Л.Е.Кертман
ДЖозеф
ЕМБЕРАЕН
L и сыновья
МОСКВА
«МЫСЛЬ»
1990
ББК 63.3(4Вл 1
К36
РЕДАКЦИЯ ЛИТЕРАТУРЫ ПО ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
И МЕЖДУНАРОДНОМУ РАБОЧЕМУ ДВИЖЕНИЮ
Рецензент —
доктор исторических наук К. Б. Виноградов
0503010000-008
004(01)-90
17-90
ISBN 5-244-00417-4
© Издательство «Мысль». 1990
ПРЕДИСЛОВИЕ
а династия государственных деятелей» о ко-
д торой пойдет речь в этой книге, находилась
на авансцене политической жизни Вели-
кобритании шесть десятилетий. В 1880 г.
Джозеф Чемберлен стал министром, и с
ь тех пор до 1940 г., когда его младший сын
Невилл вынужден был уйти с поста премьер-министра,
кто-нибудь из Чемберленов входил либо в правитель-
ство, либо в «теневой кабинет», т. е. в руководящую
верхушку партии, находящейся в оппозиции. Когда в
1906 г. 70-летнего основателя династии разбил пара-
лич, его старший сын Остин уже имел за плечами
трехлетнее пребывание на посту канцлера казначей-
ства (министра финансов), т. е. по принятой в Анг-
лии «табели о рангах» был вторым человеком в пра-
вительстве. А когда в начале 1930-х годов больной
Остин практически удалился от дел, Невилл оставался
влиятельным членом руководства консервативной пар-
тии и признанным претендентом на пост ее лидера и
премьер-министра. Он и стал им в 1937 г., он — замк-
нутый, интеллектуально ограниченный, отталкиваю-
щий людей своей надменностью и бесцветностью, не
в пример широко мыслившему, динамичному, шедшему
напролом к своей цели Джозефу или отлично обра-
зованному, впитавшему весь политический опыт ан-
глийской аристократии и буржуазии, обладавшему
личным обаянием Остину.
Но не ради объяснения этого кажущегося парадок-
са стоит шаг за шагом прослеживать запутанные пе-
рипетии политической биографии трех Чемберленов.
Их жизненный путь неотделим от истории буржуаз-
ных партий Англии, истории господствующих классов
этой страны, а значит, и страны в целом и в конечном
счете — от всемирной истории.
Впрочем, и этого мало, чтобы обосновать целесооб-
разность и необходимость изучения их биографий:
жизнь каждого «рядового» буржуа неотъемлема от исто-
рии его класса и его страны. Не писать же историю
всех этих жизней!
Но в том-то и дело, что отец и сыновья Чембер-
лены были не просто английскими капиталистами,
а историческими деятелями, независимо от того, соот-
3
ветствовали ли их способности, интеллект, нравствен-
ные качества тому положению, которое они занимали
в государстве и обществе, волею обстоятельств ока-
зываясь на высоких постах. Не они были главными
творцами истории — ее творили народные массы своим
трудом, создавая материальные и духовные ценности,
своей борьбой за лучшее будущее. Масса, конечно,
состоит из личностей, но каждый отдельный «человек
массы» не играет самостоятельной роли в истории,
и, если данный рабочий не примет участия в стачке,
стачка не сорвется, как и если данный капиталист не
проголосует за свою партию, она не проиграет вы-
боры и не потеряет власть. Если же лидер партии
примет ошибочное решение, оно может существенно
повлиять на судьбу партии, а при определенных об-
стоятельствах и на судьбу всей страны.
Иными словами, исторические личности играют
относительно самостоятельную роль в истории, хотя и
не могут повлиять на общие закономерности развития
общества, которое, по классическому определению
К. Маркса, представляет собой «естественноистори-
ческий процесс». Объективные законы, как известно,
не зависят от хода мыслей, решений, деяний отдель-
ных лиц, какое бы высокое положение в обществе они
ни занимали. Но конкретный ход истории, интенсив-
ность развития тех или иных тенденций, большая
или меньшая цена, которую приходится платить наро-
дам за экономический и социальный прогресс, все
неповторимые зигзаги исторического развития во мно-
гом определяются политикой ведущих политических
деятелей.
Общие закономерности истории на уровне философ-
ской абстракции можно изучать без учета этих зиг-
загов и соответственно механизма принятия и реали-
зации политических решений. Но конкретно-истори-
ческий уровень познания, максимально приближенный
к реальному ходу событий, требует учета политичес-
кого поведения не только масс, но и тех деятелей,
которые оказывали решающее влияние на государ-
ственную политику. И здесь в дополнение к исследо-
ваниям, в которых рассматриваются социально-эко-
номические и политические события и процессы, пусть
даже с учетом роли отдельных личностей, необходимы
труды специфического жанра — жанра политической
биографии. Только специальное изучение биографии
государственного деятеля позволяет понять мотивы его
4
поведения в конкретных ситуациях, поскольку они ле-
жат не в одной лишь сфере непосредственных, сию-
минутных интересов его класса или социальной груп-
пы или его лично. Эти мотивы нередко кроются в его
мировоззрении, в системе ценностей, во взаимоотноше-
ниях с другими представителями политической элиты.
Анализируя мотивы поведения буржуазных госу-
дарственных деятелей, необходимо за их декларациями
и аргументами разглядеть подлинные движущие пру-
жины, всегда сводящиеся в конечном счете к интере-
сам определенных классов или социальных групп.
Но именно в конечном счете. Непосредственно же
буржуазный государственный деятель руководствуется
не столько интересами своего класса, сколько своим
пониманием этих интересов (которое может быть
верным или ошибочным) и своим или кем-то подска-
занным представлением о наилучшем способе реше-
ния стоящих перед классом задач. Кроме того, даже
если он искренне убежден, что действует в соответ-
ствии с задачами всего общества или хотя бы пра-
вящих кругов, личные интересы прямо или косвенно
вторгаются в процесс выработки политических реше-
ний. Речь идет не обязательно об интересах чисто ма-
териальных— они могут быть сугубо «духовными» и
сводиться к удовлетворению тщеславия, властолюбия,
престижным соображениям и т. д. При этом наряду
с декларируемыми из престижных или демагогических
соображений «принципами» в сознании каждого госу-
дарственного деятеля существуют и действительные
(пусть ошибочные и классово ограниченные) убежде-
ния, вкусы, симпатии и антипатии, хотя они нередко
меняются на разных этапах карьеры. Игнорирование
этих особенностей личности приводит к упрощенному
представлению о конкретных исторических ситуациях
в прошлом и, подчеркнем особо, может помешать пло-
дотворному диалогу в наши дни.
Своеобразие политической и государственной дея-
тельности таково, что ни одна сторона личности, жиз-
ненного опыта, мировосприятия человека, обладаю-
щего значительным влиянием на политику государства,
не остается «нейтральной» ио отношению к «профес-
сиональной» биографии. Едва ли не все черты харак-
тера государственного деятеля в определенных ситуа-
циях могут приобрести значение, выходящее далеко
за пределы его личной судьбы. Нетрудно понять, сколь
существенное влияние на характер законодательства,
5
на политические решения, формирование и эволюцию
правящей элиты, выбор альтернатив, всю атмосферу
в «коридорах власти» могут оказать такие черты, как
способность прислушиваться к чужому мнению или
нетерпимость, широта мышления или догматический
конформизм, уважение к накопленному опыту или
административный нигилизм, человечность или жесто-
кость. Перечень этих качеств можно продолжать до
бесконечности. А ведь каждое из них связано с целым
комплексом более глубоко запрятанных характеристик
личности, сложившихся под влиянием родителей, соб-
ственной семьи, друзей и, возможно, своеобразия жиз-
ненного пути. Удачлив ли был человек на всех этапах
своей карьеры или переживал жестокие падения и
разочарования, сразу ли выбрался наверх, к высоким
постам в государстве или долго ждал своего часа,
имел верных друзей или был одинок, счастливо ли сло-
жилась его личная жизнь или она приносила одни
огорчения — тут все приходится принимать в расчет.
Из сказанного очевидно, что политическая биогра-
фия не может быть только повествованием о служеб-
ной карьере политического деятеля, его политических
взглядах, решениях, методах, ситуациях, которые он
создавал или в которые попадал. И все же это не
обычная история жизни «героя». Политическая биогра-
фия представляет собой такое жизнеописание, в кото-
ром все «непрофессиональные» стороны жизни «героя»
исследуются или освещаются под таким углом зрения
и лишь в той степени, в какой они сказываются на
его взглядах, ценностях, нравственном облике и через
них — на его деятельности. Когда же речь идет о по-
литической династии, помимо личных качеств ее пред-
ставителей немалую роль играют сложившиеся в ее
недрах стереотипы поведения, «династические» инте-
ресы и пристрастия.
Политические династии — не редкость в английской
партийно-политической структуре. Уже в XVIII в.,
когда она только формировалась, крупнейшими поли-
тическими фигурами были отец и сын Уильям Питт
Старший и Уильям Питт Младший. Характерная для
олигархического режима традиция сохранилась и впос-
ледствии, когда Великобритания далеко продвинулась
по пути буржуазной демократии. Неоднократно зани-
мавший пост премьер-министра лорд Дерби, как и его
сын — министр иностранных дел в кабинете отца и в
других правительствах, были членами семьи Стэнли.
6
К аристократическому роду Сесилей принадлежали
многие политические деятели XIX и первой половины
XX в., включая двух премьер-министров: лорда Роберта
Артура Солсбери и его племянника Артура Бальфура.
Сыном видного государственного деятеля Рандольфа
Черчилля был Уинстон Черчилль.
Но и Черчилли, потомки герцога Мальборо, и дру-
гие названные династии состояли из людей «голубой
крови», входивших в аристократическую элиту и счи-
тавших себя «естественными» правителями страны.
Чемберлены же были первой и единственной полити-
ческой династией, выдвинутой промышленной буржуа-
зией. Ей они служили, ее интересы ставили превыше
всего, ее ценностями и идеалами вдохновлялись. И ее
же исторической эволюцией во многом предопределял-
ся путь, пройденный Чемберленами от начала 1880-х
годов, когда одна из умнейших женщин своего време-
ни, Беатриса Поттер, впоследствии Беатриса Вебб,
назвала Джозефа «самым способным министром ее
величества», до того бурного заседания палаты общин
в мае 1940 г., на котором прозвучали обращенные к
Невиллу слова «Ради бога, уходите».
 I 	 II JI  Ml JI J  —! —s»	ГЛАВА 1
ОСНОВАТЕЛЬ ДИНАСТИИ:
ФОРМИРОВАНИЕ ХАРАКТЕРА
«ПАРЕНЬ ИЗ ОМНИБУСА» ИЛИ «ДАМСКИЙ ДОКТОР»?
Когда в июле 1876 г. новоизбранный член
парламента Джозеф Чемберлен впервые
появился в палате общин, один из торий-
ских заднескамеечников удивленно воск-
ликнул: «Да ведь он выглядит как дамский
доктор!» ‘ Парламентарии ожидали увидеть
«красного республиканца», каковым он прослыл после
того, как, представляя на одной из конференций Бир-
мингемский республиканский клуб, заявил: «Я не ис-
пытываю большого ужаса при мысли о возможном
установлении республики в нашей стране... рано или
поздно это случится» 2. А о всесильном премьер-ми-
нистре Дизраэли позволил себе такую филиппику:
«Этот человек может сказать правду только по недо-
разумению: он появляется в палате общин и обруши-
вает на британский парламент первую ложь, которая
приходит ему в голову» 3. Респектабельная публика
была шокирована, а сам Дизраэли уничтожающе
отозвался о Чемберлене: «парень из омнибуса». Так
кто же он, этот сорокалетний джентльмен с моноклем
в глазу и цветком в петлице, сдержанный, молчали-
вый, застенчивый, подчеркивающий всем своим видом
готовность подчиниться парламентской процедуре и
традициям: опасный низвергатель основ или тихий
парламентарий, «парень из омнибуса» или «дамский
доктор»?
Одни думали так, другие иначе, но почти все
члены парламента, сидевшие как на правительствен-
ных скамьях, так и на скамьях оппозиции, чувство-
вали, что Джозеф Чемберлен сделан из другого теста,
чем они сами. Не все они принадлежали к старинным
аристократическим родам, но политическая карьера
была уготована им привилегией рождения, семейными
традициями, воспитанием, связями. Были среди парла-
ментариев люди талантливые и бездарные, трудолю-
бивые и бездельники, честолюбцы и прожигатели
жизни. Однако при всех этих различиях их связывала
принадлежность к социальной элите. Сколь бы далеко
8
ни расходились их политические взгляды, интересы,
религирзиые представления, это была достаточно
замкнутая каста с общими для всех ее членов этичес-
кими принципами и «правилами игры».
Эти правила не допускали «непарламентских выра-
жений», но были весьма снисходительны к полити-
ческой интриге, ловкому маневру, тайному сговору в
ущерб сегодняшнему противнику. Столь же снисходи-
тельно принято было относиться к манкированию пар-
ламентскими обязанностями. Многие члены парламен-
та предпочитали проводить вечера в клубах, в «све-
те», уезжать на охоту, посещать скачки. Ожидая
опасного для правительства голосования, Дизраэли пи-
сал: «Единственное, о чем мне приходится заботить-
ся,— это мои друзья. Если они меня поддержат, я все
преодолею и добьюсь триумфальной победы; но сущест-
вует ли дружба в августе?» 4 Последнее меланхоли-
ческое замечание относится к консервативным чле-
нам парламента, покидавшим в летние месяцы душный
Лондон.
Одним из важнейших правил игры было четкое
разделение частной и общественной жизни (public
life). Люди, принадлежавшие к различным партиям
и обрушивавшие с трибуны парламента или публич-
ного митинга самые тяжелые обвинения друг на друга,
были нередко в добрых отношениях. После жарких
схваток в парламенте они встречались в клубе или на
приеме у общих друзей, и чувство принадлежности к
элите означало гораздо больше, чем политические
расхождения.
Один из видных парламентских деятелей, бывший
долгое время спикером палаты общин, Д. Лоутер, рас-
сказывает о своей матери, хозяйке салона, где встре-
чались политики, юристы, художники, артисты, дипло-
маты и те, кого из-за отсутствия лучшего термина на-
зывают «людьми из общества»: «Она придерживалась
умеренно-консервативных взглядов... однако как бы
неодобрительно она ни относилась к крайним взглядам
некоторых своих радикальных друзей, их дружеские
отношения пе нарушались и не прерывались из-за по-
литических расхождений» 5.
Подавляющее большинство парламентариев училось
в так называемых «паблик скулз» —закрытых приви-
легированных школах, доступных лишь детям знати и
верхов буржуазии. Здесь они получали классическое
образование, изучали французский язык, приобретали
9
навыки политической полемики, ио главное, вращаясь
в кругу себе подобных, проникались чувством принад-
лежности к некой элитной корпорации. Они уже в
детстве и отрочестве считали себя по семейной тради-
ции сторонниками одной из политических партий.
Это о них говорилось в популярном четверостишии:
Каждый ребенок, кому настал
Час в этот мир прийти вслед за братом,
Уже — либо маленький либерал,
Либо — маленький консерватор.
Но это не мешало возникновению школьной дружбы
между «политическими противниками», и эти отноше-
ния порой сохранялись на долгие годы. И даже если
они не были знакомы в школе или вообще учились в
разное время, все равно они оставались друг для
друга итонцами или выпускниками Харроу или Регби.
Они были своими. Эту сторону «кодекса чести» вер-
хов общества едко высмеял Джон Голсуорси в зна-
менитой «Саге о Форсайтах». Бесчестный авантюрист,
нагло обманувший своих коммерческих партнеров, не
встретил осуждения со стороны баронета Монта —
потому что «они учились в одной школе».
Они учились потом в Кембридже или в Оксфорде,
и здесь появлялся новый круг знакомств, расширялись
связи, причем уже не только в рамках своего поколе-
ния; более осознанным становилось корпоративное
чувство, подкрепленное и практическими выгодами.
Окончание одного из «национальных» университетов
открывало путь к политической карьере и связывало
выпускников прочными нитями принадлежности уже
не только к социальной, но и к интеллектуальной эли-
те. Пусть лишь немногие глубоко изучали философию,
историю, литературу, право, но все-таки преимущество
систематического образования сказывалось в той или
иной мере на всех. Во всяком случае появлялся тот
налет академической образованности, та способность
процитировать «из «Энеиды» два стиха», по которой в
«свете» безошибочно узнавали «своего».
А Чемберлен явно не был «своим». Кем бы он ни
оказался — «парнем из омнибуса» или «дамским док-
тором», он «не учился с ними в одной школе». У него
была совсем иная «школа». Ничто не предвещало
сыну «старого мистера Джозефа», владельца неболь-
шой обувной фабрики в Лондоне, судьбы основателя
династии политических деятелей — ни господствующая
в среде средней буржуазии система ценностей, пи
10
положение этого класса в социальной и политической
структуре британского общества в XIX в., ни семейные
традиции. Тот слой буржуазии, к которому принадле-
жали Чемберлены, все еще рассматривал политическую
(а в английских условиях это означало парламент-
скую) деятельность как привилегию землевладельцев
и близкой к ним олигархии. Помимо давней традиции
это объяснялось и соображениями сугубо практически-
ми. Избирательная кампания требовала немалых рас-
ходов — на издание программных заявлений канди-
дата, агитационных листовок, на организацию митин-
гов, а нередко и на доставку избирателей к месту го-
лосования, на всевозможные развлечения для них и
щедрое угощение в день выборов. Парламент заседал
по 5—6 месяцев в году, и парламентарий, не полу-
чая никакого вознаграждения, должен был в эти ме-
сяцы вести образ жизни, соответствующий его общее i
венному положению. А это означало дорогой дом в сто-
лице, взносы в один или несколько клубов, поездки
в свой избирательный округ.
Годовой доход «старого мистера Джозефа» состав-
лял примерно 800 фунтов стерлингов, что соответ-
ствовало капиталу в 16—20 тысяч фунтов. Его дохо-
дов было достаточно для вполне обеспеченной жизни
большой семьи, содержания собственного дома, под-
держания респектабельных знакомств. Обладая таким
капиталом, нельзя было рассчитывать па политическую
карьеру, но зато можно было расширять «дело», не
отставая от быстро богатевших людей своего круга.
В соответствии с духом эпохи именно этот путь пред-
принимательства и обогащения считался наиболее до-
стойным для нового поколения буржуа, в этой дея-
тельности виделось «отцам» его жизненное предназна-
чение.
Джозефу Чемберлену было всего девять лет, когда
Ф. Энгельс, внимательно и не только по книгам изу-
чавший английское общество, писал: «Мне никогда не
приходилось наблюдать класса более глубоко демо-
рализованного, более безнадежно испорченного своеко-
рыстием, более разложившегося внутренне... чем ан-
глийская буржуазия... Она не видит во всём мире
ничего, что не существовало бы ради денег, и сама
она не составляет исключения: она живет только для
наживы, она не знает иного блаженства, кроме быст-
рого обогащения, не знает иных страданий, кроме де-
нежных потерь» 6.
11
К тому времени, когда Джозеф начал самостоя-
тельную жизнь бизнесмена, английская буржуазия по-
лучила все, что ей требовалось, чтобы удовлетворить
страсть к наживе. Не только те, кто находились на
высших ступенях социальной иерархии: старинные
аристократические семейства, владевшие быстро до-
рожавшей землей, банкиры Сити, судовладельцы и
крупнейшие торговцы Лондона, Ливерпуля, Глазго,
Гулля, железнодорожные магнаты, не имели причин
жаловаться на судьбу, но и собственники текстиль-
ных, железоделательных, машиностроительных заводов
и фабрик.
Намного опередив другие страны по уровню про-
мышленного развития, Англия стала «мастерской
мира», и это монопольное положение обеспечивало
английской буржуазии «блаженство» быстрого обога-
щения. Необъятные колониальные владения,, господство
на мировых водных путях, стабильность фунта стер-
лингов приносили ей не только материальные выгоды,
но и уверенность в превосходстве над иностранными
конкурентами и ощущение прочности своего места под
солнцем. Психология английского буржуа середины
прошлого века — это во многом психология мистера
Домби, лишь немного утрированная под гениальным
пером Диккенса: «Земля была создана для «Домби
и сына», дабы они могли вести на ней свои торговые
дела, а Солнце и Луна были созданы, чтобы давать
им свет... звезды и планеты двигались по своим ор-
битам, дабы сохранять систему, в центре коей были
они».
В результате реформ, проведенных в 40-е годы и
доведенных до конца в последующие десятилетия,
исчезли все ограничения промышленной и торговой
деятельности. Принципы фритредерства были приняты
практически всеми партиями. Чем меньше шагов пред-
принимает правительство, тем ниже налоги; в услови-
ях невмешательства государства в экономику капи-
талист сам сумеет использовать свободную стихию
рынка. Как очень точно сформулировал один англий-
ский историк, «совет, который давали правительствам
сельское хозяйство, промышленность и торговля, был
таким же скромным и благоразумным, как просьба
Диогена к Александру: «Отойди и не заслоняй мне
солнце»» 1.
Это была викторианская Англия, золотой век ан-
глийского капитализма, о котором уже в начале XX в.
12
начали тосковать (и поныне тоскуют) не только дамы
из «общества» и удалившиеся от дел рантье, но и кон-
сервативные политики, журналисты, историки. В обоб-
щенном виде, хотя и не без иронического налета, это
отношение последующих поколений к той эпохе сфор-
мулировал известный консервативный историк Ш. Лес-
ли: «Когда царствовала королева Виктория, курс кон-
солей был прочным. Господь несомненно был на небе,
и все шло хорошо в этом мире» 8. Один из ведущих
буржуазных историков, Г. Гуч, выступая на этот раз
в качестве мемуариста, писал: «Викторианцы, за не-
многими исключениями, были оптимистами... Нацио-
нальная солидарность была гарантирована не только
привычкой к компромиссу, превратившейся в инстинкт,
но и всеобщим признанием институтов и идей...» 9
Господствующие классы после парламентской ре-
формы 1832 г. достигли действительно компромисса,
который устраивал всех, и — при отсутствии непосред-
ственной угрозы со стороны угнетенного класса —
это составляло социальные истоки викторианского
благополучия. В рабочем классе, и особенно в его
организованной части, преобладали теперь реформист-
ские тенденции. Бурный рост промышленности давал
квалифицированным рабочим более или менее прочную
гарантию занятости, обеспечивал формирующейся ра-
бочей аристократии относительно высокий уровень
жизни и примирял ее с системой в целом. Объектив-
ные условия способствовали развитию соглашатель-
ской психологии, стремлению приспособиться к сущест-
вующим условиям, добиваясь новых уступок со сторо-
ны предпринимателей. Этой социально-экономической
ситуацией в стране и преобладающей в буржуазной
среде духовной атмосферой определяются многие
черты характера Джозефа Чемберлена: не только
оптимизм, уверенность в своих силах, деловая хватка,
но и безоговорочное принятие существующей социаль-
ной системы и готовность к компромиссам. Все это
объединяло его с господствующим классом в целом и
с теми его политическими представителями, которые
сидели и на передних, и на задних скамьях палаты
общин.
Те из современников, которые пытались характери-
зовать Чемберлена в понятиях социальной психологии,
неизменно подчеркивали его буржуазность. «Чемберлен
по своей сущности — человек из британского среднего
класса, даже из той страты, которую обычно называют
^3
низшим средним классом» 10,— писал автор интересных
эссе но парламентской истории Д. Маккарти. Англий-
ское выражение «средний класс» в то время означа-
ло именно буржуазию» и в этом смысле «middle class»
нередко употребляется в англоязычной литературе и
теперь, несмотря на то что сложилось имеющее совер-
шенно иное значение понятие «средние слои».
Влиятельный историк и автор биографии Джозефа
Чемберлена Чарльз Петри так характеризовал его
родительский дом: «Чемберлены всегда были типич-
ной английской буржуазной семьей, и их жизнь и их
окружение были такими же, как у десятков тысяч их
современников» н. И это, конечно, верно, так как и по
происхождению, и по источнику дохода, и по характеру
деятельности почти до сорокалетнего возраста Чем-
берлен был типичным буржуа. Еще более верно то,
что на всех этапах своего бурного и полного неожи-
данных поворотов политического пути он отстаивал
интересы именно этого класса. Чемберлен впитал
многие типологические черты британского капита-
листа. но было в нем и нечто не укладывающееся
полностью в этот образ. И только этой социальной
ролью не объяснить глубокую противоречивость лич-
ности Чемберлена, а значит, и его воздействие на по-
литическое развитие Англии.
Если образ «дамского доктора», каким он пока-
зался (может быть, и хотел показаться?!) новым кол-
легам, вполне соответствует психологическому типу
буржуа, давно уже утратившему мятежный дух ушед-
шей в далекое прошлое эпохи буржуазной революцион-
ности, то откуда же иной облик — «красного респуб-
ликанца» и «парня из омнибуса»?
ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО «ГЕРОЯ И ЛИДЕРА»
Чемберлены принадлежали к гонимой секте унита
риев — крайнему направлению в английском нонкон-
формизме, и это обстоятельство в той или иной мере
сказывалось на системе взглядов и этических прин-
ципов членов широко разветвленного семейства. Осо-
бенности образа жизни и мировоззрения связывали
буржуа-унитариев в один тесный клан и в то же вре-
мя отделяли от основной массы буржуазных семейств.
Возникнув на континенте в качестве одного из
направлений протестантизма еще в эпоху Реформации,
это течение вскоре оказалось в оппозиции не только
14
к католицизму, но и к самому ортодоксальному про-
тестантизму. Католики, кальвинисты, лютеране в стра-
нах континента, господствующая англиканская церковь
на Британских островах жестоко преследовали упита-
риев. Формальные правовые ограничения постепенно,
по мере развития буржуазной демократии, уходили в
прошлое, но в господствующем общественном мнении
унитарии оставались еретиками и вероотступниками.
Даже такой просвещенный человек, как выдающийся
государственный деятель, лидер либеральной партии
У. Гладстон, был в то время убежден, что «каждый
унитарий, само собой разумеется, никогда не обретет
спасения души». Когда его брат женился на «во всех
отношениях обаятельной особе», но воспитанной в
семье унитариев, ему «мучительно трудно было при-
мириться с этим» 12.
Это воспоминание относится к 1836 году, году рож-
дения Джозефа Чемберлена. Естественно, что семейст-
ва унитариев предпочитали замыкаться в кругу еди-
новерцев.
Времена религиозного фанатизма давно прошли,
к диссидентам относились теперь терпимо, молчаливо
признавая их право на собственные верования и
убеждения, но все же стена отчуждения стояла между
ними и англиканским большинством, к которому приг
надлежали и сам монарх, и двор, и «свет», и знат-
ные торийские и вигские семейства, и значительная
часть буржуазии всей нации.
Если по отцовской линии семейная традиция по-
рождала аскетически-суровое представление о предназ-
начении человека в этом мире (труд, бережливость,
служение ближнему, долг перед богом и людьми), то
от матери и ее родни шли и другие импульсы. Кэ-
ролайн Харбен, хотя и принадлежавшая к семейству
буржуа-унитариев, была человеком иного склада:
жизнь для нее, несмотря па глубокую религиозность,
была не только служением некоему долгу и более или
менее точным повторением пути, пройденного старшим
поколением. Жизнь многообразна, и в ней есть не
только труд, долг, бог, но и радости человеческого
общения, и знания, имеющие самоценность независимо
от того, можно ли их «пустить в дело».
Породнившись с семьей Чемберленов, она принесла
с собой мироощущение человека, который знает «иное
блаженство, кроме быстрого обогащения, и иные стра-
дания, кроме денежных потерь». Она принесла и но-
15
вые семейные связи, новый круг общения, причем с
людьми, более широко мыслящими, с разнообразными
интеллектуальными интересами. В домах ее братьев и
сестер (а у ее отца Генри Харбена было 18 детей)
часто встречался едва ли не весь разветвленный клан
с многочисленными детьми разных поколений—ку-
зенами и кузинами ее первенца Джо. Одна из них го-
ворила впоследствии первому биографу Д. Чемберлена,
известному журналисту Д. Гарвину, что люди этого
круга «были очень далеки» по уровню интеллигент-
ности от того, что обычно имеют в виду, когда гово-
рят о «лавочниках».
В этом кругу и проходило детство Джозефа. Но сви-
детельству той же кузины, для «массы двоюродных
братьев и сестер... Джозеф был героем и лидером».
Мальчишки и девчонки во главе с Джозефом совер-
шали долгие прогулки и увлекались такими сомнитель-
ными детскими забавами, как обманные звонки в двери
чужих домов. Их «герой и лидер» организовывал
игры, любил рассказывать истории о привидениях, в
10-летнем возрасте написал трагедию, а затем — коме-
дии и фарсы, устраивал домашние спектакли с репер-
туаром собственного сочинения, охотно танцевал, мно-
го времени проводил за игрой в шахматы с отцом.
Он много читал, и не только Диккенса, которого
очень любил, но и книги по истории, экономике и дру-
гим наукам, позднее посещал лекции, выставки в
Гайд-парке. В начальной и средней школе он не об-
наруживал выдающихся способностей, хотя учился
упорно, настойчиво и даже получал награды за ус-
пехи по математике, латыни и французскому языку.
Но Джозеф был замкнут, мало общался с товарищами
и не склонен был подчиняться стилю жизни большин-
ства. Он, например, не любил спорт и не занимался
им, что, конечно, не способствовало популярности в
среде школьников и явно противоречило традициям ан-
глийской школы. Видимо, здесь складывалась или
проявлялась такая черта характера, как гипертрофи-
рованное тщеславие. Не рассчитывая быть первым в
спортивных играх, он предпочитал вовсе в них не
участвовать, хотя это, конечно, было связано с нема-
лыми моральными издержками. Он чувствовал себя
хорошо лишь там, где мог быть «героем и лидером»,
где его так и воспринимали окружающие. Здесь он
считался веселым, изобретательным, даже обаятель-
ным. Но здесь он был «центром целой котерии обо-
16
жающих кузин и кузенов», как писала уже неодно-
кратно упоминавшаяся свидетельница его первых
«светских» успехов. В семейном архиве сохранилось
несколько программ домашних спектаклей, рассылав-
шихся в виде приглашения членам разветвленного
клана и немногим близким семьям. Автор спектакля —
не всегда Джозеф, но роль главного героя неизменно
исполнял, как сообщали программы, «мистер Джозеф
Чемберлен».
Угрюмость же и замкнутость Джозефа в школе
лишь проявление неуверенности в себе и болезнен-
ного тщеславия, тщательно скрываемых под маской
британской холодности и сдержанности. Это, конечно,
сугубо индивидуальная черта характера, и в юности
она окрашивала лишь внутреннюю жизнь и поведе-
ние «молодого мистера Джозефа». Но по мере накоп-
ления делового и социального опыта, приобщения к
политической деятельности сложное переплетение
неуверенности в себе и внешней агрессивности, неудов-
летворенного тщеславия и жажды успеха, трезвой са-
мооценки и стремления быть «героем и лидером»,
оставаясь особенностью личности Чемберлена, во мно-
roivi совпадало с социально-психологическим комплек-
сом, свойственным английской буржуазии той эпохи.
Таким образом, в процессе становления личности
Джозефа Чемберлена можно обнаружить три слоя,
постоянно взаимодействующие и создающие неповто-
римый облик этого государственного деятеля: общеклас-
совая основа личности, специфика диссидентской микро*-
среды и сугубо индивидуальные склонности, заложен-
ные в генетическом коде или сформированные семей-
ными обстоятельствами.
МОЛОДОЙ БИЗНЕСМЕН
В 1852 г., когда Джозеф окончил среднюю школу,
дающую право па поступление в университет, только
его мать настаивала на продолжении образования.
Отец же, у которого было пятеро сыновей, не считал
возможным ставить старшего в привилегированное
положение, а на обучение всех средств не хватило бы.
Два года Джозеф был рабочим на отцовской фабрике,
причем положение наследника, хозяйского сына не
освобождало его от выполнения всех обязанностей
наравне с другими рабочими. Кроме того, он знако-
мился с ведением счетов торговыми сделками и всем
17
комплексом деловых связей отца. Он должен был изу-
чить обувное производство полностью, овладеть всеми
операциями, чтобы потом руководить предприятием со
знанием дела. Конкретные навыки и знания, получен-
ные в эти годы, впоследствии не понадобились. Но
привычка вникать во все детали производства и любой
проблемы, с которой его сталкивала жизнь, осталась
навсегда, стала чертой характера и во многом способ-
ствовала успехам и в бизнесе, и в политике.
18-летним юношей Джозеф стал представителем
отца в только что основанной в Бирмингеме фирме
«Нетлфолд и Чемберлен». Этот город оказался старто-
вой площадкой для его карьеры в качестве предпри-
нимателя, а затем и политического лидера. Здесь он
прошел школу деловых отношений и к концу 1850-х
годов превратился из начинающего дельца в опытного
и преуспевающего промышленника. С самого начала на
Джозефа были возложены торговые операции, реклама,
взаимоотношения с другими фирмами, т. е. собственно
бизнес.
Покупателями продукции «Нетлфолда и Чембер-
лена» (болты и гайки) были промышленные пред-
приятия. Общаясь с их опытными руководителями,
Чемберлен постепенно входил в среду капитанов про-
мышленности. Ее нравы, обычаи, ценности станови-
лись и его жизненными принципами. Его честолюбие,
как и его интересы, было подчинено одной цели —
процветанию фабрики. С 9 часов утра до 6 часов ве-
чера он находился в фабричной конторе, руководил ра-
ботой клерков, принимал деловых партнеров, вел
переписку с поставщиками и заказчиками, изучал
рынок, задумывал и осуществлял организационные
новшества.
Привычка к упорному труду, чувство ответствен-
ности, стремление к успеху - все это помогло доволь-
но быстро приобрести деловую хватку, и конкуренты
вскоре почувствовали, что она бывает мертвой.
Вечерами, в кругу местных богатых унитариев, в
котором Чемберлен сразу ощутил себя своим, он вы-
глядел скромным молодым человеком, достаточно об-
разованным и воспитанным, приятным собеседником.
Он жил в самом комфортабельном районе, не без ще-
гольства одевался, а вскоре в глазу его появился мо-
нокль — излюбленная карикатуристами деталь, впо-
следствии неизменно обыгрывавшаяся па страницах
английской и зарубежной печати. Постепенно исчезли
18
скованность в поведении, угрюмость и замкнутость.
Даже в деловой обстановке он становился непринуж
денным и обходительным.
Но бизнес есть бизнес! Никакие соображения, кро-
ме интересов фирмы, не принимались в расчет, ника-
ким чувствам, кроме жажды обогащения, здесь не было
места. Конкуренты разоряются? Тем лучше! «Боливар
не вынесет двоих!»—эта несложная мораль амери-
канского бизнесмена вполне соответствовала прин-
ципам английского буржуа, хотя здесь она прикры
валась флером лицемерия. В характере Чемберлена
появилась та жестокость и безжалостность, тот гиперт
рофированный индивидуализм, которые неизбежны в
той или иной мере для преуспевающего дельца. Но
Чемберлену эти качества были отпущены без всякой
меры!
Жизнь как бы распалась на две неравные части.
Как добрый унитарий, он вставал по воскресеньям
в 6 часов утра, чтобы до завтрака провести уроки в
церковной школе, не жалел времени на подготовку к
лекциям но истории, которые читал в вечерних школах.
Друзья-унитарии уже в 1854 г., почти сразу после
приезда, привлекли его к участию в «Дискуссионном
обществе», где Чемберлен, преодолевая застенчивость
и косноязычие, выступал по самым разнообразным
вопросам политики, психологии, литературы, и здесь
он приобретал репутацию веселого и компанейского
человека. Он по-прежнему много читал — но исто-
рии, экономике, архитектуре, географии, биологии, так
что впоследствии такой высокообразованный интел-
лектуал, как Джон Морли, признавал: «Если иметь в
виду книги, которые стоит читать, то Чемберлен бо-
лее начитан, чем большинство наших политических
»»	<3
деятелей...»
Но все это было лишь где-то на втором плане.
Стержнем жизни оставался бизнес. Его фирма распо-
лагала патентом на американское изобретение, куп-
ленным Нетлфолдом во время Первой мировой про-
мышленной выставки, проведенной в Лондоне в 1851 г.
Резко повышая производительность труда, оно давало
возможность организовать массовое производство
гаек на крупном предприятии современного типа.
С самого начала было ясно, что мелкие мастерские,
которые преобладали в этой отрасли производства,
не выдержат конкуренции: фирма «Нетлфолд и Чем-
берлен» шла в ногу с техническим прогрессом, у нее
19
были капиталы, все преимущества крупного произ-
водства и — энергия, организаторский талант, пред-
приимчивость молодого Джозефа Чемберлена. Он про-
давал дешевле, рабочим платил больше, и фабрика
быстро росла, как росли и капиталы, и влияние в го-
роде, и ненависть побежденных конкурентов. «Безжа-
лостный монополист» — такова была самая мягкая
из кличек, которые он заслужил.
Масштабы производства требовали завоевания не
только внутреннего, но и внешнего рынка. В отличие от
большинства английских промышленников, которые в
условиях монополии на мировом рынке не желали, да
и не умели приспосабливаться к вкусам потребителей,
молодой делец не считал вкусы и привычки иностран-
ных покупателей странной причудой, которую унизи-
тельно принимать в расчет. «Покупатель всегда
прав!» — из этого он исходил, когда энергично взялся
за освоение французского рынка. Французам чужда
английская система мер и весов? Что ж, «Нетлфолд
и Чемберлен» в торговле с ними переходит на деся-
тичную систему. Они привыкли получать гайки в
чистых пакетах стандартного размера, завернутых в
голубую бумагу,— пожалуйста, завернем по-вашему!
С покупателями предпочтительно говорить на их языке:
так легче устанавливаются контакты и взаимопонима-
ние. И Чемберлен, немного владевший французским
еще в школе, начинает всерьез изучать этот язык.
Ежедневно к завтраку приглашается француз, спе-
циально для этой цели. Вскоре Чемберлен уже решает-
ся говорить по-французски, что не так уж часто
встречалось в его среде.
Французский язык в Англии все еще был языком
знати, светских салонов, им владели выпускники Итона
и Дерби, Оксфорда и Кембриджа, но «деловые люди»
считали его для себя ненужной роскошью. «...Зауряд-
ный английский фабрикант,— писал Энгельс, отлично
знавший эту среду по многолетнему личному обще-
нию,— считал унизительным для англичанина говорить
на другом языке, кроме своего собственного...» 14
Только те промышленники, которые занялись полити-
кой, попали в парламент, стремились к министерским
постам, призывали буржуазную молодежь изучать
французский язык — иначе они окажутся в трудном
положении «в обществеэ.
Услышал ли этот призыв Чемберлен? Надеялся ли
он проникнуть в среду, где будет чувствовать себя
20
человеком второго сорта, если ие сможет вовремя
блеснуть французским афоризмом? Он не был на-
столько богат, чтобы рассчитывать «позолотить герб*
какого-нибудь древнего рода, женившись на девушке
«из общества». Да и вряд ли его устроила бы жена,
стоявшая выше в социальной иерархии. Нет, он уха-
живал за девушкой из своего круга и в двадцать пять
лет женился на дочери зажиточного унитарна Гарнет
Кенрнк.
И все-таки есть основание полагать, что уже в
молодости честолюбие Чемберлена не ограничивалось
успехами на поприще бизнеса. Французский язык, мо-
жет быть, осваивался только по деловым соображе-
ниям, но, конечно, не для бесед с торговыми партне-
рами завел Чемберлен записные книжки, в которые
заносил цитаты из книг писателей, историков, мемуа-
ристов. Это делалось и не просто в целях самообра-
зования. Были у него и обычные конспекты книг по
истории и литературе — свидетельство добросовестной
подготовки к лекциям в воскресной школе. Однако
выписки в прозе и стихах имели другое предназначе-
ние.
В «Дискуссионном обществе» Чемберлен не про-
пускал случая выступить едва ли не по любому об-
суждаемому вопросу, целеустремленно тренируясь в
ораторском искусстве. На полях его записных книжек
сохранились любопытные заметки: даты и места ис-
пользования данной цитаты. Иначе говоря, они нужны
были для украшения речей, и начинающий оратор,
очевидно, очень боялся конфуза: как бы не повторить
в одной и той же аудитории броскую фразу, четверо-
стишие или анекдот. Кстати, анекдоты тоже тщательно
записывались, нумеровались, отмечались специально
разработанными индексами. Коллекция анекдотов по-
стоянно пополнялась — исторические, бытовые, амери-
канские, негритянские... Эти записные книжки всегда
находились в идеальном порядке и велись с такой же
тщательностью, как конторские книги. Его успехи в
«Дискуссионном обществе» получили и формальное
признание: уже в 1858 г. он был избран казначеем,
затем — секретарем, в год женитьбы (1861 г.) —
вице-президентом, а потом неоднократно избирался
президентом. Если бы ораторские упражнения были
для Чемберлена просто хобби, вряд ли этот прагматик,
человек дела, уделял бы им столько времени, внима-
ния, душевных сил.
21
Видимо, Чемберлен уже подумывал о таком жиз-
ненном пути, при котором понадобятся и ораторские
навыки, и запас острот для публичных выступлений,
и даже в далекой перспективе — французский язык.
Почему бы и нет? Уверенность в себе росла вместе
с процветанием фирмы; хотя исходный капитал был
дан отцом, Чемберлен в качестве крупного предприни-
мателя был и ощущал себя одним из тех, кого назы-
вали «self-made man», т. е. человеком, который «сам
себя сделал», разбогател за счет собственной энергии
и удачи. Нельзя ли сделать себя и политиком? Госу-
дарственным деятелем? Человеку с его темпераментом
и тщеславием уже становилось тесно в фабричной
конторе и в респектабельных, но скучноватых гости-
ных бирмингемских унитариев. А в то время в Англии
не было другой сферы, кроме политики, где человек,
привыкший и жаждущий быть «героем и лидером»,
мог удовлетворить свои честолюбивые стремления.
Ни актер, ни спортсмен, ни писатель, ни генерал
не мог рассчитывать на такое внимание публики, как
популярный политический деятель. Его приезд в город
был событием, многотысячные митинги по нескольку
часов слушали его речи, а газеты сообщали о каждом
его шаге. Даже те обыватели, которых не интересовало
содержание обсуждавшихся законопроектов, следили за
парламентскими баталиями, как за боксерским поедин-
ком. Политика была не только действительным столк-
новением интересов и взглядов. Она была игрой, зре-
лищем, спортом, и «человек с улицы» в Англии XIX в.
так же знал имена министров и видных парламента-
риев, как сегодняшний «средний англичанин» — имена
кинозвезд и футболистов.
Для успеха в политике надо было прежде всего
научиться выступать перед публикой. В те времена
роль устной речи была неизмеримо большей, чем впо-
следствии. Не только в деревне, но и в городах было
множество неграмотных людей, и даже те, кто имел
лишь начальное образование, не читали газет: они были
рассчитаны на «джентльменов» и слишком сложны.
Парламентское правление, говорил известный либе-
ральный историк и публицист Маколей, есть «правле-
ние говорением» (government by speaking).
Чемберлен отнюдь не был прирожденным оратором,
и он знал это. Вот откуда его увлечение «Дискусси-
онным обществом», тщательная подготовка к выступ-
лениям, накопление цитат и анекдотов. К политике
22
он шел не потому, что хотел отстаивать какую-то про-
грамму или систему взглядов, не для борьбы за инте-
ресы своего класса. Все это придет потом; пока же по-
литика нужна была ему как новое поле деятельности.
Если он и собирался за что-то бороться, то — за воз-
вышение Джозефа Чемберлена, за вожделенное поло-
жение «героя и лидера».
ДЖОЗЕФ ЧЕМБЕРЛЕН И «ЕГО» РАБОЧИЕ
Сколько-нибудь четких политических взглядов у Чем-
берлена в ту пору не было. Он, разумеется, считал
себя либералом, как все семейства Чемберленов, Кен-
риков, Нетлфолдов, Харбенов, как вообще почти все
нонконформисты и подавляющее большинство промыш-
ленной буржуазии. Тори, или консерваторы, были в
то время еще партией аристократии и «сельских
джентльменов», превыше всего ставившей интересы
землевладельцев. Вынужденные согласиться на фрит-
редерскую политику, они по мере сил тормозили прове-
дение дальнейших реформ, объявив себя партией за-
щиты трона, англиканской церкви, традиций; непо-
нятно было только, от кого они собирались все это
защищать. Естественно, среди просвещенных бирмин-
гемских буржуа почти не было сторонников консер-
вативной партии.
Но и либеральная партия была столь сложным
конгломератом различных группировок, что объявить
себя либералом еще не значило определить свои по-
литические позиции. Фритредерство, свобода личности,
постепенная модернизация государственного строя,
индивидуализм, религиозная терпимость — вот, пожа-
луй, все, на чем в той или иной мере сходились люди
либеральных воззрений, но в эти понятия они вкла-
дывали порой отнюдь не одинаковое содержание.
Ведущие позиции в партии все еще принадлежали
старинным вигским семействам герцога Девоншир-
ского, герцога Бедфорда, графа Грея, перебежчика от
тори лорда Пальмерстона и другим представителям
знати. Это о них одйн из лидеров раннего радикализма
говорил: «Нет реальной разницы между вигской и то-
рийской кликами, кроме той, что существовала всегда,
а именно тори хотели бы так поднять королевскую
власть, чтобы она могла попирать аристократию и
народ, в то время как виги желают учредить аристокра-
тическую олигархию, чтобы попирать короля и на-
род» 15.
23
Обладатели гигантских поместий, замков, титулов
и громких имен, вигские лидеры были так же далеки
от народа и даже от «среднего класса», как верхушка
консервативной партии. Но они проявили большую
гибкость, взяв на вооружение лозунг расширения
избирательного права и проведя в 1832 г. соответст-
вующую реформу. Это обеспечило им поддержку (впро-
чем, лишь временную) промышленной буржуазии; пе-
рейдя на фритредерские позиции, виги сделали союз
с ней более прочным. Теперь, в середине века, они
все еще стригли купоны с капитала, нажитого этим
вынужденным либерализмом. Но держаться во главе
партии только за счет прошлого было не так просто.
Поэтому они время от времени поговаривали о новых
реформах и даже вносили некоторые билли — впро-
чем, лишь тогда, когда были уверены, что они прова-
лятся в нижней или, в худшем случае, в верхней па-
лате. В действительности же они больше не хотели
никаких реформ; притворство и противоречивость, пи-
сал Маркс, «составляют сущность вигизма» 16.
Бирмингемские либералы, с которыми Чемберлен
повседневно встречался по делам фирмы, в «Дискусси-
онном обществе» и просто в часы вечернего досуга,
вигов не любили, справедливо считая силой, задержи-
вающей дальнейшее возвышение «промышленных
классов», осуждали их аристократизм, втайне завидуя
их светскому лоску, близости ко двору, всему образу
жизни лондонского «большого света». Но их терпели,
все еще полагая, что без клики наследственных поли-
тиков, обладающих образованием, опытом, связями,
не обойтись. Представить себе кого-нибудь из своей
среды в роли премьер-министра, или главы партии,
или посла — на это явно не хватало воображения!
Леволиберальные (или радикальные) круги требовали,
однако, активной политики реформ: некоторого рас-
ширения избирательных прав, доступа в парламент,
демократизации государственного аппарата.
Таково было положение в «великой либеральной
партии», к которой Чемберлен примыкал и в судьбах
которой ему предстояло сыграть столь значительную
роль. Нет оснований полагать, что у него сложились
какие-либо разработанные, выношенные идеи, су-
щественно отличающиеся от расхожих радикальных
лозунгов. За исключением, впрочем, одного, но зато
первостепенного вопроса.
Еще в 40-х годах Дизраэли забил тревогу по по-
24
воду того, что в Англии сложились «две нации» —как
известно, именно такой подзаголовок он дал своему
роману «Сибилла». Это было предостережение, адре-
сованное верхам общества; выход из положения ав-
тор видел только в разумной политике «высшей на-
ции», руководимой «естественными» лидерами из знати,
по отношению к низшей. «Две нации» не могут пре-
вратиться в одну — такой вывод логически вытекал из
торийского радикализма, и только патерналистское от-
ношение к низшим может смягчить противоречия.
Однако, сколь бы наивны ни были предлагаемые
лекарства, сам диагноз был поставлен весьма прони-
цательно.
В это же время Энгельс, всесторонне описав и про-
анализировав положение рабочего класса в Англии,
пришел к выводу, что «английский рабочий класс с те-
чением времени стал совсем другим народом, чем анг-
лийская буржуазия... Рабочие говорят на другом диа-
лекте, имеют другие идеи и представления, другие нра-
вы и нравственные принципы, другую религию и поли-
тику, чем буржуазия. Это два совершенно различных
народа, которые так же отличаются друг от друга,
как если бы они принадлежали к различным ра-
сам...» 17.
Именно эта ситуация «двух наций» вызывала бес-
покойство в верхах общества, тем более что «вторая
нация» грозно и недвусмысленно заявила о своем по-
литическом пробуждении в героическую эпоху чартиз-
ма. Работая в 1852—1854 гг. на фабрике отца, Джо-
зеф непосредственно соприкасался с теми, кто уча-
ствовал в этом великом движении, кто подписывал
хартию и шел в рядах манифестантов, пытавшихся про-
рваться к парламенту в апреле 1848 г. Для него они были
не абстрактной «толпой», «агитаторами» и «смутья-
нами», а вполне конкретными людьми, добивающи-
мися политических прав. Он, конечно, знал, что в роли
рабочего ему предстоит быть недолго, но все-таки он
проводил среди рабочих десять часов в день, слушал
их разговоры, участвовал в спорах, из первых рук
получал представление об их нуждах, взглядах, стрем-
лениях. Воспитанный в семье, всегда поддерживавшей
борьбу против дискриминации по религиозному приз-
наку, Джозеф вряд ли мог оставаться безучастным к
их аргументам. Во всяком случае, впоследствии им неод-
нократно высказывалась мысль, что закон несправедлив
не только к нонконформистам, но и к рабочему клас-
25
су и что эти две силы должны объединиться против
общего врага. Это убеждение сложилось у него уже в
Бирмингеме, чему способствовали особенности социаль-
ной структуры этого города в 1850-х годах. Знаме-
нитый лидер фритредерского движения Ричард Коб-
ден в это время писал: «Социальное и политическое
положение в этом городе гораздо здоровее, чем в Ман-
честере; это объясняется тем, что промышленность
этого металлообрабатывающего района развивается
мелкими предпринимателями, у которых работают
по нескольку мужчин и мальчиков, а иногда только
один-два ученика, в то время как крупные капитали-
сты в Манчестере составляют аристократию. Здесь все
классы общаются более свободно, чем в ланкаширском
городе (Манчестере.— Л. К.), где глубокая и непрохо-
димая пропасть отделяет рабочих от предпринимате-
лей» 18. Здесь «класс хозяев» не привык бояться своих
рабочих. Идея общности интересов «промышленности»
в борьбе против землевладельцев, лордов, знати ле-
жала в основе того неравного союза между рабочими
и предпринимателями, который существовал в Бир-
мингеме.
Но эта социальная структура и этот тип взаимо-
отношений между рабочими и хозяевами мелких пред-
приятий уже начали уходить в прошлое. Никто не
мог остановить неизбежный процесс роста крупной
промышленности, а следовательно — разрушения той
почвы, которая порождала иллюзию общности интере-
сов класса пролетариев и класса капиталистов. Чем-
берлен видел это лучше других, потому что он сам,
своими руками разрушал систему мелкого предпри-
нимательства.
Капиталист возвышался над сотнями рабочих, он
все больше отличался от них по образу жизни, внеш-
шему облику, языку, и в этом таилась немалая опас-
ность. Чемберлен чувствовал ее, несмотря на то что
в Бирмингеме пока сохранялась атмосфера относи-
тельного классового мира. Он старался поддерживать
личные отношения с рабочими, находил время для дол-
гих бесед, шутил, выслушивал их претензии, готов был
идти навстречу просьбам раньше, чем они становились
требованиями. Чемберлен, конечно, не мог непосред-
ственно общаться со всеми «своими» рабочими, хотя
и старался помнить имена и семейное положение всех.
Нужны были какие-то новые формы общения, новые
способы маскировки социальных граней, и Чемберлен
26
искал их, широко применяя опыт других капитали-
стов, экспериментируя, отбирая то, что ему представ-
лялось наиболее важным. Так зарождались некоторые
принципы будущей политической программы Чембер-
лена. Он вообще был прагматиком, и о взглядах его
легче судить по тому, что он делал, чем по тому, что
писал или говорил.
На фабрике проявлялась забота об улучшении
условий труда, санитарном состоянии цехов, освещении
рабочего места. Была издана касса взаимопомощи,
управляемая самими рабочими (но казначеем и глав-
ным советчиком был Чемберлен), вечерняя школа, гром-
ко именовавшаяся «рабочим институтом». Фирма орга-
низовала бесплатную библиотеку. Был и дискуссионный
клуб, который Чемберлен сам любил посещать, высту-
пать в прениях, поощрял участие в нем рабочих и
клерков. Был и просто клуб — место вечерних развле-
чений, куда Чемберлен нередко заглядывал. Один из
рабочих — членов клуба вспоминал: «Комната была
полна жизни, когда он приходил — остроумный и
оживленный», приносил с собой «умственный фер-
мент, какого не было никогда раньше».
Чемберлен исподволь нащупывал пути к поддержа-
нию классового мира. Помимо небольших подачек,
обеспечивающих сносные условия жизни (а при рас-
тущих доходах фирмы это происходило совершенно
безболезненно для ее бюджета), надо непосредственно
влиять на сознание рабочих, на их взгляды, вкусы,
привычки. Пусть у людей будет больше социальных
ролей, чтобы главная — классовая — роль в обществе
отступила в их представлении на второй план по срав-
нению с другими ролями. Ты — рабочий, но ты еще
член определенной религиозной общности, в которую
входят и люди из других классов. Он — капиталист,
но еще член твоего дискуссионного клуба, где ты мо-
жешь соглашаться или не соглашаться с его взглядами,
и в этом смысле ты ему равен.
Как человек практического действия, не идущий в
анализе встающих перед ним проблем дальше «здра-
вого смысла», он не очень задумывался над глубо-
кими социальными истоками существования «двух на-
ций». Невооруженным глазом можно было видеть
только внешние проявления этого опасного состояния:
люди резко отличались по одежде, воспитанию, пове-
дению, языку. Это плохо постольку, поскольку под-
черкивает классовые различия. Значит, надо дать ра-
27
бочим возможность приличнее одеваться, получать
некоторое образование, имитировать поведение «джен-
тльменов». Тогда будет легче наладить «человеческие
отношения», они станут доступнее, приятнее для обеих
сторон, расширится сфера общения, тематика бесед,
появится общий круг интересов. Вот почему Чембер-
лен так много внимания уделял образованию рабочих
и их детей, видя в этом едва ли не единственный путь
к решению главных задач своего класса. Сказывались,
конечно, и личные склонности, и педагогический опыт,
приобретенный в лондонских и бирмингемских школах.
Если бы Чемберлену пришлось в то время сфор-
мулировать свои социальные идеи, он вряд ли спра-
вился бы с этой задачей. Рядовой представитель своего
класса, только, может быть, более энергичный и амби-
циозный, чем другие, он просто делал то, что ему под-
сказывал классовый инстинкт и накопленный опыт.
В отличие от столичных леворадикальных интеллиген-
тов, которые выступали в роли советчиков руковод-
ства тред-юнионов, защищая экономические интересы
рабочих от произвола предпринимателей, Чемберлен —
сам предприниматель — предпочитал иной путь. Он
не допускал создания тред-юниона на своей фабрике,
но «его» рабочие получали без стачек то, что на дру-
гих предприятиях достигалось после упорной борьбы.
Делами и словами он внушал представление о един-
стве интересов капиталиста и рабочего. Не «вы, ра-
бочие», а «мы, из «Нетлфолда и Чемберлена»». В этом
и была вся суть: не «вы», а «мы» — такова концеп-
ция, такова демагогия, которая, возникнув на элемен-
тарном уровне, преобразовалась впоследствии в «мы —
нонконформисты», «мы — радикалы», «мы — бирмин-
гемцы», «мы — британцы» и даже «мы — имперская
раса».
Говоря современным языком, речь шла об инте-
грации рабочего класса в капиталистическую систему,
т. е. о том, чтобы не только сделать эту систему эко-
номически и психологически приемлемой для него, но
и добиться, чтобы она воспринималась им как своя
и единственно возможная. Сколь бы туманной, неразра-
ботанной, недодуманной ни была его линия поведения
в «рабочем вопросе», именно в этой области зарож-
дались те социальные и политические доктрины, с ко-
торыми он вскоре вступит в большую политику.
ГЛАВА 2
«ЛИДЕР АНГЛИЙСКОЙ
ПРОГРЕССИВНОЙ ПАРТИИ»
ПЕРВЫЕ ШАГИ
ормальное приобщение Джозефа Чем-
берлена к политической деятельности
И Ду произошло в 1865 г., когда он вступил в
только что образованную Бирмингем-
Д скую либеральную ассоциацию. Для
человека его социального статуса и к
тому же нонконформиста политическая карьера была
возможна только в рядах либеральной партии, но и в ней
«путь наверх» был блокирован вигской аристократией
и крепко сбитой когортой парламентариев, принадлежав-
шей к центру во главе с Уильямом Гладстоном.
Этот сын крупного ливерпульского хлеботорговца,
выпускник Итона и Оксфорда, владелец большого по-
местья, в молодости был ревностным торн и противни-
ком первой парламентской реформы, открывшей в
1832 г. доступ в палату общин крупной промышленной
буржуазии... «В моих глазах Акт о реформе содержал
что-то от антихриста» — вспоминал он впоследствии,
когда стал одним из лидеров либеральной партпи. В ка-
честве канцлера казначейства в одном из либеральных
правительств Гладстон отстаивал принцип «дешевого
правительства», а значит, и сокращения налогов. Уже
одного этого было достаточно, чтобы приобрести попу-
лярность в буржуазной среде. Предпринимателю,
торговцу, банкиру, вообще всей «нации лавочников»
импонировало его незаурядное красноречие, тем более
что он, как заметил один современник, «умел говорить
«	2
о коммерции, как о десятой музе» .
Искусно маневрируя в сложной политической обста-
новке середины 1860-х годов, Гладстон приобрел нема-
лую популярность и в радикальных кругах. Влиятель-
ные вожди буржуазного радикализма Ричард Кобден и
Джон Брайт еще в начале этого десятилетия подняли
вопрос о новой парламентской реформе. В их старом
лозунге свободы экономической деятельности, в борьбе
за которую они приобрели широкую известность, те-
перь, когда принципы фритредерства были приняты
всеми партиями, не было уже ничего радикального.
29
Теперь требования радикалов носили чисто полити-
ческий характер: расширение избирательных прав, вве-
дение тайного голосования, полное равенство всех
вероисповеданий и т. д. Только проведя эти буржуазно-
демократические преобразования, буржуазия могла,
вытеснив торийскую и вигскую аристократию, приобре-
сти такое место в политике, которое соответствовало бы
ее положению в экономике,— место полновластного и
непосредственного распорядителя всеми государствен-
ными делами.
Но для того, чтобы прорваться к рулю государствен-
ного корабля, ей необходима была поддержка мелких
собственников, сельских и особенно городских рабочих.
И радикалы стали апеллировать к массам, не останав-
ливаясь перед резкими нападками на верхи общества.
Особенно агрессивен был Брайт. Это поддерживало его
престиж главы радикализма, что вызывало беспокой-
ство у лидеров партии. Одному из них Гладстон писал
в частном письме: «Я предпочитаю, чтобы меня не
числили в одном ряду с мистером Брайтом...» 3, но
адресат обвинял Гладстона в том, что он произнес
речь, «с которой мог бы выступить мистер Брайт» 4.
Чутко прислушиваясь к веяниям времени, Глад-
стон — единственный из членов кабинета — высказы-
вался за реформу парламента. Великий мастер общих
фраз и туманных неопределенностей, он однажды даже
с трибуны палаты общин (где министр выступает не
как частное лицо, а как представитель кабинета) сделал
такое рискованное заявление: «Я осмелюсь заявить,
что каждый, кроме тех, кто по соображениям личной
непригодности или политической опасности не может
быть допущен к участию в выборах, имеет моральное
право вступить в пределы конституции» 5. Консервато-
ры, виги, правая пресса были возмущены этой речью,
утверждая, что в ней изложена «доктрина всеобщего
избирательного права». Публично Гладстон от своих
слов не отрекся, но в письме к брату оправдывался
тем, что «под предлогом личной непригодности и поли-
тической опасности можно лишить права голоса почти
каждого...» 6.
Бирмингемские либералы, конечно, не знали о ци-
ничных комментариях Гладстона к его публичным за-
явлениям. Брайт, выступая в Бирмингеме, прославлял
его за глубокое знакомство «со всеми политическими
вопросами», за красноречие и другие достоинства;
он спрашивал аудиторию: «Кто может сравниться с
30
ним в искренности?» 7 В свете приведенного выше
частного письма Гладстона последнее замечание выгля-
дит особенно пикантно.
Получив в 1865 г. ответственный пост лидера пала-
ты общин, Гладстон внес билль о реформе. Но против
него вместе с консерваторами проголосовала часть
вигов, ставших таким образом оппозицией справа вну-
три либеральной партии. Однако престиж самого Глад-
стона от этого не пострадал, так как он предпочел уйти
в отставку, но не отказаться от билля.
Не без влияния Брайта Гладстона стали восприни-
мать если не как союзника радикалов, то во всяком
случае как единственного государственного деятеля
первого ранга, в чем-то отмежевавшегося от вигов.
А ведь Брайт давно уже был членом парламента от
Бирмингема, и Чемберлен не только слушал его речи,
но и встречался с ним за обеденным столом у одного
из местных либералов. Примкнуть к либеральной пар-
тии в то время значило поддерживать не только Брай-
та, но и Гладстона. Такова была позиция комитета
Бирмингемской либеральной ассоциации, а от рядовых
ее членов, одним из которых был Чемберлен, тогда не
ожидали активной политической деятельности. Доста-
точно было вносить деньги — чем больше, тем лучше,
и он не скупился: крупные добровольные взносы созда-
вали престиж, а это было и вообще приятно, и полезно
для фирмы, и могло пригодиться в будущем.
Такая пассивная роль была неизбежна на первых
порах и к тому же устраивала Чемберлена по личным
мотивам. Женитьба, рождение детей, заботы о созда-
нии собственного «дома» заполняли в эти годы ту часть
его личности, которая оставалась за пределами бизнеса.
Родилась дочь Беатриса, родители, ликвидировав лон-
донскую фабрику, переехали «поближе к нашему Джо».
Но в 1863 г. Гариет умерла от родов, принеся Джозефу
первого сына — Остина. Дом опустел, семейный очаг
разрушился, и даже бизнес перестал радовать. Дела
шли хорошо, но Чемберленом, 27-летним вдовцом, овла-
дела апатия: «Не похоже, что я добьюсь в чем-либо
особо выдающегося положения...— писал он другу, — я
продолжаю работать, ожидать и вспоминать; все что
угодно, только не надеяться».
Апатия затянулась надолго, но не стала хрониче-
ской: слишком динамична была натура Джозефа Чем-
берлена, да и объективная обстановка в стране требова-
ла от человека активного социального мышления столь
31
же активных действий. Когда в 1864 г. некоторые
английские тред-юнионы стали организаторами Между-
народного товарищества рабочих, это событие не при-
влекло внимания буржуазной прессы, а Чемберлен,
возможно, даже не узнал о нем. Но вот в Интернацио-
нал начали вступать многочисленные союзы Лондона,
а затем и провинции. Об успехах Интернационала
заговорили и в рабочей среде, и в буржуазной печати.
В 1866 г. начался новый экономический кризис; стачки
участились, стали более упорными. На этом фоне раз-
вернулась чисто политическая борьба за новую избира-
тельную реформу, причем в массах рабочих возродился
чартистский лозунг всеобщего избирательного права..
Влияние К. Маркса в Генеральном совете Интернацио-
нала способствовало тому, что даже реформистские
вожди тред-юнионов приняли это требование, и оно
стало программой Лиги реформы, созданной по ини-
циативе Генерального совета. Это была массовая орга-
низация общенационального масштаба, у которой к
концу 1866 г. было свыше 400 отделений, в том числе
и в Бирмингеме.
Вошедшие в Лигу радикалы лишь формально приня-
ли лозунг всеобщего избирательного права, но вскоре
навязали Лиге свою программу частичной реформы, по
которой расширение избирательного права коснулось
бы только мелкой буржуазии и высокооплачиваемой
части рабочих. Однако движение, как и рассчитывал
Маркс, пробудило политическую активность рабочего
класса. Многочисленные митинги проходили по всей
стране, в Лондоне дело дошло даже до столкновений
с полицией. Рабочие проявляли собственную инициати-
ву, и в этом таилась реальная опасность для господст-
вующих классов.
Чем грознее становилась перспектива развития не-
зависимого рабочего движения, тем больше Чемберлен
убеждался в том, что пришла пора действовать. Он не
успокаивал себя утешительной мыслью, что в Бирмин-
геме неравный союз между «классом хозяев» и рабочим
классом пока сохранился. В решающий момент борьбы
за реформу Бирмингемская либеральная ассоциация
организовала мощную демонстрацию предпринимателей
и рабочих. Атмосфера была накалена до предела, уча-
стники митинга выражали возмущение маневрами пра-
вительства и парламента и восторженно встретили
предложение (впрочем, так и оставшееся лишь предло-
жением) идти на Лондон в составе 100 тысяч человек
32
и заставить парламент принять закон о реформе. При
этом и речи не было о классовых противоречиях в
самом Бирмингеме: пар выпускался в другую сторону.
Казалось бы, «Нетлфолду и Чемберлену» не о чем
было беспокоиться. Но Чемберлен — и, конечно, не он
один — все-таки беспокоился. Хорошо, что борьба за
реформу еще теснее привязала рабочих к предприни-
мателям. Но во первых, будет ли все-таки проведена
реформа? Если нет, не перехлестнет ли движение масс
границы, за которыми никакие маневры радикалов
не смогут его остановить? И во-вторых, если реформа
состоится, как поведут себя рабочие потом, когда под-
держка радикалов уже им не потребуется? В обоих
случаях нельзя сводить все усилия только к отстаива-
нию реформы. Необходимо что-то еще. Но что?
И вот в то время, когда внимание всей страны и
почти всех его коллег по Бирмингемской либеральной
ассоциации было поглощено проблемами парламентской
реформы, Чемберлен погрузился в такую деятельность,
которая, по всей видимости, не могла ни принести
широкую известность и влияние, ни тем более открыть
дорогу к политической карьере. Когда в феврале 1867 г.
некоторые видные бирмингемские либералы решили
создать Общество по образованию (Education Society),
Чемберлен вошел в комитет Общества и вскоре стал
в нем центральной фигурой. Президентом Общества
был Д. Диксон — богатый торговец, секретарь Бирмин-
гемской либеральной ассоциации, мэр города, ставший
через несколько месяцев членом парламента. Он был
известен как филантроп, и для него проблемы просве-
щения были просто еще одной сферой филантропии.
Соответственно были сформулированы и задачи Обще-
ства: сбор средств на строительство новых школ и на
оплату обучения детей бедняков.
Практически, этой работой руководил Джее Кол-
лингс — секретарь Общества, крупный предпринима-
тель, занимавший видное положение в либеральной
ассоциации. Его радикальные взгляды, организаторские
способности, деловитость, кипучая энергия импониро-
вали Чемберлену, и они быстро сблизились. Деловое
сотрудничество переросло в дружбу, сохранившуюся на
всю жизнь, но дружбу неравную, основанную на без-
оговорочном признании Коллингсом превосходства Чем-
берлена.
Как и Диксон, Коллингс не предполагал расширять
функции Общества. На добровольные взносы была
2—1502
33
учреждена школа в одном из рабочих районов города
и внесена плата за 6000 детей, раньше не посещавших
школу. Во всей этой работе Чемберлен деятельно
участвовал, впервые столкнувшись с тем низшим слоем
рабочего класса, которого не коснулись блага процве-
тания. Он убедился, что обычной филантропией никак
не решить проблем, встающих в связи с существовани-
ем этого моря нищеты. Даже сравнительно частный
вопрос об образовании не может быть решен усилиями
филантропических организаций. К концу года четыре
тысячи из тех шести тысяч детей, за обучение которых
было заплачено Обществом, прекратили Посещать шко-
лы: они были голодны, не имели теплой одежды, роди-
тели посылали их на заработки. Если действительно
стремиться к образованию масс, если видеть в этом
важнейший путь к социальной стабильности, нужны
меры принципиально иного характера.
В этом направлении работала в то время мысль
многих радикальных политиков и даже государствен-
ных деятелей из обеих партий, особенно после того,
как 5 августа 1867 г. консерваторы (Дизраэли, а не
Гладстон) все-таки провели вторую парламентскую
реформу. Она была бесконечно далека от всеобщего
избирательного права, но все же увеличивала избира-
тельный корпус на миллион избирателей. Наряду с
городской и сельской мелкой буржуазией право голоса
получил высший слой городских рабочих — те, кто
имел собственный дом или арендовал квартиру не ме-
нее чем за 10 ф. ст. в год. Итак, часть рабочих будет
участвовать в выборах, влиять на состав парламента!
Но почти половина новых избирателей неграмотна. Не-
обходимо, как говорили в аристократических кругах с
иронией, скрывающей страх и растерянность, «обучить
наших хозяев».
Различные проекты перестройки всей системы обра-
зования обсуждались в печати, в университетской сре-
де, в лондонском свете. Тема становилась модной, она
должна была вскоре привлечь внимание парламента,
может быть, оказаться в центре политической борьбы.
Чемберлен своевременно понял это и готовился сыграть
в ней не последнюю роль.
ПОЛИТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЧЕСТВО
Как предприниматель, привыкший ценить квалифици-
рованного рабочего, Чемберлен выдвинул в качестве
34
аргумента в пользу коренной реформы образования чи-
сто практические соображения: у иностранцев, особен-
но у немцев и американцев, рабочие лучше образованы,
и отставание Англии в этой области чревато поражени-
ем в конкуренции на мировом рынке. Для него эта
сторона дела вряд ли была решающей, но он хорошо
знал людей, поддержки которых добивался, и понимал,
что ни абстрактно-гуманистические мотивы, ни тонко-
сти политического расчета не произведут на них такого
впечатления, как апелляция к деловым интересам.
Влияние Чемберлена в Бирмингемском обществе по
образованию росло. Ни у кого не было сомнения в том,
что он основательно знаком с политической и даже
чисто педагогической стороной проблемы. Кроме того,
мало кому хотелось восстанавливать против себя «без-
жалостного монополиста», который, как было известно,
не умеет забывать и прощать. Наконец, у Чемберлена
был четкий план деятельности, выходящий далеко за
пределы сугубо локальной благотворительности. В это
время он составил документ, свидетельствующий о
готовности включиться в политическую борьбу на об-
щегосударственном уровне. Может быть, он был не
единственным автором, весьма вероятно, что в обсужде-
нии принимали участие Диксон, Коллингс и другие
руководители Общества. Но документ написан рукой
Чемберлена, найден в его архиве и по четкости и крат-
кости формулировок напоминает политические мемо-
рандумы, множество которых ему приходилось состав-
лять впоследствии.
Этот первый политический документ Чемберлена
представляет собой план создания Национального об-
щества борьбы за всеобщее обязательное обучение.
Уже само название говорит о многом. Человек, только
начинающий приобретать известность в местных мас-
штабах, уже готовится организовать обще английское
общество и, разумеется, возглавить его! Обязательное
обучение может быть введено только парламентским
актом, и Чемберлен хорошо знал, что это требование
встретит сопротивление могущественных сил — англи-
канской церкви, консервативной партии и даже части
либералов. Следовательно, организация должна была
с самого начала приобрести политический характер,
чтобы оказать давление на правительство и парламент.
Именно таким путем — через внепарламентское движе-
ние — пробились в парламент и вообще в большую
политику Кобден и Брайт.
Принципы планируемой организации свидетельству-
ют о том, что Чемберлен намеревался войти в нацио-
нальную политику в качестве крайнего радикала, и
притом радикала новой формации, отнюдь не ограни-
чивающегося лозунгами старого радикализма. Чего сто-
ит, например, первый принцип: «Государство так же
обязано позаботиться о том, чтобы дети получили обра-
зование, как о том, чтобы они были накормлены».
Фраза построена так, как будто обязанность государст-
ва «накормить» детей общепризнана, и автору остается
лишь добиваться, чтобы было принято такое же отно-
шение к просвещению. Но в том-то и дело, что ни одна
из господствующих политических и государственных
доктрин отнюдь не признавала, что в функции государ-
ства входит забота о благосостоянии населения. Клас-
сическое фритредерство, которого придерживались и
радикалы старой школы, отвергало какое-либо вмеша-
тельство государства в экономические отношения.
Провозглашая иной принцип, Чемберлен бросал вызов
сложившимся представлениям и делал это сознательно:
в документе, посвященном относительно частному воп-
росу, он сформулировал положение более широкой
программы, которую ему предстояло детализировать
впоследствии.
Следующий принцип был более традиционным, во
всяком случае для радикала и нонконформиста: «Право
на образование не должно быть ограничено из-за
принадлежности к той или иной религии». Ново здесь
не требование религиозного равенства, давно фигури-
рующее в программе радикалов, а применение форму-
лы «право на образование». Она означала, что образо-
вание следует рассматривать не как привилегию опре-
деленных слоев общества, а как право всех граждан,
и оно должно быть гарантировано законом. И наконец,
третий принцип сводился к тому, что «пользование
этим правом не должно зависеть от капризов благотво-
рительности или от воли родителей». Иначе говоря,
финансирование просвещения должно взять на себя го-
сударство, и закон должен сделать посещение школы
обязательным. Чемберлен требовал и бесплатного обра-
зования, делая, впрочем, оговорку: «хотя бы в тех слу-
чаях, когда родители не могут платить».
Этот документ не был известен современникам, не
стал официальной программой той будущей организа-
ции, для которой он был подготовлен, хотя многие его
положения были приняты ею и развивались в речах и
36
статьях Чемберлена. Но он крайне интересен для био-
графа, так как раскрывает и взгляды Чемберлена по
широкому кругу вопросов, и процесс становления его
как политического деятеля, и прорвавшиеся, наконец,
его претензии на руководство движением в общенацио-
нальном масштабе.
Пока речь шла только об одной реформе — в обла-
сти образования, но принципы, которые предлагалось
положить в ее основу, отражали складывающееся убеж-
дение Чемберлена в том, что необходима новая тактика
по отношению к рабочему классу, тактика социальных
реформ. Она представлялась еще Чемберлену в самом
общем виде («накормить детей!»), он не имел конкрет-
ных планов и предложений, но в самой постановке
вопроса уже были заложены те потенциальные возмож-
ности, которые вскоре дадут основание видному либе-
ральному публицисту, биографу Кобдена и Гладстона,
редактору популярного журнала «Фортнайтли ревью»
Джону Морли при знакомстве с Чемберленом увидеть
в нем «несомненного лидера для английской прогрес-
сивной партии». Даже спустя несколько десятилетий,
когда политическое сотрудничество и личная дружба
сменились отчуждением (если не враждой), Морли вы-
разит свое восхищение Чемберленом той поры —
«самоуверенным, отважным, пропитанным духом поли-
тического нонконформизма и прирожденным такти-
ком» 8.
Таковым ему еще предстояло стать. В 1867 г., когда
составлялся рассмотренный выше документ, Чембер-
лен не обладал ни политическим опытом, ни сколько-
нибудь четкой программой, ни тактическим мастерст-
вом. Но развитие его как политика шло очень быстро,
как будто он стремился взять реванш за долгие годы
уже не приносившей удовлетворения коммерческой дея-
тельности. Мелких конкурентов у него уже давно не
было. Под страхом разорения две крупные фирмы со-
гласились на объединение, что на деле означало погло-
щение их фирмой Чемберлена. Остальные он переку-
пил, воспользовавшись трудностями сбыта, которые
сам же и создавал. Все свои сомнительные финансовые
операции он обосновывал иностранной конкуренцией,
которой смогут противостоять только объединенные
английские предприятия. Безжалостное поглощение
конкурентов приобретало в такой трактовке характер
некоего патриотического деяния. Правда, разоряемые
конкуренты не могли понять, а Чемберлен не смог
37
бы объяснить, почему интересы английской промыш-
ленности требуют возвышения «Нетлфолда и Чембер-
лена» за счет других фирм, а не наоборот. С 1869 г.
Джозеф стал полноправным партнером в фирме, а не
представителем отца, а когда в 1874 г. решил продать
долю Чемберленов фирме, чтобы жить на проценты с
капитала и целиком отдаться политической деятельно-
сти, семейство получило круглую сумму — 600 тысяч
фунтов стерлингов. Если вспомнить, что капитал отца
не превышал 20 тысяч фунтов, то масштабы коммер-
ческих успехов Джозефа Чемберлена станут очевидны-
ми. В соответствии с твердыми правилами семьи унита-
рнее деньги были поделены поровну между всеми
братьями, и на долю Джозефа досталось «всего»
120 тысяч фунтов, очень крупная по тем временам
сумма — свыше миллиона рублей. Подраставшему Ос-
тину не придется в 16 лет идти работать на отцовскую
фабрику, его ждет Кембридж.
Чем богаче становился Чемберлен, тем большее бес-
покойство охватывало его, и тем явственнее ощущал
он пока еще еле слышные подземные толчки, грозившие
перерасти в землетрясение. Этот высокоразвитый
классовый инстинкт самосохранения по мере накопле-
ния жизненного, делового и политического опыта толкал
его на активные политические действия. Ему казалось,
что кругом — слепцы, не видящие приближающейся
пропасти и не желающие взять в руки хотя бы палку,
чтобы проверить, ровна ли дорога. Прежде неясные
честолюбивые притязания обрели постепенно четкие
очертания: стать поводырем, разбудить спящих, орга-
низовать всех, кому грозит катастрофа, и повести
за собой. Но для этого надо пройти этап политического
ученичества, а затем подняться по длинной иерархи-
ческой лестнице — от провинциального деятеля до одно-
го из руководителей «великой либеральной партии»
или (кто знает?) ее лидера.
Парламентские выборы 1868 г.— первые после вто-
рой парламентской реформы — принесли победу либе-
ральной партии. Вклад Чемберлена в этот успех был
невелик, даже если иметь в виду ограниченную арену
провинциального города. Он впервые принимал участие
в предвыборной кампании, выступая на митингах и
накапливая опыт политической борьбы. Но результаты
выборов окрылили Чемберлена. Дело было не столько
в том, что либералы пришли к власти, сколько в
некотором сдвиге в верхах партии: главой правитель-
38
ства стал не член одной из вигских династии, как это
было раньше, а человек центра — Уильям Гладстон.
Правда, большинство постов он предоставил вигам, но
все же включил в правительство и радикалов. Минист-
ром торговли и промышленности стал Джон Брайт —
человек «среднего класса», лично знакомый Чемберле-
ну, бывший фабрикант! Впервые человек этого круга
вошел в замкнутую группу государственных деятелей,
принимающих решения исторического значения, обла-
дающих всесторонней информацией, «целующих ручку»
королеве! Значит, все-таки можно!
Настроение Чемберлена, занятия, весь стиль жизни
круто изменились. Появились надежды, расширились
сфера деятельности, круг знакомств, стало иным время-
препровождение. От мрачной меланхолии не осталось и
следа. Он вновь был энергичен, весел, напорист.
В 1869 г. он женился на кузине покойной Гариет, и
Флоренс заменила мать Беатрисе и шестилетнему Ос-
тину. Опять появился уютный дом, где можно было
принимать гостей, а иногда и проводить вечера в се-
мейном кругу. Вряд ли супругов связывала горячая
любовь, но Флоренс была воспитана в духе господст-
вовавших в буржуазной среде представлений о назна-
чении женщины, и она стала именно такой женой,
какая была нужна Чемберлену: покорной, полностью
растворяющейся в его интересах, безоговорочно раз-
деляющей его взгляды.
В его доме начали появляться видные бирмингем-
ские либералы: руководители ассоциации, члены город-
ского совета, редактор газеты, нонконформистские свя-
щенники. Расширение контингента избирателей, судьбы
либеральной партии, политика Гладстона, маневры
Дизраэли, программа правительства, положение в нем
Брайта, проблемы образования, равенство вероучений
и, конечно, политическая ситуация в Бирмингеме — все
это составляло содержание бесед. Политика входила в
повседневную жизнь, становилась самой жизнью.
Джозефу Чемберлену было ясно, что правое крыло
партии, состоявшее преимущественно из вигских се-
мейств, не пожелает принять тактику социальных ре-
форм. Не менее очевидно было, что ему, «плебею»,
виги в лучшем случае предоставили бы место в лакей-
ской и не позволили бы подняться выше положения
парламентария-заднескамеечника, покорно голосующе-
го по указке лидеров. Только бросив вызов вигскому
господству в либеральной партии, можно было рассчи-
39
тывать на победу новой политики, и только эта линия
могла вознести Чемберлена на политический Олимп.
Задуманная им общенациональная организация для
пропаганды принципов всеобщего образования должна
была приобрести в равной степени антиторийский и
антивигский характер.
После длительных переговоров с просветительскими
обществами в других городах, диссидентскими органи-
зациями, деятелями просвещения, радикальными чле-
нами парламента в феврале 1869 г. была основана
Национальная лига образования. Чемберлен был избран
председателем исполкома Лиги и быстро приобрел из-
вестность в национальном масштабе.
Момент был выбран очень удачно. Правительство
Гладстона внесло в парламент билль об отделении цер-
кви от государства в Ирландии. Англиканская церковь
там сохранялась, но лишалась всех своих привилегий,
части имущества и вообще положения господствующей,
государственной церкви. В палате общин билль прошел,
но палата лордов, в которой консерваторы всегда
располагали подавляющим большинством, отказалась
утвердить его, внеся принципиальные поправки в
пользу англиканской церкви. Это накалило атмосферу
до предела. Наследственная верхняя палата позволяет
себе проваливать законопроекты, принятые избираемой
нижней палатой,— к чему тогда избирательная рефор-
ма, если последнее слово остается за органом, который
никем не избирается?
Чемберлен ринулся в схватку с палатой лордов со
всей страстью и темпераментом политического борца.
Ему нравилась атмосфера массовых митингов, словес-
ной перепалки с противниками, взаимных обвинений.
В речи на официальном общегородском митинге он
говорил не столько о палате лордов как учреждении,
сколько о самих ее наследственных членах. «Кого
представляют лорды?» — спрашивал он у слушателей;
«они представляют — весьма несовершенно во многих
случаях — разум и знания давно умерших предков,
которые, к несчастью, не имели возможности передать
своим наследникам таланты, принесшие им признание.
Именно о таких людях величайший член палаты лордов,
когда-либо входивший в это учреждение, лорд Бэкон...
говорил, что они напоминают картофель — лучшая его
часть находится под землей».
Это было выступление уже сформировавшегося по-
литического оратора, умеющего заставить себя слу-
40
шать. Ирония, актерские данные, использование афо-
ризмов и анекдотов — все это было на вооружении мно-
гих политических деятелей. Только одна черта, ярко
проявившаяся уже в этой речи, была действительно
индивидуальной особенностью Чемберлена — крайняя и
безжалостная агрессивность. Речь имела успех и поя-
вилась во многих газетах: он становился человеком, с
которым приходилось считаться.
В это же время Чемберлен начал карьеру муници-
пального деятеля. Руководители Бирмингемской либе-
ральной ассоциации предложили ему баллотироваться
в члены городского совета, и, разумеется, его не приш-
лось долго уговаривать. Избирателям его представили
как «крупного налогоплательщика, человека твердых
деловых привычек, широких взглядов и заметных
способностей, принадлежащего как раз к той категории
граждан, участие которой в совете в высшей степени
желательно» 9.
На рубеже 1860-х годов Джозеф Чемберлен был
членом городского совета Бирмингема, председателем
исполкома Национальной лиги образования, приобрел
известность в радикальных и нонконформистских кру-
гах. Политическое ученичества кончилось. С этой доста-
точно устойчивой стартовой площадки он начал путь
к вершинам политической карьеры и власти.
«НОВЫЙ РАДИКАЛИЗМ»
Примкнув к радикальному крылу либеральной партии,
Чемберлен вскоре убедился, что оно — аморфная груп-
па, не имеющая ни программы, ни организации, ни
признанного лидера. Формально радикальное крыло
партии представлял в правительстве Брайт, но, по-
скольку он не шел по пути реформ дальше, чем сам
Гладстон, его уже не воспринимали как лидера радика-
лизма.
Большинство радикалов в той или иной мере было
озабочено социальными проблемами, но их решение
рассматривалось как автоматическое следствие полити-
ческих реформ. Многие радикалы в духе классического
индивидуализма и фритредерства отвергали необходи-
мость социальных реформ, считая, что в условиях по-
литического и юридического равенства каждый сам
должен бороться за свое место под солнцем. Такая
позиция по существу не отличалась от доктрины офи-
циального либерализма. Как раз в это же время Глад-
41
стон, обращаясь к рабочим, предостерегал их против
тех, «кто учит вас рассчитывать, что парламент или
правительство устранят бедствия, пагубно сказываю-
щиеся на жизни человека». Эти вопросы «каждый
может решать только индивидуально» i0.
Иными словами, и в сфере социальной политики
между радикалами и Гладстоном не было расхождения.
В чем же тогда смысл радикализма как самостоятель-
ного течения? Слепцами оказывались не только погру-
женные в свои коммерческие операции буржуа, не
только знать и политическая элита, но и те политиче-
ски активные и мыслящие деятели радикализма, с
которыми Чемберлену предстояло сотрудничать. Им
тоже нужен поводырь, и эту роль Чемберлен готов был
взять на себя. Как и другие практики и теоретики
радикализма, он тоже был прагматиком, но его прагма-
тизм выражался не в стремлении ограничивать свою
деятельность только назревшими, сегодняшними зада-
чами, не заботясь о конечной цели. Его прагматизм
был иного свойства: он нащупывал программу не путем
теоретических абстракций, а в практической работе,
внимательно приглядываясь ко всем общественным дви-
жениям. Единственный общий принцип, которым он
постоянно руководствовался, заключался в том, что все
конкретные программные положения и все практичес-
кие шаги должны прямо или косвенно служить главной
цели — интеграции рабочего класса в господствующую
систему.
Пока он видел только один путь: усовершенствова-
ние народного образования. Чемберлен подходил к это-
му вопросу как к вопросу социальному. На одном из
митингов, проведенных Национальной лигой образова-
ния, он говорил: «Одно можно сказать определенно:
если образование станет всеобщим, сельскохозяйствен-
ный рабочий из Дортершира не будет более согласен —
я бы сказал не «согласен», а «вынужден» —работать
за 9 шиллингов в неделю».
Национальная лига быстро набирала силу. Практи-
чески во всех крупных городах — Лондоне, Манчесте-
ре, Ливерпуле, Лидсе, Брэдфорде, Бристоле, Шеффил-
де — и во многих второстепенных промышленных цент-
рах возникали ее отделения, проводились массовые
митинги, собирались добровольные взносы. Богатые
нонконформистские семейства обеспечивали финансо-
вую базу организаций. Одни только родственные семьи
Чемберленов, Кенриков и Нетлфолдов внесли около
42
6 тыс. ф. ст. Нонконформисты были заинтересованы
в том, чтобы при создании государственной школьной
системы их дети могли обучаться в соответствии с
символом веры каждой секты и уж во всяком случае
не воспитывались в духе англиканской церкви.
Но религиозный аспект был для Чемберлена отнюдь
не самым важным. Если он в качестве лидера Лиги
драматизировал религиозную ситуацию, выдвигая на
первый план именно вопрос о правах диссидентов, то
это объясняется не религиозным фанатизмом, которого
он был начисто лишен, а стремлением получить под
держку там, где ее было легче всего приобрести.
Главную же задачу он видел в том, чтобы привлечь
к движению рабочий класс. На митинге в Бирмингеме
он говорил, обращаясь к рабочим: «Это не просто
вопрос о том, сохранит ли наша страна свое положение
среди других наций... это также вопрос о будущем
вашего класса... Если за дело образования возьмется
рабочий класс, как мы надеемся и верим, и сделает его
частью своей политической программы, наш успех обе-
спечен ».
Лига подготовила билль, и член парламента от
Бирмингема Диксон собирался внести его в палату
общин, но правительство опередило его и внесло свой
законопроект, подготовленЦый У. Форстером. Сохраняя
существующие церковные школы, Форстер предложил
разделить всю страну на школьные округа, в которых
специально избираемые «школьные советы» получат
право строить и содержать новые школы за счет суб-
сидий из государственного бюджета, платы за обучение,
а также местного школьного налога. Школьным сове-
там разрешалось также вводить бесплатное обучение
для детей бедняков и сделать в пределах своего округа
обучение обязательным. Билль Форстера открывал пер-
спективы значительного улучшения всего школьного
дела, но он не удовлетворил ни прогрессивных деятелей
просвещения, ни нонконформистов. Их возмущение
вызывали те статьи билля, в которых вопрос о характе-
ре религиозного обучения передавался на рассмотрение
школьных советов. Получалось, что там, где англикан-
ское духовенство захватит большинство в школьных
советах, нонконформисты будут платить налог за
то, чтобы их детям прививали чуждый им «символ
веры». Весной и летом 1870 г. Национальная лига про-
водила кампанию протеста против билля Форстера.
На стороне Лиги было немало членов парламента.
43
Помимо Диксона, президента Лиги, видную роль
играл председатель ее лондонского отделения 27-летний
радикал Чарльз Дилк. У Чемберлена сразу сложились
с ним дружеские отношения, сохранившиеся на много
лет. По происхождению, образованию, связям сэр
Чарльз Дилк принадлежал к политической и интел-
лектуальной элите, но был совершенно свободен от
свойственного этой среде снобизма. Отличаясь незави-
симостью суждений и находясь в оппозиции к партий-
ному руководству, Дилк открыто высказывал респуб-
ликанские взгляды, шокируя респектабельную публику
и вызывая тревогу при дворе. Такой бунтарский дух
импонировал Чемберлену. Он ценил также интерес
Дилка к «рабочему вопросу», его связи с лондонскими
тред-юнионистскими вожаками и, конечно, постоянную
готовность уступить Чемберлену первые роли. Дилк
же сразу оценил потенциальные возможности Чембер-
лена как политического лидера.
Эти возможности были продемонстрированы всей
стране, когда он организовал депутацию Национальной
лиги к Гладстону. Вместе с ним в Лондон прибыло
400 человек — видных деятелей местных либеральных
ассоциаций, нонконформистских общин, отделений
Лиги. В составе депутации было 46 членов парламента
и 12 мэров. Тем не менее именно Чемберлен, хотя он
и не занимал столь почетного положения, произнес
основную речь, обращенную к главе правительства. Но
рядом с Гладстоном стоял Форстер — автор билля,
против которого велась борьба. Чемберлен умел приоб-
ретать не только друзей, но и врагов.
Гладстон пошел на некоторые мелкие уступки, но
билль все же прошел с теми статьями, против которых
Лига возражала наиболее решительно. И не одна толь-
ко Лига: во время голосования одной из наиболее спор-
ных статей билля 132 члена парламента — либерала,
нарушив партийную дисциплину, проголосовали про-
тив, а 133 воздержались. Билль все-таки прошел, но
этот эпизод показал, что противоречия внутри либе-
ральной партии обострились и борьба даже с самим
Гладстоном не бесперспективна. Чемберлен, надо по-
лагать, сделал из этой ситуации важные для своей
тактики выводы.
Если во время мартовской депутации Чембер-
лен был гладстоновцем, хотя и расходившимся с лиде-
ром по частным вопросам, то теперь он открыто вос-
стал против человека, которого В. И. Ленин впослед-
44
ствии назовет героем «либеральных буржуа и тупых
мещан...» и. Этому способствовал и пемонстпативный
уход Брайта из правительства.
В ответ на принятие закона Форстера Националь-
ная лига развернула антиправительственную кампа-
нию. Она призвала всех своих сторонников не платить
школьный налог в тех округах, где он может быть
использован в пользу англиканской церкви. Призыв к
прямому нарушению закона — событие в Англии край-
не редкое, и не удивительно, что «Таймс» обрушилась
на «бирмингемскую ассоциацию, которая делает все,
что в ее силах, чтобы спровоцировать взрыв сектант-
ских страстей» 12. Теперь Чемберлен уже не ограничи-
вался в критике правительства и лично Гладстона
только вопросами образования. Вообще либеральный
кабинет и лидеры партии движутся слишком осторож-
но по пути реформ, предают забвению «великие
принципы» либерализма, и не надо больше их под-
держивать ни. в парламенте, ни на дополнительных
выборах, пока они «не выучат либеральный алфавит
и не научатся писать хотя бы первые слова либераль-
ного символа веры». Настойчиво подчеркивалась анти-
виг ская направленность критики: «пусть мистер Глад-
стон, покинув своих мнимых друзей, вернется к своему
подлинному «я», и мы возвратимся к нему».
Пока же Лига выдвигала собственных кандидатов в
парламент против правительственных, раскалывая го-
лоса либеральных избирателей, что было на руку кон-
серваторам. Но даже это не пугало Чемберлена. Пусть
тори придут к власти, пусть расколется либераль-
ная партия — все казалось ему меньшим злом, чем
продолжение господства в ней Гладстона в союзе с
вигами. «Я принадлежу к числу тех,— писал он в
частном письме,— кто потерял надежду на нынешнее
министерство и на деморализованную либеральную
партию, и я убежден, что без перестройки этой пар-
тии, новой программы и, вероятно, новых лидеров даль-
нейший прогресс невозможен».
Создается впечатление, что Чемберлен в начале
1870-х годов был готов поддержать любой лозунг и
любое движение, лишь бы они носили оппозиционный
характер и могли быть использованы против пра-
вительства и для повышения собственного престижа.
В связи с усилившейся под влиянием событий во Фран-
ции (падение Второй империи, Парижская коммуна)
республиканской агитацией Чемберлен писал Дилку:
45
«Республика должна прийти... и опа придет при пашем
поколении». Типичный горожанин, он раньше никогда
не задумывался над аграрными проблемами. Но когда
весной 1872 г. в Уорквикшире, неподалеку от Бирминге-
ма, возник союз сельскохозяйственных рабочих, Чем-
берлен немедленно установил с ними связь. На первом
национальном съезде Союза он поспешил заявить, что
движение деревенских рабочих — «самое благородное
событие нашего века».
Некоторые радикалы, в том числе Дилк, отстаива-
ли требование предоставления избирательных прав
женщинам. Чемберлену лозунг женской эмансипации
не импонировал. Человек авторитарного типа, он и в
родительском доме, и теперь уже в своей семье при-
вык к безоговорочной власти супруга, главы дома, и
общественную деятельность женщины признавал толь-
ко в одном варианте — если она выступает как помощ-
ница мужа. Впоследствии читатель увидит, как тяжело
отразилось это убеждение на его личной жизни. И тем
не менее он выступил в пользу уравнения женщин в
правах с мужчинами и в «Дискуссионном обществе», и
на специальной конференции по этому вопросу.
Республика, уравнение женщин, земельная рефор-
ма, уничтожение палаты лордов — все что угодно,
лишь бы свалить партийное руководство и перестроить
партию на новых началах. Добиться этого, делая
ставку на проблемы школьной реформы и положение
нонконформистов, было невозможно. Более того, на
этой основе невозможно решить и главную стратеги-
ческую задачу — подчинить рабочее движение буржу-
азно-либеральному руководству.
Это понимал уже не один Чемберлен. Либераль-
ная газета «Манчестер гардиан» отмечала в передовой
статье, что «даже рабочие-диссиденты имеют такие
поводы для недовольства, по сравнению с которыми
вопрос о существовании церкви привлекает ничтожный
интерес» 1 . Через четыре дня, и, может быть, не без
влияния этой статьи, Чемберлен писал Джону Морли:
«Я давно чувствовал, что в школьном вопросе нет той
силы, которая может сделать его единственным лозун-
гом борьбы для наших друзей... Образование для не-
вежественных не может иметь такого же значения, как
хлеб для умирающих от голода». Он убеждал своего
нового друга, что «нельзя рассчитывать на поддержку
рабочего класса без значительного расширения наших
аргументов ».
46
Вообще летом 1873 г. Чемберлен все чаще задумы-
вался над программными установками радикализма.
Он чувствовал уже себя своим в обществе ведущих
деятелей радикального крыла партии. Приезжая в
Лондон, он обедал с Морли, постоянно встречался с
Дилком и видел, что даже у этих опытных лидеров
нет четкого представления о целях движения, которым
они руководят, о его программе и тем более о сколько-
нибудь разработанных теоретических принципах.
И когда Чемберлен предложил им то, что он имено-
вал программой и, что фактически было лишь ком-
плексом лозунгов, призванных обеспечить поддержку
различных социальных слоев, они почувствовали в нем
лидера. Именно в это время Морли назвал его «лиде-
ром английской прогрессивной партии». И именно
ему — не самому Морли, который был опытным пуб-
лицистом, не Дилку — человеку хоть и практическому,
но явно с кабинетным складом ума — поручено было
изложить на бумаге и обосновать программу «но-
вого радикализма», «партии будущего».
По всему видно, что из двух возможных путей —
создания новой партии либо преобразования либераль-
ной партии под новым руководством — Чемберлен
предпочитал второй вариант. «Если бы мы только
смогли,— писал он,— разрушить власть «умерен-
ных»— респектабельных вигов и оставить - торизм и
радикализм лицом к лицу...» Его широкие политические
планы переплетались с укоренившейся ненавистью к
вигской олигархии; устранить ее с пути, низвергнуть
с пьедестала Гладстона, сделать либеральную партию
радикальной — такова была цель. А поскольку либе-
ральная партия переживала глубокий кризис, цель
эта казалась вполне реальной. На дополнительных
выборах либералы почти везде терпели поражения.
Дважды — в марте и в августе 1873 г.— правитель-
ство Гладстона было на грани падения.
В такой обстановке появление в сентябре 1873 г. на
страницах «Фортнайтли ревью» статьи Чемберлена
«Либеральная партия и ее лидеры» вызвало сенсацию,
так что издателю двухнедельника Морли пришлось
срочно выпустить дополнительный тираж. Читателей
привлекли, конечно, не литературные достоинства
статьи: она была написана, как и последующие работы
Чемберлена, сухо и деловито, без той комбинации
агрессивности и иронии, которая импонировала слу-
шателям его речей. Только в одном месте, констати-
47
руя жалкое состояние либеральной партии, Чембер-
лен позволил себе жесткую, почти афористическую
фразу: «Если, как говорят, консерватизм есть орга-
низованный эгоизм, то либерализм теперь стал эгоиз-
мом без организации; лидеры без политической линии
и государственные деятели без принципов пожинают
естественные плоды — последователей без лояльности
и партию без дисциплины» 14. Но в целом статья по
форме не поднималась над средним уровнем полити-
ческой публицистики того времени.
Сенсация была вызвана иным: впервые ситуация в
либеральной партии была проанализирована во всей
полноте активным деятелем внутрипартийной оппози-
ции, и Гладстону был предъявлен счет от имени ра-
дикального крыла. Вместе с тем в статье были изло-
жены принципы «нового радикализма», т. е. такие про-
граммные установки, которые могли бы лечь в основу
«партии будущего». Правительство, говорилось в ней,
«глухо к растущему требованию радикальной рефор-
мы, занимающему умы больших масс народа, на под-
держку которых ему следовало бы главным образом
опираться» 1 . Ссылаясь на особенности социальной
структуры Великобритании, где рабочий класс стал
большинством населения, Чемберлен недвусмысленно
предостерегает от последствий неразумной политики:
«Рабочий класс все еще не имеет организации, кото-
рая даст ему власть, соответствующую его числен-
ности», но «сила рабочего класса растет и было бы
просто абсурдно сопротивляться его общественным
усилиям» 16.
В этом предупреждении об опасности — главный
смысл статьи, выходящей далеко за пределы ее на-
звания и внутрипартийных проблем. Но что делать, если
не только многие рядовые представители господ-
ствующих классов, но и политические вожди либе-
ральной партии не желают видеть опасности? Кого-то,
может быть, удастся убедить, но других надо заста-
вить проявлять благоразумие, спасти их от собственной
беспечности!
Для этого необходима сильная «партия будущего»,
способная видеть реальности социальной структуры и
действовать вопреки сиюминутным материальным ин-
тересам отдельных предпринимателей в высших инте-
ресах господствующего класса в целом. Таковой и долж-
на стать либеральная партия, и только на этой основе
можно ликвидировать существующий раскол в либера-
48
лизме. Основную функцию реорганизованной партии
Чемберлен видел в том, чтобы вместе с рабочими
«выяснить причины их недовольства и найти способы
их устранения. Таким путем можно будет легко за-
служить и завоевать их доверие и тем самым повлиять
на них, чтобы они использовали свою мощь мудро и
умеренно...». Вот в чем, оказывается, вся суть: «анархия
и революция будут невозможны, когда все справедливые
требования будут удовлетворяться обычными консти-
туционными методами» 17.
Впоследствии Чемберлен неоднократно будет по-
вторять эти соображения, развивать их, находить но-
вые аргументы, но по существу ему нечего будет до-
бавить к сказанному в первой статье. Ее основные
идеи составляют вклад Чемберлена в политическое
мышление английской буржуазии, в ее многократно
отмеченное искусство защиты своего классового го-
сподства. Это искусство отнюдь не было ей даровано
вместе с островным положением страны и лондонски-
ми туманами. Оно приходило постепенно, складывалось
исторически, и в этом процессе немалую роль играли
идеологи и политики, видевшие глубже и дальше ря-
довых буржуа.
И до Чемберлена радикальные элементы призывали
капиталистов к гуманности, искали и находили контак-
ты с лидерами тред-юнионов, навязывали рабочим
буржуазную систему взглядов, иллюзий, предрассудков.
Но именно Чемберлен стремился поднять эту тактику
до уровня государственной политики, превратить ее
в правительственную программу, создать партию, же-
лающую и способную ее реализовать.
Какова же все-таки эта программа? Что конкретно
следовало осуществить, чтобы устранить крайности
социального неравенства? Как только мы обращаемся
к конкретным мерам, которые рекомендуются в статье,
обнаруживается гигантский разрыв между их убожест-
вом и масштабностью стратегического замысла. Дело
сводится только к отмене «несправедливых законов»,
т. е. к созданию такого правового режима, при котором
рабочие сами смогут добиться лучших условий жизни
и труда.
От Чемберлена нелепо было бы ожидать предложе-
ний, затрагивающих основы капиталистической си-
стемы. Но он не предлагал даже таких паллиатив-
ных мер, как развитие социального законодательства,
прогрессивно-подоходный налог, ликвидация трущоб
49
и т. д. Английская буржуазия в то время была не так
мудра, чтобы в предвидении будущих социальных
потрясений идти уже сегодня на материальные «жерт-
вы». Монополия на мировом рынке все еще была
прочна, дела шли хорошо, и предостережения Чембер-
лена воспринимались даже некоторыми его друзьями-
радикалами как мрачные, но лишенные оснований
пророчества. Видимо, именно поэтому он предпочел
ограничиться выдвижением общих принципов политики
по отношению к рабочему классу — конкретные шаги
в области социальной не были бы поддержаны бур-
жуазно-либеральными кругами, а без них невозможно
создавать новую либеральную партию. Спустя несколь-
ко месяцев Чемберлен писал Морли, что эти вопросы
можно будет поднять тогда, когда «состояние про-
мышленного процветания уступит место коммерче-
скому упадку». Пока же лучше было обойтись общими
формулами: недаром Морли называл Чемберлена
«прирожденным тактиком».
Партии предлагалось четыре лозунга, которые уже
фигурировали в речах Чемберлена: свободная цер-
ковь, свободная земля, свободная школа, свободный
труд. Это звучало весьма радикально, хотя в переводе
на прозаический язык означало всего лишь отделение
церкви от государства, устранение юридических пре-
пятствий к отчуждению земельных владений, бесплат-
ное начальное образование и правовое равенство рабо-
чих с предпринимателями. Разумеется, эти требования
носили прогрессивный характер, они были направлены
на ликвидацию некоторых пережитков феодализма и
развитие буржуазной демократии. Но основные со-
циальные проблемы в них почти не затрагивались.
Как и следовало ожидать, ни партии, ни хотя
бы мощной фракции на основе «четырех F» (Free
Church, Free Land, Free Labour, Free School) создать
не удалось. И если все же статья Чемберлена стала
событием в политической жизни Англии и восприни-
малась как манифест «нового радикализма», то это
случилось не благодаря конкретным лозунгам, а имен-
но потому, что в ней были изложены общие принципы
и задачи политики по отношению к рабочему классу.
МЫ — БИРМИНГЕМЦЫ
Это была статья лидера, но лидера потенциального,
поскольку не существовало партии, которую он мог бы
50
повести за собой. Он по-прежнему рассчитывал со-
здать организацию своих последователей за счет союза
нонконформистской части буржуазии с рабочим клас-
сом. Это была иллюзия, от которой Чемберлен
долго не мог освободиться, хотя он уже не верил, что
этот союз можно скрепить совместной борьбой за
школьную реформу.
По свидетельству Ч. Дилка, Чемберлен говорил ему
в 1874 г., что Национальная лига образования с ее
слишком узкими задачами не может обеспечить успех
радикалов на выборах и стать ядром радикальной
партии: «Мы должны создать новую организацию, хотя
наш опыт и собранная информация принесут поль-
зу» 18. Дилк расценил эту мысль как смертный при-
говор Национальной лиге образования. Но иллюзия
все же оставалась: «первое условие успеха — более
сердечный и прочный союз между нонконформистами
как единой корпорацией и рабочим классом» 19, писал
он во второй программной статье «Следующая стра-
ница либеральной программы».
Чемберлен, конечно, не ограничивался теоретиче-
ской разработкой программных установок. Для их
реализации были необходимы реальные рычаги власти,
и он повел борьбу за овладение ими — первоначально
на уровне местных органов управления. Шумный
успех первой статьи в «Фортнайтли ревью» вывел
Чемберлена в число известных радикальных деятелей
национального масштаба, и это укрепляло его позиции
в родном городе. В ноябре 1873 г. в Бирмингеме со-
стоялись выборы в городской совет. Противники Чем-
берлена — консерваторы и даже некоторые либера-
лы — не брезговали никакими средствами, чтобы ском-
прометировать «красного республиканца», «атеиста»,
«врага церкви и государства».
Разоблачая демагогический характер Чемберленов-
ских речей и статей, они обвиняли его в карьеризме
и диктаторских замашках. Карикатура, выставленная
на одной из улиц, изображала Чемберлена, взываю-
щего к рабочим: «Давайте, ребята, будем все равны,
а я буду вашим королем!» Однако выборы принесли
триумфальную победу и самому Чемберлену, и вообще
радикальным элементам. Успех был вскоре закреплен
избранием Чемберлена мэром города и председате-
лем школьного совета. Практически вся власть в
Бирмингеме оказалась в его руках.
Используя сложившуюся в Бирмингеме атмосферу,
51
он стремился объединить все население города свое-
образным «городским патриотизмом», сломать в
сознании людей, а не в социально-экономической реаль-
ности классовые барьеры, растворить понятия «бир-
мингемский капиталист» и «бирмингемский рабочий»
в едином понятии, представлении, образе — «мы — бир-
мингемцы ».
Чемберлен был одним из ранних проповедников
и практиков «муниципального социализма», того
течения, о котором В. И. Ленин впоследствии писал:
«Буржуазная интеллигенция на Западе... возводит
муниципальный социализм в особое «направление»
именно потому, что она мечтает о социальном мире, о
примирении классов и желает перенести обществен-
ное внимание с коренных вопросов всего экономиче-
ского строя и всего государственного устройства на
мелкие вопросы местного самоуправления» .
Не имея ничего общего с социализмом, муници-
пальная деятельность Чемберлена призвана была стать
скорее одним из барьеров против развития классового
самосознания пролетариата. В развернутом виде
свои взгляды на функции муниципальных деятелей
он изложил перед их представительным собранием
в январе 1875 г.: «Мы должны помнить, что органы
местного самоуправления призваны заниматься не
только вопросами, касающимися жизни и здоровья
людей, доверенных их попечению. Мы должны забо-
титься также об их счастье и об их морали... Какая
глупость — говорить о моральном и умственном со-
вершенствовании масс, если условия их жизни таковы,
что делают совершенствование невозможным... Что-
нибудь надо предпринять, и притом быстро, чтобы
сделать жизнь немного веселее и немного легче для
тех, кто теперь стонет под ее бременем, если наше
хваленое процветание должно покоиться на единствен-
ном прочном фундаменте — счастье, благосостоянии и
довольстве всей общины» 21.
Обычная для Чемберлена мысль об укреплении
социальной системы путем повышения уровня жизни
«низов» модифицируется здесь применительно к прак-
тической деятельности на муниципальном уровне. Он
знал, что на этом уровне можно сделать жизнь лишь
«немного» лучше, но зато это можно сделать быстро.
В Бирмингеме ему удалось кое-чего добиться за три
года. Снабжение города газом и водой находилось в
руках частных компаний, пользовавшихся фактической
52
монополией и полу чавших огромные доходы. Чембер-
лен предложил городскому совету приобрести газовые
заводы и полностью передать их эксплуатацию спе-
циальному комитету. Он с цифрами в руках доказывал,
что «город» получит достаточно доходов, чтобы сни-
зить налоги, цены на газ и, главное, проводить со-
циальные реформы. Для покупки собственности га-
зовых компаний требовались крупные суммы, и пла-
тельщики местных налогов, которые по закону долж-
ны были дать согласие на этот расход из городского
бюджета, выразили сомнение: окупятся ли вложенные
деньги? Но Чемберлен пользовался репутацией отлич-
ного дельца, и, когда он заявил, что готов лично пла-
тить городскому совету 20 тыс. ф. ст. в год, если ему
будет передана эксплуатация газоснабжения, возра-
жения отпали. По его расчетам, он при такой сделке
через 14 лет будет иметь «небольшое богатство в 150
или 200 тыс. ф. ст.». Действительно, уже за полгода
эксплуатации газовые предприятия принесли городу
25 тыс. ф. ст. дохода.
Придавая принципиальное значение успеху этого
предприятия, Чемберлен сам стал председателем
«газового комитета». Двадцатилетний опыт перво-
классного бизнесмена, деловая хватка, честолюбивое
желание доказать, что муниципальное предприятие
может процветать и приносить прибыли, обеспечили
успех. «Газовый бизнес» был для Чемберлена экспе-
риментом в области социальных реформ. Замысел
сводился к накоплению средств органами местного
самоуправления, с тем чтобы использовать их для по-
вышения уровня жизни беднейших слоев «общины».
Это — не перераспределение собственности, поскольку
источником доходов будут служить * не повышенные
местные налоги, падающие на буржуазию, а обычные
прибыли от муниципальных предприятий. При таком
подходе даже консервативная часть господствующего
класса, не желающая идти на материальные «жертвы»
ради укрепления социальной стабильности, не будет
иметь причин для сопротивления. Почему бы в самом
деле не улучшить психологический климат в городе,
если за это не надо платить!
Муниципальные предприятия могут также пока-
зать пример в области взаимоотношений между ра-
бочими и работодателями. Чемберлен установил срав-
нительно высокую оплату труда. Для истопников была
построена хорошая столовая, что по тем временам
53
выглядело излишней роскошью. Из специального
фонда выплачивалось пособие во время болезни, т. е.
вводились элементы социального страхования за счет
работодателей. Кое-какие выгоды получали и те жители
города, которые не работали на газовых предприя-
тиях. Были, в частности, снижены цены на газ. Но глав-
ное — появились деньги, которые можно было исполь-
зовать для других целей, прежде всего для создания
городской системы водоснабжения.
От муниципализации водоснабжения Чемберлен не
ожидал доходов. «Водные предприятия никогда не
должны быть источником прибыли, так как все прибы-
ли должны пойти на снижение цены воды» 22. Здесь
социальный аспект выдвигался на первый план. За
счет городского бюджета проводились дренажные
работы, улучшившие санитарное состояние Бирминге-
ма, озеленение улиц; было создано четыре больших
парка. От этого выиграли, конечно, все слои населе-
ния, что Чемберлен всячески подчеркивал, заботясь
о развитии у бирмингемцев чувства гордости благоуст-
ройством и красотой своего города.
По предложению Чемберлена был разработан «план
улучшения» Бирмингема. Идея, полностью никогда не
осуществленная, заключалась в том, чтобы по единому
плану перестроить город, уничтожить грязные трущобы
и целые кварталы, в которых нищета, невероятная
скученность населения порождали эпидемии, преступ-
ность и, что более всего беспокоило городскую элиту,
ненависть к жителям богатых кварталов.
Большой район в центре города решено было очи-
стить от трущоб и перестроить по определенному
плану. Предполагалось, что для жителей трущоб будут
построены хорошие квартиры за счет специального
«фонда улучшения». Сам Чемберлен внес 10 тыс. ф. ст.,
крупные суммы вложили и другие члены городского
совета. Землю и постройки в районе трущоб удалось
выкупить у владельцев. Впоследствии часть домов
была разрушена, другая — перестроена. Но строи-
тельство муниципальных домов для рабочих так и не
состоялось. Выселенные из трущоб семьи временно
поселили в перестроенных домах в «улучшенном
районе», а затем им пришлось снимать квартиры у
частных домовладельцев. Зато центр города действи-
тельно приобрел импозантный вид с широкой Кор-
порэйшн-стрит, где разместились общественные здания,
банки, торговые конторы.
54
Несмотря на провал наиболее важной, социальной
части «плана улучшения», деятельность Чемберлена
на посту мэра города отразилась на положении рабо-
чих. Резко подешевели газ и вода, улучшилось сани-
тарное состояние, сократилась смертность от болезней.
Возможность провести свободное время в парке и вооб-
ще дышать более свежим воздухом — тоже некоторое
приобретение. Сколь бы ни были скромны эти резуль-
таты в сопоставлении с впечатляющими планами мэра,
они все же послужили основой некоторой психологи-
ческой интеграции бирмингемцев, а ведь именно это
было главной задачей Чемберлена. Он пробыл на посту
мэра всего три года, но самым популярным человеком
в Бирмингеме остался навсегда, и этот город оказывал
ему поддержку на всех этапах его бурной карьеры.
Чем больше уходил он от политики местного масштаба,
тем более лестно было городской элите сознавать, что
ее представитель стал одним из вершителей судеб ве-
личайшей империи в мире.
ГЛАВА 3
НА ПУТИ К ВЛАСТИ
ПОИСКИ НОВОЙ ТАКТИКИ
? е столько практические результаты полити-
ки бирмингемского мэра (хотя и они тоже),
сколько психологический климат, созданию
которого он способствовал, поднял престиж
Чемберлена и его «конструктивного ради-
ь кализма» внутри либеральной партии и за
ее пределами. Радикалы новой формации, оказывается,
умеют не только критиковать, разрушать и низвер-
гать — они умеют создавать, строить, вообще «делать
дело». Но рамки муниципальной деятельности были все
же узки для Чемберлена. Они не соответствовали ни
масштабам его программных установок, ни честолюби-
вым замыслам. Уже тогда, когда преобразования в
Бирмингеме только начинались, он предпринял первую
попытку попасть в парламент.
В ходе предвыборной кампании 1874 г. Чемберлен
при помощи местного отделения Национальной лиги
образования стал официальным кандидатом в крупном
промышленном городе Шеффилде. Его поддержали ра-
дикальные элементы шеффилдской либеральной ассо-
циации, хотя в буржуазных кругах, включая и нонкон-
формистов, предпочитали более «умеренных» кандида-
тов. Ситуация в городе была такова, что Чемберлену
ничего не оставалось, как ориентироваться на голоса
рабочих-избирателей.
В частном письме к организатору своей избиратель-
ной кампании в Шеффилде Чемберлен писал: «Что
касается «респектабельных», то я не ожидаю и не
желаю их поддержки. Если я что-нибудь значу, то
только как представитель рабочих, и я хочу попасть в
парламент главным образом для того, чтобы обеспечить
справедливый учет их требований» *. Насчет безразли-
чия к голосам «респектабельных» он, конечно, лице-
мерил. Именно к ним он обращался в одной из речей,
стремясь получить их голоса и вместе с тем не поте-
рять поддержки рабочих: тред-юнионы, говорил он,
«много сделали для того, чтобы избегать стачек, а
когда они все же возникают, придавать им менее на-
сильственный и разрушительный характер» 2.
56
Хотя до истечения срока полномочий парламента,
избранного в 1868 г., оставалось еще более года, Глад-
стон распустил парламент и назначил выборы на 4 фев-
раля 1874 г. Таким маневром премьер-министр рас-
считывал преодолеть кризис в либеральной партии и
восстановить единство. Партийное руководство, однако,
не выдвинуло таких лозунгов, которые могли бы удов-
летворить все направления в партии и привлечь массы
избирателей. Принять что-либо, подобное лозунгу
«четырех F», Гладстон и сам не желал, и не имел
возможности из-за сопротивления правого крыла пар-
тии. «Свобода торговли», «неограниченная частная
инициатива», «полное невмешательство государства в
хозяйственную жизнь», «дешевое правительство» —
эти лозунги, столь популярные в 50-х и 60-х годах,
уже не могли увлечь массы. Поскольку официальная
избирательная кампания либеральной партии велась
под этими лозунгами, ее поражение на выборах было
ударом по «классическому» либерализму и фритредер-
скому радикализму.
Но и новый радикализм в лице Чемберлена не имел
успеха. Он проиграл, причем неудача была тем более
чувствительна, что победили не тори (консерваторы
вообще не выставляли своих кандидатов в Шеффилде),
а двое либералов — от правого крыла и от «центра».
Если бы на фоне жестокого поражения либеральной
партии радикалы имели успех, если бы, в частности,
победу одержал Чемберлен, это в известной мере дока-
зывало бы, что общепартийные интересы требуют дви-
жения влево. Позиции радикалов стали бы значитель-
но крепче, и им легче было бы навязать партии свои
программные установки. Но ничего подобного не слу-
чилось. Громко заявивший о себе «новый радикализм»
не встретил поддержки ни в широких кругах буржуа-
зии, ни, если иметь в виду всю страну, а не один
только Шеффилд, в рабочем классе. Не слишком раз-
бираясь в тонкостях внутренней борьбы в либераль-
ной партии, рабочие-избиратели своим голосованием за
консерваторов осудили непоследовательность политики
Гладстона по отношению к профсоюзам.
В 1871 г. он провел закон, предоставивший тред-
юнионам права юридических лиц, чем поставил их
формально в равное положение с организациями
предпринимателей. Это вполне соответствовало буржу-
азно-демократической доктрине о равенстве граждан
перед законом. Но одновременно был проведен второй
57
закон («Акт о поправках к уголовному законодатель-
ству»), наносивший удар по давно завоеванному рабо-
чим классом праву на стачку. Забастовки не запре-
щались — граждане имеют право отказываться выхо-
дить на работу. Однако они не вправе мешать другим
продолжать работу или наниматься к тому же хозяину.
Иначе говоря, под страхом тюремного заключения
или крупного штрафа запрещалось выставлять пикеты
для борьбы со штрейкбрехерами, а при наличии посто-
янной безработицы это сводило к минимуму эффек-
тивность стачек. Дизраэли же обещал полностью лега-
лизовать стачки и «мирное пикетирование».
Чемберлен учитывал это обстоятельство в своих
раздумьях о дальнейшей линии поведения как с точки
зрения политической тактики радикалов, да и господ-
ствующего класса в целом, так и в сугубо личном
плане. Казалось бы, после своего провала в качестве
«представителя рабочих» наиболее естественным было
бы решение сосредоточиться на той деятельности, ко-
торая приносила успех и престиж: реформы в Бир-
мингеме и бизнес.
Но именно в это время, вскоре после того, как шеф-
филдский урок развеял надежды на взятие крепости
Вестминстера штурмом, Чемберлен решил оставить
коммерческую деятельность. Если нельзя въехать в
большую политику на белом коне, остается иная воз-
можность — планомерная осада, отвлекающие маневры,
поиски союзников внутри крепости. Но для этого
требуется время, полное сосредоточение на политиче-
ской борьбе, в сущности — смена профессии. Именно
для того, чтобы стать профессиональным политиком,
Чемберлен весной 1874 г. вышел из фирмы.
Это было нелегкое решение. За двадцать лет он до
тонкостей овладел механизмом бизнеса, полюбил азарт
борьбы с конкурентами, привык властвовать над
«своими» клерками и рабочими, да и престиж в семье
все еще держался на бесспорных деловых успехах, а
не на такой экстравагантной для скромного у нит ария
деятельности, как политическая борьба. Все же Чем-
берлен решился, тем более что не было уже «старого
Джозефа», который вряд ли одобрил бы такое отсту-
пление от семейной традиции. Он умер в январе, в
самый разгар предвыборной кампании, так что «моло-
дой мистер Джозеф» хоронил отца в промежутке меж-
ду поездками в Шеффилд. Было ли это проявлением
пуританского понимания «долга» или душевной черст-
58
вости или неспособности противостоять соблазну пар-
ламентского мандата? Так или иначе, жизнь давала еще
один жестокий урок: политика требует человека цели-
ком, не оставляя места ни для чего другого.
Те деньги, которые Чемберлен получил после раз-
дела семейного пая с братьями, вполне обеспечивали
ему комфортабельную жизнь богатого мэра, а затем <
члена парламента и «министра ее величества». Он мог
позволить себе не заботиться о благосостоянии семьи,
и мысли его отныне были заняты муниципальными
делами и, главное, проблемами большой политики.
Тот факт, что часть рабочих-избирателей поддер-
жала консерваторов, во многом обеспечив их победу
на выборах, еще раз убеждал Чемберлена в том, что
даже в межпартийной борьбе главным остается «рабо-
чий вопрос». Он учитывал, что разумную с точки зре-
ния интересов господствующих классов политику в об-
ласти социальных отношений могут проводить и кон-
серваторы, особенно пока ими руководит такой искус-
ный стратег, как Дизраэли. Одним из первых, еще в
1840-х годах, увидев, что в Англии сложились «две
нации», он упорно работал над тем, чтобы «низшая
нация» не вышла из повиновения, а для этого всячески
демонстрировал готовность проводить реформы в инте-
ресах «низов». В то время он активно поддержал билль
о 10-часовом рабочем дне — первую крупную социаль-
ную реформу в Англии. В 1867 г. именно Дизраэли
провел парламентскую реформу, а сейчас готовил —
и вскоре провел законы, восстановившие право на пи-
кетирование во время стачек и вообще обеспечившие
полное юридическое равенство рабочих и предприни-
мателей.
Чемберлен предвидел этот шаг, как и ущерб, ко-
торый он принесет позициям либеральной партии.
«Мистер Дизраэли достаточно умен,— писал он почти
за год до утверждения биллей,— чтобы извлечь выгоду
из ошибок своих противников, и он не намерен допус-
тить, чтобы первоочередные жалобы тред-юнионов
остались неудовлетворенными» 3.
«Мы урегулировали давнюю и мучительную тяжбу
между капиталом и трудом» — так расценил Дизраэли
значение принятых в 1875 г. законов. Но их место в
своей политической стратегии он точнее и откровеннее
определил в другом письме: «Это — самая крупная
мера со времени закона о сокращении рабочего време-
ни, и она обеспечит и надолго сохранит для тори
59
любовь рабочего класса» 4. Именно этого и боялся
Чемберлен.
Законы 1875 г. были прямым ударом по его прог-
раммным установкам. Одно «F» из четырех было пере-
хвачено консерваторами, и Чемберлен вынужден был
отбросить лозунг «свободного труда», под которым он
понимал борьбу за подобное законодательство. То
немногое из числа конкретных мер, которые Чемберлен
мог предложить рабочему классу, пришлось исключить
из и без того слишком бесцветной программы.
Конечные цели политики торийского лидера и «вож-
дя прогрессивной партии» были идентичными: подчи-
нение рабочего класса и вообще «низов» «верхам»,
обеспечение социальной стабильности и «порядка». Но
патерналистский курс премьер-министра с его средне-
вековыми представлениями о моральных обязанностях
«верхов» и ориентацией скорее на частную благотво-
рительность, чем на меры, принимаемые государст-
вом, противостоял идеям «конструктивного радикализ-
ма», который видел спасение в «справедливых» (что
бы это слово ни означало!) законах.
Эмоционально Чемберлен и сам склонен был к
патернализму: именно в этом духе он строил социаль-
ные отношения на микроуровне «Нетлфолда и Чембер-
лена». Но он видел всю ограниченность и бесперспек-
тивность этого пути, учитывая также вероятность,
если не неизбежность ослабления экономических
позиций Англии в мире, утраты ею торгово-промыш-
ленной монополии и последствий этого процесса для
положения рабочего класса.
Дизраэли шел на уступки рабочему классу, пыта-
ясь убедить его в том, что «доброжелательные верхи»
готовы сами постепенно улучшить жизнь народа и для
этого вовсе не требуется ни партии рабочего класса,
ни вообще его участия в политике, если не считать
только голосования за консерваторов. Чемберлен же,
наоборот, призывал рабочий класс к политической
активности, хотя, разумеется, вместе с «прогрессивной
буржуазией» и под ее руководством.
Будущее виделось Дизраэли как иерархическое об-
щество, в котором рабочий класс будет пассивной,
хотя и хорошо накормленной, безличной массой, стоя-
щей по существу вне системы. Чемберлен же стремился
именно к интеграции, к такому обществу, где иерар-
хическая структура будет уничтожена, а экономиче-
ское неравенство (которое, конечно, сохранится) не
60
будет препятствовать политическому и даже социаль-
ному равенству. Это была утопия, но, провозглашая
принцип социального равенства, Чемберлен во многом
предвосхищал стратегию английской, и не только
английской, буржуазии XX в.
Рискуя оттолкнуть «умеренную» часть либеральной
буржуазии, Чемберлен осенью 1877 г. выдвинул на
страницах «Фортнайтли ревью» важнейшее положение
предлагаемой им программы либеральной партии:
«более равномерное распределение богатства» 5. Эта ту-
манная формула никак не конкретизировалась, но в ней
содержалась мысль о некотором перераспределении
собственности. Вновь и вновь пытался он внушить свое-
му классу, что его положение может быть упрочено
ценой некоторых материальных «жертв». Для этого он
обращается к французскому опыту, восстанавливая в
памяти своих буржуазных читателей дни Парижской
коммуны: «Одна из наименее обнадеживающих черт
французской политической жизни — гигантская про-
пасть, разделяющая классы рабочих и буржуазии.
Именно это делает класс хозяев терпимым к деспотиз-
му, лишь бы только поддерживался порядок; именно
это порождает у рабочих подозрение ко всем прави-
тельствам и к устоявшимся конституционным поряд-
кам. Именно в этом направлении нас медленно сносит,
и, если наш класс хозяев, а также пресса, угождаю-
щая его предрассудкам, не способны примириться с
изменившейся ситуацией... они могут в один прекрас-
ный день проснуться и обнаружить, что их опасения
сбылись и что им противостоит организация, чис-
ленность которой так велика, что ей невозможно со-
противляться, и чьими принципами станет враждеб-
ность к капиталу и недоверие к классу богатых» 6.
Единственный способ избежать этой опасности —
сократить масштабы экономического неравенства.
Только сократить — дальше этого ни один радикал,
даже такой «крайний», каким был Чемберлен 1870-х
годов, пойти не мог. Дальше были мрак, бездна, крах
всего, что было ему дорого: власти над людьми, захва-
тывающего азарта борьбы с себе подобными, богатства,
обедов в кругу бирмингемской элиты, бесед с друзьями
в уютной библиотеке собственного дома. Что станется
со всем этим, если верх возьмут идеи экономического
и социального равенства, уже весьма распространенные
на континенте и находящие сторонников, пусть пока
немногочисленных, в Англии? Какое будущее ожидает
61
10-летнего Остина, который вопреки отцовским тре-
бованиям о демократизации школы уже учился в Рэг-
би? Маленького Невилла, родившегося в 1869 г., пер-
венца Флоренс? И куда вообще девать безудержную
энергию, к чему тогда все усилия на деловом и поли-
тическом поприще, если они не смогут принести ни
богатства, ни власти, ни чувства принадлежности к
«избранным», к элите?
Тем-то и объяснялась глубокая противоречивость
тактических поисков Чемберлена, что он, упрекая бур-
жуазию в трусости и пугая ее революционными ката-
клизмами, сам был во власти страха. Поэтому он и
не выработал программы таких социальных реформ,
которые могли бы принести существенное повышение
уровня жизни основной массе пролетариев. В понима-
нии объективной ситуации он был на голову выше тех
буржуа, чьи интересы выражал и отстаивал. Но под-
няться над свойственным всему господствующему клас-
су отношением к «священной» собственности он не мог,
да и тревога за судьбу нелегко приобретенного богат-
ства вторгалась в теоретические раздумья.
Однако как «прирожденный тактик» Чемберлен
сумел сделать саму эту неразработанность программы,
отсутствие конкретных лозунгов, выходящих за преде-
лы «четырех F» (из которых уже осталось только
три), мощным тактическим оружием. Под неопределен-
ными призывами к учету интересов «низов» мог под-
писаться и самый умеренный буржуа, к которому он и
обращался со своей «радикальной» проповедью.
Теперь, когда либеральная партия была в оппози-
ции, главную задачу Чемберлен видел в консолидации
ее рядов. Тон его выступлений, особенно перед ауди-
торией, состоящей из радикалов, оставался достаточно
агрессивным по отношению к правому крылу партии.
«Я стремлюсь,— говорил он на одном из таких митин-
гов,— к образованию новой либеральной, новой ради-
кальной партии, которая знает свои цели, выражает их
со всей определенностью и, если возникает необходи-
мость, апеллирует к народу против привилегированного
класса. Я считаю, что мы можем употребить с пользой
ближайшие несколько лет, воспитывая и организуя ра-
бочий класс по всей стране; и если мы преуспеем в
этом, мы сможем обойтись без вигов — они могут
присоединиться к тори, если пожелают» 7. Но вскоре
появились и примирительные нотки, особенно по отно-
шению к Гладстону и руководимому им «центру».
62
Надо расформировать партию, так как в нынешнем
состоянии она не сможет вернуться к власти. Именно
этот аргумент Чемберлен выдвигает в уже не раз
упоминавшейся статье в «Фортнайтли ревью». Трудно
отличить «партию умеренных тори, которая не проводит
в жизнь свои принципы, от партии умеренных либера-
лов, у которых нет принципов, которые она могла бы
применить на практике» 8. «Нелепо воображать, будто
можно сделать либерализм популярным, имитируя
консерватизм». Разница между партиями исчезает, и
«низшие классы» вполне могут сказать: «Чума на оба
ваших дома» 9. В этом — страшная опасность, потому
что возникает самостоятельная партия рабочего класса.
Поэтому радикалы готовы пойти на восстановление
единства, если только умеренные либералы изъявят
желание «встретить их хотя бы на полпути» 10.
Однако рука, робко протянутая Чемберленом Глад-
стону, повисла в воздухе. В январе 1875 г. лидер либе-
ральной партии неожиданно объявил о своем уходе с
этого поста. Свое решение он объяснил тем, что «не
может определить для себя целей, к которым готов
направить курс своих последователей» и. Глава партии
публично признался в том, в чем его обвиняли ради-
калы во главе с Чемберленом,— в отсутствии прог-
раммных идей, четких целей и лозунгов. Кризис идей
был не только личной трагедией Гладстона. Их не было
и у правого крыла партии, для которого единственным
принципом стала бездеятельность («чем меньше управ-
лять, тем лучше»), и даже у радикалов, хотя они и
понимали эту слабость и тщетно бились над тем, чтобы
превратить свои планы в стройную теорию. Это был
явный симптом надвигающегося кризиса классического
либерализма как политического течения. Сыграв значи-
тельную роль в борьбе против олигархического режима
и пережитков феодализма, либерализм теперь превра-
тился из фактора прогресса в движение с преоблада-
ющими охранительными тенденциями.
Политика партии, идеология которой утратила свой
былой динамизм, неизбежно приобретала сугубо праг-
матический характер, и ее борьба за власть станови-
лась самоцелью, а не средством для реализации какой-
то программы. Гладстон пытался удержать контроль
над партией, чтобы бороться за победу на следующих
выборах. Но это оказалось невозможным. Сам он
уверял, что по многим вопросам симпатизирует «пар-
тии прогресса» 12, но подчеркивал, что радикальные
63
идеи неприемлемы «для большей части аристократи-
ческого крыла партии» 13. От чемберленовской же
идеи «обойтись без вигов» он был бесконечно далек.
Борьба в партии обострилась в связи с избранием
нового лидера парламентской фракции. Казалось бы,
невелика честь — возглавлять партию, потерпевшую
жестокое поражение и раздираемую внутренними
раздорами. Но лидер «оппозиции ее величества» —
потенциальный премьер-министр, а политическое
счастье переменчиво. Вернется же когда-нибудь ли-
беральная партия к власти, и тот, кто будет сейчас
избран, имеет реальные шансы на высший пост в го-
сударстве. Выдвигалась кандидатура Форстера — быв-
шего министра и, что особенно важно, человека, не
принадлежавшего ни к знати, ни к олигархии. Но ни
нонконформисты, все еще боровшиеся за изменения
школьной системы, созданной по «закону Форстера»,
ни группировавшиеся вокруг Чемберлена радикалы и
слышать не хотели об этом кандидате.
В чисто эмоциональном плане такая позиция Чем-
берлена вполне объяснима: личная вражда, возникшая
в день депутации Национальной лиги образования
к Гладстону, не могла не повлиять на его решение.
И все-таки весьма странным, по крайней мере на
первый взгляд, выглядело предпочтение, которое Чем-
берлен отдал другому кандидату — видному представи-
телю вигской аристократии, одному из крупнейших
землевладельцев страны, сыну и наследнику герцога
Девонширского лорду Хартингтону. В самом деле, если
обновленная партия призвана предпринять, как писал
Чемберлен, «новую атаку на крепость предрассудков
и привилегий» 14, то зачем же допускать к руководству
человека, обладавшего всеми мыслимыми привилегиями
и неспособного подняться над предрассудками своей
среды, к тому же несклонного к каким-либо существен-
ным переменам и в государстве, и в партии?
Такое решение, однако, при всей его внешней экст-
равагантности было результатом трезвого расчета.
Чемберлен хотел видеть во главе партии лишь номи-
нального лидера, которого легко будет свергнуть, когда
наступит час самого Чемберлена. Как личные качества
Хартингтона, не обладавшего пи ораторскими данными,
ни популярностью в партии и в стране, ни выдающимся
мастерством политической интриги, так и даже принад-
лежность к аристократической элите делали его срав-
нительно слабым противником. В борьбе с ним можно
64
будет в подходящий момент сыграть на классовых
чувствах «среднего класса», в то время как Форстер —
сам плоть от плоти буржуазии.
Этих соображений Чемберлен, конечно, не выска-
зывал, но намеки на мотивы такого рода содержались
в его статьях и речах. Пока «войска в казармах»,
говорил он, можно обойтись без полководца. На гран-
диозном митинге в Бирмингеме он немного приоткрыл
свои карты: «Партия станет великолепной органи-
зацией, когда у нее будет новая программа и новый
лидер. Но пока я не узнаю, за какие цели нас должны
повести в бой, мне совершенно безразлично, под чьи
знамена мы будем призваны. Только когда страна
устанет играть в политику... придет наша очередь, и
тогда, несомненно, найдутся лидеры, готовые честно
выполнять волю нации...»15 У слушателей вряд ли
остались сомнения в том, какого лидера он имел
в виду.
С КРАСНЫМ КОЛПАКОМ В КАРМАНЕ
Политические маневры Чемберлена в 1874—1875 гг.
дают основание утверждать, что принципиальные
вопросы стратегии «нового радикализма», курса на про-
ведение социальных реформ (при всей неконкретности
программных установок) переплетались в его сознании
и практической деятельности с чисто карьеристскими
мотивами. Он рвался к власти для того, чтобы провести
в жизнь определенные идеи, но и сами идеи он все
чаще подчинял борьбе за власть. Только этим, если
не считать определенных особенностей его характера
и системы ценностей, можно объяснить некоторые
заявления Чемберлена, слишком явно противоречившие
его официальной политической роли. Уж очень он
стремился проникнуть в элитарную среду, поэтому
не хотел собственными руками закрывать себе дорогу
в лондонский «свет», где преобладала традиционная
приверженность к монархии. Чтобы успокоить тех, кого
шокировали его прежние республиканские декларации,
он на обеде бирмингемских либералов произнес лука-
вый тост за здоровье королевы. Республика, объяснил
он, есть наилучший способ правления, но... «в абстрак-
ции». А абстракции мало интересовали его трезвую
аудиторию.
Вскоре в качестве мэра Бирмингема он принимал
наследника престола принца Уэльского и его жену.
3—1502
65
Можно было, оставаясь в рамках протокола, исполь-
зовать это событие для демонстрации своей независи-
мости и радикальных взглядов. Но Чемберлен пред-
почел иной стиль. Пышный церемониал не был нару-
шен ни в одном пункте. Даже самый твердолобый
тори вряд ли оказал бы большее почтение будущему
королю, чем «лидер английской прогрессивной партии».
В четверостишии, напечатанном в популярном сати-
рическом журнале «Панч» (полишинель, петрушка),
о Чемберлене говорится, что он «спрятал в карман
свой красный колпак и уселся на статью из «Фортнайт-
ли ревью», не обнаружив ни в чем клыки и зубы
красного республиканца». А на одной из карикатур
был изображен коленопреклоненный Чемберлен, при-
нимающий дворянский титул. Надпись гласила: «Виде-
ние из будущего». Прогноз не подтвердился, но сам
этот эпизод продемонстрировал «респектабельность»
Чемберлена и его готовность «спрятать в карман»
свой радикализм.
Но и помимо всяческих политических расчетов
Чемберлен, видимо, не мог отказать себе в удовольст-
вии побыть хоть несколько дней в атмосфере высшего
света. Пусть «героем и лидером» в этих торжествах
был другой, но и он был в центре того мишурного
блеска, который окружал принца Уэльского. В «плебей-
ской» натуре Чемберлена жили и ненависть к аристо-
кратии, и глубоко скрытая зависть к ее образу жизни,
и восхищение светской непринужденностью, и желание
приобщиться к кругу избранных. Он стыдился этих
тайных желаний, но бороться с ними не мог. Надмен-
ное чувство превосходства делового человека над
светскими бездельниками причудливо совмещалось
с готовностью подчиниться законам и предрассудкам
«высшего света». Однажды он признался в этом
интимному другу той поры Джону Морли: «Если
бы я жил в Лондоне в обществе тех, кто проводит
время, наряжаясь и поклоняясь всем глупым предрас-
судкам, боюсь — я поступал бы так же».
Такая раздвоенность личности создавала психоло-
гические предпосылки для поисков компромисса даже
с вигской аристократией — недаром Чемберлен под-
держал Хартингтона, когда решался вопрос о лидере
партии. В этом же психологическом синдроме кроются
истоки отношения Чемберлена к Дизраэли. Он видел
в премьер-министре воплощение всего, что ненавидел
в торизме: изысканного аристократизма, снобизма,
66
высокомерия, порожденного принадлежностью к со-
циальной, а в данном случае — и к интеллектуальной
элите.
В век развития демократии Дизраэли возвел
социальное неравенство в принцип, овеянный реак-
ционно-романтической идеализацией иерархической
структуры средневекового общества. Королеву Викто-
рию он называл не иначе как «королевой-феей» —
доброй феей из средневековых легенд. В нарушение
строгого придворного этикета Виктория потребовала,
чтобы Дизраэли сидел во время официального докла-
да,— «милость», впервые оказанная премьер-министру.
Сноб до мозга костей, Дизраэли презирал не только
народ, но и «людей среднего класса», и своих коллег
по партии, и своего давнего врага — Гладстона. Вот
образчики его «эстетического» снобизма: «Я никогда
не читаю ничего, что он (Гладстон) пишет. Его стиль
настолько запутанный, настолько лишен мелодии и гар-
монии, что всегда вызывает у меня головную боль» .
Министр внутренних дел в его кабинете Крое, выступая
в палате общин, произнес стилистически неловкую,
с точки зрения Дизраэли, фразу. «Что за язык! —
комментирует он в частном письме.— Вот что полу-
чается, когда даешь высокий пост человеку из среднего
класса» i7. С принцем Уэльским Чемберлен сидел за
одним столом, Дизраэли же — и Чемберлен это чувст-
вовал — не допустил бы его дальше лакейской.
Чемберлен не только ненавидел Дизраэли, но и
завидовал его умению властвовать над людьми, поло-
жению лидера правящей партии, мастерству полити-
ческой интриги, престижу при дворе и влиянию на
Викторию. Он не мог не признать его мастерство и
в области внешней, и особенно колониальной, политики.
Показательна в этом отношении реакция Чемберлена
на одну из самых дерзких международных акций
консервативного правительства.
К 1875 г. финансовое положение Египта ухудши-
лось настолько, что страна была на грани банкротства.
Запутавшись в кабальных займах лондонских и па-
рижских банкиров, египетский хедив был вынужден
продать принадлежавшие ему акции Суэцкого канала.
Когда это стало известно Дизраэли, он решил при-
обрести эти акции и тем самым получить контроль
над столь важным стратегическим пунктом на путях
в Индию. Надо было спешить, так как существова-
ла опасность, что главный конкурент — Франция —
з*
67
помешает покупке. Но по конституции любые расходы
государства утверждались парламентом, а это требо-
вало времени и, главное, разглашения тайны. Поэтому
Дизраэли решился действовать вопреки закону. Полу-
чив заем в банке Ротшильда, он купил акции и лишь
затем поставил об этом в известность парламент. Он
хорошо знал, с кем имел дело: сделка была слишком
выгодной, чтобы буржуазные парламентарии осудили
премьер-министра за нарушение конституционного
обычая. Наоборот, они устроили ему овацию, отлично
понимая, что финансовый контроль над каналом
положит начало и военно-политическому контролю
и вообще захвату Египта. И вот комментарий Чембер-
лена: «Тори сделали очень умную вещь в этом деле
с Суэцким каналом». Не столь уж внезапным оказался
так поразивший многих переход Чемберлена в торий-
ский лагерь и его превращение в одного из наиболее
активных «строителей империи»!
Но это произошло значительно позже, а пока, чем
успешнее была внешняя и внутренняя политика Диз-
раэли, тем враждебнее относился к нему Чемберлен.
Зависть питала ненависть и порождала такую без-
удержную враждебность, что Чемберлен, несмотря на
решение быть сдержанным и респектабельным, не
удержался от соблазна назвать премьер-министра
лжецом, за что и удостоился презрительной клички
«парня из омнибуса». Но и в этом эпизоде проявилось
его умение «прятать красный колпак». Как это было
ни унизительно, Чемберлен принес публичное извине-
ние, сообщив в газеты, что он не хотел оскорблять
премьер-министра и что слова эти сорвались у него
с языка, так как он был переутомлен... Дорогую цену
пришлось платить этому самолюбивому и тщеславному
человеку за стремление пробиться в верхи общества!
С таким настроением он и пришел в парламент —
не как «представитель рабочих» и бунтарь, а как
респектабельный джентльмен, готовый раствориться в
серой массе заднескамеечников. Когда в мае 1876 г.
депутат от Бирмингема Диксон ушел в отставку, кан-
дидатура Чемберлена оказалась единственной: никто
не рисковал конкурировать с ним в этом избиратель-
ном округе. Никакой предвыборной борьбы не было —
эти «выборы» Чемберлен выиграл заранее. С тех пор
ему никогда не приходилось заботиться о сохранении
своего места в Вестминстере: мандат от Бирмингема
был ему обеспечен пожизненно и даже стал чем-то
68
вроде династической привилегии семьи Чемберленов.
Его поведение в начале парламентской карьеры
было, конечно, результатом хорошо продуманной
тактики. Но облик «тихого парламентария» на первых
порах соответствовал его душевному состоянию. Про-
шло немногим больше года после смерти Флоренс,
его второй жены, умершей, как и Гариет, от родов.
Чемберлен надолго лишился той жизнерадостности
и бодрости духа, которые были свойственны его натуре
оптимиста и сангвиника. «Мне временами кажется,
что никто не вправе быть счастливым в этом жесто-
ком мире»,— писал он другу, а в письме Д. Морли
прозвучали даже трагические нотки неверия: «Я отка-
зываюсь от попыток обрести душевный комфорт,
насильно навязывая себе неискреннюю веру...»
Привыкший быть первым человеком в своем городе,
Чемберлен в парламенте был всего лишь заднеска-
меечником оппозиционной партии, лидеры которой бы-
ли ему ненавистны, а рядовые члены безразличны.
Ему было неуютно в «лучшем клубе Англии», где
светский лоск значил больше, чем опыт, знания, даже
богатство, а принадлежность к касте котировалась
выше популярности «вне парламента». Опытные люди
предупреждали его, что «палата общин приятна как
клуб», но это «не место, где можно делать дело» 18.
И теперь он действительно не видел, как в этом учреж-
дении, с его сложными и нередко архаичными про-
цедурными стереотипами, можно «делать дело», тем
более что, как он жаловался Коллингсу, «атмосфера
чуждая, недоброжелательная и почти враждебная»19.
Он и презирал эту безликую толпу парламентариев,
уверенных в своем праве определять судьбу величай-
шей империи в мире, и страдал от того, что не мог
слиться с ней, стать «своим». «Если бы не курительная
комната,— писал он другу,— это место было бы невы-
носимым» 20.
Изо всех сил стараясь быть сдержанным и респек-
табельным, Чемберлен производил впечатление без-
обидного и деликатного человека. Корреспондент одной
из американских газет делился этим первым впечатле-
нием со своими читателями: «По внешнему виду и ма-
нерам он представляет собой полную противополож-
ность профессиональному демагогу... Мистер Чембер-
лен сдержан, элегантен и блестящ, и палата общин,
которая любит эпиграммы больше, чем аргументы,
услышит от него и то и другое, когда он полностью
69
проснется и возьмется за дело». Корреспондент разгля-
дел в Чемберлене также «убеждение, что он — чело-
век высшего порядка»21,— то, чего он не сумел, а
может быть, и не желал скрывать под маской «дамско-
го доктора». Его линия поведения соответствовала
рекомендации Д. Морли «быть подальше от толпы»
и вообще придерживаться «суровой, невозмутимой,
твердой, полуизолированной линии» 22.
Маску «гордого одиночества» Чемберлен носил еще
долго, но главной ролью в его игре была роль человека,
не претендующего на самостоятельные суждения и дей-
ствия. В самом деле, никогда не произносил он речи
такой бесцветной и скучной, как его maiden speech,
первое выступление в парламенте. Ни сильных аргу-
ментов, ни наступательного тона, ни тем более «эпиг-
рамм ».
Обычай требовал, чтобы новый член парламента,
впервые выступающий с его трибуны, говорил о своем
уважении к «матери всех парламентов». Но что заста-
вило Чемберлена произносить такие смиренные фразы:
«Я так недавно появился в палате, что очень неохотно
злоупотребляю ее временем, считая, что мне следовало
бы лучше доказать свое уважение к собранию, вступ-
лением в которое я так горжусь, воздерживаясь из-за
своей неопытности в ее формах и обычаях от обраще-
ния к ней» 23. Это уже нечто большее, чем следование
стереотипам! Если бы еще после первых самоуничи-
жительных фраз Чемберлен обрушил на своих слуша-
телей, как обычно, каскад аргументов, иронии, сарказ-
ма, вступительные слова могли бы прозвучать лишь
как дань, пусть слишком щедрая, сложившейся тра-
диции. Но все выступление было выдержано в этом
же тоне. Речь шла о новом школьном законопроекте,
внесенном консервативным кабинетом, т. е. о проблеме,
которой Чемберлен занимался много лет и по которой
мог выступать в качестве квалифицированного экспер-
та. Было хорошо известно, что он, как и руководимая
им Национальная лига образования, отстаивал принцип
всеобщего обязательного бесплатного образования. Но
об этом главном требовании он не сказал ни слова,
и это умолчание означало больше, чем попытку оправ-
дать «принцип полного разделения религиозного и
светского образования» 24, введенный бирмингемским
школьным советом.
Чемберлен именно оправдывался перед парламен-
том, не наступал, а отстаивал уже проведенные меры
70
местного масштаба, не ставя даже вопроса о распро-
странении этого принципа на всю страну. При этом
он доказывал, что «школьный совет отнюдь не против
религиозного обучения», что теперь дети в Бирмингеме
«получают больше религиозных наставлений», чем
когда-либо ранее, наконец, что они в Бирмингеме
«пошли лишь чуть дальше» 25 закона 1870 г.— того
самого закона, против которого он раньше вел столь
яростную борьбу.
В целом речь была не только тусклой по форме,
но и более чем умеренной по содержанию, как будто
оратор задался целью доказать, что он не «спрятал
свой красный колпак в карман», а выбросил его за
ненадобностью.
ПОДГОТОВКА К ШТУРМУ
Оставаясь «тихим парламентарием», а в какой-то
мере играя эту роль, Чемберлен вовсе не намеревался
похоронить свои мечты на задних скамейках парла-
ментской фракции. Представление Чемберлена палате
состоялось 13 июля 1876 г., а уже 27 июля он сообщал
Коллингсу: «Я уже организовал «партию» из шести
членов парламента по принципу... полной лояльности
и... готовности каждого поступать так, как другие со-
чтут наилучшим» 26. Он все больше склонялся к мысли,
что главным орудием его личного возвышения и корен-
ного преобразования либеральной партии должна стать
сильная организация. Конечно, таковой может быть
не «партия из шести человек», а мощное объединение
радикалов как в парламенте, так и вне его. Но все
попытки объединить радикалов в подлинную партию,
связанную строгой дисциплиной, наталкивались на
разнобой в идеалах и требованиях различных ради-
кальных группировок и еще в большей степени — на
свойственный радикальной интеллигенции индивидуа-
лизм, культ независимости от каких-либо, в том числе
партийных, уз. Подчиняться большинству, по их
представлению, значит подавить талантливых людей
и пожертвовать их индивидуальностью ради «палаты
посредственностей». Это выражение принадлежит
Морли, который по вопросу о партии расходился со
своим другом настолько, что признавался ему: «Я и
сам немного индивидуалист» 27.
С мнением Морли Чемберлен в этот период считался
больше, чем с чьим-либо иным. Они были и полити-
71
ческими соратниками, и ближайшими друзьями... «Мы
были как братья»,— вспоминал Морли впоследствии,
когда их пути разошлись. Систематическая переписка,
частые личные встречи, вскоре — совместная поездка
в Италию, общность взглядов на религию, не говоря
уже о единой политической ориентации, делали отно-
шения между ними все более интимными. Ничто не
омрачало дружбу, поскольку Чемберлен не претендовал
на роль мыслителя, теоретика либерализма, а Морли
не стремился к политической карьере. Чемберлен
восхищался эрудицией своего ученого друга и считал,
что «один вечер с Джоном Морли дает его сыну больше,
чем много дней учебы в Рэгби». О вечерах, проведен-
ных в доме отца в присутствии Морли, Остин с благо-
дарностью вспоминал всю жизнь. Морли же высоко
ценил Чемберлена как практического политика, считая,
что ему следует быть «человеком долга, власти, высо-
кого поста и великих дел» 28. И тем не менее рассчиты-
вать на поддержку Морли в борьбе за создание новой
организации Чемберлен не мог. Поэтому, продолжая
убеждать своих радикальных друзей в преимуществах
единства, Чемберлен нашел эффективное средство
заставить хотя бы часть радикалов действовать, а в
парламенте голосовать совместно. Если создать орга-
низацию, от которой будет зависеть избрание членов
парламента и сохранение их мандатов на последующих
выборах, желающие играть роль в политике вынужде-
ны будут считаться с ее указаниями.
Опыт создания такой организации уже был в Бир-
мингеме. Накануне парламентских выборов 1868 г.
руководители местной либеральной ассоциации сумели
превратить ее в массовую организацию, в которой
буржуа и рабочие были объединены строгой партийной
дисциплиной. Для членов ассоциации был установлен
чисто номинальный взнос — один шиллинг в год, что
сразу сделало ее доступной для всех слоев общества.
Отделения ассоциации, созданные во всех районах
города, имели свои избираемые постоянные комитеты
и посылали представителей в Генеральный комитет.
Демократическая структура ассоциации теснее привя-
зывала массы рядовых избирателей к либеральным
лидерам, порождала видимость контроля над ними
снизу, на деле обеспечивая руководству почти неогра-
ниченную власть. Сам Чемберлен не принимал участия
в этой реорганизации, но сложившаяся система его
вполне устраивала своими четкими организационными
72
формами, сосредоточением реальной власти над рядо-
выми членами в руках группы лидеров и в особен-
ности демократическим фасадом.
Это был «коукес»—партийная избирательная
машина, подобная тем, которые сложились в некоторых
американских штатах, хотя и без прямой диктатуры
партийных боссов. Чемберлена привлекали перспекти-
вы, которые открывал опыт бирмингемского коукеса,
если его применить в общенациональном масштабе.
В этом случае «голосующая» часть рабочих была бы
«организована», но не в свои классовые союзы и тем
более не в свою самостоятельную партию, а в терри-
ториальные ассоциации под руководством радикальной
буржуазии. Так чисто тактический вопрос о создании
организации для давления на либеральную фракцию
парламента смыкался с главной стратегической пробле-
мой — сохранением контроля над рабочим классом.
Успех бирмингемского коукеса на местных и парла-
ментских выборах вызвал у либеральных ассоциаций
крупных промышленных центров желание создать
и в своих избирательных округах нечто подобное.
К Чемберлену нередко обращались за советами, пригла-
шали выступить перед местными либералами. Своим
положением в Бирмингеме и избранием в парламент
он был в значительной степени обязан коукесу и
своей карьерой как бы демонстрировал возможности
такой системы. Чемберлен исподволь подготавливал
объединение местных либеральных ассоциаций в еди-
ную федерацию. Первую попытку он предпринял уже
осенью 1876 г., когда произошли события, породившие
новые надежды и новый тактический замысел.
В центре внимания внезапно оказались вопросы
внешней политики. Дизраэли, проводя некоторые ре-
формы, рассчитанные, как он говорил, на «популяр-
ность в рабочем классе», придавал все же вопросам
внутренней политики второстепенное значение. Глав-
ную свою миссию он видел в таких маневрах на
внешнеполитической арене, которые обеспечат расши-
рение колониальных владений и мирового влияния
Англии. Он был убежденным империалистом — в том
смысле, в котором это слово стало употребляться в
конце XIX в., т. е. сторонником расширения империи.
Само понятие «Британская империя» появилось именно
в это время, когда, организовав пышную поездку
принца Уэльского по Индии, Дизраэли добился при-
своения королеве Виктории титула «императрицы
73
Индии». Это был, однако, лишь ложноромантический
флер, за которым скрывалась вполне реалистическая
политика, положившая начало новому туру колониаль-
ных захватов. Вполне соответствуя интересам британ-
ской буржуазии, особенно в связи с ослаблением
английской монополии на мировом рынке и перспек-
тивой ее полной утраты, эта политика пользовалась
поддержкой крупных торговцев, промышленников,
дельцов Сити, банкиров, не говоря уже о многочислен-
ных рантье — держателях акций различных колониаль-
ных компаний.
В отношениях с аристократией, олигархией, бур-
жуазией можно было бы не обременять себя заботой
о каком-либо «обосновании» политики колониальных
захватов. Но как быть с народными массами, с мил-
лионами рабочих-избирателей, для которых понятия
«справедливость», «право», «свобода» не стали пустым
звуком? Порождаемая самими условиями существова-
ния демократической массы система ценностей и
идеалов была несовместима с возведенным в принцип
«государственным эгоизмом». Здесь все же требова-
лось какое-то идеологическое или социально-психо-
логическое прикрытие, способное создать иллюзию,
будто политика Дизраэли соответствует или хотя
бы не противоречит народным представлениям о нрав-
ственных принципах, которыми следует руководст-
воваться как в частной жизни, так и в большой по-
литике. Дизраэли же, никогда не принимавший в рас-
чет мнение толпы, всегда считался с ее настроением.
Он искал и частично нашел такое «обоснование»,
которое постепенно вошло в качестве стойкого эмо-
ционального стереотипа в обыденное сознание отсталых
слоев рабочего класса, мелкой буржуазии, деклассиро-
ванных элементов и вместе с тем приобрело популяр-
ность в «верхах» английского общества,— крайний
буржуазный национализм, шовинизм и его специфи-
чески английская разновидность — джингоизм.
В 1870-х годах стена английской монополии на
мировом рынке дала лишь первые трещины, но фикси-
руемый статистикой бурный рост промышленности
в Германии и США предвещал конец «средневикто-
рианского» благополучия. Виноваты в этом, разумеется,
иностранцы, которые не желают «покупать в магазине
Джона Буля» и имеют наглость даже конкурировать
с английскими фирмами на территории третьих стран.
Во всяком случае за счет иностранной конкуренции
74
можно было отнести экономический спад 1876 г., ска-
завшийся на уровне занятости и вообще на положении
«низов» рабочего класса. Британский флаг — Юнион
Джек — еще господствует на всех океанах, и рядом
с ним не должны развеваться чужие флаги! Острови-
тяне своей энергией, своим мужеством, своим техни-
ческим гением завоевали положение первенствующей
державы, и этих «легкомысленных» (французы),
«диких» (русские), «неповоротливых» (немцы), «лени-
вых» (итальянцы) жителей континента надо заставить
навсегда признать превосходство британских товаров,
британского флота. «Правь, Британия!»,— любыми
способами, силой, хитростью, коварством, богатством,
но только «правь, Британия!».
Если и «цивилизованные» народы рассматривались
англосаксонскими шовинистами как люди второго
сорта, то азиатов и африканцев они считали как бы
специально созданными для подчинения и служения
британцам. Дальнейшее расширение и без того гигант-
ской империи, «где никогда не заходит солнце», поста-
вит Англию в центр нового многоцветного конгломерата
народов, и каждый британец будет в нем властелином.
Расизм, культ насилия, воинствующий империализм,
островное чванство — все слилось воедино в джингоиз-
ме *, и объявить себя джинго значило получить
в глазах торийской верхушки свидетельство о благо-
надежности. Восклицание «бай джинго» (by jingo)
стало чем-то вроде клятвы верности британскому
флагу, идее британского господства над миром. Диз-
раэли был кумиром джингоистов, и они бурно привет-
ствовали присвоение ему титула лорда Биконсфилда —
так Виктория отблагодарила самого уважаемого ею
«премьер-министра ее величества» за то, что стала
«императрицей Индии». «Биконсфилдизм» окончатель-
но сформировался как политический курс, опирающий-
ся внутри страны на джингоизм, в связи с ближне-
восточным кризисом. Антитурецкое восстание в Боснии
и Герцеговине, а затем и в Болгарии получило мораль-
ную и дипломатическую поддержку со стороны России.
Царское правительство руководствовалось не только
интересами господствующих классов России, но и
учитывало давление передовой общественности, искрен-
не стремившейся помочь братским славянским наро-
* Происхождение слова jingo точно не установлено. Возможно, это
искаженное Jesus (Иисус). Во всяком случае выражение by jingo
означало «клянусь богом».
75
дам. В России и в других странах Европы огромное
возмущение вызвала жестокая резня, учиненная
турецкими войсками в Болгарии весной 1876 г. Прави-
тельства континентальных держав, руководствуясь,
разумеется, собственными интересами, все же выска-
зывались за совместное давление «европейского кон-
церта» на правительство Турции, с тем чтобы добиться
Схмягчения национального и религиозного гнета. Иной
была позиция Англии Биконсфилда.
«Защитника трона и церкви» не очень заботила
судьба многих тысяч христиан. Борьба южных славян
за независимость может усилить позиции России на
Балканах, открыть ей дорогу к Босфору и Дарданел-
лам, т. е. выход в Средиземное море,— вот что занима-
ло его более всего! Укрепившись в восточной части
Средиземного моря после установления контроля над
Суэцким каналом, Англия могла столкнуться в этом
районе с сильным и давним противником. Поэтому
Биконсфилд не присоединил свой голос к хору госу-
дарственных деятелей «христианских» стран и даже
этим молчанием оказывал моральную поддержку
Турции. По дипломатическим каналам он делал боль-
ше: воспрепятствовал вмешательству держав в защиту
славянских и других народов Балканского полуострова
от турецких феодалов и угрожал России дипломати-
ческой изоляцией в случае ее одностороннего военного
вмешательства.
И тут на политической арене вновь возник «рядовой
член парламента» Гладстон. Уже в течение года имя
его редко появлялось на страницах газет. Он почти
не покидал своего деревенского убежища Хауарден,
где погрузился в исследование Гомера и особенно
в теологические изыскания, к которым всегда испыты-
вал интерес. Казалось, что 67-летний экс-премьер
и экс-лидер оппозиции действительно намерен жить
в соответствии с соображениями, которые он, еще
будучи главой правительства, высказал однажды в
письме к королеве: «Я твердо настроен... не проводить
старость в том напряжении и постоянных раздорах,
которые неотделимы от моего нынешнего положе-
ния» 29. Уходя с поста лидера оппозиции, Гладстон
говорил, что человеку необходим «интервал между
парламентом и могилой» 30. Тем не менее он решил
прекратить затворничество и опять включиться в поли-
тическую борьбу. Свое резкое выступление в печати
против восточной политики Дизраэли он объяснял
76
тем, что «почти невозможно сосредоточиться на теоло-
гии при торийском правительстве» 31. Дизраэли был
старым врагом, и нетрудно представить себе, что
чувствовал Гладстон, видя его торжествующим и попу-
лярным. Но вряд ли только по этой причине Гладстон
стал инициатором кампании за изменение внешней
политики, которую считал аморальной и несправедли-
вой, против «биконсфилдизма» и джингоизма. Реши-
тельное выступление по актуальному политическому
вопросу могло вновь вознести на вершину власти
(как оно вскоре и случилось), и не стоит принимать
слишком всерьез его заявление, сделанное главному
секретарю фракции парламента: «Я — последователь,
а не лидер в либеральной партии, и ничто не заставит
меня совершить что-либо, свидетельствующее о жела-
нии изменить мое положение» 32. Ведь в конце концов
он такой шаг совершил. Какими бы ни были его расче-
ты, Гладстон апеллировал к «простому чувству нрав-
ственности и справедливости», т. е. к тем ценностям,
которые продолжали жить в демократических слоях
общества, не потонув в «ледяной воде эгоистического
расчета» 33. Только поэтому Гладстону удалось зажечь
такой энтузиазм в массах своих слушателей, который
оказался в то время мощным противовесом джинго-
истской пропаганде.
Больше ему в сущности не к кому было апеллиро-
вать. Большинство парламента — не только верные
своему лидеру консерваторы, но и вигская верхушка
либеральной партии, и даже «умеренные» либералы —
не желало связывать себя с борьбой против политики,
усиливающей мировые позиции Англии. Почти вся
лондонская пресса поддерживала Дизраэли. Из уст
Гладстона ни раньше, ни позднее нельзя было услы-
шать такую сугубо классовую характеристику англий-
ской печати: «Она во многом представляет идеи и
мнения тех, кого называют верхними десятью тысяча-
ми» 34. От этих «десяти тысяч» Гладстон не мог
ожидать поддержки. Он всячески пытался склонить
Хартингтона и других лидеров партии занять анти-
биконсфилдовскую позицию, но «серьезный сын рес-
пектабельного герцога», как называл его Чемберлен,
был бесконечно далек от «прорусской» линии Глад-
стона.
Поддержка пришла снизу, от тех «миллионов, кото-
рые не могут говорить за себя», а также от лучших
представителей радикальной интеллигенции. Активно
77
участвовал в кампании, в частности, выдающийся
поэт и художник, будущий видный деятель социалисти-
ческого движения Уильям Моррис. Он писал в обраще-
нии «К рабочим Англии»: «Кто вовлекает нас в войну?
Жадные биржевые дельцы; праздные офицеры армии
и флота... зубоскалы из клубов, истощившие свои
запасы острот; безрассудные люди, поставляющие
волнующие военные новости к завтраку тех, кому
война не причиняет бед. Стыд и позор нам, если мы
вступим... в несправедливую войну против народа,
который не является нашим врагом, против Европы,
против свободы...» 35
В поддержку Гладстона выступил и Джозеф Чем-
берлен, но у него были на это особые причины, не
имевшие ничего общего с защитой свободолюбивых
народов Балканского полуострова или с принципами
гуманности. Как «прирожденный тактик», он сразу
увидел в выступлении Гладстона некий шанс и сумел
убедить своих друзей — радикалов и нонконформи-
стов — воспользоваться им. Прежде всего его привле-
кали гневные филиппики Гладстона — не против
«биконсфилдизма», что его мало занимало, а против
самого Дизраэли. Развернутая Гладстоном кампания
подрывала престиж консервативного кабинета — вот
что было важно! «В какое трудное положение поставил
Дизи свою партию! — писал Чемберлен Дилку в сен-
тябре 1876 г.— Не пройдет и нескольких лет, как
либералы опять придут к власти» 36. Ради этого стоит
поддержать Гладстона, несмотря на все расхождения
с ним. Более того, надо добиваться возвращения Глад-
стона на пост лидера партии, так как, если это произой-
дет под давлением радикалов, он вынужден будет пойти
на серьезные уступки «влево».
Морли сравнительно легко согласился на такую
тактическую линию. Труднее было с Дилком. Он был
на стороне Гладстона в конкретном споре по внешней
политике, так как, издавна занимаясь колониальными
проблемами, считал политику Дизраэли опасной для
судеб Британской империи. Но возвращения Гладстона
к лидерству он не желал, будучи в этом отношении
последовательнее, но и прямолинейнее Чемберлена:
ведь еще недавно они вместе считали, что свергнуть
вигскую верхушку легче будет в прямой конфронта-
ции, без арбитра в лице Гладстона.
В ответ на письмо Дилка, в котором высказывались
эти соображения, Чемберлен писал: «Я не думаю, что
78
являюсь большим гладстонианцем, чем вы, но в настоя-
щее время я не могу не считать, что он — наша лучшая
карта... Если бы он вернулся на несколько лет (он
не может оставаться в политической жизни намного
дольше), он, вероятно, сделал бы многое для нас и
проложил бы дорогу для еще большего».
В плане личных перспектив Чемберлена наиболь-
ший интерес в этом письме представляют оброненные
как бы мельком и заключенные в скобки слова. Хар-
тингтон был еще достаточно молод, чтобы, закрепив-
шись на посту лидера, на десятилетия закрыть Чем-
берлену дорогу к вершине власти. Гладстону же было
67 лет, и можно было надеяться, что он недолго
продержится на посту лидера, а к тому времени, если
повезет, вакантное место может попасть в руки «героя
и лидера» из Бирмингема. Этот расчет с точки зрения
как карьеры Чемберлена, так и судеб английского
радикализма мог бы показаться наивным, если бы он
не сочетался с другим замыслом, который Чемберлен
вынашивал еще до обострения восточного вопроса
и выступления Гладстона. Он предпринял попытку
превратить Национальную конференцию по восточному
вопросу, собравшуюся в октябре 1876 г., в учредитель-
ную конференцию Национальной либеральной федера-
ции (НЛФ). Здесь собрались противники политики
Биконсфилда — видные местные либеральные и ради-
кальные деятели, решившие поддержать Гладстона.
Если бы это удалось, Гладстон помимо своей воли
оказался бы связанным с новой организацией, что
дало бы двойной эффект: придало бы весомость этой
организации и послужило бы началом давления на
Гладстона со стороны радикалов.
Однако потребовались еще длительные переговоры
с местными либеральными ассоциациями, разнообраз-
ная организационная работа и поиски путей сближения
с Гладстоном. Центр организации, как было задумано,
должен находиться не в Лондоне, а в Бирмингеме. Этим
подчеркивалось, что НЛФ будет независима от партий-
ного руководства, парламентской фракции — она
должна выражать мнение партии в целом. Приглаше-
ния посылались из Бирмингема только тем ассоциа-
циям, которые функционируют на «демократической»
основе, т. е. установили чисто номинальный взнос
и предоставляют рядовым членам партии право изби-
рать местное руководство.
Более всего Чемберлен стремился обеспечить в но-
79
вой организации строгую дисциплину и, разумеет-
ся, свое руководящее положение в ней. Как ни важ-
но было участие крупных местных ассоциаций, он
все же ставил выше возможность контролировать каж-
дый шаг НЛФ и направлять всю ее деятельность.
Коллингсу, который, находясь постоянно в Бирмингеме,
был кем-то вроде начальника штаба при маршале —
Чемберлене, он дал распоряжение не приглашать на
учредительную конференцию ассоциации таких круп-
ных городов, как Манчестер и Лидс, так как они потре-
буют места в руководстве, а это «сделало бы в будущем
невозможными быстрые и единые действия».
Когда все подготовительные операции близились к
концу, было послано официальное приглашение Гладсто-
ну. Как самый популярный из деятелей либеральной
партии, не занимающий к тому же официального поста,
он должен был стать крестным отцом новой органи-
зации. Гладстон колебался: как и в прошлом, он не
хотел связывать себя с каким-либо «крылом» партии,
но кто, кроме радикалов, поддержит его в восточном
вопросе? В конце апреля 1877 г. он внес на рассмотре-
ние палаты общин несколько резолюций, в которых
отстаивал принцип самоуправления в турецких провин-
циях на Балканах (что означало автономию Болгарии),
требовал не оказывать никакой помощи Турции и выра-
зить солидарность с Россией.
Пока агитация велась в прессе и на митингах, Хар-
тингтон и лидер либералов в палате лордов Гренвиль
могли отмалчиваться, хотя уже тогда их молчание озна-
чало отказ от поддержки «прорусского» курса. Но свои-
ми резолюциями Гладстон вынудил партийное руковод-
ство открыто занять определенную позицию. Успех аги-
тации, надеялся Гладстон, заставит лидеров оппози-
ции прислушаться к его мнению. Но накануне дебатов
Гренвиль предупредил, что «передняя скамья» оппо-
зиции проголосует против резолюции Гладстона.
А поддержала его только группа радикалов, в кото-
рой Чемберлен и Дилк играли ведущую роль. Теперь
Чемберлен был уже в палате не столь одинок. Посте-
пенно вживаясь и в парламентскую атмосферу, и в
жизнь лондонского «большого света», он преодолел
временную неуверенность в себе, стал свободнее в об-
щении, непринужденнее. Немало способствовала этому
дружба с Дилком, у которого он жил первое время пос-
ле переезда в Лондон. В этом доме дважды в неделю
давались обеды, на которых присутствовали государ-
80
ственные деятели, лидеры церкви, поэты, актеры. Здесь
он познакомился с видным представителем «центра»
либеральной партии У. Харкортом, поэтом-лауреатом
Броунингом, знаменитым романистом Генри Джемсом,
сюда приходил, бывая в Лондоне, личный друг Дилка
Леон Гамбетта, лидер французских левых республикан-
цев. Чемберлен не терялся в этом обществе: выручала
его начитанность, широта интересов, чувство собствен-
ного достоинства. Бывал он и в аристократической среде:
как раз незадолго до дебатов по резолюциЯхМ Гладстона
он провел вечер в одном из «больших домов», где глав-
ными гостями были леди и лорд Солсбери — член каби-
нета и будущий консервативный премьер-министр.
По-иному держался он и во время своей речи в под-
держку резолюций — уверенный, раскованный, без из-
лишних унизительных извинений перед палатой. По-
скольку правительство может вовлечь Англию в войну,
«которая была бы ненавистна большинству народа
этой страны», начал он, «долг каждого — высказаться
и протестовать». Он действительно выразил протест,
но не против «политики интересов», а против плохой,
по его мнению, дипломатии. Заявив, что он «не симпа-
тизирует России», Чемберлен осудил «положение, в ко-
тором мы оказались в результате политики правитель-
ства ее величества». Теперь «Россия стала арбитром»,
решающим судьбу балканских провинций. Не надо было
мешать объединению Европы против Турции, так как
теперь мы можем оказаться «одни лицом к лицу в войне
с Россией» 37. Речь была рассчитана не на общест-
венное мнение и тем более не на членов парламента —
здесь она не принесла ему лавров, да и не могла при-
нести: без глубоких идей, свежих аргументов, «эпи-
грамм». Единственная задача, которую Чемберлен хотел
решить этой речью, была, однако, решена: он про-
демонстрировал Гладстону свою солидарность по основ-
ным вопросам дебатов и, главное, дал понять, что только
среди радикалов тот может рассчитывать на поддержку.
Влиятельные деятели правого крыла партии доказы-
вали Гладстону, что энтузиазм Чемберлена и его друзей
имеет лишь один источник — стремление окончательно
оторвать его от вигской верхушки партии. Началась
своеобразная «битва за Гладстона». Поедет он или не по-
едет на митинг в Бирмингем, который уже восприни-
мался как вотчина Чемберлена? Он поехал и не только
принял участие в митинге, но и посетил одну из школ,
построенных бирмингемским школьным советом, и вы-
81
соко отозвался о ней, постоянно общался с Чемберле-
ном и, как записал в дневнике, «видел очень милых детей
мистера Чемберлена» 38.
О впечатлении, которое Чемберлен произвел на него,
Гладстон сообщал Гренвилю на следующий день после
митинга: «Это — человек, за которым стоит наблюдать
и которого следует изучать: высокое мнение о себе и в
высшей степени приятные манеры и, я полагаю, огром-
ное упорство в достижении цели; человек, готовящийся
сыграть историческую роль и, вероятно, предназначен-
ный для этого»39. В этой характеристике, конечно, не весь
Чемберлен, но многое в типе его личности Гладстон
уловил гораздо точнее, чем те парламентарии и журна-
листы, которым он представлялся то «дамским докто-
ром», то «красным республиканцем».
Поездкой в Бирмингем Гладстон еще более укрепил
свое и без того прочное влияние на тех провинциаль-
ных либералов и радикалов, которые участвовали в со-
здании НЛФ. Но руководство все же находилось в ру-
ках Чемберлена, и, когда после конференции к НЛФ
стали присоединяться новые либеральные ассоциации,
чему немало способствовало одобрение Гладстона, они
все же на деле присоединялись не к нему, а к Чембер-
лену. Он был избран президентом федерации, его покор-
ный друг Джее Коллингс — почетным секретарем, и все
прочие руководящие посты были распределены между
верными ему людьми. В речи, произнесенной Чемберле-
ном в качестве председателя конференции, всячески под-
черкивался радикальный характер ее неписаной прог-
раммы и ее оппозиция официальному руководству пар-
тии: «На протяжении последних трех или четырех лет
бездействия, в то время, как наши официальные лидеры
выжидали или расходились между собой, мы наблюдали,
как общественное мнение выкристаллизовывалось и
крепло, так что я действительно полагаю, что вскоре
единственными людьми, не знающими, куда мы идем,
будут те, кто взялся вести нас» 40.
Прошло меньше месяца со времени его выступления
в палате общин по восточному вопросу, и за это время
ничто не могло измениться ни в ораторском мастерстве,
ни во взглядах, ни даже в настроении Чемберлена.
Но какой контраст между двумя речами! Там, в палате,
он по-прежнему оставался «тихим парламентарием», а
здесь, в Бирмингеме, где и «стены помогают», он опять
был прежним Чемберленом — напористым, решитель-
ным, свободно владеющим вниманием аудитории.
82
НЛФ быстро росла и крепла. В одном только
1877 году в нее вступило 47 Местных либеральных ас-
социаций, а через семь лет она объединяла уже органи-
зации 88 избирательных округов. Чемберлен и его
бирмингемские друзья приобрели огромное влияние на
провинцию, где в сущности решались судьбы каждого
кандидата в парламент и в конечном счете определя-
лось соотношение сил в палате общин. Это было совер-
шенно новое явление в политической практике, разрыв
с исторической традицией, решиться на который мог
только человек, не подчиняющийся стереотипам общест-
венного сознания. Нонконформистская независимость
мышления вместе с безудержной жаждой власти может
объяснить, почему именно Чемберлен, а не кто-либо дру-
гой из искателей политического успеха сумел задумать
и осуществить этот новаторский план, во многом из-
менивший партийно-политическую жизнь Англии.
До этого массовая внепарламентская агитация и даже
создание организаций для достижения какой-нибудь кон-
кретной цели (парламентская реформа, отмена хлеб-
ных законов и т. д.) рассматривались как средство дав-
ления на парламент извне. Теперь же речь шла о влия-
нии на само формирование обеих фракций парламента,
о превращении парламентской фракции либералов в
более или менее послушное орудие внепарламентской
организации. Чемберлен, однако, проявлял осторожность
во всех вопросах, затрагивающих проблему «партия —
фракция». В статье «Новая политическая организа-
ция», напечатанной вскоре после создания НЛФ в
«Фортнайтли ревью», он, всячески рекламируя свое
детище, вместе с тем пытался преуменьшить его пре-
тензии на контроль над фракцией. В его изложении
НЛФ выглядела как организация традиционного типа,
стремящаяся лишь выразить внепарламентским путем
«либеральное общественное мнение страны» 41. Нелепо
утверждать, будто Гладстон был приглашен для того,
чтобы возглавить «передовых либералов, которые хоте-
ли воспользоваться случаем и окончательно порвать
с лордом Хартингтоном и его коллегами» 42. Наоборот,
«за исключением мистера Гладстона, никто из л ибер аль
ных лидеров не встречал большей поддержки, чем лорд
Хартингтон». Задача заключается не в смене лидеров,
а в «создании такого общественного мнения, которое
побудит лидеров идти немного быстрее и немного
дальше» 43.
Хотя в статье содержалась и резкая критика лиде-
83
ров за их позицию в восточном вопросе, и упоминание
о «политике бездействия», она носила характер клятвы
верности «нашему вождю», которого просят идти лишь
«немного дальше». Так далеко в своем «тактическом»
лицемерии Чемберлен, как раз в это время готовивший
свержение Хартингтона, до сих пор не заходил.
Создание организации, рассчитывавшей диктовать
свою волю парламентской элите, вызвало резкое осуж-
дение со стороны большинства консервативных и ли-
беральных политиков. Их обеспокоил не столько сам
факт нарушения традиции и не создание «невидимого»
партийного аппарата, о чем они больше всего твердили,
сколько радикальная направленность НЛФ и быстро ра-
стущее влияние Чемберлена. «Противников «коукеса»
нельзя переубедить,— писал Чемберлен Морли.— Они
ненавидят его за его достоинства» — за то, что он от-
брасывает старые принципы и методы руководства и
выбора кандидатов, которые «лишили либеральную
партию костей и нервов» °.
Погруженный в организационную работу и поли-
тические расчеты, вынужденный диктовать в среднем по
100 писем в день, Чемберлен мало задумывался в эти
годы над установками, которые мог бы сделать про-
граммой Федерации и хотя бы частично — избиратель-
ной программой либеральной партии на приближаю-
щихся выборах. Он предлагал «выбрать наиболее важ-
ные вопросы, обсуждаемые отдельными радикалами,
объединить их в связную схему» 45, но не встретил
поддержки даже со стороны ближайших друзей — Мор-
ли и Дилка. Не одному только Гладстону казалось, что
все планы реформ надо отложить на будущее, а пока
сосредоточиться на моральной компрометации консер-
вативного кабинета.
Мало кто думал в начале 1878 г. о таких казав-
шихся абстрактными материях, как программа буду-
щего (будет ли оно?) либерального правительства.
Раздуваемый Биконсфилдом шовинизм достиг высшей
точки, когда в ходе русско-турецкой войны пала Плевна
и русской армии открылся путь на Константинополь,
к проливам. Тон Дизраэли становился все более вызы-
вающим и провокационным, английская эскадра по его
приказу вошла в Мраморное море — казалось, что
война неизбежна. «Боюсь, что война ближе, чем была,—
и какая война! Несправедливая, ненужная, бесчестная
и, весьма вероятно, гибельная»,— писал в эти дни Чем-
берлен.
84
Выступления противников войны и политики Биконс-
филда срывались толпами хулиганствующих джингои-
стов, среди которых приобрела популярность такая
песенка:
Мы воевать не хотим,
Но если, бай джинго, настанет час,
У нас есть моряки, и есть корабли,
И деньги найдутся у нас.
Паника усилилась в связи с отставкой двух минист-
ров кабинета Дизраэли, возглавлявших ведомства иност-
ранных дел и колоний, т. е. тех, кто имел наиболее
непосредственное отношение к «восточному вопросу».
Но Биконсфилд продолжал играть с огнем, угрожая и
блефуя, пока не добился на Берлинском конгрессе
1878 г. пересмотра результатов русско-турецкой войны и
ограничения русского влияния на Балканах. Все это
делалось под ширмой выполнения английских обяза-
тельств перед Турцией, которая в благодарность отказа-
лась в пользу Англии от суверенитета над островом
Кипр. Теперь Англия овладела этим важным страте-
гическим пунктом в восточной части Средиземного моря.
По возвращении из Берлина Биконсфилд произнес с бал-
кона своей резиденции на Даунинг-стрит, 10 «исто-
рическую» фразу: «Я привез вам мир с честью», и толпа
джингоистов восторженно приветствовала удачливого
«строителя империи».
В обстановке частых внешнеполитических кризисов
привлечь внимание страны к планам реформ было
весьма непросто. Это вполне устраивало вигов и умерен-
ных, которые и не желали никаких реформ, устраивало
и Гладстона, предвидевшего, что любая четкая програм-
ма еще больше обострит внутрипартийные противо-
речия. Но и почти все радикалы заняли позицию, на-
иболее четко сформулированную Джоном Морли. Надо
вызвать «такую неистовую враждебность к нашей
несостоятельной внешней политике, которая приведет
к свержению правительства... Мы не пойдем вперед,
пока нынешнее правительство не будет смещено. Но не ,
будет ли оно смещено с большей вероятностью (и более
справедливо) из-за проблем момента, чем из-за пер-
спективы реформ, которые в настоящее время пред-
ставляют, бесспорно, второстепенный интерес?» 46.
В таком же духе высказывались и другие радикалы,
хотя Чемберлен убеждал делегатов первого годичного
собрания НЛФ, что только «определенные глубоко
въевшиеся убеждения и давно вынашиваемые надежды
85
на существенные реформы» могут гарантировать реше-
ние «главной задачи» — избавиться от правительства
Биконсфилда 47. Таким образом, даже поднимая вопрос
о программе «существенных реформ», Чемберлен отво-
дил ей скорее «служебное», подчиненное место, а глав-
ной задачей считал все же свержение правительства.
С точки зрения межпартийной борьбы за власть
такая политика могла принести определенный успех.
«Гораздо легче,— писал Харкорт Дилку,— убедить пуб-
лику в том, что правительство состоит из глупцов, чем
в том, что мы — волшебники»48. Иначе говоря, не
надо идти к избирателям с какой-либо программой
реформ или с одним привлекательным лозунгом. Доста-
точно будет чисто негативной «программы», единст-
венного «лозунга» — «долой правительство Биконс-
филда!».
Во что бы то ни стало прийти к власти — такова
была «платформа», на которой объединились все тече-
ния в либеральной партии — от Хартингтона до Чем-
берлена. Никакого давления со стороны последнего в
пользу выработки позитивной программы не было. Все
старые и совсем недавние заявления Чемберлена о ли-
дерах, которые не ведут партию и не знают, куда ее
вести, повисли в воздухе. Да и не было у него в этот
период никакой программы. Он рвался к власти и явно
начинал надеяться, что при формировании либераль-
ного кабинета лидеры не смогут обойти президента
Национальной либеральной федерации.
ГЛАВА 4
«САМЫЙ СПОСОБНЫЙ МИНИСТР
ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА»
ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ ДВЕ СТУПЕНЬКИ
В конце 1870-х годов каждый шаг Д. Чембер-
лена в Национальной либеральной федера-
ции, в парламенте, в закулисных перего-
ворах с единомышленниками, весь его
образ жизни были хорошо рассчитанной
подготовкой к новому взлету на вершину
политической иерархии.
Укрепляя Федерацию, он создавал себе базу на ме-
стах, расширял связи с радикально настроенными кру-
гами в провинции. Но провинция может послужить
лишь трамплином для прыжка вверх. А карьеры
делаются в Лондоне, где многое зависит от связей в по-
литических, придворных, аристократических кругах.
И Чемберлен покупает большой дом в фешенебельном
районе столицы, заводит множество слуг, двух ливрей-
ных лакеев.
В это же время строился большой загородный дом
близ Бирмингема, рядом с домом брата Артура. Сад,
оранжереи для любимых цветов — орхидей, неоготи-
ческий стиль самой постройки — все соответствовало
моде и господствующим вкусам. В память о лондон-
ском родительском доме, находившемся в районе Хай-
бери, Чемберлен дал название своему новому роскош-
ному жилищу. Здесь он жил, бывая в Бирмингеме, сюда
приезжали друзья и политические соратники, и в этом
доме он, парализованный, провел последние восемь лет
своей жизни. Но это будет через четверть века, а пока
Хайбери был еще одним символом возвышения бывшего
рабочего и клерка на скромной отцовской фабрике,
бывшего предпринимателя, бывшего мэра Бирмингема,
рядового (пока!) члена парламента Джозефа Чембер-
лена.
Он теперь обедает у принца Уэльского, сближается
с сыном герцога Мальборо — многообещающим торий-
ским политиком Рандольфом Черчиллем. По происхож-
дению, воспитанию, кругу интересов и партийной при-
надлежности это были совершенно разные люди. Тем не
менее они испытывали взаимную симпатию, подогре-
87
ваемую в начале знакомства общей ненавистью к Диз-
раэли. Черчилль, подобно Чемберлену, искал пути к «де-
мократизации» своей партии, установлению контроля
над рабочим классом при помощи уступок и «коукеса».
Будучи членом, хотя и непокорным, консервативной
фракции парламента, Черчилль долго не решался от-
крыто выступить против правительства. Но в личных
беседах он, конечно, делился с Чемберленом. У них были
впоследствии и крайне острые политические расхож-
дения, но, как вспоминала позднее его вдова, «он оста-
вался до конца жизни ревностным поклонником и дру-
гом мистера Чемберлена» \
Связи Чемберлена в верхах расширялись по мере
укрепления его позиций вне парламента и в самом пар-
ламенте. Выступая в палате общин, он демонстрировал
свою умеренность, деловую хватку, умение вникать в
сущность рассматриваемого вопроса, государственное
мышление и — временами и очень осторожно — свое
интеллектуальное превосходство над серой массой
заднескамеечников. Иногда он позволял себе и злые «эпи-
граммы», давая понять, что лучше не портить с ним
отношения.
И в то же время он искал новых союзников. Видной
фигурой в парламенте был лидер фракции ирланд-
ских гомрулеров Ч. Парнелл. Либерально-буржуазное
течение, которое он возглавлял, требовало предоставле-
ния Ирландии, самой старой из английских колоний,
автономии с собственным парламентом, правом управ-
ления финансами, внутреннего законодательства (гом-
руль— самоуправление). В отличие от фениев и более
ранних революционеров-демократов Ирландии гомруле-
ры рассчитывали на мирные, преимущественно парла-
ментские методы достижения своей цели, одновременно
и страшась массового революционного движения ирланд-
ских крестьян-арендаторов, и используя его для дав-
ления на парламент. Ирландская фракция состояла
всего из 60 человек, за Парнеллом шло 38, и добиться
чего-нибудь от парламента можно было, только искусно
маневрируя между консерваторами и либералами, от-
давая свои голоса той партии, которая готова платить
за это существенными уступками. Парнелл был непрев-
зойденным мастером такого маневрирования и вообще
парламентской тактики.
Трудно было надеяться, что консерваторы согла-
сятся на какой-либо вариант гомруля. Английские
лендлорды, владевшие практически всей землей в Ир-
88
ландии, были тесно связаны с торийской верхушкой и
решительно сопротивлялись любым изменениям как
в правовом положении Ирландии, так и в области
аграрного законодательства. Либералы же, меньше
связанные с земельной знатью, склонны были к опре-
деленным уступкам за ее счет. Это давало ирландским
националистам основание надеяться на соглашение с
либеральной партией, но, конечно, не с тем вигским
руководством, которое возглавляло ее после отставки
Гладстона. Ни Биконсфилд с его фанатичным стремле-
нием к расширению империи, ни Хартингтон — плоть
от плоти землевладельческой аристократии — гомруля
не дадут. У Парне чла были те же враги, что и у Чем-
берлена, а в политической борьбе нередко действует
принцип: «Если ты враг моего врага, значит, ты мне
друг». На этой шаткой основе была предпринята по-
пытка договориться о союзе между английскими ра-
дикалами и ирландскими националистами. Чемберлен и
Дилк пригласили Парнелла на обед и обсудили воз-
можности совместных действий. Формальное соглаше-
ние не было заключено, но обе группировки стали
активно поддерживать друг друга в парламенте. В де-
батах по поводу аннексии Трансвааля — очередного
колониального предприятия Биконсфилда — радикалы
и парнеллиты выступили единым фронтом. Но более
всего повлияла на сближение с Парнеллом речь Чем-
берлена по ирландскому вопросу.
В палате общин обсуждалась резолюция в пользу
«справедливого и полного равенства избирательных
прав в трех странах» 2 — Англии, Шотландии и
Ирландии. Парламентская реформа 1867 г. относи-
лась только к Англии и Шотландии; в Ирландии же
те социальные слои, которые в Англии получили из-
бирательное право, были его по-прежнему лишены.
Резолюция вызвала бурную полемику, в ходе кото-
рой торийские и вигские ораторы утверждали, что нель-
зя предоставить избирательные права «ирландским
мятежникам», «врагам порядка и собственности» и
т. д.
Чемберлен, полностью поддерживая резолюцию,
высказал соображения, выходящие далеко за пределы
обсуждаемого вопроса. Впервые с трибуны парламента
он пытался убедить господствующие классы в том,
в чем уже почти целое десятилетие убеждал их на
митингах и в печати; только политика интеграции
низших слоев общества в систему придаст ей ста-
89
бильность и устранит угрозу самому ее существова-
нию. Ссылаясь на опыт, накопленный в Англии за 12
лет, прошедшие после парламентской реформы, он ут-
верждал: «Как раз в той степени, в какой вводятся
в пределы конституции большие массы народа, обеспе-
чивается их лояльность, а эти люди стремятся до-
биться своих целей только конституционными сред-
ствами». Расширить избирательные права в Ирлан-
дии надо, следовательно, не в интересах абстрактной
справедливости, а для того, чтобы избежать примене-
ния неконституционных средств. Подобно своим оппо-
нентам, Чемберлен выступает как охранитель, но охра-
нитель умный, осторожный, дальновидный, предпочи-
тающий либеральные методы сохранения классового
господства буржуазии, а в данном конкретном слу-
чае — и британского господства над Ирландией.
Развивая эти давно устоявшиеся в его сознании
идеи, он поднимает и новый вопрос: дело не только в
том, что надо идти на уступки, айв том, когда эти
уступки надо делать. Гладстон провел земельный билль
лишь после одного из фенианских восстаний. Дизра-
эли провел парламентскую реформу только тогда, когда
«возбуждение в стране приобрело практическое выра-
жение в форме разрушения решетки Гайд-парка» 3.
Не лучше ли опережать подобные события своевре-
менными уступками?
Да, у Чемберлена, бесспорно, не было в этот период
четкой программы, но у него, столь же бесспорно, была
позиция. И если он рвался к власти, то помимо чисто
карьеристских побуждений он хотел подняться как
можно выше для того, чтобы эту позицию реализо-
вать, навязать своему классу и государству. Как это
нередко случается у политических деятелей, в его соз-
нании уже начали переплетаться две по сути различ-
ные вещи: власть, престиж, удовлетворенное тщеславие
и осуществление того политического курса, который
он считал единственно разумным с точки зрения укреп-
ления господства буржуазии. Втягиваясь в сложные за-
кулисные комбинации накануне и в период форми-
рования нового правительства, он вряд ли мог бы ска-
зать, какой мотив был для него важнее: рывок в число
«министров ее величества» или завоевание новых по-
зиций для проведения радикальной политики. Многое
в судьбе и историческом месте государственного дея-
теля зависит от того, какая из этих двух тенденций пре-
обладает в этом — действительном или мнимом — един-
90
стве. И еще больше зависит от его способности уловить
момент, когда жажда власти и борьба за нее начинают
приобретать самодовлеющий характер.
Именно такой момент наступил в жизни Чембер-
лена зимой 1879/80 и весной 1880 г. Экономический
кризис 1879 г., бездеятельность правительства во
внутренней и отсутствие новых впечатляющих успе-
хов во внешней политике, ослабление борьбы внутри
либеральной партии, раздоры среди самих консерва-
торов предвещали близкий крах торийского кабинета.
В такой обстановке лидеры либеральной партии начали
готовиться к надвигающимся выборам.
В начале 1880 г. в гости к Чемберлену в Бирмин-
гем приехал Харкорт. Это была не столько встреча
добрых знакомых, сколько деловая беседа, с взаим-
ным прощупыванием позиций, с неопределенными
обещаниями и намеками. Харкорт убеждал Чембер-
лена в необходимости единства партии, чтобы сверг-
нуть Биконсфилда. Убеждать, собственно, не было
причин: на собрании Федерации Чемберлен сам при-
звал к единству. «Пока пойдем вместе,— заявил он,—
а там — посмотрим» 4. Когда Чемберлен, говоря о тех,
кто будет в новом правительстве, применил место-
имение «вы», Харкорт перебил его: «Почему вы не
говорите— «мы»? Я никогда не скрывал от себя, что
либеральное правительство невозможно, если радикалы
не будут полностью представлены в нем, и абсурдно
предполагать, будто мы сможем что-нибудь провести
через парламент без вашей искренней поддержки».
Намек был достаточно прозрачен: Чемберлену
предлагали место в правительстве. Мефистофель
искушал Фауста, предлагая ему продать свою «чистую
душу» радикала за право войти в политическую элиту.
Пока естественно было предположить, что премьером
станет Хартйнгтон и вряд ли такое предложение могло
быть сделано без его ведома. Как поступить? Как
убедить других и себя в том, что принять пост в пра-
вительстве — значит усилить позиции радикалов ?
Решение созревало медленно — благо, спешить было
некуда, так как вопрос пока рассматривался в плане
неопределенной перспективы.
Избирательная кампания 1880 г. была одной из
самых ожесточенных в истории Англии. Консерваторы
строили свою тактику преимущественно на прослав-
лении внешнеполитических успехов правительства.
Они рассчитывали на джингоистов и главный огонь
91
направили против Гладстона, который по-прежнему
вел кампанию под «моральными» лозунгами и ата-
ковал правительство за беспринципность, жестокость
по отношению к колониальным народам, взывал к гу-
манности и милосердию.
Радикалы по существу бежали в упряжке Глад-
стона, как пристяжные за коренником. Даже тради-
ционные для них проблемы расширения избиратель-
ного права звучали приглушенно и тонули в филиппи-
ках против тори. Ничего специфически радикального
не внес в свои речи и Чемберлен. Продолжая курс на
единство партии, он даже воздерживался от критики
и обычных сарказмов по адресу Хартингтона — кто
знает, может быть, вскоре от его расположения будет
зависеть министерский пост!
Главное внимание в период выборов Чемберлен
уделял НЛФ. Пришло время доказать ценность Феде-
рации для всей партии, да и позиции радикалов в пала-
те общин будут во многом зависеть от успехов «коу-
кеса>. И этого успеха он добился — полного и безус-
ловного. Из 67 избирательных округов, в которых бал-
лотировались кандидаты, одобренные Федерацией, в
60 победили либералы. Можно было надеяться, что
эти 60 членов парламента будут следовать за Чембер-
леном послушнее, чем за любым официальным лиде-
ром фракции, даже если им будет Гладстон.
Чемберлен не замедлил воспользоваться этим успе-
хом. Он написал о нем в «Таймс» и, что особенно по-
казательно, Харкорту. Успехи в большинстве случаев
были одержаны «вопреки советам старых так назы-
ваемых лидеров, которые были против» 5 выдвиже-
ния кандидатов. Этим несколько хвастливым письмом
Чемберлен напоминал Харкорту о себе уже после
победы либералов. Они получили 351 место, консерва-
торы — 239, гомрулеры — 62. По подсчетам сына Глад-
стона Герберта, быстро входившего в политическую
верхушку, либеральная фракция состояла из 70 сторон-
ников Чемберлена, такого же количества последова-
телей Хартингтона; остальные составляли гладстониан-
ский центр6. При таком соотношении сил с радика-
лами приходилось считаться, хотя позиции их были не
настолько мощными, чтобы заставить большинство
качнуться намного влево.
Но вот наступила решающая стадия формирова-
ния правительства. Итоги выборов были подведены
2 апреля, а уже 4 апреля Чемберлен, оставшийся в
92
Бирмингеме, предложил Дилку «наступательный и обо-
ронительный союз». Он уже считал возможность войти
в правительство вполне реальной, но понимал, что ему,
имевшему лишь четырехлетний парламентский стаж и
опыт, никогда не занимавшему никаких постов госу
дарственного значения и, главное, все еще чуждому
старой вигской аристократии, вряд ли удастся полу-
чить сразу высокий пост и место в кабинете. Положе-
ние заместителей министров и даже некоторых минист-
ров, не входивших в кабинет, было достаточно почет-
ным, но реальное влияние они могли оказывать только
на дела своего ведомства, да и то при условии под-
держки премьером и кабинетом. Другое дело — ранг
члена кабинета. Получая контроль над одним из ве-
домств, член кабинета участвует в решении всех воп-
росов внутренней и внешней политики, получает пол-
ную (в том числе сугубо секретную) информацию,
занимает почетное место на передней правительствен-
ной скамье в палате общин.
«Войти в правительство в качестве его подчинен-
ных членов,— писал Чемберлен,— дать заткнуть себе
рот и не иметь реального влияния на политику было
бы роковым шагом для каждого из нас. Если же мы
оба останемся вне правительства, любое правительство
должно будет считаться с нами, и в целом я по мно-
гим причинам предпочел бы такое положение». Из этого
следовала конкретная тактика: требовать два поста
в кабинете, а в случае отказа — вообще не входить
в правительство.
В интересах радикализма как самостоятельного
течения действительно лучше было оставаться «вне».
Но Чемберлен стремился найти своеобразный компро-
мисс между верностью своим идеям и делу, ради кото-
рого он втянулся в политику, и жаждой власти, пре-
стижа, высокого общественного статуса.
Дилк счел надежды Чемберлена на получение
двух постов нереальными и предложил более приемле-
мый для вигов вариант: радикалы должны согла-
ситься на одно место в кабинете и один пост — вне ка-
бинета, но с обещанием, что при первой же отставке
кого-либо из членов кабинета его место будет отдано
радикалу. По сути речь шла о том, чтобы «кабинетный
ранг» получил Дилк, имевший более давний парла-
ментский стаж, прочное положение в «свете», глубокие
и разнообразные знания, особенно в международных
и имперских делах. Чемберлену же достался бы второ-
93
степенный пост, а обещание — можно ли было прини-
мать его всерьез? Четкого ответа на это предложение
Чемберлен не давал.
Морли писал ему в Бирмингем, что надо бороться
за «серьезный и достойный пост» 7, а для этого следует
приехать в Лондон и поговорить с Харкортом. Но Чем-
берлен воздерживался от активных действий. Противо-
речивые чувства обуревали его. Зная, что в Лондоне
наступают решающие дни, когда, возможно, определит-
ся все его будущее, он и мечтал о высоком посте,
и страшился его. «Я испытываю подлинный ужас перед
должностью, которая влечет за собой новую ответствен-
ность и необходимость жить в Лондоне большую часть
года»,— писал он Морли.
Между тем формирование правительства затягива-
лось, и ни Чемберлен, ни даже Морли, ни Дилк не
знали, что происходит в вигских салонах и королев-
ском дворце. А там думали не столько о Чемберлене
или Дилке, сколько о Гладстоне. Его влияние на либе-
ралов на местах, на основной отряд либеральных
парламентариев, успех его «болгарской» кампании
исключали возможность создания кабинета без его
участия. Но Виктория и слышать не хотела о том, что-
бы Гладстон возглавил правительство. Она «послала за
Хартингтоном», т. е. в соответствии с конституционным
обычаем намеревалась поручить главе партии, победив-
шей на выборах, формирование нового кабинета. Одна-
ко Хартингтон и Гренвилл убедили ее, что без Глад-
стона правительство не продержится. А Гладстон, ра-
зумеется, не соглашался ни на какой другой пост, кро-
ме премьерского. Королева в конце концов вынуждена
была согласиться на создание «второго правительства
Гладстона» 8. Это изменило ситуацию и для Чембер-
лена. Надежда на Гладстона как на «лучшую карту»
радикалов возродилась с новой силой.
На второй день после решения Гладстона возглавить
правительство Дилк сообщил Чемберлену конфиденци-
альную информацию: радикалам собираются предо-
ставить четыре важных поста, однако без места в каби-
нете. Сам он намерен в этом случае отклонить пред-
ложение. Но ничего еще не решено, надо действовать,
пока не поздно. Письмо заканчивается настойчивым
призывом как можно скорее приехать в Лондон. Это
было утром 24 апреля, а вечером последовала еще
одна срочная депеша — необходимо приехать.
На следующее утро Чемберлен уже был в Лондоне и
94
сразу же предпринял то, что ему давно советовал
Морли,— сказал Харкорту «кое-что». Этим «кое-чем»
оказалась весьма неприкрытая угроза. Лучше бы,
заявил он, остаться вне правительства; «в этом случае
я постарался бы организовать в палате общин и в
стране «чисто левую» партию, которая поддерживала
бы правительство, если оно будет проводить радикаль-
ные законопроекты, а в противном случае выступала
бы против него».
Никогда — ни раньше, ни позже — Чемберлен не
формулировал столь четко идею создания новой пар-
тии, занимающей крайне левые скамьи парламента.
Еще за три недели перед этим разговором с Харкор-
том, убеждая Дилка пойти на союз, он ставил вопрос
лишь о давлении на правительство изнутри либераль-
ной партии. Теперь же речь шла о давлении «извне»,
но не только «извне» правительства, а о полном разры-
ве с ним и с либеральной партией, о создании ра-
дикальной партии. Упоминание о том, что она будет
создана «в палате и в стране», отражает новый подход
к характеру и типу такой политической организации,
как партия. Это понятие применялось в Англии исклю-
чительно к парламентским фракциям, а все внепар-
ламентские организации назывались ассоциациями,
клубами, союзами — как угодно, только не партиями.
Говоря о партии «в стране», Чемберлен, как это он
не раз делал и в прошлом, ломал традицию. Он пред-
ставлял себе партию как крепко сбитую организацию,
имеющую как массовые объединения вне парламента,
так и парламентское представительство.
Реальные возможности создания такой партии те-
перь, когда уже существовала НЛФ и имелось примерно
70 сторонников Чемберлена в парламенте, несомнен-
но, были. И именно от Чемберлена, контролировав-
шего и НЛФ, и большую группу парламентариев, зави-
село — создавать или не создавать ее. Организационное
оформление хотя бы части радикалов в самостоятель-
ную партию укрепило бы радикализм как политиче-
ское и идеологическое явление и — что было особенно
важно с точки зрения взглядов Чемберлена на главные
задачи буржуазной политики — дало бы возможность
эффективно задержать процесс политического само-
определения рабочего класса, создания его собственной
партии.
И английский, и международный опыт, и полити-
ческие концепции Чемберлена говорили в пользу такого
95
пути, о котором шла речь в его разговоре с Харкор-
том. Со всех точек зрения это был оптимальный путь,
кроме одной: радикальная партия долго будет пар-
тией меньшинства, ей не скоро, а может быть, и ни-
когда не удастся стать правительственной партией, а
значит, и Чемберлену придется расстаться с пугаю-
щей, но и соблазнительной перспективой стать «мини-
стром ее величества». И Чемберлен сделал выбор в
пользу быстрого, даже немедленного продвижения
вверх в ущерб собственным доктринам и интересам
радикализма.
Ему удалось испугать Харкорта и Гладстона, кото-
рому, конечно, было доложено о его планах. Но пла-
нов, о которых он заявил, у него в действительности
не было, а был просто блеф, ловкий и смелый такти-
ческий ход. Доказать это нетрудно: еще до встречи
с Харкортом Чемберлен договорился с Дилком, что
они будут требовать не два места в кабинете, а одно.
Зачем нужно было отступать от своего первоначаль-
ного требования, если бы Чемберлен действительно
предпочитал оставаться «вне»?
Договорились об одном посте кабинетного ранга, но
кто его займет — Дилк или Чемберлен? В соглашении
между друзьями подразумевалось, что в кабинет вой-
дет Дилк, а Чемберлен займет какой-либо младший
пост. Но ведь угроза создания новой партии исходила
от Чемберлена, и сделать это мог именно он, а не
Дилк! Именно его и Гладстону, и Харкорту, и вигам
важно было связать кабинетной дисциплиной, умиро-
творить, обласкать! Трудно представить себе, чтобы
«прирожденный тактик» этого не понимал.
И когда Чемберлен получил от Гладстона офици-
альное приглашение занять пост министра торговли
и промышленности с местом в кабинете, он мог без
всякого риска принять позу доброго и лояльного друга
и предложить другой вариант: Дилк — в кабинете,
а он, Чемберлен,— в правительстве, но вне кабинета.
Он даже настаивал на этом в письме к Гладстону
и в личной беседе. Все это было известно и Дилку,
и другим радикальным лидерам, создавало версию о
Чемберлене как о верном данному слову «джентльме-
не», но «джентльмен», право же, знал, что все оста-
нется так, как решил Гладстон.
Были, правда, и дополнительные обстоятельства,
повлиявшие на это решение. Королева решительно
воспротивилась кандидатуре Дилка—«республикан-
96
ца», не раз выступавшего за сокращение ассигнований
на нужды королевской семьи. Правда, она с ужасом
думала и о Чемберлене в роли члена кабинета, но тут
Гладстон был непреклонен. Он убедил Викторию в том,
что «эти передовые радикалы всегда трезвеют, когда
становятся министрами» 9, раскрыв тем самым при-
чины приглашения Чемберлена в кабинет. Но этот
аргумент с таким же успехом мог быть применен и к
Дилку; да и вообще положение Гладстона, который
с трудом дал себя уговорить стать главой кабинета,
было таково, что угрозой отказа от формирования пра-
вительства он мог добиться чего угодно. Его ульти-
матум помог преодолеть все преграды и взломать все
замки — «тихий парламентарий», «красный респуб-
ликанец», «парень из омнибуса» стал «министром ее
величества».
«ПОРЯДОК ДОЛЖЕН БЫТЬ ВОССТАНОВЛЕН»
Итак, последний рубеж на пути к политической элите
взят. Чемберлен теперь по положению в партийной и
парламентской иерархии, по возможности влияния на
решение государственных дел, наконец, по кругу ин-
тересов, богатству и образу жизни принадлежал к
самым ее верхам. Но вышел ли он на финишную
прямую, которая приведет к пику этой вершины —
премьерскому посту? Пока это было неясно ни ему
самому, ни его доброжелателям, ни его врагам.
Как повести себя в новой роли, чтобы не восста-
новить против себя кабинет и в то же время не уронить
престиж радикала и бунтаря среди своих сторонников
в парламенте и вне его? То была нелегкая задача.
От чисто вигских кабинетов второе правительство
Гладстона отличалось лишь присутствием в кабинете
Брайта, который давно уже не имел репутации ради-
кала, Форстера — давнего врага Чемберлена и, разу-
меется, самого Чемберлена. Почти половина мини-
стров входила в палату лордов.
Формируя кабинет в таком составе, Гладстон сле-
довал своей тактике «двух крыльев и головы», рассчи-
тывая балансировать между левым и правым крылом,
с тем чтобы сохранить единство и оставить за собой
решающее слово. Уже из одного этого вытекала такти-
ческая линия, которой решил придерживаться Чем-
берлен: полная поддержка Гладстона, блокирование
с ним против правого крыла, когда он нуждается в
4—1502	07
поддержке, и пассивное сопротивление, когда он пред-
почитает сам опираться на вигов. Этот курс был выра-
ботан Чемберленом совместно с Морли.
Привыкший в Бирмингеме быть постоянно в цент-
ре кружка единомышленников, Чемберлен в Лондоне
постоянно страдал от одиночества. Никакие светские
контакты не могли заменить ему «курильни и гово-
рильни» в его старом бирмингемском доме. Вырабаты-
вавшиеся в той близкой ему среде идеи и поли-
тические решения стимулировали его собственные раз-
думья, помогали избрать оптимальную линию поведе-
ния. В Лондоне ничего подобного не было. Даже в ра-
дикальных кругах к нему относились настороженно.
Многим он представлялся выскочкой и карьеристом, не
слишком честными приемами прорвавшимся к власти,
обойдя более достойных. Почувствовав охлаждение со
стороны своих старых соратников и настороженность
лондонских парламентских радикалов, Чемберлен еще
сильнее потянулся к Морли. Морли в это время был
погружен в работу над биографией Кобдена, издание
которой помимо всего прочего должно было поправить
его финансовое положение. Пока же Чемберлен ссудил
ему крупную сумму, дав тем самым возможность за-
кончить многолетний труд. Но Морли не отрывался
и от острых вопросов современной политики. В 1880 г.
он стал редактором популярной «Пэлл Мэлл газет»
и вместе с Чемберленом использовал этот орган для
борьбы против правого крыла кабинета. Не реже раза
в неделю Чемберлен приглашал его на обед, и это
чаще всего были не светские приемы, а деловые беседы
на темы текущей политической жизни, стратегии ради-
кализма и тактики Чемберлена. Советовался он также
с Дилком, обладавшим в качестве заместителя мини-
стра иностранных дел ценнейшей информацией как раз
по тем вопросам, в которых Чемберлен был пока аб-
солютным дилетантом, но которые тем не менее
оказались в центре его внимания.
Пост, полученный Чемберленом в правительстве,
вполне соответствовал его знаниям и опыту. Он был
достаточно компетентен в вопросах внутренней и внеш-
ней торговли, имел устоявшиеся взгляды и легко раз-
бирался в любом новом вопросе, возникающем в сфере
бизнеса. Новый министр сразу выступил в качестве
несгибаемого сторонника принципа «свободной тор-
говли», но его позиция в этом вопросе не привлекла
внимания: он думал и говорил, «как все». Несколько
98
биллей, проведенных Чемберленом, были настолько
мелкими на фоне острых проблем, стоявших перед
страной, и так мало затрагивали жизненные интере-
сы масс, что никаких лавров их автору принести не
могли. Понимал это и сам Чемберлен. Недаром он,
затрагивая в речах столь важные для своих программ-
ных установок вопросы «муниципального социализма»,
старался вызвать симпатии аудитории другими, более
актуальными проблемами, в первую очередь резкой
критикой колониальных захватов.
Из-за полного равнодушия Гладстона к социальным
реформам блок с ним в сфере внутренней политики
был невозможен, тут была иная расстановка сил —
Гладстон вместе с вигами против Чемберлена. В сфере
же внешней и колониальной политики можно было
рассчитывать на более благоприятную комбинацию:
Чемберлен вместе с Гладстоном против вигов.
В этой своеобразной внутрикабинетной ситуации
крылась одна из причин того, на первый взгляд стран-
ного положения, при котором министр торговли и про-
мышленности стал заниматься не столько своим пря-
мым делом, сколько далекими от его ведомства пробле-
мами колониальной политики. Если в начале своей
парламентской карьеры Чемберлен был «тихим парла-
ментарием», то теперь он вовсе не желал оказаться
«тихим министром». Наоборот, он стремился быть на
зиду, вникать во все стороны государственного управ-
ления, занимать собственную позицию по всем вопро-
сам, обсуждавшимся в кабинете. Такая тактика при-
несла успех: имя Чемберлена не сходило со страниц
газет, росла его популярность в глазах общественного
мнения как политика первого ранга и, возможно, на-
следника Гладстона.
Умная, тонкая и прекрасно разбиравшаяся в поли-
тике Беатриса Поттер (впоследствии — Вебб) назвала
его «самым способным министром ее величества» 10.
Правда, у нее было немало и сугубо интимных причин
подчеркивать достоинства Чемберлена: ведь это строч-
ка из письма влюбленной женщины, адресованного
человеку, от магнетического влияния которого она
долго не могла избавиться. Но, видя в нем будущего
премьер-министра и, Беатриса выражала не просто
личное суждение, а те взгляды и прогнозы, которые
сложились в определенной среде.
На одном из первых заседаний кабинета Чемберлен
предложил пересмотреть внешнюю политику Дизраэли,
4*
99
и в частности отказаться от аннексии Трансвааля
в Южной Африке. Поскольку Гладстон, да и радикалы
вели избирательную кампанию под лозунгами анти
биконсфилдизма, такой шаг мог бы продемонстриро-
вать последовательность правительства, его верность
предвыборным обещаниям. Однако согласно Преторий -
ской конвенции 1881 г., Англия, признавая «незави-
симость» Трансвааля, оставляла в своих руках кон-
троль над его внешней политикой.
Именно этот курс, который отнюдь не носил харак-
тера демонстративного разрыва с прошлым, Чембер-
лен по просьбе Гладстона защищал в палате общин.
Выступая в качестве главного правительственного
оратора по трансваальскому вопросу, он обязан был
отстаивать политику правительства в целом, включая
и сохранение сюзеренитета Англии над Трансваалем,
что совсем не вязалось с «антибиконсфилдизмом».
Зачем он принял это поручение? Еще раз заслу-
жить благодарность Гладстона? Подчеркнуть перед
парламентом и страной свой вес в кабинете? Найти
путь к сердцу Хартингтона и его коллег? Или, может
быть, он и сам теперь, пробыв в правительстве боль-
ше года, смотрел на трансваальскую, как и на другие
проблемы имперской политики, по-иному?
Последний вопрос наиболее существен для пони-
мания и позиции Чемберлена, и эволюции его взгля-
дов. В этой позиции имелись и политические сообра-
жения (укрепить свое положение в кабинете, парла-
менте, стране), и тщеславное намерение покрасоваться
в роли представителя кабинета, продемонстрировать
свое знакомство с колониальными проблемами, и
откровенный цинизм, и нежелание считаться с суж-
дением людей, не обладавших властью. «Не обращайте
внимания на то, что говорят эти суетливые дураки»,—
советовал он Морли, а через два дня сформулировал
эту же мысль в обобщенном виде: «У людей короткая
память; они не ожидают даже от своих духовных на-
ставников абсолютной непогрешимости». В этих словах
ощущается немалый налет дизраэлиевского снобизма,
пренебрежения к «толпе», еще недавно вызывавшего
у Чемберлена яростную ненависть. Но теперь он уже
так высоко вознесся над «толпой», что и сам произ-
носил фразы, словно заимствованные у ненавистного
Биконсфилда.
И все-таки как же он смотрел теперь на колони-
альную политику? Чтобы ответить на этот вопрос,
100
недостаточно слов самого Чемберлена. А таких слов он
произносил немало — и против колоний, и против ухода
лз них, причем слов искусных, туманных, намеренно
или ненамеренно противоречивых — ведь «у людей
короткая память»! Впоследствии, дабы оправдать ре-
шительный поворот во всем своем политическом кур-
се, Чемберлен написал «политические мемуары» о
событиях 1880—1892 гг. Каждую политическую проб-
лему он рассматривает здесь в полной изоляции от
других проблем. Между тем лавирование Чемберлена
по вопросу об английском контроле над Трансваалем
может быть понято лишь в рамках быстро менявшейся
политической ситуации и — вследствие этого — изме-
нения его позиции.
Едва ли не центральное место в ситуации начала
1880-х годов занимал ирландский вопрос. Представите-
ли первой английской колонии заседали в английском
парламенте, множество ирландцев, преимущественно
неквалифицированных рабочих, проживало в англий-
ских промышленных центрах, так что в ряде округов
ирландские избиратели существенно влияли на исход
выборов. Растущая ирландская городская и сельская
буржуазия стремилась к гомрулю. Это дало бы ей в
руки не только контроль над всем законодательством
местного значения, но и возможность ввести через соб-
ственный ирландский парламент протекционистские
тарифы и тем самым обезопасить ирландскую про-
мышленность от английской конкуренции. Политиче-
ское самоопределение и было главной задачей Пар-
нелла и его партии гомрулеров.
Но массовое движение крестьян, хотя и поддержи-
вало борьбу за гомруль, было заинтересовано прежде
всего в демократическом решении аграрного вопроса.
Сельское хозяйство Ирландии страдало от развиваю-
щегося с середины 1870-х годов аграрного кризиса.
Цены на сельскохозяйственные продукты быстро
падали в результате роста иностранной, главным об-
разом американской, конкуренции. Мелкому арендато-
ру все труднее было сводить концы с концами и
выплачивать ренту, а это влекло за собой насиль-
ственное выселение. Средства, затраченные им на
улучшение почвы, мелиорацию, строительство амба-
ров, при этом пропадали.
Несколько неурожайных лет, и особенно неурожай
картофеля в 1879 г., усугубили и без того катастрофи-
ческую ситуацию. В западных графствах начался
101
голод. В 1880 г. лендлорды выселили 2110 семей. Со-
зданная в 1879 г. Земельная лига под руководством
революционера-демократа Майкла Дэвитта руководила
борьбой крестьян-арендаторов непосредственно на ме-
стах. Используя внепарламентские методы — бойкот
лендлордов и управляющих поместьями, отказ от упла-
ты «несправедливой» ренты и долгов, защиту аренда-
торов от выселения, Лига оказывала «снизу» под-
держку ирландской фракции парламента, требуя от нее
борьбы за такое аграрное законодательство, которое
подорвало бы лендлордизм и значительно облегчило
бы положение крестьян.
Один из таких законов — «О компенсации за утрату
собственности», обязывавший лендлорда выплачивать
арендатору стоимость проведенных им работ по улуч-
шению почвы, прошел в палате общин летом 1880 г.,
но был отвергнут палатой лордов. Таким образом, была
еще раз продемонстрирована недемократичность анг-
лийской парламентской системы: что бы ни решила
представительная нижняя палата, последнее слово
остается за наследственной верхней палатой, и не
существует такой конституционной процедуры, кото-
рая могла бы заставить ее отступить перед волей изби-
рателей.
Для ирландского национально-освободительного
движения это означало, что любое давление на палату
общин не может дать решающих результатов, если
не будут подорваны позиции палаты лордов. Левые
элементы в ирландском движении увидели в провале
даже такой скромной меры, как «Закон о компенса-
ции», еще один аргумент в пользу сближения с левыми
силами в Англии и совместной с ними борьбы против
реакции в обеих странах. Они организовали в Лон-
доне на Трафальгарской площади массовую демон-
страцию.
Чемберлен, считавший себя вождем «английской де-
мократии», попытался убедить кабинет, что нельзя ми-
риться с решением палаты лордов, так как это по-
влечет за собой переход ирландцев к неконституцион-
ным методам. «Их (палаты лордов) поступок оказал
самое неблагоприятное влияние на последующие со-
бытия» 12,— писал он позднее. Чемберлен предложил
созвать осеннюю сессию парламента, вновь принять
билль и, если лорды его снова отвергнут, пойти на
прямой конфликт с ними, вплоть до решительного
ограничения прав верхней палаты. Ему уже грезились
102
массовые митинги, слышались громовые речи (преиму-
щественно собственные!) против аристократии, он рад
был бы начать прямую схватку с нею. Но без санкции
Гладстона не могло быть ни осенней сессии, ни нового
билля. А выступление против лордов в качестве обыч-
ного внепарламентского оратора, как когда-то, в самом
начале политической деятельности, таило немалый
риск. Могла рухнуть вся тактическая линия, весь рас-
чет на завоевание под крылышком Гладстона положе-
ния второго человека в партии, а затем, после ухода
старого лидера,— и главы правительства. Гладстон же
был далек от таких крайних решений и, даже если бы
захотел, не получил бы поддержки кабинета. Предло-
жение Чемберлена повисло в воздухе и лишний раз
показало, сколь глубоки были расхождения в прави-
тельстве.
Капитуляция либерального кабинета перед палатой
лордов вызвала возмущение в Ирландии и давно не-
виданный подъем массового движения. Отказ платить
арендную плату, нападения на поместья лендлордов,
поджоги, порча скота, убийства наиболее жестоких
управляющих переросли в настоящую аграрную войну.
В сентябре 1880 г. Дэвитт, выступая от имени Земель-
ной лиги на митинге в одном из американских городов,
где жило немало ирландцев, заявил: «Мы... объявили
непрерывную войну лендлордизму... Мы пробиваем до-
рогу к той независимости, которой вы наслаждаетесь
в этой великой американской республике» ,3. Земельная
лига не призывала к вооруженному восстанию, хотя,
как счел нужным подчеркнуть Дэвитт, он «не против
решения спора и таким путем, если только есть шансы
на успех» 14. Примерно так же звучали речи Парнелла,
который тоже призывал к нарушению закона — отказу
от уплаты ренты. Однако кроме Лиги и парламентской
фракции существовали и быстро росли именно в это
время различные тайные общества, делавшие ставку на
индивидуальный террор и вооруженные выступления
локального характера.
Пост министра по делам Ирландии занимал дав-
ний недруг Чемберлена Форстер. Будучи ярым привер-
женцем репрессий, он предложил провести в парламен-
те билль о подавлении» (Coercion Bill), значительно
расширявший права полиции и фактически отменявший
конституционные гарантии неприкосновенности лич-
ности. Парламент уже был распущен до следующей
сессии в начале 1881 г., и Форстер поставил вопрос о
103
созыве специальной осенней сессии для того, чтобы
срочно провести этот билль.
Чемберлен решительно воспротивился ему. Широкое
применение репрессий либеральным правительством, да
еще и с участием министра-радикала неизбежно би
подорвало престиж Чемберлена в демократических
слоях общества. Еще в 1879 г., поддерживая законо-
проект о расширении избирательных прав в Ирландии,
Чемберлен надеялся умиротворить ирландский народ,
обеспечить такую же его интеграцию в систему, какой
он добивался применительно к английскому рабочему
классу. Сотрудничая с Парнеллом в борьбе против
«биконсфилдизма» и торийской реакции, он, однако,
настороженно относился к его борьбе за гомруль, кс
торая в противоположность интегральной политика
Чемберлена несла в себе центробежные дезинтеграци-
онные тенденции.
В ответ на предложение Форстера он выступил за
подготовку такого законопроекта по аграрному вопро
су, который шел бы навстречу требованиям ирланд-
ских арендаторов, улучшил бы их положение и подо-
рвал бы влияние гомрулеров. Однако последнюю задачу
он тщательно скрывал и от общественного мнения,
и от кабинета, и от Гладстона.
При поддержке Гладстона ему удалось добиться
создания комиссии для подготовки земельного билля.
Однако усилившиеся волнения в Ирландии дали Фор-
стеру повод настаивать на немедленном переходе к
политике репрессий. Конфронтация между Чемберле-
ном и Форстером достигла критической точки в нояб-
ре 1880 г. Борьба шла на заседаниях кабинета, в част-
ной переписке, меморандумах, представляемых с обеих
сторон Гладстону. Против Форстера выступал Морли
в «Пэлл Мэлл газет» — по существу Чемберлен исполь-
зовал прессу для борьбы против своего коллеги по ка
бинету, для давления на правительство. Но и Форстер
имел контакт с прессой, причем более влиятельной.
Как и в начале 70-х годов, когда проходил его закон
об образовании, он пользовался поддержкой «Таймс».
О связях министров с различными органами печати
все знали, однако внешне все выглядело благопристой-
но: никто не нарушал кабинетной дисциплины и ло-
яльности по отношению к правительству. Но в решаю
щие дни Чемберлен пошел на это. 16 ноября он вместе
с Брайтом выступал в Бирмингеме, посвятив свою
речь почти целиком ирландскому вопросу. «Дело
104
тори — подавлять склонность к мятежу; у либералов
есть более достойная и высокая обязанность — вы-
яснить причины этой склонности и устранить их... Ви-
димо, есть люди, которые хотели бы уничтожить сво-
боду, чтобы сохранить закон. Я не верю, что это
возможно, и я не верю, что это справедливо...» При
этом он призвал ирландцев воздержаться от насиль-
ственных действий, чтобы не помешать готовящейся
реформе.
Между тем на самом деле он уже отошел от безо-
говорочной оппозиции «биллю о подавлении». Его, как
и Брайта, позиция сводилась к тому, что следует про-
вести земельный билль одновременно с биллем Фор-
стера. Он уже в принципе соглашался на применение
крайних репрессивных мер, хотя и обусловил согласие
порядком прохождения биллей: сначала — уступки,
потом — репрессии, а не наоборот. Он предупредил
Гладстона, что, если кабинет примет решение в пользу
предложения Форстера, у него «не будет иной альтер-
нативы, кроме ухода из правительства» 15.
Ультиматум произвел впечатление и на Гладстона, и
на правое крыло: вряд ли они забыли недвусмыслен-
ную угрозу создать «чисто левую партию», при помощи
которой Чемберлен еще в апреле заставил предоста-
вить ему место в кабинете. В конце концов был достиг-
нут компромисс: во время сессии 1881 г. будут про-
ведены оба билля. Но Чемберлен согласился на «подав-
ление» — вот что имело принципиальное значение! Все
понимали, что до января, когда вновь соберется парла-
мент, ситуация в Ирландии не изменится, и полицей-
ский произвол с согласия радикального министра будет
введен. Понимал это, конечно, и сам Чемберлен. Отсю-
да его колебания и некоторое недовольство собой.
Определенное самооправдание подсказал Морли, убеж-
давший его не спешить с отставкой: «Я ненавижу ви-
гов, но я ужасаюсь при мысли, что тори вернутся
к власти. Жизнь слишком коротка, чтобы пережить
еще одну порцию Дизи» *. Что ж, больную совесть
радикала можно было успокоить и этим аргументом!
Но подлинная причина компромисса заключалась
в ином. Антиконституционные методы, примененные
ирландцами, вызывали в буржуазных кругах безотчет-
ный страх и стремление любой ценой восстановить
«порядок». И Чемберлен тоже начал склоняться к это-
* Т. е. Дизраэли.
105
му, хотя, разумеется, хотел «сохранить лицо» и со-
здать впечатление, будто он согласился на «подавле-
ние» только в обмен на уступки. Его подлинные на-
строения в этот период отражены в письме, написанном
30 октября 1880 г. старому и верному соратнику
редактору «Бирмингем пост» Г. Бунсу: «Правительство
должно будет предложить некоторое ограничение лич-
ной свободы в Ирландии одновременно с внесением
Земельного билля. То, что не было необходимо два
месяца назад, недавно, кажется, стало необходимым» 16.
Чемберлен сам превращался в человека, готового
«уничтожить свободу» ради «законности». Это было
лишь начало его переориентации в ирландском, и не
только в ирландском, вопросе, начало робкое, мучи-
тельное, сопровождающееся сомнениями, колебаниями,
наконец, попытками самооправдания. Он убеждал и
себя, и Бунса, а через него бирмингемских радикалов
в том, что готовится лишь «некоторое ограничение
личной свободы», но все же признавал «подавление»
необходимым.
Парламентская сессия 1881 г. началась бурно.
В тронной речи (так по традиции называется прави-
тельственное заявление о планируемом законодатель-
стве, которым начинается работа каждой сессии) были
названы законопроекты о «подавлении», о земельных
отношениях и о местном самоуправлении в Ирландии.
Соглашение, достигнутое предшествующей осенью,
как будто выдерживалось: «подавление» и Земельный
закон будут проведены в одну сессию. Но «одновре-
менности», на которой настаивал Чемберлен, все-таки
не было. По настоянию Форстера сначала был внесен
«Билль о защите жизни и собственности», т. е. был
принят порядок — сначала «подавление», потом —
уступки.
Поскольку в тронной речи лишь перечисляются бу-
дущие билли, обсуждение «ответного адреса» палаты
обычно носит чисто формальный характер. Это обсуж-
дение редко занимает больше двух заседаний. Но на
этот раз оно продолжалось две недели. Парнелл и
руководимая им группа гомрулеров в невиданных ра-
нее масштабах применила метод парламентской об-
струкции. Используя право члена парламента высту-
пать по любому обсуждаемому вопросу и отсутствие
регламента, некоторые члены ирландской фракции и
раньше тормозили прохождение неугодных им законо-
проектов. Для этого не только произносились беско-
106
печные речи, по и использовались вопросы автору за-
конопроекта, а также поправки к биллю, каждую
из которых палата должна была обсуждать и по каж-
дой из которых проводить голосование.
Еще при правительстве Дизраэли Парнелл, доведя
обструкционистскую тактику до совершенства, придал
ей иной смысл: обструкция применялась им не столько
для борьбы против определенного билля, сколько для
того, чтобы вообще парализовать парламент, сделать
невозможным или хотя бы существенно затруднить
принятие любого закона, даже если он не имел ника-
кого отношения к специфическим интересам Ирландии.
Он как бы предъявлял парламенту ультиматум: пре-
доставьте Ирландии самоуправление или вы не сможете
выполнять свои функции законодательного органа!
Досконально изучив все тонкости архаической пар-
ламентской процедуры, Парнелл виртуозно использо-
вал их для своих целей. Он проявлял чудеса изобре-
тательности и, затягивая время, нередко вынуждал
парламент заседать без перерыва целые сутки. Однаж-
ды, устав от бесконечных речей Парнелла, парламент
принял не лишенное «английского» юмора решение:
разделиться на 17 групп, с тем чтобы одна группа
слушала Парнелла, а остальные — спали. Неутомимый
Парнелл в ответ на это заявил, что он со своим со-
ратником Биггаром будет спать по очереди 17.
Обструкция при обсуждении тронной речи 1881 г.
задержала внесение репрессивного билля Форстера до
24 января. Теперь уже не только Парнелл и Биггар,
но все 30 верных парнеллитов включились в обструк-
цию. Одно из заседаний продолжалось 41 час. Все,
что они делали, формально не выходило за рамки
закона, и перед правительством встала сложная дилем-
ма: либо отступить и взять билль Форстера обратно,
либо нарушить парламентскую процедуру и незыбле-
мые права члена парламента. Оно пошло по второму
пути. Спикер, обязанный быть беспристрастным пред-
седателем заседаний, строгим блюстителем процедуры,
отказался предоставить слово новому оратору и при-
ступил к голосованию.
Пока проходили все эти бурные сцены в палате
общин, Чемберлен отмалчивался. Как член правитель-
ства он разделял ответственность за билль, но активно
выступать в его поддержку, пойти на прямую схватку
с Парнеллом, даже осудить метод обструкции значило
бы солидаризоваться с теми торийскими, а частично и
107
вигскими ораторами, которые обливали грязью ирланд-
ское освободительное движение. Боевому темпераменту
Чемберлена должна была импонировать решительность
и неутомимость Парнелла, искусное использование им
парламентской процедуры и явное пренебрежение
к «матери всех парламентов». Видный гомрулер и ав-
тор интересных очерков о государственных деятелях
Англии Д. Маккарти вспоминал впоследствии: «Вновь
и вновь я слышал, как мистер Чемберлен выражал
полное одобрение обструкционистской тактике, про-
водившейся мистером Парнеллом» 18.
Кто знает, о чем он думал, сидя на правительст-
венной «передней скамье» и сохраняя внешнюю невоз-
мутимость? Может быть, в какой-то момент он пожа-
лел, что не имел мужества для такого эпатирования
«респектабельных» с парламентской трибуны, избрав
вместо этого амплуа «тихого парламентария». Для
продвижения вверх этот выбор оказался вполне эф-
фективным, но... Но все-таки приятно было бы стоять
сейчас там, на трибуне, и бросать в лицо ненавистным
аристократам те обвинения, насмешки, сарказм, кото-
рыми он так щедро пользовался в былые времена,
выступая на митингах. Таким популярным «героем и
лидером», каким стал Парнелл для своих сторонников
в Англии и Ирландии, он, Чемберлен, для радикалов
никогда не был! Он вынужден был молчаливо поддер-
живать тот билль, который не одобрял и против ко-
торого мужественно боролся Парнелл. Но тем большую
ненависть вызывал у него теперь Парнелл! И эта сме-
шанная с завистью ненависть переплеталась с теми
новыми настроениями, которые и без того начали
формироваться у «министра ее величества». Репрес-
сии начинали казаться ему все более необходи-
мыми.
В это же самое время в Африке шли бои. «Билль
о защите жизни и собственности» в Ирландии был
принят 24 февраля, а 27 февраля произошла катастро-
фа у Маджуба Хилл, где восставшие буры нанесли
тяжелое поражение английским войскам. Вынужденный
отказ от аннексии в Южной Африке Чемберлен в этой
обстановке воспринимал как еще один удар по «поряд-
ку» и устоям, а сохранение английского сюзеренитета
над Трансваалем уже не считал уступкой джингоизму.
И, защищая по поручению Гладстона правительствен-
ную политику в Трансваале, он не так уж кривил
душой.
108
Внутренняя связь между реакцией Чемберлена на
события в Трансваале и в Ирландии особенно ярко
обнаружилась в речи, произнесенной в Бирмингеме
7 июня 1881 г. Аграрные беспорядки в Ирландии уси-
лились после принятия билля о «подавлении». За пе-
риод с января по октябрь 1881 г. в Ирландии было
зафиксировано 9 убийств, 32 выстрела из-за угла и
ряд других актов насилия 19. Руководители Земельной
лиги, некоторые радикальные члены ирландской фрак-
ции, не говоря уже об экстремистах из тайных об-
ществ, восприняли принятие репрессивного закона и
изменение процедуры, подрывавшие возможность об-
струкции, как доказательство бесперспективности пар-
ламентских методов. Парнеллу был предложен такой
план действий: «В тот день, когда вступит в силу
закон о подавлении, вся ирландская фракция должна
покинуть палату, переехать в Ирландию и провести
кампанию против выплаты ренты» 20. Парнелл, бояв-
шийся решительных массовых действий, отверг это
предложение. Он заявил в открытом письме, что оста-
ется приверженцем парламентского пути, но считает
необходимым расширить агитацию против «подавле-
ния» и в пользу гомруля, обращаясь не только к ир-
ландскому народу, но и к английским «массам» 21.
Таким образом, он как будто принимал ранее провоз-
глашенный Дэвиттом курс на союз с «английской де-
мократией». Ослабив этим заявлением нарастающие
расхождения между либеральным и революционно-де-
мократическим направлениями в ирландском движе-
нии, Парнелл теперь сосредоточил усилия на борьбе
против Земельного билля, который был внесен Глад-
стоном 7 апреля 1881 г.
Билль содержал существенные уступки ирландским
арендаторам. В нем признавался принцип «справедли-
вой ренты», которую устанавливал специальный зе-
мельный суд, а не лендлорд. Арендная плата должна
была исчисляться по стоимости участка без учета его
подорожания вследствие проведенных арендатором ме-
лиоративных работ. Иначе говоря, арендатор мог от-
ныне повышать урожайность, не опасаясь, что его тру-
довые и денежные затраты принесут дополнительные
доходы лендлорду, а ему самому — лишь увеличение
арендной платы. Земля, однако, оставалась собствен-
ностью лендлорда, и никаких шансов на ее выкуп,
как этого требовала Земельная лига, билль не давал.
Парнелл и его ближайшие соратники осуждали поло-
109
винчатый характер законопроекта и при голосовании
воздержались.
Во время обсуждения билля в палате общин Чем-
берлен выступил в Бирмингеме. Защищая от нападок
справа (со стороны тори) и слева (со стороны неко-
торых радикалов) политику правительства в Ирландии
и в Южной Африке, он теперь публично подчеркивал
свою солидарность с репрессивными мерами, хотя и вы-
ражал сожаление по поводу такой «необходимости».
По мере нарастания аграрного движения и усиления
пропаганды гомрулеров позиция Чемберлена станови-
лась все более жесткой. 28 июля Земельный билль
прошел в палате общин, 16 августа — в палате лор-
дов, а движение в Ирландии не только не ослабло,
но становилось все более угрожающим. Чемберлен,
как всегда, спешил. Он был взбешен тем, что его рас-
чет на умиротворение при помощи уступок не оправ-
дался, и винил во всем Парнелла и других активных
гомрулеров. В сентябре Парнелл начал поездку по
Ирландии, где был встречен как национальный герой,
«некоронованный король». Его речи, восторженно при-
нимавшиеся слушателями, разжигали ненависть к пра-
вящим кругам Англии и — хотел он того или не хо-
тел — приводили к усилению аграрной войны. В таких
условиях Чемберлен, не взяв на себя инициативы, все
же поддержал решение кабинета об аресте Парнелла
(на основании Закона о защите жизни и собственности)
за подстрекательство к нарушению закона. Публично
он не выступал, предоставляя Гладстону и Форстеру
взять на себя ответственность за беспрецедентный
акт — арест лидера одной из парламентских фракций,
но в кулуарах решительно высказался за эту меру.
7 октября Гладстон резко осудил «поджигательские
речи» Парнелла и предупредил, что, если нарушения
закона в Ирландии не прекратятся, будут приняты
более суровые меры: «Я заявляю, джентльмены, без
колебаний, что ресурсы цивилизации в борьбе с ее вра-
гами еще не исчерпаны» 22. Парнелл ответил не менее
резко: «Чтобы добиться процветания Ирландии, прежде
всего необходимо покончить с английским господ-
ством... Ничего мы не добьемся, пока не изгоним мис-
теров Гладстона и компанию и их башибузуков» 23.
Положение Парнелла становилось все более слож-
ным. Активно содействуя развитию аграрной войны
и рассчитывая, как и полагал Чемберлен, использовать
ее для давления на правительство в вопросе о гомру-
110
ле, он столкнулся теперь с таким размахом движе-
ния, который испугал и его умеренных коллег по фрак-
ции, и его самого. Продолжать агитацию в том же
стиле, какой был принят после январско-февральской
обструкции, значило до того накалить атмосферу, что
контроль над движением мог полностью перейти в руки
крайних элементов. Внезапно прекратить кампанию
или изменить тон тоже было небезопасно: этот путь
мог привести к утрате престижа, разочарованию ра-
дикальных элементов во фракции и революционно-
демократических группировок в стране. Не лучше ли
скрыться на время в тюрьме, выждать, пока напря-
жение спадет, и потом вернуться к той тактике нар
ламентских комбинаций, которую он считал наиболее
приемлемой с точки зрения классовых интересов ир-
ландской буржуазии? А приобретенный ореол муче-
ника обеспечит ему поддержку ирландского народа на
долгие годы.
Были у него и сугубо личные причины временно
исчезнуть с политической арены. Этот расчетливый
политик, лидер партии и кумир миллионов ирландцев
безнадежно запутался в сложной личной коллизии.
Парнелл давно любил, и отнюдь не без взаимности,
жену своего соратника по фракции капитана О’ Ши,
мелкого, честолюбивого человека, занимавшего во
фракции заметное положение лишь благодаря своей
близости к Парнеллу. Но ведь они жили в викториан-
ской Англии с ее пуританским ханжеством и варвар-
ской нетерпимостью к любым отступлениям от про-
писной морали. И конечно, католическая Ирландия
была ничуть не лучшей почвой для не освящен-
ной церковью любви. Стоило информации об этой связи
попасть в газеты, и политическая карьера «некороно-
ванного короля Ирландии» была бы навсегда законче-
на, как оно и случилось почти через десять лет. Пока
же один из самых блестящих парламентских деятелей
оказался в унизительной зависимости от такой ничтож-
ной и бесцветной личности, как О’ Ши. И вот как раз
осенью 1881 г. возникла угроза скандала: через не-
сколько месяцев у «миссис О’ Ши» должен был родить-
ся ребенок Парнелла. Оставить женщину без под-
держки в такой нелегкой ситуации — не самый
«джентльменский» поступок, но, чтобы избежать ра-
зоблачения, краха политических надежд, наконец,
грязных сплетен на страницах газет, стоило отсидеть
некоторое время в тюрьме.
111
Парнелл не настроен был менять тон, что могло бы
изменить намерения правительства. 13 октября он
был арестован, как и двое других ирландских парла-
ментариев, и помещен в Кильменгеймскую тюрьму.
В это же время была запрещена Земельная лига, ли-
деры ее арестованы — машина «подавления» была
пущена в ход на полную мощность.
Всего только за год перед этими событиями Чем-
берлен вместе с Дилком грозил отставкой, чтобы не
допустить или хотя бы отсрочить введение полицей-
ского режима в Ирландии. Теперь же он полностью
солидаризовался с ним, хотя и понимал, какой ущерб
это принесет его престижу в радикальных кругах.
Временами он приходил в отчаяние от своего двойст-
венного положения. Именно в эти октябрьские дни
1881 г. он пожалел о том, что не ушел в отставку
в минувшем году, и поделился этим настроением с
Дилком. За несколько дней до запрета Земельной лиги
он писал: «Запрещение Земельной лиги поднимет
так много вопросов, касающихся публичной агитации
в этой стране (т. е. в Англии.— Л. К.), что радикалы,
несомненно, взбунтуются. Возможно, тори могли бы это
сделать, если бы они были у власти, о чем я молю
бога. Но могут ли это сделать либералы, и, главное,
можем ли мы с вами быть и далее участниками та-
кой деятельности?.. Я бы предпочел остаться в сто-
роне — и пусть сторонники подавления и Парнелл ре-
шают этот спор. Но боюсь, что это теперь невоз-
можно ».
Да, Чемберлен больше не желал отмежевываться
от жесткой линии правительства. 18 октября он напи-
сал Морли письмо, в котором убеждал его поддержать
«подавление»: «Анархия и террор должны быть подав-
лены, порядок должен быть восстановлен» 24. Для
оправдания арестов и запрета Лиги он искал аргумен-
ты, которые должны были подействовать на различ-
ные слои английского общества, возбудить ненависть к
ирландскому освободительному движению. В первый,
но отнюдь не в последний раз в своей жизни он решил
сыграть джингоистской картой. Он обвинил Земельную
лигу в стремлении «разжечь национальную ненависть
для того, чтобы обеспечить успех революционной про-
граммы, открыто объявленной целью которой явля-
ется разделение двух стран». А поскольку эта цель
несовместима с интересами империи, то происходя-
щее в Ирландии есть «смертельная война между дес-
112
потизмом, созданным для восстановления конституцион-
ной законности, и не менее полным деспотизмом, учреж-
денным для того, чтобы низвергнуть законы и создать
анархию, предваряя этим революционные перемены» 25.
В этих рассуждениях звучит голос охранителя, реак-
ционера, не брезгающего никакими средствами в борь-
бе за сохранение status quo, и уже почти невозможно
различить, где кончаются искренние убеждения Чем-
берлена 1881 г. и начинается заискивание перед пере-
пуганным мещанством и теми джингоистскими банда-
ми, на которые еще недавно ориентировался столь не-
навистный Чемберлену Дизраэли. Во всяком случае
две основные мысли из этого письма он повторял не-
однократно: надо обеспечить «порядок» и сохранить
«союз» (Union), т. е. зависимость Ирландии от Англии.
«Я ненавижу подавление,— писал он Морли через два
месяца,— но еще больше я не терплю нарушение за-
кона и беспорядок. Я не сужу об ирландских событиях
с точки зрения морали. Я знаю факты. Мы находимся
в состоянии войны». Тем, кто хочет «сделать всякое
английское управление Ирландией невозможным... весь
наш народ, включая радикалов, будет сопротивляться
до последнего...» 26.
25 октября состоялось годичное собрание НЛФ.
Страна еще находилась под впечатлением недавних
арестов, и среди радикалов вне и внутри НЛФ шло
опасное для Чемберлена брожение. Что он скажет,
бывший президент Федерации и ее фактический руко-
водитель? От успеха первого со времени ареста Пар-
нелла публичного выступления Чемберлена во многом
зависело его положение в организации, на которую
он опирался уже более четырех лет.
Чемберлен и здесь сыграл джингоистской картой,
но в отличие от частных писем искусно замаскирован-
ной. Обращаясь к ирландскому народу, он обещал
всяческую поддержку его «законным» требованиям:
«Мы будем руководствоваться вашими пожеланиями,
уважать ваши предрассудки, ваши интересы станут на-
шими интересами» . Ни один из министров, не говоря
уже об ораторах из торийской оппозиции, не разгова-
ривал в этот период с ирландцами — этими мятежни-
ками и террористами — в таком тоне. После такой
подготовки можно было переходить к делу: «Я говорю
Ирландии то, что либералы и республиканцы Севера
говорили южным штатам Америки: союз должен быть
сохранен» 28. Каждое слово было продумано в этой
113
демагогической фразе, и Чемберлен получил ту бурю
аплодисментов, на которую рассчитывал. Своим вы-
ступлением 25 октября он сразу выдвинулся на аван-
сцену политической жизни. Его позиции в кабинете
укрепились, и даже крайне правое крыло правитель-
ства не желало бы теперь избавиться от такого кол-
леги, который энергичнее и умнее других представ-
ляет политику кабинета стране.
Занимаясь колониальными проблемами, вникая во
все детали ирландской ситуации, Чемберлен, однако,
не мог не думать о внутреннем положении самой
Англии. Тревога, вызванная социально-экономиче-
скими, политическими и идеологическими сдвигами
1880-х годов, создавала тот психологический «под-
текст», которым в конечном счете определялось поли-
тическое «настроение» Чемберлена. Подземные толчки,
услышанные им, одним из немногих буржуазных
политиков, еще в конце 1860-х годов, теперь, в начале
80-х, ощущались уже многими.
Исчезало ощущение прочности и незыблемости сло-
жившейся системы, чувство спокойной уверенности в
завтрашнем дне, и все более или менее ясно осоз-
навали, что это связано с тем явлением, которое в
Англии обычно характеризовали простой, но точно
отражающей положение дел фразой: «богатые стано-
вятся богаче, бедные—беднее». В 1882 г. в Оксфорд-
ском словаре английского языка впервые появилось
слово «безработный» (unemployed) в качестве сущест-
вительного, а в 1888 г.— и еще более страшное слово
«безработица» (unemployment). Язык чутко реагировал
и на объективные процессы, проходившие в социаль-
но-экономической сфере, и на их отражение в созна-
нии современников.
Высоко развитое классовое самосознание англий-
ской буржуазии и не менее совершенное чувство са-
мосохранения способствовали активизации частной и
коллективной филантропии, порождали различные по-
иски путей смягчения социальных контрастов. Буржу-
азная и интеллигентская молодежь пыталась сбли-
зиться с рабочими организациями, надолго поселялась
в самых нищих кварталах лондонского Ист-Энда, с тем
чтобы оказать идейное и «нравственное» влияние на
рабочий класс. В начале следующего десятилетия
80-летний Гладстон говорил Джону Морли, что среди
студентов и выпускников Оксфорда и Кембриджа «ин-
тересы впервые передвинулись от политики и теоло-
114
гии в сторону чего-то неопределенного, что они назы-
вают социальной реформой» 29.
Казалось бы, в начале 1880-х годов еще не было
оснований всерьез беспокоиться о сохранении соци-
альной стабильности. Не было пока опасных для вер-
хов общества массовых выступлений рабочего класса,
крупных стачек, способных привлечь внимание всей
страны, существенных сдвигов в политике тред-юни-
онов, которая оставалась умеренной и соглашатель-
ской. Но Англия вступала в полосу затяжной эконо-
мической депрессии, замедлялись темпы промышленно-
го роста, нарастали трудности во внешней торговле,
а это означало, что те выгоды, которые получал и
рабочий класс от торгово-промышленной монополии
Англии, вскоре исчезнут. «Нельзя уже больше игнори-
ровать тот факт, что промышленная монополия Англии
на ущербе»30,— писал Ф. Энгельс в 1881 г., а через
пять лет констатировал, что «промышленная монопо-
лия, которой Англия обладала почти целое столетие,
теперь безвозвратно утеряна» 31.
Именно этот объективный процесс лежал в ос-
нове меняющихся взглядов и настроений английской
буржуазии. Чемберлен, тесно связанный с большим
кланом промышленников Бирмингема, понимал неиз-
бежные социальные последствия этого процесса луч-
ше, чем большинство министров, принадлежавших к
аристократической среде. К нему, как к министру
торговли и промышленности, стекалась подробная
информация о положении на внутреннем и внешнем
рынках, и ему нетрудно было уловить эту тенденцию,
тем более что и отношения между трудом и капита-
лом входили в его компетенцию.
Как раз летом 1881 г., когда обсуждался Земельный
билль и готовились новые репрессии в Ирландии, га-
зета Лондонского совета тред-юнионов «Лэйбор стан-
дарт» опубликовала серию статей Энгельса, среди ко-
торых была и статья под недвусмысленным названи-
ем «Партия рабочих». В них можно было прочесть
обоснование особенно ненавистного Чемберлену тезиса
о том, что «должно возникнуть общее объединение,
политическая организация рабочего класса как цело-
го» 32. И хотя к этому призыву пока не прислушива-
лась основная масса рабочих, он должен был прозву-
чать для Чемберлена грозным предостережением. Како-
во же было ему, недавно претендовавшему на роль
«представителя рабочих», читать такие строки: «Кон-
115
серваторы, либералы, радикалы — все они представля-
ют только интересы правящих классов... В тех слу-
чаях, когда им приходится быть представителями от
рабочего класса, они вовсе не представляют его» 33.
«Самый способный министр ее величества» не мог
не замечать и то брожение, которое охватило широкие
круги радикальной интеллигенции. Если большая ее
часть искала пути сближения с рабочим классом в
«охранительных» целях и становилась на позиции бур-
жуазного реформизма, то некоторые, пока немного-
численные, радикальные интеллигенты проникались
идеями социализма и более или менее искренне пере-
ходили на сторону рабочего класса. В радикальных
клубах Лондона и в меньшей степени провинции рабо-
чие начали прислушиваться К речам социалистов и соз-
давать общества, видевшие свою задачу в обобщест-
влении средств производства, распределения и обмена.
Эта формула, вошедшая спустя несколько лет в про-
граммы первых социалистических организаций, в на-
чале 1880-х годов привлекала мало сторонников, но
более ограниченный и все же казавшийся крайне опас-
ным лозунг национализации земли приобрел популяр-
ность после выхода в свет нашумевшей книги прогрес-
сивного американского экономиста Генри Джорджа
«Прогресс и бедность». Он по существу требовал
освобождения предпринимателя и фермера от необ-
ходимости выплачивать землевладельцу земельную
ренту. Чемберлену, издавна ненавидевшему землевла-
дельческую знать, казалось, должна была импониро-
вать такая постановка вопроса, но его пугало само
посягательство на частную собственность. В этом
лозунге была заложена возможность опасного преце-
дента. В Ирландии, где народ веками страдал от анг-
лийского лендлордизма и вел против него смертель-
ную войну, идеи Джорджа были встречены особенно
восторженно, а его английские поклонники получили
новые аргументы для поддержки ирландского осво-
бодительного движения.
Немало сторонников гомруля и радикального ре-
шения аграрного вопроса в Ирландии было среди чле-
нов основанной летом 1881 г. Демократической феде-
рации. В нее вошли некоторые рабочие и интеллигент-
ские общества леворадикального направления, причем
часть ее членов испытывала определенное тяготение
к различным разновидностям социалистической (а не-
редко и псевдосоциалистической) мысли. Немалую
116
роль в эволюции федерации в сторону марксизма сы-
грал ее организатор и лидер, выходец из крупнобур-
жуазной семьи, типичный представитель английской
буржуазной интеллигенции Генри Майерс Гайндман.
Принадлежа к левому крылу радикалов, он активно
выступал в поддержку ирландских фениев и против по-
литики «подавления», осуждал методы английского гос-
подства в Индии, а с 1880 г., как он сообщает в своих
мемуарах, стал социалистом и даже марксистом 34.
Усвоив лишь некоторые положения марксизма и
трактуя их догматически, в отрыве от английской дей-
ствительности, Гайндман, однако, искренне стремился
пропагандировать его среди членов Демократической
федерации, а потом — ив массах английских рабо-
чих. При почти полном отсутствии на английском языке
трудов Маркса и Энгельса брошюры и книги Гайндма-
на, содержавшие изложение идей Маркса (хотя и в
упрощенном, а иногда и извращенном виде), все-таки
принесли определенную пользу английскому социали-
стическому движению. Уже в 1883 г. Федерация стала
именовать себя социалистической организацией, а с
1884 г. взяла новое название — Социал-демократиче-
ская федерация (СДФ).
Во всех этих «тонкостях» Чемберлен, как и другие
буржуазные политики, разумеется, не разбирался, но
в появлении новой организации увидел еще один симп-
том меняющейся политической ситуации. Систему, в
защите которой он видел свою главную миссию, под-
рывали, как ему казалось, и движение за национали-
зацию земли, и возрождающиеся социалистические
симпатии, и лозунг создания самостоятельной рабо-
чей партии, и бунтующие буры Трансвааля, и, конеч-
но, ирландские «нарушители закона и порядка». Кроме
косвенной, глубинной, не поддающейся строго логиче-
скому анализу связи между ощущением утраты устой-
чивости существующих общественных отношений и
поддержкой политики «подавления» в Ирландии была
связь более прямая, имевшая непосредственное поли-
тическое выражение: защита Демократической феде-
рацией ирландских экстремистов. Не случайно в одном
из писем к Морли он писал: «Мы могли бы придер-
живаться линии, принятой Демократической федераци-
цей, и солидаризоваться... с мистером Гайндманом.
Но мы сознательно избрали иную альтернативу» 35.
Все сплеталось в один клубок. Своеобразная де-
монстрация силы государства, «ресурсов цивилизации»
117
должна была послужить предостережением и англий-
скому народу, и той формирующейся социалистиче-
ской интеллигенции, которая вместе с Гайндманом
признавала (пока сугубо теоретически) возможность
применения неконституционных методов. Применение
силы в Ирландии необходимо было, с точки зрения
Чемберлена, не только для того, чтобы сохранить там
английское господство,— надо было отстоять устои
классового господства буржуазии и в самой Англии.
Но, разумеется, твердость и прямое насилие надо со-
четать с уступками, сами устои сделать более эластич-
ными, чтобы они выдержали любые колебания почвы
вплоть до землетрясения.
НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ТРИУМФ
И вот Чемберлен, решительно поддержавший полити-
ку «подавления», весной 1882 г. выступил в совсем
иной роли. Наметилась перспектива «умиротворения»
Ирландии путем компромисса, и Чемберлен оказался
в центре сложной закулисной интриги, пытаясь во что
бы то ни стало реализовать эту возможность.
Уступки, содержавшиеся в Земельном билле, произ-
вели впечатление на часть арендаторов, особенно тех,
кто не имел больших долгов и мог теперь воспользо-
ваться статьями билля о «справедливой ренте». Уро-
жай 1881 г. был достаточно хорош, чтобы обеспечить
доходы, необходимые для выплаты арендной платы.
Изданный Земельной лигой, находившейся теперь в
подполье, манифест призвал прекратить выплату
арендной платы, но к концу года многие фермеры все
же внесли ее. Отказывались платить, однако, не толь-
ко беднейшие арендаторы, погрязшие в долгах и не
имевшие возможности собрать необходимую сумму
(их было около 100 тыс.), но и те, кто сохранил вер-
ность Лиге и выражал таким образом протест против
режима «подавления». Резко активизировались тайные
общества экстремистского характера. За полгода, про-
шедших после ареста Парнелла, было зафиксировано
14 убийств, 61 случай выстрелов из-за угла, 75 аграр-
ных «преступлений» 36.
Гладстон, Чемберлен и даже Форстер готовы были
пойти на дальнейшие уступки в вопросе арендатор-
ской задолженности, так как без этого Земельный билль
не мог быть практически использован значительной
частью арендаторов. Весной 1882 г. началась подго-
118
товка соответствующего законопроекта, хотя лендлор-
ды вместе со своими торийскими и вигскими покро-
вителями оказывали сопротивление любой мере, кото-
рая ущемила бы их «права».
Но как быть с политикой «подавления»? Радикалы
в парламенте и за его пределами настаивали на пре-
кращении полицейского режима, который давал Фор-
стеру и его аппарату практически неограниченную
власть над Ирландией, Форстер требовал продления
своих чрезвычайных полномочий, а Гладстон склонял-
ся к отказу от чрезвычайных мер. Чемберлен, несмотря
на нажим со стороны радикалов, долго не мог определить
своей позиции. Считая нужной демонстрацию силы в
защиту «законности», он боялся, что прекращение
репрессий в условиях продолжающегося террора про-
демонстрирует, наоборот, слабость правительства, и
не только ирландские, но и английские сторонники
революционных методов сделают из этого опасные для
господствующих классов выводы. Но, с другой сторо-
ны, что делать, если «сила» не обеспечивает «умиро-
творения»? Нельзя же бесконечно посылать в Ирлан-
дию подкрепления и держать страну в постоянном
возбуждении, тем более что оно распространяется и
на Англию. И главное, нельзя допустить, чтобы пар-
ламент занимался почти исключительно ирландскими
делами. Сессия проходит за сессией, а о политических
и социальных реформах общебританского значения
еще и речи не было.
Только одно обстоятельство давало некоторую на-
дежду на выход из тупика, и Чемберлен поспешил
ухватиться за него. Изредка беседуя в курительной
комнате парламента с некоторыми членами ирланд-
ской фракции, Чемберлен уловил начавшуюся пере-
мену настроения в среде ирландских буржуазно-ли-
беральных деятелей. Не меньше, чем правительство,
они были встревожены ростом тайных обществ в Ир-
ландии, сведениями о накоплении оружия, террори-
стическими актами. Ирландское движение явно выхо-
дило из-под контроля умеренных элементов, и они,
оторванные от находившегося в тюрьме лидера, не
знали, что предпринять. Нельзя ли превратить вче-
рашних противников в союзников и общими усилиями
умиротворить Ирландию? В этом же направлении дви-
галась и мысль Гладстона. Его сын Герберт, зани-
мавший скромный пост в дублинской администрации,
в свою очередь прощупывал ирландских парламеп-
119
тариев и получил заверения, что, если будет решен
вопрос о долгах, примирение станет возможным3.
Но что толку предлагать ирландцам какую-либо сдел-
ку, если Парнелл — в тюрьме, а без него любое ре-
шение не будет иметь силы?
Переговоры имело смысл вести только с челове-
ком, чье слово будет достаточно авторитетно для мае»-
ирландцев. Только Парнелл мог призвать ирландский
народ прекратить аграрную войну, регулярно платить
ренту и пользоваться «благами» Земельного билля.
Желая выяснить его позицию, правительство сделал )
«джентльменский» жест: 10 апреля Парнеллу было
разрешено временно покинуть тюрьму и отправиться
в Париж на похороны своего племянника. Разумеет-
ся, он виделся с Кэтрин О’Ши. Если первая встреча
носила сугубо личный характер и была не лишена тра-
гизма (ребенок был при смерти), то вторая была чисто
деловой и имела серьезные политические последствия.
13 апреля О’Ши направил премьер-министру пись-
мо, в котором предлагал свои услуги в качестве по-
средника в переговорах между правительством и Пар-
неллом. Его уверения, будто Парнелл не знает об этой
инициативе 3 , вряд ли кто-нибудь мог принять всерь-
ез. Слишком очевидным было совпадение двух дат:
освобождение Парнелла и решение предложить пере-
говоры. О’Ши с его мелким тщеславием, неприкрытым
стремлением «играть роль», склонностью к безответ-
ственным заявлениям был, конечно, не лучшим аген-
том для такого деликатного дела, как переговоры пра-
вительства с «государственным преступником», но
Парнелл никак не мог отказаться от навязчивых услуг
мужа своей любовницы.
А через два дня О’Ши обратился с аналогичным
предложением к Чемберлену, и с этого момента тот
взял переговоры в свои руки. Решение написать Чем-
берлену, не имевшему формально отношения к ирланд-
ским делам, О’Ши объяснял тем, что он «представля-
ется министром, лишенным политического педантиз-
ма» 39. Видимо, Парнелл боялся, что Гладстон окажется
слишком «педантичным» для участия в закулисной
сделке, и хотел заручиться поддержкой единственного
человека в кабинете, известного своей, хотя и непро-
должительной, оппозицией политике «подавления».
3 апреля «Пэлл мэлл газет» подвергла резким нападкам
политику в Ирландии, потребовала отставки Форстера
и назначения Чемберлена на его место. Все были убеж-
120
дены в том, что статья инспирирована Чемберленом,
хотя он и уверял, что она была написана «исключи-
тельно по инициативе Морли» 40.
Чемберлен, как еще до него и Гладстон, сразу по-
нял, какие возможности таятся в предложении Парнел-
ла. Соглашение с ним может стать решающим шагом
к прекращению аграрной войны. Лично Чемберлену пе-
реговоры в случае успеха сулили немалые полити-
ческие выгоды: он предстанет тогда перед кабинетом,
парламентом, избирателями как человек, положивший
конец драматической и, как многим казалось, неразре-
шимой ситуации.
Но для этого надо, чтобы Гладстон согласился
начать переговоры и поручил эту миссию Чемберлену.
В чрезвычайно искусном письме, направленно?»!
премьер-министру, Чемберлен настаивал на первом и
намекал на второе. «Я всегда считал,— писал он,—
что мы допустили ошибку с самого начала, не вступив
в контакт сразу после прихода к власти ни с одним
членом ирландской фракции...» Парнелла и его друзей
можно было бы по меньшей мере удержать от оппо-
зиции политике кабинета, «если бы была создана ви-
димость консультации с ними до того, как эта поли-
тика была окончательно определена. Я считаю момент
подходящим... для чего-то вроде примирения с крайней
ирландской партией, которая, к несчастью, представ-
ляет огромное большинство ирландского народа...». Ос-
тавалось сказать немногое: переговоры я готов взять
на себя. И Чемберлен сказал это — очень осторожно и
с должным почтением: «Я мог бы, если получу разре-
шение», выяснить у ирландской фракции, «хотят ли
они все еще сделать всякое управление Ирландией
невозможным, или они теперь готовы объединиться с
нами, чтобы обеспечить хорошее управление их стра-
ной» 41.
Гладстон, а под его нажимом и весь кабинет упол-
номочили Чемберлена вступить в переговоры, но пока
от своего имени, а не от имени правительства 42. Ого-
ворка носила скорее формальный характер, поскольку
о каждой встрече с О’Ши Чемберлен информировал
не только Гладстона, но и Форстера, Хартингтона и
других членов правительства. Но все-таки переговоры
вел он, и достигнутый к концу апреля успех был
прежде всего успехом его политики.
События проходили крайне интенсивно. Возвратив-
шись из Парижа, Парнелл в доме О’Ши и при его
121
участии сформулировал условия соглашения. В изло-
жении О’Ши, записанном Чемберленом в специальном
меморандуме после беседы с ним, требования своди-
лись к тому, что две трети долгов, накопившихся до
мая 1881 г., должны быть выплачены пополам арен-
даторами и государством, а остальное лендлорд должен
«простить». «Если правительство объявит удовлетвори-
тельный план решения вопроса о долгах, мистер Пар-
нелл посоветует арендаторам платить ренту и осудит
преступления, сопротивление закону и все виды запу-
гивания путем бойкота или любым другим способом».
Об освобождении Парнелла и других парламентариев
из тюрьмы речь не шла: это само собой подразуме-
валось; кроме того, упоминание об этом могло бы слиш-
ком скомпрометировать Парнелла в глазах его сто-
ронников.
Но для Чемберлена важнее было другое: ни в этом
первом изложении условий, ни в последующих беседах
и документах не было даже упоминания о гомруле.
Тот лозунг, который, по мнению Чемберлена, подрывал
устои империи и сложившегося порядка, был, пусть
временно, снят Парнеллом, и в этом смысле политика
«подавления» оказалась эффективной. Попытка ир-
ландской буржуазии добиться гомруля путем поощре-
ния неконституционных массовых действий сорвалась.
Массовое движение настолько напугало даже крайних
гомрулеров, что они добивались теперь только улучше-
ния Земельного акта, только таких уступок, которые
дали бы возможность прекратить аграрную войну. Но
этого же желал и Чемберлен, и этот общий интерес
английской и ирландской буржуазии сделал возможным
соглашение между правительством могущественной
империи и его узником.
Чемберлен предложил Парнеллу продлить срок его
временного освобождения. Хотя лично они все равно
не встречались, переговоры легче было вести с чело-
веком, живущим в доме посредника О’Ши, чем нахо-
дящимся в тюрьме. Для посещения Парнелла в тюрьме
требовалось разрешение Форстера, а Чемберлену вовсе
не хотелось, чтобы его непримиримый противник имел
возможность постоянно контролировать ход перего-
воров.
Но Парнелл отказался, хотя его личные обстоятель-
ства теперь изменились по сравнению с осенью 1881 г.
Его незаконнорожденная дочь умерла, и Парнеллу не-
легко было оставить без поддержки впавшую в отчая-
122
ние Кэтрин. И все же он вернулся в тюрьму, чтобы
отмести возможные обвинения в том, что он восполь-
зовался покровительством министров еще до того, как
достиг соглашения. А когда оно было достигнуто, то
вошло в историю под названием Кильменгеймского
договора. Гладстон, впрочем, всегда отвергал слово
«договор», утверждая, что никакого формального согла-
шения не было. Но этим он лишь подтвердил лишний
раз справедливость оценки его Марксом как «архили-
цемера и казуиста старой школы» 43. Это был именно
договор, хотя и не скрепленный печатями и подписями
договаривающихся сторон. Точнее, одна сторона все-
таки свою подпись поставила. Форстер настаивал на
том, чтобы Парнелл сделал публичное заявление об
изменении его позиции, и лишь после этого он будет
выпущен из тюрьмы.
В решающий момент и Чемберлен послал О’Ши к
Парнеллу с тем же требованием. «Вероятно, волную-
щая перспектива огромного личного успеха лишила
Чемберлена обычной рассудительности» 44,— полагает
видный английский историк Д. Хаммонд. Соблазн
положить на обе лопатки борца такой силы, как Пар-
нелл, был действительно так велик, что мог оказаться
выше трезвого политического расчета. Все, кто нена-
видел Парнелла,— респектабельные тори и виги, пере-
пуганные обыватели, даже некоторые члены его фрак-
ции, к которым «некоронованный король» относился
свысока,— рады были бы видеть его на коленях, и
Чемберлен, сумевший доставить им это наслаждение,
стал бы героем дня.
Чемберлену было необходимо какое-то подтвержде-
ние намерений Парнелла призвать народ к «подчине-
нию закону». Ведь до сих пор он слышал только устные
заявления О’Ши, которые Парнелла ни к чему не обя-
зывали. Но в данной ситуации не требовалась публич-
ная декларация — достаточно было конфиденциаль-
ного письма, которое в случае нарушения Парнеллом
условий соглашения можно было бы опубликовать. Не-
двусмысленное, но рассчитанное только на узкий круг
членов кабинета обязательство Парнелла имело бы
гораздо большую ценность. И Парнелл такое обяза-
тельство дал в виде письма к О’Ши, которое разрешил
показать Чемберлену, а значит, и всему кабинету.
Письмо составлялось в спешке и в особой психоло-
гической атмосфере, определявшейся характером отно-
шений между Парнеллом и О’Ши. Объясняя Кэтрин
123
свое согласие дать ее мужу это письмо, Парнелл писал:
«Он был бы страшно огорчен, если бы ему нечего было
показать (Чемберлену.— Л. Я.)»45. Мотив, как видим,
далекий от политики, но давно замечено, что мелкие
причины иногда порождают крупные политические ре-
зультаты. В данном случае желание угодить человеку,
с которым по личным мотивам приходилось считаться,
привело к политической ошибке, которой при более
благоприятных обстоятельствах не допустил бы такой
искусный политик, как Парнелл.
В письме излагались пути решения проблемы арен-
даторских долгов, а затем следовал абзац, содержавший
обязательство, выходившее далеко за пределы ожида-
ний Чемберлена: «Выполнение программы, которую я
набросал, будет, по моему мнению, рассматриваться в
стране как практическое разрешение земельного вопро-
са и даст нам возможность, я уверен, искренне сотруд-
ничать в будущем с либеральной партией в проведе-
нии либеральных принципов и общих реформ, так что
правительство в конце нынешней сессии убедится по
положению в стране, что оно имеет все основания
обходиться без дальнейших мер подавления» 46. Хотя в
этом заявлении ничего не говорится о мерах, которые
Парнелл намерен принять для умиротворения Ирлан-
дии (тут Парнелл проявил свойственную ему осто-
рожность формулировок), оно не оставляло сомнений в
том, что «некоронованный король» обещает содейство-
вать прекращению аграрной войны и добиться этого
в короткий срок. Этого от него ожидали, и этим вполне
можно было ограничиться.
Но осторожность явно изменила Парнеллу, когда
он обещал поддержку со стороны ирландской фракции
либеральной партии. Он как бы продавал голоса своей
фракции правительству, и не только за урегулирование
земельного вопроса, но и за свое освобождение! Этой
фразой он не только ставил под удар свой собственный
престиж, но и создавал затруднения правительству:
получалось, что оно пошло на сделку, освободило
«государственного преступника» не ради мира в Ирлан-
дии, а исходя из своих чисто партийных интересов.
Недаром Гладстон писал, что этого обещания прави-
тельство «не имело права ожидать и, я склонен думать,
не имеет теперь права принять» 47.
В целом же и Гладстон, и Чемберлен, и даже виг-
ское правое крыло кабинета были вполне удовлетво-
рены письмом Парнелла, и только Форстер по-преж-
124
нему считал, что обязательство должно быть дано
публично. Письмо было датировано 28 апреля, а уже
2 мая 1882 г. кабинет решил освободить Парнелла и
других «подозреваемых» членов парламента. Перспек-
тива урегулирования в Ирландии стала вполне реаль-
ной. Это был большой успех Чемберлена, усиленный
последовавшей немедленно отставкой Форстера. Многие
прочили на освободившееся место Чемберлена; слухи о
его новом назначении ползли по редакциям газет,
политическим и светским салонам, клубам, кулуарам
парламента. Его заранее поздравляли друзья, а ирланд-
ские депутаты заводили с ним в курительной комнате
деловые разговоры, как будто он уже стал министром
по делам Ирландии. «Таймс» выражала уверенность,
что этот пост достанется ему. Да и сам Чемберлен
ожидал этого назначения, хотя впоследствии утверж-
дал, что не желал этого. Назначение увенчало бы
достигнутый успех, дало бы возможность реализовать
соглашение, прочно закрепить за собой положение вто-
рого человека в кабинете и стать в глазах обществен-
ного мнения «будущим премьер-министром». Именно
поэтому окружение Гладстона воспротивилось данному
назначению. Назначен был брат Хартингтона лорд
Ф. Кавендиш — человек, близкий Гладстону (он был
племянником миссис Гладстон) и нежно любимый им,
но в политическом отношении фигура совершенно
бесцветная. 4 мая он принял назначение, 5-го выехал
в Дублин, а 6-го был убит, как и его помощник Борк,
террористами в дублинском Феникс-парке. Если бы на
его месте оказался Чемберлен, его, вероятно, ожидала
бы та же участь, и не возникла бы политическая
династия Чемберленов.
Но и избежав трагического конца, Чемберлен
испытал последствия дублинского убийства. От недав-
него триумфа ничего не осталось. Ненависть тори и
большинства вигов к нему была так велика, что многие
люди, знавшие Кавендиша по лондонскому «свету», ду-
мали то, что один из торийских парламентариев ска-
зал вслух: «Если бы Джо Чемберлен был заколот
ножом в парке... он получил бы как раз то, что заслу-
жил своей политикой».
Не успел Парнелл выйти из тюрьмы, как выясни-
лось, что его влияние отнюдь не распространяется на
все направления ирландского движения. Парнелл был
насмерть испуган и говорил Чемберлену, к которому
явился, узнав о событиях в Дублине,— «белый как
125
простыня, возбужденный и, по всей видимости, пол-
ностью деморализованный»: «Я буду следующим» 48.
Он носил в кармане пистолет и потребовал полицейской
защиты от террористов. На самом деле его жизни ничто
не угрожало, но политические позиции и его, и в гораз-
до меньшей степени его партнера по «кильменгейм-
ским переговорам» Чемберлена резко пошатнулись.
Вместо «героя умиротворения» Чемберлен теперь
выглядел как человек, который закулисной интригой
лишь обострил ситуацию в Ирландии. Поддержать
падающий престиж могло бы назначение на вновь став-
ший вакантным пост министра по делам Ирландии.
Теперь он был сопряжен с опасностью для жизни,
и весь клан Чемберленов забеспокоился. Братья в
Бирмингеме устроили совещание и решили, что кто-ни-
будь из них, скорее всего Артур, поедет с Джозефом в
Дублин, чтобы помочь ему организовать охрану. Но
всего этого не понадобилось. Гладстон не намеревался
протягивать ему руку помощи. Назначить Чемберлена
значило демонстративно игнорировать и убийство в
Феникс-парке, и критику «Кильменгеймского договора».
Но он искал все же кандидата на этот пост среди
радикалов, чтобы дать понять Парнеллу и всем «зако-
нопослушным» элементам, что соглашение остается в
силе. Пост был предложен Дилку, но он вопреки совету
Чемберлена соглашался принять его только с местом
в кабинете. Тогда назначен был Ч. Тревельян.
Тем временем в парламенте разразилась буря. По-
чему был выпущен Парнелл? Как велись переговоры?
Что он обещал? Запросы сыпались с торийских скамей,
и все тайное начало становиться явным. 15 мая Пар-
нелл вынужден был прочесть в палате общин свое
письмо к О’Ши от 28 апреля, то самое письмо, в
котором содержались неосторожные обещания о союзе
с либеральной партией. Он, однако, пропустил эти сло-
ва, все значение которых, особенно в сложившейся об-
становке, давно понял. Министры, знавшие содержание
письма, молчали. Но экс-министр Форстер, не связан-
ный кабинетной дисциплиной и жаждавший мести за
свою отставку, настойчиво потребовал, чтобы письмо
было прочитано целиком. Чемберлен никогда не мог
простить ему этого и через много лет писал, что «это
был удар ниже пояса» 49. Напрасно он возмущался,
так как и сам выступал за борьбу «без белых перча-
ток». Когда О’Ши читал пропущенный Парнеллом
абзац, истинное или напускное возмущение парламен-
126
тариев вылилось в дикую сцену с криками, оскорбле-
ниями, возгласами «в отставку». Старый парламент-
ский волк, член ирландской фракции Г. Хили уверял,
что «за 38 лет он не видел подобных сцен: Парнелл
побледнел. Лицо Гладстона выражало религиозное сми-
рение. Чемберлен ощетинился, как солдат, знающий,
что пароль был назван неверно и что он прозевал
преступника».
В этой ситуации резко изменилось не столько по-
ложение Чемберлена, сколько его настроение. Он
подумывал об отставке и советовался по этому вопросу
с вице-королем Ирландии лордом Спенсером — одним
из влиятельных вигов. Вряд ли он всерьез намеревался
уйти из кабинета, но ему важно было выяснить, как
отнеслось бы к этому правое крыло партии. «Умоляю,
даже не думайте оставить нас»,— ответил Спенсер, и
это означало, что даже самые консервативные элемен-
ты среди либералов не мыслят себе правительства без
такого активного и опытного демагога, как Чемберлен.
Потерпев, несмотря на первоначальный успех, не-
удачу в роли «примирителя», он вскоре получил воз-
можность выступить совсем в ином качестве. Когда в
1876 г. Дизраэли скупил принадлежавшие ранее еги-
петскому хедиву акции Суэцкого канала, над египет-
скими финансами был установлен англо-французский
контроль. Формальным основанием для этой акции
была неспособность египетского правительства выпла-
чивать займы и проценты по ним европейским финан-
систам. Египет постепенно оказался в полной зависи-
мости от европейских советников, обеспечивающих
интересы держателей займов. Против разорения страны
и иностранного контроля выступила группа передовых
офицеров во главе с полковником Араби-пашой. В сен-
тябре 1881 г. они заставили хедива провозгласить кон-
ституцию и созвать палату нотаблей. Все это ставило
под угрозу англо-французские капиталовложения в
Египте. В Париже и Лондоне начал обсуждаться во-
прос о вооруженной интервенции. В начале июня Анг-
лия и Франция послали свои эскадры в Александрию,
спровоцировав тем самым народное восстание против
колонизаторов. Были разграблены дома иностранцев,
некоторые были убиты; теперь правящие круги полу-
чили' желанный повод для интервенции.
Гладстон колебался, даже заговорил об отставке, но
уступил под натиском совершенно неожиданного блока
вигов и... Чемберлена, которого в эти дни называли
127
(хотя и в шутку) «самым большим джинго в каби-
нете». «К этому времени,— писал Чемберлен в своем
«Мемуаре»,— я пришел к выводу, что акция стала
неизбежной, и соответственно присоединился к Хар-
тингтону в давлении в пользу активных действий» .
Только действуя под влиянием ненависти к любым
«потрясателям устоев», обострившейся после дублин-
ского убийства, мог он решиться выступить вместе с
крайне правым крылом кабинета за интервенцию. Этим
шагом он прокладывал дорогу к сердцам вигов.
Чемберлен несет едва ли не главную ответствен-
ность за варварскую бомбардировку Александрии
11 июля 1882 г. Французы увели свою эскадру, в
английском кабинете соотношение сил было таково,
что от позиции радикального министра зависело очень
многое: Брайт был категорически против (и ушел в
отставку, когда решение было принято), Гладстон ко-
лебался... Если бы Чемберлен присоединился к Брайту,
вместо того чтобы поддержать Хартингтона, все могло
бы повернуться по-иному. За разрушением фортов,
жилых зданий, ценнейших исторических памятников
последовала высадка английских войск, колониальная
война и полная оккупация Египта. Чемберлен, как и
другие министры, разумеется, уверял, что оккупация
будет временной и после «наведения порядка» англий-
ские войска уйдут, но прошло 70 лет, пока египетская
революция не смела английское господство. Умерли
Джозеф, потом Остин, потом Невилл Чемберлен, а
Египет все еще оставался английской колонией.
Линия, которой придерживался Чемберлен в египет-
ском вопросе, укрепила его позицию в правящих кру-
гах Англии, хотя они, конечно, не забывали о его
«республиканском» прошлом. Не возражал он и про-
тив «Акта о предупреждении преступлений» в Ирлан-
дии — закона, который был принят парламентом в
ответ на убийство Кавендиша; полиция получила по
этому закону практически неограниченные полномочия.
В «верхах» положение было достаточно прочным, но
за это приходилось платить падением престижа в
«низах» либеральной партии. Морли писал в это время
о грехопадении радикализма, который погряз в «пал-
лиативах и компромиссах власти» и «политическом
оппортунизме» 51. Имя Чемберлена не было названо,
но читатели «Пэлл мэлл газет» без труда могли дога-
даться, о ком идет речь.
Перед Чемберленом встали непростые вопросы. Как
128
примирить его радикализм в политических и социаль-
ных вопросах с активной колониальной политикой, к
поддержке которой он, пока чисто инстинктивно, скло-
нялся? И какова вообще должна быть внешняя и коло-
ниальная политика радикализма? Ни летом 1882 г.,
ни впоследствии, вплоть до последних лет века, ответа
па эти вопросы у Чемберлена не было. Но одно он
знал твердо: восстановить и расширить свое влияние
на рядовых радикалов и вообще на демократическое
общественное мнение, в особенности на рабочий класс,
он сумеет, только идя по проторенному ранее пути
«конструктивного радикализма». Становясь все более
решительным и активным «джинго», Чемберлен в
1883 —1885 гг. вновь, как в начале политической
карьеры, выступил в роли лидера левого крыла буржу-
азной демократии. И именно в эти годы он внес наи-
больший вклад в политическую мудрость английской
буржуазии, в стратегию и тактику господствующих
классов Великобритании.
5—1502
ГЛАВА 5
В НАДЕЖДЕ НА ЛИДЕРСТВО
ПРОГРАММА «КОНСТРУКТИВНОГО РАДИКАЛИЗМА»
в а года пребывания в правительстве не
Я  прошли для Чемберлена даром. Он сумел
Я Я разобраться в сложной процедуре подго-
jy В товки и прохождения биллей, в тонкостях
^ВвшЦ1^ взаимоотношений между министрами и
у	у чиновниками их ведомств, в практике при-
нятия правительственных решений. Читая меморанду-
мы, памятные записки, информационные материалы по
вопросам внутренней, внешней и колониальной поли-
тики, он приобрел необходимые знания и мог компе-
тентно судить обо всем, что обсуждал кабинет. Он
хорошо узнал людей, которые вершили судьбы нации,
изучил их слабости, научился использовать их пред-
рассудки, тщеславие, взаимные симпатии и антипатии.
И все же по давно сложившейся кабинетной иерар-
хии он занимал один из самых младших постов. Тянуть
и дальше лямку «практического министра» (как назы-
вал его Морли), занимаясь то одним, то другим част-
ным, пусть даже в данный момент самым актуаль-
ным, вопросом, пассивно ожидать какого-то поворота
событий, который может вынести его на гребень
политической волны,— такой путь был не для Чембер-
лена. Двухлетний опыт либерального правительства
цоказал, что без четкого плана реформ кабинет не
управляет событиями, не проявляет инициативы, а
плетется в хвосте и занимается лишь текущими вопро-
сами, навязанными ему извне. Восстали буры Транс-
вааля — были приняты соответствующие меры. Бунту-
ют ирландцы — на свет появляются репрессивные
законы и земельные билли. Народ Египта борется за
независимость — стране навязывается режим оккупа-
ции. Ничего специфически «либерального», вытекаю-
щего из «великих принципов» и уж тем более — из
набора радикальных лозунгов, сделано не было. Да и
сами радикалы, в том числе Чемберлен, имевший наи-
большее влияние, не настаивали на законодательстве,
о котором писали и говорили в 1870-х годах.
Продолжать ту же линию было бессмысленно как
с точки зрения общеклассовых интересов английской
130
буржуазии, так и исходя из нужд радикализма как
политического течения, а тем более — из собственных
честолюбивых планов. Главное внимание необходимо
переключить на проведение политических и социальных
реформ, которые могли бы остановить опасное броже-
ние в рабочем классе и в кругах прогрессивной интел-
лигенции. Но как заставить кабинет принять «новый
курс», если любое предложение радикалов проваливает
реакционное большинство?
Такой путь Чемберлен видел в давлении на кабинет
и парламент извне. Этим методом он и раньше не брез-
говал. Он привлекал НЛФ, которая была покорна ему,
но выступала как независимая организация, инспири-
ровал статьи в прессе. Гладстон даже подозревал Чем-
берлена, и не без основания, в том, что он выдает
секреты кабинета журналистам. Но всего этого было
мало. Только развернув массовую агитацию, которая
привлечет внимание всей страны, можно было добиться
успеха. Имя Чемберлена теперь было известно всем,
и если он, министр ее величества, начнет выступать
в том же тоне, в каком говорил в начале своей поли-
тической карьеры, это произведет впечатление. Правда,
такая позиция вызовет трения с коллегами и даже с
самим премьер-министром: член кабинета обязан под-
держивать его политику, а не критиковать ее. Но на
это Чемберлен готов был пойти, хотя и старался про-
ходить по тонкой, почти неуловимой грани дозволен-
ного и недозволенного.
Другая трудность была посерьезнее: что сказать
слушателям, какую программу выдвинуть? Уже в
разгар развязанной им пропагандистской кампании
Чемберлен в крайне нервозном тоне писал Морли, что
не хочет больше произносить речей, так как нет про-
граммы, которую он мог бы изложить. И это были не
пустые слова. К этому же времени относится одно
свидетельство из совершенно неожиданного источника.
14-летний сын Джозефа Невилл, учившийся в те годы в
Рэгби, говорил своему приятелю, что вовсе не интере-
суется политикой и никогда не будет заниматься ею.
На вопрос о причинах такого отношения к делу, кото-
рым занимается его отец, Невилл ответил: «Ты не
знаешь, во что превращается наш дом за много дней
перед любой из больших речей моего отца. Все должны
сохранять тишину, и даже во время трапез запрещает-
ся говорить... Несчастный человек, он никогда не знает,
что собирается сказать» *. Ничего подобного нельзя
131
было заподозрить, слушая логически выстроенные и в
то же время достаточно темпераментные речи Чем-
берлена. Но это было именно так.
Для того чтобы привлечь массы избирателей на
сторону радикального крыла либеральной партии, нуж-
на была прежде всего программа. В начале 1870-х
годов, когда монополия Англии на мировом рынке
казалась незыблемой, промышленность быстро росла,
а в английском языке еще не было слова «безработ-
ный», когда в стране практически не было социалисти-
ческой пропаганды, радикальная программа апеллиро-
вала к массам рабочих, сознание которых было тред-
юнионистским. В 1880-е же годы радикализм нуждал-
ся в иной программе. Такой, которая могла бы послу-
жить барьером против проникновения в массы соци-
алистических идей и тех, казавшихся Чемберлену и
всем верхам общества опасными принципов, которые
содержались в учении Генри Джорджа. Популярность
его идей, писал Чемберлен, и особенно «прием, кото-
рый его предложения встретили в рабочем классе,—
факты, полные значения и предостережения. Если не
принять каких-либо срочных мер... мы можем дожить
до того, что дикие и несправедливые теории, пред-
ложенные американским экономистом, будут приняты
значительной частью электората»2.
Свою миссию «поводыря», спасающего заблудив-
шихся слепцов из буржуазии и даже из землевладель-
ческой знати, миссию, которую Чемберлен доброволь-
но, но не бескорыстно принял на себя в начале поли-
тической деятельности, он теперь, в новой обстановке,
считал особенно важной. Выдвинув план создания
масс мелких землевладельцев, имеющих «три акра
земли и корову», предложив для этого выкуп части
земли лендлордов и встретив их отчаянное сопротивле-
ние, Чемберлен объяснял своей аристократической
корреспондентке, влиятельной в торийских и вигских
кругах, леди Дороти Нэйвил: «Совершенно серьезно,
если бы я был землевладельцем, я бы испытывал
беспокойство. Их так мало, а безземельных так много.
Есть только один путь, чтобы обеспечить безопасность
этому виду собственности, а именно — увеличить число
собственников. Крестьянская собственность в той или
иной форме и в широком масштабе — противоядие от
доктрин конфискации, которые приобретают теперь
сторонников » .
Аграрную программу Чемберлен разрабатывал вме-
132
сте со старым бирмингемским единомышленником
Д. Коллингзом. По другим вопросам над серией статей
в «Фортнайтли ревью» работали его новый (после
Морли) издатель Т. Эскотт, Ф. Гаррис из Бирмингема,
сам Чемберлен, Морли и др. Статьи печатались ано-
нимно, чем подчеркивался их программный характер.
Сознательная и целеустремленная работа над программ-
ным документом, как и его последующая публикация
от имени целого течения 4, была новшеством в прак-
тике английских буржуазных политических партий.
И консерваторы, и либералы до сих пор объявляли
о своих планах законодательства лишь в предвыборных
манифестах. В них, как правило, не было развернутой
аргументации, а содержался лишь перечень биллей,
которые в случае успеха на выборах партия обещает
внести на рассмотрение парламента. Эти предвыборные
«программы» не затрагивали коренных проблем об-
щественного устройства и вообще не касались конеч-
ных целей партии. Тем самым обе партии как бы ут-
верждали совершенство существующего порядка, кото-
рый нуждается лишь в разумном руководстве и част-
ных улучшениях.
По существу и «радикальная программа» Чембер-
лена полностью исходила из признания незыблемости
основ существующего строя, более того, была рассчи-
тана на защиту системы от надвигающихся на нее
опасностей. Но в рамках этих первооснов он хотел так
трансформировать капиталистический строй, чтобы
низшие слои общества были довольны своим положе-
нием. В этом и заключалась его конечная цель, и,
как бы ограничены ни были предлагаемые им меры,
они все же представляли собой программу перестройки
здания английского капитализма, начиная с фундамен-
та и кончая его неоготическими украшениями. Глав-
ное, разумеется, чтобы у фундамента и стен был дос-
таточный запас прочности, как в буржуазных особня-
ках викторианской эпохи, как в его доме Хайбери.
Перестроить надо почти все: избирательную систе-
му, земельные отношения, управление Ирландией,
местные органы власти, характер налогообложения...
Неважно, что все это складывалось веками и воспри-
нималось в верхах общества как незыблемые элементы
системы. Хотя Чемберлен подчинялся многим предрас-
судкам истеблишмента, он не утратил еще нонконфор-
мистского неприятия господствующих психологических
стереотипов.
133
Уже осенью 1882 г., когда началась подготовка к
очередной сессии парламента, Чемберлен попытался
убедить Гладстона и кабинет, что главным событием
будущей сессии должен быть билль о расширении из-
бирательных прав сельского населения, что в англий-
ских условиях означало — сельскохозяйственных рабо-
чих. Это предложение было поддержано Дилком, кото-
рый получил наконец министерский портфель с местом
в кабинете. С приходом Дилка голоса радикалов в
кабинете удвоились, но соотношение сил от этого не
изменилось. Кабинет отказался включить в будущую
тронную речь вопрос о расширении избирательных
нрав, и борьба сразу приобрела острый характер. Резко
ухудшились отношения с вигами. Даже через десять
лет Чемберлен утверждал, что его и Дилка взгляды
«одобрялись по меньшей мере четырьмя пятыми ли-
беральной партии» 5. Уверенность в поддержке «снизу»
питала оптимизм. Он вновь обрел отличную оратор-
скую форму и заговорил языком, шокировавшим и
пугавшим «респектабельных», но находившим благо-
приятный, а иногда и востороженный отклик в демо-
кратической массе.
Хотя ирландские дела отошли теперь на второй
план в общих программных установках Чемберлена,
игнорировать их он не мог. К началу своей кампании
Чемберлен имел уже более или менее четкий план
предоставления Ирландии самоуправления не только на
уровне приходов и графств, но и в масштабе всей
страны. Он предложил создать в Дублине избираемый
самими ирландцами «Ирландский совет», который за-
нимался бы внутренними делами и заменил английскую
администрацию «Дублинского замка». При этом все
коренные вопросы внутренней и внешней политики
оставались бы в ведении английского парламента.
Эта реформа, по расчетам Чемберлена, должна была
удовлетворить Парнелла и его партию и, главное, снять
с повестки дня ирландский вопрос, дать наконец пар-
ламенту возможность заняться политическими и со-
циальными реформами. Но кабинет отверг ее, как и
прочие предложения радикалов. Тогда Чемберлен ре-
шил отстаивать свой план за пределами кабинета и
парламента. Умиротворение невозможно, заявил он на
годичном собрании НЛФ, «пока в Ирландии не будут
созданы органы местного самоуправления, достойные
этого названия». Через несколько дней на массовом
митинге голос Чемберлена прозвучал уже гораздо
134
резче: «До каких пор англичане, гордые своими сво-
бодными институтами, будут терпеть существование
ирландской Польши так близко от наших берегов ?»
Чемберлен апеллировал теперь к демократическим ин-
стинктам масс, возрождая дух и тон радикальной аги-
тации XVIII в., кануна первой и второй парламентских
реформ. Особенно ярко это проявилось в его конфлик-
те с новым лидером консерваторов лордом Солсбери.
Принадлежа к одному из самых древних и влия-
тельных аристократических кланов Сесилей, маркиз
Роберт Солсбери был воплощением всех ненавистных
Чемберлену черт торизма: снобизма, кастового чувства,
презрения к демократическихм массам. Будучи всего на
шесть лет старше Чемберлена, он уже тридцать лет
находился в парламенте: сначала — в палате общин, а
с 1868 г.— в палате лордов. «Право» управлять, решать
судьбы нации он получил в качестве члена привилеги-
рованной касты и считал, подобно покойному Дизраэ-
ли, что только аристократия способна и призвана
вести Англию по пути процветания. Но в отличие от
Дизраэли он не обладал необходимой политической
гибкостью и способностью поставить трезвый расчет
выше унаследованных и благоприобретенных симпатий
и предрассудков своей касты, которые ему и многим
современникам из светской и парламентской среды
казались «принципами». Когда Дизраэли в 1867 г.
проводил парламентскую реформу, Солсбери был чле-
ном правительства, но предпочел подать в отставку,
чтобы не связать свое имя с такой экстравагантной
(для консерваторов) мерой.
В 1883 г., когда было известно, что Чемберлен
настаивает на немедленном дальнейшем расширении
избирательных прав, Солсбери в качестве лидера оп-
позиционной партии, естественно, стремился подорвать
его влияние, а заодно и сыграть на противоречиях в
кабинете. Выступая в Бирмингеме, родном городе Чем-
берлена, перед местными консерваторами, он расска-
зал о голландских часах, в которых при хорошем прог-
нозе погоды появляется старик, а при плохом — стару-
ха. «Мы можем с уверенностью сказать, что механизм
политической системы теперь таков: когда предвидится
хорошая погода, появляется лорд Хартингтон, а когда
появляется мистер Джозеф Чемберлен, можно ожидать
бури». На этот «аристократический» укол тонким кон-
чиком рапиры Чемберлен ответил через два дня здесь
же, в Бирмингеме, ударом грубой дубины.
13г
Едва ли не все биографы Чемберлена и историки
Англии этого периода цитируют следующее место:
«Лорд Солсбери выступает как представитель клас-
са — класса, к которому он сам принадлежит, класса
людей, которые не сеют и не жнут, чьи состояния, как
и его лично, ведут происхождение от подарков, которые
в былые времена короли делали придворным за их
услуги и которые с тех пор росли и увеличивались,
пока они спали, в результате взимания растущей доли
от всего, что другие люди создавали тяжким трудом,
чтобы внести свой вклад в богатство и процветание
страны» 6. Это был удар не только по самому Солсбе-
ри, но и по земельной аристократии в целом, и люди,
зачитывавшиеся книгой Генри Джорджа, услышали из
уст члена правительства то, что давно усвоили из
«социалистической» агитации американского «проро-
ка». Если таково происхождение богатства крупных
землевладельцев, то не следует ли из этого, что это
богатство надо отнять в пользу тех, кто его создал?
Сам Чемберлен, конечно, ничего подобного не имел в
виду, но это он объяснял лишь в частных письмах.
Перед страной же он предстал как человек, борю-
щийся против земельной знати в интересах народа.
Нетрудно представить себе, с каким чувством
читали эту речь в торийских и вигских салонах. Ведь
это говорил не безответственный агитатор, а облечен-
ный властью «министр ее величества»! Но это не
слишком беспокоило Чемберлена. Продолжая кампа-
нию, он заговорил о «естественных правах» человека
совсем в духе идеологии Просвещения XVIII в.
Выступая перед элитарным «клубом восьмидесяти»,
он заявил: «Я полагаю, что каждый человек, приходя-
щий в этот мир, обладает естественным правом на
полное наслаждение жизнью. Под естественным правом
я понимаю право не быть вынужденным жить в амо-
ральной обстановке, и я утверждаю, что это такое
право, которое следует закрепить законом... Я заяв-
ляю, что общество в долгу перед бедными классами
этой страны, что оно должно признать этот долг и
оплатить его»7. Здесь речь уже идет не о сравнительно
немногочисленном слое землевладельцев, а об «общест-
ве». При желании — а у масс радикально настроенных
рабочих, членов радикальных лондонских клубов, такое
желание было — эти слова можно было прочесть как
призыв к перераспределению общественного богатства
в пользу «низов». Влияние Чемберлена в демократи-
136
ческих слоях общества, в том числе среди части рабо-
чих, росло по мере развития кампании «конструктив-
ного радикализма».
В июне в Бирмингеме было проведено массовое
чествование Джона Брайта. Чемберлен воспользовался
этим торжеством для того, чтобы, отдавая должное
радикализму старого типа, заявить, что надо двигаться
дальше с того места, на котором остановился Брайт:
осуществить всеобщее избирательное право для муж-
чин, уравнять избирательные округа, ввести принцип
«один человек — один голос» и оплату членов парла-
мента. Ничего подобного в планах кабинета не было,
и этот план коренной демократизации государственно-
го строя испугал и торий скую оппозицию, и вигское
крыло кабинета. Не очень выбирая выражения, Чем-
берлен выразил удивление по поводу отсутствия поз-
дравления от королевы — ведь Брайт так много сделал
для процветания страны и развития демократии 8.
Он знал, на что шел, эпатируя респектабельную публи-
ку в Бирмингеме и в Лондоне. Раз уже он решил
оказывать давление на кабинет «извне», надо было про-
демонстрировать некоторую независимость, готовность
идти, если придется, на разрыв — иначе никакое
давление не будет эффективным.
«Непочтительные» упоминания о королеве перепол-
нили чашу терпения вигов. Посыпались протесты и
от людей «центра», и, что особенно беспокоило Глад-
стона, из придворных кругов. На следующий день он
писал Чемберлену: «Как министры, мы обязаны приз-
навать сбалансированный характер системы, при кото-
рой мы живем и официальными защитниками которой
мы являемся»9. Особенно подчеркивалось, что необхо-
димо оберегать «права короны, гарантируемые кон-
ституцией». Чемберлену, однако, было ясно, что дело
не столько в «правах короны», сколько в его поли-
тических лозунгах, полностью заимствованных из чар-
тистской программы. Он ответил в примирительном
тоне — ведь письмо было не для публикации и не могло
подорвать его престиж бунтаря и демократа. Портить
же отношения с Гладстоном, которого все-таки иногда
удавалось использовать в борьбе с вигами, не стоило.
Но, отнюдь не намереваясь сковывать себя в дальней-
шем кабинетной дисциплиной, он высказал мнение,
что «в интересах любого правительства, чтобы некото-
рые его члены не полностью утрачивали свою инди-
видуальность в корпоративном существовании» 10.
137
Чемберлену было ясно, что ни программа демокра-
тизации государственного строя, ни тем более наме-
чаемые им меры социального характера не получат
поддержки в кабинете. «Политика будущего есть со-
циальная политика,— писал он редактору влиятельной
ливерпульской газеты,— и проблема все еще заключа-
ется в том, как обеспечить наибольшее счастье наи-
большему числу людей, и в особенности тем, кто после
всего прежнего законодательства и всех реформ остал-
ся в таком же положении, как и до них» н.
Необходимы такие реформы, которые будут способ-
ствовать «более равному распределению богатства» 12.
Конкретные пути для достижения этой цели и
в конечном счете упрочения социальной стабильности
и составляли содержание постепенно складывающейся
программы «конструктивного радикализма». Наиболее
«радикальными» были предложения, касающиеся усло-
вий землепользования. «Мы должны... найти способ
резкого увеличения количества собственников в аграр-
ных районах» 13,— писал он в начале 1883 г. Эту меру
он противопоставлял «диким теориям» национализации
земли, которая была для него неприемлема по многим
причинам. В статье для «Пэлл мэлл газет», написан-
ной совместно с братом Артуром — крупным предпри-
нимателем, постепенно входившим в политику, он
утверждал, что национализация приведет к «всеобщей
неуверенности, которая повлияет на всякую предприни-
мательскую деятельность и ограничит стимулы к уси-
лиям в этой области» 14. В частном письме к Морли
он подчеркивал другую сторону вопроса: «Как поможет
национализация лондонскому рабочему, живущему в
двух комнатах, или предотвратит конкуренцию со сто-
роны сельскохозяйственных рабочих?» 15
В этом и заключалось самое главное. Имея крайне
ограниченный набор предложений, рассчитанных не-
посредственно на улучшение положения рабочих, Чем-
берлен уповал на косвенные результаты своей аграр-
ной программы: прекращение притока деревенских
бедняков в города устранит одну из причин растущей
безработицы и приведет к повышению заработной пла-
ты городских рабочих. Выдвигая на первый план идею
возрождения мелкого крестьянского хозяйства, Чембер-
лен надеялся ослабить основной классовый антагонизм,
становившийся по мере развития промышленной де-
прессии и аграрного кризиса все более опасным.
Ио результаты этой политики, даже если ее удастся
138
провести, могут сказаться лишь впоследствии, через
много лет, а рабочему классу надо предложить какие-то
меры, способные улучшить его положение уже сейчас,
пока он не попал полностью под влияние социалистов.
И в радикальную программу включается требование
обеспечения рабочих пристойными жилищами. Однако
для того, чтобы строить новые дома, местные власти
должны покупать землю у лендлордов, а они могут
назначить такую цену, которая необычайно повысит
стоимость жилья. Таким образом, и эта мера была
связана с земельным вопросом. Чемберлен пришел к
выводу, что ни создание мелкого крестьянского земле-
владения, ни осуществление планов жилищного строи-
тельства невозможны «без смелой атаки на так назы-
ваемое «право собственности»» 16.
На самом деле атака была не такой уж смелой.
Даже в самых сенсационных речах Чемберлен не гово-
рил в таком тоне, в каком поведал о своих планах ли-
верпульскому радикалу. Его предложения сводились
к принудительному выкупу земли за счет государства
или местных властей по рыночной цене. Тем не менее
этот план вызвал яростное сопротивление землевла-
дельцев, правой печати, торийских и вигских лидеров.
Министр ее величества стал социалистом — это убеж-
дение разделял даже Гладстон. «Его социализм от-
талкивает меня» 17,— писал он Гренвиллю. А Солсбери,
стремясь запугать «благонамеренных» буржуа и толк-
нуть вигскую часть кабинета на разрыв с радикалами,
говорил: «Мы находимся на наклонной плоскости, ве-
дущей от позиции лорда Хартингтона к позиции мис-
тера Чемберлена и далее в ту пропасть, которой без-
раздельно правит мистер Генри Джордж». Пожалуй,
публичные поношения «справа» были лишь на руку
Чемберлену, так как в глазах широких слоев населения
слово «социализм» и имя Генри Джорджа, поставлен-
ное рядом с его собственным, отнюдь не воспринима-
лись как оскорбление. Напротив, подобные «обвинения»
повышали престиж Чемберлена в демократических кру-
гах и помогали ему закрепить представление о себе,
как о бесстрашном лидере демократии.
Одним из элементов радикальной программы было
также резкое расширение прав органов местного само-
управления в городах и создание подобных органов
в графствах. Используя свой бирмингемский опыт, Чем-
берлен хотел стимулировать развитие «муниципального
социализма» по всей стране. Он надеялся, что «социа-
139
лизм газа и воды» несколько улучшит повседневную
жизнь бедняков и, кроме того, займет политически
активную часть населения сугубо местными делами.
Труднее всего было Чемберлену добиться терпимого
отношения Гладстона к планам налоговой реформы,
тоже фигурировавшим в радикальной программе. Если
уж говорить о «более равном распределении богатст-
ва», то что может быть проще, чем установить высо-
кий налог на богатые семьи и использовать полученные
средства в интересах бедняков — на жилищное строи-
тельство, бесплатное образование (этот старый лозунг
тоже, конечно, присутствовал в радикальной програм-
ме), прямую помощь при безработице и т. д.? Чембер-
лен поддержал принцип дифференцированного подо-
ходного налога и включил его в программный документ.
Это означало, что «платить свой долг бедным классам»
придется не только землевладельцам, с чем промыш-
ленники, торговцы и финансисты еще могли бы при-
мириться, но и самой буржуазии.
Сколь ни мало ра щкальной была радикальная про-
грамма в социальной области, осуществить хотя бы
часть ее при данном составе парламента не было ни-
какой надежды. Не в меньшей степени это относилось
и к политической части программы. Ни о всеобщем
избирательном праве, ни об отделении церкви от госу-
дарства (старый лозунг «свободной церкви») не могло
быть и речи. Программные установки выдвигались пока
лишь с пропагандистской целью, а практическую зада-
чу Чемберлен видел только в проведении ограниченной
реформы избирательного права. Он был убежден, что
почти два миллиона новых избирателей, которые войдут
в состав электората после реформы, отдадут голоса
радикальным кандидатам и что усилившаяся таким об-
разом радикальная группировка навяжет либеральной
партии и соответствующий состав кабинета, и направ-
ление политики нового правительства. «Я не ожидаю
ничего хорошего от нынешней палаты общин,— писал
Чемберлен Диксону.— В будущем году мы должны
внести билль об избирательном праве в графствах и
распустить парламент» 18.
Именно борьба за парламентскую реформу имела
практическое значение, так как в принципе Гладстон
был на нее согласен, и надо было только добиться
включения этого билля в программу сессии 1884 г. Все
влияние НЛФ было использовано для давления на каби-
нет, да и агитационная кампания не прошла бесследно.
140
Правда, с самого начала было ясно, что палата лордов
будет всячески сопротивляться этому биллю. Отвергнув
его, она сможет навязать роспуск палаты общин до
проведения реформы, а это значит, что решение вопро-
са будет зависеть от старого контингента избирателей.
Но это препятствие тоже не было непреодолимым, и
Чемберлен надеялся сломить оппозицию аристократии.
Он предупреждал, что, если лорды отвергнут билль,
«борьба возникнет между пэрами и народом, между
привилегиями немногих и правами многих».
Осенью 1883 г. кабинет наконец согласился запла-
нировать на будущий год парламентскую реформу. Это
был успех, и Чемберлен поторопился объявить о реше-
нии публично, за что и получил очередное замечание
от Гладстона. Хартингтон же, возражавший против
решения кабинета, но оставшийся в одиночестве, готов
был подать в отставку и вызвать правительственный
кризис. Но его отговорили друзья, применив очень ве-
ский аргумент: если вслед за ним или независимо от
его отставки уйдет на покой Гладстон, лидером партии
станет не кто иной, как Чемберлен!
Чемберлен, и не без основания, чувствовал себя по-
бедителем в этой схватке с вигами, и победа эта была
тем ценнее, что на протяжении трех лет он, а не Хар-
тингтон постоянно оказывался в меньшинстве. Успех
окрылял его, и он продолжал нападки на палату лор-
дов, намереваясь либо запугать ее и заранее обеспечить
успех билля, либо подготовить общественное мнение
к предстоящей борьбе. Он грозил лордам, а вместе с
тем и Гладстону, давая понять, что развяжет кампанию
за ликвидацию верхней палаты.
ЭПИЗОД БЕЗ ПОСЛЕДСТВИЙ
Чемберлен только намекал, а его сын Остин — студент
Кембриджа — внес на собрании университетского сою-
за резолюцию: «По мнению этого союза, существование
палаты лордов приносит вред благополучию этой стра-
ны». Резолюция провалилась, но Джозеф был доволен
сыном, который безоговорочно поддерживал взгляды
отца. В политике Остин и сейчас, когда его позиция
имела только «семейное» значение, и впоследствии, уже
играя видную роль в правительстве или на передней
скамье оппозиции, вплоть до смерти отца всегда следо-
вал за ним, несмотря на все крутые повороты в его
карьере.
141
В эти годы его увлекали концепции заведующего
кафедрой новой истории, профессора Джона Сили, вы-
пустившего как раз в 1883 г. нашумевшую книгу «Рас-
ширение Англии». В ней он вслед за Дилком, автором
«Более великой Британии», отстаивал идею развития
империи, но в отличие от своего предшественника
подводил под этот лозунг «научное» обоснование. Пре-
тендуя на открытие «закона» исторического развития
Англии, он представлял всю историю страны как про-
явление сформулированного им «закона расширения».
Собственно, именно из-за того, что в Кембридже был
Сили, Чемберлен предпочел послать сына в этот уни-
верситет, а не в Оксфорд.
В своем отношении к отцу Остин навсегда сохра-
нил свойственное ему с детских лет обожание, почте-
ние, желание подражать, доходившее до крайне наив-
ных проявлений: он, подобно отцу, носил монокль и
неизменную орхидею в петлице, что облегчало жизнь
карикатуристам, набившим руку на сатирическом или
просто комическом изображении Джозефа. Вот уж для
кого — кажется, единственного человека на земле —
Джозеф всегда оставался «героем и лидером»! Трудно
сказать, сам ли он сотворил себе кумира, или отец,
мечтавший о политических лаврах для своего старшего
сына и уделявший ему много внимания, сумел вызвать
стойкую сыновнюю любовь и преданность.
Но по типу личности Остин мало походил на отца.
В нем не было того нонконформистского бунтарства,
той решительности и агрессивности, да и той склон-
ности к подавлению чужой воли, которые, возникнув
в юности, лишь усиливались в Джозефе в зрелости и
старости. Остин не знал своей матери, но Флоренс
была с ним нежна и позволяла ему, как и Беатрисе,
больше, чем своим детям. Он воспитывался в богатом
и благополучном доме, а когда умерла и Флоренс, его
жизнь, как и всех мальчиков из аристократических и
крупнобуржуазных семей, проходила больше в закры-
той школе, в Рэгби, чем дома.
В школе он был достаточно популярен, успевал в
учебе, играл в футбол, по педагогическим канонам того
времени подвергался поркам и сам порол младших
школьников, когда стал старостой своего пансиона.
Он умел быть «как все»: общительным и веселым,
быстро заводящим друзей, сдержанным и корректным,
но не робким — маленький джентльмен, человек «исте-
блишмента». Политикой, особенно внешней, он интере-
142
совался, но не потому, что намеревался отстаивать
какие-либо идеи или принципы. Просто так было при-
нято в его кругу, так желал отец — почему бы и нет?
Если вспомнить, с какими мыслями и чувствами входил
в парламентскую жизнь Джозеф, как он находил «это
место невыносимым», спасаясь в курительной комнате,
и прочесть следующий отрывок из воспоминаний Ости-
на, контраст бросится в глаза: «Взрослея в кругу, где
высокое место занимали политические интересы, и
предвкушая с детских лет день, когда я стану членом
палаты общин, я рано впитал и всегда хранил глубокое
уважение к ее величественным традициям» 19.
С будущим парламентарием, сыном влиятельного
министра, охотно беседовали и друзья отца, включая
блестящего и высокообразованного Морли, журналисты,
лидер французских радикалов Клемансо (во время по-
сещения Кембриджа) и молодые люди, которым пред-
стояло еще приобрести громкие имена. Джозеф Чембер-
лен был доволен многообещающим сыном. Он вообще
находился в приподнятом состоянии духа: все как буд-
то шло хорошо, одержана важная политическая победа,
вернулся боевой задор, с которым он входил в политику
в начале 1870-х годов. Он был богат, здоров, выглядел
моложе своих 47 лет — совсем не поздно вступить в
борьбу за высший пост в государстве и вообще ничего
не поздно.
Прошло больше восьми лет со времени смерти Фло-
ренс. Как он жил эти годы, помимо статей, речей,
интриг, честолюбивых замыслов, парламентских и пра-
вительственных бурь? Спустя несколько лет, когда
Чарльз Дилк попадет в ситуацию, столь частую в вик-
торианской Англии, и будет обвинен ханжеским об-
щественным мнением в «незаконной» связи с женщи-
ной, Чемберлен, отстаивая «честь» друга, напишет
Морли: «Я не ручаюсь за всю его жизнь, как и за свою
собственную, как и за жизнь любого мужчины, но это
конкретное обвинение... совершенно ложное». Вот и все,
что мы знаем о его личной жизни в эти годы. Во всяком
случае, он никогда не попадал в такое положение, в
каком оказались Дилк и Парнелл, чья политическая
карьера потерпела крах из-за действительного (как
у Парнелла) или, возможно, мнимого (как у Дилка)
нарушения правил викторианской морали. Ему не при-
ходилось подчинять свои чувства интересам карьеры.
Полностью погруженный в политическую борьбу, он
даже в отношениях с женщинами оставался прежде
143
всего политиком и, по крайней мере в зрелом возрасте,
был бесконечно далек от той сферы лирических пере-
живаний, которая могла бы хоть немного ослабить гры-
зущее его и все еще не удовлетворенное тщеславие.
Существуй для него эта сфера жизни, он, может быть,
не так болезненно реагировал бы па постоянно возни-
кающие препятствия на пути к вершине власти и не
принял бы спустя несколько лет поспешного решения,
нанесшего непоправимый ущерб его политическим пла-
нам, личным перспективам и в конечном счете месту,
которое он занял в истории. Вся его дальнейшая жизнь
и некоторые стороны партий но-политической истории
Англии могли бы сложиться по-иному, если бы его
деспотизм, патриархальные взгляды на место женщины
в семье и в обществе и ко всему этому эмоциональная
глухота не сорвали бы намечавшийся как раз в это
время брак с Беатрисой Поттер.
Эта незаурядная девушка, проявлявшая еще в юно-
сти интерес к философским, политическим и социаль-
ным проблемам, ученица и последовательница Герберта
Спенсера, привлекла внимание Чемберлена с первой же
встречи на званом обеде. Оказавшись рядом с ней за
столом, Чемберлен, вообще не имевший склонности
к светской болтовне, развлекал даму страстной про-
поведью своих идей о повышении уровня жизни масс.
Но именно этим необычным поведением он заинтере-
совал Беатрису, которая по своему интеллекту и кругу
интересов была на голову выше посетительниц светских
раутов. «Любопытная и интересная личность,— запи-
сала она в дневнике,— поглощенная «интеллектуаль-
ными страстями», со слабым самоконтролем, но беско-
нечной целеустремленностью» 20. Преобладание «интел-
лектуальных страстей» над всеми прочими принесло
потом Беатрисе немало страданий, но пока эта «любо-
пытная личность» завладела ее воображением. Она
сблизилась с дочерью Чемберлена (тоже Беатрисой),
приглашала ее, а потом и Остина погостить в богатом
отцовском доме, но мысли ее были заняты Джозефом,
который по возрасту вполне мог быть ее отцом.
Беатриса и сама была не лишена холодной рассу-
дочности и на ранней стадии их отношений склонна
была больше изучать и анализировать характер Чем-
берлена, чем давать волю иным чувствам. «Он стра-
стно придерживается своих убеждений, и вся его энер-
гия поглощается усилиями реализовать их. Лежит ли
в основе этих убеждений честный опыт и раздумье
144
или они первоначально были средствами для удовлет-
ворения амбиции, теперь неразрывно переплелись с лю-
бовью к власти и уже стали в его сознании неотдели-
мыми от нее?» 21 Этот вопрос Беатриса ставила перед
собой в сентябре 1883 г., и в этот период психологиче-
ское состояние Чемберлена было именно таково: борьба
за власть и за осуществление программы «конструктив-
ного радикализма» действительно сплелись воедино.
Такого единства не было в 1880 г. и не будет в 1886-м,
но теперь оно было, и в нем в немалой степени заклю-
чался источник той силы, уверенности в себе, «интел-
лектуальной страсти», которые сначала заинтересо-
вали, а потом и покорили Беатрису.
Решающее объяснение произошло в загородном доме
Поттеров в начале января 1884 г. Все шло хорошо, пока
во время сугубо отвлеченного спора Чемберлен не зая-
вил: «Для женщин все дело в авторитете, если вы вери-
те в Герберта Спенсера, вы не будете верить в меня».
Этой фразой он внес ясность в отношения: речь шла
о браке, но о таком браке, в котором жена должна
безоговорочно принимать взгляды супруга. Таков был
брак с Флоренс, и именно это полное растворение ее
личности в интересах и взглядах Чемберлена он боль-
ше всего ценил при ее жизни и об этих качествах
скорбел после смерти.
На подробное изложение «его политического кредо»
Беатриса ответила не менее подробными возражениями.
Он мог убедиться, что имеет дело с человеком, не
уступающим ему по интеллекту и убежденности, но
ему нужно было совсем иное — «интеллектуальное со-
чувствие», как он выразился. «Раболепство, я полагаю,
мистер Чемберлен,— ответила Беатриса,— не сочувст-
вие, а интеллектуальное раболепство; то, что многие
женщины дают мужчинам, но трудность в том, что
приходится, меняя господина, быстро переходить от
одного направления мышления к прямо противополож-
ному...»
Она не хотела быть такой женщиной, хотя не могла
предвидеть (да и никто не мог в то время), что, если
бы брак состоялся, ей пришлось бы переходить «к пря-
мо противоположному» направлению мышления, не ме-
няя «господина», так как сам «господин» совершит
такой головокружительный поворот. Ей нелегко было
терять его, но она считала «в этом случае своим долгом
по отношению к мужчине... быть абсолютно искрен-
145
Еще через день он пожаловался Беатрисе на то, что
его сестра и дочь увлеклись «манией женских прав».
«Я не разрешаю им никаких действий по этому вопро-
су». Последовал такой краткий диалог (записанный
впоследствии Беатрисой): «Беатриса. Вы не допу-
скаете расхождения во мнениях в своем доме, мистер
Чемберлен? Чемберлен. Я не могу помешать людям
думать не так, как я. Беатриса. Но Вы не разре-
шаете выражать другие мнения? Чемберлен.
Нет» 23. «Энтузиаст и деспот» — такова была краткая
характеристика, которую Беатриса дала Чемберлену
после двух дней почти непрерывного общения.
«Ухаживание» продолжалось, и, если иметь в виду
собственно эмоциональный аспект отношений, отнюдь
не безуспешно. После ответного визита в Хайбэри Беат-
риса писала: «Банальности любви всегда надоедали
мне. Но Джозеф Чемберлен с его угрюмостью и серьез-
ностью, с отсутствием какой-либо галантности или
способности говорить приятные пустяки, простота, с
которой он допускает, почти утверждает, что ты —
тривиальна, что ты сама по себе не имеешь никакого
значения, кроме того, которое тебе придают отношения
с ним; этот вид ухаживания (если это можно назвать
ухаживанием) по меньшей мере пленяет мое вообра-
жение» 24. Но связать свою судьбу с человеком, требую-
щим «подчинения и абсолютной зависимости», полно-
стью утратить свою индивидуальность — этого Беат-
рисе не мог позволить ее интеллект, и он в конце концов
победил в борьбе с чувством. Когда Чемберлен, описав
ей все тяготы жизни жены политического деятеля,
сказал, что «только преданность моим целям могла
бы оправдать Ваше согласие» 25, Беатриса приняла
решение, которое, надо полагать, устроило и Чембер-
лена. Через несколько лет он счастливо женился, по-
лучив именно то, что искал, а Беатриса, все более по-
гружаясь в социальные проблемы, научные изыскания,
а впоследствии и в сложные политические интриги,
вышла замуж за одного из лидеров Фабианского об-
щества, Сиднея Вебба, и в этом браке если кто-то и
требд^ал «подчинения», то отнюдь не супруг.
Никаких последствий в биографии Чемберлена этот
эпизод не имел. Он скорее обнаружил некоторые черты
его характера, чем повлиял на его взгляды хотя бы
в той сравнительно узкой сфере, которую он непосред-
ственно затрагивал. Но любовь молодой, обаятельной
женщины, к тому же обнаружившей независимость
146
суждений, не могла не тонизировать, и он ринулся в
баталии вокруг парламентской реформы с такой уве-
ренностью в себе и агрессивностью, какой не проявлял
даже в начале пути.
ПОСЛЕДНИЙ ВЗРЫВ ПЛЕБЕЙСКОЙ АГРЕССИВНОСТИ
На первой стадии, пока в дело не вмешалась палата
лордов, события развивались сравнительно спокойно.
Билль внес Гладстон, и не было сомнения в том, что
он пройдет в палате общин голосами либералов и ир-
ландской фракции. Ее поддержка была гарантирована,
так как предоставление права голоса ирландским арен-
даторам должно было обеспечить гомрулерам после
очередных выборов дополнительные места в парламен-
те. Гладстон предупредил Чемберлена, чтобы он не раз-
дражал Хартингтона излишними резкостями или пря-
мыми нападками. В какой-то мере этот совет был
учтен: в борьбе за билль партия должна продемонстри-
ровать единство. Но Чемберлен все же хотел подчерк-
нуть свою особую позицию и, выступая в парламенте
в поддержку билля, счел нужным выдвинуть на первый
план социальный, а не чисто политический аспект ре-
формы. Она даст право голоса сельскохозяйственным
рабочим, чьими интересами именно потому так долго
пренебрегали, что у них не было влияния на состав
палаты общин. «Их ограбили, отняв их земли. Их
ограбили, лишив прав в общинах... Сельскохозяйствен-
ных рабочих все еще грабят». Многократное повторе-
ние глагола «грабить» применительно к «законным»
экспроприациям времен «огораживаний» вызвало, ко-
нечно, соответствующую реакцию «справа». Давний
противник расширения избирательного права Гошен,
перебивая оратора, заявил, что люди, применяющие
аргументы такого рода, «подбрасывают уголь в огонь
демократии, который уже и без того слишком велик».
Реплика не нанесла Чемберлену ущерба. Наоборот,
она помогла ему отмежеваться от правого крыла пар-
тии, а престиж человека, разжигающего «огонь демо-
кратии», его вполне устраивал. Как и многим его кол-
легам, Чемберлену было ясно, что настоящая борьба
вокруг билля развернется после того, как он пройдет
все стадии в палате общин и попадет в палату лордов.
Тогда понадобится поддержка масс, их и стремился
привлечь Чемберлен.
147
По этим же мотивам он настоял на том, чтобы одно-
временно с биллем о реформе палата общин рассмат-
ривала подготовленный им законопроект о торговом
флоте. В нем были предусмотрены меры по охране
прав и жизни моряков. Судовладельцы нередко отправ-
ляли в рейс устаревшие, давно не ремонтировавшиеся
корабли, которые не выдерживали штормовой погоды,
а иногда шли ко дну даже при полном штиле. Матросы
гибли, но хозяева не терпели убытков, так как суда
были застрахованы, причем на сумму, намного пре-
восходившую их действительную стоимость. Многие из
них даже были заинтересованы в гибели своих судов.
Внося билль, Чемберлен продемонстрировал свою
приверженность социальным реформам, но все-таки
главной в этот момент для него была парламентская
реформа. Поэтому его речь при рассмотрении билля
о торговом флоте была выдержана в сухом, деловом
тоне, без агрессивности, нападок на судовладельцев
и их парламентских адвокатов. На протяжении четырех
часов он называл затонувшие корабли и сумму, кото-
рую «заработали» хозяева на смерти погибших моря-
ков. Список был впечатляющим. НЛФ напечатала речь
тиражом в миллион экземпляров — все могли убедить-
ся, как тщательно ведомство Чемберлена собрало фак-
ты и как искренне министр торговли и промышлен-
ности заботится о судьбе моряков. А если билль при-
шлось снять с обсуждения и передать на рассмотрение
избранного комитета — что ж, это не его вина.
27 июня 1884 г. билль об избирательном праве про-
шел последнюю стадию в палате общин (третье чтение),
а через несколько дней, 8 июля, палата лордов отвергла
его, причем даже некоторые вигские пэры проголосо-
вали вместе с консерваторами. Руководил операцией
лидер тори Солсбери, утверждавший, что лорды вполне
правомочны препятствовать принятию законов, на ко-
торые «страна» не дала своего согласия. С точки зре-
ния чисто правовой казуистики и конституционного
обычая действительно ничего чрезвычайного в таком
решении не было. Во время избирательной кампании
1880 г. либералы, формально возглавляемые Хартингто-
ном, разумеется, не включили парламентскую реформу
В свою официальную программу. Таким образом, они
не получили от избирателей «мандата» на проведение
закона, вносящего существенные коррективы в консти-
туцию. Решение палаты лордов означало, что прави-
тельство может распустить парламент и, поставив в
148
центре избирательной кампании вопрос о реформе, до-
биваться «мандата от страны». Если новая палата
общин вновь примет билль о реформе, лорды обязаны
будут подчиниться воде избирателей.
Но так обстояло дело лишь формально. На деле же
исход выборов будет зависеть отнюдь не только от
отношения «страны» к парламентской реформе. Мало
ли по каким причинам различные группы избирателей
могут проголосовать против либералов! Почти полное
отсутствие социальных реформ за годы правления ли-
бералов, продолжающиеся «беспорядки» в Ирландии,
агрессивная, но не всегда удачная колониальная по-
литика — всего этого было вполне достаточно, чтобы
породить множество недовольных. Консерваторы могли
рассчитывать на успех на выборах и по другой причи-
не: они обладали теперь гораздо более прочными по-
зициями среди некоторых слоев избирателей, чем в
1880 г.
Если радикалы ответили на возрождение социалис-
тической пропаганды программой «конструктивного
радикализма», то «старая гвардия» консерваторов изы-
скивала свои методы воздействия на массовое созна-
ние. Патерналистская традиция, которую, обволакивая
ее романтической вуалью «доброй, веселой Англии»,
усиленно возрождал Дизраэли, широко использовалась
в торийской пропаганде. Мелкая филантропия, «чело-
веческие отношения» с «простонародьем», клубы для
рабочих, массовые развлечения с даровым пивом —
все было пущено в ход. В эту деятельность впервые
был внесен элемент сознательного, направляемого из
единого центра одурманивания масс и запугивания их
призраком анархии, хаоса, всеобщего уравнения, кото-
рые будто бы заложены в идеях социализма.
В 1883 г. была создана для этой цели «Лига под-
снежника» — аристократическая организация, назван-
ная так в честь Биконсфилда, который, как гласит
легенда, любил этот цветок. Лига стремилась привлечь
массы мелкой буржуазии, консервативно настроенных
рабочих, особенно в мелких городах и в деревне. Она
искусно приспосабливалась к уровню сознания, интере-
сам, вкусам отсталых слоев населения, пытаясь воспре-
пятствовать их политическому и общекультурному раз-
витию.
Были, однако, и более эффективные и «современ-
ные» методы укрепления позиций консервативной пар-
тии, наиболее энергично и небезуспешно отстаиваемые
149
Рандольфом Черчиллем 26. Идеи «торийской демокра-
тии», во многом заимствованные у Дизраэли, он пытал-
ся соединить с некоторыми элементами радикальной
программы социальных реформ которые он бесцере-
монно извлек из речей и статей Чемберлена. Женатый
на американке, он воспользовался приемом, который
американские политики характеризовали формулой
«украсть чужого коня».
Некоторые историки считают, что в то время «пра-
вое» крыло консервативной и либеральной партий, как
и их левое крыло, были ближе друг к другу, чем два
крайних направления внутри каждой партии. Понятия
«консерватор» и «либерал» утрачивали свое четкое
значение 27. Это, конечно, не совсем так, поскольку у
каждой партии были свои традиции, идеологические и
особенно социально-психологические комплексы, не го-
воря уже о более или менее постоянном контингенте
избирателей. И Чемберлен, и Черчилль были заинтере-
сованы в успехе своих партий, и это приводило порой
к самым острым конфликтам между ними. В борьбе
за колеблющихся избирателей, за влияние на рабочий
класс они были непримиримы, хотя и понимали, что
в их политической программе было много общего.
Более органичным было сближение между правым
крылом обеих партий. Различия между вигской и то-
рийской знатью давно стерлись, а часть либеральной
буржуазии, напуганная социалистической «угрозой»,
стала склоняться к консерватизму. Наряду с чисто
торийскими организациями типа «Лиги подснежника»
возникали и межпартийные объединения столь же реак-
ционного характера. Такова была «Лига защиты сво-
боды и собственности» во главе с графом Уэмисом.
Усиление реакционных настроений в буржуазных кру-
гах также давало консерваторам надежду на успех
на предстоящих выборах, если бы в ответ на решение
палаты лордов Гладстон распустил парламент.
Была также возможность сыграть джингоистской
картой. Уже в течение года в Судане, который номи-
нально принадлежал Египту, шло освободительное дви-
жение против вторжения европейцев. Восстание, про-
ходившее под лозунгом освобождения всего мусульман-
ского мира от гнета «неверных», возглавлялось фана-
тичным «пророком» (Махди). Махдистам удалось за-
нять важные пункты в верхнем течении Нила, что ста-
вило под угрозу всю ирригационную систему в Египте.
В январе 1884 г. против повстанцев была отправлена
150
экспедиция, состоявшая преимущественно из египет-
ских войск, но возглавлявшаяся известным английским
генералом, одним из популярных в джингоистских кру-
гах «строителей империи», Гордоном. Однако на этот
раз попытка захвата новых земель руками уже пора-
бощенного народа не увенчалась успехом, и не только
из-за плохой подготовки экспедиции, но и потому, что
мусульманские солдаты армии Гордона не желали вое-
вать против своих единоверцев и самого Махди. Гор-
дону удалось занять Хартум, но в апреле город был
осажден махдистами, и над гарнизоном нависла опас-
ность жестокого разгрома. Консерваторы тотчас вос-
пользовались этим, обвинив правительство в бездея-
тельности, подрыве престижа Великобритании, чуть ли
не в измене. В разгар полемики вокруг билля о ре-
форме в парламенте был внесен вотум недоверия пра-
вительству, и, хотя он не собрал большинства, много-
дневное обсуждение привлекло внимание всей страны и
разожгло джингоистские страсти.
Наконец, у оппозиции была теперь мощная партий-
ная организация, созданная по инициативе Черчилля
по образцу чемберленовского «коукеса». Прежде всего
он реорганизовал бирмингемскую консервативную ассо-
циацию и стал кандидатом в парламент от Бирмингема,
бросив тем самым прямой вызов Чемберлену. «Веро-
ятно,— писал Черчилль Солсбери,— для слуха аристо-
кратических или привилегированных классов название
«коукес» может звучать как зловещее предзнамено-
вание, но это, бесспорно, единственная форма полити-
ческой организации, которая может собрать, вести и
контролировать... большие массы избирателей, и в этой
особой форме политического объединения нет ничего,
что было бы хоть немного ненавистно рабочему классу
этой страны» 28.
Отстаивая принципы «демократизации» партии, он
добился изменения структуры и многих других местных
ассоциаций, хотя Солсбери и другие лидеры партии
из «старой гвардии», как и вигская верхушка либераль-
ной партии, видели в этой реорганизации чрезмерную
уступку «демосу». Избранный президентом Националь-
ного союза консервативных ассоциаций Черчилль, этот
«наглый молодой тори из рода Мальборо», как назвал
его Маркс 29, приобрел огромное влияние в партии и
имел все основания рассчитывать на лидерство. Кон-
сервативный «коукес» был настроен агрессивно и го-
тов был помериться силами с либералами.
151
Однако ни Гладстон, ни Чемберлен не желали рос-
пуска парламента до утверждения парламентской ре-
формы. Выборы, конечно, вскоре неизбежны, но пусть
они лучше пройдут после реформы, когда в них будут
участвовать новые избиратели, на голоса которых ли-
бералы (так по крайней мере они полагали) могли
рассчитывать. Гладстон пригрозил поднять вопрос о
ликвидации верхней палаты или об ограничении ее
прав 30.
Этого было, однако, мало. Предупреждение, сделан-
ное в кулуарах, не могло настолько испугать лордов,
чтобы они пересмотрели свое решение. Нужна была
мощная агитация в стране, всеобщее возбуждение,
какие-то массовые действия — только тогда лидеры
консерваторов убедятся, что угроза Гладстона — не
блеф. Первой скрипкой в этой кампании был Чемберлен.
Никогда еще его речи не были столь агрессивными и
провокационными, как в летние и осенние месяцы
1884 г., и никогда раньше его влияние в кабинете не
было так велико. Сын германского канцлера Герберт
Бисмарк, занимавший пост советника посольства в
Лондоне, имел все основания назвать его в донесении
«самым влиятельным из английских министров». Как
будто всколыхнулась и выплыла на поверхность вся
его долго сдерживаемая плебейская ненависть к знати
и заставила забыть о своей собственной принадлежно-
сти к элите, об опасности разжечь слишком жаркие
страсти, о тонкостях политической тактики. Впрочем,
забывать о тактике не приходилось — это и была так-
тика, причем на этот раз не только Чемберлена, но и
Гладстона. Премьер-министр иногда сдерживал его,
просил быть осторожнее в формулировках, но ему
самому нужен был таран, Чтобы пробить брешь в стене
торийского сопротивления. Если каким-то лбом можно
было прошибить эту стену, то это был только лоб Чем-
берлена.
В Бирмингеме он на массовом митинге напомнил,
что накануне парламентской реформы 1832 г. плани-
ровался «поход 100 тысяч человек из Бирмингема в
Лондон, чтобы стать лагерем в Гайд-парке» 31. На этот
раз такая мера может потребоваться, чтобы свергнуть
власть палаты лордов, которая «защищает каждое зло-
употребление и покрывает каждую привилегию... от-
вергает справедливость и задерживает реформы».
В день, когда парламент был распущен на каникулы
до осенней сессии, он писал Морли из Бирмингема:
152
«Мы не позволим тори провести их митинг здесь в
октябре. Это совершенно точно, и произойдет блестя-
щий скандал». Слов было мало — нужны были массо-
вые акции, так как «лорды уступят только под влия-
нием страха».
Межпартийная борьба осложнялась внутрипартий-
ной. Хартингтон поддержал предложение Солсбери об
одновременном прохождении двух биллей — о парла-
ментской реформе и о таком перераспределении изби-
рательных округов, которое, по расчетам тори, долж-
но было предотвратить укрепление позиций либералов
в парламенте в результате расширения контингента
избирателей.
Подобное соглашение означало бы по существу не
компромисс, а капитуляцию правительства перед оппо-
зицией, так как оно позволяло консерваторам шанта-
жировать либералов угрозой провала основного билля.
Даже умеренный Морли был возмущен позицией Хар-
тингтона. «Как отвратительна эта готовность наших
людей говорить о компромиссе»,— писал он Чемберле-
ну. Но какова была роль Гладстона? Он не исключал
компромисс, но ему нужно было сделать ситуацию
более острой, чтобы в закулисных переговорах усту-
пить как можно меньше. Этим и объясняется удиви-
тельная для Гладстона рекомендация, сделанная в пись-
ме к Чемберлену: «Вы можете поносить его (Солсбе-
ри.— Л. К.) вволю» 32.
Чемберлен и без разрешения премьера не отказывал
себе в этом удовольствии, а теперь и вовсе сорвал с
себя узду. На 13 октября был назначен митинг кон-
серваторов в Бирмингеме, на 22-е — начало осенней
сессии парламента, где билль вторично должен пройти
все стадии в палате общин и вновь поступить на рас-
смотрение палаты лордов. Надо было спешить. Высту-
пая в различных городах, Чемберлен сказал немало
горьких и резких слов о компромиссе, но еще больше
и резче говорил о Солсбери. Тот недавно неосторожно,
а может быть сознательно, провоцируя, заявил, что,
если Чемберлен возглавит поход на Лондон, «его голова
будет разбита». Чемберлену только этого и надо было:
если Солсбери возглавит колонну, которая выступит
против похода на Лондон, «не я выйду из конфликта
в наихудшем виде» 33. 54-летний глава консервативной
оппозиции и 48-летний «второй человек» в правитель-
стве грозили друг другу «разбитыми головами», как
мальчишки, запугивающие друг друга перед дракой,
153
их дикие выкрики были слышны на всю Англию, даже
на весь мир, потому что журналисты Европы и Аме-
рики, конечно, не упускали такой сенсационный мате-
риал.
Виктория была шокирована и настаивала на том,
что, «если министр использует такой язык... он не дол-
жен быть в кабинете» 34. Гладстон делал замечания
Чемберлену и успокаивал королеву. Чемберлен говорил,
что Солсбери «начал первый», а Солсбери отвечал, что
Чемберлен первым заговорил о походе на Лондон. Гру-
бость была не единственным оружием Чемберлена. Он
умел и посмешить публику, зная, что даже добродушный
смех может принести больше вреда, чем уже привыч-
ные резкости. Выступая неподалеку от развалин одного
из старинных замков, он говорил о пэрах Англии:
«Они — древние памятники, и я пожалел бы разрушать
их. Но, джентльмены, я не допускаю, что мы можем на
этих интересных развалинах построить фундамент на-
шего правления. Я не могу согласиться, чтобы эти древ-
ности контролировали судьбы свободной империи».
Гладстон понимал, что все это только слова, только
угрозы дракой. Впрочем, была и драка, но к ней Глад-
стон уже не имел отношения. Готовясь к митингу в
Бирмингеме, местные тори выпустили билеты и рас-
пространяли их среди своих сторонников. Ведь им нуж-
но было провести резолюцию против реформы, а для
этого надо обладать прочным большинством. Либераль-
ному «коукесу» билетов досталось очень немного, и он
поступил простейшим образом: напечатал фальшивые
билеты. Было ясно, что произойдет свалка или что-
нибудь похуже. А основными ораторами должны были
быть лондонские тори, в том числе Рандольф Черчилль.
Несколько сот крепких парней были подготовлены для
охраны митинга. Но что они могли поделать против
огромной толпы, собравшейся вокруг? Предпринима-
тели-радикалы в этот день закрыли свои фабрики,
чтобы рабочие могли провести «контрдемонстрацию».
Толпа смела дежурных, ворвалась па митинг, и, конеч-
но, были «разбитые головы», но не у Солсбери и не у
Чемберлена. Едва не пострадал Черчилль, но его уда-
лось увезти невредимым. Вот и все, что произошло
13 октября, но и этого было достаточно, чтобы вся
пресса заговорила о «бунте» в Бирмингеме.
22 октября открылась сессия парламента. Вотум
недоверия Чемберлену внес Черчилль, и лишь 36 голо-
сов спасли «самого способного министра» от вынуж-
154
денной отставки. В палате общин билль о реформе
прошел уже к 12 ноября, но главное происходило за
кулисами. Даже слабые признаки массового протеста,
а они действительно были незначительны по сравне-
нию с кануном второй и особенно первой парламент-
ских реформ, заставили обе стороны искать соглаше-
ния, а Викторию — повлиять на самых непримиримых
пэров. Именно она предложила «совершенно необычные
средства» урегулирования спора — личный контакт
между лидерами обеих партий, ссылаясь на «возникно-
вение больших опасностей в том случае, если конфликт
будет продолжаться» 35. Она пожелала даже узнать
мнение Чемберлена о ситуации и прислала к нему в
министерство своего личного секретаря. Чемберлен за-
явил, что, если лорды не уступят, последуют беспоряд-
ки и мятежи. Он сослался при этом на свидетельства
некоторых крупных предпринимателей, «хорошо зна-
комых с преобладающим в рабочем классе настрое-
нием» 36.
К концу ноября соглашение было достигнуто. Тори
отступили от своего требования об одновременном про-
хождении двух биллей, и либералы могли выдать их
согласие на утверждение билля о реформе за свою
победу. Принцип, выдвинутый радикалами,— «избира-
тельное право прежде всего» — взял верх. Но при этом
Гладстон согласился объявить, еще до утверждения,
основные черты будущего законопроекта о перераспре-
делении избирательных округов, который будет внесен
в следующем году. Правительство брало на себя обя-
зательство перед оппозицией, а оно было навязано па-
латой лордов. Битва «пэры против народа» была вы-
играна, таким образом, консерваторами. Главный же
их успех заключался в том, что либералы согласились
с требованием тори, чтобы в сельской местности каж-
дый избирательный округ избирал одного члена парла-
мента. Они не без основания рассчитывали, что во
многих таких округах местные землевладельцы смогут
легко провести своего (консервативного) кандидата.
Если же округ посылал бы двух членов парламента,
вернее всего проходил бы один консерватор и один
либерал.
Особенно недоволен этим итогом был Чемберлен, и
не только по общепартийным соображениям. Он исхо-
дил прежде всего из интересов радикалов. Если в каж-
дом округе будет выдвигаться один кандидат от либе-
ралов, то им во многих случаях окажется человек,
155
угодный вигскому крылу партии. Если же будут вы-
двигаться двое, один из них, несомненно, будет при-
надлежать к радикальному направлению. В борьбе за
изменение характера партии и за свое лидерство это
обстоятельство могло сыграть существенную роль. Тем
не менее он дал свое согласие на это соглашение, ко-
торое назвал в письме к Морли «в целом удовлетво-
рительным». Это означало, что по существу будущий
либеральный законопроект продиктован консервато-
рами.
Почему же он все-таки согласился с Гладстоном, с
вигами и в конечном счете с тори? Не лучше ли было
твердо стоять на своем и в случае необходимости уйти
в отставку? Не исключено, что при такой тактике
Чемберлен мог бы надолго стать «героем и лидером»
для немалой части рабочих, для радикальной интел-
лигенции и средних слоев городского и сельского на-
селения. Он, конечно, видел такую возможность. Но
Чемберлен предпочел иной расчет: на близкий уход
Гладстона и на лидерство в либеральной партии. С этой
надеждой он вступил в следующий бурный и перелом-
ный этап своей жизни и карьеры.
ГЛАВА 6
РАДИКАЛЬНЫЙ РАЗРЫВ...
С РАДИКАЛИЗМОМ
НЕДОЛГОЕ ПРЕБЫВАНИЕ НА РАДИКАЛЬНОМ ОЛИМПЕ
Весной и летом 1885 г. ни самому Чемберле-
ну, ни кому-либо другому из английских
государственных деятелей, ни его близким
и в голову не могло прийти, что всего через
год он совершит головокружительное саль-
то и вскоре сожжет все, чему поклонялся,
поклонится всему, что сжигал. Ведь именно в первой
половине 1885 г. он был полон надежд на быструю
реализацию своей радикальной программы, да и сам его
радикализм достиг того наивысшего уровня, который
вообще был возможен для буржуазного радикализма
XIX в. Радикализм как политическое течение и Чембер-
лен как его лидер не только сеяли в массах иллюзию,
будто развитие буржуазной демократии автоматически
решит все социальные проблемы, но и сами находились
во власти этих иллюзий. Значительное расширение из-
бирательного права по закону 1884 г. он расценивал
как переход к эре демократии. «Новый билль о рефор-
ме,— писал он Гладстону,— представляет собой вели-
чайшую революцию». Как полагал Чемберлен, выборы
на основе нового закона коренным образом изменят
состав палаты общин, обеспечат прочное большинство
либералам, а среди самих либералов — их радикально-
му крылу.
Государство отныне должно будет взять на себя
ответственность за судьбу обездоленных масс и актив-
но вмешиваться в социальные отношения вплоть до
отношений в сфере собственности.
Обосновывая необходимость и справедливость госу-
дарственного вмешательства в экономику и социальный
статус граждан, Чемберлен утверждал: «Великие
проблемы нашей цивилизации остаются нерешенными.
Мы должны учитывать и пытаться преодолеть массу
несчастий и нищеты, сосуществующую со свидетель-
ствами непомерного богатства. Я вполне понимаю при-
чины нерешительности при рассмотрении этого вопро-
са, пока правительство было всего лишь выразителем
воли и предубеждений ограниченного круга людей. Но
157
теперь, когда мы имеем правительство народа, избирае-
мое самим народом, мы пойдем дальше и сделаем его
правительством для народа...» А когда раздались крики:
«Но ведь это социализм», Чемберлен ответил: «Конеч-
но, это социализм. Закон о бедных, закон об образова-
нии, большая часть муниципальной деятельности и
любой подобный шаг законодательства, при помощи
которого общество пыталось выполнить свои обязатель-
ства перед бедняками, есть социализм, но от этого все
это не становится хуже» ’.
В навязчивом повторении фраз типа «правительство
народа и для народа» была, конечно, изрядная доля
демагогии и желание всячески поднять значение треть-
ей парламентской реформы, а значит, и свою роль в
демократизации английской конституции. Но нельзя не
признать, что Чемберлен действительно считал отныне
главной задачей уже не политические, что было харак-
терно для традиционного радикализма, а социальные
реформы. Иронически отзываясь о «святости любого
права собственности», он, разумеется, не посягал на
частную собственность как таковую.
5 января 1885 г. на массовом митинге в Бирмингеме
Чемберлен произнес такие слова: «Эта система (част-
ной собственности.— Л. К.) настолько переплелась с
нашими привычками, настолько санкционирована зако-
ном и защищена обычаем, что ее было бы очень трудно,
а может быть, и невозможно отменить. Но раз так,
я спрашиваю: какой выкуп готова собственность запла-
тить за ту безопасность, которой она пользуется?»
На следующий день едва ли не во всех лондонских и
провинциальных газетах была напечатана эта речь.
Она вызвала бурную реакцию во всем истеблишменте
и долго еще оставалась предметом яростных нападок
со стороны защитников «трона и порядка». Сам Чем-
берлен писал впоследствии, что слово «выкуп» было,
вероятно, не очень удачным2, и в следующей речи
предпочел заменить его менее вызывающим словом
«страховка». В обеих речах по существу не было напа-
док на принцип частной собственности, не было ни
грана социализма (если не иметь в виду вульгарное
применение этого понятия в буржуазной публицистике,
каковому следовал и Чемберлен), а была вполне четкая
мысль о необходимости социальных реформ как сред-
ства укрепления стабильности капиталистической си-
стемы.
И все-таки Чемберлен в 1884—1885 гг. находился на
158
крайне левом фланге среди буржуазных политических
деятелей. Не случайно Ф. Энгельс, называя в апреле
1885 г. «самые радикальные элементы буржуазии», в
один ряд с Клемансо (Франция) и Рихтером (Герма-
ния) ставит Ди лк а и Чемберлена 3.
В то время, когда Чемберлен произносил свои громо-
вые речи, за кулисами шла сложная игра вокруг вопро-
са «о престолонаследии» в связи с тем, что Гладстон
в очередной раз заговорил о намерении уйти в отстав-
ку. Предполагалось, что кабинет возглавит Хартингтон,
который намерен дать радикалам ведущие посты —
канцлера казначейства (Чемберлену) и министра
иностранных дел (Дилку). Трудно сказать, в чьей голо-
ве родился этот план, но он явно представлял собой
попытку купить радикальных лидеров и подорвать их
престиж в среде сторонников. В самом деле, после
всех филиппик против вигов и лично Хартингтона
согласиться войти в его кабинет значило клюнуть на
самую дешевую приманку. Однако Чемберлен заподоз-
рил интригу, рассчитанную, как он полагал, на то,
чтобы вконец испортить его отношения с Гладстоном.
Из этой затеи ничего не вышло: слишком остры были
противоречия между вигами и рддикалами, особенно
в связи с выбором тактики в египетском и других
колониальных вопросах, да и Гладстон заявил, что
пока останется на своем посту. Единственный, но
отнюдь не лишенный значения, практический результат
этого эпизода заключался в том, что соображение о
возможной близкой отставке Гладстона вновь вошло в
политические расчеты и честолюбивые надежды Чем-
берлена.
В этой ситуации вигская верхушка предприняла
попытку вбить клин между Гладстоном и Чемберленом
другим способом. Устно и письменно, на светских при-
емах и в кулуарах парламента, даже на заседаниях
кабинета Гладстону твердили, что речи Чемберлена
несовместимы с его положением члена правительства;
его пытались сокрушить руками Гладстона, с тем что-
бы после отставки «великого старика» Чемберлен
оказался вовсе «вне игры» и не составлял бы конкурен-
ции Хартингтону и вообще, чтобы можно было, как на-
стаивал Гошен, создать «правительство без радика-
лов» 4.
Это давление не осталось без последствий, хотя
Гладстона не очень беспокоил боевой тон речей Чем-
берлена. Его занимало другое. «Эти декларации Чем-
159
берлена,— писал он Гренвиллу 31 января,— по поводу
вопросов, которые не могут иметь практического зна-
чения, пока не будет избран новый парламент, вряд ли
можно объяснить, если не считать, что они имеют
отдаленную и (в этом смысле) хорошо продуманную и
достаточно зловещую цель» 5. В таком настроении
Гладстон написал Чемберлену письмо, едва не вызвав-
шее министерский кризис. Это была попытка заставить
Чемберлена придерживаться в публичных выступлени-
ях общего курса, выработанного кабинетом, связать
его кабинетной солидарностью и тем самым лишить его
возможности стать «вождем народа». Замысел этот не-
трудно было разгадать, и Чемберлен склонился к тому,
чтобы подать в отставку и, развязав себе руки, обр> -
шиться теперь уже не только на вигов, но и на прави-
тельство в целом.
Ответ, который Чемберлен отправил Гладстону
3 февраля, был построен таким образом, чтобы не
обострять отношения с лидером партии и главой прави-
тельства, но в то же время отстоять свое право на
личное мнение, расходящееся с официальной линией
кабинета. Но главный аргумент, характерный для наст-
роения Чемберлена в этот период, был изложен в пись-
ме от 7 февраля: «Великие политические реформы,
недавно проведенные... порождают такие изменения в
условиях, которые делают невозможным руководство-
ваться в нынешней практике обычаями прошлого.
Народное правительство несовместимо со сдержан-
ностью, которой официальный этикет раньше требовал
от оратора...» 6—7
Хотя Чемберлен продолжал отстаивать свою «свобо-
ду слова», вопрос этот на некоторое время утратил
остроту, поскольку кабинет Гладстона столкнулся с
такими внешнеполитическими и колониальными проб-
лемами, которые привлекли к себе всеобщее внимание и
едва не привели к его падению. В январе 1885 г.
английский отряд под командованием генерала Гордона
был разбит и уничтожен махдистами. Вину за катаст-
рофу в Судане, естественно, общественное мнение
возлагало на правительство, которое действительно
долго медлило с отправкой подкреплений. Вотум недо-
верия, внесенный консерваторами, не собрал большин-
ства, но только 14 голосов не хватило, чтобы второй
кабинет Гладстона был с позором свергнут. Это голосо-
вание 28 февраля показало, как низко пал престиж
правительства; на заседании кабинета не только Чем-
160
берлен, но и Гренвилл и некоторые министры из вигско-
го лагеря высказались за отставку: нельзя же цеплять-
ся за власть при таком ничтожном большинстве! Но
Гладстон категорически воспротивился, и это решило
исход дела. Этот эпизод, несомненно, еще раз показал
Чемберлену, что идти против Гладстона, во всяком слу-
чае — пока, бессмысленно.
Вскоре обострились отношения с Россией на Сред-
нем Востоке, и конфликт грозил перерасти в вооружен-
ное столкновение. Были и другие «горячие точки».
В таких условиях конфликт внутри правительства при-
ходилось всячески скрывать от общественности, и
не случайно Чемберлен как раз в эти дни писал, призы-
вая своих сторонников к умеренности в речах: «На-
илучшая гарантия мира заключается в том, чтобы
создать у русских убеждение, что... английское общест-
венное мнение едино».
Однако «единство» было лишь кажущимся, в то
время как коренные расхождения внутри правительст-
ва, парламента и правящего класса вообще — расхож-
дения между радикальным реформизмом и консерва-
тизмом (в его торийском и вигском вариантах) — были
действительными и постоянными. Их делало все более
явными обострение классовой борьбы, вызванное в
свою очередь глубокими сдвигами в экономическом
положении Великобритании. Теперь, в 1885 г., уже
достаточно четко проявились последствия утраты тор-
гово-промышленной монополии. Массовая безработица
становилась подлинным народным бедствием. С движе-
ния безработных и начался тот подъем рабочего
движения, который постепенно привел к сдвигу в
тред-юнионах, росту в них революционной тенденции,
активизации социалистических организаций, первым
шагам в сторону создания самостоятельной полити-
ческой партии рабочего класса.
Именно эти процессы лежали в основе конфликта в
руководстве либеральной партии, именно они толкнули
Чемберлена на постановку вопроса о «выкупе» или
«страховке» собственности. И даже к ирландской про-
блеме он подходил прежде всего с точки зрения борьбы
за упрочение системы в целом.
Чемберлен вступил в переговоры с Парнеллом о
введении в Ирландии самоуправления. Был предложен
план создания Ирландского совета, или Центрального
управления, которое должно было заниматься внутрен-
ними делами страны. При помощи этой ограниченной
6—1502
161
реформы Чемберлен рассчитывал навсегда снять воп-
рос о гомруле, против которого неоднократно высказы-
вался и публично, и в частных письмах. При поддержке
католических епископов Ирландии, оказавших влияние
на Парнелла, соглашение было достигнуто, но Парнелл
не снимал требование гомруля. О ходе переговоров,
которые пока носили неофициальный характер, был
информирован и Гладстон. «Великий старик» уловил в
замысле Чемберлена перспективу умиротворения
Ирландии и решил поддержать его. Он не мог не учи-
тывать, что на предстоящих выборах ирландцы, прожи-
вающие в английских городах, смогут повлиять на
исход голосования в ряде округов, что партия парнелли-
тов сама будет располагать в будущем парламенте
примерно 80 голосами.
Ситуация была чрезвычайно острой и по другой
причине. Истекал срок действия принятого в 1882 г.
«Акта о предупреждении преступлений», а аграрная
война в Ирландии продолжалась. Предстояло провести
в парламенте новый закон такого же типа или просто
продлить действие этого акта, а это означало, что
парнеллиты снова применят обструкцию в парламенте
и надолго помешают правительству вносить другие
законопроекты. Чемберлен хотел уступкой купить обе-
щание Парнелла не применять обструкцию, дать
дорогу биллю о местном самоуправлении в Англии.
На этот раз Чемберлен имел мощного союзника в
лице премьер-министра. 25 апреля он внес на рассмот-
рение кабинета специальный меморандум «Местное
самоуправление в Ирландии», где изложил принципы
будущего билля. Но «великий старик», выражая согла-
сие с Чемберленом, оставил за собой свободу рук, и
9 мая, когда вопрос обсуждался в кабинете, он ею
воспользовался. Высказавшись за реформу, он капиту-
лировал перед вигским большинством, которое было
против. Тщательно подготовленный план соглашения с
ирландскими лидерами провалился, и это было кроме
всего прочего личным поражением Чемберлена. Можно
ли было рассчитывать на проведение социальных ре-
форм, если даже такая скромная мера не прошла в
самом либеральном руководстве? И можно ли при
таких условиях надеяться, что после ухода Гладстона
он, Чемберлен, получит маршальский жезл?
Решение кабинета непосредственно сказалось на
положении в либеральной партии. Борьба между левым
и правым крылом при постоянном маневрировании
162
Гладстона создавала атмосферу крайней неустойчиво-
сти правительства. Заявления об отставке делались
министрами обеих ориентаций так часто, что Гладстон
однажды сказал: «Очень спокойное заседание кабинета
было сегодня,— всего три заявления об отставке» 8.
Среди них были и заявления Чемберлена и Дилка,
которые они, однако, взяли обратно, так как Гладстон
пригрозил, что уйдет вслед за ними, и не только из
кабинета, но и с поста лидера партии, а это означало
бы полный триумф вигов. Но в эти же дни Чемберлен
писал в частном письме: «Я не верю, что борьба между
нами и вигами может быть отложена надолго» 9. В сло-
жившейся ситуации Чемберлен видел единственный вы-
ход: уйти в отставку всем кабинетом, отдать временно
власть консерваторам и, находясь в оппозиции, развер-
нуть широкую агитацию за социальные реформы, бо-
роться за победу на выборах — не только над тори,
но и над вигами.
Ситуацией в верхах либеральной партии искусно
воспользовались консерваторы. Их контакты с лидера-
ми ирландской фракции создавали возможность внезап-
ным ударом свалить правительство, если, конечно, не
все либеральные члены парламента будут присутство-
вать,— в противном случае они все же сохранят боль-
шинство. По инициативе «четвертой партии» была под-
готовлена поправка к бюджету, она была одобрена
Солсбери, и 8 июня 1885 г. голосование в палате общин
принесло правительству поражение, правда, всего 14
голосами. Бальфур, один из авторов поправки, писал
впоследствии, что сами победители были «удивлены
не меньше, чем удовлетворены. Но наиболее бурно
выражал свое ликование сэр Рандольф (Черчилль,
энергично готовивший этот маленький переворот.—
Л. К.). В нарушение всех правил распорядка он вско-
чил на свое кресло, триумфально размахивая носовым
платком» 10. Эту сцену описывают многие мемуаристы,
расходясь лишь в деталях. Так, Д. Лоутер вспоминает,
что «лорд Рандольф Черчилль... несколько минут
неистово размахивал шляпой» н.
Эта «неожиданность» была тщательно подготовлена:
Черчилль договорился с парнеллитами о том, что они
проголосуют против правительства. Как пишет видный
современный историк М. Хэрст, поражение правитель-
ства было результатом «лоббистского пакта между кон-
серваторами и ирландскими националистами» 12. Такой
поворот вполне устраивал Чемберлена, и сразу после
6*
163
отставки он как бы сбросил с себя груз напряжения
последних месяцев, когда вынужден был отступать пе-
ред правым крылом правительства. И уж, конечно, его
не могло не порадовать, что кабинет, отвергший его
план Ирландского национального совета, пал. Либералы
теперь находились в оппозиции, а правительство сфор-
мировал Солсбери.
Чемберлен вновь обрел оптимизм, энергию, оратор-
скую форму. Была опубликована «Радикальная про-
грамма», и Национальная либеральная федерация поза-
ботилась о ее широком распространении. Ее идеи легли
в основу речей, которые Чемберлен произносил все
чаще по мере приближения выборов. В середине авгу-
ста парламент был распущен, и началась первая
после реформы 1884 г. избирательная кампания. Чем-
берлен, впрочем, начал ее раньше — ему не терпелось
поскорее использовать обретенную «свободу», узурпи-
рованное право нападать не только на консерваторов,
но и на правое крыло либеральной партии, на ненави-
стных вигов, а иногда и бросать вызов самому Гладсто-
ну. Тем и отличались его речи, произнесенные в июле—
ноябре 1885 г., от речей начала года. По признанию
и друзей, и врагов, он достиг в этих речах такого
мастерства, которое давало основания сравнивать их с
речами Гладстона во время знаменитой кампании
1879 г. в Мидлтауне. Чемберлен выступал в Лондоне
в помещении знаменитого театра «Олд Вик», в родном
Бирмингеме, в других городах Англии и Шотландии,
где его митинги посещали тысячи человек и множество
людей оставалось за пределами залов.
Речи готовились тщательно, заранее изучалась
местная ситуация, но включалась и импровизация,
так как нередко приходилось отвечать на речи, только
что произнесенные противниками. Строго логичная
структура речей, убедительность аргументов, доходчи-
вость языка, каскад острот, иронических пассажей,
эмоциональных взрывов, наконец, отмеченная всеми
сила голоса (ведь никаких микрофонов!) и его несколь-
ко мелодраматические модуляции — все способствовало
потрясающему успеху. Конкретные пункты программы
будущего либерального правительства были намного
скромнее, чем можно было ожидать по агрессивному
тону речей: бесплатное образование, прогрессивное
налогообложение, расширение местного самоуправле-
ния и принудительный выкуп земли у лендлордов для
создания мелких земельных владений. Программа эта
164
была, разумеется, прогрессивной, но даже ее выполне-
ние не могло радикально изменить положение трудя-
щихся, о судьбе которых столь прочувствованно гово-
рил оратор.
Каждая речь немедленно печаталась в местной и
центральной прессе, принося восторженные отклики из
одних и оскорбления из других уст. «Сицилийский
бандит»,— отозвался о нем премьер-министр Солсбери.
«Чем больше тори оскорбляют вас, тем сильнее вы
становитесь»,— писал Харкорт. «Даже имя Гладстона
на публичных митингах недорого стоит. Ваше имя —
единственное, которое заставляет всех встать и аплоди-
ровать»,— сообщал Лабошер.
За выступлениями Чемберлена внимательно следи-
ли и по ту сторону Ла-Манша, в чем легко мог убедить-
ся его старший сын Остин. Выйдя из стен Кембриджа,
он как раз в сентябре 1885 г. отправился во Францию,
где прожил 9 месяцев, совершенствуясь во француз-
ском языке и изучая французскую политику, фран-
цузское искусство, французский стиль жизни. Вот
откуда идут налет светской непринужденности, ком-
муникабельность, обаяние, которые впоследствии нема-
ло способствовали его популярности в парламентских
кругах, а затем и среди ведущих дипломатов Европы!
Какой контраст с образом жизни отца в его 22 года:
парижские музеи и театры, знакомство с Ипполитом
Тэном, Ренаном, Альфонсом Додэ, студии художников,
обед у президента Греви, посещение «Гранд-опера» с
Клемансо... и бирмингемские мрачные улицы, фабрич-
ная контора, болты и гайки, купля, продажа...
Так вот Остин впоследствии вспоминал: «Взгляды
моего отца вызывали нечто вроде ужаса даже в кругах
умеренных республиканцев, где я вращался, и вызыва-
ли столько же тревоги, сколько интереса» ,3.
В эти осенние месяцы 1885 г. престиж Чемберлена
как радикального лидера достиг высшей отметки на
шкале политических влияний. Высшей — потому что
уже с зимы началось скольжение вниз, вплоть до почти
нулевой отметки к лету 1886 г. Но и сейчас, на вершине
славы, Чемберлен был не в силах навязать либеральной
партии свою программу и не решался, что бы он ни
говорил, порвать с ней и создать свою радикальную
партию. Его программа оставалась тем, что Гошен
назвал «несанкционированной» или «неофициальной»
программой (unauthorised programme), ведь она не
была утверждена лидером. Роль официальной програм-
165
мы играл обычно избирательный манифест лидера, и в
процессе его подготовки, да и после его обнародования
Гладстон, учитывая растущее влияние Чемберлена на
избирателей, попытался умерить его боевой темпера-
мент.
9 сентября Гладстон запросил и у вигов, и у радика-
лов мнение насчет содержания своего манифеста. В тот
же день он писал Гренвиллу, что его задача—«не
вступать в конфликт ни с правым крылом партии
(Хартингтон)... ни с левым крылом (Чемберлен)»14.
Дабы сохранить единство партии, полагал Гладстон,
в манифест должны войти лишь такие сюжеты, по
которым удастся договориться. Но Чемберлен и Дилк
ответили, что без включения в манифест обещания
предоставить местным органам власти право принуди-
тельно выкупать землю у лендлордов по рыночной цене
и ввести бесплатное обучение они в правительство не
войдут 15.
Последовала очень интенсивная переписка между
Гладстоном и Чемберленом; письма из Хауардена в
Хайбери и обратно шли почти ежедневно. 18 сентября
Гладстон опубликовал свой манифест, не ожидая оче-
редного ответа от Чемберлена. Именно после этого,
считая манифест «ударом по радикальной партии и
полным принятием ограниченной программы, выдвину-
той Хартингтоном», Чемберлен заявил Гладстону, что
не вступит в правительство, «созданное на узкой осно-
ве представленной программы» 16. Хотя Гладстон в от-
ветном письме уверял его, что исходил только из
предвыборных соображений и что это не есть програм-
ма будущего правительства, Чемберлен в первой же
речи в лондонском «Олд Вик» ультимативно заявил,
что было бы «бесчестно... если бы он, связав себя лично
с определенными предложениями, занял место в прави-
тельстве, которое исключило их из своей программы».
Гладстон попытался убедить Чемберлена отказаться
от своего ультиматума. Чемберлен был в первый,
впрочем и в последний, раз приглашен в Хауарден,
гость и хозяин вели долгие беседы, все было очень
мило и интересно, но, по словам Чемберлена, «в поли-
тическом отношении визит закончился провалом». «Я
не думаю, что возможно или следует и дальше сохра-
нять видимость единства»,— писал он в конце октября
Гладстону. Выборы приближались, а хотя бы относи-
тельного единства, столь важного для успеха, в либе-
ральной партии не было.
166
Расхождения в ней нарастали и в связи с ирланд-
ским вопросом. Среди разнообразных прогнозов по
поводу возможных результатов выборов едва ли не
наиболее распространенным было предположение, что
ни консерваторы, ни либералы не получат абсолютного
большинства парламентских мест и от ирландской
фракции будет зависеть, какая партия сформирует
правительство. «Парнелл почти наверняка будет дикта-
тором Великобритании и Ирландии» 17,— писал Эн-
гельс. Поэтому в тактике обеих партий подход к
будущему Ирландии занимал значительное место.
«Временное правительство» консерваторов продол-
жало тот флирт с Парнеллом, который начался еще в
мае и привел к свержению правительства Гладстона
в июне. Оно отказалось от возобновления «Акта о
предупреждении преступлений» и рассматривало (или
делало вид, что рассматривает) различные варианты
расширения самоуправления. Министр по делам Ирлан-
дии (как теперь назывался вице-король) лорд Карнар-
вон даже склонялся к тому, чтобы учредить ирландский
парламент (чего добивались гомрулеры) и, как он до-
кладывал кабинету, «дать видимость, не давая ничего
реального» 18. Карнарвон постоянно встречался с
Д. Маккарти, ведя через него переговоры с ирландским
лидером, а 1 августа состоялась сугубо секретная
встреча с самим Парнеллом. Через год, в совершенно
новой политической ситуации, Карнарвон сделал в
палате лордов специальное заявление по поводу этой
встречи и обещаний, которые были даны ирландцам:
<Я не действовал от имени кабинета и не был уполно-
мочен им; если что-либо вообще было сделано, я, и
только я, несу за это ответственность» 19. Нарочито
туманные формулировки («если что-либо вообще было
сделано») не опровергают утверждения Парнелла, что
был обещан «парламент с правом защиты ирландской
промышленности», т. е. введения протекционистских
тарифов против английских конкурентов, а ссылка на
неофициальный характер переговоров вообще рассчита-
на на наивных или не искушенных в политике людей.
Ставка теперь делалась Парнеллом на консервато-
ров, а не на радикалов из либеральной партии: все-таки
консерваторы у власти, да и обещания свои, если
пожелают, смогут провести в жизнь, так как имеют
гарантированную поддержку палаты лордов. А Чембер-
лен и радикалы не смогли даже частичную уступку
провести через свой кабинет! Можно ли надеяться, что
167
они пойдут на большее (гомруль с ирландским парла-
ментом) и смогут, даже если захотят, провести свой
билль через верхнюю палату! Таков был ход мысли
ирландских лидеров. Вскоре Парнелл недвусмысленно
дал понять, что план «Ирландского совета» его больше
не интересует. Он помешал планировавшейся вскоре
после отставки кабинета поездке Чемберлена и Дилка
в Ирландию, и верная ему газета «Юнайтед Айрленд»
писала: «Мы открыто заявляем мистерам Чемберлену
и Дилку, что, если они мудры, они будут держаться
подальше от Ирландии. Мы не желаем их видеть
здесь». Это была пощечина, болезненно воспринятая
Чемберленом. Он кипел от негодования и, как человек
жесткий и мстительный, надолго запомнил свое униже-
ние. Переориентация Парнелла на сотрудничество с
консерваторами создала новые затруднения в либераль-
ной партии и еще больше запутала ситуацию. Высту-
пая в конце августа в Дублине, Парнелл открыто за-
явил, что отныне требует только гомруля с полной
независимостью в законодательстве по внутриирланд-
ским делам!
Парнелл, впрочем, не ограничивался ориентацией на
консерваторов. Одновременно он вел интригу с либера-
лами, но на этот раз не с Чемберленом и Дилком,
а непосредственно с Гладстоном. Не исключено, что
даже его торийские контакты нужны были ему главным
образом для давления на «великого старика». Парнеллу
было известно, что вскоре после отставки Гладстон
отбросил идею «Ирландского совета» и высказался за
создание парламента. Это позволяло надеяться, что
Гладстон поддержит гомруль. Но по ряду соображений
Гладстон решил задержать ответ до завершения выбо-
ров. В ответ на это Парнелл дал санкцию на публика-
цию обращения к проживающим в Англии ирланд-
цам— «голосуйте за тори». По некоторым, весьма
приближенным подсчетам, с помощью ирландских голо-
сов тори получили примерно 25 мандатов 20.
В целом выборы принесли победу либералам (335
мест против 249 — у консерваторов) за счет сельских
избирательных округов, где решили дело новые избира-
тели. 86 мест получили парнеллиты, так что Парнеллу
все же удалось приобрести «маятниковое положение».
Но не только в этом была причина того разочарования,
которое испытал Чемберлен в связи с результатами
выборов. Главное — в городских избирательных окру-
гах победили тори. А ведь только недавно он говорил
168
в Бирмингеме: «Я без колебаний предсказываю, что,
если города выполнят свой долг, будет получено круп-
нейшее либеральное большинство». Однако города
такого «долга» не выполнили, и это было жестоким
поражением Чемберлена. Даже в самом Бирмингеме
Рандольф Черчилль чуть не нанес поражение своему
либеральному сопернику, которым был не кто иной,
как Брайт!
Одни объясняли поражение в городах тем, что
программа была слишком радикальной, другие — тем,
что она была недостаточно радикальной. Сам Чембер-
лен обвинял лидеров: если бы, дескать, они включили
какие-то пункты «несанкционированной программы» в
манифест Гладстона, города проголосовали бы по-дру-
гому. «Таймс» же писала еще в ходе выборов: «Оппози-
ция должна поблагодарить мистера Чемберлена не
только за поражение на выборах (в городских окру-
гах.— Л. К.), но и за непоправимый раскол и безнадеж-
ную дезорганизацию либеральной партии... Его дости-
жение может принести ему такое же бессмертие,
какое приобрел человек, сжегший храм Дианы в Эфе-
се» 21. Не исключено, что некоторые избиратели из
буржуазии, обычно голосовавшие за либералов, повер-
нули вправо, испугавшись «чрезмерного» радикализма
Чемберлена.
Но ключевой вопрос, имеющий значение не только
для понимания политической ситуации 1885 г., но и с
точки зрения эволюции Чемберлена как человека и
как государственного деятеля, связан не с поведением
буржуазии, а с массовыми избирателями в городах,
т. е. прежде всего с электоральным поведением рабоче-
го класса. Хотя Чемберлен и старался доказать, что,
если бы программа радикалов была взята на вооруже-
ние всей партией, рабочие проголосовали бы в ее поль-
зу, он и сам чувствовал, что радикальная программа
слишком мало обещала рабочему классу. Не случайно
он в одной из предвыборных речей доказывал, что
«три акра и корова помогут и рабочим, так как сель-
ское население не будет стремиться в города и таким
образом сократится конкуренция на рынке труда».
Молодой Ллойд Джордж, писавший, что «мистер Чем-
берлен— бесспорно будущий вождь народа», вместе с
тем отмечал, что у либералов «нет лозунга для горо-
дов» 22.
Внутренняя слабость, ограниченность «нового
радикализма», его неспособность предложить програм-
169
му далеко идущих социальных реформ воспрепятство-
вали превращению его в силу, действительно обеспечи-
вавшую стабильность социальной системы. Тех лозун-
гов, которых достаточно было в эпоху монопольного
положения Англии, стало недостаточно теперь, когда
началась длительная депрессия и когда назрел сдвиг в
рабочем движении. Это был крах всех чемберленовских
надежд, и он неминуемо вел к утрате почвы под ногами,
к беспринципным сделкам и мелкотравчатым интригам
и в конце концов — к разрыву с либеральной партией,
а затем к переходу на позиции крайней торийской
реакции и правого экстремизма.
Решающую роль тут сыграл не конфликт по ирланд-
скому вопросу, который при всей своей значимости
все же занимал отнюдь не главное место в раздумьях
и стратегии Чемберлена. И поворотный пункт наступил
не летом 1886 г., когда Чемберлен и его сторонники
проголосовали против Гладстона по вопросу о гомруле,
а именно сейчас, в декабре 1885 г., когда стали извест-
ны результаты выборов.
Однако Чемберлен не опустил руки, не прекратил
борьбу — не таков был его темперамент. События
последующего полугода были очень бурными, они прев-
ратились в политический кризис, но с точки зрения
биографии Чемберлена, находившегося в центре этих
событий, были производными от итогов выборов 1885 г.
А так как исход этих выборов в городах был предопре-
делен отходом части рабочих от либеральной партии,
можно утверждать, что и истоки превращения Чембер-
лена-радикала в Чемберлена-империалиста и реакцио-
нера лежат далеко за пределами политической кухни,
столкновений, компромиссов, политиканства, личных
конфликтов и обид.
«ЧЕЛОВЕК, ПОХОРОНИВШИЙ ГОМРУЛЬ»
Как все происшедшее сказалось на собственно карьер-
ных делах Чемберлена? В течение 1885 г. Гладстон
многократно заговаривал о своей близкой отставке.
Ему было 76 лет, и уже одно это давало основание
надеяться, что он вскоре освободит кресло лидера
партии. Кому оно достанется? Еще летом 1885 г. Чем-
берлен и Дилк обсуждали этот вопрос, и было решено
по предложению Чемберлена, что лидером и премьер-
министром станет Дилк как более опытный и популяр-
ный парламентарий 23. Разумеется, оба исходили из
170
расчета на убедительную победу на выборах, уход или
падение влияния вигов и на отставку Гладстона.
Но почти тотчас после того, как это решение было
принято, ситуация резко изменилась. Произошло то,
что в ханжеской викторианской Англии случалось не
так уж редко. Некий парламентский заднескамеечник
получил анонимные письма, в которых сообщалось о
неверности его жены и намекалось на соучастие в
адюльтере Чарльза Дилка. Было возбуждено дело о
разводе, а выступление на таком процессе в качестве
соответчика независимо от его исхода могло испортить
человеку репутацию. В данном же случае беда заклю-
чалась в том, что жена призналась мужу и сама назва-
ла Дилка как своего любовника. Он все отрицал, ходила
версия, что эта достаточно грязная интрига имела
политическую подоплеку, давшую основание Энгельсу с
возмущением писать о «протестантском лицемерии» 24.
Но факт остается фактом: карьера Дилка была окон-
чена.
Чемберлен проявил лояльность по отношению к дру-
гу: защищал его на всех уровнях, пригласил к
себе в Хайбери в самые тяжелые дни, взял на себя
переписку с невесткой Дилка, находившейся в Индии.
Потеря ближайшего политического соратника, который
уже не мог теперь эффективно поддерживать Чембер-
лена, была для него сильнейшим ударом, добавившим
немало горечи в чашу его разочарований. И тем не
менее еще одно препятствие на пути к премьерству
было устранено.
В кругах радикалов считалось, что после ухода
Гладстона лидером партии станет Чемберлен. Такая
перспектива ставила перед ним множество вопросов,
неопределенность рождала пессимистические настрое-
ния. Но возникло еще одно обстоятельство, крайне
обострившее ситуацию. Чемберлен давно уже подозре-
вал, что Гладстон ведет тайные переговоры с Парнел-
лом и готов пойти на предоставление гомруля. Он
пригласил в Хайбери Дилка, Морли, Лефевра для
выработки тактики. Все они поддержали гомруль, и это
привело к новым огорчениям для Чемберлена: он вскоре
потерял друга в лице Морли, а ведь еще недавно без
Дилка и Морли он не принимал ни одного ответственно-
го решения.
17 декабря известие о том, что «великий старик»
склонился к гомрулю, появилось в газетах. Гладстон
опроверг эту информацию в крайне неопределенных
171
выражениях. Опровержению никто не поверил. В парла-
ментских и журналистских кулуарах эту «утечку ин-
формации» справедливо называли «пробным шаром из
Хауардена». Гладстон хотел этой акцией проверить,
какую позицию займут его коллеги — Хартингтон (пра-
вые), Харкорт (центр), Чемберлен (левые), и оказать на
них определенное давление.
Вот тут-то и начались метания Чемберлена, пытав-
шегося сорвать принятие гомруля. Но, предупреждал
он, нельзя «открыто заявлять себя его противниками»,
поскольку «виги — наши главные враги» и «мы не
должны объединяться с ними» 25. А через несколько
дней он сам предложил встречу с Хартингтоном, кото-
рая и состоялась 1 января 1886 г. в доме отца Хартинг-
тона — герцога Девонширского. Присутствовали также
Харкорт и Дилк. Гладстона просили срочно приехать
в Лондон, но он отказался и стал принимать коллег
лишь спустя 10 дней, и то по одному, чтобы не до-
пустить коллективного нажима.
Поведение Чемберлена и далее было непоследо-
вательным и даже трусливым. Он скрывал свои намере-
ния, не связывал себя, выжидал, вел себя необычайно
«скромно». Влияние Гладстона в партии и за ее преде-
лами все еще было настолько велико, что на открытую
конфронтацию с ним Чемберлен не решался.
Тактический расчет Гладстона был таков: при по-
мощи «пробного шара из Хауардена» дать понять
Парнеллу, что, придя к власти, он внесет билль о гом-
руле. Вместе с тем он уведомил Солсбери, что не наме-
рен свергать его правительство, если тот проведет уме-
ренный закон об ирландском самоуправлении. Сам
Гладстон, уже находясь в отставке, так объяснил при-
чины предпринятого им маневра: «Я не мог рассчиты-
вать на поддержку всех либералов, но я мог рассчиты-
вать и действительно рассчитывал на поддержку такого
их количества, которое сделает успех этой меры гаран-
тированным в том случае, если она будет предложена
торийской администрацией» 26.
Такая тактика устраивала и Чемберлена. Она от-
крывала перспективу хотя бы временного решения ир-
ландского вопроса и в то же время оставляла свободу
выбора: он мог бы голосовать за торийский билль,
если бы тот не выходил за рамки идеи «Центрального
совета», или против — если в нем будет фигурировать
ирландский парламент. Но что делать, если консерва-
торы не пожелают таскать для либералов и ирландцев
172
каштаны из огня? Если их сближение с ирландской
фракцией сменится враждой? У Гладстона был ответ:
формировать свое правительство с опорой на парнел-
литов и внести билль о гомруле. Чемберлена же этот
вариант не удовлетворял: возникло бы слишком много
трудноразрешимых вопросов. Входить или не входить в
новое, третье по счету правительство Гладстона? Мож-
но ли надеяться на достойное положение в нем теперь,
когда Позиции радикалов в результате выборов опять
ослаблены? И как быть с проблемой гомруля: ведь
Чемберлен давно связал себя заявлениями против соз-
дания независимого ирландского парламента? В таком
хаотическом состоянии находились его мысли, расчеты,
предположения. Единственный выход он видел в том,
чтобы выжидать и делать все возможное для поддержа-
ния кабинета Солсбери. Он даже обратился к Парнеллу,
как бы забыв об их острейшем конфликте и прошлых
обидах, с предложением о совместных действиях в этом
направлении.
На первой сессии новоизбранного парламента после
зачтения тронной речи Гладстон предпринял тонкий
тактический маневр. Делая вид, будто он выжидает,
пока правительство полностью раскроет свои планы, и,
«как старый парламентский волк», советуя либераль-
ным членам парламента «помалкивать», пока не насту-
пит подходящий момент 27, он распорядился негласно
предупредить их, чтобы при голосовании поправки к
«ответному» адресу, внесенной Д. Коллингсом, они
явились в полном составе 28. Иначе говоря, он отнюдь не
выжидал, он принял решение: свергнуть правительство,
но не в ходе голосования по ирландскому вопросу.
В том-то и была суть маневра, что, если бы поправка
касалась Ирландии или просто был бы внесен вотум
недоверия консервативному правительству, немалая
часть либералов (из вигской, да и из радикальной
внутрипартийной оппозиции) могла бы не поддержать
Гладстона. Раскрывая впоследствии важную сторону
своего маневра, Гладстон отмечал: «Формирование
правительства, расположенного к введению гомруля,
по всей вероятности, было невозможным» 29.
Но была еще одна сторона, о которой он предпочи-
тал умалчивать до конца своих дней. В поправке Кол-
лингса выражалось сожаление, что правительство не
намерено ничего сделать для облегчения участи трудя-
щихся, «и особенно для создания сельскохозяйственным
рабочим... возможности приобретения небольших участ-
173
ков земли или огородов на справедливых условиях» .
Эта поправка, вошедшая в историю английского парла-
мента как «поправка о трех акрах и корове», была в
канун сессии сформулирована Чемберленом и Дилком,
так что ее поддержка Гладстоном носила демонстра-
тивный характер; важный пункт «несанкционирован-
ной программы» приобретал, так сказать, официальный
статус. Дилк рассказывал с некоторым удивлением, что
на собрании бывших членов правительства Гладстона
(понятия «теневой кабинет» тогда еще не было) «в тот
же момент, когда Чемберлен зачитал нашу «поправку о
трех акрах и корове», они сразу же одобрили ее без
дискуссии» 31.
Решением получить антиправительственное боль-
шинство и свергнуть Солсбери по этой поправке Глад-
стон сковывал Чемберлена, привязывал его к себе в
столь ответственный момент: не мог же он голосовать
против собственной программной установки! Создава-
лось вообще впечатление, что в политике Гладстона
наметился сдвиг влево.
26 января при голосовании «поправки Коллингса»
Хартингтон, Гошен и еще 16 либералов правого крыла
поддержали правительство. Однако оно потерпело пора-
жение, и уже 30 января Гладстон приступил к форми-
рованию нового кабинета. И тут сразу стало ясно, что
Чемберлен попал в весьма трудное и даже унизительное
положение.
Избавившись от Хартингтона, отказавшегося, как и
другие виги, войти в правительство, Гладстон теперь
не очень нуждался в Чемберлене как противовесе пра-
вому крылу. Он даже не стал рассматривать предложе-
ние своего личного секретаря о предоставлении Чем-
берлену высокого поста канцлера казначейства32.
Вместо этого он предложил сделать его первым лордом
адмиралтейства, т. е. министром военно-морского фло-
та. Но Чемберлен отказался, попросив министерство ко-
лоний, привлекавшее всеобщее внимание в обстановке
нарастающей колониальной экспансии. Гладстон не дал
ему этого поста. Дело закончилось тем, что он получил
министерство по делам местного самоуправления. Вмес-
то самого высокого (после премьера) поста министра
финансов он согласился на самый низкий! Он, умев-
ший так настойчиво добиваться своего, привыкший
ставить свои условия, не рискнул теперь говорить в
ультимативном тоне: или один из высших постов, или
отказ от вхождения в правительство.
174
В качестве министра по делам местного самоуправ-
ления он почти тотчас после формирования правитель-
ства более непосредственно, чем другие министры,
столкнулся с важнейшей социальной проблемой — без-
работицей. В начале 1886 г. в Лондоне, а затем и в
провинции состоялись массовые митинги и демонстра-
ции безработных. Самая крупная из них имела место
8 февраля, когда ведущие ораторы из Социал-демокра-
тической федерации выступили с речами, а затем тол-
пы демонстрантов прошли по богатым кварталам горо-
да, причем примкнувшие к демонстрации люмпен-про-
летарские элементы устроили дебош, разбив окна в
аристократических клубах и разграбив несколько ма-
газинов. Эти события испугали буржуазию, и фонд
помощи безработным, который был создан при лорд-
мэре, быстро достиг 75 тыс. ф. ст. 33 Через несколько
дней движение началось и в провинции, причем в
Бирмингеме лидеры безработных организовали демон-
страцию у Хайбери — резиденции Чемберлена. Запросы
раздались и в стенах палаты общин, но Гладстон отка-
зался отвечать, заявив: «Я не имею возможности высту-
пать по этому вопросу» 34.
Даже в этой острой ситуации руководство либе-
ральной партии отказалось от каких-либо социальных
реформ, рассчитанных на ослабление бедствий рабо-
чего класса. Консерваторы же использовали обстановку
для нападок на правительство справа и основной
мишенью избрали, естественно, Чемберлена.
В эти февральские дни 1886 г. он пытался разрабо-
тать в рамках своего ведомства паллиативную меру.
«Если нужда будет нарастать,— писал он Беатрисе
Поттер,— что-то должно быть сделано, чтобы создать
рабочие места. Богатые должны платить, чтобы сохра-
нить жизнь бедным». Конкретный план его сводился к
организации общественных работ.
Беатриса выразила сомнения в эффективности этой
меры: люди, полагала она, не станут работать за скуд-
ные гроши. Ответ же Чемберлена позволяет понять его
настроения в эти решающие месяцы: «Ваше письмо
расхолаживает, но боюсь, что оно верно. Я буду про-
должать, однако, действовать так, как будто оно оши-
бочно, потому что, если мы признаем невозможность из-
лечить пороки общества, мы все опустимся ниже уровня
животных. Такая вера есть оправдание абсолютно
неограниченного эгоизма: и вот мы должны продол-
жать закатывать камень на гору, даже если он почти
175
35
определенно скатится вниз и, возможно, раздавит нас»
Ничего подобного из уст этого рационалистически мы-
слящего, сугубо делового человека прежде нельзя было
услышать. Он беспредельно пессимистичен и решает
проводить свой сугубо паллиативный план не пото-
му, что верит в успех, а из какой-то типично нонкон-
формистской жертвенности, скорее для спасения души,
чем для практических результатов.
Чемберлен не предложил какой-то законодательной
меры для помощи безработным, так как знал, что она
не встретит поддержки Гладстона и кабинета, всецело
занятых ирландским вопросом. Воспользовавшись сво-
ими административными правами, он разослал по своему
ведомству циркуляр, обязывающий «попечителей бедня-
ков» создать общественные работы с оплатой не более
2 шил. в день36. Только этим и была отмечена его
деятельность в министерстве местного самоуправления.
И его тоже интересовали не столько дела его ведомства,
сколько общеполитическая ситуация, от развязки кото-
рой зависело все его будущее.
А события развивались быстро. 13 марта Гладстон
изложил кабинету свой план гомруля, согласно которо-
му создавался ирландский парламент и Ирландия
лишалась права посылать своих представителей в*
Вестминстер. Чемберлен и Тревельян были намерены
тотчас подать в отставку, но Гладстон настоял на том,
чтобы отложить этот шаг, пока он не сможет изложить
детали плана — о гомруле, так же как о решении зе-
мельного вопроса в Ирландии. 26 марта эти детали
были преданы гласности, после чего Чемберлен и Тре-
вельян покинули заседание, на этот раз не удерживае-
мые главой правительства. Отставка состоялась.
Выход из правительства в результате расхождений
с премьер-министром вовсе не означает разрыва с парти-
ей. Бывший министр покидает «переднюю скамью»,
становится заднескамеечником, освобождается от пут,
накладываемых кабинетной солидарностью, и может
бороться за изменение политики партии, или временно
отойти от активной деятельности, или поддерживать
правительство по тем вопросам, которые не вызывают
разногласий, но вовсе не обязателен после этого переход
в другую партию. Видимо, никакого решения насчет
своего будущего поведения Чемберлен в момент отстав-
ки не имел. Но все же есть основание полагать, что
какие-то шаги в сторону своих недавних политических
противников он делал и даже до отставки.
176
Из письма Бальфура к Солсбери стало известно,
что, встретившись с Чемберленом на «мужском обеде»,
он услышал от лидера радикалов, что, поскольку тори
в меньшинстве, «только с помощью радикалов может
быть достигнуто что-нибудь существенное». Речь шла
о том, как провалить гомруль, и Чемберлен явно наме-
кал на необходимость сотрудничества (хотя пока толь-
ко в этом вопросе) при условии строжайшей тайны,
так как в случае новых выборов «одно только подозре-
ние, что радикал получит поддержку тори, уже сделает
его поражение неизбежным» 37.
Таковы были слова. А мысли шли еще дальше. Вско-
ре Гладстон должен был внести свой билль, и после
опубликования наступит голосование. В обобщенном, но,
пожалуй, несколько упрощенном виде Чемберлен спус-
тя шесть лет излагал свои раздумья о ситуации, в
которой он окажется, проголосовав против гомруля:
«Мое положение как радикала сделало бы полный союз
с консерваторами очень трудным. Было сомнительно,
что реформы, которые я пытался выдвинуть, будут
приемлемыми для них, и я могу оказаться в союзе с
партией, от которой нельзя ожидать сочувствия к тому,
что до сих пор было главной целью моей политической
жизни. Конечно, я пожертвовал бы всеми надеждами
на то, что когда-нибудь войду в правительство, в то
время как в качестве коллеги мистера Гладстона я
имел наилучшие шансы стать его преемником на посту
лидера партии» 38.
Здесь уже речь идет не только о совместной борьбе
против гомруля, а о переходе на сторону тори, опреде-
лявшемся классовым инстинктом, обострением классо-
вой борьбы, которая занимала мысли Чемберлена не
меньше, чем проблема гомруля. Не случайно в том же
разговоре с Бальфуром, посвященном целиком ирлан-
дскому вопросу, он как бы между делом сказал: «Если
нужда будет продолжаться еще три года, мы можем
оказаться en plain revolution. Я могу ошибаться, но
таков мой инстинкт» 39.
8 апреля билль о гомруле был внесен, и в тот же
день Чемберлен, объясняя свою отставку, впервые столь
четко связал понятия «радикализм» и «империализм».
Я радикал, заявил он, но это «никогда не мешало мне
придавать огромное значение имперским интересам.
Я заботился о чести, влиянии и единстве Империи, и,
поскольку я считаю, что все это сейчас в опасности, я
почувствовал себя обязанным пойти на самую большую
177
жертву, какой можно ожидать от политического деяте-
ля» 40. Имперская честь, влияние, интересы — все это
не только изложение некоего кредо, которому предстоит
вскоре если не вытеснить, то значительно потеснить
социальное реформаторство. Это еще и отражение
сложного процесса, происходившего в сознании Чембер-
лена весной 1886 г., процесса, в котором охранитель-
ная тенденция затрагивала все: социальную стабиль-
ность внутри Великобритании, укрепление ее позиций в
заморских владениях и, конечно, сохранение господства
над Ирландией. И еще это — рука, протянутая тори!
Что же касается «жертвы», перспективы лидерства,
то тут Чемберлен либо находился во власти иллюзий,
либо кривил душой. Не такое у него было сейчас поло-
жение в партии, чтобы эта перспектива была сколько-
нибудь реальной!
Наиболее важные события теперь происходили за
пределами парламента. Хартингтон возглавил группу
противников гомруля из числа правых членов парла-
мента, преимущественно вигов. Новая партийная груп-
пировка назвала себя либерально-юнионистской; в
названии подчеркивалась верность «акту об унии» с
Ирландией 1800 г., т. е. враждебность гомрулю. Ясно
было, что она проголосует вместе с консерваторами
против билля Гладстона. Но обеспечит ли это провал
билля? Подсчеты показали, что, как говорил Хартинг-
тон в парламенте, «судьба этого билля может оказаться
в зависимости от решения, которое примет мой досто-
почтенный друг (мистер Чемберлен)» 41.
Фактически это решение было уже принято: голосо-
вать против. Но кто из членов парламента последует
за лидером радикалов в ситуации, когда он будет дейст-
вовать вместе с тори и вигами? Как отнесутся к этому
радикалы на местах? Даже в самом Бирмингеме
нарастала оппозиция. Руководитель и бирмингемской
либеральной ассоциации, и Федерации либеральных
ассоциаций Шнедхорст писал Чемберлену: «Если бы не
лояльность по отношению к вам, подавляющее боль-
шинство бирмингемских либералов поддержало бы пра-
вительство» 42. Он пытался убедить Чемберлена искать
компромисс и ни в коем случае не голосовать против
Гладстона, чей авторитет в широких слоях местных ли-
бералов был по-прежнему очень велик. Именно этими
настроениями объясняется стремление Чемберлена соз-
дать видимость своей «сговорчивости», хотя курс уже
был избран им окончательно.
178
В Бирмингеме ему удалось, используя влияние всей
клики Чемберленов, Кенриков, Нетлфолдов, получить
воту?* неизменного доверия» от собрания комитета
местной либеральной ассоциации43. Но конференция
Федеоации спустя несколько дней вопреки давлению
ее платного аппарата приняла резолюцию о поддержке
Гладстона и гомруля 44. За этим последовала отставка
шести членов комитета Федерации, а вскоре и самого
ее создателя — Чемберлена. «Коукес», таким образом,
остался под контролем Гладстона, что повлияло также
на некоторых радикалов в палате общин: их будущее
избрание во многом зависело от одобрения их кандида-
тур Федерацией.
Это был очень болезненный и в практическом, и в
чисто, эмоциональном плане удар, но он не заставил
Чемберлена одуматься и изменить решение. Все дейст-
вия, направленные против этого решения, он восприни-
мал теперь как измену ему лично. «Яс горечью ду-
маю,— писал он Дилку,— о поступках тех... кто поки-
нул меня в такое время, хотя многие из них многим
обязаны мне» 45. Он не желал слушать ни Дилка, кото-
рый умолял его изменить позицию и, главное, не высту-
пать вместе с вигами, ни Шнедхорста, писавшего еще в
феврале: «Если Вы выйдете из правительства из-за
трех акров и коровы (т. е. отказа Гладстона подгото-
вить прежде всего билль о земельных отношениях.—
Л. К.), Вам придется полагаться на один тип людей;
если же Вы уйдете из-за Ирландии, Вы будете зависеть
от людей другого типа» 46. Это очень тонкое и верное
предупреждение; в первом случае Вы получите под-
держку левых, радикальных элементов, во втором —
окажетесь в союзе с консерваторами и вигами.
А Чемберлен все же «ушел из-за Ирландии» и те-
перь готовился расколоть партию «из-за Ирландии»
таким образом, чтобы повернуть не налево, создав бое-
вую радикальную партию, а направо — к тори. На
митинге либералов-юнионистов он призвал вигов и
радикалов к объединению против гомруля. 31 мая
Чемберлен пригласил оставшихся верными ему членов
парламента для принятия окончательного решения.
Лишь несколько человек колебалось, но 48 присутство-
вавших, решив голосовать против гомруля, предопреде-
лили его провал.
Сцена, разыгравшаяся в ночь на 8 июня 1886 г. в
палате общин, когда стало известно, что гомруль про-
вален 343 голосами против 313, была полна драматиз-
179
ма. Взбешенные ирландцы кричали Чемберлену:
«Иуда!», а сохранявший ледяное спокойствие Парнелл
сказал: «Вот человек, похоронивший гомруль». 93 либе-
рала голосовали против правительства своей партии,
среди них — 47 либералов-юнионистов, идущих за
Хартингтоном, и 46 сторонников Чемберлена, которых
вскоре стали называть радикалами-юнионистами.
С этого раскола начался кризис английской либе-
ральной партии, хотя не либерализма как такового:
впоследствии он нашел себе прибежище и в консерва-
тивной, и особенно в лейбористской партиях. С этого
же момента начинается и новая страница в биографии
Джозефа Чемберлена.
Зададим себе вопрос: какие же события решающим
образом повлияли на его поведение? Среди множества
обстоятельств общественного и личного характера на
первом плане окажутся не межпартийные противоречия
или внутрипартийные интриги, а в конечном счете
сдвиги, происходившие за пределами обеих буржуаз-
ных партий — в рабочем движении Великобритании.
Биографы Чемберлена ищут в его решении строго
логичный, хорошо продуманный замысел. А его не
было! Трезвый расчет с политической, нравственной и с
собственно карьерной точки зрения требовал совсем
иной линии поведения. Ни искренне отрицательное от-
ношение к гомрулю, ни крах надежд на быстрый уход
Гладстона, ни даже унижения, которым подвергал его
«великий старик», были бы явно недостаточны, чтобы
такой честолюбивый и целеустремленный человек счел
выгодным для себя отказаться от положения одного из
ведущих деятелей либеральной партии и вполне вероят-
ного наследника Гладстона в сравнительно недалеком
будущем. Ни на что подобное в рамках консервативной
партии он, конечно, рассчитывать не мог.
Названные обстоятельства, затянувшееся вдовство,
процесс Дилка и чрезмерная, без отдыха работа спо-
собствовали тому состоянию духа, в котором он прини-
мал свое роковое с точки зрения карьеры решение.
Именно в этот период классовый инстинкт толкнул
значительную часть буржуазии в сторону консерватиз-
ма, заставив ее живо отреагировать на изменившуюся
ситуацию в рабочем движении, на появление реальной
опасности буржуазному господству снизу. И Чембер-
лен, обладавший высокоразвитым чувством классового
сознания, был одним из первых государственных деяте-
лей, выразивших эту реакционную тенденцию.
180
В СТАН ОХРАНИТЕЛЕЙ
Поначалу Чемберлен пытался сблизиться с консервато-
рами, не теряя шансов на возвращение в либеральную
партию. В избирательной кампании, начавшейся сразу
после роспуска Гладстоном парламента, он сотрудничал
с консерваторами, стремясь к формированию «юнио-
нистского» большинства. Сплотить всех, кто противо-
стоит гомрулю, отбросить все прежние расхождения —
таков был главный мотив его речей, таково было обос-
нование его сближения не только с тори, но и с вигами.
Впервые в жизни Чемберлен вел агитацию, основанную
на чисто негативной программе. Четко формулируя,
против чего он выступает, оратор вовсе не говорил из-
бирателям, за что он борется. Он выступал не как
реформист хотя бы консервативного толка, а как чи-
стый охранитель, стремящийся не допустить перемен.
В этих выборах впервые участвовал вернувшийся
из Франции Остин, который, по-видимому, не мучился
угрызениями совести в связи с необходимостью высту-
пать отнюдь не с радикальных позиций. Он был и на-
долго остался лишь бледной тенью своего отца, чей ав-
торитет был для него непререкаем.
Охранители победили. Консерваторы получили 316
мест, либералы-юнионисты Хартингтона и радикалы-
юнионисты Чемберлена — 78, так что вместе они обла-
дали 394 голосами против 276 голосов оппозиции
(181 либерал и 85 ирландских националистов, теперь
уже накрепко привязанных к либеральной партии).
Вышедшие наконец из либеральной партии виги и та
часть радикалов, которая пошла за Чемберленом против
Гладстона, представляли собой и по существу, и фор-
мально различные группировки. Либерально-юнионист-
ский комитет, созданный Хартингтоном, и Националь-
ный радикальный союз, организованный Чемберленом
(секретарем его был брат Джозефа — Артур), существо-
вали еще несколько лет как отдельные объединения со
своими собственными аппаратами и финансовыми ре-
сурсами. Но в парламенте все же 78 бывших либералов
считались единой фракцией, либерально-юнионистской,
и ее лидером формально был Хартингтон. К нему и
обратился Солсбери с предложением возглавить коали-
ционный кабинет, оговорив, однако, что Чемберлена не
должно быть в правительстве. Иными словами, должно
было произойти почти полное слияние вигов с консерва-
торами, гарантировавшее правительственное большин-
181
ство. Пока же у либералов-юнионистов было выгодное
«маятниковое» положение, так как, если бы они прого-
лосовали с оппозицией, правительство пало бы.
Однако Хартингтон отказался и от премьерства, и
от участия в правительстве, понимая, что оказался бы
в полной зависимости от консерваторов. Это подорвало
бы его престиж среди тех избирателей, которые голосо-
вали за либерал-юнионистов, а Чемберлен, конечно, не
замедлил бы обвинить его в измене принципам либера-
лизма. Но этим предложением Солсбери фактический
союз между консерваторами и либерал-юниониста-
ми, включая Чемберлена, сложившийся уже в ходе из-
бирательной кампании, был закреплен.
Однако Чемберлен сохранял за собой, да и за всей
фракцией свободу рук. Он настоял на том, чтобы ему,
как и Хартингтону, было предоставлено место на перед-
ней скамье оппозиции. На протяжении шести лет — а
именно столько просуществовал избранный в 1886 г.
парламент — Чемберлен сидел на одной скамье с Глад-
стоном, будучи его самым решительным противником.
Выступая со скамьи оппозиции, он, как правило, под-
держивал правительство. Сидевший напротив него на
правительственной скамье Рандольф Черчилль, заняв-
ший в кабинете Солсбери пост министра финансов, был
ему, конечно, гораздо ближе, чем его бывшие коллеги
по правительству Гладстона.
Именно с возросшим влиянием лидера «торийской
демократии» Черчилля связывал свои надежды Чембер-
лен— надежды на «радикализацию» консервативной
партии и на возможность собственной карьеры в союзе
с ней. Но Черчилль отнюдь не был хозяином положения
в своей партии. Его быстрое возвышение вызывало
естественную антипатию в среде консервативных лиде-
ров. В декабре 1886 г. они избавились от него очень
простым способом. Когда возник обычный спор между
военными ведомствами и министром финансов по пово-
ду новых ассигнований, Черчилль пригрозил отставкой,
а Солсбери с олимпийским спокойствием принял ее.
Это была победа наиболее консервативных тори, и на-
дежды Чемберлена мгновенно рассеялись.
Не случайно вечером того же дня, когда газеты
сообщили об отставке министра финансов, Чемберлен
произнес примирительную речь, в которой поставил
вопрос о воссоединении либеральной партии. Главная
идея речи заключалась в том, что все либералы будто
бы согласны по каждому значительному пункту либе-
182
ральной политики, касающемуся Англии, Шотландии и
Уэльса. Некоторые частности в отношении Ирландии
могут быть легко урегулированы, если лидеры либера-
лов «сядут вокруг стола». О глубоких расхождениях по
коренным проблемам социальной политики Чемберлен
предпочитал не вспоминать. «Конференция круглого
стола» состоялась в январе — феврале 1887 г. Трижды
Морли в сопровождении еще двух видных деятелей ли-
беральной партии встречался с Чемберленом и Тре-
вельяном. Переговоры сопровождались взаимными оби-
дами, интригами, туманными сообщениями в прессе,
слухами, подозрениями и практически ни к чему не
привели, если не считать нового обострения отношений
между гладстонианцами (как теперь все чаще стали
называть либералов) ц либералами-юнионистами. Вре-
мя от времени Чемберлен демонстрировал свою вер-
ность «принципам либерализма», голосуя вместе с оп-
позицией против наиболее реакционных биллей. Но
при этом он придерживался правила: всегда поддержи-
вать правительство Солсбери, если возникает угроза,
что оно останется в меньшинстве.
Итак, вместе с консерваторами на выборах, но на
«передней скамье» либералов; попытка воссоединения
либеральной партии, изредка голосование против пра-
вительства, но забота о его прочности. Все больше лю-
дей понимало, что, пытаясь усидеть между двух
стульев, Чемберлен на деле все более сближался с
тори. В конце 1880-х годов он сам признался Дилку,
что «в конце концов... вступит в консервативную пар-
тию» 47.
Такова была неуклонная тенденция, пробивавшая
себе дорогу сквозь все зигзаги его метаний и хитроспле-
тения «прирожденного тактика». В основе этой тенден-
ции лежал поворот в настроениях промышленной бур-
жуазии в сторону охранительной политики, вызванный
как общей эволюцией капиталистического строя, так и
специфическими обстоятельствами, связанными с ут-
ратой Англией торгово-промышленной монополии. На-
чавшийся переход к империализму, к порождаемой им
«реакции по всей линии» 48 вызвал глубокие перемены
политического и социально-психологического характе-
ра, в частности стремление к более жестким методам
сохранения классового господства буржуазии. Это
стремление усиливалось по мере роста рабочего движе-
ния, в котором продолжались качественные сдвиги,
наметившиеся еще в начале 1880-х годов. Вслед за
183
волнениями безработных начались перемены в рабочих
организациях. Возникли новые тред-юнионы, объеди-
нявшие неквалифицированных низкооплачиваемых ра-
бочих, менее подверженных влиянию буржуазной идео-
логии. Стачки приобретали все более ожесточенный
характер, охватывали большие массы рабочих, и все
это пугало буржуазию, толкая ее то на усиленную фи-
лантропию, то на поиски «твердой руки».
Чемберлен достаточно точно уловил главную тенден-
цию своего класса, понял ее лучше и раньше многих го-
сударственных деятелей и поэтому сумел в конце кон-
цов вновь стать «героем и лидером» — но уже «лиде-
ром» самой реакционной части английской буржуазии и
«героем» люмпен-пролетарской, деклассированной
толпы, легко поддающейся самой примитивной дема-
гогии.
Произошло это не сразу. Переговоры о воссоедине-
нии либеральной партии, несмотря на их провал, а так-
же подчеркнуто «независимое» поведение Чемберлена
держали лидеров консервативной партии в постоянном
напряжении: не сговорится ли Чемберлен с Гладстоном
и не нанесут ли они совместно неожиданный удар?
Чтобы убрать его на время с парламентской арены, а
может быть, и привязать к правящей клике новыми
узами, Солсбери применил несложный маневр. Он пред-
ложил Чемберлену возглавить английскую делегацию
для переговоров по поводу конфликта между США и
Канадой из-за размежевания зон для рыбной ловли в
прибрежных водах. Проведение таких переговоров не
могло, даже в случае успеха, принести большие полити-
ческие дивиденды, а в случае провала престиж Чембер-
лена, конечно, пострадал бы.
Чемберлен понимал это, но предложение принял.
Он был не прочь временно отключиться от атмосферы
Вестминстера, где каждый шаг либо обострял отноше-
ния с правительством, либо еще больше отдалял от
прежних коллег и друзей. Итак, с ноября 1887 по фев-
раль 1888 г. Чемберлен вел в Вашингтоне трудные
переговоры, которые в конце концов завершились под-
писанием протокола.
Визит в США многое изменил в умонастроении Чем-
берлена, а затем и во всей его жизни. За ним охоти-
лись репортеры, он выступал с речами, его принимал
в Белом доме президент Кливленд. Дружественные
чувства, выражавшиеся американскими политиками,
деятелями культуры, просто светскими людьми, поезд-
184
ки по стране, приемы, пикники сняли то нервное напря-
жение, в котором он жил уже много лет. Он все больше
ощущал свою принадлежность к привилегированной
верхушке общества, почувствовал вкус к ее образу
жизни, проникался ее системой ценностей.
Эта поездка как бы завершила проходивший в нем
исподволь процесс: от нонконформистского презрения к
роскоши, от психологии «служения» уже ничего не ос-
талось^ и все большее место стало занимать стремле-
ние к светскому времяпрепровождению, пользованию
благами, которые дают высокое общественное поло-
жение и богатство. После возвращения из Америки он
все чаще проводит время в высшем свете, и карикату-
ристы немало потешались над странным пристрастием
бывшего радикала, «Джека Кеда», демократа к общест-
ву герцогинь.
С точки зрения эволюции личности Чемберлена
очень показателен поступок, совершенный им весной
1888 г., когда правительство от имени королевы пред-
ложило наградить его орденом Подвязки за проведен-
ную в США работу. Само это предложение было шагом
по «приручению» Чемберлена. Но он отказался, попро-
сив взамен... фотографию Виктории с ее автографом.
Это он-то, «красный республиканец», с иронией отзы-
вавшийся о дворцовом этикете, смотревший на монар-
хию как на анахронизм! Этот верноподданнический
шаг был прежде всего тактическим ходом, рассчитан-
ным на то, чтобы одним ударом покончить с давней
антипатией к нему двора и самой королевы. Виктория
удовлетворила его просьбу, и вскоре Чемберлен стал
одним из тех государственных деятелей, к которым она
особенно благоволила.
Во время пребывания в США произошло еще одно
событие, решающим образом повлиявшее на жизненный
тонус Чемберлена. На приеме в английском посольстве,
устроенном в его честь, он познакомился с двадцати-
трехлетней дочерью военного министра Эндикота Мэри,
которая, как он неоднократно говорил друзьям, как
будто сошла с портрета Рейнольдса или Гейнсборо.
Любовь вспыхнула почти мгновенно и тем сильнее
захватила пятидесятидвухлетнего Джозефа. И первая
его жена Гариет, и вторая жена Флоренс принадлежа-
ли к той среде бирмингемских унитариев, в которой
проходила его молодость; в этих браках преобладало
взаимное уважение, чувство долга, совместное выпол-
нение неких предначертаний. Таково было впитанное с
185
молоком матери нонконформистское представление о
любви и браке. После трагического конца обоих браков
в жизни Чемберлена не было женщины, занимавшей
его мысли и чувства, вплоть до кратковременного рома-
на с Беатрисой Поттер. Но и здесь были с его стороны
уважение, интерес к необычной личности, трезвые рас-
суждения (такая ли жена ему нужна?), все что угодно,
но только не любовь, не праздник.
А с Мэри — веселой, непринужденной — был имен-
но праздник. В ее обществе он был остроумен, не чувст-
вовал груза лет, и она увлеклась человеком старше
себя почти на тридцать лет, не ощущая этой разницы.
Перед его отъездом они были помолвлены, а в конце
1888 г. Чемберлен вновь приехал в Вашингтон, чтобы
после свадьбы увезти молодую жену в Англию. Он не
искал жену, он просто нашел ее, и нашел именно то,
что ему было нужно: женщину, которую он любил, ко-
торая не претендовала на собственную политическую
или интеллектуальную позицию и в то же время была
вполне способна разделить его политические интересы,
появляться рядом с ним на митингах и, конечно, вести
дом. Даже в письмах, которые он писал невесте из
Лондона на протяжении полугодовой разлуки, Чембер-
лен сообщал ей о ситуации в парламенте, в Бирминге-
ме, в имперских делах, об интригах гладстонианцев, о
планах Хартингтона, о реорганизации либерал-юнио-
нистской ассоциации и т. д. Он вводил ее в курс ан-
глийской политической жизни, готовя к амплуа жены
государственного деятеля, не забывая упомянуть о
том, что Солсбери приглашал его на обед, что палата
общин встретила его, Чемберлена, появление аплодис-
ментами, что одной своей речью он «спас правительст-
во», а другая имела невиданный успех,— по-юношески
влюбленный 50-летний мужчина хвастал, как маль-
чишка.
В стиле его жизни произошли и другие перемены.
Он позволял себе проводить часть времени в празд-
ности, сближаясь с семьей, и особенно со старшим
сыном. О< гин только что возвратился из Германии, где
он находился с февраля 1887 г. В течение целого года
он изучал эту страну, посещал рейхстаг и прусский
ландтаг, слушал в университете лекции известного ис-
торика Трейчке, общался с сыном Бисмарка Гербертом,
а однажды даже обедал у самого «железного канцле-
ра» и сумел понравиться ему, хотя тот и сожалел, что
«этот молодой Чемберлен плохо пьет» 49. Может быть,
186
это и случайность, но все-таки знаменательно, что,
когда Джозеф Чемберлен стоял на крайне левом флан-
ге английских буржуазных политиков, Остин изучал
жизнь республиканской Франции и общался с людьми
типа Клемансо, а теперь, когда его отец, все еще сидя
между двух стульев, все больше сближался с консерва-
торами, Остин оказался в совсем ином окружении.
Джозеф и Остин теперь подолгу общались. «Я на-
чинаю думать, что он полностью превзойдет меня, и я
очень горжусь им»,— писал Чемберлен-старший о
сыне. А когда Джозеф привез Мэри, у нее установились
очень дружественные отношения с Остином, как и с
Беатрисой, которые были намного старше своей обая-
тельной мачехи. У нее хватило такта так повести себя
с детьми мужа, чтобы ничем не омрачать жизнь семьи,
в которую она вошла быстро и естественно. В Бирмин-
геме весь клан торжественно принимал новобрачных, а
на обеденном столе одного из братьев были помещены
рядом Юнион Джек и американский звездный флаг.
На торжественном приеме в ратуше Чемберлен, отве-
чая на приветствия, не без юмора сказал: «Я сделал
все, что в моих силах, чтобы способствовать дружбе
между двумя странами» 50. Мэри была хорошо приня-
та и в лондонском свете, понравилась королеве, и все
более тесными становились контакты Чемберленов с
аристократическим обществом. И хотя политическая
ориентация Чемберлена определялась более глубокими
причинами, чем его стиль жизни и светские пристра-
стия, роль этого фактора тоже не следует игнориро-
вать. Для того чтобы публично заявить, что он «теперь
не желает воссоединения (с либеральной партией.—
Л. К.) и не стремится к нему», надо было ощущать
себя человеком другого круга, и не только в партийно-
политическом смысле, но и во всем образе жизни.
Это заявление было сделано на завтраке в честь
Солсбери, который давался премьер-министру бирмин-
гемскими юнионистами в конце 1891 г. Чемберлен
произнес тост за «дело юнионистов», что теперь уже
трактовалось им шире, чем только защита унии с Ир-
ландией, сопротивление гомрулю. В течение нескольких
лет он работал над тем, чтобы понятие «юнионизм» не
воспринималось как синоним консерватизма или тем
более торизма. Помимо чисто формального различия
(ведь юнионистами называли себя и консерваторы, и
либералы-юнионисты) эти понятия не совпадают и по-
тому, что с консерватизмом ассоциируется полити-
187
ческая реакция и во всяком случае отказ от существен-
ных реформ, а юнионизм, включающий выходцев из
либеральной партии, которые порвали, по Чемберлену,
с либерализмом, проводит значительные политические
и социальные реформы. Это была не только демагогия.
Чемберлен действительно стремился «переучить» руко-
водство консервативной партии, убедить его в необхо-
димости реформ. Здесь его личные, карьерные интере-
сы полностью совпадали с объективными задачами,
стоявшими перед английской буржуазией в обстановке
обострения классовой борьбы.
И он убеждал, интриговал, иногда угрожал и нередко
добивался немаловажных уступок со стороны прави-
тельства. В 1888 г. прошел билль о создании советов
графств — органов самоуправления на уровне крупных
территориальных единиц. Чемберлен еще раньше вы-
двинул проект организации местного самоуправления на
уровне округов и приходов. Солсбери на это не пошел,
не желая подрывать господство крупных землевладель-
цев на местах. Не удалось Чемберлену убедить
правительство передать полицию под контроль советов
графств. Но одной принципиальной уступки он добил-
ся: советы графств избирались на основе демократиче-
ского избирательного права, хотя и не всеобщего. «Мы
в значительной мере приняли ваши взгляды»,— писал
по этому поводу Солсбери.
Такова была важнейшая политическая реформа,
прошедшая при втором правительстве Солсбери. Но
были и реформы социального характера, среди которых
наибольшее значение имело введение в 1891 г. бесплат-
ного начального образования. Это был старый чем-
берленовский лозунг, фигурировавший еще во времена
Национальной лиги образования и, конечно, в несанк-
ционированной программе. И вот теперь его осуществи-
ли; при этом Бальфур, проводивший билль через пала-
ту общин, обеспечил и даже укрепил позиции англикан-
ской церкви, так как государственные субсидии шли на
находящиеся под ее, а не государственным контролем
школы. Иначе говоря, школа не отделялась от церкви,
которая в свою очередь не была отделена от государст-
ва. Но в предварительных переговорах, а затем и в пуб-
личных выступлениях Чемберлен поддержал в порядке
компромисса эти реакционные статьи билля, чем не-
мало разочаровал своих старых друзей-нонконформис-
тов. Но он считал, что добился главного: освобождения
родителей от платы за обучение детей.
188
Эти и другие реформы давали Чемберлену основа-
ния утверждать, что юнионистский альянс обеспечи-
вает больше возможностей для прогрессивного законо-
дательства, чем пребывание у власти либералов. Но он
хотел идти дальше и уверял Солсбери, что приближаю-
щиеся выборы будут проиграны, если юнионисты не
выдвинут широкой программы реформ, в том числе, и
даже в первую очередь, таких, в которых непосредст-
венно заинтересован рабочий класс. Его давление было
тем более эффективным, что он на рубеже 1891—
1892 гг. стал официальным лидером всех либералов-
юнионистов в палате общин (а не только радикалов-
юнионистов), так как Хартингтон после смерти отца
унаследовал титул герцога Девонширского и перешел в
палату лордов. Практически это означало, что Чембер-
лен стал лидером партии, обладающей маятниковым по-
ложением, и считаться с ним правительству приходи-
лось еще больше.
Укрепляя свои позиции в юнионистском лагере, Чем-
берлен все чаще применял понятие «прогрессивный
юнионизм», имея в виду не столько свою фракцию ли-
бералов-юнионистов, сколько тех деятелей в обеих пар-
тиях правительственного большинства, которые под-
держивали политику реформ. В течение 1891 —1892 гг.
он выдвинул ряд требований, ориентированных почти
исключительно на повышение уровня жизни рабочих, а
затем обобщил их в статье «Рабочий вопрос». Это был
по существу манифест «прогрессивного юнионизма».
Среди восьми пунктов этой программы реформ наибо-
лее важными были: сокращение рабочего дня для шах-
теров и рабочих других «опасных профессий»; созда-
ние арбитражных трибуналов для рассмотрения споров
между тред-юнионами и предпринимателями; компенса-
ция рабочих и их семей при ранении или смерти вслед-
ствие несчастного случая на производстве; введение
пенсий по старости 51.
Ни в одном из этих требований Чемберлен не был
оригинален. Не он выдвигал их, а либо рабочие орга-
низации, либо отдельные буржуазные интеллигенты,
искавшие пути смягчения классовых антагонизмов.
Подхватывая их, включаясь в агитацию за их проведе-
ние, сводя их в единую программу, Чемберлен стано-
вился на почву «практической политики», а это озна-
чало: крайне ограничивал ту или иную меру. В рабочем
движении, например, получил массовую поддержку ло-
зунг 8-часового рабочего дня, Чемберлен же сводил его
189
только к ограничению рабочего времени в некоторых
отраслях промышленности. Размер пенсий по старости
предлагался всего в 5 шил. в неделю, что было значи-
тельно ниже прожиточного минимума; пенсии должны
были выплачиваться только с 65 лет — возраст, которо-
го трудящиеся редко достигали.
И все-таки это была программа социальных реформ.
Причем Чемберлен считал главным противником в
борьбе за них свою бывшую партию. С тори же, как он
надеялся, можно будет договориться; не случайно в упо-
мянутой статье вслед за ранее бытовавшим понятием
«прогрессивный юнионизм» появилось новое — «про-
грессивный консерватизм». В избирательной кампании
1892 г. консерваторы и либералы-юнионисты выступа-
ли в таком тесном союзе, что их раздельное существо-
вание многим казалось совершенно неоправданным.
С этой точки зрения весьма показательна история
прихода в парламент Остина Чемберлена. После воз-
вращения из Германии он включился в политическую
борьбу, выступая по существу в качестве адъютанта
отца. Постепенно накапливая опыт публичных выступ-
лений, участвуя в подготовке речей Джозефа, он го-
товился к самостоятельной политической роли. Подго-
товка его в самом деле была незаурядной: Кембридж,
Франция, Германия и, главное,— отцовская полити-
ческая школа! Теперь надо было найти избирательный
округ, где успех был бы гарантирован. Для этого не
пришлось ждать всеобщих выборов. Освободилось мес-
то члена парламента от Восточного Уорстшира, непода-
леку от Бирмингема, и местные либералы-юнионисты
готовы были выдвинуть кандидатуру Остина. Для этого,
однако, надо было получить поддержку и местной кон-
сервативной ассоциации, без санкции которой никаких
шансов у него быть не могло.
Но местные консерваторы требовали от него обяза-
тельства «не голосовать по резолюциям в пользу отде-
ления церкви от государства». «Я,— ответил Остин,—
поддерживаю отделение церкви от государства, которое,
по моему мнению, даже укрепит положение церкви. Но,
учитывая нынешнюю политическую ситуацию и необ-
ходимость сохранения юнионистского альянса, я не
колеблясь заявляю, что не буду голосовать по этому
вопросу и вообще по любому вопросу, который под-
вергнет опасности существование или политику юнио-
нистского правительства... дальше этого обязательства
я пойти не могу». В конце ответного письма он призы-
190
вает проявить такой же «дух соглашения, какой прояв-
ляют наши лидеры в парламенте». Этот «дух соглаше-
ния», однако, был проявлен лишь после прямого нажима
на местных тори со стороны Бальфура. После этого
Остин был избран сначала на частичных, а затем и на
всеобщих выборах 1892 г. С тех пор до 1910 г. никто не
решался выставить свою кандидатуру против него, и
Остин автоматически объявлялся избранным.
В целом выборы выиграли либералы, но получили
(вместе с ирландской фракцией) перевес над либерала-
ми-юнионистами и консерваторами всего в 40 мест.
Гладстон рассчитывал на «трехзначное» большинство,
как он сам говорил 52, но этого не произошло, несмотря
на то что была выдвинута широкая программа полити-
ческих и социальных реформ, принятая на съезде
Федерации либеральных ассоциаций в Ньюкэстле в
1891 г. Кстати, когда Чемберлен писал свой «Рабочий
вопрос», он в известной мере обкрадывал программу
своих противников.
Слишком скромный успех либералов на выборах
многие, в том числе сам Гладстон, объясняли разладом
в партии ирландских гомрулеров и влиянием того скан-
дала, который разыгрался в 1890 г. в связи с бракораз-
водным процессом супругов О’Ши. Ведь соответчиком
по этому делу выступал Парнелл, и его очевидная
«виновность» сделала неизбежным конец карьеры
«некоронованного короля Ирландии». В том, чтобы
свалить Парнелла и внести смятение в ряды гомрулеров,
были заинтересованы многие — и католический клир в
Ирландии, и английские лендлорды, и тори, и Джозеф
Чемберлен. Его роль в этом нечистом деле в полной мере
установить трудно. Но, судя по письмам Чемберлена к
О’Ши, он вел себя отнюдь не «по-джентльменски».
Незначительного большинства, которое получили
либералы и их союз ники-парнелл иты, было, по словам
Гладстона, достаточно для формирования правительст-
ва, но слишком мало, чтобы успешно повести борьбу за
гомруль. Тем не менее победа либералов, целиком зави-
симых от гомрулеров, способствовала еще более тесно-
му сплочению консерваторов и либералов-юнионистов.
Если в предыдущем парламенте Чемберлен сидел на
«передней скамье» оппозиции вместе с Гладстоном, то
теперь, когда либеральные лидеры заняли переднюю
правительственную скамью, даже этот чисто формаль-
ный символ его принадлежности к либеральному лаге-
рю отпал. Либералы-юнионисты хотели бы сесть на
191
скамьи оппозиции вместе с консерваторами, но места
для них не нашлось, так как ирландцы не пожелали
переходить на правительственную сторону, подчерки-
вая свою независимость от правящей партии. Чембер-
лен и 46 его сторонников остались на той же стороне,
что и правительство, но разместились под проходом,
чтобы отделить себя от либералов.
Несмотря на сохранение у либералов-юнионистов
отдельной фракции и партийного аппарата, процесс
перехода Чемберлена в новый лагерь теперь полностью
завершился. Собственно, именно для оправдания этого
шага и защиты от обвинений в измене он и написал в
течение 1891—1892 гг. свой «Политический мему ар» 53.
Надо создать национальную партию, говорил он не-
сколько позже в одном из консервативных клубов, по-
скольку только она сможет решить проблемы «положе-
ния бедных, распределения богатства, отношений меж-
ду капиталом и трудом» и «защитить наши интересы
в связи с международными делами» 54.
Едва ли не впервые в этой речи столь четко прозву-
чала мысль о связи между внутренними реформами и
укреплением могущества Британской империи, появи-
лись, иными словами, первые признаки социал-импе-
риализма, который станет главной социально-полити-
ческой доктриной Чемберлена на следующем, и послед-
нем, этапе его политической эволюции. Он остается,
конечно, реформистом, но превращается в типичного
сторонника консервативного реформизма. И голос охра-
нителя, противника радикальных перемен и радикализ-
ма как такового звучит в следующей ворчливой ламен-
тации: «Перед вами Ирландская партия, которая хочет
разрушить унию; перед вами люди Уэльса, желающие
подрезать корни древней церкви; перед вами радикалы,
которые стремятся упразднить вторую палату» 55.
Враг уже теперь — не социальное неравенство, при-
вилегии, господство англиканской церкви, монархия, па-
лата лордов, империалистическая внешняя политика!
Враги те, кто хотят все это разрушить,— так радикаль-
но порвал Джозеф Чемберлен со своим былым радика-
лизмом.
ГЛАВА 7
СТРОИТЕЛЬ ИМПЕРИИ
ПОД ФЛАГОМ КОНСЕРВАТИВНОГО РЕФОРМИЗМА
Если в 1886—1892 гг., когда страной правило
второе правительство Солсбери, между либе-
ралами-юнионистами и консерваторами
происходило постепенное сближение, то в
1892—1895 гг., когда те и другие оказались
в оппозиции, две неравные ветви юнионист-
ского дерева переплелись столь тесно, что «человек с
улицы» перестал их различать. Сохраняя организа-
ционную самостоятельность своей фракции, Чемберлен
и сам стремился теперь подчеркнуть то, что скреп-
ляет «юнионистский альянс». «Он представляет,—-
говорил бывший лидер радикалов,— с достаточной точ-
ностью имперский инстинкт, и практический здравый
смысл, и стремление к разумным, но не революцион-
ным реформам,— все, что является важнейшими чер-
тами британской расы».
Едва ли не каждое слово в этой декларации отра-
жает сдвиги во взглядах Чемберлена, в его подходе к
насущным проблемам политической жизни. К «здраво-
му смыслу» он апеллировал и раньше, но до перехода
на новые позиции этот здравый смысл требовал ради-
кальных или, на языке Чемберлена, «революционных»
реформ; теперь же подчеркивался «нереволюционный»
характер реформ. Это и была самая общая формула
консервативного реформизма, к которому он сам те-
перь пришел и который старался навязать своим
старшим партнерам-консерваторам. А вот «имперский
инстинкт» им навязывать не приходилось; в этом он
сам скорее становился учеником, воспринимающим
традиции Питта и Дизраэли.
«Империя» и «раса»—таковы главные слова,
слова-лозунги, занявшие теперь ведущее место в его
лексиконе. Консервативный реформизм и империалис-
тическая ориентация во внешней и колониальной по-
литике недолго существовали врозь. Вскоре Чемберлен,
отстаивая курс на расширение империи и ее развитие,
скажет: «Только в этой политике развития я вижу воз-
можность решить те великие социальные проблемы,
которые нас окружают». Так органически сливались
7—1502	193
воедино две линии чемберленовской политической док-
трины и практической политики, образуя социал-им-
периализм — одну из наиболее распространенных на
рубеже веков и в начале XX в. разновидностей охра-
нительной политики господствующего класса.
Но для того, чтобы проводить эту политику, надо
прежде всего получить реальные рычаги управления.
И тут перед Чемберленом встали две проблемы: как
побыстрее свалить либеральное правительство и до-
биться победы на выборах для юнионистского альянса,
а также как гарантировать собственное положение в
будущем юнионистском правительстве. Не было ведь
никакой гарантии, что Солсбери предложит ему, как и
другим лидерам либералов-юнионистов, министерские
посты. Единственное средство обеспечить себе место в
кабинете — это завоевать популярность в консерватив-
ных кругах, отстаивая общие интересы юнионизма,
сделаться необходимым консервативному руководству
благодаря эффективной парламентской тактике, искус-
ству полемиста, а главное — влиянию на массовую
аудиторию. Свою борьбу против правительства Глад-
стона он вел с такой энергией, с таким ожесточением,
сарказмом, что не оставалось сомнения — у Чембер-
лена появился новый, чисто личный импульс для этой
кампании против бывших коллег по партии.
Лучшей почвой для демонстрации бойцовских ка-
честв была борьба по ирландскому вопросу. Именно
совместное с консерваторами сопротивление гомрулю
цементировало этот альянс. И Чемберлен сумел воз-
главить борьбу против билля о гомруле, который Глад-
стон внес в начале первой сессии нового парламента
(13 февраля 1893 г.), всячески подчеркивая «имперс-
кий» аспект этой проблемы. Весной 1893 г. Чемберлен
опубликовал статью под броским названием «Билль
для ослабления Великобритании». Он обвинял Глад-
стона и Морли в «нежелании принять на себя все тя-
готы и обязательства империи». Выступая против со-
хранения колоний и расширения империи, они хотят
заставить забыть о «величайшей и в высшей степени
успешной цивилизаторской работе» К «империи» и
«расе», таким образом, добавлялся еще один лозунг —
«цивилизаторская миссия»!
Главная битва разыгралась, однако, не в прессе,
а в парламенте. Поскольку Солсбери находился в па-
лате лордов, консервативную фракцию в палате об-
щин возглавлял А. Бальфур, ставший влиятельным
194
деятелем своей партии. Этот изысканный представитель
аристократического клана Сесилей отличался от боль-
шинства деятелей и своей, и либеральной партии под-
черкнутым интеллектуализмом. Он был автором нес-
кольких философских книг, интересовался проблемами
этики и гносеологии и никогда не читал газет. По сло-
вам Д. Маккарти, Бальфур «имел внешность и манеры
вдумчивого исследователя и ассоциировался скорее с
библиотекой колледжа и профессорской кафедрой,
чем с грубыми обычаями палаты общин. Казалось, что
он пришел из мира другого мышления и чувствова-
ния в это нетерпеливое, неистовое и временами ско-
рее буйное политическое собрание» 2. Все это не меша-
ло ему быть вполне реалистически мыслящим поли-
тиком, а на посту министра по делам Ирландии, ко-
торый он занимал во втором кабинете Солсбери, даже
заслужить прозвище «кровавого Бальфура».
Но повседневные ожесточенные парламентские
схватки были явно не для него. Опытный и внима-
тельный парламентский корреспондент Люси писал:
«Мистер Бальфур был номинальным лидером оппози-
ции; мистер Чемберлен разработал план кампании и
лично вел решающие атаки на окопы противника.
Мистер Бальфур царствовал, мистер Чемберлен управ-
лял» 3.
Действительно, Чемберлен взвалил на себя миссию
борьбы с гомрулем, вылившуюся в повседневную по-
лемику с таким могучим и авторитетным противником,
как Гладстон. «Это была действительно битва тита-
нов» 4,— вспоминал через сорок лет Остин. Понимая,
что билль в палате общин все равно пройдет, так как
у правительства есть гарантированное большинство,
учитывая, что он столь же безусловно будет отвергнут
палатой лордов, Чемберлен пытался максимально затя-
нуть обсуждение, чтобы лишить либеральный кабинет
возможности внести другие законопроекты, обещанные
в тронной речи. А это означало обструкцию, и Чем-
берлен проявил здесь не меньшее мастерство, чем
Парнелл за 15 лет до него. Он всячески накалял ат-
мосферу и всем своим поведением давал понять, что
в его лице консерваторы получили сильного, не оста-
навливающегося ни перед чем союзника.
Какова же была тактика Гладстона в этой «битве
титанов»? Ведь и он знал, что палата лордов не про-
пустит билль; почему же он с такой настойчивостью
и неутомимостью отстаивал один параграф за другим?
7*
19'
По настоянию Чемберлена по каждому, даже самому
мелкому пункту проводилось голосование, и Гладстона,
похоже, это устраивало. Чемберлен даже подозревал,
что в какой-то мере «великий старик» был заинтере-
сован в обструкции, так как она мешала внесению
биллей «социалистического характера» и в то же вре-
мя снимала с либералов ответственность за это: вино-
ваты, дескать, те, кто проводит обструкцию и занимает
время палаты пустыми словопрениями 5.
Предположение не лишено оснований, поскольку в
либеральной партии сильны были трения между ее
ослабевшим радикальным крылом, приобретавшим в
это время значительное влияние империалистическим
крылом и «центром», причем одним из важных пред-
метов спора было как раз социальное законодатель-
ство. Это, кстати, учитывал и Чемберлен, разжигая
страсти и играя на внутрипартийных противоречиях.
Но все же основной, стратегический план Гладстона
был рассчитан на то, чтобы билль о гомруле прошел
все стадии и был принят в палате общин в 1893 г.
После его провала в палате лордов предполагалось
«обращение к народу», т. е. роспуск парламента, но
уже не по вопросу о гомруле, а о статусе палаты лор-
дов. Старый радикальный лозунг реформы верхней
палаты или даже ликвидации ее стал бы официаль-
ной программной установкой либеральной партии на
всеобщих выборах.
Поэтому, как ни искусна и яростна была обструк-
ция, правительство прекратило ее, использовав право
на «гильотину» (прекращение прений), введенное ранее
для борьбы с обструкцией Парнелла. Но на прямую
схватку с палатой лордов оно не решилось, понимая,
что избиратели вряд ли проголосуют за ограничение
прав палаты лордов на том основании, что она не
утвердила гомруль. Правительство подготовило нес-
колько биллей прогрессивного характера, хотя и не
выходящих за рамки «нереволюционных» реформ.
Билль об ответственности предпринимателей устанав-
ливал в некоторых отраслях промышленности обязан-
ность хозяина предприятия выплачивать рабочему,
получившему производственную травму по вине фир-
мы, определенную компенсацию (или членам семьи,
если кормилец погиб). Однако палата лордов внесла в
этот билль столько поправок, что свела его по сущест-
ву на нет. Так обстояло дело с социальной реформой.
Одновременно через парламент проходила важная по-
196
литическая реформа: создание демократически изби-
раемых советов приходов, т. е. низших административ-
ных единиц. И здесь лорды были верны себе, исказив
своими «поправками» билль до неузнаваемости.
Ф. Энгельс, характеризуя политическую ситуацию в
Англии, писал, что консерваторы «превращали парла-
мент в настоящий фарс под тем предлогом, что надо
покончить с гомрулем; они буквально издевались над
терпеливо все переносившими либералами...» 6. В этом
«издевательстве» решающая роль принадлежала, ко-
нечно, Чемберлену. «Либералы,— подчеркивал Ф. Эн-
гельс,— могут удержаться только ценой новых полити-
ческих и социальных уступок рабочим, но на это у
них не хватает мужества...» 7 Гладстон, правда, пред-
ложил пойти на выборы под флагом борьбы за созда-
ние советов приходов, но кабинет его не поддержал.
В марте 1894 г. Гладстон ушел в отставку. Премь-
ером и лидером партии стал лорд Розбери, что еще
больше подорвало позиции либералов. Они как будто
готовятся к борьбе с палатой лордов, а их лидер —
сам член верхней палаты. Дальнейшую тактику борь-
бы с ней Харкорт, второй претендент на лидерство,
определил до ухода Гладстона. Надо принимать как
можно больше прогрессивных биллей и посылать их
в палату лордов. Пусть она отвергает их, «пусть это
пропитывает сознание народа», «когда же чаша пере-
полнится, парламент будет распущен, и народ скажет
свое слово» 8.
По поводу этой тактики в парламенте разгорелась
дискуссия, в ходе которой Чемберлен произнес одну
из лучших своих парламентских речей. Начал он эту
речь в совершенно серьезном, деловом тоне: «Мы хо-
тим бросить вызов всей парламентской тактике пра-
вительства. И особенно мы отвергаем это новейшее
изобретение, известное как наполнение чаши и заклю-
чающееся в растрате времени палаты на дискуссию по
поводу множества биллей, прохождение которых не
предполагается». Затем резко меняет тон. Об этом
правительстве напишут вскоре, что, «хотя оно забыло,
как управлять, оно не научилось подавать в отставку».
Выдвинув лозунг «Долой палату лордов!», правитель-
ство поступило, как директор театра после провала
новой пьесы (имеется в виду гомруль): «он выбирает
какую-нибудь классическую драму, какую-либо по-
пулярную пьесу».
Затем Чемберлен перешел к конкретным лицам.
197
Пытаясь стравить двух самых влиятельных членов
правительства — премьера Розбери и министра фи-
нансов Харкорта, он сыпал соль на раны одного, из-
девался над ограниченными способностями другого,
обнажал внутренний разлад среди либералов и пред-
рекал скорое падение их правительства9. Публицист
А. Герберт, очень низко оценивавший современных ему
политических деятелей, признавал в Чемберлене «лич-
ность» и отмечал «твердость характера, боевой дух,
способность презирать, силу ненавидеть» 10.
Всем этим качествам Чемберлен позволял прорвать-
ся наружу, как только выходил на трибуну. «Я все
еще вижу,— писал Эмери через полвека,— его щего-
леватую, безупречно одетую фигуру, с орхидеей в
петлице сюртука, с приглаженными волосами, монок-
лем, агрессивно выступающим носом, как у Питта-
младшего,— с внезапными драматическими жестами,
и слышу язвительные фразы, произносимые его вибри-
рующим голосом с таким совершенным ораторским
искусством. Было нечто почти демоническое в нем...» 11
Но особенно ценное свидетельство принадлежит
Ч. Дилку. Вернувшись после выборов 1892 г. в парла-
мент, он записал в дневнике: «По возвращении в па-
лату общин я нашел полемическое мастерство Чембер-
лена изумительным, но, хотя его полемические приемы
улучшились, они... уже не несли в себе глубокой убеж-
денности» 12. Пока Чемберлен выступал от имени де-
мократической массы против привилегий знати или
«крайностей» эксплуатации, его пафос был искренним,
наступательный тон — внутренне оправданным, ирония
и сарказм — направленными против тех, кто препят-
ствовал прогрессу, т. е. была та самая «глубокая
убежденность», которой теперь хорошо знавший его
слушатель не обнаружил. И это не удивительно: борь-
ба между консервативным реформизмом, на позиции
которого перешел Чемберлен, и реформизмом либераль-
ным, с которым он теперь вступал в конфронтацию,
не носила столь принципиального характера и не могла
вызвать столь же искреннего и, так сказать, социально
детерминированного пафоса, каким отличались речи
Чемберлена-радикала. Его возросшее мастерство ис-
пользовалось теперь не для борьбы за прогрессивные,
хоть и ограниченные преобразования, а для борьбы за
власть, за личное возвышение.
Особую ожесточенность выступлений Чемберлена в
середине 1890-х годов можно объяснить в известной
198
мере некоторыми сугубо частными обстоятельствами.
Правда, со времени женитьбы на Мэри он обрел до-
машний мир и покой, хотя, конечно, и в этом браке
были свои проблемы. Но в целом брак был счастли-
вым и, как писал однажды Чемберлен, способствовал
его сближению с детьми 13. Остином он продолжал
гордиться. Первая речь его старшего сына в палате
общин была принята хорошо, и Гладстон писал коро-
леве, что Остин «показал себя человеком, на которого
можно с полным основанием возлагать высокие поли-
тические надежды». Премьер-министр похвалил эту
речь также в парламенте, адресуя свои поздравления
и Джозефу. Хотя все это происходило в разгар «битвы
титанов», Чемберлен был тронут. Карьера сына начи-
налась хорошо. Накапливался опыт парламентской дея-
тельности, в том числе и закулисной, так как Остин
сразу занял пост младшего секретаря (Whip) либе-
рал-юнионистской фракции. Вместе с тем он начал
создавать и собственный капитал, став одним из ди-
ректоров «Африканского банка».
Иначе обстояло дело с Невиллом, который пережил
в эти годы тяжелую драму, оставившую след на всю
жизнь. В возрасте 22 лет он оказался оторванным не
только от привычного окружения, от Хайбери, от Бир-
мингема, но даже от Англии. И до этого его жизнь
была нелегкой. С отцом близости не было, поскольку
Джозеф не часто уделял время детям после смерти
Флоренс в 1875 г., когда Невиллу было шесть лет.
В Рэгби, куда он поступил в 1882 г., он чувствовал
себя неуютно, был застенчив, не пользовался популяр-
ностью среди сверстников. В эти годы развилась его
любовь к музыке, чтению, появилось хобби, сохранив-
шееся до конца дней,— изучение птиц. Дома, среди
многочисленной родни, он несколько расковывался, но
отс утствие материнской ласки в детстве и отрочестве
все же сказалось на его характере. Он был дружен
со старшей сестрой Беатрисой, которая в какой-то
мере заменяла ему мать, и младшими сестрами, ко-
торым с момента окончательного отъезда из Бирмин-
гема в 1916 г. и до смерти в 1940 г. еженедельно по-
сылал подробные письма, ставшие ценнейшим мате-
риалом для биографов.
В этом человеке уже в начале жизненного пути
было заложено так много противоречивых качеств, что
дальнейшие обстоятельства и влияния могли способ-
ствовать развитию его личности либо в одном, либо
199
в другом направлении. В самом деле, отвращение к
политике и где-то в глубине души вынашиваемое
честолюбие, замкнутость, почти враждебность в поведе-
нии (кроме самых близких людей) и какая-то лири-
ческая нотка в его отношении к сестрам, музыкаль-
ность и полное отсутствие чувства ритма в устной и
письменной речи...
После возвращения из Рэгби 16-летний юноша, ко-
торого отец предназначал для бизнеса, поступил в тех-
нический колледж в Бирмингеме, где изучал некоторые
технические науки и проблемы торговли. Университета
ему не предложили, студенческой вольницы он не
испытал,— все привязывало его к образу жизни бир-
мингемской торгово-промышленной элиты. Он должен
был стать дельцом, образованным, культурным, но все
же только предпринимателем, делателем денег. У него
были в эти годы некоторые интеллектуальные инте-
ресы, он увлекся Дарвином, Хаксли (попав, кстати
сказать, под влияние социал-дарвинистских концепций),
отец брал его с собой в поездки за границу, а так как
характер Невилла был еще в стадии становления,
все еще могло повернуться по-разному, если бы не
авантюра, в которую его втянул отец осенью 1890 г.
Воспользовавшись парламентскими каникулами,
Джозеф Чемберлен с женой и старшим сыном отпра-
вились в турне по США и Канаде. Во время этой
поездки английский губернатор Багамских островов по-
советовал ему создать плантацию по выращиванию
сизаля — растения, используемого для производства
канатов. Делец заговорил в Джозефе, но он увлекся
этим замыслом не только по деловым соображениям.
Империя занимала все больше места в его раздумьях
и речах, а теперь представился шанс стать империа-
листом на практике, учредить предприятие, на кото-
ром будут эксплуатироваться черные и «цветные»
туземцы и вместе с тем «цивилизоваться» под влия-
нием английских колонизаторов. Решающую роль, ко-
нечно, сыграла не реакционная имперская «романти-
ка», а перспектива фантастических прибылей. По рас-
чету Остина, который вместе со срочно вызванным
Невиллом отправился на остров Андрос, они должны
были составить 70% основного капитала. А это было
весьма кстати, так как семейный бюджет Чемберленов
потерпел серьезный ущерб из-за того, что резко упала
биржевая цена имевшихся у них ценных бумаг. После
недолгого раздумья Чемберлен решился вложить круп-
200
ную сумму в это предприятие, и Невилл должен был
его возглавить.
Это означало, что человеку, абсолютно не имевшему
представления о местных условиях, о сложностях
очистки земли, взаимоотношений с работниками, тор-
говых операций, да к тому же еще молодому, без
сколько-нибудь значительного жизненного опыта, пред-
стояло надолго поселиться вдали от привычных условий
и обеспечить богатство семьи. Брат Джозефа Лртур
пытался отговорить его от этого замысла, но тот не
посчитался с мнением опытного предпринимателя,
А ведь сам Джозеф уже почти 20 лет не занимался
бизнесом.
И в апреле 1891 г. Невилл поехал на Андрос и
прожил там шесть лет. Отец, видимо, чувствовал не-
которую неловкость от того, что он возлагает на плечи
юноши такую миссию, иначе он не написал бы ему
следующих строк, в которых звучит что-то вроде по-
пытки оправдаться перед сыном и, может быть, обма-
нуть себя: «Я чувствую, что этот опыт, каков бы ни
был его конечный результат для нашего состояния,
окажет полезное и формирующее воздействие на твой
характер. Временами, несмотря на все трудности и
разочарования, которые тебе приходится переносить,
я склонен завидовать имеющейся у тебя возможности
показать, что ты стал мужчиной» 4.
В одном Чемберлен не ошибся: влияние шестилет-
него отшельничества (так как очень редко ему уда-
валось встретиться с «цивилизованным» человеком),
положения босса, полубога для туземцев, а потом —
провала всей операции на характер Невилла действи-
тельно оказалось решающим. До Андроса его еще мож-
но было лепить, изменять, после Андроса все в нем
устоялось. Угрюмая замкнутость, нелюдимость, презре-
ние к «низшим» (возможно, наложившееся на социал-
дарвинистское понимание «естественного отбора»), оз-
лобление на судьбу, ощущение своей несостоятельно-
сти, существовавшие в нем в зародыше или даже в
потенции, стали теперь неотъемлемыми чертами его
характера. А если учесть, что этот человек впослед-
ствии стоял во главе государства, говоря словами поэ-
та, в его «минуты роковые», то станет очевидным,
как дорого обошлась багамская авантюра Чемберлена
английскому народу.
Дела на Андросе шли с переменным успехом;
иногда все как будто было хорошо, урожай удовлет-
201
верительный, строились дороги, дома, ввозилась новей-
шая техника, налаживался сбыт продукции. Но чаще
появлялись тревожные симптомы: наступали сорняки,
урожайность падала, сокращался рынок. Последний
удар по всему предприятию нанес пожар в декабре
1896 г., после чего Чемберлены капитулировали. Невилл
был отозван, и семья потеряла на этой колониальной
авантюре 50 тыс. ф. ст.
В это трудное время Чемберлен пережил не только
денежные потери. Он столкнулся с кампанией, органи-
зованной крайними (впоследствии их назовут «твердо-
лобыми») консерваторами и направленной против его
растущего влияния в юнионистском альянсе. Правые
экстремисты не имели решающего влияния в верхах
консервативной партии, но на уровне отдельных изби-
рательных округов им иногда удавалось срывать сот-
рудничество с либералами-юнионистами. Это в какой-
то момент показалось Чемберлену (ошибочно, как
вскоре выяснилось) серьезной угрозой его стратегичес-
кому плану, может быть, даже его перспективам на
вхождение в будущее правительство. Вот почему он
несколько жалобно, в необычном для себя тоне писал
Мэри в феврале 1895 г.: «В конце концов я сыграл
свою роль... Почему я должен губить себя, подвергать-
ся всем этим оскорблениям... и только для того, чтобы
стать второстепенным членом кабинета...»
Но Солсбери, Бальфур и другие влиятельные ли-
деры консервативной партии отнюдь не желали стано-
виться на экстремистский путь отказа от всяких ре-
форм. В конце концов еще Дизраэли говорил в зна-
менитой речи в Кристальном дворце, что англичане
были бы идиотами, если бы не поняли, «что пришло
время, когда целью, которую они должны преследо-
вать, стали социальные, а не политические улучше-
ния» 15. Давление Чемберлена в пользу консервативно-
го реформизма не противоречило ни одной из тради-
ций консервативной партии.
Теперь главное заключалось в том, чтобы заставить
Розбери уйти в отставку. Чемберлен добивался этого
двумя путями. Первый — публичные выступления в
парламенте и за его пределами, рассчитанные на
дальнейший подрыв и без того непрочного авторитета
правительства. Правительство собирается установить
статую Кромвеля, говорил Чемберлен в Бирмингеме.
«Как жаль, что мы можем оживить Оливера Кром-
веля не во плоти, а только в мраморе. Он быстро пре-
202
кратил бы работу этого правительства. Он мог бы ска-
зать им то, что сказал Долгому парламенту: «Ради
бога, уходите! Освободите место для тех, кто лучше
выполнит свою миссию»». Сказано удачно, но, если бы
Джозеф Чемберлен мог предвидеть, что эта историчес-
кая фраза через 45 лет прозвучит в парламенте, буду-
чи адресована уже другому правительству — прави-
тельству Невилла Чемберлена, он, конечно, предпочел
бы какую-нибудь иную цитату.
Другой путь — обычная закулисная интрига. Как
рассказал в своих мемуарах Остин, его отец распоря-
дился, чтобы каждую пятницу все либералы-юнионисты
присутствовали на заседаниях 16. И вот в одну из пят-
ниц, 21 июня 1895 г., при голосовании поправки к
военному бюджету оппозиция собрала 132 голоса, а
правительство— 125. Был применен тот же трюк, ко-
торым в 1885 г. консерваторы свергли правительство
Гладстона, но тогда в результате образовалось лишь
«временное правительство» Солсбери, а теперь юнио-
нисты пришли к власти на 10 лет!
ЕГО ВОЙНА
Джозефу Чемберлену был предложен в новом пра-
вительстве любой пост. Впервые он мог выбирать. При
желании он мог бы стать министром финансов, мог
он также вернуться на один из постов, непосредственно
связанных с социальным законодательством. Но выбрал
он министерство колоний — этот пост он просил у
Гладстона еще в 1886 г. И на нем оставался более
восьми лет — вплоть до своей добровольной отставки
в 1903 г.
Колониальная политика Великобритании в конце
XIX в. и ее кульминация — англо-бурская война 1899—
1902 гг. основательно освещена и в советской, и в анг-
лийской историографии. Это были годы, когда завер-
шался раздел мира между ведущими империалистичес-
кими державами и начинался его передел, и в этих
двух взаимосвязанных процессах Англия — обладатель-
ница крупнейшей колониальной империи — играла
ведущую роль. А вдохновителем и непосредственным
руководителем империалистической колониальной по-
литики был именно Джозеф Чемберлен, причем не
только по своим, так сказать, служебным обязанностям
в качестве министра колоний, но и как член кабинета,
игравший в нем ведущую роль, а по популярности
203
затмивший и самого премьер-министра. В донесении
русского финансового агента в Великобритании о по-
ложении английского правительства после англо-бур-
ской войны отмечается: «Тот из его членов, с именем
которого преимущественно связаны колониальные пред-
приятия Великобритании,— главный виновник войны,
министр колоний Чемберлен стал более, чем когда-
либо, идолом масс» 17.
Он был «строителем империи» — понятие, приме-
няемое чаще к колониальным администраторам времен
Клайва и Гастингса, но вполне уместное и по отно-
шению к Чемберлену, хотя он вкладывал в него нес-
колько иное содержание. Колониальные политики, за-
воеватели, администраторы прошлого создавали коло-
нии, осваивали их, «цивилизовали», но каждый из них
действовал в рамках определенной колонии, не вни-
кая в проблемы империи в целом. Они были строи-
телями стран империи, а не империи как таковой.
Чемберлен же ставил вопрос по-другому: «Организо-
вать империю, можно даже сказать, создать империю,
более грандиозную и более способную обеспечить мир
и цивилизацию, чем любая империя, которую когда-
либо знала история,— это мечта, если хотите, но меч-
та, которой никто не должен стыдиться».
Свою великую мечту он разрабатывал и пропаган-
дировал и до прихода в министерство колоний, но в
особенности сейчас — на своем посту. Как писал один
из видных политиков, «кроме Дизраэли, никто из ве-
ликих британских государственных деятелей не учил
британскую нацию мыслить имперски, пока бирмингем-
ский купец и муниципальный реформатор не пришел
в министерство колоний» 18.
По существу речь шла о более тесном «единстве»
всех частей империи, т. е. о закреплении господства
английской буржуазии и растущей буржуазии «бе-
лых» колоний над сотнями миллионов азиатов, афри-
канцев и жителей многочисленных островных владе-
ний. Но, конечно, эта суть империалистической поли-
тики маскировалась романтизированными фразами о
долге, чести, расе, цивилизации, в которые, впрочем,
последователи Чемберлена, а в какой-то мере и он сам
верили. Не случайно в речах и заявлениях Чемберле-
на на имперские темы расовый аспект выдвигался на
первый план. Обосновывая свое «право» на занятие
поста министра колоний, Чемберлен говорил: «Во-
первых, я верю в Британскую империю; во-вторых, я
204
верю в британскую расу. Я верю, что британская
раса — величайшая из господствующих рас, которые
когда-либо видел мир».
Под знамя «великой мечты» становились люди
различных судеб и взглядов, но объединенные «им-
перским инстинктом». Был среди них бывший либерал,
участник буржуазно-интеллигентского просветитель-
ского движения, а затем самый выдающийся из анг-
лийских колониальных администраторов А. Милнер,
направленный Чемберленом в качестве верховного
комиссара в Южную Африку. «Когда мы, называющие
себя империалистами,— объяснял он,— говорим о Бри-
танской империи, мы думаем о группе государств, не-
зависимых друг от друга в своих местных делах, по
связанных воедино для защиты их общих интересов
и развития общей цивилизации и таким образом объе-
диненных в постоянный органический союз. Мы пол-
ностью признаем, что владения пашей короны в их
сегодняшнем виде являются лишь сырым материалом
для такого союза» 19.
Эти слова, которые мог бы произнести сам Чембер-
лен, прозвучали уже после англо-бурской войны. Глав-
ные глашатаи идей британского империализма высту-
пили тогда, когда уже появились первые симптомы
будущего распада Британской империи и краха коло-
ниальной системы империализма в целом. «Империа-
лизм» как политическая доктрина представлял собой
попытку задержать этот исторически прогрессивный и
закономерный процесс, и в какие бы «идеалистичес-
кие» одежды он ни одевался, под ними скрывалась
крайняя реакция.
Одежды эти избирались с расчетом на возбужде-
ние шовинистических эмоций, как об этом с циничной
откровенностью рассказывает канадский сторонник им-
перии полковник Дж. Денисон. Он в течение многих
лет сотрудничал с Чемберленом, вел с ним беседы о
создании Имперской федерации. Этот лозунг «давал
возможность апеллировать к нашей истории, к жертвам
наших отцов, ко всем традициям расы и узам крови
и родства» 20.
Но одной пропагандой и игрой на «крови» и «расе»
добиться укрепления «единства», т. е. английского
господства над колониями, было, конечно, невозможно.
Требовался более прочный и, главное, реальный, свя-
занный с непосредственными материальными интереса-
ми аргумент, и Чемберлен вскоре выдвинул его, хотя,
205
как и во многих других случаях, не был его автором.
Уже с 1880-х годов различными политическими
группировками отстаивались две идеи, первоначально
не связанные между собой. Сталкиваясь с растущей
конкуренцией со стороны иностранных промышленни-
ков и учитывая, что рынки континентальных стран и
США были защищены от английских экспортеров
пошлинами, некоторые предприниматели и торговые
фирмы потребовали «справедливой торговли», т. е.
введения ответных таможенных барьеров. Кампания
под этим лозунгом затрагивала принцип фритредерства
(fair trade против free trade) и не получила поддержки
ни от либерального, ни от консервативного руководства.
Чемберлен активно выступал против справедливой
торговли», тем более что ее отстаивал его старый враг
Форстер.
Вторая идея касалась проблем империи и сводилась
к созданию таможенной унии между странами импе-
рии по образцу германского таможенного союза (Zoll-
verein). Но для того чтобы был возможен таможенный
союз с самоуправляющимися колониями, которые ввели
у себя охранительные пошлины, необходимо, чтобы
пошлинами был огражден и английский рынок: только
тогда будет возможно взаимное с колониями снижение
тарифов или даже их ликвидация. В противном случае
от таможенного союза ни Канада, ни Австралия, ни
другие «белые» колонии никакой выгоды не получат.
Таким образом, идея Zollverein с необходимостью при-
водила к отказу от фритредерства в Англии. Так по-
степенно слились воедино борьба за единство империи
и протекционизм, породив движение за тарифную ре-
форму (т. е. за введение пошлин) и за имперские пре-
ференции (т. е. предпочтительные тарифы для стран
империи — более низкие, чем для других стран). Чем-
берлену предстояло возглавить это движение на сле-
дующем, последнем этапе его карьеры, а затем прев-
ратить лозунг тарифной реформы в нечто вроде поли-
тического завещания.
Пока, однако, он присматривался к медленно разви-
вающемуся движению, но не примыкал к нему, прояв-
ляя крайнюю осторожность. Когда Денисон изложил
ему доводы в пользу преференций, Чемберлен пообе-
щал изучить вопрос, но предупредил собеседника:
«Не говорите ни одной душе, что я когда-либо упоми-
нал, что буду думать о таком деле. При современном
состоянии общественного мнения в Англии оно никогда
206
не осуществится» 21. В самом деле, отказ от поддержки
свободной торговли, которой большинство англичан
объясняло экономический подъем последних десятиле-
тий, был сопряжен с немалым риском для любого по-
литического деятеля, а тем более для Чемберлена, все
еще не полностью укрепившегося в юнионистской
партии.
Тем не менее министр колоний настойчиво работал
над сближением самоуправляющихся колоний.
В 1896 г. он обратился к имперскому конгрессу тор-
говых палат с идеей таможенного союза, избегая,
однако, острого вопроса о свободе торговли22.
В 1897 г., когда отмечался «брильянтовый» юбилей
царствования королевы Виктории (60-летие!), он при-
гласил в Лондон премьер-министров Канады, Капской
колонии, Наталя, Ньюфаундленда, Новой Зеландии и
шести австралийских колоний, тогда еще не объеди-
нившихся в федерацию. Помимо участия в торжест-
вах они провели под председательством Чемберлена
очередную колониальную конференцию, на которой им
был поднят вопрос о таможенном союзе. Как признал
Чемберлен на заключительном заседании, это предложе-
ние «было несомненно отклонено общим мнением конфе-
ренции». После этого пропаганда тарифной реформы
(в той мере, в какой Чемберлен ее поддерживал) вре-
менно почти прекратилась, чтобы возникнуть на новом,
более высоком уровне через несколько лет, когда
Чемберлен почувствовал себя в силах бросить вызов
«священному» фритредерству. По свидетельству Эмери,
и он сам, и его «нетерпеливые» друзья были в конце
века недовольны Чемберленом. «Но он понимал, в от-
личие от меня, огромную силу и глубину фритредер-
ского комплекса и не был еще готов пойти на риск хотя
бы легкого преждевременного отклонения от фритре-
да» 23.
В сфере колониальной политики Чемберлен дей-
ствовал успешно, опираясь на финансовую и военно-
морскую мощь Великобритании. Главной зоной его
активности была Южная Африка, где он довел дело
до решающего военного столкновения с бурами, при-
чем, как и при Гладстоне, предпочитая действовать
не непосредственно, а силами привилегированной
Южноафриканской компании во главе с Сесилем Род-
сом. Тесно связанный с банкирским домом Ротшильда,
он стал премьером Капской колонии, что открывало
дополнительные возможности дальнейших захватов.
207
В 1886 г. в Трансваале были открыты золотые
россыпи, и множество искателей счастья из Англии
поселилось в Йоханнесбурге. Эти «уитлендеры» (чу-
жеземцы), как называли их буры, лишь в редких слу-
чаях могли сохранить положение самостоятельных зо-
лотоискателей. Большинство переходило на положение
наемных рабочих. Золотые прииски Трансвааля и ал-
мазные копи попали под контроль финансовой группы
Родса.
Именно в интересах этой и других финансовых
групп был поднят вопрос о правовом положении уит-
лендеров, которые не обладали избирательными пра-
вами, но облагались налогами наряду с полновласт-
ными гражданами Трансвааля. Агенты Родса в Йохан-
несбурге всячески разжигали недовольство, готовя
заговор против законного правительства президента
Крюгера. В момент мятежа, или, как предпочитали
говорить в окружении Родса, «революции», вооружен-
ный отряд Южноафриканской компании должен был
вторгнуться в пределы Трансвааля и поставить его
под британский контроль. Командование отрядом было
возложено на доктора Джемсона — служащего компа-
нии. В конце 1896 г. отряд был сосредоточен на гра-
нице и ожидал только сигнала.
Обо всем этом Чемберлен был хорошо информиро-
ван и по существу дал санкцию на осуществление
этого плана, хотя и старался придать видимость «за-
конности» всей авантюре. Сколько лицемерия было
проявлено им и на стадии ее подготовки, и после по-
зорного провала! За несколько дней до событий он
писал премьер-министру: все готово, на всякий случай
войска перебрасываются в Капскую колонию, теперь
«остается наблюдать за событиями, которых мы никак
не провоцировали. Если восстание будет успешным, это
будет в нашу пользу». Если перебрасываются войска,
готовится вооруженная поддержка, разве это не прово-
кационное действие, усиливающее решимость заговор-
щиков? Ведь еще в декабре Чемберлен, одобряя весь
замысел, писал Верховному комиссару в Южной Аф-
рике: «Я считаю само собой разумеющимся, что ни-
какое вторжение не будет иметь место, если успех не
будет гарантирован... фиаско было бы большим не-
счастьем».
Джемсон, не дождавшийся известий из Йоханнес-
бурга, решил действовать вопреки договоренности.
Его отряд стал продвигаться по территории Трансва-
208
ал я, не имея даже формального оправдания — помощь
восставшим по их просьбе, поскольку никакого восста-
ния не было. «Рейд Джемсона», как это событие
назвала английская и зарубежная пресса, провалился,
отряд был окружен и уничтожен, т. е. случилось то,
чего Чемберлен боялся и что действительно принесло и
английскому империализму, и ему лично немало хло-
пот. Либеральная оппозиция напала на правительство
за авантюризм, принесший ущерб английскому прести-
жу; торийская пресса упрекала Чемберлена в том, что
он не поддержал Джемсона, не послал войска, отме-
жевался от него при последующем расследовании.
Все упреки были связаны не столько с самим фактом
вторжения, сколько с его провалом. Даже Бальфур
сказал сестре, что, «если бы он жил там, он, вероятно,
вступил бы в отряд Джемсона», но что тем не менее
Джемсона «следовало бы повесить» 24.
И в то время, по следам событий, и впоследствии,
в трудах биографов и историков, главное внимание
сосредоточивалось на вопросе о том, знал ли Чемберлен
о вторжении заранее, или Джемсон (да и Родс) реши-
лись на него, не получив санкции министра. Была
создана парламентская комиссия для расследования
обстоятельств дела, причем в нее вошли наиболее вид-
ные деятели оппозиции и... сам Чемберлен. Много уси-
лий было затрачено на то, чтобы обелить Чемберлена.
Много страниц посвятил этому вопросу Гарвин в офи-
циальной биографии Чемберлена, доказывая «неви-
новность» своего героя. С другой стороны, либераль-
ные политики и публицисты, как и историки, с возму-
щением писали о том, что комиссия скрыла факты,
обманула общественное мнение или обманулась сама.
Президент Федерации либеральных ассоциаций писал
в своей «Истории» этой организации о «смехотворно
бесплодном расследовании» и о «странном гипнотичес-
ком влиянии, которое оказал мистер Джозеф Чембер-
лен на либеральных членов» комиссии25.
А ведь дело не в том! Знал ли Чемберлен о реше-
нии Джемсона или нет, он полностью несет ответ-
ственность за эту сорвавшуюся попытку свергнуть
правительство суверенной страны, совершить интервен-
цию с целью ее покорения. И провал «рейда» ни-
сколько не ослабил его намерения аннексировать бур-
ские республики, только сделал его более осторожным.
Милнеру, который отправился в Южную Африку вско-
ре после «рейда Джемсона», Чемберлен говорил: «Реид
209
поставил нашу страну в ложное положение, так что
пусть раздражение пройдет раньше, чем мы возобновим
давление на Трансвааль» 2 . И вскоре давление дей-
ствительно усилилось, причем на этот раз без всякого
посредника, а непосредственно от имени правительства.
Формально все переговоры, переписка, скрытые
ультиматумы касались вопроса о положении уитлен-
деров, и за ним не сразу просматривались интересы
финансовых магнатов и планы захвата бурских рес-
публик. Речь шла о требовании таких внутренних ре-
форм, которые дали бы уитлендерам всю полноту поли-
тических прав, что означало бы на деле контроль над
Трансваалем со стороны Англии. Чемберлен и Мил-
нер вели дело к полной капитуляции правительства
Крюгера или к войне. А так как рассчитывать на
полную капитуляцию не было оснований, фактически
они шли на развязывание войны. Чемберлен оказывал
нажим на коллег по кабинету, Милнер максимально
обострял ситуацию на месте и посылал в Лондон такие
донесения, которые использовались Чемберленом как
доказательство в пользу жесткого курса. Солсбери,
Бальфур и другие члены правительства не остановили
Чемберлена — частично потому, что сами стремились к
расширению империи, но в немалой степени и по той
причине, что Чемберлен стал к этому времени чем-то
вроде второго премьер-министра. Недаром Вильгельм
II называл правительство Солсбери «правительством
о двух головах».
Англо-бурская война была в конце концов выиграна
Великобританией, но то, что могучая империя почти
три года воевала с противником, не обладавшим и со-
той долей ее ресурсов, немало повредило ее престижу.
Чемберлен, однако, и из военных неудач, финансовых
затруднений, «налога кровью», которым платила его
страна за имперские амбиции «верхов», сумел извлечь
немалую личную выгоду. Это была «его война», и, хотя
она вызвала немалую оппозицию со стороны наиболее
сознательных и зрелых элементов рабочего класса, демо-
кратической интеллигенции и даже значительной части
либералов, имя «Джо» приобрело невиданную ранее
популярность у большинства английского населения.
Правда, для этого ему пришлось опуститься до са-
мой вульгарной шовинистической демагогии и ориен-
тироваться на самые низкопробные вкусы одурманен-
ной джингоистской лихорадкой толпы. Немалую часть
своего красноречия Чемберлен направлял против про-
210
тивников войны в Англии, которых стали называть
«пробурами». Их всячески поносили на митингах, не-
редко толпы джингоистских хулиганов, поощряемые
Чемберленом и другими высокопоставленными юнио-
нистами, прибегали к физической расправе и уж во
всяком случае срывали их митинги. «Самые дикие
оргии самых безрассудных полуварварских людей мож-
но было наблюдать во всех районах нашей страны.
Хуже всего дело обстояло в Лондоне» 27,— пишет сви-
детель этих событий. Джингоисты выступали с име-
нем Чемберлена на устах, о «нашем Джо» пели полу-
обнаженные девицы в мюзик-холлах, его же имя, но
со знаком минус повторяли и «пробуры». Эта попу-
лярность вызывала даже беспокойство у Солсбери. Он
писал Бальфуру: «Политическому миру угрожает опас-
ность разделиться на пробуров и про-Джо; это, мне
кажется, непреувеличенная констатация чувств поддан-
ных ее величества» 28.
Всеобщие выборы 1900 г. по настоянию Чемберлена
юнионисты проводили под лозунгом быстрейшего дос-
тижения победы в войне. «Каждый голос, поданный
против правительства, есть голос, отданный бурам» —
такова была формула, при помощи которой он надеял-
ся сравнительно легко получить поддержку избирате-
лей. В ходе «выборов хаки», как их назвали журналис-
ты, самый популярный из министров не брезговал ни-
чем, чтобы обеспечить победу своей партии и к тому
же показать, что именно он сыграл решающую роль
в этой победе. «Это были выборы Чемберлена...—
писал Гуч.— Прирожденный борец, как Ллойд Джордж
и Черчилль, «Джо» всегда боролся без перчаток» 29.
Он разъезжал по стране, буквально натравливая тол-
пу на своих противников, добиваясь успеха юнионист-
ских кандидатов, в том числе Уинстона Черчилля, сына
своего покойного друга Рандольфа Черчилля. По су-
ществу он занял его место, став лидером «торийской
демократии», но приобрел несравненно большую реаль-
ную власть, явно отодвинув в тень лидера партии
Солсбери и лидера палаты общин Бальфура. Не исклю-
чено, впрочем, что они и сами не прочь были остаться
в тени. Им, аристократам и снобам, не к лицу было
опускаться до заигрывания с «толпой» и игры на ее
инстинктах. Они освободили Чемберлену авансцену,
но за кулисами продолжали удерживать в своих руках
основные рычаги власти. Солсбери, впрочем, был стар
и намеревался тотчас по окончании войны уйти в от-
211
ставку, но переход премьерства к Бальфуру ни у кого
не вызывал сомнений. Не учившийся с ними «в одной
школе», не имевший в жилах ни капли «голубой крови»,
к тому же даже не консерватор, а лидер союзной им,
хотя теперь уже почти эфемерной либерал-юнионистс-
кой партии, Чемберлен не мог рассчитывать на высший
пост. Но огромное влияние он теперь явно завоевал, и
его не смогли подорвать даже скандальные разоблаче-
ния, показавшие, что война принесла Чемберлену не
только политические, но и финансовые выгоды.
В 1900 г. на семью Чемберленов обрушился поток
разоблачений. Семейство обвинили в том, что оно обо-
гащалось на заказах военных ведомств. Главой крупной
фирмы по производству вооружений был брат Джозефа
Артур. После «рейда Джемсона» он резко расширил
производство пулеметов, исходя из убеждения, что над-
вигается война. Он был очень близок в это время к
Джозефу, и, конечно, министр колоний не скрыл от
брата свои (и Милнера) планы.
Джозеф был достаточно осторожен, оберегая свое
«доброе» имя. Когда Невилл вернулся после провала
багамского предприятия, Артур предложил ему всту-
пить в свою фирму, но отец не разрешил: прямая связь
с компанией, поставляющей продукцию правительству,
в котором Джозеф занимал столь заметное место, мог-
ла его скомпрометировать. Все-таки Невилл занялся
бизнесом, который имел отношение к правительствен-
ным заказам. Фирма «Госкинс и К°» производила па-
роходные койки, которые покупало Адмиралтейст-
во. В этой фирме сам Джозеф не имел акций, но они
были у его жены Мэри, у Артура и, что хуже всего, у
Остина 30.
Дело в том, что с момента формирования юнионистс-
кого правительства в 1895 г. Остин не был уже рядо-
вым заднескамеечником. Приглашая его войти в пра-
вительство на положении «младшего министра», Солс-
бери писал: «Ваш отец дал мне основание надеяться,
что Вы примете пост гражданского лорда Адмиралтей-
ства в новой администрации. Должность эта интересна
во многих отношениях, но особенно потому, что она
во многих случаях была первой ступенькой лестницы
для многих, кто сделал себе впоследствии значительное
имя...» На этом посту он и находился, когда разразился
скандал. Одна из газет сообщила, что у него есть 600
акций «Госкинса и К°», что он и признал, но доказывал
при этом (в письме в редакцию), что по характеру
212
своей деятельности в Адмиралтействе не имел никакого
отношения к контрактам.
Прямого нарушения законов здесь не было, но име-
лись реальные основания для подозрений в использо-
вании служебного положения. Главной мишенью был,
однако, не Остин, а сам Джозеф. Среди его политичес-
ких противников наиболее энергично и эффективно
выступал Д. Ллойд Джордж 31. Этот молодой радикал,
некогда восхищавшийся речами Чемберлена радикально-
го периода и, по собственному признанию, учившийся
на них, теперь бросил вызов могущественному и по-
пулярному министру. Когда в новом парламенте, избран-
ном в 1900 г., обсуждался ответный адрес на трон-
ную речь, он внес следующую поправку: «Министры
короны и члены любой палаты парламента, занимаю-
щие второстепенные посты в каком-либо государствен-
ном ведомстве, не должны иметь прямых или косвен-
ных интересов в какой-либо фирме или компании, пре-
тендующих на получение государственных заказов...
чтобы исключить всякое подозрение о влиянии фаво-
ритизма в размещении таких заказов»32. Имя Чембер-
лена не было названо, но все понимали, что «министр
короны»— это Джозеф, а член палаты, «занимающий
второстепенный пост»,— Остин Чемберлены. И хотя
правительство взяло их под защиту и «поправка» Ллойд
Джорджа была отвергнута большинством в 142 голоса,
удар по престижу семьи был очень болезненным. Джо-
зеф пережил его сравнительно легко, но у Остина ос-
талась травма на всю жизнь.
Остин оказался в специфических обстоятельствах.
Карьерные дела шли хорошо, он приобрел некоторый
вес в правительственных кругах, имел явные шансы
на дальнейшее продвижение. Однако и в общественном
мнении, и в глазах членов семьи, и, главное, в собствен-
ных глазах он оставался лишь адъютантом отца, че-
ловеком, у которого не было своей, выношенной им
самим позиции, политической программы. Всё — и
Кембридж, и Франция, и Германия, и место в пар-
ламенте и в правительстве, и позиция, взгляды — всё
было получено в готовом виде. И эти годы, проведенные
в тени гигантской фигуры отца, во многом лишили его
собственного лица, тех качеств яркой индивидуальнос-
ти, которыми был в полной мере одарен Джозеф
Чемберлен.
А сам Джозеф, достигнув на рубеже веков пика
своего влияния, власти и популярности, оставаясь, как
213
и прежде, натурой активной, творческой, динамичной,
но утратив те демократические и прогрессивные
импульсы, которыми он был движим в прошлом, все
чаще выдвигал идеи несбыточного и почти фантасти-
ческого характера. Особенно ярко реакционный уто-
пизм «позднечемберленовских» идей обнаружился в его
внешнеполитических планах.
Не обладая ни опытом, ни специальными знаниями
в области дипломатии, Чемберлен позволял себе всту-
пать в полуофициальные переговоры с иностранными
дипломатами иногда с согласия премьер-министра, а
в отдельных случаях и втайне от него, причем пытался
вести их примерно так, как в бытность совладельца
фирмой он договаривался со своими торговыми партне-
рами или конкурентами. Как ни мало отцовских ка-
честв унаследовал его младший сын Невилл, че-
рез 40 лет наступил период, когда он действовал точно
так же, но с несравненно более тяжелыми последст-
виями для Англии и всего человечества.
В то самое время, когда мировым позициям Вели-
кобритании стали угрожать быстро укреплявшиеся в
экономическом, да и в военном отношении Германия и
США, Чемберлен выдвинул идею союза с ними. Он
был прав, говоря о необходимости отказаться от тра-
диционной политики «блестящей изоляции», но стано-
вился фантазером, предлагая выйти из нее не путем
поиска союзников против Германии, а за счет сбли-
жения с ней. И вновь приходят на ум события 1930-х
годов, когда Невилл Чемберлен в совершенно иной ис-
торической обстановке тоже готов был пойти на союз
с главным империалистическим конкурентом Велико-
британии.
Когда в 1898 г. Соединенные Штаты, активно вклю-
чившись в борьбу за передел мира, развязали войну
с Испанией, Чемберлен выступил с демонстративной
поддержкой их. «Я не знаю, что готовит нам будущее,
не знаю, какое соглашение возможно с Соединенными
Штатами, но вот что я знаю и чувствую — чем теснее,
чем сердечнее и определеннее эти соглашения будут с
согласия обоих народов, тем лучше это будет для них и
для всего мира»33. Эту мысль он повторял неоднократно,
в частности в сенсационной речи, которую произнес 30
ноября 1899 г. в Лестере. За несколько дней до этого, во
время визита Вильгельма II и германского министра
иностранных дел Бюлова в Англию, он высказался за
«генеральное соглашение между Германией, Англией
214
и Америкой»34. Холодный прием, который встретило
это предложение, не обескуражил Чемберлена, и в
лестерской речи он, остановившись сначала на отно-
шениях с США, далее заявил: «Я не могу представить
себе какой-нибудь проблемы, которая может возник-
нуть в ближайшем будущем и которая приведет к
антагонизму между нашими и германскими интереса-
ми». Надо было полностью отрешиться от реальности,
забыть о германской торговой конкуренции, которую
ощущали даже бирмингемские предприниматели, о
колониальных противоречиях, об ускоренном строи-
тельстве военных кораблей в Германии, чтобы сделать
такое заявление! В какой-то мере это ослепление, ко-
нечно, объясняется желанием во что бы то ни стало
обеспечить германский нейтралитет в условиях англо-
бурской войны.
Даже в той сфере, которая была ему в отличие от
дипломатии хорошо знакома, в области отношений с
рабочим классом, он утрачивал чувство реальности.
В 1892 г., когда впервые были выдвинуты в парламент
независимые рабочие кандидаты, он писал: «Нет ни-
каких свидетельств, что рабочие предпочитают в
качестве парламентских представителей людей своего
класса больше, чем они предпочитали бы их в качест-
ве врачей для своих детей или адвокатов, защищающих
их самих перед судом»35.
Помимо сугубо консервативного, патерналистского
духа, пропитывающего эти строки, в них имеется «эли-
тарный» подтекст, намек на неспособность рабочих
к самостоятельной политической деятельности. Здесь
это все же только подтекст, а во время выборов 1900 г.,
на вершине славы, Чемберлен позволил себе выска-
заться так, как никогда не осмеливался раньше. Когда
члены парламента из рабочих «приходят в парламент,
они похожи на рыб, вытянутых из воды; их можно
использовать только как единицы в машине голосо-
вания»36. Между тем как раз в 1900 г. была образо-
вана лейбористская партия (первоначально под наз-
ванием Комитета рабочего представительства), которая
вскоре образовала свою фракцию в палате общин, а
еще через два десятилетия заняла место либеральной
партии в английской двухпартийной системе. Джозеф
Чемберлен уже этого не увидел, но и Остин, и Невилл
смогли убедиться в утопичности и этой позиции отца.
Реформистом консервативного типа Чемберлен, ко-
нечно, оставался. Он оказывал давление на коллег по
215
юнионистскому правительству, и во многом благодаря
этому был проведен в 1897 г. билль о компенсации
рабочих (при несчастных случаях). По сравнению с
законом, принятым предыдущим (либеральным) прави-
тельством, это был шаг вперед, так как теперь компен-
сация выплачивалась и в случае «виновности» или
«неосторожности» пострадавшего, но новый закон рас-
пространялся только на так называемые «опасные про-
фессии»37. Чаще же Чемберлен отступал под нажимом
торийских министров старой школы, и правительство
вносило все меньше биллей социального характера.
Чемберлен явно подчинился «кабинетной солидар-
ности» при обсуждении новых законов об образовании,
которые были направлены на дальнейшее усиление
влияния англиканской церкви на школу. В 1902 г. он
открыто поддержал реакционный билль об образовании,
хотя и пытался в закулисных переговорах смягчить
некоторые его статьи. Ллойд Джордж в связи с этим
говорил, что «защита им билля — последний акт в
измене человека, продавшего многие свои убеждения»38.
Впрочем, все эти социальные и другие вопросы
внутренней политики занимали все меньше места в
раздумьях Чемберлена. По мере приближения победы
в англо-бурской войне он начал строить далеко иду-
щие планы, связанные с разработанной ранее социал-
империалистской программой. Он почувствовал себя в
силах теперь поднять вопрос о тарифной реформе и
имперских преференциях, выступить с открытым заб-
ралом против фритредерства. «Старые взгляды на тор-
говлю и свободную конкуренцию,— говорил он весной
1902 г.,- - изменились. Мы столкнулись лицом к лицу
с огромными объединениями, с чудовищными треста-
ми, опирающимися на гигантские капиталы... Совершен-
но невозможно противопоставить этим новым методам
конкуренции приверженность к древним и устаревшим
методам» 39.
Он начинал, как видим, издалека и, пока шла вой-
на, пока премьером был Солсбери, дальше пойти не
решился. Но вот 10 июля 1902 г. Солсбери объявил о
своей отставке.
Влияние Чемберлена в парламенте и за его стена-
ми было так велико, что Бальфур счел необходимым
удостовериться в его поддержке раньше, чем принять
предложение стать премьером и лидером партии. Чем-
берлен дал ему соответствующие обещания. Кабинет
Бальфура формировался, таким образом, в атмосфере
полного согласия. Оно было продемонстрировано ре-
шением нового премьера ввести в кабинет не только
своего брата и других Сесилей, но и сына Джозефа
Чемберлена Остина, получившего, правда, скромный
портфель министра связи.
В ноябре 1902 г. Чемберлен поставил вопрос о
введении преференциального тарифа на заседании ка-
бинета. Хотя определенное решение не было принято,
Бальфур и большинство министров отнеслись к этому
предложению одобрительно. Но весной 1903 г., когда
Чемберлен совершал поездку по Южной Африке, ка-
бинет под давлением канцлера казначейства С. Ритчи
отменил хлебные пошлины, введенные во время войны,
и одобрил фритредерский бюджет. Остин немедленно
сообщил отцу телеграммой: «Нас предали»40, и отныне
Д. Чемберлен считал, что свободен от моральных обя-
зательств перед Бальфуром. Он решил повести борьбу
за свою программу не в «коридорах власти», а на мас-
совых митингах, обращаясь к избирателям через го-
лову партийного руководства.
15 мая 1903 г. он выступил в Бирмингеме с речью,
в которой изложил свою программу, и тем самым поло-
жил начало внутрипартийному кризису. Непосредст-
венным толчком к конфликту послужила, таким об-
разом, «обида» Чемберлена на коллег по кабинету и
лично на Бальфура. Но не следует чрезмерно персо-
нифицировать истоки кризиса, как это склонны делать
буржуазные историки: он был неизбежен, поскольку
внутри юнионистской партии существовали глубокие
расхождения по проблеме — фритредерство или тариф-
ная реформа. Об объективном характере начавшегося
кризиса Бальфур писал герцогу Девонширскому:
«Поступок Джо ускорил кризис, сделал его более глу-
боким и опасным, но его, по-моему, в любом случае не
удалось бы надолго оттянуть»41.
Майская речь Чемберлена стала сенсацией, выз-
вав восторг у одних, ненависть и тревогу — у других,
растерянность — у третьих. Самый популярный член
правительства, один из лидеров правящей партии, выд-
вигает программу, не одобренную кабинетом, т. е. по
существу надеется, находясь внутри правительства,
оказать на него давление извне. Сторонники тарифной
реформы в Англии и доминионах восприняли эту речь,
как «солнце, выходящее из-за туч»42; либеральная прес-
са обрушилась на протекционизм, утверждая вслед за
лидером либеральной партии Г. Кемпбелл-Баппорма-
217
ном, что отрицать фритред — все равно что отрицать
закон гравитации, но с точки зрения внутрипартийной
борьбы решающее значение имела реакция юнионис-
тов-фритредеров.
Против Чемберлена публично либо за кулисами,
оказывая давление на Бальфура, выступили герцог
Девонширский, Ритчи, Хикс Бич и другие влиятель-
ные юнионисты, а также такие молодые, но крайне
активные консерваторы, как Уинстон Черчилль и лорд
Хью Сесил. Последний писал Бальфуру: «Протекцио-
низм принесет нам то же, что гомруль принес другим»43.
Это был намек на грозящий юнионистам раскол.
Бальфур как лидер партии, призванный заботить-
ся о ее единстве, а также о будущих выборах, оказал-
ся в наиболее трудном положении. Подобно многим
юнионистским деятелям, он видел выгоды от тарифной
реформы для английской промышленности и преиму-
щества чемберленовского социал-империализма с точки
зрения упрочения буржуазного господства. Но он пред-
видел, что массы избирателей выступят против аграр-
ных пошлин, которые неминуемо приведут к повы-
шению цен на продовольствие. Поэтому он пытался
маневрировать между Чемберленом и фритредерами,
призывал к сдержанности, делал противоречивые за-
явления.
Закулисные переговоры, маневры, интриги в верхах
партии проходили на фоне борьбы между фритреде-
рами и тарифными реформаторами, которая разверну-
лась на уровне местных консервативных и либерал-
юнионистских организаций. «Мои люди,— любил под-
черкивать Чемберлен,— это не обязательно либерал-
юнионисты, а мои сторонники в стране». Действитель-
но, водораздел прошел по новому руслу, что стало
очевидным уже летом 1903 г., когда внутри юнионист-
ской партии образовались две противостоящие друг
другу организации. «Люди Чемберлена» на местах
оказывали давление на членов парламента от своих
избирательных округов, и уже в конце июня 130 юнио-
нистских членов палаты общин заявили о поддержке
тарифной реформы. Однако, прежде чем они объеди-
нились в «Лигу тарифной реформы» (ЛТР), «спеша-
щая молодежь» из фритредерского лагеря создала
Юнионистскую лигу беспошлинных продуктов пита-
ния, а ее лидерами стали Хикс Бич и герцог Девон-
ширский. Но в числе ее учредителей было только 53
члена парламента 44.
218
Образование двух враждующих лиг могло бы озна-
чать фактический раскол юнионистской партии, если
бы между ними не стояли «бальфуристы», руководи-
мые самым искусным политическим тактиком своего
времени. И в центре, и на местах они призывали к
сохранению единства, и Бальфуру удалось перефор-
мировать кабинет таким образом, чтобы хотя бы на
этом уровне обеспечить относительное единство. Ког-
да Джозеф Чемберлен подал в отставку (9 сентября
1903 г.), чтобы полностью развязать себе руки для
внепарламентской агитации, Бальфур сумел избавиться
и от крайних фритредеров во главе с канцлером каз-
начейства Ритчи. Новый, покорный премьеру кабинет
состоял преимущественно из пэров, в числе которых
было семь членов клана Сесилей, так что завсегдатаи
политических клубов и журналисты с Флит-стрит назы-
вали его «отель Сесил»45.
Как агитация за тарифную реформу, так и контр-
пропаганда фритредерской лиги проводились теперь ли-
цами, ставшими формально рядовыми членами партии,
заднескамеечниками, а верхний эшелон был нейтрален
в этом споре и занимался рутинными текущими де-
лами. Впрочем, одно обстоятельство несколько нару-
шало это впечатление: в правительстве остался Ос-
тин Чемберлен. И не просто остался, а получил порт-
фель канцлера казначейства. Его отец начал 6 октяб-
ря пропагандистскую кампанию в качестве частного
лица, а сын, скованный кабинетной солидарностью,
пытался оказывать давление на Бальфура в частных
беседах и переписке.
Роли, по крайней мере формально, переменились.
Теперь уже 40-летний Остин получил доступ ко всем
государственным секретам, заседал в кабинете, зани-
мал второе после Бальфура место на правительствен-
ной скамье, а 67-летний Джозеф стал «заднескамееч-
ником». В этой ситуации, когда вся страна отлично
знала «Джо», а Остина воспринимала лишь как спо-
собного сына великого человека, особенно бросалась в
глаза несоизмеримость их личностей. Но как бы то
ни было, Остин сделал отличную карьеру и к 40 годам
оказался на авансцене английской политической жизни.
ГЛАВА 8
«ВЕЛИКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН»
ВЫХОДИТ НА АВАНСЦЕНУ
В ТЕНИ ОТЦА, В ФАРВАТЕРЕ ПРЕМЬЕРА
Пг артия, с которой связала свою судьбу дина-
стия Чемберленов, переживала тяжелые вре-
мена, но Джозеф и Остин были настроены
оптимистично. Остин жил теперь на Дау-
нинг-стрит, 11— в официальной резиденции
ь министра финансов. Можно было надеяться,
что наступит день, когда он поселится напротив, на
Даунинг-стрит, 10, в резиденции премьера.
Покинув отцовский дом, он в первый же вечер напи-
сал Джозефу благодарственное письмо, раскрывающее
многое и в отношениях между двумя государственными
деятелями, и в характере и типе мышления самого Ости-
на. «Перемена в моей жизни так велика, и все вокруг
меня так необычно,— писал он,— что я никак не могу
освоиться с этим. Но я твердо знаю, сколь многим я
обязан тебе и как дорога мне тесная дружба между на-
ми, которую ты всегда поощрял. Не думаю, что есть
много отцов, которые значили бы для своих сыновей то,
что значишь для меня ты»1.
Между ними действительно были самые сердечные
отношения, не омрачавшиеся даже мелкими размолвка-
ми,— настолько безоговорочно Остин подчинялся воле
отца. И конечно, быстрым продвижением Остин был
обязан не столько своим способностям, сколько громко-
му имени и влиянию Джозефа. До 1903 г. его путь
был обычным для молодых людей, принадлежавших к
политической элите: член парламента в 29 лет, млад-
шие посты в правительстве, низший министерский пост.
Но скачок от министра связи до министра финансов,
второго человека в кабинете,— событие беспрецедент-
ное, и оно стало возможным лишь благодаря закулис-
ной сделке между Джозефом Чемберленом и Артуром
Бальфуром. Именно неожиданностью этой комбинации
объясняется некоторая растерянность Остина и то ощу-
щение нового и не вполне заслуженного положения в
государстве, которое продиктовало следующие строки
письма: «Это одновременно великая поддержка и вели-
кая ответственность — быть наследником такой прек-
220
расной традиции личной чести и общественного долга, и
я сделаю все, что смогу, чтобы не быть недостойным
имени, которое ношу»2.
Трудно представить, чтобы Остин, наблюдавший
уже в течение десяти лет политические интриги отца,
отнюдь не скрупулезного в вопросах «личной чести»,
мог всерьез считать это качество семейной традицией.
Он, конечно, не забыл ни скандала, вызванного рейдом
Джемсона, ни разоблачений по поводу связей семейства
с военным бизнесом. И все-таки то была не только сы-
новняя лесть и не только иллюзия, порожденная пре-
данностью и драматизмом момента. В какой-то мере он
был искренен, так как исходил из своего, весьма свое-
образного представления о «чести», «порядочности»,
«лояльности». Его отношение к этим этическим катего-
риям приобрело вскоре немалое значение и в его личной
судьбе, и в политической истории Англии. Л. Эмери,
преданный Джозефу и друживший с его сыновьями,
писал: «Беда с Остином не в том, что ему была свойст-
венна чрезмерная скромность или неуверенность в себе.
Он был вполне высокого мнения о себе. Но им владел
преувеличенный страх, что его сочтут слишком напо-
ристым... или недостаточно скрупулезно корректным и
лояльным во всех личных отношениях,— слабость, ко-
торой предстояло неоднократно становиться на его
пути»3. Эмери даже полагал, то «Фрейд мог бы усмот-
реть в этом определенную разновидность латентного
антиотцовского комплекса»4. Скорее всего, говоря Джо-
зефу о «личной чести», Остин на самом деле имел в
виду не столько традицию, сколько линию поведения,
которой он намерен был придерживаться теперь, когда
попал в замкнутый круг вершителей судеб Англии.
В отличие от отца он никогда не был предпринимате-
лем, дельцом, ему не приходилось пробивать себе доро-
гу, расталкивая локтями конкурентов, он все получил
в готовом виде: и богатство, и закрытую школу, и Кем-
бридж, и парламентский мандат, и даже министерский
портфель. По происхождению человек «среднего клас-
са», он оказался в верхах консервативной партии, где
все еще преобладали аристократы с громкими «истори-
ческими» фамилиями. В «большом свете» выражение
«средний класс» звучало еще осуждающе, и о людях,
привыкших, например, говорить «черный кофе» или
«белый кофе» вместо «кофе с молоком» или «кофе без
молока», говорили, что они «очень буржуазны», «не впол-
не леди» и «не вполне джентльмены» 5.
221
Остин был «вполне джентльменом», и ему незачем
было, как Джозефу в былые годы, демонстративно под-
черкивать свою принадлежность к «демократии». Он не
стыдился своего происхождения, но и не гордился им,
как его будущий коллега по кабинету и лидер партии,
владелец процветающей фирмы и один из директоров
железнодорожной компании, Стенли Болдуин, заявив-
ший в первой своей парламентской речи, что выступает
«с точки зрения класса, который он и его семья пред-
ставляют на протяжении четырех или пяти поколений...
который когда-то называли хозяевами, потом работода-
телями, а теперь капиталистами...»6.
Этот класс все решительнее переходил в консерва-
тивную партию, и близился момент, когда он возьмет в
свои руки руководство ею, оттеснив титулованную зем-
левладельческую знать. Но тепличные условия, в кото-
рые поставил Остина отец, целеустремленно выращи-
вая политического деятеля, сделали его «не вполне
буржуа»; до конца своих дней он ощущал свою принад-
лежность к правящей политической касте, а не к миру
промышленников, финансистов, биржевиков.
Палата общин, Даунинг-стрит, 10, комната, где за-
седал кабинет, консервативные клубы, политические са-
лоны — здесь проходила его жизнь, не считая кратких
визитов в Хайбери или отдыха на континенте. Подго-
товка речей, меморандумов, партийных, государствен-
ных, а потом и дипломатических документов, дискус-
сии — устные и письменные — с друзьями и противни-
ками, деловые обеды и ленчи, официальные или кулуар-
ные переговоры с иностранными дипломатами и, глав-
ное, дебаты в палате общин, поправки к биллям, репли-
ки, столкновения красноречий, аргументов, острот —
таким был его мир, и все, что находилось за его преде-
лами, было ему чуждо. Когда он впоследствии скажет
брату Невиллу, что без Бирмингема он, Остин,— «нич-
то»7, это будет означать лишь, что ему нужен бирмин-
гемский клан для сохранения своего положения в той
среде, в которой он жил с первых своих шагов в по-
литике: парламентариев, партийных боссов, влиятель-
ных журналистов, дипломатов, леди и джентльменов
высшего света.
Чувствуя себя в этой среде своим, он все же не
мог забыть, что пришел в нее «извне», и именно поэто-
му особенно рьяно следовал ее «правилам игры», тому
«кодексу чести», который провозглашался (но только
провозглашался!) обязательной принадлежностью
222
«джентльмена». В это слово вкладывалось не только со-
циальное и «светское» содержание, но и вполне опре-
деленный комплекс этических норм: прямота, чест-
ность, благородство, верность в дружбе, способность пос-
тавить «принципы» выше «интересов». При этом подра-
зумевалось, что «джентльменом» надо быть только по
отношению к людям из своей среды, и «истинному
джентльмену» не возбранялось жестоко эксплуатиро-
вать «своих» рабочих, выгонять на улицу из «доходных
домов» женщин, детей, стариков, если они не могут в
срок внести квартирную плату, командовать отрядами
карателей в Индии или в Африке, обманывать своих
избирателей, скрывать от народа закулисные комбина-
ции, говорить с трибуны парламента ту полуправду,
которая бывает опаснее всякой лжи.
Эти представления настолько глубоко въелись в ми-
роощущение «верхних десяти тысяч», что даже эпохаль-
ные политические решения рассматривались в этой сре-
де с точки зрения «джентльменского» или «неджентль-
менского» поведения тех, кто эти решения принимал.
Такой подход к большой политике низводил политичес-
кую деятельность до уровня взаимоотношений в рамках
узкого круга посвященных, превращал ее в дело почти
семейного масштаба. В этом отношении Остин ничем не
отличался от многих своих коллег, наставников и по-
мощников. Но была у него все же и та особенность,
которую заметил не один Эмери: он принимал правила
«джентльменского поведения» (хотя и в этом до преде-
ла элитарном понимании) всерьез, в то время как для
подавляющего большинства политиков и людей света
они были привычным прикрытием своекорыстия и ци-
низма и сводились по существу лишь к нормам этике-
та, а не этики. Это не означает, что Остин был сво-
боден от интриганства, карьеризма и по меньшей мере
сомнительных с этической точки зрения поступков. Но
его гипертрофированное стремление к личной лояльно-
сти и «порядочности» приводило в конечном счете
к политической беспринципности, к отказу от борьбы
за свою политическую линию (какова бы она ни была
в данный момент), приносимую в жертву престижу
«великого джентльмена».
Эта роль особенно трудно давалась в обстановке,
сложившейся после отставки Джозефа Чемберлена.
Хотя как «Джо», так и Бальфур всячески старались
подчеркнуть, что между ними нет принципиальных рас-
хождений, сохранять преданность отцу и лояльность по
223
отношению к главе кабинета было очень непросто.
На ежегодном собрании Национального союза кон-
сервативных ассоциаций, состоявшемся вскоре после
переформирования правительства, Бальфуру удалось
избежать открытого конфликта со сторонниками та-
рифной реформы. Он заявил, что пришло время пе-
ресмотреть принципы таможенной политики, и это
заявление можно было расценить как пальмовую ветвь,
протянутую Чемберлену. Правда, когда он сказал, что
«намерен вести» партию к такому пересмотру, из зала
раздалась реплика: «А как насчет Джо?» Но все
же собрание единогласно приняло резолюцию в под-
держку нового правительства Бальфура, хотя никаких
конкретных планов он не предложил и его неопределен-
ная декларация была лишь выражением неких неопре-
деленных принципов, реализация которых к тому же
откладывалась на столь же неопределенное будущее.
Через несколько дней после этого собрания «Джо»,
открывая агитационную кампанию за тарифную рефор-
му и имперские преференции, заявил на митинге в
Глазго о своем намерении поддерживать правительство:
«Я более не лидер партии... но я по-прежнему лояль-
ный слуга партии... и не при каких вообразимых
обстоятельствах я не позволю себе оказаться в положе-
нии конкурента, прямого или косвенного, по отношению
к моему другу и вождю, за которым я намерен следо-
вать». Но если в речи он призывал продвинуться лишь
«немного дальше» программы Бальфура, то в заготов-
ленной заранее резолюции о безоговорочной поддержке
протекционизма и преференций требовал по существу
ее полного пересмотра. Причем во время подготовки
митинга Чемберлен решительно отвергал рекомендации
сторонников компромисса. «Абсолютно необходимо,
чтобы была самая определенная резолюция,— писал он
одному из своих друзей.— Я не могу позволить моим
нерешительным друзьям или активным противникам
запугать меня».
Чемберлен рассчитывал получить такую мощную
поддержку местных консервативных и либерал-юниони-
стских ассоциаций, которая заставит Бальфура
либо принять целиком его программу, либо уйти —
и тогда... Тогда бурная карьера наконец увенчается
постом лидера единой юнионистской партии и премьер-
министра!
Но и Бальфур не ограничивался «честной игрой». За
несколько недель до выступления в Глазго Чемберлен
224
получил извещение, что Национальный союз консерва-
тивных ассоциаций не согласен организовать митинг от
своего имени, поскольку Джозеф теперь — не член пра-
вительства. Это была пустая отговорка, так как не су-
ществовало правила, по которому только министры мог-
ли пользоваться поддержкой консервативных ассоциа-
ций. Здесь явно чувствовалась рука Бальфура, который
предпочитал, чтобы его недавний коллега выступал без
официальной поддержки партии. Все это делалось
весьма вежливо: «Конечно, они (консервативная ас-
социация Глазго.— Л. К.) ни в какой мере не враждеб-
ны митингу и хотят, чтобы он проводился от имени
ассоциации либералов-юнионистов». Это был тонкий
ход: старой торийской гвардии напоминали таким обра-
зом, что «Джо» все-таки не совсем свой.
Разумеется, консерваторы и либералы-юнионисты
давно сплотились в единый юнионистский лагерь, и
различия хмежду ними были несущественными. Проти-
востояние Юнионистской лиги беспошлинных продуктов
питания, объединявшей фритредеров из числа либера-
лов-юнионистов и консерваторов, Лиге тарифной рефор-
мы9, куда также входили члены обеих частей юнионист-
ской партии, имело неизмеримо большее значение. Но
все-1 аки еще существовали отдельные организации либе-
ралов-юнионистов в центре и на местах, у них был свой
комитет, состоявший из либерал-юнионистских членов
парламента, избирались свои функционеры.
Вот на этом и решил сыграть Бальфур, подогревая
старую антипатию части консерваторов к перебежчику
из либеральной партии, да еще и бывшему «красному
республиканцу». Не случайно спустя несколько лет все
еще далекий от большой политики Невилл Чемберлен
писал другу: «К несчастью, в палате и в партийном ап-
парате еще есть довольно много представителей старых
тори, которые никогда не захотят следовать за моим
отцом, даже если бы он пожелал стать лидером...»
Бальфур не в силах был помешать проведению чембер-
леновской кампании вообще и митинга в Глазго в част-
ности. Но возродить старые распри, которые могли сыг-
рать роль превентивной меры против возможных пре-
тензий Чемберлена на лидерство, было, конечно, в его
интересах.
При таких отношениях между Бальфуром и Джозе-
фом Чемберленом «джентльменство» Остина подверга-
лось суровому испытанию: ведь он был, по крайней мере
формально, вторым человеком в кабинете Бальфура, к
8—1502
225
тому же ответственным за составление бюджета, за на-
логовую политику — главный предмет спора! Если
он не хотел уходить из кабинета, он обязан был поддер-
живать линию премьер-министра, хотя всем было ясно,
что его симпатии — на стороне отцовской программы.
Эта социал-империалистская программа не претер-
пела существенных изменений со времени ее провозгла-
шения в майской речи 1903 г., но акценты в ней
постепенно смещались. Первоначально Чемберлен и его
молодые помощники из числа популярных журналистов
пытались придать ей романтическую окраску. Образ
единой империи англосаксов, живущих помимо Вели-
кобритании в Канаде, Австралии, Южной Африке, свя-
занных общностью крови и культуры, господствующих
над сотнями миллионов азиатов и африканцев, возбуж-
дал воображение молодежи из высших и средних клас-
сов. Кровавая романтика завоеваний была для них
своеобразной отдушиной, позволявшей вырваться из
скучной размеренности буржуазного бытия, а идея доб-
ровольного союза «белых» колоний — способом более
равномерного распределения «бремени белого человека»
между всеми «самоуправляющимися подданными бри-
танской короны».
Остин был слишком трезвым и несклонным к увле-
чениям человеком, чтобы заразиться колониальной «ро-
мантикой». Но он был убежденным расистом, и в этом
смысле идея империи была ему так же близка, как
самым активным империалистам из окружения отца.
Когда за обеденным столом в одном из самых аристок-
ратических домов Лондона зашел разговор о возможно-
сти допуска индийцев к участию в управлении своей
страной, Остин решительно высказался против этого и
привел аргументы, типичные для идеологов и практиков
колониальной политики: «Все наше положение в Индии
основано на убеждении, что мы отличаемся от тузем-
цев... Мы не можем допустить равенства. Белый чело-
век пе должен подчиняться правлению «цветных»...»10
Люди, видевшие в Джозефе Чемберлене своего вождя,
мыслили именно так, и формула Киплинга «Запад есть
Запад, Восток есть Восток» была их убеждением и их
лозунгом.
Но для Остина гораздо большее значение имела чис-
то деловая, коммерческая сторона протекционистской
кампании, а именно ее Джозеф выдвинул на первый
план в речи в Глазго и последующих выступлениях:
«Имперская торговля необходима в настоящее время
226
для нашего процветания». Для этого надо ввести пош-
лины на продукты питания, снизив их размер для коло-
ний. В ответ на это колонии предоставят метрополии
возможность вывозить свои промышленные товары на
их рынок на льготных условиях. Хлебные пошлины
лишь незначительно повысят стоимость продуктов пи-
тания, и недельные расходы семьи возрастут всего
лишь па 4 или 5 пенсов, в то время как 10-процентные
пошлины на промышленные товары принесут огромный
выигрыш: производство будет расти, исчезнет безрабо-
тица, повысится заработная плата. «Я апеллировал в
равней мере к предприпимателялм и рабочим. Я пытал-
ся показать им, что их отрасль промышленности, их
заработная плата целиком зависят от сохранения той
колониальной торговли, о которой некоторые мои оп-
поненты говорят с таким презрением»11.
Как свидетельствует Л. Эмери, империалистически
настроенная молодежь была недовольна перенесением
акцента на сферу чисто материальных интересов, сни-
жением имперского «идеала» до уровня проблем эконо-
мической выгоды 12. «Империя необходима для разреше-
ния социального вопроса, для стабилизации системы
и интеграции рабочего класса в нее»— такова была
постановка вопроса в 1890-х годах. Теперь же империя и
ее могущество стали для молодого поколения империали-
стов самоцелью, и социальные реформы они поддержи-
вали лишь в той степени, в какой они могли способство-
вать улучшению «имперской расы». Самый деятельный
и влиятельный пропагандист тарифной реформы в
консервативной прессе Д. Гарвин, тот самый Гарвин,
который впоследствии получит от Остина доступ к архи-
ву его отца и напишет многотомную биографию Джо-
зефа Чемберлена, в разгар протекционистской кампании
признавал: «Даже социальные реформы, в которые я
страстно верю, являются для меня прежде всего сред-
ством для создания более сильного и лучше организо-
ванного народа, чтобы империя могла уверенно отстаи-
вать свои позиции против давления извне. С другой сто-
роны, я смертельный враг социализма... так как он
антинационален, безумен и опасен с точки зрения всех
серьезных проблем имперской консолидации и оборо-
ны»13. Люди этого типа оставались социал-империали-
стами, но социальный аспект программы значил для
них меньше, чем для более широко мыслившего Чем-
берлена.
К тому же и эти люди отнюдь не были бескорыст-
8*	227
ными служителями идеи. В чемберленовском движении
можно было выдвинуться, сделать парламентскую
или журналистскую карьеру. Л. Эмери стал юнионист-
ским кандидатом в парламент по рекомендации Джозе-
фа Чемберлена, на выборах его неоднократно поддер-
живал Остин, а в 1911 г. он прошел без конкурентов
в южном Бирмингеме, по его собственному признанию,
главным образом благодаря личному влиянию Чем-
берлена и его сына Невилла14. Талантливый адвокат
Ф. Е. Смит, крайний империалист и сторонник тариф-
ной реформы, получил возможность почти сразу после
избрания в парламент выступить в принципиальной
дискуссии, потому что Чемберлен попросил об этом
спикера15. Газетный король Альфред Гармсуорс (вско-
ре лорд Нортклиф) поручил руководство еженедельни-
ком «Обсервер» Д. Гарвину в значительной степени
благодаря его активному участию в пропаганде тариф-
ной реформы16.
Нет, даже в отношениях с «энтузиастами» Чембер-
лен не мог рассчитывать на бескорыстие. А завоевать
поддержку широких слоев буржуазии можно было
только аргументами, наиболее прямо апеллирующими к
их деловым интересам. Ведь в Лиге тарифной реформы
неслучайно оказались представители тех отраслей про-
мышленности, которые более всего страдали от герман-
ской и американской конкуренции (машиностроение,
металлообработка, строительные материалы), но не
было ни одного текстильного фабриканта: им пока про-
текционизм был не нужен 17.
Понимая, что принципы фритредерства глубоко
вошли в сознание всех слоев английского общества,
Чемберлен в ходе кампании пытался убедить своих слу-
шателей и читателей в необходимости отказаться от
устаревшей догмы. Отстаивая консервативную и реак-
ционную политику, он пользовался аргументами из
своего радикального прошлого: «Я был воспитан в док-
трине чистого фритредерства... Но тридцать лет —
большой срок. Разве ничего не изменилось за тридцать
лет? Все изменилось. Политическая жизнь изменилась,
наука изменилась и торговля изменилась... За послед-
ние тридцать лет изменились все условия жизни; и мне
кажется, что это не позиция либерала или радикала,
как я ее понимал двадцать или тридцать лет назад, а
позиция неистового и реакционного тори — утверждать,
что, когда все условия жизни изменились, вы не долж-
ны изменить также вашу политику».
228
В этом рассуждении можно узнать Чемберлена его
лучших времен: тот же динамизм, та же решимость
идти па коренные повороты в политике, то же противопо-
ставление радикализма консерватизму — и не в пользу
последнего. Как и прежде, он искал способ защитить
первоосновы существующего строя, но не путем консер-
вации всех его политических институтов и идеологиче-
ских доктрин, а путем их приспособления к новым
условиям и новым задачам господствующего класса.
Он так и не стал консерватором по способу мышле-
ния и типу личности, оставаясь сторонником радикаль-
ных изменений, решительного разрыва с устоявшимися
взглядами и представлениями. В этом смысле он оста-
вался радикалом, став одним из первых представителей
того направления в буржуазной политике империали-
стической эпохи, которое получит впоследствии назва-
ние правого радикализма. Из буржуазного демократа,
сторонника прогрессивных преобразований он превра-
тился в реакционера, империалиста, джингоиста. Но
даже п этот крутой поворот он оправдывал неизбеж-
ностью изменений. Спустя несколько лет, на торжест-
вах по поводу своего 70-летия, Джозеф Чемберлен го-
ворил: «Люди толкуют об изменении взглядов как о
чем-то позорном. Для меня это признак жизни. Пока вы
живете, вы должны изменяться» . Он предпочел обойти
вопрос о том, почему «изменение» должно было идти в
сторону крайней реакции. Но ни один подлинный кон-
серватор такого аргумента не привел бы.
Радикальность» отстаиваемой Джозефом реформы
не могла импонировать Остину — человеку скорее кон-
сервативного склада и в этом отношении более близ-
кому к Бальфуру, чем к отцу. Тем труднее ему было
идти на конфликт с Бальфуром, оказывать на него
давление внутри кабинета, хотя при безусловном подчи-
нении и преданности отцу ему и в голову не приходило
занять какую-то свою, самостоятельную позицию. Пуб-
лично он старался не затрагивать этих вопросов, но в
частных беседах и в переписке с премьер-министром
настойчиво искал компромисса. Необходимость его
ощущалась всеми лидерами, так как внутрипартийная
борьба приобретала все более острый характер и гро-
зила расколом, тем более опасным, что явно приближа-
лись всеобщие выборы.
Престиж юнионистов, уже около десятилетия пра-
вивших страной, и без того падал, и почти на всех
дополнительных выборах побеждали либералы. Правле-
229
ние консерваторов сопровождалось экономическим и
политическим наступлением на рабочий класс, ростом
налогов, от которых страдали прежде всего трудящиеся.
Экономический спад, наступивший после окончания
англо-бурской войны, привел к росту безработицы и
соответственно к снижению заработной платы заня-
тых рабочих. Если в 1901 г. среди членов крупнейших
тред-юнионов 3,3% не имели работы, то в 1902 г. про-
цент безработных даже в этой привилегированной
среде поднялся до 4, в 1903 г. —до 4,7, а в 1904 г.—
до 6,019. Если принять уровень заработной платы
этой же категории рабочих в 1900 г. за 100, то в 1902 г.
он составил 97, а в 1904 г.— 95,620. На положении
основной массы рабочих, не охваченной тред-юниона-
ми, спад, разумеется, сказался значительно сильнее.
В бюджетной речи Остина Чемберлена отмечалось,
что «1904 год был худшим годом, чем все предшест-
вующие, как для занятости, так и для торговли, и кон-
центрированные результаты депрессии последних
лет бросаются в глаза в виде заметного роста пау-
перизма и нищеты...» 21. Даже в тронную речь была
включена фраза о «необычайной нищете, которая
была вызвана недостатком работы на протяжении
нынешней зимы» 22. При обсуждении тронной речи
один из ораторов заявил: «Если не будут приняты
специальные меры, мы можем оказаться лицом к
лицу с очень угрожающей ситуацией» 23.
Такой специальной мерой Чемберлен и считал та-
рифную реформу. В его речах и в миллионах листовок,
издававшихся Лигой тарифной реформы, звучал ло-
зунг: «Тарифная реформа означает работу для всех» 24.
Никогда ранее он так не заискивал перед рабочей
аудиторией и не прибегал к столь рискованным аргу-
ментам, как в речи на массовом митинге в Ливерпуле
27 октября 1903 г. Теперь, когда «голос рабочего стоит
столько же, сколько голос мультимиллионера», заявил
он, «я абсолютно бессилен, если не смогу убедить
рабочий класс» 25. Фритредерское движение всегда
было буржуазным движением. Предприниматели рас-
считывали, что дешевое продовольствие даст возмож-
ность «сдерживать зарплату на таком уровне, который
они называли разумным» 26. Почему же вы, рабочие,
поддерживаете фритредерство? Уже в этом подчерки-
вании классовой природы манчестерского либерализма
содержалась немалая опасность: авторитетный и по-
пулярный политический деятель говорил, подобно со-
230
циалистическим агитаторам, о противоположности
классовых интересов рабочих и буржуазии. В борьбе
за тарифную реформу, за имперскую интеграцию все
средства, пусть и самые рискованные, были для Чем-
берлена хороши! Он ссылался даже на чартистов,
которые «были решительными противниками фритре-
дерского движения» 27.
Более того, поскольку конгресс тред-юнионов
1903 г. высказался против тарифной реформы, он ре-
шил обратиться к массам рабочих через головы их
признанных лидеров: «Я смиренно позволю себе апел-
лировать к вам против них» 28. Демагогия, лесть («ра-
бочий класс этой страны... придерживается более пере-
довых взглядов, чем многие из его лидеров» 29), даже
использование классового инстинкта переплетались,
однако, с аргументами более серьезного характера.
Фритредерская доктрина отрицает государственное
вмешательство в экономические и социальные отно-
шения, она предполагает полную свободу купли-про-
дажи, в том числе и продажи рабочей силы. Но ведь
все фабричное законодательство «противостоит стро-
гой доктрине фритредерства... и мы уже двадцать
лет назад отбросили все эти доктрины в наших попыт-
ках улучшить положение рабочего класса и поднять
уровень жизни» 30.
Таким образом, требуя изменения экономической
политики, Джозеф Чемберлен доказывал, что принципы
фритредерства уже давно не применяются в сфере со-
циальных отношений, и нужно сделать лишь еще один
шаг, чтобы окончательно их отбросить. Среди той
части рабочих, которая традиционно поддерживала
консерваторов, эти аргументы имели успех, и митинги
проходили триумфально. Но в широких слоях рабочего
класса протекционистская агитация не встретила под-
держки. В тред-юнионах, в только что образованной
лейбористской партии (называвшейся еще Комитетом
рабочего представительства), в социалистических ор-
ганизациях усилилось левое крыло, боровшееся за
боевую, наступательную тактику как на уровне от-
дельных предприятий, так и в общенациональном
масштабе.
Воспрепятствовать надвигающемуся подъему рабо-
чего движения в какой-то мере мог переход власти в
руки либеральной партии. У либералов не было, конеч-
но, панацеи от органических пороков капиталистиче-
ской системы, но они находились в более выгодном
231
положении, поскольку уже давно не были у власти
и могли всю вину за создавшуюся ситуацию возло-
жить на консерваторов. Острые внутрипартийные
противоречия, делавшие в предшествующие годы
оппозицию неспособной на сколько-нибудь эффектив-
ную борьбу с правящей партией, теперь уступили
место относительному единству. Между либерала-
ми-империалистами — Асквитом, Греем, Холденом и
радикальным крылом партии, центральной фигурой
которого стал Д. Ллойд Джордж, было достигнуто непи-
саное соглашение; Осуществить его было тем легче,
что правое крыло партии, как и немалая часть гос-
подствующего класса в целом, стало склоняться к со-
циальным реформам, за которые ратовал Ллойд
Джордж, а он в свою очередь не возражал против
империалистической внешней и колониальной полити-
ки, если она будет проводиться не столь цинично и без
«крайностей», характерных для периода англо-бур-
ской войны.
В сущности либеральная партия сплачивалась на
платформе социал-империализма, видя в нем (как и
чемберленовская группировка в юнионистской партии)
единственный путь к упрочению существующего
строя. Но этот социал-империализм имел отличие от
чемберленовского: он ориентировался на укрепление
империи и на социальные реформы при сохранении
свободной торговли.
Чем энергичнее развертывалась агитация за тариф-
ную реформу, тем прочнее становилась почва для
соглашения между различными течениями в либе-
ральной партии. Такой почвой стало сохранение фрит-
редерства. За социальные реформы на этой основе ре-
шительно высказывался Ллойд Джордж. Борясь против
консерваторов и одновременно оказывая давление на
правое крыло своей партии, он заявил: «Мы не должны
допустить, чтобы наша защита существующей фис-
кальной системы ошибочно понималась как защита
существующей социальной системы» 31. Он же напра-
вил основное острие своей критики против старого
врага — Джозефа Чемберлена, подчеркивая, что тот,
вступив в союз с консерваторами, стал защитником
землевладельческой знати, против которой столь ре-
шительно выступал двадцать лет назад: ведь пошлины
на продукты питания принесут выгоды прежде всего
лендлордам, которые смогут продавать сельскохозяй-
ственные продукты дороже, чем при свободной торгов-
232
ле. Отвечая на речь Чемберлена в Глазго, Ллойд
Джордж остроумно заметил: «Несколько лет назад
политика была — три акра и корова. Теперь же —
три герцога и свинья» 32.
Консолидация либералов, разумеется, укрепляла
их шансы на приход к власти. Оставивший как раз
в этот период ряды консервативной партии Уинстон
Черчилль 33 подчеркивал в своих первых речах, произ-
несенных уже в качестве либерала, не проблему сво-
бодной торговли, а, как сообщал русский посол в Лон-
доне А. Бенкендорф, идею прогресса «главным образом
в социальной реформе, долженствующей улучшить быт
рабочих и неимущих классов» 34. Именно в этом пони-
мании наиболее дальновидными буржуазными поли-
тиками необходимости серьезных уступок рабочему
классу (чего, собственно, и добивался Чемберлен в
первый период своей политической деятельности) и
коренятся причины того, что, по выражению Р. Холде-
на, «произошло огромное изменение в общественном
мнении и стало модным быть либералом» 35.
В этих условиях общепартийные интересы юнио-
нистов требовали единства, тем более что либералы
использовали борьбу в лагере консерваторов, чтобы
еще больше ослабить их позиции и свалить правитель-
ство. В мае 1904 г. они внесли резолюцию, в принципе
осуждающую введение пошлин на продукты пита-
ния. Это был ловкий ход: те члены консервативной
фракции, которые публично высказывались за со-
хранение фритредерства, вынуждены будут голосовать
за резолюцию, сторонники Чемберлена — против, и
раскол среди юнионистов станет очевидным для всех.
Особенно трудным было положение Остина. Он не мог
голосовать против Бальфура, оставаясь в правитель-
стве. Но и голосовать за резолюцию значило действо-
вать и вопреки своим взглядам, и в прямой конфрон-
тации с отцом. И без того уже в обширном семействе
Чемберленов не было единства по этому вопросу:
брат Джозефа Артур объявил себя сторонником сво-
бодной торговли и даже печатал памфлеты против
тарифной реформы 36. Не хватало еще, чтобы Остин от-
межевался от отца! Положение спас Бальфур, не допу-
стивший обсуждения и голосования резолюции на том
основании, что никаких биллей по этому вопросу парла-
менту в данном составе обсуждать не придется. Парла-
мент — не место для обсуждения абстрактных идей 37.
Однако все поняли маневр премьер-министра, и
233
Бенкендорф лишь выражал общее мнение, когда доно-
сил своему министру, что правительство «как бы
нарочно старалось отвлекать внимание Палаты и об-
щественного мнения от вопроса, волновавшего всю
страну и разделявшего ее на два лагеря — протекцио-
нистов и фритредеров» 38. Но такие маневры нельзя
было продолжать бесконечно. Что-то надо было пред-
принять, чтобы добиться хотя бы формального един-
ства, и предпринять быстро. Инициативу взял на себя
Остин, хотя за его спиной, конечно, стоял Джозеф.
Летом 1904 г., когда парламент был распущен на кани-
кулы, он написал Бальфуру из Хайбери подробное
письмо о положении в партии: «Если мы сейчас не
объединимся, мы неизбежно и фатально будем все
больше и больше отдаляться. Эта перспектива вызы-
вает у меня чувство ужаса по многим причинам —
политическим и личным».
Политических мотивов он не излагал, они были
очевидны, о мотивах же личных писал с необычным
для делового послания темпераментом: «И, пожалуйста,
позвольте мне, не желая обидеть Вас, заявить, что Вы
несете некоторую персональную ответственность в
этом деле. Вы поддержали намерение отца выйти из
правительства в качестве «пионера»; Вы благосло-
вили его усилия в борьбе за более тесный союз с коло-
ниями; Вы уверяли нас, оставшихся в правительстве,
что мы тоже тем самым служим интересам имперского
союза, и мы были, таким образом, вынуждены оста-
вить его на время почти одиноким в его геркулесовой
борьбе» 39.
Упрек был не вполне справедлив, так как Бальфур
не считал возможным принять платформу Чемберлена
в качестве официальной партийной программы, именно
исходя из стремления сохранить единство партии.
Введение пошлин на продукты питания в стране, вы-
нужденной кормиться привозным хлебом и мясом, не
могло не вызвать опасения и в массах трудящихся,
которые боялись дороговизны, и среди той части пред-
принимателей, которые понимали, что рабочий класс
потребует повышения заработной платы. Эти сооб-
ражения непосредственно влияли на многих консер-
ваторов. Оппозиция протекционизму была столь мно-
гочисленна и среди части собственно торийских по-
литиков, и в вигском крыле либералов-юнионистов,
что партии угрожал раскол, если бы ее лидер полно-
стью стал на сторону чемберленовского крыла.
234
Сам Остин впоследствии писал об этом в своих
мемуарах: Бальфур «понимал тех, кто выдвигал проб-
лему империи па первое место, и симпатизировал их
надеждам и стремлениям. Он готов был пойти с ними
так далеко, как это было возможно сделать, не раско-
лов партию, но он не желал идти дальше того порога,
за которым, по его мнению, невозможно было сохра-
нить единство партии» 40.
Но это писалось уже в 1930-е годы, а тогда, в начале
века, Остин, тоже в интересах единства партии, требо-
вал от Бальфура уступок. Речь не шла уже о внесе-
нии каких-либо законопроектов в духе требований сто-
ронников тарифной реформы: правительству оста-
валось находиться у власти очень недолго, а выборы,
как всем было ясно, не принесут юнионистам победы.
«Побиты мы будем во всех случаях,— писал Остин,—
но что мы безусловно должны сделать — это подгото-
вить путь к будущему успеху» 41. А такой подготовкой
могла бы стать, по его мнению, декларация о решимо-
сти провести тарифную реформу впоследствии. Он про-
сил Бальфура сделать такое программное заявление:
когда консерваторы вновь придут к власти, они созовут
конференцию всех самоуправляющихся колоний и, если
колонии согласятся на имперский таможенный союз
и готовы будут предоставить Великобритании пред-
почтительные тарифы, внесут соответствующие бил-
ли в парламент.
Идея созыва конференции пи у кого не вызывала
возражений. Правда, первоначально Джозеф предлагал
ввести преференции для доминионов односторонним
актом в надежде, что правительства Канады, Австра-
лии и других частей империи ответят на этот друже-
ственный жест аналогичными мерами. Но этот расчет
был воспринят трезвыми английскими буржуа и по-
литиками как слишком сентиментальный п непригод-
ный в столь серьезных делах.
Бальфур считал, что и в том случае, если конфе-
ренция одобрит план таможенного союза и преферен-
ций, правительству следует лишь разработать соот-
ветствующий билль, но не вносить его в парламент
до следующих выборов, которым предстоит сыграть
роль референдума по данному конкретному вопросу.
Отодвигая таким образом осуществление тарифной
реформы на весьма отдаленное будущее, Бальфур
рассуждал как лидер партии, заботящийся о том,
чтобы ее положение в парламенте было как можно
235
более прочным. Ведь его позиция позволяла и тем
противникам протекционизма, которые по всем другим
вопросам поддерживали консерваторов, голосовать на
предстоящих выборах за «свою» партию. Чемберлен
же исходил из убеждения, что лучше потерять несколько
мест (раз все равно победа невозможна), но накрепко
связать партию с программой тарифной реформы.
В ответном письме премьер-министр сообщал, что
сделает в ближайшей речи заявление в соответствии
со своей осторожной линией: будущее консервативное
правительство созовет колониальную конференцию,
но не будет вводить новых пошлин до следующих вы-
боров. Он пытался уверить Остина в том, что эта
линия находится «в гармонии» с тем, за что борется
его отец. Его главная идея: «Союз — таможенный
союз, военный союз, морской союз — короче говоря,
Союз по всем вопросам, совместимый с самоуправ-
лением наших свободных колоний». Протекционизм
же «останется тем, чем он давно стал,— доктриной,
широко распространенной в партии, но не имеющей
отношения к ее официальному кредо» 42.
Тон был дружеский, но по существу Бальфур не
сделал ни одного шага навстречу требованиям Остина
и стоявшего за ним Джозефа. Ведь Остин писал из
Хайбери, где находился и его отец, и именно его,
Джозефа, почерк можно без труда узнать в кратком
и жестком ответе, который Остин дал на «примири-
тельное» письмо Бальфура. Явно не в стиле Остина
была, например, такая резкая и почти ультимативная
фраза: «Если это Ваше последнее слово, я не вижу,
как я смогу придерживаться одной с Вами линии на
следующих выборах» 43. Это была угроза открытым
расколом, и в устах Чемберлена — пусть не Джозефа,
а только Остина — она звучала достаточно грозно.
Расколол же в 1886 г. Джозеф либеральную партию!
Не произведет ли он вместе с сыном ту же операцию
с юнионистами?
Чтобы избежать этого, Бальфур произнес речь,
в которой в принципе высказался за изменение тариф-
ной политики, однако в неопределенном будущем.
Это ни к чему не обязывающее заявление «Таймс»
расценивала как свидетельство «единства взглядов»
в юнионистской партии 44. Но в этой речи лидер пар-
тии заявил, что пока, по его мнению, протекционизм
Великобритании не нужен, и даже пригрозил отстав-
кой 45. Ничего похожего на «единство взглядов», та-
236
ким образом, не возникало. Наоборот, за кулисами шла
острая борьба, и некоторые молодые юнионисты убеж-
дали Джозефа Чемберлена вступить в открытую
схватку за лидерство46. Но он проявил «лояльность»,
сознавая, что большинство тори предпочтет Бальфура.
Остин продолжал играть роль посредника, но его по-
зиции в кабинете и в партии стали очень шаткими,
как это всегда бывает с людьми, пытающимися сидеть
между двух стульев. Неудача его летнего демарша
показала, что Бальфур не так уж боится его ухода
из правительства или не верит в серьезность этого
намерения. Остин отошел в тень, довольствуясь тем,
что формально остался вторым человеком в прави-
тельстве, и ожидая лучших времен.
ЗАКАТ ОСНОВАТЕЛЯ ДИНАСТИИ
В течение зимы 1904—1905 гг. и вплоть до осени
1905 г. оба направления в юнионистской партии ста-
рались Избегать открытых столкновений. Постепенно
складывалось впечатление, что юнионисты достигли
известного компромисса. Оно обмануло даже такого
хорошо осведомленного наблюдателя, как русский по-
сол. «Можно предположить,— писал он,— что премьер
и б. Министр Колоний совместно выработали общую
программу действий... Условия этой сделки сохра-
няются в тайне, но следует думать, что г. Чемберлен
выразил согласие на сохранение нынешней палаты
общин до истечения ее законных полномочий, т. е. до
осени 1906 г. ...» 47 Однако в конце ноября 1905 г.
Чемберлен выступил с резкой речью против Бальфура,
заявив, что с него хватит этой неопределенности,
лавирования премьер-министра, отсутствия конструк-
тивной программы, под которой он, конечно, подразу-
мевал тарифную реформу.
По мнению некоторых авторов, прямым следст-
вием этой речи была объявленная Бальфуром 4 де-
кабря отставка правительства48. Более вероятно,
однако, что Бальфур, понимавший, что правление
консерваторов подходит к концу, решил воспользо-
ваться выступлением Чемберлена, чтобы провести
сложный политический маневр. Через несколько ме-
сяцев истекал срок полномочий избранного в 1900 г.
парламента. В обстановке начинающегося подъема ра-
бочего движения господствующим массам нужны были
более искусные и менее скомпрометированные полити-
237
ческие деятели. Солидарность с русской революцией
1905—1907 гг., проявленная английскими рабочими,
стремление левых элементов в рабочем движении
применить и в Англии «русские методы», бурные
демонстрации безработных — все говорило о том, что
наступает эпоха острейшей классовой борьбы, и Баль-
фур понимал это не хуже политиков либерального
лагеря. Писал же он спустя месяц: «...то, что происхо-
дит здесь,— лишь слабое эхо того самого движения,
которое вызвало резню в Петербурге...» 49 Пусть с
этой ситуацией попробуют справиться либералы.
И в области внешней политики па первый план
выдвигалась задача, с которой консерваторам было
справиться значительно труднее, чем либералам. Пра-
вительство Бальфура продолжало курс на принци-
пиальную переориентацию английской внешней поли-
тики, начатый при Солсбери. Отказ от «блестящей
изоляции» и поиски союзников для будущего столк-
новения с главным империалистическим соперником —
Германией увенчались в 1904 г. заключением англо-
французского «сердечного согласия» (Антанты). Теперь
на очереди стал вопрос о сближении с царской Рос-
сией — союзницей Франции.
Но передовые элементы британского рабочего
класса, широкие круги демократической обществен-
ности выступали против сближения с кровавым режи-
мом Николая II5 . Ослабить сопротивление левых
сил, заключить соглашение с Россией «левому» пра-
вительству либералов будет легче, чем консерватив-
ному кабинету. Помимо всего прочего со времени
«болгарской кампании» У. Гладстона * прорусский
курс стал традиционным для либеральной партии,
в то время как консерваторы продолжали антирусскую
политику Дизраэли.
Можно было рассчитывать, что либералы сумеют
разрешить и другую задачу, стоявшую перед англий-
ским империализмом,— задачу сохранения превосход-
ства в морских вооружениях и проведения военной
реформы. Если на континенте существовали массовые
армии, рекрутируемые на основе всеобщей воинской
повинности, то в Англии все еще сохранялась наемная
армия. Ее непригодность для длительной войны с силь-
ным противником обнаружилась уже в период англо-
бурской войны: выяснилось, что невозможно обеспе-
* См. С. 80.
238
чить достаточный приток солдат. «Все ищут выхода,
доносил русский посол,— но его нет,— иного, кроме
всеобщей воинской повинности в той или другой фор-
ме» 51. После окончания войны, как сообщал русский
военный агент, «в Англии некомплекты во всех кате-
гориях войск... Вербовка новобранцев... не успешна ни
в количественном, ни в качественном отношениях» 52.
Созданная Бальфуром королевская комиссия для
изучения вопроса об армии пришла к выводу, что, как
было сказано в ее отчете, «в обязанность каждого
гражданина воинского возраста и физического здо-
ровья входит быть обученным для национальной обо-
роны» 53. Но любая мера, связанная с обязательным
несением военной службы, противоречила англий-
ским традициям и была крайне непопулярна. Баль-
фур не решался вносить билль, основанный на реко-
мендациях королевской комиссии; пусть лучше этим
займутся либералы.
У Бальфура было, таким образом, немало причин
для отставки кабинета и без нажима со стороны Чем-
берлена, хотя и он, конечно, сыграл определенную
роль. Не Чемберлен вынудил Бальфура подать в от-
ставку, а скорее Бальфур использовал его выступление,
чтобы в торийских кругах создалось впечатление,
будто партия потеряла власть из-за «Джо». Возбуж-
дать настороженность по отношению к возможному
претенденту на лидерство никогда не помешает.
У. Черчилль, хорошо знавший Бальфура и лично, и по
воспоминаниям матери, и по отцовскому архиву, писал
впоследствии: «Если бы его жизнь проходила в запу-
танных интригах итальянского Возрождения, ему не
потребовалось бы изучать труды Макиавелли» 54.
Бальфур поступил отнюдь не так, как желал Чем-
берлен. Он не распустил парламент, а просто подал
в отставку, предоставив либералам формировать пра-
вительство, опирающееся на меньшинство. Он, конечно,
понимал, что новый премьер сразу же проведет выбо-
ры. Но юнионисты будут выступать па них уже как
оппозиционная партия, п это даст возможность глав-
ное внимание в избирательной кампании сосредоточить
на критике программы правящей (либеральной) пар-
тии, а не на собственной положительной программе.
Тем самым можно будет обойти или хотя бы приглу-
шить вопрос о тарифах и имперских преференциях,
разделяющий юнионистов.
Правительство, сформированное Г. Кэмпбелл-Бан-
239
нерманом, как бы символизировало восстановленное
после долгих лет внутренних раздоров единство ли-
беральной партии. Премьер-министр представлял
«центр», ключевые посты — министра финансов, ино-
странных дел и военного министра — заняли соответ-
ственно Д. Асквит, Э. Грей и Р. Холден, представ-
лявшие группировку либералов-империалистов, а ле-
вое крыло кабинета составили радикалы во главе
с Ллойд Джорджем, который стал министром торговли
и промышленности. Пост министра по делам местного
самоуправления занял Джон Бэрнс — бывший социал-
демократ и профсоюзный деятель, ныне ренегат, пе-
решедший в либеральную партию. «Включение его в
состав нового кабинета,— сообщал Бенкендорф,—
считается удачным шагом, который даст удовлетво-
рение рабочему населению страны» 55.
Той частью рабочих, которая оставалась в орбите
буржуазно-либеральных влияний, этот жест премьера
действительно воспринимался как свидетельство
сдвига в структуре власти. Шутка ли — впервые в
истории страны «министром его величества» стано-
вится бывший рабочий-механик, организатор новых
тред-юнионов, «человек с красным флагом», как его
называли в 1880-х годах! Два ведомства, имевшие не-
посредственное отношение к социальным проблемам,
трудовым конфликтам, помощи беднякам, оказались
в руках министров, от которых можно было ожидать
поддержки экономических интересов рабочего класса.
Тем самым руководство либеральной партии накануне
выборов давало понять избирателям, что намерено
проводить политику социальных реформ. Контраст
с чисто аристократическим кабинетом Бальфура бро-
сался в глаза!
Избирательная кампания началась практически
тотчас после формирования кабинета Кэмпбелл-
Баннерманом. Премьер-министр распустил парламент,
назначив выборы на январь 1906 г. Едва ли не вся
массовая дешевая пресса, находившаяся в руках га-
зетных королей, поддерживала консерваторов. Но
массы избирателей, и прежде всего большинство
рабочего класса, отдали голоса той партии, которая
написала на своем знамени лозунг социальной ре-
формы. Кандидаты либеральной партии, в частности,
обещали отменить таффский прецедент, т. е. издать
закон, запрещающий судьям присуждать тред-юнио-
ны к выплате компенсации предпринимателям за их
240
потери во время стачек. Против тори голосовали также
нонконформисты, недовольные законом 1902 г. об
образовании, пацифисты, выступавшие против мили-
таризации страны, и, конечно, люди из различных
слоев общества, боявшиеся, что консерваторы все-таки
установят пошлины на продовольствие и тем самым
повысят стоимость жизни. Показательно свидетельство
известного историка Гуча, который баллотировался и
победил в курортном городке Бате как либерал: «Бат
был излюбленным прибежищем для людей, которые
жили на пенсии или небольшие фиксированные доходы
и для которых консервативная партия была естествен-
ным пристанищем; но как только возникла угроза
покупательной способности фунта в результате роста
стоимости жизни, их приверженность к этой партии
испарилась» 56.
Кампания Чемберлена в пользу протекционизма
нанесла ущерб позициям юнионистов, но их жестокое
поражение было неизбежно и независимо от этого.
Из 670 мест в палате общин они получили всего
157. Бальфур провалился в Манчестере, который он
давно уже представлял в парламенте. Либералы
приобрели абсолютное большинство — 401 место,
т. е. больше, чем все остальные партии, вместе взя-
тые. 83 места достались ирландским националистам,
и 29 мандатов получила лейбористская партия, став-
шая, таким образом, политической силой, с которой
приходилось считаться обеим главным партиям. Гуч
расценил итоги выборов как «конец эры Чемберлена,
Киплинга, Милнера, Керзона» 57. Это было верно лишь
в том смысле, что пик популярности носителей и идео-
логов джингоистской политики был перейден в начале
века, и никогда более люди этого типа не становились
«властителями дум» значительной части английской
молодежи. Но сама эта политика продолжалась.
Да и личный престиж Чемберлена не пострадал.
Бальфур потерял свое место в парламенте. Джозеф
и Остин сохранили свои мандаты. Джозеф ненадолго
(пока Бальфур не прошел на дополнительных выбо-
рах в Сити, где ему уступил свое место один из верных
сторонников) стал фактическим лидером оппозиции:
ведь он был лидером одной из двух юнионистских
партий, составлявших оппозицию,— партии либералов-
юнионистов. Всего несколько недель, до 27 февраля,
когда Бальфур вернулся в палату, он был первым че-
ловеком на «передней скамье» оппозиции и, разумеется,
241
делал все, чтобы упрочить свое положение среди
юнионистов. По подсчетам видного историка консер-
вативной партии Р. Блэйка, 109 из 157 юнионистских
членов палаты общин были решительными сторонни-
ками тарифной реформы. Столь же решительных
фритредеров было всего 16; остальные 32 депутата
отстаивали идею компромисса и шли за Бальфуром.
«Сторонники тарифной реформы,— пишет Блэйк,—
проиграли выборы, но победили внутри партии» 58.
Встретившись с Бальфуром в этой ситуации,
Чемберлен настаивал на созыве собрания всех юнио-
нистских членов обеих палат парламента и утверж-
денных кандидатов в палату общин для решения воп-
роса о политике в отношении тарифов. Если будут
приняты идеи Чемберлена, они станут основой партий-
ной программы на ближайшие годы, а на следующие
выборы партия пойдет под лозунгом тарифной рефор-
мы. Вместе с тем такой исход означал бы, что Чембер-
лен взял верх над фритредерами и над колеблющимся
Бальфуром. А это должно было поднять его акции
среди консерваторов и заставить задуматься: кто, соб-
ственно, вправе быть лидером партии, исповедующей
идеи Чемберлена? Чемберлен или Бальфур?
Приверженность к Бальфуру как к официальному
лидеру партии, настороженное отношение к Джозефу
как к бывшему радикалу, личная антипатия к нему
некоторых старых тори — этого было достаточно,
чтобы даже при такой расстановке сил в партии
преградить Чемберлену дорогу к лидерству. Быть
сторонником тарифной реформы еще не означало
быть «человеком Чемберлена». Но все же именно он
ехал на этом копе и, несмотря на жалкое положение
юнионистской оппозиции, мог надеяться на поворот
в политике партии и, возможно, в своей личной судьбе.
Он был полон сил, энергии и привлекал к себе внима-
ние всего парламента в гораздо большей степени, чем
премьер-министр. «Чемберлен и Кэмпбелл-Баннер-
ман,— вспоминает Гуч,— были на семидесятом году
жизни, но первый, с его темными волосами и прямой
фигурой, выглядел на много лет моложе. Когда он был
в хорошем настроении, его голос был мягким и мело-
дичным, его интонация была чистой, как кристалл...
Он был, безусловно, самой впечатляющей фигурой в
палате» 59.
Бальфур, однако, не пошел на этот беспрецедент-
ный шаг. Собрания пэров, членов парламента и канди-
242
датов проводились крайне редко, и то для единствен-
ной цели — выборов лидера партии. Политику же
определяли лидер и кабинет (или, когда партия в оппо-
зиции,— «теневой кабинет»). В 1902 г. Бальфур был
избран на таком собрании, и самый факт его созыва
через столь короткий срок уже ставил под сомне-
ние авторитет и прочность позиции лидера.
Формально Бальфур не отказал Чемберлену. Он
даже согласился, хотя и неохотно, на созыв собрания,
но вскоре дал понять Чемберлену, что между ними,
собственно, нет расхождений и он поддержит идею
тарифной реформы. Когда же Бальфур вернулся в
палату общин и занял первое место на скамье оппози-
ции, выяснилось, что прежние расхождения остаются
в силе.
Для Остина все эти события означали прежде всего
возвращение к тому положению, которое он занимал
до выхода отца в отставку. Более двух лет Остин был,
хотя бы формально, вторым человеком в правитель-
ственной и партийной иерархии. Теперь же, когда
Джозеф побывал в роли лидера оппозиции и полно-
стью восстановил свое положение в парламенте, сын,
хотя он и оставался влиятельным членом теневого ка-
бинета, все же опять оказался на втором плане. В ка-
кой-то мере он воспринял это как освобождение от тяж-
кого бремени. Теперь уже не на нем лежала главная
ответственность за положение династии в политической
иерархии, и есть основания полагать, что более чем
сорокалетний Остин ощутил себя молодым челове-
ком, способным беззаботно «расправить крылья». Ина-
че трудно объяснить поступок, расходившийся с
обликом сдержанного и респектабельного джентль-
мена с моноклем. В апреле 1906 г. он отправился вме-
сте со своим другом еще по Кембриджу членом парла-
мента Л. Харрисом на отдых в Алжир. Там он встре-
тил девушку, о которой тотчас с этакой гусарской
лихостью и в то же время с самоуверенностью чело-
века, обладающего завидным положением в обществе,
сказал Харрису: «Вот девушка, на которой я намерен
жениться» . Через 10 дней после знакомства состоя-
лась помолвка.
Айви Дандес была дочерью полковника, и вся ее
родня состояла из офицеров, англиканских священ-
ников и членов их семей. Это был такой круг, с кото-
рым до сих пор у нонконформистов и людей бизнеса
Чемберленов не было точек соприкосновения. Армия
243
и церковь — две самые консервативные силы в анг-
лийском господствующем классе начала века; офи-
церство и служители церкви — опора трона и консер-
вативной партии. Такое родство, видимо, вполне
устраивало не только Остина, но и Джозефа, который
одобрил выбор сына и постарался укрепить новые узы
письмом к его невесте. «Он был лучшим из сыновей,—
писал Джозеф,— и в высшей степени нежным и бес-
корыстным братом. Это, я надеюсь, будет для Вас не-
которой гарантией, что он станет любящим и предан-
ным супругом» 61.
Гарантия, конечно, весьма спорная. Брак Остина
был не лишен своих сложностей. Но после целого
десятилетия весьма тусклой личной жизни, если не
полного ее отсутствия, он действительно испытывал
к жене чувство благодарности и, как ему казалось,
обрел новый вкус к жизни. О его настроении можно
судить по письму к Мэри — мачехе и доброму другу.
«Я так неохотно, но так решительно отбросил надеж-
ду найти когда-либо в жизни то, что я, видевший счастье
отца и его горести, считал всей жизнью или по мень-
шей мере всем, что делает жизнь и ее битвы достой-
ным напряжения всех человеческих сил...» 62
Как видим, даже рассуждая о самых сокровенных
своих чувствах, признаваясь в утрате надежд на лич-
ное счастье и, конечно, в его обретении, Остин и в этой
области склонен как бы сравнивать свою судьбу с судь-
бой отца. «Счастье и горести» Джозефа — это его оди-
нокая жизнь с 1875 по 1887 г. и счастье, обретенное
в браке с Мэри. Правда, у Джозефа к пятидесяти годам
позади было два брака, у него была взрослая дочь
Беатриса, был Остин, уже созревший для политиче-
ской карьеры, подрастали второй сын Невилл и еще
две дочери... У Остина же к сорока годам не было ни
«горестей», сравнимых с отчаяньем отца после
смерти первой и второй жен, ни детей, ни в сущности
собственного дома. Ведь после падения кабинета ему
пришлось оставить резиденцию на Даунинг-стрит, 11.
Туда переехал новый министр финансов Асквит, а
Остин вернулся в дом отца. Сравнение с судьбой отца
было, таким образом, сугубо поверхностным и сви-
детельствовало лишь о специфическом «династиче-
ском» мышлении Остина. Мэри взяла на себя нелег-
кую миссию: войти в жизнь семьи со сложившимися
устоями, бытом, отношениями, так, чтобы ничего не
нарушить, но и все изменить, стать хозяйкой дома,
244
матерью младшим детям и другом старшим. Она
действительно сумела, никого не обидев и не оттолк-
нув, занять свое место в семье, влить в нее свежую
кровь и согреть зрелость и старость Джозефа. Для
Айви же брак с Остином отнюдь не был сопряжен с ка-
кими-либо особыми трудностями. Она была намного
моложе мужа — как и Мэри, но подобные браки были
в то время широко распространены в верхах англий-
ского, да и не только английского, общества. В осталь-
ном же Айви явно делала «хорошую партию». Могла
ли она до этой случайной алжирской встречи мечтать,
что на ее свадьбе будут присутствовать известные
всей стране государственные деятели — Бальфур,
Асквит, Морли — цвет обеих партий? Что она войдет
в «дамский комитет» для приема премьеров «белых
колоний» вместе с леди Лэнсдаун, леди Лондондерри,
миссис Бальфур и другими дамами высшего света?
Очень: уж по сути своей непохожа была роль Айви в
семье Чемберленов на роль Мэри! Просто Остин на-
вязчиво искал аналогии своей судьбы с отцовской!
Супруги устроились в собственном доме в одном
из самых фешенебельных районов Лондона. Здесь
постоянно давались завтраки и обеды, на которых при-
сутствовали и высший свет, и политическая элита, а
нередко и иностранные гости. Через год родился
сын, теперь можно было рассчитывать, что династия
будет продолжаться и в третьем поколении.
Все это, однако, пришло позже. А пока в истории
династии надвигалось другое событие — 70^летие ее
основателя. Юбилейные торжества в Бирмингеме
были задуманы с размахом. 7 июля 1906 г. состоялся
банкет в Таун-холле — для всего бирмингемского
клана, для всего городского патрициата, а толпы наро-
да стояли на улицах, площадях, в парках. Появилась
песня с рефреном «Мы пойдем за Джо». Торжества
включали автомобильную процессию — некое новшест-
во, свидетельствующее о том, что «столица Мидленда»
идет в ногу с веком и в чем-то даже опережает его.
А 9 июля Джозеф выступил на массовом митинге, где
чествование носило характер политической демонст-
рации. Здесь собрались старые соратники, поки-
нувшие два десятилетия назад вслед за Чемберленом
либеральную партию, и новые либералы-юнионисты,
которые больше ощущали родство с консерваторами,
чем своеобразие своей группировки.
И па тех, и на других, и, главное, на читателей из
245
рабочей среды, которые увидят текст выступления
Чемберлена завтра в газетах, была рассчитана часть
речи, посвященная итогам «союза с тори», т. е. поли-
тике либералов-юнионистов за 20 лет. В той полити-
ческой атмосфере, которая сложилась в результате
победы либералов на выборах, Чемберлену было
особенно важно оправдаться перед массовым избира-
телем за измену радикализму в 1887 г. Что дал союз
с консерваторами? Замалчивая все реакционные ас-
пекты политики кабинетов Солсбери и Бальфура, Джо-
зеф перечислил основные достижения, с точки зре-
ния радикала: бесплатное образование, расширение
прав органов местного самоуправления, меры по
созданию мелких земельных владений, фабричное
законодательство, особенно закон о компенсации
рабочих при несчастном случае 63.
Чем настойчивее он говорил йб этом, тем более об-
наруживал то, что хотел бы скрыть и от слушателей,
и, возможно, от себя самого, а именно — свое сложное
душевное состояние в эти дни подведения итогов.
Он не признавался даже себе в том, что сожалеет о
разрыве с либеральной партией,— не таков был этот
болезненно самолюбивый человек, чтобы раскаяться в
самом решительном и решающем шаге в своей жизни.
Не признавался! Но мог ли он не думать о том, что,
прояви он больше терпения и тактического мастерства,
он, быть может, был бы теперь лидером партии, об-
ладающей великолепными позициями в парламенте и
в стране, премьером либерального кабинета, намере-
вающегося проводить социал-империалистическую по-
литику? Мог ли не видеть, что его давний недруг
Ллойд Джордж становился самой популярной фигурой
в правительстве, пользуясь программными установками
и лозунгами, повторяющими либо развивающими по-
ложения «несанкционированной программы» Чембер-
лена 1885 г.?
Вот как все обернулось! Чемберлен не смог навя-
зать Гладстону радикальную программу, а Ллойд
Джордж добился включения радикальных лозунгов
в официальную программу либеральной партии, и пре-
мьер Кэмпбелл-Баннерман поддерживает его. И те-
перь они будут проводить радикальные реформы, а он,
Чемберлен, сможет лишь со скамьи оппозиции наблю-
дать за успехами ненавистного противника и по воз-
можности вставлять палки в колеса его политики.
Все это должно было постоянно присутствовать в
246
его сознании, отравляя самые торжественные минуты
чествования. Вряд ли он позволял себе говорить об
этом хотя бы с Остином или с Мэри — слишком это
была больная тема! Во всяком случае ни жена, ни
сын, ни кто-либо из старых друзей не оставили следов
такого разговора. Но что еще кроме душившей его
злобы, недовольства собой, необходимости делать хо-
рошую мину при плохой игре, что еще могло привести
к личной трагедии, последовавшей тотчас вслед за
торжествами? 10 июля, на следующий день после
митинга, Джозеф уехал в Лондон, а 12 июля инсульт
свалил его в постель с левосторонним параличом, и
политическая карьера мгновенно оборвалась.
Руководители Лиги тарифной реформы договори-
лись с Мэри о том, чтобы как можно дольше скры-
вать безнадежность положения ее мужа, но вскоре
действительное положение вещей стало ясно всем.
До конца своих дней Джозеф оставался советчиком
сына и других политиков из лагеря сторонников та-
рифной реформы. К нему ездили в Хайбери минист-
ры, лидеры партий, ведущие журналисты. Он даже
оставался членом парламента, неизменно переизби-
раясь в своей бирмингемской вотчине. Но «старый
лев» был смертельно ранен, и посетители все чаще
писали о нем в таком духе: «Я почти сожалею, что
видел его, так горько видеть, как иссякают силы такого
человека, как он» (С. Спринг-Райс) или «Тяжелее, чем
_______________________________	_ 64
всегда, видеть его и слушать его приглушенную речь»
(Гарвин).
Он прожил еще почти восемь лет, преимущественно
в Хайбери, хотя и выезжал каждой весной на юг
Франции и изредка бывал в Лондоне. С ним нередко
советовались, и не только Остин, но и Бальфур и дру-
гие лидеры консерваторов. Он был почти до конца в
здравом уме и — через Остина и другими путями —
сохранял определенное политическое влияние. Но что-
то с ним все-таки произошло. Он не терял рассудка в
результате последствий инсульта, ио разума, полити-
ческого разума, боги его все же лишили. Его душила
злоба к удачливым соперникам из либеральной пар-
тии, и, чем эффективнее они проводили политику
социальных реформ (а с точки зрения интересов гос-
подствующих классов, эта политика была, бесспорно,
эффективна), тем яростнее он ненавидел, и ненависть
его была тем сильнее и мучительнее для него самого,
что она, эта ненависть, была бессильной. Этого —
247
своего и своей партии временного бессилия — он не
хотел и не мог уже признать и поэтому давал советы,
полностью лишенные чувства реальности. «Не сдавать-
ся»— такова была его рекомендация «твердолобым»
членам палаты лордов, когда над верхней палатой на-
висла угроза утраты права вето 65. «Боритесь до кон-
ца» — это уже совет противникам гомруля в Ирлан-
дии, означавший в той обстановке призыв к граждан-
ской войне66. «Разбейте их»,— говорил он Эмери,
имея в виду те элементы в партии, которые занимали
более умеренную позицию 67.
Утрата политического реализма — один из важных,
если не решающих симптомов вырождения полити-
ческого деятеля. Глава династии в конце жизни начал
ставить перед собой и своими соратниками неосущест-
вимые цели, он — при всей значительности его вклада
в политическую стратегию английской буржуазии —
уходил со сцены побежденным, и даже надежда на
то, что Остин когда-нибудь получит высший пост в
государстве (о Невилле в этом плане никто тогда и
думать не мог!), почти исчезла и больше не согревала
его старость. Это, впрочем, относится уже к 1914 г.,
к кануну смерти, а летом 1906 г. и поражение сторон-
ников тарифной реформы, и бесперспективность борь-
бы Остина за лидерство в юнионистской партии отнюдь
не были очевидны.
Теперь Остии окончательно вышел на авансцену и
приобрел положение влиятельного политического дея-
теля, с которым приходилось считаться не только как
с бледной тенью отца! При всех его расхождениях с
Бальфуром лидер партии называл его единственным
своим возможным преемником. И действительно,
спустя несколько лет он стал одним из претендентов
на пост лидера юнионистской партии, т. е. буду-
щего премьер-министра. Трудно сказать, принесли ли
бы выборы ему успех, реальны ли были в той ситуа-
ции его шансы. Но, сияв свою кандидатуру во имя
единства партии, он именно за этот свой поступок по-
лучил от главного организатора партии похвалу, к
которой было особенно чувствительно его ухо: «Вы,
Остин, великий джентльмен».
ГЛАВА 9
В ТЕНЕВОМ КАБИНЕТЕ
СО СТАРЫМ БАГАЖОМ
Как бы ни был Остин привязан к отцу и
как бы ни скорбел о его печальной участи,
летом 1906 г. он все же не мог не почув-
ствовать, что отныне именно на нем
лежит ответственность за судьбу династии
Чемберленов.
В теневом кабинете (кстати, это выражение вошло
в политический лексикон с легкой руки Остина, кото-
рый впервые употребил его в частном письме как раз
в это время ') он занимал достаточно почетное место
министра финансов; кроме того, он возглавлял либе-
рально-юнионистскую часть оппозиционного блока; на-
конец, он был Чемберленом — носителем громкого и
популярного имени. Последнее обстоятельство имело
не только плюсы, но и минусы. Современники, естест-
венно, сравнивали двух государственных деятелей, тем
более что Остин всем своим обликом старался похо-
дить на отца, и это сравнение было не в пользу сына.
Известный радикальный политик и публицист
У. Кортни, давний недруг Джозефа, весьма беззастен-
чиво писал вскоре после его смерти об Остине: «Самое
большее, что мы можем сказать о нем: он сын своего
отца». И, чтобы не оставалось сомнения в том, какую
оценку он выставляет Остину как политическому дея-
телю, Кортни начинает главу о нем в книге «Стол-
пы империи» следующим меланхолическим замечанием:
«Несчастье нашего времени заключается в том, что
большинство наших ведущих политиков — люди второ-
сортные». Да, Остин «полностью заслуживает дове-
рия», ему свойственно «высокое чувство долга», «обо-
стренное чувство личной чести», но все это. конечно,
«не делает мистера Чемберлена государственным дея-
телем, особенно таким творческим государственным
деятелем, которого требует наше время» 2.
Эти строки были написаны в период войны, по по-
требность в «творческих государственных деятелях»,
в капитанах, способных провести государственный
корабль сквозь бури, ощущалась в верхах английского
общества значительно раньше. Почти все предвоенное
249
десятилетие было насыщено столь бурными классо-
выми битвами, каких не знала Великобритания со
времен чартизма. Во всяком случае на всем протяже-
нии политической карьеры Джозефа Чемберлена, т. е.
с 70-х годов XIX в. до 1906 г., ничего подобного той
ситуации, которая сложилась после его ухода с поли-
тической сцены, не было. Родившийся в 1863 г. Остин
слышал, разумеется, от отца и его окружения о по-
тенциальных опасностях, грозящих стабильности со-
циального строя, но с тех пор, как он появился в пар-
ламенте, ни одного угрожающего системе массового
столкновения не было. Проблематика, которая более
всего беспокоила Джозефа в те годы, когда он провоз-
глашал себя «представителем рабочего класса», нико-
гда не занимала ни мыслей, ни чувств Остина, видев-
шего рабочих только на юнионистских и джингоист-
ских митингах, где сама принадлежность к семейству
Чемберленов обеспечивала овации слушателей. «О чем
мне говорить сегодня?» — спросил Остин многотысяч-
ную аудиторию в Уолверхэмптоне в начале 1909 г.
и услышал в ответ: «Расскажите, как дела у вашего
отца» 3 — и взрыв одобрительных выкриков.
«Рабочий вопрос», как именовали главную социаль-
ную проблему века, не входил в круг интересов Остина.
А между тем теперь, когда Остин вышел на полити-
ческую авансцену, именно со стороны рабочего класса
надвинулась опасность — и уже не только потенциаль-
ная — для позиций того класса, к которому он при-
надлежал.
В конце первого и в начале второго десятилетия
нашего века на положении широких слоев английского
пролетариата уже со всей очевидностью сказалось
экономическое отставание Великобритании от быстро
развивающихся «молодых» капиталистических госу-
дарств, особенно Германии и США. Английская буржу-
азия в сущности не отстаивала своего промышленного
первенства, довольствуясь теми источниками доходов,
которые почти не были затронуты иностранной кон-
куренцией. Быстрое развитие техники, производства
усилило потребность в капиталовложениях; только за
счет мощного притока капиталов можно было обеспе-
чить техническое перевооружение английской про-
мышленности, повышение ее конкурентоспособности,
а следовательно — постоянное расширение производ-
ства, рост занятости и, при энергичных действиях тред-
юнионов, заработной платы.
250
Разумеется, в подвалах Сити хватило бы золота на
первоклассное оснащение заводов, фабрик и шахт,
на развитие новых отраслей производства — электро-
технической, автомобильной, нефтеперерабатывающей
и др. Но огромная империя, могущественный флот,
прочные позиции в международных отношениях гаран-
тировали английским капиталистам практически не-
ограниченные возможности капиталовложений в коло-
ниях и за пределами империи. К началу XX в. зару-
бежные английские капиталовложения составляли
2 млрд ф. ст.; к 1913 г. они почти удвоились и теперь
приносили держателям ценных бумаг 200 млн ф. ст.
годового дохода. Примерно 2 млрд ф. ст., т. е. 20 млрд
золотых рублей, было вывезено всего за 12 лет! Если
бы эти деньги были инвестированы внутри страны,
катастрофическое падение места Англии в мировом
промышленном производстве в первые 13 лет нового
века не произошло бы. В 1913 г. Великобритания про-
изводила 7,7 млн т стали, Германия—17,3, США —
31,3 млн т. А ведь в то время уровень производства
стали в значительной степени характеризовал про-
мышленный потенциал страны в целом!
Эти экономические сдвиги имели далеко идущие со-
циальные последствия, и прежде всего падение уровня
жизни массы рабочих, хроническую безработицу, рост
пауперизма, что и обусловило подъем рабочего движе-
ния в 1906—1914 гг. Были у этого обострения клас-
совой борьбы и иные истоки: влияние русской рево-
люции 1905—1907 гг., разочарование масс в соглаша-
тельской тактике реформистских лидеров, распростра-
нение социалистических идеалов в среде передовых
рабочих.
Процессы, происходившие в рабочем движении,
изменили за несколько лет социальный климат Вели-
кобритании. Начиная с 1907 г. ежегодно растет коли-
чество участников стачек, достигнув в 1910 г. полу-
миллиона, в 1911 г.— почти миллиона и в 1912 г.—
почти полутора миллионов человек. Наиболее массо-
вые, а нередко и всеобщие стачки проходили в угольной
промышленности, на железных дорогах, в морских
портах — среди моряков и грузчиков, на городском
транспорте.
Теперь уже политическим лидерам не надо было,
подобно Джозефу Чемберлену в 70-е годы, бить в на-
бат, чтобы привлечь внимание буржуазии к социаль-
ным проблемам. Как политическая элита, так и ши-
251
рокие слои бизнесменов, рантье, просто обывателей
различного ранга и достатка не могли не видеть того,
что было очевидно даже иностранным наблюдателям.
«Многомиллионный рабочий класс,— доносил советник
русского посольства,— все более проникается созна-
нием своей силы» 4. Во время всеобщей стачки угле-
копов весной 1912 г. видный консервативный член
парламента лорд Роберт Сесиль говорил: «Это — наи-
серьезнейший кризис, с которым приходилось сталки-
ваться в этой стране кому-либо из живущих теперь
людей» 5. Обычно весьма сдержанный министр ино-
странных дел Э. Грей считал, что стачка «содержит
возможности превращения в величайшую националь-
ную катастрофу в нашей истории» 6.
В верхах нередко поговаривали о надвигающейся
революции. В 1912 г. член правительства Мастерман
в беседе с коллегами заметил: «Мы говорим так, как
должны были говорить люди перед Французской
революцией», а спустя два года он высказал мнение,
что «революция может оказаться ближе, чем мы ду-
маем 1.
Революция, конечно, отнюдь не была близка ни в то
время, ни в последующие десятилетия. Но для трево-
ги, а временами даже паники у правящего класса было
немало оснований. Столь же серьезные причины по-
буждали его к поискам лидера, способного восстано-
вить пошатнувшуюся стабильность системы. Нужен
был такой «творческий государственный деятель», ко-
торый был бы способен на решительные шаги прежде
всего в сфере социальных отношений, человек достаточ-
но динамичный, чтобы решиться на радикальные пере-
мены в социальной политике и даже на разрыв со
стереотипными представлениями о функциях государ-
ства. Иначе говоря, теперь господствующим классам
нужен был скорее Джозеф Чемберлен 1870-х и первой
половины 1880-х годов, чем Остин Чемберлен предво-
енной поры. Ни по кругу интересов, ни по жизненно-
му опыту, ни по темпераменту и всему типу личности
Остин не был тем человеком, которому под силу было бы
руководить страной или хотя бы своей партией «в ми-
нуты роковые».
Действительным капитаном буржуазного государст-
венного корабля, подлинным наследником радикализ-
ма Джозефа Чемберлена стал не Остин, а лидер ради-
кального крыла либеральной партии Дэвид Ллойд
Джордж, о котором В. И. Ленин писал: «Первоклас-
252
сный буржуазный делец и политический пройдоха, по-
пулярный оратор, умеющий говорить какие-угодно,
даже ррреволюционные речи перед рабочей аудиторией,
способный проводить изрядные подачки послушным
рабочим в виде социальных реформ (страхование
и т. п.), Ллойд Джордж служит буржуазии великолеп-
но и служит ей именно среди рабочих, проводит ее
влияние именно в пролетариате, там, где всего нужнее
и всего труднее морально подчинить себе массы» 8.
Иначе говоря, Ллойд Джордж успешно играл ту
роль, на которую претендовал Джозеф Чемберлен
во времена «несанкционированной программы». В его
речах предвоенного периода нетрудно узнать те моти-
вы, да и те же демагогические приемы, которые при-
несли в свое время Джозефу лавры крайнего радикала
и едва ли не «социалиста». Он открыто говорил о
бедствиях, порождаемых безработицей, нищетой, паупе-
ризмом, и настаивал на срочном вмешательстве госу-
дарства, утверждая, что «вернейшую безопасность
для собственности следует искать в доброжелательно-
сти и довольстве народа этой страны», что «собствен-
ность будет обеспечена более, чем когда-либо, если
сделать народ довольным своей судьбой» 9. Не напо-
минает ли это знаменитую речь Джозефа Чемберлена
о «выкупе», который собственность должна заплатить
за свою безопасность? Но Остин, как и сам Джозеф,
принадлежал теперь к иному лагерю, видевшему в ре-
чах Ллойд Джорджа опасное подстрекательство к бун-
ту против самих основ существующей системы.
Впрочем, в консервативной партии отношение к
Ллойд Джорджу было не столь однозначным. Группа
«молодых тори», среди которых были и близкие друзья
Чемберленов, сторонники тарифной реформы, по сви-
детельству одного из них, Эмери, «испытывала к нему
менее враждебное чувство, чем к Асквиту». Ставший
в 1908 г. премьером Асквит вызывал ненависть «моло-
дых тори» всем своим обликом либерала-фритредера
«классического» типа, джентльмена «старой школы».
Ллойд Джорджа же, занявшего в процессе реоргани-
зации кабинета пост канцлера казначейства, они счи-
тали «недобросовестным демагогом», но, как «страст-
ные сторонники социальных реформ», с симпатией
относились «к его целям, если не к его методам и вы-
ражениям» 10. По другим мотивам к нему терпимо отно-
сились и в тех торийских кругах, которые были далеки
от экстремизма молодежи. Консервативный политиче-
253
ский деятель, сделавший впоследствии карьеру в
качестве крупного колониального администратора,
Д. Бьючен вспоминает: «Пожилые тори говорили о нем
как о «лисе», но в их голосах звучало невольное вос-
хищение» и.
Причины этого, на первый взгляд странного явле-
ния коренились в том, что даже плохо разбиравшиеся
в политических тонкостях «сельские джентльмены»
и погруженные в деловые заботы городские предпри-
ниматели благодаря высокоразвитому классовому ин-
стинкту улавливали глубинный смысл стратегии и
демагогии Ллойд Джорджа, явно или тайно симпатизи-
ровали его искусной и в целом эффективной борьбе
против «угрозы социализма». «Ллойдджорджизм,— до-
носил русский финансовый агент в Лондоне своему
министру,— оказался самым опасным соперником для
социализма в Англии; можно сказать, что за послед-
ние 4—5 лет энергичный и талантливый канцлер каз-
начейства разбил наголову и почти уничтожил соци-
алистическое движение...» 12
Есть основания полагать, что и у Остина временами
возникало желание сотрудничать с Ллойд Джорджем,
а не бороться против него, хотя «великого джентль-
мена» шокировали подчеркнуто плебейские манеры
Ллойд Джорджа, его агрессивность и моральная нечи-
стоплотность. В политической истории Великобритании
и в биографии Остина будет момент, когда он реши-
тельно выступит против разрыва коалиции с Ллойд
Джорджем и заплатит за это постом лидера консер-
вативной партии и последними надеждами на пост
премьер-министра. Но это случится гораздо позже,
когда он освободится от отцовской опеки и сможет
принимать самостоятельные решения. Пока же в ка-
честве «министра финансов» теневого кабинета он
должен был противостоять подлинному министру фи-
нансов; сам пост ставил его в положение постоянной
конфронтации с Ллойд Джорджем. Кроме того, слиш-
ком свежи еще были в памяти античемберленовские
выступления Ллойд Джорджа в период англо-бурской
войны, его разоблачения, поставившие и Джозефа, и
Остина в унизительное положение пойманных с по-
личным преступников и нанесшие немалый урон их
престижу.
Наконец, вся политика социальных реформ, прово-
димых либеральным кабинетом при сохранении фрит-
редерства, выбивала почву из-под ног сторонников та-
254
рифной реформы. Ведь их главный аргумент в пользу
протекционизма сводился к тому, что повысить уровень
жизни можно только при наличии охранительных
пошлин, а сами повышенные пошлины дадут средства
для социальной реформы. В этой ситуации едва ли не
вся энергия Остина была сосредоточена не на борьбе
против правительственной партии, а на процессах,
проходивших внутри юнионистской коалиции.
С того момента, как Джозеф вынужден был отойти
от активной политической деятельности, Остин систе-
матически информировал его обо всех важнейших
и второстепенных событиях в верхах юнионистской
партии, в парламенте, при дворе. Переписка формаль-
но велась между ним и мачехой, поскольку Джозеф
сам писать после удара не мог, но Мэри, разумеется,
все письма читала мужу и отвечала от его имени. Не-
задолго до смерти Остин издал свои письма, назвав
эту своеобразную летопись событий бурных пред-
военных лет «Политика изнутри. Эпистолярная хроника
1906—1914» 13. Внутрипартийные проблемы и отноше-
ния занимают в этой книге значительно больше места,
чем отношения межпартийные, причем эмоциональную
окраску приобретают именно сообщения о внутрипар-
тийных делах. Рассказывая о каких-либо столкнове-
ниях с правительством, Остин, как правило, остается
бесстрастным хроникером. Но сообщения о беседах
с Бальфуром или другими лидерами юнионистов, о по-
ведении главы партии и его отношении к тарифной
реформе полны радости или горечи, удовлетворения или
разочарования, восторга или отчаяния, иронии, сарказ-
ма, гнева.
На апрель 1907 г. была назначена очередная импер-
ская конференция, и сторонники тарифной реформы
связывали с этим событием, свои планы, надеясь ис-
пользовать прибытие премьеров Австралии, Новой
Зеландии, Капской колонии, Наталя, Канады, Ньюфа-
ундленда, Трансвааля для пропаганды идей имперского
таможенного союза и, главное, для давления на Баль-
фура. Уже в феврале Лига тарифной реформы потре-
бовала от Остина, главного представителя ее идей
в теневом кабинете, предпринять какие-либо шаги
в порядке психологической подготовки общественного
мнения к предстоящей конференции. Деятельный член
Лиги А. Бопар Л оу предложил начать кампанию с
поправки к тронной речи при открытии парламент-
ской сессии, но для этого требовалось решение тене-
255
вого кабинета и согласие Бальфура. Обо всех пери-
петиях закулисной борьбы по вопросу о поправке
Остин детально доносил в Хайбери.
11 февраля Остин, Бонар Л оу и другие лидеры
кампании за тарифную реформу выработали текст
поправки, фиксирующей «искреннее желание этой па
латы воспользоваться предстоящей имперской кон-
ференцией для установления более тесных торговых
отношений с колониями на основе преференций» 14. Од-
нако теневой кабинет отказался принять эту формули-
ровку, так как сама идея предпочтительных тарифов
включала рост пошлин и, что более всего беспокоило
Бальфура, введение пошлин на продукты питания.
Текст, принятый теневым кабинетом, Остин назвал
«бесцветным», поскольку он не включал слов «на осно-
ве преференций». Это произошло 12 февраля, а уже
13-го собрание членов парламента — сторонников
тарифной реформы выразило Бальфуру недовольство
этим решением. Остин вызывал к себе консерватив-
ных членов парламента, убеждал их, просил оказывать
давление на Бальфура и наконец добился компромисса:
лидер партии согласился на первоначальный текст по-
правки при условии, что она будет внесена кем-либо
из заднескамеечников, а не от имени «передней
скамьи». Тем самым подчеркивалось, что тарифная
реформа не включена в официальную программу пар-
тии, хотя лидер и обещал в ходе прений поддер-
жать поправку.
20 февраля поправка была внесена, и Бальфур дей-
ствительно выступил за использование пошлин для
укрепления связей с колониями. Продолжая старую
тактику, он протягивал руку сторонникам тарифной
реформы, обещал какие-то перемены, но никаких кон-
кретных обязательств на себя не брал. «Не было ни-
какого определенного заявления о том, какие именно
новые пошлины мы можем счесть необходимыми»,—
резюмировал Остин смысл речи. Но в целом он был
удовлетворен результатами закулисной борьбы и с
несколько наигранным чувством успеха писал: «Мы
имели тарифную поправку, тарифную дискуссию и
тарифное голосование» 15.
Во время конференции «люди Чемберлена» всту-
пали в неофициальные контакты с делегациями доми-
нионов, агитировали за резолюции в духе тарифной
реформы, и эти интриги приносили некоторые резуль-
таты. «На Бальфура,— писал Остин,— действительно
256
произвели впечатление позиции и речи премьеров,
и он твердо намерен пойти на расширение косвенных
налогов». Эти строки написаны 3 мая, а на следующий
день Остин выразил удовлетворение речью Бальфура,
«посвященной целиком преференциям и тарифной ре-
форме. Это очень поможет нам...». Но все же Остин,
хорошо знавший Бальфура, не склонен был к чрезмер-
ному оптимизму. «Я лично,— писал он,— не предвижу
существенного изменения его позиции» 16.
В этом он не ошибся. Неопределенность позиции
лидера партии сохранялась и в 1908-м, и в 1909 гг.,
причем Бальфур стремился по возможности обходить
проблему тарифов и преференций или хотя бы не
выдвигать ее на первый план. Остин настаивал, чтобы
поправка к тронной речи в 1909 г. связала актуальную
проблему занятости с введением протекционизма как
панацеи против безработицы. Бальфур же предлагал
поднять этот вопрос позже, когда будет обсуждаться
бюджет. Рассказ о спорах по этому вопросу Остин
сопровождает сообщением: «Бальфур признал силу
моих аргументов» — и ироническим замечанием в скоб-
ках: «А когда он не признает?» И далее — уже совсем
скептическое резюме: «Конечно, ни о чем не удалось
договориться» 17. Вскоре, однако, Бальфур отступил,
и написанная Остином поправка была утверждена те-
невым кабинетом. Обсуждение ее в парламенте вызвало
необычный для Остина эмоциональный взрыв, на этот
раз, видимо, вполне искренний: «Хорошо, хорошо,
хорошо!.. Наша большая дискуссия прошла и закончи-
лась, и я вполне удовлетворен ею как в личном, так и
в политическом плане» 18.
«Вполне удовлетворен» —такие слова редко можно
было услышать от Остина в эти годы. Настороженное
отношение к нему со стороны торийской «старой
гвардии», уклончивость Бальфура, слабость руководи-
мой им либерал-юнионистской фракции, все больше
утрачивавшей свое специфическое лицо внутри оппо-
зиции, наконец, мучительное ощущение своей незначи-
тельности на фоне монументальной фигуры отца —
все это рождало чувство подавленности, комплекс не-
полноценности, тщательно скрываемый под маской
джентльменской невозмутимости. «Я никогда не чув-
ствую себя в парламенте так же непринужденно, как
на митинге,— жаловался он Мэри,— никогда не чув-
ствую, что я действительно владею его вниманием» 19.
Многое в его настроении можно уловить, читая следую -
9—1502
257
щий отрывок из письма к тому же адресату: «Вы
знаете, что нет ничего, что бы я ценил так высоко,
как похвалу отца. Это — огромная поддержка для меня,
при всех моих трудностях и подозрениях, которые меня
окружают» 20. И если в переписке этих лет изредка
звучат оптимистические нотки, то они связаны исклю-
чительно с действительным или мнимым успехом про-
текционистской агитации.
Даже в 1930-х годах, готовя к печати свою «эписто-
лярную хронику», он комментировал письма 1909 г.
так: «1909 год был свидетелем определенного движения
за выработку единой позиции юнионистской партии по
вопросу о тарифной реформе» 21. Создается впечатле-
ние, что жил Остин в эти годы (по крайней мере до
конца 1909 г.) не всеми острейшими социальными и
политическими конфликтами, потрясавшими страну и
ее политическую элиту, а исключительно борьбой за
включение тарифной реформы в официальную партий-
ную программу юнионистов. Фанатичная привержен-
ность этой отцовской идее сужала диапазон его со-
циального и политического мышления, ограничивала
способность трезвого анализа быстро меняющейся си-
туации. А ведь по типу личности Остин менее всего
был склонен к фанатизму, всякий экстремизм был
чужд его натуре. Однако в этот период он оказался
среди фанатиков и экстремистов — в конечном счете
только потому, что таковым был его отец.
Лишь впоследствии, и притом со множеством огово-
рок, Остин признался в частном разговоре, что тариф-
ная реформа была на протяжении всей жизни «камнем
на его шее»! 22 Так это, видимо, и было: почтительный
сын и «великий джентльмен» не мог и не смел освобо-
диться от демонической силы, исходившей даже от
больного Джозефа, несмотря на то что в какие-то мо-
менты его тактика явно противоречила и общим инте-
ресам господствующих классов, и продвижению Остина
на верхнюю ступень политической иерархии, и нако-
нец, просто здравому смыслу.
Конечно, борьба за тарифную реформу не была
полностью оторвана от коренных социальных и поли-
тических проблем. Все буржуазные партии и полити-
ческие группировки искали пути упрочения капита-
листического строя, и тарифная реформа и имперские
преференции выдвигались, как и либерально-радикаль-
ный курс Ллойд Джорджа и его коллег, в качестве
возможной альтернативы «социалистической опасно-
258
сти>. Существенная разница, однако, заключалась
в том, что политика ллойдджорджизма, несмотря на
все разногласия в либеральном лагере, была офици-
ально признанной политикой правящей партии, в то
время как тарифная реформа и имперские преферен-
ции не входили в официальную программу оппо-
зиции.
Член Лиги тарифной реформы Э. Голдинг говорил
весной 1908 г. в парламенте: «Наибольшее препятствие,
которое может быть воздвигнуто против политики ра-
бочей социалистической партии,— это политика та-
рифной реформы в сочетании с империализмом» 23.
Как видно из этой речи, сторонники тарифной реформы
усматривали главную опасность, по крайней мере в
первом десятилетии века, не в массовом движении ра-
бочего класса, а в деятельности и парламентских успе-
хах лейбористской партии, которую Голдинг ошибочно
назвал «социалистической рабочей партией». В дей-
ствительности лейбористская партия в то время даже
формально не носила социалистического характера,
хотя в ее руководстве видные деятели реформистского
социализма играли заметную роль. Однако в консер-
вативной партии тогда еще не научились различать
направления в рабочем и социалистическом движении.
Выборы 1906 г., говорил Бальфур под впечатлени-
ем избрания 29 лейбористов в палату общин, поставили
Англию «лицом к лицу... с затруднениями, порож-
даемыми социализмом» 24. В 1908 г. консервативные
лидеры издали специальный «справочник для ораторов
и кандидатов» под названием «Доводы против социа-
лизма». Брошюре было предпослано письмо Бальфура,
что подчеркивало значение, придаваемое партийным
руководством развертыванию антисоциалистической
пропаганды. «Практически всех членов лейбористской
фракции,— говорилось в брошюре,— следует считать
социалистами, как бы они ни предпочитали называть
себя, когда представлялись своим избирательным
округам» 25.
По-иному трактовал итоги выборов 1906 г. Ллойд
Джордж. «Я не думаю,— говорил он,— что существуют
хотя бы малейшие основания для тревоги». Если ли-
беральное правительство будет последовательно про-
водить социальные реформы, социалисты «напрасно
будут призывать рабочих Великобритании покинуть
либерализм» 26. Для более современно мыслящих ради-
калов лейбористская верхушка была желанным союз
ником в проведении политики социальных реформ; это
был скорее фактор стабильности системы, чем ее рас-
шатывания, как представлялось большинству тори.
Остин, и в этом вопросе полностью следовавший
за отцом, видел в лейбористской партии главного
врага, по крайней мере внутри парламента. При этом
он обнаружил полное непонимание соотношения сил
и характера взаимоотношений между либералами и
лейбористами в палате общин. «Сейчас опасность для
нас представляет не либерализм,— писал он,— а лейбо-
ризм, работающий совместно с либерализмом и через
него» 2 . Остину представлялось, что лейбористская
верхушка навязывает свою линию правительству, в то
время как все обстояло наоборот: Ллойд Джордж навя-
зывал лидерам лейбористской партии свою политику,
и они охотно мирились с ролью младших партнеров
либералов. Но и при такой ошибочной трактовке парла-
ментской ситуации практический вывод сводился к
тому, что политике либерально-лейбористского альянса
необходимо противопоставить «тарифную реформу
в сочетании с империализмом» в качестве альтерна-
тивы не только социализму, но и ллойдджорджизму!
Бальфур и другие лидеры консерваторов тоже
были противниками ллойдджорджизма, не говоря уже
о социализме. Но какую программу они могли пред-
ложить взамен социальных реформ, проводимых либе-
ралами? Каким способом намеревались бороться с со-
циализмом, по поводу которого били тревогу? Никакой
конструктивной программы, никакого ответа на «вы-
зов» со стороны рабочего класса у торийского руко-
водства не было, если не считать опасных призывов
к применению насилия, к политике «твердой руки».
Сторонники же тарифной реформы все-таки обладали
определенной конструктивной программой, которая
в более «спокойное» время вполне могла конкуриро-
вать с либерально-реформистской политикой.
Но в том-то и дело, что времена наступили отнюдь
не спокойные. Требовались быстрые и эффективные
меры, способные хоть немного улучшить положение
масс или хотя бы открыть близкую перспективу такого
улучшения. Исходя из этого, либералы провели в
1906 г. закон о трудовых конфликтах, полностью вос-
становивший право рабочих на стачку, в 1908 г.—
о 8-часовом рабочем дне для углекопов, тогда же были
введены пенсии по старости для лиц, достигших 70-лет-
него возраста. Пенсия составляла всего 5 шил. в неде-
260
лю; пенсионный возраст был слишком высок, и не-
многие его достигали. И все-таки эта реформа, о ко-
торой шла речь уже почти два десятилетия, имела и
существенное принципиальное значение (признание
государством своей ответственности за судьбы неиму-
щих стариков), и несколько облегчила положение не-
которых семей из низших слоев рабочего класса. Если
учесть, что недельный бюджет таких семей составлял
20—25 шил., то значение добавочных 5 шил. станет
очевидным 28.
Что же касается тарифной реформы, то ведь сам
Джозеф признавал, что она сможет сказаться на
положении рабочих лишь в отдаленной перспективе.
Сегодня она ничего не могла дать массам, кроме повы-
шения цен на предметы первой необходимости. И по-
этому, а не только потому, что либералы были у вла-
сти, инициатива находилась в руках Ллойд Джорджа,
который кое-что давал уже сегодня.
С ЛОЗУНГОМ ТАРИФНОЙ РЕФОРМЫ —
ПРОТИВ «СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО БЮДЖЕТА»
29 апреля 1909 г. Ллойд Джордж внес на рассмотрение
палаты общин свой знаменитый бюджет, который то-
рийские политики не замедлили объявить «револю-
ционным» и «социалистическим». Так было положено
начало резкому обострению борьбы в лагере господ-
ствующих классов. Расходные статьи бюджета особых
споров не вызвали, хотя они и возрастали частично
за счет социального законодательства. 7,5 млн ф. ст.
понадобилось для выплаты пенсий по старости, еще
100 тыс.— на создание бирж труда (что рассматрива-
лось как подготовка к введению пособии по безрабо-
тице) ; в целом новые затраты, связанные с социаль-
ными реформами, составляли около 8,5 млн ф. ст.29—
примерно 5% государственного бюджета. Выступать
против этих незначительных расходов не было смыс-
ла, тем более что в принципе необходимость социаль-
ных реформ признавалась и консерваторами, и их ли-
берально-юнионистскими союзниками. Еще меньше
оснований было у них возражать против резко возрос-
ших расходов на гонку морских вооружений.
Все группировки юнионистов были сторонниками
быстрого наращивания военной мощи Великобритании
как на суше, так и в особенности на море. Обострение
противоречий с Германией и ускоренное строительство
261
ею крупных боевых кораблей вызывало беспокойство
не только в Адмиралтействе. Антигерманские настрое-
ния были особенно сильны в кругах сторонников та-
рифной реформы, и Дж. Гарвин развернул в своем
«Обсервере» мощную агитационную кампанию за
строительство восьми дредноутов — на два больше, чем
требовало само Адмиралтейство.
В правительстве, однако, либерально-империалист-
ское крыло, включавшее и министра иностранных дел
Э. Грея, и военного министра Р. Холдена, и самого
премьера Д. Асквита, встретило сопротивление Ллойд
Джорджа и еще более решительное — министра тор-
говли и промышленности Уинстона Черчилля. Пересев
на скамьи либеральной (правительственной) партии
и успешно подвизаясь на посту заместителя министра
колоний, Черчилль при реорганизации кабинета в
1908 г. получил тот пост, который ранее занимал Ллойд
Джордж, и теперь сотрудничал с ним в проведении
социальных реформ. Боясь, что растущие расходы на
вооружение затормозят социальные реформы, эти два
министра, ставшие надолго и личными друзьями, не
соглашались на строительство шести дредноутов.
Особенно усердствовал Черчилль. Перебежчик от
консерваторов, он старался доказать партии, в рядах
которой делал успешную карьеру, что полностью по-
рвал с торийским прошлым. Всячески демонстрируя
свой радикализм и оказываясь при этом в положении
«более ревностного католика, чем сам папа римский»,
он в вопросах внешней политики старался противопо-
ставить себя милитаризму и джингоизму. Но, высту-
пая против роста военных расходов, Черчилль отрицал
то, что было очевидно большинству современников,—
нарастание англо-германских противоречий и угрозы
войны с Германией 30.
В этом анализе международной ситуации Черчилль
расходился и со своими коллегами по кабинету, вклю-
чая министра иностранных дел Э. Грея, и с ведущими
деятелями оппозиции, в особенности с Остином Чембер-
леном. Хотя между ними не было в то время прямых
столкновений, имелось коренное различие в позиции,
весьма любопытное и даже курьезное, если рассмат-
ривать его с точки зрения взаимоотношений Чембер-
ленов и Черчиллей с 80-х годов XIX в. до отставки
Невилла Чемберлена в 1940 г. Сложными были отно-
шения дружбы-вражды радикала Джозефа Чемберлена
и «торийского демократа» Рандольфа Черчилля, при-
262
надлежавших один к либеральной, другой — к консер-
вативной партии. Теперь их сыновья — юнионист
Остин и «радикал» Уинстон — тоже принадлежали
к различным партиям, но как бы поменявшись места-
ми. Чемберлен стал теперь на крайне правом фланге
буржуазной политической системы, а Черчилль — на
левом. При этом Остин был убежден в том, что па
Англию надвигается угроза германского нападения, а
Уинстон считал эти опасения ошибочными и надуман-
ными. Пройдет 30 лет, и роли вновь переменятся. Уин-
стон Черчилль и Невилл Чемберлен будут принадле-
жать к одной — консервативной — партии, но Невилл
будет убеждать себя и других в отсутствии угрозы
со стороны Германии, а Уинстон глубоко поймет эту
угрозу и будет бороться против прогерманской поли-
тики Невилла.
Обязанности, которые Остин выполнял в правитель-
стве Бальфура, и его положение в теневом кабинете
не имели прямого отношения к проблемам внешней
политики, хотя по своей подготовке и по личным склон-
ностям он, пожалуй, более всего был приспособлен
к занятиям именно в этой сфере. Только непродолжи-
тельное время обладал он формальным правом вмеши-
ваться во внешнеполитическую линию правительства —
когда в качестве министра финансов входил в состав
Комитета имперской обороны, созданного Бальфуром.
Летом 1905 г., в момент резкого обострения франко-
германских противоречий, Остин распространил среди
членов Комитета меморандум, в котором настаивал
на дальнейшем сближении с Францией. Необходимо,
писал он, взять на себя вполне определенные обяза-
тельства в случае франко германской войны — «быть
в указанном месте, в установленное время с согласо-
ванным заранее количеством кораблей и солдат». Та-
кая конкретная договоренность, т. е. полностью оформ-
ленный военный союз с Францией, а не несколько
неопределенное «сердечное согласие» лишит Германию
надежд на нейтралитет Англии и, возможно, будет
сдерживать германскую агрессию в Европе. Это был
трезвый взгляд трезвого политика, и Остин твердо при-
держивался его вплоть до последних предвоенных дней.
Дальше, однако, начиналась некая фантасмагория.
Сближение с Францией, настаивал Остин, необходимо
и для того, чтобы исключить возможность французско-
го нейтралитета в случае нападения Германии на Анг-
лию. Если бы Германия была уверена в невмешатель-
263
стве Франции, «она бросила бы свои войска через
Бельгию и Голландию, захватила бы расположенные
против Англии порты и высадила бы свою армию на
наших берегах» 31. Бредовый призрак германского втор-
жения мог стать, конечно, эмоциональным аргументом
в пользу строительства мощных военных кораблей
и укрепления союза с Францией. Но сам этот призрак
мог возникнуть отнюдь не как реалистический прогноз
будущих военных потрясений, а как отражение анти-
германских настроений в широких кругах английской
буржуазии и тех представлений о масштабах военной
угрозы со стороны Германии, которые сложились у
Остина еще в юности, когда он слушал в Берлине
лекции Г. Трейчке. Эти лекции, вспоминал впоследствии
Остин, были для него «подлинным откровением», так
как открыли ему и «другую сторону немецкого харак-
Тера — ограниченный, гордый, нетерпимый прусский
шовинизм... Если постоянно проповедовать молодежи
страны, что она принадлежит к более высокой расе,
чем все другие нации, она охотно поверит в это...».
Последние строки были написаны Остином под не-
посредственным впечатлением лекций Трейчке в 1887 г.
и прокомментированы в мемуарах, писавшихся в
1934—1935 гг. Конечно, он не случайно счел нужным
именно в это время, когда в Германии уже установил-
ся фашистский режим, вспомнить публично о «прус-
ском шовинизме», как и о том, что Трейчке призывал
студентов к борьбе с «коварным Альбионом» 32. Об
этих своих впечатлениях он вспоминал и в 1908 г. во
время беседы с германским послом Меттернихом: «Все
молодые люди Германии воспитываются в убеждении,
что война должна наступить и что они должны гото-
виться к неизбежному конфликту» 33. Посол, исходя
из предположения, что юнионисты вскоре придут к вла-
сти, пытался уверить будущего министра финансов
в стремлении Германии к дружбе с Англией и вместе
с тем выражал недовольство сближением Англии с
Францией и Россией. «Но, князь,— ответил Остин,—
прежде, чем было установлено сердечное согласие с
Францией... Германии был предоставлен ее шанс. По-
чему вы не воспользовались им? Вы знаете, на что
я намекаю,— на речь моего отца» . Отказ правящих
кругов Германии от предложенного Чемберленом в
1899 г. союза * имел свои основательные причины,
* См. С. 214—215.
264
да и правительство Солсбери не рассматривало такой
союз как сколько-нибудь реальную перспективу. Но
для Остина позиция Бюлова и Вильгельма II была
доказательством постоянной враждебности Германии
к Англии.
В тот период, когда решался вопрос о строительстве
дредноутов, Остин вместе с Гарвином и другими край-
ними сторонниками ускоренного военно-морского стро-
ительства поддерживал притязания Адмиралтейства.
Даже Невилл, все еще далекий от большой политики,
на своем, местном уровне был связан с крайними
милитаристскими организациями и осуждал колеба-
ния в вопросах вооружения в «этом проклятом трусли-
вом правительстве». «Соглашения с Францией и Рос-
сией,— писал он другу в 1908 г.,— действительно осво-
бождают нас от угрозы нападения с их стороны, но
подлинный враг — Германия, а они более чем бесполез-
ны в войне против нее. Мне кажется весьма вероятным,
что они втянут нас в войну...»
Осознание того факта, что «подлинный враг —
Германия», не выходило за пределы распространенных
среди бирмингемских промышленников убеждений и,
так сказать, семейной традиции, сложившейся после
провала «мирной инициативы» Джозефа в конце 1899 г.
Но почему Россия и Франция «бесполезны» в случае
войны с Германией? Это уже личный вклад Невилла
в анализ международной обстановки, «вклад», свиде-
тельствующий о полном непонимании всего комплекса
международных противоречий. Англия, не обладавшая
все еще массовой сухопутной армией, конечно, нужда-
лась, как и на протяжении минувших столетий, в
«солдате на континенте». Вооруженные силы России
и Франции могли стать — и вскоре действительно
стали — главной силой в войне с Германией. Ход пер-
вой мировой войны мог бы заставить Невилла при-
обрести более разумный и реалистический взгляд на
значение России и Франции в борьбе против герман-
ской агрессии. Ничего подобного, однако, не произо-
шло, и во взглядах 70-летнего премьер-министра Не-
вилла Чемберлена в конце 1930-х годов можно обна-
ружить почти тот же тип мышления и уровень анали-
за, который был характерен для 40-летнего дилетанта
в большой политике в конце первого десятилетия на-
шего века.
Тогда же возникла та личная неприязнь Невилла
к Уинстону Черчиллю, значение которой впоследст-
265
ии, в 1930-е годы, выйдет далеко за пределы личных
отношений. Отнюдь не каждый государственный дея-
тель способен подняться над собственными симпатия-
ми и антипатиями при выборе политических союзни-
ков. Бывает ведь и так, что власть имущие отвер-
гают «с порога» даже самую разумную мысль, если ее
высказывает антипатичный им человек! Далеко не все
умеют объективно оценить позицию, идею, предлагае-
мую тактику, отвлекаясь от своего отношения к авто-
ру этих предложений. Во всяком случае Невилл Чем-
берлен этого явно не умел.
Черчилля он невзлюбил настолько, что позволил
себе в 1907 г. назвать его, тогда занимавшего пост
заместителя министра колоний, «нахальным юношей»
и высказался в том смысле, что, «чем скорее... мистер
Уинстон Черчилль будет отправлен послом в Тимбук-
ту, тем будет лучше для страны и для империи» 35.
Конечно, Черчилль был политическим противником, к
тому же в том ведомстве, которым еще сравнительно
недавно управлял Джозеф; но вряд ли это обстоятель-
ство может объяснить сарказм приведенных строк: все
правительство состояло из противников, но активная
антипатия проявилась почему-то только по отношению
к Уинстону.
Может быть, дело в том, что он был бывшим тори,
перебежчиком, покинувшим свою партию в тяжелые
для нее времена? Какое-то значение это обстоятельст-
во, видимо, имело; многие консерваторы не могли
простить Черчиллю его измены. Но Невилл все-таки
формально принадлежал не к консервативной, а к ли-
берал-юнионистской партии, так что не его партию
предавал Черчилль. Кроме того, нет оснований пола-
гать, что партийные проблемы глубоко занимали в
это время Невилла. Он по-прежнему был прежде все-
го дельцом, предпринимателем, бирмингемским бога-
тым обывателем. Правда, после того как Джозефа
свалил удар, Невилл стал понемногу втягиваться в
политику, так как ему приходилось иногда играть роль
связного между отцом и старшим братом, хотя по
всему видно, что эта роль его не устраивала. Иногда
ему удавалось произнести на местном митинге речь,
хорошо принимавшуюся слушателями. О реакции публики
на одну из таких речей Остин сообщал Мэри, переда-
вая выслушанный им отзыв: «Ваш брат произнес ве-
ликолепную речь в Таун-холле. Его встретили бурны-
ми аплодисментами в честь его отца в начале и про-
266
водили бурными аплодисментами по его собственному
адресу в конце» 36. Но «человеком партии» он в это
время не стал и не в этом качестве формировал свое
отношение к Черчиллю. Вообще говорить в доме Чем-
берленов о переходе из одной партии в другую с осуж-
дением не было принято — нс так ли поступил сам
Джозеф за двадцать лет до Черчилля?
Видимо, антипатия Невилла объяснялась не столь-
ко партийными и политическими мотивами, сколько
полярной противоположностью личностей и судеб стар-
шего сына Рандольфа Черчилля и младшего сына Джо-
зефа Чемберлена. Уинстон в 34 года стал министром,
Невилл — старше его на 5 лет — не был даже членом
парламента. Уинстон был талантливым публицистом,
имевшим уже громкое имя, автором отлично написан-
ной биографии отца, Невилл ни в то время, пи впослед-
ствии не умел писать ничего, кроме деловых писем,
резолюций, меморандумов. Единственная попытка
выйти за пределы этих жанров успеха не принесла.
Написанная Невиллом биография погибшего на фронте
друга была настолько лишена литературной ценности,
что ее издали только для друзей и родственников.
У Уинстона были за плечами африканские приключе-
ния (пусть даже легенда о приключениях), у Невилла
же — бесславные годы неудачливого плантатора. От-
ношение Невилла к Черчиллю было главным образом
отношением неудачника к удачливому и «нахальному»
юнцу, которому, казалось, все дается легко. Как бы
то ни было, но этот личный мотив усиливал «анти-
пацифистскую» деятельность Невилла и всех бирмин-
гемских филиалов милитаристских организаций.
Нажим со стороны командующего военно-морским
флотом адмирала Фишера, офицерства юнионистской
оппозиции, значительной части буржуазной прессы
помог либерально-империалистическому крылу прави-
тельства добиться согласия Ллойд Джорджа на строи-
тельство сразу восьми дредноутов, так что Черчилль
вынужден был смириться с поражением. Что каса-
ется Ллойд Джорджа, то его «пацифизм» был лишь
данью радикальным и нонконформистским элементам в
либеральной партии, сам он не прочь был укрепить
военное могущество и имперские позиции Англии, если
только это не помешает его политике социальных ре-
форм. Такое решение было ему даже выгодно, так как
давало шансы на то, что крайне правые силы скорее
проглотят горькую гшлюлю «социалистического» бюд-
267
жета, если она будет подслащена ассигнованиями на
военный флот, и во всяком случае не смогут упрек-
нуть его в недостатке патриотизма.
Действительно, расходные статьи бюджета сущест-
венных споров не вызвали. Основную антибюджетную
речь от имени оппозиции произнес Остин как бывший
министр финансов. Он подчеркнул, что расходы на
пенсии и на дредноуты оппозиция одобряет, но реши-
тельно протестует против источников доходов, а именно
прямых налогов на капитал и на землю. Налоги эти
были мало обременительны для крупных собственни-
ков. Даже налог на наследство, который был увели-
чен резче, чем подоходный и другие виды налогов,
составлял всего 15% наследуемой собственности, да
и то лишь в тех случаях, когда она превышала 1 млн
ф. ст. Все виды предусмотренных земельных налогов
приносили казне всего 0,5 млн ф. ст., что не могло
нанести существенного ущерба лендлордам. Возраже-
ния Остина сводились к тому, что размеры земель-
ных налогов практически трудно вычислить и пользы
от них будет немного, да и вообще лучше ориенти-
роваться на косвенные налоги. Отсюда было уже не-
трудно перейти к излюбленной теме — тарифной
реформе. Не «налог на богатых» должен дать сред-
ства для вооружений и социальных реформ, а пош-
лины, которые будут платить иностранцы.
В целом и эта официальная речь, и последующие
выступления Остина по бюджетному вопросу были вы-
держаны в духе спокойной парламентской полемики.
По всему видно, что он не намеревался раздувать
конфликт из-за бюджета в целом, а хотел лишь добить-
ся некоторых поправок, как это обычно делает оппози-
ция. Да и что можно было поделать, если у прави-
тельства столь прочное большинство, что к голосу оп-
позиции оно может и вовсе не прислушиваться?
Так, однако, думали не все юнионисты внутри и вне
парламента и даже не все члены теневого кабинета.
Крупные финансисты и промышленники рассматри-
вали вводимый бюджетом налог на сверхприбыль как
удар по их позициям в мире бизнеса и как тормоз
для дальнейшей концентрации капитала, а ведь в вер-
хах консервативной партии их влияние становилось
едва ли не решающим. Еще более яростно высту-
пили против бюджета крупные землевладельцы — из-за
земельных налогов, которые затронули, как отметил
Л. Эмери, «слишком многих ведущих тори» 37.
268
И все же материальные потери «верхних десяти
тысяч» были не так велики, чтобы оправдать ту беше-
ную антибюджетную кампанию, которую развязали
консервативная пресса и крайние группировки юнио-
нистов. Для них дело было в принципе: бюджет исполь-
зуется, пусть в ничтожной степени, для перераспреде-
ления собственности. Налоги на сверхприбыль, на
наследство, на землю платят богатые, а пенсии будут
получать бедные — вот что беспокоило консерваторов,
и даже бывший премьер-министр и лидер либералов
лорд Розбери окончательно порвал со своей партией
именно из-за того, что бюджет «вводит социалисти-
ческие принципы», а социализм — «конец всего, отри-
цание чести, семьи, собственности, монархии, импе-
рии» 38. Консерватор Лоутер назвал бюджет «револю-
ционным в принципе и социалистическим по сущест-
ву» 39. В лондонском «свете», доносил русский посол
А. Бенкендорф, «считают нынешний бюджет серьезным
шагом к разрушению крупной частной собственности
и чуть ли не ступенью к торжеству социализма в
Англии» 40.
Искренне ли авторы этих и многих аналогичных
оценок принимали весьма скромные социальные ре-
формы, запланированные в бюджете, за меры социали-
стического характера или просто стремились исполь-
зовать страх обывателя перед «социализмом», в дан-
ном случае не так важно. Были среди участников
антибюджетной истерии и недобросовестные стратеги,
игравшие на невежестве части избирателей, и «добро-
совестные» невежды, действительно не умевшие от-
личать либеральное реформаторство от социализма.
Но и те и другие своими яростными нападками на
принципы бюджета «подбрасывали топливо в костер,
который Ллойд Джордж намеревался разжечь» 41. Так
спустя много лет оценивал поведение своей партии
Л. Эмери, который, однако, во времена конфликта и
сам немало хвороста подбросил в этот костер. Но в
своем запоздалом анализе он был, бесспорно, прав.
Негодование консервативных лендлордов и финан-
систов, агитация «Лиги протеста против бюджета» в
конечном счете были на руку Ллойд Джорджу и дру-
гим сторонникам либеральной тактики. Теперь легче
было демонстрировать массам рабочих «левизну»
либералов, подчеркивая, что социальные реформы про-
водятся в ожесточенной борьбе с реакцией, и масшта
этих реформ как бы вырастал в глазах современни-
269
ков соответственно силе сопротивления, которое они
встретили. И Ллойд Джордж, конечно, сумел хорошо
использовать тактическую ошибку своих политиче-
ских противников. Лендлорды не желают платить
ничтожные налоги, которые на них возлагаются,—
что ж, «настанет время, когда мы пересмотрим усло-
вия, на которых осуществляется владение землей в этой
стране»42. «Примечательный факт,— с иронией гово-
рил он,— те, кто громче всех выступали за рост мор-
ских расходов, разоблачили себя как люди, менее дру-
гих желающие платить...» 43
Нападки на бюджет со стороны оппозиции были, од-
нако, не просто результатом разгоревшихся страстей
или политической близорукости лидеров юнионистской
партии. Во всей этой кампании был свой тактический
расчет, которого Остин, сохранявший пока сдержан-
ность, возможно, не понял или не принял. Замысел
заключался в том, чтобы любыми средствами свалить
правительство, добиться досрочных выборов и вер-
нуться к власти. Это было и вообще соблазнительно,
а в сложившейся обстановке казалось особенно важ-
ным: взяв власть, можно будет повести борьбу с ра-
бочим движением не путем либеральных реформ, а
политикой «твердой руки». Но для этого надо было
решиться на политическую авантюру, что никак не
соответствовало темпераменту Остина и тем традици-
онным формам политической деятельности, которые
он считал единственно достойными «джентльмена».
Был по существу единственный способ, чтобы про-
валить бюджет: подвигнуть на этот шаг палату лор-
дов, где консерваторы, как всегда, имели прочное боль-
шинство. Но конституционная традиция, что в Англии
равнозначно самой конституции, давно установила:
финансовые билли палатой лордов лишь формально
регистрируются, но не рассматриваются по существу
и тем более не отвергаются. Свыше двух столетий
бюджет утверждался только нижней палатой, и ни-
когда лорды не осмеливались вмешиваться в ее преро-
гативы. Это, конечно, нигде не было записано, и вот
этим-то и решили воспользоваться крайние элементы
юнионистской партии.
Уже в серии статей по вопросам бюджета, которые
Гарвин анонимно опубликовал в «Обсервере», содер-
жался намек на возможность провала бюджета в па-
лате лордов. Этот путь обсуждался кулуарно в раз-
личных группировках юнионистов, и прежде всего
270
среди сторонников тарифной реформы. Им бюджет
был особенно ненавистен, так как содержал опреде-
ленную альтернативу протекционизму: средства па со-
циальные реформы изыскивались в рамках свободной
торговли. Уже в мае Гарвин встретился с Джозефом
Чемберленом и сообщил Нортклифу, что Джозеф
опасается лишь, как бы лорды не испугались по-
следствий столь решительного шага, как вмешатель-
ство в прохождение финансового билля. «Боюсь, что
они окажутся скорее трусливой компанией»,— прене-
брежительно заметил Чемберлен, и это замечание было
единствшшым отголоском той ненависти, с которой он
говорил о палате лордов в начале своей политической
карьеры. В остальном же бывший радикал, утвер-
ждавший некогда, что верхняя палата «защищает
каждое злоупотребление и покрывает каждую при-
вилегию, отвергает справедливость и задерживает ре-
формы», именно на палату лордов делал теперь ставку.
Каковы же были его мотивы? Он объяснил их
Гарвину так: «Это в целом плохой бюджет; а кроме
того, нам не нравятся эти люди» 44. Помимо старче-
ского самодурства («нравятся», «не нравятся» —
этим ли должен руководствоваться трезвый политик?)
в этой фразе содержится и вполне определенное при-
знание: дело не в самом бюджете, а в тех, кто его
проводит,— в Ллойд Джордже, Черчилле, может быть,
даже в Асквите. Дело в том, что нужно вынудить пра-
вительство провести досрочные выборы.
Получив поддержку из Хайбери, Гарвин стал уже
прямо и публично призывать лордов отвергнуть бюд-
жет, причем не только в «Обсервере», но и в массо-
вой прессе Нортклифа. В свою очередь Нортклиф об-
ращается к Остину и Джозефу с призывом повести
борьбу «вне парламента», произнести «боевые» речи,
которым он обещал сделать должную рекламу. «Жаль,
что вас нет сегодня среди активных борцов, но посо-
ветуйте своим людям почаще выступать вне парла-
мента» 45,— писал он Джозефу. Так Остин оказался
втянутым в политическую авантюру — вопреки тому,
что диктовала его консервативная натура, но в пол-
ном соответствии с диктуемой ею же «лояльностью»
по отношению к отцу. Он стал одним из тех полити-
ков консервативного лагеря, которых уже начинали
называть «твердолобыми» (die-hards). Одним из них,
но отнюдь не лидером.
Во время летних парламентских каникул, когда
m
вся борьба вокруг бюджета перенеслась на страницы
печати и на массовые митинги, премьер-министр ре-
шил выступить в Бирмингеме, бросая таким образом
вызов Чемберленам в их вотчине. Впрочем, не всем
Чемберленам, так как родной брат Джозефа Артур
был теперь главой Бирмингемской либеральной ассо-
циации, которая и пригласила Асквита; он же пред-
седательствовал на митинге. В связи с этим в кругах
твердолобых обсуждался вопрос о том, кто же даст
отповедь противнику. «Мистер Асквит,— писал «Об-
сервер»,— принял решение вторгнуться в Бирмингем
и выступить на массовом митинге... Он думает, что
«старый лев», который мог бы разорвать его на части,
больше не стоит на его пути. Что, если он ошибся
в расчете?» 46 Можно было бы ожидать, что за этим
последует призыв к Остину: будьте подлинным на-
следником отца, примите брошенный Чемберленам
вызов. Призыв действительно был, но не к Остину, а к
лидеру партии Артуру Бальфуру.
С одной стороны это было естественно: лидеру
правящей партии и премьер-министру будет отвечать
глава теневого кабинета, лидер оппозиции. Но ведь
речь шла о Бирмингеме и о человеке, способном
заменить «старого льва»,— и призыв к Бальфуру в
таком контексте означал, что Остина как боевую еди-
ницу едва ли не сбрасывают со счетов. На митинге,
который состоялся ровно через неделю в том же зале,
где выступал Асквит, еще яснее обнаружилась дву-
смысленность положения Остина. Будучи формально
вторым человеком теневого кабинета, он был настолько
«в тени», что после речи Бальфура вместо хотя бы ко-
роткого собственного выступления прочел письмо отца.
Обращаясь, по-видимому, не столько к презираемой
им «толпе» избирателей, сколько к палате лордов, Джо-
зеф в этом письме пытался обосновать «законность»
любых мер, направленных на отклонение бюджета,
поскольку он основан на принципах, которые заранее
«предвещают в будущем несомненное развитие в на-
правлении социалистической революции». Но лордов
пугали и с другой стороны. «Пусть лорды поймут,
что они делают,— говорил Ллойд Джордж в ответ
на призывы к провалу бюджета.— Они могут декрети-
ровать революцию, но направлять ее будет народ» 47.
В верхах консервативной партии было немало
осторожных людей, сомневающихся в разумности того
шага, па котором настаивали Чемберлены, Гарвин,
272
Нортклиф и другие экстремисты. «Таймс» призы-
вала к осторожности и умеренности, и даже купивше-
му недавно эту газету Нортклифу не удалось заста-
вить редакцию изменить линию поведения 48. Против
отклонения бюджета выступал влиятельный лорд
Литтон, высказывавшийся в том смысле, что, именно
одобрив бюджет, палата лордов спасет страну от со-
циализма. Такую же позицию занимал и сторонник
тарифной реформы, активный сподвижник Джозефа
Чемберлена Ф. Смит. Со свойственным ему остро-
умием он резко критиковал бюджет и его автора.
Ход мыслей Ллойд Джорджа, но словам Смита, был
таков: «Вот идет князь; давайте отнимем у него
часы» 49. Тем не менее Смит пытался помешать аван-
тюрному курсу твердолобых и удержать от рискован-
ного шага лидера партии 50.
Но твердолобым все же удалось привлечь Бальфу-
ра на свою сторону, а именно от него зависело в ко-
нечном счете, отвергнет ли палата лордов бюджет.
Но если бюджет будет отклонен беспрецедентным
решением верхней палаты, то тем более необходимо
выдвинуть альтернативный курс; а у юнионистов был
только один план решения социальных проблем —
чемберленовская тарифная реформа с имперскими
преференциями. Сказав «а», Бальфур вынужден был
сказать и «б», т. е. объявить себя сторонником тариф-
ной реформы.
В эти осенние месяцы 1909 г., казалось, главная
задача Остина — принятие тарифной реформы в качест-
ве официальной программы юнионистов — была почти
разрешена. И оба Чемберлена — отец и сын — были
довольны сложившейся ситуацией. Они хвалили Гарвина
за активную кампанию в прессе, которая, по мнению
Остина, была «в высшей степени полезна партии».
Джозеф же писал Гарвину: «Вы никогда не изменялись,
а я уверен, что это — правильный курс, как и наиболее
моральный» 51. То ли «старый лев» забыл биографию
Гарвина, в конце века переметнувшегося от радикалов
и гомрулеров к юнионистам, то ли он уже вообще не
способен был к трезвым оценкам, но эта похвала в его
устах звучит более чем странно, в особенности рядом
с эпитетом «моральный».
После того, как Бальфур принял решение, события
развивались быстро. Несмотря на обструкцию со сто-
роны оппозиции, палата общин одобрила бюджет, а
30 ноября палата лордов большинством в 275 голосов
273
приняла резолюцию лидера консервативной фракции
лорда Леидсдауна: «Палата не может дать согласие
на этот билль, пока он не будет передан на суд стра-
ны» 52. Консервативные политики, ораторы, публи-
цисты приводили в защиту этого решения формаль-
но-правовые аргументы: поскольку во время выборов
1906 г. либералы не сообщили избирателям о намере-
нии провести столь «революционные» изменения, они
не имеют соответствующих полномочии от «страны».
Палата лордов лишь защищает демократию и высту-
пает как хранитель конституции, когда требует, чтобы
были проведены досрочные выборы. Избиратели теперь
будут знать, что, голосуя за либералов, они дают санк-
цию на бюджет; если к власти придут юнионисты, зна-
чит, страна проголосовала против бюджета.
Во всей этой юридической казуистике была своя
логика, на которой и играли консерваторы в ходе по-
следовавшей избирательной кампании. Но и Асквит
имел юридическое основание внести в палате общин
резолюцию, Заранее переносившую центр тяжести
предвыборной борьбы с бюджетной проблемы на во-
прос о взаимоотношениях между двумя палатами.
Резолюция гласила: «Поступок палаты лордов, отказав-
шейся утвердить финансовое постановление, приня-
тое этой палатой на текущий год, есть нарушение
конституции и узурпация прав палаты общин» 53.
Резолюция была принята 2 декабря, а на следующий
день парламент был распущен, и на январь 1910 г. на-
значены выборы.
Отец и сын Чемберлены, Бонар Л оу, Гарвин, Эмери
и другие сторонники тарифной реформы надеялись,
что борьба будет вестись вокруг альтернативы: бюд-
жет или тарифная реформа. В листовках, распро-
страняемых юнионистами, наиболее характерными
были призывы типа: «Голосуйте за тарифную рефор-
му и нанесите поражение бюджету» . Остина это
вполне устраивало. Впервые вся юнионистская партия
выступила за протекционизм и имперские преферен-
ции, и он сам в предвыборных речах говорил почти
исключительно на эту тему.
Но либералы навязывали более широкую пробле-
матику. В их манифесте говорилось: «Английский
избиратель должен голосовать на предстоящих выбо-
рах за права самоуправления, за палату общин, за
свободное от налогов питание. Он будет голосовать
против пэров и против протекционизма» 55 Вопросы
274
тарифной политики были, таким образом, отнесены на
третье место, а на первый план выносился вопрос о
палате лордов. Ллойд Джордж заявил в день роспуска
парламента, что «не остался бы членом либерального
кабинета ни на один час», если бы не был уверен, что
после выборов вся полнота власти перейдет к палате
общин 56.
Результаты выборов каждая сторона трактовала
по-своему. Либералы получили 275 мандатов, консер-
ваторы — 273. Ничтожное большинство, которое сохра-
нили либералы, позволяло утверждать, что избиратели
поддержали их программу; кроме того, они могли
рассчитывать на поддержку 40 лейбористских депута-
тов и 82 ирландских националистов. Но и юнионисты
имели основание считать итоги выборов благоприят-
ными для себя. Действительно, они выиграли 116 мест,
в то время как либералы проиграли 125. Из этого
делался вывод, что «Ьтрана» не одобряет бюджет и,
главное, что такое незначительное большинство не
дает либералам права проводить конституционную ре-
форму, затрагивающую положение палаты лордов.
Как бы то ни было, у власти остался кабинет
Асквита, и в палате общин он мог провести любое,
угодное ему решение. А это означало, что прежде все-
го будет осуществлена парламентская реформа, без ко-
торой и другие реформы заблокирует палата лордов.
Кроме того, сложились условия для проведения закона
о гомруле для Ирландии — ведь от ирландской фракции
зависело теперь само существование либерального ка-
бинета. Стоило ирландским депутатам проголосовать
с оппозицией, и либералы остались бы в меньшин-
стве, даже с учетом 40 голосов лейбористов. Так что,
как бы ни относились некоторые лидеры либералов
к гомрулю, они теперь вынуждены были включить его
в свою программу. Вопрос, послуживший в 1886 г.
поводом для разрыва Джозефа с либеральной парти-
ей, вновь оказывался в центре политической жизни.
Могут ли отступать по этому вопросу юнионисты, если
даже официальное название их партии со времени
объединения либералов-юнионистов с консерваторами
отражало решимость не допустить разрыва «унии» с
Ирландией, т. е. предоставления ей автономии?
Социальные реформы, ограничение прав палаты
лордов, гомруль — по всем этим проблемам между
правительством и оппозицией шла упорная борьба.
Внутри господствующего класса не было единства
275
как раз в тот период, когда активизация рабочего клас-
са требовала консолидации верхов. И тут уже было
не до тарифной реформы, отступавшей при всем ее
значении на второй план по сравнению с политиче-
скими проблемами, чреватыми немедленным взры-
вом,— статусом палаты лордов и гомрулем. Как по-
казали события 1910 г., Остин, как и Джозеф, ока-
зался среди тех немногих деятелей оппозиции, которые
не смогли или не пожелали этого понять, и именно
в течение этого года фанатичная приверженность та-
рифной реформе нанесла престижу Остина ущерб,
сказавшийся на всей его дальнейшей карьере.
ГЛАВА 10
НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ВОСХОЖДЕНИЕ
В ПОЗИЦИИ ЭКСТРЕМИСТА
сложившейся ситуации верхам обеих пар-
тий становилось ясно, что необходимо пос-
тавить общеклассовые интересы выше
Ж интересов отдельных фракций и группи-
JSB ровок буржуазии. Это понимали и при
дворе Эдуарда VII, который всячески
склонял и Асквита, и Бальфура, и лорда Ленсдауна к
компромиссу. После смерти Эдуарда VII на престол
вступил Георг V. Ни Асквит, ни Бальфур не хотели
ставить нового короля в положение, при котором мо-
нархии не удалось бы сохранить видимость полити-
ческой нейтральности. Но как заставить консерватив-
ное большинство палаты проголосовать за предложе-
ния, подготовленные либеральным кабинетом? Имелся
только один путь, однажды уже использованный при
конфликте между двумя палатами. В 1832 г. при про-
ведении первой парламентской реформы торийская
палата лордов лишь тогда проголосовала за вигский
законопроект, когда стало известно, что король обещал
в противном случае возвести в ранг пэра столько че-
ловек, сколько потребуется для обеспечения вигского
большинства. Такое использование королевской преро-
гативы, не желательное, конечно, ни самому королю,
ни всем — консервативным и либеральным — защит-
никам монархии, стало бы необходимым, если бы не
удалось достичь компромисса.
Идея соглашения, компромисса, в перспективе даже
коалиции между юнионистами и либералами посте-
пенно овладевала умами лидеров. Инициативу взяло
на себя правительство, демонстрируя тем самым свое
нежелание обращаться к крайнему средству. Для
участия в «согласительной конференции» были выде-
лены с каждой стороны по два видных деятеля, обла-
давших влиянием в палате общин, и по два члена
палаты лордов. Делегацию либералов возглавлял Ас-
квит, вторым представителем правительства был Ллойд
Джордж. Бальфур, возглавлявший юнионистскую деле-
гацию, пригласил Остина Чемберлена. Во время рабо-
ты комиссии Остин впервые близко познакомился с
277
Ллойд Джорджем, и с тех пор отношения между этими
людьми, столь различными по взглядам, интересам,
образу жизни, темпераменту, оказывали определенное
влияние на расстановку сил в правящей верхушке
английского общества.
Переговоры по частным вопросам постепенно пе-
реросли в попытку создать коалиционное правительст-
во. План был предложен Ллойд Джорджем в специаль-
ном меморандуме. Остину в коалиционном кабинете
предполагалось предоставить пост министра военно-
морского флота. В этом предложении Ллойд Джорджа,
не так давно обвинявшего Остина Чемберлена в исполь-
зовании положения заместителя морского министра в
целях личного обогащения, была изрядная доля полити-
ческого цинизма, шокировавшего Остина. Вообще за-
кулисное обсуждение проблемы коалиции, в то время
как, несмотря на «перемирие», обе партии продолжали
публичную полемику, было тяжелым испытанием для
его «джентльменства». «В каком мире мы живем,—
писал он в эти дни близкому соратнику Ф. Смиту,—
и как бы вытаращила глаза публика, если бы она
смогла заглянуть в наши головы и в нашу переписку» \
Что-то ему во всем этом не нравилось, что-то проти-
воречило его представлениям о порядочности. Смит,
поддерживавший тесный контакт с Ллойд Джорджем и
Черчиллем, убеждал Остина согласиться на коалицию.
Главный его аргумент заключался в том, что прави-
тельство в этом случае сможет отвергнуть любые
притязания лейбористов, «чего Асквит, будучи в оди-
ночестве, сделать не может» 2. Иначе говоря, речь шла
о консолидации буржуазных партий для борьбы против
той партии, которая, по мнению Смита, Остина и дру-
гих юнионистов, представляла определенную опасность
для существующей системы. Что касается «левизны»
Ллойд Джорджа, пугавшей многих «добрых тори»,
то Смит выражал надежду (и не ошибся), что Ллойд
Джордж будет эволюционировать вправо, сближаться
с юнионистами. То ли этот аргумент подействовал на
Остина, то ли его «нравственные терзания» были не
столь уж мучительны, но только он в конце концов
поддержал Ллойд Джорджа. Если для Смита смысл
коалиции заключался в объединении усилий буржуаз-
ных партий против рабочего движения, то для Ости-
на — в перспективах проведения тарифной реформы.
Но другие юнионистские лидеры отнюдь не считали
этот путь приемлемым. Слишком острые противоречия
278
разделяли различные фракции господствующего класса
и политические группировки. О гомруле, о правах
палаты лордов можно еще было как-то договориться,
тем более что выдвигалось немало компромиссных
проектов. Но самым существенным был вопрос о ме-
тодах сохранения классового господства буржуазии в
обстановке подъема рабочего движения, и тут либе-
рально-реформистский, «ллойд-джорджистский» путь
оказывался несовместимым с консервативной тактикой.
В этом и заключалась основная причина провала не
только плана коалиции, но и «согласительной конфе-
ренции». Договориться не удалось, хотя, как уверял
Асквит, «это была честная и длительная попытка найти
общую почву для соглашения»3. Почти в тех же вы-
ражениях характеризовал конференцию и Бальфур:
«Никогда еще не было более честной и настойчивой
попытки достичь взаимопонимания».
Остин, впрочем, думал иначе. По словам его биогра-
фа Ч. Петри, он до конца дней сомневался, «действи-
тельно ли премьер-министр желал компромисса или
просто старался выиграть время». Для такого подозре-
ния почти не было оснований. Коалиции Асквит дейст-
вительно вряд ли желал. Он был традиционалистом,
по типу личности — скорее консерватором, и отказ,
хотя бы временный, от двухпартийной системы не
мог ему импонировать. Кроме того, создание коали-
ции могло поставить под сомнение его положение как
главы правительства. Но одно дело — коалиция, и
совсем другое — компромисс между двумя буржуазны-
ми партиями. Был ведь в ходе переговоров момент,
когда такой компромисс намечался: юнионисты согла-
шаются на гомруль, а либералы — на тарифную ре-
форму 4. Тогда вопрос о палате лордов отпадает, так
как исчезает тупиковая ситуация, порождаемая ее
правом вето. И отнюдь не Асквит отверг это соглаше-
ние, а Бальфур, отдававший себе отчет в том, что на
гомруль многие юнионисты не пойдут, и это может
привести к расколу его партии. Ведь одна из «истори-
ческих партий» в свое время раскололась из-за гом-
руля.
В то же время именно для Бальфура провал кон-
ференции был особенно тягостен. В день, когда перего-
воры были прерваны, он настолько расстроился, что,
утратив холодную сдержанность и иронический скеп-
тицизм, признался Асквиту, что видит для себя лишь
одну перспективу — уход из политической жизни5.
279
Это, конечно, было преувеличением, и еще добрые
полтора десятилетия никуда он из политики не уходил.
В тот момент он даже не покинул пост лидера пар-
тии. Но положение его в самом деле осложнилось.
Провал конференции означал, что межпартийная борь-
ба резко обострится и неизбежное поражение юнионис-
тов будет отнесено в партийной массе за счет слабо-
сти, нерешительности лидера.
Минутная слабость, толкнувшая Бальфура на горь-
кое признание, быстро прошла. Сдаваться он не наме-
ревался, и минул еще целый год, насыщенный ост-
рейшими парламентскими и внепарламентскими схват-
ками, раньше чем место лидера партии стало вакант-
ным. Для Остина этот год — от осени 1910 до осени
1911 г.— был полон радужных надежд и жестоких
разочарований. Разочарование началось, как только
стало известно, что предстоят новые выборы.
Асквит решил распустить парламент и провести
выборы под лозунгом ограничения прав палаты лордов.
При этом он получил от короля обещание: если либе-
ралы останутся у власти, а палата лордов будет упор-
ствовать в отказе утвердить парламентский билль,
последует возведение в пэры необходимого числа сто-
ронников реформы. Обещание до поры до времени дер-
жалось в секрете, так как решено было воспользовать-
ся этим методом лишь в самом крайнем случае. Ха-
рактерная деталь, в которой отразились многие сторо-
ны английской политической жизни того времени:
16 ноября 1910 г., отправляясь к королю для полу-
чения официального «обещания», премьер-министр
заехал ненадолго на свадьбу Л. Эмери — одного из
самых непримиримых врагов парламентской рефор-
мы! 6
Кое-кто, конечно, догадывался о наличии «обеща-
ния», но ничего определенного известно не было. Юни-
онистское руководство, однако, понимало, что если оно
вновь проиграет на выборах (в третий раз за 5 лет!),
то ничто не сможет остановить ни парламентскую ре-
форму, ни гомруль, ни, главное, неизбежное обостре-
ние борьбы внутри правящего класса. Вот тут-то и
началось — ив верхах партии, и в некоторых местных
организациях, особенно в Ланкашире,— движение за
отказ от программной установки на проведение тариф-
ной реформы в случае успеха на выборах. Если из-
биратели будут знать, что, отдавая голоса юнионистам,
они голосуют за протекционизм, за повышение цен на
280
питание, партия потерпит поражение — таково было
убеждение многих видных консерваторов, в том числе
и тех, кто ранее выступал за тарифную реформу.
Классовое чутье подсказывало даже политикам куда
более низкого уровня, чем Остин (не говоря уже о
Джозефе!), что есть вещи поважнее тарифной реформы
и что в данный момент необходимо устранить любые,
даже незначительные, препятствия к победе на выборах.
Однако изменить программу, с которой партия шла на
выборы в январе 1910 г., теперь, спустя всего 10 ме-
сяцев, отвергнуть то, за что Чемберлены боролись с
1901 г., было не так просто.
Личный секретарь Бальфура Д. Сандерс, излагая
все эти аргументы Гарвину, который тоже склонялся
к временному отказу от наиболее спорных аспектов
тарифной реформы, в заключение отметил: «Но труд-
ность заключается в Остине» 7. Нельзя было не счи-
таться с позицией второго человека в теневом кабине-
те, с авторитетом Чемберленов в юнионистских кру-
гах. Открытый конфликт с ними мог привести к тому
самому расколу, которого больше всего боялся Баль-
фур. Поэтому он попытался оказать давление на Ости-
на. Собрав у себя самых влиятельных парламентариев
и журналистов, он поставил вопрос о предвыборной
программе, и, как сообщил Остин отцу, «все, и среди
них Гарвин — именно Гарвин! — один вслед за другим
говорили Бальфуру, что мы не сможем победить,
если не откажемся от пошлин на продовольствие» 8.
Остин почувствовал себя в одиночестве, если даже
Гарвин, самый активный сторонник тарифной рефор-
мы, выступил, пусть по чисто тактическим мотивам,
против того, что составляет самую основу идеи Джо-
зефа,— преференциальных тарифов для доминионов.
Нельзя отказываться от пошлин на продовольствие,
писал он Гарвину «это убило бы преференцию на-
всегда» 9.
Переубедить Гарвина Остин не сумел; он оказы-
вался все в большей изоляции. Сторонники отказа от
аграрного протекционизма уже стали собираться без
него, и в этих собраниях участвовали даже такие его
друзья, как Гарвин и Смит, такие влиятельные юни-
онисты, как Бонар Лоу и Эдуард Карсон. При этом,
сообщил Гарвин Нортклифу, после одного из таких
собраний все «разошлись с убеждением, что только
Джо может это сделать» 10, т. е. что предложение о
временном отказе от преференций будет воспринято
281
всей партией как необходимое тактическое отступле-
ние только при условии, что инициатор и организатор
кампании за тарифную реформу сам даст сигнал к
отступлению. «Хайбери есть Хайбери,— писал Сандерс
Гарвину,— и Джо — единственный человек, который
мог бы это сделать»11.
Но позиция Хайбери оставалась неизменной. Джо-
зеф, а вслед за ним и Остин противопоставили себя
практически всему руководящему ядру партии. «Джо»,
мечтавший о выдвижении Остина на высший пост в
партии и впоследствии — в государстве, явно утрачи-
вал свойственный ему ранее политический реализм.
С точки зрения судьбы династии, воплотившейся теперь
в карьере старшего сына, он допускал ошибку, сравни-
мую по масштабам и последствиям с его решением
порвать с либеральной партией в 1886 г. С точки
зрения интересов юнионистской партии и, более того,
той консервативной тактики защиты социальной ста-
бильности, которой придерживались и Чемберлены,
ошибка была не менее велика. В обострившейся вну-
триклассовой и межпартийной борьбе, при почти пол-
ном равенстве парламентских позиций нельзя было
рисковать ни одним мандатом, который мог бы быть
потерян из-за безоговорочного следования чемберле-
новской программе.
Ни положения Остина в теневом кабинете, ни все
еще огромного престижа самого имени Джозефа Чем-
берлена было недостаточно, чтобы помешать партийно-
му руководству взять курс, который гораздо больше
соответствовал ситуации, чем фанатичная привержен-
ность тарифной реформе. Непримиримая позиция
Чемберленов вызывала раздражение даже среди бли-
жайших друзей. Еще только в октябре Гарвин писал
Остину, что «разрыв с Хайбери» сделал бы политику
для него «ничтожным занятием» 12, а в конце ноября он
высказался за то, чтобы изменить предвыборную про-
грамму вопреки позиции Чемберленов. «Хайбери,—
писал он Сандерсу, а значит, и его шефу Бальфуру,—
бесспорно, обладает чем-то вроде особого права вето
по вопросу о тарифной реформе, но, конечно, не по
вопросу о том, что теперь необходимо предпринять для
поддержки конституции» 13. Это было сказано в част-
ном письме, но Гарвин и публично выступал за то,
чтобы официальная программа на выборах включала
обещание не вводить пошлины на продукты питания
без специального референдума. Прямых нападок на
282
Чемберленов в «Обсервере» не было, но, отстаивая
идею референдума, против которой и Джозеф, и Остин
боролись, он бросил вызов и им. В статьях этого вре-
мени Гарвин упоминает так или иначе всех лидеров
партии, кроме Остина, и это, конечно, не осталось
вне поля зрения читателей.
Наконец, 28 ноября Бальфур известил Остина, что
решил дать обязательство о проведении референдума,
а на следующий день объявил об этом на предвы-
борном митинге. Итак, внутрипартийная схватка была
проиграна Чемберленами. Это было, писал Остин, «наи-
худшее разочарование, которое мне пришлось испытать
за долгую политическую жизнь» 1 . Писавший эти
строки не знал, что не пройдет и года, как новое,
жесточайшее разочарование ударит по его и еще боль-
ше по отцовскому честолюбию. Пока же он был на-
столько подавлен, что заболел; с некоторой долей иро-
нии Остин называл свое состояние в эти дни «рефе-
рендумной болезнью».
Придя в себя, он перешел в контрнаступление,
подчеркивая в предвыборных речах свою особую пози-
цию и даже раскрывая внутрипартийные секреты.
В одной из речей он сообщил, что в первоначальном
плане избирательной кампании юнионистов идея
референдума не фигурировала. У Чемберленов оста-
вались, конечно, верные сторонники и в обеих палатах
парламента, и в прессе. Но в верхах партии о позиции
Чемберленов все чаще говорили и писали как о «брюз-
жании» или «тщетцом ворчании Хайбери» 15 — харак-
теристики, свидетельствующие как о раздражении ав-
торов, так и о падении престижа Чемберленов. Если
эти раздраженные реплики раздавались по адресу Хай-
бери, т. е. и отца, и сына, то следующие оценки от-
носятся уже только к Остину: «Этот добросовестный,
но крайне ограниченный человек... слишком переоце-
нивает свое значение для партии»; его речь «была так
же заносчива, как глупа» 16. Последние нелестные ха-
рактеристики содержались в письмах Гарвина к Сан-
дерсу и Нортклифу и, следовательно, становились
известными и ближайшему окружению Бальфура, и
верхам юнионистской журналистики. Чрезмерные
резкости можно отнести за счет характера Гарвина,
который к тому же был в эти годы настолько влия-
телен в торийских кругах, что нетерпимо относился к
любому мнению, не совпадавшему с его собственным.
Но в этих и в иных его письмах отражалось все на-
283
растающее в верхах партии недовольство поведением
Остина и тревога по поводу угрозы раскола. «Скажите
мне, что делается для того, чтобы помешать Хайбери
разложить партию именно в этот момент? » — спраши-
вал он у Сандерса, а через несколько дней предложил
ввести в теневой кабинет Ф. Смита, который мог осла-
бить влияние Остина. Это было бы «лучшим средством
призвать Остина к порядку и избежать раскола» 17.
Конфликт между Чемберленом и торийским руко-
водством во главе с Бальфуром осложнил ситуацию во
время декабрьских выборов 1910 г. и ослабил пози-
ции Остина в партии. Вместе с тем значительно под-
нялись акции Бонар Л оу, который, оставаясь на пози-
циях протекционизма в отношении промышленных то-
варов, поддержал идею референдума по вопросу о
пошлинах на продовольствие. Сравнивая его активность
в период выборов с деятельностью Остина, Гарвин
писал: «В этой кампании Бонар Л оу... имел гораздо
большее значение» 18. В этом сравнении, ставящем под
сомнение положение Остина как второго человека в
партии и преемника лидера, ярко проявился полити-
ческий проигрыш, к которому привела Чемберленов
их позиция накануне и в период избирательной кампа-
нии.
Декабрьские выборы не изменили расстановку сил:
либералы по-прежнему могли удержаться у власти
только за счет голосов ирландских националистов и
лейбористов. Но теперь у них было основание утверж-
дать, что большинство избирателей требует реформы
парламента, и именно парламентский билль оказался
в центре политической борьбы. В этом билле не было
речи о ликвидации верхней палаты, но права ее сущест-
венно ограничивались. Из ее компетенции изымались
бюджетные вопросы. Иными словами, то, что издавна
стало традицией, теперь закреплялось законом. Прочие
же законопроекты палата лордов могла отвергать
дважды, но окончательное решение все-таки принимала
палата общин. Таким образом, палата лордов лишалась
права абсолютного вето, хотя и сохраняла вето суспен-
сивное. Она по-прежнему могла тормозить принятие
прогрессивного законодательства, но полностью забло-
кировать его была уже не в силах.
В отрицательном отношении к парламентскому
биллю 1911 г. юнионисты были столь же едины, как
и в отношении к бюджету 1909 г., и между речами
Бальфура и Остина по этому вопросу не было су-
284
щественных различий. И лидер оппозиции, и его
предполагаемый преемник в один голос говорили о
том, что реформа палаты лордов действительно необ-
ходима, но что она должна сохранить право вето на
все билли, кроме финансовых. Бальфур уже при об-
суждении тронной речи, связав парламентский билль
с проблемой гомруля, заявил, что эти вопросы нельзя
будет разрешить мирным путем 19. Выступая во время
первого чтения парламентского билля, он говорил:
«Я многое отдал бы за то, чтобы этот великий спор
разрешился без тех насилий, которые я не люблю во
все времена, но которых я хотел бы избежать в этом
году более, чем когда-либо». В этих словах прозрачный
намек на взрывоопасную ситуацию в стране весной
1911 г. Разумно ли со стороны правящих кругов
доводить до крайности свои внутренние распри, если
при нарастании массовых стачек любая искра может
привести к взрыву? Продолжение, однако, звучало уг-
рожающе и не обнаруживало никакой склонности к
соглашению: «Как бы мы ни стремились к миру, как
бы я ни был рад действовать методом компромисса,
бывают настолько значительные проблемы, что никакой
компромисс невозможен» 20.
По второму чтению билля основным оратором оп-
позиции был Остин Чемберлен, и этот факт должен
был подчеркнуть единство юнионистского лагеря. Он
внес резолюцию, согласно которой «эта палата при-
ветствовала бы внесение билля об изменении состава
палаты лордов при сохранении ее независимости как
второй палаты, но отказывается рассматривать меру,
которая передает все действительные законодательные
права в руки одной палаты и не обеспечивает гарантий
против издания законов о коренных изменениях без
согласия и вопреки воле народа» 21. Здесь кратко сфор-
мулированы основные возражения, выдвигаемые оппо-
зицией против билля, вместе с их юридическим обосно-
ванием и демагогическим обрамлением. Текст резолю-
ции, конечно, тщательно отрабатывался теневым каби-
нетом и не является плодом личного творчества Чем-
берлена. Но на речи лежит печать если не его инди-
видуальности, то во всяком случае позиции, которую
он занимал весной 1911 г. «Вы заменяете силы рефор-
мы силами революции,— говорил он правительству,—
и вы вступаете на путь насилия, от которого наши
институты были до сих пор, к счастью, прочно за-
щищены ».
285
Если Бальфур лишь намекал на возможность со-
противления правительству иными, неконституцион-
ными средствами, то Остин говорил прямо, что испра-
вить положение и «обеспечить порядок», нарушаемый
биллем, можно только «ценой гражданской войны» 22.
Зачем понадобилось ответственному государственному
деятелю грозить бунтом, насилием, гражданской вой-
ной? Откуда взялся у «великого джентльмена» такой
«неджентльменский» язык? Можно, конечно, и здесь
предположить отцовское влияние, направляющее Остина
по пути «правого радикализма». Но в такой экстре-
мистской позиции был и свой расчет.
В это время уже явно наметилась тенденция крайне
правых элементов консервативной партии вести дело к
антиконституционным методам борьбы против либе-
рального кабинета и его политики, а в конечном сче-
те — против рабочего движения, толкнувшего либе-
ралов на путь социальных и политических реформ.
В связи с подготовкой гомруля в Северной Ирландии
создавались вооруженные отряды англичан — проте-
стантов, выступавших против автономии Ирландии.
Здесь формировались реальные предпосылки реакцион-
ного мятежа .
Но Бальфур был все-таки достаточно осторожен и
не хотел, чтобы его имя, имя бывшего и, возможно,
будущего премьер-министра, ассоциировалось с ка-
кими-либо антиконституционными действиями. Он был
одним из тех немногих консервативных политиков,
которые понимали, что в атмосфере острых классовых
столкновений особенно опасно подавать пример нару-
шения буржуазной законности. Понимали это, вероят-
но, и в Хайбери. Однако Чемберлены, стоявшие ближе
к низовым юнионистским организациям, лучше уловили
настроения в партии, и перед Остином открылась
перспектива пробиться к посту лидера юнионистов на
волне правого экстремизма.
Вот что писал о настроениях в партии Гарвин:
«Вы не можете себе представить, как ненавистно ши-
роким массам в нашей партии даже самое слабое
предположение о возможной капитуляции»; «вне вся-
кого сомнения, капитуляция означала бы моральную
смерть и распад юнионистской партии» 24. Остину
эти настроения были известны, и он действовал так,
чтобы подчеркнуть и свою солидарность с Бальфуром,
и отличие своей позиции. Не рвать с Бальфуром, не
выступать более против него (как это было в конце
286
1910 г.), но быть чуть резче, чем он, решительнее,
агрессивнее — пусть люди сравнивают и пусть решают,
кто более пригоден для руководства партией в это бур-
ное время!
О гражданской войне говорили уже многие —
и в прессе, и в парламенте. Ольстерский юнионист
К. Лонсдейл заявил с трибуны палаты общин, что,
хотя его друзья и единомышленники в Ирландии
«желают только поддержать закон и порядок», в
вопросе о гомруле они считают «своим безусловным
долгом оказать твердое и упорное сопротивление...
Если это означает гражданскую войну, ответственность
падет не на них, а на правительство...» 25. Лорд Хью
Сесиль, ссылаясь на ситуацию в Ирландии, тоже
утверждал, что «этот билль ведет к революции и бес-
порядку» 26. Говорили многие, но из ответственных
партийных лидеров — один Чемберлен. И получалось
благодаря этому, что исподволь подготавливалось
низвержение Бальфура и восхождение Остина Чем-
берлена.
«Бальфур — мой лидер до тех пор, пока он руково-
дит,— писал он отцу уже осенью, когда близилась раз-
вязка.— И никто не может сказать, что я не оказывал
ему публично и частным образом такой лояльной под-
держки, на какую кто-либо может претендовать» 27.
Тут, конечно, больше заботы о том, чтобы «никто не
мог сказать», что Остин вел себя непорядочно, чем о
действительной поддержке лидера. И как бы ни рас-
пинался Остин и перед современниками, и перед потом-
ками, доказывая свою лояльность, его поведение в эти
месяцы очень похоже на участие в заговоре.
Как иначе можно трактовать внезапное сближение
Остина с Гарвином и последовавшее почти тотчас на-
чало прямой атаки на Бальфура в «Обсервере»? Еще
8 января в этом органе был пропет (конечно, голосом
Гарвина) гимн Бальфуру как «лучшему лидеру»,
а уже 5 марта прозвучали весьма горькие ноты недо-
вольства его осторожностью, умеренностью, недоста-
точной, по мнению Гарвина, агрессивностью. Статья
называлась «Кризис юнионизма: требование четкой
политики» 28. Уже из названия следовало, что такой
четкости нет, что лидер не выработал четкой позиции.
Таково было резюме Гарвина, подводившее итоги ли-
нии юнионистов при обсуждении в палате общин парла-
ментского билля.
Что же изменилось за эти два месяца? Тольк© ли
287
то, что Бальфур был более сдержан в своих выступле-
ниях против парламентского билля, чем многие рядо-
вые тори и чем Остин? Произошло еще нечто, а имен-
но сближение Гарвина с Хайбери, преодоление раз-
молвки конца 1910 г.
Собственник «Обсервера» лорд Нортклиф в начале
1911 г. пришел к выводу, что идея имперских пре-
ференций неосуществима. Так он оценил результаты
заключенного между Канадой и США торгового согла-
шения, облегчавшего доступ американских товаров на
канадский рынок. Контролируемая Нортклифом «Дейли
мейл» писала, что отныне нет места для «евангелия
от Хайбери» 29. Но Гарвин с этим не согласился и
демонстративно выступил против взглядов своего шефа.
Он напечатал также большую речь Остина, протянув
ему таким образом пальмовую ветвь. Остин немедлен-
но откликнулся и предложил забыть ссору 30.
Нортклиф не счел возможным менять редактора
такого влиятельного органа и предпочел продать
«Обсервер». Покупателем был известный миллионер
американского происхождения и газетный магнат
Уолдорф Астор. Его отец прибыл в Англию в 1890 г.,
купил несколько поместий, стал собственником газеты
«Пэл мэл». В 1906 г. Уолдорф Астор женился и полу-
чил в качестве свадебного подарка от отца поместье
Клайвден. И он сам, и его жена Нэнси (леди Астор),
и Клайвден сыграли впоследствии некоторую роль в
истории английской политической элиты, и в 1930-е
годы понятие «клайвденская клика» будет тесно свя-
зано с именем и деятельностью Невилла Чембер-
лена. Пока же, решая вопрос о покупке «Обсервера»
и, следовательно, об установлении сотрудничества с
Гарвином, Астор запросил мнение Остина о нем и
получил достаточно лестную характеристику.
И как раз в это время Гарвин начинает прямые
нападки на Бальфура, причем они усиливаются по
мере приближения третьего чтения парламентского
билля и его передачи в палату лордов. Официальные
лидеры партии Бальфур и Ленсдаун высказались за
то, чтобы палата лордов пропустила билль, так как
массовое «пополнение» палаты лордов либералами лишь
окончательно подорвет ее престиж. Как опытный пол-
ководец, Бальфур решил дать сигнал к отступлению,
надеясь на реванш в будущем. Но твердолобые явно
не намеревались подчиняться. В палате лордов возник-
ло движение под лозунгом «Не сдаваться!», и пэры
288
зачитывались призывами «Обсервера» и других
экстремистских органов.
С речами против капитуляции выступили Э. Кар-
сон — лидер ольстерских протестантов, более всего
озабоченный перспективой гомруля, Ф. Смит, JJ. Эмери
и многие другие. Но громче всех звучал голос Ости-
на — человека, которого можно было противопоставить
Бальфуру, выдвинуть в качестве альтернативного
лидера. Остин это, конечно, понимал и подливал масло
в огонь и своими публичными речами, которые отнюдь
не были «лояльной поддержкой» Бальфура, и заку-
лисными маневрами.
24 июля в палате общин произошло событие, бес-
прецедентное в истории английского парламента.
Когда премьер-министр Асквит начал или, точнее, пы-
тался начать свою речь, со скамей оппозиций раздались
выкрики «предатель», свист, дикие вопли, громкий
смех. Почтенные члены парламента стучали по полу
тростями, ногами, визжали, пели. Это была обструкция,
но не та добропорядочная парламентская обструкция,
к которой прибегали, например, парнеллиты в 1880-х
годах, а хулиганская выходка торийских экстремистов,
готовых нарушить «справа» конституционные права
и парламентскую процедуру. Не случайно среди наи-
более активных нарушителей порядка был лорд Хью
Сесиль, чье имя обогатило английский, а затем и дру-
гие языки словом «хулиган» (от hughly gan). Напрасно
спикер пытался призвать оппозицию к благоразумию.
«Я - пытался изо всех сил,— вспоминал он,— восста-
новить порядок, но напрасно. Я указал оппозиции на
то, что привилегия свободы слова в парламенте долж-
на была бы быть особенно дорога оппозиции, что
взятый ею курс — обоюдоострое оружие, которое
когда-нибудь сможет быть использовано против нее
самой...» 31 Асквиту так и не дали говорить, и под-
нявшийся министр иностраных дел Э. Грей заявил:
«Если аргументы не будут выслушаны из уст премьер-
министра, никто из нас не попытается занять его
место» 32.
Остии, естественно, не принимал непосредственного
участия в этой выходке: просто невозможно пред-
ставить себе этого корректного джентльмена с мо-
ноклем в роли беснующегося хулигана. Но среди актив-
ных участников обструкции были близкий к нему
Ф. Смит и многие другие заднескамеечники, огляды-
вавшиеся на Хайбери. В сознании твердолобых, как
10—1502
289
записал в дневнике встретившимся с некоторыми из них
поэт У. Блант, «все лучшие люди их партии с ними,
включая Остина Чемберлена» 33. И действительно, еще
21 июня Остин на заседании теневого кабинета офи-
циально солидаризировался с твердолобыми 34. Этим
шагом он давал понять экстремистскому крылу партии,
что есть в высшем руководстве человек, на которого
оно может ориентироваться как на альтернативного
лидера, и что свет не сошелся клином на слишком
осторожном, «умеренном» Бальфуре. Ничего подобного
он никому не говорил и тем более не писал, но как
иначе можно было понять его поведение в эти решаю-
щие (для судьбы билля, для расстановки сил в партии,
для перспектив самого Остина) дни?
Эмери рассказывает, что, посетив 23 июля Джозе-
фа, он застал его «в пылу борьбы, убежденного в
нелепости капитуляции и уверенного в том, что боевые
элементы в партии могут нанести поражение» умерен-
ным35. «Боевое» настроение Хайбери было, таким
образом, известно твердолобым, что не могло не ска-
заться на событиях 24 июля.
В чем же был смысл этой беспрецедентной и, по
всей видимости, бессмысленной акции, принесшей
ущерб не столько правительству, сколько престижу
самой оппозиции и даже устоям британского парла-
ментаризма? Менее всего кто-либо из экстремистов
рассчитывал повлиять таким образом на правительство.
Было очевидно, что скандальный эпизод 24 июля лишь
укрепит решимость Асквита и кабинета довести билль
до окончательного утверждения. Конечно, среди «ху-
лиганов» были и парламентарии, которые, не заду-
мываясь о последствиях, просто хотели продемон-
стрировать «боевой дух» оппозиции. Но был, бесспорно,
и расчет. У Бланта сложилось впечатление, что все
твердолобые, с которыми он общался в тот же день,
были удовлетворены «вызванным ими смятением и
считали, что подтолкнули Бальфура» на более реши-
тельные действия 36. Аналогичную запись сделал в
дневнике Эмери: «Демонстрация была в такой же
степени задумана для того, чтобы оказать давление
на Бальфура, как и продемонстрировать неповинове-
ние Асквиту» 37.
Твердолобые надеялись, таким образом, на изме-
нение политики Бальфура. Но их выступления порож-
дали сомнения в том, что его позиция выражает стрем-
ления всей партии, а это было выгодно претенденту
290
на лидерство Остину. В конечном счете только надеж-
дой на падение Бальфура можно объяснить, что Остин
и на этот раз, как и в 1910 г., выступил в роли экстре-
миста.
Но Бальфур пока не намеревался сдаваться. На
следующий день после безобразной сцены в палате
общин он опубликовал письмо, в котором не только
подтвердил свою рекомендацию лордам пропустить
билль, но и потребовал от партии и от своих коллег по
«передней скамье» дисциплины и лояльности по отно-
шению к лидеру. Это был начальственный окрик, хотя
и изложенный в изысканных, как всегда у Бальфура,
выражениях, и одним из главных адресатов содержа-
щегося в письме упрека был, конечно Остин. Этого
и следовало ожидать: уж кто-кто, а Бальфур мог легко
разгадать игру Хайбери, тем более что Остин пред-
ставлялся тогда единственным человеком, который
пожнет плоды отставки Бальфура.
Но Остин решил обидеться. «Я читал Ваше письмо
с болью и более, чем с болью»,— писал он Бальфуру.
До сих пор, продолжал он, Вы даже не намекали
«на свое намерение рассматривать этот вопрос как
вопрос о доверии к руководству — Вашему или Ленд-
сдауна» 38. Это означало, что, выступая за другую
политику, Остин не намеревался подрывать авторитет
руководства. Но теперь-то, после письма, он уже знал,
что лидер потребовал дисциплины и единства? Тем
не менее он продолжал выступать против капитуля-
ции. Угроза создания новых пэров — «блеф, и жуль-
нический блеф», говорил он.
Натиск твердолобых был столь силен, что, по всей
видимости, соотношение сил внутри юнионистской
партии складывалось в их пользу. И все же Бальфур
победил, хотя с точки зрения его личного положения
в партии это была пиррова победа. По его настоянию
большинство торийских лордов не стало голосовать
против парламентского билля: одни подали голоса за
него, другие воздержались. 18 августа билль стал
законом. Этому способствовала и политическая обста-
новка, сложившаяся летом 1911 г.
Подъем рабочего движения приближался к своей
высшей точке. Массовая стачка транспортников в
Лондоне, Ливерпуле и некоторых других портовых
городах проходила как раз в июле — августе — именно
тогда, когда окончательно определялась позиция палаты
лордов. В это же время прошла всеобщая стачка
ю
291
железнодорожников. О настроениях в буржуазной
среде в этот период есть множество свидетельств.
Например, русский морской агент в Лондоне доносил
своему генеральному штабу: «Теперь с очевидной
ясностью и для всякого не особенно наблюдательного
англичанина выяснилось, что стране грозит в случае
только перерыва в подвозе угля, провизии и товаров
полная приостановка всякой жизни, голод, холод,
темнота и разорение... Настроение в стране подавлен-
ное, полное озлобления и растерянности» 39.
Тревога в «респектабельных» слоях общества на-
растала в связи с тем, что стачки сопровождались
кровавыми столкновениями рабочих с полицией, а
иногда и с войсками, щедро направлявшимися мини-
стром внутренних дел У. Черчиллем в различные
«опасные» районы страны. 14 августа либеральная
«Дейли ньюс» сообщала о событиях в Ливерпуле:
«То, что происходило здесь сегодня днем и вечером,
вполне можно назвать гражданской войной... Толпа
была так свирепа и решительна, что... на помощь
полиции пришла пехота и кавалерия» 40. Создавать
в такой атмосфере хаос в высшем звене государствен-
ной власти (а он неизбежно возник бы в случае от-
клонения лордами парламентского билля) было на-
столько неблагоразумно, что это поняли даже многие
«сельские джентльмены», обычно склонные к правому
экстремизму.
Занимать непримиримую позицию по отношению к
правительству многие консерваторы не считали воз-
можным и из-за международной обстановки. В июле
1911 г. чрезвычайно обострились франко-германские
противоречия, возникла реальная угроза войны, в ко-
торой Англия не намеревалась занимать нейтральную
позицию. Стоило ли в такой ситуации доводить до
крайности межпартийную борьбу?
Итак, парламентский билль прошел, что означало
серьезное поражение юнионистской партии, и особенно
ее экстремистского крыла. Естественно, твердолобые
возлагали ответственность за поражение на Бальфура.
И уже в августе, тотчас после утверждения билля,
поползли слухи о предстоящей отставке лидера.
Устав от борьбы, Остин уехал на отдых в Швей-
царию. Там он получил известие от брата, заставив-
шее его вновь погрузиться в политические интриги.
Бальфур решил уйти с поста, писал Невилл, необхо-
димо срочно возвратиться домой, так как наступила
292
«критическая точка» карьеры 41. Тревога оказалась
ложной, Бальфур не спешил, но с этого времени жизнь
Остина проходила под знаком действительно надви-
гающегося решающего момента в его политической
судьбе. Вряд ли он ожидал его пассивно. Близкий к
Чемберленам публицист Лео Макс, редактор крайне
правого джингоистского журнала «Нэйшнл ревью»,
придумал нехитрую формулу — BMG (Balfour must
go), что означает: Бальфур должен уйти. В сентябрь-
ском номере журнала этот лозунг был напечатан и
быстро подхвачен в экстремистских кругах.
Так началась открытая кампания за низвержение
Бальфура. Король еще не умер, но возглас «Да здрав-
ствует король!» уже носился в воздухе. Было только
еще не ясно, в чью честь он раздается. В честь Остина?
Так во всяком случае надеялись в Хайбери. На это
делал ставку и Гарвин. Воспользовавшись тем, что
в Канаде сменилось правительство и у власти ока-
зались проанглийские элементы, он напечатал в «Об-
сервер» статью, в которой доказывал, что теперь идея
тарифной реформы и, главное, преференций может
быть восстановлена во всей полноте. Но основным в
этой статье был не призыв к усилению борьбы за
тарифную реформу, а косвенная защита претензий
Остина на высший пост в партии. Именно Остин, писал
Гарвин, может повести кампанию за реализацию
старой идеи Чемберлена-старшего 42; а так как идея та-
рифной реформы должна была стать официальным
программным лозунгом партии, то, очевидно, руководи-
телю этой кампании следует предоставить пост лидера.
Отношения Остина с Гарвином были в это время
самыми дружественными, так что вряд ли можно
сомневаться в том, что «Обсервер» выступил не без
санкции, чтобы не сказать не без сговора, со стороны
претендента. В конце октября, когда уже явно прибли-
жалась развязка, Остин открыто обсуждал с Гарвином
свои шансы. Речь шла о возможной конкуренции со
стороны А. Бонар Л оу, который тоже был членом тене-
вого кабинета, считался активным сторонником тариф-
ной реформы, но не обладал ни громким именем Ости-
на, ни его парламентским опытом, ни, наконец, его
качествами светского человека. Главное же, он давно
обещал Остину никогда не вступать в борьбу с ним
за первое место. Это помнил и сам Бонар Л оу, и его
близкий друг, недавно появившийся в английских жур-
налистских и парламентских кругах канадский мил-
293
лионер Макс Эйткен, впоследствии лорд Бивербрук.
Но обещание давалось тогда, когда отставка Бальфура
представлялась делом отдаленного будущего. Теперь же
Бонар Лоу заколебался, и именно Эйткен настойчиво
добивался, чтобы он выдвинул свою кандидатуру 43.
Помимо аргументов личного характера Эйткен и
другие сторонники Бонар Лоу ссылались на то, что
Остин еще недавно, накануне декабрьских выборов
1910 г., противопоставил себя партии по вопросу о
пошлинах на продовольствие, что при его фанатичном
отношении к тарифной реформе он, став лидером, мо-
жет привести партию к катастрофе.
Сам Остин надеялся на порядочность Бонар Лоу,
его верность слову. «Я думаю,— писал он отцу,—
что Б. Л. действительно считает, что, если Бальфур
уйдет, а я окажусь слишком непопулярен в одной
части партии, чтобы быть избранным на его место,
лидерство может попасть к нему в руки... но он
абсолютно честен и не станет ничего делать втайне» 44.
Не исключено, что Бонар Лоу не желал принимать
участие в закулисных интригах, но Эйткен очень
энергично агитировал в его пользу и по существу су-
мел нарушить единство даже среди сторонников тариф-
ной реформы: часть из них стала склоняться к кан-
дидатуре Бонар Лоу. Все это делалось, конечно, с его
ведома; уже подготовив письмо с обещанием «твердо
стоять за Чемберлена» 45, он все же не отправил его,
легко поддавшись нажиму Эйткена. «Джентльменство»
его по отношению к Остину было, таким образом, столь
же сомнительным, как и джентльменство самого «ве-
ликого джентльмена» по отношению к Бальфуру.
Наконец, в начале ноября Бальфур сообщил колле-
гам о своем решении уйти в отставку, а 8 ноября это
решение было объявлено официально. Вопрос о преем-
нике верхушка партии стремилась решить как можно
быстрее, чтобы не дать разгореться внутренней борьбе,
не допустить «кризиса руководства». На 16 ноября
была назначена конференция Национального союза
консервативной партии в Лидсе, и партийная элита,
включая Остина, не хотела допустить, чтобы вопрос о
лидере решался этой организацией. Если, писал Остин,
«члены парламента не решат в понедельник (13 нояб-
ря.— Л. К.), лидская конференция вырвет это дело
из их рук, будут резолюции, речи, все виды лоббизма
и интриги. Фракция должна быть созвана, чтобы ре-
шить сразу» .
294
Снобистское пренебрежение к более или менее «де-
мократической» инстанции внутри партии так глубоко
въелось в сознание Остина, что перевесило трезвый
расчет: ведь как раз в Национальном союзе сторонники
тарифной реформы имели наиболее прочные позиции,
и можно было рассчитывать, что давление «снизу»
укрепит шансы Остина на избрание. Он, очевидно,
искренне писал о «всех видах лоббизма и интриги»,
как будто сам не был в центре антибальфуровской
интриги.
Но, что можно верхам партийной иерархии, то каза-
лось ему недостойным, отвратительным, плебейским,
если возникало на низших ее ступенях. Хотя формаль-
но избирался лидер парламентской фракции, факти-
чески, как это все понимали и как заявил Остин Баль-
фуру, «мы выбираем будущего лидера партии и наз-
начаем человека, который рано или поздно станет
премьер-министром» 47. Отстранить от таких выборов
конференцию местных организаций, в той или иной
мере отражающую мнение всей партии, значило на-
рушить даже весьма своеобразные представления о
внутрипартийной демократии, характерные для поли-
тической элиты Великобритании.
Между тем поддержка Национального союза, как
оказалось, была необходима Остину, так как во фрак-
ции против него действовали достаточно мощные и
влиятельные силы. Эмери объяснял противодействие его
кандидатуре только одним обстоятельством: «К не-
счастью, Остин был либералом-юнионистом, и это тех-
ническое и историческое различие, совершенно иллю-
зорное с политической точки зрения, все еще воздейст-
вовало на многих старых консерваторов...» 48 Один из
корреспондентов Гарвина предупреждал его в решаю-
щие дни, что «имеется странный комплекс старых
торийских и англиканских убеждений против выдви-
жения Бирмингема и унитарианизма» 49. Главный сек-
ретарь фракции говорил Остину о шансах его кон-
курента Уолтера Лонга: «Сквайры предпочитают
его, поскольку он сам сквайр» 50.
Итак, мотивов противодействия кандидатуре Остина
было немало, но он сам придавал особое значение еще
одному фактору: это была, как он писал, «роль, ко-
торую я играл в недавних событиях». Весьма вероятно,
что, если бы Остин не выступил в несвойственной ему
роли экстремиста, исход борьбы за лидерство был
бы иным.
295
КАПИТУЛЯЦИЯ «ПО ДЖЕНТЛЬМЕНСКИ
В момент отставки Бальфура фигура Бонар Л оу
оставалась в тени, а официальными кандидатами на
его пост были Остин и Лонг. Уолтер Лонг был старше
Остина и по возрасту, и по парламентскому стажу.
Он занимал различные посты в правительствах уже
с 1886 г., и его положение в верхах партии было доста-
точно прочным, но по способностям, политическому
кругозору, умению вести полемику в парламенте и на
митингах он был значительно слабее Остина, кото-
рый называл Лонга «типичным сельским джентльме-
ном» 51. О круге интересов и глубине мышления этого
человека, едва не ставшего лидером юнионистов, а
затем — премьер-министром, можно судить по его
мемуарам. Например, с увлечением рассказывая об
искусстве править запряженными лошадьми, он
выражает сожаление по поводу упадка этого вида
спорта, что «в немалой степени увеличило безрабо-
тицу», так как в обслуживании конюшен было за-
нято больше людей, чем в автомобильном транспор-
те 52. Разумеется, не достоинствами Лонга как госу-
дарственного деятеля руководствовались его сторон-
ники, но для них он был все-таки предпочтительнее
Остина, и только в этом был смысл выдвижения его
кандидатуры.
Не желая затягивать избрание лидера, оба пре-
тендента стремились решить вопрос за кулисами,
поставив перед свершившимся фактом не только кон-
ференцию Национального союза, но и собрание фрак-
ции. Юнионистские члены парламента должны были
собраться в Карлтон-клубе 13 ноября, а договорен-
ность была достигнута уже 10 ноября, через два дня
после официального извещения об отставке Бальфура.
О том, что произошло в эти дни, имеются свидетель-
ства обеих сторон. По версии Лонга, он предложил
первоначально своим друзьям снять свою кандидатуру
в пользу Остина, но их решительное сопротивление
заставило его отказаться от этого плана. Его сторон-
ники не хотели, чтобы «член меньшинства партии по-
лучил возможность направлять все наше будущее и
руководить консервативным большинством». Тогда он
внес новое предложение: «Я отойду в сторону, если
мистер Чемберлен готов поступить так же, и пусть
будет избран независимый кандидат» 53.
По этой версии, инициатива компромисса и, сле-
296
довательно, сохранения единства партии принадлежит
Лонгу. Между тем честь быть названным «великим
джентльменом» именно за поведение в этой ситуации
досталась Остину. Он, а не Лонг, по другой версии,
проявил инициативу. Он попросил главного секрета-
ря юнионистов лорда Галкарса вступить в переговоры
с Лонгом о компромиссе и настоял на избрании Бонар
Лоу 54. В мемуарах Остин, охарактеризовав Бонар Лоу
как «самого сильного и убежденного защитника та-
рифной реформы», рассказывает: «Это заставило
меня, после ухода Бальфура с поста лидера, предло-
жить Уолтеру Лонгу, чтобы мы, поскольку наши со-
перничающие кандидатуры столь очевидно разделяют
партию в критическое время, сняли их в пользу Бонар
Лоу» 55. Этой версии придерживаются почти все
мемуаристы и историки, хотя абсолютного доказатель-
ства именно такого хода событий нет. Бесспорно
одно: Остину действительно пришлось убеждать Бо-
нар Лоу принять пост, обещать сохранение дружбы,
гарантировать единогласное избрание 56. На собрании
фракции в Карлтон-клубе Лонг предложил, а Остин
поддержал кандидатуру Бонар Лоу, и члены пар-
ламента покорно утвердили сделку, достигнутую в
верхах.
Почему же все-таки Остин принял решение, на-
долго, если не навсегда закрывшее ему путь к лидер-
ству и премьерству? Ради чего он пожертвовал и
собственными, и отцовскими надеждами? Одним
«джентльменством» этого не объяснить, тем более что
«бескорыстие» было весьма относительным: были и
интриги против Бальфура, и попытки оказать давле-
ние на Лонга в собственную, а не Бонар Лоу пользу.
И были, конечно, тяжелые переживания, раздумья,
сомнения. Сообщив Гарвину о достигнутой договорен-
ности, т. е. о том, что не он, Остин, станет лидером, он
в заключение сказал: «Теперь наступает тяжелый мо-
мент. Я собираюсь написать отцу, чье честолюбие
всегда больше касалось меня, чем когда-либо его
самого» 57.
И все же, зная, каким ударом это будет для отца,
сожалея, что его Айви не станет первой леди коро-
левства, а сын никогда не будет жить на Даунинг-
стрит, 10, Остин пошел на это. Он понимал, конечно,
что, даже если ему удастся получить большинство
голосов (а это было не исключено), оно будет незна-
чительным, и лидеру, не обладающему единодушной
297
поддержкой фракции, очень трудно будет руководить
ею и партией в целом. Будь на его месте человек
более решительный, динамичный, волевой, он мог бы
рассчитывать в короткий срок завоевать всеобщую
поддержку или — как минимум — заставить подчи-
ниться себе. Но Остину эта роль была явно не по
плечу. В другой ситуации он, подталкиваемый отцом и
друзьями, может быть, и рискнул бы пойти на откры-
тую конфронтацию с Лонгом и в случае удачи —
на положение лидера, не пользующегося доверием всей
партии. Но в конце бурного 1911 года такой риск,
может быть и оправданный с точки зрения личной
карьеры, был чреват величайшими опасностями.
Мотивы поведения Остина в ноябрьские дни лучше
других разгадал впоследствии его друг и единомыш-
ленник Ф. Смит (граф Биркенхед): «Он был, как всегда,
партийным человеком, верящим, что в объединении
людей с общими целями заключается единственный
шанс на стабильность государства. Он видел, что
только единство юнионистской партии давало надежду
на возвращение к здоровому управлению страной
и к предупреждению классовой войны» 58. Таким
образом, дело было не в чрезмерной «лояльности»
и «джентльменстве» Остина, как это представлялось
некоторым современникам и биографам, а в высоко-
развитом и в значительной степени унаследованном
от отца классовом инстинкте.
Пойдя на компромисс ценой своей карьеры, Остин
действительно предотвратил раскол в лагере юниони-
стов. Но человек, которому вручался скипетр лидера,
менее всего подходил для «предупреждения классовой
войны». Сам Остин впоследствии признавался, что
«считал его безрассудным, а его язык опасным в устах
лидера консервативной партии» 59. Вот, например,
какое «безрассудство» проявил новый лидер оппозиции
во время всеобщей стачки углекопов весной 1912 г.:
правительство должно, заявил он, применить «все
возможное давление на рабочих, чтобы заставить их
вернуться в шахты». Когда же один из членов парла-
мента спросил: «Какое давление?», Бонар Лоу уточнил:
«Каждый, кто задумывался на эту тему, отлично знает,
какого рода давление было использовано в других стра-
нах и какого рода давление является единственно
возможным» 60. Прозрачно намекая на разгром стачки
силой оружия, он тем самым давал понять, какой
тактики намерен придерживаться в случае прихода
298
к власти. Приобретая сторонников среди панически
настроенных обывателей, Бонар Лоу восстанавливал
против себя и, что гораздо важнее, против юнионист-
ской партии в целом весь рабочий класс Велико-
британии.
Призыв к прямому насилию, а значит, и нарушению
законности со стороны правительства странным обра-
зом сочетался с угрозой насилия против правительства.
После двух неудачных попыток свалить либеральный
кабинет конституционными методами (январские и
декабрьские выборы 1910 г.) торийское руководство,
оказавшееся теперь в руках твердолобых, взяло курс
на провоцирование политического кризиса и нарушение
буржуазной законности «справа». Поводом для прямых
непарламентских действий стал билль о гомруле для
Ирландии. «Мы,— заявил Бонар Лоу,— представляю-
щие юнионистскую партию в Англии и Шотландии,
поддерживали лояльное меньшинство и намерены под-
держивать его до конца» 61.
«Лояльное меньшинство» — это ольстерские про-
тестанты, готовящиеся к вооруженной борьбе против
гомруля, если он включит в состав автономной Ирлан-
дии северные графства. Всего за четыре дня до того,
как Бонар Лоу обещал «поддерживать до конца»
ольстерских экстремистов, их лидер Э. Карсон одоб-
рил решение силой сорвать митинг в Белфасте, на
котором ожидалось выступление члена кабинета
У. Черчилля. Карсон сам назвал свое выступление
«подстрекательством к бунту» 62. Начав с поддержки
мятежных призывов Карсона, Бонар Лоу вскоре и
сам стал произносить провокационные речи. Когда
в ходе обсуждения гомруля правительство дало
понять, что оно в случае необходимости пошлет армию,
чтобы сломить сопротивление мятежников, Бонар Лоу
перешел к прямым угрозам: «Министрам, которые
отдадут такой приказ, будет гораздо больше угрожать
линчевание в Лондоне, чем лоялистам Ольстера —
смерть от пули в Белфасте» 63. Он призывал офицер-
ство нарушить присягу и отказаться выполнять при-
казы правительства.
Открытый призыв к беззаконию и мятежу со сто-
роны лидера партии «законности и порядка» таил в
себе огромные опасности для господствующего класса.
В «Дейли ньюс» в статье «Торийские бунтовщики»
отмечалось: тори распространяют доктрину, согласно
которой богатые классы «могут схватить винтовку и
299
открыто нарушать закон, если им это выгодно, могут не
подчиниться королевскому правительству, срывать
митинги, на которых выступают министры, и ввергать
огромные города во фракционные битвы... Должна ли
эта доктрина стать руководством для всех классов?» 64.
То, что было понятно журналистам из «Дейли
ньюс», не оставалось, конечно, тайной и для Остина,
потому-то он и считал Бонар Лоу «безрассудным».
Не мог этот человек, говоривший, по словам Ллойд
Джорджа, «языком шотландского купца» 6S, привлекать
Остина и своими интеллектуальными качествами,
кругом интересов, всем типом личности. По поводу
первой его публичной речи в роли лидера партии
либеральная «Дейли ньюс» писала: «Если речь мистера
Бонар Лоу имеет вообще какой-то смысл, то он сво-
дится к жалкой мольбе о возвращении мистера Баль
фура» 66. Ллойд Джордж, напомнив, что при Бальфуре
некоторые тори считали, что партия страдает от
«слишком большого интеллекта», дал волю своей убий-
ственной иронии: «Мистер Бонар Лоу, судя по его речи
в Альберт-холле, намерен позаботиться, чтобы они
больше не страдали от этой болезни» 67.
Даже после того, как прошли годы «тесного кон-
такта» и «истинной дружбы» между Ллойд Джорджем
и Бонар Лоу, блестящий и разносторонний Ллойд
Джордж рассказал читателям своих мемуаров об огра-
ниченности своего друга, которому, впрочем, посвятил
немало и лестных строк. За короткий срок Ллойд
Джордж услышал от Бонар Лоу в соответствующих
обстоятельствах, что «все было бы ничего, если бы не
пение» (в оперетте); «я не очень люблю музыку»;
«я вообще мало наслаждаюсь природой»; «женщины
меня не привлекают». «Скажите, спросил я в отчая-
нии,— рассказывает Ллойд Джордж,— что же вас инте-
ресует? Вас не привлекает ни природа, ни музыка,
ни женщины. Что же вы любите?» «Я люблю
бридж»,— ответил он 68.
Но, может быть, именно такой человек — грубый,
агрессивный, прямолинейный, не отягощенный ни
интеллигентской рефлексией, ни знанием исторических
прецедентов, способный идти напролом — и нужен был
торийской верхушке в ситуации, когда традиционными
и строго конституционными методами партия уже про-
играла сражение? И может быть, сам Остин чувство-
вал, что не он, а Бонар Лоу был действительным
антиподом Бальфуру? Ведь именно этого требовали
300
разгневанные неудачами твердолобые! Правда, и Остин
был среди них и выступал за провал парламентского
билля в палате лордов. Но это еще не означало, что
он сможет стать достаточно твердым тараном, которым
тори будут пробивать стену, воздвигнутую блоком ли-
бералов, лейбористов и ирландских националистов.
Во многих отношениях Бонар Лоу и Остин были
людьми одного лагеря: оба были активными сторонни-
ками тарифной реформы, оба, по крайней мере в
ситуации 1911 г., принадлежали к группировке твердо-
лобых, наконец, оба не были выходцами из аристо-
кратии, традиционно поставлявшей лидеров консерва-
тивной партии. Но Остин был слишком «джентльме-
ном», слишком «классическим» парламентским деяте-
лем, и, стань он лидером, партия получила бы второго
Бальфура, только с меньшим опытом и авторитетом.
Поэтому даже аристократическая часть консерватив-
ных парламентариев предпочла Бонар Лоу. Астор с
иронией писал Гарвину после выборов лидера, что
«тори из Карлтон-клуба, отказавшиеся следовать за
Остином, поскольку он «буржуазен», теперь твердо
идут вслед за фабрикантом из Глазго» 69.
Есть основания полагать, что Остин — при страст-
ном желании удовлетворить собственное и отцовское
честолюбие — все же побаивался занять пост лидера в
невиданно сложной для его партии ситуации. Об этом
свидетельствует, в частности, его поведение на рубеже
1912—1913 гг., когда сложилась более или менее
реальная перспектива отставки Бонар Лоу и, возможно,
занятия вакантного поста Остином.
Когда Остин предложил лидерство Бонар Лоу (или,
по другой версии, согласился на такое разрешение
спора), он мог утешать себя мыслью, что в лице нового
лидера приходят к власти в партии сторонники та-
рифной реформы и таким образом личное разочаро-
вание компенсируется успехом того дела, за которое
боролись отец и сын Чемберлены. Когда юнионисты
придут к власти, тарифную реформу будет проводить
Бонар Лоу, но проводить в жизнь он будет замысел
Чемберлена! Этим соображением можно было дать
частичное удовлетворение и личному честолюбию. Но
очень скоро и этого сомнительного утешения не оста-
лось. По мере выдвижения ирландского вопроса, рас-
сказывает в мемуарах Остин, Бонар Лоу, все больше
сближаясь с Карсоном, отодвинул на второй план
проблему пошлин на продукты питания и, следователь-
301
но, тот аспект тарифной реформы, который был осо-
бенно дорог Чемберленам,— имперские преференции.
Отношения в связи с этим ухудшились. «Я не мог не
почувствовать,— пишет Остин,— что он лишил меня
»	70
некоторой доли своего доверия»
Собственно, по ирландскому вопросу существенных
расхождений в юнионистской верхушке не было; про-
тив правительственного законопроекта выступали все.
Но каким образом теперь, когда палата лордов обла-
дала лишь суспенсивным вето, можно было избежать
гомруля? Эмери считал, что лучшим способом было бы
«попытаться выработать подлинную федеральную кон-
ституцию для всего Соединенного королевства. Но
единственным юнионистским лидером, который, сохра-
няя верность примеру отца, выдвигал на первый план
это предложение, был Остин Чемберлен, однако его
голос не был решающим» 71. План, разработанный
Джозефом Чемберленом еще в 1886 г., не встретил
поддержки руководства юнионистов, но это не испорти-
ло отношений между ним и Хайбери. Джозеф, как и
Бонар Лоу, согласен был сделать ставку на ольстер-
ских мятежников, и Остин оказался в этом же лаге-
ре. Он даже привозил Карсона в Хайбери, где тот
получил благословение от человека, в свое время не
допустившего принятия закона о гомруле.
Отношения с Бонар Лоу испортились не из-за
Ирландии, а из-за тарифной реформы. Сомнения по
поводу имперских преференций, опасения, связанные с
реакцией избирателей на программу аграрного про-
текционизма, породили колебания и у нового лидера
партии.
В декабре 1912 г. в парламентских и журналист-
ских кругах распространился слух, что Бонар Лоу
предполагает отказаться от программы тарифной ре-
формы в полном объеме. Эмери и другие молодые
сторонники чемберленовской программы пытались
оказать нажим на лидера, и им он обещал не отсту-
пать от намеченного курса, но через несколько дней
произнес в избирательном округе Бивербрука речь,
полную оговорок и ограничений. Пошлины будут вве-
дены не на все продукты питания, да и то лишь после
очередной имперской конференции. Нажим, следова-
тельно, был и с другой стороны. Не обладая бальфу-
ровским умением маневрировать между различными
группировками в партии, Бонар Лоу стал подумывать
об отставке.
302
Такая перспектива могла бы, казалось, устроить
Остина. Однако он не только не пытался использо-
вать ситуацию, но и сделал все, чтобы не допустить
отставки. Остин, рассказывает Эмери, «посоветовал мне
немедленно поговорить с Бонар Лоу, который, по его
опасениям, начинал сомневаться в возможности про-
должать вести партию». Посетив лидера, Эмери убе-
дился в том, что Бонар Лоу действительно склоняется
к мысли об отставке. «Я сказал ему, что гораздо лучше
ему подать в отставку, чем соглашаться на изменение
политики». Эмери, таким образом, нарушил инструкцию
Остина, как и его спутник Р. Гвинн, сказавший, что,
«если предполагалось влияние в политике, лучше уж
было сохранить Бальфура, который умел делать по-
добные вещи гораздо лучше» 72.
Намерение Бонар Лоу уйти в отставку, даже если
в нем и был элемент блефа, свидетельствовало о
слабости его позиций. Очень многое зависело от
поведения Остина в начале января 1913 г. Эдуард
Карсон обратился к Бонар Лоу с просьбой оставаться
на своем посту и начал собирать подписи под этим
документом. Главным его аргументом, подействовав-
шим на многих юнионистов, было соображение о
роли Бонар Лоу в ирландском вопросе: он нужен для
последовательной борьбы против гомруля. По вопросу о
тарифах Карсон шел дальше Бонар Лоу, прямо указав
в письме, что пошлины могут быть установлены лишь
после новых выборов, проведенных специально по
проблеме фритред — протекционизм. Получалось, что
лица, подписавшие этот документ, поддерживают ли-
дера не только в его борьбе против гомруля, но и в
отступлении от прежней позиции по тарифной реформе.
Подписать означало поддержать Бонар Лоу против
Чемберлена! И вот в этот момент друг Остина Ф. Смит
от его имени заявил, что Остин не будет отговаривать
своих друзей от подписания обращения Карсона. Остин
попросил и Эмери поставить свою подпись. «Но,—
считает Эмери,— если бы он держался крепко и посо-
ветовал своим друзьям отвергнуть обращение, он
получил бы... очень активную поддержку... Однако его
фатальная сверхчувствительность, боязнь, что его
сочтут нелояльным... еще раз встала на его пути» 73.
Только ли в «сверхчувствительности» было дело?
Полная капитуляция перед Бонар Лоу в эти дни сви-
детельствует скорее об ином — о нежелании Остина
принимать на себя руководство партией. Он был
303
не тем человеком, который способен именно в бурю
подняться на капитанский мостик! Шторм уже начался,
и Остин явно предпочитал отсидеться в теплой каюте,
оставив штурвал в руках другого капитана, даже
если он, как было ясно Остину, «безрассуден» и
«опасен». Ведь Остин даже не попытался прорваться
к посту лидера, хотя и знал, что от этого зависит
(по крайней мере на обозримый период) судьба тариф-
ной реформы.
Еще раз повторим: осенью 1911 г. Остин отказался
от шансов на лидерство, но, как тогда казалось, усту-
пал его человеку, который проведет тарифную ре-
форму. Зимой 1913 г. он способствовал упрочению
позиций человека, который, как уже стало ясно, от
этой реформы отказался. И есть, несомненно, нема-
лый налет лицемерия в тоне письма, отправленного
им в Хайбери, когда внутрипартийный кризис января
1913 г. закончился: «Я подготавливал Вас и отца к
тому, что будет сообщено в этом письме, но все же мне
оказалось очень трудно написать его. Я делал все, что
мог, но игра закончена. Мы разбиты, и дело, ради
которого отец пожертвовал больше, чем саму жизнь,
отброшено. Это — горькое признание, и мне трудно
говорить об этом спокойно» 74. Отнюдь он не делал
«все, что мог», да и «дело» по существу предал, со-
ветуя Эмери и другим близким людям поддержать
Бонар Лоу в критический момент. Он сожалел, конеч-
но, о том, что тарифная реформа откладывается на
неопределенное будущее, и, вероятно, искренне пере-
живал за отца; но свою подлинную роль в этом кри-
зисе, свое трусливое поведение, лишь слегка прикрытое
мотивом «лояльности», Остин замалчивает.
При тщательном рассмотрении линия поведения
Остина в 1911—1913 гг. противоречит легенде о «ве-
ликом джентльмене». Если историк консервативной
партии Р. Блэйк называет его «одной из наиболее
честных фигур в британской политике двадцатого
века» 75, то это говорит не столько об Остине, сколько
о преобладающем в этой среде «уровне честности»
и еще, пожалуй, о своеобразном критерии оценки
этого качества.
После того как Остин проиграл в значительной
мере по собственной трусости и нерешительности
очередной раунд борьбы за тарифную реформу, его
позиции в партии постепенно слабели. Характеризуя
руководство юнионистской партии накануне первой ми-
304
ровой войны, Ллойд Джордж впоследствии писал:
«Во главе консерваторов стояли люди высокой чест-
ности и больших способностей... Бонар Лоу, Бальфур,
лорд Ленсдаун, сэр Эдуард Карсон и лорд Керзон» 6.
Остина, как видим, в этом перечне нет, и это отра-
жает не только личное мнение Ллойд Джорджа, но и
объективную картину, сложившуюся в верхах пар-
тии.
Сколько-нибудь активной роли в нарастающем
конфликте из-за гомруля Остин не играл, хотя и шел
в фарватере экстремистского крыла. Он и не мог по-
ступить иначе, так как находившийся уже при смерти
Джозеф продолжал подстрекать твердолобых к мятежу.
Почти лишившись голоса, из последних сил он убеждал
Карсона: «Знаете... ли... вы... что бы я сделал, если бы
был с вами?» — «Нет, сэр...» — «Я бы довел битву до
самого конца» 11. Остин, председательствуя на ми-
тинге Карсона в Бирмингеме, прочел краткое послание
Джозефа: «Держитесь стойко и деритесь твердо» 78.
Остин опять был в тени отца, но если раньше он был
при этом вторым человеком теневого кабинета, то
теперь он и здесь оказался в тени более активных,
энергичных фигур крайней реакции.
Зависимость от отца, впрочем, подходила к концу.
Джозеф Чемберлен скончался 2 июля 1914 г., через
несколько дней после сараевского убийства и всего за
месяц до вступления Англии в мировую войну. Ему
были отданы все полагающиеся почести, премьер-
министр назвал его «великим англичанином», но время
было такое, что некрологи и похоронные речи затеря-
лись на страницах газет в вихре тревожной инфор-
мации. Даже Остин почти тотчас после похорон вер-
нулся в Лондон. Тарифная реформа, социальное зако-
нодательство, даже гомруль — все сразу отодвинулось
на второй, на третий план, и политики из обеих пар-
тий думали прежде всего об одном — быть или не
быть европейской войне, втянется в нее Англия
или нет.
Когда война на континенте началась и решение
германского правительства нарушить нейтралитет
Бельгии дало повод для вступления Англии в войну,
Остину стало известно, что Черчилль и Эдуард Грей —
за объявление войны Германки, но другие члены каби-
нета, а временами и сам Асквит колеблются. В даль-
нейших событиях Остин играл активную, хотя и за-
кулисную роль. Издавна убежденный в неизбежности
305
военного противоборства с Германией, он стремился
поддержать «военную партию» в правительстве
против его пацифистских и колеблющихся элементов.
Утром 2 августа он посетил Ленсдауна, а затем Бонар
Лоу, требуя от лидеров оппозиции немедленного вме-
шательства в борьбу внутри кабинета. Именно Остин
набросал текст письма Асквиту от имени юнионист-
ских лидеров и устного заявления, которое, по его
мнению, Бонар Лоу и Ленсдаун должны были сделать
премьер-миристру. Наряду с обещанием всяческой под-
держки правительству в заявлении содержалось тре-
бование объявить мобилизацию и предъявить ульти-
матум Германии (об уважении бельгийского нейтрали-
тета) 79. Бонар Лоу сравнительно легко согласился, и
письмо было отправлено Асквиту. Поддержка со
стороны оппозиции настолько укрепила положение
сторонников вступления в войну, что они могли уже
не считаться с возражениями Д. Морли и других па-
цифистов 80.
Эта несколько необычная для Остина активность
объясняется не только его взглядами на проблемы
внешней политики. Война давала возможность разря-
дить ту напряженную внутриполитическую атмосферу,
которая сложилась в самой Великобритании в результа-
те подъема рабочего движения и обострения межпар-
тийной борьбы внутри господствующего класса. Пред-
лагая либеральному кабинету сотрудничество, Остин как
бы возрождал в новых условиях идею коалиции, ко-
торая еще в 1910 г. обсуждалась в верхах обеих партий.
Правда, и на этот раз инициатива принадлежала не ему,
а Черчиллю, который через Ф. Смита пытался найти в
юнионистской верхушке союзников против пацифистов
и колеблющихся81. Но у Черчилля в этом замысле
содержался и некоторый элемент интриги, направлен-
ной против Асквита. Остин же взял курс на поддержку
либерального лидера, т. е. на коалицию не с какой-то
частью либеральной партии, а с ее официальным
руководством.
Пока речь шла, разумеется, не о коалиции, а лишь
о поддержке правительства в условиях войны, но даже
и такое предложение Остин вряд ли осмелился бы
внести при жизни Джозефа. Теперь же он мог прини-
мать решения без оглядки на Хайбери, в соответствии
со своим характером, склонностями, симпатиями.
В известном смысле он — пяти десятилетний джентль-
мен, бывший канцлер казначейства, член теневого
306
кабинета, недавний претендент на пост лидера пар-
тии— лишь теперь становился «не мальчиком, но
мужем»!
НА ПУТИ К КОАЛИЦИИ
И в это время, и впоследствии Остин мало задумывал-
ся о причинах мировой войны. Его вполне устраивали
расхожие объяснения, звучавшие с трибуны парламен-
та, на все лады перепевавшиеся прессой и митинговы-
ми ораторами и более или менее точно отражавшие
представления как верхов, так и основной массы ан-
глийского общества: император Вильгельм II, правя-
щие круги Германии, ее генералитет, политики, шо-
винистически настроенная профессура и короли мас-
совой прессы — единственные виновники катастрофы.
При всей своей осведомленности в политике и дипло-
матии, при всей своей образованности Остин был ан-
глийским буржуа, совершенно не способным хоть в
чем-либо признать виновность или ответственность
Англии.
Для него было тем естественнее исходить из еди-
ноличной ответственности Германии, что он мог при
этом испытывать некое странное удовлетворение, по-
рой возникающее у человека, когда оправдываются
его прогнозы, пусть даже самые мрачные: ведь еще
совсем молодым человеком предостерегал он об опас-
ности, порождаемой шовинистическими лекциями
Трейчке, а сравнительно недавно говорил об этом гер-
манскому послу Меттерниху. В этом вопросе Остин
был, пожалуй, более последователен, чем в большин-
стве политических проблем, с которыми ему приходи-
лось сталкиваться. В конце войны, когда поражение
Германии стало очевидным и уже обсуждались условия
будущего мира, он настаивал на том, чтобы поставить
германский народ под строгий контроль победителей,
так как в противном случае «они (немцы.— Л. К.) бу-
дут вести себя тихо, плакать о потерянном и примут-
ся за работу медленно, молча, но с безграничным тер-
пением, чтобы начать все сначала». «Я хотел бы ви-
деть Берлин разбомбленным, а Эссен систематически
разрушаемым»,— писал этот застенчивый джентль-
мен, лояльный друг, нежный супруг и отец...
Как можно судить по дошедшим до нас письмам
Остина, его мемуарам, воспоминаниям его друзей и
врагов, его не интересовали не только социально-исто-
307
рические, но и собственно нравственные аспекты ана-
лиза войны. Этот человек, склонный даже самые ост-
рые политические проблемы рассматривать в чисто
личном плане, с точки зрения моральной оценки по-
ведения ведущих участников событий, оказался, судя
по всему, начисто лишенным именно личностного,
«человеческого» подхода к трагедии, в которую были
вовлечены миллионы людей. Он явно не думал об этом,
когда требовал вступления Англии в войну, а затем
немедленной отправки экспедиционного корпуса во
Францию 82, занимался вербовкой в армию, настаивал
вместе с другими консерваторами на введении всеоб-
щей воинской повинности.
В речах Остина в парламенте и на митингах пов-
торялись популярные формулировки о необходимости
наказать Германию за нарушение бельгийского нейт-
ралитета, защищать союзника — Францию, гаранти-
ровать прочный мир в будущем и т. д. Вся эта аргу-
ментация была не только демагогией, рассчитанной
на массового потребителя политических банальностей;
она соответствовала и собственным представлениям
Остина о характере и целях войны. Патриотизм его
был, несомненно, вполне искренним, но это был тот
специфический патриотизм английского буржуа, ко-
торый предполагает способность к самоотверженным
поступкам во имя славы британского флага, но на-
сквозь пронизан личной и, так сказать, общеклассовой
корыстью. Не случайно, видимо, он мечтал о разруше-
нии именно Эссена — важнейшего центра германской
металлургии и конкурента промышленников всего
английского Мидленда, и в частности Бирмингема.
А конкретизация его антигерманских филиппик обна-
руживала, что борьба против германской гегемонии
оборачивалась претензией на гегемонию английскую
или по меньшей мере на расширение английских вла-
дений за счет германских колоний, захваченных Ан-
глией уже в начале войны. Расширение империи Остин
обосновывал такими мотивами, которые не приходили
в голову даже его отцу. «Будущий мир на земле не
будет обеспечен,— говорил он,— если Германия вновь
получит заморские владения, которые она потеряла,
так как, обладая своим нынешним опытом, она орга-
низует большие «цветные» армии, а также базы для
подводных лодок и авиации, подготовленные для но-
вой попытки завоевания мирового господства».
Из этого следовало, что колонии должны оставаться
308
в английских руках. Это был тот самый патриотизм
Джона Буля, о котором с такой злой иронией писал
Бернард Шоу: «...каждый англичанин от рожденья на-
делен некоей чудодейственной способностью, благода-
ря которой он и стал владыкой мира. Когда ему что-
нибудь нужно, он нипочем не признается себе в этом.
Он будет терпеливо ждать, пока в голове у него, неве-
домо как, не сложится твердое убеждение, что его
нравственный, христианский долг — покорить тех, кто
владеет предметом его вожделений... Он всегда найдет
подходящую нравственную позицию. Как рьяный по-
борник свободы и национальной независимости, он
захватывает и подчиняет себе полмира... Его неизмен-
ный девиз — долг; и он всегда помнит, что нация, до-
пустившая, чтобы ее долг разошелся с ее интересами,
обречена на гибель* 83.
Когда Остин писал Бонар Лоу о своем согласии
выполнить любое задание правительства, он проявлял
не только обычную для него и несколько показную ло-
яльность, но и чувство долга, и искреннюю готовность
к определенным «жертвам» карьерного и престижного
характера. Но ведь в конечном счете и эта позиция
могла принести свои плоды. Было бы чрезмерным уп-
рощением предполагать какой-то тонкий расчет, соз-
нательно избранную сложную комбинацию, которая
должна была впоследствии принести дивиденды в виде
высокого поста в партии и в государстве. Но было
иное — стремление поддержать тот образ бескорыст-
ного служителя своей партии, который начал созда-
ваться в 1911 г., когда Остин проявил себя «великим
джентльменом».
Остин создал уже себе определенное положение
в том мирке английской политической элиты, в кото-
ром он жил всю сознательную жизнь. Это был доволь-
но замкнутый круг парламентариев, журналистов
высшего ранга, ведущих чиновников государственно-
го аппарата, дипломатов, закулисных партийных бос-
сов, к которому он еще в отрочестве и юности приоб-
щился в доме своего отца. Слово «мирок» может по-
казаться неуместным — ведь речь идет не о буржуаз-
ном клане, подобном клану Форсайтов из романа Гол-
суорси, или о провинциальном патрициате, живущем
преимущественно муниципальными проблемами, а о
людях, решающих общенациональные и мировые проб-
лемы. Сюжет их бесед, переписки, раздумий — не
браки или смерть родственников, не борьба за место
309
городского советника или мэра, а методы ведения вой-
ны, положение в Ирландии, статус колоний и доминио-
нов, социальные проблемы самой Великобритании, ха-
рактер будущего мирного договора и др. От этих лю-
дей многое зависело в судьбах страны, а в условиях
войны — и всего человечества, и мышление их, конеч-
но, выходило за пределы клановых, групповых и про-
фессиональных интересов.
И все же это был специфический мирок, ревниво
охраняющий доступ в свою среду, давно и тесно свя-
занный взаимными симпатиями и антипатиями, с бо-
лее или менее четко определившимися амплуа основ-
ных участников разыгрываемой ими драмы. Тут были
и герои-любовники, рыцари удачи, выдвигавшиеся
на первые роли и вызывавшие восхищение, зависть,
ненависть менее удачливых претендентов на руку и
сердце героини — карьеры и славы. Были и отвергну-
тые любовники, и обманутые мужья, и благородные
отцы семейства, и записные злодеи, и искусные интри-
ганы. Остину выпало — или он сам выбрал — амплуа
резонера, хранителя нравственного кодекса, изрекаю-
щего моральные максимы, которых, однако, никто не
хочет слушать.
На этой почве возник у него конфликт с Ллойд
Джорджем и Черчиллем в самом начале войны, когда,
казалось, обе стороны должны были стремиться и
действительно стремились к сплочению различных
группировок элиты, а затем и всей нации. Ллойд
Джордж, по-прежнему занимавший пост министра
финансов, в начале войны привлек Остина к решению
срочных финансовых проблем, и Остин охотно пошел
на сотрудничество.
Черчилль был первым лордом Адмиралтейства, г. е.
министром военно-морского флота. Отношения между
ним и Остином имели долгую и непростую историю.
Но Остин, пожалуй, был единственным из видных кон-
серваторов, терпимо относившимся к переходу Черчил-
ля в либеральную партию: сыну Джозефа Чемберле-
на трудно было проявлять непримиримость к подоб-
ным «изменам». Кроме того, в начале августа, когда
решался вопрос об отправке экспедиционного корпу-
са на континент и Остин оказывал давление на каби-
нет извне, внутри правительства эту стратегическую
линию твердо отстаивал именно Черчилль 84.
И тем не менее эпизод, ненадолго омрачивший вза-
имоотношения между верхами обеих буржуазных пар-
310
тий, оставил наиболее прочный след в личных отноше-
ниях Остина с этими двумя министрами, особенно с
Черчиллем. Дело заключалось в следующем. Прави-
тельство Асквита решило сделать шаг к окончательно-
му утверждению билля о гомруле, а именно включить
его в Свод законов. Осуществить этот чисто формаль-
ный акт раньше мешали активные выступления ольс-
терских экстремистов и офицерский бунт, поддержан-
ный всей торийской верхушкой. Теперь же, в военное
время, можно было не бояться подобных выступлений,
так как они были бы восприняты как национальное
предательство. Этим и решило воспользоваться пра-
вительство, пренебрегая соглашением с оппозицией
о том, что обе стороны будут избегать выдвижения
требований, вызывающих серьезные расхождения. Точ-
нее говоря, Асквит учел это соглашение, выдвинув
компромиссный вариант: закон о гомруле вносится
в Свод законов, но вступление его в действие будет
отложено до конца войны. Однако Бонар Лоу занял
непримиримую позицию. Для него, как и для Бальфу-
ра, Карсона и других консервативных лидеров, это
был вопрос принципа: правительство, говорили они, на-
рушило обещание, и ему отныне нельзя доверять.
Для Остина ирландский вопрос имел, конечно, осо-
бое, сугубо личное значение, поскольку задачу борьбы
против гомруля он получил в наследство от Джозефа
и не сразу решился нарушить отцовские заветы. Но его
участие в этом споре свелось к обсуждению именно
моральной стороны вопроса, и на свои «джентльменс-
кие » аргументы он получил убедительную отповедь
от Ллойд Джорджа и оскорбительную — от Черчилля.
Впрочем, обращаясь к Ллойд Джорджу 8 августа, Ос-
тин приводил чисто деловые тактические соображения
против намерения Асквита сделать заявление о пред-
стоящем включении гомруля в Свод законов: «Я пола-
гаю, мне следует указать вам, что какой-либо рецидив
наших споров неизбежно окажет гибельное влияние
на Сити, финансы и кредит... сведет на нет всю нашу
работу последних нескольких дней». Именно совмест-
ная работа по обеспечению стабильности финансов и
кредита и давала формальное основание обратиться
к Ллойд Джорджу — этот вопрос касался прежде все-
го его ведомства.
Трудно сказать, действительно ли Остин опасался
финансового краха или пытался использовать свое
положение эксперта в финансовых вопросах и бывше-
311
го министра финансов для того, чтобы испугать пра-
вительство и заставить его отказаться от своих пла-
нов. Так или иначе, но его предостережение не произ-
вело никакого впечатления на Ллойд Джорджа.
После бурных дебатов 31 августа Остин вновь на-
писал Ллойд Джорджу, теперь уже затрагивая только
один аспект: правительство готовится нарушить дан-
ное им слово чести: «Я не верю, что правительство
совершит подлость». «Что касается вопроса о чести,—
отвечал Ллойд Джордж,— Вы, я уверен, не забудете,
что премьер-министр дал слово чести большинству ир-
ландского народа сделать все, что в его силах, чтобы
включить гомруль в Свод законов». Хотя Ллойд
Джордж был опытным демагогом, не раз нарушавшим
свои «обязательства» чести, даваемые и отдельным
лицам, и всей нации, на этот раз он отказался мыслить
категориями «мирка» и поставил Остина на место, на-
помнив об обязательствах более принципиального
характера — перед целым народом. Это привело к вре-
менному охлаждению в и без того не слишком теплых
отношениях между двумя политическими деятелями.
14 сентября Уинстон Черчилль и Остин Чемберлен
должны были выступить в Бирмингеме на митинге по
рекрутированию добровольцев в армию. На тот же день
Асквит назначил свое выступление в палате общин
по вопросу о гомруле. В таких условиях Остин с санк-
ции Бонар Лоу и Ленсдауна решил отказаться от учас-
тия в митинге, призванном символизировать единство
правящей и оппозиционной партий, и сообщил об этом
Черчиллю.
Последний ответил в спокойном тоне, пытаясь объ-
яснить решение правительства такими политическими
мотивами, которые должны были импонировать патри-
отически настроенному Остину: в условиях войны
нельзя обострять отношения с ирландским народом
и вызывать недовольство миллионов ирландцев в США.
В том же письме Черчилль счел нужным напомнить,
что правительство не так уж нуждается в поддержке
консервативной фракции парламента, так как оно об-
ладает «независимым собственным большинством».
Следующий выстрел был за Остином, и, надо приз-
нать, он сделал его как искусный и безжалостный по-
лемист, умеющий попасть в самое уязвимое место:
«Что бы ни случилось, мы будем делать все, что можем,
чтобы поддержать национальную оборону, и не сде-
лаем ничего, чтобы затруднить правительству ведение
312
войны. Вы могли бы только пожелать, чтобы партия,
с которой Вы теперь действуете, могла заявить то же
самое о своем поведении во время последней великой
войны, которую вела наша страна».
Это был поистине запрещенный удар в силе старо-
го Джозефа. Чего стоит одна только формулировка —
«партия, с которой Вы теперь действуете»! Тут и напо-
минание о политическом ренегатстве, и тонкий не то
намек, не то прогноз по поводу дальнейших перемен
в партийной принадлежности Черчилля (не случайно
сказано— «партия, с которой Вы действуете», а не «в
которой Вы состоите»), и еще один укол: ваши кол-
леги — бывшие пробуры во главе с Ллойд Джорджем,
которых Вы сами называли национальными предате-
лями!
Даже и этот удар Черчилль стерпел и ответил в
примирительном тоне — видимо, очень уж ему не хо-
телось выступать в Бирмингеме без Остина; все-таки
трудно было рассчитывать на успех в чемберленовской
вотчине, находясь в открытом конфликте с одним из
Чемберленов. Но когда он получил очередное письмо,
его терпение лопнуло. В письме были такие, типичные
для «резонера» строки: «Я побился бы об заклад на
собственную честь, что Вы никогда этого не сделаете,
и я убит горем, обнаружив, что я ошибался». «Не ут-
руждайте себя ответом,— прочел Остин в последнем
письме Черчилля.— С глубоким сожалением я должен
признать, что мы не можем понять точку зрения друг
друга». Иначе говоря, Черчилль прервал переписку,
закончив ее звонкой пощечиной. «Не утруждайте се-
бя ответом» — так пишут, когда рвут отношения, да
еще и не желают выслушать объяснения другой сто-
роны.
Для Остина это письмо должно было стать еще
одним ударом по самолюбию, и без того ущемленно-
му той второстепенной ролью в партии и государстве,
которой он вынужден был довольствоваться. Но имен-
но эта роль соответствовала масштабам его мышления
в то время. Состоится или не состоится некий фор-
мально-юридический акт, честно или бесчестно посту-
пили Асквит, Ллойд Джордж, Черчилль — о том ли дол-
жен был думать государственный деятель действи-
тельно крупного масштаба в дни, когда германские
армии подходили к Парижу и в битве на Марне реша-
лась судьба Западного фронта, когда русские войска,
истекая кровью, сражались в Восточной Пруссии, ког-
313
да и английским экспедиционным корпус на континен-
те начал нести большие потери?!
Осенью 1914 г. в торийской фракции росли недо-
вольство пассивностью лидеров, стремление к более
энергичному нажиму на правительство, к введению
воинской повинности 85. В этих условиях Бонар Лоу
еще настойчивее, чем до войны, старался держать Ос-
тина в тени. Он даже позволил себе, рассказывая в
«Таймсе» о давлении оппозиции на правительство по
вопросу о вступлении в войну в начале августа, не
упомянуть о роли Остина.
Последнему не оставалось ничего иного, как напо-
минать о себе постоянными уверениями в лояльном
отношении к либеральному кабинету и готовить почву
для получения достойного поста в будущем коалици-
онном правительстве. В том, что дело идет к коалиции,
никто не сомневался. Общая тенденция к консолидации
господствующего класса, наметившаяся еще в довоен-
ные годы, естественно, усилилась во время войны.
Для тех деятелей правящей партии, которые были не-
довольны чрезмерным, по их мнению, радикализмом
предвоенных реформ, коалиция с консерваторами
представлялась определенной гарантией умеренности
во внутренней политике; правда, по тем же мотивам
более радикальная часть либералов побаивалась
коалиции.
Однако лидер радикального крыла партии Ллойд
Джордж не разделял опасений своих единомышленни-
ков. Он видел в коалиции прежде всего средство для
более эффективного управления страной в условиях
военного времени, в особенности для давления на гене-
ралитет, склонный сопротивляться указаниям граждан-
ских властей, опираясь на поддержку оппозиции.
Ллойд Джорджу консерваторы нужны были в составе
правительства и потому, что война потребовала моби-
лизации промышленных ресурсов Англии и империи в
масштабах, недостижимых без государственного конт-
роля над экономикой. Между тем либеральная фрит-
редерская доктрина в отличие от подхода консервато-
ров категорически отвергала какое-либо нарушение го-
сударством экономической свободы. Коалиция устраи-
вала Ллойд Джорджа и по чисто личным мотивам:
в рамках либеральной партии у него не было никаких
шансов обойти Асквита и прорваться к лидерству
и посту премьера, при коалиции же могли возникнуть
различные неожиданные комбинации.
314
Для консерваторов же создание коалиции означало
возвращение к власти, хотя лишь частичное и сопря-
женное с необходимостью постоянно учитывать, что
главным партнером остаются либералы, так как им
принадлежит парламентское большинство. Консерва-
торы могли, однако, рассчитывать на уступки со сто-
роны правящей партии в социальных и политических
вопросах, по существу ничего не давая взамен: ведь
их уступки означали лишь отказ от определенных ус-
тановок, которые они, находясь в меньшинстве, все
равно не могли реализовать. Коалиция открывала до-
рогу членам теневого кабинета к различным постам
в правительстве, что имело свое значение именно для
Остина, поскольку при ослаблении своего влияния в
партии и явном стремлении Бонар Лоу вытеснить его
из партийной верхушки он вынужден был рассчиты-
вать на поддержку извне, т. е. со стороны лидеров ли-
беральной партии. В этом — но только в этом — отно-
шении он оказался в одном положении с Ллойд Джорд-
жем: оба искали пути к укреплению позиций за пре-
делами своих партий, и это обстоятельство вскоре при-
вело к сближению между ними.
Оно наметилось весною 1915 г., когда Ллойд
Джордж выдвинул идею запрещения частной торгов-
ли спиртными напитками, а затем ее национализации.
Непосредственным поводом для постановки этого воп-
роса был ущерб, наносимый неконтролируемым пот-
реблением спиртного военным усилиям страны, но за
этим чисто ситуационным аспектом просматривались
гораздо более существенные стороны проблемы. Объ-
ективная тенденция к перерастанию монополистичес-
кого капитализма в государственно-монополистический
(ГМК) быстро пробивала себе дорогу в период войны,
когда высокая степень государственного экономичес-
кого регулирования была необходима для достижения
победы. Но развитие ГМК вызывало недовольство весь-
ма широких слоев буржуазии, не желавших прими-
риться с какими-либо ограничениями права произволь-
но распоряжаться своей собственностью. К весне
1915 г., когда стало окончательно ясно, что предстоит
длительная война на истощение, вопрос о государст-
венном контроле над экономическими ресурсами занял
одно из центральных мест в межпартийной и внутри-
партийной борьбе.
Выдвигая в таких условиях идею национализации
пивоварения, Ллойд Джордж как бы пускал пробный
315
шар, проверяя реакцию как в верхах собственной пар-
тии, так и среди лидеров оппозиции. Оказалось, что
Остин, как вспоминает Бивербрук, «больше симпати-
зировал этому (плану.— Л. К.), чем большинство его
коллег» по теневому кабинету, хотя его — как бывше-
го министра финансов — беспокоила финансовая сто-
рона вопроса: ведь владельцам национализированных
предприятий придется выплатить компенсацию, ко-
торой бюджет может не выдержать. Тем не менее в
ходе переговоров Ллойд Джордж убедился в том, что
Остин — потенциальный союзник.
Сближение шло медленно, тем более что Остин, по
словам Бивербрука, «не доверял тенденции канцлера
казначейства принимать важные решения без доста-
точного обдумывания и подготовки» 86. Эта оценка
очень точно отражает одно из кардинальных различий
в характерах двух политических деятелей. Ллойд
Джордж действительно имел склонность к поспешным
и даже импровизированным решениям, но он был че-
ловеком смелых действий. Остин же, лишившись от-
цовских советов-приказов, постоянно колебался, по-
долгу взвешивал все pro и contra и нередко вовсе не
принимал решения либо принимал его, когда было уже
поздно.
В комиссии, созданной для предварительного рас-
смотрения вопроса о национализации «питейного биз-
неса», Остин, заседая вместе с Бальфуром, Бонар Лоу
и новым лидером лейбористов (после отставки Мак-
дональда по пацифистским мотивам в августе 1914 г.)
Артуром Гендерсоном, был вместе с последним ближе
всех к позиции Ллойд Джорджа. В связи с работой
этой комиссии произошел один из скандальных эпизо-
дов, характерных для атмосферы политической элиты
того времени и сказывавшихся как на судьбе отдель-
ных лиц, так и на решениях, принимаемых правитель-
ством. Материалы о подготовке меры, ограничиваю-
щей «свободу» торговли спиртными напитками, появи-
лись в «Дейли экспресс», хотя работа велась в обста-
новке строгой секретности. Ллойд Джордж заподозрил
Бивербрука, который мог получить информацию от
Бонар Лоу и, располагая контролем над частью прес-
сы, обнародовать секреты и возбудить общественное
недовольство87. Каким именно путем шло «просачи-
вание» государственных секретов в этом и многих иных
случаях, установить вряд ли возможно. Военный ми-
нистр лорд Китченер, жалуясь на то, что внутри пра-
316
вительства не удается сохранить даже тайны военно-
го характера, говорил: «Мои коллеги рассказывают
военные секреты своим женам, все, кроме... который
рассказывает их чужим женам» 88. В этом горьком,
хотя и не лишенном юмора упреке пропущено имя
Ллойд Джорджа, интимные дела которого не раз ста-
новились предметом пересудов в светских салонах.
Слишком тесные контакты между правительством
и прессой всегда беспокоили Остина, но в данном слу-
чае он предпочел переключить внимание парламента
и общественности на другой аспект проблемы секрет-
ности: ведь «просачивание» информации могло идти
через лидера его партии. Публикация появилась 12
апреля 1915 г., а уже 14 апреля Остин выступил с
речью, в которой критиковал правительство не за то,
что оно плохо хранит свои тайны, а за то, что скры-
вает от народа информацию несекретного характера.
«Новости могут быть хорошими или плохими,— гово-
рил он,— но то правительство, которое считает, что
оно сделает доброе дело, скрывая дурные новости, не
понимает нашего народа. Нам приходилось и раньше
переживать дурные времена, и, чем хуже они были,
тем большее напряжение сил они вызывали».
Такие мелкие уколы сами по себе не могли нанес-
ти серьезного ущерба правительству, но они «вписы-
вались» во все обостряющийся спор о методах руко-
водства военными усилиями. Главной была проблема
развития ГМК, а по этому вопросу ведущая группа
консервативных лидеров, включая Остина, расходилась
с Асквитом, носителем классической гладстонианской
традиции, и солидаризировалась с Ллойд Джорджем.
Речь шла, в частности, о создании нового ведомства —
министерства вооружений, обладающего широкими
полномочиями в области контроля над военной, и не
только военной, промышленностью. Асквит и другие
члены правительства не соглашались на этот шаг, счи-
тая, что покупку вооружения и снаряжения могут,
как и раньше, проводить военное министерство и ми-
нистерство военно-морского флота, а любые другие
отношения с промышленностью, включающие контроль,
организацию, регулирование вообще, не следует уста-
навливать по принципиальным мотивам.
Вторая проблема, также связанная с вопросом о
функциях и правах государства, хотя и не в плане го-
сударственно-монополистического развития, давно наз-
ревала в связи с затруднениями при рекрутировании
317
в армию. Лидеры либеральной партии не решались
на введение воинской повинности. Впрочем, и консер-
ваторы вряд ли решились бы на эту непопулярную,
противоречившую английским традициям, но необхо-
димую меру, находясь у власти.
Пойти на то, чтобы вызвать недовольство масс
рабочих-избирателей введением воинской обязанности,
недовольство широких слоев буржуазии жесткими ме-
рами экономического регулирования, можно было, лишь
имея гарантию, что и вторая партия поддержит эти
меры, а не использует их критику для укрепления сво-
их позиций. Со всех точек зрения единственным выхо-
дом было образование коалиционного правительства:
в этом случае ответственность за проведение непопу-
лярных реформ падает на обе партии.
Но все же делить власть с консерваторами Асквит
и его сторонники не хотели и пошли на это лишь тог-
да, когда решительный нажим консерваторов, поддер-
жанный внутри кабинета Ллойд Джорджем, вынудил
их отступить. Политический кризис наступил в мае
1915 г., когда неудачи на фронтах (немецкое наступ-
ление на Ипре, прорыв германскими и австро-венгерс-
кими войсками русского фронта у Горлицы) вскрыли
неприглядную картину и в комплектовании армии, и
в ее снабжении боеприпасами. 14 мая теневой кабинет
постановил направить Асквиту письмо от имени Бонар
Лоу и Ленсдауна с официальным заявлением о готов-
ности поддержать билль о воинской обязанности. Это
означало, что правительство может внести соответ-
ствующий законопроект, представив его как меру,
одобряемую обеими партиями. Но в этот же день друг
командующего экспедиционным корпусом во Франции
генерала Френча полковник Репингтон напечатал в
«Таймсе» письмо, в котором сообщал о катастрофи-
ческой нехватке снарядов в армии 89, что вызвало бурю
в палате общин и за ее пределами.
Может быть, эти события и не привели бы к паде-
нию либерального кабинета, если бы как раз в эти дни
давно назревший конфликт между командующим воен-
но-морским флотом адмиралом Фишером и военно-
морским министром У. Черчиллем не подтолкнул Фи-
шера к решению подать в отставку. Случайно ли он
выбрал этот момент или, обладая огромным автори-
тетом и обширными связями в консервативных кру-
гах, действовал с намерением еще больше подорвать
позиции правительства? На этот вопрос источники не
318
дают однозначного ответа. Известно, однако, что, за-
явив о своей отставке Черчиллю и Асквиту, он немед-
ленно сообщил об этом Бонар Лоу, чего отнюдь не обя-
зан был делать.
Эта отставка продемонстрировала отсутствие един-
ства в правящих кругах, вызвала толки о некомпе-
тентном вмешательстве гражданских лиц в дела воен-
ного и морского командования и дала в руки консерва-
торам мощное орудие давления на Асквита. Открытые
дебаты в парламенте по этому вопросу и в крайнем
случае вотум недоверия правительству могли бы при-
вести к его падению, так как и часть правящей пар-
тии могла проголосовать с оппозицией. Но формирова-
ние кабинета консерваторов, опирающегося на мень-
шинство, создало бы такой хаос в управлении страной,
который в условиях войны мог быть выгоден только
противнику.
Консерваторы не хотели открытого конфликта. Все
происходило в тиши кабинетов: у Ллойд Джорджа на
Даунинг-стрит, 11, в доме Ленсдауна, у Асквита на Да-
унинг-стрит, 10. Как только Бонар Лоу получил пись-
мо Фишера об отставке, он отправился... не к Асквиту,
а к Ллойд Джорджу, не без основания надеясь на
взаимопонимание с человеком, еще в 1910 г. выдвинув-
шим идею объединения умеренных элементов обеих
партий и теперь заинтересованным в создании коали-
ции. Общий язык, судя по рассказу самого Ллойд
Джорджа, был найден довольно легко.
Договорившись в принципе о том, что необходимо
создать коалицию, Ллойд Джордж пошел к Асквиту,
которого ему не пришлось долго убеждать: премьер
согласился с тем, что в данных условиях «необходимо
реконструировать кабинет и ввести в состав прави-
тельства некоторых вождей консервативной партии» 90.
Затем последовал разговор уже втроем, и была дос-
тигнута окончательная договоренность. Партия разыг-
рывалась, таким образом, без Остина, и без него был
получен главный результат. Однако противники коа-
лиции существовали в обеих партиях, и вот на этой
стадии потребовался Остин со всем его опытом, тонким
знанием «правил игры» и мастерством в закулисных
интригах.
Бонар Лоу должен был, согласно договоренности,
направить Асквиту письмо, содержащее угрозу парла-
ментской дискуссии, которое должно было помочь
премьер-министру доказать своим сторонникам необ-
319
ходимость уступок. Проект письма Асквиту был сос-
тавлен без Остина, но его все же вызвали в дом Ленс-
дауна, где собрался самый узкий круг лидеров, и здесь
к его мнению пришлось прислушаться. Консерватив-
ная верхушка приставила пистолет к виску премьер-
министра, но этот акт надо было обставить по-джентль-
менски, не оставив к тому же прямых документаль-
ных свидетельств своего поведения, хотя и не нарушав-
шего буквы конституции, но очень далекого от ее духа.
Партия, находящаяся в меньшинстве, не вправе тре-
бовать министерских постов, напомнил Остин, поэтому
из проекта надо исключать всякое упоминание о коа-
лиции. Консерваторы требуют лишь реорганизации
правительства, а кого при этом Асквит сочтет нужным
пригласить в новый кабинет, это его дело. Коллеги не
могли не признать превосходство Остина в лицемерии
«по-джентльменски» и последовали его совету.
Хотя соглашение между премьер-министром и ли-
дером оппозиции было решающим шагом на пути к
коалиции, некоторые члены теневого кабинета, вклю-
чая влиятельного Э. Карсона, не соглашались на это.
Был даже момент, когда Бонар Лоу намеревался соз-
вать собрание фракции для решения вопроса. Но Ос-
тин отсоветовал: фракцию, по его мнению, можно соз-
вать только после того, как лидер примет окончатель-
ное решение и сможет представить новую ситуацию
как свершившийся факт. В этом проявилась еще одна
сторона характера Остина — склонность к автократи-
ческому руководству, лишь слегка замаскированному
конституционными формами. Он и сам подчинялся
старшим, будучи начинающим членом парламента, и
теперь отстаивал эти правила игры, хотя лидерство
принадлежало не ему.
Мастерство Остина в политиканстве проявилось и
при решении такого деликатного вопроса, как распре-
деление мест в будущем коалиционном кабинете. Хотя
уже 17 мая, в первый день переговоров, на самой вер-
шине политической пирамиды началась борьба за пос-
ты и были названы основные кандидатуры, Остин нас-
тоял на том, чтобы на заседании теневого кабинета
сообщить лишь, что Асквит предложил «справедливую
долю мест». Ведь помимо политических мотивов су-
ществовали еще частные интересы, претензии, често-
любие, и теневой кабинет, рассуждал Остин, тем ско-
рее пойдет на создание коалиции, чем больше его чле-
нов сохранят надежду на министерские портфели.
320
18 мая теневой кабинет утвердил решение лидера
о вступлении в коалицию, а 19 мая правительство офи-
циально объявило о «реорганизации», хотя торг вокруг
портфелей закончился лишь 25 мая, когда и начало
официально функционировать коалиционное прави-
тельство Асквита. Остин, как и следовало ожидать,
держался в этом торге «по-джентльменски». Даже Би-
вербрук, не имевший оснований доброжелательно к
нему относиться и вообще с трудом признающий чьи-
нибудь заслуги, кроме собственных и особенно своего
друга Бонар Лоу, писал: «Сэр Остин Чемберлен был
очень озабочен тем, как бы вопрос о его претензиях
не помешал лидеру партии стать канцлером казначей-
ства...» 91
Как бывший министр финансов, играющий соот-
ветствующую роль в теневом кабинете, Остин мог бы
претендовать на этот пост — самый внушительный
после поста премьера. Но, с другой стороны, в усло-
виях коалиции переехать на Даунинг-стрит, 11 и иметь
повседневный контакт с живущим напротив Асквитом
должен лидер партии меньшинства, а не кто-либо иной.
В письме к Бонар Лоу Остин поспешил заверйть его,
что не претендует на этот пост: «Я прошу Вас при-
нять его». Что касается собственных пожеланий, то
более всего он хотел бы получить министерство воен-
но-морского флота, где он был заместителем минист-
ра на заре своей карьеры. Впрочем, уже почти решено,
что там будет Бальфур, и с этим Остин готов был при-
мириться.
Однако само упоминание об этом посте свидетель-
ствует о том, что Остин, как и большинство торийских
лидеров, считал его вакантным. А ведь там был Чер-
чилль! Но о том, как относились в торийских кругах
к «перебежчику» Черчиллю, можно судить хотя бы по
поступку Сандерса — личного секретаря Бальфура,
сохранявшего верность ему в самых сложных ситуа-
циях. Когда Бальфур принял Адмиралтейство, он, как
давний друг покойного Рандольфа Черчилля, предложил
Уинстону остаться в адмиралтейской казенной кварти-
ре, так как у него большая семья и постоянные мате-
риальные затруднения, а сам Бальфур — холостяк, и
его устраивал дом, где он жил. В ответ на это Сандерс
навсегда порвал со своим шефом 92. На настойчивые
рекомендации Бивербрука сохранить Черчилля в
Адмиралтействе, «учитывая великолепные способности,
которые он там проявил» 93, Бонар Лоу ответил, что
11 — 1502
321
торийская «масса» этого не потерпит. Желая остаться
на своем посту, Черчилль пошел даже на такой уни-
зительный поступок, как письменное обращение к ли-
деру покинутой им партии с просьбой о помощи. Но
Бонар Лоу ответил, что отставка Черчилля неизбежна.
Впрочем, он обещал показать «письмо своим друзьям,
начиная с Остина Чемберлена» 94. «Начиная с Остина
Чемберлена»... вот как возросла его роль в партийной
верхушке в момент политического кризиса! Ведь еще
недавно Бопар Лоу склонен был отодвигать Остина
на второй и третий план политического пейзажа. То ли
пришлось признать его ценность как тактика и знатока
«правил игры», то ли он своим корректным поведением
и готовностью уступить наиболее выигрышные должно-
сти другим доказал, что не рвется к высшему посту,
но лидер партии сделал его действительно своим бли-
жайшим официальным советчиком.
Зрелым государственным деятелем проявил себя
Остин в рекомендациях относительно состава прави-
тельства. Он предложил включить в него Милнера —
выдающегося администратора, бывшего «проконсула»
в Южной Африке, выражая готовность быть при нем
заместителем министра. В этом сказалось не только
уважение к чисто деловым качествам Милнера, но
прежде всего стремление к укреплению колониальных
позиций Великобритании.
Но гораздо более принципиальным было другое
предложение Остина. «Я часто говорил Вам,— писал он
Бонар Лоу,— что, по моему мнению, следует включить
в правительство также Гендерсона. Говорили ли Вы
что-нибудь об этом Асквиту?» Требовалась известная
смелость политического расчета, чтобы оказывать дав-
ление в пользу такой коалиции, в которую наряду
с двумя традиционными партиями должна войти и
лейбористская партия в лице ее лидера! Этот шаг стал
возможным благодаря социал-шовинистической позиции
лейбористского руководства, но отнюдь не все буржуаз-
ные политики и во время войны, и даже спустя десяти-
летие отдавали себе отчет в том, что «социалисты»
из верхов лейбористского движения не представляют
опасности для капиталистической системы.
Что касается поста самого Остина, то ему было
предложено вначале министерство колоний — ведом-
ство, которым в течение многих лет руководил его отец.
Однако, когда Остин с удовлетворением согласился,
общее распределение портфелей изменилось таким об-
322
разом, что этот пост оказался занятым самим Бонар
Лоу, а Чемберлену досталось менее престижное мини-
стерство по делам Индии — то ведомство, которым пе-
ред войной руководил старый друг, а потом политиче-
ский противник Джозефа лорд Морли. Узнав о назначе-
нии Остина, Морли прислал ему поздравительное пись-
мо: «Почему-то мне приятно думать о том, что Вы
сидите в моем царственном кресле» 95.
Подобные знаки внимания, может быть, и утешали
Остина, для которого семейная и всякая другая тради-
ция всегда имела большое значение: иначе он вряд ли
стал бы публиковать это письмо, не содержащее ника-
кой политической или семейной информации, спустя
20 лет. Но факт остается фактом: Остин получил пост,
который всегда считался второстепенным, а в период
войны и вовсе не значительным. Это, впрочем, не было
результатом чьего-либо маневра, направленного против
него лично. К нему Асквит относился лучше, чем к
другим консервативным лидерам. Но либералы в мо-
мент формирования коалиционного правительства,
используя свое парламентское большинство, почти
десятилетний контроль над государственным аппара-
том, наконец, явную жажду консервативных лидеров
получить хоть какие-нибудь посты, сумели сохранить
за собой все ключевые позиции. И даже канцлером
казначейства Асквит назначил не Бонар Лоу, а либера-
ла Маккену, оговорив, что он должен будет освободить
это место Ллойд Джорджу, ставшему во главе нового
министерства вооружений, если тот пожелает вернуть-
ся после окончания войны на свой прежний пост.
С Бонар Лоу идти на такую сделку было невозможно:
он на таких условиях портфель министра финансов
не принял бы. Поэтому Бонар Лоу получил министерст-
во колоний, пост значительный, но во время войны
тоже далеко не из самых важных и престижных. А раз
уж лидер партии пошел на это, то и Остину ничего
не оставалось, как довольствоваться своим индийским
де п арт аментом.
и
ГЛАВА 11
«МОЙ ПРОКЛЯТЫЙ БРАТ
С ДОБРЫМИ НАМЕРЕНИЯМИ»
В БИРМИНГЕМЕ И В ЛОНДОНЕ
Пг очти одновременно с возвращением Остина
к власти произошло важное событие и в
карьере его младшего брата. Летом 1915 г.
Невилл был избран на традиционный для
всего клана пост лорд-мэра Бирмингема.
ь Помимо Джозефа его занимали в разные
периоды пятеро дядьев по отцовской и материнской
линиям, и для них это было венцом карьеры. Вряд ли
в то время амбиции Невилла шли дальше. Ему было
уже 46 лет, он не был членом парламента, не занимал
видного положения в партийной иерархии и был прак-
тически никому не известен за пределами Бирмингема
и других городов Мидленда. Да и по личным качествам
у него было мало шансов на успех в общенациональном
масштабе: он не обладал ни широтой взглядов, незави-
симостью суждений и наступательным порывом Джозе-
фа, ни основательной подготовкой, политическим чуть-
ем и личным обаянием Остина.
Видимо, и вступление в должность лорд-мэра вос-
принималось им как взятие труднодоступной вершины,
если обычно сдержанный, замкнутый, не склонный
рефлектировать по поводу тех или иных своих качеств
Невилл позволил себе расслабиться, оглянуться назад,
предаться раздумьям, не имеющим прямого отношения
к практическим решениям. «Когда я начинал выступать
публично, мой природный дар имитации приводил к
подражанию его (Джозефа.— Л. К.) манере, и времена-
ми я сознавал, что мои модуляции голоса, хотя и не
намеренно, были очень близкой имитацией. Но посте-
пенно, по мере того, как мои воспоминания становились
расплывчатыми и я приобретал больше опыта, пришли
различия, и теперь я не замечаю никакого сходства.
Поэтому если оно все же есть, это, по-моему, нечто
наследственное, и, хотя я не обладаю его силой вообра-
жения, или быстротой его мысли, или его оригиналь-
ностью, я думаю, что действительно смотрю на вещи
примерно так же, как он» — так писал он старшей,
воспитавшей его сестре Беатрисе.
324
Только спустя год после смерти Джозефа, заняв
некогда принадлежавший ему пост лорд-мэра, Невилл
впервые задумался об отце с некоторой дистанции,
отрешившись от сложностей их взаимоотношений. Он,
конечно, и раньше знал, что Джозеф был выдающимся
государственным деятелем, но такие лестные харак-
теристики, как «сила воображения», «быстрота мысли»,
«оригинальность», впервые сорвались у него с языка,
как и признание в том, что сам он этими качествами
не обладал.
Но, пожалуй, наибольший интерес с точки зрения
политической биографии Невилла Чемберлена и всей
династии представляет умозаключение об идентичности
взглядов динамичного, изобретательного, сангвиничного
Джозефа и его консервативного, склонного к стандарт-
ным решениям, флегматичного младшего сына. Невилл
пришел к этому выводу путем косвенным и логически
небезупречным: раз повторяю некоторые отцовские
ораторские приемы, нисколько не имитируя его, значит,
«смотрю на вещи примерно так же, как он». Сам вывод,
однако, близок к истине, но только с одним существен-
ным уточнением: это не совпадение взглядов, а более
или менее прямое заимствование и конкретизация
отцовских идей применительно к новым условиям,
причем идей раннего, радикального периода, сдобрен-
ных немалой дозой позднего консерватизма.
В вопросах социальной политики, занимавших веду-
щее место в деятельности Невилла на протяжении чет-
верти века, он был лишь эпигоном Джозефа, ничем не
обогатившим социально-политическую мысль правяще-
го класса. Это, конечно, не означает, что его социальное
реформаторство не оставило следа в истории Англии,
и в особенности английского консерватизма. Джозеф
был для тори человеком, пришедшим извне, бывшим
«красным республиканцем», слишком импульсивным и
динамичным, чтобы стать настоящим консерватором.
Невилл же, несмотря на формальную принадлежность
к либералам-юнионистам, с самого начала был своим
почти для всех группировок в консервативной партии.
И, будучи своим, он мог кое в чем пойти дальше
Джозефа, тем более что ему не приходилось, подобно
отцу, взывать к благоразумию своего класса, так как
ход истории просвещал даже самых упрямых противни-
ков любых новшеств.
В одном из первых выступлений в качестве лорд-
мэра Невилл обещал использовать свое положение для
325
осуществления «благородного и вдохновляющего идеала
переселения рабочего класса из отвратительного и
угнетающего окружения в более чистые, светлые и
здоровые квартиры» *. Это был традиционный для
муниципальной деятельности Чемберленов и их соци-
альных программ сюжет, и ничего нового по этому
вопросу Невилл не сказал, хотя впоследствии ему
удалось немало сделать в области жилищного строи-
тельства в национальном масштабе.
Наиболее значительной инициативой Невилла на
посту лорд-мэра была идея создания Бирмингемской
муниципальной сберегательной кассы, предоставлявшей
рабочим возможность откладывать по шиллингу с каж-
дого заработанного фунта. По заявлению рабочего
соответствующая часть заработной платы перечисля-
лась предпринимателем сберегательной кассе, а со-
хранность капитала и процентов (3,5% годового дохода)
гарантировала сама корпорация, т. е. городские власти.
Замысел Чемберлена встретил сильное сопротивле-
ние со стороны руководителей акционерных банков, ко-
торые опасались конкуренции и вообще рассматривали
план лорд-мэра как вторжение в сферу бизнеса, к кото-
рому ни государство, ни муниципальные органы не
должны иметь отношения. Однако Невилл добился сво-
его, ив 1916 г. билль, разрешающий создание муници-
пальной сберегательной кассы, прошел в парламенте.
Когда противники его инициативы утверждали, что
идея создания такой кассы — социалистическая, Не-
вилл отвечал, что, если это хорошая идея, ему безраз-
лично, социалистическая она или нет 2. Здесь он лишь
повторял и суть, и даже форму высказываний отца,
который был и практиком, и в какой-то мере теорети-
ком «муниципального социализма».
Как и Джозеф, Невилл проявил заботу о досуге
рабочих своей фирмы и всего Бирмингема, усматривая
в этом еще один фактор, способствующий социальной
стабильности. Он организовал Гражданскую лигу
досуга, а весной 1916 г. развернул агитацию за созда-
ние муниципального оркестра; эта идея, в которой по-
мимо ее политической основы проявились и личные
склонности меломана Невилла, была осуществлена уже
после войны.
Как до вступления на высший (в городском масшта-
бе) пост, так и в период своего л орд-мэрств а Невилл
часто выступал в роли арбитра в различных конфлик-
тах между рабочими и предпринимателями и проявил
326
некоторые склонности «примирителя». Местная пресса
считала эту снособность одним из главных качеств,
обеспечивших ему избрание лорд-мэром, несмотря на то
что его не без оснований считали «немного автокра-
том». Личный опыт предпринимателя, хорошее знание
условий жизни и труда рабочих, наконец, некоторые
тактические навыки, накопленные в связи с «примири-
тельной» деятельностью, так бы, возможно, и остались
достоянием местной, бирмингемской общественной жиз-
ни, если бы не одно случайное совпадение. Местом
проведения очередного конгресса тред-юнионов в 1916 г.
стал Бирмингем, и мэр города по традиции выступил
на торжественной церемонии его открытия. Речь Не-
вилла наряду с обычными для таких выступлений
приветственными банальностями содержала и некото-
рые выношенные им, хотя и отнюдь не оригинальные
мысли о сотрудничестве труда и капитала: «Признавая
опасности, с которыми придется столкнуться после вой-
ны, я надеюсь, что предприниматели и рабочие соберут-
ся вместе, чтобы посмотреть, не удастся ли найти
решения, дающие возможность обеим сторонам занять
то место, которого, по их убеждениям, они достойны».
Рабочие потребуют после войны, говорил Чембер-
лен. «большей доли в богатстве, которое они помогали
создавать», такой заработной платы, чтобы «стоило
жить в стране, для защиты которой они так много
сделали», «улучшения условий существования как на
фабрике, так и дома». Смысл речи, адресованной не-
посредственно профсоюзным деятелям, но в еще боль-
шей степени — рабочему классу и буржуазному обще-
ственному мнению, сводился к признанию справедливо-
сти этих требований.
У профсоюзных деятелей не могли не вызвать со-
чувствие такие слова: «Лидеров тред-юнионов следует
время от времени допускать в советы предпринимате-
лей и дать им возможность увидеть несколько большую
часть игры изнутри. Лично я ничего не имею против
того, чтобы представители рабочих участвовали в ре-
шении дел фирмы» 3.
Речь произвела впечатление и в тред-юнионистских,
и в буржуазных кругах, принесла Невиллу Чемберлену
некоторую известность за пределами Бирмингема и
сыграла определенную роль в неожиданном скачке его
карьеры. Для этого, однако, должны были произойти
события, к которым он не имел практически никакого
отношения. Внутреннее положение Антлии и ситуация
32
на фронтах требовали энергичного, оперативного руко-
водства. Асквит вряд ли был государственным деяте-
лем того масштаба, который соответствовал сложности
политической ситуации. У. Кортни писал о нем: «Он —
блестящий представитель высшего типа буржуазной
интеллигенции, лидер великого среднего класса, кото-
рый, как нас часто уверяли, сделал Англию тем, что
она есть, и который в известном смысле несет ответ-
ственность за свойственный ей недостаток воображения
и ограниченность взглядов» 4. Отнюдь не патриций по
происхождению, он давно уже адаптировался в верхах
политической элиты и усвоил патрицианский образ
жизни и мышления, патрицианские повадки и предрас-
судки. Несмотря на свое положение лидера либеральной
партии, по характеру и по стереотипам поведения он
был подлинным консерватором. Его принципиальный
традиционализм и связанное с ним формально-юриди-
ческое мышление заходили так далеко, что в условиях
войны он отвергал разумное предложение об учрежде-
нии должности секретаря кабинета и о ведении прото-
колов заседаний только на том основании, что в исто-
рии английских правительств нельзя найти соответст-
вующего прецедента 5.
Будучи искусным парламентским оратором и вели-
колепным знатоком процедурных тонкостей, Асквит не
обладал талантом делового человека, администратора,
организатора. Остин не раз критически отзывался о
стиле работы Асквита, но сам премьер-министр ему
импонировал. «Он — джентльмен в полном смысле это-
го слова» 6,— писал Остин, а в его устах это было
высшей оценкой. Остин пользовался и явной ответной
симпатией. Он тоже не принадлежал к аристократии,
но был своим человеком в лондонском свете, давно
входил в состав политической элиты, обладал почти
таким же, как сам Асквит, знанием парламентской
процедуры, и в конце концов имело же хоть какое-то
значение в личных отношениях то, что Асквит побывал
на свадебном торжестве у Остина!
Впрочем, личные взаимоотношения государственных
деятелей вряд ли могут быть свободны от политиче-
ского расчета. У некоторых осведомленных современ-
ников сложилось впечатление, что Асквит сознательно
противопоставлял «аристократа» лорда Керзона «пле-
бею» Бонар Лоу, надеясь, таким образом, ослабить
позиции официального лидера консервативной партии
и, конечно, реального претендента на пост премьера
328
коалиционного правительства 7. Видимо, этими же мо-
тивами он руководствовался, когда настойчиво стремил-
ся выдвинуть Остина на более высокий пост.
Когда в декабре 1915 г. возникла вероятность
отставки военного министра Китченера, Асквит прежде
всего предложил этот пост Ллойд Джорджу. Но в это
время Ллойд Джордж еще не достиг решающего пере-
лома в организации военного снабжения, а в личном
плане не собрал еще все почести и политические выго-
ды, связанные со своим постом. Когда он отказался,
естественно было предложить эту важнейшую в услови-
ях войны должность Бонар Лоу. Однако Асквит, обойдя
его, выдвинул кандидатуру Остина вопреки возражени-
ям некоторых членов кабинета. Впрочем, Китченер в
отставку не ушел. Когда же в июне 1916 г. он погиб
во время морского путешествия, Ллойд Джордж охотно
принял этот пост.
Освободившийся портфель министра вооружений
был официально предложен Остину, который, однако,
отверг это предложение. Хотя прошло уже больше
15 лет с тех пор, как Ллойд Джордж и его коллеги
обвинили министра колоний и заместителя морского
министра — отца и сына Чемберленов — в том, что
они, используя свое служебное положение, наживаются
на военных поставках, эта травма до сих пор не за-
жила.
Как рассказывает Остин в специальной памятной
записке, посвященной беседе с премьер-министром,
Асквит, знавший о том, что он опасается вновь под-
вергнуться нападкам из-за «родственных связей с
главами некоторых фирм-поставщиков», заявил: подоб-
ная возможность совершенно исключена, так как и во
время англо-бурской войны «все понимали, что все
это — пустяки». Но именно это примирительное заявле-
ние вызвало взрыв негодования Остина. «Сколько я
буду жить, я не забуду, что вся его партия... делала
все, что могла, чтобы опорочить честь моего отца и
вышвырнуть его из политической жизни. А теперь он,
премьер-министр, прямо заявил мне, что все знали, что
в этих обвинениях ничего не было, и убеждал меня
рискнуть подвергнуться кампании такого же рода».
Все это, писал он Невиллу, «так близко затрагивает
страницу семейной истории, которую никто из нас ни-
когда не сможет забыть». Этим напоминанием он как
бы защищался от возможного обвинения в очередном
отказе от серьезного карьерного шанса, в нежелании
329
рискнуть ради того, чтобы занять более высокое и
перспективное положение.
Невилл ответил, что одобряет решение старшего
брата, но не согласен с его предложением, сделанным
Асквиту,— перейти на любую другую должность, оста-
вив пост министра по делам Индии. Младшего брата
явно раздражало слишком «джентльменское» поведение
Остина. Впрочем, на этот раз, как и во многих других
случаях, у Остина были и отнюдь не джентльменские
причины, чтобы желать нового назначения.
Принимая весной 1915 г. руководство индийским
ведомством, Остин знал об Индии не больше, чем любой
«средний англичанин» со всеми его стереотипными
представлениями. Все, что он мог сказать об Индии,
было им сказано еще задолго до войны, когда он реши-
тельно отстаивал расовое превосходство британцев. Те-
перь, вынужденный изучать ситуацию в огромной и
таинственной для европейца стране, Остин растерянно
метался от одной крайности к другой. «Говорят о
немепяющемся Востоке,— писал он,— а меня поражает
быстрота, с которой Индия движется...» Остин доби-
вался и добился участия Индии в предстоявшей в
1917 г. имперской конференции, имея в виду, что ее
будут представлять там он сам и английские колони-
альные чиновники во главе с вице-королем, но катего-
рически возражал против требования индийской обще-
ственности об избрании собственных представителей.
Снобистское, пренебрежительное отношение к народу,
который, по собственному признанию Остина, «быстро
движется», прозвучало особенно четко в беседе с Мор-
ли: «Вы можете найти людей, которые станут предста-
вителями, но где вы собираетесь найти избирателей?»
К проблеме поистине эпохального значения — про-
блеме дальнейших судеб наций, населяющих индийский
субконтинент, Остин подходил, разумеется, как англий-
ский империалист, которого интересует укрепление
английского колониального господства, а не положение
угнетенной нации. Но он воспринимал ее еще и как
дилетант, то упрощенно трактующий сложную пробле-
му, то, наоборот, теряющийся перед ее масштабами.
Однако готовность покинуть министерство по делам
Индии объяснялась не столько этой растерянностью,
сколько назревающими неприятностями иного рода.
Наступление, предпринятое в Месопотамии с расчетом
на взятие Багдада, завершилось провалом, и 29 апреля
1916 г. английские войска капитулировали перед турец-
330
кими. Главной причиной такого исхода была, по мне-
нию Ллойд Джорджа, нечеткость работы бюрократиче-
ской машины как в Индии, так и в метрополии. Для
обеспечения наступательной операции требовались реч-
ные корабли, которым предстояло двигаться вверх по
Тигру. Согласование шло по двум линиям: генералитет
имел прямые связи с военным министерством в Лондо-
не, а индийское правительство в лице вице-короля
лорда Гардинга—с министерством по делам Индии.
Раз транспортных средств не хватило, «то естественно
спросить, что же, черт возьми, заставило военные
власти согласиться на продвижение вверх по Тиг-
ру?..» — пишет Ллойд Джордж. Однако вместе с тем
он сообщает, что требование о кораблях «было пересла-
но индийским правительством в министерство по делам
Индии, но не поступило к министру...» 8. Хотя непосред-
ственными виновниками катастрофы были военные ру-
ководители и вице-король, ответственность падала, не-
сомненно, и на руководимое Остином министерство,
и на него лично. В самом деле, если дело поставлено
так, что аппарат не докладывает руководителю столь
важную информацию, то кто же виноват, если не сам
министр? Когда Ллойд Джордж писал мемуары, у него
были сугубо личные причины выгораживать Остина,
который незадолго до этого повел себя но отношению
к нему более «джентльменски», чем когда-либо по
отношению к кому-либо. Но если бы Ллойд Джордж
был объективен, его негодующее «черт возьми» следо-
вало отнести не только к военным властям, но и к
Остину Чемберлену!
Особенно плохо была организована медицинская
служба. Раненые находились в антисанитарных усло-
виях, без необходимой помощи и транспортных средств
для отправки в глубокий тыл. Сведения об этом проник-
ли в газеты, и Остину неоднократно приходилось
давать успокоительные ответы на запросы в палате
общин. Он даже назначил расследование медицинского
обеспечения операции, не забыв, впрочем, в письме
к Гардингу почти извиниться за это: «Мне бы очень
не хотелось создать впечатление, будто я выражаю
какое-либо недоверие Вам или главнокомандующему
по поводу мер, принятых медицинской службой для
войск в Месопотамии». Более всего он заботился о
добрых отношениях с коллегами и подчиненными, о
великодушии к ним, и это сомнительное благородство
стоило жизни тысячам солдат. Когда истек срок пребы-
331
вания Гардинга, одного из очевидных виновников про-
вала, на посту вице-короля, он в прощальном письме
имел все основания написать Остину: «Я хотел бы
сказать, как я Вам благодарен за всю поддержку, ка-
кую Вы мне оказывали с тех пор, как стали министром
по делам Индии». В такой ситуации уйти из министер-
ства по делам Индии на какой-либо иной пост отнюдь
не означало проявить бескорыстие. Это скорее было
похоже на попытку бегства с тонущего корабля!
Как члену правительства Остину, конечно, не раз
приходилось занимать определенную позицию по общим
вопросам организации военных усилий Англии. Вместе
с Керзоном и другими лидерами консерваторов он.
угрожая отставкой, настаивал на введении всеобщей
воинской обязанности, так как Асквит долго не мог
решиться на этот шаг из-за активного протеста рабочих
организаций. Однако 5 января 1916 г. принцип прину-
дительной военной службы был принят, и в отставку
ушли не ее сторонники, а противник — министр внут-
ренних дел Саймон.
Вскоре после этого обнаружилось, что требуются
специальные меры и для обеспечения рабочей силой
военных предприятий. В той или иной мере этим вопро-
сом занимались и министерство вооружений, и мини-
стерство труда, и соответствующие отделы военного и
морского министерств. Но становилось все более оче-
видно, что проблему использования людских ресурсов
надо решать комплексно. Для подготовки соответствую-
щих решений, а частично й для принятия срочных мер
в этой области в сентябре 1916 г. был создан прави-
тельственный совет по распределению рабочей силы, и
руководство им взял на себя Остин.
Это было несколько странное назначение: ведь
Остин знал о проблемах, которыми ему предстояло
заниматься, пожалуй, еще меньше, чем об Индии. Но
никто из государственных деятелей не выражал жела-
ния получить этот пост; он не сулил быстрого успеха,
был чреват множеством опасностей и к тому же вслед-
ствие своей новизны и неопределенности полномочий
не соответствовал министерскому рангу. Остин же
согласился. Он и без того уже раз нарушил свою
декларацию о готовности выполнить любые поручения,
отказавшись от поста министра вооружений. Произо-
шло это сравнительно недавно, и для повторного отказа
у Остина не было таких «высокоморальных» оснований.
Новая должность, которую пришлось совмещать со
332
своим министерским постом, требовала крайнего напря-
жения сил. Немалых волнений стоили дела, связанные
с месопотамской экспедицией: Ллойд Джордж, став
летом военным министром, назначил комиссию для
расследования причин неудачи англо-индийской армии.
То ли работа, то ли всяческие треволнения, то ли то и
другое вместе так ослабили Остина, что в октябре
1916 г. он заболел, и ему был предписан полный о г дых.
Вернувшись через несколько недель к делам, он оказал-
ся в водовороте политических интриг, исход которых
надолго определил и его судьбу, и, что трудно было
предположить, политическую судьбу Невилла.
В центре интриги, рассчитанной на свержение Аск-
вита и создание новой коалиции, стоял Ллойд Джордж,
мечтавший о власти и по причине безудержного често-
любия, и потому, что считал себя способным дать стра-
не эффективное руководство в наступающий критиче-
ский период. Ни у современников, ни у историков
не было сомнения в том, что против Асквита был
составлен подлинный заговор и его участники, прежде
всего сам Ллойд Джордж, действовали бесчестными
методами.
Уже 15 ноября 1916 г. невестка премьер-министра
Синтия Асквит записала в дневнике информацию,
полученную ею от друга, видного чиновника, который
приехал к ней на денек в Брайтон, «полный полити-
ческими сплетнями»: «Лондон, кажется, бурлит
интригами, а политики ведут себя как политиканы,
Л. Д. (Ллойд Джордж.— Л. К.) тесно связан с Кар-
соном и Уинстоном (Черчиллем.— Л. К.), и они делают
все, что могут, чтобы сместить премьер-министра...
Л. Д. должен стать премьер-министром, а Уинстон
пойдет в военное министерство. Считается, что они
«захватили» Бонар Лоу, и они хвастают, что будут у
власти через месяц» 9.
Союз Ллойд Джорджа и Черчилля не вызывает
удивления — они давно уже действовали вместе в ли-
беральном правительстве, и Черчилль, потерявший
портфель морского министра в момент образования
коалиции, надеялся вернуться к власти в правительстве
Ллойд Джорджа. Но тесный союз бывших радикальных
министров с вождем ольстерских оранжистов, «черно-
сотенцем» 10 Карсоном был настолько беспринципен,
что и сам Ллойд Джордж, и многие современники
чувствовали необходимость как-то оправдать или хотя
бы объяснить столь аморальный блок. Тот же друг
333
Синтии Асквит, по ее словам, признает у Ллойд Джорд-
жа «искренность в том смысле, что он действительно
мнит себя Чатамом *, призванным спасти страну, и
потому считает оправданными любые средства, которые
приведут его к власти» п.
Хотя автор дневника и называет полученную инфор-
мацию «сплетнями», дело обстояло именно так: и
Карсон, недавно ушедший в отставку из кабинета Аск-
вита, и Бонар Лоу решили поддержать Ллойд Джорджа.
Это подтверждает и Остин, подчеркивая, что Бонар
Лоу принял решение под влиянием Бивербрука1 .
Сам Ллойд Джордж выделяет из всех консерваторов
именно этих деятелей. «Я знал лишь,— писал он впо-
следствии,— что в кругах, близких к Асквиту, господ-
ствовала уверенность, что ни один консервативный ли-
дер, за исключением Бонар Лоу и Карсона, не согла-
сится участвовать в правительстве под моим руковод-
ством...» 13
Итак, Остин непосредственного участия в перво-
начальном заговоре или, точнее, сговоре не принимал.
Свою роль он весьма глухо освещает в письме новому
вице-королю Индии лорду Челмсфорду, написанном
8 декабря, когда политический кризис остался позади.
Он рассказывает, что Бонар Лоу, находясь в тесном
контакте с Карсоном и Ллойд Джорджем, еще в середи-
не ноября поставил перед Асквитом вопрос о реоргани-
зации кабинета. Начиная с 30 ноября последовали
ежедневные совещания министров-консерваторов в
доме у Бонар Лоу. В них участвовал, конечно, и Остин,
поэтому принятые там решения он старается предста-
вить таким образом, чтобы обелить всех, и себя прежде
всего, кроме Бонар Лоу. На совещании 3 декабря было
принято решение рекомендовать Асквиту подать в от-
ставку. Остин уверяет, что при этом имелась в виду
лишь формальная процедура — отставка, новое поруче-
ние короля сформировать правительство и затем пере-
стройка кабинета с целью повышения его эффективно-
сти. Иначе говоря, Асквит должен был остаться премье-
ром, но роль Ллойд Джорджа и Бонар Лоу должна
была возрасти. Выдвигалась, в частности, идея создания
«военного комитета» под руководством Ллойд Джорд-
жа.
Весь дальнейший конфликт, по Остину, порожден
* Имеется в виду государственный деятель XVIII в. Вильям Питт,
впоследствии лорд Чатам.
334
недоразумением. Бонар Лоу в этот же день встретился
с Асквитом. «Что произошло во время этой встречи,
несколько неясно. Бонар Лоу считает, что он изложил
премьер-министру весь наш замысел. Я не сомневаюсь,
что он намеревался так поступить, но я сомневаюсь,
понимал ли он когда-либо в действительности, в чем
этот замысел состоит» 14. В результате Асквит счел
себя преданным, обиделся, тем более что связанная с
Ллойд Джорджем пресса уже 4 декабря представила
события как полную капитуляцию Асквита, и этим
определилось все его дальнейшее поведение.
Наивная (если не лицемерная) версия о недоразуАме-
нии, конечно, не имеет ничего общего с действительным
ходом событий и, главное, с реальным соотношением
сил в правящих кругах Англии. С момента образования
коалиции теневой кабинет как руководящий орган
консервативной партии прекратил существование. Ми-
нистров, принадлежащих к консервативной партии,
назначал, по крайней мере формально, не Бонар Лоу,
а либеральный премьер-министр Асквит, и их решение
никакой законной силой для партии не обладало. Оно
имело гораздо меньше веса, чем слово лидера, который
в соответствии с неписаной традицией был вправе го-
ворить от имени партии. И дело не в том, правильно
ли понял Бонар Лоу замысел своих младших коллег,
а в той последовательности, с которой он проводил в
жизнь собственный или скорее ллойд-джорджевский
замысел. Слишком хитроумный план министров-консер-
ваторов послужил и ему, и Карсону, и особенно Ллойд
Джорджу хорошим прикрытием их основательно про-
думанной интриги.
Какие-то робкие попытки сорвать готовящийся пе-
реворот и вместе с тем ограничить власть Бонар Лоу
Остин действительно предпринимал. Асквит в своих
мемуарах подтверждает, что Чемберлен, лорд Керзон
и Роберт Сесил посетили его и разъяснили, что не
имели в виду его уход с поста премьер-министра. Но
для Асквита имело значение не намерение, пусть
самое благородное, группы министров, а реальное соот-
ношение сил. Он подал в отставку, но не во исполнение
сложного и нереального замысла непричастных к заго-
вору министров-консерваторов и не в порядке действи-
тельной капитуляции.
У Асквита был свой расчет: дело зашло так далеко,
что ему надо было либо уйти, либо сломить заговорщи-
ков. Когда утром 5 декабря премьер-министр офици-
335
ально уведомил короля о решении уити в отставку, он,
конечно, знал, что формирование правительства будет
поручено Бонар Лоу, и не без оснований рассчитывал,
что лидеру партии меньшинства эта задача будет не
под силу. Отказавшись участвовать в правительстве
под его руководством, Асквит обеспечивал такую мощ-
ную оппозицию кандидату в премьер-министры, что
тому ничего не оставалось, кроме отказа формировать
кабинет. В самом деле, мало кто из либералов, обла-
дающих парламентским большинством, согласился бы
поддержать правительство, возглавляемое консервато-
ром.
Однако Бонар Лоу, понимавший все это, и не соби-
рался стать премьером. Заговорщикам нужен был
отказ Асквита «служить» в кабинете Бонар Лоу. Те-
перь, когда лидеры обеих партий последовательно
отказались от поста премьер-министра (сначала Аск-
вит, подав в отставку, потом Бонар Лоу, отклонив
предложенный пост), когда Асквит, кроме того, нес
моральную ответственность за то, что Бонар Лоу не
удалось создать правительство, возникло формальное
основание поручить формирование правительства вто-
рому человеку партии большинства — Дэвиду Ллойд
Джорджу, тем более что он в отличие от Асквита
доказал свой «патриотизм», согласившись «служить»
под руководством Бонар Лоу. А именно эта цель —
создание кабинета Ллойд Джорджа — и преследовалась
заговорщиками. Они явно переиграли Асквита, который
понимал, что вокруг него плетется интрига, но не уви-
дел расставленную ему ловушку и попал в нее.
И все же вечером 5 декабря Асквит не считал еще
партию проигранной. Его невестка Синтия, обедавшая в
этот «исторический вечер» на Даунинг-стрит, 10,
записала в дневнике: «Мистер Асквит сказал, что счи-
тает вполне реальным, что Ллойд Джорджу вообще не
удастся сформировать правительство. Тори, советуя
ему (Асквиту.— Л. К.) подать в отставку, предсказыва-
ли такую неудачу...» 15 О каких тори идет речь? Конеч-
но, не о Бонар Лоу, который не советовал, а требовал
отставки и, находясь в сговоре с Ллойд Джорджем,
не стал бы обсуждать с Асквитом возможность фор-
мирования кабинета Ллойд Джорджа. Иезуитский
расчет на то, что Ллойд Джордж не сможет найти
людей для своего правительства, мог принадлежать
только той группе консерваторов, которая не участвова-
ла в первичном заговоре и либо колебалась, либо действи-
336
тельно не желала видеть Ллойд Джорджа премьер-
министром. А в этой группе ведущая роль наряду с
лордом Керзоном принадлежала Остину Чемберлену.
Видимо, во время визита к Асквиту они и высказали
уверенность, что план Ллойд Джорджа сорвется.
Такое предположение тем более вероятно, что Остин
неоднократно заявлял о своем нежелании «служить»
под руководством Ллойд Джорджа. В том же письме
вице-королю Индии, в котором излагается его, Остина,
версия истории политического кризиса, содержится
достаточно резкая (хотя и довольно объективная) ха-
рактеристика нового премьер-министра: «человек ог-
ромной энергии и огромной решимости, с совершенно
экстраординарным умением собирать вокруг себя спо-
собных людей, но с частой сменой настроений, очень
возбудимый, подверженный непомерной экзальтации в
один момент и непомерной депрессии в другой; в целом
человек, к суждению.которого у меня нет большого до-
верия» 16. Если к этой оценке добавить еще и давнюю
личную неприязнь, то позиция Остина получит как
объективное, так и субъективное обоснование. По пово-
ду предложения Ллойд Джорджа создать Военный ко-
митет с участием Бонар Лоу, Карсона и Гендерсона
Остин писал: «Я, конечно, не стал бы служить под
руководством такого комитета, как и Керзон и Сесил.
Мы питаем мало доверия к суждениям Бонар Лоу и
вовсе не верим в силу его характера» 17. Здесь уже
заодно дается и уничтожающая оценка лидера своей
партии, который теперь становился вторым человеком в
правительстве Ллойд Джорджа. Прямое противопостав-
ление позиции немногочисленной, но влиятельной груп-
пировки лидеру партии звучало и в частных беседах
Остина. «Недавно,— сообщал Невилл сестре,— он ска-
зал мне: «Никто из нас не войдет в правительство
под руководством Ллойд Джорджа»» 18. Приняв такое
решение, группа Чемберлена — Керзона имела некото-
рые основания рассчитывать, что Ллойд Джорджу не
удастся сформировать правительство, и тогда востор-
жествует их замысел: будет создан реорганизованный
кабинет Асквита.
Но они, как и Асквит, просчитались. Обращаясь
к представителям лейбористской партии, которые дол-
жны были решить, войдут ли лейбористы в новую
коалицию, Ллойд Джордж говорил, явно намекая на
Остина и его еди номыш ленников: «...политические
деятели, побывавшие на министерских постах, делают
337
одну кардинальную ошибку. Они думают, что люди,
занимающие или занимавшие министерские посты,
абсолютно необходимы для управления страной и что
никто другой ни в какой мере не способен к работе
по управлению государством» 19. Эти слова были не-
посредственно адресованы лейбористской «демокра-
тии», которую должен был привлечь их антпэлитарный
пафос; но смысл их все же заключался в том, чтобы
оказать давление именно на политиков из элиты —
Остина, Керзона, Роберта Сесила. Их недвусмыслен-
но предупреждали — «обойдемся без вас», да еще и
намекали на возможное вовлечение в правительство
новых министров — лейбористов, т. е. на некоторый
сдвиг влево.
Трудно сказать, испугала ли Остина эта перспекти-
ва, или он попросту не желал отказываться от министер-
ского портфеля, но Бонар Лоу теперь уже не стоило
большого труда уговорить и его, и других колеблю-
щихся искать компромисс с Ллойд Джорджем. 7 де-
кабря премьер-министр принял этих робких «бунта-
рей», и вскоре от их «диссидентства» не осталось и
следа. А раз уж Остин согласился остаться в прави-
тельстве, с ним можно было не очень считаться при
распределении постов. Если Бонар Лоу поднялся сразу
на несколько ступенек, став министром финансов и
лидером палаты общин, то Остин остался на своем
скромном посту министра по делам Индии. Конечно,
это было делом рук Бонар Лоу, советам которого Ллойд
Джордж следовал при выборе консервативных минист-
ров.
«Не знаю, что сказать об Остине,— писал Невилл
сестре 9 декабря.— Он кажется таким усталым, что я
вряд ли желал бы, чтобы он получил более активный
пост» 20. Дело, однако, не в усталости! Подавленное
настроение Остина было вызвано не физическим состо-
янием, а ущемленным самолюбием и, возможно, недо-
вольством собой. От него не зависело, быть или не
быть новому кабинету, но, вступая в правительство
Ллойд Джорджа, он нарушал даже тот элементарный
«кодекс чести», который был так дорог «великому
джентльмену ».
На второй день после приема у Ллойд Джорджа
Остин писал вице-королю Индии: «Я был бы более
счастливым человеком, если бы мог вернуть себе сво-
боду» 21, что на политическом жаргоне означает остать-
ся вне правительства. В самом деле, стоило ли прояв-
338
лять такую слабость, отказываться от принятого ранее
решения, идти на поклон к врагу — политическому и
личному, ради того, чтобы вновь занять третьестепен-
ное положение в составе правительства!
Карьерная неудача порождала чрезвычайно мрач-
ное состояние духа, и оно окрашивало все мироощуще-
ние Остина: «Я не могу больше слышать, как прекра-
сен новый мир и как я должен быть счастлив от того,
что живу в нем,— писал он сестре.— Я все же надеюсь,
что это будет лучший мир, а пока я буду хотя бы
тянуть свою ношу в моем маленьком уголке». Смирен-
ная концовка этого бесконечно грустного письма содер-
жала все же некую надежду: ведь Остин только «пока»
готов был ограничиться своим «маленьким уголком»!
ПРОВАЛ ДЕБЮТАНТА
Сдаваться Остин явно не намеревался, хотя его често-
любие получило несколько неожиданное направление.
Собственную неудачу он попытался компенсировать,
выводя на арену большой политики младшего брата.
Впрочем, в отношении Остина к Невиллу уже до войны
появились некоторые новые нюансы, связанные с его
успехом на муниципальном поприще. Раньше Невилл
был для Остина только младшим братом — неудачни-
ком, которого можно было опекать, проявляя смесь
искреннего сочувствия, братской любви и некоего, те-
шащего самолюбие покровительства. И вдруг Остин,
приехавший на встречу с избирателями Западного
Бирмингема, обнаружил... Вот что он обнаружил, по
собственным словам, написанным вечером, после ми-
тинга, на котором Невилл выступил в его поддержку:
«Невилл был тепло встречен... Я шутливо сказал ему,
что мне пришлось пережить нечто новое. До сих пор
я был уверен, что являюсь самым большим человеком
в моем избирательном округе, но теперь я обнаружил,
что я всего лишь его маленький брат. Это наполовину
шутка, но она содержит и подлинную правду».
Правда заключалась в том, что Невилл был для
бирмингемских политических боссов и для всего город-
ского патрициата своим, в то время как Остин — лон-
донский джентльмен, давно отрезанный ломоть, не-
смотря на формальную принадлежность к мощному
местному клану. А шутка, хотя и была с примесью
горечи, все же оставалась шуткой — мог ли завидовать
ничем, кроме фамилии, не примечательному городскому
339
советнику, совершенно не известному за пределами
Бирмингема, бывший министр финансов, член теневого
кабинета?!
Теперь, осенью 1916 г., дистанция между братьями
несколько сократилась. Невилл все еще был деятелем
местного масштаба, но только что вторично избран
лорд-мэром, его речь на конгрессе тред-юнионов не
была забыта в политических кругах, и особенно среди
реформистских лидеров рабочих организаций. И имен-
но в это время Остин проявил инициативу, которая
привела сначала к возвышению Невилла, потом — к его
падению, разочарованию, отчаянию, а затем — к посте-
пенному, но неуклонному продвижению по ступенькам
политической карьеры вплоть до поста премьер-мини-
стра.
Среди проблем, которые коалиционному кабинету
Ллойд Джорджа предстояло решать, едва ли не наибо-
лее сложной было рациональное распределение люд-
ских ресурсов. Казалось бы, введя всеобщую воинскую
повинность, уже кабинет Асквита обеспечил необходи-
мое пополнение армии. Но в действительности даже
этот вопрос не был решен. Квалифицированные рабо-
чие призывного возраста были забронированы, даже
если они были заняты в отраслях, далеких от военного
производства. Затруднения испытывали расширяющи-
еся военные предприятия, так как не было никаких
способов обеспечить перераспределение рабочих в соот-
ветствии с первоочередными нуждами. В правящих
кругах заговорили об обязательной трудовой повин-
ности. Но эта идея вызывала сопротивление рабоче-
го класса, и Ллойд Джордж не решался (по край-
ней мере пока!) идти на открытый классовый кон-
фликт 2 .
Вокруг проблем людских ресурсов завязался слож-
ный узел противоречивых интересов различных груп-
пировок предпринимателей и отдельных лиц: заводчи-
ки, фабриканты, шахтовладельцы не хотели отдавать
людей в армию, собственники предприятий легкой
промышленности — в тяжелую индустрию, аристокра-
тические владельцы замков и капиталисты, имевшие
загородные усадьбы, отказывались даже отпустить сво-
их садовников для работы в сельском хозяйстве; а
в Англии было свыше 100 тыс. садовников! Узел не-
обходимо было разрубить, но никто не знал, как это
сделать. Понимая, что вопрос о людях для фронта,
промышленности и сельского хозяйства следует решать
340
комплексно, Ллойд Джордж задумал создать специ-
альное ведомство «национальной службы».
Остин, имевший прямое отношение к этим пробле-
мам в качестве председателя Правительственного со-
вета по распределению рабочей силы, предложил на
пост главы нового ведомства Невилла. То ли он не-
дооценил сложность задачи, то ли переоценил самого
Невилла, то ли считал, что даже в случае провала
пребывание на такой ответственной должности введет
Невилла в круг высших политических деятелей, но он
написал своим друзьям, членам военного кабинета лор-
дам Милнеру и Керзону: обсудите кандидатуру моего
брата! Речь шла по существу о министерском посте,
но Ллойд Джордж назвал новую должность несколько
туманно— «директор национальной службы». Посколь-
ку Невилл не был членом парламента, а традиция не
допускала назначения министров, не имеющих парла-
ментского мандата, это обстоятельство было благопри-
ятным для замысла Остина.
Ллойд Джорджу Невилл не понравился при первом
же знакомстве. «Когда я увидел этого человека с голо-
вой, как булавочная головка, я сказал себе, что от него
не будет никакой пользы» 23,— признался он в разго-
воре с Эмери. Увлекавшийся модной тогда френологией
Ллойд Джордж был убежден, что может определить
способности человека по форме его черепа, а голова
Чемберлена показалась ему слишком маленькой. Как
бы ни относиться к этой наукообразной причуде
Ллойд Джорджа, в данном случае он не ошибся: пер-
вый выход Невилла за пределы муниципальной дея-
тельности завершился скандальным провалом. Но в мо-
мент назначения Ллойд Джордж не мог руководство-
ваться своими симпатиями или интуицией, так как
вынужден был считаться с коллегами — консерватора-
ми, а Милнер и Керзон решительно поддержали эту кан-
дидатуру. Еще большую роль сыграла поддержка со
стороны правых лидеров лейбористской партии и тред-
юнионов, которые надеялись, что Чемберлен будет дей-
ствовать в духе своей речи на конгрессе тред-юнионов.
Для Невилла предложение премьер-министра было
столь же неожиданным, сколь соблазнительным и вме-
сте с тем пугающим неопределенностью прав и обя-
занностей, задач и перспектив. Новое ведомство должно
было поглотить часть функций военного министерства,
Адмиралтейства, министерства вооружений, труда,
торговли и промышленности, местного самоуправле-
341
ния и в какой-то мере стать над ними. Это неизбежно
влекло за собой конфликты между ведомствами, тре-
бующие опыта, такта, обычной коммуникабельности,
т. е. того, чего младший Чемберлен в отличие от отца
и брата был начисто лишен. Соблазн превратиться в
одно мгновение в государственного деятеля националь-
ного масштаба был, конечно, велик — жизнь как бы
давала шанс взять реванш за все прошлые неудачи,
за годы безвестности и прозябания в тени блестящего
старшего брата. Но не меньшей была и боязнь оказать-
ся вновь, как в далекие дни провала багамского пред-
приятия, неудачником, неспособным справиться с от-
ветственной миссией, и еще в большей мере — не прий-
тись ко двору в кругах лондонской политической слиты,
навсегда остаться чужим в этой среде. И неизвестно,
что оказалось бы сильнее — соблазн или страх, если
бы не чрезвычайные обстоятельства, в которых при-
ходилось принимать решение.
Невилл собрался покинуть Лондон, куда он приез-
жал по делам бирмингемского городского совета, когда
Ллойдж Джордж попросил Остина срочно разыскать
его. Посланные за Невиллом люди едва успели застать
его в вагоне за несколько минут до отправления поезда.
Разговор с Ллойд Джорджем происходил в присутст-
вии Остина, который подробно рассказал о нем в пись-
ме к сестрам. По его словам, кандидат в министры
«выглядел очень несчастным», отказывался от поста,
ссылаясь на свои обязанности в Бирмингеме, но Ллойд
Джордж отмел все возражения, заявив: «Это работа
национального масштаба, имперского масштаба » 24.
Уступая открытому нажиму премьер-министра и столь
же явному, хотя и молчаливому давлению со стороны
брата («Зная моего брата Невилла...— писал Остин,—
я сидел молча и ожидал его решения»), Невилл при-
нял предложение. Сам он испытывал скорее растерян-
ность и вполне обоснованные опасения, чем удовлет-
ворение достигнутым и честолюбивые надежды. «Мне
это не нравится,— писал он.— Я знаю, что могу вы-
полнить мою сегодняшнюю работу. Но я не знаю,
•’	25
справлюсь ли с этой» .
Зато Остин был полон оптимизма и уверенности в
успехе: «Если эта гигантская работа может быть вы-
полнена кем-то, я твердо верю, что Невилл — именно
тот человек». Вряд ли предыдущая деятельность Невил-
ла давала основания для такой уверенности, и трудно
поверить, что действительно происходило то, о чем
342
Остин сообщал сестре: «Каждый, кто говорил со мной...
утверждал одно и то же: «Какая задача! Но если кто-
нибудь сможет справиться с ней, так это ваш брат»».
Кое-кто из близких Остину людей, желая сделать ему
приятное, может быть, и говорил нечто подобное, но
Остин, лучше знавший «своего Невилла», мог бы трез-
вее оценить его способности и перспективы на новом
посту. Если он все же предпочитал смотреть на эти
перспективы сквозь розовые очки, то это объясняется
страстным стремлением найти новые пути возвышения
династии Чемберленов. Именно поэтому он вдруг про-
никся таким сердечным чувством к младшему брату,
какого никак нельзя было обнаружить ни раньше, ни
позже этого короткого периода. «Я стал чем-то вроде
наседки,— уверял он сестру,— и больше озабочен им,
чем когда-либо — самим собой; я думаю, что придаю
больше значения его успеху, чем моим собственным
успехам или неудачам». В тот момент, видимо, так оно
и было, так как скромное положение Остина в только
что сформированном правительстве Ллойд Джорджа
не позволяло надеяться на близкие перемены, и с «соб-
ственными неудачами» приходилось пока смириться.
Но в этом преувеличенном самоотречении нетрудно
разглядеть искусственный наигрыш, наивную попытку
утешиться, упиваясь своим благородством и трепетной
любовью к Невиллу.
Слишком уж комично звучит сравнение, которое
Остин, теряя чувство меры и «джентльменскую» сдер-
жанность, позволил себе применить, чтобы объяснить
сестре всю глубину своих надежд и своей тревоги. Его
чувство сродни чувствам «отца, слушающего первую
речь сына в палате общин», «матери, выводящей стар-
шую дочь на ее первый бал». А ведь этой засидевшейся
в провинции невесте было уже под пятьдесят!
Приглашение на бал выпросил у хозяев действи-
тельно Остин, но «выводил» Невилла все-таки не он,
а сам премьер-министр. Объявляя в парламенте о созда-
нии нового ведомства, Ллойд Джордж в самых лестных
выражениях характеризовал человека, о котором в ча-
стных разговорах отзывался не иначе как с пренебре-
жением.
Братья Чемберлены оказались, таким образом, впер-
вые в жизни в более или менее равном положении —
в роли министров правительства, возглавляемого ста-
рым врагом семейства — Ллойд Джорджем. «Вчера
вечером Ллойд Джордж обедал в моем доме,— coob-
343
щал Остин в частном письме.— Вот как странно играет
с нами время!» Авторитет Остина в партии и стране
был, конечно, значительно выше, чем авторитет Невил-
ла. Но зато ведомство, порученное Невиллу (с марта
1917 г. оно уже именуется министерством), оказалось
в центре общественного внимания, в то время как дея-
тельность министерства Остина в период войны мало
кого интересовала.
Вынужденный переехать в Лондон, Невилл на пер-
вых порах поселился в доме брата, так что они полу-
чили возможность (тоже впервые, если не считать дет-
ства) тесного повседневного общения. Сближение было
закреплено тем, что обе семьи проводили лето 1917 г.
в старинном доме в Сессексе, куда Остин и Невилл
обычно приезжали на уик-энд. Казалось бы, в таких
обстоятельствах политические взгляды братьев должны
были еще больше сблизиться. Этого, однако, не про-
изошло. Главная доктрина, которой сыновья Джозефа
были преданы,— протекционизм и имперские преферен-
ции — теперь отошла на второй план. Другие проблемы
волновали широкие слои английской общественности
и правящую элиту, и в подходе Остина и Невилла к ним
появились нюансы, вскоре породившие охлаждение в
их отношениях.
Начинался 1917 год, открывший новую эпоху в исто-
рии человечества. Уже февральская революция в Рос-
сии дала толчок подъему рабочего и демократического
движения на Западе и Востоке, и английские буржуаз-
ные государственные деятели не могли не задуматься
о тех переменах, которые начались во всем мире. Вот
что писал по этому поводу Остин вице-королю Индии
лорду Челмсфорду: «Факт таков, что весь мир нахо-
дится в состоянии революции. Будем надеяться, что
у нас она будет мирной. Но это тем не менее будет ре-
волюция. Ферменты этих новых идей сказываются вез-
де, и в Индии не меньше, чем где бы то ни было. Обще-
ственное мнение не может не быть возбуждено русской
революцией...» Несомненный реализм этого суждения
сочетался с прямо не выраженной, но очевидной готов-
ностью смириться с неизбежным, хотя и явно нежела-
тельным развитием событий.
Впрочем, учитывая влияние «новых идей» на Ин-
дию, Остин занялся подготовкой административной
реформы, способной, как он надеялся, умиротворить
верхи национальной буржуазии и европеизированной
буржуазной интеллигенции. В отличие от отца и даже
344
младшего брата Остин в своих политических раздумьях
не опускался ниже тех слоев, которые в данный период
обладали реальным влиянием — собственностью и воз-
можностями идеологического воздействия на массы.
Этим слоям подготовлявшаяся им совместно с лордом
Челмсфордом реформа (проведенная уже после отстав-
ки Чемберлена и известная как реформа Монтегю —
Челмсфорда) предоставляла право избирать и быть
избранным в законодательные органы.
Наряду с подготовкой реформы Остин, как уже отме-
чалось, убедил Ллойд Джорджа включить Индию в со-
став участников имперской военной конференции, про-
ходившей в Лондоне в марте — апреле 1917 г. До сих
пор в имперских конференциях участвовали только
доминионы, так что теперь создавался прецедент, обес-
печивающий Индии несколько привилегированное поло-
жение по сравнению с другими колониями. Идя на
определенные уступки умеренному крылу индийского
освободительного движения, Остин не питал иллюзий
насчет их эффективности, что еще раз свидетельствует
о его способности трезво оценивать ситуацию. «Не
слишком надейтесь на благодарность со стороны индий-
цев,— писал он Челмсфорду.— Они сочли бы себя из-
менниками своему делу, если бы сказали «спасибо»!
Они просто заметят, что даже тори не могут полностью
остановить их движение вперед».
В несколько иной интонации писал о начавшихся
переменах в мировой истории Невилл. Если Остина
беспокоит главным образом влияние февральской рево-
люции на Индию, то Невилл занят ее последствиями
для самой Англии. С нескрываемым раздражением пи-
шет он о том, что «эта русская революция... встречае-
мая нашим народом криками одобрения, как будто она
выиграет для нас войну, пропитывает все неустойчивые
умы в мире». Тесно связанный по характеру своей
деятельности с коренными внутриполитическими проб-
лемами, гораздо лучше, чем Остин, осведомленный о
настроениях рабочих, Невилл не склонен признавать,
что «мир... в состоянии революции». Революционный
дух, по его мнению, пропитывает лишь «неустойчивые
умы», из чего логически вытекает, что «устойчивые
умы» должны энергично противостоять разрушитель-
ным тенденциям.
Но прежде всего надо выиграть войну, и то ведом-
ство, которое Невилл взялся организовать, должно
было сыграть в этом значительную роль. Должно было,
345
но не сыграло, и во многом по вине Невилла. Самый
апологетичный из его биографов, С. Ходжсон, объясняет
это странным недоразумением: «Мистер Ллойд Джордж
ожидал, что он (Невилл.— Л. К.) будет что-нибудь де-
лать, а он ожидал, что мистер Ллойд Джордж скажет,
что ему делать» 26. Никакого недоразумения, однако,
не было, хотя Невилл и писал сестре 25 декабря 1916 г.,
что не имел ни «клочка бумаги... содержащего хоть
какие-либо указания на то, где начинаются и где кон-
чаются мои обязанности» 27. Статус нового ведомства
действительно не был точно определен, но все же про-
грамма его деятельности, а значит, и обязанности «ди-
ректора национальной службы» были намечены уже
в речи Ллойд Джорджа в палате общин 19 декабря:
а) составить список отраслей военного значения или
«имеющих национальное значение», которым предо-
ставляется право получать кадры рабочих из контин-
гента, находящегося в распоряжении ведомства нацио-
нальной службы; б) сформировать такой контингент
на основе добровольной регистрации рабочих, занятых
в менее важных отраслях 28. Если первую задачу ре-
шить было нетрудно, то вторая, главная, не могла быть
решена: рабочие не желали отдавать себя во власть
чиновников, которые смогут направить их на работу
по собственному усмотрению.
Некоторый шовинистический угар первых месяцев
войны прошел, и нашлось мало людей, готовых добро-
вольно подчиниться почти военной дисциплине в рам-
ках корпуса гражданской службы. Среди рабочих, пи-
сал в официальном докладе о причинах «рабочих бес-
порядков» министр труда, видный праволейбористский
и тред-юнионистский деятель Дж. Барнс, «существуют
достойные сожаления неуверенность и подозрения от-
носительно целей и задач войны. Этот вопрос для них
теперь далеко не так ясен, как осенью 1914 г.» 29. При
таких настроениях рассчитывать на успех доброволь-
ного набора не было оснований, и Ллойд Джордж, как
и Невилл, это хорошо понимал. Не случайно премьер-
министр предупреждал: «...если система добровольно-
сти потерпит неудачу, то правительство испросит у
парламента полномочия на то, чтобы... ввести в дейст-
вие соответствующие новые законы о принудительной
гражданской службе» 30.
Однако правительство не решилось реализовать эту
угрозу даже тогда, когда признаки провала комиссии
по записи добровольцев были уже налицо. Кампания
346
началась 6 февраля 1917 г. большим митингом в Вест-
минстере, где главным оратором был Невилл, но высту-
пали и Ллойд Джордж, и правые лидеры лейборист-
ской партии во главе с Гендерсоном. Невилл призвал
всех, кому минуло 18 лет и кто был не старше 61 года,
записаться на гражданскую службу. Затем он поехал
в агитационную поездку по стране, выступал на много-
численных митингах едва ли не во всех промышлен-
ных центрах. Несмотря на поддержку буржуазной пе-
чати и муниципальных властей, на гражданскую служ-
бу записалось всего 163 тыс. человек, из которых
93 тыс. и без того работали на военных заводах, так
что перераспределять их не было никакого смысла31.
Кампания не встретила поддержки и со стороны
предпринимателей. В принципе они понимали целесооб-
разность этой меры, но отдавать «своих» рабочих не
хотели. Не устраивало буржуазию и намерение Невил-
ла отправить в армию всех годных к военной службе
мужчин моложе 31 года независимо от того, в какой
отрасли и на каких должностях они заняты °2. Это
означало бы, что даже с военных заводов будет взята
часть квалифицированных рабочих, не говоря уже
о том, что предприниматели не смогут объявить «не-
заменимыми» даже своих сыновей. Не случайно каби-
нет отверг предложение о ликвидации брони для моло-
дежи, а без этого шага не высвобождались места на
военных предприятиях, так что и вакансий для добро-
вольцев национальной службы не возникало. Только
около десяти тысяч добровольцев было направлено на
работу 33.
Это был смехотворно малый результат деятельности
целого министерства, и уже весной 1917 г. в палате
общин и особенно в газетах Нортклифа стала разда-
ваться резкая критика в адрес его главы.
Помимо объективных причин, которые привели
Невилла к катастрофическому провалу, немалую роль
сыграли и некоторые черты его характера. Он не слу-
шал ничьих советов, не желал воспользоваться опытом
лондонских административных деятелей; предпочел до-
верить всю организационную работу в министерстве
Эд. Хили — городскому клерку из Бирмингема.
На административную беспомощность этого человека
жаловались работники аппарата34, но для Невилла
важнее всего было то, что Хили — свой человек, при-
выкший еще в Бирмингеме подчиняться лорд-мэру.
Ллойд Джордж имел все основания утверждать впо-
347
следствии, что «руководство министерством было орга-
низовано из рук вон плохо. Не было никакой инициа-
тивы сверху; министерство было насквозь пропитано
духом бюрократической волокиты, которая мешала ему
выполнять свою задачу» 35.
Освещая этот эпизод, Ллойд Джордж кое в чем
отступает от истины. Он явно недооценивает объектив-
ные трудности возложенной на Чемберлена миссии и
уж, конечно, замалчивает свою неприязнь к нему, гру-
бое вмешательство в дела его ведомства, более или
менее сознательный подрыв его престижа. Но в целом
оценка, данная Ллойд Джорджем не только деятель-
ности Чемберлена на посту директора (потом минист-
ра) национальной службы, но и его личности, была до-
статочно точной и справедливой: «...Невилл Чемберлен
был человеком весьма компетентным, но и только.
Такие люди могут быть полезны в обычные времена
на обычных постах, и они незаменимы на вторых ролях
в любое время. Но они теряются при чрезвычайных
обстоятельствах или когда им предстоит действительно
создать что-либо новое» 36. Эти строки были написаны
в 1934 г., всего за три года до вступления Невилла Чем-
берлена на пост премьер-министра Великобритании в
самый критический период ее истории...
Но весной и летом 1917 г. никому не могло прийти
в голову, что обанкротившийся политик сможет под-
няться на такую высоту. Сам Невилл писал сестре:
«Я теперь в положении, которое напоминает мне Ба-
гамы в то время, когда кусты не стали расти. Имея
против себя все департаменты и с шефом, который не
хочет помочь, я не вижу никаких шансов на успех...» 37
В самом деле, таких шансов уже не оставалось после
того, как созданная для расследования деятельности
министерства парламентская комиссия недвусмысленно
сформулировала свой вывод: «...результаты деятельно-
сти министерства несоразмерны со сделанными приго-
товлениями и значительными предварительными за-
тратами» 38.
Давно назревавший кризис наступил и в карьере
Остина. Провал месопотамской кампании оказался для
него бомбой замедленного действия. Комиссия, создан-
ная для расследования обстоятельств катастрофы, до-
прашивала множество свидетелей, изучала документы
как в военном министерстве, так и в министерстве по
делам Индии. Выступая в качестве свидетеля, Остин
вел себя таким образом, чтобы выгородить и лорда
348
Гардинга, и генералитет, и тем самым самого себя.
Формально он не отрицал своей ответственности за
происшедшее, но из его показаний следовало, что никто
вообще не виноват, за исключением, может быть, руко-
водителей медицинской службы. Подчеркнутая готов-
ность принять на себя ответственность, весь облик
уверенного в себе, полного достоинства государствен-
ного деятеля и джентльмена произвели впечатление
на членов комиссии, один из которых (лорд Джордж
Гамильтон) впоследствии писал: «Когда он покинул
комнату комиссии, он был более крупным человеком,
чем когда он вошел в нее».
Тем не менее отчет комиссии не пощадил Остина.
«Правда...— говорилось в отчете,— министр дал свое
согласие на наступление после того, как генерал, на-
ходящийся на месте, заверил его в том, что он распо-
лагает достаточными силами для успешной кампании.
Но пока в этой стране существует система ответствен-
ного руководства министерствами, те, кто являются
политическими главами министерств в период войны,
независимо от того, гражданские это ведомства или
военные, не могут быть полностью освобождены от
последствий их действий».
Из текста отчета Остин впервые узнал, как лгали
ему лица, которым он верил на слово. Непорядочность,
проявленная по отношению к нему генералами и чинов-
никами, потрясла Остина значительно больше, чем
открывшаяся картина бесчисленных бедствий, обру-
шившихся на солдат и офицеров в результате его не-
оправданной доверчивости, боязни обидеть кого-либо
из подчиненных, попросту говоря — отсутствие руко-
водства с его стороны. «Наихудшее,— писал он сест-
ре,— заключается не только в том, что экспедиция с
самого начала была слабо подготовлена, но и в том,
что высокопоставленные и ответственные чиновники
намеренно скрывали правду и слали ложные доклады
в ответ на мои запросы». Тем не менее, выступая в
парламенте в ходе дебатов по отчету месопотамской
комиссии, Остин защищал и Гардинга, и генералов:
он оставался верен своей кастовой, «джентльменской»
морали. В этой же речи он объявил о том, что уходит
в отставку, как бы принося себя в жертву и спасая
престиж правительства.
Это произошло 12 июля 1917 г., а уже на следую-
щий день Невилл пошел на крайнее обострение отно-
шений с Ллойд Джорджем, заявив на заседании воен-
349
ного кабинета, что если не будет полностью отменена
бронь для молодежи, то не возникнут вакантные места
в промышленности, а значит, не будет и «оснований
для дальнейшего существования его министерства» 39.
Это был по существу ультиматум, явно рассчитанный
на то, что отказ правительства даст возможность по-
кинуть свой пост якобы не в результате провала, а
вследствие расхождения позиций между министром и
главой кабинета. Этот свой план Невилл еще 1 июля
поведал сестре: «Было бы безумием упустить шанс
уйти из-за принципиальных расхождений» 40. По издав-
на сложившимся стереотипам политической морали та-
кая отставка не компрометировала уходящего мини-
стра, а иногда даже способствовала его карьере в бу-
дущем. Однако после решения парламентской комиссии
всем было ясно, что Чемберлен уходит отнюдь не по
принципиальным мотивам и вовсе не по доброй воле.
Итак, почти одновременно братья Чемберлены ока-
зались вне правительства. Ни «джентльменский» ха-
рактер отставки Остина, ни «принципиальные» мотивы
отставки Невилла никого не обманули, даже самих от-
ставных министров. «У меня бывают моменты страш-
ного уныния»,— признавался старший брат в письме
к сестре. «Моя карьера разбита»,— записывает в днев-
нике младший. У него было, конечно, гораздо больше
оснований отчаиваться. «Я часто думаю, что хотел бы
улететь куда-то и спрятаться на каком-нибудь острове
в Южных морях,— писал он сестре.— Конечно, люди
не подозревают, как я чувствителен, и я действительно
делаю все, что могу, чтобы помешать им увидеть это,
но в результате они непреднамеренно, но страшно не-
милосердно делают мне больно. Даже сочувствие, ко-
торое мне часто и обильно выражают, причиняет мне
дьявольскую боль» 41. Эти слова обнаруживают не толь-
ко ту бездну отчаяния, в которую впал будущий
премьер-министр при первой же неудаче на поприще
большой политики, но и некоторые весьма существен-
ные черты его характера, кое-что объясняющие в его
последующем поведении. Болезненно ущемленное само-
любие, сосредоточенность на своем «несчастье», трус-
ливое желание скрыться от людских глаз — все это
наслаивалось на сложившийся еще в юности комплекс
неполноценности, особенно усугубленный провалом
багамского предприятия.
Но тогда, в 1890-х годах, начинающий делец Невилл
во всем винил себя. Теперь же почти 50-летний на-
350
чинающий государственный деятель начисто лишился
былой самокритичности. В его состоянии виноват был
кто угодно — Ллойд Джордж, чиновники различных
департаментов, нетактичные люди, лезущие в душу с
их лицемерным или искренним сочувствием. И наконец,
главный виновник всех бед и неудач: «Если бы не мой
проклятый брат с добрыми намерениями, я мог бы
по-прежнему быть лорд-мэром Бирмингема, практиче-
ски контролирующим жизнь города...»
Отношения между братьями выдержали это испы-
тание, клановые, родовые нити оказались достаточно
прочными, чтобы не порваться от временного взаимного
недовольства. Но недовольство все же осталось, и оно
создавало ту психологическую атмосферу, в которой
Остину и Невиллу пришлось вскоре оказаться по раз-
ные стороны баррикад во внутрипартийной борьбе.
ГЛАВА 12
БРАТ МОЙ — ВРАГ МОЙ?
РЯДОВОЙ И МАРШАЛ
ВТО время, как братья Чемберлены были
погружены в свои переживания, расчеты,
надежды, обиды, в России произошло со-
бытие, решающим образом повлиявшее
на судьбы человечества и предопределив-
шее многое в их собственных судьбах.
Октябрьская революция положила начало эпохе борьбы
и сосуществования двух социальных систем, и задача
защиты своей, капиталистической системы стала от-
ныне главным предметом раздумий лидеров Запада,
главным стимулом их политических маневров и социаль-
ной политики. Иллюзорные надежды на быстрое па-
дение Советского правительства скоро рассеялись, а
начавшийся уже в конце войны подъем рабочего дви-
жения в самой Великобритании вынудил английскую
буржуазию пустить в ход все ее веками накопленное
мастерство, чтобы выйти из послевоенного кризиса без
больших потерь. Этим, собственно, и объяснялось ре-
шение консервативного руководства сохранить коали-
цию с Ллойд Джорджем и его сторонниками: никто
лучше Ллойд Джорджа не мог бы справиться с такой
задачей.
В бурные послевоенные годы Остин Чемберлен при-
надлежал, по крайней мере формально, к узкому кругу
лиц, облеченных правом принимать исторические ре-
шения. Стремление во что бы то ни стало прорваться
в этот круг заставляло Остина забывать о старинной
«семейной» ненависти к Ллойд Джорджу, что порож-
дало весьма болезненные трения между братьями, так
как Невилл считал премьер-министра единственным
виновником своего провала на посту директора нацио-
нальной службы и вовсе не намерен был прощать
ему.
Уйдя в июле 1917 г. в отставку с поста министра
по делам Индии, Остин не имел оснований, подобно
Невиллу, винить в своей неудаче Ллойд Джорджа или
других лидеров. Еще в июне он получил соблазнитель-
ное предложение принять пост посла во Франции. Не-
вилл писал Остину: «И ты, и Айви для этого созданы».
В самом деле, где еще могли так пригодиться личное
352
обаяние Остина, его светскость, коммуникабельность,
юношеская любовь к Франции и Парижу?!
Трудно сказать, видел ли Остин в это время какие-
либо конкретные пути своего нового возвышения, или
он попросту знал, что в политике возможны самые
неожиданные зигзаги, которыми можно будет восполь-
зоваться, если только всегда быть на виду, не согла-
шаться на роль хотя и почетного, но все же аутсай-
дера. Бонар Лоу, продолжавший видеть в нем опасного
соперника, был бы, конечно, рад избавиться от Остина,
и, видимо, «парижский вариант» возник не без его
участия. Известно, что все перемещения министров-
консерваторов Ллойд Джордж предпринимал только
с согласия Бонар Лоу.
Так или иначе, но Остин предпочел остаться в
Лондоне, пусть даже без официального поста. Он не-
долго пребывал в отчаянии от месопотамской неудачи.
Приехав к семье в загородный дом, он провел конец
лета и начало осени в прогулках, раздумьях (иногда
все-таки горьких), чтении. Но уже в октябре Остин
написал одному из друзей (явно для передачи «на-
верх»), что готов был бы вернуться в правительство,
если бы получил такое приглашение. Вот почему он
не пожелал уехать в Париж! Приглашения, однако,
не последовало, и Остин, пережив безрадостную зиму,
решил прибегнуть к маневру, небезуспешно применен-
ному им еще в 1915 г.,— напомнить о себе правящей
верхушке такой критикой, которая, не вызывая чрез-
мерного раздражения, порождала бы мысль о целе-
сообразности иметь Остина внутри правительства, а не
вне его.
В парламентских кругах и за пределами парламента
уже в течение нескольких месяцев выражалось недо-
вольство тем, что Ллойд Джордж был слишком тесно
связан с «лордами прессы» — крупнейшими монопо-
листами Нортклифом, Ротермиром, Бивербруком, в ру-
ках которых находились главные в те времена средства
информации и идеологического влияния — массовая
пресса, а также органы типа «Таймса», рассчитанные
на «верхние 10 тысяч». Эти могущественные люди, от
которых нередко зависела судьба министров, сами
стремились войти в правительство, и Ллойд Джордж
пошел им навстречу, назначив Нортклифа «директо-
ром» пропаганды на территории противника, Биверб-
рука — министром информации, а Ротермира — госу-
дарственным секретарем по делам авиации. 19 февраля
12 1502	осо
1918 г. Остин выступил в парламенте с решительным
осуждением такой практики: «Мой достопочтенный
друг и его правительство без какой-либо необходимости
окружили себя атмосферой подозрений и недоверия,
так как они позволили себе пойти на столь тесную
связь с этими крупнейшими собственниками газет.
Я заявляю моему достопочтенному другу то, что все
говорят в кулуарах, вне парламента, везде, где встре-
чаются люди, но что, по-моему, пришло время заявить
публично... До тех пор, пока владелец газеты является
членом Вашей администрации, Вы будете считаться
ответственным за все, что он пишет в газете».
Может быть, у Остина — традиционалиста и кон-
серватора — действительно вызывал возмущение столь
тесный и, главное, открытый альянс правительства и
газетных магнатов, совершенно невозможный в прош-
лом веке, но для негодования у него были и другие,
более веские мотивы. За день до сенсационной речи
в парламенте Остин получил неожиданное предложение
занять пост военного министра, так как занимавший
его лорд Дерби подал в отставку. Остин не стал от-
казываться и даже начал торговаться, потребовав
место в кабинете. Но через несколько часов после его
приезда в столицу Бонар Лоу сообщил, что произошла
ошибка и Дерби только грозил отставкой. Это была
звонкая пощечина, хотя, возможно, и непреднамерен-
ная. Во всяком случае человеку, принадлежавшему к
самому высшему слою политической элиты, да еще и
с таким обостренным чувством «джентльменства»,
как у Остина, трудно было простить подобное обра-
щение. И он выпустил желчь в речи 19 февраля.
На фоне недовольства Ллойд Джорджем в различ-
ных группировках господствующего класса (генералы,
двор, часть консерваторов, некоалиционные либералы
Асквита) речь была воспринята в некоторых кругах
как последний удар по правительству. У. Лонг, зани-
мавший пост министра колоний, даже готов был подать
в отставку, положив начало правительственному кри-
зису. Надо валить правительство, писал он Остину.
Кто же в этом случае станет премьером? Не Бонар
Лоу, поскольку он слишком тесно связан с Лдойд
Джорджем и разделяет с ним ответственность за все
неудачи. «Только вы, Остин...»
Но Остин даже не попытался сделать решитель-
ный шаг, потребовать отставки, сплотить всех про-
тивников Ллойд Джорджа — для этого у него не было
354
ни силы воли, ни способности пойти на риск, ни той
доли авантюризма, без которой политик редко дости-
гает успеха. Остин предпочел иной путь. «Я не хочу
разрушать правительство или свалить Ллойд Джорд-
жа...— писал он Лонгу.— Я хочу не уничтожить, а
спасти его от его безрассудства...»
Он написал почти извинительное письмо Бивер-
бруку (знал, что об этом станет известно Бонар Лоу,
а через него — Ллойд Джорджу), а в парламенте сде-
лал заявление, начисто исключающее идею свержения
правительства. 11 марта он повторил, хотя и в более
сдержанных выражениях, свое пожелание о выходе
газетных королей из правительства. Ему бурно апло-
дировали со скамей оппозиции — либералы асквитов-
ской группы как бы предлагали союз против Ллойд
Джорджа. «Мы с ними действуем, исходя из различных
мотивов и преследуя различные цели,— ответил Ос-
тин.— Я пытался с самого начала войны поддерживать
то правительство, которое существовало в данный
момент,— будь то под председательством моего досто-
почтенного друга напротив (м-р Асквит) или при ны-
нешнем премьер-министре — в доведении войны до ус-
пешного завершения. Когда эти почтенные джентль-
мены (некоалиционные либералы.— Л. К.) смогут ска-
зать о себе то же самое, но не раньше я буду желать
их аплодисментов или их одобрения»
Иначе говоря, он публично поддержал Ллойд
Джорджа и вместе с тем дал ему понять, что вне пра-
вительства он, Остин, может стать опасным. Намек
был понят, и уже в начале апреля Ллойд Джордж и
Бонар Лоу предложили Остину вернуться в правитель-
ство. Став членом военного кабинета (без портфеля),
Остин получил возможность принимать участие в ре-
шении всех коренных вопросов, включая ведение войны,
финансы, внешнюю политику и т. д. И его, видимо,
ничуть не смущало то, что он вошел в правительство,
состав которого вызывал у него столь «принципиаль-
ные» возражения.
Принадлежавшая Нортклифу «Дейли мейл» назва-
ла Остина «посредственностью, лишенной способно-
стей», его карьеру — «милой бессодержательностью»,
а о назначении его членрм военного кабинета выска-
залась так: «Вызвать его обратно из заслуженного
забвения в такой ситуации, ввести такого человека в
такой момент в наш верховный орган — это не более
чем циничная шутка». Читать это, разумеется, было
не слишком приятно, но Остин знал, на что шел, когда
восстанавливал против себя газетных королей. Можно
было надеяться, что и публика расценит отрицатель-
ную реакцию прессы как их месть.
Единственное, что всерьез омрачало радость Ости-
на,— это настроения в разветвленном семействе Чем-
берленов. Сестры и, пожалуй, весь бирмингемский клан
были обижены за Невилла и не могли примириться
с тем, что Остин «служит» в правительстве Ллойд
Джорджа. Остину пришлось оправдываться. «Надо,—
писал он сестре,— либо свергнуть правительство, либо
всячески поддерживать его... Смена кабинета теперь
немыслима...»
Впрочем, весной 1918 г. дело было уже не столько
в обиде за Невилла, сколько в том, что поддержка
Остином Ллойд Джорджа противоречила политическим
планам, созревшим к этому времени у младшего Чем-
берлена. Несчастный, озлобленный Невилл сразу же
после отставки стал вынашивать идею реванша. Как
ребенок, обиженный взрослыми, он культивировал
свою обиду на Ллойд Джорджа, Остина, на весь свет
и мечтал «доказать им всем». Честолюбие может в
равной степени подогреваться успехами и неудачами,
но честолюбие неудачника едва ли не всегда перехо-
дит в тщеславие — качество, крайне опасное у государ-
ственного деятеля. Честолюбив был, конечно, Ллойд
Джордж, но он был убежден, что только он способен
возглавить страну в критический период. Иначе го-
воря, его стремление к власти субъективно восприни-
малось им как форма служения обществу. Честолюбие
Остина было иного рода: он не думал, что лучше
других сможет управлять страной, но мечтал о премь-
ерстве, чтобы «делать историю». Здесь нет «служения»,
т. е. здесь перед нами карьеризм «в чистом виде»;
тщеславие будет удовлетворено, однако не просто за-
нятием поста, а «деланием истории». У Невилла же
не было ни того, ни другого. Он мечтал прорваться
к власти, к высшему посту в государстве, который рас-
сматривал как самоценность, как способ «доказать»,
а не для выполнения какой-то (действительной или
мнимой) миссии. И когда через 20 лет это случилось,
он по-прежнему был одержим идеей «доказать», и за
это его фанатичное стремление дорого пришлось за-
платить Англии и всему миру.
Непродолжительный опыт пребывания на министер-
ском посту помог Невиллу усвоить ту истину, что в
356
Англии политическую карьеру можно сделать только
через парламент. Если уж думать о реванше, то надо
как можно быстрее попасть в палату общин, и Невилл
обнародовал свое решение (пока в узком кругу род-
ственников и старых друзей) уже в конце августа
1917 г. В этом направлении на него оказывали давле-
ние и жена, и сестры, хотя, зная его упрямое неже-
лание следовать чьим-либо советам, они старались де-
лать вид, будто лишь разгадывают его собственные
решения. Единственным человеком из семейного окру-
жения Невилла, кто не участвовал в этом фарсе «уго-
варивания», был Остин, чье мнение должно было быть
наиболее авторитетным. Разочаровался ли он в способ-
ностях брата, на которые так уповал в конце 1916 г.,
когда выдвигал его на министерский пост, или боялся,
что его советы будут восприняты с особой насторо-
женностью, или, наконец, вообще не хотел больше ви-
деть брата на арене большой политики — как бы то
ни было, но его нет среди тех членов семьи, кто спо-
собствовал выходу Невилла из состояния угрюмой
безнадежности, и это тоже оставила некоторый неприят-
ный осадок в отношениях между ними.
Приняв решение, Невилл стал действовать весьма
энергично. Вскоре в бирмингемской газете появилось
его обращение — не то статья, не то письмо,— в ко-
тором были и такие наглые строки: «Теперь, когда я
решил пуститься в политическую жизнь, я не хочу
ждать неопределенное время — до всеобщих выборов —
раньше, чем попасть в парламент. Естественно, я хотел
бы представлять избирательный округ Бирмингема» 2.
Этот бестактный призыв был обращен не столько к
семи членам парламента, представлявшим Бирмингем
(с ними можно было разговаривать без посредства
прессы), сколько к избирателям, к «коукесу»; заставьте
кого-нибудь из бирмингемских парламентариев подать
в отставку, чтобы были объявлены дополнительные вы-
боры и Невилл мог получить мандат. Он спешил.
Всеобщие выборы произойдут лишь по окончании вой-
ны, а кто знает, сколько она еще продлится! А Не-
виллу было почти 50 лет! Даже поздно начавший пар-
ламентскую карьеру Джозеф все-таки попал в парла-
мент в 40-летнем возрасте.
Желающих уступить место, однако, не оказалось,
и давление на бирмингемских членов парламента тоже
ни к чему не привело. Вопрос решился, когда в связи
с проведенной в начале 1918 г. очередной парламент-
357
ской реформой избирательные округа были перераспре-
делены в примерном соответствии с количеством из-
бирателей. От Бирмингема теперь появились новые
избирательные округа (12 вместо 7), и в одном из них
(Ледиууд) Невилл был утвержден официальным канди-
датом. Хотя ожидание парламентского места продол-
жалось, все же положение кандидата давало определен-
ные права в партийной иерархии. Утвержденных кан-
дидатов нередко привлекали к обсуждению дел во
фракции, а на местах они занимали почетные места в
соответствующей партийной организации.
Конечно, позиция Невилла значительно укрепилась,
когда Остин стал членом военного кабинета. Именно в
его комнате в Вестминстере собрались по инициативе
Невилла бирмингемские члены парламента и канди-
даты, чтобы рассмотреть предложения объединенного
правления бирмингемских консерваторов и либералов-
юнионистов о жесткой централизации всего руковод-
ства городскими юнионистами. Председателем объеди-
ненного правления был Невилл. Это решение, писал он
сестре, «практически передает все руководство юнио-
нистской политикой в мои руки. Я не уверен, что все
присутствовавшие поняли это; я ке упоминал об
этом» 3.
Ироническое замечание в конце раскрывает еще
одну грань в характере Невилла — то ли тщательно
скрывавшуюся ранее, то ли возникшую только теперь,
когда появились первые признаки успеха: неуважение
к коллегам, презрительное отношение к людям, уверен-
ность в своей способности манипулировать их созна-
нием. Он еще не вошел прочно в политику, но уже
проявил себя как политикан и интриган.
В декабре 1918 г. после 8-летнего перерыва состоя-
лись всеобщие парламентские выборы. Война только
что закончилась, перед господствующими классами
возникло множество острейших экономических, со-
циальных, политических, международных проблем, и
консервативная верхушка во главе с Бонар Лоу ре-
шила сохранить союз с коалиционными либералами.
Предлагалось остаться в коалиции и лейбористским
лидерам, но давление снизу заставило их отказаться
от открытого сотрудничества с политическими пред-
ставителями интересов империалистической буржуа-
зии. Юнионисты же и ллойд-джорджевские либералы
получили свидетельство («купон») за подписью Ллойд
Джорджа и Бонар Лоу, обеспечивавшее им поддержку
358
всех сторонников правительства, «выигравшего воину».
Имел право на «купон» и Невилл, но он демонстра-
тивно отказался от поддержки со стороны Ллойд
Джорджа. Он позволил себе этот льстивший самолю-
бию жест, ничем по существу не рискуя: в победе над
конкурентами из числа некоалиционных либералов и
лейбористов сомнений быть не могло. И действительно,
Невилл прошел, собрав свыше 9 тыс. голосов, в то
время как два противника вместе получили 4 тыс.
Победа была эффектной, но не меньшее значение с
точки зрения позиций Невилла в партии имело то,
что все 12 мест от Бирмингема были выиграны юнио-
нистами. Вновь прошел в своем избирательном округе
и Остин: против него никто не решился баллотиро-
ваться.
Итак, Невилл в декабре 1918 г. стал членом пар-
ламента, разумеется, рядовым заднескамеечником в
консервативной фракции, но таким рядовым, у кото-
рого брат среди маршалов. Положение Остина на ру-
беже 1918—1919 гг. было несколько неопределенным.
Война закончилась, и для существования военного
кабинета больше не было оснований. Правительство
же после выборов полагалось распустить, и Ллойд
Джордж с Бонар Лоу формировали новое министер-
ство. Поскольку из 487 мест, которыми располагала
правительственная коалиция, 348 принадлежало кон-
серваторам и только 136 — коалиционным либера-
лам, премьер-министру пришлось еще больше, чем
раньше, считаться с лидером консерваторов. Это об-
стоятельство явно было не на пользу Остину, так как
Бонар Лоу по-прежнему предпочитал не подпускать
его к ключевым постам.
После долгой закулисной возни, не все детали ко-
торой ясны и теперь, Остину все же предложили впол-
не достойный пост канцлера казначейства. По старой,
довоенной шкале министр финансов был вторым лицом
после премьер-министра. Теперь, в условиях коалиции,
положение изменилось: вторым лицом был лидер вто-
рой правительственной партии. Но и предложен-
ный Остину портфель был достаточно престижным.
Остин уже занимал этот пост в кабинете Бальфура
и был своим человеком в банковских кругах. С этим
пришлось считаться и Бонар Лоу, и самому Ллойд
Джорджу.
Но, неохотно пойдя на этот шаг, оба лидера поста-
рались ограничить значение и самого поста, и чело-
359
века, который его занимает. Бонар Лоу предупредил
Остина, что не покинет дом на Даунинг-стрит, 11, так
как ему необходим постоянный контакт с Ллойд
Джорджем. Между Бонар Лоу и Чемберленом произо-
шла бурная сцена, о которой Остин впоследствии рас-
сказал в мемуарах: «Мы оба вышли из себя в первый
и последний раз на протяжении нашей длительной
дружбы» 4. Слова о «длительной дружбе» —лишь дань
обычному для Остина лицемерию. О какой дружбе
может идти речь, если именно Бонар Лоу создавал
непреодолимую преграду на пути Остина к лидерству,
а однажды даже нанес ему предательский удар в спи-
ну?! Но их ссора 10 января 1918 г. длительных после-
дствий не имела.
Остин стерпел и намерение Ллойд Джорджа не
предоставлять ему место в кабинете. Правда, по этому
вопросу был достигнут компромисс (сохранился воен-
ный кабинет, членом которого оставался и Остин),
но оскорбительное желание низвести его на положение
второстепенного министра все же имело место. У него
хватило мужества, чтобы выражать свое недовольство
в самой энергичной форме. Так, он резко отчитал
Ллойд Джорджа в связи с тем, что тот пригласил сто
в состав правительства лишь в день своего отъезда в
Париж во главе английской делегации на мирную
конференцию: «Вы предложили его (пост.— Л. К,) мне
в самый последний момент в форме, которую я вынуж-
ден рассматривать как очень грубую — очень похоже
на то, как вы бы броейли кость собаке». Но подоб-
ные отповеди воспринимались толстокожим Ллойд
Джорджем лишь как надоевшие «уроки хорошего
тона» со стороны «великого джентльмена». Важны бы-
ли не слова, а реальные деяния, поступки, а поступил
Остин по уже привычному стандарту: проглотил обиду,
облегчил душу в чисто словесном протесте и принял
назначение, связав себя министерской солидарностью
с Ллойд Джорджем, Бонар Лоу, Черчиллем.
Помимо чисто карьерных соображений и надежд,
по-разному бушевавших в сердцах Остина и Невилла
Чемберленов, им обоим был свойствен высокоразвитый
классовый инстинкт, побуждавший не ограничиваться
своим бизнесом, добыванием новых богатств, частной
жизнью. Страх перед уже происходившими и особенно
грядущими социальными потрясениями, ненависть к
революционным силам в самой Англии и во всем мире,
глубоко въевшееся убеждение, что капиталистический
360
строи и есть сама цивилизация,— на этой психологи-
ческой подоснове базировалось политическое кредо,
которое братья Чемберлены разделяли с большинством
буржуазных государственных деятелей Англии и дру-
гих стран Запада: антисоциализм, антикоммунизм,
антисоветизм.
Именно стремлением изолировать Советскую Рос-
сию от Запада, объединить капиталистические страны
для борьбы против «большевистской опасности» объяс-
няется постепенное изменение позиции Остина по отно-
шению к Германии. Он не во всем солидаризировался
с У. Черчиллем, одним из главных организаторов ан-
тисоветской интервенции, но в августе 1920 г. поддер-
жал меморандум своего воинственного коллеги по ка-
бинету о «трехстороннем соглашении между Велико-
британией, Францией и Германией о реконструкции
Европы и успокоении ее восточных районов», причем,
что случалось крайне редко, сделал это вопреки возра-
жениям, выдвинутым премьер-министром 5.
Впрочем, в целом его позиция в германском вопросе
отнюдь не расходилась с линией Ллойд Джорджа.
Он полностью разделял идеи знаменитого «документа
из Фонтенбло», в котором Ллойд Джордж требовал
смягчения условий мира с Германией, так как в про-
тивном случае «Германия может связать свою судьбу
с большевиками...». Необходимо «такое урегулирование,
которое.., будет представлять альтернативу боль-
шевизму...» 6. С этих же позиций Остин подходил и к
вопросу о репарациях. Рискуя утратить популярность
в кругах большого бизнеса, которые требовали «пол-
ного возмещения убытков», он выступал за умерен-
ные размеры германских платежей, что никак не
согласовывалось с его многолетним «антигерманским
комплексом», с прежними мечтами о бомбардировке
Берлина, разрушении Эссена и т. д. И объяснение этого
крутого поворота может быть только одно. Его прямо
сформулировал столь авторитетный для Остина чело-
век, как Милнер: «...наложить на Германию чрезмер-
ное бремя — это лучший способ « большевизм ровать»
Германию» 7.
Вместе с тем Остин не относился к числу сторонни-
ков военного похода для ликвидации Советского строя.
Не возражая в военном кабинете против интервенции
на Севере, в Закавказье, против поддержки белогвардей-
ских генералов, он, как и Ллойд Джордж, был против
посылки новых контингентов английских войск или
361
принятия значительных финансовых обязательств по
поддержке контрреволюционных армий. На заседании
кабинета 25 июля 1919 г. Остин предупредил, что у
Англии не хватит средств на поддержку Деникина 8.
В то же время он был среди тех министров, которые
вслед за Ллойд Джорджем добивались и добились в
борьбе с Керзоном и Милнером эвакуации английских
войск с Кавказа.
Не будучи «ястребом» в отношениях с Советской
Россией, Остин отнюдь не был и «голубем». Свойст-
венный ему органический консерватизм, неспособность
выйти за пределы ценностей человека из Сити сталки-
вались с тактической изворотливостью и циничным
прагматизмом Ллойд Джорджа, за которым он решил
следовать, и это порождало постоянные колебания,
непоследовательность, доходящую до беспринципности.
Ни в чем ином эта противоречивость и по существу
отсутствие своей позиции не проявились так отчетливо,
как в вопросе о заключении торгового соглашения с
Советской Россией.
Как известно, это соглашение, подписанное 16 марта
1921 г., содержало признание де-факто Советского
государства и создавало реальные предпосылки для
развития взаимовыгодных экономических связей между
двумя странами9. Будучи результатом прежде всего
искусной борьбы молодой советской дипломатии за реа-
лизацию принципов мирного сосуществования с капи-
талистическими странами, советско-английское согла-
шение стало возможным лишь вследствие победы в
правящих кругах Великобритании реалистической
внешнеполитической линии. Ее отстаивал Ллойд
Джордж в борьбе против мощной группы «ястребов»,
в руках которых находилось министерство иностран-
ных дел (лорд Керзон, принявший этот пост после от-
ставки Бальфура в 1919 г.) и министерство колоний
(У. Лонг, а с января 1921 г.— У. Черчилль), т. е. те
ведомства, которые наиболее непосредственно связаны
с внешнеполитическими решениями. Премьер-министра
поддерживал его заместитель и лидер консерваторов
Бонар Лоу. Казалось бы, Остин, уже связавший себя
в годы интервенции с линией Ллойд Джорджа, вооб-
ще склонный подчиняться его руководству, должен
был и на этот раз использовать свое влияние для
проведения в жизнь благоразумной политики, в конеч-
ном счете более соответствующей интересам англий-
ской буржуазии, чем безрассудная политика постоян-
362
ной конфронтации с Советской Россией. Но он посту-
пил по-иному и оказался в одном лагере с Керзоном,
Милнером, Черчиллем. Если для них главным мотивом
была защита имперских позиций Великобритании
(отсюда и требование прекращения «пропаганды»
на Ближнем и Среднем Востоке), то Остин, тоже, разу-
меется, не чуждый этих великодержавных эмоций, все
же на первый план выдвигал проблему признания
Советским правительством царских долгов, и особенно
согласия выплатить частным лицам компенсацию за
национализированную собственность.
Он следовал в этом вопросе за теми финансовыми
кругами, с которыми был тесно связан и которые по-
могли ему получить пост министра финансов. «Веду-
щие банковские дома настроены целиком против этого
соглашения» 10,— говорил он на заседании правитель-
ства, когда окончательно решался вопрос о подписании
соглашения.
Были у него и другие, внутренние стимулы, чтобы
дерзнуть выступить против премьер-министра. Ости-
ну-банкиру, Остину-конформисту, не терпящему ни-
каких отступлений от того, что казалось ему перво-
основой цивилизованной жизни, трудно было пойти
на соглашение с людьми, нарушившими «священное
право собственности». Но Остин не был бы самим
собой, если бы последовательно отстаивал свою пози-
цию. Среди тех министров, которые проголосовали
против соглашения (Черчилль, Милнер, Керзон), мы
его имени не находим. Портить отношения с Ллойд
Джорджем он все же не решился, тем более что в це-
лом он одобрял ту тактику, которую применял пре-
мьер-министр в борьбе и против Советской России,
и против «внутреннего врага» — английского рабочего
класса.
Когда Ллойд Джордж предложил Остину пост
министра финансов и, формулируя политику, поста-
вил на первое место программу жилищного строитель-
ства, он встретил полную поддержку. «Я ответил,—
вспоминал впоследствии Остин,— что целиком согла-
сен насчет жилищной проблемы и что, если, мы не
сможем положить действительно эффективное начало
этому делу до конца полномочий нового парламента,
мы столкнемся с волной большевизма. Я рассматри-
вал это как необходимую меру для социальной без-
опасности» 11. Только это — избежать «волны больше-
визма» и обеспечить «социальную безопасность»! Ни
363
слова о том, что миллионы людей живут в трущобах,
что им может помочь только энергичное вмешательство
государства! Зная характер Остина, можно только
удивиться тому, что он не нашел иных слов, что-
бы замаскировать подлинные цели предлагаемой ре-
формы.
Вообще в этой беседе Остин немного хитрил: не
так уж были ему близки идеи социальной реформы,
чтобы с таким энтузиазмом подхватить замысел Ллойд
Джорджа. Но ему крайне важно было продемонстри-
ровать свою солидарность с премьером по вопросам
программы, чтобы закрепить свое новое положение.
В действительности же он скорее препятствовал раз-
работке программы жилищного строительства, чем
способствовал ей. В связи с этим произошел любо-
пытный эпизод, существенный для понимания отноше-
ний между братьями и различий в их позициях.
Жилищное строительство занимало значительное
место в муниципальной деятельности Невилла. Пройдя
в парламент, он подготовил специальный меморандум
по этому вопросу и решил прежде всего показать его
Остину—как брату и как министру финансов: ведь
для всякой социальной программы нужны деньги. Но
Остин, ссылаясь на усталость, даже не пожелал вни-
мательно разобраться в предложениях брата и просто
отмахнулся от них. Это был один из многочисленных
мелких конфликтов, постоянно возникавших между
братьями теперь, когда они оба были членами одной
парламентской фракции, хотя пока еще на различных
ступенях иерархии: один из ведущих министров и
рядовой заднескамеечник. Помимо чисто эмоциональ-
ных и психологических истоков этих конфликтов они
отражали и различие во взглядах и политической
программе. Невилл сформулировал это так: «Я всегда
говорил, что, если я войду в палату, мы будем рас-
ходиться, и это неизбежно, потому что наши мозги по-
разному сформированы. Он считает меня человеком
крайних взглядов, а я считаю его непрогрессивным
и полным предрассудков» 12.
Какие «крайности» были во взглядах Невилла и
какие предрассудки обнаруживал он в Остине? Прин-
ципиальных разногласий по вопросу о методах сохра-
нения капиталистического строя между братьями,
пожалуй, не было: оба склонялись к тактике реформ.
Но Невилл готов был идти значительно дальше по пути
уступок рабочему классу и, главное, по пути развития
364
ГМК, резкого повышения роли государства в экономи-
ческом и социальном регулировании.
В связи с опубликованием доклада комиссии Сэш<и,
содержавшего рекомендацию национализировать шах-
ты, Невилл писал: «В целом я склонен смотреть на
это событие как на хорошее дело для общества... Бу-
дет ли это национализация в том смысле, что госу-
дарство владеет и руководит шахтами, или, что более
вероятно и, по-моему, более уместно, будет применен
какой-то вариант государственного контроля с предо-
ставлением рабочим участия в управлении и доли в
прибылях, это будет большой шаг от действующей
системы. Я ожидаю, что железные дороги, вероятно,
примут подобный план, а затем мы увидим агитацию
за распространение этого движения на другие отрасли.
Эволюция шаг за шагом есть единственный путь, при
котором можно произвести какие-либо фундаменталь-
ные перемены без потрясений и несчастий, и поэтому
я смотрю на будущее относительно спокойно» 13. Итак,
резкое усиление роли государства даже по сравнению
с периодом войны, государственно-монополистическое
регулирование экономических, социальных отношений,
интегрирование рабочего класса в систему при помощи
материальных подачек и «партнерства» —такова была
его программа спасения капитализма, а вместе с тем
и прогноз, который, надо признать, во многом ока-
зался безошибочным.
Остин не поддерживал принципы ГМК столь без-
оговорочно, хотя, принимая портфель канцлера казна-
чейства, он и заявил, что «старая гл ад стони анская
финансовая традиция совершенно не подходит для дан-
ного момента» и необходимо выработать «более широ-
кий взгляд на наши обязанности» 14. В качестве ми-
нистра финансов он обладал немалым влиянием на
расходование государственных средств и на характер
налогообложения, хотя в кабинете Ллойд Джорджа и
в этих вопросах премьер-министр был почти диктато-
ром. Именно влияние Ллойд Джорджа легко просле-
живается в характере подготовленных Остином бюд-
жетов на 1919 и 1920 гг. и в тех боевых, наступа-
тельных и даже угрожающих нотках, которые звучат
в его речах и в частных письмах в защиту бюджетов.
Подняв налоги на спиртные напитки, шампанское, си-
гары (т. е. «предметы роскоши»), Остин резко увели-
чил также налоги на наследство и на сверхприбыль
(с 40 до 60%), вызвав недовольство Федерации британ-
365
скои промышленности, правой прессы и многих парла-
ментариев на правительственных скамьях. С необыч-
ным для него боевым задором Остин писал о пред-
стоящей «большой битве» с влиятельными богачами
в палате и вне ее. «Лучше всего сразу заявить им,
что я буду отстаивать свои предложения или паду за
них (т. е. подам в отставку.— Л. К.). Если они не хо-
тят принять их из моих рук, они получат их, а также
налог на капитал от кое-кого другого».
Речь здесь идет, разумеется, о лейбористской пар-
тии, которая выступала теперь как официальная пар-
ламентская оппозиция коалиционному правительству.
Выборы 1918 г. принесли ей почти 2,5 млн голосов —
около половины голосов, отданных за кандидатов коа-
лиции. Это был серьезный успех, если учесть, что на
последних довоенных выборах (декабрь 1910 г.) лей-
бористы получили всего 400 тыс. голосов. И хотя до
завоевания парламентского большинства было еще
бесконечно далеко, в перспективе замаячила вероят-
ность создания лейбористского («рабочего») правитель-
ства. На партийной конференции 1918 г. в устав лей-
бористской партии был включен пункт 4, по-новому
формулирующий ее цели: «...обеспечить работникам
физического и умственного труда полный продукт их
труда и его наиболее справедливое распределение на
основе общественной собственности на средства произ-
водства и наилучшей системы народного управления и
контроля над всеми отраслями промышленности и
предприятиями обслуживания» 15. Несмотря на некото-
рую нарочитую туманность формулировки, принятие
этого пункта означало, что партия провозглашает
себя социалистической и будет стремиться к обобщест-
влению средств производства.
Мысль о том, что люди, объявляющие себя социа-
листами, могут занять кабинеты Уайтхолла, поселиться
на Даунинг-стрит, 10 и 11, управлять империей, вызы-
вала в правящих кругах беспокойство, страх, нена-
висть, гнев, отчаяние — любое из этих состояний в
зависимости от политических взглядов, партийной при-
надлежности, склада ума и особенностей темперамен-
та данного человека из «верхов». Было время, когда
Остин настаивал на включении лидера лейбористов
А. Гендерсона в состав коалиционного кабинета *.
Теперь же он злорадствовал по поводу провала того же
* См. С. 322.
366
Гендерсона и других лидеров лейборизма, которые не
прошли в парламент на всеобщих выборах 1918 г.:
«Что касается падения Макдональдов, Сноуденов...
и Гендереопов, то я чрезвычайно радуюсь ему. Это
было заслужено и будет полезно». Одно дело—ре-
формистские лидеры рабочего класса, отстаивающие
«гражданский мир» и «промышленное перемирие» и
готовые на роль младших партнеров буржуазных го-
сударственных деятелей, и совсем иное дело — те же
люди, претендующие на самостоятельную политичес-
кую роль. Даже склоняясь под влиянием Ллойд Джорд-
жа к буржуазно-реформистским методам защиты ка-
питалистической системы, Остин считал допустимым
применение этих методов только сверху, так сказать,
дарование уступок низам.
Еще в большей степени этот патерналистский под-
ход характерен для Невилла, в судьбе которого взаимо-
отношения с лейбористской партией сыграют впослед-
ствии особую роль. Во время войны у него были дру-
жественные отношения с видными тред-юнионистскими
и лейбористскими деятелями. Лейбористская верхушка
поддержала его кандидатуру на пост директора на-
циональной службы, а летом 1917 г. выступила в его
защиту 16. Но, оказавшись в парламенте в 1918 г., Не-
вилл с самого начала отнесся к лейбористской фрак-
ции крайне враждебно, по-снобистски третируя ее чле-
нов как людей, «живущих в мечтах» и ничего не по-
нимающих в реальностях политической жизни. И это
при том, что он готов был идти гораздо дальше Остина
в области социальных реформ. Невилл, как и очень
близкий к нему в эти годы Л. Эмери, возражал против
того, чтобы консерваторы выступали как «антисоциа-
листическая партия». Мы должны, писал Эмери, «вы-
ступать как партия имперской и национальной рекон-
струкции. В той мере, в какой расходование государ-
ственных средств, или государственный контроль, или
даже меры, которые в прошлом рассматривались как
социалистические, ведут к этой цели, мы должны быть
готовы пойти на это» 17. Даже меры «социалистичес-
кого» характера, но только не руками «социалистов» —
такова была крайне важная оговорка к буржуазному
реформизму торийского типа. Это, так сказать, концеп-
туальное неприятие даже крайне оппортунистической
партии рабочего класса у замкнутого, нетерпимого
Невилла приобретало характер личной неприязни,
пренебрежения, оскорбительного взгляда свысока, что,
367
разумеется, рождало ответную реакцию на лейборист-
ских скамьях.
Между тем по характеру своей деятельности Не-
вилл гораздо чаще и непосредственнее сталкивался с
лейбористскими членами парламента, чем Остин.
Используя свой бирмингемский опыт, он старался за-
нять в консервативной партии положение своеобраз-
ного эксперта по социальной политике. Возглавляя
комитет по трущобам (по «нездоровым районам», как
это официально именовалось), работая в других парла-
ментских комитетах, связанных с подготовкой со-
циального законодательства, Невилл видел в лейбо-
ристах прежде всего конкурентов, которые выдвигают
«неосуществимые» проекты, в то время как он, Невилл,
готов дать массам нечто реальное, он — практик, де-
ловой человек, а не беспочвенный мечтатель. Именно
такое представление о себе он стремился создать в
палате общин, главным образом — среди парламен-
тариев-консерваторов.
Ни на что другое он, во всяком случае пока, пре-
тендовать не мог, так как не был ни опытным поле-
мистом, ни блестящим оратором, ни даже попросту
интересным и приятным ( »беседником в курительной
комнате или в буфетах Вестминстера. Эти роли были
ему не по плечу, и он, видимо, вполне отдавал себе в
этом отчет, когда принимал решение сосредоточиться
на работе в комитетах, где широта взгляда, быстрота
реакции, остроумие (все, чего Невилл был лишен) це-
нились меньше, чем деловая хватка, усидчивость,
компетентность. У него оставалось мало времени для
деятельности непосредственно в палате, но здесь пре-
обладали люди, которым должен был импонировать
человек его типа — скорее администратор, чем парла-
ментский деятель, скорее предприниматель, чем по-
литик. Будущий премьер-министр С. Болдуин говорил
своему другу, знаменитому (впоследствии) экономисту
Дж. Кейнсу, что парламент состоял из «людей с жест-
кими лицами, которые выглядели так, как будто они
очень неплохо заработали на войне» 18.
Невилл был для консервативных заднескамеечников
своим, понятным, деловым человеком, одним из тех,
с кем приходится встречаться в конторах промышлен-
ных фирм, заключать сделки, общаться на собраниях
акционеров. А то, что он был носителем громкого име-
ни, что брат его принадлежал к самой верхушке пар-
тийной иерархии, что сам он уже побывал, хоть и
368
неудачно, в министрах, лишь повышало интерес к
нему в среде парламентариев, И напрасно Невилл
старался убедить сестер, а может быть, и себя самого,
что «это большая помеха — быть сыном моего отца
и братом моего брата». Без этой помехи он вряд ли
смог бы когда-либо стать фигурой национального
масштаба и маловероятно, чтобы ему удалось устано-
вить довольно тесный контакт с группой активных
заднескамеечников, таких, как Э. У уд (впоследствии
лорд Галифакс), С. Хор (лорд Темпльвуд), Ф. Ллойд
Грим (лорд Суинтон).
Между ними возникла близость, чем-то напоминаю-
щая личную дружбу, если только это понятие можно
применить к такому замкнутому и неприятному в
общении человеку, как Невилл. Что могло заставить,
например, Эдуарда Ууда, аристократа до мозга костей,
наследника огромных земельных владений, глубоко ре-
лигиозного приверженца англиканской церкви и даже
склонного к католицизму, идти на сближение с бир-
мингемским дельцом и нонконформистом? Но громкое
имя Чемберлена открывало перед Невиллом те двери,
которые без этого ключа были бы наглухо закрыты
для него. А когда дверь была отперта, оказалось, что
есть и некоторые сближающие их черты. Оба они не
были интеллектуалами, мало читали, не любили поэ-
зию. Видимо, эта усредненность, серость, отсутствие
каких-либо талантов способствовали сближению, как
и трудолюбие обоих, стремление не терять времени
зря, в светской или парламентской болтовне.
Прочно скрепила отношения между этими людьми
их некоторая ущербность, связанная у Невилла с не-
удачами во времена провалившегося предприятия на
Багамских островах и снова через 20 лет — на посту
директора национальной службы, у Эдуарда Ууда —
с его врожденным физическим недостатком (почти
бездействующая рука). У обоих с этой ущербностью
сочеталось, как это часто бывает,-чувство собственного
превосходства над окружающими, порождающее неува-
жение к ним и уверенность в своей способности ма-
нипулировать их сознанием.
Во время войны Э. Ууд, «служивший» в кавале-
рии, но вдали от фронта, писал жене: <Я убежден...
что с тактической точки зрения удачным шагом было
бы предложение об отставке (речь идет об отказе от
парламентского мандата.— Л, К.). Мне ни на минуту
не приходит в голову, что они примут ее, но это очень
369
расположит ко мне и послужит напоминанием моим
избирателям о моем пребывании в армии» 19. Прене-
брежение к людям просматривается в каждой строчке
этого письма, как и в упомянутом выше рассказе Не-
вилла о том, как он ловко обвел вокруг пальца бир-
мингемских членов парламента, захватив руководство
объединенной юнионистской организацией города, или
в таком сообщении сестре: «Я провел очень успешное
собрание моего Комитета по нездоровым районам;
я потратил много времени, просматривая отчет, пере-
писывая и дополняя его, и Комитет просто открывал
рот и проглатывал все одним глотком...» 20 С еще
большей уверенностью в том, что публика, парламент,
даже дипломатические контрагенты «проглотят все»,
они действовали накануне второй мировой войны, когда
обладали всей полнотой власти.
Позиции Невилла в среде рядовых парламентариев
из консервативной партии значительно укрепились,
когда он был избран членом, а затем и вице-предсе-
дателем Комитета по реконструкции. Это был своеоб-
разный центр, объединявший заднескамеечников-кон-
серваторов, выражавший их взгляды и время от вре-
мени информировавший об их настроениях лидеров
партии. Здесь Невиллу немалую службу сослужила его
очевидная для всех вражда с Ллойд Джорджем. В кон-
це 1919 г. он был одним из четырех членов депутации,
которая заявила Ллойд Джорджу и Бонар Лоу про-
тест против поведения премьер-министра — редкого
посещения парламента, принятия решений через голову
министров, в чью компетенцию они входят, и других
проявлений его диктаторских тенденций и неуемной
энергии.
Единственным результатом этого демарша было
решение Ллойд, Джорджа предложить Невиллу пост
заместителя министра здравоохранения, т. е. того ве-
домства, которое занималось социальными проблемами,
включая жилищную. Хотя должность эта соответство-
вала опыту и интересам Невилла, он решительно от-
казался, заявив Бонар Лоу, который передал ему пред-
ложение премьера, что не желает «служить» под ру-
ководством Ллойд Джорджа. А когда спустя некоторое
время премьер-министр приехал в Бирмингем, Невилл
предпочел уехать в отпуск.
Все это записывалось ему в актив и могло бы при-
нести еще большие дивиденды, если бы он решился
возглавить одну из оппозиционных внутрипартийных
370
группировок. Но на это он пойти не мог, если не хотел
полного разрыва со старшим братом.
Остин же все теснее связывал свою деятельность и
свое будущее с ориентацией на Ллойд Джорджа. По
всей видимости, он решил забыть о давней семейной
вражде и недавней обиде, нанесенной Невиллу. Время
от времени подставлял он свое плечо под шатавшееся
кресло премьера, а однажды, когда весной 1919 г.
Ллойд Джордж решился на полный разрыв с явно зар-
вавшимся Нортклифом, написал даже такие слова:
«Я никогда не любил его больше, чем сейчас...» Как буд-
то раньше он только и делал, что любил Ллойд Джорд-
жа!
Что же он получал взамен, кроме изнурительной ра-
боты в своем министерстве, мелких и не очень мелких
уколов по самолюбию, постоянных попыток убрать его
куда-нибудь подальше от Лондона, от Уайтхолла, от
Вестминстера? То ему предлагают пост посла в Ва-
шингтоне, то вице-короля Индии — предложения лест-
ные, но имеющие целью лишить его возможности пре-
тендовать на лидерство в консервативной партии. Опре-
деленным утешением служило согласие Ллойд Джорд-
жа на некоторые (впрочем, весьма скромные) меры
протекционистского характера, которые Остин и вносит
в свои бюджеты, явно преувеличивая их значение.
«Это действительно принесло мне удовлетворение,—
писал он,— стоять там, где отец стоял так часто, и
предлагать явно преференциальную политику». Для
себя, для членов семьи и друзей Остин старался создать
впечатление, что реализуется программа Джозефа в
духе Лиги тарифной реформы начала века, хотя в
действительности до этого было весьма далеко. Еще
осенью 1918 г. Ллойд Джордж писал Бонар Лоу, что
«ключевые отрасли, от которых зависит жизнь нации,
надо охранять», но при этом подчеркивал, что будет
«смотреть на каждую проблему просто с точки зрения
поисков лучшего средства для обеспечения результата,
к которому мы стремимся, безотносительно к теорети-
ческим взглядам на свободную торговлю или тарифную
реформу» 21. Конференция коалиционных либералов в
1920 г. высказалась против любых попыток «устано-
вить общую систему протекционизма» 22.
Но в сложившейся ситуации загнанному в угол Ос-
тину, который постоянно ощущал стремление лидера
своей партии подорвать его позиции, оставался лишь
один путь — добиваться поддержки со стороны лидера
371
всей коалиции, главы правительства, а в перспективе,
возможно — новой «партии порядка». Старая идея
объединения всех умеренных элементов из консерва-
тивных и либеральных ассоциаций, выдвинутая Ллойд
Джорджем еще до войны, вновь бродила в умах ее
давних сторонников — Черчилля, Смита, самого Ллойд
Джорджа, и Остин постепенно тоже приходил к этой
мысли.
Однако в марте 1921 г. ситуация неожиданно изме-
нилась. Безнадежно заболевший Бонар Лоу вынужден
был подать в отставку, и внезапно перед Остином воз-
никла перспектива занятия всех его постов (лидера
партии, заместителя премьер-министра, лидера палаты
общин) и далее... Он ведь становился лидером партии,
которая располагала наибольшим числом мест в палате
общин, и теперь уже ему открывалась дорога к самому
высокому посту в государстве. Правда, за десятилетие,
прошедшее с тех дней, когда он сделал «джентльмен-
ский» жест и снял свою кандидатуру, его тонус и общее
настроение претерпели немалые изменения. Годы пре-
бывания на вторых и третьих ролях сделали свое дело.
Фортуна, писал Остин, «возвращает мне то, что доста-
вило бы мне много радости десять лет назад и что я
теперь воспринимаю как очевидный долг и без удоволь-
ствия или каких-либо великих ожиданий, кроме забот и
тяжелого труда...». Я не испытываю, продолжал он, как
когда-то, «радости и вдохновенья битвы». В таком со-
стоянии духа трудно было радоваться крутому поворо-
ту в жизни, исполнению давней мечты. И все же это
было только настроение. Остину было 58 лет — возраст
отнюдь не критический для политического деятеля, и
он, пусть не сразу и без особой энергии, но все-таки
бросился в «жар битвы».
За новые посты ему почти не пришлось бороться.
Единственным реальным соперником мог быть лорд
Керзон, но этот аристократ, не желавший и не умевший
отказаться от патрицианского стиля жизни, речи, по-
ведения и приспособиться к новому, «демократическо-
му» веку, не пользовался популярностью среди людей
бизнеса, составлявших теперь большинство консерва-
тивной фракции парламента. Остин, несмотря на изыс-
канность своих манер, на свой неизменный монокль, на
неспособность смешаться с толпой «людей с жесткими
лицами» (что так хорошо получалось у Бонар Лоу),
все же был для них более приемлем. Психологически
благоприятную атмосферу создавало и воспоминание о
372
«джентльменском» поведении Остина в 1911 г., и об
этом прямо говорилось на собрании в Карлтон-клубе
21 марта 1921 г., когда состоялись выборы лидера кон-
сервативной партии. Сам Керзон поддержал кандида-
туру Остина, одобрение содержалось в телеграммах от
Бальфура, Лонга, Карсона, Хорна — борьбы, собствен-
но, не было никакой.
В избрании Остина немалую роль сыграл и специ-
фический характер этих выборов. Консервативная пар-
тия была в составе правительственной коалиции, и,
хотя она сама избирала своего лидера, приходилось
учитывать и то, что ему предстояло стать заместителем
премьер-министра, что именно премьер будет решать,
назначить ли его лидером палаты общин. И вот тут-то
«сработала» преданность Остина Ллойд Джорджу.
Даже его бесхребетность, постоянные уступки, неуме-
ние настоять на своем оказались полезными, так как
Ллойд Джорджу нужен был именно такой партнер по
коалиции. В дневнике преданной Ллойд Джорджу
секретарши (впоследствии — жены) Ф. Стивенсон
сохранилась такая запись: «Он (премьер-министр.—
Л. К.) считает, что Остин будет ему верен» 23.
Содействие Ллойд Джорджа избранию Остина выра-
зилось в том, что он назначил его лидером палаты об-
щин, не дожидаясь решения консервативной партии, и
таким образом как бы связал избрание Остина с более
общим и принципиальным вопросом о будущем коали-
ции. Если консерваторы намерены продолжать сотруд-
ничать с Ллойд Джорджем и его сторонниками, они
должны считаться с решением премьер-министра и
избрать лидера — сторонника коалиции.
К весне 1921 г. в консервативной партии уже нача-
ло складываться течение противников коалиции, кото-
рое включало не только твердолобых, отвергавших
тактику ллойдджорджизма во внутренней и внешней
политике, но и политические группировки и отдельных
деятелей, стремившихся вернуться к «нормальной»
двухпартийной системе. Чрезвычайные обстоятельства
периода войны и послевоенного революционного
подъема, считали они, остались позади, и нет больше
необходимости сохранять коалицию и терпеть во главе
правительства лидера партии меньшинства. Некоторые,
не возражая против сохранения коалиции, хотели бы
видеть па посту премьера лидера партии большинства,
т. е. юнионистов, что, надо признать, больше соответст-
вовало духу конституции.
373
Нетрудно понять, что в такой ситуации у Ллойд
Джорджа были основания желать успеха именно Ости-
ну, хотя он и назвал его «ужасным тори». И в свете
разгоревшейся внутрипартийной борьбы неудивитель-
но, что часть небольшой речи, в которой Остин благо-
дарил своих коллег по партии за избрание лидером, он
посвятил (хотя и в несколько туманной форме) проб-
лемам коалиции: «Бывают моменты, когда выдвигать
на первый план партию так же непростительно, как
выдвигать личные проблемы, когда трудности, с кото-
рыми нация должна столкнуться, требуют более широ-
кого подхода и более широкого союза, чем тот, который
может быть найден в пределах одной партии...»
Итак, Остин достиг пика своей карьеры: он стал ли-
дером одной из «исторических» партий, чего не смог
добиться Джозеф ни в либеральном, ни в юнионистском
лагере. С 21 марта 1921 г. до 19 октября 1922 г. он
занимал этот пост, от которого до Даунинг-стрит,
10 — один шаг. Как бы символизируя эту близость, он
наконец переехал на Даунинг-стрит, 11, где уже жил в
качестве канцлера казначейства в кабинете Бальфура
в 1903—1905 гг. и в чем ему было отказано в 1919 г.,
когда он принимал тот же портфель. Теперь его офи-
циальный пост именовался «лорд-хранитель печати», а
также «лидер палаты общин», но перспектива послед-
него рывка к креслу премьера была связана с лидерст-
вом в консервативной партии.
Естественно, что все это создавало определенные
сложности для НевилЛа. Он с некоторым раздражением
писал сестре: «Когда у человека брат — лидер, вся не-
зависимость исчезает, если только он не готов на ссору,
но я отнюдь не так увлекаюсь политикой, чтобы идти
на это». Получив предложение перейти с поста вице-
председателя Комитета по реконструкции на председа-
тельский, пост, он отказался, так как «не мог согласить-
ся возглавить мятеж против Остина, а именно мятеж
может потребоваться». Да, на открыто враждебные
действия против Остина он не шел — такой шаг был
несовместим с психологией клана, к которому он
принадлежал. Но взгляды его ни для кого не были сек-
ретом, и, когда «мятеж» все же произошел, Невилл был
одним из тех, кому он принес наибольшие выгоды.
374
ЧАС РЕШЕНИЯ
Между тем внутрипартийная борьба среди юнионистов
обострялась по мере того, как обнаруживалась неспо-
собность правительства справиться с экономическими
трудностями и социальными проблемами внутри стра-
ны и отстоять интересы английской буржуазии в сфере
международных отношений.
Конечно, начавшийся в 1920 г. экономический кри-
зис и последовавшая за ним длительная депрессия,
дальнейшее падение конкурентоспособности английской
промышленности, массовая безработица (свыше 2 млн
человек в 1921 г. и около 2 млн в 1922 г.), ослабление
мировых позиций фунта стерлингов и, наконец, рост
центробежных сил в Британской империи возникли не
по вине Ллойд Джорджа и коалиционного кабинета.
Вряд ли любое другое правительство сумело бы сделать
больше для защиты классовых интересов английской
буржуазии. Но надо же было найти виновного, и лучше
всех для этой роли подходил Ллойд Джордж, издавна
ненавистный торийской аристократии и буржуазии.
И именно та тактика, которая снизила накал клас-
совой борьбы в самое тревожное для господствующего
класса время, вызывала теперь его недовольство.
Правительство, говорил в палате лордов лорд Бэк-
мастер, «заставило всех верить, что наши трудности
будут преодолены просто потому, что мы выиграли
войну... что жизнь вскоре станет у всех нас лучшей,
более счастливой и безопасной», в то время когда надо
было призвать «к экономии и тяжелому труду» 24.
В этих словах выражена значительная доля всех пре-
тензий, которые предъявляла коалиции консервативная
внутрипартийная оппозиция. Не надо было идти на
уступки рабочему классу, сеять иллюзии, давать обе-
щания — к этому сводились упреки, касавшиеся поли-
тики правительства в 1918—1920 гг. Главное, однако,
заключалось не в оценке прошлого, а в нарастающем
стремлении твердолобых и некоторых других элемен-
тов среди юнионистов восстановить «суверенитет»
своей партии. В июне 1921 г. сын бывшего лидера пар-
тии и неоднократного премьера маркиз Солсбери от-
крыто предложил порвать коалицию.
Что означало бы такое решение лично для Остина?
Как лидер самой большой и влиятельной партий, он,
несомненно, получил бы от короля поручение сформи-
ровать однопартийное правительство, что соответст-
375
bob ало обычной конституционной практике и англий-
ским традициям. И ему это должно было импонировать:
он мог бы войти в историю не просто как очередной
глава кабинета, а как человек, вернувший партийно-
политическую систему Великобритании на традицион-
ный путь. Была, впрочем, и иная традиция, и Остин не
преминул напомнить о ней в ответе Солсбери. Ведь два
правительства его отца (в 1886—1892 и 1895—
1902 гг.) состояли из людей различного политического
происхождения — консерваторов и либерал-юнионис-
тов. Этот прецедент имел тем большее значение для
Остина, что у его истоков стоял Джозеф Чемберлен,
расколовший в 1886 г. либеральную партию.
Сейчас такую роль мог бы сыграть Ллойд Джордж,
уже расколовший в 1916 г. либеральную партию и все
больше сближающийся с умеренными консерваторами.
Недаром он говорил своим коллегам — либеральным
министрам: «Этикетки либералов никуда не ведут; мы
должны быть готовы сжечь их» 25. Из этого следовала
возможность сохранения коалиции и, больше того,
дальнейшего сближения консерваторов и коалиционных
либералов вплоть до их слияния в единую партию. На
годичном собрании Национального союза консерватив-
ных и юнионистских организаций в ноябре 1921 г.
Остин решительно отверг все предложения о разрыве
коалиции. «Рано или поздно...— заявил он,— надо
принимать решение: или мы расторгаем данную коали-
цию, разбивая силы порядка, ослабляя партию ста-
бильности и конституционного прогресса, или из этой
коалиции возникает новая партия — конституционная,
демократическая, национальная».
Идея создания «национальной» партии, объединяю-
щей все «силы порядка» —без экстремистов из обеих
буржуазных партий, принадлежала, как известно, не
Остину. Но он энергично подхватил ее, протягивая руку
Ллойд Джорджу и Черчиллю. Мог ли Остин надеяться
стать во главе новой партии? Даже если ему приходила
в голову такая мысль (об этом, впрочем, нет никаких
свидетельств), стоило ли ему отказываться от вполне
реального шанса на положение главы консервативного
кабинета? Поведение Остина в эти решающие для его
политической судьбы месяцы вряд ли можно понять,
если исходить только из чисто рационального карьерно-
го расчета. С этой точки зрения ему, бесспорно, было
выгоднее, став лидером партии, взять курс на разрыв
коалиции. Но он не пошел по этому пути, хотя впослед-
376
ствии, осенью 1922 г., признавался: «Конечно, мне хо-
телось бы быть премьер-министром и проверить, не
смог ли бы я выполнить какую-то хорошую работу в
этом качестве».
Так почему же он не стал премьер-министром? Мо-
жет быть, ответить на этот вопрос будет легче, просле-
див перипетии внутрипартийной борьбы, приведшей в
конечном счете к разрыву коалиции. Обострение этой
борьбы было связано с проблемой Ирландии. Ирланд-
ский народ не смирился с английским господством и
даже в период войны пытался с оружием в руках завое-
вать свою свободу. Хотя знаменитое «пасхальное вос-
стание» 1916 г. было жестоко подавлено, оно оставило
глубокий след в его памяти, и теперь уже не либераль-
ные гомрулеры, а борцы за полную независимость —
шинфейнеры могли опираться на практически всена-
родную поддержку. Во время выборов 1918 г. они за-
воевали 73 места (а всего от Ирландии—103), но
отказались от участия в английском парламенте. Итоги
выборов показали, что подавляющее большинство ир-
ландского народа требует независимости, и избранные
в парламент шинфейнеры создали свой, ирландский
парламент в Дублине. Ирландия была провозглашена
республикой, а президентом был избран единственный
из уцелевших вождей восстания 1916 г., Имон Де Ва-
лера.
Правительство Ллойд Джорджа, конечно, не призна-
ло ни президента, ни ирландский парламент, ни респуб-
лику и развязало войну, которая продолжалась до лета
1921 г. Регулярная армия, наемные «специальные час-
ти», банды ольстерских протестантских «ультра» не
смогли, однако, справиться с ирландской республикан-
ской армией, применившей тактику партизанской
войны.
Остин, как министр в правительстве Ллойд Джорд-
жа, полностью разделяет с другими членами кабинета
ответственность за кровавый массовый террор в Ирлан-
дии. Для человека, носящего фамилию Чемберлен, ир-
ландский вопрос имел особое, можно даже сказать су-
губо личное, значение. Остин был настолько проникнут
отцовской идеей «всеобщего гомруля» и так реши-
тельно выступал против гомруля (не говоря уже о
действительной независимости) только для Ирландии,
что выдвинул принятие принципа федерализма в ка-
честве обязательного условия своего возвращения в
правительство весной 1918 г.
377
Другое дело, что он в соответствии с некоторыми
особенностями своего характера удовлетворился весь-
ма неопределенным заверением Ллойд Джорджа, что
вопрос будет решаться с учетом его пожеланий. Но в
одной из публичных речей вскоре после вступления в
военный кабинет Остин все же говорил так, словно пра-
вительство полностью поддерживает его точку зрения:
«Больше не существует только ирландской проблемы.
Хотя это прежде всего ирландская проблема, это также
английская, уэльская и шотландская проблема». Иначе
говоря, всеобщий гомруль с сохранением верховных
прав парламента Великобритании, разгруженного от
всех мелких дел местного характера, которые будут
решаться в парламентах четырех членов федерации.
Это был очень популярный в консервативных кругах
аргумент (надо освободить «имперский парламент» от
решения частных вопросов) и вместе с тем маневр,
рассчитанный на то, чтобы, во-первых, надолго снять
вопрос об ирландском гомруле и, во-вторых, урезать до
предела права будущего ирландского парламента.
Но эти планы и надежды были сорваны ирландским
народом, и уже летом 1920 г Остин признал их не-
реальность и вместе с тем свою полную растерянность,
неспособность внести новые конструктивные предло-
жения: «Я не имею ясного представления, какую пози-
цию занять. Старая юнионистская политика теперь
невозможна.. Гомруль тоже нереален. Может быть,
статус доминиона?»
Прошел уже целый год кровопролитной войны,
истощавшей обе стороны, пока Ллойд Джордж не ре-
шил поискать выход из тупика на пути компромисса.
Де Валера принял предложение о перемирии и после-
дующих переговорах. Он, бывший узник, бежавший из
тюрьмы, и М Коллинз, устраивавший его побег,
люди, которые в глазах английского буржуазного об-
щественного мнения были преступниками, теперь ста
повились партнерами в переговорах с могущественным
правительством державы-победительницы! Уже одно
это вызывало возмущение в сердцах не только джин-
гоистски настроенных твердолобых тори, но и многих
умеренных консерваторов. Недовольство было направ-
лено прежде всего против Ллойд Джорджа, а также про-
тив тех лидеров консервативной партии, которые мири-
лись с этой «позорной капитуляцией перед убийца-
ми» 26. И конечно, больше упреков раздавалось по адресу
лидера партии и заместителя премьер-министра, без
378
согласия которого Ллойд Джордж не мог бы проводить
курс на мирное урегулирование. Ответственность Ости-
на за характер договора усугублялась тем, что он был
фактически главой английской делегации на перегово-
рах, так как Ллойд Джордж лишь изредка вмешивался
в них, чтобы оказать нажим на ирландских делегатов.
Активную роль в переговорах играл лорд-канцлер
Биркенхед, ставший именно с этого времени ближай-
шим другом и политическим советником Остина.
Этот способный и преуспевающий ливерпульский
адвокат, еще в молодости получавший гонорары на
сумму свыше 6 тыс. ф. ст. в год 27 (а это свидетельству-
ет о том, что его клиентами были люди, способные пла-
тить такие гонорары), примкнул в начале века к дви-
жению за тарифную реформу и начал политическую
карьеру в команде Джозефа Чемберлена. Тогда он не
обладал графским титулом, а назывался, подобно мно-
гим.тысячам англичан, просто Смитом. Быстро выдви-
нувшись в консервативной партии и войдя в ее руково-
дящую группу еще до войны, он вместе с тем устано-
вил тесные дружеские отношения с Черчиллем, а затем
и с Ллойд Джорджем. Политически два радикальных
министра и активный деятель торийской оппозиции
были противниками. Сближала же этих людей боеви-
тость, наступательный тон речей, демонстративная
независимость от старых лидеров, а также от традиций
политической элиты XIX в., искусное использование де-
магогических приемов в борьбе за массовую поддержку.
Смит, сообщает Бивербрук, «хотел быть новым лордом
Рандольфом Черчиллем — торийским демократом, ко-
торый победит старую клику» 28.
В атмосфере беспринципных сделок и компромиссов
периода войны Смит приобрел положение одного из
ведущих государственных деятелей Великобритании.
В 1919 г. Ллойд Джордж возвел его на высокий и
почетный пост лорда-канцлера. Смит становился не
только главой судебного ведомства, но и председателем
палаты лордов. С этого времени он и стал лордом
Биркенхедом.
Сохраняя дружеские отношения с Ллойд Джорджем
и Черчиллем (некоторые даже считали, что они соста-
вили триумвират, фактически управлявший страной) 29,
он начал сближаться и с Остином. Между деликатным,
«лояльным» Чемберленом и агрессивным, циничным
Биркенхедом, казалось, было мало почвы для сближе-
ния. Но давно замечено, что «противоположности схо-
379
дятся». Дружба была бы невозможна, если бы Остин и
здесь не был готов на вторую роль и не отступал бы
(как не раз случалось впоследствии) под давлением
более сильной личности Биркенхеда.
Тогда же, осенью 1921 г., этих людей сблизили
прежде всего интересы. Остин был все-таки лидером
партии, возможно, будущим премьером, и Биркеихед
хорошо понимал, что его поддержка могла вскоре ока-
заться более важной, чем симпатия со стороны нынеш-
него премьер-министра. Для Остина же, при все более
враждебных отношениях с Бонар Лоу, тоже важно
было сотрудничество с влиятельным членом руководст-
ва своей партии.
Остин впоследствии очень высоко оценивал вклад
Биркенхеда в достижение соглашения с ирландцами.
Задача английской делегации заключалась в том,
чтобы вырвать подписи ирландских делегатов под дого-
вором, обеспечивающим сохранение английских пози-
ций в Ирландии. Это означало максимально ограничить
компетенцию ирландского парламента, заставить ир-
ландцев признать суверенитет английской короны
(т. е. хотя бы формально отказаться от республикан-
ского строя) и установить границы в пределах 26 юж-
ных и центральных графств, исключив Северную
Ирландию, т. е. те шесть графств, из-за которых в
1914 г. едва не началась гражданская война.
Для Остина наибольшее значение имел вопрос о
сохранении Ирландии в пределах империи. По характе-
ру он не был склонен к ультиматумам (этот метод он
предоставлял Ллойд Джорджу), но, когда один из вто-
ростепенных членов ирландской делегации заметил:
«Наше затруднение касается вопроса о вхождении в
империю», Остин в гневе вскочил и заявил: «Тогда
переговоры окончены» 30. Это звучало так же ультима-
тивно, как старая формула Джозефа — «Союз должен
быть сохранен».
Почти два месяца переговоров — от 11 октября до
6 декабря 1921 г., когда договор был подписан, были
для Остина очень трудным временем. Ему и самому
непросто было примириться с началом распада Британ-
ской империи, а именно этот процесс был ознаменован
тем, что старейшая английская колония сделала все-
таки первый шаг к независимости. Но еще труднее
было лидеру консервативной партии сдержать натиск
противников даже таких ограниченных, и притом вы-
нужденных, уступок. При обсуждении договора в пала-
380
те лордов Карсон ударил по самому больному месту.
Резко осудив договор, он заявил, что особое «отвра-
щение вызывает тот факт, что это совершил ми-
стер Остин Чемберлен, сын мистера Джозефа Чем-
берлена» 31.
Ирландский договор осложнил и без того непростые
отношения Остина с Бонар Лоу. Бывший лидер партии,
проведя несколько месяцев на юге Франции и почув-
ствовав себя почти здоровым, стал вновь проявлять
интерес к политике, появляться в парламенте, встре-
чаться с некоторыми из бывших коллег, и тень его
постоянно висела над всеми делами и помыслами Ос-
тина. «Я мог бы добавить к каталогу моих затруд-
нений Бонар Лоу,— писал он еще в период перегово-
ров,— ольстерца по происхождению и по духу, очень
честолюбивого человека, удивленного теперь тем,
что он считает своим полным выздоровлением, и жаж-
дущего вернуться к политике, где, как он склонен
считать, первое место может и должно принадлежать
ему». Что-то произошло с «джентльменством» Ости-
на. Если бывший лидер, ушедший в отставку по бо-
лезни, вдруг выздоровел и намерен вернуться к актив-
ной деятельности, то не повелевает ли «кодекс чести»,
о котором Остин так любил говорить, уступить ему
его законное место? Однако он не намеревался ухо-
дить, пока его к этому не вынудили.
Но главное «затруднение» Остина состояло в том,
что у него не было стратегической доктрины, которую
он хотел бы провести в жизнь и ради которой готов
был взять на себя все тяготы власти и всю ответствен-
ность. Эмери был прав, когда писал: «Для тех минист-
ров, для которых коалиция стала самоцелью, старые
лозунгй консерваторов, такие, как промышленный
протекционизм и империя, утратили значение» 32.
Здесь прежде всего имеются в виду Остин и Бир-
кенхед. Сам Остин как-то обмолвился, что он те-
перь уже не такой ревностный протекционист, как
прежде.
Отсутствие программы, и не только у Остина, но
и у всей верхушки консервативной партии, ощуща-
лось многими ее деятелями в центре и на местах осо-
бенно болезненно в связи с тем, что на горизонте
вырисовывалась перспектива новых всеобщих выбо-
ров. Но с чем идти к избирателям? Мнение боль-
шинства заднескамеечников и консервативных ассоциа-
ций выразил Невилл Чемберлен, когда писал брату:
381
«Обращаться к стране исключительно под лозунгами
экономии и антисоциализма — это, по-моему, плохая
тактика, и я не могу себе представить, чтобы отец
пошел по этому пути». Действительно, оба этих ло-
зунга могли лишь оттолкнуть избирателей — рабочих
в лейбористский лагерь, поскольку под экономией по-
нималось преимущественно сокращение государствен-
ных расходов социального характера.
Таков был один из главных мотивов, по которым
Остин не согласился с предложением Биркенхеда о
проведении выборов в январе — феврале 1922 г. Меж-
ду тем эта идея была подхвачена Ллойд Джорджем и
с некоторыми сомнениями — Черчиллем. Остин вообще
редко спорил с премьер-министром, а тем более с
«триумвиратом», в котором видную роль играл его
новый друг Биркенхед. Но в этом вопросе он проявил
некоторую твердость. Основным его аргументом был
следующий: «Моей целью было повести юнионист-
скую партию к согласию на ее поглощение новой пар-
тией под руководством нынешнего премьер-министра,
включающей огромное большинство бывших юниони-
стов и бывших либералов, с тем чтобы обеспечить са-
мый широкий и самый тесный союз всех мужчин и
женщин, придерживающихся конституционных и про-
грессивных взглядов... Если распустить парламент в
ближайшее время, мы все еще в лучшем случае будем
коалицией, которая в равной мере не удовлетворяет
нас и не пользуется популярностью».
Если Остин действительно полагал, что время «ра-
ботает на него», на план создания новой партии цент-
ра, то это свидетельствует лишь о полном непонимании
внутрипартийной ситуации. На слияние с ллойд-
джорджевскими либералами не намерены были идти
не только твердолобые, которых он не предполагал
включить в новую партию, но и многие «умеренные»
консерваторы, особенно если во главе новой партии
окажется Ллойд Джордж. Иной же вариант был невоз-
можен, так как коалиционные либералы согласились
бы на слияние лишь при условии, что Ллойд Джордж
останется лидером. Да и вообще как можно было
надеяться на слияние, если даже коалиция, как уже
признавал Остин, «не пользуется популярностью»?!
Вряд ли он мог всерьез об этом думать как о сколько-
нибудь близкой перспективе. Но коалицию он и в
самом деле хотел сохранить, а решение о выборах
могло ее разрушить. Поэтому, настояв на отсрочке
382
выборов, Остин в то же время решительно высту-
пил в защиту Ллойд Джорджа от нападок со стороны
влиятельных сил внутри своей партии.
Как только распространились слухи о предстоя-
щих выборах, Остин получил немало свидетельств
назревающего в партии бунта — пока еще не против
него самого, но против Ллойд Джорджа. Болезненным
для Остина был желчный отклик Невилла, который
возмущался тем, что «этот уэльский адвокат и его
поклонники из коалиционных либералов могут дикто-
вать политику всей юнионистской партии». Это было
сказано в частном письме и лишь добавило горечи в
отношения между братьями, хотя публично Невилл
и воздерживался от подобных выступлений.
Зато прямую атаку на премьер-министра и по су-
ществу на самые основы коалиции предпринял чело-
век, обладавший неизмеримо большим влиянием на
политику партии,— ее председатель сэр Джордж Ян-
гер. Должность председателя партии была учреждена
сравнительно недавно, в начале века, и не рассматри-
валась как собственно политический пост. Это был ру-
ководитель партийной машины, назначавшийся лиде-
ром партии и ответственный перед ним. Выступление
Янгера по острейшему политическому вопросу без
санкции лидера и даже вопреки его позиции было ша-
гом беспрецедентным. Публично осудив выборы на
коалиционной основе, он заговорил тоном ультима-
тума: или Ллойд Джордж откладывает выборы, или
коалиция распадется, юнионисты выступят само-
стоятельно.
Слово теперь было за Остином. Он имел и фор-
мальное право, и реальную возможность поставить
Янгера на место, разъяснить публично, что его речи
не отражают мнения лидера, наконец, заставить его
уйти в отставку. Но Остин не решился на такой шаг,
ограничившись тем, что заверил Ллойд Джорджа в
своей лояльности. 19 января, выступая в Глазго, он
говорил о заслугах Ллойд Джорджа, о том, что пре-
мьер-министр — самая влиятельная фигура в Европе и
что главной заботой должна быть солидарность между
партиями коалиции. Было продемонстрировано, таким
образом, расхождение между лидером партии и гла-
вой партийной машины, но отсутствие «оргвыводов»
или хотя бы прямого осуждения Янгера обнаружило
и слабость позиции Остина, и его колебания, и, нако-
нец, неспособность на решительные действия.
383
Впрочем, Остин нашел способ немного припугнуть
противников коалиции из числа заднескамеечников.
«Я выступал против всеобщих выборов в ближайшее
время, сказал он, но, если другие противники
этого курса имеют в виду повредить коалиции и за
труднить ее деятельность, я могу изменить свое
мнение» 33 Намек был однозначным: берегитесь,
если будете «бунтовать», мы распустим парламент,
и многие из вас в него не вернутся.
Вряд ли это был удачный шаг. Он еще раз обнару
жил свойственную Остину манеру смотреть свысока
на рядовых членов парламента, а ведь именно от их
симпатий и антипатий зависит в критический момент
судьба лидера партии. И когда спустя девять меся-
цев такой момент наступил, кто знает, сколько участ
ников собрания юнионистской фракции с мстительным
чувством, а то и со злорадством проголосовало против
политики Остина, вынудив его уйти в отставку!
Если угроза Остина кого-нибудь и испугала, то
только не Янгера. После нескольких очередных неудач
коалиции на дополнительных выборах Остин признал,
что «уже нет реальной коалиции», но выразил уверен-
ность. что вполне возможен «альянс, основанный на
временных, но полезных совпадениях взглядов по не
которым крупным политическим вопросам» Янгер же
позволил себе «поправить» лидера, заявив, что в таком
случае это не «альянс», а лишь «сотрудничество» 34
Но даже после этого Остин не потребовал отставки
Янгера. «Юнионистские лидеры, писал недоволь
ный такой слабостью Гарвин, обнаружили свою
беспомощность что было воспринято страной как их
унижение» 35
Гарвин старый друг семьи Чемберленов, почи
татель и биограф Джозефа скорбел по поводу того,
что старший сын его сильного и решительного героя
оказался настолько слабым, что не решается «пода
вить мятеж» и «отвергнуть янгеризм». Но он сам
вольно пли невольно, вскрыл причины такой слабости,
коренящиеся не столько в характере Остина, сколько
значительно глубже: «Те юнионисты, которые не любят
или ненавидят Ллойд Джорджа, представляют неболь-
шой процент голосов, но они контролируют значи
тельно большую долю денег. Взносы в кассы юнио-
нистских ассоциаций падают... Сэр Джордж Янгер счи
тает, что как глава юнионистской машины он должен
бороться за ее местные кассы и центральную казну» Зь
384
Отвергнуть или подавить «янгеризм» в таких обстоя-
тельствах было не так просто: это означало идти про-
тив того класса, к которому принадлежали Чембер-
лены, интересы которого они отстаивали и который,
наконец, выражал свою волю не речами и деклара-
циями, а самым чувствительным образом.
Гораздо меньше мужества требовалось, чтобы
избрать иной путь — создать, пользуясь юнионистским
большинством, свое собственное консервативное пра-
вительство, что даже Гарвин предпочитал унизитель-
ному и беспринципному лавированию между Ллойд
Джорджем и Янгером. «Для мистера Остина Чембер-
лена,— писал он,— было бы лучше... сформировать
чисто консервативное правительство и принять на
себя весь связанный с этим риск» 37. Но Остина и на
это не хватило. Более того, в разгар политического
кризиса он отверг возможность стать премьер-минист-
ром нс в борьбе с Ллойд Джорджем, а сохраняя со-
трудничество с ним.
27 февраля премьер-министр направил ему письмо
с предложением о своей отставке: «Теперешнее полити-
ческое положение требует немедленного решения со
стороны правительства, в противном случае страна бу-
дет ввергнута в безнадежную политическую анар-
хию... Я неоднократно предлагал мистеру Бонар Лоу
выйти в отставку и оказывать лояльную и независимую
поддержку правительству, сформированному одним из
вас... Я советую Вам со всей искренностью принять
это предложение». Предложение можно было принять,
и никто не упрекнул бы Остина в нелояльном поведе-
нии, а внутрипартийный кризис был бы преодолен, и
деньги обильным потоком полились бы в юнионист-
скую кассу, и клан был бы доволен, и отношения с
Невиллом наладились бы, и Остин Чемберлен, сын
Джозефа, стал бы наконец премьер-министром Ве-
ликобритании.
Это был «час решения». Ничто не стояло между
Остином и постом главы правительства, кроме его
нерешительности, боязни риска и, возможно, надежд
на то, что пост этот и так попадет в его руки, только
в более спокойной обстановке. Эти черты личности и
эти расчеты заставили Остина отказаться, а не пре-
словутая «лояльность», в которой историки усмат-
ривают «ключ к его характеру».
В Ирландии договор пока не удавалось привести
в действие из-за развязанной там гражданской войны.
13—1502
385
Безработица, углубившаяся со времени кризиса 1920 г.,
никак не рассасывалась. В Генуе предстояла конфе-
ренция по «умиротворению Европы», где должна была
впервые присутствовать советская делегация. Брать
на себя ответственность за решение всех этих проб-
лем Остин явно боялся, тем более что выборы, сколько
их ни откладывай, все же надвигались, и неудачи каби-
нета Чемберлена, если бы таковой был создан, могли
бы повести к поражению партии. Боялся Остин и того,
что распад коалиции расчистит путь лейбористской
партии, и этот аргумент стал занимать все большее
место в его речах. Юнионисты и национал-либералы,
говорил он,— «два крыла великой конституционной и
прогрессивной партии», вызов которой бросает «так на-
зываемая рабочая партия».
Наконец, Остин не мог быть уверен в том, что ему
удастся после отставки Ллойд Джорджа сформиро-
вать свой кабинет. Даже доброжелательный Гарвин
считал, что «мистер Чемберлен мог бы сформировать
только временное правительство, но оно долго не про-
держится» 38. Среди консервативных лидеров было
по меньшей мере трое потенциальных премьер-ми-
нистров — Бонар Лоу, Керзон, Биркенхед, и их интри-
ги вполне могли стать неодолимым препятствием.
Не полностью потеряны шансы были и у Бальфура.
Пока же Остин постепенно укреплял свои позиции,
так как Ллойд Джордж, часто уезжая на различные
конференции на континенте, оставлял его исполняю-
щим обязанности премьера. Очень проницательное
замечание по этому поводу сделал политический
корреспондент «Нью стэйтсмен» в связи с отъездом
Ллойд Джорджа в Геную: «Вероятно, это верно, что
премьерство уже перешло в другие руки, причем пере-
ход был осуществлен единственным способом, при
котором мистер Чемберлен мог надеяться извлечь из
него пользу». Если бы Ллойд Джордж действительно
ушел со своего поста, возникла бы борьба среди то-
рийских лидеров за его место; «тихо ускользая из
страны в самый критический период года и оставляя
мистера Чемберлена своим заместителем вплоть до
кануна всеобщих выборов, номинальный премьер...
награждает своего коллегу за оказанные услуги» 39.
В чисто эмоциональном плане такое положение
устраивало Остина, слишком привыкшего быть вто-
рым (когда-то — при Бальфуре, теперь — при Ллойд
Джордже), чтобы тяготиться этим статусом, тем более
386
что он приобрел гораздо большую реальную власть,
чем когда-либо. Он стал смелее и интереснее высту-
пать в парламенте и вне его, что также отметила
пресса. Об одной из речей в адрес твердолобых противни-
ков коалиции «Обсервер» писала, что в ней прояви-
лось «абсолютное благородство характера и мораль-
ное мужество... Его вес неуклонно растет...» 40. О дру-
гом выступлении отнюдь не симпатизирующий Ости-
ну «Нью стэйтсмен» писал: «Мистер Чемберлен про-
изнес, вероятно, самую умную и самую остроумную
речь за всю жизнь» 4 .
К лету его престиж в партии и государстве настоль-
ко возрос, что он уже готов был принять требование
«младших министров» (т. е. заместителей министров)
о разрыве с Ллойд Джорджем. Точнее говоря, они
настаивали на ликвидации коалиции и только в виде
компромисса согласились на то, чтобы коалиция была
сохранена, но при премьере-консерваторе. Был, следо-
вательно, момент, когда он полагал, что пост премьера
будет предоставлен именно ему и что он сможет сфор-
мировать правительство. Но он заявил младшим минист-
рам во главе с Эмери, что смену руководства можно
будет осуществить после выборов, а на выборы надо
идти вместе.
С этим младшие министры, выражая мнение и
твердолобых, и многих местных консервативных
ассоциаций, не соглашались. Недовольство Ллойд
Джорджем, ненависть к нему, возмущение его циниз-
мом зашли так далеко, что чисто личный мотив заглу-
шал в сознании многих трезвый политический рас-
чет. Многих — но не всех. Так, заместитель министра
колоний У уд, друг Эмери, все же не поддержал его.
Нет ведь политических расхождений, и «трудно пред-
ставить себе...— писал Ууд,— как юнионистские ли-
деры могут оправдать разрыв с теми, с кем они сотруд-
ничали последние шесть лет» 42.
Негодование, иногда искреннее, иногда искусно
имитированное, вызывала практика продажи наград
и титулов. Люди, разбогатевшие на войне, за деньги,
вносимые в партийную кассу коалиционных либера-
лов (фонд Ллойд Джорджа), легко получали ордена
и даже становились членами палаты лордов. По этому
поводу делались запросы в парламенте, писались гнев-
ные пли ироничные статьи в прессе. Остин не решал-
ся осудить эту практику коррупции, но и промолчать
он как лидер палаты общин не мог. «Я не удовлетво-
рен утверждением, что взносы в партийные фонды
не являются препятствием (для получения наград и
почестей.— Л. К.)» 43. Он отмежевался, и только.
В такой напряженной атмосфере младшие министры
и потребовали официальной встречи с консервативны-
ми членами кабинета. Остин пришел в сопровождении
Бальфура и Биркенхеда, предоставив им отвечать на
жалобы «молодежи». Под свежим впечатлением Эмери
записал в дневнике, что Биркенхед «в поразительно
высокомерном и обидном тоне отчитал их за глупость
и нелояльность» 44. Хотя Бальфур попытался произнести
примирительную речь, ее эффект был испорчен самим
Остином, который ограничился «несколькими пап-
скими (pontifical) фразами» (как иронически записал
Эмери) и призвал к дисциплине 45.
Днем этой встречи, которая произошла 3 августа,
можно условно датировать начало политического кризи-
са, который привел к разрыву коалиции и отставке
кабинета Ллойд Джорджа. События развивались с лихо-
радочной быстротой, у Остина возникали и исчезали ил-
люзии, что все обойдется, но нажим со стороны про-
тивников коалиции усиливался, и дело неизменно шло
к развязке.
У Ллойд Джорджа были причины временами терять
присутствие духа. В конце августа выяснилось, что в
дополнение к другим неудачам во внешней политике
(провал Генуи, обострение отношений с Францией)
надвигается катастрофа на Ближнем Востоке. Стремясь
подавить национально-освободительное движение в
Турции и сохранить английский контроль над проли-
вами Черного моря, установленный в результате победы
над Турцией в войне, Ллойд Джордж всячески поощрял
и направлял греческую агрессию против Турции. Снаб-
жая оружием греческую армию, оказывая ей прямую
поддержку силами британского флота, английское пра-
вительство рассчитывало «изгнать турок из Европы» и,
главное, восстановить власть султана, а с нею — полу-
колониальный режим и обеспечить себе контроль над
проливами как орудие давления на Советскую Россию.,
Но оно явно недооценивало силу турецкой революцион-
ной армии, возглавляемой талантливым полководцем
и государственным деятелем Кемаль-пашой. В начале
сентября 1922 г. кемалисты заняли Смирну (Измир) и
сбросили греческую армию в море. Франция и Италия
поспешили отозвать свои части, расквартированные в
Чанаке, на подступах к проливам. Англия оказалась
388
изолированной, но упрямо продолжала агрессивную
ближневосточную политику, призывая доминионы и
Балканские страны к новой антитурецкой войне.
Остин поддерживал этот авантюристический курс
премьер-министра, едва не втянувший Англию в войну.
Привычно подчиняясь воле Ллойд Джорджа и защищая
его перед парламентом и собственной партией, он, по
всей видимости, не вникал особенно в чанакскую ситуа-
цию и не предполагал, что эти события вдали от Бри-
танских островов послужат последним толчком к развяз-
ке внутриполитического кризиса в Англии. А вообще
ему явно было не до того.
В эти сентябрьские недели Остин вел свою игру,
рассчитанную на «мирный», спокойный переход власти
в его руки. На неофициальном совещании ведущих
министров в Чекерсе, загородной резиденции премьер-
министра, 17 сентября он сообщил, что 80 членов пар-
ламента из числа юнионистов выступают против коа-
лиции в любом виде, а многие другие — за сохранение
коалиции, но без Ллойд Джорджа. Причем Остин ста-
рался, по его словам, «представить настроение против
премьерства Ллойд Джорджа как результат естест-
венного желания большей партии видеть своего лидера
на первом месте и смазывая, хотя не вовсе опуская,
чисто личный аспект». Деликатность? Зачем говорить
в лицо человеку, что его лично презирают или ненави-
дят? Может быть, и это, но вместе с тем в такой форме
прозвучал альтернативный вариант: передача премьер-
ства в руки «лидера большей партии».
Оптимистические прогнозы Биркенхеда и некоторых
других министров только мешали реализации этой аль-
тернативы. Если Остин с помощью Биркенхеда, Бальфу-
ра и других твердых сторонников коалиции сможет
навязать предстоящей через два месяца конференции
юнионистской партии желательное решение, Ллойд
Джорджу незачем спешить с отставкой. Остин нервни-
чал: друзья срывали его план, которым он с ними, ко-
нечно, не делился, но который они не могли не разга-
дать. Заявив, что, если конференция не поддержит его
позицию (сохранение коалиции во главе с Ллойд Джорд
жем), он должен будет уйти с поста лидера партии и его
карьера на этом закончится, Остин попытался и таким,
чисто личным, аргументом повлиять на премьера: если,
дескать, вы не уйдете, я буду лоялен, но смогу на этом
потерять все. «Ллойд Джордж,— записал в этот же день
Остин,— тотчас же сказал, что он не принял бы от меня
389
такой жертвы, если бы такой результат был вероятен».
Если бы! Но ни премьер, ни Биркенхед не верили или
делали вид, что не верят в такую возможность.
Ллойд Джордж уходить не собирался, и Остин, не
отказываясь от замысла «мирного» перехода премьер-
ского поста, внес коррективы в тактику: надо как можно
скорее провести выборы на коалиционной основе, но,
когда Ллойд Джордж обнаружит, что в палате лишь
50—60 коалиционных либералов, он согласится передать
свой пост Остину. Этот план он после совещания в Че-
керсе изложил своим коллегам по руководству партией,
и ими был принят принцип: сначала выборы на коали-
ционной основе, потом — решение вопроса о распреде-
лении постов в новом правительстве.
Между тем тревога из-за ближневосточных событий
нарастала, и только 11 октября было заключено пере-
мирие с кемалистской Турцией на основе отказа Англии
от большинства ее притязаний. Это было жестокое по-
ражение английской внешней политики. В обстановке
всеобщего недовольства правительством нажим со сто-
роны противников коалиции резко усилился, и уже не
только председатель партии Янгер, но и главный парла-
ментский организатор Лесли Уилсон требовал, чтобы
партия шла на выборы самостоятельно. Уилсон присут-
ствовал на заседании консервативных министров, когда
принималось решение в духе требования Остина (пар-
тии коалиции выступают совместно!), выступал против,
но получил поддержку только министра торговли Стен-
ли Болдуина. Тот факт, что Болдуин был единственным
членом кабинета, открыто выступившим против Ллойд
Джорджа и Чемберлена, сделал его, до сих пор мало-
заметного деятеля, одной из ключевых фигур в собы-
тиях 15—19 октября, а затем — в политической исто-
рии Англии межвоенного периода. И все-таки Болдуин
не был пока фигурой такого масштаба, чтобы возгла-
вить бунт против лидера и руководящего ядра партии.
Теперь, сказал он Эмери, все зависит от состояния
здоровья Бонар Лоу! Тут уже речь шла не просто о при-
нятии того или иного политического решения, сколь
бы важным оно ни было, а о смене лидера.
Появление вновь на авансцене Бонар Лоу оконча-
тельно предопределило поражение Остина. Будучи
формально рядовым членом парламента, бывший лидер
отлично понимал, как много значит его голос в дни,
когда престиж правительства и лично Остина падал с
каждым часом. 7 октября он напечатал в «Таймсе»
390
статью, направленную против ближневосточной полити-
ки правительства. Это было по сути и осуждение Ости-
на, который поддерживал линию Ллойд Джорджа, и
весьма своевременное напоминание о себе.
Между тем Уилсон и Янгер потребовали, чтобы
вопрос о том, пойдет ли партия на выборы в составе
коалиции или самостоятельно, решился на партийной
конференции. В противном случае руководители партий-
ной машины угрожали публичным выступлением про-
тив лидера. Все же они согласились на компромиссное
предложение Остина, и на 19 октября было назначено
собрание фракции в закрытом консервативном Карлтон-
клубе.
С чем же идти на это собрание? Для твердолобых,
для Янгера, Уилсона, Болдуина вопрос был ясен: они
решили добиваться немедленного разрыва коалиции.
Этого же хотели и «младшие министры», но Эмери,
стремясь избежать раскола, сделал попытку убедить
Остина принять компромисс, предложенный 17 октября
Бивербруком: обе стороны должны были на собрании
высказаться за то, чтобы выборы проводить совместно
с ллойд-джорджевскими либералами, но затем, когда
будут известны результаты, вновь собрать фракцию и
уже тогда решать, сохранить ли коалицию или форми-
ровать однопартийное (консервативное) правительство.
Остину было нетрудно согласиться, так как это соответ-
ствовало его надежде на «мирный» переход премьерства
к нему после выборов. Он мог и сохранить позу «лояль-
ности», и удовлетворить, хотя бы временно, «мятеж-
ников», и устранить опасность раскола.
Итак, как будто компромисс был достигнут. Но за
кулисная возня продолжалась. Бонар Лоу, которого, как
и в 1911 г., энергично толкал на активные действия
Бивербрук, предупредил Остина накануне собрания,
что выступит против него, если придет в Карлтон-клуб.
Это освобождало Бонар Лоу от обвинения в ударе в
спину, но по сути ничего не меняло. Может быть, Би-
вербрук действительно убедил его вечером 18 октября
уничтожить наброски обращения к избирателям (об
уходе из политической жизни) и письмо, извещающее
об отказе присутствовать на собрании в Карлтон-клу-
бе 46, но кто знает, собирался ли он сам пустить эти
документы в дело! Во всяком случае в тот же вечер
Бонар Лоу, уже решившись и чувствуя себя заранее
победителем, просил одного из министров: «Передайте
Остину и Ф. И. (Биркенхеду.— Л, /<.), чтобы они про-
391
явили выдержку. Неужели вы думаете, что я или Кер-
зон воображаем, будто мы можем управлять стра-
ной с тем типом людей, из которых можно будет со-
здать кабинет после завтрашнего разрыва? Я должен
вернуть Остина и Ф. И. при первом же удобном слу-
чае» 47.
Бонар Лоу, конечно, не мог не знать о достигнутом
компромиссе (хотя бы от того же Бивербрука), но
мысленно уже формировал свой кабинет. Впрочем, и
Остин не сохранил верность договоренности под нажи-
мом Биркенхеда и Бальфура. Старый тори, носитель
традиций политики XIX в., Бальфур слишком пона-
деялся на обычай подчиняться лидеру и поэтому рас-
считывал на успех. Биркенхед как наиболее близкий
к Ллойд Джорджу человек среди консерваторов вообще
не хотел ставить под сомнение сохранение коалиции и
после выборов. И Остин подчинился.
Встреченный чисто формальными аплодисментами,
Остин повторил свои аргументы в пользу коалиции:
опасность социализма (т. е.— в его трактовке — прихода
к власти лейбористов) может быть предотвращена толь-
ко единством старых партий. Резолюция, внесенная
одним из заднескамеечников, гласила: «Консерватив-
ная партия, будучи готовой к сотрудничеству с либе-
ралами, должна бороться на выборах как независимая
партия — со своим лидером и своей программой».
Болдуин, Лесли Уилсон и, главное, Бонар Лоу, которому
была устроена овация, энергично поддержали резолю-
цию, и она прошла большинством в 187 голосов против
87. «В мистере Бонар Лоу они (тори.— Л. Я.) имели
резервного лидера,— писал солидный журнал «Контем-
порери ревью»,— который в течение года находился
в своеобразном карантине от коалиции, и его появление
как раз вовремя, чтобы провозгласить новый порядок,
было именно тем, что требовалось, чтобы скрыть ее
(коалиции) следы» 48. Остину оставалось лишь «коротко
поблагодарить фракцию за поддержку и дружбу» 49,
что прозвучало скорее иронично, чем торжественно, и —
подать в отставку.
Коалиционное правительство пало, таким образом, не
в результате поражения в парламенте или на выбо-
рах. Его свергли — через свою политическую агентуру в
местных консервативных ассоциациях и в руководстве
юнионистской партии — те самые господствующие
классы Великобритании, интересы которых оно искус-
но отстаивало и отстояло в трудные послевоенные годы.
392
Политическое маневрирование руководства коалиции ка-
залось уже ненужным, излишним в условиях временного
спада рабочего движения и некоторой стабилизации
в международных отношениях. Лидеры коалиции по-
грязли в политиканстве, интригах, беспринципности,
что вызывало недовольство в демократических слоях
общества.
Неспособность Остина на решительные действия,
упрямое нежелание менять раз избранный курс, интуи-
тивное стремление сохранить с таким трудом и с та-
кими жертвами созданный образ лояльного джентльме-
на, элитарное пренебрежение позицией рядовых парла-
ментариев и вообще всех нижестоящих, недооценка роли
партийного аппарата, наконец, неумение противостоять
влиянию более сильных личностей — Ллойд Джорджа
и Биркенхеда — все это облегчало задачу его против-
ников: Янгера, Уилсона, Болдуина, Бивербрука, Бо-
нар Лоу. Но главное заключалось в том, что они дей-
ствовали в соответствии с волей «большого бизнеса»,
а Остин пытался идти против течения, видя в коалиции
единственное спасение от «социалистической опасно-
сти». И надо признать, что классовое чутье крупной бур-
жуазии и тех серых, посредственных, неопытных людей,
которые вышли на авансцену в борьбе против коалиции,
подсказало им более верный путь укрепления социаль-
ной стабильности — возвращение к однопартийному
правительству и в перспективе — к проверенной столе-
тиями и вполне оправдавшей себя двухпартийной систе-
ме. Они тоже, конечно, побаивались прихода к власти
лейбористов, но рассчитывали (как вскоре выяснилось,
вполне обоснованно) на победу консервативной партии
на предстоящих выборах.
Пока же Бонар Лоу, избранный лидером партии,
формировал правительство, а Остин, Биркенхед и другие
ведущие министры прежнего кабинета оказались «вне
игры». Это было сокрушительное поражение, падение
с заоблачных высот лидера партии и заместителя
премьера на неуютную твердь заднескамеечника. Поло-
жение формально было таким же, как в 1917 г. после
отставки с поста министра по делам Индии. Но по сути
на этот раз падать было гораздо больнее, потому что,
во-первых, приходилось лететь с большей высоты, и,
во-вторых, Остин стал на пять лет старше! И его охва-
тывали мрачные раздумья: «Чем больше я думаю (а я
думаю очень много), тем меньше перспектив я вижу для
себя в политике. Если когда-нибудь произойдут благо-
393
приятные перемены, я буду слишком стар, чтобы взва-
лить на себя бремя лидерства».
Все эти горькие чувства и раздумья усугублялись
еще одним — особым и деликатным — обстоятельст-
вом. Те самые события, которые привели к падению
Остина, вознесли, хотя пока еще не так высоко, Не-
вилла. Пришло время, когда он смог пожать плоды
своей безусловной враждебности к Ллойд Джорджу, хотя
он и не принимал участия в движении против коалиции.
В самые напряженные недели кризиса он вообще отсут-
ствовал, совершая с семьей поездку по Канаде. Можно
предположить, что братья сознательно пошли на такой
шаг, чтобы не создавать лишних затруднений. В самом
деле, если бы Невилл был в Лондоне, как он должен был
повести себя на собрании в Карлтон-клубе?
По договоренности между ними Остин закодирован-
ной телеграммой («Артур выздоравливает») вызвал Не-
вилла, когда было принято решение о выборах, но он
прибыл только 30 октября, когда кризис был позади и
Бонар Лоу завершал формирование кабинета.
Как и следовало ожидать, ему пришлось довольст-
воваться людьми второстепенными как по положению
в партии, так и по способностям. Из видных государст-
венных деятелей только лорд Керзон, уклонившийся
в решающие дни от поддержки какой-либо из враждеб-
ных сторон, сохранил возможность войти в новое пра-
вительство и получил портфель министра иностранных
дел. Канцлером казначейства стал Болдуин, которому
решительная позиция в дни кризиса принесла наиболь-
шие дивиденды. К министерским постам прорвались и
некоторые бывшие «младшие министры», среди них
Эмери (лорд Адмиралтейства) и У уд (министр просвеще-
ния). В целом же это было правительство посредствен-
ностей, и именно так оно было оценено не только оби-
женными бывшими министрами, но и общественно-
стью.
Неудивительно, что в таком правительстве легко на-
шлось место и для Невилла. «Я заранее попросил Бонар
Лоу,— рассказывает Эмери,— оставить место в прави-
тельстве для Невилла Чемберлена, который был в это
время в пути из Канады. Я имел высокое мнение о его
способностях... и как старый друг знал его взгляды о
Ллойд Джордже и о политике коалиции» 50. Невиллу
был предложен скромный пост министра связи, с кото-
рого начинали министерскую карьеру многие госу-
дарственные деятели, в том числе и Остин.
394
Получив через Эмери приглашение, он отправился
к Остину. По его версии разговора, Остин «принял этот
план очень плохо», тогда Невилл заявил, что может от-
казаться и бросить политическую деятельность. «Для
меня важнее наши личные отношения, чем политика».
Этой жертвы Остин не мог принять и согласился51.
В рассказе же Остина есть очень примечательный
момент: «Я не был удивлен решением Невилла, но оно
причинило мне ужасную боль». Что означает в таком
контексте слово «решение», если Невилл пришел сове-
товаться, получить санкцию, добиваться согласия?
Решение было принято, даже по рассказу Остина,
после нелегкой беседы с ним. Видимо, применяя это
слово, Остин вольно или невольно выдал свое убеж-
дение, что Невилл пришел с готовым решением, а все
остальное было лишь следованием «правилам игры».
Да и в самом деле, мог ли Невилл ожидать, что его
предложение уйти из политики будет принято Остином?
Это был по существу ультиматум, который, зная брата,
Невилл мог предъявить без всякого риска. И напрасно
Остин прочувствованно написал на следующий день:
«Я узнал всю глубину его привязанности». И уж совсем
лицемерно звучит следующее утверждение: «Мы оба
больше заботились друг о друге, чем о чем-либо, что
может принести политика».
Остин в течение нескольких лет поддерживал и за-
щищал от нападок Ллойд Джорджа, которого Невилл
считал своим врагом. Невилл вступал в правительство
Бонар Лоу, в котором теперь Остин видел своего злей-
шего врага. И все это делалось, конечно, не ради «заботы
друг о друге», а именно ради того, «что может принести
политика», при полном и взаимном пренебрежении
интересами и чувствами друг друга.
Роли переменились: заднескамеечник Невилл стал
членом правительства, миновав, подобно отцу (но не
Остину!), положение «младшего министра», а член ка-
бинета, заместитель премьера, лидер партии Остин вер-
нулся к статусу заднескамеечника, в котором он, если
не считать нескольких месяцев в 1917—1918 гг., уже
не находился почти 30 лет.
ГЛАВА 13
БРАТЬЯ МЕНЯЮТСЯ РОЛЯМИ
«СУДЬБА РАЗДЕЛИЛА...»
Разлад в руководстве консервативной партии
не привел к расколу, как это случилось с
либеральной партией в 1916 г. Коалицион-
ные либералы Ллойд Джорджа и «незави-
симые» либералы Асквита лишь формально
разошлись из-за отношения к коалиции. По
существу же между ними были расхождения более
принципиального характера: если сторонники Ллойд
Джорджа ориентировались на дальнейшее развитие
государственно-монополистического регулирования, то
сторонники Асквита придерживались гладстонианской
традиции, хотя и с некоторыми ограничениями.
Иное дело — ссора в верхах консервативной пар-
тии. У группы лидеров во главе с Остином Чемберле-
ном, Биркенхедом и Бальфуром, желавшей сохранить
коалицию, не было никаких программных расхожде-
ний с Бонар Лоу и той «второй сборной» (по выра-
жению Черчилля), которая теперь оказалась во главе
партии и государства. Поэтому с самого начала кон-
фликта в верхах было ясно, что вскоре наступит при-
мирение.
Намек на это содержался уже в резолюции, при-
нятой «полным партийным собранием», т. е. собрани-
ем консерваторов — членов обеих палат парламента и
утвержденных кандидатов, 23 октября 1922 г.— всего
через несколько дней после отставки Остина. На этом
собрании лидером партии был избран Бонар Лоу, уже
формировавший свое правительство. Но здесь же пред-
седатель собрания лорд Керзон выразил благодарность
Остину за его деятельность на посту лидера, и эту
резолюцию поддержал Болдуин *. В этой процедуре
проявилась не только дань традиции и типичное для
господствующих классов «острова фарисеев» лицеме-
рие; Керзон и Болдуин как ведущие министры нового
правительства давали понять своей резолюцией, что
путь к примирению открыт. Да и пресса не склонна
была придавать слишком серьезное значение верхушеч-
ному конфликту. «Экономист» выражал уверенность,
что «мистер Остин Чемберлен и его преданные после-
396
дователи будут тихо и незаметно возвращены в кон-
сервативный загон» 2.
Прогноз этот вскоре полностью подтвердился, хотя
для этого потребовалось преодолеть некоторые препят-
ствия преимущественно психологического характера.
Остин, не без основания возмущенный поведением Бо-
нар Лоу, неоднократно говорил и писал друзьям, что
никогда не будет «служить» под руководством нынеш-
него премьер-министра, и даже уверял, что, «если бы
Невилл не вошел в это правительство», он «свергнул
бы его через шесть месяцев». Вряд ли это было в его
силах, если учесть, что парламентские выборы, прове-
денные в ноябре 1922 г., тотчас после распада коали-
ции, принесли консервативной партии прочное боль-
шинство— 346 мест из 615. Лидер партии, одержав-
шей убедительную победу над всеми прочими пар-
тиями, вместе взятыми (269 мест), мог чувствовать
себя вполне прочно.
Во время выборов сам Остин и большинство его
сторонников держались достаточно лояльно. Один толь-
ко Биркенхед, не считаясь с партийной солидарно-
стью, резко критиковал лидеров и даже в некоторых
избирательных округах произносил речи в пользу кан-
дидатов от коалиционных либералов и против тех то-
рийских кандидатов, которые выступили за разрыв
коалиции 3. Но он был известен как ближайший сорат-
ник Остина, и поэтому ненависть, порожденная его
поведением в торийских кругах, частично распростра-
нялась на последнего.
Успех консерваторов и дальнейшее ослабление рас-
колотой либеральной партии (всего 60 мест у сторон-
ников Асквита и 52 — у либералов, шедших за Ллойд
Джорджем) практически сняли вопрос о коалиции, и
группа Чемберлена благоразумно не поднимала его
больше, во всяком случае в качестве конкретного ло-
зунга для своих немногочисленных сторонников. Но
как публично, так и в частных беседах и письмах
Остин акцентировал внимание на возросшей опасно-
сти слева, со стороны лейбористской партии, влияние
которой быстро возрастало. Она получила 141 место
в палате общин и, что еще важнее, свыше 4 млн голо-
сов, всего на 1 250 тыс. меньше, чем консерваторы.
В этом проявилось несовершенство английской избира-
тельной системы, при которой, как писал «Экономист»,
«огромное правительственное большинство в палате
общин было избрано меньшинством избирателей» 4.
397
Анализируя итоги выборов, Остин склонен был даже
преувеличить масштабы нависшей над господствую-
щим классом опасности. На обеде, данном в его честь
группой сторонников, он говорил: «Возникло то, что
некоторые называют «классовым самосознанием», но
что я бы назвал классовым предрассудком, который
является чем-то новым в нашей политической жиз-
ни... Это такая угроза для государства, с которой нам
никогда не приходилось сталкиваться, угроза, которая
потрясла самые основы других государств и может
подорвать наше древнее государство...»
«Классовый предрассудок» самого Остина настоль-
ко прочно засел в его сознании и подсознании, что
он — при всем своем политическом опыте — не сумел
разглядеть подлинное лицо лейбористской верхушки,
которая, конечно, спасала, а не разрушала буржуаз-
ное государство и буржуазное господство. Он по-
прежнему видел панацею в единстве сторонников «по-
рядка», однако недвусмысленно дал понять Ллойд
Джорджу, что не будет поддерживать его идею созда-
ния «партии центра». Логики в таком решении, ко-
нечно, не было. Скорее здесь действовали факторы
сугубо эмоционального характера: уж очень болезнен-
ный удар был нанесен Остину из недр его собствен-
ной партии за склонность к сотрудничеству с Ллойд
Джорджем, чтобы еще раз рисковать. Казалось бы,
отставному лидеру и министру, рядовому заднеска-
меечнику нечего было терять. Но в том-то и дело, что
терять было что...
Несмотря на постоянные уверения, что он охотно
ушел бы из парламента, на пессимистические прогно-
зы по поводу своей карьеры, Остин явно ориентиро-
вался на ее возобновление. Уйдя в отставку в 1917 г.,
он на время отошел от дел, много читал, отдыхал,
в какой-то мере погрузился в частную жизнь. Теперь
же он ни на один день не упускал из-под контроля
все, что делалось правительством (и в правительстве)
Бонар Лоу, тем более что помимо официальных источ-
ников информации он получал ее из первых рук —
от Невилла.
А Невилл впервые занимал в партийной и государ-
ственной иерархии, по крайней мере формально, бо-
лее высокое положение, чем его старший брат. Он,
правда, не входил в кабинет, так как пост министра
связи был самым незначительным из министерских
постов, но было очевидно, что это лишь стартовая
398
площадка. Действительно, уже в январе 1923 г. Бонар
Лоу дал понять, что хочет видеть его в составе каби-
нета, и даже указал конкретно пост, о котором может
идти речь,— пост министра здравоохранения. В ком-
петенцию этого ведомства входила значительная часть
всех социальных вопросов, которыми предстояло за-
няться правительству. В этой области могли приго-
диться опыт управления, приобретенный в Бирминге-
ме, знания, накопленные в те годы, когда Невилл по
горло погрузился в рутину деятельности парламент-
ских комитетов, наконец, сама принадлежность к ди-
настии Чемберленов, основатель которой сделал себе
имя в качестве сторонника социальных реформ. Соб-
ственно, несмотря на свой пост, далекий от социаль-
ных проблем, Невилл уже был занят наиболее акту-
альной из них в качестве члена правительственного
комитета по жилищному вопросу. Вряд ли можно было
найти более подходящую кандидатуру с точки зрения
компетентности.
Важнее, впрочем, были иные соображения. Сущест-
вование группы «диссидентов» с громкими именами,
огромным политическим опытом, широкими связями
представляло опасность для правительства и лично
для Бонар Лоу, тем более что все еще не исчезла
вероятность ее объединения с Ллойд Джорджем и Чер-
чиллем для создания партии центра. Включение Не-
вилла в состав кабинета было одновременно и паль-
мовой ветвью, протянутой Остину, и шелковой уздой,
связывающей ему руки: не станет же он открыто бо-
роться за свержение правительства, в котором такое
видное положение занимает его брат.
Остин очень не хотел, чтобы Невилл занял этот
пост. «Я надеюсь,— писал он,— что Невилл не будет
вынужден принять министерство здравоохранения
и место в кабинете, так как я думаю, что в его соб-
ственных интересах ему лучше было бы быть вне его».
Что может означать эта фраза, если не убеждение в
том, что правительство проводит такую политику,
которая обернется катастрофой для престижа и поли-
тических позиций всех его членов? Остин действи-
тельно резко осуждал прежде всего внешнюю полити-
ку Бонар Лоу и Керзона. Под их руководством англий-
ская дипломатия вела двойную игру в связи с фран-
цузской оккупацией Рурского бассейна, начавшейся в
январе 1923 г. Чемберлен считал, что решительная
позиция Великобритании могла бы предок чатить
399
это крайнее обострение франко-германских отноше-
ний, мешавшее «умиротворению» капиталистической
Европы. «Я благодарю судьбу,— писал он,— за то, что
не несу ответственности за рурскую операцию, и меня
не восхищает политика Бонара там...» Невилл же, вой-
дя в состав кабинета, неизбежно становился ответст-
венным за всю его политику.
Не следовало Невиллу, по мнению старшего бра-
та, связывать себя и с экономической политикой
правительства. В предвыборном манифесте Бонар
Лоу в йоябре 1922 г. содержалось обязательство не
вводить протекционистские тарифы, не обратившись
по этому вопросу вновь к избирателям: «Этот парла-
мент не будет производить каких-либо фундаменталь-
ных изменений в фискальной системе» 5. Вскоре по-
сле выборов стоявший на традиционных фритредер-
ских позициях «Экономист» писал: «От дальнейших
попыток обложить нас тарифами мы гарантированы
недвусмысленным словом премьер-министра». Одна-
ко еженедельник выражал недовольство тем, что эта га-
рантия касается лишь новых тарифов: «Мы не можем
надеяться, что консервативное правительство осво-
бодит нас от Акта о защите промышленности или от
тех прочих следов протекционизма, которые остались
от его предшественников» 6.
Давление в пользу отмены протекционистских мер
и вообще государственного вмешательства в экономи-
ку оказывала на правительство и парламентская фрак-
ция, и пресса, и, что особенно важно, Федерация бри-
танской промышленности, которая в меморандуме
премьер-министру настаивала на «устранении многих
трудностей и препятствий, в настоящее время задер-
живающих деловое оживление» 7. В частности, выдви-
галось требование существенного снижения подоходно-
го налога и ликвидации налога на корпорации. Вопрос
выходил далеко за пределы собственно тарифной про-
блемы. Речь по существу шла о проблемах государст-
венно-монополистического регулирования, вставших в
этот период перед всеми империалистическими держа-
вами, о демонтаже созданных во время войны меха-
низмов регулирования.
Борьба вокруг этих проблем в то время еще не
приобрела особой остроты, но Остина не могла не бес-
покоить чрезмерная уступчивость Бонар Лоу, его
намерения отказаться от курса, которого придержива-
лась коалиция и ее ведущая сила — консерваторы.
400
Мало того, что он взял обязательство не вводить но-
вых тарифов, он вообще высказался за то, чтобы
«нация... занялась своими делами с минимумом вмеша-
8	°
тельства» , а эта установка действительно расходи
лась с той ориентацией на активную роль государст-
ва, которую и Остин, и Невилл восприняли еще от
отца.
Но сколь бы ни были важны эти соображения про-
тив вхождения Невилла в кабинет, должны были быть
и другие, говорившие в пользу иного решения. Шутка
ли — стать членом кабинета, войти в самый узкий
круг высших партийных лидеров и сделать это всего
через неполные пять лет после прихода в парламент!
В сугубо апологетической биографии Невилла, выпу-
щенной в момент, когда он находился на самом пике
своей карьеры, содержались такие сопоставления:
«Путь к передней скамье занял у мистера Ллойд
Джорджа 18 лет, у мистера Уинстона Черчилля —
8 лет, у мистера Болдуина — 14. Двое из этих людей
безусловно, а один из них вероятно обладает больши-
ми способностями, чем мистер Чемберлен, лучше воо-
ружены почти во всех искусствах, которые приносят
популярность среди избирателей и обеспечивают вни-
мание палаты. Однако Невилл Чемберлен достиг перед-
ней скамьи меньше чем за пять лет» 9. Это был не-
сомненный политический успех.
Трудно сказать, был ли Остин искренен до конца
в своих раздумьях. Быть может, он, даже не отдавая
себе в этом отчета, выискивал аргументы для обосно-
вания уже принятой на чисто эмоциональной основе
точки зрения. В самом деле, ему, рядовому парламен-
тарию, оказавшемуся в этом положении по вине Бонар
Лоу (так во всяком случае он считал, не признаваясь
даже себе в собственном тактическом просчете), не
просто было принять новую ситуацию, когда брат ста-
новился одним из ближайших сотрудников именно
этого человека. Братья теперь менялись ролями: еще
совсем недавно Остин был сотрудником Ллойд Джорд-
жа, которого Невилл считал виновником своего паде-
ния.
Впрочем, вряд ли в этой ситуации мнение Остина
было так важно. Невилл явно намеревался не упус-
кать свой шанс, а отсутствие в кабинете Бонар Лоу
выдающихся политических деятелей, преобладание
людей с «интеллектом второго сорта», как без стесне-
ния говорил Биркенхед, лишь укрепляло его реши-
401
мость. И надо признать, что как с точки зрения соб-
ственной карьеры, так и для самого Остина его реше-
ние было более верным, чем невысказанный совет
старшего брата. С марта 1923 г., когда Невилл стал
министром здравоохранения и членом кабинета, на-
чинается новая страница его биографии. Отныне он
шел вверх, и только вверх, пока не достиг такой вы-
соты, падение с которой было особенно болезненным
и, как оказалось, смертельным.
Невилл Чемберлен был сторонником умеренных
социальных реформ, активным носителем идей консер-
вативного реформизма — наиболее ограниченной раз-
новидности буржуазного реформизма. Либеральный
и близкий к нему праволейбористский реформизм
стремились к сохранению капиталистической системы
преимущественно путем создания различных государ-
ственных социальных служб, расширения системы
страхования, некоторого перераспределения налоговых
тягот в пользу трудящихся. Консервативный же ре-
формизм ориентировался на укрепление социальной
стабильности при помощи государственных мер, на-
правленных на оживление экономики, помощь частному
капиталу, что в конечном счете должно сказаться на
положении масс. Если же консервативные реформа-
торы шли на меры прямой государственной помощи
беднейшим слоям населения, то им придавался су-
губо патерналистский и филантропический характер.
Именно такого типа реформы и проводил Чемберлен
в период от 1923 до 1939 г., и историк социальной
политики в Англии Б. Дж. Бентли правильно конста-
тирует, что «он должен нести всю тяжесть ответст-
венности за то, что допустил, чтобы страна осталась
таким же безрадостным местом для миллионов граж-
дан, какой она была» 10. Но за эти реформы Невилл
боролся энергично и настойчиво, встречая нередко
оппозицию не только слева, но и со стороны твердо-
лобых тори — коллег по кабинету.
Ситуация в момент принятия Невиллом поста ми-
нистра здравоохранения была такова, что он мог ста-
вить условия, и Бонар Лоу пошел на беспрецедентный
шаг, включив их в официальное сообщение о новом
назначении. Во время войны был установлен государ-
ственный контроль над размерами квартирной платы.
В условиях «нормализации» экономических отноше-
ний, т. е. ослабления государственного вмешательства,
Бонар Лоу склонен был отменить какие-либо ограни-
402
чения, что было, разумеется, в интересах домовла-
дельцев и собственников земли, на которой стояли
«доходные дома». Невилл же потребовал отказаться
от этого намерения, с тем чтобы в руках государства
(а практически его ведомства) сохранился контроль
над отношениями между домовладельцами и арендато-
рами квартир либо индивидуальных домов. Вместе с
тем он получил санкцию на подготовку законопроекта
о жилищном строительстве.
Таким образом, Невилл сразу выступил в роли сто-
ронника социальных реформ, в известной степени про-
тивостоящего реакционным тенденциям крайне правого
крыла правительства. Тот факт, что он делал упор
на решение жилищной проблемы, не мог не вызвать
симпатию в «стране трущоб», тем более что лейбо-
ристская партия еще во время выборов 1922 г. выдви-
нула идею разработки «Национального плана жилищ-
ного строительства» 11. Он не преувеличивал, когда
писал сестрам, что «встретил замечательный прием
со всех сторон палаты» и что «сразу установил хоро-
шие отношения с лейбористскими членами парла-
мента».
Законопроект о жилищном строительстве, который
уже в апреле прошел второе чтение, в известной мере
способствовал строительству новых домов. Вместе с
тем он представлял собой существенную уступку
частному капиталу и в этом смысле, как и в плане
социальной характеристики тех слоев, которые преиму-
щественно воспользовались его результатами, может
рассматриваться как типичное проявление консер-
вативного реформизма вообще и типичная «чемберле-
новская» реформа в частности.
Поскольку частные фирмы заявили, что они не ста-
нут строить новые дома, пока существуют ограниче-
ния в арендной плате, так как в этих условиях они
не получают прибыли, Чемберлен предусмотрел еже-
годную субсидию в размере 6 ф. ст. на протяжении
20 лет за каждый новый дом при условии, что он
будет достаточно дешевым. Появилось понятие «дом
без гостиной» (non-parlour house), т. е. дом, состоя-
щий только из спальни и кухни. В связи с этим рабо-
чая печать и леволейбористские члены парламента
обвинили Чемберлена в стремлении увековечить жал-
кий уровень жизни рабочих и подчеркнуть их низкий
социальный статус. Произошло несколько бурных сцен
в палате общин, закончившихся даже временным за-
403
прещением «нарушителям порядка» посещать заседа-
ния парламента. С этого времени возникла неуклон-
но нараставшая впоследствии враждебность сначала
левых лейбористов, а затем и большинства фракции
к Чемберлену.
После одной из таких сцен Невилл записал в днев-
нике: «Хотя я никогда не кричу на леволейбористских
членов парламента и не оскорбляю их, я не могу
понять психологию некоторых из наших людей, ко-
торые... пробуют убеждать их... По-моему, это слю-
нявая сентиментальность». Подобный ход мыслей чрез-
вычайно характерен для Невилла, который и сам мог
быть «слюнявосентиментальным», когда что-либо
затрагивало его лично, но в политике и в бизнесе всегда
был сух, рационален, сдержан. «Он всегда был холод-
ным, отчужденным, отделенным от всех, каким-то вы-
сокомерным, снисходительным в манере поведения»,—
вспоминает Суинтон. «Всегда казалось, что у него
вместо сердца — камень»,— утверждал Бальфур, а
один из лейбористских членов парламента заявил:
«Если вы разрежете этих Чемберленов пополам, не
появится ни капли крови» 12. Остин жаловался в письме
к сестре: «Манеры Невилла замораживают людей...
Все его уважают, но у него нет друзей» 13.
Все эти характеристики отражают не только суж-
дения отдельных лиц, но и тот «образ» Невилла, ко-
торый в это время начал складываться в английском
общественном мнении. Но в дискуссии по биллю о жи-
лищном строительстве, как и в самом билле, прояви-
лись и другие стороны личности Невилла Чемберлена,
его взглядов и симпатий. Как реформист, он, конечно,
хотел улучшить положение рабочих, в частности
устранить наиболее вопиющие, бросающиеся в глаза
бедствия — скученность в трущобах, антисанитарию,
отсутствие «домашнего очага» у самых обездоленных
«низов» рабочего класса. Наилучшим образом этого
можно было бы достичь путем строительства государ-
ственных или муниципальных домов.
Но такой путь был неприемлем для Чемберлена.
Правда, шестифунтовая субсидия предлагалась и
местным органам власти, желающим строить дома, но
лишь в том случае, если в данном населенном пунк-
те частный капитал не сделает заявки на строитель-
ство. Приоритет, таким образом, отдавался частным
фирмам. Как удачно заметил английский историк
Тэйлор, Чемберлен стремился, «как добрый консерва-
404
тор, показать, что частные предприниматели спра-
вятся с задачей лучше, чем местные власти» 14. Уже
через полгода выяснилось, что 2/з субсидий по новому
закону было предоставлено частному капиталу и лишь
1 /з — муниципальным органам. От отцовского «муни-
ципального социализма» не осталось и следа!
Домов, построенных в соответствии с законом, все
равно не хватало, поэтому арендная плата была слиш-
ком велика, чтобы их могли арендовать рабочие. Еще
меньше шансов было на то, что сколько-нибудь значи-
тельный контингент рабочих сможет купить эти дома.
Субсидии капиталистам выплачивались, а ограниче-
ния в размерах арендной платы частично были отме-
нены, частично обходились домовладельцами. В итоге
«закон Чемберлена,— признает Тэйлор,— принес поль-
зу мелкой буржуазии, а не промышленным рабочим» ь.
Впрочем, с точки зрения расширения электората
консервативной партии и это было неплохо. За изби-
рателей из мелкобуржуазной среды, которые до вой-
ны отдавали свои голоса преимущественно либераль-
ной партии, шла теперь борьба между консерваторами
и лейбористами. Законом о жилищном строительстве
1923 г. Чемберлен, может быть и не задумываясь об
этом, положил начало укреплению позиций тори в не-
пролетарских слоях городского населения, что не про-
шло бесследно для положения консервативной партии
в межвоенный и даже послевоенный период.
Между консервативно-реформистской политикой
Чемберлена и его личными качествами существовала
несомненная связь. Его высокомерие было, конечно,
чертой характера, но оно влияло и на взгляды по ко-
ренным социальным вопросам эпохи. Надо идти на
уступки массам, рабочему классу, но заботу о его бла-
госостоянии должны проявлять «верхи», образованные
и гуманные люди из элиты. Сам же рабочий класс и
его лейбористские представители не обладают ни опы-
том, ни практичностью, ни пониманием финансовых
и социальных проблем. Это убеждение в свою оче-
редь питало и пренебрежительное отношение к лейбо-
ристским парламентариям, а затем и плохо скрывае-
мую ненависть к ним. Не удивительно, что даже его
старший (по положению в партии, а не по возрасту;
они были почти ровесниками) коллега Стенли Болдуин
упрекал его за то, что он в отношениях с лейбори-
стами — членами парламента забывает, что «имеет
дело с джентльменами»; его тон создает впечатление,
405
говорил Болдуин, что «он смотрит на них как на нечто
грязное» 16.
Именно весной 1923 г. Невиллу Чемберлену при-
шлось впервые тесно сотрудничать с Болдуином как
министром финансов, с которым необходимо было со-
гласовывать все законопроекты, требовавшие ассигно-
ваний. Началось сближение между двумя государствен-
ными деятелями, которые и раньше испытывали вза-
имную симпатию на основе неприязни к коалиции и в
еще большей мере — к Ллойд Джорджу. Но теперь
их сотрудничество имело далеко идущие последствия,
поскольку Болдуин стал вскоре премьер-министром,
а Невилл постепенно приобрел положение второго чело-
века в партии и государстве, так что период с 1923
до 1939 г. английские историки нередко именуют
«эрой Болдуина», а иногда—«эрой Болдуина — Чем-
берлена».
В характерах этих людей было мало общего.
«Они,— пишет Тэйлор,— были скорее товарищами по
общему ярму, чем компаньонами, мало чем связанными,
кроме нелюбви к Ллойд Джорджу. Чемберлен был
более жестким человеком, чем Болдуин, более нетер-
пимым... Он шел на обострение отношений, в то время
как Болдуин предпочитал примирительный тон» 17.
Все это так, но помимо характеров есть немало фак-
торов, влияющих на взаимоотношения политических
деятелей. Как и Чемберлен, Болдуин был крупным
предпринимателем. Он наследовал процветающую ме-
таллургическую фирму, в делах которой — после ари-
стократической школы в Хэрроу и Кембриджа — ак-
тивно участвовал на протяжении двадцати лет еще при
жизни отца, а с 1908 г.— в качестве хозяина. Точно
так же по наследству он получил и место в парла-
менте от отцовского избирательного округа и лишь в
1917 г., когда вошел в правительство, устранился от
непосредственного руководства фирмой. Его жизненный
путь был, конечно, более гладким, чем у Невилла, и в
этом, вероятно, кроется одна из причин его большей
терпимости и коммуникабельности.
Но и Болдуин, и Чемберлен были капиталистами,
промышленниками, которые принесли в среду лидеров
консервативной партии совсем иной жизненный опыт,
иные знания и, что особенно важно, иные идеалы и
ценности, чем те, которыми руководствовалась тради-
ционная торийская элита, эти аристократические кла-
ны, издавна задававшие тон в верхах партии. Вслед
406
за Бонар Лоу, в команде которого в качестве личного
секретаря Болдуин начинал свою карьеру, он стал в
1923 г. вторым консервативным премьер-министром,
пришедшим из «высшего среднего класса», как в Анг-
лии называли крупную буржуазию; а через 14 лет
Невилл Чемберлен стал третьим.
Что знала аристократия, все еще преобладавшая
в партийной элите, о рабочем классе, об отношениях
в промышленности, о проблемах безработицы, заработ-
ной платы, отношениях с тред-юнионами?! А ведь
именно эти проблемы стали решающими для судеб
господствующего класса Великобритании, и подход к
ним у Болдуина и Чемберлена был если не идентич-
ным, то весьма близким. Болдуин еще в отцовской фир-
ме наблюдал такой же тип отношений с рабочими,
который преобладал в фирме «Чемберлен и Неттл-
фолд» при Джозефе Чемберлене. «Под руководством
Альфреда Болдуина (отец Стенли.— Л. К.) предприя-
тие быстро развивалось, но оно не утратило своего
интимного семейного характера,— пишет первый биог-
раф Болдуина.— Предприниматель знал всех своих
рабочих по именам и проявлял личный интерес не
только к их работе, но и к их домашней жизни. Аль-
фред Болдуин был образцовым предпринимателем и
пользовался уважением и во многих случаях сердеч-
ной дружбой со стороны тех, кто у него работал. Ему
удалось сохранить за весь длительный период промыш-
ленных беспорядков нерушимый мир и процветание» 18.
Стремление к социальному миру, к «человеческим
отношениям» на производстве, воспринятое не в виде
абстрактной доктрины, а на уровне повседневной прак-
тики, к тому же сдобренное патерналистским подхо-
дом к «своим» рабочим, было характерно для обоих
бизнесменов, взобравшихся на верхний этаж консер-
вативной иерархии. Были, конечно, и тут различия:
Чемберлен в гораздо большей степени ориентировался
на социальные реформы, на государственные меры,
чем Болдуин. Но между патернализмом на уровне
предприятия и на уровне государства, при всех сущест-
венных особенностях каждого из них, было много обще-
го: прежде всего ориентация на помощь «слабым сим»
со стороны сильных, и мудрых, и гуманных.
Таковы были главные нити — социальные и в изве-
стной мере мировоззренческие, скреплявшие деловое
сотрудничество Болдуина и Чемберлена. Впрочем, и в
чисто психологическом плане у этих людей была общая
407
черта, хотя и имевшая различное происхождение.
У Невилла были свои причины не любить людей быст-
рой реакции, смелых решений, не говоря уже о свет-
ском блеске и остроумии. Все это было ему недоступ-
но, вызывало зависть и раздражение, порождало вся-
ческие комплексы, сказывавшиеся на отношении к
Ллойд Джорджу, Черчиллю и даже к Остину, у кото-
рого из всех этих качеств была лишь светская непри-
нужденность.
Болдуин так же отрицательно, хотя и не столь
болезненно реагировал на людей, обладающих острым
умом. По словам известного историка консервативной
партии Блэйка, он «всегда считал, что одаренности
сопутствует неразборчивость в средствах» . Люди,
обладающие «динамической силой», говорил он на том
собрании в Карлтон-клубе, решения которого разру-
шили коалицию, привели к падению Ллойд Джорджа,
низвергли с лидерства Остина Чемберлена и возвы-
сили самого Болдуина, оказывают «дезинтегрирующее
влияние» на отдельных лиц и на партию в целом 20.
В данном случае речь, конечно, шла о Ллойд Джорд-
же, но само осуждение «динамической силы» имеет
более общее значение — неприятие перемен, глубокий
консерватизм, стремление к сохранению status quo.
У Болдуина не было таких личных мотивов, как у
Невилла, чтобы в уме, динамизме, одаренности, широ-
кой образованности видеть нечто враждебное, чуждое,
недоступное. У него все же был позади Кембридж,
а собственно семейная традиция не ограничивалась
несколькими поколениями предпринимателей. Его мать
принадлежала к семейству, в котором высоко цени-
лись интеллект, эстетический вкус, художественные
интересы. Но Болдуин, как и Невилл, поздно начал
подниматься по иерархической лестнице и так быстро
оказался на ее вершине, что необходимо было срочно
создать в сознании общества какой-то образ нового
лидера. И надо признать, что ему удалось создать
именно такой «имидж», который пришелся по душе
и основному контингенту консервативных членов пар-
ламента, и местным организациям партии, и в извест-
ной мере широким слоям избирателей. Это был образ
искреннего, простого, даже прямолинейного человека,
этакого Джона Буля, ничем не отличающегося от ря-
дового «человека с улицы». Этот образ соответство-
вал тому идеализированному представлению об англий-
ском национальном характере, которое издавна сложи-
408
лось на Британских островах в противовес распростра-
ненному в континентальной Европе образу «коварного
Альбиона».
В какой-то мере этот «имидж», конечно, соответ-
ствовал личным склонностям Болдуина. Иногда он не-
много переигрывал, так что среди коллег создавалось
слишком заниженное представление о его интеллекте.
Мы считали его «недоразвитым ребенком в кабине-
те» 21, признавал впоследствии Биркенхед, который,
впрочем, довольно быстро разгадал игру Болдуина:
«Будучи человеком большого здравого смысла, он
точно знает, на каких струнах он может играть с
наибольшим эффектом. И его язык, и его аргументы
в действительности тщательно и тонко обдумывают-
ся... Он всегда находит способ перебросить через рампу
зрителям собственную концепцию своей личности, кон-
цепцию искреннего и целеустремленного человека...» 22
Это суждение совпадает с мнением Невилла, который
писал, что Болдуин «не так прост, как хочет казать-
ся». Казаться же он хотел таким, каким, по его мне-
нию, хотела видеть своего лидера страна после долгих
лет военных и послевоенных потрясений. В этом он
не ошибся. Видный консервативный политик лорд
Суинтон, хорошо его знавший, назвал Болдуина «вели-
ким интерпретатором Англии» и добавил, что «в этом
он был непревзойденным» 23.
Правительство, в рамках которого началось со-
трудничество Болдуина и Чемберлена, было очень не-
долговечным. Сформированное после ноябрьских вы-
боров 1922 г., оно уже в мае 1923 г. осталось без
премьера. Выздоровление Бонар Лоу оказалось лишь
временным улучшением, и к весне стало ясно, что
дело идет к развязке. В этой ситуации Остин полу-
чил соблазнительное предложение вернуться в прави-
тельство и занять пост лидера палаты общин, с тем
чтобы спустя несколько месяцев сменить Бонар Лоу
на посту премьера. Для характеристики настроения
Остина в этот период, его лихорадочной жажды воз-
вращения на вершины власти очень показательна его
реакция на это предложение, переданное Бивербруком.
Был, видимо, момент, когда он готов был согласиться,
хотя здравый смысл подсказывал, что такой шаг бес-
перспективен: всего несколько месяцев назад свергну-
тый лидер не мог рассчитывать на повторное избра-
ние. Он даже не задумался над тем, почему премьер-
министр не пригласил его для личной беседы, а дове-
409
рил такое деликатное дело третьему лицу, хотя бы и
своему близкому другу. Невилл поспешил развеять на-
дежды брата: «Если Бивербрук делает подобные пред-
ложения, они родились в его голове и не исходят от
Бонара... Он знает партию достаточно хорошо, чтобы
понимать, что он не сможет передать тебе лидер-
ство». Если учесть, что после отказа Остина Бонар
Лоу не предпринял никаких шагов, чтобы встретиться
с ним, то предположение Невилла кажется вполне
обоснованным.
Между тем болезнь Бонар Лоу развивалась быст
ро, и 20 мая он подал в отставку, не дав никаких
рекомендаций по поводу своего преемника. По положе-
нию в партии на лидерство мог претендовать либо
лорд Керзон, либо Болдуин, но никому из них Бонар
Лоу не хотел отдать предпочтение и, видимо, не счи-
тал ни того, ни другого способным возглавить партию
и государство. В такой ситуации выбор премьер-мини
стра во многом зависел от короля, так как у консер-
вативной партии не было официального лидера. По
политическому опыту, давности пребывания в прави-
тельстве (с перерывами с 1891 г.), известности в
стране и за ее пределами Керзон имел гораздо больше
оснований претендовать на вакантный пост, чем Бол-
дуин. Во время отсутствия больного Бонар Лоу обя-
занности лидера палаты общин исполнял Болдуин, но
функции премьер министра ложились на Керзона. Тем
не менее главный пост в государстве достался Бол-
дуину
Сам Керзон склонен был считать, что единствен-
ной причиной его неудачи было аристократическое
происхождение, титул маркиза, членство в палате лор-
дов. Это обстоятельство сыграло определенную роль,
хотя дело заключалось не столько в самом факте при
надлежности к верхней палате, сколько в глубоком
антидемократизме Керзона, его пренебрежительном
отношении к «плебеям» В меморандуме, направлен-
ном королю Дэвидсоном, возглавлявшим аппарат кон
ссрвативной партии, подчеркивалась именно эта сторо-
на дела. «Перспектива приема им (Керзоном. Л. К.)
в качестве премьер-министра депутации, например от
Федерации углекопов... способна вызвать тревогу за бу-
дущие взаимоотношения между правительством и
рабочим классом...» А между тем «стабильность вну-
три страны должна быть основной задачей» “4.
Керзон был высокомерен даже по отношению к
410
министрам, если они были «плебейского» происхожде-
ния. «Приглашение Болдуина, а не Керзона,— утвер-
ждает Суинтон, бывший влиятельным членом прави-
тельства,— объясняется не тем, что последний был пэ-
ром, а тем, что многие из его коллег не хотели
служить под его руководством... Некоторые из нас
твердо заявили об этом лорду Стэмфордхэму, личному
секретарю короля» 25. Можно, кстати, не сомневаться,
что среди этих «некоторых» был и Невилл Чемберлен,
который в этот период был близок к Суинтону, Эмери,
Ууду и, как мы видели, сближался с Болдуином. По-
мимо личной антипатии к Керзону эта группа консер-
вативных министров учитывала и резкое падение его
престижа в Англии и в других странах в связи с так
называемым ультиматумом Керзона.
Смена лидера партии и премьера происходила как
раз в те дни, когда английская и мировая обществен-
ность была возбуждена новым обострением англо-
советских отношений, вызванным провокационным
курсом английской дипломатии. 8 мая Керзон напра-
вил в Москву ноту, явно рассчитанную на разрыв
отношений, установленных договором 1921 г., и, воз-
можно, на возобновление вооруженной интервенции.
В ноте содержалось требование отзыва советских
дипломатических представителей из Ирана и Афгани-
стана и прекращения «антианглийской пропаганды»
в странах Азии. Это было открытое покушение на
суверенитет Советского государства.
Возмущение передовых элементов английского ра-
бочего класса, гибкая политика Советского правитель-
ства, трезвый расчет немалой части правящих кругов
Англии вынудили правительство консерваторов отсту-
пить и, действуя вопреки тону ультиматума, доволь-
ствоваться частными уступками. Естественно, что в
этой обстановке возводить Керзона на вершину поли-
тической иерархии было совершенно неуместно.
Болдуин, таким образом, одержал победу не столь-
ко благодаря собственным достоинствам, сколько вслед-
ствие слабости позиций Керзона. Такой исход борьбы
за лидерство был, конечно, выгоден Невиллу Чембер-
лену, так как при Керзоне он вряд ли оказался бы в
роли ближайшего коллеги и советчика. Правда, отно-
шения между ним и Болдуином на этой стадии не-
сколько осложнялись «фактором Остина», который
почти всегда незримо присутствовал в их расчетах,
планах и разговорах.
411
Уже в момент смены премьер-министра, всегда
связанной с более или менее основательным перефор-
мированием правительства, возник вопрос о восстанов-
лении единства в верхах консервативной партии.
Для Остина, Биркенхеда, Бальфура, Хорна и других
«диссидентов» в этом был шанс на возвращение в руко-
водство партии и государства. Для Болдуина — воз-
можность укрепить свой кабинет авторитетными по-
литиками и, главное, избавиться от постоянного страха
потерять контроль над партией. «Он боялся,— пишет
Блэйк,— престижа Остина Чемберлена как экс-лидера
партии и одаренности Биркенхеда...» 26 Таких людей
он предпочитал иметь союзниками, а не врагами.
Что же означала эта перспектива для Невилла?
С одной стороны, будучи видным членом кабинета,
он, как и Болдуин, был заинтересован в сплоченности
правительства, в монолитности партийной элиты.
У него были еще и особые причины желать этого:
вместе с Болдуином он побаивался, как бы Остин и
его друзья, обозленные тем, что им не возвращают
того положения в партии, которое, по их убеждению,
они заслужили своей прежней деятельностью и свои-
ми талантами, не пошли на сговор с Ллойд Джорджем
и, возможно, Черчиллем. В этом случае возникла бы
партия центра, за которую давно высказывался Ллойд
Джордж, часть консерваторов отошла бы к ней, и то-
рийская партия была бы резко ослаблена. Для Не-
вилла эта перспектива была чревата еще и тем, что
он и Остин оказались бы в разных партиях, причем
в составе руководства, а это привело бы к прямым
парламентским столкновениям между братьями. Поэ-
тому, а также из чувства семейной солидарности
Невилл должен был желать ликвидации конфликта в
верхах партии. Но, с другой стороны, не приведет ли
вступление Остина в правительство к тому, что он,
Невилл, вновь окажется в тени старшего брата? Более
того, сможет ли он сохранить свое положение в каби-
нете, если в его составе будут не нынешние посред-
ственности, а яркие люди масштаба Биркенхеда и
Бальфура?
Видимо, всеми этими противоречивыми соображе-
ниями и объясняется сравнительно пассивная роль
Невилла в той маленькой драме в верхах партии, ко-
торая разыгралась в последней декаде мая 1923 г.
В первой беседе с Болдуином, только что ставшим
премьер-министром (22 мая), он затронул вопрос о
412
приглашении Остина в правительство, но этим его уча-
стие в судьбе брата на данной стадии и ограничи-
лось. К нему не обратились за поддержкой или хотя
бы советом Биркенхед и другие друзья Остина, когда
стало известно о назначении Болдуина. Но они засуе-
тились, стали различными путями прощупывать атмо-
сферу в окружении нового премьер-министра и поспе-
шили вызвать Остина, который отдыхал с женой где-
то в Пиренеях. Правда, вызвали его не в Лондон,
а в Париж, чтобы не ставить своего лидера в двусмыс-
ленное положение. Да и сам Остин говорил, что не
может в этой обстановке вернуться в Лондон: «Я пред-
стал бы в одном из двух равно дискредитирующих
образов — либо как страстный искатель должностей,
либо как самоуверенный дурак, считающий себя неза-
менимым ».
Тем временем поползли слухи о намерении Бол-
дуина пригласить Остина и еще нескольких «дисси-
дентов» в правительство, появились и инспирирован-
ные сверху намеки на это в прессе. Но прошло не-
сколько дней, и никаких официальных предложений не
последовало. Невилл не мог не знать, что такое пове-
дение со стороны Болдуина было оскорбительным для
Остина. В самом деле, при формировании кабинета
премьер-министр обычно вызывает к себе видных дея-
телей партии (или, как это официально называется,
«посылает за ними»), чтобы предложить им пост либо
посоветоваться о назначениях. Игнорируя Остина, ре-
шая все вопросы без него, Болдуин как бы исключал его
из числа лидеров.
Лишь 25 мая первый секретарь английского по-
сольства в Париже передал через Айви записку: «Пре-
мьер-министр желает видеть мистера Чемберлена в Че-
керсе завтра». Болдуин не написал приглашение сам,
не попросил Невилла передать его, а воспользовался
сугубо официальным каналом. Все это было очень бо-
лезненно для весьма чувствительного к подобным ве-
щам Остина. С его слов мы знаем и о том, что про-
изошло в Чекерсе. Болдуин сообщил, что его первона-
чальный замысел был таков: если Керзон откажется
от поста министра иностранных дел, предложить его
Остину. Было ли у Болдуина такое намерение, или он
post factum придумал его для оправдания перед Ости-
ном, теперь вряд ли можно установить. Так или ина-
че, но Керзон и не думал уходить. Тогда, продолжал
Болдуин, он попытался подобрать какой-нибудь другой
413
пост, но несколько министров заявили протест и при-
грозили своей отставкой. И наконец, премьер предло-
жил Остину пост посла в Вашингтоне.
«Меня не легко рассердить,— ответил Остин,— но,
когда я услышал... что вы намерены сделать мне это
предложение, искренне говоря, я вышел из себя». «Что
получится, если я соглашусь? — продолжал он.— Вы
будете выглядеть так, будто хотите откупиться от воз-
можной оппозиции, а я — как будто принимаю богатое
жалованье в компенсацию за проявленную по отноше-
нию ко мне бестактность». В ответ Болдуин стал из-
виняться, оправдываться тем, что, раз пост лидера за-
нят им самим, а он моложе Остина, и, следовательно,
путь для него блокирован, может быть, он захочет
приложить свои способности на другом поприще.
Что бы он, однако, ни говорил, но попытка отпра-
вить экс-лидера за океан могла означать лишь одно —
стремление навсегда (ибо Остину было уже 60 лет)
избавиться от опасности конкуренции с его стороны в
верхах консервативной партии либо создания новой
оппозиционной партии совместно с Ллойд Джорджем.
Показательно, что во всех этих переговорах, как и
в глубоких обидах Остина, вовсе не фигурировали соб-
ственно политические вопросы, и все сводилось к лич-
ным отношениям, карьерным расчетам и неудачам,
уязвленному самолюбию. Остину многое не нравилось в
политике правительства, особенно в его внешнеполити-
ческой линии, но, обсуждая с друзьями вопрос о всту-
плении в правительство, он вовсе не затрагивал его
программу. А ведь было ясно, что, поскольку группа
Чемберлена будет в кабинете Болдуина в меньшинстве,
ей придется подчиниться диктату премьера и боль-
шинства.
Годы шли, вот уже надвигался седьмой десяток,
много было позади разочарований, и наступил момент,
когда Остин готов был на все, кроме нарушения своего
«джентльменского» достоинства, лишь бы опять ока-
заться в числе вершителей судеб страны. Это очень
важный психологический сдвиг, во многом предопре-
деливший его линию поведения через полтора года,
когда он все-таки вошел в кабинет Болдуина. Когда
все улеглось и вопрос о воссоединении партийной
верхушки был временно снят с обсуждения, Остин
написал Невиллу письмо, в котором содержался, несом-
ненно, скрытый упрек: «Еще одно замечание насчет
будущего, чтобы ты меня понял правильно. Решение
414
исключить меня (из числа кандидатов на министерские
посты.— Л. К.) — это одно дело. И совсем другое
дело — решение игнорировать меня... Мое обращение к
тебе как к брату поэтому сводится не к тому, чтобы
ты способствовал моему возвращению, но чтобы, если
Болдуин когда-либо захочет вновь обратиться ко мне,
ты помешал бы ему нанести мне невольно новые
оскорбления или подвергнуть меня еще одному уни-
жению». Иначе говоря, ты, Невилл, на этот раз не
избавил меня от оскорблений и унижений.
Невилл не замедлил бросить встречный упрек: «Я
пережил в свое время жгучее унижение, и мне не
нужно объяснять, что это значит». Напоминание о си-
туации 1917 г., когда он, провалившись на посту ди-
ректора Национальной службы, оказался не у дел, было
не вполне справедливым, потому что в тот момент Ос-
тин и сам уходил в отставку и не имел значительного
влияния на Ллойд Джорджа. Но в этих словах явно
присутствует отголосок старой обиды на Остина, в те-
чение многих лет близкого к Ллойд Джорджу, несмотря
на унизительное положение, в которое тот поставил
Невилла.
Между тем в карьере младшего Чемберлена про-
изошли изменения, поставившие его и формально, и по
существу в положение второго человека в партии. На-
ходясь в августе 1923 г. вне Лондона (это был период
парламентских каникул, и Невилл отдыхал на рыбной
ловле в Шотландии), он получил письменное предло-
жение от премьер-министра занять освободившееся
место канцлера казначейства. Болдуину он нужен был
не столько в этом качестве, сколько для постоянного
общения и советов: ведь министр финансов должен
проживать напротив резиденции премьера.
Сначала Невилл сомневался, так как «не чувствовал
в себе никаких способностей к финансовым делам»;
«было бы ошибкой принять предложение,— писал он
сестре,— так как я буду чувствовать себя как рыба,
вынутая из воды... Я больше люблю тратить деньги,
чем копить их...». Это касалось, разумеется, не личного
бюджета, а государственного. «Тратить деньги» озна-
чало для Невилла в то время проводить социальные
реформы. Но когда Болдуин вызвал его телеграммой в
Лондон и, как сообщает Невилл, заявил, что испытыва-
ет потребность постоянно иметь под рукой коллегу, с
которым можно было бы обсуждать дела, он согласил-
ся. «Сохраняя обычную (не по стандартам Остина)
415
лояльность по отношению к моему лидеру, писал
Невилл,— я не мог отказаться поддержать его, раз он
обращался ко мне таким образом » 2 . В этих объясне-
ниях чувствуется не просто желание сообщить опре-
деленные факты и изложить мотивы своего решения,
но и попытка оправдаться, доказать, что согласие было
вынужденным. В чем, собственно, надо было оправды-
ваться? За что и перед кем извиняться? Письма писа-
лись сестрам, не Остину, но в подтексте, разумеется,
присутствовал вопрос о том, как скажется возвыше-
ние младшего брата на карьере старшего.
Остин считал, что теперь его путь наверх прочно
перекрыт: не станет же он карабкаться в гору через
голову брата. Он вновь заговорил о возможном уходе
из парламента, бессмысленности дальнейшего участия
в политической жизни. «Я сожалею, писал он Не-
виллу, что судьба разделила нас, вместо того чтобы,
как я однажды надеялся, объединить нас в одном ка-
бинете. Но ты делаешь хорошую карьеру, и я горжусь
твоими успехами. Как это порадовало бы сердце от
ца...» Здесь нет ни намека на какие-то политические
расхождения просто «разделила судьба». И это вер-
но никакой разницы между позициями братьев Чем
берленов по программным вопросам не было, а такти-
ческие разногласия (по вопросу о коалиции) тоже те-
перь ушли в историю.
Именно по этой причине мечта Остина о сотрудни-
честве с Невиллом в одном кабинете оказалась вопреки
его ожиданию близка к осуществлению.
ЖЕЛАННОЕ ВОССОЕДИНЕНИЕ
В начале октября 1923 г Болдуин неожиданно даже
для своих ближайших сотрудников заговорил с ними о
необходимости коренного поворота в экономической
политике в сторон} протекционизма. Главный аргумент,
который был выдвинут в этих первичных беседах,
а затем и в публичных выступлениях, сводился к тому
что иначе невозможно справиться с безработицей. Дей
ствительно, из всех держав победительниц только Анг-
лия никак не могла выбраться из послевоенного кри-
зиса. Внешние рынки сокращались из-за конкуренции
со стороны американских монополий и других экспор-
теров, а также из-за падения платежеспособности
населения Германии и некоторых других стран Цент-
ральной Европы. Надо было защитить пошлинами хотя
416
бы внутренний рынок, так как при низкой конкуренто-
способности английской промышленности она не могла
успешно противостоять иностранным фирмам даже у
себя дома.
В высоких тарифах были особенно заинтересованы
предприниматели в традиционных отраслях тяжелой
индустрии, и прежде всего в металлургии. По мнению
Тэйлора, именно принадлежность Болдуина к этой
группе капиталистов предопределила его решение28.
Маклеод видит главную причину в давлении руководи-
телей некоторых доминионов, в особенности Южно-
Африканского союза и Австралии; подобные пожела-
ния высказывались на имперской экономической
конференции, прошедшей в Лондоне в начале сен-
тября .
Эти обстоятельства, видимо, действительно сыграли
определенную, но не решающую роль. Однако и офи-
циальная версия о том, будто главной задачей протек-
ционистской политики является борьба с безработицей,
была прежде всего пропагандистским маневром: вы-
двигая на первый план тот аспект проблемы, в кото-
ром был непосредственно заинтересован рабочий класс,
Болдуин как бы включал протекционизм в систему
социальной политики и мог надеяться на поддержку
части рабочих-избирателей.
Есть все основания утверждать, что, принимая свое
весьма рискованное решение (поскольку опыт прошлого
показал, что под лозунгом протекционизма победить
на выборах невозможно), Болдуин руководствовался
прежде всего политическими соображениями, интере-
сами единства консервативной партии и своими лич-
ными интересами как ее лидера. Эти мотивы он тща-
тельно скрывал даже от близких коллег, за исклю-
чением, может быть, Невилла Чемберлена.
Вот как рассказывает об этом Эмери, который узнал
о намерениях премьер-министра вторым (после Невил-
ла): 8 октября Болдуин позвонил ему по телефону и
сообщил, что «он пришел к заключению, что ничто,
кроме протекционизма, не сможет разрядить ситуацию
с безработицей». Говорил он, таким образом, только об
этом мотиве. «Чего он не сказал мне,— продолжает
Эмери,— так это того, что он испугался Ллойд Джор-
джа, который во время поездки по Соединенным Шта-
там и Канаде убедился в необходимости протекциониз-
ма». Как заявил сам Болдуин впоследствии (это заяв-
ление цитируют и Эмери, и другие авторы), он полу-
14—1502
чил информацию, что Ллойд Джордж может по воз-
вращении выступить за тарифы, и тогда «он сможет
найти общий язык с Остином и Ф. И., а это означало
бы конец торийской партии, как мы ее знаем» 30.
Делая свое заявление в 1935 г., Болдуин уже не
видел причин скрывать истинные мотивы своего пос-
пешного решения. «Я чувствовал, что это единственная
проблема, которая может встряхнуть партию, включая
недовольных разрывом с Ллойд Джорджем» 3|. Иначе
говоря, у него был прямой расчет на восстановление
единства в верхах партии. Естественно, он прежде
всего поведал о своих планах Невиллу Чемберлену как
своему министру финансов и как представителю се-
мейства, со времени знаменитой протекционистской
кампании Джозефа Чемберлена считающего этот курс
чем-то вроде одиннадцатой заповеди. «Вряд ли есть
необходимость говорить,— писал Невилл,— что я горя-
чо приветствую это намерение и считаю, что это будет
спасением страны, а заодно и партии» 32.
В этих последних словах — намек на перспективу
воссоединения с группой Остина, потому что он, разу-
меется, не может не поддержать план хотя бы час-
тичного осуществления идей отца. Действительно, в
ответ на конфиденциальное сообщение от Невилла
Остин в восторженном тоне заявил, что «не желал бы
ничего лучшего, чем видеть такую политику, установ-
ленную на прочной основе». С энтузиазмом выступая
за введение протекционизма, Остин, конечно, видел те
возможности, которые такая политика несет для него
лично и для его группы. Вместе с тем как опытный по-
литический деятель, переживший к тому же в пред-
военные годы немало разочарований в связи с нереши-
тельной позицией Бальфура именно в этом вопросе,
он выражал опасения, как бы Болдуин не отступил
либо не свел дело к частным реформам. В связи с
предстоящим выступлением премьера на партийном
съезде в Плимуте Остин советовал: «Самым худшим
для него, для тебя и для партии было бы, если бы он
наметил новую и очень смелую политику, а затем
ничего бы не вышло. Не повторите в этом деле ошибки
с нотой Керзона — громкое начало, пауза, а затем —
ничего».
Когда Болдуин выступил на партийном съезде с
изложением своей протекционистской программы, Ос-
тин увидел в ней отступление от главного принципа,
изложенного в знаменитой речи Джозефа Чемберлена
418
в Глазго двадцать лет назад, 6 октября 1903 г. Со-
поставляя с ней речь Болдуина, он с горечью писал
брату: «Какой контраст с этим туманным, путаным
открытием новой кампании». Непоследовательность,
выразившаяся в отказе от пошлин на пшеницу и мясо,
исключает эффективные преференции для доминионов,
а ведь в этом суть чемберленовской программы. Ос-
тин, пожалуй, не понял того, что нечеткость и туман-
ность были нарочитыми, рассчитанными на то, чтобы
не оттолкнуть фритредерскую часть партии и даже
кабинета. Однако, несмотря на свое недовольство, Ос-
тин в тот же день, когда писалось это письмо к Не-
виллу, выступил в Бирмингеме с речью, в которой
безоговорочно поддержал премьер-министра и тем са-
мым открыл путь к переговорам с ним.
Ближайшие сотрудники Болдуина, помогавшие ему
разрабатывать детали протекционистского курса,—
Невилл Чемберлен, Эмери, Суинтон посоветовали ему
сделать первый шаг и предложить Остину и Биркенхе-
ду восстановить единство. Это было тем более необхо-
димо, что для введения протекционистских тарифов
требовалось в соответствии с обязательством Бонар
Лоу провести выборы под этим лозунгом. Две либе-
ральные партии — Асквита и Ллойд Джорджа —
уже столковались о совместной борьбе против консер-
ваторов на почве поддержки свободной торговли. Кон-
серваторы же, будучи единой партией, все еще стра-
дали от разлада в руководстве, и это могло отразиться
на исходе выборов, которые были назначены на 6 де-
кабря. Предвыборная кампания шла полным ходом, и
обе стороны спешили договориться.
Встреча Остина и Биркенхеда с Болдуином состоя-
лась 12 ноября. Невилл на ней не присутствовал, и
нет никаких сведений о его предварительной беседе с
Болдуином. Видимо, ее и не было, так как Невилл упо-
мянул бы об этом в дневнике, где все эти события
нашли отражение. Он, надо полагать, слишком дорожил
своим недавно приобретенным политическим весом и
влиянием на премьер-министра, чтобы рисковать и тем,
и другим, обнаруживая слишком явно свою солидар-
ность со старшим братом.
Болдуин же попытался действовать и во время этой
беседы в своем стиле, предложив в неопределенной
форме восстановление единства. Остин, однако, на этот
раз проявил твердость и не позволил премьер-министру
ограничиться туманными обещаниями. «Что вы пони-
14*	419
маете под воссоединением партии? Подразумеваете ли
вы только, что мы должны вместе бороться (на вы-
борах.— Л. К.) или что мы вступим в ваше прави-
тельство?» — спросил он и получил в ответ заверение,
что после выборов он и его друзья войдут в прави-
тельство. «Это нас не устраивает,— ответил Остин.-
Если мы должны войти в правительство, это должно
произойти немедленно».
Начался торг. Болдуин расспрашивал, на какие пос-
ты претендует вся группа Чемберлена, кого именно
надо ввести в кабинет. «Я заявил,— рассказывал по
свежим следам Остин,— что... не намерен ни сам всту-
пать в правительство, ни просить или советовать это
Ф. И., если нам не будет обеспечено положение, свиде-
тельствующее о нашем возвращении в руководство
партии с тем же влиянием и властью, которыми мы
располагали раньше». Тон, как видим, достаточно
жесткий. Это объяснялось новой ситуацией, более бла-
гоприятным для Остина соотношением сил между пра-
вительством и внутрипартийной оппозицией, нежели
во время его встречи с Болдуином в мае, а также,
несомненно, присутствием Биркенхеда — человека
сильной воли и решительности.
«Джентльменство» Остина, впрочем, проявилось и
здесь. «Я сказал,— продолжает он свой рассказ,— что
в моем случае это не означает претензии на какой-либо
определенный пост, такой, например, как пост минист-
ра иностранных дел». Биркенхед же не примет пост
ниже того, который он занимал. По вопросу о ведомст-
ве, руководство которым могло бы быть поручено Ос-
тину, ситуация была гораздо сложнее. В кабинете
Ллойд Джорджа он был — в качестве лидера одной
из коалиционных партий — фактическим заместителем
премьер-министра (хотя официально такого поста не
было) и лидером палаты общин. Был он, еще до этого,
и министром финансов. Теперь, когда кабинет был
однопартийным, он не мог претендовать на положение
вице-премьера, а должность министра финансов была
занята Невиллом. Поэтому единственной реальной пер-
спективой было министерство иностранных дел, на что
и был сделан робкий намек. Пост был занят Кер-
зоном, но можно было надеяться, что он долго не про-
держится как из-за неудач во внешней политике, так
и вследствие напряженных отношений с премьер-ми-
нистром.
Был момент, когда казалось, что решительная по-
420
зиция, занятая Остином, принесла желанные плоды.
Ему и Биркенхеду предстояло вступить в кабинет, но
ненависть к Биркенхеду в среде торийских парламен-
тариев и даже их жен все еще была препятствием,
тем более что трое заместителей министров угро-
жали отставкой 3 . Несмотря на позицию Невилла,
который считал, что нельзя «отступать перед диктатом
заместителей министров», Болдуин предпочел до выбо-
ров никаких перемен в кабинете не производить. Ос-
тин, однако, не счел нужным в этой ситуации обострять
отношения с Болдуином. Он написал ему вполне ло-
яльное и даже примирительное письмо: «Я глубоко
сожалею, что наше общее желание стереть память о
всех прошлых расхождениях не удалось осуществить
из-за сил, которые никто из нас не может контроли-
ровать» 34.
Остину и его группе предоставлялась возможность
выбора: либо выступать единым фронтом с правитель-
ством, либо, как сделал Биркенхед на выборах 1922 г.,
занять независимую позицию. Второй путь, однако,
фактически был исключен, по крайней мере лично для
Остина. Не мог же он отказаться поддержать партию,
которая взяла на вооружение часть программы Джозе-
фа Чемберлена.
Единство консерваторов все же не обеспечило им
успеха на выборах в декабре 1923 г. Они остались
самой сильной партией в парламенте (258 мест), но
лишились абсолютного большинства. Вслед за ними
шли лейбористы (191 место), а затем — объединенная
либеральная партия во главе с Асквитом (159 мест).
Сложилась крайне редкая в английской парламентской
истории ситуация, когда ни одна партия не может
формировать правительство, опираясь только на соб-
ственную фракцию. Требуется либо коалиция, либо
согласие одной из партий поддержать другую голосами
своей фракции.
Какая же партия теперь станет правящей? Консер-
ваторы? Но они потеряли почти 100 мест по сравнению
с прежним составом палаты общин, т. е. потерпели мо-
ральный ущерб, который невозможно измерить простым
подсчетом мандатов. Они могли бы сохранить власть,
если бы либералы согласились поддержать их своими
голосами. Но на каком основании партия, сплотившая-
ся под лозунгом защиты фритредерства, станет под-
держивать сторонников протекционизма? Только из
страха перед приходом к власти «социалистов», как
421
предпочитали в правящих кругах называть лейборист-
скую партию? Но не опаснее ли создать беспринцип-
ный блок консерваторов и либералов против лейбори-
стов, чем будет открыто продемонстрировано классовое
противоборство: с одной стороны — партия рабочего
класса, с другой — партия господствующего класса?
Асквит во всяком случае считал такой путь нежела-
тельным именно по этой причине. Впрочем, вопреки
всякой логике он однажды заявил, что мог бы поддер-
жать Остина Чемберлена или Бальфура, но не станет
поддерживать «такого глупого человека, как Бол-
дуин» 35.
Если исключено консервативное правительство, то,
может быть, к власти придут либералы, поддержанные
голосами консерваторов? За это, в частности, выска-
зался Остин Чемберлен, крайне напуганный перспек-
тивой формирования лейбористского правительства. Но
он не оказывал существенного влияния на позицию
своей партии, а «такой глупый человек, как Болдуин»,
конечно, не имел намерения расчищать дорогу к власти
Асквиту или тем более Ллойд Джорджу. По личным
ли мотивам, связанным с давней ненавистью к Ллойд
Джорджу, или по более глубоким причинам, но и
Невилл Чемберлен высказался против этого варианта.
Лучше, чем Остин, зная лидеров лейбористской пар-
тии, он трезвее его относился к их приходу к власти в
ситуации, когда лейбористское правительство будет
полностью зависеть от либералов, которые смогут сва-
лить его в любой момент. Лейбористский кабинет, рас-
суждал Невилл, «будет слишком слаб, чтобы принести
много вреда, но не слишком слаб, чтобы дискреди-
тировать себя».
Закулисные переговоры шли вплоть до 21 января,
когда собрался парламент и по заранее разработанно-
му сценарию один из лейбористских лидеров внес
вотум недоверия правительству, а Асквит его поддер-
жал, чем предопределил исход голосования. Остии
ответил ему речью, которая обнажила все лицемерие,
непоследовательность, фальшь его позиции, политиче-
скую беспринципность и карьеристский расчет. О чело-
веке, которого он недавно прочил в премьеры, Остин
сказал: «Он сделал свой выбор и этим выбором обес-
печил собственное бессмертие. Он останется в истории
как последний премьер-министр либерального прави-
тельства. Он спел лебединую песнь либеральной
партии. Если в следующий раз страна, принимая реше-
422
ние, пожелает иметь социалистическое правительство,
она проголосует за социалистов; если же она не захо-
чет иметь социалистического правительства, то прого-
лосует за юнионистов. Опа не будет вновь голосовать
за тех, кто извратил свой мандат и злоупотребил до-
верием» 36.
Речь была выдержана в обычном тоне парламент-
ской риторики, с немалым полемическим мастерством
и изрядной долей иронии. В ней содержался и точный
прогноз: действительно, либеральная партия никогда
более не могла создать свое правительство. Но резкое
осуждение позиции Асквита не было искренним. Остин
ведь прекрасно знал, что другого выхода, кроме фор-
мирования лейбористского правительства, не было.
Не мог не знать он и того, что даже его брат считал
такое решение единственно правильным. Резкость
тона, сарказм, несвойственный Остину, выдают жела-
ние выслужиться перед Болдуином, которому, конеч-
но, доставило удовольствие публичное издевательство
над Асквитом.
На следующий день после этих дебатов лидер лей-
бористской партии Д. Р. Макдональд сформировал
первое лейбористское правительство, которое продер-
жалось до осени 1924 г. Приход лейбористов к власти,
их временный блок с либералами способствовал кон-
солидации консервативного руководства, и Невилл вы-
ступил в качестве естественного посредника — как
ближайший сотрудник Болдуина и брат Остина. Он еще
до решающего разговора с Болдуином подготовил поч-
ву, добившись согласия почти всех влиятельных членов
кабинета, хотя возражения против Биркенхеда выдви-
гались неоднократно. Но поскольку Остин заявил «все
или никто», Невилл убедил коллег, что «лучше Остин
в кабинете, чем Ф. И. вне его».
Учитывая печальный опыт майских переговоров
о вхождении группы Остина в правительство, его оби-
ду, настороженность по отношению к Болдуину, Не-
вилл посоветовал лидеру партии: «Не задавайте Ости-
ну никаких вопросов и не упоминайте о каких-либо
сомнениях относительно Ф. И. ... Скажите: «Я решил
просить вас и ваших друзей занять место вместе с
нами на передней скамье и пригласить вас присоеди-
ниться к руководству партии на таких же основаниях,
как если бы вы были членами недавнего кабинета».
Такова была запись в дневнике Невилла от 4 февраля.
А уже 6 февраля он записал ответ Остина, который
423
заявил, что достиг соглашения с Биркенхедом относи-
тельно возвращения в партийное руководство 37.
Между этими двумя датами — решающее событие
в истории ликвидации внутрипартийного конфликта —
обед в доме Невилла 5 февраля. Кроме хозяев дома
присутствовали только Остин и Болдуин, и, когда
Анна после обеда оставила мужчин, состоялся диалог,
который был заранее срежиссирован Невиллом. В тот
же вечер он сообщил сестрам, что после обмена заго-
товленными репликами «все пошло как часы, и очень
скоро возникло «мой дорогой Стенли» и «мой дорогой
Остин», как будто их никогда ничто не разделяло».
Нетрудно заметить в тоне этого письма и удовлетво-
рение своей ролью, и явную иронию по адресу обоих
гостей, прежде' всего, конечно, Остина. После всех его
обид, «старых ран», унижений он, похоже, все забыл,
как только ему предложили почетный мир и сотрудни-
чество. Невилл так повести себя не мог бы, и в его
отношении к Остину возникла некая покровительствен-
ная нотка, как будто он уже был старшим.
7 февраля недавние «диссиденты» Остин, Биркен-
хед и Бальфур появились на заседании теневого каби-
нета в доме Болдуина, который не счел нужным офи-
циально поставить в известность своих коллег о рас-
ширении «передней скамьи». Все сделали вид, что ни-
чего чрезвычайного не произошло, и с традиционной
британской невозмутимостью приступили к обсужде-
нию политического курса, которого следует придержи-
ваться консерваторам в оппозиции. Выборы были про-
играны из-за протекционистской программы, так счи-
тали все лидеры партии, забывая о таких причинах
недовольства избирателей, как массовая безработица,
наступление буржуазии на рабочий класс, антисовет-
ская политика правительства, в частности его упор-
ное нежелание пойти на установление нормальных
дипломатических отношений с Советским Союзом. Ведь
и лейбористы, и либералы включили в свою программу
признание СССР де-юре, и эта позиция принесла им
симпатии немалой части избирателей. Вскоре после
выборов народный комиссар иностранных дел Совет-
ского Союза Г. В. Чичерин писал: «Действительно, по-
чему так горячо реагировали в Англии избирательные
собрания на все речи о признании Советской респуб-
лики? Потому, что они знают, они чувствуют, что для
самой Англии наш рынок необходим, наше сырье не-
обходимо» 38.
424
Об этой причине провала торийские лидеры не вспо-
минали, не желая признать, что необходимо изменить
политику по отношению к СССР. Впрочем, уже 1 фев-
раля нота о признании де-юре была направлена Совет-
скому Союзу, и определять линию оппозиции в этом
вопросе не имело смысла.
Другое дело — проблема протекционизма. Сохра-
нить ли его как программную установку партии или
капитулировать? Принятие решения по этому вопросу
осложнялось тем, что именно лозунг протекционизма
объединил конфликтовавшие фракции партийной эли-
ты. Поэтому Болдуин проявил тактическое искусство,
обратившись прежде всего к Остину — каково его
мнение? Ход был рискованным, так как, если бы глава
недавних «диссидентов» высказался за то, чтобы сде-
лать протекционизм постоянным стержнем партийной
программы, вновь разгорелись бы жаркие споры,
и с таким трудом достигнутое единство могло рух-
нуть. Но этого не случилось. Как и ожидал Болдуин,
Остин настолько дорожил восстановлением своих пози-
ций в партии, что, правильно уловив настроение боль-
шинства ведущих консерваторов, запросто отказался от
столь дорогой семейству Чемберленов программы. Он
ответил, как сообщает Эмери — единственный член
теневого кабинета, выступивший против отказа
от лозунга протекционизма, что следует вернуться
к позиции Бонар Лоу, а именно к обещанию не произ-
водить серьезных изменений в фискальной политике 39.
Совет Остина вполне соответствовал намерениям
самого Болдуина и был принят теневым кабинетом.
Вместе с тем было решено создать специальный орган
для разработки политической линии — «политический
секретариат», руководство которым взял на себя Не-
вилл Чемберлен при участии Эмери. Период пребыва-
ния в оппозиции Невилл стремился использовать для
того, чтобы подготовить программу социальных ре-
форм, которую можно было бы противопоставить «со-
циалистическим» планам лейбористов. Это в принципе
совпадало с намерениями Болдуина, но его политика
была более осторожной. Лидер партии предпочитал
конкретным программным установкам, воплощенным
в форму будущих биллей, разработку и провозглашение
общих принципов «нового консерватизма», включавше-
го и социальные реформы, но ориентированного прежде
всего на «национальное единство», отказ от классовой
ненависти на основе идеализированного и извращен-
425
ного представления об английском национальном ха-
рактере. Именно этим темам была посвящена серия
его речей, произнесенных в мае—июне 1924 г.40 Все
же под нажимом Невилла он согласился на создание
комитетов для изучения вопроса о страховании и о
муниципальных реформах, подчиненных Невиллу и ему
самому. На основе речей Болдуина Невилл написал
программный документ «Цели и принципы». Вступая
в полемику с другими членами теневого кабинета,
он отстаивал расширение функций государства, кото-
рое сам склонен был называть «социалистическим».
«Только он,— говорил Невилл о С. Хоре, с которым
сблизился в это время,— и я являемся социалистами
в бывшем правительстве».
Вместе с тем он систематически выступал против
биллей, вносившихся лейбористским правительством.
Как ни ограниченны были меры лейбористов по защите
интересов трудящихся, они являлись неприемлемыми
для Чемберлена, так как затрагивали, хотя и в самой
минимальной мере, право собственности. В одном из
биллей, внесенных министром здравоохранения левым
лейбористом Д. Уитли, был пункт, дававший право
судьям освобождать безработных от квартирной платы.
Таким образом, затрагивались имущественные права
собственника земли или дома. Чемберлен иронически
спросил, почему этот принцип относится только к квар-
тирной плате. «Если, предположим, у безработного нет
пальто, то не имеет ли он права забрать пальто у ми-
нистра здравоохранения?» 41 Поскольку сам Макдо-
нальд в личной беседе отрицательно отозвался об
этом билле, Чемберлен заявил, что билль — «капитуля-
ция перед ультиматумом с Клайда», подразумевая
активную леволейбористскую группировку членов пар-
ламента, избранную от промышленных округов Шот-
ландии.
Капитуляция респектабельных и вполне безопасных
для господствующего класса лейбористских лидеров
перед левыми элементами их партии, перед массовым
рабочим движением — вот чего действительно боялась
буржуазия и ее политические лидеры. Когда после
долгих проволочек, вызванных давлением банковских
кругов на правительство Макдональда и непоследо-
вательностью самого лейбористского кабинета, он все
же пошел на подписание 8 августа 1924 г. англо-
советских общего и торгового договоров, консерватив-
ная оппозиция встретила этот шаг в штыки, также
426
не без оснований подчеркивая, что он был сделан под
давлением слева. Наконец, вотум недоверия лейборист-
скому правительству, приведший к его отставке, тоже
обосновывался тем, что Макдональд действует под
нажимом левого крыла и даже коммунистов: прави-
тельство, возбудившее было судебное преследование
исполняющего обязанности редактора коммунистиче-
ской газеты «Уоркер уикли» Дж. Кэмпбелла (за статьи,
направленные против использования войск во время
стачек), прекратило дело по требованию рабочих ор-
ганизаций.
Вотум недоверия был вынесен 8 октября, а уже
па 29 октября 1924 г. были назначены новые выборы.
Невилл Чемберлен в своем избирательном манифесте,
подобно большинству консервативных кандидатов, де-
лал упор на зависимости лейбористских лидеров от
экстремистов. За это, а в еще большей степени за
выступления в палате общин против некоторых реформ
он жестоко поплатился, едва не потеряв свое тради-
ционное (с 1911 г.) парламентское место от бирмин-
гемского избирательного округа Ледиууд. Его конкурен-
том был быстро выдвигавшийся деятель лейборист-
ской партии, будущий глава британских фашистов
Освальд Мосли. Эмери рассказывает, в какой драма-
тической атмосфере происходил подсчет голосов:
«Сначала Невилл прошел двадцатью голосами. Потом
прошел Мосли двумя голосами. Тогда лорд-мэр начал
все сначала, с новыми счетчиками голосов и секрета-
рями. В 4.20 после полуночи Невилл наконец прошел
большинством в 77 голосов» 42.
Хотя все кончилось для Невилла благополучно, это
был тяжелый удар. В Бирмингеме, некогда считавшем-
ся политической вотчиной Чемберленов, один из них
побеждает ничтожным большинством, а другой хотя
и прошел с более благоприятными результатами, но
тоже испытал потрясение: в избирательном округе
Западный Бирмингем против Остина был выставлен
кандидат Коммунистической партии Великобритании
доктор Р. Дэнстен. И вот в атмосфере бешеной анти-
коммунистической истерии, связанной с печально зна-
менитой фальшивкой («письмо Коминтерна»), этот кан-
дидат собирает свыше 7 тыс. голосов.
Этот результат произвел на Остина тем большее
впечатление, что КПВ выступила с открытым забра-
лом, прямо ставя вопрос о борьбе за диктатуру проле-
тариата. «Мы,— писал Остин,— получили здесь вне-
427
запиши удар, который, я должен признать, был для
меня совершенно неожиданным. Моя уверенность, что
Дэнстен не опасен, оправдалась, но даже открыто
признающий себя коммунистом человек в состоянии
собрать семь тысяч в Западном Бирмингеме!»
Можно с уверенностью утверждать, что этот опыт
прибавил к антикоммунизму и антисоветизму и Ости-
на, и Невилла Чемберленов чисто личностный элемент:
«теоретическое» осуждение коммунизма переросло
в личную ненависть, толкающую на политическое
безрассудство. Антисоветская дипломатия Остина,
его дружба с Муссолини, профашистская политика
Невилла — все это вряд ли приобрело бы такие чу-
довищные формы, если бы не стимулировалось поми-
мо классового инстинкта самосохранения еще и
эмоциями личного характера.
Потеря голосов (и одного места) в Бирмингеме была
особенно болезненной для клана Чемберленов, так как
по всей стране консерваторы одержали убедительную
победу. Они собрали на 2 млн голосов больше, чем
в 1923 г., и получили 413 мест в парламенте, в то
время как лейбористы — 151 место, а либералы — все-
го 40. Такое прочное положение в парламенте созда-
вало, конечно, возможность действовать и во внутрен-
ней, и во внешней политике, не встречая опасной для
судьбы правительства оппозиции. Но оно таило в себе
и немалые опасности, так как консерваторы не могли
ссылаться на какие-либо внутрипарламентские пре-
пятствия при проведении любого законодательства.
О партии теперь будут судить по ее делам, без всяких
скидок на невозможность осуществить предвыборные
обещания. Это хорошо понял Невилл Чемберлен, на-
писавший сестре вскоре после выборов: «Что меня
теперь пугает, так это масштаб нашего большинства...
Если только мы не оставим следа как социальные
реформаторы, страна в будущем отберет его у нас,
но что мы сделаем — это зависит от того, как будет
составлен кабинет. Бедный С. Б. (Стенли Болдуин.—
Л. Я.)» 43.
Надо признать справедливость этого рассуждения.
Такой постановкой вопроса Чемберлен выдвигал на
первый план политику консервативного реформизма и,
разумеется, себя самого как человека, уже «оставив-
шего след» в этой области и на муниципальном уров-
не, и в общегосударственном масштабе во время пре-
бывания на посту министра здравоохранения. Несмот-
428
ря на то что последний его пост в правительстве Бол-
дуина (пост канцлера казначейства) был по рангу
выше, он отказался занять его вновь, хотя это было
ему предложено, а предпочел снова возглавить то
ведомство, которое имело самое прямое отношение
к социальным реформам. Здесь, в министерстве здра-
воохранения, он рассчитывал, как пишет Эмери, «сде-
лать себе имя, создав исчерпывающую систему пенсий,
основанных на взносах населения, над которой он ра-
ботал, пока партия была в оппозиции» 44. В этой об-
ласти у него появилась такая уверенность, что он
позволил себе в одном письме высказаться с необычной
откровенностью о своих тщеславных планах: «Я мог бы
стать великим министром здравоохранения, но вряд
ли был бы более чем второстепенным канцлером».
Остин получил министерство иностранных дел,
к чему давно стремился и где особенности его лично-
сти могли проявиться с наибольшей полнотой. Кроме
того, он был назначен заместителем лидера палаты
общин — должность скорее почетная, чем реальная.
Он был доволен и своим положением, и тем, что
позади остался двухлетний период остракизма, и тем,
что сбылась старая мечта — быть с Невиллом в одном
кабинете. Все ему нравилось, даже состав правитель-
ства, где его друг Биркенхед получил министерство
по делам Индии, а Черчилль, возвратившийся наконец
в консервативную партию,— должность канцлера каз-
начейства. Наступал пик его карьеры, его «звездный
час», но даже в этот краткий период взлета он не
восстановил своего положения в качестве лидера или
хотя бы второго человека в руководстве консерватив-
ной партии. Эта роль принадлежала не Остину, а Не-
виллу Чемберлену. На протяжении 1922—1924 гг.
братья поменялись ролями — навсегда.
ГЛАВА 14
В ОДНОМ КАБИНЕТЕ
НА КЛЮЧЕВЫХ ПОЗИЦИЯХ
11
ост министра иностранных дел всегда вы-
соко котировался на бирже политических
карьер и честолюбий, был одним из самых
престижных в стране, интересы которой
требовали активной внешней политики на
всех континентах и океанах. Англия 20-х го-
дов, несмотря на резкое падение удельного веса ее про-
мышленности в мировой капиталистической экономике,
все еще оставалась державой, от внешнеполитического
курса которой во многом зависела международная
ситуация того времени.
Пост министра здравоохранения никогда прежде не
относился к числу наиболее важных в кабинете. Изу-
чать положение в трущобах, заниматься госпиталями,
жилищным строительством, пенсиями, вносить билли
о местных налогах, правах попечителей бедняков и
т. д.— все это считалось «неджентльменским» делом.
Но значение таких социальных вопросов всегда было
велико для трудящихся слоев населения, а в XX в.,
особенно после Октября 1917 г., его в той или иной
мере поняли и господствующие классы.
К 1924 г. капитализм в целом вступил в полосу
временной, частичной стабилизации, однако в Англии
по существу никакой стабилизации не было. Рабочее
движение лишь ненадолго утратило свой наступа-
тельный порыв и достигло в 1926 г. наивысшего уров-
ня за всю историю Великобритании. Да и показатели
экономического развития страны лишь к 1929 г. дос-
тигли уровня 1913 г. Падение добычи угля, выплавки
чугуна, недогрузка производственных мощностей в
машиностроительной и судостроительной промышлен-
ности приводили к массовой безработице, которая до
конца десятилетия редко опускалась ниже 10%. Вслед-
ствие усилившейся конкуренции сокращалась доля
английского экспорта в мировой торговле.
В этих условиях «джентльменское» пренебрежение
к экономическим и социальным проблемам уступило
место глубокой заинтересованности в них правящих
кругов и господствующего класса в целом. И если в
430
предвоенные годы социальные реформы, проводивши-
еся либеральным правительством по инициативе
Ллойд Джорджа, вызывали решительное противодей-
ствие аристократии и верхов буржуазии, то теперь
они готовы были поддержать реформистскую поли-
тику, хотя, разумеется, в ином — консервативном —
варианте, активным сторонником которого был Не-
вилл Чемберлен. Его ведомство привлекало теперь все-
общее внимание, от него ждали решения важнейшего
вопроса внутренней политики — умиротворения бри-
танского рабочего класса. На этом и основывалась
быстро растущая популярность Невилла Чемберлена
в господствующем классе в целом, и особенно в мест-
ных организациях консервативной партии и ее парла-
ментской фракции.
Оба Чемберлена заняли, таким образом, ключевые
посты в кабинете Болдуина (1924—1929 гг.) —одном
из реакционнейших правительств за всю историю Ве-
ликобритании.
Буржуазные историки и мемуаристы нередко со-
поставляют деятельность Остина и Невилла в этом
кабинете, подчеркивая долговременный характер «ус-
пехов» Невилла по сравнению с кратковременным
взлетом Остина. Так, Д. Сомервел еще в 1950 г., от-
метив высокую репутацию Остина в 1925—1926 гг.,
далее писал: «В целом в конце его пятилетнего пребы-
вания в министерстве иностранных дел сложилось
общее впечатление... что его деятельность не принесла
успеха» О Невилле же как о министре здравоохра-
нения сказано: «Вряд ли можно сомневаться в том,
что он проявил себя как лучший ведомственный ми-
нистр межвоенного периода» 2. Прямое сопоставление
проводит Тэйлор: «Достижения Остина Чемберлена
были кратковременными. Его брат Невилл в качестве
министра здравоохранения оставил более глубокий
след в английской жизни» 3.
Как противопоставление результатов деятельности
братьев Чемберленов, так и всяческое подчеркивание
«успехов» Невилла производятся с вполне определен-
ной целью: пересмотреть в духе «ревизионистской»
историографии историческую роль последнего Чембер-
лена, реабилитировать его в глазах потомков, с тем
чтобы исподволь подорвать давно сложившуюся и
вполне справедливую оценку Мюнхена как нацио-
нального предательства, принесшего в конечном счете
неисчислимые бед< гвия самому английскому народу.
431
При этом извращается и сам характер чемберленов-
ского реформизма, и его место в истории.
Показателен в этом плане следующий отрывок из
мемуаров лорда Суинтона, грубо изгнанного Чембер-
леном из правительства в 1938 г. и потому отнюдь не
испытывавшего к нему личной симпатии: «Если бы
только он мог сосредоточить свою выдающуюся энер-
гию на финансах, жилищном вопросе, здравоохране-
нии, трущобах, охране материнства и младенчества,
бизнесе, промышленности, местном самоуправлении —
а во всех этих сферах он был торийским радикаль-
ным реформатором в традициях своего знаменитого
отца,— он остался бы в истории как добившийся успе-
ха премьер-министр. Это были... предметы, которые он
действительно понимал; и как министр здравоохра-
нения, а позднее как министр финансов он был реали-
стическим реформатором, компетентным и эффектив-
ным... Он привнес во внутреннюю политику опыт и
знания преуспевающего лорд-мэра Бирмингема, и
здесь он знал все от А до Z. Когда же он попытался
применить это знание в мировой политике, его кругозор
оказался в пределах от А до В. Этот контраст объяс-
няет неудачу на том этапе, когда он стал играть роль
государственного деятеля мирового масштаба, заняв-
шись международными делами без ясного понимания
проблем и людей, с которыми пришлось иметь дело.
Он пытался вести дела с Гитлером и Муссолини так,
как это уместно в отношениях с трудным лидером мень-
шинства в приемной мэра или несговорчивым минист-
ром в подкомитете» 4.
Как видим, Суинтон не отказывает себе в удоволь-
ствии поиздеваться над ограниченностью Невилла, его
невежеством в международных делах, топорностью
приемов. В этих саркастических строках все верно, за
исключением одной детали: автор сводит причину
мюнхенского преступления к незнанию, неопытности,
неумению (что, конечно, .имело место) и замалчивает
злую волю, политический расчет, попытку канализа-
ции гитлеровской агрессии на Восток. Чемберлен вино-
вен, но не в сговоре с агрессором, а всего лишь в том, что
сел не в свои сани. Такова трактовка роли Невилла
Чемберлена в сфере внешней политики. А в политике
внутренней он, по Суинтону, рыцарь без страха и упре-
ка, и все у него ладилось, и, как следует из контекста,
успехи в социальной политике в какой-то мере урав
повышивают внешнеполитические провалы.
432
Едва ли не первым и уж во всяком случае наиболее
влиятельным сторонником апологетической трактовки
деятельности Невилла Чемберлена в 1924—1929 гг.
был Ж. Маклеод, будущий министр здравоохранения
в консервативном правительстве Макмиллана: «Его
работа была связующим звеном между либеральной
программой социальных реформ 1906 г. и лейбо-
ристской программой 1945 г.» . Впрочем, еще рань-
ше в мемуарах Эмери прозвучала та же мысль, хотя
он, как активный противник Мюнхена, и не склонен
преувеличивать роль Невилла Чемберлена: эти годы
были отмечены большим прогрессом в строительстве
государства благосостояния Б.
Нетрудно заметить, что видные деятели консерва-
тивной партии пытаются установить некий континуи-
тет в социальных реформах с начала XX в. до после-
военных лет, вовсе замалчивая вопрос о существенных
различиях между реформизмом либеральным и рефор-
мизмом консервативным, не говоря уже о социал-де-
мократическом реформизме лейбористов. Социальные
реформы 20-х годов, вырванные рабочим классом в
упорной борьбе, несколько улучшили его положение,
но с точки зрения вмешательства государства в
социальные отношения и принятия на себя ответствен-
ности за положение народа они были скорее шагом
назад по сравнению с реформами 1906—1913 гг. Тем
не менее в многократно переиздававшемся обзоре ис-
тории Англии в XX в. Д. Томпсона, оказывающем
немалое влияние на исторические представления но-
вых поколений англичан, утверждается, что «социаль-
ное законодательство, проведенное лейбористским пра-
вительством после 1945 г., построено на фундаменте,
заложенном Ллойд Джорджем до 1914 г. и расширен-
ном Невиллом Чемберленом между войнами » 7. Чем-
берлену, утверждает Томпсон уже совсем парадок-
сально, принадлежит «место среди основателей госу-
дарства благосостояния» 8.
Попытки консервативных историков создать извра-
щенный «образ» Невилла Чемберлена сочетаются со
стремлением пересмотреть оценки всего межвоенного
периода, на протяжении которого страной почти не-
прерывно и почти безраздельно правили тори, пред-
ставить эти годы хронической массовой безработицы,
жестоких репрессий против рабочего движения как
время коренных социальных реформ, подготовивших
«государство всеобщего благосостояния», каковым
433
будто бы стало английское общество после второй ми-
ровой войны. «Сегодня,— констатирует X. Беркли,—
репутация Болдуина стоит выше, чем в 1947 г., и, го-
воря языком финансистов, его акции растут. Невилла
Чемберлена вспоминают как великого социального ре-
форматора не меньше, чем как человека Мюнхена» 9.
Характеризуя главное направление политики Бол-
дуина, его биографы Мидлмас и Барнс пишут: «Диз-
раэлиевские две нации вооружились друг против друга
еще со времени кануна войны, и Болдуин обратился
к дизраэлиевскому консерватизму, чтобы заполнить
брешь» 10. Отсюда, а также из убеждения, что рядовой
англичанин, «человек с улицы», опасаясь новой войны,
поддержит только ту партию и того государственного
деятеля, которые обеспечат «мир любой ценой», родил-
ся многозначительный политический лозунг: «Мир в
наше время». Болдуин неоднократно повторял его, под-
черкивая, что в равной мере относит этот принцип ко
внешней политике («умиротворение Европы») и ко
взаимоотношениям между классами в самой Англии
(«классовое сотрудничество»).
И Остин и Невилл Чемберлены были людьми, ко-
торые должны были разрабатывать и осуществлять
каждый в своей сфере эту основную установку. Их
роль была тем более значительной, что Болдуин широ-
ко практиковал то, что современная теория управле-
ния называет «делегированием ответственности». Он
сравнительно мало вмешивался в дела их, как и всех
прочих, ведомств. После почти трех лет сотрудниче-
ства Остин писал: «Он дает мне возможность идти моим
путем, проводить мою политику и преодолевать мои
трудности. Я полагаю, что он питает определенное
доверие к тому, как я справляюсь со своей работой,
и подозреваю, что он понимает, что абсолютно ничего
не знает о внешней политике и ничего не может пред-
ложить » 11.
Дело, однако, заключалось не в уровне компетент-
ности, а в стиле руководства, которого придерживался
Болдуин в соответствии со своим характером и в из-
вестном смысле господствующим в буржуазной среде
1920-х годов умонастроением, «духом времени». Член
того же кабинета, министр колоний Эмери, вниматель-
но наблюдавший за поведением премьер-министра, от-
мечал впоследствии его «лень и любовь к миру вместе
с растущим убеждением, что люди не могут выраба-
тывать политику, а должны позволить ей вырастать
434
из самой себя... Он был во всяком случае глубоко
алогичен и интуитивен и до тех пор прощупывал проб-
лему, пока смутные облака его мыслей не сгустятся
до определенного умозаключения» 12. Своеобразный
антиинтеллектуализм Болдуина, характерный также
для той литературной среды, с которой он был связан
через своего кузена — Редьярда Киплинга, был выра-
жен им достаточно четко в заявлении, что он «рас-
сматривает интеллектуальность не как достоинство,
скорее — как грех» 13.
В этом взгляде проявилась не только личная не-
нависть к Ллойд Джорджу, которого он считал высо-
коинтеллектуальным и потому бесчестным, но и нечто
большее: отрицание закономерности, «разумности» об-
щественных процессов. Буржуазия давно уже отказа-
лась от культа разума, но в Англии именно в 20-е годы
окончательно взяла верх антиинтеллектуальная, ин-
туитивистская ориентация па стихийное, подсозна-
тельное в поведении и симпатиях человека. И вполне
трезвые деловые люди типа Болдуина и Чемберлена,
несклонные к мистицизму модернистского искусства,
по-своему воспринимали ее уроки. Любопытно с этой
точки зрения письмо Невилла Чемберлена Болдуину,
в котором он позволил себе нелепое, хотя и весьма
лестное для премьер-министра сравнение его с аме-
риканским президентом А. Линкольном: последний
обладал «экстраординарной способностью понимать
взгляды рядовых людей. В этом и Ваша сила... Я ра-
дуюсь росту Вашего влияния, потому что считаю, что
для партии и страны очень хорошо, чтобы люди пред-
почитали верить человеку Вашего типа, а не поверх-
ностному блеску людей... вроде Ллойд Джорджа» 14.
«Понимать взгляды рядовых людей» — что означа-
ла эта ключевая фраза письма? По существу речь
шла, разумеется, не о том, чтобы понимать их, а об
умении действовать, не поднимаясь над уровнем обы-
денного сознания обывателя и превращая свою не-
способность глубже осмыслить исторические задачи,
стоящие перед государством, классом или хотя бы
партией, из величайшей слабости в достоинство поли-
тического деятеля. Невилл здесь начинал нащупывать
и единственно доступный ему путь к вершине власти.
Он знал, что не мог рассчитывать на «блеск» своих
знаний, тактики или ораторского искусства. Что же
оставалось? А вот именно это — серость, заурядность,
близость и даже идентичность своего подхода интуи-
435
тивной ориентации обывателя, человека, чей кругозор
ограничен его конторой, его лавкой, его кварталом.
И своей политикой, и самим своим обликом Бол-
дуин, как и Чемберлен, пытался внушить массам, что
в политических верхах преобладает высокая мораль,
вера в нравственные ценности, которые преданы заб-
вению купающимися в роскоши новыми богачами и
низвергающей мораль буржуазной и интеллигентской
молодежью. Никто из них об этом прямо не говорил,
если не считать постоянных упоминаний о коррупции
и нарушениях нравственности в период правительства
Ллойд Джорджа. Но весь тон их речей был пронизан
идеями, которые в те годы занимали немалое место в
буржуазной публицистике. Богатые «показывают сво-
ей нации пример этической беззаботности и моральной
безответственности, которые фатальны для нашего
социального строя»,— писал, например, консерватив-
ный публицист Г. Бегби. «Устойчивое сознание бед-
ных, которые все еще верят в добро и зло и все еще
верят в долг, родительскую ответственность и спра-
ведливость морального закона,— единственный басти-
он между порядком и анархией, между эволюцией и
революцией, оставшийся в нашей стране» 15.
Этому настроению консервативной буржуазии, ее
инстинкту самосохранения и соответствовала ориен-
тация на моральное возрождение или хотя бы на
нравственную чистоту политической элиты, ее бли-
зость к моральному кодексу обывателя, непременно
сливавшаяся в сознании и «человека с улицы», и праг-
матиков, оказавшихся на самой вершине политической
иерархии, с подозрительным отношением к «высоко-
лобым интеллектуалам» и к интеллектуализму как
таковому. Остин Чемберлен даже пытался обосновать
эту тенденцию особенностями национального харак-
тера англичан.
«Яс глубоким недоверием отношусь к логике, ког-
да ее применяют в политике,— говорил он весной
1925 г. в палате общин,— и вся английская история
подтверждает мою правоту. Почему наше развитие, в
отличие от других наций, было мирным, а не насиль-
ственным? Почему, несмотря на огромные перемены,
происходившие в этой стране, мы не имеем ни одной
из тех внезапных революций и реакций за последние
300 лет, какие так часто поражали более логично мыс-
лящие нации? Потому что инстинкт и опыт в равной
мере учат нас, что человеческая природа нелогична,
436
что неразумно рассматривать политические институты
как орудие логики и что в мудром отказе от доведения
умозаключения до конца действительно найден путь
мирного развития и подлинных реформ» 16.
К истории Остин, слушавший лекции Сили в Кемб-
ридже и Трейчке в Берлине, обращался неоднократно
и прежде, главным образом к истории внешней поли-
тики своей страны и Германии. Но никогда в прошлом
он не связывал особенности британской истории, пре-
обладание со времени буржуазной революции XVII в.
эволюционных путей развития с английским нацио-
нальным характером, и в частности с «английской не-
любовью к теории». Разумеется, он не только преуве-
личивает эту черту, но и меняет местами причину и
следствие: не прагматизм английского правящего
класса дал ему возможность избегать революционных
потрясений в XVII—XX вв., а, наоборот, победа в этот
период эволюционного пути развития и господство
буржуазного, а затем и лейбористского реформизма
способствовали развитию бескрылого практицизма
буржуазных (и не только буржуазных) политиков,
преобладанию тактических принципов над стратеги-
ческими, политиканства над политикой, прагматизма
над «логикой». Важен, однако, не тот или иной уровень
совпадения «исторических взглядов» Чемберлена с
истиной (кое-что в фактическом отношении конста-
тируется правильно), а самый факт, что в середине
1920-х годов он, во-первых, счел нужным подчеркнуть
эволюционный характер английской истории нового
времени и, во-вторых, вывести его из особенностей
национальной «души», типа мышления и поведения.
В подтексте этого утверждения лежит утешительная
для верхов общества мысль о том, что и сегодняшние
бури пройдут, не приведя к революционному взрыву,
тем более что правительство намерено действовать
«нелогично» и уж во всяком случае не доводить свой
курс «до логического конца», т. е. не обострять отно-
шения между классами.
Рассуждения Остина о нелогичности человеческой
природы звучат как прямое заимствование из модных
ницшеанских и бергсонианских концепций, а если
иметь в виду собственно английские источники, то
сразу приходится вспомнить насквозь «нелогичного»
героя романа Д. Джойса, рассказы В. Вулф и вообще
философски-эстетическое кредо «блумсберийцев». Что
же касается отказа от логики в политике, то он откры-
437
вал путь произволу в принятии решений, субъекти-
визму, доверию к интуиции — вроде той, что в следую-
щем десятилетии привела его брата к Мюнхену.
О том, что мысль о «нелогичности» человека, исто-
рии, политики прочно засела в голове Остина, свиде-
тельствует ее неоднократное повторение и развитие в
речах, произносившихся в 1925—1927 гг. как в Англии,
так и на различных международных форумах, включая
Лигу Наций. Так, в своем первом выступлении на
Ассамблее Лиги в сентябре 1925 г. он, сравнивая
французский и английский типы мышления, сказал:
«Я думаю, что... для латинского ума естественно за-
фиксировать сначала определенные абстрактные прин-
ципы, установить общие правила, а затем перейти к их
применению к частным случаям... Мы же склонны
воздерживаться от общего; мы боимся этих логических
выводов, доведенных до крайности, потому что в дейст-
вительности, поскольку человеческая природа такова,
какова она есть, логика играет небольшую роль в на-
шей повседневной жизни. Мы побуждаемы традицией,
любовью, предрассудками, минутами эмоций и чувств.
Перед лицом любой крупной проблемы мы редко
руководствуемся строгой логикой...» 17 Вновь подчерки-
вая, таким образом, национальные особенности мышле-
ния англичан, он на этот раз явно ставит их выше дру-
гих наций, во всяком случае — французов («латин-
ский ум»).
Полностью обходя вопрос о различиях в мышлении
различных классов английского общества, заменяя ре-
альность «двух наций» (Дизраэли) обобщающим «мы»,
Остин Чемберлен включается в кампанию «нацио-
нального умиротворения», начатую Болдуином. Вме-
сте с тем он пытается выдвинуть общую доктрину
о побудительных мотивах человеческого поведения, что
никак не согласуется с его утверждением о склонности
англичан «воздерживаться от общего». Отстаивая тезис
об алогичности, иррациональности человеческого по-
ведения, не поддающегося контролю «логики», т. е. ра-
зума, утверждая, что даже большая политика делается
по интуиции, наитию, в лучшем случае на основе «здра-
вого смысла», и, главное, отказываясь от признания
каких-либо общих принципов политики, Чемберлен,
однако, именно этой речью провозгласил один из таких
принципов — принцип «свободы рук» для британской
дипломатии, ее право в каждом конкретном случае
действовать по своему усмотрению.
438
Антиинтеллектуализм, вполне соответствующий ти
нам личности Болдуина и Невилла Чемберлена, у
Остина приобретал своеобразную форму, создавая
причудливую смесь иррационализма с прагматизмом
при явном преобладании последнего. Как прагматик, он
заставлял себя несколько сдерживать свои эмоции и
производить более или менее трезвый расчет, прежде
чем принять какое-либо внешнеполитическое решение.
А определенные предпосылки для этого у него были.
С проблемами внешней политики он был знаком
издавна — в качестве секретаря Джозефа Чемберлена,
игравшего столь значительную роль во внешней поли
тике Великобритании в конце XIX в., члена кабинета
Бальфура, в котором он находился как раз в разгар
переговоров о сближении с Францией и заключении
«сердечного согласия» (Антанты — 1904 г.), министра
по делам Индии, члена военного кабинета и после
военного правительства Ллойд Джорджа. У Остина
были довольно основательные сведения о политике
великих держав, интерес к этой сфере государствен-
ной деятельности, знание языков, личные знакомства
с послами в Лондоне и некоторыми министрами ино-
странных дел военных и первых послевоенных лет. Он
обладал умением быстро устанавливать контакты с
людьми, был приятным собеседником, неплохим ора-
тором. Он, наконец, любил атмосферу международных
конференций почти так же, как воздух палаты об-
щин — лучшего клуба Англии. Это пристрастие к час-
тому пребыванию в космополитической среде ведущих
государственных деятелей и дипломатов капиталисти
ческого мира сыграло немалую роль в решении Чем-
берлена лично участвовать в заседаниях Совета Лиги
Наций, не говоря уже о сессиях Генеральной Ассам-
блеи. Его примеру последовали (не все охотно) и ми-
нистры иностранных дел других западных держав.
Если среди консервативных (как, впрочем, и лейбо-
ристских) министров иностранных дел преобладали
дилетанты, попадавшие уже по этой причине в зави-
симость от аппарата министерства во главе с постоян-
ным заместителем министра, то Чемберлен был почти
профессионалом.
Итак, сравнительно высокая компетентность Остина
давала ему возможность, когда он этого хотел, вникать
достаточно глубоко во все вероятные последствия того
или иного дипломатического шага и выбирать вариан-
ты, наиболее соответствующие интересам британского
439
империализма. Даже в области англо-советских отно-
шений, где иррациональные, «алогичные» мотивы не-
редко сводили на нет его прагматическую логику, он
все же старался сдерживать собственные и своих кол-
лег по кабинету антисоветские страсти, не для того,
конечно, чтобы отказаться от антисоветского курса, но
для того, чтобы проводить его как можно более осто-
рожно и эффективно, без нереалистических расчетов
и экстремистского авантюризма.
Одним из первых документов, подготовленных
МИДом под его руководством, была докладная записка
правительству об отношениях с Советским Союзом.
Обстановка, сложившаяся в разгар антисоветской кам-
пании в связи с «письмом Коминтерна» и постоянными
обвинениями во вмешательстве во внутренние дела
Великобритании и Британской империи, требовала
срочных решений.
Авторы документа, одобренного Чемберленом, исхо-
дили из установки на борьбу против советского строя,
но отмечали, что есть три варианта реализации этого
«общего правила»: «протестовать и довести этот
протест до логического конца», т. е. до разрыва дипло-
матических отношений; протестовать, но не рвать от-
ношения; наконец, игнорировать Советское правитель-
ство, не вступать с ним в какие-либо переговоры,
сохраняя в то же время дипломатические отношения.
Как видим, все альтернативы были в рамках крайне
враждебного курса, которого придерживались все
группировки правящих кругов. Но на практике между
этими вариантами была, конечно, существенная раз-
ница: разрыв дипломатических отношений надолго за-
тормозил бы и развитие торговли, и нормализацию
политических контактов, и перспективу мирного со-
существования в целом, в то время как другие вари-
анты оставляли возможность сравнительно быстрого
возобновления переговоров о новом торговом и общем
договоре. Подписанные 8 августа 1924 г. договоры с
лейбористским правительством консерваторы не наме-
ревались ратифицировать, но ведь сохранялась реаль-
ная перспектива замены их другими договорами.
Ведомство Чемберлена не рекомендовало разрыва
отношений, ссылаясь как на торговые интересы Англии
в Советском Союзе, так и на чисто дипломатические
аспекты проблемы: Москва ответит на этот шаг сбли-
жением с другими капиталистическими странами, в
частности с Францией; пока нет шансов на единство
440
действий западных держав, разрыв отношений не при-
несет желаемого эффекта 1 . В позиции Чемберлена,
таким образом, прагматические соображения взяли
верх над антисоветскими эмоциями. Он полагал, что
нажим на Советский Союз будет бессмысленным до тех
пор, пока не будет достигнуто умиротворение «Евро-
пы», под которой понималась капиталистическая часть
Европы. Здесь необходимо прочное мирное урегулиро-
вание, сопровождающееся гарантиями неприкосновен-
ности границ. Оно, безусловно, имело значение для
Англии и независимо от «русского вопроса», так как
должно было принести ей положение арбитра в отно-
шениях между континентальными державами, устра-
нить хотя бы на время опасность реваншистской войны
со стороны Германии. Именно это самостоятельное, не
связанное с англо-советским и отношениями значение
начавшихся маневров по умиротворению «Европы»
постоянно подчеркивалось и буржуазной прессой в
Англии и на континенте, и самим Чемберленом. Но
система международных отношений едина, все акции
в сфере дипломатии взаимосвязаны, и на всем протя-
жении переговоров, которые привели в октябре 1925 г.
к подписанию Рейнского гарантийного пакта и других
локарнских соглашений, Чемберлен ни на минуту не
упускал из виду задачу изоляции Советского Союза,
создания атмосферы «Европы» без него и, следователь-
но, против него.
«ТВОРЕЦ ЛОКАРНО>
Все началось с того, что консервативное правительство
отказалось от Женевского протокола, согласие на ко-
торый дало еще правительство Макдональда. Хотя он
переносил центр тяжести с применения санкций про-
тив агрессора в соответствии с Уставом Лиги Наций
на применение арбитража, он все же возлагал новые
обязательства на членов Лиги. Арбитраж носил прину-
дительный характер, и страны, отказавшиеся ему
подчиниться, неизбежно подвергались санкциям, в ко-
торых обязаны принять участие все державы, подпи-
савшие протокол. Это не устраивало большинство
кабинета, выступившее против любых новых мер,
связывающих Англию определенными обязательствами
в случае военного конфликта.
По этому вопросу у Остина не было расхождений
с другими членами правительства, но он настаивал на
441
том, чтобы дать какую-то гарантию Франции, которая
находилась в постоянном страхе по поводу возможного
германского реванша. В палате общин он заявил: «Мы
должны сделать поддержание согласия с Францией
главной целью нашей политики» . А в письме лорду
Стэмфордхэму, секретарю короля, т. е. по существу
предназначенном для короля, Остин выражал убежде-
ние, что ключ к решению проблемы безопасности —
«в смягчении французских страхов»; «если мы не най-
дем средства для этого, мы можем столкнуться с пол-
ным развалом наших дружественных отношений с
Францией и обострением ее позиции по отношению к
Германии» 20. Иначе говоря, он высказывался за от-
крытый союз с Францией, за предоставление ей доста-
точных гарантий, рассчитывая, что при этом и ее
антигерманские тенденции смягчатся и будет создана
почва для умиротворения Запада.
Очень показательно в этой связи его более позднее
суждение об отношениях с Францией, высказанное в
виде исторического раздумья о событиях кануна первой
мировой войны: «Весьма возможно, что, если бы гер-
манское правительство своевременно узнало, что наша
страна присоединится к отражению любого нападения
на Францию и Бельгию, великая война никогда не
началась бы» 21. Помимо запоздалого признания ан-
глийской доли ответственности за развязывание миро-
вой войны в этих строках есть и предупреждение на
будущее, тем более уместное, что они писались уже в
1930-х годах, после прихода к власти Гитлера и воз-
никновения европейского очага повой войны. В них, в
этих строках, уже начинает сказываться трезвый
взгляд на ситуацию в Европе и на политику «умиротво-
рения», которую проводило английское правительство
при активном участии, хотя пока еще не под руко-
водством, его брата Невилла. Не случайно на последую-
щих страницах мемуаров Остина мы читаем: «Имеется,
я вижу, серьезная тревога по поводу направления поли-
тики нынешнего германского правительства и влияния
его повседневной пропаганды на его народ» 22.
Когда кабинет категорически отверг «односторон-
нюю» гарантию Франции и предложил придать этой
гарантии «беспристрастный» характер, пишет Эмери,
Остин согласился, хотя «он продолжал некоторое время
отстаивать прямой пакт с Францией в дополнение к
нашей гарантии взаимного соглашения между нею и
Германией об отказе от агрессии. В конце концов
442
он... лояльно принял решение своих коллег > 23.
Действительно, Остин отступил от своего перво-
начального предложения. Против него выступили такой
авторитетный орган, как Комитет имперской обороны,
и, главное, влиятельные члены кабинета: Черчилль,
Биркенхед, Эмери и даже очень старый Бальфур
тот самый Бальфур, при котором была создана англо-
французская Антанта. Остин очень болезненно пережи-
вал это, придавая, как обычно, принципиальному во-
просу политики сугубо личный характер. В письме к
Айви из Женевы, где он узнал, что в его отсутствие
даже согласованный план многостороннего гарантий-
ного пакта встретил оппозицию в кабинете, он писал,
прозрачно зашифровывая имена противников: «Все,
что я могу сказать, сводится к тому, что друг, который
обязан мне больше всех (Биркенхед.— Л. Я.), видимо,
усиленно работает против меня и что его друг (Чер-
чилль.— Л. К.) придерживается той же линии, в то
время как сфинкс (Болдуин.— Л, К.) сидит тихо, не
оказывая мне поддержки...» 24
Но в марте, когда были написаны эти строки, речь
шла уже не об одностороннем пакте с Францией, от
чего в этой обстановке Чемберлен вынужден был от
казаться, а об иной дипломатической комбинации,
тщательно подготовленной в кабинетах Форин офис и
особенно в английском посольстве в Берлине. Трудно
сказать, в чьей голове впервые родился этот план
Чемберлена или посла лорда Д’Абернона, ясно лишь,
что не германский министр иностранных дел Штрезе-
ман был его автором, хотя официально инициатива
принадлежала именно ему. План этот сводился к сле-
дующему: между Германией и Францией будет заклю-
чен пакт о взаимном и добровольном согласии на
неприкосновенность установленных Версальским дого-
вором границ; а гарантом этого договора должна вы-
ступить Англия. В результате главный источник напря-
женности на Западе будет устранен, Германия будет
прочно привязана к политике западных держав и, что
особенно важно и что постоянно подчеркивалось в
кулуарах, поставлена в такое положение, при кото-
ром она не пойдет на дальнейшее сближение с Со-
ветским Союзом.
По одной из версий, излагаемой известным и хоро-
шо осведомленным английским журналистом, а впо-
следствии крупным историком Д. Уиллер-Беннетом,
дело обстояло так. Задумавший создание Западного
443
пакта о безопасности (Германия, Франция, Англия)
Д’Абсрнон понимал, что эта идея произведет должное
впечатление на мировое, и особенно французское,
общественное мнение, если она будет исходить от Гер-
мании: побежденная страна принимает новые границы
не в результате диктата со стороны победителей, как
в Версале, а добровольно, в интересах мира, добро-
соседства, сотрудничества. Он предложил Штреземану,
что выдающийся английский художник О. Джонс напи-
шет его портрет, и, когда польщенный Штреземан
согласился, было решено, что позировать он будет в
английском посольстве, расположенном по соседству с
германским МИДом. «Взяв, таким образом, в плен свою
аудиторию, Д’Абернон похаживал вдоль и поперек ком-
наты, распространяясь о европейских проблемах во-
обще и вкладывая зерно за зерном идеи в голову волей-
неволей слушавшего его министра иностранных дел».
Когда же в конце сеансов Штреземан изложил Д’Абер-
нону «свой» план и спросил, как будет принято «его»
предложение, «посол выразил удивление и восторг по
поводу такого уникального проекта и горячо поздра-
вил Штреземана с его изобретательным и оригиналь-
ным планом» 25.
Может быть, «изобретательный и оригинальный»
журналистский стиль автора этой информации, кото-
рый сам признается, что ему это «рассказывали»,
несколько упростил реальный процесс, превратив его в
исторический анекдот, но в целом версия Уиллер-Бен-
нета весьма вероятна, так как из других источников
известно о частых посещениях Штреземаном англий-
ского посольства, где он имел обыкновение завтракать
в обществе посла.
Так это было или не совсем так, но 20 января
1925 г. последовало германское предложение, которое
пока держалось в секрете от Франции: в это время
вопрос о Женевском протоколе еще не был окончатель-
но решен лондонскими министрами. Но в начале февра-
ля германский меморандум был передан в Париж,
причем теперь уже речь шла о четырехстороннем
пакте — с участием Италии, и начались закулисные
переговоры.
Позицию Остина Чемберлена на этой стадии можно
установить по его письму британскому послу в Париже
лорду Крю от 16 февраля. «Я твердо убежден, что
подлинный путь к прогрессу заключается в том, чтобы
двигаться от частного к общему, а не, как до сих пор
444
было воплощено в Уставе Лиги и Протоколе, поступать
наоборот и пытаться выводить частное из общего»
Этот абстрактный тезис, представляющий собой неко-
торую модификацию навязчивой идеи Остина об осо-
бенностях английского мышления в противоположность
«латинскому уму», был призван оправдать, во-первых,
отказ от Женевского протокола и, во-вторых... Впрочем
это «во-вторых» достаточно четко выражено в следую
щем тексте: «Формы гарантии, которые настолько все
общи, что мы берем на себя точно такие же обяза
тельства по обороне, скажем, Польского коридора (из
за которого ни одно британское правительство не стало
бы и не смогло бы когда-либо рисковать костями бри
танского гренадера), какие мы распространяем на
международные соглашения или условия, от которых,
как показывает наша история, зависит наше существо-
вание, эти формы гарантии являются столь широкими,
что они не убеждают и не дают чувства безопасности
тем, кого они касаются».
Вот в чем, оказывается, дело! Ограничить гарантии
западными границами и ни в коем случае не давать
их по отношению к восточным границам! По этому
поводу Остин не постеснялся даже повторить лицемер
ную фразу Бисмарка, сказанную им по поводу «вое
точного вопроса», который «не стоит костей одного по-
меранского гренадера». «Общее» в таком контексте
это поддержание мира в Европе вообще, но «общего»
он не признает или отодвигает его на неопределенное
будущее, а «частное» — это гарантийный пакт на За
паде. Так прозвучала впервые (хотя еще не публично)
мысль об умиротворении Запада и о фактической
«свободе рук» для германской агрессии на Востоке.
Мюнхенский просчет Невилла Чемберлена ведет на-
чало от Локарнского (ибо этот план привел к Локарн
ским соглашениям) просчета Остина Чемберлена.
То ли чтобы успокоить свою совесть, то ли для
того, чтобы подсказать послу в Париже формулу его
поведения в разговорах с французскими государствен-
ными деятелями, Чемберлен добавил к сказанному:
«Я придаю громадное значение этому новому шагу со
стороны правительства Лютера (глава германского пра-
вительства.— Л. Я.), особенно потому, что Штреземан
поставил в известность Д’Абернона, что подобное
локальное соглашение могло бы стать возможным по
отношению к государствам, находящимся на восточной
границе Германии».
445
Об этом Чемберлен хотел сообщить Франции, по-
скольку ее правящие круги, создавшие целую систему
союзов с этой группой государств, были обеспокоены
намерением Англии отказаться от гарантии их без-
опасности.
Однако даже проект ограниченного пакта о гаранти-
ях на Западе не устраивал экстремистские элементы в
английском правительстве. Эмери в своих мемуарах
создает впечатление, что Остин капитулировал перед
кабинетом по всем вопросам, касающимся пакта. На
самом деле все обстояло не так. Приняв позицию
большинства министров насчет одностороннего пакта с
Францией, как и насчет Женевского протокола, он,
однако, <• необычной решимостью и в прямом конфлик-
те с экстремистами отстаивал и отстоял идею пакта
с участием Германии. Этот факт, может быть, и не
заслуживал бы особого упоминания, если бы не одно
важное обстоятельство: при рассмотрении пакта, имев-
шего очевидную антисоветскую направленность, Остин
был тверд и даже пригрозил отставкой, в то время как
через два года, когда рассматривался вопрос о разрыве
дипломатических отношений с Советским Союзом,
будучи против этого авантюристического акта, тем
не менее решительного противодействия ему не оказал.
Дело, следовательно, не в слабости Чемберлена, не в
недостатке решимости, а в политической позиции.
Весной 1925 г. события развивались так. Чемберлен
хотел бы сразу приступить к реализации плана. «Я знаю,
как бы я поступил, если бы я был диктатором, но я не
могу предвидеть, каково будет решение кабинета,—
писал он послу в Париже.— Я хотел бы сказать боль-
ше, но я не имею права сделать это до тех пор, пока я
не буду полностью уверен, что правительство разде-
ляет мой взгляд».
Перед отъездом Чемберлена в Женеву, где ему пред-
стояло официально заявить об отказе Англии от Про-
токола, кабинет высказался за заключение гарантийного
пакта. Этим он частично смягчил удар, который Остин
нанес французскому премьеру Э. Эррио, беседуя с ним
в Париже 7 марта: Протокола не будет, отдельного
договора с Францией тоже не будет, но зато будет пакт с
участием Германии и английские гарантии на Западе.
Это, впрочем, мало утешило Эррио. Чемберлен познако-
мился с ним еще в декабре в Риме, на сессии Совета
Лиги, и французский государственный деятель очень
понравился ему. После беседы в Париже Чемберлен
446
сообщил своему постоянному заместителю по МИДу,
опытному дипломату Э. Кроу: «Его лицо стало очень
белым, и он внезапно приобрел вид больного человека» 26
Сентименты, однако, остались сентиментами, а Чембер-
лен проследовал в Женеву, где проводил линию кабине-
та и ни словом не упомянул в заявлении 12 марта о
перспективе другого, ограниченного договора.
Когда он делал это «лояльное» по отношению к
своему правительству заявление, правительство было
отнюдь не лояльно по отношению к нему самому. В его
отсутствие Биркенхед, Эмери, Черчилль вновь подняли
вопрос о пакте, причем первый считал, что никакого
пакта вообще не нужно, а остальные делали серьезные
оговорки. На бурном заседании 11 марта сложилась
такая неблагоприятная ситуация, что Кроу направил
Остину в Женеву крайне тревожное письмо, сообщив,
что правительство склоняется к отказу от пакта. А Остин
уже сказал о нем Эррио, с которым собирался встре-
титься для подробного обсуждения в ближайшие дни.
На это письмо он ответил телеграммой со следую-
щим распоряжением: «Поставьте в известность премьер-
министра, что, если дискуссия, о которой Вы доложили,
действительно отражает намерения кабинета, я постав-
лен в совершенно ложное и абсолютно нетерпимое поло-
жение. Если бы не тяжелые последствия, которые долж-
ны были бы проявиться немедленно после публичного
извещения об изменении планов, я бы отменил мое
свидание с мсье Эррио и проехал бы сразу в Лондон,
чтобы вручить ему мою отставку» 27. Это была прямая
угроза, которая, безусловно, повлияла па Болдуина,
хорошо понимавшего, на какие «тяжелые последствия»
намекал Чемберлен. Были бы резко подорваны между-
народные позиции Англии, которая только что отверг-
ла Женевский протокол, а теперь — еще одну более или
менее согласованную международную комбинацию: ре-
путация «коварного Альбиона» никогда не приносила
выгод английской дипломатии.
Уже одно это должно было породить и внутренние
трудности, и протесты со стороны оппозиции и различ-
ных слоев общества вообще. Но кроме того, трудно было
предвидеть, как далеко на этот раз зайдет конфликт
в консервативной партии и ее верхушке. Не прошло еще
и полутора лет с тех пор, когда Остин Чемберлен вер-
нулся на «переднюю скамью», он был теперь одним из
самых влиятельных членов правительства, и его от-
ставка по принципиальному вопросу внешней политики
447
могла бы привести к новой и, возможно, более жесткой
внутрипартийной борьбе, чем события 1922 г.
Не случайно Болдуин поспешил направить Чембер-
лену в Женеву частное письмо, в котором уверял его
в своей поддержке и убеждал не делать рокового шага,
обещая, что, несмотря на все трудности, они вместе
добьются победы над твердолобыми. Кроу, видимо не
без нажима или намека со стороны премьер-министра,
в телеграмме Остину тоже взял успокоительный тон:
«У меня сложилось впечатление, что он (Болдуин.—
Л. К.) намерен лояльно поддерживать Вас и решительно
противопоставить себя Биркенхеду, Черчиллю и Эме-
ри» 28. Действительно, благодаря поддержке Болдуина
сразу же по возвращении Чемберлена кабинет под-
твердил свое прежнее решение в пользу пакта и санк-
ционировал специальное заявление в парламенте о под-
держке «инициативы германского правительства». Та-
ким образом, вовсе не Остин подчинился коллегам в
этом вопросе, как уверяет Эмери, а кабинет, а значит,
и сам Эмери под его нажимом согласился на избранный
им курс.
Проявив необычную твердость в отстаивании этого
курса, Чемберлен был столь же решителен в борьбе за
те его элементы, которые непосредственно затрагивали
интересы Советского Союза. Оттачивая антисоветское
острие своего замысла, он писал Д’Абернону (конечно,
для того, чтобы тот упомянул об этом в разговоре с нем-
цами) , что восточные границы гарантироваться не будут,
и повторил формулу насчет «костей британского грена-
дера», столь близкую реакционным государственным
деятелям Германии. При этом он давал понять, что со
временем Германия сможет добиться возвращения Дан-
цига и других территорий без войны, так как «ее эко-
номическая и финансовая поддержка станет такой необ-
ходимой, а ее политическая дружба — столь желатель-
ной для Польши... что можно будет достичь дружест-
венного соглашения». Здесь проглядывает уже план
привлечения Польши под эгидой Германии к антисо-
ветскому блоку капиталистических стран. И по отно-
шению к Польше, может быть, Чемберлен действительно
верил в возможность «мирного», т. е. навязанного ей под
экономическим и политическим нажимом, пересмотра
границ. Но на польско-советской границе ситуация
принципиально иная...
Этот мотив — об отказе от гарантии восточных гра-
ниц и перспективе их мирного пересмотра — часто и
448
навязчиво звучал и в публичных выступлениях Чем-
берлена весной и летом 1925 г., и трудно отделаться
от впечатления, что в нем содержался намек на другую,
отнюдь не мирную перспективу. Так, выступая в пар-
ламенте 24 марта, он подчеркивал: «По мнению пра-
вительства его величества, наши обязательства не могут
быть распространены на все границы... Мы надеемся,
что самим фактом укрепления мира на Западе мы
даем дополнительную гарантию границам на Восто-
ке» 29. Лицемерие этого заявления и вообще очевид-
но, и особенно бросается в глаза в свете вновь повто-
ренной мысли о возможном «мирном» изменении восточ-
ных границ 30.
Не только инициатива, но и вся последующая дип-
ломатическая возня вокруг пакта направлялась из
Лондона, и Чемберлен действительно был шеф-поваром
в этой кухне. Через Д’Абериона и Крю он оказывал
постоянное давление на Берлин и Париж, старался за-
ставить их избегать любых шагов и даже формулиро-
вок в нотах, способных вызвать раздражение у другой
стороны и помешать договоренности.
Однажды, препровождая лорду Крю копию своего
письма Д’Абернону, Чемберлен писал в сопроводи-
тельной записке: «Вы теперь увидите, что в Берлине,
как и в Париже, я пытаюсь играть роль «честного
маклера», может быть, немного более честно, чем автор
этой знаменитой фразы». Что-то его сильно потянуло
на повторение «исторических» фраз Бисмарка — искус-
ного мастера дипломатических комбинаций. Не перечи-
тывал ли он его мемуары, не изучал ли дипломатию
1870—1880 гг., заимствуя это искусство?
«Маклерство» свое он признавал и даже с похваль-
ной иронией соглашался, что он лишь «немного» чест-
нее, чем Бисмарк, корыстный характер «маклерства»
которого на Берлинском конгрессе 1878 г. давно был
разоблачен историками дипломатии. Но он замалчи-
вал даже в этой частной записке свою действительную
роль. А она очевидна хотя бы из текста письма Д’Абер-
нону. Ожидался очередной ответ Германии на очередное
послание из Парижа по поводу пакта, и Чемберлен
хотел обеспечить благоприятную реакцию на него в
Берлине: «Я надеюсь, что Вы найдете возможность
ознакомиться с характером подготавливаемого герман-
ского ответа и предложите свои замечания, если он
Вам покажется менее дружеским или менее полезным,
чем ему следует быть. Я думаю, что мы имеем право
15—1562
449
ожидать от германского правительства уважения к
нашей позиции и учета того, что мы для него сделали,
доверия к нам в этом деле и признания значения любого
совета, который мы можем дать».
Тон, как видим, весьма резкий, почти диктаторский,
напоминающий скорее стиль Джозефа, чем самого Ости-
на в более ранние, да и более поздние времена. Он был
на коне, чувствовал наконец обретенную поддержку ка-
бинета, зависимость и Германии, и Франции от его по-
ведения. Это был не «маклер», а государственный дея-
тель, считавший себя вправе приказывать. Францу-
зам — союзникам и победителям в минувшей войне —
приказывать было труднее, но все же каждое письмо
из Парижа в Берлин по поводу пакта согласовывалось
с лордом Крю (а фактически с Чемберленом), а если
возникали трудности, организовывалась личная встреча.
К лету 1925 г. министром иностранных дел Франции
стал А. Бриан, с которым Чемберлен познакомился еще
в декабре 1924 г. в Риме, и во время встречи двух ми-
нистров в Лондоне в августе 1925 г. было согласовано
новое послание Франции, в котором теперь подчерки-
валось равенство Германии, ее принципиально новое
положение в «европейском концерте».
И наконец, 5 октября 1925 г. началась конференция
в Локарно, которой в сущности оставалось лишь офор-
мить подготовленное в течение многих месяцев решение
и устранить некоторые препятствия к подписанию
пакта. Чемберлен был здесь центральной фигурой:
он председательствовал на первом заседании, вел сепа-
ратные разговоры с Брианом и со Штреземаном, встре-
чался с Муссолини, который приехал специально для
свидания с ним и для участия в заключительной проце-
дуре. Так случилось, что дни рождения Остина и Айви
Чемберлен совпали со временем конференции. День
рождения Айви 10 октября был отмечен прогулкой на
яхте, где по приглашению Бриана присутствовали гла-
вы делегаций. В этой неофициальной обстановке срав-
нительно легко удалось достичь окончательной дого-
воренности.
Вообще Чемберлену чрезвычайно импонировала об-
становка в Локарно. «Я был поражен тем,— говорил
он впоследствии на одном из многочисленных банкетов,
которые давались в его честь в связи с «успехом» Ло-
карно,— какую большую роль играет личный элемент в
международных отношениях» 31. Ему, склонному любой
политический вопрос переводить на личную почву, ко-
450
нечно, близка была атмосфера взаимных уверений в
любви и преданности, на которые не скупились участни-
ки конференции и которыми он не был избалован в
несколько чопорной среде английских политиков.
Заключенные в Локарно пакты были парафированы
в последний день — 16 октября, день рождения Ости-
на. «Я прожил такие дни и праздновал такой день рож-
дения, какие никому не дано испытать дважды... Никто
из пас, кто был там, никогда не забудет их (последние
слова.— Л. Я.)... они были слишком насыщены эмоция-
ми, слишком совершенно произнесены, слишком глубоко
искренни и великодушны» — так «слишком прочувст-
вованно» описывал обстановку последнего дня сам Чем-
берлен в письме к новому (после смерти Кроу) постоян-
ному заместителю министра иностранных дел
У. Тирьелу.
Пожалуй, никогда на протяжении долгой карьеры
Ости па Чемберлена его тенденция превращать вопросы
политики в вопросы личных отношений не приносила
такого вреда ему, а в данном случае — и британской
политике, и судьбам мира, как в период подготовки
Локарно. Увлеченный «дружескими» излияниями и
объятиями, польщенный комплиментами, вполне удов-
летворенный своим положением и своей ролью в этих
событиях, Чемберлен во многом утратил политический
реализм. Уж очень ему хотелось создать себе престиж
миротворца, и он верил в мир на Западе, в искренность
своих партнеров по переговорам, в отказ Германии
от претензий... Он выпил чашу дружбы с германским
послбм в Лондоне (на банкете, данном после его возвра-
щения в Лондон лорд-мэром), всячески превозносил
Бриана и Штреземана, едва ли не в каждой речи пел
гимны «атмосфере Женевы» и «духу Локарно», гор-
дился полученным им высшим английским орденом Под-
вязки, Нобелевской премией мира за 1925 год и вообще
был вполне удовлетворен сделанным.
А сделано было вот что. Рейнский гарантийный
пакт — главный документ, подписанный в Локарно Гер-
манией, Францией, Бельгией и в качестве гарантов
Англией и Италией, устанавливал неприкосновенность
границ между Францией и Бельгией, с одной стороны,
и Германией — с другой. Вот этот «вечный мир» на
Западе и вызывал повышенный тонус в западных по-
литических кругах, у пацифистски настроенной общест-
венности и, конечно, у «творца Локарно» Чемберлена.
Верил ли он сам в долговечность этого пакта, всерьез
15*
451
ли считал, что обеспечил своей стране и «Европе»
прочный мир?
Видимо, все-таки верил, хотя в сентиментальных ре-
чах тех месяцев, во всей этой шумной кампании тор-
жеств и рукоплесканий был немалый налет наигрыша,
ведь они все же были не только результатом опреде-
ленной политической акции, но и сами представляли
собой политический шаг, рассчитанный па поддержку
общественного мнения. Это была и попытка заглушить
тревогу тех политических деятелей и организаций, ко-
торые поняли или хотя бы почувствовали опасность
для дела мира, таящуюся в самом факте ограничения
гарантий западной границей Германии. Правда, для их
успокоения, а также для некоторой компенсации Фран-
ции, которая лишилась права на решительные действия
на Рейне (типа оккупации Рурского бассейна), были
заключены четыре арбитражных соглашения между
Германией, с одной стороны, и Францией, Бельгией,
Польшей, Чехословакией — с другой. Но к двум послед-
ним соглашениям Англия не имела никакого отношения
и тем более не выступала в роли гаранта.
Если и закрадывалось в голову Чемберлена сомне-
нение по поводу реальности достигнутого успеха, то он
его ничем не обнаруживал — ни публично, ни в част-
ных разговорах и письмах. И действительно, с точки
зрения интересов британского империализма успех был,
хотя и временный и непрочный: утратив положение
союзника Англии против Германии и став участницей
равноправного договора, гарантированного Англией,
Франция явно уступила Англии ведущее положение в
«европейском концерте». Успехом казалось и решение
о вступлении Германии в Лигу Наций, т. е., как это трак-
товали в Англии и в других странах Запада, ее присое-
динение к антисоветской политике держав-победитель-
ниц. Этот аспект «успеха» был, впрочем, частично ис-
порчен упорным стремлением еще слабой и склонной
играть на противоречиях между Западом и Востоком
Германии сохранить нормальные отношения с Совет-
ским Союзом, основа которых была заложена еще Рап-
пальским соглашением 1922 г.
В апреле 1926 г. был подписан новый договор между
СССР и Германией о ненападении и нейтралитете.
Но все-таки после Локарно положение изменилось в
пользу империалистических держав: если раньше Гер-
мания обладала отношениями сотрудничества только с
Советским Союзом, а с Англией и Францией никаких
452
равноправных соглашений не было, то теперь ситуация
как бы выравнялась — в 1926 г. Германия вступила в
Лигу Наций и тем самым как бы примкнула к Западу,
но укрепляла и дружественные отношения с СССР.
Если Чемберлен не лицемерил (или лицемерил са-
мую малость!), когда говорил о достигнутом мире на
Западе, то все его декларации о косвенном укреплении
мира на Востоке были сплошным лицемерием. В пер-
вом случае он виноват перед Англией и человечеством
в грубой политической ошибке, в беспочвенных иллю-
зиях насчет «умиротворения»,— ошибке, которая лежит
у самых истоков капитулянтского курса его брата и,
конечно, непростительна для государственного деятеля
такого масштаба. Во втором случае ошибки не было:
Чемберлен лишь говорил о мире на Востоке, но не верил
в него и не желал его. Была, следовательно, не ошибка,
а ориентация на войну против Советского Союза прежде
всего силами возрождаемой германской армии, и про-
счет, полностью обнаружившийся уже после смерти
Остина Чемберлена, заключался лишь в том, что он
не предвидел, на кого раньше обрушатся германские
армии. Поход, же их на Восток все же состоялся, хотя
вовсе не при тех благоприятных для Англии обстоятель-
ствах, которые имел в виду Чемберлен, и уж совсем
с иными результатами — для человечества и для миро-
вых позиций Великобритании. Ошибка и преступление
слились воедино, и сравнительно отдаленные послед-
ствия Локарно Остин Чемберлен успел ощутить в сере-
дине 1930-х годов и даже предпринять робкую попытку
исправить положение.
Но это было через 10 лет, когда он был уже не у
дел и практически лишился серьезного влияния в кон-
сервативной партии. А теперь — на вершине славы и
престижа — он настойчиво проводил свой «осторож-
ный» антисоветский курс. 1 декабря 1925 г. в помеще-
нии английского МИДа Локарнские соглашения были
подписаны после ратификации их соответствующими
правительствами, и дело было окончательно сделано.
Почти до конца дней он вспоминал события, связанные
с подготовкой и проведением конференции в Локарно,
как лучшее, что ему пришлось сделать в жизни. «Ло-
карно.— вспоминает Эмери,— было для него высшей
точкой карьеры, к которой он возвращался с понятным
удовлетворением... Он был действительно восхититель-
ным рассказчиком, и даже его чрезмерно скрупулезная
правдивее не могла испортить удовольствия от его
453
неисчерпаемого запаса хороших рассказов и полити
ческих воспоминаний» 32.
Одно из таких воспоминаний обнаруживает сущест
венную сторону политических взглядов и внешнеполити
ческой ориентации Чемберлена в середине 1920-х го-
дов. Обнаружив случайно освободившееся место среди
портретов, висевших в той комнате Форин офис, где
подписывались локарнские документы, он выразил же-
лание поместить там портрет Кэслри, причем счел необ-
ходимым публично объяснить, почему именно этот ми-
нистр иностранных дел оказался, по его мнению, до-
стойным такой чести. Политика Кэслри, заявил Чем-
берлен в палате общин, «прежде всего заключалась в
том, чтобы защитить мир от повторения тех бедствий,
которые он пережил, и от опасностей, от которых он
только что избавился; ...он приветствовал возвращение
вчерашнего врага в концерт наций и настойчиво рато-
вал за то, чтобы достичь примирения, дружбы и со
временем сердечности» 33.
Кэслри, возглавлявший политическую реакцию в
Англии в годы, последовавшие за Венским конгрессом
1814—1815 гг., тот самый Кэслри, на самоубийство ко-
торого Байрон откликнулся известной эпиграммой:
Он перерезал вены, но заранее
Он перерезал горло всей Британии,
вот кто стал кумиром Чемберлена. Сравнивая в не
очень глубоком подтексте его политику со своей, он не-
вольно придает «духу Локарно» черты, напоминающие
об участии «демократической» Англии в союзе с мо-
нархами России, Пруссии, Австрии против любых ре-
волюционных сдвигов в Европе и за ее пределами.
Об этом же он говорил, но уже более пространно, в ад-
ресе, прочитанном в университете Глазго по случаю из-
брания его почетным ректором. Это было одним из актов
почестей, которыми был увенчан Чемберлен после Ло-
карно, тем более дорогим для него, что когда-то этот пост
занимал его отец.
В этой речи он подчеркнул другой аспект деятель-
ности Кэслри, именно ее «реалистичность», ограничен-
ность задач — не «Европейская Лига», т. е. всеобщая
безопасность, а «четверной союз, направленный против
какого-либо возрождения опасности со стороны Фран-
ции» 34. Но с какой бы стороны ни подходил Чемберлен
к дипломатии Кэслри, он старался в сущности отыскать
прецедент, на который можно было бы опираться при
защите политики Локарно. А ведь найти прецедент, при
454
огромной его роли в английском праве,— значит почти
доказать свою правоту.
Весьма любопытно, что текст этого адреса Чемберлен
направил в числе немногих лиц своему новому другу
Муссолини. Этой дружбой он сам создал новый пре-
цедент — сотрудничество с фашистскими диктатора-
ми — и попытался дать ему как политическое, так и,
что было ему особенно по душе, личностное обоснова-
ние. Вот что он писал о «дуче» из Локарно: «Все мое
приятное впечатление о нем, сложившееся в Риме, возоб-
новилось и подтвердилось. Не мое дело, как министра
иностранных дел, оценивать его действия во внутрен-
ней политике Италии, но, если бы мне когда-либо приш-
лось выбирать в моей стране между анархией и дик-
татурой, я полагаю, что был бы на стороне диктатуры».
Так обстояло дело с политикой! Яснее не скажешь:
лучше фашистская диктатура, чем революция (ибо
именно это понимается под словом «анархия»). А вот —
личностный аспект: «Во всяком случае, я считаю Мус-
солини сильным человеком с исключительным обаянием
и, как я подозреваю, немалой чувствительностью и
сердечным одиночеством. Изредка встречая меня наеди-
не и чувствуя мою симпатию, он обнаруживает, я по-
лагаю, такие стороны своего характера, которые ни-
когда не позволяется увидеть публике и даже его наи-
более интимным друзьям — редко, если не никогда».
Что-то странное происходит с его восприятием, какая-то
аберрация зрения или — опять личное возносится над
политическим! Как может он забывать, что этот «чув-
ствительный» человек с «одинокой душой» санкциони-
рует убийства своих политических противников, пытки,
разбой чернорубашечников...
Беды не было бы, если бы это впечатление, это
интимное взаимопонимание не имело отношения к по-
литике, если бы Чемберлен умел это разделять. Но беда
была, потому что несколько дальше Чемберлен писал:
«Я верю ему, когда он дает слово, и я думаю, что нам
очень трудно было бы найти итальянца, с которым анг-
лийскому правительству было бы так легко работать».
Удивительно ли, что спустя десять с лишним лет Невилл
Чемберлен так далеко зашел в поисках соглашения с
Муссолини, что вел переговоры с ним втайне от своего
министра иностранных дел А. Идена! Стоит ли этому
удивляться, если сразу по получении приведенного выше
письма от Чемберлена-старшего Невилл записал в днев-
нике, что «Остин находит его (Муссолини.— Л. К.)
455
обаятельным и превосходным деловым партнером».
Создание предпосылок для сколачивания антисовет-
ского блока, подготовка к канализации германской
агрессии на Восток, симпатии к одному из самых реак-
ционных английских дипломатов прошлого и к сегод-
няшнему фашистскому диктатору, предпочтение фа-
шизма революции — вот что обнаруживается за
обликом совершенного джентльмена, сверхкорректного и
сверхлояльного парламентария и дипломата и вполне
приятного в личном общении человека. «Снисходитель-
ность» к фашизму, боязнь «анархии», ориентация на
объединение всех консервативных сил Европы — все это
усугублялось в связи с особо напряженной внутрипо-
литической ситуацией, сложившейся в Великобритании
как раз в те месяцы, когда подготавливалось Локарно,
и позднее, когда Чемберлен пожинал плоды своего
сомнительного «успех а».
«МИР В НАШЕ ВРЕМЯ.
С весны 1925 г. в стране стал назревать конфликт в
угольной промышленности, который грозил перерасти
во всеобщую стачку. Речь шла о надвигающемся столк-
новении практически всего английского пролетариата
с господствующим классом в целом, и кто мог пору-
читься, чем завершится этот конфликт, если в него будут
вовлечены миллионы трудящихся.
Не случайно, выступая 6 апреля в Бирмингеме по
поводу подготовки гарантийного пакта, Остин Чембер-
лен, вторя Болдуину, заявил: «Что нам требуется в
эти дни, дома и за границей, так это мир». Имея в виду
конфликт углекопов с хозяевами, он обратился к своим
слушателям — местным консерваторам с призывом
«признать, что теперь, когда мы столкнулись с такой
серьезной национальной проблемой, не время проповедо-
вать классовую войну или ненависть между различ-
ными слоями общества» 35.
Но, разумеется, с «внутренним умиротворением» не-
посредственно имел дело не Остин, а Невилл Чембер-
лен, тем более что, как правильно отметил историк
Д. Томпсон, «ни Болдуин, ни его кабинет не имели
последовательной и ясной политики, которую можно
было бы активно проводить в целях социального уми-
ротворения» 36. При отсутствии такой заранее разра-
ботанной политики ее частично заменил подготовленный
под руководством Невилла Чемберлена в его ведомстве
456
4-летний план законодательства по социальным вопро-
сам. Он состоял из 25 биллей, которые предполагалось
провести на протяжении 1925—1928 гг. Уже 19 ноября
1924 г. эта программа реформ была представлена ка-
бинету, а через неделю — подробно обсуждена на его за-
седании.
Кабинет в целом положительно отнесся к програм-
ме, видя в ней средство ослабления социальной напря-
женности. Особенно энергично поддержал ее У. Чер-
чилль, но он — со свойственной ему энергией, самоуве-
ренностью, бесцеремонностью — явно намеревался
перехватить инициативу. Его поддержка была очень
цепной для Невилла Чемберлена, поскольку именно ему
как министру финансов предстояло решить финансовый
аспект предлагаемого законодательства. Но его вме-
шательство таило в себе угрозу с чисто карьерной точки
зрения: кто, собственно, будет автором законопроектов
и кому достанутся лавры социального реформатора?
В дневнике Невилла под той же датой (26 ноября) имеет-
ся запись: «Для меня было ясно, что он сожалеет, что
не он — министр здравоохранения. Он говорил о моей
позиции: «Вы в авангарде, вы можете воздвигнуть
себе памятник, вы можете оставить имя в истории»».
Вопреки намерениям Чемберлена, который хотел
прежде всего заняться проведением закона о местных
налогах и оценке собственности, кабинет отложил эту
меру. В законопроекте предусматривалось передать
право облагать местными налогами и оценивать соб-
ственность, с которой будет взиматься этот налог, из
рук приходских советов и «попечительских советов»
в руки, как говорил Чемберлен в парламенте, «реально
действующих сегодня органов» — советам графств, го-
родов и округов. Это был первый шаг к намеченной
Чемберленом перестройке всей практики местного са-
моуправления — рациональной с точки зрения ликвида-
ции хаоса и парцеллизма в деятельности различных
органов, ио вместе с тем направленной против прогрес-
сивно настроенных попечителей и вообще ориентиро-
ванной на ограничение демократии. Этот законопроект,
как и некоторые другие, не затрагивал вопроса о
местных налогах по существу, а касался лишь адми-
нистративных сторон дела. Наличие целой группы
подобных биллей в чемберленовском законодательстве
дало известному исследователю истории социальной
политики в Англии Б. Дж. Бентли основание сделать
такое остроумное, но не совсем справедливое замеча-
457
ние: «Он был меньше озабочен тем, что должно быть
сделано, чем тем, как это должно быть сделано» 37.
Действительно, как отмечают едва ли не все мемуа-
ристы и исследователи, Невилл Чемберлен обладал
определенными организаторскими и административ-
ными способностями, и, как писал однажды он сам,
его «удовольствие скорее в административной деятель-
ности, чем в политической игре». Но это все же не
означает, что он ориентировался на организационную
работу как таковую. Он хорошо знал, чего хочет: по-
давить «чрезмерную» демократию и инициативу низо-
вых избираемых органов, подчинив все местное само-
управление своему ведомству для того, чтобы вся со-
циальная политика проводилась только сверху, только
в рамках консервативного реформизма.
Свой акт, как и еще 20 актов из задуманных 25, он
все-таки провел, хотя и встретил немалое сопротивление
в парламенте и вынужден был пойти на некоторые
уступки. Но главное внимание в 1925 г. было уделено
Биллю о пенсиях вдовам, сиротам и старикам. Пенсии
по старости были сохранены на прежнем уровне, но
предоставлялись теперь не с 70 лет, как но закону
1911 г., а с 65 лет. В связи с этим лица от 65 до
70 лет, имевшие ранее право на получение пенсии по
болезни и безработице, теперь его лишались, так как
они переходили в другую категорию и получали пенсии
по старости, т. е. значительно меньше, чем раньше.
Это давало определенную экономию, которая и исполь-
зовалась для пенсий вдовам и сиротам, оставшимся
после смерти кормильца.
Вот эту-то меру и выдвинуло правительство на
первый план: она как бы завершала систему страхо-
вания и, несколько повышала уровень жизни рабочей
семьи. Черчилль с энтузиазмом взялся за этот план,
включил его в свой бюджет, а Чемберлен по этому
поводу записал в дневнике: он, Черчилль, готовя свой
первый бюджет, намерен сократить подоходный налог,
и особенно налог на сверхприбыль, чтобы облегчить
«бремя», падающее на буржуазию. «Но он должен...
сделать что-то и для рабочего класса и потому ухва-
тился за пенсии» 38.
Несмотря на время от времени возникавшие рас-
хождения на ведомственной, личной, а иногда и чисто
политической почве, Невилл Чемберлен и Черчилль
достаточно гармонично сотрудничали, что кажется не-
сколько странным, если учесть их давнюю неприязнь.
458
будущую вражду и несомненную несовместимость
темпераментов и вообще типов личности. Но острота
классовых антагонизмов была столь велика, что требо-
вала консолидации консервативных политиков, особен-
но тех, чьи посты непосредственно сталкивали их с
социальными проблемами.
Погруженный в эти проблемы, Невилл в большей
степени, чем его старший брат, ощущал нависшую
опасность. По поводу событий в угольной промышлен-
ности он писал в дневнике: «Я лично считаю, что
прекращение работы в таком масштабе, сопровожда-
ющееся такой озлобленностью, нанесет стране неис-
числимый и непоправимый ущерб, что это не тот слу-
чай, когда этот ущерб можно рассматривать как неиз-
бежное зло». Эта заметка писалась уже после того,
как Болдуин вмешался в конфликт. Поскольку шахто-
владельцы под угрозой локаута требовали снижения
заработной платы углекопам с 1 августа 1925 г., а
профсоюз отверг это требование, правительство решило
субсидировать предпринимателей, чтобы они могли без
ущерба для себя платить прежнюю зарплату в течение
9 месяцев — до 1 мая 1926 г. Когда я узнал об этом,
пишет Чемберлен, «тяжкий груз упал с моего сердца».
Когда же правительство, основательно подготовив-
шись к прямой конфронтации с шахтерами, конгрессом
тред-юнионов, рабочим классом своей страны, отказа-
лось от поисков компромисса и потребовало (вместе
с шахтовладельцами) полной капитуляции, Чемберлен
оказался среди тех, кто настаивал на самых решитель-
ных мерах. Он, правда, называл шахтовладельцев
о	о	<*39
«этой не вызывающей симпатии компанией» и вел —
вместе с Биркенхедом — переговоры с представителями
Генсовета конгресса тред-юнионов, но, когда 4 мая
1926 г. была объявлена всеобщая стачка, он записал в
дневнике: «Лучший и наиболее гуманный inai i сверь —
ударить быстро и сильно». Он даже поддержал предло-
жение принять закон, запрещающий стачку. Это по-
влекло бы за собой самые жестокие меры против ста-
чечников и их руководителей. Даже Болдуин, в дни
стачки как бы забывший о стремлении к «миру в наше
время», на это не пошел! Он отказался от переговоров,
на которые, кажется, в разгар стачки Чемберлен скло-
нен был согласиться, но применить всю мощь государ-
ства, объявить вне закона «каждого стачечника» он все
же не решался. А Невилл Чемберлен, деспотичный
и «автократичный по натуре», готов был и на это!
459
Он как будто сам поддался панике под влиянием той
устрашающей пропаганды, которую его же партия
обрушила на головы и без того перепуганных обыва-
телей. ««Большевизм» в Англии, угроза демократии и
конституции, диктатура тред-юнионов»,— говорили
консервативные ораторы, а Чемберлен записывал в
дневнике: «Конституционная форма правления борется
за жизнь».
В нем шла борьба двух ориентаций, двух политиче-
ских доктрин. Выражая страх обывателя перед «больше-
визмом» и по существу не поднимаясь над его, обывателя,
уровнем, он жаждал «быстрого удара», прямого наси-
лия над «бунтовщиками». Но при этом он оставался,
конечно, реформистом консервативного толка — отсюда
и его шараханье от политики «удара» к поддержке
переговоров и компромисса. В этой внутренней борьбе
верх все больше брала ориентация на насилие, на жест-
кие методы управления, что психологически вполне
объяснимо, поскольку речь идет о человеке, в котором
совмещался испуганный обыватель и стремящийся к
власти политический деятель, к тому же ощущающий
свою ущербность, отсутствие качеств, необходимых для
«нормальной» при данных «правилах игры» карьеры.
В атмосфере реакции, наступившей после пораже-
ния всеобщей стачки, в нем просыпалась жестокость
и агрессивность «безжалостного монополиста», как
называли еще в бирмингемское время его отца. Про-
должая проводить в жизнь свою программу реформ, он
с лета 1926 г. выдвигает на первый план те из них,
которые не столько улучшали материальное положение
рабочих семей, сколько ослабляли позиции рабочих
организаций, демократически избранных местных орга-
нов, усиливали патерналистский характер социальной
политики. Так, Чемберлен со всей присущей ему энер-
гией обрушился на «попечительские советы», которые
в соответствии с Законом о бедных выплачивали наибо-
лее нуждавшимся пособия за счет местных налогов,
прибегая также к займам, а иногда и пользуясь без-
возмездной помощью из государственной казны. В рай-
оне Лондона Попларе и Вест-Гэме попечители выплачи-
вали пособия всем нуждающимся, не считаясь ни с ка-
кими ограничениями; поэтому появилось даже понятие
«попларизм» — «незаконная» и неограниченная выпла-
та пособия.
Чемберлена раздражали не столько «неоправдан-
ные» затраты, хотя он «знал цену деньгам», сколько то,
460
что эта помощь, приходившая в дом бедняка не от его
ведомства и вообще не от высших социальных слоев,
не приносила политического выигрыша ни господству-
ющему классу, ни консервативной партии. Теперь, в
обстановке реакции, он получил поддержку кабинета
и стал постепенно ограничивать права попечителей.
Начиная с лета 1926 г. и вплоть до 1929 г. он провел
через парламент серию законов, усиливавших контроль
министерства здравоохранения над попечителями, да-
вавших право смещать их и назначать новых по усмот-
рению министра и, наконец, полностью пересмотревших
всю систему местного самоуправления и ликвидиро-
вавших попечительские советы. Эта, по выражению
С. и Б. Вебб, «чемберленовская революция» 4 (точнее
было бы сказать «контрреволюция»), окончательно
зафиксированная в Акте о местном самоуправлении
1929 г., полностью вписалась в систему антирабочего
законодательства, проведенного правительством Бол-
дуина.
На этой почве окончательно испортились отношения
между Невиллом Чемберленом и депутатами-лейборис-
тами, особенно теми, кто входил в когорту тред-юнио-
нистских деятелей. Бурные сцены в палате общин,
взаимные обвинения, надменность Чемберлена, его вы-
сокомерный тон надолго запомнились в лейбористских
кругах и сказались впоследствии па судьбе человека,
которого стали называть «врагом бедняков». В этот же
период прозвучала характеристика Чемберлена как
«лидера... нового фашизма» — преувеличенная, конеч-
но, но свидетельствующая о глубокой ненависти к нему.
Братья Чемберлены сыграли немалую роль в том
усилении реакционных тенденций в политике кабинета
Болдуина, которое наметилось со второй половины
1926 г. Круг интересов, характер занятий, образ жизни
министра иностранных дел и министра здравоохране-
ния имели мало общего. Остин разъезжал по евро-
пейским столицам, проводил по нескольку недель в
Женеве в обществе галантных дипломатов континен-
тальных стран. Невилл тоже много ездил, но — по
промышленным и портовым городам Великобритании,
по сельским районам, тоже встречался со множеством
людей, но — с врачами больниц и туберкулезных
санаториев, администраторами работных домов. Он
посещал районы трущоб, заседания муниципальных
органов и везде демонстрировал как свою компетент-
ность, так и мрачный, агрессивный нрав.
461
Две жизни, два человеческих типа, два характера!
И вместе с тем — общее умонастроение, разделяемое
ими со всей верхушкой английского общества и гос-
подствующим классом в целом. Оно включало и клас-
совую ненависть к Советскому Союзу, с существова-
нием и политикой которого английские «верхи» связы-
вали и внутренние неурядицы, и ослабление имперских
позиций Англии.
Как и другие члены кабинета, включая его экстре-
мистское крыло, как и английский обыватель, черпа-
ющий и информацию, и «свое» отношение к событиям
на международной арене из той газеты, которую он
привык читать, Остин считал рост коммунистического
движения в мире и особенно рост антибританских
настроений в Азии результатом происков «советских
агентов», хотя его положение главы Форин офис и
амплуа «умиротворителя» требовали сдержанности в
выражении чувств и трезвости в выборе политического
курса по отношению к СССР. После заключения со-
ветско-германского договора 1926 г. несостоятельность
надежд на создание единого антисоветского фронта в
ближайшей перспективе обнаружилась настолько, что
Форин офис не мог не учитывать это в своих расче-
тах. Он по-прежнему был против разрыва диплома-
тических отношений, хотя готовил и направлял за под-
писью Остина достаточно резкие и холодные ноты в
Москву.
Высказывания Остина Чемберлена по поводу взаи-
моотношений с Советским Союзом были крайне непос-
ледовательны и противоречивы. На одном из «после-
локарнских» банкетов он утверждал: английское пра-
вительство «сделает все, чтобы найти способ разреше-
ния любых трудностей, которые могут существовать
между нами и любой другой страной». Это было рас-
ценено как «жест в сторону России»41. Но в ответ на
недвусмысленные и неоднократные предложения Со-
ветского правительства о проведении переговоров он
заявил, что Советский Союз нарушает условия согла-
шения 1921 г. и поэтому «бесполезно вступать в пере-
говоры о каком-либо новом соглашении», тут же, впро-
чем, добавив: «Я не считаю, что разрыв отношений
будет в интересах всеобщего мира» 2. В беседе с толь-
ко что прибывшим в Лондон советским поверенным
в делах Л. Б. Красиным он сказал, что «не принадле-
жит к числу людей, ожидающих в более или менее
предвидимом будущем крушения Советской власти»,
462
что правительство Великобритании «не имеет никаких
враждебных намерений против Советского Союза», что
он высказывается за «необходимость мирных, добросо-
седских отношений с Советским Союзом». И в той же
беседе он отверг идею переговоров: «Мы возражали бы
против немедленного возобновления переговоров или
назначения каких-либо для сего делегаций...» 43
Сочетание более или менее лояльных жестов и заяв-
лений с достаточно твердой негативной позицией по
конкретным аспектам нормализации советско-англий-
ских отношений отражает не только отсутствие четкой
линии у самого Чемберлена, ясного сознания, чего он,
собственно, хочет добиться во взаимоотношениях с
СССР, но и сложность ситуации в консервативной пар-
тии и в самом кабинете. В разговоре с одним из со-
ветских дипломатов видный сотрудник Форин офис
«Грегори... подчеркнул, что внешняя политика Англии
в отношении России находится в очень большой зави-
симости от внутрипартийного положения» 44. Это слу-
чайно сорвавшееся с языка опытного чиновника при-
знание действительно вскрывает одну из причин не-
последовательности Чемберлена.
Влиятельные органы консервативной печати, многие
местные консервативные ассоциации, значительная
часть парламентской фракции и экстремистски настро-
енные министры энергично добивались разрыва дипло-
матических отношений с СССР, вряд ли задумываясь о
том, что это принесет Англии. Яростные антисовет-
ские речи, полные клеветы, фальсификаций, личных
оскорблений, произносили члены кабинета, среди кото-
рых особенно активны были два старых друга — Чер-
чилль и Биркенхед.
В октябре 1926 г. конференция консервативной пар-
тии высказалась за разрыв дипломатических отноше-
ний с СССР. И хотя Чемберлен в беседе с Красиным
заявил: «...ни я, ни правительство не считаем себя
”	45
этой резолюцией связанными» , она не могла не учи-
тываться и кабинетом в целом, и лично Остином. В кон-
це концов он по собственному опыту знал, к чему при-
водит пренебрежение позицией местных ассоциаций
партии и их парламентских представителей!
Сам Чемберлен оставался противником разрыва от-
ношений с СССР. В феврале 1927 г. Биркенхед писал
вице-королю Индии: «Мы имели долгое и не завершив-
шееся принятием решения заседание кабинета по
вопросу о том, следует ли нам выгнать большевиков
463
из этой страны... Форин офис самым решительным
образом против этого курса» 46.
Еще до этого заседания Чемберлен обратился к чле-
нам кабинета со специальным меморандумом, в кото-
ром трезво оценивал возможные последствия этой
акции. Меморандум был строго секретным, и Чембер-
лена поэтому не смущало явное расхождение между
его неоднократными заявлениями, что Англия не стре-
мится к созданию антисоветского фронта, и взвешива-
нием шансов на его организацию. «Сам по себе разрыв
дипломатических отношений... не был бы фатальным
или, по моему мнению, не нанес бы ему (Советскому
правительству.— Л. К.) серьезного удара». Рассматри-
вая далее позицию США, Германии, Турции, Франции,
Чемберлен решительно отвергает возможность ухудше-
ния их отношений с СССР под влиянием действий
Англии. Какие-то надежды он возлагал на Италию47,
и то, видимо, рассчитывая на свои личные отношения
с Муссолини. Вывод был очевиден: хорошо бы нанести
удар, но это не в наших силах, и лучше от крайнего
шага отказаться.
Но он отступал под натиском экстремистов, сдавая
одну позицию за другой. Сначала он согласился на то,
чтобы направить в Москву «ноту предупреждения»,
которую разрабатывали не столько чиновники МИДа,
как это принято, сколько весь кабинет. В ее тексте
можно узнать и жесткую руку Черчилля и Биркенхеда,
и обтекаемые фразы, вписанные Остином, была в ней
и формулировка о «почти невыносимых провокациях»,
предложенная Невиллом. Эта нота в целом была
«уступкой истерическому давлению справа» — так
расценивала ее отнюдь не левая «Дейли экспресс»48.
При обсуждении советского ответа — сдержанного,
твердого, хорошо аргументированного — в парламенте
Остин должен был защищаться и от Ллойд Джорджа,
который критиковал правительство за отправку ноты
вообще, и от твердолобых, которые считали, что нота
была слишком мягкой, и требовали разрыва отношений
с СССР. В целом эта речь, несмотря на призыв к благо-
разумию, все же была новым отступлением перед экст-
ремистами. Уступка следовала за уступкой, пока не
произошли решающие события: нападение на Советское
торгпредство и АРКОС (12—16 мая 1927 г.) и разрыв
дипломатических отношений 27 мая.
Во всех этих акциях, организованных твердолобыми,
Остин был «лоялен» по отношению к ним и вовсе не
464
лоялен по отношению к интересам английского народа,
правящих классов, своей партии, наконец — к самому
себе, своему мнению, престижу, будущему! Вопрос
о том, давал ли он санкцию на обыск в советских
учреждениях, остается пока открытым. Министр внут-
ренних дел Джойнсон-Хикс, непосредственно руково-
дивший операцией, утверждал в палате общин, что он
заручился согласием Болдуина и Чемберлена49. Остин
не опроверг этого публично, но сомнения все же
остаются, и маститый историк Тэйлор предпочитает
осторожную формулировку: «Говорят, что нападение
было санкционировано Болдуином, Остином Чемберле
ном и Джойнсоном-Хиксом...» 50.
Важно, однако, не то, участвовал ли Остин лично
во всех стадиях антисоветской провокации. Он подпи-
сал ноту о разрыве отношений, он отверг советское
предложение о переговорах, он, наконец, отказался при-
нять идею оппозиции о созыве конференции «круглого
стола», и его историческая ответственность за этот
шаг ничуть не становится меньшей от того, что он
«в душе» был его противником. В решающий момент
он не нашел в себе мужества для отстаивания своей
позиции до конца! Ведь пригрозил же он отставкой
в период подготовки Локарно — и победил. Теперь же
он не воспользовался этим оружием, хотя оно, возмож-
но, и позволило бы выиграть схватку: еще не пол-
ностью растративший свой «локарнский» престиж, но-
ситель громкого имени, брат влиятельного министра,
наконец, дипломат с огромными личными связями и
авторитетом в дипломатических кругах Европы —
такой государственный деятель имел основание на-
деяться, что его угроза возымела бы действие. Прави-
тельство вряд ли решилось бы принять его отставку,
которая могла быть воспринята как отказ Англии от
политики Локарно и принесла бы серьезный ущерб ее
международным позициям. Во всяком случае супруги
Коутс имели все основания заявить: «По нашему мне-
нию, если бы министр иностранных дел действовал
более мужественно, правительство встретилось бы с
советскими представителями за столом переговоров,
было бы достигнуто соглашение и разрыв предупреж
ден» 51. Но мужества не хватило, и не только из-за
пресловутой «лояльности», а по той простой причине,
что, не соглашаясь с твердолобыми по тактическим
мотивам, он эмоционально, иррационально был с ними!
В споре же насчет гарантийного пакта Остин черпал
465
мужество и решимость не только в практических и
тактических соображениях, но и в чисто эмоциональ-
ных факторах, в своем «европейском» мышлении, в
стремлении прослыть «хорошим европейцем».
Это была ситуация выбора, которой проверяется на
прочность всякая личность, а тем более личность исто-
рическая. Но выбора, решения, собственно, не было, а
была капитуляция, постепенное сползание на позиции
твердолобых. Он мог бы поднять имя «Чемберлен»
высоко над уровнем среднего буржуазного политика,
но вместо этого навсегда сделал это имя символом
антисоветской политики британского империализма.
И в массовых демонстрациях протеста, проходивших
по городам Советского Союза, на митингах, в резолю-
циях рабочих собраний звучало «наш ответ Чембер-
лену» именно потому, что, каковы бы ни были его коле-
бания, он был прежде всего ответственен за разрыв
дипломатических отношений.
С этого времени начинается упадок влияния Остина,
его престижа в партии и государстве. Еще в августе
1926 г. Невилл Чемберлен, оценивая положение основ-
ных лидеров консервативной партии после стачки, пи-
сал: «Остин оказался почти вне поля зрения, но остает-
ся крупной фигурой, постепенно становящейся все
более туманной и легендарной». После разрыва отно-
шений с Советским Союзом отход Остина от актив-
ной деятельности, превращение его в политическую
фигуру из прошлого пошли значительно быстрее. Со-
здается впечатление, что в нем что-то сломалось в эти
майские дни, когда он уже проводил не свою, а навя-
занную ему политику. Он все еще был на самом верху
политической иерархии, даже замещал премьер-ми-
нистра во время его отпуска, выступал в Лиге Наций
и на других международных форумах, но и высшая
точка его успехов, оказавшихся иллюзорными, и его
главные поражения, очевидные для каждого мысляще-
го наблюдателя, остались позади. Даже в среде твер-
долобых, на поводу у которых он пошел, он не пользо-
вался популярностью: здесь ценили людей твердых,
решительных, агрессивных, а не слабых, колеблющих-
ся, боящихся все поставить на карту. Именно из этих
кругов Болдуин услышал требование, чтобы в сле-
дующем кабинете Форин офис был отдан кому-либо
другому и никогда более — Чемберлену 52.
У него появляются новые иностранные знакомые —
испанский диктатор Примо де Ривера, польский дик-
466
татор Пилсудский, он поддерживал дружбу с Муссоли-
ни — послал учиться во Флоренцию дочь Диану.
Весной 1928 г. Остин тяжело болел пневмонией, нача-
лись другие болезни, и он почти четыре месяца не
работал, все лето и осень пропутешествовав на яхте,
на этот раз не только по Средиземному морю, но и по
океану. Наряду с политическими свиданиями (с испан-
ским королем, канадским премьером Маккензи Кингом
и др.) он имел скорее неожиданные, но приятные
встречи. Его жену Айви пригласили (вместе с ним —
он теперь уже иногда оказывался «мужем миссис
Остин Чемберлен») погостить знаменитые голливудские
киноактеры Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс.
Среди гостей был и Чарли Чаплин.
Все эти вояжи были приятны, но не могли заслонить
того факта, что дело шло к отставке. Чемберлен ско-
рее пожинал плоды прошлых «успехов», чем думал о
будущем. Даже Британская энциклопедия, излагающая
биографию Остина Чемберлена всего на одной колонке
(Невилла — на двух, а Джозефа — на 8,5), сочла нуж-
ным отметить, что «более поздние события (после Ло-
карно.— Л. Я.) омрачили его популярность, среди
них — разрыв дипломатических отношений с
СССР»Ч
В БОРЬБЕ ЗА «ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЕ»
Совсем по-иному складывались в эти годы дела Невил-
ла. Во внешнюю политику он не вмешивался, как бы
подчеркивая свою некомпетентность и нежелание ни
поддерживать брата, ни мешать ему. В среде тех по-
литиков, которые голосовали в Карлтон-клубе в 1922 г.
за разрыв с Ллойд Джорджем и против Остина, такой
«нейтралитет» Невилла вызывал симпатию, напоминал,
что он— «свой»! Он завоевал популярность в кон-
сервативной партии и своей высокой компетентностью
в делах, связанных с социальными реформами.
Многие тори понимали, что в этой области что-то
нужно делать, но никто не знал, что и как. А Невилл
знал. Он клал на стол кабинета, а затем парламента
одну хорошо продуманную меру за другой, при помощи
Черчилля изыскивал средства для их финансирова-
ния, осуществляя консолидацию законодательства и
организационной структуры ведомств, имеющих от-
ношение к социальной политике. После отставки Ллойд
Джорджа он действительно стал «центральной фигу-
467
рой в британской социальной политике» 54. Он взвалил
на себя черновую работу по формулированию биллей,
делал то, что для других министров делали служащие
их аппарата, сумел организовать работу и своего ве-
домства, и бесчисленных комиссий и комитетов. Он был
рабочей лошадью в руководстве консервативной пар-
тии, но именно это требовалось ей в условиях, когда
она не желала ни новых идей, ни блестящих орато-
ров. Консервативным парламентариям импонировала
резкость его тона по отношению к лейбористам, особен-
но левым, его борьба против «попларизма», мелочные,
но скрупулезные подсчеты затрат и выгод. Вызвав
ненависть оппозиции и массовых организаций рабочего
класса, он приобрел взамен поддержку «демократии
собственников», парламентской фракции, местных кон-
сервативных ассоциаций, партийного аппарата.
И когда он поднялся на трибуну партийной конфе-
ренции 1928 г., его встретили как триумфатора, оказав
ему чуть ли не более горячий прием, чем самому
Болдуину. С этого момента о нем заговорили как о
вероятном будущем лидере партии, да и сам он начал
смотреть на себя несколько иными глазами. Еще в
дневниковой записи, сделанной летом 1927 г., он зафик-
сировал знаменательный конфиденциальный разговор
за обедом вдвоем с Болдуином. Премьер-министр вы-
сказал предположение, что после его ухода будет
избран Невилл Чемберлен. Но тогда это, судя по скупой
записи без всяких комментариев, не произвело на Не-
вилла сильного впечатления. Пощекотало немного
тщеславие — и все! Об отставке Болдуина можно было
говорить лишь как о далекой перспективе, а Невилл
не любил пустых мечтаний.
Но уже в 1928 г. он отнесся к этому гораздо серьез-
нее и стал подсчитывать свои шансы: в частности,
задумывался над тем, согласятся ли «Уинстон и Ф. И.»
войти в правительство под его руководством. Постепен-
но росла уверенность в себе, какое-то новое чувство
самоуважения, но это было только начало тех перемен
в его характере, которые созрели через несколько лет.
Еще один разговор с Болдуином он зафиксировал в
дневнике в марте 1929 г. Срок пребывания у власти
правительства подходил к концу, надвигались выборы
и в случае успеха — формирование нового кабинета.
В связи с этим премьер-министр спросил Невилла, ка-
кой пост он предпочтет — министра колоний или
канцлера казначейства. За этим вопросом скрывалось
468
многое: посты эти были заняты соответственно Эмери
и Черчиллем. Означало ли это, что Болдуин не намерен
включать их в новое правительство, или предполагалась
только перетасовка портфелей? Как бы то ни было,
но Черчиллю грозило «понижение в должности», так
как выше его поста считался только пост премьер-
министра. Невилл осторожно ответил, что готов при-
нять любое назначение, если это угодно Болдуину —
канцлером казначейства. «Он ответил,— записал Не-
вилл,— что это чрезвычайно популярное назначение
во фракции. Она прежде всего любит, чтобы на этом
посту был второй человек после премьер-министра».
Тем самым Болдуин сказал, во-первых, что фракция
не хочет видеть Черчилля в этой роли, во-вторых, что
Невилл уже приобрел положение второго человека в
партии. Все это происходило за два месяца до выборов,
которые были назначены на 30 мая 1929 г., и по всему
видно, что лидеры консерваторов не отдавали себе от-
чета в том, что их ожидает поражение. В действитель-
ности же торийской партии предстояло платить за
антирабочую политику внутри страны и антисовет-
скую — вовне. Остин Чемберлен, впрочем, тревожился:
«Я не удивлюсь, если потеряю свое место». Но он
связывал это только с нищетой и преобладанием тру-
щоб в его избирательном округе и старался забыть
о собственных просчетах, о своей роли в разрыве отно-
шений с Советским Союзом, который лишил его нема-
лого количества голосов. Он прошел, но, по выражению
Эмери, «смог наскрести» большинство всего в 43 голоса.
Невилл же заблаговременно сменил свой избиратель-
ный округ, где могло произойти то же самое, если не
хуже, и баллотировался от верного консерваторам и
семейству Чемберленов Иджбостона.
Братья Чемберлены, таким образом, остались в пар-
ламенте, но партия потерпела крупное поражение.
В 1924 г. она получила 413 мест, а в 1929 г.— 260.
Впервые в истории лейбористская партия стала самой
сильной партией парламента — 287 мест, хотя она и не
получила, как и в 1924 г., абсолютного большинства.
На этот раз, имея уже опыт первого лейбористского
правительства, буржуазия Англии не поддалась панике,
и вопроса о том, кто сформирует новое правительство,
не возникало. Можно было, конечно, попытаться сохра
нить у власти консерваторов: если бы их поддержали
либералы (59 мест), то вместе они обладали бы боль-
шинством. На эго рассчитывал, в частности, Невилл
4-39
Чемберлен, предлагавший не подавать сразу в отставку,
а дождаться открытия сессии нового парламента и по-
смотреть, как поведут себя либералы. Очень уж
он лично ненавидел лейбористских заднескамеечников
из числа левых, влияния которых на лидеров он боялся.
Настаивал на этом и Остин.
Но Болдуин не послушался их совета и уже 3 июня
подал в отставку, посоветовав королю поручить форми-
рование нового кабинета Рамсею Макдональду. Он дав-
но уже хорошо понял этого человека. Еще в 1924 г.
после беседы с Болдуином секретарь короля лорд
Стэмфордхем писал, что лидер тори «доверяет премьер-
министру» и верит, «что он будет проводить спокойное
и решительное сопротивление коммунизму в надежде,
что примерно через пять лет он совсем отомрет» 55.
По самому главному вопросу он был, таким образом,
союзником, тем более ценным, что возглавлял партию,
состоящую из рабочих и пользующуюся влиянием в
массах Болдуина вполне устраивало намерение Макдо-
нальда проводить социальные реформы и бороться с
коммунизмом «тихо», т. е. идти тем же путем, кото-
рым в противоположность твердолобым в собствен-
ной партии предпочел бы идти он сам. Их разделял,
конечно, неустойчивый барьер между реформизмом
буржуазным и реформизмом социал-демократическим,
но Макдональд находился на самой границе между
ними и вскоре пересек ее. «Болдуин,— отмечает Тэй-
лор, пришелся бы ко двору в качестве лидера лей-
бористской партии, а Макдональд с его романтическим
складом ума вполне подошел бы для руководства кон-
серваторами» 56. Эта «взаимозаменяемость» и позво-
лила лидеру консерваторов с легким сердцем передать
бразды правления лидеру лейбористов.
Иначе смотрел на это Невилл Чемберлен. 7 июня
было сформировано второе правительство Макдональ-
да, а уже 8 июня Невилл поверил дневнику свои раз-
думья по этому поводу. Они представляют немалый
интерес, так как отражают и уровень его мышления,
и чисто эгоистический подход к важнейшим проблемам
развития страны исключительно с точки зрения лич-
ной карьеры. Макдональд, рассуждает Невилл, вероят-
но, будет проявлять умеренность в течение двух лет,
а затем внесет революционный бюджет и под лозунгом
его защиты проведет выборы. «Я считаю вполне вероят-
ным, что он преуспеет. В этом случае мы останемся
вне правительства 7 лет, и, если тогда мы вернемся
470
к власти, мне будет 67 лет, если я буду жив, и я
полагаю, что политика перестанет меня интересовать.
С другой стороны, повое правительство может натво-
рить такие ошибки, что не пройдет и двух лет, как
страна будет рада избавиться от него».
Гипотеза о «революционном бюджете» строилась по
аналогии с политикой Ллойд Джорджа в 1909—1910 гг.
и вовсе игнорировала различия в типах личности дина-
мичного, агрессивного либерального политика и край-
не осторожного, консервативного и флегматичного лей
бористского лидера. Она игнорировала и различие
объективных ситуаций. То, что казалось господству
ющим классам «революционным» в 1909 г., давно стало
обычным и вполне приемлемым для них, а значительно
дальше праволейбористское руководство, как хорошо
понял Болдуин (и не понял Чемберлен), идти не соби-
ралось. Эта часть прогноза, таким образом, вовсе не
состоятельна. Другое дело — надежда на промахи пра-
вительства Макдональда. Она была вполне реальна,
хотя Невилл не мог знать, что через несколько месяцев
разразится мировой экономический кризис и поставит
лейбористское правительство в особенно трудное поло-
жение, и его крах наступит <. гранным образом почти
точно через два года — в августе 1931 г.
Но Чемберлена интересовали не события сами по
себе, а его собственные перспективы. Хотя он здесь ни
словом не обмолвился о проблеме лидерства, очевид-
но, что, говоря о возвращении к власти, он имел в
виду не просто тот или иной министерский пост, а
именно лидерство и пост премьера. Теперь, когда об
этом заговорили открыто, он не мог думать о своем
политическом будущем, абстрагируясь от этой цели.
В самом деле, уже на следующий день он записал:
«Я получил уже предложение стать председателем
новой компании с жалованьем, намного превосходящим
жалованье министра здравоохранения... по я не могу
себе позволить продать свою репутацию». Репута-
цию— для чего? Ведь политика «не будет интересо-
вать» через 7 лет! Это наивное представление о воз-
растном ограничении политических амбиций, опровер-
гающееся биографиями ведущих английских политиче-
ских деятелей (Пальмерстон, Дизраэли, Гладстон, Солс
бери), было не через семь, а через восемь лет опроверг
нуто и самим Невиллом, который стал премьером в
68 лет.
Он не только мечтал о лидерстве и премьерстве,
471
а самым энергичным образом действовал, чтобы до-
биться высшего поста и сделать это скорее, пока еще
не слишком поздно. Прежде всего надо было упрочить
свое положение естественного «наследника» Болдуина.
К моменту выхода правительства консерваторов в
отставку главным и по существу единственным пре-
тендентом, кроме Невилла, был Черчилль. Таково было
объективное положение, и так его оценивал Чемберлен:
если Болдуин уйдет, «право наследования попадет либо
к Уинстону, либо ко мне». Итак—четкое осознание
спора о «престолонаследии», наличие двух претенден-
тов! Л раз положение таково, почти неизбежно возни-
кает интрига менее увлекательная, чем при дворах
абсолютных монархов, без дуэлей и крови (да и
выигрыш менее ценный), но все-таки интрига, прове-
денная в меру способностей Невилла по всем прави-
лам этого жанра.
За счет чего можно было ослабить позиции Черчил-
ля, которому давно простили его многолетнее отступ-
ничество от консервативной партии? Может быть, за
счет его фритредерских убеждений, которые были не-
совместимы со взглядами большинства консерваторов,
особенно тех, наиболее правых, экстремистских эле-
ментов, с которыми у него было полное согласие по
всем другим вопросам? Невилл Чемберлен, одно имя
которого символизировало идею тарифной реформы,
был признанным лидером ее сторонников и мог, оче-
видно, вызвать в широких слоях консервативной
буржуазии недовольство Черчиллем.
Но достаточно ли этого будет, чтобы устранить его
как претендента на лидерство? Ведь Болдуин занимал
очень осторожную позицию, памятуя о проигранных
выборах 1923 г., проводившихся под лозунгом протек-
ционизма. На одном из первых после отставки засе-
даний теневого кабинета Болдуин высказался против
изменения программы по этому вопросу, Эмери и Суин-
тон — за четкую протекционистскую программу, а Не-
вилл выступил с компромиссным предложением: вклю-
чить в программу партии план имперских преференций,
по без пошлин на продукты питания.
Стремясь усилить протекционистские принципы в
программе партии, он, бесспорно, имел в виду не
только саму суть дела, но и упрочение собственных
позиций в партии и — ослабление позиций Черчилля.
Ведь «Уинстон,— записал Невилл в дневнике,— ко-
нечно, решительно против пошлин на продовольствие».
472
Значит, если удастся в той или иной мере включить
подобное требование в программу, Черчилль вынужден
будет протестовать, он останется в меньшинстве, а это
будет означать, что его претензии на лидерство отпа-
дут. И в какой-то мере Чемберлену удалось повлиять
на Болдуина, толкнуть его на принятие (хотя по-преж-
нему очень осторожное) протекционистской программы.
Этому способствовали объективные обстоятельства.
Разразившийся осенью 1929 г. мировой экономический
кризис настолько обострил проблему рынков, что в поль-
зу протекционизма стали высказываться такие авто-
ритетные организации, как Манчестерская торговая па-
лата, Экономический комитет конгресса тред-юнионов,
собрания крупнейших банкиров и др.57
Но и давление со стороны Чемберлена сыграло не-
малую роль. Он установил тесный контакт с лордом
Бивербруком, который (вместе со вторым газетным
королем того времени Ротермиром) начал шумную кам-
панию под лозунгом «имперской свободной торговли».
Это означало не предпочтительные тарифы для доми-
нионов, а вовсе беспошлинный ввоз товаров любого
типа в рамках империи, т. е. последовательную тариф-
ную реформу. Она предполагала, конечно, достаточно
высокие тарифы на ввоз товаров из других государств
как в Великобританию, так и в доминионы. Движение
«имперских крестоносцев» бросило прямой вызов Бол-
дуину вплоть до попытки расколоть консервативную
партию «справа», создать самостоятельную «объеди-
ненную имперскую партию». Чемберлен вел переговоры
от имени официального руководства, стремясь сохра-
нить единство партии, которую он вскоре рассчитывал
возглавить. Но в то же время он почувствовал в
Бивербруке союзника, которого вскоре стал называть
просто Максом и, по собственному признанию, «начи-
нал любить». Он отмечал, что «ничто не может быть
более искренним и честным, чем его разговоры со
мною >.
А ведь кампания была направлена весьма педву
смысленно против Болдуина как лидера, и разговоры
были настолько искренни, что однажды оба короля
прессы заявили Невиллу, что он должен занять пост
лидера, и тогда никакого раскола не будет, и он по-
лучит их полную поддержку! Правда, он не стал под-
держивать этот разговор. «Слушать такое предложение
не позволяет самая обычная лояльность»,— записал он
в дневнике, но тут же добавил: «И все же трагедия
473
в том, что я очень неохотно, но пришел к заключе-
нию, что, если бы С. Б. (Болдуин.— Л. К.) ушел,
вся партия вздохнула бы с облегчением». Лояльность,
как мы увидим, была весьма относительной, но пока
что Чемберлен видел свою задачу в том, чтобы, исполь-
зуя ситуацию, навязать Болдуину протекционистскую
программу.
Когда на имперской конференции 1930 г. канадский
премьер-министр Беннет предложил немедленно ввести
преференциальный тариф, угрожая в противном случае
найти другие пути для защиты интересов канадских
экспортеров (намек на возможное сближение с США),
возникла необходимость определить позицию консерва-
торов по этому вопросу. Лейбористское правительство
устами министра финансов, убежденного фритре-
дера Ф. Сноудена отвергло канадскую инициативу;
тем важнее было консерваторам заявить о своем наме-
рении в случае возвращения к власти принять ее.
Именно в таком духе Невилл со своими помощниками
подготовил заявление, которое от имени Болдуина было
опубликовано. Затем, по настоянию Чемберлена, лидер
партии еще несколько раз выступил в таком же ключе.
По отношению к Черчиллю это выглядело как от-
крытая провокация. Как рассказывает Эмери со слов
Невилла, Черчилль заявил коллегам, что должен будет
публично выступить против Болдуина. Это было именно
то, о чем мечтал Чемберлен, так как такой поступок
означал бы, что Черчилль выходит из теневого каби-
нета и теряет шансы на лидерство в партии. Но от
этого поступка его пытался отговорить Остин, явно не
пожелавший понять замысел брата. «Сам Невилл верил
и надеялся, что Остин ничего не добьется, разделяя
мое мнение, что, если бы мы избавились от Уинстона,
это значительно усилило бы наши позиции» 58,— пишет
Эмери.
Сможет ли Черчилль примириться с программной
установкой на протекционизм, которая не только про-
тиворечит его взглядам, но и объявлена без консульта-
ции с ним — бывшим министром финансов? Не повто-
рит ли он ошибку отца, Рандольфа Черчилля, поспешно
ушедшего в отставку * и навсегда потерявшего свое
положение в партийном руководстве? Зная характер
Черчилля (а Невилл его хорошо знал), можно было па
это надеяться.
* См. С. 182.
474
Но Черчилль не сделал в этой ситуации опрометчи-
вого шага. В следующий раз, однако, выдержка изме-
нила ему, но раньше, чем это случилось, Невилл сумел
приобрести еще один важный рычаг давления. Он взял
на себя руководство недавно созданным Исследова-
тельским отделом при административном центре пар-
тии. Во главе центра стал председатель партии Д. Дэ-
видсон, близкий друг Болдуина, назначенный им на этот
пост. Это был один из тех закулисных деятелей кон-
сервативной партии, которые не занимали правитель-
ственных постов, да и не стремились к этому, но ока
зывали значительное влияние на лидера и на других
руководителей «за сценой». В это время он противодей-
ствовал обращению Болдуина в ортодоксальные протек-
ционисты, и Невилл при поддержке Бивербрука и Ро-
термира старался лишить его высшего поста в пар-
тийной машине.
Уже на сравнительно скромную позицию в Исследо-
вательском отделе Чемберлен смотрел с точки зрения
возможности влиять па политику партии. «Благодаря
моему новому отделу,— писал он,— я буду причастен к
источнику нашей политической линии». Но этого уже
было мало, и в июне 1930 г. он решился на беспре-
цедентный шаг: добившись смещения Дэвидсона, он сам
занял его место и взял таким образом в свои руки
весь партийный аппарат. Никогда ранее крупный госу-
дарственный деятель не занимался рутинной админи-
стративной работой в партии, никогда на этом посту не
был член правительства или теневого кабинета. Полу
чалось, что Невилл как бы выходил из игры и готов
был уйти с авансцены за кулисы. Этим объясняется
недовольство Остина, который теперь уже навсегда
оставил надежду на собственный «путь наверх» и меч-
тал лишь о том, чтобы на вершину вскарабкался хотя
бы Невилл. «Принятие им председательского поста,
писал он,— принесло огромное удовлетворение всей
партии, но я по-прежнему очень сожалею, что ему при-
шлось взяться за это дело».
Но он, мысливший традиционными для тори поня-
тиями, ошибался: Невилл сознательно стремился к
контролю над аппаратом. Здесь он мог установить лич-
ный контакт с людьми, от которых во многом зависела
позиция местных организаций, да и членов парламента,
поскольку выдвижение их кандидатур также не прохо-
дило без консультации с агентами по выборам и дру
гими работниками в центре и на местах. Меньше года
475
пробыл Невилл на этом посту, но за этот период он
совершил новый скачок вверх. Теперь он уже не караб-
кался, а сделал попытку одним рывком достичь верши-
ны, используя свою должность как стартовую площад-
ку. Для этого надо было вынудить Болдуина уйти, но
прежде — избавиться от Черчилля.
Не добившись этого при помощи обострения про-
блемы «протекционизм — свободная торговля», он ис-
пользовал внутрипартийный конфликт по вопросу о
политике в Индии. Друг Невилла Сэм Ууд теперь был
вице-королем Индии под именем барона Ирвина
(впоследствии — Галифакс). К концу срока своего пре-
бывания на этом посту он пришел к выводу о необхо-
димости усовершенствовать тактику, применить более
либеральные методы правления и, в частности, за-
явить, что конечной целью английской политики являет-
ся предоставление Индии статуса доминиона. Когда к
власти пришло лейбористское правительство, он, зару-
чившись поддержкой нового министра по делам Индии
В. Бенна и самого Макдональда, сделал соответствую-
щее заявление. Сложилась несколько необычная ситуа-
ция. Консерватор, аристократ, бывший министр пра-
вительства Болдуина в союзе с лейбористским руко-
водством отстаивает меру, которую отвергает правое
крыло его собственной партии и сам ее лидер. Впро-
чем, Болдуин колебался. Был момент, когда он согла-
сился на декларацию о статусе доминиона, тем более
что она носила чисто «академический» характер и
откладывала практическое решение вопроса на неопре-
деленное будущее. Но под нажимом экстремистов он
теперь отказался от прежней позиции, и Ирвин оказал-
ся в странном положении союзника лейбористов — про-
тив консерваторов. Поворот Болдуина вправо он рас-
ценивал как результат влияния твердолобых и Остина
Чемберлена. «Мне в самом деле хочется плакать, когда
я вижу, что по делу такого масштаба Стенли Болдуин
подчиняет свое мнение взглядам Остина, чей контакт с
Индией давно прекратился и который мыслит всегда,
как бревно» 59,— не выбирая выражений, писал Ирвин.
Вот тут-то Невилл Чемберлен, опираясь на свое
влияние в партийном аппарате и близость к лидеру
партии, добился нового поворота в его позиции, на этот
раз — в пользу согласия на какую-либо форму само-
управления в Индии с перспективой па статус доминио-
на. Трудно установить действительные взгляды Невил-
ла по этому вопросу, по вряд ли он с его презритель-
476
ным отношением к «низшим» в социальном плане ина-
че относился к «низшим расам». Черчилль был за жест-
кий курс, за сохранение status quo, уже одного этого
было достаточно, чтобы Чемберлен прикинулся либера
лом. Собственно же тактические соображения должны
были толкнуть его на иные рекомендации, так как яв-
ное большинство консервативной фракции и множество
членов местных ассоциаций были сторонниками жест
кого курса. Эмери с полным основанием пишет, что,
когда Черчилль, наконец порвав с теневым кабинетом
(в январе 1931 г.), начал «страстную кампанию против
лидерства Болдуина», у него были шансы повести за
собой рядовых членов консервативной партии 60. Даже
такой близкий к Болдуину и в то же время отлично
информированный человек, как Дэвидсон, писал впо-
следствии: «Вероятно, большинство партии склонялось
в сторону Черчилля, а не его (Болдуина.— Л. К.)»61.
Но вновь, как и в связи с конфликтом по поводу тари
фов, Невилл думал прежде всего о своем личном поло-
жении в партии.
Рекомендуя «либеральный» курс, он опять ставил
Черчилля перед дилеммой: проглотить еще одну горь
кую пилюлю или взбунтоваться. На этот раз Чер-
чилль решился на разрыв, и Невиллу открылась «зеле-
ная улица». «Я думаю,— писал он, что восстановил
положение второго человека в партии, так как Уинстон
изолировал себя от своих коллег..,»
Что ж, нередко бывает, и не только в верхнем эше-
лоне, что человек, не обладающий пи широтой поли
тического кругозора, ни стратегическими идеями, ни
динамизмом, переигрывает в борьбе за власть, или
почести, или общественное положение человека, обла
дающего всем этим, но не владеющего мастерством инт
риги, умением ждать и не пропустить благоприятный
момент! Черчилль тоже не был новичком в этом деле,
но Невилл Чемберлен, лишенный парламентского крас
поречия, личного обаяния, умения собирать вокруг себя
способных людей, только на мелкое интриганство и мог
рассчитывать. Он многому в этом плане научился за
последние два десятилетия, на протяжении которых
подвизался в муниципальной и национальной политике,
и вот — переиграл Черчилля, который был не так уж
далек от него по политическим взглядам, но как госу
дарственный деятель был на три головы выше. А если
при этом принес и некоторый ущерб Болдуину, усилив
такой мощной фигурой лагерь его противников, так
477
ведь и это было неплохо, и по существу здесь Ьыли
элементы более сложной и более рискованной интри-
ги, направленной против самого лидера партии.
Пока Черчилль был в теневом кабинете, Невилл
наблюдал за развернувшейся кампанией против Болдуи-
на с опаской: если его свалят, не достанется ли пост
лидера этому «политическому солдату фортуны»? Но
теперь ситуация изменилась: Невилл остался единст-
венным реальным претендентом, и грех было бы про-
пустить момент резкого ослабления позиций Болдуина
и по мотивам «сентиментального» характера отказать-
ся нанести ему решающий удар. И вообще — чем
скорее, тем лучше. Невилл поспешил, а этого человеку
его склада не следовало делать...
24 февраля, меньше чем через месяц после ухода
Черчилля, Эмери записал в дневнике свою беседу с
Невиллом: «К нему обращалось множество людей, же-
лавших, чтобы он стал лидером, и, я думаю, он воспри-
нимает это как естественный результат» 62. Имеется в
виду результат недовольства Болдуином. Оно было дей-
ствительно велико, но подогревалось и искусственно —
Бивербруком и Ротермиром, Черчиллем и — хотя и
очень осторожно и без прямых выпадов — самим Не-
виллом. Крайних протекционистов не устраивала его
нерешительная позиция в вопросе о тарифах, твердоло-
бых империалистов — его «либерализм» в индийском
вопросе, и многих других — его пассивность как лиде-
ра, слабые нападки на лейбористское правительство,
отсутствие конструктивной программы. Да и вообще,
кто-то же должен быть виноват в неудаче партии на
выборах 1929 г., и таким виновником — действительно
или только в сознании рядовых членов партии — обыч-
но бывает лидер.
События, разыгравшиеся в конце февраля — нача-
ле марта 1931 г., полностью срывают маску «лояль-
ности», которую Невилл пытался носить с гораздо
меньшим основанием и успехом, чем Остин. 23 февраля
он записал в дневнике: «Вопрос о лидерстве вновь ста-
новится острым... Я — единственный человек, который
мог бы вызвать отставку С. Б. (Стенли Болдуина.—
Л. Я.), но я не могу действовать, потому что это может
поставить меня на его место».
Какая перемена произошла в характере Невилла
Чемберлена! Какое ощущение своей власти! Он один
может сместить лидера партии, будущего премьера, он
один может занять этот пост! И через несколько дней
478
этого ощущения оказалось достаточно, чтобы решиться
на прямой выпад против лидера, на что-то вроде ма-
ленького государственного переворота. Получив от
главного агента меморандум, в котором ставился воп-
рос о смене лидера, Невилл решил действовать, уже не
смущаясь тем, что это будет воспринято как борьба
за власть. Остин, Суинтон, Хор поддержали его план.
Но действовал он все-таки трусливо и недостойно.
Не решаясь прямо посмотреть в глаза своему «лидеру
и другу» и предложить ему уйти, он 1 марта напра-
вил к Болдуину Суинтона — с текстом меморандума и
советом подать в отставку. Болдуин заявил, что готов
подчиниться, но потребовал личной встречи с Чемберле-
ном и задал ему прямой вопрос: считает ли он, что
ему следует уйти? На это Невилл, набравшись мужест-
ва, ответил «да» и получил заверение Болдуина, что
«в таком случае, чем скорее, тем лучше».
Но он не ушел и, возможно, даже не собирался ухо-
дить. Беседа с Невиллом была скорее проверкой лояль-
ности, и Чемберлен легко попался в ловушку. Интрига
продолжалась, но теперь уже ее вел Болдуин, а Невилл
стал жертвой собственной самоуверенности, наглости
и еще, пожалуй, чрезмерного честолюбия, которое заста-
вило его на короткий миг потерять контроль над собой.
Когда против официального кандидата консерваторов в
одном из округов был выставлен кандидат от бивербру-
ковской «объединенной имперской партии», Болдуин
заявил о своем намерении отказаться от парламент-
ского места и лично баллотироваться в этом округе.
Это послужит своеобразным тестом — уходить ли с ли-
дерства. Невилл в ответ на это воскликнул: «Но вы
не можете сделать это: создастся невыносимое положе-
ние для вашего преемника». Болдуин, установив таким
образом, что Невилл проявляет личную заинтересо-
ванность и, следовательно, его доклады о настроениях
в партии не совсем объективны, грубо ответил: «Пле-
вать мне на моего преемника» 63.
В этой взаимной интриге на последнем этапе принял
участие и Остин, который все больше интересовался
делами Невилла. Ни его дети, ни дети Невилла не наме-
ревались делать политическую карьеру, и в его попыт
ках добраться до премьерского кресла был последний
шанс для всей династии. Сам Остин был настроен край-
не пессимистично. Он был недоволен и самим фактом
существования лейбористского правительства, и внеш-
ней политикой министра иностранных дел Ф. Гепдерсо-
79
на, которого считал «очень глупым», и переменой в
собственном образе жизни. Вместо частых поездок на
континент, встреч, приемов, банкетов — копеечная игра
в покер и разгадывание кроссвордов из «Таймса».
Были даже уколы самолюбия с неожиданной стороны.
Его жена устроила выставку итальянского искусства, и
Остин оказался в тени ее успеха. «Я — муж той леди,
которая устроила итальянскую выставку,— писал он,—
в остальном же я не в счет, и никто не говорит со мной
о чем-либо, кроме того, что за чудо моя жена».
О Невилле же он думал часто и пришел к такому
выводу: «Я не вижу никого, кроме него, в наших рядах,
кто был бы способен разработать консервативную по-
литику и завоевать доверие». В разгар мартовского
кризиса в руководстве, когда казалось, что вопрос об
отставке Болдуина решен, он, не посоветовавшись с
Невиллом, прямо спросил премьер-министра, когда он
намерен освободить Невилла от обязанности председа-
теля партии. Хотя Остин сослался на то, что после
ухода Черчилля с «передней скамьи» ей требуется под-
крепление, а Невилл вынужден все время отдавать
организационной работе и почти не бывает в палате,
все поняли, что речь идет о том, чтобы подготовить его
переход на положение лидера. На следующий день Не-
вилл действительно подал в отставку, но, как оказа-
лось, это ни к чему не привело, и братья были разо-
чарованы, хотя старались, видимо, не говорить и уж,
конечно, не писать об этом. Ничего не случилось: Не-
вилл как был вторым человеком в партии, так и остал-
ся, и все еще больше привыкли к мысли, что именно он
будет когда-нибудь преемником Болдуина. Но стоило
это ему многого: униженного «выяснения отношений»
с премьер-министром, «молчаливого» обещания верно
служить в дальнейшем, кривых улыбок недругов и
сочувственного молчания друзей и членов семьи.
С тех пор Невилл уже не решался на подобные
рискованные акции. Отныне его «путь наверх», затя-
нувшийся еще на шесть лет, сводился к добросовестно-
му выполнению всех функций «рабочей лошади», к по-
степенному сосредоточению в своих руках все большей
доли нитей управления и к ожиданию, ожиданию.
Интриганский же свой потенциал он вскоре имел
случай использовать в деле, куда более важном, чем
борьба за личное возвышение. Надвигался правительст-
венный кризис, и от руководства каждой партии по-
требовалось напряжение всех сил, чтобы извлечь из си-
480
туации максимум выгоды. И надо признать, что извлечь
его смогли именно консерваторы при самом активном,
если не решающем участии Невилла Чемберлена.
К лету 1931 г. последствия экономического кризиса
проявились в Англии в такой степени, что лидеры лей-
бористской партии не могли, оставаясь на позициях
правого реформизма, справиться с двумя основными
бедами английской экономики этих лет — безработи-
цей, достигшей почти 2,5 млн человек, и несбаланси-
рованностью бюджета. Эти проблемы можно было ре-
шить посредством чрезвычайного налогообложения
буржуазии, организации общественных работ в широ-
ких масштабах, национализации некоторых отраслей
промышленности. Но на это не способны были пойти и
сами лейбористские лидеры, и тем более либералы, без
голосов которых не удержалось бы правительство
Макдональда. Консерваторы же использовали ситуа-
цию для нападок на правительство, обвиняя его в том,
что оно тратит слишком много денег на пособия безра-
ботным и другие социальные нужды.
Дефицит бюджета, постоянные утечки золота за
границу были во многом искусственно созданы буржуа-
зией, чтобы свалить лейбористское правительство или
заставить его проводить «экономию» за счет пособий
безработным. Руководящая верхушка лейбористов во
главе с Макдональдом и Сноуденом все больше склоня-
лась к тому, чтобы нарушить волю избирателей, своей
партии, конгресса тред-юнионов и пойти на сокращение
пособий, но не могла этого сделать из-за сопротивления
левого крыла партии и даже некоторых «умеренных»
членов правительства.
Вот этим-то и воспользовались лидеры тори. В кри-
тические августовские дни Болдуин предпочел уехать
на отдых, поручив провести всю операцию Невиллу
Чемберлену. Еще в конце июля последнему удалось до-
говориться со Сноуденом о парламентском фарсе, кото-
рый они разыграют перед палатой и английскими чи-
тателями газет, с тем чтобы убедить общественное мне-
ние в необходимости крутых и решительных мер. Он
как бывший «страж... национальных финансов» спро-
сил, готов ли нынешний министр пойти по пути «сни-
жения... расходов», и получил вполне успокоительный
ответ. Тем самым лейбористское правительство связало
себя обещанием стабилизировать финансовое положе-
ние за счет трудящихся, главным образом безработ-
ных. Вместе с гем была продемонстрирована солидар-
16-1502
ность «рабочей» партии и консерваторов перед лицом
опасности, угрожающей «стране» 64.
Эта своеобразная демонстрация отражала растущее
в верхах убеждение, что только «национальное» прави-
тельство, включающее представителей всех партий,
может справиться со сложившейся ситуацией. Практи-
чески это означало, что Макдональду нужна поддержка
против левого крыла его партии, а так как он может
ее получить от консерваторов, ему придется платить за
это отказом от независимой политики. В середине ав-
густа начались прямые переговоры, которые от имени
консерваторов вел Невилл Чемберлен, иногда привлекая
своего друга и единомышленника С. Хора. На совеща-
ниях он убеждал, просил, грозил и 22 августа наконец
получил согласие Макдональда на «реконструкцию»
правительства, т. е. на формирование коалиции, кото-
рая начнет с резкого сокращения пособий безработным.
Чемберлен, как и Макдональд со Сноуденом, вряд
ли предполагал, что подавляющее большинство лейбо-
ристской фракции откажется следовать за своими ли-
дерами, но он не мог не отдавать себе отчет в том,
что какая-то часть партии не подчинится. Со стороны
Макдональда участие в этом сговоре было предательст-
вом, и именно так его расценила партия, у колыбели
которой он стоял 30 лет назад. Для Чемберлена же
это была еще одна интрига, прошедшая весьма успеш-
но и обеспечившая возвращение к власти консерватив-
ной партии, как оказалось, на 14 лет, вплоть до окон-
чания второй мировой войны.
24 августа 1931 г. Макдональд сформировал «на-
циональное» правительство, которое, однако, на деле
вовсе не стало национальным, так как только ничтож-
ное меньшинство лейбористской фракции поддержало
его, а партия в целом перешла в оппозицию. В новый
кабинет вошли четверо лейбористов, которые теперь,
после раскола, именовались национал-лейбористами,
четыре консерватора и два либерала, называвшиеся те-
перь национал-либералами. Но держалось правительст-
во голосами консерваторов, и этим определялась ситуа-
ция, при которой премьер Макдональд был фактически
полностью зависим от голосов тори. Болдуин — фор-
мально заместитель премьера — был подлинным хозяи-
ном положения, а за ним (временами и — рядом с ним)
находился Невилл Чемберлен, вновь ставший минист-
ром здравоохранения.
Для успокоения общественного мнения — ив лейбо-
482
ристской, и в консервативной партии, где твердолобые
были обеспокоены союзом с «социалистами»,— было
объявлено, что коалиционное правительство образовано
только для того, «чтобы устранить существующую
национальную опасность... Когда эта цель будет достиг-
нута, политические партии вернутся каждая на свои
позиции» 65. В действительности же «национальное»
правительство продолжало существовать и через много
лет после того, как чрезвычайные обстоятельства
1931 г. остались позади.
Правда, это было уже не то правительство. После
выборов, проведенных в октябре 1931 г., правительство
вновь возглавил Макдональд, но в его составе произо-
шли существенные перемены. В первом национальном
правительстве канцлером казначейства был «социа-
лист» и фритредер Ф. Сноуден, во втором — консерва-
тор и протекционист Н. Чемберлен. С этого поста он
уже не уходил до тех пор, пока в 1937 г. не стал
премьер-министром.
Первое национальное правительство было послед-
ним, в котором братья Чемберлены сидели за одним
столом. Правда, Остии не входил в кабинет, но все
же он получил достаточно влиятельный пост первого
лорда Адмиралтейства, т. е. морского министра. Он был,
конечно, разочарован, так как все еще мечтал о Форин
офис... Даже при переформировании кабинета после
октябрьских выборов, когда Остин без особого сожале-
ния согласился уйти в отставку, Невилл считал, что,
если бы ему дали МИД, он с охотой остался бы. Но
ему было уже почти 70 лет, и браться за какое-нибудь
новое дело не имело смысла. Отставка была обставлена
по всем правилам британского фарисейства. В печати
появилось письмо Остина к Болдуину с заявлением о
решении уйти, чтобы открыть дорогу более молодым
деятелям партии, а затем — ответное благодарственное
письмо Болдуина.
Итак, Остин перешел на положение «старого госу-
дарственного деятеля», как называют в Англии отстав-
ных политиков высокого ранга, последняя страница
была перевернута!
А для Невилла главное только начиналось.
16*
ГЛАВА 15
ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ
ДЖЕНТЛЬМЕНА С ЗОНТИКОМ
С ДАУНИНГ-СТРИТ, 10, НА ДАУНИНГ-СТРИТ, 11
С того момента, когда Невилл Чемберлен
вновь стал канцлером казначейства, на сей
раз во втором правительстве Р. Макдональ-
да, он нес ответственность не только за
деятельность своего ведомства, но и за всю
политику правительства, деля ее лишь с
премьер-министром и его фактическим заместителем
Болдуином. В 1923 г., впервые получив этот пост, Не-
вилл только начинал свою карьеру в верхах консер-
вативной партии и не решался использовать возмож-
ности, открывавшиеся перед ним. К тому же консер-
ваторы вскоре проиграли выборы, и ему пришлось
вместе с коллегами уходить в отставку.
Иное дело теперь, в 1931 г.: за плечами уже был
длительный опыт пребывания в кабинете, успехи на
посту министра здравоохранения, руководство партий-
ным аппаратом в качестве председателя партии. Теперь
в нем видели будущего лидера тори и премьер-мини-
стра, да и сам он склонен был поверить в свою звезду.
И он со всей решительностью подчинил своему конт-
ролю все сферы государственного управления. Порядок,
когда член кабинета не вправе представить свои со-
ображения коллегам без санкции министра финансов,
сложившийся по неписаной английской процедуре ра-
боты правительства, до сих пор не выдерживался стро-
го; Чемберлен же постепенно превратил этот принцип
в способ торможения или даже «замораживания» не-
угодных ему предложений, что означало на практике
узурпацию им прав правительства. Он сумел превратить
свое ведомство в своеобразный барьер между всеми дру-
гими министрами и премьер-министром и приобрел
огромную власть.
Такой путь укрепления своих позиций имел особое
значение, ибо правительство, где решающую роль
играли консерваторы, все же не было однопартийным.
Оно именовало себя «национальным», претендуя на то,
что выражает волю всей нации. На самом же деле это
было не так: лейбористская партия, хотя и переживав*
484
шая глубокий кризис, сохраняла влияние на основную
массу рабочего класса и была в оппозиции к псевдо-
национальному правительству, возглавлявшемуся и
после выборов 1931 г. «национал-лейбористом» Мак-
дональдом. Министрами же были преимущественно
консерваторы. Ставя преграду их прямому «выходу»
на премьер-министра, Чемберлен брал в свои руки
государственную деятельность своей партии в целом,
даже в обход ее официального лидера Болдуина.
В том же направлении действовало и введенное им
в практику новшество, не предусмотренное конститу-
цией. но и не противоречившее ей. Под председатель-
ством Чемберлена периодически проводились совеща-
ния министров-консерваторов, игравших определяющую
роль в коалиционном правительстве. Решения этих
совещаний нигде не фиксировались и формально не
были обязательными для правительства в целом, по по
существу они предопределяли его политику. Макдо-
нальд, не присутствовавший на этих совещаниях, слыл
фактическим пленником этого полуофициального орга-
на, а министры привыкали к тому, что никакой законо-
проект не имеет шансов на успех, если он не будет
предварительно одобрен Чемберленом.
Тщательно скрывавшееся честолюбие теперь бурно
вырвалось наружу и превратилось в безудержное вла-
столюбие, во многом предопределявшее и стиль его
поведения, и характер принимаемых им решений.
Замкнутость, неприветливость, высокомерие лишали
его симпатии окружающих, вызывали страх: на него
смотрели снизу вверх, к нему не решались обращаться.
«Необщительный по природе,— пишет Дафф Купер,—
он редко появлялся в курительной комнате палаты
общин, где Стэнли Болдуин и Уинстон Черчилль были
хорошо знакомыми фигурами, часто находившимися
в центре группы, включающей и политических против-
ников» 1. Вокруг него образовалось полное отчуждение,
что опасно для рядового парламентария, так как может
оставить его вне группы единомышленников, сделать
аутсайдером, но при определенных обстоятельствах
полезно человеку, рвущемуся к власти, так как может
сложиться впечатление, что он не «вне» своей группы,
а «над» ней.
Были ли подчеркнутое отчуждение Чемберлена и
отсутствие у него эмоциональной реакции на происхо-
дящее чертами характера или сознательно избранной
позой, «имиджем», который он хотел создать? Один из
485
биографов Невилла Чемберлена, отражающий господ-
ствующее в современной литературе представление,
констатирует: «В то время, как в частной жизни, внут-
ри узкого круга близких друзей и семьи, он, видимо,
обладал человечностью и теплом, широкой публике он
казался холодным и бесчувственным... Отсутствие чув-
ства юмора, застенчивость... даже его манера оде-
ваться создавали бездну, которая отделяла его от всех,
кроме самых близких, коллег» 2.
В этой характеристике подчеркивается различие
между «образом», который сложился в сознании широ-
кой публики, и представлением о нем людей, «допущен-
ных» к его сокрытой от «толпы» внутренней жизни.
Одним из таких немногих людей был лорд Галифакс,
который, по свидетельству его биографа, знал, что у
Невилла Чемберлена за холодной и неприступной внеш-
ностью «скрывались глубокие страсти... любовь к Шек-
спиру и музыке, птицам, деревьям и цветам и к покою
рыбной ловли» 3. И в самом деле это было. Он носил
в кармане томик Шекспира, мог вступить в переписку
с профессором Ф. Д. Вильсоном о его книге «Что про-
исходит в «Гамлете»» и высказать оригинальные сужде-
ния по поводу некоторых реплик в трагедии, умел рас-
познавать голоса птиц, способен был даже к излияниям
такого типа: «Сейчас, когда дрозды поют в саду, солнце
сияет и грачи обсуждают между собой перспективы
наступающего сезона выхаживания птенцов, я чувст-
вую, что весна становится все ближе». Эти строки
написаны 19 февраля 1939 г., когда Невилл еще не
растерял иллюзий, которыми он жил со времени Мюн-
хена, и почти тотчас после этих весенних мотивов он
добавил: «Вся информация, которую я получаю, гово-
рит как будто об укреплении мира» 4. Это полное не-
понимание реальной ситуации в мире, чудовищная
слепота, недопустимая даже для «человека с улицы >,
а ведь Чемберлен был уже почти два года премьер-
министром Великобритании!
Хобби Чемберлена лишь подтверждают банальную
истину о «неодномерности» человека, но не отвечают
на вопрос, почему «так много людей в то время — в
палате общин и вне ее — упорно считали его стати-
стическим автоматом»? 5 Разумеется, в его характере
были определенные черты, препятствовавшие широкому
общению, популярности в «свете» и политической сре-
де, разнообразным дружеским связям. Но есть основа-
ния полагать, что Чемберлен сознательно создавал
486
именно тот «имидж», который прочно утвердился
впоследствии. Даже его неизменный зонтик, ставший
добычей стольких карикатуристов, нужен был ему
не для защиты от дождя, а для завершения образа!
И он выбрал такой образ, который более всего соответ
ствовал его действительным наклонностям, такую роль,
которую он мог сыграть лучше всякой другой.
Эта роль была рассчитана на то, чтобы его обособ-
ленность, нерастворимость в определенной общности,
подняла его над ней, чтобы — раз невозможно завое-
вать популярность, симпатии, восхищение — вызвать
страх и ощущение его права на власть. А тот факт, что
все это происходило в 1930-е годы, когда единоличная
власть утвердилась во многих странах, лишь усиливал
его авторитарные наклонности. Он понимал, что в ан-
глийских условиях не удастся приобрести такую все-
объемлющую и бесконтрольную власть, которой обла-
дали фашистские диктаторы. Но он ненадолго добился
максимальной личной власти, допускаемой английской
конституцией, власти более полной, чем допускала
традиция. «Чемберлен,— писал Суинтон,— вскоре повел
себя автократично в своем кабинете... он подошел бли-
же к единовластию, чем любой премьер мирного вре-
мени» 6.
Для чего же власть? Как самоцель? Для удовлет-
ворения честолюбия? Или — для того, чтобы реали-
зовать свою программу? Программу, которая может
«спасти» страну в это сложное время, оставшееся в па-
мяти одних людей как «красные тридцатые», а в созна-
нии других — как «дьявольское десятилетие»? Для чего
власть? Никакой программы у него, типичного праг-
матика, не было и быть не могло. Но был план некото-
рых реформ, подсказанный либо семейной традицией,
либо обстановкой, сложившейся в период кризиса
1929—1933 гг., а также заимствованные с некоторыми
модификациями в других странах реформы, которые
он действительно намеревался провести. И начал он со
сферы, наиболее ему близкой,— с таможенной политики,
с того, что Джозеф Чемберлен называл тарифной рефор-
мой.
Этому способствовали два обстоятельства, связан-
ные с ситуацией, порожденной мировым экономическим
кризисом. Резко возросшая конкуренция со стороны
иностранных фирм поставила английскую промышлен-
ность в тяжелое положение, импорт превысил экспорт
более чем на 400 млн ф. ст.— цифра для того времени
487
огромная. Безработица продолжала расти, а это означа-
ло, даже при низком уровне пособий, тяжелое бремя
для бюджета. Вызванное кризисом падение цен на про-
довольствие создавало возможность менее болезненного
для широких слоев населения перехода к протекцио-
низму: хотя некоторое ограничение ввоза продуктов
питания путем пошлин или квот повысило бы цены,
они все же были бы ниже, чем в конце 20-х годов.
В такой обстановке все громче раздавались требова-
ния промышленников и фермеров о «защите» от кон-
курентов. Учитывая это, даже Черчилль, убежденный
противник протекционизма с первых дней чемберле-
новской кампании 1903 г., заявил при открытии ново-
избранного парламента, что он «как фритредер на про-
тяжении всей жизни» признает теперь необходимость
введения пошлин 7.
Специфический характер правительства также об-
легчал проведение этой меры, так как ей можно было
придать форму общенационального решения, а не реше-
ния одной, хотя бы и выигравшей выборы партии. Но в
правительстве и в парламенте были и фритредеры.
Наиболее влиятельные из них входили в кабинет, в
частности один из лидеров либеральной партии,
А. Синклер, и недавний канцлер казначейства Сноуден.
Важно было то, что согласились на реформу такие
влиятельные лидеры либералов, как Саймон и Ренси-
мен, занимавшие ответственные посты — соответст-
венно министра иностранных дел и министра торговли.
Правда, Синклер и Сноуден были непримиримы, гро-
зили отставкой и действительно ушли после того, как
весь цикл тарифных преобразований был завершен.
Чтобы не лишить новое правительство на столь ран-
нем этапе его деятельности национального ореола, при-
шлось ограничить масштабы тарифной реформы, при-
дать ей характер чрезвычайной меры, вызванной
кризисом, а не принципиального отказа от свободной
торговли. Именно это так огорчило убежденных про-
текционистов во главе с Эмери 8. Но Чемберлен пошел
на компромисс. Как циничный прагматик, он хотел
делать дело, не считаясь ни с моральными принципами,
пи с потерей того «романтического» духа, которым его
отец сумел обставить в общем-то сугубо прагматиче-
скую идею тарифной реформы.
Внося билль, Чемберлен старался всячески под-
черкнуть его необходимость в данных условиях, при-
водил пифры о торговом балансе, безработице, пла-
488
тежном балансе страны, тщательно обходя принци-
пиальный спор двух школ экономической мысли, давно
вышедший за пределы только торговой политики и
развернувшийся в это время вокруг коренной пробле-
мы: государственное вмешательство в экономику и со-
циальные отношения либо полная «свобода» частного
предпринимательства. Его деловая, слишком призем-
ленная и по содержанию, и по форме речь разочаровала
бы консервативную партию в палате и вне ее, если бы
в ней не прозвучали такие слова: «Около двадцати де-
вяти лет прошло с тех пор, как Джозеф Чемберлен
начал свою великую кампанию за имперские префе-
ренции и тарифную реформу. Более семнадцати лет
прошло с тех пор, как он умер, не увидев осуществле-
ния своих целей... Его работа была не напрасна. Время
и несчастья страны убедили в его правоте многих из
тех, кто не мог тогда согласиться с ним. Я верю, что он
утешился бы в своем горьком разочаровании, если бы
мог предвидеть, что эти предложения — прямые и за-
конные потомки его концепции — будут представлены
палате общин, которую он любил, в присутствии одного
и устами другого из двух непосредственных наследни-
ков его имени и крови».
Закон был принят 1 марта 1932 г. и вступил в силу.
Он устанавливал десятипроцентную пошлину на все
иностранные промышленные товары, но для стран
Британской империи пошлины не вводились. Иначе
говоря, был принят принцип предпочтения для доми-
нионов, хотя эта мера и считалась временной. Летом
должна была состояться очередная имперская конфе-
ренция, на этот раз в Оттаве, на которой предстояло
определить постоянный режим торговли внутри импе-
рии. Вместе с тем был составлен список товаров, не
подлежащих обложению (free list), в который перво-
начально включались основные продукты питания.
Впоследствии вопрос о пошлинах на те или иные товары,
о повышении их сверх 10% или о снижении решался
специальным органом — Совещательным комитетом
по тарифам, учрежденным по замыслу Чемберлена.
Этот комитет считался независимым, дающим рекомен-
дации казначейству на основании анализа предложений
и требований отдельных отраслей.
Подлинную независимость получал не Совещатель-
ный комитет, который был зависим и от канцлера
казначейства, и от различных «групп давления», а сам
Чемберлен: ведь закон предоставлял ему право мани-
489
пулировать пошлинами, вести переговоры с другими
странами «с позиции силы», т. е. угрожая поднятием
пошлин, давать определенные привилегии доминионам,
разумеется, в ответ на снижение тарифов для англий-
ских товаров.
Законом о пошлинах на импортные товары был за-
ложен лишь фундамент того здания, о котором мечтал
Джозеф Чемберлен. Само здание предстояло построить
во время Оттавской конференции, куда и отправилась
весьма представительная английская делегация. Ее
главой был Болдуин, но «душой» — Чемберлен, если это
слово уместно по отношению к «статистическому ав-
томату». Он был «душой» в том смысле, что пытался
придать конференции, сугубо экономической по замыс-
лу, несколько иной, «возвышенный» характер: одухо-
творить ее идеальным образом имперского единства
в то самое время, когда резко усилились центробежные
силы и перед империей вырисовывалась перспектива
распада. Мы должны, говорил он на одном из много-
численных заседаний, показать людям не коммерческие
расчеты, а «что-то такое, что возбудит их воображение.
Мы должны раскрыть перед ними мечту о великой
имперской политике, содержащую в себе тот механизм,
который будет непрерывно толкать нас к более тесному
единству». Прозаик неожиданно становился поэтом,
бирмингемский промышленник-тяжелодум устремлял-
ся в чуждый ему мир воображения по сугубо прозаиче-
ским причинам.
Заготовленные им документы, однако, были отверг-
нуты. Буржуазия доминионов, стремясь извлечь мак-
симальные выгоды из поворотов торговой политики
Англии, не желала связывать себя слишком жесткими
обязательствами и предпочитала использовать в своих
интересах противоречия великих держав из-за их доми-
нионов, рынков и сырьевых ресурсов. «Великая мечта»
Джозефа — высокий таможенный барьер, защищаю-
щий рынки империи от иностранных конкурентов, и
полная свобода торговли либо существенные преферен-
ции внутри империи — не могла быть реализована
прежде всего потому, что это означало бы сохранение
роли Великобритании как промышленной державы,
опирающейся на аграрно-сырьевой придаток — импе-
рию.
В Оттаве на протяжении целого месяца (с 21 июля
до 20 августа 1932 г.) шел торг между английскими
делегатами и представителями доминионов: на какие
490
товары будет установлен тариф, в каком размере, ка-
кие ответные уступки, будут ли квоты на их импорт.
Эти и другие конкретные вопросы занимали все время,
и, как показывают опубликованные Фейлингом выдерж-
ки из дневника Невилла, он не раз был близок к отчая-
нию, боясь и провала конференции, который свел бы
почти на нет моральный выигрыш от недавнего введе-
ния протекционизма, и еще больше — конфликта внут-
ри английской делегации, чреватого правительственным
кризисом.
Обе стороны, однако, не хотели провала, и в ре-
зультате взаимных уступок был достигнут компро-
мисс, который и лег в основу двенадцати двусторонних
договоров между Англией и доминионами, а также
между самими доминионами. Те товары из доминионов,
которые прежде не облагались пошлинами (т. е. прак-
тически весь импорт в Англию из стран империи), и
далее не подлежали обложению — этот принцип был
установлен уже не на временной, а на постоянной ос-
нове. Но доминионам нужно было не только это, а и
гарантия, что для ввоза из других стран пошлины будут
достаточно высоки, чтобы обеспечить реальное пре-
имущество своих экспортеров. Все это они получили,
дав взамен преференции английским экспортерам, од-
нако сохранив все же пошлины для защиты своей
промышленности от «страны-матери».
Конференция была спасена от провала, но резуль-
тат ее был не столь значительным, как ожидали
последовательные сторонники тарифной реформы. Все
же система имперских преференций была введена, и
это предоставило вполне определенные преимущества
английским промышленникам по сравнению с их ино-
странными, прежде всего американскими, конкурен-
тами. В день подписания последнего соглашения (20 ав-
густа) Чемберлен записал в дневнике: «Моим единст-
венным действительным разочарованием было то, что
мы не смогли добиться лучшего комплекса общих
резолюций».
Введение протекционизма и имперских преференций
способствовало экономическому оживлению, которое,
впрочем, в 1933—1934 гг. началось и по причине объек-
тивного характера — вследствие окончания глубокого
циклического кризиса. Но особые трудности английской
экономики, которая даже в период стабилизации еле-
еле дотянула свои основные показатели до уровня
1913 г., не могли быть устранены только мерами в
491
сфере внешней торговли. Кризис, поднявший перед
капитализмом как системой вопрос о способах выжи-
вания. побудивший все ведущие капиталистические
страны стать на путь активного государственного вме-
шательства в экономику, с особой остротой поставил
проблему этатизма и антиэтатизма перед господст-
вующим классом Великобритании. И не только пото-
му, что она продолжала отставать по объему произ-
водства, технической оснащенности своей промыш-
ленности, ее организации ог других стран, но и по той
причине, что здесь принципы «свободы предпринима-
тельства» и невмешательства государства в экономику
возникли раньше, чем где бы то ни было, и укорени-
лись прочнее, чем на континенте Европы и даже в
Америке. В этих условиях добиться реорганизации анг-
лийской экономики на основе регулирования ее госу-
дарством было особенно трудно, да и сами ведущие
государственные деятели, плоть от плоти промышленной
буржуазии, относились к кейнсианским и другим кон-
цепциям «регулируемого капитализма» более чем на-
стороженно.
Но они все-таки в специфически английской форме
становились на этот путь, что и привело впоследствии
к формированию английской модели государственно-
монополистического капитализма, отличной и от гер-
манской, фашистской его разновидности, и от той,
которая сложилась во времена «нового курса» в США.
В этом процессе роль Невилла Чемберлена, оказав-
шегося в решающие годы становления ГМК во главе
финансового ведомства, а затем и правительства,
особенно велика. У него и здесь, как и в любом ином
начинании, не было разработанной программы: он
шел на ощупь, в сущности не зная дороги и не видя
конкретной конечной цели, кроме самой общей фор-
мулы — реорганизации. В письме к Сноудену 15 ян-
варя 1932 г. по поводу введения протекционизма он
писал: «Соединение с этим тарифом дополнительной
власти... действительно дает нам в руки такой рычаг
для того, чтобы побудить или, если хотите, заставить
определенную отрасль промышленности привести свое
хозяйство в порядок, каким не располагало до сих
пор ни одно правительство».
Чемберлену или правительству (он уже теперь
этого не различает и пишет просто «дает нам») нужен
рычаг для давления на предпринимателей, средство
заставить их действовать так, как это, по его убеж-
492
дениям, выгодно и государству, и им самим. Это ори-
ентация на вмешательство в дела отрасли в целом
и отдельных фирм, полный отказ от концепции «го-
сударства— ночного сторожа». Вместе с тем это и
отказ от прямого приказа предпринимателям — прими
такие-то меры, иначе тебя ждут определенные санк-
ции, предусмотренные законом. Речь идет о том, что,
если представители какой-либо отрасли обратятся в
Совещательный комитет по пошлинам с целью повы-
сить тарифы на ее продукцию, чтобы облегчить кон-
куренцию с иностранцами, этот орган (а фактически
министерство финансов) может выполнить их просьбу
при условии принятия отраслью определенных тре-
бований. Возможен и вариант, когда отрасли или
фирме грозят снижением пошлины на продукцию,
если опа не примет определенных, требуемых пра-
вительством условий. «Рычаг» давления — по не ди-
ректива, т. е. ситуация, при которой собственник ос-
тается полновластным хозяином, ему ничего не пред-
писывается, право неограниченного распоряжения
собственностью сохраняется, но оказывается давление,
которое вынуждает подчиниться.
В подходе Чемберлена бросается в глаза и другое:
в регулировании, по его мнению, нуждаются только
те отрасли промышленности, которые переживают
хронический кризис и не могут без нажима и помощи
извне нормально функционировать. Государственное
вмешательство рассматривается не как необходимая
мера, вносящая какой-то элемент планирования в
хаотичное капиталистическое хозяйство, а лишь как
чрезвычайный шаг, предпринимаемый в чрезвычай-
ных обстоятельствах.
Чемберленовское понимание государственного вме-
шательства можно ясно представить себе на примере
черной металлургии, или, как в Англии эту отрасль
называют, железа и стали. Созданный вскоре после
образования Совещательного комитета и по его ре-
комендации Национальный комитет железа и стали
создал монополистическое объединение, контролиру-
емое крупнейшими фирмами. Он видел свою задачу
прежде всего в повышении цен на металл, чтобы таким
образом, а не путем технического перевооружения,
требующего капиталовложений, обеспечить монополь-
ные прибыли. Отрасли был установлен очень высокий
тариф — 33%, ее защитили от конкуренции, но цены
па внутреннем рынке возросли настолько, что это
493
повлекло за собой трудности для потребителя — ма-
шиностроения и других отраслей.
Кроме того, крупнейшие владельцы предприятий
черной металлургии добились при прямой поддержке
со стороны Чемберлена и министра торговли и про-
мышленности Ренсимена создания Британской феде-
рации железа и стали, по существу мощного картеля,
полностью подчинившего себе всю отрасль. Чтобы
облегчить ему переговоры с континентальным кар-
телем, пошлину подняли до фантастического уровня —
50% стоимости импортируемой продукции, но и в этих
условиях «реорганизация» свелась только к монопо-
лизации, а не к структурным переменам, способным
вывести отрасль из кризиса.
Не менее показательны взаимоотношения прави-
тельства с собственниками угольных копей. Их доходы
представляли по сути резко повышенную земельную
ренту, которую они взимали с шахтовладельцев либо
получали вместе с доходами от добычи угля, если сами
были одновременно и предпринимателями. Эта дань,
которая удорожала производство угля, падала тяже-
лым бременем на плечи шахтеров и потребителей,
задерживая в то же время процесс реконструкции
шахт, объединения мелких и средних шахтовладель-
цев в компании, которые могли бы произвести необ-
ходимую модернизацию. Пока недра принадлежали
различным владельцам, концентрация производства
и капитала в этой важнейшей отрасли задерживалась.
И здесь требовалась реорганизация.
С 1935 г. начались переговоры с собственниками
недр о национализации их владений на основе соот-
ветствующей компенсации. Билль был внесен уже
при правительстве Чемберлена в ноябре 1937 г. Он
затрагивал только недра, ренту, добыча же угля не
национализировалась. Была предусмотрена крайне
высокая компенсация. И все же правительство стол-
кнулось с яростным сопротивлением собственников,
многие из которых как землевладельцы и потомки
старинных родов были членами палаты лордов.
Билль проходил весной и летом 1938 г., когда вни-
мание страны было приковано к проблемам внешней
политики, приближалась война, и этой обстановкой
крайняя реакция воспользовалась для того, чтобы
помешать принятию закона или хотя бы так «попра-
вить» его, чтобы максимально удовлетворить претен-
зии собственников недр. Палата лордов внесла 117
494
поправок в билль, угрожая конфликтом между па-
латами.
Правительство шаг за шагом отступало, повышало
размер компенсации, приняло почти все поправки па-
латы лордов и в окончательном варианте билля от-
менило право принудительного объединения, которое
предполагалось предоставить Угольной комиссии.
Могло ли оно преодолеть сопротивление монополий?
Мог ли сам Чемберлен, находившийся у руля если
не всей, то во всяком случае экономической политики
государства, использовать свои диктаторские наклон-
ности для того, чтобы добиться от монополий выпол-
нения своих требований?
Мог бы, несомненно, но при одном условии: если
бы он решился опереться на демократические слои
общества, требования которых можно было удовлет-
ворить, не затрагивая основ капиталистического строя.
Как всякий буржуазный реформист, пусть даже сто-
ящий на крайне правом крыле консервативного ре-
формизма, он мог бы отстоять интересы своего класса,
только поднимаясь над ним, вступая с ним в извест-
ный конфликт, как это позволяли себе Джозеф Чем-
берлен, Ллойд Джордж, Рузвельт. Они не останавли-
вались перед тем, чтобы поставить большой бизнес
перед необходимостью отказаться от некоторых вре-
менных, сиюминутных выгод ради упрочения системы
как таковой, а для этого через его голову апеллировали
к иным социальным силам. «Планирование,— пишет
Тэйлор,— было ключевым словом 30-х годов: плано-
вая экономика, план умиротворения, семейное пла-
нирование, планы на отпуск» 9. Вот на это общест-
венное настроение, подкрепляемое активной борьбой
рабочего класса против всевластия монополий и объ-
ективными потребностями общества, и можно было
рассчитывать!
Но Невилл Чемберлен не был ни Ллойд Джорджем,
ни Рузвельтом, ни Джозефом Чемберленом. Он был
бирмингемским промышленником, одним из директоров
военной фирмы «Бирмингемские заводы стрелкового
оружия», крупным акционером Имперского химиче-
ского треста — одной из самых влиятельных моно-
полий. Как писал левый публицист И. Дэвис, «он —
подлинный представитель лишенной воображения
общности дельцов. Он должен верить, что экономиче-
ская система этой страны основывается на системе
получения прибыли... По его мнению, класс собствен-
495
ников имеет определенные права и привилегии, в ко-
торые ни в коем случае нельзя вмешиваться... Мистер
Чемберлен не видит альтернативы сохранению суще-
ствующей экономической системы, кроме социализма,
который приводит его в бешенство» 10. Конечно, это
был не тот человек, который мог бы повести консер-
вативную партию и государство по пути «регулируе-
мого капитализма», т. е. ГМК, служащего интересам
монополистического капитала в целом, но в чем-то
и ограничивающего произвол отдельных монополий.
Между тем в самой консервативной партии уже
была группировка «молодых тори», выступавшая
именно за этот путь, хотя его социальную природу
она, конечно, не осмысливала в таких терминах. Ее
лидер, будущий премьер-министр Гарольд Макмил-
лан, отстаивал «средний путь» —так он назвал свою
книжку, наделавшую много шума в обществе. Выпу-
щенная в 1938 г., она была прямо направлена против
внутренней и внешней политики консервативного ру-
ководства, во главе которого уже и формально стоял
Чемберлен: «Попытка отыскать,— писал Макмиллан,—
какой-то метод сознательного регулирования нашей
экономической жизни, не обязательно либо чисто ка-
питалистический, либо чисто социалистический, дей-
ствительно нова и еще не проверена на практике.
Такие далеко идущие схемы были до сих пор в зна-
чительной мере ограничены по своим целям — решить
частичные проблемы... Слабость частичного плани-
рования происходит, по-моему, из неполного и огра-
ниченного применения принципов планирования... Я
считаю политически разумным и экономически крайне
необходимым для нас разработать всеобъемлющую
систему национального планирования» 11.
Интеллектуальный уровень этого буржуазно-ре-
формистского рассуждения неизмеримо выше чембер-
леновской прагматики. Не случайно Чемберлен пре-
небрежительно отнесся к «постоянным придиркам и
нападкам со стороны молодых торийских интеллек-
туалов», третировал их и, несмотря на явный недо-
статок способных людей в верхнем эшелоне власти,
старался отгородить его от них. Он все-таки шел в
направлении ГМК, но шел неровно, непоследовательно,
сдавая монополиям одну позицию за другой, не имея
ни решимости оказать твердый нажим на них, ни чет-
кой концепции, ради которой стоило бы идти на кон-
фликт.
496
Несмотря на ограниченность и замысла, и средств
его воплощения в жизнь, определенный сдвиг в сторону
«реорганизации» ведущих отраслей промышленности,
составляющих существенный элемент инфраструк-
туры капиталистического хозяйства, все-таки произо-
шел в 30-е годы. Чемберлену удалось провести ряд
реформ, выгодных прежде всего капиталистам, но
вместе с тем способствовавших оживлению экономи-
ческой жизни.
К их числу относится политика субсидий, которые
из государственных средств выплачивались предпри-
нимателям в таких отраслях, не выдерживавших ино-
странной конкуренции, как судоходство, сельское хо-
зяйство и др. В бюджетах, составлявшихся Чембер-
леном начиная с 1932 г. и вплоть до кануна войны,
когда новые средства потребовались для перевоору-
жения, снижались прямые налоги, что было выгодно
и монополистам, и средней буржуазии. Они выигры-
вали от этой политики свыше 30 млн ф. ст. в год 12.
Был установлен государственный контроль над капи-
таловложениями, в результате чего вывоз капитала
резко сократился, он оставался в Англии и, следова-
тельно, способствовал строительству новых предприя-
тий и сокращению безработицы.
Вместе с тем Чемберлен решился на такой шаг,
как конвертирование военного займа, составлявшего
свыше 2 млрд ф. ст. Держатели облигаций получали
5% годовых, Чемберлен же снизил процент до 3,5,
что приносило казне с 1936 г. по 86 млн ф. ст. в год
экономии. Получалось, что государство покровитель-
ствует «производительному капиталу», тому, который
участвует в «экономическом возрождении» (снижение
налогов, субсидии), но сокращает доходы рантье. Если
бы подобную меру проводили лейбористы, весь гос-
подствующий класс воспринял бы ее как конфискацию
собственности. Чемберлену же это сравнительно легко
сошло с рук. Как замечает Тэйлор, это подтверждает
парадокс Бисмарка: «В Англии прогрессивное пра-
вительство всегда избирается для того, чтобы прово-
дить реакционные меры, а реакционное правительст-
во— для проведения прогрессивных мер» . Сам Чем-
берлен, отвечая на обвинения в том, что национальное
правительство «сильно нуждается в новых идеях»,
склонен был утверждать, что оно постоянно вносит
меры истинно революционного характера. В дей-
ствительности же это был консервативный рефор-
497
мизм, против крайней ограниченности и прагматиче-
ской приземленности которого восставали даже неко-
торые деятели консервативной партии.
Невилл Чемберлен не способен был подняться до
разработки или хотя бы восприятия стройной системы
реформ. Знаток конкретных проблем в области жи-
лищного строительства, муниципального управления,
финансов, внутрифирменной организации, он оказы-
вался дилетантом, когда надо было формулировать
общую стратегическую линию. Не случайно он мечтал
«избавиться от этого одиозного названия «консерва-
тивной партии» и принять наименование «националь-
ной»» 14. В слове «консервативная» заложен все-таки
определенный программный элемент, хотя его на про-
тяжении столетия и трактовали неоднозначно. В слове
же «национальная» не содержится вовсе никакой про-
граммной установки, а лишь тактический принцип
единства и, конечно, демагогическое прикрытие ре-
альной классовой политики.
Если в экономических и социальных вопросах,
трактуемых на уровне стратегии, Невилл оказывался
дилетантом, то в области внешней политики его ди-
летантизм распространялся не только на определение
стратегической линии, но и на самые элементарные
аспекты дипломатической тактики. Дилетантизм в
сочетании с властолюбием, авторитарным типом лич-
ности, да еще и сложившимся постепенно убеждением
в собственной непогрешимости и породил личную и,
что неизмеримо важнее, национальную трагедию, ко-
торая так дорого обошлась народу Великобритании.
РАДИ БОГА, УХОДИТЕ!
Внешняя политика Англии 1930-х годов, завершив-
шаяся позором Мюнхена и «странной войны», доста-
точно хорошо изучена современными историками.
Новые материалы, оказавшиеся в руках исследовате-
лей после того, как открылся доступ к фондам англий-
ских государственных архивов, в основном подтвер-
дили тот анализ политики правящих кругов Велико-
британии в предвоенные годы, который был дан в
трудах советских и прогрессивных зарубежных уче-
ных.
Если национальные интересы диктовали правящим
кругам Англии и других западных стран необходи-
мость обуздать агрессоров, то интересы социальные
498
подсказывали соблазнительную возможность унич-
тожения Советского Союза руками фашистов. Ради
этого, казалось, имело смысл пойти на временные так-
тические уступки даже за счет своих (а еще лучше
чужих) национальных интересов, чтобы получить в
конце концов долгосрочный стратегический выигрыш.
Политика «умиротворения», таким образом, пред-
ставляла собой причудливую смесь политической бли-
зорукости и макиавеллиевского расчета. Она отражала
доминирующую тенденцию в господствующем классе
Англии, ее политической элите. Не случайно среди ее
представителей практически невозможно найти людей,
решительно и твердо придерживавшихся противопо-
ложного курса. Это убедительно показано в биогра-
фиях У. Черчилля и А. Идена, написанных известным
советским историком В. Г. Трухановским. Хотя оба
этих видных политических деятеля наряду с постоян-
ным заместителем министра иностранных дел Р. Ван-
ситтартом обычно изображаются противниками по-
литики «умиротворения», и они отдали ей слишком
большую дань.
Такого рода политика осуществлялась всеми клю-
чевыми ведомствами, особенно дипломатическим и
военным. Как признает британский историк Д. Дилкс,
«умиротворение в широком смысле было поддержано
британскими послами во всех больших столицах, ре-
шение не воевать из-за Чехословакии в 1938 г. было
горячо одобрено постоянным заместителем министра
иностранных дел, министром иностранных дел и каж-
дым из начальников штабов так же, как и главой
Комитета имперской обороны» 15. По словам амери-
канского историка П. Кеннеди, «ведущие английские
государственные деятели относились к странам Вос-
точной и Центральной Европы с презрением и без-
различием, к фашистской Германии и Италии — со
страхом, смешанным с восхищением; коммунизм они
ненавидели, будущей войны опасались» 16. За поли-
тикой «умиротворения» стояли и могущественные
монополистические группировки. Она находила отклик
у довольно широких обывательски настроенных слоев
населения, не понимавших неделимости мира, готовых
тем легче примириться с любой агрессивной акцией,
любой несправедливостью, чем далее она происходила
от их домов, от границ их собственного государства.
«Умиротворителей» или, как их стали называть
после мюнхенской сделки 1938 г., «мюнхенцев» нас-
499
читывалось достаточно много, и все же была своя
логика в том, что именно Невилл Чемберлен стал
живым олицетворением подобной политики.
Так как объективные закономерности историче-
ского процесса реализуются только и исключительно
через действия людей — народных масс и историче-
ских личностей, в руках которых оказались в опре-
деленной ситуации реальные рычаги власти, харак-
теры этих людей, степень их компетентности, волевые
качества, состояние духа в момент принятия реше-
ний — все приобретает историческое значение. А клю-
чевой фигурой в английской внешней политике тех
лет, особенно с того момента, как пост премьер-
министра достался Невиллу Чемберлену, был именно
он — последний представитель политической династии,
завершивший ее историю и покрывший позором саму
фамилию Чемберленов. Можно согласиться с тем, что
«мюнхенская» политика не была просто его личной
политикой 17, однако ее формы и масштабы неотде-
лимы от его личности. Не случайно слова «умиротво-
рение», «Мюнхен» сразу вызывают в сознании образ
престарелого респектабельного джентльмена со зна-
менитым зонтиком.
В первой половине 1930-х годов обстоятельства
сложились так, что Невилл Чемберлен мог приобрести
некоторый опыт международных переговоров и вообще
выйти на арену мировой политики. Уже Оттава предо-
ставляла такие возможности, хотя здесь переговоры
велись между странами империи. Но доминионы были
практически иностранными державами, и по существу
отношения с ними приходилось строить на основе
равенства прав, хотя и без обычного дипломатичес-
кого протокола. Чемберлену пришлось взять на себя
фактическое руководство английской делегацией на
Лозаннской репарационной конференции 1932 г. По-
скольку там речь шла о финансовых вопросах (ре-
парации, военные долги), он чувствовал себя доста-
точно компетентным. Это была для него не собственно
дипломатия, а скорее обычный деловой торг; в госу-
дарственных деятелях он видел всего лишь деловых
партнеров. И хотя он здесь вступил в контакт с ве-
дущими политиками Европы, Чемберлен не использо-
вал ситуацию для того, чтобы вникнуть в комплекс
международных проблем. В его отношении к партне-
рам по переговорам проявилось и дремучее островное
чванство. «Иностранец,— писал он,— просто не спо-
500
собой сделать так, чтобы сразу перейти к делу без
долгих предварительных препирательств>. В дипло-
матии он оставался бизнесменом, дорожащим време-
нем и не придающим значения нюансам ^препира-
тельств». Между тем в этих < общих дискуссиях» как
раз и ставятся самые существенные, принципиальные
вопросы. Он явно не хотел учиться понимать правила
дипломатической игры, овладевать тонкостями этой
сложной сферы деятельности. И вполне заслуженно
ему пришлось выслушать от своего старшего брата,
причем в присутствии Идена, весьма неприятные сло-
ва: Невилл, ты должен помнить, что ты ничего не
понимаешь в делах внешней политики» 18. Это было
сказано за несколько месяцев до его вступления на
пост премьера.
Если Чемберлен и приобрел в Лозанне новый опыт,
так эго антипатию к Франции. Предложив от имени
английского правительства полностью аннулировать
германский репарационный долг (в надежде, что США
«простят» военные долги самой Англии), он, как и
следовало ожидать, столкнулся с сопротивлением
Франции. И с тех пор, вплоть до войны, Чемберлен,
вынужденный и исторической традицией, и давлением
общественного мнения смотреть на Францию как на
союзницу, явно страдал франкофобией.
В 1933 г. он официально возглавлял английскую
делегацию на Лондонской экономической конференции,
созванной по инициативе Лиги Наций. С точки зрения
приобретения Чемберленом опыта в международных
делах и эта конференция была бесплодной, но в плане
формирования его симпатий и антипатий она сыграла
немалую роль: закрепив чемберленовскую франкофо-
бию, она способствовала созданию еще одного комп-
лекса — антиамериканского, и особенно антирузвель-
товского. Категорический отказ американского пре-
зидента стабилизировать доллар (это противоречило
избранному им курсу на инфляцию) был важнейшим
фактором, приведшим к срыву конференции.
Противоречия между Англией и США особенно
обострились после Оттавской конференции и введения
преференций, поскольку они были направлены прежде
всего против американской конкуренции на рынках
доминионов, особенно Канады. Но летом 1933 г., а тем
более в последующие годы эти противоречия, как бы
они пн были важны сами по себе, все-таки отступали
на второй план перед гораздо более грозной опаспо-
501
стыо для Великобритании — агрессивным германским
империализмом, мечтающим о реванше, о подчинении
Европы, о мировом господстве. В этих условиях от-
ношение Чемберлена к США было серьезным препят-
ствием к объединению усилий западных держав в
борьбе за существование.
Впрочем, нельзя сказать, что он вовсе не видел
опасности, идущей из Берлина. «Германия Гитлера,—
писал он однажды,— возмутитель спокойствия в Евро-
пе». Но уже на этом этапе, когда он не был непосред-
ственно у руля внешней политики (министром ино-
странных дел был лорд Саймон, а премьером — Мак-
дональд), у него родилась мысль об использовании
этого «забияки», по его выражению, для антисоветской
войны. Он тут отходил от общего «здравого смысла»,
за пределы которого никогда не выходило его мышле-
ние. Если рост германских вооружений и агрессивности
представляет опасность для Англии, его нельзя допус-
тить; воспрепятствовать этому процессу с самого
начала, пока соотношение сил дает гарантию успеха,—
так подсказывал здравый смысл. Чемберлен же избрал
иную альтернативу: допустить этот рост, даже помочь
ему, но, когда мощь «забияки» будет накоплена, толк-
нуть эту силу в другую сторону — против СССР.
К этому времени Невилл зарекомендовал себя
в глазах консерваторов твердым и надежным руково-
дителем казначейства. В нем видели законного наслед-
ника Болдуина. Банкиры, промышленники, местные
деятели консервативной партии давали ему понять,
что нужно переходить в Форин офис — в напряженной
обстановке предвоенных лет проблемы внешней полити-
ки явно выдвинулись на первый план.
Искушение службой в Форин офис было велико,
но с поста канцлера казначейства, с Даунинг-стрит,
11 путь на Даунинг-стрит, 10 казался вернее и короче.
Правда, сомнений в своей компетентности, в способ-
ности руководить внешней политикой у него не было
ни малейших. Единственное, что его немного смуща-
ло,— это «неумение держаться в обществе», отсутствие
того светского лоска, который был присущ професси-
ональным дипломатам, да и вообще многим политикам, в
частности его брату Остину.
Два с лишним года — с зимы 1934/35 г. до весны
1937 г.— Невилл жил в состоянии непрерывного лихо-
радочного ожидания: когда же наконец осуществится
его мечта, когда уйдет Болдуин? Ведь они были почти
502
ровесниками, их разделяли только два года разницы
в возрасте. Между тем Невилл приближался к семи-
десятилетнему рубежу. Жажда власти иссушала его,
изматывала нервы, развивала болезненное тщеславие
и авторитарные наклонности. Как только он станет
премьер-министром, все это скажется и на стиле, и на
результатах его политики.
Пока же он пытался не допустить в кабинет ярких
личностей, способных затмить его, оттеснить от вож-
деленного поста. Так, он отверг предложение Ллойд
Джорджа о сотрудничестве, на чем настаивал Остин,
затем перечеркнул перспективы назначения в кабинет
Черчилля. Более того, он не захотел видеть рядом
с собой в правительстве и самого Остина, хотя наме-
чался вариант династического кабинета, в котором
Невилл после ухода Болдуина стал бы премьером,
а его брат — главой Форин офис.
В июле 1936 г. было торжественно отмечено
100-летие со дня рождения Джозефа Чемберлена.
В Лондоне на торжестве присутствовали Мэри, дочери,
Остин, Эмери и другие видные деятели. В Бирмингем
поехал Невилл. «Династический» аспект политических
расчетов и личных эмоций в такой обстановке, разу-
меется, возрастал. И Остин, конечно, желал успеха
Невиллу и хотел видеть его во главе кабинета, но
Невилл столь же очевидно не хотел видеть Остина
в кабинете: для него «династические» соображения
все-таки отступали перед личными амбициями и расче-
тами.
Помимо собственно личных мотивов дело объясня-
лось еще и тем, что в середине 30-х годов серьезно
разошлись политические позиции братьев. Невилл еще
в качестве канцлера казначейства решительно и бес-
поворотно ступил на стезю умиротворения, стал,
в частности, тормозить программу перевооружения
Англии, хотя военная слабость вскоре станет главным
аргументом в пользу уступок фашистским диктаторам.
Интересно, что вскоре после прихода Гитлера к власти
Невилл был не прочь вступить в гонку вооружений.
Он писал в 1934 г.: «Мы с большей вероятностью
могли бы удержать Германию от безумных шагов,
если бы мы имели такие воздушные силы, которые
в случае нужды могли бы бомбить Рур из Бельгии» 19.
Но он все более склонялся к тому, что авантюрный
замысел провоцирования советско-германской войны
удастся, а раз так — Англия может обойтись и огра-
503
ниченным вооружением. Этого он и придерживался,
ссылаясь на финансовые трудности и особенно на
возможность соглашения. Запланированные на пять лет
расходы на оборону в сумме 76 млн ф. ст. он снизил
до 50 млн. Между тем Черчилль, Эмери, а вместе
с ними и Остин Чемберлен считали необходимым
ускорить производство современных видов вооружений,
прежде всего авиации.
Если Остин сближался с Черчиллем, требовал вклю-
чения его в правительство, предоставления ему поста
министра координации военных ведомств, то у Невилла
завязываются совсем иные личные связи. Он, не любив-
ший светское общество и неуютно чувствовавший
себя в нем, тем не менее стал охотно посещать Клайв-
ден — поместье экстравагантной Нэнси Астор и ее
супруга лорда Астора. Дом Асторов был прежде всего
политическим салоном, а его хозяйка, несмотря на
прошлые «левые» увлечения (например, поездка с Бер-
нардом Шоу в Советский Союз), собирала под его
крышей главным образом прогермански и профашистс-
ки настроенных политиков и журналистов. Среди
завсегдатаев Клайвдена кроме самого Чемберлена были
министры Саймон, Галифакс, Хор, Лондондерри, Уинтер-
тон, Болдуин, друг хозяев дома лорд Лотиан, редактор
«Таймс» Доусон. Их окрестили «клайвденской кликой».
Это была могущественная группа давления, влиявшая
на формирование политического курса страны. Когда
Невилл станет премьером, Саймон, Галифакс, Хор
составят вместе с ним своего рода «внутренний каби-
нет >.
Прогерманские взгляды большинства «клики» не
только укрепляли ориентацию Чемберлена на «умиро-
творение Германии», но и порождали собственно прак-
тические действия. Лорд Лотиан и Т. Джонс (лич-
ный секретарь Ллойд Джорджа, а затем и Болду-
ина) энергично вводили германского посла Й. Риб-
бентропа в английское общество. Однажды в другой,
приморской, резиденции Асторов они свели его с недав-
но назначенным министром по координации обороны
Т. Инскипом 20, и сам Чемберлен, решив, что ему
придется долго жить на Даунинг-стрит, 11, а затем —
10, сдал в аренду свой дом не кому иному, как Риб-
бентропу. Лотиан и Джонс побывали в гостях у Гитле-
ра и немало способствовали укреплению симпатий
к нему в своей среде.
Заветная мечта клана Чемберленов осуществилась
504
28 мая 1937 г., когда после долгожданного ухода Бол-
дуина Невилл наконец стал премьер-министром. Остин
уже не мог быть свидетелем семейного триумфа, так
как незадолго до этого, 16 марта 1937 г., внезапно
умер. Правда, неизвестно, как воспринял бы он это
событие, учитывая возникшее между братьями отчуж-
дение. Бесспорно, была какая-то мрачная ирония
истории в том, что выше всех поднялся самый зауряд-
ный из трех Чемберленов.
Переезд на Даунинг-стрит, 10 произошел буднично,
так как давно уже считался делом решенным. В качест-
ве премьер-министра Невилл произнес несколько речей,
в которых сформулировал свои главные политические
максимы: «главная ответственность за принятие
решения должна лежать на плечах премьер-министра»;
«всегда есть какая-то возможность соглашения, если
только мы будем искать ее» 21. Если в первом из этих
высказываний прозвучал намек на намерение Чембер-
лена учредить свою диктатуру, то во втором — ориен-
тация на поиски соглашения с фашистскими держава-
ми, на компромисс с ними, он только не сказал, за
чей счет.
Таковы были основные установки, с которыми
новый премьер-министр приступал к исполнению своих
обязанностей. Он не произвел существенных перемен
в кабинете, и не потому, что его устраивал данный
состав, а потому, что не намерен был считаться с этим
органом. Его самомнение возросло настолько, что он
ориентировался только на собственные суждения, а
они формировались во многом среди клайвденцев,
и на советы немногих приближенных, которым он слепо
верил. Главным среди них стал X. Вильсон, хорошо
подготовленный чиновник высокого ранга, обладавший
трудолюбием, отличной памятью и совершенно не зна-
комый с внешней политикой. Ему доверялись самые
ответственные и деликатные поручения, к его советам
прислушивались, и все потому, что он был чиновником,
служащим, а не ответственным перед парламентом
деятелем. Это было очень важно для Чемберлена —
личная преданность и независимость от партийной
машины, общественного мнения, избирателей.
Став премьером, он сказал Нэнси Астор, что
«намерен быть собственным министром иностранных
дел» 2 . В Форин офис он посадил своего личного
друга Галифакса, который терпел вмешательство
Вильсона и, конечно, единоличные и сугубо своеволь-
505
ные решения Невилла. Осуществляя нужные перемены
в Форин офис, Чемберлен проявил се$я незаурядным
интриганом. Сначала с помощью занимавшего пост
министра Идена он убрал Ванситтарта, а затем и
самого Идена.
Тот был еще формально главой Форин офис, когда
Галифакс в ноябре 1937 г. отправился по приглашению
Геринга поохотиться в Германии и во время беседы
с Гитлером фактически выдал нацистам карт-бланш
на агрессию в Центральной и Восточной Европе 23.
Затем, не ставя в известность Идена, уехавшего отды-
хать на юг Франции, Чемберлен молниеносно ответил
на письмо Рузвельта от 12 января 1938 г., в котором
содержалось предложение провести международную
конференцию с участием США, где, в частности, были
бы рассмотрены претензии Германии и Италии. Чем-
берлен почувствовал угрозу своим замыслам, забеспо-
коился что Рузвельт перехватит у него инициативу
в деле «умиротворения». Поэтому ответ американскому
президенту был не просто отрицательным, а даже
резким. Примчавшийся после этого в Лондон Иден
сумел добиться от Чемберлена лишь телеграммы,
смягчавшей тональность ответа. Добила же Идена
встреча с итальянским послом Дино Гранди, на которой
выразил желание присутствовать Невилл. Встреча была
подготовлена его подручным, известным светским
сплетником и интриганом Дж. Боллом. Тот предвари-
тельно переговорил с Гранди, и итальянец понял все
с полуслова. Сценарий был принят. Гранди демонстра-
тивно игнорировал министра иностранных дел, обра-
щался лишь к премьер-министру, показывая, что
именно с ним можно вести дела и достигать согласия.
Иден испытал тяжкое унижение и на другой день
подал в отставку. Форин офис оказался под полным
контролем Чемберлена. Все нити руководства внешней
политикой были у него в руках, он вообразил себя
вершителем судеб Европы, единственным человеком,
которому под силу умиротворить Гитлера, даровать
мир Западу, пусть и за счет Востока.
Оттеснен в сторону Рузвельт со своим планом.
В дневнике 19 февраля 1938 г. Невилл сделал такую
запись: «План показался мне фантастическим и,
вероятно, вызвал бы насмешку Германии и Италии.
Они могли бы даже использовать его, чтобы отложить
переговоры с нами, и, если мы присоединились бы
к нему, они поняли бы это как еще одну попытку
506
создания демократического блока, чтобы взвалить всю
вину на диктаторов» 24. Конечно, Чемберлен явно
преувеличивал, но характерно, что даже скромные
намерения американского президента казались ему
столь демократическими и антидиктаторскими. Неуди-
вительно, что именно он становится бесспорным лиде-
ром «умиротворителей». Дело было не только в поли-
тическом весе страны, правительство которой он
возглавлял. Он готов был идти навстречу агрессорам
так далеко и безоглядно, как никто другой. Его курс
на «умиротворение» был настолько последовательным,
что фактически исключал какую бы то ни было альтер-
нативу. По сути дела это было приглашение к агрессии
для Германии и Италии, и фашистские диктаторы
не заставили долго себя ждать.
12 марта 1938 г. нацисты осуществили аншлюс
Австрии. Сделано это было не так чисто, как хотелось
бы англичанам, но в соответствии с авансами, выдан-
ными Гитлеру Галифаксом. Небольшое непредвиденное
осложнение возникло в мае 1938 г. Чемберлен не учел
той скорости, с какой нацисты принялись реализовы-
вать график агрессии. В конце мая они начали кон-
центрировать войска на границе с Чехословакией.
Ответом стала быстрая и эффективная мобилизация
чехословацкой армии, сильнейшей в Восточной Евро-
пе. Гитлеровский блеф не удался, а главной заботой
Чемберлена было удержать чехов. Этот эпизод на-
строил его не против агрессора, а против жертвы,
предназначенной к закланию, тем более что чехосло-
вацкая армия располагала 56 хорошо обученными
и технически оснащенными дивизиями, опиралась на
укрепления, не уступавшие линии Мажино, а гитле-
ровцы имели тогда менее полусотни дивизий. При
таких обстоятельствах события могли принять неже-
лательный для «умиротворения» оборот.
Чемберлен и его окружение приняли все меры
для того, чтобы обеспечить успех следующей попытке
нацистов. Причем одним из главных аргументов в
пользу «умиротворения» служили утверждения о воен
ном превосходстве агрессора. Мощь еще только форми-
ровавшегося вермахта гиперболизировалась в фанта-
стических масштабах. «Умиротворители» особенно
ссылались на преимущество нацистов в авиации.
Оракулом для них был профашистски настроенный
американский летчик Ч. Линдберг, который рисовал
в политических салонах западноевропейских столиц
507
ужасающие картины германских бомбардировок, ес-
ли запросы агрессоров останутся неудовлетворенными.
Впрочем, у Линдберга было немало конкурентов в
штабе британских ВВС.
На Чехословакию Чемберлен смотрел как на досад-
ное обстоятельство, из-за которого Франция могла
быть втянута в войну с Германией, да еще в союзе
с Советским государством. Французская система сою-
зов в Восточной Европе давно раздражала страдавшего
франкофобией британского премьера, поэтому он
охотно готов был принести жертву па алтарь умиро-
творения за счет своего союзника. Для Чемберлена
чехи, пишет английский историк Л. Мосли, < были
второсортными людьми. А то, что они были верными
союзниками Франции, для Чемберлена имело еще
меньшее значение, поскольку он не слишком много
заботился и о французах»25. При этом британский
умиротворитель еще и сетовал на отсутствие твердых
союзников: США во власти изоляционизма, Франция
политически ослаблена и расколота (имеется в виду
Народный фронт). Фактически же сам Чемберлен,
оттолкнув Рузвельта и разрушая французскую систему
союзов, ставил Англию в положение изоляции, только
в отличие от прошлого не блестящей.
Поставивший все на карту «умиротворения», Чем-
берлен оказался полностью связанным своей собствен-
ной игрой, о чем особенно убедительно свидетельствует,
пожалуй, самая позорная страница его биографии,
сводящаяся к одному географическому названию —
Мюнхен, которое стало синонимом трусливой, капиту-
лянтской, предательской политики. Конечно, не только
из страха перед германской воздушной армадой
престарелый британский премьер впервые в жизни
уселся в самолет, чтобы «умиротворить» нацистского
диктатора. Этого требовала логика его политики. Берх-
тесгаден, Годесберг и наконец Мюнхен — таковы
места встреч Чемберлена с Гитлером в сентябрьские
дни 1938 г., и каждая из них сопровождалась все
новыми и новыми уступками. Гитлер сразу раскусил
своего британского партнера. За его импозантной
внешностью, видимой уверенностью в себе он разглядел
глубокую внутреннюю слабость, проистекавшую не
только из личных свойств, но и из порочной в прин-
ципе политической позиции.
Чемберлен оставался верен себе: он видел лишь
то, что хотел видеть. После одного из свиданий с Гит-
508
лером он писал жене, что тот производит впечатление
человека, словам которого можно верить, а когда ему
напомнили, что Гитлер всегда нарушает обязательства,
ответил с присущим ему самомнением: «О, но в этот
раз он дал свое обещание мне». Неприступный и над-
менный на своем острове, он вел себя у Гитлера как
униженный проситель, был горд, когда ему передали,
что он произвел на фюрера хорошее впечатление. На
самом же деле Гитлер, чтивший лишь силу, относился
к нему с презрением. «...Наши противники,— говорил
он, имея в виду прежде всего Чемберлена,— жалкие
черви. Я их видел в Мюнхене» 26.
Скромные военные приготовления Англии, Франции
и Чехословакии во время переговоров в Годесберге,
где Гитлер повысил требования по сравнению с Берх-
тесгаденом, не устрашили нацистского диктатора. Сдал-
ся Чемберлен, который в конечном счете санкциони-
ровал расчленение Чехословакии, закрепленное офи-
циально 30 сентября в Мюнхене. Его сообщник, фран-
цузский премьер-министр Э. Даладье, чувствовал себя
крайне неловко, когда требовалось сообщить предста-
вителям Чехословакии условия Мюнхенского соглаше-
ния. Невилл же держался по отношению к чехам с
такой твердостью, какой ему явно не хватало, когда
он оказывался лицом к лицу с Гитлером. Британский
премьер-министр произнес вступительное слово, кото-
рое звучало как приговор преданному союзнику. Затем
в разговоре . с главой чехословацкой делегации он
«непрерывно зевал и не обнаруживал никаких призна-
ков смущения» 27. Не от фашистских ли партнеров он
позаимствовал подобные манеры?
Из Мюнхена Чемберлен вернулся домой чуть ли
не триумфатором: искусственно нагнетавшаяся пред-
военная истерия теперь сменилась восторгом обыва-
телей, которые поверили, что война отодвинута надол-
го. Пробираясь сквозь толпу, ожидавшую его вечером
30 сентября 1938 г. на Даунинг-стрит, он спросил
у кого-то из окружения: «Что мне сказать им?» Ему
посоветовали: «Скажите, что вы привезли мир с
честью, и выйдите на балкон, с которого Дизи (Диз-
раэли.— Л. К.) произнес это»28. Чемберлен, как рас-
сказывают, раздраженно ответил: «Я не делаю по-
добных вещей», но это относилось только к выходу
на балкон. Из окна он все-таки произнес: «Во второй
раз в нашей истории привозится из Германии на
Даунинг-стрит мир с честью». Жажда эффекта, попу-
509
лярности, желание произнести «историческую» фразу
лишили его обычной сдержанности, чувства меры;
возможно, он и на самом деле отождествлял себя
с Дизраэли. Но тот в 1878 г. на Берлинском конгрессе
действительно сумел отстоять имперские интересы
Англии, а в 1938 г. в Мюнхене Чемберлен капитули-
ровал перед Гитлером. До фраз ли было?! Но обыва-
тели ликовали, поток благодарственных писем заливал
приемную премьер-министра. Все это как бы компен-
сировало его за пережитые в Германии унижения,
укрепляло его самомнение. Конечно, в душе он прези-
рал толпу, разделяя в то же самое время ее заблуж-
дения, иллюзии, близорукий эгоизм.
Чего стоит его высказывание, относящееся к 10 мар-
та 1939 г., т. е. за пять дней до захвата гитлеровцами
того, что еще оставалось от Чехословакии? «Европа
вступила в период спокойствия» 29,— заявил он с непо-
колебимым апломбом и после встречи с представите-
лями прессы со спокойной душой отправился отдохнуть
на уик-энд. Хотя имелись агентурные сведения о том,
что нацисты готовят захват Чехословакии, британский
премьер-министр проигнорировал неприятную инфор-
мацию, которая расходилась с его видением междуна-
родной ситуации. «Очень бодр. Исключительно опти-
мистичен»,— вспоминал X. Вильсон о настроении
своего шефа в эти дни. Приближалось семидесятилетие,
но Невилл как будто не ощущал груза лет.
Все, однако, изменилось после 15 марта 1939 г.,
когда Гитлер, невзирая на условия Мюнхенского
соглашения, оккупировал остаток Чехословакии. Мно-
гие из тех, кто ликовал после Мюнхена, начали про-
зревать. Даже верный Галифакс был потрясен. Только
Чемберлен сохранял твердость в проведении попусти-
тельского курса. «Теперь не время отказываться от
хорошо проверенных и хорошо продуманных принци-
пов... Мы будем продолжать нашу политику умиротво-
рения»,— заявил он палате общин 30.
Ехму пришлось, конечно, под давлением возмущен-
ной общественности принять кое-какие меры, чтобы
создать впечатление о готовности противодействовать
нацистской агрессии. 31 марта английское прави-
тельство дало «гарантии» Польше. Это был скорее
декларативный шаг, чем реальный, так как между
двумя странами не было договора о взаимопомощи,
не было и военной конвенции. Затем аналогичные
гарантии получили Румыния и Греция. Начались пере-
510
говоры с Советским Союзом. По сути дела подобные
шаги имели для Чемберлена смысл не сами по себе,
а как средство давления на гитлеровцев. Параллельно
с англо-франко-советскими переговорами развивались
интенсивные, преимущественно тайные контакты меж-
ду Англией и Германией. С английской стороны ключе-
вой фигурой был «серый кардинал» Чемберлена
X. Вильсон. Именно этим переговорам британский
премьер придавал решающее значение; в сущности
для него переговоры с СССР во многом были своего
рода прикрытием переговоров англо-германских.
Гитлер слишком хорошо понял Чемберлена, чтобы
относиться серьезно к его предостерегающим жестам.
Тот факт, что именно Чемберлен возглавлял англий-
ский кабинет, вселял в гитлеровцев уверенность, служил
залогом вседозволенности и безнаказанности. Характер-
но, что германский посол в Англии Г. Дирксен предо-
стерегал свое правительство от чрезмерной эксплуата-
ции «фактора Чемберлена». «Личность Чемберлена,—
подчеркивал он,— служит определенной гарантией того,
что политика Англии не будет передана в руки бессо-
вестных авантюристов» 31. Он призывал бережнее отно-
ситься к столь ценному партнеру. «Для Чемберлена,
вследствие демократической конституции Англии, трудно
обратиться к общественности с умиротворяющим заявле-
нием,— писал Дирксен в самый канун войны,— ибо
он, по всей вероятности, был бы вынужден тогда вместе
с кабинетом уйти в отставку. Этот порочный круг мог
бы скорее быть разорван, если бы фюрер, которому
нечего бояться никаких внутриполитических нападок,
взял бы на себя инициативу такого умиротворяющего
заявления» 32.
Но Гитлер уже закусил удила, война против Польши
считалась делом решенным. У него не было ни желания,
ни времени на псевдомиролюбивые жесты. «Фактор
Чемберлена» сыграл важную роль в принятии решения
напасть на Польшу. С учетом этого фактора Гитлер
мог не очень опасаться за свои западные границы, где
оставалось крайне ограниченное количество дивизий,
плохо укомплектованных, не до конца обученных, прак-
тически не имевших танковой и авиационной поддерж-
ки. Конечно, было бы упрощением всю политику «уми-
ротворения» сводить к одному Чемберлену, но, бесспор-
но, он был ее главной пружиной, ее персонифицирован-
ным выражением, он придавал ей самую законченную
форму.
511
Когда нависла непосредственная угроза агрессии
над Польшей, протрезвели многие головы — только не
голова Чемберлена. Британский премьер-министр был
готов к новому Мюнхену, на сей раз за счет Польши,
несмотря на подписанный после долгих проволочек
26 августа 1939 г. договор о взаимопомощи. Этот доку-
мент вызвал у Гитлера некоторое беспокойство. После-
довала серия тайных и явных контактов, зондажей,
в результате чего опасения нацистских главарей быстро
рассеялись. 1 сентября 1939 г. немецкие войска вторглись
в Польшу. Выступая в палате общин, Невилл был
довольно резок, он возлагал на Гитлера ответственность
за надвигающуюся ужасную катастрофу, но вопреки
всеобщим ожиданиям вместо ультиматума или объявле-
ния войны глава британского правительства заявил,
что направит нацистскому фюреру... предупреждение.
По испытанному мюнхенскому сценарию Чемберлен
посылает письмо Гитлеру, пытается воспользоваться
посредничеством Муссолини, оказывает давление на
Польшу. Но теперь негодует не только широкая общест-
венность, возмущены многие парламентарии и даже
члены кабинета. Наконец, в 9 часов утра 3 сентября
британский посол в Берлине Гендерсон, ярый мюнхенец,
скрепя сердце вручил немцам ультиматум. До 11 часов
дня германское правительство должно было заявить
об отводе войск из Польши, в противном случае —
война. Чемберлен ждал ответа в своем кабинете, а в со-
седней комнате находился сотрудник Би-би-си с микро-
фоном. Премьер должен был выступить с обращением
к стране в 11 часов 15 минут. Примерно через 10 минут
после того, как часы пробили одиннадцать, неподвижно
сидевший Чемберлен сказал своему секретарю, что
выступление откладывается, но через минуту изменил
свое решение и совершенно разбитый двинулся к микро-
фону...
Насколько он вошел в роль вершителя судеб Европы,
насколько он был преисполнен сознания собственной
значимости, свидетельствует то обстоятельство, что
трагедия общечеловеческая отступала в его сознании
перед личными переживаниями. О них он позволил
себе говорить и в официальном заявлении в парламенте,
в то время как лилась кровь, горели польские города
и села: «Все, ради чего я работал, все, на что я надеялся,
все, во что верил на протяжении своей политической
деятельности, лежит в руинах». Блэйк, изучив его архив,
писал, что «Невилл казался больше озабочен крахом
512
его личной политики... чем критическим положением
нации, которую он вел» 33. Драматизм ситуации, крах
мюнхенской политики, резкое падение личного прести-
жа — ничто не могло поколебать веры Чемберлена в
собственную правоту. Ни в одной речи, ни в одном
письме, даже сугубо частном, ни в дневнике нет ни
намека на признание ошибочности своего курса. Если
что-то подобное прозвучало однажды, то только в такой
форме: «Я предпочел бы проводить более жесткую
линию по отношению к ним (немцам.— Л. К.), но я
не смог получить поддержку моих коллег». Между тем
он сам изгонял из правительства людей, которые в той
или иной мере склонялись к «жесткой линии».
Свою же собственную линию он продолжал гнуть
и во время войны. На нем лежит значительная доля
ответственности за несостоявшуюся в сентябре 1939 г.
битву, в ходе которой были все шансы в зародыше
задушить нацистскую агрессию — настолько велико
было превосходство в силах западных держав. Но они
предпочли вести «странную войну», представлявшую
собой естественное продолжение мюнхенской политики
в иных условиях и иными средствами.
Военные обстоятельства вынудили Чемберлена пойти
на то, чего он избегал много лет: он пригласил в состав
правительства Черчилля, но, сделав это, старался не
допускать его к решению принципиальных вопросов.
«Уинстон говорил мне,— рассказывал Дафф Купер,—
что Чемберлен не доверяет ему своих тайн» 34. Как
и прежде, Невилл не слушал советов, если они расходи-
лись с его взглядами: «Я поступлю так, как всегда,
буду делать то, что считаю правильной линией, и риско-
вать последствиями».
Вместо того чтобы, признав провал и трагические
последствия своей тактики, уйти в отставку, передав
бразды правления людям, столь же верным интересам
британского империализма, но придерживавшимся иной
тактики и обладавшим большими способностями, Чем-
берлен продолжал упрямо цепляться за власть.
Его стратегия выжидания привела к новым катастро-
фам: вторжению германских войск в Данию и Норвегию,
а затем — наступлению па Бельгию, Голландию, Фран-
цию. Казалось бы, теперь он провалился уже как воен-
ный лидер, надо уходить, а он вместо этого на бурном
заседании палаты общин 7 и 8 мая 1940 г., состоявшемся
по требованию лейбористской оппозиции, поставил
вопрос о доверии, обращался за поддержкой к рядовым
17—1502	cjq
консерваторам и даже к лейбористским лидерам! Здесь
ему пришлось уже не произносить, а выслушать «исто-
рическую» фразу: повторяя слова, сказанные Кромвелем
при разгоне Долгого парламента, Эмери воскликнул:
«Ради бога, уходите!» Это сказал Лео Эмери, старый
друг семьи, ученик Джозефа, соратник по тарифной
кампании... Казалось бы, достаточно! Но когда стали
известны результаты голосования, резко сократившие
правительственное большинство, Чемберлен, формально
не свергнутый, еще раз попытался сохранить власть.
Он заметался в унизительной панике, звонил Эмери,
прося его войти в правительство, предложил коалицию
лейбористам... Однако купить поддержку, предоставляя
министерские посты, на этот раз не удалось. Пришлось
уходить, но в последний момент он еще попытался
не допустить к власти Черчилля, выдвинув кандидатуру
Галифакса. От него уже, однако, ничего не зависело.
Премьером стал Черчилль, сформировалось коалицион-
ное правительство, в котором Чемберлен остался, хотя
уже на вторых ролях.
Черчилль повел себя по отношению к нему тактично
и расчетливо, так как знал, что во фракции и вне ее
осталось немало убежденных чемберленовцев. Невилл
оставался еще до осени лидером партии, он даже в отсут-
ствие премьера вел заседания кабинета, но это уже
была политическая агония.
А вскоре началась и агония физическая. Летом
у него обнаружили рак, он перенес операцию, после
которой еще несколько месяцев, до 9 ноября 1940 г.,
прожил, испытывая физические мучения и подводя
горькие итоги.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
О ЛЬВЕ ЕФИМОВИЧЕ КЕРТМАНЕ —
АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ
Иг сторико-биографическая хроника о Джозе-
фе Чемберлене и его сыновьях выходит в
свет спустя более двух лет после кончины
ее автора и вместе с другой фундаменталь-
ной монографией — «История культуры
l стран Европы и Америки. 1870—1917»
(М., 1987), подписанной Л. Е. Кертманом еще собствен-
норучно в печать, подводит итог его жизненного и твор-
ческого пути.
Для специалистов-историков, для широкого круга
преподавателей высшей и средней школы имя Л. Е. Керт-
мана в рекомендациях не нуждается: будучи на протя-
жении трех десятилетий заведующим кафедрой новой
и новейшей истории Пермского государственного уни-
верситета, он менее всего был «профессором из провин-
ции». Многогранность интересов и богатая эрудиция,
философская широта охвата действительности, ориги-
нальность мышления, талант лектора и педагога, искус-
ство полемиста выдвигали Л. Е. Кертмана в круг наибо-
лее авторитетных и колоритных фигур в советской
историографии современной истории Запада.
И все же посмертное издание последнего труда
Л. Е. Кертмана побуждает, более того, обязывает по-
знакомить широкого читателя с жизнью и творчеством
крупного ученого, подвижника и неутомимого труженика
науки.
Л. Е. Кертман — ровесник Октября (родился 1 сен-
тября 1917 г. в Киеве). Он принадлежал к тому удиви-
тельному, почти полностью полегшему в Великой Оте-
чественной войне предвоенному поколению советской
молодежи, которое отличали чистота и романтизм рево-
люционно-интернационалистских устремлений, антифа-
шистский, и патриотический порыв. Для характери-
стики Л. Е. Кертмана как личности и ученого эта
поколенческая принадлежность — момент весьма суще-
ственный. Не в последнюю очередь и в том смысле, что
формирование этого первого, всецело советского поко-
ления интеллигенции завершалось в специфической
политике-идеологической ситуации культа личности
Сталина. Приобщение студента исторического факульте
17*	г-иг
та Киевского университета (1935—1940 гг.) к марк-
систско-ленинской методологии проходило в обстановке
грубого насаждения «сталинской историографии» в духе
«Краткого курса истории ВКП(б)». В то же время оно
неразрывно связалось с внутренним преодолением
казенно-догматической «партийности», стало школой
выработки суверенной интеллектуальной, профессио-
нальной и этической позиции. Глубокий, целостный,
подлинно диалектико-материалистический и оптимисти-
ческий взгляд на исторический процесс, умение загля-
нуть чуть-чуть за край его повседневно-эмпирических
форм движения станет прочной методологической осно-
вой всего творчества и гражданского мироощущения
Л. Е. Кертмана.
По окончании университета он был призван на
срочную службу в Красную Армию. Там и застала его
Великая Отечественная война. Стрелок-пулеметчик.
Трагические кровавые бои, отступление. Контузия и
тяжелое ранение в августе 1941 г., госпитали, инва-
лидность.
Весной 1942 г. Л. Е. Кертман был принят преподава-
телем новой истории в Казанский университет. Здесь,
в Казани, состоялось его знакомство с находившимся
в эвакуации академиком Е. В. Тарле, который, заинтере-
совавшись взглядами и суждениями молодого историка,
предложил ему поступить в аспирантуру. Ученичество,
а затем и неформальное общение с однИхМ из патриархов
исторической науки оказали значительное влияние на
начинающего ученого, в частности обострив чуткость
к форме, стилю исследования. Дружеские отношения
сохранялись и после войны до конца жизни Е. В. Тарле.
Первое свое значительное исследование «Эволюция
исторических взглядов Т. Н. Грановского» Л. Е. Керт-
ман написал вопреки трудным условиям эвакуацион-
ного быта и перегрузкам учебной работы в необычайно
сжатые сроки — уже в декабре 1943 г. он защищает
его в качестве кандидатской диссертации. Примеча-
тельно, что основные выводы этой ранней работы
Л. Е. Кертмана, всего лишь единожды опубликованные
в малотиражных университетских «Ученых записках»,
не затерялись. Они и сегодня принимаются во внима-
ние специалистами по отечественной историогра-
фии *.
* См., например: Гдтнова Е. В., Асиновския С. А. Грановский как
историк // Грановский Т. И. Лекции по истории средневековья. М.,
1986. С. 336.
516
Учебный 1944/45 год молодой «остепененный»
ученый, исполняющий обязанности доцента, начинал
в тяжело израненных стенах Киевского университета.
Пребывание в альма-матер в родном городе, с которым
привычно связывались жизненные и профессиональные
планы, совершенно неожиданно было драматически
оборвано. В январе 1949 г. в сгущающейся атмосфере
борьбы против «космополитизма», за «улучшение»
национального состава профессорско-преподаватель-
ских кадров Л. Е. Кертман был изгнан из Киевского
университета. После нескольких месяцев мытарств
и отказов, полученных из 60 вузов страны, он был
принят в Пермский университет на кафедру всеобщей
истории. Отныне и практически на 40 лет вперед
жизнь и творчество Л. Е. Кертмана неразрывно связа-
ны с этим университетом (в конце жизненного пути
он выступит и как его вдохновенный историограф) *.
Вклад Л. Е. Кертмана в постановку исторического
образования в Перми, в воспитание нескольких поко-
лений вузовских и школьных преподавателей истории,
в развитие интеллектуального потенциала уральского
города очень весом.
Кафедра всеобщей истории ПГУ состояла в те
годы из 3—4 преподавателей, которым приходилось
являть чудеса универсализма. Так, Л. Е. Кертман
читал не только курс новой и новейшей истории Запа-
да, но и незадолго до этого введенную историю южных
и западных славян, историю международных отноше-
ний и внешней политики СССР, спецкурс по междуна-
родному рабочему движению эпохи империализма
и пр.
И в эти же годы шла кропотливая черновая работа:
в библиотеках и архивах Москвы и Ленинграда, далеко
за полночь, в тесноте единственной на всю семью
комнатки в студенческом общежитии.
В этих научных исканиях реализовывался давно
сложившийся обширный замысел, шло созревание
Л. Е. Кертмана как глубокого специалиста-англоведа.
В 1957 г., преодолев разного рода трудности, ему
удается в Пермском областном издательстве выпустить
монографию «Рабочее движение в Англии и борьба
двух тенденций в лейбористской партии (1900—
1914 гг.)». Она и послужила основой диссертации,
* Первый на Урале (в соавторстве с Н. Е. Васильевой и С. Г. Шус-
товым). Пермь, 1987.
517
в 1961 г. успешно защищенной на соискание ученой
степени доктора исторических наук. Современному
молодому читателю нелегко представить себе и нова-
торство в выборе темы исследования, и необычность
самого факта защиты докторской диссертации препо-
давателем провинциального университета в те годы.
Дело в том, что советская историография между-
народного рабочего движения, взяв успешный старт
после Октябрьской революции, по мере насаждения
догматических стереотипов в общественных науках,
по мере разрастания культа личности Сталина и физи-
ческой ликвидации ряда специалистов уже в 30-е годы
превратилась в пересыхающий ручеек, робко обмывав-
ший лишь вершинные достижения рабочего движения
XIX в. (революции 1848 г., Первый Интернационал,
Парижская коммуна) и совершенно оборвавшийся
в 40-е годы. На проблемы рабочего движения XX в.
вообще практически было наложено табу. Излюблен-
ными направлениями были тогда международные
отношения (преимущественно в увязке с внешней
политикой России), военная история, история славян-
ства, отчасти история общественной мысли. Восста-
новление в своих правах истории пролетарского движе-
ния началось только после XX съезда КПСС, а практи-
чески — с начала 60-х годов. Поэтому появление
фундаментального, основанного на солидной Источнико-
вой базе монографического, во многих отношениях
новаторского исследования истории английского рабо-
чего движения, истории лейбористской партии, имевшей
устойчивую репутацию наиболее «социал-предатель-
ской», стало приметным событием в среде специалис-
тов, изучающих историю капиталистического Запада.
(Что же касается защиты преподавателем из Перми
докторской диссертации, то в те годы это было совер-
шенно необычно: в 1945—1960 гг. в нашей стране были
защищены всего десять докторских диссертаций по
новой и новейшей истории, включая и тематику между-
народного рабочего движения; в большинстве своем
они были отмечены к тому же тяжкой печатью идео-
логической спекулятивности. На протяжении по мень-
шей мере всего последующего десятилетия Л. Е. Керт-
ман вообще, кажется, был единственным профессором
по новейшей истории за пределами обеих столиц.)
В 56—60-е годы им опубликовано около двух десят-
ков статей по различным аспектам рабочего движения
Великобритании на рубеже XIX—XX вв. Общим науч-
518
ным итогом изысканий в этой области стала не только
его более отчетливая, полная в деталях и во многих
отношениях просто новая картина: утверждалась
новая концепция английского социалистического и рабо-
чего движения, ставшая впоследствии общепризнанной.
Преодолены были схематичные представления о без-
раздельном господстве реформизма в британском
рабочем движении, во всей своей напряженности
и противоречивости раскрылись внутренняя борьба
и формирование левого крыла, отражавшего настрое-
ния революционизировавшихся масс, выявилась роль
левого лейборизма в политической истории Велико-
британии. Эти исследования дали импульс, заложили
фундамент для создания советскими англоведами не
одного десятка работ.
Цикл исследований по английскому и международ-
ному рабочему движению приносит заслуженное
признание. Лев Ефимович становится желанным
автором ведущих исторических журналов, столичных
академических изданий, членом Национального коми-
тета историков СССР, членом Научного совета по
истории исторической науки АН СССР, участником
научных конференций, дискуссий, автором разделов
в учебниках для средней и высшей школы, читает
по приглашению спецкурсы во многих университетах
страны. Со второй половины 50-х годов под его руко-
водством постепенно формируется пермская истори-
ческая школа, разрабатывающая прежде всего пробле-
мы пролетарского движения и истории культуры За-
пада XIX—XX вв.
Системный подход и широта охвата действитель-
ности, столь ярко проявившиеся как методологические
принципы в цикле исследований по рабочему движе-
нию, органично выводили Л. Е. Кертмана этап за эта-
пом к новым сферам и уровням научного познания —
к общей истории Великобритании *; к идеолого-куль-
турным аспектам изучения рабочего класса и движе-
ния, общетеоретическим вопросам исторической нау-
ки **, к философскому осмыслению проблем и законо-
мерностей культурного, духовного прогресса стран
Запада в новое и новейшее время.
Упомянутой выше монографии по истории культуры
* Двумя изданиями вышла «География, история и культура Англии»
(М., 1968, 1979), служащая добротным введением в страноведение.
* * Особый интерес из этого ряда работ представляет статья «Законы
исторических ситуаций» //Вопросы истории. 1971. № 1. С. 55—68.
519
стран Европы и Америки, увидевшей свет уже после
кончины ее автора, предшествовали частные разра-
ботки, лекционные курсы, индивидуальные и коллек-
тивные учебно-методические пособия *. Без преуве-
личения можно сказать, что в своей совокупности
культурологические исследования Л. Е. Кертмана
открыли для советской историографии совершенно ею
прежде не тронутый пласт проблем. Опираясь на
ленинскую методологию, Л. Е. Кертман выработал
свой подход к принципам и задачам историко-культур-
ного исследования, свое системно-структурное пони-
мание категории «история культуры». Им раскрыта
роль рабочего класса как творца, носителя элементов
демократической и социалистической культуры. Вообще
же для его теоретико-методологических изысканий
в сфере истории культуры характерен принципиально
широкий подход к последней — не только как к про-
цессу собственно интеллектуального, научного, худо-
жественного творчества, но и как к истории духовной
жизни общества в теснейшей взаимосвязи с произ-
водством, экономикой, политической жизнью. В поле
его зрения — ценностные ориентации, нравственные
нормы, идеолого-теоретические представления различ-
ных классов и социальных групп, а также, разумеется,
профессиональных творцов культуры. В полемике
с традиционным подходом факты историко-культур-
ного характера группировались и анализировались
Л. Е. Кертманом не по их «отраслевой», «ведомствен-
ной» или национальной принадлежности, а по идейно-
ценностной направленности, мировоззренческим, эти-
ческим позициям, воплощенным в них. Отсюда —
масштабность обобщений, четкая выявленность доми-
нирующих тенденций.
Как исследователь-теоретик высокого класса
Л. Е. Кертман был привлечен к концептуальной раз-
работке многотомного издания по истории Европы,
выпускаемого Институтом всеобщей истории АН СССР.
Книге о «трех Чемберленах» автор отдал более
десяти лет жизни. В процессе работы над ней появи-
лась и монография «Буржуазия Западной Европы
и Северной Америки на рубеже XIX—XX вв.» (в со-
авторстве с П. Ю. Рахшмиром. М., 1984). Она позволи-
ла подытожить концептуальные раздумья самого
* См., например: Рабочий класс и элементы социалистической
культуры в странах развитого капитализма/Под ред. Л. Е. Кертмана.
Пермь, 1975.
520
широкого плана над тем историческим периодом,
который его всегда особенно привлекал,— о переломе
эпох, пошатнувшем историческую гегемонию господ-
ствующего класса, о трансформации его тактико-
стратегических установок, о социально-психологиче-
ском тонусе и идейной эволюции. Л. Е. Кертмана
чрезвычайно увлекала задача раскрыть примерно
этот же круг проблем на материале Великобритании,
через призму историко-биографического жанра.
Наконец-то появилась возможность отойти от
поневоле всегда несколько безликих историко-социоло-
гических обобщений «академического» стиля и погру-
зиться с неторопливой обстоятельностью в эпоху, в пси-
хологию действующих лиц и тем самым выйти на
новый уровень понимания того, как объективные зако-
номерности, потребности истории, классовые интересы
преломляются и реализуются на личностно-групповом
уровне в сознании и решениях политических элит
и окрашиваются в «субъективные» тона. Не предваряя
всестороннюю оценку труда Л. Е. Кертмана будущими
рецензентами, уже сейчас можно сказать, что эта
историческая диалектика раскрыта в повествовании
о клане Чемберленов с убедительной полнотой и тон-
костью, рукой опытного мастера. История как бы
сама сфокусировала в масштабе личностей и деятель-
ности Джозефа и его сыновей общую траекторию бри-
танского капитализма — от благопроцветания «мастер-
ской мира» в викторианскую эпоху до явного снижения
удельного веса Великобритании в кругу великих
держав, до национального позора и катастрофы кануна
второй мировой войны, неразрывно связанных с лич-
ностью Невилла.
Через личные судьбы трех Чемберленов Л. Е. Керт-
ман вводит читателя в суть и закулисную механику
стратегических решений британского империализма
в дни мира и в дни войны; на протяжении 60 лет
его герои держали руки на таинственных рычагах
власти; более того, они стояли у истоков некоторых
фундаментальных направлений внутренней, колониаль-
ной и большой международной политики Великобри-
тании.
Л. Е. Кертман первым из историков-марксистов
(если не считать написанного о мюнхенском курсе)
дал систематический очерк жизни Чемберленов, про-
анализировал исторические роли каждого из них и сде-
лал ряд весомых наблюдений. Чрезвычайно интересна,
521
например, трактовка радикального реформизма осно-
вателя династии как раннего варианта социально-
интеграционистского курса британской буржуазии по
отношению к рабочему движению. С большой выпук-
лостью прочерчены истоки, становление и реализация
«семейной» (а в конечном счете, разумеется, вдохнов-
ляемой доминирующими интересами класса) имперской
преференциальной тарифной политики. Или роль
и позиции Остина при заключении Локарнского гаран-
тийного пакта (1925 г.), при закладывании таким
образом общих предпосылок для «свободы рук» Герма-
нии на Востоке, в отношении Советского государства.
Упомянуть, даже просто перечислить достижения
и достоинства столь обширного произведения здесь
нет решительно никакой возможности. Вообще уже
сам скрупулезный рассказ, от десятилетия к десяти-
летию, от главы к главе, о бесчисленных, даже част-
ных, тактических компромиссах, зигзагах, эпизодах,
парламентских и правительственных комбинациях
оборачивается существенным познавательным и по-
учительным обобщением о корневой системе, меха-
низмах, пружинах, этической стороне буржуазной
политики.
Последнему труду Л. Е. Кертмана предстоит,
несомненно, долгая жизнь, и не только в среде специа-
листов -англоведов.
Профессор В. П. Иерусалимский
ПРИМЕЧАНИЯ
ГЛАВА 1
1	McCarthy J. British Political Leaders. L., 1903. P. 79.
2	Petrie Ch. Joseph Chamberlain. L., 1940. P. 20.
3	Garvin J. L. The Life of Joseph Chamberlain. Vol. 1. L., 1932. P. 227.
Поскольку автор не имел возможности работать в английских архи-
вах, часть приводимых данных биографического характера, в том
числе отрывков из переписки, дневниковых записей и т. д.,
а также некоторые материалы из недоступной ему провинци-
альной прессы заимствуются из официальных биографий («лай-
фов»), написанных преимущественно па основе личных архивов
Джозефа, Остина и Невилла Чемберленов. Это трехтомный труд
Д. Гарвина (Garvin J. L. The Life of Joseph Chamberlain. Vols
I—III. L., 1932—1934); его прямое продолжение — Amery J.
Joseph Chamberlain and the Tariff Reform Campaign: The Life
of Joseph Chamberlain. L., 1953; биография Остина Чемберле-
на — Petrie Ch. The Life and Leiters of Right Hon. Sir Austen
Chamberlain. Vols I—II. New Haven, 1939—1940; Невилла Чембер-
лена — Feiling К. The Life of Neville Chamberlain. L., 1947.
В тех случаях, когда в примечаниях не указаны другие источ-
ники, письма и иные материалы цитируются по одной ш ука-
занных монографий.
4	The Letters of Disraeli to Lady Bradford and Lady Chesterfield.
Vol. 1. L., 1929. P. 267.
5	Lowther J. IV. A Speaker’s Commentaries. Vol. I—IL L., 1925—
1926. P. 50, 51.
6	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 496.
7	The Liberal Tradition/Ed. by A. Bullock, M. Shock. L., 1951. P. XXII.
8	Leslie Sh. Lord Goschen and His Victorian Setting // Lord Goschen
and His Friends/Ed. by P. Colson. L., 1967. P. 9.
9	Gooch G. P. Under Six Reigns. L.; N. Y.; Toronto, 1958. P. 1.
10	McCarthy J. Op. cit. P. 20.
11	Petrie Ch. Joseph Chamberlain. P. 9.
12	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. I. L., 1905. P. 160.
13	Morley J. Recollections. Vol. 1. L., 1908. P. 148.
14	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 316.
15	The Liberal Tradition. Р. XXVIII.
16	См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 11. С. 62.
17	Там же. Т. 2. С. 356.
18	Morley J. Life of Cobden. Vol. H. L., 1883. P. 199.
ГЛАВА 2
‘ Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. I. P. 182.
2	Ibid. P. 675.
3	Ibid. P. 683.
4	Ibid. P. 762.
5	Ibid. P. 760.
6	Ibid. P. 764.
7	Ibid. P. 867.
8	Morley J. Recollections. Vol. I. P. 942.
9	Briggs A. Victorian Cities. N. Y . 1563 P. 194.
10	Fraser P. Joseph Chamberlain. Radicalism and Empire, 1868—1914.
L., 1966. P. 21.
11	См.: Ленин В. И. Поля. собр. соч. Т. 24. С. 366.
12	Times. 1871. 4. XII.
13	Manchester Guardian. 1873. 25. VIII.
14	Chamberlain J. The Liberal Party and Its Leaders // Fortnightly
Review. Vol. XIV. 1973. IX. P. 289.
15	Ibid. P. 291.
16	Ibid. P. 298.
17	Ibid. P. 295.
18	Gwynn S., Tuckwell G. M. Life of Right Hon. Sir Charles Dilke.
Vol. I—II. L., 1917; Vol. I. P. 178.
19	Chamberlain J. The Next Page of the Liberal Programme // Fort-
nightly Review. Vol. XVI. 1874. X. P. 422.
20	Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 16. С. 339.
21	Gulley Е. Joseph Chamberlain and English Social Politics. N. Y.,
1926. P. 54.
22	Briggs A. Op. cit. P. 227.
ГЛАВА 3
1	Hamer D. A. Liberal Politics in the Age of Gladstone and Rosebery.
Oxford, 1972. P. 44—45.
2	Mr Chamberlain’s Speeches/Ed. by Ch. W. Boyd. N. Y., 1914. Vol. I.
P. 27.
3	Chamberlain J. The Next Page of the Liberal Programme. P. 419.
4	The Letters of Disraeli... P. 260.
5	Chamberlain J. The Next Page of the Liberal Programme. P. 416.
6	Ibid. P. 415—416.
7	Fraser P. Op. cit. P. 20—21.
8	Chamberlain J. The Next Page of the Liberal Programme. P. 406.
9	Ibid. P. 417.
10	Ibid. P. 429.
11	Times. 1875. 15. I.
12	Morley J, The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. L., 1905. P. 65.
13	Hamer D. A. Liberal Politics in the Age of Gladstone and Rosebery.
P. 75.
14	Chamberlain J. The Next Page of the Liberal Programme. P. 422.
15	Times. 1885. 26. I.
16	The Letters of Disraeli... P. 256.
17	Ibid. P. 72.
18	Read D. The English Provinces. 1760—1960: A Study in Influence.
L., 1964. P. 180.
19	Ibidem.
20	Petrie Ch. Joseph Chamberlain. P. 24.
21	Ellelson D. H. The Chamberlains. L., 1966. P. 39.
22	Hamer D. A. John Morley. Liberal Intellectual in Politics. Oxford,
1968. P. 118.
23	Great Britain Parliament. House of Commons. The Parliamentary
Debates (Hansard). Official Report. Third Series (далее: Pari.
Deb. House of Commons. 3d Ser.). Vol. 231. Col. 538.
24	Ibid. Col. 540.
25	Ibid. Col. 541.
26	Fraser P. Op. cit. P. 24.
27	Hamer D. A. John Morley. The Liberal Intellectual in Politics. P. 100.
28	Ibid. P. 114.
524
29	The Queen and Mr Gladstone. 1845—1879/Ed. by Ph. Gucdella.
L., 1933. P. 394.
30	Ibid. P. 21.
31	Ibid. P. 26.
22	Shannon R. T. Gladstone and the Bulgarian Agitation, 1876. L.,
1965. P. 117.
33	См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 426.
34	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 165.
35	Мортон А. Л., Тэйт Дж. История английского рабочего движения.
М., 1959. С. 218.
36	Shannon R. Т. Op. cit. Р. 120.
37	Pari. Deb. House of Commons. 3d Ser. Vol. 234. Col. 450—454.
38	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 178.
39	Fraser P. Op. cit. P. 29.
40	Watson R. S. The National Liberal Federation from the Commen-
cement to the General Election of 1906. L., 1907. P. 8.
41	Chamberlain J. A New Political Organisation//Fortnightly Review.
Vol. XXII. New Series. 1877.1.VII. P. 134.
42	Ibid. P. 12G.
43	Ibid. P. 134.
44	Elletson D. H. Op. cit. P. 42.
45	Hamer D. A. Liberal Politics in the Age of Gladstone and Rosebery
P. 41.
46	Ibid. P. 81.
47	Ibid. P. 82.
48	Ibid. P. 80.
ГЛАВА 4
1	Reminiscences of Lady Randolph Churchill. L., 1908. P. 94.
2	Pari. Deb. House of Commons. 3d Ser. Vol. 243. Col. 1240.
3	Ibid. Col. 1240—1242.
4	Lloyd T. The General Election of 1880. Oxford, 1968. P. 51.
5	Fraser P. Op. cit. P. 33.
6	Lloyd T. Op. cit. P. 35.
7	Hamer D. A. John Morley. Liberal Intellectual in Politics. P. 1118.
8	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 228—234.
9	Letters of Queen Victoria. Vol. III. Second Series. L., 1928. P. 88.
° Fraser P. Op. cit. P. 124.
11	Ibid. P. 117.
12	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chambcrlain/Ed. by
C. D. H. Howard. L., 1953. P. 7.
13	Maccoby S. English Radicalism. 1853—1886. L., 1938. P. 253.
14	Ibidem.
15	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 11 —12.
16	Fraser P. Op. cit. P. 36—37.
17	Подробности обструкционистской тактики Парнелла см.: Тар-
ле Е. В. Чарльз Парнель. (Страница из истории Англии и Ирлан-
дии) // Тарле Е. В. Соч. Т. I. М., 1957. С. 47—69.
18	McCarthy J. Op. cit. Р. 86.
19	Hammond J. L. Gladstone and the Irish Nation. L.; N. Y.; Toronto,
1939. P. 266.
20	O’Brien С. C. Parnell and His Party. 1880—1890. Oxford, 1957.
P. 60.
21	Ibid. P. 62.
22	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 301.
525
23	Daily News. 1881. 11.X.
24	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 19.
25	Fraser P. Op. cit. P. 39.
26	Maccoby S. Op. cit. P. 253—254.
27	Ibid. P. 268.
28	Ibidem.
29	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 711.
30	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 273.
31	Там же. Т. 21. С. 203.
32	Там же. Т. 19. С. 268.
33	Там же. С. 286.
34	Hyndman Н. М. The Record of Adventurous Life. L., 1911. P 417
*5 Fraser P. Op. cit. P. 39.
36	Hammond J. L Op. cit. P. 267.
37	Ibid. P. 264.
38	Ibid. P. 271.
39	A Political Memoir 1880— 1892 by Joseph Chamberlain. P. 29.
40	Ibid. P. 26.
41	Hammond J. L. Op. cit. P. 272.
42	Gwynn S., Tuckwell G. M. Op. cit. Vol. I. P. 438.
43	См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 35. С. 149.
44	Hammond J. L. Op. cit. Р. 276.
45	Ibidem.
46	Ibid. P. 277.
47	Ibid. P. 279.
48	A Political Memoir 1882—1892 by Joseph Chamberlain. P. 61.
49	Ibid. P. 59.
50	Ibid. P. 71.
51	Pall Mall Gazette. 1882. 27.IX.
ГЛАВА 5
1	Elletson D. H. Op. cit. P. 97—98.
2	Gulley E. Op. cit. P. 210.
3	Nevill D. Under Five Reigns. N. Y1910. P. 207.
4	The Radical Programme. L., 1885.
5	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 86.
6	Ensor R. England 1870—1914. Oxford, 1944. P. 87.
7	Times. 1883. 29.IV.
8	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 87
9	Ibid. P. 88.
10	Ibid. P. 89.
11	Head D. Op. cit. P. 182.
12	Fraser P. Op. cit. P. 48.
13	Ibidem.
14	Pall Mall Gazette. 1883. 29.1.
15	Fraser P. Op. cit. P. 47.
16	Ibid. P. 48.
17	Read D. Op. cit. P. 182.
18	Fraser P. Op. cit. P. 45.
19	Chamberlain A. Down the Years. L., 1935. P. 69.
20	Webb B. My Apprenticeship. L., 1926. P. 107.
21	Fraser P. Op. cit. P. 113.
22	Ibid. P. 113 - 114.
23	Diaries of Beatrice Webb, 1924—1932/Ed. by M. Cole. L., 1952
Appendix P 316.
24	Fraser P «>> cit. P. 120.
526
25	Ibid. P. 122.
26	Краткий очерк его жизни и деятельности см.: Трухаповекий В. Г.
Уинстон Черчилль. М., 1982. С. 11—27.
27	Lynd Н. М. England in the Eighteen Eighties. L.; N. Y.; Toronto,
1945. P. 6—7.
28	Churchill W. Lord Randolf Churchill. L., 1952. P. 540.
29	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 35. С. 148.
30	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 370.
31	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 98.
32	Ibid. P. 99.
33	Ibidem.
34	Letters of Queen Victoria. Vol. IV. Second Series. L., 1927. P. 555.
35	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. И. P. 133.
36	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 101.
ГЛАВА 6
1	Chamberlain J. Speeches of the R. Hon. Joseph Chamberlain, MP.
An Authorized Edition. L., 1885. P. 180—188.
2	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 109.
3	См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 36. С. 249.
4	Gwynn S., Tuckwell G. М. Op. cit. Vol. II. P. 104.
5	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 414.
6	7 A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 115—116.
8	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 425.
9	Gwynn S„ Tuckwell G. M. Op. cit. Vol. II. P. 137.
10	Dugdale В. E. C. Arthur James Balfour. Vol. 1. N. Y., 1937. P. 54.
11	Lowther J. W. Op. cit. P. 71.
12	Hurst M. Joseph Chamberlain and Liberal Reunion. L.; Toronto,
1967. P. 27.
13	Chamberlain A. Down the Years. P. 27.
14	Morley J. The Life of W. E. Gladstone. Vol. II. P. 462.
15	Gwynn S., Tuckwell G. M. Op. eit. Vol. II. P. 184.
16	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 129.
17	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 36. С. 337.
18	O’Brien С. С. Op. cit. Р. 103.
19	Great Britain Parliament. House of Lords. The Parliamentary De-
bates (Hansard}. Official Report. Third Series (далее: Pari. Deb.
House of Lords. 3d Ser.). Vol. 306. Col. 1258.
20	O’Brien С. C. Op. cit. P. 107.
21	Times. 1885. 26.XI.
22	Du-Parcq H. Life of David Lloyd George. Vol. I—Ш. L., 1912—1913;
Vol. I. P. 49.
23	Gwynn S., Tuck well G. M. Op. eri. Vol. II. P. 167.
24	См.: Марке К., Энгельс Ф. Соч. Т. 36. С. 422.
25	Gwynn S., Tuckwell G. М. Op. eit. Vol. II. P. 197.
26	Gladstone W. E. The PM’s Papers. Vol. I. L., 1971. P. 114.
27	Pari. Deb. House of Commons. 3d Ser. Vol. 302. Col. 112.
28	Об этом сообщил Хартингтон, раскрывая партийные секреты
после фактического разрыва е либеральной партией (Pari. Deb.
House of Commons. 3d Ser. Vol. 364. Col. 1246).
29	Gladstone W. E. Op. eit. P. 110.
30	Pari. Deb. House of Commons. 3d Ser. Vol. 302. Col. 87.
31	Gwynn S', Tuck well G. M. Op. eit. Vol. II. P. 205.
32	Petrie Ch. The Powers behind the PM-ers. L., 1958. P. 42.
33	См.: M apron А. Л., Тэйт Дж. Указ. ©оч. С. 238.
34	Pari. Deh. House of Commons. 3d Ser. Vol. 302. Col. 603.
527
35	Fraser P. Op. cit. P. 123, 125.
36	Gulley E. Op. cit. P. 290.
37	Dugdale В. E. C. Op. cit. P. 64. 65.
38	A Political Memoir 1880—1892 by Joseph Chamberlain. P. 208.
39	Dugdale В. E. C. Op. cit. P. 66.
40	Pari. Deb. House of Commons. 3d Ser. Vol. 304. Col. 1183.
41	Ibid. Vol. 305. Col. 672.
42	Elletson D. H. Op. cit. P. 60.
43	Ibid. P. 64.
44	Watson R. S. Op. cit. P. 57.
45	Gwynn S., Tuckwell G. M. Op. cit. Vol. II. P. 221.
46	Elletson D. H. Op. cit. P. 60.
47	Gwynn S., Tuckwell G. M. Op. cit. Vol. II. P. 274.
48	См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 27. С. 419.
49	Chamberlain Л. Down the Years. Р. 35.
50	Elletson D. H. Op. cit. P. 88.
51	Chamberlain J. The Labour Question // Nineteenth Centurv. 1892.
XI. Vol. 32. P. 707.
52	Gladstone W. E. Op. cit. P. 116.
53	Howard С. H. Introduction//A Political Memoir 1880 1892 by
Joseph Chamberlain. P. XV.
54	Dugdale В. E. C. Op. cit. P. 153.
55	Gulley E. Op. cit. P. 283.
ГЛАВА 7
1	Chamberlain J. A. Bill for the Weakening of Great Britain // Nine-
teenth Century. 1893. IV. Vol. XXXIII. P. 546.
2	McCarthy J. Op. cit. P. 5.
3	Lucy M. Peers in Parliament. L., 1903. P. 104.
4	Chamberlain A. Down the Years. P. 81.
5	Morgh К. O. The Age of Lloyd George. L., 1971. P. 24.
6	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 187.
7	Там же. С. 181.
8	Maccoby S. Op. cit. Р. 174.
9	Pari. Deb. House of Commons. 4th Ser. Vol. 30. Col. 847, 853, 855.
10	Herbert A. A Cabinet Ministers Vade-Mecum // Nineteenth Century.
1893. X. Vol. 34. P. 510.
1	Amery L. S. Mv Political Life. Vol. I — HI. L., 1953—1955; Vol. I.
P. 60.
2	Gwynn S., Tuckwell G. M. Op. cit. Vol. IL P. 287.
3	Elletson D. H. Op. cit. P. 103.
14	Ibid. P. 100—101.
15	Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. L., 1970.
P. 117.
16	Chamberlain A. Down the Years. P. 89.
7	Центральный государственный исторический архив СССР (да-
лее: ЦГИЛ), ф. 560. он. 22, д. 251, л. 121. С. С. Татищев -
С. Ю. Витте 30 июня — 2 июля 1902 г.
18	Courtney VV. L., Courtney J. Е. Pillars of Empire: Studies and Im-
pressions. L., 1918. P. 149.
19	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 179—180.
20	Denison G. T. The Struggle for Imperial Unity. L.; Toronto; N. Y.,
1909. P. 85.
21	Ibid. P. 147.
22	Rempel R. A. Unionists Divided. Arthur Balfour, Joseph Chamberlain
and the Unionists Free-Traders. L., 1972. P. 17.
528
"M Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 61.
24	Dugdale В. E. C. Op. cit. P. 163.
25	Watson P. C. Op. cit. P. 222.
Gooch G. P. Op. cit. P. 74.
21	Watson P. S. Op. cit. P. 266—267.
28	Judd D. Balfour and the British Empire. N. ¥., 1968. P. 179.
29	Gooch G. P. Op. cit. P. 180.
30	Elletson D. H. Op. cit. P. 126—133.
31	См.: Виноградов К, Б. Дэвид Ллойд Джордж. М., 1970.
32	Pari. Deb. House of Commons. 4th Ser. Vol. 88. Col. 375
u Elletson D. H. Op. cit. P. 124.
34	См.: История дипломатии. T. II. M.. 1963. С. 470.
35	Gulley Е. Op. cit. Р. 254.
36	Times. 1900. l.X.
37	Gulley E. Op. cit. P. 266.
38	Elletson D. H. Op. cit. P. 141.
39	Rempel R. A. Op. cit. P. 19.
40	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 233.
41	Rempel R. A. Op. cit. P. 31.
42	Denison G. Op. cit. P. 346.
43	Rempel R. A. Op. cit. P. 36.
44	Ibid. P. 45 49.
45	Swinton, Philip Cunliff Lifter. 1st Earl. Sixl\ Years of Power. L.
1966. P. 25.
ГЛАВА 8
1	Chamberlain A. Politics from Inside: An Epistolary Chronicle
1906—1914. New Haven, 1937. P. 12.
2	Ibid. P. 13.
1 Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 386.
4	Ibidem.
5	Winterton, Edward Tumour, 6lh Earl. Fifty Tumultuos Years. L.,
1955. P. 107.
6	Whyte A. G. Staunly Baldwin: A Biographical Character Study. L.,
1926. P. 49.
7	Elletson D. H. Op. cit. P. 241.
8	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 260.
9	Ibid. P. 273.
Chamberlain A. Politics from Inside. P. 59.
11 Semmel B. Imperialism and Social Reform. English Social Impe
rial Thought. 1895 1914. L., 1960. P. 93.
12 Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 264.
I{ Gollin A. M. The Observer and J. L. Garvin. 1908 1914 L..
1960. P. 17.
14	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 367
15	Elletson D. H. Op. cit. P. 156
lb	Gollin A. M. Op. cit. P. 6 7.
17	Semmel B. Op. cit. P. 101 103.
18	Elletson D. H. Op. cit. P. 162.
Board of Trade (Labour Department). Sixteenth Abstract of Labour
Statistics of the United Kingdom. L.. 1912. P. 2.
20	Ibid. P. 82.
21	Times. 1905. 11.IV.
22	Ibid. 15.11.
23	Ibidem.
24	Semmel B. Op. cit. P. 112.
529
25	Chamberlain J. Imperial Union and Tariff Reform: Speeches
Delivered from May 15 to Nov. 4 1903. L., 1903. P. 129.
26	Ibid. P. 130.
27	Ibid. P. 131.
28	Ibid. P. 132.
29	Ibidem.
30	Ibid. P. 135.
31	Du-Parcq H. Op. cit. Vol. I. P. 423.
32	Elletson D. H. Op. cit. P. 149.
33	См.: Трухановский В. Г. Указ. соч. С. 72—78.
34	Архив внешней политики России (далее: АВПР), ф. Канцелярия,
1904, д. 85, т. I, л. 155—156.
35	Times. 1905. 3.IX.
36	Elletson D. Н. Op. cit. P. 153.
37	Times. 1904. 19. V.
38	АВПР, ф. Канцелярия, 1904, д. 85, т. I, л. 154.
39	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 23.
40	Chamberlain A. Down the Years. P. 213.
41	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 26.
42	Ibid. P. 31.
43	Ibid. P. 32.
44	Times. 1904. 6. X.
45	Ibid. 4. X.
46	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 292.
47	АВПР, ф. Канцелярия, 1905, д. 73, л. 13.
48	Elletson D. Н. Op. cit. P. 155.
49	Цит. во: Виноградов К. Б. Указ. соч. С. 70.
50	См.: Кертман Л. Е. О политических разногласиях в Англии по
вопросу сближения с царской Россией в период и после рево-
люции 1905—1907 годов // Научные доклады высшей школы.
Исторические науки, 1961. № 1. С. 115—131.
51	АВПР, ф. Канцелярия, 1900, д. 64, т. 1, л. 65.
52	Центральный государственный военно-исторический архив СССР
(далее: ЦГВИА), ф. 400, д. 176—791, 1904, л. 10.
53	Report of the Royal Commission on the Militia and Volunteers. L.,
1904. P. 16.
54	Churchill W. S. Great Contemporaries. I,., 1937. P. 242.
55	АВПР, ф. Канцелярия, 1905 г., д. 73, л. 230.
56	Gooch G. Р. Op. cit. Р. 101—102.
57	Ibid. Р. 105.
58	Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. P. 181.
59	Gooch G. P. Op. eit. P. 106.
60	Elletson D. H. Op. cit. P. 158.
61	Ibidem.
62	Chamberlain A. Polities from Inside. P. 42.
63	Elletson D. H. Op. cit. P. 162.
64	Gollin A. M. Op. cit. P. 100.
65	Elletson D. II. Op. eit. P. 182.
66	Ibid. P. 190.
67	Amery L. S. Op. eit. Vol. I. P. 378.
ГЛАВА 9
1	Chamberlain A. Polities from Inside. P. 50.
2	Courtney W. L., Courtney J. E. Op. eit. P. 18, 20.
3	Chamberlain A. Polities from Inside. P. 139.
530
4	АВПР, ф. Канцелярия, 1910, д. 89, л. 255. Н. Эттер — С. Д. Сазонову
1/14 сент. 1910 г.
5	Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 35. Col. 1766.
6	Times. 1912. 19. II.
7	Ridell, George Allardice, Baron. More Pages from My Diary (1908—
1914). L., 1934. P. 213.
8	Ленин В. И. Поля. собр. соч. Т. 30. С. 176.
9	Du-Parcq Н. Op. cit. Vol. III. Р. 652, 759.
10	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 391.
11	Buchan J. Memory Held-the-Door: The Autobiography. L., 1944.
P. 153.
12	ЦГИА, ф. 560, on. 26, д. 956, л. 220. Г. А. Виленкин В H. Коков
цеву 18/31 авг. 1912 г.
13	Chamberlain A. Politics from Inside
14	Ibid. P. 49.
15	Ibid. P. 50—53.
16	Ibid. P. 78—79
17	Ibid. P. 141.
18	Ibid. P. 144.
19	Ibid. P. 87.
20	Ibid. P. 77.
21	Ibid. P. 135.
22	Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. P 208.
23	Semmel B. Op. cit. P. 99.
24	Williams F. Fifty Years March. The Rise of the Labour Party. L.,
1950. P. 149.
25	The Case against Socialism: Handbook for Speakers and Candidates.
L., 1908. P. 33.
26	Du-Parcq H. Op. cit. Vol. II. P. 629, 630.
27	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 89.
28	Board of Trade (Labour Department). Nineteenth Abstract of Labour
Statistics of the United Kingdom. L., 1928. P. 203.
29	The Daily News Year Book, 1910. Manchester, 1910. P. 17.
30	См.: Трухановский В. Г. Указ. соч. С. 106—107.
31	Elletson D. Н. Op. cit. Р. 146.
32	Chamberlain A. Down the Years. Р. 43, 44.
33	Ibid. Р. 56.
34	Ibid. Р. 53.
35	Macleod J. Neville Chamberlain. L., 1961. P. 50.
36	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 86.
37	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 342.
38	Times. 1909. 11. IX.
39	Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 22. P. 458.
40	АВПР, Канцелярия, 1909, д. 73, л. 57. А. К. Бенкендорф —
Н. В. Чарыкову 9/22 мая 1909 г.
41	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 343.
42	Du-Parcq H. Op. cit. Vol. 11. P. 685.
43	The Daily News Year Book, 1910. P. 8.
44	Gollin A. M. Op. cit. P. 100.
45	Ibid. P. 120.
46	Ibid. P. 112.
47	Du Parcq H. Op. cit. Vol. III. P. 696.
48	Gollin A. M. Op. cit. P. 111.
49	Elletson D. H. Op. cit. P. 175.
50	Jenkins R. Mr Balfour’s Poodle. L„ 1954. P. 27.
51	Gollin A. M. Op. cit. P. 124, 123.
52	The Daily News Year Book, 1910. P. 10.
531
53	Ibidem.
54	Маспатага T. J. The Political Situation. L., 1909. P. 9.
55	The Daily News Year Book, 1910. P. 29.
66	Du-Parcq H. Op. cit. Vol. 11. P. 699.
ГЛАВА 10
1	Jenkins R. Op. cit. P. 169.
2	Ibid. P. 168.
3	Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 21. Col. 1750.
4	Amerg L. S. Op. cit. Vol. I. P. 362.
5	Jenkins R. Op. cit. P. 158.
6	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 357.
7	Gollin A. M. Op. cit. P. 240.
8	Ibidem.
9	Ibid. P. 248.
10	Ibid. P. 246.
“	Ibid. P. 256.
12	Ibid. P. 238.
13	Ibid. P. 262.
14	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 304.
15	Gollin A. M. Op. cit. P. 272, 273.
16	Ibid.	P.	274,	275.
17	Ibid.	P.	274,	277.
18	Ibid.	P.	274.
19	Pari.	Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 21. Col. 68.
20	Ibid.	Col.	1764.
21	Ibid.	Vol.	22. Col.	45.
22	Ibid.	Col.	56, 57.
23	Fox	R. The Class	Struggle in Britain in the Epoch of Imperialism.
Pt 1. L., 1933. P. 52—53.
24	Gollin A. M. Op. cit. P. 315, 316.
25	Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 21. Col. 89.
26	Ibid. Vol. 22. Col. 596.
27	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 370.
28	Gollin A. M. Op. cit. P. 322—323.
29	Daily Mail. 1911. 1. II.
30	Gollin A. M. Op. cit. P. 296.
31	Lowther J. VV. Op. cit. Vol. II. P. 110.
32	Jenkins R. Op. cit. P. 232.
33	Blunt W. S. My Diaries. 1888—1914. L., 1922. P. 771.
34	Jenkins R. Op. cit. P. 220.
35	Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 378.
36	Blunt W. S. Op. cit. P. 770.
37	Amerg L. S. Op. cit. Vol. I. P. 380.
38	Jenkins R. Op. cit. P. 228.
39	Центральный государственный архив Военно-Морского Флота
СССР, ф. 418, on. 1, д. 9762, л. 31—32. Капитан I ранга Рейн —
морскому генеральному штабу 6/19 августа 1911 г.
40	Daily News. 1911. 14. VIII.
41	Elletson D. H. Op. cit. P. 184.
42	Gollin A. M. Op. cit. P. 348.
43	Blake R. Unrepentant Tory. The Life and Times of Andrew Bonar
Low. 1858—1923. N. Y., 1956. P. 74.
44	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 375.
45	Gollin A. M. Op. cit. P. 357.
46	Chamberlain A. Politics from Inside. P. 384.
532
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
Ibid. P. 391.
Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 385.
Gollin A. M. Op. cit. P. 358.
Chamberlain A. Politic^ from Inside. P. 387.
Elletson D. H. Op. cit. P. 184.
Long Walter, 1st Viscount Long of Wraxall. Memories. L., 1923. P. 59.
Ibid. P. 190—191.
Gollin A. M. Op. cit. P. 357.
Chamberlain A. Down the Years. P. 108.
Elletson D. H. Op. cit. P. 184.
Gollin A. M. Op. cit. P. 359.
Birkenhead, F. E. Smith, 1st Earl. Contemporary Personalities. L.,
1924. P. 69.
Chamberlain A. Down the Years. P. 109.
Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 35. Col. 1741.
Dangerfield G. The Strange Death of Liberal England. L., 1936. P. 91.
Daily News. 1912. 23. I.
Dangerfield G. Op. cit P. 98.
Daily News. 1912. 23. I.
См.: Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. I—II. М., 1934. С. 666.
Daily News. 1912. 27. L,
Du-Parcq H. Op. cit. Vol. II. P. 803.
Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. I—II. С. 668—669.
Gollin А. М. Op. cit. Р. 361.
Chamberlain A. Down the Years. Р. 109.
Amery L. S. Op. cit. Vol. I. P. 437.
Ibid. P. 414, 415.
Ibid. P. 416.
Chamberlain A. Politics from Inside. P. 508.
Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. P. 204.
Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. I—II. С. 171.
Colvin I. The Life of Lord Carson. Vol. II. L., 1934. P. 232.
Ibidem.
Chamberlain A. Down the Years. P. 45—48.
См.: История дипломатии. T. II. С. 801—802.
См.: Трухановский В. Г. Указ соч. С. 141.
Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 22.
Шоу Б. Избранник судьбы // Шоу Б. Избранные произведения:
В 2 т. М., 1956. Т. I. С. 225.
Beaverbrook, W. М. Eitken, Baron. Politicians and the War, 1914—
1916. L., 1928. P. 42.
Ibid. P. 57.
Ibid. P. 73.
Ibid. P. 75.
Ibid. P. 69.
Times. 1915. 14. V.
Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. I—II. С. 177.
Beaverbrook, W. М. Eitken, Baron. Politicians and the War, 1914—
1916. P. 134.
Petrie Ch. The Powers behind the PM-ers. P. 81.
Beaverbrook, VV. M. Eitken, Baron. Politicians and the War, 1914—
1916. P. 125.
Ibid. P. 129.
Chamberlain A. Down the Years. P. 193.
533
ГЛАВА 11
1	Macleod J. Op. cit. P. 47.
2	Hodgson S. The Man Who Made the Peace: Neville Chamberlain.
L., 1938. P. 27.
3	Elletson D. H. Op. cit. P. 212: Macleod J. Op. cit. P. 53.
4	Courtney W. L., Courtney J. E. p. cit. P. 10.
5	Chamberlain A. Down the Years. P. 111.
6	Ibid. P. 116.
7	Beaverbrook, W. M. Eitken, Baron. Politicians and the War, 1914—
1916. P. 175.
8	Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. I—II. С. 537.
9	Asquith, Lady Synthia. Diaries. 1915—1918. L., 1968. P. 234—235.
10	См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 24. С. 367.
11	Asquith, Lady Synthia. Op. cit. P. 235.
12	Chamberlain A. Down the Years. P. 113—115.
13	Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. III. М., 1935. С. 18.
14	Chamberlain A. Down the Years. Р. 119.
15	Asquith, Lady Synthia. Op. cit. P. 242.
16	Chamberlain A. Down the Years. P. 116.
17	Ibid. P. 121.
18	Macleod J. Op. cit. P. 55.
19	Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. III. С. 24.
20	Macleod J. Op. cit. Р. 55.
21	Chamberlain A. Down the Years. P. 129.
22	См.: Карлинеp M. M. Рабочее движение в Англии в годы первой
мировой войны (1914—1918). М., 1961. С. 245—248.
23	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 100.
24	Elletson D. H. Op. cit. P. 213.
25	Ibid. P. 214.
26	Hodgson S. Op. cit. P. 35.
27	Macleod J. Op. cit. P. 57.
28	Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 88. Col. 1345.
29	К&рлинер M. M. Указ. соч. С. 282.
30	Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. III. С. 215.
31	См. там же. С. 221. По другим данным, записалось 272 тыс.
человек.
32	См. там же. С. 217—218.
33	Macleod J. Op. cit. Р. 68.
34	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 101.
35	Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. III. С. 222.
36	Там же. С. 223.
37	Macleod J. Op. cit. Р. 66.
38	Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. III. С. 223.
39	См. там же. С. 222.
40	Macleod J. Op. cit. Р. 67.
41	Ibid. Р. 73.
ГЛАВА 12
1	Beaverbrook, W. М. Ettken, Baron. Men and Power. 1917—1918.
L., 1956. P. 285.
2	Macleod J. Op. cit. P. 71—72.
3	Ibid. P. 75.
4	Chamberlain A. Down the Years. P. 134.
5	См.: Лавров С. В. Борьба в политических кругах Великобритании
вокруг англо-советских переговоров 1920—1921 голой // Вопро-
сы истории. 1977. № 6. С. 73.
534
6	Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Т. I. М., 1957
С. 350, 351.
7	Там же. С. 409.
8	Silverlight J. S. The Victor’s Dilemma. Allied Intervention in the
Russian Civil War 1917—1920. N. Y., 1970. P. 266.
9	См.: История дипломатии. T. III. M., 1965. С. 230—231; Май-
ский И. М. Англ о-советское торговое соглашение 1921 года //
Вопросы истории. 1957. № 5. С. 60—77.
10	Лавров С. В. Указ. соч. С. 76.
11	Chamberlain A. Down the Years. Р. 138.
12	Macleod J. Op. cit. P. 79.
13	Ibid. P. 79—80.
14	Chamberlain A. Down the Years. P. 138.
15	Милибенд P. Парламентский социализм. M., 1964. С. 90.
16	Macleod J. Op. cit. P. 67.
17	Amery L. S. Op. cU. Vol. II. P. 174.
18	Somervell D. C. British Politics since 1900. L., 1953. P. 123.
19	Birkenhead, Frederick W. F. Smith, 2d Earl. Halifax. The Life of
Lord Halifax. L., 1965. P. 104.
20	Macleod J. Op. cit. P. 81.
21	Benn W. The Coalition and Free Trade Issue // Contemporary
Review. 1922. IX. P. 289.
22	Ibid. P. 290.
23	Elletson D. H. Op. cit. P. 226.
24	Pari. Deb. House of Lords. 5th Ser. Vol. 47. Col. 156—157.
25	Л History of the Conservative Associations from Their Origin to
1965/Ed. by Lord Buticr. L., 1977. P. 252.
26	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 231.
27	Birkenhead, F. E. Smith, 1st Earl. Law, Life and Letters. Vol. II.
L., 1927. P. 219.
28	Beaverbrook, W. M. Eitken. Politicians and the War, 1914—1916.
P. 189.
29	Petrie Ch. The Powers behind the PM-ers. P. 121.
30	Ibid. P. 106.
31	Elletson D. H. Op. cit. P. 229.
32	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 226.
33	Observer. 1922. 22. I. P. 11.
34	Ibid. 22. II. P. 12.
35	Ibid. 5. III. P. 12.
36	Ibidem.
37	Ibid. 26. II. P. 12.
38	Ibid. 5. III. P. 13.
39	New Statesman. 1922. 8. IV. P. 4.
40	Observer. 1922. 19. II. P. 13.
41	New Statesman. 1922. 8. IV. P. 1.
42	Birkenhead, Frederick VV. F. Smith, 2d Earl. Halifax. P. 144.
43	Nineteenth Century and after. 1922. IX. P. 363.
44	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 233.
45	Ibidem.
46	Beaverbrook, W. M. Eitken, Baron. The Decline and Fall of Lloyd
George. L., 1963. P. 180.
47	Elletson D. H. Op. cit. P. 236.
48	Contemporary Review. 1922. XII. P. 683.
49	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 239.
50	Ibid. P. 242.
51	Macleod J. Op. cit. P. 87.
535
ГЛАВА 13
1	McKenzie R. T. British Political Parties. L., 1963. P. 36.
2	Economist. 1922. 18. XI. P. 923.
3	Nineteenth Century and after. 1922. XII. Vol. XCII. P. 879.
4	Economist. 1922. 25. XI. P. 968.
5	Times. 1922. 7. XI.
6	Economist. 1922. 25. XI. P. 967.
7	Ibid. 23. XII. P. 1166.
8	Taylor A. J. P. English History. 1914—1945. Oxford, 1965. P. 196.
9	Hodgson S. Op. cit. P. 38.
‘° Bently B. G. British Social Policy. 1914—1939. L., 1970. P. 196.
11	Милибенд P. Указ. соч. С. 145.
12	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit. P. 110.
13	Elletson D. H. Op. cit. P. 221.
14	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 206.
15	Ibidem.
16	Elletson D. H. Op. cit. P. 249.
17	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 206.
18	Whyte A. C. Op. cit. P. 25.
19	Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. P.- 222.
20	Whyte A. C. Op. cit. P. 86.
21	Churchill R. The Rise and Fall of Sir Anthony Eden. L., 1954. P. 35.
22	Birkenhead, F. E. Smith, 1st Earl. Law, Life and Letters. Vol. II.
P. 155.
23	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit P. 78.
24	Middlemas K., Barnes G. Baldwin: A Biography. L., 1969. P. 163.
25	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit. P. 76.
26	Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. P. 221.
27	Macleod J. Op. cit. P. 95.
28	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 207.
29	Macleod J. Op. cit. P. 97—98.
30	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 280; Petrie Ch. The Powers
behind the PM-ers. P. 107.
31	Ibidem.
32	Macleod J. Op. cit. P. 96.
33	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 283.
34	Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 244.
35	Elletson D. H. Op. cit. P. 242.
36	Macleod J. Op. cit. P. 100.
37	Ibid. P. 101—102.
38	Чичерин Г. В. Статьи и речи. М., 1961. С. 273—274.
39	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 289.
40	Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 264—267.
41	Macleod J. Op. cit. P. 109.
42	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 297.
43	Macleod J. Op. cit. P. 109.
44	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 299.
ГЛАВА 14
1	Somervell D. C. Op. cit. P. 170.
2	Ibid. P. 180.
3	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 255.
4	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit. P. 110.
5	Macleod J. Op. cit. P. 114.
6	Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 476.
536
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
Thompson D. England in the Twentieth Century. L., 1981. P. X.
Ibid. P. 100.
Berkley H. The Myth that will not Die. The Foundation of the
National Government 1931. L., 1978. P. 8.
Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 99.
Ibid. P. 343.
Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 505.
Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 208.
Ibid. P. 314.
A Gentleman with a Daster (Harold Begbie). The State of England.
Conditions Political, Financial, Industrial and Social, 1925. N. Y.;
L, 1925. P. 58, 71—72.
Chamberlain A. Peace in Our Time: Addresses on Europe and
Empire. L., 1928. P. 27.
Ibid. P. 76.
См.: Волков Ф. Д. Тайны Уайтхолла и Даунинг-стрит. М., 1980.
С. 270—271.
Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 176. Col. 109.
Elletson D. H. Op. cit. P. 245.
Chamberlain A. Down the Years. P. 166.
Ibid. P. 171.
Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 302.
Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 335.
Wheeler-Bennet G. W. Knaves, Fools and Heroes. Europe between
the Wars. L., 1974. P. 21—22.
Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 352.
Ibid. P. 355.
Ibid. P. 356.
Chamberlain A. Peace in Our Time. P. 36—37.
Ibid. P. 34.
Ibid. P. 106.
Amery L. S. Op. cit. Vol. II. P. 303.
Chamberlain A. Peace in Our Time. P. 135—136.
Ibid. P. 150.
Ibid. P. 41.
Thompson D‘. Op. cit. P. 100.
Bently B. G. Op. cit. P. 196.
Macleod J. Op. cit. P. 113.
Thompson D. Op. cit. P. 111.
Webb S., Webb B. English Local Government. English Poor Law
History. Vol. 2. L., 1929. P. 987.
Coates W. P., Coates L. K. A History of Anglo-Soviet Relations.
L., 1944. P. 219, 220.
Pari. Deb. House of Commons. 5th Ser. Vol. 197. Col. 771,
772.
Документы внешней политики СССР. Т. IX. М., 1964. С. 503,
504.
Там же. С. 576.
Там же. С. 504.
Birkenhead, Frederick W. F. Smith, 2d Earl. Frederick Edwin,
Earl of Birkenhead. The Last Phase. L., 1935. P. 290.
См.: Волков Ф. Д. Указ. соч. С. 286.
Coates W. P., Coates L. K. Op. cit. P. 263.
Ibid. P. 274.
Taylor A. J. P. Op. cit. P. 255.
Coates W. P., Coates L. K. Op. cit. P. 284.
Petrie Ch. Diplomatic History. 1713—1933. L., 1946. P. 351.
537
53	Encyclopedia Britannica. Vol. V. Copyright. 1958. P. 261.
54	Bently B. G. Op. cit. P. 195.
55	Middlemas K., Barnes G. Op. cit. P. 269.
56	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 226.
57	Somervell D. C. Op. cit. P. 140.
58	Amery L. S. My Political Life. Vol. III. P. 37.
59	Birkenhead, Frederick \V. F. Smith. Halifax. P. 288.
60	Amery L. S. Op. cit. Vol. III. P. 38.
61	Jones R. R. J. С. C. Davidson’s Memoirs and Papers. 1910—1937
L„ 1969.
62	Amery L. S. Op. cit. Vol. III. P. 38.
63	Petrie Ch. The Powers behind the PM-ers. P. 134—135.
64	См.: Мочульский H. Ф. Кризис лейбористской партии в 1931 году
М., 1956. С. 157.
65	Taylor A. J. Р. Op. cit. Р. 293.
ГЛАВА 15
1	Cooper D. Old Men Forget. L., 1954. P. 188.
2	Rock IV. R. Neville Chamberlain. N. ¥., 1969. P. 112
3	Birkenhead, Frederick IV. F. Smith. Halifax. P. 363.
4	Elletson D. H. Op. cit. P. 276.
5	Hodgson S. Op. cit. P. 44.
6	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit. P. 18.
7	Amery L. S. Op. cit. Vol. III. P. 74.
8	Ibid. P. 79.
9	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 299.
10	Davies E. “National” capitalism. The Government’s Record as Pro-
tector of Private Monopoly. L., 1939. P. 14.
11	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit. P. 176.
12	Greaves H. R. Reactionary England and Other Essays. L., 1936. P. 71.
13	Taylor A. J. P. Op. cit. P. 333.
14	Swinton, Philip Cunliff-Lifter, 1st Earl. Op. cit. P. 113.
15	The Conservatives: A History from Their Origins to 1965. L., 1977.
P. 388.
16	The Origins of the Second World War Reconsidered. Boston, 1986.
P. 155.
17	The Conservatives: A History from Their Origins to 1965. P. 388.
18	Цит. по: Майский, И. М. Воспоминания советского посла.
Кн. II. М., 1964. С. 431
19	Somervell D. С. Op. cit. Р. 211.
20	Rowse A. L. All Souls and Appeasement. L., 1961. P. 45.
21	Chamberlain N. In Search of Peace: Speeches (1937 —1938). L.,
1938. P. 9, 22.
22	Rowse A. L. Op. cit. P. 63.
23	Документы и материалы кануна второй мировой войны. 1937 —
1939. Т. I. М., 1981. С. 41—42.
24	Reynolds D. The Creation of the Anglo-American Alliance. 1937 —
1941. L., 1981. P. 19.
25	Мосли Л. Утраченное время: Как начиналась вторая мировая
война. М., 1972. С. 61.
26	Цит. по: Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фа-
шизма: Исторические очерки. Документы и материалы. Т. 1. М.,
1973. С. 346.
27	См.: Документы и материалы кануна второй мировой войны.
1937 —1939. Т. I. С. 236.
538
28	Rock W. R. Op. cit. P. 157.
29	Thompson D. Op. cit. P. 178.
30	Цит. по: Мосли Л. Указ. соч. С. 186.
31	Документы и материалы кануна второй мировой войны. Т. II.
М., 1982. С. 135.
32	Там же. С. 195—196.
33	Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. P. 243.
34	Cooper D. Op. cit. P. 263.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ .................................. 3
ГЛАВА I
ОСНОВАТЕЛЬ ДИНАСТИИ: ФОРМИРОВАНИЕ ХАРАКТЕРА 8
«Парень из омнибуса» или «дамский
доктор?» ..................................... —
Детство и отрочество «героя и лидера» 14
Молодой бизнесмен .................   17
Джозеф Чемберлен и «его» рабочие ....	23
ГЛАВА 2
«ЛИДЕР АНГЛИЙСКОЙ ПРОГРЕССИВНОЙ ПАРТИИ» ..... 29
Первые шаги .........................  —
Политическое ученичество ............ 34
«Новый радикализм»................... 41
Мы — бирмингемцы .................... 50
ГЛАВА 3
НА ПУТИ К ВЛАСТИ ............................ 56
Поиски новой тактики ................. —
С красным колпаком в кармане ........ 65
Подготовка к штурму ................. 71
ГЛАВА 4
«САМЫЙ СПОСОБНЫЙ МИНИСТР ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ...... 87
Прыжок через две ступеньки .......... —•
«Порядок должен быть восстановлен» ...	97
Несостоявшийся триумф ............   118
ГЛАВА 5
В НАДЕЖДЕ НА ЛИДЕРСТВО ....................  130
Программа <<конструктивного радика-
лизма» ............................
Эпизод без последствий ............. 141
Последний взрыв плебейской агрессив-
ности .............................. 147
ГЛАВА 6
РАДИКАЛЬНЫЙ РАЗРЫВ... С РАДИКАЛИЗМОМ ....... 157
Недолгое пребывание на радикальном
Олимпе ............................... —
540
«Человек, похоронивший	гомруль» ... 170
В стан охранителей ................. 181
ГЛАВА 7
СТРОИТЕЛЬ ИМПЕРИИ .......................... 193
Под флагом консервативного рефор-
мизма ................................ —
Его война .......................... 203
ГЛАВА 8
«ВЕЛИКИН ДЖЕНТЛЬМЕН» ВЫХОДИТ НА АВАНСЦЕНУ .. 220
В тени отца, в фарватере премьера..	—
Закат основателя династии .......... 237
ГЛАВА 9
В ТЕНЕВОМ КАБИНЕТЕ ......................... 249
Со старым багажом .................... —
С лозунгом тарифной реформы — про-
тив «социалистического	бюджета» .... 261
ГЛАВА 10
НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ВОСХОЖДЕНИЕ ................  277
В позиции экстремиста ................ —
Капитуляция «по-джентльменски» ..... 296
На пути к коалиции .................. 307
ГЛАВА 11
«МОЙ ПРОКЛЯТЫЙ БРАТ С ДОБРЫМИ НАМЕРЕНИЯМИ» . 324
В Бирмингеме и в Лондоне ............. —
Провал дебютанта .................... 339
ГЛАВА 12
БРАТ МОЙ— ВРАГ МОЙ .......................   352
Рядовой и маршал ..................... —
Час решения ........................ 375
ГЛАВА 13
БРАТЬЯ МЕНЯЮТСЯ РОЛЯМИ ..................... 396
«Судьба разделила...» ............... —-
Желанное воссоединение ............. 416
ГЛАВА 14
В ОДНОМ КАБИНЕТЕ ........................... 430
На ключевых позициях ................. —
«Творец Локарио» ................... 441
«Мир в наше время» ................. 456
В борьбе за «престолонаследие» ..... 467
541
ГЛАВА 15
ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ДЖЕНТЛЬМЕНА С ЗОНТИКОМ ...... 484
С Даунинг-стрит, 10, на Даунинг-
стрит, 11 ............................. —
Ради бога, уходите! ................. 498
ПОСЛЕСЛОВИЕ
О ЛЬВЕ ЕФИМОВИЧЕ КЕРТМ АНЕ — АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ 515
ПРИМЕЧАНИЯ .................................. 523
Кертман Л. Е.
К36 Джозеф Чемберлен и сыновья.— М.: Мысль,
1990.—541, [1] с.
ISBN 5-244-00417-4
Монография доктора исторических наук Л. Е. Кертмана посвящена
трем предетавителям династии Чемберленов: Джозефу, Остину и Невиллу,
каждый из которых более или менее длительный срок находился на аван-
сцене британской, а частично и мировой политики.
В живой, увлекательной форме книга знакомит читателей с особен-
ностями британского империализма, эволюции политических партий и
системы парламентаризма, основными проблемами внутренней и внешней по-
литики Англии с 80-х годов XIX в. до второй мировой войны.
0503010000-008
004(01 >-90
17-90
ББК 63.3(4Вл>
Монография
Лев Ефимович Кертман
ДЖОЗЕФ ЧЕМБЕРЛЕН И СЫНОВЬЯ
Редактор Н И. Калашникова
Младший редактор Т. М. Найденова
Оформление художника Е. Л. Гольдина
Художественный редактор Н. В. Илларионова
Технический редактор О. А. Барабанова
Корректор 3. II. Смирнова
ЦБ .V- 3958
Сдано в набор 11.05.89. Подписано в печать 18.12.89. А 10258. Формат
84Х108’/з2. Бумага/ типографская № 2. Печать высокая. Гарнитура «Бодо-
ни». Усл. печатных листов 28,56. Усл. кр.-отт. 28,56. Учетно-издательских
листов 31д74. Тираж 100 000 экз. Заказ № 1502. Цена 2 р 20 к.
Издательство «Мысль» 117071, Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Набрано в ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного
Знамени МПО «Первая Образцовая типография» Государственного коми-
тета СССР по печати. 113054, Москва, Валовая, 28.
Отпечатано с готовых диапозитивов в московской типографии № 11 Госу-
дарственного комитета СССР по печати. 113105, Москва. Нагатинская, 1.