/
Author: Уэст М.
Tags: общая психология психика и сознание высшая нервная деятельность как физиологичная основа психики медицина психология психотерапия аналитическая психология
ISBN: 978-5-88230-462-0
Year: 2020
Text
В ТЕМНЕЙШЕМ
ИЗ МЕСТ
РАННЯЯ ТРАВМА ОТНОШЕНИЙ
И ПОГРАНИЧНЫЕ ПСИХИЧЕСКИЕ СОСТОЯНИЯ
Marcus West
INTO
THE DARKEST
PLACES
Early Relational Trauma
and Borderline States of Mind
Karnac Books Ltd
London
2016
Маркус Уэст
В ТЕМНЕЙШЕМ
ИЗ МЕСТ
РАННЯЯ ТРАВМА ОТНОШЕНИЙ
И ПОГРАНИЧНЫЕ ПСИХИЧЕСКИЕ
СОСТОЯНИЯ
иои
Москва
2020
! 59.9(081)
Б Б К 88.3
10 50
М. Уэст. В темнейшем из мест. Ранняя травма отношений
п пограничные психические состояния. — М. Институт Общегумани-
тариых Исследований. 2020, — 468 стр.
Перевод с английского Ксения Иваненко
Общая и научная редакция Вероника Тверицкая
Права на издание на русском языке Юлия Новгородова
Эта книга рассказывает об истоках пограничных психических со-
стояний и о том, как проработать травмы, добравшись до «темнейших
мест» души. Пациент боится вновь столкнуться со старыми травмами,
ему невыносимо думать об этом, и он хочет, чтобы аналитик защи-
тил его от тяжелых воспоминаний. Поэтому во время анализа часто
возникает напряжение, способное завести лечение в тупик или разру-
шить аналитические отношения.
Из этой книги мы узнаем о том, как на ход лечения влияют привя-
занности, рационализации, травмы и младенческое развитие, а также
о том, как аналитику следует действовать, чтобы пациент ощутил себя
цельной личностью и почувствовал, что его понимают и принимают.
Данная работа опирается на теорию Фрейда о навязчивом повторении
и отыгрывании, а также развивает юнгианскую концепцию травмати-
ческого комплекса. Перед нами современная интеграция традицион-
ной и новой теоретических парадигм, а также новаторский подход к
самым важным и трудноразрешимым вопросам психоанализа.
Рекомендуется обучающимся и практикующим специалистам об-
ласти психоанализа, аналитической психологии, психотерапии.
ISBN 978-5-88230-462-0
© Marcus West, 2016
4
Для Лиз,
которая оставалась рядом со мной
даже в самые темные времена
Благодарности
Прежде всего, я хотел бы выразить бесконечную признатель-
ность моим пациентам, которые великодушно позволили мне
включить в эту книгу описания эпизодов из нашей совместной
работы, временами крайне непростой. Ни один из тех, у кого я
просил разрешения на публикацию, мне не отказал, и это глубоко
тронуло меня. Я в полной мере осознаю, сколь сложным, долгим и
запутанным был пройденный нами путь, и заранее приношу свои
извинения за то, что написанное мною неспособно выразить всю
глубину наших совместных переживаний.
Я хотел бы поблагодарить Анну Тиндейл, Энн Хопвуд, Мэри
Барнетт, Боба Уидерса, Мэри Адденбрук, Джин Нокс, Линду Кар-
тер, Прамилу Беннетт, Уоррена Колмана, Анну Эшли, Уильяма Ме-
редит-Оуэна, Сюзанну Райт и всех остальных, кто поддерживал
меня в непростые времена. Я также хотел бы заметить, что этот
список далеко не полон, и выразить надежду на то, что люди, чьи
имена в него не вошли, не останутся на меня в обиде.
Я также хотел бы выразить огромную благодарность Фионе
Чандлер, Уильяму Мередит-Оуэну, Прамиле Беннетт и Полу Гол-
драйху за их бесценные комментарии к черновикам этой книги и
ее отдельных глав, а также поблагодарить членов Аналитической
группы Общества аналитической психологии за их замечания и
комментарии к первоначальной версии книги. Любые допущенные
мною ошибки и неточности, как и другие возможные недочеты, ле-
жат на моей и только моей совести.
Я хотел бы отдельно отметить вклад Дэвида Сагара и Кэрол
Дисоне, которые подошли к своей работе вдумчиво и внимательно
и не пожалели сил на подготовку этой книги к публикации.
Я также обязан сказать огромное спасибо моему зятю Джошуа
Татту за работу над обложкой этого издания.
Наконец, я хотел бы поблагодарить работников издательства
«Карнак», в особенности Оливера Рэтбоуна, Констанс Говиндин,
Рода Твиди, Сесилию Блснч, Кейт Пирс и Алекса Мэсси, за ока-
занную мне поддержку и бесконечное терпение, которое они, как
и всегда, проявляли ко мне на протяжении долгого процесса пу-
бликации.
б
Об авторе
Маркус Уэст - обучающий психоаналитик и член Общества
аналитической психологии, ведущий частную практику в графстве
Сассекс, Англия. Является членом редакционного совета «Журнала
аналитической психологии», а также занимает пост председателя
Общества психотерапевтов Сассекса. М. Уэст выступил в качестве
автора или соавтора целого ряда работ, посвященных вопросам
идентичности, нарциссизма, пограничных состояний, привязан-
ности, духовного опыта, зависти, травмирующего опыта, снови-
дений и т. д., а также прочел немало лекций и учебных курсов по
этим темам. В 2004 году М. Уэст вошел в число лауреатов премии
Майкла Фордхама. Он также является автором двух книг, ранее
опубликованных издательством «Карнак»; «Ощущение, бытие и са-
моощущение: новый взгляд на идентичность, аффект и расстрой-
ства нарциссического спектра» (Feeling, Being and the Sense of Self- A
New Perspective on Identity, Affect and Narcissistic Disorders) 2007 года и
«Понимание сновидений в клинической практике» (Understanding
Dreams in Clinical Practice) 2011 года.
Введение
С помощью этой книги мне прежде всего хотелось бы дока-
зать, что в основе нашего понимания психологического стресса
и работы с ним во время психоаналитических сеансов должно
лежать изучение травмы и, в частности, ранней травмы в отно-
шениях. В процессе написания книги я пришел к выводу о том,
что затрагиваемые в ней вопросы надлежит исследовать ком-
плексно, с учетом данных аналитической теории, теории трав-
мы и теории отношений, каждая из которых будет критически
рассмотрена в следующих главах. Аналитические представле-
ния, подходы и техники в данной книге будут пересмотрены в
свете концепции травмы. Кроме того, в тексте будет описан мой
собственный взгляд на пограничные состояния психики. Мною
будут приведены аргументы в пользу необходимости примене-
ния аналитических подходов при работе с экстремальными пси-
хическими состояниями, возникающими вследствие пережива-
ния травмы, а также при проработке последствий раннего трав-
мирующего опыта, оказавшего влияние на личность пациента и
характер его взаимодействий с другими людьми. Наконец, мною
будет описан мой собственный взгляд на динамику отношений
между пациентОхМ и психоаналитиком и на типичные затрудне-
ния, которые могут препятствовать развитию таких отноше-
ний. Некоторые аспекты традиционных психоаналитических
подходов в данной работе ставятся под сомнение. Среди проче-
го, я привожу аргументы в пользу того, что в отдельных случаях
психоаналитику необходимо прорабатывать с пациентом самые
бесчеловечные эпизоды из его личного опыта, иными словами,
сопровождать пациента в путешествии в «темнейшее из мест»
на его жизненном пути. Я понимаю, что многим моя книга по-
кажется весьма спорной и во многом крамольной, и признаю,
8
В темнейшем из мест
что высказанные в ней предположения могут показаться прак-
тикующим специалистам, придерживающимся иных взглядов,
неоднозначными и даже неслыханными.
Повествование строится прежде всего на глубоком и подроб-
ном рассмотрении юнгианского понятия комплекса, понимае-
мого одновременно как воплощение травматических внутрен-
них рабочих моделей и как примитивная ответная реакция на
переживание травмы, т. е. одна из форм нарциссической за-
щиты. Мое понимание комплекса основывается на отдельных
положениях теории травмы, связанных с примитивными, теле-
сно-эмоциональными реакциями на травмирующий опыт (в т.
ч. на ранние травмирующие отношения). Основное внимание в
данной книге будет уделяться проработке последствий воздей-
ствия подобного опыта на личность пациента и влиянию такого
опыта на терапевтические отношения.
***
Изучение раннего травмирующего опыта играло важную
роль и в психоаналитической теории, и в юнгианской аналити-
ческой психологии с момента их зарождения. На травме также
была основана теория соблазнения, наиболее ранняя из теорий
Фрейда. Наследие Фрейда огромно: так, наряду со многими дру-
гими открытиями в него вошли представления о точках фикса-
ции, отыгрывании и навязчивых состояниях (впрочем, многие
из идей были позаимствованы Фрейдом у Пьера Жане, чьи ра-
боты начали привлекать внимание специалистов сравнительно
недавно). И все же травму Фрейд рассматривал весьма однобо-
ко, делая особый упор на роли фантазий, детской сексуальности
и Эдипова комплекса, но не учитывая реальный травмирующий
опыт. Тот же однобокий подход мы можем наблюдать и среди
сторонников кляйнианской теории.
Понятие травмы сыграло немаловажную роль и в ранних
работах Юнга, посвященных ассоциативным экспериментам
и разработанной им с опорой на представления Жане о «фик-
сированных идеях» теории комплексов. Травма интересовала
9
М. Уэст
Юнга лишь в начале его пути. Позднее его интересы сместились
к архетипическим, коллективным проявлениям психики, опи-
сываемым им как «коллективное бессознательное». Среди про-
чего, Юнг полагал, что нарушения в функционировании Эго,
вызываемые травмой, могут облегчить психотерапевту доступ
к бессознательному пациента (Jung, 1911-1912, п. 631). Более
подробно об этом я расскажу далее. Юнг также подчеркивал
необходимость объединения разобщенных, диссоциированных
элементов психики в целостную структуру (что полностью со-
ответствует и моим собственным выводам), а также подробно
исследовал интерсубъективные взаимодействия между психо-
аналитиком и пациентом и их взаимное влияние друг на друга,
тем самым на десятилетия опередив развитие научной мысли в
сферах интерсубъективности и психоанализа отношений. При
этом, однако, Юнгу так и не удалось выработать полноценные
рекомендации по безопасной и эффективной работе с пациен-
тами, чья психика находится в пограничном состоянии. Многие
из более поздних юнгианских аналитиков в поисках рекоменда-
ций такого рода обращались к психоанализу. Майкл Фордхам, к
примеру, попытался дополнить выводы Юнга психоаналитиче-
скими представлениями, и в конечном итоге пришел к идее т. н.
«защит самости» (Fordham, 1974), которым также будет посвя-
щена часть этой книги.
Несмотря на то, что внимание травме уделялось уже в самых
ранних психоаналитических исследованиях, мы и по сей день
можем наблюдать в работах аналитиков некоторую непосле-
довательность: с одной стороны, практически в каждой из них
говорится о том, что именно ранняя травма «лежит в основе
описываемого расстройства» (о каком бы расстройстве речь
ни шла), по с другой стороны, до сегодняшнего дня никто так
и не сумел предложить полноценного описания механизма не-
прекращающегося воздействия травмы на личность индивида.
Восполнению этого пробела и будет посвящена данная книга.
За последние три десятилетия был совершен целый ряд важ-
нейших открытий в сферах терапии травмы, теории привязан-
10
В темнейшем из мест
ности, интерсубъективностн, психоанализа отношений, а также
в исследованиях раннего развития и нейронауках в целом. Мои
выводы о связи между ранними травмами в отношениях и по-
граничными состояниями психики подтверждаю гея недавними
исследованиями многих других специалистов. Так, например,
Герман, Перри и ван дер Колк (Herman, Perry, and van der Kolk,
1989) предполагают, что пограничное расстройство личности в
значительной мере совпадает с описываемым Германом «ком-
плексным пост-травматическим стрессовым расстройством»
(комплексным ПТСР). К тем же заключениям приходят Фонаги
и его коллеги (Fonagy, Steele, Н., Moran, Steele, М. & Higgit, 1991;
Fonagy, Gergely, Jurist & Target, 2002; Fonagy, Gergely & Target,
2008), опираясь в своей работе на положения психоаналитиче-
ской теории и теории привязанности.
В данной книге кратко описываются суть и основные выводы
этих и других работ. Я полагаю, что благодаря исследованиям
такого рода мы сможем взглянуть на некоторые широко извест-
ные особенности аналитического процесса с совершенно новой
стороны. При этом я также не могу не упомянуть, что отноше-
ния между психоанализом и терапией травмы до сих пор оста-
вались в лучшем случае непростыми, в худшем - откровенно
конфликтными, а принятые в этих направлениях подходы и ме-
тодики нередко полностью противоречили друг другу. Полагаю,
основной причиной этих разногласий можно считать типичные
сложности и затруднения, сопровождающие терапевтическую
работу с тяжелыми и субъективно невыносимыми состояния-
ми психики.
Терапевты, работающие с последствиями травмы, привыкли
относиться к аналитическим техникам скептически, поскольку
эти техники направлены на работу лишь с когнитивными про-
цессами, при этом соматические и эмоциональные компоненты,
как правило, игнорируются. Кроме того, применение аналити-
ческого подхода вызывает у многих пациентов дистресс (де-
структивный психологический стресс), препятствующий на-
лаживанию отношений между пациентом и психотерапевтом.
П
М. Уэст
Психоанализ нередко критикуют за жестокость, нереалистич-
ное! ь, неэффективность, бесполезность и бесчеловечность. В
аналитических техниках многие видят причину ретравматиза-
цни. Неудивительно, что многие специалисты предпочитают
прибегать к альтернативным техникам и постоянно подчерки-
вают важность поддержания положительных отношений с па-
циентом.
Опасения критиков психоанализа несложно понять, и все
же я полагаю, что полный отказ от аналитических методов пре-
пятствует проработке наиболее темных и деструктивных эпи-
зодов из личного опыта пациентов и их примитивных реакций
на травмирующий опыт. При этом работа с так называемыми
«бесчеловечными» переживаниями и интеграция их в психику
бесконечно важна, учитывая, насколько часто людям приходит-
ся сталкиваться с ними на самом деле. Противники аналитиче-
ских методов нередко просто не осознают того, насколько глу-
боко последствия травмы укореняются в структуре психики и
как сильно они могут влиять на аналитические отношения.
Воссоздание и отыгрывание ранних травм и эпизодов жесто-
кого обращения бесспорно являются неотъемлемой частью ана-
лиза. Однако, альтернативные, неаналитические методы терапии
точно так же могут непреднамеренно воскрешать в памяти па-
циента травмирующие события из прошлого и вызвать у него
сильные эмоциональные реакции на эти воспоминания (анали-
тический подход, по крайней мере, помогает вовремя распозна-
вать отыгрывание), что нередко приводит к срыву аналитическо-
го процесса (Davies & Frawley, 1992а; см. также гл. 11). По моему
опыту, наиболее тревожные, разрушительные и невыносимые пе-
реживания пациента могут быть проработаны и интегрированы
только в том случае, если психоаналитик готов сопровождать па-
циента даже в «самые темные места» на его пути, держась анали-
тического подхода несмотря ни на что. При этом уже сама мысль о
встрече с травмой лицом к лицу кажется многим практикующим
специалистам, придерживающимся самых разных подходов, не-
приемлемой, и потому они всеми силами стараются ее избежать.
12
В темнейшем из мест
Нельзя забывать и о том, что многие практикующие аналити-
ки привыкли избирательно сосредоточиваться лишь на отдель-
ных, весьма немногочисленных формах реакции пациентов на
травму (как правило - внутренних реакциях), при этом связь с
первоначальной травмирующей ситуацией в их действиях не
прослеживается вовсе. Полагаю, причина этого может заклю-
чаться в особенностях предоставления пациентом клинической
информации: вызываемые травмой переживания нередко сни-
жают ясность мышления и способность к контейнированию, а
также приводят к нарушениям функций памяти, вследствие чего
пациент оказывается неспособен к связному и последовательно-
му изложению своей жизненной истории. В то же время эмоци-
онально-соматические реакции, изначально вызванные травмой,
становятся «свободными» (диссоциированными) и начинают ас-
социироваться у пациента не с ранним, а с текущим опытом (van
der Kolk, 1996а). Именно таким (весьма немногочисленным) ре-
акциям психоаналитики и предпочитают уделять внимание. Це-
лостная же картина ими, как правило, игнорируется.
На первый взгляд, роль травмы признавали многие. Однако,
как уже упоминалось, большинство существующих объяснений
и теоретических моделей связано с понятием первоначальной
травмы лишь опосредованно: так, например, Зигмунд Фрейд,
который на словах признавал важность реально пережитых
травм, на практике в первую очередь обращал внимание на
фантазии пациента и конфликты, связанные с детской сексу-
альностью, Мелани Кляйн сосредоточивалась на врожденной
деструктивности и зависти, а Карл Густав Юнг занимался изу-
чением проявлений коллективного бессознательного, сопрово-
ждающих нарушения Эго-функции (более подробно каждый из
этих подходов будет рассмотрен в соответствующих главах).
Фрейду в его практике приходилось сталкиваться с пациен-
тами, неспособными отказаться от переживания своих травм.
Сначала Фрейд объяснял такие случаи «негативной терапев-
тической реакцией» (Freud, 1923b), позднее - связывал с «ин-
стинктом смерти» (1937с), понятием, которое позднее подробно
13
М. Уэст
изучалось Мелани Кляйн. Я могу предположить, что «зациклен-
ное гь- на травме на самом деле может быть связана с наруше-
ниями Эго-функции, сопровождающими травму, а также с кон-
фликтующими реакциями на нее. Такие реакции укореняются
в личности индивида и оказывают значительное влияние на
его отношения с другими людьми, а также препятствуют фор-
мированию целостной идентичности, способной эффективно
взаимодействовать с миром. Я убежден, что до тех пор, пока
внутренний конфликт не будет понят и полностью прорабо-
тан, индивид не сможет вырваться из ловушки травматического
комплекса и продолжит «хранить верность» наиболее значи-
тельному и фундаментальному эпизоду собственного опыта -
своей травме.
Многие психоаналитики (например, Ференци и Боулби)
оказывались изгоями психоаналитического сообщества после
того, как начинали настаивать на необходимости работы с ре-
альными травмами даже несмотря на то, что именно изучение
реального опыта явилось одним из ключевых факторов раз-
вития психоанализа отношений (Seligman, 2003). Высказанные
Розенфельдом (Rosenfeld, 1987) соображения о необходимости
работы непосредственно с травмой также остались недооценен-
ными и критиковались многими другими психоаналитиками
(Steiner, 1989), хотя и не всеми (см. Bohleber, 2007, 2010; Garland,
1998а; Pelaez, 2009 и др.).
В одной из предыдущих своих работ (West, 2007) я уже рас-
сказывал о механизмах защиты психики от нарциссических
повреждений - своего рода ран на теле собственного «Я» - ос-
нованных на использовании нарциссических, пограничных,
истерических и шизоидных защитных реакций, которые со
временем сливаются со структурой личности и укореняются в
ней. Однако в тот раз я не уделил достаточного внимания при-
митивной эмоционально-соматической основе таких реакций,
а также не описал сложный механизм непрекращающихся вза-
имодействий между психикой и травмой достаточно подробно.
Эти пробелы необходимо заполнить. С помощью данной книги
14
В темнейшем из мест
я хотел бы не только избавиться от недосказанности, но и пред-
ставить единую концепцию, которая объединила бы разрознен-
ные положения, высказанные Фрейдом, Кляйн, Юнгом, Ферен-
ци и Боулби, а также помогла бы травмирующему опыту занять
надлежащее место в аналитической теории.
Как уже упоминалось ранее, моя книга основана па «сплаве»
аналитической теории, теории травмы и теории отношений. Мне
также хотелось бы добавить, что каждая из теорий, на которые
я опирался при написании этой работы, будет рассматриваться
в ней под несколько необычным углом: прежде всего меня инте-
ресует то, могут ли основные положения каждого из грех под-
ходов помочь преодолеть трудности и ограничения двух других.
Я глубоко убежден, что психоанализ, аналитическая психология
Юнга и терапия травмы друг другу необходимы.
Структура и содержание
Как уже было отмечено, в психоанализе, в том числе в психо-
аналитических работах Кляйн, оценка травмирующего опыта в
значительной степени отделена от изучения реакций индивида
на травму. На страницах этой книги я хотел бы подробно рас-
смотреть выдвинутую Юнгом концепцию комплекса, восстано-
вив недостающие связи между представлениями о травмирую-
щем опыте и о его последствиях.
Согласно существующим представлениям, комплекс вопло-
щает в себе как травматические модели поведения (Knox, 1999),
также называемые «внутренними рабочими моделями» (Bowlby,
1969), так и примитивные механизмы защиты т. и. «ядерной са-
мости» (то есть наиболее глубоких слоев психики или сущност-
ного ядра собственного «Я»), присущие всем млекопитающим
и приводимые в действие переживанием травмы. Проникая в
структуру психики и эволюционируя в ней, такие механизмы
вступают в конфликт друг с другом и препятствуют развитию
целостной идентичности и формированию «эффективного,
15
М. Уэст
arcii i пвиого “Я”» (Liotti, 2004а). Травматический комплекс, как
показали ранние ассоциативные эксперименты Юнга, вынужда-
ет индивида настойчиво избегать ретравматизации и мыслей о
травме, заставляя его искать идеализированные «решения» сво-
их проблем и предаваться бесплодным мечтам об идеальных
отношениях.
В данной книге исследуются конкретные способы, которыми
травматический комплекс может влиять на личность индивида,
а также факторы, усиливающие и ослабляющие такое влияние.
Пограничное функционирование и пограничные состояния
психики определяются через характер и степень серьезности
нарушений Эго-функции, вызываемых травмой. Предлагае-
мый мною подход позволяет отделить пограничные состояния
психики от невротического расстройства: так, хотя оба этих со-
стояния и возникают из-за действия травматических комплек-
сов, у индивидов с пограничной организацией Эго-функция
(Эго-комплекс) нарушается более значительно. Основное вни-
мание в книге уделяется пограничным состояниям, однако мои
выводы могуч1 оказаться полезными и специалистам, имеющим
дело с психическими нарушениями невротического спектра.
Нормальному функционированию психики индивидов с по-
граничной организацией личности препятствуют нарушения
Эго-функции. Поведение таких индивидов на первый взгляд
может казаться деструктивным или саморазрушительным, од-
нако мне кажется, что поступки таких пациентов объясняются
их «верностью» пережитой травме и неспособностью справить-
ся с травматическими переживаниями. Знание об этой особен-
ности может помочь моим читателям научиться выявлять трав-
матические эпизоды, понимать и прорабатывать их.
Немаловажно, что первоначальный травмирующий опыт и
сформированные под его влиянием модели отношений прояв-
ляют себя в терапии и детально воссоздаются во взаимодей-
ствиях пациента с психотерапевтом (Davies & Frawley, 1992а;
Gabbard, 1997). Понимание этого крайне важно: аналитические
отношения дают психоаналитику и пациенту уникальную воз-
16
В темнейшем из мест
можность получить доступ к пережитому пациентом опыту,
осознать и глубоко осмыслить его, а также помогают пациенту
справляться с непереносимыми эмоциями, вызываемыми мыс-
лями о пережитом. Благодаря терапии пациент может отказать-
ся от привычных моделей поведения, позволяющих ему убегать
от реальных трудностей (т. е. потенциальных травм). Отказ же
от проработки травмы может значительно усложнить процесс
терапии или сделать его продолжение невозможным. Аналити-
ческие отношения в том виде, в котором рекомендую выстраи-
вать их я, позволяют рассматривать проективную идентифика-
цию, деструктивный нарциссизм, негативную терапевтическую
реакцию, инстинкт смерти и многие другие явления в очень ши-
роком контексте, как составные элементы сложной динамики,
корни которой лежат в раннем травмирующем опыте.
Предлагаемый мною подход также упрощает поддержание
аналитического настроя, который помогает психоаналитику
принимать любые слова и действия пациента, а пациенту - от-
крыто выражать свои переживания.
Описываемые мною способы исследования психики паци-
ента и привычных ему моделей отношений, как правило, дают
пациенту и психотерапевту полное и четкое представление о
ситуации, в котором к тому же отсутствуют любые намеки па
критичность или патологизацию. Что еще важнее, мой подход
позволяет терапевту реагировать на искренние, отчаянные при-
зывы пациента о помощи, которые ранее никем не замечались,
понимались другими людьми неверно или игнорировались. 'Ка-
ким образом, описываемая в данной книге методика позволяет
терапевту безопасно и эффективно работать даже с самыми тя-
желыми состояниями, сопровождающимися сильной тревогой
и дистрессом. Я убежден, что терапевт должен сопровождать
своего пациента в его путешествии к «темнейшему из мест» и
обратно к свету - путешествии, которое кажется мне во многом
схожим с походом Орфея, желавшего спасти свою жену Эври-
дику, в царство мертвых (см. гл. 12) - и надеюсь, что моя книга
поможет моим читателям научиться этому.
17
М. Уэст
Подробнее о главах
Глава 1 посвящена изложению характерной клинической
картины и некоторых сложностей, с которыми приходится
сталкиваться психоаналитику, а также описанию ограничений
существующих теоретических подходов. В Главе 2 описываются
основные интерпретации понятия «пограничные состояния»,
перечисляются существующие различия в понимании этого
термина, а также дается более детальное описание клинической
картины и клинических сложностей. В Главах 3 и 4 кратко изла-
гается суть теории травмы, теории отношений и теории привя-
занности.
Глава 5 посвящена рассмотрению и подробному изучению
юнгианского понятия «комплекс». В ней также описывается
процесс перехода от примитивных защитных реакций к нар-
цисснческим, шизоидным, пограничным, истерическим и об-
сессивным типам организации личности - высшим уровням
личности, выделяемым психоаналитиками. В Главе 6 описыва-
ются способы, которыми внутренние рабочие модели, сформи-
рованные под влиянием травмы и «контейнируемые» комплек-
сом, воплощаются и выражаются в личности индивида на раз-
ных уровнях. Такие способы нередко вступают в конфликт друг
с другом и могут быть разделены на две большие группы - пря-
мые (восприятие себя как «объекта» травмы) и обратные (иден-
тификация с агрессором) (отмечу также, что термин «агрессор»
в этой книге употребляется в двух разных значениях, каждое
из которых будет подробно раскрыто в следующих главах). Как
правило, одна из сторон этой оппозиции - «жертва» или «агрес-
сор» - проецируется пациентом на другого человека (чаще, хотя
и не всегда, это роль агрессора), вследствие чего пациент ока-
зывается «привязан» к своему объекту. Это последствие пере-
живания травмы является одной из причин внутреннего кон-
фликта, характерного для индивидов с пограничным функци-
онированием, а также ведет к отчуждению индивида от самого
себя и препятствует нормальному развитию его идентичности.
18
В темнейшем из мест
Присущие индивиду «способы совместного бытия» (Stern) или
«подсознательные знания об отношениях» (Lyons-Ruth) про-
являют себя на четырех уровнях: объективном (историческом
уровне и уровне реального мира), субъективном (внутреннем),
уровне переноса (во взаимоотношениях, в том числе с психо-
аналитиком) и архетипическом (межлпчностные/иадличпост-
ные обобщенные модели поведения, берущие начало в раннем
опыте и оказывающие значительное влияние на разные сферы
жизни индивида). По моему опыту, влияние травматического
комплекса на личность индивида может быть снижено лишь
после того, как им будут осознаны и проработаны все проявле-
ния травматических внутренних рабочих моделей в прямой п
обратной формах на каждом из четырех уровней.
В Главе 7 я исследую аналитические отношения (уровень пе-
реноса) и кратко рассказываю о том, как именно травматиче-
ские модели поведения могут проявлять себя и каким образом
терапевт может работать с ними. В Главе 8 я более подробно
рассказываю о нарушениях Эго-функции индивида и об отно-
шениях между понятиями «Эго» и «ядерная самость». В этой
главе я также излагаю мои собственные представления о гибкой
и разносторонней Эго-функции, не полностью совпадающие с
классическими воззрениями Юнга на Эго и позволяющие взгля-
нуть на параноидально-шизоидные и депрессивные состояния
с новой стороны. Основной темой Главы 9 является идеализа-
ция - обязательный элемент механизмов психологической за-
щиты от травмы и инструмент избегания ретравматиэации.
Глава 10 целиком посвящена описанию примера из моей клини-
ческой практики, иллюстрирующего теоретические соображе-
ния, изложенные в предыдущих главах.
Главы 11-13 посвящены аналитическому процессу и анали-
тическим техникам. В Главе 11 я описываю некоторые сложно-
сти, с которыми психоаналитик может столкнуться в работе, и
рассказываю о том, почему попытки уберечь пациента от ре-
травматизации могут вылиться в отыгрывание травмы и стать
препятствием для продолжения терапии. Описываемые процсс-
19
М. Уэст
сы рассматриваются в связке с интерсубъективными отношени-
ями между пациентом и терапевтом. В частности, я подробно
останавливаюсь на трудностях работы с «бесчеловечными»
аспектами личного опыта пациента. Кроме того, в этой главе
предлагается альтернативный взгляд на некоторые явления, уже
описанные другими авторами (прежде всего, «защиты самости»
(Fordham, 1974), «феномен X» (Symington, 1983), возможность
разглашения терапевтом личной информации (Benjamin, 2004)
и поддержание позитивных отношений с пациентом (Meredith-
Owen, 2013b)). В Главе 12 описывается «путь», который пси-
хоаналитику необходимо пройти, чтобы научиться работать с
пациентами с пограничной организацией. В частности, в этой
главе описываются некоторые способы примирения с пораже-
нием Эго, а также варианты взаимодействий с травмированным
пациентом без опоры на собственную Эго-функцию. В конце
главы я рассматриваю широко известный случай неудачного те-
рапевтического взаимодействия между Майклом Фордхамом и
его пациентом К., описанный в Журнале аналитической психо-
логии В Главе 13 подробно описывается аналитический подход,
позволяющий терапевту с должным уважением относиться к
любой информации, предоставляемой ему пациентом, и помо-
гать пациенту прорабатывать травму безопасными способами.
В ней также излагаются некоторые особенности аналитических
взаимодействий с пациентами, для которых травматический
опыт является основополагающим.
Следующие четыре главы посвящены различным аспектам
примитивных реакций па травму - реакции «замри!»/подчине-
ния/коллапса. В Главе 14 подробно исследуется стыд и связь кол-
лапса с состоянием регрессии. В Главе 15 описывается личный
опыт индивидов, «запертых в ловушке страха смерти», пресле-
дуемых переживаниями о перспективе собственной гибели или
охваченных суицидальными мыслями, которые снова и снова
заставляют их переживать реакции подчинения/коллапса. Мои
собственные выводы сравниваются с идеями «аддикции бли-
зости к смерти» (Joseph, 1982) и «клауструма» (Meltzer, 1990). В
20
В темнейшем из мест
Главе 16 исследуются фрагментация и диссоциация - послед-
ствия реакции коллапса, крайне распространенной среди инди-
видов с диссоциативным расстройством идентичности. В Главе
17 основное внимание уделяется работе с примитивными, дис-
социированными, соматическими элементами травмы.
В Главе 18 я исследую личность Юнга, его ранние травмиру-
ющие отношения и влияние его детских переживании на его
дальнейший жизненный путь и его теории (отмечу, что мои вы-
воды отличаются от патологизирующих воззрений Впнникот-
та). Я также кратко остановлюсь на природе духовного опыта
и его связях с «Самостью» индивида в том смысле, в котором
понимал ее Юнг.
В Главе 19 кратко описывается общая схема проработки трав-
матического комплекса, а также способы развития Эго-функ-
ции и чувства агентности. В конце главы приводятся общие вы-
воды по всей книге.
»++
Объем теоретической информации, использованной мной
при написании этой книги, огромен, и я ни в коем случае не на-
стаиваю на том, что предложенные мной выводы должны счи-
таться полностью исчерпывающими. Я не пытался упредить
любые возможные возражения, критические замечания или об-
винения в недосказанности, как делал это при написании пре-
дыдущей своей книги (West, 2007), которая, как я теперь считаю,
от этого только пострадала. Напротив, я старался сделать все,
чтобы мое повествование вышло доступным и легко чи таемым.
Надеюсь, такой подход заинтересует моих читателей и подтол-
кнет их к дальнейшим размышлениям над тем, чем я планирую
с ними поделиться.
Я также осознаю, что некоторые из основных гем разных
глав отчасти дублируют друг друга. Должен отметить, однако,
что такие повторы были сохранены мной абсолютно намеренно:
я понимаю, что прочесть эту книгу от начала и до конца в один
заход решится далеко не каждый, и потому старался подбирать
21
М. Уэст
содержание глав таким образом, чтобы у читателей была воз-
можность ограничиваться лишь теми из них, которые вызовут у
них интерес в конкретный момент.
Скажу прямо сейчас: меня бесконечно мало интересует без-
думное разделение людей на категории и уж точно не инте-
ресует упрощение людских характеров до безликих ярлыков.
Если я и объединяю переживания своих пациентов в группы
по неким признакам, то делаю это лишь для того, чтобы лучше
понять их самих, их опыт, переживания и мотивации, а так-
же то, что стоит за испытываемыми ими трудностями. Кроме
того, как станет ясно из следующих глав, я полагаю, что термин
«пограничный» можно считать в некотором смысле избыточ-
ным. Ранние отношения индивида играют важнейшую роль в
его развитии и его отношениях с миром, однако даже они не
определяют его жизненный путь целиком и полностью. Более
верным будет сказать, что понимание и проработка травмиру-
ющего опыта позволяют открыть пациенту путь к полноцен-
ному развитию, позволить ему использовать собственные чер-
ты п особенности наиболее благоприятными для него спосо-
бами и прожить полноценную, приносящую удовлетворение,
счастливую жизнь. Как мне кажется, использование термина
«пограничный» само по себе немало способствует тому, что
достижение э тих целей для многих пациентов превращается в
трудновыполнимую задачу.
В своей клинической практике я неизменно придерживаюсь,
одного принципа: терапевт обязан сопровождать своего паци-
ента на всем протяжении его путешествия, по пути открывая и
перестирывая аналитическую теорию. Именно поэтому я вы-
соко ценю идеи Томаса Огдена (Ogden, 2009) о «переоткрытии
психоанализа». Я понимаю, что моя книга так или иначе будет
конфликтовать со многими убеждениями моих читателей, и
надеюсь, что благодаря ей каждый из вас сможет заново оце-
нить, переосмыслить и переописать в наиболее подходящих
для себя выражениях хотя бы некоторые из привычных идей.
По моему замыслу эта книга должна стать для вас чем-то вроде
22
В темнейшем из мест
карты сокровищ, и, хотя я вынужден был отметить на ней пару
пещер, населенных драконами, я очень надеюсь, что мне уда-
лось развеять хотя бы некоторые мифы о поджидающих вас
на пути чудовищах. Я старался сорвать с них покров мрака и
таинственности, сделать их более понятными и человечными,
а главное - показать, что на самом деле этих чудовищ можно
победить.
ГЛАВА 1
Ранние травмы отношений
И ПОГРАНИЧНЫЕ ПСИХИЧЕСКИЕ
состояния
Некоторые пациенты четко осознают, какие переживания
стали причиной их травмы, и указывают на это психотерапевту
в самом начале аналитического процесса. У многих других паци-
ентов, однако, травма проявляется в скрытых формах - в виде
тревоги, соматических симптомов или пограничных состояний
сознания. Травмы такого рода укореняются в самых глубоких
слоях личности и меняют представления пациента об отноше-
ниях с другими людьми. В первой главе я опишу некоторые по-
следствия ранних травм в отношениях для психики индивида,
в следующих главах - подробно расскажу о том, какое место
пограничные состояния традиционно занимали в психоанали-
тической системе координат (Глава 2), остановлюсь на истории
понимания травмы и некоторых открытиях в этой области (Гла-
ва 3), а также опишу связи между ранними травмами в отноше-
ниях, стилями привязанности и интерсубъективным подходом
к пониманию межличностных взаимодействий (Глава 4).
Кратко о пограничных состояниях
Пограничные состояния психики наиболее характерны
для пациентов, которым довелось столкнуться с крайне тяже-
лым травмирующим опытом в очень раннем возрасте. О такой
24
В темнейшем из мест
травме нельзя «просто перестать думать». Перенесший ее ин-
дивид страдает из-за неразрешимого конфликта с окружающим
миром и самим собой. Если ребенок оказывается нелюбимым и
нежеланным, если уже на самых ранних этапах своей жизни он
чувствует по отношению к себе неприязнь, ненависть или без-
различие, если ему уделяют слишком мало внимания или жесто-
ко с ним обращаются, его переживания продолжают оказывать
глубочайшее воздействие на его личность на протяжении всей
последующей жизни. Подобные переживания кажутся невыно-
симыми, а воспоминания о них сохраняются в имплицитной/
процедурной памяти и со временем перерастают в ключевые
внутренние рабочие модели индивида (Bowlby, 1969).
Перенесшему подобный опыт индивиду бывает краппе тя-
жело принять порождаемое этим опытом восприятие самого
себя. Лишь немногие из пациентов осознают и признают факт
переживания ранней травмы. Впрочем, такое осознание, как
правило, лишь убеждает пациента в том, что травма определяет
его личность и внутреннюю суть. В большинстве случаев, од-
нако, пациенты оказываются не в силах принять формируемые
травмой представления о себе и потому отчуждаются от своей
ядерной самости, становятся склонными к самоуничижению и
самокритике и начинают испытывать зависть в отношении дру-
гих людей. Пациенты, чья личность строилась па фундаменте
травмы, не верят, что им по силам что-то изменить. Со време-
нем им начинает казаться, что жизнь их беспросветна, а сами
они пойманы в ловушку и безнадежно обречены.
Помимо всего прочего, переживание травмы часто вызывает
у пациентов весьма своеобразные ответные реакции: многие из
них в попытке добиться некоего «возмещения» причиненного
им вреда продолжают придерживаться знакомых травматиче-
ских моделей поведения и в отношениях с другими людьми. При
этом они понимают, что их поведение неприемлемо, что также
приводит к усилению их ненависти к себе. Эти противоречия
выливаются в серьезный внутренний конфликт, препятствую-
щий формированию целостной идентичности (см. Liotti, 2004а).
25
М. Уэст
По определению травма представляет собой переживание,
которое психика индивида не способна вынести, контейниро-
вать и интегрировать (van der Kolk, 1996b). В качестве примера
травматического опыта можно привести описанные Винни-
коттом случаи, когда ребенка надолго оставляют в одиноче-
стве, вследствие чего он испытывает «крайнюю степень тре-
воги» или «острое ощущение замешательства, приводящее к
дезинтеграции формирующейся структуры Эго» (Winnicott,
J967, с. 369). Добавлю, что такие эпизоды, как правило, по-
вторяются многократно на протяжении длительного времени.
Вессел вап дер Колк описывает «чрезмерные» переживания
следующим образом:
Глубокое эмоциональное напряжение («яростные эмоции» в
терминах Жане), по всей видимости, не позволяет поступающей
информации должным образом обрабатываться и сохраняться
в декларативной (эксплицитной) памяти ... [вследствие этого]
воспоминания о травме могут вообще не получать четкого вер-
бального выражения. Вместо этого воспоминания могут сохра-
няться лишь в имплицитной памяти или на уровне восприятия,
и в этом случае индивид оказывается неспособен связно расска-
зать о произошедшем, (van der Kolk, 1996b, cc. 286 - 287)
Свободные эмоционально-соматические элементы ложатся в
основу явления, которое Юнг следом за Жане обозначает тер-
мином «чувственно-окрашенные комплексы». Такие комплексы
включают в себя как первичные, примитивные защитные ре-
акции на травму, так и травматические модели выстраивания
отношений (в терминах Нокса, «травматические внутренние
рабочие модели» (Knox, 1999)). Все эти элементы, не интегриро-
ванные в целостную структуру личности («не обладающие вер-
бальным («эксплицитным») компонентом»), тем не менее вос-
принимаются индивидом как вполне реальные, значимые и ак-
туальные (иногда даже более реальные, значимые и актуальные,
чем «обычный опыт», т. е. опыт, интегрированный в структуру
Эго). Подобные эпизоды с готовностью всплывают в сознании
индивида в ответ па любой подходящий повод и начинают ас-
26
В темнейшем из мест
социироваться у него с событиями из настоящего, вследствие
чего травма продолжает оказывать огромное влияние на жизнь
и взаимодействия индивида «здесь и сейчас».
Так, например, если психоаналитик перед началом сеанса
просит такого пациента немного подождать снаружи, или не
отвечает на личные вопросы, или во время сеанса замолкает
слишком часто и слишком надолго, пациент может начать ас-
социировать его поведение с поведением роднтеля/онекуна, по
той или иной причине оказавшегося для него недоступным (а
не связывать действия психотерапевта с «обычным» профес-
сионализмом или нежеланием позволять кому-либо нарушать
свои личные границы, о которых в первую очередь подумал бы
человек с нормально функционирующим Эго, не имевший дела
с ранним травмирующим опытом). Таким пациентам нередко
начинает казаться, что психотерапевт относится к ним холод-
но и безразлично, либо проявляет скрытность, жестокость или
садизм. Более того, пациент, воспринимающий действия психо-
аналитика подобным образом, будет глубоко убежден в своей
правоте.
Вера в холодность и отчужденность терапевта и проистекаю-
щее из нее глубокое недоверие к нему с легкостью выливаются
в негативный перенос. Долгие ожидания возле кабинета, молча-
ние и нежелание обсуждать личные темы могут воспринимать-
ся пациентом как «соль на рану», кроме того, пациент может
считать, что психотерапевт причиняет ему боль и страдания со-
вершенно сознательно (от того, насколько благими намерения
терапевта являются на самом деле, это не зависи т). Такие мысли
нередко побуждают пациентов пытаться уговорить терапевта
(или даже заставить его при помощи лести или уловок) не хра-
нить молчание так долго или «доказать», что ему не все равно и
что на самом деле он переживает за пациента, а не просто «сле-
дует установленным правилам» (подробнее об этом в Главе II).
Позднее я подробно расскажу о том, какую роль в анализе
взаимодействий «пациент - терапевт» играет выявление в пове-
дении терапевта «спусковых крючков», вызывающих у пациен-
TJ
М. Уэст
га определенные реакции (см. Гл. 7). Прояснение этого вопроса
может помочь пациенту и психотерапевту переосмыслить свое
отношение к некоторым аспектам взаимодействий и перестать
воспринимать их как «чрезмерные» или «параноидальные» ре-
акции пациента или как доказательства жестокости и садизма
психотерапевта. Отмечу, что простое выявление таких «спуско-
вых крючков» само по себе неспособно изменить представление
пациента о психотерапевте (далее я также расскажу о том, что
психоаналитик «на самом деле» испытывает в такие моменты).
Более подробно об этом процессе мы поговорим во второй ча-
сти книги.
Чувственно-окрашенные комплексы достаточно сложны и
интенсивны, а потому способны серьезно повлиять на Эго-ком-
плекс. Под «Эго-комплексом» понимается та часть психики, ко-
торая отвечает за ориентацию индивида в окружающем мире,
восприятие им самого себя и своей жизненной истории, а также
за (подсознательное) прогнозирование будущих событий (West,
2007). Именно с Эго-комплексом связано разграничение между
пограничными состояниями и неврозами. При невротическом
функционировании характеристики Эго-функции индивида не
определяются исключительно травматическим комплексом. Эго
невротического пациента способно функционировать сравни-
тельно «нормально», при этом создается впечатление, что паци-
ент самостоятельно преодолел последствия травмы/комплекса
или, но меньшей мере, научился жить с ними без особых по-
терь. В психике любого индивида можно обнаружить комплек-
сы разной степени интенсивности и разного уровня сложности,
которые могут активизироваться при определенных обстоя-
тельствах (так, например, прекращение работы известных не-
вротику стратегий преодоления трудностей, сформированных
под влиянием его внутренних конфликтов, нередко становится
причиной начала кризиса среднего возраста).
На пациентов с пограничной организацией травма оказывает
более глубокое воздействие: пережитый ими опыт встраивает-
ся в систему их представлений о себе. В отдельных случаях это
28
В темнейшем из мест
позволяет им приспосабливаться к травмирующим внешним
условиям и предугадывать определенные события. Зачастую на
основании раннего негативного опыта у них формируются та-
кие глубинные убеждения, как «я слишком неправилен для дру-
гих», «я не нравлюсь людям» (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 3)
или даже «во мне нечему нравиться, я вообще не личность». Со
временем на основе таких идей развиваются убеждения более
высокого уровня, к примеру, «я настолько плох и безнадежен,
что не смог бы понравиться никому и никогда» или «такая уж у
меня судьба».
Подобный негативный опыт, лежащий в основе личности
индивида и конфликтующий с его насущной потребностью в
формировании привязанности, нс позволяет сформироваться
целостной идентичности, необходимой для нормального функ-
ционирования в повседневной жизни. Разумеется, на опреде-
ленных этапах жизни организация личности, направленная
исключительно на самозащиту, может приносить некоторую
пользу, снижать эмоциональное напряжение (в том числе за
счет уменьшения веры индивида в то, что на него должны реа-
гировать) или даже спасать жизнь и здоровье своего обладателя
за счет подчинения человеку, который жестоко издевается над
ним. Однако со временем такие реакции становятся неприемле-
мой частью личности индивида, а поэтому не могут быть изме-
нены им самостоятельно, с помощью рефлексии и самоанализа.
Пациент в пограничном состоянии боится однажды увидеть
в себе черты, которыми, по его глубокому убеждению, он уже
обладает. В то же время он неспособен изменить себя и навсег-
да стать другим человеком. Такой пациент кажется самому себе
неправильным, испорченным, «бракованным» и обреченным
(Балинт называет это «базисным дефектом»). Пациент бои тся
позволить себе быть таким, каким, по его опасениям, он на са-
мом деле уже является (к примеру, нелюбимым или презирае-
мым другими людьми). Ему кажется, что в глубине его лично-
сти находится лишь пустота. Такие пациенты могут заявлять,
что верят в наличие у себя определенных качеств; подобные
29
М. Уэст
•заявления, однако, объясняются либо желанием предвосхитить
высказывание похожих соображений другими людьми, либо
«идентификацией с агрессором»1 (Ferenczi, 1932а). На практике
попытка искренне поверить в нечто подобное оказалась бы для
них невыносимой. Такие внутренние конфликты рассматрива-
ются многими авторами как первопричина перехода психики в
пограничное состояние (см. Liotti, 2004а и Meares, 2012).
Пациент, чья Эго-функция была нарушена по описываемым
причинам, неизбежно оказывается плохо адаптированным к
взаимодействиям с реальностью. Он может понимать, что для
«налаживания отношений» с миром ему необходима вера в себя
и позитивное отношение к другим, но развить эти качества са-
мостоятельно он не может. Вследствие этого такому пациенту
начинает казаться, что все его начинания обречены на провал, а
сам он неправилен и «плох» - и убежденность его лишь крепнет
с каждым новым неудачным взаимодействием. Как уже упоми-
налось, он может начать испытывать глубокую и острую зависть
к другим людям, которым удается добиваться успеха и которые,
как следствие, также начинают казаться ему «плохими». Суще-
ствуют и другие первичные реакции на травму/эмоциональную
депривацию - ярость, гнев, жестокость, стремление причинять
страдания другим и т. п. - и каждое из этих чувств также убеж-
дает испытывающего их индивида в том, что с ним что-то не так
и что он заслуживает наказания и боли. В теории Кляйн подраз-
умевается, что такие внутренние ответные реакции являются
первичными (об этом мы также подробно поговорим далее).
Не обладая по-настоящему глубоким пониманием травмы,
терапевт может непреднамеренно подтвердить и усилить су-
1 В данной книге термин «идентификация с агрессором» будет употреблять-
ся в двух разных значениях: 1) склонность ребенка разделять точку зрения
агрессора и считать самого себя «плохим» или «неправильным» (в этом же
смысле данное выражение употребляется у Ференци); 2) склонность индивида
отождествлять себя с агрессором и отыгрывать роль агрессора/насильника в
отношениях с другими людьми. Надеюсь, подразумеваемое мною значение в
каждом конкретном случае будет понятно из контекста.
30
В темнейшем из мест
ществующие негативные убеждения пациента тем же образом,
которым это могут сделать (исходя из, казалось бы, благих по-
буждений) друзья пациента и члены его семьи, к примеру, начав
настаивать на том, что «мир на самом деле не такой», пациенту
незачем бояться других людей, в нем нет ничего принципиаль-
но «плохого», зато есть много хорошего и достойного одобре-
ния и т. п.
Поначалу многие люди бывают рады услышать подобные
утверждения, но это вовсе не означает, что они па самом деле
способны в них поверить. В конечном итоге такие заявления не
достигают цели и вызывают лишь фрустрацию у обоих участ-
ников взаимодействия. Некоторые пациенты расстраиваются
из-за того, что добрые и ободряющие фразы (если они вообще
звучат) ничуть им не помогают, и со временем начинают чув-
ствовать себя «решетом», из которого вытекает все хорошее,
что другие пытаются в него поместить. Другие могут впасть в
зависимость от чужого одобрения и продолжать требовать его
снова и снова, даже несмотря на то, что его эффективность с
каждым повторением будет падать все ниже, вследствие чего
пациент вновь окажется заперт в очередном порочном круге, и
в конечном итоге вновь уверится в том, что он «плох».
Долгосрочное влияние одобрительных замечаний со сторо-
ны знакомых или психотерапевта еще более разрушительно,
поскольку они противоречат глубоким убеждениям индивида
о самом себе и указывают ему на то, что его собственные эмо-
ции и переживания неправильны. В этом случае пациенту мо-
жет начать казаться, что психоаналитик не принимает его та-
ким, каким он (в своем представлении) является на самом деле.
Иногда попытки психотерапевта «поддерживать позитивный
настрой» встречают со стороны пациента неприкрытую враж-
дебность. Пациент может заявить, что психоаналитику «легко
рассуждать, находясь в таком завидном и удобном положении»,
что он совершенно не понимает пациента и не имеет ни малей-
шего представления о том, что собой представляла его жизнь.
31
М. Уэст
Другой подход, к которому отдельные психотерапевты
могут прибегать - высказывание «патогенных убеждений»
(Weiss, 1993), или заявлений о том, что представления пациен-
та о себе деструктивны, а потому он (полностью или как мини-
мум в значительной степени) сам в ответе за свой негативный
опыт (уверяю, каждый из ваших пациентов почти наверняка
давно пришел к этой мысли и без посторонней помощи). Пси-
хоаналитик может предположить, что пациент «ведет себя так
намеренно», желает «одержать победу» над ним (это желание
может рассматриваться как проективная идентификация соб-
ственного чувства поражения), проявляет «негативную тера-
певтическую реакцию» (Freud, 1923b) или «предпочитает выз-
доровлению страдания» (такие предпочтения, в свою очередь,
могут рассматриваться как проявление мазохистских наклон-
ностей (Freud, 1924с) или инстинкта смерти (Freud, 1937с)).
Такие интерпретации будут восприняты пациентом как неже-
лательная критика даже в том случае, если он полностью согла-
сен с критическим замечанием, критикует себя по тем же при-
чинам или даже сам неосознанно пытался вызвать у терапевта
именно такую реакцию.
Мне не раз приходилось выдвигать подобные интерпрета-
ции, и по своему опыту я могу сказать, что, пусть в некоторых
случаях терапевту и необходимо пошатнуть негативные, раз-
рушительные представления пациента о самом себе, помочь
ему взглянуть на собственный опыт под непривычным углом и
рассмотреть свою жизненную ситуацию в более широком кон-
тексте, воздействие подобных комментариев, во-первых, огра-
ничено ио времени, а во-вторых, как правило, негативно (к по-
хожим выводам приходит и van der Kolk, 2014, с. 128). Причина
этого состоит даже не в том, что предлагаемые интерпретации
воспринимаются пациентом как критика или попытка тера-
певта отгородиться от него, а скорее в том, что подобная мо-
дель взаимодействия в целом не приносит никакой пользы и в
принципе нс может указывать на глубокое понимание ситуации
кем-либо из ее участников.
32
В темнейшем из мест
Со временем я начал осознавать, что поведение, которое на
первый взгляд кажется саморазрушительным и неуместным, на
самом деле объясняется неспособностью индивида преодолеть
последствия первоначального, наиболее серьезного травмиру-
ющего опыта. Пациенты отчаянно нуждаются в том, чтобы их
переживания были осознаны, поняты и приняты, поэтому для
того, чтобы «вытянуть яд» из нанесенных им в раннем детстве
ран, психоаналитику необходимо тщательно осмыслить и пол-
ностью признать реальность таких переживании, а после - ра-
зобраться во взаимосвязях между первоначальным травмиру-
ющим опытом и его последствиями (или хотя бы проследить
развитие таких последствий настолько глубоко в прошлое па-
циента, насколько представляется возможным) (см. Гл. 10).
Для этого психоаналитику необходимо, во-первых, научить-
ся использовать формулировки, подходящие для обсуждения
опыта пациентов с нарушенной структурой Эго («язык нару-
шенной структуры Эго», см. далее), а во-вторых, понять, что
функционирование психики такого индивида основывается не
на Эго-функции, а на первичных психических процессах. Такая
форма функционирования нормальна и необходима, а потому
сама по себе не может называться «патологической», однако в
норме первичные процессы участвуют лишь в подсознательной
обработке воспринимаемой индивидом информации. В случае
же нарушения Эго-функции ядерная самость индивида выхо-
дит на поверхность и начинает играть доминирующую роль,
заставляя его постоянно поддерживать «боевую готовность» и
препятствуя его адаптации к внешним условиям.2
2 Подробнее о таком «состоянии боевой готовности» («сверхбдительности»)
см. в Гл. 3. Потребность в единообразии и неприязнь к отличиям от друшх
людей, характерные для функционирования на уровне первичных процессов,
вырастают из т. н. «примитивной оценки» опыта (Bowlby, 1969). С первых дней
жизни любой индивид анализирует весь приобретаемый опыт и распределяет
его па две категории: «опыт, схожий с полученным ранее позитивным опы-
том» и «опыт, схожий с полученным ранее негативным опытом» (Malte Blanco,
1975, 1988; West, 2004.2007).
33
М. Уэст
Модели взаимодействий, сформированные под влиянием
травмы и хранимые в имплицитной памяти, неизбежно про-
являются и заново проживаются в аналитических отношениях.
При этом для воссоздания таких моделей необходимо участие
как пациента, так и психотерапевта (о том, как именно оно про-
текает, я подробно расскажу в следующих главах). От того, на-
сколько активно психоаналитик и пациент вовлекаются (осоз-
нанно или неосознанно) в этот процесс, может зависеть резуль-
тат всей терапии. Более того, иногда продолжение аналитиче-
ского процесса приходится откладывать до тех пор, пока оба его
участника не научатся реконструировать эти модели безопас-
ным образом. Именно это я имею в виду под «сопровождением
пациента в его путешествии в самые темные места», и именно
деталям этого процесса и будет посвящена данная книга.
В ходе описываемого мною процесса пациент учится при-
нимать себя и понимать, что другие люди уже принимают его
таким, какой он есть, и что для этого ему совсем не обязатель-
но сначала становиться таким, каким он (по своему мнению)
должен или хотел бы быть. В ходе аналитического процесса па-
циенту не раз придется испытывать грусть и горечь в связи с
несоотве тствием между тем, чего он хотел бы достичь и каким
он хотел бы стать, и тем, что имело место в реальности и каким
он стал на самом деле (идеализация - неотъемлемый элемент
травмы; подробнее об этом в Главе 9). При этом терапевту не
стоит слишком рассчитывать на то, что каждый из его пациен-
тов будет спокойно и пассивно принимать всю получаемую ин-
формацию. Многие пациенты проявляют агрессию, испытыва-
ют гнев или желают отомстить или причинить страдания всем,
кто заставлял их испытывать боль или плохо с ними обходился,
н более чем вероятно, что на определенном этапе терапии пси-
хоаналитик также войдет в «расстрельный список».
Немаловажно и другое: констелляция травматических реак-
ций на примитивном уровне психики пациента вовсе не озна-
чает, что пациент одобряет их. Многие пациенты не могут по-
зволить себе поступать по отношению к кому бы то ни было так
34
В темнейшем из мест
же, как когда-то поступали с ними, и испытывают неприязнь и
отвращение к похожим проявлениям со стороны других. После-
дователи Кляйн могли бы объяснить эту особенность проек тив-
ной идентификацией, т. е. проецированием элементов личности
индивида на другого. Я же вижу в таком поведении реакцию на
ретравматизацию и полагаю, что оно лишь указывает на необ-
ходимость долгой и кропотливой работы над идентификацией
пациента с агрессором (см. Главу 6).
Успех терапии во многом определяется тем, удается ли паци-
енту и психоаналитику «лично засвидетельствовать» травмати-
ческое взаимодействие. В некоторых случаях даже такой «про-
стой» обмен оказывает поистине чудодейственное влияние,
лишая воспоминания о травмирующих событиях былой силы и
помогая пациенту надлежащим образом встроить их в систему
самовосприятия с учетом текущих реалий его жизни (об этом в
свое время писали Фрейд и Брейер (Breuer & Freud, 1893)). Как
мне кажется, воздействие травмы на ядерпую самость чудесно
иллюстрируется песней Джона Леннона и Пола Маккартни под
названием «Blackbird». Ее персонаж, «черная птица»», которая
«ждет, пока ее время настанет», идеально подходит па роль сим-
вола раненой души; травмированный индивид точно так же жи-
вет в ожидании момента, когда кто-то наконец поймет и примет
его переживания, и тем самым поможет ему облегчи ! ь их.
Следует еще раз подчеркнуть, что процесс проработки трав-
мы должен включать в себя изучение не только самого травми-
рующего события, но и последствий этого события для лично-
сти пациента (т. е. его примитивных реакций и его идентифика-
ции с агрессором). Травмирующий опыт взаимодействий может
отыгрываться разными способами, и выявление этих способов
играет в проработке комплекса жизненно важную роль. Как
будет разъяснено в Главах 5 и 6, именно распознавание трав-
матических моделей поведения (в прямой и обратной формах и
на разных уровнях) нередко становится ключом к разрешению
конфликта и развитию у индивида с изначально противоречи-
выми реакциями более реалистичного представления о себе.
35
М. Уэст
Психоаналитик должен проявлять к пациенту эмпатию и
стираться понять его переживания, однако это не значит, что
он может ограничиться идентификацией с пациентом и вы-
ражением сочувствия к перенесенной им травме. Как хорошо
извес тно многим практикующим специалистам, такая иденти-
фикация не только не помогает пациенту справиться с послед-
ствиями травмы, но и способна усугубить их, подкрепив пред-
ставления индивида о себе как о «жертве». Мне представляется
вполне вероятным, что именно такие взаимодействия с пациен-
тами подтолкнули многих психоаналитиков прошлого к тому,
чтобы ограничиться изучением внутренних реакций, будь то
описанные Фрейдом ранние сексуальные или эдипальные фан-
тазии или идеи Кляйн о зависти и склонности к разрушению. Я
придерживаюсь иного подхода и настаиваю на необходимости
глубокого и всестороннего изучения влияния и последствий
травмы во всех возможных формах.
Как уже упоминалось, немаловажным аспектом травмы яв-
ляется идеализация. Травмированный индивид мечтает об иде-
альном, бесконфликтном существовании и стремится полно-
стью исключить возможность ретравматизации. От терапевта
такой индивид может требовать мягкости, «человечности» и
стремления оградить его от всего плохого. Отношение психо-
аналитика к вопросу идеализации играет немаловажную роль:
так, если психоаналитик не намерен вечно избегать любых на-
поминаний о травме так же, как это делает сам пациент, а, на-
против, намеревается помочь пациенту встретиться со своей
травмой лицом к лицу и проработать ее, от идеализации при-
дется избавляться (подробнее в Гл. 9).
Одно из обязательных последствий травмы - т. н. «пораже-
ние Эго». Травма затрагивает самые глубокие слои психики, и
это означает, что при работе с ее последствиями психоанали-
тику в первую очередь приходится иметь дело не с сознанием
пациента, а с его эмоционально-соматическими реакциями.
Рациональные интерпретации в этом деле особой пользы не
приносят. Последнее, в свою очередь, нередко приводит к по-
36
В темнейшем из мест
ражению Эго самого психоаналитика. На этом этапе работы
многие специалисты пытаются открыто подбодрить пациента
или, напротив, начинают завуалированно обвинять его, однако
подобные интерпретации, во-первых, бесполезны, а во-вторых,
неверны (Глава 12).
Если терапевт надеется найти выход из подобной ситуации,
ему необходимо научиться справляться с чувством пораже-
ния. Терапевт должен понимать, что травмированный пациент
может быть просто неспособен совершить определенное дей-
ствие или, наоборот, отказаться от определенного поведения,
и принимать это. Немаловажную роль на этом этапе играет
то, с какими переживаниями психотерапевт в принципе умеет
справляться и насколько успешно он проработал собственные
комплексы (если терапевт не смог разрешить собственные вну-
тренние противоречия и продолжает считать мысли о травме
невыносимыми, вполне вероятно, ему не хватит сил и па прора-
ботку травмы пациента). Не менее важно и то, насколько пси-
хотерапевт доверяет себе и пациенту и насколько он уверен в
эффективности аналитического процесса, а также то, способен
ли он временно отказаться от рационального взгляда па ситуа-
цию, присущего Эго, и начать «мыслить» на уровне первичных
процессов и невербальных эмоционально-соматических кана-
лов коммуникации (Глава 12).
Общие нарушения когнитивного функционирования паци-
ента и его неспособность думать о травмирующем опыте и по-
нимать его могут объясняться вовсе ие сопротивлением паци-
ента, как изначально полагал Фрейд, и даже не -К, о котором
говорил Бион. Подобные сложности являются одним из неиз-
бежных следствий воздействия травмы па психику (см. так-
же цитату ван дер Колка выше). Фонаги по вполне понятным
причинам отводит одну из главных ролей в проработке травм
развитию способности к ментализации, или представлению и
пониманию психического состояния других людей. Однако,
при таком подходе значение придается лишь когнитивным
аспектам, в то время как отыгрывание пациентом пережитого
37
М. Уэст
опыта и его неспособность осмыслить этот опыт остаются без
внимания.
В каком-то смысле проработка травматического комплекса
сводится к увеличению осознанности и развитию способности
индивида к осмыслению и проработке примитивных эмоцио-
нально-соматических реакций на травму. Эти реакции, как пра-
вило, не осознаются пациентом, воздействуют напрямую на его
ядерную самость и препятствуют его нормальному функциони-
рованию в повседневной жизни, а потому нередко сопровожда-
ются сильным чувством стыда. Процесс работы над травмой
также включает в себя распознавание более высокоуровневых
эмоциональных и когнитивных личностных особенностей, бе-
рущих начало от тех же примитивных «корней».
Глава 2
Клиническая картина пограничных
СОСТОЯНИЙ И ТРАДИЦИОННЫЕ
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К НИМ
В предыдущей главе я описал наиболее характерные особен-
ности клинической картины, а также кратко обрисовал неко-
торые из тем, которые будут затронуты в последующих главах.
В этой главе я более детально рассмотрю особенности взаимо-
действия психоаналитика с пациентом с пограничным состоя-
нием психики, опишу возможные затруднения, которые могут
сопровождать такое взаимодействие, а также остановлюсь на
традиционных подходах к разрешению таких затруднений.
Кратко о термине «пограничный»
Термин «пограничный» может использоваться в двух разных,
хотя и отчасти пересекающихся значениях. Изначально, в рабо-
тах Адольфа Штерна (Stern, 1938), под этим словом понимался
определенный тип организации личности; такое понимание я
буду называть «узким». В более современном, «широком» по-
нимании под термином «пограничные состояния» понимается
целый ряд проявлений, от нарушения способности к ясному
мышлению и выстраиванию объектных отношений до преоб-
ладания первичных процессов (у Фонаги - «нарушение рефлек-
сивной функции» и «нарушение способности к мептализации»
(Fonagy, 1991)).
39
М. Уэст
Представления о «пограничных феноменах» заметно услож-
нились в период с 70-х по 90-е гг„ когда этот термин начал весь-
ма часто использоваться разными специалистами для описания
состояния их пациентов. Это привело к возникновению целого
ряда похожих, но все же не совсем идентичных определений.
Более того, в тот же период термин «пограничные состояния»
начал вытеснять термин «нарциссизм» (отмечу, что между «нар-
циссизмом» и «пограничными состояниями» в обоих значениях
действительно есть немало общего).
В моем представлении понятие «травмы» во многом совпа-
дает с понятием «нарциссической травмы» в случае, если под
нарцисс»ческой травмой подразумевается травма, влияющая на
ядерную самость (определение понятия «ядерная самость» так-
же будет приведено далее). Примитивные защитные реакции,
являющиеся следствием нарциссической травмы, со временем
перерастают в нарциссические, пограничные, шизоидные, ис-
терические или обсессивные формы организации личности,
каждая из которых может рассматриваться как одна из форм
нарциссической защиты. По моему мнению, до настоящего мо-
мента причины возникновения и процесс развития описывае-
мых явлений понимались и изучались большинством психоана-
литиков, в том числе и мной (см. West, 2004, 2007), лишь весьма
поверхностно.
***
Я полагаю, что в данном контексте будет не лишним крат-
ко изложить первоначальные представления Адольфа Штер-
на о пограничных состояниях (Stern, 1938), поскольку, на мой
взгляд, они прошли проверку временем и показали себя весь-
ма состоятельными, а кроме того, дают вполне исчерпывающее
представление об описываемом явлении. Итак, Штерн выделил
десять основных характеристик пограничного состояния:
• «нарциссизм», причину которого Штерн видел в «нехватке
произвольной материнской привязанности», в свою очередь
40
В темнейшем из мест
ведущей к «нарциссической эмоциональной недостаточно-
сти»;
• «психическое опустошение», или состояние психического
коллапса, вызванное переживанием боли и травмы;
• «неумеренная гиперчувствительность»;
• «негибкая структура личности», под которой Штерн понимал
отсутствие психической и телесной гибкости;
• «негативная терапевтическая реакция» - описанное Фрейдом
явление, при котором, несмотря на верные интерпретации
психотерапевта, состояние пациента нс только не улучшает-
ся, но, наоборот, может даже ухудшиться;
• «глубоко укоренившееся в психике индивида ощущение не-
полноценности и ущербности в сравнении с другими людь-
ми»;
• «мазохизм и жалость к себе»;
• «глубокая органическая неуверенность и тревожность», ве-
дущая к «крайней степени зависимости от других»;
• проекции, проявляющиеся, к примеру, в виде параноидаль-
ных мыслей о враждебной окружающей среде;
• «сложности с оценкой реальности», в частности, в межлич-
ностных отношениях.
Авторы одного из классических обзоров по описываемой геме
(Gunderson and Singer, 1975) отмечают, что индивидов с погранич-
ной организацией отличают две особенности: стремление к уста-
новлению весьма тесных личных отношении с психотерапевтом
и частая склонность к регрессии. Авторы полагают, что наиболее
заметно у пациентов с пограничными состояниями проявляют-
ся такие качества, как злость и депрессивность, которые также
могут сопровождаться разными степенями тревожности и апге-
донии (снижением способности получать удовольствие). Кроме
того, по их наблюдениям, среди таких пациентов распространено
импульсивное поведение. При этом, как ни странно, у них часто
оказываются достаточно развитыми навыки социальных взаимо-
действий. Шмидеберг (Schmideberg, 1959) называет пограничную
41
М. Уэст
организацию (которая, помимо прочего, может сопровождаться
непостоянными, ограниченными и обратимыми, но тем не ме-
нее легко инициируемыми в стрессовых условиях психическими
симптомами) «стабильно нестабильной».
В разговоре о пограничных состояниях нельзя не упомянуть
и еще одного теоретика психоанализа, чье имя, пожалуй, ассо-
циируется с данной темой чаще всего - Отто Кернберга. Он из-
вестен в том числе описанием «патологий Эго», которым сопут-
ствуют различные проявления «слабости Эго» - неспособность
справляться с тревогой, недостаток контроля побуждений, ан-
гедония и снижение творческих способностей. Кернберг пола-
гает, что функционирование психики пациентов в пограничном
состоянии основывается в первую очередь на первичных про-
цессах, а кроме того, для таких пациентов характерно использо-
вание определенного набора защитных реакций (расщепления,
идеализации, проекций, проективной идентификации, отрица-
ния и веры во всемогущество) (Kemberg, 1975).
Тема пограничных состояний психики и связанных с ними
проявлений также была подробно изучена и значительно раз-
вита Питером Фонаги и его коллегами. Автор не только предло-
жил новое определение пограничных состояний и уделил нема-
ло внимания их теоретическому описанию, но и выявил связь
таких состояний с травмой в ранних отношениях. Сначала Фо-
наги связывал пограничные состояния (в частности, такой их
симптом, как неспособность ясно мыслить о себе и других) с
нежеланием пациента допускать в свое сознание мысли о том,
как к нему относятся другие люди (многие индивиды с погра-
ничным состоянием уверены, что все остальные не видят в них
ни одного хорошего качества, осуждают или ненавидят их, от-
носятся к ним безразлично, желают им смерти и т. п.) (Fonagy,
1991). Со временем, однако, Фонаги несколько переработал эти
представления и начал также отмечать роль ранних привязан-
ности в формировании психики. В частности, Фонаги заклю-
чил, что сопутствующие пограничным состояниям нарушения
могут быть связаны с неспособностью родителей индивида от-
42
В темнейшем из мест
носиться к своему ребенку как к отдельной, самостоятельной
личности и признавать за ребенком способность к ментализа-
ции (Fonagy, Gergely, Jurist & Target, 2002; Fonagy, Target, Gergely,
Allen & Bateman, 2003; Fonagy, Gergely & Target, 2008). Моя соб-
ственная модель во многом пересекается с теорией Фонаги н его
коллег, однако между ними существуют и некоторые различия,
о которых я расскажу отдельно.
Лиотти (Liotti, 2004а, 2007) также уделяет особое внимание
влиянию конфликта на формирование целостной идентичности
и подчеркивает, что нарушения ранних привязанности - «дис-
социативный по своей сути процесс», характеризующийся «глу-
бокой диссоциацией, расщеплением структуры Эго и фрагмен-
тацией собственного «Я» пациента» (Liotti, 2007, с. 130). Мирс
(Meares, 2012) предполагает, что в основе пограничных состо-
яний лежит глубокий личностный конфликт, и также касается
темы идентификации с агрессором. В следующих главах теории
Фонаги, Лиотти и Мирса будут освещены более подробно.
В данной книге термин «пограничная организация лично-
сти» будет употребляться в узком смысле, схожем с понимани-
ем Штерна. Однако, в отличие от Штерна, я буду рассматривать
формирование такой организации личности как прямое след-
ствие применения примитивной защитной реакции «замри!»
(см. Гл. 5). Однако, я также остановлюсь и на более широком
понимании пограничных организаций личности, т. е. на пред-
ставлении о них как о состояниях сознания, вызванных вну-
тренним конфликтом индивида и сопровождаемых наруше-
ниями Эго-функции, что, надеюсь, не слишком запутает моих
читателей. (Отмечу также, что травматические внутренние кон-
фликты могут влиять и на структуру психики пациентов с не-
вротической организацией, хотя и гораздо реже’).
1 Между представлением Кляйн о параноидно-шизоидной позиции и описа-
ниями пограничных состояний психики действительно есть немало общего,
однако, я сомневаюсь, что последователи Кляйн стали бы описывать парано-
идно-шизоидную позицию как «нарушение функционирования Эго»; подроб-
нее в Главе 8.
43
М. Уэст
Особенности клинической картины
Первое представление о клинической картине мы можем по-
лучить и.’, работ Кристофера Болласа, который писал:
Эго индивида с пограничной организацией ... подвергается
настолько разрушительному воздействию со стороны первич-
ного объекта привязанности, что вся его структура начинает
определяться состоянием внутренней психической нестабиль-
ности. [Крайне нестабильные взаимодействия с матерью за-
ставляют индивида] создавать идеальный объект, слепленный
из «хороших» проявлений матери и выступающий хрупкой аль-
тернативой матери реальной. К несчастью, подобные действия
имеют лишь кратковременный положительный эффект, а кроме
того, создают у индивида ощущение, что доступ к объекту при-
вязанности ему открывается лишь в условиях нестабильного со-
стояния сознания. Такой индивид неосознанно начинает искать
способы ввести собственное сознание в нестабильное состоя-
ние, вследствие чего его проблемы начинают разрастаться, как
снежный ком, а слабое раздражение перерастает во всепоглоща-
ющую ярость.... В процессе переноса фигура психоаналитика в
сознании такого индивида также будет расщепляться на две со-
ставляющие: хрупкий идеализированный объект и плохой объ-
ект, порицаемый индивидом и в то же время воспринимаемый
им как более реальный и первичный. (Bollas, 2000, с. 9)
Существование индивида с пограничной организацией лич-
ности сопряжено с ^прекращающейся борьбой. Такой инди-
вид нередко ощущает, что вся его жизнь представляет собой
сплошную пытку. Он не верит, что улучшение ситуации в прин-
ципе возможно, и нс испытывает радости, даже если улучше-
ния все же происходят. Он постоянно ощущает беспокойство,
любое неожиданное пли ожидаемое событие может вызвать у
него стресс и тревогу, а иногда и быть воспринято им как угроза
жизни. Новый опыт у такого индивида часто ассоциируется с
первоначальной травмой (этот процесс носит название ретрав-
матнзации) и вызванным ею состоянием психического кол-
44
В темнейшем из мест
лапса, а потому приносит лишь негативные эмоции. Пациент
с пограничной организацией считает своп переживания пол-
ностью обоснованными и абсолютно реальными, и психоана-
литику бывает непросто понять, что на самом деле большая их
часть вызвана не текущей жизненной ситуацией пациента, а его
ранней травмой.
«Тонкости» аналитического процесса пациента с погранич-
ной организацией интересуют слабо. Такой пациент полагает,
что нуждается лишь в немедленном избавлении от текущей
проблемы (будь то резко наступивший кризис пли некие дав-
ние внутренние противоречия), и считает, что его невыносимое
эмоциональное состояние связано лишь с этой проблемой. Со-
вершенно нормальное стремление категоризировать получае-
мый опыт на «плохой» и «хороший» у индивидов с пограничной
организацией перерастает в стремление поделить всех людей па
тех, кто служит причиной ретравматизации, и тех, кто может
от нее защитить. При этом, поскольку переживание травмирую-
щего опыта (по определению) невыносимо, этот процесс сам по
себе вызывает острое эмоциональное напряжение.
Рон Бриттон называет индивидов с повышенной чувстви-
тельностью, склонных к такому делению, «тонкокожими нар-
циссами» (изначально это определение было предложено Ро-
зенфельдом). Такой индивид нередко отвергает выдвигаемые
психоаналитиком интерпретации, негативно реагирует на про-
являемую им сдержанность и его попытки анализировать ситу-
ацию, а также не разделяет его стремление поддерживать лич-
ные границы. Как вспоминает Бриттон, один из таких пациен-
тов однажды потребовал от него «прекратить наконец думать,
черт бы вас побрал!» (Britton, 1989, с. 88).
Майкл Фордхам, автор наиболее известной работы среди
всей пост-юнгианской литературы, вспоминает, что многие па-
циенты отрицательно реагировали на «технические и механи-
стические» проявления с его стороны, пытались «сорвать с него
маску» и заставить его «раскрыть им свою потаенную хорошую
сторону». Таким пациентам комментарии психоаналитика мо-
45
М. Уэст
гут казаться холодными, бесчувственными или оторванными
от pea/ibiiocni. Они также могут рассматривать поведение ана-
литика как попытку закрыться от собственных «инфантильных
чер1«, которые, как они полагают, аналитик на них проециру-
ет Иногда такие пациенты «мысленно очерняют аналитика так
сильно, что любое его действие и слово вызывает у них лишь
желание накричать на него или расплакаться» (Fordham, 1974,
с. 193).
По наблюдениям Фордхама, дистресс нередко воспринимает-
ся пациентами как доказательство того, что их боль, страх, отча-
яние и смятение являются прямым следствием «садизма, жесто-
кости и злонамеренности» психоаналитика. В подобных обсто-
ятельствах пациент начинает испытывать все большее отчаяние
н эмоциональное напряжение, психоаналитик же под давлени-
ем сложившейся ситуации может ослабить личные границы,
начать раскрывать личную информацию или пытаться подтол-
кнуть пациента в определенном направлении силой и т. д.
Фордхам не советовал психоаналитикам «пытаться “стать со-
бой’’ в еще большей степени, открывая пациентам собственные
переживания или раскрывая им личную информацию», а так-
же рекомендовал «придерживаться аналитического подхода»
и стараться «не становиться излишне пассивным и не брать на
себя вину за то, что пациенту приходится испытывать боль и
ужас, даже если пациент возлагает ответственность за свои эмо-
ции на психоаналитика» (там же, с. 196). Фордхам считал такие
действия проявлениями т. н. «психоза переноса» - ситуации, в
которой пациент стремится защититься от личностных качеств
психотерапевта, которыми он сам не обладает, и которые вос-
принимаются им как «не-Я». Фордхам полагает, что причина
возникновения этого «психоза» кроется в нежелании пациента
отказываться от ипфантнльного, искаженного состояние созна-
ния. Я настаиваю на том, что такие проявления представляют
собой отыгрывание событий прошлого и должны использо-
ваться терапевтом для получения информации о ранней травме
пациента (впрочем, как отмечает Джеймс Астор, Фордхам все
46
В темнейшем из мест
же признавал, что пациент в подобной ситуации пытается «пе-
ренести [такие состояния сознания] в отношения с другим че-
ловеком» (Astor, 2004, с. 492)).
Вопросы личных границ, отыгрываний, обсуждения личной
информации и контейнирования имеют первостепенное значе-
ние, и далее я вернусь к ним еще раз. Я также опишу подходы,
принятые сегодня в психоанализе отношений н терапии трав-
мы, и расскажу о разногласиях между современной терапией
травмы и традиционными психоаналитическими подходами.
Сопротивление и повторения
Как уже было сказано в Главе 1, даже если терапевт способен
«верно» определить первопричину проблем пациента, это еще
не означает, что пациенту непременно «станет лучше», стоит те-
рапевту рассказать ему о своих выводах. Эта особенность была
замечена еще Фрейдом, который писал о том, что отдельные па-
циенты (которые, полагаю, обладали именно пограничной орга-
низацией личности),
... на всем протяжении аналитического процесса ведут
себя совершенно особенным образом. Стоит терапевту
выразить надежду на скорые улучшения или же удовлет-
воренность ходом терапии, такие пациенты немедленно
испытывают неудовольствие, а их состояние неизбежно
ухудшается. (Freud, 1923b, с. 49)
Сначала Фрейд называл такое поведение «сопротивлением»,
затем - «негативной терапевтической реакцией», свойствен-
ной пациентам, которые «предпочитают лечению страдание».
Со временем он выделил целый ряд факторов, которые могут
привести к такому результату: подсознательное чувство вины,
желание пациента доказать свое превосходство над психоана-
литиком (Freud, 1923b), мазохизм (Freud, 1924с), сопротивление
Суперэго (Freud, 1926d) и, наконец, упомянутая им в «Анализе
47
М. Уэст
конечном и бесконечном» «непреодолимая природа инстинкта
смерти» (Freud, 1937с). Немаловажно также и то, что Фрейд,
пусть !i под влиянием работ Жане, первым описал явление
компульсивных (навязчивых) повторений (Freud, 1914g) - под-
сознательного стремления постоянно возвращаться к пере-
несенной травме и переживать ее вновь и вновь в стремлении
справиться с последствиями травмирующего события (на этом
вопросе я также подробно остановлюсь в следующей главе).
Я думаю, подлинная причина неудовлетворенности инди-
вида ходом терапии может заключаться совсем в другом. Когда
речь заходит о «прогрессе», многие пациенты «понимают», что
па самом деле их травма еще не была полностью выявлена, про-
анализирована и проработана. Индивиды, пережившие травму
в раннем детстве, склонны хранить глубочайшую «верность»
воспоминаниям о ней, даже несмотря на то, что оказываемое
ими влияние полностью деструктивно. Пациент не может допу-
стить, чтобы какие-либо аспекты его травмы остались невыяв-
леннымн, поскольку полагает, что отказ от «верности» травме
равносилен отречению от более ранней, детской «версии» само-
го себя. Это объяснение - не единственное из возможных (так,
например, иногда к такому поведению пациента подталкивают
закрепившиеся в его психике представления об отношениях -
подробнее см. в Гл. 5-6), и все же я полагаю, что все прочие мо-
тивации вторичны.
Френд вслед за Жане отмечал, что навязчивая тяга к повторе-
нию пережитого опыта представляет собой попытку «одержать
над ним верх» пли «покорить» его (последняя формулировка,
однако, была встречена рядом авторов критически; см. Courtois,
2010, с. 233 и далее, а также работы, основанные на феминисти-
ческом подходе). Могу предположить, что для такого «покоре-
ния» пациенту необходимо распознать и полностью прорабо-
тать своп конфликтующие реакции на травму, воплощенные в
травматическом комплексе (о том же, хотя и с несколько иной
точки зрения, говорится и у Liotti, 2004а, 2007). Любой травми-
рованный индивид, без сомнения, стремится перенести травму
48
В темнейшем из мест
в «область всемогущества» (термин взят из Winnicott, 1974),
взять под контроль все мысли о пережитом унижении, риске,
страхе смерти и т. д„ а также подчинить своей власти любые
другие формы, которые может принимать перенесенный трав-
матический опыт.
Регрессия
Как отмечают Гандерсон и Сингер, склонность к регрессии
крайне типична для индивидов с пограничной организацией.
Майкл Балинт (Balint, 1968), тщательно исследовавший данную
тему, предположил, что пациенты склонны возвращаться к т. н.
«уровню базисного дефекта», который позднее стал обозначать-
ся терминами «довербальный», «прегенитальный» или «доэдн-
пальный». Балинт утверждал, что взаимоотношения на этом
уровне строятся на первичной любви. Как и Фордхам, Балинт
полагал, что
... предлагаемые психоаналитиком интерпретации
воспринимаются ... не как интерпретации ... но скорее
как атака, необоснованные требования, порочащие на-
меки, ничем не заслуженная грубость или оскорбление,
несправедливое отношение или недобросовестность, а
возможно даже и как полное отсутствие благоразумия и
уважения. С другой стороны, не менее вероятно и то, что
интерпретации аналитика покажутся пациенту удовлет-
ворительными, доставят ему удовольствие или обрадуют
его, принесут ему утешение или даже будут восприняты
как попытка обольстить его; иными словами, они с тем
же успехом могут быть расценены как неопровержимое
доказательство заботы, привязанности и любви ... Любое
проходное замечание, жест пли действие могут обрести в
сознании пациента невероятно огромное значение, сто-
крат превосходящее все, что психотерапевт на самом деле
вкладывал в них. (Balint, 1968, с. 18)
49
М. Уэст
Ба «и шт также пишет:
Другая важная особенность этих отношений - колос-
сальная разница в интенсивности переживания удов-
летворения и фрустрации. Удовлетворение - ощущение
'«совпадения» между объектом и субъектом - вызывает
лишь крайне умеренные приятные эмоции, кажущиеся
настолько мягкими и естественными, что их бывает лег-
ко не заметить вовсе; фрустрация же - «несовпадение»
с объектом - вызывает крайне яростные и интенсивные
проявления, (там же, с. 17)
В целом Балинт характеризует такие отношения как
... отношения между двумя людьми, в которых, тем не
менее, значение имеет лишь один из участников; что же
касается второго из них, то, пусть первому и может ка-
заться, что его партнер обладает огромной властью над
ним, на деле для первого участника имеет значение лишь
то, насколько его партнер удовлетворяет (или, наоборот,
нс удовлетворяет) его собственные стремления и жела-
ния; личные интересы, нужды, потребности и мечты вто-
рого участника для первого просто не существуют, (там
же, с. 23)
У второго участника таких отношений при этом создается
впечатление, что его партнер крайне нарциссичен и сосредото-
чен на себе одном. Балинт также проводит черту между безо-
пасной «доброкачественной» и опасной «злокачественной» ре-
грессией:
При работе с некоторыми пациентами приходится сталки-
ваться лишь с одним периодом регрессии или, самое большее,
с ограниченным их количеством; за такими периодами следует
«повое начало», после которого пациент освобождается от при-
вычных примитивных моделей взаимодействия, чувствует себя
лучше пли даже полностью исцеляется (как и предсказывал Фе-
ренци). При работе же с другими пациентами у терапевта соз-
50
В темнейшем из мест
дается впечатление, что добиться их удовлетворения попросту
невозможно: как только одно из их желаний или требований
удовлетворяется, на смену ему незамедлительно приходит дру-
гое, настолько же срочное и важное. В отдельных случаях это
приводит к развитию состояний, схожих с аддикциями, с ко-
торыми терапевту бывает очень сложно или, как предсказывал
Фрейд, и вовсе невозможно справиться, (там же, с. 138)
То, какой из видов регрессии будет наблюдаться у конкретно-
го пациента, зависит именно от того, было ли функционирова-
ние его Эго нарушено на фундаментальном уровне: если это так
(т. е. если психика пациента находится в пограничном состоя-
нии), регрессия будет злокачественной, если же Эго-комп леке
пациента, несмотря на пережитую травму, продолжает функ-
ционировать сравнительно нормально - доброкачественной.
Доброкачественная регрессия наблюдается лишь в те моменты,
когда травматический комплекс начинает влиять на пациента
слишком сильно, вследствие чего пациент временно утрачпвает
способность к нормальному функционированию.
Вклад Мелани Кляйн
Винникотт говорил: регрессия должна быть.
Кляйн говорила: регрессии не должно быть.
Я говорю: регрессия есть. (Bion, 1992, с. 166)
Эпиграф этого раздела отражает одно из основных проти-
воречий между подходом, принятым во фрейдистской шко-
ле (к которым в том числе принадлежат Балинт и Винникотт),
и позицией Мелани Кляйн. Кляйн рассматривала многие из
описываемых явлений не так, как другие психоаналитики; в
частности, регрессию она описывала в терминах т. и. '«парано-
идно-шизоидной позиции», представления о которой, в свою
очередь, были выработаны ею с опорой па концепцию проек-
тивной идентификации.
51
М. Уэст
Кляйн подробно исследовала ранние отношения между мла-
денцем и дкперью, в частности, материнской грудью, и пришла
к выводу о «расщеплении» целостного представления младенца
о груди на « хорошую (доставляющую удовольствие) и плохую
(фрустрпрующую) грудь». Кляйн отмечала, что этот процесс
нормалей лишь для младенцев, однако в определенных (про-
блемных или патологических) условиях может наблюдаться и в
психике взрослого человека.
Кляйн говорила о том, что при таком разделении индивид
стремится присвоить и «осушить до дна» «хорошую» грудь (по-
лучить как можно больше позитивного опыта) и полностью ис-
ключить взаимодействие с «плохой» грудью (избежать негатив-
ного опыта), а также полагала, что описываемый процесс вклю-
чает в себя проецирование индивидом «хороших» и «плохих»
сторон собственного «Я». По ее словам, мать может «восприни-
маться не как отдельный индивид, а как продолжение «хорошего
Я» или «плохого Я» (Klein, 1946, с. 8). Кляйн предположила, что
постоянное проецирование «хороших» элементов собственного
«Я» на других ведет к «ослаблению и обеднению» индивида и к
«чрезмерной зависимости от внешних репрезентаций хороших
сторон собственной личности» (там же, с. 9), которая со време-
нем перерастает в навязчивое состояние. Этот процесс Кляйн
назвала «проективной идентификацией» - характерным прояв-
лением описанной ею же параноидно-шизоидной позиции.4
Очевидно, интересовавшие Кляйн явления во многом схожи
с основным предметом обсуждения данной книги. В своих ра-
ботах Кляйн обращала внимание на нарушения Эго-функции
(регрессию Эго), склонность индивида относиться к собствен-
ным внутренним объектам как к исключительно хорошим или
1 Паранопдно-тизоидпои позиции она противопоставляла депрессивную по-
зицию - состояние, при котором «любимые и ненавидимые проявления мате-
ри уже не кажутся индивиду никак не связанными друг с другом, вследствие
чего такой индивид начинает испытывать сильный страх утраты, скорбь,
грусть и вину за то, что его ацэессивные побуждения оказались направлены
на любимый объект (Klein, 1946, с. 14).
52
В темнейшем из мест
плохим (расщепление), зависимость от объекта и агрессивное
стремление постоянно контролировать объект, а также посто-
янное ощущение тревоги. В отличие от Балинта, который (не-
сколько позже) предположил, что у регрессии есть и некоторые
позитивные стороны, Кляйн считала любые ее проявления у
взрослых людей патологическими.
Кроме того, хотя Кляйн и не отрицала влияния на психику
внешних обстоятельств5, она была уверена, что при работе со
всеми упомянутыми проблемами внимание надлежит обращать
в первую очередь на внутренние конфликты:
Я полагаю, тревожность возникает из-за функционирования
в психике индивида инстинкта смерти, который воспринимается
им как страх уничтожения (гибели) и принимает форму навязчи-
вого состояния. Страх перед деструктивными побуждениями в
какой-то момент оказывается связан с определенным объектом
или, скорее, начинает восприниматься индивидом как страх пе-
ред неконтролируемым подавляющим объектом. (Klein, 1946, с. 4)
Бион
Уилфред Бион развил идеи Кляйн и стал рассматривать про-
ективную идентификацию как одну из нормальных форм комму-
никации. Его «теория мышления» (Bion, 1962а) говорит о том, что
в ходе взаимодействия родитель/психоаналитик использует свое
более развитое мышление (в его терминах, «альфа-функцию»),
чтобы контейнировать наиболее примитивные эмоциональные и
соматические проявления ребенка/пациеита («бета-элемепты»).
На основании этого предположения Бион разработал теорию
контейнирования, согласно которой Эго-функция родителя (так-
же мышление или альфа-функция) служит «контейнером» для
,J Так, например, она пишет: «Я убеждена, что иптроецирлванная хорошая
грудь является одним из важнейших элементов Эго, имеет фундаментальное
значение для развития Эго и влияет как на структуру Эго, так и на объектные
отношения» (Klein, 1946, сс. 3-4).
53
М. Уэст
ребенка (контейнируемой стороны) (Bion, 1962b). Он также счи-
тал, что проективная идентификация может стать «чрезмерной»
лишь у того индивида, чьи ранние эмоциональные переживания/
бега-элементы не встречали понимания со стороны родителей и
не коп геннпровались ими должным образом, вследствие чего та-
кой индивид и начал вовлекать в эти переживания свой объект/
психоаналитика (Bion, 1959).
Предложенная Бионом интерпретация идей Кляйн о проек-
тивной идентификации нашла поддержку у многих специали-
стов, однако, я все же хотел бы остановиться на взглядах Кляйн
еще раз. Особенно меня интересует тема агрессии, которую
Кляйн рассматривала в терминах «анально- и орально-садист-
ских азак» индивида на объект. Хотя подход Биона в целом и
соответствует современным представлениям об отношениях
«родитель - младенец», нельзя не отметить, что эти представ-
ления за последние десятилетия успели стать намного более де-
тальными (см. Beebe and Lachmann, 2002, 2013).
В следующих главах я также остановлюсь на теориях других
последователей Кляйн: идее Герберта Розенфельда о всемогу-
ществе в нарциссическнх объектных отношениях, предложен-
ном Ропом Бриттоном объяснении сопротивления пациентов
аналитическому мышлению, концепции клауструма Дональда
Мельтцера, идеях Бетти Джозеф об аддикции близости к смерти
и теории психических убежищ Джона Стайнера.
Ограничения традиционных подходов
Все упомянутые ранее специалисты в той или иной степени
признавали роль травмы, однако, как мне кажется, ни один из
них в полной мере не осознавал, насколько сильное и первосте-
пенное влияние пережитая травма оказывает на клиническую
ситуацию. Более того, к настоящему моменту не было выра-
ботано ни одного достаточно эффективного метода работы с
травмой, что приводит к целому ряду негативных последствий.
54
В темнейшем из мест
Во-первых, если психоаналитик не учитывает влияние травмы
на клиническую ситуацию, его интерпретации, скорее всего,
будут восприниматься пациентом как обвинения, критика или
нежелание подпускать пациента к себе (решение этой пробле-
мы искал в том числе Джон Стайнер (Steiner, 1993), советовав-
ший психоаналитикам избегать интерпретаций, которые могут
подчеркнуть отчужденность психоаналитика, и уделять больше
внимания восприятию психоаналитика пациентом).
Во-вторых, нельзя забывать о том, что любая попытка при-
писать действиям пациента некую, пусть и неосознаваемую,
«намеренность» (к примеру, интерпретировать страх пациента
перед возможным нападением как проекцию его внутренней
агрессии) не только может быть воспринята как обвинение или
попытка пристыдить пациента, но и попросту не будет соответ-
ствовать истине. Любые диссоциированные элементы психики
существуют независимо и проявляют себя лишь на уровне под-
сознания, а потому субъективно воспринимаются как нечто чу-
жеродное и неподвластное сознательному контролю.
В-третьих, если терапевт не уделяет внимания самой травме
и примитивным реакциям на нее, пациент начинает чувство-
вать, что терапевт неспособен его понять, и лишний раз убеж-
дается в том, что с ним что-то не так (чувство непонимания
считается одним из главных признаков пограничного функцио-
нирования - см. Britton, 1998, с. 57). Действия таких пациентов
на первый взгляд могут казаться саморазрушительными или
просто необъяснимыми, и понять их истинную природу и цель
терапевт может лишь после того, как полностью осознает влия-
ние травмы на поведение. Разумеется, многие специалисты уже
отмечали, что те действия пациента, которые на данном жиз-
ненном этапе не нужны или и вовсе мешают ему, изначально
носили адаптивный характер; я же хочу особо подчеркнуть, что
такие модели поведения могут продолжать выполнять важные
функции, связанные с травматическим комплексом и непрекра-
щающейся ретравматизацией, и потому терапевту необходимо
тщательно анализировать их.
55
М. Уэст
В-чствертых, если психоаналитик не понимает, что аналити-
ческие отношения, по сути, представляют собой процесс воссоз-
дания раннего травмирующего опыта пациента, он не сможет
прекрати i ь от ыгрывания и понять, что именно пациент так отча-
янно пытается ему сообщить. Многие специалисты вслед за Фе-
ренци и Впнипкотгом открыто утверждали или подразумевали,
что регрессия может служить одним из инструментов проработ-
ки травмы; однако, как уже отмечал Балинт, такой подход может
повлечь за собой и ряд проблем. К отыгрыванию следует отно-
ситься с осторожностью: если терапевт принимает на себя роль
агрессора и не контролирует происходящее, это может привести
к срыву терапевтического процесса (подробнее в Гл. 11).
Наконец, пусть некоторые другие авторы и считают, что при-
знание центральной роли травмы влечет за собой бессмысленную
и чрезмерную идентификацию с пациентом, снижает эффектив-
ность терапии и в конечном итоге объясняется «обычной жало-
стью», которая лишь утверждает пациента на позиции «жертвы»,
я должен заметить, что предлагаемый мною подход гораздо бо-
лее сложен. В этой книге я подробно исследую то, каким образом
сформированные под влиянием травмы модели поведения (при-
митивные защитные механизмы и внутренние рабочие модели)
проявляются на разных уровнях психической жизни индивида
и его взаимодействий с другими людьми в прямой (когда инди-
вид находится в роли жертвы) и обратной (при идентификации
с агрессором) формах. Я также рассказываю об идеализации и
настаиваю на том, что в процессе проработки травмы пациен-
ту необходимо осознать, что его мечты об идеальном спасителе,
способном решить все его проблемы, неосуществимы, и освобо-
диться от них (другие авторы (например, Kernberg, 1975) считают
такое освобождение лишь одним из многих шагов на пути пре-
одоления последствий травмы; я полагаю, что этот шаг можно
назвать главным). Кроме того, я полагаю, что в ходе работы над
травмой пациенту необходимо тщательно прорабатывать чув-
ство стыда, ассоциируемое с переживанием травмы, и вызывае-
мые этим чувством трудности взаимодействия с реальностью.
56
Глава 3
Кратко о теории травмы
Определения травмы
Бессел ван дер Колк определяет травму как «событие, неми-
нуемо вызывающее стресс и непреодолимое при помощи суще-
ствующих механизмов психологической адаптации» (van dcr
Kolk, 1996b, с. 279). Фрейд (Freud, 1894а) описывает ее как по-
давленное и беспомощное состояние Эго. Ван дер Колк также
упоминает предположение Жане, согласно которому
... интенсивные переживания - «яростные эмоции» -
могут препятствовать нормальной обработке информа-
ции и сохранению ее в декларативной (эксплицитной) па-
мяти ... [вследствие чего] воспоминания о травме могут и
вовсе не иметь вербального (эксплицитного) выражения.
Воспоминания о пережитой травме могут существовать
лишь на имплицитном уровне или уровне восприятия и
не иметь вербального компонента, (van der Kolk, 1996b,
cc. 286 - 287)
Нехватка вербального выражения воспоминаний о травми-
рующем опыте может привести к тому, что эти воспоминания
не будут интегрированы в структуру личности (Эго) и останут-
ся диссоциированными (замечу, что термин «диссоциация» сам
57
М. Уэст
по себе вызывает ряд вопросов; о них мы подробно поговорим
далее). Яркие воспоминания об отдельных аспектах произошед-
шего (эмоциях или физических ощущениях), также называемые
«ментальными образами» или «флешбэками», в сознании инди-
вида могут сосуществовать с провалами в памяти (van der Kolk
& McFarlane, 1996, с. 10). Под словом «флешбэк» нередко пони-
мается единичное неожиданное появление в сознании некоего
образа или воспоминания, однако в действительности одни и
те же образы и эмоционально-соматические реакции могут воз-
никать регулярно, в том числе под воздействием факторов, ле-
жащих ниже порога восприятия (подсознательных факторов).
Зачастую именно такие чувства и реакции составляют основу
переноса.
Мнения о том, можно ли называть конкретное событие трав-
мирующим, всегда субъективны. Переживание, нанесшее пси-
хологическую травму одному индивиду, не обязательно оказало
бы столь же разрушительное воздействие на кого-то другого.
Эта особенность может стать причиной недопонимания или
послужить поводом для обвинений, в т. ч. самообвинений: трав-
мированные пациенты нередко ощущают вину за то, что им не
удалось самостоятельно справиться с переживанием, которое
нс причинило бы особого вреда другим людям, и за то, что «не
слишком-то важные» события продолжают так сильно влиять
на их жизнь.
Разумеется, «степень ущерба для мозга и психики» зависит от
возраста индивида и «этапа развития, на котором индивид нахо-
дился па момент переживания травмы» (van der Kolk, McFarlane
& Weisaclh, 1996, с. x). Ранние травмирующие события - основ-
ная тема этой книги - зачастую переживаются пациентами в
возрасте, когда их Эго еще не сформировано, а их психика еще
не способна эффективно приспосабливаться к потенциально
травмирующим условиям; именно поэтому ван дер Колк выде-
ляет в отдельную категорию т. н. «травматические расстройства,
связанные с развитием» (van der Kolk, 2005). Отметим также,
что у некоторых индивидов на основе примитивной защитной
58
В темнейшем из мест
реакции «бей или беги» или вследствие постоянной насторо-
женности развиваются качества, которые со стороны могут вы-
глядеть как развитая способность адаптации к стрессу. I I все
же, пусть такие индивиды и кажутся уверенными в своих си-
лах, способными контролировать любую ситуацию, стойкими и
даже жесткими, вполне возможно, что твердость их характера
объясняется лишь отчаянным желанием защитить хрупкое и
уязвимое собственное «Я».
Посттравматическое стрессовое расстройство
Некоторые индивиды справляются с потенциально травми-
рующими ситуациями самостоятельно, поскольку их психике
удается принять негативный опыт и адаптироваться к нему.
Если этого не происходит, функционирование Эго индивида
серьезно нарушается, и у него развивается посттравматическое
стрессовое расстройство (ПТСР). Ван дер Колк и соавторы пи-
шут:
ПТСР - состояние, при котором индивид в значитель-
ной мере утрачивает способность воспринимать, пред-
ставлять и интегрировать внутренние и внешние стиму-
лы и действовать на их основе вследствие значительных
повреждений участков нервной системы, отвечающих за
внимание, кратковременную память и обработку эмоци-
ональных стимулов, (van der Kolk, McFarlane & Weisaelh,
1996)
Простейший пример ПТСР - травма, полученная при пе-
реживании конкретного происшествия взрослым индивидом,
ранее не имевшим опыта травмирующих ситуаций. Такими
«происшествиями» могут стать ДТП, вооруженное ограбле-
ние, сексуальное насилие, террористический акт, попадание в
зону военных действий и т. п. Такие травмы нередко называют
«Травмами с большой буквы «Т», противопоставляя их «трав-
59
М. Уэст
мам с маленькой буквы т» - таким, например, как взросле-
ние в общее i вс депрессивной, недоступной матери или злого,
агрессивного отца. На страницах этой книги я не считаю нуж-
ным следовать такому разделению: во-первых, так называемые
Травмы с большой буквы «Т» не являются предметом моих
профессиональных интересов, и я мало что могу рассказать о
них; во-вторых, подобное противопоставление отчасти подра-
зумевает, что протяженный по времени, полученный в далеком
прошлом и связанный только с межличностными отношениями
негативный опыт должен считаться «менее травмирующим», а
это не так. Ранние травмирующие отношения нередко оказы-
вают даже более разрушительное влияние на психику, а с их
последствиями зачастую приходится бороться на протяжении
всей оставшейся жизни.
КПТ (когнитивно-поведенческая терапия) и ДПДГ (десен-
сибилизация и переработка движением глаз) показали свою
эффективность в проработке травм, полученных единовремен-
но во взрослом возрасте. Эти методики помогают пациентам
справляться с невыносимыми эмоциональными состояниями
либо напрямую (ДПДГ), либо с помощью структурированного
процесса осознания испытываемых эмоций сознательным Эго,
их принятия и приспособления к ним (КПТ). Эти методики по-
зволяют пациенту восстановить нормальное самоощущение и
научиться справляться с изначально невыносимыми пережи-
ваниями, иными словами, помогают восстановить нормальное
функционирование Эго (Richman, 2013; van der Kolk, 2014).
Большинство детских травм обладают совершенно иной
природой, нежели травмы взрослых. Разумеется, причины не-
которых из них совершенно очевидны и связаны с конкрет-
ными эпизодами физического, сексуального или вербального
насилия. Однако ничуть не менее вредоносными для ребенка
могут оказаться, к примеру, постоянная недоступность роди-
телей, непоследовательность в их поведении, эмоциональные
издевательства или хроническое игнорирование его потребно-
стей (эти явления уже были охарактеризованы как «скрытая
60
В темнейшем из мест
эпидемия» - см. Lanius, Vermetten, and Pain, 2010). Пережива-
ние подобного опыта приводит к тому, что в психике ребенка
начинают действовать мощные защитные механизмы. Кроме
того, такой ребенок формирует внутренние рабочие модели,
позволяющие ему предсказывать травматические события и
таким образом хотя бы отчасти контролировать свое окруже-
ние. При таком сценарии ребенок оказывается приспособлен-
ным к существованию исключительно в травмирующих усло-
виях.
Ранний травмирующий опыт изменяет саму основу лично-
сти. Травматические внутренние рабочие модели (о них я рас-
скажу в следующих главах) становятся ее неотъемлемой частью
и почти не поддаются воздействию таких методик, как ДПДР
и КПТ. У многих пациентов, переживших раннюю травму в от-
ношениях, полностью отсутствует стабильная Эго-функция и
какая бы то ни было «прочная основа» для развития нормаль-
ных когнитивных реакций на собственные неконтролируемые
эмоционально-соматические переживания.
Джудит Герман, одна из первых исследователей травмы в
истории, среди прочего исследовала травмы детей, чья потреб-
ность в формировании привязанности (неизбежно испытывае-
мая любым индивидом в раннем возрасте) не удовлетворялась
должным образом. Для обозначения личностных изменений,
вызываемых хроническими издевательствами и повторяющи-
мися травмирующими переживаниями (которые нередко бы-
вают связаны с тотальным контролем над жизнью ребенка, не
ослабевающим в течение долгого времени), Герман ввела тер-
мин «комплексное ПТСР» (Herman, 1992, с. 119 и далее). Опа
также составила целый список возможных последствий по-
добного опыта для разных аспектов самовосприятия и психи-
ки ребенка: сферы эмоционального регулирования (дисфория
(подавленность и безотчетная тревога), суицидальные мысли,
6 По данным Ван дер Колка (опубликованным в 2013 году для конференции
в Бостоне, США), метод ДПДГ в этом случае .эф([к*К1пвсн менее чем для 20%
пациентов.
61
М. Уэст
самоноврежденпя, склонность к гневу, изменения в сексуаль-
ной сфере): сознания (амнезия, деперсонализация, диссоциа-
ция); самовосприятия (стыд, чувство вины, беспомощность);
межличностных отношений (отстраненность, холодность и
недоверчивость); оценки смысла жизни (безнадежность и от-
чаяние); восприятия агрессора (излишняя озабоченность его
фигурой, его идеализация). В данной книге под «последствиями
травмы в ранних отношениях» будут подразумеваться все явле-
ния, описанные Герман.
Некоторые специалисты отмечали, что термин «травма»
в последнее время используется слишком уж часто, и что от-
дельные индивиды склонны называть этим словом любые пе-
реживания, с которыми не могут справиться. Так, Кристал
(Krystal, 1978, с. 111) предлагает ограничить употребление тер-
мина лишьт. н. «катастрофическими травмами», вызывающими
полное разрушение структуры Эго, погружающими пациента в
состояние полной беспомощности и безнадежности и в конеч-
ном итоге приводящими его в т. н. «кататоноидное состояние».
Я эту точку зрения не разделяю. По моему опыту, у абсолютного
большинства травмированных индивидов полного разрушения
Эго не наблюдается, однако это не означает, что их психика не
претерпевает ряда других значительных изменений (о них мы
поговорим позже).
Ранние травмы в отношениях и обусловленные ими защит-
ные реакции оказывают глубочайшее воздействие на психику
индивида, изменяют структуру его личности и могут полно-
стью определять дальнейшее направление его развития. Трав-
матические комплексы напрямую влияют на аналитические
отношения, поэтому их проработка может служить средством
преодоления многих широко известных аналитических труд-
ностей.
62
В темнейшем из мест
История изучения и понимания травмы
Жан-Мартен Шарко (1825 -1893) и Пьер Жане (1859 -1947)
Жан-Мартен Шарко, французский врач-психиатр, работав-
ший в госпитале Сальпетриер в Париже, считался одним из
ведущих врачей-психиатров своего времени н даже был на-
зван «отцом современной неврологии». Среди прочего, Шар-
ко занимался изучением нервных расстройств, в т. ч. истерии;
именно он впервые заметил связь между истерией и травмой.
По предположению Шарко, повышенная психическая внушае-
мость некоторых его пациентов объяснялась «нервным шоком»,
который вводил их в состояние, подобное гипнозу. За тогдаш-
ним медицинским термином «истерия» мог скрываться целый
ряд расстройств. Сегодня на смену ему пришли такие диагнозы,
как диссоциативное расстройство, соматизация, конверсион-
ное расстройство, пограничное расстройство личности и ПТСР
(van der Hart & Friedman, 1989).
Начатое Шарко исследование истерии было (весьма успешно)
продолжено его учеником, Пьером Жане, заложившим основы
для всей современной теории травмы. Тщательное изучение кли-
нического материала, наблюдения и эксперименты с использова-
нием гипноза привели Жане к выводу о том, что в основе истери и
лежит диссоциация. Он предположил, что переживание травми-
рующего события вызываетт. н. «яростные эмоции», которые ин-
дивид оказывается неспособен интегрировать в существующую
структуру психики, и которые вследствие этого оказываются как
бы «отделены» или диссоциированы от нес. Последствия травмы,
согласно формулировке Жане, сохраняются в памяти индивида в
форме фиксированных идей или «идей фикс», представляющих
собой крайне навязчивые эмоционально окрашенные идеи или
ментальные образы (Janet, 1894). По предположению Жане, такие
идеи не интегрируются в структуру личности и препятствуют
нормальной работе сознания.
В качестве примера пациента с идеей фикс Жане описывал
женщину, которая странным образом неосознанно подпрыги-
63
М. Уэст
вала при ходьбе; со временем выяснилось, что точно такой же
ненысокнй прыжок эта женщина совершила, когда ранее пыта-
лась покончи п, с жизнью, бросившись в Сену (Janet, 1893а, 1893b,
1893с). Жане предположил, что психика некоторых индивидов
оказывается -'Привязана» к травме (Фрейд называл то же явление
«фиксацией»), а их личность утрачивает способность развивать-
ся вследствие того, что вся их психическая энергия растрачивает-
ся на попытки не допустить разрозненные фрагменты травмиру-
ющих воспоминании в область сознательного восприятия.
Именно Жане первым заговорил о существовании подсозна-
ния (Ellenberger, 1970, с. 406) - «набора воспоминаний, которые
лежат в основе психических схем, регулирующих взаимодействия
индивида с его окружением» (Janet, 1904, цит. по: van der Kolk,
Weisacth 8c van der Hart, 1996, c. 52). Он разделил все функции
сознания на две большие группы: действия, состоящие в «сохра-
нении и воспроизведении прошлого», и действия, направленные
на созидание и творчество, т. е. на синтез и интеграцию воспоми-
наний (я бы назвал эти группы «функциями ядерной самости»
и «функциями Эго» соответственно). Жане также описал такое
явление, как «сужение поля сознания», и обратил внимание на
стремление пациентов устанавливать тесные личные отношения
с психотерапевтом («отношения притяжения»). Кроме того, он
описал несколько терапевтических техник, включая трехступен-
чатую модель терапии, которая и по сей день лежит в основе мно-
гих схем лечения, используемых специалистами, работающими с
травмой и диссоциативным расстройством7 (см., например, van
der Hart, Nijenhuis & Steele, 2006).
Жане вслед за Шарко исследовал природу травмирующих
воспоминаний и диссоциации. Другие два ученика Шарко -
де ла Туретт и Бабинский - в своих исследованиях сосредоточи-
7 Первый этап - стабилизация состояния, уменьшение симптомов, подготов-
ка к работе с воспоминаниями о травме; второй этап - идентификация, изу-
чение и модификация воспоминаний о травме; третий этап - профилактика
рецидивов, избавление от остаточных симптомов, реинтеграция личности и
реабилитация.
64
В темнейшем из мест
лись на другом упомянутом их учителем явлении - психической
внушаемости. После внезапной кончины Шарко в 1893 году
Бабинский взял на себя руководство госпиталем Сальпетриер,
после чего предположения Шарко о связи истерии с травмой
начали отвергаться. Специалисты нового поколения стали уде-
лять куда больше внимания вопросам внушаемости и развития
так называемой «силы воли», вследствие чего при работе с по-
страдавшими в ходе Первой Мировой войны психиатры начали
использовать методики, направленные на «активацию» «стрем-
ления пациента к здоровью» (сегодня подобные практики были
бы сочтены по меньшей мере сомнительными и малоэффектив-
ными, а то и вовсе бесчеловечными; см. van der Kolk, Weisacth &
van der Hart, 1996, cc. 49 - 50).
Могу предположить, что одной из причин нежелания психиа-
тров и психотерапевтов прошлого изучать травму могло послу-
жить нежелание сталкиваться с фрустрацией или поражением
Эго. Состояние травмированного пациента не удастся «просто
улучшить» с помощью доводов разума, и потому многим специ-
алистам работа с травмами кажется бесполезной и невыноси-
мой. Подробнее об этом я расскажу в Главе 12.
Как бы то ни было, в итоге Жане остался единственным в
своем поколении, кто призывал к изучению травмы. На всем
протяжении XX века на психологической сцене почти безраз-
дельно властвовал психоанализ Фрейда, в котором основное
внимание уделялось не травме, а фантазиям и внутренним кон-
фликтам индивида.
Зигмунд Фрейд
Фрейд посетил несколько лекций Шарко, н его глубоко впе-
чатлили предположения Шарко о возможной взаимосвязи меж-
ду истерией и травмой.11 В период с 1895-го по 1897-й гг. Фрейд
тщательно изучал предоставленные его пациентами данные 8
8 Он назвал своего старшего сына Жаном-Мартеном в честь Шарко (van der
Kolk, 2014, с. 181).
65
М. Уэст
о раннем сексуальном опыте и в результате заключил, что трав-
мы, лежащие в основе невротических расстройств, в частности
истерии, всегда связаны с эпизодами взаимодействий сексу-
ального характера между ребенком и взрослым. Как полагал
Френд, хотя такие взаимодействия и могут носить самый раз-
ный характер (<п приставаний до полноценных сексуальных
контактов), все они должны «рассматриваться как сексуальные
домогательства в самом узком понимании» (Freud, 1897b, с. 253).
На основе этих выводов Фрейд в конечном итоге создал теорию,
ныне известную как «теория соблазнения».
Однако, чем больше материала Фрейду удавалось собрать,
тем более сомнительными ему казались эти первоначальные
выводы. Он начал сомневаться в том, что явление сексуальных
домогательств настолько распространено, а потому выдвинул
другое предположение: в 1895 году он пришел к выводу о том,
что решающую роль играет не настоящее соблазнение, а фан-
тазия индивида о нем (Freud, 1895 с. 264). На основании этой
идеи он разработал теорию детской сексуальности. Главный ми-
нус теории соблазнения заключался в том, что она (как и дру-
гие работы Фрейда) была основана исключительно на вопросах
сексуальности (а точнее, проблеме сексуальных домогательств);
но современным представлениям, разумеется, искать причины
абсолютно всех ранних травм в сексуальной сфере не следует.
Мысленные образы, которые Фрейд рассматривал как ис-
терические «фантазии», на самом деле могли создаваться пси-
хикой пациентов на основе эмоционально-соматических фраг-
ментов переживаний или представлять собой искаженные
воспоминания о реакции на травму. Так, например, известно,
что перенесшие сексуальные домогательства пациенты нередко
проявляют гнперсексуализированныс соматические или идеа-
торные реакции на эти домогательства. Относиться к ним как к
«всего лишь фантазиям» попросту некорректно, и в следующих
главах я приведу целый ряд аргументов, подтверждающих мою
точку зрения.
66
В темнейшем из мест
Персон и Клар, также исследовавшие взгляды психоанализа
на травмирующий опыт и отмечавшие отсутствие у пациентов
связных воспоминаний о травме (Person & Klar, 1994), обратили
внимание на неправомерное приравнивание психоаналитиками
неосознаваемых воспоминаний к бессознательным фантазиям.
В своей работе они цитируют Анну Орнштейн, критиковавшую
Фрейда, который ввел понятие «психической реальности», за
«подмену идеи об истинной реальности неосознаваемых вос-
поминаний идеей о психической реальности подсознательных
фантазий» (Ornstein, 1983, с. 383).
Даже несмотря на отказ от теории соблазнения Фрейд па
протяжении всей своей жизни продолжал настаивать, что сек-
суальные домогательства в отношении детей происходят на-
много чаще, чем мы привыкли думать. Он утверждал, что лю-
бое посягательство сексуального характера оказывает на психи-
ку индивида патогенное воздействие, и что фантазии нс могут
объяснить все связанные с подобными событиями неврозы
(Hanly, 1986; Quinodoz, 2005, сс. 15 - 23). Фрейд писал: «Фан-
тазии о соблазнении представляют особый интерес, поскольку
именно такие фантазии нередко оказываются подлинными вос-
поминаниями» (Freud, 1916 - 1917, с. 370).
И все же, несмотря на это уточнение, основное внимание
Фрейд уделял фантазиям и внутренним конфликтам. Отказ
Фрейда от интересовавшего его в начале карьеры изучения ре-
альных травм имел далеко идущие неприятные последствия для
всей психоаналитической теории: многие специалисты относи-
лись к идеям и переживаниям своих пациентов как к «обычным
фантазиям», не обращали на них внимания или не верили в них.
Крайне печально осознавать, что неизбежные для травмирован-
ных пациентов нарушения памяти и неспособность рассказать о
пережитом, а также такие последствия травмы, как путайность
и несвязность мыслей, рассматривались психоаналитиками как
повод считать пережитые пациентами события «неприемлемы-
ми побуждениями», и ничем более.
67
М. Уэст
Кристал (Krystal, 1978) предполагает, что в сознании Фрей-
да параллельно существовали два различных представления о
травме. С одной стороны, он рассматривал травму как «невы-
носимое переживание», при котором функционирование Эго
нарушается под воздействием сильных эмоций (это представ-
ление он позаимствовал у Шарко и Жане); с другой стороны, он
рассматривал травму как результат «неприемлемого побужде-
ния» - сексуальных или агрессивных желаний, которые угрожа-
ют целостности Эго ребенка и, как следствие, вытесняются из
области его сознательного восприятия (см. также van der Kolk,
Weisaeth & van der Hart, 1996, c. 54).
Бесспорно, переживание истинной травмы влечет за собой
активацию целого ряда защитных механизмов, вследствие чего
реакции индивида начинают конфликтовать между собой, и по-
тому не могут быть должным образом интегрированы в его Эго
(природа и формы проявления этих реакций крайне важны; им
будут посвящены Главы 5 и 6). И все же такие реакции - пусть
и прямое, но все же следствие травмы; первостепенное значение
имеет она сама. В процессе терапии психоаналитику необходи-
мо восстанавливать связи между реакциями пациента на трав-
му и его первоначальным травмирующим опытом (об этом же
говорят Person & Klar, 1994, а также van der Kolk, McFarlane &
Weisaeth, 1996).
ЮНГ И ИДЕЯ КОМПЛЕКСА
В начале своей карьеры Юнг совместно с коллегами провел
серию экспериментов на словесные ассоциации, разработанных
с опорой на первоначальные идеи Шарко и Жане о неврозах, ис-
терии и вызывающем их «нервном шоке». Юнг изучал реакции
пациентов на 100 слов-стимулов9 и на основании слишком мед-
ленных, эмоциональных или выделяющихся по иным причинам
ответов делал выводы о наличии у пациентов «чувственно окра-
9 Использовались такие слова, как: «хлеб», «стол», «война», «чернила», «лю-
бовь», «собака», «голова», «вера», «вода», «удар», «лампа».
68
В темнейшем из мест
шейных комплексов», которые он напрямую связывал с «идея-
ми фикс», описанными Жане (Jung, 1934).“’ Юнг понял, что эти
комплексы представляют собой разобщенные, диссоциирован-
ные элементы психики, неприемлемые с точки зрения сознания
(Эго) и конфликтующие с сознательными намерениями инди-
вида. Вслед за Жане он писал:
... «чувственно окрашенный комплекс» ... есть образ
конкретной психической ситуации, заметно окрашен-
ный эмоционально и, что более важно, несовместимый с
привычной позицией сознания ... он ... обладает сравни-
тельно высокой степенью автономии, а потому почти не
поддается сознательному контролю, вследствие чего на-
чинает действовать как чужеродный одушевленный объ-
ект, обитающий в сознании индивида. (Jung, 1934, п. 201,
курсив авторский)
Юнг называл неприемлемые для Эго побуждения и элементы
психики «Тенью» и, в отличие от Фрейда, рассматривал их не
как неприемлемые сексуальные устремления, которые необхо-
димо сдерживать, но как составные элементы психики, которые
необходимо в нее интегрировать (см. Astor, 2002). Он полагал,
что каждый элемент психики обязательно обладает «противо-
положностью»: так, например, если сознание индивида пред-
ставляется ему исключительно правильным и адекватным, его
подсознание будет хранить в себе другие черты - примитив-
ность, приземленность, отсутствие социализации и т. д. (Jung,
1917/1926/1943, с. 53 и далее). Одним из важнейших аспектов
процесса развития - «индивидуации» - Юнг считал способ-
ность индивида к осознанию и принятию противоположностей
10 Мери Мейн «заметила, что на ненадежный характер привязанности паци-
ента явно указывают речевая дисфункция и нарушения речевого процесса.
Признаками отсутствия надежной привязанности можно считать изменения
голоса, противоречия, опущения, упоминание несущественных деталей, ис-
пользование слов-паразитов и допущение смысловых ошибок н обсуждении
отношений с семьей» (Slade, 2008, с. 773).
69
М. Уэст
и к встраиванию их в структуру личности (Эго). Так, например,
в отношении рекомендаций Фрейда относительно проработ-
ки травмы путем абреакции (освобождения от напряжения,
вызванного подавляемыми эмоциями) Юнг писал: «Наиболее
серьезную проблему представляет не эмоциональное напряже-
ние, а диссоциация психики, следовательно, основной задачей
терапевта является не абреакция, а интеграция диссоциирован-
ных элементов» (Jung. 1921/1928, п. 266).
Я полностью разделяю мнение Юнга о необходимости при-
нятия и интеграции диссоциированных элементов психики.
Об интеграции Юнг писал следующее: «симптом ... служит
средством выражения непризнанных сторон психики» (Jung,
1917/1926/1943,и. 27).
В одной из своих работ (Jung, 1963, с. 135 и далее) Юнг рас-
сказывает об истории болезни некой привлекательной моло-
дой женщины, отправленной на лечение в связи с меланхолией
(позднее ее диагноз был изменен на шизофрению). На протя-
жении нескольких лет эта женщина испытывала романтические
чувства к сыну богатого предпринимателя, однако, поскольку
он, как ей казалось, не отвечал ей взаимностью, в конце концов
она вышла замуж за другого человека и успела родить от него
двоих детей. Пять лет спустя из разговора со старым другом она
узнала, что ее возлюбленный был совершенно шокирован ее за-
мужеством, поскольку на самом деле также был в нее влюблен.
После этого разговора у пациентки появились симптомы де-
прессии. Худшее, однако, было впереди: несколькими неделями
позже, во время купания детей молодая женщина, охваченная
безрадостными и мрачными мыслями, не уследила за дочерью,
и та случайно выпила немного воды, предназначенной для ку-
пания (эта вода была опасна и непригодна для питья). Девоч-
ка - любимица матери - заболела тифом и вскоре умерла. После
этого состояние женщины резко ухудшилось, и ее направили
в госпиталь.
Проанализировав результаты ассоциативного теста, Юнг за-
ключил: женщина считала себя убийцей и испытывала сильней-
70
В темнейшем из мест
шее чувство вины, а кроме того, была огорчена утратой своей
первой любви. Как сообщает Юнг, после того как он поделился
своими выводами с пациенткой, «уже через две недели ее состо-
яние улучшилось настолько, что ее выписали из лечебницы. В
дальнейшем ее более не госпитализировали» (Jung, 1963, с. 137).
Однако со временем Юнг, как и Фрейд когда-то, утратил ин-
терес к изучению травм. Невыносимые эмоциональные пере-
живания пациентов и преобладание некоторых сторон их лич-
ности над всеми остальными Юнг начал приписывать воздей-
ствию архетипического слоя психики. В одном из своих сочине-
ний, посвященном регрессии и воссозданию «детской среды»,
он пишет:
Индивид погружается в детские воспоминания и ис-
чезает из реального мира. Поначалу ему кажется, что его
окружает лишь глубокая тьма, но после к нему неожидан-
но приходят видения о мире, скрытом за ней. «Тайна», ко-
торая открывается ему, на деле представляет собой набор
первичных образов, которые существуют в психике каж-
дого из нас уже в момент появления на свет, и являются
выражением набора врожденных инстинктов человека.
Такие «потенциальные» проявления психики я называю
коллективным бессознательным. (Jung, 1911 - 12, п. 631)“
В дальнейшем я подробно остановлюсь на особенностях пе-
риода, который Юнг называет «преинфантнльным», и на глубо-
ких эмоциональных переживаниях, уходящих корнями в этот
период. Юнг связывает такие переживания с архетипами, я же
полагаю, что они вызываются нарушениями Эго-функции и
представляют собой характерный признак функционирования
на уровне ядерной самости. Я также считаю, что описанные
Юнгом «видения коллективного бессознательного» обладают
11 Юнг также писал: «личностный слой охватывает лишь период времени, ко-
торый начинается от самых ранних воспоминаний; коллективный же слой
включает в себя также и прсинфантильиый период, т. е. отголоски памяги
предков» (Jung, 1917/1926/1943, п. 118).
71
М. Уэст
намного более личной природой, чем он полагал; свою точку
зрения я подробно обосную в Главе 18, посвященной травме в
ранних отношениях самого Юнга. В Главах 5 и 6 я подробно ис-
следую созданную Юнгом концепцию комплекса, которая, как
мне кажется, может послужить основой для создания весьма
удобной схемы исследования реакций индивида на травму.
Ференци и школа объектных отношений
Одной из первых жертв психоаналитического конфликта
между изучением реальности и фантазий стали сам Фрейд и
его коллега и единомышленник Шандор Ференци. В своих ис-
следованиях Ференци уделял значительное внимание реально
пережитым пациентами травмам, в том числе сексуального ха-
рактера, из-за чего в конечном итоге оказался изгоем психоана-
литического сообщества.
Перу Ференци принадлежат весьма живые описания «иден-
тификации с агрессором» - защитной реакции, из-за кото-
рой беспомощный и уязвимый перед лицом подавляющего
его взрослого ребенок встает на сторону агрессора и начинает
считать «хорошим» не себя, а его. Ференци изучал результаты
воздействия сильного «шока» на психику ребенка и настаивал,
что переживание большого количества шокирующих эпизодов
ведет к фрагментации и диссоциации (Ferenczi, 1932а, 1932b).
Он предположил, что для борьбы с нарушениями памяти, вы-
званными травмой, пациенту в ходе терапии может быть не-
обходимо вновь пережить травмирующий опыт в безопасных
условиях под контролем психоаналитика и «впервые по-насто-
ящему воспринять этот опыт» (Ferenczi, 1985). Наконец, Ферен-
ци верил, что успешность проработки травмирующего опыта
психикой ребенка в немалой степени зависит от того, разделяет
лп кто-либо из взрослых (например, мать ребенка) его мнение
о пережитом (Ferenczi, 1932а; Pelaez, 2009).
Пелаэс (Pelaez, 2009) полагает, что разногласия между Фе-
ренци и Фрейдом объяснялись прежде всего принципиальны-
ми различиями в их взглядах на травму: Ференци подчеркивал
72
В темнейшем из мест
важность реального опыта, а его выводы во многом совпадали
с положениями теории соблазнения Фрейда, от которой сам
Фрейд отказался. Не совпадали их взгляды и на инстинкт смер-
ти: Фрейд верил, что этот инстинкт заложен в человеке приро-
дой, Ференци же считал, что он представляет собой ответную
реакцию на действие объекта.
Михаэль Балинт, который в свое время был пациентом Фе-
ренци, придерживался иной точки зрения и полагал, что причи-
ной разрыва между Фрейдом и Ференци послужила не столько
разница в теоретических подходах, сколько те методы, которые
Ференци использовал для работы с травмами пациентов и ассо-
циируемой с ними регрессией. По воспоминаниям Балинта, Фе-
ренци «старался удовлетворять ожидания, требования и нужды
пациентов, подлинное значение коих он научился понимать»
(Balint, 1968, с. 151).
Балинт предполагал, что Ференци, возможно, неверно истол-
ковал обеспокоенность Фрейда его отказом от «классических»
подходов и техник, предполагающих сдержанность в отношени-
ях с пациентом, и воспринял это беспокойство как непонима-
ние и несогласие с его выводами (Balint, 1968, гл. 23). На деле же,
как полагает Балинт, осторожность Фрейда могла объяснять-
ся, во-первых, его собственным опытом работы с пациентами,
ставшими жертвами злокачественной регрессии, а во-вторых,
известными ему результатами попыток других его коллег (на-
пример, Юнга, проводившего терапию Сабины Шнильрейн, с
которой Фрейд также был знаком) отказаться от соблюдения
аналитических границ.
Как полагает Балинт, Ференци понимал, что предлагаемые
им методы несовершенны; в частности, он осознавал, что состо-
яние его пациентов улучшалось лишь до тех пор, «пока он оста-
вался в состоянии удовлетворять их нужды» (там же, с. 151). Как
бы то ни было, поднятые Ференци вопросы крайне важны, и в
Главе И я подробно опишу воздействие дистресса пациента на
психоаналитика и те результаты, к которым такое воздействие
может привести. В данном разделе отмечу одно: психоаналитик
73
М. Уэст
может избежаз ь некоторых трудностей аналитического процес-
са, заранее приняв тот факт, что на определенном этапе работы
пациент неизбежно начнет видеть в его действиях отражение
«бесчеловечных» эпизодов из собственного опыта.
Кляйн
Когда речь заходит о работе с внутренними объектами в
ущерб изучению реальной травмы и внешних объектов, имя
Мелани Кляйн, пожалуй, упоминается чаще всего. В своих ис-
следованиях Кляйн прежде всего отталкивалась от теории мо-
тиваций Фрейда и его представлений об инстинкте смерти как
основной причине саморазрушительных действий пациентов
(таких, например, как «сопротивление» лечению, названное
Фрейдом «негативной терапевтической реакцией»). По выра-
жению Джин Нокс, с точки зрения Кляйн «внешние события
воспринимаются, реорганизуются и нередко искажаются под
влиянием уже существующих и релевантных ситуации подсо-
знательных фантазий (Perlow, 1995, с. 157)» (Knox, 2003b, с. 210).
Кляйн не одобряла предположение Фэйрберна, что «прежде
всего, интернализируется только плохой объект» (Klein, 1946, с.
3), и настаивала, что «тревожность объясняется функциониро-
ванием инстинкта смерти в организме» (с. 4).
Британская школа объектных отношений
В отличие от Кляйн и ее последователей, представители Бри-
танской школы объектных отношений (Фэйрберн, Гантрип, Ба-
линт, Винникотт п г. д.) признавали важность реальных трав-
мирующих событий. ’Гак, например, Винникотт' писал:
Убежденность в существовании матери сохраняется X ми-
нут. В случае, если мать отсутствует в течение более X минут,
ее образ начинает стираться из памяти ребенка, и он посте-
пенно теряет безоговорочную веру в свое единство с ней. Ре-
бенок испытывает дистресс, однако, если мать возвращается
к нему спустя X + Y минут, его состояние вновь улучшается. В
случае же, если прошло X + Y + Z минут, наступает травмати-
74
В темнейшем из мест
зация, поскольку через X + Y + Z минут возвращение матери
оказывается неспособно полностью исправить произошедшие
в психике ребенка изменения. Травма как таковая означает,
что нормальное течение жизни ребенка было нарушено, вслед-
ствие чего защитные механизмы его психики активизирова-
лись, с тем чтобы не допустить повторения «непереносимой
тревоги» или острого замешательства, вызываемых дезинте-
грацией формируемой структуры Эго. (Winnicott, 1967, с. 369,
курсив авторский).
Джин Нокс (Knox, 1999) полагает, что современные психоа-
налитики вновь начали признавать роль травмы: многие из них
говорят о прямой связи тревожности с травмирующим опытом,
а также включают в список «травм» нарушения привязанности
и сепарацию. Нокс обращает особое внимание на работы Джо-
зефа Сандлера, чьи выводы о важности репрезентаций позво-
ляют по-новому взглянуть на аспекты психики, ранее объяс-
нявшиеся теорией мотивации:
Сандлер полагал, что ключевую роль играет интерна-
лизация - организующая активность, суть которой со-
стоит в постепенном формировании в разуме младенца
психических моделей. В ходе такой организующей актив-
ности в психике постепенно выстраивается «мир репре-
зентаций» - своего рода карта внешнего мира и внутрен-
них чувственных реакций ребенка. Эта карта создается
в процессе восприятия: ребенок получает информацию
через органы чувств, а после перерабатывает полученные
данные в значимые когнитивные модели - психические
репрезентации. (Sandler, 1999, с. 518)
Нокс также обнаружила немало общего между представле-
нием Сандлера об интернализации и репрезентациях, идеями
Боулби о внутренних рабочих моделях, теорией Штерна о «гене-
рализованных репрезентациях взаимодействий» (R1G) и его же
более поздними идеями о «способах совместного бытия» (Stern,
1985/1998), а также первоначальными представлениями Юнга
75
М. Уэст
о комплексе. Я могу предположить, что комплекс также может
рассматриваться как воплощение примитивных защитных ре-
акций индивида па травму (см. Гл. 5).
Травма в годы забвения
Отношение специалистов к травме с течением времени ме-
нялось любопытным, весьма непростым и временами трагич-
ным образом. Последующим поколениям нередко приходилось
заново открывать то, что уже было открыто до них; как писали
ван дер Колк и его коллеги,
Признание важности психической травмы приобрело стран-
ную форму «компульсивных повторений». Вследствие того, что
воздействие травмы па сому и психику человека периодически
отвергалось, с трудом полученные знания много раз утрачива-
лись, и их приходилось добывать вновь, (van der Kolk, Weisaeth
& van der Hart, 1996, c. 67)
Большинство психоаналитиков и по сей день продолжают
делать основной упор на конфликтующие побуждения и фан-
тазии индивида. В психиатрической же среде тема травмы, в
особенности «военного невроза», ныне известного как ПТСР,
нередко оказывалась политизированной; так, по предположе-
нию Бонхёффера и его коллег, во многих случаях невротиче-
ские симптомы его пациентов объяснялись желанием получить
компенсацию, которую его страна выплачивала жертвам войны,
т. е. «вторичной выгодой» (там же, с. 51).
Посттравматическое стрессовое расстройство
По окончании Вьетнамской войны среди психиатров и
психоаналитиков все чаще стали звучать призывы к изуче-
нию переживаний ветеранов. В конечном итоге благодаря
работам Чейма Шатана и Роберта Лифтона, а также Сары
Хейли в 1980 году клиническое описание ПТСР было включе-
76
В темнейшем из мест
но в третью редакцию Диагностического и статистического
руководства по психическим расстройствам (DSM-III) (АРА,
1980).
Одну из важнейших ролей в «переоткрытии» и реабилита-
ции травмы, а также в развитии теоретических представлений о
ПТСР сыграл Абрам Кардинер, который,
основываясь на предположениях Фрейда относительно на-
вязчивых повторений и защитных реакций, характерных для
травматических неврозов, выдвинул идею о том, что травмиру-
ющее событие оказывает прямое воздействие на психику инди-
вида. Кардинер также подчеркивал, что инициирующим фак-
тором невротической реакции служит именно травмирующее
событие, а не преморбидные факторы. (Brett, 1996, с. 120)
Кардинер (Kardiner, 1941) также отметил, что «патологи-
ческий травматический синдром» проявляется в изменении
представлений индивида о себе и своих отношениях с миром и
сопровождается фиксацией на травме, нетипичными изменени-
ями характера сновидений, хроническим раздражением или ис-
пугом и резкими проявлениями агрессии. Он полагал, что такие
симптомы можно объяснить сосредоточенностью Эго «на един-
ственной специфической задаче - обеспечивать безопасность
организма и всеми силами избегать повторения травмирующих
событий» (там же, с. 184; цит. по: van der Kolk, Weisacth & van der
Hart, 1996, c. 57). Кардинер рассматривал травму как «физиопев-
роз», при котором биологические системы организма «неизмен-
но пребывают в том же состоянии», в котором они находились
на момент получения первоначальной травмы.
Под посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР)
подразумевается состояние, при котором душевное равновесие
индивида постоянно нарушается неприятными воспомина-
ниями из прошлого, которые он пытается подавить или кото-
рых избегает, а также перевозбуждением, которое сохраняется
дольше одного месяца после переживания травмы и приводит к
«значительному дистрессу или нарушению функционирования
индивида в основных сферах жизни». По предположению ван
77
М. Уэст
дер Колка и соавторов, «по-видимому, диссоциация в момент
переживания травмы является единственным значимым факто-
ром, определяющим, разовьется ли у данного индивида ПТСР в
хронической форме- (’там же, с. 66).
Изначально подобные исследования касались лишь проблем
ветеранов, однако уже с 80-х все больше специалистов начали
признавать (и требовать того же от других) важность травма-
тического опыта женщин, в том числе переживших сексуаль-
ное насилие. Целый ряд исследователей (Herman, 1981; Herman
& SchaUow, 1987; Miller, 1981, 1984; Shengold, 1975, 1979, 1989,
1992; также спорная рабо та Masson, 1984) заговорили о том, что
важность реальных насильственных действий недооценивается
самым прискорбным образом. Устоявшееся положение вещей
критиковалось и многими авторами феминистических взгля-
дов, резко осуждавшими психоанализ за отсутствие внимания
к подлинным проблемам женщин и детей (Courtois, 2010, с. 233
н далее).
В это же время специалисты, работающие с жертвами домо-
гательств н сексуального насилия вне рамок психоаналитиче-
ской теории, давно и совершенно ясно осознали: опыт людей,
переживших подобное, обсуждать необходимо. Эти специали-
сты вырабатывали своп собственные терапевтические мето-
дики, зачастую основанные па идеях феминизма (см. Courtois,
2010; Herman, 1992). Так, например, как уже упоминалось ранее,
Джудит Герман, изучавшая негативные последствия хрониче-
ских ранних травм, в 1992 году описала синдром под названием
«комплексное ПТСР», а ван дер Колк в 2005 году выделил в от-
дельную категорию гак называемые «травматические расстрой-
ства, связанные с развитием»12.
'• Которые, как принято считал», являются следствием многократного пережи-
вания травмы и отношениях (к примеру, постоянного одиночества, предатель-
сгва, фитпчсской агрессин и сексуального насилия), а также могут проявить-
ся, если ребенок регулярно становился свидетелем домашнего насилия (van
der Kolk, 2014, сс. 359 - 362).
78
В темнейшем из мест
В более поздних редакциях «Диагностического и статистиче-
ского руководства по психическим расстройствам» Американ-
ской психиатрической ассоциации ПТСР и травмы описывают-
ся и классифицируются еще более подробно. Так, в отличие от
DSM-I1I, рассматривавшей ПТСР как одну из форм тревожно-
го расстройства, в DSM-V, изданном в 2013 году, ПТСР, трав-
ма и стрессовое расстройство рассматриваются как самостоя-
тельные заболевания. Можно сказать, что именно публикация
DSM-V окончательно закрепила произошедшие в психиатриче-
ском и психологическом сообществах изменения и подчеркнула
важность изучения травм, которые являются основной причи-
ной многих расстройств психики.
В 1992 году Дэвис и Фроули опубликовали одну из важней-
ших работ, посвященных психоаналитической терапии паци-
ентов, переживших сексуальное насилие (Davies and Frawley,
1992а). Я считаю, что эта статья (и опубликованная ими в 1994
году книга) обязательны к прочтению для всех специалистов,
работающих в этой области, и в дальнейшем еще не раз буду
ссылаться на их работы.
Заслуживают упоминания и другие работы (прежде всего,
Kalsched, 1996, 2013; Knox, 1999, 2003а, 2003b; Wilkinson, 2006,
2010; Wirtz, 2014), авторы которых также внесли значительный
вклад в изучение травмы в рамках Юнгианского психоанализа.
На их предположениях я также подробно остановлюсь в следу-
ющих главах.
«Тело помнит»
Особо важную роль сыграло признание специалистами но
работе с травмой важности эмоционально-соматических ре-
акций, которые Кардинер назвал «(/шзпоневрозом». Ротшильд
(Rothschild, 2000), автор выражения «тело помнит», избранного
мною в качестве заголовка этого раздела, одной из первых по-
пыталась привести открытия теории травмы в соответствие с
79
М. Уэст
классическими психотерапевтическими подходами. Ротшильд
емко и лаконично описывает последствия травмы для тела, ее
возможные телесные проявления и методики психотерапевти-
ческой работы с ней. В этой книге я, основываясь на выводах
Ротшильд, хотел бы предложить читателям мои собственные
рекомендации по работе с пациентами, страдающими от по-
следствий ранних травм в отношениях и связанных с ними вну-
тренних конфликтов.
Пэт Огден, Кекуни Минтон и Клэр Пейн в своей работе
(Ogden, Minton & Pain, 2006), которая, как мне кажется, может
представлять немалый интерес для любого специалиста, рабо-
тающего с травмированными пациентами, описали собствен-
ный, сенсомоторный метод проработки травмы, основанный
на множестве более ранних открытий в этой сфере. Авторы
полагают, что реакции на травму сохраняются в наиболее при-
митивных зонах головного мозга, и вслед за Полом Маклином
(MacLean, 1990)’3 описывают сложные взаимосвязи между со-
матическими, эмоциональными и когнитивными процессами
с учетом модели «триединого мозга» (согласно этой модели, в
мозге человека существует три взаимосвязанных уровня).
Согласно теории Маклина, мозг человека представляет собой
«триединую систему», т. е. состоит из трех составных частей:
наиболее примитивного «рептильного мозга» (или базальных
ядер, существующих также в мозге многих других организмов),
который представляет собой базовую моторную систему и от-
вечает за врожденные поведенческие стратегии, стремление к
исследованию мира, страх, злость и сексуальность; среднего
«мозга млекопитающего» (лимбической системы; присутствует
в мозге млекопитающих), в котором хранятся эмоциональные
” Маклин впервые высказал подобное предположение еще в 1960-м, а в 1990-
м подробно описал свою теорию в книге «Эволюция триединого мозга» («The
Triune Brain in Evolution»). Нейробиолог Яак Панксспп (Panksepp, 1998, с. 43)
отметил, что теория триединого мозга с нейроанатомнческоп точки зрения
может считаться сильным упрощением, но в то же время является полезной
моделью, облетающей понимание весьма сложных процессов.
80
В темнейшем из мест
знания и информация об эмоциональных реакциях (в т. ч. о
таких социальных эмоциях, как: забота матери о ребенке, при-
вязанность к детям, эмоциональные связи с другими людьми,
стресс в связи с разлукой и существованием в агрессивной сре-
де); и, наконец, «мозга примата» (неокортекса, или коры голов-
ного мозга; присутствует только у небольшого числа высших
млекопитающих, в том числе и человека), который отвечает за
высшие когнитивные функции и декларативные/дескриптив-
ные знания (Panksepp, 1998, с. 42 и далее, а также гл. 4). Огден,
Минтон и Пейн полагают, что «три уровня обработки информа-
ции - сенсомоторный, эмоциональный и когнитивный - услов-
но соответствуют трем уровням архитектуры головного мозга
(а именно, рептильному мозгу, мозгу млекопитающего и нео-
кортексу)» (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 5).
Поразительный пример сенсомоторного воздействия травмы
ча млекопитающих был описан у Питера Левина (Levine, 2005,
с. 26).н Левин анализирует видеозапись, на которой исследо-
ватели на самолете преследуют полярного медведя, стреляют
в него дротиком с транквилизатором и вживляют ему чип. По
мере того, как у животного проходит шок, оно начинает заметно
дрожать, пока эта дрожь не перерастает в около-конвульсивпое
состояние, а затем, когда и эта стадия остается позади, медведь
делает несколько глубоких вдохов, после чего, по всей видимо-
сти, пережитые события перестают вызывать у него какое-ли-
бо беспокойство. Как отмечает автор исследования, на замед-
ленной съемке в конвульсивных движениях животного можно
разглядеть элементы бега, борьбы и попыток кого-то укусить;
Левин полагает, что эти движения представляют собой попытку
медведя довести до конца прерванный выстрелом побег.
Левин предполагает, что «незавершенные побуждения к дей-
ствию» могут наблюдаться и у людей: если защитные реакции
«бей/ беги/ замри» и реакция коллапса не доводятся до полного
" Как отмечают ван дер Колк и соавторы (van der Kolk. Greenberg, Boyd &
Krystal, 1985), им очень помогли обширные данные о реакциях животных на
сильный стресс.
81
М. Уэст
завершения, или могут как бы «застыть» и прочно закрепить-
ся в теле. На этом основании Левин заключает, что для полного
исцеления от психологической травмы пациентам необходимо
восстанавливать связь с собственным телом и проживать свои
«побуждения к действию» до конца. При работе со своими па-
циентами Левин также старается помочь им отказаться от пас-
сивных защитных реакций и заменить их на более активные
(например, на реакцию «бей!»). В следующих главах я опишу
возможные способы проработки реакций коллапса, поражения
и подчинения, а также сопровождающих эти реакции пережи-
ваний (аннигиляции и мыслей о смерти).
Жане говорил о том, что незавершенные действия застав-
ляют людей жить прошлым; Фрейд заключил, что они ведут к
«компульсивным повторениям». По словам Огден, Минтон и
Пейн, «даже после завершения травмирующих событий многие
индивиды еще долгое время продолжают реагировать и ориен-
тироваться на стимулы, прямо или косвенно связанные с перво-
начальным травмирующим опытом либо контекстом, в котором
он произошел» (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 65). Герман отме-
чает, что
В случаях, когда ни сопротивление, ни побег не пред-
ставляются возможными, система самозащиты челове-
ка подвергается чрезмерной нагрузке и дезорганизуется.
Каждый пз компонентов изначальной реакции на опас-
ность утрачивает свою полезность и перерождается в
новой, измененной и утрированной форме, после чего
продолжает воздействовать на психику индивида, даже
несмотря на то, что реальная опасность давно осталась
позади. (Herman, 1992, с. 34)
Переживание травматического опыта вызывает у индивида
сенсомоторные и эмоциональные ответные реакции (которые
воплощаются в виде травматического комплекса), нарушающие
когнитивные функции; так,
82
В темнейшем из мест
В определенном смысле ПТСР можно рассматривать как на-
рушение способности к обработке информации, поскольку это
расстройство препятствует обработке и интеграции получаемо-
го индивидом жизненного опыта. Функционирование индиви-
да, страдающего этим заболеванием, нарушается ио двум при-
чинам: во-первых, воспоминания, ассоциируемые с травмой, не
интегрируются в психику, вследствие чего связанные с травмой
переживания вызывают серьезную эмоциональную перегрузку;
во-вторых, в повседневной жизни от индивида более не требу-
ется того напряжения сил, которого требовала травмирующая
ситуация. Такие симптомы ПТСР, как нарушения памяти и кон-
центрации и эмоциональный ступор, являются симптомами
более глубоких проблем с обработкой повседневных стимулов,
(van der Kolk, McFarlane & Weisaeth, 1996, c. x)
Проработка травматического опыта по схеме «снизу вверх»
(по выражению Огден, Минтон и Пейн) зачастую не представ-
ляется возможной: «у травмированного индивида ... вызван-
ные травмой интенсивные эмоции и сенсомоторные реакции
затрудняют сознательную обработку информации по схеме
«снизу вверх», вследствие чего в мозге начинает преобладать
деятельность подкорки» (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 9). Но
мнению ван дер Колка,
Обсуждение травмирующих событий в ходе традиционной
вербальной терапии нередко активирует у пациента подсозна-
тельные воспоминания о травме, которые проявляются в форме
физических ощущений, психологической дисрегуляции и не-
произвольных движений. При этом пациент не обладает ресур-
сами для проработки подобных невербальных отголосков про-
шлого, поэтому они вызывают у него ощущения беспомощно-
сти, страха, стыда или ярости. Эти чувства убеждают пациента
в том, что иметь дело с травмой все еще небезопасно, и застав-
ляют его искать поддержки у другого человека в настоящем. Для
него терапия становится убежищем, в котором можно спрятать-
ся от повседневной жизни, которая кажется ему бессмысленной
и пустой. (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. xxiv)
83
М. Уэст
Огден. Минтон и Пейн рекомендуют воздействовать на сен-
сомоторные следствия травмы напрямую, например, прося кли-
ентов
... сознательно отслеживать (когнитивный процесс,
протекающий «сверху вниз») последовательность физи-
ческих ощущений и побуждений (сенсомоторный про-
цесс), зарождающихся в теле, постаравшись не обращать
внимания на возникающие при этом эмоции и мысли до
тех пор, пока состояние тела не стабилизируется. (Ogden,
Minton & Pain, 2006, с. 24)
О своем подходе в целом авторы говорят следующее:
Подходы, подразумевающие проработку «сверху вниз»
и направленные на регуляцию чрезмерных сенсомотор-
ных и эмоциональных проявлений, несомненно, играют
важную роль в терапевтическом процессе; однако в том
случае, если использование таких подходов нарушает
процесс телесной адаптации, противоречит или препят-
ствует ему, телесные реакции пациента на травму оста-
ются неизменными. Однако и проработка травмы ис-
ключительно «снизу вверх» не всегда приносит желаемые
результаты: в случае, если терапевт обращает внимание
пациента только на реакции низшего уровня, игнорируя
его эмоциональные и когнитивные проявления, способ-
ность пациента к интеграции не будет развиваться, что
в конечном счете приведет пациента лишь к бесконеч-
ному прокручиванию в памяти травмирующего собы-
тия, ретравматизации и хроническому травматическому
возбуждению (Post, Weiss, Smith, Li & McCann, 1997). Для
полноценной проработки последствий травмы на всех
трех уровнях мозговой активности необходимо соблю-
дать баланс между проработкой соматических симптомов
«сверху вниз», направленной на развитие способностей к
осмыслению и пониманию происходящего, и проработ-
кой «снизу вверх», помогающей пациенту справляться с
84
В темнейшем из мест
телесными ощущениями, непроизвольными движениями
и эмоциональным возбуждением, (там же, с. 25)
В связи с проблемой потенциальной ретравматизации в ходе
терапии Огден, Минтон и Пейн также упоминают один из глав-
ных симптомов травмы - постоянное колебание пациентов
между двумя крайними эмоциональными состояниями, гпнер-
и гиповозбуждением (об этой особенности я также упоминал
ранее, в разделе, посвященном ПТСР).
Гипер-, или перевозбуждение представляет собой «чрезмер-
ную» активацию, мешающую эффективной обработке посту-
пающей информации; в этом состоянии индивиду приходится
бороться с нежелательными мысленными образами, сверхбди-
тельностью, сильными эмоциями и неприятными телесными
ощущениями. Гиповозбуждение, напротив, представляет собой
«недостаточную» активацию - притупление эмоций, оцепене-
ние, ощущение внутренней пустоты, безжизненность, вялость
и, возможно, паралич. Гиповозбуждение также препятствует
обработке информации, поскольку пациент в этом состоянии
чувствует себя «бесконечно далеким» от внешнего мира и не
может эффективно взаимодействовать с ним. Оба состояния
оказывают негативное воздействие на когнитивные функции
индивида (там же, с. 26).
Гипервозбуждение как таковое мобилизует внутренние ре-
сурсы организма для скорых энергичных действий, таких, на-
пример, как реакция «бей или беги» (Levine, 1997; Rothschild,
2000). В этом состоянии у индивида вырастают скорость эмоци-
ональных реакций и темпы обработки сенсорных стимулов, но
в то же время снижается способность к рефлексии; его действия
становятся реактивными и во многом импульсивными (Ogden,
Minton & Pain, 2006, с. 34) (те же особенности поведения отме-
чаются и у индивидов с пограничной организацией личности).
Гиповозбуждение связано с активацией других, также направ-
ленных на выживание реакций - иммобилизации, замирания,
подчинения и коллапса. Это состояние может сопровождаться
провалами в памяти, мышечной слабостью, пассивностью, ав-
85
М. Уэст
томатпзмом движений, а также спутанностью или помрачением
сознания. В момент переживания травмирующего события все
эти защитные реакции могут оказаться полезными и даже спа-
сти использующему их индивиду жизнь; однако в том случае,
если их действие после окончания травмирующего события не
прекращается, они перестают быть адекватными ситуации и в
дальнейшем наносят лишь вред.
Бремнер (Вгешпег, 1999) предположил, что в природе суще-
ствует два разных типа ПТСР (Lanius et al., 2010): ПТСР, сопро-
вождаемое гипервозбуждением и настойчивым прокручивани-
ем в памяти травмирующего события, и ПТСР, сопровождаемое
гиповозбуждением и диссоциативными симптомами (см. также
Schmahl, Lanius, Pain & Vermetten, 2010).
Сигел (Siegel, 1999), исследовавший влияние примитивных
защитных реакций на когнитивные функции индивида и его
способность к проработке травмы, пришел к выводу о суще-
ствовании у травмированных пациентов т. н. «окна толерант-
ности» - диапазона эмоциональных состояний между гипер- и
гиповозбуждением, в рамках которого пациент «во время се-
анса способен думать и говорить о своем опыте, в то же вре-
мя сохраняя устойчивый эмоциональный фон и не утрачивая
нормального самоощущения». Огден, Минтон и Пейн рекомен-
довали «в процессе терапии придерживаться техник, облегчаю-
щих восстановительный процесс и позволяющих поддерживать
уровень эмоционального возбуждения клиента в рамках окна
толерантности» (Ogden, Minion & Pain, 2006, с. 61). Они также
предположили, что «такие потенциальные изменения в отно-
шении клиента к произошедшему могут оказаться куда более
достижимыми, если терапевт будет помогать клиенту пред-
принимать практические действия по изменению реакций на
сенсомоторном уровне п нс будет ограничиваться обсуждением
травмы» (там же, с. 69, курсив авторский). Кроме того, по сло-
вам Джип Нокс, «пациент, который при попытке проработать
травмирующий опыт прошлого испытывает острую первичную
диссоциацию, эмоциональный ступор или вторичную диссоци-
86
В темнейшем из мест
ацию, не готов свободно исследовать собственные фантазии и
сновидения» (Knox, 2013, с. 496).
Стивен Порджес (Porges, 1995, 2004, 2005, 2011), исследовав-
ший взаимодействия между парасимпатической и симпатиче-
ской нервными системами, выдвинул собственную «нолива-
гальную теорию», описывающую различные реакции на угрозу и
связывающую эти реакции с активацией разных ветвей блужда-
ющего нерва («nervus vagus»). Порджес полагает, что наиболее
сложная реакция на угрозу возникает при активации вентраль-
ной парасимпатической ветви блуждающего нерва, отвечающей
за различные аспекты взаимодействий с социумом (в т. ч. за
поддержание бдительности, контроль над лицевыми мышцами,
наклоны и повороты головы, мышцы речевого аппарата, регу-
лирующие изменения интонации, а также регуляцию зрения и
слуха) и позволяющей индивиду выбирать оптимальные спосо-
бы таких взаимодействий; активация этой ветви блуждающего
нерва, помимо прочего, позволяет нам использовать доводы
разума для разрешения потенциальных конфликтов в случае,
если мы ощущаем угрозу со стороны другого человека.
По предположению Порджеса, если первой из описанных им
систем для избавления от угрозы оказывается недостаточно, ак-
тивируется другая, более примитивная симпатическая система;
в этом случае миндалевидное тело «бьет тревогу» и переводит
организм в состояние «боевой готовности», подготавливая тело
к реакции «бей или беги».
Наконец, если и эта система не может обеспечить безопас-
ность своего обладателя, в дело вступает наиболее примитив-
ное ответвление парасимпатической нервной системы - пеми-
елинизированная дорсальная ветвь блуждающего нерва. Она
отвечает за наиболее древние и примитивные «рептильные»
реакции - реакцию «замри!» и коллапс (Порджес использует
для обозначения обеих этих реакций термин «замирание»).
Активация этой ветви помогает существу выжи*1ь, притво-
рившись мертвым, и может сопровождаться прекращением
двигательной активности, потерей сознания или собственно
87
М. Уэст
коллапсом (упадком жизнедеятельности и обморочным состо-
янием).
В данном контексте следует упомянуть и теорию нейробиоло-
га Яака 1 (анкссппа. Панксспп признавал, что у млекопитающих
существует ряд конкретных моделей поведения и защитных ре-
акции, направленных на выживание в опасных ситуациях, но в
то же время настаивал, что считать отвечающие за них элемен-
ты нервной системы полностью автономными нельзя (Panksepp,
1998, с. 203 и с. 391 прим. 95). Он полагал, что такие защитные
системы развиваются на основе определенных базовых систем, а
именно, «во многом пересекающихся и тесно взаимосвязанных
эмоциональных систем «ярости» и «страха».15 Всего Панксепп
выделил семь базовых систем (хотя и отметил при этом, что его
список может оказаться неполным): четыре «первичных эмоцио-
нальных системы», формирование которых завершается вскоре
после рождения («поиск», «ярость», «страх», «паника»), и три «бо-
лее сложных» вторичных системы («похоть», «забота» и «игра»).
Панксепп предположил, что реакция «бей!» является след-
ствием активации системы «ярость», реакция «беги!» вызы-
вается резкой активацией системы «страх», реакция «замри!»
представляет собой результат умеренной активации системы
«страх», а коллапс возникает вследствие активации системы
«паника» (Panksepp, 1998, с. 54).16 Он также предположил, что
15 Панксепп (Panksepp 1998, с. 51) в первоначальной версии своей работы ис-
пользовал для обозначения различных систем только заглавные буквы (RAGE,
FEAR и т. д.), объясняя эго тем, что названия «генетически закрепленных
систем управления эмоциями» должны отличаться от названий отдельных
чувств и состояний. Так, например, он вспоминает, что поначалу ему прихо-
дилось называть систему «поиск» (SEEKING) «системой любопытства/ инте-
реса/ поиска/ предчувствия/ стремления/ ожидания» - неудивительно, что
он решил придумать название получше! Как поясняет Панксепп, изначально
система «поиск» была нужна для того, чтобы «побуждать животное переме-
щаться из места, в котором оно находится в данный момент, в место, где у него
появится возможность «наслаждаться плодами мира» (там же, с. 54).
16 Этот подход противоречит теории Порджеса; Порджес полагает, что реак-
ция «замри» связана с примитивной рептильной системой посредством дру-
гой ветви блуждающего нерва.
88
В темнейшем из мест
активация системы «паника» (название которой было позаим-
ствовано Панксеппом из термина «паническая атака») «приво-
дит к одиночеству и сепарации», но в то же время «играет важ-
ную роль в развитии социальных эмоций, связанных с форми-
рованием привязанности» (с. 52).
Прежде чем мы перейдем к следующей главе, мне хотелось бы
заметить, что многие специалисты, изучавшие травму (напри-
мер, van der Kolk, а также Ogden, Minton & Pain, 2006 и др.) кри-
тически высказывались о психоанализе в целом и психоанали-
тической терапии травмы в частности. Такое отношение объяс-
няется не только их несогласием с взглядами психоаналитиков
прошлого на травму, но и тем, что многие современные психо-
аналитики по-прежнему сосредоточивают внимание (нередко
чрезмерное) на когнитивных проявлениях, игнорируя при этом
(по меньшей мере отчасти) эмоциональные и соматические
элементы и не замечая ретравматизирующего воздействия соб-
ственных методов. С самого начала терапии психоаналитики
нередко пытаются действовать исключительно на когнитивном
уровне, не обращают внимания на эмоционально-соматические
проявления пациента, не пытаются помочь справиться с гнпер-
или гиповозбуждением и не делают ничего, что способствовало
бы поддержанию эмоционального фона пациента в рамках окна
толерантности. Критики называют психоаналитические мето-
ды бесчеловечными и ретравматизирующими, а также считают,
что эти методы мешают налаживанию отношений пациента с
лечащим врачом и не учитывают роль травмы.
Если говорить упрощенно, терапия травмы концентрируется
на влиянии травмы на индивида, а психоанализ - на сложных
внутренних реакциях индивида на травму, зачастую даже не
связанных с ней напрямую. Я полагаю, что эти два подхода на
деле представляют собой две стороны одной монеты, и считаю,
что при работе с травмированными пациентами необходимо
использовать оба; кроме того, я совершенно уверен, что нам уже
в ближайшее время необходимо разобраться в том, как именно
эти подходы можно связать друг с другом.
89
М. Уэст
Следующая глава будет целиком посвящена травме в ранних
отношениях, которую я буду рассматривать с точки зрения те-
ории объектных отношений и теории привязанности. Я уделю
особое внимание работам Джона Боулби, Беатрис Биби и Фрэн-
ка Лакманиа. Я также остановлюсь на взглядах нейронаук, тео-
рии привязанности и психоанализа на базовые поведенческие
модели. Возможные способы разрешения противоречий между
аналитическим подходом и стремлением терапевта уделить до-
статочное внимание травме будут подробно описаны в других
главах, прежде всего, в Главе 11, Главе 13 и Главе 17.
ГЛАВА 4
Теория отношений и теория
привязанности
Привязанность и интерсубъективность
Среди всех работ, на которые я опирался при написании этой
книги, я хотел бы особо выделить работу Бостонской группы
исследований процесса изменений (Boston Change Process Study
Group, BCPSG)17 под названием «Базовый уровень психодппа-
мического значения: скрытые процессы в основе конфликта,
защитных реакций и динамики подсознания» (BCPSG, 2007).
Авторы этой работы, которую я настоятельно рекомендую к
прочтению всем психотерапевтам без исключения, пишут:
Самостоятельные и ответные действия, совершаемые
находящимися в межличностной связи индивидами в от-
ношении друг друга, всегда рассматривались психоанали-
тиками как элементы «поверхностного» уровня. Однако
наиболее глубокие аспекты человеческого опыта, такие,
как элементы конфликта, защитные реакции и аффек-
тивное сопротивление, существуют на уровне подсозна-
тельного понимания отношений, который считаться «по-
верхностным» уже не может ... «Глубокий» уровень в том
виде, в котором представляем его мы, фактически являет-
ся производным от «поверхностного» уровня сиюмииут-
17 Далее я буду пользоваться общепринятым сокращением «Бостонская iруи-
па» (также см., например, Beebe & Lachmann 2013)
91
М. Уэст
ного обмена информацией. С учетом этого мы полагаем,
что базовым уровнем психической жизни должен счи-
таться именно локальный уровень, на котором воплоща-
ются в жизнь подсознательные представления индивида
об отношениях. Именно на этом уровне зарождаются та-
кие психодинамические процессы, как аффект, конфликт
и защитные реакции и т. д. (с. 44)
В качестве примера члены Бостонской группы приводят опи-
сание отрывка из видеозаписи, которая велась в доме молодой
страдающей депрессией матери и ее полуторагодовалого ребен-
ка. Так, авторы пишут:
Мать сидит па диване; ее сын, сидящий на том же дива-
не примерно в полуметре от нее, пьет из детской бутылоч-
ки. Женщина неподвижно сидит в самом углу дивана, ее
взгляд обращен в пространство; в одной ее руке сигарета,
другая рука вытянута вдоль спинки дивана в направлении
малыша. Сын допивает жидкость из бутылочки, забирает-
ся на диван с ногами, прыгает на диване минуту или две.
После этого он на мгновение замирает, а затем прыгает к
матери на колено. В этот момент женщина, по-прежнему
не двигаясь и совершая никаких движений руками, рыв-
ком поворачивает голову в сторону ребенка и грубо осаж-
ивает его: «Сколько раз говорила! На диване не прыгать!»
... На основании того, когда именно женщина произнесла
эту фразу, мы можем заключить, что ее недовольство было
никак не связано с тем, что ребенок забрался на диван с
ногами пли прыгал на нем; на самом деле ее разозлило
то, что в процессе игры он решил вступить в физический
контакт с ней. На других отрывках той же видеозаписи мы
можем видеть, что ребенок еще не раз подходит к ней и
протягивает руку, будто собираясь коснуться ее колена,
но каждый раз в последним момент резко и неожиданно
отдергивает ее. (с. 146)
92
В темнейшем из мест
И далее:
Судя по всему, привычка матери пресекать любые по-
пытки ребенка прикоснуться к ней в порыве эмоций при-
вела к тому, кто ее сын и сам начал обрывать на середине
все движения, направленные на установление физиче-
ского контакта с ней. В случае, если индивид прибегает к
подобной модели поведения многократно на протяжении
долгого времени, такое поведение закрепляется в его под-
сознательных представлениях об отношениях и, вполне
вероятно, будет использоваться им и во взаимодействиях
с другими людьми, (там же)
Постоянно упоминаемые членами Бостонской группы «под-
сознательные представления об отношениях» представляют со-
бой более развитую концепцию внутренних рабочих моделей,
впервые описанную Джоном Боулби в рамках созданной им те-
ории привязанности. Теория Боулби оказала заметное влияние
на многих исследователей, работающих в этой области, а потому
ее следует рассмотреть более подробно.
Теория привязанности
Наблюдая за маленькими детьми, пережившими сепарацию
от матери, Джон Боулби заметил, что многие из них склонны
выражать яростный протест, который позже сменяется отча-
янием (Robertson & Bowlby, 1952). Классический психоанализ
объяснял реакции детей тем, что присутствие матери у младен-
цев со временем начинает ассоциироваться с удовлетворением
чувства голода («мотивации голода») и удовольствием от про
цесса насыщения, однако Боулби это объяснение убедительным
не показалось (Cassidy, 2008). Он заметил, что маленькие дети
испытывают привязанность к родителям или опекунам даже в
том случае, если те не участвуют в процессе кормления напря-
мую, и предположил, что процесс формирования привязанпо-
93
М. Уэст
сти носит скорее биологический характер (сам Боулби связывал
его с теорией эволюции Дарвина). По его мнению, «в процессе
генетического отбора способные испытывать привязанность
индивиды получали преимущество, поскольку взаимная при-
вязанность к ребенку заставляет мать защищать его и таким об-
разом повышает его шансы на выживание» (Cassidy, 2008, с. 4).
На этом основании Боулби заключил, что рассматривать при-
вязанность как побочный продукт неких более фундаменталь-
ных процессов или «мотиваций» излишне. Приверженность
идее о «поведенческой системе привязанности» на долгие годы
рассорила Боулби с психоаналитическим сообществом. Масла в
огонь подливало и то, что Боулби (как и приверженцы возник-
шей несколько позднее теории травмы) критиковал постулат о
превосходстве фантазий над реальностью в психической жизни
человека (Slade, 2008).
Боулби весьма плодотворно сотрудничал с Мэри Эйнсуорт,
которая изучала формирование привязанности у младенцев с
опорой на его предположения и позднее разработала для оценки
таких привязанности эксперимент под названием «незнакомая
ситуация». На основе своего эксперимента Эйнсуорт выделила
две категории стилей привязанности - надежные и ненадежные;
вторую категорию она разделила на тревожно-избегающий и
тревожно-сопротивляющийся стили (о них мы подробно пого-
ворим далее). Помимо системы привязанности, Боулби также
описал ряд других поведенческих систем: исследовательскую,
защитную, социальную, игровую, сексуальную, а также системы
заботы и энергетической регуляции.
Работа Боулби п Эйнсуорт была продолжена Мэри Мейн.
Мейн пополнила список категорий привязанности еще одним,
«дезорганизованным» стилем (Main & Solomon, 1990), а позднее
также описала случаи детей, чью привязанность «невозможно
классифицировать» (Hesse, 1996). Немаловажно и другое от-
крытие Мейн: связь между психопатологией взрослых и харак-
тером их привязанности в раннем возрасте. Мейн разработала
т. п. «Интервью для оценки привязанности у взрослых» («Adult
94
В темнейшем из мест
Attachment Interview», AAI) (George, Kaplan & Main, 1985) и
предположила, что разные формы привязанности младенцев
соответствуют следующим формам «взрослой» привязанности
(Main, Kaplan & Cassidy, 1985):
• Тревожно-избегающий стиль привязанности у детей - избе-
гающе-отвергающий стиль привязанности у взрослых;
• Тревожно-сопротивляющийся стиль у детей - тревожный/
«озабоченный» у взрослых;
• Дезорганизованный/ дезориентированный у детей - неразре-
шенный (unresolved) стиль привязанности у взрослых.
Позднее другими авторами (см. Hesse, 1996) была описана и
последняя, «не поддающаяся классификации» категория нена-
дежной привязанности взрослых.
Чаще всего стили привязанности взрослых классифициру-
ются в соответствии с их положением на оси «избегание - тре-
вога». Поведение, ассоциируемое с избегающей привязанно-
стью, могут называть «избеганием», «отвержением» или «от-
странением»; поведение, характерное для индивидов с трево-
жной привязанностью - «тревожным», «гиперактивным» или
«озабоченным» (Slade, 2008, с. 766). По предположению Слейд,
отвергающие модели поведения, также описываемые ею как
«обсессивные защиты», направлены на снижение и минимиза-
цию эмоционального фона, в то время как тревожные модели
(«истерическая защита»), напротив, направлены на максимиза-
цию и усиление эмоций в целях установления близости (с. 771).
Другой подход к категоризации привязанности - разделение их
по степени «организованности/дезорганизованности». Показа-
тель организованности зависит от того, насколько успешно пси-
хическая структура индивида справляется с коитейиированием
и регулированием его эмоционального опыта (с. 771). Иными
словами, дезорганизованная привязанность наблюдается у ин-
дивидов, функционирование которых Юнг вслед за Жане ха-
рактеризовал как abaissement du niveau mental, или «понижение
ментального уровня».
95
М. Уэст
Открытия Мейн стали связующим звеном между теорией
привязанности и психоаналитической теорией, в особенности
входящей в нее теорией объектных отношений. Исследования
Мейн и се коллег доказали: «ранний опыт в целом и ранние от-
ношения в частности продолжают оказывать заметное влияние
на мышление, познание и чувства взрослых людей ... послед-
ствия такого влияния передаются из поколения в поколение на
уровне структуры, а не содержания» (там же, с. 771, курсив ав-
торский).
Открытия Мейн заметно повлияли и на теорию привязанно-
сти, и на теорию объектных отношений. Как отмечают авторы
исследования, посвященного сходствам и различиям психоа-
налитических подходов и теории привязанности, «со временем
опыт тесных межличностных отношений интернализируется
и объединяется в схематические ментальные структуры, фор-
мирующие дальнейшие ожидания индивида в отношении дру-
гих людей и оказывающие влияние на его саморепрезентацию»
(Fonagy, Gergely & Target, 2008, с. 784).
Боулби называл эти структуры «внутренними рабочими
моделями», Штерн включил их в свое представление о «гене-
рализованных репрезентациях взаимодействий» или, в более
поздней формулировке, «способах бытия с другими» (Stern,
1985/1998), Лихтенберг (Lichtenberg, 1989) на их основе разрабо-
тал идею «моделей сцен», Бретертон (Bretherton 1991) называла
их «сценариями», Буччи (Bucci 1993, 2011) - «эмоциональными
схемами», а Лайонс-Рут (Lyons-Ruth 1998) - «имплицитными
межличностными знаниями». Изучение взаимодействий с точ-
ки зрения поведенческой системы привязанности позволяет ох-
ватить очень широкий круг вопросов, а использование теории
внутренних рабочих моделей позволяет уделять больше внима-
ния индивидуальным особенностям (Fonagy, 2001, с. 12).
Одно из главных препятствий для включения теории при-
вязанности в психоаналитическую теорию заключалось в том,
что первые ее открытия, касавшиеся стилей привязанности
младенцев, были малоприменимы в работе со взрослыми паци-
96
В темнейшем из мест
снтами. Мейн уже приложила немало усилий для преодоления
этого барьера (см., например, Slade, 2008, Liotti, 2004а, 2007 и др.;
также см. ниже); я с помощью этой книги хотел бы продолжить
начатую ею работу, попытаться объединить аналитические ме-
тоды с подходами, принятыми в терапии травмы, определить,
какая динамика и какие конфликты лежат в основе формирова-
ния привязанности разных типов, а также выяснить причины,
по которым некоторые люди одновременно удерживают рядом
с собой тех, кому они доверяют, и отталкивают их (т. с. форми-
руют дезорганизованную привязанность; подробнее см. далее).
Ментализация
Питер Фонаги и соавторы, также внесшие вклад в развитие
теории привязанности, обратили особое внимание на следую-
щую особенность:
Как выяснилось, надежность привязанности младенца пре-
жде всего зависит не от того, насколько надежной была привя-
занность его родителей в период беременности (Fonagy, Steele 8t
Steele, 1991), а от того, осознают ли его родители особенности
своих ранних отношений и хорошо ли они понимают собствен-
ные состояния сознания и состояния сознания своих родителей
(Fonagy, Steele, Moran, Steele 8c Higgit, 1991). (Fonagy, Gergely &
Target, 2008, cc. 792-793)
Способность понимать межличностные отношения через
представление психического состояния самого себя и других
людей авторы называют «ментализацией» или «рефлексивной
функцией». Эта способность включает в себя и саморефлексню,
и осмысление межличностных отношений; она может прояв-
ляться прямо или косвенно и затрагивает как чувственную, так
и когнитивную сферу личности.
Предположения Фонаги и его колле! о нарушениях мента-
лизации во многом совпадают с принятыми в теории зравмы
взглядами на нарушения когнитивных функций и функции Эю
97
М. Уэст
вследствие травмы, в том числе ранней травмы. При этом, од-
нако, Фонаги в своих работах обращает больше внимания на
познавательные процессы и намеренные действия. Воздействие
раннего опыта па ментализацию Фонаги и соавторы описывают
следующим образом:
Мснтализация ребенка, столкнувшегося с ненадлежа-
щим обращением, может нарушаться в связи с тем, что пер-
вые попытки такого ребенка начать ментализацию нередко
сопровождаются чувством изоляции, подавленностью или
испугом. Взросление в неблагоприятной обстановке может
препятствовать развитию когнитивных функций в целом
(Cicchetti, Rogosch & Toth, 2000; Crandell & Hobson, 1999).
Кроме того, проблемы с ментализацией могут являться
отражением более глубоких эмоциональных нарушений,
вызванных хроническим стрессом (см. Cicchetti & Walker,
2001). Наконец, в отдельных случаях дети противятся мен-
тализации, поскольку желают избежать восприятия откро-
венно злых и враждебных мыслей и эмоций своих мучите-
лей по отношению к себе. (Fonagy, 1991)
В другой работе более подробно описана связь нарушений
ментализации с ранним опытом у индивидов с пограничным
расстройством личности:
... не находя себя в разуме матери, [он] сам начинает
искать свою мать. Младенец вынужден интернализи-
ровать репрезентацию состояния разума объекта, и эта
репрезентация становится ядром его личности. Однако,
в таких случаях интернализированный объект остается
чуждым и не объединяется со структурой собственного
«Я». (Fonagy, Gergely, Jurist, and Target 2002, c. 11, курсив
авторский)
Авторы также говорят о том, что ребенок может диссоцииро-
ваться от боли, используя «чуждое Я» как инструмент иденти-
фикации с агрессором, которая в свою очередь влечет за собой:
98
В темнейшем из мест
1) дальнейший отказ от ментализации при взаимодей-
ствиях с объектом привязанности и, возможно, в иных
контекстах;18) нарушение целостности психики из-за воз-
никновения в структуре собственного «Я» ребенка неза-
висимой части, причиняющей ему мучения;) развитие за-
висимости от присутствия другого, который становится
частью механизма экстернализации. Комбинацией этих
черт и объясняются многие особенности пациентов с по-
граничным функционированием, (там же, сс. 12-13)
Как мне кажется, представления Фонаги и соавторов о при-
чинах нарушений ментализации во многом совпадают с моими
собственными представлениями об истоках ядерных внутрен-
них конфликтов, хотя я и полагаю, что ранние травмы в отно-
шениях прежде всего воздействуют на личность индивида че-
рез (травматические) внутренние рабочие модели. Чем раньше
травмирующий опыт имел место и чем более заметную роль в
нем сыграл первичный объект привязанности, тем глубже по-
следствия этого опыта укореняются в личности и тем сложнее
индивиду разрешить вызванный ими конфликт.
В Главах 5, 6, 7 и 10 я опишу трудности, с которыми психоте-
рапевт может столкнуться при работе с неинтегрированными,
конфликтующими идеями и убеждениями клиента (которые
воспринимаются им как «чужое Я»), а также остановлюсь на
констелляции подобных убеждений в аналитических отноше-
ниях.
Лиотти О ПРИВЯЗАННОСТЯХ И ТЕОРИИ ОТНОШЕНИЙ
Джованни Лиотти (Liotti, 2004а, 2007) - один из многих, кто
пытался увязать психопатологии взрослых с дезорганизацией
привязанности у детей. В одной из своих работ Лиотти вслед
Фонаги (Fonagy, 2001, сс. 1-4) утверждает, что псе участники оппозиции
жестко стоят на своем и представляют позиции оппонентов слишком карика
турно, что также усложняет ситуацию.
99
М. Уэст
за другими авторами (Schuengei, Van Ijzendoorn & Bakermans-
Kranenburg 1999) указывает на исчерпывающие «эмпирические
свидетельства в пользу того, что причиной дезорганизации при-
вязанности младенца может послужить не только агрессия роди-
телей или опекунов, но и их страх и диссоциативное поведение
в отношении младенца» (Liotti, 2007, с. 128). Лиотти полагает,
что причина формирования дезорганизованной привязанности
у ребенка заключается в конфликте между двумя врожденными
системами контроля - системой формирования привязанности и
защитной системой «бей или беги». Так, он пишет:
В норме система защиты и система привязанности
функционируют гармонично; так, например, в случае
опасности ребенок убегает от того, что его испугало, и
ищет защиты у объекта привязанности. Однако в тех слу-
чаях, когда объект привязанности сам является угрозой,
две системы вступают в противоречие (Liotti, 2004а, Ь).
Если ребенок регулярно взаимодействует с беспомощ-
ным, напуганным, враждебным, пугающим или непред-
сказуемым родителем/опекуном, отношения с ним ста-
новятся ловушкой для ребенка: одна из защитных систем
требует бежать прочь от напуганного и/или пугающего
взрослого, что вызывает у ребенка страх потери объек-
та привязанности; вторая же система под влиянием это-
го страха заставляет ребенка добиваться близости этого
объекта. Ребенок начинает страдать от дезорганизации, а
его «страх не находит выхода» (Cassidy 8с Mohr, 2001; Main
8с Hesse, 1990, с. 163). (Liotti, 2007, с. 129)
По предположению Лиотти, «эта разновидность травмы в
ранних отношениях неблагоприятно сказывается на развитии
систем мозга, ответственных за преодоление стрессовых ситуа-
ций (Schore, 2003)». Он отмечает заметное негативное влияние
подобных травм на функционирование «врожденной системы
распознавания вероятных вариантов развития событий, помо-
гающей выявлять в событиях окружающего мира повторяющи-
100
В темнейшем из мест
еся элементы (Koos & Gergely, 2001)» (см. также West, 2004,2007;
также см. далее). Перенесший подобный опыт индивид привы-
кает постоянно переключать внимание с самого себя на другого
и обратно; «сосредоточение внимания и процесс обработки ин-
формации [у него] диссоциированы, а такая диссоциация счи-
тается одним из типичных признаков дезорганизованной при-
вязанности (Liotti, 1992, 1999; Lyons-Ruth, 2003; Main & Morgan.
1996)» (Liotti, 2007, cc. 129 - 130). Лиотти особо подчеркивает
связь между дезорганизованной привязанностью, которая со-
провождается «глубокими диссоциативными процессами, рас-
щеплением Эго и фрагментацией собственного «Я», и погра-
ничным функционированием (там же, с. 130).
Поведение ребенка, который тянется к родителю/опекупу и
в то же время отталкивает его, было детально и живо описано
и другими авторами (Beebe & Lachmann, 2013; также см. Гл. 7).
В конце этой главы я также опишу случай одного из моих паци-
ентов, который постоянно искал, но не мог найти успокоения у
других, или, иными словами, отчаянно желал наладить отноше-
ния с другим человеком и в то же время чувствовал себя одино-
ким и неспособным на близость.
Лиотти (Liotti, 2007) также говорит о том, что явные пли не-
явные реакции родителей/опекунов на их собственные травмы
и потери могут привести к активации «системы заботы» в пси-
хике ребенка: «при взаимодействиях с объектом привязанности
дезорганизованный ребенок может реагировать как минимум
тремя несовместимыми и противоречащими друг другу спосо-
бами: искать заботы и внимания у родителя/опекуна; пытаться
предоставить заботу и внимание самому родителю/ опекуну;
использовать защитную реакцию «бей или беги» (с. 135).
Согласно описанию Лиотти, для таких индивидов, «как пра-
вило, характерны многочисленные, несвязные и весьма эмоци-
ональные представления о собственном «Я» и своих объектах
привязанности. Они переключаются между враждебностью,
беспомощностью и компульсивными попытками окружить
объект привязанности заботой (Lyons-Rulh, Yellin, Melnick &
101
М. Уэст
Atwood, 2003, 2005)». В более ранних работах (1995, 1999, 2004а,
2004b) Лиотти уже писал о том, что такие представления и мо-
дели поведения заставляют индивида действовать в рамках т. н.
«треугольника судьбы» (также «треугольник Карпмана» - см.
Karpman, J 968), постоянно переключаясь между тремя несовме-
стимыми ролями: ролью «беспомощной жертвы», ролью «силь-
ного и благонамеренного спасителя» и ролью «всесильного и
злонамеренного преследователя».
Ребенок, привыкший к подобным моделям взаимодействий,
может попытаться взять поведение родителей под свой кон-
троль, проявляя заботу о них или прибегая к доминирующим/
карательным стратегиям. Оба варианта действий позволяют ре-
бенку приостановить действие системы привязанности и акти-
вировать вместо нее систему заботы, таким образом ненадолго
ослабив невыносимые негативные эмоции, вызываемые диссо-
циацией, и привнеся хоть какой-то порядок в свое хаотичное
существование.
Лиотти также предполагает, что «некоторые страдающие от
дезорганизации дети начинают подавлять все свои потребности,
связанные с межличностными отношениями, и отказываются
от любых близких взаимодействий»; такие наклонности Лиотти
связывает с «шизоидным расстройством личности». Более того,
по предположению того же автора, в отдельных случаях для за-
щиты от собственных мотиваций, связанных с привязанностью,
и от дезорганизации внутренних рабочих моделей такие дети
прибегают к активации сексуальной системы. Однако, использо-
вание всех трех моделей поведения - агрессивной, заботливой и
сексуализированной - приносит лишь временное облегчение и
никак не помогает справиться с главной проблемой дезорганиза-
ции привязанности (Liolti, 2007, с. 140). Лиотти описывает случай
тридцатидвухлетней женщины-врача, чья защитная «система
заботы» потерпела крах после того, как женщина узнала, что ее
отец совершал ненадлежащие действия по отношению не только
к ней, но также и к ее младшей сестре (там же).
102
В темнейшем из мест
Как и многие другие специалисты в области отношений, Ли-
отти в работе 2007 года не уделяет внимания наиболее «темно-
му» аспекту травмы - ее воздействию на структуру личности
индивида. Для борьбы с преследующими травмированных па-
циентов мрачными мыслями, негативными представлениями о
себе и расщеплением Эго Лиотти рекомендует психотерапевтам
работать с такими пациентами в парах. По его мнению, встреча-
ясь с каждым из двух специалистов поочередно, пациент может
пересматривать собственные негативные впечатления от рабо-
ты со вторым терапевтом, неизбежно возникающие при перено-
се/ контрпереносе под влиянием мыслей о травме.
Привязанность и интерсубъективность
Беатрис Биби и Фрэнк Лакманн (Beebe & Lachmann, 2013) из-
учали взаимодействия между матерями и их детьми в возрас-
те четырех и двенадцати месяцев, надеясь обнаружить «истоки
привязанности» (именно так они назвали свою книгу) участ-
ников своего эксперимента в их взаимодействиях с матерями в
возрасте четырех месяцев.
Тщательно проанализировав видеозаписи таких взаимодей-
ствий, Биби и Лакманн разработали «метод диадических си-
стем», позволяющий описывать двустороннюю коммуникацию
между матерью и ребенком. По наблюдениям авторов, «каждый
из участников коммуникации отслеживает действия и состоя-
ния партнера и координируется с ним, в то же время регулируя
собственное внутреннее состояние» (Beebe & Lachmann, 2002,
2013, с. 5). Со временем у обоих партнеров формируются ожи-
дания относительно «твоего влияния на меня»/«моего влияния
на тебя»; кроме того, оба партнера подстраивают друг к другу
процессы саморегуляции. Такие же ожидания другие авторы
обозначали терминами «подсознательные представления об от-
ношениях» (Lyons-Ruth, 1999), «эмоциональные схемы» (Bucci,
1993, 2011) и «внутренние рабочие модели» (Bowlby, 1969).
103
М. Уэст
Немаловажно отметить, что подсознательные представле-
ния об отношениях хранятся в имплицитной, или процедурной,
памяти - там же, где хранится информация о таких действиях,
как ходьба, езда на велосипеде или управление автомобилем.
Эта память отличается от эксплицитной/вербальной/ деклара-
тивной памяти и прежде всего сохраняет данные о действиях,
совершаемых без сознательного контроля; кроме того, такая
память недоступна для обычной интроспекции (см. Lyons-Ruth,
I998).*9
Изучение видеозаписей показало: ни одно взаимодействие
не разворачивается линейно, по схеме «действие одного пар-
тнера - ответная реакция второго партнера»; каждый из участ-
ников взаимодействия на основании собственных ожиданий
делает выводы о том, что может произойти в ближайшее вре-
мя, и подстраивается к таким потенциальным событиям. Взаи-
модействие напоминает своего рода подсознательный «танец»,
половина движений которого известна обоим его участникам
заранее; оба участника влияют на его ход одновременно и не-
прерывно, используя частично знакомые им схемы.
Биби и Лакманн заметили, что и мать, и ребенок в процессе
общения имитируют выражения лица друг друга. По их словам,
«ключевую роль играет механизм восприятия и воспроизведе-
ния сходных элементов» (Beebe & Lachmann, 2013, с. 26) (авторы
также говорят об оценке вероятности разных вариантов раз-
вития событий (Гл. 3), явлении, которое я исследовал в более
ранних своих работах в контексте изучения психопатологии
взрослых с учетом теорий Матте Бланко (West, 2004, 2007)). Та-
кая имитация (взаимное отражение) неидеальна и обязательно
19 По утверждению членов Бостонской группы, «в данном случае мы описы-
ваем неявные, имплицитные проявления конфликта, которые ни в косм слу-
чае не следует путать с довербальными пли превербальными проявлениями
(Lyons-Ruth, 1999). Имплицитное содержимое может раскрываться как по-
средством вербальных, так и посредством невербальных форм взаимодей-
ствия. При этом имплицитные аспекты смысла не имеют отношения соб-
ственно к содержанию слов. На самом деде «имплицитный смысл» - это то,
что написано «между строк» ... (BCPSG, 2007, с. 153).
104
В темнейшем из мест
сопровождается расхождениями и неточностями; сами по себе
эти несоответствия совершенно нормальны (Tronick & Gianino,
1986). однако участник взаимодействия, допустивший ошибку,
как правило, испытывает стресс и пытается исправить положе-
ние. Младенцы в попытке снизить уровень стресса и восстано-
вить гармоничную связь с матерью могут начать издавать звуки,
жестикулировать, плакать и т. д.
Троник и Джанино (Tronick 8с Gianino, 1986, с. 156) замети-
ли, что восстановление контакта с матерью вызывает у ребенка
«позитивные эмоции и способствует формированию позитив-
ного эмоционального ядра». Чем более плодотворны попытки
младенца наладить контакт с матерью, тем быстрее у него раз-
вивается способность к самоидентификации (см. Knox, 2010)
и тем проще ему интернализировать модели взаимодействия,
которые затем будут использоваться во взаимодействиях с дру-
1ими людьми (Tronick 8с Gianino, 1986, с. 156). В случае же, если
ребенку раз за разом не удается наладить такую связь, он чув-
ствует себя беспомощным и сосредоточивается исключительно
на саморегуляции в ущерб социальной вовлеченности; со вре-
менем у такого индивида формируется «негативное эмоцио-
нальное ядро» (там же, с. 156).
В случаях, когда младенцы на видеозаписях Биби и Лакман-
на оказывались неспособны наладить контакт с матерью, они
испытывали явный продолжительный стресс: плакали, беспо-
коились, отворачивались от матери и т. п.; один из них и вовсе
выглядел больным. Именно такие эмоции формируют «негатив-
ное эмоциональное ядро» (в терминах Tronick & Gianino), ха-
рактерное для индивидов с пограничной организацией лично-
сти (Kernberg, 1975; West, 2007).
Пограничное функционирование сопровождается высоким
уровнем стресса и снижением способности подстраиваться к
партнерам по взаимодействию и предугадывать их реакции.
Следует особо подчеркнуть, что примитивные формы функци-
онирования проявляются не только во взаимодействиях мла-
денца с матерью; они сохраняются в подсознании индивида и
105
М. Уэст
продолжают влиять на него во взрослой жизни. Именно эти
подсознательные процессы заставляют нас, к примеру, испыты-
вать стыд за неуместные слова и поступки, возмущаться в ответ
на критику, чувствовать себя глупо, если мы допустили ошибку,
бояться высказывать свое настоящее мнение людям, входящим
в ту же социальную группу, что и мы, но придерживающимся
противоположных взглядов, и т. д.
Филип Бромберг, основываясь на положениях психоанализа
отношений, определяет травму следующим образом: травма -
результат такого взаимодействия, во время которого индивид
не может избавиться от чувства собственной неправильности
и ничтожности и мыслей об аннигиляции, а его психика оказы-
вается полностью охвачена эмоциональным аффектом и утра-
чивает способность к ясному мышлению. Бромберг подчерки-
вает, что «эти неожиданные психические события ... нарушают
когнитивные структуры, составляющие основу самовоспри-
ятия индивида»; иными словами, из-за травмы связи между
элементами собственного «Я» индивида рушатся, вследствие
чего он утрачивает нормальное самоощущение. Жизнь такого
индивида протекает «в тени [эмоционального] цунами», кото-
рое он пережил. С точки зрения Бромберга, цель психоанали-
тического процесса состоит в восстановлении связей психики
пациента с диссоциированными элементами его собственного
«Я» (Bromberg, 2011).
Выводы Бромберга во многом совпадают с моими выводами
об интеграции травматических переживаний. Психика индиви-
да в пограничном состоянии страдает из-за внутреннего кон-
фликта между диссоциированными элементами, а потому такой
индивид может освободиться от влияния травматического ком-
плекса и восстановить нарушенную целостность собственного
«Я» лишь в том случае, если перестанет закрываться от трав-
матических переживаний, встретится с ними «лицом к лицу» и
проработает их.
Дистресс и неспособность наладить контакт с партнером по
взаимодействию особенно заметны при работе с пациентами с
106
В темнейшем из мест
пограничной организацией, чья Эго-функция пострадала из-за
травмы. Психика таких пациентов функционирует не на уров-
не Эго, а на более примитивном уровне; другие авторы называ-
ли эту особенность функционированием на уровне первичных
процессов (Фрейд), бета-функцией (Бион), функционирова-
нием на уровне базисного дефекта (Балинт), а также функцио-
нированием параноидно-шизоидной позиции. Далее мы пого-
ворим о том, как именно травмирующие ранние переживания
преобразуются в негативные глубинные представления о себе и
какое воздействие эти представления оказывают на жизнь ин-
дивида в целом и на процесс терапии в частности.
Дезорганизованный стиль привязанности
Биби и Лакманн приводят немало подтверждений тому, что
описанная ранее неспособность некоторых людей наладить
контакт с партнером по коммуникации имеет самое прямое от-
ношение к теме привязанности. В своей работе Биби и Лакманн
описывают эксперимент «Незнакомая ситуация» (впервые раз-
работан и описан Ainsworth, Blehar, Waters & Wall, 1978), в ходе
которого мать и младенец дважды проходят через цикл из трех
временных отрезков (совместная игра - разделение - воссоеди-
нение), каждый из которых длится три минуты. Во время перво-
го «разделения» с матерью рядом с ребенком находится незна-
комец, во время второго в комнате больше никого нет.
Привязанность детей-участников эксперимента классифи-
цировалась как «надежная» в том случае, если после воссое-
динения с матерью они легко успокаивались и возвращались к
игре, иными словами, если присутствие матери у них ассоции-
ровалось с полной безопасностью. Привязанность детей, кото-
рые не испытывали особого беспокойства на этане разделения
с матерью, избегали общества матери, когда та возвращалась
в комнату, и предпочитали играть в одиночестве, была назва-
на исследователями «ненадежной избегающей». Наконец, при-
107
М. Уэст
вязанность детей, испытывавших беспокойство в отсутствие
матери, но не испытывавших облегчения после воссоединения
с ней и не возвращавшихся к игре, была названа «ненадежной
сопротивляющейся».
Позднее был выделен еще один стиль привязанности, де-
зорганизованный: дети с такой привязанностью совершали и
действия, направленные на сближение с матерью, и действия,
направленные на ее избегание, например, сначала сами откры-
вали ей дверь, а потом не обращали на нее внимания. Такие дети
часто испытывали тревогу и замешательство и демонстрирова-
ли сразу несколько конфликтующих реакций на воссоединение
с матерью: тянули к ней руки и в то же время выгибали спину
и отклонялись назад, пытались ее обнять, но не поворачивали
голову в ее сторону, и т. д (Beebe & Lachmann, 2013, сс. 6 - 7). Ли-
отти, как уже упоминалось, описывал похожие конфликтующие
реакции детей на родителей или опекунов, которые пугают их
или боятся их сами; такие дети также одновременно стремятся
сбежать от объекта привязанности и добиться его близости.
Биби и Лакманн предположили, что дети с дезорганизован-
ной привязанностью в принципе не ожидают, что кто-то другой
сможет «почувствовать» или «понять» их (особенно заметно эта
особенность проявляется в состоянии стресса). Авторы пишут:
Во всех сферах коммуникации были обнаружены нарушения
способности к распознаванию ... сфера внимания: ребенку ка-
жется, что его не видят; эмоциональная сфера: ребенку недоста-
ет чувства сопричастности, кроме того, он тщательно скрывает
стресс; сфера ориентации в мире: ребенок постоянно находится
в ожидании нападения; сфера прикосновений: в ответ на повы-
шение эмоционального напряжения такой ребенок не получает
более нежных прикосновений от матери. Временами такие дети
испытывают тревогу или ощущают угрозу, (там же, с. 62)
Любой специалист, работающий со взрослыми пациентами,
с готовностью подтвердит: непроработанные детские пережи-
вания остаются с нами и во взрослом возрасте, хотя и как бы
«блокируются» в ожидании момента, когда кто-то сможет рас-
108
В темнейшем из мест
познать и понять их. Если психоаналитик оказывается неспо-
собен выявить эти переживания и отреагировать на них соот-
ветственно, аналитические отношения будут сопровождаться
теми же межличностными несоответствиями, с которыми па-
циент сталкивался в раннем детстве. Прежде чем мы перейдем
к примеру взаимодействий такого рода из моей аналитической
практики, мне хотелось бы кратко остановиться на вопросе о
том, стоит ли рассматривать описанный в данном разделе опыт
как травму.
Травма, травма в ранних отношениях,
ТРАВМАТИЧЕСКИЕ ВНУТРЕННИЕ РАБОЧИЕ МОДЕЛИ
Биби и Лакманн пишут:
Младенцы, предрасположенные к формированию де-
зорганизованной привязанности в будущем, могут испы-
тывать такие интенсивные стрессовые переживания, как:
беспокойство, возмущение, ярость, тревога, ощущение
внешней угрозы. Известно, что ощущение угрозы снижа-
ет предрасположенность к социальным взаимодействи-
ям и подталкивает индивида к использованию защитных
реакций - «бей или беги», «замри» и коллапса (Porges,
Doussard-Roosevelt & Maiti, 1994). Клинические наблюде-
ния показали, что дети, у которых позднее формируется
дезорганизованная привязанность, демонстрируют такое
поведение уже в возрасте четырех месяцев. Так, например,
когда мать одного из таких младенцев поприветствовала
его широкой улыбкой, испытывавший дистресс ребенок
рывком повернулся на стуле в противоположную от ма-
тери сторону; мы можем предположить, что это действие
представляет собой зачаточную форму реакции «бей или
беги». В поведении другого младенца наблюдались при-
знаки реакции «замри»: его мать во время игры легко
касалась его лица и головы, однако единственной его ре-
109
М. Уэст
акцией на ее прикосновения было моргание. Нами также
были замечены «предвестники» реакции коллапса... [да-
лее авторы описывают случай младенца, упавшего на пол,
как тряпичная кукла]. (2013, с. 63)
Бюро, Мартин и Лайопс-Рут также говорят о том, что
переживание угрозы младенцем не похоже на пережи-
вание угрозы взрослым ... на ранних этапах жизни оно
может стать причиной скрытой травмы; такая травма
будет вызвана не физическим нападением, а отсутствием
объекта привязанности, способного успокоить ребенка и
снизить стресс, вызванный пугающими событиями, ко-
торые неизбежно происходят в жизни любого младенца.
(Bureau, Martin & Lyons-Ruth, 2010, с. 48, курсив автор-
ский)
В своем подробнейшем обзорном исследовании, посвящен-
ном «скрытой эпидемии» «скрытых травм», вызванных прене-
брежением со стороны взрослых, Ланиус, Верметтен и Пейн
(Lanius, Vermetten 8с Pain, 2010) описывают в том числе такие
долгосрочные последствия «нехватки заботы в раннем воз-
расте, как диссоциация, депрессия и склонность к нанесению
вреда своему здоровью; все эти черты весьма характерны для
индивидов с пограничным расстройством». Авторы метаана-
лиза проанализировали в общей сложности тысячи работ (см.
также van der Kolk 8с d’Andrea, 2010) и собрали исчерпывающие
доказательства того, что ранние нездоровые отношения имеют
далеко идущие негативные последствия. Более того, согласно
выводам одного из исследований (Lyons-Ruth, Dutra, Schuder 8с
Bianchi, 2006), «скрытые травмы», вызываемые нарушениями
взаимодействия между матерью и младенцем, могут полностью
исключать ребенка из процесса построения диалога как таково-
го (Beebe 8с Lachmann, 2013, с. 67).
Очевидно, негативные ранние переживания в дальнейшем
могут проявляться как в виде травматических защитных реак-
110
В темнейшем из мест
ций («бей, беги, замри» и коллапса), так и в виде травматиче-
ских внутренних рабочих моделей. Я полагаю, оба этих аспекта
играют важную роль в развитии травматического комплекса;
далее я хотел бы продемонстрировать, какое влияние они могут
оказывать на психику взрослого и на терапевтический процесс.
Пример из практики: Дороти
О работе с Дороти мне доводилось писать уже дважды (см.
West, 2007, 2010). Довольно долгое время ее состояние улучша-
лось, и в какой-то момент мы почувствовали необходимость
тщательно исследовать наши взаимоотношения, поскольку это
могло бы помочь нам пролить свет на динамику ее ранних от-
ношений и лучше разобраться в причинах ее проблем. Далее я
пересказываю события сеанса, во время которого проявились
многие тенденции из описанных мною ранее.
В начале этого сеанса Дороти призналась, что чувствует себя
ужасно и с самого утра не может справиться с тревогой и смяте-
нием. Она была убеждена, что не должна испытывать того, что
испытывает, после всего, через что мы прошли, и решила, что
никаких других изменений она с моей помощью добиться не
сможет. Дороти сказала мне, что сделала все, что могла, н спро-
сила, не стоит ли нам прекратить анализ.
Дороти тянулась ко мне в отчаянной надежде получить по-
мощь, но в то же время отталкивала меня и отстранялась от на-
ших отношений точно так же, как ребенок из примера выше,
который открывал дверь своей матери и после отворачивался
от нее20 (когда мы только начинали работать вместе, Дороги
буквально отворачивалась от меня, когда я открывал перед пей
дверь). Как и предполагал Боулби (см. Гл.6), такое желание от-
вернуться и уйти искренне лишь па первый взгляд, и Дорот и все
же хотела находиться рядом со мной и продолжать совместную
'° Такое поведение стало основной темой книги -Я ненавижу тебя. Только нс
оставляй меня» (Kreisman & Straus, «I Hate You - Don’t Leave Me»-, 1989/2011).
Ill
М. Уэст
работу; it все же ее слова - важный фактор, и я не могу не обра-
щать на них внимания (не в последнюю очередь потому, что моя
пациентка никак не могла понять, почему она не получала от
терапии того, па что изначально рассчитывала).
Итак, я начинаю аккуратно выяснять, не случилось ли с До-
роти чего-нибудь, что послужило причиной для ее сегодняшне-
го настроения, но она отвечает: «Нет». Она подробно рассказы-
вает мне о нескольких случаях, имевших место в предыдущие
дни, когда ее друзья казались ей незаинтересованными в ней
или были недоступны. Она не делает пауз и не оставляет мне
шанса вставить хоть слово, и мне снова кажется, что она одно-
временно стремится сблизиться со мной и оградиться от меня,
хочет, чтобы я помог ей, и в то же время хочет отвернуться и
сбежать. Я понимаю, что обсуждение трудностей причиняет
Дороти боль, поскольку заставляет ее думать, будто мы «выяс-
няем, что с ней не так»; она убеждена, что «все равно не сможет
сделать все правильно». В ее глазах я становлюсь одновременно
угрозой и защитником, который может помочь ей спрятаться от
внешнего мира («пугающая ситуация, из которой нет выхода»);
эта мысль напоминает мне о ее отношениях с отцом.
Со временем мне удается заглянуть под поверхность моих
наиболее заметных, «безопасных», рациональных реакций на
взаимодействие с Дороти и вычленить более примитивную ре-
акцию; я осознаю, что мысли о том, что она гонит меня прочь
и видит во мне угрозу, причиняют мне боль. Я понимаю, что
оказался в том же положении, в котором сама Дороти находи-
лась, будучи ребенком: она пыталась наладить контакт со сво-
ей крайне тревожной матерью, которая не умела справляться с
эмоциями и переживаниями дочери и пряталась от нее в «своем
маленьком мирке». В это же время я понимаю, что моя реакция
может казаться Дороти недостаточной или неправильной: она
ждала от меня тепла и принятия, теперь же ей кажется, что я
становлюсь похожим на ее мать, холодную, недоступную и без-
различную к нуждам и тревогам Дороти.
112
В темнейшем из мест
Таким образом, в наших с Дороти отношениях с точностью
воспроизводится динамика ее ранних отношений с матерью (в
прямой и обратной форме); иногда Дороти кажется, что я веду
себя как агрессор, иногда она идентифицирует с агрессором
себя и отталкивает меня.
Мои эмоции помогают мне понять тревогу и стресс Дороти, и
я вслух предполагаю, что она видит в моих действиях одновре-
менно желание отдалиться от нее (несмотря на ее теплые чув-
ства) и угрозу ее безопасности. Это очень приземленное объяс-
нение, но оно полностью понятно ей и ничуть не похоже на об-
винение. Я добавляю, что она не «плохая» и не «неправильная»,
пусть и чувствует себя именно такой, и предлагаю подробнее
изучить ее желание избавиться от эмоционально нестабильной
части собственного «Я» (субъективно выраженной идентифи-
кации с матерью), «почувствовать себя лучше», «преодолеть
это» и завершить терапию. Я предполагаю, что ощущение До-
роти, будто она «чувствует себя хуже», на самом деле вызвано
тем, что динамика ее ранних отношений вышла на поверхность
и причиняет ей боль; я добавляю, что благодаря этой динамике
мы с ней сможем лучше разобраться в ее ранней травме и по-
нять, что она чувствовала, когда пыталась достучаться до мате-
ри, которая почему-то ее не выносила.
Уверенность Дороти в том, что она «плохая», представляет
собой одну из форм описанных Фэйрберном моральных защит
(см. гл. 11). Такая защита-вера в то, что мать Дороти «хорошая»,
а сама она «плохая» - когда-то позволяла ей поддерживать связь
с матерью, а также создавала иллюзорное чувство контроля над
отношениями с ней и помогала поддерживать уверенность де-
вочки в том, что, стоит ей снова стать «хорошей», ее мать и дру-
гие люди наконец дадут ей то, в чем она нуждается.
Когда я впервые встретил Дороти, опа находилась в глубо-
чайшем кризисе. Она была сломлена, испытывала сильный
стресс, большую часть времени была напугана и готова распла-
каться. Гипервозбуждение и дистресс не позволяли Дороти под-
держивать стабильные отношения с другими, в том числе и со
113
М. Уэст
мной, и в то же время вызывали у нее зависимость от других
(см. также West, 2007, с. 211 и далее). Благодаря терапии Доро-
ти научилась взаимодействовать с обществом, в т. ч. коллегами
по работе, более здоровыми способами, стала более собранной
и самостоятельной и перестала зависеть от друзей так сильно,
как раньше. В то же время Дороти казалось, что она в каком-то
смысле теряет свою близость с другими, и эти ее переживания,
по выражению Мельтцера (Meltzer 1968), «сконцентрировались
в переносе». Нам также удалось распознать в Дороти скрытую
гипоактивацию: в глубине души она подозревала, что люди в це-
лом токсичны и опасны (что подтверждалось многими взаимо-
действиями Дороти с семьей), и потому их попытки сблизиться
с ней активировали в ее психике реакцию «замри!». Все эти вы-
воды помогли нам разобраться в причинах изоляции Дороти и
ее нежелания подпускать к себе кого бы то ни было; мы выявили
«лейтмотив» ее переживаний - конфликт между желанием бли-
зости и желанием остаться одной.
В дальнейшем мы исследовали реакцию коллапса, к которой
Дороти также была склонна и которая лежала в основе ее сры-
вов, дезинтеграции, ужаса, ощущения опасности, зависимости
от других, стыда, унижения и убежденности Дороти в том, что
с ней что-то не так.
С помощью этого примера я хотел показать, как проявляет
себя дезорганизованная привязанность в аналитических отно-
шениях (см. также еще один пример взаимодействия с таким
пациентом у Carter, 2011), а также проиллюстрировать неко-
торые аспекты, которые будут более подробно рассмотрены в
следующих главах: примитивные реакции на травму (Глава 5),
внутренние рабочие модели, сформированные под влиянием
травмирующего опыта и действующие на разных уровнях в
прямой и обратной формах (Глава 6), микроанализ аналитиче-
ских отношений (Глава 7), трудности на пути психоаналитика и
моральные защиты (Глава 11), поражение Эго психоаналитика
(Глава 12), аналитический подход (Глава 13), коллапс и продол-
жительная регрессия (Глава 14).
114
Глава 5
Травма, комплекс и нарциссическая
ЗАЩИТА ЯДЕРНОЙ САМОСТИ!
ОТ РЕАКЦИИ «БЕЙ ИЛИ БЕГИ»
ДО ОРГАНИЗАЦИИ ЛИЧНОСТИ
Такое защитное действие, как, например, реакция «бей или
беги», со временем перерастает в обобщенную реакцию на вос-
принимаемую угрозу, вследствие чего травмированный паци-
ент утрачивает способность справляться с повседневными за-
дачами. (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 87)
Согласно моему опыту, «защитные действия» со временем
обретают более сложную форму, и в конечном итоге интегри-
руются в структуру личности пациента. Примитивные реакции
на травму представляют собой один из ключевых компонентов
травматического комплекса; вторым его компонентом являет-
ся травматическая внутренняя рабочая модель (таким моделям
будет посвящена следующая глава). В этой главе я расскажу о
том, каким образом примитивные защитные реакции, типич-
ные для млекопитающих (а именно, реакции «бей/беги/замри»
и реакция коллапса) и неизбежно вызываемое травмой перевоз-
буждение превращаются в основу для формирования нарцис-
сической, шизоидной, пограничной, истерической и обсессив-
ной организаций личности. Кроме того, я подробно исследую
сходства между этими типами организации личности и стиля-
115
М. Уэст
ми привязанности, выделенными в рамках теории привязанно-
сти.21
Все перечисленные примитивные защитные реакции направ-
лены на защиту ядра собственного «Я», поэтому их можно от-
нести к нарциссическим защитам (в своей предыдущей книге
(West, 2007) л уже исследовал связь организаций личности и
нарциссизма, однако в этой книге данный вопрос изучается бо-
лее подробно, поскольку в ней я также учитываю влияние трав-
мы и примитивных защитных систем). Я полагаю, что травми-
рующий опыт и приводимые им в действие защитные реакции
должны не просто учитываться психоаналитиками в работе с
пациентами, но лежать в основе аналитического подхода.
Бесспорно, все перечисленные реакции - защитная реакция
«бей», направленная на избегание опасности «беги», лишающая
способности двигаться «замри», помогающие выживать в без-
выходной ситуации коллапс и подчинение, тревожное состоя-
ние бдительности - время от времени используются любым из
нас. Однако в случае, если одна из этих реакций под влиянием
раннего опыта начинает преобладать в психике конкретного
индивида, она превращается в основу организации его лич-
ности. Кристофер Боллас (Bellas, 2000, с. 4) дифференцирует
«состояния характера» и «расстройства характера» (последние
я называю организациями личности) и предполагает, что нар-
циссические, пограничные, истерические и шизоидные черты в
целом присущи любому индивиду. По мнению Болласа, в норме
психика способна свободно переключаться между этими состо-
яниями, однако в том случае, если одно из них начинает пре-
обладать, психика утрачивает способность переходить в иные
21 Мне хотелось бы еще раз отмстить, что я выделяю некоторые группы мо-
делей поведения не для того, чтобы бездумно классифицировать людей ради
самой классификации, но лишь для того, чтобы лучше разобраться в их моти-
вациях, трудностях, конфликтах и переживаниях. Любой индивид превыше
любых «категорий», к которым можно свести его повеление, и потому ни од-
ного индивида не следует воспринимать как «всего лишь» представителя кон-
кретной категории и только. Я также надеюсь, что изучение ранних травм по-
может перестать приравнивать живых людей к навешенным на них ярлыкам.
116
В темнейшем из мест
состояния, и у индивида развивается т. н. «расстройство харак-
тера». В Главе 16 я также опишу различные формы диссоциатив-
ного расстройства идентичности.
Немаловажно также, что одна и та же примитивная защитная
реакция не обязательно влияет на психику двух разных инди-
видов одинаково: форма выражения таких реакций зависит от
особенностей личного опыта и внутренних рабочих моделей.
Так, например, примитивная реакция «бей!» у конкретного ин-
дивида, в зависимости от его личных чувствительных точек или
«больных мест» (комплексов), а также его раннего опыта может
принять форму стремления утверждать собственное интеллек-
туальное превосходство, склонности к физической травле и т. д.
Далее я расскажу о том, как примитивные защитные реак-
ции, свойственные всем млекопитающим, могут проявляться, и
как именно они перерастают в различные стили привязанности
и организации личности.
Реакция «бей!» и нарциссическая организация личности
Примитивную защитную реакцию «бей!» можно соотнести
с нарциссической организацией личности. Индивиды с такой
организацией склонны перекладывать ответственность за свои
чувства на других людей, а потому нередко обвиняют других в
собственных негативных переживаниях и пытаются агрессив-
но контролировать их, заставляя «удостаиваться» их хороших
(идеализированных) поступков и полагая, что именно в этом со-
стоит моральный долг других людей. В своей предыдущей кни-
ге я сформулировал их главный жизненный принцип так: «Со
мной все прекрасно, меняться должны вы» (West, 2007, с. 203 и
далее). Индивиды с такой организацией личности в раннем воз-
расте пережили настолько глубокую травму, что во взрослом
оказываются совершенно не готовы к дополнительным негатив-
ным переживаниям, а потому вытесняют все неприятные, нега-
тивные и причиняющие боль чувства и помешают их в других
117
М. Уэст
людей. Этот процесс можно назвать ярким примером обратной
ретравматнзацнп, или идентификации с агрессором. Нарцис-
сическая организация личности соответствует ненадежному
сопротивляющемуся стилю привязанности у детей и избегаю-
ще-отвсргающему стилю привязанности у взрослых.
Реакция «беги!» и шизоидная организация личности
Реакция «беги!» лежит в основе шизоидной организации лич-
ности. Индивид с такой организацией склонен активно избегать
сложностей и ограничивать свои переживания и представления
о себе. Он старается отгородиться от приносящего боль ядерно-
го опыта и закрыться от влияния других людей. В то же время
для пациентов с шизоидной организацией весьма характерно
ощущение, что другие не интересуются ими и никогда не слуша-
ют их, вследствие чего такие пациенты могут совершать поступ-
ки, направленные на привлечение внимания со стороны других
и получение их одобрения. Индивид с шизоидной организацией
стремится к идеализированным бесконфликтным отношениям
и основывает па этом стремлении все взаимодействия с други-
ми людьми, вследствие чего любое несоответствие других его
высоким стандартам вызывает в нем глубокое разочарование.
В итоге такой человек замыкается в себе, испытывая при этом
лишь недовольство, возмущение и досаду. Шизоидная органи-
зация личности соответствует ненадежной избегающей привя-
занности (о том же говорит и Лиотти в Liotti, 2007). Эту органи-
зацию я кратко описал как «я хороший, а вот это - не я».
Реакция «замри!» и пограничная организация личности
Реакция «замри!» лежит в основе пограничной организации
личности (в узком понимании); индивиды с такой организаци-
ей оказываются заперты в ловушке негативных переживаний,
которые нарушают их душевное равновесие, вызывают фру-
118
В темнейшем из мест
страцию или мысли о смерти и собственной бесполезности (не-
способность сбежать от этих переживаний лишает их сил н за-
ставляет «замирать» в текущем состоянии). Как уже говорилось
в Главе 4, негативный опыт становится для таких пациентов ос-
новой бытия и лишает их даже малейшей надежды на то, что
положение вещей может измениться. В основе психики индиви-
да с пограничной организацией лежат негативные переживания
(см. Гл. 4); такому индивиду кажется, что его негативный опыт
определяет то, «кто он есть», в то время как позитивный опыт
оказывает на него лишь едва заметное влияние, которое сохра-
няется крайне непродолжительное время. Ранее я (цитируя ра-
боту Tronick & Gianino, 1986) уже говорил о том, что негативные
переживания и негативное самоощущение вырастают из повто-
ряющихся неудачных попыток выстроить отношения с другим
и из постоянной неспособности восстановить такие отношения
после неудачных взаимодействий.
Как правило, индивид с пограничной организацией ощущает,
что никто не захочет заботиться о нем и не сможет полюбить его, и
испытывает в этой связи злость, боль и отчаяние. Такой индивид
выражает свои переживания агрессивно и безнадежно, надеясь,
что кто-то другой придет и «соберет осколки» его жизни вместо
него (West, 2007, с. 211 и далее); он постоянно испытывает других,
раз за разом заставляя доказывать, что им не все равно, или ища
подтверждения тому, что его проблемы и в самом деле никого не
заботят. Если черты этой организации личности у конкретного
индивида выражаются в обратной форме, он сам начинает из-
бегать любых отношений, поскольку они кажутся ему слишком
токсичными (Розенфельд называет такое поведение «деструктив-
ным нарциссизмом»). Индивид с пограничной организацией на-
деется, что некий идеальный объект сумеет исправить ситуацию
и поможет «исправить» пережитый им опыт, и в то же время бо-
ится токсичного поведения со стороны объекта реального; вслед-
ствие этого он одновременно стремится сблизиться с объектом и
закрывается от него, т. е. проявляет те же склонности, что и дети
с дезорганизованной привязанностью.
119
М. Уэст
Коллапс/ подчинение и истерическая организация личности
Истерическая организация личности формируется на основе
реакций колланса/подчинения, вызванных взаимодействием с
объектом, представляющим угрозу, в том числе угрозу жизни.
Неотъемлемым элементом истерической организации являют-
ся мысли о суициде, поскольку такие мысли позволяют инди-
виду перенести вопросы собственных жизни и смерти, в т. ч.
возможной насильственной смерти, в область всемогущества.22
Коллапс как таковой может быть вызван тем, что другой обла-
дает слишком большой властью над индивидом или представ-
ляет для него настолько серьезную угрозу, что реагировать на
его действия каким бы то ни было другим способом (например,
реакцией «бей!») небезопасно. Порджес называет эту реакцию
на угрозу самой примитивной; Кристал говорит о том, что эта
реакция должна считаться обязательной характеристикой трав-
мы (Krystal, 1978). По выражению Болласа, индивид с истериче-
ской организацией с самого раннего детства учится «заглушать
голос собственного Я», диссоциироваться или отстраняться от
самого себя и передавать контроль над собой в руки другого,
к каким бы последствиям это ни привело. Индивид с истери-
ческой организацией, подчинивший хотя бы какую-то часть
своей личности внешнему контролю и «отрекшийся от самого
себя» в пользу взаимодействия с другим, отчаянно желает по-
нять: «Ты ведь не собираешься бросать меня?», «Как ты можешь
не любить меня?», «Почему же ты меня подводишь?», «За что
ты меня ненавидишь?» и т. д. Слейд полагает, что интенсивные
эмоциональные переживания таких индивидов направлены на
установление близости с другими (Slade, 2008, с. 771).
- Бриттон упоминает, что «желание смерти при истерии направлено на дости-
жение отчаянно желаемого сексуального единства*, оно призвано нс помочь
индивиду добиться полной сепарации, но полностью исключить ее» (Britton,
2003, с. 3).
120
В темнейшем из мест
Перевозбуждение и обсессивная организация личности
В основе тревожно-обсессивной организации личности ле-
жит эмоциональное перевозбуждение (гипервозбуждение) -
постоянная «боевая готовность» и непрерывный анализ окру-
жающей обстановки на предмет возможных угроз.23 Индивид
с обсессивной организацией непрерывно испытывает тревог)',
старается держать все под контролем и «быть готовым» к лю-
бой ситуации, надеясь таким образом снизить эмоциональное
напряжение и в идеале полностью избавиться от тревоги. Та-
кой индивид постоянно беспокоится о возможной катастрофе,
и убедить его в том, что ничего плохого не случится, не пред-
ставляется возможным. Кроме того, поскольку обычные мето-
ды успокоения не работают, такой индивид может прибегать к
физическим или мысленным обсессивным действиям, таким,
например, как слишком частое мытье рук или постоянная пе-
репроверка любой информации, а его негативные мысли через
какое-то время начинают жить собственной жизнью.
Индивид с обсессивной организацией личности раз за разом
проверяет, «Любят ли меня?», «Заботятся ли обо мне?», «Ты не
бросишь меня?», «Может быть, ты уйдешь от меня, как только
устанешь от попыток меня успокоить?», «Возможно, тебе кажет-
ся, что мои действия - «это слишком», и ты уже перестал забо-
титься обо мне?» и т. д. Постоянная настороженность вызывает
утомление и эмоциональное выгорание; индивиду в этом состо-
янии начинает казаться, что его неспособность предотвратить
любую угрозу равносильна полному поражению. Такие пациен-
ты нередко впадают в депрессию.
а Что еще раз подчеркивает важность предугадывания и формирования ожи-
даний, которые, как уже упоминали (наряду с многими другими) Биби и Лак-
манн в процитированных мною работах (Beebe & Lachmann, 2002, 2013), яв-
ляются основой функционирования психики младенца и продолжают шрать
важнейшую роль в функционировании подсознания н любом возрасте.
121
М. Уэст
Комбинация разных организаций личности и реакция
коллапса
Многие пациен ты, о которых я буду говорить далее, обладают
чертами сразу нескольких организаций личности и демонстриру-
ют сразу несколько защитных реакций. Чаще всего одна из орга-
низаций все же преобладает, однако время от времени пациенты
могут переключаться на другие организации, например, пере-
ходить от беспомощного отчаянного пограничного состояния
к агрессивному и воинственному нарциссизму. О позитивных
функциях каждой из этих реакций мы поговорим в конце главы.
Я уже говорил о том, что описанные реакции представляют со-
бой разные способы защиты ядерной самости от нарциссической
травмы (любая травма, затрагивающая ядерную самость, по опре-
делению является нарциссической); кроме того, все эти реакции
входят в число описанных психоаналитиками нарциссических за-
щит (Bellas, 2000; West, 2007). Наиболее глубокими повреждениями
ядра собственного «Я» можно считать аннигиляцию и дезинтегра-
цию. По моему мнению, выявление примитивных травматических
основ описанных ранее организаций личности может помочь вер-
нуть травму на ее законное место в психоаналитической теории и
примирить психоанализ с теорией травмы.
Чем дольше я работал со своими пациентами в соответствии
с принципами, которые описываю в этой книге, тем чаще заме-
чал, что в основе всех описанных организаций личности лежат
переживания, связанные с беспомощностью, дезинтеграцией,
аннигиляцией и коллапсом. В определенном смысле каждую
из организаций личности и защитных реакций можно назвать
методом борьбы с наиболее страшными из примитивных пе-
реживаний - аннигиляцией и дезинтеграцией. Переживший
их однажды индивид чувствует, будто оказался в западне (или,
вернее, на краю пропасти), и надеется, что борьба, подчинение,
упреждающие удары и постоянная бдительность помогут ему
избежать новой встречи с пережитым кошмаром. Далее будут
приведены клинические примеры такого поведения.
122
В темнейшем из мест
Нарциссическая организация личности и реакция «бей!».
Травма в двух поколениях.
Когда Адам был совсем маленьким, его мать умерла от тяже-
лой и продолжительной болезни. Мальчика растил чрезвычай-
но строгий отец, который был с ним холоден, контролировал
каждый его шал и часто наказывал его. За помощью к психоа-
налитику Адам обратился в связи с постоянными неудачами в
личных отношениях и отношениях с коллегами по работе. Бла-
годаря успехам в учебе поначалу Адам очень хорошо справлял-
ся с работой, однако, получив повышение, он начал критиковать
собственное начальство и упрекать руководство компании, со-
всем не учитывавшее интересы работников и плохо обращав-
шееся с подчиненными Адама, которых тот пытался защитить.
В итоге Адама выгнали с работы, что привело его в ярость;
именно эта ярость и заставила Адама обратиться к психотера-
певту. Стремление Адама превратиться в копию собственного
идеализированного отца обернулось против него самого.
В действиях Адама легко заметить враждебность к тем, кто
обладает властью, сходную с отношением Адама к его отцу. В
ходе терапии такое же отношение Адам начал проявлять и ко
мне - его крайне волновало то, будет ли от меня хоть какая-ни-
будь польза, не начну ли я эксплуатировать его, стоят ли походы
ко мне своих денег и сможет ли он в случае чего «сбежать» от
меня. Более того, Адам оказался очень чувствительным и обид-
чивым человеком; он часто видел в моих действиях попытку его
оскорбить и реагировал на них соответственно, не оставляя ни
один из таких эпизодов без внимания. Если Адама что-то заде-
вало, он был просто не способен игнорировать это (о чрезмер-
ной концентрации на самом себе мы также подробно погово-
рим далее). В ходе терапии мы снова и снова замечали, что в от-
вет на любые действия других Адам прибегает к примитивной
реакции «бей!».
Отношения представляли для Адама особую проблему: он
хотел близости и удовлетворения, но не был готов раскрыться и
123
М. Уэст
стать уязвимым перед другим человеком. Адам хотел, чтобы по-
тенциальные партнер!»! «понимали его правильно» и были гото-
вы выслушать любые замечания Адама о том, что они поняли или
сделали не так. Адаму требовались доказательства того, что его
ценят и желают видеть рядом с собой; его недоверие было вызва-
но его ранними потерями и ощущением, что мать его бросила. В
попытке удовлетворить собственные желания Адам часто уходил
в мир фантазий или смотрел порнографию. Эти способы помо-
гали ему вместо привычной с детства подчиненной и уязвимой
роли занять главенствующую позицию; он фантазировал о том,
как будет полностью контролировать уязвимую, нуждающуюся
в нем женщину ради удовлетворения собственных сексуальных
желаний, и верил, что такие отношения помогут ему наконец по-
лучить контроль и удовлетворят все его нужды.
В процессе исследования раннего опыта Адама мы поняли,
что он начал отстраняться от своей матери из-за того, что сама
она долгое время оставалась для него недоступной (не поддер-
живала эмоциональную близость с ребенком или буквально
отсутствовала дома), в том числе из-за болезни, и это мучило
его и причиняло ему боль; иными словами, со временем Адам
начал идентифицировать себя с агрессором. Именно поэтому в
дальнейшем Адам в отношениях с людьми придерживался от-
страненной позиции. Его привязанность можно классифициро-
вать как ненадежную сопротивляющуюся (в детстве) или отвер-
гающую (во взрослом возрасте); кроме того, поведение Адама
можно считать ярким примером деструктивного нарциссизма
(Rosenfeld, 1987).
Травма в двух поколениях
Выяснение того, что Адам во взрослых отношениях стал при-
держиваться роли, противоположной его привычной позиции
(т. е. идентифицировать себя с агрессором - см. следующую гла-
ву), не слишком повлияло на его предпочтения и не уменьшило
124
В темнейшем из мест
его тягу к порнографии определенных жанров. Нам необходимо
было пойти еще дальше и обнаружить самые глубокие корни
его опыта. Я заметил, что использование интернета в подобных
целях могло подвергнуть Адама нежелательному риску: он за-
нимал ответственную должность, и ему вряд ли хотелось бы,
чтобы кто-то из его коллег узнал, чем он занимается. Я также
заметил, что Адам внимательно следил за моей реакцией на его
рассказ, ожидая от меня испуга или отвращения либо попытки
осудить его. Я не раз ловил себя на мыслях об отношениях Ада-
ма с матерью и о том, не доводилось ли ему в раннем детстве
переживать унижения либо ощущать холодность и отвращение
со стороны другого. Я предполагал, что Адам хочет заставить
кого-то другого пережить то, что однажды перенес сам, и имен-
но поэтому не желает отказываться от своего рискованного по-
ведения.
Однажды мы случайно натолкнулись на некоторые данные,
указывающие на то, что мать Адама, возможно, подвергалась
сексуальному насилию. Вероятно, это и вызвало у нее отвраще-
ние к маленькому сыну, чьи нужды и потребности она оказалась
вынуждена удовлетворять. Нам было достоверно известно, что
в раннем детстве Адама часто и подолгу оставляли одного, и что
его состояние оставалось нестабильным вплоть до подростко-
вого возраста; он сообщил мне о том, что однажды забаррика-
дировал дверь спальни своей кроватью. Изучение травм двух
поколений семьи Адама помогло нам до определенной степени
разобраться в его собственных переживаниях и обнаружить
истоки модели поведения, которой взрослый Адам придержи-
вался во взаимодействиях с людьми (т. е. его внутренней рабо-
чей модели).
Наиболее важно то, что наша совместная работа помогла
Адаму решиться встретиться лицом к лицу с наиболее пугаю-
щими эпизодами собственного опыта, вызвавшими у него ре-
акцию коллапса (т. е. обдумать уже произошедший срыв; см.
Winnicott, 1974). Адам понял, что именно этот опыт стал при-
чиной его уязвимости, потребности в другом человеке, ощуще-
125
М. Уэст
ний унижения и беспомощности, с которыми сам он ранее спра-
виться не мог (см. Гл. 14 и 17). В своих сексуальных фантазиях
Адам часто думал о том, как кто-то другой будет испытывать то
же, что раньше испытывал он сам. Чем лучше он понимал соб-
ственный опыт и чем успешнее справлялся с воспоминаниями,
тем меньше эмоций вызывали у него привычные порнографиче-
ские фильмы и тем сильнее менялось его отношение к женщи-
нам. Стремление Адама к полному контролю несколько умень-
шилось, и он перестал так сильно переживать о возможном от-
вращении и холодности со стороны женщин (хотя и продолжил
иногда неосознанно подталкивать их к таким проявлениям).
Пограничная организация личности и реакция «замри!»
В начале терапии Анна страдала от тревоги и агорафобии,
была неспособна взаимодействовать с миром и постоянно
ощущала отчаяние, безнадежность и бессилие. Она находи-
лась в отношениях с мужчиной, который поначалу показался
ей сильным и решительным, однако уже вскоре начал унижать
и критиковать ее, проявлять в ее отношении враждебность, а
временами и открытую агрессию. Отношения с этим мужчиной
во многом напоминали ранние отношения Анны с закрытой,
безэмоциональной, критиковавшей ее матерью и агрессивным
отцом-тираном, а потому в определенном смысле соответство-
вали ожиданиям Анны и ее представлениям о норме. Кроме
того, эти отношения подтверждали некоторые убеждения Анны
о самой себе. Враждебность, холодность и садизм, к которым
был склонен партнер Анны, в скрытой форме присутствовали
и в ее характере; мужчина прекрасно подошел на роль контей-
нера, в котором Анна содержала неразвитые черты собственно-
го характера (у Fonagy, Gergely, Jurist & Target, 2002 такие черты
обозначаются как «чужое Я»). Находясь в отношениях с этим
человеком, Анна могла отвергать существование нежелатель-
ных проявлений в своем характере (диссоциироваться от них),
и в то же время эти отношения были для нее ловушкой.
Связь с таким партнером позволяла Анне понимать и раз-
вивать собственную жестокость и склонность отвергать других
126
В темнейшем из мест
людей. Те же черты проявлялись и в поведении ее родителей:
тиранической, пусть и бессильной (хотя и не с точки зрения
детей), ярости ее отца и эмоциональной закрытости ее матери.
Осознав это, Анна сумела выпутаться из своих отношений. Со
временем она начала распознавать в своем поведении враждеб-
ность и садизм по отношению к другим, в т. ч. и ко мне; понача-
лу она реагировала агрессивно каждый раз, когда ей казалось,
что я недостаточно эмоционален или не проявляю любви, за-
боты и стремления защитить, которых Анне так долго не хва-
тало. Осознав собственный страх, холодность, негативность и
безнадежность и взглянув на них без осуждения, а также заме-
тив в самой себе проявления жестокости и неприятие других,
Анна стала функционировать более успешно как на работе, так
и в личных отношениях. Глубокий интрапсихический и меж-
личностный опыт коллапса и аннигиляции на примере Анны я
опишу в следующих главах.
Реакция коллапса и истерическая организация личности
В отличие от Анны, которая по возможности стремилась из-
бегать столкновений со своим отцом, Нунушка такой возмож-
ности не имела: ее отец-тиран активно вторгался во все сферы
ее жизни. Он издевался над ней, подавлял ее, указывал ей, что
делать и чего не делать, ожидал, что она сама будет развлекать
его, и получал от процесса удовольствие; Нунушка всеми силами
старалась угодить ему. В тех случаях, когда она, по его мнению,
вела себя неправильно, он ужасно злился и вел себя настолько
агрессивно, что Нунушка боялась, что он ее убьет (временами
ей казалось, что он и в самом деле пытается это сделать). Когда
его злость проходила, он заявлял, что она выдумала непонятно
что из-за «пары шлепков» и ожидал, что она и дальше будет от-
носиться к нему как прежде, будто ничего не случилось.
Отношения Нунушки с матерью также не назовешь здо-
ровыми. Эта женщина никогда не перечила мужу и не пыта-
127
М. Уэст
лась защитить дочь, оставаясь холодной и далекой, и уделяла
слишком много внимания вопросам внешности и поведения:;
ей нравилось чувствовать, что ее дочь зависима от нее, и она
втайне поощряла эту зависимость. Один из наиболее жесто-
ких эпизодов избиения Нунушке пришлось пережить после
того, как во время семейного праздника она решила поиграть
с другими детьми, и ее мать почувствовала себя одинокой и
брошенной.
Когда Нунушка обратилась ко мне, она была в отчаянии. Не
прошло и двух недель с нашей первой встречи, как она позво-
нила мне и сказала, что приняла смертельную дозу лекарства;
я едва знал ее, а потому позвонил в службу спасения (больше
мне ни разу в жизни не приходилось делать ничего подобного
- ни до ее звонка, ни после). Когда она пришла на следующий
сеанс, я заметил, что она весьма удивлена моим поступком; ее
реакция подсказала мне, на каком уровне нам с ней следова-
ло работать. Мне нужно было найти способ осознать, понять
и принять всю глубину ее дистресса и суицидальных мыслей,
не отказываясь при этом от аналитического подхода. Полагаю*,
моя реакция кое-что говорит и об уровне функционирования
психики моей пациентки: ее ранние воспоминания о травме,
вызывавшие такие сильные эмоции, содержались в импли-
цитной, процедурной памяти, и потому она вела себя так, как
будто пережитые ею события имели место не в прошлом, а в
настоящем.
Со временем, столкнувшись с немалыми трудностями и
перенеся множество эпизодов стресса, вины и стыда, Нунуш-
ка осознала как свои боль и страдания, так и свою агрессию и
ярость по отношению к родителям и ко мне (ненавидеть меня
она начинала в те моменты, когда я в ответ на ее сомнения не
пытался немедленно доказать, что мне есть до нее дело и что я
не желаю ей смерти). Взаимодействия со мной вызывали в ней
желание угодить мне, получить мое одобрение, не слышать от
меня критику в свой адрес, не раздражать меня и т. д. Итак, моей
первой задачей было понять, что именно в моем поведении мо-
128
В темнейшем из мест
жет вызывать у нее конкретные реакции и с какими эпизодами
ее опыта это может быть связано; у меня почти не было сомне-
ний в том, что дело в ее родителях. Мы более внимательно из-
учили ее желание угодить мне и получить мое одобрение (т. е.
ее стремление обрести идеализированного родителя, который
помог бы ей почувствовать себя лучше) и ее страх перед моим
возможным раздражением и агрессией (т. е. перед пугающим ее
плохим родителем).
Переживания на тему смерти и угроза суицида были неотъ-
емлемой частью наших отношений; я понял, что эти мысли
связаны с реакцией коллапса, которую Нунушка в свое время
перенесла из-за конфликта с пугающим, подавлявшим се от-
цом, и с ее переживаниями о смерти и собственном возможном
убийстве. Как будет показано в Главах 14 и 15, суицидальные
мысли моей пациентки были вызваны не только се активным
желанием вырваться из неразрешимого конфликта, вызывав-
шего в ней отчаяние и невыносимый стресс, но и ее стремле-
нием взять вопрос собственной жизни и смерти под свой кон-
троль (перенести в «область всемогущества»; см. Winnicotl,
1953, 1974). Кроме того, иногда мысли об убийстве были вы-
званы ее идентификацией с жестоким отцом (в такие моменты
она вставала на его сторону и также хотела убить себя) или ее
желанием убить меня (которое также трансформировалось в
желание убить себя).
Коллапс и подчинение у моей пациентки переросли в жела-
ние полностью передать контроль над своей жизнью в чужие
руки в обмен на потенциальную заботу о «младенце, которого
бросили на чужом пороге». Такое поведение весьма типично
для пациентов с истерической организацией: они склонны не-
осознанно пытаться принести собственное «Я» в жертву друго-
му и чувствовать оцепенение, стыд, неверие п ярость, если им
кажется, что их бесценный дар не принимают, а о их уязвимом
собственном «Я» не желают заботиться (более подробные кли-
нические описания см. также в West, 2007).
129
М. Уэст
Реакция «беги!», избегание
И ШИЗОИДНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ личности
Джо уже некоторое время работал консультирующим пси-
хологом; ко мне он обратился из-за того, что работа с психоте-
рапевтом являлась обязательным этапом его обучения. Он был
не удовлетворен и крайне разочарован собственной семейной
жизнью (его брак распался несколькими годами ранее); от меня
он надеялся получить помощь и понимание, которых так и не
сумел дать ему никто другой. Джо казалось, что он полностью
отдает себя собственной семье, но его жена этого совсем не це-
нит. По его словам, она обвиняла его в излишней критичности и
говорила, что чувствует, будто его запросы вообще невозможно
удовлетворить. Работая психологом, Джо оставался идеалистом
и всеми силами пытался понимать своих клиентов и «удовлет-
ворять» их нужды, то есть дать им все то, чего он сам получить
не мог.
У Джо была большая семья - он был пятым ребенком из ше-
сти - и его родители всегда уделяли много сил и внимания ра-
боте и семейным вопросам. Джо быстро научился помогать им
по дому, и его родители высоко оценили это. Кроме того, ему
постоянно приходилось избегать контактов с двумя старшими
братьями, которые вечно ввязывались в конфликты, не слуша-
ли родителей и попадали в неприятности; в то же время Джо
нравились их независимость и способность прямо выражать
свои мысли.
Джо казалось, что он умеет заботиться, и все же иногда он
испытывал фрустрацию и разочарование в связи с тем, что его
клиентам «нс становилось лучше», и начинал глубоко сомне-
ваться в своих способностях и своей ценности как специалиста.
Джо так сильно хотел поделиться своей заботой с другими (в
том числе и с детьми, с которыми также работал время от вре-
мени), что в итоге начал страдать от эмоционального выгорания
и вынужден был на время отказаться от работы. Один из врачей
диагностировал у него синдром хронической усталости, но Джо
130
В темнейшем из мест
утверждал, что нехватка энергии у него проходит довольно бы-
стро.
В ходе терапии выяснилось, что мать Джо после его рожде-
ния страдала от серьезной депрессии. Возможно, именно поэ-
тому с самого раннего детства он и привык делать все сам. На
сеансах Джо постоянно предлагал интерпретации еще до того,
как я успевал сформулировать собственные идеи; ход терапии
очевидно не удовлетворял Джо, поскольку он не чувствовал в
себе особых изменений. Я упомянул неудовлетворенность Джо
и его злость по отношению ко мне, но он начал отрицать эти
чувства и ответил, что, разумеется, работать над собой и ме-
няться должен только он, я же и так делаю все, что должен. Он
явно стремился избегать конфликтов и «убегал» от любых раз-
ногласий со мной - у него они вызывали тревогу, а мне указали
на его привычку игнорировать самые примитивные и глубин-
ные реакции собственной психики так же, как его семья ког-
да-то игнорировала его.
Разочарование Джо, игравшее такую серьезную роль в его
жизни, было связано с его мечтой о бесконфликтном, любя-
щем, одобряющем его окружении, в котором он наконец смог
бы «стать самим собой». Желание пациента «быть собой» не-
редко играет важную роль в подобной динамике: пациент мо-
жет обвинять психоаналитика в том, что тот ограничивает или
сдерживает его, или считать, что психоаналитик сам слишком
ограничен, бездумно придерживается правил и «недостаточ-
но осведомлен, чтобы помогать». «Становление самим собой»
нередко воспринимается как одна из основных задач терапии
и аналитического процесса, но в то же время может вызывать
у пациента серьезные трудности или восприниматься им как
суровая необходимость. От того, насколько успешно пациент
справляется с подобными противоречиями, будет зависеть и то,
насколько хорошим или плохим он сочтет своего психоанали-
тика (т. е. его расщепление на хороший и плохой объект).
За «позитивным» эмоциональным полюсом такого расще-
пления - теплыми чувствами к терапевту - часто скрывается
131
М. Уэст
надежда пациента на окончательное превращение в наполнен-
ную, способную любить версию самого себя; иными словами,
в любви к терапевту обязательно содержится нарциссический
компонент. Такая любовь, однако, может быстро переродить-
ся в открытую враждебность и агрессию в случае, если что-то
идет не так (ведь, как известно, «В самом аду нет фурии страш-
нее, чем женщина, которую отвергли»). За время работы с Джо
нам пришлось уделить очень много внимания его идеализации
и тщательнейшим образом изучить его ожидания, надежды и
разочарования. Джо необходимо было признать, что он несо-
вершенен и может иногда злиться или допускать промахи, как
и любой человек, и принять это. В Главах 9 и 11 я расскажу об
идеализации и о трудностях, с которыми сталкивается анали-
тик, подробнее.
Обсессивная организация личности и гипервозбуждение
Даниэлла страдала от тревоги и фобий и испытывала серьез-
ные проблемы на работе. Она была излишне критична к себе, а
неспособность справиться с тревогой приводила ее в отчаяние.
Ранее она уже сталкивалась с депрессией. Даниэлла понимала,
что живет в ожидании конфликта и постоянно ощущает угро-
зу со стороны, а также знала, что слишком бурно реагирует на
критику (и даже на возможность критики), фокусируется лишь
на негативе и упускает из внимания любой позитивный опыт.
Ей казалось, что она должна работать более эффективно, долж-
на всегда знать, что делать, и постоянно контролировать ситу-
ацию, а кроме того, постоянно сравнивала себя с другими не в
свою пользу.
Мы выяснили, что причина эмоционального перевозбужде-
ния Даниэллы лежала в ее ранних взаимодействиях с отцом. Он
был чрезвычайно амбициозным человеком, прилагал огромные
усилия для достижения своих целей и ожидал таких же великих
свершений от своих детей (обычно его ожидания выливались в
132
В темнеГгшем из мест
разочарование ими). Мать Даниэлян страдала от тревоги и боя-
лась осуждения со стороны своего мужа; больше всего она боя-
лась того, что в конце концов он окажется настолько неудовлет-
ворен ею, что уйдет к другой женщине. Даннэлле казалось, что
для ее матери проблемы дочери станут только лишним грузом,
а потому начала скрывать свою тревогу и училась справляться с
ней самостоятельно.
Крайне важную роль сыграло то, что мы сумели увязать по-
стоянную тревогу Даниэлян с ее страхом перед возможным по-
вторением травмирующего опыта и тщательно исследовать ее
нереалистичные ожидания от самой себя и ее стремление пол-
ностью контролировать свои эмоции (ранее Даниэлла прибега-
ла к КПТ, но этот вид терапии принес лишь небольшие улуч-
шения). Осознание того, что выяснения причин тревоги недо-
статочно для избавления от нее, стало для Даниэлян серьезным
разочарованием, и ей еще долго приходилось работать над этим
разочарованием вместе со мной. Даниэлла надеялась, что я смо-
гу избавить ее от плохих эмоций и помочь ей обрести полный
контроль над своей психикой. Работа с ней доказывает, что
признание собственной человечности и принятие собственных
ограничений может быть весьма долгим, трудным и не всегда
приятным процессом.
О ЗАЦИКЛЕННОСТИ НА СЕБЕ
Индивидам с нарциссической организацией часто приписы-
вают «зацикленность» на своей личности. Иногда ее объясняют
стремлением таких индивидов получить «то, что им причита-
ется», иногда - связывают с их желанием дистанцироваться от
других. Фрейд (Freud, 1914с) называя эту черту одной из глав-
ных характеристик нарцисса и полагал, что нарциссизм пред-
ставляет собой откат к первичному аутоэротическому этапу
развития. Нарциссизм детей он называл первичным, нарцис-
сизм взрослых, вернувшихся к этому состоянию - вторичным.
133
М. Уэст
По моему опыту, причиной излишней чувствительности соб-
ственного «Я» и вытекающей из нее озабоченности собствен-
ной персоной всегда является глубокое повреждение ядерной
самости. Как и серьезная физическая рана, эмоциональное по-
вреждение причиняет боль и неприятные эмоции и оставляет
глубокие шрамы; сознание пациента, перенесшего подобный
опыт, время от времени оказывается полностью захвачено вос-
поминаниями о нем. Обсуждая это явление с Ференци, Фрейд
привел пример с зубной болью (Freud, 1914с, с. 82).
Переживший нарциссическую травму индивид склонен при-
нимать все на свой счет (так проявляется параноидный аспект
параноидно-шизоидной позиции). При этом зацикленность на
себе - главный признак такой травмы - может проявляться у
разных пациентов по-разному: у индивидов с нарциссическим
складом личности она перерождается во вспыльчивость, оби-
дчивость и агрессивную реакцию на действия других; у паци-
ентов с пограничной организацией личности она перерастает
в депрессию и отчаянные переживания о собственной никчем-
ности; у индивидов с шизоидной организацией проявляется в
виде желания отгородиться от общества, избегать других людей
и в полном одиночестве размышлять о собственных травмах и
жизненных разочарованиях; у индивидов с истерической орга-
низацией зацикленность на себе вызывает переживания о соб-
ственном выживании и о том, что другие люди думают о них;
наконец, у обсессивных пациентов она проявляется в виде тре-
воги о том, что может пойти не так, переживаний об этой тре-
воге и попыток полностью контролировать все происходящее с
ними. По словам Бриттона, который в свою очередь опирался на
идеи Розенфельда о «тонкокожем» и «толстокожем» нарциссиз-
ме, «внутри любого «толстокожего» нарцисса прячется «тонко-
кожий» нарцисс, который стремится вырваться наружу; внутри
же любого «тонкокожего» нарцисса скрывается «толстокожий»
нарцисс, который любит устраивать «веселую жизнь» само-
му себе, а время от времени устраивает ее и психоаналитику»
(Britton, 1998, с. 46).
134
В темнейшем из мест
Позитивные проявления примитивных реакций
До настоящего момента я описывал лишь те варианты разви-
тия примитивных защитных реакций млекопитающих, которые
в дальнейшем могут стать причиной проблем, однако я также не
могу не упомянуть, что у этих реакций могут быть и некоторые
позитивные последствия. Так, например, реакция «бей!» по-
зволяет нам защищать себя от нападений, посягательств, втор-
жений и чужой агрессии и напоминать себе и другим, что мы
существуем и с нами следует считаться. Разумеется, мы можем
вести себя «не слишком нарциссично» и в то же время „е прояв-
лять мазохистских наклонностей и не позволять другим плохо
обращаться с нами.
Реакция «замри!» позволяет нам, удерживая в мыслях посто-
янное напоминание о возможной угрозе со стороны агрессора,
вести себя осторожно, рассматривать трудности с разных точек
зрения, не слишком завышать собственные ожидания, а также
брать на себя ответственность за то, что происходит с нами, и
признавать свою вину в случаях, когда что-то идет не так.
Коллапс и подчинение помогают нам мириться с поражения-
ми, признавать собственные ограничения и при необходимости
просить других о помощи. Возможно, именно эти реакции ле-
жат в основе религиозного мышления - индивид, осознавший
собственную беспомощность перед миром, может начать искать
поддержки у некой «высшей силы» (см. работу Розмари Гордон
под названием «Мазохизм: темная сторона архетипической по-
требности в преклонении и почитании» (Gordon, 1987), а также
Гл. 18 о Юнге).
Наконец, тревога и бдительность позволяют нам сохранять
осторожность и внимательно следить за своими поступками,
выявлять возможные трудности и ловушки; очевидно, эти реак-
ции играют важную роль в выживании.
135
Глава 6
Внутренние рабочие модели разных
УРОВНЕЙ В ПРЯМОЙ И ОБРАТНОЙ ФОРМЕ
В своей работе 1999 года Джин Нокс (Knox, 1999) предполо-
жила, что представления Боулби о внутренних рабочих моделях
во многом совпадают с теорией комплексов Юнга. Я полагаю,
что в комплексе воплощаются как внутренняя рабочая модель,
сформированная на основе травмы, так и примитивные защит-
ные реакции, возникшие в ответ на травму (о них было расска-
зано в предыдущей главе).
Хотя внутренние рабочие модели и формируются прежде
всего на основе примитивных защитных механизмов, присущих
млекопитающим, во многом их структура и характеристики за-
висят от особенностей ранних отношений индивида.24 Внутрен-
ние рабочие модели порождаются на основе действующих в
психике любого ребенка механизмов прогнозирования и адап-
тации к окружению (эти механизмы подробно описываются у
Beebe & Lachmann, 2013; также см. Гл. 4). По наблюдению Биби и
Лакманна, ожидания и предсказания ребенка оказывают огром-
ное влияние на его отношения с другими: так, в ходе общения
индивид реагирует не столько на то, что его собеседник «сде-
лал», сколько на то, что, по его мнению, собеседник намерева-
ется сделать. Нередко именно эти ожидания становятся одной
из главных причин того, что ожидаемое событие происходит;
иными словами, прогнозы участников коммуникации превра-
Боулби также указывает на то, что внутренние рабочие модели пациента
могут служить весьма богатым источником данных о характере его привязан-
ности (Fonagy, 2001, с. 12).
136
В темнейшем из мест
щаются в т. н. «самосбывающиеся пророчества». Формирование
внутренних рабочих моделей помогает индивидам предугады-
вать действия значимых других и приспосабливаться к их пове-
дению, таким образом позволяя свести к минимуму количество
недопониманий, несовпадений и «шокирующих» неожиданно-
стей, которые могут стать причиной невыносимых пережива-
ний и нанести вред ядерной самости, не терпящей ни слишком
серьезных отличий от других, ни серьезного вмешательства с их
стороны (Ferenczi, 1932а; West, 2004, 2007).
Эту главу я прежде всего хотел бы посвятить тому, как именно
модели отношений, воплощенные в комплексе, проявляются на
разных уровнях в прямой и обратной формах, становясь причи-
ной внутреннего конфликта. Комплекс представляет собой не-
отъемлемую часть личности пациента, он может утратить свою
разрушительную силу лишь после того, как каждое из описы-
ваемых мною прямых и обратных проявлений будет распозна-
но на каждом из перечисленных далее уровней. Для успешного
проведения терапии психоаналитику недостаточно понять, что
пациент, к примеру, проецирует свой подсознательный садизм;
ему необходимо помочь пациенту выяснить, какое травмиру-
ющее событие послужило первопричиной его нынешних труд-
ностей, а также выявить и проработать все последствия этого
события на всех уровнях. По моему опыту, именно этот подход
позволяет добиться наиболее заметных улучшений состояния
пациента.
В следующих подразделах я приведу примеры действия вну-
тренних рабочих моделей на практике. Я подробно остановлюсь
на том, как эти модели отражаются и проявляются в прямой и
обратной формах на объективном и субъективном уровнях,
уровне переноса и уровне архетипов, а также на том, как они
влияют на структуру этих уровней. Кроме того, я сопоставлю
свою модель с впервые описанным в 1968 году «треугольником
Карпмана» (Karpman, 1968), который изначально включал в себя
роли «жертвы», «агрессора» и «спасителям и к которому Габбард
(Gabbard, 1992) позднее добавил роль «невовлеченной матери»»
137
М. Уэст
(в работе Davies & Frawley, 1992b, сс. 91 - 92 предлагается термин
«невовлеченный родитель»), неспособной помочь и защитить.
Я также опишу то, как все эти модели поведения воплощаются
в аналитических отношениях, выстраиваемых совместно паци-
ентом и психоаналитиком. Отмечу также, что эти проявления
крайне важно учитывать как при теоретическом рассмотрении
аналитических отношений, так и при практическом примене-
нии терапевтических методов.
Объективный уровень, субъективный уровень,
УРОВЕНЬ ПЕРЕНОСА И УРОВЕНЬ АРХЕТИПОВ
Описывая свой «синтетический метод», Юнг говорил о том,
что сны могут рассматриваться с точки зрения следующих уров-
ней: объективного, субъективного, архетипического и уровня
переноса (Jung, 1917/1926/1943). Во снах, как и во внутренних
рабочих моделях, проявляются и воплощаются характерные
особенности ранних отношений индивида (West, 2011), а пото-
му мы можем утверждать, что внутренние рабочие модели дей-
ствуют на тех же четырех уровнях, что и сны.25
Объективный уровень
Наиболее заметное влияние на личность Анны оказал опыт
взаимодействий с отстраненной, эмоционально недоступной
матерью и жестко контролировавшим жизнь семьи отцом с ти-
w Фулкс (Foulkes, 1964) также описывает четыре уровня (в группе) - текущий
уровень, уровень проекций, уровень переноса и первобытный уровень. Пусть
его модель и отличается от модели Юнга, во многом они все же совпадают;
наиболее важным мне кажется интуитивное предположение разных авторов
о том, что разные аспекты поведения проявляются па разных уровнях. Так,
например, «объективный уровень» Юнга включает в себя как реальный опыт,
получаемый в данный момент, так п реальный опыт прошлого, «проектив-
ный» уровень Фулкса, вероятно, совпадает с «субъективным» уровнем Юнга
(уровнем внутренних фигур, которые могут проецироваться на других людей)
и г. д.
138
В темнейшем из мест
раническими наклонностями. Ее внутренние рабочие модели
сформировались под влиянием отчуждения со стороны эмо-
ционально недоступного взрослого и парализующего страха
перед взрослым-тираном. В начале терапии Анна была эмоци-
онально разбита, напугана, страдала от тревоги и чувствовала
себя беспомощной. Она часто вспоминала ситуации, в которых
другие люди отвергали ее или она сама была слишком напугана,
чтобы действовать. Все эти ситуации, имевшие место в прошлом
и настоящем Анны, имели отношение к ее взаимодействиям с
окружающим (объективным) миром.
После того, как нам удалось распознать и проработать все
последствия взаимодействий Анны с матерью и отцом и влия-
ние этих взаимодействий на ее личность, в ее состоянии прои-
зошли поистине фундаментальные перемены. Со временем мы
поняли, насколько глубокую травму Анне нанесли холодность,
безразличие и отчуждение со стороны ее матери, и выяснили,
что наблюдения за другими детьми, чьи родители принимали
их и заботились о них, нередко вызывали в ней глубокую за-
висть. Кроме того, мы выявили и проработали постоянный
страх Анны, ее парализованность, неспособность реагировать
на внешние воздействия и предпринимать ответные действия.
С точки зрения треугольника Карпмана, Анна играла роль
«жертвы» - стороны, пострадавшей от травмирующего опыта (в
наши дни слово «жертва», к несчастью, стало носить оценочный
характер, но я не использую его в этом смысле).
Субъективный уровень
Не менее важно было и другое: нам удалось выяснить, что
па субъективном уровне Анна стала «жертвой» критикующих
и отстраненных частей собственного «Я» (в это же время, как
будет описано далее, Анна была и активным агрессором). Анна
игнорировала собственные потребности, не предпринимала ни-
чего, чтобы справиться с переживаниями, не заботилась о себе
139
М. Уэст
и подвергалась травле и унижениям со стороны собственного
«Суперэго», убеждав и ie го ее в ее бездарности и полной беспо-
лезности. Можно предположить, что эти особенности явились
следствием интернализации психикой Анны отношения ее ро-
дителей к ней, и что они помогали Анне предугадывать холод-
ность матери и ужас перед отцом и заранее готовиться к таким
переживаниям. Однако, по моему мнению Анна, как неред-
ко случается с травмированными людьми, не только являлась
жертвой чужой агрессии, но и сама проявляла ее по отношению
к себе. Подобное поведение объясняется одним из основных по-
следствий травмы - диссоциацией, т. е. расщеплением собствен-
ного «Я» пациента, ведущим ко внутреннему конфликту.
Уровень переноса
На уровне переноса - или уровне отношений «пациент - пси-
хоаналитик» - Анна изначально рассчитывала на то, что я буду
исключительно «хорошим», или, в терминах Карпмана, стану
играть роль «спасителя», поэтому тот момент, когда она осознала
(и сообщила мне), что я также кажусь ей холодным и безучаст-
ным и что опа боится меня, оказался для нас крайне важным.
(Подробнее о моих взаимодействиях с ней мы поговорим в сле-
дующей главе). Изначально возлагаемые ею на меня ожидания
были связаны с идеализированным желанием найти кого-то, кто
сможет дать ей заботу и внимание, которых ее родители ей дать
не смогли. Мы изучили стремления Анны с разных сторон и вы-
яснили, что се злость, зависть и разочарование во многом были
связаны именно с идеализацией (подробнее об этом см. в Гл. 9).
Уровень архетипов
Мои взгляды на архетипический уровень личностного опыта
во многом основываются на одном из поздних предположений
Юнга об архетипах:
140
В темнейшем из мест
Эти мотивы ни в коей мере не выдуманы, они найдены
как типичные формы, спонтанно и универсально встре-
чающиеся в мифах, сказках, фантазиях, снах, видениях и
бредовых идеях. Их более внимательное исследование по-
казывает, что речь идет об установках, формах поведения,
представлениях и импульсах, которые должны рассма-
триваться как типичное для человека инстинктивное по-
ведение. Поэтому выбранный для них термин «архетип»
совпадает с биологическим понятием «модель поведения»
или «поведенческий паттерн». Здесь речь идет вовсе не об
унаследованных представлениях, но об унаследованных
инстинктивных стимулах и формах в том виде, как они
наблюдаются у всех живых существ. (Jung, 1958, п. 565,
курсив авторский)
Я полагаю, что в данном случае Юнг описывает одну из форм
внутренних рабочих моделей, хотя и в чуть более обобщенном
виде, чем это хотел бы сделать я. Я полагаю, что архетипические
поведенческие модели «возникают» из реального опыта (см.
Knox, 2001, 2003а; Saunders 8с Skar, 2001; Hogenson ,2001). Ран-
ний опыт становится основой для восприятия всего приобре-
таемого в дальнейшем опыта индивида и воплощается в виде
организующего принципа высшего порядка - травматической
внутренней рабочей модели, представляющей собой порожден-
ный архетип. Такие архетипы хранятся в имплицитной, проце-
дурной памяти и оказывают на индивида определяющее вли-
яние, а потому о какой-либо «осознанности» в их случае речи
идти не может.
Анна значительно пострадала от холодности и отчуждения
со стороны матери в очень раннем возрасте, п потому се не-
гативный опыт стал основой для всей ее личности. Намеки па
пережитое она видела во всем и во всех. Зачастую ей казалось,
будто ее мысли не определяются ее личным опытом, а являются
непреложной истиной. Особенности раннего опыта определяют
наше восприятие и влияют на наши переживания па протяже-
141
М. Уэст
нии всей жизни. Именно поэтому термин «архетипический»
как я полагаю, все еще нельзя назвать устаревшим.
Усвоенные в раннем возрасте модели оказывают на нас
огромное влияние, а кроме того, как сказал бы Юнг, не инте-
грируются и не гуманизируются, а потому могут вступать в
противоречие с личными интересами индивида и заставлять
его действовать теми способами, которые рассматривались не-
которыми специалистами как саморазрушение или инстинкт
смерти (Freud, 1937с) (я, впрочем, не считаю, что их следует
рассматривать именно так - см. Гл. 15). Я уверен, что индивид,
прибегающий к подобному поведению, «хранит верность» пер-
воначальной травме, а потому ее следует выявлять и тщательно
прорабатывать. Более того, поскольку внутренние рабочие мо-
дели хранятся в имплицитной/процедурной памяти, они не мо-
гут быть внятно описаны и контейнированы, не осмысляются
сознанием и проявляются лишь в действиях пациента. Именно
поэтому в ходе аналитического процесса неизбежны отыгрыва-
ния и повторное проживание отдельных аспектов травмы (см.
далее).
Обратные проявления внутренних рабочих моделей
Ключом к пониманию конфликтов пациента и его трудно-
стей в борьбе с интенсивными, примитивными эмоциональны-
ми переживаниями, а также к построению целостной лично-
сти является понимание того, что внутренние рабочие модели
функционируют не только в прямой, но и в обратной форме, т.
е. в виде идентификации с агрессором.
Юнг в своем понимании психики человека опирался прежде
всего на описанный им «принцип противоположностей» (Jung,
1955-56, п. 778). Он полагал, что именно этот принцип играет
важнейшую роль в формировании личности индивида (хотя и
описывал в основном не личностные (объективные), а архети-
пические его проявления). Юнг верил, что противоположности
142
В темнейшем из мест
сосуществуют внутри единого комплекса, и настаивал, что каж-
дый комплекс формируется на основе какого-либо архетипа.
Джон Уэйр Перри называет такие противоположности «би-
полярной природой комплекса». В качестве примера проявления
этой природы он описывает молодого человека, который откры-
то конфликтует с авторитетными фигурами и относится к ним
как бунтующий подросток, и в то же время ведет себя с теми,
кого считает нижестоящими членами иерархии, как сторонник
строгой дисциплины (Perry, 1970, с. 4). Перри рассматривает
«классические» комплексы - комплекс матери, комплекс ребен-
ка, комплекс отца - как независимые явления, а потому полага-
ет, что в поведении этого молодого человека проявляются сразу
два комплекса - комплекс отца и комплекс сына. Я же полагаю,
что любой комплекс представляет собой скорее динамику отно-
шений (внутреннюю рабочую модель) «отец - сын», или, в более
общем смысле, отношений «более авторитетная фигура - менее
авторитетная фигура».26
Об обратных проявлениях внутренних рабочих моделей п о
наблюдаемой в поведении отдельных индивидов «идентифика-
ции с агрессором» говорили многие (см. Ferenczi, 1932а27, а так-
же Лгоп, 2006; Garland, 1998b; Meares, 1993, 2012). Мне в данном
контексте хотелось бы добавить, что все возможные проявле-
ния травматических внутренних рабочих моделей и все сопро-
Перри также предугадал одну из одну из открытых позднее особенностей
иптсрсубъективности, которая ныне является общепризнанной: он писал о
том, что «характер эмоционального «подхода» одного из партнеров по комму-
никации к процессу взаимодействия, как правило, определяет характер эмо-
циональной реакции второго партнера (иногда это явление оппсыпаегсл как
«самосбывающесся пророчество»)» (Perry, 1970, с. 5).
Как уже упоминалось в Главах 1 и 3, Ференци предполагал, что идентифика-
ция с агрессором позволяет индивиду превратить плохой внутренний объекг
в хороший, однако из-за нее индивид жертвует нерой в собственную »хоро-
шесть» и начинает считать плохим себя. Под «обратными формами» поведе-
ния я буду подразумевать идентификацию индивида с убеждениями или по-
ведением агрессора.
143
М. Уэст
вождающие их внутренние конфликты крайне удобно описы-
вать через понятие «комплекса».
Как правило, хотя и не всегда, обратившийся к терапевту
индивид при описании собственного травмирующего опыта
придерживается роли «жертвы», т. е. считает себя пассивным
участником травмирующего события. Однако, в отдельных
случаях примитивные защитные реакции на травмирующий
опыт заставляют индивида принимать противоположную роль
- агрессора; в этом случае индивид начинает реагировать на
пережитое по схеме «око за око, зуб за зуб», или, в терминах
Ламберта, пытается совершить «возмездие» (Lambert, 1981).
При этом подобные примитивные защитные реакции зачастую
существуют лишь в подсознании индивида и противоречат его
сознательным представлениям о себе; они могут воспринимать-
ся им как плохие, неправильные или запретные, поскольку яв-
ляются отражением травмирующего опыта, ставшего причиной
невыносимых переживаний (а следовательно, по природе своей
«плохого»). Как уже упоминалось в предыдущей главе, наблю-
дение тех же проявлений у других людей вызывает у индивида
сильнейшие негативные эмоции, такие, как страх, злость, боль
и т. д.
Некоторые специалисты полагают, что в подобных случа-
ях пациенты проецируют собственные неприемлемые для них
реакции на других; в краткосрочной перспективе такие интер-
претации действенны, однако в дальнейшем терапевту все же
следует помогать пациенту осознавать и принимать подобные
реакции в самом себе. Пациенту необходимо примириться с су-
ществованием таких реакций и научиться принимать их про-
явления в том человеке, которым он себя считает, даже несмо-
тря на то, что эти реакции могут быть связаны с проявлениями
агрессии или причинять боль другим людям. Такое принятие
требует от пациента значительного личностного развития.
В особую категорию следует выделить индивидов, для кото-
рых первичной является идентификация с агрессором, и кото-
рые проецируют на других свою уязвимость и жертвенность.
144
В темнейшем из мест
Такие индивиды могут осознавать собственный внутренний
конфликт, переживать о проявленной агрессии или ио меньшей
мере беспокоиться о том, что их поведение может доставить им
проблемы в будущем; однако, первичной защитной реакцией
для них все же будет реакция «бей!». Именно у таких индивидов
развивается нарциссическая организация личности; в качестве
примера см. пример Адама в предыдущей главе.28
Иногда неприятие роли жертвы у пациентов проявляется на
субъективном уровне в виде презрения к «слабой» стороне соб-
ственного «Я» и/или тайному восхищению жестким и на пер-
вый взгляд неуязвимым агрессором.
Фонаги и соавторы (Fonagy, Gergely, Jurist & Target, 2002, с. 11
и далее) называют этот процесс интернализацией «чужого Я»
- т. е. агрессии или насилия, проявляемых кем-то в отношении
ребенка. Авторы полагают, что в отдельных случаях ради сохра-
нения целостности своей личности ребенок находит объект, на
который может вытеснять подобные проявления, и поддержи-
вает с ним связь через проективную идентификацию. Индивид,
прибегнувший к этой уловке, оказывается пойман в ловушку
собственными «плохими» объектами. Я полагаю, что «интерна-
лизация» происходит более естественным путем в ходе взаимо-
действий с другими людьми (см. Гл. 4, а также Beebe & Lachmann,
2013); при этом мне хотелось бы особо подчеркнуть, что опыт
взаимодействий с агрессором неизбежно укореняется в лич-
ности и влияет на нее. Иными словами, называть проявления
агрессора в личности индивида «чужими» мы можем лишь до
тех пор, пока они не оказываются полностью интегрированы в
его собственное «Я» (что со временем обязательно происходит).
По замечанию Лиотти (Liotti, 2004а, с. 478), именно неразре-
шимый конфликт между качествами жертвы и агрессора пре-
пятствует формированию у ребенка единой, целостной и не-
противоречивой идентичности. Об этом же ранее говорил и я:
При этом индивиды, склонные избегать конфликтов, могут усматривать в
своей реакции «беги!» пассивно-агрессивный характер.
145
М. Уэст
травматический комплекс разрушает Эго-комплекс индивида и
препятствует нормальному функционированию его «Я».
При этом, однако, предположения о том, что со временем
травмированный индивид неизбежно начинает вести себя как
агрессор, являются некорректным и недопустимым упрощени-
ем. Многие люди, напротив, тратят уйму энергии, всеми силами
стараясь не допустить подобного. Наличие в психике индивида
предрасположенности к некой примитивной реакции ни в коем
случае не означает, что этот индивид будет прибегать к ней по-
стоянно и использовать ее в самых грубых и прямолинейных
формах. Мой опыт подсказывает мне, что многим пациентам
для избавления от ловушки агрессивного объекта и от пережи-
ваний о потенциальной будущей агрессии в их отношении бы-
вает полезно вырабатывать собственные реакции на внешнюю
агрессию, не повторяющие действия знакомого им агрессора, но
в то же время позволяющие отстаивать собственные права.
На случай, если некто, похожий на встреченного ранее агрес-
сора, будет угрожать индивиду, попытается причинить ему
боль или вред, унизить его или поставить под угрозу его без-
опасность, индивиду бывает необходимо и крайне полезно за-
ранее задумываться о возможных реакциях, которые позволят
при необходимости достойно ответить агрессору и причинить
ему аналогичную боль и унижение на разных уровнях (в Гл. 16
описывается пример пациента, неспособного ответить на агрес-
сию агрессией и ограниченного реакцией «замри!» и реакцией
коллапса; «плохой» внутренний объект этого пациента вызывал
у него невыразимый ужас). Если индивид учится осознавать и
принимать собственные примитивные реакции, заставляющие
его действовать определенным образом, и задумывается о более
подходящих реакциях на агрессию, он избавляется от внутрен-
него напряжения и конфликтов между элементами собственно-
го «Я».
Описываемые мною психологические тенденции можно
сравнить с тенденциями политическими. Страны, обладающие
достаточно развитыми армиями и способные оборонять соб-
146
В темнейшем из мест
ственные границы, как правило, не подвергаются нападениям
со стороны соседей, в то время как страны без квалифициро-
ванных армий уязвимы перед потенциальными захватчиками.
Схожие закономерности могут наблюдаться и во взаимодей-
ствиях отдельных людей. При этом, разумеется, примитивней-
шие реакции типа «око за око, зуб за зуб», подталкивающие нас
отвечать на любое внешнее негативное воздействие зеркально,
зачастую приносят больше вреда, чем пользы, поскольку в ос-
нове современного социума лежит в том числе и требование
передавать ответственность за поддержание порядка, поиск и
наказание преступников третьей стороне.
Если индивид (как, разумеется, и его психоаналитик) уже
осознал необходимость выработки более сложных и социально
приемлемых реакций на агрессию, это не означает, что ему боль-
ше не нужно учиться распознавать свои примитивные реакции
в работать над ними. В случае, если эти реакции продолжают
существовать лишь в его подсознании, в стрессовых ситуациях
они неизбежно вырываются наружу и заставляют своего обла-
дателя напрямую атаковать противников, что впоследствии вы-
зывает лишь огорчение, унижение и стыд.
Другие специалисты уже не раз описывали похожие случаи
(см., например, Coltart, 1986, а также Kalsched, 2013, с. 127 и да-
лее); надеюсь, у их пациентов все закончилось хорошо. Лично
я полагаю, что примитивные защитные механизмы могут слу-
жить ценным источником информации для психоаналитика, но
для того, чтобы использовать их, ему необходимо с самого нача-
ла терапии внимательно следить за реакциями пациента па упо-
минания его травмы и за своими собственными реакциями на
действия пациента. Примитивные защиты не должны рассма-
триваться лишь как вредные саморазрушительные проявления;
они полезны и необходимы, поскольку помогают выявить и
проработать все аспекты травматического комплекса пациента.
В примере с пациентом по имени Майк, описанном Дональ-
дом Калшедом, психоаналитик накричал на пациента после
того, как тот в очередной раз проявил по отношению к нему
147
М. Уэст
физическую агрессию, а после не только не почувствовал себя
виноватым, но и, по всей видимости, в глубине души испытал
ощущение триумфа. Полагаю, причины этого могли заклю-
чаться в следующем: во-первых, по всей видимости, Калшед не
имеет привычки систематически отслеживать и прорабатывать
эпизоды, во время которых пациент начинает отыгрывать от-
дельные аспекты перенесенной травмы (исполняя роль жертвы
или роль агрессора); во-вторых, Калшед, находясь в кресле пси-
хоаналитика, предпочитает сохранять добродушный, мягкосер-
дечный и даже по-отечески заботливый настрой, поддерживать
который в некоторых случаях (в том числе и в описанном им)
просто нс представляется возможным. (Судя по всему, он так-
же в полной мере не осознает, что травмирующие взаимодей-
ствия неизбежно воссоздаваются во взаимодействиях пациента
и психотерапевта; об этом мы поговорим в следующей главе).
Садистско-мазохистское поведение
Как уже упоминалось в одной из моих предыдущих своих
работ (West, 2013а), агрессию в отношении других у индивида
могут вызывать тс их действия, которые напомнили ему о пере-
житой травме и заставили его вновь испытать вызываемую ей
боль; более того, травма может оправдывать агрессию индивида
по отношению к другим в его глазах. Такой индивид оказывает-
ся в ловушке садо-мазохистской модели поведения и начинает
испытывать своего рода «потребность» в постоянной викти-
мизации, которая как бы дает ему право проявлять агрессию
в отношении других. Именно этот механизм зачастую лежит в
основе травли: нередко жертва травли прекрасно осознает сла-
бые места и уязвимости ее организатора, но не пользуется этим
знанием пли даже пытается защитить агрессора. По выражению
ван дер Колка, «многие индивиды переносят привычные семей-
ные модели взаимодействия в другие межличностные отноше-
ния и продолжают поочередно переключаться между ролями
148
В темнейшем из мест
жертвы и агрессора уже в них, зачастую оправдывая свое пове-
дение собственной беспомощностью или тем, что однажды их
уже предали» (van der Kolk, 1996а, с. 196).
На уровне государств те же механизмы могут выливаться
в многолетние (в худших случаях - многовековые) воины на
истощение, в которых любые зверства оправдываются предыду-
щими зверствами со стороны врага, а оба участника поочеред-
но переключаются между садистской и мазохистской ролями.
Итоги подобных войн почти всегда трагичны. «Образ врага»,
используемый участниками войн для оправдания любых своих
поступков, позволяет каждой из сторон забывать о том, что па
стороне «врага» сражаются такие же люди.
В завершение раздела, посвященного обратным проявле-
ниям защитных механизмов, мне также хотелось бы привести
следующую цитату о привязанности.
Когда младенец сепарируется от объекта привязанности, он
начинает протестовать, а затем - испытывать грусть. Через како-
е-то время начинает казаться, что младенец справился с пережи-
ваниями: он вновь проявляет интерес к окружению и другим лю-
дям. Однако, как отмечает Боулби (Bowlby, 1969/1982), после того
как объект возвращается, многие дети реагируют на пего весьма
прохладно, не проявляя ни малейших признаков привязанности;
создается впечатление, что младенец пытается наказать объект
привязанности или не может примирить свое стремление восста-
новить контакт с человеком, отвечающим за его комфорт, с жела-
нием показать ему свою злость. Боулби называет эту защитную
реакцию «видимой» привязанностью и подчеркивает, что, как
только младенец восстанавливают контакт с объектом привязан-
ности и вновь начинает принимать его заботу, его поведение ста-
новится очень навязчивым и эмоциональным, и некоторое время
он ни в коем случае не хочет выпускать объект привязанности из
поля зрения. (Shaver & Fraley, 2008, с. 65)
Еще раз подчеркну, что конфликт между потребностью ре-
бенка в привязанности и его болью и агрессией препятствует
его нормальному развитию.
149
М. Уэст
Внутренняя рабочая модель в обратной форме
Вернемся к примеру Анны из моей практики. Как уже гово-
рилось в предыдущей главе, по изначальному убеждению Анны,
роль агрессора в ее отношениях играл только ее партнер, и лишь
спустя время она начала осознавать собственное стремление
противодействовать ему и желание ему отомстить (т. е. желание
видеть его страдания, игнорировать его или даже убить его).
Лишь после этого Анна сумела развить стороны собственной
личности, существование которых ранее не осознавала, и пре-
кратить отношения с этим человеком.
Анна была весьма удивлена, когда осознала, что уже не раз
отвергала попытки других людей сблизиться с ней; ей всегда ка-
залось, что другие не принимают ее, и это вызывало у нее страх
и стыд. Все эти переживания имели место на объективном уров-
не. В терминах Карпмана, Анна начала играть в треугольнике
роль агрессора.
Мы также выяснили, что Анна не только пассивно игнориро-
вала свои потребности, но и активно пренебрегала собой, при-
нижала и отвергала себя (на субъективном уровне), презирала
свою слабость и зависимость. Впервые эти черты проявились в
се реакциях на зависимость других людей, однако со временем
мы начали замечать в Анне те же чувства и по отношению к себе
самой.
На уровне переноса мы выяснили, что Анна не желала реа-
гировать на меня и мои интерпретации, не верила, что от меня
есть хоть какая-то польза, и часто реагировала негативно на
меня и любые мои слова. В наших взаимодействиях она воспро-
изводила поведение своей отстраненной матери, в то время как
я начал замечать за собой желание добиться от нее интереса и
хоть какой-то реакции на мою фрустрацию и мои мысли о том,
что от меня хотят отделаться. Иногда мне казалось, что Анна по-
лучает удовольствие от нападок на меня: она говорила мне, что
я бесполезен, и упоминала, что хотела бы сделать со мной; так
проявлялась ее идентификация с отцом, и я указывал ей на это.
150
В темнейшем из мест
В дальнейшем я еще вернусь к ситуациям, в которых психо-
аналитик оказывается вынужден играть пассивную, мазохист-
скую роль. Сейчас отмечу лишь, что для выхода из подобных
ситуаций психоаналитику необходимо тщательно анализиро-
вать и прорабатывать все происходящее на сеансе. Мне было
весьма приятно осознать, что в случаях, когда мне удавалось
полностью понять происходящее и подобрать нужные слова,
чтобы поделиться этим пониманием с пациентом, пациент поч-
ти всегда незамедлительно менял модель поведения. Понимание
само по себе не означает, что пациент не попытается вернуться
к «отношениям уничтожения» в будущем, учитывая, что такое
поведение, как правило, имеет место на ранних этапах терапии;
однако, наиболее эмоциональные садистские проявления благо-
даря пониманию все же стихают.
Что касается уровня архетипов, в случае Анны со временем
мы стали замечать, что, вопреки всем последствиям своих ран-
них взаимодействий с отцом, она идеализировала людей, кото-
рые казались ей сильными, «неуязвимыми», проявляли агрес-
сию или принижали других.
Работа с переносом
Вопрос о том, насколько заметную роль работа с переносом
должна играть в терапевтическом процессе, до сегодняшнего
дня оставался нерешенным: некоторые школы отводят перено-
су центральную роль в терапии, другие практически нс учиты-
вают его. Как мне кажется, мне удалось разрешить эту давнюю
дилемму. Бесспорно, усвоенные в раннем возрасте модели пове-
дения проявляются на всех уровнях, включая уровень переноса;
однако, по моему опыту, сводить любые проявления пациента
к уровню переноса интерпретациями вроде «на самом деле вы
имели в виду меня» не стоит. Куда более эффективно и полез-
но выявлять, исследовать и прорабатывать модели поведения
пациента на каждом из уровней в прямой и обратной формах.
151
М. Уэст
Этот подход более понятен пациенту и позволяет рассматри-
вать его переживания и действия как объективные, реальные
события; кроме того, как уже упоминалось, по-настоящему из-
менить состояние пациента может только полная и всесторон-
няя проработка травматического комплекса.
Немаловажно отметить, что проявления разных уровней воз-
никают не одновременно и не с одинаковой силой, поэтому пси-
хотерапевту нс следует слишком торопиться с интерпретацией
обратных форм поведения пациента. С такими поведенчески-
ми моделями следует начинать работать лишь после того, как
будет накоплено достаточно ясных и однозначных примеров;
на самом деле, удобнее всего с ними работать в ретроспективе.
Для работы с переносом, как и для всей методики, излагаемой в
этой книге (см. Введение), справедливо утверждение о том, что
в каждом отдельном случае особенности конкретного пациента
куда полезнее открывать и переоткрывать заново.
Обратная форма Эдипова комплекса: история травмы
Эдипов комплекс также может рассматриваться как обратная
форма реакции на травму. В версии мифа об Эдипе, изложенной
Софоклом, родители Эдипа бросают его на верную смерть, но он
выживает, вырастает, а затем сперва убивает своего отца, женит-
ся, узнает, что его жена также является его настоящей матерью,
которая бросила его младенцем, и берет свой меч, намереваясь
убить и ее (что ему, впрочем, не удается - к моменту прибытия
Эдипа женщина повесилась). Как полагают Стайнер (Steiner,
1985,1990) и Закриссон (Zachrisson, 2013), речь в этом мифе идет
прежде всего даже не об инцесте и убийствах, ио о личной дра-
ме Эдипа, отчаянно желающего узнать, кто он такой, но в то же
время категорически не желающего признавать то, что кажется
очевидным. Как уже упоминалось в Главе 3, отсутствие ясных
представлений н неспособность связно поведать о произошед-
шем весьма и весьма характерны для всех, кто перенес травму.
152
В темнейшем из мест
Эдип неспособен понять самого себя и интегрировать в пси-
хику конфликт, вызванный сменой роли, которую он играл, па
противоположную (т. е. принять, что он убил своего отца, кото-
рый до этого пытался убить его), а потому продолжает действо-
вать, опираясь на личный миф (внутреннюю рабочую модель),
вследствие чего вступает в инцестуальную связь с собственной
матерью (ему не хватает знаний/ Эго-функцин, которые позво-
лили бы ему сепарироваться от нее). Женитьба Эдипа на сво-
ей матери Иокасте объясняется скорее его стремлением взять
власть в свои руки и перехватить контроль над ситуацией, а не
любовью. Если бы мы рассматривали миф более буквально, мы
также могли бы предположить, что ранние переживания Эди-
па - его неудовлетворенная потребность в привязанности со
стороны родителей, которые бросили его, и вызванная ею фру-
страция - заставили Эдипа искать идеальное решение мучив-
ших его проблем, которое позволило бы ему не только избежать
дальнейшей ретравматизации, но и превратило бы раннюю
депривацию во что-то хорошее. Обретение контроля над мате-
рью-королевой может представлять собой именно такое (пусть
и в корне неправильное) решение: в конечном итоге этот шаг
позволил Эдипу контролировать материнскую фигуру, над ко-
торой он ранее никакой власти не имел.
Таким образом, миф об Эдипе вполне может рассматривать-
ся не только и не столько как история о детской сексуальности,
но в первую очередь как история о травме (пусть ее выводы и
поддерживают скорее точку зрения теории травмы, а не пси-
хоанализа). Не спорю, в отдельных случаях усыновленные дети
чувствуют то же, что чувствовал Эдип, и испытывают те же эмо-
ции в связи с разлукой с биологическими родителями, но, к сча-
стью, опыт Эдипа не универсален.
Полагаю, кажущаяся «универсальность» эдипальных фе-
номенов на самом деле объясняется всеобщими трудностями
с развитием и принятием Эго-функции, ориентированной на
реальность. Нам бывает непросто отказаться от иллюзорных
преимуществ первичного функционирования и от стремления
153
М. Уэст
к полностью бесконфликтным отношениям, участники кото-
рых теряют межличностные границы и индивидуальность и как
бы сливаются в единое целое. Для пациентов, чья Эго-функция
была нарушена вследствие травмы, этот процесс оказывает-
ся еще более болезненным, чем обычно. Взаимосвязи Эдипова
комплекса с Эго-функцией, идеализацией и травмой будут опи-
саны в Главах 8, 9, 12 и 13.
Как уже упоминалось, я подозреваю, что нежелание многих
специалистов признавать и прорабатывать сами травмы паци-
ентов объясняется нежеланием рассматривать пациента исклю-
чительно как «жертву» его прошлых и нынешних переживаний.
Однако, как было продемонстрировано в этой главе, при работе
в соответствии с предлагаемой мною схемой, т. е. при рассмо-
трении всех последствий травмы - примитивных защитных ре-
акций и внутренних рабочих моделей - на всех уровнях и во
всех возможных проявлениях, превращение пациента в пассив-
ную «жертву» вовсе не обязательно.
Психоаналитик может столкнуться и с другими трудностями,
к примеру, допустить чрезмерную идентификацию с пациентом,
начать проявлять героизм или активно подталкивать пациента
в нужную ему сторону, отказаться от аналитического подхода
или забыть об обратных, «негативных» проявлениях внутрен-
них рабочих моделей пациента. О возможных решениях подоб-
ных проблем мы поговорим в Главах 11, 12 и 13.
Г ЛАВА 7
Темнейшее из мест: микроанализ
АНАЛИТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ.
Интерсубъективность, совместное
ВЫСТРАИВАНИЕ АНАЛИТИЧЕСКИХ
ОТНОШЕНИЙ, ОТЫГРЫВАНИЕ
Данная глава посвящена проявлениям различных поведен-
ческих моделей в аналитических отношениях, иными словами,
проявлениям внутренних рабочих моделей на уровне переноса.
По словам Юнга,
Эмоции заразительны, поскольку коренятся в глубине
симпатической системы ... Любой эмоциональный про-
цесс незамедлительно вызывает подобные ему проявле-
ния у других людей.... даже если врач полностью освобо-
дился от эмоциональных содержаний пациента, сам факт
наличия у пациента эмоций все же существенно влияет
на него. Было бы большой ошибкой считать, что врач мо-
жет полностью выйти из сферы влияния пациента. Самое
большее, на что врач может рассчитывать - осознание
того, что он подвергается воздействию. (Jung 1935/1976,
пп. 318-319)
Или, более кратко: «пациент, перенося на врача активизиро-
вавшееся содержимое своего бессознательного, вызывает у того
155
М. Уэст
констелляцию соответствующего бессознательного материала»
(Jung 1946/1954» и. 364).
По моему опыту, для полной проработки травматического
комплекса пациента терапевту необходимо как можно более
детально изучать аналитические отношения с пациентом на ба-
зовом уровне и добираться до самых основ привычных паци-
енту способов выстраивания отношений. Я полностью согласен
с утверждением членов упомянутой ранее Бостонской группы
(2007) о том, что уровень отношений является базовым. Эмоци-
онально-информационный обмен, сопровождающий аналити-
ческий процесс, на порядок более значим, чем может показаться
на первый взгляд.
В рамках аналитических отношений пациент и психоанали-
тик изначально находятся на одном уровне. Оба открыты для
любых возможных проявлений партнера: чуткости, молчания,
отстраненности, нежелания устанавливать зрительный кон-
такт, безразличия, теплоты, признательности, несогласия и т. д.
При этом, хотя психоаналитик (надеюсь) и способен до опреде-
ленных пределов сдерживать собственные реакции, пользуясь
лучшим пониманием происходящего, ему неизбежно придет-
ся столкнуться с некоторыми «примитивными», т. е. базовыми
человеческими эмоциями и реакциями. Подчеркну, что речь в
данном случае идет о неявных, невербальных проявлениях, а не
об осмысленном вербальном содержании межличностных вза-
имодействий.2'’
В качестве примера можно привести случаи пациентов, ис-
пытывающих сильную зависть. Такой пациент может игнориро-
вать базовые человеческие потребности терапевта, связанные с
отношениями, полагая, что все нужды терапевта уже полностью
удовлетворены. Такой пациент и его психоаналитик начинают
постепенно отдаляться друг от друга: психоаналитик страдает
Как уже отмечала Бетти Джозеф в своей работе «Перенос: ситуация в целом»
(Joseph, 1985, «Transference: the total situation»), при изучении вербального об-
мена необходимо учитывать также невербальный контекст и особенности от-
ношений между конкретными партнерами.
156
В темнейшем из мест
от хронической депривации, пациент же чувствует себя изоли-
рованным и одиноким и не ищет контакта с терапевтом, ведь
ему кажется, что терапевт «недоступен» и «и так всем доволен».
Как правило, эта динамика реконструируется в аналитических
отношениях с пациентами, которые в раннем детстве взаимо-
действовали с депрессивной или хронически отстраненной ма-
терью.
Для психоаналитика крайне важно обращать внимание па
собственные примитивные реакции, поскольку они играют
ключевую роль в распознавании особенностей ранних отноше-
ний пациента. Как уже отмечали другие специалисты, в случае
если психоаналитик не распознает подобные реакции, они пе-
рерастают в хроническое пассивно-мазохистское отношение к
происходящему, а проблемы пациента остаются нерешенными
(см. Racket 1958).
Совместное выстраивание аналитических отношений
Биби и Лакманн в разделе своей работы, посвященном взаи-
модействиям матерей с четырехмесячными младенцами, писа-
ли о совместном выстраивании отношений следующее;
В диадической системе при взаимодействиях лицом к лицу
действия каждого из участников координируются с действиями
партнера; на поведение участника коммуникации влияют как
его собственные уже совершенные поступки (внутренние фак-
торы), так и поступки его партнера (интерактивные фак юры).
Оба партнера активно принимают участие в совместном вы-
страивании межличностных отношений. При этом вклад обоих
участников в этот процесс не обязательно окажется равным; так,
например, мать обладает куда большим контролем над ситуаци-
ей, большей гибкостью и большим числом возможностей, чем
младенец. Базовой единицей в системе коммуникации ".мать -
ребенок» является знание о действии, основанное на предска-
зуемых моделях поведения, использовавшихся уже некоторое
157
М. Уэст
время. На основе таких предсказуемых моделей участники взаи-
модействия формируют ожидания от конкретных действий или
последовательностей действий. Постоянно изменяющиеся ус-
ловия подталкивают партнеров к тому, чтобы учиться чувство-
вать собеседника и непрерывно совершенствовать собственные
предсказания ... именно от процедурных ожиданий младенца,
связанных с внутренними и внешними факторами, в конечном
итоге будет зависеть организация его отношений с другими
людьми. (2013, с. 139, курсив авторский)
Любые доказанные предположения об отношениях «мать -
ребенок» будут справедливы и для отношений «психотерапевт -
пациент». 'Гак, о «диаде в терапии взрослых» (т. е. об отношени-
ях «пациент - психотерапевт») те же авторы пишут: «Поступки,
которые кажутся нам исключительно нашими собственными, на
деле представляют собой составные компоненты диадических
отношений. Однако, взгляд на самого себя как на члена диады
заставляет нас считать себя куда более открытыми воздействию
и уязвимыми, чем нам, возможно, хотелось бы» (там же, с. 151).
В данном контексте также следует упомянуть предположение
Балинта, писавшего о злокачественной регрессии следующее:
Форма выражения регрессии зависит от пациента, его
заболевания и его личностных особенностей лишь отча-
сти; наряду с пациентом за нее также отвечает и его объ-
ект. Как следствие, форма регрессии может считаться од-
ним из признаков, указывающих на характер взаимодей-
ствия «пациент - психотерапевт». Эти взаимодействия
характеризуются по меньшей мере тремя аспектами: 1)
тем, как объект понимает регрессию; 2) тем, как объект
принимает регрессию; 3) тем, как объект реагирует на ре-
грессию. (Balint, 1968, с. 148)
Для того, чтобы в отношениях начала развиваться какая-ли-
бо динамика (будь то «пассивное согласие или активное уча-
стие»), аналитику в любом случае необходимо реагировать на
действия пациента; иными словами, действия или бездействие
158
В темнейшем из мест
аналитика играют ключевую роль в формировании ожиданий
пациента. Ответственность за любое межличностное взаимо-
действие лежит на обоих его участниках. Более подробно о наи-
более серьезных трудностях психоаналитика (ио том, почему
они настолько серьезны) мы поговорим в 1 лавах 11 и 12.
Отыгрывание и воссоздание ранних взаимодействий
Меня не перестает удивлять то, насколько заметное влияние
на аналитический процесс оказывают ранние переживания па-
циента и особенности его ранних отношений. Иногда во вре-
мя сеансов у меня возникает ощущение, будто я вижу отблески
прошлого в настоящем. Полагаю, многие поступки пациентов,
которые другие специалисты объясняли «психопатологией», не-
способностью «выстраивать отношения нормально» или стрем-
лением «сохранять ненормальное инфантильное состояние
сознания» (Fordham, 1974, с. 198), на самом деле представляют
собой отыгрывания, которые могут служить бесценным источ-
ником информации о раннем опыте пациента. Дэвис называет
подобные эпизоды «терапевтическим отыгрыванием» и описы-
вает их как
... столкновение прошлого и настоящего, совместное
построение матрицы переноса - контрпереноса, которая
поразительно напоминает значимые эпизоды из раннего
опыта пациента и дает терапевту и пациенту уникальную
возможность существовать сразу в двух местах и двух мо-
ментах времени. (Davies, 1997, с. 246)
Отыгрывания не должны восприниматься как лицензия на
«дикий анализ» (Casement, 1985, с. 21) и повод брать па себя во-
обще любые роли, оправдывая свои действия предполагаемым
«благом» пациента. Такие эпизоды лишь дают терапевту воз-
можность осознать, понять и контейпировать те переживания
и реакции, констелляция которых уже имеет место в апалити-
159
М. Уэст
ческих отношениях, и использовать полученные знания в своих
интерпретациях.
Что касается повторного переживания раннего травмирую-
щего опыта, я заметил, что оно часто сопровождается уже зна-
комыми пациенту переживаниями на тему аннигиляции, смер-
ти или процесса умирания, а также страхом перед возможной
фрагментацией сознания и сумасшествием. Все эти чувства
кажутся пациенту невыносимыми, невозможными, неприем-
лемыми и постыдными. Понимание со стороны психоаналити-
ка помогает лишь отчасти: такие переживания в любом случае
вызывают у пациентов неподдельный ужас, а потому после их
появления многим пациентам требуются дополнительные, бо-
лее частые сеансы психотерапии. Это особенно важно в случае,
если семья и/ или друзья пациента не понимают или не прини-
мают то, через что пациент проходит, и не могут ему помочь.
Реконструкция и отыгрывание: примеры
В Главе 4 я уже упоминал Дороти, которая пыталась сбли-
зиться со мной и в то же время удерживала меня на расстоя-
нии. Она рассказывала мне о своих проблемах, но не оставляла
мне возможности ответить, а также обращала мало внимания
на мои слова (вероятно, с ее точки зрения мои комментарии оз-
начали, что с ней что-то не так, даже несмотря на то, что я гово-
рил лишь о тех трудностях, о которых она сама мне рассказала).
Я чувствовал себя так, будто сам оказался на месте маленькой
Дороти, в губительных отношениях с безразличной и крайне
тревожной матерью. В то же время Дороти, не получавшая от
меня теплоты, энтузиазма и немедленных реакций, на которые
рассчитывала, вновь начала чувствовать себя ненужной и неже-
ланной. Как я понял позднее, я замолкал потому, что не получал
от Дороти никакой реакции на свои слова, она же считала меня
недоступным и «живущим в собственном мирке», то есть похо-
жим на ее мать. Наши отношения представляли собой сложный
160
В темнейшем из мест
набор взаимосвязанных динамик, отражавших ранние отноше-
ния Дороти в прямой и обратной формах.
Очень темное место
Для Анны, как уже говорилось в предыдущей главе, осно-
вополагающим эпизодом личного опыта стало безразличие
со стороны матери - эмоционально закрытой и безразличной
женщины, озабоченной лишь собственными проблемами. Анне
всегда казалось, что ее отталкивают и не принимают; с возрас-
том ей также начало казаться, что другим своим детям се мать
уделяет больше внимания. Если Анна замечала, что се снблингн
получают больше внимания, она чувствовала себя брошенной,
испытывала боль, гнев, начинала проявлять холодность пли
прибегала к защитным реакциям. Эти переживания переросли
в базовое убеждение Анны о себе - веру в то, что она просто не
может никому нравиться (не говоря уже о том, чтобы вызвать
чью-то любовь), в то время как все остальные люди заслужива-
ют любви и близости друг с другом.
Мы исследовали переживания Анны со всех возможных
сторон, тщательно изучали различные эпизоды из ее жизни,
совместно обнаружили много эпизодов из ее опыта (в том чис-
ле опыта встреч со мной), которые очевидно доказывали, что
другие люди ценят ее и вовсе не игнорируют, но базовые пред-
ставления Анны о себе практически не менялись. Единствен-
ное, чего нам удалось добиться - случаи, когда ее все же отвер-
гали, перестали влиять на нее так сильно, и она начала быстрее
восстанавливать душевное равновесие после таких эпизодов.
Говоря кратко, несмотря на весь светлый и приятный опыт вза-
имодействий со мной, Анна продолжала неумолимо соскальзы-
вать в темноту. Она начала выражать свои мысли обо мне более
откровенно: однажды она назвала меня «дохлой рыбой*», в дру-
гой раз призналась, что ей хотелось бы наброситься на меня с
топором и проломить мне голову и т. д.; иными словами, она
161
М. Уэст
говорила, что хочет причинить мне боль, поскольку боль может
заставить меня реагировать на нее.
К этому моменту наши отношения развивались уже доста-
точно долго; могу предположить, они развились уже достаточ-
но, чтобы дальнейший обмен между нами стал возможен. Итак,
на одном из сеансов, имевшем место вскоре после того, как я
переехал в новый кабинет, Анна спросила меня, не живу ли я в
одном конкретном доме в том же городке, где я работал. Анна
редко задавала прямые личные вопросы. Этот вопрос был за-
дан крайне неожиданно, и я подумал, что он находится в некой
«серой зоне», и ответить на него, вероятно, будет допустимо.
Однако, я также заметил за собой внутреннее нежелание отве-
чать ей и мысли о том, что, задай этот вопрос кто-нибудь еще,
я бы, скорее всего, ответил. Этот внутренний конфликт был не
слишком приятен для меня, и, подумав над ним некоторое вре-
мя, я понял, насколько он на самом деле важен: этот эпизод в
точности повторял взаимодействия Анны с членами ее семьи. Я
также вспомнил о том, что, как бы я ни пытался предотвратить
повторение подобных эпизодов, они повторялись снова и снова.
Я раздумывал некоторое время - что также доставило мне
некоторый дискомфорт, обычно я реагирую довольно быстро -
и наконец сказал (осознавая, что то, что я говорю, крайне важно,
и что мои слова затронут некую крайне чувствительную точку),
что не отвечу на ее вопрос (тема разглашения личной информа-
ции была и остается предметом жарких споров; на ней мы оста-
новимся в следующей главе). Анна была шокирована и даже не
поверила мне; она переспросила, неужели я и правда не скажу
ей, не живу ли я в том доме, о котором она спросила. Затем она в
ярости заявила, что я, конечно же, считаю ее «токсичной» и ду-
маю, что от нее стоит держаться подальше; она также припом-
нила мне мою реакцию на ее слова о топоре, которым она хотела
размозжить мою голову, и упрекнула меня в том, что я считаю
ее опасной и не доверяю ей (на самом деле ее признание весьма
тронуло меня; я был рад тому, что она осознает свои негатив-
ные мысли обо мне и желание меня убить, и счел это хорошим
162
В темнейшем из мест
знаком, указывающим на прогресс в проработке ее травматиче-
ского комплекса). Я сказал что-то насчет того, что Анна считает
меня безразличным к ней и думает, будто я отстраняюсь от нее.
На протяжении всего оставшегося времени сеанса Анна сидела
молча и явно испытывала неверие, злость, ярость и шок.
На следующем сеансе она призналась, что подумывала
больше никогда ко мне не приходить, и боялась, что я сам ее не
впущу (к ней вернулись ее страхи); сильнее же всего ее беспо-
коили мысли о самоубийстве. Суицидальные настроения были
для нее несколько необычны, хотя и посещали ее ранее, после
особо значимых событий, во время которых она также чув-
ствовала себя исключенной из общества других люден. Анна
добавила, что пыталась поговорить кое с кем из знакомых о
своих переживаниях, но они восприняли это не слишком хо-
рошо, практически полностью проигнорировали ее страдания
и, ио всей видимости, совершенно не были обеспокоены ее со-
стоянием.
Обдумав все это и осознав всю серьезность того, что между
нами произошло, я отметил, что худшее, что могло случиться в
ходе терапии, уже случилось: Анна жила в постоянном страхе
перед тем, что ее ранняя травма в отношениях с матерью по-
вторится, и постоянно рассказывала мне о похожих случаях из
жизни других людей. Теперь же то, чего она так боялась, случи-
лось с ней самой.
На сеансах мы еще не раз возвращались к тому случаю, ис-
пытывая при этом немалое облегчение от того, что тема, ранее
бывшая для нас запретной, теперь может обсуждаться свободно.
Анна оказалась в ситуации, которой очень боялась, но выжила
и с моей помощью сумела разобраться в том, что с ней произо-
шло. В последующие недели я стал замечать, что Анна стано-
вится более стойкой и активной, берется за решение жизненных
задач, к которым ранее не желала подступаться из страха быть
отвергнутой или из опасения не справиться с тем, с чем могли
бы справиться другие люди. Вероятно, Анне удалось избавиться
от страха и невыносимых переживаний, вызванных неудачей и
163
М. Уэст
неприятием со стороны другого, благодаря тому, что она про-
живала их не в одиночестве, а вместе со мной.
Думаю, будет нелишним подробнее описать причины, побу-
дившие меня ответить на вопрос Анны так, как я на него отве-
тил. Полагаю, ключом к разрешению трудностей Анны была ра-
бота с самым примитивным уровнем наших отношений. Анна
была глубоко убеждена, что никто и никогда не оценит и не
полюбит се; именно поэтому она так стремилась сблизиться со
мной, и именно поэтому так сильно желала обсуждать со мной
все преследовавшие ее жизненные трудности. В это же время я
вынужден был играть роль человека, призванного «собирать по
кусочкам» разрушенную жизнь моей пациентки. Наши отноше-
ния все сильнее ограничивались двумя плоскостями: Анна за-
видовала мне, считая, что у меня, в отличие от нее, «все прекрас-
но», и видела во мне лишь холодную и безразличную «дохлую
рыбу». Я же испытывал фрустрацию из-за того, что мои базовые
человеческие потребности во взаимности и нормальных отно-
шениях не удовлетворяются, поскольку Анна видит во мне лишь
потенциального «заботливого родителя». Не могу сказать, что
Анна совсем не ценила мой аналитический подход и мои интер-
претации, и все же я понимал, что нужного эффекта они не при-
носят. Мне казалось, что меня как человека отвергают и не при-
нимают (Анна начала играть ту же роль, которую когда-то игра-
ла се холодная, отстраненная мать); попытки Анны закрыться и
избавиться от меня можно назвать вполне успешными. Именно
поэтому я совершенно не был расположен вести себя открыто и
отвечать Анне на личный вопрос; кроме того, все мои предыду-
щие старания, теплота, открытость и заинтересованность ухо-
дили в никуда. Я также понимал, что, отказываясь отвечать на
вопрос, я задену весьма чувствительную точку, которая все это
время находилась практически у меня перед глазами.
Жизненная ситуация Анны улучшалась, и все же в глубине
души женщина продолжала чувствовать себя хрупкой и незащи-
щенной. Где-то через полгода после того случая (или, возможно,
чуть позже) травма Анны вновь проявила себя в переносе.
164
В темнейшем из мест
Наша предыдущая встреча прошла не слишком удачно: Анна
жаловалась на стресс, и я выразил ей сочувствие (и ничего кро-
ме); Анна сказала, что моя эмпатия ее «раздражает», надолго за-
ставив меня замолчать. Этот же сеанс начался с того, что Анна
вновь заговорила об отчаянии и суицидальных мыслях, а затем
воскликнула: «Люди что, будут воспринимать меня всерьез
только до тех пор, пока я буду что-то делать?!» Она была мрач-
ной и злилась на меня; чуть позже она заявила, что я, похоже,
вообще не понимаю, что творю. Она сказала, что ее предыду-
щий терапевт во время перерыва подготовился бы к встрече с
ней получше, и что она чувствует, что зависит от меня, и в то
же время сомневается, нужна ли ей такая терапия, ведь после
общения со мной она чувствует себя хуже. Она призналась, что
ей кажется, будто она отчаянно тянется ко мне и не получает
ничего взамен. Наконец, она сказала, что хочет убить себя на
глазах у своей матери, а еще хочет убить меня.
Обдумав все возможные ответы на признание Анны, кото-
рые пришли мне в голову (их было несколько), я медленно начал
осознавать, что скрывалось за ее состоянием на самом деле. Я
предположил, что на встречах со мной Анна переживает тот же
опыт, который когда-то переживала в отношениях с матерью -
стремится сблизиться с другим человеком, но не может добить-
ся его взаимности; я также предположил, что она чувствует себя
одинокой, беспомощной, изолированной и отчаянно нуждается
в помощи, и что ее эмоции будто бы убивают ее. Я сказал, что в
детстве такие эмоции уничтожали ее, и теперь, будучи взрослой,
она хотела бы наказать свою мать, дав ей понять, что именно она
сделала с Анной, а также хотела бы уничтожить меня.
В этот момент мы наконец по-настоящему «поняли друг друга».
Анна открыто и искренне говорила о самых глубоких, ключевых
проблемах, которые так долго беспокоили ее; я же сумел понять и
принять их, не отворачиваясь от нее. Настроение Анны немедлен-
но изменилось; нам казалось, что в кабинете только что произошло
нечто крайне важное. Я чувствовал, будто наконец «все понял», и
мое понимание послужило контейнером для нее и ее опыта.
165
М. Уэст
Мы продолжили прорабатывать переживания Анны и на
следующих сеансах, во время которых негативные мысли время
от времени возвращались к ней; и все же ее общее состояние
коренным образом изменилось. Она стала спокойнее, начала
яснее мыслить и почувствовала себя освобожденной. Каза-
лось, мы совместными усилиями изгнали призрака, который
преследовал се долгие годы. Анна начала относиться к жизни
по-другому. Полагаю, нам удалось очистить «рану» в основе ее
личности, мучившую и не отпускавшую ее долгие годы. Другие,
похожие примеры я приведу в Главах 10 и 15.
Поговорим подробнее об отыгрываниях. Мои читатели мо-
гут предположить, что в отношениях с Анной я отыгрывал роль
ее недоступной, не реагирующей, уничтожавшей ее матери. Я
могу лишь понадеяться, что отыгрывание в наших отношениях
развивалось достаточно медленно и органично, в темпе, с ко-
торым Анна могла справиться (это особенно важно, учитывая,
что переживания, с которыми мы работали, изначально каза-
лись ей невыносимыми). Надеюсь также, что отыгрывание на-
ших ролей в конечном итоге послужило благой цели и помогло
нам лучше разобраться в раннем опыте Анны и особенностях ее
отношений, а следовательно, облегчить ее состояние и избавить
ее от травматического комплекса.
Я понимаю, что со стороны мое поведение в этом эпизоде
может показаться жестким, жестоким и бессмысленным, и что
меня могут обвинить в безразличии к пациенту; мне также из-
вестно, что сторонники интерсубъективизма/ психоанализа
отношений выступают за раскрытие личной информации и за
моделирование на сеансах позитивной атмосферы принятия и
взаимности (подробнее см. ниже)?0 В свою защиту скажу, что
•'° На основании их (нередко заключенных в скобки) комментариев неслож-
но заключить, что у них вызывают серьезные трудности тс самые категории
пациентов, которым «просто не становится лучше». Могу предположить, что
причина этого заключается в личностных особенностях таких пациентов: по-
следствия их негативного опыта, как правило, укореняются в ядерной самоеги
и затрагивают основу личности.
166
В темнейшем из мест
принятие и позитив с моей стороны давали лишь ограничен-
ный эффект; кроме того, я считаю, что мой подход в конечном
итоге помог мне принять Анну такой, какой она была на самом
деле, когда обратилась ко мне, и позволил нам с ней добраться
до самого темного места на ее пути и успешно преодолеть его,
вместо того чтобы пытаться внести в наши отношения больше
позитива и пытаться сделать их похожими на «настоящие отно-
шения» (см. конец этой главы). Полагаю, такой подход помогает
понимать и принимать трудности пациентов, или, в моих тер-
минах, «сопровождать их во время их путешествия». (Поясню
отдельно: я разделяю многие положения психологии отноше-
ний и считаю, что приверженцы этого подхода совершили це-
лый ряд поистине бесценных открытий; см. Гл. 4).
ДИАДИЧЕСКИ РАСШИРЕННЫЕ СОСТОЯНИЯ СОЗНАНИЯ
Эд Троник и соавторы (Tronick, 1998)” предположили, что
люди в целом прилагают значительные усилия для достижения
эмоционального единства и интерсубъективности. Это стрем-
ление, по их мнению, объясняется не столько врожденными
наклонностями людей, сколько «диадически расширенными
состояниями сознания», которых связи с другими людьми по-
могают достичь. Неудачные попытки добиться эмоциональной
связи вызывают у людей отвращение и, среди прочего, могут
разрушительно влиять на психическое здоровье ребенка (см.,
например, Tronick, Als, Adamson, Wise 8c Brazelton, 1978 об экс-
перименте «каменное лицо»* 32). Так,
11 Которые впоследствии стали известны как «Бостонская группа».
32 Этап эксперимента, во время которого матери нужно не реашронать па ре-
бенка и сохранять нейтральное выражение липа, «оказывает крайне заметное
влияние на ребенка»; во время него «ребенок почти незамедлительно отмеча-
ет произошедшие изменения и пытается вернуть внимание матери». В случае,
если эта попытка завершается неудачей, ребенок испытывает сильный стресс,
замыкается в себе, утрачивает контроль за положением тела и пытается успо-
коить себя самостоятельно (Tronick et al., 1978).
167
М. Уэст
Сознания младенца и матери в момент достижения ди-
адического состояния (см. «шаг навстречу» у Stern, 1998)
характеризуются куда большей включенностью и гармо-
ничностью, поскольку такое состояние подразумевает на-
личие в сознании каждого из участников взаимодействия
элементов, копирующих элементы сознания второго его
участника. (Tronick et. al., 1998, с. 408)
Иными словами, саморегуляция индивида («состояние вклю-
ченности и гармоничности») в немалой степени определяется
характером его взаимодействий с другими; кроме того, извест-
но, что формирование надежной привязанности препятствует
возникновению дистресса. В этой же работе авторы описывают
и последствия хронической нехватки таких состояний, которая
может быть следствием, к примеру, взаимодействий с депрес-
сивной матерью:
Психика младенца в целом стремится к усложнению и усиле-
нию связности и гармонии; психика младенца, чья мать страда-
ет от депрессии, может усложнять и развивать свою структуру
лишь одним способом - копируя отдельные элементы сознания
матери. Такие элементы неизбежно будут негативными (это мо-
гут быть, к примеру, грусть, враждебность, отстраненность и
безразличие). Принимая их, сознание ребенка также может до-
стичь диадического состояния, однако это состояние окажется
глубоко негативным. Психика такого ребенка в процессе своего
развития приобретает сходство с психикой депрессивной мате-
ри. Достигаемое подобными способами диадическое состояние
причиняет боль, по неприятные эмоции не перевешивают по-
требность младенца в развитии, (там же, с. 409)
Немаловажно, что в дальнейшем такой ребенок переносит
усвоенные качества во взаимодействия с другими людьми, что в
свою очередь ведет к «ослабляющей склонности к негативному
опыту отношений» (там же). Те же явления описываются тео-
рией внутренних рабочих моделей и теорией «подсознательных
представлений об отношениях» (Lyons-Ruth, 1998).
168
В темнейшем из мест
Могу предположить, что для совершения упомянутых Штер-
ном «шагов навстречу друг другу» (таких, например, как тот, что
произошел между мной и Анной) психоаналитику необходимо
«перенимать элементы состояния сознания [пациента]» несмо-
тря на то, что, как и в случае ребенка, рожденного у депрессив-
ной матери, эти «элементы будут негативными». Если психоа-
налитик понимает и принимает эти состояния (а не пытается
изменить их или избавиться от них), они становятся ключом
к проработке травматического комплекса. В примерах из моей
практики, упомянутых в этой книге, мне приходилось брать
роль плохого объекта на себя-, это неизбежно, поскольку анали-
тические отношения по природе своей повторяют негативные
взаимодействия, однажды уже пережитые пациентом.
Критика Биби и Лакманна
В 2013 году мне удалось посетить Бостонскую конференцию”,
на которой в том числе выступала Беатрис Биби. Во время сво-
ей утренней лекции она продемонстрировала чудесное видео,
показывающее, как ей удалось справиться с нерешительностью
маленького мальчика, который не мог определиться, стоит ли
ему сближаться с другими. На этом видео Биби повторяла все
действия и эмоциональные проявления мальчика, благодаря
чему очень скоро он «оттаял» и начал вести себя гак, будто меж-
ду ними установилась эмоциональная связь.
Однако уже на следующей лекции, имевшей место во второй
половине дня и посвященной использованию данных о вза-
имодействиях «мать - ребенок» в терапии взрослых, Биби (к
немалому моему изумлению) заговорила о том, что при работе
со своей глубоко травмированной пациенткой по имени Сандра
старалась сохранять позитивный настрой и поддерживать ат-
мосферу взаимности и принятия. Как показалось Биби, терапия
п Конференция «Журнала аналитической психологии» 2013 года. Основной се
темой стали «Привязанность и Интерсубъективность».
169
М. Уэст
уже оказывала на Сандру благоприятное воздействие (несмотря
на то, что с ее начала прошло довольно мало времени); по мое-
му опыту, однако, подобные методы приносят лишь временные
улучшения и нс позволяют добраться до самых глубоких травм
пациентов (что также подтверждается приведенными ранее
примерами). Разумеется, работа со взрослыми пациентами, чьи
защитные реакции проявляются в куда более сложных формах,
и сопровождение их на пути к истокам их травм представляют
для практикующего психолога непростую задачу.
Вторая лекция Биби также сопровождалась примерами, за-
писанными на видео, и на одном из таких видео я совершенно
явно различил, что Биби (очевидно, неосознанно) во время бе-
седы с Сандрой резко качает головой; сама Биби при этом утвер-
ждала, что ей «понравилось работать с Сандрой» и она «счаст-
лива будет продолжить работу с ней» (позднее Биби писала о
том же в Beebe & Lachmann, 2013, с. 90). Ни один из слушателей
не задал Биби вопрос об этом несоответствии, хотя многие явно
заметили его. Могу предположить, что соматическая реакция
Биби (а именно такие реакции она и исследовала - там же, с. 91)
указывает на то, что она подсознательно отчасти переняла вну-
треннюю рабочую модель пациентки, уверенной в том, что ни-
кто просто не может получать удовольствие от работы с ней. По
всей видимости, позднее кто-то все же указал Биби на ее жест: в
своей книге она упоминает, что он, возможно, был связан с «за-
мечанием о том, что сеансы будут проводиться не очень часто»
(там же, с. 79).
Значительная разница в подходах к терапии детей и взрослых
подчеркивается и в книге Биби и Лакманна: так, авторы говорят
о том, что при работе с детьми терапевту необходимо следить за
гем, чтобы его реакции точно соответствовали тому, что дела-
ет и говорит ребенок; при этом, как ни странно, при работе со
взрослыми пациентами те же авторы советуют придерживаться
более позитивных и проактивных подходов (сами они исполь-
зовали такие подходы в работе с Долорес (с. 83 и далее), Сан-
дрой (с. 88 и далее) и др.).
170
В темнейшем из мест
Те же несоответствия можно заметить и в более ранних сочи-
нениях тех же авторов. Так, Фрэнк Лакманн (Beebe & Lachmann,
2002, гл. 3, с. 45 и далее) упоминает пациентку по имени «Ка-
рен», которая постоянно опаздывала на сеансы или и вовсе про-
пускала их. Лакманн рассказывает о том, что однажды Карен
пыталась покончить с собой, и после этого он начал звонить ей
перед каждым сеансом и напоминать о запланированной встре-
че, поскольку у него «вызывало серьезное беспокойство то, при-
дет Карен на сеанс или нет» (там же, с. 58). Лакманн продолжал
каждый раз звонить ей даже после того, как она перестала опаз-
дывать и пропадать так часто.
Особенности поведения Карен явились следствием ее дет-
ских переживаний. Ее родители ругались так громко и яростно,
что будили ее своими криками каждую ночь; она очень боялась,
что они окончательно рассорятся и разойдутся (там же, с. 49), и
в возрасте семи лет под влиянием невыносимого стресса попро-
сила Бога, чтобы ее родители перестали ссориться, пообещав
взамен отдать ему свою жизнь. С тех пор ее постоянно мучила
бессонница и мысли о суициде.
Могу предположить, что Лакманн, не желая допускать иден-
тификации с ранним опытом Карен, испытывавшей ужас пе-
ред возможным расставанием родителей («вызывавшим у пес
сильную тревогу») и перед тем, что они бросят ее, начал играть
роль родителя, который постоянно находится рядом, а потому
не смог должным образом помочь Карен проработать ее страх
одиночества и того, что ее бросят. Авторы также говорили о
том, что терапия Карен завершилась, поскольку она переехала;
я задаюсь вопросом, не отражает ли это действие все те же опа-
сения Карен?
С помощью этой книги я хотел показать не только то, на-
сколько сложно терапевту бывает правильно воспринимать
действия и реакции пациентов (а пациентам - принимать эти
действия и реакции), но и то, насколько это важно. Я убежден,
что полностью проработать травматический опыт возможно
лишь в том случае, если пациент и психотерапевт полностью
171
М. Уэст
осознают л понимают его. «Хороший аналитический объект» -
это нс тот, кто ведет себя лучше «плохих объектов», с которыми
пациент когда-либо сталкивался на своем пути ... но тот, кто
способен служить представлением худших переживаний па-
циента и успешно справляться с этой ролью» (Casement, 2001,
с. 384).
Еще один пример
В одной из предыдущих работ (West, 2013b) я уже упоминал
свою пациентку «Сыо», весьма обеспокоенную тем, не испыты-
ваю ли я ненависти по отношению к ней и не надоели ли мне ее
проблемы. Поначалу страхи Сью казались мне довольно «чуж-
дыми» и оторванными от реальности: терапия только началась,
и мне было интересно работать с ней, ее жизненными трудно-
стями и ее ранним опытом. Однако со временем, когда мы с го-
ловой погрузились в терапевтический процесс, я начал замечать
некоторые трудности; среди прочего, меня начали слегка раз-
дражать ее постоянные вопросы о моих чувствах. Я понимал,
что эти вопросы связаны с ранним опытом взаимодействий
Сью с ее матерью, однако на самом примитивном уровне отно-
шений мне казалось, что она не верит в мои слова, не доверяет
мне и думает, что мои намерения враждебны и что однажды я
причиню ей боль и предам ее.
Со временем Сыо начала искать во всем, что я сказал или не
сказал, намеки на то, что я ее ненавижу; я же начал замечать,
что иногда на очень короткое время на примитивном уровне и
правда начинаю испытывать к ней ненависть. Тогда я понял, что
некоторые особенности ранних отношений Сью с депрессивной
матерью, которая была неспособна выносить плач ребенка и
полную зависимость дочери от себя, начали констеллироваться
и в наших отношениях.
Благодаря этому пониманию я осознал, что отвечать на во-
просы Сью мне следует несколько иначе. Я много раз говорил
172
В темнейшем из мест
ей, что не буду обсуждать с ней свои чувства (хотя, насколько я
помню, как минимум однажды я точно произнес вслух, что нс
ненавижу ее), я также стал говорить с ней о том, что моя нена-
висть (если таковая и правда имеет место) должна казаться ей
невыносимой, как и предполагаемая ненависть ее матери. Я го-
ворил о том, что, возможно, мать Сью и правда ненавидела ее, а
возможно, виной всему была ее депрессия, и о том, что все люди
иногда кого-нибудь ненавидят, и что самой Сью также доводи-
лось испытывать это чувство, в том числе и по отношению ко
мне. Мой новый подход помог нам со Сью разобраться в ее опы-
те и переживаниях и открыто поговорить о ненависти и безраз-
личии людей в отношении Сью, а также о ненависти самой Сыо,
хотя раньше такие темы оставались для нас под запретом.
В Главе 11 мы поговорим об этом случае с точки зрения про-
ективной идентификации, распределения ролей и защитных
механизмов собственного «Я». Я также остановлюсь на трудно-
стях, с которыми может встретиться психоаналитик, и на при-
чинах и последствиях постоянных отыгрываний.
Настоящие отношения
Фраза «настоящие отношения» впервые была использована
не один десяток лет назад (Strachey, 1934); автор этого выра-
жения попытался дифференцировать реальность и фантазии
пациента в отношении психоаналитика. Психоаналитики и па-
циенты часто используют эту фразу, говоря о таких качествах
психоаналитика, как теплота, доброта и человеческая забота,
противопоставляя эти качества чисто рациональному анали-
тическому подходу. Среди прочих это противоречие упоминал
и Фордхам (Fordham, 1974), говоривший о том, что нацией!ы
стараются вытянуть из психоаналитика проявления «реального
человека», а если им это не удается, начинают убеждать себя в
том, что психоаналитик отказывает пациенту в теплоте и при-
нятии или и вовсе на них не способен. Как будет подробно опи-
173
М. Уэст
сано в Главе 9» я считаю, что за разделением психоаналитика па
«когнитивную» и «эмоциональную» стороны стоит стремление
пациента к идеализированным бесконфликтным отношениям,
в которых невозможна ретравматизация (но также невозможна
и проработка травмы).
Это противоречие проистекает из одной конкретной ошибки:
не все понимают, что спонтанные эмоционально-соматические
реакции являются неотъемлемой частью аналитического функ-
ционирования, а когнитивные реакции могут скрывать за собой
обычное общечеловеческое желание поддерживать личные гра-
ницы. Как отмечает Дамасио (Damasio, 1995, 1999), рациональ-
ное функционирование Эго индивида выстраивается под влия-
нием и на основе эмоционально-соматических реакций.
Лайонс-Рут определяет «настоящие отношения» как
... сферу интерсубъективного, формируемую на основе со-
впадений в подсознательных представлениях об отношениях,
существующих в психике терапевта и пациента. Эта сфера про-
стирается за пределы пространства переноса-контрпереноса
и включает в себя также аутентичные личные эмоциональные
связи и точные (до разумных пределов) представления каждо-
го из участников о «способах бытия» с партнером. (Lyons-Ruth,
1998, с. 33)
Как будет описано далее (см. Гл. 12), психоаналитик вносит
значительный вклад в отношения с пациентом уже в силу нали-
чия у него собственных представлений о «совместном бытии».
При этом то, будет ли психоаналитик считать свои когнитивные
особенности и проявления своей Эго-функции неотъемлемым
свойством собственной личности или скорее препятствием на
пути к более человечным и осознанным взаимодействиям (см.
Гл. 8), зависит в первую очередь от того, насколько успешно пси-
хоаналитик справляется с собственной идеализацией и прора-
боткой и принятием собственных травматических комплексов.
Колман (Colman, 2003, 2013) критикует некоторые психоана-
литические теории за то, что они уделяют слишком много вни-
174
В темнейшем из мест
мания роли фантазий в отношениях и особенно роли проектив-
ной идентификации, при этом не обращая внимания на настоя-
щие отношения и их роль в аналитическом процессе. С этим его
утверждением я полностью согласен; однако, я также считаю,
что первая и главная ценность анализа заключается в том, что
психоаналитик может принять опыт пациента в его первона-
чальном, неискаженном виде, и тем самым помочь пациенту
найти точки соприкосновения с этим опытом и интегрировать
диссоциированные элементы в ядерную самость, или, иными
словами, добиться ощущения целостности своей личности. Для
этого (как я надеюсь доказать с помощью этой книги) психоа-
налитику необходимо использовать ресурсы всех сторон своей
личности (когнитивной, эмоциональной и соматической) и по-
зволять пациентам открыто выражать самые тяжелые из своих
переживаний.
ГЛАВА 8
ГНЕКАЯ И РАЗНОСТОРОННЯЯ
ЭГО-ФУНКЦИЯ И ЯДЕРНАЯ САМОСТЬ.
Отношения Эго и Самости.
Параноидно-шизоидная
И ДЕПРЕССИВНАЯ ПОЗИЦИИ
Пусть моя формулировка и звучит несколько суховато, я
настаиваю на том, что нарушение Эго-функции лежит в ос-
нове не только собственно травмы, но и всех сопровождаю-
щих ее проявлений, в число которых входят: неспособность
пациента сформировать цельную структуру личности; оты-
грывание событий, которые пациент неспособен вспомнить
и которые хранятся лишь в его процедурной памяти; такие
субъективные переживания, как тревога, чувство своей уяз-
вимости, регрессия и нестабильность; заниженная самоо-
ценка и зависть; медленное и небеспроблемное прохождение
терапии, сопровождаемое постоянным стрессом; наконец,
чувство печали и горя, сопровождающее переход от состо-
яния регрессии к более приемлемым и приятным способам
взаимодействия с миром.
Одни из ключевых функций собственного «Я» - адаптация
к окружающим условиям и защита ядерной самости. Ядерная
самость крайне тяжело переносит ощущение непохожести на
других, расхождение во мнениях с другими и существование в
176
В темне>иием из мест
непредсказуемой обстановке; она также не умеет справляться
с посторонними вторжениями, в особенности если эти втор-
жения непредсказуемы. Переживания, затрагивающие ядер-
ную самость - пожалуй, худшие из возможных, а стремление
избежать их повторения может заставить индивида наносить
своего рода «упреждающие удары» - критиковать или не-
навидеть себя, проявлять безразличие к своим нуждам и т.
д. Подобные действия позволяют индивиду пережить ожи-
даемые негативные эмоции заранее и перенести агрессию в
отношении собственного «Я» в «область всемогущества», г.
е .проявить ее к самому себе прежде, чем се проявит кто-то
другой. Полагаю, именно это явление Калшед (Kalsched, 1996)
подразумевает под «архетипическими защитами личностной
сущности», заставляющими травмированное «Я» делать все,
чтобы «никогда больше не допустить подобного». Те же при-
чины объясняют и некоторые другие последствия травмы,
а именно, постоянное перевозбуждение и интернализацию
агрессора. Коротко говоря, одна из основных функций пси-
хики (подробно описанная в работе Beebe & Lachmann, 2002,
2013) состоит в том, чтобы с момента рождения предугады-
вать эмоциональное окружение индивида и приспосабли-
ваться к нему.
В случае, если ранний опыт стал причиной травмы, Эго
чаще всего теряет гибкость и бросает все силы на защиту
ядерной самости. В этой главе я вкратце расскажу о функ-
циях Эго и особенностях его развития, в том числе об усло-
виях развития гибкой и разносторонней Эго-функции. Под
«гибкостью» в данном случае понимается проницаемость,
способность легко реагировать на внешние воздействия и
открытость, в том числе, что наиболее важно, открытость к
наиболее примитивным проявлениям ядерной самости. Гиб-
кое Эго может свободно интегрировать любые проявления и
реакции и постоянно корректировать представления инди-
вида о себе.
177
М. Уэст
Юнгианские представления об Эго
Юнгианское понимание отношений между Эго и бессозна-
тельным или «Самостью» уникально (хотя, разумеется, и не
лишено некоторых противоречий, о которых мы поговорим да-
лее).
Эго представляет собой «место расположения» того, что Да-
масио называет «автобиографическим «Я» - представлений о
себе, автобиографической памяти (суммы воспоминаний, с ко-
торыми мы себя идентифицируем), а также функции ориенти-
рования в реальности31 и чувства самости. Юнг явно указывал
на то, что представления многих индивидов о себе довольно
узки и не слишком гибки, а кроме того, зачастую носят защит-
ный характер. Юнг осознавал, что отдельные стороны личности
любого индивида неизбежно остаются недоразвитыми, не раз-
виваются вовсе или отвергаются им. Юнг называл эти стороны
«Тенью» и полагал, что их признание, принятие и интеграция
в Эго являются обязательным условием личностного развития,
или, в его терминологии, «индивидуации». Те же процессы я
подразумеваю под развитием «разносторонности» Эго-функ-
ции; приверженцы психоанализа отношений называют их
«множественностью личного опыта и состояний собственного
«Я» (см., например, Seligman, 2003, с. 496).
Для травмированных пациентов «теневые» аспекты име-
ют особое значение. Эти пациенты испытывают значительные
сложности с принятием таких чувств, как например, чувство
поражения, боль, унижение и стыд, а также с принятием качеств
агрессора (организатора травли, садиста, насильника и т. п.),
которые присутствуют в их личности лишь «потенциально», в
зачаточном состоянии. Как уже упоминалось в Главе 5, нередко
индивид проецирует подобные черты на других, и в то же вре-
мя борется с собственными яростью, ненавистью и желанием
уничтожить агрессора; иногда чувства к агрессору перерастают
4 Моллои называет Эго «органом адаптации к реальности» (Moiion, 2015,
с. 107).
178
В темнейшем из мест
в самостоятельные личные качества пациента. В последнем слу-
чае в «Тени» могут оказаться совсем другие качества - желание
(реалистичное или идеализированное) любви, заботы и привя-
занности, или умение их выражать.
Именно сопротивление скрытым сторонам собственного «Я«
является главной причиной расщепления личности; оно пре-
пятствует формированию целостной структуры Эго и не по-
зволяет индивиду функционировать достаточно эффективно
(Liotti, 2004а). Интеграция любого нового элемента при этом
неизбежно влечет за собой изменения (значительные или не
очень) в наших общих представлениях о себе (или широком,
всеобъемлющем самоощущении).
Обязательным (и даже ключевым) аспектом личностного
развития является умение отказываться от идентификации с
некими характеристиками (к примеру, «я человек без изъянов»,
«я всегда прав», «я магнит для неприятностей», «со мной всегда
происходит что-то ужасное» и т. п.). Такое разотождествленис
помогает не только корректировать сознательные представле-
ния о себе, но и более чутко реагировать на «сообщения» сферы
бессознательного, которую Юнг называл «Самостью» и которую
я называю «ядерной самостью». Юнг был совершенно уверен в
том, что протекающие в подсознании психические процессы
(«Самость») очень важны; ему казалось, что наше бессознатель-
ное смотрит на мир куда шире, чем это могло бы делать созна-
ние («Эго»), что оно куда более наблюдательно и проницательно
и что именно оно в конечном итоге управляет жизнью индиви-
да и процессом его индивидуации (подробнее о Юнге см. Гл. 18).
Такой взгляд на бессознательное автоматически подразуме-
вает, что любые попытки получить полный сознательный кон-
троль над своим существованием нереалистичны и обречены
на провал, и что нам следует доверять своему подсознанию и
позволять ему вести нас и управлять нами. Проникать в суть
бессознательных процессов мы можем при помощи глубокой
рефлексии, изучения снов, интуиции, внутренних ощущений,
а также анализируя неврозы, заболевания и иные «симптомы».
179
М. Уэст
Психоанализ также требует некоторой степени доверия к са-
мому процессу анализа и аналитическим отношениям («ана-
литического третьего»), и должен включать в себя не только
анализ бессознательных процессов пациента, но и обращение
к бессознательному психоаналитика. «Аналитическое третье» -
конструкт, который включает в себя индивидуальности врача и
пациента и превосходит их (см. Гл. 12).
Для пациентов, получивших психологическую травму (трав-
му в ранних отношениях или любую другую) особую важность
приобретает и еще один аспект разотождествления, связанный
с повторным переживанием поражения Эго. Как уже упомина-
лось, именно поражение Эго (прямое следствие коллапса/ подчи-
нения) лежит в основе любой ранней травмы. Это утверждение
справедливо для всех пациентов независимо от того, какие за-
щитные реакции стали для них первичными (пациент, однажды
переживший коллапс, в дальнейшем может использовать более
активные реакции, вроде «бей или беги», для предотвращения
повторения пережитого). У индивида, однажды перенесшего
коллапс, повторное поражение Эго неизбежно будет сопряжено
с серьезными трудностями: он будет страдать от ужаса, стыда и
беспомощности, думать, что проблемная ситуация неразреши-
ма и из нее невозможно выйти, не пострадав, чувствовать себя
сломленным и разбитым на части, испытывать страх смерти и т.
д. Эти переживания по-настоящему ужасны.
В такие моменты огромную важность приобретает способ-
ность к подчинению. В данном случае, однако, «подчиниться»
вовсе не означает «признать поражение и сдаться»; речь идет
скорее о понимании и принятии своих ограничений. Иногда
нам приходится говорить себе: «Я не в силах выйти за преде-
лы своих возможностей» и как бы передавать свою судьбу в
руки некой «высшей силы». О важности такого подчинения
говорят в том числе организаторы «Клуба анонимных алко-
голиков»: переломный момент в борьбе с зависимостью (о
которой писал еще Юнг - см. Addenbrooke, 2011, с. 7 и далее)
наступает после того, как зависимый индивид понимает, что
180
В темнейшем из мест
одной силы воли для избавления от пагубной привычки ему
не хватит.
Что представляет собой «высшая сила»? Этот вопрос остает-
ся открытым для обсуждений. Чаще всего на эту роль назнача-
ются боги, судьба, «Самость», бессознательное или любая дру-
гая концепция, наиболее близкая конкретному человеку. Под-
чинение «высшей силе» требует веры; лично мне в данном кон-
тексте особенно импонирует выражение Кьеркегора «прыжок
веры». Способность изменить взгляд на ситуацию и отпустить
контроль исключительно важна, и, как правило, ее развитие ко-
ренным образом меняет жизнь человека; в Главе 18 я расскажу о
подобных случаях из жизни самого Юнга.
При этом огромное число людей отчаянно сопротивляется
наступлению этого момента. Возможная потеря контроля вы-
зывает у них невыразимый ужас, поскольку для них потерять
контроль - значит проиграть и обречь себя на скорую гибель.
На деле признание над собой некой высшей власти открывает
индивиду множество возможностей, выходящих далеко за пре-
делы его понимания и сознательного контроля. По выражению
Юнга, этот момент равносилен переключению на «новую точку
равновесия» между Эго и Самостью. Не думаю, что подобное
признание может позволить нам полностью освободиться от
Эго; однако, оно определенно может помочь переключиться с
жесткого, контролирующего все вокруг функционирования Эго
на более гибкое и разностороннее, а также принять и иптегри-
ровать пережитые в раннем возрасте коллапс и аннигиляцию.
На «мудрость» функционирования на уровне бессознатель-
ного указывают также многие открытия неврологии и нейро-
биологии, совершенные в последние десятилетия. За предше-
ствующие годы было доказано, что целый ряд важнейших функ-
ций нервной системы, от обработки поступающей информации
до интеграции воспоминаний и корректировки представлений
о себе, осуществляется без сознательного контроля. Как отме-
чает Уинсон, «полагаю, бессознательное представляет собой не
котел для необузданных страстей и деструктивных желаний, но
181
М. Уэст
цельную, постоянно активную психическую структуру, воспри-
нимающую жизненный опыт и реагирующую на него в соответ-
ствии с собственной схемой интерпретаций» (Winson, 1990, с.
96); (об активности подсознания во сне с точки зрения нейро-
наук см. Wilkinson, 2006, гл. 8 или West, 2011, гл. 12). Антонио
Дамасио (Damasio, 1995, 1999) также говорит о том, что функ-
ции мышления выстраиваются на основе и под влиянием более
фундаментальных эмоционально-соматических функций.
И все же такая «мудрость» относительна, а не абсолютна, и
простирается лишь до определенных пределов. Для принятия
роли бессознательного нашему Эго необходимо осознавать, по-
нимать и принимать сообщения «ядра» (и служить контейне-
ром для них). При этом такие сообщения чаще всего неразрыв-
но связаны с внутренними рабочими моделями конкретного
индивида и присущими ему защитными механизмами, действие
которых основано на травме. Послания из подсознания могут
восприниматься как «важные», «окончательные», «истинные»,
«определенные» и «правильные», однако их характер определя-
ется особенностями опыта конкретного индивида.
Так, например, в ходе терапии может выясниться, что паци-
ент, убежденный, что он - особенный человек и на этом осно-
вании требующий от психоаналитика «настоящих чувств» и не
позволяющий ему ограничиваться рациональными попытками
объяснить происходящее (т. е. Эго-функцией), в детстве нахо-
дился в проблемной эдипальной связи с кем-то из родителей и
имел полный доступ к его или ее психике и переживаниям. Пси-
хоаналитик, отказывающий такому пациенту в доступе к лич-
ной информации и своим переживаниям, должен быть готов к
тому, что своим отказом вызовет у пациента замешательство,
боль или ярость, и к тому, что эти переживания будут интен-
сивными и продолжительными (такие эпизоды могут сопро-
вождаться и облегчением, однако, скорее всего, это чувство к
пациенту придет намного позже).
Подсознательные представления и убеждения пациента, раз-
умеется, не следует рассматривать как обязательную к выпол-
182
В темнейшем из мест
нению инструкцию по выстраиванию отношений между тера-
певтом и пациентом или готовую схему аналитического процес-
са; однако, эти представления могут служить источником ин-
формации о важнейших особенностях раннего опыта пациента.
Доверие к аналитическому процессу, о котором я говорил ранее,
также не означает, что пациент, психоаналитик или терапия не-
пременно должны считаться «хорошими» и правильными; под
словом «доверие» я подразумеваю лишь веру в то, что все про-
исходящее на сеансах важно. При этом, разумеется, работать с
проявлениями и реакциями участников сеанса нам приходится
выборочно.
Происходящее на сеансе тесно связано с первичными про-
цессами - функцией ядерной самости, которая отвечает за по-
иск сходств между различными жизненными ситуациями и
построение ожиданий на основе полученных данных. Любой
индивид, как правило, ожидает, что поведение других людей
регулируется теми же внутренними рабочими моделями, что
и его собственное, и потому в случае, если Эго-функция одно-
го из участников коммуникации нарушена, его партнер может
испытывать трудности с идентификацией и адаптацией к нему
(подробнее об этом - в Главе 11).
По заключению Порджеса, оценка степени «безопасности,
опасности или угрозы жизни» со стороны окружающих про-
изводится при участии височных долей коры головного мозга,
отвечающих за распознавание знакомых лиц и голосов. Этот
процесс он называет «нейроцепией» (Porges, 2011, с. 11); пак,
Порджес пишет:
В случае, если нейроцепция относит данного индивида
к категории «безопасных», нервная цепь [известная как
«вагальное торможение»] активно подавляет деятель-
ность областей головного мозга, ответственных за орга-
низацию защитных стратегий «бей/бегп/замри». ... если
ситуация оценивается как «рискованная», области мозга,
регулирующие защитные стратегии, активируются. По-
183
М. Уэст
пытка социального взаимодействия с индивидом в этом
случае встречает агрессию или отстранение. (Porges, 2011,
с. 13)
Боулби называет постоянную обработку приобретаемого
опыта «оценкой» и утверждает, что при угрозе индивид «пред-
почитает» изменять ситуацию таким образом, чтобы добиться
ее сходства с уже знакомым ему «хорошим» опытом, хотя в от-
дельных случаях некоторой степени психологического комфор-
та также можно добиться, воссоздавая знакомый «плохой» опыт
(см. далее). Матте Бланко (Blanco, 1975, 1988) называет распоз-
навание сходств между различными ситуациями «симметрией»
и предполагает, что именно симметрия лежит в основе функци-
онирования подсознания.
Чем более серьезна угроза жизни индивида, тем более на-
стойчивой будет испытываемая им потребность вернуться в
знакомые и безопасные условия. Эта потребность зарождает-
ся в ядерной самости, и ее не следует путать с побуждениями
разума (хотя, бесспорно, стремление оказаться в безопасности
вполне разумно). Аналитический подход может помочь создать
безопасные условия, но при этом не должен рассматривать-
ся как «образ жизни», поскольку это влечет за собой некото-
рые негативные последствия (см. далее). Невилл Симингтон,
вслед за мистиками изучавший переживания, выходящие за
пределы Эго, назвал работу с переживаниями подсознания по-
пыткой различить голоса «истинного бога» и «ложного бога»
(Symington, 2004, гл. 10). Его замечание о том, что «голос (из)
подсознания» не всесилен, может рассматриваться как критика
представлений Юнга о «Самости».
Как уже упоминалось в одной из предыдущих моих работ,
«Узкое понимание термина «Эго» в аналитической психологии:
«Не-Я» - это тоже Я» (West, 2008), Юнг, высоко ценивший му-
дрость подсознания, явно недооценивал роль Эго. Он подчер-
кивал, что собственное «Я» индивида должно служить отправ-
ной точкой для достижения новой точки равновесия между
184
В темнейшем из мест
сознанием («Эго») и бессознательным - «нового центра лично-
сти» (Jung, 1929, п. 67). В вышеупомянутое! работе я предполо-
жил, что под этими словами Юнг подразумевал не просто вре-
менную дезидентификацию определенных элементов личности
- процесс, необходимый для развития Эго и включения в его
структуру новых элементов - но полный отказ от некоторых
ее аспектов. Кроме того, на мой взгляд, Юнг уделял чрезмерное
внимание опыту «не-Я», неизбежно следующему за такой дези-
дентификацией.
Я считаю, что дезидентификация неплоха сама по себе, но
лишь в случае, если она носит временный характер; в случае же,
если она продолжается слишком долго, это ведет к подавлению
Эго-функции и переходу на уровень функционирования ядер-
нон самости, что влечет за собой глубокие эмоциональные пере-
живания (к тому же не контейнируемые Эго-функцией), оказы-
вающие на индивида крайне дестабилизирующее воздействие.
Состояние дезидентификации также сопровождается разры-
вом связи человека с повседневной реальностью; опыт в этом
состоянии приобретает сверхчувственный, межличностный
или надличностный характер. Те же особенности характерны н
для духовного опыта, суть которого также состоит в преодоле-
нии границ собственного «Я» в том или ином виде. Подобные
переживания могут сопровождаться сверхъестественным ощу-
щением идентификации или «духовного единства» с природой
или другим человеком, во многом сходным с размытием границ
собственного «Я», сопровождающим влюбленность.
Нельзя сказать, что ядерное функционирование сопровожда-
ется исключительно негативными переживаниями вроде гипер-
чувствительности, уязвимости и постоянного страха нападения,
который заставляет индивида прикладывать немыслимые уси-
лия для поддержания полной боевой готовности и постоянно
прибегать к защитным реакциям. Оно также может порождать
чувство всеведения и «понимания взаимосвязей между всеми
вещами на свете». Человек, имевший дело с такими экстраорди-
нарными переживаниями, может решить, что обладает некими
185
М. Уэст
тайными знаниями, недоступными другим людям - «никто дру-
гой не увидит и нс поймет того, что вижу и понимаю я» - и со
временем его состояние может перерасти в психоз. Юнг часто
предупреждал об опасностях психической инфляции и иденти-
фикации с Самостью (мы подробно рассмотрим духовный опыт
в Главе 18 на примере жизненных переживаний самого Юнга).
Переживания такого рода могут влиять и на отношения. Так,
индивид с незащищенной ядерной самостью может испытывать
потребность в идентификации с другим, полагая, что она помо-
жет ему сохранить ядро своей личности в безопасности. Кро-
ме того, если он в детстве не испытывал глубокой близости с
объектом привязанности, во взрослом возрасте связь с партне-
ром на ядерном уровне может казаться весьма притягательной.
Помимо прочего, это может крайне осложнить работу психоа-
налитика, которому приходится не только становиться частью
таких переживаний пациента, но и в какой-то момент оставлять
пациента наедине с его незащищенной ядерной самостью - от-
правлять его «из рая в ад» (Balint, 1968, с. 17) (подробнее об этом
в Гл. 11).
Если психика обоих участников взаимодействия (в т. ч. вза-
имодействия «пациент - психотерапевт») функционирует в ос-
новном на уровне Эго, они уважают автономию и личные гра-
ницы друг друга, а периоды эмоциональной близости и спон-
танного обмена между ними (или, в терминах Бостонской груп-
пы, «шаги навстречу» (BCPSG, 1998)) останутся преходящими и
крайне непродолжительными. Лично мне такие моменты всегда
казались своего рода «даром свыше» (пусть иногда они и под-
крепляются чувством глубокой близости).
Способности к самовыражению, спонтанным поступкам,
творчеству и раскрытию своего внутреннего мира перед дру-
гим составляют суть жизненной силы?5 Неудача в попытке от-
35 Как свидетельствуют многие и многие мифы, «жизненную силу» или «жи-
вую воду» следует употреблять осторожно, маленькими порциями. Любой,
кто попытается проглотить слишком много, окажется в плену у того, что Юнг
называет «инфляцией», или у идентификации с «Самостью». Боги и люди
186
В темнейшем из мест
крыть другому свой внутренний мир может быть воспринята
как аннигиляция или смерть; в этом случае любые дальнейшие
попытки такого рода будут вызывать все более невыносимые
переживания (в особенности если функционирование Эго уже
нарушено). Такие эпизоды задевают крайне чувствительную
ядерную самость, которую индивид впоследствии всеми сила-
ми стремится защитить (Дональд Калшед называет се «душой»
- см. Kalsched, 1996, 2013).
При этом, если психоаналитик намеревается защищать ядер-
ную самость пациента, поощряя все его попытки открыться и
сблизиться, он должен понимать, что ему придется все сильнее
видоизменять собственное поведение. В конечном итоге это
может быть чревато утратой собственной идентичности и на-
рушением аналитических границ; в худшем случае продолже-
ние работы с конкретным пациентом окажется невозможным.
Терапия обязана оставаться двусторонним взаимодействием (о
любви и повторных попытках сближения с людьми см. следу-
ющую главу). В противном случае она может превратиться, по
выражению Балинта, во «взаимодействие между двумя людьми,
лишь один из которых имеет значение» (из работы, посвящен-
ной регрессии и первичной любви, ранее уже процитированной
мной в Гл. 2 (Balint, 1968, с. 17)).
В отношениях на уровне Эго неизбежно соблюдаются не-
которые ограничения; среди прочего, оба участника таких от
ношений в рамках аналитической ситуации оказываются вы-
нуждены признавать истину и принимать свои особенности и
особенности партнера. Это относится нс только к пациенту, но
и к психоаналитику, который обязан понимать, что его способ-
ность к «изменению» или «исцелению» пациента не безгранич-
на. Способность признавать реальность, однако, может времен-
но подавляться в случае, если один из участников взаимодей-
принципиально различны, и об этом не следует забывать; помните о пака
зап ни, которое понес укравший огонь Прометей - его прикопали к скале, и
каждую ночь орел выклевывал его печень (согласно мифологиям многих па-
родов, вместилище человеческой души).
187
М. Уэст
ствия искажает собственные представления или сбегает от них
в идентификацию со вторым участником.
Как мне кажется, Юнг при изучении взаимодействий между
Эго и Самостью прийти к этим выводам так и не сумел. Возмож-
но, именно поэтому эффективность его работы с пациентами с
пограничной организацией оставалась крайне низкой, и имен-
но поэтому он предпочитал передавать таких пациентов кол-
легам (Wiener, 2009, с. 16). С этими же трудностями, вероятно,
Юнг столкнулся в отношениях с Сабиной Шпильрейн (Britton,
2003, гл. 2; Gabbard & Lester, 1995, с. 69 и далее; Wiener, 2009, с.
15 и далее).
С учетом вышесказанного я могу заключить, что Эго не стоит
недооценивать или вытеснять на второй план. Куда более кон-
структивный с моей точки зрения подход должен включать в
себя и работу с Эго, и изучение особенностей функционирова-
ния подсознания пациента; «не-Я» - часть «Я» (West, 2008). Уве-
рен, что именно способность переключаться от рационального
функционирования на уровне сознания к непосредственным
эмоционально-соматическим реакциям и сигналам подсозна-
ния и обратно имели в виду авторы, писавшие о здоровых отно-
шениях между Эго и Самостью (Edinger, 1972; Neumann, 1966)
(или, в моих терминах, между Эго и ядерной самостью). Если
Эго индивида функционирует гибко и разносторонне, его разум
оказывается открыт к непрерывно поступающим спонтанным
сигналам ядерной самости, которые в свою очередь влияют на
организацию Эго (т. е. представления о себе, самоощущение и
функционирование) и способствуют развитию личности, кото-
рое неизбежно следует за получением нового опыта и знаний и
обучением новым функциям.
188
В темнейшем из мест
Параноидно-шизоидная и депрессивная позиции Брипона.
«Психические убежища» Стайнера
Речь в данном разделе пойдет о явлении, схожем с описан-
ным Бриттоном (Britton, 1998, гл. 6) циклическим переходом
от депрессивной позиции к параноидно-шизоидной и обратно
в процессе развития: Ps(n) -> D(n) -> Ps (n+1) -» D (n+1). Фор-
мула Бриттона описывает переход от знакомого депрессивного
состояния (в терминологии Юнга - «ограниченного состояния
Эго»), D(n), к незнакомому и неопределенному параноидно-ши-
зоидному состоянию, Ps (n+1), которое ведет к переорганизаци-
ей Эго в новой депрессивной позиции, отличной от изначаль-
ной - D (п+1).
Бриттон особо подчеркивает, что этот процесс нельзя при-
равнивать к регрессии, которую он называет «возвращением к
патологической организации, позволяющей избегать мыслей о
будущем и концентрироваться на постоянных переживаниях
о прошлом» (там же, с. 72). Описываемое Бриттоном «регрес-
сивное возвращение к патологической организации» я бы рас-
сматривал как одну из форм защитных организаций психики,
являющихся прямым следствием травмы.
Стайнер, впервые описавший такие защитные организации и
давший им название «психических убежищ» (Sleiner, 1987), сре-
ди прочего описывает свою работу с пациенткой, которая вела
себя отстраненно, испытывала постоянную тревогу и пережи-
вала, что ее могут отравить. На сеансах она часто и надолго за-
молкала, иногда начинала насмехаться над терапевтом или про-
сто сидела, улыбаясь и не реагируя на происходящее, постоянно
перебирала пальцами волосы, а в редких случаях, когда ей ка-
залось, что молчание длится слишком долго, начинала плакать.
Стайнер предположил, что личностному развитию этой паци-
ентки помешала патологическая организация.
Если рассматривать случай этой пациентки в свете ее травмы,
становится ясно, что большую часть времени опа идентифици-
ровала себя с отстраненной, оставившей ее матерью - Стайнер
189
М. Уэст
упоминает, что в раннем детстве родители пациентки уехали в
отпуск, а саму се оставили в детском доме, и что по их возвра-
щении девочка не признавала свою мать. В ходе терапии она
подсознательно отыгрывала этот опыт в отношениях с психоа-
налитиком: иногда она играла роль оставившей ее матери, ино-
гда (если с ней слишком долго не заговаривали) вновь начинала
чувствовать себя брошенным ребенком, а в отдельные моменты
возвращалась к гипоактивному, закрытому состоянию, которое,
вероятно, отчасти помогало ей справляться с отсутствием ма-
тери. Я считаю, что анализ отыгрываний мог оказать психоана-
литику неоценимую помощь в понимании раннего опыта паци-
ентки; кроме того, я с большим интересом отметил, что улучше-
ния в ее состоянии случались после того, как терапевт обращал
внимание на связь ее переживаний с ее ранними отношениями
с матерью, или, иными словами, после того, как он распознавал
и признавал ее травмы.
Очевидно, сторонники подхода Кляйн вряд ли назовут функ-
ционирование Эго в депрессивной позиции непрерывным: в
рамках этого подхода депрессивная позиция рассматривается
как состояние зависимости от объекта, сопровождаемое пере-
живаниями о его утрате, а параноидно-шизоидная позиция -
как крайняя озабоченность выживанием собственного «Я»
(Steiner, 1993, с. 25 и далее). Я убежден, что озабоченность вы-
живанием собственного «Я» в свою очередь объясняется нару-
шением функционирования Эго.
Говоря о страхе утраты объекта, Стайнер приводит два при-
мера, которые сам он рассматривает как проявления тревоги
и психических защит, характерных для депрессивной позиции
(там же, сс. 36 - 39). В первом из этих примеров пациент не мог
справиться с тем, что ему не удастся пройти обучение на врача;
как полагает Стайнер, состояние этого пациента объяснялось
травмирующими переживаниями о собственной «смерти», вы-
званными тем, что в возрасте пяти лет ему пришлось перенести
общий наркоз, а также более поздними переживаниями, связан-
ными со смертью его бабушки (на тот момент пациенту было
190
В темнейшем из мест
четырнадцать). В воображении пациента профессия врача мог-
ла помочь ему «побороть» смерть. Вторым из описанных Стай-
нером пациентов был крайне тревожный, агрессивный и ам-
бициозный мужчина, фантазировавший о разрушении города.
Родители этого пациента развелись, когда ему было пятнадцать.
Очевидно, Эго-функция обоих пациентов была нарушена из-
за травм. На этом основании Стайнер делает вывод, что пребы-
вание в депрессивной позиции не может совпадать во времени с
функционированием на уровне Эго. Вероятно, впрочем, другие
сторонники Кляйн могли бы сделать из этого другие выводы.
В качестве заключения мне хотелось бы сказать, что, если Эго
индивида остается гибким и открытым к сигналам подсознания,
переходы от одного состояния к другому вовсе не обязательно
будут сопровождаться долгосрочным подавлением Эго-функ-
ции (т. е. регрессией), а значит, не обязательно будут приводить
к активации примитивных защитных механизмов, цель кото-
рых состоит в защите ядерной самости. Ядсрная самость неко-
торых индивидов защищена настолько хороню, что они даже не
осознают, что некоторые сигналы поступают именно от нее (при
условии, что их Эго-функция ориентирована на реальность), и
не находят удовлетворения в спонтанном диалоге с ней; вместо
этого они предпочитают искать скрытые сигналы в поведении
объекта и полагаются на то, что именно объект сможет послу-
жить инструментом их защитной регуляции и своими действи-
ями поможет их собственному «Я» раскрыться.
Отношения между Эго и ядерной самостью в том виде, в ко-
тором описал их я, значительным, хотя и не очевидным образом
отличаются от отношений «Эго - Самость», которые описыва-
ет Калшед в своей книге 2013 года «Травма и Душа»> (Kalsched,
2013). Калшед придерживается более классической юнгианской
позиции, и при исследовании роли «Самости» никак не коммен-
тирует те проблемы, с которыми сталкивается ядерная самость
(в моем понимании) в отсутствие контейнера в виде функции
Эго.
191
М. Уэст
Нарушение функционирования Эго
Кернберг полагает, что за пограничным функционированием
прежде всего стоят патологии Эго; Моллон (Mollon, 2015) также
возлагает на нарушения Эго-функции ответственность за изме-
нения психики, заставляющие индивидов жить в постоянном
страхе перед физической или психологической дезинтеграцией
(также см. Гл. 17). Одна из функций Эго состоит в организации
и интеграции опыта. Как уже упоминалось ранее, «во многих
отношениях ПТСР следует рассматривать как нарушение спо-
собности к обработке информации, препятствующее обработ-
ке и интеграции получаемого жизненного опыта» (van der Kolk,
McFarlane & Weisaeth, 1996, c. x).
По утверждению Лайонс-Рут и соавторов (Lyons-Ruth,
Bronfman & Parsons, 1999; Lyons-Ruth, 2003, 2008), нарушения
способностей к обработке, организации и интеграции опыта
могут вызываться взаимодействием с отстраненной матерью в
раннем возрасте или ненадежным характером привязанности
между матерью и ребенком. На такие нарушения также ука-
зывают противоречия и несоответствия в поведении матери и
младенца (например, улыбка матери в ситуации, когда младенец
испытывает дистресс) или диссонанс между разными действи-
ями самого ребенка (например, улыбка одновременно с плачем)
(Beebe & Lachmann, 2013, с. 67). Биби и Лакманн полагают, что
ребенок нуждается в защите от ситуаций, в которых его роди-
тели могут неправильно интерпретировать его действия и реак-
ции (там же, сс. 68 - 69), и связывают свои открытия с открыти-
ями Бромберга о взаимодействиях взрослых (Bromberg, 2011).
Пример
Мне хотелось бы подробно описать процесс личностного раз-
вития одной из моих пациенток. В ее терапии конструктивная
работа с творческими, спонтанными, живыми проявлениями ее
ядерной самости сочеталась с проработкой ранней травмы, ле-
192
В темнейшем из мест
жавшей в основе ее восприятия. Целью терапии было развитие
Эго-функции, ориентированной на реальность.
Зои родилась в непростое для своей семьи время: ее родители
находились в процессе развода. Она была младшим ребенком в
многодетной семье и постоянно страдала от пренебрежения ро-
дителей; она не раз оказывалась на волосок от смерти, в детстве
неоднократно попадала в больницы. Мать Зои вела себя холод-
но по отношению к дочери; когда та подросла, мать призналась,
что сожалеет о том, что родила так много детей. С отцом после
развода родителей Зои не виделась.
Большую часть времени Зои приходилось заботиться о себе
самостоятельно, хотя время от времени ее братья и сестры уде-
ляли ей внимание и старались ей помочь. В целом Зои при-
ходилось существовать в обстановке, напоминавшей атмос-
феру романа Уильяма Голдинга 1954 года «Повелитель мух»: в
ее семье царила жестокая демократия, и девочке приходилось
терпеть издевательства и унижения; иногда ей говорили, что
она - «позёрка» и «слишком много хочет». Ей нередко удава-
лось привлечь внимание старших братьев и сестер лестью или
хорошим отношением, но они уделяли ей внимание лишь до
тех пор, пока она не надоедала им, после чего вновь бросали
или прогоняли ее.
В школе она была «трудным ребенком»; ее действия по боль-
шей части основывались на героической, энергичной, време-
нами маниакальной реакции «бей». Окружение, в котором опа
оказалась, представлялось ей жестоким и безразличным. В под-
ростковый период Зои злоупотребляла наркотиками и вступала
в небезопасные связи; в конце концов она посвятила себя отно-
шениям с мужчиной, о котором, как опа полагала, она могла за-
ботиться и которому могла помогать «двигаться вперед». В этих
отношениях она играла роль «заботливого родителя» (см. Боул-
би) и ставила себя на второе место по отношению к «таланту»
партнера. Когда у нее родились дети, она старалась сделать все
возможное, чтобы им доставалось достаточно заботы и внима-
ния, и чтобы их детство не было похоже на ее собственное. В от-
193
М. Уэст
ношениях с партнером и детьми она всегда отводила себе и сво-
им глубоким психическим конфликтам лишь второстепенную
роль, большая же часть ее внимания уделялась другим людям.
Она стремилась дать другим любовь и заботу и поощрять их
развитие способами, которых сама она в детстве была лишена;
это помогало ей создавать надежный и стабильный контейнер
для ориентированной на реальность Эго-функции дорогих ей
людей, а также (косвенно) и для своих переживаний.
Отношения Зои с отцом ее детей не заладились. Вскоре эти
двое расстались, и Зои начала искать нового партнера; ее пои-
ски, впрочем, не увенчивались успехом - одни мужчины каза-
лись ей слишком ненадежными и сконцентрированными толь-
ко на себе, с другими ей было скучно. Отчасти это происходило
потому, что Зои (в том числе благодаря терапии) переросла по-
требность в односторонних отношениях, в которых она могла
бы отдавать все свое внимание другому человеку; в то же время,
однако, ей казалось, что «обычные», «нормальные» мужчины не
оценят ее «живость» (раньше она могла проецировать это каче-
ство на других). Она боялась, что яркость ее проявлений отпуг-
нет их так же, как когда-то (как она думала) отпугивала ее мать,
а также, возможно, остальных членов ее семьи.
С самого начала терапии меня поражали оживленность, весе-
лость и прямота Зои, но меня также поражала и ее уязвимость.
Она очень хотела поработать с проблемами во взаимоотноше-
ниях с детьми и потенциальными партнерами; мне казалось,
что терапия приносит удовлетворительные для Зои результаты,
поддерживает ее и помогает ей. Однажды, когда она искренне
пожаловалась мне на свои переживания о том, что ее коллеги,
возможно, считают ее слишком прямолинейной и эмоциональ-
ной, я спросил, не боится ли она, что я также нахожу ее эмоцио-
нальные проявления слишком интенсивными.
Это замечание пошатнуло ее довольно идеализированную
уверенность в том, что, «разумеется», я бы ни за что не поду-
мал о ней ничего такого. Сначала она была до ужаса напугана и
пристыжена мыслью о том, что до этого момента она говорила
194
В темнейшем из мест
о своих переживаниях так открыто и доверительно; после она
очень рассердилась на меня и на терапию как таковую, заявив,
что, очевидно, больше не сможет обсуждать со мной свои про-
блемы. Она начала сомневаться, что в «такой» терапии есть хоть
какой-то смысл, и твердо уверилась в том, что никакие совмест-
ные обсуждения теперь не смогут исправить ситуацию.
Зои вполне серьезно была настроена отказаться от дальней-
ших встреч со мной и начала говорить со мной так, будто я был
одним из тех скучных, неживых представителей среднего клас-
са, которые не были способны хоть на какую-то спонтанность.
Я указал ей на то, что она видит во мне не разностороннюю лич-
ность, а некое плоское одномерное существо, и предположил,
что ее злость была вызвана ее собственными переживаниями из
прошлого, когда ее спонтанные действия принижались и пода-
влялись. После этого диалог между нами несколько наладился.
Этот эпизод натолкнул нас на мысли о самой глубокой из
травм Зои: женщина переживала о том, что ее не любят и нс же-
лают видеть рядом с собой, чувствовала себя униженной и счи-
тала, что ее эмоциональные проявления слишком сильны. Кро-
ме того, в ходе дальнейших обсуждений выяснилось, что до мо-
его замечания Зои воспринимала меня как идеализированную
фигуру любящего отца, который просто не может ошибаться,
никогда не сделает ничего плохого и которому она сама никак
не сможет навредить. Она воспринимала ненависть и отвраще-
ние к себе со стороны других людей как неоспоримый «факт» и
не думала, что эта ситуация в принципе может измениться (см.
Гл. 1). Из-за этого Зои начала чувствовать безнадежность н от-
чаяние и стала нападать на саму себя.
Основная трудность для нас заключалась в том, чтобы по-
нять и принять ее переживания, в особенности переживания
ее ядерной самости (с одной стороны, Зои считала себя спон-
танной и живой, с другой, называла «жалким куском дерьма»);
кроме того, моей пациентке было необходимо примириться с
тем, что идеализированных решений ее проблем не существует
(см. следующую главу), в то же время не отказываясь от призем-
195
М. Уэст
ленных сознательных реакций, которые служили контейнером
для се переживаний. Иными словами, нам необходимо было
проработать травматический комплекс, вызванный пережитым
Зои в раннем возрасте пренебрежением со стороны матери, и
все проявления этого комплекса на разных уровнях наших с ней
отношений (как я уже описывал ранее).
ГЛАВА 9
Идеализация и поиски рая:
ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ НЕСБЫТОЧНОЙ
МЕЧТЫ ОБ идеализированных,
БЕСКОНФЛИКТНЫХ ОТНОШЕНИЯХ
Идеализация играет крайне важную роль во многих сторо-
нах жизни, в том числе и в проработке травмы пациента в ходе
терапии; именно поэтому так важно, чтобы терапевт был спосо-
бен помочь пациенту распознать истоки и функции его идеали-
зации. Потенциально идеализация способна нарушить процесс
восприятия текущего опыта: индивид может игнорировать не
только любые «неидеальные» внешние события и явления, по
и собственную личность в том случае, если она не соответству-
ет представлениям индивида о том, какой она «должна быть»
(что в свою очередь выливается в самокритику, агрессивное
отношение к себе и зависть). Идеализация также может стать
непреодолимым препятствием для продолжения терапии в слу-
чае, если терапевт вместо того, чтобы попытаться помочь па-
циенту принять и проработать реальную травму, прикладывает
огромные усилия для достижения некоего «идеала». Следующая
цитата (которая, разумеется, может быть отнесена не только к
идеализации взрослых жертв сексуального насилия, но любых
травмированных пациентов) иллюстрирует, сколь глубокой и
сильной бывает идеализация:
По всей видимости ... все взрослые пациентки, в дет-
стве перенесшие сексуальное насилие, разделяют одну
197
М. Уэст
общую фантазию: они верят, что, стоит миру узнать о тех
ужасных событиях, которые им довелось пережить, мир
тут же изменится и предоставит им новое, идеализиро-
ванное детство в качестве компенсации за перенесенные
страдания. ... Зачастую отказ от этой фантазии кажется
пациентке даже более невообразимым, чем принятие ре-
альности произошедшего с ней. Осознание невозможно-
сти осуществления этой мечты для пациентки равносиль-
но предательству самых священных и потаенных сторон
ее собственного «Я». (Davies & Frawley, 1992а, с. 25)
Идеализация входит в список факторов, которые заставляют
пациента и психоаналитика отворачиваться и уходить от трав-
мы вместо того, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, принять
и проработать ее. Следующая цитата указывает на некоторые
типичные трудности, с которыми терапевт может столкнуться
в подобной ситуации:
Уже само обсуждение травмирующего события может
вызвать у пережившего травму пациента перевозбуж-
дение, испуг и ощущение опасности. Эти реакции лишь
усиливают такие посттравматические переживания, как
беспомощность, страх, стыд и ярость. В попытке избе-
жать их травмированные индивиды могут начать искать у
терапевта поддержки и принятия; терапия для них стано-
вится убежищем, в котором они прячутся от тревожащей
и бесполезной обычной жизни. Такие пациенты не жела-
ют, чтобы кто-либо помогал им принимать и прорабаты-
вать последствия перенесенной травмы, (van der Kolk &
d’Andrea, 2010, с. 65)
В этой главе я расскажу о связях между идеализацией и трав-
мой и докажу, что идеализация не является следствием чего-то
«воображаемого», по в значительной степени развивается под
влиянием реального переживания, затронувшего ядерную са-
мость. Именно связь идеализации с реальным опытом является
198
В темнейшем из мест
причиной того, что параноидальные и бредовые идеи часто ка-
жутся своим обладателям столь истинными, а идеализирован-
ные фантазии - столь соблазнительными и привлекательными.
Миф и примитивное функционирование
В своей книге «В поисках Рая» Марио Якоби пишет: «особен-
ности существования в Раю, описанные разными человечески-
ми сообществами, почти универсальны; обитание в Раю сопро-
вождается такими условиями, как: бессмертие; спонтанность;
свобода; возможность в любую минуту попасть на Небеса и
пообщаться с богами; дружба с животными и знание их языка»
(Jacoby, 1980/1985, с. 18).
Полагаю, этот набор условий следует рассматривать не как
некие потенциальные возможности индивида, но как состо-
яние, в котором он может оказаться в любой момент времени
через функционирование на уровне ядерной самости (переход
в такое состояние могут облегчить взаимодействия с «защитни-
ком» - другим индивидом, с которым себя можно идентифици-
ровать). Рассмотрим каждое из этих условий подробно.
Бессмертие. За мысли о времени, конечности и смерти отве-
чает Эго-функция. Именно поэтому в моменты, когда она по-
давляется, нам начинает казаться, что текущие переживания
(приятные или неприятные) будут длиться вечно. Френд (Freud,
1900а) называл отсутствие чувства времени одной из характе-
ристик бессознательного. Это чувство может утрачиваться в
разных ситуациях, в том числе и на особо напряженных сеансах
психотерапии: если психоаналитик полностью идентифициру-
ет себя с пациентом и как бы «поглощается» им, время начина-
ет восприниматься совершенно по-другому, и сеанс пролетает
почти незаметно. На тех же сеансах, во время которых ядерная
самость пациента почти не затрагивается, обоим участникам
кажется, что время тянется бесконечно.
199
М. Уэст
Для бессмертия характерна не только потеря чувства вре-
мени, но н другая особенность - неуязвимость перед смертью,
проистекающая из всезнания и всемогущества. Когда ядерная
самость ощущает серьезную угрозу, она может резко «расши-
ряться» и таким образом приходить в состояние полной боевой
готовности (так же, как это делают, к примеру, рыбы-иглобрю-
хи); именно это состояние готовности к встрече с любой угрозой
и создаст ощущение всемогущества. Когда Эго-функция пода-
вляется, индивид выходит за пределы личностных идентифика-
ций Эго и как бы перемещается в другую реальность, в которой
не существует времени, тела, ограничений и смерти; контакт с
ядерной самостью вливает в него силы. Ощущение всезнания
объясняется тем, что ядерная самость способна устанавливать
бесконечное число взаимосвязей между отдельными объекта-
ми, и это создает у индивида ощущение, будто он понял смысл
всего сущего (см. Гл. 18). В этом состоянии человек становится
сверхчеловеком (Nietzsche, 1883/1961), одним из богов. Именно
этот процесс Юнг называл инфляцией.
Спонтанность - характерное качества ядерной самости, не
находящейся в состоянии стресса. Ядро всегда готово реагиро-
вать на любые изменения окружения; в терапии эту особенность
можно использовать, проводя тесты на свободные ассоциации
(впрочем, хотелось бы надеяться, что в ходе таких тестов отве-
ты пациентов все же «просачиваются» наверх, на уровень Эго).
Эго-функция отвечает за непрерывность восприятия и служит
контейнером для более глубоких переживаний, поэтому, когда
функционирование Эго временно прекращается, индивиду мо-
жет начать казаться, что его бесконтрольно тянет в разные сто-
роны и что он сам не понимает, что с ним происходит и что он
делает. Индивид в этом состоянии не сможет предсказать, что
произойдет в ближайшее время и как он будет воспринимать
самого себя.
Ощущение свободы возникает в отсутствие ограничений,
накладываемых существованием оппонента. Если индивид не
ограничен реальностью существования другого человека, не
200
В темнейшем из мест
подвержен воздействию чужой Эго-функции и не беспокоит-
ся о межличностных различиях, он чувствует себя свободным
и «может быть тем, кто он есть». Индивиду, не обладающему
достаточно развитой системой идентификаций, освобождение
от ограничений может показаться мистическим откровением,
возводящим его на один уровень с богами и превращающим его
в ничто и во всё одновременно (Юнг в одном из самых мисти-
ческих своих сочинений называет это состояние «плеромой»
(Jung, 2009, сс. 346 - 347)). Юнг предполагал, что опыт Самости
соответствует опыту восприятия Бога (Edinger, 1972).
Индивид, пребывающий в этом первобытно-божественном
состоянии, также вступает в контакт с примитивной, живот-
ной стороной собственной личности, а потому обретает спо-
собность легко идентифицировать себя с любыми предметами
окружающего мира - людьми, животными (т. е. «говорить на
языке животных»), деревьями, камнями и чем угодно еще (Юнг
называл это состояние «мистической сопричастностью» (West,
2014; Winborn, 2014)).
Я подробно описал этот опыт для того, чтобы доказать: все
эти ощущения - не какие-то далекие и маловероятные возмож-
ности, но вполне реальные и достижимые состояния. Доступ
к ним, однако, может открыться индивиду лишь в том случае,
если психоаналитик открыт для идентификации и готов пре-
доставить пациенту, испытывающему чувства безвременья,
непредсказуемости и свободы и пытающемуся «наконец стать
самим собой», защиту со стороны собственной Эго-функции.
При этом также следует понимать, что если (и когда) действия
психоаналитика все же пойдут вразрез со стремлениями паци-
ента, последнему будет казаться, что вместо искомого н желан-
ного Рая он очутился в Аду, и что его кошмар продлится вечно:
в отсутствие благосклонно настроенного другого, с которым
себя можно идентифицировать, ядерная самость оказывается
уязвимой перед возможными вторжениями, агрессией, травма-
тизацией и ретравматизацией.
201
М. Уэст
И СНОВА О ТРАВМЕ
Если Эго-функция нарушена, а ядерная самость лишена за-
щиты, индивид, испытавший описанное ранее «идеальное» со-
стояние «пребывания в Раю», всеми силами стремится удержать
это состояние, а также защитить ядро и любыми способами
избежать ретравматизации. При этом, учитывая, что первона-
чальные травмирующие переживания по определению невыно-
симы, стремление жить в мире, где таким переживаниям места
нет, вполне разумно и более чем логично.
Стремление к идеалу, как правило, диссоциировано от пер-
воначальных травматических обстоятельств. Индивид, стремя-
щийся оказаться в идеальном мире, не осознает взаимосвязей
между идеализацией и се травматическими истоками. Чтобы
восстановить Эго-функцию и вернуть себе нормальное само-
определение, агентность и автономию, индивиду необходимо
признать, что существование в идеальном мире и приобретение
идеального объекта - «спасителя», который будет защищать
ядерную самость индивида и превратит плохой опыт в хороший
- невозможны, и смириться с этой утратой.
Многие специалисты недооценивают роль идеала в избега-
нии ретравматизации. Кляйн, например, называет идеализацию
примитивной защитной реакцией, связанной с расщеплением и
направленной на создание отношений с хорошим объектом. С
точки зрения Кляйн, неоднократно подчеркивавшей превос-
ходство внутреннего мира над внешним, за идеализацией скры-
вается попытка индивида не допустить, чтобы его разрушитель-
ные побуждения, изначально направленные на плохой объект,
повлияли на хороший (Hinshelwood, 1989, сс. 318 - 319).
Фрейд, с другой стороны, говорил о том, что поддержание
идеального образа накладывает определенные ограничения
и на сам объект. Для него идеализация была связана с нар-
циссизмом: он полагал, что «идеализация объекта» - одно из
проявлений стремления «вернуться к состоянию предполагае-
мого всемогущества, характерного для детского нарциссизма»
202
В темнейшем из мест
(Laplanche & Pontalis, 1973, с. 202). По предположениям cbpefi-
да, первичный нарциссизм полностью исключает возможность
травматизации.
Формы идеализации
Идеализация в том или ином виде неизбежно сопровождает
любую травму, однако формы, которые она может принимать,
бывают разными. Особенности идеализации у конкретного
индивида зависят прежде всего от того, к каким примитивным
защитным реакциям индивид наиболее склонен, однако на них
также влияет бесчисленное множество других факторов, свя-
занных с пережитой травмой. Индивид, ставший жертвой трав-
ли или домогательств, скорее всего, будет стремиться к тишине
и покою; тот, кто пострадал от депривации, холодности и без-
различия, скорее всего, будет нуждаться во внешней стимуля-
ции.
Напомню еще раз: примитивные защитные механизмы не-
обходимы и в той или иной степени применяются в некото-
рых ситуациях любым человеком; безопасность ядерной само-
сти должна сохраняться любыми средствами (об этом, хотя и
несколько другими словами, говорил и Винникотт (Winnicotl,
I960)).36 Люди нередко прибегают к различным психическим за-
щитам (Гл. 5), хотя чаще всего одна из защитных реакций все
же преобладает над остальными. Терапия индивидов с разными
защитными организациями сопровождается разными набора-
ми типичных трудностей.
Индивиды с нарциссической организацией, наиболее склон-
ные к реакции «бей», яростно обвиняют других в том, чго тс не
соответствуют их высоким идеалам и своей исидеальностыо
вызывают у нарцисса стресс, заставляют его «довольствоваться
'° Так, например, он пишет, что ложное «Я» - «защита от немыслимого, от ис-
следования своего Истинного «Я», которое приведет к уничтожению -Я» лож-
ного» (Winnicotl, I960, с. 147).
203
М. Уэст
малым», ле получая оптимального результата (о какой бы сфере
жизни речь пи шла). Нарцисс вызывает у партнеров по комму-
никации чувство вины и собственной ущербности и пытается
заставлять других вести себя так, как хочется ему (ему самому
при этом кажется, что он держит ситуацию под контролем). Вза-
имодействие с таким пациентом может доставлять психоанали-
тику крайний дискомфорт: он может чувствовать, что обязан
«немедленно дать правильный ответ», «исполнить свой долг» (т.
с. стать идеальным с точки зрения пациента), «сделать пациен-
та лучшим человеком, чем тот, кем он уже является» (опять же,
в соответствии с требованиями пациента). Мой опыт работы с
нарциссами показал мне, что все они без исключения в детстве
вынуждены были сталкиваться с такими же невыполнимыми
требованиями со стороны критикующего и агрессивного ро-
дителя; иными словами, их поведение отражает их внутренние
рабочие модели.
Пациенты с пограничной организацией постоянно испыты-
вают ужас (при этом чувствуя себя так, будто замерли или пре-
вратились в камень) и не могут вырваться из ловушки плохих
переживаний. В то же время они, несмотря ни на что, отчаян-
но продолжают надеяться на приобретение правильного, хо-
рошего, удовлетворяющего их опыта, которого им не хватало,
с помощью другого человека (Stark, 2006; Potamianou, 1997). С
одной стороны, такому пациенту всегда будет казаться, что пси-
хоаналитик его «подводит»: никто из нас не в силах заменить
самые глубокие негативные переживания другого человека на
позитивные; кроме того, психоаналитик может испытывать
фрустрацию в связи с тем, что никакие его действия не кажутся
достаточно эффективными и, по всей видимости, почти ничего
не меняют, а также в связи с тем, что пациент с пограничной ор-
ганизацией на первый взгляд совсем не ценит того, что для него
делают. С другой стороны, ангсдопия пациента (неспособность
получать удовольствие и испытывать позитивные эмоции) мо-
жет заставлять психоаналитика прилагать огромные усилия к
улучшению ситуации и вследствие этого жестко привязывать-
204
В темнейшем из мест
ся к пациенту. Вполне вероятно, такая привязанность будет во
многом совпадать с ранней привязанностью пациента и соот-
ветствовать его внутренним рабочим моделям (это происхо-
дило, например, во время моей работы с пациентом по имени
Майкл (подробнее о нем в следующей главе), который в рапном
возрасте оказался вынужден взять на себя заботу об ангсдонич-
ной матери, страдавшей от депрессии и суицидальных мыслей).
Одной из важнейших составляющих переживаний таких паци-
ентов является зависть, которая к тому же усугубляется верой
пациента в то, что желания объекта зависти (представление о
которых пациент формирует скорее на основе своей же идеали-
зации) всегда выполняются.
Индивид с шизоидной организацией постоянно пытается
моделировать «правильные» (идеальные) отношения и мнения
и «убегать» от конфликтов. Ядерная самость таких пациентов
не участвует в построении их отношений с миром, вследствие
чего они разочаровываются в людях и жизни в целом. Идеали-
зация заставляет их надеяться, что однажды другие все же дадут
им то, что они сами пытались им дать (при этом они получают
от таких попыток все меньше и меньше удовольствия). Кроме
того, они крайне критично относятся ко всем, кто, на их взгляд,
не отвечает им взаимностью. Как отмечает Гаитрип, «хотя по-
требность [шизоидного индивида] в объекте любви безмерно
велика, на деле он способен поддерживать отношения с кем-ли-
бо лишь на самом глубоком эмоциональном уровне. Такие от-
ношения представляют собой абсолютную зависимость от
другого, наиболее характерную для маленьких детей» (Guntrip,
1952/1980, с. 48).
Психоаналитик может пытаться добиться соответствия идеа-
лу и раз за разом героически доказывать, что именно он способен
стать для пациента тем «достаточно хорошим» объектом, кото-
рый пациент так отчаянно желает найти, попутно отмахиваясь
от депрессивных переживаний, ощущения, что его «отношения»
с пациентом мертвы или вовсе не существуют, и мыслей о соб-
ственной неудаче. Психоаналитик также может поощрять ши-
205
М. Уэст
зопдпого пациента к развитию спонтанности и открытости (на
которые тот, как он сам утверждает, «и так способен») и пытаться
помочь ему «сбросить цепи»; однако, существует немалый риск
того, что эта цель останется недостижимой, и оба участника тера-
певтического процесса вынесут из него лишь фрустрацию и ни-
чего более. Чаще всего оказывается, что в детстве такие пациенты
взаимодействовали с ангедоничными, отстраненными родите-
лями, которых ничто не могло заинтересовать или развеселить;
постоянные неудачные попытки привлечь такого родителя и ста-
новятся причиной травмы индивида с шизоидной организацией.
Индивиды с истерической организацией (вырастающей из
реакции коллапса) ведут себя как дети, брошенные на чужом
пороге - отдают свои сердце и душу в руки другого и надеются,
что другой оценит их великий дар. Когда же другой не отвечает
на эту идеализированную жертву взаимностью, они чувствуют
ужас и ярость (как в отношении себя, так и в отношении друго-
го). Такие пациенты ожидают, что кто-то другой возьмет на себя
защиту их ядерной самости и избавит их от плохих пережива-
ний о пренебрежении или жестоком обращении, от которых
они страдали в детстве. В ходе терапии психоаналитик может
сталкиваться с целой системой реакций такого пациента: обла-
датель истерической организации может считать, что его жесто-
ко предали и верить, что психоаналитик отверг его бесценный
дар - любящее и уязвимое ядро личности, заботу о котором па-
циент так хотел передать в его руки. Родители такого пациента,
как правило, вторгались в его личное пространство, были тре-
бовательны и назойливы, а также слишком обеспокоены соб-
ственным благополучием (примеры см. в West, 2007).
Индивид с тревожной организацией личности мечтает жить
в мире, где не существует конфликтов и неожиданных непри-
ятностей, и где каждый аспект своей жизни можно полностью
контролировать. Эмоциональный опыт такого пациента огра-
ничивается весьма узкими рамками. Как правило, он обраща-
ется к психоаналитику в связи с тем, что не может справиться
с невыносимыми эмоциями и непредсказуемыми переживани-
206
В темнейшем из мест
ями, а потому надеется, что сеансы помогут ему избежать таких
переживаний, и может попытаться вовлечь психоаналитика н
деятельность по усилению контроля над собственной жизнью.
Чаще всего выясняется, что родители такого пациента также ис-
пытывали трудности при взаимодействии с реальным миром и
пытались ограничить собственный опыт; помимо прочего, они
могли воспринимать своего ребенка как назойливый и непра-
вильный источник постоянного стресса.
Любовь, близость и Эдипов комплекс
Как правило, пациенты из всех этих категорий ищут испол-
нения своих желаний в попытках любить и быть любимыми.
Как уже упоминалось ранее, они стремятся к единству и пол-
ной идентификации с другим и мечтают о полностью бескон-
фликтных отношениях. Подобные взаимоотношения, однако,
крайне неустойчивы: пошатнуть равновесие может любое вме-
шательство со стороны более развитой Эго-функции партнера
и любая его попытка проявить независимость. Такие эпизоды
создают у индивида ощущение, что его драгоценная н исключи-
тельная близость с другим утрачена навсегда: противоречия и
расхождения с партнером неизбежно влекут за собой мысли об
унижении и аннигиляции и создают у индивида ощущение, что
его чувствительная и уязвимая ядерная самость была жестоко
отвергнута. Часто в этих переживаниях воплощается ранний
опыт пациента, сопровождавшийся реакцией коллапса (см. Гл.
14). Подобные эпизоды во взаимоотношениях «.пациент - пси-
хоаналитик» Фордхам называет попыткой пациента защитить-
ся от «не - Я» терапевта, т. е. от сторон его личности, чем-либо
отличающихся от личности пациента.
Пациент надеется, что терапия позволит ему наконец «стать
собой», т. е. дать волю спонтанным реакциям ядра. Как отмеча-
ет Боллас, «во взрослой жизни основная цель состоит не в том,
чтобы обладать объектом; правильнее будет сказать, что взрос-
207
М. Уэст
лый стремится назначить объект на роль инструмента, которо-
му можно передать свою личность, и который может изменить
эту личность» (Bellas, 1987, с. 14). Иными словами, такой инди-
вид нуждается в матери, которая изменит его личность (см. так-
же Гл. 7 о диадически расширенных состояниях сознания).
Фордхам говорит о том, что пациенты требуют «становления
самим собой» от психоаналитика (поскольку верят, что это по-
может «стать собой» и им). Если психоаналитик отказывается
делать это, пациент может счесть, что психоаналитику также
нужно «лечение», или что он скрывает свое настоящее «Я» за
аналитическим подходом. Объект любви, вызвавший такое ра-
зочарование, подвергается безжалостной атаке: пациент может
страдать не только от того, что ему отказывают в доступе к та-
кому притягательному и (обманчиво) легкодостижимому лю-
бовному союзу, но и от того, что предполагаемый партнер так
безжалостно обошелся с беззащитной ядерной самостью паци-
ента и разбил ему сердце (подробнее в Гл. 11 - 12).
Эдипов КОМПЛЕКС и Эго
Ситуации, в которых пациент пытается добиться от терапевта
близости, любви и защиты, хочет стать для него кем-то исключи-
тельным и, вероятно, хотел бы вступить с ним и в сексуальную
связь, разумеется, можно рассматривать с точки зрения Эдипо-
ва комплекса. Как правило, пациент в подобной ситуации хочет,
чтобы в его отношения с терапевтом просто не могли вмешаться
никакие посторонние факторы; в число таких факторов могут
входить фигуры отца, матери, бабушки или дедушки, брата или
сестры, собственные мысли и переживания психоаналитика, его
недоступность, аналитический подход, контейнеры и т. д. Анали-
тическое мышление само по себе может представлять «третью»,
отвергаемую сторону Эдипова треугольника (Britton, 1998, с. 42).
Мэрилин Лоуренс, которая специализируется на пациентах
с анорексией и булимией, описывает похожие проявления ан-
208
В темнейшем из мест
типатии к возможному вторжению другого; она, однако, пред-
полагает, что этот «другой» представляет собой навязчивый
внутренний объект. По утверждению автора, «чем заметнее
девочка порицает и отвергает отношения между родителями,
предположительно не позволяющие ее матери уделять все свое
внимание ей одной, тем сильнее она убеждена в том, что некто
вторгается в ее внутренний мир» (Lawrence, 2008, с. 90).
Могу предположить, что, чем более пациент склонен отвора-
чиваться от реальности в поиске идеальных бесконфликтных
отношений (идентификации), тем сильнее будет его страх перед
возможным вторжением (за которое пациент может принять
желание терапевта сохранить автономность, его интерпретации
и его Эго-функцию).
Немаловажно и другое заключение Лоуренс: «как правило,
угроза жизни, которую представляют анорексия и булимия,
связывается с травмой. Однако, у некоторых пациентов такие
проявления скорее вытекают из особенностей ранних детских
отношений, в которых телесные факторы играют немаловаж-
ную роль» (там же, с. 114). Могу предположить, что под «осо-
бенностями ранних детских отношений» Лоуренс имеет в виду
те же ранние травмы, о которых говорю в этой книге я.
Признание самого факта идеализации и выявление ее связей
с ранней травмой помогают пациенту и терапевту лучше разо-
браться в проблемах пациента и совместно пройти через непри-
ятный и неизбежно причиняющий глубокие страдания процесс
избавления от несбыточных фантазий. Это может вылиться в ме-
сяцы и даже годы суицидальных мыслей; могу предположить, что
все это время пациенту приходится проживать и переживать без-
надежность, отчаяние, депрессию и коллапс, которые ассоцииру-
ются у него с первоначальной травмой. В стремлении избежать
этого психоаналитик может пытаться избегать любого несогла-
сия с пациентом, но такие попытки заранее обречены па провал:
разница во взглядах терапевта и пациента неизбежно всплывет
на поверхность, как бы ее ни прятали, после чего пациент, скорее
всего, обвинит терапевта в предательстве и в том, что тот подавал
209
М. Уэст
ему ложные надежды. Вполне вероятно также, что продолжение
работы с таким пациентом окажется невозможным. В Главе 12 я
остановлюсь на процессе избавления от идеализации более де-
тально и подробно расскажу о том, через что в подобных ситуа-
циях приходится проходить психоаналитику.
Как мне кажется, рассматриваемую в данном разделе ситуа-
цию нельзя считать исключительно проявлением Эдипова ком-
плекса. Лежащая в основе таких взаимоотношений динамика
куда шире, фундаментальнее и сложнее эдипальной; она также
включает в себя идеализированную регрессию к абсолютному
единству с другим человеком и к функционированию на уров-
не первичных процессов, которое позволяет избегать ретрав-
матизации.37 Полагаю также, что более широкий взгляд на эту
проблему может облегчить для психоаналитика распознавание
самых разных проявлений идеализации, а кроме того» помогает
формулировать свои соображения альтернативными способа-
ми, которые, возможно, покажутся его пациентам более понят-
ными и близкими, чем рассуждения об Эдиповом комплексе.
Совместим ли такой более широкий взгляд на проблему
с традиционными идеями Фрейда об Эдиповом комплексе? Во-
прос открытый. Мой коллега, Уильям Мередит-Оуэн, характе-
ризует Эдипов комплекс как «напряжение между стремлением к
полному слиянию, которое поможет исполнить любые мечты, и
осознанием необходимых ограничений реальности» (Meredith-
Owen, 2013b, с. 599); эту позицию я полностью разделяю. До-
бавлю лишь, что за взаимодействия с «ограничениями реаль-
ности», по всей видимости, отвечает Эго-функция - ориентир,
помогающий индивиду существовать в реальном мире и взаи-
модействовать с ним.
г В этой связи не лишним будет упомянуть предположение Сабины
Шпильрейн о том, что конечной целью сексуального контакта может являться
нс удовольствие, а слияние (Kerr, 1993, цит. по: Gabbard & Lester, 1995, с. 73).
При таком подходе растворение границ Эго ставится выше сексуального на-
слаждения.
210
В темнейшем из мест
Близость В ОБЫЧНОЙ ЖИЗНИ
Многие «живительные» проявления ядерной самости доступ-
ны и тем, чья Эго-функция достаточно развита и гибка (см. Гл.
8): они сопутствуют близким отношениям с другими людьми в
обычной жизни. Находясь в доверительных отношениях, инди-
вид может реагировать спонтанно, уважать отличия и особен-
ности партнера, и в то же время оставаться самим собой. Разу-
меется, иногда между партнерами будут возникать конфликты,
размолвки и недопонимания, и, разумеется, все это причиняет
боль; однако, такие разногласия (как и разногласия между ма-
терью и ребенком, которые большую часть времени находят-
ся в хороших отношениях друг с другом) можно преодолеть.
Близость подразумевает обмен весьма личными подробностя-
ми, взаимопонимание и возможность оставаться самим собой,
не нарушая при этом границ партнера. Полное избавление от
личностных границ, разумеется, невозможно: нам неизбежно
приходится приспосабливаться к взаимодействию с любым че-
ловеком уже потому, что он - человек, а не идеальный объект,
готовый жертвовать всем ради нас.
Пример
«Ванесса» долго и весьма осторожно подбиралась к теме
своих чувств ко мне, но в конце концов призналась: она меня
любит. Моей первой реакцией было беспокойство о том, что,
отказавшись от ее бесценного «дара», я нанесу ей смертель-
ное оскорбление. Эта мысль и заставила меня вспомнить о
том, что обычно происходит после таких слов. Я сообщил Ва-
нессе, что она, скорее всего, испытывает потребность к чув-
стве, которого была лишена в детстве, и предположил, что
она хотела бы найти выражение для любви, которая уже су-
ществует глубоко внутри нес; в это же время я не переставал
думать о том, что в наших отношениях возник новый, крайне
эмоциональный и табуированный аспект. Я чувствовал, буд-
211
М. Уэст
то должен прилагать все возможные усилия, чтобы не оби-
деть ее.
Я попытался углубиться в подробности, но Ванесса вспыли-
ла и сказала мне, что я не принимаю чужой доброты, убиваю
все хорошее и приятное, что в ней есть, и интересуюсь только
плохими чувствами. Ситуация все сильнее ассоциировалась у
меня с одним давно знакомым выражением - «В самом Аду нет
фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли» - хотя я во-
все не собирался никого «отвергать», а, напротив, хотел под-
робнее исследовать эмоции Ванессы. Впрочем, наши отноше-
ния выдержали ее ярость, и спустя время мы начали говорить
о том, почему раньше ей не удавалось найти партнера, который
любил и полностью удовлетворял бы ее, и о том, почему она
боялась делать шаги навстречу мужчинам. Мы выяснили, что
ее внутренняя рабочая модель заставляет ее чувствовать себя
бесполезной, нежеланной и никому не нужной (в формирова-
нии этой модели поучаствовали и безразличный, озабоченный
собственными проблемами отец Ванессы, и ее страдавшая от
депрессии мать).
Мои вопросы всколыхнули давнее травматическое пережи-
вание Ванессы - чувство, будто ее открытая и любящая лич-
ность медленно и непрерывно уничтожается другим - и благо-
даря этому начавшая было развиваться динамика закончилась.
После этого эпизода наши отношения стали более нормальны-
ми и менее эмоциональными: я почувствовал, что мшу гово-
рить и вести себя более свободно, Ванесса же начала постепенно
менять собственную жизнь и избавляться от привязанности к
недоступному плохому объекту. Мы также выяснили, что Ва-
несса нередко и сама начинала играть роль плохого объекта и
отвергала мужчин, которые проявляли к ней интерес. Она либо
проецировала на потенциальных партнеров свои переживания
о том, что она недостаточно хороша, и в конечном итоге ее все
равно отвергнут, либо, если мужчина ей очень нравился, зара-
нее примирялась с тем, что он не ответит ей взаимностью, и
даже не пыталась сблизиться с ним.
212
В темнейшем из мест
Как я уже говорил, «сверхъестественное» ощушеи,1(, Л
может ассоциироваться с любовью. Если психо нал.Х
разделяет идеи о необходимости «преодоления границ Э "7 "
достижения абсолютного единства с пациентом (возможно
основываясь на собственном неприятном раннем опыте) он
вполне возможно, будет поощрять идентификацию и „е позво
яит «неидеальному» реальному миру ее разрушить. Габбард „
Лестер (Gabbard & Lester, 1995) однажды назвали таких психоз
иалитиков «людьми, снедаемыми любовным томлением»- я могу
предположить, что такие предпочтения обязаны своим ноявле
нием пограничным чертам личности психоаналитика Эти чер-
ты не подвержены влиянию Эго-функции, ориентированной на
реальность; подробнее об этом мы поговорим в Главе 12.
213
ГЛАВА 10
Подводя итоги: подробное
ОПИСАНИЕ ПРИМЕРА ИЗ ПРАКТИКИ
Эту главу я хотел бы целиком посвятить описанию примера
из моей практики, иллюстрирующего многие явления и законо-
мерности, описанные в предыдущих главах.
Когда мы встретились с «Майклом» впервые, он страдал от
депрессии, суицидальных мыслей, безнадежности и отчаяния,
придерживался нигилистических взглядов и, вдобавок ко все-
му, испытывал хронический стресс из-за шумных соседей. Он
был совершенно уверен, что его жизнь обернулась полнейшим
и необратимым провалом. Кроме того, некоторые заболевания
Майкла представляли угрозу для его жизни.
Семья Майкла была крайне бедной как в материальном, так и
в эмоциональном плане. Его мать страдала от депрессии, суици-
дальных мыслей и полного отсутствия мотивации, вела себя от-
страненно, а временами просто ложилась на кровать и переста-
вала обращать какое бы то ни было внимание на своих троих де-
тей (Майкл был средним сыном). Ее отношения с отцом Майкла
нельзя было назвать особенно здоровыми: иногда доходило до
того, что после очередной ссоры мать Майкла будила детей по-
среди ночи и вместе с ними уходила из дома к своим родствен-
никам. С отцом Майкл не виделся с семи лет: тот ушел из дома
и пообещал, что заберет детей к себе, как только обустроится на
новом месте (он планировал переехать в другую страну), и боль-
ше не появлялся. Майкл и другие дети часто оставались дома
одни, нередко почти или совсем без еды; Майкл прикладывал
большие усилия, чтобы сохранять семью, и в то же время опа-
214
В темнейшем из мест
сался, что однажды его мать решит покончить с собой, пустив
газ, как уже поступил кто-то из соседей.
В начале терапии мы много говорили о том, что жизнь ка-
жется Майклу бессмысленной, отвратительной, пустой и бес-
цветной, и о его убежденности в том, что он больше нс сможет
ее выносить и, скорее всего, на самом деле покончит с собой.
Майкл также страдал от отсутствия постоянного партнера и
испытывал крайний стресс от того, что все потенциальные пар-
тнеры то давали ему надежду, то начинали вести себя холодно
и незаинтересованно. Также его очень мучили шум, глупость,
агрессивность и безалаберность его безразличных ко всему п
неадекватных соседей. Эта сторона объективного опыта Майк-
ла оставалась узловой точкой, к которой мы возвращались сно-
ва и снова.
Мы проследили весь путь развития тех мыслей и пережи-
ваний, которые привели Майкла ко мне, и выяснили, что они
во многом отражают его ранний опыт взаимодействий с де-
прессивной матерью, которая заставляла его чувствовать себя
очень одиноким и вынуждала брать на себя ответственность
за жизнь семьи (хотя Майкл на самом деле не верил, что спра-
вится с этой ношей). Шум, агрессия и неразбериха в жизни со-
седей напоминали Майклу о родительских ссорах; кроме того,
взрослый опыт Майкла отражал его отношения с безразлич-
ными родителями, каждый из которых по-своему бросил его,
и его несбыточные фантазии об идеальных родителях. В по-
пытке побороть стресс из-за шума и чужих ссор Майкл прибе-
гал к КПТ (точнее, к одной из форм самогипноза); как он сам
утверждал, ему это помогало.
Пессимистичный взгляд на вещи и нигилизм в характере
Майкла преобладали. Мы исследовали эти качества с разных
сторон и выявили ряд интересных особенностей. Во-первых,
перенесенный Майклом опыт зеркально отражался в его лич-
ной жизни: он начал ненавидеть, отвергать и принижать окру-
жающий мир, жизнь и людей вокруг себя так же, как когда-то
ненавидели, унижали и отвергали его. (Ненависть других в от-
215
М. Уэст
ношении Майкла объяснялась тем, что он считал себя геем, но
родился в те времена, когда гомосексуальная ориентация была
вне закона и резко осуждалась церковью. Когда Майкл был со-
всем маленьким, религия очень привлекала его, и он придержи-
вался крайне гомофобных взглядов. Позднее же Майкл начал
переживать из-за того, что он сам и одна из ключевых сторон
его личности не только порицаются обществом и подвергаются
остракизму, но и поставлены вне закона. Эти переживания за-
ставляли его чувствовать все большее отчуждение.)
Во-вторых, Майкл ненавидел родную страну и считал свое
государство злонамеренным, безразличным, плохо органи-
зованным, мелочным и жестоким, особенно по сравнению со
страной, в которую переехал его отец. Мы выяснили, что реак-
ция Майкла на государство объяснялась как перенесенной им
депривацией, так и идеализацией места, куда уехал его отец; обе
эти стороны опыта Майкла в конечном итоге убедили его, что
вокруг него нет ничего хорошего. Идеализация влияла на мно-
гие стороны жизни Майкла, в том числе и на его отношения с
людьми. К моим интерпретациям относительно этой темы он
относился без особого энтузиазма. Особенно тяжело ему далось
разочарование в собственных ранних «маниакальных защитах»,
таких, например, как нежелание выходить из долгосрочного от-
пуска или мечты об идеальном партнере. Со временем требо-
вания Майкла к потенциальному партнеру начали становиться
куда более реалистичными: больше всего он начал стремиться к
физическому контакту, теплоте и комфорту.
Следует отметить отдельно, что «исследование» или «изу-
чение» отдельных сторон личности пациента вовсе не обяза-
тельно влечет за собой их изменение. Взгляды Майкла не стали
принципиально другими, но утратили былое эмоциональное
наполнение. Я нередко замечал, что вынужден вслух прогова-
ривать все очевидные «фактические» несостыковки во взглядах
Майкла; особенно противоречивыми оказались его идея о бес-
полезности женщин и идеализация другой страны. Любой мой
протест, однако, вызывал у него раздражение, и я быстро понял,
216
В темнейшем из мест
что эти негативные эмоции отражают переживания, сопрово-
ждавшие детский опыт моего пациента: в детстве Майкл посто-
янно сталкивался с безразличием к собственным потребностям,
боялся, что его мать умрет, вынужден был обеспечивать семью
в одиночку, злился на мать, которая не видела в жизни смысла, и
вместе с тем был уверен, что ей «необходима» его забота; в ходе
терапии Майкл всеми силами пытался донести до меня то, что
для него значило быть ребенком. Я высоко ценил его реакции и
высказываемые им взгляды, поскольку они помогли нам узнать
многое о раннем опыте Майкла.
Что касается сексуального опыта, мы выяснили, что иногда
Майкл подвергал себя чрезмерному риску и ставил себя в очень
уязвимое положение. Позднее выяснилось, что эти поступки о г-
ражали ранний, наполовину забытый негативный опыт: в дет-
стве Майкл подвергался действиям сексуального характера, и
похожие действия он продолжал отыгрывать и во взрослых от-
ношениях. Постепенно нам удалось разобраться в том, что про-
изошло с моим пациентом в раннем возрасте, и благодаря этому
мы поняли, чему он обязан некоторыми особенностями своего
поведения, и заполнили ряд пробелов в его памяти. После этого
Майкл перестал подвергать свою жизнь излишнему риску.
Вышеописанные особенности можно рассматривать как
проявления внутренних рабочих моделей Майкла на объек-
тивном и коллективном/ архетипическом уровнях (посколь-
ку именно на основании этих моделей Майкл строил свои
убеждения о реальности и первичные ожидания от окружаю-
щего мира); однако, эти же внутренние рабочие модели влия-
ли и на образ мысли Майкла и его самоощущение па субъек-
тивном уровне. Ранние переживания Майкла - дисгармония
в отношениях и неспособность наладить межличностные свя-
зи - в конечном итоге убедили моего пациента в том, что он
бессилен, неправилен, никому нс нужен и неспособен стать
объектом чьих-то теплых чувств; иными словами, у него сфор-
мировалось «негативное эмоциональное ядро» (Tronick and
Gianino, 1986).
217
М. Уэст
Отношение Майкла к самому себе отличалось пренебреже-
нием (хотя и не слишком заметным, за что, вероятно, следует
сказать спасибо ранее пройденной им терапии) и холодно-
стью. Он много размышлял о самоубийстве, по-настоящему
хотел покончить с собой и был уверен, что его жизнь лише-
на смысла. Как уже говорилось ранее, подобные убеждения,
если они основаны на базовом раннем опыте, формируют са-
мые глубокие (ядерные) слои личности. Такой индивид ощу-
щает, что его негативные мысли правдивы и в то же время
невыносимы; более того, из их правдивости для него авто-
матически следует вывод, что невыносима и жизнь в целом.
Такие переживания становятся причиной пограничного рас-
стройства личности.
Психоаналитику необходимо распознавать, понимать и ува-
жать такие переживания. Попытки убедить пациента в том, что
он неправ и «на самом деле не такой», не только бессмысленны и
неэффективны, но и опасны, поскольку могут лишь отдалить па-
циента от психоаналитика. Мне пришлось разделять с Майклом
его беспокойство о себе и своей жизни; я лишь изредка заводил
речь о том, что в отдельных аспектах он неправ и его жизнь все
же имеет какую-то ценность, чаще просто старался помочь ему
выяснить, что заставило его воспринимать себя подобным об-
разом. Однажды Майкл уже добирался до этого этапа терапии с
другим психоаналитиком, но та попытка окончилась неудачей:
психоаналитик не смог вынести (как, по всей видимости, не смог
и понять) всю мрачность восприятия Майкла и его нигилизм и
попытался «подбодрить его» с помощью физического контакта.
По словам Майкла, в этот момент их отношения покатились под
откос: ему показалось, что терапевт не сможет предложить ему
никаких иных видов помощи.
Прежде чем я перейду к уровню переноса и расскажу о том,
как личностные особенности Майкла повлияли на наши с ним
отношения, я хотел бы кратко описать сновидения Майкла,
очень яркие и невероятно полезные для нас. Он детально опи-
сал сотни снов (не преувеличиваю), которые стали бесценным
218
В темнейшем из мест
источником информации о характере Майкла и о наших анали-
тических отношениях.
Сюжеты его снов были связаны с несколькими темами: путе-
шествия и трудности в поездке; получение доступа к еде после
голодания; развитие коммуникативных навыков и приобрете-
ние новых средств коммуникации (например, Майклу спилось,
что у него с собой работающий телефон, который не ломается
и не теряется); появление рядом с Майклом (все более частое)
благонамеренно настроенных духов-защитников, которые да-
вали ему пищу и указывали ему путь; благонамеренные спутни-
ки мужского пола; забота о ребенке мужского пола; взаимодей-
ствия с некими враждебными фигурами, поначалу нечеткими
(вроде полупрозрачных, быстро исчезавших силуэтов непри-
ятного вида, напоминавших Майклу ведьм), затем - все более
отчетливыми (вроде тюремщицы в нацистской форме); наконец
(самый редкий случай), злой диктатор, устанавливавший тира-
нию в любой стране, в которую попадал.
В отдельную категорию можно выделить сны, слсдовавише
за поворотными моментами в жизни Майкла. В одном из них
он взлетел над деревьями и приземлился на платформу, с кото-
рой был виден лес (этот сон Майкл увидел после того, как начал
освобождаться от привычного полностью негативного воспри-
ятия и научился сохранять позитивный взгляд на мир сперва на
короткие, а затем и на длительные периоды; его успехи имеют
отношение к его духовной практике, о которой я расскажу поз-
же). Майкл также видел сны о больших и прекрасных птицах,
которые могли представлять опасность и с которыми надлежа-
ло обращаться осторожно; мы решили, что эти птицы символи-
зировали его собственное «Я». Однажды ему приснилось, что
он вернулся в учебное заведение (которое давно окончил), и что
работавшие там люди похвалили знания Майкла о «подземном
мире» - как мне показалось, таким образом подсознание Майк-
ла выражало внутреннее понимание и принятие самых темных,
трудных и невыносимых переживаний, которые, как правило, и
скрываются за мифологическими понятиями «Ада» или «под-
219
М. Уэст
земного мира». Наконец, однажды Майклу приснилось, что он
заговорил на китайском и пропустил перед собой в очереди ки-
тайского мальчика, сказав ему «проходи»; полагаю, этот эпизод
символизировал обучение языку, на котором говорили самые
примитивные, глубокие и детские стороны его личности, а так-
же привыкание Майкла с мирному сосуществованию с этими
аспектами себя (ранее он пытался уничтожить или полностью
отсечь их).
И все же, несмотря ни на что, когда мы заканчивали обсуж-
дать каждое из этих сновидений (иногда нам удавалось уме-
стить два или три в один сеанс) и приходили к выводу, что они,
вполне вероятно, указывают на позитивные сдвиги, Майкл не-
изменно говорил: «И что дальше? Я никаких изменений нс чув-
ствую». Он называл свои плохие чувства «базовым настроем».
В какой-то момент он сказал, что больше не хочет рассказывать
о снах, поскольку ему кажется, что описание снов - всего лишь
способ чем-то себя занять, и что никакой пользы это не прино-
сит. Я согласился, понимая, что обсуждение снов не позволяет
нам тратить время на более важный и» вероятно, самый слож-
ный этап терапии - изучение негативных и нигилистских взгля-
дов Майкла на меня и анализ.
Прежде чем мы перейдем к деталям, я также хотел бы опи-
сать некоторые изменения, произошедшие в жизни Майкла. За
три года, не в последнюю очередь благодаря КПТ, направлен-
ной на работу с реакциями на шумных соседей, Майк перестал
вступать в рискованные сексуальные контакты, начал по-дру-
гому относиться к соседям и членам семьи, перестал тратить
огромное количество времени на бесплодные попытки при-
влечь внимание партнеров, которых не интересовал, отказал-
ся от общения с крайне поверхностными и нарциссичными
людьми и завел нескольких (пусть и немногих) более надежных
друзей, переехал и нашел новую работу. Он также вернулся к
некоей духовной практике, и даже наладил связи с глубоко мо-
тивированной группой единомышленников. Эта практика заня-
ла центральное место в его жизни; время от времени он начинал
220
В темнейшем из мест
считать, что именно она стала причиной всех произошедших с
ним изменений. Несколько раз он заговаривал о том, что впер-
вые в жизни начал чувствовать себя нормально; раз или дна он
упомянул, что по-настоящему счастлив, хотя это состояние и не
длилось долго.
Аналитические отношения: уровень переноса
Майкл прямо говорил мне, что терапия - пустая трата вре-
мени, он не имеет понятия, что делает в моем кабинете, и, более
того, не знает, что в нем вообще следует делать. Он не понимал,
как анализ вообще может сработать, учитывая, что он нс видит
смысла в жизни и с тем же успехом мог бы просто покончить с
собой. Некоторое время он восхвалял серию недавно увиден-
ных телепередач об эвтаназии.
На одном из сеансов я упомянул наши отношения (кажется,
я вспомнил об этой теме после того, как Майкл сообщил, что не
чувствует связи с чем-либо). Он ответил, что не имеет представ-
ления, что я имею в виду под «нашими отношениями», что я для
него не существую и ничего не меняю. Я помню, что удержался
от замечания, которое пришло в мою голову первым - репли-
ки о том, что его жизнь на самом деле сильно изменилась - и
вместо этого предположил, что Майкл начать играть роль своей
суицидальной матери, а меня назначил на роль ее ребенка, вы-
нужденного бороться с ее суицидальными наклонностями и де-
прессией и в то же время осознающего, что никаких изменений
к лучшему достичь не удастся. Я также предположил, что я нс
интересую Майкла, ничего не значу для него и «не существую»’
в том же смысле, в котором он «не существовал» для своих ро-
дителей.
Ситуация Майкла продолжала улучшаться. Он начал гово-
рить о том, что в целом чувствует себя хорошо, и что плохо ему
становится только во время сеансов. Он был уверен, что тера-
пия лишь «баламутит» его внутренний мир, что она осталась
221
М. Уэст
его единственной проблемой, а также сказал, что его друзья ни-
как не могут понять, какого черта он продолжает сюда ходить и
чего пытается этим добиться. Он начал более открыто и ехидно
шутить над бессмысленностью терапии и своей жизни, и гово-
рил так, будто все наше предприятие было до смешного беспо-
лезным; полагаю, раньше он просто старался не показывать мне
свое желание высмеивать и принижать все происходящее. Мне
начало казаться, что он хочет показать свою ненависть и пыта-
ется оскорбить меня; впрочем, я заключил, что наши отноше-
ния развиваются, и знакомые ему модели начинают констелли-
роваться более полно.
В ассоциативных тестах Майкл делился своими ассоциация-
ми совершенно свободно, и потому в случаях, когда в аналити-
ческом процессе возникали особо заметные трудности, я, как
правило, очень скоро понимал, что у меня уже есть все возмож-
ные подсказки о природе происходящего. К примеру, однажды,
когда Майкл что-то жестоко высмеял, я напомнил ему кое о чем,
чем он поделился со мной раньше. Майкл рассказывал, что лю-
бит фильмы, в которых наивные, оптимистичные, привилеги-
рованные герои к своему ужасу постепенно осознают, что мир
не таков, каким он казался им раньше, и в итоге встречают же-
стокий конец. Я сказал, что, возможно, такие сюжеты напоми-
нают его о том, как его мать «жестоко убивала» его энтузиазм, и
что теперь он пытается поступить так же со мной и ждет, когда
же я наконец это пойму (садистско-мазохистская динамика).
После этого мы детально исследовали стиль его привязанно-
сти и обратили внимание на то, что его мать также отличалась
резким негативным и нигилистическим подходом к жизни.
Майкл много рассказывал о ее бесконечных жалобах и упоминал,
что, стоило ему предложить какое-то конструктивное решение,
она отметала его, утверждая сына в мыслях о собственном бесси-
лии. Было ясно, что привязанность Майкла к матери была очень
крепкой: он раз за разом пытался хоть как-то улучшить ситуацию
и, несмотря на постоянные неудачи, не мог оставить эти попыт-
ки. В похожей роли в отношениях с Майклом оказался я.
222
В темнейшем из мест
Герберт Розенфельд назвал бы это деструктивным нарциссиз-
мом» «при котором всякое желание любой из сторон собствен-
ного «Я» испытывать потребность в объекте или допускать за-
висимость от него обесценивается, разрушается и уничтожает-
ся с удовольствием» (Rosenfeld, 1987, с. 22, курсив авторский). Я
бы рассматривал это скорее как «эффективный» механизм фор-
мирования привязанности, основанный на детском ненадеж-
но-сопротивляющемся/взрослом отвергающем стиле. Как толь-
ко Майкл осознал, что происходит, и справился с фрустрацией,
злостью и ощущением, что он попал в ловушку, его отношения
с матерью улучшились.
Он продолжил говорить, что не понимает, зачем ему анализ,
и в начале нескольких сеансов открыто говорил, что не хотел се-
годня приходить. Я заметил, что он говорит так, будто я чего-то
требую от него, заставляю его приходить ко мне и чувствовать
себя плохо, и предположил, что точно так же он чувствовал себя
п в отношениях с матерью, которая «должна» была заботиться о
нем, но вместо этого требовала от него соответствия ее стандар-
там и заставляла его чувствовать себя плохо. Мы вновь пого-
ворили о его восхищении негативом, привязанности к негатив-
ным мыслям и стремлении уничтожать чужой энтузиазм так же,
как это делала его мать (т. е. о его идентификации с агрессором).
Несколько раз я замечал, что начинаю подстраиваться к
ситуации и как бы в отместку вести себя с Майклом столь же
жестко и безразлично, как он вел себя со мной. Однажды, ког-
да нам пришлось отменить сеанс и я не предложил другое вре-
мя, Майкл заметил свою злость и ярость, и это испугало его; он
испытал глубокий стыд и почувствовал себя беззащитным. Он
также заметил сильную боль в теле и особенно в плечах; когда
я попросил его описать это чувство, он опустил плечи п сжал
кулаки, будто готовясь к реакции «бей!». Этот эпизод обернулся
для него рядом неприятных моментов, по в то же время помог
ему открыть и осознать в себе способность отстаивать свои ин-
тересы и защищаться конструктивными и позитивными мето-
дами, не ограничиваясь ролью бессильной жертвы, способной
223
М. Уэст
лишь на юречь и мысли о самоуничтожении (ранее мы также
выяснили, что во сне Майкл часто совершает непроизвольные
движения ногами, будто пытаясь использовать обычно недо-
ступную ему реакцию «беги!» или проявляя «незавершенную
тенденцию к действию» (Levine; также см. Гл. 17).
Мы наконец подобрались к самой темной стороне его трав-
мы - ощущению собственной никчемности, бессмысленности,
а также изоляции и скуки.38 Он всегда говорил об этих чувствах
так, будто они неправильны и не должны существовать («мо-
ральная защита», см. Гл. 11), и в тоже время настаивал, что они
абсолютно реальны и служат подтверждением того, что его
жизнь лишена смысла. Он говорил, что я должен попытаться
изменить их, и в то же время был убежден, что у меня все равно
ничего не получится. Я предполагал, что эти мысли отражают
его ранние переживания, которые он не смог должным образом
выразить и преодолеть; иными словами, они представляли со-
бой ядро травматического комплекса, состоящее из по опреде-
лению невыносимых эмоций, которых любой индивид автома-
тически пытается избегать.
В том, что работа с ощущением бессмысленности кажется бес-
смысленной, Майкл видел некий парадокс. Он был совершенно
уверен, что его переживания «такие, какие есть», и останутся
таковыми. Я заметил, что эти эмоции закономерно проистекают
из его опыта: если человек не вовлечен в жизнь, вполне есте-
ственно, что она кажется ему бессмысленной, а Майкл в ранних
взаимодействиях с матерью видел лишь изоляцию, холодность,
безразличие, отсутствие мотивации, вовлеченности, интереса и
смысла (пусть в этих чувствах и была повинна ее депрессия).
Я предположил, что этот опыт ассоциируется с другими эпизо-
дами, так или иначе связанными с изоляцией и уничтожением.
Я не пытался говорить об этом «легко» или с позиции разума;
я постарался понять на самом глубоком уровне, что жизнь и
38 В одной работе это также описано как осознание «экзистенциально нена-
дежного и конфликтного характера любой привязанности», от которого тера-
певт вполне может защититься (Slavin and Klein 2013с. 169).
224
В темнейшем из мест
правда может быть такой. В ходе терапии я всегда старался, что-
бы ее эмоциональный тон соответствовал настроению Майкла
настолько, насколько представлялось возможным.
Избранный мною подход возмутил Майкла; он гневно спро-
сил, какая ему от всего этого польза. Я сказал, что эти пережи-
вания формируют основу его жизненного опыта, а потому нам
необходимо вместе вернуться к ним, как следует разобраться
в них и после решить, как к ним относиться. Я также отметил,
что, рассказывая о своих переживаниях, Майкл оставался вер-
ным самому себе и показал мне настоящего себя, а после доба-
вил, что именно в этом и заключалась главная ценность наших
отношений (вопросами о которой Майкл так долго задавался) -
рядом со мной он мог быть тем, кем являлся на самом деле, и это
было хорошо и правильно.
Позднее мы выяснили и другие подробности. Реакция кол-
лапса, вызванная одиночеством, скукой и изоляцией, по факту
заставляла Майкла все активнее изолировать себя от других.
Взаимодействия с миром казались ему все более удручающими,
опасными и беспорядочными, а также, по его мнению, угрожа-
ли нарушить его границы, и потому он все чаще думал о том,
что хочет лишь одного - оказаться дома, вдали от всех, в тепле и
уюте. В это же время изоляция казалась ему невыносимой (ра-
нее он часто смотрел порно или искал интимные услуги в ин-
тернете, пытаясь заполнить пустоту). Я предположил, что эти
чувства связаны с его давней дилеммой: с одной стороны, люди,
к которым он тянулся - родители, другие члены семьи... а те-
перь и работники секс-индустрии - казались ему токсичными,
и поэтому он пытался сбежать от них, но в то же время он не
мог обходиться без них. Он не мог наладить контакт с кем-либо
безопасными способами, поэтому даже в обществе других лю-
дей чувствовал себя одиноким (как ребенок с дезорганизован-
ной привязанностью, который тянется к матери и в то же время
отворачивается от нее).
Мы долго работали над последствиями его раннего опыта и
его взаимодействий с «токсичным» миром (т. е. с его шизоид-
225
М. Уэст
ным отстранением) и вместе искали способы, которые помог-
ли бы ему изменить не устраивавшие его модели поведения, а
также выявить, понять и использовать скрытые стороны его
личности, несмотря на раннее переживание аннигиляции. Не-
маловажно, что в конечном итоге Майкл принял свое желание
одиночества - ранний опыт изоляции был очищен от неприят-
ных переживаний и перестал казаться ему таким токсичным и
конфликтным. Благодаря этому Майкл начал чувствовать, что
не так уж «открыт и беззащитен» перед внешним миром, т. е.
развил своего рода «психическую кожу» (интересно, что к пси-
хотерапевту Майкла изначально направил врач-терапевт, ле-
чивший его экзему).
Важно и то, что Майкл научился принимать свою жизнь,
понимая при этом, что она не слишком похожа на то, о чем он
мечтая, и перестал бороться с ней (именно эта бесплодная борь-
ба вызывала у него фрустрацию, зависть и бессилие и снижала
эффективность его действий). Он примирился с собой и нала-
дил глубокие и прочные связи с ядерной самостью, в конечном
итоге разрешив давно преследовавший его фундаментальный
конфликт идентичности и самовосприятия.
Путь Майкла - темное и во многом эзотеричное путешествие
через подземный мир. Такой путь не гарантирует великих до-
стижений, видимых издалека; иногда он, напротив, вызывает
лишь стыд и ощущение проигрыша. И все же я полагаю, что в
таком духовном путешествии не меньше героизма, насыщенно-
сти, опасностей и просвещения, чем в реальном путешествии
вокруг света. Уверен, университетские преподаватели Майкла
хвалили его во сне совсем не без причины.
Что же касается аналитических отношений, могу заметить,
что они не строятся на удовольствии и имеют мало отношения
к доброте, теплым чувствам, «хорошести» и т. п. своих участ-
ников. Краеугольный камень таких отношений - возможность
быть тем, кто ты есть, оставаться настоящим собой и все еще
получать понимание и принятие. Для этого пациент и психоана-
литик должны не отворачиваться от своих примитивных реак-
226
В темнейшем из мест
ций, а, напротив, идти им навстречу, принимать их п помогать
партнеру делать то же самое. Верность самому себе и встреча
лицом к лицу с самыми темными сторонами своей и чужой
личности - великий дар, который психоаналитик получает от
пациента, и который я получил от Майкла (за что я очень ему
благодарен). Этот обмен дает жизнь глубокому принятию и ува-
жению. Связь между аналитиком и пациентом - это цепь, кото-
рая выковывается в совместном путешествии через подземный
мир.
ГЛАВА 11
Трудности психоаналитика:
ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ И БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ
Как отмечает Майкл Балинт,
За несбывшимися или нереалистичными ожиданиями
[пациента] следует лишь бесконечное страдание или бес-
конечные нападки, или же и то, и другое вместе. Психоана-
литику, оказавшемуся в подобной ситуации, будет крайне
сложно сопротивляться ей и пытаться высвободить из
нее себя и пациента; еще сложнее ему будет прекращать
подобные отношения. Нередко они завершаются героиче-
ским или трагическим финалом (Balint, 1968, с. 140).
В этой главе я хотел бы рассмотреть основные сложности, с
которыми психоаналитик может столкнуться при работе с трав-
мированными пациентами, и взаимосвязь этих сложностей с
травмой, в том числе травмой в ранних отношениях. Надеюсь,
мне удалось достаточно ясно и подробно изложить суть дина-
мик, сопровождающих работу с такими пациентами и веду*
щих в том числе к тупиковым ситуациям, острым конфликтам»
продлению страданий и стресса пациентов и отыгрываниям,
мешающим построению аналитических отношений или и вовсе
становящимся причиной прекращения терапии. Отмечу, что
нередко благие намерения терапевта не только не препятствуют
появлению подобных проблем, но зачастую в немалой степени
способствуют ему.
228
В темнейшем из мест
Кляйн, Бион, Розенфельд
Аналитические сложности нередко рассматриваются как
проявления описанного Кляйн (Klein, 1946) феномена под на-
званием «проективная идентификация» - формы орально-са-
дистских объектных отношений (т. е. попытки «добыть» объект
и присвоить его) или анально-садистских объектных отноше-
ний (попытки наказать объект и причинить ему невыносимые
страдания). Кляйн полагала, что подобные процессы связаны
с расщеплением, свойственным параноидно-шизоидной пози-
ции, которая в свою очередь также сопровождается зависимо-
стью от объекта, завышением его ценности и «ослаблением и
обеднением» Эго-функции.39
Бион дополнил предположение Кляйн, отметив, что «чрез-
мерная проективная идентификация» имеет место у пациентов,
которые в раннем детстве не имели возможности ставить роди-
телей или опекунов в известность об испытываемом дистрессе
или неприятных эмоциях (Bion, 1959). В рамках своей теории
мышления Бион рассматривал проективную идентификацию
как нормальную и неотъемлемую часть процесса коммуника-
ции и выстраивания отношений. В частности, он полагал, что
младенец/пациент неизбежно проецирует примитивные аф-
фекты («бета-элементы») на родителя/психоаналитика в на-
дежде, что последний (в силу наличия у него альфа-функции/
более развитого мышления) поможет понять их смысл, создаст
для них контейнер и (при необходимости) совершит необхо-
димые действия для смягчения дистресса младенца/пациснта
(Bion, 1962а, 1962b).
Бесспорно, в отношениях, которые я описываю, часто при-
сутствуют и желание присвоить/наказать партнера, описанные
” В своей работе Кляйн открыто нс соглашается с Фэйрберно.м. Гак, но се сло-
вам, «во-первых, плохой объект интернализируется», а кроме того, «причиной
тревожности является действие инстинкта смерти в организме- (Klein, 19-56,
с. -1). Иными словами, согласно модели Кляйн, значение имеют лишь деструк-
тивные намерения индивида, которые выражаются в форме инстинкта смер-
ти, травмой же как таковой следует пренебрегать.
229
М. Уэст
у Кляйн, н создание контейнера и помощь в борьбе с невыноси-
мыми переживаниями, упомянутые Бионом. И все же, как уже
упоминалось в Главе 6, я полагаю, что все эти действия - лишь
составные элементы более сложной системы взаимодействий,
состоящей из прямых и обратных проявлений защитных ме-
ханизмов психики и внутренних рабочих моделей индивида на
разных уровнях.
Кроме того, хоть я и считаю, что идея проективной иденти-
фикации - прекрасная и весьма полезная обобщенная модель,
я также не могу не отметить, что она вряд ли поможет любому
практикующему психоаналитику, работающему с конкретным
пациентом, полностью понять смысл слов и действий пациен-
та, правильно отнестись к собственной эмпатии в отношении
страданий пациента или разобраться в (нередко неосознавае-
мых) ощущениях беспокойства, беспомощности и нежелании
показаться плохим, жестоким, безразличным человеком или
недостаточно квалифицированным специалистом. Распозна-
вать проективную идентификацию и использовать полученное
знание во время сеанса совсем не просто, и для этого психоана-
литик должен обладать немалым профессиональным опытом.
Розенфельд: объектные отношения нарциссического
ВСЕМОГУЩЕСТВА
Подход Герберта Розенфельда учитывает реальную травму в
куда большей степени. В основном он описывает терапию па-
циентов с расстройствами психотического спектра, хотя и от-
мечает, что психика невротиков и индивидов с пограничным
расстройством отчасти функционирует похожим образом. Ро-
зенфельд также особо подчеркивает, что некоторые признаки
невротического/ пограничного функционирования могут на-
блюдаться и в психике терапевта, и настаивает, что терапевт
должен полностью осознавать это для более эффективной ра-
боты и для соблюдения аналитического подхода в любых ситуа-
циях (об аналитическом подходе см. Гл. 13).
230
В темнейшем из мест
Розенфельд также описывает т. н. «объектные отношения
нарциссического всемогущества», которые характеризуются
следующими признаками:
1. Индивид, «уверенный в своем всемогуществе, использует
других (свои объекты) в качестве контейнеров, на которые
проецирует стороны собственной личности, кажущиеся ему
нежелательными или вызывающие у него тревогу и неприят-
ные эмоции»;
2. Индивид «идентифицируется с объектом (через проекцию
или интроекцию) до такой степени, что начинает восприни-
мать самого себя как объект или объект как самого себя. При
иитроекции объект сливается с его собственным «Я» до та-
кой степени, что ему начинает казаться, будто никакого от-
дельного объекта и никаких границ между ним и объектом
просто не существует. При проективной идентификации
(например, идентификации ребенка с матерью) отдельные
стороны личности индивида начинают восприниматься им
как неотъемлемая часть объекта, и более того, со временем
он убеждает себя в том, что сам обладает всеми желаемыми
характеристиками объекта; иными словами, такой индивид
начинает верить, что в определенных отношениях он сам яв-
ляется объектом». (Rosenfeld, 1987, сс. 20 - 21)
Розенфельд полагает, что объектные отношения такого рода
могут рассматриваться как защитная реакция, которая препят-
ствует осознанию индивидом того, что его собственное «Я»» и
объект - разные сущности.
Известно, что ядерная самость не может справляться с на-
правленной на нее агрессией, пренебрежением, посторонними
вторжениями и посягательствами любого рода, и именно пол о-
му мы прикладываем так много усилий к тому, чтобы научиться
предугадывать чужие реакции (Beebe & Lachmann, 2013). Пси-
хика готова защищать ядро от нарцисспческих повреждений
любыми средствами, в том числе и такими, как: холодность в
отношении других, идеализация, вера во всемогущество, рас-
231
М. Уэст
щепленис (как в форме диссоциации собственного «Я», так и в
форме разделения объекта на «хороший» и «плохой»), проек-
ции, проективная идентификация и т. д., а также (в случае, если
ядерная самость все же была повреждена) реакции «бей/беги/
замри» и коллапс (West, 2013b).
Одно из наиболее примечательных положений теории Розен-
фельда - дифференциация между «либидинальным нарциссиз-
мом» и «деструктивным нарциссизмом» (Rosenfeld, 1971). Лн-
бидинальный нарциссизм подразумевает попытки установить
контроль над объектом, который любит индивида и заботится
о нем, и от которого индивид зависит. При деструктивном нар-
циссизме «всякое желание любой из сторон собственного «Я»
испытывать потребность в объекте или допускать зависимость
от него обесценивается, разрушается и уничтожается с удо-
вольствием» (Rosenfeld, 1987, с. 22, курсив авторский). Розен-
фельд полагает, что деструктивный нарциссизм может казаться
по-своему притягательным, и это его качество играет не послед-
нюю роль в негативной терапевтической реакции. Розенфельд
также говорит о том, что «распознавать подобные деструктив-
ные и непреодолимые желания в словах и действиях пациента
бывает непросто, поскольку пациент (пусть и втайне) считает
их чем-то благим и способным защитить его» (с. 22).
Пример описания работы с деструктивным нарциссом мож-
но найти у Рона Бриттона (Britton, 2003, с. 157 и далее). Автор
описывает случай мисс Л., лечащий врач которой со временем
начала замечать, что соглашается на любые требования паци-
ентки безо всяких вопросов: она изменяла время сеанса по пер-
вому требованию мисс Л., согласилась снизить плату за сеанс,
не стала брать деньги за сеанс, на который мисс Л. не явилась,
и т. д. Их отношения прекрасно иллюстрировались одним из
сновидений пациентки, в котором мисс Л. со своей любимой се-
строй планировала покушение на некую пожилую леди. То, ка-
ким образом ответственный и добросовестный психоаналитик
оказалась вовлечена в отношения, в которых пациентка полно-
стью повторяла известную ей модель взаимодействия с родите-
232
В темнейшем из мест
лями, озабоченными лишь собственными проблемами и игно-
рировавшими ее, лишний раз доказывает, что подобные модели
поведения укореняются очень глубоко и хранятся в имплицит-
нои/процедурной памяти. Значимость имплицитных представ-
лений ярко демонстрирует и Джин Нокс (Knox, 2009). Я приво-
дил пример взаимодействий с пациентом, который также може т
рассматриваться как деструктивный нарцисс, в Главе 10.
В качестве примера либидинального нарцисса Бриттон
(Britton, 2003, с. 161 далее) упоминает миссис Д., которая часто
влюблялась в младших коллег и убеждала себя в том, что они -
ее родственные души и понимают ее с полуслова, но вскоре на-
чинала беспокоиться о том, что они могут о ней подумать. О
подобных случаях я писал в Главе 9, в разделе об идеализации.
Сандлер: идентификация и чувствительность к роли
Джозеф Сандлер критически относится к теории проектив-
ной идентификации и особенно к предположению о том, что
взаимодействия такого рода могут осуществляться намеренно.
Он считает зеркальные реакции психоаналитика на действия
пациента естественными и полагает, что они объясняются
функционированием зеркальных нейронов (описаны подробно
у Gallese, 2001 и Rizzolatti & Sinigaglia, 2008), а не «попытками па-
циента «вложить что-либо» в психоаналитика» (этот вопрос ис-
следуется также у Colman, 2013). Кроме того, по замечанию Сан-
длера, «... перенос не следует рассматривать исключительно как
иллюзорное сознательное восприятие другого ... поскольку он
также может включать в себя подсознательные (нередко труд-
ноуловимые) попытки манипулировать другим или провоци-
ровать ситуации взаимодействия, которые представляют собой
скрытое повторение более ранних взаимодействий и эпизодов
личного опыта» (Sandler, Dare & Holder, 1973, с. 48, курсив мой).
Сандлер также говорит о том, что влияние пациента па тера-
певта воплощается в форме
233
М. Уэст
... экстернализации представления об объекте, пере-
смотренного в фантазии и служащего контейнером для
нежелательных аспектов своего «Я», на внешний объект.
Такой перенос вовне принимает форму актуализации,
процесса, при котором объект посредством тонких под-
сознательных приемов, вербальных и невербальных, под-
талкивается к отыгрыванию в отношениях с пациентом
определенной роли. (Sandler, 1993, с. 1104)
Сандлер пишет, что предпочитает говорить скорее не об оты-
грывании психоаналитиком определенной роли или претворе-
нии в жизнь некого образа, но «о явлении, которое я могу опи-
сать как чувствительность к назначенной роли. В случае, если
требования, которые конкретная роль накладывает на психо-
аналитика, выполняются лишь до определенного разумного
предела, поддержание этой роли может послужить прекрасным
источником информации о подсознательных фантазиях па-
циента и о тех желаниях, которые он надеется удовлетворить»
(Sandler, 1993, с. 1105).
Концепция Сандлера согласуется с предположением о том,
что пациент в отношениях с психоаналитиком действует на ос-
новании (неосознаваемых) внутренних рабочих моделей, содер-
жащих в себе базовые убеждения относительно других людей и
окружающего мира и ожидания от взаимодействий с ними. Сре-
ди этих убеждений могут оказаться, к примеру, такие, как «Никто
меня не полюбит», «Я никому не понравлюсь», «Никто не захочет
отношений со мной», «Люди отвергнут мою любовь и привязан-
ность», но также и такие, как «Люди захотят общаться со мной» и
«Люди с радостью откроют мне свой внутренний мир». В случае,
если слова, действия и реакции терапевта не согласуются с подсо-
знательными ожиданиями пациента/его внутренними рабочими
моделями, пациент может испытать фрустрацию, замешатель-
ство и раздражение, или отказаться верить в происходящее.
Даже если психоаналитик при взаимодействии с пациентом
неизменно придерживается аналитического подхода (который,
234
В темнейшем из мест
в свою очередь, мог сформироваться под влиянием внутренних
рабочих моделей и убеждений психоаналитика, например, его
веры в то, что он обязан заботиться о людях), ему не удастся
полностью закрыться от влияния внутренних рабочих моделей
пациента. Реакции психоаналитика - «полезнейший источник
информации» (см. Sandler (см. выше), а также Heimann, 1960),
помогающий понимать и анализировать присущие пациенту
представления о выстраивания отношений, а следовательно, и
его ранний опыт.
Как отмечает Ракер (Racker, 1958), психоаналитику необходи-
мо непрерывно отслеживать собственные примитивные реак-
ции и контрреакции на пациента, поскольку анализ этих реак-
ций позволяет аналитику понимать слова и действия пациента,
не впадая в пассивно-мазохистское состояние и не начиная ему
подыгрывать (последнее почти неизбежно закончится повторе-
нием раннего опыта пациента; подробнее об этом в следующей
главе).
Точку зрения Сандлера во многом разделяет и Роберт Кой-
пер (Caper, 1999). По его мнению, психоаналитику, осознавше-
му свою (обычно неосознанную) идентификацию с пациентом,
следует ограничить эту идентификацию настолько, чтобы со-
хранить независимость, тщательно проанализировать произо-
шедшее, постараться как можно лучше понять переживания па-
циента и особенности его взаимоотношений с людьми, а после -
сообщить пациенту о сделанных выводах. Джессика Бенджамин
(о ее идеях я также подробно расскажу позже) называет этот
процесс поддержанием равновесия между единством, которое
дает идентификация, и ролью стороннего наблюдателя; она
также описывает его как «третье в едином целом». В качестве
примера Бенджамин описывает ситуации, в которых психоте-
рапевт, осознавая, что состояние стресса у пациента - явление
временное, все же должен проявлять к нему эмпатию (Benjamin,
2004, с. 14).
Если психоаналитик делится с пациентом такими выводами,
это может научить пациента распознавать подобные ироявле-
235
М. Уэст
ния самостоятельно, понимать, что послужило их причиной, до
определенной степени снижать свою идентификацию с ними и
перенаправлять их в более конструктивное русло. При этом, од-
нако, нельзя забывать, что в основе комплекса пациента и его
невыносимых переживаний лежит травма, что именно травма в
ответе за травматические внутренние рабочие модели пациента
и совершаемые под их влиянием действия, и что последствия
травмы не могут не отразиться на взаимодействии пациента и
психоаналитика.
Особый интерес у меня вызывает вопрос о том, почему во
многих случаях психоаналитику оказывается так тяжело соблю-
дать баланс между дезидентификацией, с одной стороны, и эм-
патией и пониманием, с другой. Полагаю, причина этого состоит
в том, что наиболее травматичные и «бесчеловечные» эпизоды
вызывают сильные негативные эмоции и у самого психоанали-
тика, и именно поэтому понимать, принимать и разделять их
с пациентом бывает так непросто (Gabbard, 1997; Knox, 2013).
Как правило, такие эмоции не перенимаются психоаналитиком
у пациента в неизменном виде, а возникают уже в отношениях
«пациент - психоаналитик».'10 На этом основании мы можем за-
ключить, что взаимодействия с пациентом сопряжены с рядом
открытий и получением нового опыта и для самого психоана-
литика (Гл. 12).
До настоящего момента речь шла в основном о теоретиче-
ских взглядах на взаимодействие «пациент - психоаналитик»,
далее же я хотел бы более подробно остановиться на практиче-
ских примерах трудностей, с которыми мы можем столкнуться
во время проведения сеансов психотерапии. Начать мне бы хо-
телось со взгляда на проблему, предложенного Майклом Форд-
хамом. 40
40 Психоаналитик при этом имеет полное право говорить: «Это не я», ведь он
и в самом деле не испытывает и никогда не испытывал именно это чувство
именно в этой форме.
236
В темнейшем из мест
Фордхам: «защиты самости»
В Главе 2 я уже рассказывал о концепции защитных меха-
низмов собственного «Я» или «защит самости», выдвинутой
Майклом Фордхамом в 1974 году; теперь же мне хотелось бы бо-
лее подробно рассказать о том, как именно подобные механиз-
мы могут повлиять на терапию и лично психоаналитика. Форд-
хам - автор, вероятно, самой известной и наиболее цитируемой
пост-юнгианской работы по психологии - предполагает, что
защитные механизмы психики пациента представляют собой
реакции, направленные на борьбу против личностных качеств
психоаналитика, отличающихся от качеств пациента и потому
воспринимаемых им как «не-Я» (те же реакции можно назвать
характерным проявлением функционирования на уровне пер-
вичных процессов ядерной самости, лишенной защиты вслед-
ствие нарушений в функционировании Эго).
Как отмечает Фордхам, негативную реакцию у пациента вы-
зывают, прежде всего, те проявления психотерапевта, которые
кажутся пациенту «техничными и механистичными» (пола-
гаю, за такие проявления принимается действие Эго-функцин
терапевта). В подобной ситуации пациент может попытаться
«сорвать с психотерапевта маску» и вытащить на поверхность
«потаенную хорошую сторону» психоаналитика. Комментарии
и интерпретации психоаналитика могут казаться такому паци-
енту безжизненными, безразличными и оторванными от реаль-
ности, либо восприниматься им как попытка психоаналитика
спрятаться от «инфантильных» граней собственной личности,
которые, как полагает пациент, психоаналитик па него прое-
цирует. Пациент может «начать реагировать руганью, крика-
ми и слезами на любую попытку психоаналитика заговорить»
(Fordham, 1974, с. 193). По утверждению Фордхама, взаимодей-
ствия такого рода вызывают у пациента сильнейший стресс, и
в конечном итоге могут утвердить его во мнении, что ого боль,
страх, ужас и смятение являются прямым следствием «садизма,
жестокости и деструктивных намерений» психоаналитика.
237
М. Уэст
В свисл практике мне не раз доводилось сталкиваться с па-
циентами, которые яростно и инстинктивно борются с любыми
попытками психоаналитика выразить свои соображения в сло-
весвоп форме (в случае, если идеи психоаналитика расходятся
с идеями пациента), поскольку им кажется, что психоаналитик,
во-первых, не слышит и не понимает их, а во-вторых, «просто за-
щищает себя». Более того, такие пациенты резко возражают про-
тив любых попыток как-либо обобщить или категоризировать их
переживания либо свести их к некоему когнитивному конструк-
ту, который не включает в себя интенсивные эмоциональные пе-
реживания, формирующие основу их самовосприятия.
Для того, чтобы выслушать все соображения пациента без
возражении п добраться до истины, лежащей в основе его опы-
та (какими бы очевидно неправильными его слова ни казались
па первый взгляд), психоаналитику необходимо доверять паци-
енту и терапии. При рассмотрении слов и переживаний паци-
ента рациональная точка зрения (т. е. точка зрения Эго) непри-
менима (именно поэтому Фордхам называет подобные эпизоды
«психотическим переносом»)41. В следующей главе мы подроб-
нее поговорим о таких ситуациях в контексте поражения Эго
психоаналитика, пока же отмечу лишь, что к (субъективному)
опыту пациента и его переживаниям необходимо относиться
как к чему-то абсолютно реальному. Иные взгляды на пережи-
вания пациента, разумеется, имеют право на существование,
по делиться ими с пациентом следует лишь на более поздних
41 Подобный iHii.ii часто удостаивается ярлыка «просто паранойи» или прояв-
ления параноидно-шизоидной позиции. Психоаналитики склонны реагиро-
пан> па параноидальные мысли неоднозначно, пытаясь, к примеру, отвлечь па-
циента от таких переживании, убедить его, что они не соответствуют истине,
или iipnueciи аргументы и пользу гою, что «так думать не стоит». Я убежден,
мн» параноидальные мысли янллются, пожалуй, самым прямым и очевидным
из всех возможных указании на травму пациента; так, например, если паци-
енту постоянно кажется, что психоаналитик смеется над ним, мы можем сра-
зу же заключить, чю раныне над пациентом уже смеялись и что именно этот
опыт и стал причиной его травмы.
238
В темнейшем из мест
этапах работы: до тех пор, пока правда не будет воспринята и
принята, особого прогресса ждать не стоит.
Фордхам также описывает некоторые возможные следствия
вышеизложенного:
Если психоаналитик испытывает фрустрацию или чув-
ствует, что его усилия тратятся впустую и не помогают па-
циенту, он может попытаться выправить ситуацию, к при-
меру, начав уделять меньше времени собственно анализу,
идя на поводу у пациента, давая ему слишком много под-
сказок или предоставляя пациенту все большую физиче-
скую власть над собой. В конечном итоге попытки борьбы
с надвигающейся регрессией пациента мо1ут вылиться в
сексуальную связь. При этом сексуальные взаимодействия,
в которых задействуется контрперенос, как правило, носят
полиморфный характер (см. Meltzer, 1973). Как уже упо-
миналось ранее, содержание переноса может вызывать у
аналитика ощущение бессилия: пациент в его глазах пре-
вращается в угрожающего, безжалостного преследователя.
Регрессии такого рода может противостоять ранняя сексу-
альная активность. (Fordham, 1974, сс. 194-195)
Как отмечает Фордхам, в ситуации, когда пациент требует
от психоаналитика «прекратить быть аналитиком и стать че-
ловеком», психоаналитик может попытаться исполнить прось-
бу и «[стать] собой... делясь личной информацией и личными
данными» (там же, с. 196). Фордхам, впрочем, предостерегает
от таких действий, указывая на то, что, несмотря на протесты
пациента в отношении «вреда», причиняемого ему психоанали-
тиком,
... пациент не просто не уходит, но, напротив, явно
или неявно начинает указывать на то, что сама его жизнь
зависит от продолжения терапии и ее успеха. Пациент
утверждает или даже настаивает, что для успешного про-
движения аналитического процесса психоаналитику не-
239
М. Уэст
обходимо повзрослеть или самому излечиться от недуга,
от которого он (по ошибочному мнению пациента) стра-
дает. ( гам же)
Разглашение личной информации.
Проработка невыносимых переживаний
Многие психотерапевты, в первую очередь сторонники пси-
хологии отношений, уверены, что на определенные вопросы
пациентов непременно следует отвечать, поскольку ответы
психотерапевта подтверждают реальность отношений между
пациентом и терапевтом в глазах пациента; помогают убедить
пациента в том, что слова психотерапевта не расходятся с его
чувствами (чего пациент в своих ранних взаимодействиях, ве-
роятно, не наблюдал); доказывают, что психоаналитик спосо-
бен к саморефлексин и может анализировать противоречия,
которые касаются его собственных интерпретаций; наконец,
способствуют развитию у пациента доверия к своей интуиции
и способности распознавать ложь, попытки себя использовать
н возможные моменты потери чувства реальности (Агоп, 2006;
Beebe & Lachmann, 2002; Benjamin, 2004; Courtois, 2010; Davies,
2004; Davies & Frawley, 1992a; Ogden, Minton & Pain, 2006).
Прекрасной иллюстрацией этого подхода может служить
классическая работа Бенджамин под названием «За пределами
деятеля и объекта действия» (Benjamin, 2004). В ней Бенджамин
подробно излагает причины, по которым для психоаналитика
важно не только понимать, что аналитические отношения фор-
мируются действиями обоих участников, взаимно влияющих
друг на друга, но и понимать, что «мы, как с клинической точки
зрения, так и с точки зрения развития, на самом деле получаем
доступ к переживаниям и ощущениям другого человека, кото-
рый воспринимается нами как отдельный, но все же связанный
с памп объект, с которым мы взаимно влияем друг на друга»
(Benjamin, 2004, с. 6). Автор также полагает, что «обоюдный
процесс понимания личности другого естественным образом
240
В темнейшем из мест
проистекает из понимания нас другим, а также является неотъ-
емлемым компонентом реакций, связанных с формированием
привязанности и требующих взаимной регуляции и сонастрой-
ки» (там же). Бенджамин настаивает, что аналитик, среди про-
чего, должен позволять себе ошибаться, испытывать чувство
вины и т. п., а также сообщать о таких эпизодах пациенту.
В этой же работе Бенджамин описывает своею работу с паци-
енткой по имени Элиза. Бенджамин однажды сказала Элизе, что,
«что бы она ни сделала, для нее всегда останется место в моем
сердце, и что моя привязанность к ней и моя любовь от этого
ничуть не уменьшатся» (там же, с. 37). Несмотря на это, Элиза
в какой-то момент отказалась от дальнейшей терапии (но мне-
нию Бенджамин, таким образом «она пыталась защитить наши
отношения - третье, в выживание которого она не верила»).
К счастью, через какое-то время Элиза вернулась, после чего
Бенджамин, по ее словам, «еще раз поделилась свс.гй грустью,
вызванной невольно созданным ею у пациентки впечатлением,
будто та находится наедине с опасной матерью, отрицающей
свои собственные поступки» (там же сс. 39-40). По всей види-
мости, Бенджамин, пусть и готовая позволить себе ошибаться,
все же не сумела «встретиться лицом к лицу» с переживаниями
пациентки, начавшей воспринимать ее как «опасную мать, от-
рицающую собственные поступки» (т. е. с последствиями ран-
ней травмы Элизы).
Могу предположить, что в отношениях Бенджамин и Элни»1
не хватало именно признания объективной травмы. Когда паци-
ентка угрожала уйти навсегда, «воспроизводя давнюю историю
разрыва отношений» (там же, с. 37), она попыталась заставить
'' Бенджамин признает, что «обсуждение личных вопросов - ис папаней, а
главная задача и ответственность психоаналитика заключается именно в про-
работке страданий пациента, вызванных деструктивными мыслями и чуп
ством утраты» (Benjamin, 2004, с. 40). Я по-прежнему настаиваю па том. чн>
основой терапевтического процесса все же следует считать проработку трав-
матического комплекса, и в данном контексте не могу не отмсти,, чп* анализ
деструктивных мыслей (т. е. идентификации с агрессором) обоих участником
терапии является лишь одним из множества этапов работы с травмой.
241
М. Уэст
пс’1Хо.11Ш1нтика испытать то же чувство ненужности, которое
испытала сама. Бенджамин не смогла понять переживания па-
циентки. связанные с ощущением «самой настоящей смерти»,
«'безразличием» психоаналитика и повторением реакции кол-
лапса, впервые вызванной поступками матери пациентки, кото-
рая оставила ее и «уехала с какими-то странными родственни-
ками, которые едва понимали ее язык»; вместо этого она попы-
талась наладить отношения с пациенткой с помощью любящих
и «заботливых» комментариев о своих чувствах. В это же время
желание уйти навсегда (которое сама Элиза оправдывала тем,
что психотерапевт подорвала ее доверие «и никогда не сможет
его вернуть») может проистекать из идентификации Элизы с
агрессором: она перестала играть роль брошенного ребенка и
сама стала той, кто бросает других людей. Если бы Бенджамин в
тот момент сказала своей пациентке нечто подобное, возможно,
в поведении Элизы проявились бы и другие намеки на ее ранний
опыт и последствия ранней травмы, что впоследствии помогло
бы ей объединить конфликтующие элементы своей личности в
цельную структуру.
Замечание Бенджамин на первый взгляд кажется бесполез-
ным, учитывая, что Элиза все равно ушла (отмечу, что у сооб-
щения пациенту личной информации бывают и другие послед-
ствия; о них мы поговорим позднее). Однако сильнее всего меня
поразило другое: на Элизу, успевшую несколько раз встретиться
с другим терапевтом и затем возвратившуюся к Бенджамин, по-
влияло именно замечание о том, что ее отношения с терапевтом
повторяют ее отношения с матерью. Бенджамин упоминает,
что по возвращении пациентки13 она «наконец смогла сказать
ей кое-что, о чем нс могла заговорить раньше: упомянуть невы-
носимую боль, которую вызывает у Элизы понимание того, что
отчасти она ведет себя со своей дочерью так же, как ее мать вела
себя с ней» (с. 40). С этого момента они начали уделять много
° Поламечанию Розенфельда (Rosenfeld, 1987), пациенты, как правило, весьма
щедры на подсказки относительно того, что беспокоит их на самом деле.
242
В темнейшем из мест
внимания тому, как Элиза вела себя с самой Бенджамин; Элиза
испытывала немалый стыд, но также и облегчение. Как отмеча-
ет Бенджамин, «теперь у Элизы появился опыт, доказывающий,
что любовь может пережить деструктивные взаимодействия,
мои ошибки и мою ограниченность» (там же, с. 40).
Меня поражает, что после замечания Бенджамин ее паци-
ентка самостоятельно и в ту же минуту заметила собственную
идентификацию с агрессором и, по описанию автора, «сообщи-
ла, что по-настоящему изменилась. После того сеанса она по-
чувствовала в себе такую огромную внутреннюю силу, что не
переставала восхищаться собой и спрашивать себя, была ли она
вообще тем же человеком, что и раньше» (там же).
Осознание пациентом его идентификации с агрессором -
ключевой момент аналитического процесса, и к этому моменту
необходимо подходить с большой осторожностью, вниманием и
уважением. Именно в этот момент обнаруживается основа кон-
фликта, препятствующего формированию у пациента цельной и
эффективно функционирующей личности; кроме того, этот мо-
мент тесно связан с невыносимыми/морально неприемлемыми
аспектами поведения (подробнее об этом мы поговорим далее).
Почему же Бенджамин чувствовала, что «не смогла бы про-
изнести этого раньше»? Отсутствие замечаний об идентифика-
ции с агрессором может утвердить пациента во мнении, что его
поведение слишком ужасно. Возможно, в этом и состоит глав-
ная причина действий Бенджамин, которая, среди прочего, упо-
минает, что для матери Элизы были характерны «диссоциация,
отторжение и «агрессивная невинность» и что «на любую про
блему или трудность эта женщина реагировала хаотично и не-
пробиваемо». По признанию Бенджамин, «ни одна из нас двоих
не могла вынести мысль о том, что превращается в такую мать»
(там же, с. 37). Именно сложности с принятием, воплощением,
переживанием и обработкой «нечеловеческих», невыносимых,
травматических сторон бытия представляют одновременно
главную сложность и главную ценность анализа (что подробно
доказывается в Главе 12).
243
М. Уэст
Более того, аналитический подход в понимании Бенджамин
ди;и;е!! моделировать для пациента новый набор реакций. В
формулировке Бенджамин, «задача аналитика - ... помочь на-
цией гу создать (или восстановить) систему доверия и взаимно-
спь< ( гам же, с. 22). Могу предположить, что, по ее мнению, у
нацистов прежде всего необходимо развивать уважительное
отношение к другому, и что именно пример такого отношения
она и пыталась показать Элизе.
Многие из теоретиков, концентрирующихся прежде всего не
на самой травме, а на ее обобщенных последствиях, ставят про-
цесс выше содержания. Полагаю, эта особенность отразилась на
взаимоотношениях Бенджамин и Элизы. Я убежден, что в си-
туации с Элизой (как и во многих других) психоаналитику сле-
довало работать именно с травматическими «бесчеловечными»
аспектами - с мыслями об ужасных событиях и матери, которая
бросила свою дочь. Как уже отмечал Мередит-Оуэн, «мечтания
о полностью одобрительных, поддерживающих взаимоотноше-
ниях могут в конечном итоге вылиться в весьма неоднозначную
связь, сопровождаемую резко противоположными чувствами,
которые к тому же часто остаются за пределами сознательного
понимания и выражаются только в негативном переносе» (Мег-
edilh-Owen, 2013b, с. 595, курсив авторский).
Во взаимодействиях Элизы и Бенджамин можно заметить и
еще одну особенность. В детстве Элизе приходилось убеждать
мать, что она справляется с тем, с чем она в действительности
справиться не могла; в гот момент, когда психоаналитик при-
зналась, что испытывает вину, поскольку ей пришлось вновь
напомнить Элизе о травме, Элиза была вынуждена таким же
образом подбадривать уже психоаналитика, иными словами, в
очередной раз отыгрывать свои взаимодействия с матерью. Слу-
чай Элизы во многом схож со случаем пациентки Лакманна по
имени Карен, которой тот постоянно напоминал о предстоящих
сеансах по телефону (в том числе из-за собственной тревоги)
(Beebe & Lachnumn, 2002, с. 45 и далее): ни Лакманн, ни Бенджа-
мин очевидно не были на самом деле готовы отправиться к тем-
244
В темнейшем из мест
нейшему из мест вместе со своими пациентами, и не особенно
верили в то, что их пациенты из такого путешествия вернутся.
Кроме того, они вряд ли на самом деле верили, что описанное
Бенджамин «третье» возникнет само по себе как следствие ува-
жительных аналитических взаимодействий. Как мне кажется,
Бенджамин совсем не была уверена, что дистресс Элизы прой-
дет, и ощущала подлинную эмпатию не слишком долго, а пото-
му не сумела поддерживать равновесие между идентификацией
и функцией стороннего наблюдателя - «третье в едином целом»
(там же, с. 14).
На раскрытие личной информации можно взглянуть и с дру-
гой стороны. Однажды я уже писал о том, что терапевт, который
отвечает на некоторые вопросы (или даже сам заговаривает па
некоторые темы), но не говорит свободно обо всех темах, своим
поведением лишь запутывает пациента (West, 2007, с. 5). А что
делать психоаналитику, если он начал испытывать к пациенту
ненависть, гнев, жажду убить или причинить боль, или, напро-
тив, любовь или сексуальное влечение?" Ситуация Элизы и
Бенджамин на первый взгляд кажется вполне однозначной, а у
любой аналитической пары, разумеется, есть свои особенности.
И все же давайте на минутку представим, что вместо Бенджа-
мин с Элизой работал мужчина, и этот мужчина заявил нечто
вроде «вы навсегда останетесь в моем сердце, и никакие ваши
действия не смогут разрушить мою привязанность и мою лю-
бовь». Как восприняла бы пациентка такие слова (об обсужде-
нии любви с пациентом см. Gabbard & Lester, 1995, с. 51)"? Разу-
меется, можно возразить, что в каком-то смысле пол терапевта
41 Дэвис (Davies, 2004) приводит именно такой пример. Как мне показалось, и
этом примере не хватает реконструкции раннего травмирующего опыта вза-
имодействия с отстраненным, безразличным взрослым; подробнее об иом
далее.
° Могу предположить, что любовь несколько отличается ог друшх чувств
именно потому, что имеет отношение к первичным процессам, идентифика-
ции и ядерным переживаниям, которые, во-первых, крайне интенсивны, а
во-вторых, уязвимы для идеализации.
245
М. Уэст
значения не имеет, или что пациент любого пола теоретически
мог бы воспринять такое признание из уст женщины так же, как
и ил уст мужчины; и все же, я уверен, что большинство воспри-
няло бы такой эпизод как стереотипную попытку соблазнения.
Все э го вновь возвращает нас к теме травматических внутрен-
них рабочих моделей и к тому, что такие модели могут служить
ключом к пониманию информационного обмена между тера-
певтом и пациентом. Пациент и терапевт неизбежно, естествен-
ным образом начинают выстраивать отношения согласно уже
существующим в психике неосознаваемым моделям, а потому их
анализ позволяет выяснить, не был ли пациент жертвой агрес-
сии, домогательств, посягательств любого рода, не имел ли он
чрезмерного доступа к эмоциям или телу родителя и т. п. Идея
«делать то, что кажется правильным и естественным», может
казаться аналитику весьма соблазнительной, особенно если это
помогает избежать обсуждения «бесчеловечных» аспектов отно-
шений; и все же не стоит забывать, что такие якобы «бесчеловеч-
ные» проявления на самом деле крайне свойственны людям.
Человечность, идеал и бесчеловечность
Вернемся к весьма интересному замечанию Фордхама о том,
что многие пациенты требуют от терапевтов «быть самими со-
бой» или пытаются излечить их от предполагаемой «болезни».
Как мне кажется, мысли о «болезни» связаны с представлени-
ями об идеале: индивид полагает, что может «освободиться»
от ограниченной (и ограничивающей его) Эго-функции и сле-
довать лишь за интуицией и внутренними позывами, которые
кажутся ему абсолютной истиной и сопровождают измененные
состояния сознания (см. Гл. 9 об идеализации). Юнг назвал бы
этот процесс инфляцией из-за идентификации с бессознатель-
ным или «затоплением» сознания содержанием архетипическо-
го уровня психики вследствие переживания «архетипического
аффекта».
246
В темнейшем из мест
Если подобное состояние сознания начинает влиять на от-
ношения «пациент - психотерапевт», обоим участникам может
начать казаться, что они «как-то по-особому» понимают друг
друга, связаны друг с другом или даже могут читать мысли друг
друга (см. также Gabbard & Lester, 1995, гл. 5 об отношениях
Юнга и Сабины Шпильрейн). Такое состояние пропитано пози-
тивными эмоциями и чувством вселенского единства; оно мо-
жет восприниматься как некая полумистичсская форма любви.
В случае же, если такое состояние наступает более незаметно,
пациент под воздействием пережитого может начать убеждать
себя в том, что терапевт однажды непременно подведет или
предаст его, и пристально следить за каждым его шагом; тера-
певт же в свою очередь может начать вести себя крайне осто-
рожно, так, будто любой его комментарий может безвозвратно
испортить его отношения с пациентом (Caper, 1995/1999, с. 35).16
В попытке сохранять такое состояние сознания и такие от-
ношения пациент начинает требовать, чтобы психоаналитик
идентифицировался с ним, во всем с ним соглашался, прояв-
лял доброту и принятие, защищал его и оставался «хорошим»
во всех возможных смыслах (Balint, 1968), а также не пытался
противоречить пациенту, не шел с ним на конфликт, не ставил
под вопрос ожидания пациента и не пытался интерпретировать
происходящее с отстраненной, рациональной позиции.* 47 Ин-
терпретации такого рода могут казаться пациенту жестокими,
неправильными, пугающими, нарушающими его личное про-
странство, разрушительными и «плохими»; Кляйн связывала
41 Так, Кснпер пишет: «в момент, когда психоаналитик уже почти го гоп вы-
сказать такую неоднозначную интерпретацию, ему начинает казаться, что он
намерен совершить нечто глубоко неправильное и пос гании, под угрозу сноп
«хорошие» отношения с пациентом» (Caper, 1995/1999, с. 35;.
47 В данном случае многое зависит от того, как именно пси хоаиалит лк воспри-
нимает собственную Эго-функцию, кажется ли она ему неотъемлемой частью
его личности или, наоборот, чем-то обособленным. Ог этою зависит ю, на-
сколько психоаналитик будет удовлетворен степенью собывечнюй открыто
стн и эмоциональности, а также то, насколько идеализированы его собсгиеп
ныс взгляды на отношения и на свою н чужую личность (с.м. также Гл. 8,9,12).
247
М. Уэст
подобные способы восприятия с расщеплением и плохим объ-
ектом, Фордхам - с «защитами самости», Балинт - со злокаче-
ствен ной регрессией (так, по его словам, «За несбывшимися или
нереалистичными ожиданиями [пациента] следует лишь беско-
нечное с традание или бесконечные нападки, или же и то, и дру-
гое вместе» (1968, с. 140)).
Как мне кажется, главная проблема в этом случае состоит в
интерпретации или, вернее, в попытках интерпретировать про-
исходящее слишком рано; как можно пытаться интерпретиро-
вать что-либо, не добравшись вместе с пациентом до самого
корня его проблем? Эта же проблема (Astor, 2007) освещается в
известной серии работ, посвященных совместной работе «К.» с
Майклом Фордхамом. Терапия этого пациента зашла в тупик, и
Фордхам отказался от се продолжения (подробнее об этих рабо-
тах в следующей главе).
Итак, ход терапии зависит от того, какой подход избирает
психоаналитик: идентифицирует себя с пациентом, смотрит на
ситуацию со стороны или сочетает оба варианта. Бенджамин
(Benjamin, 1988, 1998, 2004) не раз говорила о том, что иденти-
фикация - один из двух (и только двух) возможных способов
взаимодействия, и что «по всей видимости, существует лишь
два варианта: либо подчинение требованиям другого, либо со-
противление им (Ogden, 1994)». Она пишет:
Примечательно, что каждому из участников таких
двойственных отношений кажется, что его подход к про-
исходящему - единственно верный (Hoffman, 2002), или,
как минимум, что два возможных подхода принципиаль-
но непримиримы («Или я сошел с ума, или ты»). Участ-
ник таких отношений может считать, что, если прав его
оппонент, то сам он наверняка ошибается (причем, скорее
всего, неким весьма постыдным образом), и верить, что,
стоит другим людям узнать о его мнении, они решат, что с
ним что-то глубоко не так, хотя сам он даже не сможет по-
нять, что именно (см. Russell, 1998). (Benjamin, 2004, с. 10)
248
В темнейшем из мест
Отношения такого рода не оставляют своим участникам сво-
боды: психоаналитик чувствует давление со стороны пациента,
пациент - со стороны психоаналитика.'’8 Рон Бриттон упоми-
нает эту же особенность при описании пограничного функци-
онирования: по его замечанию, контрперенос «в этом случае
характеризуется ограниченностью: терапевт либо видит тирана
в пациенте, либо предчувствует, что может превратиться в ти-
рана сам» (2003, с. 83).
Полагаю, все эти трудности вызываются травматическим
комплексом. Пациенту жизненно необходимо, чтобы его пе-
реживания поняли, но в то же время он всеми силами пытает-
ся избежать ретравматизации и воздействия травматического
комплекса, в том числе с помощью идеализации. Как мне кажет-
ся, именно такие эпизоды лежат в основе формы расщепления,
описанной Кляйн как «чрезмерная проективная идентифика-
ция» (Bion, 1959). Пациенту приходится делать выбор не меж-
ду «хорошим» и «плохим», но между раем и адом, жизнью и
смертью, безопасностью и невыносимой, ретравматизпрующей,
кошмарной пыткой.
АКТ СВОБОДЫ АНАЛИТИКА
Невилл Симингтон в своей хрестоматийной работе «Акт
свободы аналитика как фактор терапевтического изменения»
(Symington, 1983), посвященной этой же проблеме, объединяет
подобные явления под общим название «феномен X». Полагаю,
все приведенные им примеры можно рассматривать с точки зре-
ния травмы; кроме того, как мне кажется, описываемое Симинг-
*4 Идея Бенджамин о «деятеле и объекте действия» (Beniamin. 2001) была так-
же исследована другим автором, Ароном (Агой, 2006). Как полаисч Арон, в
рамках комплементарных отношений необходимо формировать «третий по-
люс», а для этого психоаналитику бывает необходимо раскрывам, личную ин-
формацию в разумных пределах. Однако лично .мне кажется, что пот лиор
также нс уделяет должного внимания тем собственно {раиматическим аспек-
там взаимодействий, на которые обращаю внимание я.
249
М. Уэст
тоном ощущение свободы приходит к психоаналитику именно
после того, как ему удается противостоять травме пациента или
хотя бы начать ясно думать о ней (как отмечает сам Симингтон,
даже одной сознательной мысли бывает достаточно, посколь-
ку до нее коммуникация между пациентом и психоаналитиком
протекае i подсознательно, на «уровне первичных процессов»
(Symington, 1983, с. 291)).
Симингтон приводит три примера. Первым из них стала
«бедная мисс М.», которая, как ему казалось, «не могла» продол-
жать оплачивать его услуги. Стоило Симингтону поставить под
вопрос образ бессильной, «бедной» жертвы, которого придер-
живалась мисс М. (сформированный под влиянием ее внутрен-
ней рабочей модели), и он почувствовал себя освобожденным.
Вторым примером был мужчина с обсессивной организацией,
опасавшийся, что психоаналитик сочтет его «жалким». Симинг-
тон сумел доказать своему пациенту, что с его худшими страха-
ми - последствием ранней травмы - можно справиться, наведя
его на мысль, что сам психоаналитик может считать его таким,
каким ему заблагорассудится, в том числе и жалким, и в этом
пет ничего смертельного. Наконец, третьим примером стала
женщина, постоянно обвинявшая Симингтона, психоаналити-
ка-мужчину, в желании доминировать над ней и в шовинизме.
По признан ню Симингтона, иа самом деле во время их встреч
«садистски» доминировала она сама; иногда доходило до того,
что эта пациентка буквально нависала над Симингтоном, тол-
кала его и тыкала в него пальцем. Могу предположить, что пове-
дение этой пациентки объяснялось травматической внутренней
рабочей моделью, удерживавшей ее в рамках садомазохистских
отношений и проявлявшейся в обратной форме, т. е. в форме
идентификации с агрессором. Смена ролей могла оправдывать-
ся тем, что психоаналитик казался ей главной причиной ретрав-
матизации.
250
В темнейшем из мест
Суперэго, моральные протесты и моральная защита
Симингтон (Symington, 1983) настаивает на том, что ложные
идеи, с которыми психоаналитик неосознанно идентифициру-
ется, на самом деле принадлежат Суперэго пациента - слою пси-
хики, формируемому под влиянием родителей пациента и той
культуры, в которой он вырос. Симингтон полагает, что паци-
ент и психоаналитик неизбежно становятся частью некого еди-
ного образования, и что психоаналитику для успешной работы
необходимо освободиться от влияния этого образования. Эта
идея во многом схожа с Юнговским представлением о «коллек-
тивном бессознательном», от которого индивид должен освобо-
диться через сепарацию и индивидуацию.
Я придерживаюсь несколько иных взглядов на Суперэго и по-
лагаю, что его можно рассматривать как одну из функций ядер-
ной самости. Как мне кажется, эта функция не только помогает
индивиду успешно сосуществовать с членами семьи и другими
представителями родной культуры, но и отвечает за моральный
протест индивида против травматизации/ретравматизации
ядерной самости. Такой моральный протест индивид может
ощущать в любой ситуации, затрагивающей его травматиче-
ский комплекс; среди прочего, эта особенность влечет за собой
определенные сложности для аналитического процесса.49
Чувство собственной моральной неправоты - одно из наибо-
лее неприятных и непереносимых для человека. Оно неизбежно
влечет за собой фундаментальный, примитивный страх - страх
лишиться поддержки родителей и общества. В прошлом мне
самому доводилось испытывать крайне неприятные эмоции
всякий раз, когда кто-либо из пациентов говорил мне, что мои
° Мелани Кляйн также говорила о том, что Cyuepai о прежде всего спязано не с
родительскими фигурами (которые, по ес мнению, формирую юг при участии
собственных инстинктивных побуждений индивида); так, например. Кляни
описывала Суперэго своего анализанда-ребепка как -«фантастически жесто-
кое... этот ребенок, основываясь на собственных каннибальских и сайт гскпх
побуждениях, живет в постоянном страхе перед тем, что его кастрируют, по-
режут на кусочки, съедят и т. д.» (Klein, 1927,с. 356).
251
М. Уэст
действия морально неприемлемы. Подобные эпизоды сбивали
меня < толку так сильно, что я готов был делать все возможное,
лишь бы не допустить их повторения и защитить пациентов от
переживаний, которые мои действия у них вызвали (см. West,
2007; также см. далее).
Со временем, однако, я пересмотрел свое отношение к мо-
ральным возражениям пациентов. Я понял: восприятие и оцен-
ка происходящего с точки зрения морали - функции ядерной
самости (Solms & Turnbull, 2002, сс. 90 - 91), а потому мораль-
ный протест является лишь симптомом того, что ядерная са-
мость была затронута. Отметим, что моральные возражения
могут служить и вполне конструктивным целям: уже с раннего
детства индивиду необходимо отделять плохие переживания от
хороших и реагировать на них соответствующим образом (осо-
бенно в ситуациях, представляющих опасность для его жизни),
а потому вполне естественно, что любая угроза и любое невы-
носимое переживание (т. е. любая потенциальная травма) будут
восприниматься им как нечто глубоко неправильное и недопу-
стимое. Бион также указывает на то, что «моральный компо-
нент... обязательный для бета-элементов ... создает ощущение,
что характер связи между одним объектом и другим - это
моральная причинность» (Bion, 1965, с. 64).
Моральная защита
В одной из предыдущих работ (West, 2007, с. 207 и далее) я
уже говорил о моральных защитах. Мое представление о мо-
ральной защите полностью противоположно представлению
Фэпрбериа, однако, как будет подробно описано в дальнейшем,
паши подходы объединяет именно то, что они представляют
собой совершенно различные взгляды на одну и ту же пробле-
му. В качестве примера рассмотрим случай пациентки по имени
Шабила (подробнее см. в West, 2013а), которая время от време-
ни начинала резко возражать против моих действий, называя
252
В темнейшем из мест
их морально неприемлемыми и тем самым заметно накаляя ат-
мосферу в кабинете. Такую реакцию у нее мог вызвать целый
ряд моих действий, в том числе и высказанная мною однажды
просьба немного подождать снаружи (в тот день Шабила при-
шла на сеанс слишком рано). Когда сеанс начался, пациентка го-
ворила со мной с таким явным ужасом и отвращением, будто я
и вовсе не был человеком.
Моими первыми реакциями были чувство вины за ее стресс
и идентификация с убеждением Шабилы в том, что я сделал
что-то не так. Однако вскоре я вспомнил, что мне уже доводи-
лось сталкиваться с такой реакцией пациентки раньше, и начал
подозревать, что за ее переживаниями стоит нечто большее.
Эта мысль помогла мне на время отложить в сторону чувство
вины и задуматься над тем, что же произошло на самом деле.
Мне было бы совсем не сложно начать сеанс на пару минут
раньше, но по прошлому своему опыту я знал, что несоблю-
дение временных рамок создает и у психоаналитика, и (позд-
нее) у пациента чувство, что они делают что-то неправильно.
Психоаналитик и пациент могут попытаться каким-либо об-
разом рационализировать подобные уступки (как, например,
Розенфельд, писавший, что их можно оправдать «невероятно
тяжелым детством пациента и его повышенной чувствитель-
ностью») или увидеть в нем то самое «человечное отношение»-,
которого пациенту якобы не хватает, однако ни к чему хоро-
шему они, как правило, не приводят.
Я заметил, что уступки нередко вызывают у пациента под-
сознательное разочарование в терапии: ему начинает казаться,
что терапевт не готов принять перенесенную нм травму и вме-
сто этого ведет себя так, будто переживания пациента слишком
ужасны, чтобы сталкиваться с ними лицом к лицу. Такие эпизо-
ды лишь утверждают пациента во мнении, что реальный мир, в
котором происходят ужасные вещи, враждебен ему, вследствие
чего пациент продолжает преследовать все те же нереалистич-
ные, идеалистичные цели, и мечтать о бесконфликтных отно-
шениях.
253
М. Уэст
С точки зрения Шабилы, за моей просьбой немного подождать
снаружи скрывались две вещи. Во-первых, она напомнила ей об
эпизодах из раннего детства, во время которых ей приходилось
ждать момента, когда ее отец, регулярно насиловавший ее, вер-
нется домой. Ожидание вызывало у Шабилы подлинный ужас;
когда же отец наконец приходил, она испытывала облегчение в
связи с тем, что «скоро это наконец-то закончится». Во-вторых,
моя просьба напомнила ей о бесчеловечных действиях матери,
не пытавшейся каким-либо образом защитить дочь от насилия
и оставлявшей ее дожидаться отца в одиночестве. Эти пережи-
вания оказали на мою пациентку огромное влияние. Она с са-
мого начала понимала, что мысли об отце вызывают у нее силь-
нейшие негативные эмоции, однако, ключевую роль в терапии
сыграло осознание Шабилой того, что ее мать абсолютно точно
знала, что делает ее муж, и не пыталась как-либо предотвратить
это - то есть, по мнению Шабилы, предала ее. Было крайне важ-
но, чтобы Шабила осознала и проработала свои чувства в отно-
шении матери напрямую, и для этого мне самому следовало со-
противляться желанию «доказать», что я - добрый, заботливый,
отзывчивый человек, непохожий на ее мать (т. е. я не должен
был играть роль «хорошей» матери). Как уже отмечали Габбард
и Лестер, «если психоаналитик не позволяет пациенту воспри-
нимать его как один из объектов из его прошлого, усилия паци-
ента по проработке детских переживаний вряд ли увенчаются
успехом» (Gabbard & Lester, 1995, с. 146).
Если бы я начал отыгрывать в отношениях с Шабилой «хоро-
шую мать», это могло бы стать причиной целого ряда проблем
(см. цит. Фордхама выше, цит. Дэвис и Фроули в конце главы, а
также цит. Габбарда и Лестера выше). При этом первичная реак-
ция психоаналитика (в данном случае, мое чувство вины и мое
желание сыграть роль хорошей матери, готовой защищать свою
дочь) может послужить ценной подсказкой, указывающей на
характер особо значимых и важных эпизодов из личного опыта
пациента.
254
В темнейшем из мест
Прошлое в настоящем.
Желание быть хорошим и желание быть собой
Если психоаналитик не осознает, что протесты пациента пре-
жде всего вызываются вовсе не обстоятельствами настоящего, и
не понимает, что эмоционально-соматические реакции пациен-
та на травму диссоциированы от самой травмы, то его действия
могут оказаться совершенно бесполезными или даже вредными,
а кроме того, вряд ли смогут как-либо повлиять на травматиче-
ский комплекс. Даже если психоаналитик всеми силами будет
поддерживать образ доброго, «хорошего», заботливого и т. д.
человека, пациент не перестанет беспокоиться о том, что психо-
аналитик может изменить свое мнение о нем в будущем, устать
от него или разозлиться на него «когда-нибудь потом». Вероят-
ность негативного исхода невозможно свести к пулю: самоле-
ты - самый безопасный вид транспорта, по я никогда не смогу
быть уверен на сто процентов, что самолет, на котором я поле-
чу в следующий раз, доберется до пункта назначения. Попытки
терапевта убедить пациента, что тот «неправильно понимает»
что-либо или что терапевт «на самом деле не такой», ни к чему
не приведут. Ключ к успеху терапии - проработка первоначаль-
ной травмы.
Во время встреч с одной из пациенток я упорно продолжал
придерживаться защитной позиции, принимал ее жалобы на
меня за чистую монету и пытался убедить ее, что я «на самом
деле не такой». Мои действия вызывали у нее немалую фру-
страцию, и однажды она (за что я ей безумно благодарен) ска-
зала: «Послушайте, все это на девяносто процентов относится к
прошлому, а не к настоящему, но мы не сможем разобраться с
этим прошлым, если вы и дальше будете вот так закрываться от
меня!». Оставшиеся десять процентов - действия терапевта, ко-
торые действительно вызывают ретравматизацию сами ио себе;
Их необходимо выявлять и обсуждать с пациентом при первой
же возможности. Так, в случае с Шабилой нам очень помогло
Уже мое первое, довольно очевидное, замечание о чом, что моя
255
М. Уэст
просьба вызвала у нее стресс, и последовавшее за ним предпо-
ложение, что этот эпизод может помочь нам прийти к неким
важным выводам. Как отмечает Кейпер, «... любой, кто берет-
ся за работу психоаналитика, должен понимать, что, отказывая
пациенту в немедленном утешении, он в некоторой степени
«становится причиной» истинного, пусть и кратковременного
страдания - необходимого условия дальнейшего долгосрочного
улучшения состояния пациента и интеграции его психики» (Ca-
per, 1992/1999,с. 26).50
ФЭЙРБЕРН: МОРАЛЬНАЯ ЗАЩИТА
Другой, нс менее важный, пусть и совершенно отличный от
описанного мной механизм моральной защиты был описан До-
нальдом Фэйрберном. Моральная защита в понимании Фэйр-
берна может проявляться в разных обстоятельствах, но особую
важность она приобретает для индивидов, перенесших серьез-
ную раннюю травму. Так, согласно описанию Фэйрберна, ребе-
нок может (совершенно искренне) начать считать себя ответ-
ственным за действия своих родителей и убедить себя в том, что
это он поступил плохо и он сам во всем виноват. В этом случае
ребенок не протестует против неприятных ему действий и не
Джоди Месслер Дэнис, вполне осознавал, что ранний травмирующий опыт
пациентов реконструируется в аналитических отношениях, признает, что счи-
тает свою ненависть и негативные эмоции в отношении пациентки по име-
ни Карей, не проявлявшей должной заботы о самой себе, чем-то «плохим», и
полагает, что эти эмоции были связаны с ее «собственной виной и стыдом»
(Davies, 200d. с, 7)8). Дэвис явно упрекает себя за эти чувства, а также, воз-
можно, за го, что поделилась своими переживаниями с пациенткой. Я, впро-
чем, не был бы так уверен, что такие эмоции (со стороны пациента или пси-
хоаналитика) однозначно «плохи»; как мне кажется, это одна из форм вполне
естественных примитивных реакций на травмирующий опыт. Такой подход к
ним позволяет отказаться от их оценки с моральной точки зрения и позволя-
ет психоаналитику отвлечься от самобичевания и сосредоточиться на иссле-
довании травмирующего опыта пациента. Работа Дэвис представляет собой
довольно интересную альтернативу моим собственным книгам; соответству-
ющие клинические примеры см. в Гл. 7, 12, 15.
256
В темнейшем из мест
может отделиться от родителей и начать считать себя отдельной
личностью. Ребенок во всем полагается на родителя/опекуна,
считает его исключительно «хорошим» и не может избавиться
от полной зависимости от него (детальное описание этого про-
цесса см. в Гл. 16).
Именно так зарождается садомазохистская динамика, ко-
торую агрессор в дальнейшем может использовать в своих ин-
тересах (нередко оказывается, что агрессор сам был жертвой
подобного обращения, хотя это и не обязательно). Родитель,
который жестоко обращается с ребенком, может начать убеж-
дать ребенка, что тот сам по себе плох, неправилен, «заслужил»
агрессию со стороны родителя своим поведением или даже «хо-
чет», чтобы с ним обращались именно так (см. Fercnczi, 1932b;
Knox, 2013).
В определенном смысле моральные защиты такого рода уни-
версальны: дети принимают на себя ответственность за своп
переживания, перенося их в область всемогущества либо ис-
пользуя как инструмент для предсказания будущих событий;
так или иначе, такие защиты играют ключевую роль в процессе
интернализации. Ребенок неизбежно обучается тому, что его
действия влекут за собой последствия; на практике это может
вылиться как в формирование представлений вроде «если я
протяну руку, я смогу поднять с пола мячик», так и в убеждения
наподобие «если я буду вести себя тихо, мама не будет злиться
на меня» (Beebe & Lachmann, 2013).
Я ни в коем случае не пытаюсь преуменьшить значимость
переживаний пациентов, разочарованных тем, что терапевт де-
лает что-то не так. Однако, я надеюсь, что мои слова напомнят
читателям о том, что истоки негативных эмоций пациентов мо-
гут лежать в их прошлом, и о том, что возможные взаимосвязи
своих действий с первоначальной травмой пациента необходи-
мо тщательно анализировать. Есть, разумеется, и другой вари-
ант - терапевт может оставить все попытки проанализировать
выдвинутые пациентом обвинения в неких «чудовищных» по-
ступках, однако, этот подход в конечном итоге может принести
257
М. Уэст
к еще более ужасным последствиям (см. Gabbard & Lester, 1995;
Fordham, J 974).
Moi у предположить, что две категории моральных защит
представляют собой два возможных способа борьбы с мораль-
ными противоречиями, ассоциируемыми с травматическими
повреждениями ядерной самости. Моральную защиту в моем
понимании можно соотнести с реакцией «бей!», характер-
ной для индивидов с нарциссической организацией личности,
склонных перекладывать ответственность за ретравматизацию
на других и обвинять других в своих переживаниях. Моральная
защита в понимании Фэйрберна скорее сопоставима с реакцией
«замри!», коллапсом и подчинением, характерными для инди-
видов с пограничной и истерической организациями личности,
которые всеми силами стремятся поддерживать связь с другими
людьми.
Заключение
С помощью данной главы мне прежде всего хотелось дока-
зать, что сложности, с которыми сталкивается психоаналитик,
напрямую проистекают из стремления избежать прямого стол-
кновения с травматическим комплексом пациента. Психоана-
литик может исходить из желания «не быть плохим», т. е. не ре-
травма визировать пациента, или, напротив, из желания «быть
хорошим», т. е. соответствовать идеализированным желаниям
пациента и как можно сильнее отличаться от объекта, который
послужил причиной первоначальной травмы. Основная слож-
ность для психоаналитика состоит в том, чтобы найти в себе
силы встретиться с невыносимыми, глубоко неправильными и
бесчеловечными переживаниями пациента лицом к лицу. Кон-
кретные решения этой задачи в каждой аналитической паре бу-
дут отличаться, поиск их в любом случае будет непростой зада-
чей, требующей разностороннего, творческого подхода, а также
смелости, внимания и доверия. Взаимодействия в аналитиче-
258
В темнейшем из мест
ской паре происходят на разных уровнях и включают в себя как
рациональные, так и эмоциональные компоненты. В конечном
итоге, терапия представляет собой эволюцию отношений.
Последнее прекрасно иллюстрируется следующей цитатой
Филиппа Бромберга:
... аналитические отношения становятся связью, кото-
рая объединяет в себе поддержку и риск. Такие отношения
допускают болезненное повторное переживание ранней
травмы, но не позволяют ему оставаться слепым повто-
рением прошлого. В оптимальном случае аналитические
отношения, как я уже упоминал (см. Bromberg, 2006, с. 153
- 202), должны быть «безопасными, но не слишком»; пси-
хоаналитик должен выражать и обеспокоенность эмоци-
ональной безопасностью пациента, н заинтересованность
в его выздоровлении даже несмотря на то, что процесс
терапии неизбежно сопряжен с эмоциональной болью.
(Bromberg, 2011, сс. 16 - 17, курсив авторский)
Отметим также, что, если терапевт пытается выстроить ис-
ключительно человечные и поддерживающие отношения с
пациентом, которому довелось столкнуться с по-настоящему
бесчеловечным травмирующим опытом, переживания такого
пациента в рамках этих отношений будут восприниматься до-
вольно чужеродно. Психоаналитик может разобраться в пере-
живаниях пациента до конца лишь в том случае, если он готов
сопроводить пациента в его путешествии к самым темным из
всех пережитых им травмирующих эпизодов, не преуменьшая
при этом их важность, а после - помочь пациенту проработать
их. Психоаналитик также обязан хорошо понимать «правила»
и логику действия травмы. Лишь при соблюдении этих условий
он может справиться с описанными в данном разделе сложно-
стями и помочь пациенту справиться с сильными, негативны-
ми, невыносимыми разрушительными состояниями сознания
плодотворным, эффективным и безопасным способом.
259
М. Уэст
Пример: Дэвис и Фроули
Данную главу мне бы хотелось закончить цитатой из работы
(Davies & Frawley, 1992а). Эта цитата описывает лишь некоторые
аспекты явлений, о которых я рассказывал ранее: аналитические
трудности, тупиковые ситуации и самые неприятные моменты,
с которыми .может столкнуться психоаналитик, работающий с
пациентами, которые стали жертвами сексуального насилия в
раннем возрасте. Несмотря на это, я рекомендую их работу к
прочтению всем специалистам, имеющим дело с психологиче-
скими травмами в том или ином виде). По своему опыту могу
сказать, что выводы этих авторов применимы к работе с любы-
ми пациентами, получившими травмирующий опыт в раннем
возрасте, хотя форма проявления описываемых ими динамик и
зависит от характера травмы конкретного пациента. Так, Дэвис
н Фроули пишут:
Наиболее часто терапия заходит в тупик в случае, если
терапевт принимает на себя роль всемогущего спасите-
ля, а пациентка - роль беспомощной жертвы.5’ Бесспор-
но, эмпатия в отношении беспомощного ребенка, став-
шего жертвой жестокого отношения взрослых - наибо-
лее очевидная и наименее конфликтная из всех реакций
контрнсреноса, доступных психоаналитику, кроме того,
возвышенные мечтания о спасении испуганного ребенка
позволяю! психоаналитику показать себя с лучшей сто-
роны и проистекают из его или ее лучших побуждений.
«Ребенок», в свою очередь, в подобных отношениях нако-
нец обретает союзника, готового выслушать, поддержать
п защитить; пациентке кажется, что понимание и удов-
летворение ее потребностей поможет ей восстановить-
ся и проработать воспоминания о пережитом насилии.
В таких отношениях психоаналитик терпимо относится
•' О стремлении играть роль всемогущего спасителя вы также можете про-
честь в следующих работах (Rosenfeld, 1987; Gabbard & Lester, 1995 или Caper,
1992/1999).
260
В темнейшем из мест
к регрессии пациентки и предоставляет необходимую
поддержку ее Эго, таким образом помогая пациентке
проходить через этот непростой этап терапии наименее
болезненным способом. Определенные этапы терапии
жертв сексуального насилия неизбежно сопровождаются
повышением уровня стресса у пациентки и возвращени-
ем ее травматических переживаний, а потому при рабо-
те с такими пациентками терапевту иногда приходится
назначать дополнительные сеансы, увеличивать их про-
должительность, поддерживать связь по телефону между
сеансами и т. п. Пациентка сталкивается с интенсивными
эмоциональными аффектами и дезорганизацией Эго, по-
этому ей необходим надежный контейнер для пережива-
ний и безопасное окружение.
При этом, однако, готовность терапевта выполнять
(как правило, вполне обоснованные) просьбы пациент-
ки о дополнительных терапевтических взаимодействиях
ведет к возникновению серьезной дилеммы. Психоана-
литик, пытающийся спасти «несчастного ребенка» от
бесконечного кошмара, может неумышленно помешать
(безоговорочно необходимому) процессу проработки
травмирующих воспоминаний, укрепив пациентку во
мнении, что перенесенные ею страдания могут быть пол-
ностью компенсированы. Более того, пациентка, видящая
абсолютную готовность психоаналитика во всем ей помо-
гать, может начать ожидать такой компенсации именно от
него. Поначалу определенные модификации аналитиче-
ской техники будут действительно необходимы, посколь-
ку без них пациентка не сможет справиться с регрессив-
ной дезорганизацией и начать процесс исцеления; однако
в дальнейшем она может начать рассматривать согласие
психоаналитика на все ее требования исключительно
как доказательство того, что психоаналитику и правда
есть до нее дело. Попытки психоаналитика тем или иным
способом адаптировать терапевтическую технику к рабо-
261
М. Уэст
тс с конкретной пациенткой при этом утрачивают свою
основную функцию - поддержку Эго - и превращаются
в символическое выражение его любви или «составные
части компенсации». Парадигма переноса при этом при-
обретает совершенно иной характер: если раньше требо-
вания пациентки были разумными и необходимыми, то
теперь они становятся все более назойливыми и агрессив-
ными. Пациентка начинает вести себя так, будто психо-
аналитик чем-то ей обязан, и требует от него жертв, на
которые он далеко не всегда может пойти. Аналитические
отношения превращаются в отношения зависимости: па-
циентка, желающая получить компенсацию за причинен-
ный ей ущерб, требует от психоаналитика все больше и
больше. Как и при любой другой зависимости, каждая
следующая «доза» вызывает лишь желание получить еще,
и в конечном итоге потребности зависимой стороны вы-
растают настолько, что больше не могут удовлетворяться.
Нельзя забывать и о том, что пациентка, требующая люб-
ви и компенсации, в реальности встречала лишь жесто-
кость, насилие, безразличие и предательство со стороны
других людей, а ее психика находится в диссоциирован-
ном состоянии. Пациентка знает, что психоаналитик тоже
предаст ее, поскольку предательство - это все, что ей из-
вестно.
Почему так происходит? Судя по всему, стремление
психоаналитика доказать недоверчивой пациентке, что
ему доверять можно, и его готовность выполнять любые
разумные (а иногда и не очень разумные) просьбы в ко-
нечном итоге заставляют психоаналитика принимать на
себя мазохистскую роль, вследствие чего пациентка в от-
ношениях с ним начинает играть вторую из известных
ей ролей (роль жестокого взрослого), идентифицировать
себя с агрессором и проявлять садизм. Отыгрывание са-
домазохистских взаимодействий продолжается также и
но иной причине: если психоаналитик поддерживает об-
262
В темнейшем из мест
раз всемогущего спасителя, он, по описанию Фэйрберна
(Fairbairn, 1994), становится своего рода «возбуждающим
плохим объектом», т. е. пробуждает и стимулирует глубо-
ко спрятанные, потаенные желания пациентки, которые
аналитик ко всему прочему не может удовлетворить.
Пациентка, перенесшая сексуальное насилие в детстве,
настороженно реагирует на тех, кто обещает ей что-либо
или пытается возродить в ней надежду. Она знает: обе-
щания не выполняются, а надежда всегда оборачивается
разочарованием. Обеспечить безопасность в ее глазах
могут лишь самодостаточность и полная независимость.
Именно поэтому пациентка всеми силами защищается от
«возбуждающих» ее желания действий психоаналитика
и пытается сохранить независимость от него, выступая в
садистской роли и разворачивая полномасштабное насту-
пление на аналитика, уверенного в своих личностных и
профессиональных качествах. Сторона личности жертвы
насилия, идентифицирующая себя с насильником, стара-
ется поймать терапевта в ловушку, доказав ему тщетность
всех его стремлений и обещаний; эти действия помогают
другой стороне личности пациентки - напуганному ре-
бенку - «спастись» от надежды на психоаналитика и до-
верия к нему. Как ни парадоксально, основная причина
подобных «тупиков» на пути к излечению - искреннее
желание терапевта помочь пациентке и спасти ее. При
этом любые «трещины» в образе хорошего и всемогущего
спасителя убеждают пациентку в том, что он - «возбужда-
ющий плохой объект» и опасный обманщик, которого ей
необходимо уничтожить.... если психоаналитик слитком
сильно сближается с пациенткой, она начинает восприни-
мать его как опасного соблазнителя (и никак иначе).
Психоаналитику приходится делать краппе непростой
выбор. С одной стороны, проявляя отстраненность, он
вызывает у пациентки воспоминания о безразличных к
ней взрослых, неспособных защитить ее от насилия. С
263
М. Уэст
дручпй стороны, если терапевт показывает пациентке,
что чотов пойти ради нее на все», он вызывает к жизни
ее садистский интроект и своими действиями заставляет
пациентку раз за разом пытаться опровергнуть его слова
и доказать, что он не собирается или и вовсе неспособен
выполнять свои обещания. Даже самые благие намерения
аналитика могут быть восприняты пациенткой преврат-
но, как опасная попытка соблазнить ее. Слова терапевта
в любом случае начинают казаться пациентке неправиль-
ными, неуместными или ложными; сам же он в ее глазах
становится беспомощным и бесполезным.
Пациентка постепенно переходит от роли беспомощ-
ной жертвы к роли требовательного, алчного, вечно не-
довольного агрессора. Она заставляет терапевта раз за
разом пытаться спасти ее, зная, что эти попытки заранее
обречены на провал. Аналитик превращается из спаси-
теля в мазохистски настроенную жертву, готовую на все,
чтобы утихомирить агрессора, посягающего на ее безо-
пасность. Пациентка в рамках проективной идентифика-
ции продолжает воспринимать себя как жертву, но пси-
хоаналитик в это же время начинает видеть в ней агрес-
сора; психоаналитику кажется, что его искренне заботят
проблемы пациентки и что он по-прежнему готов спасать
ее, пациентка же видит в нем жестокого и безразлично-
го чужака или коварного соблазнителя. (Davies & Frawley,
1992а, сс. 27-29)
264
ГЛАВА 12
Путь психоаналитика
и поражение Эго.
Орфей и Эвридика:путешествие
ЧЕРЕЗ ПОДЗЕМНЫЙ МИР52
Эта глава будет посвящена неизбежному и в некоторой сте-
пени необходимому следствию работы с пациентами, травми-
рованными в раннем возрасте - т. н. «поражению» Эго психо-
аналитика. Полагаю, у такого поражения есть две основных
причины: во-первых, в ходе взаимодействия с терапевтом па-
циент отыгрывает травмирующие переживания, в свое время
приведшие к поражению его собственного Эго; во-вторых, для
того, чтобы понять и принять примитивные эмоционально-со-
матические элементы личности пациента, диссоциированные
от структуры его Эго вследствие травмы, терапевту бывает не-
обходимо отказаться от исключительно рациональных форм
функционирования собственной психики. Если психоаналитик
продолжает ограничиваться лишь рациональным подходом (т.
е. перспективой Эго), скорее всего, его действия лишь расстроят
” Отрывок из этой главы был представлен на конференции «Размышле-
ния о юнгианской клинической практике: тогда и сейчас», организован-
ной «Журналом аналитической психологии» в Линдоне и 2015 году. Он
также был опубликован в одном из выпусков «Журнала аналитической
психологии» под заголовком «Работая на границе: травма в ранних от-
ношениях и психоанализ Фордхама и К.» (Journal of Analytical Psychology,
2016,61:44-62).
265
М. Уэст
или оскорбят пациента, усилят отчуждение между пациентом
и терапевтом и в конечном итоге приведут к полному пораже-
нию последнего. Если терапевт к этому не готов, он, вполне воз-
можно, начнет испытывать фрустрацию, будет винить в неудаче
пациента или решит прекратить работу с ним. В этой главе я
также подробно проанализирую предоставленный Майклом
Фордхамом отчет о его работе с пациентом «К.», прерванной са-
мим Фордхамом, и постараюсь выяснить, могла ли терапия К.
закончиться иначе.
Мне также хотелось бы сравнить путь, который приходится
проходить психоаналитику, с мифологическим сюжетом о путе-
шествии Орфея в царство Аида. В подземный мир Орфея при-
вело стремление вернуть к жизни свою любимую жену Эвриди-
ку, которая попыталась сбежать от преследовавшего ее сатира,
но была укушена змеей и умерла53 (смерть женщины, убегавшем
от того, кто пытался добиться от нее сексуальной близости,
может рассматриваться как метафора сексуального насилия).
Орфей сумел попасть в подземное царство благодаря своей му-
зыке; Аллан Шор (Schore, 2013) назвал бы это «коммуникацией
правого полушария с правым полушарием», т. е. достижением
резонанса эмоциональными, а не вербальными (рациональ-
ными) средствами. Итак, оказавшись в подземном мире, Ор-
феи обратился к его властителю Аиду и его супруге Персефоне
с просьбой отпустить Эвридику. Они согласились, но с одним
условием: Орфей не должен был оглядываться до тех пор, пока
не выйдет на свет. По пути Орфей начал подозревать, что его
обманули, не сдержался н взглянул на Эвридику, следовавшую
за ним, после чего она оказалась потеряна для него навсегда. О
параллелях между историей Орфея и Эвридики и путешествием
психоаналитика я расскажу позже.
Прежде всего, однако, мне хотелось бы ненадолго остано-
виться на других темах - на том, почему терапия жертв ранней
5‘* В некоторых версиях мифа Эврпднка пытается сбежать от человека по име-
ни Арис гей, плененного ее красотой и жаждавшего ее близости. Иногда Ари-
стов называют пас ( ухом, иногда - афинским торговцем.
266
В темнейшем из мест
травмы в отношениях бывает так сложна, а также на том, через
что психоаналитику бывает необходимо пройти для успешно-
го ее завершения. Я буду приводить примеры как из моей соб-
ственной тридцатилетней терапевтической практики, так и из
практики других аналитиков, с которыми я работал в качестве
супервизора.
Я сравниваю психоаналитический процесс с путешествием,
поскольку в ходе этого процесса пациент и аналитик постепен-
но узнают то, чего раньше не знали, учатся смотреть «в лицо»
страхам и переживаниям, ранее казавшимся невыносимыми, и
выражать их при помощи слов. Чем дольше я работаю в этой
сфере, тем сильнее убеждаюсь: с каждым из пациентов психоа-
налитику необходимо совершать значительную работу, обраба-
тывать огромные объемы информации, а в некоторых случаях
также прилагать заметные усилия к собственному личностному
росту и развитию. В данном контексте нередко цитируется сле-
дующий отрывок из работы Юнга:
Критически важно, что я вступаю в контакт с пациен-
том, как человек с человеком. Аналитический процесс -
это диалог, в котором должны участвовать два партнера
... и для того, чтобы довести этот процесс до конца, лич-
ности врача и пациента необходимо вовлечь в него цели-
ком. Во многих случаях исцеление остается невозможным
до тех пор, пока врач не согласится принять на себя эго
обязательство. Когда на кону стоят действительно важ-
ные вещи, успех всего процесса начинает зависеть от того,
считает ли врач самого себя полноправным его участни-
ком или же прячется за своим авторитетом. В минуты ве-
личайших жизненных кризисов, в моменты предельной
важности, когда перед нами встает вопрос «быть пли не
быть?», малозначительные советы и предположения ни-
чем не помогут. Такие ситуации бросают вызов самой
личностной сути врача ... Врач действует эффективно
лишь в случае, если ситуация глубоко затрагивает его са-
267
М. Уэст
мог*-». «Только раненый целитель исцеляет». До тех же пор,
пока врач будет прятаться за своей личностью, словно за
доспехом, от него не будет никакого толку (Jung, 1963, сс.
153 - 155).
Я буду рассматривать путешествие психоаналитика с точки
зрения пяти разных аспектов:
• Взаимодействие с внутренними рабочими моделями пациен-
та без мазохистского подчинения, использования защитных
реакции и обвинений в адрес пациента;
• Воплощение терапевтом плохого объекта;
• Избавление от идеализации, отказ терапевта от роли хороше-
го объекта, отношение терапевта к травме;
• Примитивные реакции, организация личности и внутренние
рабочие модели терапевта;
• Поражение Эго терапевта, доверие к пациенту и терапии.
Взаимодействие с внутренними рабочими моделями
ПАЦИЕНТА БЕЗ МАЗОХИСТСКОГО ПОДЧИНЕНИЯ, ИСПОЛЬЗОВАНИЯ
ЗАЩИТНЫХ РЕАКЦИЙ И ОБВИНЕНИЙ В АДРЕС ПАЦИЕНТА
В Главе 7 я уже упоминал, что пациент и психоаналитик в
рамках аналитических отношений находятся на одном уровне
(я не отрицаю существования самых разных форм неравенства
н личностных различий; впрочем, все эти формы давно и хоро-
шо известны, и перечислять их здесь я не буду). Психоанали-
тик ничуть не менее уязвим к чужому безразличию, молчанию,
нежеланию слушать, попыткам унизить его, ненависти, униже-
ниям, издевкам и насмешкам, чем его пациент, и точно так же
реагирует на чужое уважение, радость, удовольствие от обще-
ния, отзывчивость, вовлеченность, похвалу, расположение и
любовь. Особое место в этом списке занимают невербальные и
эмоциональные проявления, поскольку общий эмоциональный
настрои или, к примеру, негативное отношение со стороны па-
циента оказываю г весьма заметное влияние на терапевта в дол-
268
В темнейшем из мест
госрочной перспективе. Не менее заметно на терапевта влияют
п его собственные переживания, вызываемые, к примеру, тем,
что терапия в целом или некоторые ее составляющие вызывают
у пациента сильный стресс, или тем» что его желание соблюдать
личные границы может стать «спусковым крючком» для акти-
вации травматического комплекса пациента (см. Гл. 11, а также
Caper, 1995/1999). В то же время именно в таких аспектах отно-
шений «пациент - психотерапевт» наиболее ярко проявляются
особенности ранних отношений пациента и его внутренних ра-
бочих моделей.
Если психоаналитика игнорируют и не принимают во внима-
ние, если от него закрываются или изливают на него собствен-
ное плохое настроение, безнадежность и нигилизм, он легко мо-
жет поддаться соблазну тем или иным (в том числе невербаль-
ным) способом сообщить пациенту, что тот «делает что-то не
так», поддается своим разрушительным/саморазрушительным
наклонностям, сопротивляется анализу или препятствует ему,
пытается одержать верх над психоаналитиком (Freud, 1923b)
или прячется в защитном психическом убежище (Steiner, 1987,
1993). Как мне кажется, главной причиной подобных интер-
претаций является то, что выдвигающие их аналитики сами не
могут справиться с происходящим и/или разобраться в нем. Я
уверен: пациенты на сеансах демонстрируют именно то, что им
необходимо демонстрировать. Нередко пациенты взаимодей-
ствуют с аналитиком способами, ранее ему неизвестными или
малоизвестными, либо заставляют его испытывать нечто, чего
он еще не испытывал, в том числе и проявляя садизм, застав-
ляя его подчиняться им или вызывая у него реакцию «замри!».
Справляться с такими эпизодами аналитику, разумеется, быва-
ет непросто.
Однако, если психоаналитик относится к подобным прояв-
лениям как к реконструкции ранних травм пациента, он может,
во-первых, лучше понять его переживания, а во-вторых, удер-
жаться от защитных реакций и обвинений в его адрес. Такое
отношение к ситуации помогает создать надежный контейнер
269
М. Уэст
для переживаний пациента и терапевта, пусть такой контейнер
н будет ос-1 аваться эффективным лишь до поры до времени: как
показывает мой опыт, основная задача психотерапевта - нау-
читься справляться с переживаниями пациента, прорабаты-
вать, понимать и принимать их, а также научить этому пациен-
та (пример из моей практики см. в Гл. 10). Лишь в этом случае
невыносимые травматические эпизоды из личного опыта паци-
ента, требующие от психотерапевта наибольшего внимания и
принятия, интегрируются в структуру его личности. По заме-
чанию Штерна, «пациенту жизненно необходимо осознавать,
что кто-то другой действительно хочет понять, что это значит -
быть им или ей» (Stern 1985/1998, с. 32).
Для достижения этой цели психоаналитику требуется пройти
весьма долгий путь. Ему необходимо научиться многим вещам:
не приукрашивать опыт пациента и принимать его таким, ка-
кой он есть; доверять пациенту, осознавая, что изменить пере-
несенные им события уже не удастся, и в то же время сохраняя
уверенность в том, что пациент сумеет справиться со своими
переживаниями; наконец, верить в силы собственной психики,
которая будет вынуждена некоторое время исполнять роль кон-
тейнера для переживаний пациента, и в эффективность анали-
тического процесса, который, пусть и без стопроцентных гаран-
тий, может помочь пациенту разрешить его проблемы. Доверие
психотерапевта ко всем аспектам терапии можно сравнить с до-
верием, которое было необходимо Орфею, чтобы вывести свою
жену на солнечный свет целой и невредимой. Вдобавок ко всему
прочему, терапевту также необходимо самому научиться справ-
ляться с любыми переживаниями, не позволяя им влиять на его
интерпретации и не делая поспешных или слишком критичных
выводов под их влиянием (последнее также можно проиллю-
стрировать случаем, описанным в Главе 10: Майкл раз за разом
повторял, что жизнь не имеет смысла, и мне было совершенно
необходимо сиравляться с эмоциями, которые вызывали у меня
эти слова, и тщательно анализировать переживания Майкла).
270
В темнейшем из мест
Нередко опыт пациента по крайней мере отчасти совпадает с
ранним опытом его психотерапевта (см. далее); это объясняется
тем, что сталкиваться с неприятием своей личности в раннем
возрасте хотя бы раз доводилось, пожалуй, всем людям без ис-
ключения. Психоаналитик должен уметь справляться с такими
переживаниями и прорабатывать их, ведь если он начнет ухо-
дить от подобных тем или сворачивать их обсуждение слиш-
ком быстро, пациент обязательно это заметит.54 Розенфельд
(Rosenfeld, 1987, с. 33 и далее) называет чрезмерно поспешные
интерпретации одним из «антитерапевтических» факторов,
препятствующих продолжению терапии (подробнее см. в Гл.
13). Личностный рост и развитие психоаналитика могут счи-
таться не просто одним из составных элементов аналитического
процесса, но скорее обязательным условием его успеха.
Бион в одной из своих работ описывал случай пациента, за-
видовавшего ему и ненавидевшего его за то, что Биону удалось
пройти через определенный опыт и не сломаться (Bion, 1959,
с. 105). О том, насколько глубоко психоаналитику необходимо
прочувствовать переживания пациента, чтобы выдвинуть вер-
ную интерпретацию, дискутировали в том числе Огден и Кей-
пер; так, Кейпер (Caper, 1999) пишет:
Некоторые авторы - к примеру, Огден - полагают, что
психоаналитик для успешного понимания проекций па-
циента и достаточно эффективной терапевтической ра-
боты с ними должен в значительной мере идентифициро-
ваться с этими проекциями и кропотливо прорабатывать
их. Я с этой позицией не согласен. Значение имеет лишь
то, способен психоаналитик думать о проекциях паци-
ента или нет; то, каких трудов ему стоило (пли не сгои-
4 Это напоминает мне историю о некоем духовном де.пете о женщине, обра-
тившейся к нему с просьбой отучить сс сына есть так мною сладостей. Вы-
слушав просьбу женщины, гуру попросил сс вернуться с сыном мерез педелю
н, когда они пришли, сказал мальчику, что есть сладости вредно. Koi да мап>
спросила, поему он не мог сказать то же самое еще педелю назад, гуру ответил,
что неделю назад и сам ел слишком много сладостен.
271
М. Уэст
.к?; обоепмпю этого умения, никакого значения не имеет.
(Ogden, J996, с. 114, курсив авторский)
Я полагаю, что доступ ко многим из тех переживаний, кото-
рые Кеннер называет «проекциями», психоаналитику открыва-
ется яппи, через упорную работу над собой и глубокое изучение
собственного опыта. Кроме того, если психотерапевт не может
распознать и описать какую-либо динамику сразу, то для ее пол-
ного понимания и проработки от него самого и его пациента
могут потребоваться немалые совместные усилия и глубокая
взаимная вовлеченность. Причиной этого, как мне кажется,
является сама природа анализируемого опыта, его глубина и
значимость. Последствия ранних травм уходят корнями очень
глубоко в личность индивида, и потому их проработка, как пра-
вило, оказывается сопряжена со столь же глубокими пережива-
ниями обоих участников процесса и требует не менее глубокого
совместного анализа происходящего.
'Гак, например, если пациент упорно не желает слушать пси-
хотерапевта и отстраняется от него, как правило, выясняется,
что в раннем детстве его родители точно так же не слышали его,
прохладно к нему относились, постоянно находились в плохом
настроении пли депрессии либо страдали от суицидальных
мыслен. Субъективно такой травматический опыт воспринима-
ется ребенком как смсрть/аннигиляция. Со временем психоана-
литик может начать разделя ть эти субъективные переживания
даже несмотря на то, что является самостоятельным взрослым
человеком и обладает развитой Эго-функцией. Нечто похожее
я сам испытывал при взаимодействии с одним из моих паци-
ентов, во время встречи с которым я однажды заснул; полагаю,
сон был попыткой моей психики защититься от невыносимого
ощущения его холодности ко мне.
Крайне важно, чтобы психоаналитик, разделяя переживания
пациента, не реагировал на них пассивно, по-мазохистски. Ре-
акция мазохистского подчинения у психоаналитика может быть
вызвана в том числе злостью пациента, которому пришлось ис-
272
В темнейшем из мест
пытать неприятные эмоции по его вине, и желанием пациента
обвинить аналитика в своих проблемах и наказать его. В одной
из предыдущих работ (West, 2013а) я уже описывал садист-
ско-мазохистские взаимодействия между терапевтом и пациен-
том, полагающим, что его яростная реакция полностью обосно-
вана перенесенной им болью.
Найти по-настоящему конструктивный выход из подобной
ситуации в первую же минуту удается крайне редко. Скорее
всего, на понимание происходящего у психоаналитика уйдет
довольно продолжительное время. В отдельных случаях, если
злость пациента не утихает и после того, как психоаналитик вы-
яснил, какие из его действий послужили поводом для нее, и (с
согласия пациента) исследовал травматические переживания,
ставшие подлинной причиной нынешнего состояния пациента,
может выясниться, что состояние злости приносит пациенту не
только неприятные эмоции или оказывает на него возбуждаю-
щее воздействие. Это может означать, что пациент перешел от
роли жертвы к идентификации с агрессором; изучение таких
эпизодов также помогает прорабатывать травматические ком-
плексы пациента и выявлять особенности травматических вну-
тренних рабочих моделей, проявляющих себя в прямой и обрат-
ной формах (см. Гл. 7).
Одна из важнейших причин для отказа от пассивной мазо-
хистской роли заключается в том, что такой отказ позволяет
психоаналитику «вступить в контакт» со своими собственны-
ми примитивными реакциями (такими, например, как раздра-
жение, гнев, ярость, жажда крови, грусть, страх, чувство пора-
жения, коллапс и т. п.). Анализ собственных реакций помогает
психоаналитику, во-первых, прекратить чрезмерную иденти-
фикацию с пациентом, вызываемую сильными эмоциональны-
ми проявлениями со стороны последнего, а во-вгорых, сделать
некоторые выводы о том, каким образом сам пациент ранее мог
реагировать на подобное обращение с ним. Вполне вероятно,
ранее такие эмоциональные реакции существовали в личности
пациента лишь в зачаточном состоянии, и он не был способен
273
М. Уэст
либо нс имел возможности выразить их безопасным способом;
так, например, может выясниться, что в детстве пациент не мог
заплакан, пли открыто выразить злость, поскольку понимал,
что это приведет лишь к дальнейшим насмешкам и издеватель-
ствам.
Генрих Ракер делает весьма важный вывод, говоря о том, что
психоаналитикам, склонным мазохистски подчиняться пациен-
там и пассивно принимать все, что пациенты говорят и делают,
следует обращать особое внимание на свои реакции и активно
взаимодействовать с пациентами:
Отказ психоаналитика от мазохистского отношения к
анализу, пациенту и его посланиям значительно повыша-
ет вероятность успешного завершения терапевтической
работы. Эти изменения могут повлечь за собой «про-
буждение» психоаналитика, придать ему уверенность в
своих силах и убедить его сражаться до победы, помочь
ему полностью принять свои новые «родительские» обя-
занности в отношении пациента, наладить с ним более
близкую связь и дать аналитику шанс начать бороться за
свою любовь к пациенту и поверить в нее. Новое отноше-
ние к ситуации также позволяет аналитику рассмотреть
не только негативные, но и позитивные аспекты перено-
са, увидеть за плохим хорошее и заметить наконец то, о
чем пациент желает сообщить, и что скрывает за своим
сопротивлением. ... Преодоление сопротивления паци-
ента, необходимое для восстановления его психическо-
го здоровья, во многом схоже с библейским сюжетом
о борьбе Иакова с ангелом. Ни один из соперников не
мог одолеть другого на протяжении целой ночи, и тогда
Иаков согласился уступить и отпустить Ангела, но лишь
в том случае, если тот согласится дать Иакову свое бла-
гословение. В конце концов, у Ангела не осталось ино-
го выбора, кроме как согласиться на это. (Racker, 19586
сс. 561 - 562)
274
В темнейшем из мест
Предположения Ракера звучат весьма жизнеутверждающе;
как бы то ни было, я не могу спорить с тем, что психоаналитику
нужно ставить под вопрос нигилизм пациента. Иногда для этого
ему приходится помогать пациенту смотреть на произошедшее
с ним с непривычной точки зрения, выдвигая интерпретации
наподобие «ситуация не обернулась полной катастрофой; вам
как минимум удалось выразить свое мнение, пусть другие люди
и не приняли его». Мой опыт, впрочем, подсказывает, что эф-
фективность таких переосмыслений весьма ограничена, хотя
они и доказывают пациенту, что психотерапевт замечает его
достижения и старается отыскать в любой ситуации не только
негативные, но и позитивные стороны. При работе с жертвами
ранних травм эффект от подобных интерпретаций снижается,
поскольку ядерная самость таких пациентов сформирована
именно травмой. Взаимодействия терапевта с травмированным
пациентом носят комплексный характер и должны анализиро-
ваться со всех возможных точек зрения.
Примеры
В предыдущей главе я уже рассказывал о реакции пациент-
ки по имени Шабила, прибывшей на сеанс слишком рано, на
мою просьбу немного подождать снаружи. В этой ситуации я
почувствовал, что ее злость на меня не слишком справедлива,
но сумел сдержать свою первую реакцию и хорошо обдумать
произошедшее между нами (впрочем, я не могу с полной уве-
ренностью утверждать, что мне удалось не допустить никаких
соматических проявлений, и что Шабила ничего не заметила).
Дороти
Дороти общалась со мной в разговорной манере. Она расска-
зывала обо всем, что происходило в ее жизни, и иногда мне ста-
новилось трудно уследить за ходом ее мысли. В такие моменты
я ощущал замешательство, раздражение, иногда - одиночество
275
М. Уэст
и стресс; мне казалось, ей нет до меня дела. Обычно я старался
понять се, несмотря ни на что, но иногда просто сдавался и пре-
кращал следить за ее словами. Через какое-то время я понял, что
чувствую себя так же, как чувствовала себя Дороти во взаимо-
действии с матерью. Она не подпускала дочь к себе, боялась, что
Дороти станет причиной невыносимого стресса, и пряталась в
мире грез, где и и кто не мог ее побеспокоить.
Мы с Дороти заметили, что чаще всего она начинает вести
себя именно так в случае, если я реагирую на какие-либо ее сло-
ва или действия не совсем так, как ей бы хотелось (а именно,
не проявляю энтузиазма, не поддерживаю и не хвалю ее). Мои
попытки разобраться в происходящем вызывали у нее стресс;
ей казалось, что своими замечаниями я критикую ее или хочу
показать ей, что она в чем-то ошибалась, и потому она закры-
валась от меня, надеясь таким образом избежать неприятных
эмоций. Опыт ее взаимодействий с матерью воссоздавался на
наших сеансах в прямой и обратной формах - Дороти думала,
что я веду себя, как ее отстраненная мать, и в то же время сама
отстранялась от меня, вела себя так, будто я - слишком требо-
вательный ребенок/аналитик, которого ей необходимо держать
на расстоянии, и в то же время считала, что я поступаю с ней
точно так же. Важную роль сыграло то, что в конечном итоге я
почувствовал, что просто не могу достучаться до Дороти, т. е.
перенес поражение, похожее на то, которое пережила Дороти в
отношениях с матерью, и справился с ним, а после изучил свои
реакции вместе с пациенткой.
Валери Синасон (Sinason, 2013) в своей работе рассматри-
вает ряд примеров, приведенных другими авторами (Taylor,
1998; Temple, 1998; Roth, 1994; Riesenberg-Malcolm, 1996) и ил-
люстрирующих взаимодействия терапевтов с пациентами, по-
вествующими о тяжелых переживаниях, травмах или жесто-
ком обращении. Авторы проанализированных Синасон работ
признавались, что, слушая такие рассказы, иногда ощущали
раздражение, скуку, отсутствие эмпатии или желание наказать
пациентов; по замечанию Синасон, это похоже на взаимодей-
276
В темнейшем из мест
ствие ребенка, перенесшего насилие в той или иной форме, с ро-
дителями, не верящими в его жалобы или не реагирующими па
них. Пациенты, однажды столкнувшиеся с подобной реакцией,
нередко рассказывают психоаналитику о своих переживаниях
безэмоциональным тоном, заранее считая, что им все равно не
поверят, и тем самым уменьшают доверие слушателя к своим
словам (как отмечал Ференци (Ferenczi, 1932b), степень воздей-
ствия травмирующего эпизода на психику ребенка зависит в
первую очередь от того, как родители ребенка восприняли его
рассказ о пережитом).
Синасон приводит и еще один берущий за душу пример. Она
рассказывает о женщине, говорившей с людьми в поверхност-
ной, беззаботной, эхолалической манере, из-за которой ее собе-
седники быстро переставали принимать ее слова всерьез и на-
чинали игнорировать ее. В ходе терапии выяснилось, что в дет-
стве эта пациентка точно таким же тоном заговаривала с отцом,
избивавшим ее мать; девочка пыталась отвлечь его, спрашивая,
например, будет ли он пить чай. Примеры Синасон иллюстри-
руют в основном буквальное повторение травматических собы-
тий, но не переход пациентов в роль агрессора.
Фрэнк Лакманн весьма откровенно описывает своп взаи-
модействия с «Карен» (см. также Гл. 7). Лакманн признает, что
оказался не в силах справляться со своей тревогой, вызванной
тем, что пациентка регулярно не являлась в назначенное вре-
мя, и начал звонить ей перед каждым сеансом и напоминать о
запланированной встрече (Beebe & Lachmann, 2002, гл. 3, с. *15
и далее). Ранее я уже говорил о том, что в отношениях с тера-
певтом Карен, вероятно, начала играть роль взрослого, посто-
янно бросающего своего ребенка и заставляющего его бояться,
что однажды его навсегда оставят одного; возможно, эта дина-
мика также сыграла определенную роль в том, как закончилась
терапия Карен (женщина переехала и не могла больше посещать
Лакманна, т. е. «бросила» его).
Я хотел бы отметить, что отыгрывания, вызванные причина-
ми вроде той, которую описывает Лакманн, случаются доводь
277
М. Уэст
ственным образом начинает беспокоиться о том, не поступил
ли он неправильно по отношению к пациенту/коллегам/препо-
давателям и т. п., а кроме того, нередко сталкивается с этими
чувствами в ходе реконструкции раннего опыта пациента. Эти
чувства также характерны для индивидов, столкнувшихся с та-
ким следствием травмы, как расщепление, и пытающихся найти
идеализированное решение всех своих проблем. Так или иначе,
психоаналитик должен понимать, что как минимум иногда ему
придется быть «плохим». Так, по утверждению Нокс (Knox, 2013,
с. 500), многим психотерапевтам бывает непросто справиться с
мыслью о том, что они ведут себя, как агрессоры, или выглядят
таковыми в глазах пациентов. Габбард (Gabbard, 1997) дает не-
которые рекомендации относительно того, как психоаналитик
может выйти из этой роли. В предыдущей главе я уже приво-
дил похожий пример, описанный моей коллегой Бенджамин:
ни она сама, ни ее пациентка долгое время не могли допустить
мысли, что каждая из них в чем-то похожа на мать пациентки
(Benjamin, 2004, с. 37).
Что ЗНАЧИТ БЫТЬ «ПЛОХИМ»
Когда пациент говорит психоаналитику, что считает его
жестоким, бесчувственным, безразличным или плохим по
любой иной причине человеком, чаще всего психоаналитик
отвечает, что «это всего лишь перенос» и что на самом деле
плохим человеком он пе является, или же напоминает, что
психоанализ призван помочь пациенту проработать его пло-
хой опыт и плохие проекции. Эти замечания могут сработать,
если терапевт чувствует, что его пациент продолжает видеть
в отношениях с терапевтом не только темные, но и светлые
стороны (возможно, преобладавшие на начальных этапах те-
рапии). Однако же, индивиды с пограничной организацией
личности чаще всего таких сторон не видят, и тому есть не-
сколько причин.
280
В темнейшем из мест
Во-первых, такие пациенты нередко видят терапевта в нега-
тивном свете уже с самого начала терапевтического процесса.
Во-вторых, убежденность пациента в том, что терапевт жесток
или безразличен к нему (West, 2007), может быть прямым след-
ствием текущих переживаний пациента - люди с пограничной
организацией, как правило, находятся в состоянии непрохо-
дящего и интенсивного дистресса. В-третьих, даже если такой
пациент и осознает, что некоторое количество позитивных пе-
реживаний в его жизни все же было, его негативные эмоции,
дистресс и агония не позволяют приятным воспоминаниям
сколь-нибудь заметно влиять на его текущее состояние. Инди-
вид в этом состоянии, как и Орфей, спускается в ад, не особенно
надеясь на возвращение или спасение.
Именно по этим причинам мне никогда не казались особенно
убедительными доводы Майкла Фордхама н пользу того, что
Аналитический подход ... поддерживать необходимо,
а потому для аналитика крайне нежелательно пытать-
ся «быть собой» в большей степени, чем уже позволило
ему предоставление пациенту личной информации. Для
него также нежелательно играть слишком пассивную
роль или испытывать слишком сильное чувство вины за
страх, ужас и боль пациента, которые тот, по его мнению,
переживает исключительно из-за его действий. Необхо-
димо контролировать чувство вины, возникающее из-за
утверждений пациента о том, что терапевт ведет себя не-
последовательно, жестоко, садистски, деструктивно и т. н.
(Fordham, 1974, сс. 197 - 198)
Я всегда стремился понять, почему именно мои действия
вызывают у пациента дистресс, а также выяснить, к каким по-
следствиям подобные взаимодействия ведут. Полагаю, ответы
на эти вопросы, как и на многие другие, может помочь найти
осознание важности ранних травм.
Эмоционально-соматические реакции пациента, изначально
вызванные травмой, со временем диссоциируются от знания иа-
281
М. Уэст
цпента о ч равме и начинают восприниматься им как нечто реаль-
ное н 01 носящееся исключительно к настоящему - в нашем слу-
чае, к взаимодействию с психоаналитиком. Эго таких пациентов
не функционирует должным образом и не может выполнять роль
контейнера для этих переживаний; наиболее заметное влияние
на таких пациентов оказывают примитивные, ядерные реакции,
а потому психоаналитику приходится прикладывать немалые
усилия для защиты ядерной самости обоих участников анали-
тического процесса (см. Гл. 8). Предлагаемый мною подход дает
психоаналитику и пациенту возможность обдумывать свои пе-
реживания и получаемый опыт. Если терапевт осознает степень
влияния травмы на пациента, он перестает принимать все реак-
ции пациента на свой счет; пациент же, в свою очередь, начинает
понимать, почему его негативные эмоции настолько сильны, не
испытывая при этом чрезмерного беспокойства или стыда.
Со временем участники аналитического процесса могут на-
чать совместно исследовать воспоминания пациента и выяс-
нять, какие эпизоды из его личного опыта связаны с его теку-
щими переживаниями. Однако, прежде всего психоаналитику
необходимо четко определить, какие его слова или действия
вызывают у пациента негативные реакции. Это могут оказать-
ся как неочевидные проявления (к примеру, выражение беспо-
койства о пациенте пли слишком прохладный тон голоса), так
п более очевидные (например, отмена сеанса или отказ вернуть
деньги за сеанс, на который пациент не явился). Как показывает
практика, выявлять подобные «спусковые крючки» в реальном
мире и осознавать глубину вызываемого ими дистресса совер-
шенно необходимо. С помощью обсуждения этой темы с паци-
ентом терапевт может показать, что аналитические отношения
не односторонни, и что слова и поступки каждого из участни-
ков влекут за собой определенные последствия - иными слова-
ми, взять на себя ответственность за свои действия (см. также
цнт. Кеннера (выше) о необходимости причинять краткосроч-
ные страдания для достижения долгосрочных положительных
результатов (Caper, 1999, с. 26)).
282
В темнейшем из мест
Кроме того, психоаналитику следует быть готовым услы-
шать от пациента обвинение в аморальных действиях (см.
Гл. 11). Даже в таких обстоятельствах психоаналитик не дол-
жен терять способность мыслить трезво (см. пример Шабплы
выше), поскольку, как мне кажется, размышления помогают
терапевту снизить чувство вины за переживания пациента до
приемлемого уровня (при этом, разумеется, не отказываясь
от ответственности за то, что пациенту па некоторых этапах
проработки травмы приходится вызывать к жизни травмати-
ческие (а значит, невыносимые) воспоминания, и проявляя
должные заботу и беспокойство о нем). По выражению Бром-
берга, «таким образом психоаналитик выражает и беспокой-
ство об эмоциональном благополучии пациента, н уважение
к его усилиям в весьма болезненном процессе повторного пе-
реживания травмы» (Bromberg, 2011, с. 17, курсив авторский).
Избегать травмы - значит допускать непростительную халат-
ность и выбирать легкий путь, приносящий кратковременные
улучшения, но никак не способствующий исцелению и разви-
тию пациента.
Последняя и, пожалуй, самая важная задача психоаналити-
ка - примириться с тем, что на определенном этапе терапии
пациент неизбежно начнет видеть в нем «агрессора» и испыты-
вать к нему те же чувства, что и к уже знакомому агрессору. Чем
глубже определенный опыт укоренился в личности, тем ярче он
проявляется в аналитических отношениях, а травматические
переживания укореняются очень глубоко. Возможно, психоа-
налитику удастся справиться с этой задачей далеко не сразу. И
тем не менее, он обязан понимать, что со временем аналитиче-
ские отношения непременно начинают приобретать сходство с
ранними отношениями пациента, и помнить о том, что игно-
рировать свои мысли и эмоции на этом этане ни п коем случае
не следует. При этом развитие подобных отношений должно
протекать со скоростью, которая кажется приемлемой обоим
участникам аналитической пары. Супервизор может указать
аналитику на необходимость взять на себя роль плохою обьек-
283
М. Уэст
та, ^требующегося» пациенту, но аналитик не справится с этой
задачей до тех нор, пока не будет полностью к этому готов.
В процессе обучения роли плохого объекта - «бесчеловеч-
ного», безразличного, жестокого, холодного, испытывающего
ненависть, обладающего садистскими наклонностями и т. п.
- психоаналитику так или иначе придется пересмотреть свои
представления о себе. Даже если в будущем ему придется играть
эту роль лишь эпизодически, сам процесс неизбежно его изме-
нит. Разумеется, некоторым из нас подобные «формы бытия»
уже более-менее знакомы. Однако такие люди на пути личност-
ного развития могут обнаружить в себе, к примеру, любовь или
уязвимость (пусть «Тень» такого рода и менее типична для пси-
хоаналитиков). Что касается меня самого, то мне в свое время
пришлось примириться с тем, что «бесчеловечные» модели по-
ведения на деле очень даже свойственны людям, а иногда даже
необходимы им.
Благодаря этому я смог заключить, например, что садизм мо-
жет являться продолжением вполне естественной примитивной
реакции «бей!», помогающей индивиду справиться с дистрес-
сом, заставив кого-то другого испытывать те же чувства и пере-
йдя от роли беспомощной жертвы к роли того, кто контролиру-
ет ситуацию (см. Гл. 5). Отмечу также, что переломный момент
в терапии нередко наступает после того, как пациент проходит
по тому же пути п осознает свое желание отомстить обидчику;
желание возмездия и даже злорадство над страданиями врага -
куда более культурно приемлемые формы все той же примитив-
ной реакции. Разумеется, признание индивидом подобных при-
митивных реакции не означает, что ему следует действовать, ис-
ходя из них; вернее будет сказать, что принятие своих желаний
способствует развитию гибкой и разносторонней Эго-функции
н постепенно помогает научиться использовать все реакции,
потенциально доступные человеку.
284
В темнейшем из мест
Пример
Состояние Нунушки значительно изменилось после того, как
она проработала со мной не только переживания, вызванные
жестокостью и агрессией отца, но и чувства, вызванные холод-
ностью и предательством матери. На начальных этапах терапии
мы уделяли большую часть времени ее отношениям с отцом, н
через какое-то время моя пациентка начала не только обсуж-
дать свои переживания со мной во время сеансов, но и остав-
лять сообщения на моем автоответчике. Я старался по возмож-
ности отвечать ей, но сообщений становилось все больше; когда
я понял, что не успеваю прослушать их, даже если трачу на это
все перерывы между сеансами с другими пациентами, я вынуж-
ден был попросить ее не звонить мне и сказать, что отвечать па
ее сообщения я больше не буду.
Моя пациентка приняла эти новые границы и немедленно
прекратила оставлять сообщения на автоответчике; некоторое
время никаких новых разногласий между нами не возникало
(возможно, свою роль среди прочего сыграли моя подсозна-
тельная вера в силы Нунушки, моя уверенность в том, что внеш-
ний контейнер необходим ей не так сильно, как ей кажется, а
также моя «твердая позиция», помогавшая мне надежно защи-
щать свои границы от тех, кто желал вторгнуться в мое личное
пространство так же, как это делал отец моей пациентки). И все
же через некоторое время Нунушка вновь начала оставлять мне
сообщения, еще более мрачные и отчаянные: она открыто при-
знавалась в суицидальных намерениях, говорила, что се жизнь
совершенно безнадежна, и настаивала на том, что самоубий-
ство - ее единственный и неизбежный выход, н что вскоре опа
этим выходом обязательно воспользуется.
Мы долго обсуждали ее слова, и Нунушка призналась, что
раньше уже не раз сидела на подоконнике, жаловалась матери
на свою бессмысленную жизнь и обещала прыгнуть вниз (осо-
бенно часто такое случалось после ссор с пей), но мать так ни
разу и не пришла узнать, все ли с ней в порядке. Нунушка остав-
285
М. Уэст
ляли мне все более бессистемные и эмоциональные послания;
если я пс реагировал на них, во время следующей встречи она
начинала расспрашивать меня о том, получил ли я их и поче-
му я ей нс ответил. Я долго размышлял над тем, как мне на это
реагировать, и н конце концов понял, что в наших с Нунушкой
отношениях я с ее точки зрения и сам становлюсь «предателем»,
безразличным к ее переживаниям и готовым бросить ее в мину-
ту величайшей нужды.
В конце одного из сеансов мы договорились, что Нунушка
«окажет мне услуг}'» и придет на следующий сеанс в непривыч-
ное для нас время. После этого сеанса она вновь позвонила мне
с жалобами на суицидальные мысли. Я не захотел отвечать, но
тут же почувствовал себя так, будто предаю человека, который
недавно проявил доброту ко мне; после этого мы начали обсуж-
дать отношения пациентки с обоими родителями и выяснили,
что Нунушка испытывала глубокую обиду и боль, если те не
ценили ее стараний: мать Нунушки всегда вела себя отстранен-
но и думала только о себе, а когда моей пациентке было девять
месяцев, уехала в отпуск на две недели, не взяв ее с собой; отец
ругал пли бил ее каждый раз, когда она допускала ошибку, даже
несмотря па то что моя пациентка изо всех сил старалась делать
все правильно. Я понял, что наши отношения с Нунушкой на-
поминают ее отношения с родителями, и что я напоминаю ей
безразличную мать и жестокого отца.
За время работы с Нунушкой мне пришлось постепенно
учиться играть эти роли. Наше совместное путешествие было
долгим и очень тяжелым, но добиться нужных результатов, при-
держиваясь лишь теоретического подхода, я бы не смог. Сейчас
мне кажется, что, пусть в начале каждому из нас и хотелось из-
бежать подобного опыта, нам обоим было необходимо пройти
через эти переживания, поскольку именно они помогли нам
разобраться в детских травмах моей пациентки. Мы выяснили,
что переживания взрослой Нунушки, заставлявшие ее сидеть
на подоконнике, повторяли ее ранние переживания: в детстве
Нунушка чувствовала себя беспомощной, не могла справиться
286
В темнейшем из мест
со страхом перед тем, что ее бросят, и потому также страдала от
отчаяния и суицидальных мыслей.
Я же за время работы с ней научился не отворачиваться от
терзавших пациентку переживаний бессмысленности и безна-
дежности. Поначалу я пытался навести ее на позитивные мыс-
ли, говорил о «свете в конце тоннеля» и т. п., но никакой надеж-
ды на лучшее у нее от этого не возникало. Ранние переживания
и отчаяние моей пациентки не прекращали воздействовать на
наши с ней отношения, и это прекратилось лишь после того, как
мы наконец перестали убегать от ее травмы, поняли, приняли
и проработали ее, лишив таким образом ее отравляющей силы.
Я также говорил с Нунушкой о наших с ней отношениях (т. с.
об уровне переноса) и о влиянии на эти отношения отчаяния и
суицидальных мыслей. Я заметил, что иногда моя пациентка не
получает от меня ни малейшего утешения и хочет просто «убе-
жать» от меня (совершив суицид) - бросить меня точно так же,
как это делала ее мать; на субъективном уровне это означало,
что она хочет разорвать все связи с той стороной своей лично-
сти, которая хочет жить. (Случай Нунушкн еще раз доказывает,
что травматические комплексы проявляются на разных уров-
нях в прямой и обратной формах.)
Орфею нужна была вера, чтобы выйти из подземного цар-
ства и ни разу не оглянуться назад; мне необходима была вера в
терапию и вера в мою пациентку. Со временем я начал замечать,
что пытаюсь подбодрить Нунушку лишь в те моменты, когда
по-настоящему не верю в нее и в ее способность видеть в тера-
пии положительные стороны. К счастью, мои ошибки не отняли
у моей «Эвридики» шанс вернуться к свету, хотя, быть может,
из-за моих действий она и оставалась в своем личном аду доль-
ше, чем могла бы.
287
М. Уэст
Избавление от идеализации, отказ от роли хорошего
ОБЪЕКТА И ОТНОШЕНИЕ АНАЛИТИКА К ТРАВМЕ
При взаимодействиях с пациентами терапевты нередко пы-
таются брать на себя роль «всемогущих спасителей», однако, как
подчеркивает Роберт Кейпер, терапевту нельзя забывать о том,
что ‘<с ощущением всемогущества бывают связаны и деструк-
тивные побуждения». По замечанию Кейпера, еще Фрейд пред-
полагал, что «желание полностью исцелить пациента, заставля-
ющее психоаналитика отказаться от реалистичных ожиданий и
аналитической честности, на деле представляет собой защиту от
собственных садистских побуждений» (Caper, 1992/1999, с. 23).
Не могу утверждать, что «деструктивные или садистские
побуждения, связанные с ощущением всемогущества», всегда
проявляются полноценно и открыто. В процессе анализа пси-
хоаналитик, как уже упоминалось в предыдущем разделе, по-
степенно «знакомится» с бесчеловечными сторонами личности,
чувствами п побуждениями, имеющими значение для конкрет-
ного пациента. Подобное «знакомство» - обязательная состав-
ляющая аналитического процесса, который требует от обоих
своих участников изучения нового и значительного личностно-
го развития.
При этом также следует заметить, что трудности психоана-
литика могут быть вызваны не только его нежеланием вопло-
щать плохой объект, но также и желанием воплощать объект
хороший (к примеру, стать героем-спасителем); эта особенность
хорошо иллюстрируется цитатой из работы Дэвис и Фроули
(полную цитату см. в конце Гл. 11):
... во многих случаях терапия взрослых пациенток, пе-
ренесших сексуальное насилие в детстве, оканчивается
неудачей, поскольку и терапевт, и пациентка придержива-
ются лишь одной конкретной роли и упорно сопротивля-
ются любым ее изменениям. Наиболее часто терапия за-
ходит в тупик в случае, если терапевт принимает на себя
роль всемогущего спасителя, а пациентка - роль беспо-
288
В темнейшем из мест
мощной жертвы ... эмпатия в отношении беспомощного
ребенка, ставшего жертвой жестокого отношения взрос-
лых - наиболее очевидная и наименее конфликтная из
всех реакций контрпереноса, доступных психоаналитику,
а кроме того, возвышенные мечтания о спасении испуган-
ного ребенка позволяют психоаналитику показать себя с
лучшей стороны и проистекают из его или ее лучших по-
буждений. (Davies 8с Frawley, 1992а, сс. 26 - 27)
Я не буду лишний раз доказывать необходимость позитивных
эмоций в раннем возрасте - ее давно признали все без исключе-
ния теоретические школы. Вместо этого я поделюсь с вамп не-
которыми соображениями о том, какое влияние могут оказать
на теоретическую позицию психоаналитика его личностные
особенности. Под такими «особенностями» я среди прочего
понимаю то, насколько успешно психоаналитик прошел через
аналитический процесс, и то, проработал ли он собственные
травмы и сумел ли отказаться от идеализированных желаний.
Я уверен, что принадлежность конкретного аналитика к тон
или иной психологической школе и его мнение о вопросах, свя-
занных с травмой (чувствительность к травме/ травматические
комплексы/ необходимость проработки травмы/ возможность
восполнения причиненного ею ущерба55) - пусть и важные,
но все же вторичные убеждения, зависящие от личного опыта
этого аналитика. (Надеюсь, вопросов о моем личном мнении о
травме у вас к этому моменту уже нс осталось).
Как мне кажется, теоретические предпочтения аналити-
ка, работающего с травмами, в первую очередь определяются
тем, удалось ли ему избавиться от своей собственной идеали-
зированной мечты о полностью бесконфликтных отношениях
и идеальном решении всех его проблем, ведь именно от лого
35 Можно заметить параллели с двумя оспопнымп способами успокоения мла-
денцев: успокоением через отражение (т. и. проявлением тмилтии и попимл
ния) и попыткой перекрыть неприятную эмоцию другой, более интенсивной
(например, подбрасыванием в воздух, восклицаниями вроде смотри, какая
птичка!» и т. и.) (Fonagy, Gergely, Jurist 8с Target 20(12, с. 17-1;.
289
М. Уэст
фактора будет зависеть мнение аналитика о том, поможет ли
подобное освобождение от иллюзий его пациенту. Стремление
к бесконфликтным отношениям распространено по многим
причинам, в том числе и потому, что за попытками избегать
конфликтов с другими людьми нередко скрывается желание
наладить контакт с наиболее глубокими слоями собственной
личности. Травматический опыт неизбежно затрагивает имен-
но эти слои, вследствие чего и ведет к диссоциации отдельных
воспоминании, утрате способности ясно мыслить и говорить о
травме и отчуждению индивида от ядерной самости. По этой
причине любой индивид может начать восстанавливать кон-
такт с ранее недоступными ядерными элементами лишь после
того, как его травмы будут выявлены и проработаны, а интен-
сивность вызываемых ими эмоций - уменьшена до приемле-
мого уровня (так, например, если в детстве индивид слышал от
родителей лишь упреки, и любая сторонняя критика причиняет
ему невыносимые страдания, он вряд ли сможет спокойно вы-
слушивать чьи-либо замечания). Многие индивиды не готовы
налаживать контакт с ядерной самостью до тех пор, пока риск
ретравматизации не будет сведен к нулю (и именно поэтому
идеализированные решения так привлекательны).
Итак, проработка травмы приносит двойную пользу: она
позволяет индивиду не только избавиться от травматическо-
го комплекса, по и восстановить контакт с ядерной самостью,
ранее ему недоступной, принять самого себя, избавиться от не-
гативных убеждений о себе н от чувства вины за свою тревож-
ность, свое желание родиться другим человеком, желание вооб-
ще никогда не рождаться и т. п.
Если индивид возлагает все свои надежды на идеальное ре-
шение, он сможет «оставаться самим собой» и при этом чув-
ствовать себя в безопасное in лишь до тех пор, пока ему никто
не противостоит (оппозиция - это потенциальная аннигиля-
ция). Стремление к идеалу нередко трансформируется в по-
требность в идеальном любовном партнере, неизменно одо-
бряющем и поддерживающем индивида (т. е. оберегающем его
290
В темнейшем из мест
чувствительное «Я» и косвенным образом способствующем его
развитию56). По мнению такого индивида, лишь в отношениях с
кем-то любящим и заботливым он сможет свободно и безопас-
но выражать свои чувства и научится отвечать партнеру взаим-
ностью (если же отношения развиваются как-то иначе, индивид
чувствует, что его предали, и может реагировать на это весьма
бурно).57
Известно, что как минимум некоторые аналитики выбирают
именно эту профессию потому, что в детстве им не хватало за-
боты и внимания родителей, и они надеются, что помощь людям
в конечном итоге поможет им примириться с собой (при этом
они проецируют свою чувствительность и свою потребность в
идеальном решении всех проблем на своих пациентов).58 Если
пациенты реагируют на действия такого аналитика не так, как
реагировал бы на них он сам, это приводит его в замешатель-
ство или вызывает фрустрацию. При этом психоаналитику не
стоит забывать, что пациенты вовсе не обязаны хотеть того же,
чего хочет он, а решения (особенно идеализированные), кото-
рые кажутся наиболее правильными ему, вовсе не обязательно
должны работать и на его клиентах (см. также пример пациента
Джо в Гл. 5).
w Или же в стремление уйти в себя, остаться в полном одппочссгвс и пооб-
щс не подпускать к себе других людей. Однако, учитывая, что любой ппдппнд
испытывает потребность в близости (даже если отрицает это, убеждая себя
и других, что «мне никто не нужен/ я нс хочу никого виден* рядом с собой»),
этот вариант приводит к еще более печальным результатам.
В данном случае речь идет о балансе между принязапиостью к другому и
потребностями в самовыражении и самоактуализации (впрочем, ли шнреб-
ности, как правило, также удовлетворяются лишь в оiношениях с друпкми
людьми). В терминах Боулбп, потребности в самовыражении и cjmojki уади
займи на деле представляют собой проявления других поведенческих снстем -
например, исследовательской системы, системы социализации пли системы
заботы. Я подробно остановлюсь на вопросах самовыражения п самиаь гуалп-
зации в последней главе этой книги.
f* В качестве примера можно привести Хайнца Коху га. чьи работы о мистере
в немалой степени основаны на его личном опыте (Cocks, 2002, Strozier,
Z00D-
291
М. Уэст
Аналитик, стремящийся оставаться хорошим объектом, ве-
роятно, будет одобрять спонтанность пациентов и выражаемую
ими искреннюю любовь (вероятно, именно такое поведение Га-
ббард и Лестер (Gabbard & Lester, 1995) окрестили «любовным
томлением»). Терапевт может сколь угодно твердо стоять на
том, что пытается лишь освободить потаенные стороны лично-
сти пациента и ничего более, однако в действительности его по-
ведением могут руководить и более приземленные намерения,
н том числе и такие ядерные реакции, как, например, желание
вступить в сексуальную связь с пациентом. Фордхам в работе о
защитах самости (Fordham, 1974) включает подобные случаи в
список типичных трудностей, связанных с регрессией.
Примирение с тем, что идеальные бесконфликтные отноше-
ния в реальности недостижимы - не только важный, но и весь-
ма сложный и масштабный этап личностного развития обоих
участников аналитического процесса. Фрейд мог бы описать
этот процесс как «переход от принципа удовольствия к принци-
пу реальности», Кляйн - как «движение в направлении депрес-
сивной позиции» (см. Гл. 8). Нередко избавление от идеализа-
ции влечет за собой месяцы и годы депрессии или суицидаль-
ной идеацин, а также создает ощущение, что жизнь как явление
невыносима и не стоит того, чтобы ее продолжать. В лучшем
случае прохождение индивида через этот жизненный этап кон-
тролируется психоаналнтиком/супервизором, но, к несчастью,
большинство людей проходит через него в одиночестве.
Любой человек - пациент или аналитик в том числе - может
достичь гармонии с собой и миром и начать вести осознанную,
наполненную жизнь лишь в том случае, если научится воспри-
нимать вещи «такими, какие они есть», поймет, что его ядерная
самость от столкновения с реальностью не только не погибает,
ио, напротив, учится взаимодействовать со своим окружением
наиболее естественными, реалистичными и правильными спо-
собами из возможных, и перестанет тратить безумные усилия
па вечную погоню за тем, чего никогда не сумеет достичь.
292
В темнейшем из мест
Примитивные защитные реакции, организация личности и
ВНУТРЕННИЕ РАБОЧИЕ МОДЕЛИ АНАЛИТИКА
Темы, вынесенные в заголовок этого раздела, можно обсуж-
дать бесконечно, и я полагаю, что задерживаться на них слиш-
ком надолго на страницах этой книги не стоит. Скажу кратко:
комплексы, примитивные защитные реакции, организация
личности и внутренние рабочие модели психоаналитика без-
условно влияют на его отношения с пациентом и па ход тера-
пии. Именно от этих факторов зависит, каким человеком явля-
ется психоаналитик, что он может привнести в аналитический
процесс, как он выстраивает отношения с людьми, какого рода
привязанности формирует, насколько он открыт и эмоционален
пли, наоборот, холоден и отстранен и т. д. Также очевидно, что
для любого психоаналитика важна степень проработки его соб-
ственных комплексов и то, насколько хорошо он разбирается в
себе и своей работе.
Самоанализ важен по многим причинам. Так, например, если
психоаналитик понимает, что кажущаяся ему естественной
активная, нарциссическая жизненная позиция сформирова-
лась на основе наиболее развитой лично у него реакции «бей!»
и вовсе не обязательно будет казаться столь же естественной
его пациентам, он с большей долей вероятности будет помнить
о том, что разные люди реагируют на одни и тс же трудности
по-разному, и у любых реакций есть право на существование. Я,
разумеется, не забыл о том, что немалая часть психологической
литературы косвенно или прямо рекомендует психоаналитикам
придерживаться определенных поведенческих моделей при вза-
имодействиях с пациентами. Я также понимаю, что подобные
рекомендации нельзя выдвигать иначе, кроме как основываясь
на своем опыте и своем характере (личностные особенности за-
метно влияли на выводы каждого аналитика, начиная с Фрейда
и Юнга (см. Гл. 18); мои собственные работы, разумеется, также
не являются исключением из этого правила). Многое зависит от
того, как психоаналитик воспринимает огличия других людей
293
М. Уэст
от самого себя (впрочем, если некий психоаналитик заявляет,
что принятие абсолютно любых личностных особенностей - его
принцип, иногда у меня возникает подозрение, что дела с ис-
кренним принятием отличий других людей от себя у него обсто-
ят не слишком хорошо).
Кроме того, психоаналитику необходимо иметь четкое пред-
ставление о собственных ранних травмах, о своих внутренних
рабочих моделях и о том, как эти модели проявляются на разных
уровнях в прямой и обратной формах. Обратные их проявления
нередко связаны с «Тенью» личности терапевта; так, например,
терапевт может понимать, что остро воспринимает чужую хо-
лодность и безразличие, но при этом не замечать, что и сам ино-
гда проявляет эти качества. Более того, такой терапевт может
оправдывать собственное пренебрежение к пациенту тем, что
пациент точно так же пренебрегает им. Обратные проявления
внутренних рабочих моделей очень часто влияют на аналитиче-
ские отношения.
Эдриен Харрис (Harris, 2009) также говорит о том, что непре-
одолимые препятствия на пути к излечению пациента в отдель-
ных случаях могут явиться следствием действий психотерапев-
та: если психотерапевт не сумел справиться с ранней утратой
родительской фигуры/фнгуры предка/фигуры брата или сестры,
либо испытывает стыд в связи с тем, что его отношения с каки-
ми-либо из этих фигур не сложились, может случиться так, что
его уязвимость/чувство поражения/трагические последствия
взаимодействия с перечисленными фигурами будут перенесе-
ны в аналитические отношения. В этом случае терапевт будет
отчаянно пытаться исправить прошлые неудачи в отношениях
с пациентами, и его действия приобретут характер компульсив-
ных повторений.
294
В темнейшем из мест
Поражение Эго аналитика.
Доверие к пациенту и аналитическому процессу
С темой поражения Эго психоаналитика неразрывно связа-
ны такие вопросы.как:
• в какой степени аналитик полагается на рациональные фор-
мы функционирования? - ощущает ли психоаналитик посто-
янную потребность «знать», с чем имеет дело?
• способен ли аналитик доверять нерациональным способам
познания, требующим участия ядерных, подсознательных
процессов?
• как рациональная сторона личности аналитика реагирует на
фрустрацию, ошибки и безвыходные ситуации?
В каком-то смысле все эти вопросы сводятся к одному: спо-
собен ли психоаналитик справиться с мыслями о собственной
беспомощности и неэффективности (в точности совпадающи-
ми с переживаниями пациента, чья Эго-функция утратила свою
эффективность вследствие травмы)?59 Психоаналитик должен
понимать, что ему так или иначе придется столкнуться с отча-
янием, потерей надежды или утратой веры в свои силы либо
эффективность психоанализа - то есть, с теми же чувствами,
которые переживает любой травмированный пациент. В ходе
терапии нам нередко приходится помогать пациентам бороться
с чувством собственного бессилия. Однако, в отдельных случа-
ях бессилие пациента и терапевта необходимо в первую очередь
признать, принять и обсудить.
У этой особенности аналитического процесса есть сразу ни-
сколько практических следствий. Во-первых, мы ни в коем случае
не должны забывать о том, что в основе комплекса и дезинтегра-
ции Эго лежат эмоционально-соматические следствия травмы, а
59 В одной работе это явление во вполне традиционной манере описано как
негативная реакция терапевта, при которой <<депрессивная, садо.ма тхистскаи
ярость проецируется [на психоаналитика] или вызываемся в нем отчаянной
попыткой защититься от ожидаемой внутренней потери или беспомощной
регрессии» (Olinick, 1964, с. 546).
295
М. Уэст
потому пациент не может справиться со своими переживаниями
исключительно рациональными методами. Любые предположе-
ния о том, что пациент «делает это нарочно» или «смог бы изме-
ниться, если бы хотел», вызовут у аналитика лишь фрустрацию, а
у пациента - злость, обиду и желание прекратить терапию.
Действия пациента, которые кажутся психоаналитику кон-
трпродуктивными, могут быть восприняты им как проявление
деструктивных наклонностей или стремление (намеренно) при-
чинить себе вред. Болес того, в отдельных случаях деструктив-
ные или саморазрушительные поступки пациента могут являть-
ся средством достижения гармонии с собой или представлять
собой попытку предвосхитить чужую критику: «Вы думаете, я
плохой? Значит, я буду плохим! Думаете, я - сплошное разочаро-
вание? Что ж, я стану сплошным разочарованием!»
Для того, чтобы понимать сообщения пациентов (в том чис-
ле их на первый взгляд неадекватные или параноидальные дей-
ствия), аналитику иногда приходится сознательно подавлять
собственную Эго-функцию. Однако, для этого ему необходимо
быть уверенным, что за всем происходящим скрывается зерно
истины, которое стоит искать и которое необходимо ценить.
Пример
Как уже упоминалось в Главе 10, Майкл нередко говорил
мне, что его жизнь бессмысленна, а его одиночество совершен-
но невыносимо. Он с яростью и отвращением рассказывал мне
о девушках из справочной службы, неспособных дать ему ни-
какой полезной информации и вечно просивших его немного
подождать, обещавших перезвонить ему (и никогда не пере-
званивавших), неспособных принять пи одного самостоятель-
ного решения пли постоянно путающихся в ответах. Со време-
нем Майкл осознал, что его ярость на самом деле направлена
в первую очередь на его мать, депрессивную и эмоционально
закрытую женщину, переложившую ответственность за семью
296
В темнейшем из мест
на сына. На еще более глубоком уровне эмоции Майкла были
вызваны его ранней фрустрацией, в свою очередь связанной с
неудачными попытками Майкла добиться от матери хоть ка-
кой-то реакции на него, не желавшей отвечать ни на какие во-
просы, «далекой» и отсутствующей. Взаимодействие с матерью
заставляло Майкла испытывать смятение, замешательство, боль
и ярость; он чувствовал, что она его не принимает. Если бы мне
пришло в голову намекать Майклу на «более предпочтительные
варианты отношения к людям» или обвинять его в мизогинии
(пусть она и присутствовала в его характере в совершенно яв-
ном виде), я бы добился лишь сопротивления и злости с его
стороны (к тому же, Майкл и сам прекрасно понимал, что его
поведение непродуктивно).
Перемены в отношении
В целом за переходом от «хороших» ролей к «плохим» скры-
вается отказ от беспокойства о том, насколько добрыми/пра-
вильными/приятными и т. п. участники взаимоотношении ка-
жутся друг другу, и выработка более «реалистичного», анали-
тического отношения к переживаниям терапевта и пациента
(подробнее об этом процессе мы поговорим в Главе 13; кроме
того, его можно проиллюстрировать примером, описанным в
конце Главы 10). Разумеется, характер и путь развития отноше-
ний в значительной мере зависят от того, насколько хорошими
или плохими кажутся участникам этих отношений их объекты;
отмечу также, что по мере развития отношений любой объект
может начать восприниматься как «достаточно хороший» или
как плохой и хороший одновременно.
Трудности в аналитическом процессе: Фордхам и «К.»
Мне хотелось бы рассмотреть детальный отчет о совместной
работе Майкла Фордхама и его пациента но имени К., пред-
297
М. Уэст
ставленный самим К. в серии из трех статей, опубликованных
в «Журнале аналитической психологии» в 2007, 2008 и 2014 гг.
и уже успевших привлечь внимание целого ряда специалистов
(Astor, 2007; Carvalho, 2007; Knox, 2008). Повествование К. начи-
нается с нескольких крайне важных замечаний об аналитиче-
ском подходе и аналитической технике, несоблюдение которых
любым из участников может привести к поистине трагическим
последствиям.
К. был пациентом Фордхама на протяжении десяти лет, и их
совместная работа так и не была доведена до конца - продол-
жать терапию отказался сам Фордхам. По описанию Джеймса
Астора, «[Фордхаму] казалось, что он зашел в тупик, что он
больше не может придерживаться аналитических рамок и что
его интерпретации не приносят никакой пользы, а потому от-
казался продолжать терапию» (Astor, 2007, с. 187). Мое внима-
ние среди прочего привлек один из упомянутых К. эпизодов: К.,
знакомый с работой Фордхама «Защиты самости», заметил не-
которые из упомянутых Фордхамом проявлений в собственном
поведении и описал их с точки зрения пациента. К. показывал
спои записи Фордхаму, и тот предложил К. опубликовать их (с
собственными комментариями), однако позднее отказался от
этой идеи. К. был весьма оскорблен этим и почувствовал себя
так, будто его «предали».
После кончины Фордхама К. в поисках выхода из сложив-
шейся ситуации обратился к другому специалисту - Джеймсу
Астору. К. относился к работе с другим психоаналитиком без
особого энтузиазма; еще в начале описываемых событий К. из-
ложил своп собственные терапевтические принципы: «никаких
интерпретаций, никакого согласия, никаких попыток подбо-
дрить ; все три принципа ... были направлены на усиление Эго,
в котором [он] так отчаянно нуждался» (К, 2008, с. 26). Вскоре
сам Астор также заметил, что его интерпретации не оказывают
па К. заметного влияния, а кроме того, в абсолютном большин-
стве случаев повторяют интерпретации Фордхама.
298
В темнейшем из мест
К. пережил травму в ранних отношениях: мать родила его
раньше срока и страдала от хронического заболевания. Но
признанию К., с раннего детства он был свидетелем ее «само-
устранения, депрессии, приступов и случаев впадения в диабе-
тическую кому, и это отдалило ее от него» (Astor, 2007, с. 194).
Отец К. никогда не хотел детей, «заботился лишь о себе и грубо
обращался с другими членами семьи, втаптывая в грязь любые
их инициативы» (с. 189); «его издевки и жестокость ранили К.,
будто ножом по сердцу» (с. 195). По словам К., «нападения отца
были настолько яростными и агрессивными, будто он и в самом
деле хотел его убить» (К, 2007, с. 226).
Когда К. вырос, он «не мог получать удовольствие от жизни,
не умел доверять кому бы то ни было и не чувствовал, что при-
надлежит себе»; «... редко ощущал удовлетворение, а в личных
отношениях чаще всего испытывал раздражение, беспокойство
и неуверенность». Впервые обращаясь к терапевту, К. ожидал,
что ему «предстоит довольно долгий процесс обретения вну-
тренних сил» (К, 2008, с. 21). К. долгое время страдал от эмоци-
ональной боли, и Фордхаму за время анализа не удалось ничего
с ней поделать. По общему мнению Фордхама и К., в К. «сочета-
лись хорошие и плохие стороны, но плохое преобладало»» (Astor,
2007, с. 192). К. объясняет свой пессимизм в том числе тем, что
его «способность видеть перемены к лучшему была ограничена,
способность же замечать ухудшения - крайне развита». Астор
объясняет эту особенность К. преобладанием «стремления раз-
рушать над умением защищать себя, причиной чему послужила
перенесенная им боль» (Astor, 2007, с. 198).
Описания аналитических взаимодействий, предоставленные
К., содержат немало крайне важных подробностей, однако я в
рамках данной работы буду останавливаться лишь на тех осо-
бенностях, из-за которых аналитический процесс зашел в ту-
пик. Очевидно, время от времени К. казалось, что Фордхам и
аналитический метод оказывают на пего столь же разрушитель-
ное действие, как взаимодействие с отцом (сам Фордхам также
выдвигал такую интерпретацию; см. Astor, 2007, с. 192). Гак, по
299
М. Уэст
слонам К., -даже самая незначительная интерпретация может
ненароком отнять у пациента столько, что и представить слож-
но» (К, 2008, с. 25). По ощущениям К., интерпретации уничто-
жали его, а применение аналитического метода (построенного
на интерпретациях) приводило лишь к ретравматизации (Knox,
2008); взаимодействии с Фордхамом раз за разом задевали ран-
нюю травму К., самую глубокую из его ран.
Особенно заметно К. был задет в случае, когда Фордхам «рез-
ко» ответил на предложение К. подробнее исследовать отцов-
ский перенос, а также, разумеется, в момент, когда Фордхам
передумал публиковать его комментарии к «Защитам само-
сти». Кроме того, по наблюдению Астора, «когда Фордхам ис-
пользовал аналитический подход в общении с К., К. казалось,
что Фордхам не сопереживает ему и не сочувствует его боли»
(Astor, 2007, с. 192); при этом, как отмечает тот же автор, на са-
мом деле Фордхам был глубоко обеспокоен трудностями К. (там
же, с. 193).
К. не мог удовлетвориться «толкованием через интерпрета-
ции»; он надеялся, что его услышат, поймут и «радушно при-
мут» (2008, с. 20). Ему хотелось быть уверенным, что «Фордхам
действительно переживает о [его] состоянии» (Astor, 2007, и.
192), и, разумеется, не хотелось, чтобы терапия сопровождалась
переживанием аннигиляции. Рассмотрение ситуации К. с уче-
том его травмы позволяет нам прийти к нескольким перекли-
кающимся выводам о переживаниях К. Так, К. чувствовал, что:
не может достучаться до другого и добиться от него эмоцио-
нального отклика (впервые это проявилось во взаимодействиях
с матерью); другой не слышит его и беспокоится только о себе
(эти особенности наблюдались и у его матери, и у отца, хотя и по
разным причинам); другие ему не рады (К. не получал позитив-
ного отклика ни от матери, ин от отца); другие хотят избавиться
от него или уничтожить его (отец обращался с ним жестоко и
презирал его, а доступа к матери К. был лишен).
На начальном этапе своего развития (этому этапу Фордхам
дал название «деинтеграции» (Fordham, 1969)) ядерная самость
300
В темнейшем из мест
ребенка чрезвычайно хрупка. Если объекты привязанности ре-
бенка не отвечают взаимностью на его попытки сблизиться с
ними или отталкивают его, ребенок неизбежно переживает ан-
нигиляцию. С некоторым количеством таких нарциссических
ран приходится сталкиваться каждому из нас, однако в даль-
нейшем отношения между ребенком и родителем/опекуном, как
правило, восстанавливаются; в случае же, если этого не проис-
ходит, у ребенка развивается т. н. «негативное эмоциональное
ядро» (Tronick & Gianino, 1986). Именно это, очевидно, и прои-
зошло с К. (на что вполне однозначно указывают особенности
его раннего опыта, упомянутые выше): его негативный опыт
взаимодействия с родителями и привычные ему способы бытия
укоренились в ядерной самости, что и привело к чрезмерной
чувствительности к любому неприятию со стороны других. Эта
особенность характерна для индивидов с пограничной органи-
зацией (последний термин использует и сам К. (К, 2008, с. 25)).
За эмоциональными и вполне обоснованными замечаниями
К. о том, что психоаналитику следует сохранять человечность,
проявлять свои чувства и показывать, что эти чувства вообще
есть, скрывается нечто более глубокое: на самом деле К. меч-
тал именно о том, чтобы его ядерная самость могла свободно
выражать себя, и чтобы ему больше никогда нс приходилось
сталкиваться с оппозицией и аннигиляцией (т. е. ретравмати-
зацией). К. прямым текстом говорит о том, что хотел бы видеть
в Фордхаме человека, который испытывает настоящие чувства,
эмоционально вовлечен в ситуацию и готов открыться К.
Почему же К. казалось, что Фордхам на это неспособен? Как
подсказывает мне мой собственный опыт, если пациент раз-
мышляет о чем-то подобном, это означает, что терапевт так пли
иначе уже задел его травму и тем самым вызвал у него прими-
тивную защитную реакцию в более или менее очевидной форме.
Последнее, в свою очередь, автоматически и без участия созна-
ния активирует ядерные защитные механизмы в психике тера-
певта, вследствие чего терапевт и может начать казаться паци-
енту отстраненным, безразличным или излишнесклонным кте-
301
М. Уэст
оре1изпрованию. Именно на этом этапе в аналитических отно-
шениях начинает констеллироваться более глубокая динамика.
Кто-то может предположить, что Фордхам мог бы пойти по
стопам Джессики Бенджамин и сказать К. нечто вроде уже упо-
мянутого в предыдущей главе «что бы ни случилось, вы навсег-
да останетесь в моем сердце, и никакие ваши действия не смогут
разрушить мою привязанность и мою любовь» (Benjamin, 2004, с.
37). Однако, я не мог не заметить» что после года встреч с Джейм-
сом Астором (человеком, который, по оценке К.» был способен
проявлять теплоту, отзывчивость и эмпатию) К. решил, что не
хочет продолжать терапию и, более того, хочет развестись с же-
ной (Aslor, 2007, с. 193). Напомню, что пациентка Бенджамин по-
сле признания своего врача также на время покинула ее и начала
посещать другого терапевта. Почему же так происходит?
Полагаю, виной всему действие внутренних рабочих моде-
лей пациентов в обратной форме. Когда угроза возвращения к
взаимодействию с отцом-садистом, думавшим только о себе, и
с безразличной депрессивной матерью миновала, К. перешел от
привычной роли к роли противоположной, и сам начал прояв-
лять холодность и бессердечие. На это указывает и замечание
жены К., по признанию которой, «его всегда беспокоили только
его проблемы» (там же, с. 193).
Глубокая динамика отношений между Фордхамом и К.
Когда К. начало казаться, что взаимодействия с Фордхамом
ведут к аннигиляции, он отреагировал симметрично и по-
пытался таким же образом «уничтожить» Фордхама. К. начал
сомневаться в эффективности терапии и перестал прислуши-
ваться к комментариям терапевта; по выражению Астора, К.
проявлял «сопротивление, гнев и неприятие, и это заставляло
его чувствовать себя ужасным человеком» (там же, с. 192). Так,
например, К. упоминает случай, имевший место на одном из
сеансов: Фордхам попытался интерпретировать сон К., но К. в
302
В темнейшем из мест
ответ крайне раздраженно поинтересовался, почему он так на-
стойчиво продолжает этим заниматься. Фордхам, «чье терпение
явно было на исходе», «пытаясь сохранять остатки благодушия»
заявил, что «сны ему просто нравятся!» (К, 2007, с. 221). Имен-
но такие взаимодействия я и имею в виду, когда говорю о том,
что терапевт и пациент должны находиться «на одном уровне
отношений»; впрочем, как мне кажется, обмен такого рода про-
исходит между любым терапевтом и всеми его пациентами по-
стоянно, с самого начала терапии, хотя и не всегда осознается
участниками аналитического процесса.
И Фордхам, и К. понимали, что К. время от времени начинает
либо видеть в Фордхаме воплощение своего отца либо, напро-
тив, вести себя с Фордхамом так же, как его отец когда-то вел
себя с ним, а также знали, что представления К. о себе, его само-
уничижение и его желание наказать себя являются следствием
интернализации пациентом отцовской фигуры. Иными слова-
ми, внутренняя рабочая модель К. проявлялась в прямой и об-
ратной формах на уровне переноса и субъективном уровне. Как
сообщает Астор, и Фордхам, и К. были убеждены, что «в интер-
претациях переноса К., согласно которым «внутренний отец» К.
беспокоился лишь о себе, нс чувствовал ничего к своему сыну и
унижал его, было мало толку: такие интерпретации не прино-
сили К. облегчения и никак не способствовали улучшению ею
состояния в долгосрочной перспективе» (Astor, 2007, с. 194).
Астор называет определенные проявления К. «потребностью
в разрушении»; как мне кажется, рассмотрение этих проявле-
ний как последствий травмы или реакций на травму могло бы,
во-первых, позволить увидеть за действиями К. нечто большее,
чем «просто» желание разрушать, а во-вторых, хотя бы отчасти
избавить К. от чувства вины. Если терапевт действительно по-
нимает, что переживания пациента, вызванные аннигиляцией,
безразличием другого и невозможностью достучаться до нею,
невыносимы, он может увидеть за жестокостью пациента и его
стремлением разрушать естественную реакцию на пережитые
события. Как мне кажется, саморазрушительное поведение К.
303
М. Уэст
объяснялось вовсе не сохранением инфантильного состояния
сознания, о котором говорил Фордхам (Fordham, 1974).60 Это
поведение было прямым следствием травмы К., вызванной его
ранними взаимодействиями и вполне естественным образом
проявляющей себя в ходе анализа. Если бы ранний опыт К. был
выявлен, понят, принят и интегрирован, это помогло бы избе-
жать морализаторского подхода, при котором пациент рассма-
тривается как «плохой» человек, который «делает что-то не так».
Нельзя не упомянуть и другую сторону этих взаимодей-
ствий - отношение К. к Фордхаму. К. действительно думал, что
Фордхам «плох», жёсток, слишком сильно опирается на теорию
и иногда ведет себя бесчеловечно; при этом всеми своими рабо-
тами К. явно пытается доказать, что терапевт ни в коем случае
не должен вести себя так же, как его бесчувственный, погружен-
ный в себя, уничтожавший его отец, или как его отстраненная,
безразличная мать. За взглядами К. стоит моральный протест,
весьма характерный для всех, кто опасается ретравматизации;
травмированные индивиды верят, что «это неправильно, посту-
пать так просто нельзя!» (см. West, 2007, а также Гл. 11).
К. пишет, что ему известен лишь один выход из подобных си-
туаций: «...аналитику необходимо признать, что применяемый
им метод деструктивен» (К, 2008, с. 24). С этой фразой я поспо-
рить ис могу: аналитику и пациенту действительно необходимо
понимать, что именно вызывает у пациента стресс. Взаимодей-
ствия с Фордхамом (и другими аналитиками) явно напоминали
К. о его ранних травмах; если бы я работал с К., я постарался бы
выяснить, какие именно действия и интерпретации терапевта
заставляли К. вновь и вновь возвращаться к переживанию ан-
нигиляции. Я бы также сообщил К., что перенесенная им трав-
ма реконструируется в аналитических отношениях, и выразил
бы искреннее понимание и глубокое сочувствие к тому, через
что ему приходится проходить: взаимодействия с терапевтом
Фордхам псе же признавал, что пациент пытался «перенести (эти состояния
сознания) в отношения с другим человеком» (Astor, 2004, с. 492).
304
В темнейшем из мест
неизменно заставляли К. возвращаться к эпизодам из личного
опыта, мысли о которых всегда казались ему невыносимыми.
Джин Нокс пишет о подобных конфликтах следующее:
По всей видимости, главной сложностью для любой модели
психотерапии является поиск ответа на один вопрос: при каких
условиях чисто интерпретативный подход становится поме-
хой на пути к индивидуации пациента. С одной стороны, этот
процесс может требовать от пациента уровня самосознания,
которого тот еще не достиг; с другой стороны, попытки тера-
певта выстроить близкие отношения с пациентом и добиться
сонастроенности с ним, пусть и продиктованные безусловно
благими намерениями, могут вылиться в катастрофические на-
рушения личных границ, которые так живо описывает Габбард.
(Knox, 2008, с. 35)
Очевидно, констелляции травматической динамики в отно-
шениях К. и Фордхама способствовали действия обоих участ-
ников: К. считал, что его уничтожает Фордхам, Фордхам счи-
тал, что его уничтожает К. К. пытался перенести эту динамику в
область всемогущества, что он и осознал к моменту написания
второй своей работы:
Я заметил, что воспоминания о достойной осуждения жесто-
кости моего отца заполняют мой разум... Я спросил себя: за-
чем была нужна эта жестокость? Откуда она взялась? Затем я
неожиданно осознал, что все еще продолжаю задавать себе эти
вопросы лишь потому, что уже много лет не могу смириться с
теми же чертами в своем собственном характере. Я понял, что
именно это противоречие и послужило причиной немалой ча-
сти моих проблем. (К, 2008, с. 28)
ЧТО ЖЕ ПОШЛО НЕ ТАК?
У меня создалось впечатление, что Фордхам и К. за время
совместной работы успели подойти очень близко к полноцен-
ной проработке травматического комплекса; процесс ею кон-
305
М. Уэст
С1елляции успел завершиться. По признанию Фордхама, он «не
мог убедить себя, что в возникновении синдрома повинно лишь
неблагоприятное начало жизни пациента», хотя и понимал, что
«ранний стресс ... мог сыграть важнейшую роль» (Fordham,
1974, с. 197). При этом я продолжаю настаивать на том, что
предлагаемый мною подход, в рамках которого на первое место
ставится ранняя травма в отношениях, может помочь психоана-
литику, во-первых, должным образом разобраться в собствен-
ных примитивных реакциях на происходящее, контейнировать
и правильно использовать их, а во-вторых, интерпретировать
действия пациента без осуждения.
По мнению Астора, решение Фордхама прервать терапию К.
могло быть продиктовано садистскими реакциями, констелли-
рованными в нем. Предположение о том, что на определенном
этапе терапии К. мог начать проявлять садизм, сходный с са-
дизмом его отца, и тем самым вызвать аналогичную реакцию
у психоаналитика, кажется мне весьма правдоподобным. Наде-
юсь, если бы нечто подобное произошло между мной и моим
пациентом, я смог бы правильно расценить происходящее и
использовать ситуацию, чтобы выяснить как можно больше о
раннем опыте пациента.
Вдобавок ко всему вышеперечисленному, я также заметил,
что ни Фордхам, ни Астор не уделили должного внимания
идеализации К. Так, Астор пишет, что «...к этой безвыходной
ситуации могло привести в том числе противоречие между от-
сутствием реакции на отцовский перенос со стороны Фордхама
п потребностью К. в любящем, заинтересованном отце» (Astor,
2007, с. 195); однако, позднее Астор предполагает, что причиной
упомянутого «отсутствия реакции» Фордхама послужила его
неспособность разрешить некие противоречия в отношениях
со своим собственным отцом.61
1,1 По данным Ас гора, отношения Фордхама с отцом также были конфликтны-
ми. Мать Фордхама неожиданно скончалась, когда ему было четырнадцать, и
его отец тяжело воспринял эго. Он страдал от депрессии, а вскоре н сам стал
жертвой аварии; чего гибель на железнодорожном переезде выглядела нсод-
306
В темнейшем из мест
Из слов Астора можно сделать вывод, будто аналитиче-
ский процесс может удовлетворить потребность пациента в
любящем, заинтересованном отце. Я полагаю, что отсутствие
такого отца в жизни пациента надлежит рассматривать как
травматический опыт, который в процессе анализа неизбежно
констеллируется, а затем (хотелось бы надеяться) выявляется
и прорабатывается (что в определенном смысле также можно
рассматривать, как обретение любящего родителя, но на более
глубоком уровне). Как известно, «хороший аналитический объ-
ект ... способен служить представлением худших переживании
пациента и успешно справляться с этой ролью» (Casement, 2001,
с. 384).
Согласно наблюдениям Астора, Фордхам не слишком дове-
рял мнению К. об отце как о человеке, исключительно «унижав-
шем, обесценивавшем и безжалостно критиковавшем его». В
своей оценке Фордхам основывался на «своем восприятии К. в
переносе» (Astor, 2007, с. 194); вероятно, Фордхам чувствовал,
что сам К. также проявляет критичность и обесценивает его.
Если бы психотерапевт К. рассматривал его трудности в свете
пережитой им травмы, он учел бы, что опыт, кажущийся вполне
приемлемым взрослому с уже сформированной Эго-функцией,
ребенком может восприниматься как невыносимый."’ Астор
(если я правильно понимаю его слова) полагает, что Фордхам
опасался идентификации с пациентом и его «заблуждениями»
(с. 198), которые, вероятно, имели отношение к психическим за-
щитам К., как части психотического переноса.
позначно» (Astor, 2007, с. 200). Астор также касается вопроса идеали laiuni; он
упоминает, что Фордхам, чья жена серьезно болела н полное гью зависела <и
него, «безумно влюбился о женщину намного младше себя- (там же, с. 199),
и это также может указывать на то, что Фордхам нс проработал собственную
идеализацию и собственную раннюю депривацию до конца.
ь- По выражению Астора, «в попытке сформировать подлинное представлен не
о чем-либо неточные и иллюзорные идеи могу i соединяться с выводами, еде
данными на основе поистине глубокого нанимания ситуации» (Astor, 2007, с.
194).
307
М. Уэст
Полагаю, представления К. об отце, которые казались Форд-
хаму к некоторой степени иллюзорными, казались травмиро-
ванному ребенку полностью соответствующими истине, и были
перенесены им во взрослую жизнь в неизменном виде. Иными
словами, эти представления служат примером уже не раз упо-
мянутых мной эмоционально-соматических элементов, диссо-
циированных вследствие травмы. Если бы Фордхам сумел на
время отказаться от рационального, реалистичного взгляда на
вещи, присущего Эго, возможно, он пришел бы к выводу о том,
что «небольшое затруднение», описанное взрослым К. - давняя
критика и унижения со стороны отца - на самом деле представ-
ляет собой катастрофически огромную проблему, однажды едва
не уничтожившую К.—ребенка.
В первоначальной версии комментария к «Защитам самости»
К. упоминает, что «... при таких обстоятельствах терапевт явно
не понимает, почему пациент ведет себя именно так, а не ина-
че» (цит. no: Astor, 2007, с. 188). Как мне кажется, за неугасаю-
щей болью К., с которой Фордхам так и не смог ничего сделать,
скрывалась мольба маленького ребенка о помощи. Такие про-
явления связаны с изначальной травмой, они просто не могут
прекратиться до тех пор, пока терапевт и пациент не осознают
и не поймут их. Что касается К., полагаю, причиной его пережи-
ваний стало ужасное одиночество, знакомое всякому, кто чув-
ствует, что люди, от которых он зависит и с которыми хотел бы
сблизиться, слишком токсичны и не могут обеспечить его безо-
пасность (г. е. всякому, чью привязанность можно классифици-
ровать как дезорганизованную; в качестве примера см. случай
Майкла в Гл. 10).
Более того, если бы Фордхам обратил внимание на прямые и
обратные проявления внутренней рабочей модели К. - веру К.
в то, что Фордхам его уничтожает, и стремление аналогичным
образом уничтожить Фордхама - полагаю, он распознал бы са-
дистско-мазохистскую динамику, которая сопровождается кон-
фликтующими проявлениями уязвимости и агрессии, и которая
вызывает сложности у многих психоаналитиков.
308
В темнейшем из мест
В качестве заключения я хотел бы еще раз подчеркнуть, что
пролить свет на проблемы К. и Фордхама могли бы тщатель-
ное исследование ранней травмы К., поиск взаимосвязей меж-
ду этой травмой и его идеализацией, анализ реконструкции и
отыгрывания травматических взаимодействий в аналитических
отношениях, а также анализ поражения Эго Фордхама.
Чтобы выйти из царства Аида, Орфей должен был верш ь, ч ю
Эвридика следует за ним, и не оглядываться назад. Чтобы при-
знать поражение Эго, психоаналитик должен верить в результа-
тивность терапевтического процесса и в силы психики пациен-
та. Вывести пациента из его личного ада, сформированного его
ранней травмой и уходящего корнями в самые глубокие слои
его личности, иным способом невозможно.63 Из этого наблюде-
ния следует несколько важных соображений относительно ана-
литического подхода; о них мы поговорим в следующей главе.
u Согласно одной из версий мифа, после того, как Орфей потерпел поражение,
его разорвали па части разъяренные спутницы бога Диониса мспады. Ду
маю, нам не следует заставлять Фордхама разделять его судьбу.
309
Глава 13
Травма и аналитический подход
Пациенты делятся с нами тем, чем им действительно
нужно ДЕЛИТЬСЯ
Вариант аналитического подхода, о котором я буду расска-
зывать в этой главе, основан на следующем предположении:
терапевту необходимо понимать, принимать, исследовать, кон-
тейнировать, изучать и обсуждать с пациентом именно те пе-
реживания, которыми пациент делится, в том виде, в котором
он это делает. Такой подход позволяет интегрировать проявле-
ния и внутренние динамики пациента в его личность так же,
как они интегрируются в аналитические отношения. С самого
начала терапии пациент явными и неявными способами сооб-
щает психоаналитику о том, что собой представляет его травма;
кроме того, почти все пациенты, с одной стороны, стараются
избежать упоминаний травматического комплекса, а с другой
стороны, мечтают избавиться от него. С самой первой встре-
чи аналитик может реагировать на слова и действия пациента
по-разному; при этом он должен понимать, что пациент внима-
тельно отслеживает его реакции, стараясь понять, намерен ли
психоаналитик двигаться в направлении травмы, или он будет
убегать от нее. В конечном итоге, пациента интересует ответ на
один вопрос: как именно психоаналитик может (помочь ему)
справиться с его проблемами?
310
В темнейшем из мест
Нормативные терапевтические подходы
Мое мнение об аналитическом подходе вполне исчерпываю-
ще описывается «афоризмом», использованным в качестве под-
заголовка этой главы. Это выражение также иллюстрирует одно
любопытное явление, уже не раз и не два упоминавшееся в ра-
ботах практикующих психологов: многие аналитики явно или
неявно полагают, что пациент должен вести себя неким совер-
шенно конкретным образом (не таким, каким он в действитель-
ности себя ведет), и начинают действовать и реагировать соот-
ветственно. Полагаю, причиной подобных затруднений явля-
ется стремление некоторых аналитиков побороть собственные
примитивные реакции на пациентов. В начале аналитического
процесса, когда динамика отношений «пациент - терапевт»
лишь начинает развиваться, такое желание вполне естественно,
однако, как мне кажется, если терапевт борется с собой слиш-
ком долго, никакой пользы это не принесет. Кроме того, подоб-
ные убеждения могут основываться на вере в то, что «здоровое
функционирование» психики всех людей одинаково и должно
удовлетворять совершенно определенному набору требований.
Принятие пациента, за которое выступаю я, совсем не озна-
чает, что аналитик обязан пассивно и по-мазохистски терпен»
все, что пациент говорит и делает, или мириться с абсолютно
любым его отношением к себе. Психоаналитик должен прини-
мать активное участие в исследовании своих отношений с паци-
ентом, кроме того, в отдельных случаях аналитику приходится
устанавливать жесткие личные границы и четко отделять при-
емлемое от неприемлемого (например, если пациент не желает
покидать кабинет вовремя или слишком настойчиво пытается
выйти на связь с психоаналитиком между встречами). Такие
действия можно рассматривать как ценный источник инфор-
мации об опыте пациента, и их необходимо контейнкровать и
обсуждать; однако, они также могут вынуждать аналитика на-
поминать пациенту о границах (Kemberg, 1975, с. 85; см. также
West, 2007, с. 25 и далее).
311
М. Уэст
Аналитический подход в моем понимании помогает выявить
и изучить поведенческие модели пациента, а также проработать
его травматический комплекс и интегрировать его пережива-
ния; аналитическое понимание вырастает на основе знаний об
отношениях. При этом, как уже упоминалось ранее, обучение
использованию такого подхода может потребовать от аналити-
ка немалой работы над собой.
Как мне кажется, признание роли травмы и изучение ее ре-
конструкции в аналитических отношениях помогает лучше по-
нять суть аналитического подхода, поскольку помещает его в
определенный контекст. Вне контекста аналитический подход
может восприниматься как нечто туманное, необоснованное
или жестокое. Мой подход помогает психоаналитику четко по-
нимать, что его цель состоит в выявлении и проработке ранних
травм и связанных с ними динамик, и действовать соответ-
ственно. Кроме того, он делает более понятными и приемлемы-
ми те трудности, с которыми аналитику приходится бороться,
и которые могут казаться пациенту бессмысленными, патоло-
гическими или деструктивными (эти трудности представляют
собой неотъемлемую часть процесса реконструкции; см. Гл. 11).
Вопрос о том, всегда ли аналитические отношения представ-
ляют собой реконструкцию ранних травмирующих отношении,
закрытым считать нельзя. Это предположение до сих пор оста-
ется гипотезой, а не теорией, и все еще продолжает перепрове-
ряться, а значит, любые «негативные результаты» таких прове-
рок могут заставить нас поставить эту гипотезу под сомнение
или пересмотреть ее.
Если психоаналитик в своей работе все же исходит из пред-
положения о том, что аналитические отношения выстраивают-
ся на основе наиболее значимых динамик ранних отношений
пациента (в первую очередь) и терапевта (во вторую), это совер-
шенно определенным образом влияет на аналитический про-
цесс. Дэвис называет отношения такого рода «терапевтическим
отыгрыванием», для которого характерно
312
В темнейшем из мест
... столкновение прошлого и настоящего, совместное
построение матрицы переноса - контрпереноса, которая
поразительно напоминает значимые эпизоды из раннего
опыта пациента и дает терапевту и пациенту уникальную
возможность существовать сразу в двух местах и двух мо-
ментах времени. (Davies, 1997, р. 246)
Неизбежность и информационная ценность отыгрывании в
терапевтических отношениях подчеркиваются огромным чис-
лом авторов (Winnicott, 1974; Davies & Frawley, 1992а; Bouchard,
Normandin & Seguin, 1995; Lindy, 1996; Davies, 1997; Gabbard &
Lester, 1995; Gabbard, 1997; Frawley-O’Dea, 1998; Courtois, 2010).
Для работы с фигурами из прошлого, которые послужили при-
чиной травматизации, пациенту необходимо учиться экстерна-
лизировать и констеллировать их, и немалую роль в этом про-
цессе играет подсознательная динамика взаимодействий меж-
ду пациентом и терапевтом?’ Согласно формулировке Дэвис п
Фроули,
Предлагаемая нами концепция трансформационных
аспектов терапии включает в себя: осознание пациен-
том устойчивости и доступности терапевта; готовность
терапевта участвовать в проработке отыгрывании в пе-
реносе-контрпереносе; наконец, способность терапевта
соблюдать личные границы и накладывать необходимые
ограничения. (1992а, сс. 30 - 31)
м Гротштсйн (Grotstein, 2005, с. 1060) называет .но прогкгипнон ндепти
фнкацией», при которой сенсомоторная активность пациента приобрели-1
"окологипнотический характер» и автомапиески вы и inaei у icp.iiieBra, -вну-
тренне предрасположенного (запрограммированного) проявля i ь тмиатию ;
пациенту», определенные реакции. Пациент как бы подсказниаст» терапевт у.
какой именно реакции ждет, используя для -hoi о менiильные, физические и
вербальные намеки, «побуждения, установки. ‘Подначки», жест, пннныцию
и другие похожие средства». Сандлср рзссмагрипас! распределение ролей в
аналитическом процессе по-другому - см. предыдущие главы.
313
М. Уэст
Травма и традиционные подходы
Должно ли наше понимание аналитического процесса так
сильно зависеть от наших взглядов на травму? Вопрос спор-
ный и интересный. Так, например, Фрейд в одной из ранних
своих работ (Freud, 1914g) упоминает, что ранние конфликты в
отношениях отыгрываются и прорабатываются в отношениях
персноса/контрпереноса. При этом, однако, он также настаива-
ет на том, что многие из этих конфликтов носят исключитель-
но внутренний характер и имеют отношение скорее к детской
сексуальности и Эдипову комплексу, чем к собственно травме
(см. Гл. 3). Мелани Кляйн и ее сторонники уделяют внутренне-
му конфликту - зависти, склонности к разрушению, инстинкту
смерти и т. п. - еще больше внимания, а также отводят немало-
важную роль проективной идентификации и параноидно-ши-
зоидным механизмам.
И все же, читая отчеты сторонников фрейдистского подхо-
да об нх аналитической практике, я не раз замечал, что они все
же учитывают травму в своей работе. Даже Винникотт в своем
классическом сочинении «Страх распада» говорит о том, что
«единственный способ «вспомнить» [опыт травматического
распада/срыва] для пациента - это пережить прошлое событие
впервые в настоящем, то есть, скажем, в переносе. Тогда про-
шлое п настоящее события случаются здесь-и-теперь и впервые
переживаются пациентом» (Winnicott, 1974, с. 105).
Нина Кол гарт в своей работе «Ковыляя к Вифлеему» поэ-
тично рассказывает о том, как аналитический подход может
облегчить рождение «зверя», который, понурясь, бредет в на-
правлении Вифлеема. «Зверь», очевидно, представляет собой
ранние объектные отношения пациента, «невыразимые слова-
ми» (Collarl, 1986, с. 196), констелляция которых и происходите
аналитическом процессе.
В эгон же работе, однако, Колтарт описывает собственное
отыгрывание, причиной которого послужила ее необыкновен-
но глубокая идентификация с «первичной ненавистью властной
314
В темнейшем из мест
матери пациента» (там же, с. 195); но признанию Колтарг, опа
«неожиданно впала в ярость и устроила ему разнос за его пс-
прекращавшиеся нападки на [нее] н на аналитический процесс»'
(там же, с. 194). Я полагаю, что психоаналитик мог бы распознать
прямые и обратные проявления этой динамики и не доводить
дело до полноценного отыгрывания роли властной и требова-
тельной матери-нарцисса, хотя и понимаю, что иногда избежать
таких отыгрываний все же не получается. Колтарт утверждает,
что этот эпизод «полностью изменил ход анализа» (гам же, с.
195), подразумевая, что изменения были благоприятными. Од-
нако, я могу предположить, что возможность «проанализиро-
вать» наблюдавшуюся сложную динамику, т. е. понять и изучи ть
переживания пациента, у Колтарт появилась намного раньше, а
также хочу напомнить, что последствия полноценных отыгры
ваний психоаналитика не всегда бывают столь благоприятны.
В это же время другой автор, Энид Балинт, в работе «Техника
одного аналитика» (Balinl, 1991) говорит о том, что психоана-
литик должен уметь ждать и не должен проявлять излишнюю
назойливость, «уходить в себя, пытаться сразу найти хорошее
решение, успокоить пациента или уменьшить его тревшу ч по
ее мнению, иногда пациенту и психоаналитику «приходится ми-
риться с тем, что получить или оказать помощь, равно как и сна
сти или спастись, не всегда возможно» (там же, с. 122). Этот под-
ход позволяет раскрыть самую суть проблем пациента, па что,
среди прочего, указывает приведенный Балинт пример: одни и i
ее пациентов, которого мать в детстве оставляла одного «в мо-
крых пеленках», начал относиться к своему психоаналитику с
тем же равнодушием после того, как си пришлось неожиданно
отменить сеанс (там же, с. 124). По замечанию Балинт, успех те-
рапии «зависит от общей способности [терапевта и пациента]
выносить невыносимое» (там же, с. 123). Описанные ею в шимо-
действия также явно имеют отношение к превербальпому опы-
ту, хранимому в имплицитной памяти.
Джозеф в работе «Перенос: ситуация в целом» (Joseph, 1985)
также настаивает на том, что психоаналитику следует обращать
315
М. Уэст
внимание не только на явные, сознательные представления
пациента об отношениях, но также и на куда более важные и
значимые подсознательные представления; по мнению Джозеф,
вербальная сторона аналитического диалога - лишь самый по-
верхностный из всех его слоев.
Однако в другой своей работе, «Аддикция близости к смер-
ти» (Joseph, 1982), на которой я подробнее остановлюсь в Гл. 15,
Джозеф говорит о том, что рассматривать аналитические отно-
шения как буквальное поэлементное повторение травматиче-
ских взаимодействий нельзя. Важнейшую роль, с точки зрения
Джозеф, играют внутренние психические процессы, сопрово-
ждающие развитие травматического комплекса. Джозеф связы-
вает эти процессы с деструктивными наклонностями пациента,
однако, мне кажется, что так называемая деструктивность (т. е.
неспособность ориентироваться на реальность и совершение
действии, на первый взгляд приносящих лишь вред) на самом
деле представляет собой попытку пациента наконец добиться
от других признания, понимания и принятия его травмы.
Колтарт и Балинт сходятся во мнении о том, что психоанали-
тику необходимо уметь ждать и не поддаваться «соблазнитель-
ному побуждению использовать силу своего разума слишком
рано. Намерение сразу же предложить пациенту теоретиче-
ское описание происходящего с ним может казаться привлека-
тельным, но его удовлетворение ... вряд ли принесет пациенту
особую пользу» (Coltarl, 1986, с. 191). О том же ранее говорил
и Бион, не рекомендовавший психоаналитикам опираться на
свою память, свои желания и свое понимание с самого начала
аналитического процесса. По замечанию Биона, «аналитик дол-
жен фокусировать свое внимание на О, непознанном и непозна-
ваемом. Успех психоанализа зависит от сохранения психоанали-
тической точки зрения; точка зрения - это психоаналитический
вертекс; психоаналитический вертекс - это О» (Bion, 1970, с. 27).
Возможно, Бион в своей работе говорил несколько о другом,
и все же его слова во многом созвучны более поздним предпо-
ложениям, согласно которым психоаналитик в первую очередь
316
В темнейшем из мест
должен обращать внимание не на свои сознательные представ-
ления о пациенте и привычных ему способах выстраивания
отношений, а на свои подсознательные, невербальные, эмоци-
онально-соматические реакции. Психоаналитик и пациент мо-
гут понимать проблемы пациента и на уровне сознания, одна-
ко, наибольших успехов они добьются, если будут «учиться па
собственном опыте» (Bion, 1962а). Иногда знание н сознатель-
ное понимание и вовсе вредны; на это, средн прочих, указы-
вал Фордхам, предостерегавший психоаналитиков от «знания
наперед» и предпочитавший до поры до времени откладывать
собственные аналитические познания в воображаемый «архив-
ный шкаф» (Fordham, 1993).65 Я также описывал нечто подобное
в предыдущей главе, в разделе, посвященном поражению Эго
аналитика.
Бион предполагал, что «желание» пациента измениться, «вы-
лечиться» и т. п. также может воспрепятствовать распознава-
нию реальной динамики (к примеру, отыгрывания взаимодей-
ствия с родителем, на которого пациент нс был способен эмоци-
онально влиять или которого не мог «изменить в лучшую сто-
рону») или замедлить этот процесс. Помешать аналитическому
процессу могут и «воспоминания» или ожидания: так, напри-
мер, если психоаналитик изо всех сил старается ничего не забы-
вать, он может долго не понимать, что главной причиной с грее
са пациента была забывчивость его родителя. В этой ситуации
психоаналитику необходимо, во-первых, понять, что динамика,
,л Речь идет не о прямом подавлении памяти, желании и понимания, а скорее
о временном прекращении идентификации с ними. Фордхам (l:ordhaii 1, 1993,
с. 131) описывает один из случаев, когда подавляемые желания, носномпнания
и мысли спонтанно вернулись к нему, н предпола! лет. что, если бы он н пн
момент попытался поделиться с пациентом niiicpiipci.iititei't, оспонанпои па
них, то нарушил бы ход сеанса (Фордхам onitci.maei и саму и у inricpiipcia-
цию - это была идея о том, что нацией г ноя нлияпнем успешною прелыдуще! о
сеанса начал испытывать доверие и любовь к нему - и опа депстнпгельпо не
кажется эффективной). Фордхам не рассказывай о том, что случилось после,
и мы уже нс сможем узнать, какой оборот ситуация приняла в дальнсингсм И
все же, как мне кажется, желание Фирдхама поддержан, непривычное рлено
ложение и теплоту пациента могло указывать на нечто крайне важное.
317
М. Уэст
связанная с забыванием, существует, а во-вторых, определить,
как именно связанные с ней переживания влияют на жизнь па-
циента (возможно, такой пациент постоянно забывает о других
людях, боится, что кто-то забудет о нем и т. п.). Для того, чтобы
достичь этих целей и прийти к необходимым выводам, психоа-
налитику придется смириться с тем, что пациент будет забывать
о нем, а ему самому, возможно, придется забывать о пациенте.
О важности такого подсознательного «мышления» и подсо-
знательной обработки информации говорил и Юнг, полагав-
ший, что важнейшую роль в психике человека играет не Эго,
возможности которого во многом ограничены, а функциони-
рование бессознательного. Кроме того, с выводами Биона пере-
секаются также предположения Мельтцера, говорившего о том,
что «сновидение - это мышление» (Meltzer, 1984), и идеи Огде-
на о «снах наяву», «беседах во время грез» и о «воплощении в
жизнь фантазий о самих себе» (Ogden, 2009, гл. 1 - 2).
Некоторые другие специалисты в своих предположениях, по
всей видимости, основываются на информации о том, чего па-
циенты нс делают; так, например, по замечанию Мани-Кирле,
Мышлению взрослого и всем осуществляемым им актам
восприятия могут препятствовать те же трудности, которые со-
провождали самые ранние из его психических процессов ... [а
именно) восприятие груди как исключительно хорошего объек-
та; восприятие связи между родителями в первую очередь как
творческого акта; осознание неизбежности времени и смерти.
(Money-Kyrle, 1971, с. 443)
Стайнер (Steiner, 1996) описывает пример пациента, выдви-
нувшего «интерпретацию» раньше психоаналитика: недалеко
от кабинета психоаналитика проводились ремонтные работы,
и пациент заметил, что строители по какой-то причине никак
не могли продвинуться дальше работы над фундаментом. Па-
циент предположил, что его терапия не может сдвинуться с
мертвой точки точно так же, как и эта стройка (с. 1080), пола-
гая, что психоаналитик также собирался предложить ему эту
интерпретацию. Стайнер предположил, что пациент ненавидит
318
В темнейшем из мест
«фундамент» их совместной работы - способность своего ана-
литика к символизации - и завидует ему. После этих слов, но
наблюдению Стайнера, «пациенту удалось на короткое время
установить контакт со стороной своей личности, к которой он
ранее не имел доступа» (Steiner, 1996, с. 1081). Стайнер также
предположил, что его способность продолжать аналитический
процесс несмотря на все нападки пациента была основана на
его понимании творческой природы взаимоотношений между
родителями, о которой говорит Мани-Кирле. Это предположе-
ние согласуется с идеей «психических убежищ», под которыми
Стайнер понимал защитные организации личности, сопротив-
ляющиеся возможным изменениям.
Как уже упоминалось в Главе 8, по моему мнению, состоя-
ния, которые Стайнер называет «психическими убежищами»,
предоставляют пациенту возможность восстановить силы, а те-
рапевту - узнать больше о его ранних травмах, а потому едва ли
должны рассматриваться как исключительно патологические
способы бытия. По моему (разумеется, чисто гипотетическому)
предположению, поведение вышеупомянутого пациента могло
объясняться ожиданиями, которые на него возлагали в детстве.
Вполне возможно, взрослые требовали от пего «вести себя, как
положено», испытывали зависть или ненависть к его творчс
ским порывам и тем самым уничтожали его уникальность. Если
мое предположение соответствует истине, реакцию Стайнера
также можно рассматривать как отыгрывание: он пренебрежи-
тельно называет слова пациента «нападками», в то время как
пациент с тем же пренебрежением относится к его собственным
творческим способностям (см. также раздел предыдущей 1лавы
о Фордхаме и его пациенте К.). Я также не мог не обратить вни-
мание еще на одну деталь: на всем протяжении своей работы
Стайнер характеризует мнение пациента о терапевте, о предав-
шей его матери и о требовавшем пол поп» подчинения отце как
«очевидные... искажения» (с. 1080).
Любопытно, что Стайнер в этой работе все же пытается об-
ратить внимание на роль изначальной травмы, хотя и не напря-
319
М. Уэст
мую: он предполагает, что склонность индивидов цепляться за
• психические убежища» или защитные организации психики
объясняется «негодованием, сфокусированным вокруг травми-
рующего опыта, который заставил пациента чувствовать себя
обманутым или ранил его». «Если пациент не имеет возмож-
ности восстановить справедливость, отомстив обидчику, его
обида продолжает тлеть. Пациент может держаться за чувство
несправедливости, лелея его и даже черпая в нем силы» (Steiner,
1996, с. 1080). Стайнер также цитирует раннюю версию другой
работы о чувстве несправедливости (окончательный ее вариант
был опубликован в 2008 году - см. Feldman, 2008), автор кото-
рой вслед за Мани-Кирле предполагает, что любые ранние трав-
мы связаны с Эдиповым комплексом.66 Мне в данном контексте
лишь хотелось бы напомнить, что неспособность придержи-
ваться наиболее благоприятных форм психического функцио-
нирования и вести себя соответственно является главной при-
чиной, по которой люди в принципе обращаются к психоанали-
тикам, и еще раз подчеркнуть, что мой собственный подход к
травме коренным образом отличается от подхода этих авторов.
Розенфельд: антитерапевтические факторы
Среди всех наблюдений Розенфельда о клинической техни-
ке меня сильнее всего поражает его замечание о том, насколько
открыто пацпепты готовы говорить с терапевтом о своих труд-
ностях и насколько настойчиво пытаются добиться его понима-
ния (Rosenfeld, 1987, с. 32). Розенфельд также предполагает, что
Янг л Гибб (Young & Gibb, 1998), как и Стайнер, видят в переживании утраты
«попытку занин нтьсл от психической боли и чувств уязвимости и беспомощ-
ное гп, либо от чувства вины за собственные деструктивные действия, вооб-
ражаемые или реальные, и отношении других» (с. 94). Некоторые выводы этих
авторов, без сомнения, верны, и все же меня несколько смутило то, что пи
одни из нацией гов, к которым эти выводы применялись, нс дал согласия на
продолжение работы с этими специалистами, а кое-кто и вовсе отказался от
дальнейших встреч после первого же сеанса. «Операция прошла успешно, но
пациент умер».
320
В темнейшем из мест
«аналитик крайне зависим от такого важного инструмента, как
функционирование его собственной личности» (с. 33).
В этом разделе я хотел бы кратко описать три основных аи-
титерапевтических фактора, которые, по мнению Розенфель-
да, могут стать причиной непреодолимых трудностей на нуги
к успешному завершению терапии. Первый из таких факто-
ров - склонность психоаналитика брать на себя директивную
роль (с. 34). Розенфельд предостерегает других аналитиков от
излишне «хирургического» подхода и от попыток проявлять
в общении с пациентом «материнские» качества, напоминая
о рекомендации Перл Кинг соглашаться «с любой ролью, ко-
торую пациент подсознательно отводит аналитику» (King,
1962, с. 225). Розенфельд также призывает относиться с осо-
бой осторожностью к «нарциссическому желанию добиться
выздоровления пациента». Розенфельд понимал, что попытки
травмированных пациентов «поделиться своими пугающими
переживаниями» через проекции могут быть «восприняты
аналитиком как нападки лично на него или на его работу», и
писал о том, что, даже если аналитику
... удается избежать первой из возможных ошибок
попыток исправить действия пациента - он с легкостью
может совершить другую, а именно, интерпретировать
проекции пациента как садистские атаки на свое благо-
родное стремление помочь. В этом случае пациент также
почувствует, что его не принимают, и замкнется в себе,
(там же, с. 36)
Второй из антитерапевтических факторов - туманные ин-
терпретации, никак не способствующие лучшему пониманию
проблем пациента, а также интерпретации несвоевременные
(слишком быстрые или, напротив, следующие за слишком про-
должительным молчанием). Если пациент слышит интерпрета-
цию такого рода, ему может показаться, что психоаналитик счи-
тает его проблемы чем-то неприемлемым и пытается избежать
работы с ними. По мнению Розенфельда, оба участника анали-
321
М. Уэст
тпчсского процесса довольно часто опасаются, что один из них
может свести другого с ума.
Третий и последний антитерапевтический фактор - слишком
жесткие и бескомпромиссные интерпретации. Если пациент
активно возражает против конкретной формулировки, психо-
терапевту рекомендуется постараться понять точку зрения па-
циента и несколько модифицировать свою интерпретацию вме-
сто того, чтобы продолжать твердо стоять на первоначальном
варианте. С этой рекомендацией связано и еще одно замечание
Розенфельда: некоторые психоаналитики имеют привычку об-
ращать внимание лишь на одну сторону личности пациента, в
то время как остальные, менее приемлемые для них стороны
остаются за рамками аналитического процесса.
От похожих ошибок аналитиков предостерегает и Джин
Нокс, настаивающая на том, что слишком жесткий аналитиче-
ский подход бывает вреден, особенно при работе с пациента-
ми, отношения с которыми напоминают отношения жертвы и
агрессора. По мнению Нокс, «если терапевт, воспринимаемый
пациентом как агрессор, пытается твердо придерживаться ана-
литического подхода, своими действиями он лишь увеличива-
ет вероятность подлинной подсознательной идентификации с
агрессором или отыгрывания его проекции» (Knox, 2013, с. 502).
Из всех этих советов и предположений можно сделать один
вывод: рассматривать проблемы пациентов исключительно
с точки зрения Эго (т. е. сознательно, конструктивно и реали-
стично) не всегда полезно. Терапевт должен работать с тем, что
пациент говорит и делает на самом деле, а не пытаться создать у
пациента впечатление, будто он «должен» говорить или делать
нечто иное. Терапевту, который придерживается этого подхода,
следует получать информацию из непосредственных взаимо-
действий с пациентом во время каждого сеанса. Возможно, ему
придется открывать для себя новые теоретические подходы при
работе с каждым новым пациентом (Fordham, 1993); возможно
также, что каждый пациент будет изменять его взгляды на весь
аналитический процесс (Ogden, 2009).
322
В темнейшем из мест
Аналитический подход и пограничная организация
личности
Безоговорочное принятие, на котором я настаиваю, играет
особо важную роль в работе с пациентами с пограничной орга-
низацией личности. Такие пациенты остро реагируют па крити-
ку и непонимание, а кроме того, пристально следят за тем. пы-
тается ли психоаналитик взглянуть на их проблемы с их точки
зрения или, иными словами, идентифицироваться с ними. О г
части это объясняется тем, что индивиды с пограничной орга-
низацией крайне самокритичны и не всегда осознают причины
своих поступков, а крометого, не всегда понимают, почему у них
не получается добиваться того, чего они хотели бы добиться (и
том числе и исполнить весьма частое желание «стать таким, как
все»). Самокритика - как и функционирование Суперэго - бе-
рет свое начало на универсальном, примитивном уровне функ-
ционирования психики, который отслеживает наше положение
в общественной иерархии и наши взаимодействия с другими,
помогая нам адаптироваться к сосуществованию с роди гелями,
другими членами семьи и обществом в целом. При этом стрем-
ление индивида отражать поведение других и видеть в диис i пн-
ях других отражение себя оказывается тем настойчивее, чем
сильнее было нарушено функционирование его Эго и чем более
незащищенной оказалась его ядерная самость.
В то же время я, разумеется, не отрицаю, что индивиды с по-
граничной организацией на самом деле нередко сталкиваются с
непониманием, слышат обвинения в саморазрушительном по-
ведении и т. п. Впрочем, я надеюсь, эта книга поможет моим чи-
тателям несколько прояснить для себя ситуацию и начать лучше
понимать таких людей.
По мнению Рона Бриттона, за стремлением пациентов к по-
ниманию и согласию скрывается страх г. н. «злокачественного
непонимания». Пациентов с «пограничным расстройством»,
или, в терминах Бриттона, «тонкокожих нарциссов» отличает
одно качество: они пытаются сохранить уверенность в том, что
323
М. Уэст
первичный объект их привязанности «хороший» (т. е. поддер-
живать эмпатию к нему) через расщепление. Из-за этого в со-
знании пациента рождается третий объект, отец/психоанали-
тик, который нарушает связь пациента с «хорошим» объектом и
подвергает его риску «злокачественного непонимания». Подоб-
ное вмешательство расценивается как нападение: по мнению
пациента, третий объект не просто пытается лишить его связи с
хорошим первичным объектом, но и ставит под угрозу целост-
ность личности пациента, что в свою очередь ведет к коллапсу
и погружению в состояние ужаса или хаоса. Этот хаос Бриттон
сравнивает с идеей Биона (Bion, 1959, с. 107) о Суперэго, ока-
зывающем деструктивное воздействие на Эго (Britton, 1998, сс.
54-57). Согласно наблюдению Бриттона, «потребность в согла-
сии обратно пропорциональна ожиданию понимания» (там же,
с. 57). С его точки зрения, эта динамика во многом напоминает
«эдипальную ситуацию».
Бриттон, ссылаясь на Розенфельда, признает, что пережива-
ние травмы играет в дальнейших трудностях пациентов нема-
лую роль, однако, позднее также замечает, что некоторых людей
может отличать некий врожденный фактор, «своего рода пси-
хическая атопия, гиперчувствительность к психическим раз-
личиям, аллергия на продукты деятельности разума других» (с.
58, курсив авторский). Воздействием похожего фактора - «лич-
ностной силы или врожденной тенденции, препятствующей
формированию отношений за пределами собственного «Я» -
Бриттон объясняет и нарциссизм (Britton, 2004, с. 478, курсив
авторский). Идея «аллергии на продукты деятельности разума
других» во многом созвучна с идеей Фордхама о защитах само-
сти (Fordham, 1974). Бриттон полагает, что реакции психики
похожи па реакции иммунной системы человека: «если чув-
ствительность [психики] слишком повышена, индивид может
требовать не просто понимания, но абсолютного понимания.
Любое понимание, которое не является совершенным, может
быть воспринято как непонимание» (Britton, 1998, с. 58, курсив
авторский).
324
В темнейшем из мест
По моему мнению, способность ощущать свое сходство с
другими и свои отличия от других присуща любому человеку. В
норме такое выявление сходств и различий происходит бессоз-
нательно, в процессе обработки приобретаемого опыта (Гл. 8;
Matte Blanco, 1975,1988; West, 2004,2007). Однако, у индивидов,
чья Эго-функция пострадала из-за травмы, этот подсознатель-
ный процесс выходит на поверхность. Как уже нс раз упомина-
лось, восстановление Эго-функции индивида становится воз-
можным лишь после того, как проработка травмы полностью
завершается; последнее же условие, в свою очередь, не может
быть выполнено до тех пор, пока травма не будет осознана и
принята. Кто-то может предположить, что «верность» пациента
травме, «нежелание выздоравливать», «негативная терапевти-
ческая реакция» и т. п. представляют собой попытку подавить
Эго-функцию, вызванную нежеланием пациента «сглаживать»-
травматические переживания, но я считаю более корректной
другую формулировку: Эго-функция не может быть восстанов-
лена до тех пор, пока не имеющие контейнера травматические
эмоционально-соматические элементы не будут коптеппирова-
ны через проживание и понимание.
В данном контексте также следует упомянуть вопрос сепа-
рации - еще одного необходимого условия восстановления
Эго-функции. Стайнер, среди прочего, говорит о том, что дли
освобождения из психического убежища и встречи лицом к
лицу с психической реальностью пациенту необходимо «отпу-
стить объект и пережить сепарацию от него... ему необходимо
принять реальность своей зависимости от объекта, а затем -
признать, что объект уже был утрачен, и проработать процесс
расставания с ним. Оба этапа нередко встречают яростное со-
противление» (Steiner, 1996, с. 1076). Для меня «проработка
расставания» во многом схожа с избавлением от идеализации
и от мечтаний о нетравматичном, детском существовании во
взрослой жизни. Кроме того, сепарация также подразумевает
глубокую проработку психологического коллапса и реакции
подчинения (см. Гл. 14 и 15).
325
М. Уэст
По мнению Бриттона, некоторые пациенты, нуждаясь во
взаимном согласии с терапевтом, пытаются добиться его через
«рабское подчинение или тиранический контроль», и это при-
водит к ситуациям, в которых
Психоаналитик наблюдает за пациентом, который послушно
излагает свои субъективные переживания на словах, и при этом
нс чувствует себя вправе произносить какие-либо коммента-
рии; пациент же считает, что аналитик принуждает его жерт-
вовать своими субъективными переживаниями и подменять их
словесными формулировками [предложенными аналитиком].
(Britton, 1998, с. 57)
Я вижу согласие с пациентом в ином свете и думаю, что его
не следует рассматривать лишь как слепое подчинение чужим
требованиям. На основании рассказов пациента о его теку-
щих переживаниях мы можем делать важнейшие выводы о его
раннем опыте, а следовательно, приближаться к пониманию
сути его проблем. На этот процесс уходит немало времени и
сил: психоаналитику приходится выяснять, какие эпизоды
из раннего опыта пациента ассоциируются у него с текущим
опытом и переживаниями, а также определять, как именно эти
переживания проявляются на разных уровнях: объективном
(уровне жизненного опыта), уровне переноса (уровне констел-
ляции пережитого в аналитических отношениях) и субъектив-
ном (уровне внутренних переживаний) (см. пример Майкла в
Гл. 10).
По своему опыту могу сказать, что все без исключения паци-
енты, которые начинали злиться на меня, если я с ними не согла-
шался, в детстве имели дело с доминирующим родителем-нар-
циссом (как правило, отцом), не допускавшим ни малейшего
несогласия с их стороны. Полагаю, «тирания» этих пациентов
по отношению ко мне и сменявшая ее убежденность в том, что
роль «тирана» играю я, представляют собой не что иное, как
отыгрывание этой ранней динамики.
326
В темнейшем из мест
Пример
Пример Дороти может проиллюстрировать некоторые взаи-
мосвязи травмирующего опыта и Эдипова комплекса. Дорою
рассказала мне о нескольких сновидениях с очевидно эдппаль-
ными сюжетами: в одном из них она не могла открыть дверь в
спальню, в которой я находился без одежды, в другом я прпгла-
шал Дороти в свой (большой) дом, но она чувствовала себя ninii-
ней, поскольку не являлась членом моей семьи. Кроме того, опа
нередко жаловалась мне на чувство изоляции, па то, что /поди
кажутся ей недоступными или не желают ее видеть, и па то, что
любая неудача, с последствиями которой Дороти вынуждена
была справляться без посторонней помощи, разрывает ее на ча-
сти. Когда Дороти начинало казаться, что у нее пет никаких свя-
зей с другими людьми, она также утрачивала ощущение непре-
рывности своей личности. Она верила, что решить ее проблемы
может лишь обретение постоянного партнера, который мог бы
любить ее, а также (в идеале) стать для нес лучшим другом п
никогда ее не покидать. Дороти казалось, что этой возможности
она лишена, и это причиняло ей невыносимые мучения и вызы
вало у нее глубокую зависть к другим людям.
Травматические истоки этой идеализированной эдппалыюй
конфигурации обнаружить было нетрудно: мать Дороз п страда-
ла от тревожности и нервного истощения, а ее отец был депрес-
сивным, злым, вечно всем недовольным человеком, постоянно
пугавшим ее, поэтому Дороти чувствовала себя оторванной от
обоих родителей. Мы не раз обсуждали эдппальные вопросы;
отчасти это помогало Дороти справиться с идеализацией. Как я
уже упоминал в Главе 4, Дороти просила меня о помощи и рас-
сказывала о своих переживаниях, по в то же время закрывалась
от меня и говорила, что не должна чувствовать тою, что чув-
ствует, и что терапию следует прекратить. Ес отношение ко мне
можно описать как попытку закрыться в себе и в ю же время
наказать меня за то, что я не могу с газ ь ее идеалом.
327
М. Уэст
За время терапии во многих сферах жизни Дороти прои-
зошли значительные улучшения, но субъективно она чувство-
вала себя хуже: моя пациентка продолжала испытывать дис-
тресс, переживать о безнадежности своей жизни и страдать от
ощущения дезинтеграции, и это беспокоило меня. Контейни-
ровать ее переживания и проработать описанную эдипальную
конфигурацию мы смогли лишь после того, как поняли: глубо-
кие и интенсивные переживания фрагментации, ужаса, стыда,
унижения и эмоциональной зависимости, сопровождавшие
первый срыв Дороти и не отпускавшие ее еще много лет, в том
числе и после начала терапии, полностью повторяли пережи-
вания, последовавшие за ранним психологическим коллапсом
Дороти, вызванным постоянной мучительной недоступностью
се матери. Иными словами, улучшение наступило лишь после
того, как мы выяснили, какой опыт Дороти реконструировался
в аналитическом процессе.
Аналитический подход и теория травмы
Сторонники теории травмы не одобряют психоаналитиче-
ский подход к подобным проблемам и нередко называют его
бесчеловечным, болезненным, вредным и травматизирующим.
Как отмечали Розенфельд и Нокс (см. выше), отстраненный
«хирургический» подход к работе с травмированными пациен-
тами также может послужить причиной ретравматизации, осо-
бенно в том случае, если пациент уже пострадал от холодности
других: аналитический подход может создать у такого пациента
впечатление, что его не слышат и не видят, или что до него ни-
кому нет дела.
Я, как п члены Бостонской группы (BCPSG, 2007, с. 144), по-
лагаю, что важнейшую роль в личностном развитии индивида
играют его взаимодействия с другими (в том числе, разумеется,
п с психоаналитиком). Как мне кажется, все значимые элементы
аналитического процесса так или иначе связаны с межличност-
328
В темнейшем из мест
ным обменом, который может происходить как в переносе, так
и вне его.
На этом основании я прихожу к вполне естественному выво-
ду о том, что ключевую роль в аналитическом процессе играют
реакции аналитика на пациента и способы его взаимодействия
с пациентом: то, когда и как аналитик отвечает пациенту, то, как
часто и как надолго он замолкает, то, с какой интонацией он го-
ворит и т. п. Более того, я убежден, что уже сама природа анали-
тических отношений подталкивает их участников к отыгрыва
нию моделей поведения, знакомых им с раннего детства. Ранние
травмы неизбежно проявляются во взаимодействиях терапевта
и пациента, и это значит, что участники такого взаимодействия
получают доступ к этим травмам. Психоаналитику необходимо
тщательно и непрерывно отслеживать свои действия: любое из
них может спровоцировать у пациента реакцию, схожую с его
реакцией на ранний травмирующий опыт, и такие эпизоды не-
обходимо изучать и использовать в терапии.
Многие из вышеупомянутых соображений наводят меня па
одну и туже мысль: аналитический процесс по большому счету
представляет собой диалог, в котором мы с пациентом пооче-
редно обмениваемся репликами (Кпох, 2010). Я не думаю, что
аналитику следует начинать говорить лишь после того, как он
закончит формулировать полноценную «интерпретацию»*: па
подробные комментарии обоим участникам коммуникации
приходится тратить немало времени и сил, а кроме того, любая
«интерпретация» в конечном итоге представляет собой лишь
очередную строку длинного диалога. Психоаналитик может со-
общать пациенту о своих колебаниях и уточнять, что пришед-
шая ему в голову идея вовсе не обязательно должна считаться
окончательной формулировкой, а также имеет полное право до-
жидаться ответных замечаний пациента. Для меня интерпрета-
ции - результат совместного труда аналитика п пациента; кроме
того, я полагаю, что любую интерпретацию при необходимости
можно уточнять и пересматривать.
329
М. Уэст
И все же полностью пренебрегать идеями, порожденными
переживанием контрперепоса, психоаналитику не следует. Ува-
жения и изучения заслуживает опыт обоих участников анали-
тического процесса, и одна из главных причин этого состоит в
гом, что абсолютное большинство интерпретаций так или ина-
че касаются темы отношений. В качестве примера я могу при-
вести ситуации, в которых пациент называет психоаналитика
жестоким, неправым, отстраненным, закрытым и т. п. (Fordham,
1974): не спорю, каждый отдельный случай уникален, и все же
опыт подсказывает мне, что подобные обвинения терапевты,
как правило, заслуживают тем, что не могут даже на время от-
казаться от подхода, диктуемого Эго. Функционирование на
уровне Эго (дело вовсе не такое простое, как может показаться),
бесспорно, подразумевает поддержание личных границ и неко-
торую отстраненность, и если терапевт замечает, что эти и похо-
жие проявления с его стороны вызывают у пациента стресс, ему
необходимо тщательно исследовать причины такой реакции.
Все это наводит меня на мысль о том, что от попыток под-
держивать па сеансах жизнерадостную, оптимистичную, «по-
зитивную» атмосферу, идущую вразрез с внутренним состоя-
нием пациента, или корректировать эмоциональное состояние
пациента нет никакой пользы. Во-первых, эти попытки (по мо-
ему опыту) просто не работают; во-вторых, они лишь отдаля-
ют участников аналитического процесса от работы с травмой,
которой нм необходимо заняться в первую очередь (Winnicott,
1974). Даже если позитивный настрой терапевта и приносит
пациенту временное облегчение либо, к примеру, заставляет
сю усомниться в том, что «никто не захочет иметь с ним дела»,
долгосрочного положительного эффекта подобные практики не
оказывают.
На определенном этапе пациент так или иначе вернется к
своим травматическим переживаниям (к примеру, той самой
уверенности в том, что с ним «не хотят иметь дела»), так как
ему необходимо проработать их. Как отмечает Винникотт, «это
не закончится... до тех пор, пока главный из страхов не будет
330
В темнейшем из мест
пережит» (Winnicott, 1974, с. 105). Вывод о том, что глубина
переживаний и отчаяние пациента слишком ужасны, и психо-
аналитик не может вынести столкновения с ними, лежит па по-
верхности, и многие пациенты с готовностью к нему приходят.
Это, в свою очередь, лишний раз убеждает пациентов в том, что
«никто не примет меня таким, какой я на самом деле», и застав-
ляет еще активнее избегать той стороны своей личности, ко-
торая заключает в себе ужасную, невыносимую правду. Кроме
того, последствия травм индивидов с пограничной организаци-
ей, как правило, столь разрушительны для их Эго-функции, что
они в любом случае неспособны отодвинуть в сторону мысли
о пережитом. Аналитические же отношения, как утверждает в
уже упоминавшейся ранее работе Бромберг, «допускают болез-
ненное повторное переживание ранней травмы, но не позволя-
ют ему оставаться слепым повторением прошлого» (Bromberg,
2011,сс. 16-17).
О важности позитивного настроя писали также Биби и Лак-
манн в обеих своих книгах. Однако, хотя многие выводы этих
авторов о взаимодействии младенцев с родителями потрясаю-
ще точны и имеют немалую ценность, я со всем уважением все
же должен заметить, что описанные ими попытки поддержи-
вать жизнерадостную, благоприятную атмосферу на сеансах не
показались мне особенно действенными (см. Гл. 7 и 11).
Я убежден, что помочь пациенту по-настоящему справиться
с последствиями ранней травмы в отношениях мы можем лишь
одним способом: поняв и безоговорочно приняв его, а затем -
«сопроводив» в его путешествии к истокам травмы и обратно
(об этом говорят и другие авторы; см., например, Casement,
2001). По-настоящему осознать травматический опыт можно,
только заново «прожив» его.
Вопрос о том, применимы ли вообще лсиходииамические
и психоаналитические техники к пациентам из описываемой
группы, интересует исследователей уже давно (см. van der Kolk,
McFarlane & van der Hart, 1996, c. 417). Во-первых, динамика пе-
реноса-контрпереноса в их случае носит крайне непростой и за-
331
М. Уэст
частую неприятный характер, во-вторых, изучение опыта таких
пациентов и применение к ним вербальной терапии значитель-
но осложняется эмоциональными аффектами. Огден, Минтон и
Пенн, сторонники сенсомоторного подхода, пишут:
Травматические воспоминания пациентов с ПТСР носят
вневременной характер и воспринимаются как навязчивые, от-
рывочные чувственные переживания, не имеющие словесного
выражения. Пациенты, пережившие травму, но не страдающие
ПТСР, как правило, все же способны припомнить травмиру-
ющую ситуацию целиком и связно поведать о произошедшем.
Это наблюдение заставляет нас задаться вопросом о том, при-
менима ли вообще чисто вербальная терапия к пациентам, чьи
переживания существуют прежде всего на сенсорном уровне.
Вероятно, куда большую пользу таким пациентам могут при-
нести не обсуждения произошедшего, а телесно-ориентирован-
ные методы. (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 156)
Мое мнение о том, можно ли считать аналитический подход
«чисто вербальным», думаю, уже очевидно: вербальный компо-
нент в нем, разумеется, крайне важен, и тем не менее, вырастает
этот компонент на основе эмоциональных переживаний. Па-
циенты из описываемой группы подвержены риску ретравма-
тизацни п постоянно сталкиваются с невыносимыми эмоцио-
нальными состояниями, и это значит, что любому специалисту,
работающему с ними, просто необходимо обращать внимание
на эмоционально-соматические аспекты их опыта. По мнению
ряда авторов (Schmahl, Lanius, Pain & Vermetten, 2010), при ра-
боте с пациентами с комплексным ПТСР наиболее применима
нснходнпамическая терапия, хотя и с некоторыми оговорка-
ми. Так, для регуляции эмоционального состояния, увеличения
осознанности и облегчения ментализации авторы рекомендуют
добавлять к исиходинамическим подходам сенсомоторные тех-
ники. Нокс (Knox, 2013) приходит к схожим выводам и пред-
лагает свою модифицированную модель терапии (см. также
Гл. 17).
332
В темнейшем из мест
Психотерапевты, специализирующиеся на проблемах трав-
мы и диссоциации, нередко придерживаются схемы терапии,
предложенной Жане и состоящей из трех этапов: I) стабили-
зация состояния пациента; 2) изучение травматических воспо-
минаний; 3) профилактика рецидивов, личностная интеграции
и реабилитация (см., например, van der Hart, Nijenhuis & Sieele,
2006). Я уже говорил о том, что травмы большинства моих па-
циентов - т. е. травмы в ранних отношениях - глубоко влияют
на структуру их личности и интегрируются в нее; полагаю, об
индивидах с диагнозом «комплексное ПТСР» можно сказать то
же самое. Кроме того (как уже отмстили van der Kolk, McFarlane
& van der Hart, 1996, cc. 417-418), далеко не вес из тех, кто обра-
щается за помощью к психотерапевтам, психоаналитикам в том
числе, понимают, что собой представляет их травма; в начале
терапии эти люди зачастую просто хотят избавиться от стресса,
знание же о собственных переживаниях приходит к ним много
позже.
Взаимодействия с пациентами далеко не всегда просты и
приятны - так, например, многим из нас приходилось сталки-
ваться с суицидальными намерениями пациентов пли резко
негативными реакциями на наши слова или действия - однако,
мой опыт подсказывает мне, что практически любые пережи-
вания пациента можно контейнировать вниманием, уважитель-
ным отношением и готовностью слушать. Терапевту следует
показывать пациенту, что он в самом деле старается понять его
переживания, сопровождать пациента в его «путешествии» в
прошлое, куда бы оно ни завело, и помогать ему выражать свои
переживания словами. Восприятие слов и действий нациста
психоаналитиком, конечно, может не совпадать с восприятием
самого пациента. Тем не менее, я заметил, что, если психоанали-
тик в любой ситуации ведет себя последовательно и сохраняет
спокойный, серьезный и уважительный настрой, он уже будет
казаться пациенту «достаточно хорошим». При этом, однако, я
также должен отметить, что любому пациенту т ем проще нрео-
333
М. Уэст
допевать «темнейшие из мест» на его пути, чем дольше он посе-
щает терапевта.
Действительно ли аналитический подход следует считать
бесчеловечным и ретравматизирующим? Что ж, по этому пово-
ду я могу сказать следующее. Поместив работу с первоначаль-
ной травмой на первое место, я уже несколько отошел как от
традиционных исторических подходов, так и от юнгианской
аналитической традиции. В своей работе я уделяю немало вни-
мания текущим интерсубъективным/реляционным аспектам
анализа - например, тому, как на моего пациента влияют паузы
между репликами, мои реакции (или их отсутствие), тон моего
голоса, мое молчание, эмоции, настроение и т. п. Я осознаю, что
все эти аспекты играют значительную роль в ранних пережива-
ниях индивида, и потому обращаю особое внимание на то, ка-
кие из моих действий вызывают у моих пациентов те или иные
ответные реакции, в том числе эмоционально-соматические.
Как мне кажется, из всех возможных подходов именно этот по-
зволяет наилучшим образом реконструировать ранние пережи-
вания пациента, информация о которых хранится в обычно не-
доступной имплицитной памяти, а значит, и проанализировать
их.
Аналитический подход в том виде, в котором представ-
ляю его л - это инструмент, необходимый для контейнирова-
||пя, понимания и полноценной проработки травматического
комплекса. Он позволяет эффективно и безопасно работать
с динамиками и аспектами переноса, имеющими отношение к
раннему травматическому опыту, и успешно преодолевать все
многообразие трудностей, которые могут сопровождать этот
процесс. Да, нередко этот подход обязывает пациента и терапев-
та отправляться в поистине темные и страшные места. Однако
многие другие подходы, как мне кажется, вынуждают психоа-
налитика ограничиваться некоторыми довольно бесполезными
ролями (вроде роли защитника и спасителя), что в свою очередь
нс позволяет участникам аналитического процесса прорабаты-
вать травматические переживания до конца. Травма оказывает
334
В темнейшем из мест
влияние на самые разные стороны личности индивида, а пото-
му, если участники аналитического процесса отыгрывают лишь
одну конкретную роль, аналитический процесс (как уже упоми-
налось в предыдущих главах) вряд ли завершится успехом.'1
Пример Майкла, описанный в Главе 10, доказывает: анали-
тические отношения строятся на способности пациента и те-
рапевта сохранять независимость друг от друга и на их умении
работать с примитивными реакциями. Эти отношення должны
строиться на «истине», поскольку только реалистичные и раз-
носторонние взгляды на происходящее позволяют участникам
таких отношений уважать и правильно понимать друг друга.
67 Куртуа (Courtois, 2010, сс. 460 - 461), рассказывая об опыте ряда специали-
стов, работающих с жертвами сексуального насилия, отмечает, что многие из
таких пациентов также склонны отыгрывать пережитый травмирующий опыт
песьма трагичным образом.
335
ГЛАВА 14
Когда вас поглощает земля:
СТЫД, РЕГРЕССИЯ И КОЛЛАПС
Следующие четыре главы будут посвящены различным
аспектам реакции «замри», коллапса и реакции подчинения.
Текущая глава будет посвящена чувству стыда, следующая - су-
ицидальным переживаниям и смерти, Глава 16 - диссоциации
и диссоциативному расстройству идентичности, наконец, Глава
17 - телесным проявлениям, соматизации и аналитической ра-
боте с телом. Начать это масштабное повествование мне хоте-
лось бы со следующей цитаты:
Утрата внутреннего локуса контроля весьма характерна для
пациентов, склонных к той или иной иммобилизующей форме
психической защиты, например, реакции «замри», подчинению
или иным формам подчиненного поведения. Травмированные
индивиды часто «не могут возвратиться к предыдущей органи-
зации личности и привыкают к подчиненным, рабским формам
существования. Их способность к ассертивному поведению в
топ или иной мере утрачивается» (Krystal, 1988, с. 157). Индивид,
не осознающий, что его текущее состояние является лишь след-
ствием использования иммобилизующей защитной реакции,
протекающей в направлении «снизу вверх», может ощущать
стыд, укорять себя в нехватке ассертивности и считать свое по-
ведение неадекватным. (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 105)
Стыд не похож па другие эмоциональные состояния. Он за-
трагивает все слои личности индивида, в том числе и самые
глубокие (ядерные), а потому испытывающий его думает не
о том, что сделал что-то плохое или неправильное, а скорее о
336
В темнейшем из мест
том, что из-за своего поступка стал плохим человеком. Нечто
подобное испытывают индивиды с уже упоминавшимся ранее
«негативным эмоциональным ядром» (см. Tronick & Gianino,
1986), формируемым под влиянием продолжительных неудач-
ных попыток наладить контакт с объектом привязанности, а
также индивиды, чья патологическая тревожность вырастает
из базового убеждения «я плохой» (см. Sullivan), формируемого
в раннем возрасте из-за эмпатии к тревожной матери пли дру-
гому значимому взрослому (Greenberg & Mitchell, 1983, с. 103;
цит. в: Knox, 2013).
Стыд - наиболее глубокая и примитивная форма негативного
самовосприятия. Именно стыд нарушает самоидентификацию ин-
дивида, препятствует налаживанию контактов с людьми, способ-
ствует дезинтеграции психики и играет центральную роль в фор-
мировании ненадежной привязанности и веры в свою беспомощ-
ность. Стыд порождается «неспособностью пробудить эмпатиче-
скую реакцию в другом» (Mollon, 2002, с. 26; цит. по: Knox, 2013, с.
499). Стыд также можно рассматривать как ключевой фактор, не
позволяющий индивиду выйти из состояния регрессии.
Человек, испытывающий стыд, может мечтать заползти в
глубокую пещеру и умереть, или хотеть, чтобы земля поглотила
его. В каком-то смысле, как будет доказано далее, такой индивид
живет с чувством, будто земля уже его поглотила, а сам он давно
«погиб», «замерз», «обездвижен», неспособен нормально функ-
ционировать и полностью диссоциирован от своего привычно-
го самовосприятия (т. е. своего Эго). Стыд связан с реакцией за-
мирания и глубоким коллапсом, ассоциируемым с активацией
иемиелинизированной дорсальной ветви блуждающего нерва
(Porges, 2011; Schore, 2003). Подобное состояние влечет за собой
диссоциацию от своего привычного «Я» и вызывает пережи-
вания, сходные с осознанием приближающейся смерти (точно
такой же коллапс может наблюдаться, к примеру, у газели, пони-
мающей, что ей не удастся сбежать от преследующего ее льва).
Коллапс неизбежно сопровождается нарушением целостно-
сти самовосприятия (восприятия Эго), а потому влечет за собой
337
М. Уэст
переживания аннигиляции и смерти и ощущение смертельной
угрозы, а также суицидальные мысли, побуждения и намерения.
Стыд можно назвать эмоциональным аспектом соматического
побуждения, направленного на самоуничтожение (индивид, пе-
реживший психический коллапс, может попытаться перенести
чувство аннигиляции в область всемогущества, таким образом
адаптируясь к окружению, которое пытается его уничтожить -
см. Гл. 15 и 16).
11о всей видимости, стыд как таковой - сложная социальная
эмоция, участвующая в регуляции поведения и помогающая ин-
дивиду адаптироваться к существованию в обществе. Однако,
стыд также может рассматриваться и как примитивная эмоция
(в случае, если он вызван крайней степенью социальной изо-
ляции и социального неодобрения). Панксепп относит стыд к
«эмоциям когнитивного типа», но при этом также отмечает, что
у стыда есть много общего с примитивными эмоциональными
состояниями (Panksepp, 1998, с. 301). Якоби вслед за Аристоте-
лем предполагает, что в природе существуют две разных формы
стыда - стыд, направленный на социальную адаптацию, и стыд,
необходимый для сохранения целостности личности (Jacoby,
1996). Он приводит следующий пример:
Представим, что мое мнение отличается от мнения группы.
Находясь в группе, я могу бояться высказать это мнение, по-
скольку предполагаю, что меня могут высмеять, отвергнуть или
пе принять всерьез. Однако, покинув эту группу и придя домой,
я почувствую, что готов «провалиться под землю от стыда» за
то, что повел себя как трус и не смог защитить свои взгляды.
Мой поступок будет стоить мне самоуважения, поскольку, отка-
завшись делиться собственным мнением, я тем самым откажусь
защищать важные для меня убеждения, а возможно, и вовсе
пойду против них."4 (Jacoby, с. 22)
1 Он также говорит об отречении апостола Петра от Иисуса в ночь перед рас-
пятием.
338
В темнейшем из мест
Якоби полагает, что стыд может проявляться в разных фор-
мах: в виде комплекса неполноценности, в виде крайнего сму-
щения (как правило, эта эмоция сопровождает эпизоды, во
время которых неприемлемые или подавляемые чувства «вы-
скальзывают» наружу), а также в виде чувства униженности и
мазохизма. Для борьбы со стыдом и преодоления стеснения,
или реакции «замри», люди могут употреблять алкоголь иди
наркотики. (Jacoby, 1996, гл. 5).
Джудит Герман (Herman, 2011, с. 159) настаивает, что стыд
является обязательным симптомом всех травматических рас-
стройств и неразрывно связан с травмой, диссоциацией п де-
зорганизованной привязанностью (Лиотти (Liotti, 2004а) пола-
гает, что последние три явления также неотделимы друг от дру-
га, и метафорически называет их «тремя прядями одной косы»).
Герман пишет:
Субъективное ощущение стыда в первую очередь вызывает
шок, а затем - интенсивные болезненные переживания. Состо-
яние стыда может нарушать способность индивида ясно мыс-
лить и говорить. Человек, испытывающий эту эмоцию, глубоко
погружается в свои переживания и может чувствовать себя ма-
леньким, смешным, обнаженным, беззащитным ... «Я» индиви-
да, испытывающего стыд, пассивно... эта эмоция дезорганизует
и приносит глубокую эмоциональную боль ... Стыд вызывает у
индивида желание спрятаться, сбежать или наброситься на того,
кто стал свидетелем его позора. (Herman, 2011, сс. 160 и 162)
Причиной стыда у ребенка могут стать травля, унижения и
садизм окружающих, но также и отсутствие реакции на ребенка
и пренебрежение к нему. Ребенок, до чьих потребностей в отно-
шениях никому нет дела, может начать считать, что такие по-
требности постыдны (весьма показательный пример см. в Гл. 4:
мать начала кричать на сына после того, как он непреднамерен-
но физически задел ее (пример взят из работы BCPSG, 2007)).
Бромберг (Bromberg, 2011, с. 43) также говорит о том, что по-
добное отрицание собственного «Я» может вылиться в диссоци-
ацию и ощущение аннигиляции. Стыд может являться и след-
339
М. Уэст
сгнием агрессии или жестокого обращения: если ребенок не-
способен предотвратить неприятные для него действия других
в его адрес, он может начать стыдиться самого себя или своего
тела, которое стало объектом нежеланных действий. По мнению
Фонаги и соавторов, стыд ребенка-жертвы жестокого обраще-
ния может трансформироваться в «интенсивное деструктивное
чувство отвращения, граничащее с ненавистью к себе» (Fonagy,
Target, Gergely, Allen & Bateman, 2003, c. 445).
Льюис (Lewis, 1990) говорит о т. н. «чувственных ловушках»:
в отдельных случаях индивид может начать испытывать стыд
уже за сам сной стыд или злость, затем - разозлиться на соб-
ственный стыд и т. д. Подобное эмоциональное состояние со
временем лишь усиливается и в конечном итоге перерастает в
невыносимую агонию. По выражению Герман, эмоции такого
рода «подпитывают сами себя» (Herman, 2011, с. 163).
Пример
Сара уже некоторое время чувствовала себя «лучше» и взаи-
модействовала с собой и миром куда более естественными, эф-
фективными п человечными, чем раньше, способами. На этом
сеансе, однако, она призналась, что чувствует себя «просто кош-
марно... на самом деле, хуже, чем когда бы то ни было». Она
была в отчаянии и явно готова была расплакаться. Весь преды-
дущей день она, по ее словам, провела в глубоко подавленном
состоянии. Причину этого мы определили без труда: лечащий
врач Сары назначил ей новое лекарство, и она никак не могла
решить, стоит ли ей начинать его принимать. По ее словам, она
совершенно не представляла, что ей делать, и чувствовала себя
абсолютно беспомощной. Сара попыталась найти поддержку у
мужа, однако, на самом деле не была уверена, что кто-либо смо-
жет ей помочь, п что она будет в состоянии идти на работу.
Я заметил, что ощущения Сары весьма схожи с коллапсом и
последствиями реакции «замри». Она не была способна связно
340
В темнейшем из мест
мыслить и нормально функционировать, чувствовала себя без-
защитной, страдала от крайней степени тревоги и стыда и не
была уверена, что все это когда-нибудь прекратится. Ее беспо-
койство быстро переросло в панику: Саре казалось, что с ней
что-то не так и она ни за что не сможет это исправить, а по тому
начала впадать в депрессию. Самым глубоким из всех страхов
Сары была мысль «люди заметят» (Порджсс (Porges, 2011) отме-
чает, что у пациентов с подобными проблемами «замирают» ли-
цевые мышцы, играющие роль в социальных взаимодействиях),
а потому стыд, который она испытывала, причинял ей невыно-
симые страдания.
Если индивид чувствует себя неправильным, беспомощным,
ни на что не годным, или в целом чувствует себя «плохо» но той
или иной причине, он вполне естественным образом начинает
искать поддержки у других. Человеку в этом состоянии необ-
ходимо услышать от кого-то, что с ним все в порядке, п в то же
время потребность в другом может восприниматься нм как не-
приемлемая зависимость и заставлять его чувствовать себя еще
хуже. Сара и так чувствовала себя очень уязвимой, а кроме того,
знала, что вскоре нам придется сделать небольшой перерыв в
терапии, и это, возможно, заставляло ее чувствовать себя еще
хуже.
В тот момент я понял, что не уделял должного внимания глу-
бине, силе и значению примитивных защитных реакций Сары -
реакции «замри» и коллапса, и осознал, что именно эти реакции
и заставляли Сару чувствовать, будто с ней что-то не пак. Ве-
роятно, причиной возникновения таких реакций стало взрос-
ление в небезопасном окружении (отец Сары был нечпо недо-
волен и зол и обвинял в этом других, Сару в том числе. Ее мать
страдала от постоянной тревоги и сильно зависела от дочери).
Я поделился с Сарой своими соображениями и объяснил ей,
что причиной ее стресса и депрессивного состояния стала глу-
бокая реакция на угрозу - коллапс - усиленная ее собственной
паникой, выросшей из беспокойства о том, что она потеряет
способность ясно мыслить. Как отмечает Герман (Herman, 2011,
341
М. Уэст
с. 165), пациент может выбраться из «чувственной ловушки»,
если осознает, что его стыд нормален. Мы обсудили взаимосвя-
зи переживаний Сары с ее ранним опытом; еще в начале сеанса
Сара призналась, что в детстве чувствовала себя как «кролик
г, свете автомобильных фар», и это замечание показалось нам
обоим очень глубоким и значимым.
11ерсживание реакции «замри» на публике вызывает чувство
глубокого унижения и нередко заставляет индивида делать все
возможное, чтобы подобное не повторилось (заметьте, люди не-
редко говорят, что, находясь, к примеру, на сцене, «умирают от
волнения»). Многие из тех, кому подобные эмоции знакомы, ис-
пытывают непреодолимое желание спрятаться и никогда не по-
казываться людям (ван дер Кол к (van der Kolk, 2014, с. xi) предпо-
лагает, что реакция «беги» может вызывать стыд по схожим при-
чинам). Если потребности ребенка в раннем возрасте продолжи-
тельное время игнорируются, он может ответить на это реакци-
ями подчинения и коллапса, почувствовать себя беспомощным,
утратить всякую надежду на лучшее и начать стыдиться себя.
Нередко чем-то подобным объясняется стеснительность или не-
способность «просто быть самим собой» - качества, которые мы
в ходе социальных взаимодействий замечаем практически мгно-
венно и которые в конечном итоге лишь усиливают стыд своих
обладателей н заставляют их хотеть убежать от мира еще дальше.
Первый этап работы над примитивными реакциями, вызыва-
ющими беспокойство и «выпадающими» из привычного воспри-
ятия - их понимание - требует от пациента некоторого изучения
собственной психики (психоаналитик может помочь в этом деле,
к примеру, называя эмоции пациента, которые тот не умеет рас-
познавать самостоятельно, и тем самым помогая нормализовать
его сосюянпе). Второй этап представляет для психоаналитика
наибольшую сложность: ему придется помогать пациенту про-
живать беспокоящие его эмоции, при этом понимая, что пациент
может начать испытывать такие эмоции и лично в его отношении.
В случае Сары нам пришлось немало поработать над ее убежден-
ностью в том, что я уверен, будто у нее все в порядке, и ожидаю,
342
В темнейшем из мест
что она сможет решить все свои проблемы самостоятельно (этого
когда-то ждал от Сары ее отец). Нам также пришлось поработать
над ее внутренним конфликтом, связанным с вопросами зависи-
мости: Саре казалось, что она зависит от меня точно так же, как
ее мать зависела от нее, и эта зависимость казалась ей одновре-
менно неправильной, естественной, ожидаемой и неизбежной;
эти переживания заставляли Сару бояться, что однажды опа до
смерти надоест мне и всем вокруг.
Безвыходная регрессия
Я полагаю, что в основе состояния регрессии также лежит
стыд, ассоциируемый с коллапсом и реакцией «замри». Инди-
вид в состоянии регрессии чувствует себя беспомощным, пой-
манным в ловушку, незащищенным, уязвимым, нуждающемся в
другом и зависимым от него, но также плохим и неправильным,
и эта гамма эмоций вызывает стыд. Такому индивиду кажется,
что он неспособен «быть собой», а все его попытки наладить
отношения с людьми омрачаются мыслями о потенциальном
неприятии и унижении, которые также могут вызвать чувство
стыда. Все это приводит к стагнации и лишает индивида спо-
собности к нормальному самовосприятию, которое могло бы
помочь ему должным образом функционировать в обществе.
Иногда индивиду в этом состоянии начинает казаться, что он по
природе своей плох и просто неспособен решить ни одну задачу
как следует; подобные убеждения иногда уберегают индивида
от потенциального неприятия со стороны других, но также и
становятся причиной этого неприятия.
Пример
Дороти, как уже упоминалось в I лаве 4, страдала от внутрен-
него конфликта, связанного с межличностными отношениями:
она тянулась к людям, но в то же время боялась, что те се не при-
343
М. Уэст
мут, и это принесет ей боль» и потому отворачивалась от них (т
е. проявляла черты дезорганизованной привязанности). Кроме
того, как упоминалось в предыдущей главе (Гл. 13), за много лет
до начала наших встреч Дороти пережила психический срыв
последствия которого - фрагментация, постоянная потреб-
ность в других, чувство ужаса, унижения и стыда - не оставля-
ли vc н после начала терапии. Каждый раз, когда Дороти кто-то
отвергал пли когда что-то напоминало ей о ее одиночестве, ей
казалось, что произошла катастрофа; одной из таких катастроф
для нес стало назначение даты нашей последней встречи.
Анализ помогал Дороти контейнировать ее страхи и пережи-
вания (что касается ее друзей, не уверен, знали ли они о том,
что с ней происходит), однако, они по-прежнему не оставляли
ее, заставляли се чувствовать себя плохой и неправильной и
беспокоиться о том, что ей никогда уже не суждено почувство-
вать себя лучше (т. е. что состояние ее регрессии безвыходно).
Со временем Дороти удалось понять, что она часто реагирует на
эмоции и слова других людей так, будто все, что с ними проис-
ходит - ее вина, а не их личное дело (как оно чаще всего и было),
и отчасти справиться со своими переживаниями (а также нау-
читься быстрее оправляться от них, если они все же возвраща-
лись). Стыд п вера в свою неправильность - крайне интенсив-
ные переживания, требующие долгой и кропотливой работы со
специалистом. Как я уже говорил в Гл. 12, временами взаимо-
действия с Дороти заставляли меня чувствовать себя так, будто
я безнадежно проигрываю; подобные ситуации нередко вызы-
вают у аналитика стыд, поскольку ему в таких случаях начинает
казаться, что он неспособен «добиться эмпатической реакции»,
которой он, но его мнению, должен добиться (Motion, 2002, с. 26,
цпг. выше).
Осознав все это, я понял, что именно коллапс является при-
чиной продолжительных эпизодов глубокой регрессии, или»
иными словами, долгосрочных нарушений Эго-функции, при-
водящих к тому, что целостность ядерной самости индивида
оказывается поставлена под угрозу (подобные нарушения, на-
344
В темнейшем из мест
помню, характерны для индивидов с пограничной организаци-
ей). Многие в попытке защититься от подобных переживаний
прибегают к нарциссической реакции «бей», шизоидной реак-
ции «беги» и к реакции избегания, однако, как иллюстрирует
случай моего пациента по имени Адам (см. Гл. 5), со временем
подобные «защиты» имеют свойство приводить к еще более
разрушительным последствиям.
Винникотт: страх распада
Винникотт объединяет все эти явления под общим наимено-
ванием «распад» - «немыслимое положение дел», при котором
«наблюдается распад становления единого «Я» (Winnicolt. 1971,
с. 103). С этим же состоянием Винникотт связывает т. п. «при-
митивные агонии», которые могут проявляться такими спо-
собами, как: возврат в неинтегрированное состояние; «вечное
падение»; потеря психосоматического единства (деперсонали-
зация); потеря чувства реальности; потеря способности всту-
пать в отношения с объектами (там же, с. 104). С описываемым
«синдромом» Винникотт также связывает ощущения пустоты и
несуществования и страх смерти.
Все эти переживания Винникотт относит исключительно
к прошлому, называя их «распадом, который уже произошел»
(там же, с. 104). Вряд ли можно спорить с утверждением о том,
что пациенты, страдающие от разнообразных последствий кол
лапса, однажды уже пережили сам коллапс; и все же забывать о
том, что эти последствия продолжают существовать в настоя-
щем, также не следует. Одна из упоминаемых Випиикоттом осо-
бенностей событий, вызывающих коллапс - отсутствие знаний
и воспоминаний о нем («этот факт скрыт в бессознательном» -
с. 104) - также является характерной чертой травмы (см. Гл. 3).
Такие неосознаваемые эмоционально-соматические элементы
продолжают влиять на текущее восприятие пациента, а потому
требуют признания и интеграции.
345
М. Уэст
В целом я согласен с предположением Винникотта (повторя-
ющем идею Ференци) о том, что «единственный способ «вспом-
ни гь» для пациента - пережить прошлое событие впервые в
настоящем, то есть, скажем, в переносе» (там же, с. 105). Прожи-
вание травмирующего события в переносе действительно явля-
ется одним из этапов проработки травматического комплекса и
помогает больше узнать о пережитом, понять его и справиться
со своим страхом перед ним; однако, я также хотел бы напом-
ни гь, что внимание следует обращать на все последствия пере-
живания травмы на всех уровнях. В Главе 17 я также хотел бы
более подробно рассмотреть концепцию «дезинтеграции Я»,
предложенную Филом Моллоном (Mollon, 2015) и имеющую са-
мое прямое отношение к идеям Винникотта о распаде.
В следующей главе мы поговорим о пациентке, для которой
пережитый коллапс имел крайне серьезные последствия: прояв-
ления этой реакции глубоко укоренились в ее психике и в конеч-
ном итоге привели к формированию истерической организации
личности. 51 уделю особое внимание переживаниям пациентки,
так или иначе связанным с темами смерти и суицида, а также
сравню своп подход с подходом Бетти Джозеф, изложенным ею
в работе «Аддикция близости к смерти».
В Главе 16 я подробно рассмотрю темы диссоциации и дис-
социативного расстройства идентичности, которое, как мне ка-
жется, также может являться следствием перенесенной травмы.
Если индивиду не удается избежать травмы, ее переживание мо-
жет вызвать у него реакцию коллапса, которая в свою очередь
приводит к диссоциации Эго и фрагментации личности.
346
ГЛАВА 15
В плену у страха смерти:
СУИЦИДАЛЬНЫЕ МЫСЛИ, ПОДЧИНЕНИЕ
И КОЛЛАПС
В этой главе мы поговорим о развитии реакций коллапса и
подчинения и о том, как индивид попадает в ловушку пережива-
ний о смерти, сопровождающих такие реакции. Если пережива-
ния о смерти/умирании переносятся в область всемогущества,
они могут перерасти в мысли о собственной скорой смерти или
суициде (показательный и лаконично изложенный пример см. у
Rothschild, 2000, сс. 96-97). Я также расскажу о том, как именно
работает ловушка смерти и почему, несмотря на ассоциируемые
с ней невыносимые эмоциональные состояния, из нес быва-
ет так сложно выбраться. Понимание подобных переживаний
как следствия примитивной реакции коллапса помогает попять
и принять их, сделать их менее невыносимыми, и в конечном
итоге облегчает проработку травматического комплекса. Пони-
мание механизма развития коллапса также упрощает переход
от исключительно негативного самовосприятия (»»я плохой»», «я
неправильный», «я безумен» и т. п.) к более целостному, здра-
вому, «доброкачественному» и реалистичному взгляду на себя.
Суть реакции подчинения состоит в передаче власти над со-
бой другому. Изначально эта реакция представляет собой нечто
вроде капитуляции - отказа сопротивляться судьбе или превос-
ходящей силе другого в конкретной ситуации (именно это про-
исходит с антилопой, оказавшейся в лапах у льва). Однако, в от-
дельных случаях эта реакция не прекращается вовремя, и нме-
347
М. Уэст
сп- этого прочно закрепляется в личности индивида, заставляя
ci <• впадать в зависимость от заботы и защиты других людей.
Индивид, приносящий самого себя в жертву другому, оказыва-
йся совершенно беззащитным, а идущее рука об руку с подоб-
ными жертвами отречение от собственной Эго-функции лишь
усиливает зависимость и не позволяет индивиду выбраться из
ловушки, в которой он оказался. Одиночество кажется такому
индивиду ужасным, невыносимым и равносильным аннигиля-
ции; именно так и возникает «ловушка страха смерти».69
Примитивные реакции коллапса и подчинения со временем
перерастают в истерическую организацию личности или, по
выражению Болласа, «заглушают голос собственного Я» (Bellas,
2000, с. 12; см. также Гл. 5). Кроме того, переживание этих реак-
ций (как уже упоминалось в предыдущей главе) вызывает у ин-
дивида чувства стыда и унижения и приводит к формированию
таких убеждений, как «я неправильный» или «я плохой». Благо-
даря принятию и позитивному настрою другого индивид может
справиться с подобными негативными последствиями (или, в
терминах Балинта, со «злокачественной регрессией»), но лишь
отчасти и лишь на ограниченное время.
Средн всех идей сторонников кляйнианского подхода в дан-
ном контексте мне хотелось бы особо отметить представления
Мельтцера об «адгезивной идентификации» и «клауструме»,
предположение Джозеф об «аддикции к смерти» и теории Стай-
нера о «защитных организациях» или «психических убежи-
щах». Истерической организации личности уделяет внимание и
Бриттон, предположивший, что «истерическое желание смерти
может рассматриваться как окончательное воплощение стрем-
ления к абсолютному сексуальному единству: не сепарация, но
конец всякой сепарации» (Britton, 2003, с. 28, курсив авторский).
< • Розмари Гордон (Gordon, 1987) задается иопросом о том, не янлястся ли ма-
зохизм своего рода «темной стороной» архетипического стремления к покло-
нению и почитанию, которые она рассма гриваст как более позитивные формы
подчинения (см. также Гл. 5).
348
В темнейшем из мест
Бетти Джозеф: аддикция близости к смерти
Бетти Джозеф в своей классической работе (Joseph, 1982) пи-
шет:
Во внешней своей жизни эти пациенты ощущают все
большую безнадежность и вовлекаются в такие виды дея-
тельности, которые, по всей видимости, лини» уничтожа-
ют их физически и ментально ... у всех этих пациентов
влечение к смерти наиболее очевидно проявляется в пе-
реносе ... речь их может создавать впечатление, будто они
намеренно пытаются вызвать у себя или аналитика отча-
яние или безнадежность, даже несмотря па то, что па пер-
вый взгляд их целью является понимание. Дело не только
в том, что эти пациенты, добиваясь улучшений, тут же
забывают о них, отказываются брать на себя ответствен-
ность за них или возвращаются к прежнему состоянию ...
Стремление таких пациентов к отчаянию и смерти - эго
... не стремление к покою и свободе от обязательств. ...
Ими движет стремление стать свидетелями собственного
уничтожения и получить удовлетворение от увиденного.
Джозеф продолжает:
Так, хочу еще раз подчеркнуть: речь в данном случае
идет о глубоком мазохизме. Такие пациенты жаждут
вызвать у аналитика отчаяние, а затем - заставить его
слиться с этим отчаянием или начать вести себя жестко,
жестоко или критично (то есть, так или иначе проявлять
вербальный садизм) по отношению к пациенту. Если па-
циент преуспевает в своих попытках ощутить боль или
отчаяние, он испытывает триумф, поскольку его анали-
тик в этом случае утрачивает способность придерживать-
ся аналитического равновесия, понимать пациента и по-
могать ему; пациент и аналитик в этой ситуации на шаг
приближаются к поражению. Аналитик в это же время
начинает чувствовать, что имеет дело с подлинным стра-
349
М. Уэст
дан нем и тревогой, которые необходимо дифференциро-
вать от мазохистской эксплуатации страданий. (Joseph,
1982, с. 449)
Как мне кажется, в описываемых Джозеф взаимодействи-
ях консгсллируется отыгрывание того самого пренебрежения,
критики и садизма, которые и являются составными элемента-
ми ранних травм таких пациентов. При этом взаимодействия
такого рода могут приводить к активации садомазохистских за-
щитных механизмов, заставляющих пациента атаковать плохой
объект и начинать отчасти идентифицировать себя с агрессо-
ром (см. Гл. 5 - 6). В конце той же работы Джозеф пишет:
Нельзя сказать, что у пациентов, которых можно причислить
к описываемой мною группе, было по-настоящему, объективно
тяжелое детство. Однако, с психологической точки зрения счи-
тать их детство тяжелым, разумеется, можно: многим из них
недоставало теплоты и подлинного понимания, а некоторые к
тому же становились жертвами жестокого обращения родителя.
Замечу, что продолжительная нехватка «теплоты и подлин-
ного понимания» к жизнь с родителями, склонными к «жесто-
кому обращению» - именно тот травмирующий опыт, о котором
я рассказываю на страницах этой книги. Такие травмы могут
иметь краппе серьезные негативные последствия для психики
индивида.
11 все же в переносе у них возникает чувство, будто их под-
талкивают к самому краю ... для пациента и аналитика это пре-
вращается в пытку. Те трудности, которые у таких пациентов
вызывает, к примеру, ожидание, недостаток информации или
даже малейшее чувство вины, наводят меня на предположение
о том, что в раннем возрасте любые потенциально неприят-
ные эпизоды воспринимались ими как источник невыносимой
боли или настоящая пытка. Вероятно, все они пытались изба-
виться от мучительных переживаний, взяв эту пытку под свой
контроль пли научившись вызывать у себя психическую боль
н получать от нее некое извращенное удовольствие; подобные
350
В темнейшем из мест
процессы препятствуют всякому продвижению в сторону де-
прессивной позиции.
Пациентам крайне сложно отказываться от подобных ужас-
ных удовольствий в пользу неопределенных преимуществ ре-
альных взаимоотношений, (там же, сс. 455 - 456)
Описываемые Джозеф явления я понимаю несколько иначе.
Я согласен с предположением Джозеф о том, что такие индиви-
ды переносят травму в область всемогущества (через идентифи-
кацию с агрессором на субъективном уровне), однако, я также
полагаю, что действия таких пациентов представляют собой
отыгрывание ранних переживаний, связанных с реакцией кол-
лапса. О взглядах Джозеф и других сторонников кяяйннапского
подхода мы подробнее поговорим далее.
Мне также хотелось бы вновь процитировать работу Огден,
Минтон и Пейн, авторы которой смотрят на описываемые явле-
ния с несколько иной точки зрения:
Утрата внутреннего локуса контроля весьма характерна для
пациентов, склонных к той или иной иммобилизующей форме
психической защиты, например, реакции «замри», подчинению
или иным формам подчиненного поведения. Травмированные
индивиды часто «не могут возвратиться к предыдущей органи-
зации личности и привыкают к подчиненным, рабским формам
существования; их способность к ассертивпому поведению в
той или иной мере утрачивается» (Krystal, 1988, с. 157). Индивид,
не осознающий, что его текущее состояние является лини, след-
ствием использования иммобилизующей защитной реакции,
протекающей в направлении «снизу вверх»*, может ощущать
стыд, укорять себя в нехватке ассертивности и считать свое по-
ведение неадекватным. (Ogden, Minton & Pain, 2006, с. 105)
Рассмотрим один из примерен из моей клинической практи-
ки, во многом напоминающий описания, предложенные Джо-
зеф. Мой пример может рассматриваться как иллюстрация
некоторых идей Джозеф, однако, я хотел бы рассмотреть его с
учетом ранней травмы в отношениях, а также детально описать
влияние такой травмы на перенос.
351
М. Уэст
Пример из практики
Я вкратце рассказывал о Нунушке в Главе 5, в разделе об
истерической организации личности, а также в Главе 12, когда
говорил о совместной реконструкции ранних переживаний (в
детстве Нунушка страдала от изоляции и сильнейшего дистрес-
са, что повлияло в том числе и на наши с ней взаимодействия).
В данном разделе мне хотелось бы рассказать об этой пациентке
подробнее и детально рассмотреть ее глубокие переживания,
связанные со смертью и ловушкой страха смерти, а также срав-
нить сноп выводы с идеями сторонников Кляйн. В работе «Пе-
ренос: ситуация в целом» Джозеф (Joseph, 1985) признает, что
неосознаваемые представления пациента о выстраивании от-
ношении (которые другие авторы обозначают термином «вну-
тренние рабочие модели») могут играть важную роль в анали-
тических отношениях и влиять на исход аналитического про-
цесса, однако, я на примере Нунушки хочу доказать, что травме
следует отводить центральное место в терапии.
Как уже упоминалось, отец Нунушки был склонен к тирании,
постоянно унижал свою дочь, вмешивался во все сферы ее жиз-
ни и пытался контролировать каждый ее шаг, а в случаях, когда
та не желала ему подчиняться, наказывал ее вербально и (не-
редко) физически. Что же касается матери моей пациентки, она
страдала от тревоги и неуверенности, вела себя отстраненно,
использовала дочь, чтобы поддерживать состояние целостно-
сти собственного «Я» и бороться с ощущением неуверенности,
и никогда нс пыталась защитить Нунушку от навязчивого, поч-
ти обсессивного контроля своего мужа.
Нунушка отчаянно пыталась угодить своему «отвергающе-
му» (в тер>минах теории привязанности), контролировавшему ее
отцу, который также страдал от тревожности и ипохондрии, и
своей несамостоятельной, неуверенной матери. Реакция подчи-
нения была для Нунушки и способом защиты от агрессии отца,
который не терпел несогласия с ее стороны и, по признанию са-
мой Нунушки, не раз и не два мог «непреднамеренно» убить ее, и
352
В темнейшем из мест
попыткой привлечь внимание тревожной и недоступной матери
и угодить ей. Нунушка страдала от расщепления между страхом
перед жестоким, исполненным ненависти отцом (и перед всеми,
кто напоминал его), переживаниями о недоступной, не реагиро-
вавшей на нее матери (и о тех же проявлениях у других людей) и,
наконец, мечтами об идеальном, любящем спасителе (па эту роль
она пыталась назначить сначала свою мать, а затем - меня).
В ходе анализа мы подробно изучили переживания Нунут-
ки, связанные с контролем, жестокостью, агрессией и злобой ее
отца. Со временем Нунушка (хотя и с трудом и немалым сты-
дом) начала замечать, что также испытывает агрессию и проси»
по отношению к родителям, себе, своему окружению и мне.
Так же тщательно мы рассмотрели и взаимодействия Нупуш-
ки с матерью. Мать хотела, чтобы ее дочь всегда оставалась весе-
лой и милой; иногда она разрешала дочери прогуливать школу и
оставаться дома, рядом с ней, и они вместе поедали сладости (Ну-
нушка называла эти эпизоды «сладкой жизнью»). Со временем
мы (с немалыми трудностями) выяснили, что Нунушка возлагает
на меня надежды, весьма похожие на те, которые возлагала на нее
мать: она хотела, чтобы я стал ее идеальным спасителем, и мечта-
ла, чтобы я всегда был доволен ей и никогда не покидал се.
Очень часто Нунушка начинала беспокоиться о том, что на-
доест мне, что я сочту ее «обузой», начну критиковать ее или гем
или иным способом отстранюсь от нее. Она параноидально вы-
искивала в моем поведении малейшие следы неприятия и неудо-
вольствия. На ранних этапах терапии мы обсуждали эту ее осо-
бенность без особых затруднений, однако, со временем подоб-
ные эпизоды становились все серьезнее и начинали казаться все
более важными. Поначалу я без особых усилий мог подбодрить
Нунушку или попытаться несколько воодушевить ее, однако, чем
дольше развивались наши отношения, тем лучше я понимал: .ли
комментарии не приносят никакой долгосрочной пользы, и более
того, потребность Нунушки в одобрении приобретает все более
угрожающие формы. Иногда я просто не мог сопротивляться же-
ланию сказать ей что-нибудь приятное, хотя и понимал, что мои
353
М. Уэст
с-юва не окажут на Нунушку никакого положительного воздей-
С1ВИЯ - обеспокоенность моим отношением к ней после моих
одобрительных замечаний ни капли не уменьшалась. Джозеф
могла бы заключить, что моя пациентка пыталась заставить меня
критиковать ее, однако я полагаю, что Нунушка пыталась кон-
стеллировать и отыграть раннюю травму.
Со временем я смог начать обсуждать с Нунушкой ее потаен-
ные страхи более открыто и перестать ограничиваться туман-
ными общими фразами о том, что я, возможно, сказал, сделал,
подумал или почувствовал что-то, чего Нунушка боялась. Так,
например, я открыто предположил, что она боится, что я испы-
тываю отвращение к ней и хочу с ней расстаться. Как только
мы начали открыто обсуждать травматический опыт Нунушки
и называть ее ранние и текущие переживания своими именами,
ее эмоции стали чуть менее невыносимыми.
Многие эпизоды наших взаимодействий вызывали у Нунуш-
кн эмоции, сходные с ее ранними травматическими пережива-
ниями, и для нас обоих было крайне важно понимать, какие мои
слова или действия (либо бездействие) вызывали у нее такую
реакцию. Постепенно мы смогли проработать ее травматиче-
ский комплекс (к вопросу одобрительных комментариев я вер-
нусь позже).
Еще одним важным аспектом работы с Нунушкой (упомяну-
тым и Джозеф в ее «Аддикции близости к смерти») стали ее ата-
ки на саму себя. Нунушка идентифицировала себя с агрессором
на субъективном уровне и нередко «мучила себя» переживани-
ями о моих чувствах. Опа признавалась, что иногда ей хочется
физически ранить себя, причинить своему телу вред или убить
себя. Вероятно, именно такие побуждения Фрейд понимал под
«инстинктом смерти», а Джозеф - под «удовлетворением от на-
блюдения за собственным уничтожением»; кроме того, такие
побуждения являются одним из составных элементов уже упо-
минавшейся мною ранее «ловушки страха смерти».
Как мне кажется, склонность отца Нунушки контролировать
ее, издеваться над ней и требовать полного и безоговорочного
354
В темнейшем из мест
подчинения заставляла ее раз за разом переживать аннигиляцию,
и со временем Нунушке пришлось приспособиться к этому состо-
янию. Именно поэтому ее примитивные подсознательные реак-
ции также оказались связаны с переживанием аннигиляции (что,
вероятно, и послужило основой ее истерической организации).
Переживания Нунушки нашли и еще одно выражение: опа
боялась, что однажды утратит способность дышать, не сможет
глотать или ее стошнит. Эти страхи нам удалось связать с ни-
сколькими аспектами ее опыта: во-первых, с ужасом и реакцией
«замри!», затруднявшими дыхание; во-вторых, с тем, что бабуш-
ка Нунушки запрещала ей плакать, когда ее родители уезжали, и
девочке казалось, что ее чувства застревают у нее в горле; нако-
нец, в-третьих, с явным отвращением ее отца к ее рвоте.
Все эти реакции были подкреплены стыдом и ужасом перед
самовыражением (Нунушка боялась, что, если она выразит своп
настоящие мысли, то столкнется с неприятием или сопротив-
лением). Нунушка оказалась полностью зависима от колебаний
настроения других, в точности как антилопа, впавшая в состоя-
ние коллапса и отдавшая свою жизнь на милость преследующе-
го ее льва. Переживание коллапса заставляет индивида испыты-
вать отчаянную потребность в другом и впадать в зависимость
от его мыслей и чувств. В то же время склонность наказывать
себя отчасти объясняется желанием индивида избавиться от
тех сторон своей личности, которые все же хотят зависимости,
и тем самым подвергают его опасности. Коллапс, как и сток-
гольмский синдром, привязывает индивида к другому.
О чем-то похожем говорит и Бриттон в приведенной ранее
цитате о «смерти как конце всякой сепарации»: осуществление
желания смерти может помочь индивиду навсегда исключить
возможность нападения со стороны независимого другого. На
ранних этапах жизни моей пациентки попытки «заглушить голос
собственного «Я» имели смысл: Нунушке казалось, что, если ей нс
удастся оправдать ожидания другого и остаться «исключительно
хорошей», или же если другой но какой-либо причине не оправ-
дает ее доверия, ей лучше будет навсегда исключить возмож-
355
М. Уэст
ность нападения и «уничтожить себя». Стыд не давал Нунушке
«постоять за себя» и «стать самой собой», и она оказалась запер-
та в ловушке бессилия и зависимости; эти чувства и заставляли
Нупушку так сильно беспокоиться о том, что я могу подумать о
ней. Случай Нунушки отлично иллюстрирует представления по-
следователей Кляйн о параноидно-шизоидной позиции.
Реакции Нунушки проявлялись и в обратной форме. Иногда,
взаимодействуя с ней, я ощущал подавленность и не мог изба-
виться от беспокойства о том, что мои слова могут заставить
сс вновь задуматься о суициде. К концу некоторых сеансов Ну-
пушка начинала испытывать сильную тревогу и, когда времени
на обсуждения уже не оставалось, спрашивала, не тяготит ли
меня общение с ней. Иногда я пытался воодушевить ее, иногда -
говорил, что беспокоящие ее чувства правдивы и нам необхо-
димо проработать их (на поверхностном уровне такой обмен и
правда мог «тяготить»), либо отказывался отвечать на ее вопрос
н предлагал отлоисить его обсуждение до следующего сеанса. В
этом случае она нередко возвращалась через несколько минут и
говорила, что до следующего сеанса не доживет.
Наша с Нунушкой совместная работа (под этим я понимаю
долгие месяцы регулярных встреч четыре раза в неделю) зна-
чительно изменила пас обоих. Моя пациентка научилась лучше
справляться с болью, коллапсом, яростью, жаждой убийства,
замешательством и суицидальными побуждениями, я же полу-
чил опыт работы с собственными страхами, тревогой, беспо-
койством, злостью, переживаниями о том, что я недостаточно
хорош, п о том, что сама жизнь моей пациентки, вероятно, за-
висит от меня; кроме того, мне стало проще принимать негатив-
ные мнения пациентов обо мне и их веру в то, что я бываю к
ним холоден, бессердечен, безразличен или жесток. В работе с
Иудушкой эта динамика констеллировалась на уровне переноса
(отмечу также, что описанная ранее «ловушка» во многом схожа
с «клауструмом» Мельтцера (Meltzer, 1990)).
Мне пришлось признать, что мои реакции (как и их отсут-
ствие) неизбежно будут вызывать у пациентки ретравматп-
356
В темнейшем из мест
зацию; однако, я также понял, что эпизоды рстравмагизацнн
начинают возникать в аналитических отношениях лишь после
того, как эти отношения развиваются достаточно, чтобы начать
успешно контейнировать их. В ходе терапии нам с Нунушкой
пришлось значительно расширить спектр переживаний, с кото-
рыми мы могли справляться, и научиться лучше понимать коп-
текст своих эмоционально-соматических переживаний и их ди-
намику. За время работы с Нунушкой я понял, что суть анали-
тического процесса состоит не только в улучшении состояния
пациента, но также и в развитии аналитических отношений н
личностном развитии каждого из участников, н это понимание
само по себе послужило контейнером для наших переживаний.
Джозеф в своей работе приводит примеры из клинической
практики, весьма похожие на мой собственный, и приходит к
следующим выводам:
В этой работе описывались примеры саморазрушительных на-
клонностей весьма злокачественного вида, наблюдаемые лишь у
небольшого числа пациентов. Такие наклонности активны: они
влияют на все сферы жизни пациентов, а также проявляются в
переносе крайне негативным образом. Как мне кажется, подоб-
ная саморазрушительность является неотъемлемым качеством
особой аддикции садомазохистского типа, которой пациенты из
этой группы не могут сопротивляться. Судя по всему, этих па-
циентов постоянно и неодолимо влечет к отчаянию п близости
к смерти, и более того, этот процесс приносит им удовольствие.
Приведенные примеры доказывают, что описанная аддикции
оказывает определяющее влияние на взаимодействие пациента с
аналитиком и самим собой, а также на его мыслительный процесс.
Таким пациентам бывает невероятно сложно научиться получать
удовольствие от более реальных взаимодействий, сконцентри-
рованных вокруг объекта, поскольку такие взаимодействия оз-
начают для них полный отказ от наслаждений, приносимых им
всепоглощающей аддикцией. (Joseph, 1982, с. 456)
Как мне кажется, использовать термин «аддикция» но отно-
шению к регулярному воссозданию травматических взаимодей-
357
М. Уэст
ствой мы можем лишь в случае, если понимаем под этим словом
компульсивное повторение первоначальной травматической
динамики, которую необходимо проработать. Каждый раз, ког-
да Нунушка заговаривала о желании убить себя, на самом деле
ее интересовали ответы на три взаимосвязанных вопроса: за-
бочусь ли я о ней достаточно, чтобы спасти ее; достаточно ли я
безразличен, чтобы позволить ей умереть; настолько ли я же-
сток, чтобы активно желать ей смерти. Иными словами, она хо-
тела выяснить, какую из трех возможных ролей я играю: роль
спасителя, роль пассивного наблюдателя или роль агрессора
(Gabbard, 1992, 1997; Karpman, 1968). Кроме того, я пришел к
выводу, что положение пассивной жертвы оправдывает в глазах
Нунушки ее ненависть ко мне и ее желание меня наказать, т. е.
садомазохистскую динамику в наших отношениях (West, 2013а).
Немалую роль в нашей совместной работе сыграло освобо-
ждение от идеализации. По выражению Дэвис и Фроули, «Осоз-
нание невозможности осуществления этой мечты [о новом,
идеальном, компенсаторном детстве] для пациента равносиль-
но предательству самых священных и потаенных сторон его
«Я» (Davies and Frawley, 1992а, с. 25). Депрессия, отчаяние и без-
надежность Нунушки нередко были вызваны именно идеализи-
рованными мечтами об «исцелении». Какое-то время разговоры
об идеализации казались Нунушке табу, однако позже нам все
же удалось выяснить, что скрывалось за ее мечтой: Нунушка хо-
тела жить в идеальном мире, где никто и никогда не будет про-
тивостоять ей, а также хотела, чтобы ее «спасли» от тяжелой и
постыдной для нее необходимости демонстрировать свое под-
линное «Я» (однако, без выполнения последнего условия разви-
тие способности к самоидентификации, а значит, и формиро-
вание устойчивой Эго-функции, разумеется, оставалось бы для
моей пациентки невозможным; см. Knox, 2010).
Мы с Нунушкой часто говорили о поражении и пережива-
нии неудачи; нередко я и сам начинал чувствовать, что терплю
поражение (см. Гл. 12). В такие моменты я понимал, что желание
моего Эго «все исправить» неосуществимо, и тогда мне остава-
358
В темнейшем из мест
лось лишь проживать опыт Нунушки вместе с пей. Нередко мне
вслед за моей пациенткой приходилось погружаться в бессилие
и безнадежность.
В конце концов мы с Нунушкой осознали: нам необходимо по-
нять и вместе прожить все аспекты ее дезинтеграции и ее реакции
подчинения/коллапса, а также тщательно разобраться в травма-
тических взаимодействиях Нунушки с родителями и в том, как
именно эти взаимодействия неосознанно реконструировались в
аналитических отношениях. Нунушка осознала, что ничьи одо-
брительные комментарии не «защитят» ее пи от мыслей и смерти
и суициде, ни от невыносимого чувства стыда и унижения, на ла
которого Нунушка иногда не могла выдержать даже взгляда дру-
гого человека на себя, ни, наконец, от лежащей в основе всех ее
трудностей веры в то, что она «плохая». Нунушка была совершен
но убеждена, что с ней что-то не так, и что все остальные счи тают
ее неправильной, испорченной, отталкивающей и недостойной
их заботы. В ее взаимодействиях с людьми реконструировались
ее отношения с отцом, который постоянно отвергал п порицал ее,
говорил, что Нунушка - кошмарное разочарование, и убеждал ее
в том, что она никогда и ничего не добьется.
Если бы мы пытались избегать разговоров о переживаниях
Нунушки вместо того, чтобы изучать и проживать их, эго бы ив
к чему не привело. Ее проблемы ни в коем случае пе следовало
воспринимать как доказательство того, что с ней что-то не гак;
более того, Нунушка смогла «очистить свои воспоминания or
яда», интегрировать их и начать двигаться дальше (т. е. прора-
ботать травматический комплекс) лишь после того, как поняла,
что ее текущее состояние являлось вполне нормальным и есте-
ственным следствием ее ранних переживаний. В начале "путе-
шествия через подземный мир» я был для Нунушки Орфеем,
призванным помочь ей и вывести к свету. Однако, па самых тя-
желых отрезках этого пути я становился для нее Аидом - источ-
ником боли, страданий, равнодушия и садизма.
Со временем, пусть и не сразу, Нунушка также осознала, что
я разделяю и в то же время воплощаю многие из ее собственных
359
М. Уэст
негативных мыслей. Так, например, иногда я, как и она сама,
начинал думать, что ее текущее положение отчаянно, и в то же
время надеялся, что наши отношения помогут контейнировать
п проработать это отчаяние; Нунушка чувствовала то же самое
п понимала это. Иными словами, она начала по достоинству це-
нить аналитический процесс.
Опыт подсказывает мне, что реконструкция и повторное
проживание ранних травм необходимы всем пациентам, кото-
рые провели в состоянии аннигиляции, фрагментации или рас-
пада долгое время. Подобный опыт токсичен и неизбежно ока-
зывает влияние на самые глубокие слои психики, и для полной
его проработки и «детоксикации» его необходимо проживать и
контейнировать в аналитических отношениях.
Процесс совместного прохождения через бессилие, пораже-
ние, коллапс и мысли о смерти, коллапсом вызываемые, может
считаться примером того, о чем писал Юнг в своей «Психологии
переноса», размышляя об алхимическом трактате «Rosarium
Philosophorum» (Jung, 1946/54). Согласно наблюдениям Юнга,
для освобождения от травматического комплекса и «возрожде-
ния» в повой форме аналитическая пара должна пройти че-
рез несколько этапов: этап первоначальной тьмы и неясности
(nigredo), этап смешения личностей и приобретения совмест-
ного опыта (solutio и conjiunctio), переживание опыта смерти
(putrefacto). этап абстрагирования (духовного возвышения),
этап очищения (albedo и ablulio) и, наконец, этап воплощения
(rubedo - «рдение») (Fabricius, 1976; Jung, 1946/54).70
Помимо всего вышесказанного, Нунушке для завершения ра-
боты над травматическим комплексом необходимо было выпол-
нить еще одно ключевое условие, и условие это было связано с
се отчаянной потребностью в чужом одобрении. Слова других
люден, особенно отца, в раннем возрасте оказывали на Нунушку
*' Этот процесс во многом схож с интрапсихическим процессом формирова-
ния целое moil личности, т. с. восстановления связей с диссоциированными
элементами комплекса и их интеграции, но протекает он н первую очередь в
межличностных отношениях.
360
В темнейшем из мест
крайне заметное влияние, а потому она, что вполне объяснимо,
не перестала переживать о мыслях и чувствах, которые вызыва-
ет у других людей, и во взрослой жизни. Чувство незащищенно-
сти - обязательное последствие реакции коллапса - заставляло
ее настойчиво требовать одобрения от других. Это качество уси-
ливалось также и под влиянием другой стороны личного опыта
Нунушки: ее отец был крайне озабочен и почти одержим тем, что
его дочь чувствует к нему и думает о нем, и бурно реагировав па
любые проявления ее собственного мнения.
Нунушка поняла, что ее «зависимость» (это слово употребила
она сама) от мнения других неизбежно заводит ее в тупик, и что
от этой зависимости необходимо избавляться. В этом деле 11у-
нушке также помогла проработка травматического комплекса:
благодаря ей моя пациентка, во-первых, начала освобождаться
из ловушки чужого мнения, а во-вторых, поняла, что одобре-
ние с моей стороны ее проблемы не решит. Ее первоначальная
«назойливость» объяснялась желанием «исправить» вред, нане-
сенный травмирующими взаимодействиями с родителями, за-
местив ранние негативные переживания позитивными.
На определенном этапе жизни «блеск в глазах матери» дей-
ствительно важен для ребенка и помогает ему выработать шип-
тивные и в то же время реалистичные представления о себе (см.
работы Winnicott и Kohut, 1971); однако, в процессе взросления
ребенок должен перестать полностью зависеть от материнско-
го одобрения и научиться оценивать самого себя (а также на-
учиться правильно расценивать любые материнские чувства,
хорошие и не очень). На каком-то этапе жизни развивающийся
индивид должен понять, что его мать - самостоятельный взрос-
лый человек, и что ее чувства к другому человеку не могут обла-
дать над ним безусловной властью/1 Как мне кажется, именно в
игнорировании этого аспекта заключается главная проблема те-
71 Согласно представлениям Фонаги о меиталнзацпи, если ролшель с самого
начала относится к ребенку как к самостоятельной личности, которая засл у
жинаст уважения сама по себе, подобные травматические взаимодействия во-
обще не происходят (Fonagy, Gergely, Jurist & Target, 2002).
361
М. Уэст
рапсвтов, которые пытаются взаимодействовать с пациентами
лишь в позитивном ключе и полагают, что их дружественный
настрой поможет пациенту избавиться от негативных представ-
лений о самом себе.
В конечном итоге терапия помогла Нунушке взять свою
жизнь в свои руки. Поняв и проработав свои ранние пережива-
ния и свои реакции на эти переживания, моя пациентка начала
избавляться от пристрастия к алкоголю, а также смогла занять-
ся восстановлением и развитием своей Эго-функции. За время
путешествия через свой личный ад Нунушка сделала немало
шагов к становлению «самой собой» и начала принимать этот
пеидсальпын мир таким, какой он есть.
Что же касается подхода Джозеф, мне остается отметить
одно: пусть она и упоминает «психологически ... тяжелое дет-
ство», она делает это лишь вскользь, наибольшее же внимание в
ее работе уделяется субъективным последствиям переживания
травмы («склонности к саморазрушению» и «аддикции близо-
сти к смерти»). По моему впечатлению, Джозеф не уделяет до-
статочного внимания ни объективному уровню травматическо-
го опыта пациентов (собственно травме), ни детальной и слож-
ной реконструкции такого опыта на уровне переноса.
Глава 16
Диссоциация и диссоциативное
расстройство идентичности
В этой главе мы остановимся на диссоциативном расстройстве
идентичности (ДРИ, по устаревшей классификации - расстрой-
ство множественной личности), которое является одной из воз-
можных реакций психики на глубокие, продолжительные и неот-
вратимые ранние травматические взаимодействия с одним пли
обоими родителями. Если ребенок понимает, что люди, которые
естественным образом должны защищать его, сами являются
источником опасности или обращаются с ним жестоко, его пси-
хика прибегает к глубоким структурным защитным реакциям.
В этой книге мы успеем поговорить о ДРИ лишь в общих чер-
тах, и я надеюсь, что мой рассказ будет интересен читателям,
не имеющим представления об этом важном типе организации
личности. Тем же, кто с ним уже знаком, я могу порекомендо-
вать работы других авторов, в которых этот вопрос освещает-
ся гораздо более подробно (Sinason, 2002; Mellon, 1996; Howell,
2011; Kluft, 2013; наиболее полно освещающую этот вопрос кни-
гу «The Haunted Self; Structural Dissociation and the Treatment of
Chronic Traumatization» (van der Hart, Nijenhuis & Steel, 2006);
и наконец, руководство Международного сообщества изуче-
ния травмы и диссоциации («Guidelines Гог treating dissociative
identity disorder in adults», the International Society for the Study of
Trauma and Dissociation, 2011)).72
Я также хотел бы особо порекомендовать книгу -A Shining Affliction: Л Sloiy
Harm and Healing in Psychotherapy,. (Rogers. 1995), автор которой и шагает
различные подходы к описываемой теме весьма доступным языком.
363
М. Уэст
Пьер Жане полагал, что диссоциация лежит в основе исте-
рии - устаревшего диагноза, включавшего в себя, помимо соб-
ственно диссоциации, соматизацию, конверсию, пограничную
организацию и посттравматнческие симптомы (van der Hart 8с
Friedman, 1989). Согласно выводам ван дер Колка, основанным
па описании Жане, травма нарушает
... нормальный процесс обработки информации и сохране-
ния ее в нарративной (эксплицитной) памяти.... Травмирован-
ный индивид погружается в состояние «безмолвного ужаса»,
утрачивает способность связно говорить о произошедшем. ...
Жане предполагал, что травматические воспоминания «оторва-
ны» (диссоциированы) от сознания и сохраняются лишь в виде
чувственных ощущений, обсессивной руминации (навязчивых
мыслен) или поведенческих отыгрываний, (van der Kolk, 1996b,
с. 286)
Кроме того, диссоциация, как уже упоминалось на страни-
цах этой книги (а также у Schmahl, Lanius, Pain 8< Vermetten,
2010), связана с примитивной реакцией коллапса. Если ядерная
самость индивида подвергается невыносимым для нее посяга-
тельствам извне, ее целостность нарушается, что и приводит к
коллапсу и диссоциации. Ференци в своих дневниках также за-
дается вопросом о том,
Что же такое травма? «Сотрясение», аутопластическая
(т. е. изменяющая собственное «Я») реакция на «невы-
носимый» внешний или внутренний стимул, использу-
емая вместо аллопластической реакции (изменяющей
этот стимул). Замена структуры собственного «Я» на
новую возможна лишь при условии частичного или пол-
ного уничтожения структуры существовавшей. Новое
Эго формируется нс напрямую из старого Эго, но лишь
из его фрагментов - «элементарных частиц», возникаю-
щих в процессе дезинтеграции (расщепления, атомиза-
ции). Степень п глубина дезинтеграции Эго определяется
сравнительной силой «невыносимого» эмоционального
364
В темнейшем из мест
возбуждения. (Ferenczi, 1985, с. 181, цит. в Pelaez, 2009, сс.
1229 - 1230, курсив авторский)
«Расщепление» опыта препятствует деятельности сознания:
как отмечал еще Юнг, действие комплекса (т. е. диссоциация
эмоционально-соматических элементов травматических пере-
живаний) затрагивает Эго-комплекс индивида. Если ребенок
не может тем или иным способом избавиться от угрозы, его
Эго-комплекс может расщепиться на дискретные, автономные
фрагменты двух категорий: «внешне нормальные» элементы
(«apparently normal parts» или ANP), помогающие продол-
жать ориентироваться в реальности и адаптироваться к ней, и
«эмоциональные» или эмоционально-соматические элементы
(«emotional parts» или ЕР), берущие начало в примитивных за-
щитных механизмах - реакциях «бей/беги/замри» или реакции
коллапса.73
Ребенок, растущий в неблагоприятных условиях, привыкает
принимать окружающее его насилие и жестокость как должное
и воспринимать их как неотъемлемую часть самого себя. В эго
же время сохранившиеся «внешне нормальные» элементы -
ANP - помогают ему выживать, адаптироваться к ситуации и
справляться с ней. Диссоциация для ребенка может иметь и не-
которые позитивные, конструктивные последствия:
Хроническая ранняя диссоциация также может служить
средством защиты или повышения устойчивости к негативным
внешним воздействиям (Loewenstein & Putnam, 2004; Vermctten,
Dorahy & Spiegel, 2007), позволяя функциям психики (в т. ч.
когнитивным функциям (способностям к комплексному аб-
страктному мышлению), способности к формированию привя-
занности (хотя и в ограниченной форме - схемы формирования
привязанности могут нарушаться), чувству юмора, творческим
Термины ANP и ЕР были введены психиатром Чарльзом Майерсом в 1916
году. Другие авторы также используют термины -альтср», »алыер-личность„,
«альтер-идентичность», «часть личности», -сторона личности» и «сублич»
ность».
365
М. Уэст
и артистическим способностям и т. д.) развиваться настолько
полноценно, насколько представляется возможным. (Schmahl,
Lanius, Pain & Vermetten, 2010, с. 182)
Если в психике индивида преобладает один элемент ка-
тегории ANP и один элемент категории ЕР, т. е. если индивид
придерживается одной конкретной модели выстраивания от-
ношений, а в его психике существует один диссоциированный
эмоциональный комплекс, его состояние классифицируется как
первичная структурная диссоциация. Именно такое состояние
сопровождает «простые» формы острого стрессового расстрой-
ства, ПТСР и диссоциативного расстройства. Это состояние
также сопровождается эмоциональным перевозбуждением
(Schmahl, Lanius, Pain & Vermetten, 2010).
Если в психике индивида преобладает один ANP и два или
более ЕР, т. с. если у него наблюдается два или более эмоциональ-
ных комплекса, его состояние классифицируется как вторичная
структурная диссоциация. Диссоциация этого типа может стать
следствием продолжительного воздействия комплексных трав-
матических переживаний и сопровождает комплексное ПТСР,
травматическое пограничное расстройство личности, никак
ие специфицируемое расстройство экстремального стресса
(DESNOS) п никак не специфицируемое диссоциативное рас-
стройство (DDNOS). Это состояние сопровождается эмоцио-
нальным гиповозбуждением (Schmahl, Lanius, Pain & Vermetten,
2010).
Наконец, если п количество ANP (моделей взаимодействий
с внешним миром), и количество ЕР (отдельных наборов эмо-
циональных реакций) у индивида составляет 2 или более, при
этом каждый ANP п каждый ЕР достаточно сложен и автоно-
мен (к примеру, подталкивает индивида к использованию раз-
ных наименований одного явления или использование разных
физических реакций на один и тот же стимул), его состояние
классифицируется как третичная структурная диссоциация
или диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ) (van der
Hart, Nijenhuis & Steele, 2006, c. 8).
366
В темнейшем из мест
В процессе развития ДРИ у ребенка формируется сразу не-
сколько моделей взаимодействия с одной и топ же ситуацией.
Так, например, в процессе взросления у него могу г выделить-
ся ANP, для каждого из которых будет характерно какое го па
следующих качеств: «умение игнорировать трудности и про-
должать жить, несмотря ни на что», «способность справляться
со сложностями и отстаивать свою позицию», «безнадежное гв
и склонность подчиняться», «стремление заботиться и защи-
щать», «веселый характер и легкость на подъем», чнобовыгсгво
и стремление к знаниям», «сексуальность и привлекательное гь»
и т. д.
Все эти черты (как и черты любой организации личноегн),
среди прочего, могут представлять собой более развитые и пер-
сонализированные формы примитивных защитных реакции (
«бей/беги/замри» или коллапса) либо основываться па системах
регуляции поведения, выделенных Боулби (системы привязан-
ности, системы заботы, социальной, исследовательской и сексу
альной систем), или эмоциональных системах Панксеппа («по-
иск», «ярость», «страх», «паника», «похоть», «забота», чира»).
При этом каждая «личность» индивида с ДРИ, как правило,
характеризуется вполне конкретным и ограниченным набо-
ром качеств, что упрощает для специалиста отслеживание хода
развития этой «личности» во времени вплоть до момента се за-
рождения из примитивной защитной реакции.
В это же время следует отметить, что каждая из «внешне нор-
мальных» личностей индивида с ДРИ уникальна, а потому ра-
бота с каждой из них может быть сопряжена с отдельным набо-
ром затруднений. Расщепленные элементы личности индивида
«защищают» его собственное «Я» (т. е. систему, включающую в
себя все его ANP и ЕР) и помогают ему справляться с трудно-
стями и выживать, а потому могут восприниматься им как его
личные «заступники». Диссоциация может защищать индиви-
да от воспоминаний о травме, не позволяя нм вмешиваться в
его повседневную жизнь, но такая защита действенна лишь в
краткосрочной перспективе; за помощью к специалистам инди-
367
М. Уэст
виды с ДРИ, как правило, обращаются, когда такая защита пе-
рестает работать.
Характер эмоциональных элементов личности (ЕР) индивида
с ДРИ зависит от особенностей его травматического опыта еще
сильнее. ЕР (как правило, вырастающие из реакции коллапса/
подчинения) у индивидов, перенесших предательство, сексу-
альное насилие, физическое насилие, унижение, эмоциональное
насилие и т. д„ могут сильно различаться. Некоторые ЕР пред-
ставляют собой персонифицированные воплощения реакции
конкретного индивида на жестокое обращение: ЕР индивида,
для которого наиболее характерна реакция «бей», злость, от-
ветная агрессия и желание мести, вряд ли будут совпадать с ЕР,
сформированными под влиянием отчаяния, стыда, чувства уяз-
вимости или суицидальных мыслей. Кроме того, некоторые ЕР
могут идентифицироваться с агрессором; иногда такие элемен-
ты называют «преступными» частями личности или интроек-
цпями (Boon, Steele & van der Hart, 2011; Howell, 2011; Vogt, 2012).
Отдельные ЕР могут отвечать и за желание привязанности или
стремление к близости, и их крайне важно выявлять и интегри-
ровать в структуру личности наряду со всеми остальными; эта
задача, однако, может осложняться тем, что такие «добрые» и
«наивные» элементы, как правило, не одобряются остальными
сторонами личности индивида с ДРИ. Пациент может отно-
ситься к таким ЕР с подозрением или обвинять их в склонно-
сти к неоправданному риску, поскольку контакты с людьми с
его точки зрения представляют опасность сами по себе (van der
Hart, 2013).
Работа с пациентами с диссоциативным расстройством
ИДЕНТИЧНОСТИ
Опыт работы с пациентами с диагнозом ДРИ для меня бес-
ценен: без них я бы не смог узнать о травме и о работе с трав-
мой столько, сколько знаю сейчас, и я очень благодарен им за
это. Именно их терпение и понимание помогло мне прийти к
368
В темнейшем из мест
множеству общих выводов, упомянутых в этой книге; в этом же
разделе мне хотелось бы поделиться с вами некоторыми более
конкретными замечаниями, имеющими отношение только к те-
рапии ДРИ.
У большинства пациентов с ДРИ не наблюдается резких
переходов между конкретными ANP и ЕР: не стоит ожидать,
к примеру, что пациент в какой-то момент начнет вест себя
как уязвимый ребенок, в следующую минуту переключится па
злость и агрессию, а после передаст контроль над своим ионе
дением «разумному» ANP (по данным 1SSTD, 2011, с. 118, па
столько выраженные симптомы наблюдаются лишь у 6% людей,
страдающих ДРИ). Подобные представления о ДРИ формиру-
ются книгами, фильмами и телепередачами (к примеру, филь-
мом «Сибил» или сериалом «Такая разная 'Гара») и не слишком
соответствуют истине: резкие переключения от одной личное ги
к другой в реальности наблюдаются довольно редко и, как пра-
вило, лишь в ситуациях особого эмоционального напряжения.
Большинство пациентов с ДРИ в обычной жизни руководству-
ются своими ANP, выполняющими защитную функцию; ЕР же
выходят на поверхность лишь в условиях полной безопасности
или, напротив, в особо напряженных ситуациях, напоминаю
щих первоначальную травмирующую ситуацию и вызывающих
воспоминания о ней.
Не все пациенты, которым впоследствии ставят диагноз ДРИ,
знают о своем расстройстве; многие из них даже не осознают,
что внутри их личности существуют отдельные «части». К тера-
певтам таких пациентов нередко заставляют обращаться сопут-
ствующие симптомы: проблемы с памятью, резкие перемены
в восприятии, нарушения когнитивных функций, неприятные
эмоциональные состояния или переживание эмоциональных
«атак» разного рода (такие атаки, как правило, объясняются
столкновением индивида с неким инициирующим фактором из
внешнего мира: под воздействием этого фактора индивид ока-
зывается охвачен теми же эмоциями, которые вызвала у пего
первоначальная травма, и начинает воспринимать ситуацию из
369
М. Уэст
настоящего так же, как воспринимал травмирующую ситуацию
в прошлом). Подобные переживания нередко вызывают у паци-
ентов стыд: мысль «я не такой, как другие люди» бывает невы-
носимой, а кроме того, если пациент не знает, кто он, о чем он
думает и во что верит, и не понимает, где правда, а где вымысел,
жизнь начинает казаться ему крайне опасной и непредсказуе-
мой. Многие пациенты пытаются скрыть свой стыд, и это также
может усложнять психоаналитику задачу; особенно сложно ра-
зобраться в происходящем бывает тем, кто ранее не имел дела
с ДРИ.
В ходе терапии психоаналитику прежде всего необходимо
выявить основные ANP и ЕР пациента и определить, какие из
них управляют его поведением в конкретных ситуациях. Затем
ему следует наладить контакт с каждой из сторон личности па-
циента, постараться понять ее и все ее функции в настоящем, а
также проследить ход ее развития в прошлое, до самого момен-
та ее зарождения. Так, например, если один из эмоциональных
элементов личности пациента (ЕР) взял на себя защиту осталь-
ных частей личности от переживаний о перенесенном насилии,
этот элемент, скорее всего, будет пристально высматривать во
внешнем мире признаки, указывающие на возможное повто-
рение этого насилия. Это означает, что связанный с насилием
ЕР будет активироваться под влиянием любых, даже самых не-
значительных упоминаний этой темы. Если сторона личности
пациента, защищающая его от травматических переживаний,
разовьет в себе способность справляться с ними и сможет вы-
разить их, это поможет терапевту узнать больше об опыте и пе-
реж11ва 11 нях пац11 ента.
Следует помнить и о том, что другие стороны личности паци-
ента, скорее всего, одобрять происходящее не будут. Они вряд
ли будут готовы столкнуться с травматическими переживания-
ми напрямую н, возможно, не захотят даже знать о них, а потому
могут вести себя враждебно, принижать защищающую их сторо-
ну или отрицать се существование. Иногда поведение этих сто-
рон личности схоже с поведением агрессора. Психоаналитику в
370
В темнейшем из мест
этом случае также следует попытаться наладить контакт с этими
сторонами личности пациента и вместе с ним разобраться в том,
откуда они появились и какую роль играют в его жизни.
Если природа и реакции отдельных личностей пациента по-
нимаются и принимаются, эти личности перестают проявлять
закрытость и враждебность. Со временем пациент может на-
чать замечать за собой пребывание в состоянии «совместною
сознания»: даже если его деятельность по-прежнему будет кон
тролироваться одной конкретной личностью, остальные сторо-
ны начнут незримо присутствовать рядом с ней. Пациент, чьи
внутренние личности изолированы друг от друга, неспособен
предсказать собственную реакцию на те пли иные ситуации,
а переключение между частями собственного «Я» вызывает у
него сильнейший стресс; терапия может помочь такому паци-
енту развить чувство внутренней целостности.
Со временем, если пациенту удастся научиться доверить сво-
ей личности как единой системе, он сможет справиться с пере-
живаниями, чувствами и воспоминаниями, которые ранее ка-
зались ему совершенно невыносимыми. Основная задача пси-
хоаналитика и пациента с ДРИ состоит в интеграции личной и
пациента: ANP пациента необходимо научиться принимать его
ЕР, работать с ними и ценить их. ЕР отслеживают опасности во
внешнем мире и защищают ANP от неприятных воспоминаний
прошлого, принося себя в жертву травматическим переживани-
ям. Терапия может помочь пациенту восстановить связи между
частями своей психики, уязвимыми перед травмой, и частями,
защищающими его от воспоминаний о ней, и таким образом
помочь ему разделить невыносимый груз травмирующих пере-
живаний между ANP и ЕР и научить ANP справляться с этой
ношей.
Отто ван дер Харт (van der Hart, 2013), чьим знаниям о опыту
в этой области я доверяю, полагает, что конечной целью тера-
пии ДРИ должно являться «растворение» отдельных личностей
и слияние их в одну. Лично мне в моей практике доводилось
наблюдать лишь более скромные результаты терапии: личности
371
М. Уэст
моих пациентов обучались более гармонично сосуществовать
друг с другом и отчасти (хотя и не всегда) утрачивали некото-
рые из своих различий. Быть может, под «слиянием» подразу-
мевается нечто подобное. Но я также не могу не предположить,
что такое слияние может вызвать у отдельных личностей чув-
ство аннигиляции, чувствительность к которому у них навер-
няка окажется повышена уже в силу предыдущего опыта. Могу
предположить, что не все пациенты с ДРИ согласятся на полную
интеграцию своих внутренних личностей, если такая интегра-
ция потребует их уничтожения; как мне кажется, терапевту сле-
дует заранее обсуждать необходимость достижения подобных
«конечных целей» с пациентом.
Со временем аналитические отношения, как уже упомина-
лось, в некоторых аспектах неизбежно начинают повторять
травматические отношения пациента. Аналитический процесс
требует доверия п безопасности (не говоря уже о более базовых
умениях, к примеру, способности проводить долгое время в от-
дельном помещении наедине с другим человеком и вести с ним
беседу). Психоаналитику необходимо не только внимательно
отслеживать реакции обоих участников сеанса, но и помнить о
том, что эти реакции могут вызываться травматическими вос-
поминаниями пли указывать на отыгрывание травмы. В случае
пациентов с ДРИ это означает, что аналитику необходимо сле-
дить за тем, какие внешние факторы вызывают к жизни кон-
кретные элементы личности (ANP и ЕР) пациента и использо-
вать эту информацию для изучения первоначальной травмы
пациента и его реакций на нее. Если пациент на сеансе испыты-
вает стресс, психоаналитик может пояснить, что этот стресс не
являлся целью его действий; при этом, однако, ему также сле-
дует уточнить, что стресс - нормальная и неотъемлемая часть
реальной жизни, а кроме того, может помочь в исследовании
ранней травмы пациента.
По этим причинам, а также под влиянием собственного сты-
да пациенты с ДРИ нередко (и, как правило, неосознанно) «про-
веряют аналитика на прочность», т. е. пытаются выяснить, спо-
372
В темнейшем из мест
собен ли он взаимодействовать со всеми его личностями долж-
ным образом и в том числе справляться с жесткими реакциями
личностей-«защитников», помогающих пациенту справляться с
повседневными задачами. Психоаналитик в свою очередь дол-
жен научиться уважать все личности пациента, в том числе и
таких «защитников».
Уточню еще раз: в обычной жизни и в начале терапии па-
циенты с ДРИ могут ничем не отличаться от остальных людей
и функционировать с опорой на свои ANP. У терапевта может
уйти немало времени даже на осознание того, что дискретные
эмоциональные элементы в личности пациента вообще суще-
ствуют. Распознавание ДРИ терапевту может упрости. его
предыдущий опыт работы с пациентами с этим расстроит i вом;
кроме того, следует помнить, что вероятность развития ДРП
у пациентов, переживших наиболее серьезные травмы, повы-
шена. На ДРИ могут указывать следующие симптомы: внезап-
ные и интенсивные эмоциональные переживания, полное чью
охватывающие пациента и не оставляющие места другим ре-
акциям; испытываемое пациентом чувство «отчужденности»'
от собственного травматического опыта, сохраняющееся даже
после того, как этот опыт был изучен вместе с терапевтом, или
убежденность в том, что травматический опыт «нереален»; не-
способность пациента соотнести себя из настоящего с тем, что
происходило на предыдущем сеансе, или вспомнить предыду-
щий сеанс.
Многие практикующие психотерапевты, специализирую-
щиеся на ДРИ, придерживаются трехэтапной схемы, пред-
ложенной еще Жане, и с самого начала терапии включают в
работу и ANP пациента, и его ЕР. Мой опыт работы с ДРИ не
очень обширен, но я всегда предпочитал работать с личностя-
ми пациентов в том порядке, в котором те себя проявляют:
сначала знакомиться с разными ANP и лишь после этою, как
только защитные ANP позволяют, пытаться наладить контакт
с ЕР (см. также следующую главу об уважении к автономии па-
циента).
373
М. Уэст
Начало работы в сфере ДРИ у многих психотерапевтов со-
провождается одними и теми же трудностями: нередко неопыт-
ные специалисты далеко не сразу понимают, что имеют дело с
системой отдельных, самостоятельных личностей в психике од-
ного пациента. При этом терапевт (разумеется, если он не хочет
вызнать у пациента сильнейший стресс или и вовсе заставить
пациента разочароваться в нем и прервать лечение) ни в коем
случае не должен вести себя так, будто пациент «на самом деле»
может контролировать свои ЕР и имеет доступ к их ранним пе-
реживаниям.
Не менее бесполезны при работе с ДРИ интерпретации,
которые начинаются с «на самом деле вы пытаетесь...» и т. п.
Внутри пациента существует несколько личностей, и какая-то
из них непременно будет считать терапию пустой тратой вре-
мени, злиться на терапевта, мечтать покончить с собой и т. д.
Поэтому, если терапевт говорит с пациентом так, будто он - на
самом деле цельная личность, ответственная за все мысли и
переживания всех составных частей своей психики, это лишь
вводит пациента в заблуждение и заставляет его испытывать
стыд. (Стыд, в свою очередь, наверняка играет немаловажную
роль в жизни пациента или по меньшей мере жизни тех его
личностей, которые не желают, чтобы их видели и чтобы о них
знали; см. Гл. 14).
ANP и ЕР по-настоящему автономны, и аналитик должен это
понимать. Для него крайне важно сотрудничать со всеми лич-
ностями пациента и не пытаться вести себя так, будто он «луч-
ше знает», что происходит с пациентом, или «уверен, что на са-
мом деле все не так». Работу с пациентом с ДРИ можно сравнить
с работой в группе; кроме того, переключение между разными
личностями не всегда заметно со стороны, и аналитик никогда
не может быть полностью уверен в том, с каким из ANP или ЕР
он в данный момент разговаривает.
Как уже упоминалось, основная цель терапии пациента с
ДРИ состоит в том, чтобы разобраться в природе, функциях и
мотивациях различных элементов личности пациента и выяс-
374
В темнейшем из мест
нить, какие роли они играют в единой системе его собственного
«Я». Любой новый опыт и новые знания, как и любое взаимо-
действие с аналитиком, на шаг приближают пациента с ДРИ к
интеграции, но для успешного завершения этого процесса ему
потребуется великое множество таких шагов.
Пример: более «темный» и опасный плохой объект
В данном разделе мы поговорим о плохих объектах, которые
могут вызывать у пациента подлинный ужас.
Мы с Л. встречались уже довольно долгое время. Пам уда-
лось выявить ее ANP и ЕР, узнать, когда и почему они возникли,
и выяснить, какие роли они играли в защите Л. и в ее повседнев-
ном функционировании.
На одном из сеансов Л. вскользь упомянула, что ей очень по-
могло одно из упражнений на визуализацию, которое я пред-
ложил на предыдущей неделе. По признанию Л., поначалу опа
отнеслась к моей идее скептически, но после заметила, что мое
упражнение позволило одной из ее «эмоциональных» лично
стей - «маленькой девочке» - почти полностью освободи гы я
от ужасных эмоциональных атак, терзавших ее долгие годы. За
тем Л. заметила сомнение на моем лице и спросила, помнил ли
я вообще об этой ее проблеме. Я признался, что припоминаю се
лишь смутно, но затем начал вспоминать некоторые детали и
постепенно понял, о чем именно говорила Л.
Л. замолчала и, казалось, готова была расплакаться. Некото-
рое время я (среди прочего) раздумывал над тем, не пытается
ли Л. побороть свои добрые чувства ко мне: мне показалось,
что она могла разочароваться в своем решении рассказан, мне
о своем давнем страхе и решить, что дружеские чувства ко мне
представляют для нее угрозу, поскольку, находясь в добрых от-
ношениях с Л., я могу причинить ей боль (эти предположения
не подтвердились). Наконец я спросил Л., не тяжело ли ей гово-
рить о своих мыслях о произошедшем.
375
М. Уэст
На следующем сеансе Л. (не без некоторых трудностей) пояс-
нила, что сторона ее личности, о проблемах которой Л. мне рас-
сказала, была очень задета тем, что я забыл о ее страхе (при этом
'«взрослые» личности Л. поняли, что мне просто нужно какое-то
время, чтобы все вспомнить). Кроме того, по признанию Л., моя
реакция не понравилась и двум другим ее внутренним лично-
стям: одной из них показалось, что я пренебрегаю Л. и совсем ей
не интересуюсь, другая почувствовала стыд и решила, что Л. во-
обще не следовало мне ничего говорить. Я сказал Л., что понял
ее и что ее слова имеют смысл, но больше ничего произнести
не смог; я чувствовал себя так, будто сделал что-то глубоко не-
правильное, и думал, что Л. злится на меня. В тот момент я сам
почувствовал себя «кроликом перед фарами автомобиля» (см.
Гл. 14) и понял, что просто не могу говорить. Некоторое время
я боролся со своей немотой (моей примитивной реакцией); Л.
также не произносила ни слова и в конце концов попросила за-
кончить сеанс раньше обычного.
На следующих сеансах мы с Л. начали вместе разбираться в
том, что же между нами произошло. Она призналась, что ре-
шила уйти раньше, поскольку ей показалось, что я бросил ее
наедине с ее страхами. Л. чувствовала себя так же, как в самом
начале терапии; ей казалось, что я веду себя, как ее отец-садист,
искренне любивший наказывать ее и получавший удовольствие
от ее дискомфорта.
Я же рассказал ей о своей примитивной реакции (если быть
точным, реакции «замри») и признался, что просто не мог про-
изнести ни слова. Я также предположил, что Л. могла чувство-
вать нечто подобное, оставаясь наедине с отцом. После этого
напряжение между мной и Л. несколько ослабло: Л. усомнилась
в том, что моими действиями руководил садизм, и нам стало не-
сколько проще обсуждать произошедшее.
Я сообщил Л., что чувствовал ее злость и думал, что мог со-
вершить нечто ужасное. Л. напомнила мне о том, что («заметь-
те!») никогда не чувствовала настоящей злости в отношении
родителей и, более того, всегда считала, что они все делают пра-
376
В темнейшем из мест
вильно, и напомнила мне, что недавно мы уже обсуждали эту
тему. (Реакции Л. на действия родителей - классический пример
«моральной защиты» в понимании Фэйрберна: ребенок, испы-
тывая потребность в связи с родителями, может начать оправ-
дывать любые их действия и счесть «плохим» самого себя). Л.
также назвала свои мысли «магическим мышлением».
Мы вновь вернулись к знакомому сценарию: я начал нас га
ивать на том, что поступил неправильно и что не должен (нал
так долго вспоминать о страхах «маленькой девочки» пнул рп Л.
Л. повторила, что с ее точки зрения я не сделал ничего плохого,
и добавила, что в тот момент скорее я сам стал «плохим». Нри
этом «плохой я» по-прежнему не вызывал у Л. злости; опа ду-
мала лишь о том, что, если я плохой, я могу разозлиться па Л.,
атаковать ее или ее возненавидеть. Нам прошлось проговори и»
все это несколько раз, и тогда я наконец попил, что опа хотела
мне сказать.
Я предположил, что Л. пережила коллепс (или, в терминах
Порджеса (которые я в разговоре с Л., конечно, нс у потреби и л),
что у нее активировалась дорсальная ветвь блуждающего нерва
(Porges, 2011)), и эта реакция лишила се способности к сопро-
тивлению и оставила в распоряжении Л. только желание лече г
нуть или испариться. Л. согласилась и сообщила, что ее отец
«мог убить ее, даже не прикоснувшись» (т. с. заставить ее пере-
жить аннигиляцию, не прибегая ни к чему, кроме слов, взгля-
да, эмоций и т. п.). Л. призналась, что всегда отчаянно пыталась
найти в отце хоть что-то хорошее, а как только ей это удава-
лось - цеплялась за найденную хорошую сторону мертвой хват-
кой, пытаясь убедить себя в том, что ее отец - не только злой и
ужасный садист, уничтожающий свою беззащитную дочь ради
исполнения собственных желаний.
Ее слова показались мне откровением. Именно и гот момент
я понял, что значили для Л. взаимодействия с ее по-настояще-
му плохим и пугающим отцом, и начал осознавать, насколько
глубокими могут быть ужас и бессилие ребенка в состоянии
коллапса. Более сложные реакции «бей» и «беги» были Л. не
377
М. Уэст
доступны, и потому она оказалась заперта в ловушке собствен-
ных страхов и начала самостоятельно, с помощью «магического
мышления», убеждать себя, что ее отец - хороший человек. Мне
также удалось выяснить, что некоторые внутренние личности
Л. все же могут испытывать злость (хотя и не в отношении ее
родителей), но все они глубоко спрятаны.
В дальнейшем мы немало говорили о том, как именно кол-
лапс и мысли о смерти связаны с диссоциацией Л. от ее тела и от
тех внутренних личностей, которые взяли переживание этого
опыта на себя (последнее, напомню, является одним из симпто-
мов ДРИ). Со временем я понял, что именно во мне пугало Л., и
заключил, что диссоциация ее личности могла произойти имен-
но под влиянием коллапса, в свою очередь вызванного склон-
ностью родителей Л. полностью подавлять ее, и пережитым ею
ужасом.
ГЛАВА 17
«Тело помнит»:
АНАЛИТИЧЕСКАЯ РАБОТА С ТЕЛОМ
При написании этой книги я исходил из предположении о
том, что на функционирование психики индивида прежде все-
го влияют его ранние отношения и его примитивные, эмоцио-
нально-соматические переживания и реакции. Мы поговорили
о том, как именно эти «краеугольные камни» психики встра-
иваются в личность и со временем обретают более сложные,
«сознательные» формы. Работы многих специалистов в области
терапии травмы (van der Kolk, Herman, Levine, Rothschild, Siegel,
Ogden, Minton, Pain, van der Hart, Nijenehuis, Steele), нейробио-
логии (LeDoux, Damasio, Panksepp, and Schore) и других областях
подтверждают, что ранний опыт индивида продолжает влиять
на него на протяжении всей его жизни. Мой собственный опыт
также подсказывает, что для работы с наиболее тяжелыми и не-
приятными состояниями психики психотерапевту необходимо
обращать внимание на ранние травмы своих пациентов и на
особенности взаимодействий «пациент - терапевт» (обо всем
этом я рассказывал в предыдущих главах).
В процессе работы над этой книгой, однако, я нс раз замечал,
что специалисты смежных областей смотрят па использование
психоаналитических методик в работе с травмированными па-
циентами весьма неоднозначно, и прежде всего это относится
к таким признанным авторитетам в сфере травмы (коюрых я
уже не раз цитировал), как Бессел ван дер Колк и авторы сен-
сомоторного подхода - Пэт Огден, Кекупи Минтон и Клэр
Пейн. Выводы о мнении ван дер Колка о психоанализе я могу
379
М. Уэст
делать не только на основании его письменных работ: во время
Бостонской конференции 2013 года я лично присутствовал на
выступлении ван дер Колка, посвященном травме, и не мог не
заметить, что аналитическая психотерапия не вызывает у него
особого энтузиазма.
В этой главе я хотел бы поговорить с вами о наиболее острой
стороне этого конфликта: о работе с телом пациента при помо-
щи психоаналитических методов. Я осознаю, что «психоанализ
тела» многим (хотя и не всем) моим читателям покажется оксю-
мороном; напомню лишь, что аналитический подход в моем по-
нимании обязывает психоаналитика принимать любые прояв-
ления пациента в их первоначальном виде (насколько это воз-
можно) и сопровождать пациента в его путешествии, куда бы
оно ни привело. Так, одна из сторонниц комплексного подхода,
Ротшилд, пишет:
Соперничество между вербальной и телесной психо-
терапией должно завершиться не полной победой одного
направления над другим, но соединением лучших мето-
дик обоих направлений в рамках единого подхода. Ком-
плексная терапия травмы должна иметь в своем арсенале
разные инструменты, позволяющие идентифицировать и
прорабатывать как психологические, так и телесные по-
следствия травмы. Отметим, что язык необходим для ра-
боты с нарушениями обоих видов: соматические проявле-
ния травмы точно так же требуют изучения, обсуждения
и понимания. Лечение травмы требует внимания и к телу,
и к разуму, ведь одно не может существовать без другого.
(Rothschild, 2000, сс. xiii - xiv)
Надеюсь, в предыдущих главах мне удалось доказать важ-
ность работы с иеконтейнированными эмоционально-сомати-
ческими последствиями ранних травм в отношениях и с про-
явлениями травматических внутренних рабочих моделей до-
статочно убедительно. Схема работы с конкретным пациентом
в немалой степени (возможно, даже в первую очередь) зависит
380
В темнейшем из мест
от того, как и в какой последовательности проявляют себя эмо-
ционально-соматические последствия его травмы. Более того,
именно эти последствия и являются главным источником ин-
формации о первоначальной травме, работа с которой (по мо-
ему мнению, не совпадающему с мнениями сторонников более
традиционных подходов) должна являться основой аналити-
ческого процесса. Кроме того, я вынужден не согласиться н с
другим типичным для психоаналитиков предположением - иде-
ей о том, что пациент совершает любые действия «намеренно
Поведенческие модели, формируемые под влиянием травмы,
хранятся в имплицитной/ процедурной памяти индивида, и по-
тому не могут контролироваться его сознанием; информацию о
них мы можем получать лишь через отыгрывания (которые нс
одобрялись многими психоаналитиками прошлого и которые, к
счастью, постепенно перестают восприниматься как нечто ис-
ключительно плохое, современными специалистами).
Вербализация и понимание происходящего - т. е. его интер-
претация - это конечный результат довольно долгого процесса,
который чаще всего выражается в виде комментария, основан
кого на умозаключениях психоаналитика. Такие комментарии
не оторваны от аналитического процесса, по, напротив, явля-
ются его неотъемлемой частью; ход развития диалога между на
циентом и аналитиком, тон голоса аналитика, его отношение к
переживаниям пациента и т. д. играют в таких комментариях
важнейшую роль.
Я в своей работе обращаю внимание на эмоциональные и со-
матические «подсказки», которые дают мне пациенты. Я не счи-
таю, что психоаналитику следует ограничиваться лишь работой
с вербальными (когнитивными) источниками, поскольку пола-
гаю, что изучение эмоционально-соматических нере/Кипаний
может оказаться столь же полезным (особо пристально я еле
жу за негативными эмоциями пациента и за возможными свя-
зями таких эмоций с моими словами и действиями). Основная
сложность моего подхода связана с тем, что работа с травмой но
определению подразумевает работу с субъективно невыноси-
381
М. Уэст
мыми эмоциональными состояниями: любому аналитику, кото-
рый этого подхода придерживается, следует тщательно следить
за реакциями пациента на попытки затронуть его невыносимые
переживания и соблюдать «баланс между риском и безопасно-
стью» (Bromberg, 2011, с. 16).
Главная причина разногласий между приверженцами разных
подходов - это их мнение по вопросу о том, следует ли тера-
певту пытаться так или иначе регулировать эмоциональное
состояние пациента, испытывающего стресс в связи с упоми-
нанием его травмы. Следует ли терапевту пытаться помочь па-
циенту почувствовать себя в безопасности? Советовать паци-
енту, к примеру, пытаться сосредоточить внимание на телесных
ощущениях, положении тела в пространстве, ощущениях от
прикосновений к креслу или полу? Просить пациента следить
за тем, какие ощущения стресс вызывает в его теле, до тех пор,
пока уровень стресса не снизится? Или терапевту вообще не
следует допускать стрессовых ситуаций до тех пор, пока паци-
ент не будет полностью к ним готов? Возможно, ему лучше при-
держиваться трехэтапной модели Жане и не приступать к об-
суждению с пациентом травматического опыта до тех пор, пока
пациент не научится функционировать более-менее нормально
и окончательно не убедится в том, что сеансы не представляют
для пего угрозы?..
Второй немаловажный момент, также углубляющий проти-
воречия между приверженцами разных подходов - их мнение
о гом, следует ли терапевту активно поддерживать позитивную
атмосферу на сеансах. Может ли терапевт ограничиваться лишь
одной ролью - ролью хорошего объекта-«помощника»? Ответ
на этот вопрос далеко не однозначен, ведь пациенты, перенес-
шие травму, крайне чувствительны и часто беззащитны перед
своими интенсивными переживаниями, и терапевт должен учи-
тывать это.
На данный момент мое личное мнение по этим вопросам
таково: главными инструментами регуляции и проработки пе-
реживаний и стресса пациента можно считать сам аналитиче-
382
В темнейшем из мест
ский подход и аналитическое отношение. Если психоаналитик
старается понять переживания пациента, научить его облекать
эти переживания в словесную форму, разделяет с пациентом
его эмоции и понимает, как именно они влияют на него, по-
могает пациенту разобраться в их значении (если это возмож-
но) и описать это значение словами (если нужно), то своими
действиями он помогает пациенту учиться регулировать свое
эмоциональное состояние точно так же, как мать помогает ре-
бенку (Beebe & Lachmann, 2002, 2013; Bion. 1962а). По своему
опыту я также могу сказать, что соблюдения этого подхода,
как правило, достаточно для успешного проведения аналити-
ческого сеанса: так, один из моих пациентов, Майкл (Гл. 10),
однажды сказал мне, что смог разобраться в происходящем с
ним лишь благодаря моему аналитическому мышлению и ин-
терпретациям.
При этом я также должен заметить, что в ходе по-настоящему
глубокой проработки эмоционально-соматических фрагментов
переживаний пациентам неизбежно приходится по1ружаться
в те же состояния сознания, которые сопровождали первона-
чальную травму (в том числе вновь переживать аншн платно).
На каком-то этапе терапии пациенты обязательно выходят за
границы эмоциональных состояний, с которыми считают поз
можным справиться. Часто это происходит между сеансами:
взаимодействия с аналитиком помогают многим пациентам
снизить уровень стресса, поэтому расставание с ним может вос-
приниматься ими как серьезная утрата, вызывать у них страх
и доставлять им немалый дискомфорт. Многие пациенты уме-
ют справляться с неприятными переживаниями самостоятель-
но - к примеру, при помощи медитации, техник расслабления,
прогулок на свежем воздухе и т. д. - по некоторым пациентам
психоаналитику приходится рассказывать о приемах эмоцио-
нальной саморегуляции/ методиках самостоятельной борьбы со
стрессом отдельно.
Лично мне кажется, что наибольшую пользу в подобных си-
туациях пациентам приносят т. н. техники заземления; о них мы
383
М. Уэст
подробнее поговорим несколько позже в этой же главе.7'1 Эти
техники, повторюсь, предназначены лишь для самостоятельной
борьбы со стрессом; во время сеансов я, как правило, не пыта-
юсь снизить уровень стресса пациента, а, напротив, стараюсь
показать ему, что с его эмоциями можно справиться, и помогаю
полноценно прожить их и понять их смысл.
Я не считаю правильным регулировать эмоциональное со-
стояние пациентов какими-либо способами, кроме рассказа о
техниках заземления, и на то есть несколько причин. Прежде
всего, я убежден, что независимость пациента заслуживает
безоговорочного уважения и должна оставаться священной
и неприкосновенной. Соблюдение этого принципа особенно
важно при работе с пациентами, пострадавшими от чрезмер-
ного контроля, постоянного нарушения личных границ, наси-
лия и т. п. (то есть с очень многими жертвами ранних травм в
отношениях).
Кроме того, уважение к автономии пациента и доверие к его
психическим процессам позволяет констелляции динамик и
трудностей пациента протекать естественным путем. Если те-
рапевт контролирует ход работы над проблемами пациента еди-
нолично, тем самым он лишает пациента базового уважения к
его психическим процессам и перестает задумываться над сво-
евременностью своих действий (если терапевт понял, что зашел
слишком далеко или давит на пациента слишком сильно, он мо-
жет попытаться восстановить более равноправные отношения
с ним, ослабив это давление; тем не менее, подобные действия
в любом случае могут быть восприняты пациентом как насиль-
ственное вторжение).
‘ Moii опыт знакомства с этими техниками был неоднозначным. Я пытался
ыгопаривать о них с нацистами несколько раз, но постоянно замечал, что
мои денетвия ис вызываю г особого воодушевления: пациентам казалось, что
я проявляю к ним снисходительность, не до конца уверен в их силах или в эф-
фект ।ПЧ1ОСТН терапии, веду себя нехарактерно и т. п. Впоследствии я все-такп
научился дожидаться момента, когда пациент сам попросит меня рассказать
об этих техниках.
384
В темнейшем из мест
Вторая, не менее важная причина, состоит в следующем. Если
психоаналитик соглашается играть роль «помощника», тем са-
мым он может дать пациенту тщетную надежду на обретение
идеализированного спасителя в своем лице и создать у паци-
ента ошибочное впечатление, что его личный спаситель буди г
решать все его проблемы вечно (см. Гл. 9 и II). Кроме того, те-
рапевт, придерживающийся этой роли, вряд ли сможет с ;ieiко-
стью переключиться на более сложные роли (к примеру, роль
плохого объекта или роль безразличного родителя), даже если
естественная динамика травматических переживании пациента
будет требовать от него этого шага (что, как уже упоминалось,
обязательно случится). Если психоаналитик ограничиваете»
лишь позитивно окрашенными ролями, пациент может прий ти
к одному из двух выводов: его травматический опы т на самом
деле невыносим; поведение плохого объекта (на которое паци-
ент, пусть и потенциально, тоже способен из-за идентификации
с агрессором) неприемлемо.
Я, разумеется, не пытаюсь убедить своих читателей, что пози-
тивным взаимодействиям между пациентом и терапевтом вооб-
ще нет места в аналитическом процессе; напротив, ио.пп ивпый
перенос-контрперенос зачастую преобладает над ншативным
на протяжении весьма продолжительных отрезков времени.
Психоаналитик может казаться пациенту добрым, отзывчивым,
готовым помочь, вдумчивым, внимательным, заботливым и i. д.
и более того, позитивные взаимодействия между аиали1иком и
пациентом могут послужить источником информации о раннем
опыте пациента точно так же, как и негативные. На основании
своих позитивных взаимодействий с пациентом терапевт может
делать выводы об отношениях пациента с хорошими, стабили-
зирующими объектами из детства (бабушкой/дедушкой, дядей/
тетей, другими взрослыми); впрочем, позитивная дипа.мвка
в отношениях «пациент - терапевт»» может устанавливаться и
сама по себе.
В то же время я заметил, что, если психоаналитик пытает-
ся искусственно растянуть период исключительно позитив-
385
М. Уэст
ных взаимодействий с пациентом, своими действиями он мо-
жет воспрепятствовать проявлению в поведении пациента его
травматических внутренних рабочих моделей, что в свою оче-
редь станет преградой на пути к пониманию травмы пациента
л проработке его травматического комплекса. Если терапевт,
ранее испытывавший от работы с пациентом лишь удовлетво-
рение, начинает замечать после взаимодействий с ним уныние
или грусть, это может означать, что аналитическому процессу
пора переходить на новый этап. Не стоит отчаянно пытаться
быть настолько же полезным, как раньше, если пациент в это же
время пытается проработать свои чувства к объекту, который
начал казаться ему бесполезным.
Подобные ситуации могут пролить свет и на другую сторону
личного опыта пациента: так, если пациент начинает ощущать
необходимость постоянно заверять терапевта в пользе и эффек-
тивности терапии, это может указывать на то, что ранее пациен-
ту приходилось аналогичным образом подбадривать родителя,
который катастрофически подвел его, и постоянно убеждать
этого родителя в том, что на самом деле он не сделал ничего
плохого и по-прежнему достоин любви и уважения. Прекрас-
ный пример подобной ситуации можно найти в работе Джин
Нокс «Страх любви: отрицание самости в отношениях» (Knox,
2007). Родители одного из пациентов Нокс не смогли принять
необходимость эмоциональной сепарации от своего сына и все-
ми силами пытались сохранить идеальные, любящие, взаимоза-
висимые отношения с ним (см. также работу Benjamin, 2004 и
мои комментарии к ней в Главе 11).
Аналитик может столкнуться и с отыгрыванием иного рода:
гак, я заметил, что пациенты, чьи родители проявляли нарцис-
сизм и полностью контролировали жизнь своих детей, склонны
пытаться аналогичным образом передать полный контроль над
аналитическим процессом в руки психоаналитика (см. пример
Рейчел в West, 2007). Кроме того, если в детстве на пациента воз-
лагалась полная ответственность за эмоциональное состояние
родителей, в начале терапии такой пациент также может рас-
386
В темнейшем из мест
считывать на то, что аналитик «улучшит его состояние» исклю-
чительно собственными силами (см. пример Майкла в Гл. 10).
Мне доводилось слышать от специалистов в области терапии
травмы жалобы на то, что их терапевтические методики (будь
то КПТ или ДПДГ) на некоторых пациентов просто не действу-
ют. Такие случаи вызывали у них лишь фрустрацию и чувство
собственного бессилия, и мне очень жаль, что ни один нэ этих
специалистов так и не понял, что именно с этими чувствами ему
и необходимо работать. Я давным-давно потерял счет пациеп
там, которым КПТ помогла проработать последствия ранней
травмы в отношениях лишь на одном уровне, проигнорировав
другие, более глубокие проблемы.
Последний совет, который мне хотелось бы дать моим чита-
телям в этом разделе - обращайте внимание па личные особен-
ности и конкретные ожидания каждого из ваших пациентов.
Я - психоаналитик юнгианской школы, моя специализации -
работа с последствиями ранних травм в отношениях. Травмы
моих пациентов происходят на самых ранних этапах их жизни
и глубоко укореняются в их личности; психика таких пациентов
в обычной жизни функционирует сравнительно нормально и
более-менее справляется со своими задачами. Если я понимаю,
что обратившийся ко мне пациент испытывает слишком силь-
ный стресс или находится в крайне нестабильном состоянии, я.
скорее всего, посоветую ему поработать со специалистами бо-
лее подходящего профиля, как минимум первое время. Анали-
тическая психотерапия подходит лишь тем, кто уже умеет хотя
бы отчасти справляться с жизненными трудностями и уже об-
ладает относительно эффективной Эго-функцией.
Пациентам, пережившим единичный травматический эпи-
зод на более позднем этапе жизни - попавшим в серьезную
аварию, пострадавшим в ходе военных действий, перенесшим
сексуальное насилие и т. п. - и не сталкивавшимся с серьезны-
ми психологическими травмами ранее, я, вне всякого сомнения,
посоветую обратиться к моим коллегам, специализирующим,
ся на терапии травмы, а не психоанализе, и прибегнуть к КИТ,
387
М. Уэст
брейнспоттингу, ДПДГ или любой другой методике, предназна-
ченной именно для таких случаев.
О ПРОИСХОЖДЕНИИ НЕКОТОРЫХ СОВРЕМЕННЫХ ТЕОРИЙ
Интерес психоанализа к психосоматическим явлениям за-
родился довольно давно, еще во времена самого Фрейда, и не
ослабевает уже много лет, однако среди всех психоаналитиков,
касавшихся этой темы, мне хотелось бы особо отметить вклад
Джойс Макдугалл. Макдугалл, опираясь на работы Фрейда,
Кляйн, Винникотта и Биона, исследует «бессознательное зна-
чение психосоматических проявлений» и предполагаемые
«связи этих проявлений с перипетиями, сопровождающими
процесс становления человеком, а также с нарушениями про-
цесса интернализации, формирующего идентичность индиви-
да»» (McDougall, 1989, с. 48). По большей части Макдугалл не
выходит за рамки классической психоаналитической традиции
(так, например, вышеупомянутые «проявления» она объясня-
ет, основываясь на теории влечений Фрейда), однако она также
проявляет интерес к архаичным формам символизма, т. е. к си-
туациям, когда эмоциональные сообщения выражаются телом
напрямую, без использования когнитивно-языковых структур
(этой темы я уже нс раз касался в предыдущих главах).
Эту же тему развивает Сьюзи Орбах, специалист в области
психологии отношений (Orbach, 2004, 2009). Орбах следует по
стопам Винникотта, заключившего, что «понятия «младенец»
не существует, существует только «младенец и мать», и прихо-
дит к выводу о том, что самостоятельного понятия «тело» также
пе существует. Тело индивида, по мнению Орбах, существует
только в отношениях с телами других - «наше собственное тело
обретает и развивает свою индивидуальность лишь в контексте
отношений с телом другого или телами других» (Orbach, 2004, с.
23). Орбах подчеркивает важность тела для терапии и настаива-
ет па том, что терапевт должен обращать внимание на телесные
388
В темнейшем из мест
аспекты и позволять телу играть свою роль в терапевтических
отношениях.
Это высказывание нельзя назвать основным выводом Орбах,
и все же оно привлекло мое внимание, поскольку я и сам не раз
замечал, что мои соматические реакции помогают мне разо-
браться в переживаниях пациента и в наших с ним взаимоотно-
шениях. Так, например, если пациент говорил мне, что испыты-
вает физическую боль или телесный дискомфорт, как правило, я
тут же замечал, что мое тело испытывает похожие ощущении, и
благодаря этому начинал лучше понимать состояние пациента.
В контексте обсуждения психосоматики нельзя не упомяну гь
и работы специалистов из другой сферы - медиков, исследую-
щих предполагаемые взаимосвязи между психическими и i рав-
матическими факторами и медицинскими состояниями, этно-
логия которых до сегодняшнего дня оставалась неясной (см.,
например, Sarno, 1991, 1998, 2006; Clarke, 2007; Anderson, 2007;
Anderson & Sherman, 2013; Oldfield, 2014). На данный момент
версия о психологических причинах подобных заболевании вы
глядит настолько правдоподобной, что некоторые авторы (см.
Luylen, van Houdenhove, Lemma, Target & Fonagy, 2012) предлага-
ют перестать рассматривать их симптомы как «необъяснимые»
и перенести эти болезни в категорию «функциональных сома
тических расстройств».
Доктор Дэвид Кларк, практикующий врач и исследователь и
области медицины, заметил, что такие симптомы, как: тошно-
та, рвота, головокружение, головные боли, повышенная утом-
ляемость, затрудненное дыхание или глотание, боли в стонах
и лодыжках, кожный зуд и многие другие, чаще наблюдаю гея
у пациентов, переживших травму в отношениях (в терминах
Кларка - «стресс») (Clarke, 2007). Среди примеров «стресса»»,
которые приводит сам Кларк, присутствуют: побои, насмешки,
унижения, издевательства, регулярное принижение личных за-
слуг, сексуальное насилие, ненадлежащее или жестокое обраще-
ние, регулярное присутствие при совершении насилия над дру-
гим, не соответствующий возрасту уровень ответственности за
389
М. Уэст
свою и чужие жизни, хронический страх или чувство опасно-
сти, а также жизнь с родителями, зависимыми от алкоголя или
наркотиков (сс. 34 - 35). Кроме того, Кларк предполагает, что
переживание стрессовой ситуации, достаточно серьезной, что-
бы привести к ПТСР, депрессии или тревожному расстройству,
может вызывать аналогичные симптомы. По мнению автора,
все они могут представлять собой реакцию тела пациента на
хронический стресс.75
Фил Моллон в своей работе (МоНоп, 2015) исследует нару-
шения, которым дает наименование «соматопсихических».
Моллон настаивает, что физическое состояние оказывает на
психику заметное влияние, и критикует теоретические подхо-
ды, приверженцы которых ограничиваются изучением психи-
ческих процессов и только (с. 1 и гл. 11). Некоторые из случаев,
описываемых Моллоном, схожи с примерами, которые привожу
я, однако же многие другие его примеры значительно отличают-
ся от моих. Основное положение, на которое опирается Моллон,
звучит так: жизнь индивида «проходит в постоянной борьбе с
угрозой распада, полной дезинтеграции, как физической, так и
психической» (Mollon, 2015, с. 239). Как и я, Моллон подчерки-
вает важность роли Эго («органа адаптации к реальности» - с.
107), а также значимость первичных процессов.
По предположению Моллона, переживания, связанные с де-
зинтеграцией, на самом деле вызываются синдромом дефици-
та внимания и гиперактивности (СДВГ) или расстройствами
аутистического спектра. СДВГ, по его мнению, может являть-
ся «скрытой основой пограничного расстройства личности и
частых перепадов настроения» (там же, с. 17). Я не согласен с
Моллоном по этому вопросу и полагаю, что ощущение дезин-
теграции и страх «распада на части» у пациентов, работу с ко-
торыми я описываю в этой книге, были вызваны отсутствием
чувства безопасности в раннем возрасте и примитивной реак-
* Возможно. мне следует отдельно уточнить, что эти симптомы не воображае
мы: они столь же реальны, как симптомы органической природы.
390
В темнейшем из мест
цией коллапса. Моллон, в свою очередь, открыто подчерки паст
свое несогласие с любыми объяснениями, которые основыва-
ются на идее примитивных защитных механизмов (там же, сс.
5-7); впрочем, как мне кажется, сильнее всего Молдена беспо-
коит то, что подобные объяснения теоретически могут быть
восприняты пациентом, страдающим из-за неконтейппрован-
ных эмоциональных состояний или нехватки целостного са-
мовосприятия (там же, сс. 61-62), как намек на то, что пациент
сам несет ответственность за свое состояние. У меня создалось
впечатление, что за термином «СДВГ» в понимании Моллона
помимо собственно гиперактивности скрывается также гипо-
активность (синдром дефицита внимания, СДВ) и состояние
сверхбдительности, традиционно ассоциируемое с травмой;
при этом я, разумеется, не могу спорить с тем, что у описыва-
емых Моллоном состояний могут быть и нейробиологические
причины, в число которых могут входить и расстройства аути-
стического спектра.
Несмотря на ряд разногласий, подходы вышеперечисленных
специалистов во многом схожи с моим. Единственный подход,
с которым я согласиться не могу- подход Кохута, который, как
мне кажется, абсолютно несовместим с проработкой наиболее
сложных травматических динамик и констелляций.
Тело в аналитическом процессе
Итак, перейдем наконец к подробному рассмотрению сома-
тических явлений. Тело, или «сома», разумеется, неразрывно
связано с психикой. Так, Антонио Дамасио (Dainasio, 1995,1999)
отмечает, что соматические реакции нередко оказываются на-
прямую связаны с реакциями эмоциональными: беспокойство
зачастую вызывает напряжение в области живота, страх может
отдаваться во всем теле и т. п. Именно поэтому я в своей работе
обращаю внимание на соматические подсказки: они позволяют
делать более точные выводы о реакциях пациента.
391
М. Уэст
Мне доводилось рассказывать многим пациентам о том, что,
к примеру, тревога может вызывать тошноту; для некоторых из
них это оказывалось сюрпризом. Не все люди осознают связь
между своими эмоциями и состоянием своего тела, что в свою
очередь нередко объясняется тем, что многие люди не хотят или
не могут принять в себе определенные чувства. По выражению
ван дер Колка, тело таких пациентов «ведет по очкам» в игре с
психикой: так, например, пациент может отказываться призна-
вать, что его родственник поступает неправильно по отноше-
нию к нему, и при этом очень удивляться тому, что в присут-
ствии этого родственника у него каждый раз ухудшается само-
чувствие.
С психосоматическими симптомами можно бороться и чисто
медицинскими методами, более или менее эффективно. Неко-
торыми пациентами такое медицинское вмешательство может
восприниматься как забота или уход, которых им не хватает в
обычной жизни, другими - как неприятное вторжение, не помо-
гающее решить «настоящую» проблему. Нередко одного и того
же пациента время от времени посещают обе эти мысли.
Схема развития некоторых соматических реакций более-ме-
нее ясна. Так, например, мой пациент Майкл (обратившийся к
психиатру, а затем - психоаналитику после совершенно пра-
вильного совета лечащего врача, которому Майкл жаловался на
экзему - см. Гл. 10) на каком-то этапе терапии начал жаловаться
мне на странные ощущения в руках, плечах и грудной клетке.
Когда я попросил Майкла показать, что именно он чувствует, он
принял позу, совершенно очевидно напоминавшую боксерскую
стопку. Эго случилось в тот момент, когда мы с Майклом толь-
ко начали работать над агрессией и злостью Майкла, которые
ранее оставались спрятанными глубоко внутри. До начала тера-
пии Майкл чувствовал себя беззащитным перед внешним ми-
ром и существовал в парализованном, пассивном, негативном
состоянии, типичном для пограничной организации. Постепен-
ное повышение осознанности помогло Майклу отойти от этого
состояния, а его ранее недоступная реакция «бей» - «незавер-
392
В темнейшем из мест
шейная тенденция к действию» (в терминах Левина) - начала
искать выход.
Ранее, когда Майкла начинал слишком сильно беспокоить со-
седский шум по ночам, Майкл замечал, что его ноги во сне сами
по себе начинают двигаться так, будто он пытается от чего-то
убежать; эти движения явным образом указывали па незавер-
шенную реакцию «беги!». Справиться с чрезмерным раздра-
жением из-за шума Майклу в первую очередь помогли КПТ и
самогипноз, однако совместный со мной анализ происходящего
тоже оказался для него полезным.
Разобраться в телесных симптомах другого пациента - Джо-
на - оказалось сложнее. Руки Джона время от времени ci.iho-
вились настолько слабыми и чувствительными, что он не мог
даже нормально писать. Он пытался решить эту проблему с
помощью разных специалистов, но они не могли ему помочь. Я
однажды спросил у Джона, не пытаются ли его руки что-нибудь
нам сказать, и он ответил, что его руки слабы и напуганы. Со
временем нам удалось выяснить, что Джон не чувствует в себе
сил справляться со своей жизнью и работой, а также чувствуе!
себя зависимым несмотря на то, что о нем некому заботиться.
Точно так же Джон чувствовал себя в раннем детстве, когда его
мать болела депрессией.
«Беседа с руками», которую я предложил, помогла измени п>
ситуацию лишь незначительно. Полностью понять состояние
Джона мы смогли лишь после того, как он начал осо.тиапап, пе-
режитую агонию, унижение и коллапс, вызванный эмоциональ-
ной недоступностью матери. За время терапии боль и слабость
в руках почти перестали беспокои ть Джона; изредка они возвра-
щались, но теперь это случалось лишь в ситуациях, когда каки-
е-то события отчетливо напоминали Джону о пережитом кол-
лапсе. Все выглядело так, будто руки Джона хранили в себе его
боль в ожидании момента, когда Джои с моей помощью сможет
наладить эмоциональный контакт со своей травмой (а не просто
осознать ее существование при помощи разума) и проработать
вызванный ею коллапс, унижение, боль, агонию и страх.
393
М. Уэст
Сложности с дыханием нередко оказываются связаны с ре-
акцией «замри*». Многие животные (люди в том числе) умеют
задерживать дыхание в случае опасности, если не хотят, что-
бы их услышали, или оказываются вынуждены притворяться
мертвыми. Порджес писал о том, что такое поведение само по
себе может представлять угрозу для жизни: вся его теория вы-
росла из изучения т. н. «парадокса блуждающего нерва», суть
которого состоит в том, что один из физиологических защит-
ных механизмов - замедление сердечного ритма у ребенка - в
некоторых случаях лишает мозг доступа к кислороду и может
привести к смерти (Porges, 2011, с. 4 и далее). Нарушения ды-
хания у пациента могут указывать на то, что в прошлом ему
приходилось задерживать дыхание или долгое время сидеть
неподвижно ради собственной безопасности (именно это про-
изошло с моей пациенткой Л., случай которой был описан в
предыдущей главе).
Некоторые пациенты ощущают необъяснимое давление на
грудь пли ноги; это может означать, что когда-то их букваль-
но удерживали на месте, чтобы они не могли двигаться. Кроме
того, отмечу еще раз, психоаналитику в любом случае следует
внимательно следить за тем, какие его слова или действия вы-
зывают у пациента телесные симптомы, поскольку это может
помочь ему больше узнать о ранней травме пациента.
По моему опыту, в большинстве случаев за пониманием вы-
сокоуровневых, (на первый взгляд) рациональных конфликтов
неизбежно следует выход на поверхность более примитивных,
«базовых», соматических симптомов. Пациент на этом этапе мо-
жет переживать особо сильный стресс или повторный коллапс,
полагая при этом, что его реакция однозначно доказывает, что
ему становится хуже, он неизлечимо болен или с ним что-то не
гак. Я же рассматриваю такие ситуации как признак того, что
мы с пациентом движемся в правильном направлении и при-
ближаемся к самым глубоким, эмоционально-соматическим
«корням» проблем пациента, без проработки которых избавле-
ние от травматического комплекса невозможно.
394
В темнейшем из мест
Многие пациенты испытывают неприязнь или отвращение
по отношению к конкретным частям или функциям своего тела;
так, например, тревогу и страх может вызывать тошнота иди
риск заболеть. Нередко выясняется, что тело пациентов из этой
группы подвергалось нежелательным воздействиям того иди
иного рода или, напротив, что их телесные потребности и осо-
бенности в раннем возрасте игнорировались (к примеру, может
выясниться, что родители пациента не обращали внимания на
физическое состояние своего ребенка или отвергали любые его
попытки наладить физический контакт).
У многих пациентов в состоянии страха наблюдаемся по-
краснение кожи лица - характерное проявление стыда, заме-
ченное еще Дарвином (Darwin, 1872, с. 160). Эта связь может
объясняться тем, что в раннем возрасте пациенту приходилось
взаимодействовать с родителем-садистом, получавшим удо-
вольствие от издевательств над ребенком или его унижения и
рассматривавшим этот симптом как «признак успеха»’. Поэто-
му покраснение кожи также нередко ассоциируется с чуваком
унижения или «омертвения».
Еще одним следствием примитивной защитной реакции кол-
лапса может являться ипохондрия - убежденность пациента и
том, что с его телом что-то не в порядке или что он непремен-
но скоро заболеет и умрет (уверенность в собственной скорой
смерти может быть единственным (соматическим) следствием
пережитого коллапса). Как уже говорилось ранее, н ходе тера-
пии с повторным мысленным переживанием смерти приходит
ся сталкиваться очень многим пациентам.
Йога, медитация, телесная терапия
Многие мои пациенты, прежде чем обратиться ко мне, пы-
тались заниматься йогой или другими физическими упражне-
ниями, медитировать, повышать уровень осознанности и г и., и
почти все они отзывались о подобных практиках положитель-
395
М. Уэст-
по. Я однозначно одобряю такие занятия и могу подтвердить,
что они действительно помогают снизить уровень тревоги и
уменьшить количество навязчивых мыслей, вызываемых трав-
матическим комплексом. Кроме того, эти практики позволяют
па время освободиться от привычного когнитивного взгляда
па травму - «фиксированных идей» - и обратить внимание на
сигналы своего подсознания. Вдобавок к этому, все они помо-
гают пациентам снизить уровень стресса, выйти из привычного
перевозбужденного (или, напротив, недостаточно возбужден-
ного) посттравматического эмоционального состояния, почув-
ствовать себя в большей безопасности, научиться расслаблять-
ся, «заземляться» и принимать свое тело. Ван дер Колк также
говорит о таком заземлении, отмечая, что подобные техники
помогают создавать «островки безопасности» внутри тела:
... помогая пациентам учиться идентифицировать
части тела, позы и движения, которые позволяют им за-
землиться в любой ситуации, в которой это необходимо:
например, если пациент чувствует, что не может найти
выход, слишком взвинчен или испуган. Части тела, о ко-
торых я говорю, как правило, не имеют прямой связи с
блуждающим нервом, передающим сигналы паники в
грудь, горло и живот ... (van der Kolk, 2014, с. 245)
Ротшилд (Rothschild, 2000) подразделяет техники заземления
на «оазисы», в которых пациент может получить передышку от
травматических переживаний (таким оазисом может стать что
угодно, от прогулки с собакой до компьютерной игры), «якоря»
(особо приятные переживания или добрые отношения, к ко-
торым пациент имеет возможность вернуться) и «безопасные
места» (локации в реальном мире, которые кажутся пациенту
полностью безопасными и в которые он может перенестись в
своем воображении) (с. 92 и далее). Ван дер Колк (van der Kolk,
2014, гл. 13 - 20), помимо практик осознанности и йоги, совету-
ет пережившим травму пациентам посещать групповые танце-
вальные или театральные занятия, прибегать к ДПДГ и терапии
396
В темнейшем из мест
по методике «внутренних семейных систем» (IFS), а также «ре-
структуризации внутренних карт» Пессо.
Техника заземления, о которой рассказываю своим пациен-
там я, была описана Фрэнсис Андерсон и Эриком Шерманом
(Anderson & Sherman, 2007, 2013), работавшими совместно с
доктором Сарно. Эта техника известна под сокращенны.'! назва-
нием EGO и состоит из трех этапов: медленный выдох (-«Exhale»)
с последующим глубоким вдохом; заземление («Grounding»)
сосредоточение на чувстве опоры (сиденья под собой, пола или
земли под ногами и т. п.); ориентация («Orienting») в окружаю-
щем пространстве и сосредоточение внимания па своем окру
жении. Выполнение этой последовательности действий позво-
ляет приостановить активацию симпатической нервной систе-
мы и снизить эмоциональное напряжение.
В заключение мне хотелось бы добавить, что каждый пл па-
циентов, о которых я говорил ранее, увлекался теми или иными
духовными практиками весьма продолжительное время. Я, как
и Калшед (Kalsched, 2013), на своем опыте имел возможное и.
убедиться, что духовные практики вызывают интерес практи-
чески у всех, кому довелось столкнуться с ранней гравмой в от-
ношениях; возможно, это связано с поражением Эго, о котором
мы говорили ранее. Духовный опыт может играть очень важ-
ную роль, однако о нем мы подробнее поговорим в следующей
главе, посвященной лично Юнгу, его раннему опыту и ранним
травмам, поражению его Эго и его духовным переживаниям.
Юнгианский подход к телу и душе
Ранее я уже рассказывал о взглядах на сенсомоторную тера-
пию, изложенных в работе Пэт Огден, Кекуни Минтоп и Клэр
Пейн. Теперь же мне хотелось бы остановиться на юнгианском
подходе к терапии тела, основанном прежде всего па работах
Мэрион Вудман, юнгианского аналитика и автора методики под
названием «Ритмы тела и души»» («BodySoul Rhythms»»). Работа
397
М. Уэст
Вудман была продолжена Мэриан Данли, Венди Бразертон* и
' ,п1мИ авторами, которые исследовали отношения психики и
сомы более глубоко и создали две новых программы психоана-
литической терапии тела - «Тело и Душа» («BodySoul») и «Тело
к Грезы» («BodyDreaming»). Эти программы включают в себя
работу с соматическими сигналами бессознательного и возни-
кающими в процессе терапии снами и фантазиями. Эти мето-
дики позволяют подсознанию (под руководством сознания)
проявлять себя через движение, голос, рисование или работу
с глиной, а также способствуют освобождению тела пациента
от комплексов. В своей работе эти авторы также опираются на
идеи Левина о «соматическом переживании», теорию привязан-
ности и некоторые достижения нейронаук, о которых я также
рассказывал ранее. Я лично испытал на себе методики Данли и
Бразсртон и могу ручаться за их эффективность.
Подробнее с.м. inariandiinlea.com и wendybratherton.com
398
Глава 18
Юнг: ранние травмы в ОТНОШЕНИЯХ
и духовный опыт
В данной главе я буду исследовать личность Юнга и ею те-
ории в свете его ранних травм в отношениях, а также еще раз
остановлюсь на таких темах, как поражение Эго и духовиыи
опыт. В одной из своих работ Юнг отметил, что «восприятие
Самости - всегда поражение Эго» (Jung, 1955-56, и. 77Х). и. как
мне кажется, эта цитата прекрасно отражает и особенное ги
его личного опыта, и особенности его теорий. О своей личной
истории Юнг писал: «Моя жизнь - история реализации бессоз-
нательного» (Jung, 1963, с. 17); я в данной главе буду рассмат ри
вать «бессознательное» в куда более личном смысле, чем делал
это даже Юнг.
Юнг весьма детально описал историю своей жизни в .ипо-
биографической книге «Воспоминания, сновидения, размыт
ления» (Jung, 1963); кроме того, эта история уже освещалась
огромным количеством других авторов (средн них я хок*л
бы особо выделить Winnicott, 1964, Atwood & Stolorow, 1977,
Feldman, 1992, Satinover, 1985, Shamdasani, 1995, Meredith-Owen,
2011, 2013a, 2015 и Kalsched, 2013), чьи работы я не считаю не-
обходимым подробно пересказывать липший раз. Мне также
хотелось бы упомянуть еще одно сочинение Юнга - •'Красную
Книгу», опубликованную лишь в 2009 году и посвященную кон-
фронтации с бессознательным, которая последовала за разры-
вом Юнга с Фрейдом. Эта книга может немало рассказа! ь нам о
самых глубоких переживаниях автора и наиболее личных сфе
рах его исследований.
399
М. Уэст
Одной из важнейших сторон в жизни Юнга было его стол-
кновение с опытом, выходящим за пределы Эго, а также изуче-
ние такого опыта и его использование. Подобные переживания,
которые сам Юнг рассматривал как «архетипические пережи-
вания коллективного бессознательного» или «восприятие Са-
мости», многими авторами (в первую очередь, Winnicott, 1964
п Atwood & Stolorow, 1977) патологизировались и рассматрива-
лись как признак детской шизофрении; другие исследователи
ставили этот диагноз под вопрос, настаивая на том, что Юнг об-
ладал «психотической структурой личности» (Satinover, 1985).
Мередит-Оуэн (Meredith-Owen, 2011) признает, что Винникотт
мог недооценивать конструктивные, контейнирующие аспекты
Юнговского «восприятия Самости»; я же могу добавить, что ни
одному из известных мне авторов не удалось рассмотреть над-
личностные переживания Юнга так же подробно, как сделал это
Калшед (Kalsched, 2013, гл. 8).
Жизненный путь Юнга представляется мне чем-то вроде
творческого подхода к борьбе с такими последствиями ранней
травмы в отношениях, как поражение Эго и аннигиляция. Тер-
мин «поражение» я использую по двум причинам: во-первых,
его употреблял сам Юнг («... восприятие Самости - всегда по-
ражение Эго»); во-вторых, он хорошо отражает субъективные и
клинические переживания определенного рода (хотя такие пе-
реживания также могут сопровождаться мыслями о смерти или
ощущением умирания). По моему впечатлению, во взрослой
жизни Юпг реконструировал и отыгрывал многие ранние пере-
живания, однако полностью проработать свои травматические
комплексы так и ие смог. При этом, как обычно и происходит
у индивидов, травмированных в раннем возрасте, последствия
травмы в психике Юнга были диссоциированы от его детских
воспоминании и в некотором роде жили своей собственной
жизнью. Эта особенность характерна для индивидов с погра-
ничной организацией.
Многие люди с такой организацией личности, как уже не
раз упоминалось в этой книге, оказываются неспособны со-
400
В темнейшем из мест
противляться чувству отчужденности, ощущению опасности,
ненависти и желанию причинять боль, и эти переживания не
позволяют им выработать адаптивную, гибкую Эго-функцию,
ориентированную на реальный мир. С Юнгом произошло не-
что иное. Он также испытывал некоторые трудности во взаимо-
действиях с людьми, однако вызваны они были совсем другими
состояниями психики: пережитое Юнгом в раннем возрасте
поражение Эго продолжало влиять на него и во взрослой жиз-
ни, вследствие чего «архетипические» слои его психики время
от времени выходили на поверхность, подавляя любую другую
психическую деятельность (Jung, 1911-12, п. 631).
Биография
Если вас интересует жизненная история Юнга, я бы крайне
рекомендовал вам прежде всего обратиться к его amobnoi ра-
фии, весьма детальной и богатой на подробности (если, конечно,
вы ее еще не читали), а также к блестящей и тщательно прора-
ботанной книге «Юнг: Биография» за авторством Дейрдре licitр
(Bair, 2003); в данном же разделе я смогу изложить биографию
этого человека лишь вкратце. Самые ранние из воспоминаний
Юнга кажутся довольно обезличенными: он пишет о том, как
просыпался в детской коляске и видел «блистательную красоту
дня», чувствуя себя «неописуемую хорошо» и наблюдая за тем,
как «солнце просвечивает сквозь листья деревьев и цветущие
кустарники»; о том, как, сидя на высоком стуле, черпал ложкой
теплое молоко с кусочками хлеба; о том, как тетя показывала
ему Альпы, красневшие в лучах закатного солнца; о печали, вы-
званной тем, что он еще слишком мал и ему нельзя от правиться
в горы; об удовольствии от поездки на озеро; о том, как он чуть
не вывалился через перила прямо в Рейнский водопад; о нео-
быкновенном интересе к мальчику-утопленнику, выловленно-
му рыбаками из водопада и принесенному в прачечную (Jung,
1963, сс. 21-22).
401
М. Уэст
В своей семье Карл оказался первым из четырех выживших
детей - его старший брат, Пауль, рожденный на два года рань-
ше, прожил лишь пять дней - однако его мать быстро «стала
безразлична» к своему маленькому сыну, вела себя апатично, а
после переезда в новый дом, случившегося, когда Карлу было
шесть месяцев, впала в «глубокую депрессию». В отсутствие ма-
тери за мальчиком приглядывала служанка; «его мать в это вре-
мя запиралась в спальне и могла не выходить оттуда неделями»
(Bair, 2003, с. 19 и далее). Поначалу родители Карла относились
друг к другу без особых эмоций, однако затем их отношения се-
рьезно испортились: «их разговоры состояли из выпадов [отца]
и приглушенных ответных реплик [матери], за которыми следо-
вала долгая тишина».
Юнг в своей книге вспоминает отца-священника, который
пел ему по ночам в то время, когда его маленький сын болел эк-
земой. В те годы Юнг уже начал замечать «смутные намеки на
неблагополучный брак» своих родителей; его матери пришлось
провести «несколько долгих месяцев в лечебнице недалеко от
Базеля», а его отец говорил своим прихожанам, что она «нуж-
далась в госпитализации из-за неопределенного физического
недуга» (там же, с. 21). Юнг писал:
... болезнь се, по-видимому, тоже была связана с се-
менными неурядицами ... С тех пор я всегда чувствовал
недоверие, когда кто-нибудь при мне произносил слово
«любовь»" ... Чувство, которое у меня ассоциировалось
со словом «женщина», было чувством естественной неза-
щищенности. С другой стороны, слово «отец» означало
надежность и - слабость. (Jung, 1963, с. 23)
По воспоминаниям Юнга, пока его матери не было, за ним
приглядывали тетя и служанка. У служанки были черные воло-
сы и темная кожа с оливковым оттенком; по признанию Юнга, в
Всю дорогу к дому тети отец Карла повторял, что его мать «любит» его и
обязательно скоро иернется (Bair, 2003, с. 21).
402
В темнейшем лз мест
дальнейшем этот тип девушки стал частью его духовного суще-
ства, его анимы.
Трудности в отношениях родителей маленького Карла не
прекращались. На протяжении трех лет его отец спал с ним в
одной комнате. В семь лет Карл начал страдать ог приступов
удушья; по его предположению, они могли быть связаны с. гем.
что «удушающей становилась атмосфера в доме» (там же, с. Л-1).
Справляться с болезнью Карлу снова помогал отец.
По ночам Карла преследовали «неясные страхи*. Он думал о
смерти, могилах, утонувших телах из Рейнского водопада, похо
ронных церемониях, которые проводил его отец п па которых
«торжественного вида люди, одетые в длинные черные одеяния
и необычно высокие шляпы и обутые в сверкающие черные
ботинки, проносили черный гроб» (там же, с. 24). Со временем
он начал верить, что Иисус Христос «берет к себе» люден, по-
хороненных в земле (эти мысли были вызваны, средн прочего,
молитвой, которую маленький Карл читал каждый вечер).71 Од
нажды мальчик увидел, как по дороге к нему навстречу спуска
ется иезуит в черных одеждах, насмерть перепугался, бросился
к дому и спрятался под балкой в самом темном углу чердака.
Приблизительно в то же время Карлу приснился первый n:i
запомнившихся ему снов. Карл увидел темную, прямоуголь-
ную, похожую на могилу яму, выложенную камнями изнутри.
Внутри этой ямы он обнаружил трон, на котором располза-
лось нечто, похожее на огромный фаллос (около -15 метров в
высоту и полуметра в толщину), испускавшее яркое свечение.
Карл испугался, что предмет, неподвижно стоявший па троне,
в любой момент может соскользнуть вниз и поползти к нему,
и в этот момент услышал голос матери, которая воскликнула;
«Посмотри на него! Вот людоед!» Юнг долго думал о том, что
означал комментарий его матери, и в конце концов решил, что
он мог иметь два значения: мать могла говорить о том, что «лю-
'и Распростри крылья, // Милосердный Иисусе, // И прими пгенпа Твоего //
Если дьявол захочет поглотить его, И Этот ребенок должен оста i кя иеирсдим.
// Так вели же ангелам петь! (Jung, 1963 с. 24).
403
М. Уэст
доед», забирающий маленьких детей под землю и пожирающий
их - это увиденный фаллос, а могла подразумевать Иисуса Хри-
ста (Иисус и пожирающее людей чудовище в голове Карла были
взаимосвязаны) (там же, сс. 26 - 27). Юнг размышлял об Иисусе
долгие годы, но так и не смог побороть потаенное недоверие к
нему (там же, с. 29).
В детстве Юнг строил башни из кубиков, которые затем «с
восторгом разрушал «землетрясением» (там же, с. 33), разжи-
гал «священный огонь», который только он сам имел право под-
держивать, садился на «свой», особенный камень и «предавал-
ся метафизической игре», спрашивая себя, «Кто я? Я - тот, кто
сидит на камне, или я - камень, на котором сидит он?» (там же,
с. 35) (идентификация Юнга явно не была особенно жесткой;
позднее он начал идентифицировать себя с историческими фи-
гурами из восемнадцатого века). На десятом году жизни Юнга
его «внутренний разлад и неуверенность в мире вообще при-
вели к поступку, в то время совершенно непостижимому»: он
вырезал маленького человечка в рясе, цилиндре и блестящих
черных ботинках (очень похожего на фигуры, которых он бо-
ялся в детстве) и положил его в свой школьный пенал, а рядом
с ним поместил овальный, гладкий, темный камень из Рейна,
раскрашенный акварелью так, что он казался разделенным на
две половины. Юнг спрятал пенал и его содержимое на одной
из балок на чердаке своего дома, чтобы никто не мог найти его;
после этого, по его признанию, он «почувствовал себя в безо-
пасности, и мучительное ощущение внутренней борьбы ушло»
(там же, сс. 36 - 37). Позднее Юнг заключил, что «владение тай-
ной оказало мощное влияние на [его] характер» и стало «самым
значительным опытом [его] детства» (там же, с. 37); я бы сказал,
что эти действия помогли ему символически обезопасить ядер-
ную самость и интегрировать пугавшие его фигуры агрессоров
в структуру своей личности.
Однажды, когда Карлу было двенадцать, его, робкого и не
слишком развитого физически, сбил с ног другой школьник. Карл
упал, сильно ударился головой и начал терять сознание, успев по-
404
В темнейшем из мест
думать, что теперь ему не надо будет ходить в школу. С тех нор
каждый раз, когда Карл пытался вернуться к учебе, у него начи-
нались головокружения. Он провел дома больше года, н все это
время врачи не могли поставить ему диагноз. Это время он ис-
пользовал для «погружения в таинственный мир*, которое, впро-
чем, не делало его счастливее; но его собственному признанию,
у него «возникло неясное чувство, что я ухожу о г себя» (там же,
с. 47). Однажды Карл подслушал разговор отца с неким прияте-
лем: отец был обеспокоен тем, что его сын, верой ню. нс сможет
зарабатывать себе на жизнь, и это шокировало Карла. Он вновь
взялся за учебу, начав игнорировать приступы головокружения,
и через некоторое время его симптомы сошли на нет.
Когда Юнг немного подрос, он стал более развитым физиче-
ски и начал замечать за собой «приступы внезапной ярости».
Однажды его попытались побить семеро мальчишек, но он по
бедил их в драке, и с тех пор его никто нс трогал (там же, с. (>1).
Через несколько лет Юнг стал еще более уверенным в себе (но
его предположению, это было связано с изучением Канта и Шо-
пенгауэра); он писал: «Прежде я был робким, стеснительным
и недоверчивым, страдал от бледности, худобы п слабого здо-
ровья. Теперь же я обрел непомерный аппетит ко всем сферам
жизни: я знал, чего хочу, и стремился к этому»» (гам же, с. N9).
Рассказывая о школьных годах, Юнг также упоминает свои»
«нестабильную самоуверенность». Иногда он чувствовал себя
кем-то важным, влиятельным и почтенным, иногда - малень-
ким и неуверенным в себе школьником. Иногда эго раздвоение
вызывало в нем желание провалиться «глубоко под землю» (там
же, с. 42). По ощущениям Юнга, со временем его личность будю
бы разделилась на двух отдельных людей: «Номер I» был «сы-
ном моих родителей, он ходил в школу и был глупее, ленивее,
неряшливее многих», «Номер 2» - «взрослым - даже старым -
скептическим, недоверчивым, удаленным от мира людей. Он
был близок природе, земле, солнцу, луне и всем живым суще-
ствам, но более всего - к ночной жизни, сновидениям и «Богу»,
жившему у него внутри» (там же, сс. 61-62).
405
М. Уэст
Винникотт полагает, что личность Юнга оказалась «расще-
плена», и что такое расщепление могло быть остаточным про-
явлением вылеченной «детской шизофрении». По мнению же
самого Юнга, это расщепление «не имело ничего общего с тем,
что медики называют патологическим распадом личности. Нао-
борот, это происходит со всеми людьми» (там же, с. 62). В даль-
нейшем он пришел к выводу, что причина расщепления состоит
в противостоянии между Эго и Самостью.
С ранних лет Юнг понимал, что не похож на других детей.
Его отчуждению от одноклассников немало поспособствовали
потаенные переживания, которые сам он позднее стал называть
«Божьим миром» (мальчишки из школы даже дали Юнгу про-
звище «отец Авраам»), и эти переживания лишь подчеркивали
его «почти невыносимое одиночество». В своей автобиографии,
написанной в возрасте восьмидесяти трех лет, Юнг признался,
что его « отношения с миром были предопределены: сегодня я
одинок, как и прежде, потому что знаю и говорю вещи, о кото-
рых другие люди не знают и обыкновенно даже не хотят знать»
(там же, с. 58).
Юнг описывает два других значимых психологических пере-
живания, которые пришлись на его подростковые годы. Первый
из этих эпизодов случился, когда ему было четырнадцать:
... меня охватило чувство, будто я вышел из густого
облака и стал наконец собой! Как будто стена тумана
осталась за моей спиной, и там, за этой стеной, еще не
было моего «Я». Теперь же я знал, что оно есть. Я суще-
ствовал и раньше, но все, что случалось тогда, случалось
со мной не ио моей воле. Теперь же со мной случился я
сам. Я знал: я стал собой, и я существую, (там же, с. 49,
курсив авторский)
Первый опыт саморефлексии и первый в жизни эпизод осоз-
нания себя приходится на подростковые годы у многих людей.
Я и сам помню день, когда вышел из точно такого же густого
тумана.
406
В темнейшем из мест
Второй случай, описанный Юнгом, более сложен. Однажды,
прогуливаясь по Базелю и проходя мимо кафедрального собо-
ра, Юнг начал размышлять о Боге, сидящем па споем троне в
небесах, и внезапно понял, что просто не может разрешить себе
додумать до конца некую мысль. Это привело его в ужас; сле-
дующие три дня он провел в страшном смятении и лишь после
этого, наконец, дал своей мысли завершиться. Как оказалось,
Юнг не разрешал себе думать о том, что из-под трона Бога на
крышу собора может упасть кусок кала и разломан, здание на
части (там же, с. 56). Стоило Юнгу перестать бороться и позво-
лить себе прожить эту мысль до конца, и он немедленно почув-
ствовал облегчение. Этот эпизод из жизни Юнга - один из мио
гих, напрямую связанных с восприятием Бога и божественной
благодати.
С одной стороны, этот случай лишний раз доказывает вер-
ность одной давно известной гипотезы: деятельность подсобна
ния в немалой степени автономна. Сознание («Я», Эго н г. д.) не
производит идеи, они приходят в него извне. Наиболее чаи о с
этим феноменом сталкиваются представители творческих про
фессий - писатели, художники и т. д.: занимаясь творчеспюм,
индивид опирается на собственное вдохновение и нсиольлуе г
мысли, которые к нему «приходят». Однако есть у л он особен
ности и более темные проявления. Так, например, с идеями ил
подсознания нередко сталкиваются индивиды с синдромом
навязчивых состояний или обсессивно-компульсивным рас
стройством, а также глубоко верующие люди, неспособные
примириться с «морально неприемлемыми» мыслями к своей
голове. Некоторые люди умеют справляться с нежелательными
«плохими» мыслями, рассматривая их как своего рода диких
«перелетных птиц»: если такая птичка пролетает мимо чье-
го-то сознания, в этом нет ничего плохого, главное - нс давать
ей свить у себя в голове гнездо. Юнг, однако, нс moi позволи и.
себе открыть свое сознание не только для «хороших/-, но и для
«плохих» мыслей.
407
М. Уэст
Разумеется, если индивид пережил раннюю травму в отно-
шениях, такие мысли, скорее всего, будут сопровождаться нега-
тивными эмоциями (ужасом, завистью, стремлением наказать
себя и/или других или причинить боль и т. д.) либо вызывать
переживания сексуализированного характера. Такие состояния
неизбежно укореняются в психике и в конечном итоге застав-
ляют своего обладателя чувствовать себя плохим человеком.
Такие мысли необходимо интегрировать (т. е. привыкать к ним,
понимать и принимать их), но для достижения этой цели ин-
дивиду может потребоваться долгая и кропотливая работа над
травматическим комплексом. Возможно, фантазии Юнга отра-
жали его подсознательную идентификацию с безжалостным,
всемогущим, жестоким «людоедом»-фаллосом-калом-Богом,
разрушающим до основания хрупкие творения людей (дома,
соборы, Эго и др.) (см. выше; также см. Meredith-Owen, 2013а).
Как правило, большую часть мыслей интегрировать в психи-
ку несложно. При этом источник любых мыслей почти всегда
остается где-то за пределами Эго, в самых примитивных слоях
психики/ мозга. Человек не может контролировать то, что при-
ходит ему в голову, хотя, конечно, может пытаться подавить
идеи и чувства, которые ему не нравятся (случай, описанный
Юнгом - пример неудачной попытки сделать именно это). Есть,
однако, н другой путь: человек может не отворачиваться от сво-
ей ненависти, зависти и злости, а найти их источник внутри са-
мого себя, выработать собственное отношение к ним, присво-
ить их и направить их в то русло, в какое он сам сочтет нужным.
В повествовании Юнга меня заинтересовало то, что в детстве
он считал сигналы из подсознания проявлениями Бога, тем са-
мым рассматривая Бога одновременно как источник любви и
как источник чего-то кошмарного (Jung, 1963, с. 63 и далее). С
годами представления Юнга о Боге, разумеется, претерпели не-
мало изменений, и в конечном итоге вылились в более зрелую
идею «Самосhi». Юнг был агностиком и не пытался доказать
или опровергнуть существование некой божественной сущ-
ности объективно. Однако за свою жизнь он столько раз стал-
408
В темнейшем из мест
кивался с переживаниями, которые многие и многие люди на
протяжении тысячелетий воспринимали как Бога и называли
Богом, что в конце концов пришел к своему знамени iому вы-
воду о том, что «не верит в Бога, а знает». Возможно, его пе-
реживания о Боге уходили корнями в его давние разногласия
с отцом-священником: отец Юнга настаивал на необходимости
веры, сам же Юнг опирался на знание, полученное им напрямую
из собственного опыта (там же, с. 73 и 92). К вопросу о том. как
Юнг воспринял проявления «Бога» внутри себя и какое влияние
они могли на него оказать, мы вернемся несколько позже.
ЮНГ И ЕГО РАННЯЯ ТРАВМА
Все мои дальнейшие выводы в отношении Юнга, разумеется,
являются только моими предположениями, и не должны рас
сматриваться иначе. В то же время я полагаю, что некоюрые
теоретические соображения, изложенные в этой кише, вполне
применимы к Юнгу и хорошо описывают его жизнь, ею трудно
сти, его психический опыт и процесс формирования его теорий.
Из всех ранних воспоминаний Юнга особо выделяются сю
первый сон о фаллосе, а также его не слишком здоровые о<но-
шения с матерью и совсем нс похожие па них, теплые и любящие
отношения с отцом. Опыт подсказывает мне, что индивиды, не
имевшие возможности построить нормальные отношения с
первичным объектом привязанности - которым, как правило,
является мать - в дальнейшем страдают от поражения Эго, чув-
ства бессилия и аннигиляции (см. Гл. 13-17). Как мне кажется,
эти переживания являются следствием примитивной 1ащи1пой
реакции коллапса/нодчинения.
Нельзя сказать, что в раннем детстве Юнг был совершенно
обделен вниманием - он жил в хороших условиях, к тому же сто
отец и тетя, как и ее служанка, заботились о нем и любили сто
(он и сам отмечает, что, к примеру, в первый запомнившийся
ему день его жизни чувствовал себя «неописуемо хорошо»- (см.
409
М. Уэст
выше)). И все же пережитое в раннем возрасте поражение оста-
вило на нем глубокий след. Возможно, именно эти переживания
проявили себя в его сновидении о «кастрированном фаллосе»
(ио выражению Feldman, 1992), отражавшем испытанную Юн-
гом беспомощность. Этот сон явно связан с идеей аннигиляции
(фаллос казался мертвым и был похоронен под землей) и отра-
жает некоторые верования египтян (по замечанию Юнга, «гроб-
ница» фаллоса напоминала египетскую); однако, он также отра-
жает идею «жизни после смерти» - фаллос вырос до огромных
размеров (несколько метров в высоту и полметра в толщину), и
Юнгу казалось, что он может ожить в любую секунду.
Бессилие, разрушения и поражение Эго
К этому сну мы еще вернемся, сейчас же мне бы хотелось рас-
смотреть некоторые другие ранние переживания Юнга, связан-
ные со страхом, разрушением и смертью. В детстве Юнга пре-
следовали разные страхи: он боялся, что его убыот иезуиты и
что его возьмет к себе Иисус, и в то же время не мог перестать
думать о мальчике, утонувшем в водопаде. Юнг также любил
строить из кубиков дома и башни, а затем «яростно разрушать»
их, понарошку устраивая «землетрясение». Во всех этих ситуа-
циях маленький мальчик по имени Карл ощущал абсолютную
беспомощность перед силами, которые находились вне его кон-
троля (что и символизирует его любовь к «землетрясениям»). Я
также могу предположить, что его ранние переживания и чув-
ство уязвимости перед внешним миром были связаны с потерей
чувства агентности и неспособностью достучаться до матери
(небезынтересно и то, что в своей автобиографии Юнг припи-
сывал «бессилие» своему отцу).
Сразу несколько авторов (Winnicott, 1964; Feldman, 1992;
Meredith-Owen, 2011, 2013а) заключили, что деструктивные на-
клонности Юнга представляли собой «просто» проекции его
внутренней агрессии, но я не могу с этим согласиться. Более
410
В темнейшем из мест
того, я считаю, что именно недопонимания такого рода и меша-
ют многим психотерапевтам работать с пациентами с погранич-
ной организацией личности. Действия Юнга, как мне кажется,
по сути своей являлись примерами воссоздания и отыгрывания
раннего поражения Эго (что, впрочем, не означает, что Юнг ни-
когда не проявлял агрессию в ответ на угрозу ашiпгичяции: об
этом далее). По моим впечатлениям, со временем Юту все же
удалось найти применение переживаниям, вызванным пораже-
нием его Эго, однако принять и полностью интегрирован, их в
свою личность он так и не смог.
Жизнь ПОСЛЕ СМЕРТИ. ТРАНСФОРМАЦИЯ И ПЕРЕРОЖДЕНИЕ
Итак, вернемся к первому сновидению Юнга. Увиденный
Карлом фаллос79, отрезанный и захороненный, прошел че-
рез некую трансформацию, которая заставила его вырасти до
огромных размеров. Юнг затрагивал темы трансформации,
возрождения после смерти и перерождения во многих рабо-
тах, поэтому мы, пожалуй, имеем право считать их одной h i
главных сфер его интересов. Так, например, в книге «Символы
Трансформации» (Jung, 1911-12), ознаменовавшей его разрыв с
Фрейдом, Юнг посвящает целую главу (Гл. 5, если быть точным)
идее возрождения в разных культурах и традициях. Юнг свя ты
вает идею перерождения с необходимостью сепарации ребенка
от матери и, среди прочего, пишет о том, что мальчик дли пере-
хода к самостоятельной жизни должен ««выстоять перед лицом
страха смерти» (п. 415). Более того, как уже упоминалось в Гл.
15, в одной из самых оригинальных своих работ (Jung, 1946/54)
Юнг анализирует алхимический трактат шестнадцатою века
(«Rosarium Philosophorum») и приходит к выводу о том, что
аналитические отношения также представляют собой процесс
перерождения и трансформации пациента и анализика.
79 Образ фаллоса (пениса) также может пониматься как символ мот ушеана в
созидания.
411
М. Уэст
Могу предположить, что переживание смерти в понимании
Юнга представляет собой не что иное, как поражение Эго, а
следующая за такой смертью трансформация объясняется пре-
образованием и развитием сознания, которые поражение Эго
влечет за собой. Последствия поражения или «смерти» Эго це-
ликом зависят от того, способен ли индивид справиться с этим
переживанием, интегрировать и контейнировать его. Если отве-
том на этот вопрос будет «нет», такая «смерть» приведет лишь
к психозу; если «да», индивид благодаря ей оставит привычную
ему структуру психики в прошлом и продолжит жить с новым,
более развитым Эго. По моим ощущениям, Юнг так и не смог
полностью восстановить структуру своего Эго, и потому всю
жизнь относился к теме Эго и к вопросам личности как к че-
му-то второстепенному. Юнг с явным одобрением относился к
идеям алхимиков о создании величайшего инструмента транс-
формации - философского камня - и писал о том, что «моя соб-
ственная трансформация - это не трансформация личности, но
трансформация того смертного, что есть во мне, в бессмертное.
Такая трансформация призвана сорвать смертную оболочку
;ого, чем я являюсь, и пробудить новую, иную жизнь» (Jung,
1940/1950, п. 238).
«Восприятие Самости - всегда поражение Эго»
Трансформация фаллоса из сновидения Юнга привела к по-
явлению «яркого свечения» в верхней его части. Фон Франц
(von Franz, 1975) отмечает, что у римлян фаллос считался сим-
волом «священного мужского начала, источника физического и
психического творческого гения мужчины».80 Что же касается
поражения Эго Юнга (о котором мы подробнее поговорим да-
лее), оно, в свою очередь, символизировалось идеей обезглав-
ливания (пли «кастрации» - см. выше). Именно поражение Эго
позволяло Юнгу на время отказываться от привычной, «при-
Цит. по: l eklm.in 1992, с. 266.
412
В темнейшем из мест
земленной» личности «Номер 1», которая контролировалась
Эго, и «отправиться под землю», перейдя в состояние личности
«Номер 2», примитивной и управляемой бессознательным. Ме-
редит-Оуэн (Meredith-Owen, 2013а, с. 15) вслед за Фельдманом
(Feldman, 1992, с. 266) говорит о том, что способность Юнга к
переключению между двумя личностями стала «первым прояв-
лением обширного потенциала его разума».
Примитивные функции психики принадлежат самым глу-
боким ее слоям - бессознательному, или ядерной самости. Эти
слои скрываются за сознанием и постоянно участвуют в обра-
ботке получаемого нами опыта. Юнг называет их «глазами па
заднем плане психики», занятыми «безличпостным актом со-
зерцания» (Jung, 1963, с. 68) (отметим, что фаллос из сновиде-
ния Юнга также имел нечто вроде «глаза»). Именно гак Юнг
понимал «Самость».
Как справедливо отмечает Мередит-Оуэн, фаллос из снови-
дения Юнга скрывался в месте, которое само по себе очевидным
образом напоминает вагину. Мередит-Оуэн полагает, что сюжет
этого сна имеет отношение к «первичной сцене», я же считаю,
что он символизирует процесс постоянного обезличенного со-
зидания ... или уничтожения (в конце концов, этот фаллос на-
звали «людоедом». И я совершенно уверен, что мне нс следует
в очередной раз рассказывать вам о связях между темами секса
и смерти).81 Если Эго индивида не может выполнять функции
контейнера, индивид будет охвачен внутренними силами, с
которыми не сможет справиться - именно их Юнг называл ар-
хетипами. Во сне Юнг испугался, что «фаллос-людоед» оживет
и поползет в его сторону, и его ужас можно считать примером
примитивного аффекта, способного «убить» нормальное само-
ощущение индивида, т. е. нарушить функционирование его Эго
Rl Любопытно, что сам Юнг (Jung 1911-12, и. 619) рассматривал и другое воз-
можное значение этого символа - «человек, который остается в материнской
утробе». Юнг (в отличие от Фрейда) настаивал на том, что всякому следует
принести в жертву свое Эго и отказаться от снязи с матерью, но мне не кажет-
ся, что ему самому удалось достичь этой цели.
413
М. Уэст
(Юнг также отмечал, что ему было непросто сохранять ясный
ум - см. Jung, 2009, с. 238 и далее ). Такие аффекты коренным
образом изменяют внутреннее состояние индивида, о чем писал
и сам Юнг:
Индивид погружается в детские воспоминания и исчезает из
реального мира. Сперва он оказывается в глубокой темноте, но
после к нему неожиданно приходят видения о мире за ее преде-
лами. «Тайна», которую он лицезреет, представляет собой на-
бор первобытных образов, которые каждый из нас приносит за
собой в этот мир в момент рождения - общую сумму врожден-
ных форм, свойственных инстинктам. Я называю этот «потен-
циальный» слой психики коллективным бессознательным. Если
этот слой активируется регрессивным либидо, возникает воз-
можность н возрождения жизни, и ее разрушения. Регрессия,
доведенная до своего логического завершения, означает уста-
новление связи с миром природных инстинктов, который в сво-
ем формальном или идеальном аспекте является видом prima
materia. Если prima materia ассимилируется сознательным раз-
умом, эго приводит к реактивации и реорганизации его содер-
жания. Но если сознание оказывается неспособно ассимилиро-
вать новое содержимое, хлынувшее в него из бессознательного,
возникает опасная ситуация: такое содержимое сохраняет свою
изначальную, хаотичную, архаичную форму и разрушает един-
ство сознания. (Jung, 1911 - 12, п. 631)
Мне приходилось работать со многими пациентами, которые
сталкивались с таким «разрушением сознания» в процессе ис-
следования ранних травм. Неконтролируемые эмоции, чувства
н навязчивые воспоминания заставляли их чувствовать себя
так, будто они умирают или сходят с ума (среди этих пациентов
были в том числе Анна и Нунушка, о которых я рассказывал в
предыдущих главах). Когда эти пациенты понимали, что их со-
стояние можно объяснить и более прозаично - как следствие
воздействия травмы - это приносило им немалое облегчение.
Уже после разрыва с Фрейдом Юнг писал о своей конфрон-
тации с бессознательным следующее: «я будто неожиданно оку-
414
В темнейшем из мест
нулся в поток лавы, и жар ее огня переплавил и преобразил всю
мою жизнь. С этим первобытным материалом я и должен был
работать...» (Jung, 1963, с. 225). Попытки разобраться в функци-
ях Самости (которую я называю «ядерной самостью») и найти
конструктивное применение своим аффектам, не позволяя пси-
хической инфляции (которой Юнг иногда все же поддавался) и
психозу (не менее гибельному, чем приближение к потоку лавы)
поглотить себя, стали для Юнга делом всей жизни.
Юнг верил, что у «Самости» есть архетипическая/ коллектив-
ная сторона. Полагаю, под этими терминами он понимал имен-
но то, что мы называем аспектами ядерной самоети, ответствен-
ными за выявление межличностных сходств и различий, связей
индивида с другими людьми,я2 «коллективных» моделей поведе-
ния и абстрагирование от частного к общему (символизацию)
(см. также Matte Blanco, 1977,1985 о симметрии; Carvalho, 2013 о
функциях ядерной самости в юнгианском контексте; West, 2007
и Гл. 8 этой книги об отношениях «Эго - Самость»). Подавление
Эго-функции и переход к уровню ядерной самости также напо-
минает описанный Юнгом наплыв содержания бессознательно-
го (см. цит. об избавлении от «смертной оболочки» выше).
Кратко о предположениях Винникотта о деструктивности
Винникотт приписывал Юнгу некоторую деструктивность
и полагал, что Юнг проецировал это качество своей личности
на Бога (на что указывает, к примеру, напугавшая Юнга фанта-
зия о Боге и кафедральном соборе Базеля). Был ли Винникотт
прав, связывая описанные Юнгом случаи конфронтации с бес-
сознательным с его стремлением разрушать? Думаю, не совсем.
Под словом «деструктивность» чаще понимаются проявления,
напоминающие реакцию «бей!» - злость, агрессия, некоторые
формы самоутверждения и т. п. Проявления куда более прими-
тивной, первичной реакции коллапса - мысли об уничтожении,
к2 В терминах Юнга - «participation mystique» (см. West, 2014).
415
М. Уэст
аннигиляции, дезинтеграции и катастрофе, которые индивид не
в силах предотвратить - это нечто совсем иное.
Реакция «бей!» в отдельных случаях может представлять со-
бой форму примитивной психической защиты и объясняться
переходом травмированного индивида из роли жертвы в роль
агрессора, но это совсем не означает, что любая ранняя травма
вызывает именно реакцию «бей!». Я не раз обсуждал с паци-
ентами вероятность того, что их страх перед чужой агрессией,
критикой и нападением может представлять собой проекцию
их собственной агрессии, критичности или злости, и многие из
них на словах соглашались с тем, что теоретически такая воз-
можность есть - однако я понимал, что эта интерпретация ни-
чем им не помогла. Как правило, впоследствии выяснялось, что
такие пациенты были склонны не к реакции «бей!», а к реакции
«замри!» или коллапсу. «Правда» об их переживаниях и мыслях
о разрушении, как и правда о переживаниях Юнга, лежала го-
раздо глубже.
Переживание аннигиляции, вероятно, лежало и в основе
другой фантазии Юнга - его видения об ужасном потопе, на-
крывшем земли от Северного моря до подножий Альп и оста-
новившемся только у границ Швейцарии, которую защитили
неожиданно выросшие горы. По описанию Юнга, «гигантские
желтые волны», которые он видел, «влекли за собой обломки
цивилизаций и многие тысячи мертвых тел», а после преврати-
лись в кровь. На личностном уровне этот образ теоретически
можно рассматривать как отражение внутреннего стремления
Юнга разрушить все чуждое ему («не-Я»), в том числе и весь
психоанализ Фрейда (это видение пришло к Юнгу после раз-
рыва с Френдом). На субъективном уровне оно могло являться
предвестником внутреннего «потопа», который Юнгу вскоре
предстояло пережить (см. далее).
Переживания, связанные с аннигиляцией, оказывают глубо-
кое разрушительное воздействие на индивида и даже могут со-
здать у него ощущение, будто он сходит с ума, а потому Юнг ис-
пытал немалое облегчение, когда ему удалось найти объяснение
416
В темнейшем из мест
своему видению во внешнем мире (вскоре после него началась
Первая Мировая война) (Jung, 1963, с. 200). В этом случае Юнг
в попытке объяснить свои фантазии уже не первый раз прибег-
нул к полезному «отрицанию»; подробнее далее.
Стремление понять и проработать пережитую аннигиляцию,
выявив основную причину травмы и изменив свое отношение к
ней (как это сделал, к примеру, Майкл из Гл. 10, который со вре-
менем начал относиться к травмировавшим его об ьектам более
агрессивно и проявлять склонность к реакции «бей!»), разуме-
ется, указывает на значительное внутреннее развитие (которое
сам Юнг, впрочем, так и не смог завершить). Я даже могу пред-
положить, что именно такой процесс перехода от подчинения/
коллапса к агрессии и реакции «бей!» Винникотт и имел в виду
под стремлением индивида «начать использовать внутренний
объект» (Winnicott, 1969). В то же время опыт подсказывает мне,
что при работе с пациентами, пережившими то же, что н Юнг,
интерпретации вроде «вы просто проецируете свою агрессию»
бесполезны и могут привести лишь к углублению разрыва меж-
ду пациентом и аналитиком (см. пример Фордхама и К., Гл. 12).
Переживание глубокого эмоционального потрясения (ко-
торое, как мне кажется, испытал и Юнг) заставляет индивида
прибегать к самым глубоким защитным механизмам в попытке
заранее предугадать возможность повторения такого опыта и
избежать его.83 Именно поэтому серьезную опасность для трав-
мированных индивидов представляет т. н. «инкарнация» ядер-
ной самости, т. е. выход ее на поверхность и существование с
опорой на нее, а не на Эго-функцию. Вероятнее всего, именно
это происходило с Юнгом; возможно также, именно поэтому он
не смог достичь того, что Винникотт называл «цельным состо-
” Я также могу предположить, что описанный Винникотгом «перенос и об-
ласть всемогущества» (Winnicoll, 1953, 1974) представляет собой процесс
адаптации к потенциально травмирующим внешним условиям через обуче-
ние предугадыванию возможных травматических событий (см. Гл. 4).
4J7
М. Уэст
янием»й| (о похожем «воплощении Бога в Иисусе» Юнг писал в
своем «Ответе Иову» - см. далее).
Подчинение
Вопрос о том, как Юнгу удавалось справляться с потенци-
ально опасным «содержанием бессознательного», остается
открытым, но я могу предположить, что дело было в его спо-
собности подчиняться такому содержанию. Юнг был готов вза-
имодействовать с бессознательным конструктивно и умел не
закрываться от его сигналов, а принимать их интеллектуально
и эмоционально. Мне хотелось бы подробно рассмотреть тему
подчинения прежде, чем мы перейдем к обсуждению шизоид-
ных защит Юнга, а также остановиться на примере творческой/
интеллектуальной адаптации, описанном Юнгом в его «Крас-
ной Книге».
Полагаю, Юнг научился справляться с воздействием бессоз-
нательного благодаря тому, что рассматривал его как некую
внешнюю силу, которой он мог подчиниться (т. е. использовал
защитную реакцию коллапса/подчинения конструктивным
способом). Юнг вырос в религиозной семье - его отец был свя-
" Ссджвпк (Sedgwick, 2008) и Мередит-Оуэн (Meredith-Owen, 2011, 2015) раз-
мышляют о сновидении самого Випникотта, которое он увидел в процессе
работы над обзором на «Воспоминания, Сновидения, Размышления». Этот
сон состоял из трех частей: в первой Винникотт увидел уничтожение мира и
всех в нем живущих со стороны; во второй - разрушение мира собственными
руками; в третьей он «проснулся во сне» и вспомнил две первых части. Этот
сон хорошо описывает этапы проработки коллапса: аннигиляция, вызванная
переживанием коллапса; переход в противоположную роль - роль разруши-
теля; осознание произошедшего и принятие обеих сторон пережитого опыта.
Не буду пускаться в изучение психологии Випникотта, но все же отмечу, что
Седжвнк и Мерсднт-Оуэи пришли к ряду весьма интересных выводов о воз-
можных взаимосвязях между ним и Юнгом. Среди прочего, авторы рассмо-
ipcmi ряд психологических трудностей, которые, по признанию Винникотта,
сопровождали написание им обзора, и проанализировали его фантазию об
извлечении некоего предмета из собственной головы (возможно, символ дис-
социативного расщепления, которого Винникотт так и не достиг).
418
В темнейшем из мест
щенником - и благодаря этому научился воспринимать сигналы
собственного подсознания как послания Бога/А В «Воспомина-
ниях, Сновидениях, Размышлениях» Юнг писал, что человеку
«следует полностью подчиниться Богу, ибо ничто не имеет зна-
чения, кроме исполнения Его воли» (с. 57).
Добровольный отказ от идентификации с Эго и подчинение
чему-то другому - Богу, «вселенскому разуму», подсознанию и
чему угодно еще - представляет собой основу духовного опыта.
Юнг сумел пойти на этот шаг.* 86 Его подход - пример конструк-
тивного использования реакции коллапса, и именно этот под-
ход лежит в основе поклонения высшим силам (Gordon, 1987) и
духовного опыта (Гл. 5 и 15). Цултрим Аллпоне в своей потри
сающей книге (Allione, 2008) описывает древнюю буддистскую
практику под названием «чод», в ходе которой практикующий
учится не убегать от «демонов», которых он бои тся, а «кормить»
их, т. е. поддаваться пугающим внешним силам и приносить
себя в жертву им тем же способом, о котором я рассказываю в
этом разделе.
Юнг относился к переживаниям, которые воспринимались
им как Бог, с большой осторожностью. Во взаимодействиях с
бессознательным действительно необходимо соблюдать баланс:
если индивид идентифицирует себя с ним и принимает его сиг
налы, это приводит к инфляции; если такая идентификация
фиксируется и сохраняется слишком долго, на ее основе разви-
вается психоз.
Подозреваю, Юнгу было проще научиться подчинению из-
за благоприятного опыта взаимодействия с отцом. Его ранние
83 Религии часто используют эту бесценную особенность, чтобы помочь инди-
виду придать смысл его надличностным переживаниям.
86 Ранние травмы и ранние переживания, выходищие за пределы Эго - почти
обязательны для всех людей, которых мы называем «святыми». 'Гак, например,
Св. Тереза из Лизьё пережила сепарацию от матери вскоре после рождения и
вновь увидела ее лишь в возрасте года и трех месяцев. Осознание своей «не-
значительности» и своих ограничений помогло Терезе выработать «свой ма-
ленький путь», с помощью которого опа пыталась «избавить себя от «себя»»
(Therese of Lisieux, 1972).
419
М. Уэст
отношения с матерью закончились «поражением», но он знал,
что отец по-прежнему поддерживает его и может «поймать»
его, если он «отпустит ситуацию» и «упадет» (хотя такие дей-
ствия, разумеется, по-прежнему казались ему рискованными
и опасными). В Главе 5 я уже говорил о том, что индивиды с
пограничной организацией, не имевшие опыта благоприятных
взаимодействий в детстве, воспринимают безразличный и рав-
нодушный к ним внешний мир с куда большей враждебностью
и страхом, чем пациенты, у которых была возможность хотя
бы иногда успешно взаимодействовать с объектом привязан-
ности. Это утверждение справедливо даже для тех пациентов,
которым в детстве самим приходилось заботиться об объекте
привязанности или полностью подчиняться его требованиям,
чтобы поддерживать с ним теплые отношения (последнее ведет
к формированию шизоидной (у индивидов, которые старались
во всем угодить объекту привязанности) или истерической (у
индивидов, действия которых можно расценивать как полно-
ценное самопожертвование) организаций личности).
У меня сложилось впечатление, что Юнг имел склонность
несколько недооценивать внимание других к самому себе и
принимать его как должное (это проявлялось не только в его
отношениях с отцом - в конце концов, многие маленькие дети
относятся к заботе родителей именно так - но и в отношениях
с Фрейдом). Фрейд полагал, что Юнг должен стать его наслед-
ником; однажды он назвал Юнга «кронпринцем», и Юнг с радо-
стью согласился на эту роль. Как правило, этот поступок Фрей-
да объясняют его стремлением избавить психоанализ от репу-
тации «исключительно еврейского» направления и превратить
его в нечто более глобальное, но я полагаю, что в формирова-
ние образа «кронпринца» внесли свой вклад и действия Юнга.
В ранних отношениях с отцом Юнг действительно чувствовал
себя особой королевской крови, а потому неудивительно, что
его внутренняя рабочая модель подталкивала его к исполнению
гой же роли и в отношениях с Фрейдом. Эта особенность так-
же может являться причиной того, что «предательство» Юнга
420
В темнейшем из мест
задело Фрейда так сильно (несколько раз после этого он падал
в обморок).
Юнг, вероятно, воспринимал Фрейда так же, как своего глу-
боко религиозного отца. Ему моею казаться, что Фрейд не по-
нимает его, не позволяет ему быть собой и не дает отступать
от своих канонов, а такое отношение всегда вызывало у него
глубокое отторжение. Такие мысли не слишком редки: любой
человек, который пытается передать ответственность за свое
благополучие в руки другого, начинает чувствовать, что этот
другой пытается подавить его и «просто не понимает» его (Jung,
1963, с. 187); иными словами, если индивид решит принести
свою жизнь в жертву другому, скорее всего, он быстро обнару-
жит, что другой - самостоятельный человек и вовсе нс намерен
всегда поступать так, как хотелось бы ему самому.
По всей видимости, Юнг ощущал превосходство над своим
отцом и Фрейдом, поскольку считал свои глубокие пережива-
ния более значимыми, чем чья бы то пи было вера (будь то
вера его отца в Христа или вера Фрейда в роль детской сексу-
альности).87 При этом вера в собственное превосходство, яв-
ное или скрытое, неизбежно отталкивает от индивида других
людей. Возможно, «инфляция» помогла Юнгу отказаться от
привязанности к отцу и Фрейду; возможно, она также отчасти
объясняет глубину переживаний, последовавших за его разры-
вом с Фрейдом. Юнг вряд ли полностью осознавал, насколько
глубока была его привязанность к Фрейду, до тех пор, пока не
лишился ее, и, как мне кажется, это усугубило пережитую нм
аннигиляцию.
w Вполне возможно, прийти к выводу о «бессилии» отца Юнга заставило то,
что его отец при обсуждении веры никогда не говорил о духовном опыте и
о мистических переживаниях за пределами собственного «Я», которые Юнг
испытывал с самых ранних лет жизни (например, во время спа о фаллосе) и
которые его отцу, вероятно, не были знакомы.
421
М. Уэст
Шизоидные защиты и реакция «беги!»
Полагаю, для понимания структуры личности Юнга и осо-
бенностей функционирования его психики следует рассмотреть
еще одну его личностную особенность - шизоидные защиты.
Индивида, чьей первичной защитной реакцией стала реакция
коллапса (это произошло и с Юнгом, на что указывают, к приме-
ру, его обмороки в школе), отличают уязвимость, пассивность,
незащищенность и убежденность в собственном бессилии. Дол-
гое время коллапс оставался главной защитной реакцией Юнга,
однако, после того, как он подслушал слова отца о том, что
его сын, вероятно, не сможет самостоятельно зарабатывать на
жизнь, ему удалось переключиться с реакции коллапса на дру-
гую «основную» защиту - шизоидную.
Как отмечает Боллас, шизоида отличает привязанность не к
внешнему объекту, а к собственному разуму. По наблюдению
Винннкотта (Winnicott, 1964, с. 453), Юнг «опустился на дно и
обнаружил в глубине субъективную жизнь». Разум или «субъ-
ективная жизнь» могут стать альтернативами родителю, на ко-
торого ребенок не может положиться, а привязанность к ним
может до некоторой степени защитить его глубоко травмиро-
ванную психику от посягательств. С ранних лет жизни Юнг вы-
делялся - другие дети считали маленького Карла странным и не
скрывали этого - и он, считавший себя «непонятым и одино-
ким», сам начал отстраняться от людей и пронес эту склонность
через всю свою жизнь. В автобиографии Юнг описывает сон об
одиноком рыцаре-крестоносце, среди бела дня прошедшем не-
замеченным ио улицам Базеля (Jung, 1963, сс. 186 - 190) - сон,
последовавший сразу же за сновидением о «сварливом тамо-
женнике», главным героем которого, по предположению Юнга,
на самом деле был Фрейд. Юнг, очевидно, идентифицировал
с одиноким рыцарем себя: еще в школьные годы его увлекли
истории о Святом Граале, и он всю жизнь стремился постичь
«величайшую тайну», обнаружить «самый глубокий смысл, рас-
крыть мой собственный внутренний мир, не имевший ничего
422
В темнейшем из мест
общего с миром Фрейда». Сновидение о рыцаре показалось
Юнгу «в высшей степени мистическим» (с. 189).
«Привязанность к разуму» стала краеугольным камнем лич-
ности Юнга, обострила его ум и его любопытство, спасавшие
его даже в самые тяжелые времена. Вспоминая эпизод из своей
жизни, когда школьный учитель несправедливо обвинил его в
жульничестве, Юнг пишет, что его негодование сменилось «вне-
запной тишиной, как будто передо мной захлопнулась глухая
дверь, ведущая в шумную комнату ... на меня снизошло холод
ное любопытство» (с. 84). Возможно, именно эту психическую
защиту символизировали горы из видения взрослого Юнга, вы-
росшие на пути ужасного потопа, чтобы защитить Швейцарию,
а также скалы из сна о «Ливерпуле» и древе жизни, к которому я
вернусь несколько позже.
Возможно, именно «двойственность» психической защиты
Юнга - сочетание реакции коллапса/подчинения (давшей Юнгу
доступ к примитивному «истоку» сознания) и шизоидной реак-
ции «беги!» - послужила причиной для разделения его лично-
сти на две, «Номер 1» и «Номер 2». Кроме того, привязанность к
разуму и вера в силу своего любопытства значительно помогли
Юнгу разобраться в своих отношениях с бессознательным.
Красная Книга: Илия, Саломея и змея
Первая часть Красной Книги, «Liber Primus», повествует о пе-
реживаниях Юнга, последовавших за его разрывом с Фрейдом
в 1913 году. В те времена Юнг испытывал глубокую дезориен-
тацию и постоянно чувствовал, что рядом с ним присутствует
«нечто мертвое и в то же время живое» (Jung, 1963, с. 196), а од-
нажды даже увидел сон о том, как мертвые фигуры из прошлого
(от мужчины из девятнадцатого века до рыцаря-крестоносца из
двенадцатого века), лежавшие в саркофагах вроде египетских,
превращаются в живых людей (с. 197). Чувство внутренней де-
зориентации не оставляло Юнга, и в конце концов он решил
423
М. Уэст
«сознательно поддаться побуждениям бессознательного» (с.
197). Юнг позволил себе вернуться к своим детским играм и на-
чал строить маленькую деревню; вскоре после этого его начали
посещать кровавые видения, описанные выше.
12 декабря 1913 года Юнг, сидя за письменным столом, «по-
грузился в глубину» своего подсознания и увидел там странные
образы - светловолосого мертвеца, проплывшего мимо него по
воде, черного скарабея и новорожденное красное Солнце. Юнг
называл это видение «неким солярным героическим мифом,
драмой смерти и возрождения».88 Несколько дней спустя он
увидел сон о самом себе, незнакомом темнокожем «дикаре» и
Зигфриде, которого им двоим было необходимо убить. Во сне
Юнг был встревожен тем, что его преступление могут раскрыть,
и испытал невероятное облегчение, когда «обрушившийся ли-
вень» смыл все следы и унес с собой мертвого человека (с. 204).
Юнг рассматривал свой сон как проявление коллективного/
архетипического уровня. Он был уверен, что этот сон симво-
лизировал героический идеализм Эго, который заставляет ин-
дивида навязывать свою волю другим и от которого индивиду
необходимо избавиться, «ибо в природе существуют вещи пре-
выше воли Эго, и перед ними следует склониться» (с. 204). Если
мы рассмотрим этот сон на личностном/объективном уровне,
мы можем прийти к другому заключению: «Зигфрид» впол-
не мог символизировать Зигмунда (Фрейда), а Юнг, убивший
«Зигфрида»», вполне вероятно, испытывал вину за «эдипальное
убийство»» своего «приемного отца». Для Юнга коллективный/
архетипический уровень преобладал над личностным, и пото-
му, вероятно, Юнг так никогда и не смог полностью прорабо-
тать свой разрыв с Фрейдом.
Юнг продолжил намеренно погружаться в фантазии, и в ско-
ром времени встретил в них пророка Илию, царевну Саломею,
черную змею и (несколько позже) человека по имени Филемон,
Впервые э г и переживания были описаны Юнгом в «Черной Книге», затем - в
весьма плодотворный для пего периоде 12 ноября 1913 года по 19 апреля 1914
года - перенесены в «Красную Книг)'».
424
В темнейшем из мест
который впоследствии стал для Юнга проводником и учителем
(сс. 203 - 210). Фигура слепой Саломеи играла особую роль: по
легенде, Саломея вынудила своего отца, царя Ирода, отсечь го-
лову Иоанну-Крестителю (что может символизировать декапи-
тацию Эго89); по выражению Юнга, «мыслителю должно боять-
ся Саломеи, ибо она желает получить его голову, особенно если
он - святой человек» (Jung, 2009, с. 248).
В заключительной главе первой части «Красной Книги» под
названием «Развязка» (там же, с. 251 и далее) Юнг рассказывает
о том, как в одной из своих фантазий встретил Христа в день
распятия. Юнг смотрел на крест и Иисуса и неожиданно увидел
у подножия креста черную змею, которая бросилась па него н
«сжала его тело в своих страшных кольцах». Юнг стоял на горе,
обвитый змеей, с разведенными руками, словно распятый, пока
из его тела не хлынула кровь; затем эта кровь - возможно, сим-
вол страдания и жертвы - исцелила Саломею от слепоты. Юнг
«упал на колени у ног пророка Илии, чья фигура сияла, как пла-
мя», и пророк сказал ему, что его «работа здесь выполнена» (там
же, с. 252).
Во многих фантазиях Юнга повторялись темы н символы,
которые присутствовали еще в самом первом из его сновиде-
ний - сне о фаллосе. Юнга окружали символы смерти и воз-
рождения, символы, связанные с поражением Эго (убийство
Зигфрида и слепота Саломеи), символы подчинения прими-
тивным (змея) и духовным (Илия) силам. Эпизод идентифика-
ции с Христом может быть символом инфляции, которой Юнг,
по-видимому, сопротивлялся; на это указывает и продолжение
его фантазии, в котором Илия обратился «огромным пламе-
нем белого света», а Юнг «поспешил оттуда в ночь, как тот,
кто не имеет своей части в славе этой мистерии» (с. 252). Воз-
69 Эта фантазия во многом схожа с фантазией о безголовой фигуре, выходящей
из материнской спальни, которую Юнг видел ио время приступов удушья. Он
описывал «слабо светящийся, неопределенный образ, чья голова отделилась
от шеи и поплыла по воздуху впереди, сама по себе, будто лупа. Затем на месте
первой головы выросла новая и тоже отделилась» (Jung, 1963, с. 33).
425
М. Уэст
можно, эти фантазии также символизировали творческий или
целительный потенциал столкновения с первобытными сила-
ми: «распятие» Юнга помогло вернуть Саломее зрение, и, быть
может, это означало, что Юнг перестал приносить свое Эго в
жертву таким силам вслепую.90
Внутренние рабочие модели
До настоящего момента я рассматривал раннюю жизнь Юнга
н его переживания, вызванные недоступностью матери, через
призму примитивных защитных реакций, теперь же мне хоте-
лось подробнее остановиться на его внутренних рабочих моде-
лях (которые также являются одним из аспектов травматиче-
ского комплекса). Мать Юнга часто уходила в себя и не подпу-
скала к себе мужа и сына; Юнгу она казалась странной,, будто
«не от мира сего». Такой же «способ бытия с другими» (Stem)
был характерен и для самого Юнга - не менее отстраненно он
вел себя и в отношениях с одноклассниками, и в отношениях с
женой, и в своей профессиональной жизни.
Читая автобиографию Юнга, я был поражен тем, с какой те-
плотой он отзывался о своем отце: по его словам, его «люби-
мый и добрый отец всегда был терпим» к нему и «никогда не
проявлял тирании» (1963, с. 73). Возможно, именно благодаря
взаимодействию с отцом у Юнга сформировалась другая вну-
тренняя рабочая модель - та, которую он использовал в отно-
шениях с пациентами. Юнг всегда относился к пациентам как
к самостоятельным людям, достойным безоговорочного уваже-
Несколько похожие трансформации происходили с трижды приходивши-
ми к нему видениями о потопе. В третьем «сне» Юнг увидел дерево (которое
сам он связывал с Древом жизни), листья которого на морозе превратились в
сладкий пнно1рад, полный целительного сока. Юнг сорвал виноград и начал
раздавай* его людям (lung, 1963, сс. 199 - 200). Мороз из этой фантазии смог
сдержан потоп, змея из фантазии о Христе удерживала самого Юнга, и оба
этих события завершились некой целительной трансформацией.
426
В темнейшем из мест
ния, твердо верил, что у всех их тревог есть причина и смысл, и
с радостью исследовал этот смысл вместе с ними.
Мое внимание особо привлек описанный Юнгом сеанс, на
котором он с радостью согласился спеть пациенту колыбельную
(Dunne, 2000, с. 94). Этот случай напомнил мне об эпизодах ран-
них отношений Юнга с отцом, который пел сыну колыбельные
и поддерживал его, когда тот страдал от экземы и приступов
удушья. Как уже упоминалось, именно отношения с отцом мог-
ли послужить «шаблоном», по которому Юнг строил свои от-
ношения с Фрейдом; отношения Юнга с женой также представ-
ляют особый интерес, однако, о них мы поговорим чуть позже.
Сон о Древе жизни в Ливерпуле
Многие из описанных ранее тем присутствуют во сне, кото-
рый Юнг увидел в 1927 году, и который я до настоящего момен-
та не рассматривал - сновидении о Древе жизни в Ливерпуле.
Полагаю, этот сон также может немало рассказать о том, какие
переживания Юнг за свою жизнь так и не смог интегрировать и
проработать.
В этом сне Юнг находился в Ливерпуле, «грязном и покрытом
копотью»; «была ночь, тьма, холод и дождь». Вместе с группой
швейцарцев Юнг отдалялся от пристани и поднимался вверх
«по аллее мертвых» к городу, стоявшему на скале и чем-то на-
поминавшему Базель. На вершине скалы Юнг обнаружил слабо
освещенный городок, состоявший из нескольких кварталов, с
площадью в центре. «В середине площади располагался малень-
кий пруд, а в середине пруда - маленький остров. Все вокруг
было темным, скрытым густой пеленой дождя, тумана и дыма,
но маленький остров сиял, будто в солнечном свете. На нем рос-
ло единственное дерево - магнолия, усыпанная красноватыми
цветами. Я не мог понять, освещается дерево солнцем или само
испускает свет». Спутники Юнга жаловались на мерзкую пого-
ду и не видели дерева. Они заговорили о том, что какой-то дру-
427
М. Уэст
гой швейцарец решил поселиться в этом городе, удивлялись его
выбору; Юнг подумал, что совершенно точно знает, почему тот
швейцарец это сделал (Jung, 1963, с. 223).
Размышляя о значении этого сна, Юнг обратил внимание на
название города Ливерпуль. Английское слово «Liverpool» мож-
но разложить на две составляющие - «liver», слово, которое мо-
жет означать «живущий, живой человек» (от глагола «live») или
«печень», и «pool», «бассейн». Как отмечает Юнг, «в древности
печень - «liver» - считалась средоточием жизни, «тем, что по-
зволяет жить», причиной, по которой жизнь вообще продолжа-
ется» даже в те времена, когда все вокруг «промозгло, мрачно и
мутно» (с. 224) (мне хотелось бы добавить, что печень по совре-
менным данным пропускает через себя кровь, приходящую из
пищеварительной системы, перерабатывает ее, выделяет из нее
питательные вещества, полезные для организма, и избавляется
от веществ, которые могут причинить организму вред - ины-
ми словами, может служить прекрасным символом проработки,
осмысления и интеграции приобретаемого опыта). Сновидение
Юнга, бесспорно, отражает некоторые универсальные характе-
ристики Самости, однако, оно также может немало рассказать о
состоянии разума и внутренних затруднениях лично Юнга. Юнг
считал, что его сон открыл ему его «главную цель, центр всего,
которого нельзя избежать. Центр есть цель, и все направляет-
ся к центру. Сон помог мне понять, что Самость - это архетип,
главный принцип ориентации в мире и поиска смысла» (там же,
с. 224). Я полагаю, за этим сном скрывалось кое-что еще.
Юнг сумел преодолеть «скалы» шизоидной защиты и до-
браться до «настоящего города» - своей ядерной самости. Ему
пришлось пройти по «аллее мертвых» - перенести поражение
Эго - после чего он обнаружил «Древо жизни» - Самость. Как и
швейцарец из сна, поселившийся рядом с Древом, Юнг принял
решение «поселиться» рядом с источником своей внутренней
силы; другие же люди - спутники Юнга - не смогли отказать-
ся от своего Эго и потому замечали вокруг себя лишь мерзкую
погоду.
428
В темнейшем из мест
Юнг писал о том, что его обычная жизнь в те времена была
«блеклой» и «крайне неприятной», и мы не можем с уверен-
ностью сказать, что он имел в виду. Его сон вполне очевидно
символизирует эту блеклость: все вокруг Юнга было грязным,
закопченным, мрачным, холодным, темным и сырым, скрытым
от света за пеленой дождя, тумана и дыма. Картина довольно де-
прессивная, и ее происхождение до конца не ясно. По одной из
моих версий, она может отражать ранние переживания Юнга:
холод может символизировать эмоциональную холодность,
дым - проблемы с дыханием, туман - внутреннее смятение, а
грязь и сажа - неприятный осадок от недоступности матери.
На объективном уровне Юнг, вероятно, продолжал бороться
с последствиями ранней травмы - изоляцией, бессилием и оди-
ночеством - однако не смог проработать их до конца и сохранил
идентификацию с агрессором (что и заставляло его временами
относиться со схожим безразличием к своей жене Эмме Рау-
шенбах).91 Эмма страдала от холодности мужа и его постоянно-
го отсутствия и трижды грозила подать на развод, Юпг же в это
время поддерживал отношения на грани приличия (а может
быть, и за гранью) с Сабиной Шпильрейн, встречался с Тони
Вульф, флиртовал с другими женщинами или сбегал в отдель-
ный домик у озера.
Если индивид не готов встретиться с пережитой травмой ли-
цом к лицу и по-настоящему ее проработать, никакие уловки
не помогут ему полностью избавиться от ее последствий. Юнгу,
очевидно, это не удалось: так, известно, что однажды, плавая
в озере, он оказался настолько поглощен переживаниями о сво-
их отношениях с женой и Тони Вульф, что начал всерьез думать
над тем, не лучше ли ему просто «дать себе утонуть» (там же,
с. 266); позднее мысли о Тони сменились переживаниями о Ма-
рии-Луизе фон Франц (Bair, 2003, с. 368 и далее). Юпг увидел
*’ Его комплексы, связанные с темами денег, власти, амбиций, секса и разво-
да недвусмысленно выявил тест на словесные ассоциации, проведенный со-
вместно с Бинсвангером (Bair, 2003, Гл. 8). Он явно хотел контролировать все
единолично.
429
М. Уэст
в решении «поселиться рядом с Древом жизни» свое спасение,
но, в отличие от своих спутников-швейцарцев, не обратил вни-
мания на цену этого поступка: да, сияющее дерево было пре-
красным, но росло на вершине холодной, сырой, одинокой, оку-
танной туманом и дымом скалы.
Сновидение Юнга может иметь и еще одно значение. Ранняя
депривация, вероятно, вылилась в весьма частую в таких случаях
идеализацию, из-за которой Юнг всю жизнь не переставал искать
совершенных, прекрасных, любящих отношений, «мистического
единства» с другим. В одном из писем Фрейду Юнг признавал-
ся, что не может добиться от своей жены (с которой занимался
анализом) принятия его «полигамных компонентов»: «Аналити-
ческие отношения между супругой и супругом невероятно слож-
ны, если двое не обеспечивают друг другу взаимную свободу. По
моему представлению, обязательное условие счастливого брака -
право на неверность» (Freud & Jung, 1974, с. 289).
На надличностном уровне
Состояние Юнга после разрыва с Фрейдом, очевидно, объ-
яснялось не только самим разрывом. Этот эпизод вновь вызвал
к жизни самые давние и ранние из его травматических пережи-
ваний (отсюда сюжеты о «возвращении из мертвых») и заставил
вспомнить о знакомых «решениях» подобных проблем - силе,
принадлежащей самым глубоким слоям психики («отрезанно-
му фаллосу», «лаве из глубин подсознания» и т. п.). Бессозна-
тельное/ядерная самость отвечает в том числе за распознавание
схожести («симметрии») между индивидом и другими, а потому
функционирование на ядерном уровне может позволить инди-
виду испытать мистический, внеличностный, надличностный,
коллективный опыт, т. е. почувствовать себя так, будто его пе-
реживания принадлежат не ему одному, а всему миру или всему
человечеству (см. Гл. 8).
430
В темнейшем из мест
Юнг полагал, что теоретически символы можно рассматри-
вать на четырех уровнях - объективном, субъективном, уровне
переноса и архетлпическом/коллективном - и все же, когда дело
доходило до символов из собственных видении и сновидений,
чаще всего он уделял внимание лишь двум из них - субъектив-
ному и архетипическому. У такого подхода имеется крупный
изъян: если индивид полностью отказывается от рассмотрения
своих переживаний с точки зрения Эго, он может «застрять» на
надличностном уровне и вряд ли сумеет проработать их полно-
ценно и всесторонне.
Юнг, очевидно, поступал так совершенно сознательно. Он нс
был согласен с Фрейдом, который придавал огромное значение
инфантильным переживаниям и регрессии к ним, и был убе-
жден, что для освобождения от связи с матерью индивиду над-
лежит принести в жертву Эго. В своей «Жертве» (Jung, 1911/12),
которую Юнг писал еще до «Красной Книги» и которая, но его
собственному признанию, «непременно стоила бы |ему| друж-
бы с Фрейдом» (Jung, 1963, с. 191), Юнг писал:
Учение Христа требует беспощадного разделения человека с
его семьей ... то есть освобождения от его фиксации на семье,
его слабостей и неподконтрольных ему инфантильных чувств.
Если человек позволяет своему либидо застрять в детском со-
стоянии и не освобождает его во имя высшей цели, он оказыва-
ется увлечен компульсивными устремлениями своего бессозна-
тельного. В этом случае, какой бы путь он ни прошел, бессозна-
тельное будет непрерывно проецировать его комплексы и раз
за разом возвращать его к детскому состоянию, противореча-
щему его жизненным интересам. Та же зависимость и несво-
бода характерна и для отношений с родителями, и именно она
не позволяет человеку взять свою судьбу в свои руки ... (Jung,
1911/12, п. 644, курсив мой)
Юнг утверждал, что ему удалось добиться желанной им свобо-
ды, но я не верю, что это так. Он не прорабатывал свои комплек-
сы на уровне личности - уровне Эго - а потому они продолжали
действовать на него и возвращать его в «детское состояние».
431
М. Уэст
Суммируя сказанное
Проработка травматического комплекса должна включать в
себя работу с травмой во всех ее проявлениях, прямых и обрат-
ных. Для успешного завершения этого процесса индивиду не-
обходимо проработать все травматические внутренние рабочие
модели, примирившись с тем, что травма случилась, и выявив
все способы, которыми она отыгрывается в отношениях с дру-
гими ( в том числе и в форме идентификации с агрессором). За-
щитные механизмы психики подталкивают индивида бежать от
воспоминаний о травме и прятаться в собственном идеализиро-
ванном мире (у «сияющего дерева на вершине скалы»), однако
полностью избавиться от последствий травмы индивид может
лишь одним способом - пойдя им навстречу и приняв их. Ран-
ние травматические переживания изначально невыносимы и
останутся таковыми, если их не проработать, при этом работа
с ними поначалу сама по себе кажется невыполнимой задачей.
В «Воспоминаниях, Сновидениях, Размышлениях» и «Крас-
ной Книге» Юнг подробно описывает поражение Эго с точки
зрения субъективного/архетипического уровня. В начале сво-
его пути Юнг столкнулся с холодностью и презрением (Jung,
2009, с. 229); он отправился на поиски своей души, но когда на-
шел ее, понял, что она безжизненна и «пустынна» (с. 235); решил
принести себя в жертву и последовал за «духом глубин» (с. 234);
убил героя-Зигфрида, пожертвовал рациональностью и контро-
лем, отказался от тщеславия и разума и научился следовать зову
души, даже когда она вела его сквозь безумие (с. 238). Этот путь
и эта жертва привели Юнга к Илии, Саломее, змее и другим фи-
гурам и открыли ему некоторую мудрость.
Пусть это и было непросто и потребовало изрядной смело-
сти, Юнг сумел пожертвовать своим Эго и выжить. Если пора-
жение Эго переживается на объективном/личностном уровне,
оно воспринимается совсем иначе: индивиду приходится ми-
риться с тем, что идеальные бесконфликтные отношения, о ко-
торых он мечтает, невозможны, и учиться жить с депривацией
432
В темнейшем из мест
и фрустрацией, которые неизбежно сопровождают отношения
реальные.
Юнг отказался от проработки своих переживаний (в том чис-
ле и связанных с Фрейдом) на объективном уровне, а потому
так и не сумел построить с кем-либо по-настоящему близких от-
ношений и прожил довольно одинокую жизнь, постоянно чув-
ствуя себя не таким, как все. Спасения от мыслей об одиноче-
стве он искал в рационализации - Юнг говорил себе, что у него
особенный путь, и что другие люди просто не смогут понять
его - однако, как мне кажется, изначальной и подлинной при-
чиной этих мыслей послужило то, что когда-то мать Юнга не
желала слышать его и неделями не выходила из своей комнаты.
В профессиональном сообществе Юнг также долгое время оста-
вался изгоем, и, возможно, именно это убедило его согласиться
занять пост главы Международного Медицинского Общества
Психотерапии во времена нацистского режима.
Возможно, именно неспособность Юнга справляться с жиз-
ненными задачами на личностном уровне заставляла многих
видеть в нем прежде всего неприятные черты (его Тень): воло-
китство, мистицизм, обскурантизм, склонность относиться к
себе, как к лидеру некоего религиозного культа, антисемитизм и
одобрительное отношение к идеям нацистов (Bair, 2003, сс. ix-x).
Юнг, что характерно, описывал многие из трудностей, о ко-
торых говорю здесь я, в контексте отношений Иова и Бога в
своем эссе «Ответ Иову» 1952 года.92 В этой работе Юнг на-
стаивает, что Иов осознает свое подчиненное положение по
отношению к Богу, но Бог в то же время вынужден признать
внутреннюю целостность Иова, и именно это заставляет Бога
впоследствии воплотиться в теле Иисуса. Иисус - определен-
но человеческая инкарнация Бога, и именно поэтому он может
страдать от боли и чужого неверия и оканчивает свою жизнь
на кресте. Юнг полагал, что ему удалось принести себя в жерт-
42 Жизнь Иова - отличный пример пути шизоидного индивида от нереали-
стично -«хорошей» ситуации к приземленной, пп плодотворной реальное! и
(см. Newton, 1993, West, 2007, Гл. 10)
433
М. Уэст
ву 11 достичь внутренней целостности, но я полагаю, что не-
способность проработать свои переживания на личностном/
объективном уровне (о которой говорил и Винникотт, наста-
ивавший, что Юнг не сумел достичь состояния «цельного Я»)
мешала ему это сделать.
В защиту Юнга скажу: своими действиями он «просто» ре-
конструировал и отыгрывал ранний опыт, и это вполне логич-
но, ведь такой опыт оказывает на индивида очень глубокое воз-
действие. Юнгу могла бы помочь работа с другим аналитиком,
способным по-настоящему понять и разделить его переживания
(особенно в тот период, когда Юнг научился переносить свои
переживания на субъективный и архетипический уровень). Как
мне кажется, неспособность Юнга проработать свои травмы на
объективном уровне стала огромной потерей и для Юнга как
человека, и для его аналитической теории.
И все же, как справедливо отмечали многие до меня, Фрейд
и Юнг были первыми исследователями аналитической теории
в истории, н потому с нашей стороны было бы слишком уж не-
реалистично ожидать от них полного завершения работы над
пей, как и полного взаимопонимания. При жизни Юнг и Фрейд
так п ие смогли по-настоящему понять друг друга и примирить
представление об Эго с представлением о бессознательном, и
это крайне печально для них и для всех нас, но все же не слиш-
ком удивительно.
Средн всех выводов Юнга я в первую очередь хотел бы по-
спорить с идеей о том, что разотождествление с Эго, которое
самому Юнгу в силу особенностей его ранних переживаний
было несложно принять, должно являться самоцелью. Для меня
такое разотождествление, а также понимание переживаний, ле-
жащих за пределами Эго, и их принятие и интеграция являются
лишь ступенями на пути к дальнейшему личностному развитию
п к формированию уже неоднократно упоминавшейся «гибкой
и разносторонней Эго-функции» (см. West, 2007, 2008, а также
Гл. 8). Я нс считаю Эго ограниченным или неправильным. Я не
считаю подсознание священным и безукоризненно мудрым. У
434
В темнейшем из мест
личности две стороны, и каждая из них постоянно нуждается
в другой.93
Функционирование на ядерном/архетипическом уровне ас-
социируется с внутренним ощущением «правильности» проис-
ходящего, и это особенно заметно в ситуациях, когда текущий
опыт индивида в чем-то совпадает с его ранним опытом. Веро-
ятно, именно эта особенность заставляла Юнга думать, что по-
ражение Эго (впервые пережитое им в раннем детстве) - нечто
«правильное»; эта же особенность заставляла многих моих па-
циентов верить, что для других люден «правильно», к примеру,
не любить их (даже если одновременно с этим они понимали,
что в этой идее есть что-то глубоко ошибочное). Кроме того,
переживания, которые зарождаются за пределами Эго, крайне
настойчивы и притягательны. Эго отвечает за трезвость мыш-
ления и «пресный и унылый» реализм, подсознание - за воз-
буждение, инфляцию, интуицию и творчество. Подсознание
порождает радость, восхищение, удовольствие, новые необыч-
ные идеи, но также и тревогу, страх и ужас; при этом для нор-
мального функционирования нам необходимо принимать, об-
рабатывать и встраивать в структуру сознания все его сигналы.
Деятельность человеческой психики динамична, непрерывна и
требует участия обеих сторон личности.
Зарождение архетипов и редукционизм
Прежде всего мне хотелось бы отметить, что я не пытаюсь
каким-либо образом «свести» все переживания Юнга к ранней
травме в отношениях.9,1 Я лишь хочу показать, что ранние трав-
мы определяют структуру психики, и тем самым влияют на весь
93 Традиционные взгляды па взаимоотношения Эю и Самости, куда более
близкие к Юнговским, а не к моим, прекрасно описывает Калшед (Kalsched,
2013, Гл. 8).
н Так, например, Юнг, критикуя Фрейда, писал: "Мет ни малейшего смысла в
сведении бесконечно прекрасных душевных порывов к материнскому чреву.
Это грубейшая ошибка, которая нс способствует пониманию психики, а р.п
435
М. Уэст
дальнейший жизненный опыт; иными словами, такие травмы -
каркас, на котором строится наша психика. Проработка трав-
матического комплекса позволяет перестать идентифицировать
себя исключительно с травмой, начать воспринимать себя бо-
лее цельно и разносторонне и научиться взаимодействовать с
реальностью разными способами (проявляя агрессию, уязви-
мость, творческий подход и что угодно еще) в зависимости от
конкретных условий.
Прежде чем завершить эту главу, я хотел бы поделиться с
вами своим предположением об архетипах. Как мне кажется,
описанные Юнгом «архетипические» модели поведения на са-
мом деле представляют собой не что иное, как формируемые в
раннем возрасте внутренние рабочие модели. Как уже упоми-
налось в Главе 6, для меня «архетипы» - продукт раннего опы-
та, который, разумеется, совпадает у многих людей, но вовсе не
обязательно должен рассматриваться как нечто универсальное
(см. также Hogenson, 2001; Knox, 2001, 2003а; Saunders & Skar,
2001). Никто на свете не обладает в точности тем же жизненным
опытом, что и, к примеру, Юнг, но почти каждому наверняка до-
водилось пережить хотя бы что-нибудь похожее.
Ранний опыт Юнга хорошо объясняет его собственные архе-
типические модели, имевшие отношение к теме смерти и воз-
рождения Эго. Описывая «собственный миф», Юнг на самом
деле описывал переживания, которые казались ему необходи-
мыми и правильными потому, что однажды, в детстве, он уже
сталкивался с ними. Юнг писал: «Моя жизнь - история реали-
зации бессознательного в Самости» (Jung, 1963, с. 17); как мне
кажется, под этим следует понимать процесс структурирования
бессознательного внутренними рабочими моделями.
рушаег его*' ... ««важнейшую роль играют моральные достижения личности»
(Jung. 1921/1928, пи. 279 & 281).
436
ГЛАВА 19
Заключение.
Возвращение от травмы
К ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ
Стоит ли вообще отправляться в путешествие к темнейшему
из мест? Я не знаю ни одного психоаналитика, который хотя бы
раз в жизни не ставил такую необходимость под вопрос, и сам
я - не исключение. Приступая к работе со многими пациентами,
я втайне надеялся, что, «быть может, хотя бы в этот раз без этого
удастся обойтись...», и каждый раз ошибался. Психики пациен-
тов стремится отправиться в такое путешествие, и со временем
я научился доверять ее мудрости. К тем же выводам в свое пре
мя пришел и Юнг, полагавший, что
... комплекс может быть по-настоящему преодолен
лишь в том случае, если будет полностью прожит. Всякий,
кто стремится развивать свою личность, обязан погру-
зиться в то, что его комплекс держал от пего на рассто-
янии, и дойти до самого дна. (Jung, 1938/1954, сс. 96 - 99)
Этой же точки зрения придерживался и Винникотт, по сло-
вам которого, «...страху невозможно положить конец иначе,
кроме как добравшись до самого дна и пережив то, что его вы-
зывает» (Winnicott, 1974, с. 105, курсив авторский).
Немаловажно, что, проживая сценарий раннею травмиру-
ющего взаимодействия повторно, участники аналитического
процесса в некоторой степени освобождают травму. Я был зна-
ком со многими людьми, чьи травмы в ходе терапии (на пер-
437
М. Уэст
вый взгляд, успешно завершенной) были затронуты, но не были
проработаны до конца, и потому продолжили преследовать их.
В число этих людей входят и некоторые мои пациенты, и я пони-
маю, что подвел их. Развитие Эго-функции пациента - условие
необходимое, но, увы, совсем не достаточное.
Проработка травматического комплекса
Последствия ранних травм в отношениях столь серьезны в
том числе потому, что такие травмы вызывают невыносимые
переживания и затрагивают ядерную самость: травмированный
индивид, что вполне объяснимо, пытается избавиться от нега-
тивных эмоций, но тем самым отказывается также и от основы
собственной личности. Травма - «убийство души» (Shengold,
1975; Wirtz, 2014). Ради предотвращения ретравматизации трав-
мированный индивид готов на все, и потому он начинает закры-
ваться от самого себя, других людей и реальной жизни в целом.
Нарушение Эго-функции вследствие травмы не просто мешает
адаптироваться к реальности. Оно делает нормальные взаимо-
действия с миром почти невозможными, ведь за них отвечает
именно Эго. Об этом же говорили Юнг и Винникотт (см. выше).
Травматические переживания могут перестать быть невыно-
симыми. От травматического комплекса можно избавиться. Од-
нако, для достижения этих целей пациенту и психоаналитику
необходимо проработать целый ряд аспектов: саму травму, при-
митивные защитные механизмы, приведенные ею в действие,
травматические внутренние рабочие модели, действующие на
всех уровнях в прямой и обратной формах, и все проявления
этих моделей в поведении пациента и аналитика и в аналитиче-
ских отношениях. Такая глубокая проработка требует от обоих
участников аналитической пары значительного личностного
развития: каждый из них должен научиться распознавать в себе
и другом aipeccino, стыд, фрагментацию, чувство утраты, чув-
ство поражения, отчаяние, ощущение надвигающейся смерти и
438
В темнейшем из мест
многие другие чувства и эмоции, понимать, принимать и инте-
грировать их.
О такой интеграции переживаний и аффектов говорил и
Юнг. Критикуя методы лечения, предложенные Фрейдом, Юнг
писал: «важнейшую роль играет вовсе не интенсивность аффек-
та, а диссоциация психики. Следовательно, основной задачей
терапии является не абреакция, а интеграция диссоциирован-
ных элементов» (Jung, 1921/1928, п 266).
Мне не кажется, что подходы Фрейда и Юнга так уж несовме-
стимы. Аффекты играют значимую роль н могут становиться
причиной соматических, эмоциональных и когнитивных нару-
шений, а кроме того, могут усиливать чувство моральной недо-
пустимости травматических переживаний и тем самым привя-
зывать индивида к ним еще сильнее.
При этом интеграция диссоциированных элементов помо-
гает снизить эмоциональное напряжение, тем самым помогая
травмированному индивиду освободиться от вечной внутрен-
ней пытки, перестать идентифицировать себя только с травмой
и развить идентификацию с разными аспектами своей идентич-
ности. Развитие Эго-функции позволяет сосредоточиться па
«более важных» вещах и помогает проще относиться к любым
проблемам на жизненном пути. Если индивид начинает по-на-
стоящему пересматривать свои взгляды на себя и свою жизнь,
со временем ему становится все проще верить в свою эффектив-
ность и справляться с последствиями неизбежных для любого
человека неудач.
Интеграция раннего травматического опыта подразумевает
примирение с этим опытом. Если индивиду довелось столкнуть-
ся с такими переживаниями, он должен принять их и осознан»,
что они уже изменили его, а затем - найти место для этих пе-
реживаний и своих реакций на них внутри себя. Проработан-
ные и интегрированные переживания больше не могут служить
причиной внутренних конфликтов. Если индивид принимает
все аспекты самого себя, его личность, характер и взгляды па
439
М. Уэст
жизнь становятся необыкновенно (и, пожалуй, даже впечатля-
юще) разносторонними, глубокими и цельными.
Задача аналитика - помочь пациенту встретиться со своими
травматическими переживаниями лицом к лицу и сопрово-
дить его в путешествии к самым темным эпизодам его жизни
и обратно к свету. Вовлеченность помогает аналитику не про-
сто наблюдать за этим путешествием со стороны, но стать его
частью, а потому это качество сложно переоценить. Как отме-
чает Анна Альварес, «по-видимому, «диадически расширенные
состояния сознания», которые описывает Троник (Tronick et al.,
1998), можно наблюдать лишь в том случае, если ребенок видит,
что кто-то другой по-настоящему понимает его» (Alvarez, 2010,
с. 871). Перефразируя Дэниэла Стерна (Stern, 1985/1998, с. 32),
знание о том, что кто-то другой «на самом деле хочет узнать
тебя», вызывает чувство глубочайшего понимания и принятия.
Последнее относится и к психоаналитику: в ходе аналитическо-
го процесса ему приходится принимать, воплощать и исполь-
зовать наиболее примитивные аспекты своей личности, а это
помогает гораздо лучше узнать себя, внутренне обогатиться и в
конечном итоге стать чуть более настоящим - то есть испытать
самое прекрасное из всего, что могут испытывать люди в отно-
шениях друг с другом.
Литература
Addenbrooke, М. (2011). Survivors of Addiction: Narratives of Recovery.
Hove: Routledge.
Ainsworth, M., Blehar, M., Waters, E., & Wall, S. (1978). Patterns of Attach-
ment: A Psychological Study of the Strange Situation. Hillsdale, N):
Erlbaum.
Allione, T. (2009). Feeding Your Demons: Ancient Wisdom for Resolving
Inner Conflict. London: Hay House.
Alvarez, A. (2010). Levels of analytic work and levels of pathology: T he work
of calibration. The International Journal of Psychoanalysis, 91:859-878.
American Psychiatric Association (1980). Diagnostic and Statistical Manual
of Mental Disorders (3rd ed.). Washington, DC: Author.
Anderson, F. S. (2007). Bodies in Treatment: The Unspoken Dimension.
New York* The Analytic Press.
Anderson, F. S., & Sherman, E. (2013). Pathways to Pain Relief. CreateSpace
Independent Publishing Platform.
Aron, L. (2006). Analytic impasse and the third. International Journal of
Psychoanalysis, 87: 349-368.
Astor, J. (2002). Analytical psychology and its relation to psychoanalysis.
Journal of Analytical Psychology, 47: 599-612.
Astor, J. (2004). Response to Dr. Brittons paper. Journal of Analytical
Psychology, 49: 491-493.
Astor, J. (2007). Fordham, feeling, and countertransference: Reflections on
defences of the self. Journal of Analytical Psychology, 52: 185-205.
Atwood, G., & Stolorow, R. (1977). Metapsychology, reification and the rep-
resentational world ofC. G. Jung. International Review of Psychoanalysis,
4: 197-213.
Bair, D. (2003). Jung: ?\ Biography. Boston, MA: Little, Brown.
Balint, E. (1991). One analyst’s technique. In: Before I was 1: Psychoanalysis
and the Imagination (pp. 120-129). London: Free Association, 1993.
Balint, M. (1968). The Basic Fault. London: Tavistock.
Beebe, B., & Lachmann, F. (2002). Infant Research and Adult Treatment:
Co-constructing Interactions. Hillsdale, NJ: Analytic Press.
441
М. Уэст
Beebe, В., & Lachmann, Е (2013). The Origins of Attachment: Infant
Research and Adult Treatment. Abingdon: Taylor & Francis.
Benjamin, J. (1988). The Bonds of Love: Psychoanalysis, Feminism, and the
Problem of Domination. New York: Pantheon.
Benjamin, J. (1998). Shadow of the Other: Intersubjectivity and Gender in
Psy- choanalysis. New York & London: Routledge.
Benjamin, J. (2004). Beyond doer and done to: An intersubjective view of
thirdness. Psychoanalytic Quarterly, 73: 5-46.
Bion, W. R. (1959). Attacks on linking. International Journal of
Psychoanalysis, 40: 308-315. Reprinted In: Second Thoughts (pp. 93-
109). New York: Jason Aronson, 1967.
Bion, W. R. (1962a). Learning from Experience. London: Heinemann.
Bion, W. R. (1962b). The psycho-analytic study of thinking. International
Journal of Psychoanalysis, 43: 306-310.
Bion, W. R. (1965). Transformations: Change from Learning to Growth.
London: Tavistock.
Bion, W. R. (1970). Attention and Interpretation. Oxford: Routledge.
Bion, W. R. (1992). Cogitations. London: Karnac.
Bohleber, W. (2007). Remembrance, trauma and collective memory.
International Journal of Psychoanalysis, 88: 329-352.
Bohleber, W. (2010). Destructiveness, Intersubjectivity and Trauma: The
Identity Crisis of Modern Psychoanalysis. London: Karnac.
Boll as, C. (1987). The Shadow of the Object: Psychoanalysis of the Unthought
Known. New York: Columbia University Press.
Bollas, C. (2000). Hysteria. Abingdon: Taylor & Francis.
Boon, S., Steele, K., & van der Hart, O. (2011). Coping with Trauma-Related
Dissociation: Skills Training for Patients and Therapists. New York:
Norton.
Boston Change Process Study Group (BCPSG) [Stern, D. N., Sander, L.
W., Nahum, J. P., Harrison, A. M., Lyons-Ruth, K., Morgan, A. C.,
Bruschweilcrstcrn, N., & Tronick, E. Z.] (1998). Non-interprctive
mechanisms in psychoanalytic therapy: the “something more” than
interpretation. International Journal of Psychoanalysis, 79: 903-921.
Reprinted In: Boston Change Process Study Group. Change in Psycho-
therapy: A Unifying Paradigm. New York: Norton, 2010.
Boston Change Process Study Group (BCPSG) (2007). The foundational
level of psychodynamic meaning: implicit process in relation to conflict,
defense, and the dynamic unconscious. International Journal of Psychoa-
442
В темнейшем из мест
nalysis, 88:843-860. Reprinted in: Boston Change Process Study Group.
Change in Psychotherapy: A Unifying Paradigm. New York: Norton,
2010.
Bouchard, M., Normandin, L., & Seguin, M. (1995). Countertransference as
instrument and obstacle: a comprehensive and descriptive framework.
Psychoanalytic Quarterly, 64: 717-745.
Bowlby, J. (1969). Attachment and Loss, Volume 1: Attachment.
Harmondsworth: Penguin Books.
Bremner, J. D. (1999). Acute and chronic responses to psychological trauma:
Where do we go from here? American Journal of Psychiatry, 156: 349-
351.
Bretherton, I. (1991). Pouring new wine into old bottles: the social self as
internal working model. In: M. R. Gunnar & L. A. Sroule (Eds.), Self
Processes and Development: Minesota Symposia on Child Psychology,
vol. 23 (pp. 1-41). Hillsdale, NJ: Erlbaum.
Brett, E. A. (1996). 'Ihe classification of posttraumatic stress disorder. In: A.
C. McFarlane, L. Weisaeth & B. A. Van der Kolk (Eds.), Traumatic Stress:
The Effects of Overwhelming Experience on Mind, Body, and Society
(pp. 117-128). New York: Guilford Press.
Breuer, J., & Freud, S. (1893). On the psychical mechanism of hysterical
phenomena. Studies on Hysteria, S. E., 2:1-17. London: I logarlh.
Britton, R. (1989). The missing link: parental sexuality in the Oedipus
comlex. In: R. Britton, M. Feldman, & E. O’Shaughnessy (Eds.), Ihe
Oedipus Complex Today: Clinical Implications. London: Karnac.
Britton, R. (1998). Subjectivity, objectivity and triangular space. In: Belief
and Imagination: Explorations in Psychoanalysis (pp. 41-58). Hove:
Routledge.
Britton, R. (2003). Sex, Death, and the Superego: Experiences in
Psychoanalysis. London: Karnac.
Britton, R. (2004). Narcissistic disorders in clinical practice, journal of
Analytical Psychology, 49: 477-490.
Bromberg, P. (2011). The Shadow of the Tsunami: and the Growth of the
Relational Mind. New York: Routledge.
Bucci, W. (1993). The development of emotional meaning in free
association. In: J. Gedo & A. Wilson (Eds.), Hierarchical Conceptions in
Psychoanalysis (pp. 3-47). New York: Guilford Press.
Bucci, W. (2011). The interplay of subsymbolic and symbolic processes in
psychoanalytic treatment: it takes two to tango—but who knows the steps,
443
М. Уэст
who’s the leader? The choreography of the psychoanalytic interchange.
Psychoanalytic Dialogues, 21: 45-54.
Bureau, J.-F., Martin, J., & Lyons-Ruth, K. (2010). Attachment dysregulation
as hidden trauma in infancy: early stress, maternal buffering and
psychiatric morbidity in young adulthood. In: R. Lanius, E. Vermetten &
C. Pain (Eds.), The Impact of Early Life Trauma on Health and Disease:
The Hidden Epidemic (pp. 48-56). Cambridge: Cambridge University
Press.
Caper, R. (1992/1999). Does psychoanalysis heal? A contribution to
the theory of psychoanalytic technique. International Journal of
Psychoanalysis, 73: 283-292. Reprinted and revised in: R. Caper, A Mind
of Ones Own: A Psychoanalytic View of Self and Object (pp. 19-31).
Abingdon: Taylor & Francis, 1999.
Caper, R. (1995/1999). On the difficulty of making a mutative interpretation.
International Journal of Psychoanalysis, 76: 91-101. Reprinted and
revised in: R„ Caper, A Mind of One’s Own: A Psychoanalytic View of
Self and Object (pp. 32-44). Abingdon: Taylor & Francis, 1999.
Caper, R. (1999). A Mind of One’s Own: A Psychoanalytic View of Self and
Object. Abingdon: Taylor & Francis.
Carter, L. (2011). A Jungian contribution to a dynamic systems under-
standing of disorganized attachment. Journal of Analytical Psychology,
56: 334-340.
Carvalho, R. (2007). Response to Astor s Paper. Journal of Analytical
Psychology, 52: 233-235.
Carvalho, R. (2013). A vindication of Jung’s unconscious and its archetypal
expression: Jung, Bion, and Matte Blanco. In: A. Cavalli, L. Hawkins & M.
Stevns (Eds.), Transformation: Jung’s Legacy and Clinical Work Today
(pp. 31-58). London: Karnac.
Casement, P. J. (1985). On Learning from the Patient. Hove: Routledge.
Casement, P. J. (2001). Commentaries. Journal of the American
Psychoanalytic Association, 49: 381-386.
Cassidy, I. (2008). The nature of the child’s ties. In: J. Cassidy & P. R. Shaver
(Eds.), Handbook of Attachment: Theory, Research, and Clinical
Applications (pp. 3-22). New York: Guilford Press.
Cassidy, J.. & Mohr, J. J. (2001). Unsolvable fear, trauma and psychopathology:
theory, research and clinical considerations related to disorganized
attachment across the life cycle. Clinical Psychology: Science and
Practice, 8: 275-298.
444
В темнейшем из мест
Cicchetti, D., Rogosch, Е А., & Toth, S. L. (2000). The ellicacy of toddler-
parent psychotherapy for fostering cognitive development in offspring of
depressed mothers. Journal of Abnormal Child Psychology, 28: 135-148.
Cicchetti, D., & Walker, E. E (2001). Editorial: Stress and development:
Bio- logical and psychological consequences. Development and
Psychopathology, 13:413-418.
Clarke, D. D. (2007). They Can’t Find Anything Wrong!: 7 Keys to
Understanding, Treating, and Healing Stress Illness. Boulder, CO:
Sentient Publications.
Cocks, G. (2002). Heinz Kohut: The making of a psychoanalyst, lournal of
the American Psychoanalytic Association, 50: 1385-1390.
Colman, W. (2003). Interpretation and relationship: ends ur means? In: IL
Withers (Ed.), Controversies in Analytical Psychology (pp. 352-365).
Hove: Brunner-Routledge.
Colman, W. (2013). Bringing it all back home: how I became a relational
analyst. Journal of Analytical Psychology, 58: 470-490.
Coltart, N. (1986). Slouching towards Bethlehem... or thinking the unthink-
able in psychoanalysis. In: G. Kohon (Ed.), ’Ihe British School ol Psycho-
analysis: The Independent Tradition (pp. 185-199). New Haven, CT:
Yale University Press. Also in: Collart, N., Slouching Towards Bethlehem
... and Further Psychoanalytic Explorations (pp. 1-14). London: Free
Association, 1993.
Courtois, C. (2010). Healing the Incest Wound: Adult Survivors in 'therapy
(2nd ed). New York: Norton.
Crandell, L. E., 8c Hobson, R. P. (1999). Individual differences in young
children’s IQ: A social-developmental perspective. Journal of Child
Psychology and Psychiatry, 40: 455-464.
Damasio, A. (1995). Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Hunian
Brain. New York- Avon Books.
Damasio, A. (1999). The Feeling of What Happens: Body, Emotion and the
Making of Consciousness. London: Vintage.
Darwin, C. (1872). The Expression of Emotions in Man and Animals.
London: John Murray.
Davies, J. M. (1997). Dissociation, therapeutic enactment, and transference-
countertransfcrence processes: A discussion of papers on childhood
sexual abuse by S. Grand and J. Sarnal. Gender and Psychoanalysis, 2:
241-257.
Davies, J. M. (2004). Whose bad objects are we anyway? Psychoanalytic
Dialogues, 14: 711-732.
445
М. Уэст
Davies, J. М., & Frawley, М. G. (1992а). Dissociative processes and
transference-counteriransference paradigms in the psychoanalytically
oriented treatment of adult survivors of childhood sexual abuse.
Psychoanalytic Dialogues, 2: 5-36.
Davies, J. M., & Frawley, M. G. (1992b). Reply to Gabbard, Shengold and
Grotslein. Psychoanalytic Dialogues, 2: 77-96.
Davies. J. M., & Frawley, M. G. (1994). Treating the Adult Survivor of Child-
hood Sexual Abuse: A Psychoanalytic Perspective. London: Harper
Collins.
Dunne, C. (2000). Jung, Wounded Healer of the Soul. London: Continuum.
Edinger, E. (1972). Ego and Archetype: Individuation and the Religious
Function of the Psyche. Boston, MA: Shambhala.
Ellenberger, H. F. (1970). The History of the Unconscious: The History and
Evolution of Dynamic Psychiatry. New York: Basic.
Fabricius, J. (1976). Alchemy: The Mediaeval Alchemists and their Royal
Art. London: Aquarian Press.
Feldman, B. (1992). Jungs infancy and childhood and its influence upon the
development of analytical psychology. Journal of Analytical Psychology,
37: 255-274.
Feldman, M. (2008). Grievance: The underlying oedipal configuration.
International Journal of Psychoanalysis, 89: 743-758.
Ferenczi, S. (1932a). Confusion of tongues between adults and the child. In:
M. Balint (Ed.), E. Mosbacher and others (Trans), Final Contributions to
the Problems and Methods of Psycho-analysis (pp. 156-167). London:
Hogarth, 1955.
Ferenczi, S. (1932b). On shock. In: M. Balint (Ed.), E. Mosbacher and others
(Trans), Final Contributions to the Problems and Methods of Psycho-
analysis (pp. 253-254). London: Hogarth, 1955.
Ferenczi, S. (1985). The Clinical Diary of Sandor Ferenczi, J. Dupont (Ed.),
M. Balint Sr N. Zarday Jackson (Trans). Cambridge, MA: Harvard
University Press, 1988.
Fonagy, P. (1991). Thinking about thinking: some clinical and theoretical
considerations in the treatment of a borderline patient. International
Journal of Psychoanalysis, 72: 639-656.
Fonagy, P. (2001). Attachment Theory and Psychoanalysis. New York: Other
Press. Fonagy, P., Gergely, G., Jurist, E., & Target, M. (2002). Affect
Regulation, Mentalization and the Development of the Self. London:
Karnac.
446
В темнейшем из мест
Fonagy, Р., Gergely, G., & Target, М. (2008). Psychoanalytic constructs and
attachment theory and research. In: J. Cassidy & P. R. Shaver (Eds.),
Handbook of Attachment: Theory, Research, and Clinical Applications
(pp. 783-810). New York: Guilford, 2010.
Fonagy, P„ Steele, H., Moran, G., Steele, М.» & Higgil, A. (1991). 'I he capacity
for understanding mental states: the reflective self in parent and child
and its significance for security of attachment. Infant Mental Health
Journal. 13: 200-217.
Fonagy, P., Steele, H., & Steele, M. (1991). Maternal representations of
attachment during pregnancy predict the organization of infant-mother
attachment at one year of age. Child Development, 62: 891 -905.
Fonagy, P., Target, M., Gergely, G., Allen, J. G., & Bateman, A. W. (2003).
The developmental roots of borderline personality disorder in early
attachment relationships. Psychoanalytic Inquiry, 23: 412-159.
Fordham, M. (1969). Children as Individuals. London: Hodder & Stoughton.
Fordham, M. (1974). Defences of the self. Journal of Analytical Psychology,
19: 192-199. Reprinted in: Fordham, M., Analyst-Patient Interaction:
Collected Papers on Technique, S. Shamdasani (Ed.) (pp. 138-1-15).
London: Routledge, 1996.
Fordham, M. (1993). On not knowing beforehand. Journal ol Analytical
Psy- chology, 38: 127-136.
Foulkes, S. H. (1964). Therapeutic Group Analysis. London: Allen & Unwin.
Frawley-O’Dea, M. G. (1998). What’s an analyst to do: shibboleths and
“actual acts” in the treatment setting. Contemporary Psychoanalysis, 34:
615-633.
Freud, S. (1894a). The neuro-psychoses of defence. S. E., 3: 41-61. London:
Hogarth.
Freud, S. (1895c [1894]). Obsessions and phobias. S. E., 3: 69-82. London:
Hogarth.
Freud, S. (1897b). Abstracts of the Scientific Writings of Dr. Sigmund Freud
(1877-1897). S. E., 3: 223-257. London: Hogarth.
Freud, S. (1900a). Hie Interpretation of Dreams. S. E., 4. London: Hogarth.
Freud, S. (1914c). On narcissism: an introduction. S. E., 14:67-102. London:
Hogarth.
Freud, S. (1914g). Remembering, repeating and working-through (further
recommendations on the technique of psycho-analysis П). S. E., 12: 145-
156. London: Hogarth.
Freud, S. (1916-17). Introductory Lectures on Psycho-Analysis. S. E., 15:
1-240.
447
М. Уэст
Freud, S. (1923b). The Ego and the Id. S. E., 14:1-66. London: Hogarth.
Freud, S. (1924c). The economic problem of masochism. S. E., 14: 155-170.
London: Hogarth.
Freud, S. (1926d). Inhibitions, Symptoms and Anxiety. S. E., 20: 75-176.
London: Hogarth.
Freud, S. (1937c). Analysis terminable and interminable. S. E., 23: 209-254.
London: Hogarth.
Freud, S., & Jung, C. G. (1974). The Freud/Jung Letters, W. McGuire (Ed.).
Princeton, NJ: Princeton University Press.
Gabbard, G. O. (1992). Commentary on “Dissociative processes and
transference-countertransference paradigms” by Jody Messier Davies
and Mary Gale Frawley. Psychoanalytic Dialogues, 2: 37-47.
Gabbard, G. O. (1997). Challenges in the analysis of adult patients with
histories of childhood sexual abuse. Canadian Journal of Psychoanalysis,
5: 1-25.
Gabbard, G. O., & Lester, E. (1995). Boundaries and Boundary Violations in
Psychoanalysis. Arlington, VA: American Psychiatric Publishing.
Gallese, V. (2001). The “shared manifold” hypothesis. Journal of
Consciousness Studies, 8: 33-50.
Garland, C. (1998a). Understanding Trauma: A Psychoanalytical Approach.
London: Karnac.
Garland, C. (1998b). Thinking about trauma. In: C. Garland (Ed),
Understanding Trauma: A Psychoanalytical Approach (pp. 9-32).
London: Karnac.
George, C., Kaplan, N., & Main, M. (1985). Adult Attachment Interview
protocol. Unpublished manuscript, University of California at Berkeley.
Golding, W. (1954). Lord of the Flies. London: Faber & Faber.
Gordon, R. (1987). Masochism: the shadow side of the archetypal need to
venerate and worship. Journal of Analytical Psychology, 32: 227-240.
Greenberg, J. R., & Mitchell, S. (1983). Object Relations in Psychoanalytic
Theory. Cambridge, MA: Harvard University Press.
Grotstein, J. S. (2005). “Projective transidentification”: An extension
of the concept of projective identification. International Journal of
Psychoanalysis, 86: 1051-1069.
Gunderson, |. G., & Singer, M. T. (1975). Defining borderline patients: an
overview. .American Journal of Psychiatry, 132: 1-10. Reprinted in: M.
I I. Slone (Ed.), Essential Papers on Borderline Disorders (pp. 453-474).
New York: New York University Press, 1986.
448
В темнейшем из мест
Guntrip, Н. (1952/1980). Schizoid Phenomena, Object-relations and the
Self. London: Hogarth.
Hanly, C. (1986). The assault on truth: Freuds suppression of the seduction
theory. International Journal of Psychoanalysis, 67: 517-519.
Harris, A. (2009). You must remember this. Psychoanalytic Dialogues. 19:
2-21.
Heimann, P. (1960). Counter-transference. British journal of Medical
Psychology, 33: 9-15.
Herman, J. L. (1981). Father-Daughter Incest. Cambridge, MA: Harvard
University Press.
Herman, J. L. (1992). Trauma and Recovery: The Aftermath ol Violence—
from Domestic Abuse to Political Terror. New York: Basic.
Herman, J. L. (2011). Shattered shame states and their repair. In: ). Yellin
& K. White (Eds.), Shattered States: Disorganised Attachment and its
Repair (pp. 157-170). London: Karnac.
Herman, J. L., Perry, J. C., & van der Kolk, B. A. (1989). Childhood trauma
in borderline personality disorder. American Journal ol Psychiatry, 146;
490-495.
Herman, J. L., & Schatzow, E. (1987). Recovery and verification of memories
of childhood sexual trauma. Psychoanalytic Psychology, 4: I -11.
Hesse, E. (1996). Discourse, memory, and the Adult Attachment Interview:
a note with emphasis on the emerging cannot classify category. Infant
Mental Health Journal, 17:4-11.
Hinshelwood, R. D. (1989). A Dictionary of Kleinian Thought. London: Free
Association.
Hoffman, I. (2002). Forging difference out of similarity. Paper presented
at the Stephen Mitchell Memorial Conference of the International
Association for Relational Psychoanalysis and Psychotherapy. New York,
19 January.
Hogenson, G. (2001). The Baldwin effect: a neglected influence on (J. G.
Jung’s evolutionary thinking. Journal of Analytical Psychology, 46: 591-
612.
Howell, E. E (2011). Understanding and Treating Dissociative Identity
Disorder: A Relational Approach. New York: Routledge.
International Society for the Study of Trauma and Dissociation. (2011).
(Chu, J. A., Dell, P. F., Van der Hart, O., Cardeiia, E., Barach, P. М.»
Somer, E., Loewenstein, R. J., Brand, B., Golston, J. C., Courtois, A.,
Bowman, E. S., Classen, C., Dorahy, M., Sar, V., Gelinas, D.)., Fine, C. G.,
Paulsen, S., Kluft, R. Р.» Dalenberg, C. J., Jacobson-Levy, M., Nijcnhuis,
449
М. Уэст
Е. R. S., Boon, S., Chefetz, R.A., Middleton, W., Ross, C. A., Howell, E.,
Goodwin, G., Coons, P. M., Frankel, A. S., Steele, K., Gold, S. N., Gast, U.,
Young, L. M., & Twombly, J.]. Guidelines for treating dissociative identity
disorder in adults, third revision. Journal of Trauma & Dissociation, 12:
115-187. Available as a download from: http://www.isst-d.org/default.
asp?contentID=49.
Jacoby, M. (1980/1985). [1985: English translation]. Longing for Paradise:
Psychological Perspectives on an Archetype. Boston, MA: Sigo Press.
Jacoby, M. (1996). Shame and the Origins of Self-esteem: A Jungian
Approach. Abingdon: Taylor & Francis.
Janet, P. (1893a). Letat Mental des Hysteriques: Les Stigmates Mentaux.
Paris: Rueff & Cie. Janet, P. (1893b). Contribution й Letudedes Accidents
Mentaux chez les Hysteriques. Paris: Rueff & Cie.
Janet, P. (1893c). CAmnesie continue. Revue Generale des Sciences, 4:
167-179. Janet, P. (1894). Letat Mental des Hysteriques: Les Accidents
Mentaux. Paris: Rueff & Cie.
Janet, P. (1904). EAmnesie et la dissociation des souvenirs par I’dmotion.
Journal de Psychologie, 1: 417-453.
Joseph, B. (1982). Addiction to near-death. International Journal of
Psychoanalysis, 63: 449-456. Joseph, B. (1985). Transference: the total
situation. International Journal of Psychoanalysis, 66: 447-454.
Jung, C. (1911-12). Symbols of Transformation. C.W. 5. London: Routledge
& Kegan Paul.
Jung. C. G. (1917/1926/1943). On the psychology of the unconscious. In:
I'wo Essays on Analytical Psychology, C.W. 7. London: Routledge &
Kegan Paul.
Jung, C. G. (1921/1928). The therapeutic value of abreaction. In: The Practice
ol Psychotherapy, C.W. 16. London: Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1929). Commentary on The Secret of the Golden Flower. C.W.
13. London: Routledge & Kegan Paul.
lung, C. G. (1934). A review of the complex theory. In: The Structure and
Dynamics of the Psyche, C.W. 8. London: Routledge & Kegan Paul.
lung, C. G. (1935/1976). lhe Tavistock lectures. In: The Symbolic Life, C.W.
18. London: Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1938/1954). Psychological aspects of the mother archetype.
In: The Archetypes and the Collective Unconscious, C.W. 9i. London:
Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1910/1950). Concerning rebirth. In: The Archetypes and the
Collective Unconscious, C.W. 9i. London: Routledge & Kegan PauL
450
В темнейшем из мест
Jung, С. G. (1946/54). The psychology of the transference. C.W. 16. London:
Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1952). Answer to Job. In: Psychology and Religion: West and
East, C.W. 11. London: Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1955-56). Mystcrium Coniunctionis, C.W. 14. London:
Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1958). Schizophrenia. In: The Psychogenesis of Mental Disease,
C.W. 3: 256-271. London: Routledge & Kegan Paul.
Jung, C. G. (1963). Memories, Dreams, Reflections, A. Jade (Ed.). New York:
Random House.
Jung, C. G. (2009). The Red Book. New York: The Philemon Foundation &
W. W. Norton & Co.
UK". (2007). “What Works?” Response to the paper by James Astor. Journal
of Analytical Psychology, 52: 207-231.
“K”. (2008). Report from borderland: an addendum to “What Works?”.
Journal of Analytical Psychology, 53: 19-30.
“K”. (2014). On the analysand’s need to know the real person of the analyst.
Journal of Analytical Psychology, 59: 333-345.
Kalsched, D. (1996). The Inner World of Trauma: Archetypal Defences ol
the Personal Spirit. Abingdon: Taylor & Francis.
Kalsched, D. (2013). Trauma and the Soul: A Psycho-Spiritual Approach to
Human Development and its Interruption. Abingdon: Taylor & Francis.
Kardiner, A. (1941). The Traumatic Neuroses of War. Washington, DC:
National Research Council.
Karpman, S. (1968). Fairytales and script drama analysis. Transactional
Anal- ysis Bulletin, 7: 39-43.
Kernberg, O. (1975). Borderline Conditions and Pathological Narcissism.
New York: Aronson.
Kerr, J. (1993). A Most Dangerous Method: The Story of Jung, Freud, and
Sabina Spielrcin. New York: Knopf.
King, P. (1962). The curative factors in psycho-analysis—contributions to
discussion. International Journal of Psychoanalysis, 43: 225-227.
Klein, M. (1927). Symposium on chi Id-ana lysis. International Journal of
Psychoanalysis, 8: 339-370.
Klein, M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. In: Envy and
Gratitude: and Other Works, 1946-1963 (pp. 1-24). London: Virago.
Kluft, R. P. (2013). Shelter from the Storm: Processing the Traumatic
Memories of DID/DDNOS Patients with the Fractionated Abreaction
451
М. Уэст
Technique. North Charleston, SC: CreateSpace Independent Publishing
Platform.
Knox, J. (1999). The relevance of attachment theory to a contemporary
Jungian view of the internal world. Journal of Analytical Psychology, 44:
511-530.
Knox, J. (2001). Memories, fantasies, archetypes: an exploration of some
connections between cognitive science and analytical psychology.
Journal of Analytical Psychology, 46: 613-636.
Knox, J. (2003a). Archetype, Attachment, Analysis: Jungian Psychology and
the Emergent Mind. Hove: Brunner-Routledge.
Knox, J. (2003b). Trauma and defences. Journal of Analytical Psychology,
48: 207-233.
Knox, J. (2007). The fear of love: the denial of self in relationship. Journal of
Analytical Psychology, 52: 543-563.
Knox, J. (2008). Response to “Report from borderland”. Journal of Analytical
Psychology, 53: 31 -36.
Knox, J. (2009). When words do not mean what they say. Self-agency and the
coercive use of Language. Journal of Analytical Psychology, 54:25-41.
Knox, J. (2010). Self-agency in Psychotherapy: Attachment, Autonomy, and
Intimacy. New York: Norton.
Knox, J. (2013). “Feeling for” and “feeling with”: developmental and neuro-
scientific perspectives on intersubjectivity and empathy. Journal of
Analytical Psychology, 58: 491-509.
Kohut, II. (1971). The Analysis of the Self. New York: International
Universities Press.
Koos, O., & Gergely, G. (2001). A contingency-based approach to the
aetiology of “disorganized” attachment: the “flickering switch” hypothesis.
Bulletin of the Mcnninger Clinic, 65: 397-410.
Kreisman, J. J. & Straus, H. (1989/2011). I Hate You—Don’t Leave Me:
Understanding the Borderline Personality. New York: Penguin Putnam.
Krystal, H. (1978). Trauma and affects. Psychoanalytic Study of the Child,
33:81-116.
Krystal, H. (1988). Integration and Self-Healing: Affect, Trauma, and
Alexithymia. Hillsdale, NJ: Analytic Press.
Lambert, K. (1981). Analysis, Repair, and Individuation. London: Karnac.
Lanins, R., Vermelten, F.„ Loewenstein, R„ Brand, B., Schmahl, C., Bremner,
J., & SpicgeL D. (2010). Emotion modulation in PTSD: Clinical and
452
В темнейшем из мест
neurobiological evidence for a dissociative subtype. American Journal of
Psychiatry, 167: 640-647.
Lanius, R., Vermetten, E., & Pain, C. (2010). The Impact of Early Life Trauma
on Health and Disease: The Hidden Epidemic. Cambridge: Cambridge
University Press.
Laplanche, J., & Pontalis, J.-B. (1973). The Language of Psychoanalysis.
London: Hogarth.
Lawrence, M. (2008). The Anorexic Mind. London: Karnac.
LeDoux, J. (1996). The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of
Emotional Life. New York: Simon & Schuster.
Levine, P. (1997). Waking the Tiger: Healing Trauma: 'Ihe Innate Capacity
to Transform Overwhelming Experiences. Berkeley, CA: North Atlantic
Books.
Levine, P. (2005). Healing Trauma: A Pioneering Program for Restoring the
Wisdom of Your Body. Louisville, CO: Sounds 'True.
Lewis, H. B. (1990). Shame, repression, lield dependence, and
psychopathology. In: J. L. Singer (Ed.), Repression and Dissociation:
Implications for Personality Theory, Psychopathology ami Health (pp.
233-257). Chicago, IL: University of Chicago Press.
Lichtenberg, J. (1989). Psychoanalysis and Motivation. Hillsdale, NJ:
Analytic Press.
Lindy, J. D. (1996). Psychoanalytic psychotherapy of postlraumatic stress
disorder: the nature of the therapeutic relationship. In: B. van der Kolk,
A., McFarlane, & L. Wcisaeth (Eds.), 'Traumatic Stress: 'Ihe ellecls of
overwhelming experience on mind, body and society (pp. 525-536).
New York: Guildford Press.
Liotti, G. (1992). Disorganized/disoricnted attachment in the etiology of the
dissociative disorders. Dissociation, 5: 196-204.
Liotti, G. (1995). Disorganized/disoricnted attachment in the psycho-
therapy of the dissociative disorders. In: S. Goldberg, R. Muir & J.
Kerr (Eds.), Attachment Theory: Social, Developmental and Clinical
Perspectives (pp. 343-363). Hillsdale, NJ: Analytic Press.
Liotti, G. (1999). Understanding the dissociative processes: the contribution
of attachment theory. Psychoanalytic Inquiry, 19: 757-783.
Liotti, G. (2004a). 'Trauma, dissociation, and disorganized attachment: three
strands of a single braid. Psychotherapy: Theory, Research, Practice,
Training; 41: 472-486.
Liotti, G. (2004b). The inner schema of borderline stales and its correction
during psychotherapy: a cognitive-evolutionary approach. In: P. Gilbert
453
М. Уэст
(Ed.), Evolutionary Theory and Cognitive Psychotherapy (pp. 137-160).
New York: Springer.
Liotti, G. (2007). Disorganized attachment and the therapeutic relationship
with people in shattered states. Tn: J. Yellin & K. White (Eds.), Shattered
States: Disorganised Attachment and Its Repair (pp. 127-156). London:
Karnac, 2012.
Loewenstein, R. J., & Putnam, E W. (2004). The dissociative disorders. In: B.
J. Sadock & V. A. Sadock (Eds.), Comprehensive textbook of psychiatry
(9th ed.) (pp. 1844-1901). Baltimore, MD: Williams & Wilkins.
Luyten, P., van Houdenhove, B., Lemma, A., Target, M., & Fonagy, P. (2012).
A nientalization-based approach to the understanding and treatment of
functional somatic disorders. Psychoanalytic Psychotherapy, 26: 121-
140.
Lyons-Ruth, K. (1998). Implicit relational knowing: its role in development
and psychoanalytic treatment. Infant Mental Health Journal, 19: 282-
289. Reprinted in: Boston Change Process Study Group (BCPSG).
Change in Psychotherapy: A Unifying Paradigm (pp. 30-53). New York:
Norton, 2010.
Lyons-Ruth, K. (1999). The two-person unconscious: intersubjective dia-
logue, cnaclive relational representation, and the emergence of new
forms of relational organization. Psychoanalytic Inquiry, 19: 576-617.
Lyons-Ruth, K. (2003). Dissociation and the parent-infant dialogue: a lon-
gitudinal perspective from attachment research. Journal of the American
Psychoanalytic Association, 5: 883-911.
Lyons-Ruth, K. (2008). Contributions of the mother-infant relationship to
dissociative, borderline, and conduct symptoms in young adulthood.
Infant Mental Health Journal, 29: 203-218.
Lyons-Ruth, K., Bronfman, E., & Parsons, E. (1999). Maternal frightened,
frightening, or atypical behavior and disorganized infant attachment
patterns. Monographs of the Society for Research in Child Development,
64: 67-96.
Lyons-Ruth, K., Dutra, L., Schuder, M., & Bianchi, I. (2006). From infant
attachment disorganisation to adult dissociation: relational adaptations
or traumatic experiences? Psychiatric Clinics of North America, 29: 63-
86.
Lyons-Ruth, K., Yellin, С.» Melnick, S., & Atwood, G. (2003). Childhood
experiences of trauma and loss have different relations to maternal
unresolved and hostile-helpless states of mind on the AAL Attachment
and Human Development, 5: 330-352.
454
В темнейшем из мест
Lyons-Ruth, К., Yellin, С., Melnick, S., & Atwood, G. (2005). Expanding the
concept of unresolved mental states: hostile/helpless states of mind on
the Adult Attachment Interview are associated with disrupted mother-
infant communication and infant disorganization. Development and
Psychopathology, 17: 1-23.
MacLean, P. D. (1990). The Triune Brain in Evolution. New York: Plenum
Press.
Main, M., & Hess, E. (1990). Parents’ unresolved traumatic experiences
are related to infant disorganized attachment status: is frightened and/
or frightening parental behaviour the linking mechanism? In: M. T.
Greenberg, D. Cicchetti & E. M. Cummings (Eds.), Attachment in the
Preschool Years (pp. 161-182). Chicago, IL: Chicago University Press.
Main, M., Kaplan, N., & Cassidy, J. (1985). Security in infancy, childhood,
and adulthood: A move to the level of representation. In: I. Brelherlon
& E. Waters (Eds.), Growing points of attachment theory and research
(Monographs of the Society for Research in Child Development) (pp.
66-104). Chicago, IL: Chicago University Press.
Main, M., & Morgan, H. (1996). Disorganization and disorientation in infant
strange situation behaviour: phenotypic resemblance to dissociative
states? In: L. Michelson & W. Ray (Eds.), Handbook of Dissociation (pp.
107-137). New York: Plenum Press.
Main, M., & Solomon, J. (1990). Procedures for identifying infants as
disorganised/disoriented during the Ainsworth Strange Situation. In:
M. T. Greenberg, D. Cicchetti & E. M. Cummings (Eds.), Attachment
in the preschool years: Theory, Research, and Intervention (pp. 95-124).
Chicago, IL: Chicago University Press.
Masson, J. M. (1984). The Assault on Truth: Freuds Suppression ol’ the
Seduction Theory. New York: Farrar, Straus & Giroux.
Matte Blanco, I. (1975). The Unconscious as Infinite Sets. London: Karnac.
iMatte Blanco, I. (1988). Thinking, Feeling and Being. London: Routledge.
McDougall, J. (1989). 'theatres of the Body: Psychoanalytic Approach to
Psychosomatic Illness. London: Free Association.
Meares, R. (1993). Reversals: on certain pathologies of identification. In:
E. Goldberg (Ed.), Progress in Self Psychology, Vol. 9 (pp. 231-240).
Hillsdale, NJ: Analytic Press.
Meares, R. (2012). A Dissociation Model of Borderline Personality Disorder.
New York: Norton.
Meredith-Owen, W. (2011). Winnicolt on Jung; destruction, creativity and
the unrepressed unconscious. Journal of Analytical Psychology, 56: 56-
75.
455
М. Уэст
Meredith-Owen, W. (2013а). On revisiting the opening chapters of
Memories, Dreams, Reflections. In: Cavalli, A., Hawkins, L., & Stevns,
M. (Eds.), Transformation: Jung’s Legacy and Clinical Work Today, (pp.
3-30). London: Karnac, 2013.
Meredith-Owen, W. (2013b). Are waves of relational assumptions eroding
traditional analysis? Journal of Analytical Psychology 38: 593-614.
Meredith-Owen, W. (2015). Winnicott’s invitation to “further games of
Jung-analysis”. Journal of Analytical Psychology, 60:12-31.
Meltzer, D. (1968). The Psycho-Analytic Process. Perthshire: Clunic Press.
Meltzer, D. (1973). Sexual Stales of Mind. Perthshire: Clunie Press.
Meltzer, D. (1984). Dream Life: A Re-examination of the Psychoanalytic
Theory and Technique. London: Karnac.
Meltzer, D. (1990). 'Ihe Claustrum: An Investigation of Claustrophobic
Phenomena. London: Karnac.
Miller, A. (1981). Prisoners of Childhood: The Drama of the Gifted Child
and the Search for the True Self. New York: Basic.
Miller, A. (1984). Thou Shall Not Be Aware: Society’s Betrayal of the Child.
New York: Farrar, Straus & Giroux.
Mollon, P. (1996). Multiple Selves, Multiple Voices: Working with Trauma,
Violation, and Dissociation. New Yorlc Wiley.
Mollon, P. (2002). Shame and Jealousy: The Hidden Turmoils. London:
Karnac.
Mollon, P. (2015). The Disintegrating Self: Psychotherapy of Adult ADHD,
Autistic Spectrum, and Somato-Psychic Disorders. London: Karnac.
Money-Kyrle, R. (1971). The aim of psychoanalysis. International Journal of
Psychoanalysis, 52: 103-106.
Neumann, E. (1966). Narcissism, normal self-formation and the primary
relationship to the mother. Spring, 66: 81-106.
Newton. K. (1993). The weapon and the wound: the archetypal dimensions
in "Answer to Job”. Journal of Analytical Psychology, 38: 375-397.
Nietzsche, F. (1883/1961). Titus Spoke Zarathustra: A Book for All and
None. Ilarmondsworlh: Penguin.
Ogden, T. (1994 ). Subjects of Analysis. Northvale, NJ: Aronson.
Ogden, T. (1996). The perverse subject of analysis. Journal of the American
Psychoanalytic Association, 44: 1121-1146.
Ogden, T. (2009). Rediscovering Psychoanalysis: Thinking and Dreaming,
Learn- ing and Forgetting. Hove: Routledge.
456
В темнейшем из мест
Ogden, Р.» Minton, К., & Pain, С. (2006). Trauma and the Body: A
Sensorimotor Approach to Psychotherapy. New York: Norton.
Oldfield, G. (2014). Chronic Pain: Your Key to Recovery. Bloomington, In:
AuthorHouse.
Olinick, S. L. (1964). The negative therapeutic reaction. International Journal
of Psychoanalysis, 45: 540-548.
Orbach, S. (2004). The body in clinical practice, part one: there’s no such
thing as a body. In: K. White (Ed.), Touch: Attachment and the Body (pp.
17-34). London: Karnac.
Orbach, S. (2009). Bodies. London: Profile Books.
Ornstein, A. (1983). Fantasy or reality? The unsettled question in pathogenesis
and reconstruction in psychoanalysis. In: Л. Goldberg (Ed.), ’Ihe Future
of Psychoanalysis (pp. 381-396). New York: International University
Press.
Panksepp, J. (1998). Affective Neuroscience: The Foundations of Human
and Animal Emotions. New York: Oxford University Press.
Pelaez, M. G. (2009). Trauma theory in Sandor Ferenczis writings of 1931
and 1932. International Journal of Psychoanalysis, 90: 1217-1233.
Perlow, M. (1995). Understanding Mental Objects. London: Routledge.
Perry, J. W. (1970). Emotions and object relations. Journal of Analytical
Psychology, 15: 1-12.
Person, E. S., & Klar, H. (1994). Establishing trauma: the difficulty
distinguishing between memories and fantasies. Journal American
Psychoanalytic Association, 42: 1055-1081.
Porges, S. (1995). Orienting in a defensive world: mammalian modifications
of our evolutionary heritage. Psychophysiology, 32: 301-318.
Porges, S. (2004). Neuroception: a subconscious system for delecting threats
and safety. Zero to Three. Bulletin of the National Center for Clinical
Infant Programs, 24: 19-24.
Porges, S. (2005). The role of social engagement in attachment and bonding:
a phylogenetic perspective. In: C. S. Carter, L, Ahnert, К. E. Grossman, S.
B. Hardy, M. E. Lamb, S. W. Porges & N. Sachscr (lids.), Attachment and
Bonding: A New Synthesis (pp. 33-54). Cambridge, MA: 'lhe MIT Press.
Porges, S. W. (2011). The Polyvagal Theory: Neurophysiological Foundations
of Emotions, Attachment, Communication, and Self-regulation, New
York: Norton.
Porges, W., Doussard-Roosevelt, J. & Maili, A. K. (1994). Vagal tone and
the physiological regulation of emotion. Monographs of the Society for
Research in Child Development, 59: 167-186.
457
М. Уэст
Post, R., Weiss, S., Smith, M„ Li, H., & McCann, U. (1997). Kindling versus
quenching: Implications for the evolution and treatment ofposttraumatic
stress disorder. In: R. Yehuda & A. C. McFarlane (Eds.), Psychobiology
of postlraumatic stress disorder (pp. 285-295). New York: New York
Academy of Sciences.
Potamianou, A. (1997). Hope: A Shield in the Economy of Borderline States.
London: Routledge.
Quinodoz, J.-M. (2005). Reading Freud: A Chronological Exploration of
Freuds Writings. Hove: Brunner-Routledge.
Racker, H. (1958). Psychoanalytic technique and the analysts unconscious
masochism. Psychoanalytic Quarterly, 27: 555-562.
Richman, A. (2013). The nature of trauma and dissociation. Online module
for Confer Conference, “On the nature of trauma and dissociation”.
http://www. confer.uk.com/module-trauma.html.
Riesenberg-Malcolm, R. (1996). “How can we know the dancer from the
dance?": hyperbole in hysteria. International Journal of Psychoanalysis,
77: 679-688.
Rizzolalli, G., & Sinigaglia, C. (2008). Mirrors in the Brain: How our Minds
Share Actions, Emotions. Oxford: Oxford University Press.
Robertson, J., & Bowlby, J. (1952). Responses of young children to separation
from their mothers. Courrier du Centre International de L‘Enfance, 2:
131-142.
Rogers, A. G. (1995). A Shining Affliction: A Story of Harm and Healing in
Psychotherapy. London: Penguin.
Rosenfeld, H. (1971). A clinical approach to the psychoanalytic theory of
the life and death instincts: an investigation into the aggressive aspects of
narcissism. International Journal of Psychoanalysis, 52:169-178.
Rosenfeld, H. (1987). Impasse and Interpretation: Therapeutic and Anti-
therapeutic Factors in the Psychoanalytic Treatment of Psychotic,
Borderline and Neurotic Patients. London: Routledge.
Roth, P. (1994). Being true to a false object: a view of identification.
Psychoanalytic Inquiry, 14: 393-405.
Rothschild, B. (2000). The Body Remembers: The Psychophysiology of
Trauma and Trauma Treatment. New York: Norton.
Russell, P. (1998). Crises of emotional growth (a.k.a. theory of the crunch).
Paper presented at the Paul Russell Conference, Boston, MA.
Sandler, ). (1993). On communication from patient to analyst: not every-
thing is projective identification. International Journal of Psychoanalysis,
74: 1097-1107.
458
В темнейшем из мест
Sandler, J., Dare, С., & Holder, А. (1973). The Patient and the Analyst: Th<
Basics of the Psychoanalytic Process. London: Allen & Unwin.
Sarno, J. E. (1991). Healing Back Pain: The Mind-Body Connection. Nev
York: Grand Central Publishing.
Sarno, J. E. (1998). The Mindbody Prescription: Healing the Body, Healing
the Pain. New York: Warner Books.
Sarno, J. E. (2006). The Divided Mind: The Epidemic of Mindbody Disorders
New York: Harper Paperbacks.
Satinover, J. (1985). At the mercy of another: abandonment and reslilutioi
in psychosis and psychotic character. Chiron: A Review of Jungiar
Analysis, 1985:47-86.
Saunders, P., &Skar, P. (2001). Archetypes, complexes and self-organisation
Journal of Analytical Psychology, 46: 305-324.
Schmahl, C., Lanius, R. A., Pain, C, & Vermetten, E. (2010). Biologica
framework for traumatic dissociation related to early life trauma. In: R
Lanius, E. Vermetten & C. Pain (Eds.), The Impact of Early Life Traum;
on Health and Disease: the Hidden Epidemic (pp. 178-188). Cambridge
Cambridge University Press, 2010.
Schmideberg, M. (1959). The borderline patient. American Handbook ol
Psychiatry, vol 1, S. Arieti (Ed.). New York: Basic.
Schore, A. (2003). Affect Regulation and the Repair of the Self. New York:
Norton.
Schuengel, L., Van Ijzendoorn, M., & Bakermans-Kranenburg, M. (1999).
Frightened maternal behaviour linking unresolved loss and disorganized
infant attachment. Journal of Consulting and Clinical Psychology, 67:
54-63.
Sedgwick, D. (2008). Winnicolts dream: some reflections on I). W. Winnicott
and C. G. Jung. Journal of Analytical Psychology, 53: 543-560.
Seligman, S. (2003). The developmental perspective in relational psycho-
analysis. Contemporary Psychoanalysis, 39: 477-508.
Shamdasani, S. (1995). Memories, drcams, omissions. Spring Journal, 57:
115-137.
Shaver, P. R., & Fraley, R. C. (2008). Attachment, loss, and grief: Bowlbys
views and current controversies. In: J. Cassidy & P. R. Shaver (Eds.),
Handbook of Attachment: Theory, Research and Clinical Applications
(pp. 48-77). New York: The Guildford Press.
Shengold, L. (1975). Soul murder. International Journal of Psychoanalytic
Psychotherapy, 3: 366-373.
459
М. Уэст
Shengold, L. (1979). Child abuse and deprivation: soul murder. Journal of
lhe American Psychoanalytic Association, 27:533-559.
Shengold, L (1989). Soul Murder. New Haven, CT: Yale University Press.
Shengold, L. (1992). Child abuse and treatment examined. Bulletin of the
Anna Freud Centre, ]5: 189-204. Siegel, D. (1999). The Developing
Mind. New York: Guildford Press.
Sinason, V. (2002). Attachment, Trauma and Multiplicity: Working with
Dissociative Identity Disorder, V. Sinason (Ed.). New York: Brunner-
Routledge.
Sinason, V. (2013). Psychoanalytic approaches to the treatment of trauma.
Confer module “The nature of trauma and dissociation”. http://www.
confer, uk.com/module-trauma.html.
Slade, A. (2008). The implication of attachment theory and research for
adult psychotherapy: research and clinical perspectives. In: J. Cassidy &
P. Shaver (Eds.), Handbook of Attachment: Theory, Research and Clinical
Applications (pp. 762-782). New York: The Guildford Press.
Slavin, M., & Klein, E. J. (2013). Probing to know and be known: existential
and evolutionary perspectives on the“disorganized” patient’s relationship
with the analyst. In: Beebe, B. &Lachmann, E, The Origins of Attachment:
Infant Research and Adult Treatment. Abingdon: Taylor & Francis.
Solms, M., & Turnbull, O. (2002). The Brain and the Inner World: An
Introduction to lhe Neuroscience of Subjective Experience. New York:
Other Press.
Stark, M. (2006). Transformation of relentless hope: a relational approach
to sadomasochism. http://www.Iifespanlearn.org/documents/STARK-
tranform.pdf.
Steiner, J. (1985). Turning a blind eye: the cover up for Oedipus. International
Review of Psychoanalysis, 12:161-72.
Steiner, J. (1987). The interplay between pathological organizations and the
paranoid-schizoid and depressive positions. International Journal of
Psychoanalysis, 68: 69-80.
Steiner, J. (1989). The psychoanalytic contribution of Herbert Rosenfeld.
International Journal of Psychoanalysis, 70: 611-616.
Steiner. 1. (1990). The retreat from truth to omnipotence in Sophocles’
Oedipus at Colonus. International Review of Psychoanalysis, 17: 227-
237.
Steiner, J. (1993). Psychic Retreats: Pathological Organisations in Psychotic,
Neurotic and Borderline Patients. London: Routledge.
460
В темнейшем из мест
Steiner, J. (1996). The aim of psychoanalysis in theory and in practice. Inter-
national Journal of Psychoanalysis, 77:1073-1083.
Stern, A. (1938). Psychoanalytic investigation of and therapy in the border-
line group of neuroses. Psychoanalytic Quarterly, 7: -167—189.
Stern, D. N. (1985/1998). The Interpersonal World of the Infant: a View
from Psychoanalysis and Developmental Psychology. London: Karnac.
Strachey, J. (1934). The nature of the therapeutic action of psychoanalysis.
International Journal of Psychoanalysis, 15: 127-159.
Strozier, С. B. (2001). Heinz Kohut: The Making of a Psychoanalyst. New
York: Farrar, Straus & Giroux.
Symington, N. (1983). The analysts act of freedom as agent of therapeutic
change. International Review of Psychoanalysis, 10: 283-291.
Symington, N. (2004). The true god and the false god. In: I he Blind Man
Sees: Freud’s Awakening and Other Essays (pp. 112-123). London:
Karnac.
Taylor, D. (1998). The psychodynamic assessment of post-traumatic stales.
In: C. Garland (Ed.), Understanding Trauma: A Psychoanalytical
Approach (pp. 47-62). London: Karnac.
Temple, N. (1998). Developmental injury—its effect on the inner world, hr.
C. Garland (Ed.), Understanding Trauma: A Psychoanalytical Approach
(pp. 155-166). London: Karnac.
Therese of Lisieux, St. (1972). Story of a Soul: The autobiography of St.
Therese of Lisieux. Washington: Institute of Cannelite Studies.
Tronick, E. Z., Als, H., Adamson, L., Wise, S., & Brazelion, T. B. (1978).
The infants response to entrapment between contradictory messages
in face- to-face interaction. Journal of the American Academy of Child
and Adolescent Psychiatry, 17: 1-13. Reprinted in: Tronick, E. Z., 'lhe
Neurobehavioural and Social-Emotional Development of Infants and
Children (pp. 262-273). New York: Norton, 2007.
Tronick, E. Z., Bruschwciler-Stern N., Harrison A. M., Lyons-Ruth, K.,
Morgan A. C., Nahum J. P., Sander, L., & Stern, N. D. (1998). Dyadically
expanded states of consciousness and the process of therapeutic change.
Infant Mental Health Journal, 19: 290-299. Reprinted in: Tronick. E. Z.,
The Neurobehavioural and Social-Emotional Development of Infants
and Children (pp. 402-411). New York: Norton, 2007.
Tronick, E. Z., & Gianino, A. (1986). Interactive mismatch and repair: chal-
lenges to the coping infant. Zero to Three, Bulletin of lhe National Center
for Clinical Infant Programs, 5: 1-6. Reprinted in: Tronick, E. Z., The
Neu- robehavioural and Social-Emotional Development of Infants and
Children (pp. 155-163). New York: Norton, 2007.
461
М.Уэст
van der Harl, О. (2013). Study day on dissociative identity disorder at The
Bowlby Centre, London, 30 November 2013.
van der Hart, O., & Friedman, B. (1989). A reader’s guide to Pierre Janet: a
neglected intellectual heritage. Dissociation, 2: 3-16.
van der Hart, O., Nijenhuis, E., & Steele, K. (2006). The Haunted Self:
Structural Dissociation and the Treatment of Chronic Traumatization.
New York: Norton.
van der Kolk, B. (1996a). The complexity of adaptation to trauma: self-
regulation, stimulus discrimination, and characterological development.
In: A. C. McFarlane, L. Weisaeth & B.
van der Kolk (Eds.), Traumatic Stress: The Effects of Overwhelming
Experience on Mind, Body, and Society, (pp. 182-213). New York:
Guilford Press.
van dcr Kolk, B. (1996b). Trauma and memory. In: A. C. McFarlane, L.
Weisaeth & B. Van der Kolk (Eds.), Traumatic Stress: The Effects of
Overwhelming Experience on Mind, Body, and Society (pp. 279-302).
New York: Guilford Press, 1996.
van der Kolk, B. (2005). Developmental trauma disorder: toward a rational
diagnosis for children with complex trauma histories. Psychiatric Annals,
35: 401-408.
van der Kolk, B. (2014). The Body Keeps the Score: Mind, Brain and Body in
the Transformation of Trauma. Harmondsworth: Penguin.
van der Kolk, B., & d’Andrea, W. (2010). Towards a developmental trauma
disorder diagnosis for childhood interpersonal trauma. In: R. Lanius, E.
Vermel ten & C. Pain (Eds.), The Impact of Early Life Trauma on Health
and Disease: The Hidden Epidemic (pp. 57-68). Cambridge: Cambridge
University Press.
van der Kolk, B., Greenberg, M., Boyd, H., & Krystal, J. (1985). Inescapable
shock, neurotransmitters, and addiction to trauma: toward a
psychobiolog)' of post-traumatic stress. Biological Psychiatry. 20: 314—
325.
van der Kolk, B., & McFarlane, A. C. (1996). The black hole of trauma. In: B.
van der Kolk, A. McFarlane & L. Weisaeth (Eds.), Traumatic Stress: The
Effects of Overwhelming Experience on Mind, Body, and Society (pp.
3-23). New York: Guilford Press.
van der Kolk, В.» McFarlane, A., & van der Hart, O. (1996). A general
approach to the treatment of posttraumatic stress disorder. In: B. van der
Kolk, A. McFarlane & L. Weisaeth (Eds.), Traumatic Stress: The Effects
of Overwhelming Experience on Mind, Body and Society (pp. 417-440).
New Yoik: Guildford Press.
462
В темнейшем из мест
van der Kolk, В., McFarlane, А. & Weisaeth, L. (1996). Traumatic Stress: The
Effects of Overwhelming Experience on Mind, Body, and Society, B. van
der Kolk, A. C. McFarlane & L. Weisaeth, (Eds.). New York: Guilford
Press.
van der Kolk, B., Weisaeth, L, & van der Hart, O. (1996). History of trauma
in psychiatry. In: B. van der Kolk, A. C. McFarlane & L Weisaeth (Eds.),
Traumatic Stress: The Effects of Overwhelming Experience on Mind,
Body, and Society (pp. 47-76). New York: Guillord Press.
Vermetten, E., Dorahy, M. J., & Spiegel, D. (Eds.) (2007). Traumatic
Dissociation Neurobiology and Treatment. Washington, DC: American
Psychiatric Press.
Vogt, R. (2012). Perpetrator Introjects, Psychotherapeutic Diagnostics and
Treatment Models. Kroning: Asanger
Verlag. von Franz, M-L. (1975). C. G. Jung; His Myth in Our 'lime. Boston:
Little, Brown.
Weiss, J. (1993). How Psychotherapy Works. New York: Guildlord Press.
West, M. (2004). Identity, narcissism and lhe emotional core. Journal of
Analytical Psychology, 49:521-552.
West, M. (2007). Feeling, Being and the Sense of Self: A New Perspective on
Identity, Affect and Narcissistic Disorders. London: Karnac.
West, M. (2008). The narrow use of the term ego in analytical psychology:
the “not-I” is also who I am. Journal of Analytical Psychology, 53: 367-
388.
West, M. (2010). Envy and difference. Journal of Analytical Psychology, 55:
459-484.
West, M. (2011). Understanding Dreams in Clinical Practice. London:
Karnac.
West, M. (2013a). Trauma and the transfercnce-counterlransferencc:
working with the bad object and the wounded self. Journal of Analytical
Psychology, 58: 73-98.
West, M. (2013b). Defences of the core self: borderline functioning, trauma,
and complex. In: A. Cavalli, L. Hawkins 8c M. Stevns (Eds.), Transforma-
tion: Jungs Legacy and Clinical Work Today (pp. 131-154). London:
Karnac, 2013.
West, M. (2014). Trauma, participation mystique, projective identification
and analytic attitude. In: M. Winborn, (Ed.) Shared Realities: Participation
Mystique and Beyond (pp. 51-69). Cheyenne, WY: Fisher King Press.
West, M. (2016). Working in the borderland: early relational trauma and
Fordhams analysis of UK”. Journal of Analytical Psychology, 61:44-62.
463
М. Уэст
Wiener, J. (2009). The Therapeutic Relationship: Transference,
Counterlransference, and the Making of Meaning. College Station, TX:
Texas A & M University Press.
Wilkinson, M. (2006). Coming into Mind: The Mind-Brain Relationship: A
Jungian Clinical Perspective. New York: Taylor 8c Francis.
Wilkinson, M. (2010). Changing Minds in Therapy: Emotion, Attachment,
Trauma, and Neurobiology. New York: Norton.
Winborn, M. (2014). An overview of participation mystique. In: M.
Winborn, (Ed.). Shared Realities: Participation Mystique and Beyond.
Cheyenne, WY: Fisher King Press.
Winnicott, D. W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena—a
study of the first not-me possession. International Journal of
Psychoanalysis, 34:89-97.
Winnicott, D. W. (1960). Ego distortion in terms of true and false self.
In: Winnicott, D. W., The Malurational Processes and the Facilitating
Environment: Studies in the Theory of Emotional Development, (pp.
140-152). London: Hogarth, 1965.
Winnicott, D. W. (1964). Memories, Dreams, Reflections: by C. G. Jung.
Inter- national Journal of Psychoanalysis, 45:450-455.
Winnicott, D. W. (1967). The location of cultural experience. International
Journal of Psychoanalysis, 48:368-372.
Winnicott, D. W. (1969). The use of an object. International Journal of
Psychoanalysis, 50:711-716.
Winnicoll, D. W. (1974). Fear of breakdown. International Review of
Psychoanalysis, 1: 103-107.
Winson, J. (1990). lhe meaning of dreams. Scientific American, November:
86-96.
Wirt/., U. (2011). Trauma and Beyond: The Mystery of Transformation. New
Orleans, LA: Spring Journal.
Young, I.., & Gibb, E. (1998). Trauma and grievance. In: C. Garland (Ed),
Understanding Trauma: A Psychoanalytical Approach (pp. 81-95).
London: Karnac.
Zachrisson, A. (2013). Oedipus the king: quest for self-knowledge—denial of
reality. Sophocles’ vision of man and psychoanalytic concept formation.
International Journal of Psychoanalysis, 94: 313-331.
464
Содержание
Введение..............................................8
Глава 1. Ранние травмы отношений и пограничные психиче-
ские состояния 2-1
Глава 2. Клиническая картина пограничных состояний
и традиционные психоаналитические подходы к ним......39
Глава 3. Кратко о теории травмы 57
Глава 4. Теория отношений и теория привязанности 91
Глава 5. Травма, комплекс и нарциссическая защита
ядерной самости: от реакции «бей или беги»
до организации личности.............................115
Глава б. Внутренние рабочие модели разных уровней
в прямой и обратной форме 136
Глава 7. Темнейшее из мест: микроанализ аналитических
отношений. Интерсубъективность, совместное
выстраивание аналитических отношений, отыгрывание___155
Глава 8. Гибкая и разносторонняя Эго-функция
и ядернаясамость. Отношения Эго и Самости.
Параноидно-шизоидная и депрессивная позиции.........176
Глава 9. Идеализация и поиски рая: освобождение
от несбыточной мечты об идеализированных,
бесконфликтных отношениях 197
Глава 10. Подводя итоги: подробное описание примера
из практики-----------------------------------------214
Глава 11. Трудности психоаналитика: человечность
и бесчеловечность_____________________________________228
Глава 12. Путь психоаналитика и поражение Эго.
Орфей и Эвридика: путешествие через подземный мир -265
Глава 13. Травма и аналитический подход_____________310
Глава 14. Когда вас поглощает земля:
стыд, регрессия и коллапс_____________________________336
Глава 15. В плену у страха смерти: суицидальные мысли,
подчинение и коллапс__________________________________347
Глава 16. Диссоциация и диссоциативное расстройство
идентичности..........................................363
Глава 17. «Тело помнит»: аналитическая работа с телом.379
Глава 18. Юнг: ранние травмы в отношениях
и духовный опыт_______________________________________399
Глава 19. Заключение. Возвращение от травмы
к повседневной жизни..................................437
Литература—-------------------------------------------441
Научное издание
М. Уэст
В ТЕМНЕЙШЕМ ИЗ МЕСТ.
РАННЯЯ ТРАВМА ОТНОШЕНИЙ
И ПОГРАНИЧНЫЕ ПСИХИЧЕСКИЕ СОСТОЯНИЯ
Перевод с английского Ксения Иваненко
Общая и научная редакция Вероника Тверицкая
Оформление и компьютерная вёрстка Влада Кнопок
Сдано в набор 9.01.2020.
Подписано в печать 22.01.2020
Гарнитура Minion Pro. Печать офсетная.
Объем 29,25 усл.печ.л. Тираж 100 экз.
Заказ № 20006.
ООО Издательство
«Институт Общегуманитарных Исследований»
119071, Москва, Ленинский проспект, д.18
ООО «Филигрань»
г. Ярославль, ул. Свободы, 91
Эта книга рассказывает об истоках пограничных психиче-
ских состояний и о том, как проработать травмы, добравшись
до «темнейших мест» души. Пациент боится вновь столкнуть-
ся со старыми травмами, ему невыносимо думать об этом, и он
хочет, чтобы аналитик защитил его от тяжелых воспоминаний.
Поэтому во время анализа часто возникает напряжение, спо-
собное завести лечение в тупик или разрушить аналитические
отношения.
Из этой книги мы узнаем о том, как на ход лечения влияют
привязанности, рационализации, травмы и младенческое раз-
витие, а также о том, как аналитику следует действовать, чтобы
пациент ощутил себя цельной личностью и почувствовал, что
его понимают и принимают. Данная работа опирается на тео-
рию Фрейда о навязчивом повторении и отыгрывании, а так-
же развивает юнгианскую концепцию травматического ком-
плекса. Перед нами современная интеграция традиционной и
новой теоретических парадигм, а также новаторский подход к
самым важным и трудноразрешимым вопросам психоанализа.
Рекомендуется обучающимся и практикующим специали-
стам области психоанализа, аналитической психологии, пси-
хотерапии.
ISBN 978-5-88230-462-0
9
785882
304620