Scan Kreyder -12.09.2019 - STERLITAMAK

Джером К. Джером
ТРОЕ В ЛОДКЕ,
НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ
•
РАССКАЗЫ
Перевод с английского
Москва
«Художественная литература»
1984

И (Англ)
Д40
Классики и современники
Зарубежная
литература
Примечания
МИХАИЛА ДОНСКОГО
Художник
Н. ОВОДКОВА
4703000000-115
Д	134-84
028(01)-84
©Примечания, оформление. Издательство
«Художественная литература», 1984 г.

ТРОЕ В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Главное достоинство нашей книги —это не ее литературный
стиль и даже не изобилие содержащихся в ней разного рода по¬
лезных сведений, а ее правдивость. Страницы этой книги представ¬
ляют собою беспристрастный отчет о действительно происходив¬
ших событиях. Работа автора свелась лишь к тому, чтобы несколь¬
ко оживить повествование, но и за это он не требует себе особого
вознаграждения. Джордж, Гаррис и Монморанси — отнюдь не
поэтический идеал, но существа из плоти и крови; в особенности
Джордж, который весит, около 170 фунтов. Быть может, другие
труды превосходят наш труд глубиною мысли и проникновением
в природу человека; быть может, другие книги могут соперничать
с нашей книгой оригинальностью и объемом. Но что касается
безнадежной, закоренелой правдивости,— ни одно вышедшее в
свет до сего дня печатное произведение не может сравниться
с этой повестью. Мы не сомневаемся, что упомянутое качество
более чем какое-либо другое привлечет к нашему труду внимание
серьезного читателя и повысит в его глазах ценность нашего по¬
учительного рассказа.
Лондон. Август 1889 года
ГЛАВА I
Трое больных.— Немощи Джорджа и Гарриса.— Жертва ста семи смер¬
тельных недугов.— Спасительный рецепт.— Средство от болезни печени у
детей.— Нам ясно, что мы переутомлены и нуждаемся в отдыхе.— Неделя
в океанском просторе.— Джордж высказывается в пользу реки.— Монмо¬
ранси выступает с протестом.— Предложение принято большинством трех
против одного.
Нас было четверо: Джордж, Уильям Сэмюел Гаррис, я и
Монморанси. Мы сидели в моей комнате, курили и разговаривали
о том, как плох каждый из нас,— плох, я, конечно, имею в виду,
в медицинском смысле.
Все мы чувствовали себя неважно, и это нас очень тревожило.
Гаррис сказал, что у него бывают страшные приступы голово¬
кружения, во время которых он просто ничего не соображает;
и тогда Джордж сказал, что у него тоже бывают приступы голово¬
кружения и он тоже ничего не соображает. Что касается меня,
3

то у меня была не в порядке печень. Я знал, что у меня не в по¬
рядке именно печень, потому что на днях прочел рекламу патенто¬
ванных пилюль от болезни печени, где перечислялись признаки,
по которым человек может определить, что у него не в порядке
печень. Все они были у меня налицо.
Странное дело: стоит мне прочесть объявление о каком-нибудь
патентованном средстве, как я прихожу к выводу, что страдаю
той самой болезнью, о которой идет речь, причем в наиопасней¬
шей форме. Во всех случаях описываемые симптомы точно совпа¬
дают с моими ощущениями.
Как-то раз я зашел в библиотеку Британского музея, чтобы
навести справку о средстве против пустячной болезни, которую
я где-то подцепил,— кажется, сенной лихорадки. Я взял справоч¬
ник и нашел там все, что мне было нужно; а потом, от нечего де¬
лать, начал перелистывать книгу, просматривая то, что там ска¬
зано о разных других болезнях. Я уже позабыл, в какой недуг я
погрузился раньше всего,— знаю только, что это был какой-то
ужасный бич рода человеческого,— и не успел я добраться до
середины перечня «ранних симптомов», как стало очевидно, что
эта болезнь гнездится во мне.
Несколько минут я сидел, как громом пораженный; потом,
с безразличием отчаяния, принялся переворачивать страницы
дальше. Я добрался до холеры, прочел о ее признаках и устано¬
вил, что у меня холера, что она мучает меня уже несколько меся¬
цев, а я об этом и не подозревал. Мне стало любопытно: чем я еще
болен? Я перешел к пляске святого Витта и выяснил, как и следо¬
вало ожидать, что ею я тоже страдаю; тут я заинтересовался
этим медицинским феноменом и решил разобраться в нем доско¬
нально. Я начал прямо по алфавиту. Прочитал об анемии и убе¬
дился, что она у меня есть и что обострение должно наступить
недели через две. Брайтовой болезнью, как я с облегчением уста¬
новил, я страдал лишь в легкой форме, и будь у меня она одна,
я мог бы надеяться прожить еще несколько лет. Воспаление лег¬
ких оказалось у меня с серьезными осложнениями, а грудная жа¬
ба была, судя по всему, врожденной. Так я добросовестно пере¬
брал все буквы алфавита, и единственная болезнь, которой я у
себя не обнаружил, была родильная горячка.
Вначале я даже обиделся; в этом было что-то оскорбительное.
С чего это вдруг у меня нет родильной горячки? С чего это вдруг
я ею обойден? Однако спустя несколько минут моя ненасытность
была побеждена более достойными чувствами. Я стал утешать
себя, что у меня есть все другие болезни, какие только знает меди¬
цина, устыдился своего эгоизма и решил обойтись без родильной
горячки. Зато тифозная горячка совсем меня скрутила, и я этим
удовлетворился, тем более что ящуром я страдал, очевидно, с
детства. Ящуром книга заканчивалась, и я решил, что больше мне
уж ничто не угрожает.
Я задумался. Я думал о том, какой интересный клинический
случай я представляю собой, какой находкой я был бы для меди¬
4

цинского факультета. Студентом незачем было бы практиковать¬
ся в клиниках и участвовать во врачебных обходах, если бы у них
был я. Я сам — целая клиника. Им нужно только совершить обход
вокруг меня и сразу же отправляться за дипломами.
Тут мне стало любопытно, сколько я еще протяну. Я решил
устроить себе врачебный осмотр. Я пощупал свой пульс. Сначала
никакого пульса не было. Вдруг он появился. Я вынул часы и стал
считать. Вышло сто сорок семь ударов в минуту. Я стал искать у
себя сердце. Я его не нашел. Оно перестало биться. Поразмыслив,
я пришел к заключению, что оно все-таки находится на своем
месте и, видимо, бьется, только мне его не отыскат.. Я постукал
себя спереди, начиная от того места, которое я называю талией,
до шеи, потом прошелся по обоим бокам с заходом на спину. Я не
нашел ничего особенного. Я попробовал осмотреть свой язык. Я вы¬
сунул язык как можно дальше и стал разглядывать его одним гла¬
зом, зажмурив другой. Мне удалось увидеть только самый кон¬
чик, и я преуспел лишь в одном: утвердился в мысли, что у меня
скарлатина.
Я вступил в этот читальный зал счастливым, здоровым чело¬
веком. Я выполз оттуда жалкой развалиной.
Я пошел к своему врачу. Он мой старый приятель; когда мне
почудится, что я нездоров, он щупает у меня пульс, смотрит мой
язык, разговаривает со мной о погоде,— и все это бесплатно; я по¬
думал, что теперь моя очередь оказать ему услугу. «Главное для
врача — практика»,— решил я. Вот он ее и получит. В моем ли¬
це он получит такую практику, какой ему не получить от тысячи
семисот каких-нибудь заурядных пациентов, у которых не набе¬
рется и двух болезней на брата. Итак, я пошел прямо к нему, и он
спросил:
— Ну, чем ты заболел?
Я сказал:
— Дружище, я не буду отнимать у тебя время рассказами
о том, чем я заболел. Жизнь коротка, и ты можешь отойти в иной
мир, прежде чем я окончу свою повесть. Лучше я расскажу тебе,
чем я не заболел: у меня нет родильной горячки. Я не смогу тебе
объяснить, почему у меня нет родильной горячки, но это факт. Все
остальное у меня есть.
И я рассказал о том, как сделал свое открытие.
Тогда он задрал рубашку на моей груди, осмотрел меня, за¬
тем крепко стиснул мне запястье, и вдруг, без всякого предупреж¬
дения, двинул меня в грудь,— по-моему, это просто свинство,—
и вдобавок боднул головой в живот. Потом он сел, написал что-то
на бумажке, сложил ее и отдал мне, и я ушел, спрятав в карман
полученный рецепт.
Я не заглянул в него. Я направился в ближайшую аптеку
и подал его аптекарю. Тот прочитал его и вернул мне.
Он сказал, что такого у себя не держит. Я спросил:
— Вы аптекарь?
Он сказал:
5

— Я аптекарь. Будь я сочетанием продуктовой лавки с се¬
мейным пансионом,— я мог бы вам помочь. Но я только апте¬
карь.
Я прочитал рецепт. В нем значилось:
Бифштекс	1	фунт
Пиво 	1	пинта
(принимать каждые 6 часов)
Прогулка десятимильная	1
(принимать по утрам)
Постель	   1
(принимать вечером, ровно в И часов)
И брось забивать себе голову вещами, в которых ничего
не смыслишь.
Я последовал этим предписаниям, что привело к счастливому
(во всяком случае, для меня) исходу: моя жизнь была спасена, и я
до сих пор жив.
Но вернемся к вышеупомянутой рекламе пилюль. В данном
случае у меня были все признаки болезни печени (в этом нельзя
было ошибиться), включая главный симптом: «апатия и непреодо¬
лимое отвращение ко всякого рода труду».
Как меня мучил этот недуг — невозможно описать. Я страдал
им с колыбели. С тех пор как я пошел в школу, болезнь не отпуска¬
ла меня почти ни на один день. Мои близкие не знали тогда, что
это от печени. Теперь медицина сделала большие успехи, но тогда
все это сваливали на лень.
— Как? Ты все еще валяешься в постели, ленивый чертенок!
Живо вставай да займись делом! — говорили мне, не догадываясь,
конечно, что у меня больная печень.
И пилюль мне не давали; мне давали подзатыльники. И как
это ни удивительно — подзатыльники часто меня вылечивали, во
всяком случае — на время. Да что там говорить, один тогдашний
подзатыльник сильнее действовал на мою печень и больше спо¬
собствовал ускорению движений и незамедлительному выполне¬
нию всех дел, которые надлежало выполнить, чем целая коробка
пилюль в настоящее время.
Видите ли, нередко простые домашние средства более ра¬
дикальны, чем всякие дорогие лекарства.
Так мы провели полчаса, расписывая друг другу наши бо¬
лезни. Я изложил Джорджу и Уильяму Гаррису, как я себя чув¬
ствую, просыпаясь по утрам, а Уильям Гаррис рассказал нам, как
он себя чувствует, ложась спать; а Джордж, стоя на коврике перед
камином, с редкой выразительностью и подлинным актерским ма¬
стерством представил нам, как он себя чувствует ночью.
Джордж воображает, что он болен; но, уверяю вас, он здо¬
ров как бык.
6

Тут в дверь постучала миссис Попитс и осведомилась, не по¬
ра ли подавать ужин. Мы скорбно улыбнулись друг другу и сказа¬
ли, что, пожалуй, попробуем что-нибудь проглотить. Гаррис выска¬
зался в том смысле, что если заморить червячка, то развитие бо¬
лезни может несколько задержаться. И миссис Попитс внесла
поднос, и мы поплелись к столу и принялись ковырять бифштексы
с луком и пирог с ревенем.
Я, должно быть, уже совсем зачах, так как через каких-ни¬
будь полчаса вовсе потерял интерес к еде,— этого еще со мной не
случалось,— и даже не притронулся к сыру.
Выполнив таким образом свой долг, мы снова налили до краев
стаканы, закурили трубки и возобновили разговор о плачевном
состоянии нашего здоровья. Что, собственно, с нами творилось,
определенно никто сказать не мог, но мы единодушно решили:
что бы там ни было, все дело в переутомлении.
— Нам просто-напросто нужен отдых,— сказал Гаррис.
— Отдых и перемена обстановки,— добавил Джордж.—
Умственное переутомление вызвало упадок деятельности всего
организма. Перемена образа жизни и освобождение от необхо¬
димости думать восстановят психическое равновесие.
У Джорджа есть двоюродный брат, которого всякий раз,
когда он попадает в полицейский участок, заносят в протокол как
студента-медика; поэтому нет ничего удивительного, что на выска¬
зываниях Джорджа лежит печать семейной склонности к меди¬
цине.
Я согласился с Джорджем и сказал, что хорошо бы найти
какой-нибудь уединенный, забытый уголок, вдали от суетного све¬
та, и помечтать недельку в сонных его закоулках,— какую-нибудь
заброшенную бухту, скрытую феями от шумной людской толпы,
какое-нибудь орлиное гнездо на скале Времени, куда лишь едва-
едва доносится гулкий прибой девятнадцатого века.
Гаррис сказал, что это будет смертная тоска. Он сказал, что
отлично представляет себе уголок, который я имею в виду,— эту
захолустную дыру, где укладываются спать в восемь часов вече¬
ра, и где ни за какие деньги не раздобудешь «Спортивный листок»,
и где надо прошагать добрых десять миль, чтобы разжиться пач¬
кой табаку.
— Нет,— сказал Гаррис,— если уж нам нужен отдых и пере¬
мена обстановки, то лучше всего прогулка по морю.
Я решительно восстал против прогулки по морю. Прогулка
по морю хороша, если посвятить ей месяца два, но на одну неде¬
лю это не имеет смысла.
Вы отплываете в понедельник, лелея мечту об отдыхе и раз¬
влечении. Вы весело машете рукой приятелям на берегу, закури¬
ваете самую внушительную свою трубку и начинаете расхаживать
по палубе с таким видом, будто вы капитан Кук, сэр Фрэнсис
Дрейк и Христофор Колумб в одном лице. Во вторник вы начинае¬
те жалеть, что пустились в плавание. В среду, четверг и пятницу
вы начинаете жалеть, что родились на свет божий. В субботу вы
7

находите в себе силы, чтобы проглотить чашку бульона, и, сидя
на палубе, отвечаете кроткой мученической улыбкой на вопросы
сострадательных пассажиров о том, как вы себя чувствуете. В вос¬
кресенье вы уже способны самостоятельно передвигаться и прини¬
мать твердую пищу. А в понедельник утром, когда вы с чемода¬
ном в руке и зонтиком под мышкой стоите у трапа, ожидая высад¬
ки,— прогулка по морю вам уже решительно нравится.
Я вспоминаю, как мой шурин предпринял однажды неболь¬
шое морское путешествие для укрепления здоровья. Он взял
каюту от Лондона до Ливерпуля и обратно; но, добравшись до
Ливерпуля, он был озабочен только тем, кому бы сплавить обрат¬
ный билет.
Говорят, он предлагал его каждому встречному и поперечному
с неслыханной скидкой; в конце концов билет был пристроен за
восемнадцать пенсов некоему худосочному юнцу, которому врач
прописал морской воздух и моцион.
— Морской воздух! — воскликнул мой шурин, с нежностью
вкладывая билет ему в руку.— Ого, да вы будете им сыты по гор¬
ло на всю жизнь. А что касается моциона, то, сидя на палубе
корабля, вы получите больше моциона, чем если бы ходили коле¬
сом на берегу.
Он сам — мой шурин — вернулся поездом. Он объяснял, что
Северо-Западная железная дорога достаточно полезна для его
здоровья.
Другой мой знакомый отправился в недельную прогулку
вдоль побережья. Перед отплытием к нему подошел стюард и
спросил, будет ли он расплачиваться за каждый обед отдельно
или сразу оплатит стол за все дни.
Стюард посоветовал второй способ, как более выгодный. Он
сказал, что питание на всю неделю обойдется в два фунта пять
шиллингов. Он сказал, что на завтрак подают рыбу и жареное мя¬
со. Ленч бывает в час и состоит из четырех блюд. В шесть часов —
обед: суп, entree \ жаркое, дичь, салат, сладкое, сыр и фрукты.
И, наконец, в десять часов — легкий ужин из нескольких мясных
блюд.
Мой приятель решил, что эта сорокапятишиллинговая сделка
ему подходит (он любитель покушать), и выложил деньги.
Ленч подали, когда судно только что отошло от Ширнесса.
Мой приятель проголодался меньше, чем ожидал, и ограничился
куском вареного мяса и земляникой со сливками. После ленча
он довольно долго предавался размышлениям, и ему то казалось,
что он уже с неделю не ел ничего другого, кроме вареного мяса,
то, что он последние годы прожил на одной землянике со слив¬
ками.
Равным образом ни мясо, ни земляника со сливками не были
в восторге; наоборот, им явно не хотелось оставаться там, куда
они попали.
1 Закуска (фр-)-
8

В шесть часов его позвали обедать. Он встретил приглаше¬
ние без всякого энтузиазма, но воспоминания об уплаченных
сорока пяти шиллингах пробудили в нем чувство долга, и он, дер¬
жась за канаты и прочее, спустился по трапу. Внизу его встретило
аппетитное благоухание лука и горячей ветчины, смешанное с аро¬
матом овощей и жареной рыбы. Тут к нему подскочил стюард и
спросил со сладкой улыбкой:
— Что вы пожелаете выбрать к обеду, сэр?
— Лучше помогите мне выбраться отсюда,— чуть слышно
прошептал он.
Его поспешно вытащили на палубу, прислонили к подветрен¬
ному борту и оставили в одиночестве.
В продолжение следующих четырех дней он жил простой и
безгрешной жизнью, питаясь сухариками и содовой водой; но к
субботе он воспрянул духом и отважился на чашку слабого чая
с ломтиком поджаренного хлеба. А в понедельник он уже уписы¬
вал за обе щеки куриный бульон. Он сошел на берег во вторник
и с грустью смотрел, как пароход отваливает от пристани.
— Вот он и уходит! — промолвил мой приятель.— Вот он
и уходит, а с ним и сорокашиллинговый запас провизии, который
принадлежит мне по праву, но который мне не достался.
Он говорил, что, если бы ему добавили еще только один день,
он сумел бы наверстать упущенное.
Итак, я решительно воспротивился прогулке по морю. Дело
не в том, объяснил я, что мне страшно за себя. У меня никогда
не было морской болезни. Но я боялся за Джорджа. Джордж ска¬
зал, что он в себе уверен и ничего бы не имел против прогулки
по морю. Но он не советует Гаррису и мне даже думать об этом,
так как не сомневается, что мы оба заболеем. Гаррис сказал, что
лично для него всегда было загадкой, как это люди ухитряются
страдать морской болезнью; что все это сплошное притворство;
что он часто хотел тоже заболеть, но ему так и не удалось.
Потом он стал рассказывать нам истории о том, как он пере¬
секал Ла-Манш в такой шторм, что пассажиров пришлось привя¬
зывать к койкам, и только два человека на борту — он сам и ка¬
питан корабля — устояли против морской болезни. Иногда теми,
кто устоял против морской болезни, оказывались он сам и вто¬
рой помощник, но неизменно это был он сам и кто-то другой.
Если же это были не он сам плюс кто-то другой, то это был он
один.
Странная вещь: людей, подверженных морской болезни, вооб¬
ще не бывает... на суше. В море вы встречаете этих несчастных на
каждом шагу, на пароходе их хоть отбавляй. Но на твердой зем¬
ле мне еще ни разу не попадался человек, который знал бы, что
значит болеть морской болезнью. Просто диву даешься: куда
исчезают, сойдя на берег, те тысячи и тысячи страдальцев, кото¬
рыми кишмя кишит любое судно.
9

Я мог бы легко объяснить эту загадку, если бы люди в боль¬
шинстве своем были похожи на одного молодчика, которого я ви¬
дел на пароходе, шедшем в Ярмут. Помню, мы только-только от¬
валили от Саутэндской пристани, как я заметил, что он с опас¬
ностью для жизни перегнулся через борт. Я поспешил ему на по¬
мощь.
— Эй! Поосторожней! — сказал я, тряся его за плечо.—
Этак вы можете оказаться за бортом.
— О господи! Там хуже не будет!
Вот все, что мне удалось из него выжать. С тем мне и при¬
шлось его оставить.
Три недели спустя я встретился с ним в Бате в ресторане го¬
стиницы, где он рассказывал о своих путешествиях и с жаром рас¬
пространялся о своей любви к морю.
— Как я переношу качку? — воскликнул он в ответ на во¬
прос робкого молодого человека, смотревшего на него с восхи¬
щением.— Признаться, однажды меня слегка мутило. Это было
у мыса Горн. Наутро судно потерпело крушение.
Я сказал:
— Простите, это не вас тошнило на Саутэндском рейде?
Вы еще тогда мечтали очутиться за бортом.
— На Саутэндском рейде? — переспросил он с озадачен¬
ным видом.
— Да, да; на пути в Ярмут, в пятницу три недели тому назад.
— Ах, тогда!—ответил он, просияв.— Да, вспомнил. У ме¬
ня была отчаянная мигрень. И все из-за пикулей. Вот мерзкие
были пикули! Не понимаю, как такую гадость могли подавать
на приличном пароходе. А вы их не пробовали?
Что касается меня, то я нашел превосходное средство против
морской болезни: нужно просто сохранять равновесие. Вы ста¬
новитесь в центре палубы и, в соответствии с корабельной кач¬
кой, балансируете так, чтобы ваше тело -все время находилось
в вертикальном положении. Когда нос корабля задирается вверх,
вы наклоняетесь вперед, почти касаясь лбом палубы; а когда
поднимается корма, вы откидываетесь назад. Это отлично помо¬
гает час-другой. Но попробуйте таким образом сохранять равно¬
весие целую неделю!
Джордж сказал:
— Давайте махнем на лодке вверх по реке.
Он сказал, что нам будут обеспечены свежий воздух, физи¬
ческий труд и душевный покой; непрерывная смена пейзажей
займет наш ум (включая и то, что известно под этим именем у
Гарриса); а здоровая усталость будет содействовать возбужде¬
нию аппетита и улучшит сон.
Гаррис сказал, что Джорджу едва ли следует предпринимать
что-либо для улучшения сна — это опасно. Он сказал, что, по¬
скольку в сутках всего двадцать четыре часа как зимой, так и ле¬
том, он не представляет себе, каким образом Джордж собирает¬
ся спать больше, чем в настоящее время; он высказал мнение,
10

что, если Джордж решил спать больше, он мог бы с тем же успе¬
хом почить навеки, чтобы не тратиться, по крайней мере, на стол
и квартиру.
Гаррис добавил, что тем не менее предложение относительно
реки «попадает в точку». Я не совсем понимаю, почему «в точ¬
ку» (разве только речь идет о том, чтобы отдать в точку несколько
тупые остроты Гарриса), но, видимо, это выражение имеет одоб¬
рительный смысл.
Я подтвердил, что река «попадает в точку», и мы с Гаррисом
согласились, что Джорджу пришла в голову удачная мысль. Мы
это высказали тоном, в котором сквозило некоторое удивление,
что Джордж оказался столь сообразительным.
Единственный, кто не пришел в восторг от такого предло¬
жения, был Монморанси. Лично его река никогда не прель¬
щала.
— Для вас, ребята, все это превосходно,— сказал он,— вам
эта штука по душе, а мне — нет. Мне там нечего делать. Я не лю¬
битель пейзажей и не курю. Если я замечу крысу, то вы из-за меня
не станете причаливать к берегу; а если я задремлю, вы еще, чего
доброго, натворите глупостей и вывалите меня за борт. С моей
точки зрения — это идиотская затея.
Однако нас было трое против одного, и большинством голо¬
сов предложение было принято.
Глава II
Обсуждение плана.— Прелесть ночевки под открытым небом в хорошую по¬
году.— То же — в плохую.— Мы приходим к компромиссу.— Монморанси,
его первые шаги и мои впечатления.— Возникает опасение, не слишком ли
он хорош для сего мира? — Опасение рассеивается как лишенное основа¬
ний.— Заседание откладывается.
Мы разложили карту и начали обсуждать план дальней¬
ших действий.
Было решено, что мы отплывем в ближайшую субботу из
Кингстона. Гаррис и я выедем туда утром и поднимемся в лодке
до Чертей, где к нам присоединится Джордж, которого служеб¬
ные обязанности удерживали в Сити до середины дня (Джордж
спит в каком-то банке с десяти до четырех каждый день, кроме
субботы, когда его будят и выставляют за дверь уже в два часа).
Но где мы будем ночевать: под открытым небом или в гости¬
ницах?
Джордж и я стояли за ночевки на воздухе. Это так перво¬
бытно, говорили мы, так привольно, так патриархально.
В недрах грустных, остывающих облаков медленно тают золо¬
тые воспоминания об умершем солнце. Уже не слышно щебетанья
птичек: они примолкли, словно огорченные дети. И только жалоб¬
ный зов куропатки да скрипучий крик коростеля нарушают
благоговейную тишину над лоном вод, где, чуть слышно вздохнув,
почиет день.
11

Преследуя отступающие блики света, призрачное воинство
Ночи — темные тени — безмолвно надвигается с берегов реки,
из подернутых вечерним туманом лесов; незримой поступью
движется оно по прибрежной осоке, пробирается сквозь заросли
камыша. И над погружающимся во мглу миром простирает чер¬
ные крылья Ночь, восходящая на мрачный трон в озаренном
мерцанием бледных звезд призрачном своем дворце, откуда она
правит миром.
И тогда мы причаливаем нашу лодку в какой-нибудь тихой
заводи, и вот уже поставлена палатка, а скромный ужин приго¬
товлен и съеден. Набиты и закурены длинные трубки, и идет впол¬
голоса дружеская беседа; а когда она прерывается, река плещет¬
ся вокруг лодки и нашептывает нам свои старые-старые сказки,
и выбалтывает нам свои удивительные тайны, и тихонько мур¬
лычет свою извечную детскую песенку, которую поет уже много
тысяч лет и будет петь еще много тысяч лет, прежде чем ее голос
сделается грубым и хриплым,— песенку, которая нам, научив¬
шимся любить изменчивый лик реки, нежно и доверчиво при¬
льнувшим к ее мягкой груди, кажется такой понятной, хотя мы
и не смогли бы словами пересказать то, что слышим.
И мы сидим над рекой, а месяц, любящий ее не меньше, чем
мы, склоняется к ней с нежным лобзанием и заключает ее в свои
серебристые объятия. И мы смотрим, как струятся неумолчные
воды, несущиеся навстречу своему повелителю-океану,— смо¬
трим до тех пор, пока не замирает наша болтовня, не гаснут
трубки, пока мы, в общем довольно заурядные и прозаические
молодые люди, не погружаемся в печальные, и в то же время от¬
радные, думы, которым не нужны слова,— пока, неожиданно
рассмеявшись, мы не встаем, чтобы выколотить трубки, пожелать
друг другу доброй ночи, и не засыпаем под безмолвными звез¬
дами, убаюканные плеском волн и шелестом листвы. И нам снит¬
ся, что земля стала снова юной-юной и нежной, какой она была
до того, как столетия забот и страданий избороздили морщина¬
ми ее ясное чело, а грехи и безрассудства ее сынов состарили
любящее сердце; нежной, как и в те далекие дни, когда она,
молодая мать, баюкала нас, своих детей, на могучей груди,
когда дешевые побрякушки цивилизации не вырвали еще нас
из ее объятий, когда человечество еще не было отравлено
ядом насмешливого скептицизма и не стыдилось простоты
своей жизни, простоты и величия обители своей — матери-
земли.
Гаррис сказал:
— А что, если пойдет дождь?
Вам никогда не удастся оторвать Гарриса от прозы жизни.
В нем нет никакого порыва, нет безотчетного томления по недо¬
сягаемому идеалу. Гаррис не способен «плакать, сам не зная о
чем». Если на глазах Гарриса слезы, вы можете смело биться об
заклад, что он только что наелся сырого луку или чересчур жирно
намазал горчицей отбивную котлету.
12

Окажитесь как-нибудь ночью вдвоем с Гаррисом на берегу
моря и воскликните:
— Чу! Слышишь? Не пенье ли русалок звучит среди гула
вздымающихся валов? Или то печальные духи поют погребаль¬
ную песнь над бледными утопленниками, покоящимися в гуще во¬
дорослей?
И Гаррис возьмет вас под руку и ответит:
— Я знаю, что это такое, старина: тебя где-то продуло. Пой¬
дем-ка, тут есть одно местечко за углом. Там тебе дадут глоток
такого славного шотландского виски, какого ты отродясь не про¬
бовал,— и все будет в порядке.
Гаррис всегда знает одно местечко за углом, где вы можете
получить нечто исключительное по части выпивки. Я убежден,
что если вы повстречаетесь с Гаррисом в раю (допустим, что это
возможно), то он немедленно обратится к вам с нижеследующим
приветствием:
— Чертовски рад, что и ты здесь, старина! Я нашел тут за
углом одно местечко, где можно хлебнуть стаканчик-другой перво¬
классного нектара.
Тем не менее надо отдать ему справедливость, что в данном
случае, то есть по отношению к идее ночлега под открытым небом,
его практическое замечание было вполне уместно. Ночевать под
открытым небом в дождливую погоду не так уж приятно.
Наступает вечер. Вы промокли насквозь, в лодке воды по щи¬
колотку, и все ваши вещи отсырели. Вы облюбовали на берегу
клочок, где поменьше луж, причалили, выволокли палатку из
лодки, и двое из вас начинают ее устанавливать. Она намокла
и стала тяжелой; ее полы хлопают по ветру, и она валится на вас
и облепляет вам голову, и вы сатанеете. А дождь все льет да
льет. Не так-то просто установить палатку даже в хорошую по¬
году; в дождь этот труд по плечу разве лишь Геркулесу.
Без сомнения, ваш товарищ, вместо того чтобы помогать вам,
попросту валяет дурака. Только-только вам удалось закрепить
свой край палатки, как он дергает с другой стороны, и все ваши
старания идут насмарку.
— Эй! Что ты там делаешь? — окликаете вы его.
— А ты что делаешь? — кричит он в ответ.— Не можешь
отпустить, что ли?
— Не тяни, осел! Ты же все своротил! — орете вы.
— Ничего я не своротил! — вопит он.— Отпусти свой край!
— А я тебе говорю, что ты все своротил! — рычите вы,
мечтая добраться до него; и вы дергаете веревку с такой силой,
что вылетают все вбитые им колышки.
— Ах, проклятый идиот! — бормочет он себе под нос; за
этим следует свирепый рывок, и ваш край срывается ко всем
чертям. Вы бросаете молоток и направляетесь к партнеру, чтобы
высказать ему все, что вы думаете, а он направляется к вам с дру¬
гой стороны, чтобы изложить вам свои взгляды. И вы гоняетесь
друг за другом вокруг палатки, изрыгая проклятия, пока все
13

сооружение не рушится наземь бесформенной грудой и не дает вам
возможность увидеть друг друга поверх руин; и вы с негодова¬
нием восклицаете в один голос:
— Ну вот! Что я тебе говорил!
Тем временем третий, который вычерпывает воду из лодки,
наливая ее главным образом себе в рукава, и чертыхается про
себя без передышки в течение последних десяти минут, осведом¬
ляется, какого-растакого дьявола вы там канителитесь и почему,
черт побери, треклятая палатка еще не поставлена.
В конце концов палатка кое-как установлена, и вы втаски¬
ваете в нее пожитки. Поскольку бесполезно пытаться развести
костер, вы зажигаете спиртовку и теснитесь вокруг нее.
Основным блюдом вашего ужина является дождевая вода.
Хлеб состоит из нее на две трети, мясной пирог насыщен ею до
отказа; что же касается варенья, масла, соли и кофе, то они,
перемешавшись с дождевой водой, очевидно, вознамерились со¬
здать какой-то невиданный суп.
После ужина вы убеждаетесь, что табак отсырел и раску¬
рить трубку невозможно. К счастью, вы захватили с собой бутыл¬
ку снадобья, изрядная доза которого, поднимая бодрость духа
и туманя рассудок, придает земному существованию достаточ¬
ную привлекательность, чтобы заставить вас лечь спать.
Потом вам снится, что вам на грудь уселся слон и что нача¬
лось извержение вулкана, которое сбросило вас на морское
дно,— причем, однако, слон продолжает мирно покоиться на ва¬
шей груди. Вы просыпаетесь и понимаете, что действительно
произошло нечто ужасное. Сначала вам кажется, будто наступил
конец света; но тут же вы соображаете, что это невозможно и,
стало быть, это грабители и убийцы или, в лучшем случае, пожар.
Результаты своего умозаключения вы доводите до всеобщего све¬
дения обычным в таких случаях способом. Однако никто не при¬
ходит на помощь, и вам ясно только одно: вас топчет многотысяч¬
ная толпа и из вас вышибают дух.
Кажется, кому-то еще, кроме вас, приходится туго: из-под
вашей постели доносятся сдавленные стоны. Решив, что бы там
ни было, дорого продать свою жизнь, вы бросаетесь очертя голову
в схватку, нанося без разбора удары ногами и руками и издавая
неистовые вопли; и в конце концов что-то подается, и вы чувствуе¬
те, что ваша голова находится на свежем воздухе. Вы различаете
в двух шагах от себя полураздетого бандита, который подстере¬
гает вас, чтобы убить, и вы готовы к борьбе не на жизнь, а на
смерть, и вдруг вас осеняет, что это Джим.
— Как, это ты? — говорит он, тоже внезапно узнавая вас.
— Да,— отвечаете вы, протирая глаза,— что тут творится?
— Кажется, чертова палатка свалилась,— говорит он.—
А где Билл?
Тут вы оба принимаетесь аукать и кричать: «Билл!» — и поч¬
ва под вами начинает колебаться, собираться в складки, и полу-
задушенный, но знакомый голос отвечает откуда-то из развалин:
14

— Эй, вы, слезете вы когда-нибудь с моей головы?
И наружу выкарабкивается Билл — покрытый грязью, за¬
топтанный обломок кораблекрушения. Он почему-то очень зол:
очевидно, он считает, что все было подстроено.
Утром выясняется, что вы все трое без голоса, так как за ночь
зверски простудились; кроме того, вы очень раздражительны
и в продолжение всего завтрака переругиваетесь хриплым ше¬
потом.
В конце концов мы решили, что в ясные ночи будем спать под
открытым небом; а в плохую погоду, или когда нам захочется раз¬
нообразия, будем, как порядочные люди, останавливаться в оте¬
лях, в гостиницах й на постоялых дворах.
Монморанси безоговорочно одобрил такой компромисс. Ро¬
мантическое одиночество не его стихия. Ему подайте что-нибудь
этакое, с шумом; и если это даже чуточку в дурном вкусе, то тем
веселее.
Посмотреть на Монморанси, так он просто ангел во плоти,
по каким-то причинам, оставшийся тайной для человечества, при¬
нявший образ маленького фокстерьера. Он всегда сохраняет
выражение «ах-как-плох-сей-мир-и-как-я-хотел-бы-сделать - его-
лучше-и-благороднее», которое вызывает слезы у благочестивых
старых леди и джентльменов.
Когда он впервые перешел на мое иждивение, я и не надеял¬
ся, что мне выпадет счастье долго наслаждаться его обществом.
Бывало, я сидел в кресле и смотрел на него, а он сидел на коврике
и смотрел на меня, и в голове у меня была одна мысль: «Этот ще¬
нок не жилец на белом свете. Он будет вознесен на небеса в сияю¬
щей колеснице. Этого не миновать».
Но после того как мне пришлось уплатить за десятка два
умерщвленных им цыплят; после того как мне привелось его, ры¬
чащего и брыкающегося, сто четырнадцать раз вытаскивать за
загривок из уличных драк; после того как некая разъяренная осо¬
ба женского пола принесла мне на освидетельствование задушен¬
ную кошку, заклеймив меня именем убийцы; после того как сосед
подал на меня в суд за то, что я не держу на привязи свирепого
пса, из-за которого однажды морозным вечером он целых два ча¬
са просидел в холодном сарае, не смея оттуда высунуть носа; после
того как я узнал, что мой же садовник, тайком от меня, выиграл
пари в тридцать шиллингов, поспорив о том, сколько крыс моя
собака задавит в определенный срок,— я начал думать, что,
может быть, все-таки ее вознесение на небеса несколько за¬
держится.
Околачиваться возле конюшен, собирать вокруг себя шайку
собак, пользующихся самой дурной славой, и водить их за собой по
всяким трущобам, чтобы затевать бои с другими собаками, имею¬
щими не менее сомнительную репутацию,— это, по мнению Мон¬
моранси, и называется «жить по-настоящему»; а потому, как я
уже выше заметил, предложение о гостиницах и постоялых дворах
он поддержал с жаром.
15

Таким образом, вопрос о ночлеге был разрешен к полному
удовольствию всех четверых; оставалось обсудить лишь одно —
что мы возьмем с собой. Но только мы начали толковать об этом,
как Гаррис заявил, что на сегодня с него хватит прений, и предло¬
жил выйти на улицу и опрокинуть стаканчик; он сказал, что знает
одно местечко за углом, где мы раздобудем по глотку неплохого
ирландского.
Джордж сказал, что его мучит жажда (я не помню, чтобы
она хоть когда-нибудь не мучила Джорджа); и так как у меня
появилось смутное предчувствие, что капля-другая подогретого
виски с ломтиком лимона может оказаться полезной при моем
болезненном состоянии,— продолжение дискуссии было по общему
согласию перенесено на следующий вечер. Мы надели шляпы и
вышли на улицу.
Глава III
Организационные вопросы.— Метод работы Гарриса.— Как почтенный отец
семейства вешает картину.— Джордж делает мудрое замечание.— Преле¬
сти утреннего купанья.— Запасы на случай, если лодка перевернется.
Итак, мы собрались опять на следующий вечер, чтобы окон¬
чательно обсудить наши планы. Гаррис сказал:
— Прежде всего мы должны договориться о том, что брать
с собой. Джей, возьми-ка лист бумаги и записывай; ты, Джордж,
раздобудь прейскурант продуктовой лавки, и пусть кто-нибудь
даст мне карандаш,— я составлю список.
В этом — весь Гаррис: он охотно берет самое тяжелое бремя
и безропотно взваливает его на чужие плечи.
Он всегда приводит мне на память моего бедного дядюшку
Поджера. Ручаюсь, что вы в жизни не видывали такой кутерьмы,
какая поднималась в доме, когда дядя Поджер брался сделать
что-нибудь по хозяйству. Привозят, например, от столяра картину
в новой раме и, пока ее не повесили, прислоняют к стене в столо¬
вой; тетушка Поджер спрашивает, что с ней делать, и дядюшка
Поджер говорит:
— Ну, это уж предоставьте мне\ Пусть никто, слышите,—
никто об этом не беспокоится. Я все сделаю сам!
Тут он снимает пиджак и принимается за работу.
Он посылает горничную купить на шесть пенсов гвоздей,
а за нею следом — одного из мальчиков, чтобы передать ей, ка¬
кого размера должны быть гвозди. С этого момента он берется
за дело всерьез и не успокаивается, пока не ставит на ноги весь
дом.
— Ну-ка, Уилл, разыщи молоток! — кричит он.— Том, тащи
линейку. Дайте-ка сюда стремянку; а лучше всего заодно и стул.
Эй, Джим! Сбегай к мистеру Гоглзу и скажи ему: папа, мол, вам
кланяется и спрашивает, как ваша нога, и просит вас одолжить
ему ватерпас. А ты, Мария, никуда не уходи: надо, чтобы кто-
16

нибудь мне посветил. Когда вернется горничная, пусть она снова
сбегает и купит моток шнура. А Том,— где же Том? — иди-ка
сюда, Том, ты подашь мне картину.
Тут он поднимает картину и роняет ее, и она вылетает из рамы,
и он пытается спасти стекло, порезав при этом руку, и начинает
метаться по комнате в поисках своего носового платка. Носового
платка найти он не может, потому что носовой платок — в карма¬
не пиджака, который он снял, а куда девался пиджак, он не помнит,
и все домашние должны оставить поиски инструментов и принять¬
ся за поиски пиджака, в то время как сам герой пляшет по комнате
и путается у всех под ногами.
— Неужели никто во всем доме не знает, где мой пиджак?
Честное слово,— в жизни не встречал такого сборища ротозеев!
Вас тут шестеро,— и вы не можете найти пиджак, который я снял
всего пять минут назад! Ну и ну!
Тут он встает со стула, замечает, что сидел на пиджаке, и
провозглашает:
— Ладно, хватит вам суетиться! Я сам его нашел. Нечего
было и связываться с вами, я с тем же успехом мог бы поручить
поиски нашему коту.
Но вот через каких-нибудь полчаса перевязан палец, добыто
новое стекло, принесены инструменты, и стремянка, и стул, и све¬
чи,— и дядюшка снова принимается за дело, между тем как все
семейство, включая горничную и поденщицу, выстраивается полу¬
кругом, готовое броситься на помощь. Двоим поручается дер¬
жать стул, третий помогает дяде влезть и поддерживает его, а
четвертый подает ему гвозди, а пятый протягивает ему молоток,
и дядя берет гвоздь и роняет его.
— Ну вот! — говорит он оскорбленным тоном,— теперь поте¬
рялся гвоздь.
И всем нам не остается ничего другого, как опуститься на
колени и ползать в поисках гвоздя, в то время как дядя Поджер
стоит на стуле и ворчит и язвительно осведомляется, не собира¬
емся ли мы продержать его так до поздней ночи.
Наконец гвоздь найден, но тут оказывается, что исчез мо¬
лоток.
— Где молоток? Куда я подевал молоток? Господи боже
мой! Семеро олухов глазеет по сторонам, и никто не видел, куда
я дел молоток!
Мы находим молоток, но тут оказывается, что дядя потерял
отметку, сделанную на стене в том месте, куда надо вбить гвоздь;
и мы по очереди должны взбираться к нему на стул, чтобы помочь
найти отметку. Каждый находит ее в другом месте, и дядюшка
Поджер обзывает нас всех по очереди болванами и сгоняет со сту¬
ла. Он берет линейку и начинает все измерять заново, и оказы¬
вается, что ему нужно разделить расстояние в тридцать один и три
восьмых дюйма пополам, и он пытается делить в уме, и у него
заходит ум за разум.
И каждый из нас пытается делить в уме, и у всех получаются
17

разные ответы, и мы издеваемся друг над другом. И в перебран¬
ке мы забываем делимое, и дядюшке Поджеру приходится мерить
снова.
Теперь он пытается это сделать с помощью шнура, и в самый
ответственный момент, когда этот старый дурень наклоняется под
углом в сорок пять градусов к плоскости стула, пытаясь дотя¬
нуться до точки, расположенной ровно на три дюйма дальше,
чем та, до какой он может дотянуться, шнур соскальзывает, и он
обрушивается на фортепиано, причем внезапность, с которой его
голова и все тело в одно и то же мгновение соприкасаются с
клавиатурой, производит неповторимый музыкальный эффект.
И тетушка Мария говорит, что она не может допустить,
чтобы дети оставались тут и слушали такие выражения.
Но вот дядюшка Поджер делает наконец нужную отметку
и левой рукой наставляет на нее гвоздь и берет молоток в правую
руку. И первым ударом он расшибает себе большой палец и с
воплем роняет молоток кому-то на ногу.
Тетушка Мария кротко выражает надежду, что в следующий
раз, когда дядя Поджер надумает вбивать гвоздь в стену, он пре¬
дупредит ее заблаговременно, чтобы она могла уложиться и
съездить на недельку, пока это происходит, в гости к своей ма¬
тери.
— Уж эти женщины! Они вечно подымают шум из-за ерун¬
ды!— отвечает дядюшка Поджер, с трудом поднимаясь на но¬
ги.— А мне вот по душе такие дела. Приятно изредка порабо¬
тать руками.
И тут он делает новую попытку, и при втором ударе весь
гвоздь и половина молотка в придачу уходят в штукатурку, и дя¬
дю Поджера по инерции бросает к стене с такой силой, что его
нос чуть не превращается в лепешку.
А нам приходится снова искать линейку и веревку, и на стене
появляется новая дыра; и к полуночи картина водружена на
место (правда, очень криво и ненадежно), и стена на несколько
ярдов вокруг выглядит так, будто по ней палили картечью, и все
в доме издерганы и валятся с ног... все, кроме дядюшки Поджера.
— Ну вот и все! — говорит он, грузно спрыгивая со стула
прямо на мозоль поденщицы и с гордостью взирая на произве¬
денный им разгром.— Ну вот! А другой на моем месте еще взду¬
мал бы кого-нибудь нанимать для такого пустяка.
Когда Гаррис достигнет почтенного возраста, он будет точь-
в-точь как дядюшка Поджер, я так ему и сказал. Я добавил, что
не допущу, чтобы он взваливал на себя так много работы.
Я сказал:
— Нет, уж лучше ты раздобудь бумагу, карандаш и прейс¬
курант и пусть Джордж записывает, а я буду все делать.
Первый вариант составленного нами списка пришлось за¬
браковать. Несомненно, Темза в своем верхнем течении недоста-
18

точно судоходна, и по ней не сможет подняться судно, которое
вместит все, что мы сочли необходимым взять с собой в путешест¬
вие. Мы разорвали список и озадаченно посмотрели друг на друга.
Джордж сказал:
— Так ничего не выйдет. Нужно думать не о том, что нам
может пригодиться, а только о том, без чего мы не сможем
обойтись.
Джорджу иногда приходят в голову дельные мысли. Просто
удивительно! Эта его мысль, несомненно, была мудрой — причем
не только по отношению к данному случаю, но и по отношению
ко всему нашему странствию по реке жизни. Сколько людей, плы¬
вущих по этой реке, рискует затопить свои ладьи, перегружая
их всяким нелепым скарбом, который, как им думается, сделает
путешествие приятным и удобным, а на самом деле оказывается
просто-напросто ненужным хламом.
Чем только не нагружают они свое утлое суденышко, зава¬
ливая его до самой верхушки мачты! Тут и нарядные одежды,
и огромные дома; бесполезные слуги и толпы светских знакомых,
которые ценят вас не дороже двух пенсов и за которых вы не
дадите и полутора; пышные приемы с их смертной тоской; пред¬
рассудки и моды, тщеславие и притворство, и — самый гро¬
моздкий и бессмысленный хлам! — опасение, что о вас подумает
ваш сосед; тут роскошь, вызывающая только пресыщение; удо¬
вольствия, набивающие оскомину; показная красота, подобная
тому орудию пытки, в виде железного венца, который в древние
времена надевали на преступника и от которого нестерпимо бо¬
лела и кровоточила голова.
Все это хлам, старина! Выбрось его за борт! Он делает твою
ладью такой тяжелой, что ты надрываешься, сидя на веслах.
Он делает ее такой неповоротливой и неустойчивой, что у тебя
нет ни минуты покоя, ни минуты отдыха, которую ты мог бы
посвятить мечтательной праздности; тебе некогда взглянуть ни
на легкую рябь, скользящую по отмели, ни на солнечных зайчи¬
ков, прыгающих по воде, ни на могучие деревья, глядящие с бере¬
гов на свое отражение, ни на зеленые и золотые дубравы, ни на
волнующийся под ветром камыш, ни на осоку, ни на папорот¬
ник, ни на голубые незабудки.
Выбрось этот хлам за борт, старина! Пусть будет легка ладья
твоей жизни, возьми в нее только самое необходимое: уютное
жилище и скромные радости; ту, которая тебя любит и которая
тебе дороже всех; двух-трех друзей, достойных называться
друзьями; кошку и собаку; одну-две трубки; вдоволь еды и вдо¬
воль одежды и немножко больше, чем вдоволь, питья, ибо жаж¬
да — страшная вещь.
И ты увидишь тогда, что ладья твоя поплывет легче, что ей
почти не грозит опасность перевернуться, да и не беда, если она
перевернется: нехитрый, добротный груз ее не боится воды. Тебе
хватит времени и на размышление, и на труд, и на то, чтобы насла¬
диться солнечным светом жизни, и на то, чтобы слушать, затаив
19

дыхание, Эолову музыку, которую посланный богом ветерок из¬
влекает из струн человеческого сердца, и на то, чтобы...
Прошу прощения, я отвлекся.
Итак, мы поручили составление списка Джорджу, и он при¬
ступил к делу.
— Обойдемся без палатки,— сказал Джордж.— Лучше
возьмем лодку с тентом. Это проще и удобнее.
Мысль показалась удачной, и мы ее одобрили. Не знаю,
видели ли вы когда-нибудь такую штуку. Вы укрепляете над лод¬
кой железные дуги и натягиваете на них большой брезент, при¬
крепляя его к бортам лодки от носа до кормы, и лодка превраща¬
ется в своеобразный домик, и в нем очень уютно, хотя и чуточку
душно; но что поделаешь, все на свете имеет свою оборотную
сторону, как сказал один человек, когда у него умерла теща и
пришлось раскошелиться на похороны.
Джордж сказал, что в таком случае нам достаточно будет
взять: пледы (по одному на каждого), фонарь, кусок мыла, щетку,
гребенку (одну на всех), зубные щетки (на каждого отдельно),
таз, зубной порошок, бритвенный прибор (не правда ли, это по¬
хоже на урок иностранного языка) и штуки две купальных по¬
лотенец. Я давно заметил, что люди всегда делают грандиозные
приготовления, когда собираются ехать куда-нибудь поближе
к воде, но что они не так уж много купаются, когда приезжают
на место.
То же самое получается, когда едешь на морские купания.
Обдумывая поездку в Лондоне, я всегда твердо решаю, что буду
вставать рано утром и купаться до завтрака, и я благоговейно
укладываю в чемодан трусики и купальное полотенце. Я всегда
беру с собой красные трусики. В красных трусиках я себе очень
нравлюсь. Они мне очень идут.
Но стоит мне приехать на побережье, и я чувствую, что меня
не так тянет к утреннему купанью, как тянуло, когда я был в го¬
роде. Наоборот, я скорее чувствую, что меня тянет валяться в по¬
стели до последней минуты, а потом сразу спуститься к завтраку.
Однажды добродетель все-таки берет верх, и я встаю ни свет ни
заря, и кое-как одеваюсь, и беру трусики и полотенце, и мрачно
плетусь к морю. Но оно меня не радует. Словно кто-то нарочно
приберегает для меня особенно пронизывающий восточный ветер,
и выкапывает все острые камни, и кладет их сверху, и затачивает
выступы скал, и слегка присыпает их песочком, чтобы я не мог
их разглядеть, а потом берет и переносит море куда-то дальше.
И вот я должен, дрожа от холода и обхватив плечи руками, пры¬
гать по щиколотку в воде добрых две мили. А когда я добираюсь
до моря, то встреча оказывается бурной и в высшей степени
оскорбительной.
Огромная волна хватает меня и швыряет так, что я с размаху
сажусь на каменную глыбу, которая подложена тут специально
для меня. И, прежде чем я успеваю вскрикнуть «Ох!» и сообра¬
зить, что случилось, налетает новая волна и выносит меня в от¬
20

крытый океан. Я начинаю отчаянно барахтаться, стремясь вы¬
плыть к берегу, и мечтаю увидеть вновь родимый дом и верных
друзей, и жалею, что обижал сестренку в мальчишеские годы
(я хочу сказать, в мои мальчишеские годы). В ту самую минуту,
когда я окончательно прощаюсь со всякой надеждой, волна
отступает и оставляет меня распластанным на песке с раскину¬
тыми руками и ногами, наподобие морской звезды, и я подни¬
маюсь, и оглядываюсь, и вижу, что боролся за свою жизнь над
бездонной пучиной глубиной в два фута. Я ковыляю к берегу,
и одеваюсь, и плетусь домой, где мне надо изображать, что я в
восторге.
И вот теперь, если послушать нас, то можно подумать, что
все мы собираемся каждое утро совершать дальние заплывы.
Джордж сказал, что приятно проснуться в лодке ранним утром,
когда еще свежо, и окунуться в прозрачную реку. Гаррис сказал,
что купанье до завтрака — незаменимое средство для улучшения
аппетита. Он сказал, что у него лично от купанья всегда улуч¬
шается аппетит. Джордж заметил, что если Гаррис собирает¬
ся есть больше, чем всегда, то он, Джордж, вообще возражает
против того, чтобы Гаррис купался даже в ванне.
Он сказал, что грести против течения с грузом провианта,
необходимым для прокормления Гарриса, и без того каторжная
работа.
На это я возразил Джорджу, что зато нам всем будет на¬
много приятнее сидеть в лодке с чистым и свежим Гаррисом, пусть
даже ради этого нам придется взять несколько сот фунтов
съестного сверх нормы. И Джордж, рассмотрев дело с моей
точки зрения, взял назад свои возражения по поводу купанья
Гарриса.
Мы наконец сошлись на том, что захватим три купальных
полотенца, чтобы не дожидаться друг друга.
По поводу одежды Джордж сказал, что достаточно взять
по два спортивных костюма из белой фланели, а когда они за¬
пачкаются, мы их сами выстираем в реке. Мы спросили его,
пробовал ли он стирать белую фланель в реке, а он нам отве¬
тил:
— Собственно говоря, нет, но у меня есть приятели, которые
пробовали и нашли, что это довольно просто.
И мы с Гаррисом имели слабость поверить, что он и в самом
деле представляет себе то, о чем говорит, и что три приличных
молодых человека, не имеющие видного положения и влияния в
обществе и не обладающие опытом в стирке, действительно
могут с помощью куска мыла отмыть в водах Темзы свои рубашки
и брюки.
Впоследствии нам было суждено узнать,— увы, слишком
поздно,— что Джордж просто гнусный обманщик и ровным сче¬
том ничего не смыслит в этом деле. Если бы вы увидели нашу
21

одежду после... Но, как пишут в наших бульварных романах, не
будем предвосхищать события.
Джордж склонил нас к тому, чтобы взять по смене белья
и большой запас носков на тот случай, если лодка перевернется
и надо будет переодеваться; а также — побольше носовых плат¬
ков, которые понадобятся для вытирания вещей, и по паре
башмаков, кроме спортивных туфель,— тоже на случай, если мы
перевернемся.
Глава IV
П родо вольет венный вопрос.— Возражения против керосина.— Преимущест¬
ва сыра как дорожного спутника.— Мать семейства покидает домашний
очаг.— Продолжается подготовка на случай, если мы перевернемся.— Я
укладываю вещи.— Коварство зубных щеток.— Джордж и Гаррис уклады¬
вают вещи.— Ужасные манеры Монморанси.— Мы отправляемся на
боковую.
Потом мы стали обсуждать продовольственный вопрос.
Джордж сказал:
— Начнем с завтрака. (Джордж — человек методичный).
Так вот, к завтраку нам нужна сковородка...— Тут Гаррис воз¬
разил, что она неудобоварима; но мы попросту предложили ему
не прикидываться идиотом, и Джордж продолжал: — Чайник
для кипятка, чайник для заварки и спиртовка.
— Но ни капли керосина,— многозначительно сказал
Джордж; Гаррис и я согласились.
Однажды мы захватили в дорогу керосинку, но это было в
первый и последний раз. Целую неделю мы провели словно в керо¬
синовой лавке. Керосин просачивался. Я не знаю, что еще обла¬
дает такой способностью просачиваться, как керосин. Мы держа¬
ли его на носу лодки, и оттуда он просочился до самого руля,
пропитав по пути всю лодку и ее содержимое, и расплылся по
реке, и въелся в пейзаж, и отравил воздух. Дул то западно-керо¬
синовый ветер, то восточно-керосиновый ветер, то северо-керо-
синовый ветер, то юго-керосиновый ветер; но приходил ли он
с ледяных просторов Арктики или зарождался в знойных пес¬
ках пустынь, он был одинаково насыщен благоуханием керо¬
сина.
И керосин просачивался до самого неба и губил солнечные
закаты; а лунный свет положительно провонял керосином.
В Марло мы попытались отделаться от него. Мы оставили
лодку у моста и попробовали удрать от него пешком на другой
конец города, но он последовал за нами. Город был насыщен
керосином. Мы зашли на кладбище, и нам показалось, что здесь
покойников хоронят в керосине. На Хай-стрит воняло кероси¬
ном. «Как только люди могут здесь жить!» — думали мы. И мы
шагали милю за милей по бирмингемской дороге; но толку от это¬
го не было никакого: вся местность была пропитана керосином.
22

Когда закончилась эта поездка, мы назначили встречу в пол¬
ночь на заколдованном месте под чертовым дубом и поклялись
страшной клятвой (мы целую неделю божились и чертыхались
по поводу керосина самым заурядным обывательским образом,
но для такого экстраординарного случая этого было недоста¬
точно),— мы поклялись страшной клятвой никогда не брать с
собой в лодку керосина, разве только от блох.
Итак, мы решили на сей раз удовольствоваться денатуриро¬
ванным спиртом. Это тоже порядочная гадость. Приходится
есть денатурированный пирог и денатурированное печенье. Но
для принятия внутрь в значительных дозах денатурат более по¬
лезен, чем керосин.
Что касается других элементов, составляющих завтрак, то
Джордж предложил яйца и ветчину, которые легко приготовить,
холодное мясо, чай, хлеб, масло и варенье. К ленчу, сказал он,
у нас будет печенье, холодное мясо, хлеб с маслом и варенье — но
ни крошки сыра. Сыр, как и керосин, слишком много о себе
воображает. И он, видите ли, желает заполнить собой всю лод¬
ку. Он становится хозяином положения в корзине с провизией
и придает запах сыра всему ее содержимому. Вы не можете ска¬
зать в точности — едите вы яблочный пирог, или сосиски с ка¬
пустой, или клубнику со сливками. Все это кажется сыром. Сыр
очень уж силен по части благоухания.
Как-то раз один из моих друзей купил в Ливерпуле несколько
головок сыра. Это был изумительный сыр, острый и со слезой,
а его аромат мощностью в двести лошадиных сил действовал
с ручательством в радиусе трех миль и валил человека с ног на
расстоянии двухсот ярдов. Я как раз оказался в Ливерпуле, и
мой друг, который должен был остаться там еще дня на два,
спросил, не соглашусь ли я захватить сыр в Лондон.
— С удовольствием, дружище,— ответил я,— с удоволь¬
ствием!
Мне принесли сыр, и я погрузил его в кеб. Это было ветхое
сооружение, влекомое беззубым и хромоногим лунатиком, кото¬
рого его владелец, в разговоре со мной, забывшись, назвал ло¬
шадью.
Я положил сыр наверх, и мы припустились аллюром, кото¬
рый мог бы сделать честь самому быстрому из существующих
паровых катков, и все шло превесело, словно во время похо¬
ронной процессии, пока мы не завернули за угол. Тут ветер пахнул
ароматом сыра в сторону нашего скакуна. Тот пробудился
от транса и, в ужасе всхрапнув, помчался со скоростью трех
миль в час. Ветер продолжал дуть в том же направлении,
и не успели мы доехать до конца улицы, как наш рысак уже
несся во весь опор, развивая скорость до четырех миль в час и
без труда оставляя за флагом всех безногих калек и тучных
леди.
Чтобы остановить его у вокзала, кучеру потребовалась
помощь двух носильщиков. И то им, наверно, это не удалось
23

бы, не догадайся один из них набросить свой платок на ноздри
лошади и зажечь обрывок оберточной бумаги.
Я купил билет и гордо прошествовал на платформу со своим
сыром, причем люди почтительно расступались перед нами. Поезд
был переполнен, и я попал в купе, где уже было семь пассажиров.
Какой-то желчный старый джентльмен попытался протесто¬
вать, но я все-таки вошел туда и, положив сыр в сетку для ве¬
щей, втиснулся с любезной улыбкой на диван и сказал, что се¬
годня довольно тепло. Прошло несколько минут, и вдруг старый
джентльмен начал беспокойно ерзать.
— Здесь очень спертый воздух,— сказал он.
— Отчаянно спертый,— сказал его сосед.
И тут оба стали принюхиваться и скоро напали на верный
след и, не говоря ни слова, встали и вышли из купе. А потом тол¬
стая леди поднялась и сказала, что стыдно так издеваться над
почтенной замужней женщиной, и вышла, забрав все свои восемь
пакетов и чемодан. Четверо оставшихся пассажиров некоторое
время держались, пока мужчина, который сидел в углу с тор¬
жественным видом и, судя по костюму и по выражению лица,
принадлежал к мастерам похоронного дела, не заметил, что это
наводит его на мысль о покойнике. И остальные трое пассажи¬
ров попытались пройти в дверь одновременно и стукнулись
лбами.
Я улыбнулся черному джентльмену и сказал, что, видно,
купе досталось нам двоим, и он в ответ любезно улыбнулся и
сказал, что некоторые люди делают из мухи слона. Но когда по¬
езд тронулся, он тоже впал в какое-то странное уныние, а потому,
когда мы доехали до Кру, я предложил ему выйти и промочить
горло. Он согласился, и мы протолкались в буфет, где нам при¬
шлось вопить и топать ногами и призывно размахивать зонти¬
ками примерно с четверть часа; потом к нам подошла молодая
особа и спросила, не нужно ли нам чего.
— Что вы будете пить? — спросил я, обращаясь к своему
новому другу.
— Прошу вас, мисс, на полкроны чистого бренди,— ска¬
зал он.
Он выпил бренди и тотчас же удрал и перебрался в другое
купе, что было уже просто бесчестно.
Начиная от Кру, купе было предоставлено полностью в мое
распоряжение, хотя поезд был битком набит. На всех станциях
публика, видя безлюдное купе, устремлялась к нему. «Мария,
сюда! Скорей! Здесь совсем пусто!» — «Давай сюда, Том!» —
кричали они. И они бежали по платформе, таща тяжелые чемо¬
даны, и толкались, чтобы скорее занять место. И кто-нибудь
первым открывал дверь, и поднимался по ступенькам и отшаты¬
вался, и падал в объятия следующего за ним пассажира; и они
входили один за другим, и принюхивались, и вылетали пулей,
и втискивались в другие купе или доплачивали, чтобы ехать пер¬
вым классом.
24

С Юстонского вокзала я отвез сыр в дом моего друга. Когда
его жена переступила порог гостиной, она остановилась, нюхая
воздух. Потом она спросила:
— Что это? Не скрывайте от меня ничего.
Я сказал:
— Это сыр. Том купил его в Ливерпуле и просил отвезти вам.
И я добавил, что она, надеюсь, понимает, что я тут ни при
чем. И она сказала, что она в этом не сомневается, но когда Том
вернется, у нее еще будет с ним разговор.
Мой приятель задержался в Ливерпуле несколько дольше,
чем ожидал; и через три дня, когда его все еще не было, меня по¬
сетила его жена.
Она сказала:
— Что вам говорил Том насчет этого сыра?
Я ответил, что он велел держать его в прохладном месте
и просил, чтобы никто к нему не притрагивался.
Она сказала:
— Никто и не думает притрагиваться. Том его нюхал?
Я ответил, что, по-видимому, да, и прибавил, что ему этот
сыр как будто пришелся очень по душе.
— А как вы считаете,— осведомилась она,— Том будет
очень расстроен, если я дам дворнику соверен, чтобы он забрал
этот сыр и зарыл его?
Я ответил, что после такого прискорбного события вряд ли
на лице Тома когда-нибудь вновь засияет улыбка.
Вдруг ее осенила мысль. Она сказала:
— Может быть, вы возьметесь сохранить сыр? Я пришлю
его к вам.
— Сударыня,— ответил я,— лично мне нравится запах
сыра, и поездку с ним из Ливерпуля я всегда буду вспоминать
как чудесное завершение приятного отдыха. Но в сем греш¬
ном мире мы должны считаться с окружающими. Леди, под
чьим кровом я имею честь проживать,— вдова, и к тому же, на¬
сколько я могу судить,— сирота. Она решительно, я бы даже
сказал — красноречиво, возражает против того, чтобы ее, как
она говорит, «водили за нос». Мне подсказывает интуиция, что
присутствие в ее доме сыра, принадлежащего вашему мужу,
она расценит как то, что ее «водят за нос». А я не могу поз¬
волить, чтобы обо мне говорили, будто я вожу за нос вдов и
сирот.
— Ну что ж,— сказала жена моего приятеля,— видно, мне
ничего другого не остается, как взять детей и поселиться в гости¬
нице, пока этот сыр не будет съеден. Я ни одной минуты не стану
жить с ним под одной крышей.
Она сдержала слово, оставив дом на попечение поденщицы,
которая, когда ее спросили, сможет ли она выдержать этот за¬
пах, переспросила: «Какой запах?», а когда ее подвели к сыру
вплотную и велели как следует понюхать, сказала, что чувствует
слабый аромат дыни. Отсюда было сделано заключение, что
25

создавшаяся атмосфера сравнительно безвредна для этой особы,
и ее решили оставить при квартире.
За номер в гостинице пришлось заплатить пятнадцать ги¬
ней; и мой друг, подведя общий итог, сосчитал, что сыр обошел¬
ся ему по восемь шиллингов и шесть пенсов за фунт. Он сказал,
что хотя очень любит полакомиться кусочком сыра, но этот ему
не по карману; поэтому он решил отделаться от своей покупки.
Он бросил сыр в канал; но его пришлось выловить оттуда, потому
что лодочники с барж стали жаловаться. У них начались голово¬
кружения и обмороки. Тогда мой приятель в одну темную ночь
прокрался в приходскую покойницкую и подбросил сыр туда. Но
следователь по уголовным делам обнаружил сыр и страшно рас¬
шумелся. Он заявил, что под него подкапываются и что кто-то
вздумал воскрешать покойников с целью добиться его отставки.
В конце концов моему другу удалось избавиться от сыра,
увезя его в один приморский городок и закопав на берегу. Горо¬
док тотчас же после этого приобрел большую известность. При¬
езжие говорили, что никогда раньше не замечали, какой тут це¬
лебный воздух,— просто дух захватывает,— и еще многие годы
слабогрудые и чахоточные наводняли этот курорт.
Поэтому, хоть я и страстный поклонник сыра, но мне при¬
шлось признать, что Джордж прав, отказываясь брать с собой
сыр.
— Пятичасового чая у нас не будет,— сказал Джордж (при
этих словах лицо Гарриса омрачилось),— но в семь часов будет
славная, сытная, плотная, роскошная трапеза — обед, чай и ужин
сразу.
Гаррис заметно повеселел. Джордж внес в список пирожки
с мясом, пирожки с вареньем, жареное мясо, помидоры, фрукты
и овощи. Из напитков мы решили взять некий удивительно тягу¬
чий состав, изготовляемый Гаррисом, который следовало раз¬
бавлять водой и называть после этого лимонадом, большой за¬
пас чая и бутылку виски на случай, как сказал Джордж, если
лодка перевернется.
Не слишком ли много Джордж толкует о том, что мы пере¬
вернемся? Готовиться к путешествию в лодке с таким настрое¬
нием — последнее дело.
Но все-таки виски нам не помешает.
Мы решили не брать ни вина, ни пива. Взять их в путешест¬
вие по реке значило бы совершить ошибку. От них тяжелеешь
и впадаешь в сонливость. Стаканчик пива не повредит, когда
вы собираетесь пошататься вечером по городу и поглазеть на де¬
вушек; но остерегайтесь его, когда солнце припекает голову и
вас ждет физическая работа.
Мы расстались в этот вечер только после того, как список
всех необходимых вещей был составлен,— а список этот оказался
довольно пространным. Следующий день (это была пятница) мы
потратили на то, чтобы собрать все нужное в одном месте, а ве¬
чером снова встретились и занялись упаковкой. Для одежды мы
26

предназначили большой кожаный саквояж, а для провизии и
хозяйственных принадлежностей — две корзины. Мы отодвинули
стол к окну, свалили все на пол посреди комнаты, уселись во¬
круг этой кучи и стали ее критически обозревать. Я сказал, что
укладкой займусь сам.
Я горжусь своим умением укладывать вещи. Упаковка —
это одно из многих дел, в которых я, несомненно, смыслю больше,
чем кто бы то ни было (даже меня самого порой удивляет, как
много на свете таких дел). Я внушил эту мысль Джорджу и Гар¬
рису и сказал, что им лучше всего целиком положиться на меня.
Они приняли мое предложение с какой-то подозрительной готов¬
ностью. Джордж закурил трубку и развалился в кресле, а Гар¬
рис взгромоздил ноги на стол и закурил сигару.
Я, признаться, на это не рассчитывал. Я-то, конечно, имел в
виду, что буду направлять работу и давать указания, а Гаррис
и Джордж будут у меня подручными, которых мне придется
то и дело поправлять и отстранять, делая замечания: «Эх, вы!..»,
«Дайте-ка, уж я сам...», «Смотрите, вот как просто!» — обучая
их таким образом этому искусству. Вот почему я был раздражен
тем, как они меня поняли. Больше всего меня раздражает, когда
кто-нибудь бездельничает в то время, как я тружусь.
Однажды мне пришлось делить кров с приятелем, который
буквально приводил меня в бешенство. Он мог часами валяться
на диване и следить за мной глазами, в какой бы угол комнаты
я ни направлялся. Он говорил, что на него действует поистине
благотворно, когда он видит, как я хлопочу. Он говорил, будто
лишь в такие минуты он отдает себе отчет в том, что жизнь — это
не сон пустой, с которым приходится мириться, зевая и протирая
глаза, а благородный подвиг, исполненный неумолимого долга и
сурового труда. Он говорил, что не понимает, как мог он до встре¬
чи со мной влачить существование, не имея возможности каждо¬
дневно любоваться настоящим тружеником.
Но сам я не таков. Я не могу сидеть сложа руки и праздно
глядеть, как кто-то трудится в поте лица. У меня сразу же по¬
является потребность встать и начать распоряжаться, и я
прохаживаюсь, засунув руки в карманы, и руковожу. Я деяте¬
лен по натуре. Тут уж ничего не поделаешь.
Тем не менее я промолчал и стал укладываться. На это по¬
надобилось больше времени, чем я ожидал; но все-таки мне уда¬
лось покончить с саквояжем, и я сел на него, чтобы затянуть
ремни.
— А как насчет башмаков? Ты не собираешься положить
их в саквояж? — спросил Гаррис.
Я оглянулся и обнаружил, что забыл про башмаки. Такая
выходка вполне в духе Гарриса. Он, конечно, хранил гробовое
молчание, пока я не закрыл саквояж и не стянул его ремнями.
А Джордж смеялся,— смеялся своим дурацким смехом, то есть
издавал противное, бессмысленное, трескучее кудахтанье. Они
оба иногда доводят меня до исступления.
27

Я открыл саквояж и уложил башмаки; и когда я уже соби¬
рался снова закрыть его, мне пришла в голову ужасная мысль.
Упаковал ли я свою зубную щетку? Не понимаю, как это полу¬
чается, но я никогда не бываю уверен, упаковал я свою зубную
щетку или нет.
Зубная щетка — это наваждение, которое преследует меня
во время путешествия и портит мне жизнь. Ночью мне снится,
что я ее забыл, и я просыпаюсь в холодном поту; выскакиваю из
постели и бросаюсь на поиски. А утром я упаковываю ее прежде,
чем успеваю почистить зубы, и мне приходится рыться в саквояже,
чтобы разыскать ее, и она неукоснительно оказывается последней
вещью, которую я выуживаю оттуда. И я снова укладываю сак¬
вояж и забываю о ней, и в последнюю минуту мне приходится
мчаться за ней по лестнице и везти ее на вокзал завернутой в
носовой платок.
Конечно, и на этот раз мне пришлось перерыть все содержи¬
мое саквояжа, и я, конечно, не мог найти зубную щетку. Я выва¬
лил вещи, и они расположились приблизительно в таком поряд¬
ке, в каком были до сотворения мира, когда царил первоздан¬
ный хаос. На щетки Джорджа и Гарриса я натыкался, разумеет¬
ся, раз по двадцать, но моя как будто сквозь землю провали¬
лась. Я стал перебирать вещи одну за другой, осматривая их и
встряхивая. Я обнаружил щетку в одном из ботинок. Потом я
снова уложил саквояж.
Когда я с этим покончил, Джордж спросил, не забыл ли я
уложить мыло. Я ответил, что мне плевать — уложено мыло или
нет; я изо всей силы захлопнул саквояж и стянул его ремня¬
ми, и тут оказалось, что я сунул в него свой кисет и что мне надо
начинать все сначала. С саквояжем было покончено в десять ча¬
сов пять минут вечера, а на очереди были еще корзины. Гаррис
заметил, что выезжать надо через каких-нибудь двенадцать ча¬
сов и что лучше уж они с Джорджем возьмут на себя оставшуюся
работу. Я согласился и уселся в кресло, а они принялись за
дело.
Принялись они весьма ретиво, очевидно собираясь показать
мне, как это делается. Я не стал наводить критику: я просто на¬
блюдал. Когда Джордж кончит жизнь на виселице, самым дрян¬
ным упаковщиком в мире останется Гаррис. И я смотрел на груду
тарелок, чашек, чайников, бутылок, кружек, пирожков, спирто¬
вок, печенья, помидоров и т. д. в предвкушении того, что скоро
произойдет нечто захватывающее.
Оно произошло. Для начала они разбили чашку. Но это
было только начало. Они разбили ее, чтобы показать свои воз¬
можности и вызвать к себе интерес.
Потом Гаррис поставил банку земляничного варенья на по¬
мидор и превратил его в кашу, и им пришлось вычерпывать его
из корзины чайной ложкой.
Тут пришла очередь Джорджа, и он наступил на масло.
Я не сказал ни слова, я только подошел поближе и, усевшись
28

на край стола, стал наблюдать за ними. Это выводило их из себя
больше, чем любые упреки. Я это чувствовал. Они стали нерв¬
ничать и раздражаться, и наступали на приготовленные вещи,
и задвигали их куда-то, и потом, когда было нужно, не могли
их разыскать; и они уложили пирожки на дно, а сверху поста¬
вили тяжелые предметы, и пирожки превратились в лепешки.
Они все засыпали солью, ну, а что касается масла!.. В жизни
я не видел, чтобы два человека столько хлопотали вокруг куска
масла стоимостью в один шиллинг и два пенса. После того как
Джорджу удалось отделить его от своей подошвы, они с Гарри¬
сом попытались запихать его в жестяной чайник. Оно туда не
входило, а то, что уже вошло, не хотело вылезать. Все-таки
они выковыряли его оттуда и положили на стул, и Гаррис сел
на него, и оно прилипло к Гаррису, и они стали искать масло
по всей комнате.
— Ей-богу, я положил его на этот стул,— сказал Джордж,
уставившись на пустое сиденье.
— Я и сам видел, как ты его туда положил минуту тому на¬
зад,— подтвердил Гаррис.
Тогда они снова начали шарить по всем углам в поисках
масла; а потом опять сошлись посреди комнаты и воззрились
друг на друга.
— Отродясь не видывал ничего более странного,— сказал
Джордж.
— Ну и чудеса! — сказал Гаррис.
Тогда Джордж зашел Гаррису в тыл и увидел масло.
— Как, оно здесь и было все время? — с негодованием
воскликнул он.
— Где? — поинтересовался Гаррис, повернувшись на сто
восемьдесят градусов.
— Да стой ты спокойно! — взревел Джордж, бросаясь за ним.
И они отскоблили масло и положили его в чайник для за¬
варки.
Монморанси был, конечно, в самой гуще событий. Все често¬
любие Монморанси заключается в том, чтобы как можно чаще
попадаться под ноги и навлекать на себя проклятия. Если он
ухитряется пролезть туда, где его присутствие особенно неже¬
лательно, и всем осточертеть, и вывести людей из себя, и заставить
их швырять ему в голову чем попало, то он чувствует, что день
прожит не зря.
Добиться того, чтобы кто-нибудь споткнулся о него и потом
честил его на все корки в продолжение доброго часа,— вот выс¬
шая цель и смысл его жизни; и когда ему удается преуспеть в
этом, его самомнение переходит всякие границы.
Он усаживался на наши вещи в ту самую минуту, когда их
надо было укладывать, и пребывал в непоколебимой уверенности,
что Гаррису и Джорджу, за чем бы они ни протягивали руку,
нужен был именно его холодный и мокрый нос. Он влез лапой в
варенье, вступил в сражение с чайными ложками, притворился,
29

будто принимает лимоны за крыс, и, забравшись в корзину, убил
трех из них прежде, чем Гаррис огрел его сковородкой.
Гаррис сказал, что я науськиваю собаку. Я ее не науськивал.
Этого пса не надо науськивать. Его толкает на такие дела перво¬
родный грех, врожденная склонность к пороку, которую он всо¬
сал с молоком матери.
Упаковка вещей была закончена в двенадцать часов пять¬
десят минут. Гаррис сел на большую из корзин и выразил надежду,
что бьющиеся предметы у нас не пострадают. Джордж на это
заметил, что если что-нибудь и разбилось, то оно уже разбилось,
и эта мысль, по-видимому, его утешила. Он добавил, что был бы
не прочь отправиться спать. Мы все были не прочь отправиться
спать.
Гаррис должен был ночевать у нас, и мы поднялись в
спальню.
Мы бросили жребий, и Гаррису выпало спать со мной. Он
спросил:
— С какой стороны кровати ты предпочитаешь спать?
Я сказал, что предпочитаю спать не с какой-нибудь сторо¬
ны, а просто на кровати.
Гаррис заявил, что это неостроумно.
Джордж спросил:
— В котором часу вас будить, ребята?
Гаррис ответил:
— В семь.
Я сказал:
— Нет, в шесть,— потому что собирался еще написать не¬
сколько писем.
После некоторого препирательства мы с Гаррисом сошлись
на том, чтобы взять среднее арифметическое, и назначили поло¬
вину седьмого.
— Разбуди нас в шесть тридцать, Джордж,— сказали мы.
Джордж ничего не ответил, и мы в результате произведен¬
ного обследования установили, что он уже давно спит; тогда мы
приставили к его кровати лохань с водой, чтобы утром, вставая с
постели, он сразу кувырнулся в нее, а сами улеглись спать.
Глава V
Нас будит миссис Попитс.— Джордж-лежебока.— Надувательство с пред¬
сказанием погоды.— Багаж.— Испорченный мальчишка.— Вокруг нас соби¬
рается толпа.— Мы торжественно отбываем на вокзал Ватерлоо.— Персо¬
нал Юго-Западной железной дороги пребывает в блаженном неведении
касательно таких мирских дел, как расписание поездов.— Плыви, наш челн,
по воле волн.
Утром меня разбудила миссис Попитс.
Она постучала в дверь и сказала:
— Известно ли вам, сэр, что сейчас около девяти?
— Девяти чего? — воскликнул я, садясь на постели.
30

— Девяти часов,— откликнулась она через замочную сква¬
жину.— Я боялась, не проспали ли вы?
Я растолкал Гарриса и объяснил ему, что случилось. Он
сказал:
— Ты как будто собирался встать в шесть?
— Конечно,— ответил я,— почему же ты меня не разбудил?
— А как я мог тебя разбудить, когда ты меня не разбу¬
дил? — возразил он.— Теперь мы не доберемся до места раньше
полудня. Странно, что ты вообще взял на себя труд проснуться.
— К счастью для тебя,— огрызнулся я.— Если бы я тебя
не разбудил, ты бы так и дрых здесь все эти две недели.
Так мы переругивались минут десять, пока нас не прервал
вызывающий храп Джорджа. Впервые после того, как нас разбу¬
дили, мы вспомнили о его существовании. Ага, вот он — чело¬
век, который спрашивал, когда нас разбудить: он лежит на спине
с открытым ртом, и под одеялом торчат его согнутые колени.
Не знаю почему, но когда я вижу кого-нибудь спящим в то
время, как я бодрствую, я прихожу в ярость. Так мучительно
быть свидетелем того, что бесценные часы земного существова¬
ния, быстротечные мгновения, которых ему уже никогда не вер¬
нуть, человек попусту тратит на скотский сон.
И вот полюбуйтесь на Джорджа, который, поддавшись
омерзительной лени, расточает ниспосланный ему свыше дар —
время. Его драгоценная жизнь, в каждой секунде которой он дол¬
жен будет когда-нибудь дать отчет, проходит мимо него без цели
и смысла.
А ведь он мог бы бодрствовать, уплетая яичницу с ветчиной,
или дразня собаку, или заигрывая с горничной, вместо того что¬
бы валяться тут, в полном бесчувствии, унижающем челове¬
ческое достоинство.
Какая ужасная мысль! В одно и то же мгновение она по¬
трясла и меня и Гарриса. Мы решили спасти Джорджа и, объ¬
единенные таким благородным стремлением, забыли о наших
собственных распрях. Мы накинулись на него и стащили с него
одеяло, и Гаррис шлепнул его туфлей, а я гаркнул у него над ухом,
и он проснулся.
— Чёчилось? — осведомился он, приняв сидячее положение.
— Вставай, безмозглый чурбан! — проревел Гаррис.— Уже
без четверти десять.
— Как! — завопил Джордж и, соскочив с постели, очутил¬
ся в лохани.— Какой болван, гром его разрази, подставил сюда
эту штуку?
Мы ответили, что надо быть ослом, чтобы не заметить лохани.
Наконец мы оделись, но когда дело дошло до дальнейших
процедур, то обнаружилось, что зубные щетки, головная щетка
и гребенка уложены (я уверен, что зубная щетка когда-нибудь
доконает меня), и, значит, нам надо спускаться и выуживать
их из саквояжа. А когда это было уже позади, Джорджу понадо¬
бился бритвенный прибор. Мы объяснили ему, что сегодня при¬
31

дется обойтись без бритья, поскольку мы не собираемся опять
распаковывать саквояж ни для него, ни вообще для кого бы то ни
было.
Он сказал:
— Не валяйте дурака. Разве я могу показаться в Сити в та¬
ком виде?
Пожалуй, это было действительно не слишком мягко по от¬
ношению к Сити, но что нам чужие страдания? Как сказал Гар¬
рис, с присущей ему вульгарностью,— Сити и не такое сожрет.
Мы спустились к завтраку. Монморанси пригласил двух зна¬
комых собак проводить его, и они коротали время, грызясь у
крыльца. Мы успокоили их при помощи зонтика и занялись от¬
бивными котлетами и холодной говядиной.
Гаррис изрек:
— Хороший завтрак — великое дело! — и начал с двух от¬
бивных котлет, заметив, что иначе они остынут, тогда как говя¬
дина может и подождать.
Джордж завладел газетой и прочел вслух сообщения о
несчастных случаях с лодками и предсказание погоды, в котором
пророчились «осадки, похолодание, переменная облачность (а
уж это — самая зловещая штука, какая только может быть ска¬
зана о погоде), местами возможны грозы, ветер восточный, све¬
жий до сильного, в центральных графствах (Лондон и Ла-
Манш) — область пониженного давления; барометр продолжает
падать».
Мне думается, что из всего глупейшего, раздражающего
вздора, которым забивают нам голову, едва ли не самое гнус¬
ное — это мошенничество, обычно называемое предсказанием по¬
годы. На сегодняшний день нам обещают точнехонько то, что
происходило вчера или позавчера, и прямо противоположное
тому, что произойдет сегодня.
Помню, как однажды осенью мой отдых был совершенно
загублен тем, что мы верили предсказаниям погоды, которые пе¬
чатались в местной газете. «Сегодня ожидаются ливневые
дожди и грозы»,— было написано там в понедельник, и мы отло¬
жили пикник и целый день сидели дома в ожидании дождя.
А под окнами на линейках и в пролетках катили развеселые ком¬
пании, солнце жарило вовсю, и на небе не было ни облачка.
— Ну-ну, поглядим, в каком-то виде они вернутся! — гово¬
рили мы, глядя на них из окна.
И мы, посмеиваясь при мысли о том, как они промокнут,
отошли от окна, растопили камин и занялись чтением и приведе¬
нием в порядок коллекции водорослей и раковин. В полдень солн¬
це залило всю комнату, жара стала удручающей, и мы недоуме¬
вали, когда же разразятся эти ливневые дожди и грозы.
— Погодите, все начнется после полудня,— говорили мы
друг другу.— Ну и промокнут же эти гуляки! Вот будет потеха!
В час заглянула хозяйка и спросила, не собираемся ли мы
прогуляться,— такой чудесный день.
32

— Ну, нет,— ответили мы, многозначительно посмеиваясь,—
мы гулять не собираемся. Мы вовсе не желаем промокнуть. По¬
корно благодарим.
И когда день уже клонился к вечеру, а дождя все еще не бы¬
ло, мы продолжали подбадривать себя тем, что он хлынет внезап¬
но, как раз в тот самый момент, когда гуляющие уже отправят¬
ся в обратный путь, и таким образом им негде будет спрятаться,
и они вымокнут до нитки. Но день прошел, а с небосвода не упало
ни единой капли, и за ясным днем последовала такая же ясная
ночь.
На следующее утро мы прочли, что ожидается «жаркий
день; устойчивая, ясная погода», и мы надели легкие светлые
костюмы и отправились на прогулку, а через полчаса пошел
дождь и, откуда ни возьмись, начал дуть пронизывающий ветер,
и дождь с ветром усердствовали весь день без передышки, и мы
вернулись насквозь продрогшие и простуженные и легли спать.
Погода — это явление, находящееся за пределами моего по¬
нимания. Я никогда не могу толком в ней разобраться. Баро¬
метр ничего не дает: он так же вводит в заблуждение, как и га¬
зетные предсказания.
Я вспоминаю о барометре оксфордской гостиницы, в которой
я останавливался прошлой весной. Когда я на него посмотрел,
он стоял на «ясно». В это самое время дождь лил ручьями, а на¬
чался он еще с ночи, и я никак не мог понять, в чем дело. Я слегка
стукнул пальцем по барометру, и стрелка перескочила на «хор.
погода». Проходивший мимо коридорный остановился и заметил,
что барометр, наверное, имеет в виду завтрашний день. Я вы¬
сказал предположение, что, может быть, он, наоборот, вспоми¬
нает о позапрошлой неделе, но коридорный сказал, что лично он
этого не думает.
На следующее утро я снова стукнул по барометру, и стрелка
скакнула еще дальше, и дождь припустил с еще большим ожесто¬
чением. В среду я подошел и снова щелкнул по барометру, и стрел¬
ка сдвинулась с отметки «ясно», прошла через «хор. погода»
и «великая сушь» и остановилась, дойдя до упора, так как даль¬
ше двигаться было некуда. Она была, видимо, не прочь про¬
двинуться еще дальше, но устройство прибора не позволяло ей
предсказывать хорошую погоду более настойчиво. Стрелка, оче¬
видно, хотела двигаться дальше, предвещая засуху, пересыхание
морей, солнечные удары, самум и тому подобное, но шпенёк, по¬
ставленный для упора, этому помешал, и она вынуждена была
удовлетвориться банальным «великая сушь».
А между тем дождь лил как из ведра и река, выйдя из бере¬
гов, затопила нижнюю часть города.
Коридорный сказал, что, вероятно, это долгосрочный прог¬
ноз великолепной погоды, которая когда-нибудь впоследствии
установится, и процитировал стихотворение, напечатанное свер¬
ху, над шкалой пророческого инструмента, что-то вроде следую¬
щего:
2 Дж. К. Джером
33

Прилагаю я старание,
Чтоб вы знали все заранее.
В то лето хорошая погода так и не наступила. Должно быть,
этот прибор имел в виду будущую весну.
Недавно появилась еще одна разновидность барометров —
прямые и высокие. Я никогда не могу разобрать, где у них голова
и где хвост. Одна сторона у них для десяти часов утра вчерашне¬
го дня, а другая — для десяти часов утра сегодняшнего; но разве
всегда есть возможность попасть туда, где он выставлен, в такую
рань? Он поднимается и падает, как при дождливой, так и при
ясной погоде, от усиления и ослабления ветра, и на одном конце
написано «В-к», а на другом «3-д» (но при чем тут «В-к», я со¬
вершенно не понимаю), и если его постукать, то он все равно ни¬
чего не скажет. И надо вносить поправку в его показания соот¬
ветственно высоте над уровнем моря и температуре по Фаренгей¬
ту, и даже после этого я все равно понятия не имею, чего сле¬
дует ожидать.
Но кому нужны предсказания погоды? То, что она портится,
уже само по себе достаточно скверно; зачем же еще отравлять
себе жизнь, узнавая об этом заранее? Если мы кого и признаём
в качестве пророка, то это какого-нибудь старикашку, который в
особенно пасмурное утро, когда нам особенно хочется, чтобы
был ясный день, окидывает горизонт особенно проницательным
взором и говорит:
— О нет, сэр, ручаюсь, что тучи разойдутся. Погода раз¬
гуляется, сэр.
— Ну, он-то уж в этом знает толк,— говорим мы, желая ему
всяких благ и выезжая за город,— удивительное чутье у этих
стариков!
И мы чувствуем к нему признательность, которую вовсе не
уменьшает то обстоятельство, что погода не разгуливается и что
дождь льет весь день без передышки. «Ничего не поделаешь,—
думаем мы,— в конце концов, это от него не зависит».
Напротив, у нас остается лишь горечь и мстительное чувство
по отношению к тому, кто предрекает непогоду.
— Как вы думаете,— прояснится? — приветливо кричим
мы, поравнявшись с ним.
— Едва ли, сэр; видать по всему, дождь зарядил до вече¬
ра,— отвечает он, покачивая головой.
— Старый болван! — бормочем мы.— Что он в этом смыслит?
И если его предсказание оправдывается, мы возвращаемся
в еще большем негодовании и с каким-то смутным ощущением,
что он так или иначе причастен к этому грязному делу.
Утро нашего отъезда было теплым и солнечным, и нас труд¬
но было обескуражить леденящим кровь пророчеством Джорджа
вроде «бар. падает», «область пониженного давления распро¬
страняется на южную часть Европы» и т. д. Поэтому, убедив¬
шись, что он не способен привести нас в отчаяние и только по¬
34

пусту теряет время, Джордж стянул папироску, которую я за¬
ботливо свернул для себя, и вышел.
А мы с Гаррисом, покончив с тем немногим, что еще остава¬
лось на столе, вынесли наши пожитки на крыльцо и стали ждать
кеб.
Когда мы сложили все в кучу, то оказалось, что у нас багаж
довольно внушительный. Тут был большой кожаный саквояж,
маленький сак, две корзины, большой тюк с пледами, четыре-
пять пальто и дождевых плащей, зонтики, дыня в отдельном меш¬
ке (она была слишком громоздкой, чтобы можно было куда-
нибудь ее запихать), пакет с двумя фунтами винограда, японский
бумажный зонтик и сковородка, которая из-за длинной ручки
никуда не влезала, а потому, завернутая в плотную бумагу, ле¬
жала отдельно.
Вещей набралось так много, что нам с Гаррисом стало как-то
неловко, хотя и непонятно почему. Свободный кеб все еще не
появлялся, но зато появились уличные мальчишки. Заинтересо¬
ванные зрелищем, они стали собираться вокруг нас.
Первым, конечно, прибежал мальчик от Биггса. Биггс — это
наш зеленщик. У него особый талант выискивать себе посыльных
среди самых отпетых и беспринципных сорванцов из всех, каких
когда-либо порождала цивилизация. Если по соседству происхо¬
дит некое из ряда вон выходящее озорство, мы не сомневаемся,
что это дело рук последнего по счету Биггсова приобретения.
Мне рассказывали, что когда на Грейт-Корам-стрит случилось
убийство, то на нашей улице сразу догадались, что здесь не обо¬
шлось без тогдашнего мальчика от Биггса. И если бы при стро¬
жайшем перекрестном допросе, который устроил № 19, когда
мальчишка явился за заказом на следующий после убийства
день (в допросе принял участие и № 21, оказавшийся в этот мо¬
мент на крыльце), мальчик от Биггса не смог доказать свое бес¬
спорное алиби, то ему пришлось бы худо.
В то время я еще не был знаком с мальчиками от Биггса, но
с тех пор я достаточно нагляделся на них, чтобы не придавать
большого значения этому алиби.
Мальчик от Биггса, как я уже сказал, вынырнул из-за угла.
Он, очевидно, очень торопился в тот момент, когда его взорам
представилось вышеописанное зрелище; но, заметив Гарриса,
и меня, и Монморанси, и поклажу, он сбавил ход и вытаращил на
нас глаза. Мы с Гаррисом посмотрели на него сурово. Это могло
бы задеть более чуткую натуру, но мальчики от Биггса, как пра¬
вило, не слишком щепетильны. Он встал на мертвый якорь в трех
шагах от нашего крыльца, прислонился к ограде, выбрал подхо¬
дящую травинку и, жуя ее, впился в нас глазами. Он, без сомне¬
ния, решил досмотреть все до конца.
Как раз в это время на противоположной стороне улицы
появился мальчик от бакалейщика. Мальчик от Биггса оклик¬
нул его:
— Эй! Нижние из сорок второго переезжают.
35

Мальчик от бакалейщика перешел через дорогу и занял
позицию по другую сторону крыльца. Потом рядом с мальчиком
от Биггса пристроился юный джентльмен из обувной лавки, тогда
как ответственное за мытье пустых бутылок лицо из «Синих
Столбов» независимо обосновалось на краю тротуара.
— Что-что, а с голоду они не помрут,— заметил джентль¬
мен из обувной лавки.
— Небось ты бы тоже захватил кой-чего в дорогу,— возра¬
зили «Синие Столбы»,— если бы собрался пересечь в лодке Атлан¬
тический океан.
— Очень им надо пересекать Атлантический океан! — всту¬
пил в беседу мальчик от Биггса,— они отправляются на розыски
Стенли.
Тем временем нас уже окружила порядочная толпа, и люди
спрашивали друг друга, что происходит. Образовались две пар¬
тии. Одна, состоявшая из более молодых и легкомысленных
зрителей, держалась того мнения, что это свадьба, и считала
Гарриса женихом; другая, куда входили пожилые и солидные
люди, склонялась к мысли, что это похороны и что я скорее всего
брат усопшего.
Наконец мы увидели пустой кеб (когда они не нужны, пустые
кебы появляются на нашей улице, как правило, не реже чем каж¬
дые двадцать секунд и загромождают мостовую, не давая ни
пройти, ни проехать); мы втиснули самих себя и свои пожитки
в кеб, вышвырнули оттуда двух-трех друзей Монморанси, которые,
вероятно, поклялись никогда не разлучаться с ним, и тронулись
в путь, провожаемые криками «ура» и ликованием толпы, а также
морковкой, которой мальчик от Биггса запустил в нас «на счастье».
В одиннадцать часов мы прибыли на вокзал Ватерлоо и стали
спрашивать, с какой платформы отправляется поезд одиннадцать
пять. Конечно, никто этого не знал; на Ватерлоо никто никогда
не знает, откуда отправляется поезд, равно как не знает, куда
идет поезд, если уж он отправился, равно как не знает вообще
ничего, относящегося к этому делу. Носильщик, взявший наши
вещи, считал, что поезд отправляется со второй платформы, а дру¬
гой носильщик, с которым наш вступил в дискуссию по данному
вопросу, утверждал, что до него дошел слух, будто посадка про¬
изводится с первой платформы. Начальник же станции, со своей
стороны, держался того мнения, что поезд отправляется с при¬
городной платформы.
Чтобы выяснить все окончательно, мы поднялись наверх к
начальнику движения, и он нам объяснил, что сию минуту встре¬
тил одного человека, который будто бы видел наш поезд у треть¬
ей платформы. Мы двинулись к составу, стоявшему у третьей
платформы, но тамошнее начальство разъяснило нам, что это
скорей всего саутгемптонский экспресс, если только не кольцевой
виндзорский. Во всяком случае, оно ручается, что это не кингстон-
ский поезд, хотя оно и не может объяснить, почему оно за это
ручается.
36

Тогда наш носильщик заявил, что кингстонский поезд, по-
видимому, отправляется от верхней платформы: судя по виду, там
стоит наш поезд. Мы поднялись на верхнюю платформу и нашли
машиниста и спросили его, не на Кингстон ли он поведет состав.
Он сказал, что, видимо, да, хотя, конечно, трудно утверждать
наверное. Во всяком случае, если это не одиннадцать пять на
Кингстон, то уж определенно девять тридцать две вечера на ку¬
рорт Вирджиния или, в крайнем случае, десятичасовой экспресс
на остров Уайт или куда-нибудь в этом направлении, и что мы
все точно узнаем, когда прибудем на место. Мы предложили ему
полкроны и попытались убедить, что он и есть одиннадцать пять
на Кингстон.
— Ни одна душа на этой дороге,— уговаривали мы его,—
все равно не разберется, что это за поезд и куда он отправляется.
Вы знаете, куда ехать; снимайтесь потихоньку отсюда и поезжай¬
те в Кингстон.
— Не знаю уж, что и делать с вами, джентльмены,— отве¬
тил этот славный малый.— Ведь и в самом деле, должен же какой-
то состав идти на Кингстон; придется мне взять это на себя. А ну,
давайте сюда ваши полкроны.
Так мы попали в Кингстон по Юго-Западной железной дороге.
Впоследствии мы выяснили, что поезд, которым мы ехали,
был эксетерский почтовый и что на вокзале Ватерлоо его искали
несколько часов и никто не мог понять, куда он девался.
Наша лодка ждала нас в Кингстоне чуть ниже моста; мы
добрались до нее, погрузили на нее вещи и уселись сами.
— Ну как, джентльмены, все в порядке? — спросил хозяин,
лодочной станции.
— В порядке,— бодро ответили мы и — Гаррис на веслах,
я у руля, а тоскующий, полный дурных предчувствий Монморан¬
си на носу лодки — двинулись по реке, которой на ближайшие
две недели суждено было стать нашим домом.
Глава VI
Кингстон.— Поучительные рассуждения о древнем периоде английской исто¬
рии.— Назидательные мысли о резном дубе и о жизни вообще.— Печаль¬
ный пример Стиввингса-младшего.— Размышления о старине.— Я забыл,
что я рулевой.— Что из этого вышло.— Хэмптон-Кортский лабиринт.— Г ар-
рис в роли проводника.
Выдалось чудесное утро, как бывает в конце весны, или,—
если вам это больше нравится,— в начале лета, когда нежно¬
зеленая окраска травы и листьев переходит в более яркие и сочные
тона и вся природа похожа на красавицу девушку, охваченную
смутным трепетом пробуждающейся женственности.
Узкие улочки Кингстона, сбегающие к воде, освещенные
лучами солнца, выглядели так живописно; сверкающая река с
неспешно плывущими по ней баржами, бечевник, вьющийся вдолц
лесистого берега, нарядные виллы на противоположном берегу,
Гаррис, пыхтящий на веслах в своем полосатом (красном с оран¬
37

жевым) спортивном свитере, виднеющийся вдали мрачный ста¬
ринный дворец Тюдоров — все это вместе представляло такую
яркую, полную жизни и в то же время покоя, картину, что, не¬
смотря на ранний час, я впал в поэтически-созерцательное со¬
стояние.
Перед моим умственным взором предстал Кингстон, или
«Кёнингестун», как он назывался в те времена, когда там короно¬
вались англосаксонские «кёнинги». Великий Цезарь в этом месте
переправился через Темзу, и римские легионы расположились ла¬
герем на окрестных холмах. Цезарь, как и много позже коро¬
лева Елизавета, останавливался, по-видимому, на каждом углу;
только он был несколько солиднее доброй королевы Бесс: он не
ночевал в трактирах.
А она просто обожала трактиры,— эта английская королева-
девственница. Вряд ли отыщется хоть один мало-мальски при¬
мечательный кабачок в радиусе десяти миль от Лондона, куда бы
она в свое время не заглянула или где бы она не посидела, или
не провела ночь.
Любопытно: что, если бы Гаррис вдруг возродился к новой
жизни, сделался бы выдающимся и порядочным человеком, стал
бы премьер-министром и потом умер,— появились бы на вывесках
трактиров, к которым он благоволил, надписи вроде следующих:
«Здесь Гаррис выпил кружку светлого»; «Здесь летом 1888 г.
Гаррис пропустил два стаканчика холодного шотландского»;
«Отсюда в декабре 1886 г. вывели Гарриса»?
Не думаю. Таких надписей было бы слишком много! Скорее
прославились бы те питейные заведения, куда он ни разу не за¬
глядывал. «Единственная пивная в Южной части Лондона, где
Гаррис не выпил ни одного глотка!» — и толпа повалила бы туда,
чтобы поглазеть на такое диво.
Как, должно быть, ненавидел Кёнингестун этот бедняга,
простоватый король Эдви. Пир по случаю коронации был ему
не по силам. То ли кабанья голова, нафаршированная цуката¬
ми, вызвала у него колики (со мною это было бы наверняка),
то ли с него было уже достаточно вина и меда, но, так или иначе,
он удрал потихоньку с буйного пиршества, чтобы провести часок
при луне с ненаглядной своей Эльгивой.
И, верно, взявшись за руки, стояли они у окна, любуясь
протянувшейся по реке лунной дорожкой, тогда как из пиршест¬
венного зала доносились до них неясный гул голосов и взрывы
буйного хохота.
Но тут эти скоты — Одо и Сент-Дунстан — врываются в их
тихую опочивальню и осыпают грубой руганью ясноликую коро¬
леву и уволакивают несчастного Эдви обратно в дикий хаос пьяно¬
го разгула.
Прошли годы, и под звуки боевых труб были погребены в од¬
ной могиле англосаксонские короли и англосаксонское буйство.
И Кингстон утратил былое величие, которое возродилось вновь
много позднее, когда Хэмптон-Корт стал резиденцией Тюдоров,
38

а потом Стюартов; в те времена королевские барки покачивались у
причалов, а щеголи в ярких плащах важно спускались по сту¬
пенькам к воде и вызывали перевозчика, перемежая английскую
брань французской божбой.
Многие старые дома города красноречиво повествуют о тех
днях, когда Кингстон был местопребыванием двора, когда здесь,
рядом со своим королем, жили вельможи и придворные, когда
вдоль всей дороги, ведущей к воротам дворца, бряцала сталь,
гарцевали скакуны, шуршали шелк и бархат, мелькали лица кра¬
савиц. Большие просторные дома с выступающими зарешечен¬
ными окнами, с огромными каминами и островерхими крышами
говорят нам о временах длинных чулок и коротких камзолов,
расшитых перевязей и вычурных клятв. Эти дома были сложены
в те времена, когда люди умели строить. С годами красная кир¬
пичная кладка стала еще плотнее, а дубовые ступени не скрипят
и не стонут, когда вы хотите тихонько спуститься по лестнице.
Раз уж речь зашла о дубовых лестницах, я не могу не вспо¬
мнить великолепную лестницу резного дуба в одном из кингстон-
ских домов. Дом этот стоит на рыночной площади, и там теперь
помещается лавка, но некогда он служил, очевидно, резиденцией
какого-то вельможи. Мой приятель, живущий в Кингстоне, зашел
однажды в эту лавку, чтобы купить шляпу; потом он по рассеян¬
ности сунул руку в карман и неожиданно для самого себя рас¬
платился наличными.
Лавочник (а он хорошо знал моего приятеля) в первый мо¬
мент, естественно, остолбенел; однако он сразу же овладел со¬
бой и, понимая, что подобный образ действий покупателя заслу¬
живает поощрения, спросил нашего героя, не хочет ли он взгля¬
нуть на примечательную старинную резьбу по дереву. Мой при¬
ятель сказал, что с удовольствием посмотрит, и владелец лавки
провел его через торговое помещение к лестнице. Ее балясины и
перила были чудом искусства, а вдоль всей лестницы шла резная
дубовая панель, которой мог бы позавидовать любой дворец.
Лестница привела их в большую светлую гостиную, оклеен¬
ную веселенькими голубыми обоями, которые выглядели здесь
несколько странно. В этой комнате не было ничего примечатель¬
ного, и мой друг недоумевал, зачем его туда привели. Хозяин
постучал по стене; послышался глухой деревянный звук.
— Дуб,— пояснил хозяин,— сплошной резной дуб! От пола
до самого потолка точь-в-точь такая же резьба, как на лестнице.
— Бессмертные боги! — возопил мой приятель,— неужто
вы залепили дубовую резьбу голубыми обоями?
— Вот именно,— услышал он в ответ,— и обошлось это мне
недешево. Пришлось сначала обшить стены досками. Зато теперь
комната стала уютной. Раньше здесь было довольно мрачно.
Должен сказать, что я далек от того, чтобы безоговорочно
осуждать вышеуказанного лавочника (надеюсь, что это принесет
ему некоторое облегчение). С его точки зрения, то есть с точки
зрения не фанатика-антиквара, а среднего обывателя, желающе¬
39

го по возможности наслаждаться жизнью, такой образ действий
был вполне разумным. Очень приятно полюбоваться на дубовую
резьбу, в высшей степени лестно обладать образчиком дубовой
резьбы, но постоянно жить в окружении дубовой резьбы —
невыносимо: это действует угнетающе,— конечно, если вы не
одержимы маниакальной страстью к резному дубу. Ведь это все
равно, что жить в церкви.
Однако поистине обидно, что у того, кто равнодушен к рез¬
ному дубу, им украшена вся гостиная, тогда как любители резьбы
по дереву должны платить за нее бешеные деньги. Увы, так, види¬
мо, всегда бывает в нашем мире. Каждый человек обладает тем,
что ему совершенно не нужно, а тем, что ему необходимо, вла¬
деют другие.
У женатых мужчин имеются супруги, которые им как будто
ни к чему, а молодые холостяки плачутся, что им не на ком же¬
ниться. У бедняков, которые едва сводят концы с концами, бывает
сплошь и рядом по полдюжине здоровых ребятишек, а богачи
умирают бездетными, и им некому оставить наследство.
Так же и у девушек с поклонниками. Те девушки, у которых
много поклонников, вовсе в них не нуждаются. Они уверяют, что
предпочли бы вовсе не иметь поклонников, что поклонники на¬
доели им до смерти и почему бы этим поклонникам не поухажи¬
вать за мисс Смит или мисс Браун, которые уже в летах и не слиш¬
ком хороши собой и не имеют кавалеров. А им самим поклонники
совершенно не нужны. Они вообще никогда не выйдут замуж.
Но не надо думать о таких вещах: от этого становится слиш¬
ком грустно!
В школе у нас учился один мальчик, мы прозвали его Сэнд-
форд-и-Мертон. На самом деле его фамилия была Стиввингс.
Это был невообразимый чудак, таких я в жизни не видел. Подо¬
зреваю, что он и в самом деле любил учиться. Он получал страш¬
нейшие головомойки за то, что читал по ночам греческие тексты;
а что касается французских неправильных глаголов, то от них
его нельзя было оторвать никакими силами. Он был напичкан
вздорными и противоестественными идеями вроде того, что он
должен быть надеждой своих родителей и гордостью своей шко¬
лы; он мечтал о том, чтобы получать награды за отличные успе¬
хи, о том, чтобы принести пользу обществу, и о прочей чепухе в
этом же роде. Повторяю, я еще не встречал другого такого чудака,
впрочем, он был безобиден, как новорожденный младенец.
И этот мальчик в среднем два раза в неделю заболевал и не
ходил в школу. Не было на свете большего специалиста по под¬
хватыванию всевозможных недугов, чем этот бедняга Сэндфорд-
и-Мертон.
Стоило где-нибудь на расстоянии десяти миль появиться
какой угодно болезни, и, пожалуйста, он уже подцеплял ее —
притом в самой тяжелой форме. Он умудрялся схватить бронхит
в разгар летнего зноя и сенную лихорадку на рождество. После
полуторамесячной засухи у него мог начаться приступ ревматизма.
40

Ему ничего не стоило выйти погулять в туманный ноябрьский день
и вернуться с солнечным ударом.
Одну зиму несчастный мальчуган так ужасно страдал зуб-
ной болью, что пришлось вырвать ему под наркозом все зубы до
единого и вставить искусственные челюсти. Тогда он переключил¬
ся на невралгию и колотье в ушах. Насморк не проходил у него
никогда; единственным исключением были те девять недель, ко¬
гда он болел скарлатиной. Вечно у него было что-нибудь отморо¬
жено. Холерная эпидемия 1871 года по странной случайности
совершенно не задела наши места. Во всем приходе был заре¬
гистрирован один-единственный случай холеры: это был юный
Стиввингс. Когда он заболевал, его немедленно укладывали в по¬
стель и начинали кормить цыплятами, парниковым виноградом
и разными деликатесами. А он лежал в мягкой постели и зали¬
вался горючими слезами, потому что ему не позволяли писать
латинские упражнения и отбирали у него немецкую грамматику.
А нам, его товарищам, каждый из которых не задумываясь
отдал бы три учебных года своей жизни за возможность хоть на
один день заболеть и поваляться в постели, нам, вовсе не собирав¬
шимся давать родителям основание гордиться своими чадами,—
нам не удавалось добиться даже того, чтобы у нас запершило в
горле. Мы торчали на сквозняках, надеясь простудиться, но это
только укрепляло нас и придавало свежесть лицу. Мы ели всякую
дрянь, чтобы нас рвало, но только толстели и здоровели от этого.
На какие бы выдумки мы ни пускались, нам никак не удавалось
заболеть до наступления каникул. Но как только нас распускали
по домам, мы в тот же день простужались или подхватывали
коклюш или еще какую-нибудь заразу, которая приковывала
нас к постели до начала следующего семестра. А тогда, несмотря
на все наши ухищрения, мы безнадежно выздоравливали и чув¬
ствовали себя как нельзя лучше.
Такова жизнь. А мы лишь былинки, сгибающиеся под ветром
судьбы.
Возвращаясь к вопросу о резьбе по дереву, я должен заме¬
тить, что вообще наши прадеды имели высокие представления
об искусстве и красоте. В самом деле, ведь все сокровища ис¬
кусства, которыми мы обладаем сегодня, это всего-навсего пред¬
меты ежедневного обихода трех-, четырехвековой давности. Пра¬
во, не знаю, действительно ли все эти старинные миски, кубки,
подсвечники, которыми мы теперь так дорожим, обладают особой
прелестью, или они приобрели такую ценность в наших глазах
благодаря ореолу древности. Старинные синие фаянсовые тарел¬
ки, которые мы развешиваем по стенам гостиных в качестве укра¬
шения, несколько столетий назад были немудрящей кухонной по¬
судой. Розовый пастушок и желтая пастушка, которых вы с гор¬
достью демонстрируете своим друзьям, ожидая от них возгласов
удивления и восхищения, были простенькими каминными без¬
делушками, которые какая-нибудь мамаша восемнадцатого века
давала своему младенцу пососать, чтобы он не ревел.
41

Ну, а в будущем? Неужели всегда человечество будет ценить
как сокровище то, что вчера было дешевой побрякушкой? Неуже¬
ли в две тысячи таком-то году люди высшего круга будут укра¬
шать свои камины обеденными тарелками с орнаментом из пере¬
плетенных ивовых веточек? Неужели белые чашки с золотой ка¬
емкой и великолепным, но не похожим ни на один из существую¬
щих в природе, золотым цветком внутри,— чашки, которые наша
Мэри бьет, не моргнув глазом, будут бережно склеены, поставлены
в горку и никому, кроме самой хозяйки дома, не будет дозволено
стирать с них пыль?
Возьмем, к примеру, фарфоровую собачку, украшающую мою
спальню в меблированных комнатах. Это белая собачка. Гла¬
за у нее голубые. Нос у нее красненький с черными крапинка¬
ми. Шея у нее страдальчески вытянута, а на морде написано
добродушие, граничащее с идиотизмом. Не могу сказать, чтобы
эта собачка приводила меня в восторг. Откровенно говоря,
если смотреть на нее как на произведение искусства, то она
меня даже раздражает. Мои друзья, для которых нет ничего
святого, откровенно потешаются над ней, да и сама хозяйка
относится к ней без особого почтения и оправдывает ее при¬
сутствие в доме тем обстоятельством, что собачку ей подари¬
ла тетя.
Но более чем вероятно, что лет двести спустя, при каких-ни¬
будь раскопках, из земли будет извлечена эта самая собачка,
лишившаяся ног и с обломанным хвостом. И она будет помещена
в музей как образчик старинного фарфора, и ее поставят под
стекло. И знатоки будут толпиться вокруг нее и любоваться ею.
Они будут восхищаться теплым колоритом ее носа и будут строить
гипотезы, каким совершенным по своей форме должен был быть
утраченный хвостик.
Мы сейчас не замечаем прелести этой собачки. Мы слишком
пригляделись к ней. Она для нас — как солнечный закат или
звездное небо. Их красота не поражает нас, так как наше зрение
с нею свыклось. Точно так же и с красотой фарфоровой собачки.
В 2288 году она будет производить фурор. Изготовление подобных
собачек будет считаться искусством, секрет которого утрачен.
Потомки будут биться над раскрытием этого секрета и прекло¬
няться перед нашим мастерством. Нас будут с почтением назы¬
вать Гениальными Ваятелями Девятнадцатого Столетия и Вели¬
кими Создателями Фарфоровых Собачек.
Вышивку, которую ваша дочь сделала в школе на уроках
рукоделия, назовут «гобеленом викторианской эпохи», и ей не бу¬
дет цены. За щербатыми и потрескавшимися синими с белым
кувшинами, которые подаются в наших придорожных трактирах,
будут гоняться коллекционеры, их будут ценить на вес золота, и
богачи будут употреблять их как чаши для крюшона. А туристы
из Японии будут скупать все уцелевшие от разрушений «подарки
из Рэмсгета» и «сувениры из Маргета» и повезут их в Иеддо в ка¬
честве реликвий английской старины.
42

На этом месте Гаррис прервал мои размышления: он бросил
весла, привстал, отделился от своей скамейки, лег навзничь и на¬
чал дрыгать ногами. Монморанси взвизгнул и перекувырнулся,
а верхняя корзина подпрыгнула, и из нее вывалилось все содер¬
жимое.
Я был несколько удивлен, но не рассердился. Я спросил до¬
вольно благодушно:
— Хелло! В чем дело?
— В чем дело? Ах ты...
Впрочем, я, пожалуй, воздержусь от воспроизведения слов
Гарриса. Быть может, я действительно заслуживал порицания, но
ничем нельзя оправдать подобную невоздержанность языка и гру¬
бость выражений, а тем более со стороны человека, получившего
такое образцовое воспитание, как Гаррис. Я, видите ли, задумался
и, как легко понять, упустил из виду, что управляю лодкой; в ре¬
зультате наш путь скрестился с тропинкой для пешеходов. В пер¬
вый момент было трудно распознать, где мы, а где мидлсекский
берег Темзы; но в конце концов мы разобрались в этом вопросе
и отделили одно от другого.
Тут Гаррис заявил, что с него хватит, что он достаточно пора¬
ботал и теперь моя очередь. Раз уж мы все равно врезались в бе¬
рег, то я вылез из лодки, взялся за бечеву и повел лодку мимо
Хэмптон-Корта. Какая восхитительная древняя стена тянется
здесь вдоль берега! Всякий раз, как мне случается идти мимо, я
получаю удовольствие. Какая это веселая, приветливая, славная
старая стена! Что за живописное зрелище она представляет со¬
бою: тут прилепился лишайник, там она поросла мхом, вот юная
виноградная лоза с любопытством заглядывает через нее на ожив¬
ленную реку, а вон — деловито карабкается по стене солидный
старый плющ. На протяжении какого-нибудь десятка ярдов вы
можете увидеть на этой стене полсотни различных красок, тонов
и оттенков. Если бы я умел рисовать и владел кистью, уж я бы,
конечно, изобразил эту стену на холсте. Я частенько думал о
том, как приятно было бы жить в Хэмптон-Корте. Здесь все дышит
миром и покоем; так приятно побродить по старинным закоулкам
этого городка ранним утром, когда его обитатели еще спят.
А впрочем, если бы дошло до дела, боюсь, что все-таки я не
захотел бы здесь поселиться. Наверное, в Хэмптон-Корте довольно
жутко и тоскливо по вечерам, когда лампа отбрасывает злове¬
щие тени на деревянные панели стен, а по гулким, выложенным
каменными плитами коридорам разносится эхо чьих-то шагов, ко¬
торые то приближаются, то замирают вдали, а потом наступает
гробовая тишина, в которой вы слышите только биение собствен¬
ного сердца.
Мы, люди,— дети солнца. Мы любим свет и жизнь. Вот поче¬
му мы скучиваемся в городах, а в деревнях год от году становится
все малолюднее. Днем, при солнечном свете, когда нас окружает
живая и деятельная природа, нам по душе зеленые луга и густые
дубравы. Но во мраке ночи, когда засыпает наша мать-земля,
43

а мы бодрствуем,— о, какой унылой представляется нам вселен¬
ная, и нам становится страшно, как детям в пустом доме. И тогда
к горлу подступают рыдания, и мы тоскуем по освещенным фона¬
рями улицам, по человеческим голосам, по напряженному биению
пульса человеческой жизни. Мы кажемся себе такими слабыми
и ничтожными перед лицом великого безмолвия, нарушаемого
только шелестом листьев под порывами ночного ветра. Вокруг
нас витают призраки, и от их подавленных вздохов нам грустно¬
грустно. Нет, уж лучше будем собираться вместе в больших горо¬
дах, устраивать иллюминации с помощью миллионов газовых
рожков, кричать и петь хором и считать себя героями.
Гаррис спросил, случалось ли мне бывать в Хэмптон-Кортском
лабиринте. Он сказал, что однажды зашел туда, чтобы показать
его одному своему родственнику. Гаррис предварительно изучил
лабиринт по плану и обнаружил, что он до смешного прост,—
жалко даже платить за вход два пенса. Гаррис сказал, что он счи¬
тал, будто план был составлен нарочно, чтобы дурачить посети¬
телей; изображенное на нем вообще не было похоже на лабиринт
и могло только сбить с толку. Гаррис повел туда своего кузена,
приехавшего из провинции. Гаррис сказал ему:
— Эта ерунда не стоит выеденного яйца, но мы все-таки зай¬
дем туда, чтобы ты мог рассказывать, что побывал в лабиринте.
Собственно, это не лабиринт, а одно название. Надо только на
каждой развилке поворачивать направо — вот и все. Мы обойдем
его минут за десять и пойдем закусить.
Когда они вошли туда, им попались навстречу люди, которые,
по их словам, крутились там уже битый час и были сыты этим
удовольствием по горло. Гаррис сказал им, что ничего не имеет
против, если они последуют за ним: он, мол, только что зашел в
лабиринт, обойдет его и выйдет наружу.
Все выразили Гаррису искреннюю признательность и пошли
гуськом вслед за ним.
По дороге они подбирали других людей, блуждавших по ла¬
биринту и жаждавших выбраться оттуда, пока все, находившиеся
в лабиринте, не присоединились к процессии. Несчастные, уже
утратившие всякую надежду выбраться когда бы то ни было на
волю, отказавшиеся от мысли узреть друзей и родных, при виде
Гарриса и его команды вновь обрели бодрость духа и, призывая
благословения на его голову, присоединялись к шествию. Гаррис
сказал, что, по самым скромным подсчетам, за ним шагало чело¬
век двадцать. А одна женщина с ребенком, блуждавшая по лаби¬
ринту с раннего утра, боясь потерять Гарриса, взяла его за руку
и цепко держалась за него.
Гаррис честно поворачивал всякий раз направо, но конца пути
все не было видно, и кузен сказал, что лабиринт, видимо, очень
большой.
— Один из самых обширных в Европе,— подтвердил Гаррис.
— Должно быть так,— сказал кузен,— ведь мы уже прошли
добрых две мили.
44

Гаррис и сам начал подумывать, что действительно дело
неладно, но продолжал путь, следуя своей методе, пока наконец
шествие не наткнулось на кусок печенья, валявшийся на земле,
и кузен Гарриса не побожился, что он уже видел его семь минут
тому назад. Гаррис сказал:
— Не может быть!
Но женщина с ребенком воскликнула:
— Как это: не может быть! — Она собственноручно отняла
у своего младенца этот огрызок и бросила его незадолго до того,
как встретила Гарриса. Тут она присовокупила, что дорого бы
дала за то, чтобы никогда с ним не встречаться, и выразилась в
том смысле, что он гнусный самозванец. Это обвинение возмутило
Гарриса до глубины души, и он вытащил план и изложил свою
теорию.
— План, может быть, и помог бы делу,— сказал кто-то,—
если бы вы хоть приблизительно представляли, в каком месте
лабиринта мы находимся.
Гаррис этого себе не представлял и предложил направиться
обратно ко входу, чтобы начать все сначала.
Предложение начать все сначала не вызвало большого энту¬
зиазма; что же касается рекомендации вернуться ко входу в ла¬
биринт, то она была встречена единодушным одобрением, и про¬
цессия повернула и опять потянулась вслед за Гаррисом в обрат¬
ном направлении. Прошло минут десять, и они оказались в центре
лабиринта.
Гаррис сначала было вознамерился изобразить дело так, что
он к этому стремился; но у толпы был такой угрожающий вид,
что он решил представить все как чистую случайность.
Теперь, по крайней мере, было ясно, с чего начать. Зная, где
они находятся, они сверились еще раз с планом, убедились, что все
затруднения гроша ломаного не стоят, и начали свой поход в тре¬
тий раз.
И через три минуты они снова оказались в центре лабиринта.
Теперь они уже не могли отвязаться от этого места. Куда бы они
ни направлялись, дорога неуклонно приводила их обратно к центру
лабиринта. Это стало повторяться с такой регулярностью, что
кое-кто из компании просто стоял там и дожидался, пока осталь¬
ные покрутятся и вернутся к ним. Гаррис снова развернул план,
но один вид этого документа привел массы в ярость, и Гаррису
посоветовали употребить его себе на папильотки. По признанию
Гарриса, он в этот момент почувствовал, что до некоторой
степени утратил популярность.
Наконец публика пришла в полное умоисступление и стала
выкликать на помощь сторожа. Сторож услышал призывы, взо¬
брался снаружи на лесенку и стал давать нужные указания. Но
к этому времени все они уже до того ошалели и в головах у них
был такой сумбур, что никто не мог ничего понять, и тогда сто¬
рож велел им стоять на месте и сказал, что сейчас придет к ним
45

сам. Они сбились в кучу, а сторож спустился с лесенки и вошел
в лабиринт.
На беду, сторож оказался новичком; он вошел в лабиринт,
но не сумел найти заблудившихся, а через некоторое время и сам
заблудился. Они могли разглядеть сквозь кусты живой изгороди,
как он мелькает то тут, то там, и он тоже видел их и пытался
до них добраться, и они ждали его минут пять, после чего он
снова появлялся на том же самом месте и спрашивал, куда же
они девались.
Им пришлось дожидаться, пока после обеда не появился
один из старых сторожей и не вывел их оттуда.
Гаррис сказал, что, насколько он может судить, это очень
занятный лабиринт; и мы решили попытаться затащить туда
Джорджа на обратном пути.
Глава VII
Темза в воскресном убранстве.— О лодочных костюмах.— Перед мужчина¬
ми открываются большие возможности.— Отсутствие вкуса у Гарриса.—
Спортивная куртка Джорджа.— День в обществе юных модниц.— Памятник
миссис Томас.— Человек, который не восхищается могилами, склепами и че¬
репами.— Гаррис приходит в бешенство.— Его высказывания о Джордже,
банках и лимонаде.— Он показывает акробатические номера.
Гаррис рассказывал мне о своем посещении лабиринта, пока
мы проходили Маулсейский шлюз. На это ушло порядочно време¬
ни, потому что шлюз большой, а наша лодка была единственной.
Не припомню, чтобы мне случалось попадать в Маулсейский шлюз,
когда там всего одна лодка. По-моему, он самый оживленный из
всех шлюзов на Темзе, включая даже Боултерский.
Мне не раз доводилось стоять у шлюза, когда в нем вообще
не было видно воды: вместо нее пестрел ковер ярких спортивных
курток и шапочек, модных шляпок, разноцветных зонтиков, разве¬
вающихся шарфов, накидок, струящихся лент, изящных белых
платьев. Если заглянуть в шлюзовую камеру с набережной, то мо¬
жет показаться, что это огромный ящик, куда высыпали охапку
самых разнообразных по форме и раскраске цветов, и они покрыли
все пространство радужным узором.
Если в воскресный день выдается хорошая погода, то такая
картина представляется глазам с утра до вечера, тогда как выше
и ниже шлюза теснится, ожидая своей очереди, еще большее коли¬
чество лодок; и лодки подплывают и отплывают сплошной верени¬
цей, так что вся сверкающая на солнце река от дворца до самой
Хэмптонской церкви усеяна желтыми, синими, оранжевыми, крас¬
ными, белыми, розовыми пятнами. Все обитатели Хэмптона и Ма-
улси, нарядившись в лодочные костюмы, высыпают на берег со сво¬
ими собаками и прогуливаются вокруг шлюза, покуривая трубки,
любезничая с барышнями и разглядывая лодки. И все это вме¬
сте — шапочки и куртки мужчин, яркие нарядные платья женщин,
46

повизгивающие от возбуждения собаки, скользящие по реке лодки,
белоснежные паруса, живописные берега и искрящаяся вода Тем¬
зы — представляет самую приятную для глаз картину, какую толь¬
ко можно увидеть в окрестностях хмурого старого Лондона.
Темза предоставляет широкие возможности для демонстрации
нарядов. Вот где наконец и мы, мужчины, можем показать наш
вкус в отношении расцветок, и, доложу вам, мы с честью выдержи¬
ваем испытание. Лично я отдаю предпочтение в своем костюме
красному цвету,— красному и черному. Должен сказать, что воло¬
сы у меня золотисто-каштановые, говорят, довольно красивого от¬
тенка, а темно-красный цвет чудно гармонирует с ними; кроме то¬
го, по-моему, к моей шевелюре подходит голубой галстук, башма¬
ки из юфти и красный шелковый шарф вокруг талии,— шарф го¬
раздо изящнее, чем обычный пояс.
Гаррис питает пристрастие к разным оттенкам и комбинациям
оранжевого и желтого, но, по-моему, это не очень благоразумно
с его стороны. Для желтых оттенков он смугловат. Нет, положи¬
тельно, желтое ему не к лицу. Я бы на его месте взял в качестве фо¬
на синий цвет, а по нему пустил что-нибудь белое или кремовое.
Но поди же! — чем меньше у людей вкуса в туалетах, тем с боль¬
шим упрямством они стоят на своем. Очень жаль: так он решитель¬
но не имеет никаких шансов кому-нибудь понравиться, а ведь в
природе существуют один-два цвета, которые могли бы помочь ему
скрасить свою внешность, особенно если он надвинет шляпу по¬
глубже.
Джордж специально для нашей прогулки купил кой-какие но¬
вые вещи, но меня его выбор раздосадовал. Спортивная куртка у
него просто кричащая. Я не хочу, чтобы Джордж знал, что я так
думаю, но другого слова для его куртки я просто не нахожу. В чет¬
верг вечером он принес куртку домой и показал нам. Мы спросили,
что это за расцветка, но он сказал, что не знает. Продавец уверил
его, что это восточный рисунок. Джордж надел куртку и спросил,
как нам нравится его покупка. Гаррис сказал, что готов одобрить
ее как предмет, который вешают ранней весной на огороде, чтобы
отпугивать птиц; но ему, Гаррису, делается дурно при одной мыс¬
ли, что эту вещь можно рассматривать как часть одежды какого-
либо представителя человеческого рода, за исключением разве
лишь балаганного клоуна.
Джордж надулся, но Гаррис резонно заметил, что если запре¬
щается откровенно высказывать свое мнение, то зачем же тогда и
спрашивать?
Нас с Гаррисом смущает в этом деле больше всего то, что курт¬
ка будет привлекать к нашей лодке всеобщее внимание.
Нарядные барышни тоже недурно выглядят в лодке. По-мо¬
ему, нет ничего более приятного для глаза, чем сшитый со вкусом
лодочный костюм. Но «лодочный костюм»,— пусть меня правильно
поймут дамы,— это костюм для катанья на лодке, а не для сидения
под стеклянным колпаком. Если вы возьмете с собою в лодку особ,
которые больше интересуются своим туалетом, чем предстоящей
47

прогулкой, то можете не сомневаться, что все удовольствие будет
испорчено. Однажды я имел несчастье участвовать в прогулке по
реке с двумя такими барышнями. Ну и веселая же прогулочка у
нас получилась!
Обе расфуфырились в пух и прах — шелка, кружева, цветы и
ленты, изящные туфельки и светлые перчатки. Они нарядились для
фотографирования, а не для пикника. На них были «лодочные ко¬
стюмы» с французской модной картинки. Смешно даже подумать,
чтобы дама в таком платье могла войти в соприкосновение с реаль¬
ной землей или водой или воздухом.
Началось с того, что им показалось, будто в лодке недоста¬
точно чисто. Мы тщательнейшим образом вытерли скамейки и уве¬
рили их, что в лодке совершенно чисто, но они продолжали сомне¬
ваться.
Одна из них притронулась к сиденью пальчиком, обтянутым
перчаткой, и показала результат исследования своей подруге; обе
вздохнули и уселись с видом мучениц первых веков христианства,
старающихся поудобнее устроиться на костре. При гребле как ни
старайся, а все-таки нет-нет да и брызнешь; а тут выяснилось, что
одна капля воды может безнадежно погубить туалеты наших дам:
пятно, видите ли, не отходит и остается на платье на вечные
времена.
Я греб на корме. Я проявлял фантастическую осторожность.
Я задирал лопасти весел на два фута и после каждого взмаха де¬
лал паузу, чтобы с них стекала вода, а погружая их снова, выиски¬
вал всякий раз на воде место поспокойнее. Мой товарищ, который
греб на носу, вскоре бросил весла, заявив, что не чувствует себя
достаточно искусным гребцом, чтобы быть мне подходящим парт¬
нером, и что, если я не возражаю, он будет приглядываться к моему
методу гребли. Его этот метод чрезвычайно заинтересовал.
Но, несмотря на все мои усилия, я не мог избежать случайных
всплесков, и несколько брызг все же попало на платья наших
спутниц.
Барышни не жаловались, но они тесно прижались друг к дру¬
гу и поджали губы; они вздрагивали и болезненно морщились вся¬
кий раз, когда брызги летели в их сторону. Видя, как они безмолвно
переносят мучения, я проникался глубоким уважением к величию
их духа, но в то же время, глядя на них, все больше расстраивался.
У меня очень чувствительная натура. От волнения я стал грести
более порывисто и судорожно, и чем старательнее я греб, тем чаще
брызги летели из-под весел.
Наконец я сдался. Я сказал, что пересяду на нос. Мой партнер
согласился, что так и в самом деле, пожалуй, будет лучше, и мы
поменялись местами. Дамы не могли удержаться от вздоха облег¬
чения, когда увидели, как я пересаживаюсь подальше, и даже на
мгновение оживились. Бедняжки! Уж лучше бы им было прими¬
риться со мной! Теперь на мое место уселся беззаботный, разуда¬
лый, толстокожий малый, у которого чувство сострадания к ближ¬
нему было развито не в большей мере, чем у ньюфаундлендского
48

щенка. Вы можете смотреть на него испепеляющим взором битый
час, а он и не заметит этого; впрочем, даже если и заметит, то нима¬
ло не смутится. Он начал лихо вскидывать весла, поднимая над
лодкой фонтан брызг, что заставило наших спутниц оцепенеть в
неестественно напряженных позах. Каждый раз, окатив один из на¬
рядных туалетов порядочной порцией воды, он любезно улыбался,
весело говорил: «Прошу прощения!» — и предлагал свой носовой
платок для того, чтобы вытереть платье.
— О, не беспокойтесь! — шептали в ответ несчастные барыш¬
ни, закрываясь пледами и мантильями и пытаясь заслониться от
брызг кружевными зонтиками.
А сколько натерпелись бедняжки, когда мы устроились по¬
завтракать! Их приглашали усесться на траву, но трава была для
них слишком пыльная, а стволы деревьев, к которым им предлага¬
ли прислониться, видимо, уже давно никто не чистил щеткой. И они
расстелили на земле свои носовые платочки и уселись на них так
прямо, как будто проглотили аршин. Один из нас, неся на тарелке
пирожки с мясом, споткнулся о корень, и пирожки рассыпались.
К счастью, ни один пирожок не задел девиц, но это происшествие
указало им еще на одну опасность, и они опять разволновались.
После этого, если кто-нибудь из нас приподнимался, держа в ру¬
ках что-нибудь такое, что могло упасть и натворить беду, ба¬
рышни с тревогой следили за ним глазами, пока он не садился
снова.
— А ну-ка, девушки,— сказал мой веселый приятель, когда
завтрак был съеден,— теперь давайте мыть посуду.
Сперва они его не поняли. Когда смысл этой фразы дошел до
них, они сказали, что плохо представляют себе, как моют посуду.
— О, я вам сейчас покажу! — воскликнул он.— Это превесе-
ло! Надо лечь на... гм, а хотел сказать, наклониться с бережка и
сполоснуть тарелки в реке.
Старшая из барышень сказала, что для подобной работы у
них, к сожалению, нет подходящей одежды.
— Ничего, сойдет и эта,— беззаботно ответил он,— только
подоткните подолы!
И он таки заставил их вымыть посуду. Он внушил им, что в
этом главная прелесть пикника. Барышни согласились, что это
очень интересно.
Теперь, вспоминая весь эпизод, я начинаю сомневаться: в са¬
мом ли деле мой приятель был таким беспросветным тупицей, ка¬
ким казался? А что, если... Да нет, не может быть! Ведь его лицо
излучало поистине младенческое простодушие!
Гаррис захотел сойти на берег у Хэмптонской церкви, чтобы
взглянуть на могилу миссис Томас.
— А кто такая миссис Томас? — осведомился я.
— Почем я знаю! — ответил Гаррис.— Это дама, у которой
презабавный памятник, и я хочу на него посмотреть.
49

Я запротестовал. Может быть, у меня извращенная натура, но
я не чувствую никакого пристрастия к памятникам. Я знаю: когда
путешественник приезжает в незнакомый город или селение, при¬
нято, чтобы он тотчас бросался со всех ног на кладбище и на¬
слаждался лицезрением могил. Но я не любитель этого веселого
времяпрепровождения. У меня нет ни малейшего интереса к тому,
чтобы таскаться вслед за каким-нибудь пыхтящим от одышки ста¬
рым грибом вокруг хмурой, наводящей тоску церкви и читать эпи¬
тафии. Даже тогда, когда на медяшке, привинченной к каменной
глыбе, нацарапаны трогательные изречения, я не в состоянии прий¬
ти от этого в экстаз.
Абсолютное самообладание, которое мне удается сохранить
перед лицом самых душераздирающих надписей, приводит в содро¬
гание всех добропорядочных могильщиков, а пониженная любо¬
знательность по отношению к местным семейным преданиям и пло¬
хо скрываемое стремление выбраться из-за церковной ограды
оскорбляют их лучшие чувства.
Однажды в сияющее солнечное утро я стоял, прислонясь к
низкой каменной стене, служившей оградой маленькой деревен¬
ской церкви, и курил, погруженный в спокойное, счастливое созер¬
цание. Моим глазам представлялась очаровательная мирная
картина: старинная серая церковь, заросшая плющом, ее украшен¬
ные причудливой резьбой дубовые двери, дорога, вьющаяся белой
лентой по склону холма и обсаженная двумя рядами высоких вя¬
зов, крытые соломой домики, выглядывающие из-за аккуратных
изгородей, серебряная речка в долине, а на горизонте лесистые
холмы.
Это был чудесный пейзаж. Идиллический и поэтичный. Он
вдохновлял меня. Я чувствовал, что становлюсь добрым и благо¬
родным. Я чувствовал, что готов отречься от зла и греха. Я посе¬
люсь здесь, и меня осенит благодать, и жизнь моя будет прекрас¬
ной и достойной хвалы, и я состарюсь, и меня украсят почтенные
седины, и тому подобное.
И в эту минуту я простил своим родным и друзьям их прегре¬
шения и благословил их. Они не знали, что я их благословил. Они
продолжали идти по стезе порока, не ведая того, какое добро я тво¬
рю для них в этом далеком мирном селенье. Но все-таки я творил
для них добро и считал, что должен уведомить их о том, что сотво¬
рил добро, ибо я желал осчастливить их. Вот какие высокие и гу¬
манные размышления переполняли мою душу и переливались
через край, когда вдруг меня вывел из задумчивости чей-то
пронзительный пискливый голос:
— Сию минуту, сэр! Бегу, бегу! Погодите, сэр! Сию минуту!
Я оглянулся и увидел лысого старикашку, который торопливо
ковылял по кладбищу, направляясь ко мне. В его руке была
гигантская связка ключей, которые громыхали при каждом
его шаге.
Величественным мановением руки я велел ему удалиться, но
он тем не менее приближался, истошно крича:
50

— Иду, иду, сэр! Я, видите ли, прихрамываю. Да, старость не
радость, сэр! Прошу сюда, сэр!..
— Прочь, несчастный старец! — промолвил я.
— Я уж и так спешил, сэр,— ответил он.— Моя благоверная
только сейчас вас заприметила. Идите за мной, сэр.
— Прочь,— повторил я,— оставьте меня в покое, или я пере¬
лезу через стену и убью вас.
Он оторопел.
— Вы не хотите осмотреть памятники? — спросил он.
— Не хочу,— ответил я.— Я хочу стоять здесь, прислонив¬
шись к этой старой каменной стене. Уходите, вы меня отвлекаете.
Моя душа — средоточие великих и благородных помыслов, и я не
желаю рассеиваться, ибо ощущаю благодать. Не вертитесь тут под
ногами и не выводите меня из себя, разгоняя мои лучшие чувства
дурацкой болтовней об этих идиотских памятниках. Убирайтесь, и
если кто-нибудь не слишком дорого возьмет за то, чтобы вас похо¬
ронить,— я оплачу половину расходов.
Старик на мгновение растерялся. Он протер глаза и воз¬
зрился на меня. С виду я был человек как человек. Он ничего не
понимал.
Он сказал:
— Вы приезжий? Вы здесь не живете?
— Нет,— ответил я,— не живу. Если бы я здесь жил, то вы бы
уже здесь не жили.
— Так, значит, вы желаете осмотреть памятники... могилки...
понимаете? — гробы, покойнички...
— Вы шарлатан! — сказал я, начиная раздражаться.— Я не
желаю осматривать памятники. Никаких памятников. К чему это
мне? У нас есть свои семейные памятники. Памятники дяде Под-
жеру на кладбище Кенсэл-Грин — гордость всего прихода. А склеп
моего дедушки в Бау может принять под свою сень десяток гостей.
А в Финчли у моей двоюродной бабушки Сусанны кирпичный сар¬
кофаг с надгробием, украшенным чем-то вроде кофейника, и одна
только дорожка вокруг могилы, выложенная белым камнем, стоила
бешеных денег. Когда я желаю полюбоваться на памятники, я
отправляюсь туда и упиваюсь этим зрелищем. Чужих мне не надо.
Когда вас похоронят, я, так и быть, приду посмотреть на вашу мо¬
гилу. Это все, что я могу для вас сделать.
Старик зарыдал. Он сообщил, что один из памятников увенчан
каким-то обломком, о котором толкуют, будто он был частицей
окаменевшего человека, а на другом памятнике выгравирована
надпись, которую до сих пор никто не смог разобрать.
Но я был неумолим, и старик сказал дрожащим голосом:
— Но все-таки вы посмотрите историческое окно?
Я отказался даже от исторического окна, и тут он выпустил
свой последний козырь. Он подошел ко мне вплотную и хрипло про¬
шептал:
— Там в склепе под церковью у меня припрятана парочка
черепов. Так и быть, можете на них взглянуть. Пойдемте, посмот¬
51

рим на черепа. У вас ведь каникулы, молодой человек, и вам необ¬
ходимо развлечься. Я покажу вам черепа!
Тут я обратился в бегство и долго еще слышал за своей спи¬
ной жалобные призывы:
— Пойдемте, я покажу вам черепа! Вернитесь, взгляните на
черепа!
Но Гаррис обожает памятники, склепы, надгробия и эпи¬
тафии, и от мысли, что он может не увидеть могилы миссис Томас,
он совершенно взбеленился. Он заявил, что мечтал о посещении
могилы миссис Томас с той самой минуты, когда впервые зашла
речь о нашей поездке: он сказал, что никогда бы не принял участия
в нашем путешествии, если бы не имел в виду посетить место веч¬
ного успокоения миссис Томас.
Я напомнил ему о Джордже и о том, что мы должны встре¬
титься с ним в Шеппертоне и что надо туда добраться к пяти ча¬
сам. Тогда Гаррис напустился на Джорджа. Какого черта Джордж
целый день валяет дурака и заставляет нас одних таскать взад и
вперед по реке эту неповоротливую старую плавучую развалину
для того, чтобы, изволите ли видеть, где-то его еще встречать?
Какого черта Джордж не является, чтобы тоже немного потру¬
диться? Какого черта он не взял отпуск на сегодняшний день, что¬
бы ехать всем вместе? Чтоб он лопнул, этот банк! И на кой дьявол
сдался Джордж этому банку?
— Сколько раз я туда ни заходил,— добавил Гаррис,— ни
разу не видел, чтобы Джордж делал там что-нибудь путное. Он
сидит целый день за стеклянной перегородкой и делает вид, будто
чем-то занят. Какая может быть польза от человека, который
сидит за стеклянной перегородкой? Вот я, например, в поте лица
зарабатываю свой хлеб. А почему он не может работать? Кому он
там нужен и на что вообще нужны все эти банки? Отдаешь им свои
трудовые гроши, а когда хочешь получить по чеку, то они возвра¬
щают его назад, исчеркав вдоль и поперек дурацкими надписями
вроде: «счет исчерпан» или «обращайтесь к чекодателю». Какой
от этого прок? Такую штуку они сыграли со мной дважды на одной
только прошлой неделе. Я не собираюсь терпеть эти издевательст¬
ва. Я выну свой вклад. Если бы Джордж был с нами, мы могли
бы сделать остановку и посмотреть памятник миссис Томас.
Я вообще не очень-то верю, что он сейчас сидит в банке. Не сомне¬
ваюсь, что он шляется где-нибудь, а нас заставляет за себя рабо¬
тать. Я должен выйти на берег и промочить горло.
Я сказал, что на расстоянии нескольких миль нет ни одного
питейного заведения. Тогда Гаррис принялся поносить Темзу и
спрашивать, какая, к черту, польза от реки и почему человек, ока¬
завшийся на реке, должен умирать от жажды?
В таких случаях лучше всего не перечить Гаррису и дать ему
излить душу. Он высказывает все, что у него накипело, выдыхается
и становится после этого совсем ручным.
Я напомнил ему, что в корзине имеется сгущенный лимонад,
и на носу стоит целый бидон воды, и что обе эти субстанции только
52

и ждут, когда их смешают, чтобы превратиться в приятный прохла¬
дительный напиток.
Тогда Гаррис обрушился на лимонад, а заодно и на имбирное
пиво, малиновый сироп и тому подобное, и обозвал все это «помо¬
ями, пригодными только для учеников воскресной школы». Он ут¬
верждал, что все эти напитки вызывают расстройство пищеваре¬
ния, содействуют в равной степени как физическому, так и умствен¬
ному вырождению и являются истинной причиной, по крайней мере,
половины преступлений, совершающихся в Европе.
Тем не менее он заявил, что ему необходимо чего-нибудь вы¬
пить, и встал на скамейку и стал искать в высокой корзине бутыл¬
ку с лимонадом.
Бутылка была на самом дне, и найти ее было нелегко, и он
наклонялся над корзиной все ниже и ниже. Он пытался править
лодкой, видя все вверх ногами, и потянул не за ту веревку, и лодка
врезалась в берег, и от удара он потерял равновесие, и нырнул в
корзину, и воткнулся в нее головой, вцепившись мертвой хваткой
в борта лодки и растопырив ноги в воздухе. Он не смел пошеве¬
литься от страха полететь в воду и должен был оставаться в такой
позе, пока я не вытащил его из корзины за ноги.
Само собой разумеется, что это происшествие не улучшило
его настроения.
Глава VIII
Вымогательство.— Как следует поступать в таких случаях.— Бесстыдный
эгоизм прибрежных землевладельцев.— Проклятые доски.— Нехристиан¬
ские чувства Гарриса.— Как Гаррис поет комические куплеты.— Вечер в
изысканном обществе.— Недостойная выходка двух юных шалопаев.— Кое-
какие бесполезные справки.— Джордж покупает банджо.
Мы причалили у Хэмптон-парка, под ивами, чтобы позавтра¬
кать. Это прелестное местечко. Высокие зеленые берега здесь по¬
лого сбегают к воде, над которой склоняются ивы. Только мы при¬
ступили к третьему блюду — хлебу с вареньем, как перед нами
предстал какой-то джентльмен в жилете, с короткой трубкой в
зубах и осведомился, известно ли нам, что мы нарушили границу
чужих владений. Мы ответили, что еще не успели настолько тща¬
тельно исследовать этот вопрос, чтобы иметь возможность прийти к
окончательному заключению, но если он может дать слово
джентльмена, что мы действительно нарушили границу чужих вла¬
дений, то мы поверим ему без всяких колебаний. Он дал нам тре¬
буемые заверения, и мы поблагодарили его, но он продолжал тор¬
чать возле нас и явно был чем-то недоволен, так что мы спросили,
не можем ли мы быть ему еще чем-нибудь полезными, а Гаррис,
человек общительный, предложил ему кусок хлеба с вареньем.
Я подозреваю, что этот джентльмен принадлежал к какому-то
обществу воздержания от хлеба с вареньем, потому что он отверг
угощенье так свирепо, как будто речь шла о покушении на его доб¬
родетель; и он добавил, что его долг — вытурить нас в шею.
53

Гаррис сказал, что если таков его долг, то, несомненно, сле¬
дует его выполнить, и спросил, какие средства для этого являются,
с его точки зрения, наилучшими. А Гаррис, скажу я вам, мужчина
крепкого сложения, саженного роста и с виду кажется сильным
и здоровым. Незнакомец смерил его взглядом и сказал, что сходит
посоветоваться с хозяином, а потом вернется и швырнет нас обоих
в реку.
Конечно, мы его больше не видели, и, конечно, ему просто
нужен был шиллинг. Существует изрядное количество жуликов,
которые летом неплохо кормятся на Темзе, слоняясь по берегу и
вымогая вышеуказанным образом деньги у малодушных проста¬
ков. Они заявляют, что их послал землевладелец. Лучше всего в
этом случае сообщить свое имя и адрес и дать возможность собст¬
веннику, если к вам пристают действительно с его ведома, вызвать
вас в суд, а уж там пусть он доказывает, какой убыток вы причи¬
нили ему, посидев на клочке его земли. Но большинство людей
так ленивы и трусливы, что предпочитают поощрять мошенни¬
чество, поддаваясь ему, вместо того чтобы проявить известную
твердость и пресечь его раз и навсегда.
Когда землевладельцы и в самом деле вас притесняют — их
надо ставить на место. Эгоизм хозяев прибрежных участков воз¬
растает год от года. Дай только им волю, и они вообще загородят
всю Темзу. А пока они это делают с притоками и заводями. Они за¬
бивают в дно сваи, с одного берега на другой протягивают цепи
и ко всем деревьям прибивают огромные доски с запрещением вы¬
саживаться на берег. Вид этих досок пробуждает во мне все дурные
инстинкты. У меня руки чешутся,— так бы и сорвал такую доску
и колотил бы ею по башке того, кто ее повесил, пока он не испустит
дух, и тогда я похоронил бы его и водрузил бы эту доску над его
могилой вместо памятника.
Я поделился своими чувствами с Гаррисом, и он заметил, что
принимает все это еще ближе к сердцу. Он сказал, что чувствует
желание не только бить того, кто прибил доску, но заодно перере¬
зать всех членов его семьи, всех его друзей и родственников, а по¬
том сжечь его дом. Мне показалось, что Гаррис тут переборщил,
и я ему об этом сказал, но он ответил:
— Ничуть! А когда они все сгорят, я с удовольствием спою
на пепелище комические куплеты.
Меня огорчило, что у Гарриса такие кровожадные наклон¬
ности. Мы не должны допускать, чтобы чувство справедливости
вырождалось в примитивную мстительность. Мне пришлось по¬
тратить немало времени, внушая Гаррису более христианский
взгляд на сей предмет, но в конце концов я в этом преуспел, и он
обещал мне, что при всех обстоятельствах он пощадит друзей и
родственников и не будет петь комических куплетов на пепелище.
Если бы вы когда-нибудь услышали, как Гаррис исполняет
комические куплеты, вы бы поняли, какую услугу я оказал чело¬
вечеству. Гарриса преследует навязчивая идея, что он умеет петь
комические куплеты. Наоборот, друзей Гарриса, слышавших его
54

потуги, преследует не менее навязчивая идея, что он не умеет и
никогда не будет уметь петь и что надо пресекать все его попытки
в этом направлении.
Когда Гаррис бывает в гостях и его просят спеть, он отвечает:
— Собственно, я ведь исполняю только комические купле¬
ты,— и всем своим видом он дает понять, что зато он так их поет,
что достаточно один раз его послушать, и можно спокойно умереть.
— Ах, это очень мило,— говорит хозяйка.— Спойте нам что-
нибудь, мистер Гаррис.
И Гаррис встает и подходит к фортепиано с сияющей улыбкой
великодушного благодетеля, который собирается кого-то чем-то
одарить.
— Прошу тишины,— говорит хозяйка, обращаясь к гостям.—
Мистер Гаррис будет петь комические куплеты.
— Ах, как интересно,— шепчутся гости, и они покидают оран¬
жерею, и спешат наверх, и распространяют эту новость по всему
дому, и толпой входят в гостиную, и рассаживаются, и, предвку¬
шая удовольствие, расплываются в улыбках.
И вот Гаррис начинает. Конечно, для исполнения комических
куплетов большой голос не обязателен. Никто не ждет также хоро¬
шей вокальной техники и правильной фразировки. Не важно, если
певец, беря ноту, вдруг обнаруживает, что забрался высоковато,
и стремглав срывается вниз. Не стоит обращать внимания на темп.
Вы не упрекаете певца за то, что, обогнав аккомпанемент на два
такта, он вдруг замолкает на середине фразы, чтобы посовещаться
с аккомпаниатором, а потом начинает все сначала. Но вы вправе
рассчитывать на слова. Вы никак не ожидаете, что певец знает
только первые три строчки первого куплета и все время повторяет
их, пока не вступает хор. Вы не ожидаете, что он может вдруг оста¬
новиться посредине фразы, фыркнуть и заявить, что, как это ни за¬
бавно, но, провалиться ему на этом месте, если он помнит, как там
дальше; он несет какую-то отсебятину, а потом, дойдя почти до
конца песенки, вдруг вспоминает забытые слова, без всякого пре¬
дупреждения останавливается, начинает сначала, и так все идет
через пень колоду. Вы не ожидаете... Впрочем, я сейчас изображу
вам, как Гаррис поет комические куплеты, и вы сможете составить
об этом собственное суждение.
Гаррис (стоя у фортепиано и обращаясь к ожидающей
публике). В общем, это, собственно, старовато. Вы все, в общем,
это, наверно, знаете. Но я ничего другого, собственно, не знаю.
Это песенка судьи из «Передника»... впрочем, нет, я имею в виду не
«Передник», я имею в виду... да вы, конечно, знаете, что я имею в
виду, эта... ну как ее... Конечно, вы все будете подпевать мне хором.
Шепот восторга и страстное желание подпевать хором. Нервный аккомпаниа¬
тор блестяще исполняет вступление к песенке судьи из «Суда присяжных». Гаррису
пора начинать. Он этого не замечает. Нервный аккомпаниатор хочет повторить
вступление, а Гаррис сразу же начинает петь и мгновенно выпаливает две строчки
куплетов адмирала из «Передника». Нервный аккомпаниатор стремится все же до¬
играть вступление, отказывается от этого намерения, пытается следовать за Гарри¬
55

сом, играя аккомпанемент песенки судьи из «Суда присяжных», видит, что дело не
клеится, пытается сообразить, что к чему, чувствует, что теряет рассудок, и неожи¬
данно останавливается.
Гаррис (любезно и ободряюще). Все идет прекрасно. Вы
очень хорошо аккомпанируете... Продолжим.
Нервный аккомпаниатор. Здесь, кажется, какое-то
недоразумение... Что вы поете?
Гаррис (не задумываясь). Что за вопрос? Песенку судьи
из «Суда присяжных». Разве вы ее не знаете?
Один из приятелей Гарриса (из задних рядов).
Да ничего подобного, дурья башка, ты же поешь песенку адми¬
рала из «Передника».
Длительные препирательства между Гаррисом и его приятелем о том, что
именно Гаррис поет. В конце концов приятель склоняется к тому, что это не важно,
лишь бы Гаррис продолжал то, что начал, и Гаррис с видом человека, истерзанно¬
го несправедливостью, просит пианиста начать сначала. Аккомпаниатор играет
вступление к песенке адмирала, и Гаррис, дождавшись подходящего, по его мнению,
момента, начинает:
Я в мальчиках почтенным стал судьей...
Общий взрыв хохота, принимаемый Гаррисом за одобрение. Аккомпаниатор,
вспомнив о жене и близких, отказывается от неравной борьбы и ретируется, а на
его место садится более выносливый человек.
Новый аккомпаниатор (бодро). Валяйте, дружище,
а я буду вам подыгрывать. К черту вступление!
Гаррис (до которого, наконец, дошло, что происходит,
смеясь). Бог ты мой! Прошу прощенья... Ну, конечно, у меня просто
перепутались эти две песни. Это, конечно, Дженкинс меня сбил. Ну,
давайте!
Поет. Голос его гудит как из погреба и напоминает приближающееся земле¬
трясение.
Я в мальчиках когда-то
Служил у адвоката.
(В сторону, аккомпаниатору.) Возьмем немножко выше, старина,
и начнем еще разок сначала.
Снова поет первые две строчки, на этот раз высоким фальцетом. В публике
удивление. Впечатлительная старушка, сидящая у камина, начинает рыдать, и ее
приходится увести.
Г аррис (продолжает).
Я мыл в конторе окна,
И вот случилось вскоре...
Нет, нет...
Я окна мыл в конторе,
И вскоре...
56

Тьфу, черт подери, извините меня, но, странное дело, я никак не
могу вспомнить эту строчку. Я... я... Ну, ладно, попробуем перейти
прямо к припеву (поет).
И я в сраженья, тра-ля-ля,
Теперь веду флот короля.
Ну-ка, подтяните хором последние две строчки!
Все (хором).
И он в сраженья, тра-ля-ля,
Теперь ведет флот короля.
И Гаррис так и не замечает, каким он выглядит идиотом и как
докучает людям, которые ничего плохого ему не сделали. Он со¬
вершенно уверен, что доставил им удовольствие, и обещает спеть
после ужина еще одну комическую песенку.
Я заговорил о комических куплетах и вечеринках, и мне вспо¬
мнилась одна прелюбопытная история, участником которой я был.
Так как история эта проливает яркий свет на некие психологиче¬
ские процессы, свойственные человеческой натуре вообще, то она
должна быть увековечена на этих страницах.
Собралось как-то небольшое общество, вполне светское и вы¬
сокообразованное. Все мы были прекрасно одеты, вели приятную
беседу и чувствовали себя как нельзя лучше — все, кроме двух
юных студентов, недавно вернувшихся из Германии, совершенно
заурядных молодых людей. Им было явно не но себе,— казалось,
что они томятся,— а на самом деле мы были просто слишком умны
для них. Наша блестящая, но чересчур изысканная беседа, наши
утонченные вкусы были выше их понимания. В этом обществе они
были не на месте; им вовсе не следовало быть среди нас. Впо¬
следствии все это признали.
Мы играли фрагменты из произведений старинных немецких
композиторов. Мы обсуждали философские и этические пробле¬
мы. Мы изящно ухаживали за дамами. И острили — необычай¬
но тонко.
После ужина кто-то прочитал французское стихотворение, и
оно привело нас в восторг; потом одна дама спела чувствитель¬
ную балладу на испанском языке, и кое-кто из нас даже просле¬
зился,— до того это было трогательно.
И вдруг вышеупомянутые молодые люди осмелели и спроси¬
ли, не приходилось ли нам слышать, как герр Слоссен-Бошен (ко¬
торый только что приехал и сидел внизу в столовой) поет одну вос¬
хитительную немецкую комическую песенку.
Насколько мы могли припомнить, нам этого слышать не при¬
ходилось. Молодые люди утверждали, что это была самая смешная
песенка на свете и что если мы хотим, то они попросят герра Слос-
сен-Бошена (с которым они хорошо знакомы) спеть нам ее. Это
такая смешная песня, говорили они, что, когда герр Слоссен-Бо¬
шен спел ее однажды в присутствии германского императора, его
(германского императора) пришлось отнести в постель.
57

Они говорили, что никто не поет ее так, как герр Слоссен-Бо-
шен. Во время исполнения он сохраняет такую торжественную
серьезность, что можно подумать, будто он читает трагический
монолог, и от этого все, конечно, становится еще более уморитель¬
ным. Они говорили, что вы никогда не могли бы заподозрить ни
по его голосу, ни по его поведению, что он поет нечто смешное,—
этим он бы все испортил. Именно эта серьезность и даже некоторая
торжественность и составляют всю прелесть его исполнения.
Мы сказали, что жаждем его услышать, что нам хочется
всласть посмеяться, и они сбегали вниз и привели герра Слоссен-
Бошена.
По-видимому, он ничего не имел против того, чтобы спеть, по¬
тому что немедленно пришел к нам наверх и, ни слова не говоря,
сел за фортепиано.
— Ну, он вас сейчас распотешит! Уж вы посмеетесь,— шеп¬
нули нам молодые люди, проходя через комнату, чтобы занять
скромную позицию за спиной профессора.
Герр Слоссен-Бошен аккомпанировал себе сам. Нельзя ска¬
зать, что вступление было очень подходящим для комических куп¬
летов. Мелодия была какая-то мрачная и заунывная, от нее пробе¬
гали мурашки по коже. Но мы шепнули друг другу, что вот она —
немецкая манера смешить, и приготовились ею наслаждаться.
По-немецки я не понимаю ни слова. Меня учили этому языку
в школе, но, окончив ее, я уже через два года начисто все забыл, и
с тех пор чувствую себя гораздо лучше. Однако мне очень не хоте¬
лось обнаружить мое невежество перед присутствующими. Поэто¬
му я придумал план, показавшийся мне очень остроумным. Я не
спускал глаз со студентов и делал то же, что они. Они фыркали —
и я фыркал, они смеялись — и я смеялся. Кроме того, время от вре¬
мени я позволял себе хохотнуть, как если бы только я один заме¬
тил какие-то пикантные детали, ускользнувшие от других. Мне
казалось это очень ловким приемом.
Я заметил, что во время пения многие из присутствующих,
так же как и я, не спускали глаз с юных студентов. Когда студенты
фыркали, они тоже фыркали, когда студенты хохотали, они тоже
хохотали. А так как во время пения эти молодые люди непрерывно
фыркали, хохотали и покатывались со смеху, то все шло наилуч¬
шим образом.
И несмотря на это, немецкий профессор, казалось, был чем-то
недоволен. Вначале, когда мы стали смеяться, на его лице отрази¬
лось крайнее удивление, как будто он ожидал всего чего угодно, но
только не смеха. Нам это показалось очень забавным; мы решили,
что в этой его невозмутимой серьезности и заключается самое
смешное. Если он чем-нибудь выдаст, что понимает, как это смеш¬
но,— пропадет весь эффект. Мы продолжали смеяться, и его удив¬
ление сменилось выражением досады и негодования. Он свирепо
посмотрел на всех нас (кроме тех двух молодых людей, которых он
не мог видеть, потому что они сидели за его спиной). Тут мы чуть
не лопнули от смеха. Мы говорили, что эта штука нас уморит. Од¬
58

них только слов, говорили мы, было бы довольно, чтобы довести
нас до судорог, а тут еще эта шутовская серьезность,— нет, это
уже слишком.
Во время исполнения последнего куплета он превзошел само¬
го себя. Он сверкнул на нас таким лютым взглядом, что, не знай мы
заранее немецкой манеры петь комические куплеты, мы бы испуга¬
лись. Между тем он придал своей странной мелодии столько над¬
рывной тоски, что, если бы мы не знали, какая это веселая песенка,
мы бы зарыдали.
Он кончил под взрывы страшного хохота. Мы говорили, что в
жизни не слышали ничего смешнее. И как это некоторые могут
считать, удивлялись мы, что у немцев нет чувства юмора, когда су¬
ществуют такие песенки. И мы спросили профессора, почему бы
ему не перевести эту песенку на английский язык, чтобы все могли
ее понимать и узнали бы, наконец, что такое настоящие комиче¬
ские куплеты.
Й тут Слоссен-Бошен взорвался. Он ругался по-немецки
(язык этот, по-моему, как нельзя более пригоден для подобной це¬
ли), он приплясывал, он размахивал кулаками, он поносил нас
всеми ему известными английскими бранными словами. Он кричал,
что никогда в жизни его еще так не оскорбляли.
Выяснилось, что его песня — вовсе не комические куплеты.
В ней, видите ли, пелось о юной деве, которая обитала в горах Гар¬
ца и которая отдала жизнь ради спасения души своего возлюблен¬
ного. Он умер, и их души встретились в заоблачных сферах, а по¬
том, в последней строфе, он обманул ее душу и улизнул с другой
душой. Я не ручаюсь за подробности, но это наверняка было что-
то очень грустное. Герр Бошен сказал, что он пел эту песню од¬
нажды в присутствии германского императора, и он (германский
император) рыдал, как малое дитя. Он (герр Бошен) сказал, что
эта песня считается одной из самых трагических и трогательных
немецких песен.
Мы оказались в ужасном, совершенно ужасном положении.
Что тут можно сказать? Мы оглядывались, ища молодых людей,
которые сыграли с нами эту шутку, но они незаметно ускользну¬
ли, как только пение прекратилось.
Вот как закончился этот вечер. Первый раз в жизни я видел,
чтобы гости расходились так тихо и поспешно. Мы даже не прости¬
лись друг с другом. Мы спускались поодиночке, ступали неслышно
и старались держаться неосвещенной стороны лестницы. Мы ше¬
потом просили лакея подать пальто и шляпу, сами открывали
дверь, выскальзывали на улицу и быстро сворачивали за угол,
по возможности избегая друг друга.
С тех пор я никогда не проявлял большого интереса к немец¬
ким песням.
Мы добрались до Санберийского шлюза в половине четверто¬
го. У шлюза река очень красива, а отводный канал удивительно
живописен, но не вздумайте идти здесь на веслах вверх по течению.
59

Однажды я попытался это сделать. Я сидел на веслах и спро¬
сил у приятелей, устроившихся на корме, считают ли они осущест¬
вимым такое предприятие. Они ответили, что это, безусловно, воз¬
можно, если я возьмусь за дело как следует. Мы находились как
раз под пешеходным мостиком, перекинутым с одного берега на
другой.
Я собрался с силами и налег на весла. Греб я замечательно.
Я сразу вошел в быстрый железный ритм. Я усердствовал руками,
ногами и всеми прочими частями тела. Я работал веслами лихо,
энергично, мощно. Оба мои товарища говорили, что смотреть на
меня — одно удовольствие. Через пять минут я поднял глаза, счи¬
тая, что мы уже у ворот шлюза. Мы находились под мостом, тю¬
телька в тютельку на том месте, где были вначале, а эти два болва¬
на надрывались от дикого хохота. Как последний дурак я разби¬
вался в лепешку для того, чтобы наша лодка по-прежнему торчала
под этим мостом. Нет уж, пусть теперь другие пробуют грести на
быстрине против течения.
Мы добрались до Уолтона, сравнительно большого прибреж¬
ного городка. Как и во всех прибрежных местечках, к реке выходит
только ничтожный уголок города, так что с лодки может показать¬
ся, что это всего-навсего деревушка, в которой полдюжины домов.
Между Лондоном и Оксфордом, пожалуй, только Виндзор и
Эбингдон можно рассмотреть с реки по-настоящему. Все остальные
городки прячутся за углом и только одной какой-нибудь улоч¬
кой выглядывают на реку. Поблагодарим их за то, что они так
скромны и уступают берега лесам, полям и водопроводным стан¬
циям.
Даже у Рэдинга, хотя он из кожи вон лезет, чтобы испортить,
загадить, изуродовать возможно большую часть берега, хватает
великодушия, чтобы скрыть почти всю свою безобразную фи¬
зиономию.
У Цезаря, конечно, что-нибудь было около Уолтона: лагерь,
укрепление или какая-нибудь другая штука в таком роде. Цезарь
был великим любителем подниматься по рекам. Королева Елиза¬
вета тоже бывала здесь. От этой женщины вам не отвязаться,
где бы вы ни оказались. Жили здесь также Кромвель и Брэдшо
(не тот Брэдшо, который возглавляет наших гидов, а тот, который
обезглавил нашего короля Карла). Приятная компания, нечего
сказать!
В церкви Уолтона показывают железную «узду для сварли¬
вых женщин». Такими вещами пользовались в старину для обузда¬
ния женских языков. В наше время от подобных опытов отказа¬
лись. Видимо, железа сейчас не хватает, а всякий другой материал
недостаточно прочен.
Есть в этой церкви также достойные внимания могилы, и я
боялся, что мне будет трудно оторвать от них Гарриса. Но он как
будто на них не покушался, и мы двинулись дальше. Выше моста
река становится необычайно извилистой, что делает ее очень живо¬
писной, но с точки зрения гребца или человека, тянущего бече¬
60

ву,— это обстоятельство весьма омрачает жизнь: оно ведет к бес¬
конечным спорам между гребцом и рулевым.
На правом берегу вы видите Оутлэндс-парк. Это знаменитое
старинное поместье. Генрих VIII стибрил его у кого-то (я уже за¬
был, у кого именно) и поселился в нем. В парке имеется грот, кото¬
рый за плату можно осмотреть и который стяжал себе громкую
славу; однако, на мой взгляд, в нем нет ничего особенного. По¬
койная герцогиня Йоркская, жившая в Оутлэндсе, обожала
собак; у нее было их видимо-невидимо. Когда они околевали, она
хоронила их на специальном кладбище, и всего их там покоится
около пятидесяти штук, и над каждой собакой — надгробная
плита, а на ней — эпитафия.
Впрочем, мне кажется, что они достойны этого не меньше, чем
любой средний христианин.
У Коруэй-стэйкса — первой излучины выше Уолтонского мо¬
ста — произошло сражение между Цезарем и Кассивелауном.
Готовясь встретить Цезаря, Кассивелаун забил в реку множество
кольев и, несомненно, прибил к ним доски с запрещением выса¬
живаться. Однако Цезарь, несмотря на это, переправился на дру¬
гой берег. Помешать ему перейти реку было невозможно.
Цезарь! — вот кого нам не хватает для успешной борьбы с
прибрежными землевладельцами.
Хэллифорд и Шеппертон со стороны реки тоже очень милы,
но ни в том, ни в другом нет ничего интересного. Есть, правда, на
шеппертонском кладбище памятник, украшенный стихами, и я
очень боялся, как бы Гаррис не вздумал вылезти на берег, чтобы
поглазеть на него. Когда мы приблизились к пристани и я увидел,
каким жадным взглядом он уставился на нее, я изловчился и сбро¬
сил его шапочку в воду. Добывая ее и негодуя на мою неуклю¬
жесть, Гаррис совсем забыл о любезных его сердцу могилах.
Возле Уэйбриджа река Уэй (славная речушка, по которой
лодки могут подниматься до Гилдфорда; одна из тех, которую я
давно уже хотел обследовать, да все не могу собраться), река Бурн
и Бэзингстокский канал соединяются и все вместе впадают в Тем¬
зу. Шлюз находится как раз напротив городка, и первое, что нам
бросилось в глаза, когда мы к нему подъехали, был маячивший
у одного из створов шлюза свитер Джорджа. При ближайшем рас¬
смотрении свитера выяснилось, что сам Джордж находится внутри
него. Монморанси принялся бешено лаять. Я закричал. Гаррис за¬
вопил. Джордж стал махать шляпой и заорал нам в ответ. Сторож
шлюза выскочил с багром, убежденный, что кто-то свалился в во¬
ду, и был очень разочарован, обнаружив, что все благополучно.
У Джорджа в руках был довольно странного вида предмет
в клеенчатом футляре. Он был круглый и плоский, из него торчала
длинная прямая ручка.
— Что это у тебя,— спросил Гаррис,— сковорода?
— Нет,— ответил Джордж, и в глазах его появился какой-то
странный, безумный блеск.— Это — последний крик моды. Все, кто
проводит отдых на реке, берут его с собой... Это — банджо.
61

— Понятия не имел, что ты играешь на банджо! — восклик¬
нули мы с Гаррисом в один голос.
— А я и не играю,— ответил Джордж.— Но мне говорили,
что это очень просто. Кроме того, я достал самоучитель.
Глава IX
Джорджа заставляют работать.— Низменные инстинкты бечевы.— Черная
неблагодарность четырехвесельной лодки.— Влекущие и влекомые.— Ра¬
циональное использование влюбленных.— Странное исчезновение пожилой
леди.— Поспешишь — людей насмешишь.— Незабываемое переживание:
вас тянут на бечеве барышни.— Пропавший шлюз, или заколдованная ре¬
ка.— Музыка.— Спасены!
Теперь, когда Джордж оказался в наших руках, мы решили
запрячь его в работу. Само собой разумеется, работать ему не хо¬
телось. Он говорил, что ему, видите ли, пришлось порядочно по¬
трудиться в Сити. Гаррис, человек по природе черствый и не склон¬
ный к состраданию, сказал:
— Ну что ж! А теперь для разнообразия тебе придется по¬
рядочно потрудиться на реке. Разнообразие полезно всем. А ну-
ка! Вылезай!
По совести (даже по тому, что называлось совестью у Джорд¬
жа) он не мог возражать, но он заметил, что, может быть, лучше
ему остаться в лодке и заняться приготовлением чая, в то время
как Гаррис и я будем тянуть бечеву. Потому что, видите ли, при¬
готовление чая — чрезвычайно изнурительный труд, а мы с Гар¬
рисом и так уже достаточно устали. Однако мы, не вдаваясь в дис¬
куссию, вручили ему бечеву, и он взял ее и вылез из лодки.
Странная и непостижимая вещь — бечева. Вы укладываете
ее кольцами с таким великим терпением и осторожностью, как ес¬
ли бы вы складывали новые брюки, а через пять минут, когда вы
снова берете ее, она уже превратилась в какой-то ужасный, омер¬
зительный клубок.
Я не хочу прослыть клеветником, но я твердо уверен, что если
взять самую обыкновенную бечеву, вытянуть ее на ровном месте
по прямой линии, отвернуться на тридцать секунд, а потом по¬
смотреть на нее снова, то окажется, что она уже умудрилась со¬
браться в кучу, скрутиться, и завязаться узлами, и затерять оба
конца, и превратиться в сплошные петли. И вам понадобится
добрых полчаса, чтобы, сидя на траве и проклиная все на свете,
снова ее распутать.
Таков мой взгляд на бечеву вообще. Несомненно, здесь могут
встретиться и счастливые исключения; я не утверждаю, что их не
бывает. Может быть, есть бечевы, являющиеся гордостью своего
цеха,— добросовестные порядочные бечевы, которые не вообра¬
жают, что они дамское рукоделье, и не пытаются сплестись в вя¬
заную салфетку, как только остаются наедине с самими собой.
Я говорю, что такие бечевы, может быть, и существуют. Я хочу
надеяться, что они бывают. Но я с ними никогда не встречался...
62

Незадолго до того, как мы подошли к шлюзу, я сам занялся
нашей бечевой. Гаррис человек легкомысленный, и я бы не позво¬
лил ему даже дотронуться до бечевы. Я смотал ее медленно и осто¬
рожно, связал посередине, сложил вдвое и аккуратно положил на
дно лодки. Гаррис ловко поднял ее и передал Джорджу. Джордж
крепко вцепился в нее и, держа на расстоянии, стал разматывать
ее так, как если бы он разворачивал пеленки новорожденного мла¬
денца. Но не успел он размотать и десяти ярдов, как вся эта штука
стала необыкновенно похожа на плохо сплетенный веревочный по¬
ловик.
Это обычная история, и всегда она кончается одним и тем же.
Тот, кто на берегу занимается разматыванием бечевы, совершенно
уверен, что во всем виноват тот, кто ее укладывал. А когда чело¬
век, плывущий по реке, что-нибудь думает, он сразу это выска¬
зывает,
— Что ты пытался из нее сделать? Рыболовную сеть? Не¬
дурной клубочек у тебя получился! Неужели ты не мог свернуть
ее как следует, оболтус! — ворчит он, отчаянно сражаясь с бече¬
вой, раскладывая ее на тропинке и топчась вокруг клубка в поисках
конца веревки.
С другой стороны, человек, который сматывал ее, уверен, что
виноват во всей истории тот, кто пытается ее размотать.
— Ведь когда ты ее брал, она была в порядке! — негодующе
восклицает он.— Надо думать о том, что делаешь. Вечно у тебя все
получается черт знает как. Ты даже верстовой столб умудришься
завязать узлом, с тебя станется!
И оба так злятся, что готовы удавить друг друга пресловутой
бечевой. Проходит минут десять — и вдруг распутывающий бечеву
издает страшный вопль и начинает бесноваться. Он топчет верев¬
ку, потом в остервенении хватается за первый попавшийся под руку
кусок и тянет его к себе. Естественно, что от этого все запутывается
еще больше. Тогда его товарищ вылезает из лодки и пытается ему
помочь, и они толкаются и мешают друг другу. Оба они хватаются
за один и тот же кусок веревки, тянут его в разные стороны и никак
не могут понять, почему он не поддается их усилиям. В конце кон¬
цов все образуется, и тогда они оборачиваются и обнаруживают,
что лодку тем временем унесло и она направляется прямехонько
к плотине.
Однажды я был очевидцем подобной истории. Это произошло
утром, немного выше Бовени. Дул свежий ветер. Мы гребли вниз
по реке. И вот, когда мы обогнули излучину, мы увидели на берегу
двоих людей. Они смотрели друг на друга с выражением такой бес¬
предельной растерянности и уныния, каких я ни до, ни после не
встречал на человеческих лицах. Оба держали в руках концы длин¬
ной бечевы. Было ясно, что с ними что-то неладно, поэтому мы под¬
гребли к ним и спросили, что произошло.
— Нашу лодку унесло,— ответили они негодующе.— Мы вы¬
лезли, чтобы распутать бечеву, а когда оглянулись, оказалось, что
лодки и след простыл.
63

Видимо, они были очень шокированы поведением своей лодки
и считали его актом черной неблагодарности.
Своенравная беглянка нашлась на полмили ниже. Она застря¬
ла в камышах, и мы привели ее обратно. Бьюсь об заклад, что после
этого они целую неделю не оставляли ее одну ни на минуту.
Никогда не забуду вида этих двух мужчин, топчущихся на бе¬
регу с веревкой в руках и высматривающих свою лодку.
Когда лодку тянут бечевой, случаются презабавные истории.
Картинка, которую можно наблюдать чаще всего, такова: двое,
тянущих бечеву, быстро шагают по берегу, занятые оживленной бе¬
седой, тогда как третий в ста ярдах от них тщательно взывает к
ним из лодки, умоляя остановиться, и отчаянно сигнализирует
веслом о бедствии. У него что-то случилось — выскочил руль, или
за борт упал багор, или шляпа полетела в воду и теперь стреми¬
тельно несется вниз по течению. Он просит их остановиться — сна¬
чала спокойно и вежливо.
— Эй, остановитесь-ка на минутку! — кричит он весело.—
У меня шляпа упала в воду.
Потом уже менее любезно:
— Эй, Том, Дик, оглохли вы, что ли?
И наконец:
— Эй, черт вас подери, болваны вы этакие, стойте! Ах, чтоб
вас!..
Потом он вскакивает и начинает метаться по лодке и орет во
все горло, и ругается на чем свет стоит. А мальчишки с берега гла¬
зеют на него, и издеваются над ним, и швыряют в него камнями,
когда он проплывает мимо них со скоростью четырех миль в час, не
имея возможности вылезти и задать им трепку.
Подобных огорчений можно было бы избежать, если бы те,
кто тянет лодку, постоянно помнили, что они тянут лодку, и почаще
оглядывались бы на того, кто в ней находится. Лучше, чтоб бечеву
тянул один человек. Когда этим занято двое, они принимаются бол¬
тать и забывают обо всем на свете, а что касается самой лодки,
то она, как ей и полагается, оказывает ничтожное сопротивле¬
ние и потому не в состоянии напомнить им об их основном за¬
нятии.
Вечером, когда мы после ужина рассуждали на эту тему,
Джордж рассказал нам прелюбопытную историю,— пример того,
до какой невероятной забывчивости могут дойти двое людей, тя¬
нущих бечеву.
Однажды вечером, рассказывал Джордж, ему и трем его прия¬
телям пришлось подниматься от Мэйденхеда вверх по реке на тя¬
жело нагруженной лодке. Немножко выше Кукэмского шлюза они
увидели молодого человека и девушку, которые брели по тропинке,
углубленные в какую-то, по-видимому, необычайно интересную и
захватывающую беседу. В руках у них был багор, а к багру привя¬
зана волочившаяся за ними бечева, конец которой уходил в воду.
Лодки поблизости не было, вообще ни одной лодки не было на гори¬
зонте. Очевидно, когда-то к этой бечеве была привязана лодка, но
64

что с ней приключилось, какая страшная участь постигла ее и тех,
кто в ней оставался,— это было покрыто тайной. Однако, что бы
ни произошло с лодкой, ее судьба ни малейшим образом не волно¬
вала молодую чету, тянувшую бечеву. У них был багор, у них была
веревка, а до остального им не было дела.
Джордж хотел было крикнуть и привести их в чувство, но в
эту минуту его осенила счастливая мысль, и он удержался. Он схва¬
тил багор, наклонился и выудил конец бечевы; он и его товарищи
сделали на ней петлю и накинули на свою мачту, а потом убрали
весла, уселись на корме и закурили трубки.
И юная парочка протащила этих четырех дюжих парней и тя¬
желую лодку до самого Марло.
Джордж уверял, что он никогда не видел в человеческом
взгляде столько сосредоточенной и задумчивой скорби, как у этих
молодых людей, когда, дойдя до шлюза, они поняли, что последние
две мили тянули чужую лодку. Джордж считал, что, если бы не
облагораживающее влияние любимой женщины, молодой человек
дал бы волю языку.
Первой пришла в себя барышня. Ломая руки, она вос¬
кликнула:
— О, Генри, где же, в таком случае, тетушка?
— Ну и как, нашли они в конце концов эту старушку? —
спросил Гаррис.
Джордж сказал, что ему это неизвестно.
Другой случай опасного отсутствия гармонии между влеку¬
щим и влекомым довелось однажды наблюдать мне самому вместе
с Джорджем около Уолтона. Это было там, где бечевник совсем
близко подходит к воде. Мы устроили привал на противоположном
берегу и любовались видом. Вдруг на реке появилась лодка. Она
неслась на бечеве, влекомая могучей ломовой лошадью, на кото¬
рой сидел крохотный мальчуган. Пятеро парней расположились в
лодке в мечтательных и безмятежных позах; особенно беззаботный
вид был у рулевого.
— Вот было бы здорово, если бы он сейчас положил руль не на
ту сторону,— прошептал Джордж, когда они проплыли мимо.
И в тот же миг это случилось, и лодка наскочила на берег с таким
треском, как будто одновременно лопнули на ветру сорок тысяч
парусов. Два пассажира, корзина с провизией и три весла тут же
вылетели из лодки с левого борта и очутились на берегу; вслед за
этим еще два пассажира высадились на берег с правого борта и
шлепнулись среди багров, парусов, саквояжей и бутылок. Послед¬
ний пассажир проехал еще двадцать ярдов и только тогда выле¬
тел на берег головой вперед.
Это, видимо, облегчило лодку, и она помчалась еще быстрее;
мальчишка гикнул и пустил своего коня вскачь. Пострадавшие
пришли в себя и обалдело уставились друг на друга. Лишь через
несколько секунд они сообразили, что с ними случилось, а когда
сообразили, принялись кричать во все горло мальчишке, чтобы он
остановился. Однако он был слишком увлечен своей лошадью, что-
3 Дж. К. Джером
65

бы слышать. Тогда они помчались вслед за ним, и мы с интересом
наблюдали эту картину, пока они не скрылись из виду.
Не могу сказать, что их неудача очень меня огорчила. Более
того, я мечтаю, чтобы со всеми безмозглыми юнцами, которые поль¬
зуются подобным буксиром (а таких олухов хоть отбавляй), проис¬
ходили подобные злоключения. Я уже не говорю об опасности, ко¬
торой они подвергаются сами, но они страшны для всех проходя¬
щих судов. Двигаясь таким образом, они никому не могут уступить
дорогу, равно как и другие не могут свернуть в сторону. Их бечева
налетает на вашу мачту и переворачивает лодку; а то еще она за¬
цепляет кого-нибудь из пассажиров и либо швыряет его в воду,
либо разрезает ему лицо. Лучше всего в таких случаях — не те¬
ряться и приготовиться к тому, чтобы отвести их бечеву концом
багра.
Самые сильные ощущения при буксировке бечевой испыты¬
ваешь, когла лодку тянут барышни. Слова тут бессильны, это надо
пережить. Для того чтобы тянуть бечеву, необходимо не менее
трех барышень: две тянут веревку, а третья прыгает вокруг
них и заливается смехом. Начинают они обычно с того, что запу¬
тываются в веревке. Они обматывают ею ноги, и им приходится
усаживаться на тропинке и распутывать друг друга, а потом они
заматывают ее вокруг шеи и им грозит удушение. Однако в конце
концов они справляются с веревкой и принимаются бежать изо
всех сил, ведя лодку на угрожающей скорости. Через каких-нибудь
сто ярдов они, естественно, выдыхаются, ни с того ни с сего оста¬
навливаются, бросаются на траву и хохочут, а вашу лодку относит
на середину реки и начинает вертеть, прежде чем вы успеваете по¬
нять, что произошло, и схватиться за весла. Тут они встают и начи¬
нают удивляться.
— Глядите-ка,— говорят они,— она уже на самой середине.
После этого некоторое время они довольно усердно тянут,
но вдруг оказывается, что одной из них необходимо подколоть
платье. Они замедляют ход, и лодка благополучно садится на мель.
Вы вскакиваете, и пытаетесь оттолкнуться, и взываете к деви¬
цам, чтобы они не останавливались.
— В чем дело? — кричат они в ответ.
— Нельзя останавливаться! — надрываетесь вы.
— Чего нельзя?
— Нельзя останавливаться. Идите вперед, идите!
— Вернись, Эмили, и узнай, чего им надо,— говорит одна из
девиц.
И Эмили возвращается и спрашивает, что случилось.
— В чем дело? — спрашивает она.— Что-нибудь произошло?
— Нет,— отвечаете вы.— Все в порядке, но только идите впе¬
ред, не останавливайтесь!
— А почему?
— Когда вы останавливаетесь, мы не можем править. Вы
должны следить за тем, чтобы лодка все время была в движении.
— Была в чем?
66

— В движении. Лодка все время должна двигаться.
— Ладно, я им передам. А хорошо мы тянем?
— Ода, превосходно. Только, ради бога, не останавливайтесь.
— Оказывается, это вовсе не так трудно. А я-то думала, что
будет тяжело.
— Ну, конечно, это совсем просто. Только нельзя делать оста¬
новок. Вот и все.
— Понятно. Дайте мне мою красную шаль. Она под по¬
душкой.
Вы находите шаль и отдаете ее, а в это время возвращается
другая барышня, которой, видите ли, тоже понадобилась шаль.
На всякий случай она берет шаль и для Мэри, но выясняется, что
Мэри она вовсе не нужна, поэтому они приносят ее обратно и вме¬
сто нее берут гребень. Убив на все это минут двадцать, они, нако¬
нец, трогаются с места, но у следующего поворота видят корову —
и вам приходится высаживаться из лодки и прогонять корову с
дороги.
Одним словом, когда барышни тянут лодку,— соскучиться
невозможно.
Джордж в конце концов распутал бечеву и без приключений
довел нас до Пентон-Хука. Там мы стали обсуждать важный во¬
прос о ночевке. Мы решили, что проведем эту ночь в лодке. Мы
могли располагаться на ночлег либо здесь, в Пентон-Хуке, либо
уже где-нибудь за Стейнзом. Однако рано думать о покое, когда
еще светит солнце, и мы решили добраться до Раннимида, находя¬
щегося в трех с половиной милях вверх по реке: это тихий лесистый
уголок, и там удобно причаливать.
Впрочем, потом мы очень раскаивались, что не остановились
в Пентон-Хуке. Сделать три-четыре мили вверх по течению рано
утром — сущая ерунда, но в конце трудового дня — это дело не из
легких. На протяжении последних нескольких миль вы уже не инте¬
ресуетесь пейзажем. Вы не болтаете и не смеетесь. Каждая полу¬
миля тянется, как две. Вам не верится, что вы находитесь именно
там, где вы находитесь, и вы уверены, что карта врет. Когда вы
протащились, как вам кажется, по крайней мере, десять миль, а
шлюза все нет как нет, вы начинаете всерьез бояться, что кто-то
его стянул и удрал с ним.
Вспоминаю, как я однажды, катаясь по реке, сел в лужу (ко¬
нечно, в фигуральном смысле). Я совершал прогулку с одной деви¬
цей — моей кузиной с материнской стороны. Мы гребли вниз по те¬
чению к Горингу. Было уже довольно поздно, и мы торопились до¬
мой (она, во всяком случае, очень торопилась). Когда мы добра¬
лись до Бенсонского шлюза, было половина седьмого, уже смер¬
калось, и кузина начала беспокоиться. Она заявила, что ей во что
бы то ни стало нужно вернуться домой к ужину. Я заметил, что
тоже испытываю потребность поспеть домой к этому времени. У ме¬
ня была с собой карта, и я развернул ее, чтобы прикинуть, много ли
67

нам еще осталось. Выяснилось, что до следующего — шлюза —
Уоллингфордского — осталось ровно полторы мили, а оттуда до
Клива — еще пять.
— Так, понятно,— сказал я.— Мы пройдем этот шлюз к семи
часам, и тогда впереди останется всего один шлюз.
И я принялся усердно грести. Мы миновали мост, и вскоре я
спросил мою спутницу, виден ли уже шлюз. Она ответила, что нет,
никакого шлюза не видно. И я произнес «гм» и продолжал грести.
Прошло еще минут пять, и я попросил ее взглянуть еще разок.
— Нет,— сказала она,— я не вижу никаких признаков
шлюза.
— А вы... вы поймете, что это шлюз, когда увидите его? —
спросил я нерешительно, боясь ее обидеть.
Она все-таки обиделась и сказала, чтобы я смотрел сам.
Я бросил весла и, повернувшись, стал всматриваться в даль. В су¬
мерках река была видна почти на милю, но шлюз и не думал по¬
являться.
— А мы не заблудились? — спросила моя спутница.
Я не представлял себе, как бы это могло произойти, однако
высказал предположение, что, может быть, мы каким-то образом
попали в запруженное русло и нас несет прямо к водопаду.
Такая перспектива ничуть ее не утешила, и она принялась
рыдать. Она говорила, что мы оба утонем, и это бог покарал ее за
то, что она поехала со мной кататься.
Мне такая кара показалась слишком жестокой, но кузина
считала ее справедливой и уповала, что скоро всему настанет
конец.
Я пытался ее успокоить и изобразить все совершеннейшим пу¬
стяком. Я сказал ей, что дело, по-видимому, в том, что я греб не
так быстро, как мне казалось, но что теперь мы скоро доберемся до
шлюза. Мы проплыли еще с милю.
Тут уж я сам начал беспокоиться. Я снова взглянул на карту.
На ней черным по белому был обозначен Уоллингфордский шлюз
в полутора милях ниже Бенсонского. Карта была хорошая, на¬
дежная; кроме того, я сам отлично помнил этот шлюз. Я дважды
проходил его. Где же мы? Что с нами приключилось? Я начал было
думать, что все это сон, что я сплю в собственной постели и через
минуту проснусь и узнаю, что уже одиннадцатый час.
Я спросил кузину, не кажется ли ей, что это сон, и она ответи¬
ла, что только что собиралась задать мне тот же вопрос. И тогда
мы решили, что, может быть, мы оба спим. Но если так, то кто же
из нас действительно спит и видит сон, а кто только снится друго¬
му? Дело принимало интересный оборот.
Между тем я продолжал грести, а шлюз все не появлялся.
Среди сгущающихся ночных теней река становилась угрюмой и за¬
гадочной, и все вокруг казалось таинственным и жутким. Мне ста¬
ли приходить на ум всякие домовые, духи, блуждающие огоньки,
русалки, которые ночью сидят на скалах и завлекают людей в во¬
довороты, и всякая прочая чертовщина. Я стал сожалеть, что был
68

недостаточно добродетелен, и раскаиваться в том, что знаю слиш¬
ком мало молитв. И вдруг во время этих размышлений я услышал
дивную мелодию «Он разоделся в пух и прах», которую прескверно
играли на гармонике, и тут я понял, что мы спасены.
Обычно я не прихожу в восторг от звуков гармоники. Но, боже
мой, какой пленительной показалась тогда нам обоим эта музыка;
куда пленительнее, чем, скажем, голос Орфея или лютня Аполлона.
В тогдашнем нашем состоянии какая-нибудь небесная мелодия
могла бы только еще больше нас расстроить. Трогательные мело¬
дичные созвучия мы могли бы счесть зовом небес и утратили бы
всякую надежду остаться в живых. Но в спотыкающемся мотив¬
чике «Он разоделся в пух и прах», фальшиво наигрываемом на
визгливой гармошке, было что-то удивительно теплое и челове¬
ческое.
Сладостные звуки становились все слышнее, и вскоре лодка,
с которой они раздавались, появилась рядом с нами.
В ней была компания местных кавалеров и девиц, отправив¬
шихся прогуляться при луне (никакой луны, правда, не было, но
это уж не их вина). Никогда в жизни я не видел более милых и оча¬
ровательных людей. Я окликнул их и спросил, не могут ли они ука¬
зать мне дорогу к Уоллингфордскому шлюзу; я объяснил им, что
ищу его уже битых два часа.
— Уоллингфордский шлюз! — отвечали они.— Да бог с вами,
сэр, вот уже больше года, как его упразднили. Уоллингфордский
шлюз приказал долго жить, сэр. Вы теперь около Клива. Вот умо¬
ра, Билл, этот джентльмен ищет Уоллингфордский шлюз!
То, что шлюза больше нет, мне просто не приходило в голову.
Мне хотелось броситься им на шею и расцеловать их. Но течение
было слишком быстрым для того, чтобы я мог это осуществить,
так что мне пришлось удовлетвориться банальными словами бла¬
годарности.
Мы благодарили их снова и снова и говорили, что сегодня
чудный вечер; мы желали им приятной прогулки, и я, если память
мне не изменяет, даже пригласил всю компанию погостить у нас с
недельку, а моя кузина сказала, что ее мама будет очень рада с ни¬
ми познакомиться. И мы запели хор солдат из «Фауста» и в конце
концов поспели домой к ужину.
Глава X
Первая ночевка.— Под парусиновым пологом.— Мольба о помощи.— Ко¬
варство чайника и как с ним бороться.— Ужин.— Способ достижения нрав¬
ственного совершенства.— Срочно требуется хорошо осушенный необитае¬
мый остров с удобствами, желательно в южной части Тихого океана.— За¬
бавный случай с отцом Джорджа.— Бессонная ночь.
Мы с Гаррисом уже подумывали о том, не случилось ли что-
нибудь в этом роде и с Белл-Уирским шлюзом. Джордж тянул лод¬
ку до Стейнза; там мы его сменили, и нам уже стало казаться, что
мы прошагали миль сорок, волоча за собой груз тонн в пятьдесят.
69

Мы добрались до места в половине восьмого. Тут все мы уселись
в лодку, подгребли к левому берегу и стали высматривать, где бы
причалить.
Сначала мы думали добраться до острова Великой Хартии
Вольностей,— живописного уголка, где река делает излучину, про¬
кладывая себе путь через очаровательную зеленую долину,—
и устроить привал в одной из маленьких бухточек, которыми изо¬
билует остров. Но почему-то оказалось, что теперь мы не так уж
стремимся к красотам природы, как утром. Для первого ночлега
нас бы вполне устроил, скажем, клочок берега между угольной
баржей и газовым заводом. У нас не было потребности в живопис¬
ном пейзаже. Мы хотели поужинать и лечь спать. Тем не менее мы
подгребли к мысу, известному под именем «Мыс пикников», и выса¬
дились в очень симпатичном местечке, под сенью огромного вяза,
к узловатым корням которого и привязали лодку.
Мы мечтали скорей поужинать (решив, для сокращения вре¬
мени, обойтись без чаю), но Джордж воспротивился этому: он
сказал, что надо натянуть тент, пока еще не совсем стемнело и
можно разглядеть, что к чему. А потом, сказал он, сделав дело, мы
со спокойным сердцем займемся едой.
Думаю, что никто из нас не подозревал, сколько хлопот может
доставить натягивание тента. В теории это выглядело проще про¬
стого. Берутся пять железных дуг,— в точности как крокетные
воротца, только гораздо больше,— и укрепляются стоймя над лод¬
кой, а поверх них натягивается парусина и прикрепляется вни¬
зу,— не такая уж большая премудрость. На всю операцию потре¬
буется, прикинули мы, минут десять.
Но мы просчитались.
Мы взяли дуги и начали вставлять их в специальные гнезда.
С первого взгляда никак не скажешь, что такое занятие может
быть опасным. И, однако, я до сих пор удивляюсь тому, что участ¬
ники этого дела остались в живых и что есть кому рассказать о
происшедшем. Это были не дуги, а сущие дьяволы. Поначалу они
никак не хотели влезать в предназначенные для них гнезда, и нам
пришлось налегать на них всей своей тяжестью, толкать и закола¬
чивать багром. И когда наконец они стали на место, оказалось,
что мы вставили дуги не в те гнезда, для которых они предназна¬
чены, и что теперь их нужно выдергивать обратно.
Но они не желали выдергиваться, и двоим из нас пришлось
вступить с ними в борьбу, которая продолжалась минут пять, после
чего они неожиданно выскочили, с намерением задать нам встряс¬
ку, вышвырнуть нас в воду и утопить. Посредине у них были шар¬
ниры, и стоило нам отвернуться, как они ухитрялись прищемить
нам этими шарнирами самые чувствительные части тела. И пока
мы сражались с одним концом дуги, убеждая его выполнить свой
долг,— другой конец предательски подкрадывался сзади, чтобы
треснуть нас по голове.
Наконец нам удалось укрепить дуги,— оставалось только на¬
тянуть парусину. Джордж раскатал ее и прикрепил одним концом
70

на носу лодки. Гаррис встал посредине, чтобы подхватить пару¬
сину, переданную Джорджем, и отправить дальше ко мне, а я
изготовился принимать ее на корме. Парусине потребовалось
немало времени на то, чтобы добраться до меня. Джордж
вполне справился со своей операцией, но для Гарриса это дело
было в новинку, и он дал маху. Как он ухитрился это сделать,
я не знаю, да и сам он не мог объяснить,— только после десяти
минут сверхчеловеческих усилий он, с помощью совершенно зага¬
дочных манипуляций, обмотал всю парусину вокруг себя. Он был
так плотно в нее завернут, и упакован, и закатан, что никак не
мог из нее выбраться. Нечего и говорить, что он отчаянно
боролся за свободу своей личности, как сделал бы всякий британец,
пользующийся этим благом от рождения,— и в процессе борьбы
(это мне стало ясно лишь впоследствии) повалил Джорджа; тут
Джордж, ругая Гарриса на чем свет стоит, тоже вступил в бой и
сам запеленался в парусину.
В тот момент я ни о чем не догадывался. Я вообще понятия
не имел о том, что творится. Мне было сказано, что я должен стоять
там, куда меня поставили, и ждать, когда мне передадут парусину;
и вот мы вдвоем с Монморанси стояли и ждали, как паиньки. Мы
заметили, что парусина как-то судорожно дергается и здорово бры¬
кается, но полагали, что, видимо, так и надо, что в этом — вся соль,
а потому не вмешивались.
Из-под парусины доносились приглушенные выражения, по
которым мы догадывались, что занятие находившихся внутри было
не из легких; сделав такое заключение, мы укрепились в решении
подождать, пока все образуется, прежде чем самим включиться
в работу.
Мы ждали довольно долго, но дело, видно, запутывалось все
больше и больше. Вдруг над бортом лодки возникла голова Джор¬
джа и заговорила.
Она сказала:
— У тебя руки отсохли, что ли, раззява? Стоит как пень, когда
мы оба чуть не задохлись! Чертов болван!
Когда взывают к моему состраданию, я не способен оставать¬
ся в стороне; а потому я поспешил на помощь и распутал их,—
и отнюдь не преждевременно, так как у Гарриса лицо уже по¬
чернело.
Нам пришлось еще с полчаса зверски поработать, пока тент
не был наконец натянут как полагается; потом мы очистили место
в лодке и занялись ужином. Мы поставили чайник на спиртовку
в носовой части лодки и удалились на корму, делая вид, что не
обращаем на него внимания и озабочены совершенно другими де¬
лами.
Это единственный способ заставить чайник закипеть. Если
только он заметит, что вы нетерпеливо ждете, чтобы он заки¬
пел,— он даже и зашуметь не подумает. Надо отойти и присту¬
пить к еде, как будто вы и не собираетесь пить чай. Ни в коем
случае не следует оглядываться на чайник, тогда вы скоро услы¬
71

шите, как он фыркает и плюется, отчаянно желая напоить вас
чаем.
Если вам очень некогда, то неплохо вдобавок громко перего¬
вариваться друг с другом о том, что чай вам вовсе не нужен и что
вы не помышляете о чаепитии. Вы располагаетесь невдалеке от
чайника так, чтобы он мог вас слышать, и громогласно заявляете:
«Я не хочу чаю; а ты, Джордж?» Джордж кричит в ответ: «Да ну
его, этот чай, выпьем лучше лимонаду,— чай плохо пе¬
реваривается». После таких слов чайник немедленно начинает
кипеть ключом и заливает спиртовку.
Мы применили эту невинную хитрость, и в результате, когда
другие приготовления к ужину были закончены, чай уже был го¬
тов к тому, чтобы мы его выпили. Мы зажгли фонарь и сели ужи¬
нать.
Как мы ждали этого мгновенья!
В течение тридцати пяти минут на всем протяжении лодки от
носа до кормы и от одного борта до другого не раздавалось ни зву¬
ка, если не считать позвякиванья посуды и непрерывного чавканья
четырех пар челюстей. Через тридцать пять минут Гаррис сказал:
«Уф!» — и, вытянув левую ногу, поджал под себя правую.
Еще через пять минут Джордж тоже сказал: «Уф!» — и швыр¬
нул свою миску на берег. Три минуты спустя Монморанси впервые
после нашего отъезда выказал признаки примирения с действи¬
тельностью и повалился на бок, вытянув лапы. А потом я сказал:
«Уф!» — и откинулся назад и крепко стукнулся головой об одну из
дуг; но это не испортило моего настроения,— я даже не ругнулся.
Как хорошо себя чувствуешь, когда желудок полон! Какое при
этом ощущаешь довольство самим собой и всем на свете! Чистая
совесть,— по крайней мере, так рассказывали мне те, кому случа¬
лось испытать, что это такое,— дает ощущение удовлетворенности
и счастья, но полный желудок позволяет достичь той же цели с
большей легкостью и меньшими издержками. После обильного
принятия сытной и удобоваримой пищи чувствуешь в себе столько
благородства и доброты, столько всепрощения и любви к ближ¬
нему!
Все-таки странно, насколько наш разум и чувства подчинены
органам пищеварения. Нельзя ни работать, ни думать, если на то
нет согласия желудка. Желудок определяет наши ощущения, наши
настроения, наши страсти. После яичницы с беконом он велит:
«Работай!» После бифштекса и портера он говорит: «Спи!» После
чашки чая (две ложки чая на чашку, настаивать не больше трех
минут) он приказывает мозгу: «А ну-ка воспрянь и покажи, на что
ты способен. Будь красноречив, и глубок, и тонок; загляни про¬
никновенным взором в тайны природы; простри белоснежные кры¬
ла трепещущей мысли и воспари, богоравный дух, над суетным
миром, направляя свой путь сквозь сияющие россыпи звезд к вра¬
там вечности».
После горячих сдобных булочек он говорит: «Будь тупым
и бездушным, как домашняя скотина,— безмозглым животным
72

с равнодушными глазами, в которых нет ни искры фантазии, на¬
дежды, страха и любви». А после изрядной порции бренди он при¬
казывает: «Теперь дурачься, хихикай, пошатывайся, чтобы над то¬
бой могли позабавиться твои ближние; выкидывай глупые штуки,
бормочи заплетающимся языком бессвязный вздор и покажи, ка¬
ким полоумным ничтожеством может стать человек, когда его ум
и воля утоплены, как котята, в рюмке спиртного».
Мы всего только жалкие рабы нашего желудка. Друзья мои,
не поднимайтесь на борьбу за мораль и право! Заботьтесь неусып¬
но о своем желудке, наполняйте его старательно и обдуманно.
И тогда без всяких усилий с вашей стороны в душе вашей воцарят¬
ся спокойствие и добродетель; и вы будете добрыми гражданами,
любящими супругами, нежными родителями,— словом, достойны¬
ми и богобоязненными людьми.
До ужина Джордж, Гаррис и я были раздражительны, зади¬
ристы, сварливы; после ужина мы блаженно улыбались друг другу
и нашей собаке. Мы любили друг друга, мы любили весь мир. Гар¬
рис нечаянно наступил Джорджу на мозоль. Случись это до ужина,
Джордж высказал бы такие пожелания и надежды касательно бу¬
дущности Гарриса как на этом, так и на том свете, которые заста¬
вили бы содрогнуться человека с воображением.
Теперь он сказал всего-навсего:
— Полегче, старина! Это моя любимая мозоль.
А Гаррис, вместо того чтобы крайне нелюбезным тоном сде¬
лать замечание, что трудно не наступить Джорджу на ноги, нахо¬
дясь всего в десяти ярдах от него; вместо того чтобы посоветовать
человеку с ногами такой длины никогда не влезать в лодку обыч¬
ных размеров; вместо того чтобы предложить Джорджу развесить
свои ноги по обоим бортам,— вместо этого он просто сказал:
— Ах, дружище, прости, пожалуйста! Надеюсь, тебе не очень
больно?
И Джордж сказал:
— Ни капельки! — и добавил, что сам виноват и просит про¬
щения. А Гаррис возразил, что, наоборот, виноват исключитель¬
но он.
Слушать их было одно удовольствие.
Мы закурили трубки и сидели, любуясь тихой ночью, и разго¬
варивали.
Джордж высказал мысль: почему бы нам не остаться навсегда
вдали от греховного мира с его пороками и соблазнами, ведя скром¬
ную, простую, воздержную жизнь и творя добро. Я сказал, что
давно мечтал о чем-нибудь в таком роде. И мы стали раздумывать,
не отрешиться ли нам четверым от мира и не обосноваться ли на
каком-нибудь удобно расположенном и хорошо обставленном не¬
обитаемом острове, чтобы зажить там среди лесов.
Гаррис заметил, что он слыхал, будто главным недостатком не¬
обитаемых островов является сырость; но Джордж возразил, что
ничего подобного, если предварительно как следует осушить их,
чтобы не бояться промочить ноги.
73

Тут кто-то из нас заметил, что лучше промочить горло, чем
промочить ноги, и в связи с этим Джордж вспомнил одну забавную
историю, происшедшую с его отцом. Джордж рассказал, что его
отец путешествовал по Уэльсу с приятелем и однажды они остано¬
вились на ночь в гостинице, где проживали еще несколько моло¬
дых людей, и они (отец Джорджа и его друг) присоединились
к этим молодым людям и провели вечер в их обществе.
Компания была веселая, засиделись они допоздна, и когда
пришло время отправляться спать, то оказалось, что оба (отец
Джорджа был тогда еще зеленым юнцом) изрядно накачались.
Они (отец Джорджа и его приятель) должны были спать в одной
комнате с двумя кроватями. Они взяли свечу и поднялись к себе.
Когда они добрались до своей комнаты, свеча пошатнулась и, на¬
ткнувшись на стенку, погасла, так что им предстояло раздеваться
и ложиться в постель ощупью. Так они и сделали; но забрались они,
сами того не подозревая, в одну и ту же постель, хотя им казалось,
что ложатся они в разные; при этом один устроился, как и пола¬
гается, головой на подушке, а второй, вползавший на кровать
с другой стороны, улегся, водрузив на подушку ноги.
На минуту воцарилось молчание; потом отец Джорджа
сказал:
— Джо!
— В чем дело, Том? — ответил голос Джо с другого конца
кровати.
— Послушай! В моей постели уже кто-то есть,— сказал отец
Джорджа,— его ноги у меня на подушке.
— Подумай, какое странное совпадение, Том,— ответил
Джо.— Провалиться мне на месте, если в мою постель тоже кто-то
не забрался.
— Что же ты собираешься делать? — спросил отец Джорджа.
— Я? Я собираюсь сбросить этого типа на пол,—ответил Джо.
— Я тоже,— храбро заявил отец Джорджа.
Последовала короткая схватка, закончившаяся двумя полно¬
весными ударами об пол; потом жалобный голос позвал:
— Том, а Том?
— Ну?
— Как твои дела?
— Знаешь, честно говоря,— мой тип сбросил на пол меня!
— А мой — меня! Это не гостиница, а черт знает что!
— Как называлась гостиница? — спросил Гаррис.
— «Свинья со свистулькой»,— ответил Джордж.— А что?
— Да нет, значит, это не та,— сказал Гаррис.
— А почему ты спрашиваешь? — настаивал Джордж.
— Видишь ли, какая штука,— пробормотал Гаррис.— Точно
такое же приключение случилось и с моим отцом в одной провин-
циальной гостинице. Я часто слыхал от него этот рассказ. Я поду¬
мал, может, это было в той же гостинице?
Мы улеглись спать в десять часов, и я считал, что благодаря
усталости сразу усну; но не тут-то было. Обычно я раздеваюсь и
74

кладу голову на подушку, а потом кто-нибудь барабанит в дверь
и кричит, что уже пора вставать; но сегодня, казалось, все было
против меня. Новизна обстановки, жесткое дно лодки, служившее
мне ложем, неудобная поза (мои ноги были под одной скамейкой,
а голова — на другой), плеск воды о лодку и шуршание листвы
от порывов ветра — все это отвлекало меня и не давало
уснуть.
Все-таки я заснул и проспал несколько часов. Потом какая-то
часть лодки, выросшая только на эту ночь (ибо ее еще не было,
когда мы отправлялись в путь, и она исчезла к утру), впилась мне
в позвоночник. Некоторое время я все же еще спал, и мне снилось,
будто бы я проглотил соверен, и, чтобы его извлечь, в моей спине
буравят дырку. Я считал, что это бестактно, и просил поверить мне
в долг и обещал расплатиться в конце месяца. Но меня и слушать
не хотели и настаивали на том, чтобы вытащить деньги немедлен¬
но, потому что в противном случае нарастут большие проценты.
Тут у нас произошла словесная перепалка, и я высказал своим кре¬
диторам все, что о них думал. И тогда они повернули бурав с таким
изощренным садизмом, что я проснулся.
В лодке было душно; голова у меня болела. Я решил выйти
подышать свежим ночным воздухом. Я натянул на себя оказав¬
шуюся под рукой одежду (кое-что было мое, а кое-что — Джорджа
и Гарриса) и выбрался из-под тента на берег.
Ночь была чудесная. Луна уже зашла, оставив притихшую
землю наедине со звездами. Казалось, что, пока мы, ее дети, спали,
звезды в тишине и в молчании вели беседу с нею, их сестрой, и по¬
веряли ей свои тайны голосами слишком низкими и глубокими для
младенческого слуха человека.
Они невольно вызывают в нас благоговейный трепет,— эти
яркие и холодные, удивительные звезды... Мы похожи на заблудив¬
шихся детей, попавших случайно в полуосвещенный храм боже¬
ства, которое их учили почитать, но которое они до конца не позна¬
ли; и они стоят под гулким сводом, горящим мириадами призрач¬
ных огней, и глядят вверх, надеясь и боясь увидеть некое страшное
видение, парящее в вышине.
И все же ночь кажется исполненной силы и умиротворенно¬
сти. Перед ее величием тускнеют и стыдливо прячутся наши ма¬
ленькие горести. День был полон суеты и волнений, наши души
были полны зла и горечи, а мир казался жестоким и несправедли¬
вым к нам. И вот Ночь, великая любящая мать, ласково кладет ру¬
ку на наш пылающий лоб и заставляет нас повернуться к ней за¬
плаканным лицом и улыбается нам; и хотя она безмолвствует,—
мы знаем всё, что она могла бы нам сказать, и мы прижимаемся го¬
рящей щекой к ее груди, и горе наше проходит.
Порою горе наше поистине глубоко и мучительно, и мы без¬
молвно стоим перед лицом Ночи, ибо у нашего горя нет слов, а есть
только стон. И Ночь полна сострадания к нам. Она не может облег¬
чить нашей боли, но она берет нашу руку в свою, и маленький мир
уходит куда-то далеко-далеко и становится совсем крошечным,
75

а мы на темных крыльях Ночи переносимся пред лицо еще более
могущественного существа, чем она сама, и вся жизнь человечес¬
кая, освещенная сиянием этого существа, лежит перед нами, как
открытая книга, и мы понимаем, что горе и страдание — лишь
ангелы божьи.
Только те, кому было суждено носить в этой жизни мучени¬
ческий венец, могут узреть это неземное сияние; но увидевшие
его,— возвратясь на землю, не смеют говорить о нем и не могут
поведать тайну, которую узнали.
Случилось давным-давно, что несколько прекрасных рыцарей
ехали по незнакомой стране, и путь их лежал через дремучий лес,
густо заросший колючим кустарником; и стоило кому-нибудь за¬
блудиться в этом лесу, как шипы раздирали ему тело в клочья.
А листья деревьев, росших в этом лесу, были такие темные и плот¬
ные, что ни один солнечный луч не проникал сквозь ветви, чтобы
смягчить мрак и уныние.
И когда они ехали через этот дремучий лес, один из рыцарей
отдалился от своих товарищей и уже не вернулся к ним больше;
и они, горько сокрушаясь, поехали далее, оплакивая его, как по¬
гибшего.
И вот наконец рыцари достигли прекрасного замка, который
был целью их странствия; и пробыли они в этом замке много дней
и весело там пировали. И как-то вечером, когда сидели они в пир¬
шественном зале перед пылавшими в очаге бревнами и осушали
заздравные кубки, растворились двери и вошел рыцарь, потеряв¬
шийся в лесу, и поклонился им.
Его платье было в лохмотьях, как у нищего, и на теле бы¬
ло много глубоких ран, но лицо его сияло светом великой ра¬
дости.
И они стали его расспрашивать о том, что с ним случилось.
И он рассказал им, как заблудился в дремучем лесу и блуждал
много дней и ночей, пока, израненный шипами и истекающий
кровью, не упал, готовясь умереть.
И когда он был уже на пороге смерти,— в глухом мраке по¬
дошла к нему величавая дева и взяла его за руку и повела его не¬
ведомыми тропами, и вот над мраком чащи засиял лучезарный
свет, пред которым дневной свет был как лампада перед солнцем.
И в этом дивном сиянии явилось измученному рыцарю, словно во
сне, некое видение; и столь ослепительно прекрасным было это
видение, что рыцарь, забыв о своих тяжких ранах, стоял словно за¬
чарованный, и радость его была глубокой, как море, глубины ко¬
торого не измерил еще никто.
И видение исчезло; и рыцарь преклонил колени и возблагода¬
рил святую, бывшую его путеводительницей в этом мрачном лесу
и давшую ему узреть сокрытое в чаще видение.
И дремучий лес этот зовется Скорбью. Но о видении, которое
явилось там прекрасному рыцарю, мы не смеем рассказывать, не
можем поведать.
76

Глава XI
Как Джордж раз в жизни встал слишком рано.— Джордж, Гаррис и Монмо¬
ранси не выносят вида холодной воды.— Джей проявляет героизм и реши¬
тельность.— Нравоучительная повесть о Джордже и его рубашке.— Гаррис
в роли повара.— Страничка истории (учебное пособие для школьников).
На следующее утро я проснулся в шесть часов и обнаружил,
что Джордж тоже не спит. Мы поворочались с боку на бок и по¬
пытались снова уснуть, однако из этого ничего не вышло. Если
бы по каким-нибудь особым причинам нам было необходимо
немедленно встать и одеться, мы, конечно, уснули бы мертвым
сном, едва взглянув на часы, и проспали бы до десяти. Но по¬
скольку нам еще добрых два часа было абсолютно нечего делать
и такое раннее пробуждение не имело ни малейшего смысла, то
мы оба, вопреки рассудку, но в полном соответствии с общей
извращенностью человеческой натуры, почувствовали, что умрем
на месте, если пролежим еще хоть пять минут.
Джордж рассказал, что нечто подобное — только еще ху¬
же — случилось с ним полтора года назад, когда он жил на
квартире у некой миссис Гиппингс. Однажды вечером его часы
испортились и остановились на четверти девятого. Он не заметил
этого, потому что, ложась спать, забыл их завести (случай в его
жизни весьма редкий), и повесил у изголовья кровати, даже не
взглянув на циферблат.
Все это происходило зимой, дни стояли очень короткие, и
к тому же всю неделю над городом висел непроницаемый туман:
поэтому, когда Джордж проснулся утром, темнота кругом еще
не служила указанием на время. Он приподнялся и снял с гвоздя
часы. Они показывали четверть девятого.
— Святители небесные, выручайте! — воскликнул Джордж.—
К девяти я должен быть в Сити. Почему меня никто не разбудил?
Что за безобразие!
И тут он швыряет часы, и вскакивает с постели, и принимает
холодную ванну, и моется, и одевается, и бреется без горячей
воды, так как греть ее некогда, и затем вновь кидается к часам.
То ли от сотрясения, полученного ими, когда они шлепнулись
на кровать, то ли по какой-нибудь другой причине, неясной самому
Джорджу, только часы, застывшие на четверти девятого, пошли
и теперь показывали уже без двадцати девять.
Джордж схватил их и сбежал по лестнице. Внизу, в гостиной,
было темно и тихо: ни огня в камине, ни завтрака на столе. Это
было невиданное безобразие со стороны миссис Г., и Джордж
твердо решил, что вечером, по возвращении домой, выскажет ей
свое мнение на этот счет. Пока же он напялил пальто, нахлобучил
шляпу, сунул под мышку зонтик и бросился к выходу. Дверь
была еще на крюке. Джордж предал анафеме всех ленивых старух
вообще и миссис Г. в частности и, удивляясь, что в такой поздний,
неподобающий для порядочных англичан час все в доме спят,
откинул крюк, отпер дверь и выскочил на улицу.
77

Он резво пробежал с четверть мили, и лишь к концу этой
дистанции ему показалось странным и непонятным, что на улицах
так мало народу, а лавки заперты. Конечно, утро было очень
мрачное и туманное, но это еще не основание, чтобы замерла вся
деловая жизнь. Ему-то ведь приходится идти на работу,— почему
же другие валяются в постели из-за таких пустяков, как туман
и темень?
Наконец он добрался до Холборна. Ни единого омнибуса, ни
одного открытого ставня! И ни души вокруг, если не считать трех
человек: полисмена, зеленщика с тележкой и возницы обшарпан¬
ного кеба. Джордж вытащил часы и воззрился на них: без пяти
девять! Он остановился и сосчитал свой пульс. Он нагнулся и
ущипнул себя за ногу. Потом, с часами в руке, подошел к поли¬
смену и спросил, который час.
— Который час? — переспросил тот, окидывая Джорджа
откровенно подозрительным взглядом.— А вот послушайте и со¬
считайте, сколько пробьет.
Джордж прислушался, и башенные часы по соседству не за¬
ставили себя ждать.
— Как, всего три? — возмутился Джордж, когда удары за¬
тихли.
— Ну и что ж? А вам сколько нужно? — ответил констебль.
— Девять, разумеется,— заявил Джордж, предъявляя часы.
— А вы помните, на какой улице живете? — строго вопросил
блюститель общественного порядка.
Джордж подумал и сообщил свой адрес.
— Ах, вот оно что,— сказал полисмен.— Ну так послушай¬
тесь моего совета: спрячьте подальше ваши часы да идите себе
подобру-поздорову домой. А дурака валять тут нечего.
И Джордж в полном недоумении поплелся домой.
Вернувшись к себе, он решил было раздеться и опять лечь
в постель, но, вспомнив, что придется снова одеваться, и снова
бриться, и снова принимать ванну, предпочел устроиться в кресле
и там поспать.
Но уснуть он не мог: никогда в жизни он не чувствовал себя
таким бодрым. Он зажег лампу, достал шахматную доску и стал
играть с самим собой в шахматы, но даже это занятие не воодуше¬
вило его; время тянулось слишком медленно. Тогда он бросил шах¬
маты и попытался читать. Убедившись, что читать ему совершен¬
но не хочется, он снова надел пальто и вышел прогуляться.
Улицы были так пустынны и мрачны, а все встречные поли¬
смены осматривали его с таким нескрываемым подозрением и так
далеко провожали лучами своих фонариков, что ему стало казать¬
ся, будто он вправду что-то натворил, и он начал прятаться в пере¬
улках и укрываться в темных подворотнях, как только издали до¬
носилось мерное «топ-топ» служителей закона.
Разумеется, подобный образ действий не вызвал у полисменов
прилива доверия: они извлекли Джорджа из очередной подворотни
и спросили, что он там делает. Когда же он ответил «ничего» и до-
78

бавил, что просто вышел подышать воздухом (это было в четыре
часа утра), ему почему-то не поверили и двое полицейских в штат¬
ском проводили его до самого дома, чтобы выяснить, действительно
ли он живет там, где говорит, что живет. Они посмотрели, как он
открывает дверь своим ключом, подождали, пока он войдет, потом
расположились на противоположной стороне улицы и стали наблю¬
дать за домом.
Придя домой, Джордж решил разжечь камин и, чтобы убить
время, собственноручно приготовить себе завтрак, но за что он ни
брался — за ведерко из-под угля или за чайную ложку,— он все
опрокидывал и все ронял. Поднялся такой грохот, что он чуть не
умер со страху, представляя себе, как миссис Г. вскакивает с по¬
стели, вообразив, что к ней забрались воры, и как она открывает
окно и визжит: «Полиция!» — и как вышеупомянутые сыщики
врываются в дом, надевают на него наручники и волокут в поли¬
цейский участок.
К этому времени нервы у Джорджа были так взвинчены, что
ему уже мерещилось и судебное заседание, и безуспешные попытки
растолковать присяжным обстоятельства дела, и всеобщее недо¬
верие, и приговор, осуждающий его на двадцать лет каторжных ра¬
бот, и смерть его убитой горем матери. Тут он отказался от намере¬
ния приготовить себе завтрак, закутался в пальто и просидел в
кресле до тех пор, пока в половине восьмого не появилась миссис Г.
Джордж сказал, что с тех пор никогда не просыпался раньше
времени; эта история послужила ему хорошим уроком.
Пока Джордж рассказывал мне свою правдивую повесть, мы
оба сидели, завернувшись в пледы. Как только он кончил, я при¬
нялся за дело: вооружился веслом и начал будить Гарриса. Я ткнул
его всего три раза, но этого оказалось достаточно: он повернулся
на другой бок и пробормотал, что сию минуту спустится в столовую,
только пусть принесут его штиблеты. Пришлось с помощью багра
напомнить ему, где он находится, и тогда он вскочил, а Монморан¬
си, спавший у него на груди сном праведника, полетел кувырком
и растянулся поперек лодки.
Потом мы приподняли брезент, все четверо высунули наружу
носы, поглядели на реку и затряслись мелкой дрожью. Накануне
вечером мы предвкушали, как проснемся чуть свет, сбросим пледы
и одеяла, скатаем брезент, кинемся в воду и предадимся долгой,
упоительной оргии купанья, оглашая воздух восторженными кли¬
ками. Но вот настало утро, и эта перспектива почему-то пред¬
ставилась нам совсем не такой соблазнительной. Вода казалась
слишком мокрой и холодной, а ветер пронизывал насквозь.
— Ну, кто первый? — выдавил из себя Гаррис.
Наплыва желающих не было. Что касается Джорджа, то он
решил дело просто: скрылся в лодке и стал натягивать носки. Мон¬
моранси невольно начал подвывать,— видимо, испытывая глубо¬
чайший ужас при одной лишь мысли о купанье. Гаррис же про¬
бурчал, что потом будет чертовски трудно взобраться в лодку. За¬
тем он спрятался под брезент и занялся поисками своих штанов.
79

Вообще говоря, идти на попятный не в моих правилах, но
и нырять мне тоже не хотелось. Еще, чего доброго, напорешься на
корягу или увязнешь в иле. Поэтому я решился на компромисс:
выйти на берег и просто обтереться холодной водой. Я взял поло¬
тенце, вылез из лодки, подошел к большому дереву и начал караб¬
каться по суку, нависшему над рекой.
Было зверски холодно. Дул пронзительный ледяной ветер.
У меня сразу пропала охота обтираться. Мне захотелось вернуться
в лодку и одеться, и я уже собирался это сделать, но пока я со¬
бирался, дурацкий сук подломился, я и мое полотенце с оглуши¬
тельным всплеском шлепнулись в реку, и я, с галлоном воды в
желудке, очутился на середине Темзы раньше, чем сообразил, что,
собственно, произошло.
— Ух ты! Старина Джей все-таки отважился! — воскликнул
Гаррис, и это было первое, что я услышал, когда всплыл на по¬
верхность.— Вот уж не думал, что у него хватит духу! А ты,
Джордж?
— Ну, как там, ничего? — крикнул Джордж.
— Роскошно! — прохрипел я, пуская пузыри.— Вы просто
олухи, что не хотите купаться. Ни за что на свете не упустил бы
такого случая. Почему вам не попробовать? Будьте мужчинами,
решайтесь!
Но убедить их мне не удалось.
Во время одевания случилось презабавное происшествие.
Когда я наконец влез в лодку, у меня зуб на зуб не попадал, и я так
спешил натянуть рубашку, что впопыхах уронил ее в воду. Я при¬
шел в дикую ярость, особенно когда Джордж расхохотался. По-
моему, ничего смешного тут не было, и я сказал об этом Джорджу,
но он захохотал еще пуще. Отродясь не видел, чтобы человек так
веселился. В конце концов я потерял терпение и сообщил ему, что
он полоумный маньяк и жалкий идиот, но он ржал все громче и
громче. И вот, выудив рубашку из воды, я вдруг обнаружил, что
рубашка-то вовсе не моя, а Джорджа, и что я по ошибке схватил
ее вместо своей; тут я впервые оценил комизм положения, и теперь
уже начал смеяться сам. И чем дольше я смотрел на помиравшего
со смеху Джорджа, тем больше веселился и под конец начал хо¬
хотать так, что злополучная рубашка опять полетела в воду.
— Что же ты... что же ты... не вытаскиваешь ее? — спросил
Джордж, давясь от смеха.
Я так смеялся, что сперва слова не мог сказать, но потом все-
таки выговорил:
— Да это же не моя рубашка... Это твоя!
Мне в жизни не доводилось видеть столь быстрой смены вы¬
ражений на человеческом лице — от бурного веселья к мрачному
негодованию.
— Что?! — заорал Джордж, вскакивая.— Остолоп несчаст¬
ный! Не можешь ты быть поосторожнее, что ли? Какого черта ты
не пошел одеваться на берег? Такому разине не место в лодке! Да¬
вай сюда багор!
80

Тщетно пытался я обратить его внимание на смешную сторону
этого происшествия. Джордж порою бывает чертовски туп и не
понимает шуток.
Гаррис предложил сделать на завтрак яичницу-болтунью. Он
сказал, что сам ее приготовит. Судя по его словам, он был великим
специалистом по части яичниц. Он много раз готовил их на пикни¬
ках и во время прогулок на яхтах. Он был чемпионом по яичницам.
Он дал нам понять, что люди, которые хоть раз попробовали
его яичницу, навеки теряли вкус ко всякой другой пище, а впо¬
следствии чахли и умирали, если не могли вновь получить это
блюдо.
Дошло до того, что у нас потекли слюнки от его рассказов,
и тогда мы приволокли ему спиртовку, и сковородку, и все яйца,
которые еще не успели разбиться и испакостить содержимое нашей
корзины, и стали умолять его приступить к делу.
Ему пришлось немало потрудиться, чтобы разбить яйца; соб¬
ственно говоря, трудность состояла не в том, чтобы их разбить,
а в том, чтобы удержать их при этом на должном расстоянии от
штанов и вылить, по возможности, именно на сковородку, а не в ру¬
кава. Все же в конце концов с полдесятка яиц каким-то образом
попали куда следует, а Гаррису удалось, присев тут же на корточ¬
ки, взбить их вилкой.
Насколько мы с Джорджем могли судить, это была мучитель¬
ная работа. Стоило Гаррису приблизиться к сковородке, как он тот¬
час же обжигался, ронял все, что держал в руках, и принимался
плясать вокруг спиртовки, дуя на пальцы и ругаясь последними
словами. Оглядываясь на него, мы с Джорджем всякий раз видели,
как он проделывает эти манипуляции. Сперва мы даже приняли их
за какие-то особые приемы кулинарного искусства.
Мы ведь понятия не имели о яичнице-болтунье и считали, что
это какое-нибудь блюдо краснокожих индейцев или туземцев Сан¬
двичевых островов и что его всегда готовят в сопровождении за¬
клинаний и ритуальных плясок. Монморанси тоже заинтересовал¬
ся, подошел и сунул нос в сковородку, но его тут же обожгло брыз¬
гами масла, и он, в свою очередь, принялся плясать и браниться.
В общем, это было одно из самых интересных и волнующих зре¬
лищ, какие я когда-либо видел. Мы с Джорджем страшно жалели,
что оно так быстро кончилось.
Ожидания Гарриса не вполне оправдались. Плоды его трудов
были так жалки, что о них не стоит и говорить. Из пяти попавших
на сковородку яиц получилась одна чайная ложка подгоревшего,
неаппетитного месива.
Гаррис сказал, что во всем виновата сковорода. Он уверял, что
болтунья получилась бы куда вкуснее, будь у нас газовая плита
и таз для варенья. И мы решили не готовить этого блюда, пока не
обзаведемся упомянутыми кухонными приборами.
К тому времени, когда мы кончили завтракать, солнце уже
стало припекать, ветер утих и утро, казалось, решило оправдать
самые смелые наши надежды. Почти ничто вокруг не напоминало
81

о девятнадцатом веке; глядя на реку, залитую лучами утреннего
солнца, нам не трудно было забыть о событиях, протекших с досто¬
памятного июньского утра 1215 года, и вообразить себя теми моло¬
дыми английскими йоменами в домотканой одежде, с ножом за
поясом, которые собрались тогда на берегу, чтобы собственными
глазами посмотреть, как в английскую историю будет вписана ве¬
личественная страница, смысл которой стал ясен простому народу
лишь четыре с лишним столетия спустя благодаря некоему Оливе¬
ру Кромвелю, глубоко изучившему ее.
Прекрасное летнее утро — солнечное, теплое и тихое. Но в воз¬
духе ощущается трепет надвигающихся событий. Король Джон за¬
ночевал в Данкрофт-холле после того, как накануне маленький го¬
родок Стейнз с утра до ночи оглашался лязгом воинских доспехов,
стуком конских копыт по камням мостовой, окриками военачаль¬
ников, грубой бранью и забористыми шутками бородатых лучни¬
ков, копейщиков, алебардщиков и говорящих на непонятном языке
иноземцев, вооруженных пиками.
Все новые и новые группы рыцарей и сквайров в нарядных, но
запыленных и покрытых дорожной грязью плащах въезжали в го¬
род. Весь вечер напуганные горожане угодливо распахивали двери
своих домов перед грубыми солдатами, требующими ночлега и пи¬
щи, и плохо приходилось дому и его обитателям, если что-нибудь
оказывалось не по вкусу гостям, ибо в те бурные времена меч был
судьей и обвинителем, истцом и палачом, и за все, что брал, рас¬
плачивался только тем, что щадил, если ему было угодно, жизнь
дающего.
Но вот большая часть войск, приведенных баронами, собра¬
лась вокруг костров на рыночной площади, и там они едят, и пьян¬
ствуют, и орут во всю глотку хмельные песни, играют в кости и
ссорятся далеко за полночь. Пламя костра бросает прихотливые
тени на кучи сложенного оружия и на неуклюжие фигуры воинов.
Любопытные городские детишки боязливо посматривают на них;
крепко сбитые крестьянские девушки, посмеиваясь, подходят по¬
ближе и перебрасываются трактирными шутками с солдатами,
столь непохожими на их деревенских кавалеров, которые сразу же
получают отставку и стоят в стороне, глазея и тупо ухмыляясь.
А вдали на полях, окружающих город, чуть мерцают огоньки дру¬
гих костров, где расположились лагерем отряды каких-нибудь
знатных лордов, и рыщут, словно трусливые волки, французские
наемники вероломного короля Джона.
Так, под окрики часовых, охраняющих темные улицы, озарен¬
ная вспышками сторожевых огней на вершинах окрестных холмов,
протекает ночь, и над прекрасной долиной старой Темзы загорается
заря великого дня, которому суждено решить судьбы грядущих
поколений.
Едва лишь начинает светать, как на одном из двух островков,
чуть повыше того места, где находимся мы, поднимается страшный
шум и грохот. Множество рабочих воздвигают там большой шатер,
привезенный накануне вечером, и плотники сколачивают скамьи,
82

а обойщики из Лондона стоят наготове с сукнами, шелками, золо¬
той и серебряной парчой.
И вот — наконец-то! — по дороге, вьющейся вдоль берега
реки, приближаются, смеясь и перекликаясь зычными гортанными
голосами, человек десять дюжих алебардщиков,— это, конечно,
воины баронов; они останавливаются на том берегу, всего лишь
в сотне ярдов от нас, и ждут, опершись на алебарды.
Проходит час за часом, и все новые и новые отряды вооружен¬
ных людей стекаются к берегу; длинные косые лучи утреннего
солнца отражаются от их шлемов и панцирей, и вся дорога сплошь
забита гарцующими конями и сверкает сталью. И всюду скачут
орущие всадники, и маленькие флажки лениво трепещут на легком
ветру, и то тут, то там поднимается суматоха, и воины расступают¬
ся, давая дорогу какому-нибудь знатному барону, который верхом
на боевом коне, окруженный оруженосцами, спешит стать во главе
своих йоменов и вассалов.
А удивленные крестьяне и любопытные жители Стейнза об¬
лепили склон Купер-Хилла на противоположном берегу реки, и ни¬
кто из них толком не знает, что тут происходит, но все высказывают
самые различные догадки о великом событии, которое должно со¬
вершиться у них на глазах, и некоторые говорят, что это счастли¬
вый день для всего народа, а старики недоверчиво покачивают го¬
ловами, ибо они уже не раз слышали подобные басни.
И вся река до самого Стейнза усеяна лодками, баркасами
и утлыми рыбачьими челнами, каких уже не встретишь в наши
дни,— разве что у бедняков. Направляемые дюжими гребцами,
проходят они, иные на веслах, а иные на шестах, через пороги
в том месте, где много лет спустя вырастет нарядный Белл-Уирский
шлюз, и подплывают поближе — насколько хватает смелости —
к большим крытым баркам, которые стоят наготове и ждут короля
Джона, чтобы отвезти его туда, где он должен подписать роковую
Хартию.
Наступает полдень, и в толпе, терпеливо, как и мы, ждущей
много часов, разносится слух, будто коварный Джон снова
ускользнул из рук баронов, бежал из Данкрофт-холла в сопровож¬
дении наемников и, вместо того чтобы даровать своему народу
какую-то хартию, намерен обойтись с ним совсем иначе.
Но не тут-то было! На этот раз он попал в железные тиски,
и напрасно пытается ускользнуть. Вот уже клубится вдали на до¬
роге облачко пыли, вот оно приближается* растет, и все громче
становится топот множества копыт, и собравшиеся толпы зрителей
рассыпаются перед блестящей кавалькадой нарядных лордов и ры¬
царей. И впереди, и сзади, и с боков скачут их йомены, а посреди¬
не — король Джон.
Он подъезжает к приготовленной для него барке, и его встре¬
чают, выступив вперед, знатнейшие бароны. Он приветствует их
шутками, и улыбками, и милостивыми речами, словно прибыл
на праздник, устроенный в его честь, но перед тем как спешиться,
он украдкой оглядывается на своих французских наемников и
83

на обступившие его угрюмые ряды воинов, приведенных ба¬
ронами.
Может быть, еще не поздно? Свалить могучим ударом зазе¬
вавшегося всадника рядом с ним, кликнуть французов, броситься
очертя голову в атаку, застичь врасплох стоящие впереди вой¬
ска,— и мятежные бароны проклянут тот день, когда они дерзнули
выйти из повиновения. Более крепкая рука и сейчас еще сумела бы
изменить ход событий. Окажись на месте Джона Ричард,— он вы¬
бил бы кубок свободы из рук Англии, и еще сотню лет ей был бы
неведом вкус вольности.
Но сердце короля Джона замирает при одном взгляде на су¬
ровые лица английских воинов, и рука короля Джона бессильно
падает на поводья, и он сходит с коня и занимает предназначенное
для него место на передней барке. И бароны сопровождают его,
сжимая руками в железных перчатках рукояти мечей, и вот уже
подан сигнал к отплытию.
Медленно покидают грузные, пышно разукрашенные барки
берег Раннимида. Медленно плывут они, с трудом преодолевая
стремительное течение, и наконец с глухим скрежетом пристают
к маленькому островку, который отныне будет называться остро¬
вом Великой Хартии Вольностей. Король Джон выходит на берег, и
мы ждем, не дыша, в глубоком молчании, пока восторженные кли¬
ки не оповещают нас о том, что краеугольный камень храма ан¬
глийской свободы заложен на долгие времена.
Глава XII
Генрих VIII и Анна Болейн.— О неудобствах жизни в доме, где есть влюблен¬
ная пара.— Трудные времена в истории английского народа.— Поиски жи¬
вописности во мраке ночи.— Бездомные и бесприютные.— Гаррис прощается
с жизнью.— Ангел нисходит с небес.— Действие нечаянной радости на Г ар-
риса.— Легкий ужин.— Завтрак.— Все сокровища мира за горчицу.— Не
на жизнь, а на смерть.— Мэйденхед.— Под парусом.— Три рыболова.— Нас
предают анафеме.
Я сидел на берегу, воскрешая в своем воображении эти карти¬
ны, как вдруг Джордж обратился ко мне и сказал, что если я уже
достаточно отдохнул, то не соблаговолю ли принять участие в мы¬
тье посуды. Покинув дни нашего героического прошлого, я пере¬
несся в прозаическое, исполненное горя и скверны настоящее,
сполз в лодку, вычистил сковородку щепкой и пучком травы и на¬
конец отполировал ее мокрой рубашкой Джорджа.
Мы посетили остров Великой Хартии и осмотрели хранящийся
там в домике камень, на котором, по преданию, был подписан этот
славный документ; впрочем, произошло ли это событие именно
здесь, на острове, или, как утверждают некоторые, на берегу реки
у Раннимида, установить трудно. Лично я, например, склоняюсь
в пользу общепринятой островной теории. Будь я одним из тогдаш¬
них баронов, я, без сомнения, втолковал бы своим единомышлен¬
никам, что с таким увертливым субъектом, как король Джон, куда
84

легче справиться на острове, где у него меньше простора для вся¬
ких уловок и подвохов.
Неподалеку от мыса Пикников на землях Энкервикского
замка находятся развалины того старинного монастыря, в садах
которого, как утверждают, Генрих VIII назначал свидания Анне
Болейн. Их встречи происходили также у Хевер-Касла в Кенте
и еще где-то поблизости от Сент-Олбенса. Пожалуй, англичанам
в те времена нелегко было найти такой уголок, где бы не любезни¬
чали эти юные сумасброды.
Случалось ли вам жить в доме, где есть влюбленная пара? Что
это за наказание! Скажем, вам захотелось посидеть в тишине, и вы
идете в гостиную. Вы открываете дверь, и до ваших ушей долетает
странное восклицание, словно кто-то вдруг вспомнил нечто очень
важное; когда вы входите, Эмили, стоя у окна, с напряженным
вниманием наблюдает за противоположной стороной улицы, а ваш
друг Джон Эдуард на другом конце комнаты поглощен изучением
альбома с фотографиями неведомо чьих бабушек и тетушек.
— Ах! — говорите вы, застывая в дверях.— Я понятия не
имел, что здесь кто-то есть.
— Да неужели? — холодно отвечает Эмили тоном, который не
оставляет сомнений в том, что она вам попросту не верит.
Послонявшись некоторое время по комнате, вы мямлите:
— Как здесь темно! Почему бы вам не зажечь газ?
Джон Эдуард говорит, что он не заметил, как стемнело. Эмили
говорит, что папа не любит, когда газ зажигают слишком рано.
Вы сообщаете им газетные новости и подробно излагаете свою
точку зрения на ирландский вопрос, но они не проявляют ни малей¬
шего интереса. «О!», «Неужели?», «Правда?», «Да?», «Не может
быть!» — вот и все их комментарии. После десятиминутной беседы
в таком стиле вы бочком выбираетесь из комнаты и, к величайшему
своему удивлению, слышите, как дверь с треском захлопывается за
вами без малейшего участия с вашей стороны.
Через полчаса вы идете в оранжерею выкурить трубку. Един¬
ственный стул занят Эмили; Джон Эдуард, насколько можно су¬
дить по состоянию его костюма, только что сидел на полу. Они ни¬
чего не говорят, но в их взглядах, обращенных на вас, вы можете
прочесть решительно все нелестные выражения, какие только
допустимы в цивилизованном обществе; вы панически отступаете
и плотно притворяете за собой дверь.
После этого вы уже не рискуете сунуть нос ни в одну из ком¬
нат этого дома. Вы прогуливаетесь некоторое время вверх и вниз
по лестнице, а потом решаете засесть у себя в спальне, наверху. Но
вскоре вас начинает одолевать скука, и вы надеваете шляпу и спу¬
скаетесь в сад. Вы бродите по дорожкам и, проходя мимо беседки,
заглядываете в нее, и там, забившись в самый угол, сидит все та же
пара юных идиотов; они видят вас и явно начинают подозревать,
что вы преследуете их с какой-то дьявольской целью.
— Почему бы не отвести в доме специальное помещение для
таких занятий и не посадить туда этих остолопов? — бормочете вы
85

и тут же кидаетесь в холл, хватаете зонтик и бежите куда глаза
глядят.
Нечто подобное происходило, вероятно, в те дни, когда ве¬
треный мальчишка Генрих Восьмой ухаживал за своей крошкой
Анной. Жители Бэкингемшира постоянно натыкались на эту пароч¬
ку во время ее идиллических прогулок по Виндзору и Рейсбери
и всякий раз восклицали: «Ах, это вы?» — на что Генрих отвечал,
краснея: «Да, мне нужно было здесь кое-кого повидать!» — а Ан¬
на щебетала: «Как я рада вас видеть! Подумать только, я случайно
встретилась на лужайке с мистером Генрихом Восьмым, и оказа¬
лось, что нам по пути!»
Добрые бэкингемширцы отправлялись восвояси и думали:
«Нехорошо мешать этим невинным голубкам, пусть себе воркуют.
Пойдем-ка лучше в Кент!»
И они брели в Кент, и сразу же, нос к носу, сталкивались с
Генрихом и Анной, которые слонялись вокруг Хевер-Касла.
— Да что за дьявол! — говорили бэкингемширцы.— Просто
смотреть тошно! Куда бы нам убраться? Пошли в Сент-Олбенс.
Сент-Олбенс — прелестное местечко!
Но, добравшись до Сент-Олбенса, они заставали все ту же
злополучную парочку, целующуюся у стен аббатства. И тогда они
уходили к пиратам и занимались морским разбоем, и так продол¬
жалось до тех пор, пока влюбленные наконец не обвенчались.
Участок реки между мысом Пикников и Старо-Виндзорским
шлюзом очарователен. Тенистая дорога, вдоль которой разбросаны
чистенькие уютные коттеджи, бежит по берегу к гостинице «Уз-
лийские колокола» — живописной, как и все прибрежные гости¬
ницы; вдобавок там, по словам Гарриса, превосходный эль,—
а в таких вопросах на слово Гарриса можно положиться. Старый
Виндзор в своем роде весьма знаменитое место. Здесь стоял
дворец Эдуарда Исповедника, и здесь же могущественный граф
Годвин был, по законам того времени, признан виновным в по¬
кушении на жизнь брата-короля. Граф Годвин отломил кусок
хлеба и сказал, держа его в руке:
— Подавиться мне этим куском, если я виновен!
Он положил хлеб в рот, проглотил его, подавился и умер.
Дальше за Старым Виндзором, река мало привлекательна,
и только вблизи Бовени она снова хорошеет. Мы с Джорджем та¬
щили лодку бечевой мимо Хоум-парка, который тянется по право¬
му берегу реки от моста Альберта до моста Виктории, и когда мы
миновали Дэтчет, Джордж спросил, помню ли я нашу первую
прогулку по Темзе, и как мы высадились в Дэтчете около десяти
часов вечера, и как мечтали о ночлеге.
Я ответил, что помню. Такое разве позабудешь!
Это произошло в субботу накануне августовских каникул.
Мы — все та же троица — устали и проголодались и, добравшись
до Дэтчета, вытащили из лодки корзину, и два саквояжа, и пледы,
и пальто, и прочее, и отправились на поиски пристанища. Мы на¬
шли чудесную маленькую гостиницу, увитую плющом и повиликой,
86

но там не было жимолости, а мне, по непонятной причине, втемяши¬
лась в голову именно жимолость, и я сказал:
— Нет, не стоит здесь останавливаться! Давайте пройдем еще
немного и посмотрим, не найдется ли тут гостиницы с жимолостью.
Мы двинулись в путь и шли до тех пор, пока не набрели на дру¬
гую гостиницу, тоже премиленькую и к тому же увитую жимоло¬
стью. Но тут Гаррису не понравился вид человека, который стоял,
прислонясь к входной двери. Гаррис сказал, что на нем уродливые
башмаки и вообще он не производит впечатления порядочного че¬
ловека; поэтому мы пошли дальше. Мы прошли изрядное расстоя¬
ние, не приметив ни одной гостиницы, и тут нам повстречался про¬
хожий, и мы попросили его указать нам дорогу. Он сказал:
— Позвольте, да ведь вы идете в противоположную сторону!
Поворачивайте и идите обратно, и вы попадете прямо к «Оленю»!
Мы сказали:
— Знаете, мы там уже были и нам не понравилось,— совсем
нет жимолости.
— Что ж,— сказал он,— тогда есть еще Мэнор-хаус, как раз
напротив «Оленя». Вы не были там?
Гаррис ответил, что нас туда не тянет — как-то не по вкусу
вид человека, который там стоял; Гаррису не понравился цвет его
волос и не понравились его башмаки.
— Вот уж не знаю, как вам и быть,— сказал прохожий.—
У нас нет других гостиниц.
— Нет других гостиниц? — воскликнул Гаррис.
— Нет,— ответил тот.
— Куда же нам теперь деваться? — взвыл Гаррис.
Тогда взял слово Джордж. Он предложил нам с Гаррисом по¬
строить гостиницу себе по вкусу и поселить в ней, кого нам будет
угодно. Что же касается его, то он пойдет обратно к «Оленю».
Величайшим гениям человечества никогда не удавалось во¬
плотить в действительность свои идеалы: так и мы с Гаррисом
познали тщету земных желаний и поплелись вслед за Джорджем.
Мы притащили свой багаж к «Оленю» и сложили его на пол
в холле.
Хозяин гостиницы вышел к нам и сказал:
— Добрый вечер, джентльмены.
— Добрый вечер,— отозвался Джордж.— Надеюсь, у вас
найдется три свободные постели.
— Мне очень жаль, сэр,— отозвался хозяин,— но боюсь, что
не найдется.
— Ну что ж, так и быть,— сказал Джордж,— обойдемся дву¬
мя. Двое из нас поспят на одной постели... Не так ли? — продол¬
жал он, обращаясь к Гаррису и ко мне.
— Разумеется,— сказал Гаррис, считая, что мне и Джорджу
одной кровати хватит за глаза.
— Очень жаль, сэр,— повторил хозяин,— но во всем доме нет
ни одной свободной постели. Если хотите знать, у нас на каждой
кровати спят по двое, а то и по трое джентльменов.
87

Сперва это привело нас в некоторое замешательство.
Но Гаррис, как опытный путешественник, оказался на высоте
положения и, весело смеясь, сказал:
— Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Придется потерпеть.
Устройте нас как-нибудь в бильярдной.
— Мне очень жаль, сэр. Три джентльмена уже спят на биль¬
ярде и двое в гостиной. Нет никакой возможности устроить вас
на эту ночь.
Мы навьючили на себя вещи и побрели в Мэнор-хаус. Там бы¬
ло очень уютно. Я сказал, что эта гостиница мне больше по душе,
чем «Олень», а Гаррис сказал:
— Ну, еще бы! — и добавил, что все будет в порядке и не к че¬
му нам обращать внимание на рыжего человека; к тому же бедняга
не виноват, что он рыжий.
Гаррис был настроен очень кротко и вполне разумно.
В Мэнор-хаусе нам просто не дали рта раскрыть. Хозяйка при¬
ветствовала нас на пороге сообщением, что мы уже четырнадцатая
компания, которую она спроваживает за последние полтора часа.
Наши робкие намеки на конюшни, бильярдную и угольный подвал
она встретила презрительным смехом: все эти уютные местечки
давным-давно расхватаны.
Не знает ли она, где мы могли бы найти приют на ночь?
Ну, если только мы не требовательны... она, конечно, не может
рекомендовать... но в полумиле отсюда на итонской дороге есть
трактирчик...
Не дослушав, мы подхватили корзину, саквояж, пальто, пле¬
ды, свертки и побежали. Эта полумиля больше смахивала на милю,
но мы ее все-таки одолели и, запыхавшись, ворвались в бар.
Там с нами обошлись невежливо. Нас просто высмеяли. Во
всем доме было только три кровати, и на них уже устроились семь
одиноких джентльменов и две супружеские пары. Случившийся тут
же добросердечный лодочник посоветовал нам попытать счастья
у бакалейщика по соседству с «Оленем», и мы пошли назад.
У бакалейщика все было переполнено. В лавке мы встретили
какую-то старуху, и она сжалилась над нами и взялась проводить
к своей знакомой, которая жила в четверти мили от лавки и иногда
сдавала комнаты джентльменам.
Мы тащились туда двадцать минут, потому что старуха еле
передвигала ноги. Она украшала наше путешествие рассказами
о донимавших ее болях в пояснице, которые отличались исключи¬
тельным разнообразием.
Комнаты ее приятельницы были заняты. Отсюда нас отослали
в дом № 27. № 27 был битком набит и отправил нас в № 32, а № 32
был тоже набит.
Тогда мы вернулись на большую дорогу, и тут Гаррис уселся
на корзину и объявил, что дальше не пойдет. Он сказал, что хочет
умереть в этом тихом уголке. Он попросил нас с Джорджем пере¬
дать прощальный поцелуй его матери и сказать всем родственни¬
кам, что он их простил и умер счастливым.
88

В эту минуту нам явился ангел, преобразившийся в мальчиш¬
ку (более полного преображения не изобретет никакая фантазия);
в одной руке он держал кувшин пива, а в другой обрывок веревки,
к концу которого была привязана какая-то штуковина: он опускал
ее на каждый плоский камень, попадавшийся ему по пути, и тотчас
дергал кверху, производя при этом такой душераздирающий звук,
что кровь застывала в жилах.
Мы спросили этого (не сразу узнанного нами) посланца не¬
бес, не знает ли он какого-нибудь уединенного домика с немного¬
численными и немощными обитателями (желательно престарелы¬
ми леди или парализованными джентльменами), которых нетрудно
было бы напугать и заставить уступить на одну ночь свои постели
людям, доведенным до крайности и готовым на все; или, может
быть, он укажет нам пустующий свинарник, или заброшенную печь
для обжига извести, или что-нибудь в этом роде. Ничего такого
он не знал,— по крайней мере, поблизости,— но он сказал, что если
мы желаем, то можем пойти с ним, и его мамаша, у которой есть
свободная комната, пустит нас переночевать.
Мы бросились ему на шею и благословляли его, и луна кротко
озаряла нас, и это была бы страшно трогательная сцена, если бы
перегруженный нашими чувствами мальчик не сел на землю под
их тяжестью, а мы все не рухнули на него. Гаррис так преисполнил¬
ся радости, что едва не потерял сознания, и ему пришлось схватить
кувшин с пивом и наполовину осушить его, чтобы прийти в себя;
после этого он пустился рысью и предоставил нам с Джорджем
тащить весь багаж.
Мальчик жил в маленьком коттедже из четырех комнат, и его
мать — добрая душа! — подала нам на ужин поджаренный бекон,
и мы съели его весь без остатка — все пять фунтов! — и еще пирог
с вареньем, и выпили два полных чайника чаю, и после этого отпра¬
вились спать. Кроватей было две: раскладная койка шириною в два
с половиной фута, на которой улеглись мы с Джорджем, при¬
вязавшись друг к другу для безопасности простыней, и детская
кроватка, поступившая в безраздельное пользование Гарриса;
наутро мы с Джорджем увидели, что из нее торчат два погонных
фута Гаррисовых ног, и тут же воспользовались ими как вешалкой
для полотенец.
Когда мы в следующий раз попали в Дэтчет, мы были куда ме¬
нее разборчивы по части гостиниц.
Но вернемся к нашему теперешнему путешествию: мы спокой¬
но, без всяких приключений, тащили лодку, и немного ниже Обезь¬
яньего острова подтянули ее к берегу и начали готовить ленч.
У нас была припасена холодная говядина, но горчицу мы, как вы¬
яснилось, забыли. Никогда в жизни, ни прежде, ни потом, я не ис¬
пытывал такой тоски по горчице, как в ту минуту. Вообще говоря,
я не люблю горчицу и почти никогда ее не употребляю, но тут я от¬
дал бы за нее все сокровища мира.
Я не представляю себе, сколько насчитывается в мире сокро¬
вищ, но если бы кто-нибудь предложил мне в этот критический мо¬
89

мент ложку горчицы,— он получил бы их все сполна. Когда я не
могу достать то, чего мне хочется, я не знаю удержу.
Гаррис тоже предлагал любые сокровища за горчицу. Если бы
кто-нибудь забрел в эту минуту к нам с банкой горчицы в руках, он
провел бы недурную коммерческую операцию и обеспечил себя со¬
кровищами по гроб жизни.
Впрочем, нет! Боюсь, что, получив горчицу, и я и Гаррис по¬
пытались бы расторгнуть сделку. Бывает, что сгоряча человек го¬
тов на самые невообразимые жертвы, но потом, немного поразмыс¬
лив, он начинает понимать, насколько они несоразмерны с цен¬
ностью предмета его вожделений. Мне рассказывали о джентльме¬
не, который путешествовал по Швейцарии и как-то, карабкаясь на
гору, тоже обещал сокровища за стакан пива. Когда же ему в ка¬
ком-то домишке подали пиво (и притом превосходное), он учинил
страшнейший скандал из-за того, что с него спросили пять франков
за бутылку. Он кричал, что это бесстыдное вымогательство, и даже
написал письмо в «Таймс».
Отсутствие горчицы повергло нас в глубокое уныние. Мы мол¬
ча жевали говядину. Жизнь казалась нам пустой и безрадостной.
Мы предавались воспоминаниям о днях золотого детства и вздыха¬
ли. Впрочем, перейдя к яблочному пирогу, мы несколько воспря¬
нули духом, а когда Джордж извлек со дна корзины и водрузил
в центре лодки банку ананасов, мы почувствовали, что в общем
жизнь — стоящая вещь!
Мы, все трое, страшно любим ананасы. Мы рассматривали
этикетку на банке. Мы вспоминали вкус ананасного сока. Мы улы¬
бались друг другу, а Гаррис уже вооружился ложкой.
Оставалось найти консервный нож и открыть банку. Мы вы¬
тряхнули все из корзины. Мы вывернули саквояж. Мы подняли
доски, настланные на дне лодки. Мы перерыли все вещи и выброси¬
ли их на берег. Консервного ножа не было.
Тогда Гаррис попытался открыть банку карманным ножом,
сломал нож и здорово порезался. Потом Джордж попытался от¬
крыть ее ножницами, изуродовал ножницы и чуть было не выколол
себе глаз. Пока они перевязывали раны, я сделал попытку проды¬
рявить эту штуку острием багра,— багор соскользнул, я полетел
за борт, в двухфутовый слой жидкой грязи, а целехонькая банка
покатилась прочь и разбила чайную чашку.
Тогда мы все взбесились. Мы перенесли банку на берег, и Гар¬
рис отправился в поле и отыскал здоровенный острый камень, а я
вернулся в лодку и вытащил из нее мачту, а Джордж держал бан¬
ку, а Гаррис наставил на нее камень острым концом, а я взял мачту,
поднял ее высоко над головой и трахнул изо всех сил.
Соломенная шляпа — вот что спасло Джорджу жизнь. Он
хранит ее (вернее, то, что от нее осталось) до сих пор, и в зимние
вечера, когда дымят трубки и приятели рассказывают друг другу
нескончаемые истории о пережитых опасностях, Джордж приносит
ее, и пускает по рукам, и вновь и вновь излагает эту волнующую по¬
весть, всякий раз пополняя ее новыми подробностями.
90

Гаррис отделался простой царапиной.
После этого я схватил банку и колотил по ней мачтой, пока
не выбился из сил и не пришел в полное отчаяние, и тогда ею за¬
владел Гаррис.
Мы расплющили эту банку в лепешку; потом мы сделали ее
вновь квадратной; мы придавали ей самые удивительные геомет¬
рические формы, но пробить отверстие мы не могли. Тогда за дело
взялся Джордж, и под его ударами она приняла такие причудли¬
вые, такие уродливые, такие мистически-жуткие очертания, что он
испугался и бросил мачту. И мы, все трое, уселись на траве и уста¬
вились на банку.
Поперек ее верхнего донышка шла глубокая борозда, которая
придавала ей сходство с ухмыляющейся рожей, и это привело нас
в такую ярость, что Гаррис вскочил, схватил эту банку и со всего
размаху швырнул на самую середину реки; и когда она потонула,
мы прохрипели ей вдогонку проклятия, сели в лодку, оттолкнулись
от этого берега и до самого Мэйденхеда нигде не останавливались.
Мэйденхед — мало приятное место. Это резиденция курорт¬
ных франтов и их расфуфыренных спутниц. Это город роскошных
отелей, посещаемых главным образом хлыщами и девицами из кор¬
дебалета. Это дьявольская кухня, из которой расползаются во все
стороны речные чудища — паровые катера. Именно здесь, в Мэй-
денхеде, находятся «уютные гнездышки» герцогов из «Великосвет¬
ской хроники», и сюда же обычно приезжают героини трехтомных
романов, чтобы пообедать и покутить с чужими мужьями.
Мы быстро миновали Мэйденхед, облегченно вздохнули и не
спеша поплыли по широкому плесу между Боултерским и Кукэм-
ским шлюзами. Кливденский лес, который подступает к самой воде,
еще не износил к этому времени изысканного весеннего наряда,
и в его чудесной листве гармонично сливались все оттенки нежней¬
шего зеленого цвета. Пожалуй, ничто на всей Темзе не может срав¬
ниться с безмятежной прелестью этого уголка, и мы медленно и не¬
охотно уводили свое суденышко из волшебного царства тишины
и покоя.
Добравшись до заводи вблизи от Кукэма, мы устроили чае¬
питие; когда мы проходили шлюз, уже наступил вечер. Поднялся
свежий ветер,— как ни странно, попутный. Обычно ветер на реке
упорно дует вам навстречу, в какую бы сторону вы ни плыли. Он
дует вам навстречу поутру, когда вы отчаливаете от берега, и вы
целый день гребете, подбадривая себя предвкушением того, как
приятно будет возвращаться под парусом. Но к вечеру его направ¬
ление меняется, и вам ничего не остается, как снова грести против
ветра до самого дома.
Но если вы забыли взять с собой парус, тут уж ветер будет
попутным в оба конца. Что поделаешь! Наш мир — это юдоль
скорбей, и человек создан, чтобы страдать, как солнце — чтобы
светить.
Однако на этот раз, очевидно, произошло какое-то недоразу¬
мение, и ветер подул нам в спину, вместо того чтобы дуть в лицо.
91

Мы не растерялись и подняли парус раньше, чем стихии заметили
свою ошибку; затем мы развалились в мечтательных позах, парус
затрепетал, надулся, мачта заскрипела, и мы поплыли.
На руле сидел я.
По-моему, ничто на свете не дает такого волнующего ощуще¬
ния, как плавание под парусом. Только на парусной лодке — да
еще, пожалуй, во сне — человеку дано испытать чувство полета.
Кажется, что крылья ветра стремительно несут вас неведомо куда.
Вы больше не жалкая, неповоротливая, бессильная тварь, с трудом
ползающая по земле, нет, вы дитя Природы! Ваше сердце бьется
в унисон с ее сердцем. Она обвивает вас руками и прижимает к сво¬
ей груди. Вы духовно сливаетесь с нею. Ваше тело становится лег¬
ким, как пух. Вы слышите пение неведомых голосов. Земля кажет¬
ся вам далекой и маленькой, а облака, реющие над вашей головой,
близки вам, как братья, и вы простираете к ним руки.
Мы были совсем одни на Темзе. Только где-то вдали чуть
виднелась стоящая на якоре посредине реки плоскодонка, в
которой сидели три рыболова; наша лодка скользила по воде,
и лесистые берега проплывали мимо нас, и мы хранили молча¬
ние.
Я по-прежнему сидел у руля.
Подойдя ближе, мы увидели, что рыболовы были пожилые
и важные. Они сидели в плоскодонке на стульях и не отрываясь
следили за своими удочками. А багряный закат заливал реку таин¬
ственным светом, и золотил верхушки деревьев, и превращал гро¬
моздящиеся облака в огромный сверкающий венец. Это был час,
исполненный глубокого очарования, страстной надежды и томле¬
ния. Наш маленький парус отчетливо вырисовывался на фоне
огненного неба, сумерки сгущались вокруг нас, окутывая мир ра¬
дужными тенями, а сзади уже подкрадывалась ночь.
Нам казалось, что мы, подобно рыцарям из какой-то старин¬
ной легенды, переплываем таинственное озеро, направляясь
в неведомое царство сумерек, в необъятный край заходящего
солнца.
Мы не попали в царство сумерек; вместо этого мы со всего
размаху врезались в лодку с тремя престарелыми удильщиками.
Сперва мы не могли понять, что, собственно, случилось, так как
парус заслонял от нас картину происшествия, но по характеру вы¬
ражений, огласивших вечерний воздух, можно было догадаться,
что где-то поблизости находятся человеческие существа, настроен¬
ные к тому же весьма недоброжелательно.
Гаррис спустил парус, и тут мы увидели, что случилось. Мы
сшибли трех почтенных джентльменов с их стульев, и они смеша¬
лись на дне лодки в беспорядочную кучу, и теперь медленно
и мучительно пытались освободиться друг от друга и от наловлен¬
ной ими рыбы. Предаваясь этому занятию, они осыпали нас
бранью: не повседневными, трафаретными ругательствами, а слож¬
ными, тщательно подобранными, замысловатыми проклятиями,
которые живописали все наше прошлое и настоящее, заглядывали
92

в далекое будущее, включали наших родственников и охватывали
всех наших ближних,— добротными, сочными проклятиями.
Гаррис объяснил джентльменам, что они должны быть благо¬
дарны нам за это маленькое развлечение, после того как целый
день просидели здесь со своими удочками. Он добавил еще, что
испытывает глубокую скорбь при виде того, как безрассудно преда¬
ются гневу джентльмены столь почтенного возраста.
Но это их не умиротворило.
Джордж сказал, что теперь у руля сядет он. Он сказал, что,
как и следовало ожидать, такой выдающийся ум, как мой, не спосо¬
бен безраздельно отдаться управлению лодкой; заботу о ней следу¬
ет поручить более заурядной личности, пока мы не пошли на дно
ко всем чертям. И он отобрал у меня руль и повел лодку в Марло.
А в Марло мы оставили ее у моста и устроились на ночлег
в «Короне».
Глава XIII
Марло.— Бишемское аббатство.— Медменхэмские монахи.— Монморанси
замышляет убийство старого кота.— В конце концов он решает подарить ему
жизнь.— Позорное поведение фокстерьера в универсальном магазине.— На¬
ше отбытие из Марло.— Величественная процессия.— Паровой катер; полез¬
ные советы, как помешать и досадить ему.— Мы отказываемся выпить ре¬
ку.— Смирная собака.— Загадочное исчезновение Гарриса и пудинга.
Марло, по-моему, одно из самых приятных мест на Темзе. Это
оживленный, кипучий городишко; в целом он, правда, не очень
живописен, но все же в нем можно найти немало занятных уголков
и местечек. Они все еще существуют, эти сохранившиеся устои
полуразрушенного моста времени, по которому воображение воз¬
вращает нас к тем далеким дням, когда поместье Марло было
владением саксонца Эльгара, задолго до того, как Вильгельм Заво¬
еватель захватил его и подарил королеве Матильде, и задолго до
того, как оно перешло в руки сперва графов Уориков, а позднее —
хитроумного лорда Пэджета, советника четырех сменявших друг
друга королей.
Если вы любите после плавания в лодке погулять по берегу,
то найдете, что и окрестности города привлекательны, а река на
диво хороша. Ближе к Кукэму, за Куэррийским лесом и лугами,
раскинулся чудесный плес. Милый старый Куэррийский лес, как
узки и круты твои заросшие тропинки, как причудливы поляны!
Как долго хранится в памяти твой аромат, и как напоминает он нам
о летних солнечных днях! Как ласково улыбаются нам призраки
прошлого из глубины твоих тенистых прогалин! Как нежно звучат
голоса былого в шепоте листвы!
От Марло до Соннинга местность еще красивее. На правом
берегу, в полумиле от Марлоуского моста, стоит огромное древнее
Бишемское аббатство, где некогда гулко отражались от каменных
стен возгласы рыцарей-храмовников, где нашла приют Анна
Клевская, а позднее — королева Елизавета. История Бишемского
93

аббатства богата мелодраматическими эпизодами. В нем есть
спальня, обитая гобеленами, и потайная комната, глубоко запря¬
танная в толстых стенах. Призрак леди Холли, которая до смерти
засекла своего маленького сына, все еще бродит по ночам, пытаясь
смыть кровь со своих призрачных рук в столь же призрачной чаше.
Здесь покоится Уорик, «делатель королей», которого теперь
уже не тревожат суетные заботы о земном могуществе и земных
коронах, а также Солсбери, сыгравший немаловажную роль в бит¬
ве при Пуатье. Вблизи от аббатства, чуть правее, на берегу стоит
Бишемская церковь, и если существуют на свете могилы, заслу¬
живающие внимания,— это могилы и надгробия Бишемской церк¬
ви; Шелли, который жил в Марло (вы и сейчас можете осмотреть
его дом на Уэст-стрит), катался в лодке под бишемскими буками
и сочинил здесь «Восстание ислама».
Чуть подальше, у Харлийской плотины, я мог бы, вероятно,
жить целый месяц, впивая прелесть окружающего пейзажа, но
и этого было бы недостаточно. В пяти минутах ходьбы от шлюза
расположен городок Харли — одно из древнейших поселений на
Темзе. Он существует здесь «со времен короля Сэберта и короля
Оффы», как выражались в те далекие дни. Сразу же за плотиной
(вверх по течению) начинается Датское Поле, где однажды во
время похода на Глостершир разбили свой лагерь наступающие
датчане, а еще дальше, в чудесной излучине, приютилось то, что
осталось от Медменхэмского аббатства.
Знаменитых медменхэмских монахов называли обычно мона¬
хами «Ордена Геенны Огненной»; пресловутый Уилкс был членом
этого братства. Их девиз гласил: «Делай что хочешь!» — изрече¬
ние, которое до сих пор красуется над полуразрушенными воро¬
тами аббатства. А раньше, за много лет до того, как эта компания
отнюдь не благочестивых шутников основала свое так называемое
«аббатство», тут стоял монастырь, отличавшийся более строгими
нравами, и монахи, которые жили в нем, были совсем не похожи на
бражников, занявших их место пятьсот лет спустя.
Монахи-цистерцианцы, аббатство которых стояло на этом
месте в тринадцатом веке, носили, вместо обычной одежды, грубую
рясу с клобуком и не ели ни мяса, ни рыбы, ни яиц. Они спали на
соломе и служили ночную мессу. Дни свои они проводили в труде,
чтении и молитвах. Гробовое безмолвие окутывало их жизнь, так
как все они давали обет молчания.
Мрачную жизнь вело это мрачное братство в благословенном
уголке, который бог сотворил таким веселым и радостным! Как
странно, что голос Природы, звучавший в нежном напеве водяных
струй, в шепоте прибрежной травы и в музыке ветерка, не научил
их более мудро относиться к жизни. Они жили здесь в молчании,
день за днем прислушиваясь, не раздастся ли голос с небес; текли
медлительные дни и торжественные ночи, этот голос взывал к ним
на тысячу ладов, но они его не слышали.
От Медменхэма до живописного Хэмблдонского шлюза Темза
полна тихой прелести, но за Гринлендсом и до самого Хенли она
94

уныла и неинтересна. В скучном Гринлендсе обычно проводит лето
владелец киоска, где я покупаю газеты,— спокойный, скромный
пожилой джентльмен, искусный гребец, которого нередко можно
встретить в этих местах катающимся в лодке или сердечно беседую¬
щим с каким-нибудь престарелым сторожем при шлюзе.
В понедельник утром, в Марло, мы встали довольно рано
и отправились выкупаться до завтрака. На обратном пути Монмо¬
ранси вел себя как форменный осел. Единственный предмет, по
поводу которого мы с Монморанси коренным образом расходимся
во взглядах,— это кошки. Я люблю кошек, Монморанси терпеть
их не может.
Стоит мне повстречать кошку, как я сажусь на корточки
и начинаю почесывать ей шейку, приговаривая: «Бедная киска».
А кошка, в свою очередь, выгибает спину, ставит хвост трубой
(причем он становится твердым, как железо) и трется носом о мои
брюки, и кругом царит мир и благоволение. Стоит Монморанси
встретиться с кошкой, как об этом тотчас узнает вся улица, и уж
тут пускается в ход такое количество бранных выражений, какого
обыкновенному порядочному человеку при разумной экономии
хватило бы на всю жизнь!
Я не осуждаю собак (как правило, я довольствуюсь несколь¬
кими пинками или запускаю в них камнем), так как считаю, что
этот порок заложен в самой собачьей природе. Фокстерьеры под¬
вержены первородному греху раза в четыре больше, чем прочие
собаки, и нам, христианам, приходится много лет терпеливо тру¬
диться, чтобы сколько-нибудь улучшить буйный характер фокс¬
терьера.
Вспоминаю один случай в вестибюле хэймаркетского универ¬
сального магазина, где множество собак поджидало своих хозяев,
ушедших за покупками. Там были мастиф, два колли и сенбернар,
несколько легавых и ньюфаундлендов, гончая, французский пудель
(совершенно облезлый, но с кудлатой головой) , бульдог, несколь¬
ко болонок величиной с крысу и две йоркширские дворняжки.
Они сидели терпеливо, благонравно и задумчиво. Мир и бла¬
гопристойность царили в вестибюле, создавая атмосферу удиви¬
тельного покоя, покорности и тихой грусти.
Но вот вошла прелестная молодая леди, ведя на цепочке
кроткого с виду фокстерьерчика; она оставила его между бульдо¬
гом и пуделем. Песик уселся и с минуту осматривался. Затем он
уставился в потолок и задумался,— судя по его глазам, о своей
мамаше. Затем он зевнул. Затем он оглядел других собак, молчали¬
вых, важных и полных достоинства.
Он посмотрел на бульдога, безмятежно спавшего справа. Он
посмотрел на пуделя, чинно и надменно сидевшего слева. Затем,
без всяких прелиминариев, без намека на какой-нибудь повод, он
цапнул пуделя за ближайшую переднюю ногу, и отчаянный визг
огласил спокойно дремавший вестибюль.
Найдя результат первого эксперимента вполне удовлетвори¬
тельным, фоксик решил пойти еще дальше и задать жару осталь¬
95

ным. Он перескочил через пуделя и бешено атаковал колли,
который проснулся, разозлился и немедленно вступил в шумную
перебранку с пуделем. Тогда фоксик вернулся на свое место,
схватил бульдога за ухо и попытался начисто оторвать его,
а бульдог, животное на редкость беспристрастное, обрушился на
всех, до кого только мог добраться,— он не пощадил и швейцара,
предоставив тем самым симпатичному фокстерьерчику полную
возможность беспрепятственно насладиться поединком со столь же
воинственно настроенной дворняжкой.
Людям, которые хоть сколько-нибудь разбираются в собачьем
характере, нет нужды объяснять, что к этому времени все осталь¬
ные собаки открыли военные действия с таким жаром, будто их
жизни и домашним очагам грозила смертельная опасность. Боль¬
шие собаки дрались между собой; маленькие собачки тоже дрались
друг с другом, а в свободные минуты кусали больших собак за ноги.
Шум стоял ужасный, и вестибюль превратился в кромешный
ад. Вокруг здания собралась толпа, и все спрашивали, не происхо¬
дит ли тут собрание налогоплательщиков, а если нет, то кого
убивают и за что? Чтобы растащить собак, были пущены в ход
палки и веревки, а кто-то даже послал за полицией.
В самый разгар свалки вернулась прелестная молодая леди
и схватила на руки своего прелестного песика (он вывел дворнягу
из строя, по крайней мере, на месяц, и вид у него был теперь крот¬
кий, как у новорожденного ягненка); она целовала его и спраши¬
вала, жив ли он и что сделали с ним эти страшные, огромные,
грубые псы, а он уютно устроился у нее на груди, и взгляд его,
казалось, говорил: «Ах, какое счастье, что ты пришла и избавила
меня от этого позорного зрелища!»
А леди сказала, что это возмутительно—оставлять в вестибю¬
ле магазина подобных чудовищ вместе с собаками порядочных
людей — и что она кое на кого подаст в суд.
Таков характер фокстерьеров; поэтому я не осуждаю Монмо¬
ранси за его привычку ссориться с кошками. Впрочем, в это утро
он и сам пожалел, что дал волю своим страстям.
Мы, как я уже говорил, возвращались после купания, и на
полпути, когда мы шли по Хай-стрит, какая-то кошка выскочила
из ворот и собралась перебежать нам дорогу. Монморанси издал
радостный вопль — вопль, какой издает старый вояка, когда ему
в руки попадается враг; вопль, какой издал, вероятно, Кромвель,
когда шотландцы начали спускаться с холма,— и помчался за
добычей.
Его жертвой был старый черный котище. Я в жизни не встре¬
чал кота такой устрашающей величины. К тому же он выглядел
отъявленным головорезом. У него не хватало одного уха, половины
хвоста и изрядного куска носа. Это был громадный и явно очень
сильный зверь. Он являл собой воплощение наглости и само¬
довольства.
Монморанси погнался за беднягой со скоростью двадцати
миль в час, но кот даже не ускорил шага,— он, видимо, не подозре¬
96

вал, что его жизнь в опасности. Он безмятежно трусил по дороге
до тех пор, пока его будущий убийца не оказался на расстоянии
какого-нибудь ярда; тут кот круто повернулся, уселся с любезным
видом посреди улицы и кротко посмотрел на Монморанси, как бы
спрашивая: «Ну-с, что вам угодно?»
Монморанси не робкого десятка, но во взгляде этого кота было
нечто, от чего дрогнуло бы сердце самого мужественного пса.
Монморанси застыл на месте и воззрился на врага.
Оба молчали, но было совершенно ясно, что между ними
происходит следующий диалог:
Кот. Чем могу служить?
Монморанси. Ничем, ничем, покорно благодарю!
Кот. Если вам что-нибудь нужно, не стесняйтесь, прошу вас!
Монморанси (отступая по Хай-стрит). Ах, нет, что вы!..
Вовсе нет... Не беспокойтесь... Я... я... кажется, ошибся... Мне
показалось, что мы знакомы... Извините, что потревожил вас...
Кот. Что вы, я очень рад. Вам в самом деле ничего не нужно?
Мо нморанси (по-прежнему отступая). Нет, нет, благо¬
дарю вас... вовсе нет... Вы очень любезны. До свиданья!
Кот. До свиданья!
После этого кот поднялся и продолжал свой путь, а Монмо¬
ранси, жалобно поджав то, что он именовал своим хвостом,
поплелся назад к нам и занял скромную позицию в арьергарде.
С тех пор стоит только сказать: «Кошки!» — как Монморанси
на глазах съеживается и умоляюще смотрит, словно говоря:
«Пожалуйста, не надо!»
После завтрака мы отправились на рынок и закупили трех¬
дневный запас провианта. Джордж объявил, что нам следует
приналечь на овощи,— недостаток овощей может отразиться на
нашем здоровье. Он добавил,что овощи легко варить и что он
может взять эту обязанность на себя; итак, мы купили десять
фунтов картофеля, бушель гороха и несколько кочанов капусты.
В гостинице мы достали мясной пудинг, два пирога с крыжовни¬
ком и баранью ногу, а фрукты, и кексы, и хлеб, и масло, и ва¬
ренье, и бекон, и яйца, и все прочее приобрели в разных концах
города.
Наше отбытие из Марло я считаю одним из величайших наших
триумфов. Оно было внушительно, исполнено достоинства, но
отнюдь не помпезно. В каждой лавке мы требовали, чтобы покупки
не задерживали, а отправляли тут же, вместе с нами. Никаких
этих: «Да, сэр, я отправлю их сию минуту; мальчик принесет их
вам раньше, чем вы вернетесь, сэр»,— а потом сиди дурак дураком
на пристани и дважды возвращайся в лавки и скандаль там
с лавочниками! Нет, мы ждали, пока корзину упакуют, и прихва¬
тывали мальчика с собой.
Мы обошли великое множество лавок, неуклонно проводя
в жизнь этот принцип; в результате к концу нашей экспедиции
мы стали обладателями богатейшей коллекции мальчиков с корзи¬
нами. Наше заключительное шествие к реке, по самой середине
4 Дж. К. Джером
97

Хай-стрит, превратилось в величественное зрелище, которого
Марло долго не забудет.
Порядок процессии был таков:
Монморанси, с тростью в зубах.
Две дворняги подозрительного вида, приятели
Монморанси.
Джордж, с трубкой в зубах, нагруженный
нашими пальто и пледами.
Гаррис, с набитым чемоданом в одной руке и
бутылкой лимонного сока в другой,
пытающийся тем не менее придать своей походке
непринужденное изящество.
Мальчик от зеленщика и мальчик от булочника,
с корзинами.
Рассыльный из гостиницы, с пакетом.
Мальчик от кондитера, с корзиной.
Мальчик от бакалейщика, с корзиной.
Лохматый пес.
Мальчик из молочной, с корзиной.
Носильщик с саквояжем.
Приятель носильщика,— руки в брюки и глиняная
трубка в зубах.
Мальчик от фруктовщика, с корзиной.
Я сам, с видом человека, понятия не имеющего
о том, что у него в руках три шляпы и пара
башмаков.
Шестеро мальчишек и четверка бродячих собак.
Когда мы добрались до пристани, лодочник спросил:
— Разрешите узнать, сэр, вы что арендовали: паровой катер
или понтон?
Услыхав, что всего лишь четырехвесельный ялик, он был,
видимо, поражен.
Уйму хлопот доставили нам в это утро паровые катера; они
тянулись вверх по реке один за другим, направляясь в Хенли, где
на следующей неделе должны были начаться гребные гонки.
Некоторые шли в одиночку, другие вели на буксире понтонные
домики. Я ненавижу паровые катера; думаю, что это чувство знако¬
мо всем любителям гребли. Стоит мне увидеть такой катер, как
мною овладевает желание заманить его в какой-нибудь укромный,
тихий, безлюдный уголок и там придушить.
Крикливое самодовольство этих катеров пробуждает во мне
самые дурные инстинкты, и я горюю о добрых старых временах,
когда можно было изложить человеку свое мнение о нем с помощью
меча, лука и стрел. Уже одно выражение лица того субъекта, кото¬
рый, засунув руки в карманы, стоит на корме и курит сигару, само
по себе дает достаточный повод для открытия военных действий,
а повелительный гудок, означающий: «Прочь с дороги!», явится,
98

я уверен, для любого состава присяжных, причастных к лодочному
спорту, неоспоримым основанием, чтобы вынести вердикт: «Убий¬
ство при оправдывающих обстоятельствах».
Паровым катерам приходилось гудеть до потери сознания,
чтобы заставить нас убраться с дороги. Пусть не сочтут меня
хвастуном, если я честно признаюсь, что одна наша лодочка,
болтаясь у них на дороге, доставила им за эту неделю больше
хлопот, задержек и неприятностей, чем все остальные лодки,
вместе взятые.
— Катер идет! — кричит кто-нибудь из нас, едва только враг
покажется вдалеке, и мы мгновенно начинаем готовиться достойно
его встретить. Я хватаю рулевые шнуры, Гаррис и Джордж садятся
рядом, обязательно спиной к катеру, и лодка тихонько дрейфует
прямо на середину реки.
Куда нетерпеливо сворачивает катер, туда безмятежно дрей¬
фуем и мы. Когда до нас остается какая-нибудь сотня ярдов, катер
начинает гудеть как сумасшедший, и пассажиры перевешиваются
через борт и орут во все горло, но мы их, конечно, не слышим.
Гаррис рассказывает очередную историю о своей матушке, а мы
с Джорджем жадно внимаем ему и не хотим упустить ни слова.
Наконец катер разражается таким ревом, что у него чуть не
лопается котел, и он дает задний ход, и выпускает пар, и начинает
сворачивать, и садиться на мель. Люди на палубе кидаются к носо¬
вой части и поднимают страшный крик, на берегу собирается народ
и ругает нас на чем свет стоит; все лодки останавливаются
и принимают горячее участие в происходящем, и вскоре вся Темза
на несколько миль вверх и вниз от места происшествия приходит
в волнение. И тут только Гаррис обрывает свой рассказ на самом
интересном месте, оглядывается и с легким удивлением говорит
Джорджу:
— Господи боже, Джордж, уж не катер ли это?
А Джордж отвечает:
— Смотри-ка, в самом деле! То-то я как будто слышал
какой-то шум!
После чего мы начинаем нервничать, теряемся и не можем
сообразить, как увести лодку в сторону, а на палубе собирается
целая толпа, и все поучают нас:
— Загребай правой!.. Тебе говорят, идиот! Табань левой!
Да не ты, а тот, что рядом!.. Оставь руль в покое, слышишь? Те¬
перь оба разом!.. Да не так! Ах, чтоб вам...
Затем они спускают шлюпку и идут к нам на помощь, и после
пятнадцатиминутной возни им удается оттянуть нас в сторону,
так что катер может теперь пройти. И мы горячо благодарим их
и просим взять нас на буксир. Но они, как правило, не согла¬
шаются.
Мы изобрели еще один превосходный способ доводить этих
аристократов до белого каления. Мы делали вид, что принимаем
их за участников пикника, устроенного какой-нибудь фирмой для
своих служащих, спрашивали, кто их хозяева — «Кьюбиты» или
99

страховая контора «Бермондси», и в заключение просили их
одолжить нам кастрюлю.
Престарелые люди, непривычные к катанию в лодке, обычно
ужасно боятся паровых катеров. Помню, как однажды мы плыли
из Стейнза в Виндзор (участок Темзы, который прямо-таки кишит
этими механическими чудовищами) в компании с тремя леди упо¬
мянутого образца. Тревожное это было путешествие.
Стоило катеру появиться на горизонте, как они начинали
требовать, чтобы мы пристали, высадились на берег и ждали, пока
он не скроется из виду. Они твердили, что им очень жаль, но долг
перед ближними не позволяет им рисковать жизнью.
Возле Хэмблдонского шлюза мы обнаружили, что у нас конча¬
ется питьевая вода; мы взяли кувшин и, поднявшись к домику
шлюзового сторожа, попросили его пополнить наш запас.
Переговоры вел Джордж. Он изобразил приятную улыбку
и сказал:
— Не будете ли вы так добры дать нам немного воды?
— Пожалуйста,— ответил старик.— Берите сколько влезет.
Тут хватит на всех и еще останется.
— Очень вам благодарен,— пробормотал Джордж, озираясь
по сторонам.— Только... только, где вы ее держите?
— Всегда в одном и том же месте, приятель,— хладнокровно
ответил сторож,— как раз за вашей спиной.
— Не вижу,— сказал Джордж, оглядываясь.
— Да где ваши глаза, черт побери! — обозлился шлюзовщик,
поворачивая Джорджа и указывая на реку.— Здесь не так уж
мало, можно было и заметить.
— О! — воскликнул Джордж, начиная что-то соображать.—
Но не можем же мы пить реку!
— Пожалуй, но отпивать по глоточку вполне можете,— после¬
довал ответ.— Я пью ее уже пятнадцать лет.
Джордж возразил сторожу, что его внешность никак не может
служить рекламой речной воды и что он, Джордж, предпочитает
колодезную.
Мы достали немного воды в коттедже, расположенном чуть
повыше. Думаю, что, если бы мы стали допытываться, оказалось
бы, что и эта вода взята прямо из реки. Но мы не стали допыты¬
ваться, и все было в порядке. Глаза не видят, желудок не
страдает!
Несколько позже, тем же летом, нам пришлось попробовать
речную воду, и она не привела нас в восторг. Мы спускались по
течению и гребли изо всех сил, собираясь устроить чаепитие
в заводи возле Виндзора. Наш кувшин был пуст, и мы стояли перед
альтернативой: остаться без чая или взять воду из реки. Гаррис
советовал рискнуть. Он сказал, что эту воду нужно только вскипя¬
тить, и тогда все будет в порядке. Он сказал, что зловредные микро¬
бы, которые живут в воде, скончаются при кипячении. Мы наполни¬
ли котелок и старательно наблюдали за тем, чтобы вода
действительно вскипела.
100

Мы все приготовили, устроились поудобнее и собирались
приступить к чаепитию, когда Джордж, поднеся чашку к губам,
вдруг остановился и воскликнул:
— Это что?
— Что это? — спросили мы с Гаррисом.
— А вот это! — повторил Джордж, глядя на Запад.
Проследив за направлением его взгляда, мы с Гаррисом
увидели собаку, медленно плывшую по течению. Это была самая
беззлобная и мирная собака из всех, когда-либо встречавшихся
на моем жизненном пути. Более довольной, более ублаготворенной
собаки просто невозможно себе представить. Она мечтательно
плыла на спине, задрав к небу все четыре лапы. Я бы сказал, что
это была хорошо упитанная собака, с сильной мускулистой грудью.
Она безмятежно, чинно и неторопливо приближалась к нам, порав¬
нялась с лодкой и здесь, среди камышей, задержалась и уютно
расположилась на ночлег.
Джордж сказал, что ему не хочется чаю, и выплеснул содер¬
жимое своей чашки в реку. Гаррис тоже больше не чувствовал
жажды и последовал его примеру. Я уже выпил с полчашки
и горько раскаивался в этом.
Я спросил Джорджа, как он думает: не заболею ли я тифом?
Он сказал:
— О нет!
Он считал, что надежды терять не следует,— может, и обой¬
дется. Во всяком случае, через две недели станет ясно, заболел
я или нет.
Мы подошли к Уоргрейву по каналу, который отходит от
правого берега реки, полумилей выше Маршского шлюза; этот
канал — прелестное тенистое местечко, и на нем стоит побывать.
К тому же он сокращает путь на добрых полмили.
Вход в него, конечно, прегражден сваями и цепями и окружен
множеством надписей, угрожающих тюремным заключени¬
ем, всевозможными пытками и смертной казнью каждому, кто
отважится сунуть свое весло в эти воды. Остается лишь удивлять¬
ся, как эти береговые разбойники не наложили еще лапу на речной
воздух и не взимают штраф в сорок шиллингов с каждого, кому
придет в голову им подышать. К счастью, сваи и цепи, при извест¬
ном умении, нетрудно обойти, а дощечки с надписями побросать
в воду, если у вас найдется для этого пять минут свободно¬
го времени и поблизости никого не будет.
Пройдя половину канала, мы высадились и устроили ленч.
За этим ленчем мы с Джорджем испытали страшное потрясение.
Гаррис был тоже потрясен, но я думаю, что потрясение Гар¬
риса даже сравнить нельзя с потрясением, пережитым Джорджем
и мною.
Случилось это, видите ли, следующим образом: мы только что
удобно устроились на лужайке, ярдах в десяти от воды, и собира¬
лись позавтракать. Гаррис делил мясной пудинг, который он дер¬
жал у себя на коленях, а мы с Джорджем в нетерпении держали
наготове тарелки.

— Чем прикажете разливать соус? — сказал Гаррис.— Где
у вас там ложка?
Корзина была позади нас; мы с Джорджем одновременно
повернулись и стали открывать ее. Это не заняло и пяти секунд.
Но, найдя ложку, мы обнаружили, что Гаррис и пудинг бесследно
исчезли.
Мы сидели в чистом поле. На несколько сот ярдов вокруг не
было ни деревца, ни кустика. Гаррис не мог свалиться в реку:
между ним и рекой находились мы, так что ему пришлось бы для
этого перелезть через нас.
Мы с Джорджем озирались в полном недоумении. Затем мы
уставились друг на друга.
— Может быть, ангелы взяли его живым на небо? — предпо¬
ложил я.
— Едва ли они захватили бы с собой пудинг,— возразил
Джордж.
Возражение было не лишено оснований, и мы отвергли небес¬
ную теорию.
— По-моему, все очень просто,— объявил Джордж, спуска¬
ясь с заоблачных высот и переходя на почву повседневности
и практицизма.— По-видимому, произошло землетрясение.
И он добавил, не без грусти в голосе:
— Какая досада, что как раз в это время он делил пудинг!
С тяжким вздохом мы обратили взоры к тому месту,
где Гаррис и пудинг окончили свое земное существование, и тут у
нас кровь застыла в жилах и волосы поднялись дыбом: мы
вдруг увидели голову Гарриса,— одну только голову, без всего
остального, торчавшую совершенно прямо среди высокой травы.
Лицо Гарриса было багрово и выражало величайшее негодова¬
ние.
Первым пришел в себя Джордж.
— Ответствуй! — заорал он.— Говори сейчас же, жив ты или
умер и где прочие части твоего тела?
— Не валяй дурака! — ответила голова Гарриса.— Знаю
я вас, сами все и подстроили.
— Что подстроили? — воскликнули мы с Джорджем.
— Сунули меня сюда, вот что! Глупейшая и нахальнейшая
выходка! Держите пудинг!
И тут прямо из-под земли,— так, во всяком случае, показалось
нам — возник изуродованный, перепачканный пудинг, а вслед за
ним выкарабкался и сам Гаррис, всклокоченный, грязный и мок¬
рый.
Оказалось, что он сидел на самом краю канавы, скрывавшей¬
ся в густой траве, и, чуть подавшись назад, полетел вниз вместе
с пудингом.
Он рассказывал потом, что никогда в жизни не был так оша¬
рашен, ибо никак не мог понять, куда он летит, и вообще,
что происходит. Сперва он решил, что наступило светопрестав¬
ление.
102

Гаррис по сей день уверен, что все это подстроили мы с Джор¬
джем. Увы! Несправедливые подозрения преследуют даже самых
достойных. Ибо, как сказал поэт: «Кто избегнет клеветы?»
В самом деле — кто?
Глава XIV
Уоргрейв.— Кабинет восковых фигур.— Соннинг.— Наше рагу.— Монмо¬
ранси настроен саркастически.— Сражение Монморанси с чайником.—
Джордж упражняется в игре на банджо.— Он ни в ком не находит под¬
держки.— Печальный удел музыкантов-любит елей.— Обучение игре на
волынке. Поужинав, Гаррис впадает в уныние.— Мы с Джорджем отправ¬
ляемся на прогулку.— Возвращаемся голодные и промокшие.— Стран¬
ности в поведении Гарриса.— Удивительная повесть о Гаррисе и лебедях.—
Гаррис переживает тревожную ночь.
После завтрака мы воспользовались попутным ветерком, и он
легко пронес нас мимо Уоргрейва и Шиплейка. Уютно примостив¬
шийся в излучине реки, сладко дремлющий под лучами полуден¬
ного солнца, Уоргрейв напоминает, когда глядишь с лодки,
прелестную старинную картину, которая потом надолго запечатле¬
вается на сетчатой оболочке памяти.
Уоргрейвская гостиница «Георгий и Дракон» гордится своей
вывеской, одну сторону которой написал член Королевской акаде¬
мии Лесли, а другую Ходжсон, один из его собратьев. Лесли
изобразил битву с драконом, Ходжсон добавил сцену «После
битвы»: Георгий Победоносец после трудов праведных отдыхает
за кружкой пива.
Дэй, автор «Сэндфорда и Мертона», жил в Уоргрейве и —
к вящей славе города — был там убит. В уоргрейвской церкви
вам покажут мемориальную доску в честь миссис Сарры Хилл,
завещавшей капитал, из которого надлежало ежегодно на пасху
делить один фунт стерлингов между двумя мальчиками и двумя
девочками, которые «никогда не выходили из повиновения роди¬
телям, никогда, насколько это известно, не бранились, не говорили
неправды, не брали ничего без спросу и не разбивали стекол».
Подумать только: лишиться таких удовольствий ради каких-
нибудь пяти шиллингов в год! Игра не стоит свеч!
Существует предание, что некогда, много лет назад, в городе
появился мальчик, который действительно никогда ничего подобно¬
го не делал (или, если и делал, то так, что никто об этом не знал,
а большего от него не требовали и не ожидали) и таким образом
завоевал венец славы. После этого его посадили под стеклян¬
ный колпак и в течение трех недель показывали в городской ра¬
туше.
Дальнейшая судьба денег никому не известна. Ходят слухи,
что их ежегодно передают в ближайший кабинет восковых фигур.
Шиплейк — очаровательный городок, но с реки его не видно,
так как он стоит на холме. В шиплейкской церкви венчался
Теннисон.
103

Дальше, до самого Соннинга, река усеяна множеством остро¬
вов; здесь она спокойна, тиха и безлюдна. Лишь в сумерки немно¬
гочисленные парочки деревенских влюбленных бродят по ее
берегам. Арри и лорд Фитцнудл остались позади в Хенли, а до
грязного угрюмого Рэдинга еще далеко. В этих местах хорошо
мечтать об ушедших днях, об исчезнувших лицах и образах,
о вещах, которые могли бы случиться и не случились, чтоб им
пусто было!
В Соннинге мы вылезли из лодки и пошли прогуляться по
городку. Это самый волшебный уголок на Темзе. Он больше
похож на декорацию, чем на настоящий город, выстроенный из
кирпича и извести. Все его дома окружены кустами роз и теперь,
в начале июня, утопают в волнах восхитительного аромата. Если
вам доведется попасть в Соннинг, загляните к «Быку», за церковь.
Это настоящий деревенский старинный трактир с зеленым квадрат¬
ным двориком перед фасадом, где в вечерние часы под деревьями
собираются старики и обсуждают за кружкой эля деревенские
новости. Вы найдете там удивительные комнаты с низкими потолка¬
ми, решетчатые окна, извилистые переходы и на редкость неудоб¬
ные лестницы.
Побродив часок по милому Соннингу, мы решили, что
миновать Рэдинг уже не успеем и лучше вернуться для ночевки на
один из Шиплейкских островков. Когда мы там устроились, было
совсем рано, и Джордж сказал, что так как до вечера еще далеко,
нам представляется превосходный случай приготовить неслыханно
роскошный ужин. Он сказал, что продемонстрирует нам высший
класс речной кулинарии, и предложил состряпать из овощей,
остатков холодной говядины и всяких завалящих кусочков — ба¬
ранье рагу по-ирландски.
Мысль показалась нам гениальной. Джордж набрал хворосту
и развел костер, а мы с Гаррисом принялись чистить картошку.
Мне никогда и в голову не приходило, что чистка картошки —
такое сложное предприятие. Это была грандиознейшая в своем
роде задача, какая когда-либо выпадала на мою долю. Мы взялись
за дело весело, можно даже сказать — с энтузиазмом, но бодрость
духа совершенно покинула нас к тому времени, когда мы покончили
с первой картофелиной. Чем больше мы чистили, тем больше
шелухи на ней оставалось, когда же мы, наконец, счистили всю
шелуху и вырезали все глазки, не осталось ничего от картофели¬
ны,— во всяком случае, ничего, заслуживающего упоминания.
Джордж подошел и взглянул на нее: она была величиной с орешек.
Джордж сказал:
— Нет, так ничего не выйдет! Вы только портите картошку.
Картошку нужно скоблить.
Мы начали скоблить, но оказалось, что скоблить еще труднее,
чем чистить. У них такие фантастические формы, у этих картофе¬
лин,— сплошные бугры, впадины и бородавки. Мы усердно труди¬
лись двадцать пять минут и отскоблили четыре штуки. Тут мы
104

забастовали. Мы сказали, что остаток вечера у нас уйдет на то,
чтобы отскоблить самих себя.
Я никак не думал, что скоблить картошку и валяться в гря¬
зи — это одно и то же. Трудно было поверить, что шелуха,
покрывшая Гарриса и меня с ног до головы, происходит всего-
навсего от четырех картофелин! Вот чего можно добиться
с помощью экономии и усердия.
Джордж сказал, что класть в баранье рагу всего четыре
картофелины просто нелепо, поэтому мы вымыли еще с полдесятка
и сунули их в кастрюлю нечищеными. Мы добавили кочан капусты
и фунтов десять гороха. Джордж все это перемешал и сказал, что
остается еще пропасть места, и тогда мы обыскали обе корзины
и высыпали в рагу все остатки, объедки и огрызки. У нас была еще
половина мясного пудинга и кусок бекона; мы сунули их туда же.
Потом Джордж нашел полбанки консервированной лососины
и также бросил ее в кастрюлю.
Он сказал, что в этом и заключается преимущество ирландско¬
го рагу: можно избавиться от целой кучи ненужных вещей.
Я выудил из корзины два треснувших яйца, и они тоже пошли
в дело. Джордж сказал, что от яиц соус станет еще гуще.
Я уже позабыл остальные ингредиенты нашей стряпни; знаю
только, что ничто не было упущено. Помню еще, как в конце этой
процедуры Монморанси, который проявлял ко всему происходя¬
щему величайший интерес, куда-то удалился с серьезным и задум¬
чивым видом, а через несколько минут притащил в зубах дохлую
водяную крысу. По-видимому, он хотел внести и свою лепту в наше
пиршество, но что это было — насмешка или искреннее желание
помочь,— сказать не могу.
Разгорелся спор о том, класть крысу в рагу или не класть.
Гаррис сказал, что, по его мнению, следует положить, так как
среди всего прочего сойдет и крыса. Однако Джордж указывал
на отсутствие прецедента. Он говорил, что никогда не слы¬
шал, чтобы в рагу по-ирландски клали водяных крыс, и что он,
как человек осторожный, не склонен к подобного рода экспери¬
ментам.
Гаррис сказал:
— Если ты не будешь пробовать ничего нового, то как ты
узнаешь, что хорошо и что плохо? Вот такие субъекты, как ты,
и тормозят мировой прогресс. Вспомни-ка о человеке, который
впервые попробовал немецкую сосиску!
Наше рагу по-ирландски удалось на славу! Никогда в жизни
еда не доставляла мне такого наслаждения. В этом рагу было
что-то необычайно свежее и даже пикантное. Старые, избитые
кушанья всем нам уже приелись, а тут было блюдо с таким букетом
и вкусом, каких больше нигде не встретишь!
К тому же оно было питательно. Как выразился Джордж,
тут было что пожевать! Правда, горох и картошка могли бы быть
и помягче, но зубы у нас у всех хорошие, так что это было несущест
венно. Что же касается соуса, то он сам по себе был целой
105

поэмой — быть может, для слабых желудков несколько тяжело¬
ватой, но зато содержательной.
В заключение мы пили чай с вишневым пирогом. Тем временем
Монморанси открыл военные действия против чайника и был
разбит наголову.
В течение всего путешествия он проявлял к чайнику живейший
интерес. Он часто сидел и с великим удивлением наблюдал, как
тот кипит, а временами рычал, стараясь его раздразнить. Когда
же чайник начинал шипеть и плеваться, Монморанси усматривал
в этом вызов и готовился броситься на врага, но всякий раз
кто-нибудь вмешивался и уносил добычу раньше, чем он успевал
до нее добраться.
Сегодня он решил нас опередить. Едва чайник начал шипеть,
как Монморанси зарычал, вскочил и направился к нему с угро¬
жающим видом. Чайник был совсем маленький, но полный отваги,
и в ответ плюнул на него.
— Ах, так! — прорычал Монморанси, оскалив зубы.— Я тебе
покажу, как оскорблять почтенного трудолюбивого пса! Ты просто
жалкий, длинноносый, подлый негодяй! Вот я тебя!
И он бросился на бедный маленький чайник и схватил его
за носик.
Вслед за этим в вечерней тишине раздался душераздирающий
вопль. Монморанси выскочил из лодки и предпринял прогулку
для успокоения нервов. Он трижды обежал весь остров, делая
в среднем по тридцати пяти миль в час и время от времени
останавливаясь, чтобы зарыть нос в холодную грязь.
После этого Монморанси стал относиться к чайнику с ужасом,
подозрением и ненавистью. Едва завидев чайник, он поджимал
хвост и рыча стремительно пятился назад, а когда чайник ставили
на спиртовку, Монморанси выскакивал из лодки и отсиживался
на берегу до окончания чаепития.
Поужинав, Джордж вытащил банджо и собрался было поиг¬
рать, но Гаррис запротестовал; он сказал, что у него разболелась
голова и подобное испытание ему не под силу. Джордж полагал,
что музыка, напротив, будет полезна, поскольку она вообще успо¬
каивает нервы и излечивает головную боль. Для примера он даже
взял несколько аккордов.
Гаррис сказал, что предпочитает головную боль.
Джордж так и не выучился играть на банджо. Слишком уж
много разочарований встретилось на его пути. Во время нашего
путешествия он пробовал иногда упражняться по вечерам, но
неизменно терпел фиаско: Гаррис комментировал его игру в выра¬
жениях, которые могли бы обескуражить кого угодно. Вдобавок
Монморанси всякий раз усаживался рядом и сопровождал испол¬
нение заунывным воем. Какая уж тут игра, в таких условиях!
— Какого черта он так воет, когда я играю? — возмущался
Джордж, аапуская в него башмаком.
— А какого черта ты так играешь, когда он воет? — возражал
Гаррис, подхватывая башмак.— Оставь его в покое. Как ему
106

не выть! У него музыкальный слух, а от твоей игры поневоле за¬
воешь!
Тогда Джордж решил отложить свои музыкальные занятия до
возвращения домой. Но и тут ему не повезло. Миссис Попитс
неизменно являлась к нему и говорила, что ей очень жаль,—
потому что лично она любит слушать Джорджа,— но наверху
живет леди, и она в интересном положении, и доктор опасается
гибельных последствий для ребенка.
После этого Джордж попытался практиковаться по ночам
в сквере неподалеку. Но соседи пожаловались в полицию, и за
Джорджем была установлена слежка, и однажды ночью его
сцапали. Улики были неопровержимы, и его приговорили к шести¬
месячному воздержанию от музыкальных занятий.
В результате у Джорджа совсем опустились руки. Прав¬
да, по истечении положенных шести месяцев он сделал не¬
сколько слабых попыток возобновить свои занятия, но встретил
все ту же холодность и равнодушие со стороны света. Он от¬
казался от борьбы, совершенно отчаялся, вывесил объявле¬
ние о продаже инструмента за полцены «ввиду ненадобности»
и стал практиковаться в искусстве показывать карточные фо¬
кусы.
Сколько нужно самоотверженности, чтобы научиться играть
на музыкальном инструменте! Казалось бы, обществу, для его же
пользы, следует помогать человеку, изучающему игру на каких-
либо инструментах. Так нет же!
Я знавал молодого человека, который увлекался игрой на
волынке. Вы были бы потрясены, узнав, какое сопротивление ему
приходилось преодолевать. Даже его собственная семья не оказала
ему, если можно так выразиться, активной поддержки. Его отец
с самого начала был решительно против этой затеи и проявил
полное бессердечие.
Сперва мой приятель пытался упражняться по утрам, но
вскоре ему пришлось от этого отказаться из-за сестры. Она была
набожна и почитала за величайший грех начинать утро таким
способом.
Тогда он стал играть по ночам, когда вся семья ложилась
спать, но из этого тоже ничего не вышло, так как их дом приобрел
дурную славу. Запоздалые прохожие останавливались под окнами,
слушали и на следующее утро оповещали весь город о том, что
прошлой ночью в доме мистера Джефферсона было совершено
зверское убийство; они описывали вопли несчастного, грубые
проклятия и ругательства убийцы, мольбы о пощаде и последний
предсмертный хрип жертвы.
После этого моему приятелю разрешили упражняться днем
на кухне при плотно закрытых дверях. Однако, несмотря на такие
предосторожности, наиболее удачные пассажи все же долетали
до гостиной и доводили его мать до слез.
Она говорила, что при этих звуках вспоминает своего бедного
покойного отца (бедняга был проглочен акулой во время купанья
107

у берегов Новой Гвинеи,— что общего между акулой и волынкой,
она не могла объяснить).
Тогда моему приятелю отвели сарайчик в конце сада за чет¬
верть мили от дома и заставили его таскать туда волынку всякий
раз, как он брался за свои упражнения. Но случалось, что ничего
не подозревавший гость, которого забыли посвятить в это дело
и заранее предостеречь, выходил на прогулку в сад без всякой
подготовки, и внезапно до его слуха доносились звуки волынки.
Если это был человек сильный духом — дело ограничивалось
обмороком, но люди с заурядным интеллектом, как правило,
сходили с ума.
Нельзя не признать, что первые шаги любителя игры на
волынке мучительны до крайности. Я понял это, когда услышал
игру моего юного друга. По-видимому, волынка необычайно труд¬
ный инструмент. С самого начала приходится запасаться воздухом
на всю мелодию сразу,— во всяком случае, наблюдая за Джеф¬
ферсоном, я пришел к такому заключению.
Начинал он блистательно: душераздирающей, воинственной
нотой, от которой слушатель вскакивал, как ошпаренный. Но
вскоре музыкант переходил на пиано, потом на пианиссимо,
а последние такты мелодии уже тонули в сплошном булькании
и шипении.
Завидное нужно здоровье, чтобы играть на волынке!
Юный Джефферсон сумел выучить только одну мелодию,
но я никогда и ни от кого не слышал жалоб на бедность его
репертуара — боже упаси! Это была, по его словам, мелодия: «То
Кембеллы идут, ура, ура!» — хотя его отец уверял, что это
«Колокольчики Шотландии». Что это было в действительности,
никто не знал, но все соглашались, что в мелодии есть нечто
шотландское.
Гостям разрешалось отгадывать трижды, но почему-то они
всегда попадали пальцем в небо...
После ужина Гаррис стал невыносим; видимо, рагу повредило
ему,— он не привык к роскошной жизни. Поэтому мы с Джорджем
решили оставить его в лодке и побродить по Хенли. Гаррис
сказал, что выпьет стакан виски, выкурит трубку и приготовит
все для ночлега. Мы условились, что покричим, когда вернемся,
а он подведет лодку к берегу и заберет нас.
— Только не вздумай уснуть, старина,— сказали мы на
прощанье.
— Можете не волноваться: пока это рагу во мне, я не усну,—
буркнул он, направляя лодку к острову.
В Хенлш царило оживление: шла подготовка к гребным гон¬
кам. Мы встретили кучу знакомых, и в их приятном обществе вре¬
мя пролетело незаметно... Только в одиннадцать часов мы собра¬
лись в обратный путь. Нам предстояло пройти четыре мили до «до¬
ма»,— так к этому времени мы стали называть наше суденышко.
Стояла унылая холодная ночь, моросил дождь, и пока мы
тащились по темным, молчаливым полям, тихонько переговарива¬
108

ясь и совещаясь, не заблудились ли мы, воображение рисовало нам
уютную лодочку, и яркий свет, пробивающийся сквозь плотно на¬
тянутый брезент, и Гарриса, и Монморанси, и вйски, и нам ужасно
хотелось дойти поскорее.
Нам представлялось, как мы влезаем внутрь, усталые и про¬
голодавшиеся, и как наша удобная, теплая, приветливая лодка,
подобно гигантскому светляку, сверкает на угрюмой реке под скры¬
тыми во мраке деревьями. Мы видели себя за ужином, поглощаю¬
щими холодное мясо и передающими друг другу ломти хлеба, мы
слышали бодрое звяканье ножей и веселые голоса, которые, запол¬
нив наше жилище, вырываются наружу, в ночную тьму. И нам не
терпелось превратить эти видения в действительность.
Наконец мы выбрались на бечевник. Мы были совершенно
счастливы, потому что до того не представляли себе, идем мы к реке
или от реки, а когда человек голоден и хочет спать, такая неуве¬
ренность ему как нож в сердце. Пробило четверть двенадцатого,
когда мы миновали Шиплейк, и тут Джордж задумчиво спро¬
сил:
— Кстати, ты случайно не помнишь, что это был за остров?
— Н-нет,— ответил я, также впадая в задумчивость,— не
помню. А сколько их было вообще?
— Только четыре,— утешил меня Джордж.— Если Гаррис
не уснул, все будет в порядке.
— А если уснул? — ужаснулся я. Впрочем, мы тут же отверг¬
ли это недостойное предположение.
Поравнявшись с первым островом, мы закричали, но ответа не
последовало; тогда мы пошли ко второму и повторили попытку
с тем же результатом.
— Ох, я вспомнил! — воскликнул Джордж.— Наша стоян¬
ка — у третьего острова.
Мы преисполнились надежды, помчались к третьему острову
и заорали.
Никакого ответа!
Дело принимало серьезный оборот. Было уже далеко за пол¬
ночь. Гостиницы в Шиплейке и Хенли переполнены, а ломиться сре¬
ди ночи в дома и коттеджи с вопросом, не сдадут ли нам комнату,
было бы нелепо. Джордж выдвинул предложение вернуться в Хен¬
ли, поколотить полисмена и заручиться, таким образом, местами
в каталажке. Но тут возникло сомнение: «А если он не захочет за¬
брать нас и просто даст сдачи?» Не могли же мы всю ночь воевать
с полисменами? Кроме того, тут была опасность пересолить и сесть
за решетку месяцев на шесть.
В полном отчаянии мы побрели сквозь мрак туда, где, как нам
казалось, находится четвертый остров. Но все было бесполезно.
Дождь полил сильнее и, видимо, не собирался перестать. Мы вы¬
мокли до костей, продрогли и пали духом. Мы начали гадать, было
ли там всего четыре острова или больше и вышли ли мы, действи¬
тельно, к этим островам или куда-нибудь за целую милю от них,
или, наконец, вообще забрели невесть куда? В темноте все выгля¬
109

дит так странно и непривычно! Мы начали понимать ужас малень¬
ких детей, покинутых в лесу.
И вот, когда мы уже потеряли всякую надежду... да, я знаю,
что во всех романах и повестях самые захватывающие события
совершаются именно в этот момент, но у меня нет другого выхода.
Начиная писать эту книгу, я решил строго придерживаться истины
и не намерен отступать от этого правила, даже если некоторые
выражения покажутся избитыми.
Итак, я вынужден сказать, что это случилось в тот момент,
когда мы потеряли всякую надежду. Как раз когда мы потеряли
всякую надежду, я внезапно заметил странный, таинственный свет,
мерцавший откуда-то снизу, сквозь деревья на противоположном
берегу. Свет был такой слабый и призрачный, что сперва я подумал
о привидениях. Но уже в следующий миг меня осенила мысль, что
это наша лодка, и я заорал так, что сама ночь, вероятно, вздрогну¬
ла на своем ложе.
С минуту мы подождали, затаив дыхание, и вот — о, боже¬
ственная музыка во мраке! — до нас донесся ответный лай Монмо¬
ранси. Мы подняли дикий рев, от которого проснулся бы и мертвый
(кстати, я никак не могу понять, почему у нас не пользуются этим
способом для оживления покойников), и через час, как нам пока¬
залось, а на самом деле минут через пять, мы увидели освещенную
лодку, медленно плывущую к нам, и услышали сонный голос Гарри¬
са, спрашивающий, где мы.
В поведении Гарриса было что-то необъяснимо-странное, что-
то совсем не похожее на обыкновенную усталость. Он подвел лодку
к берегу в таком месте, где мы никак не могли до нее добраться,
и тут же уснул. Потребовалась чудовищная порция воплей и про¬
клятий, чтобы снова разбудить его и вправить ему мозги. Однако
в конце концов нам это удалось, и мы благополучно взобрались
на борт.
Вид у Гарриса был совершенно убитый,— это бросилось нам
в глаза, как только мы очутились в лодке. Он производил впечат¬
ление человека, который пережил тяжкое потрясение. Мы спросили
у него, что случилось. Он сказал:
— Лебеди!
По-видимому, мы устроили свою стоянку возле гнезда лебе¬
дей; вскоре после того, как мы с Джорджем отправились в Хенли,
самка вернулась и подняла страшный шум. Гаррис прогнал ее, и
она удалилась, но потом вернулась вместе со своим муженьком.
Гаррис сказал, что ему пришлось выдержать форменное сражение
с этой четой, но в конце концов мужество и искусство одержали по¬
беду и лебеди были разбиты в пух и прах.
Через полчаса они вернулись и привели с собой еще восем¬
надцать лебедей. Насколько можно было понять из рассказа Гар¬
риса, это было настоящее побоище. Лебеди пытались вытащить его
и Монморанси из лодки и утопить, он сражался, как лев, целых че¬
тыре часа и убил великое множество, и все они куда-то отправились
умирать.
по

— Сколько, ты сказал, было лебедей?
— Тридцать два,— сонно ответил Гаррис.
— Ты ведь только что сказал — восемнадцать! — удивился
Джордж.
— Ничего подобного,— проворчал Гаррис,— я сказал две¬
надцать. Что я, считать не умею?
Мы так никогда и не выяснили эту историю с лебедями. Когда
наутро мы стали расспрашивать Гарриса, он сказал: «Какие лебе¬
ди?» — и, видимо, решил, что нам с Джорджем все это приснилось.
Ах, как восхитительно было снова очутиться в нашей надеж¬
ной лодке после всех пережитых ужасов и треволнений! Мы с ап¬
петитом поужинали — Джордж и я — и были не прочь выпить
пунша, только какой пунш без виски, а найти виски нам не удалось.
Мы допытывались у Гарриса, что он с ним сделал, но Гаррис вдруг
перестал понимать, что такое «виски» и вообще, о чем идет речь.
Монморанси же явно понимал, в чем дело, но хранил молчание.
Я хорошо спал в эту ночь и мог бы спать еще лучше, если бы
не Гаррис. Смутно припоминаю, что раз десять просыпался ночью,
так как Гаррис путешествовал по лодке с фонарем в руке, разыски¬
вая принадлежности своего туалета. По-видимому, он провел всю
ночь в тревоге за их сохранность.
Дважды он будил нас с Джорджем, чтобы выяснить, не лежим
ли мы на его штанах. Во второй раз Джордж совершенно взбе¬
сился.
— На кой черт тебе среди ночи понадобились штаны? — воз¬
мущался он.— Почему ты не ложишься спать?
Когда я проснулся в следующий раз, Гаррис оплакивал про¬
пажу своих носков. У меня сохранилось еще неясное воспоминание
о том, как Гаррис ворочал меня с боку на бок, бормоча что-то о сво¬
ем зонтике, который совершенно непостижимым образом запропа¬
стился неведомо куда.
Глава XV
Хозяйственные хлопоты.— Я люблю работать.— Ветеран весла; как он ра¬
ботает руками и как работает языком.— Скептицизм молодого поколения.—
Воспоминания о первых шагах в гребном спорте.— Катанье на плотах.—
Джордж демонстрирует образец стиля.— Старый лодочник и его повад¬
ки.— Так спокойно, так умиротворенно! — Новичок.— Плоскодонка.—
Прискорбное происшествие.— Радости дружбы.— Мой первый опыт плава¬
ния под парусом.— Почему мы не утонули.
На следующее утро мы проснулись поздно и по настоянию
Гарриса позавтракали скромно, «без излишеств». После этого мы
вымыли посуду, все прибрали (нескончаемое занятие, которое
внесло некоторую ясность в нередко занимавший меня вопрос: ку¬
да девает время женщина, не имеющая других дел, кроме своего
домашнего хозяйства) и часам к десяти были полны решимости
начать длинный трудовой день.
Для разнообразия мы постановили не тянуть в это утро лодку
бечевой, а идти на веслах; при этом Гаррис считал, что наилучшее

распределение сил получится, если я и Джордж возьмемся за вес¬
ла, а он сядет у руля. Я был в корне несогласен с таким предложе¬
нием; я сказал, что, по-моему, Гаррис проявил бы куда больше
здравого смысла, если б выразил желание поработать вместе с
Джорджем, а мне дал передышку. Мне казалось, что в этом путе¬
шествии львиная доля всей работы падает на меня. Такое положе¬
ние меня не устраивало.
Мне всегда кажется, что я работаю больше, чем следует. Это
не значит, что я отлыниваю от работы, боже упаси! Я люблю рабо¬
ту. Она меня зачаровывает. Я способен сидеть и смотреть на нее
часами. Я люблю копить ее у себя: мысль о том, что с ней придется
когда-нибудь разделаться, надрывает мне душу.
Перегрузить меня работой невозможно: набирать ее стало
моей страстью. Мой кабинет так набит работой, что в нем не оста¬
лось ни дюйма свободного места. Придется пристроить к дому но¬
вое крыло.
К тому же я обращаюсь со своей работой очень бережно. В са¬
мом деле: иная работа лежит у меня годами, а я даже пальцем до
нее не дотронулся. И я горжусь своей работой; то и дело перекла¬
дываю ее с места на место и стираю с нее пыль. Нет человека, у ко¬
торого работа была бы в большей сохранности, чем у меня.
Но хотя я и пылаю страстью к работе, справедливость мне еще
дороже. Я не прошу больше, чем мне причитается.
А она валится на меня, хоть я и не прошу,— так, по крайней
мере, мне кажется,— и это меня убивает.
Джордж говорит, что на моем месте он не стал бы из-за этого
расстраиваться. Он полагает, что только чрезмерная щепетиль¬
ность моей натуры заставляет меня бояться получить лишнее, то¬
гда как на самом деле я не получаю и половины того, что следует.
Но, боюсь, он так говорит только, чтобы меня утешить.
По моим наблюдениям, любой член любой лодочной команды
обязательно страдает навязчивой идеей, что он трудится за всех.
Гаррис был убежден, что работает он один, а мы с Джорджем
на нем выезжаем. Джордж, со своей стороны, считал смехотворной
самую мысль о том, будто Гаррис способен к какой-либо деятель¬
ности (если не считать еды и сна), и пребывал в несокрушимой уве¬
ренности, что всю стоящую упоминания работу выполняет именно
он, Джордж.
Он сказал, что ему еще никогда не приходилось путешество¬
вать в обществе таких отъявленных бездельников, как я и Гаррис.
Гарриса это позабавило.
— Подумать только, старина Джордж рассуждает о рабо¬
те! — рассмеялся он.— Да ведь полчаса работы доконают его!
Видел ли ты Джорджа хоть раз за работой? — обратился он
ко мне.
Я подтвердил, что ни разу,— во всяком случае, с той минуты,
как мы сели в лодку.
— Не понимаю, тебе-то откуда это известно? — накинулся
Джордж на Гарриса.— Ведь ты почти все время спишь... Видел
112

ли ты хоть раз Гарриса вполне проснувшимся,— если не считать
тех случаев, когда он ест? — спросил меня Джордж.
Любовь к истине заставила меня поддержать Джорд¬
жа. В лодке от Гарриса с самого начала было очень мало
проку.
— Ну, уж если на то пошло, так я потрудился больше, чем
старина Джей,— огрызнулся Гаррис.
— Потому что меньше невозможно, как ни старайся,— до¬
бавил Джордж.
— По-видимому, Джей считает себя пассажиром,— продол¬
жал Гаррис.
Такова была их благодарность за то, что я тащил их и эту не¬
счастную старую посудину от самого Кингстона, и за всем при¬
сматривал, и все устраивал, и заботился о них, и расшибался для
них в лепешку. Так устроен мир!
В конце концов нам удалось поладить на том, что Джордж
и Гаррис будут грести до Рэдинга, а дальше я потяну лодку бече¬
вой. Грести на тяжелой лодке против быстрого течения кажется
мне весьма сомнительным удовольствием. Давно прошли те време¬
на, когда я выискивал себе работу потяжелее: теперь я считаю
своим долгом дать дорогу молодежи.
Я заметил, что почти все умудренные опытом «старички»-
гребцы моментально стушевываются, едва лишь возникает не¬
обходимость приналечь на весла. Вы всегда узнаете такого «ста¬
ричка» по тому, как он располагается на дне лодки, обложившись
подушками, и ободряет гребцов рассказами о потрясающих подви¬
гах, которые он совершил прошлым летом.
— И это вы называете работать веслами? — тянет он в нос,
блаженно выпуская колечки дыма и обращаясь к двум взмокшим
новичкам, которые добрых полтора часа усердно гребут против
течения.— Вот прошлым летом мы с Джимом Бифлзом и Джеком
гребли полдня без единой передышки и поднялись от Марло до
самого Горинга. Помнишь, Джек?
Джек, который устроил на носу постель из всех имевшихся
в наличии пиджаков и пледов и вот уже два часа спит как убитый,
открывает при этом обращении один глаз и, тут же все припомнив,
добавляет, что всю дорогу приходилось грести против сильного
ветра и необычайно быстрого течения.
— По-моему, мы прошли тогда добрых тридцать четыре ми¬
ли,— продолжает рассказчик, подкладывая себе под голову еще
одну подушку.
— Ну, ну, Том, не преувеличивай,— укоризненно бормочет
Джек.— От силы тридцать три.
После чего Джек и Том, истощив свою энергию в этой изну¬
рительной беседе, снова погружаются в сон, а два простодушных
молокососа, страшно гордые тем, что им выпала честь везти таких
замечательных чемпионов, как Джек и Том, еще усерднее навали¬
ваются на весла.
Когда я был молод, я не раз слышал такие истории от стар-
113

щих; я разжевывал их, и проглатывал, и переваривал каждое сло¬
во, и еще просил добавки. Однако новое поколение, по-видимому,
утратило простодушную веру былых времен. Как-то прошлым ле¬
том мы — Джордж, Гаррис и я — взяли с собой новичка и насели
на него с обычными небылицами о чудесах, которые мы совершали,
поднимаясь вверх по реке.
Мы преподнесли ему все положенные, обросшие бородой
басни, которые с незапамятных времен верой и правдой служат
всем «старичкам», и в дополнение сочинили семь совершенно ори¬
гинальных историй. Одна из них была вполне правдоподобна и ос¬
нована, до некоторой степени, на подлинном происшествии, кото¬
рое в самом деле случилось, хотя и в несколько ином виде, с наши¬
ми приятелями лет пять назад. Любой двухлетний младенец про¬
глотил бы этот рассказ, не поморщившись. Почти не поморщив¬
шись.
А наш новичок только потешался над нами, требовал, чтобы
мы тут же продемонстрировали свою удаль, и ставил десять против
одного, что ничего у нас не выйдет.
Покончив с распределением обязанностей, мы пустились в
воспоминания о наших спортивных похождениях, и каждый при¬
помнил свои первые шаги в гребном спорте. Я лично познакомил¬
ся с лодкой на озере в Риджент-парке, где мы, впятером, собрали
по три пенса с каждого, наняли посудину удивительной конструк¬
ции, а потом обсыхали в сторожке смотрителя.
После этого меня стало тянуть к воде, и я немало поплавал
на плотах, которые сам же и сколачивал возле пригородных лесо¬
пильных заводов,— развлечение, сопряженное с массой увлека¬
тельных и волнующих переживаний, особенно когда вы находитесь
на середине пруда, а владелец досок, из которых вы соорудили
плот, внезапно появляется на берегу, размахивая здоровенной
палкой.
При виде этого джентльмена вы сразу же начинаете ощущать
полное отсутствие склонности к дружеской беседе и непреодолимое
стремление избежать встречи с ним, не показавшись, однако, не¬
вежливым. Вам нужно только одно: выбраться на берег по ту сто¬
рону пруда, чтобы тихо и мирно убраться восвояси, притворяясь,
будто вы его не заметили. Он же, наоборот, горит желанием схва¬
тить вас за руку и потолковать с вами.
Оказывается, он знаком с вашим отцом и хорошо знает вас
самих; но и это не побуждает вас к сближению с ним.
Он говорит, что покажет вам, как таскать у него доски и ско¬
лачивать из них плоты. Но, поскольку вы и без него отлично знаете,
как это делается, его весьма любезное предложение кажется вам
несколько запоздалым, так что вы предпочитаете никого не затруд¬
нять и ретироваться.
Невзирая на вашу холодность, он настойчиво продолжает
искать встречи и метаться по берегу пруда, чтобы вовремя поспеть
к месту вашей высадки и приветствовать вас, а энергия, которую
он при этом проявляет, кажется вам чересчур лестной.
114

Если он толст и страдает одышкой, вам будет нетрудно от¬
клонить его авансы; но если он человек молодой и длинноногий,—
свидание неизбежно. Впрочем, беседа отнюдь не затягивается, так
как ведущая роль в ней принадлежит ему, а ваши реплики носят
по большей части восклицательный и односложный характер,
и вы стараетесь вырваться из его рук при первой возможности.
Посвятив около трех месяцев плаванию на плотах и доско¬
нально изучив эту область искусства, я решил перейти к настоящей
гребле и вступил в один из лодочных клубов на реке Ли.
Катаясь по реке Ли, особенно в субботние вечера, вы скоро
приучаетесь ловко орудовать веслами и увертываться от волн,
поднимаемых буксирами, и от озорников, норовящих пустить вас
ко дну. Кроме того, перед вами открывается блестящая перспекти¬
ва овладеть искусством быстро и изящно распластываться на дне
лодки, чтобы чья-нибудь бечева не смахнула вас в воду.
Но стиля вы так не выработаете. Стиль я приобрел только на
Темзе. Теперь все им восхищаются. Говорят, у меня прямо невидан¬
ный стиль.
Джордж до шестнадцати лет близко не подходил к реке. И вот
однажды, в субботу, он и еще восемь джентльменов, его сверстни¬
ков, прибыли всей компанией в Кью с твердым намерением нанять
лодку и пройти на веслах до Ричмонда и обратно. Один из них, лох¬
матый юнец по имени Джоскинз, раза два катался на лодке по
Серпентайну и уверял, что это чертовски весело — кататься на
лодке.
Когда они добрались до лодочной станции, оказалось, что те¬
чение довольно быстрое и дует сильный боковой ветер, но их это
нисколько не смутило, и они приступили к выбору лодки.
На пристани их воображение сразу пленила гоночная вось¬
мерка. «Эту, пожалуйста»,— попросили они. Лодочника заменял
в этот день его сынишка. Мальчик попытался охладить их влечение
к аутригеру и показал им несколько премиленьких лодок для семей¬
ных прогулок, но это было совсем не то. Они считали, что в вось¬
мерке будут выглядеть куда шикарнее.
Тогда мальчик спустил восьмерку на воду, а они сняли пиджа¬
ки и приготовились занять места. Мальчик посоветовал им поса¬
дить четвертым номером Джорджа, который уже тогда был чем-
пионом-тяжеловесом в любой компании. Джордж сказал, что бу¬
дет счастлив сесть четвертым номером, и быстренько уселся на но¬
совую скамью, спиной к корме. Кое-как им удалось водворить его
на место, и тогда расселись остальные.
Какого-то особенно слабонервного юнца определили в руле¬
вые, и Джоскинз преподал ему основные принципы управления
лодкой. Сам Джоскинз сел загребным. Остальным он сказал, что
робеть нечего: пусть они просто повторяют в точности все, что бу¬
дет делать он сам.
Они объявили, что готовы, и тогда мальчик взял багор и от¬
толкнул лодку.
Джордж не мог подробно описать развернувшиеся вслед за
115

этим события. У него сохранилось лишь смутное воспоминание
о том, что едва они отошли от пристани, как рукоятка весла номера
пятого въехала ему в поясницу, и в тот же миг каким-то непонят¬
ным образом выехала скамейка и он шлепнулся на дно. Он также
отметил следующее любопытное обстоятельство: номер второй
в это время лежал на спине, задрав кверху обе ноги: по-видимому,
с ним случился какой-то припадок.
Под кьюзским мостом лодка прошла боком, со скоростью вось¬
ми миль в час, имея на борту единственного гребца в лице Джос-
кинза. Потом Джордж снова взобрался на свою скамью и попы¬
тался помочь Джоскинзу, но не успел опустить весло в воду, как
оно, к его величайшему удивлению, ушло под лодку, едва не ута¬
щив за собой и его.
Тем временем рулевой бросил за борт оба рулевых шнура
и разразился слезами.
Каким образом им удалось вернуться к пристани, Джордж
так и не выяснил; он помнил только, что на это потребовалось со¬
рок минут. С моста большая толпа самозабвенно любовалась ув¬
лекательным зрелищем; все выкрикивали самые противоречивые
указания. Три раза лодку удавалось вывести из-под арки, и три
раза ее затягивало обратно, и стоило рулевому увидеть мост у себя
над головой, как он снова начинал неудержимо рыдать.
По словам Джорджа, он сильно сомневался в тот день, что
когда-нибудь полюбит гребной спорт.
Гаррис больше привык кататься по морю, чем по реке; он твер¬
дит, что предпочитает гребной спорт на море. Я — нет. Помнится,
прошлым летом, в Истборне, я нанял маленькую лодочку: когда-
то я немало упражнялся в гребле на море и поэтому считал, что не
ударю лицом в грязь. Оказалось, однако, что я начисто разучился
грести. Стоило одному веслу погрузиться в воду, как другое опи¬
сывало какую-то фантастическую кривую и выскакивало на по¬
верхность. Грести обоими веслами я мог только стоя. На набереж¬
ной собралось изысканное светское общество, и мне предстояло
продефилировать перед ним в этой нелепой позе. На середине пу¬
ти я не выдержал, пристал к берегу и заручился услугами старого
лодочника, который доставил меня обратно.
До чего приятно следить, как гребет старый лодочник,— осо¬
бенно если он нанят по часам. Какое восхитительное спокойствие,
какая умиротворенность в каждом его движении! Ни малейшего
намека на суетливую поспешность, на лихорадочное стремление
вперед, которое становится сущим проклятием девятнадцатого
века. Старый лодочник никогда не утруждает себя попытками
обогнать другие лодки. Он нисколько не тревожится, когда какая-
нибудь из них обгоняет его,— собственно говоря, они все его об¬
гоняют, если только плывут в ту же сторону. Есть люди, которых
это раздражает и выводит из себя; великолепная невозмутимость
наемного лодочника во время этого испытания может послужить
нам прекрасным уроком и предостережением против честолюбия
и гордыни.
116

Научиться обыкновенной, непритязательной гребле, основан¬
ной на принципе «тише едешь — дальше будешь», не так уж труд¬
но. Но, чтобы чувствовать себя в своей тарелке, когда проплыва¬
ешь мимо девушек, требуется изрядная сноровка. Кроме того,
новичкам никак не удается попадать в такт. «Странная вещь,—
жалуется начинающий, в двадцатый раз на протяжении пяти ми¬
нут выпутывая свои весла из ваших,— я отлично справляюсь,
когда я один!»
Наблюдать двух новичков, пытающихся попасть друг другу
в такт, забавно до чрезвычайности. Второй номер считает, что за¬
гребной машет веслами самым нелепым образом и попасть ему
в такт нет никакой возможности. Загребной безумно возмущен
этим заявлением и объясняет, что вот уже десять минут, как он пы¬
тается приспособить свой стиль к жалким способностям номера
второго. Второй номер, в свою очередь, обижается и советует за¬
гребному не утруждать себя заботами о нем (втором номере), а со¬
средоточить умственные усилия на том, чтобы сколько-нибудь
разумно действовать веслами.
— А может, мне сесть загребным?—добавляет он,
считая, по-видимому, что это будет радикальным решением во¬
проса.
Следующую сотню ярдов они продолжают барахтаться с пе¬
ременным успехом, после чего загребной в порыве вдохновения
вдруг постигает тайну их неудач.
— Я понял, в чем дело! — кричит он второму номеру.— У те¬
бя мои весла! Давай-ка их сюда!
— В самом деле! А я-то ломаю себе голову, почему мне с ними
никак не управиться! — отвечает второй, просияв и тотчас же при¬
ступая к обмену.— Теперь дело пойдет на лад.
Но оно не идет на лад,— и тут не идет! Загребному, чтобы до¬
стать до весел, приходится так вытягивать руки, что они вот-вот
выскочат из суставов; в то же время второй номер при каждом
взмахе наносит себе сокрушительный удар в грудь. Тогда они
снова обмениваются веслами и приходят к выводу, что лодоч¬
ник всучил им никуда не годные весла. И, объединив свои прокля¬
тия по его адресу, они вновь приходят к дружескому взаимо¬
пониманию.
Джордж заметил, что ему часто хотелось для разнообразия
поплавать на плоскодонке. Это не так легко, как кажется. Научить¬
ся двигаться по плоскодонке и владеть шестом не труднее, чем на¬
учиться грести, но чтобы проделывать это, не теряя достоинства
и не зачерпывая воду рукавами, требуется длительная прак¬
тика.
С одним молодым человеком, моим знакомым, произошел
весьма прискорбный случай во время его первого катания на
плоскодонке. С самого начала дело пошло у него так хорошо,
что он совсем осмелел и стал расхаживать по лодке взад и
вперед с непринужденной и прямо-таки пленительной грацией.
Он выходил на нос, опускал в воду шест и затем бежал на кор¬
117

му совсем как заправский лодочник. Он выглядел просто ши¬
карно!
Не менее шикарно он выглядел бы и дальше, но, к несчастью,
оглянувшись, чтобы полюбоваться пейзажем, он сделал одним ша¬
гом больше, чем следовало, и перемахнул через борт. Он повис
на шесте, который прочно засел в иле, а лодка преспокойно про¬
должала плыть по течению. Нельзя сказать, чтобы его поза дыша¬
ла достоинством. Невоспитанный мальчишка на берегу сейчас же
крикнул своему отставшему товарищу:
— Беги сюда, тут сидит обезьяна на шесте!
Я не мог прийти на выручку своему приятелю, так как мы,
к великому сожалению, не позаботились захватить с собой запас¬
ной шест. Я мог только сидеть и смотреть на беднягу. Его лицо,
когда он вместе с шестом плавно опускался в воду, никогда не
изгладится из моей памяти,— это было лицо настоящего мысли¬
теля.
Я следил, как он погружался в воду, и видел, как он, грустный
и мокрый, карабкался на берег. Он представлял собой такую за¬
бавную фигуру, что я не мог удержаться от смеха. Я еще немного
похихикал про себя, а потом мне пришло в голову, что если хоро¬
шенько подумать, то смеяться, в общем, не над чем. Я сидел в лодке
один, без шеста, и беспомощно плыл по течению,— быть может,
прямехонько на плотину.
Тут я страшно рассердился на своего спутника за то, что ему
вздумалось шагнуть через борт и покинуть меня на произвол судь¬
бы. Хоть бы шест мне оставил!
С четверть мили меня несло течением, а потом я увидел рыба¬
чий баркас, стоявший на якоре посередине реки, и в нем двух пожи¬
лых рыбаков. Они заметили, что я плыву прямо на них, и крикнули,
чтобы я свернул в сторону.
— Не могу! — заорал я в ответ.
— Да ведь вы и не пытаетесь,— возразили они.
Когда расстояние между нами уменьшилось, я им все объ¬
яснил, и они поймали мою лодку, и одолжили мне шест. До плоти¬
ны оставалось всего с полсотни ярдов. Эта встреча была очень
кстати.
Первое свое плавание на плоскодонке я решил предпринять
в компании с тремя приятелями: предполагалось, что они на¬
учат меня обращаться с шестом. Мы не могли отправиться все
вместе, поэтому я сказал, что пойду на пристань первым, найму
лодку, немного покручусь у берега и попрактикуюсь до их
прихода.
Плоскодонки я в тот день не достал, потому что все они уже
были разобраны; мне оставалось только сидеть на берегу, любо¬
ваться рекой и ждать своих друзей.
Просидев так некоторое время, я обратил внимание на чело¬
века, катавшегося на плоскодонке; я с некоторым удивлением
заметил, что на нем точно такие же куртка и шапочка, как на мне.
Он явно был новичком и вел себя прелюбопытнейшим образом. Не
118

было никакой возможности угадать, что случится с лодкой после
того, как он в следующий раз воткнет шест; по-видимому, он и сам
этого не знал. Он толкал лодку то по течению, то против течения,
а порой она у него вдруг начинала вертеться вокруг шеста. И вся¬
кий раз он казался крайне удивленным и раздосадованным резуль¬
татом своих трудов.
Вскоре он стал центром всеобщего внимания, и собравшиеся
зрители начали биться об заклад, высказывая разнообразные пред¬
положения о том, что случится с плоскодонкой при следующем
толчке.
Тем временем на противоположном берегу появились мои
друзья; они остановились и тоже начали наблюдать за этим чело¬
веком. Он стоял к ним спиной, и они видели только его куртку
и шапочку.
Конечно, они сейчас же вообразили, что герой этого спек¬
такля — я, их возлюбленный приятель, и восторгу их не было пре¬
делов. Они начали безжалостно издеваться над беднягой.
Я сперва не понял их ошибки и подумал: «Как это некрасиво
с их стороны вести себя подобным образом, да еще по отношению
к постороннему человеку». Я уже собирался окликнуть их и уре¬
зонить, но вдруг сообразил, в чем дело, и спрятался за дерево.
Ах, как они веселились, как дразнили бедного юношу! Добрых
пять минут они пялили на него глаза, глумились над ним, поносили
его, вышучивали и издевались. Они осыпали его допотопными
остротами; они придумали даже несколько новых, специально для
него. Они выложили ему весь запас забористых словечек, принятых
в нашем кружке, а ему, вероятно, совершенно непонятных. И тогда,
не выдержав этих грубых насмешек, он обернулся, и они увидели
его лицо!
Я был очень доволен, когда убедился, что у них еще сохра¬
нились остатки совести и что они поняли, какого сваляли дурака.
Они приняли его за одного своего знакомого,— объясняли они бед¬
няге, выражая надежду, что он не считает их способными наносить
такие оскорбления кому бы то ни было, кроме ближайших друзей.
Конечно, раз они приняли его за своего друга, их можно оп¬
равдать. Как-то Гаррис рассказал мне о происшествии, которое
случилось с ним в Булони, во время купанья. Он плавал неподале¬
ку от берега, и вдруг кто-то схватил его сзади за загривок и окунул
в воду. Гаррис отчаянно отбивался, но, видимо, он имел дело с
настоящим Геркулесом, так как все его попытки вырваться
были напрасны. Он уже перестал брыкаться и попытался было на¬
строить свои мысли на душеспасительный лад, но тут злодей отпу¬
стил его.
Гаррис встал на ноги и оглянулся, в поисках своего пред¬
полагаемого убийцы. Негодяй стоял рядом и от души смеялся,
но, увидев лицо Гарриса, возникшее из водной пучины, он отпря¬
нул и ужасно сконфузился.
— Ради бога, простите меня,— растерянно пробормотал он.—
Я принял вас за своего друга.
119

Гаррис считал, что ему чертовски повезло: если бы его при¬
няли за родственника — он был бы уже утопленником.
Для плавания под парусом тоже требуются немалые знания
и опыт. Впрочем, когда я был мальчишкой, я придерживался
другой точки зрения: я считал, что сноровка придет сама собой,—
вроде как при игре в пятнашки или в мяч. У меня был товарищ,
который разделял этот взгляд, и вот однажды, в ветреный день,
нам захотелось попробовать свои силы в парусном спорте. Мы
гостили тогда в Ярмуте и решили предпринять плавание по Яру.
Мы наняли парусную лодку на лодочной станции возле моста.
— Ветерок-то свежий,— напутствовал нас лодочник,— луч¬
ше возьмите риф, а когда будете делать поворот, держите покруче
к ветру.
Мы обещали выполнить все в точности и на прощанье бодро
пожелали ему «счастливо оставаться», недоумевая про себя, что
значит «держать покруче к ветру» и где нам раздобыть этот самый
«риф», и что с ним делать, когда мы его добудем.
Пока город не скрылся из виду, мы шли на веслах, и только
выбравшись на простор, где ветер превратился в настоящий ура¬
ган, почувствовали, что настало время действовать.
Гектор — кажется, его звали Гектором — продолжал грести,
а я начал раскатывать парус. Хотя задача оказалась не из легких,
я в конце концов с ней справился, но тут же снова стал в тупик
перед вопросом, где у паруса низ и где верх.
Руководствуясь одним лишь природным инстинктом, мы, как
и следовало ожидать, приняли верх за низ и начали закреплять
парус вверх ногами. Но и это заняло у нас немало времени. Парус,
видимо, решил, что мы играем в похороны, причем я изображаю
покойника, а сам он исполняет роль погребального савана.
Потом, убедившись в ошибочности этой версии, он треснул ме¬
ня реей по голове и отказался принимать дальнейшее участие
в представлении.
— Намочи его,— сказал Гектор.— Сунь в воду и намочи.
Он объяснил мне, что моряки всегда мочат паруса, прежде
чем их поставить. Я так и поступил, но только ухудшил положе¬
ние. Когда сухой парус липнет к вашим ногам и обвивается вокруг
головы, это неприятно. Но когда то же самое проделывает парус со¬
вершенно мокрый,— это просто непереносимо.
В конце концов, соединенными усилиями, мы его одолели.
Мы подняли его не вполне вверх ногами — он свешивался несколь¬
ко набок — и привязали к мачте куском какой-то снасти, которую
пришлось для этого разрезать.
Сообщаю как факт, что лодка при этом не перевернулась.
Почему она не перевернулась, я не знаю и объяснить не в состоя¬
нии. Впоследствии я много раз всесторонне обдумывал этот во¬
прос, но не пришел к сколько-нибудь удовлетворительному объ¬
яснению подобного феномена.
Быть может, в этом сказалась злая воля, свойственная всем
вещам и явлениям нашего мира. Быть может, на основании поверх¬
120

ностных наблюдений за нашими действиями, лодка вообразила,
что мы просто собираемся покончить с собой, и вознамерилась рас¬
строить наши планы. Вот единственное объяснение, которое при¬
ходит мне в голову.
Судорожно цепляясь за планшир, мы кое-как удержались
в лодке. Это были поистине героический подвиг. Потом Гектор ска¬
зал, что пираты и другие мореплаватели во время сильных шквалов
привязывают к чему-нибудь руль и держат к ветру при помощи
одного лишь паруса; он считал, что и нам следовало бы попытать¬
ся сделать что-либо в этом роде. Но я настаивал на том, чтобы пу¬
стить лодку по ветру.
Поскольку мой план было легче осуществить, мы на нем оста¬
новились и, не расставаясь с планширом, повернули лодку под ве¬
тер.
Она тут же помчалась вперед с такой скоростью, с какой
я больше никогда под парусом не плавал и впредь не собираюсь.
Пробежав с милю, она вдруг повернула и накренилась так, что
парус наполовину погрузился в воду. Затем она каким-то чудом вы¬
прямилась и со всего размаху врезалась в длинную отмель, покры¬
тую вязким илом.
Эта илистая отмель спасла нас. Лодка проложила себе путь
в самую ее середину и там застряла. Убедившись, что нас уже не
швыряет во все стороны, как поросят в мешке, и что мы снова об¬
рели способность передвигаться по собственной воле, мы броси¬
лись к мачте и спустили парус.
Мы были сыты по горло парусным спортом. Зачем хватать
через край? Мы боялись, что пресытимся. Мы совершили плавание
под парусом,— превосходное, захватывающее, увлекательное пла¬
вание,— и пришли к выводу, что теперь для разнообразия следует
идти на веслах.
Мы достали весла, и попытались сдвинуть лодку с отмели, и
при этом сломали одно весло. Тогда мы стали действовать с вели¬
чайшей осторожностью, но нам явно подсунули трухлявые весла,
и второе сломалось еще быстрее, чем первое, оставив нас совершен¬
но беспомощными.
Впереди нас на добрую сотню ярдов простирался вязкий ил;
позади была вода. Нам оставалось только сидеть и ждать, не явит¬
ся ли кто-нибудь на выручку.
В такую погоду мало кому придет охота предпринять прогулку
по реке: прошло целых три часа, прежде чем на горизонте появи¬
лось человеческое существо. Это был старик рыбак, который,
изрядно намучившись, вытащил нас все-таки из ила и с позором
отбуксировал обратно к пристани.
Чтобы расплатиться за доставку домой, и за четыре с полови¬
ной часа пользования лодкой, и за сломанные весла, нам пришлось
ухлопать все карманные деньги, собранные за много недель. Не¬
дешево обошлось нам плавание! Но зато мы приобрели опыт, а за
опыт, как говорится, сколько ни заплати — не переплатишь.
121

Глава XVI
Рэдинг.— На буксире у парового катера.— Наглость маленьких лодок.—
Они не дают прохода паровым катерам.— Джордж и Гаррис опять увилива¬
ют от работы.— Весьма банальная история.— Стрит ли и Г оринг.
Часам к одиннадцати мы добрались до Рэдинга. Темза здесь
грязна и уныла. Все стараются поскорей миновать эти места.
Рэдинг — город старинный и знаменитый: он стоял здесь уже при
короле Этельреде, в те незапамятные времена, когда датские
военные корабли бросили якоря в бухте Кеннет и датчане высту¬
пили из Рэдинга в свой грабительский поход на Уэссекс. Именно
здесь Этельред и брат его Альфред встретили их и разбили; Аль¬
фред при этом сражался, а Этельред молился.
Позднее Рэдинг, по-видимому, считался самым удобным при¬
станищем для лондонцев, когда в Лондоне почему-либо станови¬
лось неуютно. Как только в Вестминстере появлялась чума, парла¬
мент бежал в Рэдинг, а в 1625 году за ним последовал и верховный
суд, так что здесь велись все судебные процессы. Пожалуй, время
от времени небольшие порции чумы шли Лондону на пользу, так
как они разом избавляли его и от законников, и от членов парла¬
мента.
Во время борьбы парламента с королем Рэдинг был осажден
графом Эссексом, а четверть века спустя принц Оранский разбил
там войско короля Джеймса.
В Рэдингском бенедиктинском аббатстве, развалины которо¬
го сохранились до наших дней, похоронен его основатель Ген¬
рих I; в том же аббатстве достославный Джон Гонт сочетался
браком с леди Бланш.
У Рэдингского шлюза мы повстречали паровой катер, принад¬
лежащий моим друзьям, они взяли нас на буксир и довели почти
до самого Стритли. Как приятно идти на буксире у катера! Я лично
считаю, что это куда приятнее, чем грести самому. И было бы еще
приятнее, если бы всякие дрянные лодчонки не болтались у нас на
пути. Нам приходилось то и дело стопорить машину и травить пар,
чтобы не потопить их. Просто безобразие: от этих лодок житья не
стало! Давно пора призвать их к порядку!
И какое к тому же чертовское нахальство! Вы им гудите так,
что у вас чуть котел не лопается, а они и в ус не дуют! Будь на то
моя воля, я непременно пустил бы несколько посудин ко дну и на¬
учил бы их уму-разуму.
Повыше Рэдинга Темза снова хорошеет. Возле Тайлхерста ее
немного портит железная дорога, но начиная от Мэйплдерхэма
и до самого Стритли она просто великолепна. Выше Мэйплдерхэм-
ского шлюза стоит Харвикхаус, где Карл I играл в шары. Окрест¬
ности Пенгборна, где находится курьезная крошечная гостиница
«Лебедь», вероятно, так же примелькались завсегдатаям всевоз¬
можных художественных выставок, как и обитателям самого Пенг¬
борна.
122

Чуть пониже пещеры катер моих друзей покинул нас, и тут
Гаррис стал лезть из кожи вон, доказывая, что теперь моя очередь
грести. Мне его претензия показалась совершенно неоснователь¬
ной. Еще с утра мы условились, что я должен тащить лодку до ме¬
ста, лежащего на три мили выше Рэдинга. Так вот, мы уже на це¬
лых десять миль выше Рэдинга! Ясно, что теперь опять их очередь!
Тем не менее мне не удалось внушить Джорджу и Гаррису
надлежащий взгляд на это дело; поэтому, не тратя понапрасну
пороху, я взялся за весла. Но не прошло и минуты, как Джордж
увидел какой-то черный предмет, плавающий на воде, и направил
к нему лодку. Приблизившись, Джордж перегнулся через борт и
схватил этот предмет, но тут же смертельно побледнел, вскрикнул
и откинулся назад.
Это был труп женщины. Она непринужденно лежала на по¬
верхности воды; ее лицо было нежно и спокойно. Его нельзя было
назвать прекрасным,— это было лицо преждевременно увядшее,
изможденное и худое. Но, несмотря на печать нищеты и страда¬
ний, оно все же было кротким, милым и на нем застыло то выраже¬
ние всепоглощающего покоя, которое появляется на лицах боль¬
ных, когда утихает боль.
К счастью для нас,— ибо у нас не было никакого желания
застрять здесь и околачиваться в приемной следователя,— какие-
то люди на берегу также заметили труп и сняли с нас заботу
о нем.
Впоследствии мы узнали историю этой женщины. Как и сле¬
довало ожидать, это была старая, как мир, и банальная трагедия.
Женщина любила и была обманута — или обманулась. Как бы там
ни было, она согрешила,— кто из нас без греха? Ее родные и
друзья, разумеется, сочли себя опозоренными и оскорбленными
и захлопнули перед нею двери своих домов.
Покинутая всеми в чужом и враждебном мире, сгибаясь под
тяжестью своего позора, она постепенно опускалась все ниже и ни¬
же. В течение некоторого времени она жила на двенадцать шил¬
лингов в неделю, которые добывала, занимаясь черной работой по
двенадцать часов в день; шесть шиллингов она платила за содер¬
жание ребенка, а на остальные кое-как поддерживала свое бренное
тело.
Но чтобы удержать в бренном теле живую душу, мало шести
шиллингов в неделю: связанные столь непрочными узами, они все
время пытаются расстаться. И вот в один прекрасный день женщи¬
на, видимо, яснее, чем когда-либо, почувствовала всю тяжесть, всю
беспросветность своего существования и содрогнулась, увидев
призрачную ухмылку смерти. Она обратилась к друзьям с послед¬
ним призывом, но голос несчастной парии не проник сквозь камен¬
ную стену их добропорядочности. И тогда она отправилась пови¬
дать своего ребенка; она взяла его на руки и целовала, ощущая
глухое безнадежное горе, но ничем не выдавая своих чувств, а
потом вложила в его ручонку коробку грошовых конфет, ушла,
купила на последние деньги билет и поехала в Горинг.
123

Быть может, с лесистыми берегами и ярко-зелеными лугами,
раскинувшимися вокруг Горинга, у нее были связаны мучитель¬
нейшие воспоминания, но женщины почему-то всегда прижимают
к сердцу нож, который нанес им рану. А может быть, среди этих
горьких воспоминаний сохранилась и светлая память о блажен¬
ных часах, проведенных в густой тени могучих деревьев, склоняю¬
щих свои ветви до самой земли.
Весь день она бродила по прибрежным лесам, а когда настал
вечер и сумерки окутали Темзу своей серой мантией, она простерла
руки к молчаливой реке, свидетельнице всех ее радостей и печалей.
И древняя река приняла ее в нежные объятия, и приютила ее ис¬
томленную голову у себя на груди, и прекратила ее мучения.
Так и осталась она грешницей во всем: грешной была ее
жизнь, грешной была и смерть. Помилуй ее, господи, и всех осталь¬
ных грешников, если таковые еще водятся...
Горинг на левом берегу и Стритли на правом — чудесные го¬
родки, в которых приятно провести несколько дней. До самого
Пенгборна эти места полны прелести и манят вас пуститься в пла¬
ванье, будь то под парусом среди бела дня или на веслах при лун¬
ном свете. Мы собирались дойти в тот день до Уоллингфорда, но
река улыбалась так приветливо, что мы не устояли против соблаз¬
на немного задержаться; итак, оставив лодку у моста, мы пошли
в Стритли и позавтракали в «Быке», к вящему удовольствию Мон¬
моранси.
Говорят, что холмы на обоих берегах реки некогда соединя¬
лись и преграждали ей дорогу и что Темза в те дни оканчивалась
здесь, образуя огромное озеро. Я не могу ни опровергнуть, ни до¬
казать эту версию. Я ее просто сообщаю.
Стритли — старинный город, возникший, как и большинство
прибрежных городов и деревень, еще во времена бриттов и саксов.
Горинг менее привлекателен для путешественников, если, конечно,
они располагают свободой выбора. Однако в своем роде и он до¬
статочно красив и к тому же лежит у железной дороги,— немало¬
важное преимущество на тот случай, если вы собираетесь улизнуть
из гостиницы, не заплатив по счету.
Глава XVII
Стирка.— Рыба и рыболовы.— Искусство удить рыбу.— Честный удиль¬
щик.— Рыболовная история.
Мы задержались в Стритли на два дня и отдали в стирку свою
одежду. Сперва мы попытались сами выстирать ее в реке под руко¬
водством Джорджа, но потерпели неудачу. Неудача — это еще
мягко сказано, так как до стирки наша одежда выглядела куда
приличнее, чем после. До стирки она была грязная, более того —
чрезвычайно грязная. Однако ее еще можно было носить. А вот
после стирки...— что уж тут скрывать! После этой стирки Темза
от самого Рэдинга и до Хенли стала намного чище, чем была. Мы
124

собрали и размазали по своей одежде всю грязь, накопившуюся
в реке между Рэдингом и Хенли.
Прачка в Стритли сказала нам, что она чувствует себя просто
обязанной спросить тройную цену за стирку наших вещей. На них,
сказала она, было столько грязи, что ее пришлось не отмывать,
а выгребать.
Мы безропотно оплатили счет.
Окрестности Стритли и Горинга представляют собою крупный
центр рыболовства. Рыбная ловля здесь процветает. Река в этих
местах так и кишит щуками, окунями, пескарями, угрями и плот¬
вой; вы можете сидеть и удить с утра до вечера.
Многие так и делают. Только им никогда ничего не удается
поймать. Я еще ни разу не встречал человека, который выудил бы
что-нибудь из Темзы,— если не считать, конечно, головастиков
и дохлых кошек, но это, собственно говоря, уже не относится к ры¬
боловству. Местный «Спутник рыболова» даже не заикается о воз¬
можности поймать какую-нибудь рыбешку. «Удобное местечко
для рыбной ловли» — вот все сведения, которые можно из него
почерпнуть, и я, на основании собственного опыта, могу подтвер¬
дить их справедливость.
В целом мире не сыщешь места, где удильщиков было бы
больше и они удили бы дольше. Иные рыболовы являются сюда
и удят целый день, а некоторые здесь останавливаются и удят
целый месяц. Если хотите, можете тут поселиться и удить целый
год,— результат будет тот же.
«Руководство по рыбной ловле на Темзе» гласит, что «в этих
местах ловятся также молодые щуки и окуни», но тут руководство
ошибается. Щуки и окуни в этих местах действительно есть. Это
непреложный факт, отлично мне известный. Они носятся целыми
стаями; когда вы прогуливаетесь по берегу, они наполовину вы¬
совываются из воды, глядят на вас и разевают рты в ожидании
хлебных крошек. Когда вы купаетесь, они толкутся вокруг, шны¬
ряют под ногами и выводят вас из терпения. Но чтобы они «ло¬
вились»,— будь то на червяка или еще каким-нибудь подобным
способом,— нет уж, дудки!
Конечно, рыболов я неважный. В свое время я положил не¬
мало трудов, чтобы овладеть этим искусством, и, как мне казалось,
добился заметных успехов. Однако знатоки сказали, что настоя¬
щего рыболова из меня не выйдет, и посоветовали бросить это дело.
Они говорили, что у меня поразительно точный бросок, и за глаза
хватит сообразительности, и что я в достаточной степени лодырь
от природы. И все же они считали, что я никогда не добьюсь успе¬
ха в рыбной ловле. Для этого у меня не хватает воображения.
Они говорили, что я мог бы стать неплохим поэтом, автором
бульварных романов, репортером или еще чем-нибудь в этом роде;
но для того чтобы занять известное положение среди рыболовов
на Темзе, требуется куда больше фантазии, выдумки и изобре¬
тательности, чем у меня.
125

Кое у кого сложилось впечатление, что умения бессовестно
и нахально врать вполне достаточно, чтобы стать выдающимся
рыболовом; это роковая ошибка. Простая, бесхитростная выдумка
ничего не стоит; на нее способен любой желторотый юнец. Тща¬
тельная разработка деталей, тончайшие штрихи достоверности,
убедительность и правдивость, граничащие с педантизмом,— вот
признаки, по которым узнают бывалого рыболова.
Предположим, кто-нибудь войдет и скажет: «Слушайте, вчера
вечером я наловил полторы сотни окуней» или: «В прошлый поне¬
дельник я вытащил пескаря весом в восемнадцать фунтов и длиною
в три фута».
Это бездарно, это не имеет ничего общего с искусством. Это
свидетельствует о дерзости — и только.
Нет, уважающий себя рыболов гнушается столь грубой
ложью. Его метод заслуживает внимательного изучения.
Он преспокойно входит, не снимая шляпы, выбирает себе
кресло поудобнее, набивает трубку и, ни слова не говоря, начинает
курить. Снисходительно выслушав похвальбу новичков и дождав¬
шись паузы, он вынимает трубку изо рта, выколачивает золу о ка¬
минную решетку и замечает:
— Ладно, о том, что я поймал во вторник вечером, лучше
никому и не рассказывать.
— Да почему же? — спрашивают его.
— Да потому, что мне все равно никто не поверит,— спо¬
койно отвечает он, без малейшего оттенка горечи в голосе. Потом
он вновь набивает трубку и заказывает хозяину тройную порцию
шотландского виски со льдом.
После этого наступает молчание; никто не решается возра¬
жать столь почтенному джентльмену. Теперь он может расска¬
зывать, не опасаясь, что его прервут.
— Нет,— задумчиво продолжает он,— я бы и сам не пове¬
рил, расскажи мне кто-нибудь такую историю, но тем не менее это
факт! Я сидел с полудня до вечера и абсолютно ничего не поймал;
полсотни подлещиков и десятка два щучек, разумеется, в счет не
идут. Я уже решил, что клев никуда не годится, и хотел бросить,
как вдруг чувствую: кто-то здорово рванул лесу. Я подумал, что
это опять какая-нибудь мелочь, и дернул. Пусть меня повесят, если
удилище подалось хоть на дюйм! Ушло целых полчаса,— полчаса,
сэр! — пока мне удалось справиться с этой рыбиной, и каждую
секунду я ожидал, что удилище переломится! Наконец я выта¬
щил, и как вы думаете, кого? Осетра! Сорокафунтового осетра!
Попался на крючок, сэр! Да, сэр, я понимаю ваше удивление!..
Хозяин, еще тройную шотландского, пожалуйста!
И тут он начинает расписывать, как все были поражены, и что
сказала его жена, когда он пришел домой, и что подумал об этом
Джо Багглз.
Я спросил хозяина одной гостиницы, не приводят ли его порой
в ярость все эти рыболовные истории. Он ответил:
— Нет, сэр, теперь уже нет. Поначалу, конечно, у меня от них
126

глаза на лоб лезли... Господи боже, да ведь нам с хозяйкой при¬
ходится слушать их с утра до вечера. Ко всему привыкаешь, знае¬
те ли. Ко всему привыкаешь.
Знавал я одного юношу. Это был честнейший паренек: при¬
страстившись к рыбной ловле, он взял себе за правило никогда
не преувеличивать свой улов больше чем на двадцать пять про¬
центов.
— Когда я поймаю сорок штук,— говорил он,— я буду всем
рассказывать, что поймал пятьдесят, и так далее. Но сверх того,—
говорил он,— я лгать не стану, потому что лгать грешно.
Однако двадцати пяти процентов было явно недостаточно.
Ему никак не удавалось держаться в этих пределах. Действи¬
тельно, самый большой его улов выражался цифрой три, а доба¬
вить к трем двадцать пять процентов нет никакой возможности,
во всяком случае, когда дело касается рыбы.
Ему пришлось повысить процент до тридцати трех с третью,
но и этого не хватало, если удавалось поймать только одну или
две рыбки. Тогда, чтобы упростить дело, он решил удваивать
количество.
В течение двух месяцев он действовал по этой системе, но
потом разочаровался и в ней. Никто не верил, что он преувели¬
чивает улов только в два раза, и его репутация вконец испорти¬
лась, поскольку такая умеренность ставила его в невыгодное по¬
ложение среди других рыболовов. Поймав три маленькие рыбешки
и уверяя всех, что поймал шесть, он испытывал жгучую зависть
к человеку, который заведомо выловил всего одну, а расска¬
зывал направо и налево, что выудил два десятка.
В конце концов он заключил с самим собою соглашение,
которое свято соблюдал; оно состояло в том, что каждая пойман¬
ная рыбка считалась за десяток, и еще десяток прибавлялся для
почина. Например, если ему не удавалось вообще ничего поймать,
он говорил, что выудил десяток. Десяток — это был наименьший
улов, возможный при такой системе; это был ее, так сказать, фун¬
дамент. А дальше, если моему пареньку и в самом деле удавалось
случайно подцепить одну рыбку, он считал ее за двадцать, две
рыбки сходили за тридцать, три — за сорок и так далее.
Система эта была настолько проста и удобна, что пошли раз¬
говоры о том, не следует ли принять ее для всей рыболовной бра¬
тии. Действительно, года два назад Комитет ассоциации рыболо¬
вов на Темзе рекомендовал ее повсеместное применение, но ста¬
рейшие члены ассоциации воспротивились этому. Они сказали,
что идея недурна, но множитель следует удвоить и каждую рыбу
считать за двадцать.
Если у вас найдется свободный вечерок, советую вам за¬
браться в какую-нибудь маленькую прибрежную гостиницу и облю¬
бовать себе местечко в баре. Вы непременно встретите там двух¬
трех закоренелых удильщиков, которые, потягивая пунш, заставят
вас проглотить за полчаса такую порцию рыболовных историй,
что у вас потом целый месяц будет пучить живот!
127

На второй день пребывания в Стритли мы с Джорджем и со¬
бакой, покинутые на произвол судьбы (Гаррис запропастился
неведомо куда; среди дня он вышел побриться, потом вернулся,
потом ровно сорок минут начищал свои башмаки, и больше мы его
не видели), так вот, мы с Джорджем и собакой прогулялись ве¬
черком в Уоллингфорд, а на обратном пути забрели в маленькую
прибрежную гостиницу, чтобы отдохнуть, закусить и прочее.
Мы вошли в общую комнату и уселись. Там был какой-то
старик, куривший длинную глиняную трубку, и мы, конечно, на¬
чали беседовать.
Он сообщил нам, что сегодня был славный денек, а мы со¬
общили ему, что вчера был славный денек, а потом мы все трое
сообщили друг другу, что, вероятно, и завтра будет славный денек;
Джордж еще сказал, что урожай, кажется, будет отличный.
После этого каким-то образом выяснилось, что мы здесь про¬
ездом и завтра утром двинемся дальше. Затем беседа прервалась
и наступила пауза, во время которой наши глаза рассеянно
блуждали по комнате. В конце концов они остановились на пыль¬
ном, древнем стеклянном шкафчике, повешенном высоко над ка¬
минной полкой. В нем красовалось чучело форели. Эта форель
просто загипнотизировала меня: она была чудовищной величины.
По совести говоря, я сперва подумал, что это треска.
— А! — сказал джентльмен, проследив направление моего
взгляда.— Славная штучка, не правда ли?
— Совершенно необыкновенная,— пробормотал я, а Джордж
спросил старика, сколько она, по его мнению, весит.
— Восемнадцать фунтов и шесть унций,— ответил наш при¬
ятель, поднимаясь и снимая с вешалки свой плащ.— Да,— про¬
должал он,— третьего числа будущего месяца стукнет шестна¬
дцать лет с того дня, как я вытащил эту рыбу. Я поймал ее на маль¬
ка, чуть пониже моста. Люди рассказали мне, что она завелась
у нас в реке, а я и говорю: я должен ее поймать! И поймал ведь!
Пожалуй, в наше время не много вы найдете таких крупных форе¬
лей. Спокойной ночи, джентльмены, спокойной ночи!
Тут он вышел, и мы остались одни.
После этого мы глаз не могли оторвать от форели. Это была
действительно замечательная форель. Мы все еще смотрели на
нее, когда у гостиницы остановилась повозка. Спустя некоторое
время возчик вошел в комнату с кружкой пива в руке и тоже за¬
смотрелся на рыбу.
— Здоровенная форель, а? — сказал Джордж, обращаясь
к нему.
— Что и говорить, сэр, не маленькая,— ответил возчик; потом
он отхлебнул пива и спросил: — Может, вас здесь не было, сэр,
когда ее поймали?
— Нет, не было,— сказали мы.— Мы приезжие.
— Ах, вот как,— сказал возчик,— тогда, конечно, это слу¬
чилось не при вас. Я поймал эту форель лет пять назад.
— Так, значит, это вы ее поймали? — сказал я.
128

— Да, сэр,— ответил наш общительный собеседник,— я пой¬
мал ее как-то в пятницу днем, малость пониже шлюза, а лучше
сказать, пониже того моста, где тогда был шлюз; и ведь поймал-то
просто на муху, вот здорово! Я собирался Наловить щучек, а фо¬
рель мне и в голову не приходила, будь я проклят, так что, когда
я увидел у себя на крючке эту громадину, я, черт побери, чуть не
окочурился. Ведь в ней как-никак двадцать шесть фунтов! Спо¬
койной ночи, джентльмены, спокойной ночи!
Спустя несколько минут пришел третий посетитель и описал,
как он поймал эту форель ранним утром на уклейку. Затем он
ушел, а на смену ему явился флегматичный джентльмен средних
лет, который с важным видом уселся у окна.
Сперва все молчали. Потом Джордж повернулся к вновь
прибывшему и сказал:
— Прошу прощения, сэр, и надеюсь, что вы извините нашу
смелость, но мой друг и я совсем чужие в этих местах и были бы
весьма признательны, если бы вы рассказали нам, как вам удалось
поймать эту форель.
— А кто вам сказал, что эту форель поймал я? — удивился
посетитель.
Мы ответили, что никто не говорил, но мы инстинктивно по¬
чувствовали, что это дело его рук.
— Вот уж это действительно поразительный случай,— рас¬
смеялся флегматичный джентльмен,— совершенно поразительный,
так как вы попали в самую точку! Действительно, ее поймал я.
Подумать только! Как вы угадали? Нет, это совершенно пора¬
зительно!
Он совсем разошелся и рассказал нам, как потратил полчаса,
чтобы вытащить эту форель, и как у него сломалось удилище. Он
сообщил нам, что, придя домой, тщательно взвесил ее и она потя¬
нула тридцать четыре фунта.
Потом и он, в свою очередь, ушел, а к нам заглянул хозяин
гостиницы. Мы передали ему все варианты рассказа о поимке
форели. Он был в полном восторге, и мы хохотали до упаду.
— Выходят, Джим Бейтс, и Джо Магглз, и мистер Джонс,
и старина Билли Мондерс уверяли вас, что это они поймали фо¬
рель? Ха-ха-ха!.. Вот здорово!..— потешался наш добрейший
хозяин.— Да доведись любому из них поймать такую рыбину,
разве он отдал бы ее мне, чтобы украсить мою гостиную? Как бы
не так! Ха-ха-ха!!
И тут он рассказал нам подлинную историю этой форели.
Оказывается, поймал ее он сам, много лет тому назад, когда был
совсем еще молодым пареньком. Для этого не потребовалось ни¬
какого искусства,— ему просто повезло, как везет иной раз маль¬
чугану, который, соблазнившись солнечным днем, убегает из шко¬
лы, чтобы посидеть на берегу с удочкой, сделанной из обрывка
бечевки, привязанного к концу длинного прута.
Он рассказал нам, как притащил эту форель домой, и как она
спасла его от заслуженной порки, и как сам учитель признал, что
5 Дж. К. Джером
129

она стоит всех четырех действий арифметики с тройным правилом
в придачу.
Тут его зачем-то вызвали из комнаты, а мы с Джорджем
уставились на необыкновенную рыбу.
Это была воистину поразительная форель. Чем больше мы на
нее смотрели, тем больше восхищались.
Джордж был так пленен ею, что взобрался на спинку стула,
чтобы получше рассмотреть это чудо.
И вдруг стул пошатнулся; Джордж, чтобы удержаться, су¬
дорожно уцепился за шкафчик с форелью, шкафчик с грохо¬
том полетел на пол, а за ним последовал и Джордж вместе со
стулом.
— Рыба цела? — в ужасе вскричал я, бросаясь к нему.
— Надеюсь, что да,— ответил Джордж, осторожно подни¬
маясь на ноги и осматриваясь.
Но он ошибся. Форель лежала на полу, разбитая на тысячу
кусков,— я сказал тысячу, но, возможно, их было только девять¬
сот. Я не считал.
Нам показалось весьма странным и непонятным, как чучело
форели могло разлететься на такие мелкие куски.
Это и впрямь было бы весьма странно и непонятно, будь перед
нами действительно чучело. Но чучела не было.
Форель была гипсовая.
Глава XVIII
Шлюзы.— Мы с Джорджем фотографируемся.— Уоллингфорд.— Дорче¬
стер.— Абингдон.— Отец семейства.— Подходящее местечко, чтобы уто¬
питься.— Трудный участок реки.— Деморализующее влияние речного
воздуха.
Рано поутру мы покинули Стритли, прошли на веслах до
Калэма, ввели лодку в заводь и, натянув над собой брезент, легли
спать.
Река между Стритли и Уоллингфордом не представляет осо¬
бого интереса. За Кливом тянется длинный, в шесть с половиной
миль, плес без единого шлюза. На верхней Темзе, считая от Тед-
дингтона, это, по-моему, самый длинный непрерывный плес, и на
нем Оксфордский гребной клуб устраивает традиционные состяза¬
ния восьмерок.
Однако это отсутствие шлюзов, столь удобное для заправских
гребцов, весьма огорчает всех, кто путешествует для развле¬
чения.
Я, например, очень люблю шлюзы. Они приятно разнообразят
монотонное плавание. Мне нравится сидеть в лодке и медленно
подниматься из прохладных глубин к новым горизонтам и новым
пейзажам; или погружаться в бездну и потом следить, как расши¬
ряется узкая полоска дневного света между створками мрачных,
скрипучих ворот; и вот вашему взору уже открывается гладь ла¬
130

сково улыбающейся реки и вы выводите свою лодочку из недолгого
плена на приветливый простор Темзы.
Как они живописны, эти шлюзы! Как приятно 1 перекинуться
словечком с пожилым толстяком — смотрителем шлюза, с его ве¬
селой женой и ясноглазой дочкой. Здесь всегда можно встретить
другие лодки и обменяться сплетнями. Без этих обсаженных цве¬
тами шлюзов Темза перестала бы казаться страной чудес.
Разговор о шлюзах напомнил мне катастрофу, которая чуть
не случилась со мною и Джорджем однажды прекрасным летним
утром у Хэмптон-Корта. День был чудесный, шлюз буквально
кишел лодками, и, как повелось на Темзе, какой-то предприимчи¬
вый фотограф нацелился снять нас в тот момент, когда шлюз
начнет наполняться.
Я его сперва не заметил и поэтому был весьма удивлен, обна¬
ружив, что Джордж лихорадочно разглаживает брюки, взбивает
чуб и залихватски сдвигает шапочку на самый затылок; потом,
скроив снисходительно-скорбную мину, принимает изящную позу
и пытается куда-нибудь спрятать ноги.
Сперва мне пришло в голову, что он заметил какую-нибудь
знакомую девушку, и я стал оглядываться, чтобы выяснить, кто
она. Тут я увидел, что все вокруг меня словно окаменели. Люди
сидели или стояли в таких причудливых и нелепых позах, какие
встретишь разве только на картинках, украшающих японские
веера. Все девушки улыбались. Ах, как мило они выглядели! А мо¬
лодые люди хмурились, и лица их выражали строгость и благо¬
родство. Тут меня наконец осенило, я все понял и страшно испу¬
гался, что не успею приготовиться. Лодка наша была впереди всех,
и с моей стороны было бы просто невежливо испортить фотографу
снимок.
Я быстро повернулся лицом к аппарату и стал в позу на носу
лодки; с небрежной грацией я опирался на багор, и вся моя фигура
дышала силой и ловкостью. Я пригладил волосы, выпустил на лоб
вьющуюся прядь и придал лицу выражение томной грусти с легким
оттенком цинизма, которое, как я слышал, мне очень идет.
Пока мы так стояли в ожидании решительного момента, сзади
раздался чей-то голос:
— Эй, вы, посмотрите на свой нос!
Мне нельзя было оглянуться, чтобы выяснить, в чем дело
и чей это нос нуждается в осмотре. Я только украдкой взглянул
на нос Джорджа. Нос как нос,— во всяком случае, никаких попра¬
вимых изъянов я в нем не обнаружил. Тогда я скосил глаза на свой
собственный нос, но и он как будто был в порядке.
— Посмотрите же на свой нос, осел вы этакий! — крикнул
тот же голос, но уже громче.
Затем другой подхватил:
1 Вернее, было приятно. Управление речной охраны стало теперь настоящим
агентством по найму идиотов. Большинство новых шлюзовых смотрителей, осо¬
бенно на оживленных участках реки,— сварливые, раздражительные старикашки,
совершенно неподходящие для этой должности. (Примеч. автора.)
131

— Вытаскивайте скорее свой нос, эй, вы, вы, двое с собакой!
Ни я, ни Джордж не решались оглянуться. Фотограф уже
взялся рукой за крышечку и приготовился делать снимок. С чего
это они так орут? Что там такое с нашими носами? Откуда и за¬
чем их вытаскивать?
Но тут завопил уже весь шлюз, и чей-то могучий бас проревел:
— Посмотрите же на свою лодку, сэр! Вы, вы, в черно-красной
шапке! Пошевеливайтесь, не то на снимке выйдут ваши трупы!
Тут мы оглянулись и увидели, что нос нашей лодки застрял
между брусьями стенки шлюза, а вода прибывает, и лодка все
наклоняется вперед. Еще секунда — и мы перевернемся. С быстро¬
той молнии мы схватили по веслу и сильным ударом оттолкнулись
от стенки; лодка освободилась, а мы полетели вверх тормашками.
Нет, мы не стали украшением этой фотографии,— ни я, ни
Джордж. Как и следовало ожидать при нашей незадачливости,
фотограф пустил в ход свою чертову машину как раз в тот момент,
когда мы лежали на дне лодки, отчаянно болтая ногами в воздухе,
а на наших физиономиях было написано: «Где мы? Что случи¬
лось?»
Разумеется, наши четыре ноги расположились в центре сним¬
ка. Они почти начисто заслонили все остальное. Они заняли весь
передний план. За ними виднелись смутные очертания других
лодок и какие-то клочки окружающего пейзажа, но все это выгля¬
дело таким жалким и незначительным в сравнении с нашими но¬
гами, что пассажиры других лодок устыдились собственного ничто¬
жества и не стали заказывать карточки.
Владелец одного катера, заказавший было полдюжины сним¬
ков, отменил свой заказ, как только увидел негатив. Он согла¬
шался взять их, если кто-нибудь найдет там его яхту. Но это никому
не удалось; яхта скрывалась где-то за правой ногой Джорджа.
Вообще это была пренеприятная история. Фотограф считал,
что мы с Джорджем должны взять по дюжине карточек каждый,
поскольку мы заняли девять десятых площади снимка. Однако мы
отказались. Мы заявили, что не прочь сниматься во весь рост, но,
во всяком случае, не вверх ногами.
Уоллингфорд, лежащий шестью милями выше Стритли,—
старинный городок, сыгравший немалую роль в истории Англии.
Сперва это был жалкий, примитивный, сооруженный из глины по¬
селок, основанный бриттами, которые жили здесь до тех пор, пока
римские легионеры не прогнали их и не заменили окружавшие его
глинобитные стены мощными укреплениями, развалины которых
до сих пор противостоят натиску Времени — так прочно умели
строить каменщики тех древних времен.
Но, не справившись со стенами римских крепостей, Время
обратило в прах самих римлян, и в последующие годы до прихода
норманнов эти места были ареной сражений между свирепыми
саксами и дюжими датчанами.
Укрепленный и обнесенный стенами город простоял до самой
Парламентской войны, когда Фэрфакс подверг его долгой и же¬
132

стокой осаде. В конце концов город пал и его стены были сровнены
с землей.
Между Уоллингфордом и Дорчестером берега Темзы стано¬
вятся более холмистыми, разнообразными и живописными. Дор¬
честер стоит в полумиле от реки. На маленькой лодке до него
можно добраться по мелководью; однако лучше всего пристать
к берегу у Дэйского шлюза и пройти к городу лугами. Дорчестер —
очаровательный, мирный, старинный городок, сладко дремлющий
среди тишины и безмолвия.
Как и Уоллингфорд, он существовал уже во времена бриттов;
он назывался тогда Caer Doren, «город на воде». Позднее здесь
был огромный римский лагерь, окруженный укреплениями, от ко¬
торых в наши дни остались только невысокие пологие холмы. При
саксах Дорчестер был столицей Уэссекса. Когда-то этот древний
город был богат и силен, а теперь, оставшись в стороне от шумного
света, он тихонько дремлет и клюет носом.
Клифтон-Хэмпден — прелестная деревушка, старинная, мир¬
ная, утопающая в цветах; окрестности ее живописны и разнооб¬
разны. Если вам доведется заночевать в Клифтоне, остановитесь
лучше всего в «Ячменной скирде». Это, безусловно, самая ста¬
ринная и самая занятная гостиница на Темзе. Она стоит справа от
моста, довольно далеко от деревни. Покатая соломенная кровля и
решетчатые окна придают ей почти сказочный вид, а когда попа¬
даешь внутрь, то и вовсе начинаешь чувствовать себя «в некотором
царстве, в некотором государстве».
Для героини современного романа подобная гостиница ед¬
ва ли была бы подходящим убежищем. Героиня современного ро¬
мана, как правило, обладает «божественно статной фигурой» и
ежеминутно «выпрямляется во весь рост». В «Ячменной скирде»
она при этом всякий раз стукалась бы головой о потолочные балки.
Для пьяниц эта гостиница тоже не подходит. Здесь такая уйма
всяких ступенек в самых неожиданных местах,— то вверх, при
входе в одну комнату, то вниз, при входе в другую, — что пьяному
нечего и думать благополучно разыскать свою спальню и добрать¬
ся до кровати.
Наутро мы встали рано, так как хотели к полудню попасть в
Оксфорд. Просто удивительно, как рано встаешь, когда ночуешь на
открытом воздухе! Если спишь не на перине, а на дне лодки, завер¬
нувшись в плед и сунув под голову саквояж вместо подушки, то
как-то нет охоты выкраивать «еще хоть пять минуток». Поэтому
к половине девятого мы не только покончили с завтраком, но даже
успели пройти через Клифтонский шлюз.
От Клифтона до Калэма тянутся плоские, унылые, однообраз¬
ные берега, но за Калэмским шлюзом — это самый холодный и
глубокий шлюз на Темзе — местность становится привлека¬
тельнее.
Абингдон стоит у самой реки. Это типичный провинциальный
городок, спокойный, чистенький, чрезвычайно респектабельный и
невыносимо скучный. Он считает себя старинным и гордится этим,
133

но едва ли ему сравниться с Уоллингфордом и Дорчестером. Ко¬
гда-то в нем было знаменитое аббатство; теперь оно разрушено, и
его полуразвалившиеся, некогда освященные стены служат в наши
дни приютом для пивоварни.
В Абингдонской церкви св. Николая стоит памятник Джону
Блейкуоллу и его жене Джейн, которые после долгого и счастли¬
вого супружества скончались в один и тот же день, 21 августа
1625 года. В церкви св. Елены вы найдете записи о мистере У. Ли,
который умер в 1637 году после того, как «произвел на свет силою
чресл своих две сотни потомков без трех». Если вы дадите себе
труд подсчитать, то обнаружите, что семейство мистера Ли состоя¬
ло из ста девяноста семи человек. Мистер Ли пять раз избирался
мэром Абингдона и был, без сомнения, благодетелем своих со¬
граждан. Поскольку, однако, наш девятнадцатый век страдает от
перенаселенности, я надеюсь, что таких людей, как мистер Ли,
осталось немного.
Между Абингдоном и Ньюнэм-Кортни река прелестна. В нью-
нэмском парке стоит побывать. Он открыт для осмотра по вторни¬
кам и четвергам. Во дворце собраны богатые коллекции картин и
редкостей, да и сам парк очень красив.
Омут у Сэндфордской запруды, сразу же за шлюзом,— насто¬
ящая находка для всякого, кто ищет подходящего местечка, что¬
бы утопиться. Здесь необычайно сильное подводное течение: стоит
лишь вам туда попасть — и дело в шляпе. Тут установлен обелиск,
отмечающий место, где уже утонули двое купальщиков. Ступеньки
этого обелиска служат трамплином для молодых людей, желающих
на собственном опыте убедиться в том, что здесь и в самом деле
опасно.
За милю до Оксфорда лежит Иффлийский шлюз с «Мельни¬
цей»; для художников, помешанных на речных пейзажах, это из¬
любленный сюжет. Кстати сказать, после их картин настоящий
шлюз вызывает некоторое разочарование. Вообще, я заметил, что
почти все вещи в этом мире выглядят на картинах куда лучше, чем
в действительности.
Около половины первого мы прошли Иффлийский шлюз, при¬
вели лодку в порядок, сделали приготовления к высадке и двину¬
лись на приступ последней мили.
Я не знаю на Темзе более трудного участка, чем эта миля меж¬
ду Иффли и Оксфордом. Чтобы ориентироваться в этих местах,
нужно здесь родиться. Я плавал тут множество раз, но освоиться
мне так и не удалось. Человек, способный безошибочно пройти по
фарватеру от Оксфорда до Иффли, сумел бы, вероятно, ужиться
под одной крышей с женой, тещей, старшей сестрой и старой слу¬
жанкой, которая нянчила его в младенческие годы.
Сперва течение тащит вас к правому берегу, потом к левому,
потом оно выносит вас на середину, заставляет сделать три полных
оборота вокруг собственной оси, потом несет обратно и кончает,
как правило, попыткой расплющить вас в лепешку о какую-ни¬
будь баржу.
134

Все это послужило причиной того, что на протяжении послед¬
ней мили мы то и дело становились поперек дороги другим лодкам,
и они нам; а это, в свою очередь, послужило причиной того, что обе
стороны проявили повышенную склонность к бранным выра¬
жениям.
Не знаю, чем это объяснить, но на реке все необыкновенно
раздражительны. Пустяковые неудачи, которые на суше проходят
почти незамеченными, приводят вас в бешенство, если они случа¬
ются на воде. Когда Гаррис и Джордж разыгрывают из себя ослов
на суше, я снисходительно посмеиваюсь; но когда они ведут себя,
как болваны, на реке — я пускаю в ход такие ругательства, что
кровь стынет в жилах. Когда другая лодка лезет прямо наперерез
моей, я испытываю непреодолимое желание схватить весло и пере¬
бить сидящих в ней,— всех до единого.
Люди, обладающие на суше мягким и кротким характером,
становятся грубыми и кровожадными, как только попадают в лод¬
ку. Однажды мне довелось совершить небольшое плавание с мо¬
лодой леди. В обычной жизни она была на редкость милым и неж¬
ным созданием, но слушать, как она выражается на реке, было
просто страшно.
— Эй, будь ты проклят! — кричала она, когда на пути попа¬
дался какой-нибудь незадачливый гребец.— Куда прешь! Не ви¬
дишь, что ли?
А если парус не устанавливался в нужное положение, она
хватала его, грубо дергала и приговаривала:
— Ах ты, паршивец!
И тем не менее, как я уже говорил, на берегу она была очень
любезна и приветлива.
Речной воздух, несомненно, оказывает деморализующее вли¬
яние на человеческий характер. Вероятно, этим и объясняется,
что даже грузчики с барж иной раз грубят друг другу и загибают
словечки, которых в спокойные минуты сами же, без сомнения,
стыдятся.
Глава XIX
Оксфорд.— Рай в представлении Монморанси.— Лодка, нанятая в верховь¬
ях Темзы, ее прелести и преимущества.— «Гордость Темзы».— Погода пор¬
тится.— Темза при различной погоде.— Вечерок не из веселых.— Тоска по
невозможному.— Завязывается веселая беседа.— Джордж играет на банд¬
жо.— Траурная мелодия.— Еще один дождливый день.— Бегство.— Скром¬
ный ужин и тост.
В Оксфорде мы провели два очень приятных дня. Оксфорд
переполнен собаками. Монморанси отметил первый день одинна¬
дцатью драками, второй — четырнадцатью и, по-видимому, решил,
что попал прямо в рай.
Среди людей, от природы слишком слабых (или слишком ле¬
нивых), чтобы находить удовольствие в гребле против течения,
распространен обычай нанимать в Оксфорде лодку и спускаться
135

по течению Темзы. Однако люди энергичные, конечно, предпочи¬
тают подниматься вверх по реке. Не дело — плыть всегда по те¬
чению. Чувствуешь громадное удовлетворение, когда напрягаешь
мышцы, борешься с рекой и наперекор ей прокладываешь себе
путь вперед. По крайней мере, у меня возникает именно такое чув¬
ство,— в особенности, когда я сижу за рулем, а Гаррис и Джордж
гребут.
Всем, кто решит избрать Оксфорд отправной точкой своего
путешествия, я рекомендую запастись собственной лодкой,—
если только нет возможности запастись чужой, без риска попасть¬
ся. Лодки, которые можно получить напрокат в верхнем течении
Темзы, повыше Марло,— в общем, превосходны. Они почти не про¬
текают и, если соблюдать осторожность, лишь в редких случаях
идут ко дну или распадаются на составные части. В них есть места
для сидения и все — или почти все — необходимое, чтобы грести и
править.
Но красотой они не блещут. В лодке, которую вы возьмете
напрокат на Темзе повыше Марло, вам не удастся пофорсить и
пустить кому-нибудь пыль в глаза. Она быстро положит конец
подобным затеям своих пассажиров. Это ее главное, можно даже
сказать — единственное достоинство.
Временный владелец наемной лодки склонен к скромности и
уединению. Он любит держаться в тени деревьев и путешествует
большей частью либо рано утром, либо поздно вечером, когда река
пустынна и на него некому глазеть.
Завидев издали знакомого, он вылезает на берег и прячется за
дерево.
Однажды летом я принимал участие в прогулке, для кото¬
рой наша компания наняла на несколько дней лодку в верховь¬
ях Темзы. Никто из нас до тех пор не видел наемной лодки, а
когда мы ее увидели, то никак не могли догадаться, что это за
предмет.
Мы заказали по почте четырехвесельный скиф. Когда мы яви¬
лись на пристань с чемоданами в руках и назвали себя, лодочник
сказал:
— Как же, как же, вы заказали четырехвесельный скиф. Все
в порядке. Джим, притащи-ка сюда «Гордость Темзы»!
Мальчик ушел и через пять минут вернулся, с трудом волоча
за собой деревянную колоду доисторического происхождения, ко¬
торую, судя по всему, недавно выкопали из-под земли, и к тому же
выкопали так небрежно, что без всякой необходимости нанесли ей
тяжкие повреждения.
Лично я, с первого взгляда на этот предмет, решил, что передо
мной какая-то реликвия эпохи Древнего Рима; какая именно, я
затруднялся определить, но полагал, что скорее всего гроб.
Такое предположение казалось мне весьма правдоподобным,
поскольку верховья Темзы изобилуют римскими древностями. Од¬
нако один из нас, серьезный юноша, смысливший кое-что в геоло¬
гии, поднял на смех мою римскую теорию и объявил, что любой
136

мало-мальски мыслящий человек (категория, к которой он, при
всем желании, причислить меня не может) сразу же узнает в най¬
денном мальчишкой предмете окаменелый скелет кита. И он указал
нам на ряд признаков, свидетельствовавших о том, что этот кит
увидел свет в доледниковый период.
Чтобы покончить с этой дискуссией, мы обратились к мальчиш¬
ке. Мы заклинали его откинуть страх и сказать нам, положа руку
на сердце, что это такое: окаменелый скелет допотопного кита или
древнеримский гроб?
Мальчик сказал, что это — «Гордость Темзы».
Сперва мы нашли его ответ чрезвычайно остроумным и кто-то
даже дал ему два пенса за находчивость, но когда он стал наста¬
ивать, мы решили, что шутка переходит границы, и разозлились.
— Ну, хватит, хватит, милейший! — оборвал его наш капи¬
тан.— Нечего дурака валять! Тащи это корыто обратно к мамаше,
а нам давай лодку.
Тогда к нам опять вышел хозяин и заверил нас словом делово¬
го человека, что эта штука — действительно лодка, и не просто
лодка, а тот самый «четырехвесельный скиф», на котором нам пре-
стоит спуститься по течению Темзы.
Мы, конечно, здорово разворчались. Мы считали, что он
мог бы, по крайней мере, побелить ее или осмолить,— в общем,
хоть что-нибудь сделать, чтобы ее можно было отличить от обломка
кораблекрушения. Но он не видел в ней никаких недостатков.
Он даже обиделся на наши замечания. Он сказал, что выбрал
для нас лучшую лодку на всей пристани и что это просто черная
неблагодарность с нашей стороны.
Он сказал, что «Гордость Темзы», в том виде, в каком она
здесь стоит (надо бы сказать не «стоит», а «рассыпается»), слу¬
жит верой и правдой целых сорок лет только на его памяти, и никто
никогда на нее не жаловался, и он никак не поймет, что это на нас
нашло.
Мы воздержались от дальнейших пререканий.
Мы связали веревочками части этой, с позволения сказать,
лодки, оклеили самые неприглядные места кусками обоев, помо¬
лились богу и вступили на борт.
За шестидневное пользование этой посудиной с нас содрали
тридцать пять шиллингов; на любой распродаже обломков, выки¬
дываемых волнами на берег, мы могли бы приобрести такую же
рухлядь за четыре шиллинга и шесть пенсов.
На третий день пребывания в Оксфорде погода испортилась.
(Простите! Я возвращаюсь к рассказу о нашем теперешнем путе¬
шествии.) Мы пустились в обратный путь под мерно моросящим
дождем.
Река — в дни, когда сверкает солнце, пляшет на веселых вол¬
нах, бродит по лесам и рощам, золотит вершины буков, гонит тень
из-под деревьев, блещет на колесах мельниц, шлет купавам поце¬
луи, прыгает с плотины в воду, серебрит мосты и стены, озаряет
все селенья, радует луга и пашни, оплетает сетью ивы, отдыхает
137

в каждой бухте, уплывает с каждой лодкой, наполняет мир сиянь¬
ем,— в дни такие наша Темза — полный золота поток.
Но река — в ненастье, в холод, когда волны грязнобуры,
дождик в них роняет слезы, шепчет жалобно, по-вдовьи, а вокруг
стоят деревья в бледных саванах тумана, в чем-то молча упрекают,
словно призраки немые, призраки с печальным взором, призраки
друзей забытых,— неживая, теневая, скорби полная река.
Солнечный свет — это горячая кровь природы. Какими туск¬
лыми, какими безжизненными глазами смотрит на нас мать-земля,
когда солнечный свет гаснет и покидает ее! Нам тогда тоскливо с
нею: она словно не узнает и не любит нас. Она подобна женщине,
потерявшей любимого мужа: дети трогают ее за руки, заглядывают
ей в глаза, но не могут добиться от нее даже подобия улыбки!
Целый день мы гребли под дождем,— что за унылое заня¬
тие! Сперва мы делали вид, что страшно довольны. Мы говорили,
что любим разнообразие и что нам интересно познакомиться с Тем¬
зой во всех ее обличиях. Мы говорили, что совсем не рассчитывали
на неизменно ясную погоду, да и не желали ее. Мы уверяли друг
друга, что природа прекрасна и в слезах.
Первые несколько часов мы с Гаррисом были просто в востор¬
ге от этой погоды. Мы даже затянули песню о прелестях цыганской
жизни, открытой солнцу, и грозам, и ветру, и еще о том, как цыган
радуется дождю, как наслаждается им и как смеется над всеми,
кто не любит дождя.
Джордж веселился не так бурно и не расставался с зонтиком.
Перед завтраком мы натянули брезент, оставив открытым
лишь маленький кусочек на носу, чтобы можно было орудовать
веслом и обозревать окрестности; так мы и плыли до самого вечера.
За день мы прошли девять миль и остановились на ночлег немного
ниже Дэйского шлюза.
Врожденная порядочность не позволяет мне утверждать, что
мы провели веселый вечер. Дождь лил с невозмутимым упорством.
Все наши вещи отсырели и липли к рукам. Ужин оставлял желать
лучшего. Когда не чувствуешь голода, холодный пирог с телятиной
как-то не лезет в глотку. Мне хотелось отбивной и сардин. Гаррис
вслух мечтал о рыбе под белым соусом; он отдал остатки своего
пирога Монморанси, который от них отказался и, явно оскорблен¬
ный таким угощением, перешел на другой конец лодки, где и уселся
в полном одиночестве.
Джордж потребовал, чтобы мы прекратили эти разговоры,
иначе он подавится холодной отварной говядиной, к которой не
было даже горчицы.
После ужина мы вытащили карты и стали играть по малень¬
кой. Мы играли добрых полтора часа, после чего выяснилось, что
Джордж выиграл четыре пенса — Джорджу всегда везет в кар¬
тах,— а я и Гаррис проиграли ровно по два пенса.
Тогда мы решили прекратить это азартное занятие. Гаррис
сказал, что оно слишком возбуждающе действует на нервную си¬
стему, если хватить через край. Джордж предложил было про¬
138

должать, чтобы мы могли отыграться, но я и Гаррис не пожелали
вступать в единоборство с судьбой.
После этого мы приготовили себе пунш, уселись в кружок и
принялись болтать. Джордж рассказал нам об одном своем зна¬
комом, который два года назад поднимался вверх по Темзе, и
однажды,— погода была точь-в-точь, как сейчас,— провел ночь в
сырой лодке, и схватил ревматизм, и ничто уже не могло его спасти,
и десять дней спустя он умер в страшных мучениях. Джордж ска¬
зал, что его знакомый был совсем молодым человеком, и как раз
собирался жениться, и что вообще нельзя себе представить ничего
более трагического, чем этот случай.
Тут Гаррис вспомнил одного своего приятеля, который служил
в волонтерах, и однажды в Олдершоте провел ночь в сырой па¬
латке,— «погода была точь-в-точь, как сейчас»,— сказал Гар¬
рис,— и утром проснулся калекой на всю жизнь. Гаррис сказал,
что, когда мы вернемся в город, он познакомит нас с этим прияте¬
лем: у нас обольются кровью сердца при одном взгляде на не¬
счастного.
Сразу же, само собой разумеется, завязалась увлекательная
беседа о прострелах, лихорадках, простудах, бронхитах и воспале¬
ниях легких, и Гаррис сказал, что если бы кто-нибудь из нас вдруг
серьезно заболел, это было бы просто ужасно, так как поблизо¬
сти нет ни одного врача.
Подобные разговоры, по-видимому, неизбежно влекут за со¬
бой жажду развлечений, и вот, в минуту слабости, я предложил
Джорджу вытащить банджо и попытаться исполнить какую-ни¬
будь песенку повеселее.
Должен заметить, что Джорджа не пришлось упрашивать.
Он не стал лепетать всякий вздор о том, что оставил банджо дома
и тому подобное. Он тотчас же выудил откуда-то свой инструмент
и заиграл «Волшебные черные очи».
До этого вечера я всегда считал мотив «Волшебных черных
очей» довольно-таки банальным. Однако Джордж сумел вложить в
него столько меланхолических чувств, что я был просто потрясен.
Чем дольше слушали мы с Гаррисом эти траурные звуки, тем
сильнее мучило нас желание броситься друг другу в объятия и за¬
рыдать; нечеловеческим усилием воли мы подавили подступающие
к глазам слезы и в молчании слушали душераздирающую мелодию.
Когда дело дошло до припева, мы даже сделали отчаянную по¬
пытку развеселиться. Мы снова наполнили стаканы и хором затя¬
нули следующие слова, причем Гаррис запевал дрожащим от вол¬
нения голосом, а я и Джордж вторили ему:
Волшебные черные очи,
Я вами сражен наповал!
За что вы меня погубили,
За что я так долго...
Тут мы не выдержали. Непередаваемая экспрессия, с которой
Джордж проаккомпанировал словам «за что», окончательно сло¬
139

мила наш и без того уже угнетенный дух. Гаррис рыдал как ребе¬
нок, а собака так выла, что я стал бояться, как бы это не кончилось
разрывом сердца или вывихом челюстей.
Джордж хотел исполнить еще один куплет. Он считал, что
когда он лучше овладеет мелодией и сможет вложить в исполнение
больше непринужденности, она будет звучать не так печально. Од¬
нако мы большинством голосов отклонили этот эксперимент.
Делать было больше нечего, и мы легли спать, то есть разде¬
лись и начали ворочаться на дне лодки. Часа через три мы кое-как
забылись беспокойным сном, а в пять утра уже поднялись и по¬
завтракали.
Второй день был как две капли воды похож на первый. Дождь
не прекращался ни на минуту, а мы, закутавшись в непромокае¬
мые плащи, сидели под брезентом и медленно плыли по течению.
Один из нас — не помню, кто именно, но, кажется, это был
я — сделал утром робкую попытку снова понести вчерашнюю цы¬
ганскую чепуху насчет того, что вот, мол, мы дети Природы и люби¬
тели слякоти. Все было напрасно. Песенка:
Льет дождь — ну что ж, и пусть! —
с такой мучительной очевидностью выражала наши чувства, что
распевать ее тоже не имело смысла.
В одном пункте мы были единодушны: будь что будет, но мы
доведем это дело до конца, каков бы он ни был. Мы собирались две
недели наслаждаться плаваньем по реке, и мы будем две недели
наслаждаться плаваньем по реке. Пусть мы при этом погибнем,—
что ж, тем хуже для наших друзей и родственников! Тут уж ниче¬
го не поделаешь! Мы чувствовали, что при нашем климате спасо¬
вать перед погодой значило бы создать опаснейший прецедент.
— Осталось всего два дня,— сказал Гаррис,— а мы молоды
и сильны. В конце концов, быть может, мы еще останемся в живых.
Часов около четырех мы приступили к обсуждению планов на
вечер. В тот момент мы находились немного ниже Горинга и наме¬
ревались добраться до Пенгборна и там заночевать.
— Еще один приятный вечерок! — проворчал Джордж.
Мы сидели в глубоком раздумье. В Пенгборне мы будем,
вероятно, к пяти. С обедом можно управиться, скажем, к половине
седьмого. Дальнейшее времяпрепровождение рисовалось нам в ви¬
де следующей альтернативы: либо гулять по городку под пролив¬
ным дождем, пока не придет время отправляться ко сну, либо си¬
деть в унылом, полутемном баре и изучать календарь.
— Уф, пожалуй, даже в «Альгамбре» было бы веселее! —
сказал Джордж, высовывая на секунду нос из-под брезента и
оглядывая небо.
— А потом мы поужинали бы у***1,— машинально добавил я.
1 Превосходный, но мало кому известный ресторанчик неподалеку от***, где
можно получить несравненные по изысканности и дешевизне легкие обеды и ужи¬
ны во французском вкусе, а также бутылку отменного вина за три с половиной шил¬
линга. Впрочем, я не такой идиот, чтобы рекламировать это местечко. (При¬
меч. автора.)
140

— Да, прямо-таки чертовски досадно, что мы решили не рас¬
ставаться с лодкой,— ответил Гаррис, после чего воцарилось мол¬
чание.
— Если бы мы не решили обречь себя на верную смерть в этой
проклятой гнусной посудине,— заметил Джордж, с нескрываемой
ненавистью оглядывая лодку,— стоило бы, пожалуй, вспомнить,
что, насколько мне известно, поезд из Пенгборна отходит в начале
шестого. Мы попали бы в Лондон как раз вовремя, чтобы наско¬
ро перекусить, а потом отправиться в заведение, о котором ты
говоришь.
Ему никто не ответил. Мы поглядели друг на друга, и, каза¬
лось, каждый прочел на лицах остальных свои собственные низ¬
менные и грешные мысли. Ни слова не говоря, мы вытащили и
уложили наш кожаный саквояж. Мы посмотрели на реку: в одну
сторону и в другую сторону. Кругом — ни души.
Двадцать минут спустя трое мужчин в сопровождении скон¬
фуженного пса, крадучись, пробирались от лодочной пристани у
гостиницы «Лебедь» к станции железной дороги.
Одежда путников не отличалась ни чистотой, ни элегантно¬
стью: черные кожаные башмаки — грязные; спортивные костю¬
мы — чрезвычайно грязные; коричневые фетровые шляпы — из¬
мятые; плащи — насквозь промокшие; зонтики.
Лодочника в Пенгборне мы попросту обманули (у нас не хва¬
тало духу сознаться, что мы решили сбежать от дождя). Лодку со
всем содержимым мы оставили на его попечение и велели приго¬
товить ее для нас к девяти часам утра. Если же, сказали мы, ка¬
кие-нибудь непредвиденные обстоятельства задержат нас, то мы
дадим ему знать.
В семь часов мы прибыли на Пэддингтонский вокзал и пря¬
мо кинулись в вышеупомянутый ресторан; слегка перекусив,
мы поручили хозяину присмотреть за Монморанси (а также за
ужином, который следовало приготовить к половине одиннад¬
цатого) и направили свои стопы к Лейстер-скверу.
В «Альгамбре» мы стали центром всеобщего внимания.
В кассе нам сердито сказали, что мы опоздали на полчаса и что для
артистов существует служебный вход с Касл-стрит. Нам стоило
немалых трудов убедить кассира, что мы вовсе не «Всемирно
известные акробаты с Гималайских гор», после чего он получил
с нас деньги и позволил войти.
Внутри нас ожидал еще больший успех. Люди не могли ото¬
рвать восхищенных взоров от наших благородных бронзовых физи¬
ономий и живописных костюмов. Мы произвели сенсацию.
Это был настоящий триумф!
После первого балетного номера мы удалились и вернулись в
ресторан, где нас уже ожидал ужин.
Должен признаться, я получил удовольствие от этого ужина.
Целых десять дней мы пробавлялись, в общем, только холодным
мясом, кексами и хлебом с вареньем. Пища, что и говорить, простая
и питательная, но не слишком богатая острыми ощущениями. По¬
141

этому аромат бургундского, и запах французских соусов, и ап¬
петитные хлебцы, и чистые салфетки, как долгожданные гости, воз¬
никли в дверях наших душ.
Сперва мы жадно ели и пили в полном молчании, выпрямив¬
шись и крепко ухватив ножи и вилки, но время шло, и вот мы отки¬
нулись на спинки стульев, и стали ленивее двигать челюстями, и
уронили на пол салфетки,— а потом вытянули ноги под столом,
обвели критическим взором закопченный потолок, которого внача¬
ле не заметили, отставили подальше бокалы и преисполнились
доброты, глубокомыслия и всепрощения.
Гаррис, сидевший у окна, отдернул штору и посмотрел на
улицу.
Влажно поблескивала мокрая мостовая, тусклые фонари ми¬
гали при каждом порыве ветра, струи дождя яростно хлестали по
лужам, и целые потоки низвергались на тротуар из водосточных
желобов. Редкие прохожие, насквозь вымокшие, бежали рысью,
сгорбившись под зонтиками, с которых вода лила в три ручья;
женщины высоко подбирали юбки.
— Что ж,— сказал Гаррис, протягивая руку к бокалу,—
путешествие было на славу; я от души благодарен старушке Темзе.
А все же, мне кажется, что наш последний поступок — когда мы
дали тягу — был мудрый поступок. Итак,— за здоровье Троих,
благополучно выбравшихся из лодки!
И Монморанси, стоя на задних лапах перед окном и глядя в
темноту, одобрительно тявкнул, присоединяясь к нашему тосту.

РАССКАЗЫ
ТРОГАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ
— А, это вы? Идите-ка сюда! Я хочу заказать вам что-нибудь
этакое трогательное для рождественского номера. Согласны,
дружище?
Так обратился ко мне редактор Н-ского Еженедельника, ко¬
гда я, несколько лет назад, в одно солнечное июльское утро про¬
сунул голову к нему в берлогу.
— Юмористическую страницу жаждет написать Томас,—
продолжал редактор.— Он говорит, что на прошлой неделе под¬
слушал остроумный анекдот и надеется состряпать из него рассказ.
А историю о счастливых влюбленных, очевидно, придется делать
мне самому. Что-нибудь вроде того, что человека давно считали
погибшим, а он сваливается в самый сочельник, как снег на голову,
и женится на героине. Я-то надеялся хоть в этом году спихнуть с
себя эту преснятину, но, делать нечего, придется писать. Мигза я
решил приспособить к благотворительному воззванию в пользу
бедных. Из всех нас он самый опытный по этой части. А Кегля на¬
строчит едкую статейку о рождественских расходах и о несварении
желудка от чрезмерного обжорства. Кегле отлично удаются язви¬
тельные интонации, он умеет внести в свой цинизм ровно столько
простодушия, сколько требуется, не правда ли?
«Кегля» было прозвище, которое в редакции закрепилось за
самым сентиментальным и вместе с тем самым серьезным из наших
сотрудников; настоящая фамилия его была Бейерхенд.
Ничто так не умиляло нашего Кеглю, как рождество. До
праздника оставалось еще целая неделя, а в сердце Кегли уже
скапливалось столько любви и благоволения как к мужской, так и
к женской половине человечества, что эти чувства просто выпирали
из него. Он приветствовал малознакомых людей таким взрывом
восторга, какой не всегда удается иным даже при встрече с бога¬
тым родственником. При этом благие пожелания, столь обильные
и малозначащие на пороге Нового года, звучали в его устах с та¬
кой убежденностью в их скором исполнении, что каждый, кого он
ими наделял, отходя от Кегли, чувствовал себя в долгу перед ним.
Встреча со старым другом была для него в это время попросту
опасна. От избытка чувств он терял способность говорить. За него
становилось страшно. Казалось, еще минута — и он лопнет.
143

В самый день рождества он обычно лежал в лежку по милости
множества прочувствованных тостов, провозглашаемых им в со¬
чельник. В жизни я не видывал человека, питавшего большее при¬
страстие к прочувствованным тостам. Кегля неизменно пил за
«старое доброе рождество» и за «старую добрую Англию», затем
переходил к тостам за здоровье своей матушки и остальных ро¬
дичей. Дальше шли тосты за «милых женщин», и за «школьных то¬
варищей», и «за дружбу вообще» и «да не угаснет она вовек в серд¬
це истинного британца», и «за любовь» — «пусть она вечно гля¬
дит на нас глазами наших возлюбленных и жен», и даже за «солн¬
це, друзья мои, которое сияет, но — увы! — за облаками, так что
мы никогда не видим его и пользы от него почти не имеем!» Да,
много чувств теснилось в груди у Кегли.
Но самым любимым его тостом, при котором его красноречие
неизменно окрашивалось меланхолией, был тост за «отсутствую¬
щих друзей». Их у него было, по-видимому, огромное количество,
и, надо честно сказать, он их никогда не забывал. Чуть только где-
нибудь наклевывалась выпивка, «отсутствующим друзьям» Кегли
был обеспечен тост, а присутствующим,— если только они не про¬
являли достаточной дипломатии и твердости,— длиннейшая речь,
способная испортить настроение на целую неделю.
Злые языки утверждали, что во время этого тоста глаза Кегли
невольно обращались в сторону местной тюрьмы, но потом, когда
все убедились, что Кегля простирает свои симпатии не только на
своих, но и на чужих отсутствующих друзей, ехидные толки пре¬
кратились.
Как бы ни были внушительны ряды его «отсутствующих
друзей», упоминание о них нам изрядно надоело. Кегля положи¬
тельно пересаливал. Правда, все мы бываем более высокого мне¬
ния о наших друзьях, когда они отсутствуют,— гораздо более вы¬
сокого, чем когда они рядом. Это общее правило. Однако никому
неохота беспрестанно тревожиться о них. На рождественском ба¬
лу, на каком-нибудь юбилейном обеде, даже на собрании акционе¬
ров, когда к добродетельным чувствам невольно примешивается
грусть, можно, конечно, вспомнить и об отсутствующих друзьях,
но Кегля вытаскивал их на свет в самые неподходящие минуты.
Никогда не забуду одной свадьбы, где он провозгласил свой
очередной тост. Это была превеселая свадьба. Все шло прекрасно,
новобрачные и гости находились в наилучшем настроении. Завтрак
кончался, все обязательные тосты остались позади. Приближа¬
лось время, когда молодоженам надо было собираться в свадебное
путешествие, а нам — благословлять их, осыпая рисом и кидая
вдогонку старую обувь, как вдруг поднялся Кегля с похоронным
выражением на лице и бокалом вина в руке.
Я сейчас же догадался, что будет дальше, и попытался толк¬
нуть его ногой под столом,— не для того, чтобы сбить его с ног,
хотя при данных обстоятельствах такой поступок был бы, вероятно,
оправдан, нет, я просто хотел дать ему понять, чтобы он замол¬
чал.
144

Однако я промахнулся. То есть я попал в кого-то, но не в Кег¬
лю, потому что он продолжал стоять как ни в чем не бывало. По
всей вероятности, я дал пинка сидевшей рядом с ним новобрачной.
Вторично я уже не стал пробовать, и он, не прерываемый никем,
уселся на своего любимого конька.
— Друзья! — начал он. Его голос дрожал от волнения, глаза
искрились слезами.— Прежде чем мы расстанемся,— и некоторые
из нас, быть может, никогда уже не встретятся в этом мире,—
прежде чем эта безгрешная юная чета, сегодня принявшая на себя
все многочисленные испытания и невзгоды семейной жизни, по¬
кинет, по воле судьбы, этот мирный приют, чтобы вкусить горести и
разочарования нашей безрадостной жизни, я хотел бы провозгла¬
сить еще никем до сих пор не предложенный тост.
Здесь он смахнул вышеупомянутую слезу, а присутствующие,
напустив на себя серьезность, старались щелкать орехи не так
громко.
— Друзья мои,— продолжал он все более взволнованным и
проникновенным тоном,— почти все мы в свое время испытали
благодаря смерти или отъезду горе от разлуки с дорогим нам близ¬
ким существом, может быть, даже не с одним, а с двумя или тремя...
Тут он подавил готовое вырваться рыдание, а сидевшая на
другом конце стола тетка новобрачного беззвучно заплакала, ро¬
няя слезы прямо в мороженое. Ее старшему сыну недавно при¬
шлось покинуть Англию, купив пароходный билет за счет родных,
которые обязали его никогда не возвращаться.
— Прелестная молодая девица, сидящая рядом со мной,—
продолжал Кегля, откашлявшись и ласково положив руку на плечо
новобрачной,— как вам известно, несколько лет назад лишилась
матери. Леди и джентльмены, скажите, что может быть горестнее,
чем смерть матери?
Эти слова, разумеется, возымели действие, и новобрачная
разрыдалась. Ее молодой супруг, движимый лучшими намерения¬
ми, попытался утешить ее, шепотом уверяя, что все к лучшему и
что никто из знавших покойную леди не пожелал бы, чтобы она
ожила даже на мгновение. На это молодая жена с негодованием
заявила, что если он так радуется смерти ее матери, то напрасно
он не сообщил ей об этом раньше: она никогда бы не вышла за него
замуж; услышав это, жених погрузился в мрачное раздумье.
Тут я невольно поднял глаза, чего до сих пор старался не
делать, и, на беду, встретился взглядом с другим журналистом, си¬
девшим напротив. Мы оба разразились смехом, заслужив этим ре¬
путацию самых что ни на есть толстокожих людей,— репутацию,
сохранившуюся за нами, боюсь, до настоящего времени.
Кегля — единственный, кто оставался доволен собой и своим
местопребыванием за этим еще недавно праздничным столом,—
продолжал гудеть:
— Друзья, неужели мы, собравшись по поводу радостного
для всех нас события, предадим забвению дорогую мать новобрач¬
ной? Неужели не вспомним отца, мать, брата, сестру, ребенка, дру¬
145

га, навсегда покинувших нас? Нет, леди и джентльмены! В вихре
веселья мы не забудем ушедшие от нас блуждающие души, и среди
звона бокалов, среди шуток и смеха выпьем за отсутствующих
друзей!
Все присоединились к тосту и осушили бокалы под аккомпане¬
мент подавленных рыданий и протяжных стонов, после чего гости
поднялись из-за стола, чтобы освежить лица и успокоить чувства.
Садясь в карету, новобрачная отказалась от помощи своего супру¬
га и оперлась на руку отца. Свадебное путешествие она начинала,
томимая мрачными мыслями о будущем в обществе такого бессер¬
дечного чудовища, каким показал себя ее муж.
С той поры сам Кегля навсегда стал отсутствующим другом
в их доме.
Однако вернемся к заказанному мне трогательному рассказу.
— Постарайтесь не запоздать с ним,— напомнил редактор,—
сдайте его к концу августа, не позже. Надо в этом году пораньше
сделать рождественский номер; в прошлом, помните, мы провози¬
лись с ним до октября. Нельзя, чтобы «Клиппер» снова опере¬
дил нас.
— Не беспокойтесь,— беспечно ответил я,— живо настрочу.
На этой неделе я не особенно занят и сразу же примусь за дело.
Возвращаясь домой, я перебирал в уме всевозможные сюже¬
ты в поисках такого, который мог бы послужить основой для душе¬
щипательного рассказа. Но ничего трогательного я не мог вспо¬
мнить. В голову приходили одни комические сценки и сюжеты, и
скоро их набралось так много, что они уже не вмещались в моем
мозгу. Если бы я не употребил как противоядие последний номер
«Панча», меня бы, наверное, хватил удар.
— По-видимому, сегодня я не способен к возвышенным чувст¬
вам,— сказал я самому себе.— Что толку насиловать себя! Впе¬
реди уйма времени. Подождем, пока придет грустное настроение.
Но дни шли за днями, а настроение у меня становилось все
лучезарнее. К середине августа положение стало угрожающим. Ес¬
ли в течение ближайшей недели мне не удастся тем или иным спо¬
собом вызвать у себя приступ меланхолии, то в рождественском
номере Н-ского Еженедельника нечем будет нагнать тоску на бри¬
танскую публику, а это значит, что слава этого журнала как образ¬
цового издания для чтения в семейном кругу безвозвратно по¬
меркнет.
В те дни я был крайне совестливым молодым человеком. Если
уж я взялся к концу августа написать чувствительный рассказ в
четыре с половиной столбца и если ценой любых умственных или
физических усилий я могу эту работу выполнить, значит, эти четыре
с половиной столбца должны быть готовы к сроку.
Я всегда считал, что дурное пищеварение — надежный источ¬
ник меланхолии. Поэтому в течение нескольких дней я придержи¬
вался специальной диеты: ел горячую вареную свинину, йорк¬
ширский пудинг, жирные паштеты, за ужином — салат из омаров.
Меня стали душить кошмары, но почему-то не трагические, а коми¬
146

ческие. Мне снились слоны, карабкающиеся на деревья, и церков¬
ные старосты, пойманные с поличным в воскресенье за игрой в ор¬
лянку. Я так хохотал во сне, что просыпался.
Отчаявшись добиться чего-либо с помощью несварения же¬
лудка, я принялся за чтение сентиментальной литературы. Никако¬
го толку из этого не вышло. Кроткая девочка из стихотворения
Вордсворта «Нас семеро» только взбесила меня, мне хотелось ее
отшлепать. Разочарованные пираты Байрона были мне до смерти
скучны. Когда в какой-нибудь повести умирала героиня, я радовал¬
ся и не верил автору, что, потеряв ее, герой уже никогда не
улыбался.
Наконец я прибег к крайнему средству и перечитал кое-что из
собственной стряпни. Я ощутил неловкость, стыд, но не почувство¬
вал себя несчастным,— во всяком случае, настолько, насколько
было нужно.
Тогда я купил все образцовые произведения из области юмора
и сатиры, когда-либо увидевшие свет, и мужественно одолел их.
Они немного омрачили мое настроение, но все же недостаточно.
Моя жизнерадостность оказалась необычайно стойкой и не подда¬
валась никакому воздействию.
В один из субботних вечеров я зазвал к себе уличного певца
народных баллад и песен. Он честно заработал свои пять шиллин¬
гов. Он исполнил все самое заунывное из английских, шотландских,
ирландских и валлийских песен, подбросив в придачу несколько
немецких, которые он пел в переводе. Спустя полтора часа я заме¬
тил, что, сам того не сознавая, проделываю в такт его пению весе¬
лые танцевальные па. Под аккомпанемент баллады о «старом Ро¬
бине Грее» у меня получались особенно удачные танцевальные
фигуры с засмысловатыми выкрутасами левой ногой после каждого
куплета.
В конце августа я отправился к редактору и откровенно рас¬
сказал ему обо всем.
— Что это с вами стряслось? — сказал он.— Именно такие
вещи получались у вас особенно ловко. А вы пробовали взяться
за бедную молодую девушку, влюбленную в молодого человека,
который уезжает и не возвращается? А она ждет и ждет, и не вы¬
ходит замуж, и никто не знает, что ее сердце разбито.
— Пробовал,— ответил я, чувствуя легкое раздражение.—
Неужели вы думаете, что я не знаю азов своего ремесла?
— Так в чем же дело? — спросил он.— Разве это не годится?
— Никуда не годится,— отрезал я.— Когда отовсюду только
и слышатся вопли о неудачной семейной жизни, никто не станет
сочувствовать девушке, избежавшей этого несчастья. Ей просто
повезло.
— Гм...— задумчиво пробормотал редактор.— А что вы ска¬
жете о ребенке, который просит всех не оплакивать его, а потом
умирает?
— И правильно делает,— буркнул я.— По крайней мере,
избавил родных от лишних хлопот. Вокруг и так слишком мно¬
147

го детей. Сколько от них шуму! На одни ботинки денег не напа¬
сешься!
Редактор согласился, что у меня действительно неподходящее
настроение, чтобы писать трогательный рассказ из детской жизни.
Он спросил, не размышлял ли я о старом холостяке, который
в канун рождества рыдает над полуистлевшими любовными
письмами. Я ответил, что размышлял и пришел к заключению,
что он просто старый идиот.
— Не подойдет ли какой-нибудь собачий сюжет? — продол¬
жал он.— Что-нибудь об умирающей собаке? Это все любят.
— Нашли тоже рождественскую тему! — возразил я.
Поговорили мы и о соблазненной девушке, но отказались от
нее,— этот сюжет увел бы нас слишком далеко от прямого назна¬
чения журнала, являющегося «другом домашнего очага»-, как ска¬
зано в его подзаголовке.
— Что ж, придется вам еще денек-другой поразмыслить,—
решил редактор,— мне уж очень не хочется обращаться к Дженк-
су. Когда он впадает в сентиментальное настроение, он переходит
на язык уличного торговца, а наши читательницы не любят силь¬
ных выражений.
Я решил пойти попросить совета у одного из моих друзей, весь¬
ма известного и любимого писателя,— пожалуй, самого известного
и любимого из современных писателей. Я очень гордился его друж¬
бой, потому что он действительно был великим человеком. Нельзя,
однако, сказать, чтобы он был по-настоящему великим, как те дей¬
ствительно великие люди, которые меньше всего думают о собст¬
венном величии. Но великим в общепринятом значении этого слова
он бесспорно был. Любая написанная им книга расходилась в коли¬
честве ста тысяч экземпляров в течение первой же недели, а каж¬
дая его пьеса делала полные сборы пятьсот раз подряд. И о каждом
его новом произведении говорили, что оно умнее, глубже и заме¬
чательнее всех предыдущих.
Всюду, где говорят по-английски, его имя не сходило с уст и
произносилось с глубоким уважением. Где бы он ни появлялся,
его чествовали, превозносили, баловали. Описания его очарова¬
тельного дома, его очаровательных изречений и поступков его оча¬
ровательной особы попадались во всех газетах. Шекспир и в поло¬
вину не был так знаменит в свое время, как этот писатель в наши
дни.
К счастью для меня, он был в Лондоне, и, войдя в великолеп¬
но обставленный кабинет, я застал его сидящим у окна с после¬
обеденной сигарой в зубах.
Он и мне предложил сигару из того же ящика. Его сигары
слишком хороши, чтобы от них оказываться; он покупает их сотня¬
ми и платит по полукроне за штуку. Я взял сигару, закурил и, усев¬
шись напротив него, рассказал о своих переживаниях.
Он не сразу заговорил, и у меня даже мелькнула мысль, что,
может быть, он вовсе не слушал меня, как вдруг, продолжая смот¬
реть сквозь открытое окно туда, где солнце, прорвав густую пелену
148

дыма над окраиной города, распахнуло и оставило открытыми вра¬
та в небеса, он вынул сигару изо рта и сказал:
— Значит, вам нужен по-настоящему грустный рассказ?
Я могу вам помочь. То, что я вам расскажу, не очень длинно, но
достаточно печально.
Его голос звучал так сосредоточенно-задумчиво, что всякая
реплика была бы неуместна, и я промолчал.
— Это повесть о человеке, который расстался с самим со¬
бой,— продолжал он, пристально вглядываясь в угасающий за¬
кат, словно читая там свою повесть,— о человеке, который стоял
у собственного смертного ложа, наблюдая за своей собственной
медленной смертью, и знал, что он стал трупом, что для него все
кончено.
Жил когда-то на свете бедный мальчик. Он мало общался
с другими детьми. Он любил бродить в одиночку и целыми днями
все думал и мечтал. Не потому, что он был угрюм или не любил
своих школьных товарищей, нет: внутри него что-то шептало дет¬
скому сердцу, что ему предстоит познать более глубокие уроки,
чем его сверстникам. И он стремился к уединению, как будто незри¬
мая рука уводила его туда, где ничто не мешало ему вдумываться
в эти уроки.
И среди гула уличной суеты ему постоянно слышались без¬
звучные, но мощные голоса, всюду сопровождавшие его. Эти голо¬
са говорили ему о предстоящем труде во славу божью, о труде,
который выпадает на долю очень немногих. Когда он вырастет, он
будет служить человечеству, будет ежедневно, ежечасно помогать
людям становиться честнее, правдивее, тверже. И, оставаясь где-
нибудь в полутемном уголке наедине с этими голосами, он прости¬
рал свои детские руки к небу и благодарил бога за обещанный ему
великий дар воздействия на человечество. И молился о том, чтобы
оказаться достойным своей доли.
В радостном ожидании этого труда он не обращал внимания
на маленькие житейские горести, скользившие мимо него, словно
мусор, уносимый половодьем. По мере того как он подрастал, го¬
лоса становились ему все понятнее, и наконец он. увидел перед со¬
бой свой жизненный путь, подобно путешественнику, который с
вершины холма ясно видит внизу тропинку, вьющуюся по долине.
Проходили годы, он возмужал, и обетованный труд должен
был начаться.
И тогда злой демон явился к нему и стал соблазнять его. Это
был демон, который погубил множество людей, более достойных,
чем он, и погубит еще не одного великого человека,— демон славы
и успеха. Злой дух нашептывал ему коварные слова, а он, да про¬
стит ему бог, внимал им.
«Рассуди, какую пользу получишь ты от своих произведений,
хоть они и полны великих истин и благородных мыслей? Как тебе
заплатит за них общество? Разве ты не знаешь, что величайшие
мыслители и поэты мира, люди, отдавшие свою жизнь во имя слу¬
жения человечеству, испокон века получали в награду только пре¬
149

небрежение, насмешки и нищету? Оглянись, посмотри вокруг себя!
Разве вознаграждение, получаемое сегодня немногими честными
тружениками, не нищенское подаяние в сравнении с богатством,
которое сыплется, как из рога изобилия, на всех, кто пляшет под
дудку черни? Слов нет! Чествуют и искренних певцов, но далеко не
всех, да и то после их смерти. Правда, идеи, брошенные великими
мыслителями, пусть и забытыми, не теряются бесследно, а расхо¬
дятся все более широкими кругами по океану человеческой жизни.
Но что за польза от этого им, мыслителям, в свое время умершим
голодной смертью?
Ты талантлив, даже гениален. Богатство, роскошь и власть —
к твоим услугам; мягкая постель, изысканные кушанья — все это
ждет тебя! Ты можешь стать великим, и твое величие будет на виду
у всех. Ты можешь стать знаменитым и собственными ушами слы¬
шать, как поют тебе хвалу. Работай для толпы — и толпа запла¬
тит сразу. А боги расплачиваются скупо и неаккуратно».
И демон одолел его, и он пал.
И вместо служения возвышенному идеалу он стал рабом лю¬
дей. Он писал для богатой черни то, что ей было приятно, и эта
чернь аплодировала ему и швыряла ему деньги, а он нагибался,
подбирая деньги, улыбался и превозносил щедрость и великодушие
своих владык.
И вдохновение художника, родственное вдохновению пророка,
покинуло его, и он стал ловким ремесленником, разбитным торга¬
шом, стремящимся только разузнать вкус толпы, чтобы подделать¬
ся под него.
«Только скажите, чего изволите, люди добрые,— мысленно
восклицал он,— и я тотчас напишу все, что вам угодно! Не хоти¬
те ли снова послушать старые лживые сказочки? А может быть,
вы по-прежнему любите отжившие условности, изношенные житей¬
ские формулы, гниющие плевелы гаденьких мыслей, от которых
вянут даже цветы?
Не спеть ли вам опять все пошлые нелепости, которые вы
слыхали уже мильон раз? Угодно — я буду защищать ложь и на¬
зову ее истиной? Прикажите, как поступить с правдой: вонзить ей
нож в спину или восхвалять ее?
Чем мне льстить вам сегодня, каким способом делать это завт¬
ра и послезавтра? Научите, подскажите, что мне говорить и что
думать, люди добрые, и я буду думать и говорить по-вашему и этим
заслужу ваши деньги и ваши рукоплескания!»
И в конце концов он стал богатым, знаменитым и великим.
Сбылось все, что обещал ему демон. У него завелись прекрасные
костюмы, экипажи, рысаки. Слуги подавали к его столу изыскан¬
ные яства. Если бы обладание всеми этими благами было равноцен¬
но счастью, он, может быть, считал бы себя счастливым, но в ниж¬
нем ящике его письменного стола хранилась (и у него никогда не
хватало духу уничтожить ее) пачка пожелтевших рукописей, на¬
писанных полудетским почерком,— напоминание о бедном маль¬
чике, который когда-то бродил по стертым тротуарам Лондона,
150

мечтая стать посланником правды на земле,— мальчике, который
давным-давно умер и погребен на веки вечные...
Это действительно была очень грустная история, но не совсем
такая, какую наши читатели ищут в рождественском номере своего
журнала. Так что мне волей-неволей пришлось обратиться к бро¬
шенной девушке с разбитым сердцем.
ПАМЯТИ ДЖОНА ИНГЕРФИЛДА
И ЖЕНЫ ЕГО АННЫ
ПОВЕСТЬ ИЗ ЖИЗНИ СТАРОГО ЛОНДОНА
В ДВУХ ГЛАВАХ
Глава первая
Если вы доедете на метро до Уайтчепл-роуд (Восточная
станция) и, сев в один из желтых трамвайных вагонов, которые
ходят оттуда по Коммершл-роуд мимо харчевни «Джорджа»,
где стоит (или стоял некогда) высокий флагшток, под которым
сидит (или сидела некогда) пожилая торговка свиными ножка¬
ми — полтора пенса штука,— доберетесь до того места, где арка
железнодорожного моста наискось пересекает путь; сойдете и
свернете направо в узкий, шумный переулок, ведущий к реке,
а затем снова направо, в еще более узкий переулок, который легко
узнать по трактиру на одном углу (явление вполне обычное) и
лавке торговца подержанным морским товаром на другом, где
необычайно жесткие и неудобные одежды гигантских размеров
раскачиваются на ветру, напоминая привидения,— то добере¬
тесь до запущенного кладбища, обнесенного оградой и окружен¬
ного со всех сторон унылыми, перенаселенными домами. Невесело
выглядят эти старые домишки, хотя жизнь так и кипит у их вечно
открытых дверей. Сами они и старая церковь среди них словно
утомлены этим непрекращающимся шумом. Быть может, про¬
стояв здесь столько лет, прислушиваясь к глубокому молчанию
мертвых, они находят голоса живых назойливыми и бессмыслен¬
ными.
Заглянув сюда сквозь ограду со стороны реки, вы увидите
в тени закопченного крыльца столь же закопченной церкви (в
том случае, если солнце сумеет пробиться сюда и отбросить
вообще какую бы то ни было тень в этом царстве вечных суме¬
рек) необычайно высокий и узкий надгробный камень, некогда
белый и прямой, а ныне расшатанный и покосившийся от време¬
ни. На камне высечен барельеф, в чем вы сами убедитесь, если
подойдете к нему, воспользовавшись воротами на противополож¬
ной стороне кладбища. Барельеф,— насколько его еще возможно
рассмотреть, ибо он сильно пострадал от времени и грязи,—
изображает распростертого на земле человека, над которым скло¬
нился кто-то другой, а немного поодаль находится еще какой-то
151

предмет с очертаниями столь неясными, что его можно с одина¬
ковым успехом принять и за ангела и за столб.
Под барельефом высечены слова (ныне уже наполовину
стершиеся), которые и послужили заглавием для нашего рассказа.
Если вам случится воскресным утром бродить в тех местах,
куда долетают звуки надтреснутого колокола, сзывающего не¬
многочисленных старомодного вида прихожан, движимых силой
привычки, на богослужение под эти покрытые плесенью своды,
и разговориться со стариками, сидящими иногда в своих длин¬
ных сюртуках с медными пуговицами на низком камне у поло¬
манной решетки, то они, возможно, расскажут вам эту повесть,
как рассказали ее мне очень давно, так давно, что об этом и
вспоминать не хочется.
Но на тот случай, если вы не пожелаете утруждать себя или
если старикам, хранившим в памяти эту историю, надоело бол¬
тать и их уже никогда больше не удастся вызвать на разговор,
а вы все-таки захотите ее услышать, я решился записать ее для
вас.
Но я не в состоянии передать эту историю так, как мне ее рас¬
сказали, ибо для меня это была лишь легенда, которую я услышал
и запомнил, чтобы потом пересказать за деньги, в то время как для
них это было нечто имевшее место в действительности и, подобно
нитям, вплетенное в ткань их собственной жизни. Во время рас¬
сказа лица, которых я не мог видеть, проплывали среди толпы,
оборачивались и смотрели на них, и голоса, которых я не мог слы¬
шать, говорили с ними сквозь шум улицы, так что в слабых, дре¬
безжащих звуках их речи трепетно звучала та музыка жизни
и смерти, и моя история по сравнению с их рассказом не больше,
чем болтовня какой-нибудь кумушки по сравнению с повествова¬
нием человека, грудью испытавшего всю тяжесть битвы.
Джон Ингерфилд, хозяин салотопенного завода, Лавандо¬
вая верфь, Лаймхаус, происходит из скупого, практичного рода.
Первый представитель этого рода, которого взор Истории, прони¬
кая сквозь густой туман, минувших столетий, способен различить
сколько-нибудь отчетливо,— длинноволосый, загорелый в мор¬
ских странствиях человек, которого люди зовут по-разному, Инге
или Унгер. Дикое Северное море пришлось ему пересечь, чтобы
добраться сюда. История повествует о том, как вместе с неболь¬
шим отрядом свирепых воинов высадился он на пустынном бе¬
регу Нортумбрии; вот он стоит, вглядываясь в глубь страны, и все
его достояние находится у него за спиной. Оно состоит из двуруч¬
ной боевой секиры стоимостью что-нибудь около сорока стюк в
деньгах того времени. Однако бережливый человек, наделенный
деловыми способностями, даже из малого капитала сумеет из¬
влечь большую прибыль. За срок, который людям, привыкшим к
нашим современным темпам, покажется непостижимо коротким,
боевая секира превратилась в обширные земельные угодья и
тучные стада, продолжавшие затем размножаться с быстротой,
какая и не снилась нынешним скотоводам. Потомки Инге, по-
152

видимому, унаследовали таланты своего предка, ибо дела их
процветают, а достояние приумножается. Этот род сплошь со¬
стоит из людей, делающих деньги. Во все времена, из всего на
свете, всеми средствами делают они деньги. Они сражаются ради
денег, женятся ради денег, живут ради денег и готовы умереть
ради денег.
В те времена, когда самым ходким и ценным товаром на рын¬
ках Европы считались сильная рука и твердый дух, все Ингер-
филды (ибо имя «Инге», давно укоренившееся на йоркширской
почве, измененное и искаженное, стало звучать именно так) бы¬
ли наемниками и предлагали свою сильную руку и твердый дух
тому, кто платил больше. Они знали себе цену и зорко следили
за тем, чтобы не продешевить; но, заключив сделку, они храб¬
ро сражались, потому что это были стойкие люди, верные
своим убеждениям, хотя убеждения их и были не слишком воз¬
вышенны.
Шло время, и люди узнали о несметных сокровищах за океа¬
ном, ожидающих храбрецов, которые сумеют покорить морские
просторы; и спящий дух старого норманского пирата пробудился
в их крови, и дикая морская песня, которой они никогда не слы¬
шали, зазвучала в их ушах; и они построили корабли, и поплыли
к берегам Америки, и, как всегда, завладели огромными богат¬
ствами.
Впоследствии, когда Цивилизация начала устанавливать и
вводить более суровые правила в игре жизни и мирные пути обе¬
щали стать прибыльнее насильственных, Ингерфилды сделались
солидными и трезвыми торговцами и купцами, ибо их честолю¬
бивые помыслы передавались из поколения в поколение неиз¬
менными, а различные профессии были лишь средством для до¬
стижения одной цели.
Пожалуй, это люди суровые и жестокие, но справедливые —
в том смысле, в каком сами они понимали справедливость. Они
пользуются славой хороших мужей, отцов и хозяев; но при этом не¬
вольно приходит на ум, что к ним питают скорее уважение, чем
любовь.
Эти люди взыскивали долги до последнего фартинга, но и не
были лишены сознания собственных обязанностей, долга и ответ¬
ственности,— мало того, им случалось даже проявлять героизм,
что присуще великим людям. История сохранила память о том,
как некий капитан Ингерфилд, возвращаясь с несметными сокро¬
вищами из Вест-Индии,— какими путями довелось ему собирать
свои богатства, пожалуй, лучше здесь особенно подробно не
разбирать,— был настигнут в открытом море королевским фрега¬
том. Капитан королевского фрегата вежливо обращается к капи¬
тану Ингерфилду с просьбой быть настолько любезным и немед¬
ленно выдать одного человека из команды, который так или ина¬
че стал нежелательным для друзей короля, с тем чтобы он (упо¬
мянутое нежелательное лицо) был незамедлительно повешен
на нок-рее.
153

Капитан Ингерфилд вежливо отвечает капитану королевского
фрегата, что он (капитан Ингерфилд) с величайшим удовольст¬
вием повесит любого из своей команды, кто этого заслуживает,
но права своего не уступит ни королю Англии, ни кому бы то
ни было другому на всем божьем океане. Капитан королевского
фрегата заявляет на это, что, если нежелательное лицо не будет
незамедлительно выдано, он, к своему величайшему сожалению,
вынужден будет отправить капитана Ингерфилда вместе с его
кораблем на дно Атлантического океана. Ответ капитана Ингер¬
филда гласит: «Именно это вам и придется сделать, прежде чем
я выдам одного из моих людей»,— и он атакует огромный фрегат
с такой яростью, что после трехчасового боя капитан королевско¬
го фрегата считает за благо возобновить переговоры и отправ¬
ляет новое послание, учтиво признавая доблесть и воинское
искусство капитана Ингерфилда и предлагая, чтобы тот, сделав
достаточно для поддержания своей чести и доброго имени, по¬
жертвовал теперь ничтожной причиной раздора, получив таким
образом возможность скрыться вместе со своими богатствами.
— Передайте своему капитану,— кричит в ответ Ингерфилд,
понявший теперь, что, кроме денег, есть и другие ценности, за
которые стоит сражаться,— что «Дикий гусь» уже перелетал мо¬
ря с животом, набитым сокровищами, и, если богу будет угодно,
то перелетит и на этот раз, но что хозяин и матросы на этом ко¬
рабле вместе плавают, вместе сражаются и вместе умирают!
После этого королевский фрегат открывает еще более ярост¬
ную стрельбу, и ему, наконец, удается привести в исполнение
свою угрозу. Ко дну идет «Дикий гусь», ибо окончена последняя
охота, ко дну идет он, зарывшись носом в воду, с развевающимися
флагами, и вместе с ним идут ко дну все, кто еще остался на
палубе; они и поныне лежат на дне Атлантического океана, хо¬
зяин и матросы, бок о бок, охраняя свои сокровища.
Этот случай, достоверность которого не подлежит сомнению,
убедительно свидетельствует о том, что Ингерфилды, люди жесто¬
кие и жадные, стремящиеся приобрести скорее деньги, чем лю¬
бовь, и предпочитающие холодное прикосновение золота теплым
чувствам родных и близких, все же носят глубоко в своих серд¬
цах благородные семена мужества, которые, однако, не смогли
дать всходы на бесплодной почве их честолюбия.
Джон Ингерфилд, герой нашей повести,— типичный предста¬
витель своего древнего рода. Он понял, что очистка масла и сала
хотя и не слишком приятное, но чрезвычайно прибыльное дело.
Он живет в веселые времена короля Георга III, когда Лондон
быстро становится городом ярко освещенных ночей. Спрос на
масло, сало и тому подобные товары постоянно возрастает, и
молодой Джон Ингерфилд строит большой салотопенный завод
и склад в новом предместье Лаймхаус, расположенном между веч¬
но оживленной рекой и пустынными полями, нанимает множе¬
ство рабочих, вкладывает в это дело свой твердый дух и про¬
цветает.
154

Все годы своей молодости он трудится и наживает деньги,
пускает их в оборот и снова наживает. Достигнув средних лет,
он становится богатым человеком. Основная задача его жизни —
накопление денег — в сущности выполнена: его предприятие
прочно стало на ноги и будет расширяться дальше, требуя все
меньше надзора. Настала пора подумать о второй важной зада¬
че, о том, чтобы обзавестись женой и домом, ибо Ингерфилды
всегда были добрыми гражданами, достойными отцами семейств
и хлебосольными хозяевами, устраивавшими пышные приемы для
своих друзей и соседей.
Джон Ингерфилд, сидя на жестком стуле с высокой спинкой
в своей строго, но солидно обставленной столовой на втором эта¬
же и неторопливо потягивая портвейн, держит совет с самим собой.
Какой она должна быть?
Он богат и может позволить себе приобрести хороший товар.
Она должна быть молода и красива, чтобы стать достойным
украшением роскошного дома, который он снимет для нее в мод¬
ном квартале Блумсбери, подальше от запаха масла и сала. Она
должна быть хорошо воспитана, с приятными, изысканными ма¬
нерами, чтобы очаровывать его гостей и снискать ему доверие и
уважение; и, главное, она должна быть из хорошей семьи с до¬
статочно развесистым родословным древом, в тени которого
можно было бы скрыть Лавандовую верфь от глаз общества.
Остальные присущие или не присущие ей качества не слиш¬
ком его интересуют. Разумеется, она будет добродетельна и уме¬
ренно благочестива, как это и полагается женщине. Недурно
также, если у нее окажется мягкий и уступчивый характер, но
это не так уж важно, во всяком случае поскольку это касается
его: Ингерфилды не принадлежали к тому типу мужей, на кото¬
рых жены срывают свой норов.
Решив про себя, какова должна быть его жена, он перешел
к обсуждению с самим собой вопроса о том, кто ею будет. Круг
его знакомств в обществе довольно узок. Методически он пере¬
бирает в памяти всех, мысленно оценивая каждую знакомую деви¬
цу. Некоторые из них очаровательны, некоторые — хороши собой,
некоторые — богаты; но среди них нет ни одной, которая хоть
сколько-нибудь приближалась бы к столь заботливо созданному
им идеалу.
Мысль о невесте постоянно у него на уме, и он размышляет
об этом в перерывах между делами. В свободные минуты он запи¬
сывает имена, по мере того как они приходят ему на память, на
листе бумаги, который специально для этой цели приколот на
крышке его конторки, с внутренней стороны. Он располагает их
в алфавитном порядке, а внеся в список всех, кого только удается
вспомнить, критически пересматривает его, делая пометки против
каждого имени. В результате ему становится ясно, что жену сле¬
дует искать не в числе его знакомых.
У него есть друг, или, скорее, приятель, старый школьный
товарищ, превратившийся в одну из тех любопытных мух, кото¬
155

рые во все времена, жужжа, вьются в самых избранных кругах
и о которых, поскольку они не блещут ни оригинальностью или
богатством, ни особым умом или воспитанием, люди невольно
думают: «И как это, черт побери, удалось им проникнуть туда!»
Однажды, случайно встретившись с этим человеком на улице, он
берет его под руку и приглашает к обеду.
Как только они остаются одни за бутылкой вина и грецкими
орехами, Джон Ингерфилд, задумчиво раскалывая твердый орех
между пальцами, говорит:
— Вилл, я собираюсь жениться.
— Прекрасная мысль, право же, я в восторге,— отвечает
Вилл, интересуясь этой новостью несколько менее, чем тонким
букетом мадеры, которую он любовно потягивает.— На ком?
— Пока еще не знаю,— отвечает Джон Ингерфилд.
Приятель лукаво смотрит на него поверх стакана, не уверен¬
ный, следует ли ему рассмеяться или же отнестись к словам
Джона сочувственно.
— Я хочу, чтобы ты нашел для меня жену.
Вилл Каткарт ставит стакан и изумленно глядит на хозяина
через стол.
— Я рад бы помочь тебе, Джек,— запинаясь, мямлит он
встревоженным тоном,— богом клянусь, рад бы; но, право же,
я не знаю ни одной женщины, которую я мог бы тебе рекомендо¬
вать,— богом клянусь, ни одной не знаю.
— Ты встречаешь их множество; я хочу, чтобы ты поискал
такую, которую мог бы рекомендовать.
— Разумеется, мой милый Джек! — отвечает Вилл, облегчен¬
но вздыхая.— До сих пор я никогда не думал о них в таком смыс¬
ле. Не сомневаюсь, мне удастся найти как раз такую девушку, ка¬
кая тебе нужна. Я приложу все усилия и дам тебе знать.
— Буду тебе весьма признателен,— спокойно произносит
Джон Ингерфилд.— Теперь твоя очередь оказать мне услугу,
Вилл. Ведь я тебе оказал услугу в свое время, если помнишь.
— Я никогда не забуду этого, милый Джек,— бормочет
Вилл, чувствуя себя несколько неловко.— Это было так велико¬
душно с твоей стороны. Ты спас меня от разорения, Джек; я буду
помнить об этом до конца своих дней — богом клянусь, до конца
дней.
— Тебе незачем утруждать себя в течение столь долгого вре¬
мени,— возражает Джон с едва уловимой улыбкой на твердых
губах.— Срок векселя истекает в конце следующего месяца.
Тогда ты сможешь выплатить долг и забыть об этом.
Вилл чувствует, что стул, на котором он сидит, почему-то
становится неудобным, а мадера как бы теряет свой аромат. У него
вырывается короткий нервный смешок.
— Черт побери,— говорит он.— Неужели так скоро? Я совер¬
шенно забыл о сроке.
— Как хорошо, что я напомнил тебе,— отвечает Джон, и
улыбка на его губах становится отчетливее.
156

Вилл ерзает на стуле.
— Боюсь, милый Джек,— говорит он,— что мне придется
просить тебя возобновить вексель, всего на месяц или на два,
мне чертовски неприятно, но в этом году у меня очень туго с день¬
гами. Дело в том, что я сам не могу получить денег со своих
должников.
— Это в самом деле очень неприятно,— отвечает его друг,—
потому что я отнюдь не уверен, что смогу возобновить вексель.
Вилл смотрит на него с некоторой тревогой:
— Но что же мне делать, если у меня нет денег?
Джон Ингерфилд пожимает плечами.
— Не хочешь же ты сказать, милый Джек, что засадишь
меня в тюрьму?
— А почему бы и нет? Ведь сажают же туда других людей,
которые не в состоянии уплатить долгов.
Тревога Вилла Каткарта возрастает до невероятных размеров.
— Но наша дружба! — восклицает он,— наша...
— Мой милый Вилл,— перебивает его Ингерфилд,— немно¬
го найдется друзей, которым я одолжил бы триста фунтов и не
попытался получить их обратно. И уж, разумеется, ты не в их
числе.
— Давай заключим сделку,— продолжает он.— Найди мне
жену, и в день свадьбы я верну тебе этот вексель, и дам, пожалуй,
еще сотни две в придачу. Если к концу следующего месяца ты
не представишь меня женщине, которая достойна стать и со¬
гласна стать миссис Джон Ингерфилд, я откажусь возобновить
вексель.
Джон Ингерфилд снова наполняет свой стакан и радушно
пододвигает бутылку гостю, который, однако, вопреки своему
обыкновению не обращает на нее внимания, а пристально разгля¬
дывает пряжки на своих башмаках.
— Ты это серьезно? — спрашивает он наконец.
— Совершенно серьезно,— следует ответ.— Я хочу жениться.
Моя жена должна быть леди по рождению и воспитанию. Она
должна быть из хорошей семьи, достаточно хорошей для того,
чтобы заставить общество забыть о моей фабрике. Она должна
быть молода, красива и обаятельна. Я всего лишь делец. Мне
нужна женщина, способная взять на себя светскую сторону моей
жизни. Среди моих знакомых такой женщины нет. Я обращаюсь
к тебе, потому что ты, как мне известно, близко связан с тем кру¬
гом, в котором ее следует искать.
— Будет довольно трудно найти леди, отвечающую всем
этим требованиям, которая согласилась бы на подобные усло¬
вия,— произносит Каткарт не без ехидства.
— Я хочу, чтобы ты нашел такую, которая согласится,—
возражает Джон Ингерфилд.
С наступлением вечера Вилл Каткарт покидает хозяина,
серьезный и озабоченный; а Джон Ингерфилд в раздумье проха¬
живается взад и вперед по пристани, ибо запах масла и сала
157

стал дня него сладок, и ему приятно созерцать лунные блики на
грудах бочонков.
Проходит шесть недель. В первый же день седьмой недели
Джон достает вексель Вилла Каткарта из большого сундука, где
он хранился, и кладет его в ящик поменьше, который стоит у
конторки и предназначен для более срочных и неотложных доку¬
ментов. Два дня спустя Каткарт пересекает грязный двор, прохо¬
дит через контору и, войдя в святилище своего друга, прикрывает
за собой дверь.
С ликующим видом он хлопает мрачного Джона по спине.
— Нашел, Джек! — восклицает он.— Это было нелегкое де¬
ло, я тебе скажу: пришлось выспрашивать недоверчивых пожилых
вдов, подкупить доверенных слуг, добывать сведения у друзей до¬
ма. Черт возьми, после всего этого я мог бы поступить на службу
к герцогу в качестве главного шпиона всей королевской армии!
— Хороша ли она собой? — интересуется Джон, не пере¬
ставая писать.
— Хороша ли! Милый Джек, да ты влюбишься по уши, как
только увидишь ее. Пожалуй, немного холодна, но ведь это как
раз то, что тебе нужно.
— Из хорошей семьи? — спрашивает Джон, подписывая и
складывая оконченное письмо.
— Настолько хорошей, что сначала я не смел и мечтать о
ней. Но она здравомыслящая девушка без всяких этаких глупо¬
стей, а семья бедна, как церковная крыса. Так вот — дело в том,
что мы с ней стали самыми добрыми друзьями, и она сказала мне
откровенно, что хочет выйти замуж за богатого человека, безраз¬
лично, за кого именно.
— Это звучит многообещающе,— замечает предполагаемый
жених со своей своеобразной сухой улыбкой.— Когда я буду
иметь счастье увидеться с ней?
— Сегодня вечером мы пойдем с тобой в Ковент-Гарден,—
отвечает Вилл.— Она будет в ложе леди Хетерингтон, и я тебя
представлю.
Итак, вечером Джон Ингерфилд отправляется в театр Ко-
вент-Гарден, и кровь в его жилах бежит лишь чуточку быстрее,
чем тогда, когда он отправляется в доки для закупки масла; он
украдкой осматривает предлагаемый товар с противоположного
конца зала, одобряет его, представлен ей и после более близкого
осмотра одобряет ее еще больше, получает приглашение бывать
в доме, бывает довольно часто и всякий раз чувствует себя все
более удовлетворенным ценностью, добротностью и другими до¬
стоинствами товара.
Если Джон Ингерфилд требовал от своей жены единственно,
чтобы она была красивой светской машиной, то в этой женщине
он, безусловно, обрел свой идеал. Анна Синглтон, единственная
дочь неудачливого, но необычайно обаятельного баронета сэра
Гарри Синглтона (по слухам, более обаятельного вне своей
семьи, чем в ее кругу), оказалась прекрасно воспитанной девуш¬
158

кой, полной величавой грации. С ее портрета кисти Рейнольдса,
который и поныне висит над деревянной панелью на стене одного
из старых залов в Сити, смотрит на нас лицо поразительно краси¬
вое и умное, но вместе с тем необычайно холодное и бессердеч¬
ное. Это лицо женщины, уставшей от мира и в то же время пре¬
зирающей его. В старых семейных письмах, строки которых сильно
выцвели, а страницы пожелтели, можно найти немало крити¬
ческих замечаний по поводу этого портрета. Авторы писем жалуют¬
ся на то, что если в портрете вообще имеется какое-либо сходство
с оригиналом, то Анна, по-видимому, сильно изменилась по срав¬
нению с годами девичества, ибо они помнят, что тогда ее лицу
было свойственно веселое и ласковое выражение.
Те, кто знал ее впоследствии, говорят, что такое выражение
вернулось к ней в конце жизни, а многие даже отказываются
верить, что красивая, презрительно усмехающаяся леди, изобра¬
женная на портрете,— та самая женщина, которая с нежностью
и участием склонялась над ними.
Но во время странного сватовства Джона Ингерфилда это
была Анна Синглтон, изображенная на портрете сэра Джошуа,
и от этого она еще больше нравилась Джону Ингерфилду.
Сам он не связывал с женитьбой никаких чувств, и она также,
что значительно упрощало дело. Он предложил ей сделку, и она
приняла предложение. По мнению Джона, ее отношение к браку
было вполне обычным для женщины. У очень молодых девушек
голова набита романтическим вздором. И для него и для нее луч¬
ше, если она избавилась от этого.
— Наш союз будет основан на здравом смысле,— сказал
Джон Ингерфилд.
— Будем надеяться, что опыт удастся,— ответила Анна
Синглтон.
Глава вторая
Но опыт не удается. По законам божеским мужчина должен
покупать женщину, а женщина — отдаваться мужчине за иную
плату, нежели здравый смысл. Здравый смысл не имеет хождения
на брачном рынке. Мужчины и женщины, появляющиеся там с
кошельком, в котором нет ничего, кроме здравого смысла, не
имеют права жаловаться, если, вернувшись домой, они обнаружат,
что заключили неудачную сделку.
Джон Ингерфилд, предлагая Анне стать его женой, питал
к ней не больше любви, чем к любому роскошному предмету об¬
становки, который он приобретал в то же время, и даже не пытал¬
ся притворяться. Но, если бы он и попытался, она все равно бы
ему не поверила; ибо Анна Синглтон в свои двадцать два года по¬
знала многое и понимала, что любовь — это лишь метеор на небе
жизни, а настоящей путеводной звездой является золото. Анна
Синглтон уже изведала любовь и похоронила ее в самой глубине
159

души, а на могиле, чтобы призрак не мог подняться оттуда, навали¬
ла камни безразличия и презрения, как это делали многие женщи¬
ны до и после нее. Некогда Анне Синглтон пригрезилась чудесная
история. Это была история, старая, как мир, а может быть, и еще
старше, но ей она тогда казалась новой и прекрасной. Здесь было
все, что полагается: юноша и девушка, клятвы в верности, богатые
женихи, бессердечные родители, любовь, стоившая того, чтобы ра¬
ди нее бросить вызов всему миру. Но однажды в ее сон из страны
яви залетело письмо, беспомощное и жалостливое: «Ты знаешь,
что я люблю только тебя,— было написано в нем,— сердце мое до
самой смерти будет принадлежать тебе. Но отец угрожает прекра¬
тить выплату моего содержания, а ты же знаешь, что у меня-то нет
ничего, кроме долгов. Некоторые считают ее красивой, но может
ли она сравниться с тобой? О, почему деньгам суждено быть нашим
вечным проклятием?» — и множество других подобных же вопро¬
сов, на которые нет ответа, множество проклятий судьбе, богу и
людям и множество жалоб на свою горькую долю.
Анна Синглтон долго читала это письмо. Окончив и перечтя
его еще раз, она встала, разорвала листок на куски и со смехом
бросила в огонь, и, когда пламя, вспыхнув, угасло, она почувство¬
вала, что жизнь ее угасла вместе с ним: она не знала, что разбитые
сердца могут исцеляться.
Когда Джон Ингерфилд сватается к ней и ни слова не говорит
о любви, упоминая лишь о деньгах, она чувствует, что вот, нако¬
нец, искренний голос, которому можно верить. Она еще не поте¬
ряла интерес к земной стороне жизни. Приятно быть богатой хо¬
зяйкой роскошного особняка, устраивать большие приемы, проме¬
нять тщательно скрываемую нищету на открытую роскошь. Все
это ей предлагают как раз на тех самых условиях, которые она
и сама бы выдвинула. Если бы ей предложили еще и любовь, она
бы отказалась, зная, что ей нечего дать взамен.
Но одно дело, когда женщина не желает привязанности, и
другое — когда она ее лишена. С каждым днем атмосфера рос¬
кошного дома в Блумсбери все сильнее леденит ей сердце. Гости
по временам согревают его на несколько часов и уходят, после
чего там становится еще холоднее.
Она старается быть безразличной к мужу, но живые сущест¬
ва, соединенные вместе, не могут быть безразличны друг к другу.
Ведь даже две собаки на одной сворке вынуждены думать друг
о друге. Муж и жена должны любить или ненавидеть, испыты¬
вать симпатии или антипатии в зависимости от того, насколько
тесны или свободны связывающие их узы. По обоюдному жела¬
нию узы их брака настолько свободны, насколько позволяет при¬
личие, и поэтому ее отвращение к нему не выходит за пределы
вежливости.
Она честно выполняет взятые обязательства, ибо у Синглто¬
нов тоже есть свой кодекс чести. Ее красота, очарование, такт,
связи помогают ему делать карьеру и удовлетворять свое често¬
любие. Она открывает ему двери, которые в ином случае остались
160

бы для него закрытыми. Общество, которое в ином случае прошло
бы мимо него с презрительной усмешкой, сидит за его столом. Ее
желания и интересы неотделимы от его. Свой долг жены она выпол¬
няет во всем, стремится угодить ему, молча сносит его ред¬
кие ласки. Все, что предусмотрено сделкой, она выполнит до
конца.
Он, со своей стороны, также играет свою роль с добросовест¬
ностью делового человека; более того, если вспомнить, что,
угождая ей, сам он не испытывает никакого удовольствия — да¬
же не без великодушия. Он всегда внимателен и почтителен к ней,
постоянно проявляет учтивость, которая не менее искренна оттого,
что не является врожденной. Каждое высказанное ею желание
выполняется, каждое выражение неудовольствия принимается
во внимание. Зная, что его присутствие действует на нее угнетаю¬
ще, Джон Ингерфилд старается не докучать ей чаще, чем это
необходимо.
По временам он спрашивает себя, и не без оснований, что
дала ему женитьба, действительно ли шумная светская жизнь —
это самая интересная игра из тех, которыми можно заполнить до¬
суг, и, наконец, не был ли он счастливее в своей квартире над кон¬
торой, чем в этих роскошных, сверкающих комнатах, где он всегда
выглядит и ощущает себя незваным гостем.
Единственное чувство, которое породила в нем близость с
женой,— это чувство снисходительного презрения. Так же как
нет равенства между мужчиной и женщиной, так не может быть и
уважения. Она — совершенно иное существо. Он способен смо¬
треть на нее либо как на нечто высшее, либо как на нечто низшее.
В первом случае мужчина в большей или меньшей степени влюб¬
лен, а любовь была чужда Джону Ингерфилду. Даже используя
в своих целях ее красоту, очарование, такт, он презирает их как
оружие слабого пола.
Так и живут они в своем большом доме, Джон Ингерфилд
и жена его, Анна, далекие и чужие друг другу, и ни один не про¬
являет желания узнать другого поближе.
Он никогда не говорит с ней о своих делах, а она никогда не
спрашивает. Чтобы вознаградить себя за те немногие часы, на ко¬
торые ему приходится отрываться от дел, он становится суровее
и требовательнее; он делается более строгим хозяином, неумоли¬
мым кредитором, жадным торговцем, выжимая из людей все до
последнего, лихорадочно стремясь стать еще богаче, чтобы иметь
возможность потратить больше денег на игру, которая с каждым
днем становится для него все более утомительной и неинтересной.
И груды бочонков на его пристанях растут и множатся; его
суда и баржи плывут по грязной реке бесконечными караванами;
вокруг его заплывших жиром котлов роится еще больше изне¬
могающих, грязных созданий, превращающих масло и сало в
золото.
Но вот однажды летом из своего гнезда где-то далеко на
Востоке вылетает на Запад зловещая тварь. Покружившись над
6 Дж. К. Джером
161

предместьем Лаймхаус, увидев здесь тесноту и грязь и почуяв
манящее зловоние, она снижается.
Имя этой твари — тиф. Сначала она таится незамеченной,
тучнея от жирной и обильной пищи, которую находит поблизости,
но, наконец, став слишком большой для того, чтобы прятаться
дольше, она нагло высовывает свою чудовищную голову, и белое
лицо Ужаса с криком проносится по улицам и переулкам, врыва¬
ется в контору Джона Ингерфилда и громко заявляет о себе.
Джон Ингерфилд на некоторое время погружается в раздумье.
Затем он садится на лошадь и по ухабам и рытвинам во весь опор
скачет домой.
В прихожей он встречается с Анной и останавливает ее.
— Не подходите ко мне близко,— говорит он спокойно.—
В Лаймхаусе эпидемия; говорят, болезнь передается даже через
здоровых людей. Вам лучше уехать из Лондона на несколько
недель. Отправляйтесь к отцу; когда все кончится, я приеду
за вами.
Он далеко обходит ее и поднимается наверх, где несколько
минут разговаривает со своим камердинером. Спустившись, он
снова вскакивает в седло и уезжает.
Немного спустя Анна поднимается в его комнату. Слуга, стоя
на коленях, укладывает чемодан.
— Куда вы его повезете? — спрашивает она.
— На пристань, сударыня,— отвечает слуга.— Мистер Ин¬
герфилд намерен пробыть там день или два.
Тогда Анна усаживается в большой пустой гостиной и в свою
очередь начинает размышлять.
Джон Ингерфилд, вернувшись в Лаймхаус, видит, что за
короткое время его отсутствия эпидемия сильно распространилась.
Раздуваемый страхом и невежеством, питаемый нищетой и грязью,
этот бич, подобно огню, охватывает квартал за кварталом. Бо¬
лезнь долгое время таившаяся, теперь появилась одновременно
в пятидесяти разных местах. Не было ни одной улицы, ни одного
двора, которых она бы миновала. Более десятка рабочих Джона
уже слегло. Еще двое свалились замертво у котлов за последний
час. Паника доходит до невероятных размеров. Мужчины и жен¬
щины срывают с себя одежду, чтобы посмотреть, нет ли пятен или
сыпи, находят их или воображают, что нашли, и с криком, полу¬
раздетые, выбегают на улицу. Два человека, встретившись в узком
проходе, кидаются назад, страшась даже пройти близко друг от
друга. Мальчик нагибается, чтобы почесать ногу — поступок,
который в обычных условиях не вызвал бы в этих краях особого
удивления. Моментально все в ужасе бросаются вон из комнаты,
и сильные давят слабых в своем стремлении скрыться.
В то время не было организованной борьбы с болезнью.
В Лондоне нашлись добрые сердца и руки, готовые оказать
помощь, но они еще недостаточно сплочены для того, чтобы проти¬
востоять столь стремительному врагу. Есть немало больниц
и благотворительных учреждений, но большинство из них содер¬
162

жится в Сити на средства отцов города исключительно для бедных
граждан и членов гильдий. Немногочисленные бесплатные больни¬
цы плохо оборудованы и уже переполнены. Грязный, расположен¬
ный на отлете Лаймхаус, всеми позабытый, лишенный всякой
помощи, вынужден защищаться собственными силами.
Джон Ингерфилд созывает стариков и с их помощью пытается
пробудить здравый смысл и рассудок у своих обезумевших от
ужаса рабочих. Стоя на крыльце конторы и обращаясь к наименее
перепуганным из них, он говорит о том, какую опасность таит
в себе паника, и призывает к спокойствию и мужеству.
— Мы должны встретить бедствие и бороться с ним, как
мужчины! — кричит он сильным, покрывающим шум голосом,
который не раз сослужил службу Ингерфилдам на полях сражений
и на разбушевавшихся морях.— В нашей среде не должно быть
трусливого эгоизма и малодушного отчаяния. Если нам суждено
умереть, мы умрем, но с божьей помощью мы постараемся выжить.
В любом случае мы сплотимся и будем помогать, друг другу.
Я не уеду отсюда и сделаю для вас все возможное. Ни один из
моих людей не останется без помощи.
Джон Ингерфилд умолкает, и, когда звуки его сильного
голоса затихают вдали, за его спиной раздается нежный голос,
чистый и твердый:
— Я также пришла сюда, чтобы быть с вами и помогать
своему мужу. Я буду ухаживать за больными и надеюсь принести
вам пользу. Мой муж и я сочувствуем вашей беде. Я уверена, что
вы будете мужественны и терпеливы. Мы вместе сделаем все
возможное и не будем терять надежды.
Он оборачивается, готовый увидеть за собой пустоту и поди¬
виться помрачению своего рассудка. Она вкладывает свою руку
в его, и они смотрят друг другу в глаза; и в это мгновение, в первый
раз в жизни, эти два человека по-настоящему видят друг друга.
Они не говорят ни слова. На разговоры нет времени. У них
масса работы, очень срочной работы, и Анна хватается за нее
с жадностью женщины, долгое время тосковавшей по радости,
которую приносит труд. И при виде того, как она быстро и спокойно
движется среди обезумевшей толпы, расспрашивая, успокаивая,
мягко отдавая распоряжения, у Джона возникает мысль: вправе
ли он позволить ей остаться здесь и рисковать жизнью ради его
людей? И за ней другая: а как он может помешать ей? Ибо за этот
час он осознал, что Анна — не его собственность; что он и она —
как бы две руки, повинующиеся одному господину; что, работая
вместе и помогая друг другу, они не должны мешать один дру¬
гому.
Пока Джон еще не до конца понимает все это. Самая мысль
кажется ему новой и странной. Он чувствует себя как ребенок
в волшебной сказке, внезапно обнаруживший, что деревья и цветы,
мимо которых он небрежно проходил тысячи раз, могут думать
и говорить. Один раз он шепотом предупреждает ее о трудностях
и об опасности, но она отвечает просто: «Я обязана заботиться об
163

этих людях так же, как и ты. Это моя работа»,— и он больше не
настаивает.
Анна обладает чисто женским врожденным умением уха¬
живать за больными, а ее острый ум заменяет ей опыт. Заглянув
в две-три грязные лачуги, где живут эти люди, она убеждается,
что для спасения больных необходимо поскорее вывезти их оттуда.
И она решает превратить огромную контору — длинную, высокую
комнату на другом конце пристани — во временную больницу.
Взяв в помощь семь или восемь женщин, на которых можно поло¬
житься, она приступает к осуществлению своего замысла. Она
обращается с гроссбухами, словно это книги стихов, а товарные
накладные — какие-нибудь уличные баллады. Пожилые клерки
стоят, ошеломленные, воображая, что наступил конец света и мир
стремительно проваливается в пустоту, но вот их бездеятельность
замечена и их самих заставляют совершить святотатство и помочь
разрушению собственного храма.
Анна отдает распоряжения ласково, с самой очаровательной
улыбкой, но все же они остаются распоряжениями, и никому даже
в голову не приходит ослушаться их. Джон — суровый, властный,
непреклонный Джон, к которому с тех пор, как он девятнадцать
лет назад окончил торговую школу Тейлора, ни разу не обраща¬
лись тоном более повелительным, чем робкая просьба, и который,
случись что-либо подобное, решил бы, что внезапно нарушились
законы природы,— неожиданно для себя оказывается на улице,
спешит к аптекарю, на мгновение замедляет шаги, недоумевая,
зачем и для чего он делает это, соображает, что ему велено сделать
это и живо вернуться назад, изумляется, кто посмел приказать ему,
вспоминает, что приказала Анна, не знает, что об этом подумать,
но торопливо продолжает путь. Он «живо возвращается назад»,
получает похвалу за то, что вернулся так быстро, и доволен собой;
его снова посылают уже в другое место с указаниями, что сказать,
когда он придет туда. Он отправляется (ибо постепенно привыкает
к тому, что им командуют). На полпути его охватывает сильная
тревога, так как, попытавшись повторить поручение, чтобы убе¬
диться, что правильно запомнил его, он обнаруживает, что все
забыл. Он останавливается в волнении и беспокойстве, размышля¬
ет, не выдумать ли что-нибудь от себя, тревожно взвешивает
шансы — что будет, если он поступит так и это раскроется. Внезап¬
но, к своему глубочайшему изумлению и радости, он вспоминает
слово в слово, что ему было сказано, и спешит дальше, снова
и снова повторяя про себя поручение.
Он делает еще несколько шагов, и тут происходит одно из
самых необычайных событий, которые случались на той улице до
или после этого: Джон Ингерфилд смеется.
Джон Ингерфилд с Лавандовой верфи, пройдя две трети
улицы Крик-Лейн, бормоча что-то себе под нос и глядя в землю,
останавливается посреди мостовой и смеется; и какой-то малень¬
кий мальчик, который потом рассказывает об этом до конца своих
дней, видит и слышит его и со всех ног мчится домой, чтобы

сообщить удивительную новость, и мать задает ему хорошую пор¬
ку за то, что он говорит неправду.
Весь этот день Анна героически трудится, и Джон помогает
ей, а иногда и мешает. К ночи маленькая больница готова, три
кровати уже поставлены и заняты; и вот теперь, когда сделано
все возможное, они с Джоном поднимаются наверх в его прежние
комнаты, расположенные над конторой.
Джон вводит ее туда не без опаски, ибо по сравнению с домом
в Блумсбери они выглядят бедными и жалкими. Он усаживает ее
в кресло у огня, просит отдохнуть, а затем помогает старой эконом¬
ке, никогда не отличавшейся особой сообразительностью, а теперь
совершенно обезумевшей от страха, накрыть на стол.
Анна наблюдает, как он двигается по комнате. Здесь, где
проходила его настоящая жизнь, он, пожалуй, больше является
самим собой, чем в чуждой ему светской обстановке; и этот простой
фон, по-видимому, выгодно оттеняет его; Анна поражена, как это
она не замечала раньше, что он — хорошо сложенный, красивый
мужчина. И он вовсе не стар. Что это — неужели из-за плохого
освещения? Он выглядит почти молодо. А почему бы ему и не
выглядеть молодо, если ему всего лишь тридцать шесть, а в таком
возрасте мужчина еще во цвете лет? Анна недоумевает, почему
она раньше всегда думала о нем как о пожилом человеке.
Над большим камином висит портрет одного из предков
Джона — того мужественного капитана Ингерфилда, который
предпочел вступить в бой с королевским фрегатом, но не выдал
своего матроса. Анна переводит глаза с мертвого лица на живое
и улавливает явное сходство между ними. Прикрыв глаза, она
мысленно видит перед собой сурового капитана, бросающего врагу
свой вызов, и у него то же лицо, что и у Джона несколько часов
назад, когда он говорил: «Я намерен остаться здесь с вами и сде¬
лать для вас все возможное. Никто из моих людей не останется
без помощи».
Джон пододвигает ей стул, и в это мгновение на него падает
свет. Она украдкой бросает еще один взгляд на его лицо — силь¬
ное, суровое, красивое лицо человека, способного на благородные
поступки. Анна задумывается о том, смотрел ли он на кого-нибудь
с нежностью; внезапно ощущает при этой мысли острую боль;
отвергает эту мысль как невозможную; пытается представить себе,
как пошло бы ему выражение нежности; чувствует, что ей хотелось
бы видеть на его лице выражение нежности просто из любопытства;
размышляет, удастся ли это ей когда-нибудь.
Она пробуждается от своей задумчивости, когда Джон
с улыбкой сообщает ей, что ужин готов, и они усаживаются друг
против друга, чувствуя странное смущение.
С каждым днем работа становится все более напряженной;
с каждым днем враг становится все более сильным, беспощадным,
неодолимым, и с каждым днем, борясь против него бок о бок,
Джон Ингерфилд и жена его Анна все более сближаются. В битве
жизни познается цена сплоченности. Анне приятно, почувствовав
165

усталость, поднять голову и увидеть, что он рядом; приятно среди
окружающего тревожного шума услышать его громкий, сильный
голос.
И, видя, как красивая фигура Анны двигается взад и вперед,
среди ужаса и горя, видя ее красивые быстрые руки, делающие
свое святое дело, ее проникающие в душу глаза, в которых мерцает
глубокая нежность; слыша ее ласковый, чистый голос, когда она
смеется, радуясь вместе с другими, успокаивает беспокойных,
мягко приказывает, кротко упрашивает,— Джон чувствует, как
в его мозг заползают странные новые мысли относительно женщин
вообще, и этой женщины в особенности.
Однажды, роясь в старом ящике, он случайно находит книжку
рассказов из Библии с цветными картинками. Он любовно пере¬
ворачивает изорванные страницы, вспоминая давно минувшие
воскресные дни. Одну картинку, изображающую группу ангелов,
он рассматривает особенно долго: ему кажется, что в самом юном
ангеле с менее суровыми, чем у остальных, чертами он улавливает
сходство с Анной. Он долго смотрит на картинку. Внезапно у него
возникает мысль: как хорошо бы наклониться и поцеловать нежные
ноги у такой женщины! И, подумав это, он вспыхивает, как
мальчик.
Так на почве человеческих страданий вырастают цветы чело¬
веческой любви и счастья, а цветы эти роняют семена бесконечного
сочувствия человеческим невзгодам, ибо все в мире создано богом
для благой цели.
При мысли об Анне лицо Джона смягчается, и он становится
менее суровым; при воспоминании о нем ее душа становится
тверже, глубже, полнее. Все помещения склада превращены в па¬
латы, и маленькая больница открыта для всех, ибо Джон и Анна
чувствуют, что весь мир — это их люди. Груды бочек исчезли — их
перевезли в Вулвич и Грейвзенд, убрали с дороги и свалили где
попало, словно масло и сало и золото, в которые они могут быть
обращены, не имеют в этом мире большого значения и о них не
стоит и думать, когда нужно помочь братьям в беде.
Дневной труд кажется им легким в ожидании того часа, когда
они останутся вдвоем в старой невзрачной комнате Джона над
конторой. Правда, стороннему наблюдателю могло бы показаться,
что в такие часы они скучают; они странно застенчивы, странно
молчаливы, боятся дать волю словам, ощущая бремя невысказан¬
ных мыслей.
Однажды вечером Джон, заговорив не потому, что в этом
была какая-либо необходимость, а лишь для того, чтобы услышать
голос Анны, заводит речь о круглых коржиках, припомнив, что
его экономка великолепно их готовила, и не прочь узнать, не
забыла ли она еще свое искусство.
Анна трепещущим голосом, словно коржики — это какая-
нибудь щекотливая тема, сообщает, что она сама с успехом
пробовала готовить их. Джон, которому всегда внушали, что такой
талант — необычайная редкость и, как правило, передается по
166

наследству, вежливо сомневается в способностях Анны, почтитель¬
но предполагая, что она имеет в виду сдобные булочки. Анна
возмущенно отвергает подобное подозрение, заявляет, что пре¬
красно знает разницу между коржиками и сдобными булочками,
и предлагает доказать свое умение, если только Джон спустится
вместе с нею на кухню и отыщет все необходимое.
Джон принимает вызов и неловко ведет Анну вниз одной
рукой, другой держа перед собой свечу. Уже одиннадцатый час,
и старая экономка спит. При каждом скрипе ступеньки они зами¬
рают и прислушиваются, не проснулась ли она. Затем, убе¬
дившись, что все тихо, они снова крадутся вперед, подавляя смех
и тревожно спрашивая друг у друга, наполовину в шутку, наполо¬
вину всерьез, что сказала бы старая чопорная старуха, если бы
спустилась вниз и застала их там.
Они достигают кухни — скорее благодаря дружелюбию
кошки, чем знакомству Джона с географией собственного дома;
Анна разводит огонь и очищает стол для работы. Какую помощь
может оказать ей Джон и зачем ей понадобилось, чтобы он ее
сопровождал,— на эти вопросы Анне, пожалуй, нелегко было бы
дать вразумительный ответ. Что же касается «отыскания всего
необходимого», он не имеет ни малейшего представления о том,
где что лежит, и от природы не наделен особой сообразитель¬
ностью. Когда его просят найти муку, он прилежно ищет ее
в ящиках кухонного стола; когда его посылают за скалкой —
внешний вид и основные признаки которой ему описаны для
облегчения задачи,— он после долгого отсутствия возвращается
с медным пестиком. Анна смеется над ним, но, по правде говоря,
может показаться, что и она не менее бестолкова, ибо только
когда руки у нее уже все в муке, ей приходит в голову, что она не
приняла предварительных мер, необходимых для приготовления
любого кушания,— не закатала рукава.
Она протягивает Джону руки, сначала одну, а потом другую,
и ласково просит его сделать это. Джон очень медлителен и нело¬
вок, но Анна чрезвычайно терпелива. Дюйм за дюймом он закаты¬
вает черный рукав, обнажая белую круглую руку. Сотни раз видел
он эти прекрасные руки, обнаженные до плеч, сверкающие драго¬
ценностями, но никогда раньше не замечал их удивительной
красоты. Ему хочется обвить их вокруг своей шеи, и в то же время,
испытывая муки Тантала, он боится, что прикосновение его дрожа¬
щих пальцев ей неприятно.
Анна благодарит его и извиняется за причиненное беспокой¬
ство, а он, пробормотав что-то бессмысленное, глупо молчит, глядя
на нее. По-видимому, Анне достаточно одной руки для стряпни,
так как вторая остается лежать в бездействии на столе — очень
близко от руки Джона, но она словно не замечает этого, целиком
поглощенная своим делом. Каким образом возникло у него такое
побуждение, кто научил его, мрачного, трезвого, делового Джона,
столь романтическим поступкам — навеки останется тайной; но
в одно мгновение он опускается на колени, покрывая испачканную
167

мукой руку поцелуями, и в следующий миг руки Анны обвиваются
вокруг его шеи, а губы прижимаются к его губам, и вот уже стена,
разделявшая их, рухнула, и глубокие воды их любви сливаются
в один стремительный поток.
С этим поцелуем они вступают в новую жизнь, куда нам нет
нужды следовать за ними. Должно быть, эта жизнь наполнена
необычайной красотой самозабвения и взаимной преданности —
пожалуй, она слишком идеальна для того, чтобы долго остаться
не омраченной земными горестями.
Те, кто помнит их в эту пору, говорят о них, понижая голос,
словно о видениях. В те дни лица их, казалось, излучали сияние,
а в голосах звучала несказанная нежность.
Они забывают об отдыхе, словно не чувствуя усталости.
Днем и ночью они появляются то тут, то там среди сраженных
несчастьем людей, принося с собой исцеление и покой; но вот,
наконец, болезнь, подобно насытившемуся хищнику, уползает
медленно в свое логово, и люди ободряются, вздыхают с об¬
легчением.
Однажды, возвращаясь с обхода, продолжавшегося дольше
обычного, Джон чувствует, как члены его постепенно охватывает
слабость, и ускоряет шаги, стремясь поскорее добраться до дома
и отдохнуть. Анна, которая не ложилась всю прошлую ночь,
вероятно, спит, и, не желая ее беспокоить, он проходит в столовую
и располагается в кресле у огня. В комнате холодно. Он шевелит
поленья, но жар не усиливается. Он придвигает кресло к самому
камину и склоняется к огню, положив ноги на решетку и протянув
руки к пламени, и все же продолжает дрожать.
Сумерки наполняют комнату, понемногу сгущаясь. Джон
равнодушно удивляется, почему время летит так быстро. Вскоре
он слышит поблизости голос, медленный и монотонный, который
очень знаком ему, хотя он и не в состоянии вспомнить, кому этот
голос принадлежит.Он не поворачивает головы, но вяло прислуши¬
вается. Голос говорит о сале: сто девяносто четыре бочонка сала,
и все они должны быть помещены один в другой. Это невозможно
сделать, обиженно жалуется голос. Они не входят один в другой.
Бесполезно пытаться втиснуть их. Гляди! Вот они снова рас¬
сыпались.
В голосе звучит раздражение и усталость. Господи! Ну что им
надо! Разве они не видят, что это невозможно? Какие идиоты!
Внезапно он узнает голос, вскакивает и дико озирается,
стараясь понять, где он. Огромным напряжением воли ему удается
удержать ускользающее сознание. Обретя уверенность в себе, он,
крадучись, выбирается из комнаты и спускается по лестнице.
В прихожей он останавливается и прислушивается; в доме
все тихо. Он добирается до лестницы, ведущей в кухню, и тихо
зовет экономку, которая поднимается к нему, задыхаясь и кряхтя
после каждой ступеньки. Не подходя к ней близко, он шепотом
спрашивает, где Анна. Экономка отвечает, что она в больнице.
— Скажите ей, что меня внезапно вызвали по делу,— тороп¬
168

ливо шепчет он.— Я пробуду в отсутствии несколько дней. Попро¬
сите ее уехать отсюда и немедленно возвратиться домой. Теперь
они могут обойтись без нее. Скажите ей, чтобы она отправлялась
домой немедленно. Я тоже приеду туда.
Он направляется к двери, но останавливается и снова огляды¬
вается по сторонам.
— Скажите ей, что я прошу, я умоляю ее не оставаться здесь
больше ни одного часа. Самое страшное позади. Теперь ее может
заменить любая сиделка. Скажите ей, что она должна вернуться
домой сегодня же вечером. Если она любит меня, пусть уезжает
немедленно.
Экономка, несколько смущенная его горячностью, обещает
передать все это и спускается вниз. Он берет шляпу и плащ со
стула, куда он их бросил, и снова поворачивает к выходу. В это
мгновение открывается дверь и входит Анна.
Он кидается назад, в темноту, и прижимается к стене. Анна,
смеясь, окликает его, а затем, так как он не отзывается, спраши¬
вает встревоженным тоном:
— Джон... Джон...милый! Это ты? Где же ты?
Затаив дыхание, он еще глубже забивается в темный угол;
Анна, думая, что это почудилось ей в полумраке, проходит мимо
него и подымается по лестнице.
Тогда он крадется к выходу, выскальзывает на улицу и тихо
затворяет за собой дверь.
Через несколько минут старая экономка взбирается наверх
и передает ей слова Джона. Анна в полном недоумении подвергает
бедную старуху суровому допросу, но не может больше ничего до¬
биться. Что все это значит? Какое «дело» может заставить Джона,
который в течение десяти недель и не помышлял о делах, покинуть
ее таким образом — не сказав ни слова, не поцеловав ее! Внезапно
она вспоминает, что несколько минут назад окликнула его, когда
ей показалось, что она его видит, а он не ответил; и ужасная правда
неумолимо предстает перед ней.
Она снова затягивает ленты своей шляпки, которые начала
было развязывать, спускается вниз и выходит на мокрую улицу.
Она торопливо направляется к дому единственного живущего
поблизости доктора — большого, грубоватого человека, который в
течение этих двух страшных месяцев был их главной опорой и под¬
держкой. Доктор встречает ее в дверях, и по его смущенному выра¬
жению она сразу же догадывается обо всем. Напрасно пытается
он разубедить ее: откуда ему знать, где Джон? Кто сказал ей, что
Джон заболел — такой большой, сильный, здоровый малый? Она
слишком много работала, и поэтому эпидемия не выходит у нее из
головы. Она должна немедленно вернуться домой, иначе заболеет
сама. Право же, с ней это может случиться гораздо скорее, чем с
Джоном.
Анна, подождав, пока он, расхаживая взад и вперед по ком¬
нате, кончит выдавливать из себя неуклюжие фразы, мягко, не
обращая внимания на его уверения, говорит:
169

— Если вы не скажете мне, я узнаю у кого-нибудь другого,
вот и все.— Затем, уловив в нем секундное колебание, она кладет
свою маленькую ручку на его грубую лапу и с бесстыдством горячо
любящей женщины вытягивает из него все, что он обещал держать
в тайне.
И все же он останавливает ее, когда она собирается уходить.
— Не тревожьте его сейчас,— говорит он.— Он разволнуется.
Подождите до завтра.
И вот, в то время как Джон считает бесконечные бочонки с
салом, Анна сидит у его кровати, ухаживая за своим последним
«пациентом».
Нередко в бреду он зовет ее, и она берет его горячую руку и
держит ее в своих, пока он не засыпает.
Каждое утро приходит доктор, смотрит на него, задает не¬
сколько вопросов и делает несколько обычных указаний, но не го¬
ворит ничего определенного. Пытаться обмануть ее бесполезно.
Дни медленно тянутся в полутемной комнате. Анна видит, как
его худые руки становятся все тоньше, а его запавшие глаза — все
больше; и все же она остается странно спокойной, словно удовлет¬
ворена чем-то.
Незадолго перед концом наступает час, когда к Джону воз¬
вращается сознание.
Он глядит на нее с благодарностью и упреком.
— Анна, почему ты здесь? — спрашивает он тихо и с тру¬
дом.— Разве тебе не передали мою просьбу?
В ответ она смотрит на него своими бездонными глазами.
— Разве ты уехал бы, бросив меня здесь умирать? — спра¬
шивает она со слабой улыбкой.
Она еще ниже склоняется над ним, так что ее мягкие волосы
касаются его лица.
— Наши жизни были слиты воедино, любимый,— шепчет
она.— Я не могла бы жить без тебя; богу это известно. Мы всегда
будем вместе.
Она целует его, кладет его голову к себе на грудь и нежно
гладит его, как ребенка; и он обнимает ее своими слабыми руками.
Скоро она чувствует, как эти руки начинают холодеть, и осто¬
рожно опускает его на кровать, в последний раз смотрит ему в гла¬
за, а потом закрывает веки.
Рабочие просят разрешения похоронить его на ближнем клад¬
бище, чтобы никогда не расставаться с ним; получив согласие
Анны, они приготовляют все сами, желая, чтобы все было сделано
только любящими руками. Они положили его у церковного крыль¬
ца, чтобы, входя в церковь и выходя оттуда, проходить близ него;
и один из них, искусный каменотес, сделал этот надгробный камень.
Наверху он высек барельеф, изображающий доброго самари¬
тянина, который склонился над страждущим братом, а под ним
надпись: «Памяти Джона Ингерфилда».
Кроме того, он хотел высечь еще стих из Библии, но грубо¬
ватый доктор остановил его:
170

— Лучше оставьте место на тот случай, если придется доба¬
вить еще одно имя.
И на короткое время камень остается незаконченным, пока,
через несколько недель, та же рука не добавляет слова: «и жены
его Анны».
ЧЕЛОВЕК,
КОТОРЫЙ ХОТЕЛ РУКОВОДИТЬ
Мне рассказывали — и у меня нет причин не верить этому, так
как говорили люди, хорошо его знавшие,— что в возрасте полутора
лет он горько плакал оттого, что бабушка не позволяла ему кор¬
мить себя с ложечки. А в три с половиной года его выловили чуть
живого из бочки с водой, куда он залез, чтобы научить лягушку
плавать.
Двумя годами позже он едва не потерял левый глаз, показы¬
вая кошке, как нужно перетаскивать ее котят, не причиняя им боли.
Приблизительно в эту же пору его сильно ужалила пчела, которую
он хотел пересадить с одного цветка, где, как ему казалось, она по¬
пусту тратила время, на другой, более богатый медовым соком.
Он жаждал помогать другим. Он мог просидеть целое утро
перед старой наседкой, объясняя ей, как нужно высиживать яйца;
он охотно отказывался от послеобеденной прогулки за ягодами и
оставался дома ради того, чтобы щелкать орехи для своей любимой
белки. Не достигнув семи лет, он уже указывал матери, как нужно
обращаться с детьми, и упрекал отца в том, что тот его неправильно
воспитывает.
В детстве он больше всего любил присматривать за другими
детьми. Это доставляло ему огромное удовольствие, а им — не
меньшее огорчение. Он возлагал на себя эту беспокойную обязан¬
ность добровольно, без всякой мысли о награде или благодарно¬
сти. Ему было все равно, старше ли эти дети, чем он, или моложе,
сильнее или слабее,— где бы и когда бы он их ни встретил, он тот¬
час же начинал присматривать за ними. Однажды во время школь¬
ного пикника из отдаленной части леса послышались жалобные
крики. Учитель пошел выяснить, в чем дело, и увидел такую карти¬
ну. Поплтон лежал ничком на земле, а на нем сидел верхом его
двоюродный брат, в два раза тяжелее и крепче его, и размеренно
дубасил поверженного кулаками. Освободив несчастную жертву,
учитель спросил:
— Ты почему не играешь с маленькими? Зачем суешься к
большим?
— Простите, сэр,— последовал ответ.— Я присматривал
за ним.
Он стал бы присматривать и за Ноем, если бы тот попался
ему под руку.
Он был очень добрый мальчик и, когда учился в школе, охот¬
но позволял всем списывать со своей грифельной доски. Он даже
171

настаивал, чтобы его товарищи это делали. Он желал им добра.
Но так как его ответы всегда оказывались абсолютно неверными
и отличались неподражаемой, одному только ему присущей неле¬
постью, то и результаты для его последователей бывали плачев¬
ными; и с легкомыслием, свойственным юности, которая, не при¬
нимая во внимание побуждений, судит только по результатам,
они поджидали его у выхода и нещадно колотили.
Вся его энергия уходила на поучение других; на собственные
дела уже ничего не оставалось. Он приводил неопытных юнцов к
себе домой и обучал их боксу.
— Ну-ка, попробуй, ударь меня в нос,— говорил он, становясь
в оборонительную позицию.— Не бойся, бей изо всех сил.
И юнец бил... Как только наш герой вновь обретал дар речи
и немного унималась кровь, струившаяся из его носа, он с жаром
начинал объяснять противнику, что тот все сделал не так и что он,
Поплтон, легко бы мог защититься, если б удар был нанесен по пра¬
вилам.
Показывая новичкам во время игры в гольф, как следует бить
по мячу, он дважды подшибал себе ногу и каждый раз после этого
хромал целую неделю. А что касается крикета, то я помню, как од¬
нажды из его воротец аккуратно выбили среднюю стойку как раз в
тот момент, когда он с увлечением объяснял кому-то из игроков,
как следует атаковать ворота противника. После этого он долго
пререкался с судьей о том, выбыл он из игры или нет.
Рассказывают, что при переезде через Ла-Манш во время
шторма он в крайнем волнении взбежал на мостик и уведомил ка¬
питана, что «только что видел огонь в двух милях слева». А когда
ему случается ехать в омнибусе, он непременно садится рядом с
кучером и все время указывает ему на разные предметы, которые
могут помешать их передвижению.
В омнибусе-то и началось наше знакомство. Я сидел позади
двух дам. Подошел кондуктор получить плату за проезд. Одна из
дам вручила ему шестипенсовую монету и сказала:
— До Пикадилли-серкус,— что стоило два пенса.
— Нет,— сказала другая.— Я ведь должна вам шесть пенсов.
Вы дайте мне четыре пенса, и я заплачу за нас обеих.— И она по¬
дала кондуктору шиллинг.
Кондуктор взял шиллинг, выдал два двухпенсовых билета и
стал соображать, сколько он должен дать сдачи.
— Очень хорошо,— сказала та дама, что дала ему шил¬
линг.— Дайте моей приятельнице четыре пенса.— Кондуктор пови¬
новался.— Теперь вы дайте эти четыре пенса мне,— приятельница
отдала их ей.— А вы,— заключила она, обращаясь к кондуктору,—
дайте мне восемь пенсов, и мы будем в расчете.
Кондуктор недоверчиво отсчитал ей восемь пенсов — одну
монетку в шесть пенсов, полученную от первой дамы, одну в пенни
и еще две по полпенни, из своей сумки — и удалился, бормоча себе
под нос, что он не арифмометр и не обязан считать с быстротой
молнии.
172

— И теперь,— обратилась старшая дама к младшей,— я
должна вам шиллинг.
Я думал, что на этом все кончится, как вдруг румяный
джентльмен, сидевший по другую сторону прохода, очень громко
заявил:
— Эй, кондуктор, вы обсчитали этих дам на четыре пенса!
— Кто кого обсчитал на четыре пенса? — негодующе отклик¬
нулся кондуктор с верхней ступеньки.— Билет стоит два пенса.
— Два раза по два пенса это не восемь пенсов! — с жаром
возразил румяный джентльмен.— Сколько вы ему дали, судары¬
ня? — обратился он к первой из дам.
— Я дала ему шесть пенсов,— ответила дама, заглянув к себе
в кошелек.— А потом, помните, я дала еще четыре пенса вам,—
добавила она, обращаясь к своей спутнице.
— Дорогие же вышли билетики,— заметил простоватого
вида пассажир, сидевший сзади.
— Ну что вы, милочка, как это может быть?! — ответила дру¬
гая.— Ведь я с самого начала была должна вам шесть пенсов.
— А я вам дала четыре,— настаивала первая.
— Вы дали мне шиллинг,— сказал, возвращаясь, кондуктор и
уставил обвиняющий перст на старшую даму.
Старшая дама кивнула.
— А я вам дал один шестипенсовик и два по пенни, ведь так?
Дама подтвердила.
— А ей,— указал он на младшую даму,— я дал четыре пен¬
са. Так?
— Которые, помните, я отдала вам,— подхватила младшая
дама, повернувшись к старшей.
— Позвольте, так это, значит, меня обсчитали на четыре пен¬
са! — возопил кондуктор.
Тут опять вмешался румяный джентльмен:
— Но ведь другая дама еще раньше заплатила вам шесть
пенсов.
— Которые я отдал ей,— и кондуктор снова направил обви¬
няющий перст на старшую даму.— Нет у меня этих проклятых
шести пенсов. Обыщите мою сумку, коли хотите! Ни одной монеты
в шесть пенсов нет.
К этому времени никто уже не помнил, как было дело, и все
спорили, противореча самим себе и друг другу.
Румяный джентльмен взялся восстановить справедливость, и,
раньше чем омнибус достиг Пикадилли-серкус, трое пассажиров
уже пригрозили, что будут жаловаться на кондуктора за непри¬
стойные выражения. Кондуктор вызвал полисмена и с его помощью
записал фамилии и адреса обеих дам, намереваясь по суду взы¬
скать с них четыре пенса (которые они, кстати сказать, очень хоте¬
ли ему отдать, но румяный джентльмен категорически им это за¬
претил). К концу пути младшая дама вполне уверилась в том, что
старшая хотела ее обмануть, а старшая, не снеся такой обиды,
ударилась в слезы.
173

Румяный джентльмен, так же как и я, ехал дальше, до Че-
ринг-Кросс. У кассы выяснилось, что оба мы берем билеты до од¬
ной и той же станции, и мы поехали вместе. Всю дорогу он продол¬
жал обсуждать вопрос о четырех пенсах.
Мы расстались у калитки моего дома, и он выразил необыкно¬
венную радость по поводу того, что мы соседи. Что так привлекало
его во мне, я не мог понять. На меня он нагнал смертельную скуку,
и я отнюдь не поощрял его восторгов. Впоследствии я узнал, что
по странному свойству своего характера он очаровывался всяким,
кто только не оскорблял его открыто.
Три дня спустя он без доклада вломился в мой кабинет, по-
видимому, уже считая себя моим закадычным другом, и рассыпал¬
ся в извинениях, что не зашел раньше. Я охотно простил ему эту
маленькую небрежность.
— По дороге к вам я встретил почтальона,— сказал он, вру¬
чая мне голубой конверт.— И он мне дал вот это для вас.
Я увидел, что это счет за воду.
— Вы должны протестовать,— продолжал он.— Это за воду
по двадцать девятое сентября, а сейчас только июнь. И не думай¬
те платить вперед.
Я ответил что-то в том духе, что за воду так или иначе нуж¬
но платить, так не все ли равно когда — в июне или в сен¬
тябре.
— Не в том дело,— загорячился он.— Важен принцип. С ка¬
кой стати вам платить за воду, которую вы еще не использовали?
Какое они имеют право требовать с вас то, чего вы не должны?
Говорил он красноречиво, а я был так глуп, что стал его слу¬
шать. Через полчаса он убедил меня, что речь здесь идет о моих
правах человека и гражданина и что, если я заплачу эти четыр¬
надцать шиллингов и десять пенсов в июне вместо сентября, я бу¬
ду недостоин завещанных мне моими предками привилегий и прав,
за которые они сражались и умирали.
Он неопровержимо доказал мне, что водопроводная компания
кругом не права, и, по его наущению, я сел и написал оскорбитель¬
ное письмо директору.
Секретарь ответил, что, принимая во внимание позицию, ко¬
торую я занял, они считают своим долгом рассматривать это дело
как подлежащее разбирательству в судебном порядке и полагают,
что мой поверенный не откажется принять на себя труд по защите
моих интересов.
Когда я показал это письмо Поплтону, он пришел в
восторг.
— Предоставьте это мне,— сказал он, складывая письмо и за¬
совывая его в карман.— Мы их проучим.
Я предоставил это ему. Оправданием мне может служить
лишь то, что я тогда был очень занят. Я писал некое произведе¬
ние, которое в те времена именовалось драмой-комедией. И то не¬
большое количество здравого смысла, которым я обладал, по-ви¬
димому, полностью ушло на эту пьесу.
174

Решение мирового судьи до некоторой степени охладило мой
пыл, но только подогрело рвение моего новоявленного приятеля.
Все мировые, заявил он, старые безмозглые дураки. Дело надо
передать выше.
В следующей инстанции судья, очень милый старый джентль¬
мен, сказал, что, учитывая неясность в формулировке примечаний
к данной статье закона, он считает возможным освободить меня от
уплаты судебных издержек водопроводной компании. Поэтому все
это обошлось мне недорого — каких-нибудь пятьдесят фунтов,
включая те первоначальные четырнадцать шиллингов и десять пен¬
сов, которые мне полагалось уплатить за воду.
После этого наша дружба несколько охладела. Но мы жили
по соседству, и мне поневоле приходилось часто видеть его и еще
больше о нем слышать.
Особенно он усердствовал на всевозможных балах и вечерин¬
ках и в таких случаях, находясь в самом лучшем расположении
духа, был наиболее опасен. Ни один человек на свете не трудился
столько для всеобщего увеселения и не нагонял на всех столько
тоски.
Однажды вечером на рождество я зашел к одному из своих
приятелей и застал там такую картину: четырнадцать или пятна¬
дцать пожилых дам и джентльменов чинно семенили вокруг кресел,
расставленных рядком на середине комнаты. Поплтон играл на
фортепьяно. Время от времени он переставал играть, и тогда все,
видимо обрадованные передышкой, в изнеможении падали в крес¬
ла — все, кроме одного, которому кресла не хватило и который
спешил потихоньку улизнуть, провожаемый завистливыми взгля¬
дами остальных.
Я стоял в дверях, с удивлением наблюдая эту мрачную сцену.
Вскоре ко мне подошел один из выбывших из игры счастлив¬
чиков, и я попросил объяснить, что означают эти странные дей¬
ствия.
— Не спрашивайте,— ответил тот раздраженно.— Еще одна
дурацкая выдумка Поплтона.— И с ожесточением добавил: —
А после придется еще играть в фанты.
Служанка все дожидалась удобного случая, чтобы доложить
о моем приходе; я попросил ее не делать этого, подкрепив свою
просьбу шиллингом, и, никем не замеченный, ускользнул.
После солидного обеда он обычно предлагал устроить танцы
и приставал к вам с просьбой скатать ковер или помочь ему пере¬
двинуть рояль в дальний угол комнаты.
Он столько знал разных так называемых тихих игр, что впол¬
не мог открыть свое собственное небольшое чистилище. В самый
разгар какой-нибудь интересной беседы или в тот момент, когда
вы находились в приятном тет-а-тет с хорошенькой дамой, он
вдруг, откуда ни возьмись, налетал на вас: «Скорей! Идемте! Мы
будем играть в литературные вопросы!» Он тащил вас к столу, клал
перед вами лист бумаги и требовал: «Опишите вашу любимую
героиню из романа». И зорко следил, чтобы вы это сделали.
175

Себя он ни чуточки не щадил. Он всегда первым вызывался
провожать на станцию пожилых дам и ни в коем случае не остав¬
лял их до тех пор, пока благополучно не усаживал не в тот поезд.
Именно он затевал с детьми игру в «диких зверей» и до того запуги¬
вал несчастных ребятишек, что они потом не спали всю ночь и пла¬
кали от страха.
Он всегда был полон самых лучших намерений и в этом смысле
мог считаться добрейшим человеком на земле. Посещая больных,
он непременно приносил в кармане какое-нибудь лакомство, при¬
чем всегда самое вредное для страждущего и способное только
ухудшить его состояние. Он устраивал за свой счет прогулки на
яхте и приглашал людей, плохо переносящих качку; и когда они
потом мучились, он принимал их жалобы за черную неблаго¬
дарность.
Он обожал быть распорядителем на свадьбах. Однажды он
так хорошо все рассчитал, что невеста прибыла в церковь на три
четверти часа раньше жениха, и день, который должен был бы
принести всем одну только радость, был омрачен переживаниями
совсем иного порядка. В другой раз он забыл позвать священника.
Но, если он делал ошибку, он всегда был готов признать это.
На похоронах он также был всегда на переднем плане: втолко¬
вывал убитым горем родственникам, как хорошо для всех окру¬
жающих, что покойник, наконец, умер, и выражал благочестивую
надежду, что все они вскоре за ним последуют.
Но самой большой радостью было для него участвовать в до¬
машних ссорах. Ни одна семейная склока на много миль кругом
не обходилась без его деятельного участия. Обычно он начинал как
примиритель, а кончал как главный свидетель жалобщика.
Будь он журналистом или политическим деятелем, его блестя¬
щее умение разбираться в чужих делах снискало бы ему всеобщее
уважение. Беда его была в том, что он стремился применять свои
таланты на практике.
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ ВЕРИЛ В СЧАСТЬЕ
Он сел в Ипсувиче, и под мышкой у него было семь различных
еженедельных газет. Все они, как я успел заметить, страховали
своих читателей от смерти или несчастного случая на железной до¬
роге. Он устроил свои вещи в багажной сетке, снял шляпу, поло¬
жил ее возле себя на скамейку, вытер лысую голову шелковым
носовым платком красного цвета и принялся старательно надпи¬
сывать свое имя и адрес на каждой из семи газет. Я сидел напротив
и читал «Панч». Я всегда беру с собой в дорогу какой-нибудь
старый юмористический журнал — по-моему, это успокаивает
нервы.
Когда мы подъезжали к Мэннингтри, вагон сильно тряхнуло
на стрелке, и подкова, которую он заботливо положил над собой,
176

проскользнула в отверстие сетки и с мелодичным звоном упала ему
на голову.
Он не выразил ни удивления, ни гнева. Приложив платок к сса¬
дине, он нагнулся, поднял подкову, поглядел на нее с упреком и
осторожно выбросил за окно.
— Больно? — спросил я.
Глупейший вопрос. Я понял это, едва открыл рот. Эта штука
весила по меньшей мере три фунта — на редкость большая и уве¬
систая подкова. Видно было, как на голове у него вздувается здо¬
ровенная шишка. Только дурак усомнился бы, что ему больно.
Я ожидал, что он огрызнется; по крайней мере, я на его месте не
сдержался бы. Однако он, видно, усмотрел в моих словах лишь
естественное проявление сочувствия.
— Немножко,— ответил он.
— На что она вам? — спросил я. Не часто увидишь, чтобы
человек отправлялся в дорогу с подковой.
— Она лежала на шоссе как раз возле станции,— объяснил
он.— Я подобрал ее на счастье.
Он развернул свой платок, чтобы свежей стороной приложить
к опухшему месту, а я тем временем пробурчал что-то глубоко¬
мысленное насчет превратностей судьбы.
— Да,— сказал он,— мне в жизни порядком везло, только
пользы мне от этого не было никакой. Я родился в среду,— продол¬
жал он,— а это, как вы, наверно, знаете, самый счастливый день,
в какой может родиться человек. Моя мать была вдовой, и никто
из родственников не помогал мне. Они говорили, что помогать
мальчику, который родился в среду,— все равно, что возить уголь
в Ньюкасл. И дядя, когда умер, завещал все свои деньги до еди¬
ного пенни моему брату Сэму, чтобы хоть как-нибудь возместить
то обстоятельство, что он родился в пятницу. А мне достались толь¬
ко наставления; меня призывали не забывать об ответственности,
которую налагает богатство, и не оставить помощью близких, ко¬
гда я разбогатею.
Он замолчал, сложил свои газеты — каждая со страховкой —
и засунул их во внутренний карман пальто.
— А потом еще эти черные кошки...— продолжал он.— Го¬
ворят, они приносят счастье. Так вот, самая черная из всех черных
кошек на свете появилась в моей квартире на Болсовер-стрит в
первый же вечер, как я туда переехал.
— И она принесла вам счастье? — поинтересовался я, заме¬
тив, что он умолк.
На лицо его набежала тень.
— Это как посмотреть,— ответил он задумчиво.— Возможно,
мы не сошлись бы характерами. Всегда есть такое утешение. Но
попробовать все-таки стоило.
Он сидел, устремив взгляд в окно, и некоторое время я не ре¬
шался прервать его печальные, по всей видимости, воспоминания.
— Так что же произошло? — спросил я наконец.
Он вернулся к действительности.
177

— О, ничего особенного! — сказал он.— Ей пришлось нена¬
долго уехать из Лондона, и на это время она поручила моим забо¬
там свою любимую канарейку.
— Но вы-то здесь ни при чем,— не унимался я.
— Да, пожалуй,— согласился он.— Однако это породило
охлаждение, которым кое-кто не замедлил воспользоваться. Я уж
ей и свою кошку взамен предлагал,— добавил он больше для себя,
чем для меня.
Мы сидели и молча курили. Я чувствовал, что утешения здесь
ни к чему.
— Пегие лошади тоже приносят счастье,— заметил он, выко¬
лачивая трубку о край спущенного оконного стекла.— Была у
меня и пегая...
— Из-за нее вы тоже пострадали? — удивился я.
— Я потерял из-за нее лучшее свое место,— последовал не¬
сложный ответ.— Управляющий и без того терпел дольше, чем я
смел надеяться. Но ведь нельзя же держать человека, который веч¬
но пьян. Это портит репутацию фирмы.
— Без сомнения,— согласился я.
— Видите ли,— продолжал он,— я не умею пить. Иные,
сколько ни выпьют,— ничего, а меня первый стакан с ног валит.
Я ведь к этому непривычен.
— Так зачем же вы пили? — не отставал я.— Лошадь вас,
что ли, заставляла?
— Дело обстояло вот как,— начал он, все еще осторожно
потирая свою шишку, которая была уже размером с яйцо.— Ло¬
шадь принадлежала прежде одному виноторговцу, который за¬
езжал по делу почти во все питейные заведения. Вот лошадка и взя¬
ла в привычку останавливаться у каждого кабачка, и ничего с ней
не поделаешь, по крайней мере я ничего не мог с ней поделать. Лю¬
бой кабак распознает за четверть мили и несется стрелой прямо к
дверям. Сначала я пытался справиться с нею, но только попусту
терял время и собирал толпу зевак, которые держали пари — кто
кого. К этому я бы еще как-нибудь притерпелся, только однажды
какой-то трезвенник, стоявший на противоположной стороне ули¬
цы, обратился к толпе с речью. Он называл меня Паломником, а
лошадку Поллионом или чем-то в этом роде, и возглашал, что я
сражаюсь с ней ради небесного венца. После этого нас стали ве¬
личать: «Полли и Паломник в битве за венец». Разумеется, меня
это разозлило, и у следующего кабачка, к которому она меня при¬
несла, я спешился и сказал, что заехал выпить стопку-другую шот¬
ландской. Так все и началось. Потребовались годы, чтобы отстать
от этой привычки.
— Но со мной всегда так случается,— продолжал он.— Еще
когда я поступил на первое свое место, не успел я прослужить и
двух недель, как хозяин подарил мне к рождеству гуся в восем¬
надцать фунтов весом.
— Ну, уж от этого ничего худого не могло произойти,— за¬
метил я.— Редкое счастье.
178

— Вот то же самое говорили тогда другие клерки,— отве¬
тил он.— Старик в жизни никому ничего не дарил. «Вы полюби¬
лись ему,— говорили они.— Счастливчик!»
Он тяжело вздохнул. Я понял, что с этим связана целая
история.
— И что же вы сделали с гусем? — спросил я.
— В том-то и беда! — ответил он.— Я сам не знал, что с ним
делать. Это случилось в сочельник, в десять часов вечера. Только
я собрался домой, а он дает мне гуся. «Тидлинг и братья» прислали
мне гуся, Биглз,— сказал он, когда я подавал ему пальто.— Очень
мило с их стороны, только к чему он мне? Возьмите его себе!»
Я, разумеется, поблагодарил его и был очень ему признателен.
Он пожелал мне счастливого рождества и вышел из конторы. Я за¬
вернул подарок в бумагу и взял его под мышку. Это была велико¬
лепная птица, но тяжеловатая. И так как приближалось рождест¬
во, я подумал, что по этому случаю неплохо бы угоститься стакан¬
чиком пива. Я зашел в кабачок на углу и положил гуся на стойку.
— Здоровенный,— сказал хозяин,— у вас будет завтра доб¬
рое жаркое.
Его слова заставили меня призадуматься: только тут я понял,
что птица мне не нужна и проку мне от нее никакого. Я собирался
в Кент, чтобы провести там праздники в семье одной молодой
особы.
— Той самой, у которой была канарейка? — вставил я.
— Нет, это все случилось .еще до того,— ответил он.— На
сей раз делу помешал гусь, о котором я вам рассказываю. Роди¬
тели ее были состоятельные фермеры, и привозить им гуся было бы
глупее глупого, а в Лондоне я не знал никого, кому бы мог его по¬
дарить. И вот, когда хозяин вернулся, я спросил, не согласится ли
он купить у меня гуся, и сказал, что возьму недорого.
— Мне он не нужен,— ответил тот,— у меня здесь и без того
уже три штуки. Может, один из этих джентльменов у вас его купит.
И он повернулся к нескольким молодцам, которые сидели, по¬
тягивая джин. Мне подумалось, что им даже в складчину не купить
и цыпленка. Однако самый обшарпанный из них сказал, что он не
прочь взглянуть на мой товар, и я развернул сверток. Он долго
осматривал и ощупывал гуся, допрашивал меня, как я его раздо¬
был, и кончил тем, что выплеснул на него добрых полстакана джи¬
на с водой. Затем он предложил мне за гуся полкроны. Это так воз¬
мутило меня, что я, не сказав больше ни слова, схватил в одну руку
гуся, в другую веревку и бумагу и выскочил вон.
Так я и шел некоторое время со своей ношей: я был взволнован
и ничего не замечал. Когда же я поостыл, то стал размышлять над
тем, как, должно быть, смешно выгляжу. То же самое, очевидно,
пришло в голову и двум-трем мальчишкам. Я остановился под фо¬
нарем и попытался завернуть гуся. При мне был еще портфель и
зонтик, и первым делом я уронил гуся в сточную канаву, чего и
следовало ожидать от человека, который при помощи одной пары
рук пытается справиться с четырьмя различными предметами и
179

тремя ярдами веревки. Вместе с гусем я зачерпнул целую кварту
грязи. Почти вся она осталась у меня на руках и на одежде да еще
немало на обертке. И тут пошел дождь.
Я сгреб свои пожитки и побежал в ближайший кабачок, где
надеялся достать еще кусок веревки и увязать гуся в аккуратный
сверток.
Кабачок был переполнен. Я протискался к стойке и бросил на
нее гуся. При виде его почти все вокруг умолкли, и молодой чело¬
век, стоявший возле меня, произнес:
— Вы сами его убили?
Очевидно, я и впрямь выглядел несколько возбужденным.
Я думал и здесь его продать, но присутствующие не внушали
мне на этот счет никаких надежд. Я выпил пинту эля,— я был по¬
рядком измучен,— соскреб с несчастного гуся сколько мог грязи,
завернул его в чистый лист бумаги и вышел из кабачка.
Когда я переходил улицу, меня осенила счастливая мысль —
проиграю его в лотерею! Я тут же отправился на поиски подходя¬
щего места. Пока я его разыскивал, пришлось выпить три или четы¬
ре стакана виски, потому что пить пиво я был уже не в состоянии —
от пива меня всегда сильно разбирает. Наконец я все-таки нашел
нужных мне людей, они расположились по-домашнему в тихом
уютном домике неподалеку от Госуэлл-роуд.
Я объяснил хозяину, чего хочу. Он сказал, что не возражает,
но надеется, что, продав гуся, я поставлю всем выпивку. Я отве¬
тил, что с восторгом это сделаю, и вручил ему птицу.
— Вид у нее не того,— сказал он.
— О, это пустяки! Я нечаянно уронил ее,— оправдывался
я.— Это отмоется!
— И пахнет как-то чудно,— заметил он.
— Это от грязи,— ответил я.— Сами знаете, что такое лон¬
донская грязь. А тут еще один джентльмен пролил на него джин.
Но, когда его зажарят, никто ничего не заметит.
— Что ж, может, и так,— согласился он.— Сам я на него не
польщусь, но, если кому вздумается, дело хозяйское.
Гусь никого не воодушевил. Я начал с шести пенсов и сам ку¬
пил билет. Я предоставил хозяину полную свободу действий, и ему
удалось, правда, чуть ли не силком, втянуть в это дело еще пять че¬
ловек. Какой-то мрачного вида субъект, храпевший в углу, вдруг
проснулся, когда я уже шел к дверям, и предложил мне за гуся семь
с половиной пенсов,— почему именно семь с половиной, я так и не
понял. Он унес бы гуся, я никогда б его больше не увидел, и вся моя
жизнь сложилась бы по-иному. Но судьба всегда была против
меня. Я ответил ему, возможно, с излишним высокомерием, что
рождественские благотворительные обеды выдают в другом месте,
и вышел.
Близилась ночь, а до дому мне было далеко. Я готов был про¬
клясть день и час, когда впервые увидел эту птицу. Теперь мне
казалось, что она весит по меньшей мере тридцать шесть
фунтов.
180

Мне пришло в голову сбыть ее торговцу битой птицей, и скоро
я нашел такую лавку на Мидлтон-стрит. За милю вокруг не было
видно ни одного покупателя, но по тому, как хозяин драл глотку,
можно было подумать, что на нем держится вся торговля в Клар-
кен-велле. Я вытащил гуся из свертка и положил перед ним на
прилавок.
— Это еще что такое? — спросил он.
— Гусь,— ответил я.— Вы можете получить его по дешевке.
В тот же миг он схватил гуся за шею и швырнул в меня. Я по¬
пытался увернуться, но он угодил мне в висок. Если вам никогда
не запускали в голову гусем, то вы и представления не имеете, как
это больно. Я подобрал гуся и, в свою очередь, кинул в него, но
тут появился полицейский со своим обычным: «Что за бес¬
порядки?»
Я объяснил в чем дело. Тогда хозяин вконец разъярился и за¬
вопил на всю округу:
— Вы только поглядите! — кричал он.— Скоро полночь, и у
нас в магазине еще семь дюжин непроданных гусей, а этот болван
приходит и спрашивает, не куплю ли я еще одного.
Тут я понял, что затея моя преглупая, и, последовав совету по¬
лицейского, тихонько удалился, захватив с собой птицу.
«Придется его кому-нибудь отдать,— сказал я себе.— Найду
какого-нибудь достойного бедняка и подарю ему эту проклятую
птицу». Мне попадалось навстречу множество людей, но ни один из
них не выглядел достаточно достойным. Может быть, не там я их
искал, где нужно, или не в тот час, только все, кого я встречал,
казались мне недостойными гуся. Проходя по Джадд-стрит, я пред¬
ложил его какому-то голодного вида субъекту. Оказалось, что это
просто пьяный забулдыга. Он так и не понял, чего я от него хочу, и
долго шел за мной и во весь голос поносил меня, пока не свернул
по ошибке на Тэвисток-плейс, где погнался за другим прохожим,
продолжая выкрикивать ругательства. На Юстон-роуд я остановил
какую-то девчонку, совершенного заморыша, и стал упрашивать ее
взять гуся. Она ответила: «Еще чего!» — и побежала прочь. Я слы¬
шал, как она пронзительным голосом орала мне вслед: «Украл
гуся! Украл гуся!»
Я обронил сверток, когда шел по малоосвещенной части
Сеймур-стрит, но какой-то прохожий подобрал его и вернул мне.
Я уже не мог больше объяснять и оправдываться. Я дал ему мо¬
нетку в два пенса и побрел со своим гусем дальше. Кабачки уже
закрывались, и я заглянул еще в один, чтобы в последний раз
выпить. Правда, я и без того уже порядком нагрузился, ведь мне,
человеку непривычному, довольно и стаканчика пива. Но на душе у
меня было скверно, и я надеялся, что это меня подбодрит. Кажет¬
ся, я выпил джину, к которому испытываю крайнее отвра¬
щение.
Я решил забросить гуся в Оукли-сквер, но полицейский
не сводил с меня глаз и дважды прошел за мной вдоль всей
ограды.
181

На Голдинг-роуд я хотел было закинуть гуся в подвал, но мне
опять помешал полицейский. Казалось, вся ночная смена лондон¬
ской полиции только тем и была занята, как бы помешать мне из¬
бавиться от гуся.
Полицейские проявляли к нему такой интерес, что мне подума¬
лось, уж не хотят ли они сами его получить. Я подошел к одному из
них на Кэмден-стрит и, назвав его «Бобби», спросил, не нужно ли
ему гуся.
— Чего мне не нужно, так это вашего брата, нахалов,— от¬
ветил он внушительно.
Это было такое оскорбление, что я, разумеется, не стерпел
и что-то ему возразил. Что тут произошло, я не помню, но кончи¬
лось все тем, что он объявил о своем намерении забрать меня.
Я ускользнул от него и помчался стрелой по Кинг-стрит. Он
засвистел в свисток и кинулся следом. Какой-то человек выскочил
из парадного на Колледж-стрит и пытался меня остановить. Но я
мигом с ним расправился, ударив его головой в живот, пересек
Кресчент и через Бэтт-стрит понесся обратно на Кэмден-роуд.
На мосту через канал я оглянулся и увидел, что меня никто не
преследует. Я бросил гуся через парапет, и он с плеском упал в
воду.
Со вздохом облегчения я свернул на Рэндолф-стрит, как вдруг
стоявший там констебль схватил меня за шиворот. Я горячо спорил
с ним, когда, запыхавшись, подбежал тот первый дуралей. Они за¬
явили, что мне лучше всего объяснить дело инспектору; я был то¬
го же мнения.
Инспектор спросил меня, почему я убежал, когда первый кон¬
стебль собирался арестовать меня. Я ответил, что не хотел провести
рождество в кутузке, но это показалось ему слабым аргументом. Он
спросил меня, что я бросил в канал. Гуся, ответил я. С чего это мне
вздумалось бросать гуся в канал, спросил он. А с того, что я сыт по
горло этим зверем, сказал я.
Тут вошел сержант и доложил, что сверток удалось выудить.
Они немедленно развернули его на столе у инспектора. В свертке
был мертвый ребенок.
Я объяснил им, что это вовсе не мой сверток и не мой ребенок,
но они даже не скрывали, что не верят мне.
Инспектор сказал, что случай этот слишком серьезен, чтобы
отпустить меня на поруки, но, поскольку я не знал в Лондоне ни
одной живой души, это меня как-то не тронуло. Я попросил их по¬
слать телеграмму моей невесте с уведомлением, что не по своей во¬
ле я задерживаюсь в городе и проведу рождество так тихо и спо¬
койно, как не мог и желать.
В конце концов дело прекратили за недостатком улик, и на
мне осталось только обвинение в пьянстве и нарушении обществен¬
ного спокойствия. Но я потерял службу и невесту. С тех пор я ви¬
деть не могу гусей.
Мы подъезжали к Ливерпул-стрит. Он собрал свои вещи и по¬
пытался надеть шляпу. Но шишка от подковы никак не давала ему
182

нахлобучить шляпу, и он с грустью положил ее обратно на
скамейку.
— Да,— промолвил он тихо,— не скажу, чтоб я очень верил
в счастье.
ПАДЕНИЕ ТОМАСА ГЕНРИ
Томас Генри был самым респектабельным из всех известных
мне котов. Настоящее его имя — Томас. Но звать такого кота То¬
масом просто нелепо. Все равно что обитателям Харденского замка
называть мистера Гладстона «Билл». Кот попал к нам благодаря
любезности мясника из Реформ-клуба, и, увидев кота, я сразу по¬
нял, что из всех лондонских клубов — это единственный, откуда
он мог появиться. От него так и веяло солидным достоинством и
непоколебимым консерватизмом этого клуба. Сейчас я не могу уже
точно припомнить, почему именно покинул он клуб, но думаю,
что причиной тому послужили разногласия с новым шеф-пова¬
ром, человеком властным и думающим только о своем собствен¬
ном благополучии. Мясник, прослышавший об их вражде и
знавший, что у нас нет кошки, предложил выход из положе¬
ния, который устраивал и кота и повара. Расстались они, надо
полагать, весьма холодно, и Томас благосклонно переселился
к нам.
Едва взглянув на кота, моя жена предложила более подхо¬
дящее для него имя — Генри. Мне пришло в голову, что еще при¬
личнее будет сочетание двух имен, и с тех пор в тесном семейном
кругу его стали звать Томасом Генри. В разговоре же с друзьями
мы обычно называли его Томас Генри, эсквайр.
Наш дом пришелся Томасу Генри по душе, и свое одобрение
он выразил с молчаливой сдержанностью. Ему понравилось мое
любимое кресло, и он занял его. Всякого другого кота я бы тут же
согнал, но Томас Генри был не из тех, кого гонят. Дай я ему понять,
что недоволен его выбором, он отнесся бы к этому так же, как, ве¬
роятно, отнеслась бы ко мне королева Виктория, если бы эта знат¬
ная леди дружески навестила меня, а я заявил бы ей, что занят, и
предложил заглянуть как-нибудь в другой раз. Он встал бы и уда¬
лился, но уж никогда больше не заговорил бы со мной, сколько бы
мы ни жили под одной крышей.
Была у нас в то время одна особа (она и сейчас живет с нами,
но стала старше и рассудительнее), которая не испытывала почте¬
ния к кошкам. Она полагала, что хвост у кошек только для того и
существует, чтоб было удобней поднимать их с полу. Она вообра¬
жала также, что кормить их лучше всего насильно, с ложечки, и
что они обожают кататься в кукольной коляске. Меня страшила
первая встреча Томаса Генри с этой особой. Я боялся, как бы он,
судя по ней, не составил ложного представления о всей нашей
семье и мы не упали бы в его глазах.
183

Но мои опасения оказались напрасными. Было в Томасе Ген¬
ри что-то такое, что не допускало развязности и исключало фа¬
мильярность. Он поставил дерзкую на место вежливо, но твердо.
Робко, с зарождающимся уважением она потянулась было к его
хвосту. Кот неторопливо убрал хвост и взглянул на нее. В этом
взгляде не было ни гнева, ни обиды. С таким выражением Соломон
мог принимать знаки внимания от царицы Савской. Снисходитель¬
но и с чувством превосходства.
Поистине Томас Генри был джентльменом среди котов. Один
мой друг, который верит в переселение душ, утверждал, что это
лорд Честерфилд. Томас Генри никогда не выпрашивал пищу, по¬
добно другим котам. Обычно во время еды он садился рядом со
мной и ждал, когда ему подадут. Ел он только баранью котлетку,
на пережаренную говядину даже не смотрел. Как-то один из наших
гостей предложил ему хрящик; он молча поднялся, вышел из ком¬
наты и не показывался, пока наш друг не ушел.
Но у каждого из нас есть свои слабости, и слабостью Томаса
Генри была жареная утка. Поведение Томаса Генри при виде жаре¬
ной утки явилось для меня психологическим откровением. Мне при¬
открылась самая низменная и животная сторона его характера.
При виде жареной утки Томас Генри становился котом и только ко¬
том, со всеми первобытными инстинктами, присущими этой породе.
Выражение собственного достоинства слетало с него, как маска.
Он царапался из-за жареной утки, он унижался из-за нее. За кусок
жареной утки он, кажется, готов был продать душу дьяволу.
Нам пришлось отказаться от этого опасного блюда: больно
было смотреть, как пагубно оно действовало на характер кота.
Кроме того, его манеры при появлении на столе жареной утки мог¬
ли послужить дурным примером для детей.
Томас Генри блистал среди котов нашей округи. По нему мож¬
но было проверять часы. После обеда он неизменно совершал полу¬
часовую прогулку по скверу, каждый вечер ровно в десять подхо¬
дил к кухонной двери, а в одиннадцать уже спал в моем кресле.
У него не было друзей среди котов. Он не находил удовольствия
в драках, и я сомневаюсь, любил ли он когда-нибудь, даже в юно¬
сти; это была крайне холодная и независимая натура; к женскому
обществу он относился с полным безразличием.
Такую безупречную жизнь Томас Генри вел всю зиму. Летом
мы взяли его в деревню. Нам казалось, что ему будет полезна пере¬
мена обстановки: он явно начинал полнеть. Бедный Томас Генри!
Деревня, увы, погубила его. Что именно способствовало перемене,
не могу сказать; быть может, непривычно бодрящий воздух. Высо¬
конравственный Томас Генри со страшной быстротой покатился
по наклонной плоскости. В первую же ночь он пропадал до один¬
надцати, во вторую — не явился вовсе, на третью ночь — вернулся
домой в шесть утра с изрядно поредевшей шерстью на голове. Ко¬
нечно, здесь не обошлось без дамы, судя же по кошачьему кон¬
церту, продолжавшемуся всю ночь, их было не меньше дюжины.
Что и говорить, Томас Генри был завидным кавалером, и дамы
184

стали приходить к нему днем. Потом стали приходить обманутые
коты, требуя удовлетворения, которое Томас Генри, надо отдать
ему справедливость, никогда не отказывался давать.
Деревенские мальчишки по целым дням торчали возле нашего
дома, наблюдая за сражениями: к нам на кухню то и дело вры¬
вались разгневанные домашние хозяйки и, швыряя на стол дохлых
кошек, взывали к небесам и ко мне о справедливости. Наша кухня
превратилась в настоящий кошачий морг, и мне пришлось приоб¬
рести новый кухонный стол. Кухарка заявила, что ей станет легче,
если в ее распоряжении будет отдельный стол. Она просто теряет¬
ся, когда среди нарезанного мяса и овощей попадается столько
дохлых кошек: она боится, как бы не перепутать. Старый стол по¬
этому подвинули к окну и предоставили кошкам, а на свой стол
кухарка никому больше не позволяла класть кошек, пусть даже
дохлых.
Однажды я слышал, как она спрашивала взволнованную вла¬
делицу дохлой кошки:
— Что прикажете мне с ней делать? Варить, что ли?
— Это мой кот,— отвечала дама,— понятно?
— Очень хорошо, но сегодня я не готовлю паштета из котов.
Забирайте его на кошачий стол. А этот стол — мой.
Сначала «восстановление справедливости» обходилось мне в
полкроны, но со временем кошки вздорожали. До той поры я счи¬
тал их дешевыми, и меня просто поразило, как высоко они ценятся.
Я даже стал серьезно подумывать о разведении кошек для прода¬
жи. При ценах, установившихся в этой деревне, я мог бы иметь не¬
плохие доходы.
— Полюбуйтесь, что натворил ваш зверь,— сказала мне одна
разгневанная особа, к которой меня вызвали среди обеда.
Я полюбовался. «Творением» Томаса Генри оказалось жалкое,
истощенное существо, которому на том свете наверняка было луч¬
ше, чем на этом. Будь несчастное создание моим, я бы только по¬
благодарил Томаса Генри; но есть люди, которые не понимают, в
чем их благо.
— Я не отдала бы такого кота и за пять фунтов,— заявила
дама.
— Это дело ваше,— возразил я,— но, на мой взгляд, вы по¬
ступили бы неблагоразумно. В таком виде красная цена ему шил¬
линг. Если вы надеетесь получить где-нибудь больше, пожалуйста.
— Разве это кот? Это же христианин,— сказала дама.
— Я не покупаю мертвых христиан,— ответил я твердо,—
а если бы и покупал, то за этот экземпляр все равно не дал бы боль¬
ше шиллинга. Считайте его христианином или котом, как угодно,
но в обоих случаях он не стоит дороже шиллинга.
В конце концов мы сошлись на восемнадцати пенсах.
Поражало меня и число кошек, с которыми ухитрялся разде¬
лываться Томас Генри. Это было самое настоящее избиение.
Как-то вечером, зайдя на кухню,— теперь уже я взял за пра¬
вило каждый вечер ходить на кухню и производить смотр посту¬
185

пившей за день партии дохлых кошек,— среди прочих я увидал на
столе кота редкой масти — трехцветного.
— Цена ему полсоверена,— сказал владелец кота, стоявший
тут же с кружкой пива в руках.
Я приподнял покойника и внимательно осмотрел его.
— Вчера ваш кот убил его,— продолжал хозяин.— Стыд
и срам!
— Мой кот уже трижды убивал его,— ответил я,— В субботу
его хозяйкой оказалась миссис Хеджер, в понедельник — миссис
Майерс. Я уже тогда заподозрил неладное, но был не совсем уверен
и сделал пометку. Теперь я вижу, это тот самый кот. Послушайтесь
моего совета и заройте его, пока он не развел заразы. Мне без¬
различно, сколько у кота жизней, плачу я только за одну.
Мы не раз давали Томасу Генри возможность исправиться,
но с каждым днем он вел себя все хуже и хуже, к его преступлениям
прибавилось браконьерство, он стал воровать цыплят, и мне надое¬
ло расплачиваться за его грехи.
Я посоветовался с садовником, и садовник сказал, что и рань¬
ше знавал котов, с которыми такое случалось.
— Не знаете ли, чем его вылечить? — спросил я.
— Как же, сэр,— ответил садовник,— камень на шею — ив
пруд: я слышал, это неплохое лекарство.
— Попробуем дать ему дозу перед сном,— ответил я. Садов¬
ник так и сделал, и наши неприятности кончились.
Бедный Томас Генри! Его пример показывает, как легко про¬
слыть порядочным, если нет соблазнов. Чего ради джентльмен,
рожденный и выросший в атмосфере Реформ-клуба, свернет с пути
истинного? Мне жаль Томаса Генри, и я уже не верю, что дере¬
венский воздух благотворно влияет на нравственность.
О ТОМ, ЧТО НЕ НАДО СЛУШАТЬСЯ ЧУЖИХ СОВЕТОВ
Как-то поздно вечером, зимою, прохаживаясь по перрону Юс-
тонского вокзала в ожидании последнего поезда на Уотфорд, я за¬
метил человека, ругательски ругавшего автомат. Дважды он гро¬
зил автомату кулаком; казалось, он его сию минуту ударит. Пови¬
нуясь естественному любопытству, я тихонько подошел поближе.
Мне хотелось понять, о чем он говорит. Человек, однако, услышал
мои шаги и обернулся.
— Это вы здесь только что были?
— Где именно? — переспросил я в ответ, ибо ходил по перро¬
ну уже минут пять.
— Ну здесь же, где мы сейчас стоим! — отрезал он.— Вы
что думаете: здесь — это вон там, что ли? — Видимо, он был силь¬
но раздражен.
— Вполне может быть, что я проходил уже по этому месту за
время своей вынужденной прогулки по перрону, если вы это имеете
186

в виду. Вам это угодно знать? — отозвался я с подчеркнутой лю¬
безностью, ибо мне хотелось пристыдить его за грубость.
— Мне угодно знать,— продолжал он,— с вами я разговари¬
вал минуту назад или не с вами?
— Нет, не со мной,— отвечал я.— Честь имею.
— Вы уверены? — не отставал он.
— Ну, знаете! Разговор с вами не так-то скоро забудешь! —
не выдержал я. Меня оскорблял его тон.
— Простите,— с неохотой выдавил он из себя.— Здесь подхо¬
дил один. Разговаривал. Я думал, что это, может быть, вы.
Я немного смягчился. На платформе, кроме него, никого не
было, а до поезда еще оставалось четверть часа.
— Нет, это не может быть я,— ответил я добродушно.—
А что, он вам нужен?
— Да, нужен! — ответил он.— Я опустил пенни в эту щел¬
ку,— продолжал он, как видно чувствуя потребность излить ду¬
шу.— Я хотел получить коробку спичек, но оттуда ничего не выско¬
чило. Я уж этот проклятый автомат и тряс и ругал. А тут подошел
какой-то, ну вот с вас ростом. Послушайте, а это наверное были
не вы?
— Да нет же,— отвечал я.— Я бы вам сказал, если б это
был я. Ну и что ж он сделал?
— Он видел, что произошло, или, может быть, догадался.
Он сказал: «Капризная штука, эти автоматы! Ими еще, знаете,
надо уметь пользоваться». А я ему говорю: «Надо их все собрать и
швырнуть подальше в море, вот что!» У меня не было ни одной
спички. А я курю. Мне они постоянно нужны. Он мне и говорит:
«Иногда монетка застревает. Это значит, что вес ее недостаточен.
Тогда нужно опустить вторую. Вторая монетка спускает пружину и
сама выскакивает. Так что вы получаете все, что хотели, да еще в
придачу монетку. Я всегда так делаю». Объяснение довольно неле¬
пое, но он говорил так уверенно, словно сам этот автомат выдумал.
И я его, дурак, послушал! Я опустил еще одну монетку — пенни,
как мне тогда казалось,— только сейчас я обнаружил, что это была
монета в два шиллинга. Этот безмозглый идиот до некоторой сте¬
пени был прав. Что-то действительно выскочило из автомата. Не
угодно ли вот — полюбуйтесь!
Он протянул мне пакет. Я взглянул на этикетку и увидел, что
это леденцы от кашля.
— Два шиллинга и один пенс,— добавил он с раздраже¬
нием.— Может, купите, а? За треть цены отдам.
— Вы опустили монетки не в ту щель,— предположил я.
— Это я и без вас знаю! — отвечал он, как мне показалось,
излишне резко. Собеседник он вообще был не из приятных, и, имей
я возможность поговорить с кем-нибудь еще, я незамедлительно бы
с ним расстался.— Ну, деньги, куда ни шло, пропали — и ладно,
но на кой черт мне эти проклятые леденцы? Попадись мне сейчас
этот болван, я бы запихнул их ему в глотку.
В молчании мы шли до края платформы и повернули обратно.
187

— Ведь есть же такие люди! — опять разразился он.— Вечно
лезут со своими советами. Боюсь, что когда-нибудь заработаю
месяцев шесть за такого вот субчика. Помню, у меня был пони.
(Собеседник мой, насколько я мог судить, был мелким фермером;
в манере его выражаться было что-то огородное, не знаю, впол¬
не ли вам ясно, что я имею в виду, но все время, пока вы разго¬
варивали с ним, вам лезли в голову какие-то овощные мысли.)
Хороший был коняга, уэльской породы. Выносливее животины
я никогда не встречал. Всю зиму он пасся у меня на воле, а как-
то ранней весной я решил проехаться на нем. Мне нужно было
в Амершем по делу. Я запряг его в тележку и стал погонять. До
Амершема всего десять миль, но пони оказался норовистым,
и к тому времени, когда мы добрались до города, он был уже
весь в мыле.
В дверях гостиницы стоял человек.
— Славный у вас пони,— говорит он мне.
— Да так себе,— отвечаю я.
— Очень-то его гонять нельзя. Он еще молод,— поучает он
меня.
— Мы проехали десять миль,— говорю я.— Всю дорогу на
вожжах висеть пришлось. Я, наверно, вымотался куда больше,
чем этот пони.
Я вошел в дом, управился со своими делами и, вернувшись,
увидел, что человек все еще стоит на том же месте.
— Ну как, обратно? В гору, стало быть, взбираться буде¬
те? — спрашивает он меня.
Почему-то он мне с самого начала не понравился.
— Да, мне нужно на ту сторону. А вы что, может быть, знаете,
как добраться до вершины холма, не поднимаясь вверх? Тогда
скажите.
— Послушайте моего совета,— говорит он мне,— перед тем
как ехать, дайте ему кружку пива.
— Кружку пива? — изумился я.— Да он у меня спиртного
в рот не берет.
— Это не важно,— махнул он рукой.— Вы ему все-таки дайте
кружку пива. Я знаю этих пони. Он у вас хорош, только еще не
объезжен. Кружка пива — и он помчит вас в гору быстрее канат¬
ной дороги. И ничего ему не сделается.
Странное дело с этими советчиками. Всегда потом себя спра¬
шиваешь, как это ты не дал такому типу промеж глаз и не сунул его
носом в первую попавшуюся водопойную колоду. А ведь слуша¬
ешь их, когда они говорят. Я заказал пива, велел его вылить в поло¬
скательницу и вынес на улицу. Вокруг собралось человек десять.
Зубоскальства, конечно, хоть отбавляй.
— Джим, ты его сбиваешь с праведного пути! — кричал
один.— Теперь он начнет в карты играть, потом банк ограбит,
потом убьет свою мать. В душеспасительных брошюрках говорит¬
ся, что это всегда начинается со стакана пива.
— Такое он пить не станет,— заметил другой.— Оно же со¬
188

всем выдохлось, все равно, что вода из канавы. Подлей ему све¬
женького.
— А сигару ему припас? — спрашивал третий.
— В такой холодный день ему бы пользительнее кофейку
выпить да закусить поджаренным хлебом,— хихикал четвертый.
Я уж хотел было вылить это пиво или выпить его сам; до че¬
го же глупо скармливать такое добро четырехлетнему пони,— но
как только этот скот учуял, чем его угощают, он моментально сунул
морду в полоскательницу и высосал все разом, не хуже любого
христианина. Я прыгнул в тележку и под крики «ура» покатил.
Мы благополучно въехали на холм, но тут ему хмель ударил в
голову. Мне не раз приходилось отводить домой пьяных мужчин —
занятие, скажу я вам, не из приятных. Видел я и пьяных жен¬
щин — это еще хуже. Но пьяный уэльский пони! Не приведи бог
снова встретить что-либо подобное! У него было четыре ноги, по¬
этому он умудрялся не падать. Но направлять себя он уже никак
не мог, а позволить мне это сделать не желал. Тележка оказыва¬
лась то у одной обочины, то у другой; а не то останавливалась
прямо посредине, поперек дороги. Я слышал, как сзади затрень¬
кал велосипедный звонок. Я не посмел повернуть голову, все,
что я мог, это крикнуть велосипедисту, чтобы он держался по¬
дальше.
— Я хочу вас объехать! — прокричал тот, приблизившись.
— Ничего у вас не выйдет,— ответил я.
— Это почему? — удивился он.— Что вам, вся дорога нужна?
— Вся и даже больше,— отозвался я.— И чтоб, кроме меня,
здесь никого не было!
С полмили он ехал за мною по пятам, не переставая ругаться.
Несколько раз ему казалось, что он, наконец, может обогнать меня,
и он начинал быстрее работать педалями, но пони всякий раз ока¬
зывался у него на пути. Можно было подумать, что животное де¬
лает это нарочно.
— Да ты и править-то не умеешь! — кричал он. Так оно
и было,— я действительно ничего не мог поделать. Я совсем вы¬
бился из сил.
— Кого ты из себя строишь? — продолжал он.— Наездника
из цирка? (Это был простой парень.) Дурак же хозяин, который
доверил упряжку такому сопляку!
К этому времени я уже начал сердиться.
— Что толку, что ты орешь на меня? — разозлился я.— Вон
пони, ну и ори на него, если без этого не можешь! Я и так замучил¬
ся! И без твоей брехни! Отстань, тебе говорят! Видишь, он только
хуже становится.
— А что с ним? — последовал вопрос.
— Разве не видишь,— ответил я,— он пьян!
Конечно, звучало это довольно глупо, но правда частенько
кажется малоубедительной.
— Один из вас пьян. Уж это верно,— ответил он.— Подожди,
вот я тебя сейчас выволоку из тележки!
189

Если бы он только выполнил свою угрозу! Я бы дорого дал,
чтобы выбраться из этой злосчастной тележки. Но ему не предста¬
вилось случая. Пони вдруг шарахнулся в сторону. А велосипедист,
по-видимому, был слишком близко. Послышался вопль, отчаянная
ругань, и в ту же минуту меня с ног до головы окатило водой из ка¬
навы. Потом эта скотина понесла. Навстречу ехала подвода с вен¬
скими стульями, возница дремал наверху. Тоже привычка у этих
возниц! Дрыхнут повсюду. Я всегда удивляюсь, что еще мало быва¬
ет несчастных случаев. Возница, наверное, так и не понял, что с
ним стряслось. Я не мог обернуться и не знаю, чем все кончилось.
Я только видел, как он полетел вниз. Когда мы уже наполовину
спустились с холма, нас попытался остановить полисмен. Я слы¬
шал, как он кричал что-то о недозволенной скорости. За полмили
до Чешема мы нагнали группу школьниц; они шли парочками, у
них это, кажется, «крокодил» называется. Девчонки, наверное,
еще сейчас вспоминают об этом. Старушка-учительша небось доб¬
рый час не могла снова собрать их в кучку.
В Чешеме был базарный день. И ручаюсь, что такого шумного
базара у них никогда не бывало — ни до этого случая, ни после.
Мы промчались через весь город со скоростью тридцати миль в час.
Я еще ни разу не видал в этом городе такого оживления. Обычно
это сонное царство. В миле от города нам повстречался почтовый
дилижанс. Но мне уже было все равно. Я дошел до такого состоя¬
ния, когда человеку плевать, что с ним дальше будет. Я испытывал
только легкое любопытство. В десяти шагах от дилижанса пони
остановился как вкопанный. Я слетел со своего места и очутился
на дне тележки. Подняться я не мог. Меня придавило сиденьем.
Все, что мне было видно,— это небо да уши пони, когда он вставал
на дыбы. Но я слышал все, что говорил кучер. Ему, насколько я мог
понять из его слов, тоже пришлось не сладко.
— Убери этот цирк с дороги! — вопил он. Будь у него хоть
капля здравого смысла, он бы понял, что я ничего не могу сделать.
Я слышал, как впереди начали биться лошади. Они всегда так:
покажи им одного дурака, и они все начнут свою дурь показывать.
— Отведи его домой и привяжи к своей шарманке! — орал
кондуктор.
С одной пожилой женщиной случилась истерика, и она приня¬
лась хохотать, как гиена. Пони дернулся и понес снова, и, насколь¬
ко я мог судить по мелькавшим надо мной облакам, мы проскакали
одним махом мили четыре. Потом ему вздумалось взять с разбега
забор. Обнаружив, по-видимому, что тележка ему мешает, он на¬
чал брыкаться, стараясь разбить ее в щепы. Если б я не видел это¬
го своими глазами, я бы никогда не поверил, что из одной тележки
можно наделать столько щепы. Отбив все, кроме одного колеса и
крыла, он понесся дальше. Я остался позади среди прочих облом¬
ков и был очень доволен, что мог хоть немного отдохнуть. Пони
возвратился только вечером, и я рад был продать его на следующей
неделе за пять фунтов. Десять фунтов я потратил затем на свое
лечение.
190

По сей день мне не дают прохода из-за этого пони, а местное
Общество трезвости даже устроило по этому поводу лекцию. Вот
ведь что получается, когда слушаешься чужих советов.
Я посочувствовал моему собеседнику. Я сам немало потерпел
от чужих советов. У меня есть приятель, делец из Сити. Мы с ним
изредка видимся. Ему до страсти хочется, чтобы я разбогател. Как
встретит меня где-нибудь возле биржи, сейчас же остановит и гово¬
рит: «Вас-то мне и нужно, у меня есть для вас выгодное дельце.
Мы тут сколачиваем небольшой синдикат». Он вечно «сколачи¬
вает» какой-нибудь небольшой синдикат и за каждую вложенную
сотню фунтов обещает тысячу. Участвуй я во всех его синдикатах,
я бы уже имел, по моим подсчетам, миллиона два с половиной. Но я
не вступал во все эти синдикатики, я вложил деньги лишь в один
из них. Это случилось давным-давно, когда я был моложе. Я и по
сие время состою в этом синдикате. Мой друг убежден, что в один
прекрасный день мои акции принесут мне огромные барыши. Но,
поскольку деньги мне нужны сейчас, я охотно уступил бы свой пай
подходящему человеку за наличные с большою скидкой. Другой
мой приятель знает человека, который неизменно бывает «в курсе
всего», что касается скачек. У многих из нас есть такие знакомые.
До скачек их обычно слушают разинув рот, а сразу же после фи¬
ниша разыскивают, чтобы поколотить. Третий мой доброжелатель
увлекается вопросами диеты. Однажды он принес какой-то пакетик
и с видом человека, который собирается навсегда избавить вас от
всех несчастий, вручил его мне.
— Что это? — осведомился я.
— Откройте — увидите,— отвечал он таинственно, словно
добрая фея в театре.
Я открыл пакет и заглянул внутрь, но по-прежнему остался
в неведении.
— Это чай,— пояснил он.
— А-а,— протянул я,— а я думал, уж не табак ли это?
— Ну, положим, это не совсем обыкновенный чай,— продол¬
жал он,— но вроде чая. Выпейте чашечку, одну только чашечку,
и вы никогда больше не захотите никакого другого чая.
Он был совершенно прав. Я выпил чашечку; и после этого
уже не хотел никакого чая, я вообще более ничего не хотел, толь¬
ко чтобы мне дали умереть спокойно. Он зашел ко мне через
неделю.
— Помните чай, что я вам дал? — спросил он.
— Как не помнить,— ответил я.— Я до сих пор чувствую его
вкус во рту.
— Вы не хворали? — спросил он осторожно.
— Было дело,— ответил я,— но теперь уж все прошло.
Он, видимо, колебался.
— Ваша была правда,— вымолвил он наконец.— Это дей¬
ствительно был табак. Особый нюхательный табак. Мне прислали
его из Индии.
— Не скажу, чтобы он мне очень понравился,— заметил я.
191

— Я, понимаете, ошибся,— продолжал он.— Должно быть,
перепутал пакетики.
— Бывает,— успокоил я его.— Но в другой раз это у вас не
пройдет... со мной по крайней мере.
Советовать мы все умеем. Однажды я имел честь служить
у одного пожилого джентльмена, чьей профессией было давать
юридические советы. Советы, надо сказать, он давал всегда от¬
личные. Но, как и большинство людей, хорошо знающих законы,
он питал к ним весьма мало уважения. Я слышал, как он однажды
сказал человеку, который собирался судиться:
— Мой дорогой сэр, если бы меня на улице остановил
грабитель и потребовал мои часы, я бы ему не отдал. Если бы он
сказал затем: «Тогда я отниму их у вас силой»,— я, несмотря на
свой пожилой возраст, ответил бы: «А ну, попробуй!» Но скажи
он: «Ладно, в таком случае я подам на вас в суд и заставлю вас их
отдать»,— я бы незамедлительно вынул их из кармана, вложил ему
в руку и попросил его больше об этом не упоминать. И считал бы,
что дешево отделался.
И все же этот самый пожилой джентльмен потащил в суд
своего соседа из-за дохлого попугая, за которого никто не дал бы
и шести пенсов. И это обошлось ему в сто фунтов, как одна ко¬
пеечка.
— Я знаю, что я дурак,— сознался он.— У меня нет прямых
доказательств, что именно его кошка загрызла попугая, но он у
меня поплатится за то, что обозвал меня паршивым адвокатишкой.
Провалиться мне на этом месте, если я этого не добьюсь.
Все мы знаем, каким должен быть пудинг. Мы не претендуем
на то, чтобы уметь его готовить. Это не наше дело. Наше дело —
критиковать повара. По-видимому, наше дело — критиковать
множество вещей, создавать которые не наше дело.
Все мы теперь сделались критиками. У меня сложилось опре¬
деленное мнение о вас, читатель. А вы, вероятно, имеете свое
мнение обо мне. Но я не стремлюсь его узнать. Лично я предпо¬
читаю людей, которые если что и хотят сказать обо мне, то говорят
это за моей спиной. Помню, я однажды читал лекции, а зал был
устроен так, что, уходя, я всякий раз попадал в толпу покидавших
зал слушателей. Частенько я слышал, как впереди меня шептали:
«Осторожней, он сзади!» Я всегда бываю очень благодарен за
подобные предупреждения.
Как-то я с одним писателем пил кофе в Артистическом клубе.
Писатель был широкоплечий, атлетического сложения человек.
Один из членов клуба, подсев к нам, обратился к нему: «Я только
что прочел вашу последнюю книгу. Я вам скажу свое откровенное
мнение...» Писатель мгновенно ответил: «Я вас честно предупреж¬
даю, если вы это сделаете, я проломлю вам голову». Мы так
никогда и не узнали этого откровенного мнения.
Почти все свое свободное время мы только и делаем, что
выказываем свое презрение друг к другу. Мы так высоко зади¬
раем нос, что удивительно, как это мы еще ступаем по земле и не
192

сошли с нашего маленького земного шарика в мировое прост¬
ранство.
Широкие массы презирают высшие классы. Мораль высших
классов ужасна. Если бы высшие классы согласились, чтобы
комитет из представителей широких масс поучал их правилам
поведения, как это было бы для них полезно! Если бы высшие
классы пренебрегли своей выгодой и посвятили бы себя целиком
интересам широких масс, последние куда больше одобряли бы их.
Высшие классы презирают широкие массы. Если бы только
широкие массы слушались советов, которые дают им высшие
классы! Если бы широкие массы жили экономно на свои десять
шиллингов в неделю, если бы они совсем не брали в рот спиртного,
а если пили, так только старый кларет, от которого не опьянеешь!
Если бы все молодые девушки шли в горничные, довольствовались
бы пятью фунтами в год и не тратились бы на наряды! Если бы
мужчины были согласны работать по четырнадцать часов в день
и хором пели: «Господи, благослови хозяина и его семейство»,
и знали бы свое место — все обстояло бы как нельзя лучше... для
высших классов!
Так называемые новые женщины презирают старозаветных.
Старозаветные возмущаются поведением новых. Современные
пуритане обличают театр. Театр всячески высмеивает пуритан.
Заурядные поэты кричат повсюду о своем презрении к миру. Мир
потешается над заурядными поэтами.
Мужчины критикуют женщин. Нам далеко не все нравится
в женщинах. Мы обсуждаем их недостатки. Мы поучаем их для
их же пользы. Если бы английские жены одевались, как фран¬
цузские жены, умели разговаривать, как американские жены,
и готовить, как немецкие жены,— если бы женщины были именно
такими, какими, по нашему мнению, они должны быть,— трудо¬
любивыми и терпеливыми, исполненными домашних добродете¬
лей и блестящего остроумия, очаровательными и вместе с тем
послушными и менее подозрительными,— насколько бы лучше
было для них самих... да и для нас тоже! Мы усердно учим их
этому, но они нас не слушают. Вместо того чтобы внимать нашим
мудрым советам, несносные создания только и делают, что кри¬
тикуют нас. Мы очень любим играть в школу. Все, что нужно для
этой игры, это парта — ее может заменить дверной порожек,—
трость и шестеро других детей. Всего труднее найти этих шестерых.
Каждый ребенок хочет быть наставником. Он непременно будет
все время вскакивать и заявлять, что теперь его черед быть
учителем.
Женщина в наши дни тоже стремится взять трость и усадить
мужчину за парту. Она охотно бы кой-чему его поучила. Оказы¬
вается, он совсем не таков, каким она его себе представляла:
такого — она не может одобрить. Для начала он должен изба¬
виться от всех своих естественных желаний и склонностей. Затем
уж она возьмет его в свои руки и сделает из него не человека —
нет, а что-то гораздо более возвышенное.
7 Дж. К. Джером
193

Если бы только все слушались наших советов! Каким пре¬
красным, наверное, стал бы наш мир! А все же интересно, был бы
Иерусалим таким чистым городом, как об этом пишут, если бы
его жители, вместо того чтобы заботиться о чистоте своих крошеч¬
ных двориков, вышли бы все на улицу и принялись читать друг
другу лекции по гигиене?
С некоторых пор мы взялись критиковать самого Творца.
Мир устроен плохо.— Мы — плохи. Если бы только он спросил
нашего совета в те первые шесть дней, когда создавал мир!
Почему у меня такое чувство, словно нутро мое все выпо¬
трошено и заполнено свинцом? Почему мне претит запах мяса
и кажется, что никто во всем свете меня не любит? Потому, что
шампанское и устрицы были сотворены неправильно.
Почему Эдвин и Анджелина ссорятся? Потому, что Эдвину от
природы достался характер благородный и пылкий, и он терпеть
не может, когда ему перечат, в то время как бедняжке Анджелине
от рождения свойственно все делать наперекор.
Почему добрейший мистер Джонс оказался на пороге нищеты?
Ведь у мистера Джонса имелся капиталец в государственных бу¬
магах, процент с которых приносил ему тысячу фунтов в год. Но
явился на его пути агент какой-то компании, большой пройдоха
(почему разрешается существовать пройдохам и агентам?) и с
проспектом в руках доказал почтенному мистеру Джонсу, что тот
может получить на свой капитал сто процентов, если вложит его
в одно прибыльное дельце, рассчитанное на ограбление сограждан
этого уважаемого джентльмена.
Дельце не выгорело, и ограбленными оказались мистер
Джонс и другие пайщики, а не их сограждане, как это предусма¬
тривалось в проспекте. Почему только небо терпит такую неспра¬
ведливость?
Почему миссис Браун бросила мужа и детей и сбежала с
молодым доктором? Потому, что создатель ошибочно наделил
миссис Браун и молодого доктора непомерно сильными страстями.
Ни миссис Браун, ни молодой доктор не виноваты. Если кто из
людей и должен быть в ответе, так скорее уж дедушка миссис
Браун или какой-нибудь еще более отдаленный предок молодого
доктора.
Когда мы попадем в рай, то мы и там, наверное, найдем что
покритиковать. Вряд ли нас полностью удовлетворят тамошние
порядки. Ведь мы стали такими заядлыми критиками!
Об одном исполненном самомнения юноше, мне помнится, го¬
ворили, что он, видимо, полагает, будто всемогущий господь
создал вселенную для того только, чтобы послушать, что он, этот
юноша, о ней скажет. Сознательно или бессознательно, но мы
все придерживаемся того же взгляда.
Наш век — век обществ взаимного усовершенствования (как
это приятно — совершенствовать других), век любительских
парламентов, литературных конференций и клубов ценителей
театра.
194

Привычка выкрикивать свои замечания по ходу действия но¬
вой пьесы в день ее премьеры отошла в прошлое. Любители театра
пришли, видимо, к заключению, что пьесы не стоят критики. Но
в дни нашей юности мы предавались этому занятию всем сердцем.
Мы шли в театр, побуждаемые не столько эгоистическим жела¬
нием приятно провести вечер, сколько благороднейшим стрем¬
лением возвысить театральное искусство. Может быть, мы прино¬
сили пользу, может быть, мы были нужны. Будем думать, что так.
Во всяком случае, с тех пор множество несуразностей исчезло
навсегда с театральных подмостков, и возможно, что наша
прямая, непосредственная критика этому содействовала. Глупость
часто излечивается неразумными средствами.
Драматургу в те дни приходилось считаться с мнением зри¬
телей. Галерка и задние ряды партера проявляли к его пьесам
такой интерес, какого сейчас уже не встретишь в театре. Я вспо¬
минаю, как однажды присутствовал на представлении душеразди¬
рательной мелодрамы — кажется, в старом Королевском театре.
В уста героини, как нам казалось, автор вложил слишком длин¬
ные монологи. Где бы и когда бы героиня ни появлялась, она тот¬
час начинала говорить, и речам ее не было конца. Если ей надо
было попросту обругать злодея, она на это тратила по меньшей
мере двадцать строк; а когда герой спросил, любит ли она его, она
встала и говорила, по часам, три минуты. Каждый раз, как она
открывала рот, нас охватывала паника. В третьем акте кто-то
схватил ее и засадил в тюрьму. Тот, кто это сделал, был, вообще
говоря, нехороший человек, но мы приняли его как избавителя,
и зал бурно рукоплескал ему. Мы тешили себя надеждой, что рас¬
прощались с героиней на весь вечер, как вдруг откуда-то явился
дурак тюремщик, и она принялась его умолять, чтобы он ее вы¬
пустил хоть на минуту. Тюремщик — добрый, но чрезмерно мяг¬
косердечный человек, колебался.
— Не вздумайте этого делать! — крикнул ему с галерки
какой-то страстный поклонник театра.— Там ей и место! Пускай
сидит!
Старый идиот не послушался нашего совета, он принялся
рассуждать.
— Просьба-то пустяшная! — вздохнул он.— А она будет
счастлива.
— Ну, а мы? — возразил с галерки тот же театрал.— Вы
ее совсем не знаете. Вы только что пришли. А мы уже целый час
слушаем ее болтовню. Сейчас она, слава богу, замолчала. Ну,
и не троньте ее!
— О, выпустите меня хоть на одну минуту! — вопила не¬
счастная женщина.— Мне нужно что-то сказать моему маль¬
чику!
— Напишите ему записочку и просуньте сквозь решетку,—
предложил кто-то из задних рядов партера.— Мы уж позабо¬
тимся, чтобы он ее получил.
— Могу ли я не пустить мать к умирающему ребенку? —
195

продолжал рассуждать тюремщик.— Ведь это будет бесчело¬
вечно!
— Нет, это не будет бесчеловечно,— настаивал тот же голос
из партера.— Даже наоборот! Несчастный ребенок и заболел-то
от ее болтовни.
Тюремщик так и не послушался нас и под возмущенные крики
всего зала выпустил женщину из тюремной камеры. Та тотчас же
принялась разговаривать со своим ребенком и говорила около
пяти минут, после чего дитя скончалось.
— Ах, он умер! — завопила безутешная мать.
— Счастливчик! — без всякого сочувствия донеслось из
зала.
Иногда эта критика принимала форму замечаний, которыми
обменивались между собой зрители. Однажды, помню, мы смот¬
рели пьесу, в которой почти не было действия,— одни лишь диа¬
логи, причем диалоги довольно нудные. В середине такого вот
томительного разговора послышался громкий шепот:
— Джим!
— Что?
— Разбуди меня, когда что-нибудь начнется!
Засим последовало демонстративное громкое храпение. Не¬
много погодя раздался голос второго джентльмена:
— Сэм!
Его приятель, видимо, очнулся.
— Да! Что? Уже? Началось, что ли?
— В половине двенадцатого тебя уже во всяком случае
разбудить?
— Да, конечно, будь добр! — И критик вновь захрапел.
Да, мы тогда интересовались театром.
Вряд ли когда-нибудь снова английский театр доставит мне
такое же удовольствие, какое я испытывал в нем в былые дни.
Буду ли я когда-нибудь еще ужинать с таким аппетитом, с каким
я тогда поглощал требуху с луком, запивая ее горьким пивом
у стойки в старом «Альбионе»? С тех пор мне много раз случалось
ужинать после театра, и порой, когда мои друзья решались рас¬
кошелиться, нам подавали изысканные и дорогие кушанья. Их
готовил, быть может, повар из Парижа, чей портрет печатался
в журналах, чье жалование исчислялось сотнями фунтов. Но я не
нахожу в них былой прелести. Какой-то приправы, какого-то
аромата в них не хватает.
У природы — своя валюта, и она требует уплаты по своим
законам. В ее лавке расплачиваться должны вы сами. Ваши
незаработанные средства, ваше унаследованное состояние, ваша
удача здесь не котируются.
Вам нужен хороший аппетит. Природа с охотой предоставит
его вам.
— Пожалуйста, сэр,—отвечает она,— могу снабдить вас
отменным товаром. Вот здесь у меня настоящий голод и жажда,
которые сделают самую простую пищу для вас деликатесом. Вы
196

пообедаете на славу, со вкусом, с аппетитом и встанете из-за стола,
чувствуя прилив сил, бодрым и веселым.
— Как раз то, что мне нужно! — в восторге восклицает
гурман.— Сколько я должен заплатить?
— Плата,— отвечает госпожа Природа,— поработать как
следует с раннего утра до позднего вечера.
Лицо покупателя вытягивается. Он теребит в руках свой
пухлый кошелек.
— Нельзя ли заплатить деньгами? — нерешительно спра¬
шивает он.— Я не люблю работать, но я богат. У меня есть сред¬
ства, чтобы держать французского повара и покупать старые вина.
Природа качает головой.
— Нет, ваш чек я не могу принять. Мне надо платить муску¬
лами и нервами. За эту цену вы приобретете такой аппетит, что
обычный ромштекс и кружка пива покажутся вам слаще самого
изысканного обеда, пусть даже приготовленного гениальнейшим
поваром в Европе. Я могу обещать, что даже краюха хлеба и ку¬
сочек сыра будут для вас пиршеством. Соблаговолите только
заплатить в моей валюте, ваши деньги здесь не имеют хож¬
дения.
Следующим в лавку заходит дилетант. Он бы хотел при¬
обрести здесь вкус к литературе и искусству. Природа готова
отпустить и такой товар.
— Вы познаете истинное наслаждение,— говорит она.—
Музыка на своих крыльях вознесет вас высоко над земной суетой.
Искусство вам приоткроет Истину. По цветущим тропинкам ли¬
тературы вы сможете бродить, как в собственном саду.
— И сколько вы за это возьмете? — захлебываясь, вопрошает
обрадованный покупатель.
— Эти вещи не так уж дешевы,— отвечает Природа.— Вза¬
мен я потребую, чтобы вы жили скромно, не гнались бы за мирскою
славой, вели бы такую жизнь, в которой нет места страстям, из
которой изгнаны низменные стремления.
— Вы ошибаетесь, моя дорогая,— возражает дилетант.—
Многие из моих друзей обладают вкусом, но никто из них не пла¬
тил такой цены. Стены в их домах увешаны картинами. Они
громко восторгаются симфониями и ноктюрнами. Книжные полки
у них битком набиты первыми изданиями. И все же они богаты,
живут в роскоши и следуют модам. Они изрядно заботятся о своем
кошельке, и светское общество — предел их стремлений. Нельзя ли
мне быть как они?
— Я не торгую таким товаром,— холодно отвечает При-
рода.— В моей лавке нет места обезьяньим замашкам. Культура
этих ваших друзей всего лишь поза, мода дня. Их речи — бол¬
товня попугая. Конечно, вы можете приобрести такую культуру,
она стоит очень дешево. Но увлечение кеглями было бы вам во сто
крат полезнее и принесло бы неизмеримо больше удовольствия.
Мои товары совсем иного рода, боюсь, что мы с вами только
теряем время.
197

Затем входит юноша и, краснея, объявляет, что ему нужна
любовь. Старое материнское сердце Природы теплеет, ибо она
всегда рада продать этот товар и любит тех, кто приходит за ним
к ней. Она облокачивается на прилавок и, улыбаясь, говорит,
что может предложить как раз то, что ему нужно.
И он срывающимся от волнения голосом также спешит
узнать цену.
— Это стоит не дешево,— объясняет Природа, но в звуках
ее голоса юноше слышатся подбадривающие нотки.— Это самая
дорогая вещь в моей лавке.
— Я богат,— говорит юноша.— Мой отец упорно трудился,
копил деньги и все свое состояние оставил мне. У меня есть счет
в банке и акции. Я владею землями и фабриками и готов уплатить
любую разумную цену.
По лику Природы пробегает тень. Она кладет ему руку на
плечо.
— Спрячь свой кошелек, мой мальчик,— говорит она.— Моя
цена не есть разумная цена, и она не исчисляется в золоте. Есть
сколько угодно лавок, где охотно возьмут твои банкноты. Но
послушайся моего совета, совета старой женщины,— не ходи туда!
Товар, который ты там найдешь, способен вызвать у тебя лишь
разочарование и принесет тебе только вред. Он дешев, но, как и
всякую дешевку, его не стоит покупать. Никто его и не покупает,
кроме дураков.
— А на ваш товар какая цена? — справляется юноша.
— Самоотречение, нежность, сила,— отвечает престарелая
дама.— Любовь ко всему, что пользуется доброй славой, и нена¬
висть к тому, что дурно; мужество, сострадание, самоуважение —
вот, чем ты можешь купить себе любовь. Спрячь деньги, юноша,
они тебе еще могут пригодиться, но на них ты не приобретешь
товар в моей лавке.
— Выходит, что я не богаче любого бедняка? — спрашивает
юноша.
— Для меня нет ни богатства, ни бедности, как вы это пони¬
маете,— отвечает Природа.— Здесь у меня реальность обмени¬
вается на реальность. Ты просишь у меня моих сокровищ. Я требую
взамен твой ум и сердце. Твой ум и твое сердце, мой мальчик, а не
твоего отца и не другого человека.
— Но как я добуду то, чем надо заплатить?
— Иди в мир. Трудись, страдай, помогай другим. Возвра¬
щайся ко мне с тем, что ты заработаешь; в зависимости от того, что
ты принесешь, мы и сторгуемся.
Так ли неравномерно распределены истинные богатства,
как нам кажется? Быть может, судьба и есть истинный социалист?
Кто подлинно богат? Кто беден? Знаем ли мы это? Знает ли сам
человек? Не гонимся ли мы за тенью, упуская сущность? Возьмем
жизнь на ее вершинах. Кто был счастливее, богач Соломон или
бедняк Сократ? У Соломона были все блага, о каких только
мечтают люди, у него их было, пожалуй, даже слишком много.
198

Сократ почти ничего не имел, кроме того, что он носил при себе. Но
это было немало. Если мерить нашей меркой, то Соломона следует
причислить к счастливейшим людям в мире, а Сократа — к не¬
счастнейшим. Но так ли это было на самом деле?
А возьмем жизнь на самом низком ее уровне, где целью
является одно только удовольствие. Много ли веселее чувствует
себя милорд Том Нодди, восседающий в ложе, чем сидящий на
галерке простой парень Гарри? Если бы пиво стоило десять шил¬
лингов бутылка, а шампанское четыре пенса кварта, которому из
этих двух напитков вы отдали бы предпочтение? Если бы при
каждом аристократическом клубе в Вест-Энде был кегельбан,
а в биллиард можно бы было играть только в трактирах Ист-
Энда, которой бы из этих игр вы предавались, милорд? Разве
воздух на Беркли-сквер уж настолько живительнее, чем воздух
Севен-Дайлс? Я лично нахожу в воздухе Севен-Дайлс особую
пикантность, которой нет на Беркли-сквер. Если вы устали, то
так ли велика разница между подстилкой из соломы и тюфячком
из конского волоса? Так ли уж зависит счастье от количества
комнат, в которых вы живете? Намного ли больше прелести в
губках леди Эрминтруд, чем в губках прачки Салли? Вообще, что
такое успех в жизни?
ДУХ МАРКИЗЫ ЭПЛФОРД
Это одна из тех историй, что рассказывал мне официант
Генри — или, как он теперь предпочитает называться, Анри —
в длинном зале ресторана при отеле Риффель-Альп, где я провел
как-то тоскливую неделю между двумя сезонами, разделяя в
гулкой тишине пустого дома общество двух престарелых девиц,
которые целые дни испуганно шептались друг с другом. Компо¬
зиционный прием, использованный Генри, состоит в том, чтобы
начать рассказ с конца, довести его до начала и заключить середи¬
ной. Я его отбросил как непрофессиональный. Что же касается
стиля — довольно своеобразного,— то его я пытался сохранить,
и мне кажется, что рассказ приобрел именно такой вид, какой он
имел бы, вздумай Генри сам излагать события по порядку.
Первое мое место было, признаться по правде, в кофейне на
Майл-Энд-роуд — ну и что ж, я этого не стыжусь. Всем прихо¬
дится с чего-нибудь начинать. «Килька» — так мы его звали,
потому что настоящего имени у него не было, или, во всяком
случае, оно даже ему не было известно, а это прозвище к нему
как-то очень пристало — всегда продавал газеты рядом с нами:
между нашей кофейней и мюзик-холлом на углу. Иной раз, когда
случалось мне пропустить рюмку-другую, я, бывало, возьму у него
газету, а сам, если хозяина поблизости нет, дам ему кружку кофе
и кое-что из того, что оставалось на тарелках у посетителей,—
такой обмен нас обоих устраивал. Парень он был на редкость
199

толковый, даже для Майл-Энд-роуд, а это — неплохая рекомен¬
дация. Он умел приглядываться и прислушиваться к нужным лю¬
дям и давал мне иногда полезные советы насчет скачек, а за это
получал от меня шиллинг или там шестипенсовик,— как придется.
В общем, это был парень из тех, про которых говорят: «Он далеко
пойдет».
И вот, представьте себе, в один прекрасный день вдруг входит
он к нам с таким видом, будто он по меньшей мере сам владелец
кофейни, а под руку с ним девчонка, этакий чертенок лет двена¬
дцати, и оба усаживаются за столик.
— Гарсон! — кричит он.— Какое сегодня меню?
— Меню сегодня такое,— отвечаю,— что ты сейчас же
уберешься отсюда вон, а это,— я говорил про девчонку, конеч¬
но,— немедленно отведешь туда, откуда взял.
Она была очень грязная, но даже и тогда уже видно было,
какая она хорошенькая — глаза огромные и круглые, а волосы
рыжие. Во всяком случае, в те времена такие волосы назывались
рыжими. Теперь все дамы из высшего света носят этот цвет во¬
лос — вернее, стараются как можно точнее воспроизвести его,—
и он называется у них «каштановый».
— Генри,— говорит он мне, даже и глазом не моргнув,—
боюсь, что вы забываетесь. Когда я стою на краю тротуара и кри¬
чу: «Экстренный выпуск!» — а вы подходите ко мне со своим пол¬
пенни, тогда хозяин — вы, а я обязан вам услужить. А когда я при¬
хожу к вам в кофейню, заказываю угощение и плачу за него,
то хозяин — я. Вам ясно? Можете принести мне жареной гру¬
динки и два яйца, только, пожалуйста, не прошлогодние. А для
леди — жареную треску покрупнее, будьте добры, и кружку
какао.
Ну что ж. В его словах была доля истины — он всегда отли¬
чался здравым смыслом. Я принес то, что он заказывал. Как эта
девчонка расправлялась со всем, что ей подавали,— редкое было
зрелище. Видно, она уже несколько дней ничего толком не ела. Она
умяла большую треску за девять пенсов вместе со шкуркой, а по¬
том две порции жареной грудинки, по пенни за порцию, и шесть
бутербродов — мы называли их «ступеньками» — и две пол¬
пинты нашего какао, а это одно могло вполне насытить чело¬
века, ведь мы варили его по всем правилам. Видно, Кильке в тот
день удалось выручить изрядную сумму. Он так уговаривал ее
кушать и не стесняться, как будто бы это было бесплатное уго¬
щение.
— Возьми яйцо,— предложил он, как только грудинка ис¬
чезла с тарелки.— Съешь одно из этих яиц, и тогда уже ты будешь
совсем сыта.
— Кажется, больше я уже не могу,— отвечает она пораз¬
мыслив.
— Тебе, конечно, виднее, на что ты способна,— говорит
он.— Может, тебе лучше и не есть этого яйца. Особенно, если ты
не привыкла жить на широкую ногу.
200

Я рад был, когда они кончили, потому что меня тревожило,
как он будет рассчитываться. Но он преспокойно расплатился, да
еще дал мне полпенни на чай.
Это был первый раз, что мне пришлось обслуживать их, но,
как вы сейчас услышите, далеко не последний. Он после этого
часто приводил ее к нам. Имени своего и происхождения она не
знала, так что они вполне подходили друг другу. Она рассказала
ему только, что сбежала от одной старухи, которая ее била и у ко¬
торой она жила где-то в Лаймхаусе. Он устроил ее у старушки,
снимавшей чердак в том же доме, где он и сам ночевал — когда
обстоятельства ему это позволяли,— научил ее выкрикивать:
«Экстренный выпуск!» и нашел ей подходящее место на углу. Там,
на Майл-Энд-роуд, мальчиков и девочек не бывает. Они там либо
младенцы, либо взрослые люди, Килька и Рыжик — так мы ее
прозвали — считали, что у них роман, хотя ему было лет пят¬
надцать, а ей — не больше двенадцати. Ну, что он в нее влюблен,
это видно было с первого взгляда. Хотя, конечно, никаких неж¬
ностей он себе не позволял. Это не его стиль. Он следил за тем, что¬
бы она вела себя как следует, она должна была с этим считаться,
что, надо полагать, шло ей не во вред, а он в случае чего не сте¬
сняясь задавал ей трепку. У простых людей это принято, сэр. Чуть
что, они дают своей старухе хорошую зуботычину, ну, вот как мы
с вами выругались бы или запустили бы в нашу миссис рожком для
сапог.
Потом я нашел себе место в городе и ушел из кофейни, так что
не видел их обоих лет пять. В следующий раз я их встретил в ре¬
сторане на Оксфорд-стрит — это было такое любительское заве¬
дение, где всю работу делают женщины, которые ничего не пони¬
мают в нашем деле и все время проводят в сплетнях и романах,—
я их называю не любительские, а «любовные» заведения. У них
была там такая белобрысая заведующая, которая ничего не слы¬
шала, когда вы к ней обращались, потому что все время прислу¬
шивалась к тому, что нашептывал ей через прилавок какой-то
дряхлый болван. Официантки, видно, считали, что хорошая работа
состоит в том, чтобы часами беседовать с посетителями, заказы¬
вающими чашку кофе за два пенни, а если появлялся настоящий
посетитель и осмеливался действительно что-нибудь заказать, они
принимали это как оскорбление. Завитая кассирша целый день
любезничала через свое окошечко с двумя молодыми билетерами
из соседнего мюзик-холла, которые приходили по очереди, сменяя
друг друга. Иногда она отрывалась от этого занятия, чтобы полу¬
чить деньги с посетителя, а иногда и нет. В жизни мне приходилось
бывать в разных подозрительных заведениях, и официанты вовсе
не такие слепые совы, как принято думать. Но никогда ни прежде,
ни потом не приходилось мне видеть одновременно столько лю¬
безничающих парочек, как там. Это была мрачная темная дыра,
и влюбленные точно чутьем ее находили и просиживали там ча¬
сами над несколькими чашками чаю и пирожными «ассорти».
«Идиллия» — скажут некоторые, но меня лично это зрелище при¬
201

водило в самое мрачное расположение духа. Была там одна де¬
вушка очень странного вида, глаза красные, а руки длинные и
тонкие — просто ужас. Она всегда приходила со своим молодым
человеком, таким бледным нервозным юношей, в три часа дня.
Вот они любезничали так, что я никогда ничего смешнее не ви¬
дывал. Она щипала его под столом и колола шпилькой, а он сидел
и не сводил с нее глаз, точно она — дымящийся бифштекс с луком,
а он — голодный бродяга, заглядывающий с улицы в окно. Да, это
была удивительная история, как я узнал потом. Когда-нибудь
расскажу вам.
Меня наняли в это заведение «на тяжелую работу»; но, по¬
скольку самый тяжелый заказ, какой пришлось мне там слышать,
состоял из холодной ветчины и цыпленка, за которым надо было
сбегать потихоньку в соседний трактир, видно, я нужен был им
больше для вида.
Я уже пробыл там две недели и чувствовал, что все это дело
стоит у меня поперек горла, как вдруг однажды входит туда
Килька. Он здорово изменился, так что я его сперва и не узнал.
Он помахивал тросточкой с серебряным набалдашником,— эти
костыли были тогда как раз в моде,— на нем был шикарный клет¬
чатый костюм и белый цилиндр. Но что меня больше всего пора¬
зило, так это его перчатки. Ну, моя внешность, видно, не так сильно
усовершенствовалась, потому что он с первого взгляда меня узнал
и протянул мне руку.
— А, Генри,— говорит,— я вижу, ты продвинулся в жизни.
— Да,— говорю, пожимая ему руку,— и не стану грустить,
если продвинусь еще куда-нибудь из этой лавочки. Но ты-то,
видно, сделал блестящую карьеру?
— Да ничего себе,— отвечает,— я журналист.
— Вот как? — говорю.— По какой же части? — Это потому,
что я их немало повидал, пока целых полгода работал в одном заве¬
дении на Флит-стрит. Ну, так их наряды не имели того великолепия,
если можно так выразиться. Оснащение Кильки явно стоило ему
кругленькой суммы. Его галстук был заколот бриллиантовой бу¬
лавкой, которая одна обошлась кому-то — если не ему самому —
фунтов в пятьдесят.
— Видишь ли,— сказал он,— я не выбалтываю всяких све¬
дений полиции, я поставляю информацию лицам, которые инте¬
ресуются скачками. Капитан Киль, может, слыхал? Так это я.
— Ну? Тот самый капитан Киль? — говорю. Ясное дело, я о
нем слыхал.
— Он самый. Ну, так вот,— продолжает он,— это делается
очень просто. Иногда лошади, на которых мы советуем ставить,
приходят первыми, и тогда, будьте уверены, в нашей газете этот
факт не замалчивается. Ну, а если мы промахнулись, то ведь никто
не обязан рекламировать свои неудачи, верно?
Он заказал чашку кофе. Он предупредил, что ожидает кое-
кого, ну, а пока мы разговорились о старых временах.
— А как поживает Рыжик? — спросил я.
202

— Мисс Кэролайн Тревельен,— отвечает он,— поживает
хорошо.
— Ого,— удивился я,— вы, значит, узнали ее имя и фа¬
милию?
— Да, мы узнали кое-что относительно этой леди,— говорит
он.— Помнишь, как она танцевала?
— Смотря что ты имеешь в виду,— отвечаю. Я видел, как она
вертела юбками около нашей кофейни, когда фараона побли¬
зости не было.
— Именно это я и имею в виду. Сейчас это очень модно. На¬
зывается «каскадный танец». Завтра она дебютирует в мюзик-
холле «Оксфорд». Это она должна сейчас сюда прийти. Так что
верь мне, она сделает карьеру.
— Вполне возможно. Это на нее похоже.
— Мы обнаружили еще кое-что относительно нее,— тут он
перегнулся через столик и добавил шепотом, как будто сообщал
мне великую тайну: — у нее есть голос.
— Да? — говорю.— У женщин это бывает.
— Да нет. У нее не такой голос: его приятно слушать.
— Надо полагать, это — его отличительное свойство?
— Вот именно, сынок.
Через некоторое время она пришла. Я б ее сразу узнал по
глазам и рыжим локонам, хотя теперь она была такая чистенькая,
что хоть обед подавай в ее ладонях. А одета она была! Мне на
своем веку немало приходилось бывать среди аристократов, ну, и я
видал герцогинь и более эффектных и, пожалуй, в более дорогих
туалетах, но ее платье, казалось, лишь обрамляло и подчеркивало
ее красоту. А что она была красавица, это вы можете мне поверить.
И ничего удивительного, что всякие вертопрахи слетались к ней с
разных сторон, как мухи на сладкий пирог.
И трех месяцев не прошло, как уже по ней сходил с ума весь
Лондон — или по крайней мере все лондонские мюзик-холлы. Ее
портреты можно было видеть чуть не в каждой витрине, и не мень¬
ше половины лондонских газет печатали интервью с ней. Выяс¬
нилось, что она —дочь офицера, погибшего в Индии, когда она
была еще крошкой, и племянница какого-то австралийского
епископа, тоже покойного. Видимо, никого из ее предков в живых
застать не удалось, но все они были некогда важными персонами.
Образование — без этого нельзя — она получила домашнее под
руководством дальней родственницы и рано обнаружила способ¬
ности к танцам, хотя все ее близкие вначале очень не советовали
ей идти на сцену. Ну, и дальше все в этом роде, как полагается
в таких случаях. Оказалось, конечно, что она состоит в родстве
с одним очень известным судьей, а что касается сцены, так она
выступает только для того, чтобы иметь возможность содержать
свою бабушку или, кажется, больную сестру, не помню точно.
Удивительный народ газетчики — что угодно слопают.
Килька не брал ни пенса из ее денег, но, даже будь он ее
агентом из двадцати пяти процентов, он и тогда не мог бы делать
203

для нее больше: он все время поддерживал шум вокруг ее имени,
и дело дошло до того, что если вы не желали больше ничего слы¬
шать про Кэролайн Тревельен, то вам оставалось только лечь
в постель и не заглядывать в газеты. Она была повсюду: Кэро¬
лайн Тревельен у себя дома, Кэролайн Тревельен в Брайтоне,
Кэролайн Тревельен и шах персидский, Кэролайн Тревельен
и старая торговка яблоками. Или если не сама Кэролайн Тре¬
вельен, то собачка Кэролайн Тревельен, с которой обязательно
происходит что-нибудь необыкновенное: то она теряется, то нахо¬
дится, то упала в реку,— что именно, не важно.
В том же году я перебрался с Оксфорд-стрит в новую «Под¬
кову» — ее как раз тогда заново оборудовали,— и там я их часто
видел, потому что они приходили туда завтракать или ужинать,
можно сказать, каждый день. Килька, он же капитан Киль, как
все его называли, выдавал себя за ее сводного брата.
— Видишь ли,— объяснял он,— нужно же мне быть ей
каким-нибудь родственником. Я б, конечно, мог стать просто ее
братом, это было бы даже удобнее, да только фамильное сходство
между нами недостаточно сильное. У нас разные типы красоты.—
И в этом он был, разумеется, прав.
— Почему бы тебе не жениться на ней,— говорю,— и не по¬
кончить со всеми осложнениями?
— Я думал об этом,— отвечает он серьезно.— И я прекрас¬
но знаю, что она согласилась бы, если б я подал ей эту мысль до
того, как она нашла себя. Но теперь, по-моему, это было бы не¬
справедливо.
— То есть как это «несправедливо»?
— Ну, по отношению к ней несправедливо. Я, конечно,
многого добился в жизни — из того, что мне по плечу; ну, а она...
в общем, она сейчас может выйти за любого лорда. Выбор у нее
богатый. Там есть один такой, так я о нем даже справки наводил.
Он будет герцогом, если какой-то там младенец испустит дух, чего
все ожидают, а уж маркизом он будет при всех условиях, и у него
серьезные намерения, это точно. Было бы несправедливо, если б
я вздумал стать ей поперек дороги.
— Тебе,— говорю,— конечно, виднее, но мне лично кажется,
что если б не ты, то не было бы у нее сейчас никакой дороги,
поперек которой можно было бы стать.
— Ну, это все чепуха. Я, конечно, к ней порядком привязан,
но не стану заказывать себе могильный камень с фиалками, даже
если она никогда не будет миссис Киль. Дело есть дело. И в мои
намерения не входит подкладывать ей свинью.
Я часто размышлял о том, что бы она сама сказала, если б он
надумал изложить ей свои соображения по этому поводу. Ведь
она была хорошая девушка, но только, понятно, ей немного в го¬
лову ударило, она же столько читала о себе в газетах, что в конце
концов и сама наполовину поверила в эту чепуху. Вот, например,
ее родственные связи со знаменитым судьей, они вроде как бы
затрудняли ее иногда, и она уже держалась с Килькой не так
204

запросто, как бывало когда-то на Майл-Энд-роуд. А он был не из
тех, кто ждет, пока ему скажут.
И вот как-то, завтракая у нас в одиночестве, он вдруг под¬
нимает стакан и говорит:
— Ну, Генри, желаю тебе удачи. Теперь мы с тобой некоторое
время не увидимся.
— Это еще что за новости? — говорю.
— Да ничего. Просто мне пора ехать. Я уезжаю в Африку.
— Так. Ну, а как же насчет...
— Все в порядке,— перебивает он меня.— Я это дело устро¬
ил — просто пальчики оближешь. Правду сказать, поэтому-то я и
уезжаю.
Я не сразу понял и подумал было, что и она с ним вместе
уезжает.
— Нет,— говорит он.— Она будет герцогиней Райдингшир-
ской с любезного согласия того младенца, о котором я расска¬
зывал. Ну, а если нет, она будет маркизой Эплфорд. Это — верное
дело. Завтра они без лишнего шума сочетаются гражданским
браком, и после этого я уезжаю.
— Какая в этом нужда?
— Никакой нужды,— отвечает.— Просто мне так хочется.
Видишь ли, когда я уеду, ничто не будет ее связывать: ничего не
помешает ей стать солидной респектабельной аристократкой. А при
сводном братце, которому нужно все время быть наготове со вся¬
кими россказнями относительно своей родословной и наслед¬
ственных владений — а выговор у него не слишком-то аристокра¬
тический,— тут рано или поздно обязательно возникнут ослож¬
нения. Когда же меня здесь не будет — все станет просто. По¬
нимаешь?
Ну вот, так оно все и произошло. Конечно, когда семейство
об этом узнало, скандал был большой, и ловкому адвокату было
поручено сделать все возможное, чтобы объявить это дело не¬
законным. Перед расходами не постояли, можете не сомневаться,
но ничего у них не получилось. Им не удалось обнаружить ничего
такого, что они могли бы против нее использовать. Она же дер¬
жалась твердо и помалкивала. Так что им пришлось отступиться.
Молодожены уехали из Лондона и тихо прожили два года в своем
загородном доме и за границей, а потом, когда толки поутихли,
они вернулись обратно. Мне часто попадалось в газетах ее имя,
про нее всегда писали, какая она очаровательная и любезная
и красивая,— видно, родственники маркиза решили примириться
с ее существованием.
И вот однажды вечером она пришла в «Савой». На это место
я попал только благодаря моей жене, и скажу вам, место это очень
хорошее, если кто, конечно, знает свою работу. У меня никогда б
не хватило духу туда явиться, если б не моя хозяйка. Она умная
женщина, ничего не скажешь. Мне здорово повезло, что я женил¬
ся на ней.
— Сбрей-ка ты свои усы, нельзя сказать, чтоб они тебя укра¬
205

шали,— говорит она мне,— и сходи попытайся. Только не пробуй
объясняться по-иностранному. Говори на ломаном английском
и разок-другой пожми плечами. У тебя все это прекрасно полу¬
чится.
Я сделал, как она советовала. Конечно, заведующий сразу
разгадал, что я не иностранец, но я ловко вставлял кое-где «уи,
мусье», а им, видно, выбирать тогда не приходилось — очень уж
нужны были люди. Как бы то ни было, но меня взяли, я там прора¬
ботал весь сезон, и это сделало из меня человека.
Ну так вот, входит она однажды в ресторан, настоящая ари¬
стократка, в мехах и бриллиантах, и с таким высокомерным видом,
что любая природная маркиза могла бы ей позавидовать. Под¬
ходит прямо к моему столику и садится. С ней был ее муж, он
только повторял ее приказания.
Ясное дело, я держался так, как будто бы никогда в моей
жизни до этого ее не видел, а сам все время, пока она ковырялась
с майонезом и потягивала мелкими глоточками белое вино, вспо¬
минал кофейню, треску в девять пенсов и пинту какао.
— Принесите мое манто,— говорит она ему немного погодя.—
Мне холодно.
Он тут же встает и уходит.
Она даже головы не повернула и заговорила со мной так,
как будто бы просто заказывала что-то, а я почтительно стоял
у нее за стулом и отвечал ей в тон.
— Ты получал что-нибудь от Кильки? — спрашивает она.
— Я получил от него одно или два письма, ваша светлость,—
отвечаю.
— Брось ты это,— говорит она.— Меня уже тошнит от «ва¬
шей светлости». Говори на простом английском языке — мне
теперь не часто случается его слышать. Ну, и как он там?
— Да вроде у него все в порядке. Пишет, что открыл там
отель и загребает немало денег.
— Хотелось бы мне очутиться с ним вместе за стойкой!
— Вот как? — говорю.— Значит, ничего хорошего из этого
не вышло?
— Похоже на похороны, только что без покойника,— отве¬
чает она.— И поделом мне, конечно, за то, что была такой дурой.
Но тут возвращается этот маркиз с ее манто; я говорю:
«Сертенман, мадам», и спешу исчезнуть.
Я часто видел ее там, и при случае она, бывало, перекиды¬
валась со мной словечком. Видно, ей приятно было поговорить на
своем родном языке, но мне иной раз было не по себе при мысли,
что кто-нибудь может ее услышать.
Потом я получил еще одно письмо от Кильки. Он писал, что
приехал ненадолго в Лондон и остановился у Морли; звал меня
зайти.
Он не очень изменился, разве только потолстел немного и
приобрел еще более преуспевающий вид. Понятно, мы заговорили
об ее светлости, и я передал ему то, что она тогда сказала.
206

— Странные создания эти женщины,— говорит он,— сами не
знают, что им нужно.
— Да нет, они прекрасно знают, что им нужно, но только не
заранее. Откуда же она могла знать, каково быть маркизой, пока
сама не попробовала?
— Жаль,— говорит он, запечалившись.— Я-то думал, это как
раз для нее. Я и собрался-то сюда только затем, чтоб взгля¬
нуть на нее и удостовериться, что у нее все в порядке. Выходит,
лучше бы мне было и не приезжать.
— А сам ты еще не думал о женитьбе?
— Думал. Когда человеку за тридцать, то, можешь мне по¬
верить, скучно ему живется без жены и детишек. А для фальшивки
по рецепту Дон-Жуана у меня таланта нет.
— Ты вроде меня,— говорю,— сяду после работы у своего
очага с трубочкой и в домашних туфлях — и не нужно мне ни¬
каких других удовольствий. Ты вскорости найдешь себе кого-
нибудь по душе.
— Нет, не найду. Я встречал некоторых, кто мог бы прийтись
мне по душе, если б не она. Все равно как те аристократы, что
приезжают к нам: они с детства кормились всякими хитростями
вроде «ris de veau a la financier», так их уж теперь не заставишь
питаться беконом с овощами.
Я намекнул ей кое о чем, когда в следующий раз увидел ее
у нас, и однажды рано утром они встретились в Кенсингтон-Гар-
денс — вроде как бы случайно. Что они там сказали друг другу,
я не знаю, потому что он в тот же вечер уплыл обратно в Африку,
а ее светлость я долго не видел,— был конец сезона.
Когда же я ее опять увидел — в отеле «Бристоль», в Пари¬
же,— она была в трауре по своему мужу маркизу, скончавшемуся
восемь месяцев тому назад. Он так и не дожил до герцогского
титула — младенец оказался покрепче, чем предполагали, и он не
сдавался. Так что она осталась всего лишь маркизой, и состояние
ее — хотя и немалое — ничего потрясающего собой не представ¬
ляло, сущие пустяки для этих аристократов. По счастью, меня
послали обслужить ее, так как она потребовала кого-нибудь, кто
бы говорил по-английски. Она как будто обрадовалась, что встре¬
тила меня.
— Ну,— говорю,— надо полагать, ты теперь скоро вступишь
во владение тем баром в Кейптауне?
— Ты подумай, что ты говоришь,— отвечает она.—
Как может маркиза Эплфорд выйти замуж за содержателя
отеля?
— А почему же не может, если он ей нравится? Какой смысл
быть маркизой, если она не может делать что хочет?
— Вот именно,— сердито отрезала она,— не может. Это
было бы нечестно по отношению к их семейству. Нет, я тратила
их деньги, я их и теперь трачу. Они меня не любят, но они никогда
не скажут, что я их опозорила. У них тоже есть свои чувства, так же
как у меня.
207

— Почему бы тебе не отказаться от этих денег в их пользу?
Я слышал, они — народ бедный, так что будут только рады.
— Невозможно. Это у меня пожизненная рента. Пока я жива,
я должна получать ее, и, пока я жива, я должна оставаться
маркизой Эплфорд.
Она доела суп, отодвинула тарелку и еще раз повторила про
себя: «Пока я жива». А потом вдруг подскочила и говорит:
— Честное слово, а почему бы и нет?
— Что почему бы и нет? — спрашиваю.
— Ничего,— отвечает она.— Принеси мне телеграфный
бланк, да поскорее.
Я принес ей бланк, она написала телеграмму и тут же отдала
ее портье, а покончив с этим, снова уселась за столик и расправи¬
лась со своим обедом.
Ко мне она уже больше почти не обращалась, а я не навя¬
зывался.
Наутро она получила ответ, очень разволновалась и в тот же
день съехала из отеля. А следующее известие о ней я получил уже
из газет, где помещена была заметка под таким заголовком:
«Смерть маркизы Эплфорд. Несчастный случай». Там говорилось,
что она поехала кататься на лодке по одному из итальянских
озер в сопровождении одного только лодочника. Налетел шквал,
и лодка перевернулась. Лодочник доплыл до берега, но свою
пассажирку он спасти не сумел, и даже тело ее не удалось найти.
Газета напоминала читателям, что погибшая — урожденная Кэ¬
ролайн Тревельен, в прошлом знаменитая трагическая актриса,
дочь известного судьи в Индии Тревельена.
Дня два я ходил мрачный из-за этого сообщения. Я, можно
сказать, знал ее еще ребенком и всегда интересовался ее судьбой.
Глупо, конечно, но отели и рестораны отчасти потеряли для меня
интерес, потому что теперь уже не было надежды как-нибудь
вдруг встретить там ее.
Из Парижа я переехал в Венецию и поступил в один неболь¬
шой отель. Жена моя считала, что мне не мешает подучиться
немного по-итальянски, а может, ей просто самой хотелось пожить
в Венеции. Тем-то и хороша наша профессия: можно поездить
по свету. Ресторанчик у них был плохонький, и вот как-то вечером,
когда лампы еще не зажигали и посетителей никого не было, я уже
решил было почитать газету, но тут вдруг услышал, что отворилась
дверь, обернулся и вижу: входит она. Спутать я не мог — она не
из таких.
У меня глаза на лоб полезли, а она подходит все ближе,
и тогда я прошептал:
— Рыжик! — Это имя почему-то первое пришло мне в голову.
— Она самая,— говорит, и садится за столик против меня,
и тут как расхохочется.
Я не мог сказать ни слова, не мог пошевелиться, до того я был
ошарашен, и чем испуганнее я глядел, тем громче она хохотала,
пока, наконец, не вошел Килька. На призрака он никак не похо¬
208

дил. Наоборот, вид у него был такой, как будто бы он поставил на
выигрышный номер.
— Ого, да это Генри! — говорит он и хлопает меня по спине
с такой силой, что я моментально прихожу в себя.
— Я думал, ты умерла,— говорю я, все еще разглядывая
ее.— Я читал в газете: «Смерть маркизы Эплфорд».
— Так оно и есть,— отвечает она.— Маркиза Эплфорд
умерла, и слава богу. Я миссис Киль, урожденная Рыжик.
— Помнишь, ты говорил, что я скоро найду себе кого-нибудь
по сердцу? — говорит мне Килька,— и, честное слово, ты был
прав. Я нашел. Я все ждал, пока встречу кого-нибудь, кто мог бы
сравниться с ее светлостью, и, боюсь, долго бы мне пришлось
ждать, если бы не наткнулся я вот на нее.
Тут он берет ее под руку, точно так же, помнится мне, как
в тот день, когда он впервые привел ее в кофейню. И бог мой,
как же давно это было!
Так кончается одна из тех историй, что рассказывал мне
официант Генри. По его просьбе я дал героям вымышленные
имена, так как Генри говорит, что Первоклассный Семейный Ком¬
мерческий отель капитана Киля в Кейптауне существует по сей
день и хозяйка его все та же — красивая рыжеволосая женщина
с прекрасными глазами, которую можно принять за герцогиню,
пока она не заговорит. Выговор ее все еще отдает слегка улицей
Майл-Энд-роуд.
СЮРПРИЗ МИСТЕРА МИЛБЕРРИ
— Нет, об этом с ними лучше не заговаривать,— сказал
Генри, стоя на балконе с перекинутой через руку салфеткой и по¬
тягивая бургундское, которым я его угостил.— А скажи им — они
все равно не поверят. Но это правда. Без одежки ни одна этого
не сумеет.
— Кто не поверит и чему? — спросил я.
У Генри была странная привычка рассуждать по поводу соб¬
ственных невысказанных мыслей, что придавало его разговору
характер сплошной головоломки.
Мы только что спорили о том, выполняют ли сардинки свое
назначение лучше в качестве закуски или перед жарким. Теперь
же я недоумевал, почему сардинки, в отличие от других рыб, обла¬
дают особо недоверчивым нравом, и старался представить себе
костюм, который бы подошел к немного тяжеловатой сардиньей
фигуре. Генри поставил свой бокал и попытался разъяснить мне,
в чем дело.
— Это я о женщинах. Им нипочем не отличить одного голого
ребенка от другого. У меня сестра в няньках служит, так она вам
подтвердит, если вы ее спросите, что до трехмесячного возраста
между ними нет никакой разницы. Можно, конечно, отличить
8 Дж. К. Джером
209

мальчика от девочки, или христианского младенца от черномазого
чертенка; но не следует даже воображать, что, когда они голые,
кто-нибудь может с уверенностью сказать, что вот это, мол, Смит,
а это — Джонс. Разденьте их, заверните в простыню и переме¬
шайте, и я готов держать пари на что угодно, что вам нипочем не
различить их.
Что касается меня лично, я охотно согласился с Генри, однако
прибавил, что у миссис Джонс или же у миссис Смит есть, навер¬
ное, какой-нибудь секрет для распознавания младенцев.
— Это они вам, конечно, и сами скажут,— возразил Генри.—
Я, само собою, не говорю о тех случаях, когда у ребенка есть
какое-нибудь родимое пятно или он косит на один глаз. Но что ка¬
сается младенцев вообще, то все они похожи друг на друга, как
сардинки одного возраста. Я вот знаю случай, когда глупая моло¬
дая нянька перепутала в гостинице двух младенцев, и матери до
сих пор не убеждены, что у каждой свой ребенок.
— Вы полагаете,— сказал я,— что не было решительно ни¬
какого способа отличить одного младенца от другого?
— Блошиного укуса, и того не было,— ответил Генри.—
У них были одинаковые шишки, одинаковые прыщики, одина¬
ковые царапины; и родились они чуть ли не в один день, и ни
ростом, ни весом не разнились. У одного отец был блондин, высо¬
кого роста; у другого брюнет, маленького роста. Жена высокого
блондина была миниатюрная брюнетка, а жена маленького брю¬
нета — высокая блондинка.
Целую неделю они меняли своих ребят раз по десять в день,
споря и крича при этом до хрипоты. Каждая женщина была уве¬
рена, что она мать того младенца, который в данный момент мол¬
чал, когда же тот начинал реветь, она была опять-таки уверена,
что это не ее дитя. Тогда они решили положиться на инстинкт
младенцев. Но те, пока были сыты, не обращали на них никакого
внимания, а проголодавшись, каждый непременно просился к той
матери, у которой был в то время на руках. Они согласились,
наконец, на том, что время само все выяснит. С тех пор прошло
три года, и, может быть, впоследствии какое-нибудь сходство
с родителями решит этот вопрос. Я утверждаю одно — что бы там
ни говорили, до трехмесячного возраста их не отличить одного от
другого.
Он умолк и, казалось, погрузился в созерцание далекого
Маттергорна, озаренного розовым отблеском вечерней зари.
Генри обладал поэтической жилкой, которая часто встре¬
чается у поваров и официантов. Думается мне, что постоянная
атмосфера вкусных и теплых яств развивает нежные чувства.
Самый сентиментальный человек, которого я когда-либо встречал,
был содержатель колбасной на Фаррингдон-роуд. Рано утром он
мог казаться сухим и деловитым, но, когда он с ножом и вилкой в
руках возился над кипящим котлом с сосисками или над шипя¬
щим гороховым пудингом, любой бродяга мог его разжалобить
совершенно неправдоподобным рассказом.
210

— Но самая удивительная история с младенцем произошла
в Уорвике, в год юбилея королевы Виктории,— продолжал немно¬
го спустя Генри, не отрывая взора от снежных вершин.— Этого
я никогда не забуду.
— А это приличная история? — спросил я.— Мне можно ее
выслушать?
Подумав, Генри решил, что вреда от этого не будет, и рас¬
сказал мне следующий случай.
Он приехал в омнибусе, с поезда четыре пятьдесят две. У него
был с собой саквояж и большая корзина, по моим предположе¬
ниям, с бельем. Он не дал коридорному притронуться к корзине
и сам потащил ее в номер. Он нес ее, держа за ручки перед собой,
и на каждом шагу ушибал пальцы о стены. На повороте лестни¬
цы он поскользнулся и здорово ударился головой о перила, но
корзины не выпустил — только ругнулся и полез дальше. Я видел,
что он нервничает и чем-то встревожен, но в гостинице такое
зрелище — не диво. Если человек за кем-нибудь гонится или за
ним кто-нибудь гонится, где же ему и остановиться, как не в го¬
стинице, но, если только по его виду не кажется, что он съедет,
не заплатив, на это не обращаешь особого внимания.
Однако этот человек заинтересовал меня: он был молод и
простодушен. К тому же я скучал в этой дыре после тех мест,
где раньше приходилось работать. А когда в продолжение трех
месяцев только и обслуживаешь что неудачливых коммивояжеров
да нежные парочки с путеводителями, поневоле обрадуешься
всему, что сулит хоть какое-то развлечение.
Я последовал за вновь прибывшим в его номер и осведомился,
не нужно ли ему чего. Он со вздохом облегчения опустил корзину
на кровать, снял шляпу, вытер лоб и только тогда повернулся
ко мне.
— Вы женаты? — спросил он.
Ни к чему бы, кажется, задавать такой вопрос лакею, но,
поскольку его задал мужчина, я не встревожился.
— Как вам сказать,— говорю,— не совсем.— Я тогда был
только обручен, да и то не со своей женой.— Но это ничего, если
вам нужен совет...
— Не в том дело,— перебил он меня.— Только, пожалуйста,
не смейтесь. Если б вы были женаты, вы бы лучше поняли меня.
Есть у вас здесь толковые женщины?
— Женщины у нас есть,— говорю.— А вот толковые или
нет — это как посмотреть. Обыкновенные женщины. Позвать
горничную?
— Да, да,— обрадовался он.— Нет, подождите минуточку —
сперва откроем.
Он стал возиться с веревкой, потом бросил ее и захохотал.
— Нет,— говорит.— Откройте сами. Открывайте осторож¬
нее,— вас ждет сюрприз.
211

Я-то не особенно люблю сюрпризы. По опыту знаю, что они
обычно бывают не слишком приятного свойства.
— Что там такое? — спросил я.
— Увидите, когда развяжете,— оно не кусается.— И опять
смеется.
Ну ладно, думаю, рискну, вид у тебя безобидный. А потом
мне пришло в голову такое, что я стал и замер с веревкой в
руках.
— А там,— говорю,— не труп?
Он вдруг побелел, как простыня, и схватился за каминную
полку.
— Боже мой,— говорит,— не шутите подобными вещами,—
я об этом и не подумал. Развязывайте скорее!
— Мне кажется, сэр, было бы лучше, если бы вы сами рас¬
крыли ее,— сказал я. Вся эта история начинала мне крепко не
нравиться.
— Я не могу,— говорит он,— после вашего предположения...
Я весь дрожу. Развязывайте скорей и скажите, все ли благопо¬
лучно.
Любопытство одержало верх. Я развязал веревки, открыл
крышку и заглянул в корзину. Приезжий стоял отвернувшись.
— Все благополучно? — спрашивает он.— Жив?
— Живехонек,— говорю.
— И дышит?
— Вы глухи, сэр, если не слышите, как он дышит.
Существо в корзине так сопело, что было слышно на улице.
Он прислушался и успокоился.
— Слава богу! — сказал он и, облегченно вздохнув, шлеп¬
нулся в кресло у камина.— Я совсем не подумал об этом; ведь он
целый час трясся в корзине, и ничего не было легче, как задох¬
нуться под одеялом... я никогда больше не буду так безумно
рисковать!
— Вы, видно, его любите? — осведомился я.
Он оглянулся на меня.
— Люблю? — повторил он.— Да я же его отец!
И снова принялся хохотать.
— О! — воскликнул я.— В таком случае я имею удовольст¬
вие говорить с мистером Костер Кингом?
— Костер Кингом? Моя фамилия Милберри...
— Судя по ярлыку на корзине, отец этого существа Костер
Кинг от Звезды, а мать Дженни Дине от Дьявола Дарби.
Он подозрительно посмотрел на меня и поспешил поставить
между нами стул. Теперь пришла его очередь подумать, что я
помешался. Но, решив, по-видимому, что я не опасен, он подошел
и заглянул в корзину. Вслед за этим раздался нечеловеческий
вопль. Он стоял по одну сторону корзины, я — по другую. Раз¬
буженная шумом собака поднялась, села и улыбнулась сперва од¬
ному, потом другому. Это был бульдог, щенок месяцев девяти,
отличный экземпляр.
212

— Мое дитя! — вопил приезжий, а глаза у него совсем
на лоб вылезли.— Это не мое дитя? Что случилось? Я схожу
с ума?
— Вроде того,— говорю.— Не волнуйтесь и скажите, что вы
ожидали увидеть?
— Мое дитя! — кричал он.— Мое единственное дитя, моего
ребенка!..
— Вы подразумеваете настоящего ребенка? — допытывал¬
ся я.— Человеческое дитя? Некоторые так странно выражаются
о своих собаках, что сразу и не поймешь.
— Ну конечно,— стонал мистер Милберри.— Самый хоро¬
шенький ребенок на свете, в воскресенье ему минуло тринадцать
недель. Вчера у него прорезался первый зуб.
Вид собачьей морды приводил его в бешенство. Он ринулся
к корзине, и мне с трудом удалось спасти бедное животное от
удушения.
— Она не виновата,— доказывал я.— Я убежден, что она
огорчена не меньше вашего. Кто-нибудь сыграл с вами шутку —
вынул ребенка и посадил собаку,— если вообще тут когда-ни¬
будь был ребенок.
— Что вы хотите сказать?
— А то,— говорю,— что вы уж простите меня, сэр, но, по-
моему, люди, которые возят детей в собачьих корзинах, не совсем
здоровы. Вы откуда едете?
— Из Бэнбери,— говорит.— Меня хорошо знают в Бэнбери.
— Не сомневаюсь,— говорю.— Вы, видно, из тех молодых
людей, которых где угодно будут знать.
— Я — мистер Милберри, бакалейщик с Хай-стрит.
— В таком случае, что вы тут делаете с собакой?
— Не выводите меня из терпения,— закричал он.— Я вам
говорю, что я не знаю. Моя жена приехала сюда ухаживать за
своей больной матерью, и в каждом письме пишет, что соскучи¬
лась о своем Эрике...
— Что ж, понятное материнское чувство,— одобрил я.—
Это делает ей честь.
— Поэтому,— продолжал он,— так как я сегодня свободен,
я взял ребенка с собой, чтобы доставить ей удовольствие. Моя
теща не выносит меня, вот почему я должен был остановиться
здесь, а Милли — моя жена — хотела сюда забежать. Я хотел
сделать ей сюрприз...
— И вправду, будет сюрприз,— подтвердил я.
— Не шутите,— сказал он.— Я теперь сам не свой, я могу
нанести вам оскорбление!
Он был прав. Несмотря на весь комизм положения, смех был
неуместен.
— Но зачем же,— допытывался я,— вы положили его в со¬
бачью корзину?
— Это не собачья корзина,— оскорбился мистер Милбер¬
ри.— Это корзина для пикников. Я не решился нести ребенка на
213

руках, боясь, что мальчишки на улице меня засмеют. А спать наш
малютка мастер, я и подумал, что если устрою его помягче и по¬
удобнее, то он и проспит спокойно всю дорогу. Я взял его с собой
в вагон и ни на минуту не спускал с колен. Тут вмешалась нечистая
сила. Я утверждаю, что это дело дьявола!
— Не говорите глупостей,— сказал я.— Объяснение должно
быть, но надо его найти. Вы уверены, что это та самая корзина,
в которую вы уложили ребенка?
Он стал спокойнее: встал и внимательно осмотрел корзину.
— Она очень похожа,— заявил он.— Но я не могу покляс¬
ться, что она моя!
— Вы сказали,— продолжал я,— что не выпускали ее из рук.
Подумайте!
— Нет,— подтвердил он.— Она все время была у меня на
коленях...
— Но это чепуха,— говорю.— Если только вы сами не су¬
нули в нее собаку вместо ребенка! Ну же, припомните все спокой¬
но,— я не ваша супруга, я хочу вам помочь. Может, вы и взгля¬
нули разок в другую сторону. Я же не против.
Он задумался, и вдруг лицо у него просветлело.
— Клянусь,— говорит,— вы правы! Я на одну секунду оста¬
вил ее на платформе в Бэнбери, чтобы купить газету!
— Ну вот,— сказал я,— теперь вы говорите, как разумный
человек. И... подождите минутку, если я не ошибаюсь, завтра
первый день собачьей выставки в Бирмингеме?
— Кажется, так.
— Ну, теперь мы напали на след,— сказал я.— Без сомне¬
ния, эта собака, запакованная в корзину, похожую на вашу, ехала
в Бирмингем. Теперь щенок оказался у вас, а ваш ребенок у его
владельца. И трудно сказать, который из вас сейчас настроен
более радостно. Он скорей всего думает, что вы это нарочно под¬
строили.
Мистер Милберри прислонился головой к спинке кровати
и застонал.
— Сейчас придет Милли,— лепетал он.— И мне придется ей
сказать, что наш малютка попал по ошибке на собачью выставку.
Я не решусь на это, не решусь!
— Поезжайте в Бирмингем и постарайтесь его найти. Вы
поспеете на пять сорок пять и вернетесь к восьми!
— Поезжайте со мной! — взмолился он.— Вы — хороший
человек, поезжайте со мной. Я не в состоянии ехать один...
Он был прав. Его бы первая же лошадь задавила.
— Хорошо,— сказал я.— Если хозяин ничего не будет иметь
против.
— Он не будет... он не может,— ломая руки, вопил мистер
Милберри.— Скажите ему, что от этого зависит счастье челове¬
ческой жизни. Скажите ему...
— Я ему скажу, что от этого будет зависеть прибыль в полсо¬
верена для его кармана. Это его скорее убедит.
214

Так и случилось, и через двадцать минут я, мистер Милберри
и собака в корзине уже ехали в вагоне первого класса в Бирмингем.
Тут только я сообразил, какая трудная работа нам предстоит.
Предположим, что я прав и щенок действительно ехал в Бирмин¬
гем на выставку. Предположим даже, что кто-нибудь видел, как
мужчина с корзиной, отвечающей нашему описанию, выходил из
поезда пять тринадцать. Но дальше-то что? Придется, чего добро¬
го, опрашивать всех извозчиков в городе. А к тому времени, ко¬
гда мы найдем ребенка, будет ли еще смысл его распаковывать?
Но выбалтывать свои сомнения я не стал. Несчастный отец чувст¬
вовал себя как нельзя хуже. Я вменил себе в обязанность вселять
в него надежду. И когда он в двадцатый раз спросил меня, уви¬
дит ли он еще раз своего ребенка, я резко оборвал его:
— Да полно вам валять дурака. Еще наглядитесь на свое
сокровище. Дети так легко не теряются. Это только в театре быва¬
ет, чтобы людям был нужен чужой ребенок. Я знавал в свое время
всяких мерзавцев, но чужих детей любому из них мог бы доверить.
Вы не надейтесь, что потеряете его. Поверьте моему слову, к ко¬
му бы он ни попал, этот человек не успокоится, пока не вернет его
законному владельцу.
Такие речи сильно его подбадривали, и, пока доехали до Бир¬
мингема, он совсем воспрял духом. Мы обратились к начальни¬
ку станции, и он опросил всех носильщиков, находившихся на плат¬
форме, когда прибыл поезд 5.13. Все единодушно показали, что не
видели пассажира с подобной корзиной. Начальник станции —
человек семейный, узнав, в чем дело, телеграфировал в Бэнбери.
Кассир Бэнбери помнил только трех мужчин, которые брали биле¬
ты на этот поезд. Один из них был мистер Джессай, свечной торго¬
вец; второй — неизвестный, ехал в Вульверхэмптон; а третий —
сам мистер Милберри. Положение уже казалось безнадежным,
когда вмешался какой-то мальчишка-газетчик.
— Я видел старую даму,— объявил он.— Она нанимала из¬
возчика, и у нее была точь-в-точь такая корзина.
Мистер Милберри чуть не бросился мальчику на шею. Мы от¬
правились вместе с ним к извозчикам. Старые дамы с собачьими
корзинами не теряются, как иголки. Она отправилась во второсорт¬
ную гостиницу на Астор-роуд. Я узнал все подробности от ее гор¬
ничной. Старая дама перенесла не менее неприятные минуты, чем
мой джентльмен. Прежде всего корзина не влезла в кеб, и при¬
шлось поставить ее на крышу. Старая леди страшно волновалась,
так как шел дождь, и заставила извозчика закрыть корзину фарту¬
ком. Снимая корзину с кеба, ее уронили на мостовую, ребенок про¬
снулся и дал о себе знать отчаянным криком.
— Боже мой, мэм, что это? — ужаснулась горничная,—
бэби?
— Да, голубушка, это мой бэби! — отвечала дама. Она,
видно, не прочь была пошутить — до поры до времени.— Бед¬
няжка, надеюсь, не ушибся?
Старуха заняла номер. Корзину внесли и поставили на коври¬
215

ке перед камином. Хозяйка при помощи горничной стала ее развя¬
зывать. Ребенок к этому времени уже вопил не переставая, как
пароходный свисток.
— Дорогой мой,— говорила леди, возясь с веревкой.— Не
плачь, твоя мама сейчас тебя развяжет. Откройте мой сак и до¬
станьте бутылку молока и несколько собачьих сухарей,— обра¬
тилась она к горничной.
— Собачьих сухарей? — изумилась та.
— Да,— засмеялась старуха.— Мой бэби любит собачьи
сухари.
Горничная отвернулась, чтобы достать требуемое, как вдруг
услыхала позади себя глухой стук и, обернувшись, увидела старую
леди, распростертую на полу в глубоком обмороке. Ребенок орал во
все горло, сидя в корзине. Совершенно растерявшись, девушка су¬
нула ему собачий сухарь, а сама принялась приводить в чувство
старуху. Через минуту несчастная открыла глаза и огляделась.
Бэби успокоился и, причмокивая, сосал собачий сухарь. Старая
дева взглянула на него и порывисто спрятала лицо на груди у
горничной.
— Что это? — сдавленным голосом спросила она.— Вот это,
в корзине?
— Ребенок, мэм,— ответила горничная.
— Вы уверены, что это не собака? — спрашивает старая ле¬
ди.— Посмотрите еще раз.
Девушка почувствовала себя не совсем ловко и пожалела, что
рядом никого нет.
— Я не могу смешать ребенка с собакой, мэм,— сказала
она.— Это ребенок — человеческое дитя!
Старая леди жалобно захныкала.
— Это,— говорит,— возмездие божье. Я беседовала с моей
собакой как с человеком, и теперь все это случилось мне в нака¬
зание.
— Что случилось? — спрашивает горничная. Ее, понятно, уже
разбирало любопытство.
— Я не знаю,— заявила старуха, сидя на полу.— Два часа
тому назад, если только это не был сон, я уехала из Фартингоу с
годовалым бульдогом в корзине; вы сами видите, что теперь в ней
находится!
— Я что-то не слышала, чтобы бульдоги по волшебству пре¬
вращались в детей,— говорит горничная.
— Я не знаю, как это делается,— говорит старуха,— да это
и не важно. Я одно знаю: я выехала из дому с бульдогом, а он вот
во что превратился.
— Кто-нибудь положил его сюда,— сказала горничная.—
Кто-нибудь, кому нужно было избавиться от ребенка, собаку вы¬
нул, а его положил!
— Тут потребовалась необыкновенная ловкость,— говорит
старуха.— Я выпустила корзину из рук не более как на пять минут,
пока пила чай в Бэнбери...
216

— Тогда-то они все и проделали,— говорит горничная.—
Ну и ловкачи!
Старая леди, вдруг что-то сообразив, вскочила с полу.
— А я-то в каком положении оказалась! Незамужняя жен¬
щина, пойдут сплетни. Это ужасно!
— Хорошенький ребенок! — говорит горничная.
— Хотите взять его себе?
Но горничная не захотела. Старуха уселась и начала раз¬
мышлять, но чем больше она думала, тем больше запутывалась.
Горничная впоследствии уверяла, что, не приди мы вовремя, ста¬
руха сошла бы с ума. Человека, доложившего, что джентльмен с
бульдогом осведомляется о ребенке, она заключила в объятия и
расцеловала.
Мы сейчас же сели на обратный поезд и прибыли в отель за
десять минут до прихода ничего не подозревавшей матери.
Милберри всю дорогу не выпускал ребенка из рук. Корзину он
отдал мне да еще прибавил полсоверена с условием, что я буду
молчать, и я честно выполнил уговор.
Думаю, что и он не рассказал жене о том, что случилось,—
разве что уж совсем ничего не соображал.
КАК ЗАРОДИЛСЯ ЖУРНАЛ ПИТЕРА ХОУПА
— Войдите,— сказал Питер Хоуп.
Питер Хоуп был высок, худощав и гладко выбрит, если не
считать коротко подстриженных бакенбард, оканчивавшихся чуть-
чуть пониже уха; волосы его были из тех, о которых цирюльники
сочувственно говорят: «Немножко, знаете, редеют на макушке,
сэр», но зачесаны с разумной экономией, лучшей помощницей бед¬
ности. Что касается белья мистера Хоупа, чистого, хотя и поношен¬
ного, в нем замечалась некоторая склонность к самоутверждению,
неизменно останавливавшая на себе внимание даже при самом
беглом взгляде. Его положительно было слишком много, и впечат¬
ление это еще усиливалось покроем визитки с расходящимися по¬
лами, которая явно стремилась убежать и спрятаться за спиной
своего обладателя. Она как будто говорила: «Я уже старенькая. Во
мне нет лоску — или, вернее, слишком много его, на взгляд совре¬
менной моды. Я только стесняю тебя. Без меня тебе было бы гораз¬
до удобнее». Чтобы убедить ее не расставаться с ним, хозяин ви¬
зитки вынужден был прибегать к силе и нижнюю из трех пуговиц
все время держать застегнутой. И то она каждую минуту рвалась
на свободу.
Другой особенностью Питера, связывавшей его с прошлым,
был его черный шелковый галстук, заколотый парою золотых бу¬
лавок, соединенных цепочкой. Увидав его за работой,— скрещен¬
ные под столом длинные ноги в серых брюках со штрипками, све¬
жее румяное лицо, озаренное светом лампы, и красивую руку, при¬
217

держивающую полуисписанный лист,— посторонний человек, по¬
жалуй, начал бы протирать глаза, дивясь, что это за галлюцина¬
ция: каким образом перед ним очутился этот юный щеголь начала
сороковых годов. Но присмотревшись, он заметил бы на лице ще¬
голя немало морщинок.
— Войдите! — повторил мистер Питер Хоуп, повысив голос,
но не поднимая глаз.
Дверь приотворилась, и в комнату бочком просунулось ма¬
ленькое белое личико, на котором светились яркие черные глаза.
— Войдите,— повторил мистер Питер Хоуп в третий раз.—
Кто там?
Пониже лица появилась рука, не слишком чистая, и в ней за¬
саленный суконный картуз.
— Еще не готово,— сказал мистер Хоуп.— Садитесь и по¬
дождите.
Дверь отворилась пошире; в нее проскользнула вся фигура и,
затворив за собою дверь, присела на кончик ближайшего стула.
— Вы откуда: из «Центральных новостей» или из «Курье¬
ра»? — спросил мистер Питер Хоуп, все еще не отрываясь от
работы.
Яркие черные глаза, только что приступившие к тщательному
осмотру комнаты, начиная с закопченного потолка, спустились по¬
ниже и остановились на маленькой, ясно очерченной плеши на го¬
лове мистера Питера Хоупа, которая доставила бы ему много горь¬
ких минут, если бы он знал о ее существовании. Но полные алые
губы под вздернутым носом не разжались.
Вопрос остался без ответа, но мистер Хоуп, по-видимому,
не обратил на это внимания. Тонкая белая рука его продолжала
скользить взад и вперед по бумаге. К листам, лежавшим на полу,
прибавилось еще три. Тогда только мистер Питер Хоуп отодвинул
свое кресло и в первый раз посмотрел на вошедшего.
Для Питера Хоупа, старого журналиста, давно знакомого с
разновидностью рода человеческого, именуемой «мальчик из типо¬
графии», бледные мордашки, лохматые волосы, грязные руки и за¬
саленные картузы были самым обыденным зрелищем в районе под¬
земной речушки Флит. Но тут перед ним было что-то новое. Питер
Хоуп не без труда разыскал под грудой газет свои очки, укрепил
их на горбатом носу и, наклонившись вперед, долго с ног до головы
осматривал гостя.
— Господи помилуй! Что это?!
Фигура поднялась во весь рост — пять футов с неболь¬
шим — и медленно подошла ближе.
Поверх узкой синей шелковой фуфайки с огромнейшим де¬
кольте на ней была надета совершенно истрепанная мальчишеская
куртка перечного цвета. Вокруг шеи обмотано было шерстяное
кашне, оставлявшее, однако, большой кусок шеи повыше фуфайки
открытым. Из-под куртки падала длинная черная юбка, шлейф
которой был обернут вокруг талии и подоткнут под ременный пояс.
— Кто вы? Что вам нужно? — спросил мистер Питер Хоуп.
218

Вместо ответа фигура, переложив засаленный картуз из пра¬
вой руки в левую, нагнулась и, схватив подол своей длинной юбки,
начала заворачивать его кверху.
— Что вы делаете? — воскликнул мистер Питер Хоуп.— Нет,
знаете ли, вы...
Но к этому времени юбка исчезла, оставив на виду во многих
местах заплатанные штаны, из правого кармана которых грязная
рука извлекла сложенную бумагу, развернула ее, разгладила и по¬
ложила на стол.
Мистер Питер Хоуп сдвинул очки на лоб и вслух прочел:
— «Бифштекс и пирог с почками — четыре пенса; то же
{большая порция) — шесть пенсов; вареная баранина...»
— Мне там пришлось служить последние две недели — в
трактире у Хэммонда,— последовало разъяснение.
По звуку этого голоса Питер Хоуп понял — так же ясно, как
если бы он раздвинул красные репсовые занавески и посмотрел в
окно,— что снаружи, на Гоф-сквер, призрачным морем разлился
густой желтый туман. В то же время он с удивлением отметил,
что у странной фигуры правильный выговор и правильные уда¬
рения.
— Спросите Эмму.; Она может вам меня рекомендовать. Она
сама мне сказала...
— Но милейш...— Мистер Питер Хоуп запнулся и снова при¬
бегнул к помощи очков. Когда же и очки не помогли разрешить
загадку, он поставил вопрос ребром:
— Вы мальчик или девочка?
— А я не знаю.
— Как не знаете?
— А не все равно?
Мистер Хоуп встал и, взяв странную фигуру за плечи, дважды
медленно повернул ее, очевидно, предполагая, что это может дать
ему ключ к загадке. Но напрасно.
— Как вас зовут?
— Томми.
— Томми... а дальше как?
— Да как хотите. Разве я знаю? Меня всякий по-своему зовет.
— Что вам нужно? Зачем вы пришли?
— Вы ведь мистер Хоуп, Гоф-сквер, дом шестнадцать, вто¬
рой этаж?
— Да, это мое имя и адрес.
— Вам нужно кого-нибудь ходить за вами?
— Вы хотите сказать: экономку?
— Про экономку не было речи. Я говорю: вам нужно кого-
нибудь, чтоб ходить за вами — ну, стряпать, убирать, мести? Об
этом толковали давеча в лавке. Старуха в зеленой шляпке спраши¬
вала тетушку Хэммонд, не знает ли она кого подходящего.
— Миссис Постуисл? Да, я просил ее приискать мне кого-
нибудь. Вы что же, знаете кого-нибудь? Вас кто-нибудь послал
ко мне?
219

— Вам ведь не очень мудреную нужно кухарку? Они гово¬
рили, что вы славный, простой старичок, и хлопот с вами немного.
— Нет, нет. Я не требователен — только бы была опрятная и
приличная женщина. Но отчего же она сама не пришла? Кто она?
— А хоть бы и я! Чем я не гожусь?
— Извините, но...
— Чем я не гожусь? Я умею стелить постели и убирать комна¬
ты и все такое. А что касается стряпни, то у меня к этому при¬
рожденная склонность,— спросите Эмму, она вам скажет. Ведь
вам не мудреную нужно?
— Элизабет! — позвал мистер Питер Хоуп и, перейдя на дру¬
гой конец комнаты, стал мешать угли в камине.— Элизабет, как
ты думаешь, это во сне или наяву?
Элизабет поднялась на задние лапы и впилась когтями в
ляжку своего хозяина. А так как сукно на брюках мистера Хоупа
было тонкое, то ответ вышел самый вразумительный, какой толь¬
ко она могла дать.
— Сколько уж мне приходилось возиться с другими людьми
ради их удовольствия,— услышал он голос Томми.— Не вижу, по¬
чему бы мне не делать того же ради себя.
— Друг мой, я все-таки хотел бы знать, мальчик вы или де¬
вочка. Вы серьезно предполагаете, что я возьму вас в экономки? —
спросил мистер Питер Хоуп, грея спину у камина.
— Я отлично гожусь для вас. Вы мне дадите постель и харчи
и — ну, скажем, шесть пенсов в неделю. А ворчать я буду меньше
их всех.
— Полноте, не смешите.
— Вы не хотите меня испытать?
— Конечно, нет! Вы с ума сошли.
— Ну что ж,— ваше дело.— Грязная рука потянулась к сто¬
лу, взяла меню из трактира Хэммонда и приступила к опе¬
рации, необходимой для того, чтобы снова спрятать его в надеж¬
ное место.
— Вот вам шиллинг,— сказал мистер Хоуп.
— Нет уж, не надо, а все-таки спасибо.
— Вздор, берите,— сказал мистер Питер Хоуп.
— Нет, лучше не надо. В таких делах никогда не знаешь, что
из этого может получиться.
— Как хотите,— сказал мистер Питер Хоуп, кладя монету
обратно в карман.
Фигура двинулась к двери.
— Погодите минутку,— раздраженно сказал Питер Хоуп.
Фигура остановилась, уже держась за ручку двери.
— Вы вернетесь обратно в трактир?
— Нет. Там кончено. Меня взяли только на две недели, пока
одна из девушек хворала. А нынче утром она пришла.
— Кто ваши родные?
На лице Томми выразилось удивление.
— Вы это про что?
220

— Ну, с кем вы живете?
— Ни с кем.
— Так за вами некому смотреть? Некому заботиться о вас?
— Что я — младенец, что ли, чтобы обо мне заботиться?
— Куда же вы теперь пойдете?
— Куда пойду? На улицу.
Раздражение Питера Хоупа росло.
— Я хочу сказать: где вы будете ночевать? Есть у вас деньги
на квартиру?
— Да, немножко есть. Но на квартиру мне неохота идти —
не очень-то там приятная компания. Переночую на улице, только и
всего. Дождя сегодня нет.
Элизабет издала пронзительный вопль.
— И поделом тебе! — свирепо крикнул на нее Питер Хоуп.—
Как же на тебя не наступить, когда ты вечно суешься под ноги.
Сто раз тебе говорил!..
Правду сказать, Питер злился сам на себя. Без всякой к тому
причины, память упорно рисовала ему Илфордское кладбище, где
в забытом уголке спала вечным сном маленькая хрупкая женщи¬
на, чьи легкие не приспособлены были вдыхать лондонские тума¬
ны, и рядом с нею — еще более хрупкий, маленький экземпляр че¬
ловеческой породы, окрещенный в честь единственного сравнитель¬
но богатого родственника Томасом — имя самое заурядное, как не
раз говорил себе Питер. Во имя здравого смысла, что общего мог
иметь давным-давно умерший и похороненный Томми Хоуп с этой
непонятной историей? Все это чистейшие сантименты, а сантимен¬
ты мистер Хоуп презирал всей душой: не он ли написал бесчислен¬
ное множество статей, доказывая пагубное влияние сентимен¬
тальности на наше поколение? Не он ли всегда осуждал ее, где бы
она ему ни встречалась: на сцене или в романе? И все же порой в
его уме рождалось подозрение, что, несмотря ни на что, сам он в
сущности порядком сентиментален. И каждый раз это приводило
его в бешенство.
— Погоди, я сейчас вернусь,— проворчал он, хватая удивлен¬
ного Томми за кашне и вытаскивая его на середину комнаты.—
Сиди здесь и не смей трогаться с места, пока я не приду.— И Питер
быстро вышел, захлопнув за собой дверь.
— Немножко тронувшись—а? — обратился Томми к Эли¬
забет, когда звук шагов Питера Хоупа замер на лестнице. К Эли¬
забет часто обращались с разными замечаниями. В ней было что-то
располагавшее к доверию.
— Ну да ладно, чего не бывает в жизни,— бодро резюми¬
ровал Томми и уселся, как ему было велено.
Прошло пять минут, может быть, десять. Затем Питер Хоуп
вернулся в сопровождении полной, солидной дамы, совершенно
неспособной — это инстинктивно чувствовалось — удивиться че¬
му бы то ни было.
Томми поднялся с места.
— Вот то, о чем я вам говорил,— объяснил Питер.
221

Миссис Постуисл поджала губы и слегка покачала головой.
Она почти ко всем человеческим делам относилась с таким же
добродушным презрением.
— Да, да,— сказала миссис Постуисл,— я помню, я ее ви¬
дела там. Тогда-то она была девчонкой. Куда ты девала свое
платье?
— Оно было не мое. Мне его дала миссис Хэммонд.
— А это — твое? — спросила миссис Постуисл, указывая на
синюю шелковую фуфайку.
— Мое.
— С чем ты ее надевала?
— С трико. Только оно износилось.
— С чего же это ты бросила кувыркаться и пошла к миссис
Хэммонд?
— Пришлось бросить. Нога подвернулась.
— Ты у кого в последнее время служила?
— В труппе Мартини.
— А раньше?
— У-у, всех не перечтешь!
— Тебе никто не говорил, мальчик ты или девочка?
— Никто из таких, кому можно верить. Одни говорили так,
другие этак. Смотря по тому, что кому нужно.
— Сколько тебе лет?
— Не знаю.
Миссис Постуисл обернулась к Питеру, бренчавшему связкой
ключей.
— Что же — наверху есть кровать. Ваше дело — решайте.
— Понимаете,— объяснил Питер, понижая голос до конфи¬
денциального шепота,— я терпеть не могу валять дурака.
— Правило хорошее,— согласилась миссис Постуисл,— для
тех, кто это может.
— Ну да одна ночь — не велика беда. А завтра что-нибудь
придумаем.
«Завтра» всегда было любимым днем Питера Хоуил. Стоило
ему назвать эту магическую дату, чтобы воспрянуть духом. Когда
он посмотрел на Томми, на лице его уже не было ни малейшего
колебания.
— Ну что ж, Томми, сегодня ты можешь переночевать здесь.
Ступай с миссис Постуисл, она покажет тебе твою комнату.
Черные глаза просияли.
— Вы хотите испытать меня?
— Об этом мы потолкуем завтра.
Черные глаза омрачились.
— Послушайте, я вам прямо говорю, не выйдет.
— То есть как? Что не выйдет?
— Вы хотите отправить меня в тюрьму.
— В тюрьму?
— Ну да, я знаю, вы называете это школой. Пробовали уже
и до вас. Но только это не пойдет.— Черные глаза сверкали гне¬
222

вом.— Я никому ничего худого не делаю. Я хочу работать. Я могу
содержать себя. Я всегда... Какое кому до этого дело?
Если б черные глаза сохранили свое вызывающее, гневное
выражение, Питер Хоуп, может быть, и не утратил бы здравого
смысла. Но судьбе угодно было, чтобы они вдруг наполнились
слезами. При виде их здравый смысл Питера в негодовании уда¬
лился из комнаты, и это положило начало многому.
— Не глупи,— сказал Питер,— ты не понимаешь. Конечно, я
хочу испытать тебя. Я только хотел сказать, что мы обсудим по¬
дробности завтра. Ну перестань же. Экономки не плачут.
Мокрое личико просветлело.
— Вы правду говорите? Честное слово?
— Честное слово. Теперь иди умойся. А потом приготовишь
мне ужин...
Странная фигурка, все еще тяжело дыша, поднялась со стула.
— Значит, вы мне даете квартиру, харчи и шесть пенсов в
неделю?
— Да, да. Я полагаю, это будет недорого. Как вы находите,
миссис Постуисл?
— И еще платье... или штаны с курткой,— подсказала мис¬
сис Постуисл.— Это уж как водится...
— Да, да, конечно, раз это принято... Так вот, Томми, шесть
пенсов в неделю и одежда.
На этот раз Питер в обществе Элизабет дожидался воз¬
вращения Томми.
— Надеюсь! — говорил ей мистер Хоуп,— надеюсь, что это
мальчик. Ты понимаешь, всему виной туманы. Если б у меня тогда
были деньги, чтобы отправить его на юг...
Элизабет задумчиво молчала. Дверь отворилась.
— А, вот так лучше, гораздо лучше. Ей-богу, у тебя совсем
приличный вид.
Стараниями практичной миссис Постуисл с длинной юбкой
было достигнуто временное соглашение, одинаково выгодное для
обеих сторон; выше талии наготу скрывал большой платок, искус¬
но скрепленный булавками. Питер, сам до щепетильности акку¬
ратный, с удовольствием заметил, что дочиста отмытые руки Том¬
ми совсем не запущены.
— Дай-ка мне свой картуз,— сказал Питер. Он бросил его
в ярко пылавший огонь, отчего по комнате распространился стран¬
ный запах.
— Там в коридоре висит мой дорожный картуз. Можешь пока
носить его. Вот тебе полсоверена: купи мне холодного мяса и пива
на ужин. Все, что нужно, ты найдешь вот в этом шкафу или где-
нибудь на кухне. Не приставай ко мне с расспросами и не шуми.—
И Питер опять углубился в свою работу.
— Прекрасная мысль эти полсоверена,— говорил себе Пи¬
тер.— Теперь «мистер Томми» больше не будет тебя беспокоить.
В мои годы завести у себя детскую — безумие! — Перо в его руке
брызгало и царапало по бумаге. Элизабет не сводила глаз с двери.
223

— Четверть часа,— заметил Питер, взглянув на часы.— Я те¬
бе говорил.— Статья, над которой трудился Питер, по-видимому,
сильно раздражала его.
— Так почему же,— рассуждал он сам с собой,— почему он
тогда не взял шиллинга? Притворство,— заключил он,— уловка,
ничего больше. Ну, старушка, мы с тобой еще дешево отделались.
Прекрасная была мысль дать ему полсоверена.— И Питер даже
рассмеялся, чем сильно встревожил Элизабет.
Но в этот вечер Питеру, очевидно, не везло.
— У Пингли все распродано,— объяснил Томми, появляясь
с пакетами,— пришлось идти к Бау на Фаррингдон-стрит.
— А, вот что,— сказал Питер, не поднимая головы.
Томми исчез за дверью, ведущей в кухню. Питер быстро пи¬
сал, наверстывая потерянное время.
— Хорошо,— бормотал он,— это ловко сказано. Это им не
понравится.
Он писал, сидя за столом, а Томми бесшумно и невидимо сно¬
вал сзади, то в кухню, то из кухни. И что-то странное происходило
с мистером Питером Хоупом: он чувствовал себя так, как будто
долгое время был болен — так болен, что даже сам не замечал
этого,— а теперь начинает выздоравливать и узнавать знакомые
предметы. Эта солидно обставленная, длинная комната, обшитая
дубовыми панелями, хранившая вид старомодного достоинства,
такая спокойная, приветливая,— комната, где прошло больше
половины его рабочей жизни,— почему он забыл о ней? Она встре¬
чала его теперь с радостной улыбкой, как старого друга после дол¬
гой разлуки. И улыбались выцветшие фотографии в деревянных
рамках на камине, и между ними портрет маленькой, хрупкой жен¬
щины, чьи легкие не могли перенести лондонского тумана.
— Господи помилуй! — сказал мистер Питер Хоуп, отодвигая
свой стул.— Тридцать лет. Как, однако, время бежит. Неужели
мне уже...
— Вы как пиво любите: с пеной или без пены? — послышал¬
ся голос Томми.
Питер словно очнулся от сна и пошел в столовую ужинать.
Уже в постели Питера осенила блестящая мысль. «Ну ко¬
нечно,— как я не подумал об этом раньше? Все сразу станет яс¬
но». И Питер сладко заснул.
— Томми,— начал Питер, садясь за стол на следующее ут¬
ро.— Кстати, что это такое? — И он в недоумении поставил чашку
обратно на стол.
— Кофе. Вы ведь сказали кофе приготовить.
— Ах, кофе! Так вот что, Томми, на будущее время, если
тебе все равно, я буду пить по утрам чай.
— Мне все равно,— любезно согласился Томми,— завтра-
кать-то вам, а не мне.
— Да... что бишь я хотел сказать... у тебя, Томми, не очень
здоровый вид.
— А я ничего. Я никогда не болею.
224

— Может быть, ты не замечаешь. Бывает так, что человек
очень нездоров и не знает этого. Я не могу держать у себя человека,
если не уверен, что он совершенно здоров.
— Если вы хотите сказать, что передумали и хотите избавить¬
ся от меня...
И подбородок Томми моментально задрался кверху.
— Нечего губы дуть! — прикрикнул Питер, напустив на себя
ради этого случая такую строгость, что он и сам себе дивился.—
Коли здоровье у тебя в порядке, как я надеюсь, я буду очень рад
пользоваться твоими услугами. Но это я должен знать наверное.
Так уж принято. Так всегда делают в хороших домах. Сбегай-ка
вот по этому адресу и попроси доктора Смита зайти ко мне, преж¬
де чем он начнет свой обход. Ступай сейчас же, и, пожалуйста,
без разговоров.
— Очевидно, с ним так и следует говорить,— сказал себе
Питер, прислушиваясь к удалявшимся шагам Томми.
Когда хлопнула наружная дверь, Питер прокрался в кухню и
сварил себе чашку кофе.
«Доктора Смита», вступившего в жизнь в качестве «герр
Шмидта», но, вследствие разницы во взглядах со своим прави¬
тельством, превратившегося в англичанина и ярого консерватора,
огорчало только одно обстоятельство — его постоянно принимали
за иностранца. Он был коротенький, толстый, с густыми кустисты¬
ми бровями и такими свирепыми седыми усами, что дети начинали
реветь при виде его и ревели до тех пор, пока он, погладив их по го¬
ловке, не заговаривал с ними таким нежным голосом, что они
умолкали от удивления — откуда взялся этот голос. Он и ярый ра¬
дикал Питер с давних пор были закадычными друзьями, хотя каж¬
дый из них и питал снисходительное презрение к взглядам друго¬
го, умеряемое искреннею привязанностью, которую он едва ли су¬
мел бы объяснить.
— Што же такое, по-фашему, с фашей маленькой тэвоч-
кой? — спросил доктор Смит, когда Питер объяснил ему, зачем он
его приглашал. Питер оглянулся. Дверь в кухню была плотно
закрыта.
— Почем вы знаете, что это — девочка?
Маленькие глазки под нависшими бровями стали совсем
круглые.
— Если это не тэвочка, зашем ее так отэвать?
— Я не одевал. Я именно хочу одеть — как только узнаю...
И Питер рассказал все по порядку.
Круглые глазки доктора наполнились слезами. Эта неле¬
пая сентиментальность его друга больше всего раздражала
Питера.
— Бедняжка! — пробормотал мягкосердечный старый
джентльмен.— Само профитение привело ее к вам — или его.
— Какое там провидение! — рявкнул Питер.— А обо мне
провидение не позаботилось? Подсунуло мне это дитя улицы —
изволь возись с ним.
225

— Как это похоже на фас, радикалов,— презирать ближний
за то, что он не родился в пурпуре и тонком белье!
— Я послал за вами не для того, чтобы препираться о поли¬
тике,— возразил Питер, усилием воли подавляя негодование.—
Я послал за вами, чтоб вы определили, мальчик это или девочка,
чтобы я по крайней мере знал, что мне с ним делать.
— И што же ви тогда стелаете?
— Не знаю,— признался Питер.— Если это мальчик,— а мне
думается, что это так и есть,— пожалуй, можно найти ему местеч¬
ко где-нибудь в редакции; конечно, придется сначала немножко
пошлифовать его.
— А если тэвочка?
— Какая же это девочка, когда она ходит в штанах? К чему
заранее придумывать затруднения?
Оставшись один, Питер зашагал по комнате, заложив руки за
спину, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся сверху.
— Хоть бы оказался мальчик,— бормотал он про себя.
Он остановился перед портретом хрупкой маленькой женщи¬
ны, глядевшей на него с камина. Тридцать лет тому назад, в этой
самой комнате, Питер так же шагал из угла в угол, заложив руки
за спину, ловя каждый шорох, долетавший сверху, повторяя те же
слова.
— Странно,— пробормотал Питер,— очень странно.
Дверь отворилась. Появилась сначала часовая цепочка, колы¬
хавшаяся на круглом брюшке, а затем и сам доктор. Он вошел и
затворил за собой дверь.
— Совсем здоровый ребенок,— объявил он,— лучше нефоз-
можно шелать. Тэвочка.
Два старых джентльмена посмотрели друг на друга. Элиза¬
бет, по-видимому успокоенная, замурлыкала.
— Что же я с ней буду делать? — спросил Питер.
— Да, ошень неловкое положение,— сочувственно заметил
доктор.
— То есть самое дурацкое!
— У вас некому присмотреть за тэвочкой, когда вас нет до¬
ма,— озабоченно соображал доктор.
— А насколько я успел познакомиться с этим созданием,—
добавил Питер,— присмотр здесь понадобится.
— Я тумаю... я тумаю, я нашел выход.
— Какой?
Доктор наклонил к нему свое свирепое лицо и с лукавым ви¬
дом постукал себя указательным пальцем правой руки по правой
стороне своего толстого носа.
— Я восьму эту тэвочку на свое попечение.
— Вы?
— Мне это не так трудно. У меня есть экономка.
— Ах да, миссис Уэтли.
— Она тобрая женщина,— когда ее узнаешь ближе. Ей толь¬
ко нужно руковотительство.
226

— Чушь!
— Почему?
— Вам воспитывать такую упрямицу — что за идея!
— Я буту тобр, но тверт.
— Вы ее не знаете.
— А ви тавно ее знаете?
— Во всяком случае, я не ношусь со своими сантиментами —
этим только погубишь ребенка.
— Тэвочки не то, что мальшики: с ними нужно инаше об¬
ращаться...
— Положим, и я ведь не зверь,— огрызнулся Питер.— А что,
если она окажется дрянью? Ведь вы о ней ничего не знаете.
— Конешно, риск есть,— согласился великодушный доктор.
— Это было бы недобросовестно с моей стороны,— сказал
честный Питер.
— Потумайте хорошенько. Где не бегают маленькие ножки,
там нет настоящий home К Мы, англичане, любим иметь home. Вы
не такой. Вы бесшувственный.
— Мне все же кажется, что на мне лежит какое-то обяза¬
тельство,— сказал Питер.— Девочка пришла ко мне. Я в некото¬
ром роде за нее отвечаю.
— Если ви так на это смотрите, Питер...— вздохнул доктор.
— Всякие там сантименты,— продолжал Питер,— это не по
моей части, но долг — долг иное дело!
И, чувствуя себя древним римлянином, Питер поблагодарил
доктора и распрощался с ним.
Затем он кликнул Томми.
— Ну-с, Томми,— начал Питер Хоуп, не поднимая глаз от бу¬
маги,— отзывом доктора я вполне удовлетворен, так что ты мо¬
жешь остаться.
— Было вам говорено,— возразила Томми.— Могли бы побе¬
речь свои деньги.
— Но только нам надо придумать тебе другое имя.
— Это зачем же?
— Да ведь ты хочешь быть у меня экономкой? Для этого нуж¬
но быть женщиной.
— Не люблю бабья.
— Не скажу, чтоб и я его очень любил, Томми. Но ничего не
поделаешь. Прежде всего, надо тебе одеться по-настоящему.
— Ненавижу юбки. Они мешают ходить.
— Томми, не спорь!
— Я не спорю, а говорю то, что есть. Ведь правда же, они
мешают — попробуйте сами.
Тем не менее женское платье для Томми было заказано и по¬
немногу вошло в привычку. Но привыкнуть к новому имени ока¬
залось труднее. Миловидная, веселая молодая женщина, широко
известная под вполне пристойным и добропорядочным именем и
1 Дом, домашний очаг (англ.).
227

фамилией, бывает теперь желанной гостьей на многих литератур¬
ных сборищах, но старые друзья и до сих пор зовут ее «Томми».
Неделя испытания подошла к концу. Питера, у которого был
слабый желудок, осенила счастливая мысль.
— Знаешь что, Томми... я хочу сказать: Джейн, не худо бы
нам взять женщину — только для кухни, чтоб варить обед. Тогда
у тебя будет больше времени для... для другого, Томми... то есть я
хочу сказать: Джейн.
— Для чего «другого»?
Подбородок поднялся кверху.
— Ну—для уборки комнат, Томми, для... для вытирания пыли.
— Мне не нужно двадцать четыре часа в сутки, чтоб убрать
четыре комнаты.
— И потом — иной раз приходится послать тебя с каким-
нибудь поручением, Томми. Мне было бы гораздо приятнее знать,
что я могу послать тебя куда угодно, не нанося этим ущерба хо¬
зяйству.
— Да вы к чему это клоните? Ведь я и так полдня сижу без
дела, я все могу успеть.
Питер решил проявить твердость.
— Если я что-нибудь сказал, значит, так и будет. И чем скорей
ты это поймешь, тем лучше. Как ты смеешь мне перечить! Ах
ты!..— Питер чуть было не выругался, такую решительность он
напустил на себя.
Томми, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Питер по¬
смотрел на Элизабет и подмигнул ей.
Бедный Питер! Недолго он торжествовал. Пять минут спустя
Томми вернулась в черной юбке со шлейфом, перехваченной ко¬
жаным поясом, в синей фуфайке с огромнейшим декольте, в заса¬
ленной куртке и шерстяном кашне. Алые губы ее были крепко
сжаты, опущенные длинные ресницы быстро мигали.
— Томми (строго), что это за комедия?
— Чего уж тут! Я вижу, что не гожусь. Недельку подержа¬
ли и на том спасибо. Сама виновата.
— Томми (менее строго), не будь идиоткой.
— Я не идиотка. Это все Эмма. Она мне сказала, что я умею
стряпать. Что у меня прирожденная способность. Она мне не
хотела зла.
— Томми (без всякой строгости), сядь. Эмма была совершен¬
но права. Ты... ты подаешь надежды. Эмма правильно говорит, что
у тебя есть способности. Это доказывает твоя настойчивость, твоя
вера в свои силы.
— Так зачем вы хотите взять другую кухарку?
Ах, если бы Питер мог ответить по совести! Если бы он мог ска¬
зать ей: «Дорогая моя, я старый, одинокий человек. Я этого не знал
до... до очень недавнего времени. А теперь уже не могу об этом за¬
быть. Моя жена и ребенок давным-давно умерли. Я был беден, а то,
может быть, мне удалось бы спасти их. Это ожесточило мое сердце.
Часы моей жизни остановились. Я сам забросил ключ. Я не хотел
228

думать. Ты добралась до меня сквозь этот жестокий туман, разбу¬
дила старые сны. Не уходи, останься со мной»,— возможно, Томми,
как ни была она горда и самостоятельна, осталась бы без всяких
условий, и Питер достиг бы цели без особого вреда для своего же¬
лудка. Но кара для тех, кто ненавидит сентиментальность, именно
в том и состоит, что они не могут так говорить, даже наедине с со¬
бой. И Питеру пришлось изыскивать другие способы.
— Почему я не могу держать двух прислуг, если мне так хо¬
чется? — вскричал он с оскорбленным видом.
— Какой же смысл держать двух прислуг, когда дел-то всего
для одной? Значит, меня вы будете держать из милости? — Чер¬
ные глаза сверкнули гневом.— Я не нищенка.
— Ты вправду думаешь, Томми... я хочу сказать: Джейн,
что ты одна можешь справиться с работой? Ты не будешь в претен¬
зии, если я тебя пошлю куда-нибудь как раз в то время, когда тебе
нужно будет стряпать? Я ведь вот что, собственно, имел в виду. Не¬
которые кухарки за это сердятся.
— Ну, так и подождите, пока я начну жаловаться, что у меня
слишком много работы.
Питер опять уселся за свой письменный стол. Элизабет под¬
няла голову. И Питеру показалось, что Элизабет подмигнула ему.
Следующие две недели принесли Питеру много волнений, ибо
Томми стала подозрительна и всякий раз допытывалась, что это за
«дела» такие, которые непременно требуют, чтоб ее хозяин обедал
с кем-то в ресторане или завтракал с кем-то в клубе. Подбородок
ее моментально поднимался кверху, черные глаза становились
угрожающе мрачными. И Питер, тридцать лет проживший холо¬
стяком, совершенно неопытный по этой части, смущался, путал,
давал сбивчивые ответы и в конце концов провирался в самом су¬
щественном.
— Положительно,— ворчал он про себя однажды вечером,
распиливая баранью котлету,— положительно, я у нее под баш¬
маком. Этому нет другого названия.
В тот день Питер мечтал о вкусном обеде в своем любимом
ресторанчике, со своим милым, старым другом Бленкинсопом.
«Он, знаешь, Томми, большой гурман, это значит, что он любит,
как ты выражаешься, мудреную стряпню!» Но он забыл, что три
дня тому назад он ужинал с этим самым Бленкинсопом, причем
ужин был прощальный, так как на следующий день Бленкинсоп
отплывал в Египет. Питер был не очень изобретателен, в осо¬
бенности по части имен.
— Мне нравятся независимые характеры,— рассуждал сам с
собой Питер,— но в ней этой независимости слишком уж много.
И откуда она только берется?
Положение становилось весьма серьезным для Литера, хоть он
и не признавался в этом. С каждым днем Томми, несмотря на свою
тиранию, становилась для него все более и более необходимой.
За тридцать лет это была первая слушательница, которая смея¬
лась его шуткам, первая читательница, убежденная в том, что он
229

самый блестящий журналист на всей Флит-стрит. За тридцать лет
Томми была первым существом, за которое Питер тревожился и
каждую ночь осторожно крался наверх по скрипучей лестнице,
чтобы, затемнив рукою свечу, подойти к ее постели и посмотреть,
спокоен ли ее сон. Если б только Томми не стремилась непре¬
менно «ходить за ним»! Если б она согласилась делать что-нибудь
другое!
Питера снова осенила блестящая мысль.
— Послушай-ка, Томми... то есть Джейн, я знаю, что мне с
тобой делать.
— Ну, что вы еще придумали?
— Я сделаю из тебя журналиста.
— Не говорите вздора.
— Это не вздор. И, кроме того, ты не смеешь мне так отве¬
чать. Как мой заместитель — это значит, Томми, что невидимое
существо, которое помогает журналисту работать,— ты будешь
мне очень полезна. Это для меня было бы даже выгодно, Томми,
очень выгодно. Я на тебе много денег наживу.
Этот довод был, видимо, понятен Томми. Питер с тайным удо¬
вольствием отметил, что подбородок остался на нормальном
уровне.
— Я раз помогала одному продавать газеты,— припомнила
Томми,— он говорил, что я шустрая.
— Вот видишь! — с торжеством воскликнул Питер.— Здесь
только методы различны, а чутье нужно такое же. И мы возьмем
женщину, чтоб избавить тебя от домашних забот.
Подбородок взлетел кверху.
— Я могу делать это в свободное время.
— Видишь ли, Томми, мне придется брать тебя повсюду с
собой,— ты мне будешь постоянно нужна.
— Вы лучше испытайте меня сначала. Может, я еще и не
гожусь.
Питер постепенно усваивал мудрость змия.
— Отлично, Томми. Мы сначала испробуем, годишься ли ты.
Может быть, и окажется, что тебе лучше быть поварихой.— В душе
он сильно в этом сомневался.
Но семя упало на добрую почву. Первый опыт в области жур¬
налистики был сделан Томми совершенно самостоятельно. В Лон¬
дон приехал некий великий человек, он остановился в апартамен¬
тах, специально для него приготовленных в Сент-Джеймском двор¬
це. И каждый журналист в Лондоне говорил себе: «Вот бы полу¬
чить у него интервью,— как это было бы для меня важно!» Питер
целую неделю носил всюду в кармане лист бумаги, озаглавлен¬
ный: «Интервью нашего собственного корреспондента с принцем
Иксом», а дальше — узенький столбец вопросов слева и очень
много места для ответов справа. Но принц был человек много¬
опытный.
— Удивительное дело,— говорил Питер, кладя перед собою
на стол аккуратно сложенный лист,— до него положительно не¬
230

возможно добраться! Чего я только не перепробовал! Кажется,
все хитрости, все уловки... Нет, не берет.
— Вот и старикашка Мартин — тот, что называл себя Мар¬
тини,— такой же был,— сообщила Томми.— Как придет, бывало,
время платить нам в субботу вечером,— ну, нет к нему приступа,
и кончено, и никак ты его не поймаешь! А только я его раз перехит¬
рила,— не без гордости похвасталась Томми,— и вытянула у него
десять шиллингов. Он сам дивился.
— Нет, положительно,— продолжал думать вслух Питер,—
по совести могу сказать, нет такого способа, дозволенного или не¬
дозволенного, которого я бы не испробовал.— Питер швырнул в
корзину заготовленный лист и, сунув в карман записную книжку,
отправился пить чай к романистке, которая, как было сказано в
постскриптуме ее приглашения, больше всего стремилась избе¬
жать широкой известности.
Не успел Питер закрыть за собой дверь, как Томми вытащила
лист из корзины.
Час спустя в тумане у Сент-Джеймского дворца стоял маль¬
чишка в заплатанных штанах и куртке перечного цвета с подня¬
тым воротником, восхищенными глазами разглядывая часового.
— Ну, ты, полфунта сажи, что тебе здесь нужно? — осведо¬
мился часовой.
— Я все думаю: хлопотно, должно быть, сторожить этакую
важную птицу?
— Понятное дело, беспокойство,— согласился часовой.
— А как он в разговоре — ничего, обходителен?
— Да как сказать,— часовой переступил с ноги на ногу,—
мне-то, собственно, пока с ним не много пришлось разговаривать.
Но все-таки ничего, не сердитый. Как присмотришься к нему,
ничего.
— Это ведь его окна светятся там, наверху?
— Его. Да ты, братец, уж не анархист ли? Ты лучше скажи.
— Как почувствую, что на меня накатывает, обязательно
скажу,— заверил его мальчишка.
Будь часовой более сметлив и проницателен, он мог бы пред¬
ложить этот вопрос не столь шутливым тоном. Ибо тогда он заме¬
тил бы, что черные глаза мальчугана любовно остановились на
водосточной трубе, по которой при известной ловкости нетрудно
было взобраться на террасу, приходившуюся под самыми окнами
принца.
— Хотелось бы мне поглядеть на него,— продолжал мальчик.
— Он тебе что, приятель? — усмехнулся часовой.
— Не то чтобы... а так, больно уж любопытно. На нашей ули¬
це только и разговора что про него.
— Ну, брат, так ты торопись. А то он нынче вечером уезжает.
У Томми вытянулось лицо.
— Как же так? А говорили — в пятницу.
— Ага, это ты в газетах прочел? — Часовой заговорил тоном
человека, которому все известно.— Я тебе скажу, что ты можешь
231

сделать.— Наслаждаясь непривычным сознанием собственной зна¬
чимости, часовой оглянулся вправо, потом влево.— Он уезжает
сегодня совсем один, в Осборн, поездом в шесть часов сорок минут
с вокзала Ватерлоо; никто об этом не знает, кроме, конечно, не¬
которых,— это уж у него такая манера. Он терпеть не может...
В коридоре раздались шаги. Часовой превратился в статую.
На вокзале Ватерлоо Томми обследовала все вагоны поезда,
который должен был отойти в 6.40. Только одно купе сулило кое-
какие возможности,— огромное купе в конце вагона, ближайшее к
служебному. На нем была надпись «занято», а вместо обычных
диванов там стоял стол и четыре мягких кресла. Заметив хоро¬
шенько, где находится это купе, Томми прошлась по платформе и
растаяла в тумане.
Двадцать минут спустя принц Икс быстро прошел через плат¬
форму, никем не замеченный, кроме полудюжины услужливых
чиновников, и занял оставленное для него купе. Чиновники низко
кланялись. Принц Икс по-военному приложил руку к козырьку.
Поезд медленно тронулся.
Принц Икс был тучен, хоть и старался скрыть это. Он редко
оставался один, но когда это случалось, он обыкновенно позволял
себе, в интересах здоровья, маленькое послабление. До Саутгемп¬
тона два часа езды, и, уверенный, что никто не нарушит его уеди¬
нения, принц Икс расстегнул пуговицы тугого жилета из очень
плотной материи, откинул лысую голову на спинку кресла, вытя¬
нул огромные ноги поперек другого кресла и закрыл сердитые ма¬
ленькие глаза.
На минуту принцу Иксу показалось, что в вагоне сквозит.
Но так как это ощущение тут же прошло, он не дал себе труда про¬
снуться. Затем принцу привиделось во сне, будто он не один в сало¬
не, будто кто-то сидит напротив него. Сон этот ему не понравился,
и он открыл глаза, чтобы рассеять докучную грезу. Против него
действительно кто-то сидел. Маленькое, измазанное существо, оти¬
рающее кровь с лица и рук грязным носовым платком. Если бы
принц способен был удивляться, он удивился бы.
— Не беспокойтесь,— заверила его Томми,— я вам ничего
худого не сделаю. Я — не анархист!
Принц усилием мышц сократился на пять-шесть дюймов и
начал застегивать пуговицы жилета.
— Как ты сюда попал? — спросил он.
— Это оказалось потруднее, чем можно было рассчитывать,—
сказала Томми, отыскивая сухое местечко в своем перепачканном
платке и не находя его.— Но это неважно. Все-таки я здесь.
— Если ты не хочешь, чтобы я передал тебя в руки полиции
в Саутгемптоне, советую отвечать на мои вопросы,— сухо заме¬
тил принц.
Томми не боялась принца, но слово «полиция» в словаре ее
бурной юности всегда звучало устрашающе.
— Мне нужно было до вас добраться.
— Это я уже понял.
232

— Иного способа не было. Вас трудненько поймать. Вы на
этот счет очень ловки.
— Расскажи, как это тебе удалось.
— За Ватерлоо есть маленький сигнальный мостик. Поезд,
понятно, должен был пройти под ним. Залезть туда, дождаться
поезда — и все. Ночь, как видите, туманная, никто и не заметил.
Послушайте, ведь вы — принц Икс, да?
— Я принц Икс.
— С ума бы можно сойти, если бы попасть не на того человека.
— Продолжай.
— Мне было известно, который вагон ваш, по крайней мере,
можно было догадаться; ну, как он подошел, я скок вниз.— В виде
иллюстрации Томми вытянула вперед руки и ноги, потом опять
вытерла платком лицо.— Фонари, знаете,— фонарь подвернулся.
— Ас крыши?
— Ну, это уж было не трудно. Там, сзади, есть такая железная
штука и ступеньки. Надо только спуститься по ним, потом за
угол — и готово. По счастью, ваша дверь была не заперта. Мне
это и в голову не приходило. Послушайте, у вас не найдется носо¬
вого платка?
Принц вынул платок из-за обшлага и подал Томми.
— Ты хочешь сказать, мальчик...
— Я не мальчик. Я девочка.
Это было сказано грустным тоном. Считая своих новых дру¬
зей людьми, на которых можно положиться, Томми поверила им,
что она девочка. Но долго еще мысль об утраченной мужской доле
вносила нотку горечи в ее голос.
— Девочка!
Томми кивнула головой.
— Гм,— сказал принц,— я много слышал об английских де¬
вушках. Я уже было думал, что это преувеличено. Ну-ка, встань.
Томми повиновалась. Это не совсем соответствовало ее при¬
вычкам, но под взглядом маленьких глаз, смотревших на нее из-
под густых нависших бровей, иного выхода как будто и не было.
— Так. Ну-с, а теперь, раз ты здесь, что тебе нужно?
— Поинтервьюировать вас.
Томми вытащила вопросный лист.
Густые брови нахмурились.
— Кто тебя подбил на эту глупость? Назови мне его имя,
сейчас же.
— Никто.
— Не лги мне. Его имя?
Маленькие сердитые глаза сверкали гневом. Но у Томми тоже
были глаза. И они загорелись таким негодованием, что великий
человек положительно спасовал. Это был новый для него тип про¬
тивника.
— Я не лгу.
— Прошу прощенья,— сказал принц.
И так как он, будучи на самом деле большим человеком, об¬
233

ладал чувством юмора, то ему пришло в голову, что разговор в
таком духе между государственным деятелем, заправляющим
делами империи, и дерзкой девчонкой лет двенадцати на вид мо¬
жет в конце концов стать смешным. Поэтому принц придвинул
свое кресло к креслу Томми и, пустив в ход свой несомненный
дипломатический талант, мало-помалу вытянул из нее всю правду.
— Я склонен думать, мисс Джейн,— сказал великий человек,
когда рассказ был окончен,— что ваш друг мистер Хоуп не ошибся.
Я бы тоже сказал, что ваше призвание — журналистика.
— И вы мне позволите поинтервьюировать вас? — спросила
Томми, показав ослепительно белые зубы.
Великий человек встал, опираясь своей тяжелой рукой на пле¬
чо Томми,— он и не знал, как тяжела эта рука.
— Полагаю, что вы заслужили это право.
— «Каковы ваши взгляды,— прочла Томми,— на будущие
политические и социальные отношения?..»
— Может быть,— предложил великий человек,— мне проще
будет написать это самому?
— Ладно,— согласилась Томми,— пишу-то я действительно
неважно.
Великий человек придвинул кресло к столу.
— Вы ничего не пропустите, нет?
— Я постараюсь оправдать ваше доверие, мисс Джейн,—
торжественно произнес он и взялся за перо.
Только когда поезд замедлил ход, принц кончил писать. Он
промакнул написанное, сложил бумагу и поднялся с кресла.
— На обороте последней страницы я прибавил кое-какие ука¬
зания, на которые я прошу вас обратить особенное внимание мисте¬
ра Хоупа. А затем я бы желал, чтобы вы мне обещали, мисс Джейн,
никогда больше не проделывать таких опасных акробатических
трюков, даже ради столь святого дела, как журнализм.
— Понятное дело, если бы до вас не так трудно было до¬
браться...
— Я знаю, это я виноват,— согласился принц.— Теперь у
меня пет ни малейшего сомнения в том, к какому полу вы при¬
надлежите. И все-таки я хочу, чтоб вы мне дали слово. Обещайте
же,— настаивал принц.— Ведь я много сделал для вас — вы и не
знаете, как много.
— Ну, ладно уж,— нехотя согласилась Томми. Она терпеть не
могла давать обещания, потому что всегда исполняла их.—
Ладно, обещаю.
— Вот вам ваше интервью.
Первый фонарь Саутгемптонской платформы осветил лица
принца и Томми, стоявших друг против друга. Принц, пользовав¬
шийся, и не совсем незаслуженно, репутацией человека раздражи¬
тельного и вспыльчивого, сделал странную вещь: взял в свои
огромные лапы измазанное кровью личико и поцеловал его. От
колючих седых усов пахло дымом, и этот запах навсегда остался
в памяти Томми.
234

— Еще одно,— строго сказал принц,— обо всем этом ни сло¬
ва. Понимаете — рта не раскрывать, пока не вернетесь домой.
— Вы что же думаете — я дура? — обиделась Томми.
После того как принц исчез, все вели себя по отношению к Том¬
ми ужасно чудно. Все с ней носились, но никто как будто не знал,
почему, собственно, он это делает. Люди приходили посмотреть
на нее, потом уходили, потом возвращались и опять на нее смотре¬
ли. И чем дальше, тем больше росло их недоумение. Иные задава¬
ли ей вопросы, но неосведомленность Томми, да еще в сочетании
с твердым намерением скрыть то немногое, что она знала, была так
потрясающа, что само Любопытство вынуждено было отступить
перед нею.
Ее вымыли, вычистили, накормили отличным ужином и в от¬
дельном купе первого класса отправили обратно на вокзал Ва¬
терлоо, а оттуда в кебе на Гоф-сквер, куда она прибыла уже около
полуночи, мучимая сознанием собственной важности,— недугом,
следы которого сохранились у нее и поныне.
Отсюда все и пошло. С полчаса Томми трещала без умолку со
скоростью двухсот слов в минуту, потом неожиданно уронила
голову на стол и заснула; ее с трудом разбудили и уговорили
лечь в постель. В эту ночь Питер, удобно расположившись в кресле,
долго еще сидел у огня. Элизабет, любившая покой, тихонько мур¬
лыкала. Из темных углов к Питеру Хоупу подкрадывалась давно
забытая мечта — мечта о совсем особенном новом журнале, ценою
всего один пенни в неделю, издаваемом неким Томасом Хоупом,
сыном Питера Хоупа, его всеми уважаемого инициатора и осно¬
вателя,— замечательного журнала, который будет отвечать давно
назревшей потребности развлекать и в то же время воспитывать,
доставлять удовольствие публике и барыши — издателям. «Неуже¬
ли ты не помнишь меня? — шептала Мечта.— А сколько мы об
этом думали и говорили с тобой! Утро и полдень прошли. Вечер еще
наш. И сумерки несут с собой надежду!»
Элизабет перестала мурлыкать и с удивлением подняла го¬
лову. Питер смеялся.
ДОЛЖНЫ ЛИ МЫ ГОВОРИТЬ ТО, ЧТО ДУМАЕМ,
И ДУМАТЬ ТО, ЧТО ГОВОРИМ?
Один мой безумный приятель утверждает, что характерной
чертой нашего века является притворство. Притворство, по его
мнению, лежит в основе общения людей между собой. Горничная
входит и докладывает, что в гостиной находятся мистер и миссис
Нудинг.
— О черт! — говорит мужчина.
— Тише! — говорит женщина.— Закройте плотнее дверь,
Сьюзен. Сколько раз нужно вам говорить, чтоб вы никогда не
оставляли дверь открытой?
235

Мужчина на цыпочках уходит наверх и запирается у себя в
кабинете. Женщина проделывает перед зеркалом кое-какие мани¬
пуляции, выжидая, пока ей удастся овладеть собой настолько,
чтобы не выдать своих чувств, а затем входит в гостиную с рас¬
простертыми объятиями и с радушным видом человека, которому
нанес визит ангел. Она говорит, что счастлива видеть Нудингов —
как хорошо они сделали, что зашли. Что же они не привели с собой
еще Нудингов? Где проказник Нудинг-младший? Почему он совсем
перестал навещать ее? Придется ей всерьез рассердится на него.
А прелестная маленькая Флосси Нудинг? Слишком мала еще,
чтоб ездить с визитами? Ну, что вы! Стоит ли вообще принимать
гостей, если приходят не все Нудинги?
Нудинги, которые надеялись, что ее нет дома, которые зашли
только потому, что по правилам хорошего тона они обязаны делать
визиты минимум четыре раза в год,— принимаются рассказывать
о том, как они изо всех сил старались прийти.
— Сегодня,— повествует миссис Нудинг,— мы решили прий¬
ти во что бы то ни стало. «Джон, дорогой,— сказала я утром,— что
бы ни случилось, сегодня я зайду навестить милую миссис Хам».
По ее словам выходит, что принцу Уэльскому, который хотел
нанести Нудингам визит, было сказано, что принять его не могут.
Пусть приходит вечером или в какой-нибудь другой день. А сейчас
Нудинги собираются провести время по своему вкусу: они собира¬
ются навестить миссис Хам.
— А как поживает мистер Хам? — вопрошает миссис Нудинг.
На мгновение миссис Хам погружается в молчание и напрягает
слух. Она слышит, как он спускается по лестнице и крадется мимо
двери гостиной. Она слышит, как тихо открывается и закрывается
входная дверь. И она приходит в себя, как будто пробуждаясь ото
сна. Это она размышляла о том, как огорчится мистер Хам, когда
вернется домой и узнает, чего он лишился.
И так оно все происходит не только с Нудингами и Хамами, но
и с теми из нас, кто не Нудинг и не Хам. Существование всех слоев
общества зиждется на том, что люди делают вид, будто все
очаровательны, будто мы счастливы всех видеть; будто все счаст¬
ливы видеть нас; будто все так хорошо сделали, что пришли; будто
мы в отчаянии оттого, что им, право же, пора уходить.
Что бы мы предпочли — посидеть еще в столовой и докурить
сигару или отправиться в гостиную и послушать, как будет петь
мисс Вопл? Ну что за вопрос! В спешке мы сбиваем друг друга
с ног. Ей, мисс Вопл, право же, не хочется петь, но если уж мы
так настаиваем... И мы настаиваем. С очаровательной неохотой
мисс Вопл соглашается. Мы стараемся не глядеть друг на друга.
Мы сидим, уставив глаза в потолок. Мисс Вопл кончила петь
и поднимается.
— Но это так быстро кончилось,— говорим мы, как только
аплодисменты стихают и голоса наши становятся слышны. Увере¬
на ли мисс Вопл, что спела все до конца? Или она, шутница,
посмеялась над нами и обсчитала нас на один куплет? Мисс Вопл
236

заверяет нас, что она ни в чем не повинна, это автор романса вино¬
ват. Но она знает еще. При этом намеке наши лица вновь освеща¬
ются радостью. Мы шумно требуем еще.
Вино, которым угощает нас хозяин,— в жизни мы не пробова¬
ли ничего лучшего! Нет, нет, больше не надо, мы не решаемся —
доктор запретил, строжайшим образом. А сигара нашего хозяина!
Мы и не подозревали, что в этом будничном мире еще изготов¬
ляют такие сигары. Нет, выкурить еще одну мы, право, не в
состоянии. Ну, если уж он так настаивает, можно положить ее
в карман? По правде говоря, мы не такие уж завзятые куриль¬
щики. An кофе, которым поит нас хозяйка! Может быть, она
поделится с нами своим секретом? А младенец! Мы едва решаемся
вымолвить слово. Обычных младенцев нам случалось видеть и
раньше. По правде говоря, особой прелести в младенцах мы
никогда не находили и только из вежливости считали нужным
выражать на их счет общепринятые восторги. Но этот младенец!
Мы просто готовы спросить, где они его достали? Именно такого
младенца мы бы сами хотели иметь. А как маленькая Дженет
декламирует стишок «У зубного врача»! До этих пор любительская
декламация мало что говорила нашему сердцу. Но тут несомнен¬
ный гений! Ей нужно готовиться на сцену. Ее мать не вполне
одобряет сценическую карьеру? Но мы умоляем ее во имя театра,
который не должен лишиться такого таланта.
Каждая новобрачная прекрасна. Каждая новобрачная оча¬
ровательна в простом наряде из... дальнейшие подробности смотри
в местных газетах. Каждая свадьба — повод для всеобщего
ликования. Со стаканом вина в руке мы рисуем перед собравши¬
мися ту идеальную жизнь, которая, мы знаем, уготована молодым
супругам. Да и как может быть иначе? Она — дочь своей матери
(возгласы «ура!»). Он — да чего там, мы все его знаем (новое
«ура!», а также невольный взрыв хохота со стороны дурно вос¬
питанного молодого человека, поспешно заглушенный).
Мы вносим притворство даже в нашу религию. Мы сидим в
церкви и через положенные промежутки времени с гордостью
сообщаем господу, что мы — жалкие и ничтожные черви и что
нет в нас добра. Нечто в этом роде, полагаем мы, от нас и требует¬
ся; вреда нам это не причинит, и считается даже, что доставляет
удовольствие.
Мы делаем вид, что всякая женщина порядочна, что всякий
мужчина честен — до тех пор, пока они не вынуждают нас, вопре¬
ки нашему желанию, обратить внимание на то, что это не так.
Тогда мы очень на них сердимся и объясняем им, что такие греш¬
ники, как они, нам, людям безупречным, не компания. Горе наше
по случаю смерти богатой тетушки просто непереносимо. Торговцы
мануфактурой наживают целые состояния, содействуя нам в
наших жалких попытках выразить боль души. Единственное наше
утешение состоит в том, что она перешла в лучший мир.
Все переходят в лучший мир после того, как получат в этом
все, что только сумеют. Мы стоим у открытой могилы и говорим
237

это друг другу. А священник настолько убежден в этом, что, в
целях экономии времени, пользуется маленькой книжечкой с
готовыми проповедями, содержащими эту успокоительную фор¬
мулу. Когда я был ребенком, то обстоятельство, что все попадают
в рай, меня весьма удивляло. Стоило только подумать о всех
людях, которые уже умерли, и становилось ясно, что рай перена¬
селен. Я почти сочувствовал Дьяволу, всеми забытому и заброшен¬
ному. В моем воображении он рисовался мне одиноким старым
джентльменом, который целыми днями сидит у ворот, все еще
по привычке на что-то надеется, а может быть, бормочет себе под
нос, что, пожалуй, все-таки имеет смысл закрыть лавочку. Моя
старая нянька, которой я однажды поведал эти мысли, выразила
уверенность в том, что если я и дальше буду рассуждать в таком
духе, то меня-то он во всяком случае заполучит. Должно быть, я
был порочным ребенком. Но мысль о том, с какой радостью он
встретит меня — единственное человеческое существо, посетившее
его за многие годы,— эта мысль меня в какой-то мере прельщала:
хоть раз в жизни я оказался бы в центре внимания.
На всяком собрании оратор всегда «славный парень».
Марсианин, прочитав наши газеты, вынес бы убеждение, что каж¬
дый член парламента — это веселый, добродушный, возвышенно¬
благородный святой, обладающий лишь тем минимумом земной
человечности, который не дает ангелам вознести его живым на не¬
бо. Разве все присутствующие громовыми голосами в едином поры¬
ве не провозгласили его трижды этим самым «славным парнем»?
Так они все говорят. Мы всегда с неослабевающим вниманием
и огромным удовольствием слушаем блестящую речь предыдущего
оратора. Когда вам казалось, что мы зевали, это мы просто,
разинув рот, впивали его красноречие.
Чем выше стоит человек на общественной лестнице, тем шире
должен быть у него пьедестал притворства. Когда что-нибудь
печальное происходит с очень важным лицом, окружающим его
людям более мелкого масштаба просто больше жить не хочется.
А принимая во внимание тот факт, что в этом мире значительных
персон более чем достаточно, а также и то, что с ними все время
что-нибудь случается, начинаешь удивляться, как это мир до сих
пор не погиб.
Однажды некоему хорошему и великому человеку случилось
заболеть. В газете я прочел, что вся нация повергнута в печаль.
Люди, обедавшие в ресторанах, услышав об этом из уст официанта,
роняли голову на стол и рыдали. Незнакомые люди, встречаясь
на улицах, бросались в объятия друг другу и плакали, как ма¬
лые дети.
Я в это время был за границей, но как раз собирался домой.
Мне было как-то стыдно возвращаться. Я поглядел на себя в зерка¬
ло и был просто шокирован своей внешностью: у меня был вид
человека, с которым уже несколько недель ничего плохого не
случалось. Я чувствовал, что появиться среди убитых горем сооте¬
чественников с такой физиономией значило бы только усугубить
238

их скорбь. Я вынужден был прийти к выводу, что натура у меня —
мелкая и эгоистичная. Мне повезло в Америке с одной пьесой,
и,— хоть убейте меня — мне никак не удавалось принять вид
человека, сраженного горем. Были моменты, когда стоило мне
только перестать следить за собою — и я ловил себя на том, что
насвистываю!
Если бы это только было возможно, я задержался бы за
границей до тех пор, пока какой-нибудь удар судьбы не настроил
меня в унисон с моими соотечественниками. Но у меня было
неотложное дело. Первым человеком, с которым мне пришлось
говорить на пристани в Дувре, был таможенный чиновник. Можно
было предполагать, что горе сделает его равнодушным к таким
вещам, как сорок восемь сигар. Ничуть не бывало, он был очень
доволен, когда обнаружил их. Он потребовал три шиллинга четыре
пенса и, получая деньги, хихикнул. На вокзале в Дувре маленькая
девочка расхохоталась, потому что какая-то леди уронила свер¬
ток на собаку, но дети, как известно, существа бессердечные — а
может быть, она ничего не знала.
Но больше всего меня удивило то, что в вагоне я увидел при¬
личного с виду человека, который читал юмористический журнал.
Правда, смеялся он мало — настолько у него хватило порядоч¬
ности,— но все-таки для чего может понадобиться пораженному
горем гражданину юмористический журнал? Я и часа не пробыл
в Лондоне, как вынужден был прийти к заключению, что мы,
англичане, удивительно сдержанный народ. Накануне, судя по
газетам, всей стране грозила серьезная опасность исчахнуть в
тоске и погибнуть от горя. Но на следующий день нация взяла
себя в руки. «Мы проплакали целый день,— сказали себе англича¬
не,— мы проплакали всю ночь. Пользы от этого было мало. Что ж,
давайте опять взвалим себе на плечи бремя жизни». Некоторые
из них, как я мог заметить в тот же вечер в ресторане отеля,
самоотверженно принялись опять за еду.
Мы притворяемся в самых серьезных делах. На войне солдаты
каждой страны — всегда самые храбрые в мире. Солдаты враж¬
дебной страны всегда вероломны и коварны — вот почему они
иногда побеждают.
Литература — это искусство, целиком построенное на при¬
творстве.
— Ну-ка, усаживайтесь все вокруг и бросайте пенни в мою
шапку,— говорит писатель,— а я притворюсь, что где-то в Бейсуо-
тере живет молодая девушка по имени Анджелина, самая пре¬
красная девушка на свете. Далее притворимся, что в Ноттинг-
Хилле проживает молодой человек по имени Эдвин, который
влюблен в Анджелину.
И тут, если в шапке наберется достаточно пенни, писатель
пускается во все тяжкие и притворяется, что Анджелина подумала
то и сказала се и что Эдвин совершил всевозможные удивительные
поступки. Мы знаем, что все это он измышляет по ходу повествова¬
ния. Мы знаем, что он измышляет все это, потому что рассчитывает
239

доставить нам этим удовольствие. С другой стороны, сам он должен
притворяться, что делает это потому, что, поскольку он художник,
он не может иначе. Но мы-то прекрасно знаем, что стоит нам
прекратить бросать ему в шапку пенни, как тут же окажется, что
он очень даже может иначе.
Театральный антрепренер громко стучит в барабан.
— Подходите! Подходите! — кричит он.— Сейчас мы будем
притворяться, что миссис Джонсон принцесса, а старина Джонсон
сделает вид, что он — пират. Подходите, подходите, спешите
видеть!
И вот миссис Джонсон, притворяясь принцессой, выходит из
шаткого сооружения, которое с общего согласия считается двор¬
цом; а старик Джонсон, притворяясь пиратом, раскачивается на
другом шатком сооружении, которое с общего согласия считается
океаном. Миссис Джонсон притворяется, что влюблена в него, но
мы знаем, что это неправда. А Джонсон притворяется, что он
ужасный злодей, и миссис Джонсон до одиннадцати часов притво¬
ряется, что верит в это. А мы платим от шиллинга до полуфунта за
то, чтобы в течение двух часов сидеть и слушать их.
Но, как я уже объяснил вначале, мой друг — человек ненор¬
мальный.
ПОЧЕМУ МЫ НЕ ЛЮБИМ ИНОСТРАНЦЕВ
Превосходство иностранца над англичанином заключается
во врожденной добродетельности. Иностранцу незачем, подобно
нам, стараться быть добродетельным. Ему не приходится с наступ¬
лением нового года обещать себе измениться к лучшему, оставаясь
верным своему слову, в лучшем случае, до середины января. Он
попросту остается добродетельным в течение всего года. Если
иностранцу указано, что входить или выходить из трамвая следует
с правой стороны, мысль о возможности войти или выйти с левой
никогда не придет ему в голову.
Однажды в Брюсселе я явился свидетелем дерзкой попытки
одного своевольного иностранца сесть в трамвай вопреки установ¬
ленным правилам. Дверь рядом с ним была открыта. Путь пре¬
граждала вереница экипажей: пытаясь обойти вокруг вагона, он
попросту не успел бы сесть. Когда кондуктор отвернулся, он вошел
и занял место. Удивление кондуктора, обнаружившего нового
пассажира, было безмерно. Каким образом он очутился здесь?
Кондуктор наблюдал за входными дверьми и не видел этого чело¬
века. Некоторое время спустя кондуктор заподозрил истину, но
все же не сразу решился обвинить своего ближнего в столь тяжком
преступлении.
Он обратился за разъяснениями к самому пассажиру: сле¬
дует ли рассматривать его присутствие как чудо или как грехопаде¬
ние? Пассажир покаялся. Скорее огорченный, чем рассерженный,
240

кондуктор предложил ему немедленно сойти. В своем вагоне он
не потерпит нарушения приличий! Пассажир не пожелал под¬
чиниться, и кондуктор, остановив трамвай, обратился к полиции.
Как и положено полицейским, они выросли словно из-под земли
и выстроились позади представительного начальника, очевидно —
полицейского сержанта. Сначала сержант просто не мог поверить
словам кондуктора. Даже теперь, стоило пассажиру заявить, что
он сел в трамвай согласно правилам, ему безусловно поверили бы.
Так уж устроен здесь мозг у должностного лица, что ему гораздо
легче поверить в приступ временной слепоты у кондуктора, чем в то,
что человек, рожденный женщиной, умышленно совершил посту¬
пок, недвусмысленно воспрещенный печатной инструкцией.
Я бы на месте этого пассажира солгал и избавился от
неприятностей. Но он был слишком горд или недостаточно сообра¬
зителен — одно из двух, и не желал отступить от правды. Ему
предложили незамедлительно сойти и подождать следующего
трамвая. Со всех сторон стекались новые полицейские, и сопротив¬
ляться при подобных обстоятельствах не имело смысла. Он
изъявил согласие сойти. На этот раз он приготовился выйти где
положено, но в таком случае справедливость бы не восторжество¬
вала. Раз он вошел не с той стороны, пускай оттуда он и сойдет.
В соответствии с этим его высадили в самой гуще движения,
после чего кондуктор, стоя посередине вагона, прочел проповедь
о том, как опасно входить и выходить вопреки установленным
правилам.
Есть в Германии один прекрасный закон,— хотел бы я, чтобы
такой закон был и у нас в Англии; по этому закону никто не имеет
права разбрасывать бумагу на улице. Один из моих друзей,
английский военный, рассказал мне, как однажды в Дрездене, не
подозревая о существовании этого закона, он прочитал на улице
длинное письмо и разорвал его примерно на пятьдесят клочков,
которые бросил на землю. Полицейский остановил его и в самой
вежливой форме разъяснил соответствующий закон. Мой друг
согласился, что это очень хороший закон, поблагодарил поли¬
цейского за разъяснение и заверил, что на будущее он примет
сказанное к сведению. Полицейский заметил, что этого вполне
достаточно на будущее; однако в данный момент приходилось
иметь дело с прошлым, а именно, с пятьюдесятью или около того
клочками бумаги, разбросанными по мостовой и по тротуару.
Мой друг с приятной улыбкой признался, что не видит выхода
из создавшегося положения. Полицейский, наделенный более бога¬
тым воображением, видел выход. Он предложил моему другу
приняться за дело и подобрать эти пятьдесят клочков бумаги.
Мой друг — английский генерал в отставке, вида чрезвычайно
внушительного, а порой даже надменного. Он не мог представить
себе, как это он среди бела дня будет ползать на четвереньках по
главной улице Дрездена, подбирая бумагу.
Немецкий полицейский сам согласился, что положение доволь¬
но щекотливое. Но если английский генерал не согласен, возможен
9 Дж. К. Джером
241

иной выход. Выход этот заключался в том, чтобы английский
генерал, сопровождаемый обычной толпою зевак, последовал за
полицейским в ближайшую тюрьму, до которой отсюда не более
трех миль. Поскольку сейчас около четырех часов дня, судью, по
всей вероятности, они уже не застанут. Но генералу будут пре¬
доставлены все удобства, какие только возможны в тюремной
камере, и полицейский не сомневался, что, уплатив штраф в сорок
марок, мой друг снова станет свободным человеком на следующий
день ко второму завтраку. Генерал предложил нанять мальчика,
который подобрал бы бумагу. Полицейский справился с текстом
закона и пришел к выводу, что это не допускается.
«Я обдумал положение,— рассказывал мне мой друг,— пере¬
брав все возможности, не исключая также возможность сбить
этого субъекта с ног и спастись бегством, и пришел к выводу,
что самое первое его предложение заключает в себе, в общей
сложности, минимум неудобств. Но я никогда не предполагал, что
подобрать тонкие бумажки со скользких булыжников окажется
таким трудным делом. Это заняло у меня около десяти минут и, по
моим подсчетам, доставило развлечение тысяче человек, не мень¬
ше. Но имейте в виду, что это очень хороший закон; жаль только,
что я не знал о нем заранее».
Однажды я сопровождал некую американскую леди в немец¬
кий оперный театр. В немецком шаушпильхаусе зрители обязаны
снимать головные уборы, и опять-таки мне бы хотелось, чтобы
такой обычай существовал у нас в Англии. Но американская леди
привыкла пренебрегать правилами, установленными простыми
смертными. Она объяснила капельдинеру, что войдет в зал, не
снимая шляпы. Он, со своей стороны, объяснил ей, что она этого
не сделает; оба они разговаривали немного резким тоном. Я улучил
момент и отошел в сторону, чтобы купить программу: по моему
глубокому убеждению, чем меньше людей замешано в споре, тем
лучше.
Моя спутница откровенно заявила капельдинеру, что относит¬
ся к его словам с полным безразличием и не намерена обращать на
него никакого внимания. По-видимому, этот человек вообще не
отличался разговорчивостью; возможно также, это заявление еще
больше смутило его. Во всяком случае, он ничего не ответил. Он
попросту стал в дверях с отсутствующим выражением лица. Шири¬
на двери составляла около четырех футов; ширина капельдине¬
ра — около трех футов шести дюймов, а его вес — примерно
двадцать стонов. Как уже было сказано, я отошел, чтобы купить
программу, а когда я вернулся, моя спутница держала шляпу
в руках и втыкала в нее булавки; вероятно, она воображала, что
в руках у нее не шляпа, а сердце капельдинера. Она уже не желала
слушать оперу, она желала все время возмущаться капельдинером,
но окружающие не позволили ей даже этого.
С тех пор она провела в Германии три зимних сезона. Теперь,
если она собирается войти в широко открытую дверь в нескольких
шагах от нее, ведущую прямо в то место, куда ей нужно попасть,
242

но должностное лицо качает головой и разъясняет, что через эту
дверь входить нельзя, а нужно подняться двумя этажами выше,
пройти по коридору, снова спуститься вниз и таким образом
попасть в нужное ей место, она просит извинения за свою ошибку
и поспешно уходит, пристыженная.
Правительства континентальных государств вымуштровали
своих граждан до совершенства. Основной закон этих госу¬
дарств — послушание. Я охотно верю истории об испанском коро¬
ле, который чуть не утонул, потому что специальный придворный,
обязанностью которого было нырять за испанскими королями,
упавшими с лодки, умер, а новый не был еще назначен. На
континентальных железных дорогах проезд во втором классе с би¬
летом первого класса карается тюремным заключением. Не могу
сказать точно, каково наказание за проезд в первом классе с биле¬
том второго класса, вероятно, смертная казнь, хотя один из
моих друзей чуть было не испытал это на себе.
Все обошлось бы вполне благополучно, не будь он столь
дьявольски честным человеком. Это один из тех людей, которые
гордятся своей честностью. По-моему, собственная честность
прямо-таки доставляет ему удовольствие. Он купил билет второго
класса до одной из высокогорных станций, но, встретив случайно
на платформе знакомую даму, занял вместе с ней место в купе
первого класса. Доехав до своей станции, он объяснил все контро¬
леру и, вынув бумажник, предложил уплатить разницу. Его отвели
в какую-то комнату и заперли дверь. Признание было записано
и прочитано вслух, моему другу пришлось подписать протокол,
после чего послали за полицейским. Полицейский допрашивал его
не менее четверти часа. Никто не поверил рассказу о встрече со
знакомой дамой. Где же сама дама? Этого он не знал. Даму
пытались разыскать, но поблизости ее не оказалось. Он высказал
предположение (впоследствии подтвердившееся), что, устав от
бесполезного ожидания, она поднялась в горы. За несколько меся¬
цев до этого в соседнем городе анархисты устроили беспорядки.
Полицейский предложил обыскать моего друга с целью обнаруже¬
ния бомб. По счастью, в этот момент на сцену выступил представи¬
тель агентства Кука, возвращавшийся к поезду с партией туристов,
который взялся в деликатной форме объяснить присутствующим,
что мой друг несколько глуповат и не сумел отличить первый класс
от второго. Всему виной красные подушки на диванах: из-за них,
войдя в вагон второго класса, он решил, что находится в первом.
Присутствующие вздохнули с облегчением. При всеобщем
ликовании протокол был разорван, после чего этот безмозглый
контролер пожелал узнать, кто та дама, которая, в таком случае,
ехала в купе второго класса с билетом первого класса. Похоже
было, что по возвращении на станцию ее ждут серьезные неприят¬
ности. Но очаровательный агент Кука снова оказался на высоте
положения. Он объяснил, что мой друг, кроме того, еще любит
приврать. Рассказывая о своем путешествии в обществе этой дамы,
он попросту хвастал. Он хотел только сказать, что был бы не прочь
243

ехать вместе с ней, но не сумел правильно выразиться из-за плохого
знания немецкого языка. Ликование возобновилось. Репутация
моего друга была восстановлена. Он вовсе не отъявленный него¬
дяй, за которого его сначала приняли, а, по-видимому, всего лишь
странствующий идиот. Такой человек вполне заслуживает уваже¬
ния со стороны немецкого должностного лица. За счет такого
человека немецкое должностное лицо даже изъявило согласие
выпить пива.
Не только мужчины, женщины и дети, но даже собаки за
границей добродетельны от рождения. В Англии, будучи владель¬
цем собаки, вы вынуждены затрачивать большую часть своего
времени на то, чтобы разнимать дерущихся псов, ссориться с
владельцами других собак относительно того, кто первый затеял
драку, объяснять разгневанным пожилым дамам, что не собака
загрызла кошку: просто кошка, перебегая дорогу, вероятно, скон¬
чалась от разрыва сердца,— убеждать недоверчивых лесников
в том, что это не ваша собака, что вы ни малейшего представления
не имеете, чья она. За границей жизнь владельца собаки проходит
в безмятежном спокойствии. Здесь при виде скандала на глаза
у собаки наворачиваются слезы: она торопится прочь и старается
разыскать полицейского. При виде бегущей кошки такая собака
отходит в сторону, уступая ей дорогу. Иногда некоторые хозяева
надевают на своих собак маленькие курточки с кармашками для
носового платка и туфельки на лапы. Правда, собаки не носят
шляп — пока еще нет! Но стоит снабдить собаку шляпой, и она уж
изыщет способ вежливо приподнять ее при встрече с какой-нибудь
знакомой кошкой.
Как-то раз в одном континентальном городе я наскочил на
уличное происшествие,— или, вернее, происшествие наскочило на
меня: оно устремилось на меня и захватило меня прежде, чем я
успел опомниться. Это был фокстерьер, принадлежавший одной
очень юной особе (но об этом мы узнали лишь после того, как
основные события уже разыгрались). Она появилась в конце про¬
исшествия, едва переводя дыхание: бедная девушка пробежала
целую милю, почти не переставая кричать. Увидев все, что про¬
изошло, а также выслушав объяснения по поводу того, чего она
не могла видеть, девушка разразилась слезами. Будь владельцем
этого фокстерьера англичанин, он мигом окинул бы взглядом
место действия и тотчас вскочил бы в первый попавшийся трамвай.
Но, как я уже сказал, иностранцы обладают врожденной добро¬
детельностью. Когда я уходил, не менее семи человек записывало
ее имя и адрес.
Но я хотел рассказать более подробно о собаке. Все началось
с невинной попытки поймать воробья. Ничто не доставляет воробью
такого удовольствия, как преследование со стороны собаки. Десять
раз собаке казалось, что воробей уже пойман. Затем на ее пути
попалась другая собака. Не знаю, как называется эта порода, но
в Европе она очень распространена: бесхвостая собака, которая,
когда ее хорошо кормят, напоминает свинью. Однако данный
244

представитель этой породы больше напоминал кусок половика.
Фокстерьер вцепился ему в загривок, и оба они покатились на
мостовую прямо под колеса проезжавшего мотоцикла. Хозяйка,
полная дама, бросилась спасать свою собаку и столкнулась с мото¬
циклом. Пролетев около шести ярдов, она сшибла с ног итальян¬
ского мальчика с лотком гипсовых бюстов.
В жизни мне пришлось испытать немало неприятностей, но
я не могу припомнить ни одного случая, в котором не был бы так
или иначе замешан итальянский торговец бюстами. Где эти маль¬
чишки скрываются в минуты спокойствия, остается тайной. Но при
малейшей возможности быть сбитыми с ног они появляются на
свет, подобно мухам при первых лучах солнца. Мотоцикл врезался
в тележку молочника, обломки которой завалили трамвайные пути.
Движение застопорилось не менее чем на четверть часа; однако
вожатый каждого подходившего трамвая полагал, видимо, что
если он станет звонить с достаточной яростью, этот кажущийся
затор рассеется, как мираж.
В английском городе все это не привлекло бы особого внима¬
ния. Кто-нибудь объяснил бы, что первопричиной беспорядка
явилась собака, и весь ход событий показался бы обычным и
естественным. Но эти иностранцы в ужасе вообразили, что чем-то
прогневили всевышнего. Полицейский кинулся ловить собаку.
Собака в восторге отбежала назад и с яростным лаем начала
скрести мостовую задними ногами, пытаясь вывернуть булыжники.
Это напугало няньку, катившую коляску,— и тут я вмешался в ход
событий. Усевшись на краю тротуара, между коляской и ревущим
ребенком, я высказал собаке все, что я о ней думал.
Я забыл, что нахожусь за границей, забыл, что собака может
не понять меня,— я высказал ей все на чистом английском языке,
не упустив ни одной мелочи, очень громко и отчетливо. Собака
остановилась в двух шагах от меня и слушала с таким выражением
эстетического наслаждения, какого мне ни до, ни после этого не
приходилось видеть ни на одном лице, собачьем или человеческом.
Она упивалась моими словами, словно то была райская музыка.
«Где я слышала это раньше? — казалось, спрашивала она
себя.— Этот давно знакомый язык, на котором со мной разговари¬
вали в молодости?»
Она подошла ближе; когда я кончил, глаза ее, казалось, были
полны слез.
«О, повтори еще раз! — словно молила она меня.— Повтори
еще раз все милые старые английские ругательства и проклятия,
которые я уже потеряла надежду услышать в этой забытой богом
стране».
Молодая девушка сообщила мне, что фокстерьер родился
в Англии. Этим объяснялось все. Собака иностранного происхож¬
дения не способна на что-либо подобное. Иностранцы обладают
врожденной добродетельностью: вот за это мы их и не любим.
245

МИССИС КОРНЕР РАСПЛАЧИВАЕТСЯ
— Я подразумеваю именно это,— объявила миссис Корнер,—
мужчина должен быть мужчиной.
— Но ведь ты бы не хотела, чтобы Кристофер, то есть мистер
Корнер, принадлежал к мужчинам подобного сорта,— заметила ее
закадычная подруга.
— Я вовсе не говорю, что хочу, чтобы он делал это часто. Но
я хотела бы почувствовать, что он способен быть таким мужчиной.
Вы сказали хозяину, что завтрак готов? — накинулась миссис Кор¬
нер на служанку, внесшую в эту минуту в комнату три вареных
яйца и чайничек с чаем.
— Конечно, сказала,— с негодованием ответила служанка.
Прислуга виллы «Акация» в Равенскорт-парк вечно пребывала
в состоянии негодования, даже молитвы, возносимые ею по утрам
и вечерам, были полны негодования.
— И что он сказал?
— Сказали, что сойдут вниз, как только оденутся.
— Никто и не хочет, чтобы он выходил раньше,— сказала
миссис Корнер.— Когда я позвала его пять минут назад, он отве¬
тил, что надевает рубашку.
— Я думаю, что, если бы вы сейчас спросили еще раз, они
ответили бы то же самое,— высказала свое на сей счет мнение
служанка.— Они ползали на карачках, когда я заглянула в комна¬
ту, и шарили под кроватью, потому что потеряли запонку от ворот¬
ничка.
Миссис Корнер остановилась, держа в руке чайник.
— Он разговаривал?
— Разговаривал? Не с кем им там говорить. У меня времени
нет разговоры разговаривать.
— Я имею в виду — с самим собой,— пояснила миссис Кор¬
нер.— Он... он не ругался? — В голосе миссис Корнер прозвучало
желание, почти надежда.
— Что вы! Это они-то? Да они п не знают, как ругаться.
— Благодарю вас,— сказала миссис Корнер.— Достаточно.
Можете идти.
Миссис Корнер со стуком поставила чайник на стол.
— Даже эта девчонка,— желчно проговорила она,— даже
эта девчонка презирает его.
— Возможно,— предположила мисс Грин,— что он ругался,
пока ее не было в комнате, а потом перестал.
Но миссис Корнер не собиралась поддаваться утешениям.
— Перестал! Другой ругался бы не переставая.
— Возможно,— намекнула закадычная подруга, всегда го¬
товая взять этого грешника под защиту,— возможно, что он и ру¬
гался, но она просто не слышала. В самом деле, ведь если он с го¬
ловой залез под кровать...
Дверь открылась.
246

— Простите за опоздание,— жизнерадостно произнес мистер
Корнер, врываясь в комнату. Мистер Корнер считал, что по утрам
человек обязательно должен быть жизнерадостным. «Встречай
день улыбкой, и он принесет тебе счастье» — вот уже шесть меся¬
цев и три недели миссис Корнер была замужней женщиной и ровно
двести два раза слышала она по утрам этот девиз из уст своего
мужа, когда он вставал с постели. Разного рода девизы занимали
большое место в жизни мистера Корнера. Аккуратно написанные
на карточках одного и того же формата, самые мудрые из них
были прикреплены к зеркалу и каждое утро поучали его во время
бритья.
— Нашел? — спросила миссис Корнер.
— Совершенно непостижимо,— ответил мистер Корнер, уса¬
живаясь к столу.— Я же собственными глазами видел, как она
покатилась под кровать. Может...
— Только не проси, чтобы ее искала я,— прервала его мис¬
сис Корнер.— Некоторые люди, поползав под кроватью и расши¬
бив голову о ее ножки, наверняка начали бы чертыхаться,— при
этом особое ударение было сделано на слове «некоторые».
— Что же, для воспитания характера,— намекнул мистер
Корнер,— невредно время от времени заставлять себя терпеливо
выполнять задания, направленные...
— Ну, если ты примешься за одно из своих длиннейших пред¬
ложений, которые ты так любишь, то не успеешь из него выбраться,
чтобы поесть,— испугалась миссис Корнер.
— Жаль, если с ней что-нибудь случится,— заметил мистер
Корнер,— ее внутренняя ценность, может быть...
— Я поищу ее после завтрака,— вызвалась любезная мисс
Грин.— Я очень хорошо умею отыскивать потерянные вещи.
— Охотно верю,— галантно заверил ее мистер Корнер, черен¬
ком ложки разбивая яйцо.— От таких ясных глаз, как ваши,
мало...
— У тебя осталось всего десять минут,— напомнила ему же¬
на,— кушай же наконец!
— Мне бы хотелось,— сказал мистер Корнер,— хоть раз
в жизни договорить до конца.
— Да ты никогда не выговоришься,— заметила миссис Кор¬
нер.
— Может, как-нибудь на днях...— вздохнул мистер Корнер.
— Как ты спала, дорогая? Совсем забыла спросить тебя.—
Миссис Корнер повернулась к своей закадычной подруге.
— Первую ночь в чужом доме я всегда сплю очень неспокой¬
но,— ответила мисс Грин.— К тому же, я думаю, что была несколь¬
ко возбуждена.
— Очень жаль,— изрек мистер Корнер,— что восхитительное
искусство драматурга предстало перед нами не в лучшем из своих
образцов. Когда ходишь в театр очень редко...
— Должны же люди развлекаться,— оборвала его миссис
Корнер.
247

— Честное слово,— заметила закадычная подруга,— не пом¬
ню случая, чтобы я так смеялась.
— В самом деле было забавно. Я и сам хохотал,— признался
мистер Корнер.— Вместе с тем я должен отметить, что брать пьян¬
ство как тему...
— Вовсе он не был пьян,— возразила миссис Корнер.—
Просто он был немножко навеселе.
— Дорогая моя,— поправил ее мистер Корнер,— да он и на
ногах-то стоять не мог.
— Но был куда забавней, чем некоторые мужчины, которые
могут,— отпарировала миссис Корнер.
— Дорогая моя Эми,— указал ей муж,— мужчина вполне
может быть забавен и без того, чтобы напиваться пьяным, а также
может быть пьяным, не будучи...
— О, гораздо лучше, когда мужчина временами позволяет
себе выпить.
— Дорогая моя...
— И тебе, Кристофер, тоже было бы лучше позволять себе...
изредка.
— Я бы очень хотел,— сказал мистер Корнер, протягивая
пустую чашку,— чтобы ты не говорила того, чего не имеешь в виду.
Любой, кто улышал бы тебя...
— Больше всего меня злит,— сказала миссис Корнер,— это
когда заявляют, что я говорю то, чего не имею в виду.
— Зачем же ты тогда говоришь?
— Я не... Я в самом деле... Я хочу сказать, что в самом деле
имею это в виду,— объяснила миссис Корнер.
— Едва ли ты хочешь сказать, дорогая моя,— настаивал ее
муж,— будто и в самом деле думаешь, что было бы лучше, если бы
я напивался пьяным... изредка.
— Я сказала не «пьяным», а — «выпивал».
— Но я ведь «выпиваю»... умеренно,— взмолился мистер
Корнер.—«Умеренность во всем» — это же мой девиз.
— Знаю,— ответила миссис Корнер.
— Всего понемножку и ничего...— На этот раз мистер Корнер
сам прервал свои разглагольствования.— Боюсь,— сказал он,
вставая,— что нам придется отложить дальнейшее обсуждение
этого интереснейшего вопроса. Если ты, дорогая, не возражаешь,
выйдем на минутку в коридор. У меня к тебе несколько мелких
вопросов по дому.
Хозяин с хозяйкой протиснулись мимо гостьи и закрыли за со¬
бой дверь. Гостья продолжала есть.
— Я подразумевала именно это,— в третий раз повторила
миссис Корнер через минуту, вновь усаживаясь за стол,— я бы
отдала все... все на свете,— со страстностью повторяла наша ле¬
ди,— чтобы Кристофер больше походил на обыкновенного муж¬
чину.
— Но он же всегда был таким... ну, какой он есть,— напом¬
нила ей закадычная подруга.
248

— Ясное дело, когда ты обручена, то хочется, чтобы мужчина
был совершенством. Я совсем не думала, что он собирается им
остаться.
— А по мне, так он очень хороший и очень славный,— сказа¬
ла мисс Грин,— просто ты сама не знаешь, чего тебе нужно.
— Я знаю, что он хороший человек,— согласилась миссис
Корнер,— и очень люблю его. Именно потому, что я люблю его,
я не хочу за него краснеть. Я хочу, чтобы он был мужественным
мужчиной и делал все, что делают другие мужчины.
— Разве все обыкновенные мужчины сквернословят и време¬
нами напиваются?
— Ну конечно,— авторитетно подтвердила миссис Корнер,—
кому это нравится, чтобы мужчина был мямлей?
— А ты когда-нибудь видела пьяного? — осведомилась за¬
кадычная подруга, откусывая кусочек сахара.
— Кучу,— ответила миссис Корнер, слизывая с пальцев ва¬
ренье.
Это означало, что добрых пять раз в жизни она побывала
в театре, выбирая наиболее легковесные формы английской драмы.
И когда, месяц спустя, она впервые увидела своими собственными
глазами, как это выглядит в жизни, то не было на свете человека,
пораженного этим зрелищем больше, чем миссис Корнер.
Как это произошло, мистер Корнер и сам себе никогда не мог
толком объяснить. Мистер Корнер не относился к числу людей, ко¬
торых приводят в пример на лекциях об умеренности. Свой «первый
стаканчик» он пропустил так давно, что уже и вспомнить не мог,
когда это было, и чего только не пил с тех пор из многих других
стаканов. Но не было еще случая, чтобы он вышел или чтобы его
удалось вывести из рамок его любимой добродетели — умерен¬
ности.
— Между нами стояла бутылка кларета,— часто вспоминал
мистер Корнер,— и мы выпили почти все, что в ней было. А потом
он вытащил маленькую зеленую фляжку и сказал, что эту штуку
делают из груш и что в Перу ее держат специально для детских
праздников. Очень может быть, что он пошутил, но, во всяком
случае, я не мог представить себе, как это один-единственный
стаканчик... Я все время стараюсь припомнить, мог ли я выпить
больше, покуда он говорил.— Этот вопрос не давал покоя мистеру
Корнеру.
Этот «он», который, вероятно, заговорил мистера Корнера до
такого ужасного состояния, был его дальний родственник, некий
Билл Дэмон, служивший первым помощником на пароходе «Ла
Фортуна». В полдень они совершенно случайно столкнулись на
Леденхолл-стрит, впервые за многие годы, прошедшие с далекой
поры их детства. «Фортуна» должна была на следующее утро вый¬
ти из доков Св. Екатерины и взять курс на Южную Америку, и кто
знает, когда они встретятся вновь. Судьба, бросив их друг другу
в объятия, совершенно определенно, как на это указал мистер Дэ¬
мон, высказалась за то, чтобы вечером они вдвоем уютно пообеда¬
249

ли в каюте капитана «Фортуны». Вернувшись в контору, мистер
Корнер послал в Равенскорт-парк срочное письмо с удивительным
сообщением, что он, возможно, не вернется домой раньше десяти
вечера, а в половине седьмого он в первый раз направил свои стопы
в сторону, противоположную той, где находились его дом и миссис
Корнер.
О чем только не болтали друзья! В конце концов они разгово¬
рились о женах и возлюбленных. Несомненно, помощник капитана
Дэмон имел за спиной обширную и разнообразнейшую практику.
Они рассказывали, вернее, помощник рассказывал, а мистер Кор¬
нер слушал, об оливковых красавицах Карибского моря, о карегла¬
зых страстных креолках, о белокурых Юнонах калифорнийских
долин. У помощника были свои теории по вопросу о подходе и об¬
ращении с женщиной, теории, которые, если положиться на его
слова, были тщательно проверены на практике и выдержали ис¬
пытание. Новый мир открывался мистеру Корнеру, мир, где пре¬
лестные женщины с собачьей покорностью поклонялись мужчи¬
нам. Последние, хотя и любили их в ответ, однако знали, как оста¬
ваться их господами. Мистер Корнер сидел как зачарованный,
холодное осуждение в нем постепенно таяло, и под конец
вместо него ключом закипело горячее сочувствие. И только время
оборвало повесть о приключениях первого помощника. В одинна¬
дцать часов кок напомнил им, что с минуты на минуту на борт при¬
будет капитан с лоцманом. Мистер Корнер, пораженный тем, что
уже столь поздний час, долго и нежно прощался со своим родствен¬
ником, а потом обнаружил, что доки Св. Екатерины — самое за¬
путанное место, из какого ему когда-либо приходилось выбираться.
И под одним из фонарей в районе Майнорис мистера Корнера вдруг
осенило, что его не ценят по достоинству: миссис Корнер никогда
не говорит и не делает ничего похожего на то, что говорят и делают
красавицы Карибского моря, униженно старающиеся выразить
свою всепоглощающую страсть к джентльменам, которые, насколь¬
ко мог судить мистер Корнер, ничуть не лучше его. Слезы наверну¬
лись на глаза мистера Корнера, когда он стал припоминать, какие
вещи говорит миссис Корнер и как она себя ведет с ним. Заметив,
что его с пристальным вниманием разглядывает полисмен, он смах¬
нул слезы и поспешно направился дальше. Пока он расхаживал
по платформе станции Меншен-Хаус, где дуют вечные сквозняки,
мысль о причиненном ему зле заговорила в нем с новой силой.
Почему он не видит в миссис Корнер и следа собачьей привязан¬
ности? Он сам, горестно убеждал себя мистер Корнер, он сам вино¬
ват в этом. «Женщина любит своего господина. Это ее инстинкт,—
в задумчивости бормотал он про себя.— Да будь я проклят,—
думал он,— если поверю, что она хоть на минуту чувствует во мне
своего господина».
— Проваливай,— сказал мистер Корнер толстому юнцу, ко¬
торый только что остановился перед ним, широко разинув рот.
— Но мне очень нравится слушать,— возразил толстый юнец.
— Кого это слушать? — удивился мистер Корнер.
250

— Вас,— ответил толстый юнец.
Путь из города до Равенскорт-парк неблизок, но мысль
о предстоящей перестройке всей жизни миссис Корнер и его соб¬
ственной настолько поглотила мистера Корнера, что он и на секун¬
ду не задремал и все время находился в возбужденном состоянии.
Когда он сошел с поезда, его беспокоили главным образом три
четверти мили слякоти, которые лежали между ним и его реши¬
мостью тут же раз и навсегда объясниться с миссис Корнер.
Вид виллы «Акация», говоривший о том, что все уже в постели
и спят, еще больше взвинтил мистера Корнера. По-собачьи предан¬
ная жена поджидала бы его, думая, не понадобится ли ему чего-
нибудь. Мистер Корнер, следуя совету бронзовой таблички, приби¬
той на его собственной двери, не только постучал, но и позвонил.
Поскольку дверь не распахнулась мгновенно, он продолжал дер¬
гать за звонок и стучать. На втором этаже открылось окно лучшей
спальной комнаты.
— Это ты? — спросил голос миссис Корнер. В нем и в самом
деле слышалась страсть, но совсем не та, какую жаждал внушать
мистер Корнер. Это только подлило масла в огонь.
— Нечего разговаривать со мной, высунувшись из окошка,
будто тебе здесь серенады распевают. Сходи вниз и открой мне
дверь! — закричал мистер Корнер.
— Разве у тебя нет своего ключа? — спросила миссис Корнер.
Вместо ответа мистер Корнер снова набросился на дверь. Окно
закрылось. Прошло некоторое время, и вдруг дверь распахнулась
так внезапно, что мистер Корнер, все еще стоявший, вцепившись
в дверной молоток, буквально влетел в дом.
Миссис Корнер сошла вниз, уже приготовившись сделать кое-
какие замечания. Она не предвидела, что мистер Корнер, всегда
такой медлительный, тоже окажется подготовленным — и даже
лучше ее.
— Где ужин? — возмущенно потребовал мистер Корнер, все
еще придерживаясь за молоток. Миссис Корнер, пораженная до
того, что лишилась дара речи, стояла и смотрела на него широко
открытыми глазами.
— Где ужин? — повторил мистер Корнер, к этому времени
уже совершенно искренне удивлявшийся, почему ему не пригото¬
вили ужина.— Что это значит, все легли спать, когда хозяин еще
не п-п-п-по-ужинал?
— Что-нибудь случилось, дорогая? — раздался на ближай¬
шей площадке лестницы голос мисс Грин.
— Ну, входи же, Кристофер,— умоляла миссис Корнер,—
пожалуйста, входи и дай мне закрыть дверь.
Миссис Корнер была одной из тех молодых леди, которые обо¬
жают не без грациозной надменности властвовать над теми, кто
привык с готовностью им подчиняться. Эти леди легко поддаются
испугу.
— Я... желаю... ж-жареных почек с гренками,— пояснил
мистер Корнер, сменив молоток на вешалку для шляп, о чем он,
251

впрочем, тут же пожалел,— и д-да-вай-те без р-р-раз-го-ворчиков.
Понятно? Не желаю ничего слышать.
— Господи, что же мне делать? — зашептала своей закадыч¬
ной подруге до смерти перепуганная миссис Корнер,— в доме почек
нет и в помине.
— Я бы лично сварила ему парочку яиц,— подсказала услуж¬
ливая подруга,— и насыпала бы на них побольше кайенского пер¬
ца. Скорее всего, он и не вспомнит.
Мистер Корнер позволил увести себя в столовую, служившую
одновременно гостиной и библиотекой. Обе леди спешили поскорее
разжечь кухонную плиту. Им помогала одетая на скорую руку
служанка, чье хроническое негодование, судя по всему, раство¬
рилось именно тогда, когда вилла «Акация» в первый раз дала
ей повод вознегодовать по-настоящему.
— Никогда бы в жизни не поверила,— шепотом призналась
побелевшая миссис Корнер.— Никогда.
— Сразу видно, что в доме есть мужчина, а? — щебетала
восхищенная служанка. Миссис Корнер ответила ей пощечиной
и этим чуточку облегчила душу.
Служанка вновь обрела невозмутимость, однако операции
миссис Корнер и ее закадычной подруги отнюдь не ускорились,
поскольку каждую четверть минуты до них доносилось рыканье ми¬
стера Корнера, отдававшего дополнительные распоряжения.
— Я боюсь входить к нему одна,— сказала миссис Корнер,
когда все было расставлено на подносе. Поэтому закадычная по¬
друга последовала за ней, прикрываемая с тыла служанкой.
— Что это такое? — нахмурился мистер Корнер.— Я же велел
приготовить котлеты.
— Прости, дорогой,— заикаясь, ответила миссис Корнер,—
но в доме нет мяса.
— В образцово поставленнозяйстве, какое, полагаю, ты заве-
дудущем,— продолжал мистер Корнер, наливая себе пива,— все¬
гда должныть бифштеты. Пмаешь? Бифштеты.
— Постараюсь запомнить, дорогой,— сказала миссис Кор¬
нер.
— Не кажется ли тебе,— произнес между двумя глотками
мистер Корнер,— что ты ведешь хозяйство совсем не так, как по¬
ложено.
— Но, дорогой, я попытаюсь...— взмолилась миссис Корнер.
— Где твои книги? — внезапно потребовал мистер Корнер.
— Мои книги? — в изумлении повторила за ним миссис
Корнер.
Мистер Корнер грохнул кулаком по столу, и все в комнате,
включая миссис Корнер, подпрыгнуло.
— Не водите меня за нос, моя милая,— сказал мистер Кор¬
нер,— вы прекраснаете, что ямьюду ваши книги по веденизяйству.
Книги оказались в ящике шифоньера. Миссис Корнер вытащи¬
ла их и дрожащей рукой протянула мужу. Открыв наугад одну из
них, мистер Корнер сдвинул брови и склонился над ней.
252

— Не кажется ли тебе, моя милая, что ты не умеешь склады¬
вать,— сказал мистер Корнер.
— Ме-меня, когда я была девочкой, считали способной по
арифметике,— запинаясь, пролепетала миссис Корнер.
— То — когда девочкой, а то — сколько будет двадцать семь
и девять? — свирепо спросил мистер Корнер.
— Тридцать восемь... семь,— начала путать перепуганная
миссис Корнер.
— Знаешь ты умножение на девять или не знаешь? — загре¬
мел мистер Корнер.
— Знала,— всхлипнула миссис Корнер.
— Считай! — скомандовал мистер Корнер.
— Девятью один — девять,— начала бедняжка, рыдая,—
девятью два...
— Пр-р-лжай! — мистер Корнер был неумолим.
Она продолжала — чуть слышно, монотонно, изредка сдав¬
ленно всхлипывая. Наводящий тоску однообразный ритм, должно
быть, сделал свое дело. Когда совсем потерявшаяся от страха мис¬
сис Корнер подошла к «девятью одиннадцать — девяносто де¬
вять», мисс Грин украдкой показала ей на стол. Миссис Корнер
испуганно глянула и увидела, что глаза ее господина и повелителя
закрыты. Откуда-то из головы его, покоившейся между пустым
кувшином из-под пива и судком, исходил нарастающий храп.
— Ничего с ним не будет,— сказала мисс Грин.— Запрись
в своей комнате и ложись спать. Утром Харриет и я позаботимся
о завтраке. А тебе лучше не попадаться ему на глаза.
И миссис Корнер, благодарная за то, что кто-то подсказал ей,
как быть, беспрекословно повиновалась.
К семи часам утра наполнившие комнату потоки солнечного
света заставили мистера Корнера сначала замигать глазами, потом
зевнуть и, наконец, приоткрыть один глаз.
— Встречай день улыбкой,— сонно пробормотал мистер Кор¬
нер,— и он...
Мистер Корнер внезапно приподнялся и огляделся кругом.
Это не кровать. На полу у его ног разбросаны осколки стакана и
черепки кувшина. Опрокинутый судок и раздавленные яйца при¬
дали скатерти новый колорит. В ушах какой-то звон. С чего бы это?
В конце концов мистер Корнер вынужден был прийти к заключе¬
нию, что кто-то пытался приготовить из него салат,— и при этом
переложил горчицы. Некий шум заставил мистера Корнера пере¬
нести свое внимание на дверь. Через узенькую щелочку в комнату
заглядывало зловеще серьезное лицо мисс Грин. Мистер Корнер
поднялся. Мисс Грин проскользнула в комнату, прикрыла за собой
дверь и встала, загородив ее спиной.
— Надеюсь, вы знаете, что... что вы натворили? — начала
мисс Грин.
Говорила она замогильным голосом, и несчастный мистер
Корнер похолодел.
253

— Я что-то начинаю припоминать, но не очень отчетливо,—
признался он.
— Вы явились домой в пьяном... совершенно пьяном состоя¬
нии,— довела до его сведения мисс Грин,— в два часа ночи. И так
расшумелись, что, наверное, пол-улицы подняли на ноги.
С пересохших губ мистера Корнера сорвался тяжелый
вздох.
— Вы потребовали, чтобы Эми приготовила вам горячий
ужин...
— Я — потребовал! — Мистер Корнер обратил свой взор на
стол.— И она — приготовила!
— Вы так неистовствовали,— объяснила мисс Грин,— что
мы все трое до смерти перепугались.
Глядя на сидящую перед ней жалкую фигуру, мисс Грин по¬
верить себе не могла, что всего лишь несколько часов назад этот
человек мог самым настоящим образом нагнать на нее страху.
И только сознание долга удержало ее от смеха.
— Сидя здесь и поедая ужин,— безжалостно продолжала
мисс Грин,— вы заставили Эми показать вам ее хозяйственные
книги.
К этому времени мистер Корнер уже прошел ту стадию, когда
его еще можно было чем-нибудь поразить.
— Вы прочитали ей нотацию по поводу ее умения вести
хозяйство.— В глазах закадычной подруги миссис Корнер загорел¬
ся огонек. Но сверкни в тот момент перед мистером Корнером
молния, он не заметил бы ее.
— Вы заявили, что она не умеет складывать, и заставили
ее отвечать таблицу умножения.
— Я заставил ее...— В голосе мистера Корнера не было и те¬
ни эмоции, будто он просто констатировал факт.— Я заставил
Эми отвечать таблицу умножения?
— Умножение на девять,— кивнула мисс Грин.
Мистер Корнер опустился на стул и окаменелым взором уста¬
вился в будущее.
— Как же быть? — произнес мистер Корнер.— Она же ни за
что не простит меня, уж я-то ее знаю. Но, может быть, вы шути¬
те? — вскричал мистер Корнер, на секунду почувствовав проблеск
надежды.— Я в самом деле сделал это?
— Вы сидели на том же стуле, что и сейчас, и поедали вареные
яйца, а она стояла перед вами и отвечала таблицу умножения. Под
конец вы заснули, и я уговорила ее пойти спать. Было уже три часа,
и мы полагали, что вы не будете против.— Мисс Грин подвинула
стул, села и, положив локти на стол, посмотрела на сидевшего че¬
рез стол от нее мистера Корнера. В глазах закадычной подруги
миссис Корнер несомненно играли веселые огоньки.
— Но это же было всего один-единственный раз,— подсказа¬
ла мисс Грин.
— Вы думаете, она может простить меня? — воскликнул ми¬
стер Корнер.
254

— Нет, не думаю,— ответила мисс Грин. На лице мистера
Корнера отразилось соответственное падение обратно в область
низких температур.— Я думаю, что самым лучшим выходом для
вас будет простить ее.
Эта мысль даже не позабавила его. Мисс Грин оглянулась,
чтобы убедиться, что дверь закрыта, и на секунду прислушалась,
нет ли кого поблизости.
— Вы еще не забыли,— мисс Грин в дополнение к этим мерам
предосторожности говорила шепотом,— о чем мы беседовали за
завтраком в то первое утро, когда я к вам приехала? Тогда еще Эми
сказала, что лучше бы вы изредка выпивали.
— Да, да,— мистер Корнер начал припоминать.— Но ведь
она сказала только «выпивать»,— в ужасе вспомнил он.
— Ну что же, вы как раз и «выпили»,— продолжала свое мисс
Грин.— Кроме того, она не имела в виду «выпивать». Она подразу¬
мевала самое настоящее пьянство, да не хотела называть его своим
именем. После вашего ухода мы еще говорили об этом. Она сказа¬
ла, что отдала бы все на свете, чтобы вы больше походили на обык¬
новенного мужчину. А обыкновенный мужчина именно таким ей
и представляется.
Недогадливость мистера Корнера выводила мисс Грин из се¬
бя. Она перегнулась через стол и встряхнула его:
— Неужели вы не понимаете? Вы же сделали это нарочно,
чтобы проучить ее. Это она должна просить у вас прощения.
— Вы думаете?
— Я думаю, что если вы поведете дело, как следует, то сего¬
дняшний день принесет вам удачу, о какой вы и мечтать не смеете.
Уходите из дома до того, как она проснется. Я не буду говорить ей
ничего. Да и не успею: мне нужно попасть на Пэддингтонский
вокзал к десятичасовому. Когда вы вечером вернетесь домой, во
что бы то ни стало заговорите первым.
И мистер Корнер, не успев сообразить, что он делает, поднял¬
ся и в восторге поцеловал мисс Грин.
Вечером миссис Корнер сидела в гостиной, поджидая мистера
Корнера. Одета она была так, будто собралась в дорогу, а в угол¬
ках ее рта легли знакомые Кристоферу морщинки, один вид кото¬
рых заставил его сердце юркнуть в пятки.
К счастью, он вовремя оправился и приветствовал ее улыбкой.
Ему не удалась улыбка, которую он репетировал целый день, но
одно то, что он улыбался, так потрясло миссис Корнер, что слова
замерли на ее устах. Это дало ему неоценимое преимущество за¬
говорить первым.
— Ну как,— весело начал мистер Корнер,— как это тебе по¬
нравилось?
На какое-то мгновение миссис Корнер испугалась, что новый
недуг ее мужа уже перешел в хроническое заболевание, но его все
еще улыбающееся лицо успокоило ее страхи, в отношении послед¬
него во всяком случае.
— Когда бы ты хотела, чтобы я еще раз «позволил себе»?
255

Ну-ну,— продолжал мистер Корнер, заметив недоумение жены,—
пожалуйста, не говори мне, что не помнишь, о чем шла речь за
завтраком в первый день приезда Милдред. Ты тогда намекну¬
ла, что я был бы куда привлекательнее, если бы изредка «вы¬
пивал».
Мистер Корнер, пристально наблюдавший за женой, заметил,
что прошлое постепенно всплывает в ее памяти.
— Мне не представлялось до сих пор случая угодить тебе,—
пояснил мистер Корнер,— поскольку я старался сохранить ясность
мысли для работы и знал, какой эффект это может произвести на
меня. Вчера я сделал все, что было в моих силах. Надеюсь, ты
осталась довольна мною. Хотя я был бы тебе очень признателен,
если бы ты могла удовольствоваться — разумеется, только на пер¬
вое время, покуда я несколько не привыкну — тем, что подобные
представления будут повторяться не чаще раза в две недели,—
добавил мистер Корнер.
— Ты подразумеваешь...— начала миссис Корнер, вставая
с места.
— Я, моя дорогая, подразумеваю,— сказал мистер Корнер,—
что почти с первого дня нашей супружеской жизни ты не скрывала,
что считаешь меня мямлей. Все твои представления о мужчинах
почерпнуты из глупых книг и еще более глупых пьес. Ты страдаешь
от мысли, что я не похожу на них. Ну что же, я показал тебе, что,
если ты настаиваешь, я могу походить на них.
— Но ты же ни чуточки не был похож на них,— возразила
миссис Корнер.
— Я сделал все, что было в моих силах,— повторил мистер
Корнер,— не все люди созданы одинаково. То, что ты видела, было
моим вариантом «пьяного».
— Я не говорила «пьяный».
— Но ты подразумевала это,— прервал ее мистер Корнер.—
Беседовали мы тогда о пьяных. Мужчина в пьесе был пьян, и ты
полагала, что он забавен.
— Он действительно был забавен,— настаивала миссис Кор¬
нер, заливаясь слезами,— именно такого пьяного я и имела в виду.
— Его жена,— напомнил ей мистер Корнер,— что-то не нахо¬
дила его забавным. В третьем действии она угрожала ему, что вер¬
нется к матери, а это пришло в голову и тебе, если судить по твоему
дорожному платью.
— Но ты... ты был так гадок,— прохныкала миссис Корнер.
— Что же я проделывал? — поинтересовался мистер Корнер.
— Ты пришел и принялся молотить в дверь...
— Да-да, припоминаю, я захотел поужинать, и ты приготови¬
ла парочку яиц. Что же произошло дальше?
Воспоминание об этой кульминации унижений придало ее го¬
лосу нотку подлинного трагизма.
— Ты заставил меня отвечать таблицу умножения. На де¬
вять...
Мистер Корнер посмотрел на миссис Корнер, миссис Корнер
256

посмотрела на мистера Корнера, и на некоторое время в комнате
воцарилось молчание.
— Ты... ты и в самом деле был немножко... того,— нереши¬
тельно промолвила миссис Корнер,— или только... прикидывался?
— В самом деле,— сознался мистер Корнер.— Первый раз
в жизни. Если ты удовлетворена,— то и в последний.
— Прости меня,— сказала миссис Корнер,— я вела себя
очень глупо. Пожалуйста, прости меня.
ЛАЙКОВЫЕ ПЕРЧАТКИ
Она навсегда осталась в его памяти, какой предстала перед
ним впервые: одухотворенное маленькое лицо, коричневые малень¬
кие ботинки, которые едва касались носками земли, и маленькие
руки в золотисто-коричневых лайковых перчатках, сложенные на
коленях. Он не знал, что заметил ее,— просто одетая, маленькая,
похожая на ребенка девушка, одна на скамейке между ним и захо¬
дящим солнцем. Но даже если бы он заинтересовался ею, робость
помешала бы ему взглянуть на нее. А между тем едва он прошел
мимо, как ясно и отчетливо представил ее себе: бледное, с нежным
овалом лицо, коричневые ботинки и маленькие ручки в золотистых
перчатках, лежащие одна на другой. Проходя по Броуд-Уок и че¬
рез Примроуз-Хилл, он видел ее силуэт на фоне заката, видел ее
задумчивое лицо, нарядные коричневые ботинки и маленькие руки
в золотистых лайковых перчатках, сложенные на коленях. А когда
солнце опустилось за высокие трубы пивоваренного завода по ту
сторону Суис-коттедж, видение исчезло.
На следующий вечер она вновь была там, на том же месте.
Обычно он шел домой по Хэмпстед-роуд и лишь изредка, в погожие
вечера, выбирал более длинный путь по Риджент-стрит и через
парк. Но в пустынном, тихом парке он особенно остро чувствовал
свое одиночество.
Он дойдет лишь до Большой Вазьц рассуждал он сам с собою.
Если он ее не увидит (совсем не обязательно ей сидеть там), то
свернет на Олбени-стрит. Там, по крайней мере, множество газет¬
ных киосков с дешевыми книжонками в ярких обложках, антиквар¬
ных магазинов с выцветшими гравюрами и старыми картинами —
будет на что посмотреть, чем отвлечься. Но, чуть ли не от самых
ворот заметив ее, он понял, как был бы разочарован, если бы место
перед клумбой красных тюльпанов оказалось незанятым. Он оста¬
новился неподалеку, делая вид, что рассматривает цветы. Хотелось
взглянуть украдкой на нее. Лишь на один миг ему удалось это
сделать, но, осмелившись вторично поднять глаза, он встретил ее
взгляд, или, быть может, ему только показалось, и, вспыхнув, он
поспешил прочь. И снова, как и в первый раз, она всюду была
с ним, перед его глазами. На каждой свободной скамейке он отчет¬
ливо видел ее на фоне заката: бледное, тонкое лицо, коричневые
ботинки и золотистые перчатки, лежащие одна на другой.
257

Правда, в этот вечер на нежных ее губах мелькала робкая,
чуть заметная улыбка. И на этот раз видение не покидало его, пока
он, пройдя Куинс Кресчент и Молден-роуд, не свернул на Карлтон-
стрит. В подъезде было темно, и по лестнице он поднимался
ощупью, но, открывая дверь своей тесной комнатки на третьем эта¬
же, он вдруг почувствовал, что сегодня ему не страшно одиночест¬
во, которое ждет его дома.
Целыми днями в темной конторе на Эбенгдон-стрит в Вест¬
минстере, где он ежедневно с десяти до шести переписывал проше¬
ния и дела, он обдумывал, что скажет ей, подыскивал слова, кото¬
рые помогли бы завязать разговор. Проходя по Портленд-плейс,
он мысленно повторял их. Но стоило ему увидеть вдали золотистые
перчатки, как все слова куда-то исчезали, и он, глядя прямо перед
собой, проходил мимо нее быстрыми шагами, и только у Честерских
ворот вновь вспоминал заученные слова. Так это продолжалось бы
очень долго, но вот однажды вечером ее не оказалось на обычном
месте. Ватага шумных ребятишек играла там. И ему показалось,
что цветы и деревья сразу поблекли. Сердце сжалось от страха,
и он поспешил дальше без всякой цели, лишь бы куда-то идти. Но
сразу за клумбой герани он увидел ее, она сидела на складном сту¬
ле, и он, внезапно остановившись перед ней, сказал резко:
— А! Вот вы где!
Совсем не так думал он к ней обратиться, но вырвавшаяся
у него фраза послужила его цели куда лучше.
— Там дети,— пояснила она,— им хотелось поиграть, вот
я и решила пересесть подальше.
Он, не раздумывая, сел на стул рядом с ней, и им казалось,
что они знают друг друга очень давно, с тех пор как между Сент-
Джонс-Вуд и Олбени-стрит разбили сад.
После этого они каждый вечер подолгу сидели там, прислу¬
шиваясь к страстному, переливчатому посвисту дрозда, к призыв¬
ной песне скворца, к песне радости и надежды. Он любил ее милую
застенчивость. Если на улице женщина бросала на него вызываю¬
щий взгляд или соседка по столику в дешевой закусочной откро¬
венно заигрывала с ним, он весь как-то съеживался и становился
на редкость неуклюжим. А ее робость придавала ему уверенности.
Это она, почти испуганная, опускала глаза под его пристальным
взглядом, вздрагивала от прикосновения его руки, рождая в нем
сознание силы, радость мужской нежной власти. А он настаивал на
том, чтобы побыть с нею наедине, подальше от других, и с беззабот¬
ностью человека, для которого деньги ничего не значат, платил
за стулья.
Как-то раз, проходя через Пикадилли-серкус, он остановился
у фонтана, заглядевшись на большую корзину с ландышами, вне¬
запно пораженный каким-то сходством их белых маленьких голо¬
вок с ней.
— Купи цветочков, милый. Вот увидишь, они придутся по
нраву твоей девчонке! — бросила, ухмыляясь, торговка и протяну¬
ла ему букет.
258

— Сколько? — спросил он, тщетно стараясь не покраснеть.
Торговка, грубое доброе существо, на секунду задумалась.
— Шесть пенсов,— ответила она, и он купил ландыши. За¬
проси она шиллинг, и он заплатил бы. «Дура я, дура...» — выруга¬
ла себя цветочница, пряча деньги в карман.
Он торжественно преподнес ей цветы и смотрел, как она прика¬
лывала букетик к блузке. Любопытная белка, остановившись на
бегу, склонила головку набок и тоже наблюдала за ней, словно не¬
доумевая, какой толк может быть в таком припасе. Она не благо¬
дарила его словами, но, когда повернулась к нему, он увидел слезы
в ее глазах, и маленькая рука в лайковой перчатке осторожно потя¬
нулась к его руке. Он задержал эту маленькую руку, но она поспеш¬
но отдернула ее.
Ему полюбились ее маленькие перчатки, хотя они были ста¬
ренькие и зашитые во многих местах. И хорошо, что они лайковые;
будь они нитяные, какие носят девушки ее круга, ему было бы не¬
приятно подумать о том, чтобы поцеловать их. Он любил маленькие
коричневые ботинки, которые, вероятно, стоили дорого, так как все
еще были нарядны. Ему нравилась и ее изящная кружевная
оборочка и простые, но всегда чистые чулки, еле видневшиеся
из-под длинного, облегающего платья. Так часто он видел деву¬
шек крикливо, вызывающе одетых, но с красными руками и
в нечищеных ботинках. Многие из них, пожалуй, были даже
красивы и уж во всяком случае привлекательны, конечно если
человек не слишком требователен и не обращает внимания на
мелочи.
Он любил ее голос, столь не похожий на резкий говор других
людей, резавший ему слух, когда они парочками, громко смеясь
и болтая, проходили мимо. При виде ее быстрых, полных граций
движений ему вспоминались горы и стремительные потоки. В своих
маленьких коричневых ботинках и перчатках, в платье, тоже ко¬
ричневом, но только более темного оттенка, она напоминала ему
лань. Нежный, кроткий взгляд, едва уловимые, мягкие движения,
никогда не покидавшее ее личико выражение испуга, словно она
всегда была готова к внезапному бегству. И ему захотелось на¬
звать ее так. Ни один из них и не подумал спросить имя другого,
это, казалось, не имело значения.
— Моя маленькая лань,— шепнул он,— я все боюсь, что ты
вдруг топнешь своими каблучками о землю и умчишься прочь.—
Она засмеялась и придвинулась к нему чуть-чуть поближе. И это
тоже было движение лани. В детстве он видел ланей совсем близко,
когда подкрадывался к ним в горах.
Они нашли, что между ними очень много общего. Оба были
одиноки, хотя у него и жили где-то на севере дальние родственники.
Для нее, как и для него, домом была тесная комнатка. «Вон там»,—
показывала она, охватывая движением маленькой ручки в лайко¬
вой перчатке северо-западный район; и он не спрашивал у нее
более точного адреса.
Ему очень легко было представить себе этот район: убогая уз¬
259

кая улочка где-то возле Лиссон-Гроув, или немного дальше в сто¬
рону Харроу-роуд. Обычно он прощался с ней на окружной аллее
парка с ее тихими, прекрасными деревьями и богатыми особняками
и долго смотрел ей вслед, пока маленькая, напоминающая лань
фигурка не растворялась в сумерках.
Ни друзей, ни родных у нее не было, и она не помнила никого,
кроме бледной, похожей на девочку матери, которая умерла вскоре
после переезда в Лондон. Владелица дома, женщина пожилая,
оставила ее у себя помогать по хозяйству; а когда она лишилась
этого последнего убежища, добрые люди пожалели ее и подыскали
ей другую работу. Работа была не тяжелая и оплачивалась непло¬
хо, но почему-то ей не нравилась. Он догадывался об этом по тому,
как внезапно она обрывала начатый разговор. Она пыталась найти
что-нибудь другое, но это ведь трудно без протекции и без денег.
Да и жаловаться там не на что, разве только... И она умолкла,
сжимая маленькие руки в перчатках, а он, видя ее горестный
взгляд, менял тему разговора.
Ну что ж, это не страшно! Он возьмет ее оттуда. Было прият¬
но думать, что он протянет руку помощи этому маленькому, хрупко¬
му созданию, чья слабость давала ему силу. Ведь не вечно же
прозябать ему клерком в конторе. Он будет писать стихи, повести,
пьесы. Он уже немного заработал на этом. Он делился с ней своими
надеждами, и ее горячая вера вдохновляла его. В один из вече¬
ров он читал ей свой труд, она внимательно слушала, искренне
смеялась там, где было смешно, а когда голос его дрожал, горло
сжималось от волнения и он не в силах был продолжать,—
слезы стояли и в ее глазах. Так впервые он познал сочувствие
друга.
Кончилась весна, наступило лето. И вот однажды произошло
большое событие. Сначала он не мог понять, чем вызвано это
странное чувство. В ней появилось что-то новое, неуловимое, как
аромат цветов. Казалось, она держит себя как-то иначе, горде¬
ливее. Только при прощании, взяв ее руку, он понял, в чем дело,—
она была в новых перчатках. Перчатки все того же золотисто-ко¬
ричневого цвета, но такие гладкие, мягкие и прохладные. Плотно,
без единой морщинки облегая ее ручки, они подчеркивали их изя¬
щество и красоту линий.
Смеркалось, и, если не считать широкой спины полицейского,
они были совсем одни в аллее, на своем любимом месте. Внезапно
он опустился перед ней на колено, как это делают в романах и пье¬
сах (а иногда и в жизни), и прижался к маленькой ручке в лайко¬
вой перчатке долгим и жарким поцелуем. Послышались чьи-то
шаги, и он поспешно поднялся. Она стояла неподвижно, дрожа
всем телом, а в глазах ее был испуг. Шаги приближались, но слу¬
чайный прохожий был еще за поворотом дорожки. Молча, торопли¬
во она обняла его и поцеловала. Это был странный, холодный и все
же страстный поцелуй. Затем без единого слова она повернулась
и пошла прочь. Он смотрел ей вслед, пока она не свернула у Ганно-
верских ворот. Но на этот раз она не оглянулась.
260

Словно барьер встал между ними после этого поцелуя. Все же
на следующий вечер она с обычной улыбкой пришла на свидание,
только в глазах ее все еще таился страх; и когда она села рядом
с ним и он взял ее руки, ему показалось, что она отшатнулась. Это
было инстинктивное, бессознательное движение. И вновь оно на¬
помнило ему горы, и стремительные потоки, и лань с печальными
глазами, отбившуюся от стада, которая может подпустить близ¬
ко, но, когда протянешь руку, чтобы ее погладить, вся затрепещет
и умчится прочь.
— Ты всегда надеваешь перчатки? — спросил он несколько
дней спустя.
— Да,— ответила она тихо,— когда выхожу на улицу.
— Но мы не на улице,— возразил он,— мы в саду. Может
быть, ты снимешь их?
Она ничего не ответила, только, нахмурив брови, посмотрела
на него так, словно пыталась прочесть его мысли. Но на обратном
пути, не доходя до ворот, она опустилась на последнюю скамейку
и жестом пригласила его сесть рядом. Спокойно расстегнула она
лайковые перчатки, сняла их и отложила в сторону. И тогда он
впервые увидел ее руки.
Если бы он посмотрел на нее, то увидел бы, как гаснет слабая
искра надежды, увидел горькую муку в кротких глазах, наблюдаю¬
щих за ним,— и он, наверно, попытался бы скрыть ужас, физиче¬
ское отвращение, которое так ясно отразилось на его лице и в не¬
вольном движении, когда он отодвинулся от нее. Руки были ма¬
ленькие, красивой формы, но грубые, словно опаленные раскален¬
ным железом, с кровавыми страшными мозолями и стертыми ног¬
тями.
— Мне следовало бы показать их тебе раньше,— сказала
она просто, надевая перчатки.— Как глупо! Мне следовало бы
знать.
Он старался успокоить ее, но запинался, не находя нужных
слов.
— Это от работы,— сказала она, когда они пошли к выходу.
Руки стали такими вскоре после того, как она начала работать.
Если бы только она могла уйти оттуда раньше! Но теперь! Теперь
уж ничего не поделаешь...
Они подошли к воротам, но на этот раз он не провожал ее
взглядом, не ждал, как обычно, когда она махнет ему рукой на
прощание и скроется из виду; оглянулась она или нет — он так
и не узнал.
На следующий день он не пошел на свидание. Десятки раз
бессознательно доходил он почти до самых ворот парка, а потом
спешил прочь, быстро шагая по убогим улицам и, как слепой,
натыкаясь на прохожих. Бледное, любимое лицо, тоненькая дет¬
ская фигурка, маленькие коричневые ботинки призывали его.
Если бы только прошел ужас перед ее руками! Душа художника
содрогалась при воспоминании о них. Обтянутые изящными глад¬
кими перчатками, они казались ему такими красивыми, и он мечтал
261

о том дне, когда сожмет их в своих руках, лаская и целуя. Возмож¬
но ли было забыть о них, примириться с ними? Надо подумать...
надо уйти подальше от этих шумных улиц, от людей, которые, каза¬
лось, насмехались над ним. Он вспомнил, что сессия парламента
закрылась и работы в конторе немного. Можно попросить отпуск...
начальство согласится.
Он уложил немного белья в рюкзак. В горы, к стремительным
потокам! Там он найдет покой.
И вот, после долгих скитаний, однажды вечером он случайно
повстречался с молодым врачом. У хозяйки гостиницы должен
был родиться ребенок, и врач ждал внизу, когда его пригласят.
Они разговорились, и вдруг одна простая мысль поразила его.
Почему же он не подумал об этом раньше? Поборов застенчивость,
он спросил доктора, от какой работы могут быть такие раны.
Он описал их, видя перед собой в темных углах комнаты эти бед¬
ные, жалкие, маленькие руки.
О! Причин сколько угодно,— голос врача звучал деловито.
При обработке льняного волокна и даже льняной ткани в опреде¬
ленных условиях. Во многих производствах в наши дни приме¬
няются химикалии. Все эти виды новой фотографии, дешевая
цветная репродукция, химическая чистка и крашение, травление
по металлу. От этого предохраняют резиновые перчатки. Следо¬
вало бы ввести их повсюду. Врач, казалось, был расположен
продолжать свои разглагольствования.
— Но излечимо ли это? Есть какая-нибудь надежда? —
перебил он.
— Излечимо? Надежда? Разумеется. В том случае, когда
поражены только руки, излечить вполне возможно. Действие
вредных веществ на кожу, осложненное малокровием. Возьмите
ее оттуда; дайте ей возможность дышать свежим воздухом и
соблюдать диету, лечите самыми простыми средствами, мазью
или еще чем-нибудь. Обратитесь к местному врачу, он пропишет
лекарство, и в три-четыре месяца все пройдет.
Он чуть не забыл поблагодарить молодого врача. Ему хотелось
куда-то бежать, кричать, прыгать, размахивать руками. Была бы
возможность, он уехал бы той же ночью. Он проклинал себя за
причуду, из-за которой так и не узнал ее адреса. Ведь можно
было бы послать телеграмму. Всю ночь он не спал, а на заре от¬
правился в путь. Он пешком прошел десять миль до ближайшей
железнодорожной станции и едва дождался поезда. Весь долгий
день ему казалось, что поезд еле-еле тащится, но наконец пока¬
зался Лондон.
Было еще рано, но он и не подумал зайти домой. Оставив
рюкзак на вокзале, он отправился в Вестминстер. Хотелось, чтобы
все осталось прежним, а все эти дни со времени их последнего
свидания оказались бы просто кошмарным сном. Сдерживая себя,
чтобы не бежать, он подошел к парку в обычный час их встречи.
Он ждал долго, ждал до тех пор, пока не закрыли ворота, но
она не пришла. С самого утра где-то в глубине его сознания
262

таился страх, что она не придет, но он гнал его прочь. Наверно,
она больна, может быть, разболелась голова, а может, просто
устала.
И на следующий вечер он снова успокаивал себя теми же
мыслями. Предположить иное у него не хватало духу. И так было
каждый раз. Прошло много таких вечеров, он потерял им счет.
Иногда он садился и смотрел на дорожку, по которой она
приходила, потом поднимался, шел к воротам, смотрел по
сторонам и снова возвращался. Как-то он остановил сторожа и
расспросил его. Да, сторож отлично помнит ее: молодая леди в
лайковых перчатках. Она приходила один или два раза, может
и больше, он не уверен,— и ждала. Нет, по ней не видно было, что
она расстроена. Просто сидела здесь. Побродит немного, побродит
и возвращается опять, а когда наступит час закрывать ворота,
уходит. Он оставил свой адрес сторожу. Тот обещал дать знать,
если увидит ее.
Иногда вместо парка он бродил по убогим улочкам в районе
Лиссон-Гроув и дальше по ту сторону Эджвер-роуд, пока не насту¬
пала ночь. Но так и не нашел ее.
Может быть, деньги помогли бы, думал он, терзаясь своей
бедностью. Безответный, громадный город, хранящий миллионы
тайн, казалось, глумился над ним. Он истратил на объявления не¬
сколько фунтов, которые ему удалось наскрести, но не рассчитывал
на ответ и не получил его. С чего бы она стала читать объявления
в газетах!
Через некоторое время и парк и даже улицы вокруг стали
ему ненавистны, и он переехал в другую часть Лондона в надежде
забыть. Но он не мог побороть себя. Часто перед его глазами вне¬
запно вставала эта картина: широкая, тихая аллея с чопорными
деревьями и яркими клумбами цветов, и она, озаренная послед¬
ними лучами заката. И вновь он видел маленькое, одухотворенное
лицо, нарядные коричневые ботинки и маленькие руки в золотисто¬
коричневых лайковых перчатках, сложенные на коленях.

ПРИМЕЧАНИЯ
«Трое в лодке, не считая собаки» — повесть о каникулярном путешествии
трех молодых лондонцев вверх по Темзе—впервые увидела свет в 1889 году.
С тех пор минуло почти столетие, в Темзе утекло немало воды, произошли
изрядные перемены на ее берегах, но повесть продолжает жить, переиздается на
английском языке и в переводах — и радует все новые и новые поколения чи¬
тателей.
Ее автор Джером Клапка Джером (второе имя он получил в честь друга
семьи, венгерского эмигранта Дьердя Клапки) родился в небольшом городке
центральной Англии Уолсолле в 1859 году. В четырнадцать лет ему пришлось
бросить школу, чтобы зарабатывать на хлеб насущный. Он переменил немало
профессий, пока не открыл свое истинное призвание писателя. Да и потом, когда
его стали печатать, он не всегда отдавал себе отчет в собственной силе и слабости.
Писал Джером до конца жизни (он умер в 1927 году), пробовал себя и в драма¬
тургии, и в публицистике, и в сочинении «серьезных» романов. Его даже не¬
сколько «обижала» популярность шутливой повести, написанной им, когда ему
было тридцать лет и он еще служил клерком в адвокатской конторе. Ему хоте¬
лось, подобно своим великим соотечественникам Теккерею и Диккенсу, волновать
умы и трогать сердца, но дарование его было другого рода: Джером не был ни
психологом, ни сатириком, он был прирожденным писателем-юмористом, масте¬
ром развлекательного жанра. И для большинства современников, а тем более
для потомков, он остался автором веселой повести о четырех (если считать и со¬
баку) путешественниках и немногих рассказов.
Повесть «Трое в лодке» обязана своим возникновением счастливой слу¬
чайности. Джером собирался написать для одного журнала нечто вроде путево¬
дителя по живописным окрестностям Лондона, рассказав заодно и об их истори¬
ческом прошлом — под заглавием «История Темзы». Решено было для оживления
повествования включить в него несколько смешных эпизодов. Но перо Джерома
отказалось подчиняться автору: серьезные куски летели в издательскую кор¬
зину, и вместо путеводителя с юмористическими вставками получилась юмористи¬
ческая повесть с вкраплением пейзажных, исторических, а порой и наивно-сен¬
тиментальных фрагментов. Сам автор в шутливом Предисловии к книге настаивает
на ее правдивости. И, по сути дела, это почти верно. Его герои действительно
«списаны с жизни», хотя и подверглись некоторому юмористическому искаже¬
нию— как при отражении реального существа в чуть кривом зеркале. Эти забав¬
ные искривления реальности, позволяя нам угадывать, что за ними стоит на самом
деле, быть может, и составляют главный «секрет» Джерома-юмориста. Его не¬
принужденное повествование, меткий и живой язык как бы приглашают чита¬
теля к тому, чтобы разделить с четырьмя путниками их удовольствия и огор¬
чения.
Автор веселит нас — и уже этого одного достаточно, чтоб мы
264

были ему благодарны. Но его книга, не случайно написанная от первого лица,
еще и учит нас стойко переносить жизненные невзгоды, рассматривая их (а вмес¬
те с тем и самих себя) в слегка ироническом свете. Так Джером К. Джером
приобщает нас к особому жизнерадостному искусству, которое называется
чувством юмора.
Стр. 4. Британский музей — основан в 1753 г. Включает в себя обширную
библиотеку с читальным залом.
Стр. 7. Капитан Кук.— Кук Джеймс (1728—1779) — знаменитый английский
мореплаватель, совершивший три кругосветных путешествия и сделавший много
географических открытий. Сэр Фрэнсис Дрейк (1540—1596) — английский море¬
плаватель и флотоводец; фактически командовал английским флотом в 1588 г.
при разгроме испанской «Непобедимой Армады».
Стр. 10. Пикули—разные овощи, маринованные с пряностями; употребля¬
ются как приправа к мясным и рыбным блюдам.
Стр. 11. Кингстон — городок, расположенный несколько выше Лондона по
течению Темзы; в настоящее время входит в состав Большого Лондона. Сити —
деловой центр Лондона.
Стр. 16. Джей — английское произношение буквы J, с которой начинается
имя «Джером»; такого рода сокращения имен приняты при дружеском обращении
в Англии и других англоязычных странах.
Стр. 26. Пятичасового чая у нас не будет... — Чаепитие с легкой закуской
в пять часов дня (так называемый «файв-о-клок») — одна из традиций англий¬
ского «хорошего общества».
Стр. 36. ...они отправляются на розыски Стенли.— Стенли Генри Мортон
(1841 —1904) — путешественник, исследователь экваториальной Африки и жур¬
налист. В 1871 г. на средства «газетного короля» Беннета отправился на поиски
без вести пропавшей экспедиции Д. Ливингстона, о чем позже написал книгу
«Как я нашел Ливингстона».
Стр. 38. ...мрачный... дворец Тюдоров... Тюдоры — английская королевская
династия (1485—1603). Имеющийся в виду дворец Хэмптон-Корт был в основном
построен в начале XVI в., и его первый владелец лорд-канцлер кардинал Томас
Уолси вынужден был «подарить» дворец королю Генриху VIII. Великий Цезарь...
переправился через Темзу...— Римский полководец Гай Юлий Цезарь (102 или
100—44 гг. до н. э.) после завоевания Галлии переправился через Ла-Манш
и вторгся (в 55—54 гг. до н. э.) в Британию, где встретил ожесточенное сопро¬
тивление коренного населения — бриттов. Добрая королева Бесс — шутливое
прозвище последней представительницы династии Тюдоров, королевы Елизаветы I
(правила с 1558 по 1603 гг.). Простоватый король Эдви — англо-саксонский король
Эдвиг (ум. в 959 г.), женившийся, вопреки настояниям приближенных, на Эль-
гиве, дочери своей кормилицы. Архиепископы Сент-Дунстан и Одо (точнее —
Ода) возглавляли партию противников Эдвига.
Стр. 39. Стюарты — английская королевская династия, сменившая Тюдо¬
ров (1603—1649 и 1660—1714 гг.).
Стр. 40. Сэндфорд-и-Мертон.— Гарри Сэндфорд и Томми Мертон — герои
«Повести о Сэндфорде и Мертоне», принадлежащей перу Томаса Дея (1748—
1789), первой «школьной повести» в английской литературе.
Стр. 42. Викторианская эпоха — годы правления королевы Виктории, за¬
нимавшей английский престол с 1837 по 1901 гг. Иеддо (точнее— Эдо) — прежнее
название города Токио (до 1869 г.)
265

Стр. 43. ...мидлсекский берег Темзы...— левый, или северный, берег реки.
В окрестностях Лондона Темза является границей между графствами (областя¬
ми) Миддлсэкс и Сэррей.
Стр. 60. Кромвель Оливер (1599—1658) — вождь английской буржуазной
революции XVII в. В 1653 г. объявил себя «лордом-протектором» Англии, Шотлан¬
дии и Ирландии. Брэдшо Джон (1602—1659)—председатель парламентской
коллегии, судившей низложенного короля Карла (Чарльза) I; по приговору
коллегии Карл I был обезглавлен в 1649 г. Однофамилец Джона Брэдшо,
Джордж Брэдшо, в XIX в. издавал популярные путеводители и справочники.
Стр. 61. Кассивелаун. — один из бриттских племенных вождей, возгла¬
вивший сопротивление легионам Цезаря.
Стр. 70. Великая Хартия Вольностей — грамота, подписанная в 1215 г.
королем Джоном (это историческое событие описано Джеромом в главе XI).
Хартия ограничивала (в основном в пользу аристократии) права короля; в
английской буржуазной историографии считается «краеугольным камнем свобод
каждого британца».
Стр. 75. Соверен — золотая монета достоинством в один фунт стерлингов.
Стр. 82. Йомены — так называли в средневековой Англии свободных кре¬
стьян, ведших самостоятельное хозяйство. Сквайры — в средневековой Англии
рыцарские оруженосцы.
Стр. 84. Окажись на месте Джона Ричард...— Король Ричард I (годы
правления 1189—1199), прозванный Львиное Сердце,— участник третьего кресто¬
вого похода, крутой и воинственный правитель. Когда он был убит во Франции,
ему на престоле наследовал брат Джон, иначе Иоанн Безземельный. При короле
Джоне Англия утратила многие свои владения во Франции, а сам король терпел
поражения в борьбе с могущественными феодалами. Генрих VIII и Анна Бо-
лейн.— Король Генрих VIII занимал престол с 1509 по 1547 г. При нем была
произведена Реформация церкви, главою англиканской церкви был объявлен
король. Анна Болейн, вторая из шести жен Генриха, была казнена в 1536 г.
по обвинению в супружеской измене. Последняя королева из дома Тюдоров,
Елизавета I, была дочерью Генриха и Анны Болейн.
Стр. 85. Ирландский вопрос — бесплодно дебатировавшийся в то время
в парламенте вопрос о предоставлении Ирландии (которая была по существу
на протяжении многих веков английской колонией) «гомруля», то есть само¬
управления.
Стр. 86. Эдуард Исповедник—король Англии с 1042 по 1066 г. Граф
Уэссекский Годвин — могущественный феодал, игравший большую роль в управ¬
лении Англией при слабом короле Эдуарде ...Накануне августовских каникул.—
Английские служащие получают дополнительный день отдыха в последний
понедельник августа (или в первый — сентября); продленный таким образом
«уик-энд» принято проводить за городом.
Стр. 93. Вильгельм Завоеватель — герцог Нормандии; в 1066 г. высадился
с войском в Англии и, одержав при Гастингсе победу над англосаксонским
королем Гарольдом II, захватил английский престол. Королева Матильда —
его жена. Графы Уорики — влиятельные феодалы эпохи средневековья. Лорд
Пэджет.—Уильям Пэджет (1506—1565) — видный политический деятель эпохи
Тюдоров. Рыцари-храмовники (иначе — тамплиеры) —духовно-рыцарский орден,
основанный в 1119 г. и распространивший свое влияние на многие европейские
страны; упразднен в 1312 г. Анна Клевская (1515—1557) —четвертая из шести
266

жен Генриха VIII; он развелся с ней через несколько месяцев после бракосо¬
четания.
Стр. 94. ...Уорик, «делатель королей»...—Ричард Невилл, граф Уорик
(1428—1471), могущественный феодал, один из главных деятелей войны Алой
и Белой роз, то есть борьбы за власть двух ветвей королевской династии
Плантагенетов — Йорков и Ланкастеров. Попеременно поддерживал то одну
сторону, то другую. ...Солсбери,сыгравший немаловажную роль в битве при
Пуатье.— Вблизи города Пуатье (западная Франция) 19 сентября 1356 г.
произошло одно из важнейших сражений так называемой Столетней Войны
между Англией и Францией, окончившееся разгромом французов и пленением
их короля Иоанна Доброго. Отличившийся в этой битве начальник английского
арьергарда Уильям Монтакют получил в награду графство Солсбери. Шелли
Перси Биши (1792—1822) —великий английский поэт. Сэберт и Оффа —
средневековые англосаксонские «кёнинги». Медменхэмские монахи.— имеется в
виду кружок английских просветителей, собиравшихся в середине XVIII в.
в здании упраздненного монастыря. Девиз «Делай что хочешь» был ими заим¬
ствован из книги Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», в которой описывается
утопическая Телемская обитель—над входом в нее красовался Этот девиз.
Уилкс Джон (1727—1797) — публицист и политический деятель.
Стр. 98. Понтон—плавучий домик, оборудованный на барже.
Стр. 103. Теннисон Альфред (1809—1892) — известный английский поэт.
Стр. 104. Арри (искаж. Гарри) и лорд Фитцнудл — нарицательные имена
для вульгарного лондонского простолюдина «кокни» и для напыщенного сноба;
оба в равной степени являются для Джерома олицетворением пошлого обы¬
вателя.
Стр. 108. «То Кембеллы идут...» — боевой гимн одного из шотландских
кланов.
Стр. 115. Серпентайн—пруд в лондонском Гайд-парке. Аутригер —
специальная лодка для академической гребли.
Стр. 122. Уэссекс — в средние века самостоятельное (западно-саксонское)
королевство. В 871 г. подверглось нашествию датчан. В разгар борьбы с датча¬
нами король Этельред заболел и умер, а ему наследовал младший брат Альфред.
Во время борьбы парламента с королем...— Речь идет об эпохе английской
буржуазной революции, когда армия парламента (под командованием графа
Эссекса) сражалась против армии монархистов. Принц Оранский — Вильгельм,
штатгальтер (правитель) Нидерландов. В 1688 г. в результате так называе¬
мой «славной революции» был низложен король Яков (Джеймс) II и призван
на английский престол его зять Вильгельм. Генрих I—английский король
(с 1100 по 1135 г.), младший сын Вильгельма Завоевателя. Джон Гонт —
герцог Ланкастерский; его сын сверг короля Ричарда II и, воцарившись под
именем Генриха IV, стал (в 1399 г.) основателем Ланкастерской династии.
Стр. 132. Фэрфакс Томас—в 1645 г. сменил графа Эссекса в роли ко¬
мандующего Парламентской армией.
Стр. 139. Олдершот—город, вблизи которого расположены военно-учеб¬
ные лагеря.
Стр. 140. Альгамбра—один из театров, расположенных в лондонском
театральном квартале Лейстер-сквер.
Стр. 146. «Панч» («Петрушка») — популярный лондонский юмористи¬
ческий журнал, основанный в 1841 г.
267

Стр. 154. Георг III (1738—1820)—король из Ганноверской династии,
на престоле с 1760 г.
Стр. 158. Герцог.— Имеется в виду герцог Йоркский, второй сын Георга III,
главнокомандующий английской армией до 1827 г.
Стр. 172. Гольф и крикет— популярные в Англии игры с мячом.
Стр. 177. ...возить уголь в Ньюкасл.— Поговорка, высмеивающая бессмыс¬
ленное занятие, ибо Ньюкасл — центр добычи угля.
Стр. 178. ...сражаюсь с ней ради небесного венца.— Намек на эпизод из
аллегорической повести Беньяна «Путь паломника» (1678), где герой борется
с духом зла Аполлионом.
Стр. 183. Харденский замок—имение тогдашнего премьер-министра
Уильяма Гладстона (1809—1898), где он бывал наездами, а постоянно жил
лишь обслуживающий персонал.
Стр. 210. Маттергорн — одна из альпийских вершин.
Стр. 211. ...в год юбилея королевы Виктории... — В 1887 г. праздновалось
пятидесятилетие правления королевы.
Стр. 218. ...в районе подземной речушки Флит.— Речушка Флит, впадаю¬
щая в Темзу в пределах Лондона, была в 1765 г. заключена в трубу; она дала
имя лондонской улице Флит-стрит, где расположены редакции почти всех сто¬
личных периодических изданий. Улицу называют в шутку «Чернильной улицей».
Стр. 243. Агентство Кука — существующие поныне бюро путешествий.
Михаил Донской

СОДЕРЖАНИЕ
Трое в лодке, не считая собаки. Перевод М. Донского (гл. /—X) и Э. Ли¬
пецкой (гл. XI—XIX) 	 3
РАССКАЗЫ
Трогательная история. Перевод М. Колпакчи	143
Памяти Джона Ингерфилда и жены его Анны. Перевод В. Хинкиса	151
Человек, который хотел руководить. Перевод В. Тамохина	171
Человек, который не верил в счастье. Перевод Р. Померанцевой 	176
Падение Томаса Генри. Перевод И. Ромм 	183
О том, что не надо слушаться чужих советов. Перевод В. Тамохина	186
Дух маркизы Эплфорд. Перевод И. Бернштейн 	199
Сюрприз мистера Милберри. Перевод Каяндера	209
Как зародился журнал Питера Хоупа. Перевод 3. Журавской	217
Должны ли мы говорить то, что думаем, и думать то, что говорим? Пере¬
вод И. Бернштейн 	235
Почему мы не любим иностранцев. Перевод В. Хинкиса	240
Миссис Корнер расплачивается. Перевод В. Артемова	246
Лайковые перчатки. Перевод Е. Семеновой	258
Примечания Михаила Донского	264

Джером К. Джером
Д40 Трое в лодке, не считая собаки; Рассказы. Пер. с англ./
Примеч. М. Донского; Худож. Н. Оводкова. М.: Худож. лит.,
1984.— 269 с. (Классики и современники. Зарубеж. лит-ра.).
Джером К. Джером — известный английский писатель-юморист (1859—1927). В настоя¬
щий сборник вошли повесть «Трое в лодке, не считая собаки» — одно из лучших произведений
писателя, а также избранные рассказы.
4703000000—115	ББК 84. 4Вл
Д	134—84	И	(Англ)
028(01)-84	1
КЛАССИКИ И СОВРЕМЕННИКИ
Зарубежная литература
ДЖЕРОМ К. ДЖЕРОМ
Трое в лодке, не считая собаки
Рассказы
Редактор
Т. Блантер
Художественный редактор
В. Серебряков
Технический редактор
В. Кулагина
Корректоры
Л. Овчинникова
Т. Филиппова
ИБ № 3274
Сдано в набор 18.03.83. Подписано в печать 21.12.83. Формат 60X90'/i6. Бумага офсетная № 1.
Гарнитура «Литературная». Печать офсетная. Уел. печ. л. 17. Уел. кр-отт. 17,75. Уч.-изд. л. 19,1.
Изд. № 1-1158. Тираж 500 000 (1—200 000) экз. Заказ 4317. Цена I р. 60 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная литература», 107882,
ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19.
Отпечатано с диапозитивов Минского ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбината
МППО им. Я. Коласа, 220005, Минск, Красная, 23, в ордена Ленина тип. «Красный Пролета¬
рий», 103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.

В 1983 ГОДУ
В СЕРИИ «КЛАССИКИ И СОВРЕМЕННИКИ»
ВЫШЛИ В СВЕТ:
Я. Гоголь. Повести. Драматические произведения
И. Гончаров. Обыкновенная история
Ф. Достоевский. Преступление и наказание
В.	Короленко. Повести и рассказы
Я. Лесков. Очарованный странник. Повести и рассказы
А. Островский. Пьесы
Л. Толстой. Смерть Ивана Ильича. Рассказы
А. Чехов. Дом с мезонином. Рассказы
М. Горький. Рассказы
А. Платонов. Повести и рассказы
М. Шолохов. Рассказы
Ш. де Костер. Легенда об Уленшпигеле
Г. Уэллс. Машина времени. Война миров. Рассказы
«Поэтическая библиотека»
А. Блок. Стихотворения и поэмы
Я. Крылов. Басни
А.	Пушкин. Стихотворения
Слово о полку Игореве
Я. Хикмет. Стихотворения. Поэмы

В 1984 ГОДУ
В СЕРИИ «КЛАССИКИ И СОВРЕМЕННИКИ»
ВЫЙДУТ В СВЕТ:
Н. Гоголь. Повести. Ревизор
А. Куприн. Гранатовый браслет. Повести и рассказы
A. Пушкин. Капитанская дочка. Проза
М. Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы. Сказки
JI. Толстой. Воскресение. Рассказы
И. Тургенев. Записки охотника
Г. Успенский. Нравы Растеряевой улицы. Рассказы
JI. Леонов. Взятие Великошумска. Повести и пьесы
B. Шукшин. Рассказы
«Поэтическая библиотека»
А. Пушкин. Евгений Онегин
Ш. Руставели. Витязь в тигровой шкуре
Т. Шевченко. Кобзарь
Э. Межелайтис. Стихотворения и поэмы
С.	Михалков. Басни
А. Твардовский. Стихотворения. Поэмы

Scan Kreyder -12.09.2019 - STERLITAMAK