mm
А' г

■то

&

»i

3M

І..і­Л№>

ь A, •

3$

. TJ ■

'^^

P

­Проверено 195©

4

I

/

3%. се. ). Чу£

Л

КОдфР­

QKC&C&

Гр. Ал. Н. Толстой. Двѣ жизни. Романъ. Часть вторая.— <>%}#■/,<£/,
М. Пришвин*. Крутоярскійзвѣрь —А. Чапыгинъ. Лѣсной пѣстунъ. U4H*uf*u
— Ѳ. Сологубъ. Стихи. — Бор. Зайцевъ. Усадьба Ланиныхъ.
XV.

ЛИТЕРАТУРНО.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

„ШНПОВНИКЪ".

Книга 15»
С.­ПЕТЕРБУРГЪ

С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Т­ва В. Андерсона и Г. Лойцянскаго, Вознесѳнск., 53.

КНИГА

ПЯТНАДЦАТАЯ
содержаніе:

Гр. АЛ. Н. ТОЛСТОЙ. Двѣ жизни. Ромакъ. Часть
вторая.
М. ПРИШВИНЪ. Крутоярскій звѣрь.
ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. Стихи.
А. ЧАПЫГИНЪ. Лѣсной пѣстунъ.
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. Усадьба Ланиныхъ.

Гр. Алексий Н. Толстой.

ДВѢ ЖИЗНИ.
Романъ въ двухть частяхъ.

Часть II.

Толпѣ тревожный день привѣтенъ, но страшна
Ей ночь безмолвная. Боится въ ней она
Раскованной мечты видѣній своевольныхъ.
Не легкокрылыхъ грезъ, дѣтей волшебной тьмьь
Видѣній дня боимся мы,
Людскихъ суетъ, заботъ юдольныхъ...

(Баратынскій.)

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Легко налегая ногой на желѣзную лопатку, ока­
пывалъ Илья Леонтьевичъ розовый кустъ, боясь по­
вредить главные корни; вчера ночью было очень хо­
лодно и яѣжную китайскую розу понадобилось,
завернувъ въ рогожу и войлокъ, отнести въ подвалъ
до весны.
На черную безрукавку Ильи Леонтьевича, на сѣ­
дую его, вьющуюся бороду и на склоненную голову,
покрытую скуфейкой, моросипъ мелкій дождь, путая
сизую траву на полянѣ, отяжеляя желтые листья 6е­
резъ и липъ.
Пахнущіе прѣлью кусты, разрытыя клумбы и де­
ревья, на вѣтви которыхъ лилась и лилась дождевая
вода, казались заглохшими, и одинъ только Илья
Леонтьевичъ двигался неспѣшно среди этого умиранія,
но и ему было тошно и сумрачно на душѣ.
Покряхтывая, чтобы не натрудиться, опускался онъ
на колѣни и пальцемъ отковыривалъ главный корень,
бормоча, по давнишней привычкѣ, вслухъ:
— Терпѣніе можно испытывать лишь до извѣстной
границы. Если я христіанинъ и долженъ прощать,
то это не значитъ, что можно садиться мнѣ на
шею, Я чеповѣкъ и слабъ духомъ, и мое раздраженіе
есть слабость, и это, конечно, нехорошо; но разъ
это нехорошо—не значитъ, что я не могу быть раздра­
женъ...
Илья Леонтьевичъ верхней, незапачканной сто­
роной ладони поправилъ усы, которые, намокнувъ,
лѣзли въ ротъ, и продолжалъ:
11

— Всегда, если начнутся непріятности —доведутъ
человѣка до изстушіенія: всѣ, напримѣръ, давно свезли
хлѣбъ и смолотили, а у меня онъ гніетъ на полѣ...
Вотъ и корень сейчасъ оборвался, а я его старался
отдѣлить аккуратно.
Илья Леонтьевичъ всталъ, и голосъ его задрожалъ
обидой; онъ замахнулся даже лопаткой, чтобы уда­
рить кустъ, но сдержался и снова присѣлъ, обиженно
моргая.
Много было причинъ такому раздраженію Ильи
Леонтьевича: недѣлю тому назадъ, напримѣръ, отпра­
вляясь на молебствіе къ уѣздному предводителю, замѣ­
тилъ Илья Леонтьевичъ, что мундиръ на немъ старый,
не сходится на груди, а новый, онъ вспомнилъ, отданъ
племяннику Михайлѣ поносить.
Стоя на молебствіи въ разстегнутомъ мундирѣ,
очень гнѣвался Илья Леонтьевичъ и сказалъ Михайлѣ:
— Прошу тебя вернуть мой новый мундиръ, —и
тутъ же добавилъ, —хотя носи, пришли только двадцать
пять рублей, мундиръ мнѣ былъ несчастливъ.
Михайло прислапъ мундиръ съ нарочнымъ; развер­
нувъ, увидѣлъ Илья Леонтьевичъ не новый свой мун­
диръ, а какой­то обшарканный, съ помятымъ воротни­
комъ и порваннымъ шитьемъ дворянскимъ.
Съ этимъ же нарочнымъ отправилъ Илья Леонтье­
вичъ Михайлѣ письмо:
«Я оставилъ тебѣ мундиръ поносить, и мнѣ обидно
не то, что ты взялъ мой мундиръ, приславъ негодный,
а обидна эта манера, взглядъ на вещи. Горько видѣть,
что у послѣдняго представителя Рѣпьевыхъ такія лег­
кія воззрѣнія на чужую собственность; прошу поэтому
болѣе меня не видать».
Спохватился Илья Леонтьевичъ, пославъ такое
письмо, горько упрекнулъ себя въ мелочности и, упре­
кая, еще болѣе раздражился.
Подобнымъ образомъ поссорился онъ не только со
всѣми родными, но, кромѣ Сонечки, и съ двумя своими
дочерьми: потому что суровъ былъ Илья Леонтьевичъ
къ людямъ и еще болѣе къ самому себѣ.
12

Но съ Сонечкой и мужемъ ея, пріѣхавшими третьяго
дня, вышла тоже большая непріятность.
Не извѣстивъ заранѣе, подкатили они къ Рѣпьев­
скому дому на почтовыхъ лошадяхъ, и, только услы­
хавъ голоса у крыльца, выглянулъ въ окно Илья
Леонтьевичъ, сразу сдвинувъ сѣдыя брови: уви­
дѣлъ онъ большой безпорядокъ и разгильдяйство: на
дочери и зятѣ надѣты были не чапаны, какъ пола­
гается въ распутьи, а столичныя какія­то подергайки;
ямщикъ, содравъ съ молодыхъ, должно быть, втридо­
рога, не позаботился даже прикрыть брезентомъ по­
зади плетушки желтые чемоданы, которые промокли и
облѣпились грязью; экипажъ къ тому же въѣхалъ коле­
сомъ на клумбу, и пристяжная жевала вѣтку тополя, по­
саженнаго хозяйской рукой.
Увидѣвъ все это, не пошелъ Илья Леонтьевичъ
встрѣчать гостей и, когда въ прихожей заговорили:
дома? дома! здравствуйте, барышня! — часто дышалъ,
топая ногой.
Сонечка очень огорчилась холодной встрѣчей и сразу
пришиблась, не смѣя присѣсть, а Николай Николаевичъ,
осовѣлый отъ дальней дороги, наслѣдилъ по полу и
ткнулъ въ чернильницу окурокъ...
«Ну, съ пріѣздомъ, поздравляю», сказалъ Илья
Леонтьевичъ, пересиливая себя и криво улыбаясь;
«экій немощный», подумалъ онъ тотчасъ же, глядя на
Николая Николаевича, «неряха, разгильдяй», и не
могъ—присѣлъ, въ горстку собралъ натоптанную землю
и бросилъ въ цвѣтной горшокъ.
А поспѣ изъ упрямства не приглашалъ молодыхъ
сѣсть и самъ стоялъ на ногахъ, вплоть до чая, за ко­
торымъ случилось наиболѣе непріятное.
Николай Николаевичъ, не понимая, что съ ведра
молока собрать можно лишь стаканъ сливокъ, вылилъ '
себѣ въ чай почти весь молочникъ; Илья же Леонтье­
вичъ, глядя на поднятую съ молочникомъ руку Смоль­
кова, морщился, сдерживаясь, даже крякнулъ, пока Со­
нечка, понявъ отца, не сказала поспѣшно:
«Не лей столько сливокъ, Николай, тебѣ будетъ
13

невкусно», и опустила глаза, медленно и густо кра­
снѣя, за отца, конечно.
А Николай Николаевичъ съ недоумѣніемъ поглядѣлъ
на Сонечку, потомъ на Илью Леонтьевича, и въ свѣт­
лыхъ его глазахъ дрогнулъ испугъ, потомъ они сузи­
лись усмѣшкой, и онъ тоже покраснѣпъ...
— Ахъ, какъ это гадко было, — сказапъ Илья
Леонтьевичъ, бросая лопатку на траву, и почувствовалъ
неловкость, словно рѣпей залѣзъ ему подъ рубашку и
колетъ.
— Фу ты,—проворчалъ онъ,—я весь промокъ, да
когда же это кончится, зудъ какой­то. Нѣтъ, шабашъ:—
и, закрывъ глаза, Илья Леонтьевичъ сталъ наизусть
повторять первую главу отъ Матвея, что действовало
на него всегда успокоительно.
И правда—послѣ такого созерцанія древнихъ лю­
дей, которые рожали другъ друга, поднялъ Илья
Леонтьевичъ лопатку, вырылъ кустъ, завернулъ его въ
рогожу, отнесъ на ветхій балконъ, почистилъ ноги о
скобку сначала, потомъ о коврикъ и, помывъ руки,
вошелъ въ столовую, гдѣ за чаемъ сидѣли Николай
Николаевичъ и Сергунька Образцовъ.
— Не сѣтуйте на меня, я не въ духахъ, — сказапъ
Илья Леонтьевичъ, подставляя щеку Смолькову, —ну, а
ты Сергунъ, что скажешь хорошаго, я и не примѣтилъ,
какъ ты подъѣхалъ...
— Пріѣхалъ васъ поздравить, дядя, —отвѣтилъ Сер­
гунька баскомъ, выкативъ при этомъ красивые, подер­
нутые влагой глаза...
Илья Леонтьевичъ подсѣлъ къ самовару и, зная,
что нужно сказать душевное, продолжалъ, не отры­
ваясь, глядѣть на Смолькова, который разсматривалъ
ногти, игриво улыбался, не придумавъ еще, съ какой
ноги танцовать въ дому этого сердитаго старика.
А Сергунька, пощипывая усики, пялилъ выпуклые
глаза, ни о чемъ значительномъ не думая.
— Зима скоро, я розовые кусты выкапываю, иначе
погибнутъ,—молвилъ наконецъ Илья Леонтьевичъ и
14

крякнупъ, потому что не такъ надо было начать ду­
шевный разговоръ.
Въ это время изъ спальней вышла Сонечка, блѣдная
и похудѣвшая; стыдясь моднаго своего платья, быстро
подбѣжала она къ отцу и приникла, цѣлуя руку, а Илья
Леонтьевичъ, погладивъ дрожащими пальцами дочерніе
волосы, толквулъ Сонечку къ мужу, сказавъ:
— Иди къ нему, теперь вотъ кого должна слу­
шаться.
Смольковъ, добродушно улыбаясь, поднялся, играя
таліей; Сонечка подставила мужу губы и воскликнула,
всплеснувъ руками:
— Батюшки, да вѣдь это Сергунька...
— Я,—отвѣтилъ Сергунька, быстро кланяясь,—прі­
ѣхалъ поздравить законнымъ бракомъ.
— Сергунька,
Сергунька,— сказала Сонечка, немного смутясь,—
вотъ мой мужъ; а съ тобой мы не будемъ драться
больше, помнишь, бывало,—и Сонечка засмѣялась груд­
нымъ и таинственнымъ смѣхомъ, въ которомъ много
значеній и чувствъ, полныхъ, какъ чаша до края, не то
что въ легкомъ хохотѣ дѣвушки.
Отъ смѣха этого, давно не звучавшаго въ холод­
ныхъ и оголенныхъ стѣнахъ Рѣпьевскаго дома, поблѣд­
нѣлъ Сергунька, быстро оглянувъ нѣжный Сонечкинъ
станъ. А Илья Леонтьевичъ нахмурился, сказавъ:
— Подожди смѣяться, мнѣ надобно серьезно съ то­
бой и твоимъ мужемъ поговорить:
Сонечка сразу притихла, Николай Николаевичъ сдѣ­
лалъ собачьи­внимательные и слегка испуганные глаза,
Сергунька же отошелъ къ окну, одергивая синюю свою
на красномъ шелку поддевку.
Коснувшись пальцами пальцевъ и наморща лобъ,
подъискивалъ Илья Леонтьевичъ умѣстныя выраженія
для возвышенной рѣчи, потому что любилъ погово­
рить о вещахъ, угнетавшихъ его дзгхъ всегда. Всю
жизнь былъ недоволенъ Илья Леонтьевичъ суетнымъ
и слшшсомъ барскимъ укладомъ своей семьи и, только
потерявъ нѣжно любимую жену и раздавъ дочерей, рѣ­
15

шился упростить домъ до монастырской суровости,
чтобы этимъ возвысить духъ.
Но это очень трудно было сдѣлать, потому что отъ
Рѣпьева помѣщики, попы и крестьяне требовали обя­
зательно • стариннаго радушія и презрѣнія къ деньгамъ,
и потому что самъ Илья Леонтьевичъ чувствовалъ въ
себѣ раздоръ и раздвоеніе, подхандривая отъ этого и
всегда сердясь.
Такъ поссорился онъ съ родными, требуя отъ нихъ
слишкомъ многаго, и теперь рѣшилъ указать Сонечкѣ
и Смолькову истинный путь.
— Я не хандрунъ,—сказалъ, наконецъ, Илья Леон­
тьевичъ, поднявъ сѣрые и нахмуренные глаза, — у
хандруна всегда въ глазахъ потемки, я же вижу ясно,
и вы должны повѣрить моей опытности и не считать
меня за ворчуна. Всѣ мы подвержены паденію, потому
что не страшимся неумѣстной гордости, которая погу­
била Перваго Ангела и которая въ насъ извращаетъ
понятія. Мы считаемъ высокимъ и славнымъ то, что
насъ окружаетъ, тогда какъ все это—Божье. Наобо­
ротъ —наше внутреннее, истекающее изъ свободной воли,
будто бы подлежитъ какому­то слѣпому закону фата­
лизма. Что за грустный выводъ. Какое извращеніе по­
нятій. А почему? Потому что мы забываемъ: все во­
кругъ дано не намъ однимъ, но нашимъ предшествен­
никамъ и будушимъ поколѣніямъ; мы только отвѣтчики
за большее или меньшее радѣніе о нашемъ имуществѣ.
Отъ непониманія этой простой истины всѣ наши
пламенныя желанія наслажденій, для которыхъ нужно
богатство; оттого душевныя бури, пОмраченіе разсудка
и слѣпота передъ Милосердіемъ...
Илья Леонтьевичъ вдругъ осѣкся, и лиловыя губы
его дрогнули:
— Подобное,—сказалъ онъ,—слово въ слово я^ пи­
салъ твоей матери, Соня, когда ѣздила она въ Жадив­
скую пустынь отдохнуть отъ чувственныхъ ласкъ и
суетности, которыми я ее окружалъ. А съ тѣхъ поръ
развѣ поступилъ я такъ, какъ нужно, развѣ уступилъ я
свое Богу...
16

Илья Леонтьевичъ посмотрѣпъ на дочь, опустилъ
глаза и по стариковски, не сдержавшись, затрясъ го­
ловой.
— Да, да, это очень высоко, ваши слова, —прогово­
рилъ Смольковъ, тяжело вздыхая, и откинулся на спинку
кресла, пустивъ колечкомъ дымъ, а Сергунька внезапно
воскликнулъ, ударивъ себя въ грз'дь:
— А я вотъ и мой папаша—собаки.
На этомъ разговоръ и покончился; скотница потре­
бовала Илью Леонтьевича, й онъ ушелъ, вмѣстѣ съ
Сергунькой, а Николай Николаевичъ сталъ глядѣть въ
окно, за которымъ осенній дождикъ лп.:ъ на траву, на
листы и на рыхлую землю, не перестава::
И сырость эта словно проникла во зсѣ запустѣлыя
комнаты Рѣпьевскаго дома, гдѣ по штукатуреннымъ
стѣнамъ торчали гвозди отъ висѣвшихъ когда­то, вы­
несенныхъ теперь на чердаки, картинъ; на обитыхъ тем­
нымъ диванахъ лежали связки книгъ и пыльныя вещи,
а полукруглыя окна вверху были засижены голубями и
затканы паутиной; казалось—хозяинъ собирался куда­то
уѣзжать, все перебуторилъ, сложилъ и упаковалъ, да
такъ и не уѣхалъ и живетъ до сихъ поръ.
— Странный какой твой отецъ, — вымолвилъ Ни­
колай Николаевичъ,—ни съ того, ни съ сего принялся
проповѣдывать, сердится онъ на насъ, что ли.
Сонечка подняла было руку, чтобы отвѣтить, но
промолчала, а Николай Николаевичъ зѣвнупъ:
— Знаешь, вашъ дождикъ тоску на меня нагналъ;
надо ѣхать въ городъ...
Смольковъ потянулся и, подойдя къ Сонечкѣ, про­
должалъ негромко:
— Послушай, Соня, до моего назначенія въ Па­
рижъ надо бы у отца перехватить нѣсколько тысячъ;
ты понимаешь — не буду же я здѣсь доить коровъ, до­
жидаясь, пока пришлютъ подъемныя. Къ тому же ты
имѣешь право на эти деньги...
— Хорошо, — отвѣтила Сонечка, — ты правъ. По­
слушай, Николай, — она сдвинула тонкія брови, ища
точныя слова, и ножомъ стала соскребать крошки на
17

скатерти въ кучку, — съ того вечера, когда мы повѣн­
чались, —­Сонечка запнулась и низко склонила голову,
тяжелую отъ волосъ, — мы не сказали другъ другу
почти ни слова... Не перебивай... я все объясню... мы
говорили, но только нѣжныя слова, дурачились... Ты
разсказывалъ о своихъ приключеніяхъ, но того, что
нужно намъ обоимъ, мы не сказали... Вотъ.
Во время ея словъ Николай Николаевичъ опять ото­
шелъ къ окну и рѣзко перебилъ:
— Прости, отъ разговоровъ о душѣ и о всемірной
любви меня тошнитъ.
— Милый,—сказала Сонечка, испуганно положивъ
руку на грудь,—если ты раздраженъ, мы потомъ пого­
воримъ, но не выражайся такъ.
— Раздраженъ — да и «потомъ» говорить не хочу;
эта твоя Рѣпьевская закваска никуда не годится. Здѣсь
ты мо*жешь разглагольствовать о любви въ шапаніѣ и
тому подобное, но помни, что теперь ты—Смолькова,
и не будь, пожалуйста, провинциальна. Ахъ, у меня
голова болитъ. Къ чему всѣ эти пошлости. Оставьте,
оставьте меня...
Николай Николаевичъ истерически даже взвизгнулъ,
замотавъ руками и пошелъ въ библіотеку, по пути взгля­
нувъ въ зеркало на замшевый свой жилетъ и ловкій ко­
стюмчикъ.
А Сонечка, сдерживаясь, чтобы не вздохнуть, под­
няла ножомъ кучку крошекъ и высыпала въ чашку.
Въ тотъ вечеръ у бабушки, послѣ вѣнчанія, войдя
съ мужемъ въ спальню, Сонечка такъ растерялась, что
сѣла на постель, говоря глухимъ голосомъ:
«Это ужасъ, что мы должны сдѣлать».
Николай Николаевичъ, весь бѣлый, съ отвислымъ
ртомъ, быстро смахнулъ фракъ и на цыпочкахъ сталъ
подходить, глядя, какъ обезумѣвшій... Сонечка молча
повернулась ницъ, поджала колѣни и стала бороться, а
сердце ея все падало въ темноту, и въ послѣдній разъ,
теряя сознаніе, увидѣла она опять на мигъ мужа —
огромное его, заслонившее всю комнату, лошадиное лицо
и лишилась чувствъ.
18

і

Первые дни послѣ свадьбы Сонечка думала, что
•соёдетъ съ ума отъ страха и отвращенія, но, ставъ
женщиной, невольно погрубѣла, з'дивляясь этому и рѣ­
шила даже оправдать свое паденіе рожденіемъ ребенка
Для этого она поѣхала одна въ монастырь, выслу­
шала обѣдню, стоя на колѣняхъ и вслухъ молясь, по­
томъ вмѣстѣ съ матерью Голендухой гуляла по вишен­
нику, сознаваясь въ нечистомъ влеченіи къ мужу, на
что Голендуха отвѣтила: «вамъ, милая, еще хорошо съ
мушиной то, а намъ ужъ очень круто», пила чай, слу­
шая монашеское пѣніе и, словно вымытая, вернулась
домой, прямо въ спальню, кликнувъ мужа изъ сада.
Не глядя, взяла Сонечка Николая Николаевича за
руки, опустилась передъ иконой, поблѣднѣла и сказала
твердо:
«Вотъ мой мужъ и я, искупи нашъ грѣхъ, дай
мнѣ понести плодъ отъ мужа».
И, въ безмѣрномъ волненіи, полузакрывъ глаза,
раздѣлась, обрывая тесемки; но Николай Николаевичъ,
устрашенный, для чего­то надѣлъ пальто и шапку и
наотрѣзъ отказался имѣть дитё.
«Зачѣмъ ты позоришь меня», закричала Сонечка,
«уйди, совсѣмъ уйди».
Николай Николаевичъ ушелъ конечно, а она про­
сидѣла всю ночь на диванѣ, закутанная въ черный
платокъ.
Такъ началась вторая ея борьба, въ которой тѣло
вновь побѣдило, и Сонечка рѣшила, что жизнь удиви­
тельно прекрасна и черезчуръ коротка. Но пріѣздъ
въ Рѣпьевку смутилъ опять безпечныя ея мысли, и
Сонечка рѣшила понести крестъ, еще не зная какой.
Потому она здѣсь и начала разговоръ и, послѣ от­
вѣта мужа, глубоко задумалась, а Николай Николаевичъ,
расхаживая въ библіотекѣ, скрипѣлъ шкафами и ронялъ
какія­то книжки.
— Николай шутитъ, конечно,—подумала Сонечка,—
онъ считаетъ меня глупой и слишкомъ юной, чтобы
понять его душу и стремленія. Въ сущности, конечно,
19

онъ правъ, я все хочу важныхъ разговоровъ и серьез­
наго, а всѣ дѣти требуютъ только серьезнаго...
Сонечка еще разъ вздохнула и, увидѣвъ мужа, при­
слонившагося съ книжкой въ рукахъ къ рѣзному ко­
сяку дубовой двери, умилилась теплотѣ любви и ска­
зала негромко:
— Коля, я люблю тебя...
— Ага, да, да. Знаешь, здѣсь тысячъ пять томовъ­
и всѣ духовные, какая­то сѵяодальная лавка... И, швыр­
нувъ книгу на столь, Николай Николаевичъ вытянулъ­
руки, зѣвнулъ, даже завывъ при этомъ и сказалъ: —я,
кажется, въ свои козыри начну играть.
Тѣмъ временемъ Илья Леонтьевичъ и Сергунька
послѣшно шли на скотный дворъ въ сопровождения
скотницы, босой и румяной бабы, подоткнутой со­
всѣхъ сторонъ, одѣтой въ теплую коцавейку­треххво­
стку, отъ которой пріятно пахло навозомъ и парнымъ
молокомъ.
— Бодаются, Илья Леонтьевичъ, такъ бодаются,—
жаловалась скотница, нашмыгивая слезы, —я за Микит­
кой бѣгала, а онъ говорить—къ барину кинься.
— Предубѣждалъ я тебя, дура баба, — на ходу,
грозя бранился Илья Леонтьевичъ, — я вотъ тебя въ
амбаръ запру.
На скотномъ дворѣ, широкомъ и топкомъ отъ раз­
моченнаго навоза, действительно, сопя и глухо поре­
вывая, пихали другъ друга рогами двѣ чистопородный
коровы —Пава и Красавица. Глаза ихъ налились кровью,
соски мотались, а изъ низко опущенныхъ мордъ текла
пѣна на взрытый навозъ.
Илья Леонтьевичъ, крича: —ца, ца проклятыя, —по­
бѣжалъ къ Павѣ и схватилъ ее за хвостъ... Скотница
же начала голосить, махая лопаткой.
— Микиту зови, — кричалъ Илья Леонтьевичъ,
оттягивая засилявшую Паву.
Прибѣжалъ пастухъ Микитка, котораго особенно не
любили дѣвки, потому что отъ тощаго его тѣла дурно
пахло; схватилъ за хвостъ Красавицу, а скотница при­
нялась колотить лопатой по коровьимъ головамъ. Ко­
20

ровы кружились, а Илья Леонтьевичъ и Микитка летали
вокругъ, держась за хвосты, пока не растянули. У Кра­
савицы изъ морды пошла кровь.
— Эхъ,— сказалъ Илья Леонтьевичъ и сталъ кру­
тить Микиткино ухо, приговаривая:
— Будешь Паву запирать въ теплушку, будешь,
неслухъ.
Микитка виновато молчалъ. Отпустивъ его ухо,
прислонился Илья Леонтьевичъ къ столбу, поддержива­
ющему поветь, поблѣднѣлъ и молвилъ:
— Сердце слабо. Сергунька отведи меня...
Сергунька появился изъ­за воротъ, подхватилъ дя­
дюшку подъ локоть и повелъ домой; по пути, немного
оправясь, сказалъ Илья Леонтьевичъ:
— Эхъ ты, Аника Воинъ, коровъ испугался.
— Я, дядюшка, не коровъ, а грязнаго вида испу­
гался, нельзя передъ Софьей Ильинишной показаться.
— А что, братъ, заглядывался ты на нее, краса­
вица у меня дочка.
— Помилуйте, дядюшка, куда намъ, — пробормоталъ
Сергунька и подумалъ:
«Шалишь, я свое возьму, не на такого напали».
ГЛАВА ВТОРАЯ.

в

Сергунька Образцовъ не даромъ сказалъ, что не
на такого напали: во всей округѣ деревень—Вязоваго
Гая, Колчино. Чермашни и Образцовки, гдѣ на четы­
рехъ тысячахъ десятинъ сидѣлъ Андрюшка Образцовъ,
отецъ Сергуньки, не оставалось дѣвки, которая бы хоть
разъ не бѣгала осеннею ночью на барское гумно за
краснымъ платочкомъ.
Дѣвка, извѣстно—дура: въ первый же воскресный
день надѣнетъ, глядясь въ осколочекъ зеркала, Сер­
гунькинъ алый платокъ съ зелеными цвѣточками, возь­
мет ъ горсть сѣменовъ, выйдетъ на улицу, перехваченная
синимъ запономъ подъ самыя ядреныя груди, и захо­
хочетъ надъ ней, улюлюкая, все село.
2!

Какой­нибудь парень, позубастѣе, вывернется, при­
топнувъ сапожищемъ, ущипнетъ дѣвку и скажетъ:
— Что, мопъ, Авдотья, или вчера ночью на бар­
скомъ гумнѣ горохъ молотила, два яблока съ огурцомъ
заслужила, полушалку въ придачу...
Дернетъ за платочекъ и оголитъ дѣвичью косу, а
стыда потомъ и не оберешься.
Сергунькѣ же это, конечно, было все равно, боялся
онъ одного —побоевъ и не напрасно, потому что би­
вали его деревенскіе парни неразъ и просто кулаками
по чемъ попало, и веревочными путами, а однажды
по зимѣ —:спустили подъ ледъ въ Образцовскій широкій
прудъ...
Но Сергунька, необычайно долго пробывъ подъ
водой, вынырнулъ въ сосѣднюю прорубь и ревомъ
ревѣлъ, выплевывая зеленую воду, что при лунѣ, вы­
катившей въ ту морозную ночь на темное небо, было
очень жутко, и парни всѣ разбѣжались, пустивъ слухъ
по селу: у молодого Образцовскаго барина внутри,
молъ, есть легкое, которымъ онъ дышетъ сколько
угодно, какъ налимъ.
Послѣ такихъ приключеній уѣзжалъ Сергунька
въ Симбирскъ, гдѣ ежедневно по вечерамъ игралъ въ
гостиницѣ Краснова на билліардѣ, достигнувъ такого
совершенства, что получилъ даже званіе— „жучка"...
Отогнувъ слегка полу голубого своего пиджачка,
въ обтянутыхъ брюкахъ, въ жилетѣ со стеклян­
ными пуговицами, которымъ втайнѣ завидовали мѣст­
ные франты, леталъ Сергунька у билліарда, какъ „духъ",
по выраженію маркера, и „подкалывалъ" новопріѣзжихъ,
заманивая сначала дурной игрой...
Выигравъ у новопріѣзжаго деньги, устраивалъ Сер­
гунька, такъ называемый „рекордъ", для чего пригла­
шалась въ билліардную —сводчатую комнату, съ корич­
невыми отъ табака стѣнами, вся гостиница — офицеры,
помѣщики и актеры (даже половые забѣгали посмотрѣть),
и Сергунька выигрывалъ призъ, набранный среди зри­
телей въ складчину, причемъ гонялъ шары черенкомъ
ложки, и всѣ помногу дивились.
22

На выигранныя деньги (отецъ не посыпалъ ему

ничего) накупалъ Сергунька особыхъ конфектъ и подъ

вечеръ угощалъ дѣвицъ, гуляя съ ними подъ музыку
на бульварѣ, откуда далеко видны заводи Волги, острова
и все Заволжье.
Дѣвицы смѣялись на остроты Сергуньки, когда онъ,
забѣжавъ впередъ, просилъ прикурить отъ сердца, и
восхищала ихъ кудрявая Сергунькина голова въ надѣ­
той набекрень дворянской фуражкѣ.
Когда же конфекты мало дѣйствовали, читалъ Сер­
гунька наизусть забористые стишки о „сладостраст­
номъ комарѣ", выдавая ихъ за собственное сочи­
неніе, почему и получилъ названіе: „Симбирскаго
Онѣгина".
И непремѣнно, послѣ всего этого, одна изъ дѣвицъ,
обмирая отъ ужаса, попадала вмѣстѣ съ Сергунькой въ
баню.
Въ Симбирскѣ же бивали Сергуньку почтовые чи­
новники или мастеровые; тогда онъ надѣвалъ поддевку
и ѣхалъ къ отцу.
Помѣщики Сергунькой брезговали, а Илья Леонтье­
вичъ знать не хотѣлъ никакихъ сплетенъ и Сергуньку
любилъ за великую почтительность.
Видя, какъ поутру заглядывался онъ на Сонечку3
порадовался Илья Леонтьевичъ за дочку, и въ голову
ему не приходило, что можетъ случиться какое­ни­
будь несчастье, потому что твердыхъ—рѣпьевскихъ
былъ взглядовъ Илья Леонтьевичъ и въ добродѣтель
чеповѣческую и въ семейный устой. Сергунька же
тотчасъ влюбился и рѣшилъ, что непремѣнно будетъ
теперь путаться только съ благородными; но это было
впервой ему и поэтому боязно.
Отведя дядюшку въ кабинетъ, гдѣ Илья Леонтье­
вичъ тотчасъ легъ на жесткую постель, навзничь, желая
успокоить натрз^женное работой сердце, пробрался Сер­
гунька украдкой на кухню и принялся тамъ разспра­
шивать о привычкахъ молодыхъ и про ихъ разговоры
вдвоемъ.
А Сонечка все еще сидѣла въ столовой, разсказы­
23

вая Николаю Николаевичу о домѣ, о сестрахъ и о
томъ, какъ любитъ она свое задумчивое дѣтство.
— Сестры, бывало и я, — разсказывала Сонечка, —
сидѣли по вечерамъ вонъ у того круглаго стола, а
папаша читапъ вслухъ серьезную книгу. Я. ничего не
понимала и глядѣла только, какъ двигалась у папаши
борода и кончикъ носа; такъ и засыпала въ креслѣ;
а иногда, такая бывала смѣшливая, начну носомъ
двигать и покажу сестрамъ: мы терпимъ, терпимъ, да
какъ захохочемъ; папаша захлопывалъ книгу, при­
стально смотрѣлъ на насъ и отсылалъ спать, а на
утро звалъ въ кабинетъ по одной для нотаціи; это
было очень страшно; папаша сидѣлъ, опустивъ глаза, и
барабанилъ пальцами маршъ, потомъ начиналъ отчи­
тывать; разъ я стояла передъ нимъ больше часу и вер­
тѣла коро6кзг со спичками, они вспыхнули, и у меня
отъ страха отнялся языкъ; два дня я пролежала въ
постели, а папаша сидѣлъ около и разсказывалъ про
турокъ, про какихъ­то бѣлыхъ волковъ, что ходятъ по
ночамъ ко пчеляку Никитаю воровать медъ. Вотъ тогда­
то я папочку и полюбила навсегда.
— Да, онъ очень милъ, — отвѣтилъ Николай Ни­
колаев ичъ кисло, —только все это несовременно и не­
удобно, какъ старая мебель, напримѣръ. Вотъ Сергунь­
ка—мнѣ нравится, онъ не глупъ и влюбленъ въ тебя
до сихъ поръ...
— Этого не можетъ быть,—воскликнула Сонечка,
испуганно,—ты очень странный, Коля, подозрѣваешь
людей въ плохомъ, Сергунька передъ тобой не прови­
нился.
— Ты очаровательна, —сказалъ Николай Николае­
вичъ со смѣхомъ, — знаешь, я непремѣнно устрою, чтобы
онъ за тобой поволочился...
Сонечка вспыхнула, а въ это время вошелъ отдох­
нувшій Илья Леонтьевичъ, держа грязныя руки передъ
собой.
— А мы, дорогой отецъ, по деревенски проводимъ
время, —любезно изгибаясь, проговорилъ Смольковъ, — и
я вхожу во вкусъ меланхоличной жизни, хотя раньше
24

ужасно пугалъ этотъ жанръ: „батюшки — матушки",
хи, хи, неправда ли,—и онъ быстро откинулся, хохоча
дребезжащимъ смѣхомъ.
Илья Леонтьевичъ посмотрѣлъ, пожевавъ губами, и
повернулся къ Сонечкѣ, громко сказавъ:
— А мы со скотницей коровъ разнимали, едва не
пооторвали имъ хвосты, и всѣ въ навозѣ перепачкались,
— и пошелъ помыть руки и переодѣться.
Изъ кухни въ это время долетѣлъ хохотъ и визгъ,
захлопали двери и въ столовую вбѣжалъ Сергунька,
улыбающійся и красный.
Увидѣвъ его, Сонечка тотчасъ же ушла къ отцу, а
Николай Николаевичъ дружески обнялъ Образцова за
талію, спросивъ:
— А вы, должно быть, весело живете?
— Куда тамъ, — отвѣчалъ Сергунька, оправляясь, —
женщинъ у насъ нѣтъ, вотъ что Николай Николае­
вичъ, а съ дѣвками имѣть дѣло дворянину неудобно:
страшно отъ этого грубѣешь.
— Да, я попробовалъ однажды, — это была очень
первобытная пдилія.
— Ну, еще бы, вы то, Николай Николаевичъ; я
тоже хочу въ Парижъ махнуть, стать, наконецъ, евро­
иен скимъ человѣкомъ, только папенька насчетъ денегъ
скупъ. Онъ этимъ лѣтомъ дѣвицу себѣ изъ Петербурга
привезъ, такая злющая — на рѣдкость, весь фарфоръ у
насъ переколола, папаша ее въ амбаръ заперъ, только
этимъ и спасаемся.
— Я знавалъ одну такую, ­—ахъ, Сергѣй Андре­
евичу женщины—это нашъ крестъ; переходишь отъ
одной къ другой, и каждая опустошаетъ душу и тѣло...
Николай Николаевичъ провелъ рукой по волосамъ
и выпятилъ нижнюю губу, что всегда служило у него
признакомъ меланхоліи; Сергунька же, поджавъ подъ
себя ногу, сидѣлъ напротивъ, тая отъ удовольствія бе­
сѣдовать съ элегантнымъ такимъ, столичнымъ господи­
номъ, и до боли въ сердцѣ завидовалъ брюкамъ Смоль­
кова, особеннымъ, со складкой.
— Вотъ вѣдь, провалиться имъ, — подумалъ Сер­
25

гунька о симбирскихъ портныхъ,—шьютъ штаны какъ
бабьи рукава... Шикарный у васъ костюмчикъ, — ска­
залъ онъвслухъ и, привставъ, попробовалъ матерію.
Вообще Смольковъ и Сергунька поняли другъ друга
и полюбили, Николай Николаевичъ первый напросился
пріѣхать въ Образцовку, на что Сергунька восклик­
нулъ;
— Мы съ папашей отъ радости, какъ жеребцы,
заржемъ, только пріѣзжайте.
— Отлично,—Смольковъ усмѣхнулся,—послушайте,
другъ мой, поухаживайте за женой, это будетъ очень
забавно.
Удивясь такому предложенію, открылъ было Сер­
гунька ротъ, чтобы поблагодарить, но въ это время во­
шелъ камердинеръ Антонушка, надѣвшій самовольно, по
случаю пріѣзда молодыхъ, широкій сюртукъ и нитяныя
перчатки, ставъ похожимъ въ густыхъ своихъ усахъ на
французскаго президента, влѣзъ на стулъ и, долго шаркая
спичками, зажегъ надъ бѣлой скатертью лампу.
Тотчасъ комната стала теплой и уютной, а суме­
речный свѣтъ за окномъ посинѣлъ и придвинулся...
Обѣдъ всегда примиряетъ даже злыхъ, или очень
разстроенныхъ людей. Однообразный шумъ дождя по
крышѣ, синія на бѣломъ тарелки, полныя горячаго
супа, и мятный квасъ въ графинѣ умиротворили Илью
Леонтьевича, въ особенности же подѣйствовалъ на него
разговоръ съ дочерью въ умывальной комнатѣ.
Тамъ, держа въ обѣихъ рукахъ мохнатое полотенце,
стояла Сонечка около отца, ласковая, счастливая и хо­
рошенькая...
Илья Леонтьевичъ, окончивъ фыркать водой, взялъ
полотенце и, натеревъ щеки, спросилъ:
— Счастлива? А? Дочурка.
Сонечка наклонила головз^ и, чтобы не видѣть от­
цовскихъ глазъ, прижалась къ его груди, а онъ спро­
силъ еще:
— Что же, пріятно тебѣ это? — и голосъ у него
дрогнулъ,—не стыдись, въ этомъ нѣтъ грѣха: человѣкъ
26

и звѣрь должны жить попарно, но есть большая опас­
ность, когда это дѣлается только ради этого.
■— Я боялась грѣха, —прошептала Сонечка, —онъ не
хочетъ дѣтей.
— А ты ухитрись,—лукавая улыбка скользнула по
губамъ Ильи Леонтьевича, и онъ взялъ корявыми паль­
цами Сонечкинъ подбородокъ — не грѣхъ поднадуть
мужа, знаешь какъ?
Сонечка схватила его руку и закрыла ею лицо.
Обнявшись, долго стояли они въ полутемной комнатѣ,
гдѣ пахло водой и свѣжимъ бѣльемъ, потомъ Илья Ле­
онтьевичъ молвилъ:
— Ты вѣдь послѣдняя у меня жемчужина, теперь я
совсѣмъ одинъ, и мнѣ тяжело, Соня, ...сомнѣваюсь я...
понимаешь ли, что то...
Такъ высказалъ Илья Леонтьевичъ свое наболѣвшее
и теперь сидѣлъ въ концѣ стола, одѣтый въ черную
безрукавку, изъ которой топорщились широкіе, бѣлые—
въ горошекъ рукава и, морщась отъ свѣта, улыбался въ
расчесанную еще влажную бороду; улыбался же Илья Ле­
онтьевичъ потому, что представлялъ, какъ послѣ обѣда
понюхаетъ французскаго табачку изъ тавлинки: все это
время онъ даже не нюхалъ—до того былъ разстроенъ.
— Мало понятная это вещь, —сказалъ Илья Леонтье­
вичъ,—когда за столомъ всѣ почему­то замолчали, —рас­
хандрится человѣкъ до того, что небо ему съ овчинку
покажется, и вдругъ отъ какихъ­нибудь пустяковъ прой­
детъ хандра; какъ же можно довѣрять нашимъ ощуще­
ніямъ?.. А?
Вставъ изъ­за стола, подошелъ Илья Леонтьевичъ
на кривыхъ ногахъ, одѣтыхъ въ просторныя панталоны,
къ развалистому креслу, сбоку отодвинулъ задвижку у
потайнаго ящика, вынулъ тавлинку, сѣлъ глубоко и
окончилъ:
— А мы все ­ таки довѣряемъ и даже больше,
чѣмъ нашему разсудку, я воть понюхаю, — онъ посту­
чалъ по тавлинкѣ, взялъ щепоть крупно искрошеннаго
табаку, запустилъ въ обѣ ноздри и засмѣялся, — а
можетъ быть, и посплю... и все станетъ отлично.
27

Сонечка, обрадованная хорошимъ настроеніемъ отца,
сѣла у широкаго окна залы, выходящаго въ садъ, поло­
жила локти на овальный столикъ, удобно повертѣлась,
и сердце ея облилось радостью, что, наконецъ, на
свободѣ можетъ она помечтать, глядя на едва разли­
чимый въ сзгмеркахъ дорожки и кусты и надъ
вершинами деревъ на ясный просвѣтъ въ тускломъ
закатѣ.
Негромкіе голоса Николая и Сергуньки доносились
изъ библіотеки, а Сонечка думала, какъ родитъ она
дв}гхъ дѣвочекъ и мальчика, какъ по вечерамъ будутъ
сидѣть
за тѣмъ круглымъ столомъ; Николай, не­
много пополнѣвшій, станетъ читать толстую книжк}',
гдѣ все будетъ сказано о любви и о воспитаніи дѣтей,
а Илья Леонтьевичъ задремлетъ съ табакеркой въ рукѣ.
Дѣти въ бѣлыхъ платьяхъ, сидя рядышкомъ, какъ во­
робьи, во всѣ глаза глядятъ на дѣда, а Сонечка ска­
жетъ: —дѣти, дѣти...
Не придумавъ, что она скажетъ, Сонечка засмѣя­
лась отъ радости, не слыша, какъ подошли Николай
Николаевичъ и Сергунька.
— Отецъ задремалъ, —сказалъ Николай Николаевичъ
громко; Сонечка вздрогнула, взглянзша на спящаго, уро­
нивъ голову, отца и перевела ясные свои, еще влажные
отъ задумчивости, глаза на мужа и Сергуньку, которые
оба странно улыбались.
— Сергѣй Андреевичъ просилъ разрѣшенія за тобой
поухаживать, — сказалъ Николай Николаевичъ; Сергунька
хихикнулъ, а Сонечка не поняла хорошо мужнины слова,
и сердце ея захолонуло.
— Что ты сказалъ, —спросила она, поднимаясь, и по­
ложила на грудь ладонь,—за кѣмъ ухаживать?
— Я просилъ бы не разводить мораль, — восклик­
нулъ Смольковъ съ непонятной для самаго себя
злобой, —ты не монашка, надѣюсь, и не уродъ...
— Я задумалась,—молвила Сонечка, — прости, я сей­
часъ пойму, —и она легкимъ дѣтскимъ жестомъ потерла
верхней стороной ладони глаза, будто прогоняя остатки
28

грезъ, покраснѣпа отъ этого движенія и виновато улыб­
нулась.
— Ну, флиртуйте, —сказалъ Николай Николаевичъ,
похлопывая Сергуньку по плечу, — я оставляю васъ,
чтобы не стѣснялись, ахъ, дѣти, дѣти,—повернулся на
каблукахъ и ушелъ, весело насвистывая, а Сонечка
воскликнула: — Николай! —быстро сѣла и, блѣднѣя, стала
глядѣть въ глаза Сергунькѣ.
— Въ неловкое положеніе они насъ поставили,—
сказалъ Сергунька, вытираясь платкомъ.
быстро
оглянулся на дверь библіотеки, гдѣ скрылся Смоль­
ковъ и вдругъ присѣлъ около Сонечки на корточкахъ,
шепча:
— Развѣ я такъ вамъ не нравлюсь, Софья Ильи­
нишна, дѣвицы обыкновенно этого не говорили, въ
уѣздѣ у меня большой успѣхъ...
Усы у него поднялись, и глаза выкатились, какъ у
барана.
Сонечка открыла ротъ и, словно во снѣ (когда,
желая ударить, замахнешься на приближающегося врага,
а рука, будто чужая, недвижна), не могла вымолвить
ни слова; Сергунька же прижался губами, усами, хо­
лоднымъ кончикомъ носа къ нѣжному сгибу Сонички­
ной руки и, цѣлуя, мычалъ:
— Я могу большое удовольствіе доставить, другія
не брезговали,—и, чувствуя, что Сонечка клонится отъ
него, тоскливо подумалъ, —развѣ насмѣшить ее, попро­
сить закурить,..
Но онъ не успѣлъ насмѣшить; Сонечка, вытянувъ
руки, толкнула его такъ, что Сергунька сразу сѣлъ,
прищелкнувъ ладонями о полъ, выпрямила взволнован­
ную грудь, побѣжала въ глубину залы, гдѣ спалъ отецъ,
упала у его ногъ и въ отчаяніи закричала.
А Сергунька бочкомъ махнулъ черезъ балконъ въ
садъ и спрятался за дверями.
Сонечка закричала такъ, какъ голосятъ молодыя
въ первый разъ пришпоренныя лошади , или умныя
собаки, побитыя безвинно; Илья Леонтьевичъ вздер­
нулъ голову, забормотавъ съ перепугу; Сонечка же заго­
29

ворила, цѣппяясь за отца, словно хотѣла спрятаться въ
гнѣздо:
— Папочка, зачѣмъ Николай меня обижаетъ, что
я ему сдѣлала, не вели ему...
—■ Что случилось, объясни,—спросилъ Илья Леонтье­
вичъ, оглядываясь въ темноту залы, гдѣ стоялъ Смоль­
ковъ, прижимая ко рту платокъ.
— Это была шутка, она ея не поняла,—сказалъ
Смольковъ, дѣлая предупредительные жесты,—я сожа­
лѣю, что потревожили васъ, отецъ.
Не отвѣчая, услалъ Илья Леонтьевичъ Смолькова
за валерьяномъ, уложилъ Сонечку въ широкое свое,
нагрѣтое кресло и зажегъ на маленькомъ столикѣ двѣ
свѣчи, отъ свѣта которыхъ просторная зала стала
вдругъ ветхой, и широкія тѣни отъ мебели легли на
штукатуренныя стѣны, на некрашенный полъ.
Николай Николаевичъ, на цыпочкахъ подбѣжавъ
къ свѣчамъ, сталъ капать въ рюмку валерьянъ, гри­
масничая съ досады, потому что все—даже невинная
шутка дѣлапась трагичной въ этомъ угрюмомъ домѣ.
Илья Леонтьевичъ, нахмурясь, глядѣлъ на узкое, со­
всѣмъ ему чужое, лицо зятя, медленно гладилъ Со­
нечкину руку, и прекрасное настроеніе его, такъ
было налаженное послѣ обѣда, опять затемнялось пу­
щей тоской.
— Зачѣмъ вы это сдѣлали,—спросилъ онъ Смоль­
кова,—развѣ можно шутить, шутить нельзя; во всякой
шуткѣ есть начало лжи, и къ тому же намъ нѣтъ вре­
мени для шутокъ.
— Я не зналъ,—пробормоталъ Смольковъ, и рюмка
въ рукѣ его задрожала.
— Ваша обязанность,—продолжалъ Илья Леонтье­
вичъ, облокотясь на колѣни и захвативъ бороду, —
вести жену сурово и твердо по трудной дорогѣ между
опасностей и соблазновъ, иначе погибель обоимъ...
— Я готовъ, Илья Леонтьевичъ, но мы еще мо­
лоды, намъ естественно смѣяться, вѣдь нельзя же уда­
литься въ пустыню...
Смольковъ подошелъ къ Сонечкѣ, которая лежала
30

съ закрытыми глазами, положивъ холодный руки вдоль
ручекъ кресла; Илья Леонтьевичъ самъ взялъ рюмку и
приказалъ Сонечкѣ выпить; потомъ, заложивъ руки
назадъ, сталъ ходить, и большая тѣнь то гналась за
нимъ по стѣнѣ, то перегоняла.
Сонечка, войдя съ ногами въ кресло, глядѣла на
эту тѣнь, у которой быстро выросталъ носъ, то борода
бѣжала, ширясь, и пропадала въ углу, и думала, что
нужно еще посердиться, но пріятно было лежать, при­
щурясь, и гнѣвъ Сонечкинъ былъ не настоящій, хотя
она и отстранила руку, когда дотронулся до неямужъ.
■— Да, въ пустыню,—внезапно воскликнулъ Илья
Леонтьевичъ твердо,—откажитесь отъ всего, надѣньте
рубище, идите въ пустыню.
При этомъ онъ разгнѣвался и затопалъ ногами;
Сонечка всполохнулась, перепуганная; Николай Нико­
лаевичъ вынулъ изъ кармановъ руки. А Илья Леонтье­
вичъ повернулся къ дѣтямъ спиной и, помедливъ, ска­
залъ глухо:
— Идите спать, раздражаете только, — и быстро,
такъ что разлетались полы кафтана, ушелъ въ каби­
нетъ.
Въ кабинетѣ, закрывъ лицо рукой, сосредото­
чился Илья Леонтьевичъ, подступилъ къ дубовому кіоту,
гдѣ передъ суровой иконой Сладчаёшаго Спаса горѣли
три лампады, озаряя бѣлые глаза совсѣмъ темнаго
лика, твердо всталъ на колѣни и сказалъ:
— Вѣрую въ Тебя и исповѣдую. Я готовъ принять
крестъ, который возложишь ты на меня. Все же осталь­
ное—дочь моя и зять, и домъ, и земля—все суета. Я
пришелъ къ тебѣ уготованный.
Илья Леонтьевичъ коснулся лбомъ некрашеннаго
пола, стараясь уразумѣть всѣмъ естествомъ слова, что
сказалъ. Но слова, какъ туманъ, улетали, не оставляя
слѣда, и уже слушалъ Илья Леонтьевичъ какъ мышь
скребется подъ комодомъ, какъ на верху, топая ногами,
говоритъ Смольковъ, даже слова его различилъ: «твой
отецъ, Софья, или ханжа или помѣшанъ — разъ намъ
дана жизнь, какъ можно отъ нея отказаться, извини, я
31

невѣрующій, но понимаю, что такое воззрѣніе абсурдъ»...
Дальнѣйшаго не было слышно, да и это можетъ быть
показалось только старом}7 Рѣпьеву,
Илья Леонтьевичъ вдругъ вскинулъ голову, упи­
раясь о полъ костяшками пальцевъ и заговорилъ, глядя
въ глаза сладчайшему лику:
— Господи, чѣмъ дольше я живу, тѣмъ страшнѣе
мнѣ подумать, что не повѣрю я въ Твою мудрую Ра­
зумность. Душа моя, Господи, какъ жерновъ, тянетъ
ее все земное, я полонъ земнымъ, я сомнѣваюсь — ну­
женъ ли мой подвигъ. Господи, пожалѣй меня, дай мнѣ
забыть — кто я, и что у меня есть. Господи, разори
меня.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Сонечка, еще томная отъ усталости, поднялась съ
мз7жемъ наверхъ въ спальню и присѣла у тяжелой, съ
откидной дверцой, шифоньерки, внутри которой было
вдѣлано небольшое зеркало. О спальнѣ позаботился
Илья Леонтьевичъ, приказалъ перенести лучшую туда
красную мебель, а на стѣны прибить вѣтки березы съ
желтыми и зелеными листочками, подчеркнувъ этимъ
стыдливое и скромное свое отношеніе къ любовному
пріюту молодыхъ.
Но Николай Николаевичъ посмѣялся надъ березо­
выми вѣтками, обозвавъ ихъ вѣниками, и увѣрялъ, что
въ спальнѣ пахнетъ баней.
— Извини меня, пожалуйста, Соня, — сказалъ Ни­
колай Николаевичъ, швыряя на кресло одежду, —я долго
здѣсь не проживу, есть границы всякой добродѣтели, а
я ужъ два мѣсяца живу, какъ монахъ и при томъ те­
перь долженъ выслушивать нотаціи.
Сонечка вздохнула легонько и, глядя въ зеркало на
прекрасное свое, осунувшееся, лицо, прошептала:
— Я меньше всего во всемъ этомъ виновата...
— Ну не сердись, котенокъ мой, — обнявъ жену,
32

продолжалъ Николай Николаевичъ,—прости меня, раз­
дѣвайся и ложись...
Смольковъ былъ мудръ во всемъ, что касалось любви,
и поэтому всегда передъ сномъ мирился съ той женщиной,
съ которой ложился въ постель. Прыгнувъ подъ одѣяло,
закурилъ онъ душистую папироску и окончилъ:
— Въ сущности я не сержусь; завтра поговорю съ
отцомъ о деньгахъ и, когда пройдетъ дождь, мы тро­
немся отсюда.
•
— Тронемся въ путь, — подумала Сонечка, распу­
ская волосы, причемъ невольно затылокъ ея и шея
покраснѣли подъ взглядомъ мужа, —сначала по роднымъ
поѣдемъ, потомъ куда­нибудь въ чужой городъ. Я со­
всѣмъ потеряюсь, куда­мнѣ жить въ столицахъ. Я. вотъ
не поняла сегодня даже шутки и закричала; какъ вышло
нехорошо; Николай вправѣ сердиться. Все­таки какіе
были противные усы и глаза у Сергуньки.
Сонечка попеняла на себя, но вглубинѣ осталась у
нея легкая боль.
— Должно быть, —подумала Сонечка объ этой боли,—
между мной и Колей порвалась струна; любовь наша, какъ
струны, если касаться ихъ нѣжно, онѣ будутъ играть,
а если грубо дернуть— струна порвется, музыка оста­
нется та же, но съ изъяномъ; а что, если много струнъ
порвется? Что станетъ со мной?
Ей было пріятно такъ тихо и томно разсуждать, но
Николай Николаевичъ позвалъ въ постель, и Сонечка,
отворивъ у шкафа дверцу, встала за нее, раздѣваясь.
Николай Нпколаевичъ, говоря: — ну это глупо, иди
сюда, —потянулся и раскрылъ дверцу совсѣмъ; Со­
нечка, прикрываясь рз'башкой, вскрикнула, сжавъ ко­
лѣни.
— Ты ужасно хороша вотъ такой, —прошепталъ
Николай Николаевичъ, —перекинь одну косу напередъ,
спусти съ плеча рубашку; милыя, нѣжныя твои ручки.
Притянувъ жену, онъ охватилъ ее и, перегнувъ,
прижался губами къ груди; Сонечка, закинувъ голову,
закрывъ глаза, упиралась мужу въ плечи, поспѣшно
говоря:
3

33

— Оставь меня чистой сегодня, умоляю тебя,
оставь...
— Убирайся; холодная, какъ лягушка, —воскликнулъ
Николай Николаевичъ наконецъ, отпуская руки, —де­
ревяшка, — и, не находя словъ, рѣзко повернулся спи­
ной къ стоящей, жалобно улыбаясь, Сонечкѣ и за­
крылся съ головой.
— Тебя съ отцомъ на небо живьемъ возьмутъ, —
проворчалъ онъ въ подушку, — ханжи. Отъ вашего ла­
дана меня тошнитъ.
Сонечка на цыпочкахъ подошла къ другой сторонѣ
кровати, легла, стараясь не касаться ногами мужа и
стала раскаиваться, упрекая себя въ упрямствѣ.
Николай Николаевичъ скоро заснулъ; Сонечка,
опираясь на локоть, вслушивалась въ дыханіе мужа,
и когда онъ быстрымъ движеніемъ смахнулъ съ лица
одѣяло, закинувъ голову, открывъ ротъ, затѣненный
спутанными усами, она вздрогнула, подумавъ:
— Совсѣмъ чужой, совсѣмъ незнакомый, —и, пу­
гаясь невѣдомаго ей, новаго чувства, притушила свѣчку
колпачкомъ, легла на спину и вдругъ, повернувшись,
нѣжно обняла голову Николая Николаевича маленькими
своими ручками, прошептавъ:
— Милый мой, родной мой, любовь моя!
А ровно въ полночь, завывая колокольпемъ и бу­
бенчиками, промчалась мимо дома за околицу, кидая
грязью, образцовская тройка, которою правилъ, стоя въ
плетушкѣ, Сергунька, размахивалъ возжами и дико ози­
рался, увѣренный, по старому опыту, что за ставней
сидитъ Николай Николаевичъ, цѣлясь въ него изъ
ружья.
До полночи просидѣлъ Сергунька у пруда въ кра­
пивѣ, прислушивался чутко къ шорохамъ и мечталъ,
какъ бы схватить ему Сонечку, зажать ей ротъ и
унести сюда въ мокрую крапиву, а тамъ будь что бу­
детъ. Когда же огни въ Рѣпьевскомъ дому погасли,
пробрался Сергунька въ конюшню, самъ заложилъ
тройку и ускакалъ.
Прпключеніе это было рассказано на слѣдующер
34

t

утро кучеромъ на кухнѣ и оттуда передано господамъ.
Николай Николаевичъ много хохоталъ, окончательно
полюбивъ Сергуньку, а Сонечка, хотя и старалась
­смѣяться, но стремительные и рѣзкіе поступки людей
всегда пугали ее, заставляя предчувствовать несчастье.
А дождикъ все лилъ и лилъ, надоѣдный и гнилой,
безцвѣтныя облака проносились надъ садомъ, задѣвая
лохмотьями своими вершины мокрыхъ деревъ, и земля,
не принимая больше влаги, взбухла, оползая на неров­
ностяхъ дорожекъ и клумбъ, и уносили ее въ прудъ
мутные потоки.
Вторую недѣлю доживали молодые въ Рѣпьевкѣ.
Николай Николаевичъ скучалъ безмѣрно, слоняясь по
вѣтхимъ комнатамъ, подходя иногда къ балконной двери,
чтобы постучать пальцами въ стекло. Ему непонятно
оыло спокойное благодушіе Сонечки, которая, каза­
лось, не замѣчала теченія унылой этой жизни, или
притворялась только довольной, тогда какъ въ душѣ у
нея началась трудная работа, жуткая невѣдомымъ гря­
дущимъ. Смольковъ же не видѣлъ этого, да и не умѣлъ
видѣть, думая только, какъ бы половчѣе поговорить съ
тестемъ . о деньгахъ.
Поутру Сонечка вставала раненько, умывалась холод­
ной водой и спѣшила въ столовую, гдѣ сидѣлъ уже
Илья Леонтьевичъ, попивая чай съ теплыми лепешками.
Послѣ отчаянной молитвы притихъ Илья Леонть­
евичъ и сталъ не то что строгъ, или очень благоду­
шенъ, а съежился и охладѣлъ ко всему, какъ часто
бываетъ со стариками, которые пристально задумы­
ваются о смертномъ концѣ.
Сонечка цѣловала отца въ руку, садилась напро­
тивъ у стола и, держась аккуратно, улыбаясь, разска­
зывала сонъ, а Илья Леонтьевичъ кивалъ головой, иногда
невпопадъ, что пугало Сонечку и огорчало.
Потомъ надѣвали они резиновые плащи и отправля­
лись на дворъ по хозяйству. Илья Леонтьевичъ застре­
вапъ гдѣ­нибудь въ темномъ каретникѣ, подолгу упре­
кая конюха за больную кобылу, потомъ шелъ въ за­
35

кутку ставить лошади заволокъ, и по пути, замѣчая не­
порядки, очень сердился.
А Сонечка уходила къ пруду, гдѣ надъ старыми
осокорями стоялъ небольшой плоть, весь засыпанный
желтыми листьями.
Подолгу, въ тихомъ восторгѣ, глядя на листья эти,
на зеленую воду, на которую падапъ дождь пузыриками,
на камышъ по той сторонѣ, поднимала Сонечка листъ,
разсматривала и, съ улыбкой, совала въ карманъ плаща,,
по давнишней привычкѣ.
Къ раннему обѣду она возвращалась, иззябшая, съ
розовыми щеками, и на русыхъ ея волосахъ висѣли
мелкія капли.
Николай Николаевичъ, только­что вставъ, сидѣлъ на
углу обѣденнаго, накрытаго стола и, потирая рукой
блѣдное, опухшее отъ сна лицо, пилъ жидкій чай —
брандахлыстъ.
— Какъ можно такъ долго засыпаться, — каждый
разъ думала Сонечка, вглядываясь въ некрасивое лицо
мужа, но тотчасъ упрекала себя и, подставивъ щеки
для поцѣлуя, говорила:
— Знаешь, на востокѣ прояснѣвеетъ, и вѣтеръ от­
туда, завтра будетъ вёдро.
— Ну ужъ, я не вѣрю вашей погодѣ,—и Николай
Николаевичъ потягивался такъ, что лѣзъ вверхъ темно­
синій его, отлично сшитый, пиджакъ.
— Сколько ни сплю, мнѣ все спать хочется.
— Идемъ въ садъ?
— Ну нѣтъ, это вы, какъ дикари, по дождю бѣ­
гаете, а я сейчасъ же подцѣплю насморкъ...
— Такъ поди почитай, Коля.
— Не хочу. Скучища такая, что всего переворачи­
ваетъ.
— Что же дѣлать, —растерянно спрашивала Сонечка.
Послѣ обѣда, когда отецъ отдыхалъ, Сонечка садилась
у окна, держа въ рукахъ вышиванье, подъ ноги ставила
скамеечку и старалась развлекать мужа, разсказывая
исторіи про сосѣдей и родныхъ, а Николай Николае­
вичъ, лежа на креслѣ, задравъ ноги, напѣвалъ:
36

Пришлось ей открыть
Зонтикъ свой.
Юбки всѣ подняла,
Идеальный чулокъ и нога идеалъ...
Пѣсенка эта, повторенная множество разъ, наводила
Николая Николаевича на игрывыя воспоминанія, и онъ
разсказывалъ какое­нибудь свое похожденіе, съ та­
кими подробностями, что Сонечка поворачивалась къ
мужу спиной.
Въ сумерки приходилъ отдохнувшій Илья Леонть­
евичъ, застегивая воротъ ситцевой рубахи, и снова Ни­
колаю Николаевичу становилось тоскливо.
День на двѣнадцатый, какъ предсказывала Сонечка,
подуль сильный вѣтеръ съ сѣверо­востока, тучи угнало
въ поля, и солнце, стоявшее въ полдняхъ, засвѣтилось
по всей землѣ, словно пролило драгоцѣнныя свои капли
на траву, на деревья, на крыши, поросшія мхомъ, на
оконныя стекла.
Николай Николаевичъ сидѣлъ въ это время за книж­
нымъ шкафомъ у круглаго столика и, положивъ на
него кулаки, а на нихъ голову, зѣвалъ до спезъ.
— Продалъ себя за мѣдный пятакъ, — между зѣвотой
думалъ онъ, —молодой, впереди вся карьера, а теперь
конецъ. Въ Петербургѣ очень довольны, что отдѣлались
отъ меня, ни одна собака хлопотать не станетъ. Чи­
новникомъ захотѣлъ при посольствѣ. Тамъ на эдакое мѣсто
тысячи такихъ же дядюшкѣ руки лижутъ. Лизоблюды.
Пѣнкосниматели. Да и дядюшка хорошъ. Посадилъ бы
я его сюда. Что же, пусть погибну за свою прямоту,
я на лапкахъ не хаживаю, я не подлецъ.
Тяжело вздохнувъ, прижался Николай Николаевичъ
щекою къ рукамъ, глядя на прояснѣвшее, синее небо,
прищурился даже отъ зайчика, пущеннаго на лицо ему
мѣднымъ угольникомъ шкафа, но такъ бы и не замѣ­
тилъ ни ведра, ни ясныхъ капель на вѣткѣ березы,
если бы Илья Леонтьевичъ, войдя, не сказалъ:
— Вотъ нарочный телеграмму привезъ.
37

Николай Николаевичу отъ волненія скомкавъ, разор­
валъ бланкъ и, пока читалъ, щеки его розовѣли.
— Какое ­ нибудь несчастье? — спросилъ Рѣпьевъ.
Лицо у Николая Николаевича на мгновенье стало
чиновное и взглядъ орлинымъ, — прочтите,—сказалъ
онъ и, сунувъ руки въ карманы, пробѣжался.
Телеграмма была отъ Ртищева, который сообщалъ,.
что Николай Николаев ичъ назначенъ въ Парижъ при
посольствѣ съ чиномъ статскаго совѣтника, далѣе шло
нравоученіе: «надѣюсь, теперь ты благоразуменъ и не
станешь тревожить меня по пустякамъ. Обнимаю. Вь
Петербургъ не заѣзжай».
— Какая длинная телеграмма, — сказалъ Илья
Леонтьевичъ, — вѣдь вотъ какъ на ненужное уходятъ
деньги.
— Отецъ, радуйтесь, мы ѣдемъ въ Парижъ, Па­
рижъ, Парижъ...
— Я могу только безпокоиться о васъ, другъ мой. —
Илья Леонтьевичъ хотѣлъ прибавить что­то, но, повер­
нувшись, сталъ глядѣть въ окно, барабаня по столу.
— Вотъ она мужицкая закваска, сталъ спиной и
не радуется, — подумалъ Николай Николаевичъ,—тупое
животное, —и сдѣлавъ голосъ, какъ можно только мягче,
сказалъ:
— Я давно хотѣлъ поговорить съ вами объ очень
важномъ.
Илья Леонтьевичъ повернулся немного и твердо про­
говорилъ:
— О деньгахъ...
У Смолькова застукало сердце и невольно, самъ не
желая, онъ почтительно склонился, вывернувъ слегка
при этомъ голову, — дастъ или нѣт ;>, ерунда, долженъ
дать, — быстро подумалъ онъ...
— Я думалъ иное, — проговорилъ Илья Леонтье­
вичъ,—я думалъ, вы останетесь здѣсь жить... Суетныя
мысли... это слабость моя, конечно, такъ думала, —онъ
обернулся, и сѣрые глаза его были нахмурены,—мнѣ
не нужно васъ... уѣзжайте!.. — твердо ступая, пошелъ
къ двери и вдругъ усмѣхнулся, видя растерянное лицо­
38

Смолькова:—пять тысячъ получите сегодня на руки,
остальныя пять черезъ годъ, а послѣ моей смерти все—
землю и бумаги. Умру я скоро, но я не могу, не могу
сейчасъ со всѣмъ разстаться.
Николай Николаевичъ въ калошахъ и въ пальто
вышелъ въ садъ и, пройдя по липкой дорожкѣ черезъ
поляну, увидѣлъ Сонечку, которая стояла въ березовой
аллеѣ, читая буквы и надписи, вырѣзанныя сестрами
много лѣтъ назадъ въ корѣ столѣтнихъ деревьевъ, сбро­
сившихъ почти всѣ желтые листья, и между сучьями
особенно синимъ казалось осеннее небо.
Сонечка отъ дерева къ дереву разглядывала заплыв­
шія и треснутыя слова, и вытирала глаза платочкомъ.
Услышавъ шаги, она раскинула руки, быстро побѣжала
навстрѣчу и, обнявъ и пряча лицо, чтобы Николай Ни­
колаевичъ не видѣлъ мокрыхъ ея рѣсницъ, восклик­
нула:
— Вотъ и ты вышелъ наконецъ, смотри, какъ здѣсь
хорошо.
— Я телеграмму получилъ, Соня, мы ѣдемъ въ Па­
рижъ завтра. Правда, хорошо.
Сонечка крѣпко схватилась за мужа и тяжело по­
висла, сказавъ:
— Опять отрываешь меня, зачѣмъ это, —и сразу
улетѣла ея радость, и почувствовала Сонечка— никакимъ
обманомъ не вернуть прежней чистоты, дѣвичьихъ
грезъ...
— Развѣ плохо здѣсь тебѣ, Николай, пожили бы
еще. Что я тамъ буду дѣлать, совсѣмъ одна.
— Вѣдь ты со мной поѣдешь, глупенькая.
•— Я. знаю. Мнѣ просто страшно.
• ­ Мы не сразу туда поѣдемъ, будетъ очень хорошо
если сдѣлаемъ визиты: въ Образцовку, ну еще къ кому?.
Визитовъ же нужно было сдѣлать много: въ Коровино
и въ Сосновку, къ Собакинымъ и къ Кулебякинымъ, къ
разнымъ теткамъ со всякихъ сторонъ, и Николай Ни­
колаевичъ, очень довольный, вернулся въ домъ, а Со­
нечка по аллеѣ дошла до пруда и сѣла на кривой осо­
корь, изогнутый надъ водой. Прижавшись щекой къ
39

мшистой его корѣ, стала Сонечка вздыхать и плакать
такъ громко, что въ отчаяніи, наконецъ, всплеснула ла­
донями, закрывъ ими лицо. Къ осокорю этому всегда
приходила Сонечка, огорченная, поплакать, и плакали
на немъ всѣ ея сестры, почему и назывался онъ „де­
рево слезъ."
Затѣмъ Сонечка, послѣдній, можетъ быть, въ жизни
разъ, нагнувшись, поглядѣла на себя въ зеленую, какъ
зеркало, воду, и пошла укладывать свои и мужнины
вещи въ сундукъ.
Илья Леонтьевичъ, далеко за вечеръ, запершись
въ кабинетѣ, щелкалъ счетами и рвалъ какія­то бу­
маги. Наконецъ со свѣчей поднялся наверхъ къ моло­
дымъ, подалъ пачку денегъ Николаю Николаевичу, на
что тотъ воскликнулъ:—къ чему это, отецъ, мнѣ такъ
неловко,—вытянулъ впередъ руку, чтобы зять не успѣлъ
броситься на шею, поглядѣлъ на Сонечку, которая,
пришивая пуговицу, склонилась русымъ проборомъ у
свѣчи, сердито фыркнулъ и ушелъ, тяжело скрипя вин­
товой лѣстницей...
— За что онъ сердится, — спросилъ Смольковъ,
пряча деньги, а потомъ лягнулъ себя обѣими пятками
и принялся плясать, подпѣвая все одну и ту же пѣ­
сенку.
На утро подали тройку къ Рѣпьевскому крыльцу,
увязали чемоданы; Сонечка, такъ и не простившись
по настоящему и не поговоривъ съ отцомъ, сѣла въ
тарантасъ; Смольковъ, махая шляпой, прыгнупъ рядомъ,
баба какая­то, совсѣмъ посторонняя, заголосила; Илья
Леонтьевичъ, стоя безъ шапки на крыльцѣ, сердито
затрясъ головой, и лошади съ подвязанными хвостами
тронули по едва провядшей дорогѣ, поднимая черныя
по ней колеи.
На поворотѣ Сонечка высвободила изъ неуклюжаго
чапана руку, обернулась, и, не зная, что ей сдѣлать,
бросила отцу на дорогу кружевной платокъ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Образцовская усадьба, заслоненная орѣшникомъ и
акаціей, не была видна со стороны дороги, но, при
поворотѣ въ ворота, сразу открывались: широкая по­
ляна, обнесенная по огибающей ее кольцомъ дорожкѣ
бѣлыми камнями съ обѣихъ сторонъ, деревья парка, а
въ глубинѣ деревянный и длинный, съ красною крышей
домъ въ одинъ этажъ.
На окнахъ не было наличниковъ, и въ частыхъ пе­
реплетахъ кое­гдѣ отсвѣчивало радугой стекло; надъ
крыльцомъ топталось множество голубей, г}'стая трава
и бустыльникъ скрывали кирпичный цоколь, который
почти весь отъ вѣтхости вросъ въ черную землю, по­
тому что Образцовскій домъ считался самымъ древнимъ
въ уѣздѣ: построеннымъ при Екатеринѣ Второй.
Въ бытность на Волгѣ была устроена Екатеринѣ
графомъ Орловымъ большая облава по примѣру охотъ
греческой богини Діаны. Екатерина, въ красной ту­
никѣ, мчалась, съ дротомъ въ рукѣ, на бѣломъ жеребцѣ
бокъ о бокъ графа, который трубилъ въ рогъ, созывая
гончихъ и псарей, одѣтыхъ лѣсными божествами...
Перепрыгивая ручей, Екатерина видѣла полунагихъ
дѣвушекъ, поднявъ руки, убѣгающихъ въ кусты, далѣе
на полянѣ прыгалъ съ крылышками Купидонъ, мѣтясь
изъ лука, и золочонная стрѣла его запуталась въ бѣлой
гривѣ царскаго жеребца... Смѣясь взяла Екатерина
стрѣлу и, показывая графу, сказала:
— Le gibier est blesse. Sonnez la retraite!
Тогда графъ, повернувъ обоихъ коней, выскакалъ
тутъ же неподалеку къ совершенно круглому озеру, въ
дальнемъ концѣ котораго стоялъ бѣлый павильонъ.
Въ немъ­то Екатерина, окруженная свитой, весело
провела остатокъ вечера, по временамъ выглядывая
въ окна, за которыми по озеру, освѣщенная факелами,
плавала золотая ладья съ Кипридой и нимфами.
Отъ быстрой ли скачки, или отъ прохлады озера,
почувствовала Екатерина щекотку въ носу, чихнула
и... вышло такъ, что всѣ замолчали, кусая губы;
41

одинъ же молодой и незначительный офицеръ бро­
сился съ громкимъ плачемъ въ ноги Екатерины и,
ударяя себя въ грудь, просилъ простить его невѣже­
ство...
— Встаньте капитанъ, —сказала ему царица. —
мнѣ очень весело было провести вечеръ въ вашей
усадьбѣ, я прощаю вамъ.
Такъ молодой офицеръ—Иванъ Образцовъ, родо­
яачапьникъ Образцовыхъ, получилъ въ вѣчное владѣніе
павильонъ, прудъ, тысячу душъ да четыре тысячи де­
сятинъ впридачу. Немедля пристроилъ оыъ два жилыхъ
крыла къ павильону, срубилъ службы, назначилъ об­
рокъ, посадилъ управляющаго, а самъ уѣхалъ въ сто­
лицу выслуживать новые чины, такимъ же, или болѣе
медленнымъ способомъ. Послѣ Ивана переѣхали Образ­
цовы въ вотчину свою навсегда. А домъ вѣтшалъ,
прудъ заросталъ камышемъ, и отецъ Андрюшки, Сер­
гунькинъ дѣдъ —тоже Иванъ, засыпалъ его совсѣмъ
со злости по случаю освобожденія крестьянъ.
12 Декабря 1859 года, когда на дворянскомъ
съѣздѣ С—скій уѣздъ рѣшилъ присоединиться къ осво­
бодительному движенію, плюнулъ Иванъ въ глаза уѣзд­
ному своему предводителю, вернулся въ Образцовку,
перепоролъ, не считая пола и возраста, всѣхъ кре­
стьянъ и запилъ, приказавъ запереть на замки всѣ око­
лицы.
А весной, согнавъ всѣ села, велѣ.тъ засыпать
прудъ и хотѣлъ было домъ ломать, но раздумалъ и,
вмѣсто этого, голый влѣзъ при всемъ народѣ на ветлу,
крикнулъ не своимъ голосомъ: —видѣли, сволочи, какъ
дворянство падаетъ! — и сковырнулся оттуда внизъ го­
ловой.
Андрюшка же былъ хитрѣе отца, дружилъ съ пра­
вымъ и лѣвымъ дворянствомъ, имѣнье пріумножалъ, а
для собственнаго развлеченія построилъ купальню, во
всѣ четыре стѣны которой и въ потолокъ были вдѣ­
ланы зеркала. Такое устройство являлось очень эко­
номнымъ, потому что, купаясь съ двумя, напримѣръ,
дѣвками, видѣлъ Андрюшка не двухъ, а сотню голыхъ.
42

что распаляло его чрезвычайно, потому что любилъ
Образцовъ женскій полъ во множествѣ, обладая ши­
рокой душой. Теперь жила у него только одна, выве­
зенная изъ Петербурга дѣвица, которая обладала столь
дурнымъ характеромъ, что причинила много заботь
какъ разъ въ то время, когда Рѣпьевская тройка въѣз­
жала во дворъ.
Въ дорогѣ молодыхъ Смольковыхъ накрыла лиловая
туча, пролившая вмѣстѣ съ дождемъ крошечныхъ ля­
гушатъ, прыгавшихъ по дорогѣ... Снявъ облѣпленные
грязью чапаны, вошли Николай Николаевичъ и Со­
нечка въ пріемную залу, гдѣ старая красная мебель
разставлена была какъ попало, на столахъ насыпанъ
табакъ, гдѣ­нибудь за диванной обивкой торчала сал­
фетка и повсюду пыль.
— Сразу видно, что холостяки живутъ, — сказалъ
Николай Николаевичъ, котораго слегка тошнило
послѣ дороги, — что мы тутъ будемъ дѣлать цѣлыя
сутки.
— Нельзя, — отвѣтила Сонечка, садясь и распра­
вляя широкое платье изъ сѣраго шелка, — мы должны
пожить у всѣхъ родныхъ, чтобы никто не обидѣлся...
Насъ примутъ очень радушно...
Потирая руки Николай Николаевичъ сталъ глядѣть
на лужайку сада, гдѣ стояло огромное бильбоке. Сдѣлано
оно было въ видѣ четырехугольной, открытой сверху, тру­
бы, сажени въ три высотой. Отъ времени дерево кое­гдѣ
прогнило. Вокругъ росла густая трава, по которой
прыгалъ очень толстый человѣкъ въ поддевкѣ, стараясь
попасть шаромъ въ трубу. Нагибаясь, чтобы взять
шаръ, человѣкъ краснѣлъ съ натуги, присѣдалъ и,
подпрыгнувъ, съ кряканьемъ, лукалъ шаръ, причемъ
топорщились у человѣка закрученные вмѣстѣ съ под­
усниками, рыжіе усы.
— Посмотри, Соня, неужели это Образцовъ, что
онъ, съ ума сошелъ,— спросилъ Николай Николаевичъ,
нѣсколько удивясь.
— Нѣтъ, это помѣщикъ Звѣревъ, сосѣдъ..., — но
не успѣла Сонечка окончить, какъ изъ­за кустовъ, въ
43

страшномъ возбужденіи, выбѣжала полная, молодая
женщина, держась за растрепанные волосы... Черная
юбка на ней была въ пыли, и зеленая кофта на груди
и плечѣ разорвана... Звѣревъ, вскрикнувъ, пустилъ
женщинѣ подъ ноги шаромъ и растопырилъ короткія
ручки, преграждая путь. Тотчасъ же, вертя пальцами
передъ лицомъ и подпрыгивая, выскочилъ слѣва дру­
гой помѣщикъ въ коричневой венгеркѣ, а справа по­
казался босой и бородатый мужикъ.
Женщину окружили съ трехъ сторонъ, и свобод­
нымъ оставался путь на балконъ, куда она и броси­
лась, ткнувшись при этомъ въ Смолькова, который все
время стоялъ, какъ нѣмой, выкативъ глаза.
— Кока,—воскликнула женщина,—какъ ты сюда
попалъ?—и бурно вдругъ обняла Николая Николаевича,
поцѣловавъ въ середину губъ, — понимаешь, сволочи
какіе: двое сутокъ меня въ амбарѣ держали, мнѣ даже
каблукъ мыши отъѣли, посмотри... Зато какъ пришли
отпирать, я этому старому черту морду нахлестала;
хорошо, что ты здѣсь, я имъ покажу, я не лошадь!
Все это Мунька Варваръ проговорила безъ пере­
дышки, а Николай Николаевичъ, стараясь отодрать ея
руки, только мычалъ и пятился, косясь на жену. Со­
нечка, ничего не понимая, стояла за кресломъ, взгля­
дывая то на мужа съ Мунькой, то на дверь, къ стеклу
которой прильнули Звѣревъ и Образцовъ, ухмыляясь
во весь ротъ.
— Я васъ не знаю, —воскликнуть наконецъ Ни­
колай Николаевичъ, отрывая Мунькины руки,—от­
станьте!
— Не знаешь, —протянула Мунька, —онъ меня не
знаетъ: а кого въ три шеи изъ своей квартиры вытол­
калъ— я молъ жениться ѣду; такъ ты женился, милый?
Мунька поспѣшно оправила прическу, платье и,
махая, словно для пощечины, ладонью, съ достоин­
ствомъ обратилась къ Сонечкѣ:
— Вотъ каковъ вашъ муженекъ, а вы и не знали.
Заговорить хоть кого. Сморчокъ.
При этомъ она крѣпко сѣла въ кресло, а въ дверь
44

вошли Образцовъ и Звѣревъ; Николай Николаевичъ
затопалъ ногами, и голосъ его сорвался, Андрюшка же
Образцовъ, недоумѣнно поводя глазами, лроговорилъ:
Что такое, кто кричитъ? Сонечка, племянница! да
и съ мужемъ! вотъ обрадовали!..
И пошелъ было обниматься, но Николай Нико­
лаевичъ, выставивъ впереди себя дрожащій палецъ, ска­
залъ:
— Я не понимаю, при чемъ здѣсь эта женщина, я
не могу...
— Это же моя экономка, —воскликнулъ Андрюшка
весело, — эй, ты, пошла вонъ, разсѣлась.
■— Вретъ,—отвѣтила Мунька, —я у него нанята по
кроватной части.
Тогда всѣ замолчали, кромѣ Звѣрева, который со­
пѣлъ въ балконныхъ дверяхъ; Николай Николаевичъ
опустилъ глаза и морщился, держа на отлетѣ потухшую
папироску; Сонечка, совсѣмъ бѣлая, вцѣпясь въ спинку
кресла, страдальчески подняла брови, глядя мужу въ
лицо, его одного только и видѣла; Образцовъ, махнувъ
рукой, сѣлъ въ кресло напротивъ Муньки; ввалившееся
и бритое лицо его, съ отвислымъ, краснымъ носомъ —
набалдашникомъ, вытянулось впередъ, мутные глаза, на
выкатѣ, не мигали и только пальцы, короткіе и узло­
ватые— лопаточками, трепетали на костлявыхъколѣняхъ.
Молчаніе было торжествомъ для Муньки Варвара:
— Нарвались,—думала она, вскинувъ голову, — те­
перь 63'детъ свалка, только дѣвчонку эту жалко, дура,
ну да пускай привыкнетъ,—при этомъ знала Мунька—
какъ только раскроетъ она ротъ —всѣ примутся кри­
чать и выгонятъ ее вонъ.
— Скверно, скверно,—въ то же время думалъ Ни­
колай Николаевичъ, — сейчасъ же нужно повернуться на
каблукахъ, взять жену, и, сказавъ презрительно : «намъ
здѣсь не мѣсто», уйти. А потомъ начнутся религіоз­
ные разговоры, переписка съ отцомъ, самопожертвованія.
Гадко... и все этотъ звѣрь надѣлалъ. Разсѣлась. По­
годи: дослужусь я до вицегубернатора, вышлю изъ
45

всѣхъ предѣловъ... Ахъ, чортъ, уйти неудобно, остать­
ся немысдимо.
И онъ продолжалъ стоять; а Сонечка, понимая
только, что мужъ не защищается, не защищаетъ ее,
поступаетъ не какъ родной, чувствовала налетаю­
щій смертельный холодъ; будто оторвали ее отъ лю­
бимаго дома, гдѣ было тепло, и вывели въ снѣжную
степь, сказавъ—иди. И вотъ теперь дѣлаетъ она пер­
вый шагъ въ ледяной пустынѣ:—Господи, можетъ быть,
они шутятъ, — подумала Сонечка. А въ это время,
словно веселый жеребецъ, не выдержавъ, заржалъ тол­
стый помѣщикъ Звѣревъ, и Андрюшка, шлепнувъ себя
по колѣнямъ, захихикалъ, прихлебывая и привизгивая,
хоТя глаза его остались безучастными.
— 'Вдемъ, — крикнулъ Смольковъ, ступивъ кавале­
рійскимъ шагомъ къ женѣ; но Андрюшка сорвался,
схватилъ его за руки и, брызгая слюной, заговорилъ.
— Ни за что не пущу, развѣ можно обидѣть старика;
эту дрянь мы въ три шеи выгонимъ... Она все вретъ;
племянница, не вѣрь ей, ей Богу; я дворянинъ, вѣрь
моему слову... Сейчасъ обѣдъ накроютъ... Я и забылъ
спросить, какъ папенька вашъ—табачокъ все нюхаетъ,
французскій. Мы его бывало дразнимъ: „дѣдушка слав­
ный, нюхай на славу намъ, на страхъ врагамъ"...
При этомъ Андрюшка поднялъ къ носу паучью
свою руку, шевеля пальцами, и вдругъ кинулся къ
Мунькѣ, которую тѣснилъ уже Звѣревъ, наваливаясь
животомъ.
Но Мунька, отпихнувъ обоихъ, подскочила къ Ни­
колаю Николаевичу, крича визгливо:
— Я всѣмъ разскажу, какъ тебя въ Питерѣ кре­
диторы приперли, какъ князь тебя съ женой поймалъ,
въ зенки наплевалъ, приказалъ жениться, иначе, гово­
рить, убью... Что, неправда? Я все знаю, пусть и она
все знаетъ...
Но не у­пѣла Мунька до конца разойтись, какъ
Сонечка, мотая головой, стала изо всей силы трясти
кресло, повторяя только одно слово: «замолчите, замол­
чите, замолчите». Лицо у нея перекосило, красныя пятна
46

выступили на щекахъ, а плечи поднимались, словно
захлебывалась она въ мутной водѣ.
Андрюшка метнулся къ двери, ища графинь; Ни­
колай Николаевичъ для чего­то старался отнять у Со­
нечки кресло, а Звѣревъ, обхвативъ Муньку, выпих­
нулъ ее изъ залы.
Сонечкѣ становилось все хуже; ее перенесли на ди­
ванъ: она не могла ни заплакать, ни закричать и только,
держась за горло, хрипло стонала; потомъ начало ее тош­
нить желчью, и Николай Николаевичъ отъ брезгливости
ущелъ на балконъ. Звѣревъ, снявъ поддевку и ставъ от­
того похожимъ на няньку въ з'сахъ, хлопоталъ около Со­
нечки, самъ принесъ мѣдный тазъ и давалъ глотать ку­
сочки льду, что успокоило Сонечку немного и, все тише
дыша, обезсиленная, она какъ будто задремала.
Мунька Барваръ, вытолкнутая изъ залы, прошла въ
спальню и легла на кровать лицомъ внизъ. Мунька
знала, что отомстила за всѣ обиды, и грузное ея тѣло
дрожало отъ смѣха, хотя ротъ и затыкала угломъ
подушки; продолжала она смѣяться и тогда, когда вошелъ
Андрюшка Образцовъ.
Андрюшка нѣкоторое время, должно быть, шеве­
лилъ пальцами, потомъ нагнзглся надъ кроватью и ска­
залъ угломъ перекошеннаго рта:
— Хороша. Ахъ ты, дрянь, я тебя за этимъ облаго­
дѣтельствовалъ.
Мунька не отвѣтила, и по спинѣ ея на томъ мѣстѣ,
куда уставились Андрюшкины выпуклые глаза, пробѣ­
жалъ морозъ...
— Жиръ я съ тебя спущу, — продолжалъ Андрюшка
еще тише и, взявъ изъ угла гибкую трость, быстро свис­
нулъ ею по воздуху и ожегъ дѣвушку вдоль спины.
Мунька круто повернулась, сѣла и протянула руки,
глядявъ глаза; тогда онъ ударилъ ее по рукамъ и подъ грудь.
— Я покажу, какъ мой домъ позорить, это тебѣ
не кабакъ, — и, легко вскрикнувъ, приникъ и укусилъ
дѣвушку въ шею.
Мулька поднявъ лицо, молча заплакала. Андрюшка
гавырнулъ трость и ушелъ въ садъ.
47

Тамъ по заросшей дорожкѣ ходилъ Николай Нико­
лаевичу осунувшійся и злой.
— Послушайте, я не нахожу выраженій,­— восклик­
нулъ онъ, увидавъ Андрюшку...
— Эхъ, племяшъ вы мой, племяшъ, — грустно ска­
залъ Образцовъ, беря его подъ руку,—зелены вы, все
къ сердцу принимаете; что случилось? пустяки случи­
лись!
—­ Оставьте меня, — Николай Николаевичъ смор­
щился, но руку вырвать побоялся, — право, намъ необ­
ходимо уѣхать...
— Я и не неволю, если не по сердцу пришелся
мой домъ. Только переночевать придется... Вѣдь эдакая
пакость, шантажисткой оказалась, кто бы могъ подумать;
я надѣюсь—все это останется между нами.
И Андрюшка быстро заглянулъ Смолькову въ
лицо, показавъ объѣдки зубовъ:
— Молодъ, красивъ, аристократа». Боже мой, какъ
по васъ бабы съ ума сходятъ А что отъ всего оста­
нется — прахъ, вонючія косточки. Такъ лучше же намъ
пожить всласть на своемъ вѣку. А? Неправда?
Николай Николаевичъ усмѣхнулся, глядя подъ ноги,
и Андрюшка подпрыгнулъ:
— ­ Такъ ­то, молодо ­ зелено, мы старики разсу­
ждаемъ. Стариковъ никто не любитъ; слюна, говорятъ,
у нихъ зеленая, какъ ядъ, а намъ бы только погладить,
погрѣться около тѣльца. Насъ и Богъ проститъ...
Андрюшка засеменилъ прямикомъ по травѣ къ берегу
рѣки, гдѣ стояла знаменитая купальня, снаружи рас­
крашенная красными и желтыми квадратами. Андрюшка
плоскимъ ключикомъ, присѣвъ, долго отмыкалъ дверь
и, наконецъ, втолкнулъ Николая Николаевича во внутрь.
— Посмотрите, племяшъ, хорошенько, — сказалъ
Андрюшка, показывая плоскимъ пальцемъ на зеркала,
на простѣнки, гдѣ нарисованы были мужчины и
женщины въ скоромныхъ позахъ, на обитыя плюшемъ
лавки, забытое женское бѣлье, на воду, въ которой все
это вмѣстѣ съ Андрюшкой и Смольковымъ опрокинулось
48

въ зеленую глубь; — папенька вашъ, Илья Леонтьевичъ,
образа имѣетъ древніе и умертвляетъ плоть, у Звѣрева
матушка по скитамъ ѣздитъ —молится за сынка, а я
самъ по себѣ; возьмите, напримѣръ, чулочекъ или эту
рубашку; всѣ онѣ, миленькія мои женщинки, живутъ
здѣсь невидимо; какъ лимончикъ — возьму каждую и
выжму: — вѣдь надо же старость свою чѣмъ­нибудь
пропитать...
— Все это изумительно, изумительно, что вы гово­
рите,—прошепталъ наконецъ Николай Николаевичъ и,
схвативъ Андрюшкинъ локоть, крѣпко прижалъ къ
себѣ...—А нельзя ли ихъ живыхъ поглядѣть.
Тѣмъ временемъ солнце зашло за орѣшникъ, и въ
домѣ накрывали для ужина столъ; Звѣревъ громко распо­
ряжался; хлопали двери, и двѣ босыя дѣвки бѣгали изъ
кухни въ столовую, принося вино и ѣду.
Но шумъ этотъ не достигалъ до кабинета, въ концѣ
лѣваго крыла, гдѣ у окна въ двухмѣстномъ штофномъ
креслѣ лежала Сонечка, подперевъ холодными пальцами
високъ.
Черезъ окно видѣла она высокую, прямо отъ земли,
крышу погребицы, около которой стоялъ, опираясь на
палку, бѣловолосый пастухъ, и у ногъ его свернулись
двѣ овчарки...
Изъ погребицы то и дѣло выбѣгала подоткнутая,
рябая дѣвка съ мисками, горшками, живностью и
задѣвала каждый разъ высоко поднятымъ локтемъ
пастуха.
Овчарки вдругъ зарычали, поднялись и дружно, съ
лаемъ, поскакали черезъ поляну къ воротамъ... А
пастухъ поймалъ дѣвку и сталъ обшаривать, цока не
получилъ по щекамъ. Тогда черезъ поляну, гарцуя и
горяча коня, протопалъ Сергунька, отогнувъ красную
полу поддевки и, спрыгнувъ, бросилъ поводья пастуху.
— Господи, еще и этотъ, —прошептала Сонечка,
слыша Сергунькины шаги въ сѣняхъ и громкій его
смѣхъ, который замеръ скоро въ глубинѣ комнатъ.
— Еще и этотъ,—повторила Сонечка, видя, словно
со стороны, себя усталой и безсильной въ креслѣ у
49

4

окна, — онъ тоже вправѣ подойти ко мнѣ и надругаться
какъ угодно. Чѣмъ же я лучше той женщины. Николай
жилъ сначала съ ней, а потомъ сѣлъ на меня, какъ на
падаль...
Теперь Сонечка равнодушно повторяла эти слова,
но давеча въ залѣ, понявъ ихъ первый разъ, по­
чувствовала, какъ отщепилась въ ней дѣвичья ея
гордая чистота отъ женской покорности мужу. Словно
оторвали давно мучившую кору. И это было такъ му­
чительно, что Сонечка вся даже зашлась отъ боли, а
теперь, обезсиленная, даже рада была глубже и глубже
втоптать въ грязь свою покорность, опозориться и над­
ругаться надъ собой до конца.
— Пусть, —думала Сонечка, — придутъ они всѣ сюда
и Звѣревъ, и Андрюшка и пользуются мною; отчего
я должна имъ отказать. Меня взяли въ Гнилопятахъ
насильно, какъ эту рябую дѣвку, я не противилась и
теперь не смѣю. И потомъ пусть она прибѣжитъ и
нахлещетъ меня по щекамъ, я даже не двинусь, мо­
жетъ быть, руку ей поцѣлую.
Сонечка поджала губы и глубже ушла въ кресло.
Отъ мыслей такихъ ей легче становилось. Вскорѣ во­
шелъ Николай Николаевичъ, держа въ з)'бахъ красный
уголекъ папироски. Вглядываясь въ сумракѣ, сѣлъ Смоль­
ковъ на подоконникъ и, помолчавъ, спросилъ, какъ
Сонечка себя чувствуетъ, не хочетъ ли обѣдать... Не
отвѣчая, покачала она головой.
— Какъ это глупо вышло, —продолжзлъ Николай
Николаевичъ, — мало ли какіе были у меня грѣхи въ
молодости, притомъ, пожалуйста, не безпокойся, я ни­
чѣмъ не былъ боленъ. А Андрей Ивановичъ очень
милъ; оказывается, женщину эту взяли въ экономки,
а она оказалась шантажисткой. Завтра ее прогонятъ...
— Она не шантажистка, Коля, — сказала Сонечка,
закрывъ глаза, чтобы не видѣть въ окнѣ силуэта
мужа,—она такая же, какъ и я, напримѣръ—твоя лю­
бовница...
— Ахъ, начинаются добродѣтели, благодарю; пожа­
луйста, полежи еще и успокойся.
50

И Смольковъ быстро ушелъ, хлопнувъ дверью.
Когда совсѣмъ стемнѣло, и пересталъ скрипѣть ко­
лодезь вдалекѣ, не слышно стало мычанія скота, и де­
ревья застыли, успокоенный сномъ, тогда донеслись
изъ столовой глухіе голоса, топотъ ногъ и жеребячій
хохотъ Звѣрева.
— Имъ весело,— прошептала Сонечка и стала ног­
темъ царапать по креслу, запгушая легкимъ этимъ
звукомъ далекій шумъ; а на каминѣ тикали часы, даже
заиграть, или зазвонить хотѣли, но внутри ихъ давно,
должно быть, поломалась пружинка, и они, похрипѣвъ
только, продолжали качать маятникомъ — вправо по­
громче, влѣво—тише.
— Конечно, обо мнѣ забыли, —продолжала Со­
нечка, — конечно, я не пойду сама къ нимъ: тамъ
она, имъ съ ней веселѣе. А какъ же % послѣ. При­
дется быть съ Николаемъ повсюду, встрѣчать его лю­
бовницъ. Лежа здѣсь, не отдѣлаешься навсегда отъ этого
ужаса. Двухъ дѣвочекъ и мальчика, въ бѣлыхъ платьи­
цахъ, вѣдь не будетъ, за круглымъ столомъ тоже не
будемъ сидѣть у насъ въ гостиной. Я вѣдь рѣшила
опуститься; чего же я сижу. Пойти туда, выпить вина,
поцѣловать Сергуньку; Николаю кажется очень этого
хочется. Ему обидно, что я была чище его, простить не
можетъ; онъ добивается, чтобы я его попрекнуть не
смѣла...
Сонечка поднялась и, выпрямивъ гр}тдь съ мучи­
тельнымъ стономъ, раскрыла дверь въ коридоръ.
Тотчасъ звуки изъ столовой стали слышнѣе, тусклая
лампа, въ мѣдномъ кругѣ, едва покачиваясь подъ
потолкомъ, освѣщала бѣлыя стѣны и некрашенный
полъ. Сонечка повернула за угояъ направо, про­
шла рядъ шкафовъ и отворила вторую дверь, за
ней въ такомъ же коридорѣ висѣла вторая лампа
и двухстворчатая дверь въ концѣ была чуть­чуть от­
крыта...
Сонечка хрустнз'ла пальцами и на мгновенье присло­
нилась къ стѣнѣ.
51

— Послушаю,—прошептала она,—можетъ быть, не­
удобно войти...
— Марья все умѣетъ,— кричалъ въ это время Образ­
цовъ за дверью, — такую, братъ, за деньги не скоро
найдешь.
— Не хвались,—кашляя отъ хохота, отвѣчалъ Звѣ­
ревъ, — кабы не я, отъ тебя бы сегодня мокрое мѣсто
осталось, уступи, дѣло говорю, куда тебѣ съ ней совла­
дать, зашибетъ.
— Нитку корольковъ, пой! —крикнулъ Образцовъ,
и сейчасъ же забренчала гитара...
Сонечка, преодолѣвая стыдъ, наклонилась къ щели
и увидѣла ярко освѣщенный столъ, заваленный ѣдой,
бутылками и хрусталемъ. Ближе къ двери сидѣлъ
Андрюшка, положивъ руки свои на копѣни Звѣреву,
который былъ красный и потный. Оба они глядѣли на
Муньку, игравшую у другого конца стола на гитарѣ;
на Мунькѣ надѣто ярко красное платье; около, вытя­
нувъ шею, словно въ безмѣрномъ изумленіи, стоялъ Ни­
колай Николаевичъ, иногда покачиваясь и передергивая
всѣмъ тѣломъ — до того упился... Лицомъ къ Со­
нечкѣ, облокотясь и потрогивая усики, сидѣлъ Сер­
гунька, и красивое лицо его, какъ изъ воска, казалось
печальнымъ.
Вдругъ Сонечка поняла, что онъ смотритъ ей въ
глаза и, похолодѣвъ, откинула голову; Сергунька вы­
прямился, и пошелъ къ балконной двери.
— Куда—ты, — спросилъ Образцовъ, повертываясь,
такъ что стало видно оскаленное его лицо съ выпучен­
ными глазами, горѣвшими дикимъ огнемъ...
— Ужасъ,—прошептала Сонечка.
— Подарри мнѣ, молодецъ, —стукнувъ по гитарѣ,
запѣла Мунька и поставила, оголивъ до колѣна, толстую
ногу на стулъ; Николай Николаевичъ, захохотавъ, какъ
деревянный, присѣлъ и сталъ, мня пальцами, тереться
объ ногу лицомъ... Звѣревъ, вскочивъ, закинулъ руку
за голову и затоптался.
— Триста цѣлковыхъ,—крикнулъ ему Андрюшка...
Сонечка уже не смотрѣла, держась за ручку отъ вью­
52

шечной дверцы, часто стонала, стараясь сдержать нлачъ...
— Уйдите отсюда, вамъ нельзя смотрѣть, вы больны,—
внезапно надъ ухомъ ея прошепталъ Сергунька, про­
бѣжавшій садомъ въ коридоръ.
— Только не трогай, только не трогай, — забормо­
тала Сонечка.
— Идемте, — облизнувъ губы, повторилъ Сергунька.
— Не надо, оставь, пожалѣй меня...
—■ Конечно, поэтому я и прошу, я васъ утѣшу.
И онъ, ерзая колѣнками, привлекъ Сонечку; она,
вздохнувъ, взяла его руки и хотѣла отвести, но не
могла, а Сергунька, крѣпче прижимаясь, поцѣловалъ въ
ротъ.
— Я знала, такъ должно кончиться,—еле шевеля
губами, проговорила Сонечка.
Сергунька же, вспыхнувъ отъ этихъ словъ, ничего
не сознавая, далъ волю рукамъ. И слишкомъ ли без­
стыдно далъ волю, или сдѣлалъ Сонечкѣ больно, только
взяла она его за усы и, рванувъ со всей силой, рас­
пахнула въ столовую дверь.
Въ столовой гостей не было, у стола сидѣлъ, сгор­
бившись и доѣдая остатки, одинъ Андрюшка Образцовъ.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Провожая молодыхъ, Илья Леонтьевичъ сердился,
главнымъ образомъ, на ихъ медленность и копотню.
„Одинъ остался, совсѣмъ теперь одинъ, и очень
хорошо", думалъ онъ, тряся головой; когда же лошади
тронулись, поскорѣе отвернулся, незамѣтно для всѣхъ
перекрестясь.
Можетъ быть, такъ и пошло бы все по хорошему,
какъ онъ хотѣлъ, можетъ быть, отрѣзавъ послѣднее,
что привязывало его къ жизни, углубился бы сразу
Илья Леонтьевичъ въ потемки своей души, если бы
чортъ его не подтолкнулъ посмотрѣть еще разъ на
отъѣзжающій экипажъ, какъ разъ въ то время, когда
бросила Сонечка платокъ.
53

Крякнулъ даже Илья Леонтьевичъ, такъ стало ему
жалос тно и жаль и себя, и дочь; войдя же въ холодный
свой кабинетъ, все еще видѣлъ явственно на черной
дорогѣ бѣлый комочекъ платка.
— Ну довольно — сказалъ Илья Леонтьевичъ, огля­
нувъ голыя стѣны, желѣзную постель, съ кошмой вмѣсто
тюфяка и лампады передъ сосновымъ кіотомъ, — пора
за дѣло. — Закрылъ глаза ладонью и долго, въ молчаніи,
сидѣлъ у писменнаго стола, спросивъ себя наконецъ.
— Какое же у меня есть дѣло на землѣ?..
И, такъ спросивъ, протянулъ руки, прижался ста­
рой головой къ столу и не посмѣлъ ни отвѣтить—на
это не было силъ, ни обмануть себя—такая напала на
него холодная ясность духа.
Потомъ надѣлъ чапанъ, подпоясался и пошелъ изъ
дома вонъ; дойдя до платка покосился и рысцой про­
бѣжалъ это мѣсто, направляясь къ избѣ одичалаго попа
Акилы.
Палисадникъ, ворота и весь задній дворъ у попа
Акилы заросли крапивой, потому что ни попадьи, ни
дѣтей у Акилы не было — померли, а единственная
лошадь, съ изрѣзанными ушами, кормилась у шабра,
который на ней и работалъ. Днемъ, кромѣ какъ по цер­
ковной надобности, Акила никуда не выходилъ, а по ве­
черамъ садился на крыльцо, выходящее во дворъ и, грузно
облокотясь на колѣни, пѣлъ баскомъ такія штуки, глядя
на крапиву, что бабы, проходя мимо, крестились, говоря:
— Нашъ­то, долгогривый, опять загну силъ, прости
Господи.
Но Акила не обращапъ на бабъ вниманія, и, во­
обще, никогда не поднималъ измятое и опухшее свое
лицо, заросшее черной бородой, а мужики Акилы по­
баивались за великую силищу въ плечахъ.
— Въ землю смотритъ, — говорили мужики, — зна­
чить имѣетъ настоящую крѣпость.
Илья Леонтьевичъ перелѣзъ черезъ бустыльникъ и
ностучалъ Акилѣ въ окно, спросивъ: —къ тебѣ можно?
На стукъ Акила, лежавшій, должно быть, на диванѣ,
заслонилъ косматой головой все окно и, не отвѣтивъ,
54

.,.

скрылся; Илья Леонтьевичъ вошелъ въ изб}' и сѣлъ
противъ оконъ у стѣны подъ часами. Въ углу пустой
комнаты, оклеенной бѣлыми обоями, которые лопнули
мѣстами и висѣли, словно ихъ рвали со скуки, лежалъ
на маленькомъ диванчикѣ, поднявъ колѣни, попъ, въ
исподнемъ бѣльѣ...
— Къ тебѣ пришелъ, — сказалъ Илья Леонтьевичъ
тихо,—жутко мнѣ стало одному; это временное, конечно,
пройдетъ.
— Сидите, — сквозь зубы отвѣтилъ Акила.
— Вотъ ты, Акила, все лежишь, все дремлешь, а
для чего,—воскликнулъ Илья Леонтьевичъ.
— А такъ, нравится.
— У тебя заботы должны быть, о паствѣ.
— Запрещено заботиться.
— Врешь.
— Я къ начальству пришелъ, сталъ на колѣни,
говорю: желаю себя проявить, къ чему же я иначе по­
помъ сижу, а оно меня разъ по салазкамъ, разъ, я и
ушелъ полегоньку.
— Революціонеръ ты, бунтовщикъ.
— А нѣтъ. Бунтовать то я бунтую про себя, кра­
пиву хочу папкой поколотить, одолѣла, вши на ней
какія­то. Да еще слышалъ я, мужики тебя побить соби­
раются: баринъ, говорятъ, умственный, ­Бога почитаетъ,
а, что ему народъ, что собаки—все равно.
— Ахъ, Акила, и ты ничего не понимаешь.
— Вѣрно. Я такъ думаю: если бы ухитрился я струны
для скрипки достать, вонъ она подъ диваномъ валяется,
сталъ бы настоящимъ человѣкомъ.
Илья Леонтьевичъ не продолжалъ разговора, да и
не разговаривать ему хотѣлось, а уйти отъ необы­
чайной ясности, съ какой прозрѣвалъ онъ всѣ вещи...
— Я «Ниву» читалъ, ­ ­продолжалъ попъ, — на ого­
родъ кто­то ко мнѣ рваный номеръ закинулъ, должно
быть, съ барскаго двора, тамъ въ «смѣси» разсказы­
ваютъ, будто человѣкъ одинъ пузырь построилъ и по­
летѣлъ. Подивился я, думаю, что за дуракъ человѣкъ:
неужели безъ пузыря онъ мало запутался, нѣтъ, надо
55

ему еще пуще туману на себя нагнать. Въ самомъ
дѣлѣ: полетишь и повѣришь, что все­то тебѣ извѣстно,
и со всѣмъ ты совладалъ. Какъ муха въ стек­
л яной банк ѣ.
— Правда. Ты такъ думаешь? — вдругъ вскочивъ,
спросилъ Илья Леонтьевичъ и вплотную подошелъ къ
попу, ■— вотъ что, прощай, не говори мнѣ больше ни­
чего...
И Рѣпьевъ поспѣшно ушелъ; миновалъ было уса­
дебныя ворота, чтобы выйти въ луга на свѣжій вѣ­
теръ, но приказчикъ словилъ его, и до вечера зани­
мался Илья Леонтьевичъ хозяйствомъ, иногда вспо­
миная: «Какъ муха въ банкѣ», славно сказалъ
попъ".
Поужиналъ Илья Леонтьевичъ довольно плотно и,
подмигнувъ, по старой привычкѣ, послѣ ѣды, ушелъ
спать. А. ночью напалъ на него кошмаръ. Будто вта­
щили въ комнату деревянную вещь, поставили про­
тивъ кровати, и, немного спустя, послышался голось,
до того неясный, будто во рту говорящаго шипѣлъ
мертвый языкъ. По обрывкамъ рѣчи понялъ Илья
Леонтьевичъ, что предостерегаютъ его; говорящій хо­
тѣлъ подняться и не могъ, но ни его, ни вещи не было
видно; а потомъ опрокинулся, захлопнулся крышкой
и явственно произнесъ: «руби наотмашь».
Въ ужасѣ проснулся Илья Леонтьевичъ, подумавъ,
что не приходилъ ли это къ нему генералъ.
— Но вѣдь онъ живъ, что случилось, Боже мой, —
пробормоталъ Рѣпьевъ и отдернулъ занавѣску. Брез­
жило за окномъ сырое утро, и вѣтеръ, налетая на
кусты, клонилъ полуобнаженныя вѣтки, и мокрая овчарка,
съ отдувающимся хвостомъ, стояла, нюхая холодъ под­
нятымъ носомъ.
— Я напрасно обрадовался, —сказалъ Илья Леонтье­
вичъ, — надо тотчасъ же лишить себя всего, по на­
стоящему себя обуздать.
Ступая на цыпочкахъ по некрашеннымъ поло­
вицамъ, прошелъ Илья Леонтьевичъ на кухню, самъ
налилъ воды въ самоваръ, наложилъ углей и горящей
56

лучины; отомкнулъ шкафъ, отрѣзалъ ломоть хлѣба
посолилъ сѣрой солью, и присѣвъ на табуретку, сталъ
жевать, думая:
„Отнынѣ только это будетъ моей пищей. А само­
варъ? Боже мой, повсюду барскія привычки. Нѣтъ, чаю
я не буду пить"...
Выйдя на дворъ, Илья Леонтьевичъ поежился отъ
сырого вѣтра, который, гуляя по задворкамъ и сѣрымъ
крышамъ, стлалъ поверхъ травы едва замѣтный дымокъ.
Втянувъ дымъ черезъ ноздри, затрясъ вдругъ Илья
Леонтьевичъ головой и, бормоча: „опять чревоугодіе,
ненужное убійство, уничтожение жизни",— пустился 6ѣ­
жать мелкой рысцой къ сараю, боясь опоздать. Но изъ
сарая уже летѣлъ хриплый визгь, и Илья Леонтье­
вичъ увидѣлъ въ темномъ углу, подъ развѣшенными
на жердяхъ шкурами, двухъ работниковъ, которые,
только что заколовъ свинью, привязывали ей за ногу
веревку, чтобы волочь на задворки—палить.
— Мнѣ этой свиньи не нужно, —закричалъ Илья
Леонтьевичъ, вытягивая шею, чтобы посмотрѣтъ кровь,
которая пропитала весь земляной полъ сарая, издавна
служившаго бойней.
— Кричалъ очень шибко, больно здоровъ,— отвѣтилъ
работникъ виновато.
— Мнѣ ея не надо, берите на людскую, и вообще
не смѣйте больше никого колоть.
— Покорно благодаримъ, — отвѣтилъ другой ра­
ботникъ, —а васъ, баринъ, староста дожидаетъ.
Действительно, изъ­за бычачьей шкуры выступилъ,
снявъ шапку, старикъ въ нагольной шубѣ, такой же
бѣлобородый, какъ Рѣпьевъ, но выше ростомъ, по­
клонился достойно и провелъ по бородѣ рукой, згмно
и весело глядя.
— Что нужно, —спросилъ Рѣпьевъ и подумалъ: —
онъ шире меня въ груди и страшно крѣпокъ, неужто
онъ спасется, а я погибну...
— Все насчетъ того же, Илья Леонтьевичъ,—отвѣ­
тилъ староста яснымъ голосомъ, словно обласкивалъ
породистую лошадь, готовую разгорячиться, —трудно
57

по шестнадцати цѣлковыхъ за луга платить, сами
знаете, какой нынче годъ...
„Онъ меня за эксплуататора считаетъ, —подумалъ
Илья Леонтьевичъ,—хорошо я имъ докажу", и сказалъ,
кося глаза.
— Передай мужикамъ: луга не отдамъ никому, и
самъ не буду косить—пускай трава растетъ, мнѣ денегъ
не надо, я добра ничьего не хочу, я и пахать не буду...
— Шутите, —молвилъ староста, тонко улыбаясь, —
что жъ подѣлаешь, добро ваше, берите, баринъ, по
пятнадцати, —и онъ вздохнулъ.
— Да пойми ты, — крикнулъ было Илья Леонтье­
вичъ, но сдержался, затрясъ головой и выскочилъ изъ
сарая, бормоча:
— Пусть не поймутъ, а все­таки истинно я по­
ступаю, —и, возбужденный тремя подъ рядъ жертвами,
которыми удалось наконецъ сломить мелочность свою
и закоренѣлость, зашагалъ Илья Леонтьевичъ къ дому,
оглядывая надворныя постройки, и вдругъ обрадовался,
представивъ, какъ всѣэти сараи, людскія и каретники
обвѣтшаютъ безъ призора, покосятся, рухнутъ со­
ломенныя на нихъ крыши, а домъ будетъ весь зако­
лоченъ наглухо, кромѣ одного кабинета, гдѣ, питаясь
чернымъ хлѣбомъ, возвыситъ свой духъ Илья Леонтье­
вичъ, поглядывая въ окно на густой бурьянъ, поросшій
кругомъ всей усадьбы, на непуганныхъ грачей, а
зимой все это насмерть замететъ снѣгъ.
— Здѣсь будетъ пустырь, — прошепталъ Илья
Леонтьевичъ, и глаза его застлали слезы...
А дома ожидапъ десятскій съ письмомъ отъ Гни­
лопятскаго приказчика, который, сообщая о смерти
Алексѣя Алексѣевича и болѣзни генеральши, просилъ
Илью Леонтьевича, отъ имени Степ аниды Ивановны,
пріѣхать и просмотрѣть дѢла, запутанныя очень,
потому что къ имѣнію предъявлено взысканіе по вексе­
лямъ, сѣмянъ нѣтъ, а онъ —приказчикъ, воли своей не
имѣетъ.
— Что такое, Алексѣй умеръ, а? —спросплъ Илья
58

Леонтьевпчъ и, отворивъ дверь кабинета, кликнулъ
камердинера:
— Антонъ, поди сюда. Антонушка, соскочивъ гдѣ­
то съ сундука, явился, умильно глядя.
— Антонъ, мнѣ пишутъ—умеръ Алексѣй Алексѣе­
вичъ, на прочти, можетъ быть, я ошибся, немыслимо
это.
Антонушка взялъ письмо, подержалъ его передъ
глазами, оттянутыми, какъ у лягавой собаки, и, сле­
зливо вздохчувъ, отвѣтилъ:
— Неграмотный я, батюшка, Илья Леонтьевичъ, а,
если Алексѣй Алексѣевичъ изволили упокоиться—удо­
стоились, значитъ, возраста сына царствія Божьяго.
— Что ты мелешь, Антонъ, онъ не долженъ былъ
умереть, это глупый приказчикъ все перепуталъ. Бѣги
скорѣй, укладывай чемоданъ, сегодня я ѣду на поѣздъ.
Антонушка трусцой убѣжалъ, а Илья Леонтьевичъ,
дергая себя за бороду, стоялъ у стола, чувствуя, какъ
вновь перевернулись въ немъ всѣ понятія, всѣ упованія,
и нѣтъ ни успокоенія ему, ни просвѣта нигдѣ.
Часа черезъ три, не дѣлая никакихъ распоряженій,
сѣлъ Илья Леонтьевичъ въ плетушку и тронулъ было
коней, но вдругъ, какъ молодой, выпрыгнулъ изъ эки­
пажа, обнялъ провожавшаго Антонушку, поцѣловавъ
троекратно въ губы. И уѣхалъ.
Старый камердинеръ, удивленный такою барской
лаской, невиданной отъ Рѣпьева никогда, долго качалъ
ппѣшивой головой, глядя на дорогу, и думалъ, что видно
скоро придетъ къ нему съ бариномъ спокойная смерть.
Въ вагонѣ третьяго класса, куда сѣлъ Рѣпьевъ, было,
противъ обыкновенія, не людно, только партія пильщи­
ковъ, человѣкъ восемь, помѣстилась около дверей, сидя,
изъ уваженія къ начальству, на полу, да напротивъ нихъ
у окна стоялъ, въ зеленыхъ чулкахъ и велосипедной
к}'рткѣ, небольшого роста, очень полный человѣкъ, съ
пышными волосами и окладистой бородой.
Пильщики, всѣ молодые, съ козлиными бородками,
только что кончили ѣсть бѣлый калачъ, запивая чаемъ
изъ жестяного чайника, и негромко разговаривали о
59

какомъ­то Аверьянѣ, который заболѣлъ, объ Аверья­
новомъ плохомъ хозяйствѣ. Одинъ изъ пилыциковъ,
какъ часто въ мужицкомъ разговорѣ, острилъ, причемъ
подмигивалъ, хватая себя за бороду и говорилъ въ ладъ.
— Не въ Аверьянѣ дѣло, —молвилъ одинъ изъ пиль­
щиковъ. —Аверьянъ потрудился, а я говорю: если кре­
стьянство эдакъ помирать начнетъ, придетъ, безъ страха,
желѣзный, трехгранный человѣкъ, ударитъ коломъ по­
середъ земли, и отрыгнетъ оттуда смола и огонь и все
попалятъ. Это безъ шутокъ...
— А мы смолой колеса подмажемъ, —скороговоркой
сказалъ шутникъ.
Мужики засмѣялись негромко, будто издалека и при­
нялись тутъ же, гдѣ сидѣли, укладываться на отдыхъ,
суя подъ голову, связанныя веревкой, валенки и
мѣшки.
Господинъ у окна внимательно вслушивался въ му­
жицкій разговоръ и, глядя черезъ пенснэ, . которое
иногда быстро поправлялъ на длинномъ своемъ носу,
улыбался такъ, будто любитель Африки въ зологиче­
скомъ саду, передъ звѣрями.
— Спите, спите,—говорилъ шутникъ, разувая пор­
тянки, — разговоромъ­то барину вонъ надоѣли, а ему
охота въ окошко поглядѣть, какіе такіе у насъ сады —
кусточки. Рассея...
Господинъ топнулъ ножкой, очевидно отъ радости,
и быстро записалъ въ книжку эти слова... Пильщики
скоро стали похрапывать, а вагонъ все несся мимо
стоговъ, вдоль ровныхъ полей, мимо желтыхъ и крас­
ныхъ перелѣсковъ, сѣрыхъ пажитей и лиловой вспа­
ханной земли.
Съ очевиднымъ сожалѣніемъ оглянувъ спящихъ,
отошелъ господинъ отъ окна, сѣлъ противъ запахнув­
шагося въ чапанъ Ильи Леонтьевича, сдернулъ пенснэ,
зажмурился и, прошептавъ: — «О мать—невольница, я
узнаю тебя, Россія, всегда одна, всегда убогая, какъ
пажити глухія», —вдругъ уставился голубыми и очень
веселыми глазками на Рѣпьева, споживъ при этомъ
60

тонкія губы въ такую странную улыбку, будто сейчасъ
вылетитъ у него муха изо рта...
Илья Леонтьевичъ потупился сначала, потомъ испод­
лобья посмотрѣлъ на собесѣдника и отвернулся, все чув­
ствуя на себѣ необычайно голубые эти глазки.
А господинъ, подсунувъ подъ себя жирную ляшку,
принялся что­то шептать, медленно и все болѣе разнѣ­
женно поводя въ тактъ рукой, пальцы которой словно
держали тоненькій стебель цвѣтка.
Ильѣ Леонтьевичу стало неловко, и онъ ожидалъ,
когда господинъ перестанетъ; тотъ же, напротивъ, все
явственнѣе выговаривая слова, ска' алъ вдругъ приду­
шеннымъ голосомъ:
— Вотъ сонетъ, онъ отшлифовался за эту дорогу
въ моей головѣ, какъ зерна жемчуга.
Илья Леонтьевичъ съ удивленіемъ оглянулъ такого
«соловья» и, застыдившись, что присутствуетъ при непо­
казанномъ, весь ушелъ въ коричневый воротникъ
чапана.
А господинъ, мягко склонивъ голову, заигралъ гу­
бами, вотъ вотъ готовый спросить.
„Экъ его раздираетъ", подумалъ Илья Леонтье­
вичъ, и господинъ спросилъ вкрадчиво:
— Тебѣ холодно, старикъ? — и, не дожидаясь отвѣта,
продолжалъ, —это не физическій холодъ; твой холодъ
происходитъ отъ двухъ причинъ: внѣшней—это ледяное
дыханіе истерзанной Россіи, и внутренней— предчув­
ствіе тобой эфирнаго бытія... Вотъ отчего тебѣ зябко,
старикъ.
Господинъ быстро повернулся, перемѣнилъ ножку и
спросилъ:
— Ты тоже пилыпикъ? Восхитительный символъ,
неожиданное сравненіе человѣка съ пильщикомъ. Онъ
стоитъ между землей и небесами, распиливая подъ собою
опору....
Господинъ вскочилъ и выбѣжалъ на площадку, до
того, очевидно, стало ему весело, а Илья Леонтьевичъ
подумалъ:
— Пускай меня за пильщика принимаетъ, не объ­
61

яснять же ему. Придумалъ тоже. Сколько, Господи Боже ,
развелъ ты шалавыхъ людей на свѣтѣ. А это вѣрно,
что мы сами подъ ногами своими подпиливаемъ бревно;
развѣ я всю жизнь не дѣлалъ подобнаго? Развѣ не стою
теперь на послѣдней грани? И Богъ мнѣ посылаетъ
смерть Алексѣя, въ предупрежденіе, что неправильно я
мыслю. Но куда повернуть? Какъ помыслить?
И, думая такъ, раздѣлилъ Илья Леонтьевичъ всѣ
свои поступки и мысли надвое, какъ раздѣляютъ чер­
ныхъ отъ бѣлыхъ овецъ, разгоняя ихъ, передъ стриж­
кой шерсти, по двумъ загонамъ.
Казалось Ильѣ Леонтьевичу, что черныхъ овецъ
много, такъ много—до края поля стоятъ они, а бѣлыхъ
почти совсѣмъ нѣтъ.
И дивился такой своей ясности старый Рѣпьевъ; а
гіоѣздъ летѣлъ, покачиваясь, сбоку столбовъ телеграфа;
небо крыли безцвѣтныя облака;, на полустанкѣ пиль­
щики, растолкавъ другъ друга, поднялись, накинули ко­
томки и вышли, сказавъ въ дверяхъ: «счастливо оста­
ваться, покорно благодаримъ»; господинъ въ пенснэ
расшаркался съ ними, а потомъ сталъ ѣсть колбасу, за­
пивая ее водой съ вареньемъ.
— Ну, а вы кто же такой? — спросилъ его Илья
Леонтьевичъ, вынувъ бороду изъ чапана...
Господинъ, сразу проглотивъ колбасу, измѣнилъ вы­
раженіе и отвѣтилъ съ готовностью.
— Максъ! По рожденію я русскій, но принадлеж}'
всему міру, я странникъ.
— Вотъ какъ, — сказалъ Илья Леонтьевичъ, а Максъ,
мягко схвативъ его руку, воскликнулъ:
— Простите, давеча я принялъ васъ за пильщика,
теперь вижу, что вы никто иной, какъ сектантъ. Не
бойтесь, я умѣю быть скромнымъ и понимаю нетер­
пимость вашей вѣры, ваше неистовство. Мы подходимъ
къ одной мечтѣ, хотя идемъ разными дорогами.
— Я не сектантъ и не пильщикъ,—усмѣхнулся Илья
Леонтьевичъ,—а вы все­таки кто?
Максъ вдругъ сдвинулъ свѣтлыя брови, желая сдѣ­
62

лать строгое лицо, это не удалось, и онъ отвѣтилъ про­
никновенно:
— Въ теперешнемъ бытіи я только поэтъ, но помню
иныя личины: напримѣръ, кто изъ насъ не былъ соба­
кой или фараономъ; теперь ѣду въ Парижъ кончать
книгу. Не успѣваешь жить, силы ограничены, а кру­
гомъ такъ все полно. А книги, книги, древнія и новыя;
кружится голова при мысли, сколько сокровищъ въ нихъ
погребено.
— Въ.книгахъ ли сокровища? — спросилъ Рѣпьевъ,­—
а можетъ быть, въ нашей душѣ?
— Нѣтъ, наша душа лишь микрокосмъ, она сл)*­
житъ къ пониманію вселенской души, скрытой въ кни­
гахъ... И Максъ, все такъ же двигая рукой, прочиталъ
множество стиховъ придушеннымъ голосомъ, отчего на­
палъ на Илью Леонтьевича страхъ.
Потомъ вскочилъ и выбѣжалъ съ чемоданомъ на
площадку: поѣздъ подходилъ къ станціи, гдѣ было
скрещеніе дорогъ.
Илья Леонтьевичъ тоже вышелъ, глазами отыскивая
Макса; тотъ же, вывернувшись изъ ­за высокаго жан­
дарма*, схватилъ Рѣпьева за руку, воскликнувъ: «вы
удивительный, удивительный человѣкъ, благодарю васъ»
и скрылся въ станціонномъ садикѣ, гдѣ за рѣшеткой
пріятно пахли, освѣщенные керосиновымъ фонаремъ,
душистые тополя.
— Чѣмъ же я зщивительный, бормоталъ Илья Ле­
онтьевичъ, съ кряхтеніемъ влѣзая въ вагонъ,— самъ всю
дорогу болталъ, а я — удивительный.
Весь дальнѣйшій путь до города ]\І°, гдѣ, въ свое
время, буйствовалъ генералъ на базарѣ, размышлялъ
Илья Леонтьевичъ о странной живости Макса, кото­
рый радовался неизвѣстно чему, значитъ имѣлъ веселую
вѣру:
— Вотъ человѣкъ,—повторялъ Илья Леонтьевичъ,
въ собаку вѣритъ и въ фараона, не имѣетъ ни минуты
свободной и ничѣмъ, собственно, не занятъ. Новый
человѣкъ, но настоящій — ли?... Нѣтъ, у него есть
к

63

коренная ошибка. Господи, я тоже вѣрю, я правильно
иду, я не хуже его...
Илья Леонтьевичъ заломилъ пальцы, и въ тоскливыя
его надежды вкралось предчувствіе плохого­ли, хо­
рошаго — онъ не зналъ. Не зналъ Рѣпьевъ, какія
странныа событія готовитъ ему встрѣча въ Гнило­
пятахъ съ генеральшей Степанидой Ивановной Вальд­
штремъ. •
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Когда Сонечка вбѣжала въ столовз^ю, Андрюшка
быстро спряталъ три сторублевки, поднялся, весь вздра­
гивая и клонясь отъ чрезмѣрнаго опьянѣнія, и въ упоръ
уставился на Сергуньку, который, красный и поло­
умный, стоялъ въ дверяхъ..,
— Дядюшка, — закричала Сонечка, — что они
дѣлаютъ, не хочу я...
Андрюшка вытянулся, боря змѣя, неестественно
дрыгая ногами, подошелъ къ Сергунькѣ вплоть и
опустилъ правое плечо; Сергунька вздернулъ голову
и заморгалъ:
— Щенокъ, — хрипло сказалъ Андрюшка,—руки
коротки,—сжавъ кулакъ, присѣлъ и ударилъ сына въ
лицо. Сергунька ахнулъ; Андрюшка повернулся на
каблукахъ, вытягивая ноги, подошелъ къ Сонечкѣ... А
Сергунька, отплевываясь и стоная, побрелъ въ садъ...
— Прости, племянница, за крутую расправу,—
овладѣвъ языкомъ, сказалъ Андрюшка—я не допущу
въ моемъ домѣ скандала, —онъ стукнулъ себя въ грудь,
загнусавивъ:— я Андрей Образцовъ —дворянинъ, считаю
за честь охранять женщину; а они всѣ устроили кабакъ.
Идемъ отсюда.
Сонечкино возбужденіе, при видѣ побоевъ, которые,
казалось, нанесла она сама, сразу упало; цѣпляясь за
Андрюшкину руку, задыхаясь отъ хмѣльного его ды­
ханія, пошла она той же дорогой обратно въ кабинетъ;
по пути Андрюшка сказалъ:
64

— Долженъ тебѣ открыть: сколько я ни упраши­
валъ, этотъ скотъ Звѣревъ и твой муженекъ утащили
мою Марью въ спальню. Такъ мнѣ стало тебя жалко,
до слезъ.
Онъ даже всхлипнулъ. Сонечка легла въ кресло и
прошептала: «мнѣ все равно» — отъ усталости тосковало
все ея тѣло, а слова Андрюшки еще не долетѣли до
сознанія. Андрюшка присѣлъ на краюшекъ и откуда­то
вывернулъ бутылку и стаканъ.
— Тебѣ необходимо выпить слабаго винца, только
залпомъ, смотри до дна пей—увидиліь добра, хе, хе, —
бормоталъ онъ, хлопоча. Сонечка опустила губы въ
поднесенный ко рту стаканъ; обожгла языкъ; глядя на
звѣзды за окномъ, подумала: «какъ тамъ хорошо» и
стала, борясь со спазмами въ горлѣ, глотать огненное
вино, которое мягко разливалось по жиламъ, застилая
краснымъ Т}гманомъ глаза.
— Хорошо
тебѣ? — словно издалека спросилъ
Андрюшка...
— Да, дядя, хорошо, очень только крѣпко, больше
я не могу... Она замолчала, и вдругъ теплое кресло,
качнувшись, поплыло между темныхъ стѣнъ кабинета.
Желая сдержать замирающій страхъ этой темноты
и качки, сказала Сонечка первое, что попало на
коснѣющій языкъ.
— Какія вы глупости разсказываете, я никогда не
повѣрю... Мужъ не промѣняетъ меня на ту женщину...
Я ее очень не люблю... Ну, а еслп промѣняетъ, значитъ
она лучше меня. Я не припомню сейчасъ, кто мой
мужъ: вы — ли, онъ—ли, или Сергунька. Я, кажется,
всѣмъ принадлежу. Это очень тяжело... Правда, я тлу­
пости говорю, а вы не слушайте. Я говорю, о чемъ
думала этотъ вечеръ. Чтс> вы мнѣ дали выпить? Это
не вино, а очень, оченьу:
Сонечка остановилась и начала скѣяться низкимъ
смѣхомъ, причемъ. колыхалась не грудь ея, а животъ,
на которомъ лежала холодная рука Андрюшки...
— Золотая моя, тебѣ душно, дай­ка я разстегпу
65

Г,

платьице, — близко наклонясь къ лицу, прошепталъ
Образцовъ.
— Да, мнѣ очень душно и, главное, очень противно...
— Миленькая моя, обидѣли ее всѣ, сиротка моя.
И Андрюшка, быстро забѣгавъ пальцами, сталъ
разстегивать крючки.
Сонечка даже помогла ему, выгибая грудь и тѣмъ
отдѣливъ спину отъ кресла; отъ этого движенія туманъ
поплылъ и замелькали въ немъ рѣдкія искры; потомъ
она мотнула головой внизъ, и мягкіе волосы ея засыпали
Андрюшкинъ вертлявый затылокъ...
Къ полудню слѣдующаго дня коляска Смолько­
выхъ потряхивалась верстахъ въ сорока отъ Образ­
цовки по выбоинамъ и кольямъ, направляясь къ станціи
желѣзной дороги. Смольковы безмолвно рѣшили не
дѣпать дальнѣйшихъ визитовъ и сидѣли теперь, уткнув­
шись, не говоря другъ другу ни слова.
На разсвѣтѣ сегодня, войдя въ кабинетъ, нашелъ
Николай Николаевичъ жену въ разстегнутомъ платьѣ,
спящую навзничь. Николай Николаевичъ тотчасъ опу­
стилъ штору и сердито дернулъ за руку Сонечку,
воскликнз'въ:
— Что это значить, эй ты, проснись.
Сонечка, открывъ глаза, долго глядѣла на мужа, по­
томъ на потолокъ и, подобравъ ноги, вновь уснула.
Николай Николаевичъ подскочилъ, затрясъ Сонечку за
плечо, разбудилъ таки и, стуча по столу кулакомъ,
въ бѣшенствѣ шепталъ:
— Нѣтъ, ты должна объяснить, что это значитъ;
посмотри на юбки.
Сонечка оглянулась, одернула платье и стала за­
стегивать крючки...
— Знаешь, Софья, какъ это называется, — щеки у
Николая Николаевича вздрагивали, и весь онъ былъ
желтый, какъ лимонъ.
— Ты тоже безъ сюртука и воротничка,—сказала
Сонечка...
Николай Николаевичъ схватился за шею, потомъ
66

сжалъ голову руками и, сидя на столѣ, раскачивался и
стоналъ :
— Покончу съ собой, какъ это все гадко, без­
дольно, всѣ вы свиньи, ни жить, ни любить не умѣете,
яѣзете въ самую грязь...
И не зналъ онъ, куда приткнуться, чтобы забыться
хотя бы на часъ, отъ отвращенія и боли.
Теперь, проѣзжая мимо хуторовъ, что синѣли гу­
стыми садами вдали, мимо скошенныхъ подъ корень овса
и ржи, милю растрепаннагэ жнивья пшеницы, выпячи­
вапъ Николай Николаевичъ нижнюю губу, считая все
это враждебнымъ, а жену свою противной, какъ слизь.
Сонечка же словно застыла, ни о чемъ не думая;
рытвины бопѣзнено сотрясали ея тѣло, отъ котораго
мужъ старательно отодвигался вглубь коляски, а вѣ­
теръ рѣзалъ глаза и не давалъ вздремнуть...
Наконецъ подъѣхали къ обрывистому берегу рѣ­
ченки, черезъ которую ходилъ перев^зъ, и кучеръ
сталъ осаживать коней; но коренникъ, почти садясь на
крупъ, не выдержалъ и поскакалъ, дернули и при­
тяжныя; коляску накренило; Николай Николаевичъ,
схватясь за козла, вскрикнулъ, какъ женщина ­ пронзи­
тельно, а Сонечка, не двигаясь, подумала: — «дай Богъ
намъ свалиться!»
Но лошади вынесли на поворотѣ, и у перевоза ку­
черъ сразу осадилъ; Сонечку отъ этого бросило впе­
редъ, и переносицей ударилась она о желѣзо поднятаго
верха; со стономъ положила руку на лицо и почув­
ствовала на ладони липкую кровь. Николай Никола­
евичъ, покосившись на жену, выпрыгнулъ изъ коляски
и пошелъ вдоль берега; Сонечка же присѣла на мост­
кахъ, черпая воду горсткой, и смачивала ушибленное
мѣсто: глазъ быстро заплывалъ, переносье ломило, и
пальцы стынули отъ воды.
«Загаженная, избитая, истерзанная», подумала Со­
нечка.
Съ той стороны глинистой рѣки, булькая и скрипя,
подходилъ перевозъ, сдѣланный изъ двухъ развалистыхъ
лодокъ, между которыми былъ настланъ полъ; отъ 6е­
67

рега до берега былъ натянуть канатъ, за который пере­
хватывались мужики, приговаривая: — «еще ухъ, да еще
ухъ...»
Кони топали по доскамъ, и два воза съ сѣномъ и
телѣга, въ которой сидѣла баба въ полупгубкѣ и
красной шали, тихо покачивались.
Баба обернула къ Сонечкѣ совершенно плоское
свое, съ бѣлыми бровями, желтое лицо и молча по­
клонилась...
Сонечку всю даже передернуло при видѣ желтой
бабы, и стала она глядѣть на тогь берегъ, за которымъ
залегали все тѣ же, брошенныя, кочковатыя поля, и
знала, что не хватить даже вѣры у нея въ себя, чтобы
сейчасъ умереть.
— Однако ты красива, — насмѣшливо сказалъ Ни­
колай Николаевичъ, подойдя и закуривая папироску.
Сонечка попробовала улыбнуться, но ротъ ея иска­
зился въ гримасу, и отвернувшись, отерла она глаза
платкомъ.
Къ вечеру на краю голой степи показалось бѣлое
и плотное облако, которое быстро летѣпо вдоль земли;
«машина», —сказалъ кучеръ, указывая туда кнутомъ.
Тогда Сонечка подумала, что покидаетъ все это
навсегда, и ничто теперь не въ силахъ удержать ее отъ
иаденія въ потемки жизни.
— Если ты будешь тормашиться, я вылѣзу и пойду
пѣшкомъ,— проворчалъ Николай Николаевичъ, у ко­
тораго, при видѣ дальнихъ огней станціи, немного от­
легло на душѣ.
Дни ѣзды до границы были тошные и темные, и
такія же мысли возникали и проходили въ Сонечкиной
головѣ. Проводникъ въ черной курткѣ зажигалъ каж­
дый вечеръ свѣчу въ фонарѣ надъ дверью, и отъ ми­
гающаго этого свѣта становилось въ вагонѣ сонно и
затхло.
Сосѣдъ, поднявъ верхнюю койку, храпѣлъ, протя­
нувъ до середины вагона большія ноги въ носкахъ, съ
продраннымъ пальцемъ; другіе два сосѣда, невидимые
за высокой спинкой, разсказывали скучныя исторіи. Y
68

окна примостился потертый офицеръ; держа между
колѣнъ саблю, смотрѣлъ онъ передъ собой и терпѣливо
ожидалъ конца пути, только иногда принимаясь жевать
пересмякшимъ ртомъ; въ дамскомъ отдѣленіи кричалъ
ребенокъ.
Николай Николаевичъ, повертевшись спиной, все
время спалъ; а Сонечка сидѣла подъ поднятой койкой,
считая про себя стуки по стыкамъ желѣзныхъ колесъ—
тра­та­та, и отъ этого счета становилось еще тошнѣе; но
старалась она, приглядываясь и прислушиваясь, отвлечь
себя отъ мыслей и воспоминаній, и, хотя не помнила,
что сдѣлалъ съ ней Андрюшка ночью въ кабинетѣ, но
разъ, словно по настоянію, прошептавъ вслухъ:— «Андрей
Леонтьевичъ Образцовъ», закрыла глаза отъ гадливости
и застонала.
Когда подъѣхали къ нѣмецкой границѣ, и сосѣди,
всѣ новые, говорящее громко и весело, подошли къ окнамъ,
у Сонечки сильно застучало сердце; увидѣвъ же у моста
черезъ ручей неподвижнаго солдата, въ незнакомой
формѣ, съ ружьемъ, почувствовала Сонечка (словно
прокололи ее на мигъ) острую радость, а можетъ быть
любопытство.
Николай Николаевичъ сразу оживился; разговари­
валъ со всѣми, даже русскими, по нѣмецки; выбралъ
курящее купэ и, купивъ сигаръ, закурилъ, подпрыгивая
на мягкой койкѣ. А Сонечка со страхомъ глядѣла то
въ окно на незнакомыя постройки, то на сосѣдей,
сосавшихъ огромныя сигары и, съ особеннымъвкусомъ,
болтавшихъ на гортанномъ, самодовольномъ своемъ
языкѣ...
Путь до Берлина по ровнымъ, казалось, такимъ
же какъ русскія, но акуратно разграфленнымъ, съ
бѣлыми дорогами и деревцами вдоль нихъ, полямт;
переѣздъ въ Берлинѣ съ вокзала на вокзалъ; виллы,
фермы, каменныя деревни, и вновь тѣ же не милыя,
жесткія поля, развлекали Сонечку и утомляли. И все
искала она, чѣмъ Германія хуже Россіи, не могла найти
и отъ этого огорчалась.
Спальнаго вагона до Парижа Николай Николаевичъ
69

достать не могъ, и послѣднюю ночь пришлось Сонечкѣ
сидѣть между мужемъ и толстымъ старикомъ, отчего
согнутыя ноги ея такъ застыли, что Сонечка ихъ не
чувствовала, забываясь отъ усталости на минутку
сномъ.
Старикъ у окна, доставъ путеводитель, объяснялъ
Смолькову (хотя тотъ и не просилъ), когда пріѣдутъ
они въ Вервье.
— Три двадцать, — слушала Сонечка, — Вервье—
что такое Вервье, — знакомое слово, —и вдругъ увидѣла
Антонушку, который протягиваетъ ей, будто, подушку,
говоря:—Веревьюшки, веревьюшки, на барышнѣ баш­
мачки— сафьяненькіе.
Вздрогнувъ, словно разрядили въ тѣлѣ ея токъ,
открыла Сонечка глаза, не понимая, что за усатые
люди напротивъ и почему улыбаются ..
— Ты бы "хоть не спала, неудобно,— сказалъ Ни­
колай Николаевичъ...
Сонечка хотѣла сжаться, какъ сорока во снѣ, и
поняла, что лежитъ на груди у толстаго старика.
— Садитесь, сударыня, къ окну, а ножки муж}г на
колѣни положите, — смѣясь и трепля Сонечку по плечу,,
сказалъ старикъ, уступая свое мѣсто.
Сонечка, поблагодаривъ, сѣла, улыбаясь милымъ
этимъ людямъ, протянула ноги и тотчасъ увидѣла
прудъ въ имѣньи и осокорь надъ нимъ— «дерево слезъ».
Отражаясь въ зеленой водѣ, вмѣстѣ съ осокой и
кочками, росъ, казалось, осокорь на краю земли, и подъ
нимъ была синяя бездна, гдѣ ходили бѣлыя облака.
Сидя на деревѣ надъ бездной, нагибалась Сонечка
и видѣла подъ собой дѣвушку съ такими же свѣтлыми
двумя косами, въ бѣлой кофточкѣ, держась за дерево
и, глядя Сонечкѣ въ глаза, поднимающую навстрѣчу
изъ глубины нѣжное свое, родное лицо. Сонечка все
ниже наклонялась, опускала руку до воды, дѣвушка
дѣлала тоже, голова кружилась, и когда пальцы ихъ
встрѣтились, на лицо дѣвушки набѣжала зыбь, искажая
милыя черты...
«Какъ жаль, какъ жаль», во снѣ огорчалась­
70

Сонечка, «она осталась тамъ въ пруду, и я не могу ее
больше видѣть. Почему же не могу? Ее кто­то засло­
няетъ, черный и злой, и трясетъ меня, и ноги ломить».
Вновь пробудилась Сонечка и, не открывая глазъ,
слышала, какъ объяснялъ Смольковъ:
— Да, она совсѣмъ еще дѣвочка, мы два мѣсяца,
какъ женаты, но у нея дворянская кровь, что ни гово­
рите, а это видно на всемъ, хотя бы ноги — посмо­
трите: стройныя и маленькія...
Вздрогнувъ, увидѣпа Сонечка протянутыя свои
ноги, которыя, отогнувъ на нихъ слегка юбку, показы­
валъ Смольковъ нагнувшимся съ кривыми улыбками
усатымъ сосѣдямъ.
Сонечка сбросила ноги еъ мужниныхъ колѣнъ,
сѣла, оправивъ платье, и багрово покраснѣла, думая:
«У меня и лицо все въ синякахъ», и быстро
опустила газовый шарфъ на глаза; Смольковъ захихи­
калъ, сосѣди громко захохотали, а Сонечка прижалась
въ уголъ, кусая губы, чтобы не заплакать.
Рано утромъ, проѣхавъ Бельгію, полетѣлъ поѣздъ
мимо веселыхъ дорогъ и садовъ Иль де Франса; въ
открытыя окна врывался душистый вѣтеръ, и солнце,
словно наливъ за осень всѣ золотые плоды и вино­
градъ, теперь утомленное, не жгло, а ласкало, катясь
по нѣжно­синему небу.
Сонечка, стоя въ проходѣ на вѣтру, тихо радо­
валась этому солнцу, и грудь ея нѣскопько разъ даже
поднялась отъ радости, словно исцѣляли ее, но, оглянувъ
измятый свой сѣрый костюмъ и грязные башмаки, по­
косясь на мужа, который, въ купэ, согнувшись, сосалъ
сигару, вынимая ее изо рта, чтобы зѣвнуть, вспомнила,
что нѣтъ причины радоваться, и опустила глаза.
«Неужели я всегда должна быть грустна; изъ­за
чего? Кому это нужно? Нѣтъ, нѣтъ, радоваться нечему,
я погибла», думала она, но даже болѣе жесткія слова
задѣвали ее менѣе, чѣмъ радовало это солнечное утро,
зеленыя поля, озера съ чуть налетающею синею зыбью,
красныя и желтыя деревья, толстыя лошади фермеровъ,
парень въ парусиновой блузѣ, заслонивъ глаза, по­
71

глядѣвшій на поѣздъ; а поѣздъ свистѣлъ, словно
обрадовавшись Франціи, все пролетало мимо: красная
корова, ферма въ зелени, ппакатъ на столбахъ, возни­
кали новые виды, и Сонечка повторяла:
— Неужели такъ узокъ мой міръ, неужели я одна
темная.
— Вотъ колыбель Франціи. —придушеннымъ голо­
сомъ сказалъ кто­то позади Сонечки. Сонечка обер­
нулась, черезъ плечо ея глядѣлъ толстый человѣкъ съ
большими волосами и бородой, одѣтый въ куртку и
зеленые чулки.
Человѣкъ поднялъ руку, повелъ ею и почти про­
пѣлъ:
— Съ Монмартра виденъ весь Парижъ, голубовато­
сѣрый, синій.... — сдернулъ пенснэ, отчего глаза его
стали необыкновенно веселы, и сказалъ съ таинственной
улыбкой: —цѣлыя сутки я наблюдалъ за вами, вы не­
обыкновенная женщина, вы пишете стихи.
— Нѣтъ,—отвѣтила Сонечка робко...
— Да, вы ихъ не пишете на бумагѣ, но творите
въ каждомъ движеніи.
«Какой онъ милый», подумала Сонечка, покрас­
нѣвъ, а господинъ быстро прошепталъ:
— Я ѣду въ третьемъ классѣ, а здѣсь исключи­
тельно только для васъ; простите, идетъ кондук­
горъ, я ухожу, мы еще встрѣтимся... Меня зовутъ
Максъ.
Сонечка вдругъ засмѣялась, сама не зная отчего и
повторила: — Максъ, Максъ, совсѣмъ, какъ рыжій котъ —
мягкій и милый.
Вскорѣ поѣздъ, гремя по желѣзу, въѣхалъ въ пред­
мѣстья Парижа, замелькали значки, вагоны, пестрыя
афиши, а бульвары и темные дома неширокихъ улицъ
потянулись въ голубоватую даль.
Сонечка, въ первый разъ ступивъ на путь стра­
цаній, поняла, должно быть чутьемъ, сколько еще дней
впереди; суета и веселый говоръ выбѣгающаго изъ
вагоновъ народа, открывшаяся вдругъ, послѣ темнаго
вокзала, широкая площадь, полная экипажей и прохо­
72

жихъ, гудки автомобилей, яркія на солнцѣ вывѣски,
афиши и круглые столики cafe, весь торопливый и
гулкій Парижъ опьянилъ ее, какъ вино; забыла Со­
нечка прошлое и, сидя въ фіакрѣ, вдругъ воскликнула,
положивъ руку свою, безъ перчатки, на обѣ рз^ки мужа,
держащія трость:
— Коля, мнѣ кажется, я стану здѣсь совсѣмъ дру­
гая; мы не будемъ вспоминать Россію, мы же моло­
дые, правда? а они тамъ всѣ старые, ты хочешь меня
простить,—и заглянула въ лицо ..
Николай Николаевичъ усмѣхнулся, покппалъ голо­
вой и, ударивъ себя по колѣну, воскликнулъ:
— Люблю Парижъ, въ немъ самый воздухъ отра­
вленъ... Здѣсь можно пожить всласть.
Въ гостиницѣ Николай Николаевичъ быстро пере­
одѣлся, посвисталъ и убѣжалъ, крикнувъ изъ дверей: —
ты жди меня, я скоро вернусь.
А Сонечка прилегла на деревянную кровать, зани­
мающую треть комнаты, пропитанной запахомъ угля
и почувствовала слабость и дурноту.
«Какой безпорядокъ», подумала Сонечка, намор­
щивъ лобъ, «бѣлье разбросано, повсюду тряпки, на
полу вода, окурки... Надо бы отворить окно». Но не
могла подняться и продолжала:
«Конечно, это временное, и я къ тому же рас­
кисла отъ дороги. Конечно, въ Парижѣ прекрасно
жить; только я не припомню, что мнѣ показалось осо­
бенно прекраснымъ, когда мы ѣхали въ фіакрѣ. Ахъ
да—завести мебель, хорошія платья, туфельки, ну еще
что. Для кого это нужно? не все ли равно, на чемъ
сидѣть, какъ одѣться, Николай даже любитъ, когда я
совсѣмъ расдѣта».
Сонечка усмѣхнулась, и усмѣшка ея перешла въ
брезгливую гримасу...
«Нѣтъ, я не объ этомъ, должно быть, думала;
нужно много ходить по городу, все разсматривать. Но
что прибавится, если я увижу какой­нибудь необык­
новенный домъ или башню? А небо здѣсь такое же,
какъ у насъ въ сентябрѣ. Господи, чему же я такъ
73

радовалась. Конечно, я не права. Но въ чемъ именно?
Заняться развѣ благотворительностью; говорятъ, здѣсь
много бѣдныхъ эмигрантовъ. Папочка всегда правъ:
онъ сказалъ: «если пресытишь себя — упадешь въ по­
темки души и все станетъ отвратнымъ». Но я же
не пресытилась, только сбилась съ толку; во всемъ
виной эта Образцовка».
Назвавъ причину своихъ огорченій, Сонечка сѣла
вдругъ на кровати, широко раскрывъ глаза, словно уви­
дѣла, что было скрыто отъ нея; потомъ поспѣшно стала
сбрасывать платье и бѣлье, закрылась простыней и по­
звонила горничную.
Вошла коротконогая, съ длиннымъ носомъ, вертля­
вая горничная въ чепчикѣ, любезно, заложивъ руки въ
карманы фартучка, спросила, что угодно madame, при­
несла тазъ и горячую воду и, уходя уже, не мало была ­
изумлена, когда Сонечка, соскочивъ съ кровати, швыр­
нула ей ногою по полу платье и бѣлье, говоря, словно
плача: «выбросьте эту гадость сію минуту вонъ», и,
дрожа, какъ въ лихорадхѣ, стала скрести себя губкой.
Потомъ Сонечка, надѣвъ чистое бѣлье, легла подъ
красную перину и забылась тяжелымъ сномъ.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Первые дни въ Парижѣ Сонечка едва двигалась,
до того все тѣло ея было разбито и зггнетена душа;
но прошла недѣля, усталость будто не проходила, и по­
няла Сонечка—что занемогла.
Въ прежнее время, послѣ выговора отца, напри­
мѣръ, или поссорясь со старшими сестрами, хотѣлось
Сонечкѣ опасно заболѣть, чтобы всѣ ее пожалѣли,
бросивъ притворяться сердитыми или занятыми дѣ­
ломъ.
Ей представлялось, какъ подойдутъ всѣ къ по­
стели и окружатъ разгорѣвшуюся отъ жара Сонечку
любовью, словно ангельскими крыльями. Это было такъ
сладко представлять, что даже во снѣ смѣялась она,
74

уткнувъ лицо въ подушку, мокрую отъ слезъ. А наутро
со знающей улыбкой поглядывала на отца и сестеръ,
вся еще влажная отъ слезъ и смѣха.
Но теперь, Сонечка знала, никто не встанетъ пе­
редъ кроватью на колѣни, не поцѣлуетъ щекъ и во­
лосъ, да она и не думала объ этомъ: лицо ея поблѣднѣло,
глаза обвелись синевой и по новому, когда сидѣла, скла­
дывала руки на колѣняхъ—ладошка въ согнутую ла­
дошку.
Каждое утро (Смольковы переѣхали въ другой отель
на Шатле, гдѣ заняли двѣ комнаты) спускалась Сонечка,
держась за перила, внизъ, брала фіакръ и ѣхала въ
Люксембургскій садъ, чтобы спокойно посидѣть у фон­
тана Медичи, въ тихій бассейнъ котораго падали брон­
зовые листья, и на водоплескѣ, поросгаемъ мхомъ, пры­
гали, плескаясь, воробьи.
У воды, на ст}7льчикахъ сидѣли дѣвушки съ жел­
тыми томиками романовъ, молодыя и старыя женщины,
занимались вязаньемъ или шитьемъ, а гувернантки по­
вертывали головы, зовя далеко убѣжавшихъ дѣтей...
«Всѣ спокойны и счастливы, —думала Сонечка,—
а мнѣ не дано—я не могу насладиться простымъ, и по­
этому наказана».
Вздохнувъ, она шла къ дворцу, по широкой лѣстницѣ
отъ круглаго фонтана поднималась наверхъ, чтобы про­
честь надписи на статуяхъ великихъ королевъ, и долго
смотрѣла, какъ дѣти на площадкѣ играютъ въ діаболо.
Здѣсь, или ближе къ воротамъ, выходящимъ на
Saint Michel, замѣчала она нѣсколько разъ стреми­
тельную фигуру Макса, пробѣгавшаго на упругихъ
ножкахъ, махая рукой.
Но заговорить съ Максомъ, или поклониться Со­
нечка не рѣшалась, да и зачѣмъ было дѣлать это ей,
больной, удрученной женщинѣ, которая не могла даже
выпрямить грудь.
Николай Николаевичъ еще подбавилъ горести не­
дѣли черезъ двѣ, когда объявилъ, что пять тысячъ,
данныя тестемъ, вышли почти всѣ: надо же было одѣться
прилично, дорого стоило представительство, да вообще
75

въ деньгахъ не желаетъ давать отчета... Сонечка по­
корно отвѣтила: —хорошо, — и написала отцу, зная, что
онъ раньше, какъ черезъ годъ, не пришлетъ денегъ.
Но, вывѣдавъ это, Николай Николаевич*, который,
постоянно спѣша по дѣламъ, похорошѣлъ за тринедѣли,
подсохъ, какъ тренированная лошадь, раскричался и по­
требовал*, чтобы Сонечка заложила фамильныя свои дра­
гоцѣнности въ ломбардъ: все равно они ей не нужны...
— Ты бы самъ это сдѣлалъ,—молвила Сонечка, —
мнѣ драгоценностей не жалко.
— Не могу же я, мать моя, идти самъ въ ломбардъ;
что за безсиліе, не можешь ничего сдѣлать, пожалуйста,
меня уволь, и чтобы деньги были.
Сонечка послушалась, хотя къ ломбарду, какъ де­
ревенщина, чувствовала тайный ужасъ. Ставъ же въ
очередь передъ окошкомъ, изъ котораго выглядывали
свѣтлый проборъ и пушистые усы оцѣнщика, не знала,
куда дѣвать глаза отъ стыда. Закладывающее, всѣ муж­
чины, съ удивленіемъ оглядывались на Сонечку. Дро­
жащей рукой протянула она оцѣнщику коробку съ дра­
гоцѣнностями, сказавъ: — сколько дадите, мнѣ все
равно... — И похолодѣла, когда взяли не коробочку только,
а всю ея руку. . Дернулась потомъ и въ окошкѣ уви­
дѣла одни только выпуклые, сѣрые и наглые глаза оцѣн­
щика, который явственно произнесъ:
— Madame, по французскимъ законамъ женщина
не имѣетъ права закладывать ни своихъ, ни чужихъ ве­
щей; неизвѣстно—вѣдь вы могли украсть эти вещи у
мужа...
Кто­то изъ мужчинъ, сгрудившихся около Сонечки,
захохоталъ, а маленькій рабочій, съ изъѣденными зубами,
вертя рукой, быстро заговорилъ, подхватилъ Сонечку,
вывелъ ее изъ толпы и, стараясь изо всѣхъ силъ утѣ­
шить, долго объяснялъ, тыкая во всѣ стороны пальцемъ.
Сонечка поняла только, что нужно ей найти знакомаго
мужчину, который вещи и заложитъ, какъ бы на себя.
Сонечка мотнула головой и, пряча коробку подъ
полу пальто, пошла къ выходу, еще разъ оглянувшись
на обидчика въ окнѣ, на злые его глаза.
76

Знала Сонечка—такіе же глаза будутъ и у Николая
Николаевича, который за молчаніе отца отомстилъ ей
этимъ позоромъ; это была уже не обида, а оскорбленіе.
И тутъ же, быстро идя по улицѣ къ Люксембургу, рѣ­
шила Сонечка —продать вещи, не допустить мужа до
наглой усмѣшки.
— Гдѣ здѣсь часовой магазинъ, или золотыхъ дѣлъ
мастеръ, —бормотала Сонечка, оглядывая писчебумажныя
лавки подъ арками Одеона; и вдрзтъ остановилась,
громко сказавъ:
— А въ магазинѣ меня тоже могутъ принять за во­
ровку.
Въ это время, когда она, ничего не сознавая отъ
гнѣва и стыда, завернула въ ворота сада, издалека 6ѣ­
жалъ ей навстрѣчу легкой походкой Максъ; все такъ
же подъ лѣвымъ локтемъ держапъ онъ связку книгъ,
правую руку засунулъ въ карманъ и, узнавъ Сонечку,
закивалъ ей и заулыбался.
Но, докативъ до Сонечки вплоть, увидѣлъ Максъ
разстроенное ея лицо, насупился самъ изъ деликатности
и проскочилъ, приподнявъ шляпу. Сонечка потяну­
лась къ нему, зовя: —Максъ, Максъ! — словно родного.
Тогда онъ круто остановился и, взявъ мягкой ладонью
Сонечкину руку, сталъ улыбками и глазами спрашивать,
въ чемъ ея горе.
— Я такъ рада,—поспѣшно заговорила Сонечка, —
только не смѣйтесь надо мной, здѣсь никого, кромѣ
васъ, нѣтъ; если вы откажетесь—я утоплюсь
Максъ кивнулъ на пустую скамейку въ кустахъ,
увлекъ туда Сонечку, книги поставилъ наземь, уперевъ
пальцы въ колѣни, округлилъ руки, по собачьи склонилъ
голову, и сталъ слушать...
«Господи, какой милый», подумала Сонечка и пе­
редала все, какъ было, въ концѣ разсказа всплакнувъ.
— Давайте вещи и ждите меня,—воскликнулъ Максъ
и, сдѣлавъ ручкой, убѣжалъ, мелькая зелеными икрами.
«Чѣмъ его отблагодарить», думала Сонечка, вы­
тирая глаза, «умный, воспитанный, внимательный. Я
возьму деньги, положу въ конвертъ, молча подамъ Нп­
77

колаю и уйду къ Максу на цѣлый день. Николай спро­
ситъ: куда? А я погляжу такъ— презрительно, прищурусь
и пожму плечами. Пусть думаетъ, что хочетъ; вернусь
поздно и лягу спать на стульяхъ. И такъ буду дѣлать
ежедневно. Пусть пойметъ, что нельзя со мной плохо
обращаться. Максъ посторонній, а какой милый».
Максъ вернулся черезъ часъ и принесъ деньги;
взявъ, словно цѣлитель, опять Сонечкину ладонь, ска­
залъ нѣжно:
— Вы странная, я всю дорогу думалъ о васъ.
—■ Я. ужасно глупая...
— Нѣтъ, это неточно. Мнѣ бы хотѣлось узнать
вашу жизнь. Довѣрьтесь мнѣ, т умѣю исцѣлять душев­
ныя раны, особенно женскія. Женщины лучше насъ,
онѣ божественны, а мы только люди. Приходите ко мнѣ...
— Хорошо,—отвѣтила Сонечка довѣрчиво, —только
я отнесу м}пку деньги...
— Вашъ мужъ тоже очень странный; пожалуйста,
не приводите его.
Сонечка вдругъ улыбнулась и разсказала, какъ ду­
маетъ поступить съ деньгами этими и съ Николаемъ.
— Послушайте, вы знаете, на кого похожи,—вдругъ
спросила она, морща отъ смѣха носъ и, какъ дѣвочка,
ударила въ ладоши.
— На кота, —быстро отвѣтилъ Максъ, и звонко оба
захохотали, а потомъ разстались, назначивъ завтра ве­
черомъ встрѣтиться у Макса въ ателье.
Максъ проживалъ близъ Вожирара въ глинобитномъ
сараѣ, посреди узкаго двора, въ изобиліи заросшаго ку­
стами, которые прикрывали входы такихъ же одноэтаж­
ныхъ, съ болыпимъ окномъ, ателье.
Цѣлый день были слышны въ мастерскихъ этихъ
веселыя пѣсенки и стукъ молотковъ по мрамору, изъ­за
кустовъ иногда вылѣзалъ запыленный гипсомъ, въ из­
мятой шляпѣ, художникъ, держа бутылку подъ прод­
раннымъ локтемъ, или, весело оглядываясь, проходила
курносенькая дѣвушка въ дрянной, но пестрой шпяпкѣ
и, подхвативъ клѣтчатую юбку, взбѣгала къ своему
rapine въ ателье. А, когда изъ налетѣвшей внезапно
78

тучи шелъ крупный дождь, нагибая тяжелые отъ
влаги кусты, и ручей по дорожкѣ вертѣлъ, унося щепки,
бумагу и всякую дрянь, — статуи съ отбитыми носами,
вынесенныя на дворъ за ненадобностью, оживали, по­
крываясь глянцемъ.
Кривой консъержъ, въ пестромъ жилетѣ, подходилъ
тогда къ нимъ, покачиваясь отъ всегдашняго похмѣлья,
засовывалъ рз^ки въ штаны, щелкалъ языкомъ и гово­
рилъ:—а­ла­ла, мои крошки! —что выражало отчасти
презрѣніе къ ихъ творцамъ и легкомысліе, присущее
французской націи.
Широкое окно Макса, задернутое кенареечной за­
навѣской, открывалось какъ разъ на эти статуи, по дру­
гому же окну, въ потолкѣ, ходили кошки, не давая спать
по ночамъ.
Но Максъ и не спалъ по ночамъ; поджавъ толстую
ножку подъ себя, садился онъ къ письменному столу,
надѣвалъ на голову вѣнокъ изъ сухихъ травъ, за­
слонялъ глаза отъ свѣта лампы и говорилъ въ пол­
голоса слова, пробиравшія его до холода въ спинѣ, при­
чемъ поводилъ въ тактъ рукой, то выбрасывая пальцы,
то, въ надрывающей печали, вытягивая ладонь, какъ
распятую, и записывалъ.
Когда пылъ его опадалъ, и усталые глаза начинали
шарить по столу, останавливаясь на скучныхъ предме­
тахъ, схватывалъ онъ кошачьимъ движеньемъ Бодлера,
Мюссе... одинъ изъ желтыхъ томиковъ, читалъ вслухъ,
холодѣлъ отъ наслажденія и снова писалъ стихи
Утомленный наконецъ работой, потягвзался, и про­
бѣгался по кирпичному полу, говоря:
— Надрывающей печалью полнится его душа, — при­
чемъ подпрыгивалъ отъ удовольствія, потому что Максъ
былъ веселый человѣкъ. На людей онъ накидывался съ
жадностью, какъ на невиданныя вещи, читалъ имъ по
множеству разъ свои стихи, и теперь его почитателемъ
состоялъ художникъ—Іосифъ Папава.
Когда утреннее солнце трогало кенаре ечную зана­
вѣску, распахивалъ Максъ окно, втягивалъ изо всей мочи
79

свѣжесть утра черезъ широкія свои ноздри и шеп­
талъ:
— И снова день засталъ его скпоненнаго надъ кни­
гой и освѣтилъ трагическій овалъ лица,—смѣялся отъ
радости и, залѣзая въ кровать, долго еще не могъ за­
снуть, глядя, какъ за стеклянымъ потолкомъ все яснѣй
и ярче разгорается синее утро.
«Сегодня придетъ Смолькова», подумалъ Максъ,
натягивая на голову одѣяло, «это нераскрытый, но
З'дивительный цвѣтокъ, и мнѣ кажется, ароматъ его про­
питанъ ядомъ», и, забываясь уже сномъ, пробормоталъ
по привычкѣ:
— Я исцѣлю твою печаль, и снова будетъ міръ
волшебенъ.
Вечеромъ назначеннаго дня, прибѣжавъ изъ библіо­
теки, только­что успѣлъ поставить Максъ на бензинку
горшокъ съ виномъ, куда были насованы апельсино­
выя корки, листья алоэ, амбра, ладанъ и лимонъ, что
все вмѣстѣ (Максъ узналъ это черезъ откровеніе) и
составляло нектаръ, который пили боги и доисториче­
скіе греки, какъ вошепъ большими шагами изъ темноты
въ ателье Іосифъ Папава. одѣтый въ черное, широко­
плечей и тощій, а вниз}7, туловища у него болтались
кривыя ноги.
— Представьте,—громко сказалъ Папава, упавъ у
стола въ кресло,—началось,—и повернулъ къ свѣту
блѣдное, бритое, длинное свое лицо, съ провалившимся
ртомъ и большимъ носомъ, который словно взяли въ
горсть, потянули внизъ, да такъ и оставили...
— Ну что еще у васъ началось,—тонко улыбаясь,
спросилъ Максъ, помѣшивая нектаръ...
— Опять въ печку съ кроватью ѣздилъ, —въ ужасѣ
продолжалъ Папава,—пришелъ я отъ васъ вчера домой
вполнѣ нормальный, сѣлъ къ столу, все время думая о
потустороняемъ мірѣ и объ астральныхъ тѣлахъ, какъ
вы разсказывали вчерась, кстати я скажу, къ какому вы­
воду пришелъ, такъ вотъ—вставочка отъ пера самостоя­
тельно покатилась, кинулась на полъ и пропала!
80

— Гмъ, скверно, — пробормоталъ Максъ, пробуя
аарево.
— Я думаю, ага, ты такъ, зажмурился, завернулъ
лампу и поскорѣе легь въ кровать, а въ это время сверху
начался визгъ.
— Это были кошки.
— Стыдно вамъ, Максъ, смѣяться... Вы сами учили
меня... Такъ вотъ, потомъ я забылся на мигъ; толчекъ;
сажусь, широко открывъ глаза, и кровать вмѣстѣ со
мной лѣзетъ въ желѣзную печку. Это уже второй
разъ.
— Вы увѣрены въ этомъ?
— Да.
— Боюсь, Папава, какъ бы вы не попали въ сквер­
ную исторію Нужно очень развить волю, чтобы
управлять явленіями, иначе вы погибли, — Максъ про­
говорилъ это серьезно, почти строго,—человѣкъ, Папава,
столь же могучъ, какъ Богъ, словомъ своимъ онъ со­
здаетъ изъ хаоса новыя явленія, но все это находится
по ту сторону физическаго міра, въ существованіи вѣч­
номъ и безтѣлесномъ. Все же видимое есть случайная
оболочка, подверженная смерти. Въ этомъ и есть міро­
вая трагедія, потому что безсмертная наша воля связана
съ этой оболочкой. Если вы растлите тѣло — будетъ
растленъ и духъ и, освободившись отъ оболочки, перей­
детъ снова въ хаосъ.
— Я упражняюсь въ дыханіи, Максъ.
— Утого мало. И вообще, чертъ меня дернулъ за
языкъ разсказать вамъ такія вещи. Забудьте все это
сію минуту и займитесь шведской гимнастикой...
— Кажется стукнуло, Максъ.
— Оставьте, это кошки въ кустахъ.
Папава тяжело вздохнулъ. Послѣ года знакомства
(Максъ уѣзжалъ въ Россію лишь на два мѣсяца) стоялъ
въ головѣ у Папавы кавардакъ. Папава забросилъ жи­
вопись, наизусть выучилъ Максовы стихи, и все теперь—
люди и предметы казались ему не настоящими. Разго­
вариваете, напримѣръ, Папава гдѣ­нибудь на улицѣ съ
землякомъ и видитъ: подмигиваетъ у собесѣдника
81

R

глазъ, а изъ­за спины лѣзетъ, не разберешь, хвостъ
не хвостъ, да и не землякъ это вовсе, а Богъ зна­
етъ кто...
— Ей Богу, шебыршатъ, — сказалъ Папава, раскрывъ
темные глаза.
Максъ быстро подошелъ къ двери и распахнулъ;
на ступенькахъ, должно быть не находя скобы, обер­
нувъ голову, стояла Сонечка, въ сбитой шляпкѣ, и глаза
у нея были полны слезъ.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Афанасій и Павлина подняли тогда ночью Степа­
ниду Ивановну, лежавшую на пропивномъ дождѣ, на­
терли водкой и водку влили въ стиснутый ея ротъ,
раскрывъ для этого зубы ножемъ.
Всѣ и докторъ, прискакавшій къ утру, думали, что
насталъ генералыпѣ конецъ, «крышка нашей благодѣ­
тельницѣ», какъ повторяла Павлина, скуля на своей
лежанкѣ, но Степанида Ивановна черезъ недѣлю встала,
и только маленькое ея лицо, до костей изсушенное ли­
хорадкой, огромные, въ глубинѣ черепа, глаза и засохшія
полоски губъ, не закрывающихъ десенъ, показывали,
что послѣдній горитъ въ птичьемъ ея тѣлѣ огонь, и
спокойно генеральша не уйдетъ въ землю.
Днемъ, зажмуривъ глаза, лежала Степанида Ивановна
на постели, не отвѣчая на слезливыя словечки Павлины,
ничего не пила и не ѣла, а вечеромъ, словно поднятая
рукой, вставала и, волоча по ковру смятое и порван­
ное лиловое платье, говорила вслухъ:
— На твою душу, Алексѣй, падетъ мой новый
грѣхъ, ты самъ довелъ меня до него. Знай—земля
не успокоитъ меня, пока я тебѣ не отомщу.
Потомъ заламывала руки и шептала:
— Видѣть не могу эти комнаты, эти обои
и двери скрипятъ, никто ихъ не смазываетъ. Въ Пе­
тербургу въ Петербургъ ѣхать, какъ можно скорѣе;
только немного пополнѣть...
82

Степанида Ивановна торопливо ощупывала себя, зво­
вила и шла въ просторную столовую, гдѣ съ краю стола,
между двухъ свѣчей, ожидалъ ее накрытый ужинъ. Раз­
вернувъ холодную салфетку, опускала генеральша руки
и подолгу, не мигая, глядѣла на пламя свѣчи, потомъ
осторожно оглядывалась и щипала хлѣбъ.
Въ такой сумеречный часъ въ просторную столовую
вошелъ, только­что отряся на крыльцѣ дорожную пыль,
Илья Леонтьевичъ, приготовляясь къ печальной встрѣчѣ.
Увидѣвъ въ дверяхъ сѣдого человѣка, Степанида Ива­
новна вытянула шею; Илья Леонтьевичъ поклонился, и
показалось ему — между свѣчей сидитъ маленькая дѣвочка
съ широко оскаленнымъ лицомъ...
— Я. васъ не знаю,—сказала генеральша.
— Я Рѣпьевъ, Илья, въ сумеркахъ трудно признать,
:да и не видались мы съ вами давненько, милая Степа­
нида Ивановна;—Илья Леонтьевичъ взялъ обѣ ея руки
въ свои и растрогался, желая успокоить, а генеральша
отвернула голову, наморщивъ лобъ.
— Да, вспоминаю, — сказала она,— сядемъ на ди­
ванъ. — Она медленно встала и перешла на большой,
кожаный диванъ; опустила глаза, поджала ноги, и вы­
сохшіе пальцы ея сложились въ кулачки, а Рѣпьевъ,
поглаживая бороду, обдумывалъ—сейчасъ ли приступить
къ дѣловому разговору, или, разбередивъ раны, разспро­
сить о кончинѣ друга... И, еслибы не едва различимый
запахъ ладана и тлѣнія въ комнатѣ да не темнота и
тишина большого дома, ставни котораго почти всѣ были
заколочены по приказу генеральши, не повѣрилъ бы
Илья Леонтьевичъ, что здѣсь прошла смерть...
— Онъ тамъ съ ней, —вдругъ сказала Степанида
^Ивановна негромко,— а я совсѣмъ одна...
— Полноте, милая моя Степанида Ивановна, къ
чему обострять горечь. Вамъ спокойно нужно переждать,
пока не соединитесь съ Алексѣемъ тамъ. Господь на­
шелъ Алексѣя въ возрастѣ, достойномъ сына царствія
божія,—припомнилъ Рѣпьевъ слова Антонушки,—ко­
нечно— намъ тяжелѣе, чѣмъ ему: я вотъ въ поѣздѣ по­
знакомился съ однимъ стихотворцемъ, молодой еще че­
83

ловѣкъ, дай Богъ ему здоровья, но мудрости необычай­
ной, хотя помѣшанъ на стихахъ. И знаете ли, какой
выводъ: я, напримѣръ, кручусь вокругъ самого себя,.
думая, что все облетѣлъ и позналъ весь міръ, а міръ
многообразенъ, и путикъ блаженству безконечны; такъ­
и вы—скорбите, а можетъ быть, надо радоваться...
Илья Леонтьевичъ поднялъ было руку, чтобы закрѣ­
пить мысль, но внезапно вскинула на него генеральша
злые глаза и сказала рѣзко:
— Не смѣйте такъ со мной говорить, все равно
я понимаю, что думаете: вы старикъ и скоро помрете,
а вѣру потеряли, вамъ и тошно...
— Неправда, это вы потеряли вѣру, опомнитесь,
Степанида Ивановна.
Но генеральша, словно уже забывъ обо всемъ, ухвати­
лась за Илью Леонтьевича, шепча: — устройте мои дѣла»
развяжите мнѣ руки, я ничего здѣсь не понимаю и всего
боюсь, мнѣ хочется въ Петербургъ,—она дотянулась
до лица Рѣпьева, который отстранялся, обвила его
шею,— Алексѣй только затѣмъ сюда пріѣзжалъ, чтобы
умереть, а въ Петербургѣ не умираютъ, тамъ есть
Тибетскій врачъ, продаетъ бальзамъ, я вѣрно говорю,
не отворачивайтесь. А я боюсь смерти. Боже мой, какъ
я боюсь умирать. Илья Леонтьевичъ, дѣдушка мой,
вѣдь потомъ будутъ только муки, муки, муки... Намъ
разъ дано жить, чтобы насладиться, а потомъ темнота
и холодъ... ужасъ...
— Вы съ ума сошли, —освобождаясь отъ генераль­
шиныхъ рукъ, воскликнулъ Рѣпьевъ и вскочилъ, —вы—
старуха и говорите неподобное. Стыдно. Да я и слу­
шать не хочу. Вамъ умереть пора, а не срамиться.
Алексѣй навѣрно слышитъ, я знаю, онъ слушаетъ
васъ...
Илья Леонтьевичъ, тряся бородой, очень разгнѣ­
вался, а Степанида Ивановна, соскользнувъ съ дивана,
маленькими шажками, словно желая перехитрить, пошла
къ двери, на полъ пути обернулась, вскрикнула, побѣ­
жала, путаясь въ платьѣ, толкнула дверь, которая отво­
84

рялась на нее и, безъ силъ, цѣпляясь, повисла на мѣдной
ручкѣ.
На крикъ явился Афанасій, унесъ генеральшу, а
Илья Леонтьевичъ, очень всѣмъ разстроенный, побрелъ
въ кабинетъ, гдѣ приготовлена была ему на генераль­
скомъ диванѣ постель.
Весь слѣдующій день до вечера просматривалъ
Илья Леонтьевичъ конторскія книги, инвентарь; вмѣстѣ
■съ хохломъ приказчикомъ заходилъ во всѣ хлѣвы и
кснюшни и вывелъ подъ коненъ заключеніе, что задол­
женность Гнилопятъ далеко превышаетъ ихъ стоимость,
даже по хорошей оцѣнкѣ; вводиться во владѣніе гене­
ралыпѣ не слѣдъ, а спасти имѣнье можно, пожалуй, по­
ставивъ его на торги.
Съ такимъ грустнымъ выводомъ и пошелъ поздно
вечеромъ Илья Леонтьевичъ къ Степанидѣ Ивановнѣ,
но она его не приняла, и Рѣпьевъ, весь еще полный
дѣловыми соображеніями, легъ спать, не помолившись
Богу.
Лежа на спинѣ, думалъ Илья Леонтьевичъ, что всѣ
помѣстные дворяне подвержены одной участи—уходитъ
подъ ними земля, какъ морской отливъ; старики кое­
какъ еще скрипятъ, а дѣти должны переѣхать въ го­
рода, занимаясь неподходящимъ дѣломъ: потому что къ
полету фантазіи дворянскія дѣти только и способны.
Пять имѣній было у Рѣпьева и, сколько ни старался
онъ вложить въ нихъ свои знанія, все пошло, кромѣ
цензоваго клочка—Рѣпьевки, прахомъ, и думалъ Илья
Леонтьевичъ: къ чему же онъ тогда сидѣлъ на землѣ,
да гордился суровой жизнью, когда теперь и ухва­
титься то ему передъ смертью не за что.
За окномъ прошелъ, должно быть, рабочій съ фона­
ремъ и красноватый свѣтъ, сквозь щель портьеры,
скользнулъ по низкому потолку, и на мигъ освѣтилъ
въ углу икону. Илья Леонтьевичъ вылѣзъ изъ­подъ
одѣяла, подступилъ къ углу и, опустивъ лицо до полу,
сказалъ:
— Не можетъ быть, чтобы я лишился послѣдней
надежды; неужели я придамъ значеніе словамъ безумной
85

женщины, ея прозрѣнію? Ей тяжело, она хотѣла подо­
рвать и меня. Это не удалось. Ага, вотъ гдѣ зацѣпка:
я осудилъ старуху, не имѣя на то права—стало быть,,
я слишкомъ жестокъ и ожесточенъ. Надо смириться, и
тогда сердце мое откроетъ новый путь... Правда, правда,
поэтому тотъ лохматый—такъ и веселъ. Сейчасъ же
нужно начать любить.
Долго думалъ надъ этимъ Илья Леонтьевичъ, лежа
лицомъ въ рукахъ и потомъ спросилъ: —а сумѣю ли
перемѣниться?— и заметался, чувствуя, съ какой быстро­
той опустошаетъ его болѣзнь...
Но вдругъ настало облегченіе, будто принялъ кто­то
на себя часть его мукъ, и легкая рука повела по его
волосамъ... Зашевелились въ ужасѣ волосы Ильи Леонть­
евича и по хребту закололъ морозь...
— Спасибо за ваши старанія, милый дѣдушка, а
очень передъ вами виновна,—прошептала Степанида
Ивановна, въ ночной кофтѣ и юбкѣ присѣвъ подлѣ
Рѣпьева на коверъ,—я слишкомъ страдала поэтому и
была вчера неправа; теперь же я съ вами согласна, но
я хочу въ Петербургъ, отвезите меня туда, я одна не
доѣду. Пожалуйста...
Стеианида Ивановна, умоляя, сложила руки, и глаза
ея со страхомъ искали глазъ Рѣпьева... Илья Леонть­
евичъ, вслушиваясь въ жапобныя рѣчи, всхлипнулъ, не
то икяулъ и вдругъ повалился въ ноги.
— Ангелъ вы мой, Господомъ посланъ. А я то,,
я­то, старый дуракъ...
Лунный свѣтъ, сквозь бѣлую занавѣсь, разогналъ
въ кабинетѣ мракъ, и генеральшѣ, и Рѣпьеву, которые
стояли въ ночномъ бѣльѣ другъ передъ другомъ на
колѣняхъ, стало ясно, что нужно разойтись... Степанида
Ивановна, выскользнувъ изъ кабинета, снова пріотво­
рила дверь, послала ручкою поцѣлуй залѣзшему въ­
кровать Рѣпьеву, сказала: — спите спокойно, милый
другъ, Господь съ вами,—и въ коридорѣ, держась за
грудь, беззвучно принялась смѣяться. А Рѣпьевъ, не
слыша ее, умиленный, плакалъ.
Поспѣшно съѣздивъ въ городъ къ нотаріусу, от^
86

давъ приказчику распоряженія, расчитавъ служащихъ,
заперъ Илья Леонтьевичъ все на замки, собралъ гене­
ральшинъ сундукъ и велѣлъ заколачивать домъ; съ
утра до ночи стучали молотки, зашивая досками двери
и ставни, и генеральша сидѣла все это время въ обле­
тѣвшемъ саду, среди поляны на стульчикѣ, заткнувъ
уши, и у ногъ ея негромко скулила Павлина, а на чет­
вертый день тронулся Рѣпьевъ вмѣстѣ со Степанидой
Ивановной въ Петербургъ. Ясно было на душѣ у Ильи
Леонтьевича и радостно, понялъ онъ слова покойнаго
генерала: «руби наотмашь», наотмашь отхватилъ сом­
нѣнія свои и предался великой радости—умиленію, чему
много способствовала Степанида Ивановна, безпомощная
въ дорогѣ, какъ ребенокъ.
Пуще всего боялась она свѣта и сидѣла въ эки­
пажѣ, а потомъ въ поѣздѣ, зак)7танная въ черную вуаль,
прося иногда жалобнымъ голосомъ закутать ей ноги,
или дать попить.
На станціяхъ Илья Леонтьевичъ приносилъ въ же­
стяномъ чайникѣ кипятокъ, а одинъ разъ, стоя у бу­
фета, хитро подмигнулъ и купипъ за тридцать копеекъ
плитку шекопаду, сунулъ ее въ карманъ и долго не
рѣшался поднести, а, когда вынулъ, шеколадъ нагрѣлся
подъ одеждой и раскисъ, на это Степанида Ивановна
печально молвила:
— Не надо тратиться, мой другъ, вы и такъ много
для меня сдѣлали.—Рѣпьевъ отъ смущенія ушелъ на пло­
щадку, а она взяла шеколадъ за углышекъ и бросила
въ плевательницу, прошипѣвъ:
— Благодѣтель.
Стоя на площадкѣ въ вѣтру, улыбался, моргая гла­
зами, Илья Леонтьевичъ и чувствовалъ, какъ жалость все
крѣпче беретъ его за сердце и не временно, а кажется
навсегда; такъ ему хотѣлось, чтобы «навсегда», что дви­
гался и дышалъ Илья Леонтьевичъ осторожно, словно
боялся—улетитъ жалость, какъ птица, и придетъ опять
злая тоска.
А ночью даже вскрикнулъ, просыпаясь, потому что
почувствовалъ внутри себя какъ будто ледъ; ломая спички,
87

вздулъ огонь и всмотрѣлся въ генеральшу; Степанида
Ивановна спала, поджавъ ноги, и костлявая ея, малень­
кая, въ кольцахъ, рука, высунувшись изъ­подъ пледа,
висѣла, безсильно покачиваясь.
— Старушенька моя, жалостная, ­­прошепталъ Илья
Леонтьевичъ, —всѣ тебя забыли, и я чуть мимо не про­
шелъ, а теперь будь покойна; —осторожно повернулся
на спину и, глядя на задернутый шторкою фонарь, при­
нялся думать, какъ будетъ приносить генералыпѣ лекар­
ства, какъ по случаю купить кресло на колесикахъ,
а потомъ, окончивъ въ Петерб}'ргѣ дѣла по имѣнью,
уговоритъ Степаниду Ивановну и увезетъ къ себѣ.
На третій день вечеромъ далеко впереди загорѣлись
бѣлые огни Петербурга, похожіе на звѣзды, упавшія
въ туманъ. Степанида Ивановна заволновалась и, теребя
стеклярусную сумочку, тянулась къ окну.,. Илья Леонть­
евичъ застегнулъ подушки и, надвинувъ на глаза мѣхо­
вую шапку, прочиталъ молитву съ благополучнымъ при­
бытіемъ, а за окнами уже бѣжали носильщики въ бѣ­
лыхъ фартукахъ и, поводя усами, стоялъ высокій жан­
дармъ.
Степанида Ивановна, выйдя изъ вагона, отстранила
руку Ильи Леонтьевича и стала быстро вертѣть голо­
вой, вглядываясь въ проходящихъ; особенно поразила
ее полная дама, которая, свистя юбками, побѣжала на­
встрѣчу высокому офицеру, обхватила голову его кра­
сивыми руками въ бѣлыхъ, до локтя, перчаткахъ и, на­
гнувъ къ себѣ, цѣловала, смѣясь, въ ротъ и глаза...
— Я. бы умерла отъ стыда, имѣя подобную талію,
а щеки—барабанъ, —воскликнула Степанида Ивановна
и, тряся головой, возмущенная, прошла мимо.
При выходѣ къ Ильѣ Леонтьевичу подскочило де­
сятка два агеятовъ, выхваляя каждый свою гостиницу,
на перебой; Рѣпьевъ взялъ первую карточку и сѣлъ
съ генеральшей въ карету, которую такъ трясло, что
у Ильи Леонтьевича заболѣлъ животъ.
А Степанида Ивановна, протирая перчаткой стекло,
глядѣла на Невскій, гдѣ сверху, съ боковъ, отраженные
въ слякоти и на тускломъ зеркалѣ тротуаровъ, горѣли
88

желтые, зеленоватые и лиловые огни, а небо надъ го­
ловой казалось грязно­багровымъ.
— Проѣхалъ генералъ Ивановъ, — воскликнула гене­
ральша взволнованно, —Боже, какъ онъ постарѣлъ; а
вонъ, кажется, княгиня Илецкая, фи и съ любовникомъ...
— Полно вамъ, матушка, вертѣться,—отвѣтилъ на
это Илья Леонтьевичъ, —какая тамъ княгиня, просто
дѣвка на извозчикѣ... Я думаю вотъ что—денекъ пожи­
вете въ гостиницѣ, а я, тѣмъ временемъ, квартирку
подыщу; въ самомъ дѣпѣ, мы не богачи, еще за тря­
сучку эту проклятую платить надо...
Долго, не въ силахъ удержаться, ворчалъ Илья
Леонтьевичъ, по поводу городскихъ порядковъ, а, когда
обернулся, поймалъ на себѣ два пристальныхъ, побле­
скивающихъ глаза генеральши, забившейся въ уголъ.
Гостиница оказалась сносной и, всходя на лѣ­
стницу, подняла Степанида Ивановна вуаль, чтобы всѣ
видѣли, кто пріѣхалъ... Отъ чая она отказалась и тот­
часъ легла въ постель, наказавъ передать управляющем}7 ,
чтобы по номерамъ не шумѣли, ­а Илья Леонтьевичъ,
спросивъ для себя комнатешку подъ крышей, долго еще
пилъ чай и ѣлъ бѣлый хлѣбъ, возмущенный тѣмъ, что
за самоваръ взяли съ него такъ дорого.
О многомъ передумалъ онъ въ этотъ вечеръ и, только
приведя себя вновь въ умиленіе, рѣшился лечь спать.
А на утро спозаранку пошелъ искать квартиру; Сте­
панида же Ивановна поминутно звонила прислугу, при­
казывая узнать о здоровьи княгини и князя Тугуше­
выхъ, разныхъ генераловъ и генералыпъ, на что раз­
битная горничная, скоро приноровясь, отвѣчала, ми­
нутку постоявъ за дверью:
— Онѣ благодарятъ и приказали кланяться.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Илья Леонтьевичъ, проходивъ до полудня, нашелъ
наконецъ квартиру на Пескахъ въ третьемъ этажѣ, со
двора, у заштатнаго чиновника Гевина и остался очень
89

доволенъ скромной обстановкой и тишиной, потому что,
куда ни заходилъ, хозяйки прогоняли его въ кухню,
принимая почему­то (должно быть видя косматую шапку
и доморощенный кафтанъ) за татарина, или показывали
такія бомбоньерки, въ которыхъ пожилой женщинѣ жить
зазорно.
А въ одномъ домѣ выкатила навстрѣчу круглая,
какъ пузырь, барыня въ незастегнутомъ капотѣ, ткну­
лась съ разбѣгу рукой въ стѣнку и стала сразу увѣ­
рять, что дама, которую приведетъ Рѣпьевъ, заживетъ у
нея, какъ у матери, и будетъ за дамой строгій глазъ
(мало ли какой усачъ привяжется, а дамы падки на
черные усы), онъ­ Рѣпьевъ можетъ приходить хоть на
разсвѣтѣ, ночевать безъ приписки и всегда достанетъ
фрукты и вино.
Такъ тараторя, придвинулась круглая барыня вплоть
и, поднявъ на Рѣпьева свиные свои, густо подведеные,
глазки, пощекотала у него за подбородкомъ, шепнувъ:
• — А мы шалунъ, старикусенька.
Долго плевался Илья Леонтьевичъ, подальше уходя
отъ этого дома на Гороховой, и бормоталъ:
— Вавилонъ, Вавилонъ, неужто люди эти созданы
по образу божьему.
Квартира же Ревина казалась очень скромной; наи­
болѣе шикарное— была въ ней парадная дверь съ мѣдной
доской, далѣе шла темная и крошечная прихожая и за­
ставленный съ одного боку гардеробами коридоръ, въ
который открывались пять дверей.
Двѣ вели въ спальню и столовую Ревиныхъ, двѣ
къ жильцамъ, а послѣднюю комнату нанялъ Рѣпьевъ.
Въ маленькой столовой, съ розовыми креслами по
стѣнамъ, пальмой, бронзированными шандалами и столи­
ками изъ бамбука, остаткомъ прежняго благополучія,
у обѣденнаго стола, засвѣтивъ висячую лампу, коротали,
въ ожиданіи какого­нибудь, хоть на пятьдесятъ рублей,
мѣста, супруги Ревины однообразные свои дни.
Ревина, накинувъ на плечи коричневую шаль, сидѣла
спиной къ двери и глядѣла въ окно, за которымъ по
ночамъ лилъ дождь; лило у Ревиной было черномазое и
90

высохшее и казалось злымъ отъ сжатыхъ крѣпко безкров­
ныхъ губъ, а по мягкому носу часто катились, безъ
причины, тоскливыя слезы. Ревинъ, нагнувъ слегка остри­
женную бобрикомъ (какъ прилично чиновнику) сѣдую
голову, горбился въ парусиновомъ креслѣ и, расклады­
вая пасьянсъ, иногда только, при з'дачномъ расположении
картъ, позволялъ себѣ надуть ввалившіяся щеки, или
потрогать скромную бородку. Такъ сидѣли они, каждый
на своемъ мѣстѣ и молчали, а когда рѣзко позвонивъ,
проходилъ мимо отворенной двери жилецъ Борисо­
глѣбскій—очень высокаго роста актеръ по «вольному
найму, помимо ангажемента», какъ самъ выражался, и
задѣвалъ взъерошеннымъ цилиндромъ за гардеробъ, или
проплывала жилица—княгиня Выробова —полная и бѣ­
лая дама, Ревинъ оглядывался немного и мигалъ для
шутки, а жена его втягивала уродливую голову между
плечъ.
Борисоглѣбскій гремѣлъ за стѣной лампой, валился,
скрипя пружинами, на диванъ и долго, съ прихлебомъ,
зѣвалъ, а княгиня бранила прислугу у своихъ дверей...
— Что­то рано всѣ наши пришли сегодня,—про­
шепталъ Ревинъ,—а генеральша сегодня переѣдетъ, или
завтра? какъ думаешь?..
— Можетъ она и не генеральша вовсе, —отвѣтила
Ревина со злобой,—такъ только выхлопотала, чтобы
обманывать...
Но то, что произошло черезъ полчаса, когда за­
дребезжалъ въ парадной звонокъ, перевернуло мысли
Ревиной и придало этому вечеру необыкновенный
интересъ...
Въ отворенную дверь тяжело влѣзъ Рѣпьевъ,
держа подъ руки маленькую старушку, одѣтую, какъ
попугай, а дворники вслѣдъ втащили огромный сун­
дукъ...
Ревинъ, уронивъ карты, сталъ —руки по швамъ,
актеръ и княгиня глядѣли въ дверныя щелки, а Ревина
внезапно и неизвѣстно почему рѣшивъ, что введенная
старушка необычайно важная и вліятельная особа, кото­
рая не только 'устроитъ мужа куда угодно, но дастъ
91

еще взаймы, обезумѣла и заметалась, словно генеральша
сейчасъ вотъ и раскошелится.
Степанида Ивановна втайнѣ осталась довольна
такою встрѣчей и, оглянувъ помѣщеніе, для формы все­
таки сказала Рѣпьеву:
— Мой другъ, куда вы меня завезли...—И не успѣла
окончить, потому что Ревина кинулась къ ней, почти
взвизгивая, какъ собаченка.
— Ваше превосходительство, это у насъ временное,
нѣкоторый безпорядокъ, сегодня еще мужу говорила:
„Михайло, утрась сама, говорю, окошки и двери мы­
ломъ помою". Вы только извольте комнатку вашу по­
смотрѣть, какъ въ раю спокойно, я своими руками
постельку постелю, а сама въ коридорѣ на сундукѣ
привалюсь, понадобится вамъ ночью попить, или запе­
чалитесь—я тутъ какъ тутъ, а мужъ мой, Михайло,
поди поклонись (Ревинъ, стоя въ дверяхъ, достойно
поклонился), мужъ всегда къ услугамъ—письмецо снести,
или въ каретѣ на козлахъ посидѣть, ваше сіятель­
ство...
И Ревина, отбѣгая въ коридоръ, увлекла наконецъ
генеральшу показать комнату, въ которой было два окна,
съ красными занавѣсками, плюшевыя креслица и бумаж­
ные вѣера на стѣнахъ.
— Не особенный здѣсь рай, ну Богъ съ вами, —
сказала генеральша важно и указала на главное украше­
ніе — плетеный и посеребреный рогъ изобипія, съ пыль­
ными цвѣтами въ жерлѣ, ­ уберите эту дрянь вонъ, и
вѣера также...
Ревинъ, застыдясь, влѣзъ на стулъ, снялъ вѣера и,
подхвативъ рогъ изобилія, осмѣлился хихикнуть:
— Конечно, не понравилось, это мы съ женой
всегда смѣялись: рогъ изобилія, говоримъ, намъ прине­
сетъ счастье, вотъ и вышло такъ...
Затѣмъ втащипъ сундукъ, и Степанида Ивановна
пожелала, чтобы всѣ, кромѣ Рѣпьева, удалились; сняла
шубку и прилегла на диванъ, сказавъ:
— Обязательные супруги, я о нихъ похлопочу, но
здѣсь смѣшно остаться жить...
92

— Милая моя Степанида Ивановна, — отвѣтилъ
Рѣпьевъ, — лучшаго помѣщенія нельзя было подыскать;
я не знаю, какъ повернется дѣло съ имѣньемъ, быть
можетъ, вы не получите ничего, а пенсія за годъ про­
жита, и денегъ нѣтъ.
— Тсъ, —поднимаясь на локтѣ, прошептала гене­
ральша,—вы забываете про кладъ. Если васъ спросятъ—
говорите, что я очень богата. Завтра утромъ извѣ­
стите княгиню Лизу о пріѣздѣ, а теперь оставьте меня.
Эти слова Степанида Ивановна сказала громко, такъ
что Выробова, приложившая ухо къ замочной скважинѣ,
и Борисоглѣбскій, стоявшій противъ двери въ темнотѣ,
между шкафами, слышали все...
Когда Рѣпьевъ, видя, что генеральша, закрывъ глаза,
не отвѣчаетъ на мудрыя его рѣчи, повздыхалъ и ушелъ,
Борисоглѣбскій вылѣзъ изъ­за шкафовъ и наткнулся
на Ревина, который крался въ однихъ носкахъ вдоль
коридора...
— Спать, сію минуту,— зашепталъ Ревинъ, тряся гу­
бами,—видишь—расшагался, пивникъ...
— Ты спятилъ?
— Нѣтъ; и къ мамошкѣ своей не смѣй ходить
ночью, вотъ что... не допущу...
И Ревинъ, подстеливъ кошму, легъ на сундукъ
караулить всю ночь, чтобы не было блуда.
Но безъ блуда, конечно, не обошлось, потому что
Борисоглѣбскій, отодвинувъ въ своей комнатѣ шкафъ
отъ внутренней двери, пролѣзъ къВыробовой, которая,
въ одной рубашкѣ, бѣлая, пышная и почти увядшая,
пудрилась на ночь, передъ зеркальцемъ.
— Нахалъ, —не оборачиваясь, сказала Выробова, —
убирайся. , .
Подбѣжавъ на цыпочкахъ, Борисоглѣбскій принялся
тереться о голое ея плечо синей щекой, говоря:
— Не прогонишь; а старушенція­то богатая.
— Я сама знаю.
— А что намъ отъ этого?
— Подождемъ,—и она откинула Борисоглѣбскаго
93

локтемъ, полнымъ и въ ямочкахъ, —завтра поговорю со
старухой, увидимъ...
Но Борисоглѣбскій опять полѣзъ, и столь нахально,
что Выробова, звонко ударивъ его по щекѣ, продол­
жала, дуя на пуховку...
— Лѣзь ужъ въ постель, надоѣлъ. У меня, дружокъ,
нюхъ отличный, только ты смотри, не пей и сиди дома,
пока не позволю. Иначе...
Выробова, будучи дѣйствительно княгиней—вдовой,
имѣла характеръ тяжелый и жила такъ, что никто, даже
Борисоглѣбскій не зналъ хорошо, чѣмъ она занимается,
хотя онъ исполнялъ, правда, слѣпо, многія ея порученія,
въ трактирахъ же любилъ, подъ пьяную руку, похва­
статься своею связью, за что и получилъ прозвище
«князекъ».
Когда весь домъ успокоился, и супруги Ревины за­
дремали съ улыбками (первый разъ послѣ столькихъ
лѣтъ) на прогоркшихъ устахъ, поднялась Степанида Ива­
новна съ дивана и, держа въ рукѣ свѣчу, присѣла около
раскрытаго сундука.
Вынимая одно за другимъ нарядныя платья, вспоми­
нала она тревоги и радости долгой жизни, волнующія
встрѣчи, отъ которыхъ остались теперь обрывки—то
усы выглянуть изъ пожелтѣвшихъ кружевъ, то пред­
ставится поворотъ тѣла для поцѣлуя рукъ, то темные
отъ любви, мужскіе глаза.
— Я была глупа, —прошептала генеральша,—и те­ *
перь наказана.
Послѣднее платье на днѣ было бѣлое, бальное, вы­
шитое серебромъ; Степанида Ивановна вскрикнула, до­
ставъ его, и задумалась; потомъ на обѣихъ рукахъ под­
несла къ лицу, вдохнула нѣжный и тлѣнный запахъ
старыхъ складокъ и, обезсилѣвъ, въ тоскѣ, сказала:—
я одѣвалась въ него одинъ разъ, чтобы спасти Алексѣя,
оно принесло счастье, но разстегнулъ его не мужъ... какъ
звали того?., смѣлаго?..
И Степанида Ивановна, морщась, вспоминала имя
разстегнувшаго платье... Вго то и намѣтила она первымъ
мстителемъ... А вспомнивъ, такъ засуетилась, что по­
94

всюду раскидала кружева, шеякъ и драгоцѣнныя вещи,
отыскивая приличный для завтра нарядъ.
Поутру слѣдующаго дня вошла къ ней Выробова,
которая при дневномъ свѣтѣ оказалась старой и жирной,
несмотря на бѣлый, фланелевый капотъ.
— Простите, генеральша, —поджавъ губы, сказала4
княгиня, —не имѣя чести васъ знать, я все­таки рѣши­
лась... Боже, какія драгоцѣнности разбросаны; не довѣ­
ряйте прислугѣ, она воровка, я все сама приберу...
— Садитесь, милая, — строго молвила генеральша,
повертываясь на постели, —чѣмъ служить могу?
— Мнѣ ничего не нужно. Я изъ сочувствія...
Генеральша прищурилась...
— Благодарю, милая, я не нуждаюсь. Вы изъ какихъ
Выробовыхъ, не изъ Тульскихъ?..
— Я вдова.
­— Вдовушка. У меня тоже умеръ мужъ. При жизни
не смѣлъ, такъ послѣ смерти ухитрился измѣнить съ
дрянью. Я отомстить ему пріѣхала, это необходимо,
вы, какъ женщина, поймете, конечно...
— Ахъ, генеральша, я всѣмъ готова помочь.
­•­ Спасибо, милая; мнѣ бы узнать надо, гдѣ Ртищевъ
живетъ, Иванъ Семеновичъ. Ахъ, не знаю я васъ, какъ
довѣриться, а, вѣдь, одной трудно, милая моя, женщинѣ
поступить—и, подманивъ къ себѣ Выробову, генеральша
передала всю исторію о кладѣ, о смерти мужа, о не­
удержимомъ его блудѣ за гробомъ и подъ конецъ, ох­
вативъ княгиню, растрепанная и безумная, умоляла, если
ничего не выйдетъ со Ртищевымъ, найти другого мстителя.
Въ это время, присѣдая отъ двери и низко кла­
няясь, вошла Ревина съ письмомъ отъ Лизы Тугуше­
вой. Лиза писала, что у нея былъ Рѣпьевъ (C'est un
monstre), разсказалъ очень странныя вещи; и она очень
сочувствуетъ генералыпѣ, но помочь не можетъ, а, пока
все не выяснится, проситъ не тревожить ея мигрень.
Степанида Ивановна изорвала письмо, бросила имъ
въ Ревину и, повернувшись къ стѣнкѣ, укусила со
злости палецъ...
А потомъ, накричавъ на обѣихъ женщинъ, послала
95

за Рѣпьевымъ. Но Рѣпьевъ бѣгалъ по банкамъ и нота­
рі}?самъ вплоть до вечера, когда случилось то, что до
конца не могъ себѣ простить Илья Леонтьевичъ, а мо­
жетъ быть, черезъ это и покончилъ такъ необычайно
томительную свою жизнь.
Въ тогь день, въ просторномъ кабинетѣ, на воль­
теровскомъ креслѣ, сидѣлъ Иванъ Семеновичъ Ртищевъ,
положивъ на бархатную подушку ногу, которую и
растиралъ ему суконкою казачекъ. Другая, забинто­
ванная нога была закутана пледомъ, и пледъ, болѣе
дорогой, лежалъ на плечахъ Ивана Семеновича, кото­
рый морщился отъ боли и, закатывая глаза, боялся
громко крикнуть, чтобы не разбудить въ сосѣдней
комнатѣ «барышню». Барышня эта попала къ Ртищеву
просто: въ начапѣ осени Иванъ Семеновичъ внезапно
позналъ, какъ самъ выразился, «высокій полетъ» и,
одновременно, ничтожность людей, даже коронованныхъ,
забросилъ поэтому «Всеобщую Исторію въ ста то­
махъ», прогналъ секретаря, который воровалъ къ тому
же, и рѣшилъ писать собственные мемуары; для этого
объявилъ въ газетѣ о наймѣ стенографистки и, когда
явилось ихъ на зовъ около двухсотъ, выбралъ, поне­
волѣ, самую хорошенькую. Стенографистка оказалась
черной и поджарой, и, приступивъ къ работѣ, Иванъ
Семеновичъ, изъ любезности, продиктовалъ въ первой
главѣ объ исключительной своей любви къ сухопарымъ
брюнеткамъ. Поэтому дня черезъ два стенографистка и
принялась плакать и смѣяться, и пришлось оставить ее но­
чевать, а на завтра она перевезла сундукъ и шляпки. По­
нялъ тогда Иванъ Семеновичъ, что попалъ впросакъ, по­
дагра подкатила къ тому же, и онъ сдалъ. А барышня чир­
кала сначала скромненько по бумагѣ, записывая мысли
Ивана Семеновича, потомъ объявила, что ей скучно, ото­
брала ключи отъ буфета, завела собаченку и выдумала
кашку какую­то для Ртищева, который сразу постарѣлъ
и, безъ причины, стапъ подмигивать, зовя въ умѣ бары­
шню — «сучья дочь», хотя признаться въ этомъ не смѣлъ.
Казачекъ, одѣтый въ красную куртку со множе­
ствомъ пуговицъ, покончивъ съ ногой Ивана Семено­
96

вича, подалъ барину сигары и побѣжалъ въ прихожую
на звонокъ.
— Не принимать! —крикнулъ вслѣдъ ему Ртищевъ
и прислушался; въ прихожей спорили: казачекъ не
пускалъ, а посѣтитель вламывался...
— Вотъ нахалъ, гони его въ шею, — воскликнулъ
Иванъ Семеновичъ, схватясь за кресло и, въ удивленіи,
даже поднялся на больныхъ ногахъ, когда, оттолкнувъ
мальчишку, вбѣжапа въ раскрытую дверь нарумянен­
ная, густо подведенная старушка, въ перьяхъ, пестрыхъ
лентахъ и собольей шубѣ...
Отцѣпивъ отъ кресла руку, Иванъ Семеновичъ раз­
двинулъ было бакенбарды, но застоналъ и сѣлъ, думая:—
что это за чучело?
А Степанида Ивановна, спуская съ высохшихъ плечъ
шубку, медленно подходила:
— Не узнаете?—спросила она, тяжело дыша.
— Нѣтъ, какъ же, прошу сѣсть,... вы о чемъ хода­
тайствуете?
— Когда­то я была у васъ въ этомъ платьѣ, вы при­
няли меня любезнѣй, помните пять тысячъ...
Иванъ Семеновичъ весело завертѣлся:
— А та та... Вспоминаю, позвольте, это было лѣтъ
сорокъ назадъ... на Гагаринской, конечно. Я. безъ ума
былъ влюбленъ въ Степаниду... Милая моя, неужели
это вы?...
— ­Да.
— Каково. Голубушка, у васъ былъ несравненный
цвѣтъ лица, ротъ и глаза—черные съ зеленью, агатъ;
такъ и звали васъ: мраморная красавица... А все­таки
вы были недоброй... Вы позволили мнѣ все, безъ од­
ного,—и Ртищевъ щелкнулъ пальцами, весело смѣясь;—
Ахъ, золотое время...
— Я пришла отдать долгъ,—молвила генеральша
черезъ силу, и глаза ея почти закрылись...
— Полноте, мнѣ помнится, вы отдали, или вашъ
мужъ, а какъ онъ...
— Нѣтъ, я хочу сейчасъ сосчитаться,—и гене­
97

7

ралыпа такъ затрясла головой, что попридержала ее,
поднеся ладони къ вискамъ.
— Увольте, матушка, убейте, не помню.
— Я не деньгами отдамъ, а тѣмъ, чѣмъ...
И, не окончивъ, генеральша, путаясь въ юбкахъ и
цѣпляясь за стулья, пошла, обезсиленная, чтобы лечь на
диванъ.
Иванъ Семеновичъ не сразу понялъ, а потомъ стапъ
краснѣть въ шеѣ и, выпучивъ глаза, захохоталъ бас­
комъ, все громче и неудержимѣй.
Тогда стенографистка, должно быть, подспушавъ этотъ
разговоръ, ворвалась, запахивая розовый капотъ, быстро
присѣла около Ртищева, умоляя успокоиться (докторъ
запретилъ ему волненія и громкій смѣхъ), и закричала
со всей силой на генеральшу:
— Пошли вонъ изъ моего дома, развратная жен­
щина, вонъ, вонъ... Мишка, гони eel
А, спустя время, Выробова и Ревина, оповѣщенныя
дворникомъ, съ крикомъ выбѣжали за ворота, сняли ис­
терзанную генеральшу съ извощика, на рукахъ внесли
въ квартиру, уложили, и по лицу Степаниды Ивановны,
безъ удержа, стекали слезы, оставляя на бѣлилахъ тем­
ные слѣды.
Выробова очень волновалась, разспрашивая генеральшу
успокаивала и укутывала и потомъ, въ столовой шо­
потомъ уговорила Ревину и ея мужа сходить ко все­
нощной—поставить за здоровье Степаниды Ивановны
свѣчу, на которую тутъ же и выдала рубль...
Ревины, наказывая княгинѣ глазъ не спускать съ
больной, поплелись, а къ Степанидѣ Ивановнѣ въ это
время вошелъ, блестя парикмахерскимъ проборомъ, Бо­
рисоглѣбскій, одѣтый въ потертый фракъ.
— Вотъ и я, — сказалъ Борисоглѣбскій, ставъ около
постели, —вашъ рыцарь и мститель,—и, сунувъ огром­
ныя ладони въ карманы штановъ, развязно поклонился
всѣмъ долговязымъ тѣломъ, откинулся и театрально по­
хохоталъ.
Генеральша не отвѣчапа, лежа навзничь, стонала ле­
гонько, и запутанныя ея мысли погрузились какъ будто
98

въ темноту, а высушенная рука, безъ силъ, скользнула
съ кровати...
— Противно, чортъ возьми, молчитъ, какъ мерт­
вая,— подумалъ Борисоглѣбскій и, осторожно взявъ руку
эту, поцѣловалъ.
— Послушайте, я въ вашемъ распоряжении, хотите
въ ресторанъ. Можно кабинетикъ занять, шампан­
скаго. А?..
— Пить, — прошептала генеральша, —молочка...
Борисоглѣбскій, брезгливо скривясь, схватился за
горло и, натыкаясь на стулья, выбѣжалъ, повалившись
въ комнатѣ Выробовой на постель.
— Тряпка,—прошептала княгиня, сидя на корзинкѣ,
лицо у нея передергивалось, и губы дрожали, —трусь!
— Она помираетъ, кажется,—отвѣтилъ Борисоглѣб­
скій, крутя головой.
— Иди опять. Слышалъ. Вотъ на комодѣ завѣща­
ше возьми, пусть подпишетъ, а лучше деньгами,
проще.
Борисоглѣбскій закурилъ вонючую папироску и
сейчасъ­же бросилъ, потомъ, скинувъ длинныя ноги,
скрипнулъ зубами и вдругъ, распуская толстыя губы,
ухмыльнулся.
— Ахъ, пакость какая,—вся даже задрожавъ, крикнула
Выробова и, шатаясь какъ въ чаду, отъ злобы и отвра­
щенія, отыскала на кушакѣ булавку и воткнула ее Бо­
рисоглѣбскому въ плечо. Борисоглѣбскій охнулъ, согнулся
и пошелъ къ Степанидѣ Ивановнѣ, которая, къ его ис­
пугу, уже сидѣла, раскрывъ почернѣвшій ротъ, глядя на
мѣдный шаръ кровати, словно онъ и былъ ея смерть,
пальцами же быстро обирала себя отъ груди до колѣнъ...
— Вотъ мы и опять прыгаемъ, — воскликнулъ Бо­
рисоглѣбскіы, дыхнувъ на генеральшу одеколономъ, кото­
рымъ заглушалъ псиный свой духъ, — а не послать ли
за шампанскимъ. Вотъ гдѣ только мой кошелекъ, ахъ,
забылъ въ пальто, ну я вашъ возьму, онъ кажется въ
комодѣ. Какая хорошенькая сумочка, здѣсь триста руб­
лей, мелочь, беру ихъ до завтра... Фрукты и шампан­
ское, да? сейчасъ сбѣгаемъ...
99

Ничего ему не отвѣчая, Степанида Ивановна бо­
ролась съ видѣніями, который возникали въ темнотѣ еа
глазъ; видѣній было много, но, упираясь въ мѣдную
точку кроватнаго шара, генеральша, какъ паутину, ски­
дывала ихъ всѣ, кромѣ одного. Казалось ей—'подъ но­
гами осыпаясь, уходить въ яму земля, и несетъ холо­
домъ, а глаза, стараясь всмотрѣться, вылѣзаютъ изъ
глазницъ; генеральша различаетъ фигуру—то лежитъ
на днѣ ямы, высунувъ мерзлый языкъ, генералъ:
«Вотъ онъ какъ устроился, Алеша»,—думаетъ ге­
неральша, — «но вѣдь я еще не умерла и теплая, а онъ
застылый; какъ же такъ»?
А въ это время изъ­подъ Алексѣя Алексѣевича
валитъ дымъ, и бѣгаютъ красные языки, отъ этого ро­
зовѣетъ генералъ и лежитъ, скрестивъ руки, весь ба­
гровый...
• „Теперь конецъ, это ясно, я умерла", думаетъ гене­
ральша.
А генералъ шевелится на огнѣ, хочетъ привстать ,,
и обгорѣлыя мѣста на немъ зарастаютъ вновь кожей
и волосами.
«Вѣдь это муки адскія; вотъ и Вѣра тащится, облѣ­
злая, ввалилось все у ней, ахъ уродъ, къ любовнику
тащится, руки объ него погрѣть».
Смятая, должно быть, долгимъ лежаніемъ подъ зем­
лей, присаживается Вѣра на корточки, суетъ руки въ
жаръ, и пламя охватываетъ все ея мерзлое тѣло, по­
крытое гусиной кожей. А мелкій огонь пробирается уже
по черной землѣ къ самой генеральшѣ; отбѣгаетъ она,
топчетъ красные язычки и, въ ужасѣ, машетъ руками.
Борисоглѣбскій въ это время ввалился съ корзин­
кой вина и ѣдой, бросилъ на стулъ пальто, не снялъ
дня шика цилиндра, откупорилъ шампанское, напилъ
въ два чайныхъ стакана и поднесъ генеральшѣ.
Степанида Ивановна, чувствуя, какъ трогаютъ ее
за руку и, словно издалека, зовутъ, часто задышала,
сказавъ:
— Слава Вогу, еще жива...
— Рѣшительно отказываетесь пить, такъ и запи­
100

шемъ, —кричалъ ей въ ухо Борисоглѣбскій,—дѣло ваше,
а я таки выпью. Вотъ глухая курица; у меня бумаженка
приготовлена, слышите,—заоралъ онъ, схвативъ гене­
ральшу за плечо,—подписать надо, иначе съ вами не
лягу спать.
Степанида Ивановна, морщась отъ боли въ плечѣ,
закивала головой, но такъ и не поняла, зачѣмъ ей
суютъ въ руки перо и что приказываютъ.
А Борисоглѣбскій пилъ жадно, стаканами, и прямо изъ
горлышка, скоро охмѣлѣлъ и, протащивъ по ковру
стулъ, усѣлся около кровати, задравъ костлявыя ноги, съ
бутылкой между колѣнъ...
До синевы бритое его, скуластое, съ приплюснутымъ
носомъ и проборомъ почти отъ бровей, широкое лицо
посѣрѣло отъ хмѣля, и въ упоръ на генеральшу уста­
вилъ онъ свѣтло­рыжіе, пропитые свои глаза.
— Выпей, — сказалъ Борисоглѣбскій, — иначе я
волью...
— Кто вы такой,— спросила генеральша, —зачѣмъ
здѣсь, уйдите...
— Выпей, говорю...
— Нѣтъ, нѣтъ, ненужно мнѣ ничего, я передумала,
я всѣмъ простила. Боже, какія муки, какія муки, и во
всемъ виновата я...
Генеральша схватилась за сердце, которое холодѣло:
— Вотъ подступаетъ, я не хочу, не хочу, тамъ
вѣчный огонь, угаръ, и пить не дадутъ.
Завертѣвшись, схватила генеральша подставляемый
Борисоглѣбскимъ стаканъ, жадно припала и пила, пока
не закашлялась. Тогда Борисоглѣбскій сѣлъ на кровать,
обнялъ генеральшу и, ткнувъ пальцемъ подъ ребро,
сказалъ:
— Хи, хи, старушка, поперхнулась...
Степанида Ивановна вскрикнула и, поднявъ локти,
хотѣла спрыгнуть; Борисоглѣбскому это понравилось,
онъ ткнулъ еще съ другой стороны, приговаривая: —
хи­хи, старая, ха­ха;— потомъ всѣми уже пальцами при­
нялся щекотать и, загребывая, мять генеральшу, которая
отъ вина и щекотки извивалась, смѣясь дребезжащимъ
101

хохоткомъ... А глаза у Борисоглѣбскаго налились, взду­
лась жила на лбу; сопя, обрывалъ онъ на Степанидѣ
Ивановнѣ платье и, когда свалилась она на коверъ,
сапогомъ наступилъ ей на пальцы, зак}^сивъ губу —на­
цѣлился лягнуть, качнулся и, хватаясь за ширмы, по­
шелъ къ двери, со ртомъ, полнымъ горькой пѣны.
Когда же Выробова вбѣжала въ комнату, Степа­
нида Ивановна, лежа на боку, съ подвернутой рукой,
отходила, стоная, какъ дитя, потому что казалось ей —
тащится отовсюду—пыльная, вѣками натканная, пау­
тина, путаетъ, не даетъ дохнуть, застилаетъ ротъ и
глаза.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
— Входите, не бойтесь, — сказалъ Сонечкѣ Максъ,
а Папава пересѣлъ въ тѣнь, откуда сталъ, какъ негръ,
поводить бѣлками.
Сонечка, поправивъ шляпку, сунула руки въ широ­
кіе карманы англійскаго, съ поднятымъ воротникомъ,
пальто, бочкомъ вошла и сѣла у двери, стараясь от­
вернуть лицо.
Максъ, въ коротенькомъ пиджачкѣ и жилетѣ изъ
бархата, общелкнувшаго круглый его животъ, стоялъ
подлѣ, съ ногъ до головы какъ бы спрашивая: —ну?;
Сонечка судорожно вздохнула и втянула голову въ
плечи.
— Вы плакали?— спросилъ Максъ, еле слышно...
— Меня выгналъ мужъ, — отвѣтила она не громко,
но такъ отчаянно, что Максъ тутъ же присѣлъ на кор­
точки, охвативъ Сонечку, какъ звѣрька, а Папава, фырк­
нувъ, глубоко ушелъ въ диванъ.
— Максъ, Максъ,—закричала Сонечка и, согнув­
шись, припала къ его рукамъ, плача и содрогаясь,
словно мало ей было однихъ глазъ, чтобы вылить всѣ
слезы.
— Это чертъ знаетъ что,—закричалъ Папава...
— Да, да, это нестерпимо, ужасно,—продолжала Со­
102

нечка,—я ничего, никогда никому не сдѣлала; я ста­
ралась полюбить мужа и устроить его счастье, а ему
не это было нужно, а чтобы его по щекамъ била
какая­нибудь дѣвка; онъ насильничалъ, позорилъ меня,
а я все прощала, какъ училъ отецъ; теперь не могу, не
хочу больше прощать и смиряться; все ложь, отецъ
всегда лгалъ—онъ никому не спускалъ и не прощалъ,
а меня училъ, а я думала, что всѣ люди— мои родные,
а оказались обидчиками: рвали меня, какъ собаки ку­
сокъ — и все Николай подстроилъ—онъ гнусный, онъ
подлый хамъ, ненавижу его и себя тоже, пусть все ва­
лится; вотъ...
И Сонечка, зацѣпивъ сзади, сорвала съ себя шляпку,
стала царапать щеки и, перекошенная отъ злобы, дер­
гала себя за русую прядь волосъ...
А Максъ, стоя на колѣняхъ, тянулся къ ней боро­
датымъ, измоченнымъ ея слезами, широкимъ лицомъ,
двигалъ бровями и жалостно кривилъ ротъ, выражая
всѣмъ этимъ сочувствіе; Папава же оглушительно ру­
гался, швыряя подушки.
Послѣ такой страсти, затихла Сонечка и вся опу­
стилась, окончивъ просто:
— Мужъ вернулся послѣ завтрака, нетрезвый, раз­
сказалъ про какую­то очень красивую женщину, сталъ
на меня кричать, будто бы я беременна и даже не отъ
него, что я пачколя и мужичка, а потомъ толкнулъ...
— Сейчасъ — морду ему заверну, —ничего уже не
видя, завопилъ Папава, а послѣ Максова окрика отвер­
нулся къ окну, сопя носомъ.
— Что же дѣлать—спросила Сонечка,—куда я пойду,
кому я нужна.
— Пока останетесь у меня, я попробую объясниться
съ вашимъ мужемъ,—сказалъ Максъ.
— Нѣтъ, я все равно не вернусь, я не хочу, чтобы
онъ зналъ, гдѣ я...
— Софья Ильинишна, вы удивительно прекрасная,
васъ нужно беречь и любить, позвольте мнѣ охранять
васъ, у меня вотъ здѣсь наверху, на полатяхъ комна­
тешка, вы тамъ будете жить, какъ маленькая фея.
103

— Великолѣпно, — воскликнулъ Папава, оборачи­
ваясь, —я тамъ жилъ; а по утрамъ я цвѣты буду при­
носить; можно, Максъ?
— Я ничего не знаю, —говорила Сонечка, —посту­
пайте со мной, какъ хотите; только за что вы меня
любите? я буду въ тягость; потомъ, конечно, все для
васъ сдѣлаю, а сейчасъ я избитая... Во всемъ свѣтѣ у
меня и есть только—вы; а если и вы оттолкнете, не
стоить...
Сонечка заворачивала губу сковородникомъ, какъ
дѣвченка, у Папавы отъ этого ползалъ морозъ, а Максъ,
пробѣгая по ателье, круто останавливался и словно прон­
залъ кого­то шпагой.
Такъ Сонечка осталась жить у Макса, удивляясь
(если бы могла она теперь изумляться), какъ вся душа
ея успокаивалась при видѣ этого человѣка — незнако­
маго и родного.
Бываютъ такія встрѣчи, когда потянутся два суще­
ства, будто хотятъ руками, ногами и сердцемъ кос­
нуться другъ друга, чтобы стать однимъ; разойдутся
ли потомъ, даже возненавидятъ, все же въ разлукѣ за­
тоскуютъ опять, чтобы вновь сойтись, словно дѣтьми
еще спали въ одной колыбели.
Максъ объяснилъ подъ конецъ, что вся эта исторія
не стоитъ Сонечкиной слезинки, такъ какъ есть
вещи гораздо болѣе важныя на свѣтѣ, поднялся на по­
лати —крытую, на трехъ столбахъ, досчатую комнатку,
съ двумя окнами—во внутрь ателье и на крышу, по­
стлалъ на диванѣ чистую постель, приготовилъ зер­
кальце, одеколонъ и всѣ мелочи туалета, до которыхъ
былъ большой охотникъ и позвалъ Сонечку наверхъ.
Сонечка кротко улыбнулась, подавая руку Папавѣ,
сказала: — прощайте, вы мой другъ, правда? я не оши­
бусь?—и, приподнявъ спереди платье, стала медленно
взбираться вдоль стѣны по скрипучей лѣсенкѣ, а Па­
пава глядѣлъ на эту удивительную женщину, раскрывъ
ротъ.
— Вотъ вамъ и феинъ домъ,—сказалъ Максъ, свѣтя
во всѣ углы; Сонечка долго, почти восторженно, такъ
104

что затряслась у Макса свѣча, глядѣла ему въ глаза,
коснулась лбомъ бархатнаго его жилета и прошептала:
— За что мнѣ такое счастье...
— Ну довольно, — сказалъ Максъ, проведя по ея
волосамъ,—поскорѣй засыпайте, а мы съ Папавой прой­
демся,—и, какъ шаръ, скатясь внизъ, увлекъ Папаву
изъ ателье.
Сонечкина каморка, со стеклянымъ потолкомъ, была
теплая, свѣтло­желтая, совсѣмъ игрушечная, и только
книги въ углу да повѣшенная косо Папавина картина,
въ которой нельзя было разобрать ничего, придавали
нѣкоторую серьезность. Но Сонечкѣ понравилась и
картина, и щели въ стѣнахъ, и паукъ, вылѣзшій поси­
дѣть въ своей паутинѣ...
Сидя на постели, медленно раздавалась она, гладя,
усталая, свои нѣжныя ноги, и думала, что все это сонъ...
Но, коснувшись холодныхъ простыней, уйдя затылкомъ
въ подушку, едва не засмѣялась отъ радости, сказавъ;
— Все это всамомдѣлишное, но будто—кукольный
домъ, и, значитъ, не такъ ужъ я плоха, если сюда меня
положили...
Въ пріятномъ томленіи вытянулась Сонечка, еле
слыша заглушённые шаги прохожихъ внизу за стѣной,
выходящей на тротуаръ; а перегорѣвшая за день кровь
журчала, отходя, и казалось—лежитъ Сонечка въ ручьѣ,
шумятъ деревья все глуше и грознѣе... И не деревья
это, а погоня, топотъ ногъ, сердитые голоса...
И Сонечка въ безмѣрномъ волненіи—рѣзко при­
поднялась на локтѣ, широко открывъ глаза; но все было
тихо, а на стекляномъ потолкѣ, крутя хвостомъ, си­
дѣлъ большой котъ, глядя внизъ.
— Котикъ, котикъ, — сказала Сонечка, —нельзя под­
сматривать, стыдно, —и, нѣжно смѣясь, задула свѣчу,
сложила обѣ ладони, опустила на нихъ щеку и забы­
лась, ровно дыша полуоткрытомъ ртомъ.
Всю ночь видѣла она себя на зеленомъ бугоркѣ)
надъ головой ходили легкія облака въ синемъ небѣ, а
около неровнымъ полетомъ кружились двѣ бѣлыя 6а­
105

бочки, влетѣвшія однажды, въ день Сонечкиной свадьбы,
въ окно.
«Я знала, что они къ счастью», осторожно за
ними слѣдя, думаетъ Сонечка, «такъ и вышло», а ба­
бочки стали пунцовыми, и, пріоткрывъ наконецъ горя­
чія вѣки, сощурилась пробужденная Сонечка отъ жар­
каго солнца, залившаго, сквозь зеленыя стекла, лицо
ей, грудь и золотые волоса..,
— Кузява ­ Музява, вы спите, — осторожно снизу
спросилъ Максъ и принялся затѣмъ возиться и пых­
тѣть...
Сонечка, удивленно поднявъ брови, накинула пледъ
и высунулась во внутреннее окошко—внизу, въ полу­
свѣтѣ кенареечной занавѣски, прыгалъ, не замѣчая Со­
нечки, голый Максъ, обернутый вокругъ бедеръ поло­
тенцемъ. Присѣдая, такъ что трещали кости, примѣри­
вался онъ и подскакивалъ, раскинувъ короткія руки и
ноги, потомъ крутилъ туловищемъ, бросался въ сторону,
извивался съ непонятной совершенно гибкостью, схва­
тывалъ животъ, мялъ его, втягивалъ, видя, что мало онъ
уменьшается, теръ объ уголъ стола и затѣмъ, переку­
вырнувшись уже совсѣмъ необыкновенно, скрылся за
занавѣской, откуда сталъ фыркать и плескать водой...
Увидѣвъ все это, Сонечка принялась такъ хо­
хотать, что Максъ, натирая мохнатымъ полотенцемъ
щеки, выглянулъ изъ­за занавѣски, спросивъ:
— Вы никогда развѣ не видѣли шведской гимна­
стики...
— Максъ, что вы дѣлали?
— Я старался немного пох}гдѣть.
— Вотъ ужъ не нужно,— Сонечка сдвинула брови
и на минуту огорчилась,—вамъ не нужно быть краси­
вымъ, Максъ, я не буду любить васъ тогда, такъ...
Запнувшись, Сонечка отвернулась и густо покрас­
нѣла, сидя въ пестромъ пледѣ на окошкѣ, надъ максо­
вой головой. Ей было легко и чисто въ этомъ необык­
новенномъ домѣ, гдѣ даже при стараніи не могла она
почувствовать себя чужой...
А Максъ, надѣвъ китайскій халатъ и вѣнокъ изъ
106

листьевъ, варилъ кофе и поминутно бѣгалъ за дверь,
гдѣ, въ прибитой къ наружной стѣнѣ корзинкѣ, рано
поутру, оставляли разный вкусныя вещи 6}глочница,
молочница и зеленщикъ. Кофе уварился душистый; Со­
нечка, тщательно совершивъ весь туалетъ, сошла внизъ
и не сводила съ Макса темносинихъ, подернутыхъ
нѣжною влагою глазъ...
— Я буду васъ звать Кузява ­ Музява, — сказалъ
Максъ, присаживаясь напротивъ Сонечки къ столу,
растопырилъ ноги и погрузилъ лицо въ огромную
чашку, изъ которой валилъ паръ,— нравится?
— Конечно, нравится; ужъ лучше, чѣмъ Софья. Ахъ,
Максъ, я очень лекомысленная; что было вчера, а сей­
часъ я все хохочу.
— Потому что вы звѣренышъ, — Кузява ­ Музява, а
васъ хотѣли сдѣлать важной барыней.
Сонечка вздохнула.
Мнѣ всю ночь снились хорошіе сны, а сейчасъ такъ
же хорошо, какъ во снѣ...
— Если бы всѣ были мудры, —прошепталъ Максъ
про себя и долго еще игралъ губами, желая разсказать
что­то, и хмурился, встрѣчая Сонечкинъ взглядъ; а по­
томъ, обѣщавъ быть къ обѣду, убѣжалъ, ведя за собой
велосипедъ. Сонечка сѣла съ ногами на диванъ, потяги­
ваясь и улыбаясь такъ, будто въ комнатѣ еще стоитъ
Максъ, наудачу взяла книгу, повертѣла, раскрыла и
прочла:
Жизни податель,
Свѣтлый создатель,
Солнце, тебѣ пою.
Пусть хоть несчастной
Сдѣлай, но страстной,
Жаркой и властной
Душу мою.
— Зачѣмъ страстной, —сказала Сонечка, — и властной!
Дай мнѣ только миръ. Нѣтъ, не мира я хочу, а неж­
ности, такой, чтобы закрыть глаза и повторять: милый...
милый... милый...
107

Сонечка вздрогнула и быстро перевернула листы:
...въ эту минуту, когда мы вдвоемъ
Какъ будто безгласную пѣсню поемъ,
Такъ тихо въ восторженномъ сердцѣ моемъ,
Такъ много нѣмыхъ обаяній.
Прочтя про себя, Сонечка повторила строчки эти
вслухъ, повернулась къ стѣнѣ, закрыла лицо книгой и,
не вздыхая, въ радостной боли, стала плакать.
Канареечную занавѣску въ это время надуло вѣт­
ромъ, и, взмываясь, плеснула она, уронивъ статуэтку
на столѣ; Сонечка вздрогнула, боясь, не подсматри­
ваетъ ли кто, но на дворѣ былъ слышенъ лишь стукъ
молотковъ... Сонечка повернулась на спину, закинула
руки и, словно истомленная жаромъ дорвалась до сту­
деной воды, — принялась мечтать, вздыхая, улыбаясь,
посылая воздушные поцѣлуи.
Прошлое не заботило ее, пусть были тяжелые дни,
пусть терзали ее злые люди — мучители остались да­
леко въ темныхъ степяхъ, гдѣ даже лица плоскія,
какъ у той бабы на перевозѣ, и, казалось, —прошла
Сонечка ледяную пустыню, вступивъ въ необыкновен­
ный этотъ домъ, гдѣ стѣны завѣшаны пестрыми ша­
лями, повсюду широкіе диваны, книги, фантастическія
картины, и отъ всего кружится слегка голова, будто
вертятъ надъ ней давно знакомый зонтикъ съ волшеб­
ными картинками.
Къ четыремъ вернулись Максъ и Папава, сразу на­
шумѣли и увели Сонечку обѣдать на бульваръ подъ
каштаны; Максъ, попивая глоточками вино, посмѣи­
вапся надъ Папавой, который ни къ чему не притра­
гивался, думая, что разъ онъ въ сравненіи со всѣмъ
міромъ нуль—стоить ли говорить о его чувствахъ.
— А вы цвѣты забыли принести, — сказала Сонечка,
добавивъ поспѣшно,— конечно, я шучу...
— Не забылъ, а нарочно не принесъ, — отвѣтилъ
Папава,— вообще я тронутый человѣкъ,—и равнодушно
прибавилъ, —вонъ бѣжитъ крыса...
Дѣйствительно, по выступу стѣны плелся, должно
108

быть, перепуганный насмерть крысенокъ, какихъ въ
ІІарижѣ множество выползаетъ изъ водосточныхъ трубъ;
Максъ, роняя тарелки, такъ взвизгнулъ, что Сонечка
въ волненіи вскочила, сбросила крысенка на землю,
затопала на него и почувствовала вдругъ къ бѣд­
ному Максу глубокую нѣжность, словно обижено было
ея дитя. Изумленная и обрадованная новымъ этимъ
чувствомъ, задумчиво окончила Сонечка обѣдъ и мол­
чала во время длинной прогулки, вплоть до линіи го­
родскихъ валовъ, гдѣ Максъ показывапъ воровскія
тропки и въ вечерней дали кущи парковъ и деревен­
скихъ садовъ.
Молчала и возвратясь въ ателье, когда зажгли
лампы, и Максъ уложилъ Сонечку въ тѣнь къ стѣнѣ,
сѣвъ около на широкую тахту, у которой примостился
грустный Папава. Лампа съ книжной полки освѣщала
бороду Макса, губы и кончикъ носа; Сонечка смотрѣла
на темныя и свѣтлыя пятна его лица, боясь, что не
выдержитъ и разскажетъ, какъ полно ея сердце...
— Когда вы проснулись утромъ и засмѣялись,—
сказалъ Максъ, — очень многое подтвердилось для
меня. Вы сами не понимаете, какую трудную задачу
разрѣшили; когда мы молоды, то радуемся безъ при­
чины, думая, что все хорошо, потомъ насъ обижаютъ,
и мы начинаемъ проклинать и людей, и себя, а по­
томъ, если достаточно мудры, увидѣвъ, какъ все нич­
тожно передъ смертью и вмѣстѣ, въ цѣломъ, божест­
венномъ прекрасно — радуемся каждой минутѣ и не
обижаемся ни на кого. Но для этого нужно быть не
только мудрой, какъ вы сейчасъ, но и смѣлой, что­
бы спокойно отразить всѣ удары...
— Неправда, — со злостью сказалъ Папава, —вы не
любите никого, Максъ, поэтому такъ и говорите; хоть
для васъ я и дуракъ, а понимаю.
— Онъ любитъ кого­нибудь?—быстро спросила Со­
нечка.
— Тсъ, — отвѣтилъ Максъ... загадочно улыбнулся
и, словно помавая волшебной палочкой, прочелъ:
109

— Любить безъ спезъ, безъ сожалѣнья,
Любить, не вѣруя въ возвратъ...
Чтобъ было каждое мгновенье
Послѣднимъ въ жизни...
Папава шумно вздохнулъ и заворочался на полу;
Сонечка, закрывъ глаза, слушала длинную и печальную
повѣсть о томъ, какъ мгновенна жизнь, какъ нужно
сохранить ее чистой, чтобы, осенью опавъ золотыми
листьями, воскреснуть къ безсмертію, и всему вѣрила,
стараясь не пропускать ничего, чтобы потомъ дѣлать
такъ, какъ велитъ Максъ...
А когда утомилась и перестала понимать слова,
говоримыя придушеннымъ, едва уже слышнымъ шопо­
томъ, нараспѣвъ, перекрестила себя незамѣтно малень­
кимъ крестикомъ за спиной, подумавъ:
— Богъ меня привелъ къ нимъ, потому что онъ
справедливый.
На слѣдующій день, рано поутру, сбѣгалъ Максъ къ
Бомаршэ и купилъ Сонечкѣ перемѣну бѣлья, выбравъ
не обыкновеннаго цвѣта кирпичную рубашку съ крапин­
ками и зеленые чулки. Надѣвъ все это, Сонечка при­
нялась такъ смѣяться, глядя въ ручное зеркало, что
Максъ изъ любопытства заглянулъ къ ней на полати.
Увидавъ въ двери косматую его голову, ахнула Со­
нечка и, второпяхъ прикрываясь рукой, уронила зер­
кало, которое и разсыпалось со звономъ.
А Максъ дотронулся до голубой ленточки на го­
ломъ ея плечѣ и сказалъ:—если бы вы были даже со­
всѣмъ голая, меня нельзя стыдиться,—и, запоживъ руки
назадъ, прислонился къ косяку, двигая бровями.
И Сонечкѣ действительно перестало быть стыдно;
положивъ ладонь на сердце, которое нѣжно сжималось,
стояла она передъ Максомъ, невинная и покорная, и
такъ глядѣла, что онъ, поблѣднѣвъ немного, прошен­ .
талъ:
— Надѣньте­ка ваше платье; здѣсь слишкомъ печетъ,
и у меня голова разболѣлась.
Съ этихъ поръ Максъ, оставаясь съ Сонечкой нае­
динѣ, слегка хмурился, стараясь увильнуть или, по
НО

крайнѣй мѣрѣ, не встрѣчаться взоромъ, но Сонечка не
замѣчала ничего. По цѣлымъ часамъ, уронивъ книжк}г,
глядѣла она, какъ работаетъ Максъ, склонивъ надъ
столомъ косматую голову, и, когда онъ обертывался,
просила глазами не обращать на нее вниманія и продол­
жать работу.
Максъ, утомленный постояннымъ напряженіемъ, въ
которомъ держала его Сонечка, садился на велосипедъ
и быстро ѣздилъ по улицамъ, подмигивая и строя гри­
масы, или увозипъ Сонечку за городъ, чтобы вѣтромъ
продуло. Тамъ они, вмѣстѣ съ Папавои, сидѣпи од­
нажды въ Saint Cloud на высокомъ пригоркѣ, откуда
видѣнъ весь, темно лиловый въ осенней дали, Парижъ,
увѣнчанный на Монмартрскихъ высотахъ, двумя бѣлыми
башнями церкви Святого Сердца.
Сонечка, слишкомъ углубленная въ невѣдомое чув­
ство, чтобы говорить, на этотъ разъ, видя увядающую
траву, желтыя и красныя деревья парка, дѣвушекъ, си­
дящихъ подъ бѣлыми зонтиками на травѣ, глядя со
смѣхомъ внизъ на городъ и молодыхъ людей, стараю­
щихся подсунуться къ нимъ поближе и поцѣловать, видя
дѣвочекъ и мальчиковъ съ голыми ногами, бѣгающихъ
вдали по зеленому склону, подгоняя обручи, быстро за­
говорила, разводя ладонями:
— Смотрите, смотрите, здѣсь, какъ въ Раю; вонъ
цѣлуются, должно быть, это женихъ и невѣста, а эти
господа въ жилеткахъ у насъ показались бы непри­
личными, а здѣсь все хорошо, и солнце печетъ и вѣ­
теръ какой душистый; Максъ, почему вы отворачивае­
тесь, и Папава грустный, мнѣ такъ весело, милый
Максъ...
Папава поднялся и, отойдя къ обрыву, скрестилъ
руки, подумавъ мрачно...
— Его стройная, одѣтая въ черное, фигура отчет­
ливо выдѣлялась на осеннемъ небѣ; лицо было неумо­
лимо, и смерть положила на него трагическую печать,—
посмотрѣлъ внизъ и окончилъ, —нѣтъ, я не брошусь
туда, глупо...
— Папава, отойдите отъ обрыва,— ­крикнула Co­
lli

нечка и вдругъ легкимъ движеніемъ, смѣясь, поднесла
ладонь къ лицу Макса и, когда онъ шутя поцѣловалъ,
медленно закрыла глаза.
Въ Парижъ вернулись они только послѣ заката и,
голодные, зашли въ темный кабачекъ — перекусить и
выпить горячаго пунша.
Папава, положивъ локти на столъ, курилъ трубку,
вздрагивая иногда, словно прозябшій Максъ малень­
кими глотками прихлебывалъ вино и бормоталъ про себя,
разсѣянный и усталый, а Сонечка, подрядъ выпивъ три
стакана, улыбалась, стараясь хотя бы плечомъ коснуться
Макса...
Напротивъ у стойки два рабочихъ, одѣтые въ синіе
блузы и грубые сапоги, пили пиво, а буфетчикъ, зало­
живъ ладони за фартукъ, смотрѣлъ на нихъ, присло­
нясь къ стѣнѣ, въ которой дрожали двѣ желтыя ба­
бочки горящаго газа.
— Господа,— словно рѣшась наконецъ, молвила Со­
нечка, — мнѣ такъ хорошо сегодня, и я такъ счастлива,
что вы мнѣ скажите, вотъ что: любите ли вы меня?
Папава тотчасъ поджалъ губы и наморщилъ лобъ,
а Максъ, очнувшись отъ задумчивости, близко накло­
нился къ Сонечкиному лицу, играя губами:
— Да, — сказалъ онъ, —Кузява­Музява.
— Правда? — Сонечка поблѣднѣла, и лицо ея сразу
обтянулось, —скажите дать мнѣ еще пуншу, у меня голова
кружится, такъ вотъ и я вамъ признаюсь; я васъ обоихъ
люблю, васъ, Папава, люблю, а васъ, Максъ, обожаю,
обожаю...
И въ наступившей тишинѣ, вся затрепетавъ, какъ
птица, падающая въ огонь, повернулась Сонечка, опер­
лась колѣномъ о мягкую скамью, охватила Макса руками
за шею и съ невыразимой нѣжностью, застонавъ отъ
боли, прильнула къ его рту...
— Браво, браво,—засмѣялись рабочіе, звеня стака­
нами, Папава уронилъ трубку, горячій пепелъ разсы­
пался по столу... И произошло непонятное: Максъ,
оторвавъ отъ себя Сонечку, вскочилъ, опрокинувъ
столъ, отбѣжалъ на середину кабачка, схватился за
112

волосы, растопырилъ ноги, завизжалъ и выскочилъ въ
дверь.
Сонечка, сидя бокомъ, съ повернутой шеей, какъ
ее бросили, не мигая глядѣла на дверь, гдѣ переверну­
тыми буквами было написано — cafe. Папава сѣлъ ря­
домъ и взялъ Сонечку за руку. Лицо его было совсѣмъ
синее, и страшно горѣли маленькіе глаза.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Несчастья идутъ одно за другимъ, и человѣкъ, под­
вергаясь каждому, думаетъ, что оно и есть послѣднее,
быстро успокаивается и, радуясь даже великому очи­
щенію своему, ждетъ, какъ послѣ болѣзни, дорогихъ
подарковъ; но падаетъ новый з7ДаРъ> и призрачная ра­
дость летитъ, словно листья подъ вѣтромъ, обнажая
мерзлую землю.
Жестоко оборванная въ послѣдней и самой острой
надеждѣ, не могла Сонечка ни плакать, ни двигаться и
сидѣла, все такъ же неудобно, разсматривая желтзгю и
зыбкую, съ алмазной пыльцей на верху, бабочку газа,
отъ которой въ провалившихся глазахъ Сонечки свѣ­
тились два пятна...
— Такъ меня, такъ, надо бы еще ударить, — ду­
мала Сонечка, и на обезсипенную ея волю надвигался,
какъ черное облако, тяжелый хмѣпь.
— Пойдемте же, нельзя здѣсь сидѣть, всѣ смо­
трятъ,—говорилъ Папава и, когда Сонечка, поднятая его
руками, опустилась вновь, позвалъ хозяина и, съ по­
мощью его и двухъ рабочихъ, которые очень сокру­
шались о грз'стномъ концѣ любовной исторіи, повелъ
и усадилъ Сонечку въ экипажъ.
Папава, пока фіакръ заворачивалъ по узкимъ ули­
цамъ, которыя казались только общей прихожей для
многочисленныхъ кабачковъ, мысленно поражалъ Макса
то кинжаломъ, то стуломъ по головѣ и, закрывая глаза,
сопѣлъ отъ злобы и удовольствія. Когда же Сонечка,
узнавъ знакомый домъ и ворота, въ страхѣ забормо­
113

8

тала: «нѣтъ, нѣтъ, къ Максу нельзя», стапъ дрожать и
облизывать пересмякшія губы, рѣшивъ повести, первый
въ жизни разъ, молодую женщину къ себѣ...
Ателье у Папавы стояло въ пустынномъ переулкѣ
и заросло по двери и огромному окну плющемъ,
теперь на половину повядшимъ. Сонечка, введенная
во внутрь, сѣла на кровать, сгорбилась и уронила
голову; Папава шарилъ на подоконникѣ, ронялъ вещи,
сказапъ: «вы посидите, я сейчасъ за свѣчами сбѣ­
гаю», и безъ шапки убѣжапъ. Но Сонечка не слы­
шала его словъ; обрывки мыслей вставали въ ея
сознаніи, дѣлали больно и никли; такъ, послѣ степ­
ного пожара, на черномъ полѣ поднимается обож­
женный, ослѣпшій волкъ, проволочитъ истерзанный
задъ по теплому еще пеплу и, жалобно подвывъ, па­
даетъ издохшій.
Папава, тѣмъ временемъ, купивъ свѣчекъ, стояпъ
посреди переулка, и толкало его то налѣво —поскорѣе
домой, то направо—забѣжать къ Максу... Онъ даже
плюнулъ, вспотѣвъ отъ нерѣшительности и, когда про­
ѣзжалъ фіакръ, вскочилъ въ него и погналъ, разма­
хивая сверткомъ, безъ шапки, вытаращивъ глаза.
Максъ, низко склонясь у стола подъ густо коптя­
щей лампой, рисовалъ въ это время завитушки въ
тетради, хмурился, бормоталъ несвязные стихи, или,
схвативъ себя за бороду, на минуту застывалъ, глядя
въ темноту. Услышавъ же Папавины шаги, провелъ
ладонью по влажнымъ глазамъ и, не поднимая головы,
спросилъ:
— Вы одни, а гдѣ Софья Ильинишна?
— Я васъ ненавижу, Максъ. Она у меня, и пожа­
луйста, не являйтесь...
— Я не могу, Папава, другъ мой, поймите, стать
ея мужемъ... Объясните это ей, да и не нужно ей фи­
зической любви, она безплодный пвѣтокъ. Папава, ахъ,
если бы вы это поняли. Радость только въ желаніи, а
всякое совершеніе смерть.
Голисъ у Макса и, поднятое наконецъ, осунувшееся
лицо были такъ печальны, что Папава совсѣмъ было
114

растерялся, но Максъ, въ это время втянувъ носомъ
копоть, громко чихнулъ, и Папава неистово крикнулъ:
— И тутъ вы лжете, притворщикъ, насильникъ, —
и выбѣжалъ вонъ.
Сонечка спала, опрокинувшись на подушку, когда
вошелъ Папава, шляпка ея валялась подлѣ, коса,
окрученная раньше вокругъ головы, упала на шею, ко­
лѣни были сжаты, и холодный свѣтъ уличнаго фонаря,
пройдя сквозь переплетъ окна, лежалъ на голой стѣнѣ
и на лицѣ Сонечки, заострившемся и спокойномъ. Па­
пава, закусивъ губы, зажмурясь, долго стоялъ по­
среди комнаты, потомъ зажегъ свѣчу и, вытягивая шею,
вглядѣлся.
Отъ желтоватаго свѣта Сонечкинъ, немного выпук­
лый лобъ, узкій носъ, попуоткрытыя, невинныя еще
губы и маленькая рука на груди стали мягкими и нѣж­
ными. Папава прилѣпилъ свѣчу къ полу и сталъ было,
чтобы не ботать, стаскивать съ себя сапоги, но Со­
нечка подняла колѣни и застонала; тогда онъ замеръ,
держа башмакъ, на четверенькахъ подбѣжалъ, сѣлъ у
кровати на коврикъ и сталъ, не отрываясь, глядѣть
въ милое лицо.
Сонечка ровно дышала, иногда только хныкая во
снѣ. Папава засунулъ руку подъ ея подушку, лбомъ
коснулся Сонечкинаго плеча и застылъ.
Лютая кровь бросалась въ глаза Папавѣ, а жилы
перетягивало; тогда свободной рукой щипалъ онъ себя
за ляшку, стараясь не втягивать сквозь раздутыя ноздри
благовонное тепло спящей.
Когда же по застывшимъ ногамъ его принимались
бѣгать мурашки, перемѣнялъ положеніе, подпиралъ ску­
лы и, почти касаясь молодой женщины лицрмъ, не ду­
мая, не сознавая, ждалъ Богъ знаетъ чего.
Такъ провелъ Папава много часовъ, пока разсвѣтъ
не освѣтилъ окна и красные за нимъ, влажные листья...
Папава распахнулъ раму, вдохнулъ острый, пахну­
щій травой и городомъ, воздухъ и сказалъ:
— Ну, что же, я поборолъ себя, значитъ великъ мой
духъ; начнемъ, пока не поздно, — сорвалъ красный листъ
115

хмѣля, сунулъ его въ петличку, отодвинупъ затѣмъ
пыльный мольбертъ, поставилъ старое полотно и, ломая
угли, сталъ зарисовывать Сонечку; когда же не понра­
вился ему голубой ея лифъ, разстегнулъ на немъ
пуговки и обнажшгь плечо... Сонечка, пробормотавъ,
ловчѣе положила голову и раскинула руки, ладошками
вверхъ...
— Геніально, — прошептапъ Папава, накладывая
краски, и торопился окончить, пока солнце не ударитъ въ
широкое окно, ронялъ кисти и, отбѣгая, щурилъ глазъ...
Сонечка пробудилась поздно и долго не могла
понять, почему кругомъ нея облупленныя стѣны, спи­
ною къ свѣту сидитъ, ухмыляясь рыбьимъ ртомъ,
Папава, и разстегнутъ голубой лифъ... Потомъ, одо­
лѣвъ вчерашній угаръ, отъ котораго горѣла еще
голова, раскалываясь на темени, догадалась Сонечка
по­своему обо всемъ, вскрикнула чуть слышно и,
съ кривой улыбкой, кое­какъ приведя въ порядокъ
платье, скользнула въ дверь, сказавъ: «я вернусь, не
ходите за мной»; но Папава и не думалъ удерживать:
въ безмѣрной гордости глядѣлъ онъ на красную, жел­
тую, зеленую свою картину, гдѣ нельзя было разо­
брать ничего.
Сонечка, тѣмъ временемъ, спѣшилавнизъ къ Сенѣ...
На минуту задержалась она у парикмахерской, чтобы
поправить шляпку и подумала, глядя на румяную,
въ парикѣ, куклу, выставленную въ окнѣ:
— Тоже показываютъ всякую пакость, чтобы со­
блазнять мужчинъ...
Увидѣла немытыя свои руки и, зажавъ, чтобы не
видѣли траурныхъ ногтей, въ кулачки, втянула голову,
скользнула въ окнѣ по очень блѣдному теперь, помя­
тому лицу гадливымъ взглядомъ и, натыкаясь на про­
хожихъ, преслѣдуемая, какъ ей казалось, какимъ­то
фатомъ, побѣжала черезъ мостъ.
Мутная Сена пѣнилась подъ каменными устоями,
разливаясь далѣе въ синюю гладь, направо пыхтѣла
желѣзная трубка строящагося тунеля, а впереди, на
116

островѣ, легкія и темно­лиловыя, покоились башни Notre
Dame.
Чугунная рѣшетка моста была теплая и устойчи­
вая, и Сонечкѣ, положившей на нее локти, захотѣлось
прижаться и щекой. Но, поборовъ слабость, перешла
Сонечка на тотъ берегъ и спустилась по лѣсенкѣ къ
водѣ, гдѣ, едва покачиваясь, на стальныхъ канатахъ
стояла конторка парохода. Тамъ купила Сонечка 6и­
летъ до Марны (ей понравилось названіе) и, держа въ
кулакѣ сдачу, сѣла, въ ожиданіи парохода, на солнце­
пекъ. Рѣчная прохлада освѣжала иногда горячія щеки,
и Сонечка слушала тихій плескъ воды, шумъ экипажа,
прокатившаго по мосту, звонки, голоса и пароходный
свистокъ; все это, казалось, отходило навсегда, и Богъ
съ нимъ —пускай отходило.
— Ахъ, опять этотъ, — гадливо подумала Сонечка,
вздрогнувъ отъ зайчика, пущеннаго ей подъ вѣки сереб­
рянымъ набалдашникомъ палки, и покосилась на вы­
сокаго франта съ черными усами, который показы­
валъ два ряда бѣлыхъ зубовъ. Только­что на бульварѣ
нѣсколько разъ натыкалась Сонечка на этого госпо­
дина, и онъ очень странно себя велъ.
Наконецъ подошелъпароходъ; Сонечка сѣла на носу ,
и вѣтеръ растрепалъ ей волосы, хорошо зашумѣвъ въ
ушахъ... За стукомъ машины, плескомъ колесъ голоса
разговаривающихъ слились въ усыпительный гулъ, и
только дѣвочка одна очень ясно и тоненько выговари­
вала слова... Сжавъ руки, морщилась Сонечка отъ боли,
которую причинялъ ей этотъ голосокъ, протянувшій
словно между жизнью и Сонечкой упругую нить.
А взро злые были противны до гадости; понимая не­
сложную ихъ похоть, видѣла Сонечка всѣхъ, будто безъ
одеждъ: мужчины, поджарые и волосатые, какъ псы,
старались поближе подсунуться, а женщины и не ду­
мали отодвигать позорныя свои, вялыя тѣла... Все
было просто, и неистовый блудъ вертѣлъ ихъ всѣхъ и
всегда...
Вдругъ дѣтскій голосокъ замолкъ. Сонечка, вздрог­
нула: передъ ней, въ бѣломъ платьѣ съ голыми колѣн­
117

ками и милымъ кокомъ свѣтлыхъ кудрей на макушкѣ,
стояла дѣвочка, глядя во всѣ синіе свои глаза...
Затрепетавъ, совсѣмъ было протянула ей Сонечка
руки, но вдругъ отдернула и отвернулась. А дѣ­
вочка засмѣялась и побѣжала прочь, смѣшно поднимая
худыя ножки.
«И ей все это предстоитъ», подумала Сонечка,
закрываясь отъ вѣтра вуалью; треплющіеся волосы
раздражали ее, и она постаралась забыться... Но загорѣ­
лый матросъ, взойдя на палубу, воскликнулъ внезапно:
— Берегъ Марны...
Сонечка такъ сразу всполохнулась, такъ застучало
рѣзко сердце, и ослабѣли ноги, что не могла она под­
няться, даже держась за столбикъ.
Тогда, съ легкимъ поклономъ, блестя глазами и
двумя рядами зубовъ, высокій господинъ подалъ Сонечкѣ
билетъ, оброненный ею, въ забытьи, на полъ и ска­
залъ:
— Вы пріѣхали, сударыня, ­ ­ вытянулъ шею и
словно воткнулся глазами въ глаза; Сонечка отшатну­
лась и побѣжала на трапъ.
Вдоль Марны пролегала узкимъ гребнемъ высокая
плотина, по которой, съ обѣихъ сторонъ, росли старыя,
увядающія теперь, деревья, наклонясь къ водѣ; лодъ
ногами Сонечки шумѣли желтые листья, налѣво синѣло
травяное озеро, а невдалекѣ, тамъ, гдѣ горѣла сквозь
вѣтви рѣчная вода, были слышны негромкіе звуки про­
стой музыки и сиплый голосъ
«Что онъ поетъ, зачѣмъ это»,—въ тоскѣ подумала
Сонечка, стараясь поскорѣй миновать это мѣсто: но,
когда поравнялась, изъ­подъ травяного обрыва протя­
нулась къ ней чумазая, дѣтская рука. Сонечка стала;
внизу, обернувъ къ солнечной водѣ бѣлобородое, съ
пустыми глазницами, лицо, сидѣлъ ветхій старикъ, вертя
ручку віолы, и пѣлъ, а кудрявый мальчикъ, въ курткѣ
изъ пестрыхъ лоскутьевъ, исподлобья глядѣлъ на Со­
нечку, протягивая ладонь.
Сонечка быстро присѣла, разжала кулакъ, высыпавъ
на колѣни старику всю мелочь, охватила мальчика,
118

подняла до лица, поцѣловала въ обѣ щеки и, подобравъ
юбки, побѣжала прочь.
Когда плотина завернула, заслонивъ деревьями всю
залитую солнцемъ и золотомъ дорогу, спустилася Со­
нечка, цѣпляясь за кусты и траву, къ рѣкѣ, гдѣ надъ
водой вытянулась крутымъ колѣномъ мшистая ива...
«Древо слезъ» — подумала Сонечка, уцѣпилась за
вѣтку, и, когда нагнулась, изъ воды глянуло на нее,
давно невидѣнное и родное лицо, теперь печальное,
быстро летящее изъ глубины:
— Здравствуй, — сказала Сонечка, — я пришла къ
тебѣ, наконецъ, совсѣмъ!..
И, все ниже наклоняясь, коснулась губами тѣхъ
губъ; зеркало воды разбилось, и, замочивъ лицо, въ
ужасѣ откинулась Сонечка, схватясь за траву...
— Я. потому слаба, — сказала Сонечка, —что очень
солнце свѣтитъ, развѣ переждать ночи?... Ахъ, нѣтъ,
раздумаю, а вѣдь жалко меня, можетъ быть, не такъ
все плохо... Ахъ нѣтъ... Ужасъ какой... Сейчасъ, закрою
глаза, вотъ такъ, посижу минутку и...
Но затопали въ это время быстрые шаги, нѣскопько
человѣкъ скатились подъ обрывъ и опустили тяжелыя
свои руки Сонечкѣ на плечи...
Метнулась Сонечка, тонко закричавъ; двое полицей­
скихъ крѣпко держали ее, а давешній господинъ, съ
очень хмурымъ теперь, жесткимъ лицомъ, что­то при­
казывалъ, помахивая серебряной палкой...
— Я сама пойду, пустите меня, — сказала Сонечка
и, чувствуя тошноту, опрокинулась навзничь.
Очнулась Сонечка (на минутку, чтобы впасть за­
тѣмъ на много дней въ забытье) у себя, посреди
высокой, оклеенной желтымъ, длинной комнаты, по
которой путался Николай Николаевичъ, хватая пузырьки
и бормоча:
— Что это такое, что такое съ тобой, я все кон­
сульство поднялъ на ноги и полицію, тебя разыски­
ваютъ четыре дня, находятъ гдѣ­то зъ рѣчкѣ полу­
мертвой... Вѣдь это настоящій скандалъ, какого и не
запомнятъ. Боже мой, ну что изъ того—я велъ себя
119

слишкомъ, быть можетъ, весело, но ты вѣдь моя жена,
тебѣ принято смотрѣть сквозь пальцы, мы не въ мона­
стырѣ, не убѣжалъ же я топиться, когда ты тамъ съ
этимъ Андрюшкой... Что теперь дѣлать? Бога ради,
попробуй сейчасъ встать, и поѣдемъ съ визитомъ...
Этотъ докторъ—болванъ какой­то...
И Николай Николаевичъ, въ безмѣрномъ волненіи,
схватилъ себя за челюсть, которая ходила ходуномъ;
Сонечка, глядѣла широко открытыми глазами на
лошадиную эту челюсть, на кадыкъ, двигающейся
въ разрѣзѣ воротника, на длинныя, худыя руки Нико­
лая Николаевича, съ которыхъ онъ словно стрясти хо­
тѣлъ прилипшую гадость, на впалую грудь (на лицо же
она, какъ и въ первый разъ, не посмѣла взглянуть),
и думала спокойно: «вѣдь это посторонній, некрасивый и
очень жалкій человѣкъ, онъ и есть (она совсѣмъ ясно
поняла это) причина всѣхъ моихъ золъ»...
— Соня, —зашепталъ Николай Николаевичъ, присѣвъ
на постель, —я очень мучился четыре дня: представь
человѣка, который долженъ немедленно что­то сдѣлать,
очень важное, и ему ежеминутно грозить несчастье;
теперь же ты увидишь: я возстановлю твою репутацію
и, если это необходимо, будемъ рожать дѣтей.
Николай Николаевичъ попробовалъ даже захихи­
кать и снова замотался отъ постели до окна, а Со­
нечка, встрѣтивъ нечаянно равнодушные, тусклые,
будто жестяные глаза его, прищурилась отъ ѣдкой тош­
ноты, и желтая комната вытянулась въ длинный, тош­
ный коридоръ, въ концѣ котораго болтался мужъ.
Чтобы не видѣть все это, пошевелилась Сонечка,
повертываясь лицомъ къ стѣнѣ, громко вскрикнула отъ
острой боли, пронизавшей мозгъ, грудь и животъ, и
словно большая крышка сундука захлопнулась надъ Со­
нечкой на много недѣль.
Первое время Николай Николаевичъ не отходилъ
отъ постели, даже всплакнулъ однажды, причемъ, уми­
лясь, разыскалъ томикъ французскихъ стиховъ и чи­
талъ ихъ вполголоса, дѣлая соотвѣтствующіе жесты;
но неотложныя дѣла вскорѣ оторвали его отъ больной
120

жены, и, пригласивъ сестру милосердія, m­me Marie,
Николай Николаевичъ въ кругу друзей (которые были
исключительно среди женщинъ въ Cafe de Paris) пе­
чально поникалъ отлично причесанной головой, по­
вторяя:
— Я здѣсь среди васъ пью и смѣюсь,г а дома у
меня— больной ангелъ.
И друзья утѣшали его. Минули обѣ осени, ясная и
дождливая. Затопили камины въ домахъ; автомобили и
фіакры подняли верхи, и по студенымъ улицамъ бѣгали,
чихая, прохожіе, закутанные по уши въ драпъ и
фланель.
А Сонечка все не поправлялась, хотя и миновало у
нея безпамятство, но, лежа безъ силъ, желтая и разби­
тая, знала она, что упрямая болѣзнь источитъ ее, какъ
древесный червь.
Къ тому времени Николай Николаевичъ, умно прі­
ударившій за чьей­то тамъ супругой, получилъ повы­
шеніе и былъ назначенъ помощникомъ консула въ Б.,
куда въ началѣ декабря и переѣхалъ вмѣстѣ съ женой
и m­me Marie, снявъ за городомъ огромный, частью
разрз^шенный, замокъ, недавно перешедший въ руки тор­
говца углемъ.
Сейчасъ же Николай Николаевичъ, получивъ на­
конецъ отъ Рѣпьева деньги, накупилъ картинъ и брон­
зовыхъ подсвѣчниковъ, убралъ ими пустой домъ,
нанялъ слугу и, расхаживая по высокимъ заламъ,
гордо поглядывалъ на облупленные гербы изъ гипса,
на гербовые обои, треснутые, изъѣденные мышами,
но сохранившіе даже въ пятнахъ сырости старинное
великолѣпіе; подолгу стаивалъ у стрѣльчатыхъ оконъ,
за которыми залегали пустынные теперь, подернутые
инеемъ сады, виноградники и поля, или, подступивъ
къ пылающему камину, раздвигалъ фалды и грѣлъ задъ.
А на третій день пріѣзда, увидѣвъ въ сизомъ ту­
манѣ поутру прокатившій мимо замка легкій кабріо­
летъ, которымъ правила розовая отъ холода молодая
дѣвушка, обернувшая къ окнамъ задорное лицо, въ мѣ­
ховой шапкѣ, заволновался Николай Николаевичъ, до­
121

сталъ двѣсти франковъ, подавая ихъ Сонечкѣ, сказалъ:
«вотъ деньги, это немного, ты обойдись какъ ни­
будь», —и тотчасъ уѣхалъ неизвѣстно куда — прова­
лился, довольный тѣмъ, что наконецъ свободенъ.
Сонечка, лежа на восьми перинахъ, въ угловой вы­
сокой башнѣ, надъ которой ходили, скрипя и бухая въ
колоколъ, старые часы, изнемогала по ночамъ лихорад­
кой и обильнымъ потомъ, такъ что, снятая по утру, ея
рубашка дымилась и была мокра.
А къ вечеру, когда опадалъ жаръ, обнимала Сонечка
за шею сестру Marie, поднималась, надѣвала фланелевый
капотъ и, сѣвъ на качалку у камина, повертывала къ
углямъ прозрачное свое, нѣжно­желтое лицо, шевеля
иногда восковыми пальцами по худымъ колѣнямъ.
Сестра, всегда въ сѣромъ платьѣ, затянувъ непри­
знанную никѣмъ, обильную свою грудь въ корсетъ, ма­
ленькая и сѣдая, вязала чулокъ по другую сторону камина
и обижалась, если крючекъ застревалъ въ шерсти... Когда,
скрипя и раскручиваясь, били положенное время часы,
сестра поднимала всѣ пять своихъ подбородковъ, бормо­
тала: «бульонъ пригорѣлъ» и, сорвавшись, тотчасъ же
вылетала какъ шаръ, метнувъ за дверью сѣрымъ подо­
ломъ. Оставшись одна, Сонечка повертывала голову и,
глядя на оголенное и бѣлое, совсѣмъ серебряное дерево
за окномъ, на косматыхъ на немъ воробьевъ, плакала,
не замѣчая слезъ.
Послѣ обѣда пріѣзжалъ маленькій и толстый докторъ,
съ усами, какъ у Генриха IV, похлопывалъ Сонечку
по рукѣ, обнадеживая, и разсказывалъ, какъ шалятъ его
дѣти. Но Сонечка не улыбалась шуткамъ: ей оскорби­
тельно было думать о непонятной теперь жизни, куда
она не возвратится на пущую муку. Даже въ движе­
ніяхъ милаго этого доктора, въ помятомъ его сюртукѣ
проглядывала иногда скрытая усмѣшка жизни. Будто
отряхивалъ докторъ у порога крѣпко прилипших ъ къ
нему чертей, да не замѣтилъ двухъ трехъ, а они нѣтъ,
нѣтъ, и высунутъ изъ рукава ли, изъ­за фалды быстрый
язычекъ или вильнутъ хвостомъ.
Казалось—пора бы Сонечкѣ спокойно скончаться,
122

если нѣтъ въ ней живого страха; но не отъ страха
этого не спала она по ночамъ; широко раскрывъ тем­
ные зрачки, вслушивалась Сонечка въ шорохи дома, въ
мышиную бѣготню подъ поломъ, въ скрипы за окномъ
невидимаго дерева и томительно ждала звона часовъ.
Съ каждымъ ударомъ, приближающимъ смерть на
полчаса, холодѣла Сонечка, отливала у нея кровь
отъ сердца; а потомъ, напряженная и чуткая, старалась она
додуматься до одного слова, пока вновь не ударитъ коло­
колъ. Перебравъ всѣ событія послѣднихъ мѣсяцевъ,
словно прочитавъ стертую книгу, остановилась Сонечка
передъ загадкой — однимъ словомъ, которое сказалъ
Максъ. Сонечка видѣла даже ясно губы Макса, освѣ­
щенную его бороду, кончикъ носа и уголъ стѣны,
закрытой ковромъ, и себя, облокотившуюся на подушку,
а это слово горѣло, будто написанное алмазомъ. Максъ
сказалъ: «...Упадемъ золотыми листьями, подхватить
насъ вѣтеръ осенній, а духъ нашъ раскинетъ крылья,
улетая въ солнечныя страны къ безсмертію». Зна­
читъ есть безсмертіе, когда повѣрилъ въ него Максъ;
но какъ повѣрить? какъ прилѣпиться къ невидимой
сѣти, уносящей людей въ солнечную страну?
И Сонечка не могла и не хотѣла умирать, не повѣ­
ривъ, а, когда кончались полчаса, и съ хрипомъ,
гулко билъ колоколъ—металась въ тоскѣ. Днемъ сна­
чала казалось все это ей—тяжелыми снами, и не было
воли, чтобы спокойно разсудить, но постепенно день
ея укорочался, и Сонечка уже до полудня металась,
бормоча по русски непонятное, а докторъ думалъ, что
это лихорадка.
Тогда­то Сонечка и написала Максу письмо:
«Милый Максъ, вы, должно быть, знаете, что я
умираю. Мнѣ действительно очень плохо, но я не
хочу умирать. Мнѣ также и жить не хочется; а я
думаю, какъ хорошо быть просто счастливой. Я. бы
навѣрно выздоровѣла, если бы повѣрила въ то, о чемъ
вы говорили на диванѣ. Я хочу повѣрить, что моя
жизнь и страданія были для чего­то нужны. Какъ объ
этомъ узнать? Научите меня. Ваша Соня».
123

Отославъ письмо, Сонечка даже посмѣялась въ этотъ
день, показывая сестрѣ на воробьевъ:
— Посмотрите, Marie, они, какъ и я, дожидаются
весны, и такіе же взлохмаченные...
— О, весной вы уже будете гулять по саду,—от­
вѣтила сестра, распустивъ губы и, отойдя за дверь, по­
плакала надъ Сонечкой и, заодно, надъ своею долей.
Вскорѣ пришло отъ Макса письмо, въ сѣромъ кон­
вертѣ, запечатанномъ чернымъ сургучемъ:
«Я безконечно раскаиваюсь, — писалъ Максъ,—что
былъ причиной вашихъ страданій; я знаю все о васъ.
Ваше письмо меня глубоко взволновало, но что я могу
отвѣтить: любите, тогда повѣрите. Я. люблю весь міръ
и вѣрю, а вы его пасынокъ; у васъ не было силъ
простить зло, посмѣяться надъ его кознями; васъ, какъ
листъ, увлекло мутной водой, а надо быть вѣскимъ,
какъ золото, и горѣть, даже сквозь муть, солнечнымъ
свѣтомъ. Поймите меня и простите ради Бога».
— Ради Бога, —сказала Сонечка, —а какъ Вго найду?
Сдвинувъ брови, смотрѣла она въ пепелъ камина я
вся напряглась, желая хоть каплю божественной вѣры
выжать изъ пустой, какъ ей казалось, груди.
— Ахъ, — сказала она, — у меня ничего нѣтъ,—
ухватилась за мраморную доску камина, поднялась,
по стѣнѣ подошла къ окну и увидѣла огромное поле
сизой травы, покрытой инеемъ, въ бѣломъ туманѣ де­
ревья, опаловое солнце наверху и сказала: —земля умерла
и стала серебряной, а я, когда умру, стану тоже се­
ребряной и чистой.
И вдругъ душа Сонечки, за минуту будто опусто­
шенная до дна, оказалась полна безмѣрной жалостью,
и Сонечка, нагибаясь отъ рыданій, громко стала плакать,
ухватясь за раму. И, такъ какъ некому было ее по
жалѣть, сказала, всхлипывая: — Господи, ты одинъ у
меня, пожалѣй меня, Господи...—И, сквозь туманъ слезъ,
влажная и трепетная почувствовала она, что вѣритъ,
конечно, и всегда вѣрила.
Такъ, сама не сознавая, попала Сонечка въ неви­
димую сѣть и по ночамъ только и думала, какъ бы уви­
124

дѣть Его. Припоминая разсказы и читанное въ дѣт­
ствѣ, представляла Сонечка, словно давно забытое, но
яснѣй и яснѣй выступающее въ зеркалѣ памяти, пше­
ничное, спѣлое поле, по которому золотыми волнами
гуляетъ медвяный вѣтеръ, вдали у синяго неба зеле­
ный холмъ, на немъ двѣ ивы и бѣлый домикъ, а отъ
холма, плавно выгибаясь среди хлѣбовъ, три колеи до­
роги.
И вотъ, въ одну изъ ночей, поскорѣе отпустивъ
сестру Marie, привычнымъ жестомъ положила Сонечка
руки вдоль одѣяла, закинула голову, слегка задыхаясь,
раскрыла глаза и увидѣла:
По дорогѣ шелъ Онъ, поглядывая на небо; малень­
кія Его руки медленно растирали колосья; ясное, оваль­
ное лицо, волосы золотые, какъ пшеница, покатыя
плечи и все небольшое тѣло, одѣтое въ холстину, были
залиты солнцемъ. Черезъ дорогу прыгалъ, поджавъ
хвостъ, рыжій сусликъ, увидѣвъ Его, сталъ колышкомъ,
свиснулъ и, подбѣжавъ, легъ у ногъ... Ласточки летали
надъ Его головой; невысоко надъ полемъ висѣли сѣрые
жаворонки и заливались... А Онъ глядѣлъ на все это
темносиними глазами и, улыбаясь, качалъ головой...
Увидѣвъ улыбку эту, побѣжала Сонечка, протягивая
руки, упала передъ Нимъ, коснулась Его груди, гля­
дѣла въ лицо и, не зная, какъ еще благодарить за лю­
бовь, цѣловала Его ноги, плача навзрыдъ и вытирая
своими волосами.
На утро сестра Marie была немало изумлена требова­
ніемъ Сонечки—немедленно позвать священника... Ста
ренькій и бритый, потрепанный бѣдами, кюрэ пришелъ
пѣшкомъ изъ города и долго пробылъ у Сонечки, бе­
сѣдуя съ глазу на глазъ.
А когда вышепъ, отеръ ладонью глаза и, показывая
большимъ пальцемъ на Сонечкину дверь, сказалъ Marie,
которая подслушивала въ щелку:
— Она невѣста Христова, сегодня удостоилась ви­
дѣть Его и пожелала Ему служить...
А потомъ, похлопавъ по роговой табакеркѣ, запу­
125

стилъ въ носъ добрую понюшку, подмигнулъ и окон­
чить:
— Еще одна овечка вернулась въ истинную цер­
ковь...
Мѣсяцъ спустя Сонечка поспала отцу и Максу оди­
наковый письма:
«Я вѣрю наконецъ, всѣмъ духомъ вѣрю, всей моей
силой; и нѣтъ земной любви, которая могла бы утолить
жажду моего сердца. Я люблю Его. Я начала послушаніе
въ монастырѣ и скоро собираюсь обручиться Богу. Здѣсь
я и мои сестры—Христовы невѣсты, ухаживаемъ за
цвѣтами, служимъ и поемъ Ему о томъ, какъ любимъ.
Я вылечилась чудомъ; доктора приговорили меня къ
смерти, а я, полюбивъ, выздоровѣла безъ слѣдовъ бо­
лѣзни. Я счастлива, здѣсь нѣтъ земного, нѣтъ преходя­
щаго. „Pax".
Но Илья Леонтьевичъ не получилъ этого письма.
Со стиснутыми зубами, съ обожженнымъ лицомъ ле­
жалъ онъ въ мерзлой землѣ, которую проклялъ.
Вотъ какъ это случилось.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
Въ началѣ ноября выпалъ первый снѣгъ, прикрывъ
черную землю, дырявыя крыши, вѣтхіе столбы барскихъ
воротъ, осыпалъ кусты и голыя липы, а на полянѣ, изъ
подъ бѣлой пелены, торчалъ желтый бустыльникъ... да
въ клумбахъ колышки и погибшій георгинъ.
Въ прежнее время велѣлъ бы Илья Леонтьевичъ за­
ложить въ розвальни сѣраго коренника, надѣлъ бы ро­
мановскій полушубокъ и, поджавъ подъ себя ноги, обу­
тыя въ бѣлыя съ крапинками валенки, покатилъ бы
шибкой рысцой по первопутку. Кивая встрѣчнымъ
крестьянамъ, остановился бы у крайней избы и сказалъ бы,
кривому Сидоркѣ, глядѣвшему въ оконце:
— Снѣжку Богъ во­время подсыпалъ, весна будетъ
легкая.
И, завернувъ раскатившіяся сани на снѣжный про­
126

сторъ, дыша въ заиндевѣлую, и безъ того бѣлую бо­
роду, оглянулъ бы съ пригорка всѣ угодья, низину лу­
говъ, лѣсъ вдалекѣ, сѣрую деревню, зазимовавшихъ гра­
чей на вѣткѣ и, щурясь на сѣверный вѣтеръ, сказалъ бы:
— Вотъ и зима!
Но этого теперь нельзя было сдѣлать: мужики пере­
копали дорогу у барскихъ воротъ, а самъ Рѣпьевъ вотъ
уже полтора мѣсяца ноги не выносилъ изъ кабинета.
Тогда въ Петербургѣ Илья Леонтьевичъ, полный
кротости, зашелъ было къСтепанидѣ Ивановнѣ — поси­
дѣть остатокъ вечера, послѣ дневныхъ трудовъ, но за­
сталъ генеральшу уже мертвой (ее положили на непри­
бранную постель), а въ накуренной комнатѣ опрокину­
тые стулья, бутылки, шляпу и пальто Борисоглѣб­
скаго, который отъ пьянаго страха залѣзъ въ пустой
гардеробъ и сидѣлъ тамъ, скрюченный, всю ночь, обли­
ваясь холоднымъ потомъ...
Приставъ же въ столовой допрашивалъ плачущую
княгиню и обоихъ Ревиныхъ, которые все время поры­
вались стать на колѣни.
Смутился Илья Леонтьевичъ, увидѣвъ все это и, еще
надѣясь— очнется генеральша, дастъ ему до конца до­
вести подвигъ христіанской любви, присѣлъ въ тоскѣ
около тѣла.
Но разинутый ротъ Степаниды Ивановны былъ по­
лонъ запекшейся пѣны, глаза остеклянѣли, остановясь
въ ужасѣ, пальцы скрючились, порванное платье залито
виномъ и весь видъ распутенъ...
«Я же привезъ ее сюда, — подумалъ Рѣпьевъ, — я до­
велъ до такого вида; все, къ чему не прикоснусь, го­
ритъ у меня въ рукахъ, смердя и смердя; проклятыя
руки>...
И долго, пока приставъ не удалилъ его отъ мертвой,
созерцалъ Илья Леонтьевичъ черную свою душу, въ
которой словно выѣдены были всѣ чувства, кромѣ
смертной тоски; ударилъ потомъ шапкой о кровать и
ушелъ, а на завтра вернулся съ простымъ гробомъ, что­
бы вести генеральшу въ Рѣпьевку —хоронить, что и вы ­
полнилъ черезъ три дня.
127

А послѣ похоронъ вышла невиданная дотолѣ не­
пріятность.
Рѣпьевскіе мужики, ежегодно снимавшіе у Ильи
Леонтьевича второй осенній укосъ напоемѣ, очутились
нынѣшнею осенью безъ травы; Рѣпьевъ изъ упрямства
отказался за какую­либо, цѣну отдать поемъ, и мужики
на сходѣ постановили: скотинѣ, молъ, изъ­за барской
придури подыхать не приходится и, если Рѣпьевъ до­
бромъ луговъ не отдастъ—смахнуть ихъ самимъ. Такъ
и сдѣлали.
Изъ окна увидѣлъ Илья Леонтьевичъ, какъ подня­
лось все село, затрясся даже отъ злобы и выскочилъ
за ворота, крича и топая ногами. Но проходившіе
мужики кто посторонился только, чтобы не задѣлъ
его баринъ по скулѣ кулакомъ, а кто посмѣялся, говоря:
«понапрасну, милый, плачешь, понапрасну слезы льешь».
Мальчишки оглушительно свистали.
Глядя на коренастыя спины въ коричневыхъ чапа­
нахъ и полушубкахъ, на широкія лица, на вилы и
косы, перекинутыя черезъ плечо, отступилъ Илья
Леонтьевичъ за рѣшетчатыя ворота и стоялъ, насупясь,
пока всѣ не прошли, а потомъ, въ пущемъ гнѣвѣ,
приказалъ осѣдлать жеребца, и самъ поѣхалъ къ зем­
скому—племяннику своему Михайлѣ.
Но, выскакавъ на дорогу, оглянулся Илья Леонтье­
вичъ съ пригорка на низовые луга: по нимъ тридцатью
рядами шли, въ пестрыхъ рубахахъ, косцы, мѣрно взмахи­
вали косами, блеснувъ, опускали ихъ и позади ложи­
лась сизая трава, оставляя оголеннымъ поле.
— Сволочи, —визгнулъ Илья Леонтьевичъ съ при­
горка и, хлестнувъ жеребца вдоль шеи, помчался внизъ,
потерявъ шляп}', развѣвая бѣлыми волосами.
Бабы первыя замѣтили дикаго барина, вскинули
грабли и отбѣжали; а изъ мужиковъ только ближайшій—
староста опустилъ косу и, обтеревъ потъ съ благообраз­
наго лица своего, сказалъ подскакивающему Рѣпьеву:
— Не балуй, баринъ, порѣжу.
Другіе же продолжали косить, усмѣхаясь и почти
бѣгомъ скользя по травѣ.
128

— Не смѣйте, вотъ я васъ, —кричалъ Илья Леонтье­
вичъ, замахиваясь на старосту плетью. Староста отсту­
пилъ шага два, а мужики, словно по уговору, подняли
косы, побѣжали и окружили барина.
— Не трогай, ребята,­—сказалъ староста,— ­уѣзжай,
Илья Леонтьевичъ, — быть бѣдѣ...
Но Рѣпьевъ, не помня себя, все наскакивалъ, пока
высокій парень не поднялъ черена косы и сильно уда­
рилъ коня между глазъ. Жеребецъ захрапѣлъ, рванулся,
всталъ на дыбы, и Рѣпьевъ, хватаясь за гриву, упалъ
навзничь, раскинувъ руки...
Послѣ паденія Илья Леонтьевичъ хворалъ двѣ недѣли,
во время которыхъ, пользуясь короткимъ, бабьимъ лѣ­
томъ, убрали мужики сѣно, изъ озорства сожгли старый
ометъ на гумнѣ и ночью, однажды, перекопали у бар­
скаго въѣзда дорогу...
Но Илья Леонтьевичъ, узнавъ обо всемъ этомъ, не
гнѣвался болѣе., а написалъ Михайлѣ письмо, прося
тяжбы свои съ мужиками прекратить.
Выходя только иногда посидѣть на генералыпиной
могилкѣ, въ саду, между двухъ липъ, остальное время
лежалъ Илья Леонтьевичъ на постели, глядя на пото­
покъ и штукатуренныя стѣны.
Всѣ щели, мушиные слѣды и паучьи сѣти въ углахъ
выглядѣлъ Илья Леонтьевичъ, а когда, послѣ дождей,
протекла крыша, и на стѣнѣ расползлось пятно сы­
рости, помногу смотрѣлъ на него, изучая. Сѣро­корич­
невое это пятно увеличивалось съ каждымъ днемъ,
принимая необыкновенныя формы: то представлялось
медвѣдемъ, то усы на немъ выростапи, и въ страхѣ
видѣлъ Илья Леонтьевичъ генерала передъ собой, а,
подъ конецъ, сзади сталъ выползать чортовъ хвостъ.
Опротивѣло все это Ипьѣ Леонтьевичу, опротивѣли
облупленныя стѣны и тишина заколоченнаго дома, но,
чѣмъ тошнѣй становилось, тѣмъ острѣй наслаждался
онъ тоской, злостью, полнымъ своимъ паденіемъ въ
темноту, кевелилъ себя нарочно, расковыривалъ; по
утрамъ не мылся и дурно ѣлъ, отчего мучился живо­
томъ.
129

8

Но выпалъ первый снѣгъ, освѣтивъ всю землю и
комнату Рѣпьева прохладнымъ свѣтомъ; поднялся Илья
Леонтьевичъ на локтѣ и долго глядѣлъ черезъ окно
на бѣлый дворъ, по которому, переваливаясь на крас­
ныхъ лапкахъ, шли гуси съ замерзшаго пруда, на соло­
менный крыши, теперь мягкія и чистыя, на покрытия
сверху снѣгомъ, черныя еще снизу вѣтки и сказалъ:
— Все какъ и раньше, какъ всегда— чисто, законно
и вѣчно; могилу тоже замело; одинъ я черенъ—разру­
шитель.
И, охая и томясь, словно повернулась его душа
другой стороной, сталъ торопливо припоминать всю
жизнь, жестокость свою, гордость, самолюбіе и злость,
вплоть до послѣдней неудачной попытки полюбить ге­
неральшу.
— Зачѣмъ я Дарвиновъ читалъ, — стоналъ Илья
Леонтьевичъ,—къ чему былъ мнѣ этотъ ядъ, не повѣ­
рилъ я имъ, но былъ отравленъ въ началѣ и въ корнѣ.,.
А теперь до атома захотѣлъ дойти; а что скрыто за
атомомъ? Мозгологія. Какъ есть — муха въ стеклянной
банкѣ. Къ чему мнѣ разумъ? Козелъ и тотъ лучше
меня...
За воротами, въ это время, проѣхали розвальни, въ
которыхъ сидѣли, смѣясь, дѣвушки, въ яркихъ платкахъ,
а парень, стоя, размахивалъ вожжами и пѣлъ...
«Должно быть, праздникъ сегодня,—думалъ Илья
Леонтьевичъ (онъ давно пересталъ считать дни) ,—поло­ ­
умные веселятся, а къ Рождеству нечего будетъ жрать,
ко мнѣ же придутъ муки просить. Муки я имъ не дамъ.
Нѣтъ. Не даромъ я на кровати лежалъ, я постигъ. Мо­
жетъ для этого я и прожилъ всю жизнь, чтобы теперь
два мѣсяца на кровати пролежать. Утаить мое никакъ
нельзя. Теперь же пойти и сказать... Вотъ оно, наконецъ,
ахъ, штука какая»...
Путаясь пальцами, застегивалъ Илья Леонтьевичъ
полушубокъ, не застегнулъ и, придерживая полы, побѣ­
жалъ по нетронутому снѣгу за ворота, оставляя широкіе
слѣды вплоть до мерзлой травы. За воротами, на­
право у амбарушки, на бревнахъ сидѣли мужики и
130

дѣвки, а пріѣхавшій съ ними парень, привязавъ косматую
лошаденку, играпъ на гармоньѣ, притоптывая валенками.
На подбѣгающаго Рѣпьева мужики недовольно огляну­
лись, а одинъ, захудалый, снялъ шапку. Илья Леонтье­
вичъ влѣзъ на бревна, вытянулся и громко сказалъ:
— Мужики, вы здѣсь въ орлянку играете, смѣетесь,
а скоро всѣмъ конецъ...
— Ахъ, батюшки,—ахнули дѣвки.
— Слушай, слушай, онъ дѣло говоритъ, — бабьимъ
голоскомъ заверещалъ захудалый мужиченко, задралъ
голову и сталъ глядѣть Рѣпьеву въ ротъ.
— Вамъ всѣмъ конецъ, мужики, смѣйся, не смѣйся—
помереть должны, такъ что не къ чему и смѣяться. А,
чѣмъ такъ­то мучить себя, спину ломать, плодить смер­
тенышей, да съ полъ зимы сидѣть не жравши, лучше
сразу и покончить...
— Вѣрно, онъ истину говоритъ, — радовался заху­
далый, просунулся впередъ и, безъ толку тормошась,
дергалъ угрюмыхъ мужиковъ за кожаныя пуговицы.
А Илья Леонтьевичъ, съ изъѣденнымъ морщинами
широконосымъ лицомъ, отъ котораго давно отошла
кровь, съ бородой набокъ и спутанкыѵш волосами,
трудно и очень громко выговаривалъ слэва, широко
раскрывая черный ротъ и щурясь отъ снЬга.
— Я, мужики, умнѣе васъ, я не одинъ день ду­
малъ, я Бога со всѣхъ сторонъ обошелъ, и мнѣ по­
жить хотѣлось, а Его нѣтъ, нѣту. Ерунда!
И, какъ сказалъ онъ это — ерунда, стало очень тихо,
ближайшіе къ Рѣпьеву смотрѣли въ упоръ, насупясь
въ бороды, задніе черезъ плечи ихъ вытянули шеи,
дѣвушки взялись за руки, потому что — чего, чего,
а такой придури, такого страха не ждалъ отъ рѣпьев­
скаго отчаяннаго барина никто. И нехорошимъ бы кон­
чилось это молчанье, если бы напротивъ у попа Акилы
не звякнуло окно и, высунувъ по плечи косматую свою
голову, не сказалъ попъ густымъ басомъ:
— Говорилъ я тебѣ, Илья Леонтьевичъ—придержи
языкъ, а то народъ — глупый, повѣрятъ и начнутъ,
вмѣсто всего прочаго, тебя почитать, какъ.., — но тутъ
131

попъ ввернулъ такое словцо, такъ црилѣпилъ къ
мѣсту, что дѣвки первыя прыснули, заржалъ парень съ
гармоникой, и вся толпа заколыхалась, загудѣла широ­
кимъ хохотомъ, глядя на окно, въ которомъ на локот­
кахъ лежалъ попъ, прищуря глазъ, а другимъ подмигивая.
Илья Леонтьевичъ соскочилъ съ бревна, растолкалъ
мужиковъ и побѣжалъ къ дому, придерживая полы и
грозя.
А на закатѣ изъ трехъ нижнихъ оконъ барскаго
дома повалилъ черный дымъ; съ воплями, на улицу вы­
бѣжалъ старый Антонушка, терзая остатки волосъ на
вискахъ и безъ толку, какъ заяцъ, закричалъ; заскри­
пѣли на деревнѣ ворота, забрехали, завыли собаки, и
мужики, похватавъ топоры, побѣжали на пожаръ...
Огонь, въ это время, игралъ уже подъ крышей дроб­
ными языками, и дымили окна верхняго этажа; при­
везли пожарную машину, но тонкая струя воды,
пущенная на раскаленную крышу, вскипѣла, улетѣвъ
паромъ; загорались углы, и, отставая, корчилась об­
шивка дома; изъ окна кабинета выпахнулъ огромный
языкъ, освѣтивъ сидящаго верхомъ на острой крышѣ
крыльца самого Илью Леонтьевича, но вѣтеръ заволокъ
его дымомъ, и, сквозь лопнувшія окна, было видно, какъ
въ ярко освѣщенной залѣ чинно стояли старинныя
кресла, диваны, жадиньерки, въ зеркалѣ весело бѣгалъ
огонь, свертывая обои, дрожала бронзовая люстра,
и вотъ— рухнулъ первый потолокъ, пламя ударило въ
крышу, и снова увидѣли мужики Илью Леонтьевича,
который, кашляя, кричалъ и махалъ рукой...
— Снимай его, снимай, —шумѣли мужики, подбѣгая
съ лѣстницей по алому снѣгу.
— Все село ваше погоритъ,—кричалъ Илья Леонтье­
вичъ,—все равно подыхать, прыгай ко мнѣ въ огонь...
Я вамъ...
Но изъ окна крыльца вылизнуло пламя, мягко кос­
нулось Ильи Леонтьевича, вспыхнули на немъ борода и
волосы, и, схватясь за лицо, повалился онъ къ ногамъ
отступившихъ крестьянъ.
А старый домъ весь горѣлъ, словно костеръ.
132

однимъ зыбкимъ столбомъ пламени, которое на страш­
ной высотѣ въ черномъ небѣ разсыпалось искрами,
угоняя тѣни деревъ въ снѣжное поле, далеко освѣщая
садъ, мельничныя крылья, и на деревнѣ соломенныя
крыши, багровыя, какъ грибы.
Къ полуночи огонь опалъ, уничтожа все, что было,
и мужики, негромко разговаривая, разошлись, оставивъ
двоихъ сторожить обезображенное тѣло Рѣпьева, лежа­
щее на снѣгу.
— Хорошій былъ баринъ, — сидя въ темнотѣ на
корточкахъ, сказалъ караульщикъ — захудалый мужи­
ченка, — да!..
— Всѣ они такіе, — отвѣтилъ другой негромко, —
нынче баринъ перевелся; шутъ ихъ знаетъ, что имъ
нужно, я полагаю—понапрасну на землѣ сидятъ, вотъ и
придумываютъ, что почуднѣе.
— Нѣтъ, — отвѣтипъ мужиченка }гпрямо, — этотъ ба­
ринъ хорошій, дай Богъ ему покоя.

Конецъ *) .

*) Первая часть этого романа напечатана въ ХГѴ альыанахѣ „Ши­
повннкъ".
133

М. Пришвинъ.

КрутоярскЛи зв^рь
Повѣсть

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Въ Безвѣрскѣ много церквей и много часовенъ, и
два монастыря. Чудотворный иконы сами явились: Па­
раскева приплыла по рѣчкѣ, Никола такъ пришелъ.
Не отъ безвѣрія жителей получилъ городъ свое на­
званіе, а отъ звѣря. Въ старыхъ книгахъ такъ и на­
писано: 6ѣ звѣрь. А богомолки отъ Темной Пят­
ницы разсказываютъ, будто и понынѣ живетъ этотъ
звѣрь въ омутѣ озера Крутояраго. Никто звѣря не ви­
цѣлъ, но знаютъ, что губы у него телячьи. Никто
звѣря не слышалъ, а извѣстно, что кричитъ онъ чер­
нымъ голосомъ. Слышитъ и видитъ звѣря только роковой
человѣкъ, на чью голову кричитъ звѣрь: часъ мой
роковой.
Въ самомъ Безвѣрскѣ о звѣрѣ забыли и вспоминаютъ
только подъ пьяную руку, когда пріѣзжаетъ съ Круто­
ярскаго озера Павликъ Верхне­Бродскій.
Появляется Павликъ Верхне­Бродскій по своимъ пу­
стяковымъ дѣламъ изрѣдка. Первый замѣчаетъ его мо­
нахъ на паромѣ и ждетъ съ улыбочкой. Издали кажется,
будто на двухъ худыхъ кобылахъ ѣдетъ только борода
длинная и сѣрая, какъ небѣленый деревенскій холстъ.
Это Тимофей сидитъ на козлахъ, а самъ Крутоярскій
баринъ бритый, нѣтъ у него ни бороды, ни усовъ на
лицѣ, зато на породистомъ носу есть горбинка, какъ
у Шведскихъ рыцарей, отъ которыхъ будто бы и про­
исходятъ Верхне­Бродскіе.
137

Но всего только одну горбинку на носу оставили
своему потомку знаменитые благородные предки. Щеки
у Павлика — красныя отбивныя котлеты, русскія, и
губы толстый, и круглый подбородокъ, и брюшко, и
лысинка, и рыжая шерсть, видная за растегнутымъ во­
ротомъ, и легкомысленный глазъ изъ­подъ свѣтлыхъ
бровей—все русское, одинъ только носъ рыцарскій. И
не копье въ рукахъ Павлика, а дпиннѣйшій арапникъ
съ пулей на кончикѣ для собакъ. Любитъ Павликъ,
проѣзжая селомъ, поднести пулю какой­нибудь серди­
той забіякѣ. Ай, какъ взвизгнетъ она! Тимофей уми­
раетъ со смѣху. И мужики не обижаются, имъ тоже
смѣшно. Самыхъ старыхъ и добрыхъ псовъ Павликъ
не обижаетъ, а только передразниваетъ по собачьему.
— И веселый же нашъ баринъ! —говорятъ мужики,
слушая барскій лай изъ телѣжки.
Въ полѣ достаетъ Павликъ изъ телѣжки деревянную
лопаточку и, чтобы не скучно было и время даромъ
не пропадало, хлопаетъ ею пролетающихъ оводовъ, шме­
лей и жуковъ.
— Ловко! — одобряетъ Тимофей.
Крикнетъ въ лугу коростель, Павликъ съ телѣжки
отвѣчаетъ по коростельному, грачъ —по грачиному, во­
рона—по вороньи, сорока —по сорочьи, и такъ похоже,
что птицы другой разъ на лету оглядываются, будто
справляясь: не сорока ли, не воронъ ли, не грачъ ли
ѣдетъ въ телѣжкѣ? Весело, любо пѣть Тимофею съ
такимъ бариномъ, особенно если встрѣтятся на дорогѣ
дѣвицы. Всѣ крестьянскія дѣвушки знаютъ Павлика и,
чуть только завидятъ Тимофееву бороду, бѣгутъ въ сто­
рону—въ поле. Но у Павлика длинныя руки. Издали
онъ умѣетъ показать такую штуку, что дѣвицы
взвизгнутъ и сядутъ на мѣстѣ, а Павликъ выскочитъ
изъ телѣжки и пустится рожью...
Такъ ѣдетъ потомокъ шведскихъ рыцарей съ Круто­
ярскаго озера въ городъ Безвѣрскъ. Если день теплый,
то у перевоза, гдѣ давно ужъ съ улыбкой ожидаетъ
монахъ. Павликъ непремѣнно искупается въ рѣчкѣ.
138

За нимъ лѣзетъ въ воду и бородатый слуга. Верхне­
Бродскій любитъ цыкнуть по водѣ ладонью и обдать
струей монаха. Сз'хой постный монашекъ по обѣщанію

всю жизнь перевозить людей черезъ рѣку, ему и не до
шутокъ бы, а тутъ вотъ стоить онъ, опираясь рукой
на канатъ, и улыбается. Въ серебряный день хорошо:
въ брызгахъ радуга стоить, на водѣ собирается распу­
ганная стая верховодокъ, выглянетъ и глубинная рыба.
Тепло. Налимъ въ глею шевелится. ІІаритъ. Ракъ,
довольный, со дна пузырьки пускаетъ. Монашекъ все
стоитъ и улыбается.
— Лѣзь, святая душа,—велитъ Навликъ.
И слушается монахъ. Снимаетъ чернзчо одежду, су­
хой и желтый погружается въ серебряную воду. Верхне­
бродскій трижды окунаетъ монаха, приговаривая: в о
имя Отца, Сына и Святого Духа.
Синяя рѣка, синее небо, синія маковки церквей на
холмахъ. Хорошо будетъ вспомнить постному монаху
серебряный день въ темной кельѣ, когда станетъ
рѣка.
Вылѣзаетъ на крутой берегъ Тимофей. Борода его
виситъ тяжелая, какъ губка, напитанная водой. Ласточки
не боятся Тимофеевой бороды, ныряютъ въ береговыя
печуры. Верхне­Бродскій вылѣзаетъ красный, покры­
тый рыжей шерстью, и тащитъ за собой худого монаха.
Сидятъ трое рядомъ, обсыхаютъ.
— Старъ ты становишься, монахъ, — скажетъ Пав­
ликъ.
— Божья воля, —отвѣчаетъ монахъ,— придетъ время,
и вы остарѣете.
— Я не остарѣю, я буду лѣчиться, теперь это
можно: надо только вспрыснуть подъ кожу медвѣжьи
сѣмена.
—■ Медвѣжьи?
— Или слоновыя... много было опытовъ: вспрыснуть
старому монаху сѣмена, онъ и завертится, какъ стре­
коза.
Пройди тутъ мужикъ, бродяга, нотаріусъ съ удоч­
кой, мировой судья, Павлику всѣ равны, каждый сядетъ ,
139

я всѣ будутъ говорить ерунду, на то онъ и есть
Верхне­Бродскій, Крутоярскій баринъ, чудакъ.
Искупаются, одѣнутся, монахъпереведетъпаромъ,и
возьмутся двѣ худыя кобылы тянуть Павлика на вы­
сокую Тяпкину гору.
— Эй ты, лукавая Арина! —кричитъ Тимофей на
одну.
— Завистливая попадья!—стегаетъ Павликъ другую.
На горѣ площадь, и церквей, видимо­не­видимо: вездѣ
зеленыя, синія со звѣздочками и синія безъ звѣздочекъ,
золоченыя и серебряныя маковки. Безвѣрскъ — горо­
докъ—Москвы уголокъ, да только улицы зеленыя и съ
боковыми тропинками.
Какъ покажется изъ­подъ Тяпкиной горы сѣдая
Тимофеева борода на площади, Полюша—швея въ де­
ревянномъ домикѣ съ радз^жньши окнами—покрываетъ
орѣховымъ чехломъ свою швейную машинку и спѣшитъ
одѣваться, а главное, пудриться.
Сколько ужъ лѣтъ пріѣзжаетъ къ Полюшѣ Павликъ,
диванъ пролежалъ, стѣны прокурилъ, а все она его при­
нимаетъ парадно: одѣвается въ зеленое платье съ кру­
жевами и пудрится. Такая ужъ отъ роду Полюша
нарядная. Въ домѣ у ней залюбуешься: сама изъ ко­
сточекъ выростила болыпія, до потолка, лимонныя де­
ревья, на окнахъ у ней всегда цвѣтетъ герань, въ углу
строгая икона, на стѣнахъ цари и портреты хорошихъ
здѣшнихъ господъ. Тутъ у Павлика вѣрное пристанище.
Подкативъ къ домику, онъ выбираетъ въ повозкѣ
самаго хорошаго леща.
— Не худъ ли? — спрашиваетъ онъ Полюшу.
— Жиренъ, очень жиренъ, Павликъ, — отвѣчаетъ
Полюша.
Въ повозкѣ еще много лещей, судаковъ, глухарей и
всякой дичины, но это для другихъ, это потихоньку
отъ Полюши въ другія мѣста разнесетъ Тимофей.
— Не худъ ли?—обходя другихъ Полюшъ, будетъ
спрашивать Верхне­Бродскій.
— Жиренъ, очень жиренъ, Павликъ, —отвѣтятъ ра­
достно и другія Полюши.
140

Многія, очень многія женщины въ домикахъ на зе­
леныхъ улицахъ любили Павлика и все такія же напуд­
ренныя, какъ Полюша. Образованныхъ женщинъ Пав­
ликъ стѣснялся, краснѣлъ и не зналъ, кз?да ему руки
спрятать. Полюша все прощала Павлику.
— Павликъ пріѣхалъ, Павликъ пріѣхалъ! — бѣжитъ
слухъ по зеленымъ улицамъ.
И вездѣ радость, будто пояснѣло. Всѣ любили Пав­
лика, такъ что, другой разъ, подвыпившій, онъ и самъ,
расчувствуясь, спросить съ дивана:
— Отчего это, Полюша, люди чего­то боятся, го­
ворятъ о врагахъ, а я ничего не боюсь, и никто меня
не трогаетъ: какъ­то чудно!
— Ты, Павликъ, дите, — отвѣчаетъ Полюша, — ты
живешь, какъ птушечка, вотъ за что тебя всѣ такъ и
любятъ.
Разутѣшенный такими словами, Павликъ засыпалъ
и такъ сладко, что не слышитъ, какъ грызли мухи его
лысину, и какъ брюшко его, мѣрно поднимаясь и опу­
скаясь, скрипѣло пружинами дивана. Спалъ онъ сладко:
изъ уголковъ рта слюнки текли.
Удивлялись Крутоярскому барину купцы въ желѣз­
ныхъ рядахъ. Сидѣли купцы длиннополые въ своихъ
лавкахъ, какъ черные тараканы, и пронизывали пони­
мающими взглядами каждаго. Доставали они со дна
души, знали, кто чѣмъ, какъ и почему живетъ, и что
въ прошломъ потерялъ и на что надѣется въ будущемъ.
Но о Павликѣ, послѣднемъ въ роду Верхне­Бродскихъ,
не могли ничего сказать купцы: не сѣетъ, не жнетъ, а
цѣлъ, и всѣ ему кругомъ улыбаются.
— Какія онъ дѣла дѣлаетъ? — спрашивали купцы
мужиковъ изъ Верхняго Брода.
— Никакихъ дѣловъ не дѣлаетъ баринъ,­—отвѣчали
мужики.
— А живетъ какъ?
— Живетъ съ дѣвками, да съ собаками.
— И не хозяйствуетъ?
— Нѣтъ. Хозяйство швыркомъ.
141

Улыбались тогда сами желѣзные купцы и смотрѣли
на Павлика въ родѣ, какъ на безсребрянаго и безобид­
наго Афоньку дурачка.
За то въ клубѣ очень цѣнили Павлика Верхне­
Бродскаго. Какъ придетъ онъ туда вечеромъ, да при­
мется о своемъ разсказывать, картежники бросятъ въ
карты играть, изъ билліардной сходятся игроки съ
кіями.
­­ Про утку и селезня! —требуютъ всѣ.
— Чвякъ, чвякъ, — кричитъ Павликъ, будто селе­
зень, грубовато, по мужицки.
— Ахъ, ахъ! —отвѣчаетъ мировой судья, какъ ба­
рыня­утка.
И зимой видятъ люди весеннюю рѣку. Прово­
жаютъ глазами плывущія льдины, слышатъ, какъ
падаютъ капли въ береговыхъ ледяныхъ сводахъ.
Павликъ подплываетъ къ мировому судьѣ и щиплетъ
за хохолъ, и душитъ, и топитъ подъ столъ, и выго­
няетъ на берегъ, и въ страстной погонѣ вертитъ хво­
стомъ, какъ селезень гузкой. Весь вечеръ такъ. Всякую
птицу, всякаго звѣря представитъ Павликъ, и вся его
весна такая выходитъ вѣрная, что клубная кошка зи­
мой лѣзетъ на крышу и всю ночь мяучить.
— Натурально, очень натурально! —разсказываютъ
послѣ клуба граждане женамъ.
— И со вкусомъ,— поддакиваютъ жены.
Зимой ухитрялся Павликъ дѣлать людямъ весну.
Какъ же не любить его! Но вотъ есть же на
свѣтѣ такіе люди, какъ учитель словесности въ реаль­
номъ училищѣ, умнѣйшій въ городѣ человѣкъ, не ра­
довался онъ этой веснѣ. Худой, какъ колъ, съ козли­
ной бородкой и красными бѣлками, гвоздеватой, зано­
зистой, прищурится и разглядываетъ Павлика, какъ на­
сѣкомое.
«Въ морду бы ему дать!» —думаетъ Павликъ. Но
не смѣетъ не только дать, а и пошевельнуться свободно,
будто его въ этотъ вечеръ спаяли. И всегда такъ: какъ
142

придать учитель словесности, безъ весны всѣ расходятся
изъ клуба домой и не будятъ женъ.
Какъ­то въ самый разгаръ такой весны тихо во­
шепъ учитель словесности и, никѣмъ незамѣченный,
сѣлъ въ углу за столикъ. Павликъ представлялъ рев­
ниваго гусака, и всѣ, окруживъ его, какъ стадо гусей,
и по­гусиному вытянувъ шеи, гоготали. Никогда не
имѣлъ такого успѣха Павликъ, никогда лучше не было
весны. И вотъ тутъ­то, когда всѣ кругомъ веселились,
ему явственно послышалось страшное слово: Ф и л и­
с т е р ъ!
Весна оборвалась, какъ бываетъ, и настоящая весна об­
рывается: зеленый коверъ станетъ бѣлымъ, деревья сѣ­
дыми, выбитая изъ гнѣзда птица спускается ниже.въ пол­
дерева, прячется подъ вѣтками и не можетъ спрятаться...
Павликъ замеръ: въ углу за бутылкой пива сидѣлъ
учитель словесности, смотрѣлъ красными бѣлками, тонкія
губы змѣились, бородка тряслась.
— Филистеръ,—шептали кривыя губы.
Человѣкъ съ козлиной бородкой сказалъ страшное,
жуткое слово, сказалъ самъ себѣ, быть можетъ, не для
кого, такъ въ раздумьѣ. А Павликъ на себя перевелъ. И
стало это обидное слово вездѣ его преслѣдовать. Поспѣ
нѣсколькихъ промаховъ на охотѣ, когда и такъ­то не
очень весело въ лѣсу, Павлику вдругъ вспомнится зага­
дочное слово. Въ разгаръ тетеревиныхъ токовъ, когда
въ темнотѣ видны только мелькающіе бѣлые пѣтушиные
подхвостники, когда горячій охотникъ въ шалашѣ весь
пбтомъ обливается, наводя ружье чуть­чуть ниже под­
хвостниковъ, и таетъ всякая мысль, какъ стеаринъ на
горячей плитѣ, Павлику вдругъ чудится злой шопотъ,
видятся кривыя тонкія губы, онъ дѣлалъ промахъ и
говорипъ:
— Я филистеръ!
Послѣ такихъ несчастій лѣсъ для него сразу пустѣлъ,
и вспоминались дѣтскіе страхи, и непремѣнно чудился
звѣрь съ телячьими губами. Потомъ при удачѣ
все забывалось, лѣсъ опять звенѣлъ, и все казалось
сномъ. Въ городѣ ему какъ­то долго не приходило въ
143

голову спросить о ыепонятномъ словѣ ученыхъ людей.
•— Что такое фжлистеръ?— спросилъ онъ, нако­
нецъ, учителя чистописанія.
— Дуракъ, —отвѣтилъ учитель.
Поздно вечеромъ въ этотъ день Полюша допраши­
вала Павлика, отчего онъ такой пасмурный. И Павликъ
ей разсказалъ, какъ его ни за что, ни про что дура­
комъ назвали.
— Не глупый ты, Павликъ, говорила Полюша—
только весь ты сіяющій: ты думаешь, что они всѣ, какъ
ты, а у нихъ­то на душѣ змѣя подколодная, напрасно
ты передъ всѣми раскрываешься.
Въ эту ночь Павликъ далъ слово исправиться, но
утромъ все, о чемъ съ вечера думалъ, забылъ. Кстати,
учитель словесности отчего­то совсѣмъ пересталъ хо­
дить въ клубъ, и все обошлось, наладилось, и слово
забылось.
'Ъздилъ Павликъ въ городъ изрѣдка. Появится сіяющій,
раздарить пріятельницамъ жирныхъ лещей, устроитъ
свою весну и, какъ ключъ на дно: ни слуху, ни духу
о немъ. Только если появится въ городѣ какой­нибудь
туристъ, и ему разскажутъ, что городъ Безвѣрскъ проис­
ходитъ не отъ безвѣрья, а отъ какого­то Крутоярскаго
звѣря, то и вспомнятъ о Павликѣ.
— Бѣ звѣрь, — скажутъ туристу.
Тотъ поблагодаритъ, запишетъ, осмотритъ старинныя
церкви и уѣдетъ.
И попрежнему тихо дремлетъ Безвѣрскъ съ своими
церквами въ глухомъ лѣсу. А внизу у рѣки монахъ
по обѣщанію вѣчно переводитъ паромъ...
ГЛАВА ВТОРАЯ.
Церкви не видно — вотъ какіе лѣса вокругъ озера!
Только на самомъ верху Крутояра есть лысинка, и на
ней въ старомъ саду виденъ прѣлый господскій домъ
съ тремя деревянными колоннами. Тутъ изстари живутъ
Верхне­Бродскіе. Отсюда изъ оконъ, какъ на ладони
144

все озеро Крутоярое и за озеромъ поля Верхняго Брода
и самое село, прислоненное къ лѣсу. Церковь и коло­
кольню закрыла сосна. Но изъ окна Павликъ рѣдко
смотритъ, онъ всегда въ лѣсу, или на озерѣ, или въ
избѣ Тимофея внизу, гдѣ вьется тропинка къ Темной
Пятницѣ.
Бородатый Тимофей похожъ на самаго ста­
раго глухаря въ лѣсу. Дѣтей у него только дочка въ
родѣ, какъ дурочка, смирная, хлопотъ съ ней никакихъ,
и безъ горя ходилъ бы Тимофей съ Павликомъ на
охоту день и ночь, не будь у него сердитой старухи.
Богомольцы часто захаживали въ избу Тимофея и 6е­
сѣдовали со старухой, научая ее божественному. А
старуха все, бывало, ворчитъ на полѣсовщика. И хоть
въ лѣсъ не ходи послѣ этого. Бабья журьба вредная:
ничего не убьешь. Оттого­то передъ охотой и ложится
спать Тимофей поближе къ своей старухѣ, разуважить
ее, разутѣшитъ, приласкаетъ и прислушается: спитъ ли.
Если сопитъ старуха, Тимофей чуть­чуть отодвинется.
Опять прислушается, опять отодвинется, да потихоньку
шаркъ вонъ. Безъ бабьей журьбы и зимой, въ метель,
когда свѣту не видно, случалось Тимофею оглядѣть
занесеннаго снѣгомъ старика—глухаря. Въ полдерева
подъ вѣтками, гдѣ спитъ старикъ, тихо падаютъ снѣ­
жинки на его голову, липнутъ къ краснымъ бровямъ и
щекамъ, и такъ у глухаря, будто сѣдая борода выра­
стаетъ. Тимофеева борода отъ снѣга тоже бѣлѣетъ и
оба какъ одинъ передъ зеркаломъ: Тимофей похожъ
на глухаря, глухарь на Тимофея. Не погорячится охот­
никъ,—въ метель принесетъ изъ лѣса домой глухаря.
Вотъ что значить ходить въ лѣсъ безъ бабьей журьбы.
— Хор'ошъ ли мой пѣтухъ? —спрашиваетъ охотникъ
за обѣдомъ старуху.
— Сладокъ, сладокъ, Тимофеюшко, —отвѣчаетъ ста­
руха.
Вечеромъ Павликъ долго выспрашиваетъ Тимофея,
какъ и гдѣ онъ убилъ глухаря, и въ мысляхъ самъ
убьетъ его сто разъ. Оглянуться не успѣли пріятели,
зимній вечеръ прошелъ. Вотъ что значить охота!
145

10

Какъ самые бпизкіе пріятели, жили Павликъ съ Ти­
мофеемъ. И весной, и лѣтомъ, и осенью, и зимой—всегда
они на охотѣ. Одинъ только и есть мѣсяцъ раздумья
у хозяина Верхне­Бродскаго, когда птицы на яйца ся­
дутъ и нельзя охотиться.
Тогда Павликъ бродитъ въ саду и дѣлаетъ открытія:
тамъ ни отъ чего выросла цѣлая куртина смородины,
тамъ малина, тамъ новая яблоня и рядомъ стройный
ильмъ. Павликъ не замѣчаетъ, что молодая­то яблоня,
дикая и вотъ­вотъ задушитъ старое славное бабу­
шкино дерево. Павликъ любитъ видѣть хорошее, а
плохое, —Богъ съ нимъ. И за это хозяину хорошо во
всемъ. На скотномъ дворѣ прямо чудо случилось: гончія
искусали чужую овцу и телку, пришлось ихъ у мужи­
ковъ купить, отъ этой овцы и телки развелось все
Крутоярское стадо, и теперь дворъ полонъ всякаго звѣрья,
и никто за нимъ не смотритъ, все само живетъ и мно­
жится.
— Счастливецъ!—говорили другіе помѣщики,—самые
заботливые хозяева теперь въ трубу вылетаютъ, а без­
заботный живетъ, у него отъ собакъ скотина разво­
дится.
Но, конечно, и на Крутоярской счастливой лысинкѣ
бывали невеселые деньки. Случалось осенью, когда
дождикъ идетъ, чудится Павлику во снѣ, будто тихіе
шаги приближаются, кто ­ то подходитъ съ озера къ
окну и все близится и близится... Представляется спя­
щему, будто надъ дверцей шкафа мѣдный крючокъ не
виситъ, а топорикомъ стоить и блеститъ. И хочется
толкнуть его, чтобы повисъ крючекъ, но, толкнуть­то
некому, а встать холодно, и страшно въ окнѣ надъ
озеромъ мертвый мѣсяцъ стоить. А кто­то велитъ толк­
нуть крючекъ и грозится. И на зло ему не хочется встать.
— Не хочешь?—спрашиваетъ тотъ.
— Нѣтъ, не хочу!—отвѣчаетъ дремлющій Павликъ.
­ Ну, такъ вотъ же тебѣ!
И поднимается съ озера страсть чернущая...
Просыпается Павликъ, слышитъ, звенятъ колоколь­
чики.
146

«Передъ этимъ и снилось!» — подумаетъ Крутояр­
скій хозяинъ.
Съ колокольчиками можетъ ѣхать только становой.
Становой страшный, ѣдетъ онъ описывать имѣніе, или
за недоимкой. Мало ли за чѣмъ!
Отъ такого гостя одно спасеніе — спрятаться. Все
давно ужъ для этого прилажено. Кровать Павлика пере­
дѣлана изъ шкафа и такъ, что крышка отворяется не
вбокъ, а внизъ, и на крышкѣ спитъ Верхне­Бродскій.
Зазвенятъ колокольчики, Павликъ—въ шкафъ и за ре­
кешокъ, нарочно приготовленный, и тянетъ крышку къ
себѣ. Очень удобная вещь!
— Штыкъ, Штыкъ!­— кличетъ Павликъ изъ шкафа.
— Слышу! — отзывается сторожъ.
— На охотѣ баринъ,—встрѣчаетъ Штыкъ станового.
Но незваный гость лѣзетъ наверхъ. Взберется и
плюхнется въ кресло изъ корельской березы передъ
грязнымъ кухоннымъ столомъ. Штыкъ ставитъ на столъ
бутылку водки, стаканъ и подвигаетъ тарелку съ ба­
раньей костью. Выпьетъ толстякъ, закуситъ, оглядится.
Все по­старому въ домѣ барина: надъ кухоннымъ сто­
ломъ виситъ дорогая лампа съ пузатенькими ангелами,
въ углу возжи лежатъ и знакомая много лѣтъ кучка
орѣховыхъ скорлупокъ, и вездѣ, даже въ ручкахъ кресла
торчатъ порыжѣлые отъ времени окурки, громадный
неуклюжій шкафъ, какъ мужицкая печь, занялъ пол­
комнаты.
— Штыкъ, — скажетъ становой,—ты, бездѣльникъ,
хоть бы подмелъ барину.
— Работать не люблю,—отвѣтитъ Штыкъ,—люблю
компанствовать, какъ баринъ.
Становой загогочетъ и нальетъ еще стаканъ. А
Штыкъ разскажетъ, будто онъ человѣкъ не простой, а
благороднаго, но тайнаго происхожденія. И тутъ же
подниметъ рубашку и покажетъ пять синихъ желваковъ
отъ картечинъ, всаженныхъ ему на охотѣ вице­губер­
наторомъ: вотъ онъ какой, охотился съ самимъ губер­
.наторомъ! Штыкъ выговариваетъ не вицъ, а лис ъ­гу­
147

бернаторъ; увѣренный, что на свѣтѣ есть и надъ ли­
сами губернаторы.
Пасмурный сидитъ въ это время Павликъ въ шкафу,
Въ дверцѣ есть трещинка, и, какъ оглядишься, станетъ­
отъ нея свѣтло, а на бѣлой сосновой доскѣ покажется,
темный обликъ. Павликъ отъ нечего дѣлать разгляды­
ваетъ свою тѣнь и видитъ на ней благородныя черты.
«Неужели я? — думаетъ Павликъ и щупаетъ свой
носъ съ горбинкой и вспоминаетъ прадѣда, потомка
шведскихъ рыцарей — до чего я дошелъ, до чего я до­
шелъ!»
И слышно ему, какъ дождь журчитъ въ желобахъ,
и чудится ему на яву, какъ во снѣ, будто тихіе шаги
приближаются. Отгоняя тоску, Павликъ думаетъ объ
охотѣ, мысленно набиваетъ патроны и, заколачивая
пыжи, шепчетъ:
— Номеръ третій для зайца, шестой для вальдшнепа,.
не мѣшаетъ пуля: глухарь попадется.
Становой выпьетъ, закуситъ, вздремнетъ въ старомъ
вольтеровскомъ креслѣ. На окнахъ виситъ изъ мелкихъ
дождевыхъ капель сѣрая сѣть, мухи прильнутъ къ
стѣнѣ, гончіе псы спятъ, какъ мертвые. И все отчет­
ливѣе выступаетъ тѣнь благороднаго предка въ шкафу.
— Нѣтъ, —бормочетъ правнукъ,—тотъ былъ столпъ,
а мы что...
И хочется ему взглянуть въ эту старину, узнать,,
отчего что началось и почему все такъ вышло. Но ни­
чего онъ не помнитъ и знаетъ одно лишь преданіе,
будто бы нѣкогда потомокъ рыцарей сказалъ: «Думалъ
я и они, вышло они и я, такъ пусть же будетъ только­
я» —и ушелъ.
— Номеръ третій для зайца, еще для зайца, еще...
зайцевъ много,—шепчетъ Павликъ въ шкафу, мысленно
пристукивая пыжи, отбивая тоску.
Но дождь все журчитъ, домъ прѣетъ, желтый кругъ
на потолкѣ все расплывается. Весь, какъ губка, про­
питается прѣлый домъ, и запахнутъ стѣны, чуланы,.
148

крысиныя гнѣзда, изъ­подъ низу пахнетъ жилищемъ
Штыка. Мутный потокъ у окна станетъ желтымъ отъ
глины.
И кажется Павлику, будто и самъ онъ уже глиня­
ный, и что вотъ­вотъ до него дойдетъ и размоетъ.
Долго и скучно мороситъ осенній дождь, все глубже и
глубже зарывается кротъ въ кротовину.
— Унесъ чортъ, вылѣзайте, баринъ! — крикнетъ
Штыкъ.
Звенятъ, удаляясь, колокольчики.
— Баринъ, гусь пошелъ,—говоритъ, входя, старый
бородатый Тимофей.
Отъ этихъ словъ какъ рукой сниметъ злую напасть.
Какъ огурчикъ, свѣженькій выпрыгнетъ Пзвликъ изъ
шкафа и радостно спросить:
— Тимофей, да что это за штука такая охота?
— Охота,—подумавъ, отвѣчалъ Тимофей, — потому
охота, что охота, и больше ничего.
Съ этимъ согласился и Павликъ. Но самаго глав­
наго не замѣчали друзья, что охота всѣхъ роднитъ
и равняетъ: и барина, и мужика, и лѣсного бро­
дягу. И попадись тутъ хорошая собака, такъ и ей
выпадетъ равная доля. Но вотъ какъ разъ хорошей­то
умной лягавой собаки и не хватало Павлику. Всѣ его
ублюдки, полукровки на охотѣ только мѣшаютъ. Бы­
вало, привяжетъ Павликъ себѣ къ поясу такого пса и
подходитъ къ птицѣ. Взорвется пѣтухъ. Песъ за нимъ.
Павликъ за псомъ и бухъ внизъ. И птица улетитъ, и
колѣнки въ крови, и ружье забито землей. Разсердится
Павликъ, прицѣлится въ пса: пахъ! — и готово.
— Три копѣйки истратилъ, цѣна выстрѣла, цѣна и
собакѣ, — скажетъ Павликъ.
— Чѣмъ бы не собака, —печалится Тимофей, —уши
длинныя.
— А хвостъ крючкомъ, —отвѣчаетъ Павликъ.
— И стойки дѣлала,—жалится Тимофей.
— Да вѣдь не мертвыя стойки,—говоритъ Павликъ,—
нечего жалѣть: три. копѣйки цѣна.
149

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Въ Безвѣрскъ пріѣзжалъ тотъ самый л и с і и губер­
наторъ, что когда­то сторожу Павлика всадилъ пять
картечинъ въ животъ. Съ губернаторомъ была нераз­
лучная съ нимъ Лэди, дочь извѣстнаго всѣмъ охотни­
камъ Джэка. Шерсть у губернаторской Лэди была густая
ярко­рыжая, хвостъ перомъ, на лбу звѣздочка, на груди
брошка, уши, какъ двѣ косыночки, въ надбровицахъ
по три серебряныхъ волоска, а мокрый носъ всегда
шевелился, будто вездѣ въ Россіи ей дурно пахло.
Въ этотъ пріѣздъ губернатора Лэди была тяжела,
сосцы напухли и отвисли. Встрѣчаясь на улицахъ
Безвѣрска съ мужицкими сапогами, Лэди поднимала
глаза и, шевеля серебряными волосками, такъ смо­
трѣла на проходящаго, будто гововорила:
—■ Вы, конечно, можете толкнуть меня въ бокъ­
сапогомъ, но ради моего будущаго потомства умоляю
васъ, не трогайте!
— Безсловесная, а все понимаетъ, —бормогалъ уди­
вленный такими глазами мужикъ и сторонился.
Верхне­Бродскій, встрѣчаясь съ Лэди, не только
уступалъ ей дорогу, но и шляпу снималъ и потомъ
долго смотрѣлъ вслѣдъ.
— Какъ вѣжлива, — восхищался онъ, — вотъ бы
щенка...
И представлялось ему, будто съ такой собакой к
жизнь стала бы совсѣмъ другая.
— Породиста!—говорилъ онъ.
— Золотая медаль! —отвѣчалъ Тимофей.
Просить щенка у губернатора Павликъ не смѣлъ..
Было извѣстно, что л и с і й губернатору какъ многіе
охотники, топилъ и зарывалъ въ землю щенковъ изъ
ревности, чтобы не было на свѣтѣ собаки, подобной
Лэди.
— Собака при послѣднемъ пути, — сказалъ Тимо­
фей, —украсть щенка?
150

— Укради! — одобрилъ Павликъ.
Съ тѣхъ поръ Тимофей сталъ караулить въ оврагѣ
подъ мостомъ, гдѣ дерутъ лошадей, душатъ собакъ,
топятъ крысъ, зарываютъ щенковъ и котятъ. Долго
ждалъ Тимофей и какъ­то разъ услыхалъ жалобный
вой...
Незадолго передъ этимъ Лэди ощенилась въ конюшнѣ
подъ яслями и, собравъ девять щенковъ подъ себя,
лежала утомленная, жарко и часто дыша. И вдругъ
дверь въ конюшню отворилась, и вошелъ мужикъ съ
ведромъ.
— Я вамъ вѣрю, вы благородны, вы не обидите
моихъ дѣтей,­—казалось, говорили глаза матери­англи­
чанки.
Мужикъ смотрѣлъ въ ея глаза и съ опаской погру­
жалъ въ ведро щенка за щенкомъ.
— Помните, я вамъ вѣрю, — повторяли глаза.
Мужикъ съ ведромъ ушелъ.
Лэди оглянулась на себя: капало молоко изъ упру­
гихъ сосцовъ на солому, дѣтей не было. Лэди и тутъ
не подумала на мужика съ ведромъ, а побѣжала въ
уголъ, гдѣ рожала. Долго она нюхала и раскапывала
лапами навозъ, выбилась изъ силъ, ушла, забилась
въ самый уголъ подъ ясли и уснула. Молоко все 6ѣ­
жало въ сосцы, напрягало ихъ и бросилось въ голову.
Вотъ тогда­то Лэди вскочила, все поняла и завыла.
Тимофей услыхалъ и сталъ искать.
Гдѣ­то, отзываясь на вой, пищало. Тимофей при­
глядѣлся, замѣтипъ въ землѣ рыжую слѣпую головку,
выкопалъ, сунулъ за пасу и побѣжалъ въ домъ Полюши.
— Кобелекъ или сучка?— спросилъ его Павликъ.
— Сученка, —сказалъ Тимофей.
А Полюша уже совала въ ротъ щенку приготовлен­
ный дѣтскій рожокъ съ молокомъ. Слѣпой напивался,
дрожалъ.
— А сосочекъ! —иовторялъ Тимофей.
Немного спустя монахъ перевезъ Верхне­Бродскаго
съ Тимофеемъ за рѣку, и ни одинъ человѣкъ ничего
151

не узналъ, и самъ лисій губернаторъ уѣхалъ,увѣрен­
ный, будто на всемъ бѣломъ свѣтѣ есть одна только
Лэди, дочь великаго Джэка.
Такъ, будто вѣтромъ березовую летучку, перенесло
сѣмя славнаго Джэка въ глубину Безвѣрскихъ лѣсовъ
на берегъ озера Крутояраго. Невѣдомая охотничьему
міру тамъ росла вторая Лэди, вылитая мать: и шерсть
вышла у нея рыжая и длинная, и во лбу была звѣз­
дочка, и на груди брошка, и уши, какъ косыночки, и
въ надбровицахъ серебряные волоски, и носъ мокрый
постоянно дрожалъ, будто въ домѣ Павлика всегда
дурно пахло. Два мѣсяца ее поили изъ дѣтскаго рожка
молокомъ, все лѣто ходили за ней, какъ за малымъ
ребенкомъ, и выходили. Зимой она, какъ и мать ея,
губернаторская Лэди, смотрѣла понимающимъ взглядомъ
на бесѣдующихъ за кухоннымъ столомъ охотниковъ:
только что не могла сказать. Этихъ взглядовъ Па­
вликъ не выдерживалъ, его подмывало, и онъ вдругъ
срывался съ дивана. Схвативъ свою рубашку за
края и завернувъ ее вверхъ, крутясь и козликая, онъ
мчался по старому дому изъ комнаты въ комнату.
— Шерстной! —улыбался Тимофей, будто изъ­подъ
печи выпрыгнулъ.
Лэди мчалась за Павликомъ, настигала его и пры­
гала. Павликъ подхватывалъ Лэди, несъ на диванъ и,
растянувшись, щекоталъ ее.
— Съ собакой, — наставлялъ тогда Тимофей, —нужно
держать себя постепеннѣе!
Въ крѣпостныя времена Тимофей былъ помощни­
комъ егеря и потому теперь считалъ себя понимаю­
щимъ.
— Бога благодарите за сучку, —говорилъ онъ Верхне­
Бродскому въ зимніе вечера, — сучки всегда проворнѣй
и понятливѣй.
Павликъ вѣрилъ въ Тимофееву мудрость и внима­
тельно слушалъ.
— Дѣло Божье,—наставлялъ Тимофей, —такъсвѣтъ
стоитъ. Примѣнитесь къ нашему брату, когда­то мы
152

еще начнемъ понимать, а дѣвчонка уже и готова, и
ребятъ нянчить и въ печь горшокъ суетъ.
— Ну, а послѣ, — возражалъ Верхне­Бродскій, —­
можно ли насъ съ бабами равнять?
— У насъ,—говорилъ Тимофей, —такъ, а у нихъ до
старости сучки понятливѣй.
Высказавъ глубокую мысль, Тимофей любилъ поло­
жить въ ротъ кусочекъ сахару и выпить блюдечко чаю.
— Сильной росой не пускай, — училъ Тимофей, —
собака захлебывается. Выходи не рано, не поздно, ищи
выводокъ. Первое время не надѣйся на собаку, не от­
пускай отъ себя, топчи самъ. Нашелъ выводокъ и счи­
тай за великое счастье. Садись подъ кустъ. Жди. Будь
тише себя, слушай, гляди зорко. Цыпленокъ свиснетъ,
тетерка заквохчетъ и пойдутъ другъ другу на
встрѣчу. Зашевелится трава, разглядишь головки, пе­
рышки, росяныя бродки. Тутъ весело, тутъ самому
запахнетъ.
Но отъ Тимофеевыхъ разсказовъ Павлику и такъ
ужъ въ комнатѣ пахло. Онъ, слушая и глядя на Лэдинъ
носъ, перебиралъ ноздрями.
— Можетъ быть такой человѣкъ,—спрашивалъ Пав­
ликъ, чтобы чуялъ?
— Нѣтъ,— отвѣчалъ старикъ, — это человѣку не
дано, —и прихлебывалъ чай. Имъ—указывалъ онъ на
Лэди, лисье передано, у человѣка же Богъ чутье от­
нялъ, а если бы человѣку и пахло, то чтобы было
на свѣтѣ?
— За то нѣтъ человѣка хитрѣе, — возражалъ Пав­
ликъ.
— Вотъ это ему дано!—соглашался Тимофей, — а
чутья нѣтъ. У человѣка и волка нѣтъ этого, и спра­
ведливо.
ІІавликъ смѣялся, представляя себѣ, какъ волкъ
чутьемъ бы зналъ, гдѣ стадо овецъ, а конокрадъ, гдѣ
табунъ лошадей.
— Нѣтъ, это ему не дано,— повторялъ Тимофей.
153

«До чего все въ мірѣ такъ вѣряо и хорошо
устроено, будто приточено —размышлялъ Павликъ, лежа
на диванѣ, — и вотъ земля зачѣмъ­то сдѣлака круг­
лой...»
— Зачѣмъ это земля сдѣлана круглой? — спраши­
валъ онъ Тимофея.
— Для кабановъ, —отвѣчалъ полѣсовщикъ,—по круг­
лому кабанамъ лучше ходить, —и вспоминалъ, какъ одна­
жды, въ здѣшніе лѣса пришли кабаны.
— Откуда они пришли?— спрашивапъ Павликъ.
— Изъ­подъ Кіева,—объяснялъ старый охотникъ.
— А какъ попали въ Кіевъ кабаны? —загадывалъ
Павликъ, припоминая географію, но ничего не могъ
вспомнить и самъ отъ себя подвигалъ къ Кіеву какія­
то азіатскія степи съ солеными озерами, гдѣ въ гу­
стыхъ камышахъ водятся кабаны.
— И орлы залетаютъ,—говорилъ Тимофей, —по­
койный баринъ самъ застрѣлилъ на копнѣ, лапы обру­
билъ и послалъ въ Петербургъ.
— Какія же у него лапы?—допытывалъ Павликъ.
— Медвѣжьи,—глазомъ не моргнувъ, отвѣчалъ охот­
никъ.
Слушала Лэди и, быть можетъ, и для нея, вскорм­
ленной людьми, въ зимніе вечера вокругъ земли шли
кабаны, и пролетали орлы съ медвѣжьими лапами.
Такъ и прошло зимнее время. Грянули сверху и
вдребезги разбились сосульки. Ледъ на озерѣ сѣлъ.
Начался щучій бой. Потомъ полетѣла птица и въ лѣсъ
и на озеро. Пошли старики и старухи къ Темной
Пятницѣ, зажгли лампаду въ часовнѣ.
Лэди вышла въ садъ, будто монашенка въ міръ. Вѣтви
неодѣтаго сада, какъ жемчугомъ, были унизаны те­
плыми каплями. Весь садъ былъ въ капляхъ: сливаясь и
блестя, падали онѣ на прошлогоднюю листву. Молодая
собака выбирала, за какою каплей ея броситься, какую ис­
кать. Порхнула первая бабочка —летучій цвѣтокъ. За ба­
бочкой хотѣла погнаться Лэди и остановилась: на угрѣвѣ,
распустивъ крылья, лежалъ воробей и смотрѣлъ на нее.
154

Она подобралась, стала прямой, какъ скамейка, и ока­
менѣла.
— Очень вѣжлива! —сказалъ Павликъ.
— Золотая медаль, —отозвался Тимофей.
— Очень умна! —хвалилъ баринъ.
— Природа губернаторская, — объяснялъ полѣсов­
шикъ.
Скоро и лѣса опушились. Будто прилетѣвшія
изъ дальнихъ странъ изумрудныя невиданныя птич­
ки, сѣли на старыя деревья молодые листки. На­
встрѣчу имъ снизу, прокалывая старую прѣль, вышла
трава и потянулась вверхъ все выше и выше, пока все
сошлось и слилось. Весной въ одѣтыхъ лѣсахъ не охо­
тятся: птицы на яйца садятся. Но гдѣ­нибудь, въ ди­
кихъ мѣстахъ, можно найти старика­глухаря. Не охоты
хотѣлось Павлику, а испытать собаку, чтобы сказать
о ней послѣднее слово и полюбить на вѣки вѣчные, и
знать и говорить всѣмъ, что ужъ лучше нѣтъ на свѣтѣ
Лэди Крутоярской.
Долго по ­ пустому ходили охотники и растеряли
весь свой охотничій задоръ, и стало казаться имъ,
будто лѣсъ опустѣлъ, птицы перевелись и незачѣмъ
ноги морить, и вся охота не стоитъ умори. Вездѣ были
кусты и пни, закрытые папоротникомъ. Какъ всегда, на
однолѣтней посѣчѣ высились кое­гдѣ сѣмеяныя де­
ревья и по нимъ было видно, какъ не легко жилось
въ лѣсу: на одномъ деревѣ вѣтви были только сбоку,
у другого на длинномъ голомъ стволу только зеленая
макушка, третье дугой изогнулось — всѣ изуродованныя,
искалѣченныя изнываютъ онѣ въ тоскѣ на свѣту и
будто просятъ закрыть себя. Охотники натыкались на
пни, закрытые папоротникомъ, разбивали колѣни, ца­
рапали руки, изнемогали отъ жажды.
Много осталось на сучьяхъ волосъ отъ Тимофеевой
бороды, и думалъ Тимофей объ одномъ: какъ бы поскорѣе
добраться до воды и напиться въ Зеленой Лужѣ. Па­
вликъ и на Лэди не смотрѣлъ , а вспоминалъ і о іему­то
свою бабушку, у которой были добрые и сердитые ка­
мешки: вынется добрый —и бабушка весь день хорошая,
155

вынется злой — и бабушка весь день сердитая. И до того
избили ноги охотники, что ужъ къ Зеленой Лужѣ при­
ползли на четверенькахъ. Вода въ болотѣ стояла чер­
ная, плавали радужные кружки, скакали наѣздники, кру­
тились жучки­вертушки, кишмя кишѣла всякая нечисть.
Тимофей, какъ всегда въ такихъ случаяхъ, разстелилъ
свою бороду по болоту и черезъ нее сталъ цѣдить въ
себя воду. Павликъ припалъ къ бородѣ съ другой сто­
роны. Въ это время и Лэди неслась, какъ ни въ чемъ
не бывало, на посѣчѣ къ Зеленой Лужѣ. И вдругъ ее
будто кто стегнулъ спереди, остановилась она, лѣвое ухо
не болтнулось, вывернулось и такъ осталось заверну­
тымъ. Павликъ почуялъ, дернулъ Тимофея за бо­
роду, показалъ. Закапало, — полилось съ бороды въ
Зеленую ,Лужу. Павликъ даже и этого шума испу­
гался и, вытянувъ Тимофею губы, прошипѣлъ:
— Выжми! Тимофей подался къ сухому мѣсту,
скрутилъ изъ бороды канатъ и, не расправивъ, сталъ
красться за Павликомъ.
Вотъ когда полонъ лѣсъ! Роса еще не совсѣмъ
сошла, трава, листья сверкали, все, что касалось ихъ,
становилось серебрянымъ. Лэди сіяла и дымилась отъ
волненія, звала глазами, торопила и, услыхавъ сзади
легкій шорохъ и дыханье, повела.
Много въ зеленыхъ папоротникахъ было чер­
ныхъ пней, всюду были Иваны и Марьи, волчьи ягоды,
барвинки, былинки съ малыми пташками—ничто не за­
нимало. У чистой полянки Лэди остановилась и, должно
быть, подумала: „не на ней ли?" Все остановилось позади,
и всѣ въ страхѣ подумали: „не тутъ ли на открытомъ
мѣстѣ?" Лэди прилегла къ землѣ и переползла полянку. За
ней ползли на животахъ Павликъ, Тимофей, а за ними всѣ
черные пни, всѣ зеленые папоротники, Иваны и Марьи,
волчьи ягоды и пташки съ былинками. Всѣ смотрѣли
на кустъ по ту сторону полянки. Оттуда Павлику пахло
глухаремъ, но онъ успѣлъ одуматься: не глухарь пахъ,
а порохъ въ ружьѣ и масло въ замкѣ, Тимофей чѣмъ­то
хрустнулъ. Лэди оглянулась. Павликъ дикимъ ужаснымъ
взглядомъ посмотрѣлъ назадъ. Возлѣ того куста, куда
156

всѣ ползли, и все ползло, Лэди сдѣлала одинъ мелкій
шагъ и другой, на половинѣ же третьяго замерла и оста­
новилась съ поднятой лапой. Побывъ такъ немного,
она стала повертывать носъ туда, гдѣ пахло, а завер­
нутое ухо стало сползать и, когда ухо совсѣмъ сползло
и повисло, Лэди совсѣмъ окаменѣла, глаза ея стали не­
подвижными, — безумными.
Кустъ былъ весь покрыть мелкими розовыми
цвѣточками и гудѣлъ: бабочки порхали, пчелы стрѣляли
во всѣ стороны, жуки жужжали, басили шмели. На
кустѣ былъ большой праздникъ, тамъ никто не слу­
шалъ человѣческое сердце, стучащее, какъ чугунныя гири,
и никто не догадывался, что внизу подъ кустомъ си­
дѣло ужасное и огромное.
Какъ темная туча, вырвался изъ куста глухарь, вся
посѣча ахнула, и весь лѣсъ вокругъ захлопалъ и затре­
щалъ.
Вотъ когда въ груди умолкаетъ стукъ, что­то будто
отрывается и улетаетъ.
— Отпустить —не уйдетъ! —шепчутъ какіе­то чужіе
голоса.
И ужъ все само собой дѣлается и, хотя не видно
за дымомъ, но чудится, какъ прыгаетъ за кочкой крас­
ная бровь, то покажется, то спрячется.
Полонъ лѣсъ! Подъ каждымъ кустомъ сидитъ глу­
харь. И всегда будетъ такъ, теперь найденъ ключъ отъ
всѣхъ кустовъ, пеньковъ, ямокъ, овражковъ, логовъ и
болотныхъ кочекъ.
Сколько времени прошло, а все было серебряное
утро. На Зеленой Лужѣ Тимофей опять разстелилъ
свою бороду. На другомъ концѣ припалъ къ бородѣ
счастливый охотникъ. Собака вошла въ воду—выбѣ­
жала серебряная. Недалеко отъ Зеленой Лужи въ лѣсу
по кладкамъ медвѣдица переходила съ медвѣженкомъ
ручей. Сама старая перешла, а неуклюжій бултыхнулся и
выскочилъ весь серебряный и побѣжалъ за матерью:
пыхъ­пыхъ,­пыхъ! Лосенокъ въ чащѣ навострилъ розо­
выя уши и тоже стоялъ серебряный. Лугъ у рѣки былъ
весь, какъ медовая сота.
157

— Цѣны нѣтъ собакѣ! — воскликнулъ Павликъ.
— Золотая медаль! —сказалъ Тимофей.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
У Тимофеевой дурочки крысы рубашку выше сердца
прогрызли.
— Не къ добру,—сказала старуха.
Такъ и вышло: дурочку скоро послѣ того нашли въ
лѣсу мертвой, опозоренной и привязанной къ дереву.
У Павлика Верхне­Бродскаго крысы тоже заполо­
нили весь домъ. Что­что онъ съ ними ни дѣлалъ: дырки
заколотилъ въ полахъ, отраву и крысоловки ставилъ,
изъ ружья стрѣлялъ, крыса все лѣзла и лѣзла.
— Ничего не поможетъ,—говорила старуха,—выжи­
ваютъ барина.
Вотъ въ это­то нехорошее время и собрался Па­
вликъ ѣхать въ Безвѣрскъ и взялъ съ собой Лэди. Про­
ѣхалъ онъ лѣса и поля. Монахъ перевезъ его черезъ
рѣку. И ужъ сталъ онъ подниматься на Тяпкину гору,
и вдругъ показалось ему, будто на небѣ какъ­то осо­
бенно зашумѣло, зашумѣло и ахнуло. Въ дѣтствѣ съ
Павликомъ такое бывало: услышитъ и потихоньку отъ
другихъ перекрестится, прошепчетъ: Святъ, Святъ,
Святъ Господь Саваоф ъ! Теперь же Павликъ
удивленный посмотрѣлъ на небо, а на небѣ ничего
не было, только галки дрались съ копчикомъ.
— „Такъ себѣ",—подумалъ Павликъ, — и хотѣлъ
было погладить Лэди, но ладонь его прошлась по
пустому мѣсту. Оглянулся. Тамъ по синей рѣкѣ мо­
нахъ переводитъ паромъ. Лэди нѣтъ. Посмотрѣлъ
впередъ, гдѣ качаются черные колокольные языки и
кипитъ базаръ — Лэди нѣтъ. Нигдѣ нѣтъ любимой
собаки.
— Тимофей, —сказалъ Павликъ упавшимъ голосомъ, —
Лэди пропала.
Посмотрѣлъ Тимофей назадъ, гдѣ монахъ, и впе­
159

редъ—на базаръ, и на колокольни и даже на небо, гдѣ
галки щипали копчика, нигдѣ не было Лэди.
— Какъ протаяла!—сказалъ Тимофей
Безвѣрскій базаръ кипучій. Изъ лѣсныхъ трущобъ,
съ моховыхъ болотъ, съ горъ и низинъ, со стороны
Верхняго Брода, отъ Темной Пятницы и отъ Сухого
Сота и отъ той стороны, гдѣ еще никто не бывалъ,
съѣзжаются на базаръ крещеные люди. Кипитъ людъ
на площади, будто сельди въ Бѣломъ морѣ, воткнуть
метлу, и пойдетъ метла по базару сама.
— Дядя, не видалъ ли рыжую собаку съ длинными
ушами?— спросилъ Павликъ мужика.
Долго осматривалъ съ головы до ногъ Павлика сѣ­
рый мужикъ въ шляпѣ черепельникомъ и, наконецъ,
тоже спросилъ:
­•­ А ты чей, дядя?
И вдругъ загудѣли всѣ колокола,—кончилась обѣдня,
повалилъ народъ изъ церквей и унесъ мужика и Пав­
лика въ разныя стороны.
— Новая планета царя Магомета! — кричалъ черно­
усый ловкачъ.
— Не видалъ ли рыжую собаку? — спросилъ лов­
кача Павликъ.
— Пробѣжала! —показалъ ловкачъ въ сторону, гдѣ
визжалъ поросенокъ
— Новая планета, —услыхалъ за собой Павликъ, —
не тлѣетъ, не горитъ, — всю правду говоритъ!
Впереди заливался поросенокъ, будто его за языкъ
подвѣсили,—это городовой тянулъ его къ себѣ за ноги,
а поросятникъ отбивалъ, тянулъ къ себѣ за уши.
«Вотъ у кого спросить.» —подумалъ Павликъ.
— Видѣлъ, — сказалъ городовой, — пробѣжала,
рыжая.
— А можетъ не рыжая?
— Все можетъ быть!
— Цѣла, цѣла, видѣли! — заговорили кругомъ му­
жики.
159

— Въ стеклянную дверь ладилась, — сказалъ льняной
дѣдъ на возу.
—Въ мясномъ ряду видѣлъ,­ сказалъ желтый, какъ
ПОДСОЛНуХЪ, М}'ЖИКЪ.

— Возлѣ лавки купца Пыльнаго грызетъ два ко­
ровьихъ рога, —сказалъ прасолъ.
— Рыжая?
— Черная!
— Какъ горѣлый пень!
— Разноухая!
— Лобъ съ выломомъ.
Мужики смѣялись надъ Павликомъ.
— Баринъ, не слушай ты ихъ, —говорилъ съ воза
льняной дѣдъ,— слушай, что я говорю: твоя рыжая со­
бака лапилась въ стеклянную дверь.
Павликъ насилу выбился съ базара, къ какому­то
большому бѣлому дому съ рѣшетками на окнахъ. У во­
ротъ дѣдъ съ ощипанной бородой давалъ своей лошади
черную корку.
— Двѣ недѣли не ѣли, Господь кормилъ,­ говорилъ
ощипанный дѣдъ другому дѣду въ лыкозыхъ лаптяхъ,—
подъ арестомъ сидѣла.
— А самъ?—спросилъ лыковый.
— И самъ сидѣлъ,—усмѣхнулся ощипанный.
„Бѣлый домъ, —понялъ Павликъ, — полипія!" — и
онъ вошелъ туда.
Посинѣлый отъ смѣха сидѣлъ за столомъ приставъ.
— Хи, хи! —осторожно смѣялись писцы.
—­ Хихима замучила, —извинился приставъ передъ
Павликомъ.
— Собака пропала,—сказалъ Павликъ, рыжая съ
длинными ушами.
— Были у Волчонка?—спросилъ приставъ, —не обо­
дралъ ли?
— Въ городѣ волкъ?—удивился Павликъ.
— А какъ же, —отвѣтилъ приставъ, — собакъ не
драть, такъ что бы тутъ было!
— Зачѣмъ же онѣ ему нужны?
— Онъ шкурки подъ лисицъ краситъ! Молодчина!
160

— Прошлый годъ семьсотъ ободралъ. Рыжихъ любитъ.
Рыжую не пропуститъ. Ваша рыжая?
— Какъ лисица.
— Ну, такъ ободралъ.
Писцы захихикали.
— Вотъ хихима­то напала, —снова извинился на­
чальнику ноу жъ вдогонку.
Вихремъ все кружилось на улицѣ передъ глазами Пав­
лика, а когда онъ сосредоточился и посмотрѣлъ впе­
редъ, — улица представилась ему такою длинною,
будто смотрѣлъ онъ въ бинокль обратными стеклами.
Въ самомъ концѣ длинной улицы, представилось ему,
сидѣлъ Волченокъ возлѣ ободранной Лэди. Павликъ
прямо и пошелъ тзща, гдѣ виднѣлась красная туша и
остановился, когда увидѣлъ и понялъ: не ободранная
Лэди видѣлась ему, а корова на двери лавки купца
Пыльнаго, красная безъ головы. Тутъ же висѣла свинья,
бѣлая, какъ живая, только съ выпотрошеннымъ брюхомъ.
У порога лавки валялись два окровавленныхъ коровьихъ
рога. Самъ Пыльный, мясникъ, хорошій знакомый Пав­
лика, сидѣлъ за столикомъ между красными тушами и
пилъ чай.
— Стаканчикъ чайку! Какъ охота?
■— Собака пропала, Волченокъ ободралъ.
— Рыжая?
— На лисицу похожа.
Пыльный задумался и надолго остановилъ свои чер­
ные рачьи глаза на пнѣ, гдѣ сѣкъ курамъ головы. Онъ
былъ добрый человѣкъ, думалъ тяжело и долго.
— А можетъ, не успѣлъ ободрать, —перевелъ онъ
глаза съ куринаго пня на Павлика, —можетъ, захватите,
ваша собака необыкновенная, не завалюха, захватите!
Бѣгите скорѣй, за рѣчкой бѣлый каменный домъ.
«Захвачу! — радовался на ходу Павликъ не той
широкой охотничьей радостью, а острой и колючей,
что вотъ­вотъ соскочитъ,—семьсотъ ободралъ, а эту
захвачу, —радовался Павликъ этой новой радостью.
И такъ перебѣжалъ онъ деревянный мостъ и оста­
новился возлѣ бакалейной спросить о Волченкѣ.
161

11

— Вотъ Волченокъ! —сказапъ лавочникъ.
Павликъ обернулся и увидалъ передъ собой бѣлый
каменный домъ. Золотыми буквами надъ воротами
было написано: Домъ почетнаго гражданина
Волкова.
— Волковъ!—изумился Павликъ.
Волковъ церковный староста и фабрикантъ знаме­
нитой Безвѣрской пастилы былъ такой же его прія­
тель, какъ и Пыльный.
— Неужели онъ собакъ обдираетъ?
— Дерутъ,—сказалъ лавочникъ,—тѣмъ и домъ на
жили.
— Я потерялъ собаку рыжую.
— Очень просто, что у нихъ,—лавочникъ посовѣ­
товалъ, чтобы Волковъ не отперся, заглянуть въ
щелку черезъ ворота: не виситъ ли свѣжая шкурка.
Павликъ пошелъ къ воротамъ и заглянулъ. У Вол­
ченка дворъ былъ большой, мощеный, окруженный са­
раями. Изъ конца въ конецъ на немъ были протянуты
веревки, и на нихъ сушились собачьи шкурки. Самъ
длиннополый хозяинъ ходилъ между шкурками и посту­
кивалъ по нимъ палочкой. Сухія отзывались на стукъ,
сырыя болтались какъ тряпки. Готовыя Волковъ сни­
малъ съ веревокъ и складывалъ возлѣ сарая.
«Вотъ онъ какой, — подумалъ Павликъ, — отчего
же я раньше не зналъ»?
Хлопнуло окно въ домѣ. Павликъ поскорѣе открылъ
калитку и вошелъ во дворъ.
— Собаку потерялъ рыжую, вы ея не... тронули?
— Рыжихъ нынче не принималъ, — отвѣтилъ сте­
пенно Волковъ, —чернаго принесли.
«Вотъ какой,—думалъ Павликъ,— ­онъ и не скры­
вается, какъ же я раньше не зналъ?»
— Зачѣмъ вы это дѣлаете?— спросилъ онъ купца.
— Какъ зачѣмъ?—удивился купецъ,—тѣмъ занима­
юсь, а вы думаете, по нынѣшнимъ временамъ одной
пастилой проживешь? И то дѣло, и это дѣло. Со­
бачьи шкурки тоже необходимы: и мѣхъ, и лайковыя
перчатки.
162

— Это изъ собакъ?
— А какъ же!—засмѣялся купецъ, —нѣтъ, это дѣло
тоже полезное, драть собакъ нужно, только знать надо
какихъ собакъ. Ваша собака необыкновенная.
— Такъ вы ея не ободрали?
— Господь съ вами, я не живодеръ.
— Какъ же чернаго­то?
— Чернаго принесъ Петька Ротный, онъ деретъ,
къ нему бѣгите, можетъ, захватите!
Павликъ побѣжалъ.
Будто въ лѣсу, когда послѣ долгихъ блужданій по­
падешь на вѣрный послѣдній слѣдъ и когда уже нѣтъ
сомнѣній, что вѣрно идешь, шелъ Павликъ по Петь­
кину слѣду.
— Какой Петька Ротный, гдѣ онъ живетъ?— спра­
шивалъ Павликъ ѣдущихъ съ базара мужиковъ.
— Мы не здѣшніе, —отвѣчали они.
«Что, какъ, — думалъ Павликъ, встрѣчаясь съ му­
жиками, — кто­нибудь изъ нихъ приласкалъ собаку,
подманилъ и увелъ съ собой въ деревню? Нѣтъ, —
рѣшапъ онъ тутъ же,—мужикъ не подманитъ, мужикъ
норовитъ собаку обругать и ударить. Нѣтъ, это все
Петька Ротный, это все въ немъ сидитъ въ одномъ.»
— Какой Петька Ротный, гдѣ онъ живетъ?—спра­
шивалъ Павликъ пѣшеходовъ.
— Да все такой же, какъ и мы, — отвѣчали пѣше­
ходы, — только жительства настоящего не имѣетъ, да
поддевка у него съ разными рукавами, да зубы на
виду.
— Зубы все­таки на виду, — замѣчалъ Павликъ,—а
гдѣ же онъ деретъ?
— Подъ мостомъ,—отвѣчали пѣшеходы.
Пришелъ Павликъ къ мосту. Съ виду это самое
красивое мѣсто въ Безвѣрскѣ. Деревянный самодѣльный
мостъ, будто дружеская рука, протянулся онъ отъ
холма къ холму, гдѣ красуются всѣ лучшія церкви. Тутъ
на мосту Павликъ часто любовался, бывало, лѣсомъ
ивъ, склоненныхъ надъ рѣчкой, и бросалъ внизъ ка­
мешки, стараясь попасть въ грачиное гнѣздо. Теперь
163

онъ спустился внизъ и пошелъ искать между ивами
Петьку Ротнаго. Когда­то здѣсь Тимофей подстерегъ
только что родившуюся и зарытую уже Лэди. Теперь—
на каждомъ шагу попадались собачьи скелеты. Тамъ
воронье расклевывало тз^шу лошади, тамъ жуки могиль­
щики хоронили издохшую кошку, тамъ голуби, мирно
воркуя, выклевывали изъ груди убитой ястребомъ птицы
какія­то зерна.
— Все Петька Ротный! — шепталъ Павликъ.
— Ты, Павлуша, съ ума сошелъ! — услыхалъ онъ
надъ собой голосъ.
Полюша стояла на мосту и кудахтала, какъ курица.
— Ищу Петьку Ротнаго, —отвѣтилъ Павликъ,—зло­
дѣй собаку мою ободралъ. Принеси мнѣ ружье, убью
Петьку Ротнаго!
Полюша всплеснула руками и побѣжала внизъ.
— Ну иди, иди за мной! —уговаривала Полюша и
вела его, какъ водятъ женщины пьяныхъ мужей.—
Да можно ли такъ изъ­за собаки убиваться? —ласково
говорила она, —да какой же Петька злодѣй? Каждый
своимъ дѣломъ занимается. Каждому ѣсть хочется. И
собаки­то вѣдь стаями развелись, кипятку не хватаетъ
ошпаривать. Да и законъ есть такой, чтобы истреблять
собакъ. Не видали Петеньку Ротнаго?—спросила она,
когда выбрались наверхъ изъ оврага.
— Въ банѣ! —Онъ теперь баннымъ старостой.
— Вотъ видишь? —говорила Полюша, —ты все: зло­
дѣй, злодѣй!... а онъ и мѣсто хорошее получилъ, слу­
жить. Можетъ, и собакъ не деретъ?
— Деретъ, —отвѣтилъ прохожій.
На­верху у самаго обрыва стояла кирпичная
стѣна, изъ нея черезъ дырку валилъ паръ, а пониже
дырки было окно, гдѣ жилъ банный староста.
— Дома Петенька? — постучала Полюша.
— Петьки нѣту, —сказали оттуда, —онъ въ трак­
тирѣ, пирожныя ѣстъ.
— Какъ пирожныя! —встрепенулся Павликъ, будто
его разбудили.
— Такъ, —сказала Полюша, —ты говоришь: злодѣй!...
164

•

а онъ вотъ такъ всегда, какъ завелись мало­мальски день­
жонки, покупаетъ пирожныя и всѣхъ, кто есть въ трак­
тирѣ, подчуетъ. Въ ротъ капли вина не беретъ, а ты:
злодѣй! Хорошій человѣкъ, богомольный. Могилка у
него есть на кладбищѣ, такъ всю цвѣтами убралъ и
даже зимой дорожку расчиститъ къ могилкѣ и посы­
паетъ песочкомъ.
Такъ убаюкивая Павлика, подходила Полюша ближе
и ближе къ трактиру, и наконецъ въ окнѣ показалось
бѣлое лицо съ блаженной улыбочкой, обнажавшей
острые зубы.
— Слышалъ, слышалъ, — ласково сказалъ Петька
Ротный, — рыжую не ловилъ, черный готовъ.
— Разноухій, лобъ съ выломомъ?—спросипъ горо­
довой.
Петька мотнулъ головой и накусилъ шоколадную
трубочку.
— Рыжую суку цыганъ увелъ, — сказалъ поросят­
никъ.
— Все можетъ быть,— согласился городовой,—цы­
ганскій носъ вострый.
— Не цыгане,—перебилъ прасолъ, — сербы.
— Все можетъ быть, — отвѣтилъ городовой, — но
только ежели сербы, то плохо.
— Баринъ, не слушай ты ихъ, — говорилъ бѣлый
дѣдъ съ воза, —твоя рыжая собака лапилась въ стеклян­
ную дверь.
— Слушай дѣда, —усмѣхнулся, сверкая зубами, Петька
Ротный,—дѣдъ знаетъ, что и подъ кореньями растетъ.
Полюша увела Павлика съ базара.
— Уймись, Павлуша, забудь,—утѣшала она его до­
рогой, — цѣла твоя собака, самъ увидишь, къ вечеру при­
бѣжитъ, огуляется, знаешь, собачьи свадьбы—вотъ и
убѣжала.
Но и вечеромъ не пришла Лэди домой.
Стеклянная дверь, въ которую, по словамъ бѣлаго
дѣда, лапилась Лэди, не выходила изъ головы Павлика.
Ночью Павликъ видѣлъ тяжкіе сны. Ему снилось,
165

будто идетъ онъ къ какой­то стеклянной двери и ужъ
видитъ стеклянную дверь, а дойти не можетъ.
Возлѣ Неуродимаго луга вьется пыльная до­
рога съ отпечатками копытъ, звѣриныхъ лапъ и 6о­
сыхъ человѣческихъ ногъ. Шесть зайцевъ одинъ за дру­
гимъ перебѣжали дорогу и скрылись въ придорожныхъ
кустахъ. Черный дроздъ запѣлъ вечернюю зарю. За­
блеялъ бекасъ. Затрубилъ паетухъ. Зайцы опять пере­
бѣжали дорогу, всѣ шесть одинъ за другимъ, и пошли
вверхъ на холмъ къ опушкѣ дубравы. Тамъ, у перваго
дуба, первый заяцъ присѣлъ испуганный и пустился на­
задъ въ кусты. Другой заяцъ такъ же, какъ первый,
добѣжалъ, присѣлъ и свернулъ. Всѣ шесть зайцевъ
убѣжали отъ страшнаго дуба, скрылись въ кустахъ и
тамъ слушали длинными ушами и глядѣли на дорогу
круглыми глазами.
Въ зеленыхъ поляхъ, гдѣ выступалъ, будто черный
корабль, уголъ далекаго лѣса, на бѣлой дорогѣ взви­
лось облако пыли, близилось и росло. Оттуда слышался
вой и звѣриное рычаніе. Павликъ подъ дубомъ про­
снулся. Коровы и паетухъ показались изъ лѣса.
Впереди бѣжала рыжая собака, за ней по пятамъ
неслась черная морда съ отвислымъ языкомъ, потомъ
еще такая же морда, и дальше безъ конца въ пыли вид­
нѣлись все пасти и спины. Это мчалась весенняя
собачья свадьба. Павликъ
приглядѣлся,
сложилъ
ладони у рта и свиснулъ. Вся свадьба повернула съ
дороги отъ Неуродимаго луга вверхъ на холмъ къ ду­
бравѣ.
Лэди узнала своего хозяина, взвизгнула, бросилась
ему на грудь и еще разъ прыгнула повыше, еще и, нако­
нецъ, сунула прямо въ лицо своимъ холоднымъ мокрымъ
носомъ. Свадьба смѣшалась, окружила дубъ. Псы, го­
товые растерзать каждаго, на кого укажетъ ихъ рыжая
водитепьница, теперь мирные усѣлись на корточки и,
свѣсивъ языки, тяжело дыхали и хахали. Вокругъ Па­
влика были звѣри: они кроткими рабскими глазами смо­
166

трѣли, признавая въ немъ старѣйшаго и сильнѣйшаго
между всѣми. Лэди жалась къ его ногамъ, з^моляя поща­
дить свою покорную свиту. Павликъ пробовалъ бить
ихъ камнями и сучьями, но псы, принимая удары, не
двигались съ мѣста. Тогда, повѣсивъ ружье за плечи,
онъ пошелъ на дорогу къ Верхнему Броду. Первый
за нимъ пошелъ черный овчаръ, вторымъ бѣлый овчаръ
и потомъ всѣ другіе въ строгомъ порядкѣ отъ силь­
нѣйшаго къ слабѣйшему. Шли бѣлые, черные, сѣрые,
красные, бурматые, губарые, половые, красно­половые,
свѣтло ­половые, всѣхъ возрастовъ, всѣхъ мастей и вся­
кихъ породъ, растянулись псы по пыльной дорогѣ,
вислозадые и вислоухіе, переслѣгіе и прибрюшистые,
длиннохвостые и куцые, долгоносые и курносые, шли псы
не отставая, нога за ногой. Нѣкоторыхъ Павликъ хо­
рошо зналъ: два атласно­черныхъ съ бѣлыми колеч­
ками на носахъ—прасоловы, красно­половой съ переби­
той ногой — діаконовъ, хриплый старикъ съ сѣдымъ
носомъ — поповскій. На самомъ концѣ, чуть видная,
бѣжала шавочка со старушечьимъ лицомъ, бѣлыми,
какъ чеснокъ, зубами, ростомъ въ полъ­Лэдиной ноги.
За ней, отступая, бѣжалъ удивленный и глупый теле­
нокъ и то остановится, то вдругъ брыкнетъ задомъ
и пустится скокомъ догонять свадьбу.
Павликъ не пошелъ въ село черезъ околицу, а пе­
релѣзъ заборъ у загуменной дорожки. За нимъ полѣзъ
черный овчаръ и бѣлый и всѣ. А когда Павликъ про­
шелъ все село и свернулъ на стежку, вся загумен­
ная дорожка была покрыта звѣрями, и только послѣд­
няя шавочка визжала по ту сторону, и мычалъ теле­
нокъ, положивъ на изгородь голову.
Стежка съ крестьянскихъ полей выводила на тро­
пинку къ Темной Пятницѣ и шла возлѣ озера, гдѣ
надъ водой, будто голова великана, простертаго въ по­
ляхъ, высился озерной крутояръ. По каменнымъ сту­
пенямъ, выложеннымъ когда­то давно Верхне­Бродскими,
Павликъ поднялся наверхъ и постучался въ калитку.
— Нашлась! — сказалъ онъ отворявшему калитку
Штыку.
167

— Пакость какая! —сердито проворчалъ сторожъ и
захлопнулъ калитку передъ самымъ носомъ старшаго
овчара.
По цвѣтущему саду Павликъ прошепъ въ свой домъ.
Тутъ все было по прежнему: и лампа съ пузатенькими
ангелами, и подъ ней кухонный столъ съ привернутой
машинкой для закручиванія гильзъ, и шкафъ съ откид­
ной крышкой, и возжи въ углу. Воздухъ былъ нехоро­
шій, спертый. Во всѣ стороны шарахнулись большія,
ровно кошки, крысы.
Павликъ открылъ окна. Пахнуло цвѣтущимъ садомъ,
сиренью. Въ этотъ годъ была дружная весна. На цѣлый
мѣсяцъ раньше сбѣжала вода, и пробилась первая трава, и
листики, будто зеленыя птички, сѣли на вѣтви, и пе­
рекинулись отъ дерева къ дереву висячіе зеленые мо­
стики, и пала легкая, будто газовая, первая березовая
зеленая тѣнь, и зацвѣла черемуха, яблони и, наконецъ,
сирень. Все одѣвапось и цвѣло въ саду мѣсяцемъ раньше,
и все въ саду было давно готово для встрѣчи птицъ.
Но далекія птицы не знали о здѣшней ранней веснѣ и
ждали обычнаго времени. Такъ случилось въ этомъ
году, что въ саду, одѣтомъ и украшенномъ цвѣтами,
молчали соловьи, золотая иволга не купалась въ зе­
леномъ свѣтѣ липъ, а въ заросли цвѣтущаго терновника
не мелькали красныя, желтыя и малиновыя головки.
Нарядный, цвѣтущій садъ молчалъ надъ озеромъ.
Павликъ открылъ окна и, не зажигая огня, усталый,
пошелъ къ постели. Крышка его шкафа была откинута,
тюфякъ и подушка валялись не убранные, возлѣ лежалъ
сѣнной матрацъ для Лэди. Павликъ легъ, не раздѣваясь,
лицомъ къ шкафу, Лэди легла на сѣнникъ. Какъ и
прежде, засыпая, онъ положилъ ладонь на ея голову,
но ему казалось, будто что­то было не такъ, какъ
раньше. Онъ долго лежалъ съ открытыми глазами и
смотрѣлъ на мѣдный крючекъ, запирающій вверху
крышку шкафа. Крючекъ сначала былъ темный и ви­
сѣлъ головой книзу, потомъ сталъ свѣтлѣть и забле­
стѣлъ и перевернулся топорикомъ.
«Мѣсяцъ всходитъ, —думалъ, засыпая, Павликъ, —
168

нужно бы встать и толкнуть крючекъ, мѣшаетъ! —но
самъ все лежалъ и смотрѣлъ на крючекъ и дыгоалъ
сиренью, стараясь вспомнить, чѣмъ она пахнетъ: въ этомъ
запахѣ было что­то забытое, неузнанное и неразгадан
ное—внизу подъ слоемъ пріятнаго запаха чудилось что­
то темное и страшное, — все это отъ крючка, непре­
мѣнно нужно его толкнуть!»
И вдругъ заревѣло, лопнуло, что­то треснуло, под­
нялось съ озера.
Павликъ очнулся.
Большой и красный стоялъ въ окнѣ мѣсяцъ, а по­
ниже его, свѣсивъ черные языки, съ горящими гла­
зами сидѣли два пса. И въ другомъ окнѣ, и въ третьемъ,
и въ четвертомъ, вездѣ, положивъ на подоконники
лапы, дыхали и хахали въ комнату псы.
Павликъ бросился въ уголъ, схватилъ возжи и
хлестнулъ по мордамъ псовъ. Псы взвизгнули, шарах­
нулись и скрылись въ сиреневыхъ кустахъ.
Мѣсяцъ красный стоялъ надъ озеромъ. Пѣла ля­
гушка­турпушка о покоѣ вѣчномъ. Стоя, протянувъ пе­
редъ собой лапы, какъ руки, летѣлъ огромный жукъ.
на весь садъ жужжалъ.
Павликъ легъ на подоконникъ Ему чудилось,
будто идетъ онъ по тропинкѣ къ Темной Пятницѣ
и видитъ, какъ, шевеля тростниками, вышла на 6е­
регъ черная водяная курочка на зеленыхъ ножкахъ,
смотритъ на него, не боится. А озеро не такое, какъ
прежде, озеро совсѣмъ свѣтлое, такъ что ясно видно,
гдѣ щука спитъ, гдѣ стоить окунь, какъ ходятъ
тихо у дна болыпіе сѣдые лещи, и какъ сомъ
на самомъ низу шевелитъ губами. А въ саду на пло­
щадкѣ, усыпанной желтымъ пескомъ, стоитъ его
маленькая покойная сестра, ждетъ его, чтобы вмѣстѣ
играть въ огонь и воду— недозволенныя дѣтскія игры. А
на дерево, родоначальникъ всего сада, слетаются вся­
кія птицы и поютъ, разными голосами перекликаются
и перезываются. Весь Крутояръ—въ свѣтлыхъ прозрачно­
зеленыхъ деревьяхъ.
Еще одинъ жукъ стоякомъ, протянувъ впередъ лапы,
169

какъ руки, перееѣкъ красный мѣсяцъ и, пролетѣвъ у
окна, разбудилъ Павлика.
Колоколъ ударилъ.
«Покойникамъ обѣдню служатъ!» — вспомнилось
Павлику.
Еще разъ ударили въ колоколъ и въ третій разъ
ударили. И звѣзды будто отозвались на небѣ земному
звону. Запѣлъ настоящій здѣшній соловей, и другой
отозвался ему, и скоро весь садъ черезъ озеро перекли­
кался съ лѣсомъ.
< Соловьи прилетѣпи,—обрадовался Павликъ, — вотъ
когда начинается настоящая весна!»
И вдругъ Лэди прыгнула черезъ него и очути­
лась въ саду. Павликъ позвалъ ее. А въ отвѣтъ
въ сиреневомъ кусту шевельнулись двѣ маленькія
луны. Онъ посмотрѣлъ туда пристально и увидалъ
множество маленькихъ зепеныхъ лунъ. Наверху въ
вѣтвяхъ все пѣли соловьи, и пахло, душило сиренью,
а внизу сходились и расходились огни, будто шепта­
лись тамъ заговорщики. Изъ­подъ сиреневыхъ кустовъ
погруженныхъ въ лунныя тѣни, выходило тяжелое ды­
ханье.
Павликъ взялъ возжи, сошелъ на ступеньку террасы,
потомъ на другую и такъ до самой площадки, окру­
женной сиреневыми кустами, и остановился. Противъ
него пасть къ пасти во всю ширину сада стояла стѣна
звѣрей, за этой стѣною другая стѣна и третья стѣна
во весь садъ до терновника. И по терновнику — по
склону крутояра до самаго озера подъ краснымъ мѣся­
цемъ были видны черныя спины и спины.
Соловьи пѣли. Пахла, душила сирень. Пересѣкали
мѣсяцъ жуки.
Павликъ отступилъ къ террасѣ, а звѣри шагнули
впередъ—голова къ головѣ, спина къ спинѣ, хвостъ къ
хвосту.
Павликъ позвалъ свою Лэди.
И на зовъ его, оскаливъ зубы, выступила изъ си­
реневой тѣни на свѣтлую площадку рыжая.... Не рыжая
170

Лэди Крутоярская съ серебряными волосками въ над­
бровицахъ стояла передъ нимъ, а чужая собака.
— Н е та! —прошепталъ Павликъ и взмахнулъ возжей.
Рыжая сильнѣй оскалила зубы и зарычала. И вся
несмѣтная звѣриная сила двинулась съ звѣринымъ ре­
вомъ на свѣтлую площадку въ сиреневыхъ кустахъ
прямо на Павлика.

Тропинка къ Темной Пятницѣ веревочкой вьется
по берегу озера Крутояраго. Весной, какъ обсохнетъ,
идутъ богомольцы и зажигаютъ лампаду въ часовнѣ.
На высокомъ холмѣ, въ темномъ лѣсу горитъ святой
огонь все лѣто до глубокой осени. И все лѣто кре­
щеные люди прикладываются къ темному лику и ку­
паются въ святомъ колодцѣ. Осенью оголится лѣсъ, за­
дуетъ вѣтеръ огонь, спрячется звѣрь въ норѣ, уснетъ
бездушная тварь, пропадутъ и старички и старушки. И въ
неодѣтомъ лѣсу у потухшей лампады вѣетъ лишь
вѣтеръ.
Въ долгіе осенніе вечера подъ соломенными кры­
шами странники отъ Темной Пятницы разсказываютъ
о Крутоярскомъ звѣрѣ.
Выходитъ звѣрь будто бы въ темныя полночи, и
никто его видѣть не могъ, но всѣ знаютъ, что губы
у звѣря телячьи, и никто его слышать не могъ, но всѣ
знаютъ, что кричитъ звѣрь чернымъ голосомъ, и кто
услышитъ его, пропадетъ.
И далеко кругомъ до самаго Безвѣрска и дальше до
Сухого Сота и до той стороны, гдѣ никто не бывалъ,
во всѣхъ селахъ и деревняхъ Безвѣрскихъ неисходи­
мыхъ лѣсовъ чуть что недоброе случится, сейчасъ все
на звѣря валятъ. Тоже потомъ сказали, какъ стряслась
бѣда съ Павликомъ, послѣднимъ въ роду Верхне­Брод­
скихъ: на его голову звѣрь кричалъ.
На Павликову голову звѣрь кричалъ:
— Часъ мой —рокового нѣтъ.

171

Ѳедорть Сологубъ

Стихи

1.

Перехитривъ мою судьбу,
Уже и тѣмъ я былъ доволенъ,
Что веселъ былъ, когда былъ боленъ,
Что веселъ буду и въ гробу.
Перехитривъ мою судьбу,
Я свѣтлый день печалью встрѣтилъ,
И самый ясный день отмѣтилъ
Морщиной рѣзкою на лбу.
Ну, что же, злись, моя судьба!
Что хочешь, все со мною дѣлай.
Ты не найдешь въ природѣ цѣлой
Такого кроткаго раба.
Ну, что же, злись, моя судьба!
Бѣснуйся на мое терпѣнье.
Готовь жестокое мнѣ мщенье,
Какъ непокорная раба.
2.

Везпредѣльно утомленье,
Безконеченъ темный трудъ.
Ночь зарей полночной свѣтитъ.
Гдѣ же я найду терпѣнье,
Чтобъ до капли выпить этотъ
Дьявольскій сосудъ!
175

Посмотрите ,—посѣдѣла
У меня ужъ голова.
Я, какъ прежде, странникъ нищій.
Ахъ, кому жъ какое дѣло
До того, что мудрый шцетъ
Вѣчныя слова!

3.

Краемъ прибережной кручи
Мы въ ночной въѣзжаемъ лѣеь.
Блѣденъ свѣтъ луны сквозь тучи
Въ темномъ таинствѣ небесъ.
Снѣжнымъ лѣсомъ ѣдемъ, ѣдемъ.
Кто­то тронулъ мнѣ плечо.
Нашимъ призрачнымъ сосѣдямъ
И зимою горячо.
Имъ подъ пологомъ мятелей
Неземные снятся сны.
Имъ летятъ на вѣтки елей
Сказки бѣлыя луны.

4.

Опять ночная тишина
Лежитъ въ равнинѣ омертвѣлой.
Обыкновенная луна
Глядитъ на снѣгъ, довольно бѣлый.
Опять непраздниченъ и синь
Просторъ небеснаго молчанья,
И въ глубинѣ ночныхъ пустынь
Все тѣ же звѣздныя мерцанья.
176

И я, какъ прежде, жалкій рабъ,
Какъ изъ моихъ собратьевъ каждый,
Все такъ же блѣденъ, тихъ и слабъ,
Все тою же томлюсь я жаждой.
Мечтать о дивныхъ чудесахъ
Хочу, какъ встарь,— и не мечтаю,
И въ равнодушныхъ небесахъ
Пророчествъ новыхъ не читаю.
И, если по ночнымъ снѣгамъ,
Звеня бубенчиками бойко,
Летитъ знакомая всѣмъ намъ
По множеству романсовъ тройка,
То какъ не улыбнуться мнѣ
Ея навязчивому бреду!
Не сяду въ сани при лунѣ,
И никуда я не поѣду.

177

А. Чапыгинъ

Лѣсноё пѣстунъ
Разсказъ

Михѣйкинъ отецъ большой пьяница. Когда возвра­
щался онъ изъ лѣсу, то былъ ли выгоденъ промыселъ
или нѣтъ, Михѣйкина матка съ ворчаньемъ обувала
на босу ногу выступки и торопливо шла на деревню къ
старухѣ Агршшинѣ. Агриппина тайкомъ торговала
водкой.
Ставилась сороковка, потомъ другая, третья. Въ
избу Михѣйки собирались сосѣди, старики, былые охот­
ники.
Михѣйка слышалъ всегдашніе разговоры, какъ били
и бьютъ бѣлку пулей, дробью; какъ хорошая собака
•становитъ лося. Слышалъ мальчишка сотни разъ подра­
жаніе голосу горностая; слышалъ, какъ бить его слѣ­
дуетъ: неполнымъ заправомъ, чтобъ не испортить
шкурку.
Лежа на печи, маленькій рыжій Михѣйка, глядя
внизъ на косматыя и лысыя головы пьяныхъ людей,
любилъ представлять себя ястребомъ на сторожѣ зарода
съ сѣномъ, то бурой рысью съ темными крапинками,
точь­въ­точь такой, какую убилъ недавно отецъ.
Иногда ему казалось, что лежитъ онъ высоко на
еловой лапѣ, осторожно вытянувшись, стережетъ мо­
лодыхъ оленей... Тогда онъ подползалъ на животѣ
близко къ краю печки, жмурилъ узенькіе глаза... Ему
чудилось, что идутъ мимо олени—вотъ­вотъ онъ бро­
сится внизъ, брызнетъ въ ротъ оленья кровь, «скусная,»
ж у Михѣйки какъ­то хищно оттопыривалась нижняя
челюсть.
Часто, свѣсивъ голову съ печи, онъ засыпалъ въ
табачномъ ѣдкомъ воздухѣ угарнымъ сномъ. Засыпая,
181

все еще слышалъ, «какъ я ее стрѣлилъ! она кишками
замоталась и виситъ!» «Лося по середкѣ бей»!.
Вдругъ рыжій просыпался отъ крика матери.
— Батюшки! доброхоты, помо­ги те!
Тогда рыжій встряхивался: онъ быстро соображалъ,
что это скандалитъ пьяный отецъ, кубаремъ катился еь­
печи. Выскочивъ на улицу, Михѣйка босикомъ, по
грязи или снѣгу, бѣжалъ вслѣдъ за выгнанной мтерыа
куда­нибудъ въ дальнюю избу. Такъ росъ Михѣйка...
Однажды отецъ пригласилъ деревенскаго сапожника
Кочергу, чернаго, хмѣльного и скрюченнаго чеповѣка, и
купилъ ему водки. Кочерга снялъ мѣрку съ ноги Ми­
хѣйки и скоро сшилъ ему сапоги. Михѣйка еще не
успѣлъ полюбоваться хорошо на обновку, какъ отецъ­
утромъ рано повѣсилъ ему пестеръ съ сухарями на
спину и увелъ въ лѣсъ,..
Прошло два­три года. Михѣйка не хуже отца раз­
личалъ свистъ и полетъ ряба въ лѣсу, а на снѣгу слѣды
лося, рыси и куницы.
За спиной мальчишка таскапъ пистонное ружье.
Онъ выросъ не по годамъ, сталъ костлявымъ, рыжіе
вихры на головѣ взлохматились, лицо утратило оттѣ­
нокъ ребячества и потемнѣло отъ копоти лѣсныхъ
избъ. Михѣйка пересталъ бѣгать изъ дому отъ пьянаго
отца, пересталъ бояться его. Рыжій залѣзалъ на по­
лати: положивъ между потолкомъ и матицей свернутый
комкомъ кафтанъ, наблюдапъ—отецъ билъ кринки,:
чашки, ломалъ столы.
«Придетъ тебѣ угомонъ>!
Отецъ, косматый, большой какъ медвѣдь, ходилъ па
избѣ, такъ что стѣны дрожали, и, не находя больше
того, что можно сокрушить еще, ложился на лавку.
Тогда Михѣйка, беззвучно, по­кошачьи, подходгогь
къ отцу съ веревкой и въ петлю ловилъ его руки,
ноги, какъ звѣря въ «сило».
Отецъ скрипѣлъ крупными зубами, тянулъ волоса­
тыя руки къ ружьямъ, что висѣпи на стѣнѣ, но Ми­
хѣйка смѣло опутывалъ его веревкой, потомъ звалъ
выгнанную мать.
182

Проспавшійся хмурый отецъ говорилъ ему:
— Ты меня, гаденышъ, не туго вяжи— руки зате­
каютъ!
Иногда по чирѣ (жесткому сверху, талому внизу
снѣгу), когда тяжелаго звѣря худо держитъ, а ноги ему
рѣжетъ до крови— отцу на лыжахъ случалось загонять
лося до того, что онъ, еле переставляя окровавленный
копыта, шелъ покорно туда, куда его гнали.
Гнали тяжелаго звѣря обыкновенно къ дорогѣ, чтобъ
убить и сподручнѣе вывезти на дровняхъ. Тогда Мп­
хѣйка норовилъ идти рядомъ съ лосемъ. Вели отецъ
отворачивался или не замѣчалъ, то мальчишка остріемъ
топора тыкалъ звѣря въ животъ: ему пріятно было ви­
дѣть вмѣстѣ съ густымъ паромъ, идущимъ отъ загнан­
ной животины, капающую на снѣгъ кровь. Кровь расте­
калась узорчатыми крапинками, а животное сопѣло и
пугливо моргало темными глазами. Случалось, что отецъ
замѣчалъ его злыя продѣлки.
— Рыжій, пошто издѣваешься, сволочь! — кричапъ
онъ.
Подошла зима, время настоящей охоты на звѣрей
по слѣду.
На деревнѣ у дѣвокъ начались вечеринки — поси­
дѣлки. Передъ тѣмъ какъ уйти съ отцомъ на нѣсколько
недѣль въ лѣсъ, Михѣйка пошелъ на вечеринку. Дѣ­
вокъ и парней на вечеринку собралось много. Въ избѣ
было жарко и полутемно. Маленькая лампочка на жа­
раткѣ около заслонки печи чуть коптила. На черныхъ
стѣнахъ столѣтней избы выдѣлялись то мутно, то рѣзко,
молодыя лица посидѣльщиковъ. Мѣстами торчали куски
свѣтлаго ситца, кумачу. Иногда по чьему то невѣдо­
мому желанію коптилка­ лампочка гасла, тогда вомракѣ
слышались взвизги дѣвичьихъ голосовъ, а на серебри­
стыхъ кпочкахъ оконъ казались наклеенными плоскіе,
черные силуэты цѣлующихся паръ. Рыжій Михѣйка за­
вистливо вглядывался въ темноту, кишащую влюблен­
ными. Когда стали водить «уточкой», онъ по очереди
183

яодошелъ къ дѣвкѣ, поклонился и повелъ взадъ­впередъ
по избѣ. Его замѣтили.
— Рыжій съ ножомъ ходитъ!
— Опять разгонитъ вечеринку—долговязый!
Михѣйка упрямо не прекращалъ игры, тогда въ тактъ
его шагамъ дѣвки запѣли насмѣшливо
«Экій долгій, мотоватый, только вѣники ломать!
Со своимъ поганымъ рыломъ лѣзетъ дѣвокъ пѣпо­
вать».
«Лѣшевицы, пойте инако...» Михѣйка топнулъ
ногой и выпустилъ руку дѣвки, та обрадовалась,
убѣжала къ прялкѣ —ей не хотѣлось, чтобъ за одно и
ее срамили.
— Покупай пряниковъ!
— Подите къ чорту!
Рыжій, ругаясь, стушевался; онъ подобрался къ лам­
почкѣ и умышленно погасилъ ее раньше времени, въ
темнотѣ быстро подсѣлъ къ первой попавшейся дѣвкѣ
за прялку, но старая Кемиха, хозяйка избы, ворчли­
вая и строгая старуха, зажгла огонь.
— У меня, курвы, гасите лампу, да время знайте—
больно скоро цѣловаться захотѣли... проворчала она.
При огнѣ Михѣйку замѣтили и выгнали изъ­за
прялки.
— Безъ пряниковъ рыжаго не пустимъ! —Какой­то
парень крикнулъ:—Чего пристаете?! ему батька денегъ
не даетъ.— Дуры!
А дѣвки, пересмѣиваясь, запѣли:
«Экій рыжій не баской,
Ходитъ, церемонится...
Рукомойки дома нѣту,
Съ туиса умоется!..
— Ха­ха­ха! Рыжій, покупай пряниковъ, всѣ поку­
паютъ!
Отъ топота многихъ ногъ изба гадрожала, въ избу
ввалилась толпа парней. Парни, здороваясь, быстро раз­
сѣлись къ дѣвкамъ за прялки, черныя стѣны избы за­
горѣлись многими огоньками цыгарокъ. Махорка вы­
184

тѣсняла запахъ дегтя и ситца. Старая Кемиха, откры­
вая вьюшку печной трубы, плевалась.
— Ишъ табачища­то нанесли, табачники!
Одинъ изъ пришедшихъ: высокій, русый парень,
франтовато одѣтый въ городское платье, выйдя на сре­
дину избы, пустился плясать... Парень плясалъ ловко,
пары ему не нашлось; скрипѣли половицы, что­то зве­
нѣло отъ топота его ногъ, быстро, быстро мелькали
закаблучья лакированныхъ сапогъ. Парень ухалъ, трясъ
волосами, свистѣлъ, подбрасывая шапку... Ему подпѣ­
вали, стучали ногами, только Михѣйка молча стоялъ
у воронца, плотно прислонясь костлявымъ плечомъ къ
печкѣ.
Блестѣли зубы, глазъ рыжаго не было видно, лишь
нижняя челюсть отвисла, вздрагивала.
Парень сбросилъ въ пляскѣ пальто, развернулся и,
дробно сѣменя ногами, подплылъ къ лавкѣ—выхва­
тилъ одну дѣвку, другую, покружилъ, звонко поцѣло­
валъ обѣихъ, схватилъ третью; ущипнулъ ее такъ, что
дѣвка взвизгнула. Всѣ кричали парню:
— Молодецъ Васе! Молодецъ!...
Неожиданно и быстро высунувшись изъ­за печки,
кто­то ударомъ кулака свалилъ плясуна на полъ. Под­
нялся гвалтъ, визгъ, мужской голосъ крикнулъ на всю
избу:
— Рыжій?!
— Бей его! Держи, рыжій ударилъ!
Въ сѣняхъ застучали десятки ногъ.
Съ окровавленнымъ лицомъ плясунъ валялся на полу
безъ чувствъ. Рыжаго въ избѣ не было.
Выпалъ ужъ не первый снѣгъ и размякъ. Съ де­
ревьевъ текло; лѣсъ непріятно ожилъ: стучали стекая
грузныя капли воды; порой, шухая по вѣтвямъ, сва­
ливался подтаявшій комъ снѣга. Звѣриный и птичій
слѣдъ замывало— собака сбивалась, чихала, трясла ушами;
иногда, вытряхивая мокрую шерсть, казалась сѣрымъ
свѣтящимся комомъ. Михѣйка съ отцомъ ничего не
185

спромышляли, только измокли. Придя къ лѣсной избѣ,
сняли мокрые сапоги, развѣсили сушить полушубки и
затопили каменку. Отцу нездоровилось, свое нездоровье
онъ выкуривалъ табакомъ — сидѣлъ на нарахъ да на­
бивалъ трубку за трубкой. Михѣйка одинъ накололъ
дровъ, принесъ въ чайникѣ воды, и, приставивъ къ огню
деревянный таганъ, кипятилъ чай. Рыжій сидѣлъ со­
гнувшись у наръ на полу противъ огня. Отецъ, не вы­
пуская трубки изо рта, внимательно оглядѣлъ его
и проворчалъ съ какимъ­то удивленіемъ:
— Большой ты, гаденокъ, сталъ!
Михѣйка покосился на фигуру отца. Дымъ махорки
смѣпшвался съ клубами ѣдкой копоти изъ каменки,
ѣло глаза; тяжело дышалось. Отецъ совсѣмъ терялся въ
дыму, виднѣлись только его ноги, босыя, черныя какъ у
медвѣдя, съ мозолями, съ кривыми пальцами. Михѣйкѣ
по душѣ, что въ дыму не видно отца.
«Если бы еще чужой, не тятькинъ голосъ» —дума­
лось ему.
Съ каждымъ днемъ онъ все больше любилъ жизнь
сѣверныхъ промышленниковъ: ѣдкій дымъ, жужжащій
сумракъ лѣса, пятна огня въ черномъ срубѣ лѣсной
избы—горячія, безпокойныя пятна. Съ каждымъ днемъ
жизни въ лѣсу Михѣйка становился увѣреннѣе, ему
казалось, что лѣсныя тропы, примѣтины, затесы онъ
знаетъ лучше самыхъ старыхъ охотниковъ...
Ночью у огня послѣ охоты Рыжему кажется, что
они съ отцомъ не люди, а два обросшихъ шерстью су­
щества. Михѣйка любитъ глядѣть не моргая въ огонь,
въ огнѣ каменки ему чудится, что они пробираются
вдвоемъ въ зеленомъ сумракѣ молодого березника по
горѣ краемъ болота—пѣнуса, голаго и зыбучаго... осто­
рожно, чутко, словно псы... Впереди, хитро принюхи­
ваясь къ слѣдамъ, бѣжитъ лисица.
— Слѣди—тихонько скулитъ ему отецъ.
«Нѣтъ ли ея норы близко?» думаетъ Михѣйка.
— Въ пѣнусъ уйдетъ... Болото слѣдъ замоетъ.—
слышитъ Михѣйка голосъ мохнатаго спутника. Ка­
жется Михѣйкѣ, лисица остановилась у пѣнуса.
186

«Перерѣжь тропу... Изловимъ» —мысленно шепчетъ
онъ отцу, а тятька медлитъ. По болоту вьется узень­
кая мокрая тропа, отъ голубого неба сверху, со ще­
лопа *), кажется она синей, яркой.
Вотъ ужъ не по болоту вьется голубая тропа, это
не тропа, это лента; вьется она по выпуклой груди
дѣвки, рядомъ съ лямкой сарафана... Михѣйка чув­
ствуетъ, голыя руки держатъ его за шею, и дѣвичій го­
лосъ шепчетъ ласково: «мой баской... мой миляшъ»...
Закопченное лицо Михѣйки застыло, непохожее на
всегдашнее, злое, губы пьютъ горячій воздухъ, глаза
искрятся.
— Чего зѣваешь, какъ песъ на куроптя? **) Чай­
никъ кипитъ! — ткнулъ его отецъ.
Михѣйка отодвинулъ въ сторону таганъ съ закоп­
ченнымъ чайникомъ, всыпалъ въ бурливый кипятокъ
чаю, но оторванный, больше не могъ наглядѣть въ огнѣ
лѣсной тропы и рыжаго звѣря; У него оттопырилась
нижняя челюсть, а въ душѣ зашевелилось злое, онъ
сказалъ:
— Ты, тятька, денегъ дай, мнѣ гулять охота!
Вынувъ трубку изо рта, отецъ молча съ удивлені­
емъ посмотрѣлъ на Рыжаго, пригнулся еще ниже, словно
внимательно разглядывая жесткіе волосы сына, сплю­
нулъ и снова молча закурилъ. Михѣйка упрямо на­
стаивалъ:
■—і Чего молчишь? языкъ отсохъ, —ты денегъ давай, на
вечеринкѣ дѣвки съ меня пряниковъ просятъ... Бѣлку
продалъ, деньги пропилъ —чортъ!
Отецъ молчалъ, только трубка во рту больше сви­
стѣла и вспыхивала, какъ жихоревъ ***) глазъ.
«У меня заговоришь! подумалъ Михѣйка и продол­
жалъ также ровно и громко—ужо напейся, пьяному я
тебѣ бока налуплю»...
Въ отвѣтъ на его слова отецъ со всего размаха
ударилъ Михѣйку по головѣ, Рыжій пошатнулся, стук­
*) Щѳлопъ—утесъ.
**) Куропатка.
***) Жихорь—домовой.
187

нулъ головой въ стѣну, успѣлъ вскочить на ноги и от­
вѣтить отцу ударомъ кулака. Отецъ зарычапъ, бросаясь
на него. Лучина погасла. Въ дыму, жару и тѣснотѣ по
полу избы катались, крючились двое: отецъ тузилъ сына
кулаками, но рѣдко попадалъ, ловилъ за волосы и ры­
чалъ.
— Я тебѣ заворочу щети­ну­у, дьяволъ!
Кусая отцу руки, Михѣйка извивался и увертывал­
ся, при красномъ свѣтѣ догоравшей каменки его глаза
и зубы сверкали, какъ у волка, которому трудно за­
кинуть за спину тяжелую ношу. Отбиваясь, Михѣйка
бороздилъ время отъ времени по полу руками, не на­
ходилъ ножа и, вспомнивъ, что ножъ на улицѣ въ бревнѣ,
выскочилъ изъ избы.
Съ чернаго неба сыпался мокрый снѣгъ, земля была
жгуче холодная, и Рыжаго охватилъ холодъ; онъ какъ­
то выжидательно одумался. Отецъ, стукнувъ въ дверь
избы кулакомъ, крикнулъ.
— Спи, гаденышъ, подъ елью не пущу! —Онъ тя­
жело сопѣлъ, какъ загнанная лошадь.
— Кинь сапоги — попросилъ Михѣйка. Отецъ зло
разсмѣялся, захлопнулъ избу и полѣзъ на нары. Стуча
зубами отъ холода, Михѣйка попросилъ еще.
— Тятька, чортъ, кинь сапоги! —Отецъ глухо, сквозь
двери сказалъ.
— Ночуй боскомъ, смирнѣе будешь!
Въ темнотѣ Михѣйка началъ шарить по стѣнамъ
избы. Отецъ слышалъ, какъ сынъ выдернулъ топоръ и
отошелъ.
— Уломаешься въ потемкахъ!
По звону дерева отецъ опредѣлилъ, что за избой
Михѣйка рубить смолливую сушину. Онъ пріоткрылъ
дверь.
— Михѣйка!—Михѣйка, продолжая работать, не отвѣ­
чалъ.
— Иди въ избу, гаденышъ!
Михѣйка снова втюкнулъ топоръ въ стѣну избы,
влѣзъ и сѣлъ на прежнее мѣсто. Отецъ зажегъ лучину.
— Ты что хотѣлъ дѣлать?
188

Михѣйка молчалъ, поглядывая на угли каменки.
— Чего боишься, говори...
— Я не боюсь.
— Ну?!
— Я бы тебя подперъ въ избѣ и спалилъ.
— Ахъ ты, сволочь!
— Самъ сволочь, чай розлилъ... Опять надо за водой
иттп— лучины нѣтъ.
— Лучины хватитъ, а нѣтъ, смолья натешешь. Ночь
длинная, я вотъ ст. тобой трубку потерялъ... Сила не
та стала, раньше лошадей вязалъ; годъ­два, и мнѣ надо
кулаки за спиной держать. Жилистый ты у меня уро­
дился. Отецъ протянулся на парахъ и уснулъ. Угли ка­
менки обволакивались пепломъ, все холоднѣй станови­
лось ихъ розоватое сіяніе.
Рыжій, хрустя сухарями, тоже скоро уснулъ, свер­
нувшись калачомъ на полу, рядомъ съ собакой. Ему
стало сниться, что лѣсомъ идетъ медвѣдь, хруститъ ва­
лежникъ. Михѣйка ищетъ ружье, а черезъ его голову
кто­то мягкій шмыгнулъ. Михѣйка подумалъ отчетливо,
какъ на яву.
«Собака пошла медвѣдя становить». Пахнуло холо­
домъ, сучки подъ ногой жалобно, визгливо заскрипѣли.
Михѣйка открыпъ глаза: далеко въ лѣсу заливались два
собачьихъ голоса.
— Bay... Ввау!
Отецъ, кашляя, неохотно зажегъ лучину, а въ рас­
пахнутую дверь избы влѣзъ бородатый старикъ, съ него
текла вода, пахло баннымъ дымомъ и сыростью отъ
одежды.
— Слава Христу! берега хватились, — ребячески звон­
ко сказалъ старикъ, ступая прямо на ноги Михѣйки, —ты,
дитя, прости, лучина чадитъ, а я глазами тупъ.
Онъ стаскивалъ мокрый полушубокъ.

Старикъ на улицѣ въ нащапъ дерева воткнулъ пукъ
зажженной лучины, а кто­то посвистывалъ за избой.
189

— Дитя—а, ты чего тамъ?..
— Иду, дѣдушка!.. Собаку кличу.
Прибѣжали, обнюхиваясь, двѣ собаки — одна своя,
другая чужая. Прыгнули въ избу подъ нары. Рыжій
дернулъ чужую за хвостъ, она взвизгнула.
Старикъ кололъ дрова. Слабое эхо передразнивало
его невѣрные удары по дереву. Въ дыру распахнутыхъ
дверей Михѣйка видѣлъ сухую фипфу старика съ сѣ­
дой мотающейся бородой.
«Словно лѣшій на болотѣ клюкву сѣетъ»,—ухмыль­
нулся онъ.
При огнѣ ели казались обрубленными вверху. Ши­
рокій огонь мотался, какъ борода старика. Еловыя лапы
розовѣли, тихо шевелясь словно крылья ночныхъ птицъ.
Бѣлѣли затесы на деревьяхъ, и гнилые березовые пни,
нѣжно­бѣлые, какъ незажженныя свѣчи, рѣзко выделя­
лись въ уныломъ и черномъ пространствѣ.
Старикъ набросалъ въ избу дровъ и вмѣстѣ съ вы­
сокимъ, русымъ парнемъ влѣзъ. Парень не обратилъ
вниманія на рыжаго, но Михѣйка, окинувъ взглядомъ
тонкую фигуру парня, подумалъ:
«Тотъ самый... Вишь на лбу царапина отъ подко­
вы!.. Не помнитъ меня?.. Вотъ ты какой—дѣвичій ми­
ляшъ, прыгунъ, комариныя ноги!» Отецъ спросилъ:
— Топить будешь, Ена Петровичъ?
— Буду дитя, буду... Люблю тепло, не люблю хо­
лода... Въ холодѣ тебя все одно, что волки нюхаютъ,
трясетъ...
Каменка снова запылала.
— Какъ ты ночью не путаешь, дорогу правишь, ста­
рый?..
— Лѣсъ, Аммонъ Иванычъ, я знаю... Ночь застиг­
нетъ—по корнямъ на ощупь иду по еловой хвоѣ. И,
даромъ, что я душу звѣриную мучаю... Лѣсъ меня лю­
бить!
Михѣйкѣ стало смѣшно:
«Экая невидаль—ходишь!..»
— Мы, дитя, въ пѣсъ прошли, а хлѣба не смек­
нули... На сухари надѣя была, да сухари­то въ лѣсной
190

избѣ гнусъ побилъ (мыши). Пошелъ я пробовать со­
баку—у самоѣда взялъ... Понятная животина: горно­
стайку, куницу знаетъ... Твоя какова?
— Моя, гаденышъ, молодая!.. Звѣриный слѣдъ ей
покажешь— прочь идетъ.
— Мы, дитя, за малое время пару куничекъ спромыш­
ляли.
Отецъ удивился:
— Да что ты, Ена?
Старикъ не отвѣтилъ и молча подсѣлъ къ огню за­
плетать порванный лапоть, а отецъ думалъ о чемъ­то,
потомъ сказалъ:
— Парень у меня ходовой, смѣлый.—Съ компасомъ
идетъ сотню верстъ и промыселъ понимаетъ... Оставь­ка,
Ена, внука съ собакой съ мопмъ рыжимъ, авось имъ
тутъ добыча найдется. Я съ тобой къ домамъ пойду,
худо можется —г отлежусь да яа одно пистоновъ при­
бавлю... Вмѣстяхъ въ суземъ *) оборотимъ, хлѣбъ помогу
занести!
По лысинѣ старика побѣжали розовые зайчики. Онъ,
поднявъ голову, спросилъ внука:
— Васе, ты спишь?
— Нѣтъ, дѣдушка!..
— Слышь, дитя, останься пожалуй, а то наша со­
бака съ чужими въ лѣсу жить не будетъ!
— Ладно, дѣдушка, останусь.
Отецъ сѣлъ на нарахъ.
— Гаденышъ, какъ бы трубку найти?
Рыжій давно наглядѣлъ трубку, изъ озорства на­
билъ ее землей и держалъ зажатой въ кулакѣ.
— На, соси!
Отецъ выкопотилъ землю изъ трубки, закурилъ.
Старикъ бойко, привычно продѣвалъ берестину въ
переплетъ лаптя. Отецъ погладилъ своей медвѣжьей
лапой старика по лысинѣ и ласково сказалъ.
— Слыхалъ я про тебя, плѣшатый,—ты филину мо­
лишься?
*) Сузеыъ—тайга.
191

Старикъ тихонько отвелъ его руку.
— Не молюсь, дитя, а вѣщую птицу уважаю...
— Я не уважаю, я иногда твоего лѣсового бога
шпарю, зимой отъ пукши съ филиномъ отбоя нѣтъ—
ежели сгрудится въ стадо, такъ онъ, что волкъ!
— Бивалъ ли, дитя, филина?
Отецъ подумалъ.
— Нѣтъ, Петровичъ, птица эта перомъ крѣпка, а
уружье наше рябовое... не поносно.
— Хи­хи­хи, — какъ­то, ребячески радостно засмѣялся
старикъ и, понижая голосъ, прибавилъ: —пугачъ, дитя,
пѣстунъ лѣсной!.. пугачъ иногда самъ лѣсовикъ, а
развѣ хозяина бьютъ?
— Съ тобой не сговоришь до пѣтуховъ, — ты,
Петровичъ, что ребенокъ родущій.
Отецъ легъ на нары и вскорѣ сталъ посапывать.
Старикъ, не оглядываясь, принялся за второй лапоть и
бормоталъ. Михѣйка внимательно слушалъ его: онъ
слыхапъ, что старикъ знается съ лѣшимъ, и ему хотѣлось
подслушать заговоры.
— Богъ лѣсовой одинъ о лѣсѣ печальникъ... —бор­
моталъ старикъ, то лѣсину на дровосѣка столкнетъ, то
охотнику тропу завираетъ, запутаетъ... люди его вѣко­
вѣчные вороги—лѣсъ вырубаютъ, строятъ двужирныя
избы, сами живутъ въ подызбицахъ, а дерево зря
гніетъ... звѣря лѣсовой холитъ, роститъ, а человѣкъ
звѣря мукой мучитъ...
«Старый сычъ лѣсовика богомъ зоветъ,» — поду­
малъ Михѣйка.
— Ужо, дитя, лѣсная смоль­руда отольется чело­
вѣку: скоро внуки наши станутъ рѣзаться топорами
изъ­за сука деревьяго, аль за гнилую кокору... что
звѣря, птицу мучимъ, кровь нежалобно льемъ —
дѣти наши ужъ другъ на дружку россомахой смо­
трятъ, уружья наводятъ. Прикинешь ухомъ, что?.,
уружье пало —убили!., мало ли теперь убивства у креще­
ныхъ?
Отецъ отвѣтилъ храпомъ.
— Ты спишь, Аммонъ Иванычъ? пора мнѣ тоже...
192

Старикъ зѣвнулъ. Михѣйка сказалъ старику:
— Про лѣсъ, плѣшатый, правду сказалъ — иное
врешь!
— Ты, дитя, костистъ вытянулся, а умомъ еще
мелокъ,—отвѣтилъ старикъ и погасилъ лучину. Подъ
нарами заелозились собаки и начали лаять.
Михѣйка, открывъ дверь, выглянулъ въ темноту.
Начинался вѣтеръ и снѣгъ. Слившійся въ одну черную
пьяную громаду лѣсъ ожилъ: по вершинамъ и у корней
плавали крупныя ночныя птицы, мѣстами вспыхивали
огоньки глазъ.
« Пукши?»
Михѣйка потянулся за ружьемъ и вздрогнулъ: въ
темнотѣ его схватили холодной, жесткой рукой. Рыжій
услыхалъ пугливый шопотъ старика.
— Береги заправъ, дитя!., великая это сила лѣсо­
вая... здѣсь не дома, ложи­ись...
Михѣйка какъ­то противъ воли послушно за­
перъ избу, повѣсилъ ружье, легъ и долго еще слы­
шалъ за стѣнами избы оклики совъ и щелканье клю­
вовъ.
Утромъ, плотно закусивъ и напившись чаю, отецъ
наказалъ Михѣйкѣ:
— Иди съ парнемъ на востокъ, держись къ лѣту.
Далеко уйдешь, можно гнуть къ сиверику, а близко
у избы не приворачивай—на просѣку попадете, сто­
рожа уружья отберутъ.
— Какъ бы не такъ!
Отецъ разозлился.
— Рано узоры узоришь; баю, слушай! Къ лѣту
пойдешь—годъ ходи, никого не встрѣтишь. Компаса
держись чаще—зимой примѣтинъ нѣтъ, матка дерева
(стволъ) во льду, муравельники подъ снѣгомъ. Лѣтось
не разъ блудилъ, а зимняя ходьба не лѣтняя.
— Въ суземѣ не диво блудить.
— На то учатъ!.. компасъ есть, глаза есть, я самъ
смолоду мохъ жевалъ, блудилъ, на компасъ вѣру
193

13

клалъ и спасъ душу... идите, харчу вамъ хватить, мы
скоро оборотимъ съ Петровичемъ. Отецъ пошелъ до­
гонять старика.
Рыжій съ парнемъ повернули на востокъ глубже
въ лѣсъ.
Когда хорошо разсвѣло, то замѣтно стало, что за
ночь густо выпало снѣгу: стволы деревъ обледенѣли,
вѣтки захармовѣли инеемъ.
Увѣренно ступая, Михѣйка на ходьбѣ ломалъ ва­
лежникъ. Русый выступалъ легко, шутя обходилъ сучки
на землѣ или незамѣтно пригибалъ ихъ ногами. Не­
смотря на полушубокъ, красивая фигура парня каза­
лась наслѣдьемъ города, а не грубой лѣсной стороны.
Только ноги русаго трусливо гнулись въ колѣняхъ, да
слишкомъ ужъ онъ рабски покорно держался шаговъ
рыжаго.
— Ты по лѣсу знаешь ходить?
— Нѣтъ, дѣдушка путь править. Я только по­
клажу ношу, дрова колю, не люблю лѣса —одна жуть
въ немъ.
— Вечеринки любишь? Плясунъ, дѣвичій угод­
никъ. —Михѣйка презрительно засмѣялся, обернувшись
къ парню.
— Это ты меня чубыкнулъ по лбу, рыжій?
— Призналъ таки!.. Все одно, не боюсь ни тебя,
ни вашихъ залѣсскихъ драчуновъ.
— Здѣся ты што... Ужо въ деревнѣ —тамъ иное...
— А што въ деревнѣ? Кха­ха!.. Молчи, собака
лаетъ.
— На звѣря,— сказапъ Русый.
Михѣйка съ укоромъ тряхнулъ головой.
— Свою собаку не разумѣешь!.. На птицу зво­
нить,—поди.
— Нѣтъ ужъ, лучше ты поди.
Рыжій пошелъ подходить, онъ сказалъ русому:
— Справлюсь, голосъ подамъ,— стой тутъ.

194

На бѣлой сплошной ели глухарь чернѣлъ, какъ
горѣлый сукъ. Онъ неподвижно застылъ, прислуши­
ваясь и перегнувъ голову, глядѣлъ на собаку.
Рыжій, натянувъ на руки рваныя делянки, ползъ
на него по снѣгу, четко рисуясь среди пушистыхъ
блѣдныхъ вѣтвей.
Подползая на перестрѣлъ, Михѣйка замѣтилъ, какъ
недалеко съ ели посыпался снѣгъ... одинъ мигъ, и па­
харь задвигался безпокойно, потомъ улетѣлъ. «Неси
лѣшій!..» Выругался рыжій, вскинулъ глазами на ель,
откуда сыпался снѣгъ: на вершинѣ сидѣла большая па­
левая сова.
«Опять пукша, ахъ ты, окаянная!» Рыжій на­
велъ въ сову; курокъ щелкнулъ, но выстрѣла не
было: онъ вспомнилъ, что вчера въ мокреть разрядилъ
ружье.
«Аминь... аминь, заправимъ снова... худая при­
мѣта! глухарь улетѣлъ, въ пукшу не разрядило». —
Поглядывая на хищника, Михѣйка сѣлъ на пень,
продулъ стволъ и надѣлъ пистонъ. Сова беззвучно
исчезла.
«Нечистая сипа, — словно ея тутъ и не было!» —
ворчалъ Рыжій. Парень, не особенно довѣряя ему въ
знаніи лѣса, кричапъ изо всѣхъ силъ.
— А­а­а! О­о­о! звенѣло эхо.
«Попалъ въ коробку, жидкая душа, базикъ, лѣса
не любишь, а шляешься, кха!»
Рыжій снялъ шапку, приблизилъ ее ко рту и за­
кричалъ. Голосъ его, умышленно направленный въ
сукно, выходилъ словно изъ­подъ земли. Далекое эхо
было слышнѣе самого голоса. Русый парень, хрипло
крича, пошелъ на переголоски эха. Михѣйка зарядилъ
ружье.
«Кикимора! на отзвукъ пошелъ... попляши, хо­
рошій—дѣло привычное». —Рыжій подалъ голосъ, парень
торопливо повернулъ въ его сторону, и когда уже
былъ въ виду, Михѣйкѣ вновь захотѣлось издѣваться
надъ нимъ. Онъ присѣлъ въ густомъ ельникѣ, но не­
195

ожиданно на снѣгу различилъ кошачьи лапы куницы.
Рыжій выбѣжалъ на рѣдколѣсье и крикнулъ.
— Эй ты! плясунъ... Эй, эй!
Парень прибѣжалъ красный, запыхавшійся, по лицу
его текли слезы, а губы испуганно кривились; отъ во­
лосъ шелъ паръ.
— Экъ ты, охрипъ и шапку потерялъ? экое вязье
долгое, а трусъ?
— Здѣсь братъ не шутка струсить... Верстъ семь­
десять до деревни лѣсъ сплошной... Шапку не потерялъ,
за пазухой шапка, — откровенно признавался парень,
утираясь рукавомъ полушубка.
— Кха­ха! боишься?... Кличь собаку, близко куній
слѣдъ...

Принюхиваясь къ слѣдамъ, собака вела охотниковъ
на сѣверо­востокъ и вывела на мохъ.
«Чертовка въ пѣнуса ушла!» —выругалъ куницу
рыжій, — если вдоль моху направилась, то изъ ключей
ногъ не вытянешь, утопнешь». Но.слѣды куницы пе­
ресѣкли мохъ поперекъ. Вновь за мхомъ подхватила
плотная, сосновая боровина. Русый парень взглянулъ
на Рыжаго вопросительно.
— Тутъ ловятъ... дѣдушка говорилъ?
— Давно, слышу, рубятъ, не бросить куницу—пу­
щай, ништо поймаютъ—отозвался Рыжій.
— Уружья отберутъ.
Рыжій не отвѣтилъ, онъ слѣдомъ за собакой упрямо
пошелъ дальше. Собака впереди остановилась, подняла
морду и любопытно, осторожно всматривалась: мутная
даль кишѣла людьми. Собака, рѣшивъ, что ей тамъ дѣ­
лать нечего, пошла въ сторону. Рыжій погрозилъ со­
бакѣ.
«Со слѣду сбилась, падина!»
Подались еще. Все слышнѣе становился дробный
звонъ топоровъ. Обледенѣлыя сосны, толстыя, строй­
ныя какъ колонны, съ трескомъ валились; ихъ сучья,
сжатые другими вѣтвями, выгибались, разгибались, зве­
196

нѣли, брызгали алмазами и бирюзой. Падая, стройныя
деревья несли на землю узорныя въ вышинѣ бахрому и
кисти снѣга. На землѣ, лишенный убранства, изуродо­
ванныя паденіемъ, вѣтки жалко чернѣли. Въ бѣломъ
хаосѣ копошились люди съ бѣлыми бровями, бородами,
съ красными лицами. Далеко отъ лѣсного побоища чер­
нѣли лошади возчиковъ со своими дровнями и подвоз­
ками. Шерсть на лошадяхъ заиндевѣла. Когда вверху
деревьевъ слышался шумъ, и внизъ падалъ сверкающій
ледяной дождь, онѣ опасливо пряли ушами, косились,
переминая ногами. Подрубленный деревья шатались
какъ пьяныя—люди тоже, какъ пьяные, кричали хоромъ
голосовъ.
— Береги­ись!
Надвинувъ шапку на глаза, Михѣйка подошелъ
вплотную. Въ эту минуту перемежился тяжелый стукъ
топоровъ, работники стали окарзывать бревна, нава­
ливать аншпугами на подвозки и подводить лошадей.
Рыжій вскочилъ на срубленное дерево; глядя поверхъ
головъ, онъ крикнулъ мужикамъ во весь голосъ.
— Чтобъ васъ лѣшій ночью на стоянкѣ всѣхъ
передавилъ ере­ти­ки! — мужики оглянулись съ удив­
леньемъ.
— За что паря?!
— «Съ ума ты съѣхалъ?!
— Ахъ ты, рыжій однолѣтокъ! Мы тебѣ худое
умишко на мѣсто аншпугомъ вправимъ!
— Чего съ нимъ? Эй, Миколай, Иванъ! Вонъ изъ
чужихъ мѣстъ охотникъ по лѣсу шлындитъ...
— Ха­ха­ха!.. Держи его!
— Лѣсъ ломаете, птицу отпугиваете, —некрещеной
кикиморѣ путь ладите—сво­о­лочи! — Михѣйка, спрыг­
нувъ съ бревна, пошелъ назадъ.
Такая дерзость рыжему не прошла даромъ: два лѣс­
ныхъ сторожа шли за нимъ по пятамъ, а третій на лы­
жахъ забѣжалъ впередъ.
— Чей будешь молодецъ?
— Кажи билетъ!—кричали задніе и прибавляли шагу.
Михѣйка круто повернулъ въ сторону и, держа ружье
197

наготовѣ, пустился бѣжать. Сторожъ на лыжахъ, выдер­
нувъ топоръ изъ­за кушака, пересѣкъ ему дорогу. Ми­
хѣйка разбѣжался на него; перепрыгнулъ кокору и, на­
скочивъ ногой на лыжу, ударилъ сторожа прикла­
домъ въ грудь. Мужикъ завылъ отъ боли, выронилъ
топоръ и скорчился. Михѣйка перепрыгнулъ черезъ
него, но зацѣпилъ ногой за плечо мужика и тоже упалъ,
ударившись пазухой въ мерзлый пень. За пазухой хруст­
нули сухари, ударъ пришелся по мѣшку. Быстро под­
нявшись, онъ сунулся въ густой ельникъ, изрядно ра­
зорвалъ вдоль по спинѣ полушубокъ, но выбѣжалъ на
гладкій мерзлый мохъ и ждалъ, прислушиваясь. Сторожа
отстали.
«Сбѣгаться захотѣли, кха­ха!?—здѣсь не луга, а вамъ
тутъ не праздникъ, не гулянье... Кочерга проклятый
въ каблуки гвоздей пожалѣлъ, нога глездитъ». — Онъ
снялъ шапку, помахалъ ею на потные волосы. Русый
парень кое­какъ отыскалъ его и, довольный, что оты­
скалъ, прибѣжалъ, улыбаясь и приглаживая свои кудри.
— А уружье гдѣ?
— Бросилъ, легче бѣжать, то бы поймали...
Михѣйка началъ смѣяться.
— Ахъ ты, бабій сватъ, чего топоръ не бросилъ? Ахъ
ты позора этакая!
— Самъ виноватъ, да еще изгиляешься, — обидѣлся
парень —ругаться зятѣялъ съ мужиками.
— Ихъ бить надо!—лѣсъ ломятъ, куницу помѣшали
дойти... Постой, слушай, кажись лаетъ?
— Лаетъ?
— Молодецъ собака! не отступилась—на звѣря съ
визгомъ лаетъ...—увѣренно сказалъ Рыжій. Оба спѣшно
направились къ собакѣ.
— Конца нѣтъ!.. Уведетъ насъ къ чортовой матери,
этакую даль мохнатая тварь забралась.—Рыжій приба­
влялъ шагу. Русый едва поспѣвалъ за нимъ. Настъ
подмерзъ и держалъ хорошо. —Вишь по соснамъ сол­
нечная ржа поднялась—закатъ скоро, придется у огня
198

ночевать— продолжалъ рыжій. Прислушиваясь, онъ спро­
силъ:—опять пугачъ гукнулъ?
— Да... филинъ кричитъ, — почти шопотомъ отозвался
Русый, крестясь.
Клубящая снѣжными туманами даль вспыхнула,
словно кто­то сыпалъ между деревьями большими гор­
стями красный золотой песокъ.
Русый, боязливо вскидывая глаза на встрѣчное ко­
корье, принимавшее въ розовомъ сумракѣ очертанія не­
вѣдомыхъ животныхъ, сказалъ:
— Ты, Рыжій, въ лѣсу чернымъ словомъ лаешься...
— Къ молитвѣ привыкъ? иди въ попы, коли молитву
любишь, въ лѣсу заговоръ правильнѣе молитвы...
твой плѣшатый, небойсь, много заговоровъ знаетъ?
— Дѣдушка все знаетъ... лѣсъ хорошо знаетъ...
«Лѣсъ я не хуже его знаю—а заговорамъ поучился
бы. Все одно скоро помретъ; ежели своей науки не пере­
дастъ, нечистые ему помереть не дадутъ».
Собака лаяла въ осиновый трехсаженный пень, сплошь
исколотый носомъ желны.
— Вретъ, кажется!— вяло сказалъ изрядно уставшій
русый парень, оглядывая пень. Онъ подошелъ вплотную
и занесъ ногу, чтобъ пнуть повыше корня. Рыжій от­
толкнулъ парня.
— Что ты, Рыжій?
— Бай еще; нюхлый!..
Рыжій зорко разглядывалъ дырья, пробитыя желной.
— Ну­ка обухомъ шорни... легко смотри,—приказалъ
онъ. Парень вяло послушался. Послѣ перваго удара
звѣрекъ показалъ голову изъ пня. Куница приняла за­
стывшее положеніе: она еще не хорошо уяснила тревогу.
Рыжій взвелъ курокъ. Парень, не видя куницы, занесъ
топоръ, чтобъ ударить снова. Рыжій, повернувъ къ
нему лицо, угрожающе осклабился; топоръ въ рукѣ
парня повисъ, не коснувшись пня. Михѣйка наглядѣлъ
куницу, навелъ и выстрѣлилъ въ мордочку звѣря.
Звѣрекъ сунулся назадъ въ дупло.
— Ударь! —рѣзко приказалъ Рыжій. Парень ударилъ
обухомъ. —Еще ударь! еще! —Парень ударилъ несколько
199

разъ. Рыжій, бросивъ шапку въ снѣгъ, глядѣлъ не моргая
и слушалъ долго и внимательно. Собака съ лаемъ
сѣменила кругомъ пня.
— Руби пень! — сказалъ Михѣйка, распоясываясь, —
куница моя...
— Не твоя, а наша обчая... На складѣ промыш­
ляемъ, —поправилъ русый. Рыжій ухмыльнулся, стукнувъ
кулакомъ по оттопырившейся пазухѣ.
— Складъ, милый, у меня за пазухой... Въ мѣшкѣ
съ сухарями—эво гдѣ!
— Чтожъ ты дѣлиться не думаешь? Собака наша,
дѣдушкина,—спросилъ его русый. Михѣйка молчалъ.
Срубленный пень осины пылалъ, подожженный съ
боку. Охотники отдыхали. Русый поѣлъ сухарей, за­
пилъ изъ бересты водой изъ снѣга и на рубленномъ
ельникѣ подъ полушубкомъ уснулъ. Рыжій не спалъ,
не раздавался. У огня было жарко—онъ снялъ сапоги,
развѣсилъ сушить онучи и внимательно слѣдилъ за ру­
сымъ парнемъ. Парень во снѣ безсознательно двигался
все ближе къ огню—было очень морозно. Чистое
днемъ, съ янтарнымъ закатомъ, небо сохранило на ночь
свою прозрачность... гдѣ­то сіялъ невидимый въ вѣтвяхъ
мѣсяцъ, накидывая своимъ сіяніемъ искристыя сѣтки
на бѣлыя вершины деревьевъ... Длинныя ели, сплошныя
отъ снѣга и свѣтлыя, выглядѣли причудливыми кипа­
рисами изъ сказочной страны—холода и смерти... На­
стоящими кипарисами, прозрачно синими лежали на
лунномъ снѣгу ихъ тѣни... Вычурно рѣзныя тѣни дро­
били свѣтлый мраморъ снѣга на тысячу кусковъ. Даль,
заслоненная обледенѣвшими стволами толстыхъ сосенъ,
лила застывшіе потоки синяго блеска... Дивно странной
и неземной казалась ночью безграничная ширь лѣсная!
Михѣйка снялъ съ сука повѣшенную къ огню для­
просушки шкурку куницы, вывернуть ее.
«Казакъ куница! по спинѣ бѣлая ость идетъ... про­
дамъ ужо —хватитъ дѣвкамъ на пряники, кха­ха! Только,
бы къ ярмонкѣ поспѣть». —­Рыжій провелъ по лицу
200

нѣжной шерстью куницы и осторожно прищурился: что­
то недалеко трещало, но не такъ, какъ трещитъ огонь.
Привыкшій объяснять въ лѣсу каждый шорохъ Михѣйка
оглянулся. У конца пылавшей осины собака доѣдала
сухари, брошенные беззаботно вмѣстѣ съ мѣшкомъ на
снѣпь.
«Обѣдай, умница хорошая! — что­то хозяинъ твой
завтра ѣсть будетъ?» — Рыжій безжалостно спокойно
поглядѣлъ на спящаго парня; снялъ высушенныя пор­
тянки, перемялъ ихъ въ рукахъ и обулся. Подтянулъ
ремень полушубка; поправилъ ружье и по привычкѣ
сунулъ было за ремень чужой топоръ, но тутъ же
бросилъ его къ огню.
«Тяжеленный... Свой въ избѣ есть! Спи. Не скоро
тебя дѣвки дождутся...» —Онъ пошелъ прочь. Сперва тихо,
потомъ все шибче и шибче —сразу отъ огня было не­
выносимо холодно. Михѣйка на ходу постукивалъ нога
объ ногу и все прибавлялъ шагу.
«Только до избы — тамъ согрѣюсь»... Кто­то за­
кричалъ за нимъ.
«Э­э­э­й, у­}7 !» Михѣйка, вздрогнувъ, оглянулся.
Огня не было видно: далеко, далеко маячилъ розоватый,
лучистый столбъ дыма.
«У­у­хъ ты! Завтра кричать зачнетъ, шальной...
побѣжитъ, —небойсь лѣсъ хоть кого умаетъ... съ голоду,
что олень, мохъ разроетъ, —ха!... не долго побѣгаешь
здѣсь, присмирѣешь».
Михѣйка сталъ вспоминать и не могъ вспомнить,
какъ умираютъ люди. За то вдругъ вспомнилось ему
хорошо, какъ однажды о праздникѣ чужого парня ребята
гнали кольями по полосамъ. Полосы были вспаханы,
мокрыя, парень вязнз7лъ въ пахотѣ по колѣни; падалъ. ..
Его догнали, стали ломать о его спину колья; парень
закрылъ руками и берегъ только голову, да вдругъ какъ
завоетъ волкомъ. Михѣйку по сердцу рѣзнуло словно
серпомъ. Онъ самъ дико закричалъ, выломалъ колъ изъ
изгороди и разогналъ парней. Битый размялся, пошелъ
съ нимъ и все ему руки цѣловалъ, водки купилъ, пот­
чевалъ, Михѣйка не пилъ; онъ обозвалъ его Рыжимъ,
201

залѣзъ подъ лавку и заснулъ въ чужой избѣ. Вспомнилъ,
что русый парень на вечеринкѣ любой гость­поси­
дѣльщикъ, а онъ рыжій только посмѣшище, заспѣшилъ
впередъ... Ему пришло въ голову, что если русый до­
гонитъ и завоетъ, какъ тотъ битый вылъ на полосахъ,
то, можетъ быть, придется взять съ собой.
«А нѣтъ ужъ!». — Снова и снова мерзлый снѣгъ
заскрипѣлъ отъ его быстрыхъ шаговъ. Рыжій остано­
вился передохнуть, морозный воздухъ рѣзалъ лицо. Ему
показалось, что не тѣ мѣста, которыя надо; онъ коротко
подумалъ и скоро рѣшилъ.
«Лѣвѣе ударилъ! дай вправо заберу! >
Должна подхватить еловая низина, но было наобо­
ротъ: ельникъ шелъ слегка въ гору, а низины не было.
Попадались кокоры, валежникъ. Пришлось подползать
мѣстами ползкомъ. Сухія, тонкія какъ тетива вѣтки
рѣзали дырявый полушубокъ, рвали лицо. Все на­
стойчивѣе мелькала одна мысль „компасъ!" Михѣйка
инстинктивно испугался этой настойчивой мысли: ему
казалось всегда, что онъ знаетъ лѣсъ на какомъ угодно
разстояніи, а тутъ себѣ не повѣрилъ—значитъ заблу­
дился.
«Компасъ!» мелькнуло въ головѣ, но руки въ ды­
рявыхъ делянкахъ совсѣмъ окоченѣли, были какъ де­
ревянныя, а тутъ еще чаща еловая все гуще и гуще—
рукъ за пазуху не просунешь, но впереди просвѣтъ...
Михѣйка, продираясь, вышелъ на круглую полянку—не­
большое болото, замерзшее и занесенное снѣгомъ. Мѣ­
стами изъ­подъ снѣга торчалъ долговязый блѣдный пы­
рей. Отряхнувъ ружьемъ снѣгъ съ ели, рыжій сѣлъ у
корня. Онъ вытащилъ мѣшокъ съ сухарями, попутно
сунулъ въ ротъ горсть сухарей и нащупалъ въ мѣшкѣ
катушку компаса. Михѣйка присмотрѣлся къ компасу,
его бросило въ жаръ, потомъ въ холодъ: катушка была
цѣла, но стекло, рамка и стрѣлка съ бумажкой раз­
дроблены. Онъ вскочилъ на ноги, бросилъ ружье и за­
кричалъ безсмысленно и дико.
— «Батю­шки­и мои!»
— И­и­и!..— отвѣтило эхо. Сѣлъ и сталъ вспоми­
202

нать. Ему даже показалось, что русый парень посмѣ­
ялся, нарочно испортилъ компасъ. Можетъ быть, у него
есть компасъ свой? «Нѣтъ! онъ сказалъ это», потомъ
вспомнилъ, что упалъ на сухари, когда сшибъ сторожа. —
«Тогда­тогда... Страшно! Что дѣлать?» —Михѣйкѣ почу­
дилось, что гдѣ­то, кто­то смотритъ ва него злыми
глазами. Онъ оглянулся на вершины деревьевъ. На
мерзломъ кривомъ суку болыпаханской сосны сидѣлъ
филинъ и любопытно, хищно глядѣлъ на него.
«Я­те, постой!..»­ ­Михѣйка поднялъ ружье, прило­
жился и спустилъ курокъ. Трескучее эхо, словно пе­
реломили и повалили дерево, отвѣтило выстрѣлу. Фи­
линъ не шевелился, только зеленые глаза еще больше
вспыхивали.
«Зарядъ малъ?» —Михѣйка дрожащими, окоченѣвшими
руками зарядилъ снова, насыпалъ пороху больше. Снова
трескъ пошелъ по лѣсу, долго не смолкалъ, а филинъ
сидѣлъ, не шевельнувъ перомъ. Рыжій неувѣренно шаг­
нулъ впередъ, разглядывая страшную птицу; филинъ,
согнувъ мохнатую шею, глядѣлъ на него.
«Заговоръ говори!...» мелькнуло въ головѣ Ми­
хѣйки.
«Оборотень!... Лѣшевъ сынъ?» —Махѣйка забормо­
талъ что­то похожее на заговоръ противъ лѣшаго, но
не выдержалъ вспыхивающихъ глазъ филина, присѣлъ,
попятился и, сжимая пустое ружье, пустился бѣжать.
За нимъ какъ будто побѣжало вдогонку невѣдомое жи­
вое по лунному зеленоватому снѣгу. Иногда въ дале­
кой вышинѣ кто­то кричалъ, какъ прежде.
— Э­э­й, у­у!..
Михѣйка выбѣжалъ изъ цѣпкаго ельника на рѣдко­
лѣсье. Вмѣсто полушубка на немъ тряслись и болтались
мохнатые клочья шерсти. Синіе стволы деревьевъ, ле­
дяные и заросшіе, мелькали передъ нимъ, сливались,
иногда казались кроваво красными. Въ рѣдкомъ лѣсѣ
бѣжать было легче. На бѣгу Михѣйка разсыпапъ су­
хари, потерялъ шапку, спички и не замѣчалъ —скрю­
ченные пальцы рукъ прилипли къ каленому отъ хо­
лода стволу ружья... Выбился изъ силъ, дымясь отъ
203

пота, упалъ, споткнувшись за кокору. Рубаха побѣлѣла
на немъ и закорузла быстро.
«За­а­мерзну?.. Батюшки» — онъ подползъ къ стволу
дерева, плотно прижался. Боязнь и утомленіе отняли
силы, хотѣлось спать. Михѣйка зажмурилъ глаза. Ему
послышался около шорохъ. Рыжій открылъ глаза. Пры­
гали въ глазахъ красные клочья кумачу, а когда Ми­
хѣйка съ напряженіемъ взглядѣлся въ снѣгъ, то почу­
дилось: лежитъ парень не то русый, не то рыжій на
животѣ, въ сапогахъ, въ шубныхъ лохмотьяхъ, какія на
немъ. Лежитъ близко — рукой дотянуть можно.
— Подь сюда... Рядомъ, теплѣе станетъ...—шепчетъ
Михѣйка. Парень не слышитъ и роетъ скрюченными
бѣлыми пальцами жесткій снѣгъ.
— Зачѣмъ тебѣ мохъ —кикимора?—лежащій разрылъ
снѣгъ, вырылъ мохъ, жадно схватилъ его зубами—на­
чалъ жевать.
— Плюнь! Аминь, аминь... —Глазъ парня не видно,
видно слезы—онѣ бѣлыми полосами примерзли къ лицу.
— Уйди! Аминь... —Парень попрежнему лежалъ на
животѣ, его черный, большой ротъ шевелился, а мохъ
упрямо не проходилъ въ горло. Михѣйка, зажмуривъ
глаза, съ трудомъ подтянувъ ноги, переползъ на дру­
гое мѣсто, успокоился, задремалъ, не переставая дро­
жать. Отъ мороза трещатъ, лопаются сосны.
«Лѣсовой стрѣляетъ... Сиверко, мѣсячно».—Подбо­
родокъ у него трясется, глаза слезятся, рѣсницы на­
мерзли и отяжелѣпи. Кто­то звонко сказалъ.
— Я­а ту­у­тъ!
Михѣйка пошевелился, хотѣлъ подняться и, не от­
крывая глазъ, тихо сказалъ.
— Та­атка, я тутъ!
— Чуви, чви!.. Тррр... Тррр!
«Пукша кричитъ?»
Его голова склонилась; на волосы Рыжаго, замерз­
шіе, торчащіе, какъ чертополохъ, посыпался снѣгъ. Онъ
неохотно и съ трудомъ открылъ слипшіеся глаза: по
вершинамъ деревьевъ, на выпуклыхъ сучьяхъ зажигалось
все больше зеленыхъ и желтыхъ круглыхъ огоньковъ.
204

«Не боюсь! — вы пукши...» —Ояъ стапъ считать при­
летающихъ совъ и филиновъ.
« Разъ... разъ... еще? Кышъ окаянные! Не боюсь...
Вы... Кышъ!»
Морозъ все крѣпче сжималъ Рыжаго своими холод­
ными обручами. «Кышъ!» —Михѣйка слабо взмахнулъ
руками. На немъ зашумѣла мерзлая рубаха. Голодные
огоньки перемѣстились ниже, словно зеленоватый снѣгъ
притягивалъ ихъ къ землѣ. Михѣйка почувствовалъ ихъ
сплошное движеніе къ нему, на минуту въ немъ прос­
нулась злоба — онъ щелкнулъ зубами, потянулся заря­
дить ружье, но бѣлые скрюченные пальцы не слуша­
лись, стучали какъ деревянные, а голова безсильно кло­
нилась на грудь... Тяжелый комъ снѣга упалъ ему на
колѣни, и въ то же время по головѣ ударили чѣмъ­то
острымъ, словно сз'коватымъ полѣномъ.
«Лѣшій?»
Отъ боли и суевѣрнаго страха, Михѣйка хотѣлъ
вскочить на ноги: ноги не слушались, колѣни не гну­
лись—онъ ничкомъ перекатился на снѣгъ...
— Тррр! Тррр!
­­ Чви! — трещали совьи голоса на снѣгу, совы
рвали тѣло Михѣйки... Рыжій безсвязно, отчаянно про­
кричалъ, приподнялъ на себѣ движущееся стадо голод­
ныхъ хищниковъ и умолкъ, впившись скрюченными
пальцами въ снѣгъ.

205

Борись Зайцевъ

Усадьба Ланиныхъ

УЧАСТВУЮЩЕЕ:
Ланинъ, Александръ Петрович ъ, помѣ­
щикъ, старикъ.
Елена, старшая дочь.
К с е н і я, младшая.
Николай Николаевич т>, мужъ Елены, инже­
неръ.
Тураевъ, Петръ Андреевич ъ, немного зе­
мецъ.
Наташа, дочь Елены отъ перваго брака, 16 лѣтъ.
Фортунатов ъ, Діодоръ Алексѣевичъ, ма­
гистрантъ.
Марья Александровна, его жена.
Евгеній, студентъ.
Коля, гимназистъ старш. классовъ, родственникъ
Ланиныхъ.
Михаилъ Ѳедотычъ, 'помѣщикъ, пріятель Ла­
нина.
Гости, студенты, барышни, гимназисты, кадетъ, под­
ростки.

•

п

I.
Весенній день, блѣдно­зеленыхъ тоновъ. Очень тепло,
деревья полураспустились; небо апрѣльски­нѣжное. На
обширной террассѣ Ланинъ и Тураевъ сидятъ у
стола: передъ ними вино.
Ланинъ. И весна, весна. Вотъ она какая благо­
дать, батюшка мой. Конецъ апрѣля.
Тураевъ. А у васъ сезонъ начался ужъ? Съѣз­
жаются?
Ланинъ. Съѣзжаются, съѣзжаются. Тутъ изстари
заведено, и при покойной женѣ такъ было: я люблю
юность. Пусть побѣгаютъ. Ничего, на то они молоды.
Тураевъ.
Значитъ, все попрежнему. Помню,
былъ у васъ студентомъ одно лѣто.
Ланинъ. Нынче, видите, весна пораньше, и они
пораньше, хо­хо. Знаютъ, когда слетаться. Своего не
упустятъ. Что жъ, я радъ: зимой сидишь одинъ, развѣ
на выборы... или заграницу—а лѣтомъ вотъ и шумъ.
Тураевъ. А Елена Александровна надолго?
Ланинъ. На все лѣто. Тутъ, я вамъ скажу, гости
какъ разъ сегодня пріѣхали—я и самъ мелькомъ ви­
дѣлъ — ушли спать, переодѣваться, и все возятся.
Тураевъ. Кто жъ такіе?
Лани нъ. Еленины друзья.
(Входитъ Елена. Она нѣсколько возбуждена).
Елена. Папа, вы не говорили на счетъ самовара?
Сейчасъ придутъ Фортунатовы, ничего еще нѣтъ! (Зво­

нить).

211

Ланинъ. Вотъ она знаетъ все, она. Если ея дру­
зья, значить хорошіе люди.
Елена (улыбается, обнимаетъ его). Ты такой же
все, папа? Фортунатовъ тебѣ подстать, онъ философъ,
тоже.
Ланинъ. Чудачище? Я такихъ люблю.
Елена. Да.—Гдѣ Наташа, вы скажите мнѣ? Про­
падаютъ всѣ здѣсь цѣлыми днями!
Тураевъ. Я видѣлъ Наташу у пруда, когда сюда
шелъ.
Елена. Съ Николаемъ?
Тураевъ. Да... Они рыбу удятъ.
Елена. Мой мужъ записался въ Фаусты. Ну, да
какъ хочетъ. Я, кажется, плохая мать. (Смѣется про
себя). Плохая мать.
(Отходить къ периламъ. Блаженно, задумчиво смотритъ
въ паркъ).
День­то, день! Свѣтъ какой! Ослѣпнешь.
Ланинъ. Елена въ меня, солнышко любитъ.
Елена. Въ такіе дни кажется, что въ жизни есть
что­то чудесное. Можетъ быть, природа раскрываетъ
свое сердце, и чувствуешь, что и люди есть... осо­
бенные.
Ланинъ. Елена у насъ нынче возвышенно на­
строена.
Елена. Я хоть и мать, хоть и за тридцать мнѣ,
все же я еще человѣкъ.
Ланинъ. Браво, брависсимо.
Елена. Да и у васъ тутъ все пропитано любовью.
Напримѣръ, Евгеній, Ксенія? Тоже подъ липами гдѣ­
нибудь разводятъ о вѣчной любви. Скоро свадьба­то ихъ?
Ланинъ. Хо­хо­хо! Порядочно назрѣло, я ужъ
вижу! (Тураеву). Здѣсь рѣдкое лѣто безъ брака, у меня
рука легкая.
Елена. Бываетъ съ вами, Петръ Андреевичъ,
что вы чувствуете себя такимъ легкимъ... Точно сила
какая владѣетъ вами. —И все такъ свѣтло, все—во­
сторгъ!
212

Ланинъ. Елена влюблена, хо­хо!
Елена. Папа, пустое вы говорите. Милый па­
тріархъ лѣсовъ!
Тураевъ. Но сегодня вы особенно настроены, это
вѣрно.
Елена (свѣшивается внизъ). Милая весна, милая
зелень!
Ланинъ. Влюблена, влюблена!
Елена. Ну, будетъ!
(Прислуга вноситъ самоваръ).
Будетъ болтать пустяки.
(Садится къ столу и хозяйничаетъ).
Петръ Андреевичъ, держитесь, сейчасъ вы увидите
милую, блистательную женщину. Закрутитъ она васъ!
Тураевъ (улыбаясь). Меня? Нѣ­ѣтъ.
Ланинъ (хлопаетъ Тураева по спинѣ). Онъ прежде
твоимъ рыцаремъ считался, мать моя!
Елена. Это когда было!
Ланинъ. Что жъ, человѣкъ скромный, образован­
ный... въ земствѣ на хорошемъ счету.
(Входятъ Фортунатовъ, Марья Александровна и Коля).
Елена. Наконецъ­то, мы заждались. (Улыбаясь,
слегка смущенно). Я ужъ думала, вы нездоровы.
Фортунатовъ. Мы задержали, кажется? Навѣрно
мы нарушили порядокъ жизни? Ахъ, какая оплошность
печальная! Маша, какъ это мы не сообразили?
Марья Ал. Это я виновата. (Улыбаясь, лѣниво).
Правду сказать, я устала отъ ѣзды ночью. На лоша­
дяхъ ѣхать было отлично, только я какъ­то разслабла
отъ этой весны, вашихъ соловьевъ... (Еленѣ). Это такая
роскошь была ночью! запахи, звѣзды, невозможно за­
снуть!
Ланинъ. Ничего, здѣсь наверстаете. У меня мо­
лодые люди должны поправляться, набирать силъ для
жизни, работы!
Елена. Діодоръ Алексѣевичъ профессоромъ скоро
будетъ, онъ не такъ­то юнъ, папа!
213

Ланинъ. Здѣсь старикъ только я. Остальные —
дѣти. Запомните это себѣ!
Марья Ал. Правда? Вотъ мило! (Мужу). Слы­
шишь? Всѣ должны быть молодыми. Да въ такую весн}'
кто не будетъ молодымъ, того презирать слѣдуетъ.
Фортунатов ъ. Маша боится, что я буду мучить
раскопками и архаической скульптурой. Но это, го­
спода, невѣрно. Я люблю искусство, и археологію, но
сейчасъ я счастливъ, что попалъ въ такую милую де­
ревню, къ молодежи. Я. охотно готовъ заниматься вся­
кими развлеченіями природы, и вотъ (Колѣ) молодой
человѣкъ...
Елена. Зовите его просто Колей.
Фортунатовъ. Мы уже знакомы. Да, я дз'маю,
Коля покажетъ намъ способы ловли рыбы.
Марья Ал. Господинъ Коля, вы навѣрно веселѣй
всѣхъ здѣсь живете. Вы меня тоже должны всему на­
учить. Вы рыбу удите?
Коля. Немного. Это пустое занятіе.
Марья Ал. Нѣтъ, ужъ пожалуйста.
Ланинъ. У насъ еще рыболовы есть, еще! Въ од­
номъ концѣ сада у насъ рыболовы, въ другомъ птице­
ловы, въ третьемъ сердцеловы.
Коля. Здѣсь паркъ вообще прекрасный. Конечно,
пережитки крѣпостничества, тургеневщины.
Марья Ал. Какой тамъ тургеневщины? Есть
паркъ — и чудесно. Надо Бога благодарить.
Елена. Здѣсь есть отличная оранжерея. Діодоръ
Алексѣевичъ, пейте чай, пойдемъ смотрѣть все это.
Фортунатовъ. Да? Отлично. (Ланину). А я,
знаете ли, немного близорукъ, и сейчасъ, напримѣръ,
неясно вижу, что тамъ вдали. Мнѣ кажется—какія­то
пятна блѣдно­зеленыя, а надъ ними бирюза. Это оче­
видно распускающаяся деревья и небо. Но зато я...
(вздыхаетъ) ясно чувствую, что здѣсь весна и такой
милый запахъ!
Марья Ал. Вчера ночью, въ дорогѣ, онъ прини­
малъ кусты за людей, вообще... (машетъ рукой).
Фортунатовъ. Да, вотъ Машенька все смѣется,
214

она и вчера дразнила меня. А мнѣ въ полутьмѣ всѣ
мѣста казались фантастическими—я такъ давно не ви­
далъ природы и деревни. Къ тому же плохое зрѣніе.
Такъ что подъ конецъ я подумалъ, не посылаютъ ли
мнѣ боги легкаго навожденія, видѣній. Вотъ сейчасъ я
различаю новыя пятна, движущіяся.
Елена. Это наши. Наташа съ моимъ мужемъ, Ксе­
ш'я, Евгеній.
Фортунатов ъ. Вѣроятно —да!
Ланинъ (подходитъ къ периламъ). Рыболо­вы!
Многоль мнѣ окуньковъ наловили, желаю знать?
Наташа (весело). Дѣдушка, не клюетъ! Милый,
прости! (Влетаетъ на балконъ; увидѣвъ Фортз'натова,
смущается) .
Ланинъ. Ну, пойди сюда длинноногая, пойди! Ты
чегожъ это зѣвала? А? чего?

(Пришедшихъ представляютъ, всѣ здороваются).
Наташа. У меня, дѣдушка... (вдругъ фыркаетъ,
бѣжитъ къ двери и высунувшись кричитъ). У меня
слишкомъ строгій вотчимъ!
(Всѣ смѣются)
Ланинъ. Ну шельма! Чѣмъ вы ее такъ запугали?
Ник. Ник. Запугаешь ее! У нея нѣтъ системы.
Чуть тронетъ рыба крючекъ, она тащитъ. При этомъ
страшно шумна—всю рыбу разгоняетъ.
Ланинъ. А ты бы изобрѣлъ для нея какой­нибудь
особый такой крючекъ, чтобы рыба сама на него шла.
Это твое вѣдь дѣло—изобрѣтать.
Ник. Ник. Ну гдѣ тамъ изобрѣтать. На то Эди­
соны есть.
Фортунатов ъ. Елена Александровна, а вы по­
кажете мнѣ сады? Хотя я и плохо вижу, однако ловля
рыбы меня интересуетъ чрезвычайно.
Елена (подымаясь). Да, непремѣнно. И вообще,
идемъ, пора. Скоро солнце сядетъ. (Проходя мимо
Ксеніи, ласково щекочетъ ее. Вполголоса): Ну, а' у
215

сегодня такой видъ, такой... (Смѣется, грозитъ
пальцемъ) .
Марья Ал. Въ самомъ дѣлѣ, идемъ. Господинъ
Коля, когда жъ вы будете паркъ показывать, вашу
« тургеневщину» ?
Елена. Николай, вотъ тебѣ стаканъ, мы уходимъ.
Ник. Ник. Куда это? Какая ты, Елена...
Елена. Никакая. Діодоръ Алексѣичъ, руку.
тебя

(Уходятъ, Коля впереди съ Марьей Александровной).
Ланинъ. (Тураеву). Душенька, что же вы?
Тураевъ. Я здѣсь побуду. Посижу, покурю. Елена
Александровна заиметь гостей.
(Изъ дому выбѣгаетъ Наташа).
Наташа. Что, ушли?. А то эти профессора разные!
Я боюсь умныхъ. Боюсь, бо­юсь. (Скачетъ и виз­
житъ).
Ланинъ. Чего ихъ бояться? Они ничего... Хе­хе,
опасности нѣтъ.
Ник. Ник. Онъ чучело какое­то. А она... д­да.
Ланинъ. Красивая бабочка.
Ник. Ник. Ну глаза! Ну глаза­а! Не будь я
Еленинымъ мужемъ...
Наташа. Тебѣ она нравится? Такъ, вообще?
Ник. Ник. Нравится.
Наташа. Очень?
Ник. Ник. Тебѣ­то что?
Наташа. Очень нравится! Очень нравится! Конечно,
мнѣ ничего. (Мѣняя тонъ). По моему тоже — она
прелестная. Жаль, я уродъ. Оттого ты меня все ру­
гаешь.
Ник. Ник. Ты глупая, Наташа.
Тураевъ (смѣется). Наташа, поди ко мнѣ!
Наташа. Гдѣ вы тамъ, дядя Туръ?
Тураевъ. Сядь ко мнѣ. Ты меня насмѣшила. Ты
говоришь, что ты уродъ. Это невѣрно.
Наташа. Нѣтъ, вѣрно. Я бы хотѣла быть такой
216

красивой, какъ Марья Александровна. Чтобъ меня лю­
били. И чтобъ не смѣялись надо мной.
Ланинъ. Тебя еще не любить, а въ гимназіи хоро­
шенько правописанію учить надо! Правописанію!
Тураевъ. Времена! Я тебя зналъ вотъ такой
(показываетъ), а теперь ты... наполовину большая!
Александръ Петровичъ, смотрите, вотъ птенецъ скоро
выпрыгнетъ на свѣтъ Божій—куда­то ты выпрыгнешь?
Наташа. Я не маленькая, дядя Туръ. Это я такъ
кривляюсь. Можетъ, я все знаю, да не говорю. Я не
маленькая. (Опирается на Тураева спиной, смотритъ
на Ксенію). И ничего­то вамъ обо мнѣ неизвѣстно,
ничевошеньки! Ксеничка, тебѣ хорошо сейчасъ?
Ксенія. То­есть какъ?
Наташа. Я на тебя поглядѣла, мнѣ показалось...
Ты мнѣ показалась невѣстой. Знаешь, бываетъ... что
человѣкъ полонъ чѣмъ­то хорошимъ... счастьемъ!
Ксенія (смѣшавшись). Да, мнѣ хорошо. (Пауза).
Мы съ Евгеніемъ много гуляли, были въ полѣ. Зна­
ешь, прилетѣли жаворонки. Въ рощѣ я нашла фіалки—
такія чудныя. А поля блестятъ подъ солнцемъ, бле­
стятъ!
Наташа. Ты счастливая.
Тураевъ (смотритъ на Наташу). Вели васъ
■сравнивать, такъ ты, Наташа, какая­то угластая... и
объ тебя зажечься можно... а Ксенія сіяетъ ровно, ве­
сной свѣтитъ. Точно принесла съ собой блескъ этихъ
полей.
Наташа (обнимаетъ Ксенію). Ксенія коро­
лева.
Ксенія. Ну вотъ, ну вотъ! (Смѣется смущенно,
цѣлуетъ Наташу). Скажешь тоже.
Наташа. Конечно, ты золотая королева. Вонъ у
тебя какія косы!
Ник. Ник. Наташа разнѣжничалась теперь.
Наташа. Отчего же дѣвушку и не поласкать? Она
хорошая. (Сноиа Ксенія цѣлуетъ ее).
Ник. Ник. Ну, ласкай, ласкай. А я взгляну, какъ
217

Елена тамъ гостей водитъ. (Встаетъ). Вы не подой­
дете, Петръ Андреичъ? Наташа!
Т у р а е в ъ. Они, навѣрно, скоро вернутся.
Наташа. Нѣтъ, я не пойду. (Перебираетъ волосы
Ксеніи). Мнѣ не хочется.
Ник. Ник. Какъ знаете. (Уходитъ. Наташа
смущена).
Ксенія. Наташа, ты гостей боишься? Неужели
правда? Развѣ ты робкая?
Наташа. Нѣтъ, мнѣ не хочется, просто. (Взды­
хаетъ). И все тутъ. Мы съ Туромъ лучше въ кро­
кетъ сыграемъ. Туръ, идетъ? (Подаетъ ему руку). Я
васъ разобью при этомъ.
Тураевъ. Можно. Меня, Наташенька, столько
били, что еще разъ разбить честь не велика. (Усмѣ­
хается). Ужъ такой я герой.
Ланинъ (у перилъ). Да если Елену увидите,
пусть молодой садъ покажетъ. Пусть покажетъ.
Наташа (басомъ). Слушаю, ваше сіятельство. (На
мгновеніе останавливается, потомъ подбѣгаетъ къ
балкону). Когда Ксенія замужъ будетъ выходить, чтобы
мнѣ первой сказали. Да­съ. (Убѣгаетъ).
Ланинъ. Ишь ты, шельма. Какъ ни притворяйся —
раскисла. Характерецъ! То юпитъ, на шеѣ виснетъ, то
вдругъ... А про васъ что сказала? Когда, говорить,
замужъ будетъ выходить... Что это она болтаетъ? А?
Ну­ка, ну?
(Ксенія молчитъ и улыбается).
Ланинъ. Угадала? Что, угадала?
Евгеній. Я и Ксенія давно любимъ другъ друга _
Александръ Петровичъ.
Ланинъ. Вонъ куда загнуло.
Ксенія. (подходитъ и обнимаетъ его).
Папа, милый, Наташа угадала!
Ланинъ. Ну, конечно, конечно.
Евгеній. Александръ Петровичъ, я простой с ту­
дентъ, что я такое... можетъ быть, вы...
218

К с е н і я. Молчи, Евгеній.
Ланинъ. Та­акъ. Стало быть, вы будущій Ксе­
нинъ мужъ.
К с е н і я. Да, папа. (Встаетъ). Папа, поздравь
меня, милый. Нынче такой... дорогой для меня день.
Ланинъ. Поздравь, поздравь...
Евгеній. Вы... недовольны?
К с е н і я. Папа?
Ланинъ. Хо­хо! (Встаетъ, ходитъ въ вол­
неніи). Чѣмъ мнѣ быть недовольнымъ*? Я же знаю,
понимаю. У меня есть глаза. (Вдругъ останавливается,
обнимаетъ Ксенію). Поди сюда, Евгеній. Ну, по­
цѣлуйтесь при мнѣ, Богъ съ вами. (Они смѣются
и цѣлуются. Вотъ, значитъ, итово, я васъ благословилъ.
Теперь видите, что не огорченъ?
К с е н і я. Папочка, я такъ и знала. Вы меня такъ
любили... Неужели вы были бы противъ счастья моего"?
Ланинъ. Вотъ тебѣ разъ, вотъ тебѣ разъ! Ты
только меня не забывай. Ну, когда устанешь тамъ въ
городѣ, или что, такъ меня чтобъ ужъ не миновать.
К с е н і я. Папа, что вы! Папа... (прислоняется
къ его плечу, со слезами въ голосѣ). Господи, мнѣ
и васъ жаль, я и знаю, что буду васъ попрежнему
любить. (Цѣлуетъ руки). Вы старенькій... А все­таки
плачу.
Ланинъ. Хо­хо! У насъ всѣ такъ... немного слабы
насчетъ чувствъ. Да­съ, слабы. Вотъ и я... собственно,
что же. Евгеній человѣкъ хорошій. фантасмагористъ
немного, но хорошій. 5L люблю такихъ юношей... въ
шиллеровскомъ духѣ. И все­таки я разволнованъ, не
могу отрицать, не могу. (Улыбается, ходитъ взадъ
впередъ).
Ксеньюшка очень на мать покойницу
похожа. Она такая же была. Только тогда по
другому одѣвались. Все—и свѣтъ въ глазахъ, и руки...
Все вѣдь тоже здѣсь было (закрываетъ
глаза
рукой). Тридцать лѣтъ было, а будто вчера. И весна
была такая жъ, духъ шиллеровскій. Въ то время мы
много читали Шиллера.
219

К с е н і я. Мамы... нѣтъ! Отчего нѣтъ мамы, я 6ъ
ее цѣловала, она бы плакала со мной.
Ланинъ. Ну, это ужъ... да. Тутъ ничего не по­
дѣлаешь.
К с е н і я. Я помню маму молоденькой.
Л а н и н ъ. Она умерла сорока лѣтъ.
К с е н і я. Все равно, я ее помню молодой. Не
знаю, сколько ей было, только она была молодая. Я
помню ея волосы, и какъ отъ нея пахло.
Л а н и н ъ. (Евгенію). Берегите Аксюшу. Вы знаете,
это очень трудное дѣло, жизнь. И вы ее охраняйте.
Много вы еще тяжелаго хлебнете другъ съ другомъ,
это ужъ такъ положено —все несите. И только знайте,
что надо... да... Бога просить, чтобы своей любви не
переживать. Если уйдетъ она изъ жизни раньше васъ...
ну, многое вы тогда узнаете.
(За сценой хохотъ Марьи Александровны и голоса).
Ксенія. Ахъ, это наши!

(Входятъ Елена съ Фортунатовым^ Коля ведетъ подъ
руку Марью Александровну):

Фортунатовъ. Я продолжаю утверждать, что все
у васъ здѣсь чрезвычайно замѣчательно и прекрасно.
(Ланину). Я въ восторгѣ отъ вашей усадьбы. Такъ
свѣтло, обширно, садъ, пруды, оранжереи. Я, знаете ли,
чувствую, что здѣсь была богатая жизнь... и какъ бы
сказать — жизнь любви. Гдѣ жъ было и любить этимъ
людямъ прошлаго, какъ не въ роскошныхъ паркахъ,
такими веснами, когда все, повторяю, кажется фанта­
стичнымъ и таинственнымъ.
Марья Ал. (хохоча). Здѣсь, можетъ, и любятъ, а
не только любили. Любятъ, любятъ, навѣрно, отъ меня
не скроешь!
Елена, (смѣется­ немного пьяно) . Любятъ? Вы на­
ходите, что любятъ? Діодоръ Алексѣичъ, вы тоже на­
ходите?
Фортунатовъ. Да, здѣсь можно опьянѣть. И мнѣ
это чрезвычайно радостно. Мнѣ кажется, что здѣсь че­
220

ловѣческая душа, среди свѣта и зелени, должна какъ бы
распускаться и цвѣсти. Знаете ли, все нѣжнѣйшее и
лучшее, что въ ней есть, выходитъ наружу.
Ланинъ. (встаетъ). Господа, теперь можно не скры­
вать: вы попали какъ разъ на помолвку. (Беретъ за
руки Евгенія и Ксенію).
Позвольте представить­ женихъ и невѣста.
Елена. Ксенія, Ксенія милая? Невѣста? Праьді?
Я такъ и знала. (Цѣлуетъ ее).
Ксенія. Цѣлуй меня, цѣлуй крѣпче!
Елена. Милая, милая!
Фортунатов ъ. Ахъ, вотъ какъ, весьма пріятно!
(Ланину, Евгенію). Позвольте поздравить отъ души, я
хотя и чужой здѣсь, но дружба съ Еленой Александ­
ровной...
(Вбѣгаетъ Наташа).
Наташа. Цѣлуются? Мама? Ксюша? Что такое? А?
Ланинъ. Свадьба, коза Ивановна, да не твоя.
Наташа. Ксюша съ Евгеніемъ? Молодцы! Свадьба,
свадьба­у­у!! (Визжитъ, крутится на одной ножкѣ).
Женька, молодецъ, подсидѣлъ. (Кидается ему на шею).
Ходилъ, ходилъ по аллеямъ и доходился. (Теребитъ
его и какъ бы съ нимъ борется).
Евгеній. (смѣясь). Наташа! Какая ты!
Наташа. Отобралъ у меня тетушку, противный!
(Входятъ Тураевъ и Ник. Ник.).
Ник. Ник. А—а, свадьба. Браво, Евгеній Ива­
нычъ, Ксенія, поздравляю.
(Тураевъ подходитъ къ Ксеніи и цѣлуетъ руку).
Тураевъ. Вотъ онъ, свѣтъ­то полей! Вотъ она,
королева наша!
Фортунатовъ (женѣ). Какое доброе предзнаме­
нованіе! Мари, милая, ты не находишь, что это страшно
хорошо, что мы пріѣхали именно сегодня, въ такой
радостный день! Я снова утверждаю —я предчувство­
валъ, что здѣсь должно произойти что­то превосходное.
Мари, развѣ я не говорилъ тебѣ, что мое сердце рас­
221

цвѣтаетъ? (Подходить къ Ксеніи и цѣлуетъ руку). По­
здравляю отъ всей души. Я не такъ молодь, какъ вы,
но мое сердце всей силой отзывается на зрѣлище вы­
сокихъ радостей жизни.

(Марья Ал. весело смѣется).
Марья Ал. Рѣчь произнеси, рѣчь. (Хлопаетъ его
по плечу). Ахъ ты, другь ты мой сердечный!
Фортунатов ъ. Чего ты смѣешься, Машенька?
Право, я кажется ничего смѣшного и не говорилъ.
Марья Ал. Ты просто очень милъ... очень милъ.
Л а н и н ъ. Господа, прошу покорно. У меня най­
дется по бокалу добраго вина. Надо чокнуться. (Хло­
паетъ Фортунатова по плечу). Идемъ въ столовую,
профессоръ, пока достанутъ вина, я покажу вамъ ма­
сонскія книги, — здѣсь осталось кое­какое старье.
Фортунатовъ. Неужели? Это крайне инте
ресно!
Ник. Ник. Парами идти. (Марьѣ Александровнѣ).
Вашу рук}\
Марья Ал. (Колѣ). Прозѣвали, господинъ ради­
калъ.
Коля. Во­первыхъ, я не радикалъ, а анархистъ.
Марья Ал. А во­вторыхъ?
Коля (сердито, сконфуженно). Во­вторыхъ ничего.
Марья Ал. Ну, дайте руку хоть Наташѣ. (Ухо­
дятъ).
Наташа. Съ Колей идти? Ладно, что подѣлаешь!
Наше дѣло дѣвичье. (Прыгаетъ, но какъ­то натянуто).
Коля, будь хоть ты моимъ рыцаремъ, если другіе не
хотятъ.
(Подъ руку съ Колей выходить за всѣми. Тураевъ и
Елена остаются).
Тураевъ. Что жъ, Елена Александровна, мнѣ
тоже вамъ руку подать? Помните, что сказалъ нынче
Александръ Петровичъ? Я вашъ старинный рыцарь.
Елена. Петръ Андреичъ, милый мой, вы меня
очень трогаете. (Вздыхаетъ). Но сейчасъ мнѣ не хо­
222

чется еще идти. Знаете, я какъ­то затуманена. Столько
чувствъ, думъ, событій... не могу быть покойной. Фор­
тунатова говоритъ, что здѣсь напряженная атмосфера.
Это пожалуй... вѣрно. Скажите: вы ничего не замѣ­
чаете?
Т у р а е в ъ. Какъ сказать...
Елена. Пошли пить за нареченныхъ, это пре­
красно... Но все ли здѣсь­то благополучно, въ усадьбѣ?
Т у р а е в ъ. Если говорить правду... Наташа меня
немного смущаетъ.
Елена. Наташа...
Т у р а е в ъ. Можетъ быть, я ошибаюсь, —но она
не ребенокъ. Больше того...
Елена. Вотъ какъ! Вы... замѣтили!
Тура ев ъ. Въ ней есть настороженность... острота
любящей дѣвушки. Мнѣ даже показалось—но тутъ я
отказываюсь понимать.
Елена. Что отказываетесь понимать?
Т у р а е в ъ. По­моему, она ревнуетъ.
Елена. Можете больше не говорить. Вы увѣрены,
что да, что она влюблена?
Т у р а е в ъ. Почти... увѣренъ.
Елена. Я такъ и знала. (Ходитъ взадъ впередъ,
въ волненіи). Ужъ я замѣчала, она смотритъ на него
по особенному, по особенному смѣется. Но здѣсь, въ
деревнѣ, все усилилось. Точно ей овладѣлъ духъ ка­
кой­то любовный. И эта восторженность, слезы, ну я
■понимаю. Она влюблена... въ отчима. Въ Николая...
вотъ какъ.
Т у р а е в ъ. Мнѣ было тяжело назвать это имя.
Елена. Что подѣлать, это такъ. Я не знаю одного —
насколько серьезно. Да... тутъ нѣтъ ничего удивитель­
наго. Николай нравится многимъ. Мнѣ самой нра­
вился, когда выходила за него замужъ. Но чтобы моя
дочь... — я, конечно, не ждала. Чего не бываетъ! Петръ
Андреичъ, вы преданный другъ?
Ту р а е в ъ. Я? (Подумавъ). Я даже слишкомъ пре­
данный, Елена Александровна.
223

Елена. Я такъ и знала. (Подходить къ нему). Я
вамъ могу сказать многое, чего не скажу другому.
Тураевъ. Я слушаю.
Елена. Должна вамъ сообщить странную вещь.
Очень странную. Какъ по­вашему чувствуетъ себя
мать, у которой дочь влюбилась въ отчима? (Тураевъ
разводитъ руками). Ну, конечно, я понимаю. Неважно
она себя чувствуетъ. Страдаетъ за дочь? Къ мужу
ревнуетъ? Такъ вотъ и оказывается, что нѣтъ. И не
ревнуетъ, и даже дочерью не очень занята. Это скверно,
можетъ быть, даже преступно... но поди жъ ты. Мать
думаетъ совершенно о другомъ.
Тураевъ. Значитъ, — отвлечена.
Елена. Отвлечена! Отвлечена! (Садится около него
и смотритъ робко). Петръ Андреевичъ, милый мой!
Тураевъ (закрываетъ лицо руками). Зачѣмъ вы
меня такъ называете?
Елена. Что же? Вы милый, старый другъ.
Тураевъ. Милый другъ! Милый другъ!
Елена. Папа смѣялся нынче надо мной, говорилъ,
что я влюблена.
Тураевъ (смотритъ въ сторону, неподвижно). Онъ
вовсе не смѣялся.
Елена. Какъ такъ не смѣялся?
Тураевъ. Папа нынче не смѣялся. (Молчитъ).
Елена. Ну, влюбилась. Ну да, да... что жъ теперь
дѣлать?
Тураевъ. Ничего.
Елена. Дядя Туръ, не осуждайте меня. Еще за­
границей, когда я въ первый разъ встрѣтила его, онъ
меня поразилъ. А­а, вы его не знаете. Между тѣмъ,
это замѣчательный человѣкъ. Его считаютъ немного за
чудака, и правда, онъ говоритъ иногда странно. Но
это только для тѣхъ, кто не вслушался въ него.
Тураевъ. Онъ понравился мнѣ сразу.
Елена. И уже тамъ я поняла, что этотъ стран­
ный, и какъ кажется несчастный чеповѣкъ побѣдилъ
меня. А когда я увидѣла его нынче... Нѣтъ, должно
быть всѣ мы здѣсь немного полоумные.
224

(Входятъ Ланинъ съ Форту натовымъ).
Л а н и нъ. Да, многоуважаемый профессоръ. Таковы
наши владѣнія. И вонъ тамъ, у пруда, самое замѣча­
тельное мѣсто. Можно сказать, историческое мѣсто:
статуя богини любви. Венера­съ. Что вы думаете, во­
семнадцатаго вѣка... дѣдомъ изъ Франціи вывезена.
Тамъ этакія скамейки, и со временъ старинныхъ на
дубахъ, березахъ вырѣзаны сердца пронзенныя, и тамъ
въ любви всегда объяснялись, хе­хе, это какъ бы мѣ­
стное божество, хотя у него и отбиты руки. Да, по­
кровительница любви, устроительница величайшихъ ка­
вардаковъ.
Фортунатов ъ. Какъ это интересно! Скажите,
пожалуйста, вѣдь Елена Александровна не показала
мнѣ ее.
Ланинъ. Что же ты это, мать моя? Слона­то, можно
сказать?
Елена (встаетъ; улыбаясь, растерянно). Ахъ да,
я вамъ не показала, действительно. Но время еще 6у­
детъ.
Ланинъ. А вина­то несутъ? (Въ окно дома).
Винца­то, винца?

(Входятъ изъ дома Марья Ал., Ник. Ник., Коля).
Марья Ал. А мы ждемъ тостовъ. Ахъ, какая зала
у васъ, Александръ Петровичъ!
(Лакей вноситъ на подносѣ шампанское и бокалы).
Тураевъ. (Ланину). Какъ вы сказали про Венеру?
„Устроительница величайшихъ кавардаковъ?" ,
Ланинъ. Разумѣется, душа моя. Все она мудритъ.
За нее сейчасъ выпьемъ.
Тураевъ (задумчиво). Да­да­да­а...
Ланинъ. Гдѣ жъ виновники торжества? Спрята­
лись? Гдѣ они тамъ? Да еще бы бутылку. (Лакею).
Милый! Еще бутылку! (Всѣ берутъ бокалы. Входятъ
15

225

Ксенія и Евгеній). Ну, вотъ, за нихъ, за молодость,
за любовь, за Венеру, такъ сказать, за счастье.
(Всѣ обступаютъ помолвленныхъ, чокаются. Голоса:
„браво! Поздравляемъ! Счастья". Вбѣгаетъ Наташа и
сразу становится шумно).

226

II

(Пригорокъ въ паркѣ, окруженный старыми дубами.
На скамьѣ, лицомъ къ зрителю, Ксенія и Наташа. За
ними статуя, къ ней примыкаетъ въ глубинѣ сцены
бесѣдка. Направо внизу, сквозь деревья, виденъ прудъ.
Теплая вечерняя заря.
Наташа. Скучно съ ними. Сидятъ какъ сычи,
ждутъ, пока клюнетъ. По­моему, если ужъ ловить рыбу,
такъ раздѣться, неводъ взять... А такъ скучно. Ксенія,
отчего это мнѣ все скучно?
Ксенія. Ты какая­то другая стала, Наташа, я за­
мѣчаю тоже.
Наташа. Все мнѣ не нравится, все плохо. Деревья 6ъ
эти срубила, прудъ спустила, разбила бъ въ клочья эту
каменную дуру. Скажи, пожалуйста: голенькая, и какъ
будто улыбается.
Ксенія. Ну, Наташа, дай тебѣ волю, ты камня
на камнѣ не оставишь.
Наташа. Я ужъ такая уродилась. Если мнѣ хо­
рошо, весь свѣтъ Божій зацѣлую. Плохо —пропадай онъ
пропадом!) .
Ксенія. Ахъ Наташа, ты воинственная.
Наташа. Я воинственная, а ты невѣста. Вы не­
вѣсты всѣ такія тихони. (Обнимаетъ ее). Милая, не
сердись, со мной что­то дѣлается. Ты не тихоня, ты
милая невѣста. Тебѣ все хорошо.
Ксенія. Я другого характера, Наташа.
Наташа. Ты страшно тихая и серьезная. Я тебѣ
227

завидую. Ты любишь своего Евгенія, онъ тебя любитъ...
вы имѣете такой видъ, будто готовитесь, постомъ
и молитвой... (смѣется) къ чему­то такому очень важ­
ному...
Ксенія. Это вѣдь такъ и будетъ. Мы соединяемъ
наши жизни.
Наташа. Ну, я знаю, знаю. Ты, Ксеничка, всегда
была такая... умная. Я тебя немножко даже боялась.
Ты все Евангеліе читала, я помню. И разяыя фипо­
софіи.
Ксенія (улыбается). Какъ ты меня смѣшно из­
ображаешь...
Наташа. И Евгеній тоже ходитъ... такой глубоко­
мысленный, точно рѣшаетъ міровые вопросы. А я,
если 6ъ была невѣстой, все бы цѣловалась.
Ксенія. Ну ужъ конечно. (Смѣется, гладить ее
по волосамъ). Евгеній про себя обдумываетъ что­то.
Онъ вѣдь замкнутый человѣкъ, Наташа. Онъ можетъ
ходить часами изъ угла въ уголъ и что­то мечтать.
Наташа. Евгеній страшно милъ, но я бы за него
не пошла, извини меня, Ксеничка. Вотъ ужъ именно
онъ очень основателенъ. Ксенія... а что, тебѣ Николай
Николаевичъ нравится?
Ксенія. Мы кажется не сойдемся вкусами. Что жъ,
онъ очень красивый инженеръ... Но я бы тоже за него
не пошла..
Наташа. А, нѣтъ, ты его не знаешь, онъ только
будто бы такой педантичный, а онъ ужасно милый,
ужасно... (Съ раздраженіемъ). И вотъ они все тамъ
рыбу ловятъ... Ловятъ, ловятъ цѣлый день. Всю хотятъ
выловить, что ли?
Ксенія. Пускай ловятъ. Тебѣ­то что?
Наташа. Нѣтъ, противно. Потомъ затѣваютъ пик­
никъ какой­то дурацкій.
Ксенія. Ты же все это любишь! Почему дурацкій?
Наташа. Любишь, любишь! Ты ничего не пони­
маешь, Ксенія.
Ксенія. А ты зря раздражаешься.
228

(Снизу, съ пруда, голосъ Фортунатова: „я поймалъ
леща, Наталья Михайловна").
Наташа. Фортунатовъ! Вотъ ему и радость. (Кри­
читъ). На здоровье!
К с е н і я. Въ немъ есть что­то дѣтское, правда.
Наташа. Богъ съ нимъ. Онъ мнѣ безразличенъ.
Скажи мнѣ... Ксенія, что по­твоему, Николаю очень
нравится его жена? Ну, фортунатовская?
Ксенія. Не знаю, Наташа. Не замѣчала. Что ты
все про Николая да про Николая, какая это ты...
Наташа.. Цѣлые дни удятъ рыбу. И Коля съ ней
постоянно. Вотъ ужъ право!
Фортунатовъ вылѣзаетъ изъ­подъ склона.
у него ведерцо.

Въ рукахъ

Фортунатовъ. Представьте, мнѣ удалось пой­
мать леща, и какого огромнаго! Признаюсь, меня обра­
довала эта побѣда.
Появляются Марья Алек., Коля и Ник. Ник.
Марья Ал. Ты поймалъ рыбу?
Фортунатовъ (гордо) . Да, вотъ, Машенька, лещъ .
Марья Ал. (смѣясь). Вижу. И теперь ты полчаса
будешь радоваться ему?
Фортунатовъ. Обыкновенно въ жизни—т. е., я
хочу сказать не то, чтобы вообще (обращаясь къ Марьѣ
Ал.) а въ мелочахъ ея мнѣ такъ мало везетъ, что дей­
ствительно, и эта побѣда доставляетъ мнѣ нѣкоторую
радость. (Показываетъ леща). Мирная рыба! Ты дре­
мала въ глубинѣ пруда, кушала червяковъ, и . вдругъ
стала моимъ трофеемъ.
Коля. Онъ могъ бы быть и моимъ съ тѣмъ же
успѣхомъ.
Фортунатовъ. Разумѣется. Но однако, поймалъ
его я. f
Коля. Если 6ъ мнѣ не мѣшали, очень можетъ быть,
что я поймалъ бы его.
229

Фортунатов ъ. Да вѣдь я... я развѣ вамъ мѣшаю,
Коля?
Коля. Не вы, а многоуважаемый Николай Нико­
лаевича Онъ систематически мѣшаетъ мнѣ ловить рыбу.
Ник. Ник. Господинъ гимназистъ, вы ошибаетесь.
И вообще у васъ странный тонъ.
Наташа. Колька, ты чего ерепенишься?
Коля. Я не ерепенюсь, а вы около моихъ удо­
чекъ систематически шумите и отгоняете рыбу, и я
противъ этого всегда буду протестовать.
Марья Ал. Коленька, милый, вы чего разволно­
вались? Кто тамъ хочетъ отобрать вашу рыбу? Гдѣ
этотъ злодѣй, я растерзаю его на части.
Коля. Марья Александровна... хоть вы... не смѣй­
тесь вы надо мной.
Марья Ал. Я не смѣюсь. Я растерзаю обидчика,
какъ дикая менада.
Коля (хватается за голову). Ахъ, зачѣмъ, зачѣмъ!
Фортунатов ъ. Позвольте, Коля, вѣдь это одно
недоразумѣніе... Зачѣмъ такъ остро все принимать, вы
такъ нервны... (Хочетъ взять его за руку).
Коля. Пустите, ладно, я смѣшонъ... не могу больше.
(Убѣгаетъ).
К с е н і я. (Марьѣ Ал.). Къ чему было дразнить?
Какъ, правда, вы не поймете...
Ник. Ник. Вчера чуть не затѣялъ ссору на кро­
кетѣ... будто бы я говорю ему подъ руку. Богъ знаетъ
что!
Фортунатов ъ. Быть можетъ, все и такъ, но
нельзя упускать изъ виду, что онъ наполовину
подростокъ. Это такой нѣжный возрастъ, когда возможно
многое.
Марья Ал. Я вѣдь все въ шутку. Я не думала,
что онъ такъ приметъ. Конечно, надъ нимъ и нечего
смѣяться, онъ очень милый мальчикъ... И съ характе­
ромъ, какъ видно.
Ник. Ник. Однако, если его взять на пикникъ,
онъ подвыпьетъ и навѣрно устроитъ какой­нибудь
скандалъ.
230

Ксенія. Почему непремѣнно скандалъ? Какъ ты
странно разсуждаешь!
Ник. Ник. Вотъ увидите.
Марья Ал. Это вы преувеличиваете. Нѣтъ, по­
жалуйста, я хочу, чтобы былъ Коля. И такъ мы его
обидѣли, нѣтъ, это ужъ не годится.
Наташа. Куда вы хотите ѣхать?
Марья Ал. Я сама хорошенько не знаю. Въ ка­
кой­то Дьяконовъ косикъ, такъ смѣшно называется
лѣсъ. Тамъ будто бы есть рѣка, мы будемъ ловить ра­
ковъ, варить ихъ тутъ же. Вотъ роскошь­то! Вечеръ
будетъ чудесный, ночь теплая, сѣно тамъ, навѣрно,
есть. Я поймаю рака и заставлю его схватить клешней
усъ Николая Николаевича.
Наташа. Николай, а меня вы возьмете?
Ник. Ник. Отчего же не взять.
Наташа (робко). Хорошо на пикникѣ!
Фортунатов ъ. Если и тамъ такая же природа,
какъ здѣсь, лучшаго желать нельзя.
(Слышно, какъ вдали поютъ дѣвушки, возвращаясь съ
покоса).
Ксенія. О Дьяконовомъ косикѣ я знаю немного:
тамъ рѣка Болва, луга, кажется, хорошо. Лучше всего
скажетъ вамъ объ этомъ папа. Вонъ онъ и идетъ,
кстати.
Наташа (оборачивается). Дѣдушка какъ­то мед­
ленно движется. Будто ему не по себѣ.
(Слѣва по дорожкѣ выходитъ Ланинъ. Онъ въ соло­
менной шляпѣ, опирается на палку).
Фортунатов ъ. Скажите, пожалуйста, Александръ
Петровичъ, далеко ли отсюда мѣсто, называемое Дья­
коновъ косикъ?
Ланинъ. Дьяконовъ косикъ? Нѣтъ, дорогой мой,
недалеко. Мѣсто хорошее. Раковъ ловить? Я слыхалъ,
спыхалъ. Дѣло (садится). Поѣзжайте. Охъ, усталъ. Годы­
то что значатъ: прошелся немного, и ослабъ.
Фортунатов ъ. Вы далеко были?
231

Л а н и н ъ. Нѣтъ, Тутъ по близости. Такъ, вообще.
Прошелся. Встрѣтилъ сейчасъ Колю— онъ имѣетъ ка­
кой­то странный видъ. Не то Чайльдъ­Гарольдъ, не то
романтическій убійца.
Фортунатов ъ. Тутъ, къ сожалѣнію, сейчасъ
вышла маленькая непріятность. Онъ вспылилъ, потомъ
разогорчился самъ и убѣжалъ.
Л а н и н ъ. А­а, ну такъ и быть должно. Такъ и
быть должно. Тутъ всегда такъ. Влюбляются, ревнуютъ,
бываютъ и слезы, и исторіи. Этотъ паркъ, знаете ли,
чего не видывалъ. Не даромъ здѣсь такая поэтическая
сѣнь. (Оглядывается). И ссориться­то мѣсто выбрали
будто нарочно. Передъ лицомъ Венеры­съ, такъ ска­
зать. Помните, я вамъ говорилъ.
Фортунатов ъ. Какъ же, какъ же. Ахъ, это она
и есть, мѣстное божество!
Ник. Ник. Хпамъ старый.
Л а н и н ъ. Не совсѣмъ вѣрно, милый. Тутъ сколько
народу клятвы другъ другу давало. И до дуэлей, я вамъ
скажу, доходило. Прежде жили много шире, ну­съ мо­
лодежь пріѣзжала стадами, и разные окрестные помѣ­
щики, военные. Соловьи, ночи лѣтнія тогда такія жъ
были, какъ теперь, и вздыхали тогда по прекрасному
полу не меньше. Покойная жена очень любила это
мѣсто. Она говорила, что здѣсь хорошая заря, вотъ
какъ сейчасъ, и хорошъ прудъ —замѣчаете тамъ розовое
отраженье? Ну, и на надписи взгляните.
Фортунатов ъ. Сердце... Позвольте, еще—это
интересно.
Марья Ал. Тутъ надпись: „J'etais пё pour l'amour
impossible".
Л а н и н ъ. Видите, что угодно. „Былъ рожденъ для
невозможной любви", а, конечно, не встрѣтилъ взаим­
ности какой­нибудь Полины или Budoxie.
Марья Ал. J'etais пё pour Гamour impossible.
Л а н и н ъ. Да, а въ этомъ пруду, говорятъ... ба­
рышня одна утопилась.
Наташа. Дѣдушка, правда?
Л а н и н ъ. Такъ говорили. Какая­то Pelagie.
232

Наташа. Pelagie!
Л а н и н ъ. Такъ вѣдь это когда было! А можетъ,
и вовсе не было.
Наташа. Не пойду теперь сюда вечеромъ... 6р­р...
Никогда. Вдругъ представится.
Л а н и н ъ. Ну, милый­мой, что тамъ. Мертвые
спятъ мирно. Спятъ мирно.

(Нѣкоторое время всѣ молчатъ. Краснѣетъ закатъ; да­
леко, на болотѣ, аукаетъ выпь).

Л а н и н ъ. Вотъ, пришелъ старый, и нагналъ унынье.
(Въ ведерцѣ лещъ начинаетъ плескаться). Это что за
звѣрь?
Фортунатов ъ. Мнѣ посчастливилось, Але­
ксандръ Петровичъ, поймать этотъ экземпляръ на удочку.
Позвольте преподнести его вамъ.
Л а н и н ъ. Спасибо, благодарю. Экого выудили!
Ник. Ник. У профессора клюетъ не переставая.
Онъ только не умѣетъ подсѣкать, у него часто соска­
киваетъ.
Л а н и н ъ. А­ а, это не модель, это надо вамъ по­
казать, дорогой мой. Вы, конечно, этимъ не занима­
лись, а тутъ надо сноровку.
Фортунатовъ. Я. былъ бы крайне благодаренъ,
если 6ъ вы...
Л а н и н ъ. Могу показать, могу.
Ник. Ник. Да мы вѣдь и удочки тамъ оставили.
На вашей, профессоръ, навѣрно сидитъ какой­нибудь
гигантъ.
К с е н і я. Папа, только вѣдь они скоро должны
ѣхать. (Вынимаетъ часы). Восемь!
Ланинъ (спускаясь). Я. покажу маленькій карам­
боль... Карамболь съ карасемъ.
Наташа. Дѣдушка сталъ гораздо слабѣе. Вотъ
онъ и остритъ, а не тотъ, что былъ въ прошломъ году.
Марья Ал. Сколько лѣтъ вашему дѣдушкѣ, На­
таша?
Наташа. Шестьдесятъ.
К с е н і я. Онъ навѣрно возвращался сейчасъ съ ма­
233

миной могилы. Онъ часто туда ходитъ. И тогда у него
бываетъ... такой особенный видъ.
Марья Ал. Онъ ея не забылъ.
Ксенія. Мама умерла лѣтъ двѣнадцать назадъ.
Она похоронена около церкви на кладбищѣ. Онъ по­
ставилъ на могилѣ бѣлый памятникъ, изъ итальянскаго
мрамора. Тамъ всегда цвѣты. Когда солнце садится,
тамъ прекрасно бываетъ.
Наташа. Когда бабушка умерла, онъ чуть съ со­
бой не покончилъ. Почему онъ не умеръ? По­моему,
если любишь, надо умирать.
Ксенія. Почему же непремѣнно умирать? Чело­
вѣкъ не долженъ этого дѣпать. Онъ долженъ вынести
свое горе.
Наташа. Ну, я знаю, ты у насъ святая.
Марья Ал. Если онъ такъ страдалъ, значитъ на­
шелъ человѣка, который былъ для него всѣмъ.
Наташа. Будто это трудно! Полюбите—онъ и
станетъ всѣмъ. Правда, Ксенія?
Ксенія. Конечно.
Марья Ал. Милая Наташа, вы мнѣ очень нрави­
тесь. Въ васъ есть такой хорошій огонь... да, вы все
берете съ плеча, мнѣ это ужасно, ужасно нравится. Вы
говорите—люблю —и все тутъ. Можно васъ обнять?
Мнѣ хотѣлось бы васъ поласкать.
Наташа. Что жь, ласкайте.
(Марья Ал. обнимаетъ ее и цѣлуетъ).
Марья Ал. Мнѣ хотѣлось бы, чтобъ вы не были
такъ холодны, чтобы и меня вы хоть крошечку полю­
били.
Наташа (смѣясь) . Вамъ нравится, чтобы васъ лю­
били. Вы всѣхъ ласкаете.
Марья Ал. Ничего не ласкаю. Такъ...—я люблю
похохотать, дурить, выкидывать разныя штуки. Да это
пустое. А чего мнѣ хочется? Вотъ я живу съ Форту­
натовым^ онъ такой отличный человѣкъ, нѣжный, доб­
рый. Только не герой онъ мой. Я не вижу героя, его
234

нѣтъ, нѣтъ—куда это пропали герои? Вотъ стоить Ве­
нера, она знала это, развѣ ее просить?
Наташа. Мы можемъ просить Венеру. Всѣ мы,
женщины бѣцныя, вокругъ нея ходимъ. Я знаю гимнъ.
Слушайте: (обращается къ статуѣ).
„О богиня, съ трона цвѣтовъ внемли мнѣ, Зевса дочь,
рожденная пѣной моря!
Ты не дай позорно погибнуть въ мукахъ Саффо не­
счастной".
Марья Ал. Умерли боги, умерли герои. Слушайте,
какой сейчасъ волшебный вечеръ. Когда я къ вамъ
сюда ѣхала, была такая жъ ночь: мнѣ казалось—хо­
рошо бы бросить все это, стать дріадой, нимфой горъ,
полей. Вамъ не кажется иногда? Знаете, услышать сви­
рѣль, священную свирѣль Пана—и сбѣжать. А?
Наташа. „Ты не дай позорно погибнуть въ му­
кахъ Саффо несчастной".
Марья Ал. Нѣтъ, вы плачете, этого совсѣмъ не­
нужно. Надо ей вотъ поклониться, ей, смотрите.
(Съ пруда слышенъ смѣхъ и голоса. Фортунатовъ кри­
читъ весело... „Маруся, а­у­у!"
Марья Ал. Если она не пошлетъ мнѣ любви на­
стоящей, я сдѣлаюсь блудницей.

(Со стороны пруда входятъ Елена, Фортунатовъ и
Евгеній).
Елена. Оказывается, нынче пикникъ? Это отлично!
Ксенія. Да, это придумали какъ­то быстро. Я
только сейчасъ узнала.
Елена. Діодоръ Алексѣевичъ показывалъ намъ,
какъ онъ будетъ ловить раковъ. Это умора!
Фортунатовъ. Маша сейчасъ опять посмѣется
надо мной. Ну, хорошо, я смѣшу Елену Александровну,
неудачно подсѣкаю рыбу, но вѣдь я живой человѣкъ...
давно я не чувствовалъ такого легкаго и свѣтлаго духа
вокругъ. Повторяю; сердце мое здѣсь расцвѣтаетъ.
Маша, ты меня понимаешь. Она, напримѣръ, моя до­
рогая жена, кажется мнѣ теперь какой­то иной, фанта­
235

стической... Смотрите, въ ней есть отблескъ необыкно­
веннаго. (Цѣлуетъ ей руку). Нимфа Эгерія!
Марья Ал. А ты? (Смѣясь). Ты кто?
Фортунатов ъ. Ну ужъ я...
Елена (сдержанно). Вы только сейчасъ замѣтили,
что у васъ прекрасная жена?
Фортунатов ъ. Нѣтъ, я всегда зналъ это. Но
вѣдь видите ли, я не молодъ. (Смѣется). Вотъ мое
отчаянье. Знаете, съ суконнымъ рыломъ, какъ гово­
рятъ русскіе—въ калачный рядъ. Я рискую быть смѣш­
нымъ снова—но рѣшительно, мнѣ кажется, что здѣсь,
среди молодежи и весны, я помолодѣлъ и самъ.
Марья Ал. Елена Александровна, вамъ можно до­
вѣрить мужа, когда мы отправимся? Вамъ это не 6у­
детъ непріятно? А я бы поѣхапа съ Николаемъ Нико­
лаевичемъ.
Фортунатовъ. Мнѣ кажется, если бы запречь въ
линейку, какъ говорилъ Александръ Петровичъ, то не
стоило бы раздѣляться.
Марья Ал. (смотритъ на Фортунатова, въ полго­
лоса). Нѣтъ, она не пошлетъ мнѣ любви великой.
Наташа. Мама, я не поѣду на этотъ пикникъ.
Елена. Почему, Наташа? (Подходитъ, обнимаетъ).
Почему?
Марья Ал. Ну, иду. Надо узнать, когда что бу­
детъ. Можетъ, еще верхомъ поѣдемъ. А? Діодоръ Але­
ксѣевичъ?
Фортунатовъ. Что жъ, узнаемъ, Машенька,
(тихо). Можетъ быть, и верхомъ.
(Уходятъ).

Елена. (Наташѣ). Дѣтка моя, что грустна?
(Вздыхаетъ). Я тебя давно не ласкала, я плохая
мать, плохая. Прости меня, мой золотой, мой Наташ­
кинъ. (Цѣлуетъ ее).
Наташа. Мама, я тебѣ много должна сказать...
(прижимается къ ней). Отчего это мнѣ все страшно?
Мама, правда, въ этомъ пруду утопилась дѣвушка?
Елена. Какая дѣвушка? Кто тебѣ сказалъ?
236

Ксенія. Это дѣдушка сейчасъ разсказывалъ.
Какая­то барышня. Еще при крѣпостномъ правѣ... Какъ,
право, это странно все.
Наташа. Мама, не могу! (Хватается за сердце,
кричитъ, убѣгаетъ). Не могу!
Елена. Что такое?
Ксенія (встаетъ, безпокойно). Какъ она нервна!
(хочетъ идти за ней).
Елена. Погоди. Я сама... (Въ тоскѣ). Ахъ, ее
надо услать отсюда, конечно. Правда, Ксенія?
Евгеній. Да, ушлите, Елена.
Ксенія. Почему ты такъ говоришь?
Евгеній. Я же чувствую.
Елена. Все запуталось! Я плохая мать, Ксенія,
ты меня презираешь? (ходитъ въ волненіи). Я сама
не знаю, что это съ нами дѣлается такое.
Ксенія. Не волнуйся, Елена, все уладится.
Елена. Не могу. Не могу не волноваться. По­
смотри, что съ Натальей!
Ксенія. Я знаю.
Елена. Куда жъ я ее отправлю? И Николай не
уѣдетъ... ему теперь здѣсь какъ разъ интересно.
Евгеній. Вамъ, Елена, надо уѣхать самой и
увезти съ собой Наташу.
Елена. Мнѣ? Самой? Какъ же я... (досадливо).
А­а, это все пустое! (Рѣшительно, переходя вдругъ въ
спокойный тонъ). Ну, тамъ видно будетъ. Ничего я не
знаю. Можетъ быть, уѣду, можетъ быть, нѣтъ, посмо­
тримъ. (Озирается). Я легкомысленная женщина. Я
полагаю, что надо ѣхать на пикникъ. Поцѣлую Наташу
и ѣду. Пора. Солнце сѣло. Вы будете?
Евгеній. Я—нѣтъ.
К с е н і я. И я.
Елена. Ну, конечно. Иду. Закатъ ­ то, закатъ!
(Уходитъ).
Евгеній. Елена запуталась, дѣйствительно. Не
можетъ понять, мать ли она, влюбленная ли.
Ксенія. Можетъ быть. (Пауза). Ты ее осу­
ждаешь?
237

Евгеній. Нѣтъ, по какому праву? Мнѣ ее жаль
скорѣе. Правда, она попала въ тяжелое положеніе.
К с е н і я. Какъ у насъ тутъ все смѣшалось, въ
самомъ дѣлѣ!
Евгеній. (Цѣлуетъ ей руку). Не только у насъ,
мой родной. Всюду. Это — жизнь. Мы всѣ — только
маленькая ячейка ея, вотъ эта наша усадьба, наши
чувства, радости, горести...
К с е н і я. Да, пожалуй.
Е в г е н і й. Всѣ мы — точки гигантской ткани.
Кто­то ее прядетъ, а мы образуемъ узоры, склады­
ваемся такъ, вотъ этакъ, набѣгаемъ другъ на друга,
перекр ещиваемся.
К с е н і я. Но хотимъ же мы все­таки направлять
свою жизнь?
Евгеній. Ну конечно. До извѣстной степени. Но
въ насъ сидитъ опять же эта жизнь, независящая отъ
насъ стихія, и въ одномъ она такая, —свѣтлая, поло­
жимъ, какъ въ тебѣ, а въ другомъ иная.
Ксенія. Мы должны ее побѣдить.
Евгеній. Это вѣрно. Мы должны ее побѣждать
силой любви. Знаешь, Ксенія, я вотъ теперь много
думаю о нашихъ отношеніяхъ.
Ксенія. И я.
' Евгеній. Я думаю такъ: „скоро вся она будетъ
моею. Я—ея". Знаешь, у меня голова кружится отъ
этого (пауза). Это такое счастье сверхчеловѣческое...
(Ксенія

обнимаетъ

его и прислоняется
плечу).

щекой

къ

Евгеній. Ну вотъ. Дальше. Для меня придти къ
тебѣ—это погрузиться въ тихій, дивный свѣтъ. Будто
коснуться вѣчной правды.
Ксенія. Ты слишкомъ любишь. Оттого такъ го­
воришь.
Евгеній. Нѣтъ, это правда, только. Но потомъ,
я разсуждаю: а имѣю ли я право на все это? Я, малень­
кій человѣкъ, полный страстей, грѣха?
Ксенія. Что ты говоришь, Евгеній!
238

Евгеній. Ты вѣдь многаго во мнѣ не знаешь.
А во мнѣ есть страсти, есть мучительное, тяжкое,
только глубоко запрятанное. Что несу тебѣ я?
К с е н і я. Любовь. Это главное. Ты вѣдь самъ
сказалъ, что ея силой побѣждается все.
Евгеній. Да, конечно. И любовь моя крѣпка.
Но... меня все же берутъ сомнѣнія... Нѣтъ, не въ
любви­ ­въ этомъ я увѣренъ. Но я недостаточно себѣ
нравлюсь, я 6ъ хотѣлъ быть во сто разъ лучше, чище,
выше. Одна есть у меня надежда. Мнѣ кажется, что
ты... такъ сильна, что если въ жизни я начну плутать,
ты меня выведешь на ясный путь.
Ксенія. Я простая дѣвушка. Ничего такого замѣ­
чательнаго во мнѣ нѣтъ, я могу сказать только одно—
что тебѣ я отдаю и жизнь, и душу­ ­все. Все бери, что
мнѣ принадлежитъ.
Евгеній. Я такъ и думалъ. Видишь, сейчасъ
темнѣетъ, паркъ становится смутнымъ... даже немного
жуткимъ. Вслушайся, можетъ, услышишь здѣсь жизнь...
эту старую жизнь, мятежную, темную... Тутъ всюду
были страсти, можетъ быть, убійство, здѣсь дѣвушка
тонула. Черезъ такую­то жизнь и мы съ тобой пойдемъ.
А вонъ —встаетъ звѣзда—вечерняя, любовная звѣзда.
Это—ты. Ты меня поведешь, твой свѣтъ тихій, ровный.
И очиститъ меня? Очиститъ?
Ксенія. Я никому тебя не отдамъ, если бъ на
тебя и нападали. Евгеній, я въ одно страшно вѣрю:
въ силу любви своей. Если на тебя посягнутъ злыя
силы—я тебя прикрою... любовью.
(За сценой шумъ, вбѣгаетъ Фортунатовъ).
Фортунатов ъ. Гдѣ же Елена Александровна?
Евгеній. Что съ вами?
Фортунатовъ. Тамъ Богъ знаетъ что про­
исходить... Боже мой, какая непріятность...
Кс е н і я. Что такое, Діодоръ Алексѣичъ?
Фортунатовъ. Опять Коля... Онъ такой несдер­
жанный. Вы знаете, знаете... онъ ударилъ Николая
Николаича... и вызвалъ его на дуэль.
239

К с е н і я. За что же онъ его ударилъ?
Фортунатов ъ. За то, за то... (молчитъ). Ни­
колай Николаичъ, конечно въ шутку, поцѣловалъ мою
жену. Ксенія Александровна, разумѣется, это было не­
хорошо, но вѣдь... это въ шутку. Не могъ же онъ
сдѣлать этого въ' серьезъ.
(Появляются Коля, котораго держитъ подъ руку Ту­
раевъ, Елена, Наташа).
Коля. Петръ Андреевичъ, я все равно убѣгу...
больше я не могу. Можетъ, это и подло, но я не
могъ сдержаться.
Т у р а е в ъ. Не волнуйся. (Еленѣ). Во­первыхъ, надо
скрыть отъ Александра Петровича. Онъ старикъ, и
такъ ужъ довольно слабъ... Дуэли, конечно, никакой
быть не можетъ.
Коля. Я ударилъ человѣка... но зачѣмъ онъ... топ­
тать такъ грубо!
Фортунатов ъ. Однако, Коля, это была шутка
съ его стороны. Николай Николаевичъ знаетъ, что
Мари моя жена.
Наташа. (Фортунатову). Вы... вы... (Машетъ ру­
ками, отъ волненія не можетъ ничего сказать).
(Входитъ Ник. Ник. Онъ очень взволнованъ, но вла­
дѣетъ собой).
Ник. Ник. Я требую удовлетворенія. Я не могу
этого такъ оставить.
Коля. Какъ угодно, извиняться я не буду.
Ник. Ник. (спокойно). Я сумѣю этого добиться.
Тураевъ. Во всякомъ случаѣ, сейчасъ ничего
нельзя сдѣлать.
Ник. Ник. Почему?
Тураевъ. Надо подождать до завтра.
Ник. Ник. Нѣтъ, не до завтра.
Ксенія (подходитъ къ Ник. Ник.). Конечно, не
до завтра. Этого откладывать нельзя.
Ник. Ник. Разумѣется.
Ксенія. Ты долженъ извиниться, передъ Колей.
Ник. Ник. Я?
240

К с е н і я. Ты.
Ник. Ник. Да... ты понимаешь, что говоришь?
Ксенія. Вполнѣ. Ты долженъ извиниться, потому
что ты больше виноватъ, чѣмъ онъ.
Ник. Ник. Ну, прости, это глупо.
Тураевъ. Не такъ особенно... во всякомъ случаѣ,
своеобразно.
Ник. Ник. Что вы сговорились, что ли?
Ксенія (тихо). Когца ты подумаешь хорошенько,
Николай, ты со мной согласишься. Ты видишь, тому...
другому Николаю... очень больно... онъ ударилъ чело­
вѣка... но его вина меньше, чѣмъ твоя.
Ник. Ник. Это просто какое­то полоуміе.
Ксенія. Нѣтъ. Это... правда.

(Молчаніе).
Фортунатов ъ. А если не шутка, то...

241

16

Ill
Большая высокая терраса со стороны, противоположной
первой террасѣ. Съ середины ея боковыя лѣсенки въ
садъ. Зрителю видна часть цвѣтника передъ террасой;
у подножья ея—скамейка. Вечеръ, свадебный ужинъ на
террасѣ; на всемъ розовый отсвѣтъ заката, окна дома
освѣщены, позднѣе на столъ ставятъ свѣчи въ
колпачкахъ. Центръ стола—Ксенія и Евгеній, противъ
нихъ Ланинъ, затѣмъ остальные; много гостей, есть
подростки, кадеты. Цвѣты, богатая сервировка; шумъ,
смѣхъ, чоканье..
Молодой помѣщикъ. Господа, тише, потише,
пожалуйста! Михаилъ Ѳедотычъ проситъ слова.
Барыня въ пенен э. Слушаемъ! Милый Ми­
хаилъ Ѳедотычъ —онъ хочетъ говорить!
Ланинъ (звонитъ по бокалу). Ти­ши­на!
Михаилъ Ѳед. (помѣщикъ, старикъ; въ дорогой
поддевкѣ и красной атласной рубашкѣ). Я ужъ что
тамъ... какой я тамъ ораторъ, изволите видѣть. (Встаетъ,
съ бокаломъ). Просто... вотъ съ Александромъ Петро­
вичемъ мы сосѣди, ну... тамъ друзья старые, и Ксе­
ничку я помню съ самаго дѣтскаго возраста... мамашу
покойную зналъ—достойнѣйшая была женщина. Я и
хочу, тово... отъ души пожелать ей, какъ новобрачной,
такъ сказать, счастья, ну, тамъ радостей, дѣтей... Бла­
гослови Богъ. Я говорить не мастеръ, но отъ всего
сердца, ей Богу. (Подходитъ къ ней съ бокаломъ, об­
нимаетъ, цѣлуетъ). Отъ всего сердца.
242

(Кричать браво, чокаются, веселая суматоха).
Ланинъ (хлопая М. Ѳ. по плечу) Ѳедотычъ­то у
насъ... ораторъ. Мнѣ, пожалуй, отвѣчать придется, под­
велъ таки. Мы тутъ съ тобой самое старье... (тихо
смѣются). Самое старье.
Михаилъ Ѳедотычъ. Ты этакъ съ краснорѣ­
чіемъ, чтобы чувствительно. Я обломъ деревенскій, а
съ тебя больше спросится.
Ланинъ. Я обломъ, тоже. Мохомъ здѣсь заросъ,
хо­хо... Ну, что же, и мы пару словъ. Видно, надо.
Наташа (въ дальній конецъ стола, гдѣ хпхикаютъ
подростки). Тише вы, дѣдушка говорить. Т­ссъ, дѣ­
душка, дѣдушка!
Ланинъ. Господа, благодарю во­первыхъ Михаила
Ѳедотыча —и отъ себя, да и отъ новобрачныхъ, думаю.
За любовь, за теплыя слова. Да. Насчетъ ихъ самихъ —
милыхъ дѣтей моихъ—ну, они сегодня улетаютъ, могу
повторить, что вотъ онъ сказалъ. А тамъ — (киваетъ,
улыбаясь, на конецъ стола, гдѣ молодежь) — тамъ еще
молодость, и по поводу всего сегодняшняго я могу, че­
ловѣкъ отжившій, поднять бокалъ за это новое племя.
Могу сказать такъ: „Молодость, здравствуй!" Дай
Богъ, господа, всѣмъ вамъ вступить въ жизнь радостно,
пронести черезъ нее дары, отпущенные вамъ — чисто,
свѣтло, ясно. Ваше счастье!
Фортунатов ъ. Браво, Александръ Петровичъ!
Браво, браво! (Подходитъ къ нему). Весьма счастливъ,
что наши взгляды въ этомъ случаѣ совпадаютъ. Именно,
пронести черезъ жизнь священные дары. (Задумчиво).
Несмотря на всѣ испытанія, посылаемыя судьбой.
Мих. Ѳед. Съ чувствомъ сказалъ, старикъ. Кратко,
но съ чувствомъ. (Чокается) Золотая голова!
Елена (Тураеву). Папа нынче философически на­
строенъ. Въ концѣ концовъ онъ правъ.
Т у р а е в ъ. Да, я думаю.
Ланинъ. А теперь, господа молодежь, такъ какъ
вамъ навѣрно надоѣло сидѣть такъ долго — кто желаетъ,
можете вставать, въ залѣ танцовать вамъ можно,
243

скакать, вообще дѣлать что угодно. Разныя печенья,
варенья, чай вамъ устроятъ потомъ. И только не благо­
дарить, нѣтъ, нѣтъ, у насъ не полагается.
(Гимназисты, подростки, барышни, съ веселыми лицами
все­таки благодарятъ. Встаетъ и кое­кто изъ взрослыхъ.
Лакеи быстро убираютъ со стола).
Елена. Надо бы танцы наладить имъ.
Барыня въ пенен э. Ахъ, я съ удовольствіемъ!
Для молодежи я съ удовольствіемъ.
Л а н и н ъ. Ну, Наташкинъ, а ты? Ты не маленькая?
Пошла, поплясала бъ?
Наташа. А? Танцовать? Нѣтъ, не хочется, дѣдушка.
(Пожимается). Мнѣ нездоровится какъ­то.
Ланинъ. Вотъ какая плохая стала коза! Это
нашему брату, ветер­рану (хлопаетъ по плечу Мих.
Ѳед.) простительно. А вамъ рано. (Къ нему же).
Да, братъ, слабъ становлюсь. И сегодня: и радость, и
волненіе какъ­то: усталъ, должно, на покой пора.
Мих. Ѳед. Что жъ, золотая голова: кому плясать,
а кому—отдохнуть. И мы поплясали. Ну, да авось
поскрипимъ еще. (Чокается). Ваше дражайшее!
Л а н и н ъ. Я. бъ непрочь поскрипѣть, непрочь. По­
смотрѣть на дѣтишекъ, вотъ Ксеньюшка можетъ внука
привезетъ черезъ годъ два. (Цѣлуетъ ей руку). А все­
таки жаль мнѣ тебя отпускать... и радъ за тебя, и
жаль.
К с е н і я. Ничего, папочка, мы пріѣдемъ.
Ланинъ. А ужъ нынче непремѣнно? Въ путь?
Е в г е н і й. Все налажено, Александръ Петровичъ.
(Вынимаетъ часы). И времени­то мало... Какъ разъ
къ поѣзду опоздаемъ. Ксенія, взгляни, все ль уложено?
Съ полчаса намъ и быть тутъ.
Ланинъ. Ишьг ишь, какъ торопится... Всюду бъ
не опоздать.
Е в г е н і й. Александръ Петровичъ, жизнь разъ
дана!
Ксенія (мужу). Тебѣ тоже надо... Ты тутъ не
засиживайся... (Уходитъ).
244

М и х. Ѳ е д. Заграницу, батюшка1? Хе­хе, вуаяжъ
де носсъ? Я самъ однажды быпъ и тоже, какъ съ Ан­
ной Степановной повѣнчались. Городъ Венеція... тамъ
разныя лодочки, водишка... Чудной народъ... но
хорошо.
(Въ залѣ раздается музыка. Слышно, какъ кричитъ
распорядитель, начинаются танцы).
Л а н и н ъ. Балъ начали!
рина?
М и х. Ѳ е д. Хо­хо­хо!

Что, посмотримъ, ста­

(Подъ руку съ Ланинымъ идутъ къ двери. Евгеній
уходитъ).
Скажи, пожалуйста! И Сережа мой, туда же!
(На террасѣ остались Елена, Тураевъ, Николай Ник.,
Фортунатовъ и Марья Александровна).
Марья Ал. А куда­же дѣлся Коля? Почему онъ
не танцуетъ? Гдѣ бѣдный анар­рхистъ?
Елена. Вы не знаете? Будто!
Марья Ал. Говорятъ, удралъ. Это правда?
Елена. Извини, Николай, ты хоть и считаешься
моимъ мужемъ... но мнѣ Колю все­таки жаль. Во­пер­
выхъ онъ неправъ, второе молодъ. Да, онъ сбѣжалъ
къ сосѣдямъ. Тамъ у него есть другъ, тоже молодой
романтикъ...
Ник. Ник. Я хоть и считаюсь твоимъ мужемъ,
но думаю, что вы просто потакаете ему, женщины.
Это не романтизмъ, а истеризмъ.
Фортунатов ъ. Коля просто влюбленъ въ мою
жену, какъ и многіе.
(Марья Ал. хохочетъ).
Чего ты смѣешься? Смѣшного ничего нѣтъ. Сегодня
за столомъ говорили о любви хорошо, но кратко. Не
выяснили намъ ея природы, и не указали, какой огром­
ный оркестръ любви есть жизнь.
Марья Ал. Конечно, тебя не хватало, чтобы все
245

разъяснить, доказать, опредѣлить въ краткихъ чертахъ.
Фортунатов ъ. Ладно, смѣйтесь. Я вижу надъ
своей головой вѣчныя звѣзды, мое сердце горитъ отъ
любви... (останавливается и говоритъ спокойно и гру­
стно) безнадежной, — да, прошу не доказывать мнѣ
обратнаго. И я хочу сказать еще одинъ панегирикъ
этой любви. Платонъ, Данте! Великія души, обитающія
на тѣхъ звѣздахъ, впервые говорившія о божественной
любви—взгляните на насъ! вотъ тутъ мы всѣ, такъ
сказать, въ этой усадьбѣ Ланиныхъ захвачены силой
любовнаго тока, который крутитъ насъ, сплетаетъ, распле­
таетъ, и однимъ даетъ счастье, другимъ горе—мы от­
сюда подымаемъ къ вамъ взглядъ, какъ къ чистымъ
высотамъ, остающимся всегда въ покоѣ. Венера—духъ
той Венеры, быть можетъ, что стоитъ въ этомъ саду,
играетъ нами какъ щепками кораблей въ водоворотѣ.
Ник. Ник. Діодоръ Алексѣичъ, не заноситесь!^
Слишкомъ возвышенно!
Фортунатов ъ. Нѣтъ, я правъ. Всѣ мы пере­
живаемъ драмы, а если молчимъ, это ничего не зна­
чить. Я продолжаю: играетъ Венера не одними нами,
а всей жизнью, всѣмъ міромъ, ибо его основа—любовь.
Но и мы, бѣдные Робинзоны—возносимъ хвалу этой
вѣчной и святой стихіи. Мы должны лишь очистить ее,
принимать въ томъ свѣтломъ сіяніи, какъ видѣлась она
вамъ, великіе учители.
Тураевъ. Почему вы смѣетесь, Марья Алексан­
дровна?
Марья Ал. (взволнованно). Я не смѣюсь. (Хло­
паетъ Фортунатова по плечу). Бѣдный рыцарь Кихада!
Фортунатов ъ. Тотъ безумецъ былъ великимъ,
ты забываешь!
Марья Ал. А подъ носомъ тоже ничего не видѣлъ.
(Входить Наташа)..
Наташа. Господа, сейчасъ уѣзжаетъ Ксенія. .
Марья Ал. Ксенія уѣзжаетъ?
Фортунатовъ (не обращая вниманія, же нѣ). Поз­
воль, почему ты думаешь, что я не замѣчаю?
246

(Входятъ Ксенія, Евгеній. Они въ дорожныхъ костю­
махъ, нѣсколько взволнованы).
Ксенія. Вотъ я и уѣзжаю... изъ отчаго дома, Съ
папой не могу тутъ прощаться, пожалуй, расплачусь.
(Цѣлуетъ Елену).
Елена. Милая, — прощай! (Обнимаетъ ее). Мнѣ съ
тобой тяжело разставаться именно "теперь... Точно ты
ангелъ тишины, мира. Ты отъ насъ уйдешь, жутко
станетъ. (Стоятъ обнявшись).
Тураевъ (Евгенію). Въ Мантуѣ остановитесь, хоть
на день. Не будете жалѣть.
.
Е в г е н і й. Постараюсь, непремѣнно. (Оборачивается).
Ксенія!
Ксенія. Сейчасъ. (Креститъ Елену). Время для
васъ тяжелое, я же вижу. Будьте счастливы, всѣ здѣсь
счастливы. Наташа, дорогой ты мой! (Обнимаетъ,
сквозь слезы). Я 6ъ еще была радостнѣй, если бы у
васъ тутъ... ну, дай Богъ, дай Богъ. Духомъ только
не падайте.
Лакей (въ дверяхъ). Барыня, Александръ Петро­
вичъ васъ ждутъ­съ, и лошадки поданы.
Ксенія. Я буду тебѣ писать. (Громко) Иду, иду.
(Прощается съ присутствующими, выходитъ съ Евге­
ніемъ).
Ник. Ник. Проводы, балъ, все блестящее.
(Выходитъ съ Марьей Ал. За ними остальные, кромѣ
Наташи, Фортунатова).
Фортунатов ъ. Да, да, все блестящее. (Наташѣ).
А вы не провожаете тетку?
Наташа. Нѣтъ.
(Въ залѣ музыка смолкаетъ, слышны крики: „Прощайте,
Ксенія Александровна! Всего лучшаго" и т. д. Нѣко­
торая суматоха).
Фортунатов ъ. Мнѣ тоже, долженъ сознаться, не
хочется. Ну, да я другое дѣло. Но вотъ вы... Я смо­
трю на васъ, Наталья Михайловна и, какъ дѣдушка
247

вашъ, не могу не удивляться, что вотъ вы, совсѣмъ еще
молодая дѣвушка, полуребенокъ, такъ прочно впали въ
меланхолію.
Наташа. А! Въ меланхолію. (Домолчавъ). А какая
была по вашему эта Pelagic. . помните, дѣдугака раз­
сказывалъ?
Фортунатов ъ. Вотъ—и снова ваша мысль обра­
тилась къ образу, который долженъ вызывать печаль.
Между тѣмъ, вы имѣете столько данныхъ для пре­
красной и богатой жизни.
(Слышны колокольчики, шумъ уѣзжающаго экипажа).
Наташа. Вы мало видите вокругъ себя.
Фортунатов ъ. Позвольте, то же самое сказала
мнѣ сейчасъ жена, и я попрежнему ничего не по­
нимаю. Я. вижу, что вы изъ веселой жизнерадостной
дѣвушки, какой я помню васъ въ первые дни моего
пріѣзда, стали мрачной; что на меня всѣ какъ­то
странно смотрятъ, въ особенности послѣ этой... неу­
мѣстной, быть можетъ, шутки Николая Николаевича,
и исторіи съ Колей.
Наташа. Ну... хотите, я вамъ прямо все скажу?
Фортунатов ъ. Конечно, хочу, конечно.
Наташа. Мужемъ Марьи Александровны будете не
вы, а Николай Николаевичъ. (Отходить. Фортунатовъ
молчитъ). Что бы вы сдѣлали, если 6ъ убѣдились
въ этомъ?
Фортунатовъ. Я... я... все такъ странно, я
просто удивленъ. (Волнуясь). Вы мнѣ говорите такія
вещи!

(Наташа отходитъ въ дапьній уголъ террасы и садится
въ лонгшезъ).
Наташа. Такія вещи, вещи. (Рѣзко). Если бъ я
была мужчиной, я бы убила соперника.

(Изъ

дому

выбѣгаетъ группа
лодежи).

подростковъ

и мо­

Дѣвочкалѣтъ четырнадцати. Ухъ, жарко!
248

Наташа, что жъ ты не вышла къ Ксеніи Алек­
сандрове?
Кадетъ. Господа, одну минуту, не разбѣгайтесь!
Гимназист ъ. Соня, вы со мной? Визави Пав­
ликъ и Дебопьская.
Соня. Нѣтъ, я ему обѣщала. (Даетъ руку ка­
дету).
Гимназист ъ. Это предательство, Соня, вы со­
гласились.
(Голоса: „Ты кадриль любишь? Нѣтъ, гайавату. Ну,
это глупости").
Второй кадетъ (подлетаетъ къ Наташѣ). Смѣю
васъ просить?
Наташа. Кадриль? Нѣтъ, устала.
Кадетъ. У насъ и взрослые танцуютъ —Марья Алек­
сандровна.
Наташа. Не могу. Просто, не могу сейчасъ.

(Кадетъ кланяется. Входить Елена съ Тураевымъ).
Елена. Ну, вотъ балъ въ полномъ ходу. Хорошо,
хоть эти веселятся. Дѣдушка бѣдный разстроился, ушелъ
къ себѣ.
(Распорядитель въ залѣ кричитъ: „Messieurs, engagez
vos dames").
Кадетъ. Ну видите, я же говорилъ, пора... Соня,
вашу руку.
Гимназист ъ. Ахъ ты Боже мой, у меня до
сихъ поръ нѣтъ дамы.

(Съ шумомъ убѣгаютъ).
Т у р а е в ъ. Богъ мой, какъ всѣ выросли! Все дѣти
сосѣдей, земцевъ нашихъ, давно ли ходили подъ столомъ,
а теперь туда же... (Вздыхаетъ). Того и гляди тоже
начнутъ ревновать, ссориться.
Елена. Это мы съ вами старѣемъ, Петръ Ан­
дреичъ, оттого намъ и кажется, что время идетъ
быстро.
249

Т у р а е в ъ. Конечно, старѣемъ, конечно. Но надъ
нами жизнь еще такъ же сильна, какъ надъ ними.
Елена. Какъ еще сильна! (Подходитъ къ пери­
ламъ). Вотъ Діодоръ Алексѣичъ говорилъ о звѣздахъ,
о любви. (Кладетъ голову на перила. Фортунатову).
Понимаете­ли вы, какъ вы хорошо сказали? Понимаете
ли вы себя, — знаете ли вы, кто вы?
Фортунатов ъ. Ну, какъ это сказать. Фортуна­
тову Діодоръ Алексѣичъ.
Елена. Нѣтъ. Вы милый, чудесный поэтъ, ученый
фантазеръ. Кто въ наше время увлекается звѣздами.
Данте, любовью? Вы не понимаете сами, не чувствуете
своего духа... потому что вы скромны.
(Фортунатовъ молчитъ. Тураевъ медленно спускается
съ лѣстницы въ садъ).
Елена. Да, я говорю правду, это­же такъ, я знаю.
(Тураеву). Вы куда уходите? Почему? Я веду себя не­
прилично? Вы меня не одобряете? Петръ Андреичъ!
Тураевъ (сдержанно). Нѣтъ, я никого не пори­
цаю. Я... спускаюсь. Ночью въ цвѣтникѣ особенно бла­
гоухаютъ левкои.

(Сходитъ еще нѣсколько шаговъ. Дойдя до послѣдней

ступеньки останавливается и стоитъ нѣкоторое время
молча).
Елена. „Укрыть покровомъ темной нощи... тем­
ной нощи".
(Быстро входятъ Ник. Ник. и Марья Александровна).

Ник. Ник. Ну, конечно, пора.
Марья Ал. Да, довольно. (Подходитъ къ мужу,
энергически хлопаетъ его по плечу). Довольно, мой другъ.
Не сердись на меня.
Фортунатовъ. За что мнѣ сердиться?
Марья Ал. Ты можешь на меня имѣть сердце,
я была плохой женой. Ты заслуживаешь лучшаго. Тебя
должна любить тихая Гретхенъ, и вы съ ней будете
вздыхать.
250

Фортунатов ъ. Но къ чему ты все это го­
воришь?
Марья Ал. Къ тому, что я отсюда уѣзжаю.
Фортунатов ъ. Куда? Да почему ты уѣзжаешь,
Машенька?
Марья Ал. (дѣлаетъ неопредѣленный жестъ рукой).
Такъ, вообще. Я не одна ѣду. Съ Николаемъ Нико­
лаичемъ.
Ник. Ник. (Еленѣ). Я ужъ сюда не вернусь,
Елена. (Тихо, будто со страхомъ показывая на Марью
Александровну). Я считалъ себя сдержаннымъ, спокой­
нымъ человѣкомъ... а она меня скрутила, Елена.
Елена. Я это знала. Что жъ, иди.
Ник. Ник. (Фортунатову). Если вы не отдадите
ея мирно, я возьму силой.
(Наташа вскакиваетъ съ лонгшеза и сбѣгаетъ въ садъ).
Марья Ал. (возбужденно, оглядывается). Да, ко­
нечно, мы вносимъ всюду страданія. Что же дѣлать!
Тѣсно мнѣ съ тобой, душно. Я хочу большой жизни...
болыпихъ чувствъ.
Фортунатов ъ. Ты любишь... (показывая на Ник.
Ник.)— его.
Марья Ал. Онъ такъ думаетъ... ха­ха. Онъ крѣп­
кій инженеръ, человѣкъ съ мускулами... Только и ему
надо мною силы не знать... не знать.
Ник. Ник. Это мы посмотримъ.
Марья Ал. Я уйду отъ него, когда надо будетъ—
когда захочу. Я своей жизни никому не отдамъ. Слы­
шите вы, мужчины? Я проживу ее сама—какъ найду
нужнымъ, и чтобъ умирая могла сказать. „Кончено. Все
знаю". (Мужу, мягче). Ты—первое поприще мое. Я
вышла замужъ цѣвченкой, и во мнѣ силы спали долго,
долго. Ты милъ, но ты мягокъ, слабъ. Ты не герой.
Не тебѣ отвѣтить проснувшейся жизни. Мнѣ теперь
подъ тридцать. Я завяну съ тобой—черезъ десять лѣтъ
я начну старѣть—и еще я не знала страсти. Нѣтъ, нѣтъ!
Фортунатовъ (тихо). Иди. Будь... счастлива.
Значитъ, тебя зоветъ жизнь.
251

Марья Ал. (возбужденно). Слышишь? Слышишь
вальсъ? Всѣ они тамъ, эти дѣти, юноши — летятъ въ
свѣтлую бездну жизни. И Ксенія, и Евгеній—всѣ туда,
къ солнцу. Я тоже хочу танцовать. Пусть будетъ та­
нецъ... любви, безумія. (Ник. Ник. —чу). Если ты не
безумецъ, я тебя брошу черезъ недѣлю, но я тебя рас­
шевелю. Мы должны танцовать сейчасъ.

(Увлекаетъ его за собой въ залу.

Музыка сильнѣй,
кружащіеся вихремъ силуэты въ окнахъ).

Фортунатовъ (медленно подходить къ Еленѣ).
Я не Кихада, я смѣшной мужъ, профессоръ, чудакъ,
котораго едва терпятъ. (Улыбаясь кротко). Вотъ они,
туманно ­ обольстительныя предчувствія, съ которыми
я сюда ѣхалъ. А вышло, Елена Александровна, что моя
жизнь кончилась здѣсь, въ усадьбѣ Ланиныхъ.
Елена. И моя.
Фортунатовъ. Почему же ваша?
Елена (беретъ его за руки и смотритъ въ глаза).
Потому что я васъ люблю. Любила... и люблю.

(Фортунатовъ садится).
Вы—моя любовь послѣдняя, чудесная. Всѣ эти мѣ­
сяцы я терзалась и была счастлива, что вы тутъ—
прекрасный, прекрасный... Ну, ладно, я заболталась.
Но я именно хочу сказать... что васъ люблю. Я знаю,
вы—нѣтъ. (Обнимаетъ, быстро цѣлуетъ въ лобъ). Это
за ваше горе.
Лакей (въ дверяхъ). Елена Александровна, чай
поданъ на томъ балконѣ­съ.
Елена. Хорошо, иду. (Быстро уходитъ).

(Фортунатовъ сидитъ молча, потомъ встаетъ и мед­
ленно спускается въ садъ).
Фортунатовъ.
Какъ все странно.

Елена Александровна любитъ...

(Навстрѣчу изъ сада медленно приближаются Тураевъ
подъ руку съ Ланинымъ).
252

Ланинъ. Да, милый ты мой, все мѣняется, все.
(Фортунатову). Что, профессоръ, и вы застать изво­
лили? (Садится на скамейку у подножья террасы). Тоже
свѣжаго воздуха захотѣли? Нынче шумный былъ день,
ахъ, какой шумный. Церковь, вѣнчаніе, всѣ эти образа,
пѣніе, утомляютъ... особенно, когда за плечами шесть­
десятъ лѣтъ.
Тураевъ. Послѣ этого отдыхаешь сейчасъ. Взгля­
ните, роса, сѣномъ пахнетъ, звѣзды.
Ланинъ. То­то вы бродили, мой другъ, когда я
васъ встрѣтилъ.
Тураевъ. Можетъ быть это смѣшно во мнѣ, че­
ловѣкѣ немолодомъ, членѣ разныхъ коммиссій. Но
иногда у меня бываетъ потребность... просто потреб­
ность идти, вотъ такъ одному, подъ звѣзднымъ небомъ
въ тишинѣ ночи. Какъ это исцѣпяетъ! Предъ лицомъ
неба всѣ наши страданія облагораживаются, и какъ
будто очищаются. Взгляните!
Ланинъ. Я васъ понимаю, да, да, дорогой. Лучше
неба ничего нѣтъ на свѣтѣ. У меня есть телескопъ, я
любитель, тоже. Разсматриваю луну, Сатурнъ. И чѣмъ
старше дѣлаешься, тѣмъ все становится какъ­то ближе,
да­съ (Фортунатову). Звѣзды столь прекрасная вещь,
что легенды о томъ, будто тамъ живутъ души умер­
шихъ не кажутся мнѣ безсмысленными.
Фортунатов ъ. Эти легенды вѣчны.
Ланинъ. Хо­хо, старческій мистицизмъ. Мнѣ
иной разъ серьезно кажется, что и духъ моей покой­
ной Надежды сіяетъ мнѣ оттуда золотомъ. Разумѣется,
это только такъ кажется.
Тураевъ. Діодоръ Алексѣичъ хорошо говорилъ
нынче о вѣчномъ круговращеніи жизни и любви.
Ланинъ. Жаль, я не слышалъ. (Помолчавъ). А
теперь Ксеньюшка наша далеко. Пожалуй, къ станціи
подъѣзжаютъ. Вотъ она и жизнь­съ! Такъ же и мы
когда­то съ Наденькой катили, а теперь и выдавать
замужъ больше некого. Всѣ разлетѣлись. Видно, правъ
былъ Ѳедотычъ: пора намъ, старымъ. Поживемъ, по­
любуемся на молодость, на цвѣты, на звѣзды. Погля­
253

димъ, какъ яблоня цвѣтетъ, яблоко наливается подъ
солнцемъ и, выражаясь высокимъ штилемъ: „отчалимъ
къ берегамъ инымъ".
(За сценой, направо отъ дома, отдаленный шумъ. На
террасѣ показывается Елена).
Клена. (Взволнованно, глухимъ голосомъ). Петръ
Андреичъ!
Тураевъ. Я здѣсь.
Елена. На минуту.
(Тураевъ встаетъ и быстро всходитъ наверхъ).
Ланинъ. Что это Елена— встревожена?
Фортунатов ъ. Но вообще Елена Александровна
сегодня очень нервна.
(Тураевъ и Елена шепчутся, потомъ изъ дому выбѣ­
гаетъ лакей, что­то говоритъ имъ).
Елена (вскрикиваетъ). Наташа?
(Оба быстро выходятъ).
Ланинъ. Что такое? Она сказала—Наташа?
Фортунатов ъ. Да, какъ будто. (Встаетъ и то­
ропливо подымается). Вы не безпокойтесь, Александръ
Петровичъ, я сейчасъ узнаю и скажу вамъ. Можетъ
быть, легкое нездоровье...
Ланинъ. Нѣтъ, ужъ нѣтъ, я самъ. Нѣтъ, ужъ я
не могу. (Старается поспѣть за нимъ, но ноги плохо
слушаются). Старость, старость. Господи, что такое,
отчего Елена такъ закричала?
(На террасѣ на него налетаетъ молодежь).
Распорядитель (въ дверяхъ) . Господа, въ эти
двери выходъ, да тамъ растворите, захватывать весь
балконъ и обратно въ залъ.
(Ланинъ пробирается съ трудомъ къ двери въ кабинетъ) .
Анна Ефимовна, галопъ пожалуйста!
(Хлопаетъ въ ладоши).
En avant, en avant! (Мчится въ головѣ змѣеобразной
254

цѣпи молодежи, которая хохоча, сваливая по дорогѣ
стулья, облетаетъ вокругъ стола и вносится въ другую
дверь залы).
Михаилъ Ѳедотычъ (въ дверяхъ). Затол­
каютъ, прошу покорно. Затолкаютъ живьемъ, какъ на
Ходынкѣ.
Барышня. Михаилъ Ѳедотычъ, берегитесь!
Кадетъ (съ хохотомъ). Дорогу, дорогу!
М и х. Ѳ е д. Ишь разгулялись! Да не я ль васъ
собью?

(Смѣясь загораживаетъ собою входъ, на него наскаки­
ваютъ, хохотъ, образуется давка, изъ которой онъ со
смѣхомъ выбирается на балконъ).
Гдѣ жъ Петровичъ? (Прикладываетъ руки къ гу­
бамъ рупоромъ, кричитъ). Алек­сан­дръ Петро­вичъ!!
(Изъ сада вбѣгаетъ Ник. Ник.).
Ник. Ник. Не кричите! Фу ты Боже мой! Су­
масшедшая дѣвочка.
М и х. Ѳ е д. Что такое? Милый мой?
Ник. Ник. Наташа въ прудъ бросилась, вотъ вамъ
и милый.
М и х. Ѳ е д. Да не можетъ быть?
Ник. Ник. Мы съ Марьей Александровной гу­
ляли... ну, я же и вытащилъ. Хорошо еще —скоро за­
хватили.
М и х. Ѳ е д. Милый мой, что жъ такое? (Хватая
его за руку). Да жива ль, жива?
Ник. Ник. Ну, теперь тамъ тьма народу... Да.
Жива. Опоздай я на минуту... (Рѣзко машетъ рукой).
Чуть самъ не пропалъ съ ней. А ужъ какъ плаваю.
Фу ты Боже мой! Коньякъ­то есть ли? Не могу. На­
пьюсь нынче. Да, жива. Пульсъ, ну... все какъ слѣ­
дуетъ.
(Изъ залы крики: „Анна Ефимовна, шестую! Grand
rond!")­
И эти идіоты орутъ.
255

(Оба быстро и взволнованно уходятъ. Изъ залы снова
вылетаетъ молодежь, затопляетъ собой террассу, музыка
бравурнѣй, все быстрѣй темпъ, съ визгомъ, хохотомъ
несется второй grand rond, опрокидывая стулья, обры­
ваясь мѣстами. Изъ сада бѣжитъ Фортунатовъ).
Фортунатов ъ. Тише, господа, перестаньте, по­
жалуйста! Остановите музыку.
(Рояль заливается, цѣпь мчится быстрѣй).

256

IV
Зала съ огромными окнами и дверью на балконъ. Все
растворено. Далекій видъ за рѣку, въ поля. День опа­
ловый, слегка накрапываетъ дождь, но по временамъ
выглянетъ солнце, тогда сіяютъ старые золотые часы
на подзеркальникѣ, свѣтятся зеркала подъ тонкимъ
слоемъ пыли. Тихое благоуханіе лѣта.
(Тураевъ сидитъ въ креслахъ, передъ нимъ ходитъ
Николай Николаевичъ, заложивъ руки за спину).
Ник. Ник. Въ сущности, надо уѣзжать. Понимаю.
Смущаетъ болѣзнь Александра Петровича—а у насъ и
вещи уложены.
Т у р а е въ. Разумѣется, ему будетъ это тяжело. Но
и атмосфера здѣсь у насъ нелегкая. Вы забываете, что
Наташа едва оправилась. Фортунатовъ тоже Богъ знаетъ
на что похожъ, хоть и крѣпится. Да и Еленѣ Алексан­
дровнѣ было бы легче, я думаю.
Ник. Ник. Вы говорите: у насъ, у насъ. (Улы­
бается).
Тураевъ (смущенно) . Да, я не имѣю права этого
говорить, вы такъ точны и пунктуальны... (встаетъ).
Конечно, я въ этой усадьбѣ чужой человѣкъ, но... да
вы понимаете, я такъ часто здѣсь бываю... ну да,
такъ тутъ много моего, я забросилъ земство, дѣла по
имѣнію...
Ник. Ник. (останавливаясь передъ нимъ). Не
•надо говорить. Я же знаю. Пунктуаленъ, точенъ. Я
былъ педантомъ, Петръ Андреичъ, а теперь я другой
человѣкъ. Я когда­то любилъ Елену.
17

257

Тураевъ (морщится). Ахъ, не говорите. Этого
вы не можете понять.
Ник. Ник. Ну, конечно, не могу. Я теперь не могу
понять, потому что принадлежу другой. (Рѣзко). А­а,
свернетъ она мнѣ шею, • но и я... Я человѣкъ горячій.
Тоже за себя постою.
Тураевъ. А по­моему, это счастье.
Ник. Ник. Какое тамъ счастье?
Тураевъ. Если женщина, которую любишь, свер­
нетъ тебѣ шею.
Ник. Ник. Разумѣется! Вы мечтательный членъ
училищнаго совѣта. (Подумавъ). А можетъ, вы правы.
Тураевъ. Правъ, конечно. Возвращаясь же къ
нашему разговору — я бы все­таки уѣхалъ на вашемъ
мѣстѣ.
Ник. Ник. Марья Александровна то же говорить.
А какъ уѣхать?
Т у р а е в ъ. Просто... бѣжать. Александру Петровичу
скажемъ, что вы уѣхали въ гости, потомъ что­нибудь
придумать, что васъ экстренно вызвали... и не говоря
всего... кончить.
Ник. Ник. Да. Такъ.
Тураевъ. Велите запречь пару въ телѣжку, два
чемодана... Марья Александровна можетъ васъ встрѣ­
тить за паркомъ—и конецъ. Никакихъ прощаній не
нужно. Оставьте письма, кому захотите.
Ник. Ник. (рѣшительно). Вѣрно. Вы способны
дать хорошій совѣтъ.
Тураевъ (съ улыбкой). Да, только не по отноше­
нию къ себѣ.
Ник. Ник. Рѣшаться, что ли? (Вынимаетъ часы).
Сегодня въ семь къ поѣзду— и все сразу—­конецъ.
(Звонитъ). Ладно, ѣдемъ. Только никому, пожалуйста.
Наташѣ, мужу—никому. Особенно Наташѣ.
(Входитъ лакей).
Къ семи мнѣ пару въ телѣжку. Не запаздывать*,
прошу покорно.
(Лакей кланяется и уходитъ).
258

Тураевъ Я Наташѣ не скажу, конечно. Но по­
моему, это не подѣйствовало бы такъ, какъ вы думаете.
Она имѣетъ видъ много пережившаго чеповѣка, пере­
мучившагося.
Ник. Ник. Мнѣ жаль ее. Хорошая дѣвушка. По­
чему­то меня полюбила... глупо! А Александръ Петро­
вичъ не встанетъ, нѣтъ. Жаль старика, да что дѣлать.
(Входитъ Елена. Она видимо разстроена. Садится на
диванъ).
Клена. Папа заснулъ сейчасъ. А тутъ эта моло­
дежь во флигелѣ... Положимъ, они пріѣхали на два, на
три дня и скоро уѣзжаютъ... но ужъ у насъ все такъ
невесело... Это кровоизліяніе въ воскресенье... докторъ
хоть и говорить, что при покоѣ опасности мало, а я
жакъ­то смз'шаюсь.
Тураевъ. Какъ вы устали, Елена Александровна!
Елена. Да, еще, Николай: здѣсь Коля, ты знаешь,
онъ нынче вернулся, и теперь они съ Наташей отбы­
ваютъ обязанности гостепріимства. Но Коля просилъ
поговорить съ тобой: онъ проситъ у тебя прощенья.
Николай, кончи это жалкое дѣло.
Ник. Ник. Можно. Это все пустяки.
Елена. Да? Отлично. Петръ Андреичъ, позовите
«го, онъ тутъ рядомъ, въ комнатѣ. Я на всякій слу­
чай взяла его съ собой.

{Тураевъ подходить къ двери и зоветъ: „Коля". Коля
входитъ).

Тураевъ. Вотъ и онъ.
Елена (слабо). Ну, миритесь.
Тураевъ. Можетъ быть, намъ уйти?
Коля. Не надо. (Приближается къ Ник. Ник.)
Николай Николаевичу я сдѣлалъ гадость. Меня му­
чаетъ это. Я прошу у васъ прощенья. Если хотите,
ударьте меня. Вы имѣете право.
Ник. Ник. Вздоръ. Вашу руку. (Жметъ ее). Вотъ
и все. Драться­то вообще говоря не стоить, ну, что
.додѣлаешь. Я самъ разъ далъ по физіономіи. Да и
259

тутъ, въ этой усадьбѣ такая путаница, что никто
ничего не разбираетъ.
Коля (мрачно). Просто я былъ поддень. Человѣ­
ческая личность священна. Я. оскорбилъ ее, пошелъ
противъ своихъ же принциповъ. Это гнусно.
Ник. Ник. Забудьте!
Коля. Нѣтъ, всего не забудешь! (Еленѣ). Тетя
Елена, отчего все такъ странно выходить? Ты меня
помирила съ Николай Николаичемъ, а въ сущности
лучше бы было, еслибъ я вызвалъ его тогда на дуэль,
и онъ убилъ бы меня.
Елена. Вотъ и ты, Копя, думаешь все Богь знаетъ
о чемъ.
Коля. Наташа храбрая. Она какъ мужчина сдѣ­
лала.
Т у р а е в ъ. Но позвольте, почему же всѣ должны
лишать себя жизни, убивать, топиться? Я. никакъ не
пойму.
Коля. У кого въ глазахъ видна смерть, долженъ
встрѣтить ее смѣло.
Тураевъ. Но вѣдь всѣ несчастны. Если такъ рас­
суждать, то придется чуть не всѣмъ намъ...
Коля. Что жъ, дерзайте. Неужели покориться слѣ­
пой жизни?
Тураевъ. Не то чтобы покориться—но принять
страданія жизни... любви. Взгляните: вечеръ, солнце
сіяетъ кротко сквозь дождичекъ... Такъ же, мнѣ
кажется, въ душѣ человѣка есть божественный
огонь, который ведетъ его сквозь тягости... по пути,,
который ему дано совершить.
Елена. Въ людяхъ очень молодыхъ, Тураевъ,
чувства бурнѣй, непосредственнѣй нашихъ. Вы не до­
кажете имъ, что на человѣка возложено нѣкое бремя,
можетъ быть—не отъ міра сего. Страсти зовутъ ихъ
въ бой.
Тураевъ (горячѣе). Да, но мы —мы, быть можетъ,
не менѣе ихъ страдаемъ—и должны же мы все­таки
сказать имъ нашу правду о жизни.
260

Елена (наигрываетъ). Да, конечно. Только они
будутъ поступать по­своему.
Ник. Ник. Что касается меня, я больше согласенъ
съ Колей, чѣмъ съ вами.
Елена. Разумѣется.
Т у р а е в ъ. Нѣтъ, вы неправы. Жизнь есть жизнь —
борьба за свѣтъ, культуру, правду. Не себѣ одному
принадпежитъ человѣкъ. Потому и въ горѣ... надо,
чтобъ онъ былъ выше себя, выше счастья.
Копя. Можетъ быть. Не хочу сейчасъ спорить.
Николай Николаичъ, пойдемте, помогите мнѣ занимать
этихъ гостей моихъ, если правду на меня не сердитесь.
Сыграемъ, что ли, въ теннисъ.
Ник. Ник. Идемъ. Пусть они философствуютъ.
Елена. Только подальше отъ дома, ради Вога.
Все же помните: папа болеяъ. (Вздыхаетъ). И по­
моему —серьезно.
(Коля съ Ник. Ник. выходятъ, Елена попрежнему на­
игрываетъ на рояли. Нѣкоторое время молчаніе).
Елена. Какъ расцвѣлъ мой мужъ! Вотъ она,
любовь. Онъ посредственность, самый средній чепо­
вѣкъ изъ среднихъ, а глядите: онъ теперь другой.
Т у р а е в ъ. Да. Они ѣдутъ сегодня. По моему
совѣту. Чуть ли не тайкомъ, въ телѣжкѣ, чтобы не раз­
страивать никого, Александра Петровича не без­
локоить.
Елена. Такъ. Это хорошо.
Т у р а е в ъ. Они ѣдутъ, мы остаемся. (Встаетъ, под­
ходитъ къ ней). Елена Александровна!
Елена. Да.
Тураевъ. Можно вамъ сказать одну вещь?
Елена. Говорите, другъ мой.
Тураевъ. Ну... отвѣтьте мнѣ. Но только такъ
ужъ... по совѣсти. Вы знаете, что я васъ люблю?
Елена (закрываетъ рояпь, опускается лбомъ къ
•его крышкѣ). Знаю. (Протягиваетъ ему руку). Милый
мой, милый мой! Мнѣ нечего вамъ сказать.
Тураевъ. Я. вѣдь знаю, вы любите другого. Но
261

вы такъ прекрасны! Я не могу вамъ не сказать этого.
Мнѣ какъ­то жутко съ вами, я все больше молчу, или
если говорю, то пустое. Это потому, что если буду
говорить вотъ такъ, какъ сейчасъ, то не выдержишь,,
вѣдь.
Клена (сквозь слезы). Боже мой, всѣ несчастны!
Тура. ев ъ. Зяачитъ, такъ надо. (Цѣлуетъ ей руку).
Свѣтлая моя заря, чистая заря.
Елена (чуть­чуть улыбается). Ахъ, Тураевъ, развѣ
теперь говорятъ такъ? вы отживающій типъ, сороко­
вые годы.
Тураевъ. Пусть отживающій. Я такъ чувствую
(Входить лакей съ почтой).
Лакей. Газеты­съ, повѣстка и заказное.
В лен а. Сюда давайте. (Беретъ письмо). А, Эяга­
динъ. Отъ нашихъ. (Читаетъ про себя).
Тураевъ. Можетъ быть, въ вашей усадьбѣ, гдѣ­
есть масонскія книги, Венера восемнадцатаго вѣка,
бюстъ Вольтера — все пережитокъ. И лакей этотъ пе­
режитокъ. Ну, и я тоже.
В лена (оживленно). Слушайте, вотъ голосъ жизни!
Это письмо отъ Ксеніи. (Читаетъ вслухъ). „Дорогая
Елена, я немного безумная, такъ я счастлива. Третьяго
дня мы встрѣчали утро въ горахъ, у снѣговыхъ вер­
шинъ. Было розово, прозрачно, и такъ тихо, что каза­
лось, будто весь міръ внизу, видимый такъ безпре­
дѣльно далеко, отошелъ отъ насъ совсѣмъ. И когда я
вспомнила всѣхъ васъ, мнѣ вдругъ стало такъ больно
за васъ, и такъ стыдно за свое счастье. Потомъ мы
вернулись, и дома я читала Ввангеліе. Я думала о жизни,
о счастьѣ, и неожиданно мнѣ стало казаться, что сты­
диться счастья нечего. Н 5 такъ же ли оно священно,
Елена, какъ и горе? Ахъ, я хотѣла бы видѣть сейчасъ
тебя, говорить съ тобой: можетъ быть, то, что я напи­
сала, неправда, и я стараюсь просто оправдаться?"
(Елена опускаетъ письмо). Нѣтъ, оправдываться не въ
чемъ. Ну, конечно, она права: „Счастье священно такъ
же, какъ и горе".
262

Тураевъ. Помните день, весной, когда она при­
шла изъ полей съ золотистымъ отблескомъ въ лицѣ, и
Наташа назвала ее „золотой королевой". Это былъ
день ихъ обрученія.
Клена. Вотъ оно счастье и есть! (Встаетъ, проха­
живается). Рядомъ съ нами — съ вами, со мной, жизнь
выращиваетъ нѣжные цвѣты и на нихъ изливаетъ всю
силу радости. Вы думаете, Тураевъ, я завидую? (горячо).
Нѣтъ, я клянусь вамъ: нѣтъ. Наоборотъ, меня радуетъ
это... очень, очень. Значитъ, говорю я себѣ: не оску­
дѣла еще рука дающаго. (Останавливается у двери, уди­
вленно). Боже мой, папа? (Изъ другой комнаты го­
лосъ: „Ну да, да, что жъ удивительнаго". Входитъ Ла­
нинъ, очень медленно, опираясь на палку и на плечо

Наташи).

Л а н и н ъ. (Онъ сильно измѣнипся, осунулся и ослабъ).
Вотъ и пришелъ, старикъ плантаторъ. Медики гово­
рятъ: сердце, двигаться нельзя, тройной пара­эндо­
кордитъ, а я взялъ и вышелъ. Скучно мнѣ лежать,
Елена. Я 6ъ хотѣлъ пройтись по дому, и даже, и даже...
(Начинаетъ волноваться). Гдѣ моя шляпа соломенная,
Елена?
Елена. Шляпу я найду, да куда ты хочешь, скажи
пожалуйста?
Л а нин ъ. Заснулъ сейчасъ немного, и во снѣ ви­
дѣлъ Наденьку. Такъ вотъ я хотѣлъ бы да... къ ней
пройти.
Елена. Папа, милый, вамъ нельзя же.
Ланинъ. Знаю, знаю. И все­таки... ну, пойду. Не
говори мнѣ пустого.
Елена. Да тогда васъ можно въ креслѣ докатить.
Ланинъ. Не хочу. Я. не грудной младенецъ... въ
колясочкѣ.
Тураевъ. Александръ Петровичъ, вѣдь сейчасъ и
дождикъ начался. Перестанетъ, тогда пойдемъ, я берусь
васъ провести.
Ланинъ. Дождикъ. Это непріятно. Да вы всѣ хит­
рые, я понимаю. Вотъ Наташенька­бы меня и безъ
263

дождика провела. Хорошо, переждемъ. Такъ обѣщаешь
меня доставить, Андреичъ?
Тураевъ. Непремѣнно.
Ланинъ. Такъ, такъ. (Беретъ газету). А­а, почта.
Новенькаго нѣтъ ли?
Елена. Папа, письмо отъ Ксеніи, изъ ІПвей­
царіи.
Ланинъ (сразу проясняется). Дану! Это мнѣ прі­
ятно. И хорошее письмо?
Елена. Очень, папа. Она страшно, страшно, сча­
стлива.
Ланинъ. Вотъ ужъ это хорошо. Слава Богу. Радъ
за Ксеньюшку. И вернутся скоро?
Елена. Этого не пишетъ. Вѣдь они предполагали
на полгода.
Ланинъ. А ты ей напиши, чтобы точно отвѣтила.
(Вздыхаетъ). Вотъ это вотъ хорошо, что она счастлива.
(Еще тише). Этому, Елена, я весьма радъ, скажу прямо.
(Пауза). Я теперь сталъ что­то подолгу задумываться:
сижу, и думаю... точно впередъ заглядываю. И все
такъ выходитъ, что тебѣ, Елена, и Наташенькѣ... да,
вы хорошія очень дѣти... только вамъ какъ­то я вижу
въ жизни тяжкія ноши... а Ксеніи свѣтлѣй. Можетъ,
это я изъ ума ужъ выживаю, но такъ мнѣ мерещится.
Потомъ еще эта барыня... Марья Александровна—тоже
огневая, эта сокрушитъ многихъ.
Елена. Ахъ папа, вы меньше думайте! Вамъ надо
лежать тихо, и смотрѣть, какъ солнце свѣтитъ, какъ
цвѣты растутъ.
Ланинъ. Я и дѣлаю такъ, милый другъ. Я стара­
юсь. Мнѣ вотъ Наташенька—радость, я бы ей что­ни­
будь помогалъ учиться... Ну, тамъ какіе­нибудь пере­
воды, mythologie. Жалѣю, что нѣтъ дѣтей совсѣмъ ма­
лыхъ... мнѣ это все доставляетъ большую радость. (Ту­
раеву). Вотъ бы васъ женить, что ли, Андреичъ, вы бы
со своими дѣтишками тутъ около меня толклись.
Тураевъ. Я старъ, Александръ Петровичъ!
Ланинъ. Ну да, да, старъ, разсказывайте!
Елена. Слушай, папа, а тебѣ не мѣшаютъ гости?
264

Молодежь пріѣзжая? Они такъ шумятъ, я просто не могу
ихъ унять.
Ланинъ. Племя молодое, незнакомое? Нѣтъ, ни­
сколько. Пусть погалдятъ. Въ мое время играли въ
petits jenx, теперь разные футболы. Что жъ, если имъ
нравится, пусть и футболы.
В л е н а. Они нынче чуть не съ утра бѣснуются.
(Подходитъ къ балконной двери). Вотъ теперь всѣ сюда
валятъ. (На балконѣ шумъ, видны гимназисты, кадетъ,
барышни). Тише, тише, здѣсь дѣдушка, нельзя шумѣть.
Л а н и н ъ. Елена, пусти ихъ, пусти. Я чувствую
себя недурно.
Кадетъ (въ окно). Здравствуйте, Александръ
Петровичъ, какъ ваше здоровье?
Ланинъ. Здравствуй, воевода. Ну, идите сюда!
Елена (въ дверяхъ). Только, пожалуйста, тише,
очень васъ прошу.
(Вваливается вся компанія, съ ними Коля, Ник. Ник.,
Марья Александровна! Голоса: „здравствуйте, дѣдушка,
да вы совсѣмъ здоровы! А говорятъ, вы больны. Мы
то безпокоились").
Ланинъ. Хо­хо! Племя молодое, незнакомое. Ну,
какъ футболъ?
Кадетъ (указ. на гимназиста). Онъ въ голлъ­ки­
перы не годится, продули, конечно!
Гимназист ъ. И совсѣмъ я не причемъ. Надо
лучше бить. А беки такіе возможны? Посмотрѣлъ бы
у англичанъ.
(Отходятъ, споря).
Ланинъ. Елена, сыграй имъ, пусть бы потан­
цовали.
Дѣвочка Господа, вальсъ, дѣдушка разрѣшаетъ.
Вальсъ!
Елена. Хорошо, пускай. Я буду играть негромко,
и васъ тоже прошу: ради Бога, не очень свирѣпствуйте.
Ланинъ. Ну, чего тамъ! Марья Александровна, и
вы, прошу покорно.
Марья Ал. Если позволите, я съ удовольствіемъ
265

(Тише). Только мнѣ бъ какъ разъ темпъ побыстрѣй.
Ланинъ. Я васъ знаю! А вы повинуйтесь.
Гимназист ъ, Вальсъ, вальсъ! (Подлетаетъ къ 6а­

рышнѣ).

(Елена играетъ, пары вступаютъ въ танецъ, Ланинъ
постукиваетъ въ тактъ ногой).
Ланинъ. Браво, браво! Господинъ кадетъ, покой­
нѣе. Козлуете, батюшка. Коля, ты чего жъ?
Наташа. Коля, я тебя приглашаю на туръ.
Коля (улыбается печально). Что жъ, идемъ. Танцы
глупость... конечно, если хочешь...
(Танцуютъ нѣкоторое время).
Ланинъ. А по­моему танцы отличная вещь. Какъ
ни какъ, много красоты.
Тураевъ. Я люблю, тоже.
Ланинъ (вдругъ утомленно). Съ удовольствіемъ
поглядѣлъ бы еще, да вотъ все... (откидываетъ голову
на спинку кресла). Туманъ, знаете ли, какой­то, въ го­
повѣ... сердце плохое. Плохое сердце. И какъ будто
все начина етъ плыть.
Тураевъ. Елена Александровна, довольно.
В л е н а (оборачивается). Ну, я же говорила. (Пе­
рестаетъ играть). Папа, сдѣлай мнѣ удовольствіе, пойди,
лягъ.
Ланинъ (довольно слабо). Ахъ, да, да... Я самъ
знаю. Жаль вѣдь уходить­то. Смотри, вотъ все слав­
ныя дѣти, это жизнь вѣдь, солнышко опять засвѣтило...
Да, но надо, конечно.
(Танцы кончились —голоса: „дѣдушка, давайте, мы васъ
проводимъ. Обопритесь на меня. Крѣпче, не стѣсняй­
тесь. Въ спальню?" Куча молодежи, окружая его, под­
держивая, сопровождаетъ до двери. Марья Ал. и Ник.
Ник. остаются, также Коля).
Елена. Положеніе папы серьезно. Отъ каждаго
волненія, сильнаго движенія можетъ быть кровоизлія­
ніе, и тогда...
266

Марья Ал. (быстро подходитъ къ ней). Елена
Александровна, вы знаете?
Елена. Ахъ да, насчетъ васъ?
Марья Ал. Да. Мы сегодня ѣдемъ.
Елена. Знаю.
Марья Ал. Мы рѣшили вещи пока здѣсь... оста­
вить. Беремъ мелочи, все уложено уже въ телѣжку. Мы
не будемъ ни съ кѣмъ прощаться, только съ вами.
Выйдемъ за паркъ, какъ бы для прогулки... Мы идемъ
сейчасъ. Седьмой уже (вынимаетъ часы). Фортунатова
я не хотѣла бы видѣть. Ну, такъ, хорошо. (Взволно­
ванно). Не сердитесь на меня. (Беретъ ее за руки). Я
пріѣхала, много зла, кажется, внесла въ эту усадьбу
Ланиныхъ, но ужъ значитъ такъ надо, такъ надо.
Елена (жметъ ей руку). Мнѣ сердиться не за что.
(Улыбаясь). Значитъ, такая ваша судьба. (Ник. Ник.­чу).
Прощай и ты, мой мужъ. Было когда­то время и для
насъ съ тобой, было, да прошло. Теперь ты давно уже
мнѣ чужой. Но о прежней любви... что жъ, сохранимъ
хорошія воспоминанія.
Ник. Ник. (цѣлуетъ ее). Прощай. Сохранимъ хо­
рошія воспоминанія.
Марья Ал. (Возбужденно). Мнѣ и жутко, и ра­
дость какая­то есть. Здѣсь у васъ повернулась моя
жизнь. Была я мирной профессоршей, а теперь надо
забыть все это, и куда­то мы отчаливаемъ... въ другое
море. Ну, прощайте. (Жметъ руку Тураеву, быстро вы­
ходитъ. Въ дверяхъ): Николай, сейчасъ надѣну шляпу,
зонтъ возьму, плэдъ. Ты аккуратно заказалъ телѣжку?
Къ семи?
Ник. Ник. Да. Иди.
(Марья Ал. исчезаетъ. Ник. Ник. задерживается на ми­
нуту).
Ну, Елена?
Елена. Ты про что?
Ник. Ник. Сгубитъ меня эта женщина?
Елена (молчитъ). Не знаю. (Тихо). Можетъ быть.
Ник. Ник. Все равно. ІЗдемъ. (Кланяется, быстро
267

идетъ къ выходу). Развѣ мы въ своей власти? (Исче­
эаетъ).
Т у р а е в ъ. Развязка,
Елена. Да. И... пора. Надо услать отсюда Фор­
тунатова.
Тураевъ, Надо. Только меня не усылайте. Я
вѣдь вамъ, Клена Александровна, мѣшать не буду.
Елена. Боже мой, конечно. Я ужъ что. Моя
жизнь кончена, Тураевъ. Они (указываетъ на дверь,
куда ушли Н. Н. и М. А.) еще надѣются. Но... не я.
Такъ, хорошо. Гдѣ Фортунатовъ?
Тураевъ. Все это время у себя, во флигелѣ. Что­то
работаетъ.
Елена. Милый мой, позовите его.
Тураевъ. Вы... сами скажете?
Елена. Да.
Тураевъ (пожимается). Ну хорошо. Иду.

(Изъ дверей, куда ушелъ Ланинъ, возвращается моло­
дежь. Съ ними Наташа. Стараются идти безъ шума).
Гимназист ъ. Александръ Петровичъ легъ.
Барышня. Все­таки, какой онъ блѣдный, Елена
Александровна.
Елена. Ну, хорошо. Господа, дождь пересталъ,
можете идти теперь въ паркъ, или куда­нибудь. Чай
будетъ въ семь, на террасѣ.
К а д е т ъ. Господа, поѣдемте на лодкѣ. Софья Ми­
хайловна, какъ вы находите?
Барышня. Отлично. Поѣдемъ по пруду, будемъ
пѣть, хоромъ. Наташа, вы съ нами?
Наташа. Нѣтъ, благодарю. Я останусь.
Барышня. Ахъ, жаль... Ну, какъ хотите.
(Уходятъ въ балконную дверь).
Наташа. Не пойду я съ ними. Устала. (Опу­
скается около кресла на полъ). Не хочется. Я съ тобой
побуду, мама.
Елена (садится въ кресло и обнимаетъ ее). Хо­
рошо, Наташа, ты сдѣлала. Мы такъ давно вмѣстѣ не были.
268

Наташа. Давно, мама. Чуть не все лѣто.
Елена. Милая дѣвочка моя... милая дѣвочка (гла­
дитъ ее по волосамъ и цѣлуетъ).
Н а т а ш а. Какъ ты думаешь, мама, почему это?
Елена. Ахъ, Наташа, я все хотѣла съ тобой го­
ворить­ Уто лѣто было такое странное, и тяжелое.
Наташа. Ты тоже, мама, много страдала.
Елена. Моё другъ... я была плохой матерью. Ахъ,
я часто казнилась, но все не могла къ тебѣ подойти.
Наташа (кладетъ ей голову на колѣ ни). Ты меня
не разлюбила, мать? Мнѣ было такъ страшно. Вдругъ
и мать меня не любитъ? (Елена плачетъ и ласкаетъ
ее). Ну, конечно, нѣтъ, я понимаю. (Пауза). Мама, онъ
уѣзжаетъ сегодня? Я слышала, что велѣли запрягать
Атласнаго и Кобчика. Я поняла все. Съ ней?
Елена. Милая моя, милая, зачѣмъ говорить...
Наташа. Ничего, будемъ говорить. Я теперь
стала спокойная, мама. Тихая дѣвушка въ родѣ Ксе­
ніи. Правда. Я столько намучилась, что теперь на меня
нашелъ какой­то покой. Такъ мнѣ кажется страннымъ,
зачѣмъ я тогда на себя покушалась. Все это было ка­
кимъ­то навожденіемъ.
Елена. Это первая гроза твоей жизни, дитя.
Наташа. Да, первая. Знаешь, я сегодня была у
этой статуи... Венеры. Можетъ быть, она навела на
насъ все? Ну, хорошо. И все­таки, я ей поклонилась,
поплакала, перечла надписи влюбленныхъ,—и въ сердцѣ
поблагодарила за счастье, которое дала мнѣ эта лю­
бовь. Ты меня понимаешь, мама?
Елена. Да. Понимаю. (Вздыхаетъ). Ты такъ мо­
лода и такъ говоришь. — Горе сдѣлало тебя серьезной.
Наташа. Мама, я переживала минуты такого вос­
торга, что вѣдь это... это уже навсегда останется. А
что мнѣ не вышло въ концѣ счастья, что жъ подѣлать.
Оно не всѣмъ дается.
Елена. Не всѣмъ.
Наташа. Что же надо теперь дѣлать?
Елена. Жить, Наташа. Жить ясной и честной
жизнью, — потому что на счастье надѣяться нельзя.

Вонъ какЪ Петръ Андреичъ говорилъ здѣсь Колѣ:
принять надо жизнь, нести бремя, данное намъ, твердо.
Наташа.­ (улыбаясь). Это Туръ такъ говорилъ?
Колѣ?
Елена. Да. Потому что видишь ли, жизнь пестрая
вещь, какъ будто большая комедія: одни родятся, дру­
гіе умираютъ въ это время, однимъ Богъ даетъ ра­
дости много, другимъ—мнѣ, тебѣ, Туру, Фортунатову —
мало. Я сегодня получила письмо отъ Ксеніи. Вся она
полна счастьемъ своимъ. И Николай, и Марья Алек­
сандровна идутъ за счастьемъ. И та молодежь ликуетъ.
Значить, все такъ пестро и перепутано. И движется
жизнь вотъ такъ­то. Но только всѣ мы люди, и всѣ
должны духомъ своимъ высоко стоять.
Наташа (цѣлуетъ ей руку). Мама моя! Ты не­
счастна, тоже.
Елена. Ну, несчастна... Мужества, Наталья. Му­
жества. (Нѣкоторое время стоятъ прижавшись. Затѣмъ
Елена тихо наигрываетъ вальсъ. Наташа слушаетъ, по­
томъ мечтательно начинаетъ вальсировать. У балкон­
ной двери останавливается. Въ небѣ встала громадная
радуга, и сквозь мелкія, блестящія пылинки дождя свѣ­
титъ солнце вечера).
Наташа. Мама! радуга! Богъ далъ радугу въ
знакъ мира.
Елена (встаетъ и подходить). Да, радуга, это
миръ. (Снова стоятъ обнявшись).

(Въ

дверяхъ появляется сидѣлка).

С и д ѣ л к а. Елена Александровна!
Елена. А? что вы?
Сидѣлка. Пожалуйте къ папашѣ.
Елена. А? А?
Наташа. Дѣдушка? (Обѣ выбѣгаютъ).

(Нѣкоторое время сцена пуста.

Потомъ входятъ Ту­
раевъ и Фортунатовъ).

Фортунатовъ. Какъ ни хороша, ни мила
усадьба Ланиныхъ, все­таки я долженъ, къ сожалѣнію,
270

уѣхать. Въѣзжая, весной, я чувствовала, что здѣсь что­
то, такъ сказать, измѣнится въ моей жизни. И мнѣ
представлялись ауспиціи мѣстныхъ божествъ благопріят­
ными. Вышло не такъ, но наши судьбы не въ нашихъ
рукахъ, повторяю, значить, надо повиноваться. —Да,
взгляните какая радуга!
Т у р а е в ъ. Дивно. Что за запахъ изъ сада!
(Далеко, съ пруда, доносится смѣхъ и потомъ молодые
голоса затягиваютъ хоромъ пѣснь).
Это наши катаются на лодкѣ.
(Изъ комнаты Ланина пронзительный крикъ Елены).
Фортунатов ъ. Что. такое?

(Тураевъ молчитъ; вбѣгаетъ взволнованная сидѣлка).
С и д ѣ л к а. Александръ Петровичъ скончались.
(Фортунатовъ и Тураевъ молчатъ. Солнце свѣтитъ, ра­
дуга сіяетъ въ небѣ и съ пруда слышнѣй и стройнѣй
пѣніе молодежи. Тураевъ крестится).

271

На

стр.

69,

стр.

14 сверху напечатано:

«Леонтьевичъ», надо читать «Ивановичъ».

»

шиповникъ

Ц­ѣна I p. 26 к.