота так близка к плоскому!
Перечитал позавчера вечером «Гана Исландца». Очень
смешно! Но где-то внутри чувствуется большое дыхание,
и это любопытно как эскиз (замысла «Собора») 2.
262. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 23 ОКТЯБРЯ 1853.
Как получилось, что я в эту неделю славно поработал?
Буйе остался очень доволен моей выставкой (меня за-
трудняет там еще только одно место). Теперь он находит,
что это горячо, что идет превосходно. Я так напрягался,
я бичевал себя до крови, чтобы моя героиня вздыхала от
любви. Я чуть не плакал от ярости. Наконец-то еще один
перевал пройден или почти пройден.
263. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 25 ОКТЯБРЯ 1853.
Я причиняю тебе страдания, бедная, дорогая Луиза. Но
неужели ты думаешь, будто я делаю это с намерением, из
прихоти, и будто я не страдаю, зная, что по моей вине
страдаешь ты? При этой мысли не плакать мне хочется,
а вопить от ярости, от злобы против себя самого, против
своей работы, своей медлительности, против судьбы, так
предназначившей. Судьба — слишком громкое слово, нет,
против такого стечения обстоятельств. И если теперь
я пойду им наперекор, чувствую, что все рухнет. Если бы
я знал, что ты изнемогаешь от огорчений (а у тебя их
в последнее время, видно, немало; о том я догадываюсь по
принужденному тону твоих писем; у кого есть чутье, для
того и чернила пахнут. Столько мыслей осталось между
строк, и не высказаны самые глубинные чувства), словом,
если бы я узнал от кого-нибудь или ты сама сообщила мне,
что уже не в силах вынести тоски, я бросил бы все и пере-
324
селился бы в Париж, словно «Бовари» уже закончена,
и забыл бы думать о ней, словно ее и не существует. При-
нялся бы за нее снова попозже. Ибо переместить на новое
жительство вместе с моей персоной мою мысль — задача
для меня непосильная. Мысль моя никогда не бывает при
мне и в моем распоряжении, я делаю отнюдь не то, что
хочу, а то, что хочет она; перекосившаяся складка на за-
навеске. пролетевшая муха, стук повозки, и — до сви-
данья, она исчезла! У меня нет способности Наполеона 1.
Я не мог бы работать под грохот пушек. Даже от треска
дров в камине я и то иной раз подскакиваю в испуге. Знаю,
что в общем-то все это замашки избалованного ребенка
и ничтожного человека. Но что поделаешь! Горбатого мо-
гила исправит. О молодость, молодость! Как я о тебе со-
жалею! Но знал ли я ее когда-нибудь? Вырос я в одино-
честве. воспитывал себя сам, отчасти по методе Боше,—
система верховой езды в конюшне и бег на месте. Оттого-
то я. быть может, рано надломился. Не я это говорю,
а другие.
Вы, поэты, — счастливцы, у вас есть отдушина, ваши
стихи. Когда что-то вас тяготит, вам можно излиться со-
нетом. и сердцу уже легче. Но что до нас, бедняг прозаи-
ков. кому заказано всякое проявление личности (а мне
в особенности), подумай, сколько горечи скапливается
у нас в душе, сколько нравственной мокроты забивает нам
горло!
Есть в моей личности и в моем призвании что-то лож-
ное. Я родился лириком, а стихов не пишу. Я хотел бы
осыпать радостями тех, кого люблю, а причиняю только
горе. Вот Буйе, это человек! Какая цельная натура! Будь
я способен кому-то завидовать, я бы завидовал ему. При
отупляющей жизни, которую он вел, и всех постигших его
ударах я бы не иначе как стал слабоумным, или угодил на
каторгу, или удавился бы собственными руками. А его
страдания только облагородили. Так бывает с высоко-
ствольным лесом: деревья вытягиваются ввысь на ветру
и укореняются в кремне и граните, меж тем как шпалеры,
сколько ни клади навоза, ни прикрывай соломенными
щитами, хиреют у стены и на ярком солнце.
...Выставка потребует еще добрых шесть недель (месяц
с лишком после возвращения из Парижа). Но теперь оста-
лись только трудности отделки. Затем надо будет все перепи-
сать, так как в отношении стиля есть небрежность. Некото-
рые пассажи придется переделать заново, другие вымарать.
Итак, получится, что с июля до конца ноября я буду занят
325
сочинением одной сцены! Да еще будь она занятной! Но
книга эта, хоть бы и оказалась превосходной, никогда мне
не будет нравиться. Теперь, когда я ясно вижу ее в целом,
она мне неприятна. Тем лучше, это будет для меня хорошей
школой. Я научусь писать диалог и портрет. Я еще сочиню
их немало. Удовольствие от критики тоже имеет свою
прелесть, и если недостаток, подмеченный в собственном
произведении, помогает постичь высшую красоту, разве
само это постижение не есть по сути наслаждение, почти
обетование?
264. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 28-29 ОКТЯБРЯ 1853.
В среду перечитал «Ноябрь» — из любопытства. Да,
одиннадцать лет назад я был тем же, что и сегодня (за ис-
ключением мелочей; так, отмечу прежде всего, что у меня
уже нет столь сильного восхищения шлюхами, теперь оно
всего лишь теоретическое, а некогда было практическим).
Вещь показалась мне новой, настолько я ее забыл, но она
нехороша, там есть места чудовищные по безвкусице,
и как целое она неудовлетворительна. Переделать ее, по-
моему, невозможно, пришлось бы все писать заново. Кое-
где удачная фраза, удачное сравнение, но ткани стиля нет.
Вывод: «Ноябрь» постигнет участь «Воспитания чувств»,
и он тоже останется у меня в папке бессрочно ’. Ах, какой
был я умница в юности, что его не издал! Вот бы пришлось
теперь краснеть!
...Перечитываю Монтеня. Удивительно, как меня за-
хватывает этот господин! Может, совпадение мыслей, или
же причина в том, что я в восемнадцать лет целый год
пичкал себя им, не читая ничего, кроме него? Но часто
я поражаюсь, находя развернутый анализ моих мельчай-
ших ощущений! У нас с ним одни вкусы, одни суждения,
один образ жизни, одни мании. Есть люди, которыми
я больше восхищаюсь, но нет ни одного, кого бы я охотнее
вызвал с того света и с кем бы приятнее побеседовал.
265. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 3 НОЯБРЯ 1853.
Но какие муки причиняет мне этот мерзкий пассаж! 1
Я жертвую такими деталями, что плакать хочется, но так
надо! Когда слишком любишь стиль, есть опасность поте-
рять из виду самую цель, ради которой пишешь!
326
266. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 6 НОЯБРЯ 1853.
Твоя мысль писать мемуары, когда мы будем вместе и
в уединении, меня растрогала *. У меня тоже смутно воз-
никал такой проект. Но надо приберечь это к старости,
когда иссякнет воображение. Будем всегда напоминать
себе, что безличность — признак силы. Надо впитать в се-
бя реальный мир, и, пройдя через нас, он должен выйти
наружу преображенным непостижимою волшебною хи-
мией. Сердцу нашему назначено лишь чувствовать сердце
других. Будем увеличивающими зеркалами для истины
вне нас.
267. МОРИСУ ШЛЕЗИНГЕРУ. 24 НОЯБРЯ 1853.
Здесь все идет наихудшим образом в этом наигнусней-
шем из миров \ и всеобщее одряхление, окружающее меня
на расстоянии, проникает в мое сердце. Одолевает мрач-
ность, меня самого пугающая, и печаль, меня печалящая.
К сожалению, невозможно отрешиться от своей эпохи.
А нашу я считаю глупой, подлой и т. д. и с каждым днем
углубляюсь в медвежье нелюдимство, что говорит скорее
о моей нравственности, нежели об уме. В будущем году
переменю образ жизни и четыре месяца проведу в Париже,
чтобы заняться там воинствующей литературой.
268. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 29 НОЯБРЯ 1853.
Когда избавишься от этой работы ’, тотчас берись опять
за «Служанку»! Тщательно отделай конец. Надо, чтобы
безумие Мариетты было безобразным. Безобразное в бур-
жуазных сюжетах должно заменять собой трагическое,
с ними несовместимое. Что ж до исправлений, то, прежде
чем внести хоть одно, обдумывай все в целом и, главное,
старайся улучшать не путем сокращений, а новыми твор-
ческими идеями. Все исправления должны совершаться
в этом духе. Надо хорошенько обмозговать свой предмет,
а потом уж думать о форме — она бывает удачной лишь
тогда, когда образ сюжета нами завладеет. Сожми все от-
носящееся к Мариетте и не бойся развить (в действии,
разумеется) все относящееся к служанке. Если обобщение
сделано сильно, оно возьмет верх или, по крайности, на-
327
много смягчит частный характер анекдота. Побольше ду-
май обо всех служанках вообще.
...Окончательно управлюсь с выставкой в конце буду-
щей недели. Если бы все шло дальше, как сейчас, я бы за-
кончил этим летом. Но, вероятно, я обманываюсь. Мне ка-
жется, однако, что получается хорошо.
269. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 8 ДЕКАБРЯ 1853.
Вчера перечитал всю первую часть. Она показалась мне
жидковатой. Но, в общем, неплохо (?). Хуже всего в ней
то, что подготовительные пассажи — психологические,
живописные, гротескные и т. д.— весьма длинны и потому,
я думаю, требуют соответствующего им развития действия.
Не годится, чтобы пролог подавлял само повествование
(как бы ни было оно замаскировано и растворено), и мне
придется много поработать, чтобы достигнуть относитель-
ного равновесия между событиями и мыслями. Надеюсь
к этому приблизиться, разбавив водою действие. Но в этом
чертовском романе будет, наверно, семьдесят пять тысяч
страниц! И когда ж он закончится?
270. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 14 ДЕКАБРЯ 1853.
Вот уже семь дней, как я живу очень странно и — чу-
десно \ Один день так похож на другой, что нечего даже
вспомнить, разве что общее впечатление. Ложусь очень
поздно и так же поздно встаю. Темнеет рано, и я живу
«при свете факелов», а точнее, своей лампы 2. Не слышу ни
шага, ни голоса человеческого, не знаю, что делают слуги;
они прислуживают мне, словно призраки. Обедаю со своей
собакой, жарко топлю камин и усердно тружусь: просто
великолепно! Хотя и обычно матушка меня не отвлекает,
а все же чувствую разницу; теперь могу с утра до вече-
ра — да так, что никакое происшествие, даже самое
пустячное, меня не отвлекает,— обдумывать одну мысль
или ворочать в уме одну фразу. Почему я в одиночестве
испытываю облегчение? Почему я был так весел и так хо-
рошо себя чувствовал (физически), когда въезжал в пу-
стыню? Почему ребенком я запирался на целые часы один
в комнате? Цивилизация отнюдь не изгладила во мне
шишку дикаря, и вопреки крови моих предков (которых
я совершенно не знаю, но они, вероятно, были весьма по-
328
рядочные люди) мне кажется, что во мне есть что-то от
татарина и скифа, от бедуина и от краснокожего. Но в чем
я уверен — что есть нечто от монаха. Мне всегда нравились
эти славные ребята, жившие одиноко, предаваясь либо пьян-
ству, либо мистицизму. Знатная то была пощечина роду
человеческому, общественной жизни, идее пользы, всеоб-
щего блага. А теперь! Индивидуальность — это преступ-
ление. XVIII век отменил душу, а дело XIX века, возмож-
но, будет в том, чтобы убить человека 3. Тем лучше, подохнем
еще до своего конца — ибо я верю, что они своего добьют-
ся. Как подумаю, что почти все знакомые удивляются мо-
ему образу жизни, который мне-то кажется самым естест-
венным и нормальным! Это наводит на грустные размыш-
ления о порче нашей породы; не довольствоваться самим
собой — это ведь признак порчи. Душа должна довлеть
себе. Чтобы найти воду, незачем преодолевать горы или
спускаться к реке. Воткните бур на клочке земли величи-
ной с ладонь, ударьте по нему — и брызнут фонтаны. Ар-
тезианский колодец — символ, и китайцы, которым он был
известен испокон веков, великий народ.
Держалась бы ты, дорогая Муза, таких мыслей, ты бы
меньше плакала и не пришлось бы тебе заново править
теперь свою «Служанку». Но нет, тебе подавай жизнь; те-
бе милы звуки этого дурацкого тамбурина, хотя он еже-
минутно лопается под нашим кулаком и музыка его хоро-
ша только под сурдинку, когда не натягиваешь струны,
но отпускаешь их. Ты любишь жизнь, да, ты язычница
и южанка, ты чтишь страсти и стремишься к счастью. Ах,
это было хорошо в те времена, когда ходили в пурпуре,
когда жили под голубым небом и когда в безмятежном
воздухе только что вылупившиеся идеи пели в новых
формах, словно веселые воробьи в апрельской листве. Но
я ненавижу жизнь. Я католик, у меня на сердце налет зе-
леной плесени нормандских соборов. Духу моему любезны
люди недеятельные, аскеты, мечтатели. Мне тошно оде-
ваться, раздеваться, есть и т. д. Если б я не боялся гаши-
ша, я бы уплетал его вместо хлеба, и коль осталось мне
еще прожить лет тридцать, так бы и провел их, лежа на
спине неподвижно, как бревно. Думал я, что ты будешь
мне товарищем по духу и что оба мы, очертив большой
круг, отгородимся от прочих людей. Но нет. Тебе нужно
то, что нормально и всем желанно. Я же не таков, «каким
должен быть любовник». И верно, мало кто считает меня
таким, «каким должен быть молодой человек». Тебе нуж-
ны доказательства, дела. Ты любишь меня очень сильно,
329
куда сильней, чем кто-либо меня любил или полюбит. Но
ты любишь меня так, как любила бы и другая, ты так же
озабочена второстепенным и вечно страдаешь от пустяков.
271. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 18 ДЕКАБРЯ 1853.
Вспомни еще раз, что не жемчужины создают оже-
релье, а нить, и именно потому, что в «Крестьянке» я вос-
хищался сквозной нитью, меня огорчило, что я не вижу ее
столь четко в «Служанке». В «Крестьянке» ты была без-
лична, в духе Шекспира. Здесь же чувствуется твоя
неприязнь к человеку, которого ты хотела изобразить ’.
Риторичность, прихоть, индивидуальное, предвзятое, стра-
сти автора слишком опутывают твой сюжет. Это менее зре-
ло, и, хотя форма, бесспорно, здесь лучше и есть вели-
колепные куски, целое никогда не сравнится с той поэмой,
потому что «Крестьянка» — это плод воображения, твой
сюжет, а когда воображаешь, воспроизводишь общее; если
же придерживаться правды, действительного факта, из
произведения получается нечто случайное, частное, огра-
ниченное. Ты мне возражаешь, что ты не хотела писать
вещь дидактическую. Кто говорит о дидактике? Надо было
написать «Служанку»! Теперь слишком поздно и, пожа-
луй, это не так существенно. Если только изменить назва-
ние, будет очень хорошая, трогательная вещь. Но устрани
все, что не необходимо для сути сюжета. Например, зачем
нужна в конце эта великая артистка, которая приходит
говорить с Мариеттой? 2 Зачем этот персонаж, совершенно
в драме бесполезный и сам по себе весьма бледный? Шли-
фуй диалоги и, главное, избегай говорить пошло о пошлых
вещах. Надо, чтобы все стихи были стихами.
Выдержанность — основа стиля, как постоянство —
основа добродетели. Чтобы плыть против течения, чтобы
быть хорошим пловцом, все тело, от макушки до пят, долж-
но располагаться по одной линии. Сжимаешься, как ля-
гушка, и затем распрямляешься по всей поверхности рав-
номерно, действуя всеми членами, опустив голову и сжав
зубы. Так же должна вести себя мысль среди слов, а не
барахтаться, шлепая то направо, то налево,— и двигаться
не будешь, и попусту устанешь.
...Ты слишком уж даешь себе волю в этих материях
и вкладываешь в них искренность, которая может пока-
заться бесстыдством (говорю вообще, пример: «это по-
следняя любовь и т. д.»). В повествовании «Служанки»
только и речи что о всяком непотребстве, о разврате!
330
о проститутке! Впредь запрети себе все это. Прежде всего
от этого выиграют твои произведения, а затем у тебя будет
больше читателей и меньше критиков.
Подобные сюжеты волнуют тебя. Я хотел бы, чтобы тебе
запрещено было об этом говорить, и для безоговорочного
восхищения жду от тебя такого рассказа, где не будет идти
речь о любви, произведения бесполого, бесстрастного. Хо-
рошенько обдумай свою «Монахиню» 3, а главное, никакой
любви, никаких тирад против священников и религии!
Героиня должна быть заурядной. В чем я могу упрекнуть
Мариетту, так это в том, что она женщина необычная.
Что ж до публикации, я с тобою несогласен. Она по-
лезна. Как знать, быть может, в этот час где-нибудь в глу-
хом углу Пиренеев или Нижней Бретани живет страдаю-
щее существо, которое нас поймет? Печатаешься для не-
ведомых друзей. Только это и есть хорошее в печати. Это
более широкая отдушина, орудие симпатии, действующее
па расстоянии. А вот публиковать ли теперь же, не знаю.
Если выпустить в свет сразу «Служанку» и «Монахиню»,
это, возможно, и по объему и по контрасту будет внуши-
тельнее. О нет, во мне вовсе нет замогильной отрешен-
ности. ведь даже узнавать о маленьких успехах твоих книг
было для меня радостью. Уж от тебя-то, бедная Муза,
я нисколько не отрешен. Мне так хотелось бы видеть тебя
богатой, счастливой, признанной, превозносимой на за-
висть прочим! Но более всего я хочу видеть тебя великой.
А ошибаешься ты во мне из-за того, что меня отталкивает
стремление к счастью путем дел, путем действия. Ненави-
жу погоню за земным блаженством. Она кажется мне по-
шлой и опасной манией. Да здравствуют любовь, деньги,
вино, семья, радость, чувство! Возьмем от всего этого как
можно больше, но не будем этому доверять. Будем дер-
жаться убеждения, что счастье — миф, придуманный
дьяволом, дабы ввергнуть нас в отчаяние. У народов,
убежденных в существовании рая, воображение скудно.
Зато в античности, когда надеялись только (и то не очень)
на весьма незавидные Елисейские поля, жизнь была при-
влекательна. Осуждаю я тебя, бедная моя, дорогая Муза,
лишь за то, что ты от яблонь требуешь апельсинов.
272. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 23 ДЕКАБРЯ 1853.
С двух часов пополудни (не считая двадцати пяти ми-
нут на обед) пишу «Бовари», дошел до их любовной про-
гулки ’, я в самом разгаре ее, в самой середке; струится
331
пот, сдавило горло. Вот один из редких дней в моей жизни,
проведенный полностью, с начала и до конца в мире ил-
люзии. Часов в шесть, когда я писал слова «нервный при-
падок», я был так увлечен, так громко горланил и так
сильно чувствовал то, что испытывает моя красотка, что
даже испугался, как бы и у меня не сделалось припадка.
Я встал из-за стола и открыл окно, чтобы успокоиться.
Голова у меня кружилась 2... Одно верно — уже с неделю
дело идет быстро. Хоть бы так продолжалось! Я устал от
своей медлительности. Но страшусь пробуждения, разо-
чарований, когда буду переписывать! Э, все равно, хорошо
получится или дурно, восхитительная штука — писать,
перестать быть собою, но жить в каждом существе, созда-
ваемом тобой. Сегодня, например, я был одновременно
мужчиной и женщиной, любовником и любовницей, я со-
вершал прогулку верхом по осеннему лесу, в послепо-
луденный час, под желтой листвой, и я был лошадьми,
листьями, ветром, словами, которыми обменивались
влюбленные, и горячим солнцем, от которого опускались
их упоенные любовью веки. Что это, гордыня, или благо-
говение, или глупый взрыв чрезмерного самодовольства?
Или же смутное и благородное религиозное чувство? Но,
право, когда я, испытав эти наслажденья, перебираю их
вновь, я готов сотворить благодарственную молитву все-
вышнему, если б знать, что он меня услышит. Да будет он
благословен за то, что не сделал из меня торговца хлопком,
водевилиста, остроумца и пр.! Будем петь Аполлона, как
в былые времена, вдыхать полными легкими могучий, хо-
лодный ветер Парнаса, ударять по струнам гитар и ким-
валам и кружиться, как дервиш, в вечном коловращении
Форм и Идей:
Что гордости моей хвала толпы безмозглой... 3
Это, кажется, стих г-на де Вольтера, а откуда, не знаю; но
это надо себе повторять.
...Буйе в последнее время присылал мне только корот-
кие письма. Я всегда считал вышеупомянутую особу из-
рядной плутовкой и вижу, что не ошибся 4. Видимо, она
взялась за дело круто, не церемонясь. Тем лучше! Это
продувная бабенка, она знает жизнь; она сумеет открыть
перед Буйе новые горизонты.., правда, горизонты пре-
жалкие! Но, в конце концов, разве не надо знать все зако-
улки социального сердца и тела, от подвала до чердака,
и даже не забывать о нужниках — главное, не забывать
о нужниках! Там происходят волшебные химические про-
332
цессы, совершается плодотворное разложение. Кто знает,
соку каких экскрементов мы обязаны ароматом роз и вку-
сом дынь? Кто сосчитал, сколько надо повидать низостей,
чтобы душа обрела величие? Сколько надо проглотить
тошнотворных миазмов, претерпеть горя, испытать мук,
чтобы написать хорошую страницу? Мы, писатели, — зо-
лотари и садовники. Из гнили человечества мы извлекаем
для него же наслаждения, мы выращиваем цветы на вы-
ставленных напоказ горестях. Факт перегоняется в Форму
и возносится ввысь как чистый фимиам Духа, к Вечному,
Неколебимому, Абсолютному, Идеальному.
Да, видел я, как дядюшка Роже в своем сюртуке и
с собакой проходил по улице. Бедняга!.. Ведь он ничего не
подозревает! Думала ли ты когда о множестве женщин,
имеющих любовников, и о множестве мужчин, имеющих
любовниц, обо всех этих связях под покровом семейных
уз? Сколько тут должно быть лжи! Сколько хитростей,
и измен, и слез, и страхов! Из всего этого рождается гро-
тескное и трагическое. И то и другое — единая маска, по-
крывающая одну и ту же пустоту, а внутри смеется Фан-
тазия, словно ряд белых зубов из-под черной ленты.
273. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 28 ДЕКАБРЯ 1853.
Не тревожься, бедный мой друг, здоровье мое лучше,
чем когда-либо. То, что исходит от меня, никогда не бывает
мне вредно. Ранит меня, беспокоит и изнуряет только
идущее извне.
Я мог бы работать десять лет подряд в полнейшем
одиночестве и не знать головной боли; между тем скрип
двери, рожа буржуа, дурацкое предложение и т. д. вызы-
вают у меня сердцебиение, переворачивают нутро. Я по-
добен альпийским озерам, на которых появляется рябь от
ветерка из долин (дующего понизу, на уровне почвы), но
сильные ветры у вершин, пролетая поверх них, даже не
рябят их глади, а только разгоняют туман. И потом, разве
может вредить то, что приятно? Когда терпеливо и чисто-
сердечно следуешь призванию, оно становится почти фи-
зическим отправлением, образом жизни, охватывающим
человека целиком. Для натур, склонных к крайностям,
опасность излишества не существует.
С необычайным удовольствием узнал о провале г.г.
Ожье и Сандо ’. Оба эти негодяя получили заслуженную
333
оплеуху, и превосходно, чудесно! Я всегда ликую, когда
люди корыстные терпят крах.
То-то, умники, вы издеваетесь над Искусством ради
погони за монетой, а попробуйте-ка на нем заработать!
Только подумать, сколько литераторов теперь играют на
бирже! Да от этого стошнить может! Хотя вода в Сене
в этот час холодная, я готов в ней искупаться ради того,
чтобы иметь удовольствие увидеть, как все эти негодники
будут подыхать с голоду под забором. В обычной жизни
ничто так не возмущает меня, как смешение жанров. Да
ведь все эти поэты были бы честными бакалейщиками лет
сто тому назад, когда нельзя было заработать пером, когда
это не было ремеслом (душащий меня гнев мешает мне
писать — в буквальном смысле)! А хорош этот Баденге,
возмущающийся пьесой или, скорее, тем, как ее приняли!
Неподражаемо! Великолепно! Миляга Баденге требует
шедевров, да еще пятиактных, ради возрождения Фран-
цузского театра! Будто недостаточно того, что уже возро-
дили порядок, религию, семью, собственность и т. д.? Нет,
надо еще Французский театр возрождать! 2 А какая в том
надобность? Что за страсть к реставрации! Да предо-
ставьте же подохнуть тому, что хочет умереть. Чуточку
развалин, умоляю (это одно из условий исторического
и социального пейзажа)! Ах, бедненький Ожье, он, кото-
рый так вкусно обедает, так остроумен и заявлял мне, да,
мне, что «никогда не совал носа в эту книжонку» (это
о Библии)!
Замечала ли ты, насколько все, что есть власть, тупо
в делах Искусства? Эти распрекрасные правительства
(короли или республики) воображают, что надо только
заказать работу, и будет сделано. Они учреждают премии,
поощрения, академии, но забывают лишь одну совсем
пустячную мелочь, без которой ничто не живет: атмосфе-
ру. Есть два вида литературы, одну я назову национальной
(и она — лучшая); затем есть ученая, индивидуальная.
Для создания первой надо, чтобы у массы был запас общих
для всех идей, была солидарность (которой не существу-
ет), связь; а для полного расцвета второй нужна свобода.
Но что говорить ныне и о чем говорить? Дальше будет ху-
же — я этого желаю и на это надеюсь. Предпочитаю не-
бытие — болезни, прах — тлену. Но потом будет воскре-
сение! Заря воссияет вновь! Только нас уже не будет! Ну и
что?
Глубоко огорчен тем, что ты пишешь о бедном, чудес-
ном де Лиле! Никто больше меня не жалеет тех, кто стес-
334
нен (надо бы писать «притеснен») в средствах; рядом
с такими горестями я гляжу подлецом, я, греющийся
у жаркого камина, с сытым брюхом и в шелковом халате!
Но я не богат. О, будь я богат, никто вокруг меня не стра-
дал бы. Мне приятно, когда все, что я вижу, все, что меня
окружает вблизи или вдали, словом, все, что до меня ка-
сается,— благополучно и красиво. Почему у меня нет ста
тысяч франков ренты? В каком роскошном замке жили бы
мы все! Мне хватает как раз на то, чтобы вести приличный
образ жизни, как люди говорят (а они по части приличия
не больно требовательны). Но это уже немало! И я благо-
дарю небо, вернее, возраст, что у меня больше нет прежней
потребности в роскоши. Но мне хотелось бы помогать лю-
бимым людям. Да, бедная Муза, если кто-нибудь желал
денег для своей возлюбленной, так это я. Почему у меня их
нет и для де Лиля, и для Буйе, чтобы он смог напечатать
свою книгу, и т. д.? Что я могу сделать для де Лиля? Ску-
пить его экземпляры? 3 Это невозможно, он узнает, что это
мы. Если найдешь кого-нибудь надежного и способного
нерушимо хранить тайпу, сообщи мне!
Я тебе ничего не говорил о его «Тигре» 4, в тот день
я забыл. Так вот, мне больше, и намного больше, нравится
«Бык» 5. Вот мои доводы. Я нахожу, что эта вещь неровна
и как бы сделана из двух частей. Вся вторая, начиная
с «Lui, baigne par la flamme...» («Он, омываемый ог-
нем...»),— великолепна. Но в предыдущем есть немало та-
кого, что мне не нравится. Прежде всего, положение жи-
вотного, которое засыпает «ventre en Tair» («брюхом
вверх»), кажется мне неестественным: ни одно четверо-
ногое никогда не засыпает брюхом вверх.
La langue rude et rose va pendant.
Язык шершавый, розовый, свисает.
Жестко! a «va pendant» («свисает») — преувеличено.
Стих:
То ute г u incur s’eteint an tour de son repos.
Все шумы вкруг его покоя затухают —
не вяжется по тону со всем предшествующим и последую-
щим. Два эти слова — «шумы» и «покой» — почти мета-
физические, не образные, производят, по-моему, впечат-
ление вялое, рыхлое. Вставив их вот так в очень точное
описание, он, как я понимаю, хотел дать стих переходный,
335
очень спокойный и простой. Но тогда «затухают» — пре-
увеличение, ибо само по себе метафора. Затем, мы слиш-
ком теряем из виду тигра из-за пантеры, питонов, шпан-
ской мухи (или же их недостаточно; второй план, не-
достаточно развернутый, примешивается к главному и его
загромождает). «Musculeux» («мускулистые») о питонах
не кажется мне удачным; разве у змей мы видим высту-
пающие мускулы? «Le roi гауё» («полосатый
царь») — вот сочетание неподходящих слов: «царь» (ме-
тафора), «полосатый» (техническое слово). Если главная
мысль — царь, надобен эпитет, исходящий из идеи царя.
Если, напротив, внимание должно сосредоточиться на по-
лосатом, надобно существительное, относящееся к поло-
сатому, и тигра тогда следует назвать таким именем, ко-
торое в природе имеет полосы. А царь ведь не полосат. Но
дальше вещь кажется мне превосходнейшей.
Mais i'ombre en nappe noire a I’horizon descend.
Но мрак, как скатерть черная, на горизонт ложится. —
очень широко, очень спокойно.
Le vent passe ан sommet des bambous, il s’envole
Et...
По кончикам бамбука ветер скользит, он улетает
И
Великолепно. Не нравятся мне в этом месте, посреди столь
точно описанного пейзажа, «les nocturnes gazelles»
(«ночные газели»), в смысле «которые приходят по но-
чам». Это латинский оборот, и он слишком поэтичен рядом
с таким правдивым стихом, как
Le frisson de la faim fait palpiter son flanc.
От дрожи голода трепещет его бок.
Что до четырех последних, они великолепны.
274. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 2 ЯНВАРЯ 1854.
Буйе пробыл у меня вечер пятницы, субботу и вче-
рашнее утро. В среду он снова приедет и останется до
конца недели. Пока мы успели обсудить только наши
с ним дела. Почти все время ушло на «Ископаемых»1 и на
336
«Бовари». Моей любовной прогулкой он остался доволен.
Но до этого пассажа есть один переходный, из восьми
строк, на него у меня ушло три дня, там ни одного лиш-
него слова, и все же надо его еще переделать, он слишком
замедлен. Это диалог, который надо перевести в непрямую
речь, и я не могу в нем уложить то, что надо сказать. Это
должно промелькнуть быстро и словно вдалеке, как фон,
чтобы совсем было в книге неощутимо и незаметно! После
чего предстоят еще три-четыре совершенно ничтожные
исправления, которые, однако, займут, пожалуй, всю сле-
дующую неделю! До чего же медленно! До чего медленно!
Не беда, все же я двигаюсь. Я сделал большой шаг и ощу-
щаю внутреннее облегчение, от которого даже взбодрился,
хотя в этот вечер, работая, буквально обливался потом. Так
трудно переделывать сделанное, и хорошо сделанное, что-
бы втиснуть на его место что-то новое, да еще незаметно.
Что до «Ископаемых», нахожу, что они превосходны,
и продолжаю утверждать, что именно так и надо было за
эту тему браться. После «Ископаемых» всякий разразился
бы длинной высокопарной тирадой о человеке. Но человек
изменился, и, чтобы изобразить его всесторонне, надо
проследить его историю — ведь господин в черном фра-
ке — существо столь же естественное, как татуированный
дикарь. Стало быть, надо представить оба состояния и все,
что между ними есть промежуточного. Полагаю, такая ме-
тода была самой удачной и, главное, самой трудной 2.
Можно и полностью перескочить через человека. Но это
было бы ловким приемом, позой, удобным средством про-
извести впечатление, да еще с помощью отрицания!
Прочитал присланных тобою «Пчел». Славно, особенно
по мыслям, и я нахожу монфоконских мух великолепны-
ми 3. Что до «Искупления» 4, какая досада, что это сделано
наспех! «Ватерлоо» глупо с начала до конца, но «Отступ-
ление из России» и «Святая Елена» (не считая многих
огрехов) мне понравились, даже весьма. Из этого можно
было бы сделать кое-что не уступающее «Небесному
огню» И все равно этот господин — великий человек,
очень великий человек.
Читаю сейчас самые разные книги. Во-первых, гогочу
над Петрюсом Борелем 6. это расчу-десно; я нахожу здесь
давние неистовства своей молодости! Да, это куда полно-
веснее, чем нынешняя ходячая монета. Они настраивались
на такой тон, что, глядишь, и попадалось иной раз удачное
словцо, удачное выражение. Впрочем, из этой злосчастной
книги можно было бы извлечь немало поучительного. На-
337
сколько уже тогда пробивались ростки социализма. На-
сколько озабоченность вопросами морали делает всякое
художественное произведение ложным и скучным! и т. д.
Я нынче расположен к критике. Роман, который я пишу,
обостряет эту склонность, ведь он произведение прежде
всего критическое или, скорее, анатомическое. Читатель,
надеюсь, не заметит всю психологическую работу, скры-
тую под формой, но почувствует ее воздействие. В то же
время меня тянет писать большие, пышные вещи, описы-
вать сражения, осады, старый легендарный Восток.
В четверг вечером провел два дивных часа — подперев
голову руками, мечтал о пестрых крепостных стенах Эк-
батана 7. Обо всем этом ничего не написано. Сколько еще
всяческих тем, не воплощенных человеческой мыслью! Не
сюжетов не хватает, но людей.
Кстати о людях. Позволь рассказать тебе тут же, пока
я не забыл, два премилых анекдотца. Первый: в руанском
морге выставили мужчину, который утопился с двумя
детьми, привязав их к поясу. Нищета здесь ужасная.
Шайки бедняков начали орудовать по ночам в деревнях.
В Сен-Жорже, в одном лье отсюда, убили жандарма. За-
житочные крестьяне дрожат за свою шкуру. Ежели их
слегка потрясут, я плакать не стану. Эта каста не заслу-
живает никакой жалости. Она полна всяческих пороков,
дикой жестокости. Но об этом довольно. Вот второй факт,
показывающий, насколько люди суть братья. На этих днях
в Провене казнили молодого человека, который убил од-
ного горожанина и его жену, затем тут же изнасиловал
служанку и выпил весь их винный погреб. Так вот, чтобы
поглядеть, как будут гильотинировать этого типа, в Провен
накануне прибыло более десяти тысяч человек из окрест-
ностей. Постоялые дворы были переполнены, многие про-
вели ночь под открытым небом, спали на снегу. Стечение
народу было такое, что не хватило хлеба. О, всеобщее из-
бирательное право! Софисты! Болтуны! Вот и возмущай-
тесь гладиаторами, толкуйте мне о прогрессе! Морализи-
руйте, сочиняйте законы, стройте планы! Попробуйте пе-
ревоспитать хищного зверя. Вырвите у тигра клыки — он
сможет есть только вареную говядину, но сердце его все
равно останется сердцем хищника! Да, под народной блу-
зой проглядывает каннибал, как под черным шелковым
колпаком буржуа череп караиба. Но какое нам до этого
дело? Мы, писатели, будем исполнять свой долг. Пусть
провидение выполняет свой!..
338
Буйе, кажется мне, очень доволен Сильфидой 8... Впро-
чем, он человек не слишком восторженный. Таким и сле-
дует быть. Оставьте восторженность для стихии мышечной
и плотской, чтобы интеллектуальная была всегда спокой-
на. Страсти для художника должны быть аккомпанемен-
том жизни; искусство же — ее голос. Но если звуки снизу,
поднявшись, залезают в мелодию, все перепутывается.
275. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 10 ЯНВАРЯ 1854.
Теперь о «Служанке» \ Я резюмировал на одной
странице общие мои впечатления (и замечания там сде-
ланы так, чтобы ты могла их показать кому-нибудь и
посоветоваться, если тебе покажется, что я несправедлив);
но здесь, с глазу на глаз, я должен высказаться бо-
лее откровенно. Ты будешь возмущаться. Но я был бы
подлецом, если бы утаил свое мнение. Вот оно, мое
мнение:
Это произведение не годится для печати в нынешнем
своем виде, и я тебя умоляю его не печатать.
Зачем оскорблять Мюссе? Чем он тебе досадил, что те-
бе до него? Кто поставил нас цензорами нравов? Ты его
упрекаешь за Призраки} но вспомни собственные «Призра-
ки» 2 (первый вариант!). Будем снисходительны, и о своих
ошибках лучше помалкивать. Ты надеешься его испра-
вить? Разве этот бедный малый когда-нибудь пытался тебе
вредить? Почему ты хочешь ему отплатить злом, превос-
ходящим то, которое он причинил тебе?
Подумай о потомстве и вспомни, в каком жалком виде
предстают перед ним хулители великих людей. Когда
Мюссе умрет, кто будет знать, что он напивался, что он бил
свою горничную? Потомство весьма снисходительно к по-
добным преступлениям. Оно даже прощает Жан-Жаку, что
тот отдавал своих детей в приют! 3 И потом, почему мы
должны этим заниматься? По какому праву?
Эта поэма — дурной поступок, и ты за него наказана,
ибо она — дурное произведение. Постарайся прочитать
мои замечания хладнокровно. Если они слишком возмутят
тебя, сохрани эти листочки и перечти их через полгода,
через год (а пока не публикуй) и ты увидишь, что я только
справедлив.
Элемент частного, личного, мелкий факт, поразивший
тебя, повредил концепции характера самой Мариетты.
Принимая характеры такими, как ты их даешь, надо при-
339
знать, что сделаны они без всякого искусства! Все это ты
писала с личной страстью, которая замутила тебе взгляд,
и ты упустила из виду основное, что необходимо для вся-
кого создания фантазии. Художественность тут отсутст-
вует. Уверяю тебя, что, кроме лирических кусков и не-
скольких описаний, поэма слаба, а главное, скучна. Ты
сделала из искусства сток для страстей, нечто вроде ноч-
ного горшка, куда излилось бог знает что. Это скверно
пахнет! Это пахнет ненавистью!
Итак, я нахожу, что вещь дурна по замыслу, злобна
и плохо выполнена.
Что ж до публики, она будет возмущена, и куда силь-
нее, чем я. В твоей вещи непрестанно говорится о пло-
ти, о любви, столько раз встречается «разврат», «нечи-
стый», «проститутки», «оргии!», что она прослывет не-
пристойной, хотя претендует на добродетельные наме-
рения.
Ты столкнешься с пустыми придирками; тебя осыплют
грубостями, личностями (будь «Служанка» шедевром,
тогда бы наплевать! Но до этого ей далеко!), и тебе при-
дется худо, ибо ты нападаешь на более сильного. Даже если
он ничего не ответит, за него и с ним будут все актрисы,
которых ты грубо оскорбляешь, и любовники сих дам,
распоряжающиеся газетами.
А если он вдруг ответит? если он проснется? Если хотя
бы сочинит песенку, тебя осмеивающую? Вспомни зло-
счастную историю с ножом 4, и как она тебе повредила! Да,
я должен высказать тебе все это, хотя мне самому надо бы
теперь краснеть! Но тебе никакая наука не идет впрок. Ты
подходишь к миру не с той стороны! И постоянно смеши-
ваешь жизнь и искусство, свои страсти и свое воображе-
ние, вот они и вредят друг другу.
Поверь, то же самое думают и другие, но не смеют
тебе сказать.
Попроси Бабине или де Лиля, а еще лучше — обоих,
чтобы они прочитали у себя дома твою поэму (если хо-
чешь, не давай им моих замечаний) и затем сказали тебе
вполне откровенно и по чести, что они думают о ее при-
стойности и об исполнении. Сделай это искренне и не до-
биваясь похвал: увидишь, что они тебе ответят, а впослед-
ствии еще поблагодарят меня за то, что я дал тебе такой
совет.
Вот что я сделал бы на твоем месте:
Так как в «Служанке» есть куски очень хорошие, даже
превосходные, талантливые. которые не следует уничто-
340
жать, я бы все пересмотрел заново. Я устранил бы длин-
ноты, изменил бы характер Лионеля, чтобы он не походил
на Мюссе, и для этого сделал бы его католическим поэтом.
Я постарался бы дать развитие в характерах Лионеля
и Мариетты. Ибо в этом — главный недостаток, отсюда
и однообразие вещи, ситуация в ней все время не изменя-
ется! И я бы сократил, сократил! Подумай только, каково
это — поэма в две тысячи стихов!
Надо все снова обдумать с начала до конца.
Ну вот, я исполнил свой долг. Ты понимаешь, что мне
это нелегко?
276. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 15-16 ЯНВАРЯ 1854.
Поверь, я вовсе не равнодушен к страданиям бедных
классов и т. д., но в литературе нет благих намерений.
Стиль — это все, и мне жаль, что в «Служанке» ты не
выразила своих мыслей через поступки или картины.
В повествовании надо прежде всего заботиться о драматич-
ности, постоянно живописать или трогать, но никогда не
произносить речей. А в этой поэме поэт слишком часто
ораторствует. Вот главное мое возражение.
Человек всегда смешон, когда насмешники против не-
го. Это я и имел в виду, а насмешники всегда на стороне
сильных, на стороне моды, ходячих идей и т. д. Чтобы
жить спокойно, не надо брать сторону ни тех, над кем
смеются, ни тех, кто смеется. Останемся вне этого, вдали,
но тогда надо отказаться от деятельности.
Будем всегда помнить три изречения (первые два
принадлежат Эпиктету, человеку, которого менее всего
могли упрекнуть в недостатке нравственности, а третье —
Ларошфуко): «Скрывай свою жизнь.— Воздерживайся.—
Порядочный человек тот, кто ничему не удивляется» (fl-
то, видно, не порядочный человек, потому что многому
удивляюсь!) Следуя этим правилам, обретешь стойкость
в жизни и в Искусстве. Разве ты не чувствуешь, что ныне
все разлагается из-за расслабленности, водянистости, сле-
зоточивости, болтовни, сюсюканья. Современная литера-
тура тонет в дерьме. Всем нам надо принимать железо,
чтобы избавиться от старомодного малокровия, унаследо-
ванного от Руссо, Шатобриана и Ламартина.
341
277. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 16 ЯНВАРЯ 1854.
Несколько месяцев тому назад ты напустилась на меня,
когда я сказал, что этому молодому человеку 1 (он ведь
молодой человек) нужно бы славную бабенку, веселую
и занятную, с огоньком. Я остаюсь при своем мнении. Это
было бы лучом солнца в его жизни. Его таланту, как и ха-
рактеру, недостает чувства современности,— подвижности
колорита. Он сам не замечает, как черствеет душой и вы-
холащивает себя в литературном отношении, возводя
в идеал благородные страсти. Ведь идеал тогда лишь пло-
дотворен, когда вбирает в себя абсолютно все. Этот ре-
зультат достигается любовью, а не отбрасыванием лишне-
го. За два века Франция уже достаточно продвинулась по
пути все возрастающего отрицания. Из литературы по-
степенно изгнали природу, искренность, причудливость,
своеобразие и даже ученость, объявив последнюю неук-
люжей, безнравственной, нелепой и скучной. В области
нравов были подвергнуты преследованию, поношению
и едва ли не уничтожены веселость и приветливость,
изящные манеры и вольный образ жизни, благоприятству-
ющий творчеству. Люди дулись и пыжились в стремлении
к благопристойности. Стали выше завязывать галстук,
чтобы скрыть золотушные язвы... Но я верю, что есть нечто
стоящее выше всего этого; а именно: ироническое приятие
жизни и полная пластическая переплавка ее с помощью
искусства. Что до нас, жить — это дело не наше, мы долж-
ны стремиться к тому, чтобы не страдать.
Мне нужно было написать один из самых необуздан-
ных психологически-нервических пассажей, и я беспре-
рывно путался в метафорах, вместо того чтобы точно опи-
сывать события. Для этой книги, которая вся держится на
стиле, постоянной опасностью является сам стиль. Фраза
меня опьяняет, и я теряю из виду мысль. Если бы весь мир
меня освистывал, я не испытывал бы более сокрушитель-
ного стыда, чем тот, который обуревает меня иной раз.
...Что касается твоего нового журнала 2, то я вовсе не за-
прещал Буйе там сотрудничать. Думаю только, что ему,
как мало известному, начинающему поэту, которому надо
беречь свою репутацию и показаться с выгодной стороны,
не стоит сейчас отдавать стихи в такой скромный журнал.
Это не принесло бы ему ни чести, ни дохода, и я не пони-
маю, какая от этого польза тебе, раз вы имеете право брать
у кого угодно все, что вам захочется. А что до меня, я, как
ты понимаешь, так же не стану писать для этого журнала,
342
как и для любого другого. Зачем? Какой от этого прок?
Если тебе в бытность мою в Париже понадобятся от меня
статьи — пожалуйста. Но подписывать их я не буду. Уже
двадцать лет я храню невинность. Публика завладеет ею
сразу и целиком или не завладеет вовсе. А до тех самых
пор я буду ее беречь. Впрочем, я и после этого не намерен
печататься в журналах, даже если мне предложат писать
в «Ревю де дё монд». Я не желаю принимать участия ни
в чем, не хочу состоять членом какой-либо академии, раз-
ных там корпораций и ассоциаций. Ненавижу стадность,
устав и общий уровень. Быть бедуином — извольте;
а гражданином никогда. Я даже озаботился бы,— во
сколько бы мне это ни обошлось,— написать на титуль-
ном листе моих книг, что перепечатка разрешается; пусть
все видят, что я не принадлежу к Обществу писателей,
ведь я заранее отвергаю это звание, и предпочел бы, чтобы
привратник знал меня как торговца или ремесленника,
шьющего церковные ризы. О! не для того я четверть века
промаялся в клетке, тоскуя о свободе сильней, чем тигр из
Ботанического сада, чтобы после этого впрягаться
в омнибус и тащиться шагом по обыкновенной мостовой.
Нет, нет. Или я подохну в своем углу, как запаршивевший
медведь,— или люди сдвинутся с места, чтобы посмотреть
на медведя. Тебе надо было бы завести в твоем журнале
нечто совершенно новое и прелестное, нечто такое, что
может стать почти произведением литературы, и о чем ты
совсем не подумала,— это раздел «моды». В следующем
письме я объясню тебе, что имею в виду.
278. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 18 ЯНВАРЯ 1854.
Перечел на этой неделе 1-й акт «Короля Лира». Чем
больше думаю, тем больше меня устрашает этот челове-
чище... Вся громада его произведений ввергает меня
в остолбенение и экстаз, как мысль о звездной системе.
Вижу только бесконечность, в которой теряется мой
ослепленный взгляд.
О, я знаю, бедный дорогой друг, что нельзя жить, по-
стоянно пялясь на звезды! Никто не страдает, как я, от
нужд, от скудости жизни. Моя плоть давит на мою душу
тяжестью в семьдесят пять тысяч килограммов. Но когда
я проповедую тебе отказ от действия, я этим вовсе не хочу
сказать, что тебе надо жить как брамин. Я только полагаю,
что в реальную жизнь мы должны погружаться не выше
343
пупа. Предоставим всей этой суете область ног, не будем
горячиться из-за мелкого, эфемерного, уродливого, смерт-
ного. Если надо делать вид, что ты этим взволнован, на-
пустим на себя такой вид, но только вид. Нечто более не-
весомое, чем облако, и более прочное, чем кираса, должно
служить оболочкой тем натурам, которых ранит пустяк
и которые дрожат по всей своей длине от малейшего при-
косновения. Нам назначено нести (будем об этом помнить)
в себе все страсти других. А как же, по-вашему, ваза мо-
жет оставаться полной, если вы трясете ее за обе ручки?
...Мне осталось еще пять-шесть страниц, прежде чехМ
тебя увижу. Надо закончить медовый месяц моих влюб-
ленных. Описываю теперь весьма любовные и экстрапоэ-
тические вещи. Трудность в том, чтобы не быть чересчур
пылким,— боюсь впасть в пошлость.
279. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 29 ЯНВАРЯ 1854.
Знаешь, сколько страниц я написал за эту неделю?
Одну-единственную — и притом я вовсе не уверен, что она
хороша! Нужно было написать стремительный, легкий
кусок. А меня вот потянуло к тяжеловесности и рассуж-
дениям! Как худо мне приходится! Есть, видно, нечто му-
чительно-сладостное в этом занятии — писать, если люди
предаются ему с такой страстью и не хотят другого. Тут
есть тайна, и я не могу ее постичь. Наверно, призвание —
это что-то похожее на любовь к родине (которой, кстати,
я не особенно отличаюсь), некая роковая связь между че-
ловеком и местом. Житель Сибири среди снегов и готтен-
тот в своей хижине живут всем довольные, не мечтая ни
о жарком солнце, ни о дворцах. Некая могущественная
сила приковывает обоих к жизни, полной лишений; мы же
бьемся в оковах Формы! Поэты, скульпторы, художники,
музыканты — все мы существуем лишь посредством фра-
зы, линии, цвета или гармонии и считаем такую жизнь
лучшей в мире! К тому же дня два я был просто раздавлен
одной сценой у Шекспира (1-й сценой 3-го акта «Короля
Лира»). Этот малый сведет меня с ума. Сейчас, более чем
когда-либо, все прочие кажутся мне сущими детьми рядом
с ним. В этой сцене все ее участники, дойдя до предела
несчастья, в глубочайшем кризисе бытия, теряют голову
и начинают бредить. Три рода безумия воют в один голос,
и тут же сыплет остротами шут, хлещет дождь и сверкает
молния. Молодой рыцарь, которого в начале пьесы мы ви-
344
дели богатым и блестящим, говорит: «Ах! знавал я жен-
щин... они-то и погубили меня. Не доверяйтесь шороху их
платьев и скрипу атласных туфелек» \.. Ах! Классическая
французская поэзия, какой жидкой водицей кажешься ты
в сравнении с этим! И подумать только, что люди все еще
почитают эти музейные бюсты Расина, Корнеля и других
мудрецов, от которых можно сдохнуть со скуки! Хочется
зарычать! Я желал бы (еще одна цитата из Старика)
«стереть их в порошок, чтобы потом выкрасить им стены
нужника» 2. Да, Шекспир потряс меня. Из головы не идет
сцена в лесу, когда воют волки, а старый Лир рыдает под
ливнем и рвет на себе бороду под порывами ветра. Созер-
цая такие вершины, чувствуешь себя ничтожным: «Мы
рождены для посредственности, и возвышенные умы по-
давляют нас» 3. Но хватит о Шекспире, поговорим-ка
о твоем журнале. Я считаю, что Искусством можно зани-
маться повсюду и по любому поводу. Кто до сих пор писал
статьи о моде? Модистки! Подобно тому, как обойщики
ничего не смыслят в мебели, повара не знают толка в кух-
не, а портные — в костюмах, равным образом и модистки
ничего не смыслят в искусстве. Это происходит по той же
причине, по какой портретисты пишут плохие портреты
(хорошие портреты пишут мыслители, творцы — лишь
они умеют воспроизводить). Узость профессиональных
занятий мешает им понять самый смысл их профессии,
и они неизбежно путают частности с главным, отделку
с покроем. Даровитому портному следовало бы быть ху-
дожником в своем деле, подобно тому как ювелиры XVI
века были художниками в своем. Но посредственность
проникает повсюду, даже камни поглупели, а большие
дороги сделались безмозглыми. Пусть при этом мы даже
погибнем (и мы действительно погибнем, ну так что ж), но
необходимо поставить преграду захлестывающему нас по-
току дерьма. Устремимся же к идеалу, раз нет у нас сред-
ства окружить себя мрамором и пурпуром, завести диваны,
набитые перьями колибри, и ковры из лебяжьего пуха,
кресла черного дерева, черепаховый паркет, массивные
золотые канделябры или лампы, выдолбленные из цель-
ного изумруда. Возопим же громко против перчаток из
шелковых охлопков, конторских кресел, макинтошей,
экономичных нагревателей, против искусственных тканей,
против мнимой роскоши, против ложно понятого тщес-
лавия! Индустриализм позволил всему уродливому раз-
растись до гигантских размеров. Множество славных лю-
дей, живи они сто лет тому назад, вполне обошлись бы без
345
произведений искусства, а теперь подавай им дешевые
статуэтки, дешевую музыку, дешевую литературу! Вы
только представьте себе, какое чудовищно широкое рас-
пространение могут получить скверные рисунки благодаря
литографии! И какие точные познания о формах челове-
ческого тела получит от них народ! С другой стороны, об-
щая дешевизна сделала подлинную роскошь чем-то не-
сбыточным. Кто теперь согласится купить хорошие часы
(они стоят тысячу двести франков)? Мы все шуты и шар-
латаны. Поза, одна лишь поза и обман! Кринолин спрятал
женские ягодицы, наш век — век проституток, и из всего,
что есть вокруг, пока наименее продажны сами продажные
женщины.
Но я вовсе не намерен витийствовать против буржуа
(впрочем, означенный буржуа уже даже и не буржуа, ведь
буржуазия умерла с изобретением омнибусов, да, она усе-
лась на скамейке, среди простонародья, и сидит там, от-
ныне всем подобная черни — и душой, и наружностью,
и даже одеждой: я имею в виду увлечение грубыми тка-
нями, появление пальто, костюмов лодочников, синие
охотничьи блузы и т. п.); так вот, витийствовать я не со-
бираюсь, а сделал бы вот что: примирился бы со всем этим
и, взглянув на вещи с точки зрения демократической, то
есть исходя из того, что все принадлежит всем и самая
несусветная чепуха существует ради блага большинства,—
постарался бы вывести отсюда, что нет, значит, никакой
моды, потому что не стало никаких авторитетов и правил.
Прежде было известно, кто устанавливает моду, и любая
из них имела определенный смысл (я не прочь бы напи-
сать об этом, это вошло бы в историю костюма: издать та-
кую книгу было бы хорошим — и совершенно новым де-
лом). А сейчас здесь царит анархия, каждый предоставлен
собственному капризу. Быть может, из этого родится не-
кий новый порядок. Вот какие две темы я бы еще развил.
Причина анархии, помимо многих прочих,— в при-
страстии к истории, свойственном нашей эпохе (XIX век
вторично проходит курс истории). В моде уже успели по-
бывать стили римский, готический, Помпадур, ренессанс-
ный — и все это менее чем за тридцать лет, и кое-что из
всего этого еще сохраняется. Как извлечь отсюда пользу
для красоты? Получился каламбур, и я отвечу на него так:
надо изучать, какой покрой, какой цвет подходят данному
человеку в таких-то обстоятельствах.Тут есть некое соот-
ветствие тонов и линий, которое надлежит уловить. На-
иболее элегантные женщины знают в этом толк, ведь
346
они — так же, как и настоящие денди,— одеваются не по
журналам. Вот об этом-то искусстве и должен рассказы-
вать новый журнал, если хочет быть настоящим журналом
мод. Можно, например, изучить, как Веронезе одевает
блондинок, какие украшения надевает на шею негритян-
кам, и т. д. Разве не бывает туалетов целомудренных
и туалетов похотливых, разве не существуют туалеты эле-
гические и туалеты бодрящие? От чего это зависит? От не
подмеченного вашим взглядом точного соответствия
костюма человека чертам и выражению его лица. Другое
обстоятельство: соответствие костюма роду деятельности;
здесь из стремления к пользе порой возникает Прекрасное,
пример — величественные одеяния священников. Жест
благословляющей руки был бы просто нелеп без широкого
рукава. Восток теряет свое мусульманство из-за рединго-
тов. Несчастные, они не смогут совершать омовения при
таком количестве пуговиц! А появление панталон со
штрипками рано или поздно заставит их отказаться от за-
седаний дивана (а может быть, и от посещений гарема, так
как у означенных панталон еще и гульфики на пуговицах.
О важности гульфиков читай у великого Рабле) 4. Что ка-
сается штрипок, то они теперь изгнаны из Франции
вследствие широкого распространения и большой быстро-
ты коммерческих операций. Надо заметить, что именно
биржевики первыми стали носить гетры и ботинки:
штрипки мешали им бегом подниматься по лестницам
биржи и т. д. Наконец, что может быть глупее модного
листка, сообщающего, какие платья носили на прошлой
неделе, дабы их носили на будущей, и предписывающего
один образец для всех, не принимая во внимание того, что
каждый человек, чтобы быть хорошо одетым, должен оде-
ваться по-своему! Все тот же вопрос, вопрос разных по-
этик. Каждое произведение имеет свою собственную,
и надо ее найти.
Итак, я уничтожил бы само понятие моды, единой для
всех. Я ополчился бы на шляпы в виде печной трубы, на
халаты, расшитые пальмами, на колпаки в цветочек.
Я нагнал бы страху на буржуа и на буржуазию. Надо
прекратить моду на корсеты — вещь омерзительную, чу-
довищно безнравственную, а в известные минуты —
и крайне неудобную. Как я от них настрадался! Да,
я очень страдал от тех пустяков, о которых мужчина не
должен рассказывать (имеется в виду тот тип мужчины,
коему надлежит соответствовать, дабы не прослыть евну-
хом). Существуют предметы меблировки, фасоны и цвета
347
платьев, формы стульев, бордюры на занавесях, причиня-
ющие мне физическую боль. Когда мне случалось видеть
в театре прически дам в так называемых парадных туале-
тах, меня всякий раз тошнило от рыбьего клея, на котором
держатся их накладные волосы: а одного вида актеров, по-
ющих непременно (даже в «Вильгельме Телле») в перчат-
ках от Жувена 5, мне достаточно, чтобы возненавидеть
Оперу. Какие болваны! Может ли рука быть выразитель-
ной, если она в перчатке? Попробуйте-ка представить себе
статую в перчатках! Всякая форма должна говорить,
и надо, чтобы всегда чувствовалась как можно больше ду-
ша. Ну вот, мы и потолковали с тобой о тряпках, не правда
ли?
Ах! сколько часов в моей жизни я провел у камелька,
мысленно обставляя себе дворцы, придумывая ливреи на
то время, когда у меня будет миллионная рента! Я видел
себя на котурнах, украшенных алмазными звездами!
У воображаемых ворот слышал я ржание коней из моих
упряжек — таких коней, что Англия позеленела бы от за-
висти! Какие пиры! Какая утварь на столах! Как все это
подавалось и как все это было вкусно! Плоды со всех краев
земли переполняли корзины, сплетенные из листвы тех же
деревьев! Устриц подавали вместе с морской травой,
а стены залы покрыты были шпалерами цветущего жас-
мина, в которых резвились райские птички.
О! Башни из слоновой кости! 6 Подымемся туда хотя бы
в мечтах, раз тяжелые, подбитые гвоздями башмаки удер-
живают нас на земле!
Если когда-нибудь в жизни я и видел роскошь, то
только на Востоке. Там встречаются люди, покрытые
вшами и лохмотьями, а на руках у них золотые запястья.
Вот люди, для которых Красота нужнее Добра. Они при-
крываются цветом, а не тканью. Им больше хочется ку-
рить, чем есть. Что бы там ни говорили, но такое превос-
ходство идеи над материей прекрасно.
280. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 19 ФЕВРАЛЯ 1854.
Нынче снова взялся за работу. Кажется, дело пойдет.
Завтра будет готова страница. Надо изменить манеру ра-
ботать, если хочу еще пожить, и характер стиля, если хо-
чу, чтобы книгу можно было читать.
348
281. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 2-3 МАРТА 1854.
Работа опять пошла. Ровно за четырнадцать дней
я сделал столько страниц, сколько прежде делал за шесть
недель. Думаю, они будут самыми лучшими или хотя бы
наиболее сжатыми. Снова начинаю испытывать радость.
Но какой сюжет, какой сюжет! Клянусь, последний раз
в жизни якшаюсь с буржуа. Лучше уж изображать кроко-
дилов, это куда проще!
...Если бы де Лиль относился к жизни (или мог отно-
ситься к ней) так же, как Буйе, у него был бы такой же
свежий цвет лица и приветливый вид, вызывающий твое
удивление. Но мне кажется, его дух порос жиром. Ему
мешают сентиментальные излишества, хорошие или дур-
ные, но бесполезные для его ремесла. Я слышал, как он
возмущался произведениями из-за безнравственного по-
ведения автора. Он еще мечтает о любви, добродетели и
т. д. или по меньшей мере о мести. Одного ему недостает:
чувства комического. Бьюсь об заклад, что этому малому
меня не рассмешить, а смех — не пустяк: это и презрение,
и в то же время понимание, а в итоге — наивысший взгляд
на жизнь, «свойственный человеку», как говорит Рабле 1.
Ибо собаки, волки, кошки и вообще все покрытые шерстью
животные только плачут. Я согласен с мнением Монтеня,
моего духовного отца: мне кажется, что никогда презрение
к нам не может быть достаточным, как мы того заслужи-
ваем 2. Люблю, когда человечество и все, что оно чтит, под-
вергаются унижению, бичеванию, поношению, освиста-
нию. Отсюда моя слабость к аскетам. Современное тупо-
умие порождено безграничным почтением человека к себе
самому. Говорю «почтением»— нет, культом, фетишиз-
мом. Благодарю Баденге. Да будет он благословен! Он
вернул мне презрение к массе и ненависть к популярному.
А в этом защита от низости в наше преподлое время. Как
знать, возможно, тогда-то я напишу свою самую резкую
и гневную вещь, и быть может, то будет единственный
моральный протест за всю мою эпоху.
282. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 19 МАРТА 1854(?).
Пеки! Таеб! Антиква! Мамелюк! 1 Ты на очень пра-
вильном пути. Продолжай и не отчаивайся, старый олух!
Я восхищен твоими поправками 2.
349
Sentent courir la seve en frissonnant d’amour.
Чувствуют, трепеща любовью, как бежит сок.
Вот уже одна безупречная строфа.
Хорошо:
Les troupeaux repandus dans les grands paturages.
Стада, рассеянные на больших пастбищах.
Fait tomber les fruits murs aux gazons du chemin.
Роняет зрелые плоды на придорожную траву.
Только ты погляди, нет ли выше слишком близко
«травы», хотя мне кажется, что нет.
Строфы «Карбункул и т. д.», «Прозрачная река»—
превосходны.
О splendide univers qu’ont reve les vieux ages!
О, великолепный мир, о коем мечтали прошлые века!
Ах, в добрый час! Теперь можно и помечтать об этом!
Сохрани также птицу. Почему только ты не оставил, как
было прежде, «jette a I’echo des cieux» («бросает эху не-
бес»)? «Еп battant de 1’aile» («хлопая крылом») — не
слишком ли метафорично?
Что до:
Sur le monde enivre glisse une haleine chaude
Над опьяненным миром скользит горячее дыханье,
La foret qui s’agite au souffle matinal
Лес, колышущийся под утренним ветерком,
Faisant vibrer dans 1’air ses feuilles d emeraude.
Вибрируя в воздухе изумрудными листами,
Jette au soleil levant des notes de cristal.
Бросает восходящему солнцу хрустальные звуки.
Последний стих, быть может (???), слишком резок по
точности. Если б ты мог поставить «издает как бы
хрустальный звон, как бы хрустальное дребезжанье»,—
было бы лучше, чем говорить, что издает попросту
350
хрустальные звуки, тут есть очень тонкий нюанс. Может,
я ошибаюсь? Ты меня понимаешь? — Но это не важно.
Вот все. Как видишь, почти ничего, не унывай же, мой
славный старик.
Подумай, что в твоей вещи было тридцать три стро-
фы. Мои замечания относились не более чем к шести или
восьми. Ты сделал это за шесть недель! И ты ревешь, как
осел! Экий ты негодник! и баловень Пинда!
283. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 19 МАРТА 1854.
В июле, надеюсь, уже увижу сделанный набело конец,
весь целиком. Но это ужасно! Трудна последовательность
мыслей, и затем, поскольку сюжет у меня все тот же, раз-
вивается все в той же среде и я одолел две трети его, уж
сам не знаю, как исхитриться, чтобы избежать повторений.
Самая обычная фраза, вроде «он закрыл дверь», «он вы-
шел» и т. д., требует невероятных ухищрений! Приходится
непрестанно варьировать соус — при тех же составных
элементах.
И фантазия тут не может спасти — ведь в этой книге
нет ни одного эпизода от моего имени и личность автора
отсутствует совершенно.
То, что ты пишешь по поводу чтения «Ископаемых»
Максиму и Пиша, нисколько меня не удивляет. Буйе мне
об этом не сообщал, он пишет мне только записки. Все эти
милейшие господа вращаются в такой шумной среде, что
им прежде всего невозможно сосредоточиться, чтобы по-
слушать. Затем, если даже они выслушали, произведение
это принадлежит к тем оригинальным вещам, которые
пишутся не для всех. Замечание Дюкана: «Какая жалость,
что у животных нет имен!» — доказывает, что он утратил
всякое понятие о стиле. «Превосходство мысли над опи-
санием»— из той же оперы. Из-за нашего расслабляющего
образа жизни мы дошли теперь до такой неустойчивости
вкуса, что малейший глоток крепкого напитка ошеломляет
и оглушает. Вот уже двести лет, как французская литера-
тура не дышит воздухом — сидит взаперти, не видя при-
роды. Поэтому ветер дальних стран вызывает у людей
тонкого ума 1 гнетущую одышку... Ах, как низко мы сто-
им! Грустное дело — заниматься литературой в XIX веке!
Нет у тебя ни основы, ни отклика; ты еще более одинок,
чем бедуин в пустыне, потому что бедуину, по крайней
351
мере, известны скрытые в песке источники; вокруг него
бесконечный простор, и над ним парят орлы.
А мы! Мы напоминаем человека, который очутился бы
на монфоконской бойне 2 без сапог: нас пожирают крысы.
Посему надо иметь сапоги, да с высокими каблуками, да
с острыми шипами, да с железными подошвами, чтобы,
просто шагая, давить.
284. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 25-26 МАРТА 1854(?).
Я и вправду жестоко там 1 страдал. Я был невероятно
раздражен и печален. И потом, я подобен Египту: чтобы
жить, мне необходимы регулярные разливы стиля. Когда
их нет, чувствую себя иссохшим, словно все живительные
источники ушли в землю, невесть куда, и надо мною про-
носятся бесконечные суховеи, дыша мне в лицо отчаянием.
Почему ты хотела закончить «Служанку» к 1-му апре-
ля? Вот за такое уж позволь тебя побранить! В этих делах
никогда не следует назначать срок — начинаешь торо-
питься с наилучшими намерениями и сам того не замечая.
Садиться за произведение надо всегда так, как корсар са-
дится на свой корабль, с намерением разбогатеть, с запа-
сами провизии на двадцать походов и с бестрепетной от-
вагой. Отплываешь, не зная, когда вернешься! Быть мо-
жет, совершишь кругосветное путешествие.
Ты работаешь еще чересчур быстро. Вспомни старый
совет папаши Буало: «с трудом писать легкие стихи» 2.
Подумай только, какая работа — исправлять поэму в две
тысячи стихов! Надо рассматривать каждое слово со всех
сторон и поступать как спартанские отцы — хромых и уз-
когрудых безжалостно бросать в пропасть.
Милый Буйе провел две скучные недели за исправле-
ниями своего «Человека будущего» 3. Но наконец это за-
кончено, и хорошо закончено. Я был восхищен тем, что он
мне прислал позавчера. Мне, как и ему, уже не терпится
увидеть эту вещь напечатанной, хотя для меня обычно пе-
чать ничего не меняет. Так, чтение «Мелениды» в «Ре-
вю» 4 не изменило мое мнение ни об одной запятой. Да,
«Ископаемые» — это вещь, но много ли во Франции людей,
способных ее понять? Грустно! Грустно! Но нет, ведь это
нас и утешает в душе. И потом, как знать? Каждый голос
находит свое эхо! Я часто с нежностью думаю о людях не-
знакомых, еще не родившихся, чужестранцах и т. д., ко-
торых волнует или будет волновать то же, что меня. Книга
352
создает нам вечную семью в человечестве. Все, кто будет
жить нашей мыслью,— они как дети, сидящие за столом
у нашего очага. Потому и я полон благодарности к милым,
славным старцам, которых уписываешь за обе щеки так,
что кажется, будто был с ними знаком, и о которых дума-
ешь, как об умерших друзьях.
285. ЛУИЗЕ КОЛЕ. МАРТ 1854.
До сих пор мне приходилось изображать унылые
состояния духа, горькие мысли. Теперь я на радостном
пассаже — не удается. Струны жалобные мне доступны,
но счастье я вообразить не могу и останавливаюсь перед
ним холодный, словно мрамор, и тупой, словно бревно.
Впрочем, так бывает всегда. Мнимые прекрасные места
(в плане) как раз и не удаются. Не будем доверять тор-
жественным обетам! Хотя сейчас я полон глубокого со-
знания своей слабости, я не плачу, но скрежещу зубами.
286. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 4 АПРЕЛЯ 1854.
Эта книга меня изнуряет; я трачу на нее остатки своей
молодости. Ну и пусть, она должна быть написана. Надо
следовать своему призванию, нелепому или возвы-
шенному.
287. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 7 АПРЕЛЯ 1854.
Только что переписал начисто все, что сделал с Нового
года. или. точнее говоря, с середины февраля, потому что
после возвращения из Парижа я все сжег. Получилось
тринадцать страниц, ни более ни менее, тринадцать стра-
ниц за семь недель. Наконец они, кажется, готовы и, на-
сколько это возможно, безупречны. Осталось только убрать
два-три повторения и переделать два слишком схожих пе-
риода. Вот наконец что-то у меня закончено. Это было
трудное место: требовалось осторожно подвести читателя
от психологии к действию так, чтобы он этого не заметил.
Теперь мне предстоит начать кусок драматический, пол-
ный движения. Еще два-три больших эпизода, и забрезжит
конец. В июле или августе надеюсь приступить к развязке.
Боже мой, как я замучился! Как замучился! Сколько
12 Г. Флобер, т. 1 353
я прокорпел над работой, сколько раз впадал в отчаяние!
Вчера я весь вечер бешено занимался хирургией. Изучаю
раздел искривления стопы *. За три часа я одолел целый
том этой занимательной литературы и сделал заметки. Там
были замечательные фразы: «Грудь матери — непрони-
цаемое и таинственное святилище, где...» и т. д. А в общем,
прекрасное исследование! Если б я был молод! Как бы
я работал! Чтобы писать, необходимо знать все. Мы, пи-
саки, все как один чудовищно невежественны, а между тем
познания обогатили бы нас множеством мыслей, мно-
жеством сравнений! Нам не хватает самой сердцевины.
Книги, положившие начало целым литературам, такие,
как книги Гомера или Рабле,— это энциклопедия своей
эпохи. Те добрые люди знали все, а мы ничего не знаем.
В поэтике Ронсара есть любопытное наставление: он со-
ветует поэту обучиться искусствам и ремеслам,— кузнеч-
ному, ювелирному, слесарному и т. д., чтобы почерпнуть
в них метафоры 2. И действительно, именно это делает язык
богатым и разнообразным. Надо, чтобы фразы в книге
трепетали, словно листья в лесу, все такие несхожие
в своем сходстве.
...Я получил то письмо, где ты пишешь, что Виньи чи-
тал (и притом плохо) твои стихи в Академии 3. Так что
успокойся, письмо не пропало. Этот славный Виньи, по-
моему, превосходный человек. Все-таки он один из не-
многих честных писателей своего времени: а это большая
похвала! Я благодарен ему за те восторги, которые некогда
испытал, читая «Чаттертона». (Этому, правда, немало
способствовал сюжет. Ну, не важно.) В «Стелло» и «Сен-
Маре» тоже есть отличнейшие страницы 4. Словом, это та-
лант приятный и незаурядный и притом он принадлежит
к славной эпохе, у него была Вера! Он переводил из Шек-
спира 5, поносил буржуа, занимался историей. Хоть над
этими людьми и смеялись, но они надолго останутся выше
всех тех, кто придет позднее. И все они в конце концов —
о ирония судьбы! — становятся академиками. Пренебре-
жительное отношение к’поэзии, которое свойственно сему
учреждению и о котором говорил тебе Виньи, сегодня
опять навело меня на мысль, что явление это следовало бы
объяснить, и я берусь это сделать. Ощущается потребность
в двух нравоописательных книгах, из которых одна была
бы посвящена литературе, а другая — общению люден.
У меня руки чешутся за них взяться (к несчастью, я смогу
это сделать года через три, не раньше). И ручаюсь т<чю,
что если что-нибудь способно вызвать бурю, то именно это.
354
Честные люди вздохнут полной грудью. Я хочу дать чело-
веческому духу воздуха, которого ему не хватает. Чувс
вую, что настала пора. Меня переполняют всякие крити-
ческие идеи. Надо бы мне излить их, и в возможно более
художественной форме, чтоб потом спокойно, не спеша,
засесть за две-три вещи, которые я давно уже вынашиваю
в своей утробе.
Нет, я не зашел слишком далеко, критикуя де Лиля,
ведь в конечном счете я не сказал о нем ничего дурного, но
я говорил и продолжаю утверждать, что его поведение за
фортепьяно меня возмутило. Я понял, что передо мной —
молчаливый позер. Этот малый творит не для себя одного,
уж будь уверена. Ему бы хотелось, чтоб его стихи были
положены на музыку, чтоб их пели, ворковали и горлани-
ли по гостиным (а потом он будет оправдываться перед
самим собой тем, что стихи Гомера тоже пелись, и так да-
лее). Это меня бесит; я не простил ему этой проституции
таланта. В моей резкости ты усматриваешь лишь причуду,
лишь каприз. А я говорю, что он оскорбил меня в моей
любви к музыке, к поэзии и к нему самому, которого я лю-
бил, хоть ты и уверяешь, будто я «никогда не испытывал
увлечения», но все обстоит как раз наоборот: я — просто-
филя, неспособный восхищаться чем-либо по частям.
Увидев красивую кисть руки, я прихожу в восторг от всей
руки. Стоит человеку написать хороший сонет — он тотчас
становится моим другом, а потом я борюоь с собой и, даже
обнаружив правду, отказываюсь поверить себе. Леконт,
быть может,— превосходный молодой человек, но я на-
блюдал один его поступок (пусть и незначительный сам по
себе), который, по-моему, в смысле художественном яв-
ляется тем же, что немытые ноги в смысле телесном. От
него воняло, а трели, гаммы и октавы, покрывавшие его
голос, были словно петли грязного музыкального носка,
сквозь который блаженно изливался поток тошнотворного
тщеславия. И среди всего этого — несчастная поэзия!
Но там присутствовали дамы. Как же можно было
не быть любезным! Ух, эта светскость, черт бы ее
взял!
...Сейчас мне приходится перечитывать историю Древ-
ней Греции, так как я даю уроки племяннице. Вчера опи-
сание битвы при Фермопилах у Геродота 6 увлекло меня,
как двенадцатилетнего мальчишку; это доказывает чистоту
моей души, что бы там ни говорили.
12 *
355
288. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 12—13 АПРЕЛЯ 1854.
Не кажется ли тебе, что в жизни есть нечто более вы-
сокое, чем счастье, любовь или религия,— ибо имеет своим
источником сферу более безличную, нечто, чей голос слы-
шится во всем — независимо от того, наслаждаешься ли
ты им или затыкаешь уши, нечто, равнодушное к случай-
ностям и схожее с ангелами, не вкушающими нищи,—
я хочу сказать — идея? 1
...Господь бог предназначил тебе стать не ниже — а то
и выше — наиболее значительных твоих современников.
Никто не получил от рождения так много, как ты. А ты
иной раз с полным чистосердечием производишь на свет
отвратительные стихи!
...Вместе с культом пресвятой девы в мир пришло по-
клонение слезам. Вот уже восемнадцать веков человечест-
во служит идеалу томных вздохов. Но человек взбунто-
вался вновь и покидает колени, любовно баюкавшие его
в его печали. В сознании современного человека нарастает
мощное противодействие тому, что называется Любовью.
Началось это с выпадов, полных свирепой иронии (Байрон
и т. д.), и вот уже весь наш век разглядывает в лупу
и препарирует нежный цветок чувства, который так бла-
гоухал... в былые времена!
Необходимо если не разделять идеи своего времени, то,
по крайней мере, понимать их. Так вот, я считаю, что че-
ловек может жить сносно, лишь подавляя в себе, насколько
это возможно, то свойство характера, которое оказалось
наиболее уязвимым. Современная нам цивилизация есть
победа над так называемыми первобытными инстинктами,
одержанная в непрерывной и неизменно победоносной
войне. Вам угодно предаваться гневу, мщению, злобе, не-
обузданному наслаждению или беззаветной любви? Из-
вольте — вот вам пустыня, а немного дальше — и перья
дикаря: можете начинать! Поэтому-то, например, я считаю
человека, который женится, не имея ста тысяч ливров
ренты, негодяем, мошенником, достойным палок. Сын
готтентота не может потребовать у отца ничего такого, чего
тот не был бы в состоянии ему доставить. А у нас любой
сын привратника может пожелать себе дворец, и он прав!
Виноваты институт брака и нищета! или вернее, сама
жизнь. Следовательно, не надо было жить, что и требова-
лось доказать, как говорят в геометрии.
356
289. ЛУИЗЕ КОЛЕ. 18 АПРЕЛЯ 1854.
Я по уши увяз в хирургии. Сегодня нарочно ездил
в Руан к своему брату и долго с ним беседовал об анатомии
стопы и болезненных ее искривлениях L Выяснилось, что
я угодил пальцем в небо (если можно так выразиться).
Недавно приобретенные познания оказались неоснова-
тельными. Я написал нечто очень комичное (превосход-
нейший образец стиля, лучше не бывает, я его два часа
оплакивал), но это чистейшая фантазия, я там навыду-
мывал бог знает что. Итак, надо вымарывать, изменять,
переделывать! Да, нелегкая задача передать литературно
и забавно технические детали, сохраняя точность. Ах, эти
муки стиля! Впрочем, мне теперь все кажется горой
неприступной! Буйе понравилось то. что я ему прочитал.
По-моему, я справился с трудной задачей, а именно —
сделал незаметным переход от части психологической
к драматической. Теперь перехожу к действию, страсти
у меня станут деятельными. Больше не придется столько
возиться с полутонами. Это будет более увлекательно, по
крайней мере для читателей. В июле, когда снова поеду
в Париж, надо бы мне уже приступить к последней части.
Затем приеду еще раз в октябре, чтобы снять квартиру.
Когда же настанет блаженный день и я напишу слово
«конец»? В сентябре исполнится три года, как я корплю
над этой книгой. Долгий срок! Три года провести с одной
и той же идеей, писать в одном и том же стиле (особенно
в таком, в котором моей личности не больше, чем личности
китайского императора), жить постоянно с одними и теми
же персонажами и в той же среде, изводить себя все той
же игрой воображения.
Прочитал, перечитал (и они у меня перед глазами) два
твоих последних стихотворения 2, о которых многое можно
сказать. Хороших стихов там немало, но, повторяю, за них
я тебя хвалить не стану. Отдельные хорошие стихи не
составляют хорошей вещи. Достоинство произведения
определяется его замыслом, его яркостью; особенно в сти-
хе. орудии точном по преимуществу, надо, чтобы мысль
была плотно сбита. А я нахожу стихотворение «К моей
дочери» вялым но чувству (это то, что все матери сказали
бы примерно таким же образом. — ну, разумеется, не
в стихах). Начнем:
Первая строфа, кроме первого стиха, по-моему, очень
хороша, особенно последний стих, он превосходен. Но по-
смотри, сколько повторений в следующих пяти строфах.
357
Все время «на» или «под». Мысль разбита на короткие
однотипные фразы, и все время одно и то же построение.
Впрочем, вторая строфа недурна, хотя и хуже первой.
Tes cheveux dores caressent ton front
Кудри золотые лоб ласкают твой,—
«ласкают» — избитое слово.
Sur ta joue il luit
Блещет на щеке твоей,—
неприятно для слуха. Следующие два стиха прелестны, но
их лучше бы дать по поводу чего-то более значительного,
в связи с ресницами, тогда получилась бы более точная
параллель к
...un pH de la nuit
Surtabou che rose.
...ночная тень
На твоих розовых устах.
Все три строфы с одинаковым началом:
Sur ton oreiller...
На твоей подушке...
Sur tes longs cils...
На твоих длинных ресницах...
Sur ta bouche...
На твоих устах...
Впрочем, два эти стиха очень хороши:
Sur ta bouche...
На твоих устах...
Ton souffle...
Дыхание твое...
Но в двух следующих инверсия слишком резка. Уверяю
тебя, мысль ничуть не выигрывает от подобных поэти-
ческих приемов.
Что до строфы «Твоего красивого...», я нахожу ее
УЖАСНОЙ во всех отношениях.
358
De ton jolt corps sous la couverture
Твоего красивого тела под одеялом,—
это непристойно и чуждо настроению вещи. «Одеяло» --
слишком низменно и прозаично, к тому же слово само по
себе некрасиво. Чувство есть в стихе:
Ton visage rit sur la toile blanche
Твое лицо смеется па белом полотне,—
но это уже просто неприлично, особенно с продолжением:
Plus souple apparait le contour charmant.
Еще изящней кажется прелестный контур.
И потом, зачем здесь оказался Парфенон, античность
и «чистый фриз»— рядом с «одеялом»? Прежде всего
у ребенка не бывает настолько выпуклых форм, чтобы их
можно было видеть вот так, под одеялом; и «Как девы
Парфенона, с торчащими грудями»— это совершенно
фальшиво, по чувству и по выражению. Ощущается плоть,
которая тут вовсе не к месту.
Et pour les ouvrir tu baises mes yeux.
И чтобы их открыть, целуешь мне глаза.
(Превосходно!)
Nous melons nos soins, tendre tu m’habilles.
Мы смешиваем заботы, нежная, меня ты одеваешь.
Что означает «смешивать заботы»? И этот архипретенци-
озный оборот «нежная, меня ты одеваешь»? И какая буд-
ничность в «меня ты одеваешь»! Заметь, что ниже у нас
будет «ангельская головка».
Et des fra is tissus chers aux jeunes lilies.
Прохладных тканей, радующих дев,—
школа Делиля 3. Впрочем, в этой вещи много вычурного:
Tu t’assieds parfois reveuse au piano...
Ты иногда садишься, мечтательная, за фортепиано...
Je pose une fleur sur ta tete d’ange.
Я кладу цветок на ангельскую головку.
359
«Мы отправляемся на бал», ангел, отправляющийся на
бал, да еще с «ин port virginal» («девственной осанкой»)
(«осанка» сама по себе предполагает идею зрелости). Всю
эту вторую страницу я нахожу очень банальной.
Au pres du foyer tu brodes, je couds...
У очага ты вышиваешь, я шью...
Tu da uses, tu ris...
Ты танцуешь, ты смеешься...
Разве это поэзия? Зачем сочинять стихи ради подобных
тривиальностей? Упоминание об умерших — очень не-
удачно. Здесь нет волнения — слишком мало места это
занимает во всем объеме вещи. Коль уж затрагиваешь
чувствительность читателя, не надо ее щадить. Потом, вот
снова детали красивой внешности:
Avec ton front poli comine un marbre...
С челом твоим, как мрамор, гладким...
Une jeune fille est comme un arbre...
Девушка на дерево похожа.
Это уже слишком. Если у нее лоб как мрамор, сама-то
она не может походить на дерево.
A tons ses rameaux des fruits sont promis
Всем ее ветвям обещаны плоды,
очень остроумно; но, еще раз, это слишком в ряду идей,
чуждых идее материнства, девственности.
Et les blanches flours...
И белые цветы...
Et les nids joyeux...
И веселые гнезда...
Как жаль, что испорчены два таких хороших стиха!
Наихудшее во всем этом, раздражающее меня и лиша-
ющее, быть может, беспристрастия,— это сюжет. Я нена-
вижу стихи, обращенные «к моей дочери», «к моему отцу»,
«к моей матери», «к моей сестре». В этом есть какая-то
проституция, меня возмущающая (смотри «Посмертную
360
книгу»). Оставьте в покое ваше сердце и вашу семью, не
расписывайте их перед публикой! Что выражает все это?
Что в этом прекрасного, доброго, полезного и, я даже ска-
зал бы, истинного? Надо совершенно порвать с ламарти-
новским охвостьем и творить искусство безличное, или
же, коль создаешь нечто индивидуальное и высоко лири-
ческое, оно должно быть странным, беспорядочным, на-
столько ярким, наконец, чтобы стать подлинным творе-
нием. Но вяло говорить то, что все вяло чувствуют,—
увольте.
Почему ты постоянно пишешь о себе? Ты сама прино-
сишь себе неудачу. Ты создала в своей жизни одно талант-
ливое произведение 5 (которое вызывает слезы, заметь),
потому что забыла себя, потому что прониклась страстями
других, не своими собственными. Вдохновляться следует
душою человечества, а не своею. Так у тебя в сонете
«К славе»; его невозможно читать, и читателя будет все
время возмущать превосходство, которым похваляется
автор.
Первая строфа прекрасна, но дальше все катится вниз.
«Персонифицированная и говорящая Поэзия» — дурной
вкус; «знамя поэзии» — idem *.
Une route etoilee et sereine.
Путь звездный и ясный,
по которому идут со знаменем в руке и который был на-
мечен идеалом,
De la cime ой je plane
С высоты, где я парю,—
все это вымучено, нарочито, громоздко.
La gloire sur ma tornbe a sonne son reveil,
Слава на моей могиле пробила к пробуждению,—
к чьему пробуждению? Славы или королевского вели-
чества?
«Королева» у нас уже есть, а ниже опять «королева».
La f leu г de I’aloes eclate epanouie.
Цветок алоэ распускается, раскрывшись.
* то же самое (лат.).
361
Нет. Цветок распускается, раскрываясь, но не распуска-
ется, раскрывшись. Когда он распускается, его качеством,
его атрибутом не может быть «раскрывшись»»; напротив,
он только раскрывается.
290. ЛУИЗЕ КОЛЕ. КРУАССЕ, 22 АПРЕЛЯ 1854 '.
Мне пришлось очень туго на днях, когда я взялся за
разговор о религии 2. По совести говоря, то, что я напи-
сал,— на редкость нечестиво. Что значит разница эпох!
Живи я сто лет назад, какую бы я подпустил декламацию
в этот эпизод! Теперь же я сделал простое, почти букваль-
ное изложение того, что должно было быть. Век, в который
мы живем,— век истории. Поэтому надо попросту расска-
зывать, но рассказывать все, вплоть до душевных движений.
Про меня никогда не напишут того, что написали про тебя в
этом замечательном каталоге «Либрери нувель»: 3 «Все ее
труды служат единой возвышенной цели» (стремлению к
лучшему будущему). Нет, петь надо лишь ради самого пе-
ния. Зачем волнуется Океан? В чем иель Природы? Я счи-
таю, что цель человечества та же, что и у нее. Это существует
потому, что существует, и тут уж ничего не поделать, до-
брые люди. Мы всегда вертимся в одном и том же круге,
мы всегда вкатываем наверх один и тот же камень! Разве
во времена Перикла люди не были независимее и умнее,
чем во времена Наполеона III? Откуда ты взяла, что я пе-
рестаю «понимать те чувства, которых не испытываю
сам»? Прежде всего позволь тебе заметить, что я их испы-
тываю. Сердце у меня человеческое, и если я не хочу иметь
своего ребенка, то только потому, что заранее знаю: он
будет слишком похож на отца. Я люблю малютку-пле-
мянницу как родную дочь и занимаюсь ею достаточно
много (деятельно) — так что, как видишь, это не пустые
слова. Но пусть лучше с меня живьем кожу сдерут, чем
я стану использовать это в литературе\ Не желаю смотреть
на Искусство как на водослив для страстей, как на ночной
горшок чуть поблагороднее обычного «разговора по ду-
шам» или сердечных излияний! Нет, нет! Поэзия не дол-
жна быть пеной сердца. Это и несерьезно, и нехорошо.
Твоя дочка заслуживает лучшего, чем эти стихи, где она
изображается «укрытой одеяльцем», именуется «анге-
лом» 4 и т. п. Все это литература на уровне сентименталь-
ного романса, написанная более или менее сносно, в основе
своей всегда слабая. Человек, написавший «Крестьянку»
362
и некоторые стихи твоего сборника «То, что в сердце жен-
щины», не должен позволять себе подобных прихотей,
даже шутки ради. Авторское излияние чувств приведет
к тому, что значительную часть современной литературы
впоследствии сочтут ребячливой и глуповатой. Сколько
чувства, сколько чувства, сколько нежностей и слез! Ни-
когда еще на свете не бывало таких добрых людей. Но
фраза прежде всего должна быть наполнена кровью, а не
лимфой, а когда я говорю «кровью», я подразумеваю сер-
дце. Надо, чтобы все это билось, трепетало, приводило
в волнение. Надо, чтобы деревья любили друг друга,
а камни содрогались. Можно вместить безмерную любовь
в рассказ о какой-нибудь былинке. Басня о двух голубках 5
одним своим сюжетом всегда волновала меня больше, чем
весь Ламартин. Но если б Лафонтен предварительно рас-
тратил свою способность к любви на изображение личных
чувств, хватило ли бы ее на то, чтобы воспеть дружбу двух
птиц? Остережемся разменивать наши золотые на мелкую
монету.
Упрек твой тем более странен, что сейчас я пишу кни-
гу, целиком посвященную тем самым чувствам, которых,
по-твоему, не понимаю, и твое стихотворение прочел через
три дня после того, как закончил небольшой эпизод, где
мать ласкает свое дитя 6. Говорю так не для того, чтобы
обосновать свои критические замечания,— я на них осо-
бенно не настаиваю. Но я не отступаюсь от убеждения,
которое мне их подсказало.
...Поскольку ты твердо решила публиковать «Служан-
ку» сейчас же, я больше ничего не скажу об этом (то есть
о публикации); я подожду. Какое у вас у всех там, в Па-
риже, неуемное желание заявлять о себе, торопиться, за-
зывать жильцов, когда крыша еще не достроена! Где ав-
торы, выполняющие наставление Горация о том, что сле-
дует девять лет хранить в тайне свое произведение, прежде
чем решиться опубликовать его?7 В паше время люди ни
в чем нс могут быть на высоте.
291. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 2 АВГУСТА 1854.
Прочел пять выпусков романа Шанфлери ’. Ей-богу, все
не так страшно. У нас с ним совпадают скорее намерения,
нежели сюжет и характеры. Муж, жена и любовник, по-
моему, сильно отличаются от тех, что у меня. Жена, по-
видимому. задумана как ангел, и, кроме того, когда автор
3G3
ударяется в поэзию, у него получается нечто весьма огра-
ниченное, лишенное развития и вдобавок вычурное но то-
ну. Одно меня тревожит: характер старой девы-ханжи,
золовки героини, становящейся ее врагом, так же как
в «Бовари» г-жа Бовари-старшая становится врагом не-
вестки, характер этот у Шанфлери обещает быть очень
интересным. Пока что это самое существенное совпадение,
и характер старой девы выполнен гораздо лучше, чем
у меня — характер мамаши, персонажа, в общем, вто-
ростепенного.
Что касается стиля, то он не блестящ. И все-таки жаль,
что «Бовари» нельзя напечатать сейчас: ну да что поде-
лаешь!
Перечел «Евгению Гранде» 2. Это действительно пре-
красно. Как непохоже на мужлана Шанфлери!
292. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 7 АВГУСТА 1854.
Обливаясь потом и слюной, прочел «Пирата» В. Скот-
та Очень недурно, но затянуто. Все же он взволновал мое
воображение, и я, пуская слюни, долго размышлял о вос-
точной повести 2.
293. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 10 АВГУСТА 1854.
Прочел одиннадцать выпусков романа Шанфлери ’.
Я постепенно успокаиваюсь: и замысел и тон повествова-
ния у него совсем другие. Думаю, что кроме тебя или меня
никто не будет искать сходства. Единственное, что может
быть общего у обеих книг,— это среда, да и то навряд ли!
294. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 17 АВГУСТА 1854.
Прошлой ночью не мог уснуть из-за статьи, которую
прочел вечером в «Ревю де Пари». Я просто заболел от
отвращении, печали и неверия в человечество. Это был
отрывок из американского романа под названием «Hot-
Corn» *, издаваемого тиражом в сотни тысяч экземпляров,
далеко обогнавшего «Дядю Тома» 2, и т. д. и т. п. Знаешь,
что проповедует эта книга? Введение в самых широких
масштабах обществ умеренности, искоренение пьянства,
запрещение джина, и все это — в чувствительной манере,
364
напоминающей самые вдохновенные страницы Жюля
Жанена, с поучительными примерами из жизни, да еще
какими!!! 3
Вот куда катится человечество. Бесполезно говорить об
этом, надо зажмуриться и продолжать делать свое дело.
Печально! да, печально. То, что печатают, вообще не сле-
довало бы читать: какой смысл?
295. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ. 9 МАЯ 1855.
После твоего отъезда я сделал шесть страниц, на кото-
рых попеременно вдавался то в элегию, то в пересказ со-
бытий. Я преследую метафоры и беспощадно изгоняю
нравственные сентенции. Доволен ты мною? Молодец я,
а? Сейчас мне угрожает опасность уклониться в живопи-
сание порока ’. Может случиться и так, что мой молодой
человек своей трусостью сразу вызовет отвращение у чи-
тателя. Уверяю тебя, совсем нелегко соблюсти меру при
создании этого жалкого характера. Наконец, через неделю
я доберусь до великих оргий в Руане. Вот где надо будет
развернуться!
Мне осталось, наверно, страниц сто двадцать — сто
сорок. Не лучше ли было бы, если б конец книги составлял
четыреста страниц, а все предыдущее было покороче? Бо-
юсь, как бы конец (в действительности наиболее на-
сыщенный) не вышел в моей книге излишне сжатым, во
всяком случае со стороны материальной протяженности,—
а это много значит.
296. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 23 МАЯ 1855.
Я воспеваю места, некогда служившие театром
Излюбленных твоих отроческих забав,—
то бишь: кафе, кабачки, трактиры и прочие заведения,
коими пестрит нижняя часть улицы Шаррет. Я поглощен
Руаном, и для того чтобы написать тебе, мне даже при-
шлось покинуть веселые дома за решетчатыми оградами,
зеленеющие кусты, запах абсента, сигар и устриц. Слово
«Вавилон» сорвалось-таки у меня с языка. Ну, что ж, тем
хуже! Все оказывается на грани смешного. Даже чересчур.
Ну, ты сам увидишь. Но не волнуйся: я отказываю себе
в метафорах, воздерживаюсь от сравнений и извергаю из
365
себя очень мало психологии. Сегодня вечером я вдруг по-
нял: кое-что упущено. Во что бы то ни стало в «Бовари»
должны найти себе место «тюрбанчики». Раз я вознаме-
рился изобразить Руан, то моя книга окажется неполной
без этих руанских булочек. Вот уж поистине можно
сказать:
И то. что в жизни нам казалось бы ужасным,
Под кистью мастера...1
Я устрою так, чтобы Омэ обожал «тюрбанчики» 2. Это
будет одна из скрытых причин его поездок в Руан, и вооб-
ще — его единственная человеческая слабость. Он насла-
дится ими как следует у приятеля с улицы Сен-Жерве. Не
беспокойся! «Тюрбанчики» будут куплены на улице Мас-
сакр, а разогревать их станут в печке, открывая дверцу
с помощью линейки!
Я двигаюсь медленно, даже слишком медленно. Однако
на этой неделе я порезвился, рисуя фон. Надо, чтобы
в июле я более или менее дошел до начала конца, то есть
до того места, когда у моей дамы возникнет отвращение
к ее сударику.
...Сейчас я читаю «Эмиля» 3 господина по фамилии
Руссо. Идеи в этой книжке престранные, но написана она,
надо сознаться, «на славу», а ведь это было нелегко!
297. ЛУИ БУЙЕ. 30 МАЯ 1855.
Я сам, дорогой друг, слишком подвержен приступам
слабости и уныния, чтобы не понять твоих чувств. Поэтому
ты напрасно просишь извинения. Расскажи мне все о тво-
их печалях, я заранее уверен, что буду тебе сочувствовать.
Да! Мы живем в паршивые времена, и все здорово увязли
в дерьме. Как возмущает меня буржуазность наших со-
братьев! Что за торгаши! Что за пошлые кретины! Каждый
день я читаю Жорж Санд и всякий раз негодую добрых
четверть часа ’. А сегодня для разнообразия почитал (в той
же «Пресс») Полена Лимерака: та же музыка — вернее,
та же какофония. Это было похвальное слово выше-
означенной святой матушке Санд. А в прошлый вторник тот
же ассенизатор (другого слова не нахожу) привел меня
в восторг своим панегириком /7еранже — черт побери! 2
...Я хочу лишь прокомментировать твою фразу: «Ничто
мне не удается, все уплывает из-под носа, черт побери» 3.
366
Вопрос: сколько сил ты затратил на то, чтобы тебе
удалась хоть самая малость? Тезис: если ты будешь про-
должать в том же духе и преуспеешь — благодари за это
одного только бога.
Перехожу к развитию темы и переворачиваю страницу.
Ты прибыл в Париж в условиях благоприятных, ис-
ключительных, каких не знал ни один литератор. Еще до
того, как показаться, ты опубликовал в журнале значи-
тельное произведение 4. Это была визитная карточка, ты не
был незнакомцем, ты уже мог, так сказать, представиться.
Благодаря этому ты сразу же и без всяких хлопот получил
доступ во Французский театр.
А теперь скажи: решился ли ты с тех пор на какой-
нибудь визит, какой-нибудь шаг, какие-нибудь действия,
чтобы приобрести не скажу покровителей, но хотя бы
знакомства? Ты желал писать для Французского театра
и при этом носу туда не казал! Самый буржуазный здра-
вый смысл требовал, чтобы перед тем, как отдать руко-
пись, ты успел бы завязать отношения со всеми соответ-
ствующими господами и переспать со всеми дамами.
...Я прекрасно знаю, что кое к кому ты наведывался —
когда в том бывала срочная необходимость. Ты считаешь,
что поступал правильно?
Впрочем, ты не хуже меня знаешь, что я имею в виду.
Но ты утешаешься громкими словами: «Это мне не по си-
лам, это меня раздражает, не могу»,— а потом жалуешься
на людей, которым ты совсем чужой.
Посетил ли ты, например, славного Сен-Виктора,— он
даже не был с тобой знаком, когда появилась его рецен-
зия,— или добряка Ульрика, написавшего о тебе в таком
восторженном тоне? 5 А Бросса (я мог бы назвать еще
многих других)? Неужели ты думаешь, что им захочется
вновь оказать тебе услугу (если представится случай),
и что они не обижены твоей грубостью?
В общем, я считаю, что ты страдаешь мускульной
ленью и тебе надо избавляться от нее любой ценой, вот что.
Будь у тебя рента — тогда пожалуйста! Ты справлялся
с такими делами, которые, мне кажется, потрудней всего
этого: да, старина, похитрей и потяжелей. Непросто было
зарабатывать на жизнь в Руане, добиваться расположения
родителе!!, коллег-учителей. разнообразных и разноликих
тузов и в то же время работать, как работал ты 6. Ты похож
на че.(опека, который с>мел укротить белого медведя, ио
дрожит перед пуделем. Пусти в ход хотя бы половину
дин томате чески\ талантов, и роли ген иы ч тобою здесь, и не
367
пройдет ii года, как ты станешь первым литератором сто-
лицы. Вначале надо разведать местность — ну так сделай
все необходимое для этого. Постарайся понять то, что вы-
зывает у тебя негодование, и научись подражать тому, что
тебе противно (физически, разумеется).
Тебя постигла общая участь. Все через это прошли.
Вспомни папашу Гюго — который дебютировал на теат-
ральном поприще в соавторстве с г-ном Ансело 7 — и был
освистан!
Что до твоей пьесы, то, если она снова будет отвергну-
та, напиши еще одну, другую, третью: надо не давать лю-
дям покоя — не прекращай борьбы, не отступайся. Следуй
своему призванию. Ты скажешь, что не рожден для театра'.
это слова, и ничего больше. И потом, что ты знаешь о те-
атре? Мольер был уже далеко не начинающим, когда на-
писал свою первую удачную пьесу.
...Итак, вот в чем вопрос: надо жить в Париже... Твоих
средств хватает на то, чтобы прожить в Париже несколько
лет. Когда у тебя останется последняя монета в сто су
и станет ясно: сделав для успеха все необходимое
(в смысле общественном), ты все же не преуспел — вот
тогда вопи, сообщай об отъезде и, если тебе угодно, воз-
вращайся к Леде 8.
«Бовари» движется pianissimo *. Посоветуй, какого бы
урода мне поставить на дороге в Буагийом9. Надо ли, чтоб
у него была экзема, покрасневшие глаза, горб или чтоб ему
недоставало носа? Сделать его идиотом или колченогим?
Не могу решиться. Чертов папаша Гюго с его безногими,
похожими на улиток под дождем! 10 Досада берет!
298. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 27 ИЮНЯ 1855.
Но что за вид у Руана, как он безобразен, как раздра-
жает! Вчера, на закате, скука сочилась из его стен так
утонченно и так фантастично, что можно было задохнуться
на месте. Я обошел улицы, по которым ходил в коллеж. Но
нет! Все это уже неспособно меня растрогать. Прошли те
времена! Я плюю на воспоминания детства.
...Знаешь, месяца полтора назад мать сказала мне вос-
хитительные слова (услышав их, Муза повесилась бы от
зависти, что не она их придумала), а именно: «Одержи-
мость фразами иссушила тебе сердце». Ты в глубине души
* пианиссимо (ит.).
368
того же мнения, ты считаешь, что по отношению к Руану,
например, я проявляю полную бесчувственность.
...Я совершенно увяз в разного рода векселях, дискон-
тах и тому подобных вещах, в которых не очень-то разби-
раюсь 1. И все это стараюсь уместить в ритмичном диалоге:
пожалей меня!
299. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 5 ИЮЛЯ 1855.
Напрасно ты сожалеешь о Руане; ни о чем не надо со-
жалеть, ибо не значит ли это признавать, что в мире есть
что-то хорошее?
Возможно, ты прав в том отношении, что тебе было бы
лучше приехать туда с уже законченной пьесой. Это при-
годилось бы для рекламы', но и только. Когда ты прибыл
в Париж, одно твое значительное произведение было уже
напечатано и известно в литературных кругах;1 люди не
знали тебя в лицо, но быд,и знакомы с твоими стихами.
Мне не доведется начать при столь благоприятных обсто-
ятельствах, как ты,— я гораздо старше тебя, а как чело-
век — гораздо банальнее. Этот год ты можешь и должен
употребить на то, чтобы приобрести знакомства. На твоем
месте я окунулся бы в светскую жизнь значительно боль-
ше, чем ты; можешь сколько угодно обзывать меня бур-
жуа — не возражаю; но поразмысли как следует о порядке
вещей, и ты поймешь, что я прав. И не говори, что тебе это
претит, — слушать не желаю.
Эх. черт возьми! Ну не идиоты ли мы с тобой? Ты пи-
шешь мне, что в Париже нет места порядочному человеку,
но места не ищут, его завоевывают, и вдобавок с помощью
палочных ударов, как паша, когда он появляется на улице.
Ты хочешь, чтобы болваны оказались правы? хочешь, чтоб
они ухмылялись: «Я всегда говорил, что литература...» —
и проч.? Ладно! в таком случае, черт возьми, запри-ка
дверь и горлань себе в одиночестве какие-нибудь хорошие
рифмы, какие-нибудь хорошие, немного причудливые
фразы, размышляй о Китае, о Вителлин и т. д. 2, а на все
остальное наплюй. Через год мы оба тут заматереем, как
два бронзовых носорога. Будем сочинять «Астрономи-
ческий балет», феерию, пантомимы, «Лексикон прописных
истин», либретто, буриме и так далее 3. Мы будем отменно
хороши, вот увидишь.
369
300. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 30 АВГУСТА 1855.
Как только отделаюсь от этого куска насчет финансо-
вых операций, то есть недели через две будет уже не-
далеко до самой катастрофы. За последний месяц я сделал
много, но боюсь, как бы это не оказалось затянуто, не
превратилось в бесконечное пережевыванье одного и того
же. Живу в постоянном страхе. Не так, совсем не так надо
сочинять!
Недавно я был приятно удивлен, обнаружив в «Пра-
вилах стиля» г-на Бюффона 2 наши собственные, простые
и ясные теоретические основы упомянутого искусства. Как
сейчас все далеки от этого! Каким полнейшим отсутствием
эстетики отличается наш славный XIX век!
301. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 16 СЕНТЯБРЯ 1855.
Постарайся, старина, выслать мне к воскресенью или
раньше, если сможешь, медицинские сведения такого рода:
дорога идет в гору, Омэ видит слепого с кровоточащими
глазами (ты знаешь эту маску) и произносит перед ним
речь; 1 в речи он употребляет научные термины, вообра-
жает, будто может вылечить слепого, и дает ему свой ад-
рес. Надо, конечно, чтобы Омэ ошибался, ибо бедняга не-
излечим.
Если твоих медицинских познаний не хватит на то.
чтобы я мог написать пять-шесть подходящих строчек,
поройся в Фоллене и сообщи мне. Я бы съездил в Руан, но
на это уйдет целый день, и надо будет вступать в слишком
долгие объяснения.
Уже три дня меня изводит насморк, да еще помешала
поездка в Трувиль, но сегодня я все же порядочно пора-
ботал. Надеюсь, через месяц мышьяк будет в животе
у моей Бовари. Привезу ли я ее тебе уже погребенной?
Сомневаюсь.
302. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ. 19 СЕНТЯБРЯ 1855.
Рекомендую тебе последний номер <<Ревю». Там поме-
щен разбор немецкой романтической школы, да такси’,
что дальше ехать некуда ’. Готе обвиняется в эгоизме
(очень ново!), а Генрих Гейне — но то в ничтожестве, не
то в пн« н ‘изме.
370
303. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 30 СЕНТЯБРЯ 1855.
Последние два дня я непрестанно думаю о тебе, и твое
отчаяние не выходит у меня из головы.
Во-первых, позволю себе сказать (хоть ты и другого
мнения), что, если бы я когда-либо сомневался в тебе,
сейчас все мои сомнения разрешились бы; препятствия,
которые встречаются на твоем пути, убеждают меня
в собственной правоте. Нудь ты посредственностью, все
двери открылись бы перед тобой. Вместо пятиактной дра-
мы, полной впечатляющих эффектов и написанной эле-
гантным стилем L предложи комедию «Помпадур, бирже-
вой маклер», и ты увидишь, какие поблажки, какие улыб-
ки, какие любезности достанутся на долю пьесы и автора!
Разве ты не знаешь, что в нашей замечательной Франции
своеобразие вызывает ненависть? Мы живем в мире, где
все носят готовую одежду. Стало быть, если вы слишком
велики ростом, тем хуже для вас; мерка-то для всех одна,
и вы останетесь голым. Загляни в историю, и если твоя
собственная (житейская) история не окажется историей
всех вообще талантливых людей, пусть меня четвертуют
•живьем. Талант признают только тогда, когда он шагает по
трупам, и нужны тысячи снарядов, чтобы пробить себе
брешь в Фортуне. Я взываю к твоей гордости, вспомни, что
тобою сделано, что тобою задумано, что ты еще можешь
сделать, что ты сделаешь, и соберись с духом, черт побери,
отнесись к себе с большим уважением! перестань-ка
в глубине души проявлять невежливость, сомневаясь
в своем уме, который не вызывает сомнения.
Ты мне скажешь, что уже два года живешь в Париже,
делал все, что мог, и ничего хорошего пока еще не видел.
Прежде всего, ты неправ: для своего материального успеха
ты не сделал ничего, и даже осмелюсь сказать, как раз на-
оборот. «Меленида» имеет успех, о ней говорят, о тебе пи-
шут статьи; а ты не выпускаешь «Мелениду» отдельной
книгой 2, ты не встречаешься с людьми, которые о тебе на-
писали. Ты получил доступ во Французский театр, но не
кажешь туда носа и за два года не нашел возможности за-
вести там не то что дружбу, а хотя бы простое знакомство.
Есть куча людей, которых ты не желаешь посещать,—
Жанен, Дюма, Гюттингер и др., а у них ты мог бы завязать
кое с кем приятельские отношения; что касается тех, кого
ты посещаешь, то с ними, возможно, не стоило бы встре-
чаться. Пример тому — Готье. Думаешь, он по твоему по-
ведению не догадывается, что ты его ценишь весьма мало?
371
И не обиделся на тебя (это предположение, но я уверен
в его правильности) за то, что ты не взял билета на кон-
церт Эрнесты? Пожалев сто су, ты сделал пакость в два-
дцать пять франков. Я не раз имел смелость указывать
тебе на все это. Но не могу же я быть вечным гувернером
и с утра до вечера докучать тебе советами; ты бы меня
возненавидел, и правильно сделал бы. Педантизм
в мелочах нестерпим. Но ты не вполне понимаешь, на-
сколько важны мелочи в стране мелких людей. В Париже
Аполлонова колесница — это простой фиакр. Славу здесь
добывают в разъездах.
И хватит об этом. Не очень-то подходящий момент,
чтоб тебя отчитывать.
А теперь относительно средств на жизнь', уверяю тебя,
что г-жа Штрелин сможет испросить тебе у самого импе-
ратора то место, какое ты захочешь. Облюбуй себе
местечко за предстоящие три недели, поищи. Раздобудь
потихоньку послужной список своего отца. А там посмот-
рим. Можно бы попросить для тебя пенсию, но за нее
пришлось бы расплачиваться профессиональной валютой,
то есть кантатами, эпиталамами и т. д. Нет, нет.
Как бы то ни было, никогда не возвращайся в про-
винцию.
...Завидую тебе, когда ты с сожалением вспоминаешь
прошлое. Что до меня (поскольку по видимости я никогда
не был ни счастлив, ни несчастлив), то мне это чувство
незнакомо. И притом я бы его стыдился. Это значило бы
признать, что в жизни есть что-то хорошее, а я никогда не
окажу такой чести уделу человеческому.
Ты бросишь Французский театр, это решено. Но если
б ты заблаговременно повидался с Ренье, думаешь, он не
смог бы уговорить Ложье? Я никогда не видел, чтоб чело-
век так берег свои подметки. Эта непонятная робость —
твой злейший враг, дружище. Уверяю тебя.
Раз ты покидаешь Французский театр, тебе лучше
всего отдать пьесу в «Одеон»; но сначала узнай, от кого
там все зависит, и покажись собственной персоной, прежде
чем начать атаку.
Всерьез ли Рейе говорил с тобой о комической опере?
Напиши ее. Сейчас тебе надо работать больше, чем когда-
либо. А потом, ежели ты напишешь пять-шесть пьес и ни
одна из них не попадет на сцену — вот тогда я начну ду-
мать, что обманулся, но не в оценке твоих литературных
достоинств, а в надеждах на твой материальный успех.
Этой зимой ты у меня должен написать романтическую
372
трагедию в трех актах, с очень несложной интригой, дву-
мя-тремя драматическими эффектами и отменнейшими
стихами, как ты это умеешь.
Не думаю, чтобы наши общие друзья 3 были настолько
могущественны, чтобы помешать чему-либо на деле. В
этом смысле мы приписываем им значение, которым они
не обладают. Но в идейном отношении мы им враги, за-
помни это. «Ревю» не взял у тебя «Сердце справа» 4, по-
тому что они не нашли там нравственной идеи. Пригля-
дись внимательно к их маневрам, и ты увидишь, что они
плывут к старому, вполне в духе «Насьоналя» 5, социализ-
му 1833 года. Ненависть к Искусству ради искусства, вы-
ступления против формы. Дюкан тут недавно громогласно
поносил Генриха Гейне, а еще более того Шлегелей, отцов
романтизма, которых он назвал реакционерами (буквально
так!) 6. Я не оправдываю его, я просто объясняю, как об-
стоит дело. Он сетовал по поводу «Ископаемых» 7. Будь
там утешительный конец — ты был бы великим писателем.
Но поскольку конец полон горького скептицизма, ты ока-
зался всего лишь фантазером. А фантазии нам теперь не
нужны. Долой мечтателей! За работу! Возьмемся за соци-
альное перерождение! Писатели ответственны за челове-
ческие души и т. п. И во всем этом есть тонкий расчет.
Когда люди не в силах вести общество за собой, они при-
цепляются к нему сзади, как лошади, которых, когда до-
рога идет под гору, привязывают позади телеги;
движущаяся громада увлекает вас за собой, и вы таким
образом двигаетесь вперед. Способствуют этому модные
поветрия и сочувствие завистников. Вот она, разгадка бли-
стательных карьер — и скромных тоже. Арсен Уссе вос-
пользовался всеобщей одержимостью рококо, сменившей
одержимость средневековьем, так же как г-жа Бичер-Стоу
использовала всеобщую одержимость идеей равенства.
А наш друг Максим использует железные дороги, промыш-
ленную лихорадку и т. д. 8.
Мы же с тобой не пользуемся ничем. Мы одиноки,
одиноки, словно бедуин в пустыне. Надо закрыть лицо,
закутаться поплотнее и, наклонив голову, броситься
в ураган — и мчаться без передышки, до последней капли
воды, до последнего биения сердца. А когда будем поды-
хать, нас утешит, что мы смогли столько пройти и что мы
обретались в лоне Великого.
Глупость, царящая в наше время, вызывает у меня
всплески ненависти, которые меня душат. Дерьмо подка-
тывает к горлу, как при ущемленной грыже. Но я хочу
373
удержать его, дать ему затвердеть и сделать месиво, чтобы
вымазать XIX век, как мажут коровьим пометом индий-
ские пагоды, и, кто знает, быть может, моя работа оста-
нется надолго? А нужен всего лишь луч солнца, минута
вдохновения, удачный сюжет!
...А ну, Филипп, проснись! 9 Именем «Одиссеи», име-
нем Шекспира и Рабле призываю тебя к порядку, то есть
к уверенности в своих силах. Ну же, старина, мой старый
гриб, мой единственный собеседник, мой единственный
друг, люби нас обоих немножко больше. Постарайся в об-
хождении с людьми и с жизнью проявить ту же виртуоз-
ность (парижский стиль), какая свойственна тебе в обра-
щении с мыслями и фразами.
304. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, о ОКТЯБРЯ 1855.
Слушай, черт побери, неужели ты сомневаешься в том,
что рожден для того, чтобы писать стихи, и только для
этого? Так смирись же. Неужели ты, даже впав в уныние,
способен сомневаться в том, что рано или поздно твои
пьесы пойдут во Французском театре и будут иметь успех?
Так значит, надо подождать. Это дело времени, дело тер-
пения, мужества, но также и пронырливости. Ты облада-
ешь таким талантом, которого я не могу признать ни за
кем другим. Но тебе не хватает того, что есть у всех
остальных, а именно: самоуверенности, светских уловок,
искусства пожимать руки и говорить «мой дорогой друг»
людям, которых ты не взял бы в лакеи. По-моему, этому не
столь уж трудно научиться, особенно если «так надо».
305. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 10 ОКТЯБРЯ 1855.
Мне решительно нечего тебе сообщить; разве только го,
что я читаю и скоро (слава богу!) кончу «Новую Элоизу» ’.
"Грудное это чтение.
306. ЛУИ БОНАНФАНУ. ПАРИЖ. 9 АПРЕЛЯ 1856.
Знай. о кузен, что вчера я продал свою книгу 1 (звучит
претенциозно) за сумму в две тысячи франков и собира-
юсь продолжать в том же духе! За этой книгой у меня по-
следуют другие. Год 1857 согнется под тяжестью трех то-
37 I
мов, сочиненных твоим покорным слугой 2, который «имел
удовольствие приготовить их самолично», как клистир
Диафуаруса 3.
...Сделка заключена. Я буду печататься в «Ревю де
Пари», в шести номерах подряд, начиная с июля месяца 4.
Затем я еще раз продам мое достояние издателю, который
выпустит его отдельной книгой. Таким образом, до на-
ступления Нового года я буду иметь честь преподнести
тебе продукт моей музы.
307. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 1 ИЮНЯ 1856.
Вчера отправил наконец Дюкану рукопись «Бовари»,
облегчив ее приблизительно страниц на тридцать, если не
считать большого количества отдельных строк, вычеркну-
тых там и сям. Я убрал три больших тирады Омэ, один
пейзаж полностью, разговоры буржуа на балу, статью Омэ
и т. д. и т. д. Видишь, старина, как героически я себя вел.
Выиграла ли от этого книга? Во всяком случае, все в целом
стало теперь живее 1.
...Ты спрашиваешь, чем я занят; так вот, собираю ма-
териал для «Легенды...»2 и правлю рукопись «Святого
Антония». Я убрал из «Святого Антония» все, что пока-
залось мне неуместным, и работа эта была не из легких: из
ста шестидесяти страниц первой части теперь, когда она
переписана набело, осталось только семьдесят четыре.
Надеюсь разделаться с первой частью примерно через не-
делю. Во второй части у меня дела будет больше, мне уда-
лось найти там связующее звено, быть может, примитив-
ное, но все же связующее звено, возможный переход
к дальнейшему. Фигура святого Антония будет подкреп-
лена двумя-тремя монологами, которые неизбежно приве-
дут к искушениям. Что касается третьей части, то середи-
ну ее надо целиком переделать. В общем, написать надо
еще двадцать — тридцать страниц. Зачеркиваю чрезмерно
пылкие лирические излияния. Уничтожаю инверсии, из-
гоняю «цветистые обороты», отвлекающие от главной
мысли. Одним словом, надеюсь сделать эту вещь пригод-
ной для чтения и не слишком нудной.
В конце лета нам с тобой надо будет очень серьезно
поговорить об этой вещи. Потому что она тяготит мою со-
весть, и я не смогу хоть немного успокоиться, пока не из-
бавлюсь от этого наваждения.
375
Читаю книжки о средневековом быте и о псовой охоте.
Нахожу великолепные и свежие подробности. Думаю, что
сумею создать забавный колорит эпохи. Что ты скажешь
о «паштете из ежей» и «пироге с бельчатиной» ? А впро-
чем, не пугайся, я не намерен утонуть в своих заметках.
Это чтение я должен кончить через месяц, не прекращая
работы над «Святым Антонием». Если бы я был молодцом,
то вернулся бы в Париж в октябре, успев закончить «Свя-
того Антония» и написать «Юлиана Милостивого». Тогда
я смог бы в 1857 году представить произведения о совре-
менной жизни, о средневековье и о древности.
308. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 16 ИЮНЯ 1856.
Поправки к «Бовари» меня доконали; признаться,
я почти жалею, что согласился на них. Но, как ты знаешь,
г-н Дюкан считает, что я внес меньше исправлений, чем
следовало ’. Может быть, кто-то с ним согласится? А дру-
гие, наоборот, сочтут, что их слишком много? Ах ты, дья-
вольщина!
Я свалял дурака, последовав примеру других, посе-
лившись в Париже, решив напечататься . Пока я писал
только для себя, я жил, отрешенный от всего, одним лишь
искусством. А теперь я в тревоге и сомнениях и ощущаю
нечто новое: мне противно писать! Литература вызывает
у меня чувство бессильной ненависти.
309. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 7 ИЮЛЯ 1856.
Я вернулся к «Святому Антонию», с ожесточением
скоблю и шлифую фразы и намерен вскоре приняться за
дописыванье, если на то хватит духу. Думаю, что сущест-
вует, вероятно, способ сделать эту вещь такой, чтобы ее
можно было читать, мне кажется, что временами передо
мной вырисовывается план почти математически точный.
Должно быть, я заблуждаюсь, а если и нет — заметит ли
это кто-нибудь?
Во всяком случае, я хотел бы придать этой вещи на-
иболее подходящий для нее стилевой регистр. Придется
хорошенько поработать. По совести говоря, написано это
было скверно. Что до вещи в целом, мне теперь ясно, по-
чему вы в ней ничего не поняли ’. Только намерения были
благие. Эта работа займет у меня все лето.
376
310. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 28 ИЮЛЯ 1856.
Вот и опять я приехал на два месяца в Круассе. опять
принялся за «Святого Антония». Он начинает мне надое-
дать, и я тороплюсь с ним разделаться. Как бы я ни ста-
рался, эта вещь все равно получится скорее причудливой,
чем прекрасной. Стиль замешен недостаточно круто. Что
касается целого, то я перетряхиваю так и сяк мою бедную
голову, стараясь слепить это целое, но?
...Ты был бы молодчиной, если бы прислал мне свой
«Пожар»: 1 я испытываю сильную потребность выучить
его наизусть, чтобы напевать в одиночестве, в тиши ка-
бинета.
311. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 3 АВГУСТА 1856.
Сегодня «Двойной пожар» вместе с высокой темпера-
турой, которую он вызывает, привели меня в веселое на-
строение. Я еще не успел подняться с постели, как уже
знал наизусть упомянутый сонет и выкрикивал его до тех
пор, пока не выбился из сил! Это подлинно прекрасная
вещь, ибо он неотвязно преследует меня. Что за ритм! От
такого ритма я весь день работал, как подобает мужчине.
Написал целую страницу, пишу по-новому; и надо обла-
дать большой доблестью или редким упрямством, чтобы
двигать вперед и завершить такую штуку, против которой
выступят все, начиная с тебя, старина.
312. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 8 СЕНТЯБРЯ 1856.
Что касается «Бовари» (о которой я, слава богу, начи-
наю забывать по мере того, как движется вперед твоя пье-
са 1 и близится к концу «Святой Антоний»), то я получил
письмецо от Максима с сообщением, что она, «надеюсь,
непременно выйдет 1 октября». За этим «надеюсь», по-
моему, скрываются какие-то недомолвки. Во всяком слу-
чае, его записка — проявление вежливости, я получил ее
1 сентября, в день, когда должен был выйти роман. Я со-
бираюсь ответить ему на этой неделе, скромно напомнив,
что публикация задержалась уже на пять месяцев... только
и всего! Пять месяцев я дожидаюсь в лавочке у этих гос-
под. Уверен, что мой приятель Пиша хотел бы навязать
мне еще несколько своих искусных поправок. Но у меня
377
есть его честное слово, я поведу себя круто, если он его не
сдержит, можешь быть уверен.
О «Святом Антонии»: я временно приостановил работу
над ним и теперь, изучая два громадных тома о ересях 2,
обдумываю, как бы мне сдобрить эту вещь чем-нибудь по-
острее, Меня раздражает напыщенность этой книги. Не-
обходимо внести туда что-то грубое, резкое. Что до плана,
то он, по-моему, не требует переделок. Мне нужны твои
советы, и особенно в части драматической.
313. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 21 СЕНТЯБРЯ 1856.
Сейчас, несомненно, уже чувствуется план, но многого
ему еще не хватает. Что касается стиля, то с твоей стороны
очень мило называть это «извержением жемчужин». Из-
вержение — пожалуй, да, а вот жемчужины в нем были
редки. Я все написал заново, кроме, может быть, двух-трех
страниц ’.
314. ЛОРАНУ-ПИША. КРУАССЕ, 2 ОКТЯБРЯ 1856.
Только что получил свою «Бовари» 1 и прежде всего
хочу поблагодарить вас (если я груб, это не значит, что
я неблагодарен); приняв ее такой, как она есть, вы оказали
мне услугу, я этого не забуду.Сознайтесь, что я показался
вам, да и теперь кажусь (быть может, более, чем когда-
либо), до смешного пылким и воинственным? Хотелось бы
мне когда-нибудь признать, что вы оказались правы; 2
тогда обещаю принести вам самые смиренные свои изви-
нения. Но поймите же, дорогой друг, я прежде всего хотел
попробовать свои силы; лишь бы только ученичество не
оказалось для меня слишком суровым!
Неужели вы думаете, что неприглядная действитель-
ность, воспроизведение которой так вам претит, не вызы-
вает у меня такого же отвращения, как у вас? Если бы вы
меня получше узнали, вы бы поняли, что обыденная жизнь
мне глубоко ненавистна. Как человек я всегда уклонялся
от нее, насколько мог. Но как художник я решился на этот
раз — и только на этот раз — испытать ее до конца.
И взялся за дело героически, то есть с возможной тща-
тельностью, принимая все, высказывая все, живописуя
все, — хоть эти слова и отдают тщеславием.
Мои объяснения неуклюжи, но их достаточно, чтобы вы
смогли понять смысл моего отказа принять ваши замеча-
378
ния, сколь бы ни были они справедливы. Вы предлагаете
мне сделать из моей книги совсем другую. Вы нарушили
внутреннюю поэтику, определившую идеальный образ
(как сказал бы философ), по которому книга была по-
строена. Словом, я счел бы, что изменяю долгу перед са-
мим собой и перед вами, если бы поступил, как предпи-
сывало мне почтение, но не убеждение.
Искусство не требует от нас ни снисходительности, ни
вежливости, ему нужна лишь вера — всегда вера —
и свобода. А засим сердечно жму вам руку.
315. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 5 ОКТЯБРЯ 1856.
Дай мне совет, и как можно скорее. Сегодня утром
я получил письмо от Фредерика Бодри; в самых любезных
выражениях он просит заменить в «Бовари» «Журналь
де Руан» на «Прогрессист де Руан» или какое-нибудь
другое название в этом роде. Этот субъект — болтун, он
проговорился папаше Сенару и даже господам из упомя-
нутой газеты.
Первой моей мыслью было послать его к чертям;
с другой стороны, этот листок поместил вчера очень впе-
чатляющую рекламу о «Бовари». Я оказываюсь, таким
образом, меж двух огней — с одной стороны, давнишняя
моя ненависть к «Журналь де Руан», с другой — чувство
приличия. Я буду выглядеть негодяем.
Но ведь «Журналь де Руан» в «Бовари» — это так здо-
рово! Впрочем, в Париже это будет выглядеть не так здо-
рово, и «Прогрессист», возможно, произведет такой же
эффект? 1
Меня гложет неуверенность. Не знаю, как быть. Мне
кажется, уступив, я проявлю чудовищную трусость. По-
думай, это нарушит ритм моих бедных фраз! Это ведь
важно. Надо бы оставить так, как оно было написано с са-
мого начала. И однако... Ах, дьявольщина... Обдумай это
хорошенько.
А я, увидев свое произведение напечатанным, оконча-
тельно отупел. Оно показалось мне банальнейшим из ба-
нальных. Я нахожу в нем одни пороки. В буквальном
смысле слова. Это большой просчет, и успех книги должен
быть колоссальным, чтобы заглушить голос совести, кото-
ра я к р и ч ит м не: « Н е удач а!»
Меня утешает только мысль о твоем успехе 2 и еше на-
дежда (но надскд у меня бывало так много!), что у <С.вз-
379
того Антония» теперь есть план; эта вещь кажется мне
гораздо крепче сколоченной, чем «Бовари».
Нет, черт возьми! я вовсе не напрашиваюсь на комп-
лименты, я и вправду не в восторге от моего романа, он
кажется мне жалким и «созданным для того, чтоб раз-
мышлять над ним в тиши кабинета». Ничего такого, что
восхищало бы, что сияло бы издалека. Я, по-моему, ока-
зался «добросовестным учеником». В книге проявилось
гораздо больше терпения, нежели гения, куда больше
труда, чем таланта. Не считая того, что стиль отчасти утра-
тил жесткость; немало фраз надо бы выкинуть; некото-
рые страницы мне кажутся безупречными, но это дела не
меняет. Подумай об этой истории с «Журналь де Руан».
Поставь себя на мое место. Ничего не говори об этом Дю-
кану, до тех пор пока мы с тобой не примем определенного
решения; он-то, вероятно, считал бы, что следует идти на
уступки. Подумай над этим с точки зрения абсолютного
принципа и Искусства.
316. МОРИСУ ШЛЕЗИНГЕРУ.
ПАРИЖ, ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ОКТЯБРЯ 1856.
Теперь о себе, дорогой друг: вам приятно будет узнать,
что дела мои идут очень хорошо. Пока, во всяком случае,
я имею веские основания быть совершенно удовлетворен-
ным. Два первых номера журнала с моим романом уже
произвели некоторую сенсацию среди литературной бра-
тии 1, и некий издатель обратился ко мне с предложения-
ми... отнюдь не постыдными2.
Итак, я заработаю деньги; великое дело! небывалое де-
ло! это будет не столь уж неуместно в наше бедное (и бед-
ственное) время.
317. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ОКТЯБРЬ 1856.
Мне хочется обстоятельно поговорить с вами (но где
и когда?) о теоретической стороне дела. Меня считают
влюбленным в реальное, а оно мне ненавистно, именно из
ненависти к его копированию я взялся за этот роман 1. Но
в такой же степени мне противен и мир фальшивого идеа-
лизма, которым морочат нас в нынешние времена. Будем
непримиримы к Альманзорам, как и к Жанам Кутодье!
Плевать нам на овернцев и парикмахеров! 2
380
Будут ли шокированы этим еще и другие? Надеюсь!
Одна весьма легкомысленная дама уже заявила мне, что не
позволит дочери читать мою книгу,— из чего я заключаю,
что был на высочайшем уровне нравственности.
Самая жестокая шутка, которую можно со мной сыг-
рать,— это присудить мне Монтионовскую премию 3. Когда
вы дочитаете до конца, то поймете, что я ее заслужил.
И все же прошу не судить обо мне на основании всего
этого. Для меня «Бовари» была книгой, в которой я по-
ставил себе определенную задачу. Все, что я люблю, там
отсутствует. Через некоторое время я предложу вам нечто
более возвышенное и происходящее в более чистой среде.
318. АЛЬФРЕДУ БОДРИ. ПАРИЖ, В НОЧЬ
С 6 НА 7 НОЯБРЯ 1856.
Я только что из «Одеона» L Голова еще кружится от
грома аплодисментов, а рука дрожит от радости, ибо наш
друг утвердился в звании выдающегося драматического
поэта. То, что мы с вами знали про себя, сегодня выкри-
кивал целый зрительный зал в течение двадцати минут.
Вызывали: «Буйе, Буйе»,— а он не показался; было ли это
проявлением хорошего вкуса или же кокетством — ре-
шайте сами.
Не стану разбирать тут «Госпожу де Монтарси» — эту
задачу я предоставлю авторам обозрений, которые по-
явятся в следующий понедельник, и заверяю вас, что ре-
цензии будут хвалебные. Хлопал, что называется, «весь
Париж». Я сидел рядом с Жаненом, который не переста-
вал кричать «браво» в продолжение всего пятого акта.
Аплодировали Гозлан, Сен-Виктор, Теофиль Готье, Фьо-
рентино и т. д. и т. д.! Мы вернулись к добрым временам
романтизма с его восторгами . Не буду говорить о стиле,
который великолепен; но считаю необходимым сообщить
вам, что пьеса имела успех в театре. Прекрасные пла-
кальщицы из передних лож, как называет их Жан-Жак 3,
были верны себе, и к финалу там замелькало столько пла-
точков, что казалось, будто находишься в прачечной. Тис-
серан (Монтарси) показал себя выдающимся комиком и
в то же время выдающимся трагиком. Тирон (д'Обинье)
сумел наделить своего персонажа вольным, раблезианским
юмором, в лучшем вкусе и остроумным донельзя.
381
319. ЛОРАНУ-ПИША. МЕЖДУ 1 И 10 ДЕКАБРЯ 1856.
Прежде всего благодарю вас за то, что вы отстранились
от этого дела; итак, обращаюсь не к поэту Лорану-Пиша,
а к «Ревю де Пари», лицу абстрактному, чьим посредни-
ком вы выступаете. И вот что я хочу ответить «Ревю де
Пари»: 1
1) Рукопись «Госпожи Бовари» лежала в редакции
три месяца, и прежде чем напечатать первую строчку, там
уже должны были знать, как относиться к означенной
книге. Ее можно было принять или отвергнуть. Раз ее
приняли — тем хуже для «Ревю».
2) После того, как сделка была совершена, я согла-
сился на изъятие одного, по моему мнению, очень важного
куска, поскольку журнал утверждал, что для него это
опасно 2. Я охотно пошел ему навстречу; но не скрою от
вас (здесь я обращаюсь к моему другу Пиша), что в тот
день я горько пожалел о своем решении печатать эту кни-
гу. Выскажемся начистоту, раз уж мы об этом заговорили.
3) Я считаю, что сделал уже очень много, а «Ревю»
считает, что я должен сделать еще больше. Так вот, больше
я ничего делать не стану — ни одной поправки, ни одной
купюры, не уберу ни единой запятой, ничего, ничего!..3
Если же «Ревю» считает, что я его компрометирую, если
там боятся, есть очень простой выход: приостановить
публикацию «Бовари»—вот и все. Мне это совершенно
безразлично.
Теперь, закончив разговор с «Ревю де Пари», позволю
себе, о друг мой, нижеследующее замечание:
Выбросив сцену в карете, вы ничего не убрали из того,
что кажется вам предосудительным, а выбросив в шестом
номере то, что меня просят вычеркнуть, опять-таки ничего
не уберете.
Вы нападаете на частности, в то время как винить сле-
дует целое. Грубость не лежит на поверхности, а заложена
в самой сути. Нельзя сделать негра белым, нельзя пере-
менить кровь книги. Можно обеднить ее — и только.
320. ЛУИ БОНАНФАНУ. ПАРИЖ. ДЕКАБРЬ 1856.
Что до меня, дорогие друзья, мне тоже грех жаловать-
ся. Успех «Бовари» превзошел все мои ожидания. Правда,
женщины находят меня «ужасным человеком». Считается,
382
что я был слишком правдив. Вот подлинная причина воз-
мущения. Я же считаю, что проявил высокую нравствен-
ность и заслужил Монтионовскую премию, потому что мой
роман содержит недвусмысленное поучение, и если «мать
не может позволить дочери читать его» 1, то мужьям, пола-
гаю, не худо бы позволить это чтение своим супругам.
Впрочем, сознаюсь тебе: все это мне совершенно без-
различно. Нравственность Искусства — в самой его кра-
соте, и превыше всего я ставлю стиль, а затем уже —
Правду. Я считаю, что в описание буржуазных нравов и
в изображение порочного по природе женского характера
я вложил столько литературности и столько благо-
пристойности, сколько было возможно, при данном сюже-
те, разумеется.
Сейчас я не собираюсь больше браться за подобный
труд. Всякая пошлая среда меня отталкивает, и как раз
потому, что она меня отталкивает, я выбрал именно эту ее
разновидность — архипошлую и антиизящную. Эта работа
помогла мне набить руку; а теперь пора переходить к дру-
гим литературным упражнениям.
321. ЭМИЛЮ ОЖЬЕ. ПАРИЖ, 31 ДЕКАБРЯ 1856.
Недавно вы дали себе труд посетить меня. Благодарю
вас. Речь идет вот о чем. Имперский прокурор возбудил
против меня дело об оскорблении нравственности и рели-
гии, содержащемся в моих произведениях («Бовари»).
Если этим делом займется уголовная полиция, меня, долж-
но быть, признают виновным, так как необходим повод,
чтобы расправиться с «Ревю де Пари»
Я тут ни при чем: ни на меня самого, ни на мою книгу
никто не обиделся. Но мне придется расплачиваться за
«Ревю де Пари». Вопрос только вот в чем: я ли спасу
журнал, или он, погибая, погубит и меня? Мы в затруд-
нении.
Понимаете ли вы, насколько это противно — быть осуж-
денным за нарушение морали?
Особые нарекания вызвала сцена соборования, которая
списана со служебника 2. Все это просто нелепо, и я то-
ря юсь.
Я просил о помощи многих, по сильно сомневаюсь
в успехе. Если бы завтра ваш отец нашел возможность
поговорить об этом в Тюильри, я был бы вам бесконечно
обязан 3.
Мне необходимо, чтобы люди, занимающие высокое
положение, подтвердили, что я не промышляю сочинением
книг для истеричных кухарок.
На всякий случай завтра с утра я зайду к вам. Но как
выкроить время для встречи под Новый год?
(На полях): Мое дело должно рассматриваться в пятницу,
послезавтра. Если оно не будет прекращено незамедли-
тельно — я пропал 4.
322. МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, 10 ЯНВАРЯ 1857.
Думаю, было бы неплохо, если бы вы распорядились
печатать текст в одну колонку или хотя бы сделать широ-
кие поля с обеих сторон, потому что:
Я хочу обратить внимание читателя на несколько от-
рывков,— во-первых, на те, за которые меня преследуют,
потом на кое-какие другие, а еще на те, которые выбросил
«Ревю де Пари», на цитаты из классиков. Так я наглядно
покажу, что все они были гораздо грубее меня.
Вслед за этим предуведомлением я помещу эстетико-
моральное пояснение в несколько строк.
Все это придало бы предисловию характер защити-
тельной речи 1.
323. Г-ЖЕ ШЛЕЗИНГЕР. ПАРИЖ. 14 ЯНВАРЯ 1857.
Так или иначе, меня могли бы приговорить, пригово-
рить вопреки всему, к году тюремного заключения, не
считая штрафа в тысячу франков. Кроме того, каждую
новую книгу вашего покорного слуги господа из полиции
подвергали бы отныне жестокому досмотру и перетряхи-
ванию, а в случае рецидива я был бы отправлен пряме-
хонько на «сырую солому темницы» 1 сроком на пять лет:
короче говоря, мне не удалось бы больше напечатать ни
строчки. Итак, я узнал, что: 1) быть замешанным в поли-
тическое дело весьма неприятно; 2) лицемерие обще-
ства — вещь серьезная. Но на этот раз оно было столь
глупым, что устыдилось самого себя, упустило из рук до-
бычу и вернулось в свое логово.
...От собратьев по перу я получил приятнейшие комп-
лименты. не знаю, искренние или фальшивые. Уверяют
даже, будто г-н де Ламартин громко поет мне хвалу,— что
меня весьма удивляет, ведь все в моей книге должно бы его
384
раздражать 2. «Пресс» и «Монитёр» сделали мне очень
лестные предложения 3. Мне хотели заказать либретто ко-
мической оперы (комической!), а о моей «Бовари» писали
разные газеты и газетки. Таков, сударыня, без лишней
скромности, итог моей славы. Успокойтесь насчет крити-
ков: они меня пощадят — ведь им известно, что я никогда
не пойду за ними по пятам, чтобы впоследствии занять их
место, напротив, они будут бесконечно милы: ведь так
приятно утереть нос старикам!
Итак, я вернусь к своей жалкой жизни, такой обыден-
ной и спокойной, где фразы — это приключения и где я не
сбираю иных цветов, кроме метафор. Буду писать, как
писал до этого,— ради одного удовольствия, писать для
самого себя, без всякой задней мысли о деньгах или шу-
михе. Быть может, у Аполлона мне это зачтется и однажды
я сумею произвести на свет прекрасную вещь, ибо все от-
ступает перед настойчивостью сильного чувства. Любая
мечта в конце концов находит себе воплощение; для вся-
кой жажды есть свой источник, и для всякого сердца —
своя любовь. Притом ничто так не помогает прожить
жизнь, как непрестанная одержимость какой-нибудь иде-
ей, как идеал — излюбленное словечко гризеток. Одно бе-
зумие стоит другого, так изберем же себе самые благород-
ные его разновидности. Раз мы не можем достать с неба
солнце, надо плотнее завесить все наши окна и зажечь
люстры у себя в комнате.
324. БРАТУ АШИЛЮ. ЯНВАРЬ 1857.
Несомненно одно: преследования были прекращены,
а потом возобновились. Откуда этот поворот? Все исходит
от министерства внутренних дел, судейские только пови-
новались; они были свободны в своих действиях, совер-
шенно свободны, однако... Я не жду справедливого реше-
ния. пойду в тюрьму и не стану, разумеется, просить о ка-
ком-либо снисхождении — именно это было бы для меня
бесчестьем.
325. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, ЯНВАРЬ 1857.
Думаю, что своим романом я вызвал раздражение
у многих людей; искренность неприятна, а писать хоро-
шо — в чем-то безнравственно. Как видите, я себя ногами
не пинаю, но надо же поаплодировать самому себе, раз
правительство тебя освистывает.
13 Г. Флобер, т. 1
385
326. БРАТУ АШИЛЮ. 31 ЯНВАРЯ 1857.
Защитительная речь мэтра Сенара была блистательна.
Он просто уничтожил товарища прокурора, который кор-
чился в своем кресле, после чего заявил, что не станет от-
учать. Мы завалили их цитатами из Боссюэ и Масийона,
непристойными эпизодами из Монтескье1. Зал был пере-
полнен. Все было прелестно, и я там лицом в грязь не
ударил. Один раз я позволил себе самолично опровергнуть
слова товарища прокурора: он тут же был уличен в не-
добросовестности и сбавил тон. Впрочем, ты сможешь
прочесть прения полностью, слово в слово, потому что
я нанял стенографиста (за шестьдесят франков в
час), и он все записал2. Папаша Сепар говорил четы-
ре часа кряду. Это было триумфом и для него и для
меня.
Сначала он говорил о Флобере-старшем, потом о тебе
и, наконец, обо мне; затем он сделал исчерпывающий ана-
лиз романа, разбил доводы обвинительного заключения
и показал в подлинном свете сцены, которые вменяются
мне в вину. Вот где он был силен; думаю, товарищу про-
курора вечером порядком-таки досталось! Но лучше всего
получилось со сценой соборования. Товарищ прокурора
был пристыжен, когда мэтр Сенар извлек из-под своей ка-
федры экземпляр служебника и прочитал кое-что оттуда;
ведь эта сцена лишь воспроизводит в смягченном виде то,
что напечатано в служебнике; мы им подсунули образчик
бесподобной литературы!
В продолжение всей речи папаша Сенар выставлял
меня великим человеком, а книгу мою называл шедевром.
Из нее была зачитана почти треть. Он не преминул ко-
зырнуть похвалой Ламартина! 3 Вот одна его фраза: «Вы
должны не только оправдать его, но извиниться перед
ним!»
327. ЖЮЛЮ ШАНФЛЕРИ. ПАРИЖ, 4 ФЕВРАЛЯ 1857.
Я несколько запоздал с визитом к вам, дорогой собрат.
Но ваше письмо мне передали только вчера, у г-на Леви.
Укажите день и час, когда я мог бы прийти пожать вам
руку и сказать, как я ценю проявление участия с вашей
стороны.
386
Вы поняли, что на суде отстаивались не просто мои
интересы, но интересы всей современной литературы
в целом Нападкам подвергается не мой роман, а все ро-
маны вообще, и вдобавок право их писать.
При этих обстоятельствах я вызвал сочувствие многих
незаурядных людей. Но ваше сочувствие я считаю для се-
бя исключительно лестным.
328. ФРЕДЕРИКУ БОДРИ. ПАРИЖ, И ФЕВРАЛЯ 1857.
Настроение у меня мрачное. «Бовари» просто убивает
меня! Как я теперь жалею, что напечатал ее! Все советуют
мне согласиться на небольшие поправки, из соображений
осторожности, хорошего вкуса и т. п. А я считаю такой
поступок вопиющей трусостью, потому что, говоря по со-
вести, не вижу в своей книге ничего предосудительного
(с точки зрения самой строгой морали).
Вот почему я просил Леви задержать издание. Пока
еще я в нерешительности.
Ах, я прекрасно знаю, что вы мне ответите! При-
знайтесь, однако, что в глубине души вы со мной сог-
ласны.
И потом, мое будущее! Что можно написать безобиднее
этого романа? Картина нравов, нарисованная беспри-
страстно, вызвала возмущение. Что же теперь делать? Хит-
рить, выдумывать небылицы? Нет! нет! тысячу раз нет!
Поэтому я испытываю сильное желание вернуться, и вер-
нуться навсегда, к себе в деревню, вернуться к своей оди-
нокой жизни, чтобы писать, как прежде, для себя, и только
для себя. Книги буду писать правдивые и наперченные,
ручаюсь вам. Безразличие к славе придаст мне спаси-
тельную твердость. Я очень сдал за эту зиму, год назад
я чувствовал себя получше. Я кажусь себе какой-то про-
ституткой.
Словом, шумиха, поднятая вокруг моей первой книги,
представляется мне настолько чуждой искусству, что я сам
себе опротивел. Я очень дорожу уважением к себе и хотел
бы его сохранить, а сейчас начинаю его терять. Вы знаете,
что я отнюдь не жажду печататься. Прекрасно проживу
и без этого. Ибо мне представляется невозможным напи-
сать хоть строчку, думая о чем-то помимо самой книги.
Современники обойдутся без моих фраз, а я обойдусь без
их аплодисментов, — и без их суждений.
13*
387
Общественное лицемерие оказалось сильнее, и я храбро
удираю с поля битвы, покорившись своей участи: жить
отныне как смиреннейший из буржуа.
Вот такие дела, старина, и можно побиться об заклад,
что я решу этот вопрос отрицательно \ Мне кажется, что
это — мой долг перед самим собой.
329. ЛУИЗЕ ПРАДЬЕ. ПАРИЖ, ФЕВРАЛЬ 1857.
Будущее внушает мне тревогу: могу ли я написать что-
либо безобиднее несчастной моей «Бовари», вытащенной
за волосы, словно шлюха, пред очи уголовной полиции?
Если б они не кривили душой, то признали бы, что я весь-
ма жестоко обошелся со своей героиней, не так ли?
Как бы там ни было, хоть я и оправдан, но по-прежнему
считаюсь неблагонадежным писателем. Невелика слава!
Я собирался тут же напечатать еще одну книжку, на
которую у меня ушло несколько лет работы, книжку, на-
писанную с помощью отцов церкви, полную мифологии
и античности 1. Но я вынужден отказаться от этого удо-
вольствия — оно привело бы меня прямехонько в суд
присяжных 2. По тем же причинам придется повременить
с осуществлением двух или трех других замыслов. Какая
страшная сила — общественное лицемерие! В наше время
всякий портрет становится сатирой, а история — это об-
винение.
330. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. ПАРИЖ, 18 МАРТА 1857.
Спешу поблагодарить вас — я получил все ваши по-
сылки. Спасибо за письмо, за книги и особенно за портрет!
Это тонкое внимание ко мне, и оно меня тронуло.
Ваши три тома 1 я буду читать неторопливо, внима-
тельно, то есть так, как они того заслуживают, в этом
я заранее уверен.
Но в настоящий момент у меня совершенно нет време-
ни, потому что до моего возвращения в деревню я буду за-
ниматься археологическими изысканиями — изучением
одной из самых малоизвестных эпох древности, а эта ра-
бота лишь подготовительная к другой. Я собираюсь напи-
сать роман, действие которого будет происходить за три
столетия до рождества Христова 2, ибо у меня есть потреб-
ность уйти из современного мира, в котором слишком
388
много черпало мое перо, к тому же, воспроизводя этот мир,
я так устаю, что мне на него смотреть тошно.
Перед такой симпатичной читательницей, как вы, су-
дарыня, я обязан быть откровенным. Поэтому отвечу на
ваши вопросы прямо: в «Госпоже Бовари» нет ничего
подлинного. Эта история — чистейший вымысел, я не
вложил в нее решительно ничего из собственных чувств
и собственной жизни 3. Иллюзия (если она и возникает)
создается, наоборот, благодаря безличности произведения.
Это один из моих принципов — не описывать себя. Ху-
дожник в своем творении должен быть, как бог в мирозда-
нии, невидим и всемогущ, пусть его чувствуют везде, но не
видят 4.
И кроме того, Искусство должно стоять выше личных
пристрастий и нервических чувствований! Настало время,
пользуясь неким беспощадно-холодным методом, придать
Искусству точность физических наук! Но для меня глав-
ной трудностью по-прежнему остается стиль, форма, то не
поддающееся определению Прекрасное, что возникает из
самого замысла и есть чистое сияние Истины, как говорил
Платон 5.
331. МОРИСУ ШЛЕЗИНГЕРУ. ПАРИЖ, КОНЕЦ
МАРТА 1857.
Как я намучился этой зимой! Процесс! Ссоры с «Ревю
де Пари»! Всякие советы! А друзья! А любезности! Меня
уже начинают поносить; передо мной на столе лежит сви-
репейший разнос моего романа, напечатанный неким гос-
подином, о чьем существовании я и не слыхивал 1. Вы
и вообразить не можете, какая кругом царит подлость
и что такое теперешние мелкие газетенки. Все это,
в общем, вполне закономерно, поскольку публика нахо-
дится как раз на уровне тех пакостей, которыми ее уго-
щают. Но что меня глубоко удручает, так это общая глу-
пость. Глубиной и широтой она не уступит океану. Уверяю
вас, надо обладать недюжинным духовным здоровьем,
чтобы жить сейчас в Париже. Ну и пусть! Надо закрыть
окна и двери, свернуться клубком, как еж, разжечь в ка-
мине яркий огонь (потому что на дворе холодно), вызвать
в сердце какую-нибудь великую идею (воспоминание или
мечту) и благодарить бога, когда она придет.
389
332. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. ПАРИЖ, 30 МАРТА 1857.
И потом, не сравнивайте себя с Бовари \ Вы на нее
нисколько не похожи! Ее ум и сердце вашим не чета, ибо
это натура в известной мере испорченная, женщина с из-
вращенным представлением о поэзии и с извращенными
чувствами. Вначале у меня была мысль сделать ее дев-
ственницей, которая живет в провинциальной среде, ста-
реет, тоскует и постепенно доходит до последней степени
мистицизма в мечтах о любви 2. Из этого первоначального
плана я сохранил все окружение, пейзаж и довольно
неприглядных действующих лиц, наконец, колорит. Но
чтобы сделать эту историю более понятной и более зани-
мательной в обычном смысле слова, я придумал героиню
более заурядную, женщину, каких чаще можно встретить.
К тому же, в осуществлении своего первоначального плана
я предвидел такие трудности, что не отважился на это.
Пишите мне все, что вам захочется, пишите длинно
и часто, пусть даже какое-то время я не буду вам отвечать,
ведь со вчерашнего дня мы с вами — старые друзья. Те-
перь я узнал и полюбил вас. То, что пережили вы, я ис-
пытал и сам. Я тоже добровольно отказался от любви, от
счастья... Почему — не знаю. Из гордости, быть может,
или из страха? Я тоже не на шутку любил, любил молча,—
к тому же в двадцать один год чуть было не умер от нерв-
ной болезни, вызванной досадой и огорчениями, бессон-
ными ночами и приступами ярости. Эта болезнь длилась
десять лет 3. (Все, о чем написано у святой Терезы, у Гоф-
мана и у Эдгара По, — все это я видел и чувствовал, я хоро-
шо понимаю людей, страдающих галлюцинациями.) Но из
этой переделки я вышел закаленным, разом постигнув
множество вещей, с которыми в жизни едва соприкоснул-
ся. Иногда я, правда, сталкивался с ними вплотную, но это
было как бы в горячке, приступами,— и очень скоро воз-
вращался (возвращаюсь и ныне) к истинной своей сущ-
ности — созерцателя. От разврата меня уберегла не доб-
родетель, а ирония. Я и по сей день больше смеюсь над
глупостью порока, нежели содрогаюсь от его мерзости.
Я родился при больнице (руанской — мой отец был
там главным хирургом и оставил по себе славное имя
в своем искусстве) и рос средн всевозможных челове-
ческих страданий, от которых меня отделяла лишь стена.
Ребенком я играл в анатомическом театре. Вот отчего,
быть может, у меня такой мрачный и вместе с тем цинич-
ный подход к вещам. Я не люблю жизнь и не боюсь смер-
390
ти. Гипотеза об абсолютном небытии не содержит для меня
решительно ничего устрашающего. Я готов совершенно
спокойно кинуться в этот зияющий черный провал.
А между тем меня больше всего привлекает религия.
То есть все религии вообще, одна не более, чем другая.
Каждый догмат в отдельности меня отталкивает, но чув-
ство, их породившее, представляется мне самым естест-
венным и самым поэтичным из всех человеческих чувств.
Не люблю тех философов, что видели в религии одно лишь
фиглярство и глупость. Я нахожу в ней инстинкт и по-
требность, а потому одинаково уважаю негра, целующего
свой фетиш, и католика, преклоняющего колена пред
Сердцем Иисусовым.
Продолжу свои признания: я не питаю симпатии ни
к одной политической партии или, вернее говоря, прези-
раю их все, потому что все они, на мой взгляд, в равной
степени ограниченны, фальшивы, наивны, цепляясь за
нечто эфемерное, неспособны охватить вещи в целом
и никогда не поднимаются выше мыслей о непосредствен-
ной пользе. Я ненавижу всякий деспотизм. Я оголтелый
либерал.
...Вы сами видите, что душой я старее вас и что хоть вы
и родились на двадцать лет раньше, но, в сущности, моло-
же меня.
Но от всего того, что я перевидел, перечувствовал
и перечитал, у меня осталась неутолимая жажда истины.
Гете, умирая, вскричал: «Света, света!» 4 О да, света!
И пусть бы он прожег нас до самых кишок. Какое великое
наслаждение — познавать, усваивать Истинное через по-
средство Прекрасного. Идеальное состояние, рожденное
такой радостью, представляется мне своего рода свя-
тостью, возможно более высокой, нежели всякая иная, ибо
она более бескорыстна.
333. Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. КРУАССЕ, 5 МАЯ 1857.
Как радостно мне, еще в коллеже читавшему «Сла-
дострастие» и «Утешения», что один из тех, на кого смот-
рят снизу вверх, снизошел до моих творений и протянул
мне руку \
И все же я хотел бы разъяснить вам один сугубо лич-
ный вопрос. Не судите обо мне по этому роману. Я не при-
надлежу к тому поколению, о котором вы говорите,— во
всяком случае, сердцем не принадлежу; я настаиваю на
том, что принадлежу к вашему, то есть к славному поко-
391
лению 1830 года 2. Все, что мне дорого, исходит оттуда.
Я старый романтик, закоренелый или закоснелый, как вам
будет угодно.
Эта книга для меня — вопрос чистого искусства
и заданной темы. И ничего более. Теперь я не скоро возь-
мусь за что-либо подобное. Мне физически тяжело было ее
писать. Сейчас я хочу пожить (вернее, ожить) в менее
тошнотворной среде.
Разрешите ли вы мне будущей зимой как-нибудь ве-
черком зайти к вам, посидеть у камелька и вволю нагово-
риться о милой моему сердцу литературе, столь немногими
любимой в нынешние времена. По поводу «Бовари» я по-
прошу у вас несколько практических советов, которые
стоят большего, нежели все эстетические теории мира. Это
будет для меня и удовольствием и уроком.
334. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. 10 ИЛИ И МАЯ 1857.
Однако, признаюсь вам, я не нашел еще ни одной
статьи, которая задевала бы меня за живое, то есть хвали-
ла за то, что я сам считаю достойным похвалы, и ругала за
то, что мне заведомо не удалось 1. Но все это не столь важ-
но, теперь «Бовари» очень далека от меня.
...Стол мой до такой степени завален книгами, что я в
них теряюсь. Не найдя ничего достойного внимания, я быст-
ро отправляю их назад. Однако я не оставляю мысли о
«Карфагене» 2 и непременно напишу сию жестокую шутку,
чего бы мне это ни стоило. Мне хотелось бы уже через ме-
сяц-другой приступить к работе. Но подступаться к ней
придется издалека — необходимо предварительно проде-
лать огромную археологическую подготовку. Собираюсь
сейчас читать труд в четыреста страниц ин-кварто о пира-
мидальных кипарисах 3, поскольку во дворе храма Астарты
росли кипарисы,— это должно вам дать представление обо
всем остальном. А вот и дождь начался. Я здесь один по-
среди пустыни и не без грусти вспоминаю о наших воскрес-
ных встречах минувшей зимой.
335. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ.
КРУАССЕ, 18 МАЯ 1857.
Вы спрашиваете меня, как я излечился от нервных
галлюцинаций, которым когда-то был подвержен? Двумя
средствами: во-первых, изучая их научно, то есть пытаясь
392
отдать себе в них отчет, во-вторых, усилием воли. Я не-
редко чувствовал, что на меня находит безумие. В моем
несчастном мозгу поднимался такой вихрь мыслей и об-
разов, что мне начинало казаться, будто мое сознание, мое
«я» погружается в пучину, словно корабль, застигнутый
бурей. И тогда я цеплялся за свой разум. Он всегда гла-
венствовал, пусть даже осажденный и разбитый. А в иных
случаях я пытался искусственно, с помощью воображения,
причинить себе самые ужасные муки. Я играл с безумием
и фантастикой, как Митридат с ядами 1. Меня поддержи-
вала моя великая гордыня, и я победил болезнь, схватив-
шись с ней врукопашную. Мне кажется, вам недостает
одного чувства, вернее, привычки, а именно — любви
к созерианию. Взгляните на жизнь, страдания и себя самое
как на предмет для умственных упражнений. Вы возму-
щаетесь несправедливостью человечества, его низостью,
тиранией, всей мерзостью и зловонием существования. Но
хорошо ли вы его знаете? Все ли вы изучили? Разве вы
бог? Кто вам сказал, что ваше человеческое суждение
непогрешимо? Что ваше ощущение вас не обманывает?
Как можем мы при всей ограниченности наших чувств и
в тех пределах, что поставлены нашему уму, достичь аб-
солютного познания истины и добра? Разве мы когда-ни-
будь постигнем абсолют? Если хочешь жить, нужно отка-
заться от попыток составить себе четкое представление
о чем бы то ни было. Уж таково человечество, и дело не
в том, чтобы его изменить, а в том, чтобы познать его.
Меньше думайте о самой себе. Оставьте надежду найти
решение. Оно в лоне предвечного, ему одному ведома сия
тайна. Он же своих тайн не открывает. Страсть к позна-
нию — вот где источник высоких радостей, уготованных
для благородных душ. Приобщитесь мыслью к вашим
братьям, жившим три тысячи лет назад, проникнитесь их
страданиями, их мечтами, и вы почувствуете, как одно-
временно расширяются ваше сердце и ваш ум; глубокое
безграничное сочувствие окутает, словно плащом, все
призраки и все живущие ныне существа. Попытайтесь же
отныне не замыкаться в себе. Побольше читайте. Составьте
себе план занятий и строго его придерживайтесь. Читайте
историю, прежде всего древнюю. Принуждайте себя рабо-
тать регулярно и помногу, до усталости. Жизнь такая
мерзкая штука, что единственный способ ее вынести — это
ее избегать. А избегать ее можно, живя ради Искусства,
в постоянных поисках Истинного, открывающегося через
Прекрасное. Читайте больших мастеров, пытаясь постичь
393
их метод, вникнуть в их душу, и вы вынесете из этих за-
нятий ошеломляющие впечатления, которые доставят вам
радость. Вы уподобитесь Моисею, сходящему с Синая 2. От
чела его исходило сияние, ибо он узрел бога.
...Люди несерьезные, ограниченные, самонадеянные
и восторженные умы жаждут из всего на свете делать ка-
кие-то выводы, они ищут в жизни смысла и хотят изме-
рить бесконечное. Своей жалкой ручонкой они захватыва-
ют горсть песку и говорят Океану: «Вот я сейчас сосчитаю
песчинки на твоих берегах». А от того, что песчинки сып-
лются у них между пальцев и считать их — дело долгое,
они топают ногами и плачут. Знаете, что надо делать на
берегу? Преклонить колени или гулять. Гуляйте.
Ни один великий гений не делал выводов и ни одна ве-
ликая книга их не делала, ибо само человечество бес-
престанно движется, не делая никаких выводов. Их не де-
лали ни Гомер, ни Шекспир, ни Гете, ни даже Библия. Вот
почему модное ныне словцо—«социальная проблема» —
глубоко возмущает меня. Тот день, когда она будет реше-
на, станет последним днем нашей планеты. Жизнь — это
вечная проблема, так же как история и все остальное.
Слагаемые без конца добавляются. Как можно сосчитать
спицы колеса, когда оно вертится? Девятнадцатый век
с кичливостью вольноотпущенника воображает, будто от-
крыл солнце. Говорят, например, что Реформация подго-
товила Французскую революцию. Это было бы верно, если
бы дело на этом и кончилось, но ведь эта Революция,
в свою очередь, есть подготовка к какому-то другому
состоянию. И так далее, и так далее.
...Именно потому, что я верю в постоянную эволюцию
человечества, в непрерывную смену форм, я ненавижу все
и всяческие рамки, в которые хотят его насильно втиснуть,
все определения, которые ему даются, все планы, которые
строят для него в мечтах. Демократия — это еще не по-
следнее его слово, так же как не последним были рабство,
феодализм, монархия. Горизонт, воспринимаемый чело-
веческими глазами, не может оказаться берегом, ибо за
ним открывается новый горизонт, и так без конца! Так,
несусветным вздором кажутся мне поиски наилучшей
религии или наилучшего правительства. Для меня на-
илучшее — то, которое уже агонизирует, ибо оно должно
уступить место другому.
Я немного сердит на вас за то, что в одном из ваших
прежних писем вы писали, что желаете «обязательного обу-
чения» для всех. А я вот питаю отвращение ко всему обя-
394
зательному — ко всякому закону, всякому правительству,
всякому правилу. Что же ты такое, о общество, чтобы
принудить меня к чему-то? Какой бог поставил тебя надо
мной? Заметьте, что вы возвращаетесь к старым, неспра-
ведливым понятиям прошлого. Но не деспот будет гла-
венствовать над индивидуумом, а толпа, общественная
польза, вечный государственный разум, слово народов,
принципы Робеспьера. Я предпочитаю пустыню, я воз-
вращаюсь к бедуинам — они свободны.
336. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ,
ОКОЛО 18 ИЛИ 20 МАЯ 1857.
Нет, старина, я не последую вашему совету и не брошу
«Карфаген», чтобы вновь приняться за «Святого Анто-
ния», ибо я уже отдалился от соответствующего круга
идей и пришлось бы к нему возвращаться, что для меня —
дело нелегкое. Я понимаю, что если иметь в виду критику
(и только критику), то это был бы верный способ сбить ее
с пути; но ежели я стану писать, думая об этих субъектах,
то мне уж никогда больше не создать ничего стоящего.
Мне пришлось бы снова влезть в шкуру святого Антония,
которая просторнее шкуры Шолле и больше покрыта та-
туировкой. Я занят «Карфагеном» и постараюсь, напротив,
забраться в него поглубже и во-одушевитъся.
Впрочем, «Святой Антоний» — книга, которую было бы
грешно испортить. Теперь я знаю, чего ему не хватает,
а именно: 1) плана, 2) личности святого Антония. И
я этого добьюсь. Но мне нужно время, время!
...А я чувствую, что если бы взялся за «Святого Анто-
ния» сейчас, то приспособил бы его к нуждам момента,
а это верный путь к провалу. Поразмыслите об этом, до-
рогой, и вы поймете, что я не такой упрямец, каким ка-
жусь. К тому же «Карфаген» будет занятнее, проще для
понимания и, надеюсь, создаст мне авторитет, что позволит
мне разгуляться в «Святом Антонии».
337. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ,
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ МАЯ 1857.
Что до меня, то я обожрался книгами. Отрыгиваю то-
мами ин-фолио! С марта месяца я сделал выписки из пя-
тидесяти трех различных трудов; занимаюсь теперь воен-
395
ным искусством, упиваюсь контрэскарпами, кавальерами,
ковыряюсь в баллистах и катапультах. Надеюсь, что древ-
ние вояки помогут мне сотворить что-нибудь новенькое.
Что касается пейзажа, то он еще очень расплывчат; рели-
гиозная сторона мне пока не совсем ясна. Психология
медленно-медленно дозревает. Ну и тяжелую же машину
приходится мне собирать!
...Получил статью Кювилье 1. Она на редкость недобро-
совестна. Заметили вы, что кое-кто нарочито путает меня
с молодым Алекс. (Дюма)? Моя «Бовари» — видите ли, та
же «Дама с камелиями»! Бум! Что касается Бальзака, то
о нем мне все уши протрубили 2. Постараюсь на сей раз
преподнести им что-нибудь крикливое, горластое, тогда
сопоставлять будет не так-то легко. Какие же они болваны
с этим их наблюдением нравов! Плевал я на все это!
338. ЭМИЛЮ КАЙТО. КРУАССЕ, 4 ИЮНЯ 1857.
Милостивый государь!
Лестное письмо, которое вы мне прислали \ вменяет
мне в обязанность откровенно ответить на ваш вопрос.
Нет, сударь, не было у меня никакой модели. Госпожа
Бовари — это чистейший вымысел. Все персонажи этой
книги полностью вымышлены, не существует даже места
под названием Ионвиль-л’Абэи, так же как не существует
речки Риель. И тем не менее здесь, в Нормандии, ухитри-
лись найти в моем романе кучу намеков. Если бы они
действительно там были, мои портреты вышли бы не столь
похожи, ибо я видел бы тогда перед собою лишь опреде-
ленные личности, я же, напротив того, хотел воспроиз-
вести типы.
Вызывать к себе симпатию незнакомых людей, это,
милостивый государь, одна из сладчайших радостей, до-
ставляемых литературой. Примите же уверения в моей
симпатии к вам.
339. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
ИЮНЬ 1857.
Если искренне верующий католик (по той или иной
причине) переходит в мусульманство — это преступление
как с точки зрения религии, так и с точки зрения филосо-
396
фии, но если сей католик на самом деле неверующий, пе-
ремена им религии имеет не больше значения, чем пере-
мена платья. Все зависит от ценности, которую мы прида-
ем вещам. Мы сами создаем мораль и добродетель. Кан-
нибал, пожирающий себе подобного, столь же невинен, как
ребенок, сосущий леденец. Почему вы приходите в отчая-
ние от того, что не можете ни исповедаться, ни при-
частиться, раз это вам невмоготу! 1 Коль скоро этот долг
для вас невыполним, он перестает быть долгом. Но нет!
Восхищение Жаном Рейно 2, которое вы высказываете
в своих письмах, убеждает меня, что вы всецело под вли-
янием современной критики, однако воспитание, привыч-
ки, самая ваша натура все еще заставляют вас держаться
прежних верований. Если вы хотите со всем этим по-
кончить, повторяю вам, надо сделать выбор, решитель-
но шагнуть в ту или другую сторону. Либо святая Те-
реза, либо Вольтер. Середины нет, что бы там ни гово-
рили.
Человечество наших дней очень похоже на вас. Кровь
средневековья все еще бьется в его жилах, оно жадно
вдыхает штормовой ветер грядущего, но это грядущее су-
лит ему одни только бури.
А все потому, что люди доискиваются решения вопроса.
О гордыня человеческая! Решение! Цель, причина! Да ведь
мы были бы самим богом, если бы постигли причину, и по
мере нашего движения вперед она бы все больше расплы-
валась, потому что перед нами открывался бы все более
широкий горизонт. Чем совершеннее будут телескопы, тем
многочисленнее звезды. Мы обречены брести в потемках
и лить слезы.
Когда я смотрю на одну из малых звезд Млечного Пу-
ти, мне приходит в голову, что Земля ничуть не больше
такой вот искорки. Но что же такое тогда я, всего лишь
краткое мгновенье отягчающий собой эту искорку, что же
такое я, что такое мы все? Это ощущение своей малости,
своего ничтожества меня успокаивает. Мне кажется, будто
я стал пылинкой, затерянной в пространстве, и все же
я сознаю себя частицей того беспредельного мира, который
меня окружает. Никогда не понимал, почему это должно
приводить нас в отчаяние, ведь вполне возможно, что за
черной завесой нет ничего. Впрочем, бесконечность вби-
рает в себя все наши представления, а коль скоро она су-
ществует, какую цель может иметь нечто столь относи-
тельное, как мы!
397
Представьте себе человека, который вздумает взвесить
морской песок на весах в тысячу локтей. Когда он напол-
нит обе чаши, песок начнет с них сыпаться, и окажется,
что всю работу надо начинать сызнова. Так же обстоит
дело и со всеми философскими системами. Сколько бы
философы ни говорили: «А все-таки существует опреде-
ленный вес, определенное число, его надо узнать, попро-
буем»,— берут весы побольше, веревка рвется, и так все-
гда, всегда! Так что будьте более ревностной христианкой
и смиритесь с неведением. Вы меня спрашиваете, какие
книги читать. Читайте Монтеня, читайте медленно, не
спеша! Он вас успокоит. И не слушайте рассуждений о его
эгоизме. Вы полюбите его, вот увидите. Но не читайте, как
читают дети, ради развлечения, или как честолюбцы, ради
знаний. Нет, читайте, чтобы жить. Создайте в своей душе
атмосферу мысли, образовав ее из эманации всех великих
умов. Изучите глубоко Шекспира и Гете. Читайте перево-
ды греческих и латинских авторов — Гомера, Петрония,
Плавта, Апулея и т. д.
340. ФРЕДЕРИКУ БОДРИ. КРУАССЕ, 24 ИЮНЯ 1857(?).
Как я уже измучен, мой друг! Как устал! Как давно
выбиваюсь из сил на галере Искусства! Одним словом, вот
до чего довел меня «Карфаген».
План у меня готов, и, думаю, он неплох. Я собрал до-
статочно сведений по истории, военному искусству, поли-
тике и т. д. С тем, что относится к религии, я справлюсь
тоже. Но очень боюсь увязнуть в топографии и местном
колорите. Вообще в таких делах меня заедает прирожден-
ная потребность в точности.
г
341. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КОНЕЦ ИЮНЯ ИЛИ НАЧАЛО
ИЮЛЯ 1857.
Через месяц, вероятно, приступлю к «Карфагену».
Изучаю Библию Казна, «Начала» Исидора, Селдена
и Брауниуса \ Вот так! Я прочитал уже почти все, что
прямо или косвенно относится к моему сюжету, и, хотя ты
обвиняешь меня в вопиющем невежестве по части ботани-
ки, я точнейшим образом изрыгну тебе всю тунисскую
и средиземноморскую флору. Но прежде надо ее изучить.
398
Кстати, да будет тебе известно, что в свое время я по-
лучил награду за ботанику. Темой сочинения была исто-
рия грибов. О сей пище богов я накатал двадцать пять
страниц, заимствованных у Бомара и вызвавших восторг
моих учителей, и получил «достойную награду за свой
усердный труд» 2.
В моем романе труден психологический элемент,
а именно — анализ чувств. Что же касается колорита,
никто не сможет мне доказать, что он неверен.
342. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
3 ИЮЛЯ 1857.
Когда хочешь заниматься искусством, надо стать выше
всяких похвал и всякой критики. Если есть у тебя опре-
деленный идеал, старайся идти к нему прямо, не обращая
внимания на то, что встречается тебе на пути.
343. ШАРЛЮ БОДЛЕРУ. КРУАССЕ, 13 ИЮЛЯ 1857.
Дорогой друг!
Сперва я проглотил вашу книжку от корки до корки ,
словно кухарка — роман-фельетон, а теперь вот уже не-
делю ее перечитываю, стих за стихом, слово за словом,
и, признаться, они мне нравятся, они восхищают меня.
Вы нашли способ омолодить романтизм. Вы ни на кого
не похожи (а для писателя это первейшее из всех ка-
честв) .
Оригинальность стиля рождена самим замыслом.
Фраза так наполнена мыслью, что просто трещит.
Мне нравится ваша едкость и все тонкости языка, ко-
торые делают ее особенно ценной, подобно насечкам на
драгоценном клинке.
Вот стихотворения, которые меня особенно поразили:
сонет XVIII «Красота» 2 — по-моему, это вещь высочай-
шего достоинства, и кроме того следующие: «Идеал»,
«Гигантша» 3 (это я уже знал раньше), номер XXV: 4
В струении одежд мерцающих ее...
«Падаль», «Кот» (стр. 79), «Прекрасный корабль»,
«Даме-креолке», «Сплин» (стр. 140) 5 — вот стихотворе-
ния, восхитившие меня, так они верны по колориту! Да,
399
уж вы-то знаете, что такое скука жизни! Вы вправе хва-
литься этим, не рискуя показаться заносчивым. Но я пре-
кращаю свой перечень, не то может показаться, будто
я переписываю оглавление вашей книги. И все же не могу
вам не сказать, что я без ума от стихотворения под номе-
ром LXXV — «Печали луны»: 6
В подушках утонув, мечтает одалиска,
Задумчивой рукой свою лаская грудь.
Меня также бесконечно восхищает «Поездка на Кифе-
ру» 7 и т. д. и т. п.
Что касается критических замечаний, то я не сделаю
вам ни единого, ибо не уверен, что через четверть часа от
него не откажусь. Одним словом, боюсь наговорить вам
невпопад что-нибудь такое, в чем сразу же раскаюсь. Ког-
да нынешней зимой мы увидимся с вами в Париже, я лишь
самым робким и скромным образом задам вам несколько
вопросов.
Короче говоря: больше всего мне нравится в вашей
книге, что в ней главенствует Искусство. И кроме того, вы
воспеваете плоть, не любя ее, печально и отчужденно,
и мне это по душе. Вы неподатливы, как мрамор, и прон-
зительны, как английский туман.
344. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. 22 ИЮЛЯ 1857(?).
Знаете, сколько я до сего времени проглотил книг
о Карфагене? Около ста! А теперь за две недели одолел
восемнадцать томов Библии Казна! 1 С примечаниями
и делая выписки!
Еще недели две мне придется заниматься изыскания-
ми, потом я на целую неделю предамся игре фантазии,
а там — плыви моя галера (или, скорее, трирема)! При-
нимаюсь за дело, это вовсе не означает, что на меня сни-
зошло «вдохновение», но мне не терпится посмотреть, как
это все будет,— своего рода любопытство, как бы похот-
ливое желание без эрекции.
...Мне представляется невозможным, чтобы я закончил
книгу этой зимой, хотя она и должна быть написана
непринужденно, увлекательно, благодаря чему, возможно,
будет восприниматься легче, чем психологический роман,
но... но... Счастливцы Скюдери! 2
400
345. ЭЖЕНУ КРЕПЕ. ИЮЛЬ-АВГУСТ 1857.
Если вам попадется что-нибудь другое — гравюры,
рисунки и т. д.,— вышлите их мне *. Чего я только не дал
бы за изображение самой простой, но действительно под-
линной .пунической мозаики. И все же мне кажется, что
события могли быть такими, как я, наконец, сумел их
описать. Мне не смогут доказать, что я нагородил неле-
постей.
346. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО.
КОНЕЦ ИЮЛЯ-НАЧАЛО
АВГУСТА 1857.
Нет, дружище! Не такой я дурак! Не покажу тебе ни
кусочка «Карфагена», пока последняя его строка не будет
написана, ибо достаточно с меня собственных сомнений
и незачем прибавлять к ним еще твои. От твоих замечаний
я совсем потеряю голову. Что касается археологии, то она
будет «вероятной» *. Вот и все. Только бы мне не могли
доказать, что я нагородил нелепостей,— вот все, что мне
надо. Что касается сведений по ботанике, на это мне со-
вершенно начхать. Я собственными глазами видел все
растения и все деревья, которые мне нужны.
К тому же все это почти не имеет значения, это дело
второстепенное. Книга может быть полна грубых ляпсусов
и ошибок и не стать от этого хуже. Я знаю, подобная док-
трина, будь она принята, могла бы иметь плачевные по-
следствия, особенно во Франции, где царит педантизм не-
вежества. Но в противоположной тенденции (которой,
увы, придерживаюсь я) есть, на мой взгляд, большая
опасность. Изучение одежды заставляет нас забывать
о душе. Я бы отдал толстенную пачку заметок, сделанных
за пять месяцев, и девяносто восемь прочитанных мною
томов ради того, чтобы меня хоть на несколько секунд «по-
настоящему» взволновали страсти моих героев. Остере-
жемся увлекаться безделками, не то мы, того и гляди,
вернемся к «Кофейнику» аббата Делиля 2. В настоящее
время существует целая школа живописи, которая в своем
увлечении Помпеями докатилась до такой вычурности, что
превзошла Жироде 3. Я же полагаю, что не надо «ничего
любить», другими словами, надо беспристрастно и свысока
взирать на все предметы.
401
347. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, ОКОЛО 5 АВГУСТА 1857.
Да, литература осточертела мне до последней степени!
Но это не моя вина, она стала для меня чем-то вроде
врожденного сифилиса — от нее невозможно избавиться.
Я отупел от искусства и от эстетики, а ни дня не могу
прожить без того, чтобы не счесывать эту незаживающую
язву, которая все время зудит.
Я не написал еще ничего такого (если хочешь знать
мое искреннее и откровенное мнение), что бы полностью
меня удовлетворило. Во мне живет некий идеал (прости за
это слово) и, как мне кажется, вполне отчетливый, идеал
стиля, и, стремясь достичь его, я просто выбиваюсь из сил.
Потому-то я и пребываю в постоянном отчаянии. Чтобы
выйти из этого состояния, мне нужна мощная встряска.
Кроме того, по натуре своей я человек не веселый. По-
шляк, гаер, охальник,— сколько угодно, и тем не менее —
премрачный тип. Короче, жизнь мне омерзела до глубины
души. Вот мое исповедание веры.
Вот уже полтора месяца, как я трусливо отступаю перед
«Карфагеном». Я нагромождаю горы выписок, горы книг,
ибо не чувствую себя в ударе. Не вижу со всей ясностью
своей цели. Чтобы книга «сочилась» правдой, надо преис-
полниться своей темой по самое горло. Тогда сам собой
возникнет колорит как неизбежный результат, как цвете-
ние самой идеи.
В настоящее время я с головой ушел в Плиния, кото-
рого второй раз в жизни читаю от начала до конца. Мне
надо еще кое-что отыскать у Афинея и Ксенофонта да
просмотреть пять-шесть «Записок» Академии надписей \
После этого, честное слово, будет уже все! Тогда я проду-
маю свой, уже готовый, план и возьмусь за дело! И нач-
нутся муки слова, ужасы ассонансов, пытки периодами!
Я буду обливаться потом и корчиться на своих метафорах
(как Гватимозин) 2.
По правде говоря, метафоры меня волнуют мало (их
предостаточно), а вот что действительно меня мучит — так
это психологическая сторона моей истории.
...Все, что я думаю плохого о «Лете» 3 (а я одновременно
думаю о нем и много хорошего), можно выразить так: мне
кажется, что в этой вещи слишком чувствуется заданность,
преднамеренность, за холстом виден художник.
402
348. ШАРЛЮ БОДЛЕРУ. 14 АВГУСТА 1857.
Только что узнал, что вы подвергаетесь преследовани-
ям за вашу книгу 1. Говорят, это уже старая новость.
Я ничего не знал об этом, ибо живу здесь, словно за сто
тысяч лье от Парижа.
За что преследуют? На кого вы «посягнули»? На ре-
лигию? Или на нравы? Передано ли дело в суд? Когда он
состоится? И так далее.
Это что-то новое — преследовать книжку стихов! До
сих пор судебные органы поэзию не трогали.
Я невероятно возмущен. Сообщите мне подробности
вашего дела, если это вас не слишком затруднит, и по-
звольте тысячу раз сердечнейше пожать вашу руку.
349. ШАРЛЮ БОДЛЕРУ. КРУАССЕ, 23 АВГУСТА 1857.
Я получил отзывы о вашей книге. Статья Асселино до-
ставила мне большое удовольствие \ Кстати, он очень мил
ко мне. Передайте ему в нескольких словах мою благо-
дарность. Держите меня в курсе вашего дела, если это не
слишком вам противно. Я им интересуюсь так, словно оно
касается меня лично. Это преследование совершенно ли-
шено смысла. Меня оно возмущает.
А Беранже только что удостоился национальных по-
честей! 2 Этот мерзкий буржуа, который воспевал доступ-
ную любовь и поношенные фраки!
Представляю себе, что было бы, если бы наперекор
всем восторгам, расточаемым этому прославленному ста-
рому колпаку, взять да и прочитать на судебном заседании
отрывки из его песен (это же не песни, а оды г-на Прю-
дома),— впечатление было бы сильное. Рекомендую вам
следующие: «Моя Жаннетон», «Вакханка», «Бабушка»
и др. Все они столь же богаты поэзией, сколь и моралью.
А поскольку вас обвиняют в оскорблении нравов и рели-
гии, я думаю, что провести параллель между вами двумя
было бы вполне уместно. Сообщите эту идею (если она
чего-то стоит) вашему адвокату 3.
350. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КОНЕЦ АВГУСТА 1857.
Сюжет у книги прекраснейший, и это внушает мне
сильную тревогу, поскольку прекрасные сюжеты, как
правило, не удаются. Впрочем, это слово — сюжет — ни-
403
чего не значит, все зависит от исполнения. История какой-
нибудь вши может быть прекраснее истории Александра
Великого.
351. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. СЕНТЯБРЬ - ОКТЯБРЬ 1857.
В первой главе я добрался до моей бабенки. Навожу
глянец на ее костюм, это меня забавляет. Так я чувствую
себя немножечко увереннее. Я, словно свинья, вывалива-
юсь в драгоценных каменьях, которыми окружаю ее. ду-
маю, что слова «пурпур» или «алмаз» попадаются в каж-
дой фразе книги. Что за каша! но я из нее выберусь!
К тому времени, когда вы меня увидите (это будет не
раньше декабря), я наверняка закончу первую главу
и, может быть, начну вторую: эту вещь нельзя написать
одним махом. Тут все дело в целом. Литературные при-
емы, которыми я сейчас пользуюсь, нехороши, но с этого
надо начинать, чтобы можно было разобраться. Потом
придется убрать много изъянов и наслоений, чтобы книга
приобрела более простой и возвышенный облик.
352. ЛУИ БУЙЕ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1857.
Тебя удивляет, что Лимерак говорит с таким восторгом
о его величестве Наполеоне III. Но в одной статье обо мне
он сказал и того лучше: непозволительно писать так
скверно (как я), когда на троне сидит величайший писа-
тель нашего времени 1 (это дословно),— вот он 15 августа
и получил орден.
Я еще раз просмотрел длиннющий памфлет Понмар-
тена, где он упрекает меня в том, что я-де «дышу демо-
кратией», перехожу все время от «плоского к напыщен-
ному» и т. д. и т. п. 2. Все это настолько глупо, что остав-
ляет меня равнодушным. Что касается литературных дел,
то я питаю мстительное чувство только к двум людям, во-
первых, к достопочтенному Жакотте, а затем к Алле, ко-
торый задал мне вопрос, «хорошо ли я все обдумал» 3.
Этого высказывания я ему забыть не могу. Это сильнее
меня.
По поводу успеха я уже писал тебе, что кюре из Кан-
теле 4 мечет против меня громы и молнии. Он вырыва-
ет мою книгу из рук своих прихожанок. Признаюсь, это
доставило мне большое удовольствие. Никакая похвала
404
не польстила мне в такой степени. Итак, я получу все
сполна: нападки правительства, газетную брань и нена-
висть священников!
...Кажется, что-то начинает мне брезжить в моем
окаянном романе. В нем, может быть, нет ни одного абзаца
хорошего, и нам обоим придется повозиться с исправле-
ниями. Боюсь, многие страницы надо будет вырезать. Но
мне наконец — наконец-то! — кажется, что я начинаю
понимать, что хочу сказать (до чего ж я бестолков, спаси
господи!). Я ввел свою бабенку в толпу солдат °. Она до
того увешана драгоценными камнями и пурпуром, что ее
под ними совсем не видно. Вот так я попеременно перехо-
жу от изобилия деталей к бедности эффектов, что весьма
плачевно. Этот сюжет следовало бы трактовать просто
и вдохновенно. Он стал бы от этого более эпическим
и благородным. Но как подобным способом заставить бур-
жуа видеть вещи? Самое важное — найти точные образы,
создать иллюзию, однако, чтобы этого достичь, требуется
множество вторых планов, в которых я вязну. В общем,
четкое представление сложится у меня только по оконча-
нии первой главы, в которой уже есть все. Она будет, на-
деюсь, закончена через месяц. От нее-то и зависит общий
тон. Каких только нет у меня тревог!
353. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ.
КРУАССЕ, ОКОЛО 20 ОКТЯБРЯ 1857.
По поводу революции 1830 года Гете сказал: «Еще
один твердый орешек подкинуло мне провидение, чтобы
я разгрыз его» . Виктор Гюго писал: «Для него одного
сверкало небо звездами» . А я думаю так, что этот славный
старикан жил на свете исключительно для того, чтобы
развлекать меня 3. Какие творения! Какие типы! А какие
зарисовки нравов! Как все это правдиво! Какие возвы-
шенные характеры!.. Какая восторженность и какие бла-
городные помыслы! Представьте себе только, что написал
бы о нем господин де Ламартин в одной из своих «заду-
шевных бесед»! 4
354. ШАРЛЮ БОДЛЕРУ. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1857.
Сердечно благодарю, дорогой друг. Ваша статья доста-
вила мне величайшее удовольствие ’. Вы проникли в тай-
ный замысел моего произведения так, словно вселились
405
в мой мозг. Вы поняли и прочувствовали все до самой
глубины. Если вы находите, что книга моя будит мысли 2,
то отзыв, который вы дали о ней, будит их не в меньшей
степени, и через полтора месяца, когда мы свидимся, мы
обо всем поговорим.
355. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
4 НОЯБРЯ 1857.
Как мне перед вами стыдно, дорогая моя корреспондент-
ка! Так вот, чтобы доказать мне, что вы нисколько не серди-
тесь, ответьте незамедлительно. Не подражайте моему
долгому молчанию, уверяю вас, что причина у него неве-
селая. Если бы вы знали, как я себя извел, истерзал, за-
мучил! У меня поистине натура Геркулеса, если я выдер-
живаю те жестокие пытки, на которые обрекает меня моя
работа. Как счастливы те, кто не мечтает о невозможном!
Считаешь себя мудрецом потому, что отрекся от житей-
ских страстей. Какая чепуха! Да легче сделаться миллио-
нером и жить в венецианских дворцах, полных шедевров,
чем написать одну хорошую страницу и остаться доволь-
ным собой. Два месяца тому назад я начал роман из древ-
них времен и только что окончил первую главу. И вот ни-
чего хорошего в ней не нахожу и по этому поводу денно
и нощно предаюсь отчаянию, не приходя ни к какому ре-
шению. Чем больше опыта я приобретаю в своем искусст-
ве, тем большей пыткой оно для меня становится, вообра-
жение остается прежним, а требования вкуса растут. Вот
в чем несчастье. Немного, полагаю, есть на свете людей,
которым литература причиняла бы такие страдания, как
мне. Еще месяца два я буду оставаться здесь, в полном
одиночестве, в обществе одних только облетающих осенних
листьев и реки, безостановочно катящей свои воды. Эта
полная тишина пойдет мне на пользу,— будем надеяться!
Но если бы вы знали, какая иногда меня охватывает уста-
лость! Ибо у меня, так рьяно призывающего вас к муд-
рости, тот же неизбывный сплин, что и у вас, сплин, кото-
рый я пытаюсь заглушить могучим голосом Искусства,
а когда этот голос сирены слабеет, меня одолевает невы-
разимая тоска, чувство подавленности и раздражения. Что
за ничтожная штука — человечество, не правда ли? Бы-
вают дни, когда все мне представляется жалким, а иног-
да — гротескно-уродливым. Жизнь, смерть, радость и
слезы, все это в конечном счете немногого стоит. С вы-
406
соты планеты Сатурн наша Вселенная всего лишь ма-
ленькая звездочка \ Знаю, надо стараться, чтобы разум
твой парил столь же высоко, как звезды. Но не всегда это
удается.
Заметили вы, как любим мы собственные страдания?
Вы цепляетесь за свои религиозные идеи, которые застав-
ляют вас страдать 2, а я за химеру стиля, изнуряющего мою
душу и тело. Но если мы чего-то и стоим, то, быть может,
как раз благодаря нашим страданиям, ибо все они — суть
устремления к высшему. На свете столько живет людей,
чьи радости так низменны, а идеалы так ограниченны, что
нам следует благословлять свое несчастье, если оно делает
нас достойнее.
...В своем последнем письме вы мне пишете о Беран-
же 3. Громкая слава этого человека, на мой взгляд, одно из
самых вопиющих доказательств глупости нашей публики.
Ни Шекспир, ни Гете, ни Байрон, короче — ни один ве-
ликий человек не вызывал такого всеобщего восхищения.
Этот поэт по сей день не имел ни одного противника, а на
его репутации нет даже тех пятен, что есть и на солнце.
Звезда буржуазии, в глазах потомства он потускнеет,
в этом я уверен. Не люблю я этого гривуазного и воин-
ственного шансонье. Повсюду нахожу я у него посред-
ственный вкус и нечто заурядное, что меня отталкивает.
В каком тоне он говорит о боге! А о любви! Но Франция —
жалкая страна, что бы ни говорили. Беранже доставил ей
ровно столько поэзии, сколько она способна вынести. Бо-
лее высокая лирика ей недоступна. Это как раз то, что
требуется для ее темперамента. Вот причина такой чудо-
вищной популярности. Не говоря уже о практической
смекалке этого малого! Грубые башмаки придавали цену
грубым шуткам. Народ видел в нем свое отражение, начи-
ная от души и кончая одеждой.
Что касается Спинозы (он-то уж действительно вели-
кий человек), попытайтесь раздобыть его биографию, на-
писанную Буленвилье 4. Она была издана в Лейпциге на
латинском языке. Эмиль Сессе перевел, мне кажется,
«Этику». Это надо прочесть. Статья г-жи Куанье в «Ревю
де Пари» была малосодержательной. Да, надо читать
Спинозу. Люди, обвиняющие его в атеизме,— ослы. Гете
говорил: «Когда у меня на душе смутно, я перечитываю
«Этику» 5. Быть может, и вас, как Гете, успокоит чтение
этого великого произведения. Десять лет назад я потерял
человека, которого любил больше всех на свете,— Альф-
407
реда Лепуатвена. Во время своей болезни, ставшей для
него последней, он ночи напролет читал Спинозу.
Я не знал никого (а я знаю многих), кто обладал бы
умом столь устремленным в бесконечное, как этот мой
друг, о котором я говорю. Мы с ним, бывало, по шесть ча-
сов кряду беседовали о высоких материях. Уверяю вас, что
иногда мы забирались очень высоко. С тех пор как его нет
в живых, я уже почти ни с кем не беседую, а болтаю или
молчу. Ах! Сердце человеческое подобно некрополю! Зачем
ходить на кладбище? Дадим волю воспоминаниям,—
сколько могильных холмов!
Как прошла ваша юность? Моя, со стороны внутренней,
была прекрасна. Я знавал восторги, которых, увы, более не
испытываю, у меня были друзья, которые умерли или пе-
ременились. Была большая вера в себя, высокие душевные
порывы, какая-то пылкость во всем моем существе.
Я мечтал о любви, о славе, о Прекрасном. Сердце мое было
открытым, как мир, и я жадно вдыхал в себя все ветры
небес. Но постепенно я очерствел, поизносился, увял. Ах,
я никого не виню в этом, кроме себя! Я извел себя бес-
смысленной гимнастикой чувств. Находил удовольствие
в том, чтобы обуздывать свою плоть и терзать свое сердце.
Я отталкивал от себя все упоительные радости, какие
предлагала мне жизнь. Ожесточась против самого себя, я
с корнем вырывал из себя человека двумя руками, двумя
сильными и гордыми руками. Дерево, покрытое зеленею-
щими листьями, я хотел превратить в обструганный столб,
чтобы на самом верху его, словно на алтаре, возжечь ни-
кому неведомый небесный огонь... Вот почему в тридцать
шесть лет я чувствую себя таким опустошенным, а иной
раз — таким усталым! Не похожа ли в чем-то эта моя ис-
тория, которую я рассказал вам, на вашу собственную?
356. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ,
КОНЕЦ НОЯБРЯ 1857.
Ты только подумай, умнейший племянник \ за что
я взялся: пытаюсь воскресить целую цивилизацию, о ко-
торой мы ничего не знаем!
До чего трудно писать сочно и в то же время стреми-
тельно^. И, однако, это необходимо. На каждой странице
должно быть вдоволь еды и питья, действия и красок.
408
357. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, КОНЕЦ НОЯБРЯ-
НАЧАЛО ДЕКАБРЯ 1857.
Короче, ты увидишь это лишь много позже, когда из-
рядный кусок уже будет сделан! Да и зачем тебе читать то,
что, возможно, будет выброшено? Ну и чертов сюжет!
Я попеременно впадаю то в самую нелепую выспренность,
то в самую академическую пошлость. Текст отдает то
Петрюсом Борелем, то Жаком Делилем *. Честное слово,
я боюсь, чтобы это не оказалось и шаблонно, и чертовски
причудливо. С другой стороны, поскольку необходимо
создать напряжение, я ударяюсь в мелодраму. Впору сло-
мать себе шею, черт бы это все побрал!
Самое трудное — найти верный тон. Он достигается
предельной сжатостью мысли, как бы она ни возникла —
сама по себе или ценою усилий, но не так-то легко бес-
прерывно воображать себе определенную реальность, то
есть ряд ярких и правдоподобных черт некоего мира, от-
стоящего от нас на две тысячи лет. Впрочем, для того,
чтобы тебя поняли, приходится все время делать нечто
вроде перевода, а ведь какую пропасть это создает между
абсолютом и твоим произведением!
К тому же, поскольку французский читатель, «же-
лающий, чтоб слух его не оскорбляли» 2, имеет уже сло-
жившееся представление об античности, он рассердится на
меня за то, что я преподнес ему нечто, этому представле-
нию вовсе не соответствующее. Ибо мое варево не будет ни
римским, ни латинским, ни иудейским. Каким же оно бу-
дет? Не знаю. Клянусь тебе всеми оргиями храма Танит,
что эта вещь будет иметь «резкие и причудливые очерта-
ния» 3, как говорит отец наш Монтень. То, что ты о нем
пишешь,— верно.
Прощай, дорогой мой старичок. Читай и шлифуй свою
повесть 4. Дай ей полежать и возьмись за нее снова, книги
не рождаются, как дети, их строят, как пирамиды, по за-
ранее обдуманному чертежу и таская на собственном
хребте громадные глыбы, громоздят их одну на другую, не
жалея ни времени, ни труда, а ведь это сооружение беспо-
лезно! Все это останется стоять в пустыне! Но будет вели-
чественно господствовать над ней. Шакалы испражняются
у ее подножия, а буржуа взбираются на ее вершину
и проч.— можешь сие сравнение продолжить.
409
358. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 12 ДЕКАБРЯ 1857.
Со времени моего последнего письма я был в довольно
скверном состоянии. Взялся за проклятую тему, от кото-
рой у меня голова кругом идет, и нахожусь в полном от-
чаянии. Чувствую, что не то делаю, понимаете? Что мои
персонажи должны бы говорить совсем не так. Немалая
это самонадеянность — пытаться проникнуть в душу лю-
дей, если люди эти жили более двух тысячелетий тому
назад и их цивилизация не имеет ничего общего с нашей.
Правда смутно видится мне, но я не проникся ею, мне не
хватает настоящего волнения. Жизнь, движение — вот что
способно заставить человека воскликнуть: «Да, это так!» —
хоть он никогда и не видел натуры, а я томлюсь, жду,
тщетно напрягаю свое воображение и злюсь. В моей жизни
уже бывали печальные дни, минуты, когда мой парус
сникал от безветрия. В такие моменты ум отдыхает! На сей
раз это, пожалуй, слишком затянулось. Ничего, надо тер-
пеливо сносить свою беду, вспоминать лучшие дни и на-
деяться, что они еще вернутся.
...Вы мне пишете, что я уделяю слишком много внима-
ния форме. Увы! Это все равно, что душа и тело. Форма
и мысль для меня едины, и я не представляю себе одно без
другого. Чем прекраснее мысль, тем звучнее фраза, уве-
ряю вас. Точная мысль влечет за собой точное слово
(и является им).
Если сейчас я ничего не в состоянии построить, если
все, что я пишу, пусто и плоско, то это потому, что я не
живу чувствами моих героев, вот и все. Высокие слова
(которые донесло до нас предание) нередко произносились
людьми простодушными. Это вовсе не служит аргументом
против Искусства, наоборот, ибо у этих людей было то, что
и составляет само Искусство, то есть конкретная мысль,
какое-либо сильное чувство, достигшее своего высфего
выражения. «Если бы у вас была вера, вы двигали бы го-
ры» 1 — это изречение лежит и в основе Прекрасного. Его
можно изложить прозаичнее: «Если ты точно знаешь, что
хочешь сказать, то скажешь это хорошо». Вот почему лег-
че говорить о себе, нежели о других!
Так вот, на мой взгляд, о других до сих пор говорили
весьма мало. Роман был не чем иным, как раскрытием
личности автора, и, скажу больше, вся литература в це-
лом — тоже, за исключением, быть может, двух-трех пи-
сателей. А между тем необходимо, чтобы науки нравст-
венные пошли иным путем и относились бы к своему
410
предмету так же. как науки физические, то есть бес-
пристрастно. Современный поэт должен иметь сочувствие
ко всему и всем, чтобы все понять и описать. Прежде все-
го, нам не хватает научных знаний, мы погрязли в вар-
варстве, как дикари: философия в ее нынешнем виде
и религия в ее нынешнем состоянии — это цветные стекла,
мешающие нам видеть ясно, во-первых, потому, что люди
исходят из предвзятого мнения; во-вторых, потому, что они
задаются вопросом «для чего», прежде чем уяснят себе
«каким образом»; в-третьих, потому, что человек все от-
носит к себе. «Солнце создано для того, чтобы освещать
землю». Дальше этого мы так и не пошли.
359. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. ПАРИЖ,
23 ЯНВАРЯ 1858.
В первые дни моего пребывания в Париже я был до
нелепого занят театральными делами. «Бовари» хотели
переделать в пьесу. Театр «Порт-Сен-Мартен» предложил
мне наивыгоднейшие в денежном отношении условия. От
меня требовалось только разрешение, и я получил бы по-
ловину гонорара. Самую пьесу состряпал бы какой-нибудь
известный умелец, Деннери или кто другой. Но осквернить
искусство примесью денег показалось мне неприличным.
Я отказался бесповоротно 1 и забрался опять в свою бер-
логу. Когда я сам напишу пьесу, то войду в театр с парад-
ного хода или совсем не войду. И потом хватит толковать
об этой «Бовари», это начинает надоедать. Впрочем, ее
уже показывают в ревю в двух театрах — «Варьете»
и «Пале-Рояле» 2. Этих двух гнусностей мне вполне до-
статочно! Я не только не использую свой успех, как мне
советуют, а делаю все возможное, чтобы он не возобно-
вился! Книга, которую я пишу в настоящее время, будет
так далека от современных нравов, что из-за полного от-
сутствия сходства между моими героями и читателями не
вызовет большого интереса. В ней не найдут ничего под-
смотренного, ничего такого, что обычно нравится. Это бу-
дет Искусство, чистое Искусство, и ничего другого.
360. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ. ДО 12 АПРЕЛЯ 1858.
Я хотел бы написать вам очень длинное письмо по по-
воду вашего решения всецело посвятить себя литературе.
Если вы чувствуете в себе непреодолимую потребность
писать и обладаете здоровьем Геркулеса, вы поступили
правильно. В противном случае, нет!
411
Я это ремесло знаю. Оно не из легких! Но тем оно
и прекрасно, что не легкое. Работа в газете — дело пустое,
она только помешает вам создавать большие произведения
и вести длительные разыскания. Остерегайтесь ее. Это
пропасть, поглотившая самые сильные натуры. Я знавал
талантливых людей, ставших чем-то вроде вьючных жи-
вотных 1.
Извините за совет, если он задевает ваши чувства, но
думаю, что я прав.
Читайте много, систематически и изберите себе боль-
шую и сложную тему. Перечитайте всех классиков, но не
так, как в коллеже, а «для себя», и подвергните их суду
своего разума, всесторонне и тщательно, как стали бы вы
судить авторов современных.
361. ЛУИ БУЙЕ. ТУНИС, 8 МАЯ 1858.
О своем романе не думаю совершенно. Наблюдаю
страну, вот и все, и получаю огромное удовольствие 1.
Никакому разврату я не предавался! Но Карфаген
знаю теперь досконально, во всякое время дня и ночи.
Я собрал для тебя ракушки на берегу моря; день провожу,
осматривая окрестности. Часто уезжаю на три-четыре дня.
На прошлой неделе посетил Утику и целых три дня
пробыл в Карфагене совсем один. Сегодня вечером от-
правляюсь с караваном в Бизерту, верхом на муле.
362. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 20 ИЮНЯ 1858.
Всю неделю, что он здесь, мы с ним 1 работаем как про-
клятые. Да будет тебе известно, что «Карфаген» придется
полностью переделать, или, вернее, писать заново.
Я уничтожаю все. Это было нелепо! невозможно!
фальшиво!
Думаю, что теперь я нашел верный тон. Я начинаю
понимать своих персонажей и увлекаться ими. Это уже
много. Не знаю, когда я кончу этот грандиозный труд.
Наверно, не раньше чем через два-три года. А до тех пор
умоляю всех, кто будет со мной встречаться,— ни слова на
эту тему. Меня так и подмывает разослать людям извеще-
ния о моей смерти.
Мой выбор сделан. Публика, печатание, время отныне
для меня не существуют, вперед!
412
363. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 24 ИЮНЯ 1858.
Я вернулся (скорее морально, чем физически) в свою
пещеру, и отныне, в течение двух-трех лет, быть может,
ничто происходящее у нас в литературе не будет достигать
моего слуха. Буду, как в былые времена, писать для себя,
для себя одного. Что касается «Пресс» и Шарля-Эдмона \
то так их всех, растак и перетак! Главное — не дохнуть со
скуки. Уверен: то, что я сейчас пишу, не будет иметь ни-
какого успеха, тем лучше, я на это трижды плевал! Если
для достижения успеха надобно живописать буржуа, то
я предпочитаю вовсе без него обойтись, ибо нахожу это
занятие низменным и гнусным, не говоря уже о том, что
плоды его доставили мне мало радости. Не желаю я боль-
ше делать уступок, буду описывать ужасы, сервирую рагу
из человечины и матлот из змей и т. д. Ибо, черт побери,
надо хоть немного позабавиться, прежде чем околеть, это
самое главное, и как раз то, чего я всячески тебе желаю.
364. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ ИЮНЯ -
НАЧАЛО ИЮЛЯ 1858.
Засел опять за «Карфаген» и уже три дня работаю как
одержимый. Составляю главу пояснений, которую, для
удобства читателя, вставлю между второй и третьей гла-
вами \ Сейчас отделываю пассаж, содержащий топогра-
фическое и живописное описание означенного города,
а также сведения о народе, в нем обитавшем, включая сю-
да одежду, государственное устройство, религию, финан-
сы, торговлю и т. д. Блуждаю в лабиринте. Вот так!
...В Руане состоялись великолепные празднества —
с точки зрения затраченных денег и глупости! Все буржуа
оделись под Людовика XIV. Людовика XIV изображал
некий молокосос, и солдаты местного гарнизона тоже были
одеты, как вояки времен Людовика XIV! Старый актер по
имени Кюдо исполнял роль Пьера Корнеля, которого
представляли Людовику XIV, а короля приветствовал мэр
с трехцветным шарфом. Две шлюхи с Ипподрома изобра-
жали обеих королев, восседая в карете от Годийо. Какой-то
немыслимый бред 2. Множество всевозможных нелепостей
и полное отсутствие фантазии. Ничто так ясно не доказы-
вает художественной скудости нашей эпохи. Ее не хватает
даже на то, чтобы устроить народный праздник. Что за
хлам эти вечные венецианские шесты, вечные фонарики
413
и вечные знамена! Не говоря уже о господах полицейских,
которые потеют в своих сапогах ради поддержания по-
рядка. «История человеческого разума — история чело-
веческой глупости», — говаривал г-н де Вольтер3.
365. М-ЛЬ ЛЕРУ АЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
И ИЮЛЯ 1858.
Я основательно изъездил окрестности Туниса и разва-
лины Карфагена, проехал все королевство с востока на
запад, чтобы вернуться в Алжир через кефскую границу,
пересек затем восточную часть провинции Константина до
Филиппвиля, где сел на пароход. Я был все время один,
чувствовал себя хорошо, ездил верхом, в веселом располо-
жении духа.
И вот теперь все, что я понаписал в своем романе,
придется переделать: я совершенно заблуждался.
366. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, ОКОЛО
24 ОКТЯБРЯ 1858.
С тех пор как существует литература, никто еще не
предпринимал такой безумной попытки. Эта работа уты-
кана со всех сторон трудностями, словно шипами. Заста-
вить людей говорить на языке, на котором они не думали*.
О Карфагене у нас ничего не знают. (Мои догадки, как
я полагаю, основательны, я даже уверен в этом после того,
как кое-что увидел своими глазами.) Но это ничего не
значит, надо, чтобы описание отвечало известному пред-
ставлению, хоть и туманному, но уже сложившемуся.
Я должен найти середину между ходульностью и реаль-
ностью. Если я в конце концов подохну, это будет, по край-
ней мере, достойная смерть. Но я уверен, что хорошие
книги так не делаются. Не выйдет из этого хорошей книги.
Ну и что! Зато она позволит помечтать о чем-то великом.
В своих стремлениях мы лучше, чем в своих свершениях.
367. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 19 ДЕКАБРЯ 1858.
Тысяча поздравлений, сударь мой, со столь удачной
продажей твоего «Даниеля». Отчего я не так ловок? До сих
пор литература обошлась мне в двести франков убытку 1.
414
Таковы мои прибыли, а при моей манере работать они на-
вряд ли будут иными.
Ты спрашиваешь, что я поделываю. Изволь: встаю
в полдень, а ложусь между тремя и четырьмя часами утра.
Засыпаю около пяти. Почти не вижу дневного света. Зимой
это довольно противно. Поэтому я перестал различать дни
недели, день и ночь. Веду суровый и необычный образ
жизни, без всяких событий, без шума, и мне он очень нра-
вится. Это объективное, полное небытие. И я не так уж
плохо работаю, по крайней мере на мой взгляд. За восем-
надцать дней написал десять страниц, прочел целиком
«Отступление десяти тысяч», просмотрел шесть трактатов
Плутарха, большой гимн Церере (в сборнике «Гомеровых
гимнов» на греческом языке), кроме того, «Encomium
moriae» * Эразма и вечером, вернее утром, в постели,—
Табарена, для развлечения 2. Вот так. А через два дня
приступаю к 111 главе. Если я сохраню предисловие, то это
будет 1 V-я, но нет, никакого предисловия, никаких пояс-
нений. I глава заняла у меня нынешним летом два месяца.
И все же я без колебаний швырну ее в огонь, хотя сама по
себе она мне весьма нравится.
Я пребываю в жесточайшей тревоге, так как собираюсь
намеренно повторить в главе Ill то, что уже было сказано
в главе II. Люди хитрые сплутовали бы, чтобы избежать
этой трудности. Я же буду топтаться в самой гуще, как
бык. Таков мой метод. Ну и придется же мне попотеть!
И хорошенько помучиться над отделкой этого пассажа!
Серьезно, я полагаю, что никогда еще ни один писатель не
брался за столь трудный, с точки зрения стиля, сюжет.
В каждой строке, в каждом выражении я ощущаю ску-
дость языка, слов не хватает до такой степени, что за-
частую приходится менять некоторые детали. Подохну я от
этого, старина, подохну, и все. Ну да ладно, все это уже
начинает чертовски меня забавлять.
368. ГРАФУ ДЕ СЕНТ-ФУА. КРУАССЕ,
26 ДЕКАБРЯ 1858.
Вы были бы очень любезны, если бы смогли прислать
мне какие-нибудь специальные труды о нравах укротите-
лей змей, для колорита. Мне надо знать, какими приемами
пользуются эти молодцы, ловя и приручая змей, а в осо-
* «Похвала Глупости» (лат.).
415
бенности — какие лекарства они дают этим тварям, когда
те больны. Если вам известны еще какие-нибудь забавные
подробности, буду вам очень признателен \ Не случалось
ли вам во время ваших экскурсий видеть место, могущее
называться «ущельем Топора», то есть совершенно за-
крытый уголок среди гор, более или менее похожий по
форме на топор? Вот что я в первую очередь желал бы
знать. Это место должно находиться в окрестностях Ту-
ниса, в горах Арианы 2.
369. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 4 ЯНВАРЯ 1859 *.
Эту книгу глотаешь залпом 1. Пожалуй, чувствуется, что
автор несколько излишне любуется пейзажами, на них он
не скупится. Но поскольку все они сделаны хорошо, меня
это не беспокоит. Книга от начала до конца написана го-
рячо и взволнованно. Однако в Даниеле слишком заметен
автор, не чувствуешь превосходства писателя над его ге-
роем. Но это не столь уж важно, поскольку все говорится
от лица героя. Требовалось большое искусство, чтобы Лу-
иза не получилась пошлой, ибо, в сущности, это не что
иное, как «Ангел». Что касается Даниеля, принадлежа-
щего к семье Оберманов и Роже 2, то ему я ставлю в упрек
единственно, что он говорит слишком много, у него есть
напыщенные обороты. Он обращается к небесам, кричит
в пространство, он кощунствует. Я не нападаю на суть
этого характера, а имею в виду, что можно было бы осво-
бодить его от избитых черт, изменив некоторые без конца
повторяющиеся выражения: «Вскричал я», «О небо!» Они
придают ему театральность, а ведь это персонаж сосредо-
точенный в себе, мечтатель.
Автор слишком назойливо восхваляет остроумие графа,
но недостаточно его показывает. Следовало бы, раз уж это
такой остроумный господин, вложить ему в уста то или
иное меткое словцо. Я предпочел бы немного сократить
фразы, где нам без конца твердят: «Это был ум тонкий,
насмешливый» и т. п. Об остротах этого старого шута го-
ворится много раз, а мы их почти не замечаем.
На мой взгляд, к концу второй части интерес ослабе-
вает и стиль снижается. До пожара повествование еще кое-
* В переводе этого и ряда других писем, как правило, опускаются
даваемые Флобером отсылки к номерам страниц современных ему изда-
ний, рукописей и корректур; в тексте подобные купюры специально не
обозначены. (Примеч. ред. перевода.)
416
как тащится, после пожара оно сникает совсем. Что каса-
ется четвертой части, то она получилась сильной, превос-
ходной, занимательной, волнующей — одним словом, она
удалась.
Слабая сторона твоего стиля — диалог там, где в нем
нет необходимости по существу. Ты не владеешь искусст-
вом выпукло подать в разговоре самое главное, ловко
опустив то, что к этому подводит. Это замечание я считаю
очень важным. Диалог в книге воспроизводит правду
жизни (абсолютную) ничуть не более, чем это делает весь
остальной текст, здесь надо уметь так же, как в описании,
отбирать и перемежать разные планы, создавать переходы
и полутона. Вот почему прекрасные места в твоих диало-
гах (а они есть) теряются, не производят того впечатле-
ния, которое производили бы, если бы ты освободил их от
всего им сопутствующего.
Я веду речь не о том, чтобы урезывать мысли, а о том,
чтобы чуть приглушить тон мыслей второстепенных. Для
этого их надо оттеснить назад, то есть изложить покороче
и в косвенной речи.
Вот то, что относится к вопросу формы (а значит, и
к вопросу производимого впечатления и занимательности),
это самое серьезное из всего, и даже единственно серьез-
ное. Таким путем ты избежишь монотонности. Сожми,
сожми диалоги, слишком много у тебя разговарива-
ют, и почти все твои персонажи говорят на один манер,
их речи недостаточно «характерны» (исключение —
Жорже). Так, Луиза в одном месте говорит, что она
«отождествляет»молодая девушка так никогда не
скажет.
Но если в диалогах и не хватает наблюдательности, ее
в полной мере находишь в описаниях (и здесь она блиста-
тельна). Дамы, занимающиеся рукоделием под навесом,
и купальщицы — это завершенные картины. В них есть
легкая и затаенная насмешливость, которую надо будет
разработать дальше и которая, я уверен, вызовет удивле-
ние. Что касается картин природы, видов моря и неба, они
сделаны как нельзя лучше.
Короче, и по своему характеру, и по стилю, словом,
в целом, «Даниель», по-моему, значительно превосходит
«Фанни».
Но (вот опять вылезает «но»), начиная со второй
части, действие замедляется, отсюда все это следует серь-
езно пересмотреть и ужать. Нет движения вперед, и
я считаю, что из-за своей растянутости эта часть находится
* /2 14Г. Флобер, т. 1
417
в диспропорции со всем остальным. Иное отступление за-
нимает больше места, чем важнейшая сцена.
Теперь о двух поправках, или, вернее, о двух сокра-
щениях.
1. Речь Даниеля о рыбачках.
Что ты видишь в ней хорошего? Она с начала до конца
написана избитыми фразами и в высшей степени банальна
по существу. Какой буржуа не думал и не говорил точно
так же? Выхватываю первые попавшиеся мне при. пере-
листывании этих неудачных страниц слова: «Железные
когти нужды», «жаркое пламя» печи, «жалкие лохмотья»;
время года, когда природа улыбается человеку, зрелище их
тРУДа, зрелище подобной бедности, «гармонические очер-
тания его профиля (тип художника!)», непостижимая
странность чувства, трогающего сердце; «самые несчаст-
ные несчастны не от работы!!!»; делая тяжкое усилие;
лепта бедняка и т. д. и т. п. Омрачить образ, который будет
жить и т. п. 3.
Все это написано жалким языком, потому что пошло
само содержание. Какова мысль, таков и стиль! Если тебе
нужно, чтобы Луиза волновалась, выказывала жалость,
попытайся найти что-нибудь более захватывающее и изъ-
ясняйся покороче.
2. Невероятный доктор!
Ах, ну и забавный же он! Где, черт возьми, ты видел
таких докторов? Ты назовешь мне в ответ определенное
имя, я знаю, кто твоя модель, она существует в действи-
тельности, не так ли? Но тут и кончается правда. Сельский
врач подобного типа — да помилуйте! Доктор медицины в
Трувиле! Доктор-умница, насмешник, филантроп, агро-
ном, бежавший от городского шума! Это чистая фантазия,
или я в этом ничего не смыслю. Во-первых, такого смерт-
ного никогда не существовало на свете, а во-вторых, ни-
когда не существовало в деревне. Истинной правдой было
бы, если бы этот твой врач, живя в данной среде, восхи-
щался бы богатыми людьми, с которыми беседует, и дер-
жался их мнения. К тому же он слишком обходителен,
слишком вежлив, он ходит на цыпочках по комнате боль-
ной (никогда я не замечал у этих господ такой предупре-
дительности). В общем, он до крайности меня раздражает,
этот твой доктор, этот вечный доктор всех романов и всех
пьес. Для чего он нужен? Какой от него толк?
418
Как? Ты не чувствуешь, что с 181-й страницы все твои
персонажи проворны, как носороги, что они говорят, чтобы
ничего не сказать, и что все это слишком «с натуры»?
«Ловлю вас на слове», «Дело не в этом», «Бедная мама!
Как ее осаждают!», «Очень хорошо, спасибо, хватит», «Это
не подлежит обсуждению», «Ни слова больше!»
А как несносна твоя Луиза! Ты ее портишь без всякого
толку. Здесь она получается этаким пикантным синим
чулком. Что за выражения: «Безотчетная грусть одино-
чества», «Обожаю тебя, как божественное откровение!»
И с высоты эдаких ходулей мы срываемся в жалкую бер-
кенаду 4.
О нет, все это нельзя признать удачным. Сравнение
бога с собакой, или, вернее, собаки с богом, меня возмути-
ло, а доктор (присутствовавший при этой знаменательной
сцене) оказался, как видно, человеком весьма порядочным,
раз он плакал вместе со всеми, слыша подобный рассказ.
Если ты дорожишь этой сценой, то всю ее надо переде-
лать (Луиза-то нам ясна уже и так).
Возвращаюсь к пресловутому доктору (общение с ко-
торым испортило бедняжку Луизу). Он величает охотни-
ков «Немвродами» — это же чистейшей воды Прюдом! 5
«Невежественная толпа, ведущая растительную жизнь»,
«Жить здесь (в деревне) здоровее, чем в Париже». Твой
доктор — осел. В деревне он найдет столько же болезней,
что и в Париже (в Нормандии полно больных раком, сле-
довало бы ему это знать). И он еще высмеивает салоны
и клубы. Выражение «он обходит нивы, дабы понаблюдать
за трудом землепашцев» несомненно удостоилось бы
в коллеже похвального листа за французский слог, но не
моему другу Фейдо пользоваться подобными оборотами.
«Воспрещается облегчаться у этой стены» и т. п. Ты пор-
тишь свое здание, несчастный! Оскверняешь свой роман!
Пачкаешь свое перо! Изображение сельского жителя —
это из Делиля 6. Нет, честное слово, я исхожу «пеной бе-
шенства»! «Вернуться под отчий кров», «звон сельского
колокола» — ничего не пропущено, полный набор! Излия-
ния нежных чувств следуют за рассуждениями об эконо-
мике. Вот бывшие слуги возвращаются с фабрики. Слуги у
сельского врача! Если «граф был растроган», поистине он
чувствительный человек!
Короче, весь этот пассаж я нахожу отвратительным. Ты
потакаешь самым низкопробным склонностям умственных
парвеню, этого гнусного племени так называемых мысли*
*/214* 419
телей, филантропов, социалистов и т. д., молодчиков из
«Сьекль» 7 и как их там еще.
Если ты хотел сделать своего доктора комическим
персонажем (которому в дальнейшем должен противосто-
ять Даниель), то это тебе удалось, но шутка слишком за-
тянулась, и я не вижу, какой толк из этого может впос-
ледствии выйти для Даниеля. Нам совершенно ни к чему
знать мнения этого господина, в которых нет ничего
смешного. Интерес вызывает только его история, так по-
думай же о твоих влюбленных.
Словом, молю на коленях, молитвенно сложив руки,
заклинаю всем, что свято,— прояви героизм, убери эту
главу!
Ты не то чтобы блуждаешь в потемках, нет! Ты по-
просту ослеп и не видишь уже кончика своего носа! И ты
еще говоришь, это, мол, все ради того, чтобы тебя пере-
стали считать низменным реалистом? А я говорю тебе, что
совершенно не понимаю этого аргумента и не могу пред-
ставить себе, чтобы спиритуализм в такой мере изобиловал
общими местами.
Теперь, когда я кончил, подведу итог:
1. Прежде всего, все вышеуказанное выбрось вон.
2. Переделай, перетасуй или выкинь совсем (это было
бы лучше всего) речь Даниеля о бедности. Что касается
доктора, то я прошу у тебя его смерти как личного одол-
жения.
3. Пересмотри все диалоги, как я тебе рекомендовал.
4. Постарайся ускорить темп к концу второй части и во
всей третьей, она самая слабая.
5. И обрати внимание на пометки, сделанные мною на
полях, среди них есть и важные.
Последний совет:
Возьми наугад одну из тех страниц, которые я отметил
как затянутые или плохо написанные, и прочитай ее не-
зависимо от остального, саму по себе, обращая внимание
только на стиль. Затем, когда ты доведешь ее до наивоз-
можного совершенства, посмотри, сочетается ли она
с другими и нужна ли вообще. После каждой фразы спро-
си себя, каково ее содержание. Ты недостаточно усвоил
аксиому: «Кто обуздывает себя, становится выше». Для
тебя важен сюжет, но ты недостаточно внимательно огля-
дываешь все в целом; лестничные площадки в твоем доме
слишком просторны, и их слишком много.
Ты стремишься изложить свои мысли, а вместо этого
зачастую читаешь проповеди. И не говори, что делаешь это
420
нарочно,— ты неправ, вот и все. Ты нарушаешь гармонию
своей книги. Ты впадаешь в тот же грех, что и почти все
французские писатели, — Жан-Жак, Жорж Санд. Ты по-
грешаешь против принципов, перестаешь видеть перед
собой Прекрасное и вечную Истину. Постарайся, одним
словом, научиться искусству приносить жертвы.
КОНЕЦ
Теперь вообрази себе на этой чистой странице все са-
мые хвалебные слова, какие придут тебе в голову, подбавь
к ним мысленно фимиама и кинамона, и ты получишь
только то, что тебе причитается 8.
Ты увидишь, твоя книжка — твой «Даниель» произ-
ведет фурор. И я вижу средство (я тебе его указал) до-
вести ее до совершенства, слышишь! Не пренебрегай ни-
чем, не спеши, провозись еще месяц, если нужно.
И поверь, сударь мой: для того, чтобы послать человеку
таких вот восемь страниц, надо его любить и уважать —
и его самого, и его творение.
370. ЭЖЕНУ ДЕЛАТТРУ. КРУАССЕ, 10 ЯНВАРЯ 1859.
Я не поблагодарил тебя за твою книжку раньше, пото-
му что хотел прочесть ее еще раз 1. При втором прочте-
нии хорошее впечатление, сложившееся у меня вначале,
подтвердилось. Но прежде всего благодарю тебя за любез-
ности по моему адресу, ты ласков с друзьями, ты мо-
лодец!
Я нахожу, что введение написано превосходным сти-
лем. Что до самого сочинения, то оно показалось мне про-
думанным, ясным, четким и увлекательным — качество,
которое при таком сюжете, казалось бы, почти невозмож-
но. Часть сюжетная умело спаяна с частью технической,
в целом вещь, на мой взгляд, вполне удалась, и я был бы
весьма удивлен, если бы эта книжка не пошла нарасхват.
Мне особенно нравится, что в ней повсюду ощущаешь
протест Индивидуума против монополии, против власти.
(На свете в наше время так мало людей, любящих свобо-
ду.) Чувством справедливости пронизана каждая строчка,
это вызывает симпатию к автору.
Вот в общей сложности то, что я думаю о твоей книге.
Что касается деталей, то она вызывает множество мыслей.
Пройдет несколько лет, и она окажется весьма любопыт-
14 Г. Флобер, т. 1
421
ным источником исторических сведений. Из нее сделают
вывод, что мы пребывали еще в состоянии полнейше-
го варварства; мы ходим на четвереньках и щиплем
траву.
Общество — это настоящий лес Бонди 2. Кто-то сказал,
что мы пляшем на вулкане, какое высокопарное сравне-
ние! 3 Ничего подобного! Мы топчемся на прогнившей дос-
ке огромного нужника. Лично у меня человечество вы-
зывает желание блевать, и надо было бы просто повесить-
ся, если бы еще не встречались кое-где люди благородные
духом, очищающие атмосферу. Намек на автора данной
книги.
371. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 11 ЯНВАРЯ 1859.
С удовольствием заметил, что вонь типографии начала
шибать тебе в нос. На мой взгляд, это одно из самых мерз-
ких человеческих изобретений. Я сопротивлялся до три-
дцати пяти лет, а марать бумагу начал с одиннадцати.
Книга — вещь глубоко органическая, это частица нас са-
мих. Мы вырываем у себя кишки и выкладываем их перед
буржуа. Капли нашей крови проступают в начертаниях
букв. Но как только они напечатаны — прости-прощай!
Они становятся общим достоянием! Толпа топчет ногами
наши тела!
372. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 27 ЯНВАРЯ 1859.
Ты доставишь мне удовольствие, если впредь будешь
писать книги безличные, взирая на свою цель издалека,
и ты увидишь, как хорошо заговорят твои персонажи, едва
лишь ты перестанешь говорить их устами. Ты ими слиш-
ком упиваешься. Вот и весь секрет
373. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ,
НАЧАЛО ФЕВРАЛЯ 1859.
В смысле сокращений ты показал себя молодцом и ге-
роем 1, я убежден, что одна вычеркнутая ненужная строчка
прибавит тебе десять читателей.
Ты пишешь, что нуждаешься в деньгах, несчастный!
а я?.. Ну и ладно! Пусть лучше сгинут Соединенные Шта-
422
ты, нежели принцип 2. Меня скорее увидят кучером фиак-
ра. чем дождутся, чтобы я стал писать ради денег. В этом
я клянусь торжественно и без малейшего усилия над
собой.
374. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
18 ФЕВРАЛЯ 1859.
История этой вашей родственницы, молодой девушки,
сошедшей с ума на религиозной почве,— история печаль-
ная, но довольно обычная. Надо обладать крепким харак-
тером, чтобы подняться на вершины мистицизма и не по-
терять голову. И, кроме того, все это, прежде всего у жен-
щин, связано с проявлениями темперамента, осложняю-
щими болезнь. Разве вы не видите, что все они влюблены
в Адониса? Вечный супруг — вот кого они ищут. Аске-
тичные или чувственные, они мечтают о любви, о большой
любви и, чтобы их излечить (хотя бы на время), нужна не
идея, а дело, нужен мужчина, ребенок, любовник 1. Это
покажется вам циничным. Но ведь не я выдумал челове-
ческую натуру. Я убежден, что самые безудержные мате-
риальные притязания бессознательно выражаются в по-
рывах идеализма, так же как самые нечистые плотские
вожделения бывают порождены чистым желанием невоз-
можного, неземным устремлением к высшей радости.
Впрочем, я не знаю (и никто не знает), что должны озна-
чать эти два слова: душа и тело, где кончается одно и на-
чинается другое. Мы ощущаем в себе некие силы, и это
все. Материализм и спиритуализм еще слишком сильно
тяготеют над человеческим знанием, чтобы можно было
беспристрастно изучать все эти феномены. Анатомия че-
ловеческого сердца еще не раскрыта. Как же вы хотите,
чтобы его лечили? XIX-е столетие тем только и просла-
вится, что оно положило начало этим исследованиям.Чув-
ство истории люди в этом мире обрели совсем недавно. Они
примутся изучать идеи так же, как изучают факты,
и вскрывать верования, как живые организмы. Существует
целая школа, покамест работающая в безвестности, и уж
что-нибудь она создаст, в этом я уверен 2.
Читаете ли вы превосходные труды Ренана? Знакомы
ли вам книги Ланфре, Мори? 3
Сам я, между прочим, вернулся в последнее время
к тем психомедицинским штудиям, которые так захватили
меня десять лет тому назад, когда я писал моего «Святого
Антония» 4. В связи с «Саламбо» я занялся изучением ис-
14*
423
терпи и умственных расстройств. Здесь предстоит открыть
еще множество сокровищ. Но жизнь коротка, а Искусство
обширно 5, и дается оно трудно, когда пишешь на языке
обветшавшем, подточенном, ослабленном, на языке, кото-
рый трещит у тебя под руками при малейшем нажиме.
Каких только разочарований и тревог не приносит нам эта
любовь к Прекрасному! К тому же я взялся за нечто не-
осуществимое. Все равно, если мне удастся разбудить во-
ображение в нескольких благородных душах, я буду счи-
тать, что не потратил время даром. У меня сделана при-
мерно четверть работы. Ее хватит еще на два года.
375. ШАРЛЮ БОДЛЕРУ. ФЕВРАЛЬ 1859.
Спасибо за подарок, мой дорогой Бодлер \ Я был им
одновременно восхищен и растроган.
Ваши три стихотворения с необычайной силой вско-
лыхнули мои мечты. Время от времени я их перечитываю.
Они постоянно лежат у меня на столе, как предметы
роскоши, которые радуют глаз: «Альбатрос» мне пред-
ставляется настоящим алмазом. Что до двух других ве-
щиц, то мне бы не хватило бумаги, если бы я принялся
говорить обо всех тех деталях, которые меня восхитили.
376. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. РУАН,
15 ИЮНЯ 1859.
Знаете ли вы романы Диккенса? Быть может, их реа-
лизм покажется вам немного вульгарным, но они брызжут
талантом, истинным и мощным
377. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 16 ИЮНЯ 1859.
Да, в противоположность достопочтенному д’Оревильи
я нахожу, что речь теперь идет именно о лицемерии \
Я испуган, потрясен, скандализован той сверхъестествен-
ной трусостью, которая руководит ныне людьми. До чего
же они боятся себя скомпрометировать^ Это уже нечто
новое, во всяком случае, в такой степени. Жажда успеха,
стремление преуспеть во что бы то ни стало, ради наживы,
настолько развратила литературу, что люди от страха ду-
реют. При мысли о провале или хуле все они готовы тут же
424
наложить в штаны. «Вам хорошо говорить, у вас ведь есть
рента»,— это просто удобная отговорка, которая относит
мораль в разряд предметов роскоши. Прошли времена,
когда писателей за их творения тащили в Бастилию. Те-
перь можно ее восстановить — сажать туда будет некого.
Все это мне пригодится. По мере того, как я углубля-
юсь в древний мир, меня все больше охватывает желание
снова писать о современности, и мысленно я уже леплю
множество всяких человечков.
Не думай больше о «Даниеле». С этим покончено. Будь
уверен, его станут читать.
Когда ты заедешь в Круассе, прежде чем отправиться
в Люшон (полагаю, это будет в начале июля), привези мне
подробный план «Катрин». У меня есть кое-какие мысли
о твоем стиле вообще и о твоей будущей книге в част-
ности 2.
Необходимо, чтобы она была совершенно безличной,
и на сей раз — никакой предвзятой идеи, дружок, никаких
разглагольствований, железный заслон, сударь мой! И не
торопись! Не подгоняй себя! Отстранись от предмета
своего изображения на сто лье и смотри на себя как на
господа бога.
378. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, ИЮЛЬ 1859(?).
Я еще более капризен, чем ты, и систематически от-
вергаю не только плохой язык, но и многое другое. Ибо
я не верю, что можно сказать хорошо любую вещь. Бывают
непригодные идеи (например, затасканные или плохие по
самой своей сути), а поскольку стиль есть не что иное, как
манера мыслить, то, если замысел у вас слаб, вам никогда ни-
чего сильного не написать. Пример: я только что переделал
у себя IV главу. Если разбирать фразу за фразой, то по
сжатости и четкости это подвиг (так я считаю), однако это
вовсе не мешает означенной главе быть убийственно
скучной и казаться очень длинной и очень непонятной, ибо
ее замысел, основа или план (сам не знаю что) имеют ка-
кой-то тайный порок, который я еще обнаружу. Стиль за-
ключается настолько же в самих словах, насколько и
в том. что стоит за словами. Это в равной степени и душа
и тело произведения.
Сегодня вечером начну VI главу. Итак, сделана пока
одна треть, притом я уверен, что уже в этой первой трети
многое придется изменить.
425
И не подхватывай, о друг мой, то унылое нытье, кото-
рое мне так надоело: «Тебе хорошо, ты-то благодаря своей
ренте можешь работать не спеша». Мои собратья без конца
попрекают меня несколькими грошами дохода, которые
разве что не дают мне умереть с голоду. Это ведь легче,
чем подражать мне. На мой взгляд, жить надо так, как
живу я: во-первых, три четверти года в деревне; во-вторых,
без женщины (пункт довольно деликатный, но важный),
без друга, без лошади, без собаки, короче, без каких-либо
атрибутов человеческой жизни; в-третьих, все, что не ка-
сается моего произведения как такового, для меня не су-
ществует. Успех, время, деньги и печатание отодвинуты
в самую глубь моего сознания, в туманные пределы, со-
вершенно мне безразличные. Мне кажется невероятно
глупым и недостойным (повторяю — недостойным), что
все вы забиваете себе голову этой чепухой.
Нетерпение, с которым литераторы жаждут, чтобы их
печатали, ставили на сцене, знали, хвалили, изумляет ме-
ня и кажется мне безумием. По-моему, это имеет такое же
отношение к их прямому делу, как игра в домино или по-
литика. Вот так.
Жить, как я, могут все. Работать неспешно и как мож-
но лучше. Надо только освободиться от известных при-
страстий и лишить себя некоторых удовольствий. Я чело-
век отнюдь не добродетельный, но последовательный.
И сколь ни велики мои потребности (о которых я даже не
упоминаю), я скорее поступлю классным наставником
в коллеж, чем позволю себе написать хоть несколько строк
ради денег. Я мог бы стать богачом, но я все послал ко
всем чертям и, словно бедуин, пребываю в своей пустыне
и в своей гордыне. Так и растак всю эту суету, вот мой де-
виз, и я нежнейше тебя целую.
379. ПАУЛЕ САНДО. КРУАССЕ, 7 АВГУСТА 1859.
Вы спрашиваете, скоро ли я окончу свой роман. Увы,
нет! У меня готова пока только треть. Работа над книгой
всегда была для меня возможностью жить особым образом,
переместиться в определенную среду. Я пишу, как другие
играют на скрипке, лишь для собственного развлечения,
и мне случается написать законченные куски, которые
ничего не дают для произведения в целом, потом я вы-
нужден их убирать. При подобной методе, да еще при
трудном сюжете томик в сто страниц может потребовать
426
десять лет труда. Такова правда, хотя и плачевная. Скоро
уже три месяца, как я не сдвинулся с места. Я веду су-
ществование ровное, как мой письменный стол, и такое же
неподвижное.
380. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. 21 АВГУСТА 1859.
Ты, сдается мне, обожаешь матушку Санд. Лично ее
я нахожу очаровательной женщиной. Что касается ее тео-
рий, то не очень-то доверяешь им, читая ее творения. Две
недели тому назад я перечитал «Лелию». Почптай-ка!
Умоляю тебя, прочитай еще раз эту книгу! 1
...Жить стало просто невмоготу! Коль скоро ты худож-
ник, твоя особа непременно должна служить предметом
развлечения господ бакалейщиков, письмоводителей, та-
моженных чиновников, сапожников и им подобных. На-
ходятся люди, которые сообщают им, брюнет ты или
блондин, весельчак или меланхолик и сколько тебе минуло
весен, любишь ли ты выпить или играть на гармонике.
Я же, напротив того, полагаю, что писатель не должен
оставлять по себе ничего, кроме своих сочинений. Жизнь
его мало что значит. Прочь, не суйтесь в нее!
381. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 30 АВГУСТА 1850.
Я продвигаюсь вперед не так быстро, как ты полага-
ешь, старина. Но понемногу начинаю видеть своих персо-
нажей. Мне кажется, они уже перестали быть манекенами,
нареченными тем или иным именем. Чтобы про персонаж
из древних времен можно было сказать: «Он правдив»,—
его надо втройне наделить жизнью, ибо кто видел модель,
тип? Надеюсь в течение месяца закончить VI главу, а до
моего возвращения в Париж будет готова VII-я, это не-
обходимо. Я разделался с V-й, выкинув два куска, они
были превосходны, но замедляли действие. Я изменил
также последовательность двух-трех абзацев, и, по-моему,
сейчас все это держится. Короче, дела идут не так уж
плохо.
382. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ 1859.
Какой человечище папаша Гюго! Какой поэт, черт бы
его побрал! Я только что запоем прочел два его тома! 1 Мне
не хватает тебя! Не хватает Буйе! Не хватает умных слу-
427
шателей! Меня распирает желание прогорланить три ты-
сячи стихов, каких еще никто никогда не писал! Что там
прогорланить — прореветь! Я себя не помню от восторга!
Меня впору вязать!
383. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ -
НАЧАЛО ОКТЯБРЯ 1859.
Читал ли ты «Легенду веков» папаши Гюго? Я нахожу
эту вещь попросту грандиозной. Эта книжка меня здорово
огорошила! Какой человечище! Никто еще не писал сти-
хов, подобных его «Львам»! 1
384. ПАУЛЕ САНДО. КРУАССЕ, 1 ОКТЯБРЯ 1859.
Я совершенно оглушен и ослеплен двумя новыми то-
мами Гюго, которые только что кончил читать. Перед гла-
зами у меня вертятся радужные круги, в ушах стоит ры-
чание. Что за человек!
385. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. РУАН,
8 ОКТЯБРЯ 1859.
Только что вышла великолепная вещь: «Легенда ве-
ков» Гюго. Никогда еще этот грандиозный поэт не подни-
мался на такую высоту. Вам, любящей и чувствующей
идеальное, я рекомендую прочитать истории о рыцарских
подвигах, помещенные в первом томе Какой энтузиазм,
какая сила и какой язык! Писать после такого человека —
безнадежно. Читайте и упивайтесь, ибо это прекрасно
и благотворно.
386. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ,
ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА ОКТЯБРЯ 1859.
Твое письмо, мой бедный Фейдо, надорвало мне сердце!
Что я могу тебе сказать? Какие банальные слова утеше-
ния? Я много думаю о тебе, вот и все. Неужели нет ника-
428
кой надежды? Бедняжка! 1 Это ужасно! Перед тобой будут
представать превосходные картины, и ты сможешь делать
превосходные наблюдения. Платить за них приходится
дорого. Буржуа даже не догадываются, что мы отдаем им
на съедение свое сердце. Порода гладиаторов не вымерла,
каждый художник — гладиатор. Он развлекает публику
своими предсмертными муками. Как ты, должно быть, из-
мотан, сломлен, подавлен! Единственный способ не слиш-
ком страдать во время таких кризисов — это всемерно
изучать себя, это вещь возможная, ибо ум наш приобретает
тогда чрезвычайную остроту.
387. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 16 ИЛИ
17 ОКТЯБРЯ 1859.
На этой неделе я закончу шестую главу, останется еще
восемь! Приятная перспектива! Знаешь ли ты, чем
я главным образом занимаюсь? Пытками! Крепкие нервы
должны быть у буржуа, чтобы он смог проглотить все то
количество крови, кишок, проказы, диких зверей — и ре-
лигии, которое я ему подношу. «У этой книги резкие и
причудливые очертания»
388. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, НОЯБРЬ 1859.
А теперь поговорим о твоих делах. Так ли уж они без-
надежны, как ты изображаешь? Навсегда ли, окончательно
ли ты покидаешь биржу? Действительно ли она больше не
может дать тебе средств к существованию? Если так, по-
ищи себе что-нибудь в том же роде. Ты знаешь механику
денег, так не изменяй им, даже если в настоящий момент
они изменили тебе. Ибо в этой сфере ты всегда находил
способ выйти из затруднения. Что касается литературы, то
я полагаю, она могла бы дать тебе достаточный доход, но
(а это серьезное «но») лишь в том случае, если бы ты стал
работать торопливо, с коммерческой хваткой, в результате
чего скоро утратил бы свой талант. От этого гибли даже
самые сильные. Искусство — роскошь, для него нужны
чистые и спокойные руки. Сначала делаешь одну малень-
кую уступку, потом две, потом двадцать. Долгое время не
отдаешь себе отчета в своем падении. Потом окончательно
429
плюешь на все. И превращаешься в полного идиота или
близкого к этому. Ты не родился журналистом, слава богу!
А потому, умоляю тебя, продолжай жить так, как жил до
сих пор.
389. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. 12 ИЛИ 15 НОЯБРЯ 1859.
В том же номере «Ревю эропеен» я прочел разносную
статью о Ренане, которая меня возмутила *. В каком дерьме
мы барахтаемся, боже ты мой!
Именно из ненависти ко всему этому, именно чтобы
убежать от всех тех гнусностей, которые люди делают, го-
ворят и думают, в отчаянии ищу я прибежище в древности.
Я погружаюсь в античность, как другие напиваются ви-
ном. «Карфаген» движется неплохо, хотя и медленно. Но,
по крайней мере, теперь я его вижу. Мне кажется, я при-
ближаюсь к реальности. Но что касается исполнения, то
можно сойти с ума!
390. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, НОЯБРЬ, 1859.
Хоть я и не слишком большой поклонник достославно-
го Мюссе, он от того не перестанет быть очаровательным
молодым человеком, и у него были прекрасные взлеты.
Однако, чтобы создать настоящее произведение, у сего
дворянина была слишком чахлая грудь... Но не надо
забывать, что он был очень оригинален (в свое время)
и написал восхитительные маленькие вещицы. А
насчет того, чтобы ходить в мэтрах — до этого ему
далеко.
Мне он неприятен потому, что он разрабатывал и воз-
вел в высший принцип «поэзию сердца» 1 (двойной фарс
на потребу импотентов и шарлатанов). Вот уж кто мало
был склонен к критическим суждениям! Мне кажется, он
смотрел на человечество глазами сентиментального па-
рикмахера! 2 Вечно «его бедное сердце», вечно слезы! По-
лагаю, впрочем, что тетушка Коле изобразила его доста-
точно верно 3, и теперь легче будет его понять. Заметил ли
ты это его любование дворянством, эти вечные балы в по-
сольствах. Нечего сказать, хорош он был — вынося в выс-
ший свет свою скорбь, словно редкостное украшение, дабы
поразить всех этих господ и дам!
430
Что касается меня, не думай, будто сия книга ме-
ня разозлила (я слишком давно знаю цену ее автору!),
признаюсь тебе даже, что я столь испорчен, столь за-
носчив, а может быть, столь добродетелен, что она меня
безмерно позабавила.
391. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 29- 30 НОЯБРЯ 1859.
Надо быть совершенно сумасшедшим, чтобы затевать
подобные книги! В каждой строчке, в каждом слове
я преодолеваю немыслимые трудности, за что мне никто не
скажет «спасибо», и, быть может, правы будут люди, не
благодаря меня. Ибо, если мой метод неверен, книга будет
загублена.
Иногда я чувствую себя измотанным и усталым до
мозга костей и с нетерпением призываю смерть, чтобы она
положила конец всем этим терзаниям. Потом все поти-
хоньку начинается сызнова. Вновь я увлекаюсь и вновь
впадаю в уныние, и так все время!
Те, кто будет читать «Саламбо», не станут, надеюсь,
думать об авторе. Мало кто догадается, какая печаль долж-
на была овладеть человеком, чтобы он принялся воскре-
шать Карфаген! Это Фиваида, в которую загнало меня от-
вращение к современной жизни \
...Прочел сегодня вечером «Женщину» папаши Миш-
ле 2. Вот старый болтун! Право, он злоупотребляет много-
словием. Не кажется ли тебе, что, в сущности, он завидует
Бальзаку?
...Удивительное дело, до чего меня увлекают занятия
медициной (это сейчас носится в воздухе). Мне хочется
анатомировать трупы. Будь я на десять лет моложе, я бы
за это принялся. В Руане есть один влиятельный человек,
главный врач больницы для умалишенных, который чита-
ет близким друзьям очень любопытный курс об истерии,
о нимфомании и т. п. У меня нет времени туда ходить, а
я уже давно обдумываю роман о безумии, или скорее о том,
каким образом сходят с ума! 3 Меня бесит, что я пишу так
медленно, копаюсь во всякого рода литературе, вожусь
с поправками. Жизнь коротка, а Искусство обширно! 4 Ну,
а зачем? Ничего не поделаешь, «надо возделывать свой
сад» 5. Накануне своей смерти Сократ попросил в тюрьме
какого-то музыканта научить его играть на лире одну ме-
лодию. «Зачем,— спросил тот,— ведь завтра ты ум-
431
решь?» — «Затем, чтобы выучить ее, пока я еще не
умер»,— ответствовал Сократ6. Вот одно из высших про-
явлений стойкости духа, какие мне известны, и я предпо-
чел бы быть тем, кто сказал такие слова, нежели тем, кто
взял Севастополь 7.
392. АМЕЛИ БОСКЕ. НОЯБРЬ-ДЕКАБРЬ 1859.
Я робок, как подросток, и способен хранить у себя
в ящиках увядшие букеты. В юности я любил, любил без-
мерно, безответно, глубоко, молчаливо. Ночи, проведенные
в созерцании луны, планы похищения и путешествия
в Италию, мечты о славе ради нее, муки душевные и телес-
ные, спазмы от запаха ее плеча, внезапная бледность от
одного ее взгляда — все это я знавал, и знавал очень хо-
рошо. В сердце каждого из нас есть королевский покой,
я замуровал его, но он не разрушен.
393. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
25 ДЕКАБРЯ 1859.
Вы мне пишете о разочарованиях в сей жизни. О лю-
дях, прежде любимых, которые больше не любят вас или
которых больше не любите вы, что еще печальней!
В юности у меня были сильные привязанности! Я очень
любил нескольких друзей, и все они постепенно (сами того
не подозревая), как говорится, бросили меня на произвол
судьбы. Одни женились, другие предались осуществлению
своих честолюбивых планов и так далее! В тридцать пять
лет (а мне тридцать восемь) чувствуешь себя вдовцом —
ты похоронил свою молодость и уже оглядываешься на нее
и смотришь на нее как на историю. Что касается любви, то
это так называемое высшее счастье всегда приносило мне
лишь треволнения, бури и отчаяние! Женщина кажется
мне чем-то непостижимым. Чем больше я ее изучаю, тем
меньше могу понять. Я всегда старался держаться от
женщин как можно дальше. Это пропасть, которая притя-
гивает к себе и внушает мне страх! Кстати, я полагаю, что
одна из причин моральной слабости XIX века кроется
в чрезмерной поэтизации женщины. Поэтому догмат о
непорочном зачатии представляется мне гениальным по-
432
литическим ходом церкви. Он сформулировал и обратил
в ничто все запросы современных женщин. Не существует
писателя, который не прославлял бы мать, жену или лю-
бовницу. Целое поколение, охваченное скорбью, исходит
слезами на коленях у женщины, как больное дитя. Трудно
представить себе меру слабости мужчин перед женщи-
нами! 1
И вот, для того чтобы не жить, я в отчаянии погружа-
юсь в Искусство и опьяняюсь чернилами, как другие ви-
ном. Но писать так трудно, что иногда я бываю совершенно
разбит.
...Полагаю, что все ваши моральные страдания про-
истекают главным образом из вашей привычки всегда и во
всем искать причины. Надо принимать все, как есть,
и примириться с невозможностью делать выводы. Заметь-
те, что науки начали развиваться лишь с того момента, как
оставили мысль о причине. В средние века люди без конца
пытались доискаться, что такое субстанция, бог, движение,
бесконечность, и ничего не нашли, потому что были ко-
рыстны, эгоистичны, практичны в своих поисках истины.
(Это должно послужить уроком для отдельных лич-
ностей.) «В чем твой долг? Делать то, что требует от тебя
сегодняшний день». Это изречение Гете 2. Наш долг состо-
ит в том, чтобы жить (жить достойно — это само собой
разумеется), и только. Да, я не знаю ничего более достой-
ного, чем жадное созерцание всего того, что есть в мире.
Наука со временем станет верой, в этом я убежден. Но для
этого надо бросить старые схоластические привычки: пе-
рестать разделять форму и содержание, душу и тело, это
ни к чему не приводит — во Вселенной есть только факты
и совокупности их. Мы только что появились на свет. Хоть
у нас есть воздушные шары, мы еще ходим на четверень-
ках и щиплем траву. Одним бесконечность представляется
голубой, другим — черной. Разве тот образ бога, который
создает католицизм, не есть образ восточного монарха
в окружении своего двора? Религиозная мысль отстала на
несколько веков 3. Так же и все прочее.
Придет время, когда люди перестанут искать счастье —
это не будет прогрессом, но человечество станет спокойней.
Знаете, что вам еще вредит? То, что вы поглощены ты-
сячью побочных мелочей. Вы делаете с вашей жизнью то
же, что я в своих сочинениях. Пренебрегаете передним
планом ради заднего, это неразумно.
433
394. МОРИСУ ШЛЕЗИНГЕРУ. ОКОЛО 25 ДЕКАБРЯ 1859.
Через два дня я возвращаюсь на бульвар Тампль \ На-
верно, найду Париж таким же или еще более глупым, не-
жели я его оставил. Пошлость растет по мере расширения
улиц, кретинизм поднимается до уровня лепных карнизов.
Вы даже не представляете себе, до чего мы дошли. Осо-
бенно безгранично лицемерие добродетели, честности у нас
не больше, чем у ворья.
К нынешнему Новому году я не успею закончить свою
книгу о Карфагене. Я пишу очень медленно, потому что
работа над книгой для меня — особый способ жить. Ради
какого-нибудь слова или какой-нибудь мысли я произвожу
целые изыскания, предаюсь размышлениям, впадаю
в бесконечные мечтания, и потом наш век столь жалок, что
я с наслаждением погружаюсь в древний мир. Таким спо-
собом я очищаюсь от современности.
395. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 1859-1860(?).
Меня возмущает та манера, с какою говорят о боге все
религии,— с какой уверенностью, легкостью, фамильяр-
ностью они с ним обращаются. Особенно раздражают меня
священники, у которых имя его всегда на устах. Они
словно то и дело чихают словами: «благость господня»,
«гнев господень», «оскорбить господа». Этим они прирав-
нивают бога к человеку и, хуже того, к буржуа.
396. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 1859-1860(?>.
А ведь так легко веровать, как простой угольщик, вос-
хищаться тем, что достойно восхищения, смеяться над тем,
что смешно, испытывать омерзение перед всем уродливым,
лживым, мутным, одним словом, быть человечным, я даже
не говорю «гуманным», читать труды по истории и греться
на солнышке! Как мало надо, чтобы заполнить душу че-
ловека! Заранее жду возражений, вижу, как высовываются
один за другим все те, кто воспевал несовершенство зем-
ной жизни, ничтожество науки, естественную хрупкость
человеческих привязанностей. Но уверены ли вы в том, что
434
знаете жизнь? Проникли ли вы в глубины науки? Не
слишком ли вы слабы для любви? Не будем винить алко-
голь, а только наш желудок и нашу невоздержанность. Кто
из нас постоянно стремится приблизиться к богу без на-
дежды на вознаграждение, без личной корысти, без ожи-
дания прибыли? Кто трудится ради того, чтобы стать выше
и лучше, чтобы любить сильнее, чтобы более напряженно
чувствовать, чтобы больше понимать?..
397. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 1859-1860(?).
Вы прекрасно знаете, что я отнюдь не разделяю вашего
мнения о личности Вольтера. Для меня это святой\ Зачем
же упрямо видеть шута в человеке, который был фанати-
ком? Де Местр сказал о нем в своем «Трактате о жертво-
приношениях»: «В саду разума не осталось цветка, кото-
рого не изгадила бы эта гусеница» Я никогда не про-
щу де Местру этой фразы, так же как не прощу Стен-
далю, Вейо, Прудону их суждений 2. Они люди одной
породы — капризные и антиартистичные. Темперамент
играет немалую роль в наших литературных вкусах. Да,
я настолько же люблю великого Вольтера, насколько не
терплю великого Руссо 3, меня огорчает различие наших
оценок. Удивляюсь, как вас не восхитил великий трепет
этого сердца, всколыхнувший весь мир. Разве можно до-
биться подобного результата, не будучи искренним? В ва-
шем суждении чувствуется школа XVIII века, видевшего
в религиозной экзальтации притворство церковников.
Преклоним колена пред всеми алтарями. Короче говоря,
этот человек представляется мне пылким, одержимым,
убежденным, превосходнейшим. Его клич «Раздавите га-
дину» 4 производит на меня впечатление призыва
к крестовому походу. Его ум был осадной машиной. И что
побуждает меня любить его еще нежнее, так это отвраще-
ние, которое внушают мне вольтерьянцы — люди, смею-
щиеся над всем великим. А он разве смеялся? Он скреже-
тал зубами!
398. ЛУИ БУЙЕ. ПАРИЖ, 16 МАРТА 1860.
Никогда! Никогда! Никогда! Тебе готовят провал,
и нешуточный. Христом богом или, скорее, всеми нами,
435
старина, заклинаю тебя, не делай этого! 1 Это никак, никак
невозможно.
...По-моему, это будет гнусность политическая и лите-
ратурное свинство.
399. ЛУИ БУЙЕ. ПАРИЖ, 16 МАРТА 1860.
Это вовсе не способ попасть во Французский театр.
Напротив. Какое значение это может иметь для сосьете-
ров? Идею Тьерри, официального чиновника, я понимаю,
и на его месте поступил бы точно так же. Но, приняв его
предложение *, ты унизишь себя и — скажем грубо —
опозоришься. Ты утратишь свою репутацию «чистого по-
эта», независимого человека. Будешь занесен в списки,
завербован, пойман. Никакой политики, черт бы ее побрал!
Это приносит несчастье, и это нечистоплотно. «Пусть
лучше сгинут Соединенные Штаты, нежели принцип!» 2
Сделав одну уступку, ты будешь вынужден сделать вторую
и т. д. Погляди на беднягу Тео 3. К тому же за это так мало
платят, а если бы даже и платили — нет! Не будем больше
об этом говорить.
400. ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ,
МАЙ 1860.
Я должен сказать вам, какое удовольствие доставило
мне чтение ваших двух томов 1. Я нахожу их очарователь-
ными, полными новых подробностей и написанными пре-
восходным стилем — очень напряженным и вместе с тем
очень возвышенным. Мне кажется, это — подлинная ис-
тория, притом своеобразно поданная.
Везде сквозь тело просвечивает душа; обилие деталей
не заслоняет психологической стороны повествования.
Мораль кроется в самих фактах, а не преподносится в на-
пыщенных словах и отступлениях! Книга полна жизни —
заслуга редкая.
401. ШАРЛЮ БОДЛЕРУ. КРУАССЕ, 25 ИЮНЯ 1860.
Вы очень любезны, дорогой Бодлер, что послали мне
такую книгу, мне нравится в ней все — замысел, стиль,
даже бумага ’.
436
Я прочел ее очень внимательно. Прежде всего должен
поблагодарить вас за то, что вы познакомили меня с таким
очаровательным человеком, как достопочтенный Де Куин-
си! Как не полюбить его!
Но вот вам (чтобы сразу покончить со всеми «но») мое
единственное замечание.
Мне кажется, что в сочинении, трактующем тему с та-
кой основательностью, в труде, который знаменует собой
начало целой науки, в книге, полной непосредственных
наблюдений и логических выводов, вы слишком настой-
чиво и несколько раз говорите о «Духе зла» 3. То и дело
шибает в нос католицизмом. Я предпочел бы, чтобы вы не
осуждали гашиш, опиум, излишества плоти,— понимаете
ли вы, к чему это со временем приведет?
Но учтите, что это мое личное мнение, и я не придаю
ему особого значения. Я не признаю за критикой права
подменять мысль автора своей собственной. Быть может,
то, что я порицаю в вашей книге, как раз и составляет ее
оригинальность и своеобразие вашего таланта? Не быть
похожим на соседа — в этом все дело.
Теперь, когда я признался вам в том, что для меня
здесь неприемлемо, мне едва ли удастся выразить в пол-
ной мере, каким превосходным от начала до конца нахожу
я ваше творение, его стиль — очень высокий, очень креп-
кий и очень отшлифованный.
...Вы нашли способ быть классичным, оставаясь при
этом тем трансцендентальным романтиком, которого мы
в вас любим.
...С нетерпением жду новых Цветов зла 4, здесь мое за-
мечание было бы неуместным, ибо поэт имеет полное право
верить во все, что хочет. Ну, а Ученый?
Может быть, я говорю глупости? Мне все же кажется,
что я говорю дело. Мы еще потолкуем об этом. Как много
вы работаете и как хорошо!
402. ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ,
3 ИЮЛЯ 1860.
Поскольку вы беспокоитесь о «Карфагене», вот что
я могу вам сказать по этому поводу:
Кажется, глаза у меня алчут большего, чем может
вместить желудок! Реальность в подобном сюжете — вещь
почти неосуществимая ’. Остается одно — писать по-эти-
437
чески 2, но тогда рискуешь скатиться к старым басням, из-
вестным, начиная с «Телемака» и вплоть до «Мучеников» 3.
Не говорю уже об археологических изысканиях — они не
должны чувствоваться, и о подобающем языке — он почти
невозможен. Чтобы быть правдивым, пришлось бы гово-
рить непонятно, по-тарабарски, и начинить книгу приме-
чаниями, если же хочешь соблюсти литературный фран-
цузский слог, впадаешь в банальность4. «Проблема!» —
как сказал бы папаша Гюго.
Несмотря на все это, продолжаю работать, снедаемый
тревогой и сомнениями. Меня утешает только, что я пы-
таюсь создать нечто достойное уважения. Вот и все.
На сей раз я буду смело нести знамя Доктрины 5, руча-
юсь вам! Ибо книга эта ничего не доказывает, ничего не
утверждает, она не историческая, не сатирическая, не
юмористическая. Но при всем том она может оказаться
просто глупой.
Начинаю главу VIII, а после нее останутся еще семь!
Кончу не раньше, чем через полтора года.
Я отнюдь не из простой вежливости поздравил вас
с вашей последней книгой и жанром, который вы себе из-
брали 6. Я безумно люблю историю. Мертвые прельща-
ют меня больше, чем живые! Откуда это влечение к прош-
лому? Зачем вы заставили меня влюбиться в любовниц
Людовика XV? Впрочем, такая любовь для человечест-
ва вещь совершенно новая. Чувство истории возникло
совсем недавно, и, быть может, это лучшее, что есть
в XIX веке.
Что вы намерены делать теперь? Что касается меня, то
я с головой ушел в Каббалу, Мишну 7, в военное искусство
древних и т. д. (масса литературы, которая мне ничего не
дает, но я все же изучаю ее — из чрезмерной добросовест-
ности, а отчасти для развлечения). Прихожу в отчаяние от
ассонансов, которые нахожу в своей прозе...
403. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 4 ИЮЛЯ 1860.
Рассказ о древней битве, описание ее — задача совсем
не пустячная, ибо скатываешься к извечной эпической
битве, которую в соответствии с переводами Гомера изоб-
ражали все «благородные» писатели.
438
404. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 5 АВГУСТА 1860.
Что же до литературных новостей, то я знаю лишь
одну, и она тебя порадует. Пьеса академика Понсара по-
зорно провалилась, провалилась, как бывало встарь, клас-
сически, с треском *. Это само по себе приятно. Но публика
так ее освистала, что я задаюсь вопросом: не служит ли это
ему к чести; подозреваю, что эта его пьеса стоит больше,
чем предыдущие.
405. АМЕДЕЮ ПОМЬЕ. КРУАССЕ, 8 СЕНТЯБРЯ 1860.
Больше других мне нравятся те произведения искус-
ства, где искусство прямо заявляет о себе. В живописи
я люблю Живопись: в стихе — Стих.
406. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1860.
Поскольку ты спрашиваешь меня о «Саламбо», вот чего
я достиг. Я только что закончил IX главу и готовлюсь
взяться за Х-ую и XI-ую, которые напишу зимой, здесь,
один в берлоге, как медведь.
В настоящее время я обложился книгами и пожираю
их с жадностью. Вот уже три года я только и делаю, что
напичкиваюсь латынью (попутно я продолжаю свои шту-
дии по истории христианства) *. Что касается карфагенян,
то я искренне считаю, что исчерпал весь материал. Я без
труда могу присовокупить к моему роману весьма объ-
емистый том критики с обилием цитат. Вот, например, не
далее как сегодня один пассаж из Цицерона подсказал мне
такой облик Танит 2, которого я нигде не видел, и так далее
и тому подобное. Я становлюсь все ученее и все печальней!
Да, я веду распроклятый образ жизни, а родился с такими
аппетитами! Но распроклятая литература все их у меня
отбила.
Занимаюсь тем, что кладу себе на пустой живот камни,
чтобы заглушить чувство голода. Иногда меня это злит.
Что же касается перебеленной рукописи (поскольку
уже можно так ее назвать), то я, положа руку на сердце,
не знаю, что и думать. Боюсь, что впадаю в повторение
одних и тех же эффектов, копаюсь в одних и тех же вещах.
Мне кажется, что фразы у меня все на один манер и можно
сдохнуть от скуки. Тем не менее воля моя не ослабевает,
и общий фон становится занятным. Люди уже начали друг
439
друга съедать 3. Но представь себе мое беспокойство,
я ведь готовлю событие, решающее событие всей книги.
Надо, чтобы это было одновременно гнусно, целомудренно,
наивно и реалистично. Подобного варева еще не видывали,
ну так пусть увидят.
407. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 1860.
Я мало верю в то, что называют славой, и тем не менее
убиваюсь ради нее. Искусство временами повергает меня
в такое отчаяние, что хочется выть, в смертельную уста-
лость, я чувствую себя изможденным, словно перетаскал
на спине целые горы. Когда-нибудь я подохну между дву-
мя грамматическими периодами.
Вас удивляет мой антирелигиозный пыл, вот его непо-
средственная причина: в своих занятиях я все время имею
дело с Библией, а в Библии — с нынешним богом, богом
католиков, который все больше и больше раздражает меня
своей узостью, ограниченностью, своим восточным, мо-
нархическим деспотизмом. Это какой-то Людовик XIV,
какой-то султан, какой-то человечишка, представляю-
щийся мне, в итоге, весьма ничтожным, и это представле-
ние делает меня ярым безбожником... Истина существует
не для того, чтобы кого-то утешать, как ломтик хлеба
с вареньем, который дают плачущему ребенку. Ее надо
искать, вот и все, отстраняя от себя то, что не имеет к ней
отношения. Я негодую умом и сердцем, когда вижу у лю-
дей, даже у людей ученых, столько трусливой и улыбчивой
снисходительности к идеям, в которые они не верят. В тот
день, когда Тридентский собор принял решение не зани-
маться больше вопросом благодати, христианство начало
свое движение к самоубийству, оно само себя приговорило,
отступив перед философией .
408. ЭЖЕНУ КРЕПЕ. КРУАССЕ, 1860.
Мне в самом деле совершенно нечего вам дать, нет ни-
чего подходящего.
Мое путешествие в Бретань отдает старьем ’.
Что касается «Святого Антония», то отдельные отрыв-
ки из него в 1857 году были опубликованы в «Артисте».
Я предполагаю (как только закончу книгу, над которой
440
работаю сейчас) вернуться к этому сочинению, чтобы сде-
лать его более понятным и живым 2. Но сейчас я весь по-
глощен большим романом. Мне надо сначала от него осво-
бодиться!
409. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 15 ЯНВАРЯ 1861.
Все-таки вам надо интересоваться жизнью: memento
vivere *. Вот девиз, который был начертан на часах вели-
кого Гете, как бы напоминая ему, что глаза его всегда
должны оставаться открытыми для дел здешнего мира \
Это зрелище достаточно величественное для того, чтобы
наполнить собой человеческие души. Но жизнь требует сил
и труда. Читайте историю, интересуйтесь ушедшими по-
колениями — вот средство быть снисходительней к живу-
щим и меньше страдать.
410. ЖЮЛЮ МИШЛЕ. КРУАССЕ, 26 ЯНВАРЯ 1861.
Как мне благодарить вас, милостивый государь и до-
рогой мэтр, за присланную вами книгу? 1 Как описать
восторг, который вызвало у меня ее чтение?
Однако сначала позвольте мне немного поговорить
о вас, это мое давнишнее желание, и коль скоро предста-
вился случай, я хочу им воспользоваться.
Есть гении, которыми восхищаются не любя, есть
и такие, что нравятся, не вызывая уважения к себе; но тех,
кто воздействует на нас сразу со всех сторон, тех, что
словно созданы по нашему нраву, мы нежно любим. Мы
упиваемся ими! Они дают нам пищу и помогают жить.
В коллеже я с жадностью поглощал вашу «Историю
Рима», первые тома «Истории Франции», «Мемуары Лю-
тера». «Введение» 2 — все, что выходило из-под вашего пе-
ра, поглощал с почти чувственным удовольствием, так живо
это было написано и так глубоко. Эти страницы (я не-
вольно запоминал их наизусть) потоком обрушивали на
меня все, что я тщетно искал у других,— поэзию и дей-
ствительность, краски и формы, факты и грезы, то были
для меня не книги, то был целый мир.
* помни о жизни (лат.).
441
Сколько раз с тех пор, в самых разных местах, я читал
себе вслух (в одиночестве, чтобы насладиться стилем):
«Хотел бы я в ту минуту видеть бледное лицо Цезаря...»,
«Там, где тигр на берегу реки подстерегает гиппопотама»
и т. д. и т. п.! Некоторые ваши выражения преследовали
меня, как, например: «ожиревшие в безнаказанности гре-
ха» и т. п.
Когда я повзрослел, мое восхищение обрело систему,
я следил за всем, что выходило из-под вашего пера, от
книги к книге, от тома к тому,— «Народ», «Революция»,
«Насекомое», «Любовь», «Женщина» и т. д. 3,— все более
и более поражаясь огромному и неизменно нарастающему
сочувствию к предмету, необычайному умению расцветить
одним словом целую эпоху, замечательному чутью истин-
ного, распространяющемуся на вещи и на людей и прони-
зывающему их насквозь, до последней жилки.
Именно этот дар, сударь, в числе прочих, делает вас
мастером, и великим мастером. Впредь нельзя будет пи-
сать о чем бы то ни было, не чувствуя любви к тому, о чем
пишешь. Вы привнесли в критику любовь, это плодот-
ворно.
Я родился при больнице и прожил там четверть века 4,
быть может, это помогло мне во многом лучше понять вас,
не только с точки зрения литературной. И, если употребить
народное выражение, которое вам будет понятно, я люблю
вас потому, что вы славный человек, вы обладаете Добро-
той (четвертой из Граций) и в то же время, более чем кто-
либо другой, неотразимой привлекательностью Сильных,
тем несказанным обаянием, которое проявляется от из-
бытка Мощи.
А вот вы проникаете в глубь Природы, и биением ва-
шего сердца трепещут стихии. Что за дивная книга «Мо-
ре»! Сначала я прочел ее единым духом, потом два раза
перечитал, и она надолго стала моей настольной книгой.
...Кажется, будто облетел мир на крыльях кондора или
возвратился из путешествия в подводные леса; слышишь
шуршанье песка, соленая вода хлещет тебе в лицо, и чув-
ствуешь, как покачивает тебя на волнах.
А что не так величественно, то полно глубокого очаро-
вания, как, например, небольшой роман о даме на морских
купаньях, такой изящный и правдивый. Описание идиотов
на пакетботе из Онфлера воскресило во мне личные впе-
чатления, ибо подобные люди и меня тоже заставили
страдать! 5 Они выжили меня из Трувиля, где я десять лет
подряд проводил осень 6. Я жил тогда на берегу дикарем,
442
бродил босиком по песку. И вот в одном месте вашей книги
мне вновь засветило солнце моей юности.
Но это не важно! Даже в дни, когда чувствуешь себя
Цодавленным, в одну из тяжких минут, когда руки
опускаются от усталости, когда ощущаешь себя беспо-
мощным, печальным, измотанным, сумрачным, как туман,
и холодным, как ломкая льдина, все же благословляешь
жизнь, если доведется тебе встретить сочувствие, подобное
вашему, книгу, подобную «Морю». Все тогда забыва-
ешь, и от такого высокого наслаждения, наверно, кое-
что остается — свежая сила, прилив неистощимой
энергии.
411. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 26 ИЛИ 28 ЯНВАРЯ 1861.
За шесть недель я написал главу, это совсем не плохо
для такого ленивца, как я. Надеюсь до середины марта
основательно продвинуться в следующей, XI главе, после
чего мне останется написать четыре — как еще долго!
Ежедневно на склоне дня читаю Вергилия и млею от его
стиля и точности выражения.
412. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, КОНЕЦ ФЕВРАЛЯ 1861.
Лебедь из Камбре по-прежнему меня возмущает. Де-
лаю замечания к «Телемаку» — и подумать только, что эту
вещь до сих пор считают хорошо написанной! 1 Но ведь это
глупо, глупо и фальшиво со всех точек зрения! Я переме-
жаю чтение этой поэмы чтением «Энеиды», которой вос-
хищаюсь, как старый профессор риторики. Что за удиви-
тельный мир! И как благотворно действует античное
искусство!
...Я осуждаю тебя за то, что ты внес в свою пьесу из-
менения только оттого, что Мирес угодил за решетку,—
тем хуже для него! 2 Со стороны г-на Фейдо это и пре-
красно и рыцарственно. Однако, если пассаж этот сам по
себе хорош, он (означенный Фейдо) совершил глупость.
Остается выяснить, стоило ли тебе делать этот злободнев-
ный намек. Своих персонажей следует всегда поднимать
до уровня типа, рисовать непреходящее, стараться писать
для вечности.
443
413. ЖЮЛЮ МИШЛЕ. КРУАССЕ, 6 ИЮНЯ 1861.
Прибыв сюда, дорогой мэтр, я сразу набросился на ва-
шу книгу 1 и пишу вам торопливо, взволнованный, оше-
ломленный первым знакомством с ней.
Я нахожу эту книгу удивительно суровой, спокойной
и правдивой! Это настоящая история, если таковая су-
ществует, история в самом высоком смысле слова.
Не бойтесь, что величавость формы и отсутствие ед-
кости мешают выводам и вредят общей цели: во всем чув-
ствуется научность, и это внушает большое уважение.
Вы повествуете одновременно о том, что было, и о том,
что есть (а быть может, увы! еще долго и будет!), вы соз-
дали вечный образ священнослужителя.
Мне живо помнятся страницы этой книги, такие чару-
ющие и такие насыщенные. Каждая строка будит мысль.
Когда читаешь вас, хочется писать самому.
Я не знаю ничего более увлекательного, более глубо-
кого, нежели первая часть — история духовного настав-
ничества в XVII веке. Так и видишь, так и узнаешь, так
и чувствуешь за всем этим иезуита! И вы заканчиваете
рассуждением, которое содержит целую эстетику, а имен-
но — рассуждением о никчемности их искусства! Да,
дорогой мэтр, вы правы! Муза испытывает ужас пе-
ред всем мелким и фальшивым. Вот почему она любит
вас.
Что касается следующих частей, то в них вы показы-
ваете современную жизнь в ее самых интимных, самых
темных областях, читая, то и дело твердишь себе: «да, это
так!» и восхищаешься проникновенностью вашего взгляда
и силою изображения. Глава о молодом исповеднике, по-
моему, стоит больше, чем весь «Жослен» 2.
А какая развязка — это отчаяние при обладании, эта
невозможность любви в любви!
И потом, какие чудеса анализа и стиля являют ваши
очерки о замкнутом мире женщины, о благочестивом мо-
лодом человеке, о матери и т. д. Последняя страница рас-
трогала меня до слез.
В настоящее время не найдешь человека, который мог
бы обойтись без вас, избежать влияния вашего гения, не
заразиться вашими мыслями. О вас можно также сказать:
Fobs omnium *.
* Источник всего (лат.).

Великин Вольтер самые маленькие свои записочки
подписывал: «Разд, гад.» 3. Я не имею никакого права по-
вторять эту формулу. Было бы смешно с моей стороны
поощрять вас, но я жму вашу руку с ненавистью к «анти-
физису» 4.
414. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 19 ИЮНЯ 1861.
Непохоже, старина Фейдо, чтобы ты особенно радо-
вался? И я тебя понимаю! Жизнь терпима только благо-
даря литературной горячке. Но горячка эта — перемежа-
ющаяся, а в промежутках мы изнываем от тоски.
Я приветствую твою идею сделать пьесу из своей книги
об Алжире \ Почему только ты намерен писать ее «в мяг-
ких тонах»? Напротив того, будем свирепы! Сбрызнем
горькой водкой этот век подслащенной водицы. Утопим
буржуа в гроге крепостью в одиннадцать тысяч градусов,
и пусть ему жжет глотку, пусть он рычит от боли! Может
быть, таким способом мы его расшевелим? Делая уступки,
сдерживая себя, подслащивая свои вещи, одним словом,
стараясь понравиться, ты ничего не выиграешь. Сколько
бы ты ни старался, дружище, рано или поздно ты взбун-
туешься против этого. Благодарение богу, что ты таков!
Впрочем, раз у тебя есть замысел, осуществи его. Но
знай: в твоей последней пьесе определенных господ шо-
кировало как раз то, что было в ней самого лучшего и са-
мобытного. Об углы всегда стукаются. Понаделай шариков
из сала или тартинок с растопленным маслом, и их про-
глотят, приговаривая: «Какая прелесть!»
Что до меня, то, проведя неделю в Трувиле, в четверг
вечером я вернулся сюда и опять работаю, скорее ожесто-
ченно, нежели успешно, уйдя с головой в один ужасный
эпизод, место третьестепенной важности, которое, даже
вполне удавшись, способно дать лишь посредственный
эффект. А если я его провалю, то книгу можно будет вы-
бросить к черту. После этой у меня останутся еще две
большие заключительные главы. Думаю, что кончу только
в самом конце нынешнего года. Но если даже придется
просидеть над этой книгой еще десять лет, все равно
я вернусь в Париж не прежде, чем закончу «Саламбо»!
Такую я дал себе клятву. Вот, старина, все, что я имею
тебе сказать.
445
415. ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ,
8 ИЮЛЯ 1861.
Получив вашу книжку сегодня в одиннадцать утра,
к пяти вечера я ее уже проглотил *.
Сначала, на первых страницах, я еще находил, к чему
придраться,— к повторению, по два-три раза, одного и того
же слова, например, слова «кровать». Потом вещь захва-
тила меня, увлекла. Я прочел ее запоем и временами
«раскисал», как простой буржуа.
Я нахожу, что вы превзошли других «литераторов» по
качеству рассказа, логике фактов, связности целого, у вас
нет ни отступлений, ни повторов — вещь редкая и пре-
восходная.
Детство Филомены, ее жизнь в монастыре — вся II
глава меня ошеломила. Это очень правдиво, очень тонко
и очень глубоко. Я уверен — в этом описании узнают себя
многие женщины. Есть замечательные страницы; сквозь
мистику чувствуешь плоть, чувствуешь, как под ладанка-
ми формируется девичья грудь, как кровь первых регул
смешивается с кровью Христовой. Все это красиво, хоро-
шо, серьезно.
Что касается всего остального, жизни больницы, скажу
вам, что вы ее верно схватили, у вас есть места, перевора-
чивающие душу своей простотой, как глава IX.
Разговоры больных, второстепенные персонажи —
ученики, главный хирург Маливуар и т. д.— very well*.
Но в Ромену я влюбился!!! Черт побери, до чего она
меня возбуждает! Беда, да и только! Я очень хорошо по-
нимаю пылкое чувство, позднее возникшее у Барнье к этой
монахине, это написано сдержанно и увлекательно.
Короче говоря, ваша книжка мне необыкновенно понра-
вилась, по-моему, она удалась.
Могу сделать ей только один упрек — она слишком
коротка. В конце у читателя вырывается возглас: уже! Это
досадно.
416. М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
9 ИЮЛЯ 1861.
Поскольку вы спрашиваете меня о моей работе, сооб-
щаю вам, что буду еще занят до января. Но меня обурева-
ют сомнения в ее ценности. Это была затея с большими
* очень хорошо (англ.).
446
претензиями, но не превыше ли она моих сил? Когда
сравниваешь себя с другими, с окружающей тебя сво-
лочью, то готов восхищаться собой, а как только чуть за-
дерешь нос и взглянешь на истинных мастеров, попросту
говоря, на идеал, вот тут-то и чувствуешь себя никчемным,
и тяжесть твоего ничтожества придавливает тебя к земле.
417. ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ,
15 ИЮЛЯ 1861.
Все-таки я еще раз перелистал вашу «Филомену»
и теперь прекрасно знаю эту книгу.
Да, по-моему, вы сделали то, что хотели сделать, и эта
вещь вам удалась.
Ничего не бойтесь. Благодаря объяснениям вначале
ваша монахиня нисколько не банальна. В этом-то и кры-
лась опасность, но вы ее избежали 1.
Но, может быть, выиграв в простоте, книга в чем-
то утратила широту? Рядом с сестрой Филоменой мне хо-
телось бы видеть других монахинь, совсем на нее не похо-
жих. Вот и все мои возражения. Правда, вы не назвали
свою книгу «Больничные нравы». А потому отпадает
и упрек, который вам могли бы сделать.
Не могу вам сказать, как я доволен этой книгой.
Я подметил у вас новое качество — умение естественно
связать факты в единую цепь. Ваш метод превосходен.
Отсюда, должно быть, и интерес, который вызывает к себе
ваша книга.
418. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 15 ИЮЛЯ 1861.
Если тебе невесело, то и я совсем не радуюсь. «Карфа-
ген» приводит меня в смертельную ярость. Теперь я уже
сомневаюсь в книге в целом, в ее общем плане, думаю,
слишком много в ней солдатни. Это История, знаю. Но ес-
ли роман так же скучен, как научный трактат, благодарю
покорно! — значит, это не Искусство.
...Ах, дорогой мой, надо быть поистине сумасшедшим,
чтобы заниматься литературой! Как тебя поддерживают!
Как поощряют! Как вознаграждают! Да, напиши свою
книгу «Удел художников», потребность в ней назрела, по
крайней мере, для меня.
447
Почему ты «смущен и растерян»? Что ты раздражен,
пал духом, это я понять могу. Для меня это обычное
состояние, а ведь у меня нет твоих материальных забот. Но
поскольку у тебя задумано много книг, а дома тебя окру-
жает нежность ’, другими словами, имеется все, что нужно
для жизни,— и высокое и низкое, — шагай вперед, не обо-
рачиваясь, прямо к цели.
Мы поносим свою эпоху. Но ни Рабле, ни Мольер, ни
даже Вольтер не делились с нами своими переживаниями.
Шекспиру предпочитали первого встречного шута, водив-
шего медведей. Правда, я бы предпочел, чтобы меня срав-
нивали с Манженом, нежели с иными из наших собратьев.
Ну да что поделаешь! Будем оглушать себя скрипом
перьев и пить чернила. Они опьяняют сильнее вина. Что
же касается совета папаши Сент-Бева: «стараться, чтобы
волки были сыты и овцы целы, разбавлять свое вино во-
дой, одним словом, снискать успех у публики» 2, то следо-
вать ему и слишком трудно, и слишком рискованно. Тебе
известно, что меня он тоже уговаривает писать о совре-
менности. Так вот! Знаешь, о чем я сейчас мечтаю? Об ис-
тории Камбиза. Мне жаль этой моей мечты, я слишком
уже стар, да и вообще! Вообще!
419. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 1 АВГУСТА 1861.
С тех пор, что мы с тобой не виделись, я закончил X [[
главу моей книги и теперь работаю над тринадцатой, ко-
торая, возможно, будет завершена к середине октября.
XIV-я займет у меня добрых два месяца, а XV-я две недели.
Короче, освободиться от всего этого я смогу только к Но-
вому году или к концу января. По мере того, как я про-
двигаюсь вперед, удваивается моя тревога за книгу в це-
лом. Боюсь, не слишком ли много в ней солдатни, не осто-
чертеют ли французскому читателю вечные батальные
сцены,— без конца разъяренные люди! Без конца резня!
После такого чтения захочется молочной каши и розовых
бантиков.
420. АМЕЛИ БОСКЕ. 24 АВГУСТА 1861.
Из этой книги 1 можно почерпнуть лишь огром-
ное презрение к человечеству (чтобы написать ее, на-
до не слпшком-то любить его). Читателя она в чем-то
448
покоробит, это я вам предсказываю, он будет на меня
зол.
Правда, некоторые умные люди — как вы, например,—
возьмут мою сторону, а это уже много.
421. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 31 АВГУСТА 1861.
Занятия Искусством сами по себе отнимают слишком
много времени, чтобы можно было тратить даже самую
малость его, отбиваясь от шавок, кусающих тебя за ноги;
надо подражать факирам, которые проводят свою жизнь,
воздев лицо к солнцу, в то время как по телу у них полза-
ют вши.
...По мере того как я продвигаюсь вперед, я обнаружи-
ваю повторения, это приводит к тому, что я переписываю
заново куски, написанные на сто или двести страниц рань-
ше,— приятнейшее занятие. Я работаю как негр, ничего не
читаю, ни с кем не вижусь, веду жизнь деревенского свя-
щенника, однообразную, жалкую, бесцветную. Рассчиты-
ваю на твой приезд, когда подойду к концу тринадцатой
главы,— нам найдется о чем поговорить.
Да, меня смешают с грязью, можешь не сомневаться.
«Саламбо», во-первых, разозлит буржуа, другими словами,
всех; во-вторых, людям чувствительным взбудоражит
нервы и сердце; в-третьих, вызовет раздражение у архео-
логов; в-четвертых, покажется непонятной дамам; в-пятых,
создаст мне славу педераста и антропофага. Будем наде-
яться!
Я подхожу к самым мрачным местам. Начинаем вы-
пускать кишки и жечь младенцев. Бодлер был бы доволен!
А тень Петрюса Бореля, белая и непорочная, как лицо
Пьеро, возможно, возревновала бы Да пребудет с нами
милость божья!
422. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ,
25 СЕНТЯБРЯ 1861.
Только что закончил осаду Карфагена и собираюсь
приступить к поджариванию младенцев \ О Бандоль 2, то-
пивший их в пруду, вдохнови меня! После этого мне оста-
нется еще одна глава — последнюю я не считаю, она
составит самое большее десять страниц и будет всего
только перечнем. Сам видишь, что я еще не кончил!
449
Рассчитываю все же разделаться со всем этим в тече-
ние января. Это относит публикацию на апрель.
Устал физически, даже мышцы болят. Отравление Бо-
вари заставило меня блевать в ночной горшок. Штурм
Карфагена вызывает ломоту в руках, а это еще не самое
неприятное из всего, что приносит наша профессия! За-
ранее угнетает мысль обо всех тех глупостях, которые
будут говориться по поводу этой книги. В разгар рабо-
ты перспектива эта меня забавляла, теперь вызывает
омерзение.
423. ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРУ. КРУАССЕ, НАЧАЛО
ОКТЯБРЯ 1861.
По мере продвижения вперед я могу лучше судить
о книге в целом, и она мне кажется слишком длинной
и полной повторений. Слишком часто возобновляются одни
и те же эффекты. Люди устанут от всей этой свирепой
солдатни. А план, к несчастью, построен так, что сокра-
щения повлекут за собой слишком много неясностей,
и т. д. и т. п. Ну и пусть! Быть может, я заставлю людей
мечтать о великом, а это уже само по себе приятно.
424. МИШЕЛЮ ЛЕВИ. КРУАССЕ, 9 ОКТЯБРЯ 1861.
Я был бы не прочь сделать несколько небольших по-
правок, у меня есть даже желание кое-что добавить в ваше
новое издание «Бовари» *, там есть немало стилистических
погрешностей, которые я хотел бы убрать.
...Мне бы хотелось, чтобы это издание было как можно
более безупречным, в литературном смысле, разумеется.
425. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 1861 (?).
Хороший сюжет для романа — это сюжет, который
приходит тебе в голову целиком, в один прием. Это основ-
ной замысел, из которого проистекает все остальное. Пи-
сатель вовсе не свободен в выборе, писать ли ему то или
другое. Сюжет не выбираешь. Вот чего совсем не понима-
ют публика и критики. Секрет совершенства как раз и за-
ключается в соответствии сюжета и темперамента пи-
сателя.
450
Вы правы, о Лукреции следует говорить почтительно;
я не вижу никого подобного ему, кроме Байрона, но
у Байрона нет ни его серьезности, ни искренности его пе-
чали. Меланхолия древних кажется мне более глубокой,
нежели скорбь современных авторов, которые все в боль-
шей или меньшей степени подразумевают бессмертие по ту
сторону черной ямы. А для древних эта черная яма и была
самой бесконечностью; их мечтания возникают и проте-
кают на недвижном эбеново-черном фоне. Ни криков, ни
судорог, ничего, кроме напряженно-задумчивого лица.
Богов уже не было, а Христа еще не было, то было — от
Цицерона до Марка Аврелия — неповторимое время, когда
существовал только человек. Нигде не нахожу я подобного
величия, но что делает Лукреция невыносимым — это его
физика, которую он преподносит как нечто научное. Сла-
бость его в том, что он мало сомневался, он хотел объяс-
нять, делать выводы! Если бы он заимствовал у Эпикура
только дух, но не систему, все части его творения были бы
бессмертны и основательны \ Все равно, наши современ-
ные поэты — жалкие мыслители в сравнении с таким че-
ловеком.
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Настоящее издание (в двух томах) знакомит читателя с наследием
Флобера — теоретика литературы и искусства, его письмами, статьями
и (в приложении) с отдельными отрывками из художествен нон
прозы.
Основой сборника является главный памятник эстетической мысли
Флобера — его письма, где нашли наиболее яркое и полное воплощение
взгляды писателя на литературу, искусство, творчество. В книге пред-
ставлено в извлечениях 943 письма, большая часть из них публикуется
на русском языке впервые, многие обнаружены и опубликованы на ро-
дине писателя в течение последних четырех десятилетий.
Отобрать из самого разнородного материала частных, подчас интим-
ных посланий наиболее интересные по содержанию фрагменты позво-
лил в первую очередь сам характер писем Флобера — писем писателя,
человека, погруженного в искусство и творчество. Суждения о лите-
ратуре и литераторах, о прочитанных книгах и рукописях, об отноше-
нии художественного творчества к обществу, напряженные искания
в области поэтики и стиля являются их доминантой, организующим
началом.
Вместе с тем при отборе мы исходили из особенностей этого памят-
ника. как бы на наших глазах возникающего в живой ткани флоберов-
ской переписки. Поэтому, стремясь донести флоберовскую мысль со-
бранно и компактно, свою задачу мы видели одновременно и в том, чтобы
мысль Флобера предстала перед читателем в известной стихийности ее
самопроявления, с неизбежными в письмах повторами, порой разорванно
и разрозненно, неотъемлемо от окружающего ее контекста, ибо именно
эти «издержки» эпистолярного жанра придают флоберовским суждениям
редкостную объемность и многогранность, сложную, исполненную внут-
ренних противоречий монолитность, и только принимая во внимание это
своеобразие памятника, можно подойти к его действительному, глубоко-
му изучению, освободив идеи Флобера об искусстве от их одностороннего
толкования на основании отдельных цитат. Так, мы стремились сохра-
452
нить наиболее существенные из вариантов понятий и формул в флобе-
ровской концепции искусства, которые в этих вариантах, корректируя
друг друга вплоть до взаимоисключения, наполняются все новыми
смыслами; там, где это содействует раскрытию темы книги, мы сохрани-
ли и контекст, во взаимодействии с которым родилось и оформилось то
или иное высказывание писателя об искусстве. Отдавая, разумеется,
предпочтение идеологическому контексту (философским, социальным,
этическим представлениям Флобера), мы считали нужным воссоздать
также общественную и бытовую атмосферу, в которой складывались
взгляды писателя.
Другие два раздела книги — «Статьи» и «Фрагменты из ранней про-
зы»— можно рассматривать как дополнительные к переписке. Однако
выступления Флобера в литературно-критических жанрах, в статьях
и открытых письмах имеют и самостоятельное значение, существенны
для понимания некоторых моментов развития и становления взглядов
писателя. Так, в литературно-критических опытах 1830-х гг. раскрыва-
ется мир представлений юного Флобера-романтика; в предисловии
к «Последним песням» Л. Буйе (1872) развивается мысль о трагическом
положении искусства в буржуазной Франции, выдвигается этический
кодекс поведения художника в этих условиях; заостренная пуб-
лицистичность и саркастический пафос в отношении к властям в
«Письме Руанскому муниципалитету» (представленном в отрыв-
ках) — свидетельство наметившихся в последнее десятилетие жизни
писателя новых тенденций в его социальных и эстетических убеж-
дениях.
В приложении помещены отрывки из художественных произведений
Флобера 1830—1840-х гг., насыщенные эстетическими и литературно-
критическими размышлениями. Хотя и высказанные от лица героев ху-
дожественной прозы, эти идеи соответственно «открытой», личностной
манере, в какой Флобер писал до «Госпожи Бовари», в большой мере
могут рассматриваться как выражение собственно авторских воззрений.
Подобно юношеским статьям, включенные отрывки дополняют пред-
ставление о наименее отраженном в письмах периоде эстетического раз-
вития Флобера — его ранней романтической эстетике; о его жизненных
и художественных принципах середины 1840-х гг., предвосхитив-
ших искания писателя в области реалистической эстетики. Этот ма-
териал, ранее у нас не издававшийся, интересен еще и для ознаком-
ления с образцами столь непривычного для читателя стиля Флобера-
романтика.
Отбор текстов для книги осуществлялся по изд.: G. Flaubert.
Correspondance. Р., Conard, 1926—1954. Окончательная проверка текстов
и датировок произведена по последнему французскому Собранию сочине-
ний: G. Flaubert. Oeuvres completes. Р., Club de I’Honnete Homme,
1971 — 1976; включены также несколько писем, впервые увидевших свет
в этом издании. К сожалению, в настоящий момент еще не завершено
453
наиболее полное издание писем Флобера: G. F 1 a u b е г t. Correspondance
v. 1,2. Р., Gallimard, 1973, 1980 (Bibliotheque de la Pleiade); первые два то-
ма охватывают переписку Флобера только до 1858 г. Это издание лишь
в отдельных случаях использовалось для уточнения «темных» мест
текста.
Письма Флобера к М. Леви цитируются по изд.: «Lettres inedites de
Gustave Flaubert a son editeur Michel Levy». Paris, Calmann — Levy, 1965.
Письмо к Ф. Бодри № 931, еще не вошедшее в собрания сочинений, пуб-
ликуется по альманаху «Les amis de Flaubert» ,№ 48. Rouen, 1976. Письма
к Ш. Бодлеру № 375 и 401 датируются по изд. «Lettres a Charles Baude-
laire». Neuchatel, 1973.
Материалы каждого из разделов расположены в хронологическом
порядке. Все купюры, кроме купюр в начале и конце текстов, обознача-
ются отточиями.
ПРИМЕЧАНИЯ
Список условных сокращений
Брюно — J. Bruneau. Les debuts litteraires de Gustave Flaubert
(1831-1845). P., 1962.
Буйе — L. Bouilhet. Lettres a Louise Colet. P., 1973.
Гонкуры — Э. и Ж. Гонкуры. Дневник. М., 1964, т. I —II.
Дюкан — М. Du Camp. Souvenirs litteraires. P., 1892, v. 1—2.
Дюрри — M. J. Durry. Flaubert et ses projets inedits. P., 1950.
Зол я - Э. Золя. Собр. соч. в 26-ти томах. М., 1960—1966.
Каитен — G. Flaubert. Oeuvres completes. Р., Quantin»
1885, 8 v.
Конар — G. Flaubert. Oeuvres completes. P., Conard,
1910, 18 v.
Мопассан — Г. де Мопассан. Поли. собр. соч. в 12-ти томах.
М., 1958.
Переписка — G. Flaubert. Correspondance. Р.. 1973 — 1980,
v. 1 — 2 («Bibliotheque de la Pleiade»).
Реизов — Б. Г. Реизов. Творчество Флобера. М., 1955.
Сочинения — G. Flaubert. Oeuvres completes. Р., Club de
1’Honnete Homme, 1971 — 1976, 16 v.
Тургенев — И. С. Тургенев. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми
томах. М., 1960 — 1968.
Флобер — Г. Флобер. Собр. соч. в 4-х томах. М., 1971.
Флобер —Санд — G. F I a u b е г t, G. Sand. Correspondance.
Р., 1981.
В примечаниях использованы разыскания комментаторов Флобера
Ж. Брюно (Переписка-до конца 1858 г.). А. Жакобса (Фло-
бер—Санд), Р. Дюмениля, Ж. Поммье и Кл. Дижона (G. Flau-
bert. Oeuvres completes. Correspondance. Supplement. P., 1954, v. 1—4).
455
Роман Флобера «Воспитание чувств» 1845 г. упоминается в примеча-
ниях как первое «Воспитание чувств»; одноименный роман 1869 г. как
просто «Воспитание чувств».
ПИСЬМА 1830-1861 гг.
1. — ’Имеется в виду ликвидация 24 декабря 1830 г. поста главноко-
мандующего Королевской национальной гвардией, который занимал
М.-Ж. Лафайет. Флобер обыгрывает его слова, произнесенные в день
отставки: «Я вновь становлюсь гражданином двух полушарий» (Лафайет
участвовал в Войне за независимость в Северной Америке в 1775 —
1783 гг. и во французских революциях 1789—1794 гг.— на первом ее
этапе — и 1830 г.). Юный Гюстав в соответствии с либеральными тра-
дициями своей семьи не одобряет мер нового правительства.
2. — ’Перечисляются персонажи и эпизоды из романа Сервантеса
«Дон Кихот». Этот роман был первой книгой, которую Флобер прочел
в своей жизни (точнее, ему ее читал «папаша Миньо», дедушка Э. Ше-
валье) в сокращенном переводе Флориана с гравюрами. — 2 Жанр
«драматических пословиц» — салонных комедий на сюжет той или
иной пословицы — восходит к XVIII в. Дошедшие до нас детские
литературные опыты Флобера были впервые опубликованы в изд.:
К о п а р, т. 13.
3. — 1 Каролина — младшая сестра Флобера. — 2Эти ранние произве-
дения до нас не дошли. — 3См. примеч. 1 к письму 5.
4. — 1Амедей — А. Миньо; Эдмон — Э. Миньо.— 2«Господин де Пур-
соньяк» — комедия-балет Мольера (1669). — 39 февраля 1832 г. в сатири-
ческой газете «Карикатура» было помещено «Заявление», в котором
некий Липп извещал, что, дабы его не путали с отцом, он открывает торго-
вое дело под вывеской «Луи-фис-Липп» (Louis-fils-Lippe — букв.: «Лю-
довик сын Вислогубого»). — 4Пассаж о дружбе свидетельствует о влия-
нии на Флобера в его детстве «массовой» культуры сентиментализма
начала XIX в. (апология дружбы, связующей избранные, родствен-
ные души,— одно из «общих мест» сентиментализма). О позднейшем
восприятии Флобером понятия «чувствительность» см. письмо 739 и
примеч. 2 к нему.
5. — ’Луи-Филипп был в Руане с 9 по 11 сентября 1833 г. и присут-
ствовал на открытии памятника Корнелю. В газете «Журналь де Руан»
сообщалось об огромных суммах, ассигнованных городскими властями на
встречу короля. Позднее Флобер вложил подобные «фрондерские» жало-
бы в уста одного из персонажей «Воспитания чувств» в качестве «про-
писной истины»: «Комиссионер по винной торговле, мало понимая в этих
вещах, заметил, что о многих подлостях забыли: «Королевский вагон на
Северной железной дороге должен обойтись в восемь —десять тысяч фран-
ков! Кто за него заплатит?» — «Да, кто за него заплатит?» — подхватил
456
приказчик с такой яростью, как будто эти деньги были взяты из его карма-
на» (Флобер, 111,271).
6. — 'Этот роман 1834 г. до нас не дошел. Королева Франции Иза-
белла Баварская выведена у Флобера также в неоконченном романе «Две
руки на одной короне» (1836), начатом, очевидно, под влиянием романа
А. Дюма «Изабелла Баварская» (1835).
7. — 'Источник псевдонима неизвестен. Флобер подписывался им
в рукописном школьном журнале «Искусство и прогресс» (1834), кото-
рый сам сочинял и редактировал. — 2Антюрсекоти — персонаж рассказа
Альберпка Сегона «Новый способ вступления в брак» («Ревю де театр»,
1835, июнь), тип утрированного романтика, завсегдатай театральных
представлений с кровавыми сюжетами, потративший «тридцать три дня»
на поиски псевдонима вместо своего плебейского заурядного имени Эду-
ард Бине.
8. — 'Флобер почерпнул из двенадцатитомной «Истории герцогов
Бургундских» (1824—1826) Проспера де Баранта сюжеты многих своих
ранних исторических романов и трагедий, в частности, романа «Две руки
на одной короне» (см. примеч. 1 к письму 6).— 2Флобер упоминает драму
В. Гюго «Анджело, тиран Падуанский» (пост, в апреле 1835 г.), мистерию
А. Дюма «Дон Жуан де Маранья, или Падение ангела» (пост, в апреле
1836 г.), драму Мелесвиля, Этьена и Бодуэна д’Обиньи «Карета эмигран-
тов» (пост, в июле 1835 г. в театре «Порт-Сен-Мартен»). Э. Вандербюрху
(а не Вандербюку, как у Флобера) принадлежит историческая дра-
ма «Яков II» (пост, в июле 1835 г.). Сведения Флобера почерпнуты из
руанской прессы. Французы — «Комеди Франсез», или Французский
театр.
9. — 'Эта историческая драма до нас не дошла.— 2«Переложения» —
форма домашних заданий в учебных заведениях первой половины XIX в.
(тексты, которые писались учениками на заданные сюжеты). Из «пере-
ложении» Флобера сохранились «Матео Фальконе, или Две могилы из-за
одного изгнанника» (1835—1836, по новелле П. Мериме), «Смерть Марга-
риты Бургундской» (1835—1836, прозаическое дополнение к «Нельской
башне» А. Дюма) и др.— 3«Екатерина Говард» (1834), «Нелъская башня»
(1832) — драмы А. Дюма (вторая в соавторстве с Гайарде).— 4Флобер
читал Шекспира и В. Скотта в переводе, поскольку изучать английский он
начал лишь в 1838 г. «История Шотландии» — подзаголовок «Дедушки-
ных рассказов» В. Скотта (т. 1—3, 1828, фр. перевод — 1828), историче-
ской! книги для детей. — 59 сентября 1835 г. действительно была уста-
новлена театральная цензура и ограничены права печатных органов
демократической и республиканской ориентации.
10. — 'В апреле 1834 г. произошло восстание ткачей в Лионе; суд над
его участниками состоялся в мае 1835 г. — 2Так называемый «красный»,
или «а-ля Робеспьер», жилет, напоминающий средневековый камзол.—
3Цитата из стихотворения В. Гюго «Друзья, скажу еще два слова...»
(сб. «Осенние листья», 1831), где, в отличие от «Исповеди сына века»
15 Г. Флобер, т. 1 457
(1836) А. де Мюссе, в образе «сына века» подчеркнуты не меланхолия
и разочарованность, а свободолюбие и ненависть к угнетателям. Ту же
формулировку Флобер применил к Байрону в «Портрете лорда Байрона»
(см. наст, изд., т. 2, с. 282 — 283).
11. — Гарсон (от ф р. gargon — парень) — гротескный персонаж,
придуманный в детстве Флобером и его друзьями, героя ях актерских
импровизаций; это одновременно и тупой, ограниченный буржуа, и шут-
ник, над этим буржуа издевающийся и его эпатирующий. Прямых ха-
рактеристик Гарсона в письмах Флобера не сохранилось, поскольку
адресатам эта фигура была достаточно хорошо известна. По словам пле-
мянницы Флобера, Гарсон представлял собой «современного Гаргантюа,
который сделался коммивояжером, но при этом совершает гомерические
подвиги. Он отличался особым, очень громким смехом, который служил
для посвященных своего рода опознавательным знаком» (цит. по: К р fo-
il о, 151 —152). Ср. также у Гонкуров: «Существо это... представляло собой
издевку над материализмом и романтизмом, карикатуру на философию
Гольбаха... У Гарсона были характерные жесты — жесты автомата, отры-
вистый и пронзительный смех, совсем па смех непохожий, была огромная
физическая сила» (Гонкуры, I, 243).
12. — 'Ридпон — селение неподалеку от т. Андели (Нормандия).—
2 Собор Руанской богоматери — памятник готической архитектуры Х1Г1 —
XVI вв. Ср. у Гонкуров воспоминание Флобера о традиционной шутке,
связанной с этим собором: «... один говорил: «Как прекрасна эта готика,
как она облагораживает душу!» И тотчас же другой, изображавший в тот
день Гарсона, отвечал, пуская в код его жесты и смех: -«Да, прекрасно...
И Варфоломеевская ночь тоже!» (Гонкуры, I, 243).— 3Середина
XIX в. — время массового строительства железных дорог. Для Флобера,
как и для многих его современников, железная дорога является символом
буржуазной цивилизации. Ненависть к железным дорогам сохранилась
у Флобера до конца жизни. «Один только вид машины выводил его из себя,
вызывал в нем нервический припадок. Он мирился с железной дорогой до
Руана просто в силу экономии времени, как говорил он, но на протяжении
всего пути не переставал ворчать» {Золя, 25, 493).— 4Под -влиянием
преподавателя истории А. Шерюэля Флобер работал над исследованиями
«Влияние испанских арабов иа средневековую культуру Франции» (март
1837 г.) и «Опыт общей истории противоборства духовенства и Импе-
рии» (март и сентябрь 1837 г.). Но уже в конце 1837 г. нод влиянием
А. Лепуатвена он обращается к жанру философской повести. — 5Об от-
ношении Флобера к Ж. Мишле см. письмо 41-0.— 6Позднее Флобер пе-
ресмотрел свое отношение к Ламартину (см., например, письма 172 и
173); напротив, Виктором Гюго как поэтом и человеком он восхи-
щался до конца жизни, хотя и не во всем разделял его политические
взгляды.
13. — 'Флобер имеет в виду теорию гротеска, изложенную В. Гюго,
автором романа «Собор Парижской богоматери» (1831), в предисловии
458
к драме «Кромвель» (1827). Здесь искусство нового времени уподобля-
ется природе, которая постоянно сочетает возвышенное с низменным,
прекрасное с безобразным, духовное с телесным, зло с добром. Ср. исполь-
зование той же антитезы самим Флобером в статье «Искусства и торгов-
ля» (1839), наст, изд., т. 2, с. 292 — 297.— 2Флобер имеет в виду обострение
борьбы «классиков» и «романтиков» в связи с премьерой драмы Гюго
«Эрнани» (25 февраля 1830 г.), ставшей триумфом романтического те-
атра.— 3Статьи о Монтене Флобер не написал, но всю жизнь относился
к нему с неизменным восхищением и постоянно цитировал его в письмах.
Популярность «Опытов» в романтическую эпоху объяснялась тем, что
глубоко личному творчеству романтиков было близко монтеневское стрем-
ление выразить в слове прежде всего самого себя, автора. Флобера в Мон-
тене привлекало своеобразие, «сочность» стиля и жизненная позиция
(стоицизм^. См. также письмо 264. Статью о Рабле см. в наст, изд., т. 2,
с. 283 — 292.— 4Ср. сходную мысль о Рабле как одном из «гениев-прароди-
телей», из которых вышла вся французская» литература, в «Опыте об
английской литературе» (1836} Шатобриана. Ср. письмо 924 и при меч.
3 к нему.— 5Ср. сходную характеристику Байрона в романтико-героиче-
ском плане в наст, изд., т. 2, с. 282 — 283.— 6Реминисценция из ро-
мана Раблю.— 7Флобер вспоминает лето 1838 г., которое он но се-
мейной традиции провел в Трувиле, морском курорте на берету Ла-
Манша.— 42м.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Фо-
кион, IX.
14. — ’Из числа пансионеров Флобер выбыл в 1838 г.; годом позже он
был вообще отчислен из коллежа за письмо к директору с протестом про-
тив исключения учеников, объявивших бойкот одному из новых препода-
вателей; к экзаменам на звание бакалавра готовился самостоятельно.—
2Происхождение образа неясно; возможно, подразумевается вымышлен-
ный персонаж, подобный Гарсону (см. примеч. 1 к письму 11).—
3«Ускок» (1838) — роман Жорж Санд из жизни Италии XVII в. («ус-
кок» по-далматски — перебежчик}.— 4Череэ несколько лет Флобер на-
столько овладел английским, что перевел на этот язык «Кандида» (см.
письмо 45).
15. — ’В дальнейшем Флобер пересмотрел свое отношение к Руссо
(см. письма 397, 529 и примеч. 1 к нему); характерно, что уже в юности он
обращает внимание не только на искренность Руссо, на качества его ха-
рактера и души (традиционные темы всех поклонников Руссо), но и на
стиль.—2Р а б л е. Гаргантюа и Пантагрюэль, кн. IV, гл. LVII.
16. — ’Альфред Лепуатвен, соученик Флобера по Руанскому колле-
жу, оказал влияние на его литературные и философские взгляды. От
Лепуатвена унаследовал Флобер интерес к философской повести (о лите-
ратурных опытах Лепуатвена, оставшихся неоконченными из-за смерти
автора, см. примеч. 5 к письму 49 и примеч. 8 к письму 56), религиозный
скептицизм, увлечение пантеистической философией Спинозы. Об1 отно-
шении Флобера к Лепуатвену см. письмо 442. Памяти друга писатель
15*
459
посвятил «Искушение святого Антония».— 2Родители Флобера были
деистами, не ходили к мессе и не причащались. В конце 1830-х гг. Флобер
пережил религиозный кризис, и искреннее стремление обрести веру
(см. «Тайные мысли», наст, изд., т. 2, с. 351) сменилось скептицизмом
в отношении к вопросам веры. Флобера отталкивал догматизм, неизбежно
присущий любому религиозному учению (см. подробнее в письме 332).—
3В 30-е годы во Франции в моде была завезенная миссионерами из Китая
особая «китайская» капуста; по слухам, на родине некоторые кочаны
этого сорта достигали 10 кг.— 4Об отношении Флобера к драме Гюго «Рюи
Блаз» (1838) см. также письма 219 и 856.
17. — ’Имеется в виду «Смар» (см. о нем письмо 19).— 2Имеется
в виду книга Гизо «Опыт истории Франции» (1836).
18. — ’Флобер поступил на факультет права Парижского университе-
та в ноябре 1840 г. и бросил его после провала на втором экзамене в августе
1843 г.— 2Флобер действительно до выхода в свет «Госпожи Бовари»
(1856) не опубликовал ни одного произведения, кроме фантастического
рассказа «Библиомания» и физиологического очерка «Урок естественной
истории: приказчик», напечатанных в руанской газете «Колибри» 12 фев-
раля и 30 марта 1837 г.
19. — 1 «Жак» (1834) — роман Ж. Санд; его герой, дав свободу не
любящей его жене, кончает с собой.— 2План мистерии носит отпечаток
влияния Байрона («Каин», 1821), Гете («Фауст», часть I, фр. перевод
1828) и Э. Кине (драма «Агасфер», 1833). Фигура Юка восходит к В. Гюго
с его теорией гротеска (см. примеч. 1 к письму 13).— 3Премия литера-
турному произведению, «наиболее полезному человечеству в его мирском
бытии» («премия за добродетель»), была учреждена в 1782 г. филантро-
пом Монтионом и присуждалась Французской академией.— 4Перефрази-
ровка стиха из комедии А. Пирона «Метромания» (1738, д. III, явл. VII;
у Пирона: «мать дочери велит читать»), возможно, заимствованного
Флобером из книги маркиза де Сада «Философия в будуаре» (1795), где
цитата из Пирона использована в качестве эпиграфа.
22. — ’Флобер объединяет в своем гротескном перечислении филосо-
фов Кузена и Леру с теоретиком гастрономии и гурманства, автором книги
«Физиология вкуса» (1825) Брийа-Савареном и Ласенером, убийцей,
который написал в тюрьме двухтомные «Воспоминания, откровения
и стихотворения», где воспевал преступление как акт самоутверждения
возвышенных натур.— 2Об отношении Флобера к Саду см. подробнее
примеч. 4 к письму 25.— 3Мемн,он — статуя перед гробницей фараона
Аменхотепа III в Египетских Фивах (XIV в. до н. э.). — 4Император
Веспасиан противопоставлен развратному Нерону, поскольку он отли-
чался умеренностью и простотой образа жизни.— 5Имеется в виду пре-
дисловие Ж. Жанена к книге Библиофила Жакоба «Правда о двух уго-
ловных процессах маркиза де Сада» (1834) или его же статья «Маркиз де
Сад» в «Ревю де Пари» (1834, т. 11).— 6В июне 1839 г. Барбес за органи-
зацию антиправительственного заговора 12 мая 1839 г. был приговорен
460
к смертной казни, которую затем заменили пожизненным заключением.
Впоследствии Флобер пересмотрел свое отношение к Барбесу (см. письма
505, 524. 525).
23. — ‘Флобера с юных лет отличало пристрастие к подражанию
голосом и жестами актерам или просто знакомым людям; он декламировал
роли романтического репертуара, изобретал вымышленных персонажей
вроде Гарсона (см. примеч. 1 к письму 11), восхищался трюками ярма-
рочных актеров и зазывал. — 2С июля 1839 г. по июнь 1840 г. Флобер
создал только два произведения — рассказ «Похороны доктора Матюре-
на» и исторический этюд «Рим и Цезари».
24. — {Два тома Нодье — возможно, тома из собрания сочинений
(изд. Рандюэль, 1832 — 1837); книга о древностях — «История искус-
ства на западе Франции с древнейших времен до XVII1 века» (т. 1 — 12,
1830— 1841) А. де Комона; роман Ш. де Бернара — по-видимому, «Жерфо»
(1838).— 2Флобер имеет в виду посвященный А. Лепуатвену рассказ
«Похороны доктора Матюрена» (закончен 30 августа 1839 г.). Вакхиче-
ская повесть в 1830-е гг.— разновидность философской повести (у
Флобера — философского диалога).
25. — *См.: Сенека. Нравственные письма к Луцилию, письмо
III.— 2Источник не обнаружен. — 3Флобер имеет в виду теорию гротеска
В. Гюго (см. примеч. 1 к письму 13); он подчеркивает ее отличие от тради-
ционных поэтик XVII — XV111 вв. с их жесткой иерархией жанров
и стилей.— 4Творчество Сада вызывало неизменный интерес Флобера;
следы этого интереса заметны в его ранней прозе (например, в «Тайных
мыслях»), в письмах 50 —60-х годов (прозвища и другие реминисценции
из романов Сада). Жестокие вымыслы Сада, привлекавшие внимание
Флобера своим грандиозным размахом, послужили материалом для соот-
ветствующих сцен «Искушения святого Антония» и «Саламбо». Свою
роль играла и репутация, которую имел Сад в среде ханжески настро-
енных буржуа,— обращаясь к его книгам, Флобер, как и «неистовые
романтики», лишний раз подчеркивал расхождение своих вкусов со вкуса-
ми буржуазной «толпы».
26. — *С 22 августа по 1 ноября 1840 г. Флобер совершил путешествие
по югу Франции, Пиренеям и Корсике (это был родительский подарок за
успешную сдачу 17 августа 1840 г. экзаменов на звание бакалавра). Юж-
ная природа покорила Флобера на всю жизнь; кроме того, на юге он
впервые познал любовную страсть (к Э. Фуко). — 2Кохинхина — фран-
цузское название Южного Вьетнама. — 6Туаз — французская единица
длины, равная 1, 949 м.
27. — Реминисценция из повести Вольтера «Кандид» (1759), пароди-
рующей учение Лейбница об изначально предустановленной гармонии.—
2Желание стать вероотступником, неоднократно повторяющееся в пись-
мах Флобера (см., например, письмо 63), связано с его скептическим
отношением к христианству (см. примеч. 2 к письму 16) и интересом
к восточной культуре (см. примеч. 6 к письму 59).
461
28. — ’Гораций. Оды, 11, 10, 5.— 2 О сажи и ироке.зы — североаме-
риканские индейские племена..
29. - ’Эпикт е т. Новое руководство, 29 (неточная цитата). Первая
часть этого афоризма восходит к Эпикуру («Главные максимы», 551),
вторая известна также в передаче Авла Геллия («Аттические ночи»,
XVII, 19, 6).
30. — ‘Первый экзамен но юриспруденции Флобер сдал лишь 22 де-
кабря 1842 г.
31. — 'Имеются в виду роман «Ноябрь», над которым Флобер в это
время работал, замысел философской повести «Семь сыновей дервиша.
Восточная повесть» (ем. примеч. 4 к письму 50) и замысел первого «Вос-
питания чувств» (1845).— 2Имеется в виду «Ноябрь». Ср. позднейшую
оценку этого произведения Флобера в письме 264. — 3Равнодушие к «ин-
триге» сохранится \ Флобера и позднее. Ср., например, у Гонку-
ров: «Флобер нам говорит: «Сами события, фабула романа мне со-
вершенно безразличны. Когда я плиту роман, я думаю лишь о том,
чтобы добиться некоего колорита, цвета. Например, в моем карфа-
генском романе я хочу создать нечто пурпурное. Ну, а все осталь-
ное — персонажи, интриги л прочее — это уже детали» {Гонкур ы,
1, 299).
33. — 'Г ю г о. Рюи Блаз, д. IV, явл. 5, перевод А. Оношяовач-Яцыноп,
неточная цитата.— 2М о н те н ь. Опыты, И, XII.— ^Очевидно, имеются
в виду соученики Флобера по коллежу, надзиратели или преподаватели.—
4Какой именно эпизод биографии Готье имеется в виду, установить не
удалось. Подобнот® рода обвинения предъявлялись Готье в 30 — 40-е годы
довольно часто; объектом яападо-к были статья о Вийоне, напечатанная
в январе 1834 г. в журн. «Франс литтерер», и роман «Мадемуазель де
Момен» (1836), в предисловии к которому Готье в нарочито вызывающем
тоне утверждал право художника не сводить произведение искусства
к плоскому морализаторству. — 5 Ге й н е. Путевые картияы. Часть
2-я. Идеи. Книга Le Grand, гл. IV {1827, фр. перевод — 1834). Неточная
цитата.—6О Гарсоне см. примеч. 1 к письму 11.— 7В. Глог®. Вечер
на море (сб. «Внутренние гюжмза», 1837). Неточная цитата. — *Фу-
энтеррабия — город на севере Исмаяии.— 9Аллискан — древний некро-
поль близ г. Арля {юг Франции).— lt0T, Готье. Комедии смер-
ти (1838), ч. .3, гл. VH1. Процмтировапные слова промзиюсят Напо-
леон.
35. —'Упомянутые лица — преподаватели факультета права Париж-
скою университета.
36. — 'Версальский исторический музей был открыт во инициативе
Луи-Филлипа 10 июня 1837 г.— 2Очевидно, Флобер имеет в виду письмо
г-жи де Севинье к дочери от 21 февраля 1689 г.; Севинье рассказывает
о том, как король был подчеркнуто внимателен к ней на представлении
трагедии Расина «Эсфирь» в Сен-Сире.
37. — 'Р о п с а р. Оды, V, XXIX.
462
38. — 1 Люгарто, «демон с человеческим лицом» — персонаж романа
Э. Сю «Матильда» (1839—1840}; Антони — заглавный герой драмы
А. Дюма (1831); «неверский газетчик» — один из любимых персонажей
Флобера-актера (о его реальном прототипе см. письмо 90). Желание
Флобера быть актером сыграло в дальнейшем большую роль в его творче-
стве: он отождествлял себя с персонажами своих книг ( с Эммой Бовари —
см. письмо 494, с Буваром и Пекюше — см. письмо 702), «от себя»
и всерьез приводил в письмах цитаты и афоризмы из «Словаря прописных
истин» (см., например, письмо 726 и примеч. 3 к нему), мысленно пере-
носился в другие эпохи и ощущал себя тем или иным историческим дея-
телем прошлого (см., например, первое «Воспитание чувств», наст,
изд., т. 2, с. 369 или письмо 488), представлял себе собственных пер-
сонажей с точностью, доходящей едва ли не до визионерства (см.
письмо 494).
39. — ’Имеется в виду М. Шлезингер.— Записанная Флобером сцена
близка к сатирическим диалогам А. Монье (см. комментарий Ж. Брюно:
Переписка, I, 914).
40. — ’После нровала на этом экзамене 21 августа 1843 г. Флобер
навсегда покинул факультет права. — 2М о н т е н ь. Опыты, И, ХХШ. Эта
фраза служит одним из эпиграфов к роману «Ноябрь».
41. — 1В Бото находились владения Ж.-Б. Лормъе, тестя Апгиля
Флобера»— 2См. примеч. 1 к письму 35.— 3О «неверском газетчике*
см. письмо 90; прототипом «папаши Купера» был Флорантен Куйер, мэр
Трувиля в 1837 — 1845 гг.
42. — ’Буало противопоставил Ронсару Малерба в «Поэтическом
искусстве» (I, 123—140), С тех пор вплоть до 20-х годов XIX в. Ронсара,
как и других поэтов «Плеяды», во Франции знали и ценили мало; «воскре-
сил» их Сент-Бев в книге «Исторический и критический обзор француз-
ской поэзии и французского театра в XVI веке» (1828). См. также письмо
238 и примеч. 7 к нему. — 2Флобер иронически приравнивает знаменитых
уроженцев Руана — Корнеля, Фонтенеля, Жерико — к местным «вели-
ким людям» — судье Крепе, советнику Карбо-нье, лицейскому надзирате-
лю Дюгерне и др.— 3Флобер имеет в виду опустошительные набеги на
Галлию (451 г.) предводителя гуннов Аттилы.
43. — ’Флобер познакомился с Гюго в конце 1843 г. в салоне скуль-
птора Прадье, который начал посещать еще студентом.
44. — ’В отождествлении себя с одиноким медведем в берлоге выра-
зился, помимо стремления обрести независимость от буржуазного обще-
ства, тот кодекс жизни, который Флобер выработал себе в 1842 — 1843 гг. и
которому остался верен до последних дней: наслаждаться жизнью и од-
новременно описывать ее невозможно; искусство требует человека цели-
ком, заставляя отказываться от обыденных человеческих радостей (семья,
дети и т. п.).
45. — ’Флобер имеет в виду припадки эпилепсии, которой он страдал
около десяти лет начиная с января 1844 г., а затем в конце жизни; в связи
463
с болезнью Флобера родители согласились на его уход с факультета права,
и он поселился в Круассе — имении близ Руана, которое его отец при-
обрел летом 1844 г.— 2 Романтическая «скука» восходит к «меланхолии»,
которая в конце XVIII в. перестала восприниматься как болезнь и превра-
тилась в отличительный признак избранных чувствительных натур.
Канонический портрет скучающего героя, наделенного тотальным разоча-
рованием во всех человеческих ценностях, дали Шатобриан в повести
«Рене» (1802) и Байрон в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» (1812 —
1818)3Р а б л е. Гаргантюа и Пантагрюэль, кн. I, гл. XXI. Цитата
неточна: у Рабле речь идет о Гаргантюа.— 4М. Дюкан 4 мая 1844 г. отпра-
вился в свое первое путешествие по Востоку (продлилось оно по март
1845 г.). Флобер познакомился с Дюканом, в ту пору начинающим литера-
тором, в Париже в марте 1843 г. Период их тесного общения приходится на
1845 — 1851 гг. С Дюканом Флобер совершил путешествие по Бретани
(см. письма 107 — 115) и по Востоку (см. письма 126 и след.). После этого
жизненные пути писателей разошлись: Дюкан поставил своей целью
«преуспеть во что бы то ни стало», посвятил себя журналистике, в стихах
и прозе воспевал буржуазный прогресс. Несходство мировоззренческих
установок и литературных принципов Флобера и Дюкана в полной мере
проявилось во время печатания «Госпожи Бовари» в издаваемом Дюканом
журнале «Ревю де Пари» (см. письма 307 — 328 и примеч. к ним). Флобер
не порвал отношений с другом юности полностью, однако подлинный
духовный контакт с ним был навсегда утрачен еще в начале 50-х годов.—
5Флобер, признавая талант Беранже, настороженно относился к успеху,
которым пользовались стихи этого поэта у «толпы», у буржуа. Флоберу
казалось, что Беранже идет на поводу у читателя-мещанина, чей кругозор
ограничен «лексиконом прописных истин» (не случайно в «Госпоже
Бовари», ч.П, гл. III, песню Беранже «Бог простых людей» Флобер вло-
жил в уста аптекаря Омэ).— 6Послание апостола Павла к Римлянам, 11,
33; эти слова использованы В. Гюго как эпиграф к стихотворению «Что
слышно в горах» (сб. «Осенние листья», 1831).— 7Флобер имеет в виду
жизнеописание Нерона в «Жизни двенадцати цезарей» Светония и жизне-
описание Гелиогабала в «Истории императорской власти после Марка»
Геродиана. Ссылка на Плутарха ошибочна. Похвала обоим императорам,
отличавшимся крайней жестокостью и развращенностью, сходна по моти-
вировкам с восхищением маркизом де Садом (см. примеч. 4 к письму
25).— 8Флобер неоднократно выражал недовольство стилем Сент-Бева.
См., например, в письме к Буйе от 9 апреля 1851 г. из Рима: «Через месяц
ты увидишь Максима. Завидую ему, ведь он сможет крепко обнять тебя
и вручить тебе цветок возвращения, который я, будучи эгоистом, хотел бы
вручить тебе сам. «Вручить цветок возвращения» — это типичный Сент-
Бев» (Сочинения, 13, 136). О роли Сент-Бева в творчестве Флобера
см. письмо 564 и примеч. 1 к нему.
46. — !С 1842 г. Флобер работал над первым «Воспитанием чувств»
(закончено 7 января 1845 г.).
464
VI. — ‘История развода Луизы Прадье с Д. Прадье была описана
в анонимных «Мемуарах госпожи Людовики» (не раньше конца 1846 г.,
не позднее июня 1852 г.), по-видимому, известных Флоберу. Этот текст
или же устные рассказы г-жи Прадье считаются одним из «источников»
«Госпожи Бовари».— 2Флобер сопровождал сестру Каролину и ее мужа
Э. Амара в свадебное путешествие по Италии (свадьба состоялась 3 марта
1845 г.). — 3Флобера ждало разочарование другого рода: он вовсе не нашел
в Марселе г-жу Фуко.
48. — 'Эг-Морт —средневековый город-крепость около Нима; Сент-
Бом — известная гора к востоку от Марселя; пещера Магдалины (Ла-
Мадлен, департамент Дордонь) — стоянка эпохи позднего палеолита;
поле битвы Мария — Вереей, где в 101 г. до н. э. римский полководец
Марий разбил германское племя кимвров.
49. — ‘См.: Ларошфуко. Максимы, 357.— 2Корниш (от фр.
corniche — карниз) — горная дорога из Ниццы в Геную.— 3Флобер имеет
в виду мелодраму Б. Антье, Ж. Сент-Амана и Полианта «Постоялый двор
в Адре» (1823), впервые поставленную в театре «Амбигю-комик»; роль
Робера Макера, «разбойника-джентльмена», исполнял Фредерик Леметр,
который позднее, в сатирической комедии «Робер Макер» (1834), создан-
ной им в соавторстве с Б. Антье, Ж. Сент-Аманом и А. Оверне, высмеял
в лице этого героя финансовых воротил 1830-х гг.— 4О флоберовском
замысле драматической поэмы «Ночь Дон Жуана» см. письмо 141.—
5Флобер имеет в виду философский роман Лепуатвена «Прогулка Бе-
лиала» (1848, неоконч., изд. 1909).
50. — 'Маренго, Нови — места сражений французских войск с ав-
стрийцами и русскими в Северной Италии 14 июня 1800 г. и 15 августа
1799 г. О Версее см. примеч. 1 к письму 48.— 2Улица в Париже, где Фло-
бер жил с ноября 1842 г. до ухода с факультета права в августе 1843 г.—
3См. примеч. 1 к письму 45.— 4Имеется в виду «восточная повесть» «Семь
сыновей дервиша», над которой Флобер работал в 1845—1849 и 1853—
1854 г. Один из ее набросков был впервые опубликован в кн.: Д ю р-
р и, 121 — 122; остальные — в кн.: J. Bruneau. Le «Conte oriental» de
Gustave Flaubert. P., 1973. По сюжету повести семь сыновей дервиша
отправляются искать счастья разными путями, пытаясь обрести его в фи-
лософии, любви, чувственных наслаждениях, хитрости, буржуазном
зДравом смысле и безобидном сумасшествии (человек «не от мира сего»),
и все возвращаются к отцу ни с чем.— 5Имеется в виду неосуществленный
замысел драмы «Сампьеро Корсо», посвященной знаменитому корсикан-
скому кондотьеру Сампьеро Орнано. В 1836 г. Флобер написал о нем
новеллу «Сан Пьетро Орнано» (в качестве переложения по заданию Гур-
го Дюгазона). Корсиканская война — борьба Франции и Генуэзской
республики за господство над Корсикой в 1553—1568 гг. «История Ге-
нуи» — книга Э. Венсана «История Генуэзской республики» (1842).—
6Эта картина Питера Брейгеля-младшего (Адского) послужила толчком
для создания одноименной книги Флобера. Над первой редакцией «Иску-
465
шения» писатель работал с мая 1848 г. ио 12 сентября 1849 г.; над вто-
рой — в мае — октябре 1856 г. (опубликовано частично в журнале «Ар-
тист», дек. 1856— февр. 1857 г.); над третьей — с июля 1870 по 20 июня
1872 г. Опубликовано в апреле 1874 г.— 7 <гМонитёр» — политическая
газета, основанная в 1789 г. и с 1799 по 1869 гг. являвшаяся официаль-
ным органом французского правительства.
51. — ’Флобер имел в виду Франсуа Бонивара. Байрон посвятил ему
поэму «Шильонский узник» (1816).— 2Р у с с о. Исповедь, ч. I, кн. IV
(неточная цитата). Руссо вспоминает слабый и неудачный концерт соб-
ственного сочинения, исполненный им в 1732 г. в Лозанне, и сравнивает
тогдашний провал с триумфом оперы «Деревенский колдун» (1752 г.).
Ср. впечатления от посещения «острова Руссо» в «Путешествии в Ита-
лию», наст, изд., т. 2, с. 360.— 3Реминисценция из письма Лепуатвена от
мая 1845 г.: «.Мой отец сказал однажды о тебе: «Из этого грубияна вышел
бы хороший адвокат», но, по-моему, ни тебе, ни мне не суждено стяжать
славу на поприще судебного красноречия» (цит. по: Переписка, I,
956-957).
521 — 110> апреля 1845 г. Э. Шевалье был назначен заместителем
генерального прокурора в Кальви (Корсика). — 2Ф. Бодри женился
31 мая 1845 г. на дочери руанского адвоката А. Сенара, будущего за-
щитника Флобера на процессе «Госпожи Бовари». — 3Шевалье же-
нился в 1851 г.—4Л а ф о н т е н. Басни, Ir II, перевод И. А. Кры-
лова.
53. — ’Ср. название законченного в январе 1845 г. романа «Воспита-
ние чувств».— 2Флобер сравнивает возвращение в Круассе из путеше-
ствия ио Италии с возвращением в Руан из путешествия по Пиренеям
и Корсике (осень 1840 г.).
55. — ’Шекепи р. Король Лир, д. I, явл. 5 (неточная цитата).
56. — ’Конспекты «Театр Вольтера» были обнаружены в 1965 г. Ин-
терес Флобера к драматургии Вольтера и Мармонтеля был связан, не-
видимому, с изучением законов композиции — Флобер учился разрабаты-
вать «сценарии» будущих произведений (ср. в первом «Воспитании
чувств»: «перечитывал (...) Вольтера ради его четкости», наст, изд.,
т. 2, с. 381); после 1845 г. он использовал эту форму при подготовке всех
крупных романов (см.: Брюно, 155—156). С другой стороны, непосред-
ственным следствием чтения и критики классических трагедий явилось их
пародирование в трагедии «Открытие вакцины» (опубл. 1910), которую
Флобер сочинял вместе с Дюканом и Буйе; источником ее, вероятно, была
также написанная в перифрастическом стиле поэма К. Делавиня «Откры-
тие вакцины1» (1815). Подробнее о пародии Флобера см. письмо 174.—
2Г е р о д о т. История, кн. III.— 3Имеется в виду полулегендарная «Исто-
рия Александра Македонского». — 4В о л ь т е р. Примечания к трагедии
«Олимпия» (1763).— 5Ш е к с п и р. Тимон Афинский, д. III, явл. 6.—
6Эти планы не сохранились.— 7В дальнейшем отношение Флобера к Стен-
далю станет гораздо более прохладным (см. письмо 200).— * «Волшебный
466
сапог» — философская повесть А. Ле пуа твена (опубл. 1924), написан-
ная в гофм а но веком традиции: волшебные сапоги дают владельцу воз-
можность читать мысли собеседников и потому сеют раздор и разоча-
рования.
57. — ‘Имеется в виду диалогизированное стихотворение Лепуатвена
«Вакханки*.— 2Ленуатвен писал Флоберу 15 сентября 1<845 г.: «Если
высшее благо — деятельность, мне чертовски далеко до него. Меня восхи-
щает твоя безмятежность. В том ли причина, что ты не так развращен, как
я, что тебя не так соблазняет внешнее? или ты просто сильнее меня? ты
всегда ухитряешься счастливо избегнуть опасности с помощью средств,
к которым и я мот прибегнуть — ио не мот захотеть этого» (цит. по:
Переписка, I. 968).— 3Г о р а ц и й. Наука поэзии, 125 — 12*6 (не-
точная цитата).— 419 августа 1845г. над Монвилем, городком близ Руана,
пронесся смерч.
58. — '15 января 1846 г. умер отец Флобера.
59. — Неточная цитата яз романа «Ноябрь» (Со ч и н е н и я, 11,
636). — Флобер имеет в виду смерть отца и сестры Каролины (скончалась
22 марта 1846 г. от послеродового заболевания). — 3В противопоставлении
христианству культа Великого Целого видны следы знакомства Флобера
с индийской философией, а также с пантеистической философией Спино-
зы.— 4 Дочь покойной сестры Флобера, родившуюся 21 января 1846 г.,
назвали в честь матери Каролиной.— 5Имеется в виду переезд из Круассе
в Руан. — ь «Бхагавадгита» — философская поэма, входящая в состав
6-й книги древнеиндийского эпоса «Махабхарата». Первая половина
XIX в. — время постоянно усиливающегося интереса европейских писате-
лей к восточной философии. Флобера привлекали в индуизме положения,
близкие к его собственным представлениям о жизни и искусстве: отрица-
ние свободы воли и открытое признание фатализма (ср. письмо 82),
предпочтение, отдаваемое созерцательной жизни перед жизнью деятель-
ной (ср. примеч. 1 к письму 44).
60. — 'Флобер цитирует (неточно) Сакия Муни (Будду) по кн.: Е.
В uroouf. Jnlrodwction a rhistoireda feonddhisme indien. P., 1844, p. 94.—
2Г ю г о. Собор Парижской богоматери, кв. 11, гл. 2.— 3Намек на предсто-
ящую женитьбу Лепуа твена на Аглае-Жюли-Луизе де Мопассан (6 июля
1846). Флобер тяжело переживал эту измену друга (см. письмо 144 и
442).— 4См. письмо 410 и примеч. 2 к нему.
61. — 'См. примеч. 3 к письму 60.
62. — J3. Васс работал над очерком о Крите. Очерк не был опуб-
ликован.— 2Флобер «мест в виду работу над «Искушением святого
Антония».
63. — 'Это второе из известных писем Флобера к Луизе Коле. Флобер
познакомился с ней в июле 1846 г., когда она уже была автором несколь-
ких стихотворных сборников, поэтессой с именем. Тем не менее из них
двоих уже в ту пору более четко продуманная литературная позиция была,
безусловно, у Флобера. Совместно с Буйе Флобер был негласным редакто-
467
ром произведений Л. Коле 1852—1853 гг.; он пытался избавить стихи
своей возлюбленной от безвкусицы, излишнего субъективизма и сенти-
ментальности, однако поэтесса далеко не всегда прислушивалась к его
советам. Ссора летом 1854 г. положила конец их отношениям и переписке.
Свою обиду и ревность Л. Коле выразила в автобиографических повестях
«История солдата» (1856) и «Он» (1859; см. примеч. 3 к письму 390). По
письмам Флобера к Л. Коле можно проследить, как Флобер пересматривал
свое отношение к романтическим кумирам своей юности и вырабатывал
собственную эстетическую позицию, концентрирующуюся вокруг двух
понятий: «объективное искусство» и «башня из слоновой кости» (см. под-
робнее примеч. 7 к письму 200).— 2См. примеч. 1 к письму 23.— Реми-
нисценция из IX сатиры Буало, где «мишура» Тассо противопоставляется
«золоту» Вергилия.— Речь идет о госпоже Шлезингер — предмете пла-
тонической любви юного Флобера (знакомство их произошло в 1836 г. в
Трувиле).
64. — ‘Мечты о славе мучили юного Флобера сильнее, чем он то хочет
представить (см. письма 69 и 95, а также «Тайные мысли», наст, изд.,
т. 2, с. 352).— 2См. примеч. 2 к письму 18.
65. — 'Замысел этот, снова возникший у Флобера спустя год, оче-
видно, в связи со смертью Лепуатвена, не осуществился.
68. — 'Э. Васс получил разрешение брать книги в Королевской
библиотеке в связи с работой над очерком о Крите. «Шакунтала» — драма
древнеиндийского поэта Калидасы (IV—V вв.), которую Флобер читал во
французском переводе А.-Л. де Шези (1830). Пураны — священные
тексты вишнуистских сект. Под влиянием глав книги Иоганна Хоттингера
«История Востока» (1660), посвященных ересям, Флобер прекратил
работу над «восточной повестью» и начал сбор материалов для «Искуше-
ния святого Антония».
69. — 'Флобер читал книгу Ж. Шардена «Путешествие в Персию
и Восточную Индию» (1686) в десятитомном издании 1811 г.
70. — 'Противопоставляя себя, уроженца Нормандии, «южанке»
Л. Коле, родившейся в Экс-ан-Провансе, Флобер исходит из популярной
в эпоху романтизма оппозиции «северной» и «южной» культур, впервые
выдвинутой госпожой де Сталь в книге «О литературе» (1800); здесь
ясность и правильность классической литературы и меланхоличность,
мечтательность литературы романтической (в т. ч. средневековой) объ-
яснялись особенностями южного и северного темпераментов.— 2Войска
вестготского короля Алариха I в 410 г. завоевали и разгромили Рим.—
3Флобер имеет в виду завоевательную войну, которую французы вели
в 1830—1857 гг. в Алжире. — 4Строка из поэмы Вольтера «На разрушение
Лиссабона» (1756), поставленная А. де Мюссе эпиграфом к III пес-
ни поэмы «Намуна» (1832) с подписью «Французские классики».
Ж. Делиль, видный представитель постклассицизма конца XVIII —
начала XIX в., был для Флобера символом поэта высокопарного и ар-
хаичного.
468
71. — ‘В ответ на просьбу Л. Коле дать ей прочесть что-нибудь
«о нас» Флобер послал ей отрывок из первого «Воспитания чувств», в ос-
нову которого легли воспоминания о связи с госпожой Фуко.— 2См.:
Монтень. Опыты, II, XII.— высказывание Бюффона: «Гений — всего
только большая способность к терпению», — записано с его слов
М.-Ж. Эро де Сешелем в очерке «Путешествие в Монбар» (1785). Флобер
не раз сочувственно возвращался к суждениям Бюффона о литературном
труде, отстаивая свое понимание творчества, предпосылками которого
являются огромная эрудиция, тщательное изучение материальной и ду-
ховной культуры описываемой страны и эпохи, кропотливая работа над
стилем. Романтики поколения 1830-х гг. и их продолжатели, в том числе
Л. Коле, понимали миссию поэта иначе — они ставили на первое место
«безрассудное» вдохновение, пылкий энтузиазм и считали, что стихи
должны непосредственно выражать душу поэта, а рассудочные поправки
стиля могут этому помешать.— 4Очевидно, Флобер читал сборник Л. Коле
«Южные цветы» (1836). — 5Имеется в виду Л. Буйе. Дружба Флобера
с Буйе, начавшаяся в середине 40-х гг., продолжалась до самой смерти
Буйе (1869 г.). О жизни и творчестве Буйе, а также о своем отношении
к нему как человеку и поэту Флобер подробно рассказал в предисловии
к посмертному сборнику Буйе «Последние песни» (см. наст, изд.,
т. 2, с. 300—317). Буйе был для Флобера не просто преданным другом, но
и литературным единомышленником, прежде всего в том, что касается
работы над стилем, поиска единственно верного и точного слова. Флобер
внимательно прислушивался к его оценкам и замечаниям (ср. примеч.
2 к письму 172).
72. — 'Имеется в виду гравюра Ж. Калло по картине П. Брейгеля-
младшего (см. примеч. 6 к письму 50).
73. — 'См. примеч. 4 к письму 57.— 2Л. Коле посвятила Шамилю
стихотворение в сборнике «Песни побежденных» (1846).— 3Г ю г о. Ма-
рион Делорм, д. IV, явл. 8. Ланжели — королевский шут. — 4См. примеч.
3 к письму 100.— 5Спутником Флобера был М. Дюкан, в то время гос-
тивший в Круассе.— 6Флобер гротескно «снижает» одну из популяр-
ных тем сентименталистской и раннеромантической литературы —
проявление животворящей мощи природы в растительности на моги-
лах (см., например, в «Гении христианства» Шатобриана, ч. 3,
кн. 5, гл. 3).
74. — 'Флобер имеет в виду предисловие Л. Коле к «Избранным
сочинениям» Кампанеллы во французском переводе (1844), где приведе-
на цитата из письма Декарта к отцу Мерсенну, приславшему ему сочине-
ния Кампанеллы: «Я могу сказать лишь одно: поведение тех, кто заблуж-
дается, избирая нехоженые тропы, кажется мне гораздо менее извинитель-
ным, нежели заблуждения тех, кто придерживается мнения большин-
ства». Л. Коле, ссылаясь на авторитет Декарта, упрекала Флобера
в стремлении к оригинальничанью.
75. — 'Флобер приурочивает окончание деятельной жизни к 1844 го-
469
ду, когда началось его нервное заболевание и он покинул факультет
права.
76. — 1 Шато-Руж — увеселительное заведение в Париже; письмо
Л. Коле с описанием случая, о котором идет речь, не сохранилось.
77. — ’Речь идет о курсе лекций, прочитанных В. Кузеном в 1818 (а
не 1819) г., который затем неоднократно издавался (частично в 1826-м;
полностью впервые в 1836 г.) под названием: «Об истине, добре и красо-
те». Идея, что искусство не должно преследовать нравственной цели
впрямую, открыто, стала общим местом послекантовской (романтиче-
ской) эстетики (большую роль в ее пропаганде во Франции сыграли,
в частности, Б. Констан и г-жа де Сталь). Сходные мысли развивал и Ге-
гель, с идеями которого Флобер был знаком и непосредственно, и благода-
ря трудам Кузена.— 2См. примеч. 1 к письму 68.
78. — *См. примеч. 2 к письму 16.
79. — 1 «Анжела» (1833) — драма А. Дюма.
80. — ’О «Бхагавадгите» см. примеч. 6 к письму 59; Паль — «Ска-
зание о Нале», часть «Махабхараты»; о книге Бюрнуфа — см. примеч. 1
к письму 60; Ригведа (X в. до н. э.) — собрание древне-индийских
религиозных гимнов; «Законы Ману* — древнеиндийский сборник рели-
гиозно-нравственных и правовых предписаний. Флобер читал все эти
книги (во французском, английском или латинском переводах) в связи
с работой над «восточной повестью» (см. примеч. 4 к письму 50) и «Иску-
шением святого Антония».
82. — ’Эта идея восходит, вероятно, к «Эстетике» Гегеля (см. примеч.
1 к письму 77). Мысль о том, что Прекрасное и Истинное — разные сторо-
ны одной и той же реальности, — центральная мысль эстетики Флобера,
следствием которой была напряженная работа над стилем. Ср. у Мопасса-
на: «Флоберу было чуждо представление о «стилях» как о серии различ-
ных форм, из которых каждая отмечена печатью данного писателя
и пригодна для отливки любых идей; он верил в стиль как в единственный,
неповторимый способ изобразить каждое явление во всей его красочности
и выразительности. ...Он был непоколебимо убежден в том, что какое-
нибудь явление можно выразить только одним способом, обозначить
только одним существительным, охарактеризовать только одним прилага-
тельным, оживить только одним глаголом, и затрачивал нечеловеческие
усилия, стремясь найти для каждой фразы это единственное существи-
тельное, прилагательное, глагол» (Мопассан, 11, 233-234).- 2По-
видимому, имеется в виду Ламартин, в 40-е годы ставший одним из
видных представителей оппозиции в Палате депутатов и заявлявший
публично, что считает свое поэтическое призвание второстепенным срав-
нительно с политической деятельностью. Мысль о необходимости привле-
кать великих писателей к непосредственному переустройству жизни
характерна и для французских социально-утопических теорий тех лет.
Ш. Фурье, в частности, писал в «Трактате о всеобщем единстве»: «Новая
наука нуждается в подкреплении авторитетным именем: недоверчивая
470
и многократно обманутая толпа воспримет истину только из уст того,
кто пользуется популярностью. Пусть же придут на помощь великие
писатели всех стран, и прежде всего знаменитые романтики, Байро-
ны и Вальтер Скотты» (F о u г i е г Ch. Oeuvres completes, t. 2. P.,
1842, p. 186).
85. — ’Л. Коле была близко знакома с Беранже. В 1843 г., когда ее
поэме «Памятник Мольеру» была присуждена премия Французской
академии, Беранже был одним из «докладчиков», представлявших поэ-
му.— 2« Мадемуазель де Бель-Иль» (1839) — драма А. Дюма.— 3См.
примеч. 5 к письму 45. — 4Цитата из романа «Ноябрь» (Сочине-
ния, 11, 621).
87. — ’См. примеч. 1 к письму 68.
88. — 'Реминисценция из финала «Истории упадка и разруше-
ния Римской империи» (1776 — 1788); у Гиббона идет речь о двадцати
годах.
89. — 'Скорее всего, имеется в виду «восточная повесть» (см. примеч.
4 к письму 50).
90. — 'Имеется в виду Э. Фуко. В письме от 20 сентября 1846 г. Фло-
бер просил Л. Колс узнать через ее кузена, живущего в Кайенне, о судьбе
госпожи Фуко я переслать ей письмо. ПисьмаФлобера к госпоже Фуко не
сохранились.— 2По-видимому, речь идет о человеке, ставшем прототипом
одного из героев Флобера-актера — «незерского газетчика».— 3Имеется
в виду госпожа Шлезингер.
91. — 'Каик — турецкое гребное судно; каикчи — его гребец.
92. — ' чДон Гусман, или День соблазнителя» (1846) — стихотвор-
ная комедия Адриена Декурееля.— 2«Мигантропъ (1666) — комедия
Мольера.— 3Имеегся в виду драма в стихах «Мадлен», над которой Л. Коле
работала в сентябре 1-846 — октябре 1847 г. (опубликована в газе-
те -«Пресс» 10—16 сентября 1850 г. под названием «История одной
семьи в 1793 году»; отд. изд. 1850; поставлена не была).— 4М. Ренье.
Сатира 1.
93. — 1 Благоверный — И. Коле.
94. — ’См. примем. 4 к письму 45.— 2По-видимому, Флобер имеет
в виду высокую оценку, которую Дюкан дал «Ноябрю».— 3В 1843—
1845 гг. Дюкан публиковал в периодической печати новеллы и повести
с «завлекательными» и «кровавыми» сюжетами (адюльтеры, убийства
и т. п.).— 4Реминисцепция из басни Лафонтена «Лиса и виноград» (Бас-
ни, III, XI).— 5Имеется в виду книга X прозаической эпопеи Шатобриана
«Мученики» (1809), где галльская жрица, дочь друида Велледа искушает
христианина Эвдора.— 6Имеется в виду верность Вольтера многим прин-
ципам классицистической эстетики, законодателем которой считался
Буало.— 7В «Чтениях о драматической литературе и искусстве» (1809 —
1811) А.-В. Шлегель п роти вон-ос гае и л французскому классицистическому
театру XVII—XVIII вв. испанскую и английскую драматургию средних
веков и Возрождения и «благословил» драматургов XIX в. на подражание
471
Кальдерону и Шекспиру, которое, будучи доведено до крайности, далеко
не всегда оказывалось перспективным.— 8Первая часть «Эстетики» Геге-
ля в переводе Ш. Бекара вышла в 1840 г., вторая — в 1843 г., третья —
в 1848 г.
97. — ‘Во французских средних учебных заведениях четверг — сво-
бодный день.
98. — ‘Письмо написано после поездки в Париж, куда Флобер
привозил для Л. Коле рукопись «Ноября». Коле оценила «Ноябрь» очень
высоко и даже сравнила его с повестью Шатобриана «Рене» (1802),
что вызвало недоверие и недовольство Флобера, очень любившего это
произведение: «Мне это показалось профанацией» (письмо от 14 декаб-
ря 1846 г.).
99. — 1 «Неволя и величие солдата» (1835) — книга А. де Виньи;
Стелло — герой одноименного романа Виньи (1832).— 2Друг — М. Дю-
кан.
100. — ‘Речь идет о семейной драме некой госпожи Д., знакомой
Л. Коле. — 2В книге «Неволя и величие солдата» Виньи прославлял «долг
во что бы то ни стало» как основную моральную ценность в шатком мире,
и, сознавая жестокость военной службы, тем не менее смотрел на нее
с восхищением, — 3В основе отрицательного отношения Флобера к идее
отечества лежало, с одной стороны, стремление писателя не сковы-
вать творческую волю человека рамками одного государства, одного
национального образа жизни (ср. его интерес к «экзотическим», нефран-
цузским культурам, нашедший выражение в таких произведениях, как
«Саламбо» и «Иродиада»), а с другой — ненависть к французскому бур-
жуа, олицетворявшему для Флобера всю Францию, отождествление
патриотизма с официальной идеологией. Можно предположить также
и влияние книжных источников: мысль о невозможности любви к отече-
ству в новое время (в противовес античности) высказывал Ж.-Ж. Руссо
в «Эмиле» (кн. 1); о том, что в душе современного человека любовь к чело-
вечеству в целом должна вытеснить привязанность к определенной стране,
писали многие социалисты-утописты и христианские социалисты 1830-х
гг.; об этом, в частности, идет речь в книге Ф.-Р. Ламенне «Речи верующе-
го» (1834), оказавшей влияние на ранние литературные опыты Флобера
(см. Брюно, 49 — 50). Об эволюции взглядов Флобера на понятие «отече-
ство» см. письмо 584 и примеч. 1 к нему.
101. — ‘См. примеч. 3 к письму 71.
103. — ‘Цитата из стихотворения Беранже «Чердак» (перевод
Вс. Рождественского).— 2В данном случае мысль Флобера возвращается
к классицистической поэтике, согласно которой не всякая природа, но
лишь природа «прекрасная», далекая от низменного и повседневного,
достойна быть изображенной в искусстве. Посредниками могли служить
раннеромантические авторы: ср., например, в «Гении христианства»
Шатобриана (ч. 2, кн. 2, гл. 8): «Нас не может пленить вымысел, повторя-
ющий нашу повседневную печальную действительность... Поведите в те-
472
атр народ: ему не захочется смотреть на людей, обитающих под соло-
менной кровлей, и на гнетущую его самого бедность; он пожелает ли-
цезреть великих и порфироносных, внимать звучным именам, сострадать
несчастьям королей».
106. — '«/fauw» (1821) — мистерия Байрона. Очевидно, Флобер чи-
тал ее по-английски, поскольку с французским переводом он был знаком
и раньше. — 2Субура — квартал в древнем Риме.
107. — 'Путешествие Флобера и Дюкана по Турени и Бретани
продлилось с 1 мая по конец июля 1847 г. Бретань была выбрана потому,
что здесь друзья надеялись найти остатки древней национальной культу-
ры. Готовясь к путешествию, Флобер и Дюкан изучали связанную с Бре-
танью литературу (первый отвечал за историческую сферу, второй — за
географию, этнологию и археологию).
108. — ’Флобер видел в возвеличивании любви в ущерб искусству
позицию, близкую к романтическому жизнетворчеству (собственная
жизнь представлялась романтикам полноценным эстетическим материа-
лом, и потому они считали вполне естественным художественно выражать
себя не в слове, не в тексте, но в любви). В данном письме ощутимы также
следы спора не только с Л. Коле, но и с Э. Фуко (см. примеч. 1 к письму
26), которая писала Флоберу 6 августа 1841 г.: «Гюстав, любить — значит
предаться любимой, посвятить ей свои мысли и желания, слить свою волю
с ее волей, свои радости и наслаждения с ее радостями и наслаждения-
ми...» (Брюно, 317).
109. — х Дольмены, менгиры, пельвены — остатки каменных постро-
ек древних кельтов.
110. — ’Шатобриан умер год спустя, 4 июля 1848 г., и был похоро-
нен в заранее приготовленной по его просьбе могиле на островке Гран-
Бе близ его родного города Сен-Мало. Шатобриан был одним из кумиров
юного Флобера; восхищение им как художником, стилистом Флобер
сохранил до конца жизни.— 2См. примеч. 6 к письму 50.— 3Флобер име-
ет в виду попытку вести заметки прямо по ходу путешествия. Реально,
однако, друзья приступили к созданию путевых заметок лишь по воз-
вра щении.
111. — ’По-видимому, Флобер отвечает на предложение Л. Коле
способствовать публикации одного из его произведений.
112. — ’Имеется в виду книга Т. Торе «Салон 1847 года», автор
которой утверждал, в частности, что мерило ценности произведения —
степень присутствия и выраженности в нем индивидуальности художника
(идея, чуждая Флоберу, стороннику «объективного» искусства). — 2Фра-
за оборвана самим Флобером.
113. — 'По окончании работы рукопись «Бретани» была переписана
в двух экземплярах (для обоих авторов). Оба экземпляра сохранились до
сих пор. О форме работы над книгой см. в письме 115. Свои главы Дюкан
частично опубликовал в «Ревю де Пари» в 1853 г.; главы Флобера под
придуманным им самим названием «По полям и долам» были опубликова-
473
ны полностью только в 1910 г. в изд. Конара (в отрывках — в 1885 г. у
Шарпантье и в т. VI изд. Кантена).
116. — *Л а б р ю й е р. Характеры, гл. 1V.
118. — 1Мант — город на полпути между Руаном и Парижем, место
встреч Флобера с Л. Коле.
119. — 'Флобер работал над «Бретанью».— 2 «Клеопатра» (1847) —
стихотворная трагедия Д. де Жирарден.— 3«Сарданапал» (1821) — тра-
гедия Байрона.— 4См.: Деяния апостолов, 1, 6 —11. — 5Флобера инте-
ресует мнение В. Кузена о драме «Мадлен» (см. примеч. 3 к письму
92).— ъРоман Сервантеса в переводе Дама-Инара иод названием «Заме-
чательный Дон Кихот Ламанчский» вышел в 1847 г.
121. — 'Имеются в виду банкеты, ставшие в 4847 — 1848 гг. свое-
образной формой политических собраний сторонников избирательной
и парламентской реформ. Банкет, на котором присутствовал Флобер,
состоялся 25 декабря 1847 г. в Руане.— 'Франк — герой драматической
поэмы Мюссе «Уста и чаша» (1832), бунтарь, бросающий обвинения
в лицо своим соотечественникам.
122. — ’Флобер имеет в виду выбор театра для постановки драмы
Л. Коле «Мадлен» (см. примеч. 3 к письму 92).
123. — ’Флобер имеет в виду февральскую революцию 1848 г.—
свержение короля Луи-Филиппа и провозглашение 25 февраля
1848 г. буржуазной республики.— 2В начале революционных собы-
тий Флобер разделял общий «гражданский энтузиазм» и даже всту-
пил в Национальную гвардию, но его увлечение было недолговре-
менным.
124. — 'См. примеч. 6 к письму 50.
126. — 'Путешествие Флобера п Дюкана продлилось с 4 ноября
1849 г. по июнь 1851 г. От посещения Персии, Кавказа и Грузии пришлось
отказаться. — 2О Гарсоне см. примеч. 1 к письму 11.
128. — 1 «Меленида, римская повесть» — поэма Л. Буйе, над которой
он работал с 1848 г.; опубл, в «Ревю де Пари» 1 ноября 1851 г. с посвяще-
нием Г. Флоберу, чье имя тогда было совсем неизвестно публике; отд. изд.
1857 г. — 2По возвращении Флобер обработал эти заметки; опубликованы
они были лишь в 1910 г., но при жизни Флобер показывал их друзьям;
Л. Коле читала их в марте 1853 г. (см. примеч. 12 к письму 218), Гонку-
ры — 2 ноября 1863 г.; они отнеслись к книге не без скептицизма: «Его
заметки, написанные с мастерством опытного художника, похожи на
цветные эскизы, но надо прямо сказать, что, несмотря на невероятную
добросовестность, на стремление передать все как можно более тщательно,
в них недостает чего-то неуловимого, что составляет душу вещей» (Г о н-
*уры, I, 441—442). — 3На улице Бовуазин в Руане жил Буйе.
Юар — в ту пору коллега Буйе по пансиону. — 4Неточная цитата из сти-
хотворения В. Гюго «Богачу» (сб. «Внутренние голоса», 1837).-
ъТарабук — ударный музыкальный инструмент; кроталы — род кас-
та пьет.
474
129. — ’Накануне отъезда Флобер читал Дюкану и Буйе «Искушение
святого Антония». Друзья, не удовлетворенные философичностью и ли-
ризмом книги, были разочарованы и советовали Флоберу сменить те-
матику и взяться, по примеру Бальзака, за роман на современную
тему.
130. — 1Апис — в египетской мифологии бог плодородия в образе
быка; в связи с этим бык считался в Египте священным животным. Пред-
ставления о том, что, в отличие от западноевропейской цивилизации,
находящейся в состоянии эволюции, Восток не подвержен изменениям
и вечно остается таким, каким был при рождении мира, характерно для
романтического восприятия Востока. Подробнее о флоберовском отноше-
нии к Востоку см. письмо 218 и примеч. 2 к нему.— 2Клоке был чле-
ном «Восточного общества» (осн. в 1841 г.), выпускавшего журнал
«Ревю де л’Орьяп и де л’Альжери» (у Флобера — «Ревю ориеп-
таль»).
133. — ’Письма 133—136 написаны во время путешествия по Нилу.
134. — 'Канджа — речная парусно-гребная лодка.
136. — ’Имеется в виду стихотворная комедия Ожье «Габриэль»
(1849).— 2Иппокрена (греч. миф.) — ключ на вершине горы Геликон,
вдохновляющий поэтов. — 3В рецензии на «Габриэль» («Эвенман», 17 де-
кабря 1849 г.) О. Вакери иронически оценивал апологию буржуазного
здравого смысла и добропорядочности в пьесе Ожье, замечая, что под ней
подписался бы сам Монтион. Вскоре «Габриэль» действительно удостои-
лась Монтионовской премии (см. примеч. 3 к письму 19). — *Дюкан
связывал честолюбивые планы, в частности, с опубликованием своих
путевых заметок о Египте (см. примеч. 5 к письму 178). По возвращении
из путешествия, 29 октября 1851 г., он подробно разъяснил в письме к
Флоберу свою жизненную позицию, сравнив себя с бальзаковским
Растиньяком, чья цель — преуспеть во что бы то ни стало. — &Герой
«Мелениды» Буйе — ритор, а затем гладиатор Павел, незаконнорожден-
ный сын эдила Марция; он должен был жениться на дочери эдила Марции,
но в день свадьбы влюбленная в него танцовщица Меленида открыла всем
тайну его происхождения. Неудачным концом Флобер называет последую-
щее развитие событий: горестный монолог Павла, обращенный к Венере
(см. о нем в письме 137), встречу Павла и Мелениды, их неожиданное
страстное объятие и внезапную смерть Павла от руки подкупленного
ранее Меленидой солдата Пантабола. Затем следуют четыре строфы эпи-
лога, в которых одинаково бесстрастным тоном излагаются события
несоизмеримые: карлик-шут утонул в бульоне, Марция стала христи-
анкой, преподаватель риторики Полидам умер, не перенеся услышанного
им заимствованного слова (варваризма). — 6Императору Коммоду в поэ-
ме Буйе сужден такой же конец, как и в истории, — гибель от рук заго-
ворщиков. Говоря о «римском слушателе», Флобер, по-видимому, имеет
в виду, что «Меленида» строится как устный рассказ о событиях древне-
римской жизни, адресованный современникам этих событий. — 7В окон-
475
нательном варианте Буйе исключил из эпилога упоминание о носе трак-
тирщика, впервые встречающееся в IV песне поэмы,— 8Флобер упрекает
Буйе в том, что его персонажи мыслят и говорят не как настоящие люди
древности, но как древние, увиденные писателями-романтиками (о Велле-
де см. примеч. 5 к письму 94).
137. — 'Китайская повесть — неосуществленный замысел
Л. Буйе. — 2«Меленида», песнь V. — 3В середине века сторонниками
«искусства для искусства», «чистого искусства» были литераторы, уна-
следовавшие от романтиков поколения 1830-х гг. культ красоты, но чуж-
давшиеся романтической сентиментальности и романтического индивиду-
ализма, мечтавшие об искусстве «безличном», «объективном», которое
воздействовало бы на читателя не адресованными ему непосредственно
авторскими репликами, монологами и поучениями, но самой своей худо-
жественной тканью. К ним в первую очередь можно отнести Флобера,
Бодлера, Гонкуров, Т. Готье; впрочем, писатели эти никогда не составляли
единой «школы». Сторонникам «искусства для искусства», абсолютизиро-
вавшим идею «автономии искусства», противостояли, с одной стороны,
сенсимонисты, фурьеристы, мелкобуржуазные социалисты (Прудон),
мечтавшие использовать искусство для прямой пропаганды новых соци-
альных учений (в данном случае «утилитаристом» Флобер называет
одного из них, сенсимониста Ш. Ламбер-Бея), а с другой — официозные
критики и писатели, считавшие полезными только произведения, где
автор дает происходящему прямолинейно-однозначную моральную оцен-
ку; адекватное воплощение эта «доктрина пользы» нашла, например,
в драматургии «здравого смысла» (Ожье, Понсар и др.), вызывавшей
активное неприятие Флобера. — 4Неточная цитата из «Искушения свято-
го Антония» (первая редакция, Сочинения, 9, 191).— 5См. примеч.
3 к письму 136. — &«Анонимная любовница» (1840) — повесть Скриба. —
7Флобер имеет в виду штурм восставшим народом королевского дворца
Тюильри в Париже 10 августа 1792 г.
138. — *Ж. Делиль и Ж.-Ф. Мармонтель названы как писатели,
строго придерживавшиеся правил классицистической поэтики. О понятии
«хороший вкус» см. примеч. 2 к письму 722. Флобер хочет сказать, что
романтизм, родившийся как отрицание нормативной поэтики класси-
цизма, теперь постепенно становится так же догматичен, как и его пред-
шественник. — 2Вероятно, имеется в виду драма Флобера «Людовик XI»
(написана за две недели, оконч. 3 марта 1838 г., опубл. 1910). — 3См.
примеч. 1 к письму 129. — 4Флобер обыгрывает название партии монархи-
стов и консервативных республиканцев («партия порядка») во время II
республики (1848—1852 гг.). О «Лексиконе прописных истин», над кото-
рым Флобер размышлял практически всю жизнь (опубл, в 1910 г. как
приложение к «Бувару и Пекюше»), см. подробнее в письме 204; ср. так-
же примеч. 2 к письму 806. — 5Луи-Наполеон Бонапарт, избранный
10 декабря 1848 г. президентом республики, собирался добиться пересмот-
ра существующей конституции, чтобы получить возможность быть пере-
476
избранным в 1852 г., однако потерпел неудачу в осуществлении этого
проекта и в ночь с 1 на 2 декабря 1851 г. произвел государственный пере-
ворот: позже, в январе 1852 г., его стараниями была принята новая кон-
ституция. узаконившая провозглашение Империи (2 декабря 1852 г.).—
6Гектор — главный троянский герой в «Илиаде» Гомера. О железной
дороге как символе буржуазной цивилизации см. примеч. 3 к письму
12. — 7По-видимому, имеется в виду «Трактат о сущности позитивизма»
(1848). Флобер называет его социалистическим, имея в виду влияние,
которое оказал на Конта в юности Сен-Симон. — 8Вероятно, книгу Флобе-
ру дал П.-Э. Ботта. — Подразумевается теория гротеска (см. примеч.
1 к письму 13 и примеч. 1 к письму 25). — 10Господин Журден — главный
герой комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» (1670). — 11 Намек на
роман Бальзака «Тридцатилетняя женщина» (1842). Ср. «По полям
и долам», наст. изд., т. 2, с. 387.
139. — х Масличная роща — Гефсиманский сад на Масличной горе
к востоку от Иерусалима, место молитвы Христа накануне предательства
Иуды (Матф., 26, 20-29).
140. — х Баальбек — город в Ливане, где сохранились остатки древ-
них финикийских и греческих храмов в честь солнца.
141. — 1 Государственное устройство общества будущего — всемирно-
го государства со столицей в Константинополе — Фурье описал в «Трак-
тате о домашней и земледельческой ассоциации» (1822, 2-е изд. —1841 —
1843, под назв. «Теория всемирного единства»). — 2Галатская башня —
башня в Константинополе, служившая маяком. — 3Флобер имеет в виду
сложную политическую ситуацию во Франции после революции
1848 г. (кризис II республики, облегчивший переворот 2 декабря 1851 г.);
см. также примеч. 3 к письму 370.— 4План «Ночи Дон Жуана» был
опубликован Мопассаном в его предисловии к книге «Письма Флобера
к Жорж Санд» (1884; см.: Мопассан, 11, 225 — 228); вскоре Флобер
оставил работу над этим произведением ради «Госпожи Бовари». В «Ану-
бисе» различим «прообраз» «Саламбо» (1862); фламандский роман
наиболее близок к будущей «Госпоже Бовари»; впрочем, во всех трех
замыслах в равной мере отчетливо звучит тема родства земной, плотской,
и небесной, мистической, любви, важная для романа об Эмме Бовари. —
5«Артур. Дневник неизвестного» (1838) — авантюрно-психологический
роман Э. Сю. — 6Имеются в виду поэмы Байрона «Абидосская невеста»
(1813) и «Паломничество Чайльд-Гарольда» (1812 — 1818). См. также
письмо 218. — 7Имеется в виду пародийная трагедия «Открытие вакци-
ны» (см. примеч. 1 к письму 56), названная здесь именем одного из
героев. — 8Бальзак умер 18 августа 1850 г. Об отношении к нему Флобера
см. письмо 206.
142. — ‘См. примеч. 1 к письму 2. — 2Имеется в виду анатомический
театр Руанской центральной больницы, в которой работал отец Флобе-
ра. — 3«Ллойдами» назывались пароходы, застрахованные страховым
обществом «Ллойд»; в данном случае имеется в виду австрийский пароход
477
«Стамбул», на котором Флобер плыл в Бейрут. — АПера — констан-
тинопольский квартал, заселенный в основном европейца ми-дипло-
мата ми.
144. — ’См. письма 60 и 61.— 2Э. Шевалье 26 октября 1849 г. был
назначен заместителем прокурора Гренобля.
145. — *Ср. у Золя о самом Флобере: «Он писал для читате-
лем, которые станут декламировать его фразы вслух... Чтобы прове-
рить свои фразы, он их «горланил», сидя за рабочим столом; они удов-
летворяли его только в том случае, «если имели именно то звучание,
которого он добивался* (Золя, 25, 511). См. также примеч. 10 к
письму 218.
148. — 1 «Веспер» — стихотворение Л_ Буйе (впоследствии вошло
в его сборник «Фестоны и астрагалы», 1859). — 2Мдиллия — стихотворе-
ние «Неера» (также вошло в сборник 1859 г.) — 3Расин. Федра,
д. 1У.лфл. II, перевод М. Донского: у Расина в этой реплике Тезея имеется
в виду Ипполит; сходную реплику Тезея оСкироне см. в д. III, явл. V. —
4Г о р а ц и й. Сатиры, 1, 4, 28 (неточная цитата; у Горация: «Steipet Albius
аеге» — «Этого блеск серебра восхищает, а Альбия — бронза», перевод
М. Дмитриева). — Ь*Аеамемлюн» — первая трагедия из трилогии Эсхила
«Орестея».
149. — 1 «Страшный суд» (1541) — фреска в Сикстмвстнж кале л ле
в Ватикане работы Микеланджело. — 2См. нримеч. 1 ж жисьму 50. —
3Монахп ордена миноритов (*иы< ф^ранциса^анцев), ослоп а иного в начале
XJ11 в. Франциском Ассизским, давали обет жить тюдаямием и странство-
вать.
15©. — 1 Туареги — один из берберских народов Северной Африки. —
2См. <П1кюьмо 141 и примеч. 4 к нему. — 3 Римская АСампанья — болотистая
и в XIX в. малонаселенная местность в окрестностях Рима, где сохрани-
лось много развалин древнеримских сооружений. — 4Эта картина из
галереи Корсики изображала жен сгний тин, особенно любимый Флобером
(к нему, в частности, относятся в таовожа Бомиря, госпожа Арету из
«Вос нита нм я чувств»).— 5«Я<шилцеяае Еер&пы» Веронезе (158®) ныне
хранится во Дворце дожей в Веведми.
151. — ’О Гарсаме ем. ври меч. 1 к аисьму 11.
152. — ' «К у чуя-Ханем»— стаии-яг верен не Буйе, вошедшее затем
в сборник «Фестоны и астрагалы* (1-859); посвящено таицевщшце из
Эснеха Руигуж-Хаием, о догорай Флобер писал Буйе 15 марта
1850 г. См. также письмо 21В.— 2Эта деталь в прологе к иовести Шагобри-
ана «Атала» (1801), включенной «состав трактата «Гений христианства»
(1802), вызвала нарекания критиков. Возражая им, Шатобриан ядас-ал
в статье «Защита «Гения христианства» (1803), что деталь эта абсолютно
достоверна, и ссылался на многочисленные описания Флориды миссионе-
рами и естествоиспытателями-— 3<<&сеаъиимий » — стихотворение Буйе
(сведений о публикации нет).— 4См. «Историю упадка и разрушения
Римской империи», гл. LXXL— 5Имеется в виду собор святого Петра
478
в Ватикане (задуман и начат в 1506 — 1514 гг. Д. Браманте; переделывался
до 1629 г.).— 6См. примеч. 4 к письму 150.
153. — ’Это первое письмо к Л. Коле после двухлетней ссоры.
154. — ’Имеется в виду «Госпожа Бовари», — 2Впасть в Поль де
Кока — увлечься смакованием пикантных подробностей адюльтера; соз-
дать шатобрианизпро ванного Бальзака — писать чрезмерно патетическим
и возвышенным стилем.
155* . — ’Дюкан предлагал Флоберу опубликовать в своем журнале
«Ревю де Пари» фрагменты из «Искушения святого Антония» (см. при-
меч. 6 к письму 50).— 2Нормандизмамчг Флобер называет особенности
своего характера, вытекающие из свойств северного (нормандского)
темперамента (см. примеч. 1 к письму 70).— ^«Тагаор, индусская. сказ-
ка» — новелла М. Дюкана, опубликованная” в «Ревю де Пари» 1 октября
1851 г.
156. — ’Реминисценция из Платона («Пир», 189е — 193d), излагаю-
щего миф о том, как Зевс разрезал людей, бывших некогда двуполыми, на
две половинки, и каждый теперь принужден искать свою половину.—
2Флобер почерпнул эту максиму из «Избранных мыслей» Гете в изд.:
Goethe. Les Affinites electives. P., 1844, p. 361, или: Goethe. Maximes
et reflexions. P., 1842, p. 1—2.
157. — ’О «Мелениде» см. примеч. 1 к письму 128. Л. Коле находи-
лась в дружеских отношениях с Буйе, который вместе е Флобером ре-
дактировал ее стихи (см. письма 1852—1853 гг.).— Самоубийством
кончалась в 1830—1840-е гг. жизнь не только многих романтических
героев, но и некоторых их создателей, писателей-романтиков. Доброволь-
ный отказ от жизни был доведением до логического конца разочарования
в окружающей* действительности. Ср. также «Предисловие к «Последним
песням» (наст, изд., т. 2, с. 303).— 3Имеется в виду А. Лепуатвен.— Име-
ется в виду книга Дюкана «Воспоминания о Востоке и восточные пей-
зажи» (1848), посвященная Флоберу.— ^Возможно, намек на афо-
ризм Малерба, сказавшего, что хороший поэт не намного нужнее госу-
дарству, чем игрок в кегли (см. «Жизнь Малерба» О. Ракана, оиубл.
1672).
158. — ’Речь идет о государственном перевороте 2 декабря 1851 г.
(см. примеч. 5 к письму 138}.— 2 «Картины природы» А. Гум-
больдта (1849} вышли во французском переводе в 1850 (т. 1) и
1851 (т. 2) гг.— 3По-видимому, ремнкисжнщия из «Божественней коме-
дии» (начало «Ада»).— *Скугари—турецкий город на берегу Босфо-
ра.— 5Во второй половине XVIII в. принято было считать, что меланхо-
лия, разочарованность впервые родилаюь н Англии и оттуда распространи-
лась по миру, отсюда и заимствование из английского языка названия этой
«болезни века» — сплин.
159. — ’Имеется в виду первое «Воспитание чувств» (1845).— 2См.
наст, изд., т. 2, с. 362—378.— 3Один из героев, Анри, отправляется
в Америку вместе со своей возлюбленной, ради него бросившей мужа;
479
возвращаются они оттуда, разочарованные друг в друге и в своей любви.—
4В конце романа его главные герои Жюль и Анри (см. о них в примеч.
6 и 24 к фрагментам первого «Воспитания чувств») во время четырехме-
сячного путешествия по Италии ясно осознают, что стали чужими друг
ДРУГУ,— примерно то же самое произошло в конце путешествия по Восто-
ку с Флобером и Дюканом; таким образом, Флобер как бы предсказал
в романе 1845 г. события 1849 — 1851 гг.— 5К тексту первого «Воспитания
чувств» Флобер больше не возвращался. — 6Сравнение искусства с оже-
рельем (жемчужинами, нанизанными на нить) постоянно повторяется
у Флобера в письмах 1852—1853 гг. Оно — восточного происхождения;
в восточной поэзии и мифологии сходная метафора употребляется при
описании не только художественного творчества, но и сотворения мира.
Восточного происхождения и другое частое у Флобера сравнение — книги
с пирамидой (см. письма 357 и 880).— 7Флобер полемизирует с классици-
стическим представлением о том, что за каждой сферой действительности
закреплен определенный литературный жанр и изображать ее позволи-
тельно только в этом жанре. — 8Набожная семья Буйе (мать и сестры),
жившая в его родном городе Кани, была шокирована «языческой» поэмой
«Меленида». Буйе в связи с этим писал матери в неотправленном письме:
«Я убежден, что каждый должен идти своим путем и что я имею право, не
обращая внимания ни на католицизм, ни на короля, ни на дьявола, ни на
правительство, написать стихотворную повесть из римской жизни!» (Цит.
по: Буйе, 33).
160. — ’См. примеч. 1 к письму 128.— 2Журнал «Ревю де Пари» был
основан в 1829 г.; с тех пор он несколько раз менял владельцев и к концу
1840-х гг. практически прекратил свое существование; в 1851 г. его возро-
дили Дюкан, Л. де Корменен, Т. Готье и А. Уссе; первый номер вышел
в октябре 1851 г. Впоследствии во главе журнала, выходившего до 1858 г.,
встали Дюкан и Л. Лоран-Пиша.
162. — ’Ср. суждения о роли композиции («плана») в письме 848.—
2Флобер намеревался провести в Париже зиму 1852/53 г., но осуществил
это намерение только зимой 1855/56 г.
163. — ’См. примеч. 1 к письму 129.— 2Флобер принялся за пере-
делку «Святого Антония» в 1856 г., по окончании «Госпожи Бовари».—
3«Гец фон Берлихинген» (1773) — трагедия Гете (фр. перевод К. Мармье
1839).— 4Флобер имеет в виду речи при вступлении Монталамбера во
Французскую академию 5 февраля 1852 г.
164. — ’Цитата из статьи Сент-Бева «О поэзии и поэтах в 1852 году»
(«Конститюсьонель», 9 февраля 1852 г.). Сент-Бев, вероятно, имел в виду
прежде всего метрику «Мелениды» и ее первую строфу, действительно
имеющие некоторое сходство с поэмой Мюссе «Намуна» (1832); в начале
и конце «Мелениды» в самом деле присутствует вообще нехарактерная
для поэмы Буйе интонация иронической «болтовни» с читателем, масте-
ром которой был Мюссе. См. также «Предисловие» к «Последним песням»
(наст, изд., т. 2, с. 309).— 2По-видимому, имеется в виду издание 1623 г.—
480
3Елисейские поля (греч. ми ф.) — обитель блаженных, куда после
смерти попадают герои, любимцы богов.
165. — ’Флобер работал над VI главой 1-й части «Госпожи Бова-
ри».— Имеется в виду роман Ж.-Н. Буйи «Молодые женщины»
(1820).— 3Имеется в виду круг чтения провинциальной барышни —
готические романы и романы так называемого «жанра трубадур» (массо-
вая литература, эксплуатировавшая и подогревавшая возникший в конце
XVIII— начале XIX в. интерес к средневековью).
166. — ’Мари Лафарж 19 сентября 1840 г. была приговорена к ка-
торжным работам по обвинению в отравлении мужа (хотя вина ее не была
доказана абсолютно точно). Ее двухтомные «Мемуары» вышли в 1841 —
1842 гг.— 2См. примеч. 3 к письму 71.
167. — 1 «Любовные письма» (1852) — неопубликованная комедия
Л. Коле, в которой, по-видимому, были выведены она сама, Флобер и
В. Кузен.
169. — ’Этот отрывок из пятой главы книги «Бретань» («По полям
и долам») Флобер опубликовал 18 апреля 1858 г. в журнале «Артист».
170. — ’Имеется в виду книга д’Арпантиньи «Хирогномантия, или
Искусство распознавать умственные склонности по форме руки» (1843),
где предпринята была попытка воссоздать по линиям руки историю чело-
вечества, подобно тому, как воссоздавали ее френологи, последова-
тели Галля, по форме черепа. Ср. полупародийную «историю обуви»
в письме 250.— 2«Грациелла» — повесть Ламартина (впервые 1849,
в составе книги «Признания»; отд. изд. 1852). Подробнее см. в
письме 172.
171. — ’См. примеч. 1 к письму 56.
172. — 1 «Госпожа Бовари», ч. I, гл. VIII.— 2О роли Буйе в редактиро-
вании «Госпожи Бовари» см. у Дюкана: «Буйе не прибавил к «Госпоже
Бовари» ни одного слова, но он многое оттуда выбросил... Как бы Флобер
ни сопротивлялся, как бы ни тряс стол, как бы ни клялся, что не вычер-
кнет ни одного слога, Буйе с бесстрастным видом, нюхая табак, говорил:
«Ты уберешь этот эпизод, потому что он не нужен в романе, а раз он не
нужен, значит, он вреден». В конце концов Флобер соглашался и ни разу
не раскаялся в этом» (Дюкан, II, 140).— 3Ср. точку зрения самого
Флобера в письме 152.— *Виа Толедо — главная улица Неаполя; Мар-
джеллина — предместье Неаполя. — 5Флобер имеет в виду "отказ героев
повести Вольтера от иллюзий и их примирение с прозой жизни.— Па-
рафраза латинского изречения ex ungue leonem — по когтю льва (узна-
ют).— Имеются в виду стихи Т. Готье, опубликованные в периодической
прессе; отдельной книгой (сб. «Эмали и камеи») они вышли в июле
1852 г. — 8Материальное положение Готье вынуждало его заниматься
газетно-журнальной поденщиной.
173. — ’Имеется в виду статья Ш. Бодлера «Эдгар Аллан По, его
жизнь и его произведения» («Ревю де Пари», 1852, март и апрель).—
2«Рафаэль» (1849) — автобиографическая повесть Ламартина.
481
174. — ’Флобер — скорее всего, бессознательно — высказывается
здесь в духе концепции «романтический иронии», которая «отрицает
окончснность и окончательность в художественном образе... и в реальном
течении жизни» (Н. Я. Берковский. Романтизм в Германии. Л.,
1973, с. 88).— 2Агамемнон — здесь: «высокий» трагический или эпиче-
ский герой. — 3М о л ь е р. Мнимый больной, д. III, явл. IX (реплика
Аргана, неточная цитата).— 4К о р н е л ь. Гораций, д. III, явл. VI (слова
старого Горация).— 5Вероятно, имеется в виду замысел философского
романа «Спираль» (осуществлен не был). Его герой, «безумец», наде-
ленный способностью видеть наравне с настоящим прошлое и будущее,
прозревать в окружающей реальности абсолютные духовные ценности,
призван был своим примером доказать, что счастье человеку может прине-
сти только воображение, только выключение из мира повседневности
(см. также письма 206 и 219).— & «Замогильные записки» — автобиогра-
фическое произведение Шатобриана, согласно его воле опубликованное
только после его смерти («Пресс», октябрь 1848-— июль 1850, отд. изд.
т. 1 — 12, 1849 — 1850). Ср>. в письме Буйе Луизе Коле (24 мая 1852 г.):
«Вчера читал с Гюставом «Записки» Шатобриана; прекрасная книга,
очень щедрая, очень ироничная и очень горькая! и ему тоже порой прихо-
дилось несладко» (Буйе, 85).— 7 «Вертер» — эпистолярный роман Гете
«Страдания молодого Вертера» (1774).— 8«Велледа» — X книга «Муче-
ников» Шатобриана (см. примет. 5 к письму 94); «Рене, или Следствие
страстей» (1802) — его повесть; Флобер противопоставляет иронический
и свободолюбивый дух Вольтера его следованию канонам классицизма
(Расину), а чувствительность Шатобриана к новейшим социальным
коллизиям его «архаической» религиозности и нравоучительности (Фене-
лону).—9См. примеч. 1 к письму 56.
175. — {«Родогуна, принцесса Парфянская» (1644), «Теодора, дева-
мученица» (1646) — трагедии Корнеля. В 1764 г. Вольтер издал Корнеля
с собственными примечаниями, в которых осудил отступления драматурга
XVII в. от правил «хорошего вкуса». — 2Об отношении Флобера к социа-
лизму см. примеч. 3 к письму 190. — 3М о н т е н ь. Опыты, I, ИГ —
4Флобер ставит в один ряд монархиста Ж. де Местре и сенсимониста
Анфантена, поскольку оба отводили центральное место в своих построени-
ях религии (де Местр был проповедником католицизма, Анфантен —
обновленного христианства) ; см. также письмо 530 и примеч. 1 к письму
483.— 5Указание на то, что исконное неравенство людей в природном
отношении предопределяет невозможность равенства социального, встре-
чается у многих либеральных мыслителей середины XIX в. (см., напри-
мер, одну из финальных глав «Замогильных записок» Шатобриана —
«Будущее. О том, что его трудно понять»). Мысль о несовместимости
всеобщего равенства с расцветом искусств развивал историк А. де Токвиль
в книге «Демократия в Америке» (1835 — 1840). В суждениях Флобера
сказалась реакция на фальшь послереволюционной буржуазной демокра-
тии.— 6 Колле ж де Франс — открытое учебное заведение для вольнослу-
482
шателей, основанное в Париже в 1530 г. В мем читали лекции •многие
знаменжггнге писатели и ученые, в том числе Мишле, Реяая -и др.—
7В о л ь т е р. Кандид, гл. XXX.—8<Жене Ламартина Мари а и не-Элизе
(урожд. Берч) посвящены многие ег-о «стихотворения (см., надаример,
сборник «Новые поэтические думы», 1823).— 9 Жокей-клуб — закрытый
аристократическим клуб любителей 'верховой езды и скачек (основан
в 1834 г.). Сент-Антуанское предместье — рабочий, ремесленный район
Парижа. «Парижские тайпы» (1844) — роман Э. Сю, деру которого при-
надлежат также «великосветские*> романы «Артур» (см. примеч. 5к пись-
му 141) и «Матильда» (1840).— }Q«Дама <с кам-елиями» — роман (4848)
и драма (4852) А. Д том а-сын а.— 11 Негодование Флобера объясняется его
неприятием любой предвзятости в искусстве. Фря-нцузс-кпй театр — «Ко-
ли? ди Фран се з » .
17& — 1 См. примеч. 4 к письму 141.— 2 По-видимому, имеются -в виду
замыслы феерий «Мечта и жизнь», «Пьеро в серале», «Замок ©ердец»
(о нем см. примеч. 1 к письму 429).
177. — ’Мюссе был принят в Академию 27 мая 1852 г. ла моего
скончавшегося поэта ад драматурга Э. Дюпати и произнес речь, н® тради-
ции посвященную памяти своего предшественника. Раздражение Флобера
вызвано, среди прочего, тем, что Мюссе не отделяет личность Дюпати от
•его произведений « смсшагвает нравственные стороны его творчества
с чисто художественными. — 2Наме« на известный эпизод из биографии
греческого философа Дадогена-кииииса, который среди бела дин гулял но
улицам Афин с фонарем, объясняя, что он «шщет человечен». — 3Марк
Катон Старший боролся за сохранение нравственных устоев Древнего
Рим-а, выступал против роскоши., за воздержаинсостъ и умеренность,—
4Э п и к т е т. Руководство, 32.— ^См. примеч. .1 ж письму 136.— 6<Калас —
купец-кальвинист из Тулузы, был ©бвадяен в убийстве сыва, собиравшего-
ся принять католичество, и «аэнен в 474а2 г.; спустя три пода был реабили-
тирован стараниями Вольтера, а также ряда других лиц, в том числе
и президента Дюпати, отца писателя. Э. Дюпати касается этих событий
в сатире «Доносчики» (1816), строку тгз которой процитировал « своей
речи Мюссе.— 'Гораций. Наука поэзии, 343.— ‘^Флобер перечисляет
произведения К. Делавиня: сборник «Три Мегсеыскяье 9ляъии, посвя-
щенные несчастьям Франции» (1818) и трагедии «Парил» (1821),
«Марино Фальери» (1829), «Дети Эду-арда» (1833). Делздвииь имел репу-
тацию поэта либерального и вольнолюбивого; Флобер высказывает о®мне-
ние в искренности его убеждений, видя в стих -прежде всего дань литера-
турной моде, и противояоставладет ему В. Гют®, «который из-за «своих
политических взглядов вынужден был жить в изгнании (ста. ярадмеч.
1 к письму 187).— 9Фл«обер слегка искажает смысл фрагмента эта сти-
хотворения Дюпати «Поэт и музытсаит»: Дюпати соанавал разиищу между
поэтами и художниками, которых сравнивал, поскольку фрагмент конча-
ется словами: «Можно нравиться и не будучи первоклассным художни-
ком».— }9Ферней — замок в Швейцарии, где с 1759 г. жил «Вольтер.
483
В поэме «Ролла» (1833) Мюссе возложил на Вольтера ответственность
за безверие, цинизм, отсутствие идеалов, отличающие молодых людей
XIX в.— 1’Флобер видит в похвалах «милому, приятному» возрождение
классицистического тезиса о том, что произведение искусства в первую
очередь должно «нравиться», отвечать вкусу публики. См. также примеч.
2 к письму 722. Для него такой подход равносилен измене писателя само-
му себе ради удовлетворения потребностей толпы.— 12Вероятно, Флобер
имеет в виду новеллу Мюссе «Мими Пенсон. Портрет гризетки» (1843) . —
13«Пастушок» — прозвище А. Уссе, в 1850-е гг. страстного поклон-
ника XVIII в.— эпохи, когда идиллия (стихи о «пастушках» и
«пастушках») была одним из центральных поэтических жанров.— 14Фе-
нелон и Боссюэ противопоставлены Мольеру как авторы дидактических
произведений (первый — воспитательного романа «Приключения Теле-
мака», опубл. 1699, второй — теологических трудов и проповедей).—
'ъЭколь Нормаль — основанное в 1808 г. в Париже высшее педагогическое
училище.— 16Строка из сатиры Дюпати «Доносчики».— 17Имеется в виду
герой трагедии Вольтера «Танкред» (1760).— 18М ю с с е. Августовская
ночь (1836).— 19См. примеч. 3 к письму 19.— 20 Анриетта — дочь Л. Ко-
ле.— 21Имеется в виду главный герой одноименной комедии Мольера
(1666).
178. — ’Речь идет о поэме Л. Коле «Королевская площадь» (вошла
в сборник «То, что в сердце женщины», 1852).— 2В апреле 1852 г. Акаде-
мия присудила Коле премию за поэму «Исправительная колония» (вошла
в сборник «То, что в сердце женщины»). — 3Имеется в виду Буйе.— 4См.
примеч. 6 к письму 172.— 5Имеется в виду книга Дюкана «Египет, Нубия,
Палестина и Сирия. Фотографии, сделанные в 1849, 1850 и 1851 годах,
с пояснительным текстом и предисловием» (т. 1—2, 1852 — 1853).— Не-
приятие Флобера вызывала предприимчивость Дюкана, его восторженное
отношение к успехам буржуазной цивилизации.
179. — ' Алгонкины — группа индейских племен Северной Амери-
ки.— 2 Перефразировка латинского выражения: «Fiat justitia et pereat
mundus» («Да свершится правосудие, и да погибнет мир»).—
3М о л ь е р. Графиня д’Эскарбанья, сц. IX (неточная цитата).
В точной форме эта же фраза присутствует в комедии Мольера «Смешные
жеманницы» (сц. IX).
180. — ’Мюссе. После чтения (1842).— 2М ю с с е. Майская ночь
(1835); Октябрьская ночь (1837). Неточная цитата реплик МузьГ —
3Л. Коле без должного уважения отнеслась к кресту Почетного легиона
Мюссе.— 4Имеется в виду книга Сирано де Бержерака «Иной свет, или
Государства и империи Луны» (опубл. 1657).
181. — 1 «Гомер» — статья Ламартина в издававшейся им газете для
народа «Сивилизатёр. История человечества в биографиях великих лю-
дей» (1852).— 2Имеется в виду «Юность госпожи де Лонгевиль» —
фрагмент исторического труда В. Кузена «Госпожа де Лонгевиль» ( «Ревю
де дё монд». 1852, май и июнь, отд. изд. 1853).
484
182. — ’См. письмо 179.— 2Судя по воспоминаниям самого Дюкана,
в начале 1850-х гг. и Т. Готье (Тео), и Л. де Корменен (Луи) высту-
пали против него как «литературного бюрократа и утилитариста»,
занимая, следовательно, ту же позицию, что и Флобер (см. примеч. 6
к письму 178).
183. — ’В поведении Мюссе Флобер видит образец романтического
жизнетворчества, исходящего из изначального равенства искусства и лич-
ной жизни автора и признающего за ними право на взаимопревращение.
Флобер считал эту позицию для себя неприемлемой; впрочем, в юности он
смотрел на вещи иначе: «Я сочинял свою жизнь, как роман» (наст, изд.,
т. 2, с. 351).— 2Ср. приписываемые Флоберу слова «Эмма — это я», из-
вестные со слов некой дамы, знакомой Амели Боске, в передаче историка
литературы Р. Дешарма.
184. — 1 «Золотой осел. Метаморфозы в 11 книгах» — роман Апу-
лея.— 2Флобер «выворачивает наизнанку» разделявшееся античными
и западноевропейскими авторами (от Платона и Лукреция до Тас-
со) представление о том, что «горькой пилюлей» является нравст-
венная истина, поучение, а поэзия служит приманкой, сладкой обо-
лочкой.
186. — ’«Госпожа Бовари», ч. II, гл. VIII.
187. — ’Имеется в виду стихотворение, написанное Л. Коле 10 ию-
ля 1852 г. под впечатлением от распродажи мебели и библиотеки
В. Гюго, который после государственного переворота 1851 г. жил в
изгнании.— 2«История Карла XII» (1731) — исторический труд Воль-
тера.
188. — ’Премия Французской академии за поэму «Исправительная
колония» была вручена Л. Коле 19 августа 1852 г.— 2См. примеч. 1 к пись-
му 178.— 3См. примеч. 1 к письму 70 и примеч. 2 к письму 155.— 4См.
примеч. 4 к письму 180.— 5Имеется в виду стихотворный сборник «Эмали
и камеи» (июль 1852).
189. — ’Имеются в виду «Стансы», которые Буйе, не предназначая их
для печати, посвятил Л. Коле в благодарность за сочувственное отношение
к его творчеству. Л. Коле отдала их в редакцию журнала «Артист», но по
настоянию Флобера забрала назад. Тем не менее они все-таки были опуб-
ликованы (возможно, впрочем, без ее согласия) в ноябре 1852 г. в «Ревю
де Пари».— 2Буйе, воспевая поэтессу, чья голова «увенчана гением и кра-
сотой», добавлял, что он стоит перед ней безмолвный и растерянный,
поскольку к «королевам не прикасаются».— 3По-видимому, Флобер ци-
тирует Л. Коле.— 4«Призраки» — поэма Л. Коле (вошла в сборник
«О чем думают любя», 1854).— 5О каком памфлете идет речь, не уста-
новлено.
190. — ’«Госпожа Бовари», ч. II, гл. I.—2Флобер называет «Сатири-
кон» Петрония (I в.) и «Золотого осла» Апулея как книги, подводящие
своего рода итог древнеримской цивилизации с ее культом чувственных
наслаждений.— 3С начала 50-х годов (см., например, письмо 138 и примеч.
485
7 к нему) Флобер постоянно возвращался в письмах к оценке социализма,
уточняя свое отношение к нему. Флоберовская критика социализма связа-
на прежде всего с тем, что писатель усматривал в социалистических
теориях стремление чрезмерно регламентировать жизнь общества и тем
самым лишить человека возможности полноценно развивать свои творче-
ские способности. С другой стороны, Флобер сближал обещания теорети-
ков социализма сделать равно счастливыми всех людей на земле с буржу-
азной апологией «прогресса» (см. примеч. 1 к письму 591). Наконец,
существенно-, что социализм, с кото-рым имел дело Флобер, — это мелко-
буржуазный и христианский социализм (П. Леру, Л. Блан, Прудон,
Ламенне), Флобер не мог его принять и в силу своего неприятия буржу-
азной идеологии, порождением которой он считал социалистические
теории, и в силу своего «вольтерьянского» антиклерикализма (см. пись-
мо 397).— ^Кибела — древнегреческая богиня плодоносных сил земли; ее
жрецы в экстазе наносили друг другу кровавые раны или даже оскопляли
себя. Культ Кибелы был введен в Риме в 204 г. до н. э.
191. — ’Имеется в виду Э. Шевалье.— 2Елисеец — сторонник Луи-
Наполеона, будущего Наполеона III (в Елисейском дворце находилась
резиденция принца-президента). — 3О Поль де Коке см. примеч. 2 к пись-
му 154; о сцене в трактире — примеч. 1 к письму 190. — 4Речь идет
о задуманном Л. Коле цикле стихотворных повестей «Поэма о женщине»
(1853 — 1856), в который должны были войти поэмы «Крестьянка»,
«Принцесса», «Проститутка», «Аристократка», «Служанка», «Мещан-
ка».— 5Мыслъ заимствована Флобером из «Избранных мыслей» Гете
(в изд.: Goethe. Les Affinites electives. P., 1844, p. 397, или: Goethe.
Maximes et reflexions. P., 1842, p. 64).— 6См. примеч. 3 к письму 71.
Ю2.— 'Об отношении Флобера к диалогу см. также письмо 369.—
2См. «Жизнь Алексиса Пирона» Риголе де Жювиньи.(В кн.: А. Р i г о п.
Oeuvres completes, t. I. Neuchatel, 1777, p. 86.) — 3Светоний сообщает, что
перед смертью Вергилий завещал уничтожить «Энеиду», поскольку счи-
тал ее незаконченной.
193. — 1Имеется в виду памфлет В. Гюго «Наполеон Малый» (авг.
1852).— Стихотворение Т. Готье из цикла «Espana» (1845).— З'«3леиная
нора» (1834) — стихотворение Готье, где в трагическом свете изображена
типичная для французского романтизма (в том числе и для Мюссе} фигу-
ра героя, который, не прожив и четверти жизни, уже разочаровался в ней
(ср. «Записки безумца» и примеч. 4 к ним).— *«Намуна» (1832) —
поэма Мюссе, главный герой которой — современный Дон Жуан;
у Готье Дон Жуан изображен в поэме «Комедия смерти» (1838, ч. 3,
гл. VI и VII).
194. — ’Лицо неустановленное.— 2Эта сцена («Фауст», ч. I, сц. I),
в которой пасхальный звон удерживает Фауста от самоубийства, потрясла
Флобера еще в школьные годы.
195. — ’«Насъоналъ» (1830—1851 гг.) — газета, орган умеренной
республиканской оппозиции при Июльской монархии. — 2Сен-Жермен-
486
ское предместье — аристократический район Парижа; здесь: легитими-
сты.— 3Л а м а р ти н, История (Реставрации, I, V.— 4|Имеются ® виду
ноеждки Луи-Наполеона Бонапарта ню центральной и южной Франции
в сентябре — октябре 1852 г.; иринц-нрезидент готовил нлебигвцит п-о
поводу установления империи '(проведен 2Q ноября).— 517 февраля
1852 г. был принят декрет о жестких ограничения* для прессы. — Име-
ются в виду национальные легеяды, служившие для Флобера «образцами
«прописных истин» из «лексикона» буржуа: Генрих IVносил в бою белый
плюмаж, который делал его мишенью для врага; Людовик IX Святой
вершил праведный суд гоод дубом в своей загородном резиденции в Венсе-
не, сам разбирая жалобы подданных.— 7Флобер дает обобщенный и весь-
ма критический «портрет» культуры XVIII столетия, подчеркивая
пристрастие поэтов второй половины этого века к описательным поэмам
(жанру, по мнению Флобера, бесполезному н устаремпему), их тягу
к салонному -остроумию, сплин и меланхолию, предшествовавшие «бо-
лезни» следующего века — скуке — а нередко доводившие людей даже до
самоубийства, наконец, то влияние, которое оказала античность не толью®
на культуру конца XVIII в. (неоклассицизм), ио и на ее политику (деяте-
ли Великой французской революции сознательно и всерьез видели в себе
Кассиев и Брутов).— аСм. примеч. 15 к письму 177.— Члиоры о том, нуж-
но ли считать роман Руссо «Юлия, или Новая Элоиза* (1761) безнрав-
ственным, закончились еще в XVIII в. «оправданием» автора.— 10См.
примеч. 1 к письму 190.
196. — ‘«Госпожа Бовари», ч. II, гл. 11.
197. — ’Шекспир. Перикл (1609), д. IV, явл. 3 н — 2М о н-
т е с к ъ е. Диалог Суллы и Эвкрата (1722, опубл. 1745; фраза, которую
Флобер очень любил и часто цитировал).
199. — 'См.: Еврипид. Ифигения в Авлиде, 1547 — 1550.
200. — ] «Крестьянка» (1853) — первая часть «Поэмы о женщине»
(см. примеч. 4 к письму 191). Флобер (вместе с Буйе) принимал активное
участие в редактировании этой поэмы, из веек произведений Коле, ею его
мнению, наиболее близкой к идеалу «объективного искусства* (ср. пись-
мо 289 и примеч. 5 к нему). Героиня «Крестьянки» Жанна (Жаннетон),
дочь бедного рыбака, в день свадьбы расстается со своим женихом, сыном
садовника Жаном, призванным в армию (дело происходит ири Наяолеоне
I). Сын их умирает в младенчестве, до Жаннетон доходит веси» о гибели
Жана, и ее насильно женит на себе рыбак Гро-Пьер, старый и грубый.
С годами Жанна превращается в уродливую старуху, и® ио-ярежнему
тоскует о своем возлюбленном. Уже после ее смерти в родные места ял
плена возвращается Жан; он становится могильщиком, я однажды, копая
землю на кладбище, находит среди черепов я костей медальон в виде
сердечка, который он когда-то подарил Жанне, -и свое ообстиипюе цолу-
пстлевшее письмо из армии.— Стихотворение XXIX из сборника В- Гюго
«Осенние листья» (1831).— 3Роман американской писательницы Г. Би-
чер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852, фр. перевод 1-852) пользовался в®
487
Франции в 1850-е гг. огромной популярностью и неоднократно издавался
во французских переводах.— 4Имеются в виду роман Ж.-Б. Луве де Кувре
«Любовные приключения кавалера де Фоблаза» (1787 — 1789) и книга
Н. Венета «Порождение человека, или Картина супружеской любви»
(1686), имевшая репутацию непристойной.— ъ«Пармская обитель»
(1839), «Красное и черное» (1830) — романы Стендаля. Ср. более снисхо-
дительную оценку в письме 56. Бальзак посвятил «Пармской обители»
восторженную статью «Этюд о Бейле» («Ревю паризьен», 25 сентября
1840).— 6О «Золотом осле» см. примеч. 1 к письму 184.— 7Выражение
Сент-Бева из стихотворного послания «Вильмену» (сб. «Августовские
мысли». 1837), восходящее к католической молитве, где таким образом
именуется дева Мария. У Флобера метафора «башня из слоновой кости»
означает прежде всего равнодушие, которое должен испытывать настоя-
щий художник к сиюминутным проблемам, волнующим «толпу» (сюда
относятся и политические дрязги, и литературные скандалы, и забота
о том, как выгоднее «продать» очередное произведение, и оценки прес-
сы). Эта общественная позиция тесно связана с эстетическим идеалом
Флобера — идеалом «безличного искусства», в котором художник должен
ничего не говорить впрямую, «от себя», и выражать свою точку зрения
только языком форм и образов, только стилем (ср. примеч. 3 к письму
137). О частичном пересмотре Флобером этой точки зрения см. примеч.
1 к письму 606.
201. — ’Буало. Поэтическое искусство, I, 30, перевод С. Нестеровой
и Г. Пиларова.— 2Намек на романтические мелодрамы, в которых играла
Мари Дорваль.— 3Тюркаре — персонаж одноименной комедии А.-Р. Ле-
сажа (1709), разбогатевший выскочка-делец. — 4Этих слов ни в набросках,
ни в окончательном варианте «Госпожи Бовари» не обнаружено. — воз-
можно, Флобер обыгрывает одно из знаменитых изречений Жозефа
Прюдома (см. примеч. 3 к письму 370).— 6Имеется в виду «школа здраво-
го смысла», прославлявшая со сцены буржуазные добродетели.—
1Д. Франклин — английский полярный исследователь, пропавший без
вести; обстоятельства его смерти выяснились только в 1859 г.— 8Фло-
бер имеет в виду постклассицистический стиль, строящийся на пери-
фразах.
202. — 1 «Посмертная книга, или Записки самоубийцы» («РевЮ де
Пари», декабрь 1852 — март 1853, отд. изд. 1853) — роман М. Дюкана, во
многом автобиографический. — 2См. примеч. 3 к письму 155.— 3Цитата из
«Ноября» (Сочинения, 11, 663).— 4В биографиях Ожье этот факт не
упомянут. — 5Сократ был приговорен к смертной казни по обвинению
в безбожии и развращении умов учеников. — 6Флобер подразумевает
христианские представления о Христе как божественном логосе (сло-
ве).— 7Флобер имеет в виду романтическое требование узаконить сосуще-
ствование в искусстве разных поэтических школ.— 8Цитата из «Письма
д’Аламберу о театральных зрелищах» (1758) Ж.-Ж. Руссо (у Руссо речь
идет о «Мизантропе»; по его мнению, Мольер совершил ошибку, предста-
488
вив своего героя, достойнейшего человека, в смешном виде). — 9<?По-
следний день приговоренного к смерти» (1829) — повесть Гюго. Прост-
ранное предисловие, где автор открыто проповедовал свои обществен-
ные воззрения, было предпослано изданию 1832 г.— 10 «Вене-
цианский купец» (1596) — комедия Шекспира.— "См. примеч. 2
к письму 103.
204. — ’«Госпожа Бовари», ч. II, гл. III (см. об этой сцене ниже,
в письме 206).— 2Флобер имеет в виду посещение кормилицы Жан-Мар-
ком, героем Дюкана.— 3Девиль — проданное в 1843 г. имение отца
Флобера. — 4История, упоминаемая Флобером, послужила, возможно,
«прообразом» знаменитой «сцены в карете» («Госпожа Бовари», ч. III,
гл. I).— ° «Ужасающие» цитаты вошли в наброски второго тома «Бувара
и Пекюше» (см. примеч. 2 к письму 806).— 6В трактате «Новый обще-
ственный и промышленный мир» (1828) Ш. Фурье дал картину общества
будущего («строя гармонии»), где все люди будут иметь одинаковые
возможности для развития своих способностей и сравняются с величайши-
ми учеными, писателями и художниками всех времен и народов.—
7Имеется в виду сборник «Сказки, или Истории минувших времен»
(1697).— 8Флобер цитирует апокрифическую прозаическую версию сказ-
ки «Ослиная шкура» (1781), приписываемую Перро, автору стихотворной
«Ослиной шкуры» (1693).— 9Об отношении Флобера к Буало см. примеч.
2 к письму 213.— 10Излюбленная формулировка Флобера, которую он
возводил к изречению Горация «Поэтов ненавидят» (Сатиры, 1, 4, 33).
Ср. письма 847 и 943.
206. — х«Луи Ламбер» (1832) — философская повесть Бальзака.—
2По-видимому, имеется в виду роман «Спираль» (см. примеч. 5 к письму
174).— 3 «Сельский врач» (1833) — роман Бальзака. Сходство названных
сцен («Сельский врач», гл. 1; «Госпожа Бовари», ч. И, гл. III) невели-
ко.— 4В «Воспоминаниях» Дюкан отмечает, что говорил Флоберу о
сходстве первого «Воспитания чувств» и «Вильгельма Мейстера»,
на что Флобер ответил: «Это доказывает, что Прекрасное повсюду
одинаково» (Дюкан, 1, 221).— 5Ни в одном из вариантов «Гос-
пожи Бовари» такой фразы не обнаружено. — 6См. примеч. 1 к
письму 202.
207. — ’Имеются в виду замечания на поэму «Крестьянка» в преды-
дущих письмах (см., например, письмо 201), а также в не вошедшей
в наст. изд. части данного письма.
208. — ’См. примеч. 3 к письму 189.
209. — 'Дюкан был награжден 14 января 1853 г. за археологические
разыскания, произведенные на Востоке. — 2Это выражение, являющееся
у Мишле частью его исторической концепции (история как единое движе-
ние человечества к совершенству; великие люди как символы этого
движения), было одной из любимых «цитат» Флобера и Буйе. Ср. свиде-
тельство Г. Гейне: «Насчет его (Мишле) страсти к символике, его посто-
янных указаний на символичность я не раз в Латинском квартале слышал
16 Г. Флобер, т. 1
489
очень грациозные шутки, и Мишле называют там Monsieur Sy m bole»
(Г. Г е й н е. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 8. М., 1958, с. 257).— 3«Фотогра-
фом» Флобер называет Дюкана, поскольку его книга о Востоке выш-
ла в сопровождении фотографий (см. примеч. 5 к письму 178); в
ссылке с 1851 г. находился В. Гюго.— 4Орден Почетного легиона,
учрежденный Наполеоном 19 мая 1802 г., имел пять степеней: ка-
валер, офицер, командор, высший офицер, владелец большого
креста.
210. — ‘Флобер имеет в виду пять дней (9 — 14 ноября 1852 г.),
проведенные им и Л. Коле в Манте. - 2Ш а т о б р и а н. Мученики, кн. IV.
211. — '«Моралии» — трактаты, послания и диалоги Плутарха.—
2«ЖильБлаз» — «История Жиль Блаза из Сантильяны» (1715—1735) —
авантюрно-нравоописательный роман А.-Р. Лесажа.
212. — ‘Согласно греческому мифу, мать Ахилла, нимфа Фетида,
купала сына в водах подземной реки Стикс, чтобы сделать его неуязви-
мым.— 2Иместся в виду Эжен Крепе.— 3Имеются в виду приверженность
3. Крепе романтической литературе и оппозиционность по отношению
к существующему государственному строю и властям.
213. — ‘Матф., 21, 21. —2Оценки Буало у Флобера разноречивы.
Флобер восхищался качеством стиха и стиля автора «Поэтического искус-
ства» (ср. суждение Золя о поисках Флобером точного и лаконичного
слова: «Я часто думал, хотя п не говорил ему об этом, что он продолжает
дело Буало в отношении лексики романтизма, перегруженной новыми
выражениями и оборотами».-- Золя, 25. 512). Но Буало — «законода-
тель французского Парнаса», создатель ряда правил, превратившихся
стараниями потомков, от теоретиков литературы до простых обывателей,
в набор «прописных истин», был Флоберу глубоко чужд (см. письмо
259).— 3 Делессер опубликовал в октябрьском и ноябрьском номерах
«Ревю де Пари» за 1852 г. свои путевые заметки о Востоке «Путешествие
в проклятые города»; по-видимому, имеется в виду рецензия Готье на эту
книгу.— ^Флоберовское понимание аристократизма не носит строго соци-
ологического характера. Оно тесно связано с его эстетическими воззре-
ниями. К аристократам Флобер причислял не представителей родовой
знати, но людей, отмеченных печатью таланта, тех, кто продолжает
культурные традиции человечества (см. подробнее в письме 513).—
3 «Афинский Акрополь» (1853) — поэма Л. Коле.— 6Имеется в виду
Э. Крепе.
214. — ‘Буйе в это время работал над поэмой «Ископаемые» (опубл,
в «Ревю де Пари» 15 апреля 1854 г., затем вошла в сборник 1859 г. «Фесто-
ны и астрагалы»), где изображена эволюция жизни на земле от доистори-
ческих времен до расцвета буржуазной цивилизации, ее неизбежного
крушения и возможного возрождения человечества. — 2Имеется в виду
Э. Крепе. ^Флобер упоминает эпизоды из «Посмертной книги» Дюкана.
в которых отчетливо проявляются мания величия и эгоизм главного героя
(фигуры во многом автобиографической).— 4Имеется в виду место глав-
490
иого хирурга Руанской центральной больницы, освободившееся после
смерти Флобера-отца.
215. — ’Здесь, как и в письме 216, речь идет о поэме «Афинский
Акрополь».— 2Пропилеи — парадный вход на Акрополь, представляю-
щий собой два мраморных дорических портика.
217. — ’Имеется в виду Эмили Солмер Блейк, знакомая Коле.—
2Возможно, реминисценция из «Гамлета» Шекспира (д. V, явл. 1. сцена
с могильщиками).
218. — ’Имеется в виду стихотворение Буйе «Кучук-Ханем»
(см. примеч. 1 к письму 152).— 2Ср. письмо 141 и примеч. 6 к нему. Вос-
хищаясь восточным миром, Флобер, во-первых, выделяет в нем те черты,
которые противопоставляют его современному буржуазному быту. Здесь,
как и в произведениях, действие которых происходит на Востоке («Са-
ламбо», «Иродиада»), он намеренно сгущает краски, подчеркивая грубое,
страшное, способное эпатировать и возмутить буржуа. Во-вторых, восточ-
ный человек, в понимании Флобера, — это человек, которого невозможно
описывать с помощью привычных методов романтической литературы
(в противовес романтической апологии страстей и вниманию к психоло-
гии, внутреннему миру человека, Флобер подчеркивает отсутствие у лю-
дей восточного мира «страстей» и «мыслей»). Наконец, современный
Восток казался Флоберу во многом схожим с античным миром (см. письмо
130 и примеч. 1 к нему), поэтому изучение восточной жизни представля-
лось ему единственной в своем роде возможностью «изнутри» понять
античность.— 3С о ф о к л. Аянт, 220 —222.— 4Р а с и н. Гофолия, д. II,
явл. 5.— 5Все эти замыслы не осуществились. О Буйе Флобер написал уже
после его смерти (см. наст, изд., т. 2, с. 300 —317).— 6См. примеч. 2 к пись-
му 184.— 7Эпическая, поэма — основной жанр литературы классицизма.
Хотя в нормативных поэтиках XVII—XVIII вв. она описана наиболее
подробно, уже в XVIII столетии были попытки обновить ее форму. В кон-
це XVIII в. роль традиционной эпопеи стала играть описательная поэма
с ее пафосом географического освоения мира, в XIX в. ей на смену пришли
космогонические и историко-философские поэмы в прозе П.-С. Балланша
и Э. Кине. Ср. размышления о возможности создавать «художественные
произведения о XIX веке» в первом «Воспитании чувств» (наст, изд., т. 2,
с. 374 — 375).— 8Имеется в виду комедия Ожье «Филиберта» (1853).—
9Имеются в виду «Античные стихотворения» (1852) Ш. Леконта де
Лиля.— ,0Ср. у Гонкуров: «О книге он (Флобер) судит только после того,
как читает ее вслух: есть в ней ритм или нет? И если она не подогнана
к движению человеческих легких, то ни черта не стоит» (Гонкуры, 1,
306 — 307). Гонкуры приводят также рассказ Готье о Флобере: «Вы только
подумайте, на днях он мне говорит: «Я уже вот-вот кончаю. Осталось фраз
десять, не больше, да и у тех уже готовы интонации окончаний». Понимае-
те? Он слышит концы еще не написанных фраз, у него готовы интона-
ции...» (Гонкуры, I, 333). — ”Л аб р ю й е р. Характеры, I, 18 ( «сочи-
нитель. у которого не слишком много здравого смысла, уверен, что он
16* 491
пишет божественно; здравомыслящий писатель надеется, что пишет
разумно») — 12Л. Коле писала Флоберу после прочтения его путевых
записок о Египте.
219. — ’См. письмо 16 и примеч. 4 к нему.— 2Имеется в виду замысел
романа «Спираль» (см. примеч. 5 к письму 174).— 3Л. Коле намеревалась
издавать с Э. Крепе и при участии Шанфлери, Буйе, Флобера. Леконта де
Лиля журнал «Ревю франсез». — *Вишну — высшее божество индуист-
ской мифологии; Ормазд. точнее. Ахурамазда («Господь Премудрый») —
верховное божество иранской мифологии. — 5См. примеч. 1 к письму 217.
220. — ’Ср. письмо 183 и примеч. 2 к нему, где приведена флоберов-
ская самооценка противоположного свойства. — 2В 1853 г. роман Дюкана
вышел отдельным изданием.— 3В предисловии к «Античным стихотворе-
ниям» Леконт де Лиль писал, что в XIX в. поэзия утратила свое прежнее
сакральное значение, что после Гомера, Эсхила и Софокла «дух человече-
ский погряз в варварстве» и единственный выход из кризиса — возвра-
тить поэзию к ее славному прошлому, то есть писать на античные темы,
опираясь на данные истории, археологии и других наук, используя антич-
ные формы и не касаясь современных страстей и событий.— 4Флобер
противопоставляет описания, как их понимает он сам, описательной
(дидактической) поэзии XVIII в., которая тоже тяготела к научности, но
отличалась гораздо большей традиционностью поэтических форм.— 5Ле-
конт де Лиль писал об эпигонах Байрона и Шатобриана, создающих
произведения «вторичные, подражательные, бессвязные», о «шумных
комедиях, которые разыгрывают творцы, страдающие манией заемного
величия».— 6Имеется в виду первое стихотворение сборника «Сурья.
Ведический гимн». Сурья — солнечное божество в древнеиндийской ми-
фологии.— 7Ламартин умер в 1869 г. Он был одним из активных деятелей
Временного правительства (1848 г.), а затем II республики (1848—
1852 гг.), реакционная и половинчатая политика которой способствовала
государственному перевороту 1851 г.— 8Уподобление Фенелона Гомеру
см. в ламартиновской биографии Фенелона («Сивилизатёр», 1853 —
ср. примеч. 1 к письму 181). Недоброжелательный отзыв о Лафонтене
см. в «Признаниях» Ламартина (1847).
221. — ’См. примеч. 1 к письму 29.— 2«Госпожа Бовари», ч. II, гл. VI.
222. — ’Речь идет о поэме Коле «Крестьянка» (см. примеч. 1 к пись-
му 200).— 2Фраза из письма Гюго к Л. Коле от 17 марта 1853 г.— 2Мон-
таньяры — название депутатов левой ориентации (республиканцев, ради-
калов и социалистов) во время II республики (1848—1852 гг.).— ^Ме-
люзина — персонаж европейской средневековой мифологии. фея,
осужденная каждую субботу превращаться в змею.— 5См. примеч. 2 к
письму 221.
224. — ’Имеется в виду стихотворение Беранже «Беднота» (1807).—
2М о н т е н ь. Опыты, I, L: «...мудрец должен заботиться только о себе
самом, ибо лишь он один и достоин того, чтобы для него было что-нибудь
сделано... было бы несправедливо, если бы мудрец рисковал собой для
492
блага своей родины и мудрость подвергал опасности ради безумцев».—
3« Госпожа Бовари», ч. 1, гл. VI.
225. — { «Жослен» (1836) — поэма Ламартина, часть задуманной им
эпопеи о судьбах человеческого духа. — 2 «Влюбленная куртизанка»
(1671) — новелла Лафонтена из его сборника «Сказки и новеллы в сти-
хах» (III, VI). — 3«Сказки» Лафонтена были осуждены католическим
духовенством; 12 февраля 1693 г. писатель по настоянию церковни-
ков публично покаялся в написании этого фривольного сборника и от-
казался от его переиздания. — 4Термин, обозначающий книги с купю-
рами.
226. — ’Буйе переехал в Париж И ноября 1853 г. — 2См. письмо
220 и примеч. 3 и 4 к нему.
227. — ’Имеется в виду Катрин Вуазен.— 2Об отношении Флобера
к социализму см. примеч. 3 к письму 190. Теория государственного инте-
реса, основанная на принципе «цель оправдывает средства», была
сформулирована в XVII в. кардиналом Ришелье. В ту пору эта теория
служила утверждению абсолютной монархии; затем сходных принципов,
хотя и с иными целями, придерживались якобинцы — отсюда упоминание
Флобером «общественного спасения» (Комитет общественного спасения
был организован Конвентом 6 апреля 1793 года). О доктрине пользы
в искусстве см. примеч. 3 к письму 137.— 3О «партии порядка» см. при-
меч. 4 к письму 138. Флобер перечисляет газетные «утки» и рекламные
выдумки на потребу толпы, демонстративно уравнивая с ними лозунг
Великой французской революции, низведенный, по его мнению, совре-
менным либеральным буржуа до уровня очередной «прописной исти-
ны».— 4Доктринеры — при Луи-Филиппе правящая политическая пар-
тия (возглавлялась Ройе-Колларом и Гизо). — 5П е р с и й. Сатиры, I, 28.
В католических странах в последний день карнавала, накануне великого
поста, по улицам водили быка. — 6В нервом варианте «Искушения святого
Антония» сходными ощущениями Флобер наделил Антония и дьявола;
в окончательном варианте носителем пантеистической философии сделан
специальный персонаж, Гимнософист. — 7Флобер имеет в виду атомисти-
ческое учение Эпикура, который считал, что душа материальна и смертна,
поскольку она существует лишь благодаря движению атомов в теле.—
8Это изречение Флобер впоследствии сделал эпиграфом к «Лексикону
прописных истин». — 9В основе общественно-политических взглядов Фло-
бера лежало нежелание сковывать человека какими бы то ни было рам-
ками, будь то привязанность к определенной стране (см. примеч. 3
к письму 100) пли же связь с тем или иным классом, должностью, зва-
нием; отсюда — отвращение к знакам таких различий («мантия».
«блуза»).
228. — О какой драме идет речь, неясно. — 2«Кандид» —
повесть Вольтера. — 3Г е т е. Венецианские эпиграммы, 29. — 4Имеется
в виду любовная связь Леконта де Лиля с госпожой Жоббе-Дюваль. — 5У
племени амазонок (женщин-воительниц в греческих мифах) существовал
493
обычай выжигать у девочек одну грудь для более удобного владения ору-
жием. - ь«Тортони» — парижское кафе.— 7Высотами в Ветхом завете
называются капища; упомянутый Флобером образ выражен наиболее
отчетливо не у Исайи, а у других пророков (см.: Иезекииль, 16, 16; 20.
29) — 8Книга Притчей Соломоновых, 5, 3.
229. — ‘Находясь в изгнании, Гюго переписывался с Парижем благо-
даря посредничеству Флобера и Л. Коле. — 2См. примеч. 1 к письму 43.—
дВ ответном письме Гюго прислал Флоберу свою фотографию (сделанную
его сыном) и отметил, что он сфотографирован с этим кольцом на паль-
це.— *()н — Наполеон 111, которого Гюго заклеймил своими памфлетами
(см., например, письмо 193 и примеч. 1 к нему).
230. — ‘См. примеч. 1 к письму 214.
231. — ‘Имеется в виду Шарль Вовари.— 2В 1855 г. Луи Эно выпу-
стил книгу «Константинополь и Турция, картина... Оттоманской импе-
рии».— 3См. о замысле «Анубиса» в письме 141 и примеч. 4 к нему — 4В
предисловии к сборнику «Поэмы и пейзажи» (1852) О. Лакоссад полеми-
зировал с теорией «искусства для искусства» и отстаивал искусство
«моральное», в котором главную роль играет открытая проповедь автор-
ских взглядов.— 5Флобер обыгрывает созвучие фамилий Леконта де Лиля
и Жака Делиля (см. примеч. 4 к письму 70).— 6«Госпоже А. С. М.» —
стихотворение Леконта де Лиля, опубликованное впоследствии под назва-
нием «Аврора» в сборнике «Поэмы и стихотворения» (1855). «Die^
irae» — стихотворение из сборника «Античные стихотворения».— Име-
ется в виду исторический труд Монтескье «Причины величия римлян и их
упадка» (1734).
233. — ‘Флобер постоянно занимался с племянницей географией
и историей.— 2«Госпожа Бовари», ч. 11. гл. VI, перевод Н. Любимова.—
3См. примеч. 1 к письму 13 и примеч. 3 к письму 25.— 4М о л ь е р. Госпо-
дин де Пурсоньяк, д. I, явл. 14.
234. — ‘См. примеч. 7 к письму 200.— 2 «Госпожа Бовари», ч. II,
гл. II. Э. Гино писал еженедельные фельетоны для католической воскрес-
ной газеты «Пэи».— 3Имеются в виду «Волшебные сказки» госпожи
д’Онуа (т. 1 — 3, 1697, т. 4—1698).— 4Ирои-комическая поэма Ариосто
«Неистовый Роланд» (1502—1516) сочетала в себе признаки рыцарского
и приключенческого романа.
235. — 1 «Синяя птица» — одна из сказок госпожи д’Онуа.— 2Име-
ется в виду аптекарь Омэ из «Госпожи Бовари».
236. — ‘Подобное восприятие французского национального характе-
ра по контрасту с немецким было распространено в первой половине
XIX в., поскольку романтическая ревизия французской классической ли-
тературы (прежде всего драматургии) совершалась в основном под воздей-
ствием немецкой эстетики (А.-В. Шлегель) и немецкого театра (Гете.
Шиллер). Ср., например, у Б. Констана: «Именно во Франции был изобре-
тен афоризм, что важнее бить сильно, чем бить в цель. Поэтому писатели
наши часто бьют так сильно, что уж и вовсе мимо цели... для них (немцев)
494
все внешние эффекты, сколь бы разнообразными они ни были, второсте-
пенны. Но у французов, которые никогда не теряют из виду публику
и говорят, пишут и действуют лишь для других, второстепенное может
подменить главное» («О Тридцатилетней войне. О трагедии Шиллера
«Валленштейн» и немецком театре», 1829). — 2Имеется в виду «Слу-
жанка» (опубл. 1854) — вторая повесть из цикла «Поэма о женщине».—
3Флобер уравнивает в правах Ивето, городок в Нормандии, и Константино-
поль, город, овеянный историческими и литературными преданиями,
полемизируя тем самым с классицистическим представлением о связи
жанра и темы (см. примеч. 7 к письму 159) и о существовании «низких»
предметов, недостойных искусства. Ср., с другой стороны, ироническую
«апологию» Ивето в «Лексиконе прописных истин»: «Увидеть Ивето
и умереть». — 4Имеется в виду дело некоего Зурхера, которое слушалось
24 и 25 июня 1853 г.
237. — ‘Имеется в виду 3-я глава поэмы «Ископаемые» (см. примеч.
1 к письму 214).— 23амысел большого романа о современном обществе,
эквивалента романа Лесажа «История Жиль Блаза из Сантильяны»
(1715 — 1735), воплотился, по-видимому, в романе «Бувар и Пекюше»
и тесно связанном с ним «Лексиконе прописных истин»; о «восточной
повести» см. примеч. 4 к письму 50.— 3Известны лишь путевые заметки
Эно о Востоке (см. примеч. 2 к письму 231).— 4Имеются в виду рецензии
Эно на «Крестьянку» Л. Коле и «Мелениду» Л. Буйе (сведения о месте
публикации не обнаружены). — 5Очевидно, имеется в виду мнение, выска-
занное Мюссе в беседе с Л. Коле. — 6В предисловии к «Мемуарам Дон
Жуана» (1848) Мальфиль утверждал, что Гамлету свойственно не фило-
софское сомнение (им наделили его критики, поклонники Шекспира),
а всего лишь нерешительность и что, вследствие этого, Гамлет «не дотяги-
вает» до типа и является всего-навсего индивидуальностью. — 7Цельных
и последовательных характеров требовали защитники французской клас-
сицистической драматургии; опровержению этого тезиса и утверждению
права драматурга на включение в характер персонажа противоречивых
черт уделяли в начале XIX в. большое внимание пропагандисты немецкого
и английского театра (Б. Констан, г-жа де Сталь).
238. — ‘Имеются в виду рецензии Э. Пеллетана и Л. Эно на «Кресть-
янку» Л. Коле (сведения о публикации не обнаружены).—2Флобер
полемизирует с перифрастической традицией, восходящей к классицисти-
ческой и постклассицистической поэзии, где не все слова считались
достаточно возвышенными, чтобы быть допущенными в литературу. По
Флоберу, непременным условием, при котором писатель становится дей-
ствительно современным, был отказ от этого обветшавшего поэтического
языка (ср. пародийную трагедию «Открытие вакцины», где ни одна вещь
не называлась своим прямым именем,— см. письмо 174).— 3См. примеч.
6 к письму 220.— 4См. примеч. 2 к письму 236.— 5Сальпетриер — больни-
ца для бедных в Париже (основана в 1656 г., в 1796 — 1823 гг. — сумасшед-
ший дом, в середине XIX в. — женская богадельня). — 6«Госпожа Бова-
495
ри», ч. II, гл. IX.— 7«Троил и Крессида» (1602) — комедия (так наз.
«мрачная комедия») Шекспира. «Древняя и новая всемирная биогра-
фия» — сорокапятитомная энциклопедия, которую выпускал с 1811 г.
Л.-Г Мишо. В статье «Шекспир» (т. XXXIX) Вильмен, в общем
оценивая творчество Шекспира весьма положительно, утверждал,
что красоты Шекспира национальны, а не общечеловечны, поэтому Шек-
спира нельзя поставить на одну доску с Гомером или Софоклом. Статья
«Ронсар» в томе XXXVI «Всемирной биографии», где Ронсара упрекали
в создании «смешного непонятного жаргона», была написана не Вильме-
ном, а М.-Г.-Т. де Вильнавом (Флобера ввело в заблуждение сход-
ство подписей, приводимых во «Всемирной биографии» сокращенно:
В — и и В —в).
239. — 1 Преодоленная трудность — одна из категорий поэтики конца
XVII — начала XVIII в. Считалось, что только преодолевая жесткие
формальные ограничения (размер, рифмы, высокий перифрастический
стиль), поэт создает истинно совершенные произведения. Главным сто-
ронником этой точки зрения в XVIII в. был Вольтер. — 2Л. Коле работала
над сборником повестей для детей «Детство замечательных людей»
(1854).— 3См. примеч. 5 к письму 238.— 4См. примеч. 2 к письму 142. —
5Имеется в виду сестра Флобера Каролина.— 6Ср. письмо 51.— 'Реаби-
литация суеверия как основы религиозного чувства и утверждение общно-
сти всех религий — распространенные положения в работах романтиков
начала XIX в. (см. «О Германии», 1810, г-жи де Сталь, «Об источниках,
форме и развитии религии», 1824—1830, Б. Констана).— 8См. примеч. 2
к письму 260.— 9На основе учения о «корреляции органов» Ж. Кювье ре-
конструировал строение вымерших животных. Ср. во «Введении» в
«Историю английской литературы» И. Тэна (1863): «Цивилизация —
единое тело, и части ее взаимосвязаны, как части живого организма.
Точно так же, как (...) опытный естествоиспытатель может восстановить
по нескольким кусочкам, каково было все тело животного, так же (...)
опытный историк, изучая определенную узкую область цивилизации, спо-
собен представить себе и наполовину предсказать все остальные ее обла-
сти». (Цит. по: Н. Т a i n е. Introduction a 1’histoire de la litterature
anglaise. Princeton, 1944, p. 23 — 24; см. также примеч. 3 к пись-
му 260.)
240. — ’«Госпожа Бовари», ч. II, гл. VII.
241. — ’Имеется в виду фотография Гюго (см. примеч. 3 к письму
229).— 2Талейран умер 17 мая 1838 г. Утром этого дня его посетил король
Луи-Филипп; умирающий, несмотря на свое крайне тяжелое состояние,
вел себя как истинный придворный и ни в чем не нарушил этикета.—
3Р а с и н. Ифигения, д. I, явл. I.— 4Р а с и н. Федра, д. V, явл. 6.— Име-
ются в виду роман «Собор Парижской богоматери» (1831) и памфлет
«Наполеон Малый» (1852, ср. письмо 229).
242. — ’Мемуаристы (в частности, М. Дюкан) отмечают поразитель-
ное внешнее сходство Флобера и Буйе.— 2Пояс Венеры (Афродиты),
496
способный сделать всякую женщину прекрасной, описан в «Илиаде»
(XIV, 214 — 221); Флобер упоминает его как образец «клише», со времен
античности переходящего из произведения в произведение.— 3См. при-
меч. 4 к письму 233.— 4Г ю г о. Собор Парижской богоматери, кн. X, гл. IV
и VII.— 5Остроумие было одной из главных черт французской салонной
культуры XVIII в. (культуры рококо), чуждой Флоберу.— 6См. примеч.
2 к письму 184.— 7Великим Крокодилом Флобер именовал Гюго; возмож-
но, в основе прозвища лежали египетские впечатления Флобера (крокодил
как предмет культа).— 8«Госпожа Бовари», ч. II, гл. VIII.
243. — ’Военный министр маршал Сент-Арно посетил Руан после
постигшего город стихийного бедствия (см. письмо 240).
244. — }Энгиен-ле-Бэн — модный курорт с минеральными водами.—
2Г ю г о. Грусть Олимпио (сб. «Лучи и тени», 1840). Перевод Н. Зиминой.
245. — ’См.: Сочинения, 11, 672.— 2По-видимому, Флобер имеет
в виду устное высказывание Леконта де Лиля. — 3Флобер и Леконт де
Лиль впервые встретились 31 июля 1853 г. в салоне Л. Коле. — 4Вероятно,
имеется в виду поэма «Резня в Мона» (опубл, в «Ревю контампо-
рен» 15 сентября 1860 г., затем в сб. «Варварские стихотворения»
1862).
246. — ’Имеется в виду повесть «Расплата гения» из сборника
«Детство замечательных людей» (1854).— 2«Триумф смерти» — фреска
в пизанском некрополе (Campo santo) XIII—XV вв., приписываемая
Орканье, братьям Амброльо и Пьетро Лоренцетти или Франческо Траи-
ни.— 3См. примеч. 7 к письму 238.— 4В окончательном варианте повести
совет Флобера реализован так: разбойник Буонавита, видя художника
Мазаччо за работой во флорентийском кармелитском монастыре, кричит
вместе с толпой: «Да здравствует Мазаччо!»
247. — ’Имеется в виду Альфонс Кордье.— 2В первом издании пове-
сти Шатобриана «Атала» (1801) о миссионере отце Обри говорилось, что
«его орлиный нос и длинная борода дышали покоем и величием и смотре-
ли вниз, словно стремясь к могиле». Этот пассаж, впоследствии исклю-
ченный автором из текста, мог быть известен Флоберу из статьи аббата
Морелле «Критические замечания на «Атала», которую Шатобриан вклю-
чил в том 16-й своего Собрания сочинений (1828).— 3Флобер часто
повторял это восклицание, известное из жития, написанного святым
Иринеем, и называл себя святым Поликарпом (см. письма 1870-х гг.).
248. — ’См. примеч. 4 к письму 141 и письмо 218.— 2См. примеч.
1 к письму 65.— 2Тартана — одномачтовое судно на Средиземном море.—
4См. примеч. 4 к письму 50.— 5См. примеч. 1 к письму 226.
249. — ’«Ископаемые», гл. IV. Буйе учел многие из замечаний
Флобера. — 2В «Ископаемых» лунный свет сравнивается со снегопадом.
250. — ’См. примеч. 1 к письму 65.— 2См. примеч. 4 к письму 141 и
письмо 218.— 3В о л ь т е р. Кандид, гл. XXV. Устами богача Пококуранте
Вольтер критикует здесь полотна Рафаэля, эпическую поэму Мильтона,
итальянские оперы и т. д.— 4В «Античных стихотворениях» Леконта де
497
Лиля есть два стихотворения о быке: «Геракл с быком» и «Fuitus Нуа-
cinto».— 5Комедии Бомарше «Севильский цирюльник» (1775) и «Же-
нитьба Фигаро» (1784) были впервые поставлены на сцене «Комеди
Франсез».— 6См. примеч. 5 к письму 175.— 7Воскрешение эпохи через
вещь — один из принципов флоберовских описаний («само название,
особенно в случае редкого, странного, экзотического предмета, и связан-
ные с ним культурно-исторические ассоциации образуют тот особый
предметный антураж, в который Флобер вправляет движение своей стили-
зованной новеллы» — Л. В. Пумпянский. Тургенев и Флобер.—
В кн.: И. С. Тургенев. Соч., т. X. М.—Л., 1930, с. 10). В параллели
«всемирная история — история обуви» можно усмотреть реминисценцию
из «Трактата об элегантной жизни» (1830) Бальзака, где дано схожее
описание эволюции моды, исходящее из принципа «Одежда есть выраже-
ние общества» (полушутливая-полусерьезная трансформация романтиче-
ского тезиса «Литература есть выражение общества»).— 8Р а б л е. Гар-
гантюа и Пантагрюэль, кн. I, гл. VII1. Перевод Н. М. Любимова. — 9В
особняке маркизы де Рамбуйе в Париже собирались в первой половине
XVII в. писатели — представители барочной, так называемой прециозной,
литературы.— 10Сюжеты большей части трагедий Корнеля взяты из рим-
ской жизни, однако некоторые его пьесы, в том числе знаменитый «Сид»
(1636), восходят к испанской драматургии XVII в.— 1’Флобер подразуме-
вает черты рококо, характерные для литературы Регентства (салонность,
вычурность). О «Жиль Блазе» см. примеч. 2 к письму 211.— 12Под фило-
софией здесь, как и вообще в конце XVIII — первой половине XIX в.,
подразумевается участие в Энциклопедии и просветительские склонности
писателей.— 13Лагарп считался законодателем литературы посткласси-
цизма, преемником Буало.— 14Флобер имеет в виду изображение париж-
ского уголовного мира в романах Э. Сю, например, в «Парижских тайнах»
(1842 — 1843).— 15См. примеч. 13 к письму 177. Красные каблуки счита-
лись в XVIII в. отличительным признаком высшей аристократии.
251. — ’Перефразировка известного выражения «Положение обязы-
вает», обыгранного Л. Коле в названии одного из рассказов сборника
«Детство замечательных людей» — «Богатство обязывает» (по настоянию
Флобера из окончательного варианта книги рассказ был исключен).
252. — ’Л а м а р т и н. История Реставрации (1851), кн. XXV.—
2Мирмидоняне (г р е ч. миф.) — ахейское племя в Фессалии, которое
возглавлял Ахилл в походе под Трою; их название возводили к муравьям,
из которых Зевс создал население острова Эгина (от myrmex — муравей).
Флобер сравниваете ними противников Наполеона — английскую и прус-
скую армии.
253. — ’См. письмо 218 и примеч. 5 к нему.— 2См. письмо 174 и при-
меч. 8 к нему.— 3См. примеч. 4 к письму 141.
254. — ‘Имеется в виду книга Ж. Мишле «История Французской ре-
волюции» (т. 1 — 7, 1847—1853).
255. ~ ’См. примеч. 2 к письму 170.— 2«Манон Леско» — «История
498
кавалера Де Грие и Манон Леско» (1731), роман аббата Прево.— 3Вирги-
ния, Поль — персонажи романа Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Вирги-
ния» (1788). См. также примеч. 2 к письму 739.
256. — 'В окончательный вариант «Госпожи Бовари» этот эпизод не
вошел. — 2Ср. письмо Буйе Луизе Коле от 15 августа 1853 г.: «Чертов
Флобер, с которым я никогда не расставался,— наша духовная общность,
наши воскресные излияния — все это разрывает мне сердце, наводит на
меня тоску, лишает меня сил в тот момент, когда мне предстоит все поте-
рять, все бросить» (Буйе, 150).
258. — * В статье «Поэзия в 1853 году» ( «Ревю де дё монд», ^сентяб-
ря 1853 г.) Г. Планш подверг критике эрудицию Леконта де Лиля.
В 1837 г. он опубликовал в том же журнале две статьй, направленные
против Гюго: «О современном театре» и «Внутренние голоса» г-на Викто-
ра Гюго». — 2Флобер имеет в виду, что сентиментальный, бездеятельный,
разочарованный герой сменяется героем преуспевающим или желающим
преуспеть. Вертер — герой романа Гете «Страдания молодого Вертера»
(1774); Сен-Пре — герой романа Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза»
(1761), Растиньяк и Люсьен де Рюбампре — герои романов Бальзака
«Отец Горио» (1834) и «Утраченные иллюзии» (1837—1843).— 3Матф.,
21, 12 — 13.— 4Стихотворный сборник Ж. Мери «Поэтические мелодии»
(1853) имел отрицательную прессу.— 5См. примеч. 10 к письму 220.—
6Имеется в виду поэтический сборник Гюго «Возмездия» (1853), обличаю-
щий Наполеона II!. Флобер очень высоко оценил эту книгу; Дюкан
вспоминает, что он восхищался ею, даже находясь на приеме у императора
в Компьене (Дюка н, П, 269).
259. — ' Диафуарусы, отец и сын — врачи из комедии Мольера «Мни-
мый больной» (1673).— 2См. примеч. 1 к письму 256.— 3Б у а л о. Поэти-
ческое искусство, I, 153: «Что ясно понято, то четко прозвучит» (перевод
С. Нестеровой и Г. Пиларова). Об отношении Флобера к Буало см. примеч.
2 к письму 213.— 4См. примеч. 2 к письму 236.— 5По-видимому, речь идет
о статье Леконта де Лиля с возражениями против критических замечаний
Г. Планша (см. примеч. 1 к письму 258). Эту статью отверг также и жур-
нал «Ревю де Пари».
260. — ’Имеются в виду письма К. Броссету от 10 ноября 1699 г. о ро-
мане Фенелопа «Приключения Телемака» (опубл. 1699) и Ф. Мокруа от
29 апреля 1695 г. о Малербе. Флобер выделяет это суждение о Малербе по
контрасту с известной фразой из «Поэтического искусства» (I, 131 — 132).
Сам он относился к Малербу, затмившему в глазах потомков его любимого
Ронсара, отрицательно. — 2Жоффруа Сент-Илер исходил из гипотезы
о едином плане строения всех живых существ, едином духе, который, по
словам Гете, каждой из частей природы «предуказывает ее путь и любое
отклонение от него приостанавливает... силою внутреннего закона»
(И.-II. Э к к е р м а н. Разговоры с Гете, запись от 2 августа 1830 г.) и от-
стаивал. в противовес Кювье, теорию трансформизма, согласно которой
организмы и их части создаются путем взаимопревращений. Идеи Жоф-
499
фруа Сент-Илера оказали большое влияние на Бальзака (см. его Пре-
дисловие к «Человеческой комедии»).— 3Флобер предугадывает здесь
дальнейшее развитие эстетики в XIX в. на основе философии позитивизма
от Тэна и Золя до Брюнетьера.
261. — ’См. примеч. 2 к письму 154.— 2«Ган Исландец» (1823) —
первый роман В. Гюго, где, как и в «Соборе Парижской богоматери»,
идеальная красота сталкивается с отвратительным уродством.
264. — ‘«Ноябрь» был опубликован посмертно в 1910 г., но Флобер
давал его читать или читал сам близким людям: Л. Коле, Гонкурам, соби-
рался дать его прочесть Бодлеру. Ср. впечатление Гонкуров: «Если не
считать совершенно неудачного диалога, роман поразительно сильный для
того возраста, в каком был автор. Уже там в некоторых подробностях
пейзажа проглядывает тонкая, очаровательная наблюдательность, свой-
ственная «Госпоже Бовари». Начало романа, передающее осеннюю
грусть,— достойно того, чтобы автор подписался под ним и сейчас. Сло-
вом, все очень крепко, несмотря на несовершенства» (Гонкуры, 1,
440).
265. — ‘Имеется в виду сцена сельскохозяйственной выставки («Гос-
пожа Бовари», ч. I, гл. VIII).
266. — ‘См. примеч. 1 к письму 65.
267. — ‘Флобер пародирует философию доктора Панглоса из вольте-
ровского «Кандида» (ср. письмо 27 и примеч. 1 к нему).
268. — ‘Имеется в виду сборник «Детство замечательных людей».
270. — ‘Мать и племянница Флобера уехали в Ножан-на-Сене и Па-
риж.— 2Ср. у Мопассана: «Для лодочников на реке окна «господина
Гюстава» служили как бы маяком» (Мопассан, 11, 240).— 3Флобер
имеет в виду атеистические и материалистические взгляды просветителей
и уравнительные теории мелкобуржуазных социалистов, а также общую
атмосферу французской жизни в середине XIX в. с ее нивелированием
личности. ,
271. — ‘В образе Лионеля де Вернона, аристократа, лицемера и соб-
лазнителя, Коле вывела в поэме «Служанка» Альфреда де Мюссе (период
их близости приходится на 1852—1853 гг.).— 2Мариетта — персонаж
«Служанки». — 3«Монахиня» — третья часть цикла «Поэма о женщине»
(см. примеч. 4 к письму 191).
272. — ‘«Госпожа Бовари», ч. II, гл. IX.— 2Флобер описывает свой
творческий процесс, опираясь на идеи метемпсихоза, которыми интересо-
вался еще в пору своего увлечения восточной философией; ср. письма
190 и 227.— 3Источник не обнаружен. — 4Речь идет о госпоже Роже де
Женетт, которая в начале декабря 1853 г. стала любовницей Буйе. Дя-
дюшка Роже — ее муж. Эдма Роже де Женетт стала постоянной коррес-
понденткой Флобера в 1860—1870-е гг., ей адресованы наиболее филосо-
фичные и глубокие письма.
273. — 'Имеется в виду пьеса «Пробный камень» (премьера —
23 декабря 1853 г. в «Комеди Франсез»).— 2По-видимому, Флобер имеет
500
в виду повышенное внимание, которое уделял Наполеон III «Комеди
Франсез». Еще в бытность свою принцем-президентом, 22 октября
1852 г. он присутствовал в этом театре на торжественном представлении,
уподобляя себя тем самым королю-меценату Людовику XIV. С этой поли-
тикой было связано и увеличение суммы государственной субсидии
«Комеди Франсез».— 3Речь идет о сборнике Леконта де Лиля «Античные
стихотворения» (1852). — *«Тигр» — стихотворение Леконта де Лиля
(под названием «Джунгли» вошло в сборник 1855 г. «Поэмы и стихотворе-
ния»).— 5См. примеч. 4 к письму 250.
274. — ‘См. примеч. 1 к письму 214.— 2Речь идет о пятой главе поэмы
«Ископаемые».— 3Речь идет о стихотворении В. Гюго «Императорский
плащ» («Возмездия», кн. V), где гиметские пчелы (Гимет — гора в Гре-
ции, знаменитая своим медом) противопоставлены монфоконским мухам
(Монфокон — предместье Парижа, где располагалась главная городская
бойня). — 4 «Искупление» — поэма Гюго из сборника «Возмездия»
(кн. V). Ниже Флобер перечисляет ее части. — ъ« Небесный огонь» —
стихотворение Гюго из сборника «Восточные стихотворения» (1829).—
6По-видимому, имеется в виду сборник П. Бореля «Шампавер, безнрав-
ственные рассказы» (1833) или его роман «Госпожа Потифар» (1839).
Флоберу импонировало стремление неистового романтика 11. Боре-
ля эпатировать буржуа нагнетанием жестоких деталей (см. письмо
421).— 7Экбатан — древняя столица Мидии. — ^Сильфида — проз-
вище Э. Роже де Женетт, восходящее к «Замогильным запискам»
(опубл. 1848) Шатобриана, где это имя носит идеальная возлюбленная
автора.
275. — ‘См. примеч. 2 к письму 236. —2О «Призраках» Л. Коле
см. примеч. 3 к письму 189; под «призраками» Мюссе Л. Коле, очевидно,
подразумевала его прошлое, в частности, воспоминания о романе с Жорж
Санд, оставившем в его жизни огромный след.— 3См.: Руссо. Исповедь,
кн. 8.— 4В июне 1840 г. А. Карр в своем сатирическом журнале «Гэп»
высмеял любовную связь Л. Коле с В. Кузеном, и оскорбленная Л. Коле
пыталась убить его. История эта получила нежелательную для Л. Коле
огласку.
276. — ‘См. примеч. 1 к письму 29 и примеч. 1 к письму 49.
277. — ‘Имеется в виду Леконт де Лиль.— 2Имеется в виду ежене-
дельник «Парижские моды», в котором сотрудничала Л. Коле.
279. — ‘Ш е к с п и р. Король Лир, д. III, явл. IV.— 2Т а м ж е, д. II,
явл. II.— 3См. примеч. 2 к письму 197.— 4Р а б л е. Гаргантюа и Пантаг-
рюэль, кн. Ill, гл. VIII.— ъ «Вильгельм Телль» (1829) — опера Дж. Росси-
ни.— 6См. примеч. 7 к письму 200.
281. — ‘Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль, кн. I, «К читателям»
(«ведь человеку свойственно смеяться», перевод Н. М. Любимова).—
2Источник не обнаружен. Близкие мысли содержатся в «Апологии
Раймунда Сабундского» («Опыты», II, XII).
282. — ‘Восторженные междометия, навеянные восточными впечат-
501
лениями.— 23десь и далее речь идет о шестой главе «Ископаемых». Буйе
учел замечания Флобера.
283. — 1 Под людьми тонкого ума (gens d’esprit) Флобер подразумева-
ет наследников французской светской культуры XVil —XVIII вв., выше
всего ценившей остроумие, изощренность (разные оттенки значения
слова esprit). Ср. письмо 242 и примеч. 5 к нему.— 2См. примеч. 3 к пись-
му 274.
284. — ’Флобер вспоминает о Париже, где побывал в феврале
1854 г.— 2Эти слова Буало, восходящие к его предисловию к изданию его
«Сочинений» 1701 г., приведены Сент-Бевом в статье о Расине («Литера-
турные портреты», 1844).— 3Имеется в виду последняя глава поэмы Буйе
«Ископаемые» (см. примеч. 1 к письму 214).— 4См. примеч. 1 к письму
128.
287. — ’Флобер начал работу над эпизодом не удавшейся Шарлю
операции («Госпожа Бовари», ч. I, гл. XI).— 2Р о н с а р. Краткое поэти-
ческое искусство (раздел «О способах выражения»).— 3Виньи читал
поэму Л. Коле «Афинский акрополь», выдвинутую на конкурс Академии
и получившую академическую премию. — 4«Чаттертон» (1835) — драма
А. де Виньи, герой которой — талантливый поэт, умирающий молодым
в нищете и безвестности; «Стелло, или Консультации Черного доктора»
(1832), «Сен-Мар, или Заговор в царствование Людовика XIII* (1826) —
романы Виньи.— 5Виньи принадлежат переводы «Венецианского купца»
(1828) и «Отелло» (1829).— 6Г е р о д о т. История, VII, 175 — 235.
Ср. примеч. 7 к письму 677 и письмо 775.
288. — ’Эстетические суждения в этом письме тесно связаны с отно-
шением Флобера к Л. Коле, которую он мечтал сделать «возвышенным
гермафродитом», бескорыстным соратником в борьбе за истинное искус-
ство.
289. — ’См. примеч. 1 к письму 287.— 2Речь идет о стихотворениях
«Моя дочь» и «Слава» (вошли в сборник 1854 г. «О чем думают любя»).—
3См. примеч. 4 к письму 70.— 4См. примеч. 1 к письму 202.— 5Вероятно,
имеется в виду поэма «Крестьянка» (см. примеч. 1 к письму 200).
290. — ’Это одно из последних известных писем к Коле перед оконча-
тельным разрывом (июнь —июль 1854 г.) — 2«Госпожа Бовари», ч. II,
гл. XI (разговор аббата Бурнизьена и Ипполита). — 3Фирма «Либрери
нувель» принадлежала издателям Жакотте и Бурдийа, опубликовавшим,
в частности, сборник Л. Коле «То, что в сердце женщины» (1852).—
4Речь идет о стихотворении «Моя дочь» (см. примеч. 2 к письму 289).—
5Л а ф о н т е н. Басни, IX, II.— 6«Госпожа Бовари», ч. II, гл. X.— 7См.
Гораций. Наука поэзии, 388 — 390.
291. — ’Имеется в виду роман «Буржуа из Моленшара», печатавший-
ся в 1854 г. в газете «Пресс» (отд. изд. 1855).— 2«Евгения Гранде»
(1833) — роман Бальзака.
292. — ‘ «Пират» (1822) — роман В. Скотта. — 2См. примеч. 4 к пись-
му 50.
502
293. — ’См. примеч. 1 к письму 291.
294. — ’Отрывок из романа С. Робинсона «Воздушная кукуруза.
Иллюстрированные сцены из жизни Нью-Йорка» был напечатан в «Ревю
де Пари» 15 августа 1854 г.— 2См. примеч. 3 к письму 200.— 3По-видимо-
му, Флобер имеет в виду нравоописательные очерки Ж. Жанена в газете
«Журналь де деба»; сентиментальность не была чужда и написанным
в духе «неистовой словесности» романам Жанена, где большое место
отводилось изображению «низов общества».
295. — ’Имеется в виду любовная связь Эммы Бовари и Леона.
296. — 1 «...становится прекрасным» (Бу а л о. Поэтическое искус-
ство, 111, 1 — 2, перевод Э. Линецкой).— 2В окончательном варианте
романа этой страстью наделена госпожа Омэ.— 3 «Эмиль, или О воспита-
нии» (1762) — роман Ж.-Ж. Руссо.
297. — ’С 5 октября 1854 г. по 17 августа 1855 г. в газете «Пресс»
печаталась автобиографическая книга Ж. Санд «История моей жизни»;
Флобера, по-видимому, не удовлетворяло само намерение писательницы
рассказывать о себе; кроме того, он не разделял ее общественно-политиче-
ских симпатий и считал (в 1840—1850-е гг.), что романы Санд потакают
вкусам толпы, ее примитивной чувствительности (ср. отзыв о них в пер-
вом «Воспитании чувств», наст, изд., т. 2, с. 361). В дальнейшем отноше-
ние Флобера к творчеству Санд изменилось — см. письма к ней в наст,
изд.— 2Флобер упоминает статьи П. Лимерака об «Истории моей жизни»
Ж. Санд (29 мая 1855 г.) и о творчестве Беранже (21 мая 1855 г.); в этой
последней критик ставил Беранже на одну доску с Шатобрианом и Воль-
тером. Флобер искажает фамилию Беранже в знак скептического отноше-
ния к его поэзии (см. примеч. 5 к письму 45).— 3Цитируется письмо Буйе
от 26 мая 1855 г. — 4Имеется в виду поэма «Меленида» (см. примеч. 1 к
письму 128).— ^Имеются в виду статьи в газетах «Пэи» (1 декабря
1851 г.) и «Корсер» (25 ноября 1851 г.).— 6Об этом периоде жизни Буйе
см. в «Предисловии к «Последним песням» (наст, изд., т. 2, с. 305).—
‘Имеется в виду «Эми Робсар» — драма по мотивам романа В. Скотта
«Кенильвортский замок»; В. Гюго работал над ней вначале совместно
с А. Суме (а не с Ансело, как ошибочно пишет Флобер), а затем самостоя-
тельно, но, не удовлетворенный результатом, подписал ее фамилией
своего родственника П. Фуше. Премьера состоялась 13 февраля 1828 г. и
успеха не имела.— 8В юности Буйе собирался стать врачом и слушал
лекции Э. Леде в Руанской медицинской школе.— 9«Госпожа Бовари»,
ч. 111, гл. V.— 10См.: Гюго. Собор Парижской богоматери, кн. II, гл. VI.
298. — ’Флобер работал над шестой главой третьей части «Госпожи
Бовари».
299. — ’См. примеч. 4 к письму 297.— 2Имеются в виду неосуще-
ствленные замыслы Буйе. — 3Один из реализованных планов совместного
творчества такого рода — пантомима «Пьеро в серале» (1855). Ср. также
пародийную трагедию «Открытие вакцины» (см. примеч. 1 к письму
56 и письмо 174).
503
300. — ‘См. примеч. 1 к письму 298.— 2Имеется в виду речь Бюффона
при вступлении в Академию (25 августа 1753 г.), известная под названием
«Речи о стиле».
301. — ‘«Госпожа Бовари», ч. 111, гл. VII.
302. — 1 Имеется в виду статья М. Дюкана в «Ревю де Пари» (15 сен-
тября 1855 г.), направленная против немецких романтиков, а в подтек-
сте — против поклонников «искусства для искусства».
303. — ‘Имеется в виду историческая стихотворная драма «Госпожа
де Монтарси», только что отвергнутая «Комеди Франсез» и поставленная
6 ноября 1856 г. в театре «Одеон». — 2Отдельным изданием «Меленида»
выйдет в 1857 г. — 3Имеются в виду М. Дюкан и Л. де Корменен, возглав-
лявшие «Ревю де Пари»,— 4«Сердце справа» — драма в прозе Л. Буйе;
опубликована в газете «Одьянс» (26 января — 25 февраля 1859 г.);
поставлена не была. — 5См. примеч. 1 к письму 195.— 6См. примеч. 1 к
письму 302.— 7См. примеч. 1 к письму 214.— 8Флобер имеет в виду пре-
дисловие М. Дюкана к его стихотворному сборнику «Современные песни»
(1855), где Дюкан, восхищаясь буржуазным научным и техническим
прогрессом, утверждал, что ныне золотой век надо искать не в прошлом,
а в будущем. Об отношении Флобера к Г. Бичер-Стоу см. письмо 200,
о пристрастии А. Уссе к культуре XVIII в.— примеч. 13 к письму
177.— 9Возможно, намек на фразу, которой раб будил каждое утро царя
Македонии Филиппа II: «Вспомни, Филипп, что ты смертен».
305. — ‘О «Новой Элоизе» см. примеч. 9 к письму 195.
306. — ‘Имеется в виду «Госпожа Бовари».— 2Имеются в виду
«Госпожа Бовари», переработанный вариант «Искушения святого Анто-
ния» (см. примеч. 6 к письму 50) и «Легенда о святом Юлиане Милости-
вом». Флобер задумал ее в 1846 г.; работал над ней в сентябре 1875 —
феврале 1876 гг.; опубликовал в апреле 1877 г.— 3М о л ь е р. Мнимый
больной, д. Ill, явл. 6 (слова Пургона, а не Диафуаруса).— 4В действи-
тельности роман публиковался с 1 октября по 15 декабря 1856 г. (отд. изд.
у М. Леви — апрель 1857 г.).
307. — ‘В первый раз Флобер отдал рукопись «Госпожи Бовари»
в «Ревю де Пари» в апреле 1856 г., в конце своего пребывания в Париже.
Затем, сделав в рукописи сокращения, он вторично отослал ее в редакцию
в конце мая 1856 г. (см. письмо 308). Однако М. Дюкан и Лоран-Пиша.
испуганные «безнравственностью» романа, продолжали считать необхо-
димой радикальную правку «растянутого» текста, которая бы освободила
его от «массы ненужных мелочей», и даже предлагали Флоберу воспользо-
ваться для этого услугами «опытного человека» (письмо Дюкана Флоберу
от 14 июля 1856 г.). Флобер решительно отверг это предложение. О его
отношении к редакционной правке см. письмо 466 и примеч. 2 к нему.—
2Имеется в виду «Легенда о святом Юлиане».
308. — ‘См. примеч. 1 к письму 307.— 2В ноябре 1855 г. Флобер снял
квартиру в Париже (бульвар Тампль. 42), где жил во время своих при-
ездов в столицу до 1869 г.
504
309. — ‘См. примеч. 1 к письму 129.
310. — 1«Двойной пожар» — стихотворение Буйе, вошедшее в сбор-
ник «Фестоны и астрагалы» (1859).
312. — ‘Флобер имеет в виду репетиции «Госпожи де Монтарси»
в театре «Одеон».— 2Флобер имеет в виду «Критическую историю Мани-
хея и манихейства» Бозобра и Форме (1734 — 1739).
313. — ‘Речь идет о работе над «Искушением святого Антония».
314. — ‘Имеется в виду номер «Ревю де Пари» от 1 октября 1856 г.—
2См. примеч. 1 к письму 307.
315. — ‘В окончательном варианте газета носит название «Руанский
светоч» (по-французски «Фаналь де Руан», чтобы не нарушить рит-
ма).— 2Имеется в виду премьера «Госпожи де Монтарси» (см. примеч.
1 к письму 303 и письмо 318).
316. — ‘По-видимому, Флобер имеет в виду преимущественно устные
высказывания. — 2Речь идет об издателе Жакотте, который через Дюкана
предложил Флоберу 800 франков за право издания романа в течение трех
лет. Однако сделка не состоялась, и в результате Флобер за те же
800 франков продал право на издание романа в течение пяти лет Мишелю
Леви. Ср. позднейший рассказ Флобера в передаче Гонкуров: «Жакотте
заявил: «Книга недурная, чеканная, но все же вы не можете рассчитывать
на такой успех, как у Амеде Ашара. В этом году мне навряд ли удастся
издать ваш роман». «Чеканная!» — рычит Флобер. — Ну не наглость ли со
стороны какого-то издателя! Его дело — наживаться на книгах, а не су-
дить о них. Вот за что ценю Леви — тот никогда не позволит себе сказать
что-либо о моей книге» (Гонкур ы, I, 307).
317. — ‘Современники Флобера понимали слово «реализм» не так,
как принято в нашем литературоведении. С «реализмом» они отожде-
ствляли либо просто изображение грубых, отталкивающих явлений, либо
школу Шанфлери (ее представители отстаивали «искреннее», «наивное»
искусство, которое изображает современные нравы, не заботясь о «форме»
и отделке). Флобер, несмотря на мастерское умение достоверно и точно
воспроизводить реальный мир, неизменно подчеркивал свое отличие от
школы Шанфлери.— 2Альманзор — герой одноименной трагедии Г. Гей-
не (1823). юный мавр, который кончает жизнь самоубийством вместе
со своей возлюбленной — христианкой; действует также в некоторых сти-
хотворениях «Книги песен» Гейне, в сказках В. Гауфа: Жан Ку-
тодье — по-видимому, персонаж романа Э. Сю «Парижские тайны»
(1842 — 1843). вор, представитель парижского «дна» (у Сю он носит зна-
чащую фамилию Шуринер, или, на воровском жаргоне, «человек с но-
жом»: фамилия Кутодье образована Флобером по семантической аналогии
от фр. couteau — нож). Парикмахер — Жасмен, автор сборника «Папиль-
отки цирюльника Жасмена» (т. 1—2, 1835 —1842).— 3См. примеч. 3 к
письму 19.
318. — ‘6 ноября 1856 г. в театре «Одеон» состоялась премьера драмы
Л. Буйе ( Госпожа де Монтарси».— 2 Имеется в виду премьера «Эрна-
505
ни» (см. примем. 2 к письму 13), во время которой поклонники романтиз-
ма особенно бурно выражали свои симпатии.— 3См.: Руссо. Исповедь,
кн. VIII.
319. — 'Флобер отвечает на требования редакторов «Ревю де Пари»
произвести сокращения в последней части романа, готовящейся к печа-
ти.— 2Имеется в виду сцена в карете (ч. Ill, гл. I). В номере «Ревю де
Пари» от 1 декабря 1856 г. эта сцена была опущена с указанием редакции
на произведенную купюру.— 3Тем не менее еще несколько купюр в публи-
кации 15 декабря 1856 г. было сделано, поэтому Флобер предпослал ей
предуведомление, в котором заявлял, что не несет ответственности за
печатаемые здесь «фрагменты».
320. — 'См. примеч. 3 и 4 к письму 19.
321. — '«Ревю де Пари» уже получил несколько предупреждений от
правительства и находился под подозрением в силу своей либеральной
ориентации.— 2О сцене соборования («Госпожа Бовари», ч. III, гл. VIII)
см. подробнее в письме 326.— 3Через брата Ашиля Флобер просил о помо-
щи префекта департамента Нижняя Сена Леруа, пользовавшегося автори-
тетом при дворе; через Т. Готье — сына министра юстиции Аббатуччи.
В Тюильри находилась парижская резиденция императора. — Приоста-
новленное благодаря хлопотам Флобера, дело было возобновлено в середи-
не января 1857 г. Судебный процесс над Флобером, владельцем и редакто-
ром «Ревю де Пари» Лораном-Пиша и типографом Пийе, у которого
печатался журнал, длился с 29 января по 7 февраля 1857 г. и окончился
оправданием обвиняемых (с оговоркой, что в книге есть места, где автор
недостаточно целомудрен в выражениях и преступает пределы, за которые
не должна выходить литература).
322. — 'Защищаясь от обвинения в непристойности, Флобер «коллек-
ционировал» откровенные пассажи из произведений французских класси-
ков и современных религиозных авторов. Флобер намеревался вначале
отпечатать у М. Леви несколько специальных экземпляров для судей
с этими цитатами на широких полях, с тем чтобы впоследствии можно
было допечатать весь остальной тираж уже без них, однако Дюкан отгово-
рил его. Собранный Флобером материал был использован на процессе
адвокатом Сенаром (см. примеч. 1 к письму 326). Предисловие к «Госпо-
же Бовари» написано не было.
323. — 'Возможно, цитата из цикла очерков Ж. де Нерваля «Октябрь-
ские ночи» («Иллюстрасьон», октябрь —ноябрь 1852 г., 2-е изд. 1855 в
сб. «Галантная богема»), где в главе XXV повествователю грозит арест за
склонность к «реализму» и «фантазированию».— брюссельская газета
«Нор» 18 января 1857 г. сообщала о восторженном отношении Ламартина
к «Госпоже Бовари» и письме, которое он якобы написал по этому поводу
в редакцию «Ревю де Пари». 25 января Ламартин обещал Флоберу в самом
деле отправить в редакцию такое письмо, по обещания своего не выпол-
нил, и Сенар лишь процитировал слова, сказанные знаменитым поэтом
Флоберу в личной беседе.— 3Газета «Монитёр», например, предлагала
506
Флоберу оплату из расчета 10 су за строчку, что составило бы 10 тысяч
франков за роман объема «Госпожи Бовари».
326. — !О процессе см. примеч. 4 к письму 321. Сенар цитировал,
кроме упомянутых Флобером авторов, Мериме, А. Шенье, Сент-Бева
(роман «Сладострастие»). — 2Стенограммы речей прокурора и защитника
были впервые опубликованы как приложение к «Госпоже Бовари» в изда-
нии Шарпантье 1873 г. — 3См. примеч. 2 к письму 323.
327. — !Во время судебного заседания Шанфлери прислал Флоберу
записку: «Дорогой коллега! Еще не знаю, чем кончится суд над вами, но
уверен, что это будет либо ваша победа, либо бесславное поражение импер-
ского прокурора. В надежде на ваше более чем возможное оправдание
я радуюсь за всю литературу в целом» (Переписка, II, 1348).
328. — !Тем не менее по настоянию матери и друзей Флобер изменил
свое решение (ср. письмо 426).
329. — !Речь идет о второй редакции «Искушения святого Анто-
ния».— 2Суд присяжных рассматривал гораздо более серьезные преступ-
ления, чем уголовный суд, в котором разбиралось дело «Госпожи Бовари»,
и, соответственно, выносил более суровые приговоры.
330. — !Имеются в виду романы Леруайе де Шантепи «Сесиль»
(1844) и «Анжелика Лажье» (т. 1—2, 1851). Переписка с одинокой немо-
лодой провинциальной писательницей м-ль Леруайе де Шантепи завяза-
лась у Флобера после опубликования «Госпожи Бовари». Сочувствуя ее
напряженным религиозным исканиям и пытаясь помочь ей преодолеть
духовный кризис (см. примеч. 1 к письму 339), Флобер адресует ей в кон-
це 50-х годов наиболее «исповедальные» письма. Менее интенсивно их
переписка продолжалась и позднее. — 2Имеется в виду «Саламбо».— 3Ср.,
однако, примеч. 2 к письму 183. Флобер считал, что использовать в литера-
туре собственные эмоции позволительно лишь постольку, поскольку они
свойственны всем людям вообще. — 4Ср. у В. Гюго в предисловии к «Кром-
велю»: «Подлинный поэт, подобно богу, присутствует одновременно
всюду в своем творении» (В. Гюго. Собр. соч. в 15-ти томах, т. 14. М.,
1956. с. 111).— 5См.: Платон. Федр, 212 а.
331. — 1 По-видимому, имеется в виду статья Дюранти в газете
«Реализм» от 15 марта 1857 г., где роман Флобера обвинялся в сухости,
мелочности, отсутствии эмоциональности.
332. — !Леруайе де Шантепи, восторженно оценившая «Госпожу
Бовари», увидела в Эмме с ее неудовлетворенными желаниями, тягой
к недостижимому идеалу «родственную душу».— 2Ср. замысел «фламанд-
ского романе» в письме 141.— 3См. примеч. 1 к письму 45.— 4См.:
X. М а г m i е г. Etudes sur Goethe. Р., 1835, р. XIII—XIV.
333. — !Флобер имеет в виду статью Сент-Бева о «Госпоже Бовари»
(«Монитёр», 4 мая 1857 г.; позднее вошла в «Беседы по понедельникам»,
т. 13, 1857). В этой статье, доброжелательной и хвалебной, Сент-Бев особо
подчеркивал объективность, аналитичность и правдивость романа, хотя
и упрекал Флобера в чрезмерной жестокости по отношению к героям
507
и читателям, в нежелании ввести в нарисованную им картину хоть один
обаятельный, возвышенный образ. «Утешения» (1830) — стихотворный
сборник Сент-Бева. О роли романа Сент-Бева «Сладострастие» (1834)
в творчестве Флобера см. примеч. 1 к письму 564. В юности Флобер отно-
сился к Сент-Беву весьма скептически (см. письмо 45 и примеч. 8 к нему).
Не так восторженно относился Флобер на деле и к статье о «Госпоже
Бовари» (ср. в письме Ж. Дюплану от 9 мая 1857 г.: «Статья Сент-Бева
была подходящей для буржуа» —Сочинения, 13, 576).— 2В статье
о «Госпоже Бовари» Сент-Бев назвал ее автора представителем эпохи
1850-х гг., литературным соратником А. Дюма-сына и И. Тэна. Флобер,
всегда настаивавший на своей увлеченности грандиозным и идеальным,
отмежевывается от этой «приземленной» эпохи.
334. — 1 Имеются в виду многочисленные критические статьи о
«Госпоже Бовари», в частности, рецензии Э. Тексье в «Иллюстрасьон»
(9 мая 1857 г.), где Флобер сравнивался с гладиатором, который, любуясь
своей силой (умением мастерски описывать чувства), обрушивает на
читателей массу шокирующих физиологических подробностей, Ш. де
Мазада в «Ревю де дё монд» (1 мая 1857 г.), где Флобера упрекали в под-
ражании Бальзаку, и Л. де Корменена в «Журналь дю Луаре» (6 мая
1857 г.), где Флобер именовался достойным наследником Бальзака.—
2Имеется в виду роман, получивший затем название «Саламбо». —
3Имеется в виду книга Ф. Лажара «Исследование культа пирамидального
кипариса у цивилизованных народов древности» (1854).
335. — ’Митридат посредством долгих опытов сумел приобрести
полную невосприимчивость к ядам.— 2Исход, 20, 2 — 25.
337. — ’В статье о «Госпоже Бовари» («Журналь де деба», 26 мая
1857 г.) Кювилье-Флери, споря с Сент-Бевом, назвал роман безнрав-
ственным, а героиню сравнил с героинями А. Дюма-сына, в частности,
с Маргаритой Готье из драмы «Дама с камелиями» (1852).— 2См. примеч.
1 к письму 334.
338. — ’В письме от 2 июня 1857 г. Кайто рассказал Флоберу о своем
споре с одной провинциальной дамой: та утверждала, что роман Флобе-
ра — продукт его воображения, а Кайто — что в основу положен реаль-
ный характер. Письмо содержит интересный анализ «Госпожи Бовари»,
где наряду с традиционными оценками (похвалы за верность изображения
провинциальной жизни, сравнение с Бальзаком) высказано предположе-
ние, что со временем про не понятую окружающими женщину, живущую
книжными мечтами, будут говорить: «Это госпожа Бовари», как про
ханжу и святошу говорят: «Это Тартюф».
339. — ’Леруайе де Шантепи переживала тяжелый духовный кризис:
из-за своей религиозной экзальтации она ощущала себя виновной во всех
грехах человечества, но, поскольку в реальности она их не совершала, то
не чувствовала себя вправе исповедоваться в них. — 2Имеется в виду
книга Ж. Рейно «Земля и небо» (1854), где прогресс человеческого рода
связывается с древним учением о переселении душ.
508
341. — ‘Флобер упоминает следующие книги: Библия в новом перево-
де с древнееврейского С. Казна (т. 1 — 18, 1831 — 1851), «Начала, или
Этимологии» св. Исидора Севильского, «О сирийских богах» И. Селдена
(1617) и, по всей вероятности, «Одеяния иудейских жрецов» (т. 1—2,
1670—1680) И. Брауна. Все, кроме первой, написаны на латыни; что
касается Библии, то и ее Флобер предпочитал читать по-латыни, хотя
и обратился к изданию Казна; в письме Фейдо от конца июля — начала
августа 1857 г. он писал, что «жалкий, хилый, чахоточный язык этого
перевода не идет ни в какое сравнение с грохотом латинской Вульга-
ты» (Сочинения, 13, 598).— 2Флобер получал первую премию
по естественной истории в Руанском коллеже дважды, в
1836/37 и 1837/38 гг. Упоминаемая книга — «Общая энциклопе-
дия естественной истории» (т. 1—5, 1764) Кристофа Вальмона де
Бомара.
343. — ‘Имеется в виду сборник «Цветы зла» (поступил в продажу
25 июня 1857 г.).— 2Ошибка Флобера: «Красота» — стихотворение
XV II.— 3Стихотворения XVIII и XIX.— 4 Начиная со 2-го издания (1861)
упоминаемое стихотворение печатается под номером XXVI1. Перевод
А. Эфрон.— Стихотворения XXIX, XXXIV, LII, LXI (в советском акаде-
мическом издании 1970 г., реконструирующем предполагаемый замысел
Бодлера, LX), LXXVI (в советском издании LXXV).— 6Начиная со второ-
го издания печатается под номером LXV (в советском издании LXIV),
перевод В. Левика.— Стихотворение CXVI (в советском издании
GXXVI).
344. — ‘См. примеч. 1 к письму 341.— 2Неточная цитата из Буало
(Сатиры, II, 77 — 78); Буало намекал на обильную литературную про-
дукцию Жоржа де Скюдери и печатавшейся под его именем Мадлены де
Скюдери.
345. — ‘В этом письме Флобер благодарит Крепе за присылку тома
«Католической энциклопедии» (т. 1 — 18, 1839—1848) со статьей «Карфа-
ген» .
346. — ‘Намек на фразу первого тома книги Фейдо «История похо-
ронных обрядов и гробниц у древних народов» (т. 1—2, 1856—1858):
«Ложь — вечный подводный камень, подстерегающий историка. Хорошо,
если, стремясь к абсолютной истине, он сумеет добиться истины веро-
ятной!» (цит. по.: Переписка, II. 1362).— 2 Имеется в виду детальное
описание приготовления кофе в поэме Делиля «Три царства Природы»
(1808. песнь VI). Об отношении Флобера к Делилю и жанру описательной
поэмы см. примеч. 4 к письму 70 и примеч. 7 к письму 218.— 3Флобер
имеет в виду академическую «салонную» живопись середины XIX в.,
(например, «неогреческий» стиль 1850-х гг.).
347. — 'Академия надписей и изящной словесности, основанная
в 1663 г., занималась историей, археологией и филологией. — 2Ацтекскин
император Мексики Гватимозин (Куаутемок) выдержал пытку каленым
углем, но не раскрыл испанцам, где спрятаны его сокровища. — 3«Лето» -
509
вторая часть поэмы Фейдо «Четыре времени года. Этюды о природе», пе-
чатавшейся в 1857 и 1858 гг. в журнале «Артист» (отд. изд. 1858).
348. — 1 После выхода «Цветов зла» Бодлер был привлечен к су-
дебной ответственности за оскорбление нравов; 20 августа 1857 г. состо-
ялся суд, приговоривший поэта к штрафу в 300 франков и потребовавший
изъятия из книги шести стихотворений.
349. — ’Статья Ш. Асселино о «Цветах зла» (опубл, в «Ревю фран-
сез» 1 сентября 1857 г.) входила в досье, собранное Бодлером для защиты
своей книги на процессе. Сочувственное упоминание в ней Флобера каса-
лось энтузиазма, с которым встретили читатели его первый роман.—
2Имеются в виду торжественные похороны, устроенные правительством
скончавшемуся 16 июля 1857 г. Беранже.— 3Суд над Бодлером уже за-
кончился (см. примеч. 1 к письму 348).
352. — ’Флобер имеет в виду статью П. Лимерака «О причинах
и следствиях нашей литературной ситуации» («Конститюсьонель»,
10 мая 1857 г.), где тот полемизировал со статьей Сент-Бева о «Госпоже
Бовари». Наполеон III был автором множества политических статей
и брошюр, а также книги «Наполеоновские идеи» (1839).— 2Флобер
имеет в виду статью Армана де Попмартена «Роман буржуазный и роман
демократический, господа Эдмон Абу и Гюстав Флобер» (первонач. «Кор-
респондан», 25 июня 1857 г., затем «Спектатёр», 12 и 13 сентября 1857 г.),
где, в частности, говорилось, что в «Госпоже Бовари» видны «болезненно
возбужденные чувственность и воображение недовольной своим положе-
нием демократии» (цит. по: Переписка, II, 1402). — 3О Жакотте
см. примеч. 2 письму 316. В кузене Алле Флобер видел воплощение бур-
жуазного здравого смысла, человека, готового ради собственной выгоды
пойти даже па воровство.— * Кантеле — местечко неподалеку от Кру-
ассе.— 5«Саламбо», гл. I.
353. — ’Сходную мысль Гете высказал в беседе с канцлером Фридри-
хом фон Мюллером в августе 1830 г. (см.: J. W. Goethe. Gedenkausgabe der
Werke, Bd. 23. Zurich, 1950, S. 718). Откуда она могла стать известна
Флоберу, выяснить не удалось.— 2Фраза Гюго — неточная цитата из
поэмы «Той, которая осталась во Франции» (сб. «Созерцания», 1856.
кн. VI).— 3Речь идет о маркизе де Саде. См. примеч. 4 к письму 25.—
4Имеется в виду «Домашний курс литературы» (т. 1 — 26, 1856 —1869) Ла-
мартина, поделенный на «беседы».
354. — ’Флобер благодарит за статью о «Госпоже Бовари» («Ар-
тист», 18 октября 1857 г.). Флоберу не могло не импонировать бодлеров-
ское понимание романа: в статье было отмечено, что автор намеренно,
словно «на спор» избрал среду и пошлых героев, не давая себе ни соблаз-
ниться возвышенными предметами, ни скатиться к нравоучениям; кроме
того, Бодлер верно ощутил двойственность характера Эммы, в котором
обыденность, заурядность сочетаются с устремленностью к идеалу, энер-
гичностью, живостью воображения и своеобразным, почуй мужским
«дендизмом».— 2В пятом разделе своей статьи Бодлер писал: «Эта книга
510
навевает столько мыслей, что можно было бы составить из них толстый
том».
355. — 'Возможно, реминисценция из повести Вольтера «Микроме-
гас» (1752), где двое великанов — обитатели Сириуса и Сатурна —
отправляются в путешествие на крошечную Землю.— 2См. примеч. 1 к
письму 339.— 3Об отношении Флобера к Беранже см. примеч. 5 к письму
45.— 4В письме Флоберу от 26 сентября 1837 г. Леруайе упоминает понра-
вившуюся ей статью о Спинозе в «Ревю де Пари». Под биографией,
написанной Буленвилье, очевидно, подразумевается книга Буленвилье
«Опыт о метафизике в учении Б. Спинозы» (1731). Французский перевод
«Сочинений» Спинозы, выполненный Э. Сессе, вышел в 1842 г. Флобер
всю жизнь относился к философии Спинозы с интересом и уважением; он
ценил в ней близость пантеизму (преувеличенную немецкими романтика-
ми, служившими посредниками в процессе усвоения идей Спинозы во
Франции), отвлеченность от абстрактных категорий добра и зла (мораль-
но то, что соответствует человеческой природе и потребностям человече-
ского разума). См. также письмо 853 и примеч. 2 к нему. — 5Об отношении
Гете к Спинозе см.: Гете. Из моей жизни. Поэзия и правда, ч. Ill,
кн. XIV.
356. — 1 Племянник — здесь прозвище Фейдо, по-видимому, восходя-
щее к роману Сада «Новая Жюстина» (1797).
357,— *См. примеч. 6 к письму 274 и примеч. 4 к письму 70.—
2См.:Б у а л о. Поэтическое искусство, II, 175“"176. _3Монтень. Опы-
ты, 11, VIII.— 4По-видимому, имеется в виду роман Фейдо «Фанни»
(1858).
358. - 'Матф., 21, 21.
359. — *Ср. мотивировку Флобера, приведенную Гонкурами: «любая
идея допускает только одну отливку, имеет только одну задачу» (Гон-
куры, 1, 229). Ср. также письмо 699.— 2Эмма Бовари фигурировала
в ревю Коньяров и Клервиля «Ау, ягнятки» (театр «Варьете», 19 декабря
1857 г.) и в ревю Делакура и Тибу «Ландские коровы» (театр «Пале-
Рояль», 12 декабря 1857 г.).
360. — 'Вероятно, имеется в виду Т. Готье, ради заработка зани-
мавшийся литературной поденщиной. Ср. его слова в передаче Гонкуров:
«Право, мне стыдно за свое ремесло! Ради тех жалких грошей, без которых
я умру с голода, я не решаюсь говорить даже половины, даже четверти
того, что думаю...» (Гонкуры, I, 128).
361. — '12 апреля 1858 г. Флобер выехал из Парижа и отпра-
вился в путешествие по Северной Африке (чтобы «проверить» свои
представления о месте действия «Саламбо»). В Париж он вернулся
6 июня.
362. — 'Имеется в виду Л. Буйе. О нем как первом читателе и ре-
дакторе Флобера см. примеч. 2 к письму 172.
363. — 'Имеется в виду Шарль-Эдмон Хоецкий, редактор газеты
«Пресс», с которым у Флобера была договоренность о публикации «Са-
511
ламбо». К радости Флобера, не любившего стеснять себя точными срока-
ми сдачи материала, сделка не состоялась.
364. 'Флобер намеревался поместить в этой главе объяснения
непереводимых терминов и названий; позже он думал сделать ее первой
или превратить в предисловие, а затем вовсе отказался от своего намере-
ния. Ср. в передаче Гонкуров жалобы Флобера «на отсутствие словаря, из-
за чего ему приходилось для обозначения званий прибегать к перифразам:
чем дальше, тем труднее. Приходится размазывать местный колорит, как
соус» (Гонкуры, I, 222). См. также письмо 402.— 2Речь идет о так
называемых «Благотворительных празднествах», проходивших в Руане
26 — 28 июня 1858 г. Обе королевы — Анна Австрийская и Мария-Терезия
Австрийская.— 3Близкие формулировки см. в «Опыте о нравах»
(гл. CXCVII) и в «Простодушном» (гл. X).
367. — 'Роман Фейдо «Даниель» (с посвящением Флоберу) печа-
тался в «Ревю контампорен» с 15 января по 15 апреля 1859 г. (отд. изд.
май 1859 г.). Гонорар Фейдо составил 10 тысяч франков. Говоря о своих
убытках, Флобер, очевидно, имеет в виду условия, на которых он продал
М. Леви «Госпожу Бовари» (см. примеч. 2 к письму 316), в самом деле
невыгодные для автора.— 2«Анабасис, или Отступление десяти тысяч» —
историческое сочинение Ксенофонта; «Гомеровы гимны» — древнегрече-
ские песни разных эпох (от VIII —VII вв. до н. э. до александрийской
эпохи), воспевающие то или иное божество; гимн к Церере (Деметре) —
пятый гимн собрания; «Похвала Глупости» (1511) — памфлет Эразма
Роттердамского; фарсы Табарена Флобер читал, по-видимому, в новейшем
издании 1858 г.
368. — 'Эти сведения нужны были Флоберу для X главы «Салам-
бо».— 2Описание этого ущелья вошло в XIV главу «Саламбо». Самую
ситуацию гибели войска в заваленном с обеих сторон ущелье Флобер,
вероятно, заимствовал из «Истории Рима» Мишле (см.: Р е и з о в, 351)
369. — 'Речь идет о романе Фейдо «Даниель» (см. примеч. 1 к письму
367). Флобер читал его по частям в рукописи. Герой романа, продолжаю-
щий галерею тоскующих и несчастливых «сыновей века», вскоре после
неудачной женитьбы встречает свою подлинную избранницу, Луизу
Попытки соединить свою жизнь с ней оканчиваются неудачно; девушка
умирает, а Даниель кончает жизнь самоубийством на ее могиле.— Оче-
видно, описка Флобера: имеются в виду Рене, герой одноименной повести
Шатобриана (1802) и Оберман, герой одноименного романа Э.-П. де Се-
нанкура (1804).— 3Флобера не устраивает снисходительная трактовка
«бедняков», которым якобы присущи лишь инстинкты, но не страсти.
Флобер видел в этом мнении очередную «прописную истину» из лексико-
на буржуа. —4Беркенада — слащаво-сентиментальный стиль (по имени
А. Беркена).— ъНемврод — «сильный зверолов перед господом» (Бытие,
10,9); Флобер считает использование этого имени в тексте Фейдо высоко-
парной перифразой в духе героя А. Монье Жозефа Прюдома.— ь«Сель-
ский житель» (1802) — описательная поэма Делиля, для Флобера —
512
предел напыщенности и неестественности в описании природы.—
7«Съеклъъ — оппозиционная политическая газета, основанная в 1836 г,-
8Как и в случае с Л. Коле, общая положительная оценка явно завышена.
370. — ‘Имеется в виду книга «Мучения железнодорожных путеше-
ственников и отправителей багажа, практические советы» (1858).— 2Лес
Бонди ( к востоку от Парижа) долгое время кишел разбойниками.— 3Эту
фразу сказал на одном из балов королю Луи-Филиппу Н.-А. де Сальванди
(см.: Гейне. Лютеция, I, XL1I). Ср. также одну из знаменитых реплик
Жозефа Прюдома: «Колесница государства плавает на вулкане»
(А. М о н ь е. Величие и падение г-на Жозефа Прюдома. д. Ill. явл. 3).
372. — ‘Речь идет о романе «Даниель» (см. примеч. 1 к письму 367).
373. — ‘Имеются в виду сокращения во второй части романа «Дани-
ель» (см. письмо 369).— 2См. примеч. 2 к письму 179.
374. — 'Эти идеи, воплощенные и в «Госпоже Бовари», и в «Салам-
бо», лежали также в основе двух неосуществленных замыслов — «египет-
ского» и «фламандского» романов (см. письмо 141 и примеч. 4 к нему).
Адонис (г р е ч. ми ф.) — финикийское божество, прекрасный юноша,
возлюбленный Афродиты.— 2По-видимому, Флобер имеет в виду ста-
новление философии позитивизма, одним из принципов которой было —
отвечать не на вопрос «почему?», а на вопрос «как?», то есть, отвлекаясь
от проблем мировоззрения, изучать сами явления и их толкование наукой
разных эпох как нейтральные факты.— 3Имеются в виду книга П. Ланфре
«Церковь и философы в XVIII веке» (1855) и «История религий Древней
Греции» (т. 1 — 3, 1857—1859) А. Мори. Ренан к этому времени выпустил
книги «Аверроэс и аверроизм» (1852), «Сравнительная история семит-
ских языков» (1855), «Исследования по истории религий» (1857).
Флоберу и в 1859 г., и позже импонировала установка Ренана на воссозда-
ние в исторических трудах атмосферы, колорита давних событий (описа-
ние не только «фактов», того, что было, но и того, что могло быть), его
стремление изучать все философские системы объективно и беспристраст-
но, не солидаризируясь ни с одной из них.— 4См. примеч. 6 к письму
50.— 5Афоризм Гиппократа (у Гиппократа несколько иной смысл: «...ис-
кусство живет долго»),
375. — ‘Бодлер прислал Флоберу стихотворения «Альбатрос» и
«Плавание», отпечатанные в виде брошюрки в г. Онфлере, а также, воз-
можно, стихотворение «Сизина» (в рукописи). Все три стихотворения
были впервые опубликованы в «Ревю франсез» 10 апреля 1859 г.
376. — ‘Ср. письмо 622.
377. — ‘В статье о «Даниеле» («Пэи», 8 июня 1859 г.) Барбе д’Оре-
вильи писал, что Фейдо напрасно заставляет своего героя обличать
лицемерие, поскольку оно — порок несовременный. Ср. один из драмати-
ческих набросков Флобера 1862 — 1863 гг. «Об общественном лицемерии»,
где лицемерие названо основной чертой жизни в США и где идет речь
о людях, «которые называют панталоны «невыразимыми» и выводят
теорию рабства из Библии» (цит. по: Д ю р р и, 77).— 2Имеется в виду
513
роман Фейдо «Катрин д’Овермер» (1860). Флобер видел главную
трудность в том, чтобы связать «романтический» пласт романа с обы-
денным (письмо к Фейдо от 30 августа 1859 г.).
380. — ‘Флобер имеет в виду контраст идеалов «покоя, невинности
и мечты», которые проповедовала Санд в 1850-е гг., и страстного характе-
ра заглавной героини романа «Лелия» (1833), естественно, более импони-
ровавшего ему.
382. — ‘Имеется в виду первая серия цикла «Легенда веков» (т. 1—2,
сентябрь 1859 г.).
383. — ‘Имеется в виду стихотворение «Льву Андрокла».
385. — 'Имеется в виду цикл из трех стихотворений под общим
названием «Странствующие рыцари».
386. — ‘Жена Фейдо Октавия (урожд. Бланки) скончалась 18 октяб-
ря 1859 г.
387. — ‘См. примеч. 3 к письму 357.
389. — ‘Имеется в виду статья Л. Бенлоу «Г-н Ренан и его роль
в современной науке» («Ревю эропеен», 15 октября 1859 г.).
390. — ‘Неточная цитата из «Августовской ночи» А. де Мюссе
(см. примеч. 18 к письму 177).— 2См. примеч. 2 к письму 317.— 3В своем
романе «Он» (1859) Л. Коле вывела себя под именем маркизы Стефании
де Ростан, а Мюссе и Флобера под именами Альбера и Леонса. Первый
представлен нежным, духовным, истинным рыцарем, а второй — грубым
мужланом.
391. — хФиваида — область в Египте, где скрывались от преследова-
ний христиане, становившиеся отшельниками.— 2 «Женщина* (ноябрь
1859) — трактат Ж. Мишле.— 3Вероятно, имеется в виду замысел романа
«Спираль» (см. примеч. 5 к письму 174).— 4См. примеч. 5 к письму 374.—
5См. примеч. 6 к письму 175.— 6См. диалог Платона «Федон» (60d —
61b).— 7Имеется в виду взятие Севастополя англо-французскими войска-
ми в августе 1855 г.
393. — ‘Флобер подводит критический итог романтической традиции,
согласно которой культура нового времени обязана многими своими суще-
ственными чертами (возникновение чувства любви, которого не знали
древние, светская салонная культура и т. д.) влиянию женщин.— 2См.
примеч. 2 к письму 156.— 3См. примеч. 2 к письму 16.
394. — ‘См. примеч. 2 к письму 308.
397. — ‘Неточная цитата из книги Ж. де Местра «Санкт-Петербург-
ские вечера. С приложением «Трактата о жертвоприношениях» (1821,
беседа 4-я). Флобер относился к де Местру скептически: многие типичные
для этого автора фразы фигурируют в набросках ко 2-му тому «Бувара
и Пекюше» (см. примеч. 2 к письму 806).— 2Стендаль в молодости считал
Вольтера мелочным интриганом, завистником и царедворцем; особый его
гнев вызывал своей монархической направленностью исторический труд
«Век Людовика XIV» (1752); см.: Б. Г. Реизов. Стендаль. Годы
учения. Л., 1968, с. 111 — 116. Характеристику Вольтера, принадлежащую
514
Вейо: «Только дураки могут восхищаться им, только негодяи могут его
уважать» — Флобер включил в заготовки ко 2-му тому «Бувара и Пекю-
ше» (см.: Сочинения, 6, 489 — 490)3О Руссо см. примеч. 1 к письму
529.— 4«Гадына», по Вольтеру,— любой вид религиозного фанатизма,
будь то янсенизм, кальвинизм или католицизм. Призыв «раздавить гади-
ну» см., например, в письме Д’Аламберу от 28 ноября 1762 г.
398. — 'Администрация «Комеди Франсез» заказала Буйе патриоти-
ческую оду в связи с предстоящим присоединением к Франции Савойи,
прежде принадлежавшей Сардинскому королевству. Буйе отказался.
399. — 'См. примеч. 1 к письму 398.— 2См. примеч. 2 к письму 179.—
3См. примеч. 1 к письму 360.
400. — 'Имеется в виду исторический труд Гонкуров «Любовницы
Людовика XV» (1860). Это — первое из известных писем Флобера к Гон-
курам, с которыми он познакомился весной 1859 г. Под ним стоит шу-
точная подпись: «Ваш Г. Флобер, друг Франклина и Марата, первостатей-
ный мятежник и анархист, уже двадцать лет стремящийся разрушить
деспотизм в странах обоих полушарий!!!»
401. — 'Речь идет о трактате о наркотиках «Искусственный рай»
(конец мая 1860 г.).— 2Вторая часть «Искусственного рая» — «Куриль-
щик опиума» — представляет собой развернутое переложение книги Т. Де
Куинси «Исповедь английского курильщика опиума» (1822).— 3Бодлер
осуждал употребление наркотиков с религиозно-моралистических пози-
ций, видя в нем своеобразный договор с нечистой силой. В ответном
письме Флоберу от 26 июня 1860 г. он подтвердил, что его в самом деле
преследовала мысль о невозможности объяснить некоторые человеческие
поступки и порывы ничем иным, кроме вмешательства некой злой силы,
существующей вне человека.— 4Имеется в виду второе, дополненное
издание «Цветов зла» (февраль 1861).
402. — 'Ответ на письмо Ж. де Гонкура от 16 июня 1860 г.: «Как дела
с вашим романом, где вы должны правдоподобно воссоздать ваш вообра-
жаемый Карфаген с его народом, нравами, страстями, религиями, женщи-
нами, мужчинами, прохожими и их тенями на стенах» (J. de Goncourt.
Lettres. Р., 1885, р. 156).— 2В оригинале — написание pohetique вместо
poetique, воспроизводящее напыщенное произношение с придыханием
(любимый Флобером способ «снижения» высоких слов).— 3По мнению
Флобера, и в воспитательном романе Фенелона «Приключения Телемака»
(опубл. 1699), и в эпической поэме в прозе Шатобриана «Мученики»
(1809) поэтические и мифологические условности берут верх над заботой
об историческом колорите. — 4См. примеч. 1 к письму 364.— 5Флобер
имеет в виду свою доктрину «объективного» искусства.— 6Имеется в виду
книга «Любовницы Людовика XV» (см. письмо 400).— 7Каббала —
мистическое учение в иудаизме, получившее распространение в средневе-
ковой Европе. Мишна (II в.) — комментарий к Торе (Пятикнижию), где
собраны правила поведения, касающиеся культа, правосудия, праздников
и т. д.
515
404. — 'Имеется в виду пьеса Понсара «Что нравится женщинам»
(премьера в театре «Водевиль» 30 июля 1860 г., снята после 4-го пред-
ставления). Понсарбыл членом Академии с 1855 г. и считался виднейшим
продолжателем классицистической традиции XVII—XVIII вв. во фран-
цузском театре.
406. — 'Флобер имеет в виду работу над «Искушением святого
Антония». — 2Танит — карфагенская богиня луны и плодородия. — 3См.:
«Саламбо», гл. XIV.
407. — 'Тридентский собор (1545—1549; 1551 — 1552; 1562 — 1563 гг.)
был созван для пересмотра всех основных положений католического
учения с целью противостоять движению Реформации. Отказавшись
рассматривать понятие благодати (помощи свыше, позволяющей человеку
обрести спасение), духовенство, по мысли Флобера, расписалось в соб-
ственном бессилии.
408. — 'Флобер отвечает на просьбу Крепе опубликовать что-нибудь
в журнале, где сотрудничал Крепе («Ревю модерн» либо «Ревю насьональ
ээтранжер»). «Путешествие в Бретань» — «По полями долам» (см. при-
меч. 1 к письму 107 и примеч. 1 к письму ИЗ).— 2Об «Искушении»
см. примеч. 6 к письму 50.
409. — 'Парафраза латинского выражения memento mori — «помни
о смерти» (изначально — приветствие у монахов-траппистов). У Гете
эта надпись упомянута в «Годах учения Вильгельма Мейстера»
(кн. 8).
410. — 'Флобер благодарит Мишле за книгу «Море» (1861).— 2Флобер
перечисляет книги Мишле: «История Рима» (1831), «История Франции»
(т. 1—6, 1833—1844), «Мемуары Лютера, написанные им самим» (1835,
перевод Мишле), «Введение во всемирную историю» (1831).— 3Флобер
перечисляет исторические и естественнонаучные труды Мишле: «Народ»
(1846), «История французской революции» (т. 1 — 7, 1847 — 1853), «Насе-
комое» (1857), «Любовь» (1858), «Женщина» (1859).— 4См. письмо
332.— °Имеется в виду 5-я глава 4-й книги — «Купания, — Возрождение
красоты», где вполне в духе Флобера величие природы противопоставлено
пошлости буржуа. — 6См. примеч. 7 к письму 13.
412. — *См. примеч. 3 к письму 402; «лебедем из Каморе» в высоком
перифрастическом стиле называли Фенелона (по месту его епископ-
ства).— 2Банкир Мирес, глава железнодорожного банка, был арестован
17 февраля 1861 г.
413. — 'Имеется в виду книга «Священник, женщина, семья»
(1861).— 2См. примеч. 1 к письму 225.— 3См. примеч. 4 к письму 397.—
4См.:Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль, кн. IV. гл. XXXII. Раблезиан-
ский гротескный образ Антифизис, противницы природы, символизирует
церковь и восходит к притче Ч. Кальканьини.
414. — 'Книга Фейдо «Алжир . Исследование» вышла в свет в 1862 г.
415. — 'Имеется в виду роман «Сестра Филомена» (1861).
417. — !В письме от 10 июля 1861 г. Ж. де Гонкур высказал опасение.
516
что идеальность героини романа «Сестра Филомена» может привести
к банальности.
418. — ‘30 января 1861 г. недавно овдовевший Фейдо женился
вторично. — 2Перефразировка письма Сент-Бева к Фейдо от 25 августа
1860 г.
420. — Имеется в виду «Саламбо».
421. — ‘О П. Бореле см. примеч. 6 к письму 274.
422. — ‘Имеется в виду эпизод принесения детей в жертву Молоху
(«Саламбо», гл. XIII).— 2Бандолъ — персонаж романа маркиза де Сада
«Новая Жюстина» (1797). Работая над «Саламбо», Флобер особенно часто
вспоминал маркиза де Сада и присваивал друзьям шутливые прозвища,
взятые из его произведений. Бандолем он в письме Дюплану от 2 октября
1861 г. именует самого себя: зовя Дюплана в гости, он называет Круассе
«замком Бандоля» (Сочинения, 14, 83).
424. — ‘Новое издание «Госпожи Бовари» вышло в марте 1862 г. (в
него было внесено 135 стилистических поправок).
425. — ‘Флобер имеет в виду материализм Лукреция, развивавшего
атомистическое учение Эпикура, и его атеизм — отрицание бессмертия
души и загробного мира.
С. Кратова, В. Милъчина
СОДЕРЖАНИЕ
Д. Затонский. Эстетика и иоэтика Гюстава Флобера .... 3
ПИСЬМА 1830-1861 гг.
Перевод Е. Лысенко (№ 1—276, 281, 282, 284), Н. Кулиш (№ 277 —
280, 283, 285—333), С. Шлапоберской (№ 334-425).
1830 год. № 1............................................. 22
1832 год. № 2 — 4......................................... 22
1833 год. № 5............................................. 23
1834 год. № 6............................................. 24
1835 год. № 7-10......................................... 24
1837 год. № 11-12........................................ 26
1838 год. № 13-17........................................ 28
1839 год. № 18-24........................................ 32
1840 год. № 25-26 ........................................ 38
1841 год. № 27-29 ........................................ 40
1842 год. № 30-39 ........................................ 42
1843 год. № 40-44 ........................................ 50
1844 год. № 45............................................ 53
1845 год. № 46-57 ........................................ 55
1846 год. № 58-104 ...................................... 66
1847 год. № 105-121......................................107
1848 год. № 122-125 ..................................... 118
1849 год. № 126-128 ..................................... 119
1850 год. № 129-146 ..................................... 122
1851 год. № 147-158 ..................................... 144
1852 год. № 159-207 ..................................... 160
1853 год. № 208-273 ..................................... 240
1854 год. № 274-294 ..................................... 336
1855 год. № 295-305 ..................................... 365
518
1856 год. № 306-321 ................................... 374
1857 год. № 322-358 ................................... 384
1858 год. № 359-368 ................................... 411
1859 год. № 369-394 ................................... 416
1860 год. № 395-408 ................................... 434
1861 год. № 409-425 ................................... 441
От составителя..........................................452
Примечания С. Кратовой, В. Мильчиной................... 455
На фронтисписе — гравюра Туссена с портрета Г. Фло-
бера, написанного его племянницей Каролиной.
Флобер Г.
Ф73 О литературе, искусстве, писательском труде:
Письма; Статьи. В 2-х т. Т. 1/Сост. С. Лейбович;
Пер. с фр. под ред. А. Андрес; Вступ. статья Д. За-
тонского; Примеч. С. Кратовой и В. Мильчиной. М.:
Худож. лит., 1984. 519 с.
В первый том вошли письма Г. Флобера 1830 — 1861 гг. Письма
Флобера — своеобразный памятник литературно-критической мысли
выдающегося французского писателя-реалиста, в них ставятся основные
проблемы эстетики (искусство и действительность, форма и содержание,
стиль, назначение художника).
4603020000-272
028(01)-84
ББК 83. 34Фр
8И(Фр)
ГЮСТАВ ФЛОБЕР
О ЛИТЕРАТУРЕ, ИСКУССТВЕ,
ПИСАТЕЛЬСКОМ ТРУДЕ
ПИСЬМА. СТАТЬИ
В ДВУХ ТОМАХ
ТОМ I
Редакторы
И . М и х а й л о в а, С . Зенкин
Художественный редактор
А. Максимов
Технический редактор
Л. Зайцева
Корректоры
Г. Киселева и О. Наренкова
И Б № 3599
Сдано в набор 14.12.83. Подписано к печати 21.09.84. Формат 84 X
X 108 1 /32. Бумага тип. № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать
высокая. Усл. печ. л. 27,3 -I- 1 вкл = 27,35. Усл. кр.-отт. 27,35. Уч.-изд. л.
28,86 -I- 1 вкл = 28,89. Тираж 50 000 экз. Изд. № IX-427. Заказ № 1218.
Цена 2 р.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная ли-
тература». 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная. 19.
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знаме-
ни Ленинградское производственно-техническое объединение «Пе-
чатный Двор» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государст-
венном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли. 197136, П-136. Чкаловский пр.. 15.
Фотонабор и верстка выполнены системой АККОРД, разработанной
в УНИИПП, г. Львов, внедренной в ЛПТО «Печатный Двор» им.
А. М. Горького.