МЕЧ
ЕВГЕНИЙ
И ЛИРА
ОСЕТРОВ
ЛЭПЯ05
Евгений
Осетров
МЕЧ
И
ЛИРА
Главное политическое
управление
Советской Армии
и Военно-Морского
Флота
ОВЕТСКИЙ ВОИН
№ 4 (695) 1975 год ©
Основана в 1942 году.
Выходит один раз в месяц.
О себе
Семнадцатого июня сорок
первого года у нас в школе
был выпускной вечер. Мы, вче-
рашние десятиклассники, полу-
чили аттестат об окончании
средней школы, радостно пили
сладкий чай с галетами, потом
пели песни, а некоторые даже
танцевали. Торжества были
не очень долгими — тогда еще
не было принято выпускникам
гулять до рассвета, как теперь.
Всем нам хотелось скорее по-
казать родителям новенькую
бумагу, открывающую, как
нам говорили, дорогу в буду-
щее, а проще сказать, дающую
возможность держать экзаме-
ны в институт. Не помню, что
мы пели на выпускном вечере,
но можно поручиться, что сре-
ди песен была «Если завтра
война...»: она пользовалась в
ту пору шумным успехом. Мы
знали, что войны не избежать,
но никто из нас и не думал,
что она начнется так скоро —
через пять дней после нашего
школьного торжества.
Вечер был последним и
единственным. Многих своих
однокашников я уже потом
никогда не встретил, а тех, с
кем мне довелось свидеться,
после войны уже нельзя было
узнать. И не только потому,
что они прошли суровую фрон-
товую выучку. Действовали и
простые законы роста. Маль-
чики-десятиклассники стали
взрослыми людьми: ведь в
юности человек меняется го-
раздо быстрее, чем в зрелые
годы.
Детство и отрочество мои
прошли на берегах Волги, в
Костроме, где все окружающее
дышит живой историей. Наш
дом стоял возле Ипатьевского
2
монастыря, где по преданию
был погребен Иван Сусанин.
Все мы помнили о том, что
Сусанин жил в наших местах,
и на школьных утренниках с
удовольствием декламировали
стихи поэта-декабриста Рыле-
ева, написавшего балладу-ду-
му, посвященную нашему зем-
ляку; в рылеевской «Думе»
Сусанин бросает в лицо окру-
жившим его врагам гордые
слова: «Предателя мнили во
мне вы найти, их нет и не бу-
дет на Русской земли. В ней
каждый Отчизну с младенче-
ства любит и душу изменой
свою не погубит». Неподалеку
от Костромы находилась де-
ревня Малые Вежи, которую
Некрасов, любивший здесь
охотиться, называл «русской
Венецией», так как домики, ам-
бары и баньки здесь строились
на сваях: вода затопляла де-
ревенскую улицу, и добраться
до избы Можно было только
н£ лодке. Все мы хорошо зна-
ли, что Некрасов посвятил зна-
менитые стихи деду Мазаю,
мне же со своими школьными
друзьями довелось жить в до-
ме Мазайкиных, где любили
рассказывать о Некрасове, по-
мнили на память его стихи.
Утром 22 июня я ходил в
музей, потом заглянул в биб-
лиотеку, взял книги и пошел
к школьному приятелю Андрею
Горстину (он был еще девяти-
классником) — его дома не за-
стал. Мать Андрея я нашел в
необычайном волнении, и она
мне сказала: «Началась война.
1*
Только сейчас передавали. Вы-
ступал Молотов. Бомбили на-
ши города». Я побежал домой
и, хотя мы жили в другом
конце города, на окраине, до-
мчался — автобусы тогда поч-
ти не ходили — до пенат бук-
вально минут за двадцать.
Дома включили радио. Уже
все знали, что началась война.
Я в те годы постоянно писал
стихи. Сел под сиренью — она
цвела поздно в то лето — и
написал стихи, которые начи-
нались словами: «Народ мои,
ты на поле Куликовом своею
кровью затопил орду...» Понес
стихи в редакцию костромской
газеты «Северная правда», где
меня знали и иногда печатали.
Вся редакция была в сборе,
но со мною никто разгова-
ривать не стал, так как го-
товился экстренный выпуск га-
зеты.
Несколько недель я со своим
соседом, который был старше
меня на год, пилил дрова, воз-
вращаясь домой поздно вече-
ром с буханкой хлеба. Потом
всех нас призвали в армию.
Так со школьной скамьи мы
сразу шагнули в условия фрон-
товой жизни. Я был связистом-
телефонистом, катушечником.
Мы обеспечивали проволочной
связью полки и батальоны.
Одновременно я продолжал
писать стихи, которые печатали
наши газеты — дивизионная
«В бой за Родину» и армей-
ская «Разгромим врага». Был
счастлив, когда московский по-
эт Сергей Шведов, отправля-
3
ясь в столицу, захватил с со-
бой мои стихи: одно из них
появилось на страницах жур-
нала «Огонек». Также я писал,
дежуря ночью у телефонного
аппарата где-нибудь в брян-
ском или смоленском лесу,
небольшие рассказы, которые
посылал к себе домой, в «Се-
верную правду». Но основное
внимание уделял записям в
дневнике. Там я подробно опи-
сывал все, что со мной проис-
ходило. Когда мы стояли в
курском селении Мосур, меня
разыскал школьный учитель
Виктор Павлович Зыбин, ко-
торый был переводчиком-про-
пагандистом. Он выступал по
радио с призывными речами,
пытаясь втолковать слова прав-
ды вражеским солдатам, ко-
торых гитлеровцы привели в
нашу страну на явную и окон-
чательную погибель. Встреча с
Виктором Павловичем была
краткой и радостной. Он рас-
сказал мне, что его отметили
кратковременным отпуском в
родные места. Я попросил Вик-
тора Павловича отвезти мои
дневники домой, в Костро-
му, — он охотно согласился.
Перед отъездом Виктор Пав-
лович решил провести еще од-
ну передачу-обращение. Он и
его спутники погибли, выпол-
няя боевое задание. Судьбу
своих дневников я не знаю,
думаю, что они разделили
участь моего школьного учи-
теля Уцелели только блокноты
с записями, оставшиеся в мо-
ем солдатском вещевом мешке.
4
После тяжелого ранения, по-
лученного в боях в деревне
Волкошанка (она была выж-
жена дотла) под городом Ре-
чица, когда наши войска на-
чали наступление на Гомель,
меня отправили в госпиталь, а
потом и вовсе демобилизовали,
как тогда говорили, по чистой,
и я вернулся в Кострому. Че-
рез пять дней после приезда
на родину я уже работал в ре-
дакции «Северной правды»,
чем очень гордился.
Многое пришлось повидать
мне на своем журналистском
пути. Я постоянно читал, ез-
дил, беседовал с интересней-
шими людьми. Много лет учил-
ся, и нет конца экзаменам,
которые мне пришлось сдавать.
Закончил Литературный ин-
ститут им. А. М. Горького и
Академию общественных наук
при ЦК КПСС. Десять лет
проработал во владимирской
областной газете «Призыв»,
исколесил всю Владимирскую
землю, и мало, наверное, там
уголков, где бы я не побы-
вал. Был одним из организа-
торов газеты «Литература и
жизнь», преобразованной позд-
нее в еженедельник «Литера-
турная Россия». Работал в от-
деле литературы и искусства
газеты «Правда», ездил по
стране, постоянно встречался
с нашими крупнейшими писа-
телями. Был членом редколле-
гии «Литературной газеты».
Написал несколько книг, по-
стоянно выступаю в периоди-
ческой печати, главным обра-
зом по вопросам современной
и классической русской поэзии.
Последние десять лет работаю
в редакции журнала «Вопросы
литературы» — единственном в
нашей стране журнале, кото-
рый освещает все проблемы,
связанные со словесным искус-
ством.
Поэтическое слово воодушев-
ляло наших воинов в боях за
родную землю. Поэтическое
слово живет сегодня, выполняя
многообразную работу. Недав-
но мне вместе с группой ли-
тературных критиков пришлось
побывать на Дальнем Востоке.
В Хабаровске мы получили
приглашение побывать на по-
граничной заставе. Воины при-
няли нас радушно, рассказы-
вали о своем житье-бытье,
расспрашивали самым подроб-
ным образом о том, что про-
исходит в литературе, какие
книги выйдут в свет в ближай-
шее время. Очень меня заин-
тересовала библиотека на за-
ставе. Я мог лично убедиться,
что солдаты много и внима-
тельно читают, что их уровень
довольно высок, что они также
горячо и трепетно любят поэ-
тическое слово, как любили
их отцы и старшие братья. Ин-
тересно было побывать нам,
литераторам, и на военных ко-
раблях. Мы могли увидеть на-
ши книги, которые вместе с
воинами-моряками плавают по
морям-океанам.
Я довольно часто как ли-
тературный критик обращаюсь
к произведениям Великой Оте-
чественной войны, ратуя за
творческое продолжение герои-
ческих традиций русской лите-
ратуры. Некоторые новеллы и
очерки, навеянные воспомина-
ниями об огненной поре, пред-
лагаю вниманию читателей.
Ивану
Александровичу
ОСЕТРОВ^,
отцу моему,
прошедшему
в военные годы
от Волги
до
Берлина
ИДУ ПУТЕМ ИГОРЯ
«Что мне шумит, что мне звенит рано-рано перед
зорями?..»
Скоро, видимо, забрезжит рассвет. Звезды мерк-
нут, и ветер сдувает с черной тверди светила — одно
за другим. По небу несутся тревожные облака. Мне
нынче опять видятся две зари: одна на востоке, ров-
7
ная, ясная, золотящая по краям лиловую тучу, дру-
гая на западе, похожая на окровавленное пожарище.
Впрочем, эти две зари я вижу много недель подряд.
Счет дням давно потерян.
Мы идет днем и ночью.
Я забыл, когда мне приходилось спать.
Я иду по следам князя Игоря, героя древней воин-
ской песни «Слово о полку Игореве». Ноги одеревенели
в походе и кажутся мне чужими. Они напоминают
сказочные сапоги-скороходы, что в одно прекрасное
утро сбежали от хозяина. Надо идти вперед, и поэто-
му о ногах не следует думать — иначе они откажутся
шагать. Стану размышлять совсем о другом. Еще раз
проверю, не улетучились ли из памяти за эти месяцы
строки, которые я еще в детские годы вытвердил на-
изусть. С трудом разжимая запекшиеся губы, я по-
вторяю слова, которые придают мне силу и бодрость.
Слова сверкают перед глазами, как сказочный скат-
ный жемчуг.
«Прыснуло море полночью, идут смерчи мглами...
Погасли вечером зори, Игорь спит, Игорь бдит, Игорь
мыслью поля мерит.;.»
Неужели это написано восемь столетий назад? Не-
ужели эти трепетные, полные внутренней энергии,
живописные слова относятся к человеку, чье имя за-
терялось в толстых летописных фолиантах с кожаны-
ми корешками? Неужели мы никогда не узнаем имя
автора «Слова о полку Игореве»?
«Игорь спит, Игорь бдит...» Ведь это же сказано
про меня или про моего друга, шагающего с вещевым
мешком по пыльным дорогам войны. Ведь это у моего
друга от многодневного бдения воспалены глаза. Это
он спит и не спит, это я шагаю и не шагаю.
Вражеская оборона сломлена. Передний край —
выжженная снарядами «катюш» земля — далеко по-
8
зади, мы днем и ночью преследуем улепетывающих
к Днепру немецких оккупантов.
На десятки верст раскинулось безлесное пустынное
пространство, поблескивающее островками полусож-
женного серебристого ковыля. Древняя степь, считав-
шаяся некогда окраиной половецкого поля. Без труда
можно представить, как на одиноких холмах пылали
костры кочевий, чернели шатры и раздавалось дикое
конское ржание.
Пожухлые степные травы расцветут весной. Про-
растет омытая дождями зелень. Мы не увидим веш-
нюю пору. В небе гудят бомбардировщики. В нашу
сторону пикирует назойливая «рама». Не знаю, до-
ждемся ли мы рассвета. Не надо, не надо об этом ду-
мать. И я вслух говорю: «Что мне шумит, что мне
звенит рано-рано перед зорями?»
Всю весну и лето того памятного сорок третьего
года, глубоко закопавшись в землю, выстроив блин-
дажи, доты и землянки, укрывшись в непроходимых
брянских и курских лесах, мы простояли в обороне.
Какие это были месяцы! После непрерывных скитаний
на вокзалах и в теплушках, на открытых машинах в
лютые морозы, пешком по снежной целине ночлег на
одном месте воспринимался как дарованное судьбой
счастье. Впрочем, когда человеку восемнадцать с не-
большим лет, то для счастья немного надо... Мое по-
коление воспитывалось в строгих нравственных пра-
вилах, перед которыми, наверное, спасовали бы даже
суровые и мужественные юноши древнегреческой
Спарты.
Месяцы окопного сидения врезались в память.
Я видел тогда, как на полянах, на солнцепеке, осел
снег, по тропинкам побежали ручьи и в конце марта
над луговыми проталинами бубенцами зазвенели жа-
воронки. Какое той весной было синее-синее небо!
9
Природа старалась вовсю: что ни день, развертывала
перед нами, словно свиток, разрисованный рукой
волшебного мастера, свою нескончаемую красоту. Мы
жадно впитывали ее, понимая, что для многих из нас
завтра не наступит.
Короткой предлетней ночью, когда усердно зали-
вались курские соловьи, мои друзья-одногодки ушли,
натянув на себя плащ-палатки, в долину, повитую
пеленой тумана. Они не вернулись из разведки. Они
навсегда остались лежать в черной курской земле,
обильно политой кровью. На травянистых буграх лес-
ного ручья появилось несколько могильных холми-
ков. За знакомой строкой «кровавые берега не добром
были посеяны: посеяны костьми русских сынов» мне
виделись близкие, родные лица.
Летом, когда стала поспевать земляника, неожи-
данно обнаружилось, что у нас даже есть свободное
время. Несколько раз, поочередно сменяясь, мы ходи-
ли в дальнюю дубраву, во второй эшелон, смотреть
кино. Нам дважды показывали легкомысленную аме-
риканскую картину. Мы восприняли сюжет как нечто
совершенно нереальное. В самых драматических ме-
стах смеялись и молчали тогда, когда должен был
раздаваться гомерический хохот.
Полевая почта стала поступать постоянно. Многие
солдаты завели бурную переписку с тылом. Получали
письма от незнакомых девушек с фотокарточками и
нежными клятвами. Письма читали вслух, сообща
комментируя на ходу. Один раз получили замечание
комбата за слишком громкий спор.
Мне из дому прислали перевитую веревкой банде-
роль. Когда я открыл конверт, то ахнул от радости —
передо мной лежало «Слово о полку Игореве». От во-
инской эпической песни неожиданно повеяло домаш-
ним теплом, вспомнились школа и далекие, неизвестно
ю
где раскиданные военной грозой друзья по классу.
Я сразу представил длинного, в коротких штанишках
Алика Митюшина, имевшего привычку несколько щу-
рить глаза: он был близорук. Алик никогда не расста-
вался с книгами. Он превосходно читал по-немецки
и по-французски, отлично музицировал и даже сам
писал небольшие музыкальные пьесы. Но главной
страстью Алика было «Слово о полку Игореве». Алик
без конца высмеивал наукообразные переводы «Сло-
ва», толмачей, буквалистски воспроизводивших ста-
ринные слова, не заботившихся о духе поэмы. Во
время прогулок до школы и обратно родилась наша
мечта — совершить путешествие по следам героев
«Слова о полку Игореве». Алик вычертил подробную
и обстоятельную карту будущего похода.
Так предавался я воспоминаниям в землянке, дер-
жа в руках тоненькую книгу с текстом древнерусской
поэмы. За полтора года, проведенные на фронте, я
многое понял и многому научился. Но у полярного
путешественника Амундсена есть в книге о скитаниях
среди льдов мудрая и простая мысль: «К холоду нель-
зя привыкнуть». Я не мог привыкнуть к тому, что
Алик, узкоплечий, рослый, веселый, уже лежит в
братской могиле. И я никогда не услышу из его
уст новых, наиболее точных переводов «Слова». И мы
никогда не пройдемся по следам князя Игоря, как
это было задумано еще в восьмом классе.
Всю ночь я сижу в землянке, привязав к уху те-
лефонную трубку. Я не могу даже задремать. Если
прямо в ухо знакомый голос тихо скажет: «Туча», я
должен мгновенно ответить: «Я — «Туча». Я думаю
о разных разностях. Я думаю о поэме «Слово о полку
Игореве».
Интересно все-таки, кто автор гениального произ-
ведения? Неужели Ьо веки веков «Слово» останется
11
неизвестным? Неужели время навсегда задвинуло за-
вес над именем поэта, воспевшего Ярославну? Неуже-
ли соловей старого времени, принявший вещие стру-
ны Бояна, — наша неразрешимая загадка?
— «Туча?»
— «Я — «Туча».
— Что делаешь?
— Читаю.
Это Володька Смирнов, дежуривший на коммута-
торе дивизии, проверяет мою линию. Я чувствую по
голосу, что нашему главному телефонисту скучно:
глубокая ночь, на переднем крае стоит тишина, из-
редка нарушаемая ленивыми пулеметными очередя-
ми, на которые теперь никто не обращает внимания.
— Что ты читаешь?
— Слушай.
И я бросаю слова в телефонную трубку:
В городах затворены ворота.
Приумолкло на Руси веселье.
Смутен сон приснился Святославу.
Древние как мир слова. Они были написаны тогда,
когда на месте теперь многолюдных улиц Москвы
шумело лесное урочище, не было еще храма Василия
Блаженного, не было Кремля и не блестел золотой
купол Ивана Великого. Еще не ходил за три моря
тверской купец Афанасий Никитин, не горел в срубе
неистовый протопоп Аввакум и не было еще на лес-
ном острове северной сказки — Кижей, что пленит
сердца художников будущих веков...
Землянка сотрясается от взрыва. Немец бьет тя-
желыми снарядами. Лупит, по фронтовому выраже-
нию, в белый свет как в копеечку. Я со своим напар-
ником Степаном Кузьминым бегу в кромешную тьму
леса, чтобы связать, починить порванный взрывами
12
телефонный кабель. Ведь связь существует не для то-
го, чтобы я по телефону читал Володьке стихи. Люди
на переднем крае, лишенные связи, одиноки. Они
один на один с врагом, который может напасть каж-
дую минуту. Но если у боевого охранения есть связь —
оно непобедимо: с горсткой солдат на переднем крае
вся часть, вся дивизия. Если связь в порядке, им
всегда будет протянута рука помощи. Искать, скорей
искать и устранить обрыв.
Но надо держать ухо востро. Были случаи, когда
немцы специально перерезали наши провода и ждали,
когда к ним в засаду попадет всегда спешащий свя-
зист. Поэтому мы прислушиваемся к каждому шоро-
ху. Кузьмин курит, прикрывая огонек цигарки рукой.
Разрывы то утихают, то возобновляются. Темноту
леса озаряют вспышки.
Я тихо повторяю про себя стихи:
«Земля гудит, реки мутно текут, прах поля по-
крывает...»
— Что ты бормочешь? — сквозь зубы цедит Кузь-
мин. Он добродушно настроен. Я знаю, что, когда мы
будем идти обратно, устранив обрыв, он расскажет
мне несколько старых-старых анекдотов с «перцем»,
а я стану молчать, потому что не терплю его весело-
сти. Я нынче сужу опрометчиво, считая Кузьмина по-
жилым, скучным человеком. Единственное, что оправ-
дывает меня, — то, что человеку в восемнадцать лет
свойственно превратно судить о возрасте и облике
старших. Зная, что будет рассказывать Кузьмин, я не
знаю главного. Через несколько месяцев Кузьмин вы-
несет меня, истекающего кровью, с поля боя, а сам
погибнет.
«Черная земля под копытами была посеяна кость-
ми, а кровью полита: горем взошли они по Русской
земле».
13
Земляное наше житье кончилось в августе. Никог-
да не забуду, как над фиолетовыми и иссиня-черными
облаками взвилась, распушив павлиний хвост, ракета.
На секунду все замерло. Было слышно, как бьется
в листве шмель. А потом огненное пылающее небо
рухнуло на землю — в одно мгновение ударили тыся-
чи «катюш». Началась битва на Курской дуге. Как
же было тут не вспомнить пророческие слова, словно
написанные в наши дни?
«А мои-то куряне славные воины, под трубами по-
виты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскорм-
лены, пути им ведомы, овраги им знакомы, луки у
них натянуты, колчаны отворены, сабли изострены».
Сломив вражескую оборону, мы вырвались на
Украину и погнали врага в междуречье Дона и Днепра.
Подсолнухи поворачивали черные головы навстре-
чу солнцу; на дорогах стояла пыль, и в криницах
вода была родниково-холодной и непередаваемо вкус-
ной. Такой приятной воды я потом уже не пил ни-
когда.
Днем мы узнали, что нам приказано взять город
Путивль.
Володя Смирнов услышал по телефону новость,
которая вскоре облетела все роты, — ночью будет лун-
ное затмение. Было приказано не обращать на тем-
ноту никакого внимания и преследовать врага.
Как давно я не спал!
Но сегодня я и впрямь иду путем Игоря.
В жизни все бывает не так, как в мечтах. Сегодня
я войду в Путивль. На городской стене меня встретит
Ярославна. Непонятно, почему же, стоя на путивль-
ской стене, она говорит о том, что полетит кукушкою
по Дунаю. Ведь никакого Дуная под Путивлем нет —
здесь течет река Сейм. А до Дуная нам еще идти и
идти. Видимо, Дунай понадобился автору «Слова»
14
для того, чтобы подчеркнуть песенный характер плача
Ярославны. Издавна Дунай был одной из любимых
славянских рек, и в песнях его именовали ласково,
по-домашнему — Дунай-батюшка. Обращаться в серь-
езных жизненных случаях к Дунаю в ту пору, видимо,
было так же естественно, как в наши дни к Волге.
Угощая из деревянного ковшика водой, хозяйка
вчера жалобно вздохнула:
— Вечор зегичка плакала...
— Оказывается, под Путивлем зегичкою зовут чи-
биса. украинскую чайку. В «Слове», помнится, сказа-
но: «Полечу, рече, зегзицею по Дунаю...», то есть речь
идет о полете чайки над дунайскими волнами. Верно
ли мы все переводим «зегзица» как «кукушка»?
Впрочем, на войне трудно было решать филологи-
ческие вопросы.
На лунный диск надвигается черное пятно. Ночь
все темнее и темнее. Я давно не спал, и я не хочу
спать, потому что иду на свидание к Ярославне. Что
я знаю о ней? Почему мне кажется, что я знаю о ней
все — ведь в поэме о ней сказано скупо, даже нет сло-
весного портрета Ярославны. Почему же я так отчет-
ливо представляю ее лицо, одежду, знаю слова, с ко-
торыми она встретит меня.
Я знаю о Ярославне больше, чем автор «Слова».
И не потому, что я видел ее на сцене и слушал мело-
дии Бородина, в которых прекрасная женщина полу-
чила глубокую музыкальную характеристику. И не
потому, что я стоял возле многих живописных поло-
тен, посвященных Ярославне, видел миниатюры, на
которых палехские мастера особенно любят изобра-
жать юную княгиню. Мое неоспоримое преимущество
в том, что мне известно, какой облик примет Ярослав-
на в столетиях.
15
Во время татарского ига ее назовут Авдотьей Ря-
заночкой. Это она, миновав леса, озера и реки, ходи-
ла в «землю басурманскую», вызволяла пленных из
неволи; в эпоху Смутного времени она — Антонида,
благословившая своего отца Ивана Сусанина на рат-
ный подвиг; она — старостиха Василиса в памятном
двенадцатом году.
Поэт — наш современник — в пору Отечественной
войны отлично выразил настроение фронтовиков:
«В любой я бабе видел Ярославну, в ручье любом
Непрядву узнавал».
Мы вошли в Путивль глубокой ночью. В городе
не было ни огонька. Немцы только что ушли. Темные
низкие домики прятались в густой зелени. Жителей
не было видно. С Сейма веяло прохладой..
Мы остановились на мысе, между быстрой Пу-
тивлькой и Сеймом, на краю оврага. Вспомнилось,
что здесь в двенадцатом веке — это я читал еще в
довоенную пору — был Детинец, укрепленное городи-
ще, на стенах которого плакала Ярославна об Игоре,
полоненном половцами.
Тридцатиминутный привал на городском валу.
Вдали неясно чернела старинная церковь, но ее очер-
тания лишь угадывались во мраке.
Потом резкий крик: «Выходи строиться!»
Вот и вся встреча с Путивлем.
И опять много дней я иду по следам князя Игоря.
...Вдалеке блещут синие воды Днепра, Днепра-Сла-
вутича, что, пробив каменные горы, прошел землю
половецкую.
Мы стоим в старинном раскольничьем поселке Ра-
дуле на Днепре. Здесь рядом местечко Любеч, вошед-
шее навсегда в отечественную историю. В эпоху, пред-
шествовавшую созданию «Слова о полку Игореве»,
в канун нашествия кочевников на Русь, здесь собра-
16
лись князья, чтобы договориться о дружбе перед ли-
цом грозной опасности. В Любече, а потом и в дру-
гих местах в ту пору произошли события, которые
потрясли современников. О них, конечно, хорошо знал
автор «Слова». Известно, что в Любече в 1097 году
князья порешили не враждовать меж собой: «Да ноне
отселе имеемся в едино сердце». Но феодалы наруши-
ли клятву. Отважный князь Василько был вероломно
схвачен, и храброму воину выкололи глаза.
Старая летописная повесть подробно сообщает,
как произошел этот драматический в нашей истории
эпизод. Заманенного в ловушку Василька схватили,
«боролись с ним крепко и не смогли его повалить».
Тогда Василька связали, повалили на пол, положили
на грудь ему две доски, «придавили так сильно, что
грудь затрещала». Один из убийц хотел ударить Ва-
сильку в глаза, но промахнулся и порезал князю ли-
цо. «И затем ударил его в глаз и исторг глаз и по-
том — в другой глаз и вынул другой глаз. И был он
в то время, как мертвый». Когда ослепленного Василь-
ка привезли в Воздвиженск-город, он очнулся, попро-
сил пить, ему заменили окровавленную рубаху. По-
стирала рубаху попадья, которая оплакала его, как
мертвого... Василько пощупал сорочку и сказал: «За-
чем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке крова-
вой смерть принял...»
Автор «Слова» рисовал печальную картину меж-
доусобной братоубийственной борьбы:
Стонет Киев, тяжит град Чернигов,
Широко течет печаль по Руси;
А князья куют себе крамолу,
А враги с победой в селах рыщут...
Таковы были давние времена.
Я гляжу на Днепр, на древние холмы за рекой,
где немцы возвели укрепления, перед которыми зна-
2 Зак. 1112	П
менитые фортификационные сооружения нашего века
кажутся игрушками. Еще одно мгновение, и заговорит
могучий бог войны — артиллерия...
Скоро — переправа. Штурм начнется на рассвете.
«Что мне шумит, что мне звенит рано-рано перед
зорями?»
воин
Существуют имена, олицетворяющие эпоху. Когда
говорим о великом подвиге России, сокрушившей
в войне 1812 года полчища Наполеона, то мы вспо-
минаем не только Кутузова и его сподвижников, не
только генералов и солдат, старостиху Василису и
ополченцев, но и певцов воинской доблести русских
людей — поэта-партизана Дениса Давыдова, Жуков-
ского и Батюшкова, солдата Ивана Кованько, пред-
сказавшего ход событий в своей бессмертной песне,
в которой были такие слова: «Хоть Москва в руках
французов, это, братцы, не беда, князь-фельдмаршал,
наш Кутузов, на смерть их пустил туда».
В памяти нашего народа живы события Великой
Отечественной войны 1941 —1945 годов. Благоговейно
относится народ к памяти героев великой битвы. Но-
вые и новые поколения с упоением читают и стихи
тех лет, поют «Катюшу» Михаила Исаковского, про-
шагавшую в солдатском строю от Волги до Одера,
вновь и вновь обращаются к военным стихам Алексея
Суркова, на которых, по образному выражению, за-
пеклась живая кровь событий.
В самом деле, литературу Великой Отечественной
войны нельзя себе представить например без сурков-
ской «Землянки». Вся наша поэзия тогда отлично во-
евала. Поэты, одетые в солдатские шинели, создали
много памятных творений, живущих в народном серд-
це. В военную пору литература пережила период
огромного подъема. Но даже на фоне многочисленных
и прекрасных книг не затерялась, не исчезла из поля
нашего зрения сурковская «Землянка». Маленькому
лирическому стихотворению была суждена большая
жизнь, и поныне мы рассматриваем его как жемчу-
жинку русской литературы. Созданное в самом нача-
ле Великой Отечественной войны, оно стало одним
из самых популярных стихотворений, народным в
буквальном смысле этого слова. Солдаты часто не
знали имени автора, далеко не всегда знали его и в
тылу. Переписанная в сотнях солдатских и тыловых
писем, «Землянка» прочно вошла в бытовой песенный
обиход.
20
Бьется в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти — четыре шага.
Пой, гармоника, вьюге назло.
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От твоей негасимой любви.
Что привлекло к лирической миниатюре читатель-
ские сердца?
Войну вели армии, дивизии, полки, батальоны, ро-
ты. Но не будем забывать, что войну вел прежде все-
го человек, которому не было чуждо все человече-
ское. И живая человеческая плоть оказалась сильнее
крупповской стали. Поэтому, когда Алексей Сурков
писал о том, как «тоскует мой голос живой», его стро-
ки находили самый живой отклик в сердцах. Сол-
дат повторял: «До тебя мне дойти нелегко» — и ду-
мал о победе, которая не приходит сама по себе.
Солдата подкупала суровая правда строк, о которой
в душе знал каждый: «А до смерти четыре шага». Ни-
какие шумные, трескучие фразы, никакие декларации,
излагаемые даже с поэтической виртуозностью, не мо-
гли подействовать с такой силой, с какой действо-
вала сурковская «Землянка», породившая десятки и
сотни подражаний, но оставшаяся в своем роде един-
ственной и неповторимой.
Если бы Алексей Сурков не написал в своей жиз-
ни ничего, кроме «Землянки», и то его имя было бы
21
достойно того, чтобы занять свое почетное место в
отечественной воинской поэзии. Но поэт прошел зна-
чительный творческий путь, начатый задолго до Ве-
ликой Отечественной войны, продолжающийся и по-
ныне.
Перелистаем страницы литературной биографии
человека, относящегося теперь уже к старшему твор-
ческому поколению.
Я хорошо знаю ярославские места, в которых ро-
дился и вырос будущий поэт и литературный деятель.
Вся наша волжская сторона проникнута поэзией и
песнями. Недаром Волге было суждено стать колы-
белью некрасовской Музы, недаром здесь был основан
моим замечательным земляком Федором Волковым
первый русский театр, родились слова «Камаринской»,
испокон веков создавались замечательные творения
архитектуры и живописи... Алексей Сурков с удоволь-
ствием вспоминает о сельской школе, выведшей его
в большой мир:
— Школа навсегда пристрастила к книге и вывела
меня в большой мир из маленького, кончавшегося на
нашем выгоне, деревенского мирка. Там добрые, ум-
ные люди пристрастили меня к чтению, дали малые,
но важные в трудовой жизни человека зачатки зна-
ний, а главное растравили в детской душе жажду
познания мира, неистребимую, неутолимую любозна-
тельность и, что, может быть, определило жизненный
путь, помогли полюбить чудесную музыку певучей
русской речи, такой, как она звучит и переливается
тысячами тонов и оттенков в стихах Пушкина, Лер-
монтова и самого любимого поэта моего детства Ни-
колая Алексеевича Некрасова.
Но сельская жизнь той поры меньше всего распо-
лагала к идиллическому восприятию действительности.
22
Ярославская земля в изобилии поставляла для Моск-
вы, Петрограда и других городов отходников» масте-
ров на все руки, бойких на язык, не лезущих в кар-
ман за словом. Недаром и родился лихой народный
афоризм: «Ярославские — ребята хватские». Будущий
поэт работал в мебельном магазине, в столярных ма-
стерских, в типографии и в петроградском торговом
порту. В памятном восемнадцатом году Алексей Сур-
ков, как и тысячи его сверстников, ушел добровольцем
на фронт. Поэтому когда много лет спустя он напи-
шет в стихах о том, как «По военной дороге шел в
борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год», то надо
учитывать, что за этой фразой стоят реальные собы-
тия его биографии. Позднее, уже в середине двадца-
тых годов работал он секретарем волисполкома, изба-
чом, а в тридцатых годах становится журналистом.
Напряженную литературную работу Алексей Сурков
настойчиво совмещал с учением, окончив в 1934 году
Институт красной профессуры. Первый сборник егр
стихов вышел в Москве в 1930 году под названием
«Запев». К началу Великой Отечественной войны
Алексей Сурков был уже известным поэтом, автором
многих стихотворений и песен. Собственно, война для
будущего автора «Землянки» началась задолго до
сорок первого года. К лучшему среди написанного по-
этом относятся стихи, созданные во время войны с
белофиннами. Уже в 1939 году Суркову удалось соз-
дать образ солдата, которому не страшны самые тяж-
кие испытания; поэтический образ, отличающийся
исключительной реалистической достоверностью:
Он не стонал. Он только хмурил брови
И жадно пил. Смотрели из воды
Два впалых глаза. Капли теплой крови
В железный ковш Стека ли С бороды.
23
С врагом и смертью не играя в прятки,
Он шел сквозь эти хмурые леса.
Такие молча входят в пекло схватки
И молча совершают чудеса.
Здесь я должен сделать очень важную оговорку.
Еще в середине тридцатых годов поэт Николай Де-
ментьев, автор известной поэмы «Мать», очень метко
определил особенность творчества Алексея Суркова.
Николай Дементьев сказал так: «Сила Суркова — в
очень личном, в очень заинтересованном, страстном
отношении к тому и к тем, о чем и о ком он пишет.
Сурков присутствует в своих стихах не только как на-
блюдатель, замечающий мелочи, делающие его стихи
красочными и образы запоминающимися. Он присут-
ствует в своих стихах и как действующее лицо. Это
он утешает минера Синицу. Он пишет письмо вдове
убитого бойца. Путиловский парень называет его Але-
шей. Благодаря всему этому видишь не условных во-
инов, долженствующих иллюстрировать ту или иную
мысль, а боевых товарищей, очень конкретных, непов-
торимых людей, в очень конкретных взаимоотноше-
ниях. Благодаря этому так полногласно звучат обоб-
щающие стихи Алексея Суркова».
Лучшие качества Суркова-поэта обнаружились
буквально с первых дней Отечественной войны.
В первые же дни сражений с гитлеровским брониро-
ванным чудовищем надо было призвать всю армию,
весь народ к стойкости и смелости. Алексей Сурков
написал «Песню смелых», размноженную периодикой,
многократно воссоздававшуюся на плакатах и фрон-
товых листовках.
Героическое время требовало героического слова.
Я помню, как на страницах «Красноармейской прав-
ды» появилась баллада Алексея Суркова, посвящен-
ная Мише Попову, слепому баянисту воздушно-де-
24
сантной бригады. Здесь Алексей Сурков несколько
отступил от своей всегдашней манеры бытового вос-
создания реальных событий. Его лирический герой —
слепой баянист — выступает в романтическом ореоле,
он символизирует песенную душу народа, вставшего
на смертельную борьбу с захватчиками. Поэт искусно
использовал мотивы старой песни городских окраин,
придав им вполне современный смысл. Сначала перед
нами конкретная военная обстановка: «Вновь снег
чернеет пятнами, а за спиной Москва...» Но затем поэт
пускает в ход оружие старой романтики, обращая его
к практической цели, ведущей к победе над врагом:
Огонь метнулся и погас
В кустах между ветвей,
«Настал, настал тяжелый час
Для Родины моей».
«Настал, настал тяжелый час
Для Родины моей.
Молитесь, женщины, за нас,
За ваших сыновей!»
Сечет струя упрямая
По снежной целине.
«Трансвааль, Трансвааль,
Страна моя,
Ты вся горишь в огне».
Осколки падают к ногам,
А с песней ночь тепла.
Откуда ты в железный гам
К нам в гости забрела?
Надо сказать, что в те годы героями стихов Алек-
сея Суркова довольно часто были вполне определен-
ные люди. В этом сказалась журналистская выучка
военного корреспондента, имеющего дело не с обоб-
щенными образами, а с разведчиками, саперами, свя-
зистами, служащими в частях, у которых есть досто-
верный адрес. И это придавало стихам аромат под-
25
линности, озаряло красотой событий, которые только
что, где-то совсем рядом произошли. И вместе с тем
поэт часто обращался к лирике в ее чистом виде.
Можно назвать хотя бы такое отличное стихотворе-
ние, как «Знаю, ты тоскуешь, дорогая».
По мере того как наши войска, преодолевая вра-
жеское сопротивление, продвигались на Запад, в сти-
хах Алексея Суркова рождалось радостное предощу-
щение победы. Изменяется в его стихах даже пейзаж,
появляются теплые краски, его глаз начинает заме-
чать «червонного золота желтые пятна», разбросан-
ные весной, скворцов, прилетевших в родные места и
снующих на пепелищах, и луг в ромашках, и высокое
белое облако... Но путь к победе нелегок, и в стихот-
ворном этюде мы видим пехотинцев, отдыхающих на
привале, им еще многое предстоит совершить.
Иногда из его уст вырывалось признание, харак-
терное само по себе: «На четвертой войне, с восем-
надцати лет, я солдатскую лямку тяну». Перед нами
биография старшего поколения народа, которому при-
шлось пережить на своем веку множество испытаний
самого разнообразного характера, поколения отцов и
дедов, вынесших на себе все тяготы столетия. И это
делает стихи Алексея Суркова также и докумен-
том большого человеческого звучания. Поэт иног-
да сам удивляется собственной судьбе, воскли-
цая:
И от пуль невредим и жарой не палим,
Прохожу я по кромке огня.
Видно, мать непомерным страданьем своим
Откупила у смерти меня.
После войны поэт, естественно, обратился к вели-
кой теме борьбы за мир. Объездив многие страны и
континенты, он в своих зарубежных впечатлениях
26
всегда подчеркивал тему мира как самую главную в
своем творчестве. Я погрешил бы против истины, если
бы сказал, что зарубежные стихи написаны на том
же уровне, что военные песни и баллады. Алексей
Сурков не нуждается в преувеличенных похвалах.
Иногда в его зарубежных миниатюрах ощущается ил-
люстративность, порой возникает привкус риторики.
В лучших же стихах ему удалось показать простых
людей — борцов за мир, хорошо понимающих, что в
ряду прочих жизненных благ мир занимает самое пер-
вое место.
Мое слово об Алексее Суркове будет неполным,
если я не скажу о нем как о крупном общественном
и литературном деятеле. Алексей Сурков много: лет
возглавлял Союз советских писателей, участвовал во
многих конгрессах борцов за мир, его яркое публици-
стическое слово звучало с огромным успехом в разных
странах мира. Надо сказать, что Алексей Сурков об-
ладает редчайшим ораторским талантом, умением
размышлять вслух перед огромной аудиторией. В лй-
тературной среде бытует множество рассказов Об
остроумных ответах Алексея Суркова на самые острые
вопросы. Одной из симпатичных сторон его многогран-
ной и кипучей деятельности является любовное отно-
шение к собратьям по перу, уважительное отношение
к товарищам по работе. Я высоко ценю его литера-
турные заметки, посвященные Анне Ахматовой, Ми-
хаилу Исаковскому, Николаю Рыленкову, Леониду
Леонову... Как-то мне пришлось присутствовать в Смо-
ленске на торжествах, посвященных Николаю Ивано-
вичу Рыленкову, замечательному русскому поэту,
безвременно ушедшему из жизни. Утром в Смоленск
поступили свежие центральные газеты, напечатавшие
статьи о творчестве Рыленкова. Смоляне обратили
внимание на «Правду», опубликовавшую вдохновён-
27
ные воспоминания Алексея Суркова о совместной ра-
боте с Рыленковым во фронтовой печати. Воспомина-
ния Суркова удивительным правдивым образом со-
четали в себе наблюдения над творчеством большого
поэта с живыми картинами фронтовой действительно-
сти.
Алексей Александрович Сурков принадлежит к
числу людей, которые всегда моложе своих лет. Его
речи с завидной молодостью звучат с разнообразных
трибун, в том числе с высокой трибуны поэзии. Не-
когда поэт написал о своем лирическом герое задор-
ные строки:
Чем тропинка труднее, уже,
Тем задорней идешь вперед,
И тебя на ветру, на стуже
Никакая хворь не берет.
Эти слова можно с полным основанием адресовать
и самому Алексею Суркову.
ГЛАЗАМИ НАРОДА
Есть книги, которые, выйдя в свет, спокойно, не вы-
деляясь среди других, не производя суеты, прочно
входят в читательский обиход и мало-помалу, неза-
метно делаются постоянными и неизменными духов-
ными спутниками народа. Теперь даже трудно пред-
29
ставить, что всего несколько десятилетий назад не
существовало в нашей литературе произведений, поль-
зующихся ныне всенародным вниманием, таких, как,
например, «Угрюм-река» Вячеслава Шишкова, «Ма-
лахитовая шкатулка» Павла Бажова, «Русский лес»
Леонида Леонова... Сегодня великое множество чита-
телей совершает вместе с шишковскими героями пу-
тешествие по нескончаемой реке Жизни; персонажи
«Малахитовой шкатулки» породнились с вечными об-
разами народного творчества — их с любовью изобра-
жают в своих творениях уральские каменорезы, бого-
родские мастера миниатюрной деревянной скульптуры,
палехские и мстерские живописцы. Возвышенный, ге-
роический образ леоновского Русского леса, противо-
стоящего мрачным силам вражеского нашествия, на-
всегда вошел в наше сердце.
Успехи поэзии на какое-то время несколько засло-
нили достижения прозы, посвященной войне. И хотя
многие прозаические произведения создавались по ее
горячим следам, все-таки они едва ли могли сопер-
ничать со стихами. Крупными эпическими полотнами,
замыслы которых родились еще на фронте, одарила
нас послевоенная пора.
Помню, что «Белую березу» мы, пришедшие с вой-
ны, читали с молодым энтузиазмом. Все в романе —
от поэтического названия до увлекательного сюжета,
от батальных сцен до лирических отступлений, — все
трогало души, будило воспоминания о только что пе-
режитом.
Прошли годы, и более чем четверть века спустя я
не без волнения вновь беру в руки «Белую березу».
Ведь по-настоящему хороши те книги, которые можно
не только читать, но и перечитывать. Выдержал ли
роман испытание временем? Не поблекли ли его не-
когда пленившие нас образы, картины и краски? Ведь
30
все это время проза, посвященная войне, обогащалась
новыми книгами, рассказавшими много славной и не-
редко горестной правды о людях в солдатских шине-
лях. Более того, самые существенные литературно-
критические споры в последнее время полыхали в
периодике по поводу того, как искусству надо изобра-
жать время, когда разговаривали пушки.
Как же на богатейшем современном фоне прозы,
рисующей огненные годы, выглядит роман Михаила
Бубеннова?
Я открываю книгу, и, словно метафорическое на-
поминание о сорок первом, о его драматической осени,
звучит торжественный и доверительный пролог, на-
писанный в музыкальной тональности, присущей толь-
ко «Белой березе»: «Шумел листопад. Леса покорно
и печально, почти не стихая, порошили багряной лист-
вой. Горестный, все заглушающий шорох властно за-
полнял лесную глухомань. Опавшими листьями осень
щедро выстилала все дороги и поляны». Затем чита-
теля встречает мертвая листва, летящая тучами на
восток, бушующая «багряной метелью» над «унылбй
осенней землей...». Буквально с первых строк писатель
вводит нас в атмосферу, в которой «всюду торжеству-
ет жестокая сила осени».
Война — это движение миллионов людей по плане-
те, и конечно, ее можно увидеть по-разному. Герои
«Белой березы» находятся в непосредственной гуще
фронтовых событий, где бой — не только очередная
пометка на штабной карте, а автоматная очередь, ко-
роткая перебежка, прыжок в траншею и, как сказал
поэт, «окаменевшая вражда, штыком дырявящая
шею». Но дело не только в том, что перед читатель-
ским взором постоянно проходят те, чей ратный труд
добыл для страны победу. Примечательной особен-
ностью романа являётся то, что в нем совместно бо-
рются, взаимно дополняя друг друга, две силы — на-
род и природа. Они — народ и природа — противосто-
ят силе вражеского нашествия, «внезапного и дерзко-
го», но с железной неизбежностью обреченного на
бесславную кончину. Лучшие народные черты, столь
явственно проявившиеся в годину бедствий — ум, упор-
ство, терпение, храбрость, ясный взгляд на действи-
тельность, готовность к самопожертвованию во имя
Родины, — многозначно и правдиво запечатлел рома-
нист в образе Андрея Лопухова.
Гитлеровские захватчики разбились не только о
сталь и броню Урала, но и о духовную крепость лю-
дей, додобных Андрею и его однополчанам. Они своей
жизнью заслонили от врагов родную землю. О них с
гордостью можно сказать словами героя лермонтов-
ского «Бородино»: «Да, были люди в наше время...»
Если же обратиться к отечественной истории, то чер-
ты главного действующего лица «Белой березы» най-
дем и у воинов Куликова поля, и у солдат и партизан
двенадцатого года, и у тех, кто насмерть стоял на
Шипке... Недаром в романе Марийка, глядя на бью-
щую из-под земли струю, говорит Андрею: «Ты весь,
как вот этот родник... Глаза у тебя такие: тихие, вро-
де темные, а в них светло, все видно... И сколько вот
ни черпай из родника, он живет и живет... Он вечный.
И ты мне кажешься таким». Эта речь, простая и тро-
гательная, обладает большой убедительностью, мы
понимаем, что, как бы ни сложилась судьба героя
среди превратностей войны, неумолимо сеющей гибель,
он, Андрей Лопухов, олицетворение всего, что есть
лучшего у народа. Он один из тех людей, без которых,
говоря крылатой фразой А. Платонова, «народ не по-
лон», и, таким образом, он бессмертен.
Поставив рядом Андрея и Марийку, то есть Му-
жество и Женственность, опоэтизировав их характе-
32
ры, художник мог легко соблазниться возвышенным
душевным строем героев, необычностью обстановки и
пойти по привлекательной дороге романтического вос-
произведения действительности. Но Михаил Бубеннов
слишком хорошо знает повседневную явь; писатель
лицом к лицу видел народ на войне. Рисуя фронтовое,
тыловое, партизанское житье-бытье в напряженной
игре светотени — это должно быть отмечено, — писа-
тель не побоялся наделить своих повседневно-буд-
ничных героев, воссозданных в реальных противоре-
чиях, сияющим ореолом, глубокой сердечностью, ко-
торая не должна и не может быть приравнена к сен-
тиментальности.
Роман открывает нам «диалектику характеров».
Мы видим Андрея еще совсем молодым челове-
ком, которого деревенские девушки, шутя и забавля-
ясь, обливают на огороде водой. «Мокрая рубаха,—
замечает автор, — обтянула его крутые плечи и широ-
кую грудь. В эти секунды стало особенно заметно,
как много держит он в себе спокойной и, должно
быть, ласковой силы».
Но в «железный век» не дано человеку наслаж-
даться ни «затеями сельской остроты», ни привычной
мирной идиллией. Сцены и эпизоды в романе мелька-
ют, как кадры в кино, хотя в целом романист придер-
живается последовательного развития событий, тра-
диционной «плави» в композиции. И мелким и круп-
ным планом возникает перед глазами фигура Андрея
на поле боя. Пережив вместе со всеми бомбежку, он
выдерживает единоборство с вражеским танком, еще
плохо поначалу представляя, как «трудно и страшно»
бороться с этим чудовищем «слабыми ручными сред-
ствами, какие носил солдат на своем поясе». Только
те, что побывали в пекле боя, могут, на мой взгляд,
полностью оценить фактическую и эмоциональную
3 Зак. 1112	31
достоверность решающей для героя схватки: «...танк
двинулся прямо на его окоп. От гула и лязга у Андрея,
казалось, разбудла голова. Теперь он уже не слышал
ничего, что происходило вокруг. И видел перед собой
только танк». Потом мы видим, как зажигательная
бутылка лопнула на моторной части танка, как, на-
конец, «огонь хищной птицей впивался когтями в его
туловище, душил его, одолевал, не отпуская на во-
лю...».
Не просто батальная сцена, а точное, верное, с
множеством неотразимых и остро увиденных деталей
полотно, написанное художником, знающим, как все
было на самом деле. Андрей Лопухов — один из мно-
гих. Он действует, как и все, во всяком случае, как
большинство. Только всем вместе дано испытать сла-
дость времени, когда «счастье боевое служить уж на-
чинает нам». Автор показывает конец вражеского
бронированного танка: «Разгоряченные боем и уда-
чей, ничего не видя вокруг и не слыша, солдаты чем
попало добивали танк. Они стреляли в разные отвер-
стия, забивали жалюзи землей, били камнями по ство-
лам орудия и пулемета, по теплой броне...»
Страшный в своем гневе и ненависти, радостный и
ликующий, слабый и растерянный, нежданно-негадан-
но уподобляющийся исполину или легендарному сол-
дату, которого смерть не берет, — таким проходит пе-
ред нами Андрей, единственный в своей личностной
неповторимости и одновременно такой, каких много,
разделивший участь миллионов.
Эпилог романа переносит нас в Берлин, где на
кургане в Трептов-парке стоит высокий, вздымающий-
ся над городом, монумент. Вместе с поседевшей от горя
женщиной и мальчиком мы видим, как молод, красив
и могуч воин: «У него мужественное, доброе лицо,
волнистые волосы, зачесанные назад, спокойный, про-
34
зорливый взгляд». Вчерашний солдат стал монумен-
том, ибо окончен великий поход, и можно опустить
тяжелый карающий меч и прижать к груди ребенка.
Природа в романе — активно действующее начало,
полноправный персонаж произведения, а не просто
расцвеченный для событий фон. Она на страницах
книги щедра в своих проявлениях — от осеннего увя-
дания до первого снега, от первой оттепели до весен-
него цветения, до радушия лета, пахнущего медом и
гречихой. Все это роднит «Белую березу» с произве-
дениями наших старых мастеров.
Русская литература никогда не была равнодушной
к природе. От народных песен, рожденных еще в язы-
ческие времена, от «Слова о полку Игореве» до ро-
манов Гоголя, Тургенева и Толстого, до творений
Пришвина, Соколова-Микитова, Шолохова пейзаж —
неизменный спутник героев, нередко определяющий
художественную выразительность произведения. В ро-
мане Михаила Бубеннова природа радуется или гру-
стит вместе с людьми, предстает то в скорбном вели-
чии, то ликующе-прекрасной, то элегически-задумчи-
вой. Через все произведение проходит образ Белой
березы — самого любимого на Руси дерева. О березе
сложены бесчисленные песни, сказки, поговорки, пос-
ловицы, припевки, загадки. В старину девицы укра-
шали березу лентами и водили вокруг нее хороводы,
пели песни, плясали, завивали ветви венками. Народ-
ное восприятие белостволой красавицы разнообраз-
но— ее зовут и веселой, и плакучей. Но в одном от-
ношение к березе неизменно — народ знает, что в этом
дереве нет ничего враждебного человеку: оно свое,
домашнее, родное. Поэтому и говорилось: береза не
угроза, где стоит, там и шумит. Образ Белой березы
встречает читатель в романе Михаила Бубеннова бук-
вально на первой странице, где воспроизводятся в
эпиграфе известнейшая народная песня «Во поле бе-
резонька стояла...» и пленительные стихи А. К. Тол-
стого «Острою секирой ранена береза», в которых со-
держится, как известно, обнадеживающее обещание:
«Рана не смертельна — вылечится к лету». Редко уда-
ется авторам так удачно выбрать эпиграф, полностью
соответствующий художественной идее романа.
Конкретные сюжеты в романе, имеющие программ-
ное значение, пейзажи и лирические отступления по
своей внутренней музыкальной тональности, по глу-
бине элегического чувства близки симфоническим кар-
тинам Рахманинова. Уже первая встреча с Белой бе-
резой, восторженно приветствующей солнце, играю-
щей с ветром «звонким червонным золотом листвы»,
задорно и дерзко стоящей «среди неприглядного осен-
него поля», заставляет героев подумать, что береза
«самой природой одарена чем-то таким, что на века
утверждало ее в этом поле». Недаром герой-автор,
сравнивая березу со «сказочным светильником», за-
мечает, что от нее струится тихий свет.
Пожалуй, этот «несказанный свет», излучаемый
любимым деревом, находящий отсвет в глазах люби-
мых, наиболее возвышенных персонажей «Белой бе-
резы», говорит о том, что их вела сила, показавшая
всему миру, что смертная человеческая плоть, живая
и хрупкая, может быть сильнее стали.
Художественное противостояние в романе обозна-
чено двумя полюсами. На одном — береза — «сказоч-
ный светильник», на другом — «багрово-дымная темь»,
озаряемая кровавыми зарницами. Среди берез, через
леса и поля, пролег путь солдат и партизан — путь
народа, поднявшегося на священную войну с захват-
чиками. В пору когда «неизмеримое горе нависло над
родной страной», когда сгущались сумерки, с болота
несло «лютой зимней стужей» и «березки метались,
36
игца защиты от смертного лесного сквозняка». Есть
в романе и совершенно поразительный эпизод, свя-
занный с вечером и ночью в Красном бору близ Смо-
ленска. Сухостойное дерево своим «тягучим, нудным»
поскрипыванием раздражает Гитлера, приехавшего на
Восточный фронт, прячущегося «в маленьком блин-
даже, похожем на могильный склеп», где он отдает
приказ «любой ценой рассчитаться с Москвой». Сва-
лить скрипучее дерево? «А не потревожит ли фюре-
ра, — спрашивали гитлеровские офицеры, — треск и
грохот?..» И в наступавшей ночи старое дерево «с бо-
лезненной навязчивостью» твердило всему лесу «о
своей старческой немощи...». Метафора — символ гово-
рит о враждебности захватчиков самой природе стра-
ны, куда они принесли только смерть и разрушение.
В эпилоге романа мальчик, радостно кружащийся
у берез, — встретил родные деревья на чужбине, в Бер-
лине в Трептов-парке!—любующийся первыми лис-
точками, еще не думает о том, какие это деревья —
«крепкие, стройные, словно бы поющие о торжестве
и величии жизни». Что это? Вариации пушкинской те-
мы: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь
играть, и равнодушная природа красою вечною си-
ять»? Нет. Здесь соответствует поэтической формуле
только «младая жизнь», играющая всегда и везде.
Природу же — плакучие березы над могилами вои-
нов — никак не назовешь равнодушной. Солдат, сто-
ящий на постаменте с опущенным мечом, и березка,
Мужество и Женственность никогда не расставались.
Они вместе проделали этот путь от Волги до Берлина.
Мальчику же — солдатскому сыну — «вообще не ве-
рилось, что чудесные лужайки в парке и есть солдат-
ские могилы».
Так исчерпывается сюжетная линия романа.
Так- прощаются навсегда главные герои.
37
Так кончаются войны; точнее, таков эпилог вели-
чайшего единоборства.
Солдат спит вечным сном под белой березой, но
новая жизнь играет на зеленой траве, светит доброе
солнце, и мир знает, что свет одолел тьму.
Роман многонаселен, и в нем нет противостояния
«чистых» и «нечистых». Писатель показывает, как
трудно и запутанно складывается иногда людская
судьба, как нелегко бывает выбирать верный путь,
точно очертить границы добра и зла, увидеть социаль-
ную природу явления. Народные образы — солдат,
офицеров, крестьян, партизан — рисуются красками
различных оттенков. Их характеры предстают перед
нами не однолинейно. Романист словно высвечивает
различные грани личности, давая возможность уви-
деть «души живы» с разных сторон, в несхожих об-
стоятельствах, иногда самых трагических.
Со ступеньки на ступеньку вниз опускается Лозне-
вой — себялюбец, позер, в глубине души ненавидя-
щий простых людей, тех, кто кормит и одевает страну.
В редкую минуту откровенности, перед своим оконча-
тельным падением, Лозневой, кичащийся своим мни-
мым интеллектуальным превосходством, кричит в бе-
шенстве в лицо своему бывшему ординарцу: «Все они
такие, мужики, все!.. Все они, дорогой, как твой осот.
Как ни возделывай землю, не выкорчуешь его кор-
ней...» В Лозневом есть нечто от знаменитого персона-
жа Достоевского — лакея Смердякова, считавшего,
что «Россия... — одно невежество. Россию завоевать
нужно». Но предавая народ, совершая преступление
за преступлением, Лозневой тем самым обрекает и
себя на гибель. Неотвратимый конец приходит к нему,
как чаемое людьми возмездие.
В романе действуют и подлинные исторические ли-
ца: славный полководец Рокоссовский и другие вое-
38
начальники, носители возникавшей на глазах «совре-
менно новой военной науки — необычайно мудрой,
смелой и вдохновенной». В эпизодах решающей схват-
ки за Москву и в рождении в боях гвардии содержит-
ся убедительный показ того, как в народе, одетом в
солдатские шинели, крепнет уверенность в своем ко-
нечном торжестве, в победе правого дела. Ведь в са-
мом названии подмосковных станций и пригородов,
например «Дубосеково», мы слышим гром грядущей
победы.
Отдавая в полной мере чувство восхищения «Белой
березе», я из уважения к незаурядному таланту ро-
маниста не могу не сказать о том, что представляется
малоубедительным в художественном отношении. Со
знанием воспроизводя фронтовой быт, досконально
Зная солдатские будни, автор несколько увлекается
показом внешних событий, таких, как всевозможные
собрания. Конечно, разговор на людях имел немало-
важное воспитательное значение. Но такие воинские
качества, как стойкость, храбрость, выносливость, во-
спитывались в бою, в походе, внушались личным при-
мером людей, похожих на Юргина, Озерова, Степана
Бояркина и, конечно, Андрея и Марийки. Стремление
декларациями и риторическими фразами лишний раз
подтвердить фактическую сторону дела идет, мне ка-
жется, от излишней опеки над читателем, бывшей не-
когда в моде. Но ведь привлекательная сторона лите-
ратуры в том и состоит, что дает возможность чи-
тателю произвести самостоятельную мыслительную
работу. В журнальном варианте романа автор при-
водит памятные всем слова о бессмертном народе,
выражавшие и художественную идею романа. Сняв
под влиянием критики сцену в госпитале, романист
не нашел ей эстетического и сюжетного тождества.
Справедливости ради следует отметить, что над руко-
39
лисью романа писатель проделал огромную работу, и
теперь даже днем с огнем невозможно отыскать ту
бесконфликтность, о которой говорили в свое время
рецензенты, считавшие, что во второй книге «заметно
ослабевают драматизм и реалистичность». Нет, теперь,
в новом, переработанном и улучшенном варианте, ро-
ман, лиричный в своей основе, производит целостное
впечатление.
«Белая береза» — это у нас нередко бывает — поро-
дила поток читательских писем к писателю. Среди
множества откликов на страницах печати появился и
такой, который здесь небезынтересно привести. «Мне
хочется выразить Вам, — говорил в письме к Бубен-
нову старшина Борис Ильяшин, — огромную благо-
дарность. Роман прочитал с большим наслаждением,
какого не испытывал уже давно... Прекрасны образы
Андрея Лопухова, сержанта Юргина, Умрихина, Ма-
рийки. Удачно показаны Вами сложные душевные пе-
реживания отца Андрея. С большой поэтичностью по-
казали Вы русскую природу. В Ваших пейзажах осени
поражаешься прежде всего необычайной наблюда-
тельностью, художественным чутьем к краскам, запа-
хам, тончайшим нюансам жизни природы. На каждой
странице чувствуется любимая Родина, дорогая серд-
цу Русь, воплощенная в образе березы».
Хорошие, из глубины души идущие слова.
Наш читатель, как правило, очень активен, и по-
этому многие писатели получают обширную почту. Но
даже на этом фоне заметен поток писем, их необычай-
но сердечный тон, вызванный чтением «Белой бере-
зы». Единственное объяснение этому — народность
книги, обеспечившая признание романа в широких и
самых различных кругах,
Каков источник этой всепоглощающей народности?
40
Многое, разумеется, объясняется биографией пи-
сателя, чье детство и юность, проведенные в самой
гуще событий, дали богатейший заряд на всю жизнь;
творческая зрелость романиста совпала с Великой
Отечественной войной, что было, конечно, необыкно-
венно важно. Нельзя также забывать об обществен-
ной атмосфере эпохи — необычайно насыщенной, гро-
зовой, предельно спрессованной, заставлявшей писате-
ля и его героев мыслить и активно действовать.
Приведу несколько штрихов к биографии писателя.
Михаил Бубеннов родился в 1909 году на Алтае, в
крестьянской семье, сосланной в незапамятные вре-
мена из Центральной России и приписанной к горно-
рудным заводам кабинета императорского двора.
Детство будущего писателя прошло среди лесов и
озер, кишевщих рыбой и птицей; далеко на север рас-
стилалась необозримая Кулундинская степь, манив-
шая своими просторами. Природа родной страны во-
шла в сердце с младенческих лет, а увлечение охотой
дало возможность «научиться наблюдать ее, понимать
ее чудесную жизнь». Гражданская война в Сибири,
как известно, протекала исключительно драматично.
Подростку довелось своими глазами увидеть сибир-
скую деревню того времени, ему даже пришлось по-
бывать в партизанском отряде. Запомнился такой
эпизод: «Когда мы скакали через озеро Горькое, под
моим грузным конем не выдержал лед, и меня едва
спасли. Я сильно простудился... Но мне тогда все бы-
ло нипочем, я был необычайно горд, что нахожусь
среди партизан и скачу вместе с ними по степи...»
Дальнейший путь типичен для литературного поколе-
ния, к которому принадлежал Михаил Бубеннов. Учи-
тельство в сибирском селе, горячее участие в конце
двадцатых годов в переустройстве экономических и
бытовых основ крестьянской жизни, первые пробы пе-
41
ра. Крупным событием в биографии начинающего ав-
тора была поездка летом 1929 года в Москву, где на
Первом Всероссийском съезде крестьянских писателей
выступал Максим Горький. Призыв Горького — быть
постоянно в гуще жизни, изучать несметные богатства
русского языка и сокровища народного творчества —
произвел неизгладимое впечатление на начинающего
литератора. Сразу по возвращении из Москвы он от-
правляется странствовать по Алтаю, как до этого он
уже странствовал по Казахстану, Саянам, Хакассии,
Енисею, все с той Же одной целью — изучать жизнь и
людей огромной страны, ее прошлое и настоящее, по-
полнить свой словарный запас самоцветами из сокро-
вищницы народного языка. Первая повесть Бубеннова
«Гремящий год», посвященная коллективизации, вы-
шла в свет в 1932 году, хотя написана была несколько
раньше. С середины тридцатых годов Бубеннов ста-
новится профессиональным литератором, работает
журналистом в Казани. В канун войны была напеча-
тана его повесть «Бессмертие», воссоздавшая эпоху
гражданской войны. В ней мы видим, как вниматель-
но присматривался к людям писатель, вглядывался в
лица солдат — «добродушно открытые, простецкие и
немножко грустные». Эпизодам гражданской войны в
тайге был посвящен и остросюжетный рассказ «Чужая
земля». Примечательные литературные опыты, талант-
ливо написанные и драматические по своей тональ-
ности, явились приготовлением к главной книге, ро-
дившейся в огненной купели Великой Отечественной
войны.
Первые фрагменты «Белой березы» писались в
фронтовых блокнотах. Сотрудник дивизионной газеты,
писатель работал над романом «главным образом но-
чами, отрывал время ото сна, рисковал получить за-
мечания по службе за увлечение «книжными делами».
42
Дивизия участвовала в тягчайших боях — в прорыве
в районе Ржева, а затем продвинулась на Смоленщи-
ну, за Днепр... Возвращаясь после войны домой, Ми-
хаил Бубеннов вез в вещевом мешке рукопись пер-
вой книги «Белой березы». Роман не только фигураль-
но, но и фактически — детище войны. Первая книга
вышла в свет в 1947 году, а на следующий год ей бы-
ла присуждена Государственная премия первой сте-
пени. Вторая книга «Белой березы» была напечатана
несколько лет спустя — в 1952 году, как раз в канун
шумных споров о военной литературе, о том, как сле-
дует освещать сорок первый год. Теперь, когда поле-
мика позади, когда многолетняя работа над романом
завершена, можно сказать, что «Белая береза» —
одна из самых значительных современных книг о
войне.
Всю вторую половину пятидесятых годов Михаил
Бубеннов работал над романом «Орлиная степь» и за-
кончил книгу в 1959 году. Повествуя о том, как скла-
дываются отдельные людские судьбы, показывая тес-
нейшую взаимосвязь их с бытием всего народа, Миха-
ил Бубеннов нарисовал поэтический и прекрасный
образ Алтайской степи — далекого и прекрасного края
пашей Родины, обживаемого молодыми героями. «Ор-
линую степь» менее всего можно назвать беллетристи-
ческим откликом на освоение нетронутых веками зе-
мель, художественной скороспелкой, каких появилось
немало в то время. Для романиста воссоздание обли-
ка степи в связи с участью героев было способом
обращения к давней художественной традиции.
Вспомним пустынные, блестящие серебристым ковы-
лем степи, нарисованные в творениях классиков. Го-
голевский, чеховский или шолоховский степной пей-
заж вошел в наше сознание красками, звуками, запа-
хами, стал родным и близким.
43
«Орлиная степь» запечатлела крупный эпизод на-
родной жизни, связанный не только с государственной
необходимостью увеличения, пополнения хлебных за-
пасов страны; но и с давней идеей и вечным устрем-
лением землепроходцев, открывателей новых земель.
Лучшие из молодых героев «Орлиной степи» — потом-
ки тех, кто топором прорубался через сибирскую тай-
гу, кто, преодолев невероятные и непроходимые про-
сторы, нечеловеческие трудности, опасности и невзго-
ды, вышел на берега Тихого океана, сделав нашу
Родину страной никогда не заходящего солнца.
Новая заметная книга Михаила Бубеннова —
«Стремнина» — была написана в шестидесятых годах.
Место действия нового романа — Сибирь наших дней,
когда сбылись пророчества Михаила Ломоносова,
сказавшего в свое время: «Российское могущество
прирастать будет Сибирью». Современная Сибирь —
это не только край несметных лесных богатств, могу-
чих рек, золота и пушнины. Сибирь наших лет — это
огромные индустриальные гиганты, крупнейшие в ми-
ре гидроэлектростанции, колоссальные кладовые неф-
ти, газа, драгоценных металлов.
В последние годы Сибирью «заболел» не один ху-
дожник. Если, как говорил Горький, «почти все клас-
сики и многие крупные писатели наши были урожен-
цами Тульской, Орловской и других соседних с Мос-
ковской губерний», то в наши дни выросла плеяда
писателей, кровно связанных с Уралом, Сибирью,
Дальним Востоком. К числу современных авторов,
кровно увлеченных темой Сибири, захваченных ею,
наверное, навсегда следует отнести и Михаила Бубен-
цова. Из его произведений самое сибирское — «Стрем-
нина». Это роман героев. Их характеры под стать
полноводным й бурным сибирским рекам, русла ко-
торых приходится прорубать, с тем чтобы дать прохо-
44
ды судам. Прорубать взрывами. Работа героев сродни
опасному труду солдат на войне, родившей беспощад-
ный афоризм: сапер ошибается только раз в жизни.
Стремнина — место в реке с бурным, наиболее
стремительным течением, быстрина, или, как в быва-
лошное время говорили в народе, стрежень. Тот стре-
жень, о котором и теперь поют по всей стране, как
пели отцы и деды, в разудалой песне о челнах Стеньки
Разина, гулявших на речном просторе.
Здесь я должен отметить характерную особенность
Бубеннова-романиста. Он выбирает для каждого из
романов название-образ, заглавие-символ, имя-мета-
фору. Образ Белой березы, раненной секирой, вопло-
тил в себе народный характер, выявивший в военную
пору свои лучшие качества — выносливость, стойкость,
несгибаемость. Орлиная степь — это не только беспре-
дельные дали Отчизны, но и широта душевная, спо-
собная объять то, что кажется, не имеющим ни нача-
ла, ни конца, как вселенная. Неоглядная Ангара — од-
на из величайших рек мира, ее самая быстрая часть —
яростная стремнина — какой точно найденный образ
современности, рожденной в небывало бурный век и
не где-нибудь, а в сибирской глухомани — по давним
понятиям, на самом краю земли!
Реалистическая манера письма Михаила Бубенно-
ва всегда включает в себя значительную долю при-
поднятой романтической условности, возвышающей
героев над привычной бытовой явью. Мир героев Бу-
беннова овеян счастьем молодости, умеющей во всем:
в будничном, виденном-перевиденном, житейском —
находить чистое золото поэзии. Их работа протекает
среди колоритнейшей сибирской природы, на берегах
реки, которая по своим удивительным пейзажам на-
поминает всем известную Угрюм-реку Вячеслава
Шишкова. Труд,, особенно творческий, врачует все не-
45
взгоды, заставляет заживать самые тяжелые душев-
ные раны. Целебная сила его предстает на страницах
романа во всей волшебной красоте: «Выдумка Арсе-
ния Морошки, дающая возможность не только закон-
чить прорезь до ледостава, но и открывающая новые,
многообещающие перемены во взрывном деле на ре-
ках, радостно взбудоражила всех, кто еще оставался
в прорабстве, и все впервые будто очнулись после не-
давней трагедии. И сразу же было покончено с уны-
нием и растерянностью, царившими с утра, когда ста-
ло известно об эвакуации с Буйной». Роман тепло был
встречен читателями. Жюри Всесоюзного конкурса на
лучшее произведение о рабочем классе присудило ро-
ману «Стремнина» премию.
В чем основные достоинства прозы Михаила Бу-
бепнова? Что привлекает к ней жадный читательский
интерес? Что определяет ее жизненность и долгопроч-
ность?
Обращаясь к самым жгучим событиям современно-
сти, историческим по своему значению и масштабу,
к таким, как война, обжитие залежных земель, осво-
ение новых и новых природных богатств, автор непро-
сто художественно постигает события, а рисует ха-
рактеры — живо, естественно, непринужденно — тех,
кто непосредственно вершит делами, определяющими
в конце концов облик века. Его герои поднимаются в
атаку на врага, вступают в поединок с танками, про-
водят первые борозды в степи и взимают с нее дань
золотым зерном, братаются с бурными и могучими си-
бирскими реками... Главный литературный герой Бу-
беннова — наш современник; он любит и страдает,
огорчается и терпит, испытывает боль и слабость,
неустанно делая дело своей жизни, поднимаясь в
минуту смертельной опасности в исполинский рост.
Когда его герои действуют и говорят, то нам кажется,
46
будто это действуем и говорим мы сами. С особенной
любовью Михаил Бубеннов создает образы своих мо-
лодых современников. Можно даже сказать, что его
герой — молодой человек наших дней. В Андрее Ло-
пухове, Леониде Багрянове, Арсении Морошке запе-
чатлены характерные черты времени. Трудно переоце-
нить умение глядеть на мир и на события «глазами
всего народа» (Гоголь). Эта важная особенность про-
изведений романиста и делает их народными. Орга-
нический сплав современности и народности нашел свое
наиболее полное выражение в «Белой березе» — луч-
шей, наиболее поэтической и выразительной книге
Бубеннова.
Я бы также хотел обратить внимание читателей на
живописность и музыкальность стиля Михаила Бу-
беннова, связанные с его неизменной любовью к при-
роде. По мелодичности и красочности некоторые мес-
та в романах воспринимаются как стихотворения в
прозе.
И еще важная особенность произведений писателя.
В его романах есть воинственная любовь к людям,
есть животворное «начало любви и света». Голоса его
героев, звенящие страстью, взывают к нашей энергии,
мыслям и чувствам, одаряют читателя щедрой радо-
стью бытия.
«МОГУЧИЙ ДУБ
СРЕДИ ДОЛИНЫ РОВНОЙ...»
В одной из своих статей Гоголь заметил, что в ли-
тературном мире нет смерти, и ушедшие также вме-
шиваются в дела наши и действуют вместе с нами,
как живые. Мне трудно представить, что Александр
Андреевич Прокофьев — неугомонный и страстный
жизнелюб, человек кипучей всепобеждающей творче-
ской энергии, автор искрометных стихов — уже не хо-
48
дит по улицам города на Неве, так любимого им. Мне
трудно представить, что я не услышу в телефонной
трубке его неповторимый голос, что в застольной бе-
седе не зазвучат из его уст стихи, которые напоминают
многоцветную радугу, перекинутую между небом и
землей. Нет с нами Александра Прокофьева, но на-
всегда пребудут в наших сердцах его строки, что по-
ются голосами героев, принадлежащих к поколению
отцов, прошедших с нашей страной трудный и слав-
ный путь.
Я произношу имя Прокофьева — и сразу над го-
ловой широко распахивается небосвод отечественной
поэзии.
Да, такого неба не бывало,
Чтоб с полнеба сразу стало алым,
Чтоб заката лента обвивала
Облака, грозящие обвалом!
Врт отсюда и пошло: в лугу
Розовый Стожар горит в стогу,
Розовые сосны на снегу,
Розовые кони в стойла встали,
Розовые птицы взвились в дали...
Все мы любим и знаем творчество Александра
Андреевича Прокофьева, прожившего долгую и яркую
жизнь, оставившего неизгладимый след в литературе.
Поэт — ровесник века — вырос в семье крестьяни-
на-рыбака на Ладоге. Вспоминая детство и юность,
Александр Андреевич говорил: «Я навеки полюбил
свое родное озеро-море, с его низкими туманами, с его
ветрами — шолонником, полуденником, зимнеком, ме-
женцем, с его безбрежным, то суровым, то ласковым
простором. Навеки полюбились мне и перелески При-
ладожья, и простой быт моих родичей и односельчан,
и рыбацкие деревни и села».
Как и большинство людей его поколения, Алек-
сандр Прокофьев получил огненное крещение в купе-
49
4 Зак. 1112	'
ли гражданской войны. Первые книги стихов — «Пол-
день», «Улица Красных Зорь», «Победа» — появились
в начале тридцатых годов. Был участником Первого
съезда советских писателей. От словесного озорства
шёл к многоцветным и красочным стихам. В канун
Великой Отечественной войны Александр Прокофьев
был уже известным и любимым поэтом. Песню на
его слова «Коль жить да любить...» распевала вся
страна. Сражался с врагами поэтическим словом
в осажденном Ленинграде, на Ленинградском, Вол-
ховском и Северном фронтах. В 1944 году написал
поэму «Россия», удостоенную сразу после войны Го-
сударственной премии СССР. В 1961 году получил Ле-
нинскую премию за сборник «Приглашение к путеше-
ствию», навеянный многочисленными поездками по
родной стране. Был литературным бойцом, до конца
дней своих не выпускавшим пера из рук.
Мне о России надо говорить,
Да так, чтоб вслух стихи произносили,
Да так, чтоб захотелось повторить,
Сильнее всех имен сказать: Россия!
Сильнее всех имен произнести,
Сильнее матери, любви сильнее,
И на устах отрадно пронести
К поющим волнам, что вдали синеют.
Не раз наедине я был с тобой,
Просил, участья, требовал совета,
И ты всегда была моей судьбой,
Моей звездой, неповторимым светом.
Он мне сиял из материнских глаз
И в грудь вошел, и в кровь мою проник,
И если б он в груди моей погас,
То сердце б разорвалось в тот же миг!
Сияние небес твоих огромно,
И пусть навеки память сохранит:
Могучий дуб среди долины ровной
Твоей зарей, как лентою, обвит.
И он стоит, величия исполнен,
50
И смотрит вдаль, и видит дальний путь,
И только шрамы от ударов молний,
Как воину, легли ему на грудь...
Прокофьев играл многоцветным стихом, как бога-
тырь палицей. В его поэзии было много от удали нов-
городца Васьки Буслаева, который, как известно, до-
ходил до предела в своих понятиях и не верил «ни в
сон, ни в чох, ни в птичий грай». В прошлом веке от-
крытый и сильный народный характер был удачно за-
печатлен в стихах Алексея Толстого: «Коль любить,
так без рассудку, коль грозить, так не на шутку, коль
ругнуть, так сгоряча, коль рубнуть, так уж сплеча!»
Вот именно так жил и творил ладожский поэт русско-
го стиха!
Каковы истоки, где начало поэзии Александра
Прокофьева?
Географически — это русский Север, заповедный
край древнего зодчества, живого бытования новго-
родских и киевских былин, сторона, пленившая Рери-
ха и Нестерова. Сравнительно недавно, в тридцатые
годы, здесь записывали фольклористы плачи и причи-
тания; молодежь водила хороводы, с чувством пели
свадебные песни, веснянки и величальные... Русский
Север обернулся для Прокофьева своей праздничной,
песенной стороной, шуткой, побаской, скороговоркой,
страданиями, скоморошиной. Очень важно, что все это
богатство было преподнесено поэту не книжным гру-
зом, а живыми людьми, хранителями и продолжателя-
ми, обогатителями народной словесной казны.
Откроем наугад любой том стихотворений Алек-
сандра Прокофьева. И сразу начинает струиться жи-
вой и искрометный поток народной речи. Вы словно
попадаете в густой лес, где все цветет и благоухает,
полно жизни и первозданной тишины, пронизано сол-
нечным светом. «Заглянули мне в очи наши белые
ночи — с соловьиным весельем, с горицветом весен-
ним...» Легко, естественно и свободно. Читаю далее:
«Золоченые уста, новгородские места! А еще мила Не-
ва — в позументах рукава». Перевертываю страницу:
«Дед мой Прокофий был ростом мал, мал, да удал,
да фамилию дал!» Эти стихи нельзя придумать, сочи-
нить. Поэт в наши дни увидел остров на Байкале, на-
званный нежным девичьем именем Еленка, и сразу
возникли стихи: «...Еленочка, Еленка, ты просто хоро-
ша. Сейчас в тебе, Еленка, живет моя душа. Уж мне
не выйти сразу из этого кольца — ведь рядом ходят
сказы, и сказам нет конца!»
Весной семидесятого года мне посчастливилось об-
стоятельно побеседовать с Александром Андреевичем
о поэтическом мастерстве, о том, как, на его взгляд,
соотносятся талант и умение. Некоторые фрагменты
нашего памятного разговора мне хочется воспроизве-
сти, ибо в высказываниях Прокофьева лаконично и
точно были тогда сформулированы основы его эстети-
ческих взглядов, его поэтики.
— Мастерство живет в человеке, — говорил Алек-
сандр Андреевич. — Оно неотделимо от человека, от
его биографии, житейского литературного и общест-
венного опыта, от всего душевного склада. Конечно,
бывают в стихах такие казусы, когда человек вроде
бы сам по себе, а его сочинение, написанное с некото-
рым формальным умением, само по себе. Но в таком
случае следует говорить не о художественном мастер-
стве, а о благоприобретенной сумме профессиональ-
ных приемов. Некоторые авторы, ловко пользуясь за-
ученными приемами, создают стихи, имеющие вид
поэтических творений. Но опытный и вдумчивый чи-
татель сразу видит эти приемы. Они — эти приемы —
напоминают белые швы на черном и бросаются в гла-
за. Никто не будет покупать в магазине плохо скро-
52
енную вещь, на которой видны зашитые, заштопанные
места. А в стихах разве могут быть терпимы «белые
швы»? Вы спрашиваете, что же точнее всего характе-
ризует талантливого мастера, есть ли приметы худо-
жественного мастерства? В литературной работе са-
мое главное — отношение к слову. В слове начало всех
начал. Тот, кто не любит, не чувствует, не понимает
слова, не слышит его звучание, не умеет любоваться
его оттенками — тот не поэт. Я давно воюю против
пресных, штампованных слов в поэзии. Против таких
стихов и песен, о которых хочется сказать дедовской
пословицей: молебен пет, а пользы нет. Я не призываю
всех писать на один лад. Ценность поэта всегда опре-
деляется его собственным лицом, его словом — един-
ственным и неповторимым. Не устаю везде и всюду
повторять однажды сказанное прекрасным украин-
ским поэтом Андреем Малышко, заметившим, что на-
ша песня должна быть красивой, скромной в словах
и мудрой в простоте, чтобы она носила ту одежду, ко-
торую любит народ, не хвасталась бы украшениями,
была бы негордой и приветливой к человеческой душе,
пила бы из одного источника и делила хлеб-соль с
тружеником-народом, чтобы она помогала утомленно-
му и поднимала сердце на подвиг, заливалась бы вме-
сте с соловьями и радовала человека в труде.
Думаю, что в этих словах — программа для совре-
менного поэта.
Наш разговор, конечно, не мог тогда не коснуться
такой важной темы, как устная крестьянская поэзия,
служившая, как известно, одним из важнейших источ-
ников творчества Прокофьева. Я спросил Александра
Андреевича о том, что было для него важнее — непо-
средственное общение с носителями народной поэти-
ческой культуры или с книжными источниками устной
поэзии. Прокофьев сказал:
53
— В работе годится все, что обогащает нас; в оди-
наковой степени радуюсь меткому слову, прочитанному
в книге или услышанному где-нибудь в толпе, в ваго-
не электрички или от случайного собеседника. Я ни-
когда не порывал с родной языковой стихией и всегда
ощущал ее как нечто вездесущее на нашей земле.
Разве, читая, например, сказки, собранные Александ-
ром Афанасьевым, мы не окунемся в кипящий поток
живой народной речи? Люблю народные лирические
песни, частушки, припевки, загадки, плачи, причита-
ния, пословицы, поговорки — всю народную поэзию
прошлого и настоящего. Всегда и везде народ высту-
пает как творец, как властелин словесных сокровищ,
запасенных в сказочном изобилии. Не устаю удивлять-
ся тому, как метко и точно говорит народ, как много-
образно и многоцветно его слово. Я провел войну на
фронте и не раз говорил, что народное творчество дол-
жно привлечь пристальное внимание фольклористов.
Сколько приходилось слышать на фронте остроумных
выражений, метких словечек, точных определений...
Стихи Прокофьева не навязчиво, но постоянно на-
поминают нам, что русский язык — один из богатей-
ших языков мира. Язык этот не окостенел и не стерся,
а живет, развивается, идет в будущее вместе с наро-
дом. Стихи Прокофьева богаты, гибки, живописны, в
них множество разнообразных оттенков, есть своя
свежесть, энергия, они удивительно точно передают
характер народа. Музыка, точнее музыкальность его
стихов, открывает нам не меньше, чем «склад» его
слова. Казенным и малоосмысленным иностранным
словам и противостояла, сразу после появления в ли-
тературе, простая, ясная речь Прокофьева, тонко чув-
ствовавшего язык и влюбленного в его красоту. Эту
любовь поэт пронес через десятилетия. Неутомимо и
неторопливо выговаривал он свою поэтическую сказ-
54
ку о радости жизни на белом свете. Еще в «Первой
песне о Ладоге», помеченной 1927 годом, Прокофьев
писал: «У Ладоги и камень и синий-синий шелк. Он
серебрит сигами и золотит ершом». Каждое слово —
поет, переливается на солнце, цветет и благоухает.
А вот из стихов, рожденных в шестидесятые годы, где
мы не можем не увидеть, не почувствовать молодой
удали поэта, не отступившего, не изменившего себе
ни в чем, оставшегося верным радостям юности: «Как
тропиночка отцовская, что бежала под окно, — глубоко
строка кольцовская пала в сердце мне давно... От нее
жарой и холодом руки требовали дел. И, бывало, пел я
смолоду, что Лихач Кудрявич пел!» Имя Кольцова не
случайно возникло в стихах Александра Прокофьева.
Собственно, это имя — рассказ о своей поэтической ге-
неалогии. Есенин говорил о том, что он и его литератур-
ные сверстники-единомышленники идут тропой Алексея
Кольцова. В прошлом веке Алексею Кольцову выпа-
ло счастье стать поэтом русского языка. Вслед за Не-
красовым его традиции стали составной частью поэти-
ки Сергея Есенина, рассыпавшего перед удивленным
и восхищенным читательским миром «золотую словес-
ную груду».
В стихах Александра Прокофьева мы видим мир
праздничных и веселых звуков. Прокофьев — певец
здорового счастья, народного бытия. Мы видим в его
стихах полное и бесконечное торжество стихии нацио-
нального. Как совершенно верно отметил украинский
поэт Максим Рыльский, в стихах Прокофьева, в каж-
дом его слове, в каждой интонации, в каждом образе
живет и трепещет родная природа, живет и творит
родной народ. Не могу не привести полностью вдох-
новенных, бесконечно искренних слов Максима Рыль-
ского: «Александр Прокофьев — это ладожский гово-
рок, это русский напев, то щемяще-грустный, то до
55
озорства веселый и удалой, это малиновые зори рус-
ского Севера... Любовь к человеку неотъемлема от
любви к Родине. Тема Родины, тема России немерк-
нущим лучом пронизывает всю поэзию Александра
Прокофьева... Слово Россия — самое заветное у
Прокофьева».
Лучшее, на мой взгляд, из написанного Александ-
ром Прокофьевым — поэма «Россия», созданная им
в 1944—1945 годах. В поэме народ устами автора
сказал о радости победы, полученной невероятно до-
рогой ценой. Никогда и никому еще так дорого не до-
ставалось отстаивание своей независимости. Прокофь-
ев видел все, что пришлось испытать фронту и тылу.
Он выступал со стихами перед солдатами, которые
после короткой передышки шли защищать Пулковские
высоты. Он видел Синявинские болота. Прокофьеву
приходилось читать стихи перед рабочими Кировского
(Путиловского) завода под музыку разрывавшихся
рядом вражеских снарядов.
Запев «России» — ликующая симфония красок, ме-
лодия наступившей весны. Счастливым событием в
фронтовой жизни Александра Прокофьева, военного
корреспондента, была встреча с семьей минометчиков
Шумовых. Именно благодаря таким людям, как Шу-
мовы — беззаветным труженикам войны, перекидав-
шим в свои минометы пуды снарядов, — был достигнут
решающий успех. И недаром поэт подмечал при па-
мятной встрече такие детали фронтового быта: «Хар-
кал восемнадцать мин в минуту шумовский тяжелый
миномет... Жгли предсмертным страхом мины в пуд,
но бог здоровья дал, их Василий Шумов прямо с ма-
ху, как картошку, с маху в ствол кидал!»
Произведение напоминает мне цветочный венок,
возложенный поэтом на голову страны-победительни-
цы. В прокофьевской «России» два героя — народ и
56
природа, они ведут смертельный бой с врагом, сочув-
ствуют и помогают друг другу, действуют в неразрыв-
ном единстве. Я не знаю другого произведения воен-
ной поры, где бы так целостно была выражена идея
единения человека и земли, его вскормившей. После
опубликования поэмы Прокофьев получал много пи-
сем— читательских откликов, отечественных и за-
рубежных. Читатели хорошо поняли смысл и направ-
ленность произведения. В одном из писем, пришедшем
из-за границы, говорилось о том, что Прокофьев в
стихах о березе нарисовал русский характер, закален-
ный в огне войны.
О березе, любимом дереве народа, писали чуть не
все наши поэты. Можно составить антологию стихов,
посвященных белостволой красавице. Но весьма не-
многое— в поэзии, живописи, музыке — можно поста-
вить в один ряд с прокофьевскими стихами — живыми,
трепетными, мужественными, проникнутыми пафосом
гражданственности. Эти стихи могут служить приме-
ром художественности, которая, как считал Белинский,
в том и состоит, что одной чертой, одним словом Живо
и полно может представить то, чего без нее не вы-
разишь и многими томами. Стихи Прокофьева—лег-
кие, звучные, увлекательные, живые, быстрые — заме-
чательны по своей лаконичной содержательности.
Нагнетая эпитетами, показывая глаголами движе-
ние, поэт создает прозрачно-нежную акварель из
долговечного материала — слова.
Люблю березу русскую,
То светлую, то грустную,
В беленом сарафанчике,
С платочками в карманчиках,
С красивыми застежками,
С зелеными сережками.
Люблю ее, заречную,
С нарядными оплечьями,
57
То ясную, кипучую.
То грустную, плакучую.
Люблю березу русскую,
Она всегда с подружками
Весною хороводится.
Целуется, как водится,
Идет, где не горожено,
Поет, где не положено,
Под ветром долу клонится
И гнется, но не ломится!
Эти стихи обладают почти волшебным даром во-
площать, передавать народное восприятие природы да
и всей жизни в стихах. Я люблю это произведение с
молодых лет, многие строфы знаю наизусть, часто чи-
таю и перечитываю; могу сказать, что музыка про-
кофьевской «России» постоянно живет в моей душе.
Как-то я спросил у Александра Андреевича об исто-
рии поэмы. Отвечая на мой вопрос, Александр Андре-
евич сразу вспомнил трудный Волховский фронт и
бурную весну — предвестницу нашей победы. Скупая
северная природа, только что пробудившаяся ото сна,
уже была полна ликования.
— Я вышел белой ночью на лесную поляну, усы-
панную цветами, — говорит поэт, улыбаясь, светлеет
лицом, словно погружаясь в сказку далеких лет. —
Поляна встретила меня соловьиным свистом. Птицы
пели, состязаясь, оглашая окрестность трелями. Итог-
да у меня сразу родились строчки, которые зрели, но
долго не отливались в окончательную форму: «Сколь-
ко звезд голубых, сколько синих, сколько ливней про-
шло, сколько гроз. Соловьиное горло — Россия, бело-
ногие пущи берез».
Когда я слушал Прокофьева, то мне казалось, что
я присутствую при рождении поэмы, при появлении
на свет одного из самых совершенных творений вре-
мен Великой Отечественной войны.
58
Природный лад, народной речи сказался в сборни-
ке «Приглашение к путешествию», удостоенном Ле-
нинской премии, и затем в книге «Стихи с дороги»,
тематически продолжившей стихотворный рассказ о
поездках по родной стране. Наша поэзия, как извест-
но, многое сделала для художественного знакомства
читателя с территориями нашей страны. В поэзии за-
звучали пространства, бывшие до сих пор «белыми
пятнами» на литературной карте страны. Большой
вклад в это поэтическое звучание внес Александр
Прокофьев. Его стихи, полные ощущения современ-
ности, то ведут нас по Енисею, то мы слушаем посвист
метели под Дудинкой, то любуемся выставкой север-
ных цветов в Норильске, то плывем по водам Байка-
ла.,.. Все встречающееся на пути поэт воспринимал
с редкой, чисто юношеской непосредственностью. Эмо-
циональные впечатления и легли в основу дорожных
стихов, отличающихся кристальной смысловой ясно-
стью и интонационной певучестью. Пейзажные мини-
атюры, набросанные уверенной рукой в дороге, дают
возможность нам увидеть, как цветут слова. В биогра-
фическом же смысле нам особенно интересно было
прочитать небольшое по объему стихотворение, рас-
сказывающее о встрече поэта с невыдуманными геро-
ями его военной поэмы «Россия» — братьями Шумо-
выми, живущими ныне в далекой Туве. Взаимные ра-
дости, рассказывает Прокофьев, не имели предела.
Что и говорить — не так уж часто приходится авто-
рам пировать со своими литературными героями.
Александр Андреевич был увлекательным и тем-
пераментным собеседником. Стихи жили в нем, как
деревья в воздушной стихии, пронизанной солнцем,
как кувшинки в реке... Стихотворные экспромты, шут-
ки, поэтические афоризмы, строфы и строки так и сле-
тали с его уст. Поэт знал наизусть сотни и тысячи
59
своих и чужих стихов. Особенно много хранил он в
памяти частушек, припевок, народных присказок, при-
словий, поговорок, пословиц, загадок, скороговорок.
Беседовать с ним — виртуозом устной, речи — было
высоким наслаждением. Человек, бесконечно.далекий
от рациональной и схоластической книжности,.он вме-
сте с тем был отличным знатоком классической и со-
временной поэзии. Всегда у него свой собственный и
оригинальный взгляд на явления литературной жизни.
Особенно ревностно следил Александр Андреевич за
успехами молодых.
На всю жизнь запомнился мне последний разговор
с Прокофьевым в Комарове, под Ленинградом, где на
даче жил последние недели уже смертельно больной
Александр Андреевич. Прокофьевские слова о Некра-
сове навсегда запали в душу. Александр .Андреевич
тогда мне сказал:
— Нынче, как в далеком детстве, проведенном на
берегу северного озера, я плачу над стихами Некра-
сова. Любовь к его поэзии зародилась у меня еще
в младенчестве, и я пронес ее через всю жизнь. Пом-
ню, как мой отец — простой ладожский крестьянин и
рыбак — расхаживал по комнате и вслух, по памяти
декламировал некрасовские стихи. Много лет прошло
с тех пор, но и теперь я не могу спокойно читать стро-
фы Некрасова. Я не знаю лучшей школы поэтического
мастерства, чем поэзия Некрасова.
Весь путь Александра Прокофьева, весенний, че-
ремуховый цвет его строки, убеждает нас в том, что
и ныне поэзия обновляется и совершенствуется тогда,
когда художник припадет к вечному и неиссякаемому
роднику — народному творчеству. В нем — этом запо-
ведном роднике — ласковость и свежесть, в нем — жи-
вая вода неутоленной молодости искусства слова,
МЕЧ И ЛИРА
Выпал из старой записной книжки крохотный за-
сохший кустик земляники — с двумя ломкими листья-
ми, с бусами — следами от давно исчезнувшей ягод-
ной мякоти... Взял я лежавший между страницами
хрупкий стебель —рука к нему не прикасалась, на-
61
верное, добрых лет тридцать — и зазвучали в ушах
пушкинские строки, знакомые с детских лет: «Цветок
засохший, безуханный, забытый в книге вижу я...»
Странное волнение охватило душу, когда я произнес
вслух памятные лирические вопросы: «Где цвел? ког-
да? какой весною? и долго ль цвел? и сорван кем?»
Летом сорок третьего на курских лесных полянах
уродилась земляника на славу — места на солнцепеке
были усыпаны алыми ягодами. Фронтовой друг, с ко-
торым мы много наскитались в тылу и на фронте,
Володя Смирнов — телефонист-коммутаторщик — вы-
брал свободный часок и пришел поздравить меня с
днем рождения: как-никак знаменательная дата в
жизни — двадцать лет! По пути на КП, где я сидел
с телефонной трубкой, привязанной к голове, Володя
набрал чуть не полкотелка душистой лесной земляни-
ки. Отроду такой ароматной и сладкой ягоды не ел!
Один живописно раскинувшийся земляничный куст
Володя сорвал под корешок и, подавая его мне, как
букет, посоветовал — положи, мол, в бумаги. А затем
прочел мне на память, как подарок к двадцатилетию,
отмечаемому на войне, пушкинский «Цветок», который
я всегда любил:
И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
Или уже они увяли,
Как сей неведомый цветок?
Прошли десятилетия, и вот я держу в руках цве-
ток, забытый в книге. Сердце рождает ответы на воп-
росы, заданные Пушкиным: «Где цвел? когда? какой
весною?» На обильно политых кровью землях, где ве-
сной сорок третьего года не умолкая заливались со-
62
ловьи, чьи трели славили жизнь, и их слушали те, кто
несколькими месяцами позже — в августовские неза-
бываемые дни взламывал гитлеровскую оборону на
Курской дуге. «И сорван кем?» Однополчанином,' поч-
ти одногодком — Володя был на год, не больше, меня
старше,— решившим порадовать друга. Но сильнее вСех
других воспоминаний — память о том, как звучали в
курской прифронтовой дубраве стихи Пушкина. Мне
тогда казалось, что все окружающее — и ветер, и солн-
це, и далекий ручей, и могучие дубовые кроны — слу-
шало, впитывало в себя пленительный «раскат и рос-
сыпь пушкинских стихов».
...Раздумывая об истоках победы, положивших на-
всегда конец милитаристской идее «дранг нах Остен»,
мы всегда склоняем голову перед воинским подвигом
Армии и трудовым героизмом Тыла. Солдат, обрушив-
ший пушечный огненный вал на берег Днепра, где
проходила линия вражеских укреплений, и рабочий
Магнитки, разливавший сталь, что пошла на танковую
броню, — близнецы-братья, совместно приближавшие
долгожданный май сорок пятого. Но в добывании по-
беды вместе со Сталью и Хлебом участвовали людские
сердца. А, как мы все знаем, сердце, да в особенности
молодое, без поэзии не живет. «Поэзия — удел моло-
дости», — говорил Белинский. В огне боев рождались
вдохновенные образы, ритмы, метафоры, сравнения.
Об этом уже сказано немало, и никогда не устанем
мы восхищаться подвигом Меча и Лиры, одетой в сол-
датскую шинель.
Но будем также помнить, что в атаку за Родину на
врага шла вся наша Литература — от истоков до на-
ших дней. В самом деле, разве образы бессмертной
«з
толстовской эпопеи «Война и мир» не воодушевляли
воинов? Разве лермонтовское «Бородино» не звучало
как самое современное стихотворение в недели оборо-
ны Москвы? «Ребята! Не Москва ль за нами? Умрем
же под Москвой, как наши братья умирали! И умереть
мы обещали, и клятву верности сдержали мы в Боро-
динский бой».
В походе и окопном сидении, в вагонах-теплушках
и на полуразбитых вокзалах, в канун атак и бесшум-
ных хождений по вражеским тылам — во всем нелег-
ком быте тех лет жило среди нас и светлое пушкин-
ское слово. Сколько мыслей, картин, образов прямо
со страниц пушкинских книг селилось в наших серд-
цах. Я, верно, не ошибусь, если скажу, что живое бы-
тие постоянно обретали не только знаменитые пуш-
кинские мотивы, но и вся лирика поэта, укреплявшая
сердца. В пору неудач, а они, разумеется, были, какой
уверенностью в правоте нашего воинского дела дыша-
ли пушкинские строки: «В день уныния смирись:
день веселья, верь, настанет. Сердце в будущем жи-
вет; настоящее уныло: все мгновенно, все пройдет; что
пройдет, то будет мило».
Когда мы освободили Севск, а затем вырвались и
зашагали навстречу пушкинской Полтаве, к седому
Днепр-Славутичу, то какой непередаваемой радостью
зазвучали пушкинские поэтические афоризмы: «Горит
Восток зарею новой...» И буквально у всех на устах
были слова: «Но явно счастье боевое служить уж на-
чинает нам».
В один из дней я постиг мудрость пушкинского от-
кровения, заключенного в строках: «Есть упоение в
бою...» Хотелось наперекор огненным стихиям сделать
то, что положено, сделать так, чтобы все окружающие
увидели и почувствовали упоение боем. Не схваткой-
сшибкой, где решается кто кого, а восторгом, непере-
64
даваемым восторгом фронтовой работы, требующей
самозабвения, когда даже разрывы снарядов воспри-
нимаешь только как досадную помеху:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане —
Средь грозных волн и бурной
тьмы...
Потерпев поражение в бою, гитлеровские главари
пустили в ход на полную мощность пропагандистскую
машину, призванную одурачивать белый свет. Но еще
Пушкин в гениальном «Клеветникам России» сказал
тем, кто в его годы грозил анафемой России: «Вы
грозны на словах — попробуйте на деле!» Шли на за-
пад войска, и, словно гвардейское знамя, поднималась
над миром победная заря пушкинской поэзии: «Иль
нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед
отвык?»
В местечке возле не столь уж и многоводного Со-
жа я увидел немецкое кладбище, утыканное крестами,
на которых висели отслужившие век каски со свасти-
кой. Внушительное зрелище, которое хотелось назвать
и поучительным. Как же было тут не вспомнить: «Так
высылайте ж к нам, витии, своих озлобленных сынов:
есть место им в полях России, среди нечуждых им
гробов».
* *
*
Существует довольно обширная Пушкиниана, рож-
денная во времена Великой Отечественной войны.
Александр Смердов посвятил поэму «Пушкинские Го-
ры» событиям и героям, связанным с освобождением
мест, где все напоминает о создателе «Бориса Году-
нова». Историки уже отметили, что накануне освобож-
5 Зак. 1112	65
дения от захватчиков Михайловского и могилы поэта
у стен Святогорского монастыря в воинских частях
и подразделениях читались стихи Пушкина. Лириче-
ский герой произведения Александра Смердова так
размышляет перед решающей схваткой: «Вот где-то
здесь —- и, может, рядом — в осенней синей тишине
блуждал поэт под листопадом с тоской своей наеди-
не». И далее образно рисуется горячка рукопашной
схватки, участникам которой — нашим воинам — ви-
дится Пушкин, шествующий по полю брани. «В огне,
бушующем по плечи, для вражьих пуль неуязвим, идет
поэт, идет навстречу освободителям своим». Думается,
что здесь в образе Пушкина сказалась традиция со-
временной поэзии, идущая от «Двенадцати» Александ-
ра Блока, от знаменитого финала этой революционной
поэмы. Недаро.м поэма Александра Смердова получи-
ла такое распространение и признание. Ее и ныне с
удовольствием читают и перечитывают многие посети-
тели Михайловского, ставшего своебразной литера-
турной столицей в дни пушкинских юбилеев.
Старейшина поэтического цеха Николай Семе-
нович Тихонов в фронтовых воспоминаниях рассказал
о том, что довелось ему увидеть своими глазами. «Я
стоял в освобожденном городе Пушкине, в парке, где
когда-то звучали юношеские стихи поэта-лицеиста,
среди поваленных вековых стволов на аллеях, где
еще остались ямки от вынутых мин; в эти минуты, ка-
залось, трудно найти знак того пушкинского, того,
что так тепло и чисто воплотилось в его стихах. Я во-
шел в лицейский корпус дворца, где после живших
там фашистов остались груды мусора... Дверь в ком-
нату, в которой когда-то жил Пушкин-лицеист, была
приоткрыта. Я вошел и остановился в удивлении.
Прямо передо мной в большом кресле, накрытом сол-
датской шинелью, сидела бронзовая девушка с разби-
66
тым кувшином. Это была статуя, о которой юный Пуш-
кин написал свое знаменитое стихотворение. Перед
отходом из Детского Села наших войск она была за-
копана в землю. И вот теперь она сидела, как живая,
освобожденная из плена, и в складки солдатской ши-
нели кутала маленькие обнаженные ноги. Это было
странно и хорошо. Недалеко был зал, где Пушкин чи-
тал те стихи мальчика-поэта, при которых дряхлый
Державин, с внезапно заблестевшими глазами, встал
и, наклонившись в сторону читавшего, слушал с зами-
ранием сердца голос новой эпохи».
Пушкин — бодрый, радостный, счастливый, сказав-
ший на все времена упоительное слово «Вперед!»,
был с нами, жил в наших сердцах в самые трудные
и героические годы.
Пушкин шел вместе с солдатами в атаку и скло-
нялся у изголовья раненого воина.
Подобно солнцу, освещал он дорогу в будущий
победный день.
Таким в нашем сознании он и пребудет всегда.
67
ТРУБЫ ВОИНСКОЙ СЛАВЫ
Жизнь русского человека на протяжении веков
была полна тревог и опасностей. Много сил и крови
отняла борьба с кочевниками, столетиями разорявши-
ми села и города древней Руси. Не раз приходили с
68
мечом псы-рыцари, мечтавшие поработить мирный
парод, селившийся на обширных лесных просторах.
Представьте себе далекую лесную засеку — сторо-
жевой пост на границе княжества. На взгорье, на са-
мом высоком дубе сидел ратник и внимательно вгля-
дывался в даль. Если далеко на горизонте вдруг под-
нимался столб огня и дыма, то ратник знал — это
тревожный сигнал: к родимым землям приближаются
враги. Тотчас же на поляне зажигался костер из су-
хого валежника и сырой травы, дым от которого под-
нимался высока в небо. Таким образом следующий
сторожевой пост извещался о приближении кочевни-
ков. Весть о вражеской коннице быстро доходила до
городов. Там собиралась рать, выходившая на битву
с врагом, дети и женщины прятались в непроходимых
лесах.
Понятно, что тревогой за судьбу родины проник-
нута и древнерусская литература. В воинских по-
вестях описывались ратные подвиги русских лю-
дей, походный быт, смелость витязей, не щадивших
жизни ради победы. Известны такие воинские повести,
как «Житие Александра Невского», «Повесть о разо-
рении Рязани Батыем», «Сказание о Мамаевом побо-
ище» и, конечно, «Слово о полку Игореве».
Древнерусские летописцы любили сравнивать свои
рукописи с поплавками, брошенными в бурное море.
Через бури и ненастье поплавок может быть принесен
водной стихией к противоположному берегу. А мо-
жет быть, суждено поплавку погибнуть в морских
просторах. Через житейские бури, через столетия не-
сет рукопись «преданья старины глубокой». И если
уцелеет она, то спустя столетия благодарный потомок
с благоговением будет слушать голос предков, голос
«оттич и дедич».
6?
До шестнадцатого века все наши книги были ру-
кописными. В глубокую старину писались они не на
бумаге, а на пергаменте — тонко выделанной и отбе-
ленной коже животных. Позднее употребление бумаги
начинает преобладать над пергаментом.
Переписчики очень заботились о внешнем виде
книг — рисовали затейливые заставки, различными
красками разрисовывали начальную (красную) стро-
ку, переплетали рукопись в бархат или парчу, порой
украшали переплет золотой или серебряной оправой.
Каждая древнерусская книга представляет боль-
шой интерес для ученых. Поэтому все сообщения о
находках старинных рукописей встречаются с живым
вниманием. Собиратели и исследователи древнерус-
ских рукописей, как правило, большие энтузиасты сво-
его дела.
Один из таких энтузиастов — Николай Петрович
Рождественский, долгое время работавший в Вязни-
ковском краеведческом музее. Несколько десятилетий
занимались в Вязниках собиранием и изучением ста-
рых рукописей. Упорные труды не пропали даром.
Сейчас рукописным сокровищам, собранным Вязни-
ковским музеем, могут позавидовать многие.
Однажды вот что произошло с Николаем Петро-
вичем при работе над большой рукописной книгой
«Стоглав». «Стоглав» — это сборник постановлений
Собора1, созванного Иваном Грозным в 1551 году.
Постановления касались и церковных дел, и всего
строя жизни старой Руси. Название сборник постанов-
лений получил от ста глав, в нем находящихся. Со-
ставлен он в форме вопросов и ответов на них.
1 Собор — здесь: собрание высшего христианского духовен*
ства.
70
Склоняясь над рукописью до позднего вечера, пе-
речитывал краевед знакомые страницы, ярко рисую-
щие колоритные картины жизни времен Ивана Гроз-
ного. Вдруг Николай Петрович с удивлением заметил,
что текст официальных документов внезапно прервал-
ся и что в «Стоглав» вшита рукопись какого-то худо-
жественного произведения. Началась кропотливая ра-
бота. Вскоре краевед убедился, что перед ним старое
воинское повествование — «Повесть о прохождении
Стефана Батория на великий, славный град Псков».
Эта повесть, написанная в XVI веке, является не
только ценнейшим документом, важным историческим
свидетельством, но и отличается яркими художествен-
ными достоинствами.
Перечитывая поэтические страницы этой повести,
слышишь, как громко поют трубы древнерусской во-
инской славы, перед глазами проходят образы герои-
ческих предков, в суровых боях отстаивающих родную
землю. Недаром один из иностранных авторов писал
о героической обороне Пскова: «Русские при защите
городов не думают о жизни, хладнокровно становятся
на места убитых или взорванных действием подкопа
и заграждают пролом грудью, день и ночь сражаясь;
едят один хлеб, умирают с голоду, но не сдаются».
В основу повести положены исторические события.
В конце августа 1581 года войска польского короля
Стефана Батория, состоявшие в основном из платных
наемников, подошли к стенам Пскова. Для устраше-
ния псковитян Баторий устроил парад своих войск.
Несколько часов подряд перед осажденным городом
проходили вооруженные венгры, французы, шотланд-
цы, датчане и другие искатели богатой наживы. Но
жители Пскова, все, от мала до велика, оставив мир-
ные занятия, дали клятву «За Псков-град битися с
Литвою до смерти».
71
Первые попытки королевских войск взять штурмом
Псков провалились, несмотря на численное превосход-
ство. Псковские пушкари обрушили на врага сотни
ядер. Огонь с псковских стен был так силен, что, как
говорится в повести, многие «лесы преклони и многие
полки прислонив».
Но Стефан Баторий решил взять город во что бы
то ни стало. В повести рассказывается, как гетманы
и великие паны, стоя возле «горделивого королевского
места», похвалялись захватить Псков. Они говорили
королю:
«Теперь, государь, милостивою ласкою обедаем в
обозе у тебя, но сего же дня, государь, в замке во
Пскове вечеревать у тебя желаем и поздравляем тебя
с великим и прекрасным градом Псковом».
Противник вырыл траншею, поставил тяжелые
осадные орудия. После артиллерийской подготовки,
продолжавшейся свыше суток, вражеские отряды,
сверкая на солнце оружием, двинулись в проломы кре-
пости. Иноземцам удалось захватить полуразрушен-
ную Свинусскую и Покровскую башни. Защитники
Пскова бросали на королевские войска груды камней,
поливали кипящею смолою, обрушивали вниз бревна,
утыканные гвоздями. Несмотря на то что к королев-
ским войскам все время подходили подкрепления, им
не удалось ворваться в город. В «Повести» рассказы-
вается:
«Литовская же бесчисленная сила на градовную
стену, яко вода многа, льющеся. Хрестьянское же
множество войска... восхода на стену не дающе. И бе,
яко гром велик и шум мног и крик несказанен от мно-
жества обоего войска, и от пушечного звуку, и от руч-
ничного обоих войск стрелянье, и от воинского крика».
Приступ, на который Стефан Баторий возлагал
столько надежд, не удался. Королевские войска по-
72
теряли более пяти тысяч убитыми и около десяти ты-
сяч ранеными.
С сарказмом замечает автор повести: «Литовский
же многогорделивый король Стефан, тако же виден,
яко желания своего не улучивша, со студом же мно-
гим и со срамом литовское свое воинство от града
бежавших, сам же велика сраму исполнен бысть, гет-
манов же своих и рохмистов не можаще видети. Тако
же и гетманы не могоша своему королю явитися, за
настоящую к ним срамоту и за многое их к королю
похваленье».
С восхищением описываются в «Повести» жители
Пскова, которые «храбро победного своего поту отер-
ше», зорко стояли на страже города. Вместе с вои-
нами в обороне принимали участие женщины, старики,
дети. Маломощные люди, которые не в силах были
держать оружие, варили в котлах смолу, готовили ки-
пяток, подносили воинам камни.
Автор приводит яркие эпизоды из боевой деятель-
ности пушкарей. С помощью огромной пушки «Барс»
псковитяне наносили ощутимый ущерб противнику.
Так, когда в Свинусской башне засели венгры и нем-
цы, русские с помощью мощных залпов «Барса» об-
рушили верх башни на противника.
В ноябре, убедившись в невозможности взять
Псков штурмом, Стефан Баторий перешел к плано-
мерной осаде, рассчитывая принудить русских к сдаче
города «гладом» или «всякою нужею». Осада продол-
жалась несколько месяцев. Псковитяне не только не
пустили королевские войска в город, но и сами пред-
принимали смелые вылазки, нанося обессиленному
неприятелю чувствительный урон.
В «Повести» рассказывается о коварстве врагов,
озлобленных неудачами, пытавшихся убить смелого
73
полководца И. П. Шуйского, подослав к нему денеж-
ный ларец с самопальной машиной.
Пять месяцев продолжалась оборона Пскова и за-
кончилась бесславным уходом войск Стефана Батория.
Король, говорится в «Повести», желаемого не получил,
бесчисленное свое войско поморил, а Пскова не одо-
лел.
Таковы события, легшие в основу «Повести», спи-
сок которой удалось обнаружить в «Стоглаве». «По-
весть» была известна и ранее. Но, исследуя найденный
список, краеведы пришли к выводу, что они имеют
дело с очень ранней и интересной редакцией.
Обращала на себя внимание приписка: «Списана
же бысть повесть сия в том же богохранимом граде
Пскове, от жителя того же града, художеством зогра-
фа, имя ему есть сне...» И далее приводилась буквен-
ная тайнопись. Расшифровав ее, удалось прочитать
имя автора повести — Василий. Правильность рас-
шифровки подтверждалась буквами в, с, л, и, распо-
ложенными вертикально перед криптограммой на по-
лях рукописи. Буквы эти написаны почерком, близ-
ким к тексту «Повести».
И есть основание автором «Повести» считать
псковского художника Василия, очевидно, участника
обороны города. До нас не дошло никаких сведений
об этом интересном писателе XVI века. Но анализ
произведения показывает, что автором его был все-
сторонне развитый человек, начитанный, знавший ли-
тературу своего времени, хорошо разбиравшийся в
международной обстановке. Автор горячо любил свою
родину и с восхищением оценивал деятельность лю-
дей, боровшихся за укрепление русского государства.
Многие образы в повести настолько зримы и ощутимы,
что невольно в авторе произведения угадывается жи-
вописец.
74
О поистине замечательной находке было сообщено
в Академию наук СССР. По просьбе Института рус-
ской литературы (Пушкинский дом) рукопись из Вяз-
ников дважды высылалась в Ленинград. В Ленинграде
не только сняли точную копию с вязниковского спис-
ка, но и произвели анализ бумаги, водяных знаков.
Когда встал вопрос об издании «Повести», ленинград-
ские ученые обратили самое серьезное внимание на
вязниковский список.
В предисловии к «Повести о прихождении Стефана
Батория на град Псков», выпущенной Академией на-
ук СССР, сказано: «В основу настоящего издания
положен список Вязниковского районного музея Вла-
димирской области № 1453, как старший и наиболее
исправный».
Но открытием «Повести» не исчерпываются заслу-
ги вязниковских краеведов. Здесь в свое время прове-
ли работы по составлению научного описания славяно-
русских рукописей и старопечатных книг, хранящихся
в библиотеках Вязниковского и Мстерского музеев.
Это описание показывает, какой сокровищницей древ-
нерусских рукописей, в особенности XV—XVIII веков,
обладает Вязниковский музей. Рукописи эти приобре-
тались на протяжении многих десятилетий в Вологде,
Каргополе, Заонежье, на Урале, в Сибири и других
местах.
Отметим среди них Кормчую книгу, писанную раз-
ными полууставными1 почерками XV века. В Корм-
чей, как удалось обнаружить, оказался редкий спи-
сок пространной редакции «Русской правды». На
листах рукописи имеется запись владельца: «Парфена
Яковлева деревни Зарубина и городу Чюгломы...»
1 Полуустав — почерк в рукописных книгах начиная со
второй половины XVI в.; в отличие от устава — древнейшего
почерка.
75
К XVII веку относятся рукописи «Житие Андрея
Юродивого», «Требник», «Творение Иоанна Постника»,
«Измарагд», «Лествица», «Номоканон» и другие. На
этих рукописях встречаются пометки, говорящие о
том, как высоко ценились рукописные книги в Древней
Руси. На листах «Номоканона», например, имеется
строгий наказ безвестного переписчика о том, что эту
книгу нельзя «ни продати, ни отдати». В книге «Лест-
вица» обнаружена запись о том, что рукопись «почи-
нена и переплетена... мастер Никифор...»
Привлекает внимание «Житие Павла Обнорского».
Эта рукопись интересна еще и тем, что была перепи-
сана в семнадцатом веке простым вологодским кресть-
янином Симеоном Мялкиным.
Образном художественного оформления древнерус-
ских рукописей может служить синодик, написанный
вязниковским «чернецом Симеоном», по прозвищу
«Золотописец». Виньетки и заставки, украшающие
этот синодик, отличаются большим художественным
вкусом и мастерством.
Одна из самых обширных рукописей музея, состоя-
щая из 54 глав, «Сказание о поганом и богомерзком
царе Мамае и похвалах великому князю Дмитрию
Ивановичу Московскому: иже победи его за Доном
рекою на поле Куликовом и всю силу его победи».
В рукописном собрании имеются и переводные
произведения.
В их числе «История княжны Иеронимы дочери
Дмитрия Палеолога», «История скифского короля
Олкаменеса и прекрасной Даниатской королевы Ме-
налимпы» и другие.
Отдельно экспонируются в музее многочисленные
приходо-расходные книги монастырских и помещичьих
владений XVII—XIX веков. Написанные живым раз-
говорным языком, эти книги рисуют яркие бытовые
76
подробности старого времени. Вот, например, запись
«про игумена Аврамия и о всяком его монастырском
раззорении», относящаяся к 1693 году: «Стоял он в
Благовещенском монастыре, пил и ел все монастыр-
ское, и в то время в разных числах про его игумена
куплено всякой рыбы — стерлядей и лещей, щук и
язей, окуней и плотицы, и карасей, икры и вязиги, и ни-
зовые длинные рыбы, грибов и груздей, и тесто в пи-
роги... да меду куплено про его же игумена пуд... да
вина двойного дано...» и т. д.
Жители Вязников по праву называют свой музей
богатейшей сокровищницей древнерусских рукописей
и гордятся тем, что в их городе хранятся такие за-
мечательные памятники отечественной письменности.
МОЙ СТАРШИЙ ДРУГ
Судьба Михаила Васильевича Исаковского не
представляет ничего из ряда вон выходящего. Родил-
ся и вырос в деревенской глухомани, учился, пере-
брался в губернский город, затем в Москву, получил
широкое признание... В наш век многие из поколения
78
Михаила Васильевича проделали тот же путь — от
сельской околицы, от заветных ростаней до столицы.
Можно даже сказать, что в этом отношении Исаков-
ский такой же, как все.
Литературная участь автора «Катюши», его все-
народная популярность, перешедшая мало-помалу
к всеобщей известности, — фантастична. Нет, пожа-
луй, человека, говорящего по-русски, который бы не
знал хотя бы одной строки Исаковского. Многие ли
из самых маститых литературных мастеров могут та-
ким похвалиться?! Изречения и афоризмы Исаковско-
го — лиричные, шутливые, грустные — превратились
в народные устойчивые речения, вошедшие в постоян-
ный разговорный обиход. Они десятилетиями гуляют
по городам и селам, бытуют в людской толще, как
пословицы и поговорки. Кто из нас не повторял: «Еще
не вся черемуха к тебе в окошко брошена», «Если
смерти, то — мгновенной, если раны — небольшой»,
«В каждой строчке — только точки, — догадайся, мол,
сама», «Совершенные лета и никем не занята», «Ка-
ким ты был, таким остался», «Спи, мой воробушек,
спи, мой сыночек, спи, мой звоночек родной», «Все,
что было загадано, в свой исполнится срок, не погас-
нет без времени золотой огонек»...
Часто бывает так, что прозвучит по радио песня —
и сразу ее все подхватят, с увлечением и даже радо-
стью. Всем нам представляется, что музыкальная но-
винка обрела устойчивую жизнь. Но, глядишь, прой-
дет несколько месяцев, полгода, год — и песня звучит
все реже и реже, а вскоре и совсем сходит на нет,
забывается. Если ее и исполнят где-нибудь на кон-
церте, то ее даже жидкими аплодисментами не попри-
ветствуют, наоборот, удивятся, как совсем вроде не-
давно она могла нравиться. Песенная лирика Исаков-
ского выдержала самое трудное испытание, которое
79
проходит произведение — испытание временем. Ни
один праздник и в городе, и в деревне нельзя даже
представить сегодня, как и вчера, без песен на слова
Исаковского. Появлялись и исчезали модные тексты,
не оставляя следа в памяти и сердцах, а душевные
слова создателя «Одинокой гармони» живут в нас.
Правнуки, внуки и дети поют также с увлечением и
задушевностью, как их прадеды, деды, отцы и матери
в былые годы, лет тридцать—сорок назад.
Лирика Исаковского близка по своей тональности,
добродушному и чистосердечному настроению, на-
смешливому складу ума басням Крылова, стихотво-
рениям Некрасова и Ивана Никитина... Я с отроче-
ских лет помню, как у нас в Костроме, бывало, споют
на свадьбе развеселую «Эх, полным-полна коробушка,
есть в ней ситец и парча...», задумаются, слушая пуш-
кинского «Узника», посмеются над крыловской «Во-
роной и лисицей», продекламируют никитинскую
«Ссору»: «Не пора ли, Пантелей, постыдиться людей
и опять за работу приняться...» и, в конце концов, хо-
ром— дружно и радостно — вспомнят «Катюшу»,
«Дан приказ ему на запад» и, разумется, «Лучше нету
того цвету», «Услышь меня, хорошая», «И кто его зна-
ет»...
Песня принадлежит тому народу, на языке которо-
го она написана. Мы иногда поем песни зарубежных
поэтов, но воспринимаем слова как нечто чужое,
странное. Есть, конечно, исключения, но их по паль-
цам можно перечесть. С лирикой Исаковского произо-
шло чудо — она обошла всю планету. Исаковского
охотно поют в наших братских республиках: в Сред-
ней Азии и Прибалтике, на Кавказе и Украине, в Бе-
лоруссии. Здесь все, или почти все, знают и прекрасно
понимают русский язык. Но песни на слова Исаков-
ского, подхваченные крыльями музыки, перешагнули
80
государственные границы и преодолели языковой
барьер.
В последние годы жизни Михаил Васильевич из-за
болезней и недомоганий почти не выходил из кварти-
ры или за пределы дачи. Конечно, им иногда овладе-
вало чувство одиночества. Тогда он включал неболь-
шой переносной приемник-транзистор и слушал му-
зыку. Вольно-невольно Михаил Васильевич нападал
на волну, на которой в эфире звучали его песни.
И это несколько сглаживало дачное одиночество, по-
могало переносить невзгоды.
Исаковский никогда не говорил о популярности, да
едва ли он о ней и думал. Он принадлежал к числу
тех редчайших людей, которые не нуждаются в похва-
лах. Стихи в нем жили естественной жизнью, под его
трудолюбивой и упорной, ласково-терпеливой рукой
они росли так, как растут травы и цветы в луговой
пойме, на лесной поляне. Но вот о своей триумфаль-
ной поездке в Италию Михаил Васильевич любил
вспоминать. Оказалось, что по меньшей мере восемь-
десят процентов населения Италии знают «Катюшу».
Многим был известен и ее русский текст — она рас-
пространилась в пору второй мировой войны и всем
запомнилось, как в дни победы партизанские отряды
входили в Ватикан с пением «Катюши». Об этом же
писал в свое время и Александр Прокофьев, утверж-
дая, что «Катюша» «впереди отрядов партизанских
чуть не всю Италию прошла». Все мы помним, что
Андрей Малышко написал стихотворение о том, как
в США пели «Катюшу»: «Негры пели русскую «Ка-
тюшу», ту, что Исаковский написал». Наши же тури-
сты всегда обращают внимание на то, что «Поющие
голоса Японии» у себя на родине создали музыкаль-
ное кафе «Катюша», где каждый музыкальный вечер
начинается исполнением знаменитой песни.
6 Зак 1112
81
Слова «Катюши» Исаковский создал еще до войны,
музыку к ней написал композитор Матвей Блантер.
В нашем сознании она неразрывно связана с военны-
ми годами. Победное шествие «Катюши» началось во
время памятных боев на Карельском перешейке. При-
мечательно, что народ окрестил грозные, созданные в
ходе Великой Отечественной минометы именем своей
любимой песенной героини — Катюши. Достаточно
было кому-то сказать, что на участок фронта пришли
«катюши» — все знали, что вот-вот прозвучат грозные
залпы и начнется наступление...
Много различных эпизодов было связано со зна-
менитой песней. Драматически звучит и сегодня рас-
сказ-воспоминание о том, как на Смоленщине герои-
подпольщики, приведенные на расстрел карателями-
оккупантами, возле своей свежевырытой могилы пели
«Катюшу». Народ считал себя соавтором и редакто-
ром песни, приспосабливая ее слова для насущных
нужд фронта и тыла. Известный знаток поэзии Иван
Никанорович Розанов собрал и подарил Исаковскому
свыше ста вариантов-записей «Катюши».
Я не сомневаюсь, что биография жемчужин Иса-
ковского необычно интересная, насыщенная токами со-
временности, разнообразнейшими событиями и даже
приключениями, когда-нибудь станет предметом спе-
циального исследования. Есть над чем поразмыслить
и фольклористам, изучающим взаимосвязь печатного
и устного слова, их сложные отношения, путь от на-
рода к поэту и от поэта к народу.
Справедливости ради надо отметить, что в тридца-
тых годах, военную и послевоенную пору Исаковского
не только пели, но и читали. После войны в цехах,
в сельских клубах, в Домах культуры вчерашние
82
фронтовики нередко заканчивали свои рассказы об-
ращением к Родине, написанным Исаковским}
Пускай утопал я в болотах,
Пускай замерзал я на льду,
Но если ты скажешь мне снова,
Я снова все это пройду.
Желанья свои и надежды
Связал я навеки с тобой —•
С твоею суровой и ясной,
С твоею завидной судьбой.
Какая точная и законченная поэтическая формула!
Всегда важно происхождение художника, те пер-
вые впечатления бытия, которые он получил на своей
(сознательно употребляю выражение Твардовского)
«малой родине». Родился в деревне под Ельней, в са-
мом начале века. О песенной стороне, лежащей по
сторонам старой Смоленской дороги, можно сказать,
что по ней прошла вся история России. Что ни камень,
перелесок, село или город, — все здесь воспринимает-
ся, как страница из летописи, куплет из народной пес-
ни, незабываемый эпизод войны двенадцатого года.
Смоленская земля подарила нам бессмертного Глин-
ку. Не случайно, на мой взгляд, в двадцатом же сто-
летии здесь выросла блистательная плеяда поэтов,
среди которых сияют, как звезды первой величины,
имена Исаковского, Твардовского и Рыленкова; здесь,
среди этих лесов и полей, увидел своих будущих геро-
ев Сергей Тимофеевич Коненков, гений деревянной
скульптуры, земляк и друг Исаковского; на улицах
древнего города Гжатска прошли детство и юность
«современного Магеллана», первопроходчика космо-
са— Юрия Гагарина... Список замечательных людей
и героев может быть умножен. Примечательно, что
люди, поднявшиеся к вершинам славы, выросли в на-
родной гуще, активизированные самой исторической
действительностью. Исаковский и Рыленков любили
рассказывать о том, что вернувшийся из-за моря Ко-
ненков, проведший много лет в зарубежных скитани-
ях, прекрасно помнил односельчан, их имена, лица,
привычки, меткие словечки, бытовавшие в деревне.
Исаковскому была суждена судьба патриарха,
основателя «смоленской поэтической школы». Алек-
сандр Твардовский, выступая на вечере, посвященном
семидесятилетию автора «Катюши», говорил о нем
как о своем учителе и верном — на всю жизнь — дру-
ге. Рыленков получил первую серьезную литератур-
ную помощь со стороны Михаила Васильевича, а их
дальнейшая дружба продолжалась до кончины Нико-
лая Ивановича. Примечательно, что Максим Горький,
поразительно чуткий к талантам, еще находясь в Ита-
лии, обратил внимание на книгу молодого Исаковско-
го «Провода в соломе» (1927 год) и горячо поддержал
молодого, тогда еще почти неизвестного поэта в печа-
ти. Горький много размышлял о фольклоре как перво-
источнике литературы, и неудивительно, что его заин-
тересовал автор, сочетавший простоту народного
творчества с непосредственным обращением к совре-
менности. В своей рецензии Горький писал об Иса-
ковском: «Стихи у него простые, хорошие, очень вол-
нуют своей искренностью... Страдаю пристрастием к
стихам, простая форма которых насыщена ценным со-
держанием». Последняя оговорка Горького о «при-
страстии» кажется нам сейчас несколько странной. Но
вспомним, что в двадцатых годах, да и позднее, на
фольклор велись ожесточенные нападки. Вульгарные
социологи всех мастей и оттенков объявляли народ-
ное творчество консервативной художественной куль-
84
турой, которую надо предать забвению, как наследие
ушедшего. Не случайно в знаменитом выступлении на
Первом съезде советских писателей в 1934 году Горь-
кий так много внимания уделил фольклору, его моти-
вам и образам. Нельзя также не обратить внимание
и на то, что Горький верно уловил отличие, новизну
Исаковского от его даровитых предшественников, сре-
ди которых были славные имена: «Михаил Исаков-
ский не деревенский, а тот новый человек, который
знает, что город и деревня — две силы, которые от-
дельно одна от другой существовать не могут...»
Горький правильно подсказал поэту путь, который
следовало выбирать. В начале тридцатых годов Иса-
ковский стоял на самом пороге большого пути и дол-
жен был сделать первые шаги к тому, чтобы его по-
этическое слово с одинаковой силой зазвучало и на
деревенской околице, и у проходной большого завода,
и на сельской вечеринке, и на концерте в столичном
клубе. С середины тридцатых годов все знали его
«Любушку» («Понапрасну травушка измята»), «Про-
вожание» («Дайте в руки мне гармонь»), «На горе
белым-бела»...
Крупной удачей Исаковского, на мой взгляд, сле-
дует считать стихотворение «Спой мне, спой, Проко-
шина...», проникнутое трепетной любовью к родной
стороне. С самого начала войны голос Исаковского
зазвучал над всей страной. Вот стихотворная зарисов-
ка сорок первого года:
У выжженной врагами деревушки,
Где только трубы черные торчат,
Как смертный суд, стоят литые пушки,
Хотя они пока еще молчат.
Но час придет, но этот час настанет,
И враг падет в смятенье и тоске,
Когда они над грозным полем брани
Заговорят на русском языке.
85
Пелась не только «Катюша». Народное ополчение
шло по Москве со словами Исаковского: «До сви-
данья, города и хаты...»
Простота в искусстве — сложное, самое непростое
понятие. Она далека от простоватости, как далеко
искусство от ремесленничества. Недаром народ метко
говорит — иная простота хуже воровства. Организа-
ция стиха Исаковского всегда была предельно от-
крыта. Все перед глазами. Только канонические, дав-
ным-давно устоявшиеся размеры, привычная лексика...
Вся образная система внешне предельно скромна.
Но знатоки понимают, что простота Исаковского —
простота многозначной и пространственной сложно-
сти; она сродни белому цвету, вбирающему в себя,
как известно, все цвета радуги. Попробуйте подде-
латься под эту простоту — ох как трудно, легче, пра-
во, заняться изощреннейшей версификацией, что,
кстати говоря, и делают многие. Казалось бы, что
трудного в былинной поэтике. Взялся маститый автор
за былинный стих и обработку-пересказ давних сю-
жетов — и что получилось? Стилизация, которая от-
личается от подлинного творчества, как цветок, рас-
цветший на лугу, от бумажного собрата.
Слово Исаковского светится песенностью, душев-
ностью, емкостью, ясностью и скромностью. Оно бы-
стро доходит до сердца, становится вашим другом,
поселяется в душе, и с ним не хочется расставаться.
Оно — музыкально, красочно, в нем есть ощущение
родниковой свежести. Перечитывая строфы, вышед-
шие из-под пера Исаковского в различные годы, отме-
чаешь, что поэту — по черточкам, штрихам, метко
увиденным приметам — удалось создать народный ли-
86
рический характер. Не случайно многие его стихотво-
рения ведутся от имени лирической героини, обычно
простой женщины — Любушки, Катюши, Маруси,—
говорящей мягкие и душевные слова.
Поэтика Исаковского, Твардовского и Рыленкова
родственна, но у каждого из них есть свои отличия,
делающие каждого совершенно самостоятельным по-
этическим светилом. Исаковский, как я уже сказал,
воплотил в стихах лирический характер современного
героя. Твардовский — создатель эпоса народной жиз-
ни двадцатого столетия. Пейзаж Рыленкова — воспро-
изведение обстановки, в которой живут и действуют
его персонажи — люди необычайно привлекательных
душевных качеств.
Для понимания художника всегда необыкновенно
важно уяснить его взаимоотношения с языком, устной
речью, народным творчеством. В подходе к слову ска-
зывается все. Судьба благоприятствовала Исаковско-
му, родившемуся в песенном смоленском крае, где
скрещивались русские и белорусские влияния, где
старинные свадебные напевы соседствовали с были-
нами, сатирическими сказками, анекдотами о глуп-
цах... Речевой дар родной стороны, полученный от
предков, Исаковский не растратил на пустяки, а, на-
оборот, наполнил дедову и родительскую суму слова-
ми-самоцветами. Выучившись грамоте, он не только
с удовольствием и наслаждением читал и перечитывал
Пушкина, Некрасова, Кольцова, Никитина, Сурикова,
Дрожжина, но ине расставался со сборниками песен,
сказок, пословиц, поговорок, загадок. Уже будучи из-
вестным и прославленным поэтом, он взялся в сере-
дине тридцатых годов за обработку старинных на-
родных песен. Эта работа была сродни той, за кото-
рую в конце жизненного пути принялся А. Н. Толстой,
считавший, что народную сказку надо не пересказы-
87
вать, а выявлять в ней подлинность, то есть выбирать
то, что дает читателю всю полноту народно-поэтиче-
ской культуры. Правило, поставленное перед собой
Исаковским, его целевая задача была в том, чтобы
обрабатывать песни с величайшей осторожностью и
бережностью, а также чтобы обработка как бы и во-
все не была заметной. Поэт считал, что и по со-
держанию, и по всем своим изобразительным сред-
ствам — словом, по всей своей сути песня должна
остаться прежней, но все же ее словесная ткань
должна была стать более четкой, более совершенной,
и чтобы она как можно больше походила на стихи,
написанные классическим размером. Бережный под-
ход к народному слову значил, конечно, многое. Но
к этой бережности Исаковский добавил и другое.
Рассказывая в песне о том, как на дочку «прогне-
вался батюшка родной», о том, что ее отец «с горь-
кою судьбиной навсегда связал», поэт не просто пере-
сказывал привычный сюжет, а думал о судьбе своей
землячки Христины, «лесной царевны», покинувшей по
воле мачехи свое лесное царство, познавшей нелегкую
женскую долю. Исаковский даже вспоминал уже на
закате дней своих, что думать о судьбе Христины ему
всегда было больно, что его доброй знакомой, как она
сама говорила, выпало такое «плохо, что плоше уж
и придумать нельзя».
Токи живой жизни всегда пронизывали творчество
Исаковского, спасая его от нарочитости и стилизации,
которой грешили, да и грешат ныне те, для кого на-
родное творчество — лишь книжный груз.
Едва ли кто думал так много, как Исаковский, о
поэзии обычных слов. Поэтому-то они — привычные,
даже примелькавшиеся — и достигают в его стихах
такой силы и выразительности. Не уставал поэт раз-
мышлять и о том, что в языке заложены огромные
88
возможности, надо только уметь распоряжаться по-
хозяйски языковым материалом, употреблять его там,
где он больше всего подходит, приобретает наиболь-
шую смысловую нагрузку. Живо чувствовал Исаков-
ский былое и новь слова, сопоставлял их, стараясь
понять и вникнуть в то, как происходит обогащение
смысла или, наоборот, его исчезновение. Об этом поэт
рассказывал:
— Я записывал народные песни и частушки, нахо-
дя в них очень много интересного в языковом и по-
этическом отношении материала. В частности, я срав-
нивал язык старинных народных песен с языком ча-
стушек, как известно, возникших в народе уже значи-
тельно позже. Я любил слушать простые деревенские
рассказы о разных случаях и событиях и, слушая, за-
писывал особо понравившиеся мне фразы и словечки..;
Я брал, скажем, слово «дождь». Мы, конечно, все зна-
ем его и понимаем, что оно значит. Но смотрите —
какие различные оттенки может приобрести смысл
слова «дождь», если это слово сочетать с другими сло-
вами: «дождь моросит», «дождь идет», «дождь хле-
щет», «дождь льет как из ведра», «дождь промочил
меня до костей»... Характер слова «дождь» в зависи-
мости от глаголов все время меняется, хотя само сло-
во остается неизменным.
Все эти соображения необыкновенно важны и серь-
езны сами по себе. Мне только хочется сопоставить
размышления Исаковского о слове и словах с теми
речевыми богатствами, которые заключаются в языке
наших классиков — от Пушкина до Бунина. Когда,
например, листаешь четырехтомный словарь языка
Пушкина, то видишь, как поучительно для нас автор
«Бориса Годунова» и «Полтавы» использовал смысло-
вые и звуковые оттенки и значения, заложенные в од-
ном слове, ставя его в сочетание с другими, высветляя
89
богатства, находящиеся нередко в затемненной глу-
бине, куда нелегко заглянуть невооруженным глазом.
В этом смысле Исаковский, как и Твардовский, шел
путем, указанным в свое время Пушкиным.
Исаковский щедро делился опытом работы над
стихом, приоткрывая тайное тайн, приглашая нас в
свою «творческую лабораторию», знакомя нас с зако-
нами мастерства. Делал все это он просто, без ложной
многозначительности, не надевая на себя «колпак кол-
дуна». Беседуя со школьниками, он рассказывал, что
литературная умелость никогда не приходит сама, а
требует очень большой работы:
— Многие из вас, вероятно, знают мои стихи «Ле-
тят перелетные птицы», которые положены на музыку.
Когда вы читаете их или поете, то смысл слов вряд
ли вызывает у вас какое-либо сомнение. Каждое сло-
во, как я думаю, стоит на своем месте и выражает
именно то, что должно выражать. И может создаться
такое впечатление, что все обстояло крайне просто:
сел я за стол и сразу же написал эти стихи. Ведь сло-
ва в них самые обыкновенные, и ходить за ними да-
леко не надо. Но это совсем не так. Слова-то обыкно-
венные, но из всего обилия слов, имеющихся в русском
языке, надо выбирать только те, которые необходимы
в данном случае, которые наиболее полно выражают
идею произведения, то есть его основную мысль. Ата-
кие слова не приходят сразу, их надо искать, выби-
рать. И на поиски их иногда приходится тратить
очень много времени, приходится многократно пере-
делывать написанное, пробуя то один, то другой ва-
риант. И нет ничего удивительного в том, что и корот-
кие стихи в иных случаях пишутся по целым неделям
или даже больше.
Как видим, Исаковский не сообщает ничего осо-
бенного, вроде все это мы давно знаем. Но в том-то
90
и дело, что простые истины усваиваются труднее все-
го, мимо них легко пррйти, ища чего-то необычного,
поражающего воображение. Приходя на квартиру к
Михаилу Васильевичу или встречаясь с ним на его
даче во Внукове, я обращал внимание на то, что поэт
часто держал у себя на столе большую книгу — ака-
демическое издание русской грамматики. Заметив мое
удивление, Михаил Васильевич пояснил, что любит за-
глянуть в отдельные разделы грамматики, обогащая,
уточняя, углубляя свои представления о механике
слова, о внутренних его двигателях, о том, как это
«сделано». Редкое для поэта стремление к углублен-
ной научной точности, особенно, если мы вспомним
о том, что вся лирика Исаковского предельно эмоци-
ональна, что ей начисто чужд всякий рационализм,
которым грешат многие, забывающие нередко загля-
нуть в правила родного языка.
Теория и практика жили в творческой работе Иса-
ковского неразделимо. Своим лучшим стихотворением
он считал «Враги сожгли родную хату», и это дей-
вительно так. Поэту удалось высказать в элегии то,
что жило в душе всего народа. Но рядом существуют
и другие стихи, которые также принадлежат к луч-
шим образцам послевоенной лирики. В сорок пятом,
после поездки по смоленским сожженным селам, по-
бывав в разоренной Глотовке, на своей родине, Иса-
ковский написал поразительные своей почти пушкин-
ской печали стихи:
Опять печалится над лугом
Печаль пастушьего рожка.
И, словно гуси, друг за другом
Плывут по небу облака.
А я брожу неторопливо
По этим памятным местам.
Какого здесь ищу я дива,
Чего я жду —не знаю сам,
Я
У этих сел, у этих речек,
На тихих стежках полевых
Друзей давнишних я не встречу
И не дождусь своих родных.
Я не знаю другого художника, которому с таким
глубоким, пронзительным чувством жалости удалось
попрощаться с жизнью, как это довелось Исаковскому
в стихотворении «В дни осени». Прочитав эту мини-
атюру, я сразу полюбил ее, проникся настроением эле-
гичности, столь свойственной Исаковскому. За безу-
пречными в техническом отношении строками («осен-
ние, последние, останние деньки»), звонкими по крас-
кам («еще и солнце радует, и синий воздух чист»),
печальными по настроению, мы угадываем харак-
тер — глубокий, мужественный, добрый, человечный.
На мой взгляд, «В дни осени», как говорили в стари-
ну, — золотое слово, со слезами смешанное. Многого
стоит определение «останние», взятое из устной речи.
Поэт мог бы вместо «останние» написать «прощаль-
ные», то есть взять слово, которое лежит рядом. Но вы-
разительное определение придало элегии особый ко-
лорит. Не могу не привести размышления Михаила
Васильевича из письма ко мне: «Я мог бы взять слово
прощальные. Но это было не то, что нужно. Но-
вобранцы (когда их отпускали домой после того, как
«забрили») гуляли по деревням дней 10 или 15. И все
это были и последние дни, и прощальные тоже. А сло-
во останние имеет особый оттенок, смысл. По-
украински слово это, по-видимому, значит последние,
самые последние. Сердобольные бабы, глядя на ново-
бранцев, бывало, говорили: «Останние денечки гуляют
ребята», то есть самые последние денечки, каких оста-
лось уже совсем мало. Слово останние довольно
широко было распространено на Смоленщине, и смысл
его был именно такой. Тут у меня получилась и своего
92
рода аллитерация (впрочем, я ее заметил, когда стихи
были уже написаны):
«Осенние, последние,
Останние деньки».
Во многом неожиданно было в последние годы об-
ращение Исаковского к автобиографической прозе,
вышедшей в свет под названием «На ельнинской зем-
ле». В основу автобиографических страниц Исаков-
ский положил не только свое жизнеописание, но «в
известной мере и биографию времени». Поэт писал
только то, что на самом деле было, не прибавляя и не
убавляя.
Немногим из поэтов удается сделать столько для
воспитания подрастающего поколения, как Исаков-
скому. Одно время Михаил Васильевич вел семинар
в Литературном институте им. М. Горького, и среди
его воспитанников мы видим такого высокоодаренно-
го поэта, как Иван Ганабин, безвременно ушедший
из жизни. В последние годы Исаковский, преодолевая
недомогания, постоянно выступал в периодике, рас-
сказывая о своем творческом опыте, борясь с бессмыс-
ленным многописанием, серостью и посредственностью.
Огромное впечатление произвело его памятное всем
выступление на страницах журнала «Вопросы литера-
туры», выразительно озаглавленное «Доколе?». Иса-
ковский яростно выступал против стандартного стихо-
сложения и бессмысленного рифмачества. Это выступ-
ление Исаковского было перепечатано во многих
странах мира.
Необычайно добрый к людям, готовый поделиться
даже с незнакомыми людьми всем, что у него есть
(получив от незнакомой читательницы письмо с прось-
бой достать лекарство, ездил по московским аптекам,
покамест не нашел нужное на каком-то аптечном
93
складе), он был строг, когда речь заходила о поэзии,
Михаил Васильевич рассказывал мне, когда его внуч-
ка напечатала слабые стихи, то он и ей дал нагоняй,
запретив заниматься «плетением словес». Ведь чело-
век может испортить себе жизнь, став на ошибочный
путь, превратившись в назойливого рифмослагателя.
У Исаковского есть стихотворение о старике, кото-
рый сажает плодовое дерево, не надеясь уже пожи-
виться его плодами:
В ясный полдень, на исходе лета,
Шел старик дорогой полевой,
Вырыл вишню молодую где-то
И, довольный, нес ее домой.
Он глядел веселыми глазами
На поля, на дальнюю межу
И подумал: «Дай-ка я на память
У дороги вишню посажу.
Пусть растет большая-пребольшая,
Пусть идет и вширь и в высоту
И, дорогу нашу украшая,
Каждый год купается в цвету.
Путники в тени ее прилягут,
Отдохнут в прохладе, в тишине
И, отведав сочных, спелых ягод,
Может статься, вспомнят обо мне.
А не вспомнят — экая досада,—
Я об этом вовсе не тужу:
Не хотят —не вспоминай, не надо,—
Все равно я вишню посажу!»
Вот такого садовника и напоминает Михаил Ва-
сильевич, когда я вспоминаю его, читая и перечиты-
вая его стихи, звучащие и сегодня так, как звучали
в пору моей военной юности.
Содержание
О себе	2
Иду путем Игоря	7
Воин	19
Глазами народа	29
«Могучий дуб среди долины ровной...» 48
Меч и лира	61
Трубы воинской славы	68
Мой старший друг	78
Евгений Иванович ОСЕТРОВ
МЕЧ И ЛИРА
Главный редактор А. АРИСТОВ
Литературный редактор Л. Федосеева
Художественный редактор В. Иванов
Художник Ю. Ребров
Технический редактор Р. Углова
Корректор Н. Андреева
•
Адрес редакции: 123831. Москва, ГСП Д-7,Хорошевское шоссе, 38
Г-73033. Сдано в набор 6.2.75 г. Подписано в печать 6.3.75 г.
Формат УОхда/зг—3 печ. л. — 4,2 усл. печ. л. Цена 10 коп.
Изд. № П/1701 Зак. 1112
Ордена Трудового Красного Знамени
Военное издательство Министерства обороны СССР
103160, Москва, К-160
t-я типография Воениздата
103006, Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3
Scan, DJVU: Tiger, 2013
Цена 10 коп.
72934