Российская академия наук
Институт славяноведения
Государственный архив
Российской Федерации

М. А. Иностранцев

ВОСПОМИНАНИЯ
КОНЕЦ ИМПЕРИИ,
РЕВОЛЮЦИЯ И НАЧАЛО
БОЛЬШЕВИЗМА
Под редакцией
доктора исторических наук
А. В. Ганина

Москва
2017

УДК 94(47)
ББК 63.3(2)-8
И68
Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати
и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой
программы «Культура России (2012–2018 гг.)»
Публикация подготовлена при поддержке Российского фонда
фундаментальных исследований в рамках проекта № 17-81-01022 а(ц)
«История Гражданской войны в России 1917–1922 гг.
в документах офицеров русской армии»
Рекомендовано к печати Ученым советом
Института славяноведения РАН
Издано при поддерже Фонда «Связь Эпох»

И68

Иностранцев М. А.
Воспоминания. Конец империи, революция и начало большевизма /
под ред. А. В. Ганина.— ​М. : Кучково поле ; Издательский центр «ВОЕВОДА»,
2017.—928 с. ; 8 л. ил.
ISBN 978-5-9950-0501-8
Воспоминания профессора Военной академии генерала М. А. Иностранцева (1872–1938) представляют собой бесценный исторический источник. Они
охватывают как дореволюционный, так и послереволюционный период: детские годы будущего генерала, его участие в Первой мировой и Гражданской
войнах. Наиболее подробно описаны революционные события в Петрограде,
состояние военно-учебных заведений в это время, развал армии и Гражданская война на Востоке России.
Мемуары М. А. Иностранцева являются ярким документальным свидетельством, раскрывающим широкую панораму истории России в переломное время. Воспоминания были собраны в архиве генерала из разрозненных
фрагментов по крупицам и публикуются впервые. Издание снабжено иллюстрациями, комментариями и указателем.
Книга рассчитана как на специалистов-историков, так и на широкий
круг читателей.
УДК 94(47)
ББК 63.3(2)-8

На фронтисписе: М. А. Иностранцев
в чине подполковника. 1907
Журнал «Старый Цейхгауз»

ISBN 978-5-9950-0501-8

© ФКУ «Государственный архив Российской
Федерации», 2017
© Ганин А. В., сост., вступ. ст., коммент., ил., 2017
© ООО «Кучково поле», макет, издание, 2017

Содержание

Ганин А. В. Михаил Иностранцев: судьба русского генерала. . . . . . . . . . . . .

7

От редактора. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  76

Мои воспоминания. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

79

Содержание воспоминаний, которые собирался написать
М. А. Иностранцев . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
От автора . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава I. Детство . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава II. Гимназические годы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

81
92
93
139

Из боевого опыта. Впечатления начальника штаба
дивизии, командира полка, начальника штаба
корпуса и командира бригады . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

143

От автора . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  147
Часть I. Впечатления начальника штаба дивизии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148

Глава I. Перед боевой страдой . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148
Глава II. Бой у посада Белявы 14–15 ноября 1914 года. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 173
Глава III. На Белявских позициях и отход за Равку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 256

Из моей записной книжки за 1915 год . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

257

Из истории комиссии генерала Поливанова.
Страница из истории русской революции . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

263

Конец империи, революция и начало большевизма
(из воспоминания профессора бывшей академии
Генерального штаба). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

301

6

СОД ЕРЖ А Н И Е

Глава I . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава II. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава III . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава IV . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава V. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава VI . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

303
370
450
544
596
660

Адмирал Колчак и его катастрофа.
Воспоминания недавнего прошлого . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

707

Введение. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава I . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава II . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава III . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава IV . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава V . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

709
711
739
768
796
850

История, истина и тенденция
По поводу книги генерал-лейтенанта К. В. Сахарова
«Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.)» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

871

Именной указатель. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 909

Михаил Иностранцев:
судьба русского генерала

В истории Первой мировой и Гражданской войн на протяжении почти столетия основное внимание уделялось жизнеописаниям сравнительно
узкой группы выдающихся полководцев и правителей. От этого наши представления о тех событиях, несомненно, проигрывали. Почти никакого внимания не обращали историки на героев второго плана, внешне, быть может,
неприметных, но вынесших на своих плечах все тяготы русского лихолетья.
Именно к этой категории относится русский генерал Михаил Александрович
Иностранцев.
М. А. Иностранцев происходил из дворян Санкт-Петербургской губернии. Он родился 26 июля 1872 г. I в Вене в семье крупного ученого, членакорреспондента Академии наук, профессора Санкт-Петербургского университета, выдающегося геолога, действительного статского советника Алек­сандра
Александровича Иностранцева (1843–1919) II. Михаил вспоминал об отце: «Отец
мой всегда являл удивительный пример преданности своему делу и любви
к нему» III. В молодости отец генерала бедствовал и, чтобы обеспечить семью
в связи с нехваткой профессорского жалованья в университете, читал лекции
в шести вузах одновременно. А. А. Иностранцев был создателем одного из первых в России геологических музеев при Петербургском университете, почетным членом конференции Николаевской академии Генерального штаба. Дед,
А. П. Иностранцев, глава большого семейства из 10 детей, был фельдъегерем
императора Николая I и вышел в отставку в чине майора.
Мать генерала, Мария Федоровна, родилась в 1848 г. в семье директора Полоцкого кадетского корпуса Ф. М. Ореуса — ​ветерана Бородинского сражения и впоследствии адъютанта героя Отечественной войны 1812 г. генерала
I

II

III

Все даты до февраля 1918 г., относящиеся к истории России, приведены по старому стилю.
Подробнее см.: Иностранцев А. А. Воспоминания (Автобиография). СПб., 1998;
Профессор Санкт-Петербургского университета А. А. Иностранцев. СПб., 2014;
Соколов В. А. Александр Александрович Иностранцев, 1843–1919. М., 1981.
Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.

8

А. В. ГА Н И Н

Д. С. Дохутрова. Ореусы были лютеранами по вероисповеданию. Мать Иностранцева окончила Смольный институт.
Михаил появился на свет, когда его родители возвращались из заграничной командировки, куда А. А. Иностранцев был направлен от Петербургского университета. Генерал так описывал обстоятельства своего рождения:
«Материальное обеспечение лиц, предназначивших себя к научной дороге,
и до настоящего времени нельзя не признать более чем скудным, а в то время
оно было прямо-таки мизерным, и потому неудивительно, что такое событие,
как прибавление семейства, да еще в путешествии, должно было совершенно
вывести из равновесия скромный бюджет моего отца, и мои родители после
моего появления на свет оказались настолько в бедственном положении, что
нечем было даже заплатить за квартиру» I.
Выйти из трудного положения помог брат матери — к
​ апитан, адъютант наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича М. Ф. Ореус
(впоследствии генерал от артиллерии, георгиевский кавалер, умерший от голода в Петрограде в 1920 г.), в честь которого и получил имя новорожденный.
Дядя стал и его крестным, хотя не имел возможности присутствовать при крещении.
М. А. Иностранцев вспоминал: «Все мои юные годы тесно связаны
с моей матерью, давшей мне, равно как и моему, родившемуся впоследствии,
брату Константину, как первоначальное обучение, так и воспитание, продолжавшееся до зрелого возраста. Воспитание это, преисполненное глубочайшей,
святой любви к нам, доходившей, в буквальном смысле, до полного самоотречения, было довольно строгим и совершенно чуждым тем чертам, которыми
обыкновенно отличается воспитание, даваемое женщинами, а именно изнеженностью, бессмысленным баловством и распусканием ребенка. И я, и брат
мой мать обожали, но в то же время и боялись. Бывало, идя на урок, дрожишь
как осиновый лист, а во время урока влетало ежеминутно, в особенности мне,
отличавшемуся в детстве крайнею рассеянностью» II. Практиковались и телесные наказания, «впрочем, последнее не было возведено в систему… было
воздействие шлепком тут же, под горячую руку, по тому месту, которому уже
самой историей положено испытывать на себе всю горечь корня учения, никогда, увы, не ощущая сладости его плодов» III. В таких случаях Михаил «искал
спасения обыкновенно почему-то на большом, обтянутом клеенкой диване
с вальками, стоявшем в нашей “классной” комнате, но на нем-то меня и настигала карающая материнская рука» IV.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 4.
	Там же. Л. 5.
III
	Там же.
IV
	Там же.
I

II

9

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Первые осмысленные воспоминания будущего генерала были связаны с Русско-турецкой войной 1877–1878 гг. и патриотическим подъемом
в обществе. Дух эпохи, вероятно, повлиял на выбор военной карьеры. Запоминались и другие яркие события. Так, гуляя с няней на набережной Васильевского острова, Михаил слышал взрывы в день убийства императора Александра II I. В целом же детство Михаила было радостным и беззаботным.
Ребенка воспитывала няня Е. Г. Розанова, а домашним обучением руководила
мать. Летом Иностранцевы жили на даче под Петербургом в селе Ивановском
на берегу Невы, иногда совершали дальние поездки, например в Рязанскую
губернию, где Михаил, который рос городским ребенком, знакомился с деревенской жизнью и природой II.
О периоде взросления Иностранцев писал так: «Между тем года шли,
и я уже приближался к возрасту, когда надо было поступать в учебное заведение. Моя мать, занимавшаяся со мною до сих пор, желала дать моей подготовке возможно более полный и лучший характер и приложила все силы для
достижения этого. Результаты были налицо, и результаты хорошие: я читал
и грамотно писал, хорошо знал арифметику и начинал французский язык…» III
Поскольку у Михаила выявились способности к рисованию (уже много позднее, в эмиграции, он рисовал акварелью), родители стали водить его на художественные выставки. Одной из наиболее запомнившихся была выставка работ художника В. В. Верещагина IV.
Осенью 1882 г. десятилетний Михаил поступил в 4-ю санкт-петербургскую Ларинскую классическую гимназию — ​родители не имели возможности определить его в частное учебное заведение, а гимназия находилась
в квартале от дома, где жили Иностранцевы (угол 8-й линии Васильевского
острова и Среднего проспекта). Это учебное заведение имело репутацию либерального. Глава семьи полагал, что человек должен делать осмысленный жизненный выбор, и любил говорить сыну: «Кончишь гимназию — п
​ отом, хочешь в трубочисты, а хочешь — ​в лейб-гусары» V.
О гимназии Иностранцев вспоминал: «Теперь, много лет спустя,
когда оглядываешься на прошлое глазами житейского, умудренного и перечувствованного опыта вообще, а взором человека, много лет своей жизни посвятившего педагогической деятельности в частности, невольно с ужасом
убеждаешься, что за убожество представляла собою, с педагогической точки
зрения, тогдашняя гимназия» VI.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 30.
	Там же. Л. 14, 15, 20.
III
	Там же. Л. 33.
IV
	Там же. Л. 36.
V
	Там же. Л. 51.
VI
	Там же. Л. 52.
I

II

10

А. В. ГА Н И Н

Михаил окончил гимназию в 1891 г. и 12 сентября того же года поступил вольноопределяющимся 1-го разряда на службу в лейб-гвардии Финляндский полк I. Стал ефрейтором (с 12 декабря 1891) и по выдержании испытаний по программе полковой учебной команды — м
​ ладшим унтер-офицером
(с 13 марта 1892). В апреле — ​мае 1892 г. выдержал экзамен на офицерский чин
при 2-м военном Константиновском училище II. 25 июня 1892 г. как выполнивший экзаменационные требования, установленные для 1-го разряда Пажеского его величества корпуса на производство в офицеры, был переименован
в подпрапорщики III. Наконец, 4 октября 1892 г. Иностранцев был произведен
в подпоручики гвардии со старшинством с 4 августа 1892 г.
Ярким впечатлением того времени стало представление императору Александру III. С мая 1893 г. Иностранцев почти три года был адъютантом
2-го батальона полка, что даже в 1916 г. припоминал император Николай II,
отметивший при встрече с Иностранцевым в Ставке, что тот был «молодым,
представительным адъютантом 2-го батальона л[ейб-]гв[ардии] Финляндского полка» IV. В 1896 г. Иностранцев принимал участие в коронации Николая II
в Москве (находился в составе коронационного отряда с 28 апреля по 2 июня)
и в том же году 6 декабря стал поручиком гвардии со старшинством с 4 августа 1896 г.
Николаевская академия Генерального штаба занимала особое место
в жизни генерала Иностранцева. Однако начиналась его академическая эпопея непросто. В 1896 г. офицер был командирован в академию для держания
приемных экзаменов, однако через несколько дней по болезни откомандирован обратно в полк. На следующий год он поступил в академию, но, проучившись год, был снова отчислен в полк. В 1898 г. он поступил в академию вторично, и на этот раз учеба сложилась благополучно. 6 декабря 1900 г. Иностранцев
был произведен в штабс-капитаны со старшинством с 4 августа того же года. Академию он окончил в 1901 г. по 1-му разряду и первым в своем выпуске. 24 мая 1901 г. Иностранцев был прикомандирован к Генеральному штабу
и назначен на службу в Санкт-Петербургский военный округ.
I

II

III
IV

Полковые корпоративные связи сохранялись у Иностранцева и в эмиграции.
Так, в 1930 г. обсуждался вопрос о его вступлении в полковое объединение
(ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 78. Л. 2).
Результаты экзаменов были следующими: тактика за ответ — ​9, за задачу — ​8,
военная история — ​9, артиллерия — ​10, фортификация — ​9, военная администрация — 10, военное законоведение — 1​ 0, военно-топографическая ситуация
и военно-глазомерная съемка — ​9, иппология — 9
​ , механика — 8
​ , закон Божий — ​
12, русский язык — ​12, французский язык — ​9, немецкий язык — ​9, химия — ​9.
Сумма баллов — 1​ 33, общий средний балл 9,50, средний балл по военным предметам — ​9,25 (Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА).
Ф. 400. Оп. 9. Д. 27548. Л. 458).
Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 597.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 47.

11

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

За отличное окончание академии перспективного офицера наградили годовым окладом жалованья по чину и премией генерала А. Н. Леонтьева на научную командировку за границу. Это необычное обстоятельство, несомненно, повлияло на дальнейший выбор Иностранцева и его увлечение
военно-научной работой. 12 ноября 1901 г. будущий генерал отправился в заграничную командировку во Францию, где был до мая 1902 г. прикомандирован
к 10-му батальону пеших стрелков французской армии на границе с Германией
в городе Сен-Дие, а также к 6-му батальону пеших стрелков на границе с Италией в Ницце. По результатам поездки увидела свет работа «Очерки быта и обучения французской пехоты», вышедшая в журнале «Военный сборник» в 1902 г.,
а также изданная в 1903 г. отдельной книгой тиражом 100 экземпляров, не поступавшим в продажуI. В период пребывания во Франции Иностранцев 7 февраля 1902 г. был переведен в Генеральный штаб с переименованием в капитаны
и с назначением старшим адъютантом штаба I армейского корпуса.
Вернувшись из командировки, 4 июня 1902 г. Иностранцев был назначен старшим адъютантом штаба 1-й гвардейской кавалерийской дивизии.
С 1 октября 1902 по 10 декабря 1903 г. Иностранцев отбывал требовавшееся для
офицеров-генштабистов цензовое командование ротой в его родном лейбгвардии Финляндском полку II, участвовал в псковских маневрах, а 8 марта 1904 г. был назначен помощником старшего адъютанта штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. С 7 по 21 июля 1904 г. будущий генерал
участвовал в полевой поездке офицеров Генерального штаба в Санкт-Петербургской и Выборгской губерниях. 6 декабря 1904 г. он получил назначение столоначальником Главного штаба и был произведен в подполковники;
по прибытии к месту службы, 13 декабря 1904 г. Иностранцева назначили столоначальником 9-го отделения, а 28 марта 1905 г. — ​помощником начальника отделения Главного штаба III. С созданием Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) Иностранцев продолжил службу в нем в той же должности.
Служил он в оперативном отделении Главного штаба и в крепостном отделении ГУГШ. С 1 мая 1906 г. Генштаба подполковник Иностранцев — ​помощник
делопроизводителя управления генерал-квартирмейстера ГУГШ. 4 мая он получил назначение в часть 1-го обер-квартирмейстера.
Служба в центральном аппарате военного управления давала возможность вести активную военно-педагогическую деятельность в различных
военно-учебных заведениях столицы империи. Тем более что выпускники
Николаевской академии получали право преподавания в средних военноучебных заведениях как специальных военных предметов (тактики, в
­ оенной
I
II
III

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 12; Д. 1. Л. 1, 3.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 600.

12

А. В. ГА Н И Н

истории, истории военного искусства, топографии, военной администрации), так и истории (русской и всеобщей) и географии.
Военно-педагогическая деятельность, очевидно, привлекала будущего генерала и оказалась достаточно активной. В период с 1902 по 1912 г. I
(по другим данным, в 1901–1913 гг.; в двух автобиографиях сам Иностранцев
приводил различные даты II) Иностранцев читал лекции по тактике и военной
истории в Павловском военном училище. В связи с конфликтом с делопроизводителем ГУГШ полковником А. Г. Елчаниновым Иностранцеву пришлось
полностью перейти из ГУГШ на преподавательскую работу III. 11 марта 1907 г. он
был прикомандирован к Санкт-Петербургскому пехотному юнкерскому училищу (переименовано в 1908 г. в Санкт-Петербургское военное, а в 1910 г. —​
во Владимирское военное училище) для преподавания военных наук и вплоть
до 12 мая 1913 г. состоял в прикомандировании к училищу, где читал лекции
по тактике и военной истории (по некоторым данным, с 1902/03, а также
в 1917/18 учебном году) IV, а также был избран членом суда общества офицеров
(с 29 сентября 1908 г.). 6 декабря 1908 г. за отличие по службе Иностранцев был
произведен в полковники. 12 марта 1913 г. «за добросовестное выполнение
мероприятий по приведению в порядок фундаментальной библиотеки училища» начальником училища ему была выражена благодарность V. В ­период
с 1902/03 по 1904 г. VI (по другим данным, по 1905 VII или в 1902–1908 VIII) буду-­
щий генерал руководил летними полевыми тактическими занятиями в Михайловском артиллерийском училище, а затем с 1906 по 1914 г. — ​в Константиновском артиллерийском училище IX (по другим данным, в 1912–1914 X или
1908–1913 XI) и в Офицерской стрелковой школе (летние практические занятия
с офицерами по тактике с 1908–1909 по 1914 г. XII и зимние занятия по тактике
в 1913–1914 гг.). Кроме того, с 1910 (1911 XIII) по 1914 г. XIV (по другим данным, в 1912–
1914 XV) руководил зимними практическими занятиями с офицерами КонстанГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.
	Там же. Л. 4; Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 69; РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 609.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 112.
IV
Список Генерального штаба. Исправлен по 1-е июня 1914 года (с приложением
изменений, объявленных в Высочайших приказах по 18 июля 1914). Пг., 1914.
С. 366; ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 69.
V
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 596.
VI
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 69.
VII
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.
VIII
	Там же. Л. 5.
IX
	Там же. Л. 2.
X
	Там же. Л. 5.
XI
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 69.
XII
	Там же; Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.
XIII
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 69.
XIV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.
XV
	Там же. Л. 5.
I

II

13

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

тиновского артиллерийского училища. Помимо этого Иностранцев читал
курс истории русской армии в Константиновском училище (1912/1913 или
1913/1914) I, в 1904–1908 гг. читал лекции по тактике и истории конницы в Николаевском кавалерийском училище, в 1913–1914 гг. — ​по истории конницы
в Офицерской кавалерийской школе и в 1908–1910 гг. в Мраморном дворце
и в Павловске преподавал тактику князю императорской крови Константину
Константиновичу Романову II — т​ ретьему сыну знаменитого поэта К. Р. В общей сложности за период преподавания в училищах и академии у Иностранцева учились не менее 6000 офицеров и 300–400 офицеров Генерального
штаба III. Очевидно, это был способный военный педагог и ученый. В меньшей
степени Иностранцев известен как боевой офицер.
С 20 мая по 21 сентября 1910 г. Иностранцев прошел цензовое командование батальоном в лейб-гвардии Московском полку. В 1911 г. по выбору конференции Императорской Николаевской военной академии он был
приглашен читать курс истории военного искусства (Наполеоновская эпоха и Новейшее время) с назначением исправляющим должность преподавателя академии. Тогда же он совершил второе заграничное путешествие (еще
одно вместе с семьей состоялось летом 1913 г.). На лето 1912 г. выпала усиленная работа над диссертацией, приходилось работать и в Москве, в Лефортовском архиве. 12 мая 1913 г. состоялось прикомандирование его к академии
для несения обязанностей штатного преподавателя военных наук. В 1912 г.
он подготовил IV, а в 1914 г. защитил диссертацию «Отечественная война 1812 г.
Операции 2-й западной армии князя Багратиона от Немана до Смоленска»,
представленную на соискание должности экстраординарного профессора
академии по кафедре военного искусства. Еще 20 декабря 1913 г. конференция
академии признала работу достойной защиты, а 6 июня 1914 г. была признана удовлетворительной сама защита, причем Иностранцев получил право занять профессорскую должность без пробной лекции V. 21 июня 1914 г. высочайшим приказом Иностранцев был назначен экстраординарным профессором
академии VI.
Еще в мирное время Иностранцев был награжден орденами Св. Станислава 3-й степени (6 декабря 1904 г.), Св. Анны 3-й степени (1 января 1906 г.),
Св. Станислава 2-й степени (6 декабря 1911 г.) и Св. Анны 2-й степени (6 декабря

I
II

III
IV
V
VI

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.
Летом 1918 г. в Екатеринбурге, зная о нахождении в городе Военной академии,
находившийся под арестом князь сумел передать поклон и привет Иностранцеву
(ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 314).
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 129.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.
РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 1513. Л. 7.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 602.

14

А. В. ГА Н И Н

1913 г.). Среди его наград был и черногорский орден князя Даниила 3-й степени, который было высочайше разрешено принять и носить 13 февраля 1912 г. I
Получил он и стандартный набор юбилейных медалей того времени — с​ ветло-бронзовые медали в память Отечественной войны 1812 года (на владимирской ленте, пожалована 5 ноября 1912 г.) и 300-летия царствования дома Романовых (пожалована 21 февраля 1913 г.). К ним добавлялись серебряные медали
в память царствования императора Александра III (награжден 26 февраля
1896 г.) и в память священного коронования их императорских величеств
на андреевской ленте (награжден 26 мая 1896 г.), а также темно-бронзовая медаль за труды по всеобщей переписи населения империи 1897 г. (награжден
5 апреля 1897 г.) II. С 1907 по 1917 г. Иностранцев состоял членом Российского военно-исторического общества.
Супругой Иностранцева была дочь надворного советника Анна Тимофеевна Николаева — в
​ ыпускница института, знавшая французский и неIII
мецкий языки . Она подарила мужу дочь Марию (родилась 3 сентября 1902 г.)
и сына Александра (родился 3 ноября 1903 г.).
В июне 1914 г. Иностранцев участвовал в организации полевых поездок офицеров старшего класса академии и усиленных практических занятий
в поле офицеров переменного состава Офицерской стрелковой школы. В этой
связи он ездил на станцию Александровская Варшавской железной дороги,
в Ораниенбаум и Петергоф IV. Вскоре после убийства 15 июня 1914 г. в Сараево
эрцгерцога Франца-Фердинанда полевые поездки были прекращены.
С началом мировой войны академия прекратила свою работу, слушатели и преподаватели были от нее отчислены — п
​ ервые в свои части, вторые — н
​ а строевые или штабные должности. Иностранцев 19 июля 1914 г.
получил назначение начальником штаба второочередной 67-й пехотной дивизии (высочайший приказ последовал только 8 ноября 1914), с которой в ноябре 1914 г. пошел на фронт. Подобное назначение его не устраивало. По его
мнению, он мог бы стать начальником штаба дивизии на три года раньше,
­если бы не увлекся военной наукой V. Иностранцев отмечал: «Пишущий эти
строки, как и его товарищи, имея возможность получить штаб дивизии уже
года за три до войны, и притом, как служивший в Петроградском округе,
имевший возможность получить штаб гвардейской дивизии, но отказавшийся от этого ввиду посвящения себя научной деятельности, теперь, на три года
позже, был как бы наказан за пристрастие к науке и принужден принять штаб
армейской дивизии, да еще второочередной, то есть значительно слабейшей
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 601.
	Там же. Л. 593об.
III
ГА РФ. Ф. Р‑6792. Картотека «И». Л. 1334.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 3.
V
	Там же. Л. 6.
I

II

15

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

по подготовке. Однако время было такое, что самолюбие должно было отойти
на второй план и выбирать не приходилось» I.
Дивизия выделялась из 22-й пехотной дивизии (приданная ей 67-я
артиллерийская бригада полковника Н. Н. Мальковского выделялась соответственно из 22-й артиллерийской бригады). В состав дивизии входили 265-й
Вышневолоцкий, 266-й Пореченский, 267-й Духовщинский, 268-й Пошехонский пехотные полки.
Впечатления Иностранцева о событиях 1914 г. известны из его неопубликованных и незавершенных мемуаров «Из боевого опыта. Впечатления начальника штаба дивизии, командира полка, начальника штаба корпуса
и командира бригады». Рассуждая о цели работы, Иностранцев отмечал, что
хотел «передать посильно свои наиболее яркие переживания в военной обстановке, свои добытые путем скромного боевого опыта впечатления» II. Генерал
запланировал написание воспоминаний о войне в трех частях и четырнадцати главах: «Впечатления начальника штаба дивизии» (ч. 1), «Впечатления командира полка» (ч. 2), «Впечатления начальника штаба корпуса и командира
бригады» (ч. 3). Однако замысел не был реализован, удалось написать только
первые две главы III.
Дивизией до ее отправки на фронт командовал генерал-майор
А. Ю. Станкевич, ранее — ​командир бригады 22-й дивизии. Учреждения дивизии формировались в селе Медведь Новгородской губернии. Напряженная деятельность началась с самых первых дней пребывания Иностранцева
в дивизии. Как он вспоминал, «лихорадочная работа кипела в штабе с утра и до поздней ночи. Приходилось возиться со штатами, принимать непрерывно прибывавших людей и лошадей, принимать и распределять
­обмундирование, снаряжение, вооружение и повозки» IV. 1 августа штаб дивизии выехал в Новгород, где у памятника «Тысячелетие России» был проведен
напутственный молебен.
Офицеры и солдаты предполагали, что сразу по сформировании
дивизия будет брошена на фронт, однако реальность оказалась иной. Дивизия вошла в состав 6-й армии, оборонявшей Петроград и балтийское побережье и была переброшена в Финляндию на смену XXII армейского корпуса,
ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 6.
	Там же. Л. 1.
III
Впрочем, Русскому заграничному историческому архиву (РЗИА), согласно сохранившимся документам, Иностранцевым были проданы в 1926 г. 254 листа документальных материалов о штабе 67-й пехотной дивизии, о 8-м Финляндском
стрелковом полку, о 38-й пехотной дивизии и о штабе XXIII армейского корпуса,
а также 25 карт (Архив Славянской библиотеки (Прага). T-RZIA. 06–715). В личном фонде генерала в ГА РФ, поступившем из РЗИА, эти материалы обнаружить
не удалось.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 10.
I

II

16

А. В. ГА Н И Н

­ аправлявшегося на фронт. Там дивизия простояла до поздней осени. Войн
ска были необходимы для охраны побережья Ботнического и Финского заливов, железных дорог, поддержания порядка. Подобные задачи предопределили разброску дивизии, что затрудняло сплочение частей и поддержание
боеспособности. В октябре из полностью боеготовой дивизии начали выдергивать части для отправки на фронт. Было предписано отправить на передовую первые батальоны полков дивизии, причем на фронте их стали раздергивать поротно I. По сути, вместо использования запасных батальонов шло
преступное разрушение готовых частей. Когда из дивизии забрали дивизион артиллерийской бригады, как вспоминал Иностранцев, «у всех буквально
опустились руки. Это был уже прямо удар по самолюбию» II. Командир бригады, потративший массу времени на ее подготовку, на проводах не выдержал
и расплакался. В дивизии после этого распространились апатия и разочарование, начались побеги офицеров на фронт, а два начальника дивизии заболели.
Подобный подход — ​отрядомания, обусловленная неумением использовать
слаженные соединения и невниманием к вопросам сколачивания войск, —​
был присущ отечественной военной системе после военных реформ Д. А. Милютина III.
Лишь в ноябре ослабленная изъятиями дивизия была направлена в Польшу. Новым ее начальником стал генерал-майор В. Е. Пржилуцкий.
По прибытии 9 ноября в Варшаву дивизия была включена в состав XXVII армейского корпуса Генерального штаба генерал-лейтенанта Д. В. Баланина.
Иностранцев вспоминал о подготовке 14 ноября первого своего боевого приказа: «Для меня — о
​ фицера Генерального штаба по специальности, около 15 лет
преподававшего тактику, профессора академии и руководившего тактическими занятиями и полевыми поездками в течение многих лет, сама техника отдачи приказа дивизии для походного движения, конечно, не представляла
затруднения, но тем не менее, диктуя этот приказ адъютанту и двум офицерам-ординарцам, я ощущал небывалое со мной ранее волнение. Я чувствовал,
что диктую на этот раз не шаблонные, стереотипные фразы приказа, а хотя
и скромный по своему значению, но все-таки исторический документ. Я ясно
отдавал себе отчет, что на основании произносимых мною фраз и выражений
на следующий день более чем 14 000 человек придут в движение, будут проливать кровь и умирать» IV.

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 19–20.
	Там же. Л. 21.
III
См., напр., об аналогичном опыте Русско-японской войны 1904–1905 гг.: Айрапетов О. Р. Автор, время и события «дневника» // Куропаткин А. Н. Дневник генерала А. Н. Куропаткина. М., 2010. С. 57–59, 67–68.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 56.
I

II

17

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

При выступлении дивизии Иностранцеву «даже не верилось, что
это настоящая война; казалось, что просто присутствуешь на обыкновенных
маневрах где-нибудь в окрестностях Красного Села» I. Для удобства штаб был
разделен Иностранцевым на оперативную часть (то есть полевой штаб) и собственно штаб, где оставалось все ненужное для боевой работы. В оперативную
часть помимо самого Иностранцева входили: старший адъютант по строевой
части причисленный к Генеральному штабу штабс-капитан В. К. Манакин,
два офицера-ординарца и шесть писарей. В самом штабе остались старший
адъютант по хозяйственной части с остальными писарями, ординарцами
и нестроевыми, дивизионные интендант и контролер II.
Боевым крещением дивизии стал бой за посад Белявы 14–15 ноября
1914 г., детально описанный Иностранцевым в своих воспоминаниях и ставший темой для одной из его лекций о войне. Несмотря на свой второочередной характер, дивизия с честью выдержала первый бой с сильным противником. Правда, потери были велики — ​только за сутки погибли 5 офицеров
и 682 нижних чина, 29 офицеров и 2025 нижних чинов были ранены. Об этом
бою Иностранцев писал: «Боевое крещение было нами принято — п
​ ервый
боевой экзамен сдан, и сдан, нужно прибавить, очень хорошо, тем более что
экзамен этот был для нас весьма трудным. Дивизии, раздерганной в своем
составе во время стоянки в Финляндии, недостаточно снабженной, бедной
офицерским составом (всего два штаб-офицера на дивизию, кроме командиров полков), совершенно лишенной возможности подготовиться тактически
и первый раз идущей в бой, выпала задача вести наступление самостоятельной колонной, атаковать укрепленную позицию и вести бой и дневной и ночной… Несомненно, что эта задача была и для обстрелянной уже части нелегкой, а между тем дивизия выполнила ее, взяла трофеи, 6 офицеров и свыше
300 ч[еловек] нижних чинов в плен и заняла переправу через Мрогу у Беляв,
то есть выполнила то назначение, которое было в ее физических силах выполнить и на которое и рассчитывали в штабе корпуса» III.
Вместе с дивизией Иностранцев в период с ноября 1914 по январь
1915 г. участвовал в боях к югу от Ловича, отходе на реку Равка, боях на ­реках
Бзура и Равка (Боржимов, Воля Шидловская, фольварк Могелы). После боев декабря 1914 г. дивизия находилась в корпусном и армейском р
­ езерве, а в ­начале
1915 г. заняла позиции у Сохачева. За взятие посада Белявы 14–15 ноября 1914 г.
Иностранцев был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами
и бантом (17 марта 1915 г.), за бои на реке Равке 5–6 декабря 1914 г. — о
​ рденом
Св. Владимира 3-й степени с мечами (1 декабря 1915 г.), Св. Станислава 1-й стеГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 58.
	Там же. Л. 61.
III
	Там же. Л. 99.
I

II

18

А. В. ГА Н И Н

пени (1916), за отличие в боях на Карпатах и у Болехова — о
​ рденом Св. Анны
2-й степени (1915), наконец, за отличие в делах против неприятеля удостоился
4 июня 1915 г. Высочайшего благоволения I.
25 января 1915 г. Иностранцев принял командование 8-м Финляндским стрелковым полком (назначен Высочайшим приказом 7 февраля 1915 г.),
вместе с которым с февраля по апрель 1915 г. участвовал в боях в Карпатах
(на высотах у Наржице и Сенечува) и в мае — и
​ юле 1915 г. в отступлении
из Галиции с боями у Болехова (15 и 17 мая 1915 г.), Рогатина, Буянова (23 мая),
Вишниова (27 мая), на Днестре, на Гнилой и Золотой Липе. За бои в Карпатах был награжден мечами к ордену Св. Анны 2-й степени. Впрочем, деятельность его в этот период удостоилась не особенно лестной оценки видного военного ученого А. А. Свечина: «В начале 1915 г. 8-м полком командовал
полковник Генерального штаба Иностранцев, читающий теперь иногда военные лекции в Праге. Профессорское красноречие Иностранцева совмещалось с поразительной физической трусостью. Он серьезно разложил 8-й полк
и не пользовался никаким авторитетом; молодые офицеры смеялись над ним
и распустились. Но все же в 8-м полку сохранилось много хорошего элемента» II. Возможно, так и было, а быть может, в этой характеристике отразилась
некоторая неприязнь советского военного мыслителя Свечина к Иностранцеву как к одному из видных военных ученых русской эмиграции.
В июле 1915 г. Иностранцев был назначен исполняющим должность
начальника штаба XXIII армейского корпуса. В послужном списке отмечено, что 4 сентября Иностранцев был отчислен от должности по болезни с назначением в резерв чинов при штабе Двинского военного округа III. 9 октября
1915 г. он был назначен исполняющим должность командира 1-й бригады 38й пехотной дивизии, временно командовал этой дивизией. Участвовал в боях на позиции под Двинском у селения Иллукст в конце 1915 — н
​ ачале 1916 г.
За отличия по службе 21 октября 1915 г. был произведен в генерал-майоры и награжден орденом Св. Станислава 1-й степени с мечами. В эмиграции в сентябре 1920 г. Иностранцев отмечал, что на войне был контужен в голову и правую руку IV, однако в послужных списках генерала об этом не упоминается.
В январе 1916 г. Иностранцев отказался служить в Генеральном штабе V. 15 марта 1916 г. он получил назначение генералом для поручений при
Главном управлении военно-учебных заведений для выработки типа инженерных городков при военных училищах в целях ознакомления юнкеров
I
II

III
IV
V

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 243, 602об.
Свечин А. А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914–1918 гг. М., 2005.
С. 38.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 602об.
ГА РФ. Ф. Р‑5942. Оп. 3. Д. 761. Л. 1.
РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1304. Л. 54.

19

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

с приемами позиционной войны. На этом посту он инспектировал военные
училища в Москве (Александровское и Алексеевское) и Киеве (Николаевское).
По всей видимости, генерал не стремился на фронт, а скорее, наоборот, тяготел к тыловой службе и преподаванию. По выполнении этой работы был
командирован в Ставку Верховного главнокомандующего, где доложил о результатах работы начальнику штаба Ставки генералу М. В. Алексееву. Выработанный проект был одобрен и утвержден I.
Когда в конце 1916 г. открылись ускоренные курсы Императорской
Николаевской военной академии, наряду с другими профессорами Иностранцев был вызван в академию и в соответствии с предложением конференции
академии разработал и начал чтение курса стратегии. С 3 декабря 1916 г. он
числился экстраординарным профессором академии, продолжая служить
и в Главном управлении военно-учебных заведений. Иностранцев вспоминал об академии того периода: «Хотя работа была и очень большая и спешная, в то же время и чрезвычайно интересная» II. В лекциях по стратегии Иностранцев отмечал: «Столь грозное и великое явление в жизни человеческого
общества, как война, занимало многие умы в течение всех веков. Крупные
мыслители, писатели, политики и историки занимались уже сравнительно давно изучением войны как общественного явления и исследованием ее
природы и по своим взглядам разделились на два противоположных лагеря.
Одни из них явились ярыми противниками войны, другие — е​ е ярыми сторонниками. Как те, так и другие дошли до крайности» III. По его мнению, «войны являются не редким уродливым проявлением жизни, как многим кажется, а нормальным» IV. Подобный милитаристский взгляд генерал обосновывал
тем, что на 13 лет войны приходится лишь один год мира. Следовательно, война более характерна для жизни общества, чем мир. Генерал отмечал при этом,
что «цивилизация и культура народов направлены, к сожалению, не на ослабление ужасов войны, а на усиление всех средств войны (пути сообщения,
средства связи и др[угие] средства техники), на увеличение их м
­ ощности,
на то, чтобы сделать войну еще более решительной, беспощадной и уже по одному этому более жестокой» V.
С самого начала революционных событий генерал столкнулся с их негативными проявлениями. В столице перестали ходить трамваи, снег на улицах не убирали. Иностранцеву приходилось добираться в академию 7 километров пешком с Васильевского острова, что требовало около двух часов в одну
сторону. Чтобы успеть к 9 утра на лекцию, он выходил в 7, когда на ­улицах
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 11.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 47. Л. 2.
IV
	Там же. Л. 2об.
V
	Там же. Л. 2об.—3.
I

II

20

А. В. ГА Н И Н

было еще темно I. Пережил Иностранцев и запомнившийся ему на всю жизнь
день 27 февраля 1917 г., когда Петроград был охвачен революционными беспорядками. Тогда, опасаясь возвращаться из академии по городу, Иностранцев
заночевал на квартире своего сослуживца полковника Д. К. Лебедева, а на следующий день при попытке вернуться домой попал под пулеметный обстрел.
Вскоре у Иностранцева был проведен обыск, подробное описание которого он
привел в мемуарах II.
Летом 1917 г. прошли выборы начальника Николаевской военной
академии. В качестве избирателей выступили все офицеры Генерального штаба. Фаворитами избирательной гонки считались полковник А. И. Андогский
и генералы: Б. В. Геруа, Н. Н. Головин, А. М. Драгомиров, М. А. Иностранцев,
В. А. Черемисов, Н. Л. Юнаков III, причем Иностранцеву предлагали выдвинуть
свою кандидатуру, однако, посчитав себя молодым профессором, он отказался
баллотироваться. Наибольшее число голосов набрал Головин, однако на пост
по решению министра-председателя Временного правительства А. Ф. Керенского был назначен Андогский, который был еще моложе Иностранцева и даже еще не являлся профессором. При всей критичности Иностранцева, который был старше Андогского, он считал, что назначение Андогского оказалось
благом для академии IV. В этот же период генерал ездил в командировку в Киев,
Одессу, Елисаветград и Полтаву по делам Главного управления военно-учебных заведений для инспектирования Николаевского, Елисаветградского, Виленского и Одесского военных училищ V.
31 августа 1917 г. состоялось заседание конференции академии
по поводу назначения Иностранцева ординарным профессором. Иностранцев в качестве диссертации представил конференции труд «Из боевого опыта. Воспоминания о войне 1914–17 гг.» и ряд других научных трудов VI. По итогам обсуждения заслуженный ординарный профессор генерал-лейтенант
В. В. Витковский ходатайствовал перед начальником Генерального штаба
о назначении генерала для поручений при Главном управлении военно-учебных заведений и экстраординарного профессора Иностранцева ординарным
профессором с оставлением в занимаемой должности VII. В тот же день прошли
защиты диссертаций Г. Г. Гиссера и А. И. Андогского, причем одним из оппонентов по диссертации последнего выступил Иностранцев. Ходатайство было

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 53.
	Там же. Л. 80–82.
III
РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1385. Л. 12.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 3. Л. 176.
V
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 608.
VI
РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 1592. Л. 3.
VII
	Там же. Л. 1.
I

II

21

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

удовлетворено, и с 3 сентября 1917 г. Иностранцев стал ординарным профессором академии I.
О событиях осени 1917 г. Иностранцев вспоминал: «Работалось легко
и с интересом. Вечером я подготовлял дальнейший курс, составлял конспекты для слушателей, а днем ездил в академию для чтения лекций и ведения
практических занятий. Однако обстановка для работы значительно ухудшилась. Стали исчезать предметы первой необходимости, и сильно чувствовался
недостаток топлива, так что последнее приходилось сильно экономить, и хорошо топить мою, довольно большую, квартиру было невозможно. Приходилось зябнуть.
Такие предметы первой необходимости, как сахар, соль, мука, приходилось доставать или в академическом кооперативе, или же по протекции приказчиков в магазинах, бывших нашими поставщиками. Мясо стало
предметом роскоши. Пришлось познакомиться с такими блюдами, как котлеты из сушеных овощей, и с такими лакомствами, как лепешки из кофейной гущи» II.
Большевистский переворот прошел для академии почти не заметно, занятия продолжались как ни в чем не бывало. М. А. Иностранцев отмечал: «Захват власти большевиками первое время на жизни собственно академии почти не отразился. Учебная жизнь текла своим неизменным порядком
так же, как она, в сущности, текла и при царской власти, и при Временном
правительстве» III. Однако обстановка постепенно менялась, оставаясь в целом
для преподавателей и слушателей академии вполне терпимой. В академию
был прислан политический комиссар. Затем офицерам пришлось снять погоны (в знак протеста преподаватели академии, в том числе Иностранцев, переоделись в гражданскую одежду, чтобы, таким образом, не носить форму без
погон). А в конце 1917 г. преподавателям было предложено поехать в качестве
военных экспертов на мирные переговоры в Брест-Литовск. Иностранцев
и профессор Г. Г. Христиани от предложения отказались, считая такие переговоры позором IV. Однако в качестве эксперта, чтобы спасти академию от репрессий, поехал начальник академии А. И. Андогский, что впоследствии неоднократно ставили ему в вину в белом лагере.
Стихийные расправы над офицерами и анархия создавали гнетущую атмосферу. Благодаря своей фамилии Иностранцев тогда случайно избежал крупных неприятностей от грабежа до убийства. В его отсутствие к дому,
где он проживал, пришла группа солдат, матросов и штатских, разыскивавПриказ армии и флоту 15 сентября 1917 г. (РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 3. Л. 95об.)
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 236.
III
	Там же. Л. 241.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 3. Л. 276, 278; Д. 4. Л. 255.
I

II

22

А. В. ГА Н И Н

шая места жительства генералов. Спросив у наблюдавшей за домом женщины
фамилию генерала, делегаты заявили, что им иностранцев не надо, а нужны
только русские генералы. По всей видимости, это были налетчики, поскольку
в те же дни на той улице были убиты два генерала I. Тяжелым испытанием для
академии оказалось пребывание в ее здании в начале 1918 г. отряда матросов,
которые мародерствовали и портили ценное имущество этого высшего военно-учебного заведения II.
Иностранцев был настроен антибольшевистски. О своих переживаниях той поры он вспоминал: «Первоначально для меня не подлежало сомнению, что я, продолжая состоять в академии, тем самым нахожусь на учете
у большевиков… не имея ни малейшего желания служить в Красной армии,
я первоначально решил вовсе не идти на регистрацию, готовясь привести
в оправдание этого поступка то, что я состою в академии и, таким образом,
нахожусь на учете и не укрываюсь. Однако же серьезная ответственность
за уклонение, на которую были способны большевики, побудила мою жену
настаивать на том, чтобы я не уклонялся, и она, просто для безопасности, просила меня пойти на регистрацию» III. Впрочем, к приходу бывшего генерала регистрация уже завершилась, и он сумел ее избежать. Иностранцев вспоминал,
что «смотрел на свою работу под их (большевиков. — ​А. Г.) властью как на неизбежное зло, от которого надо как можно скорее избавиться как от всякой работы “за страх”, но совершенно не собирался работать на них “за совесть”» IV.
Бытовые трудности, а также немецкая угроза Петрограду все нарастали. Тогда по предложению конференции академии было предложено эвакуировать это военно-учебное заведение в тыл. Пунктом назначения был
избран Екатеринбург, куда академия была эвакуирована весной 1918 г. Иностранцев не захотел эвакуироваться вместе с академией. 14 марта он обратился к начальнику академии с просьбой разрешить ему остаться в Петрограде
для лечения и устройства дел, в том числе «своей многочисленной и весьма
ценной библиотеки» V. При этом он обещал явиться по первому требованию
к началу занятий в академии.
В Петрограде Иностранцевы пользовались прислугой (два человека),
вместе с которой эвакуировались в Екатеринбург VI. Генерал вспоминал: «Сниматься приходилось целым домом. Конечно, обстановку брать не приходилось, но багажу набралось достаточно, тем более что, оставляя в Петрограде
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 257–258.
Подробнее о сохранении академических реликвий см.: Ганин А. В. Закат Нико­
лаевской военной академии 1914–1922. М., 2014. С. 445–476.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 272.
IV
	Там же. Л. 303.
V
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 4. Л. 574.
VI
	Там же. Л. 19.
I

II

23

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

мою библиотеку — ​более 3000 томов, я брал с собою наиболее необходимые
мне для дальнейшей разработки курса книги, которых набрался целый ящик
довольно большого размера, а жена считала необходимым взять достаточное
количество столовой и кухонной утвари… 3 апреля 1918 года было днем нашего отправления. Никогда не думал я, что в этот день я покидаю любимый
мною Петроград надолго, если не навсегда. Необходимо оговорить, что ввиду
разрешения, данного всем служащим академии, вывезти вместе с эвакуируемой академией и своих родственников, я за несколько дней до отъезда предложил моим престарелым родителям выехать вместе с академией. Однако же
оба они категорически отказались. Тяжело больная деформирующим артритом моя мать не пожелала покинуть в Петрограде нервно больного моего брата, а отец отвечал, что не оставит до смерти свое детище — ​геологический
кабинет Петроградского университета, являющийся крупнейшим геологическим музеем в России, полностью созданный им, в котором он и проводил
бóльшую часть своего времени, не исключая даже таких больших праздников, как Рождество и Пасха.
Ввиду этого я решил по дороге на вокзал, проезжая по 1-й линии Васильевского острова, заехать на грузовике проститься с родителями. Когда,
простившись, мы снова уселись на чемоданах на грузовике, то отец смотрел
в окно, а мать, прикованная болезнью к креслу, подойти к окну не имела возможности. Это было последнее свидание с ними… Больше их я уже не видел.
Они скончались: отец — ​31 декабря 1918 года, а мать 13 января 1919 года. Оба
умерли от истощения, вызванного голодом» I. Несмотря на расставание с близкими и домом, о своем отъезде Иностранцев впоследствии не без иронии написал: «Я начал мое кругосветное путешествие, продолжающееся, с длительными остановками, вот уже более 18 лет» II.
Продовольственный вопрос в Екатеринбурге обстоял лучше, чем
в Петрограде, где семья находилась буквально на грани голода. По прибытии
в академию Иностранцев погрузился в обыденную работу: вошел в состав комиссии по разработке вопроса о новых формах представительства слушателей
­академии III, весной — ​летом участвовал в проверке письменных испытаний
по тактике в академию, вел практические занятия по тактике (как в старшем классе, так и на младшем ускоренном курсе академии) и по военной

I

II
III

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 278–280. В Петрограде ходил слух, что родители
М. А. Иностранцева покончили с собой (приняли цианистый калий), не вынеся
болезней и лишений (Сорокин П. Долгий путь. Автобиографический роман.
Сыктывкар, 1991. С. 145). Судя по надписи на надгробии, мать генерала умерла
в 1922 г..
ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 281.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 16. Л. 2.

24

А. В. ГА Н И Н

с­ татистике, читал лекции по стратегии в старшем классе ускоренных курсов I.
В апреле 1918 г. его жалованье составляло 600 руб.II, а в дальнейшем возросло
до 800 руб.III Начальник академии Андогский даже заявил Иностранцеву, что
воспринимает его как своего ближайшего сотрудника по руководству академией, так как «старики-профессора устарели и опустились, молодежь еще
не подросла» IV.
Несмотря на риск, попытки академического начальства завязать
контакты с антибольшевистским лагерем, начатые еще на рубеже 1917–1918 годов, не прекращались. Есть данные о том, что и сами лидеры белых предпринимали аналогичные шаги в отношении академии. Курсовик И. Д. Чинтулов
в признательных показаниях по делу «Весна» в 1931 г. отметил, что «в январе 1918 года в комитет Военной академии (Генштаба) поступило письмо ген.
Алексеева, быв. наштаверха, обращение к молодым генштабистам, нечто
вроде завещания. В нем указывалось ввиду создавшейся обстановки на территории России ген. Алексеев признает, что не все смогут собраться к нему,
а потому предлагает оставаться на местах, поступать на службу и работать,
не забывая основной задачи воссоздания Великодержавной России. Это смысл
его обращения. Его унес с собой шт[абс]-кап[итан] Симонов — п
​ ред[седатель]
комитета. Я не помню состава комитета, не знаю, кто может это подтвердить.
Б[ыть] м[ожет], бывш[ий] кап[итан] конной артиллерии Григорьев Ю. И.,
был военруком в Москве. Помню со слов Симонова, информированного полк.
Андогским, нач. академии, что подобного рода обращение якобы было направлено и к старым генштабистам в Гл[авное] упр[авление] Генерального штаба. Проверить эту версию я тогда не мог, но мне кажется она вполне
правдоподобной. При данной установке возникновение военной организации, возглавляемой Генштабом, ясно. При этом ясно, что она могла возникнуть отдельными ячейками, которые подчас работали, вероятно, независимо,
а затем смыкались» V. Вопрос доверия такого рода свидетельствам остается открытым. Известно, что Алексеев отправлял послания своим знакомым в Советскую Россию. Нельзя исключать того, что отправлялись призывы целым
штабам и учреждениям.
В конце июня 1918 г. во французскую военную миссию к генералу
Ж.-Г. Лаверну и полковнику Корбейлю был командирован служивший в академии бывший подполковник А. Д. Сыромятников с запиской М. А. Иностранцева о воссоздании фронта против немцев («Записка о современном поI
II
III
IV
V

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 89. Л. 22об., 95об., 96об., 97об., 98об., 99об.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 88. Л. 15об.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 89. Л. 113об., 114об., 115об.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 302.
Ведомственный архив Службы безопасности Украины. Ф. 6. Д. 67093-ФП.
Т. 3207 (32). Л. 18об.

25

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

литическом положении и задачах союзного блока») и устной информацией
о настрое академии бороться за союзное дело VI.
Летом 1918 г. Гражданская война пришла и в мирный Екатеринбург.
Большевики потребовали эвакуировать академию в Казань, чтобы она не оказалась захвачена наступавшими на Екатеринбург отрядами белых и чехословаков. Андогский поддерживал связь с антибольшевистскими силами, однако сорвать отъезд в Казань ему не удалось. Иностранцев также вынужденно
эвакуировался с академией в Казань 24 июля 1918 г., тогда как его супруга осталась в Екатеринбурге, подобно женам многих других преподавателей. Также
остались несколько сотрудников. Кроме того, было оставлено почти все имущество академии. Через четыре часа после отхода эшелона в окрестностях города началась артиллерийская стрельба, а 25 июля город был занят группой
войск Генштаба полковника С. Н. Войцеховского. Эшелон академии направлялся в Казань через Пермь в составе 16 лиц учебно-административного состава, 92 слушателей старшего курса 3-й очереди и 73 слушателей младшего
ускоренного курса. Ехали в грязных и неприспособленных товарных вагонах,
не имевших даже нар для спанья, в некоторых валялись солома и навоз, освещение составляли стеариновые свечи.
27 июля эшелон прибыл в Пермь, где академия перегрузилась на пароход «Феодор» для следования в Казань по Каме и Волге. По описанию Иностранцева, пароход был достаточно большим, «с правого борта у парохода
была пришвартована баржа, предназначенная для академических верховых
лошадей и служителей при них, так что пароход имел вид обычной теперь
мотоциклетки с люлькой» VII. Пароход сохранял остатки былого убранства, а обслуживающий персонал поспешил обеспечить бывших офицеров всем, что
они пожелают. Иностранцев даже отметил, что «пароход “Феодор” был как бы
оторвавшейся частицей прежней, дореволюционной России, каким-то чудом
остававшейся среди большевиков» VIII. 28 июля пароход отправился в Казань IX.
Тогда же стало известно о падении Екатеринбурга, вследствие чего оставшаяся там часть академии попала к противникам большевиков.
В период плавания по Каме, по свидетельству Иностранцева, у него и других членов конференции возникла мысль перейти на сторону ­анти­большевистских сил прямо на пароходе, для чего требовалось при выходе
из Камы в Волгу повернуть не к Казани, а к Симбирску. Среди к
­ онтраргументов
было возможное отрицательное отношение к этому слушателей младшего
ускоренного курса, а также угроза Волжской военной флотилии красных X.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 5. Л. 2об.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 350, 352.
VIII
	Там же. Л. 354.
IX
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 3. Л. 233об.
X
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 357.
VI

VII

26

А. В. ГА Н И Н

В итоге 1 августа академия прибыла в Казань. По распоряжению народного комиссара по военным делам Л. Д. Троцкого академия должна была эвакуироваться в Муром, поэтому предписано было остаться на пароходе.
Новая эвакуация означала расставание персонала академии со всякими надеждами перейти к противнику и воссоединиться со своими семьями. Иностранцев прямо заявил, что в Муром не поедет.
Благодаря содействию командующего советским Восточным фронтом И. И. Вацетиса удалось добиться разрешения на выгрузку академии.
В Казани имущество академии было размещено в здании Коммерческого
училища. Члены конференции поселились в гостинице «Волга». Бывший генерал, поселившийся на Пушкинской улице, планировал при необходимости
укрыться в садах, спускавшихся к реке Казанке, а далее переправиться на другой берег, находившийся за городской чертой. Однако это не потребовалось.
При содействии выпускников академии из штаба Вацетиса в Казани удалось
задержаться вплоть до захвата города антибольшевистскими силами.
В начале августа 1918 г. развернулась ожесточенная борьба за Казань.
7 августа город был занят частями Народной армии Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуча) под командованием подполковника В. О. Каппеля и капитана А. П. Степанова. Академия оказалась в антибольшевистском лагере как в Екатеринбурге, так и в Казани. Постановлением
Комуча она получила наименование Всероссийской академии Генерального
штаба. Теперь двум частям академии требовалось воссоединиться, что вскоре и произошло. Преподаватели академии вернулись в Екатеринбург, откуда
в конце августа выехали в Томск.
Первоначально в Томске Иностранцевы поместились в гостинице
«Европа», а позднее получили отдельную квартиру. На октябрь 1918 г. жалованье Иностранцева составляло 1120 руб. и 280 руб. квартирных I. С 22 января
по 12 февраля 1919 г. Иностранцев находился в командировке в Омске по вызову военного министра II. Однако основной для него была преподавательская
работа. Отношение к перешедшей от красных академии, длительное время
работавшей на большевиков, в белом лагере было неприязненно-настороженным III. Тем не менее ситуацию удалось переломить, и в начале 1919 г. в академии возобновился учебный процесс.
В младшем классе ускоренных курсов 4-й очереди академии, открывшихся в Томске, Иностранцев читал курс «Начала стратегии» в объеме 24 часов, а также был одним из преподавателей курса тактики в приме-

I
II
III

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 35. Л. 7; Д. 89. Л. 206об., 207об., 208об.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 3. Л. 266об.; Д. 56. Л. 19–21.
Об интригах и борьбе вокруг академии и ее руководства см.: Ганин А. В. Закат
Николаевской военной академии. С. 260–298, 320–321, 642–672, 680–727.

27

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

рах истории древних и новых народов (кроме него курс читали профессор
Б. М. Колюбакин и штатный преподаватель П. Г. Осипов) I. Именно в этот
период в Томске Иностранцев начал чтение лекций по истории мировой
войны («Мировая война в отдельных операциях»). Курс был рассчитан
на 30 часов и читался также профессором Колюбакиным и штатным преподавателем А. П. Слижиковым II. Кроме того, Иностранцев читал публичные
лекции по истории Первой мировой войны, пользовавшиеся успехом в Томском гарнизоне III.
Вспоминая о тех днях, генерал писал: «Большое количество академической работы не помешало пишущему эти строки затеять, однако же,
в Томске еще одно начинание, тоже потребовавшее большого труда, хлопот
и отнявшего также немало времени. Я разумею начатое мною чтение публичных лекций о Всемирной войне.
Из бесед с некоторыми интеллигентными жителями Томска автору этих строк стало ясным, что не только многие статские люди, но и военные мало были посвящены в ход военных действий, в особенности на Западном фронте, и почти никто даже из научных исторических работников,
к каковым, конечно, принадлежали профессора историко-филологического
факультета, не отдавал себе отчета о грандиозной исторической и политической подготовке Германией мировой войны, об идеях и учении пангерманизма и о развитии пангерманского плана.
В разговорах с профессорами выяснилось, однако же, что интерес
ко всем вышеупомянутым вопросам есть, и не только у них, но и у учащейся и вообще интеллигентной молодежи. Я… поделился мыслью о моей затее
с П. И. Макушиным и встретил с его стороны полное одобрение и сочувствие
моему начинанию. Он очень заинтересовался задуманной мною темой, предрекал лекциям несомненный и большой успех и добровольно взял на себя
как труд по рекламированию лекций среди томского общества, так и хлопоты по их организации.
Благодаря его стараниям нашелся немедленно же отклик и среди
профессоров университета и технологического института. Университетом мне
был предложен для лекций бесплатно большой актовый зал, а при о
­ бъявлении
о лекциях, по моему желанию, было оповещено, что сбор с них пойдет на нужды сибирской армии. Работу по предварительной продаже билетов взял
на себя опять-таки П. И. Макушин, предоставив для этого свой книжный
­магазин, а для печатания билетов и программ лекций — с​ вою типографию
также бесплатно.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 54. Л. 6.
	Там же. Л. 6об.
III
РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 1651. Л. 8об.
I

II

28

А. В. ГА Н И Н

Продажу билетов перед лекцией у входа в зал любезно взяли на себя наши академические дамы, а слушатели академии предложили свои услуги по указанию мест для публики, контролю билетов и поддержанию порядка в зале.
Мне, к сожалению, удалось прочесть лишь две из задуманных лекций, т[ак] к[ак] усиленный темп академической работы, с одной стороны,
а затем, во втором учебном полугодии, постепенное привлечение членов конференции и слушателей к работе на фронте и в Ставке в Омске — с​ другой, помешали их продолжению.
Мною были прочитаны лекции на темы: 1)“Германский империализм и пангерманизм как основные причины мировой войны” и 2)“Пограничное сражение на Западном фронте”.
Когда я пришел на первую лекцию, то мне, лектору, имеющему за собою уже некоторый опыт и привыкшему к чтению лекций, невольно стало
жутко. Несмотря на весьма сильный холод (было свыше 30 градусов мороза), публика так и валила к зданию университета. Огромный актовый зал был
переполнен, а билеты все еще продолжали брать. На лекцию собрался, в буквальном смысле слова, весь интеллигентный Томск, но среди слушателей были видны и простолюдины.
По окончании лекции, продолжавшейся полтора часа с перерывом,
я был награжден громкими и продолжительными аплодисментами всего зала, и на вторую лекцию, несмотря на ее более специальный, чисто военный
характер, собралось еще более народа.
Когда вследствие вышеупомянутых причин лекции пришлось прекратить, то мне неоднократно приходилось слышать сетования на их прекращение
и просьбы продолжить их. Практически результат этих двух лекций также превзошел все ожидания, и мне удалось передать начальнику дивизии, штаб которой был расположен в Томске, почти 3000 рублей на нужды этой дивизии»I.
Во вводной лекции, объясняя причины своего обращения к этой проблематике, он отметил, что первоначально предполагал издать краткую историю войны, «однако полная разруха книгоиздательского дела, особенно чувствительная для изданий, нуждающихся в картографических приложениях,
к каковым принадлежат по весьма понятным причинам и военно-исторические труды, заставила отказаться от этого намерения.
И вот, закинутый одною из волн упомянутой мною мировой борьбы
на ту окраину России, где впервые началось оздоровление и возрождение нашей родины, попав в умственный и интеллектуальный центр этой окраины,
лектор и счел уместным и своевременным выступить со своими публичными лекциями» II.
I
II

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 4. Л. 455–456.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 24. Л. 2об.

29

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Лекции Иностранцева нравились слушателям. Один из них вспоминал: «Немного философски подходил к стратегии профессор Иностранцев,
открывая перед слушателями совершенно новые горизонты и углубляя человеческую мысль в тайники этого искусства ведения войны. Стратегия сочеталась постоянно с политикой и с искусством ведения боя — ​тактикой, что делало предмет особенно интересным для изучения» I.
13 марта 1919 г. Иностранцев сообщал академическому начальству,
что первая его лекция по истории мировой войны уже начала печататься в газете «Русская армия», кроме того, обсуждался вопрос об издании ее отдельной
брошюрой, причем свои условия Иностранцев сообщил помощнику начальника Главного штаба по службе Генерального штаба II. Лекции были посвящены возникновению войны, германскому империализму, вооруженным силам
сторон, планам войны, мобилизации и развертыванию войск. К сожалению,
текст части лекций серьезно пострадал в 1919 г. при пожаре вагона Иностранцева и стал нечитаемым III.
Дочь профессора А. И. Медведева Евгения в письме Иностранцеву
вспоминала в эмиграции о томской жизни: «И все ушло, а встало в памяти:
Томск, глубокие снега, веселые вечеринки, Ваши лекции, так трагически кончившиеся (помните убийство?), и все это так ярко и жизненно, Ваше вечное
остроумие, которое еще вчера я вспоминала в нашей компании…» IV
Деятельность Иностранцева в тот период была достаточно активной.
Он вел практические занятия по тактике пехоты, службе Генерального штаба и военной статистике, обрабатывал курс стратегии (вел его в 1916–1918), вел
обозрение Первой мировой войны, вошел по настоянию оргбюро общества
«Помощи армии» в его состав и даже был намечен председателем V. Военный
министр генерал Н. А. Степанов через Иностранцева передал руководству академии перечень тем для публикации в газете «Русская армия», издававшейся
при Главном штабе VI. Для газетной публикации Иностранцев предложил свои
лекции по истории войны, что касается других тем, считал себя недостаточно подготовленным, «т[ак] к[ак] в качестве публициста, да еще по политическим темам, никогда не выступал, не имею ни способностей, ни ­влечения,
а ­являюсь работником чистой военной науки» VII. Кроме того, генерал работал
над книгой «Германский империализм и пангерманизм как основные при-

Т[рейбер]г Б. Э. Лебединая песнь Военной академии (4-я ускоренная оче­редь) //
Георгиевский день (Харбин). 1932. 9 дек. (ГА РФ. Ф. Р‑6534. Оп. 1. Д. 5. Л. 104).
II
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 54. Л. 58.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 24. Л. 1.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 65. Л. 1.
V
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 54. Л. 47об.
VI
	Там же. Л. 54.
VII
	Там же. Л. 58.
I

30

А. В. ГА Н И Н

чины Великой Всемирной войны 1914–1918» I. Лекция Иностранцева на эту тему печаталась с продолжением в номерах «Русской армии» с февраля по апрель 1919 г. Также приходилось принимать экзамены по службе Генерального
штаба, общей тактике, письменный экзамен по тактике II. Выступил Иностранцев и в качестве оппонента на прошедшей 6 мая 1919 г. защите диссертации
своего однокашника по академии и коллеги генерала П. Ф. Рябикова «Разведывательная служба в мирное и военное время» на звание экстраординарного профессора академии III. Помимо этого было множество других текущих
поручений. Например, сбор в мае 1919 г. по просьбе Главного штаба материалов о трофеях и заслугах русской армии в Первую мировую войну для выпуска брошюры, с целью показать союзникам громадную роль, сыгранную Россией в войне IV.
После того как в мае 1919 г. состоялся выпуск младшего класса ускоренных курсов 4-й очереди, занятий в академии больше не велось. Слушатели были распределены по штабам колчаковских войск, а через некоторое время из академии стали назначать в войска и профессорско-преподавательский
состав. 17 апреля Иностранцеву была предложена должность начальника Тюменского военного округа V, однако он отказался, так как пытался избежать
строевых должностей. Через исполняющего должность начальника академии
генерала Б. М. Колюбакина он сообщал помощнику начальника Главного штаба, что по «характеру знаний предшествовавшей службы и склонностям…
убедительнейшее просит освободить [от] командных должностей» VI.
В итоге Иностранцев 31 мая 1919 г. отправился в Омск, в распоряжение военного министра VII (выезд задержался из-за отсутствия вагонов VIII),
а 14 июня был назначен генералом для поручений при Верховном правителе и Верховном главнокомандующем адмирале А. В. Колчаке с оставлением
в должности ординарного профессора академии. На новом месте Иностранцев сделался очевидцем многих исторических встреч, воспоминания о которых изложил в рукописи «Адмирал Колчак и его катастрофа».
Первое поручение Колчака оказалось довольно щекотливым и касалось вопроса взаимоотношений представителей высшего командного состава, а также качества управления войсками. Речь шла о конфликте командующего Сибирской армией генерала Р. Гайды и начальника штаба Ставки

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 54. Л. 118об.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 20. Л. 175об.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5793. Оп. 1. Д. 1 г. Л. 130.
IV
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 54. Л. 102–103.
V
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 261.
VI
	Там же. Л. 224, 262.
VII
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 3. Л. 311.
VIII
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 268.
I

II

31

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

генерала Д. А. Лебедева. Расследовать причины этого конфликта и установить
виновных Колчак поручил Иностранцеву и его сотрудникам. Как вспоминал
Иностранцев, «я не успел еще сделать и половины всех необходимых мне служебных визитов, как уже мне пришлось выполнять первое поручение Верховного правителя. Поручение это было делом чрезвычайной важности, весьма
трудным и щекотливым, но в то же время делом, заставившим меня пол­
ностью окунуться в высшие круги военно-административной системы Верховного правителя» I.
Передавая свои рукописи Русскому заграничному историческому
архиву в Праге, Иностранцев писал: «Состоя с мая месяца 1919 года по сентябрь генералом для поручений при Верховном правителе адмирале Колчаке,
а с сентября по ноябрь генерал-квартирмейстером при нем же как Верховном
главнокомандующем, я был весьма близок к происходившим в Сибири событиям, а главнейшие из них протекали и при моем непосредственном участии» II.
По поручению адмирала А. В. Колчака была образована комиссия
для расследования деятельности командующего Сибирской армией генерала Р. Гайды и начальника штаба Ставки генерала Д. А. Лебедева в связи с публичным отказом со стороны Гайды служить вместе с Лебедевым. В комиссию
вошли три опытных генерала-генштабиста: М. К. Дитерихс, М. А. Иностранцев и А. Ф. Матковский. Иностранцев вспоминал: «Ознакомление наше с деятельностью Ставки и генерала Лебедева вообще и в частности с оперативными директивами убедило всех нас трех членов комиссии (выделено
в тексте. — ​А. Г.), что дело управления армии находится в совершенно неопытных до младенчества и невежественных, хотя и самоуверенных руках, что
в вопросах организации царит полнейший произвол, хаос и импровизация
и что генерал Гайда совершенно прав в своих сетованиях и жалобах на управление армией» III. Разумеется, проживая в эмиграции в Чехословакии, где Гайда занимал видные посты в военном руководстве и, более того, способствовал
получению Иностранцевым работы, генерал и не мог выразить иную позицию. По итогам работы комиссии и Гайда и Лебедев еще на некоторое время
сохранили свои посты. Знакомство с Гайдой впоследствии сыграло для Иностранцева судьбоносную роль.

I

II
III

Иностранцев М. А. Первое поручение адмирала Колчака // Белое дело. Летопись
белой борьбы. Берлин, 1926. Т. 1. С. 95. Впоследствии генерал А. А. фон Лампе,
публиковавший эти воспоминания, писал Иностранцеву, что он не стремился
публиковать только негативные сведения о белых и подверг воспоминания
редактированию и смягчению (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 20. Л. 163).
Архив Славянской библиотеки (Прага). T-RZIA. 06–715.
Иностранцев М. А. История, истина и тенденция. По поводу книги ген.-лейт.
К. В. Сахарова «Белая Сибирь» (Внутренняя война 1918–1920 гг.). Прага, 1933. С. 8.

32

А. В. ГА Н И Н

Однажды в беседе с Иностранцевым Колчак заявил: «Вы скоро сами
убедитесь, как мы бедны… людьми, почему нам и приходится терпеть даже
на высоких постах, не исключая и постов министров, людей, далеко не соответствующих занимаемым ими местам, но это потому, что их заменить некем» I. По оценке Иностранцева, «в Сибири чувствовался вообще большой недостаток офицеров Генерального штаба, что при ответственной и требующей
больших и специальных знаний работе созидания армии должно было очень
серьезно давать себя чувствовать. На фронте… недостаток тех же специалистов также был настолько силен, что многие ответственные должности в штабах были заняты совсем молодыми, не имеющими никакого опыта офицерами, зачастую имеющими и минимальное военное образование» II.
Следующим поручением Колчака стала реквизиция в Омске материалов для изготовления белья на нужды армии. Затем в июле 1919 г. Колчак поручил Иностранцеву инспектировать военно-учебные заведения белой
Сибири для определения положительных и отрицательных сторон подготовки офицерских кадров III. По мнению Иностранцева, определенное влияние на улучшение подготовки войск его инспекция имела. Для поверки личного состава на местах были командированы генерал-майоры Иностранцев,
А. И. Камберг и С. П. Наставин. По итогам поверки приказом начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. К. Дитерихса № 885 от 24 августа 1919 г. офицеры и чиновники были откомандированы из военных округов в Омск, в распоряжение 3-го генерал-квартирмейстера при Верховном
главнокомандующем IV.
Уезжая с Востока России, известный военный ученый генерал
Н. Н. Го­ловин советовал генералу М. А. Иностранцеву во всем поддерживать
генерала М. К. Дитерихса, однако Колчак, как отмечал сам Иностранцев, отдавал предпочтение «мальчикам и авантюристам» — К
​ . В. Сахарову, П. А. Белову, П. П. Иванову-Ринову V. О легкомыслии сибирских стратегов в вопросах военного планирования писал помимо Иностранцева и генерал А. П. Будберг VI.
Иностранцев не горел желанием ехать на фронт. По свидетельству генерала С. А. Щепихина, «памятны слова… профессора Военной академии М. А. Иностранцева, отклонившего назначение на фронт по той простой
­причине, что он, Иностранцев, совершенно не представляет себе, как можно
было воевать, когда дивизия, равная по численности полку военного состаГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 89.
	Там же. Л. 38.
III
	Там же. Л. 130.
IV
РГВА. Ф. 39499. Оп. 1. Д. 24. Л. 390.
V
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.
VI
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 69; Будберг А. П. Дневник // Архив русской рево­лю­
ции. Берлин, 1924. Т. 15. С. 340–341.
I

II

33

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

ва (то есть четыре-пять тысяч штыков), должна занять участок в 15–20 верст.
Причем при этой дивизии не было зачастую (почти как правило, норма) никаких средств связи и организованного подвоза с тыла за отсутствием необходимого транспорта.
Однако выдвинутые Гражданской войной “вожди” справлялись
и в такой безотрадной обстановке. Правда, они были свободны от гнета традиции, а главное, они прошло полностью стаж Гражданской войны и твердо
усвоили на практике ее новые приемы» I.
С 1 по 21 октября 1919 г. Иностранцев находился в командировке
в Омске II. В сентябре 1919 г. он стал генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем. Но здоровье генерала было подорвано — ​мучали
сердечные припадки. К тому же фронтовая и тыловая обстановка осени 1919 г.
оставляла все меньше надежд на успех — ​под ударами частей Рабоче-крестьянской Красной армии белые откатывались к столице белой Сибири — О
​ мску, тыл находился в хаотическом состоянии. С окончанием Тобольско-Петропавловской операции в конце октября 1919 г. организованное сопротивление
колчаковцев было сломлено, а красные перешли к методичному добиванию
остатков белого Восточного фронта.
По всей видимости, крушение фронта повлияло на Иностранцева.
3 ноября 1919 г. после очередного оперативного доклада он попросил Колчака освободить его от должности генерал-квартирмейстера по состоянию здоровья, на что последовало согласие Верховного правителя, а 4 ноября получил
предписание об отправлении к штатному месту службы в академию III. В тот же
день Иностранцев отправился во Владивосток, 19 ноября в Иркутске он нагнал
первый эшелон эвакуировавшейся на Дальний Восток Военной ­академии IV.
Во Владивосток генерал прибыл в первой половине декабря 1919 г. и состоял
в комиссии по разгрузке эшелонов академии.
Тяжелый моральный удар по генералу нанесло происшествие в конце декабря 1919 г. 26 декабря по пути из Владивостока в Харбин около станции
Силиньхэ на Китайско-Восточной железной дороге всего за 10 минут сгорел
вагон генерала со всем имуществом, в том числе ценной библиотекой и деньгами V. Сам Иностранцев с семьей, задыхаясь от дыма, е­ два успел ­выскочить
из вагона. Чудом удалось спасти дочь, вытащенную из вагона без сознания.
В рапорте на имя начальника академии от 2 января 1920 г. Иностранцев писал: «Во исполнение постановления конференции академии,
Дневник генерала русской службы С. А. Щепихина // Ар­хив
Гуверовского института. S. A. Shchepikhin collection. Box 1. С. 3.
II
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 16. Л. 100.
III
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 586.
IV
	Там же. Л. 591.
V
	Там же. Л. 587–588.
I

34

А. В. ГА Н И Н

я, 25-го минувшего декабря, выехал из Владивостока в Харбин для следования
далее на фронт. 26-го числа этого же месяца, не доезжая ст[анции] Силиньхэ, от не вполне исправной топки или от искры паровоза, занимаемый мною
служебный вагон № 111 Томской железной дороги внезапно загорелся и в течение 10 минут времени был охвачен таким огнем, что проникнуть в него уже
не представлялось возможным. Я и моя семья едва успели выскочить из него,
чуть сами не сделавшись жертвами пламени.
Хотя вагон и был отправлен немедленно для тушения на ст[анцию]
Силиньхэ, тем не менее, не доезжая последней, он окончательно сгорел, причем погибло все мое имущество, все деньги и вся довольно ценная библиотека.
По прибытии в г. Харбин я очутился в крайне затруднительном положении вообще, а в смысле продолжения своего пути в особенности.
Потеряв всю теплую одежду, все белье и все деньги, я положительно
не был в состоянии немедленно следовать далее, тем более что и нравственное мое состояние делало меня на более или менее значительный промежуток
времени совершенно неспособным к работе.
Вместе с тем по собранным мною сведениям от официальных лиц,
сообщение в направлении на Читу и далее почти совершенно расстроилось
и ехать далее, в особенности с семейством, лишившимся, так же как и я, всего
необходимого, совершенно представлялось невозможным.
Ввиду сего, после совета с моими сотоварищами по путешествию
г[енерал]-м[айором] Антоновичем и полковником Осиповым я и решил вернуться во Владивосток для обзаведения всем необходимым» I.
В итоге, как он сам писал генералу Н. Н. Головину 29 октября
1923 г.: «Во Владивостоке я оказался совершенно нищим» II. Тем более что
жизнь в городе была сопряжена с дороговизной и голодом. Поселиться удалось в вагоне генерала А. П. Будберга III, поддержавшего семью погорельцев
в трудную минуту.
31 января 1920 г. во Владивостоке произошел переворот, в результате которого власть перешла от генерала С. Н. Розанова к Временному социалистическому правительству Приморской областной земской управы во главе с А. С. Медведевым. Администрация академии (генералы Иностранцев
и Г. Т. Киященко, полковник П. Г. Осипов) укрылась в союзных миссиях.
Отношения Иностранцева с начальником академии генералом
А. И. Андог­ским не сложились (по версии Иностранцева тот был обижен, поскольку генерал Н. Н. Головин пригласил к себе генерал-квартирмейстером

РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 587–588.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 57. Л. 22об.
III
	Там же. Л. 141об.—142.
I

II

35

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

не его, а Иностранцева I). В итоге Иностранцев был вынужден порвать с бездействовавшей академией, 17 марта 1920 г. он подал рапорт об отставке II (с того же
числа в академии значился находящимся в безвестной отлучке, уволен в отставку по болезни приказом сухопутным и морским силам Временного правительства Дальнего Востока № 399 от 16 августа 1920 г. и исключен из списков академии 29 августа того же года III). В отличие от своих коллег по академии
генерал Иностранцев не остался во Владивостоке, а решил покинуть Россию
и уехал в Европу.
На примере семьи генерала Иностранцева видно, что трагедия Гражданской войны и связанные с ней лишения, расставания с родными и их
гибель так или иначе затронули практически каждого офицера, даже если
его близкие вообще не служили в армии. В связи с разгромом белых на Восточном фронте Михаил Александрович был вынужден покинуть Россию
и с 1918 г. больше никогда не видел родителей. В Петрограде остался младший
брат Константин Александрович (1876–1941), крупный востоковед, доктор истории Востока, подвергавшийся всяческим преследованиям и в итоге сошедший с ума IV. Список похожих судеб можно продолжать. Иностранцев позднее
в переписке отмечал, что «одной из причин, почему я так стремился в Европу,
была та, что я надеялся скорее установить с ними (с родителями. — ​А. Г.) связь,
а может быть, и выписать их из России. Между тем о кончине отца я узнал
в Сан-Франциско из газет, а о кончине мамы уже в Самборе из письма родственников жены» V.

I

II
III
IV

V

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 57. Л. 22об. Неприязненное отношение Иностранцева
к Андогскому сохра­нялось и в эмиграции. Когда генерал Н. Н. Головин попросил
у Иностран­цева книгу Андогского «Встречный бой», Иностранцев 20 января
1924 г. ответил следующим письмом: «К сожалению, твою просьбу о книге Андогского “Встреч­ный бой” выполнить не могу, т[ак] к[ак] она у меня сгорела
с другими книгами в Сибири при пожаре моего вагона, о котором я, кажется, тебе
писал в предшествующем письме. Впрочем, могу тебя успокоить, что если тебя
интересует так называемая Сольдауская операция, то, т[ак] к[ак] я с нею озна­
комился во время моих лекций по войне в Томске, в ней факты были изложены,
во‑первых, очень кратко и, во‑вторых, с тенденцией, т[ак] к[ак] ведь сам господин полупочтенный автор был причастен к этой скандальной истории, будучи
не более не менее как помощником старшего адъютанта оперативного отделения
злополучной армии Самсонова. Если уже так, то думаю, что тебе несравненно более полные и интересные данные по этому делу может дать находящийся с тобою
в переписке, как знаю из разговоров, живущий здесь, в Загребе же, и часто у меня
бывающий Николай Николаевич Мартос» (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 67. Л. 121).
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 486.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 47. Л. 339.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 74. Л. 8–8об. Константин боялся кошек и не мог из-за
этого подобрать комнату в Ленинграде, был вынужден жить в гостинице
с оплатой 63 руб. Получал пенсию в размере 50 руб., 10 руб. пособия, и 30 руб.
собирали для него академики (Там же. Л. 8).
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 65. Л. 7–7об.

36

А. В. ГА Н И Н

Перед отъездом из России Иностранцев начал писать воспоминания
о своей жизни. Предисловие к ним было написано во Владивостоке 6 марта
1920 г., примерно за месяц до оставления России. Генерал писал: «Я никогда
не вел дневника. Этому мешала, прежде всего, мысль, что жизнь моя далеко
не представляет собою такого интереса, чтобы ее стоило запечатлеть на бумаге, да еще и ежедневно, а во‑вторых, этому препятствовала и та масса работы,
которую мне приходилось выполнять во все фазисы моей жизни и на различных ступенях моей служебной лестницы.
С другой стороны, отрывочные воспоминания о встреченных мною
на жизненном пути лицах и пережитых довольно интересных и поучительных событиях, зачастую передаваемые мною в беседах моим друзьям и хорошим знакомым, вызываемый ими интерес у слушателей и просьбы последних
занести эти воспоминания на бумагу и сделать достоянием хотя бы моих близких и знакомых навели меня на мысль взяться, уже на 48-м году моей жизни,
за эти воспоминания и начать восстановление их, по памяти, на бумаге.
Таким образом, воспоминания эти отнюдь не предназначались для
печати. Если в них мои родные, друзья и знакомые найдут хоть что-нибудь
интересное и поучительное — ​я сочту себя вполне удовлетворенным» VI.
Задумка была грандиозной — ​
подробнейшим образом описать
свою жизнь. Всего генерал наметил семнадцать глав, сведенных в три части:
ч. 1 «Подготовка к жизненному пути» (главы: «Детство», «Гимназические годы», «Кавказ и Крым», «Служба в полку», «В академии», «Заграничная командировка»); ч. 2 «Мирная работа» (главы: «Штабы и центральные управления», «Педагогическая деятельность», «Академия»); ч. 3 «Военная работа»
(главы: «Мобилизация и Финляндия», «С штабом дивизии на войне», «Командование полком на войне», «Штаб корпуса и бригада», «Революция и большевизм», «В Сибири», «Через океаны», «Эмиграция») VII. Однако завершить воспоминания не удалось. Иностранцев из всего обширного плана написал только
первую главу «Детство» и часть второй главы «Гимназические годы», а также
пытался начать главу 16-ю «Через океаны».
Семья Иностранцевых эвакуировалась в Европу вместе с чехословацкими легионерами. В письме проживавшей в Китае дочери профессора академии А. И. Медведева 13 июля 1927 г. Иностранцев подробно описал
свой отъезд: «Начну по порядку — ​с[о] дня нашего отплытия из Владивостока
13 ­апреля 1920 года. Накануне дня отплытия мы получили просьбу быть готовыми, а на следующий день, ранним утром, увидели на середине порта колосса “Моунт-Вернон” VIII (бывший пароход Норд-ДейтшерЛлойда “Кронпринцесса
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 3.
	Там же. Л. 109–119.
VIII
«Mount Vernon».
VI

VII

37

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

­ ецилия”, во время войны захваченный американцами) в 32 000 тонн, к коЦ
торому нас подвезли на маленьком портовом пароходике. Чехи, надо правду сказать, вполне сдержали слово, и мы совершали путешествие не в условиях беженских, а в условиях пассажиров 1-го класса. Нам была отведена
прекрасная, чистая каюта на четыре койки, и через полчаса по вступлении
на пароход гонг возвестил нам призыв к ленчу. Вы помните, что при условиях владивостокского голодания, уже у Вас, — в
​ американском Красном Кресте, — ​я отдыхал не только душой, но и желудком, поглощая мясо, молоко
и прочие деликатесы, которых мы были лишены на нашем мысе Эгершельде по неимению, как говорил один герой Горбунова I, меновых знаков. Представьте же себе удивление и близкий к животному восторг Вашего покорного
слуги, увидевшего чисто накрытые столы, прекрасно сервированные и заставленные маслом, сливками, вареньями, фруктами, и форменный обед,
только без супа, из пяти блюд под названием ленча. Во время ленча пароход
наш поднял якорь, и мы не имели возможности в последний раз взглянуть
на русскую землю, которую теперь, вот уже семь лет, мы не видели и по которой все страшно стосковались.
В шесть часов, когда берега родины уже давно скрылись из глаз,
снова гонг к обеду и опять те же пять или шесть блюд, но с супом, фруктами, конфетами и т. п. Вы не удивляйтесь, что я так подробно останавливаюсь на питании, но припомните, что во Владивостоке мы почти что голодали,
и потому цивилизованная еда не могла не подействовать на всю нашу психику и, по крайней мере на первых порах, заслонить от нас все другие впечатления. Впрочем, три дня в Японии особенных и впечатлений-то не было. Меня
серьезно тревожил только один вопрос, а именно — ​как-то я и все мои перенесем море. Надо Вам сказать, что я в возрасте 19 лет плыл с отцом по Черному
морю от Батума до Ялты и хотя не страдал по-настоящему от морской болезни,
но чувствовал себя настолько скверно, что просил отца высадить меня в Новороссийске или Керчи, что он, конечно, не сделал, и я страдал до конца. Жена,
барышней, тоже плавала по тому же Черному морю и с тем же результатом.
И теперь, подумайте, нам предстояло плыть через океаны…! Поневоле призадумаешься. И вот я даже стал желать, чтобы закачало наш пароход. У берегов Японии, действительно, стало покачивать, и многие из пассажиров скрылись на несколько дней в каюты. Я начал чувствовать себя если и не вполне
скверно, то, во всяком случае, не вполне нормально: у меня побаливала голова,
по временам тянуло в каюту, стал меньше аппетит, но я решил перебороть себя, предвидя, что иначе плавание на несколько недель (мы и не подозревали,
что оно протянется несколько месяцев) обратится в невероятное страдание.

I

Видимо, речь идет о писателе Иване Федоровиче Горбунове (1831–1895).

38

А. В. ГА Н И Н

Я начал усиленно гулять по палубе, ел вовсю, не смотрел на воду и, представьте себе, переборол себя и во все многомесячное путешествие чувствовал себя
прекрасно. Жена — т​ оже, и Сасик. Единственно страдала, и притом основательно, Мери, но т[ак] к[ак] наше плавание в общем было на редкость спокойное, то и мучения моей дщери были непродолжительны и нечасты. Когда мы
садились на пароход, то говорили, что мы пойдем нормальным путем на Сингапур, Цейлон и т. д., однако же, уже отплыв от Владивостока, нам стало известно, что пароход наш, вследствие своей глубокой осадки, не может пройти через Суэцкий канал, и потому мы пойдем на Сандвичевы острова и через
Панамский канал. Я сначала был недоволен таким маршрутом, т[ак] к[ак]
мне очень хотелось побывать на Цейлоне, но затем рассудок взял верх, и теперь я нисколько не раскаиваюсь, что мы шли через Америку. Ведь нормальный путь через Индийский океан можно при желании сделать всегда, тогда
как тот путь, который выпал на нашу долю, в нормальных условиях проделать
прямо-таки невозможно, т[ак] к[ак] таких маршрутов не существует. Итак,
мы направились к Японии. Через три дня мы пристали в Северной Японии
в порте Муроран (Моджи), чтобы погрузить уголь для плавания через Тихий
океан. Там стояли три дня, в один из которых нам разрешили съехать на берег, и мы видели Японию I.
В Северной Японии пароходы пристают гораздо реже, и потому жители менее привыкли к европейцам, а потому на нас смотрели с любопытством. Мы видели и японские дома и миниатюрные садики, я даже видел
школу, а когда собрались обратно на пароход, то молоденькие девушки окружили нас и не только смотрели на жену, но и щупали материю ее платья, залезали посмотреть карманы и на прощанье принесли каких-то сладких пирожков, которые, однако же, жена приняла, но есть не решилась и потом бросила
в море. Отойдя от берегов Японии, мы, однако же, не пошли на Сандвичевы острова, а взяли курс на север, мимо Алеутских островов и на Сан-Франциско. Плыли тринадцать дней, не видев земли. И какой контраст — ​после
Владивостока, да еще революционного времени, вдруг попасть в дивную Калифорнию вообще и в милый, веселый и изящный Сан-Франциско II. Там мы
стояли две недели, опять принимая уголь, бывали в городе, а один из офицеров нашего парохода, наш большой друг Бентли, устроил моей семье ­поездку
к так называемым тысячелетним деревьям III. Мы ехали сотни верст по асфальI

II

III

В дороге Иностранцев общался с бывшим воспитателем наследника цесаревича
П. А. Жильяром и с врачом М. П. Полосиным, впоследствии известным эми­грант­
ским мемуаристом (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 10. Л. 1).
В Сан-Франциско пароход пришел 2 мая, где его торжественно с музыкой
встречали чешские эмигранты (Там же. Л. 1–2).
В период стоянки в Сан-Франциско Иностранцев посетил парк гигантских
секвой, музеи, парк Голден-Гейт и даже купался (Там же. Л. 2).

39

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

товым дорогам среди непрерывных, насколько видит глаз, фруктовых садов,
или вернее парков, перевалили через Калифорнийские горы и видели действительные Мафусаилы флоры. По дороге нас милый наш чичероне кормил и ленчем и обедом вечером в Сан-Франциско, когда мы вернулись. Отчалив от Сан-Франциско I, мы пошли вдоль берегов Калифорнии и Мексики
к Панаме. И тут, у Калифорнийского залива, нас хватил шторм, силой в 11 баллов (а всего-то существует 12) II. Шторм продолжался ровно двенадцать часов
(от 2 часов дня до 2 часов ночи). И я страшно доволен, что видел шторм в океане. Верите ли, я никогда ничего в жизни своей подобного не видал и более
не увижу. Достаточно сказать, что в течение двух часов наш колоссальный пароход работал вовсю своими двумя громадными винтами и при этом оставался на месте, совершенно не подаваясь вперед. Сам капитан стоял у штурвала.
Когда подходили к перилам, то с боков парохода открывалась бездна глубиной с пятиэтажный дом, а затем новые волны окатывали палубу парохода,
который сам высотой с пятиэтажный дом. Всех пассажиров угнали с палубы, а матросы ходили связанные веревкой. Вся вахта стояла на местах, также
привязанная веревками. Ударом волны в обшивку лазаретной кухни вдавило
ее на аршин глубины, а одной волной как слизнуло с палубы несколько дюжин лонг-шезов. На следующий день океан был как зеркало, и уже чувствовалось приближение тропиков. Мы бросили якорь у Бальбоа при входе в Панамский канал, переночевали, а на следующий день прошли канал III. Если бы
Вы видели, дорогая Евгения Александровна, что это за красота! Представьте себе соединение тропической природы с последними словами цивилизации и тончайшего европейского комфорта. Описать это даже и в подробном
письме невозможно. Если бы Вас это заинтересовало, то я мог бы Вам прислать мою рукопись “По Америке”, печатавшуюся в хорватских газетах, с тем,
чтобы Вы мне прислали ее обратно. Пройдя канал, мы стали на якорь у городов Кристобаль и Колон, названия которых по-испански и составляют полное
имя Колумба. Здесь мы опять стояли две недели, принимая уголь для перехода через Атлантический океан. Отчалив, мы простились с Америкой (как оказалось, преждевременно) и пошли Антильским морем. Но тут с нашим гигантом случился неприятный казус. На второй день плавания, когда я сидел
на палубе в лонг-шезе, пароход сделал как бы небольшой прыжок и застопорил машину.
Было впечатление, что мы на что-то наткнулись. На самом деле пароход потерял один из своих двух винтов, который не только отвалился сам,
но и вытащил за собою кусок своей оси длиной в семь сажен. С одним винтом
I
II
III

14 мая (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 10. Л. 2).
19 мая (Там же).
25 мая (Там же. Л. 3).

40

А. В. ГА Н И Н

наш капитан не решился пускаться через Атлантический океан и, по беспроволочному телеграфу, просил разрешения адмиралтейств[а] причалить гделибо к восточному берегу Америки. Это и было разрешено, и мы направились
к базе всего военного флота Соединенных Штатов — ​Норфольку при устье Чизапикского залива, чтобы чинить наш пароход. Мало того, на всякий случай
нам навстречу был выслан крейсер [“]Антигон[”], который должен был встретить нас на известной широте и сопровождать.
Нужно заметить, что во время аварии и после нее никакой не только паники, но даже и беспокойства на пароходе не было, и все оставались спокойны. Когда мы прибыли в Норфольк, нас выгрузили в лагерь, построенный во время войны для размещения американских войск, отправлявшихся
в Европу I, и разместили по баракам, причем женщин поместили отдельно
от мужчин, а пароход ушел в Нью-Йорк чиниться. Мы было думали, что сможем поэкскурсировать по Вирджинии, но не тут-то было. Так как наши чехи
в Сибири очень набольшевистились, то американцы под предлогом карантина не позволили никому выходить из лагеря и окружили его конными часовыми. Так жили мы две недели; комфорт — ​полный, прекрасные офицерские
бараки, постельное белье, прекрасное питание, лагерь весь в парке, но было
тяжело сознание быть пленником. Наконец, пришло известие, что так как для
починки нашего [“]Моунт-Вернона[”] нужно несколько месяцев, то для перевозки нас в Европу вызван в Норфольк другой колосс, пароход [“]Америка[”],
позже нас принявший во Владивостоке чехов, но шедший через Суэц и потому уже пришедший в Триест. В ожидании его прибытия нас освободили
от плена, и я решил, ввиду отсутствия меновых знаков (весь мой фонд состоял
из нескольких десятков иен), съездить в недалеко находящийся Вашингтон,
где и попросить пособие. Пароходом по Потомаку я прибыл в Вашингтон II,
побывал в нашем посольстве, но, за отсутствием Бахметева, был принят милейшим первым секретарем де-Бахом, который и ссудил меня 500 долларами, что и составило мой фонд для Европы и впоследствии очень пригодилось.
Из Вашингтона я проехал на один день в Нью-Йорк, а затем вернулся в лагерь,
где мы еще пробыли три недели. Пришла [“]Америка[”], забрала нас III, и после
десятидневного плавания мы подходили к Гибралтару. На [“]Америке[”], бывшей еще больше (35 000 т), мы плыли еще лучше и питались еще изысканнее.
Затем Средиземным морем и Мессинским проливом, который мы проходили ночью (дивная картина), мы вошли в Ионическое, а затем в Адриатическое
море и прибыли в Триест. Оттуда с воинским поездом направились в Прагу,

I

II
III

В лагере «Army Supply Base» Иностранцевы прожили с 13 июня по 21 июля 1920 г.
(ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 10. Л. 4).
10 июля (Там же. Л. 5).
Иностранцевы отплыли в Европу на транспорте «Америка» 23 июля (Там же. Л. 6).

41

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

куда прибыли 13 августа, ровно через четыре месяца после отплытия из Владивостока. Пока, как видите, все шло вроде увеселительного путешествия,
но тут-то и начались испытания» I.
Начались эмигрантские мытарства. Как ординарный профессор академии в России перед эвакуацией Иностранцев получал содержание в размере
195 золотых руб. Представление о его отставке направлялось военным властям
неоднократно. Наконец, во Владивостоке 20 июня 1920 г. на него было составлено представление об увольнении со службы с назначением ему пенсии
от казны в размере 1500 руб. в год и эмеритуры в 645 руб., всего 2145 руб.II Однако, по всей видимости, этих денег он так и не получил. Знакомство с Чехословакией разочаровало. Уже 25 августа 1920 г. Иностранцевы уехали в Королевство сербов, хорватов и словенцев (КСХС). Здесь в сентябре 1920 г. в опросном
листе Иностранцев изъявил готовность в случае вызова отправиться в белый
Крым III. В 1921–1922 гг. семье пришлось жить на беженское пособие IV. Приказом
российского военного агента в КСХС № 107 от 21 октября 1921 г. М. А. Иностранцев был назначен комендантом русской колонии района города Самбор вместо генерал-лейтенанта А. А. Траилина V.
Генерал вспоминал: «Прибыв в Прагу, я, к сожалению, убедился, что
никого из моих чешских друзей еще нет (ни Чечека, ни Гирсы), а когда я пошел к генералу Сыровому, то тот прямо мне сказал, что ввиду того, что у власти социалисты, то мне — г​ енералу, да еще царского производства, ни на что
рассчитывать нельзя. Я пошел к нашему военному агенту Леонтьеву, и тот
подтвердил то же самое. Может быть, если бы я не послушался их, то устроился бы, как весьма многие другие, впоследствии. Но меня тревожило, что если
я проживу свои 500 долларов, то что же буду делать дальше? В Югославии же
правительство давало русским беженцам ежемесячное пособие, и я отправился туда, где и остался на шесть лет… Прибыли мы в Загреб, но в нем найти квартиру оказалось невозможным, и мы поселились около него в местечке
Самбор. Я съездил в Белград, и мне устроили там пособие, на которое можно
было с грехом пополам жить. Однако это продолжалось, увы, только год, потом пособия стали сокращать и, наконец, совсем отняли (кроме инвалидов),
и я, прожив и свои доллары, оказался совсем на мели.
Тут начались тяжелые месяцы. Мери ездила в Загреб и давала уроки французского и английского языков, жена вязала, а Ваш покорный слуга
искал места, но тщетно. Вспомнил свои старые таланты и, покупая открытки с хорошенькими пейзажами, увеличивал их акварелью. Продал н
­ есколько
I
II
III
IV
V

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 65. Л. 3–5об.
РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 56. Л. 581.
ГА РФ. Ф. Р‑5942. Оп. 3. Д. 761. Л. 1об.
ГА РФ. Ф. Р‑6792. Картотека «И». Л. 1333.
ГА РФ. Ф. Р‑5942. Оп. 2. Д. 3. Л. 37.

42

А. В. ГА Н И Н

штук, но, конечно, на это жить было нельзя. Наконец, пришла на помощь
счастливая случайность. Мери давала урок одному директору банка, и он стал
за ней ухаживать и сделал предложение. Банк этот был при весьма крупной
организации — ​Хорватско-Славонском сельскохозяйственном кооперативе,
насчитывающем до сотни филиалов. Разумеется, будущий мой зять сейчас же
дал мне место при банке. Сел я банковским чиновником на очень скромном
жаловании в 1250 динар в месяц. Стал я ежедневно ездить из Самбора в Загреб по отвратительной узкоколейке, ухитрявшейся проезжать 18 километров в час с четвертью, а иногда и в полтора часа. Но, этого мало, приходилось
выезжать с первым поездом, отходящим в шесть часов утра и, следовательно,
вставать в пять. Поезд был наполнен бабами и мужиками, везущими в Загреб
молоко, яйца, кур и гусей. Гуси хватали меня за ноги, куры посылали приветствия сверху, а бабы обливали нечаянно молоком. Хорваты в то время за малыми исключениями относились к русским не очень дружелюбно и видели
во всех нас врангелевцев, то есть реакционеров. Возвращаться приходилось
с последним поездом, то есть в восемь-девять часов вечера. Так довольно тяжело прожил я год. В 1922 году Мери вышла замуж. Свадьба ее была событием
в Загребе. Весь Загреб собрался к сербской церкви, а когда я ввел ее в церковь,
то девушки в живописных хорватских костюмах стали усыпать ее путь до аналоя цветами. После свадьбы молодые уехали в свадебное путешествие в Египет, Сицилию и Италию. Мой зять много старше Мери — е​ му уже за сорок лет,
но он очень сохранился и имеет вид почти молодого человека. Сасика я отдал
в хорватскую гимназию, где он прошел седьмой класс, а когда в Загребе открылась русская гимназия, то я его перевел туда в восьмой, который он и кончил. Мы вместе с ним переехали в Загреб, где наняли комнату, а затем зять дал
нам квартиру из двух комнат при складе банка, где я зажил помещиком.
Мне постепенно повышали оклад, и в конце концов я получал уже
две тысячи двести пятьдесят динар. Кроме того, меня пригласили в русскую
гимназию преподавать историю, и я учил в ней до самого отъезда сюда. Но вот
опять над моей головой собрались тучи. Благодаря расточительности и широкому размаху одного из директоров кооператива дела банка стали идти
все хуже и хуже, склад пришлось продать, и я лишился квартиры и переехал
на вольную, которую мне устроил на льготных условиях зять. Наконец, стали
поговаривать о ликвидации банка. Надо было опять начать искать работу» I.
О своих политических взглядах Иностранцев писал генералу
Н. Н. Головину 20 января 1924 г.: «Мое глубокое убеждение, что к старому
возвращаться и невозможно с точки зрения исторической, и нежелательно
с точки зрения блага нашей многострадальной Руси. Я, впрочем, здесь, как

I

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 65. Л. 5об.—6об.

43

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

и [генерал Н. Н.] Мартос, пользуюсь репутацией левого, чуть что не большевика, но что же делать, когда я не могу садиться на старых коньков: самодержавие и православие и думать простодушно, что революции никакой не было,
а был просто военный бунт, с которым, мол, не сумели или не хотели справиться. А ведь такие взгляды — ​лейтмотив здешних эмигрантских кругов.
Из-за этого, ты сам понимаешь, пребывание здесь еще тяжелее» I.
В 1925 г. Иностранцев принимал участие в работе 2-го педагогического съезда в Югославии II. Стремился помочь своему товарищу по службе, одному из руководителей взятия Казани в 1918 г. полковнику А. П. Степанову,
оказавшемуся в тяжелом положении в эмиграции III. В этот же период, как полагал Иностранцев, его включили в Общество русских офицеров Генерального штаба, хотя даже не уведомили об этом IV. Впрочем, дело обстояло сложнее.
На заседании районного правления общества в КСХС 29 декабря 1924 г. представитель загребской группы сообщил, что на два запроса Иностранцеву, считает ли он себя членом общества, тот не дал ответа. Правление посчитало это
знаком нежелания Иностранцева поддерживать связь с обществом и постановило исключить его из числа членов V. 26 января 1925 г. центральное правление
общества постановило запросить Иностранцева еще раз VI. 18 марта Иностранцев сообщил, что не получал уведомлений о включении его в члены общества.
Однако на заседании центрального правления в Белграде 3 апреля было вынесено резкое и не сообразное ситуации постановление о том, что «ввиду явного нежелания ген[ерал]-майора Иностранцева вступить в О[бщест]во русских
офицеров Ген[ерального] штаба, имеющее своих членов не только в Королевстве С[ербов,] Х[орватов и] С[ловенцев], но почти во всех странах, не считать
его в числе членов общества и держать его на учете лиц, не пожелавших вступить в Об[щест]во р[усских] о[фицеров] Г[енерального] штаба» VII. Произошло
очевидное недоразумение, поскольку имеющиеся документы не свидетельствуют о нежелании Иностранцева войти в состав общества. По всей видимости, тяжелая эмигрантская обстановка и ощущение пребывания генштабистов во враждебном окружении, ­атмосфера ­подозрительности в отношении
потенциальных большевиков и сменовеховцев и провоцировали резкую реакцию. Едва ли подобный подход способствовал укреплению организации.
Работа не по специальности угнетала. В сложившейся ситуации
Иностранцев стал выяснять возможности переезда на работу в Чехословакию.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 67. Л. 121об.
	Там же. Л. 7.
III
	Там же. Л. 11, 26.
IV
	Там же. Л. 40.
V
ГА РФ. Ф. Р‑5945. Оп. 1. Д. 14. Л. 20.
VI
ГА РФ. Ф. Р‑5945. Оп. 1. Д. 3. Л. 138.
VII
	Там же. Л. 123.
I

II

44

А. В. ГА Н И Н

Свою роль в этом сыграли его прежние связи по колчаковскому фронту. В Праге находились его сослуживец по академии генерал П. Ф. Рябиков и генерал
С. Н. Войцеховский.
Однако настоящую помощь с трудоустройством оказали чешские
офицеры. Особенно весомой стала помощь генерала Р. Гайды, которого Иностранцев летом 1919 г. оправдал перед Колчаком. В декабре 1924 г. Иностранцев написал Гайде:
«Глубокоуважаемый генерал,
Простите, что обращаюсь непосредственно к Вам с моею просьбой,
но делаю это, зная Вас как человека, для которого польза порученного ему дела
всегда была дороже и выше всего. На днях, находясь на частной службе в городе Загреб, я узнал, что Вы назначены помощником начальника Генерального штаба чехословацкой армии. Это-то обстоятельство и побудило меня обратиться именно к Вам с моею просьбой.
Я генерал Генерального штаба русской армии и профессор в течение
девяти лет в академии Генерального штаба в Петрограде (1910–1919). Вместе
с академией я с моею семьей был эвакуирован из Петрограда сначала в Екатеринбург, а затем в Сибирь и в Томск, при открытии академии читал там
лекции по моей специальности (Стратегия, История военного искусства и Военная история), подготовляя офицеров Генерального штаба для Сибирской
армии, к которой Вы в свое время стояли так близко и с которой доблестно вели зимнюю и весеннюю кампании 1918–1919 годов. Ваш незабвенный и столь
безвременно и геройски погибший в Сибири на Байкале начальник штаба Ушаков был моим учеником сначала по Павловскому военному училищу,
а затем и по академии Генерального штаба, и, если бы он был жив, он мог бы
дать Вам обо мне все необходимые и правильные справки. К тому же он был
сотоварищем по полку, так как мы оба начали службу в лейб-гвардии Финляндском полку.
Весной 1920 года, после падения правительства Колчака и приближения большевиков к Владивостоку, я, благодаря гостеприимству братьевчехов, и в особенности доктора Гирсы и генерала Чечек[а], был эвакуирован
с моею семьей из Владивостока в Европу и прибыл в Прагу, рассчитывая, что
могу быть полезным как профессор академии Генерального штаба для молодой и потому, естественно, не имеющей еще готовых научных сил чехословацкой армии. Однако обстановка в это время для принятия Вашим правительством моих услуг в этом направлении была далеко не благоприятной, а люди,
которые могли бы за меня замолвить слово, как доктор Гирса и генерал Чечек, в это время из Сибири еще не прибыли. Ввиду этого мне и пришлось отправиться в Югославию, где я и нахожусь уже четыре года и служу на частной
службе. Однако эта служба, естественно, меня удовлетворить не может и, мало того, отнимает от меня столько времени, что я не имею возможности зани-

45

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

маться интересующей меня военной наукой, которой я отдал всю свою жизнь.
Наконец, ввиду общего финансового и экономического кризиса в Королевстве
С[ербов,] Х[орватов и] С[ловенцев] возможно и окончательное закрытие банка, в котором я служу, и я в этом случае останусь уже без всякого заработка.
Эти-то обстоятельства и побудили меня написать письма доктору Гирсе и генералу Чечек[у] с просьбой посодействовать принятию меня
на службу в чехословацкую армию в качестве профессора академии. Однако, прекрасно понимая, что академия, прежде всего, подчинена Вам, я решил
просить Вас о том же самом. Я думаю, что своими знаниями и опытом, соединенными с научным именем, я мог бы быть полезным для подготовки офицеров Генерального штаба чехословацкой армии» I.
Гайда ответил Иностранцеву 22 января 1925 г.:
«Ваше превосходительство.
Вспоминая нашу общую деятельность в трудных минутах антибольшевистского движения, считаю за честь возобновить наши отношения, о которых у меня остались самые лучшие воспоминания.
Во-первых, позвольте мне обратить Ваше внимание на возможные
затруднения, с которыми может быть связано Ваше принятие на службу в чехословацкую армию. Не скрою от Вас, что будет стоить большое усилие, чтобы
Вам здесь предложили должность, соответствующую Вашему высокому чину.
Считаю, что решение этого вопроса предстоит в будущем.
Имея в виду здешние условия и Ваши большие знания, я позволяю
себе предложить Вам по крайней мере начать свою деятельность в архиве
­чехословацких легионов, который является частью Военного министерства,
и работать на военно-историческом деле, объясняющем объективно и на основании автентичных (так в документе. — А. Г.) источников события трудных
годов 1914–1920.
Подробности административного и материального характера будут
предметом обсуждения после получения Вашего прошения. Результаты будут
Вам сообщены немедленно по почте соответствующим отделением Военного
министерства.
Прошу принять, Ваше превосходительство, уверение в моем глубоком уважении и преданности.
Gen. Gajda» II.
Иностранцев написал ему снова 27 января 1925 г.: «Позвольте, прежде всего, принести Вам мою глубочайшую благодарность за Ваши лестные
обо мне мнения, столь мило выраженные в Вашем письме и столь глубоко меня тронувшие.
I
II

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 67. Л. 71–72.
	Там же. Л. 55–56.

46

А. В. ГА Н И Н

Ваше любезное предложение мне “начать” свою деятельность в архиве чехословацких легионов, на любимой моей военно-исторической работе, является для меня чрезвычайно приятным и вполне соответствующим
моим знаниям, опыту и предшествовавшей служебной деятельности. Впоследствии я, может быть, мог бы пригодиться и по многим другим отраслям
военной службы, так как помимо обширнейшего военно-научного и педагогического опыта я имею еще опыт и в оперативных работах, так [как] состоял
в течение пяти лет в оперативном отделении Генерального штаба и в крепостных вопросах, так как заведывал крепостным отделением Главного управления Генерального штаба» I.
Кроме того, Иностранцеву помогал его ученик, бывший выпускник
ускоренных курсов академии, в прошлом капитан Г. Ю. Бируля (впоследствии
чехословацкий генерал), сообщавший Иностранцеву 17 января 1925 г.: «Я остаюсь неизменно Вашим благодарным учеником и не почиваю на лаврах» II.
Иностранцев писал ему в связи с возможностью перехода на архивную работу
в январе 1925 г.: «Я боюсь, как бы это “начало” не обратилось бы и в “конец”, то
есть работа в архиве не обратилась бы во сдачу меня вообще “в архив”, то есть
в своего рода богадельню. Между тем, хотя мне уже и 52 года, но я еще не собираюсь перепоручать себя благотворительности и надеюсь принести пользу
активной работой» III.
Рекомендательное письмо на имя своего боевого товарища по 1918 г.
генерала С. Чечека написал и полковник А. П. Степанов: «Я лично знаю Михаила Александровича Иностранцева с 1900[–х] годов вначале как блестящего
лектора Павловского военного училища, затем как, несомненно, одного из самых выдающихся профессоров по академии Генерального штаба, с авторитетным мнением которого большие круги безусловно считались. Гражданская
война, хороший показатель содержимости отдельных индивидуумов, выявила его всем лишь только с самых лучших сторон. По глубине и широте своего
умственного кругозора он, несомненно, имел гораздо больше прав на занятие
самых ответственных мест в период адмирала Колчака, чем многие другие.
Он остался верен себе, то есть был в стороне от всякой политики
и только лишь в области чистых военных знаний» IV.
Решение вопроса затягивалось. 4 июня 1925 г. Бируля писал Иностранцеву: «Говорил с Гайдой по Вашему делу, которое находится в настоящее
время в след[ующем] положении. Вопрос о Вашем принятии, вернее предложение, вырешится самое большое через 2 месяца, то есть к началу а­ вгуста.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 67. Л. 51.
	Там же. Л. 58.
III
	Там же. Л. 53об.
IV
	Там же. Л. 74–74об.
I

II

47

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Г[айда] говорит, что на офиц[иальное] содержание (жалование), ввиду большого сокращения штатов во всех министерствах, Вас принять нельзя. Примут Вас на таких же условиях, как и П. Ф. Рябикова, а именно на счет сумм
разв[едывательного] отд[ела] Главного штаба. Предлагают Вам 1500 корон
в месяц, 500 корон будет получать Ваш сын как учащийся, и корон 200–300 Вы
сможете, работая в архиве, заработать сами, публикуя военные статьи (это все
слова Гайды). Я думаю, условия приемлемы. Вы хотя и пишете, что по тамошним данным у нас на 2500 кор[он] в мес[яц] прокормиться и одеться нельзя, но ведь, напр[имер,] я с семьей и прислугой всего 5 членов семьи получали
2 1/2 тыс. в мес[яц], и все мы сыты (по-российски) и одеты по мирн[ому] времени. Вам с супругой и сыном 2 тыс. хватит. Хотя это, на мой взгляд, вернее сказать, считая жизнь совершенно нормальную без театров, кафе, рестор[анов]
и пр. Во всяком случае Г[айда] Вас очень хочет видеть в архиве, и думаю, что
дело выгорит. Главное, не пугайтесь 2000 корон, это на здешний масштаб
очень приличное содержание» I.
Готовясь к отъезду, Иностранцев с 1 октября 1925 г. уволился из Загребского реального училищаII. Вот как описывал события со своим переездом сам
генерал: «И вот я решился снова попытать счастья у чехов и написал генералу
Гайде, который меня хорошо знал по Омску. Он предложил мне работать в архиве ЛегииIII и оклад в 3000 ч[ешских] крон. В июле 1925 года я сам съездил в Прагу, виделся с Гайдой, и мы порешили, что он меня вызовет в сентябре или октябре того же года. Я вернулся в Загреб и стал ждать ликвидации банка. В сентябре
она состоялась, и я по банковскому обычаю получил так называемую “отправнину” (которую вам дают, если вам отказывают) в размере 19 000 динар и стал
ожидать вызова в Прагу. Мы ликвидировали нашу квартиру, переехали к зятю,
который стал заниматься своим делом (продажа радиоаппаратов, сепараторов),
и ждали… Ждали до марта месяца. Дело в том, что в это время дела самого Гайды, видимо, пошли уже хуже, отчего он и вынужден был, в конце концов, уйти,
и оттого и мой вызов затянулся. Наконец, в марте 1926 года мы с Сасей, окончившим уже два курса агрономического ф
­ акультета, переехали в Прагу, а жена осталась у Мери с обожаемой ею ­внучкой, которая приблизительно сверстница Вашей дочери. В июле приехала жена, и мы зажили уже вместе»IV.
О жизни после переезда в 1926 г. в Чехословакию Иностранцев вспоминал: «Гайда успел мне устроить только 1500 крон, а другую половину надеялся устроить затем, но сам принужден был уйти, и я остался на 1500. Между тем Рябиков здесь же, работая в министерстве, получает 3000. Поэтому

I
II
III
IV

ГА РФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 67. Л. 15.
ГА РФ. Ф. Р‑6792. Оп. 2. Д. 630. Л. 2.
Чешских легионов.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 65. Л. 6об.

48

А. В. ГА Н И Н

жить приходится трудно, должен подрабатывать литературным путем. Хотя
меня и берут всюду охотно, но Вы сами понимаете, что это заработок не регулярный и не достаточный. Хлопочу об улучшении положения, кое-какие хорошие перспективы имеются в виду… Сасик очень хорошо занимается в здешнем Политехникуме по тому же агрономическому отделению. Он вырос
выше меня. Мери приезжала к нам в середине ноября и пробыла месяц. Вероятно, приедет в сентябре и опять с внучкой, которую зовут Роза-Мария-Анна (по желанию матери моего зятя и его сестры — ​ярых католичек, внучка
крещена в католичество). Фамилия Мери — ​Хейер, они давнишние выходцы
из Баварии. Ну как же не сказать… что судьба смеется над человеком! Я всегда
говорил, что готов иметь зятем кого угодно, но только не немца и не купца.
И получил зятя как раз немца и купца! Правда, что он считает себя не немцем,
а хорватом. По-русски очень хочет научиться, но Мери как педагог оказывается ниже всякой критики и только хохочет над его произношением. Внучка говорит только по-немецки и по-хорватски вследствие отсутствия русских.
Бабушка, то есть моя жена, прямо обожает внучку. Это просто какой-то культ
поклонения! Правда, девчонка премилая и очень уже неглупая…» I
С первых дней пребывания в Чехословакии Иностранцев включился
в активную военно-научную работу. Уже в 1926 г. в Праге при его участии вышел изданный Союзом русских инвалидов в Чехословакии «Календарь-альманах» на 1927 г., посвященный 10-летию битвы у Зборова в 1917 г. и 50-летию
Русско-турецкой войны 1877–1878 годов II.
В эмиграции генерал усовершенствовал свой курс лекций по истории Первой мировой войны. С 1926 г. он читал эти лекции в Русском народном
университете в Праге и готовил краткий историко-стратегический очерк войны III. Наработки генерала касались событий на Западном и Восточном фронтах, а также на Балканах. Он подготовил лекции по отдельным операциям
русской и сербской армий (Церская операция (8 лекций), Второе наступление
австрийцев, Колубарское сражение, переход сербской армии в наступление
(2 лекции), Кампания Макензена в Сербии и отход сербской армии в Албанию
(2 лекции), Прорыв Салоникского фронта в 1918 г. (4 лекции)) IV. Материал приходилось собирать в том числе с помощью сербских офицеров V. Лекции пользовались успехом у аудитории.
Благодаря публичным лекциям Иностранцева по истории Первой
мировой войны при Русском народном университете возник кружок ревнителей военных знаний, именовавшийся также кружком по изучению мироГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 65. Л. 6об.—7.
ГА РФ. Ф. Р‑5813. Оп. 1. Д. 19. Л. 86.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 14. Л. 25.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 59. Л. 10.
V
	Там же. Л. 5.
I

II

49

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

вой войны. Комитет слушателей Русского народного университета 20 мая
1927 г. ходатайствовал перед ректором профессором М. М. Новиковым (бывшим ректором Московского университета) об учреждении кружка для изучения войн, веденных Россией за освобождение славян и других народов, для
изучения участия России в мировой войне, а также для изучения современного состояния военного дела, военной науки и техники I. Согласие ректора
было получено.
Участники кружка просили Иностранцева стать руководителем организации, на что он дал согласие. В письме своему другу Е. Н. Шевелеву Иностранцев отметил: «Я на себя взял историю мировой войны и химическую
войну, подобрал лекторов для других предметов и практических занятий,
и у нас здесь с сентября месяца получится как бы маленькая академия Генерального штаба, каковой ректором являюсь я» II. Разумеется, подобные перспективы льстили самолюбию генерала, так и не ставшего начальником Военной академии в России.
4 июня 1927 г. Иностранцев писал генералу Н. Н. Головину в Париж:
«Дорогой Николай Николаевич,
Очень прошу тебя простить меня за продолжительное молчание,
но мне хотелось написать тебе, когда более или менее ясно выяснится картина
занятий с офицерами здесь. Теперь, когда сезон окончен, это состоялось, и я могу поделиться с тобою моими впечатлениями и намерениями на будущий год.
Как я тебе сообщил уже и просил сообщить и В. В. Чернавина, и я и Рябиков в этом году решили лишь присмотреться к занятиям, войти в их курс
и уже с будущего года принять в них непосредственное участие. Мы посетили
несколько занятий, веденных Чернавиным, ознакомились с ­контингентом
обучающихся, а я, кроме того, присмотрелся и к запросам самой молодежи. В течение года я прочел в здешнем народном университете две лекции
об окончании Мировой войны (так называемое сражение Фоша) и был приглашен университетом прочесть лекцию о Русско-турецкой войне 77–78 годов по поводу ее пятидесятилетнего юбилея. Народу на эти лекции привалила
тьма, хотя пессимисты и пугали меня, что темы эти не привлекут внимания, что русская молодежь будто бы совсем обмирнела и военными знаниями не интересуется. К счастью, это оказалось вздором, и успех лекций моих,
повторяю, был для народного университета небывалым. Что это так, покажет
тебе и дальнейшее. Непосредственным результатом моих лекций было то,
что ко мне явился председатель слушателей университета полковник Бигаев
(бывший на Кавказе начальником конвоя вел[икого] кн[язя] Николая Николаевича) и сообщил мне следующее. Группа слушателей (военных) универсиI
II

ГА РФ. Ф. Р‑5796. Оп. 1. Д. 7. Л. 167.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 66. Л. 2.

50

А. В. ГА Н И Н

тета выразила желание правильной организации военных занятий и сообщила об этом ректору университета проф. Новикову. Последний выразил полное
свое согласие на это и предложил в руководители этих курсов меня, между тем
Бигаев и явился с просьбой, чтобы руководителем кружка был я. Таким образом, желания совпали, и выбор пал на меня. Тогда я после совещания с Бигаевым решил принять на себя руководство в этом кружке ревнителей военных
знаний при народном университете и постарался выяснить от него запросы
самих желающих в него записаться. Оказалось, что будущие слушатели желают следующего. Прежде всего, они хотели бы, чтобы им в течение грядущего сезона был прочитан ряд лекций-очерков Мировой войны в виде наиболее
характерных операций. Это при их полном сочувствии я и решил взять на себя. Во-вторых, им в высшей степени желательно ознакомление с существующими военными доктринами: французской и немецкой. Для этого я рассудил
пригласить Виктора Васильевича [Чернавина], как уже знакомого с курсом
Лемуана, но только это придется сделать не в виде чтения, совместно со слушателями, как это делалось раньше, книги Лемуана, а в виде опять-таки ряда лекций, в которых Чернавин даст им резюме упомянутой книги. Я говорил
уже об этом с ним, и он выразил полное свое согласие. В-третьих, будущие
слушатели выразили общее желание ознакомиться с теми новинками техники, которые завоевали себе видное место в Мировую войну и, несомненно, будут иметь широкое применение в будущем, как то: химическая война,
авиация, танки и т. д. Придется тоже дать ряд лекций по этим вопросам. Здесь
придется, вероятно, разделить труд всем нам трем. Я, как уже начавший немного заниматься химической войной, думаю взять это тоже на себя (две-три
лекции), авиацию хочет взять Рябиков (как уже имевший с нею дело по должностям начальника разведывательного отделения), и, наконец, танки предложил взять на себя опять-таки Чернавин. Наконец, в‑четвертых, практические
занятия придется вести всем нам троим, причем на совместном предварительном разговоре мы решили взять тот метод, о котором ты писал в одном
из твоих циркулярных писем, то есть метод военно-исторический как более заинтересовывающий, а именно, беря какой-нибудь корпус в Восточной
Пруссии в 1914 году, разработать его операцию при существовавшей обстановке. Должен оговориться, что все, что я тебе пишу, пока представляет лишь набросок или скелет, и подробности последуют далее, по выяснении и контингента слушателей, и других данных.
Мне думается, что подобная организация нисколько не противоречит твоим планам и начинаниям, так как, сколько мне известно, ты отнюдь
не собирался противодействовать инициативе на местах. Быть при народном
университете — к
​ ружком ревнителей военных знаний, по моему крайнему
убеждению, является не только не минусом, а скорее плюсом. Во-первых, это
безопаснее с точки зрения политической, т[ак] к[ак] чехи ко всяким русским

51

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

организациям, а особенно военным, в силу условий их политики, относятся
с опаской, между тем как народный университет пользуется у них полным
доверием и сочувствием. Во-вторых, связываясь с ним, мы получаем прекрасное даровое помещение в центре города, нам не надо расклеивать объявлений и плакатов, т[ак] к[ак] все это будет делать университет. Более того,
чертежи и планы для лекций (требующие и времени и денег) нам будут изготовляться опять-таки чертежниками университета безвозмездно. Наконец,
ты здесь, может быть, улыбнешься, но связь с университетом имеет и некоторое тщеславное значение для молодежи, как сообщил мне Бигаев. Дело в том,
что университет по всем своим факультетам оканчивающим в нем курс выдает соответствующие аттестаты за государственной печатью. Такой же порядок распространится и на наш, как бы военный, факультет, и это даст хотя
и не имеющую практического значения, но удовлетворяющую самолюбие выгоду. При этом только необходима, по желанию слушателей, поверка их знаний, то есть что-то вроде экзаменов, что, думается, отразится и на аккуратности посещения занятий.
Теперь идет запись в члены кружка, которую взял на себя Бигаев.
Когда она будет окончена (по моим сведениям, число желающих уже перевалило за двадцать), то соберется общее собрание, и на нем будет избран орган вроде факультета для выработки программ, составления расписания лекций и т. д. В него намечены все те же, то есть Рябиков, Чернавин и я. К нам,
­несомненно, должен будет войти и Бигаев как посредник между нами и слушателями. С осени же можем начать работу.
Как видишь, получается что-то вроде маленькой академии. Когда будут выработаны программы и детали обсуждены, то, конечно, поставлю тебя
в известность» I.
Головин откликнулся незамедлительно:
«Дорогой Михаил Александрович.
Спасибо тебе за твое письмо от 4 июня. Я его прочел с большим интересом и удовлетворением. В самом деле вижу, что мое начинание растет
и множится, находит отклик и сочувствие среди нашего русского воинства.
Слава Богу. Я, конечно, ничего не имею, чтобы ты организовал в Праге при
­народном университете курсы для обучения военной науке. Одно только
прошу, раз ты хочешь, чтобы я сохранил идейное руководство этими курсами, посылал тебе по-прежнему материалы и указания, чтобы курсы твои были совершенно аполитичны. У меня на глазах имеется пример, когда одна
из групп не пожелала сохранять этой аполитичности и погибла. В Праге это
тем более опасно.

I

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 62. Л. 3–4об.

52

А. В. ГА Н И Н

Что касается организации твоих курсов, то мне кажется, что тебе
большую пользу могут принести лекции, которые я выпускал на военно-научных курсах в Париже. Не для того, чтобы слепо их придерживаться, нет,
а для того, чтобы знать, что и в каком объеме читается у нас и является всем
доступным и интересным, т[ак] к[ак] число слушателей достигает иногда
180–200 человек, а минимум 150 человек. Даже размер лекции, прочтенной
в 1 час, и тот полезен для ориентации…» I
Конец 1920-х — ​начало 1930-х гг. были временем расцвета военной науки русского зарубежья. Поскольку штатские преподаватели и ученые, оказавшиеся в эмиграции, создавали свои академические группы, возникла задумка объединить профессоров Николаевской военной академии
и создать военно-академическую группу с целью популяризации военных
знаний и подготовки молодых военных ученых II. Инициатором в 1928 г. выступил профессор генерал А. К. Байов III, обращавшийся с соответствующим
запросом к Иностранцеву как бывшему профессору академии. Для создания
группы требовалось не менее шести человек. Похожая мысль о создании объединенного военно-научного центра эмиграции была выдвинута и на съезде русских ученых в Белграде, где присутствовал профессор генерал Б. В. Геруа. Судьба этой инициативы неизвестна, но, по всей видимости, роль таких
центров стали играть парижский Институт изучения современных проблем войны и мира, созданный генералом Н. Н. Головиным в 1932 г. IV, а также его белградский аналог — ​Русский военно-научный институт, возникший в 1936 г..
Летом 1927 г. состоялось приглашение Иностранцева в чехословацкую Военную академию для чтения лекций по истории Первой мировой
войны. Генералу была обещана высокая оплата труда — 3
​ 500 крон в месяц
(5250 динаров) — ​вдвое больше его прежнего югославского заработка в банке
и вдвое больше чехословацкого заработка. На эти средства можно было даже
делать сбережения. Квартира в Праге обходилась в 750 крон в месяц, причем
в надежде обзавестись собственным домом Иностранцев вступил в русскочешское строительное товарищество V.
В письме своим знакомым Д. Н. и О. В. Воронец от 18 июля 1927 г. Иностранцев отметил, что «еще в Загребе, томясь отсутствием “своего” дела, то есть
I
II

III
IV

V

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 62. Л. 7.
Эмигрировали из России профессора Николаевской военной академии:
А. И. Андогский, А. К. Байов, В. И. Баскаков, В. В. Беляев, Б. В. Геруа, Н. Н. Головин, А. А. Гулевич, М. А. Иностранцев, А. К. Келчевский, П. Ф. Рябиков, Д. В. Филатьев, Н. Л. Юнаков.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 75. Л. 9–11об.
Н. Н. Р. Институт по изучению современных проблем войны и мира // Военная
быль (Париж). 1962. № 54. С. 38.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 66. Л. 1об.

53

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

научной работы, начал чтение публичных лекций о войне 1914–[19]18 годов,
которые имели большой успех. Я решил здесь (в Праге. — ​А. Г.), где русская колония гораздо больше, повторить эти лекции в надежде обратить ими на себя внимание и прочел их при существующем здесь Русском народном университете. Результат превзошел все мои ожидания. Во-первых, при народном
университете организовалось общество изучения военных наук, которое просило меня принять на нем руководство и начнет правильно функционировать с началом будущего сезона. Оно явится ответвлением тех курсов, которые ведет у Вас в Париже мой друг Н. Н. Головин. Но этого мало, не далее как
сегодня я получил уведомление, что начальник Главного штаба генерал Сыровой поручил мне предложить чтение лекций по мировой войне в их академии Генерального штаба с оплатой их так, чтобы я мог хорошо жить. Уже
раньше зондировали почву в этом направлении у меня, и я ответил, что соглашусь, если мне дадут то, что обещано, с добавкой 500 крон… Завтра иду
в штаб для окончательных переговоров по этому поводу. Как видите — ​добился. Жив курилка» I.
26 июля 1927 г. в связи с приглашением в чехословацкую Военную
академию Иностранцев писал в Королевство сербов, хорватов и словенцев
своему другу Е. Н. Шевелеву: «Мне здесь, конечно, лучше, чем было в Югославии. Во 1-х, я буду делать свое научное дело, во 2-х, зарабатывать буду много
больше, чем там, в 3-х, и это весьма важно, что отношение ко мне здесь совершенно иное, чем там. Там я был беженец № Х. Здесь я профессор, генерал, чехам известный еще по Сибири. В 4-х, литературный заработок здесь гораздо
легче найти и оплачивается он значительно больше, не говоря уже про то, что,
например, в двух журналах, узнав, что я плачу переводчику треть гонорара,
сами редакторы предложили мне, прямо с целью повышения моего заработка, платить переводчикам сами, а мне выплачивать гонорар полностью, как
будто бы я пишу по-чешски.
Как ни говори, а это большое внимание и такового я в Загребе не видел»II.
24 сентября 1927 г. на квартире Иностранцева состоялось первое
организационное заседание, на котором был образован совет преподавателей кружка, ставший его руководящим органом (позднее — ​совет кружка) III.
В совет вошли помимо Иностранцева присутствовавшие генералы П. Ф. Рябиков и В. В. Чернавин, полковники Н. А. Бигаев (секретарь) и Г. В. Темников
(заведовал чертежной частью). Позднее присоединились генералы М. Г. Ми­
хеев, Н. Н. Шиллинг, полковник В. В. Добрынин и подполковник Ф. А. Мороз.

I
II
III

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 60. Л. 3.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 66. Л. 1об.—2.
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 172. Л. 25.

54

А. В. ГА Н И Н

В ­сентябре 1928 г. состав совета покинул генерал В. В. Чернавин I. На 1930 г.
к совету присоединились генерал Н. А. Ходорович, полковник Е. Е. Шайтанов,
капитан В. И. Гепнер и лейтенант М. С. Стахевич. Почетными членами совета в целях укрепления связей с чешскими военными учеными стали председатель и генеральный секретарь Чехословацкого военно-научного общества
(Ведецкий воинский устав) полковник Чермак и майор Кучера II. По данным
на 1930 г., руководящий орган назывался уже советом кружка.
Заседания кружка проходили тогда примерно трижды в месяц.
На заседании 24 октября 1927 г. выступил ректор профессор М. М. Новиков, который отметил, что во главе кружка «стал генер[ал] проф. М. А. Иностранцев,
соединяющий опыт боевого генерала и блестящего профессора акад[емии]
Ген[ерального] шт[аба]» III. Состоялось и выступление Иностранцева о военных доктринах.
Кружок объединял в том числе и офицеров Генерального штаба,
осевших в Чехословакии IV. На заседаниях читались доклады, выступали военные деятели, порой приезжавшие из других стран. В частности, из приезжих
в кружке выступали авторитетные в военной среде русской эмиграции генералы Н. Н. Головин и Д. Г. Щербачев. Выступали известные пражские военные
ученые: генералы В. В. Чернавин и П. Ф. Рябиков, полковник В. В. Добрынин
и др. V В кружке на 1927 г. числились не менее 76 человек, позднее их численность возросла до 220. На лекции приходили по 200–250 человек, включая
­чехословацких офицеров VI. Изначально средств не было, позднее материальную поддержку начал оказывать университет. По данным на начало 1928 г.,
заседания должны были проходить раз в две недели, чередуясь с заседаниями
исторического общества. Популярность докладов изначально была довольно
велика. В среднем приходили по 75 человек, и лишь в 1930-е годы интерес заметно снизился. Всего к июлю 1929 г. было прочитано 40 докладов VII.
Известность кружка вышла за пределы Праги и русской общины.
Так, в Брно группа офицеров в начале 1928 г. тоже наметила создание такого
кружка и обратилась с просьбой о содействии в Прагу, на что было предложеГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 84.
	Там же. Л. 128.
III
	Там же. Л. 9.
IV
В работе кружка участвовали помимо Иностранцева проживавшие в Чехословакии генштабисты В. В. Добрынин, В. А. Замбржицкий, М. М. Зинкевич, В. Ф. Кирей,
М. А. Ковалев, М. Г. Михеев, П. Ф. Рябиков, Н. Н. Тилли, А. К. Фартушный, Н. А. Ходорович, В. В. Чернавин, А. М. Шкеленко, С. А. Щепихин и др. (ГА РФ. Ф. Р‑5960.
Оп. 1. Д. 39. Л. 112). Также см.: Серапионова Е. П. Русские военные историки в Чехословакии // Русская акция помощи в Чехословакии: история, значение, наследие. Прага, 2012. С. 111–116.
V
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 85–85об.; Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 218. Л. 1.
VI
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 172. Л. 25.
VII
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 130.
I

II

55

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

но войти в состав пражского кружка I. В работе кружка участвовали и чешские
офицеры-генштабисты. К примеру, 11 апреля 1928 г. ожидался доклад штабного капитана Ф. Погунека «Значение огня всех видов в современной войне» II.
Помимо докладов в кружке намечались и военно-исторические экскурсии
по местам сражений. К примеру, на весну 1928 г. намечалась экскурсия на поле битвы при Аустерлице в сопровождении лекции Иностранцева. Планировались и экскурсии по Праге.
В апреле 1928 г. состоялось торжественное чествование Иностранцева по случаю 25-летия его ученой и военно-педагогической деятельности. Был
создан временный комитет по подготовке мероприятия во главе с Н. А. Бигаевым. Организация торжества была направлена на укрепление репутации
кружка и репутации самого Иностранцева как военно-научного авторитета
эмиграции. Информацию о торжестве разослали в основные периодические
издания русской эмиграции: «Дни» (Берлин), «Возрождение» (Париж), «Новое время» (Белград), «Руль» (Берлин), «Русский военный вестник» (Белград),
«Русь» (София), «Последние новости» (Париж), «Вестник районного правления Общества русских офицеров Генерального штаба» (Белград), «Бюллетень
Руссуниона» (Прага) III.
Поздравления поступили от множества эмигрантских организаций
(Галлиполийские землячества в Чехословакии и в Братиславе, комитет слушателей Русского народного университета), а также от частных лиц, включая
цвет военной эмиграции — г​ енерала Н. Н. Головина, полковников К. Л. Капнина, Д. И. Ходнева. Торжественное заседание в большом зале Русского дома Праги (Прага 2, Панска, 16) 26 апреля 1928 г. было организовано кружком по изучению мировой войны, Русским народным университетом, Академической
группой, Союзом инвалидов, Галлиполийским землячеством, Общеказачьей
студенческой станицей, кают-компанией в Праге и Русским объединением
в Чехословацкой Республике. Вступительное слово, согласно программе, произнес генерал-адъютант Д. Г. Щербачев, выступали профессора П. Ф. Рябиков,
И. И. Лаппо, ректор народного университета М. М. Новиков, С. В. Завадский,
генерал М. Г. Михеев и др., оглашались приветствия, от чехословацкой армии
выступил генерал С. Чечек IV.
Звучали громкие пожелания Иностранцеву поскорее занять место
в Военной академии в России V. Члены кружка по изучению мировой войны,
которым руководил Иностранцев, поднесли генералу адрес, где среди прочего были и такие слова: «Ваше руководство и чтение, блестящее по форме
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 29–30.
	Там же. Л. 44.
III
	Там же. Л. 52.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 107. Л. 18, 44.
V
	Там же. Л. 8.
I

II

56

А. В. ГА Н И Н

и весьма поучительное по существу, постоянно подымает в нас то национально-патриотическое чувство, которое только своей непрерывностью способно
преодолеть тяжесть лишений и сохранить горение, необходимое при последующем сдвиге на Родной Земле.
В этот сдвиг мы верим, им живем и от души желаем Вам принять
в нем деятельное участие как одному из главных строителей будущей Российской вооруженной силы» I.
Летом 1928 г. было предложено переименовать кружок в общество,
однако этот замысел реализован не был II. Обсуждалось и введение нагрудного
знака для общества. 18 сентября 1928 г. было составлено ходатайство об отпуске кружку пособия от Министерства иностранных дел Чехословакии III.
В тесной эмигрантской среде по-прежнему работали былые связи.
Так, генерал С. Н. Войцеховский осенью 1928 г. беседовал о положении Иностранцева с начальником Главного штаба генералом Я. Сыровым на обеде
у президента республики, о чем сообщал в подробностях в письме Иностранцеву: «Сыровой сам, не ожидая моей просьбы, сказал мне, что старается устроить так, чтобы Ваше положение было упрочено. По его словам, Гл[авный] штаб
в этом заинтересован, потому что, кроме пользы делу, не прочь изменить ненормальное условие оплаты, так как разведывательное отделение в сущности
этим, то есть выплатой содержания, заниматься не должно. В этом последнем
обстоятельстве я лично вижу гарантию заботы Гл[авного] штаба о Вашей судьбе. Так как Вы знакомы с полк[овником] Лужей, пожалуй, было бы полезно,
чтобы Вы при удобном случае подтолкнули это дело через Лужу, сославшись,
если найдете нужным, на мой разговор с Сыровым на обеде у президента» IV.
Когда в 1928 г. Иностранцев собирался посетить Королевство сербов, хорватов и словенцев, чтобы повидать дочь и внучку в Загребе, возникла идея прочитать курс лекций и там (причем за деньгами на проезд генерал ­обращался в МИД Чехословакии V). За посещение лекций должна была
взиматься небольшая плата — 2
​ –3 динара. Причем во избежание налогов
деньги взимались не за билеты, а за печатную программу при входе. Половину дохода Иностранцев хотел представить в пользу русской реальной гимназии в Загребе или ее бедных учеников VI. К этому времени у Иностранцева
были разработаны лекции по Восточно-Прусской операции (действия армий
Ренненкампфа и Самсонова), Галицийской битве, Варшавско-Ивангородской
операции (первое наступление немцев на Варшаву), Лодзинской операции,
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 107. Л. 39.
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 79.
III
	Там же. Л. 80.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 76. Л. 2–2об.
V
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 53. Л. 5.
VI
	Там же. Л. 1об.
I

II

57

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

а также по отступлению русских армий 1915 г. Были составлены лекции «Действия кавалерии в прорывах в современной войне (Свенцяны и Солунский
фронт). 1915 г.» I, «Евфратская операция. Июль 1915 г.» II. К началу 1930-х гг. он
читал также лекции «Вооруженные силы и планы сторон на русском фронте
в Мировую войну», «Германский империализм и пангерманизм как основные причины Мировой войны», «Борьба военных доктрин в Мировой войне (как и чем окончилась Мировая война 1914–1918 гг.)» (2 лекции), «Страдная пора Вердена (21 февраля — 1​ 5 декабря 1916 г.)» (2 лекции), «Начало конца
Мировой войны 1914–1918 гг. (прорыв Солунского фронта)» (2 лекции) III. Часть
лекций имела нумерацию. Так, лекции о Галицийской битве имели номера
с 15-й по 21-ю IV, что позволяет судить об обширности курса. В работе он активно
использовал и советскую литературу, в том числе материалы периодической
­печати, например журнал «Война и революция» V. Впрочем, ни тогда, ни позднее лекции Иностранцева не вышли за рамки освещения отдельных эпизодов
войны, что осознавал и он сам VI.
Генерал Н. Н. Головин рассчитывал на то, что в таком крупном культурном центре русской эмиграции, каким была Прага, возникнет мощная ячейка его военно-научных курсов, однако, по всей видимости, дело
не ­заладилось. М. А. Иностранцев, вероятно, более активно занимался подготовкой курса лекций для чехословацкой Военной академии, чем организацией военного самообразования эмигрантов. Головин с грустью писал 24 января 1928 г. генералу В. В. Чернавину в Прагу: «Сведений от М. А. Иностранцева
о работе пражской группы военного самообразования давно не имею. Меня
беспокоит, что работа в ней, по-видимому, замирает. Очень жалко, что Вы
не хотите стать сами во главе ее. Это не помешало бы делу М. А. Иностранцева,
вокруг которого могла бы образоваться своя группа, или, как он предполагал,
систематические курсы.
По полученным мною сведениям, Иностранцев получит приглашение в пражскую Военную академию, и ему будет неудобно руководить
группой военного самообразования. Таким образом, наше с Вами детище
погибнет.
Подумайте, о чем я Вам пишу; переговорите с М. А. Иностранцевым
и Рябиковым.
Казалось бы, что в Праге легче, чем в Париже, организовать группы
военного самообразования.
I
II
III
IV
V
VI

ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 352. Л. 1–25об.
ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 353. Л. 1–25.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 96.
ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 350. Л. 1–130.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 39. Л. 58.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 59. Л. 10.

58

А. В. ГА Н И Н

Постоянно получаю оттуда сетования, что это до сих пор не сделано» I.
Головин и далее интересовался жизнью пражских военных ученых,
однако Иностранцев, видимо, избегал его. К марту 1928 г. Головин не имел сведений от Иностранцева уже на протяжении восьми месяцев, о чем жаловался
Чернавину, полагая, что Иностранцев совсем забросил работу по группе военного самообразования II.
11 марта 1928 г. Иностранцев сам написал Головину объемное письмо
с отчетом о своей работе:
«Дорогой Николай Николаевич,
Я очень виноват перед тобою за свое довольно продолжительное молчание, но очень большая работа, которую мне теперь приходится делать для
“Валечной” школы, то есть здешней академии, отнимает от меня массу времени, а вдобавок к этому пришлись и свои частные дела вроде искания новой
квартиры и т. п.
В виде отчета за текущий учебный год посылаю тебе при сем расписание докладов нашего кружка за первое полугодие и за второе полугодие
до Пасхи. Из этих расписаний ты можешь усмотреть, что центром тяжести
занятий кружка являются лекции, а практические занятия по курсу Лемуана
сосредоточены в руках В. В. Чернавина под видом семинара под безобидным
названием: “Современные тенденции в области ведения боя”, что пришлось
сделать по совету ректора народного университета Новикова, чтобы не дразнить здешних политических гусей, которые при виде курса тактики могли бы
прийти в ужас и чуть ли не усмотреть здесь зреющую контрреволюцию. Ничего не поделаешь — ​приходится считаться с местными настроениями.
Посещаемость лекций громадная, и интерес к кружку у здешней молодежи необычайный. С будущего учебного года, по-видимому, возникнут
и наши два филиала в Брно и Пильзене. Лекции посещают не только специалисты военные, но и много статских людей, что также объясняется вызываемым ими интересом.
Чернавин мне передавал о твоих опасениях, — ​не отзовется ли неблагоприятно на работе кружка то обстоятельство, что я официально привлечен к работе в академии.
На этот счет можешь быть совершенно спокоен. Дело в том, что я нарочно воспользовался моим привлечением в академию, чтобы приглашать
на наши лекции здешних офицеров Генерального штаба и тем вызвать у них
интерес к нашим работам и придать им легальный и симпатичный для чехов вид. Это удалось вполне. Почти на всех наших лекциях бывает, если можно так выразиться, цвет чешского Генерального штаба [в лице] начальника
I

ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 137. Л. 50–50об.
	Там же. Л. 52.

II

59

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

оперативного отделения Генерального штаба полковника Луж[и], помощника начальника разведывательного отделения того же штаба капитана Похунек[а], помощника начальника военного кабинета президента подполковника Плх[а] и многих других. Этого мало. Трое упомянутых чешских офицеров
выразили желание сами сделать доклады. Один из них будет читать даже
по-русски и, вероятно, уже в нынешнем учебном году — ​после Пасхи — ​капитан Похунек, двое же других в будущем году.
Таким отношением к нашему кружку убиты, вопреки поговорке,
два зайца. Во-первых, кружок, раз в нем участвуют и чешские офицеры, перестал быть чем-то подозрительным и стал даже симпатичным, во‑вторых,
мы привлекли к работе в нем свежие молодые силы и получили возможность
сделать попытку заинтересовать легализацией кружка здешнее Министерство иностранных дел. Это мною и было сделано. Я отправился в министерство с секретарем нашего кружка полковником Бигаевым (он же и председатель комитета слушателей народного университета) к консулу Завазал[у],
ведающему всею русской акцией, и в беседе с ним выяснил, что деятельность
кружка в министерстве уже известна с самой лучшей стороны и вызывает
у него самые живые симпатии как всякое русское просветительное начинание, и когда я завел разговор о неимении у кружка средств, то получил вопрос,
какие бы нам средства на это потребовались. В заключение, хотя прямо еще
ничего обещано не было, но названная мною сумма в 3000 чеш[ских] крон
в месяц (с запросом, конечно) не испугала Завазала, и он обещал мне дать
окончательный ответ весной, когда выяснится, какие у них образуются остатки от русской акции, с тем, чтобы с началом будущего учебного года пособие
кружку уже стало нормальным и определенным, подобно тому, как и пособие
народному университету. Если будет так, то явится возможность отделиться
от последнего. Это составляет всеобщее наше желание, т[ак] к[ак] собственно
помощи от университета мы не видим никакой, а затруднения постоянные
в виде торговли из-за дней, переноса лекций с одного дня на другой и вообще
большого беспорядка, с которым ведется дело там.
Я в своих мечтах иду даже далее и думаю затем создать из кружка
военно-научное общество с уставом, членскими, конечно, весьма небольшими, взносами, а затем, может быть, и устройством библиотеки и т. д. Как видишь, дело пошло очень хорошо и перспективы заманчивы. Но беда в том, что
у нас здесь условия весьма различные от ваших парижских в смысле лекторов и руководителей. У вас — и
​ збыток, у нас — ​недостаток и, как видно из посылаемых расписаний, в сущности лекторов всего три: Рябиков, Чернавин
и я. Отдельные же случайные лекторы редки, штатские люди и выступления
их временны и случайны. Имеющиеся здесь старые офицеры Генерального
штаба, как Ходорович, Михеев, отстали от военного дела, а [от] современного
в особенности, опустились, ничего не читают и заняты другими делами вроде

60

А. В. ГА Н И Н

Союза инвалидов и т. п. Нам же трем вести на себе весь кружок очень тяжело,
так просто не хватает времени.
Наконец, чтобы довершить тебе картину работы нашего кружка,
упомяну еще про одно наше начинание. Я на основании своего 15-летнего педагогического опыта знаю, насколько поднимает интерес к военному делу посещение полей сражений, хотя бы и старых. И вот на основании этого я думаю
организовать в апреле или в мае экскурсию желающих участников кружка
на Аустерлицкое поле сражения и к организации этой экскурсии и возможного ее удешевления ее (так в документе. — ​А. Г.) уже приступил. В будущем году можно будет осмотреть Кениггрец.
Итак, вот, дорогой Николай Николаевич, тебе подробная картина
нашей работы, идущей, как видишь, довольно успешно. Пусть тебя только
не смущают лекции вроде таких, как лекция Рябикова о тихоокеанской проблеме, которую просили устроить сами участники кружка, или как лекция
проф. Вергуна, который сам предложил нам прочесть об истории славянства
по картинам известного чешского художника Альфонса Мухи и которому нам
было неловко отказать…» I
Ответ Головина не заставил себя ждать и был написан уже 28 марта:
«Очень счастлив был получить твое письмо с подробным описанием занятий
в твоем кружке. Все, что тобою достигнуто, и все твои проекты, по-моему, превосходн[ы]. Хорошо, что кружок поставлен на путь возможностей дальнейшего мирного развития. Если тебе удастся получить за счет русской акции независимое от народного университета пособие, это будет весьма удачно, так как
сделает кружок самостоятельным.
Ты сетуешь, что у вас нет руководителей. Должен тебе сказать,
что и в Париже курсы держатся по существу тоже только на 4–5 руководителях. Остальные руководители являются очень ценными помощниками,
но ­приходится мириться с тем, что они могут работать только в определенных
рамках. Наши кружки, находящиеся в других странах, а также во Франции
вне Парижа, не имеют иногда даже одного настоящего руководителя. Пишу
это тебе для того, чтобы сказать, что те затруднения, с которыми вы встречаетесь, находятся налицо везде, даже в Париже, где руководители заняты добыванием насущного хлеба и многие из них даже работают простыми рабочими на заводах.
В этом году летом я в Прагу не приеду, но на будущий год твердо намерен это сделать. В этом случае проведу в Праге несколько месяцев и могу
предложить провести в кружке какой-нибудь курс.

I

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 62. Л. 1–2об.

61

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Буду очень рад, если найдешь возможность отрывать иногда время
и сообщать мне о ходе занятий кружка» I.
28 мая 1929 г. Иностранцев был единогласно избран в члены С
­ овета
преподавателей Русского народного университета II. С 1929 г. он должен был
читать курс лекций по истории Первой мировой войны в чехословацкой Военной академии (приглашение получил еще в 1927 г. после г. ожидания). Ему
было разрешено читать их по-русски с переводчиком. Чехов особенно интересовали события на сербском фронте, что повлекло активную работу Иностранцева в этом направлении. Видимо, на основе лекций Иностранцев намечал издание краткого историко-стратегического очерка Первой мировой войны III.
Приглашение читать лекции в академии резко улучшило материальное положение Иностранцева. В частной переписке с генералом В. В. ­Чернавиным
он отмечал, что внезапно разбогател как Крез IV. По всей видимости, именно занятость в академии не позволила Иностранцеву уделять много внимания кружку. Вместе с тем генерал активно занимался военно-научной работой. В частности, он выполнял переводы мемуарно-исследовательских работ
иностранных авторов о Первой мировой войне. Только в 1928 г. Иностранцев перевел достаточно объемные труды кронпринца Вильгельма и маршала
А.-Ф. Петена о ­сражении под Верденом V. Помимо лекций по Первой мировой
войне Иностранцев разработал и лекции по советско-польской войне VI.
В 1930 г. Иностранцев почти не выступал с докладами в кружке, переключившись на работу в академии. 22 января 1930 г. он даже сложил свои
полномочия в связи с недоброжелательным отношением к участникам кружка из-за подготовки банкета в честь генерала Н. Н. Головина VII. ­Однако после
этого инцидента он продолжал занимать пост председателя. В конце 1930 г. он
выступил с докладом «5-й съезд зарубежных русских ученых в Софии в сентябре 1930 г. Работа военной секции съезда». Вполне возможно, что генерал лично участвовал в работе этой секции VIII.
В 1930 г. при кружке открылись низшие курсы прикладных военных знаний, однако уже в мае того же года они закрылись IX. Эти курсы для молодежи вел капитан В. И. Гепнер. Преподавали Гепнер, полковник Е. Е. Шайтанов и штабс-капитан князь Б. А. Эристов. Было прочитано 12 докладов (три
по организации войск и их вооружению, пять по артиллерии, три по ­винтовке
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 62. Л. 5.
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 181.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 14. Л. 25.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 167. Л. 1.
V
ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 344. Л. 1–35; Д. 345. Л. 1–51об.
VI
ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 354. Л. 1–49.
VII
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 48об.
VIII
	Там же. Л. 61.
IX
	Там же. Л. 123.
I

II

62

А. В. ГА Н И Н

и пулемету, один по топографии; всего 24 часа I), в среднем курсы посещали
по 18 слушателей, а всего — ​216 человек. В октябре 1930 г. возникла идея открыть при кружке курсы для старших начальников II. С аналогичной инициативой 19 декабря 1930 г. обратился в кружок начальник 4-го отдела Российского общевоинского союза (РОВС) генерал Н. А. Ходорович, предложивший
организовать по распоряжению главного командования курсы военных знаний при различных союзах, входивших в отдел РОВС III. Речь шла о трехуровневой системе военного образования (учебная команда, училище, академия).
Разумеется, в условиях эмиграции эта идея была утопической, а Ходорович
получил отказ.
Тем не менее в начале 1931 г. на базе кружка были созданы высшие
военно-научные курсы (курсы старших начальников), а в программу кружка
были внесены изменения с акцентом на подготовке офицеров IV. Курсы торжественно открылись 16 января 1931 г. На открытии в президиуме председательствовал Иностранцев, его заместителем был П. Ф. Рябиков, присутствовали
ректор университета профессор Новиков и генерал Н. А. Ходорович V.
На курсы принимали выпускников военных училищ и лиц, обладавших солидным стажем в офицерских чинах. Всего на курсы поступили
40 слушателей. Лекции читались по пятницам в 18.00. Расписание было следующим (табл. 1).
Таблица 1

Расписание лекций на высших военно-научных курсах в Праге.
Январь — май 1931 г.VI
Дата

Лектор

Тема

16.01

проф. М. А. Иностранцев

Стратегия

23.01

проф. А. Н. Фатеев

Основы геополитики

30.01

проф. А. А. Вилков

Государственные финансы во время войны

06.02

проф. М. А. Иностранцев

Стратегия

13.02

проф. П. Ф. Рябиков

Общая тактика

ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 123 об., 124.
	Там же. Л. 59 об.
III
	Там же. Л. 78.
IV
	Там же. Л. 81.
V
	Там же. Л. 86.
VI
Сост. по: Там же. Л. 83–83об.
I

II

63

Дата

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Лектор

Тема

20.02

приват-доцент Н. С. Жекулин

Тема не указана

27.02

проф. М. А. Иностранцев

Стратегия

06.03

приват-доцент
Н. С. Жекулин

Тема не указана

13.03

проф. П. Ф. Рябиков

Общая тактика

20.03

проф. М. А. Иностранцев

Стратегия

27.03

приват-доцент
В. В. Саханев

Сложение русской государственной территории

03.04

проф. М. А. Иностранцев

Стратегия

17.04

проф. П. Ф. Рябиков

Общая тактика

24.04

проф. М. А. Иностранцев

Стратегия

08.05

полковник
В. В. Добрынин

Война и экономика

15.05

приват-доцент
В. В. Саханев

Сложение русской государственной территории

22.05

проф. П. Ф. Рябиков

Общая тактика

29.05

полковник
В. В. Добрынин

Война и экономика

Параллельно шла работа кружка. Чтобы понять интенсивность работы, приведем данные о деятельности кружка за аналогичный период (табл. 2).
Таблица 2

Расписание лекций кружка по изучению мировой войны в Праге.
Январь — ​май 1931 г. I
Дата
21.01,
28.01

I

Лектор
полковник В. В. Добрынин

Тема
Советская военная печать

Сост. по: ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 85–85об.

64

Дата

А. В. ГА Н И Н

Лектор

Тема

04.02

проф. П. Ф. Рябиков

Служба Генерального штаба. Разведка мирного времени и исторический очерк ее развития

11.02

полковник В. В. Добрынин

Характерные черты современной тактики

18.02

приват-доцент полковник
С. Л. Волкобрун

Русская армия в Семилетнюю войну

25.02

приват-доцент полковник
С. Л. Волкобрун

Русская армия в царствование императора Павла I

04.03,
11.03

генерал В. В. Чернавин

Русская армия до революции

18.03

генерал Э. К. Гермониус

Война и промышленность

25.03

лейтенант М. С. Стахевич

Действия русского флота: Черноморский
флот в 1914 г.

01.04

инженер Вильгальм

Тактика газовой борьбы

08.04

полковник Н. А. Бигаев

Военная психология

15.04

доктор П. А. Скачков

Брест-Литовский мир

22.04

Л. Ф. Магеровский

Армия и государство

29.04

лейтенант М. С. Стахевич

Ютландский бой

06.05

приват-доцент
С. В. Маракуев

Кооперация во время войны

13.05

проф. Д. Н. Вергун

Славянская политическая стратегия

27.05

проф. П. Ф. Рябиков

Служба Генерального штаба. Разведка мирного времени и исторический очерк ее развития

С февраля 1931 г. курсы получили новое наименование — ​курсы высших военно-научных знаний. Уже 3 марта руководством РОВС в лице генералов Е. К. Миллера и Н. А. Ходоровича организаторам курсов была выражена благодарность за их открытие I. Однако уже к июню 1931 г. стало ясно, что
пражские курсы не в состоянии работать по той же программе, что и парижские курсы Головина. Лагерные сборы и полевые выходы были исключены,
не хватало специалистов для преподавания. При этом идейного расхождения

I

ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 94–94об.

65

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

с Парижем не наблюдалось, поскольку в Праге отдавали должное и моральным и материальным факторам на войне. Обо всем этом было доложено генералу Ходоровичу I.
С осени планировалось расширить курсы, а также организовать для
желающих выпускные испытания и выдачу удостоверений о выпуске от университета II. Однако осенью 1931 г. произошли события, сделавшие продолжение работы курсов невозможным. Генерал Иностранцев предложил перенести занятия кружка из помещения воинских организаций в Русский народный
университет. Члены воинских организаций заявили, что в этом случае будут
бойкотировать занятия. П. Ф. Рябиков и В. В. Добрынин должны были их убедить, иначе Иностранцев, на этом настаивавший, был вынужден покинуть
кружок. Поскольку консенсуса достичь не удалось, из-за этой вроде бы малозначительной конфронтации Иностранцев 15 октября 1931 г. покинул посты
руководителя кружка и председателя его совета и, ­соответственно, оставил
курсы III. 21 октября на его место был единогласно избран П. Ф. Рябиков IV. Занятия на курсах уже с гораздо меньшей интенсивностью продолжались до конца 1931 г. (за семестр были прочитаны всего три лекции). Тематика прочитанных лекций распределялась следующим образом (табл. 3).
Таблица 3
Тематика лекций, прочитанных на высших военно-научных
курсах в Праге V
Тематика
Геополитика

2

Государственные финансы

2

Сложение русского государства

2

Война и экономика

3

Война и промышленность

2

Общая тактика

4

Стратегия

5

Мировой финансовый кризис

1

ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 109.
	Там же. Л. 110.
III
	Там же. Л. 113–114.
IV
	Там же. Л. 115, 122.
V
Сост. по: Там же. Л. 124–124об.
I

II

Лекций

66

А. В. ГА Н И Н

В общей сложности на курсах высших военно-научных знаний была прочитана 21 лекция (42 часа) со средней посещаемостью 40 человек. Всего
лекции посетили 840 человек I.
В рапорте начальнику VI отдела РОВС от 23 февраля 1932 г. сообщалось, что в кружке с 1927 г. было прочитано 125 лекций (250 часов), которые
посетили 5632 слушателя (в среднем по 45 слушателей на лекцию). Тематика
лекций кружка распределялась следующим образом (табл. 4).
Таблица 4

Тематика лекций кружка по изучению мировой войны в Праге II
Тематика

I
II

Лекций

История Первой мировой войны

57

Общая тактика

10

Тихоокеанская проблема

2

Роль железных дорог в Первую мировую войну

1

Русские общественные организации в войну

1

Русская армия до войны

1

О старшем командном составе русской армии

1

О значении огня в современном бою

1

Артиллерия

3

Конница

5

Русско-японская война

1

Русский флот в Первую мировую войну

5

Авиация

2

А. В. Суворов, И. В. Гурко, Г. А. Леер, Н. Н. Юденич

4

Военная мысль (литература)

3

Вооруженный народ

1

Боевые доктрины и национальный характер

1

Роль и значение офицера в современном обществе и государстве

1

ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 123 об.
Сост. по: Там же. Л. 123об. — ​124.

67

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Тематика

Лекций

Влияние мировой войны на организацию армии

1

Борьба с авиацией

2

Военная психология

5

Химическая война

2

Условия русского фронта

1

Служба Генерального штаба

2

Армия и государство

2

Современная военная печать

2

Характерные черты современной тактики

1

Русская армия в Семилетнюю войну и при императоре Павле I

2

Война и промышленность

1

События на Дальнем Востоке

1

Военизация населения, механика и материалы

1

Психотехника

1

Вооружение современных армий

1

По данным к 12 сентября 1932 г., генералы Иностранцев и Рябиков
прочитали по 16 докладов и лекций, полковник Добрынин — ​22 лекции, генерал Михеев — ​3 лекции I. На всех курсах и в кружке к февралю 1932 г. было
прочитано 158 докладов (316 часов), их посетили 6688 слушателей, в среднем
по 42 человека II. Лекции читали и чехословацкие офицеры полковник Новозамский и генерал Лужа.
Иностранцев предназначался на должность дефинитивного профессора чехословацкой Военной академии III. С 1931 г. по завершении работы над
курсом лекций по истории Первой мировой войны Иностранцев состоял при
военно-историческом отделении чешского Генерального штаба для наблюдения и изучения русской военной литературы (советской и эмигрантской). Тогда его постиг тяжелый удар — ​в 1931 г. скончалась супруга Анна Тимофеевна,

I
II

III

ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 172. Л. 31–32.
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 113. Л. 123об. По другим данным, 6952 человека при
сред­ней посещаемости 44 слушателя (ГА РФ. Ф. Р‑5796. Оп. 1. Д. 7. Л. 171).
ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 72.

68

А. В. ГА Н И Н

с которой были связаны 29 лет совместной жизни I. Генералу А. Н. Шуберскому в Белград Иностранцев писал 3 ноября 1933 г.: «В общем не живу, а прозябаю, и только в науке и нахожу утешение» II.
Популярность Иностранцева как лектора в среде военной эмиграции была такова, что его регулярно на протяжении второй половины
1920-х — 1​930-х гг. приглашали читать лекции в различные страны русского рассеяния, прежде всего в Югославию и Болгарию. Разумеется, массу
приглашений присылали из различных мест самой Чехословакии. Практически ежегодно поступали приглашения читать лекции от Русского свободного университета (наименование Русского народного университета в Праге с 1934 г.) на Подкарпатской Руси в Ужгороде, Мукачево и Хусте. 22 января
1929 г. Иностранцев выступал на заседании памяти великого князя Николая Николаевича-младшего с докладом о военной деятельности последнего III.
В 1928 и 1929 гг. коллега Иностранцева по Генштабу генерал А. В. Арцишевский из Объединения российских земских и городских деятелей (Земгор)
приглашал его в Софию IV. Пришло приглашение прочитать лекцию о Суворове от русской гимназии в Моравской Тршебове V.
В 1930 г. Иностранцев приехал с четырьмя лекциями о Первой мировой («Вооруженные силы и планы сторон», «Восточно-Прусская операция»,
«Галицийская битва», «Варшавско-Ивангородская операция») в Белград VI.
Большую помощь в организации визитов Иностранцева в Югославию оказывала его дочь. Кроме того, приезду Иностранцева в Загреб помогал представитель местной группы офицеров Генштаба генерал Н. П. Стремоухов.
Восторженные отзывы о лекциях Иностранцева печатались в газетах. 29 мая 1930 г. газета «Новое время» (№ 2726) писала:
«Лекции проф. М. А. Иностранцева проходят при исключительном успехе.
42-я аудитория напоминает бочку с селедками, трудно дышать.
Успех объясним. Первое — ​прекрасный лектор, второе — ​темы
о Великой войне, той страшной трагедии России, которая положила начало
испытаниям еще более горшим.
Операция 1-й и 2-й наших армий в В[осточной] Пруссии — ​какая
страшная трагедия!
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 85об.; Д. 82. Л. 1. В эмиграции занималась рукоделием, помогала в устройстве эмигрантских вечеров (ГА РФ. Ф. Р‑5968. Оп. 1.
Д. 86. Л. 60; Д. 168. Л. 20), была неспособна к физическому труду (ГА РФ. Ф. Р‑6792.
Картотека «И». Л. 1334об.).
II
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 85об.
III
	Там же. Л. 160.
IV
	Там же. Л. 154.
V
	Там же. Л. 153.
VI
	Там же. Л. 61.
I

69

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Залитая грязью и кровью революции, эта трагедия отошла вглубь.
Но в объективном изложении лектора необыкновенно ярко отражен героизм офицеров и солдат и бездарность высшего командования.
— Кто же виноват? — с​ прашивает лектор и отвечает:
— Не лучше ли иначе формулировать этот вопрос:
— Кто не виноват?
Виноваты в случившемся все. Ибо военная наука, проверенная
опытом учит:
— Победа есть результат не только доблести, но и организации.
Но, слушая увлекательное повествование профессора о страшных
страницах нашей истории, не испытываешь стыда.
И в этом поражении был героизм, и какой героизм!…
Интерес к военным лекциям огромный. Ходят на них не только военные, но и лица разных специальностей, даже гимназисты и дамы. И это
понятно, всякому, не исключая и дам, свойственно интересоваться родной
историей» I.
В связи с лекцией о Галицийской битве газета «Новое время» 3 июня
1930 г. (№ 2730) писала: «Снова до отказа переполненная аудитория, снова
мастерское изложение лектора, сжато, но рельефно рисующего картину боев на равнинах Галиции… Среди слушателей немало участников этих боев…
И потому в перерыве оживленный обмен мнений» II. Через день в той же газете (1930. 5 июня. № 2732) о лекциях Иностранцева сообщалось, что это был
«цикл интересных и блестящих по изложению докладов. В них вообще нужно отметить точность формулировки, бодрый тон, отсутствие слепого преклонения перед немцами и беспристрастную оценку действий обеих сторон» III.
В 1931 г. Иностранцева приглашали выступать с лекциями в русской
гимназии в Моравской Тршебове, в Галлиполийском землячестве в Пилзене. 17 октября 1932 г. Иностранцев выступил в Русском народном университете в кружке по изучению Подкарпатской Руси под руководством профессора
Ю. А. Яворского с лекцией «Венгерский поход 1849 года и его отражение в Подкарпатской Руси», в которой осудил венгерский поход с политической точки
зрения, отметив в качестве положительной составляющей знакомство России
с карпатороссами IV.
В Белграде Иностранцев вторично выступал с лекциями в мае 1934 г.
по приглашению генерала А. Н. Шуберского — ​руководителя белградских зарубежных высших военно-научных курсов. 18 мая он прочитал п
­ убличную
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 131.
	Там же. Л. 125.
III
	Там же. Л. 124.
IV
	Там же. Л. 98.
I

II

70

А. В. ГА Н И Н

лекцию «Смирнская операция Кемаля-паши против греков в 1922 году»,
23 мая — «
​ Действия конницы в прорывах в современной войне (Свенцянский
прорыв 1915 и Солунский фронт 1918 года)», 25 мая — ​«Отход русских армий
в 1915 году» I. Публичные лекции давали заработок в размере 150–175 динаров
за лекцию, а лекции на курсах — ​по 50 динаров II.
Газета «Русский голос» (1934. 27 мая. № 164) писала о лекции Иностранцева: «Первая лекция известного русского ученого, проф. ген. Иностранцева, по причине неожиданного закрытия университета состоялась в офицерском собрании не в указанное заранее время и с измененной темой доклада.
Это обстоятельство несколько уменьшило аудиторию, но все же несколько
сот членов Белградского русского общества проявили достаточный интерес
и прибыли к открытию цикла докладов профессора.
Цикл этот начался лекцией на тему “Смирнская операция Кемальпаши”. Лектор в сжатых фразах дал биографию Кемаля, общими штрихами
ввел слушателей в понимание обстановки, создавшейся в Турции к 1922 году, раздирающих ее потрясений и пробуждающегося национализма. Перейдя к описанию чисто военных событий, лектор с мастерством и характерной
скупостью красок передал шаг за шагом картину возрождения военной мощи
турецкой армии с ее талантливым вождем и военачальник[ом] Кемалем и рядом последовательно очерченных боевых эпизодов подчеркнул ошибки греческого командования, приведшие к небывалому разгрому всей Смирнской
греческой армии… Профессор не задерживался на трагических местах своего
доклада — ​он мягко проходил по событиям исключительной поучительности,
чуть вскрывая их сущность, легко набрасывая контуры легкой кистью беспристрастного историка. Для подготовленной аудитории картина была еще
более яркой и впечатление от лекции — ​еще более сильным…
На лекции присутствовали все высшие чины Р[уского] О[бще]
В[оинского] Союза во главе с ген. Барбовичем и высшие военно-научные курсы в полном своем составе.
Продолжение лекций нашего ученого обещает дать нам ценный разбор интереснейших эпизодов мировой войны» III.
Критически оценивал Иностранцева опытный генштабист генерал В. Е. Флуг, который отмечал в письме генералу В. В. Чернавину в 1934 г.,
что «М. А. Иностранцев удивляет своим необузданным франкофильством;
это я заметил еще в Белграде, во время его посещения» IV. Вообще страны
проживания накладывали безусловный отпечаток на взгляды эмигрантов.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 50, 51, 54.
	Там же. Л. 78.
III
	Там же. Л. 49.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5956. Оп. 1. Д. 291. Л. 37.
I

II

71

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Проживавший в Чехословакии Иностранцев в своих эмигрантских работах
всячески восхвалял и оправдывал чехословаков периода Гражданской войны.
Другой видный военный деятель белой Сибири генерал К. В. Сахаров оказался в эмиграции в Германии и резко критиковал чехословацких легионеров,
выступая с германофильских позиций.
Полярные взгляды стали причиной появления резкого отзыва Иностранцева на мемуары Сахарова «Белая Сибирь», который Иностранцев озаглавил «История, истина и тенденция». Критический отзыв Иностранцева
был опубликован в виде небольшой брошюры в Праге в 1933 г. (первоначально
издание намечалось при содействии чехословацкого МИД I). В брошюре Иностранцев среди прочего писал «о ребяческом, доходящем до младенчества, политическом миросозерцании, да и вообще миросозерцании автора. …В конце книги, чуть не на каждой строке, выступает во всем своем первобытном
величии один из героев Грибоедова, видимо, бессмертный Скалозуб» II. Нельзя не признать, что аполитичность и мировоззренческие установки многих
представителей дореволюционной военной элиты были в этой характеристике отмечены верно.
В изгнании генерал стал мемуаристом. Он оставил неопубликованные воспоминания, охватывающие события Первой мировой и Гражданской войн. Это работы «Мои воспоминания», «Из боевого опыта», «Конец
империи, революция и начало большевизма (из воспоминаний профессора
­бывшей академии Генерального штаба)», «Адмирал Колчак и его катастрофа». О последней работе Иностранцев писал в 1935 г.: «Об этом периоде моей службы мною написаны воспоминания, не носящие специального военно-исторического характера (наоборот, военным операциям уделено весьма
мало места), а скорее общеисторический характер. Труд этот носит название:
“Адмирал Колчак и катастрофа Сибири”. В нем я стараюсь выяснить истинные причины неудачи сибирского движения и дать по возможности наиболее
правдивый портрет адмирала Колчака. Книга эта, то есть рукопись, составляет на машинке в пол-листа около 360 стр.» III.

I
II
III

ГА РФ. Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 112. Л. 69об.
Иностранцев М. А. История, истина и тенденция. С. 69.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 20. Л. 78об. В личном фонде генерала в ГА РФ хранятся
два экземпляра этих воспоминаний, обрывающихся на полуслове на листе 165.
Из восьми глав там представлены только пять. Воспоминания выдавались Иностранцеву архивом на руки, и, по всей видимости, их окончание пропало. Это
отмечали сотрудники архива уже в начале 1939 г. (Архив Славянской библиотеки (Прага). T-RZIA. 3–2–176). Еще в конце 1920-х гг. права на издание этой рукописи на чешском языке были проданы Иностранцевым за 8000 крон организации «Паметник Одбойе», собиравшей материалы о чехословацких легионах
в России, однако, по всей видимости, рукопись опубликована не была (ГА РФ.
Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 60. Л. 8об).

72

А. В. ГА Н И Н

Первоначально генерал не предназначал рукопись к печати. Мемуары предваряет следующее указание: «Мои воспоминания о недавнем пережитом прошлом первоначально не предназначались для печати, а были лишь
моими личными впечатлениями, занесенными для себя, о весьма важном
моменте русской революции, а следовательно, и истории, моменте, к которому мне суждено было стоять довольно близко и который поэтому составил для
меня весьма важное воспоминание моей жизни» I. Лишь со временем Иностранцев пришел к выводу о важности всякого свидетельства современника
и решился издать свои мемуары.
Неустановленный рецензент, характеризуя эту рукопись Иностранцева, отметил, что генерал, «указывая много отрицательного в этой работе [Колчака] и усматривая в ней основную причину катастрофы, не отходит,
однако, от беспристрастной работы историка и рисует и положительные качества адмирала как человека и деятеля. Цель его работы, видимо, правдиво выяснить ошибки Колчака, его штаба и правительства и доказать связь их
с причинами неудачи сибирского движения» II. Вопрос с изданием рукописи
возник, когда Иностранцев работал в чехословацкой академии Генерального
штаба. Тогда он уже не нуждался в деньгах, но хотел издать рукопись по идейным соображениям, дабы противостоять искажению событий истории Белого движения на Востоке России III.
Постепенно здоровье генерала ухудшалось. Его мучили приступы
артрита, отказывала рука. В 1935 г. болезнь длилась уже довольно продолжительное время IV. Ухудшилось и материальное положение. Тем не менее генерал
по-прежнему читал лекции V и активно печатался. Для иностранных журналов
он писал о событиях на русском фронте Первой мировой. Работать приходилось ради скромного гонорара, поскольку жалованья было недостаточно для
жизни и преодоления недугов. Так, в 1935 г. в «Revue militaire française» вышла
статья Иностранцева о Сарыкамышской операции, а в «Revue de cavalerie» —​
очерк о кавалерийском сражении 1914 г. при Городке. В это время он вел переговоры со Стэнфордским университетом (США) о продаже своих рукописей
Гуверовскому институту. Однако договориться не удалось, воспоминания были проданы Русскому заграничному историческому архиву в Праге VI и после
Второй мировой войны попали вместе со всем архивом генерала в СССР.

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 1а.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 20. Л. 182.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 54. Л. 12.
IV
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 20. Л. 70.
V
	Так, на 1 апреля 1935 г. в Русском свободном университете в Праге была запланирована лекция Иностранцева «Вооруженные силы России перед мировой войной» (ГА РФ. Ф. Р‑5857. Оп. 1. Д. 2. Л. 17).
VI
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 54. Л. 48.
I

II

73

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

Один из эмигрантов вспоминал об Иностранцеве: «Здесь был также
служивший у чехов генерал Иностранцев, тоже от Колчака — б
​ ывший гвардейский генерал, заносчивый человек, которого я довольно хорошо знал…
я потом сказал Чернавину: “У Иностранцева типично гвардейские акценты —​
на этом была построена вся гвардия: он презирал всех остальных”. Кое-какие
его замечания были интересны, он даже что-то публиковал в защиту чешских
легионов в Сибири, потому и приняли его на службу, как утверждали злые
языки. Он возражал против широко распространенной версии о русском золоте, которое якобы частично захватили чехословацкие легионы, что и предопределило их желание как можно скорее покинуть Сибирь и Россию… Сам
Иностранцев был довольно циничен, говоря о катастрофах, которые разыгрывались у него на глазах, помню его рассказ об огромном количестве немецких
военачальников в русской армии. Он с хохотом рассказывал о маневрах, кажется, 1912 года, говоря, что это был курьез: генералы, и те, кто оборонял, и те,
кто наступал на Петербург, — ​все носили немецкие фамилии, начиная с Будберга, Ренненкампфа и Штакельберга. Только один офицер, посредник, был
с более или менее русской фамилией, но какой — ​Иностранцев! Тем не менее
его участие в кружке по изучению Первой мировой войны и его лекции всегда были интересны циничным подходом к материалу. Он мог высказать все
неожиданным образом» I.
В 1937 г. генерала вновь приглашали в Белград в Русский научный
институт и в Загреб, а в 1938 г. в последний раз пригласили читать лекции
на Подкарпатской Руси в Ужгороде II. За 1930-е гг. перечень его лекций пополнился такими сюжетами, как «Русская армия по воинскому уставу Петра Великого», «Генерал Ангальт и Сухопутно-шляхетный корпус», «Суворов и его
“Наука побеждать” (военно-психологический очерк суворовской системы воспитания и обучения войск)» (подготовлена к 200-летию Суворова в 1930 г.),
«Венгерский поход 1849 года и его отражение в Подкарпатской Руси», «Генерал-фельдмаршал Гурко (к 100-летию его рождения)», «Профессор генерал
Леер (поминовение 100-летия со дня рождения)», «Вооруженные силы России перед мировой войной», «Эпизод из области психологии начальников
(сражение у Сен-Кантена 28–29 августа 1914)», «Неравный бой (арьергардный
бой под Алленбургом) 9 сентября 1914 года», «“Война и мир” Толстого с военной точки зрения» III. Последняя тема представляла собой дополнение аналогичного разбора, выполненного генералом М. И. Драгомировым, и долж­на

	То, что вспоминается: из семейных воспоминаний Николая Ефремовича Андреева, 1908–1982. СПб., 2008. С. 327–328.
II
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 2, 10, 14.
III
ГА РФ. Ф. Р‑5857. Оп. 1. Д. 2; Ф. Р‑5899. Оп. 1. Д. 172. Л. 31, 142; Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56.
Л. 16, 71, 81, 96, 97.
I

74

А. В. ГА Н И Н

была ­читаться с использованием волшебного фонаря I. Все это свидетельствовало о широком круге военно-научных и военно-исторических интересов генерала. Буквально в последний год жизни ему удалось организовать передачу в Русский заграничный исторический архив в Праге своих воспоминаний
за период профессорства в академии II. Иностранцев умер в Праге 5 декабря
1938 г. и был похоронен на русском участке Ольшанского кладбища.
Генерал оставил обширное военно-научное, военно-историческое
и мемуарное наследие. Перу Иностранцева принадлежит целый ряд трудов. Среди них: «Очерки быта и обучения французской пехоты» (СПб., 1903);
«Осада Порт-Артура» (СПб., 1908); «Отечественная война 1812 года. Операции
2-й Западной армии князя Багратиона от начала войны до Смоленска» (СПб.,
1914); «Германский империализм и пангерманизм как основные причины
Великой всемирной войны 1914–1918 годов» (Томск, 1919); «История, истина
и тенденция. По поводу книги генерал-лейтенанта Сахарова “Белая Сибирь”»
(Прага, 1933); «Вооруженные силы, планы сторон и стратегическое развертывание на русском фронте в мировую войну» (Записки Русского научного института в Белграде. Вып. 5. Белград, 1931); большой рукописный труд «Адмирал Колчак и его катастрофа», литографированный курс стратегии. Выполнял
он и переводы, среди которых «Виленская операция 1812 года» (­перевод труда генерала А. Бонналя; СПб., 1909) и статья «Тактические задачи для мелких
боевых единиц. Извлечение с французского» (Общество ревнителей военных знаний (СПб.). 1909. Вып. 2) III. Кроме того, им написаны статьи по истории Балканских войн 1912–1913 гг., а также по стратегии и истории Гражданской войны.
Работал он и над военно-теоретическими исследованиями, в частности о войне будущего. К примеру, в одной из статей предсказывал решающую
роль авиации и борьбы в воздухе в будущей войне IV. Кроме того, Иностранцев
выдвигал тезис о широком применении встречного боя в современной маневренной войне V. В рукописи «Эволюция войны» Иностранцев представил
масштабное военно-историческое полотно, отразившее развитие военного
дела на протяжении человеческой истории с древнейших времен до ХХ века.
Работа состояла из трех частей — ​«Бой», «Сражение», «Операции» VI. Во введении генерал отмечал, что военный историк «наблюдает эволюцию како-

I
II

III
IV
V
VI

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 56. Л. 16об.
Архив Славянской библиотеки (Прага). T-RZIA. 2–5–155; 3–2–176; 06–715. Прочие
документы архива генерала были переданы РЗИА уже после смерти М. А. Иностранцева его сыном.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 1. Л. 2об.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 20. Л. 222.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 39. Л. 67.
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 11. Л. 1.

75

М и х аил И нос т ранцев: суд ьба русского генерала

го-нибудь элемента в истории: то вооружения, то боя, то, наконец, доктрины
военачальников. Охватив в целом эту эволюцию, он извлечет из нее то философские выводы, то чисто практические поучения… Явления войны… имеют
столь сложную природу, слагающуюся из элементов материальных, умственных и духовных, что составить о них правильное представление трудно. Вызываемые ими споры — ​бесконечны; ошибки — ​беспрестанны. Лишь история
дает прочные заключения, которых ничто не может поколебать и которые неумолимо приводят к убеждениям» I.
До революции Иностранцев сотрудничал с «Военной энциклопедией» И. Д. Сытина издания 1911–1912 гг., для которой написал статьи о Крымской
войне, с журналами «Военный сборник», «Исторический вестник», газетой
«Русский инвалид», в Гражданскую войну — ​с колчаковской газетой «Русская армия», в эмиграции — ​с хорватской газетой «Обзор», чешскими газетами «Народни листы», «Ческословенски легионер» и журналами «Чешска ревю», «Воинске розгледы», «Наша революция», сербским журналом «Ратник»,
французскими журналами «Revue de cavalerie» и «Revue militaire française»,
швейцарским журналом «Schweizerische Monatschrift für offiziere aller Waffen
und Urgan für Kriegswissenschaft», американским журналом «Infantry Journal».
В память о своем участии в Белом движении на Востоке России он нередко печатался под псевдонимом Sibiricus.
Генерал Иностранцев был крупным военным ученым и педагогом.
В силу того, что его жизнь пришлась на переломный период истории нашей
страны, а многие работы, подготовленные генералом в эмиграции, остались
в рукописи, в значительной степени он оказался недооценен. Мемуары генерала Иностранцева в полном объеме публикуются впервые. Хочется надеяться, что обширное письменное наследие, оставленное генералом Иностранцевым, будет востребовано в России, со временем найдется недостающая часть
воспоминаний, а исследовательские работы генерала привлекут внимание
специалистов в области военной истории и военного дела.
А. В. Ганин,
доктор исторических наук

I

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 11. Л. 4.

От редактора

Воспоминания генерала М. А. Иностранцева хранятся в его личном фон­
де из коллекции Русского заграничного исторического архива в Праге, ныне —
в собрании Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ. Ф. Р‑5960).
Архив Иностранцева достаточно обширен (111 единиц хранения) и включает
документы периода 1916–1938 гг.
Наибольшую ценность представляют воспоминания генерала «Конец империи, революция и начало большевизма», а также «Адмирал Колчак и его катастрофа», публикуемые в настоящем издании. Сохранились также лекции М. А. Иностранцева по военной истории и стратегии, различные
статьи. К сожалению, часть воспоминаний и лекций сохранилась в неполном
или незавершенном виде.
Хранится в фонде также переписка Иностранцева с МИД, Министерством народной обороны Чехословакии, Русским народным университетом
в Праге, Союзом русских инвалидов в Чехословацкой Республике, различными издательствами и частными лицами, прежде всего по вопросам организации лекций Иностранцева и издания его трудов. Иностранцев вел обширную
переписку, в том числе переписывался с такими видными представителями
русской военной эмиграции, как генералы А. К. Байов, С. Н. Войцеховский,
Б. В. Геруа, Н. Н. Головин, М. К. Дитерихс, Е. К. Миллер, Д. Г. Щербачев и др.
В фонде отложились личные документы Иностранцева (паспорт, фотографии, автобиография, удостоверения), а также листовки и обращения различных эмигрантских организаций, приглашения, билеты, экземпляры газет,
имеются документы на английском, польском, сербском и чешском языках.
В связи с незавершенностью или неполнотой отдельных воспоминаний Иностранцева особое значение приобретают различные черновые заметки, приложенные к мемуарам. В ряде случаев их текст включался
в комментарии в качестве дополнения. Поскольку в настоящее время общедоступные поисковые возможности позволяют выявлять большой массив

77

От редак тора

биографической информации, решено было отказаться от подробных биографических комментариев и давать в соответствующих справках только ту часть биографических данных, которая непосредственно относится
к тексту воспоминаний.
Воспоминания публикуются без сокращений, в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации. Уточнены приводимые
М. А. Иностранцевым воинские чины, имена и фамилии. Орфографические
ошибки и описки исправлены без оговорок. Пропущенные слова воспроизводятся в прямых скобках. Разбивка на абзацы соответствует оригиналу. Общепринятые сокращения и сокращения слов, смысл которых очевиден, раскрываются без скобок. В комментариях все даты, относящиеся к истории России
до февраля 1918 г., приведены по старому стилю.

***
Издание публикуется по документам из личного фонда генерала
М. А. Иностранцева, хранящегося в собрании Государственного архива Российской Федерации.
Мои воспоминания
Содержание воспоминаний, которые собирался написать М.А. Иностранцев. ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 109–119. Рукопись.
Главы 1–2. ГАРФ. Ф. Р-5960. Оп. 1. Д. 2. Л. 3–55. Машинопись с рукописной правкой. М. А. Иностранцевым были написаны 1-я глава и часть
2-й главы. В составе лекций и других мемуарных текстов сохранились часть
11-й и 13-й глав, а также глава 14-я и частично 15-я. Все сохранившиеся тексты
вошли в настоящее издание.
Из боевого опыта. Впечатления начальника штаба дивизии, командира полка, начальника штаба корпуса и командира бригады
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 3–100. Машинопись. М. А. Иностранцевым написаны только 1-я и 2-я главы этих воспоминаний.
Из моей записной книжки за 1915 год
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 129–130. Машинопись
Из истории комиссии генерала Поливанова. Страница из истории русской революции
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 19а. Л. 1–35. Машинопись

78

ОТ РЕ Д А К ТОРА

Конец империи, революция и начало большевизма (из воспоминаний
профессора бывшей академии Генерального штаба)
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–460. Машинопись
Адмирал Колчак и его катастрофа. Воспоминания недавнего прошлого
ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 1а — 1​ 65. Машинопись. Начало этих
воспоминаний текстуально пересекается с окончанием предыдущих, однако в целях максимально полной публикации мемуарного наследия М. А. Иностранцева обе части печатаются без сокращений.
История, истина и тенденция. По поводу книги генерал-лейтенанта
К. В. Сахарова «Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.)»
Печатается по: Иностранцев М. А. История, истина и тенденция.
По поводу книги ген[ерал]-лейт[енанта] К. В. Сахарова «Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.)». Прага: Изд. Союза русских военных инвалидов,
1933. 72 с. При публикации была проведена сверка цитат М. А. Иностранцева
с оригиналами, в квадратных скобках восстановлены пропуски слов, изменения в цитатах прокомментированы.

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

СОДЕРЖАНИЕ ВОСПОМИНАНИЙ, КОТОРЫЕ
СОБИРАЛСЯ НАПИСАТЬ М. А. ИНОСТРАНЦЕВ

От автора
Глава I. Детство. Родители. Няня Е. Г. Розанова. Война
1877–1878 годов. А. И. Венецкий. Поездка в Рязанскую губернию
летом 1880 года. Трудные годы. Кончина императора
Александра II. Его погребение. Борис Докучаев. С. П. Кунцевич.
Верещагинская выставка. Поездки на балаганы. Живые картины.
Первое посещение театра. Первая поездка в Друскеники летом
1881 года. П. Н. Венюков и Д. П. Павлов. Поступление в Ларинскую
гимназию
Глава II. Гимназические годы. Гимназия Толстовского типа.
Директор И. Ф. Кнорринг. Инспектор Чернышев. Преподаватели:
В. И. Белозеров, А. Я. Спальвинг, К. К. Ольшевский, Капсович,
Щетинин, А. К. Маак. Новый инспектор К. М. Блумберг. Поездки
в Друскеники. В. Ю. Джулиани и его жена. Е. К. Шпигель
и его жена. А. Я. Мосевич. Старшие классы гимназии.
В. П. Острогорский. А. А. Адамов. Д. Д. Морев. Передвижники:
И. И. Шишкин и барон М. П. Клодт. Ярошенко и Савицкий.
Елка у Шишкиных. Семья Доброславиных. А. П. Бородин.
В. И. Лихачев. Спектакли у Доброславиных. А. В. Виноградский.
Крушение в Борках и встреча Александра III Петербургом.
Мои уроки рисования. Перевод дяди М. Ф. Ореуса в Петербург.
Во мне крепнет желание поступить в военную службу. Я остаюсь
в седьмом классе. Новый директор И. А. Смирнов и новые порядки
в гимназии. Новые преподаватели: Н. А. Смирнов, И. А. Суровцев
и князь Тенишев. Г. В. Меллер и В. М. Мансветов. Окончательное
решение сделаться военным. Противодействие дома, у товарищей
и гимназического начальства. Экзамены на аттестат зрелости

82

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Глава III. Кавказ и Крым. Поездки моего отца на Кавказ
и их цель. Решение взять меня с собою. Минеральные Воды
и П. П. Сущинский. Владикавказ. Приготовления к путешествию.
Станица Тарская. Выступление верхом. Аул Ерши. Пребывание
там. Н. И. Каракаш и его семья. Таргим. Орхотский перевал.
Хевсуры. Долина Арагвы. Жинвани I и князь Сандукели.
Душет. Тифлис. Баку. Сураханы. Храм огнепоклонников.
Праздник Шахсей-Вахсей. Возвращение в Тифлис. Боржом.
Инженер Маркграф. Перевал Цхра-Цхаро. Ахалцых. А[б]басТуман. Дзекарский перевал II. Кутаис. Батум. Переезд Черным
морем. Феодосия и Айвазовский. Ялта. Переезд в Севастополь.
Возвращение домой
Глава IV. Служба в полку. Поступление в полк. Е. М. Бибиков.
Г. К. Теннер. С. В. Рыкачев. Подпоручик Тарасов и капитан
Андреев. Н. К. Болдырев. Н. А. Пыхачев. Г. В. Стеценко.
А. П. Зарецкий. Вольноопределяющийся Майер. Фельдфебель
Кичаев. Унтер-офицеры Соловов и Лобиков. Служба в роте.
Подготовка к офицерскому экзамену. П. Т. Николаев. Производство
в ефрейторы. Экзамен на унтер-офицера. Офицерские экзамены
и съемки. Переименование в подпрапорщики. Подвижные
сборы 1892 года. Производство в офицеры. Представление
императору Александру III. Товарищи по полку: К. И. Педашенко,
К. Д. Свищевский, В. В. Жерве. Назначение батальонным
адъютантом. Обязанности. Полковые праздники. На охране.
Караулы и дежурства по госпиталям. Новый начальник дивизии
Ю. В. Любовицкий. И. В. Бельгард. В. Е. Сурменев. А. С. Безсонов.
Семья Коноваловых. М. И. Драгомиров. Д. И. Менделеев.
Н. С. Таганцев. Н. Т. Плосконный. Болезнь и кончина императора
Александра III. Коронация императора Николая II. Н. Ф. Мешетич.
Л. П. Терновский и служба в 5-й роте. Поступление в академию.
Г. А. Леер. П. С. Кублицкий. А. М. Золотарев. Штаб-офицеры:
Шлейснер, Дагаев, Столица. Болезнь и отчисление от академии
Глава V. В академии. Вторичное поступление в академию
в 1898 году. Н. Н. Сухотин. В. И. Баскаков. П. А. Гейсман.
Б. М. Колюбакин. Ц. А. Кюи. В. В. Витковский. Н. А. Орлов.
Г. В. Форстен. А. А. Зейфарт. А. З. Мышлаевский. М. В. Алексеев.
I
II

Видимо, населенный пункт Жинвали.
Правильно — ​Зекарский.

83

Содержание воспоминаний…

Академическая обстановка. Буфет-курилка. Верховая езда.
Корибут-Дашкевич. Съемки младшего класса. С. Д. Чистяков.
Н. П. Михневич. В. У. Соллогуб. Полковник Сулима-Самуйло.
Лекции по иппологии. Съемки старшего класса. Полевые
поездки. В. В. Нагаев. Дополнительный курс. Темы. Разборка
вакансий. Прибытие в штаб войск гвардии и Петербургского
военного округа. Г. Р. Васмунд. В. К. Аффанасович. В. В. Бутович.
Роль причисленного к Генеральному штабу. М. А. Измайлов.
П. П. Гудим-Левкович. В. А. Леонтьев. Малые маневры
и исполнение должности начальника штаба отряда.
Везенбергские маневры
Глава VI. Заграничная командировка. Моя женитьба. Решение
ехать во Францию. Берлин. Граф Г. И. Ностиц. Дрезден.
Прибытие в Париж. В. П. Лазарев. Посол князь Урусов.
Генерал Пендезэк. Пребывание в Париже. Музеи. Переезд
в Сен-Дие и прибытие туда. Отель «де ля Пост». Представление
в 10-й батальон «chasseurs à pied» I. Commandant II Оллерис.
Знакомство с офицерами и представление им. Salle d’honneur III.
Обед с капитанами. Reception IV. Французский офицер и солдат.
Постановка занятий и офицерские занятия. Парламентаризм
и масонство. Идея реванша и патриотизм. Дисциплина.
Капитаны Такан и Перно. Супруги Карль. Мой распорядок
дня. Обеды и «Tasse du thée» V. Маркиза Дёлёссё и commandant
Пико. Старик Рот. Генерал Бизо и прием им бригады. Поездка
в Брюйер. Commandant Боннан. Мой перевод в Генеральный
штаб. 3-й батальон «chasseurs à pied». Commandant де-Вассар.
Обед и reception. Гарнизонный маневр у Корсиё. Отъезд из СенДие. Веве и Женева. Турин. Генуя. Флоренция. Рим. Прибытие
в Ниццу. 6-й батальон «alpins» VI. Commandant Мирепуа.
Генерал Базэн-Хейтер. Особенности альпийцев. Маневр у Ниццы.
Возвращение в Россию
Глава VII. Штабы и центральные управления. Назначение в штаб
1-й гвардейской кавалерийской дивизии. К. И. Дружинин.
I
II
III
IV
V
VI

Пеших стрелков (фр.).
Командир (фр.).
Зал славы (фр.).
Прием (фр.).
Чашка чая (фр.).
Альпийцев (фр.).

84

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Командование ротой. Псковские маневры 1903 года. Штаб
1-й гвардейской кавалерийской дивизии. В. А. Леонтьев I.
Назначение в штаб войск гвардии и Петербургского военного
округа. Генерал Войшин-Мурдас-Жилинский. Н. Г. Кондратьев.
К. К. Шильдбах. Я. И. Николаев. В. В. Беляев. Деятельность
в штабе. Начало Русско-японской войны 1904–1905 годов.
Полевая поездка на Финляндском побережье. Смерть Васмунда.
Назначение Мешетича. Мой уход в Главный штаб. 9 января
1905 года и революция. Ю. Н. Данилов. П. П. Лебедев. В. Н. Егорьев.
Л. Т. Думброва. Работа в оперативном отделении. Назначение
помощником начальника отделения. Крепостной комитет.
Я. А. Гребенщиков. Г. И. Тимченко-Рубан. К. И. Величко.
Н. А. Буйницкий. Разделение Военного министерства и Главного
управления Генерального штаба. Ф. Ф. Палицын. А. Г. Елчанинов.
Характер моей работы и неудовлетворенность ею. Разлад
с Елчаниновым. Мой уход в Петербургское юнкерское училище.
А. И. Калишевский
Глава VIII. Педагогическая деятельность. Петербургское
юнкерское училище, его характеристика. Предшествующие
начальники. В. М. Воронов. К. Ф. Лучивка-Кеслуховский.
Полковник Погон. Преподаватели. Состав юнкеров и их
занятия. Первая поездка на Бородино. Переименование
училища в военное. Пожалование училищу знамени и уход
Воронова. Назначение В. В. Антипова. Новый начальник и новые
порядки. Павловское военное училище. Н. В. Бубнов. Г. К. Язвин.
Офицеры училища и характер его. Педагогические комитеты.
Смерть Язвина и назначение Л. А. Тихобразова. С. С. Хабалов.
Николаевское кавалерийское училище. Ф. Ф. Грязнов. Г. С. Осипов.
Характер училища и юнкеров. Цукание и борьба с ним.
Приглашение преподавать князю Константину Константиновичу.
Великий князь Константин Константинович. Мой ученик. Его
братья: Олег и Игорь Константиновичи. Н. Н. Ермолинский.
П. Г. Васенко. Характеристика занятий. Великокняжеский быт.
Мои заграничные путешествия 1906, 1907 и 1908 годов. Танан.
Командование батальоном. А. А. Скопинский-Штрик. Генерал
Леш. Удачные маневры. Занятия в Мраморном дворце в 1911 году.

I

В рукописи ошибочно — ​В. Г. Леонтьев.

85

Содержание воспоминаний…

Офицерская стрелковая школа. Занятия в Константиновском
артиллерийском училище. Заграничное путешествие 1911 года
Глава IX. Академия. Н. Л. Юнаков. Приглашение в академию.
Д. Г. Щербачев. Новая школа. Н. Н. Головин. А. А. Незнамов.
А. К. Келчевский. Оппонирование на темах. Решение писать
диссертацию. Сбор материалов. Поездки и работы в Лефортовском
архиве. Усиленная работа летом 1912 года. Подача диссертации.
Прикомандирование к академии. Н. Н. Янушкевич. А. К. Баиов.
Допуск диссертации к защите и печатание ее. Поездка с семьей
за границу летом 1913 года. Бад-Эльстер. Альбрехт и Белау. Поездка
в Эгер и Франценсбад. Приезд Плосконного. Приглашение
в Офицерскую кавалерийскую школу. Защита диссертации.
Объявление Великой всемирной войны
Глава X. Мобилизация и Финляндия. Назначение начальником
штаба 67-й пехотной дивизии. Справка в штабе округа. Петроград
при мобилизации. Отправление в Новгород и село Медведь.
Генерал Станкевич. Штабс-капитан Манакин и поручик
Вишняков. Командиры полков. Доктора Григорьев и Пороховский.
Организация штаба и мобилизация полков. Переход штаба
дивизии в Новгород. Скобелевская квартира. Н. Н. Мальковский
и С. Н. Шамшев. Напутственный молебен. Переход в Красное Село.
Получение автомобиля. Прапорщик Линдблат. Багговут и Греков.
Переход в Гельсингфорс. Отношение финнов. Размещение штаба
дивизии и чинов штаба. Генерал Бауер. Губернатор Виднэс I.
Самсоновская катастрофа. Вид Гельсингфорса. Порча дивизии.
Болезнь Станкевича. Маневр дивизии. Фредериксбергская
позиция. Прибытие английских подводных лодок. Мой
вызов в Петроград и поручение организовать контрразведку.
Отправление 2-го дивизиона 67-й артиллерийской бригады.
Известие об отправлении дивизии. Мой новый вызов в Петроград.
Генерал Пржилуцкий. Генерал Клембовский
Глава XI. Со штабом дивизии на войне. Прибытие в Варшаву.
Генерал Баланин. Размещение штаба дивизии. Известие
об отправке дивизии в Лович. В. Н. Кисляков. Отправление
из Варшавы. Перемена назначения. Прибытие в Скерневице.
I

В рукописи ошибочно — ​Видноск. Речь идет о нюландском губернаторе генерале Б.-О. А. Виднэсе.

86

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Первые впечатления войны. Бой у Брезин. Генерал Залесский.
Вызов в штаб Ловичского отряда. Включение в состав VI корпуса.
Генералы Рихтер и Милеант. Бой за посад Белявы 14–15 ноября.
Отход на прежнюю линию. Генерал Гурко. Сидение на Белявских
позициях. Назначение во II корпус. Генерал Чурин. Атака
Хруслинского костела. Приказание об отходе за Равку. Отход
4 декабря. Рекогносцировка позиции за рекой Равкой. Бой
5 декабря. Бой 6 декабря. Катастрофа с 267-м полком. Тяжелая
ночь на 7 декабря. Червона Нива. Первое предложение полка.
Назначение в резерв армии. Отход в I. Возвращение в корпусный
резерв и переход в фольварк Орышев. Пребывание там. Поездка
в Варшаву. Встреча 1915 года. Предложение полка. Приезд
Шабельского. Назначение дивизии на Сохачевский участок.
Переход штаба в фольварк Кожушки. Под огнем 11-дюймовых
снарядов. Получение полка. Проводы штаба дивизии и отъезд
в Петроград
Глава XII. Командование полком на войне. Сбор сведений о полку.
Отъезд из Петрограда во Львов. Прибытие во Львов. Отправление
этапным поездом в Стрый. Доктор Рюмшин и поручик Бунин.
Отправление в Долину. Прибытие в штаб дивизии в местечко
Выгоду. В. В. Нотбек. М. А. Архипов. Отправление в местечко
Рожнятов и принятие хозяйственной части полка. В. Ф. Кретчмер.
Поручик Рафаэлов. Переезд в село Ясень. 2-й батальон. Полковник
Шорин. А. Ф. Забелин. Приказание двигаться в Перехинско.
Генерал Крымов. Принятие 1-го батальона. Отец Николай
Окунев. Отправление 7-й и 8-й рот. Всенощная накануне
полкового праздника. Выступление в Долину. Полковой праздник
в Рожнятове. Ночлег в Долине. Прибытие в местечко Выгоду
и генерал Гаврилов. Форсированный марш в Наржице. Обстановка
к моменту прибытия полка. Ввод в бой 1-й и 2-й рот. Прибытие
2-го батальона. Ввод в бой всего 1-го батальона. Приказание
пойти на помощь 6-му полку. А. К. Келчевский. Ознакомление
с обстановкой. Пребывание на высоте Волосяны. Coup d’etat II.
Известие о падении Перемышля. Обстрел штабов полков
и перенесение их на высоту… Переезд в землянку. Обход позиций
полка. Переформирование в трехбатальонный состав. Быт
полка. Вызов командиров в штаб дивизии. Приказание об отходе
I
II

Пропуск в рукописи.
Государственный переворот (фр.).

87

Содержание воспоминаний…

с Карпат. Марш на Выгоду, …и Солуков. Назначение в состав XVIII
корпуса и занятие позиций под Болеховым. М. М. Зиборов. Бои
15 и 17 мая. Отход к Днестру. Катастрофа 23 мая и отход за Днестр.
Занятие позиций у Вишниова. Отход на Журовские позиции.
Переход в наступление и бой 27 мая у Вишниова. Отвод полка
на отдых в село Чахрув. Приказание занять позиции на Днестре.
Перемена участка. Отход на Журовские позиции. Отход за Гнилую
Липу. Бой 15 и 17 июня. Брзжжаны и Золотая Липа. Переход полка
в Прживе на укомплектование. Сдача полка. Тарнополь и отъезд
в Петроград
Глава XIII. Штаб корпуса и бригада. Назначение в распоряжение
главнокомандующего Северным фронтом. Н. В. Рузский.
М. Д. Бонч-Бруевич. Н. Э. Бредов. Капитан Беляковский.
Назначение исполняющим должность начальника штаба
XXIII корпуса. Крейцбург и переезд в Двинск. Генерал Бауэр.
Организация службы штаба корпуса. Бои… Прибытие генерала
Ханукова. Назначение командиром бригады 38-й пехотной
дивизии. А. В. Геруа. Генерал Плеве. Прибытие в штаб дивизии.
Генерал Туров. Штаб корпуса. Генерал Долгов. Генерал Федотов.
Объезд полков. Бой… Переход штаба дивизии из фольварка Арон.
Предложение генерала Долгова. Атака Иллукстского кладбища
и дома лесника. Предложение штаба дивизии. Отправление
в комиссию в Ставку и Петроград. Генерал Алексеев. Генерал
Кондзеровский. Генерал Пустовойтенко. Возвращение на фронт.
Новое предложение штаба дивизии. Генерал Гурко. Генерал
Миллер. Отправление в Петроград. Генерал Поливанов. Генерал
Забелин. Генерал Яковлев. Назначение генералом для поручений
при Главном управлении военно-учебных заведений. Характер
моей работы. Н. В. Гриневич. Генерал Адамович. Инспекция
училищ в Москве и Киеве. Комиссия для выработки системы
городков. Открытие курсов при академии. В. Н. Петерс (Камнев) I.
Поездка в Ставку и высочайший завтрак. Состав профессоров
и преподавателей. Назначение Андогского правителем дел.
Открытие курса
Глава XIV. Революция и большевизм. Настроение столичного
общества. Убийство Распутина. Полковой праздник 1916 года.

I

В рукописи ошибочно — ​Д. Н. Петерс (Камнев).

88

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Завтрак у Васенко. Беспорядки на улицах Петрограда
и движение рабочих. День 27 февраля 1917 года. Возвращение
домой 28 февраля. Обыск оружия. Первое заседание комиссии
Гучкова. Генерал ЯкимовичI и полковник Туган-МирзаБарановский. Заседания комиссии Поливанова. Прапорщик
Утгоф, товарищ Бинасик и вольноопределяющийся Венгеров.
Генерал Корнилов. Заседание в присутствии английского
военного атташе. Полковник Верховский. Выборы начальника
академии. Постепенный развал фронта. Приезд Чернова.
Приезд и выступления Ленина. Назначение З. А. Макшеева
начальником военно-учебных заведений. Комиссия по реформе
военно-учебного ведомства. Э. А. Завадский. В. М. Пушин.
Д. М. Левшин. Капитан Колокольников. Генерал Симонов.
Подкомиссия генерала Вальберга. Командировка летом 1917 года
в Киев, Елисаветград, Одессу, Полтаву. Возвращение в Петроград
и июльское выступление большевиков. Корниловское движение.
Большевистский переворот. Снятие погон. Разгром Владимирского
училища. Назначение в академию комиссара. Голод. Стремление
конференции академии выбраться из Петрограда. Занятие Пскова
немцами. Поездка Андогского в Брест. Эвакуация академии
в Екатеринбург. Переезд моей семьи. Размещение в епархиальном
училище. Квартира у Федуловых. Продолжение курса.
Прибытие царской семьи и ее конец. Вызов Андогского в Москву
и приглашение меня. Мой отказ. «Записка о современном
политическом положении и о задачах союзного блока». Отношение
к академии у комиссаров меняется. Комиссары Берзин и Анучин.
Генералы Надежный и Тихменев. Возвращение Андогского
и реформы академии. Прибытие советских слушателей.
А. Т. Антонович. Слухи о движении чехов и добровольцев.
Настояния комиссаров на эвакуации академии из Екатеринбурга.
Наши уловки остаться. Последнее заседание конференции
и принятое решение. А. Ф. Матковский. Наша погрузка 10 июля.
В. Л. Томашевский. Переезд из Екатеринбурга в Алапаевск. Стоянка
в Алапаевске. Прибытие в Пермь. От Перми до Казани по Каме
и Волге. Конференция на борту «Феодора». Вацетис. Размещение
в Казани. Б. М. Колюбакин. Комиссар Лацис. Семья Пяткиных.

I

В тексте здесь и далее ошибочно — г​ енерал Якимович. Речь идет о полковнике
Г. А. Якубовиче. Якубович Григорий Андрианович (15.03.1880–16.01.1926) — ​полковник (с 06.12.1915), генерал-майор (с 10.07.1917). Начальник отделения ГУГШ
(на 1917). Помощник военного министра (1917).

89

Содержание воспоминаний…

Взятие Казани Каппелем и Степановым. Отправление в Самару.
Полковник Галкин. Оставление части членов конференции
в Самаре. Возвращение в Екатеринбург. В. Т. Шевяков. Эвакуация
академии в Томск
Глава XV. В Сибири. Генерал Гришин-Алмазов. Прибытие
в Томск. Размещение в гостинице «Европа». Впечатление
города. Отвод квартиры. Станг и его прислуга. П. И. Макушин.
Университетский акт. Г. Н. Потанин. Л. П. Поспелов. Профессора:
П. Г. Любомиров, Э. В. Диль, М. М. Хвостов, Н. А. Гвоздев.
Преосвященный Гавриил. Н. В. Кругликов. Н. Н. Сумароков.
Полковник Вернэ. Первый вызов в Омск. Генерал Иванов-Ринов.
Его предложение. Приезд главнокомандующего Болдырева.
Прием им академической депутации. Первый раз — ​Колчак.
С. Н. Розанов. Ставка. Н. К. Павловский. Открытие академического
курса. Кружок инженеров. Академический праздник. Публичные
лекции. Возвращение Слижикова и Сыромятникова из Ставки.
Вторичный вызов в Омск. Преосвященный Андрей. Н. А. Степанов
и генерал Марковский. Отрешение Андогского от должности.
Поручение конференции. Представление Колчаку. Комитет
помощи армии. Чествование чехов. И. И. Глосс. С. А. барон
Фитингоф. Профессор Омороков. В. И. Тыжнов. Приезд
генерала Жанен[а]. Сокращение курса. Приезд Г. В. Леонова.
Вызов П. Ф. Рябикова, А. Т. Антоновича и П. Г. Осипова. Защита
диссертации Рябиковым. Телеграмма Степанова. Отправление
в Омск. Назначение генералом для поручений при Верховном
правителе. М. К. Дитерихс. Генерал Бурлин. Генерал Гайда.
Командировка в Иркутск, Томск и Новониколаевск. Генерал Нокс.
В. В. Артемьев. Полковник Главацкий. Красноярск. Возвращение.
Генерал Жанен, Пуаро, де ла Тур. Реабилитация Андогского.
В. В. Нагаев. Реквизиции. Генерал Лебедев. Генерал барон
Будберг. Командировка в Иркутск. Генерал С. Л. Зубов. Генерал
Евтин. Разбор «Оглоблинской» истории. Возвращение в Омск.
Н. Н. Головин. А. И. Калишевский. В. В. Ракитин. Предложение
должности генерал-квартирмейстера Верховного. Предложение
должности начальника штаба фронта. Назначение Рябикова.
Болезнь Головина. В. Т. Шевяков. Назначение Дитерихса
начальником штаба, меня генерал-квартирмейстером. Личность
Колчака. Новая работа. Совет министров. Вологодский. Сукин.
Пепеляев. Неудачи на фронте. Успехи Юденича и Деникина.
Финляндия. Сношения с Германией. Доклады мои и Дитерихса.

90

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Сношения с иностранными миссиями. Поездка Дитерихса
на фронт. Положение армии становится все хуже и хуже.
Возможность спасти положение. Смена Дитерихса Сахаровым.
Мой последний доклад Колчаку и освобождение от должности.
Отъезд к академии. Эвакуация Омска. Присоединение
к академическому эшелону. Приезд в Читу и атаман Семенов.
Харбин. Прибытие во Владивосток. Предложение Розанова.
Клевета Андогского и вызов в Ставку. Отправление назад.
Пожар моего вагона. Прибытие в Харбин. Участие четы Будберг.
Возвращение во Владивосток и назначение генералом для
поручений. Получение нового вагона. Визиты иностранцам.
Слухи о крушении Колчака. Переворот. Водворение «земского»
правительства. Тяжелое положение. Принятие решения
эмигрировать. В. Г. Болдырев. Медведев. Консул Ходсон. Доктор
Гирса. Г[осподи]н Пурич. Генерал Лаверн. Майор Мэн и капитан
Дженкинс. Чешский эвакуационный отдел. Генерал Шокоров.
Оккупация японцами. Ожидание парохода. Прибытие «Mount
Vernon».
Глава XVI. Через океаны. Погрузка и отправление.
Описание «Mount Vernon». Прибытие в Муроран (Моджи).
Доктор М. П. Полосин и его семья. А. А. Теглева. Е. Н. Эрцберг.
П. А. Жильяр. Посещение Мурорана. С. А. Тиличеев. Полковник
Краковецкий и его жена. Режим на пароходе. Пожарные тревоги.
Доктор Мандаус. Майор Чайка. Капитан Каня. Майор Мратохваль.
Газета «Наврот». Шведер Обчане. Полковник Дюйертюи. МакТаун. Ледвард. Капитан Фергюссон. Лейтенант Махоней. Военные
чины Соед[иненных] Штатов. Тайны «Mount Vernon». Пожар
в океане. Капитан Уэльс. YМСА. Русские на пароходе. Прибытие
на рейд Сан-Франциско. Отношения американцев к чехам.
Пассажиров выпускают на берег. Осмотр города Бентли. Поездка
к тысячелетним деревьям. Снова на Тихом океане. Майор
Моровек. Шторм 19 мая. Бальбоа. Панамский канал. Кристобаль
Колон. В Антильском море. Катастрофа «Моунт-Вернона». Снова
в Америку. Hampton-Roads. Полковник Урбан. Лагерь Army
Supply Base. Мистер Кэмпбль. YWCA. Е. Г. Яцевич. Old Point и форт
Монро. Ocean View. Супруги Шольц. Дю-Пюи. Генерал МакМанус. Разрешение выезда внутрь страны. По Потомаку. Швеглер.
Поручик Смирнов. Г. У. де Бах. Характер нашего посольства
в Вашингтоне. Осмотр города. Обед в клубе. Переезд в Нью-Йорк.
Общее впечатление города. Немецкая компания. Обратный путь.

91

Содержание воспоминаний…

Обед у Смирнова. «Америка». Отправление в Европу. Дизентерия.
Похороны в море. Болезнь дочери. Гибралтар. Мессинский
пролив. Триест
Глава XVII. Эмиграция. Переезд в Чехию. Впечатление от Австрии.
Прибытие в Будейовице (Будвейс). Прибытие в Прагу и первая
ночь в ней. Славик и осмотр города. Подполковник Грабчик.
Полковник Клецанда. Генерал Пелэ и французы. Генерал
Леонтьев. Генерал Шокоров. Решение ехать в Югославию.
Выезд из Праги. Австрийские отношения. Приезд в Марибор
(Марбург). Полковник Д. И. Знаменский. Пребывание в Мариборе
и отправление в Загреб. Комендант города. Консул Г. Ю. Ферхмин.
Переезд в Самбор. П. М. Боярский. Отправление в Белград.
Красный Крест и «Чрезвычайка». Посланник Штрандтман.
Артамонов. Столовая «Русская семья». В. В. Марушевский.
А. К. Келчевский. «Державная комиссия» и Плетнев.
Возвращение в Загреб. Профессор М. Н. Лапинский и его семья.
Профессор П. М. Бицилли. Переезд в Монастырь. И. Ройвер и его
жена. М. А. Мельников. Э. Ф. Подолек. В. Ф. Меринг. Профессор
Велибанович. Начало литературной работы. Рисование акварелью.
Патеры Петер (гвардион) и Мариан. Семья Корбут. Барон
Лейель. Профессор Трухелька. Семья Кистяковских. Камлюхины.
Воронцы. Кронштадтское восстание. Назначение комендантом.
Мой выбор председателем колонии. И. Н. Гебель и его жена.
Предложение места в Секвестре. Семья Нигтасовых I. Письмо
Потоцкого. Генерал Траилин. Уроки хорватского языка. Заседание
7 августа и мой уход из председателей. Харитоновы. Встреча
с В. Манакиным. Издательство «Будущая Россия» и сборник
«Поучения прошлого». Кишневские и брак Н. Инмехова
с Кс. Безус. Монархисты. Комиссия по освидетельствованию
трудоспособности. Тяжелое материальное положение. Суровая
зима. С. Н. Смирнов и новые хлопоты о месте

I

Фамилия неразборчива.

92

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

От автора
Я никогда не вел дневника. Этому мешала, прежде всего, мысль,
что жизнь моя далеко не представляет собою такого интереса, чтобы ее
стоило запечатлевать на бумаге, да еще и ежедневно, а во‑вторых, этому препятствовала и та масса работы, которую мне приходилось выполнять во все фазисы моей жизни и на различных ступенях моей служебной лестницы.
С другой стороны, отрывочные воспоминания о встреченных
мною на жизненном пути лицах и пережитых довольно интересных
и поучительных событиях, зачастую передаваемые мною в беседах моим друзьям и хорошим знакомым, вызываемый ими интерес у слушателей и просьбы последних занести эти воспоминания на бумагу
и сделать достоянием хотя бы моих близких и знакомых навели меня
на мысль взяться, уже на 48-м году моей жизни, за эти воспоминания
и начать восстановление их, по памяти, на бумаге.
Таким образом, воспоминания эти отнюдь не предназначались
как произведение для печати. Если в них мои родные, друзья и знакомые найдут хоть что-нибудь интересное и поучительное — ​я сочту себя
вполне удовлетворенным.
М. Иностранцев
Владивосток, 6 марта / 22 февраля 1920

93

Глава I. Д етс т во

Глава I
Детство
Родители. Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Няня Е. Г. Розанова. А. И. Венецкий. Поездка летом 1880 года в Рязанскую губернию. Трудные годы. Император Александр II
и его кончина. Борис Докучаев. С. П. Кунцевич. Верещагинская выставка. Поездки
на балаганы. Живые картины. Первое посещение театра. Поездка в Друскеники летом
1881 года. П. Н. Венюков и Д. П. Павлов. Поступление в Ларинскую гимназию

Я родился в Вене 26 июля (старого стиля) 1872 года. Мой отец
с матерью возвращались в это время из заграничной командировки,
в которую мой отец был послан от Петербургского университета с научной целью. Материальное обеспечение лиц, предназначивших себя
к научной дороге, и до настоящего времени нельзя не признать более
чем скудным, а в то время оно было прямо-таки мизерным, и потому
неудивительно, что такое событие, как прибавление семейства, да еще
в путешествии, должно было совершенно вывести из равновесия скромный бюджет моего отца, и мои родители, после моего появления на свет,
оказались настолько в бедственном положении, что нечем было даже заплатить за квартиру.
Из этого положения их вывела рыцарская помощь брата моей
матери — ​М. Ф. Ореуса I, впоследствии генерала от артиллерии и члена
Александровского комитета о раненых, бывшего в то время капитаном
и адъютантом наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича II. В эту трудную минуту моя мать отправила к брату, в Тифлис,
I

II

Ореус Михаил Федорович (02.05.1843–1920) — ​генерал от артиллерии (с 1906).
Умер от голода в Петрограде.
Романов Михаил Николаевич (13.10.1832–05.12.1909) — ​великий князь, сын императора Николая I, генерал-фельдмаршал (с 1878).

94

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

с­ рочную телеграмму с просьбой о помощи. Дядя, к счастью, только что
вернувшийся из Хивинского похода I, где он был представителем великого князя при Кавказском отряде полковника Маркозова II, в ту же ночь
по телеграфу перевел в Вену необходимую сумму, и мои родители были
спасены от беды.
В честь дяди, единственного и горячо любимого брата моей матери, я и был назван Михаилом, и он же был записан при крещении моим крестным отцом, хотя из-за службы на Кавказе при крестинах моих
быть не мог.
Все мои юные годы тесно связаны с моей матерью, давшей мне,
равно как и моему родившемуся впоследствии брату Константину, как
первоначальное обучение, так и воспитание, продолжавшееся до зрелого возраста. Воспитание это, преисполненное глубочайшей, святой любви
к нам, доходившей, в буквальном смысле, до полного самоотречения, было
довольно строгим и совершенно чуждым тем чертам, которыми обыкновенно отличается воспитание, даваемое женщинами, а именно изнеженностью, бессмысленным баловством и распусканием ребенка. И я, и брат
мой мать обожали, но в то же время и боялись. Бывало, идя на урок, дрожишь как осиновый лист, а во время урока влетало ежеминутно, в особенности мне, отличавшемуся в детстве крайней рассеянностью.
Больше всего каралась ложь, и за нее попадало основательно.
Вообще, при воспитании моем и брата дело далеко не ограничивалось
словесными выговорами и упреками, на что такой нервный и восприимчивый человек, как моя мать, была не способна, но зачастую следовало телесное воздействие. Впрочем, последнее никогда не было возведено в систему или культ, и «порки» с ее атрибутами в виде розог и т. д.
у нас никогда не было, а было воздействие шлепком тут же, под горячую
руку, по тому месту, которому уже самой историей положено испытывать на себе всю горечь корня учения, никогда, увы, не ощущая сладости его плодов.
Впоследствии в гимназии, даже до средних классов, за полученный дурной балл, разумеется, если он был получен вследствие лени или
злой воли, постигала упомянутая мера педагогического воздействия,
и, как теперь помню, в такие минуты я искал спасения обыкновенно почему-то на большом, обтянутом клеенкой диване с вальками, стоявшем
в нашей «классной» комнате, но на нем-то меня и настигала карающая
I

II

Речь идет о Хивинском походе 1873 г., в результате которого Хивинское ханство
признало протекторат Российской империи.
Маркозов (Маркозашвили) Василий Иванович (01.01.1838–26.03.1908) — ​генерал от инфантерии, военный писатель.

95

Глава I. Д етс т во

материнская рука. Диван этот я долго хранил как воспоминание моих
юных лет и уже будучи офицером передал его брату.
С матерью мы были вполне откровенны, жили душа в душу,
и тайн от нее у нас не было.
Ввиду того громадного значения, которое имела на всю мою
жизнь, на мое воспитание и образование и на мой характер моя мать,
я отвлекусь несколько в сторону и скажу несколько слов о ее собственной, весьма тяжелой жизни, которая, будучи суровой школой, выковала из нее тот цельный, героический тип женщины, который, на мой
взгляд, теперь на основании опыта моей собственной, почти полувековой жизни, встречается, увы, чрезвычайно редко и которому очень многим, если не всем, обязан пишущий эти строки.
Моя мать, рожденная Ореус, родилась 1 декабря 1849 года в городе Полоцке, где ее отец был директором кадетского корпуса. Мой дед,
Федор Максимович Ореус I, был человеком XVIII века. Он вышел в офицеры в 1800 году II, то есть при императоре Павле I, и в Отечественную
войну, под Бородином уже командовал ротой Рязанского полка. Его брат
Алексей командовал этим полком и уже после окончания знаменитого
сражения, слезая с лошади, был поражен случайно залетевшим одним
из последних неприятельских ядер.
По окончании Наполеоновских войн мой дед был адъютантом
у одного из героев 1812 года генерала Дохтурова III, а после этого перешел
на службу по военно-учебному ведомству, которую и продолжал до самого выхода в отставку.
В конце своей службы дед был очень близок и даже дружен
с известным Я. И. Ростовцевым IV, в то время начальником штаба военноучеб­ных заведений и крупным деятелем по крестьянской реформе.
Вскоре после рождения моей матери мой дед овдовел, и моя
мать, равно как и упомянутый уже выше дядя М. Ф. Ореус еще в раннем
младенчестве остались сиротами.
Вскоре, однако, мой дед (лютеранин) женился вновь на сестре
своей покойной жены, вдове Генерального штаба генерала Г. А. ДьякоI

II
III

IV

Ореус Федор Максимович (04.07.1783–17.06.1866) — г​енерал от инфантерии
(с 1862), директор Полоцкого кадетского корпуса, инспектор военно-учебных
заведений.
М. А. Иностранцев неточен. Ф. М. Ореус значился на службе с 1802 г.
Дохтуров Дмитрий Сергеевич (01.09.1759–14.11.1816) — г​ енерал от инфантерии
(с 1810).
Ростовцев Яков Иванович (28.12.1803–06.02.1860) — ​генерал от инфантерии
(с 1859). Подробнее см.: Шилов Д. Н., Кузьмин Ю. А. Члены Государственного совета Российской империи. 1801–1906. Биобиблиографический справочник. СПб.,
2007. С. 702–706.

96

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

нова I — ​Александре Ивановне, имевшей уже от первого брака пятерых
детей. Таким образом, мачеха моей матери приходилась ей в то же время и теткой. Однако это нисколько не способствовало тому, чтобы отношение ее к падчерице было лучше. Наоборот, наличность уже собственных детей, а затем появление еще двух детей от брака с моим
дедом сделали то, что в связи с властным и недобрым характером мачехи моей матери младенческие годы последней было сплошным морем слез.
Когда моей матери исполнилось всего шесть лет, мачеха отдала ее в так называемый Смольный институт на Николаевскую половину II и таким образом как бы отделалась от нее. Смольный институт того
времени далеко не был тем учебным заведением, которое известно всем
по воспоминаниям недавнего прошлого. Это было, в полном смысле
слова, закрытое учебное заведение, из которого воспитанницы не отпускались домой не только по воскресеньям и другим праздникам, но даже на Рождество, Пасху и на лето. Таким образом, моя мать безвыходно
провела в институте, если не ошибаюсь, 12 лет и, поступив во младенчестве, вышла девушкой.
Порядки в институте были дореформенные, доказательством
чему может служить то обстоятельство, что существовало телесное наказание, и последнее производилось публично, горничными, по субботам. Впрочем, от этого наказания, по требованию моего деда, моя мать
была раз навсегда освобождена. Начальницей института была известная Леонтьева III, бывшая фрейлиной вдовствовавшей императрицы Марии Федоровны и человеком безусловно предшествующего века. Будучи страшной ханжой, Леонтьева требовала церковных служений строго
по уставу и на все службы гоняла не только православных воспитанниц,
но и институток инославных вероисповеданий, а моя мать, хотя и лютеранка, но имевшая великолепный слух, была даже назначена певчей.
Вследствие этого она лучше многих православных знала наше богослуI

II

III

Дьяконов Григорий Алексеевич — г​ енерал-майор (с 06.12.1833), военный топограф.
Николаевская половина Смольного института — ​дворянская часть института
(в отличие от Александровской половины, или Мещанского отделения), названная так в 1842 г. В Николаевскую половину принимали на казенный счет дочерей лиц не ниже чина полковника или действительного статского советника,
за годовую плату принимали дочерей потомственных дворян.
Леонтьева (урожденная Шипова) Мария Павловна (1792–1874) — ​фрейлина великой княгини Екатерины Павловны. Гофмейстерина двора великой княгини Марии Николаевны. Супруга генерал-майора Н. Н. Леонтьева. Начальница
Смольного института благородных девиц (1839–1875). Статс-дама Российского
императорского двора.

97

Глава I. Д етст во

жение, любила его больше лютеранского и в наши детские годы постоянно сама водила нас говеть.
Училась моя мать посредственно, ибо с юных лет, почти от самого поступления в институт вся ее любовь и внимание были сосредоточены на музыке, поставленной, кстати сказать, видимо, в институте прекрасно, ибо преподавателем был известный музыкальный
педагог и знаменитый пианист Лешетицкий I. Он обыкновенно с самого начала отмечал воспитанниц с заметным музыкальным дарованием и на них-то и сосредоточивал свое особенное внимание. Он искренно возмущался существующим в России обыкновением учить музыке
всех, а в особенности почему-то девушек, и считал, что музыка вовсе
не должна служить общеобязательным предметом преподавания, так
как это портит общественный вкус и понижает значение искусства. «On
joue dans toutes les boulangeries» II, — ​любил говорить он.
Моя мать, до самого конца пребывания ее в институте, была его
любимейшей ученицей, и в ней он отметил большое музыкальное дарование. Свою любовь к музыке она хранила всю свою жизнь и постоянно бывала, не говоря уже об опере, в симфонических и квартетных собраниях, а дома ежедневно играла по вечерам и этим самым привила
и нам с братом любовь к музыке и понимание ее, тем более что я с юных
лет отличался хорошим слухом. Учить музыке нас мать не имела возможности, так как сама преподавать не бралась, считая это делом очень
трудным, в особенности для родителей, а нанимать нам учителей не позволяли скромные средства, получаемые отцом.
Между тем великие реформы царствования Александра II должны были коснуться и коснулись и такой, по-видимому, отсталой отрасли педагогической жизни страны, как институты. Не миновали они
и Смольного, и в последнем заметный перелом произошел с назначением инспектором классов великого педагога Ушинского III. Нравы института заметно смягчились, подбор преподавателей значительно улучшился, появились, например, такие учителя, как известный историк
Дестунис IV.
I

II
III

IV

Лешетицкий Теодор (22.06.1830–14.11.1915) — ​польский пианист, музыкальный
педагог и композитор.
«Играют во всех булочных» (фр.).
Ушинский Константин Дмитриевич (19.02.1823–22.12.1870) — педагог, основоположник научной педагогики в России, видный общественный деятель. Окончил гимназию, юридический факультет Московского университета (1844). Инспектор классов Смольного института благородных девиц (1859–1862). Удален
из института в результате конфликта с начальницей М. П. Леонтьевой.
Дестунис Гавриил Спиридонович (16.03.1818–19.03.1895) — историк и филолог, доктор греческой словесности (1865), профессор Санкт-Петербургского

98

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Впрочем, перелом этот в институтской жизни наступил уже тогда, когда моя мать была в старших классах, и, таким образом, ее детские годы протекли в грубой и отсталой педагогической обстановке.
По окончании института она вернулась домой, но жизнь ее там
девушкой стала не слаще, в особенности после того, как в 1866 году скончался ее отец. Пребывание после этого в доме мачехи стало прямо уже
невыносимым. Оскорблениям и унижениям не было конца, и в результате ужасная жизнь заставила мою мать бежать из дому и очутиться совсем молодой девушкой в бурном житейском море 60-х годов.
Чтобы зарабатывать себе хлеб, моя мать поступила на частную службу, занималась переводами, прекрасно зная два новых языка,
а по вечерам, отдавая дань эмансипации времени, посещала, для самообразования, общественные курсы у Аларчина моста I.
Следует отметить курьезный факт. Будучи в Смольном, моя
мать была в одном классе с княжной Екатериной Долгоруковой, впоследствии светлейшей княгиней Юрьевской — ​морганатической супругой императора Александра II, а посещая курсы у Аларчина моста,
моя мать сидела на одной скамье с Софьей ПеровскойII, одной из видных
убийц того же императора Александра II, казненной в числе всех государственных преступников покушения 1 марта III.
Вскоре моя мать познакомилась с моим отцом и вышла за него замуж, если не ошибаюсь, в 1870 году. С первых же шагов супружеской жизни
она стала не только верной женой[, но] и действительной подругой жизни
и помощницей моего отца. Ввиду крайне скудного содержания, получаемого им в качестве оставленного при университете, а затем доцента, моя
мать помогала ему переводами и другими работами, а при научной экскурсии его в Олонецкую и Архангельскую губернии неизбежно ему сопутствовала, пройдя пешком и на лодке, путем богомольцев, от Повенца к устью
Онеги и в Соловки. Путешествие было совершено в условиях, настолько далеких от всякой культуры, что весь почти путь моей матери пришлось совершить в мужском костюме, и проводники называли ее «паренек».
Для дополнения характеристики моей матери следует упомянуть еще одну черту. Хотя ей пришлось покинуть дом мачехи при ­крайне

I

II

III

­ ниверситета, почетный член университета. Член-корреспондент Академии
у
наук (1894).
Аларчин мост — м
​ ост через канал Грибоедова в Санкт-Петербурге, соединяющий Коломенский и Покровский острова. Курсы у Аларчина моста — ​Высшие
женские курсы.
Перовская Софья Львовна (01.09.1853—03.04.1881) — ​одна из руководителей «На­
род­ной воли», организатор убийства императора Александра II.
Речь идет о покушении на императора Александра II 01.03.1881.

99

Глава I. Д етст во

тяжелых обстоятельствах, но она, забыв все ей причиненное, примирилась с последней, а когда в девятидесятых годах мачеха приехала в Петербург восьмидесятилетней больной старухой, крайне нуждающейся
в средствах, моя мать, больше ее родных детей, хлопотала о приискании ей квартиры, старалась обставить ее всяческими другими заботами
и комфортом и настолько трогала последнюю, что та открыто говорила, что ни с кем из ее родных детей ей не жилось так хорошо, как с моей
матерью. Таким образом, за большое зло, полученное ею, она заплатила большим добром и до самой смерти старухи окружала ее таким почетом, который дай Бог видеть родителям от родных детей.
Столь длинное отвлечение от моего прямого рассказа я, как уже
сказано, позволяю себе потому, что, благоговея перед моей матерью, считаю, что в сущности всем обязан ей, и признаю, что без ее руководительства и попечения я едва ли бы вышел тем, что я есть.
Отцу своему я обязан главным образом материальной стороной
своего обучения в частности и существования вообще, пока я не стал самостоятельным. В мое воспитание и обучение он совершенно не вмешивался, не потому, чтобы не хотел, а потому, что предоставил это всецело моей матери, вполне ей доверяя, да и совершенно не имея для этого
времени, непрерывно зарабатывая насущный хлеб.
Более чем скромное содержание, получавшееся им даже в качестве ординарного профессора университета, а именно 3000 рублей
в год, побуждало его искать заработка в других высших учебных заведениях, чему способствовала и его известность в научном мире, и он имел
массу лекций, так что одно время читал в шести высших учебных заведениях, а именно: в университете, в Военно-медицинской академии,
Николаевской инженерной академии, Николаевской академии Генерального штаба, Технологическом институте и на Высших Бестужевских курсах.
Кроме большого числа лекций, у отца моего были и другие занятия. Помимо постоянных научных работ, он состоял долго секретарем физико-математического факультета, членом многих научных
обществ, привлекался в различного рода комиссии, много работал в Обществе охранения народного здравия и был начальником геологической части кабинета его величества.
Поэтому дома мы его видели лишь утром, перед его отъездом
на лекции, да за обедом, неизменно подававшимся у нас в 4 часа дня.
После обеда он отдыхал, а затем отправлялся в какое-нибудь заседание,
из которого возвращался, когда мы уже спали.
Отец мой всегда являл удивительный пример преданности
своему делу и любви к нему. Геологический кабинет ­Петроградского

100

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

университета, принятый им всего в виде двух-трех комнат, а теперь
­представляющий собою едва ли не первый геологический музей во всей
России, был в буквальном смысле его детищем, и отец если не был
на лекции, на заседании или дома, что было, как уже сказано, очень редко, то был в Геологическом кабинете. Даже в первый день Нового года или Светлое Христово Воскресенье отец не делал исключения и был
в своем излюбленном месте, занимаясь там в своей комнате.
Молодые годы его были также тяжелыми и трудовыми. Его
отец, мой дед, Александр Петрович Иностранцев, был также современником Отечественной войны, когда 16-летним юношей он записался
в полк одного помещика Московской губернии, и лишь мать «выплакала» его у начальства, из-за малолетства, обратно.
Затем он поступил в Фельдъегерский корпус, имевший в то время совершенно иное значение, чем теперь. Тогда фельдъегерские офицеры были неизменными спутниками царей в путешествиях, и так как
последние совершались на лошадях и потому довольно долго, то высочайшие особы близко узнавали их, успевали к ним привыкнуть,
и фельдъегеря становились чем-то близким, чем-то похожим на личных адъютантов или дежурных флигель-адъютантов.
Между прочим, едва ли не первой такой командировкой для
моего деда была командировка, состоявшая в сопровождении императора Александра I в его последнем путешествии в Таганрог. В оставленных, но лишь начатых своих воспоминаниях дед описывает это путешествие и упоминает о таком, между прочим, курьезном, но характерном
для духа времени факте, что Александр I, ехавший в первом эшелоне,
на одной из почтовых, уже южных станций купил арбуз и отправил его
с моим дедом назад во второй эшелон царского поезда в подарок следовавшей в нем императрице Елизавете Алексеевне. Однако, доведя воспоминания до въезда в Таганрог, мой дед на этом и обрывает изложение, и притом обрывает в буквальном смысле, так как, начиная с этого
места, дальнейшие страницы из тетради вырваны.
В связи с легендой о кончине Александра I факт этот является,
во всяком случае, довольно курьезным и загадочным.
В дальнейшей своей службе дед стал неизменным спутником
почти во всех путешествиях императора Николая I и был последним
чрезвычайно любим, почему и мой отец был принят во 2-ю петербургскую гимназию царским стипендиатом. Тем не менее, когда Николай
Павлович в 1831 году ехал в Польшу к армии и было получено сведение,
что в лесу, между двумя станциями, на поезд императора предположено нападение, Николай I не задумался пересадить моего деда в первую
императорскую тройку, переодев его в свою каску и шинель, а сам сесть

101

Глава I. Д етст во

в фельдъегерскую тройку. При этом, действительно, в лесу по моему деду стреляли, но, к счастью, благополучно.
Неоднократно ездил мой дед с личными секретными письмами Николая в осажденный Севастополь I, и ездил туда и обратно с невероятной быстротой, что-то вроде 4–5 суток. Правда, дед рассказывал, что
когда его тройка подлетала к почтовой станции, то во дворе ее уже ждала готовая новая, в которую он быстро пересаживался, ворота отворяли,
и тройка с места брала вскачь. При этом, конечно, скакать приходилось
и день и ночь, и, ввиду утомления, чтобы, заснув, не вывалиться из перекладной, мой дед приказывал привязывать себя к тарантасу.
Есть, между прочим, картина, помещенная в «Истории Фельдъ­­
егерского корпуса» и называющаяся, если не ошибаюсь, «Курьер из Севастополя» II. На ней изображен исторический кабинет Николая I в Зим­нем
дворце, причем Николай с наследником, впоследствии Александром II,
читает донесение из Севастополя, а спиной к зрителю стоит доставивший только что донесение фельдъегерский офицер, и последний не кто
иной, как мой дед, с его характерной фигурой и прической.
Я помню, дед рассказывал, что последнее донесение из Севастополя он доставил уже умиравшему Николаю I, и последний, лежа в постели, приказал передать его уже своему сыну, будущему императору.
При Александре II дед вышел в отставку майором и, купив одноэтажный домик на 8-й улице Песков (ныне 8-й Рождественской), недалеко от Слоновой (ныне Суворовского), поселился там и жил до самой
смерти, каковая произошла на 86-м году жизни.
Дед имел типичный «николаевский» вид. До последних дней,
будучи как лунь седым, он носил характерный хохолок и бакенбарды
«котлетками». Старик был поразительной бодрости и здоровья и приходил к нам по воскресеньям обедать, в дальние линии Васильевского
острова с Песков — п
​ ешком. Правда, он шел часа два-три, но это происходило не от дряхлости, а от стариковской привычки деда разговаривать по дороге, а в особенности разносить и отчитывать. Попадет, бывало, и ломовому, жестоко обошедшемуся с лошадью, и дворнику, плохо
метущему тротуар, и городовому, что недоглядел, и пр.
Жена деда, моя бабушка Елизавета Михайловна, была из старинной фамилии Добровольских, причем принесла мужу довольно

I
II

Имеется в виду осада Севастополя 1854–1855 гг. во время Крымской войны.
Правильно — ​Фельдъегерь с известием из Крыма. 1854 г. Фототипия А. И. Вильборга (Николаев Н. Г. Столетие фельдъегерского корпуса 1796–1896. Исторический очерк. СПб., 1896. Между с. 128–129).

102

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

з­ начительное, по тому времени, приданое, которое, как это ни кажется
странным теперь, было сдано при описи, сохранявшейся у меня.
Бабушка на много лет пережила деда и умерла в начале 80-х
годов. Она массу читала, причем особенно любила путешествия вообще, а сочинения Жюля Верна, уже начавшие тогда появляться, — ​в особенности, содержание которых она, к моему огромному удовольствию,
и любила мне рассказывать.
Семья у родителей моего отца была огромная. Кроме умерших
в раннем детстве, было в живых три брата и пять сестер. Старшим из детей был Константин Александрович Иностранцев, по специальности
военный врач, еще студентом Медико-хирургической академии бывший в Севастополе и работавший под руководством знаменитого Пирогова, а затем уже врачом подававший большие надежды и имевший
до отъезда на службу в Туркестан уже огромную практику в Петербурге.
В Русско-турецкую войну 1877–1878 годов дядя был помощником военно-медицинского инспектора действующей армии и умер от тифа в городе Систове, где и погребен.
Дядя отличался живым, общительным характером и был большим остряком. Мне особенно запечатлелся один его рассказ о представлении одному из дореформенных генералов в Туркестане по прибытии
его туда на службу.
Представляясь, дядя назвал, как полагается, свой чин и фамилию, на что получил от генерала, видимо, не отличавшегося сообразительностью, следующий вопрос:
— Скажите, это ваши или вашего родственника капли доктора
Иноземцева?
— Это — ​однофамильца, ваше превосходительство! — ​отвечал
дядя.
При такой огромной семье и ограниченной пенсии деда семье
его приходилось, конечно, трудно, и отец мой, в особенности ко времени
его юности, достаточно отведал бедности и уже студентом должен был
зарабатывать себе кусок хлеба уроками.
Все это в значительной степени закалило его, как и мою мать,
и оба они вышли людьми неизбалованными, непритязательными
и к жизненной борьбе поэтому вполне подготовленными.

***
Первые более или менее отчетливые воспоминания моей жизни относятся ко времени Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

103

Глава I. Д етст во

Я помню одушевление, охватившее наше общество еще раньше, при начале Сербской войны, помню тогдашние иллюстрированные
журналы с портретами генерала Черняева и других выдающихся деятелей войны, помню отправление наших добровольцев в Сербию, помню,
наконец, что моя мать, как и большинство тогдашних женщин интеллигентного круга, щипала корпию I и шила белье.
Лето 1877 года мы жили на даче по реке Неве в селе Ивановском.
Это место было избрано моим отцом потому, что в это время, по поручению Петербургской городской думы, он занимался изучением течения
и дельты реки Невы.
Помню, как однажды во время прогулки по обрывистому в этом
месте берегу реки мой отец спустился вниз и начал геологическим молотком отбивать камни, а вскоре извлек из грунта какой-то предмет
темно-коричневого цвета, оказавшийся человеческим черепом ледникового периода.
С этой минуты мой отец начал уже обстоятельнее раскопки и поиски, и результатом последних явился его довольно известный труд «Доисторический человек каменного периода побережья Ладожского озера»II.
В начале лета к нам приехала проститься сестра отца — В
​ арвара Александровна, уезжавшая сестрой милосердия на Кавказский театр
войны в селение Дилижан III.
Я отлично помню ежедневное ожидание с пароходом из Петербурга газет и радость моих отца и матери при чтении известий о взятии
передовым отрядом генерала Гурко IV города Тырнова, причем упоминалось о геройской работе в этом деле 16-й конной батареи, которой командовал мой дядя М. Ф. Ореус.
Помню также, какое страшное впечатление произвели на все
общество неудачные Плевненские бои V и в особенности громадные потери нашей гвардии 12 октября под Горным Дубняком и Телишем VI. Под
первым был тяжело ранен в ногу, с раздроблением кости, хороший
I

II

III
IV

V

VI

Корпия — р
​ астеребленная ветошь, использовавшаяся как перевязочный материал.
Правильно — ​Иностранцев А. А. Доисторический человек каменного века побережья Ладожского озера. СПб., 1882.
У Иностранцева неточно — ​Делижан.
Гурко (Ромейко-Гурко) Иосиф Владимирович (16.07.1828–15.01.1901) — ​генералфельдмаршал (с 1894).
Плевненские бои (08.07–28.11.1877) — ​длительная осадная операция русско-румынских войск против укрепившихся в Плевне турецких войск Османа-паши,
завершившаяся падением Плевны.
Горный Дубняк и Телиш — б
​ олгарские селения, укрепленные турецкими войсками. Захвачены штурмом русскими гренадерами ценой крупных потерь
12.10.1877. Захват этих укреплений позволил начать полную блокаду Плевны.

104

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

з­накомый моих родителей, полковник лейб-гвардии Гренадерского
полка А. Н. Пастухов I, впоследствии долго командовавший ротой Дворцовых гренадер и в чине генерала умерший на этом посту, дочь которого была моей подругой детства.
Я помню также отлично падение Плевны и бурный восторг столичного общества при этом известии. Кто-то из знакомых моих родителей был вечером в Мариинском театре, когда была получена телеграмма
о взятии турецкой твердыни. Кто-то из публики, получив в руки эту телеграмму, вскочил на кресло партера и прочел ее вслух. Моментально спектакль был прерван, все поздравляли друг друга, некоторые целовались,
и публикой, совместно с оркестром и хором, при поднятом занавесе, был
пропет гимн и устроена грандиозная патриотическая манифестация.
Насколько ярче и глубже реагировало русское общество того
времени на политические события по сравнению с недавно пережитой
Великой всемирной войной! А ведь принесенные жертвы в ту и эту войну нельзя между собою даже и сравнивать.
Может быть, все эти переживания детских лет и бросили в мою
юную душу тяготение к Марсу, которое скрывалось до поры до времени
и резко проявилось в юношеских годах.
Особенно запечатлелся в моей памяти приезд после войны
в Петербург к нам моего дяди М. Ф. Ореуса, уже украшенного Георгием
4-й сте­пени, золотым оружием и флигель-адъютантскими вензелями
и командовавшего в это время 3-й батареей Гвардейской конно-артиллерийской бригады, стоявшей в Варшаве. Дядя, как всегда, останавливался у нас и приехал в Петербург представляться государю и нести дежурство. Никто тогда не подозревал, что через два года ему снова
придется приехать в Петербург, но уже для несения дежурств при гробе Александра II.

***
Воспоминания моего детства были бы весьма неполны, если бы
я не упомянул о нашей няне Елизавете Григорьевне Розановой. Хотя
она была у нас всего три года (1878–1881) и собственно пестовала главным образом не меня, а моего брата Константина, но это был настолько
I

Пастухов Александр Николаевич (24.08.1840–1901?) — ​полковник (с 30.08.1877),
генерал-майор (с 02.04.1895). Командир запасного батальона лейб-гвардии Гренадерского полка (1877). Командир роты дворцовых гренадер (1882–1901). Под
Горным Дубняком получил сквозную рану нижней трети левой голени с переломом берцовой кости.

105

Глава I. Д етст во

­ нтересный тип и безукоризненный человек, что миновать ее в своих
и
воспоминаниях я совершенно не нахожу возможным.
Няню уступили в нашу семью друзья моих родителей: известный публицист, критик и переводчик В. В. Чуйко I и его жена Наталия
Павловна, бывшая подругой юности моей матери. Я говорю — ​уступили,
так как няня жила у них и вынянчила двух их дочерей, и так как в ней
не было уже прямой надобности, то Чуйко и рекомендовали ее нам.
Няня была, безусловно, человеком прошлого века. Уроженка
Старицкого уезда Тверской губернии, она была крепостной дворовой
старой дворянской семьи Полтининых, при барыне которых она состояла горничной. Из своей юности няня вынесла буквально культ хорошей
крепостнической дворянской семьи, заботившейся о своих крестьянах
и страшно любимой ими.
Все «Полтининское», или «господское», было в ее глазах
не только хорошо вообще, но лучше всякого другого. Освобождение
крестьян, или так называемую волю, няня считала ошибочным актом
со стороны правительства, поощрением «всяких лентяев, пьяниц и бездомных бродяг».
«За нашими господами нам жилось, — г​ оворила, бывало, няня, — к
​ ак дай Бог жить всякому».
Няне было под шестьдесят лет, но это была здоровая и рослая
старуха, лицо которой хотя и было покрыто основательными морщинами, но на щеках был неизменный старческий румянец.
Няня была вечной постницей, то есть никогда не ела мяса и говорила, что ей на него даже смотреть противно. Так как, ввиду этого, она
была у нас в доме на своей пище, то во время прогулок я наблюдал, чтό
она покупала себе для еды. Главную пищу ее составляли яйца и молоко,
и притом в весьма ограниченном количестве, причем и то и другое она
ела, однако, и в посту, за исключением Великого, хотя была довольно набожна. Иногда она покупала себе немного какой-нибудь мелкой рыбы.
Чаю и кофе выпить любила, но также весьма умеренно, а спиртного никогда в жизни не брала в рот. Няня была девица, очень гордилась
этим и называла себя «Христовой невестой».
В ней были оригинальные противоречия. Так, будучи, как уже
сказано, человеком буквально старого склада, няня, что чрезвычайно
редко для такого рода людей, была очень хорошо грамотна и притом
не только читала, но и довольно сносно писала. Мало того, на нее находило иногда поэтическое вдохновение, и она писала стихи, или, вернее,
I

Чуйко Владимир Викторович (1839–1899) — ​литературный критик, переводчик,
публицист.

106

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

вирши, не очень, правда, складные, но не лишенные чувства и большей
частью посвященные мне или моему брату или же затрагивавшие религиозные темы.
Она была, как сказано, весьма набожна, но в церковь ходила довольно редко, а священников прямо-таки не любила, называя их «мздоимцами», «суетными» и т. п.
Я думаю, что няня принадлежала к какой-нибудь секте, возможно, что беспоповской, или прыгунов, ибо припоминаю, что когда
мы в детской ложились спать, то няня сначала работала, то есть чтонибудь чинила или вязала, а затем тоже укладывалась спать, но перед
этим долго молилась Богу с бесконечными земными поклонами, причем я сквозь сон слышал не то притоптывание, не то какие-то скачки.
Но по молодости лет ни разу не поинтересовался поглядеть, что она делает.
Во всяком случае, как няня она была идеальна. Достаточно сказать, что за все ее пребывание у нас ни я, ни брат не только не видели
грубого или даже резкого с нами обращения, но ни одного резкого слова, не говоря уже о колотушках, щипках и т. п., чем изобилуют обычные
няньки и что было совершенно несовместимо с нашей няней.
Обоих нас она очень любила, но в особенности обожала моего брата, называя его «сорокоумной макушечкой», как бы предсказав
ему научную дорогу, ибо он вышел одним из немногих, существующих
в России, «докторов истории Востока», мне же предсказала, что буду
«большим генералом», хотя о военной службе моей в то время и разговору, конечно, не было, да и быть еще не могло.
Ушла от нас няня по-хорошему, по своей воле, не желая ехать
с нами летом 1881 года на дачу в Друскеники, или, как она называла,
в «басурманскую» сторону. Она уехала к себе на родину, но оттуда писала к нам ежегодно по несколько раз, приурочивая письма к именинам
или рождениям моим или брата и каждый раз сообщая при этом, что
в этот день у нее будет, как она писала, «пирок».
Незадолго до окончания нами гимназии няня неожиданно
приехала к нам в Петербург, заявив, что страшно соскучилась и что перед смертью хотела еще раз посмотреть нас. Погостив у нас с неделю
и отговев с нами в церкви университета, няня уехала, написала еще несколько писем, но затем перестала писать — в
​ идимо, добрая старушка
умерла… Так как адрес ее, к несчастью, затерялся, то установить это точно было невозможно.

107

Глава I. Д етст во

***
Последним летом, проведенным няней у нас, было лето 1880 года, которое мы прожили у друга моего отца А. И. Венецкого в усадьбе
Михайловского уезда Рязанской губернии.
Алексей Иванович Венецкий был товарищем по университету
моего отца и также натуралистом по специальности. Он получил прекрасное домашнее образование и воспитание и происходил из хорошей дворянской семьи. Владея свободно тремя новыми языками, будучи человеком чрезвычайно способным, энергичным и предприимчивым, он был
при этом чисто русским человеком, с присущими последнему и крупными недостатками, и был, к сожалению, одним из многочисленных примеров того, как из человека, имеющего все данные стать крупной фигурой, в условиях тогдашней русской жизни получалось если не ничего, то,
во всяком случае, значительно меньше того, что могло бы быть.
Прекрасно окончив вместе с моим отцом физико-математический факультет Петербургского университета по естественному разряду, он, как и мой отец, был оставлен при университете для подготовки
к профессуре.
При этом они и специальность избрали почти одинаковую.
Отец должен был специализироваться по минералогии, а Алексей Иванович — ​по геологии. Однако в это время скончался его отец, живший
в своем родовом имении, и Венецкому пришлось стать перед дилеммой:
или, избрав научную дорогу, бросить фамильную вотчину и осудить ее
на гибель, как и большинство дворянских имений, так как управлять
имением было некому, или ехать «на землю», но уже поставив крест
на научной дороге, к которой страстно влекло высокоталантливого
и широкообразованного Алексея Ивановича.
Перед принятием решения он, видимо, испытал глубокую душевную драму, но так как на его руках были сестры, то после страшной
борьбы с самим собою, он избрал последнее и вместо него ассистентом
по геологии, а впоследствии и профессором, стал мой отец, а Венецкий
уехал к себе в деревню.
Хотя имение было по тому времени в изрядной глуши, но Алексей Иванович и там всеми силами старался вести интеллигентную
жизнь. Он выписывал массу журналов и книг, постоянно читал, а приезжая в Петербург и останавливаясь у нас, посещал многие ученые общества и даже, если не ошибаюсь, написал несколько статей в ученых
журналах.
Это был на редкость всесторонний человек. Он всем интересовался, на все откликался. Будучи, как уже сказано, по специальности

108

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

натуралист, он совершенно не обладал особенностью, отличающей большинство представителей этой отрасли человеческих знаний, а именно
игнорированием гуманитарных наук или, по меньшей мере, равнодушием к ним. Так, он прекрасно знал литературу и историю и последней
очень интересовался.
Тем не менее, несмотря на такие богатые задатки, унылая и суровая действительность тогдашней русской жизни не замедлила наложить роковую печать и на А. И. Венецкого. Слабостью его, как русского
человека, была любовь покушать, что он умел и любил и, бывало, шутя
говорил мне: «Кушай больше — ​лучше урок будешь знать», но это бы еще
не беда, но была и другая, чисто русская слабость — ​слабость к «зелену
вину», и она-то и сгубила этого интересного и талантливого человека.
Попав в деревню, он стал выпивать, и, под пьяную руку, его женили на дочери соседнего помещика, отставного военного, представлявшей собою почти нервно больного человека, а, во всяком случае, тот русский тип, который, со времени процесса Сарры Беккер I, был окрещен
далеко неопределенным названием психопатки.
Будучи от природы весьма недалекой, получившая лишь «домашнее» и притом весьма скудное образование и, во всяком случае, стоявшая неизмеримо ниже своего мужа, Венецкая отнюдь не могла скрасить его, как он сам выражался «ссылку» в деревню, и это еще более
способствовало усилению пагубной страсти Алексея Ивановича.
Единственным результатом брака являлась масса детей, которые появлялись чуть не каждый год, и это побудило Венецкого изыскивать меры к увеличению благосостояния. С присущими ему энергией
и талантливостью, он изыскал таковую в виде постройки крахмального
и декстринового завода. Он великолепно изучил этот вопрос, перечитал
массу технических книг, и дело пошло. Впоследствии, в связи с общим
упадком имения, явившимся результатом нравственного опускания хозяина, и завод прекратил свое существование II.
Венецкий очень любил моих родителей, смотрел на них как
на брата и сестру и мою мать в шутку называл «тетенькой». С них он
I

II

Речь идет о нераскрытом резонансном убийстве 13-летней дочери приказчика Сарры Ильиничны Беккер 28.08.1883 в ссудной кассе в доме 57 по Невскому
проспекту. По делу обвинялся, но был оправдан бывший полицейский, владелец
кассы И. И. Миронович. Вину на себя, чтобы не допустить осуждения невиновного, взяла бывшая гувернантка Е. Н. Семенова, но позднее отказалась от своих
слов, а следствие усомнилось в ее вменяемости (Семенова ранее неоднократно
лечилась от психических болезней). Дело Сарры Беккер нашло отражение в рассказах А. П. Чехова («Психопаты», «Староста»).
История А. И. Венецкого, отказавшегося от карьеры в пользу жизни в имении,
напоминает аналогичный сюжет рассказа А. П. Чехова «О любви».

109

Глава I. Д етст во

­ еренес свою любовь и на меня и каждый свой приезд чем-нибудь да меп
ня одаривал, и притом весьма щедро. То подарит мне собрание сочинений
какого-нибудь писателя, то, узнав, что я интересуюсь историей, подпишется мне на журнал «Исторический вестник», то просто повезет в театр.
Я был уже вольноопределяющимся, и Алексей Иванович, узнав,
что я интересуюсь военной историей, привез мне из своей фамильной
библиотеки сочинение Богдановича об Отечественной войне.
В имении Венецких мы и провели лето 1880 года. Я останавливаюсь на этом факте моего детства потому, что эта поездка имела, по моему мнению, несомненно, развивающее для меня значение. Дело в том,
что в силу целого ряда обстоятельств, а главным образом вследствие
жизни непрерывно в Петербурге, а летом на дачах в его окрестностях
и преимущественно в Петергофе, я до этой поездки рос, так сказать, «городским», и даже более того, «столичным» ребенком.
Благодаря самым условиям столичной жизни, я стоял далеко
от природы, почти не знал ее, не был с нею в общении. На все я смотрел
глазами горожанина, а многое было мне и совершенно незнакомо и даже чуждо. Выйти после дождя без галош, съесть редиску прямо из грядки, пройти верст пять-шесть проселочной дорогой среди непрерывных волн ржи, проторчать часа два среди непрерывно летящих отрубей
на молотилке, а затем непосредственно выкупаться в пруду — ​все это
мне, как столичному ребенку, было незнакомо. Я несомненно превосходил своих сельских сверстников общим развитием и начитанностью,
но зато я, бесспорно, уступал им в физическом отношении и в смысле
самостоятельности.
С этой-то точки зрения, поездка в Рязанскую губернию и была
для меня полезной, не говоря уже про то, что, как всякое путешествие,
она развивала меня и расширяла кругозор.
Помню, что вместо обычного часового переезда в Петергоф мы
на почтовом поезде сутки ехали до Москвы. В последней нам приходилось пробыть целый день, и отец нанял коляску, чтобы провести нас
по городу и показать, хоть проездом, Кремль.
Вечером с Рязанского вокзала мы направились в Рязань, где
остановились на один день, если не ошибаюсь, в Варваринской гостинице. Оттуда, уже на почтовых, мы двинулись к Венецким. Ехали несколько дней.
Имение их называлось Малое Коровино и находилось в достаточном количестве десятков верст от тогдашней железной дороги. Оказалось, что мы почему-то избрали более дальний путь, так как по окончании лета мы ехали короче, а именно до города Зарайска — ​на лошадях
Венецких, а оттуда уже прямо по железной дороге.

110

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

В Малом Коровине помещичий дом был обычного типа: деревянный, одноэтажный, с небольшим фронтоном с колоннами, обращенным к стороне двора, и двумя пристроенными к дому флигелями.
Дом был старый и довольно-таки запущенный.
Среди двора помещалось небольшое двухэтажное строение,
нижний этаж которого занимали какие-то службы, а в верхнем помещалась камера Венецкого, который был мировым судьей, и жил письмоводитель, большой рыболов и ястребиный охотник. Он-то впервые
и заразил меня рыболовным спортом.
Весь левый флигель был предоставлен нам. Вообще встречены мы были с невероятным радушием. Хозяева буквально разрывались
на части, чтобы угодить нам. К обеду и ужину, чисто гомерическим самим по себе, заказывались наши любимые блюда, соблюдались все наши привычки, хлебосольству и без того хлебосольного, доброго и любившего покушать Алексея Ивановича не было конца. Каждый день и он,
и его жена были недовольны, что мы мало едим.
С левой стороны дома, на доброй десятине, был расположен огород и ягодный сад, и это-то место и явилось скоро моей притягательной
силой. Забраться туда поглубже, уйти в кусты крыжовника или смородины и прямо с кустов есть ягоды стало, на первых же порах, моим любимым времяпрепровождением. Правда, неоднократно вследствие этого
требовалась затем медицинская помощь, но детские годы, здоровье и лето брали свое, и все, слава Богу, проходило сравнительно благополучно.
Другой стороной дом выходил в сад, или, вернее, в запущенный парк, с большим прудом, вырытым еще дедом Венецкого и полным
окуней и золотых карасей. К ловле последних я, с легкой руки письмоводителя, также скоро пристрастился.
Но главную, излюбленную мою часть имения составила скоро
конюшня, и среди кучеров у меня появились серьезные друзья. Конюшня у Венецких была поставлена очень хорошо. Кроме рабочих лошадей,
там было две тройки, подобранные по мастям: серая и вороная, и одиночки, которые преимущественно запрягались в беговые дрожки, на которых ежедневно Алексей Иванович ездил на хутор и завод и объезжал
имение.
Среди лошадей мне запомнились: Старый Мышонок, Молодой
Мышонок и Шайтан. Первые две были очень резвые, рысистые лошади,
весьма серьезного характера, с которыми справиться мог только сам Венецкий да старший кучер.
Я забыл упомянуть, что наш радушный хозяин отличался феноменальной физической силой и большим пальцем правой руки сгибал
пополам десятикопеечную монету.

111

Глава I. Д етст во

Шайтан был остатком старины — ​реликвией и доживал на покое, будучи весьма почтенного возраста. Когда-то он был верховой лошадью отца Венецкого на псовых охотах, и предания о нем говорили, что
он легко нагонял зайца. При нас он и приказал долго жить.
Хотя крепостное право было отменено уже за 19 лет перед тем,
но вся жизнь и весь помещичий уклад были полны его обычаями и воспоминаниями. В числе последних, кроме упомянутого Шайтана, следует упомянуть про повара Матвеича и няню Алексея Ивановича — ​Титовну. Это были ходячие реликвии крепостничества и дореформенного
помещичьего быта. Матвеич был по специальности не только поваром,
но и кондитером и чрезвычайно гордился своей специальностью, которую изучать он был послан дедом Венецкого в какую-то лучшую кондитерскую Москвы вскоре после того, как оттуда «ушел француз». Он
любил вспоминать про московского разоренье и, между прочим, про
то, как масса русских дворян, покинув первопрестольную, удалилась
в Рязанскую губернию как наиболее удаленную от врага, причем в самой Рязани нельзя было найти свободного дома, настолько все было переполнено бежавшими москвичами. Хотя Матвеичу было за восемьдесят, но он был виртуозом своего дела вообще, а по части приготовления
сладких блюд и пирожков — в
​ особенности. Я никогда в жизни после того не ел таких вафель, как подавались в Малом Коровине. Кроме того, он
был мастером подать блюдо, и те же вафли он подавал наиболее почетному гостю — м
​ оему отцу прямо в вафельнице — г​ орячими. Как и подобает хорошему повару, Матвеич любил, несмотря на свой почтенный
возраст, выпить и даже погиб, при нас же, косвенным образом от этой
своей страсти. Выпив основательно в одно из воскресений, пришедшееся в крайне жаркий день, и выспавшись, он, чтобы освежиться, сразу же пошел купаться, простудился, схватил воспаление легких и скончался. Хотя он и был заменен его учеником, также хорошим поваром,
но все же это было уже не то.
Няня Титовна была приблизительно сверстницей Матвеича. Горячо любимая Венецким, которого она вынянчила, она получила
от него в пожизненное владение небольшой домик, специально выстроенный на краю огорода, со своим огородом и ягодным садом.
Она была специалистка по варке варенья, желе, приготовлению
пастил, фруктовых вод и т. п. Визит к ней, страшно гостеприимной и гордившейся своим искусством, был также мною очень любим. Она боготворила своего воспитанника Алексея Ивановича, называла его по-прежнему Лешенькой и, не стесняясь, осуждала его пагубную страсть.
В версте от Малого Коровина, на горе, было расположено село Лялино, прежде принадлежавшее Венецким. Старые из мужиков,

112

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

по старине, называли последних «нашими господами», а Малое Коровино — ​«вотчиной».
Верстах в трех в другую сторону лежало большое село Большое
Коровино, с огромной усадьбой Терских — ​тетя Венецкого. Там дом был
двухэтажный, очень большой, имелись оранжереи и разные другие затеи старого барства, а недалеко от дома стояла церковь, в ограде которой были похоронены все Терские, владевшие усадьбой с очень давних
пор. По сравнению с Малым Коровиным, хозяйство велось гораздо более
на широкую ногу, но не было той уютности и патриархальности, которая наблюдалась в первом.
Из пребывания у Венецких в моей памяти особенно запечатлелись: мой первый дебют верховой езды, поездки с Алексеем Ивановичем на хутор и поездка к соседним помещикам Мясниковым.
Как я уже говорил, конюшня и лошади в Малом Коровине были
моей слабостью, но слабость эта не выходила за пределы, так сказать, области созерцательной, так как мне — ​восьмилетнему ребенку, конечно,
никто не позволил бы сесть верхом, да и лошади в конюшне были не таковы, чтобы мне на них ездить. Поэтому мой дебют верховой езды произошел при иных условиях и притом, конечно, украдкой.
У хозяйки дома, Е. В. Венецкой, был младший брат Сережа, бывший одним или двумя годами старше меня и живший со своими родителями в Большом Коровине. Мы быстро сдружились и скоро стали почти
неразлучны. Как выросший в деревне, Сергей Терский представлял мне
полную противоположность. Он, вместе с крестьянскими ребятами, ходил
«в ночное», стрелял из монте-кристоI воробьев, один купался и т. п. Вместе
с ним мы бродили по саду и огороду, навещали Титовну, ходили в Лялино.
Однажды, идя между изгородей, мы увидели крестьянских ребятишек, которые гнали лошадей в поле. У моего приятеля оказались
среди них друзья, завели разговор, и решено было пристроиться к ним,
чтобы доехать до Малого Коровина. На одну из свободных лошадей, общими усилиями, посадили и меня. Пока шли шагом, я чувствовал себя
превосходно, даже гордо поглядывал кругом, но, когда выехали за околицу, передовые ребята усиленно заработали пятками и локтями и мало-помалу вся ватага поскакала в галоп. Вот тут-то и таилась погибель
моя. Никогда до этого еще не сидев на лошади и попав хотя и на невысокую и смирную крестьянскую клячонку, но без седла, я начал постепенно
сползать и, наконец, перевернувшись в воздухе, со всего маху хлопнулся животом на землю. Среди пыли и общей скачки мое падение прошло
I

«Монтекристо» — м
​ елкокалиберное ружье, употреблявшееся для стрельбы
по мелкой птице и для забав.

113

Глава I. Д етст во

совершенно незамеченным, и я остался в поле совершенно один, с сильной болью во всем теле, видя, как вся компания, усиливая аллюр, удалялась к Малому Коровину. Помню, что меня огорчила не столько боль,
сколько горькое чувство покинутого человека, и я, рыцарем печального
образа, пешком поплелся домой. Дома меня, конечно, не бранили за рискованное предприятие, а радовались, что все кончилось столь благополучно. Таков был мой первый опыт верховой езды, к которой я впоследствии пристрастился и, кажется, ездил довольно недурно.
Поездки с Венецким на хутор и завод также хорошо запечатлелись в моей памяти. Он ездил каждый день и иногда просил у моей матери позволения взять меня с собою. Хотя поездка производилась на Старом
или Молодом Мышонке, то есть на лошадях трудных, но так как Алексей
Иванович правил сам, а его физическая сила и искусство править были моей матери хорошо известны, то разрешение обыкновенно было даваемо.
Беговые дрожки подавались обыкновенно тотчас же после утреннего чаю, то есть около 8 часов утра, и, пока мы садились, конюх под уздцы держал лошадь, которая не стояла на месте и все время рвалась вперед.
Я садился впереди, а милейший хозяин сзади меня и брал, как в железные
клещи, в руки вожжи, а затем говорил: «Пускай!» Конюх отскакивал в сторону, и Мышонок сразу же крупной рысью устремлялся вперед, но при
этом чувствовалось, что в руках Алексея Ивановича не очень-то пошалишь, и мы хорошим ходом катили к хутору и заводу, лежавшим верстах
в двух от усадьбы. Там нас встречал уже приказчик, и начинался обход хозяйства. Венецкий мне все объяснял, показывал, беседуя как со взрослым,
и это очень льстило моему самолюбию и, несомненно, развивало меня.
Тут же я убеждался во всесторонности знаний Алексея Ивановича. Бывало, походя, сорвет какой-нибудь злак или цветок и начнет
рассказывать, что это за растение, какие его свойства, куда оно идет, что
из него добывается и т. д. Одним словом, говоря языком современной
педагогики, это были как бы попутные предметные уроки, и притом
уроки весьма интересные и поучительные, которые я поэтому очень любил. Иногда поездка на хуторе кончалась для служащих не совсем благополучно, и со стороны хозяина слышались весьма крепкие слова и не совсем лестные обещания.
Однажды в середине лета наша хозяйка собралась в гости к соседям, богатым помещикам Мясниковым, и уговорила ехать с собою
мою мать. Так как у Мясниковой был сын приблизительно мой сверстник, то решено было взять с собою меня и Сергея.
Вследствие того что расстояние до имения соседей было верст
40–50, решено было выехать на тройке рано утром, чтобы к обеду быть
уже на месте, провести почти весь день, а к ночи быть дома.

114

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

День поездки был выбран теплый, солнечный, и около 9 часов
утра тройка серых, с ямщиком в красной кумачовой рубахе, бархатной
поддевке и шапке с перьями покатила нас в хорошей коляске со скамеечкой из Коровина.
К полудню настала страшная жара и продолжалась весь день,
предвещая грозу, которая и стала к вечеру собираться. Мясниковы встретили нас, конечно, радушно, а молодой хозяин, которому было 12 лет,
настрелял, вместе с Сергеем, массу жирных воробьев, из которых был
к ужину великолепный паштет.
Когда часов около семи мы стали собираться в обратный путь,
все небо заволокло свинцовыми тучами и было ясно, что нам не миновать грозы. Хозяйка уговаривала нас остаться переночевать, с тем, чтобы ехать утром, но моя мать, беспокоясь о брате, который был не совсем
здоров, настояла на отъезде, и мы поехали.
Однако же с первых верст обнаружилось, что гостеприимство
дома Мясниковых распространилось не только на нас, но и на нашего
кучера, и притом в сторону, не совсем благоприятную для управления
тройкой. Последняя то слишком медленно плелась по дороге, то вдруг
сразу подхватывала и точно будто старалась вознаградить сторицей
за потерянное время. Сам возница все время напевал, но иногда песня
смолкала и он, то что называется, «клевал носом».
Вместе с тем стал накрапывать сначала мелкий дождик, но затем
он постепенно все более и более усиливался и, наконец, обратился в настоящий ливень, небо непрерывно горело от блиставших молний, а удары
грома следовали один за другим, Между тем, так как была уже середина
июля, то стало довольно рано темнеть и разбирать дорогу, даже и трезвому, было довольно трудно, а для нашего кучера, находившегося еще вполне под впечатлением гостеприимного дома Мясниковых, и тем более.
Мы въехали в большой лес, или, как его называли, бор, и версты через две должны были миновать дом лесника. Между тем прошел
добрый час, а никакого жилья не было видно. Лошади шлепали по воде,
а сильные толчки экипажа свидетельствовали, что мы ехали по какой-то
очень плохой дороге. Становилось очевидным, что мы заблудились. Сам
кучер, сначала обижавшийся, когда его спрашивали, не сбился ли он
с дороги, теперь как будто протрезвел и озабоченно понукал и подхлестывал лошадей. Между тем дождь все усиливался и усиливался, гроза
не уменьшалась, а в лесу удары грома раздавались еще громче, создавая
впечатление, что гроза не только не стихает, а стала еще больше. Было
холодно и сыро. Нас укутали во что могли, но тем не менее мы дрожали от холода. Ко всем прелестям прибавился еще вой волков, до этого
мною — г​ ородским жителем — н
​ икогда еще не слышанный. Моя мать

115

Глава I. Д етст во

и Венецкая начали волноваться. Было уже около 11 часов вечера, а никаких признаков верной дороги налицо не было. Погода становилась все
хуже и хуже — ​видимо, выдалась так называемая воробьиная ночь. Мы
продолжали плутать до раннего утра, когда, при едва начавшем брезжить солнечном свете, выбрались из злополучного бора и оказались
где-то верстах в 12 от прямой дороги. Когда мы вернулись в Коровино,
то оказалось, что о нас не очень даже и беспокоились, думая, что ввиду
непогоды мы остались в гостях ночевать.
Повторяю, что это путешествие, столь обычное для всякого привычного сельского жителя, на меня, росшего в городской обстановке,
произвело сильное впечатление.
Во второй половине августа, с грустью провожаемые семьей Венецких, мы через Зарайск вернулись в Петербург.

***
Россия переживала в это время тяжелую эпоху. Это были, как
верно назвал А. Д. ГрадовскийI, «трудные годы».
Запоздавшие реформы Александра II вызвали ускоренный
темп политического пульса русской государственной жизни, а это повело к реакционному направлению внутренней политики последних лет
царствования, что должно было вызвать и вызвало, в свою очередь, усиление революционной работы и террористической деятельности.
Покушения или попытки таковых следовали нескончаемым
рядом одни за другими. Бесконечные политические процессы, аресты,
ссылки и казни следовали почти непрерывной вереницей.
Хотя от меня, в то время ребенка восьми-девяти лет, и старались скрывать эти мрачные и тяжелые страницы русской жизни и истории, но тем не менее разговоры взрослых между собою, попадавшиеся
сведения в газетах и т. п. невольно приподнимали для меня завесу над
происходящим, и я хотя и меньше взрослых, но все же чувствовал, что
переживалась очень трудная пора.
Я помню разговоры и споры после покушения на петербургского обер-полицеймейстера ТреповаII, произведенного Верой Засулич III,

I

Градовский Александр Дмитриевич (13.12.1841–06.11.1889) — ​профессор права и
публицист, автор сборника «Трудные годы» (1880).
II
	Трепов Федор Федорович (1812–23.11.1889) — г​ енерал от кавалерии (с 1878), санктпетербургский градоначальник.
III
Засулич Вера Ивановна (27.07.1849–08.05.1919) — ​революционерка, народница.

116

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

­ омню убийство генерала Мезенцова I, помню внезапный арест и ссылп
ку, в административном порядке, на много лет хорошего знакомого моих родителей известного философа-позитивиста Лесевича II.
Когда, незадолго до 1 марта, был обнаружен известный подкоп
на Садовой улице III, то экспертиза по технической части была поручена
некоему инженерному генералу Мравинскому IV, отцу впоследствии хорошо известной петербургской публике певицы Мравиной V. Неизвестно, вследствие ли небрежности экспертизы или, как говорили также,
умысла, ибо Мравинский был поляк, но, во всяком случае, заключение
его о подготовлявшемся взрыве было составлено в довольно мягком тоне и не сулило, даже в случае удачи, большого бедствия от взрыва. Мравинский был удален со службы и, кажется, сослан, а экспертиза была поручена глубокому специалисту минного дела, двоюродному брату моего
отца и впоследствии инспектору всей минной части, в то время, кажется, еще полковнику инженерных войск — М
​ ихаилу Матвеевичу Борескову VI, участнику Крымской и Русско-турецкой войн.
Последний, помню, рассказывал, что подробный осмотр им
подкопа обнаружил глубокое знание злоумышленниками минного дела и необычайную, по трудности, работу, произведенную ими, и что если бы им удалось хорошо сделать и закончить так называемую забивку
заряда, то результаты взрыва оказались бы ужасны и, вероятно, почти
половины Садовой улицы не существовало бы.
Так доходили до меня и другие политические новости грустной
русской жизни, а некоторым из них я был даже сам случайным свидетелем.
Помню, незадолго до 1 марта мы с няней и братом отправились
гулять в дальние линии Васильевского острова, на котором жили. ­Когда

I

II

III

IV

V

VI

Мезенцов Николай Владимирович (11.04.1827–04.08.1878) — г​ енерал-лейтенант
(с 1873), шеф жандармов, убит С. М. Кравчинским.
Лесевич Владимир Викторович (15.01.1837–13.11.1905) — ф
​ илософ-позитивист.
В 1879 г. выслан в Сибирь, затем проживал под надзором в Полтаве и Твери, вернулся в Санкт-Петербург в 1888 г.
Иностранцев ошибается. Речь идет о подкопе в Санкт-Петербурге под Малой
Садовой улицей, который был организован народовольцем Ю. Н. Богдановичем
для покушения на Александра II. Подкоп был обнаружен только после гибели
императора.
Мравинский Константин Иосифович (1829–1923) — ​генерал-майор (с 1879), военный инженер.
Мравинская (сценический псевдоним — М
​ равина) Евгения Константиновна
(1864–12.12.1914) — с​ олистка Мариинского театра. Сводная сестра революционерки А. М. Коллонтай.
Боресков Михаил Матвеевич (19.04.1829–17.02.1898) — ​
генерал-лейтенант
(с 1886), военный инженер.

117

Глава I. Д етст во

мы приблизились к одной из линий, ведущих к Смоленскому кладбищу, то увидели многочисленные толпы народа, чего-то ожидавшего,
а вскоре показалась довольно длинная погребальная процессия. Несли
целую вереницу гробов, а процессию сопровождал полк в касках, с черными султанами, медленно и красиво раскачивавшимися в такт движения. Оказалось, что лейб-гвардии Финляндский полк хоронил своих
солдат — ​жертв взрыва в Зимнем дворце. Наблюдая тогда эту процессию, я и не подозревал, что через 11 лет я сам стану в ряды этого доблестного полка и буду носить его мундир в течение десяти лет.
В толпах народа, глядя на печальную церемонию, многие плакали и по адресу революционеров слышались нелестные пожелания
и прямые угрозы.
На мою детскую душу все это, конечно, производило весьма
сильное впечатление, тем более что и окружающая обстановка способствовала развитию во мне любви к Александру II, так как моя мать была его восторженной поклонницей, а няня, как человек старого склада,
не говоря уже про ее доброту как человека вообще, совершенно не могла
допустить мысли о покушении на царя, которого она считала помазанником Божиим.
Кроме того, я лично, ребенком, видел два раза императора,
и оба раза довольно близко.

***
Первый раз это было в конце 70-х годов. Мы с матерью ехали
к бабушке на Пески к обеду, и извозчик почему-то повез нас по набережной. Когда мы спускались с горбатого мостика к Летнему саду, я, сидевший справа, увидел черного сеттера, взбегавшего на мост, а вскоре
высокого генерала в фуражке с белым верхом, медленно по ступеням
поднимавшегося на мост.
Моя мать до того была поражена неожиданной встречей, что,
не удержавшись, громко сказала мне: «Смотри — г​ осударь!» — ​и поклонилась. Должно быть, это было сказано настолько громко, что император слышал, так как он быстро повернул голову, улыбнулся и отдал
честь. Все это произошло настолько быстро, что я даже не успел снять
шапки. Однако я успел разглядеть чудные, большие, глубокие глаза, казавшиеся первоначально строгими, но на самом деле преисполненные
доброты и какой-то грусти.
Другой раз я видел Александра II уже в год его кончины, и какая
громадная разница между первой и второй встречей! В первый раз он

118

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

свободно совершал свою излюбленную прогулку в Летний сад, шел спокойный, веселый и совершенно один.
Во второй раз мы видели его опять с моей матерью — н
​ а Большой Морской улице, около Яхт-клуба, но он уже ехал в парных открытых
санях, в николаевской шинели и фуражке лейб-гвардии Конного полка,
а впереди, позади и по сторонам саней скакали казаки конвоя. Император сильно похудел, осунулся и состарился, а его чудные глаза выглядели усталыми и измученными — о
​ н производил впечатление действительно затравленного человека, каким и был в сущности в это время.
Роковой день 1 марта 1881 года я помню по следующим обстоятельствам. После завтрака я с няней и братом, как всегда, отправились
на прогулку и по 8-й линии Васильевского острова, на которой мы жили,
вышли на набережную. Не успели мы сделать и несколько десятков шагов, как до нас долетел звук как будто пушечного выстрела, раздавшийся вверх по Неве. Я помню, что няня сказала: «Господи! Да никак еще
только двенадцать часов?», но затем вспомнила, что полдень уже миновал давно. Мы продолжали движение, но тотчас же последовал второй такой же выстрел, несколько, правда, слабее. Звуки эти привлекли
не только наше внимание; многие прохожие останавливались, спрашивали друг друга, видно было недоумение. Впрочем, годы были настолько тревожные, что всегда чего-нибудь ожидали, и я помню, что кто-то
из проходивших даже прямо сказал: «Уж не покушение ли опять?»
Последний оказался прав — э​ то было покушение, положившее
конец царствованию Александра II. Первый выстрел, как потом оказалось, был разрыв снаряда, разбившего карету государя, а второй — ​разрыв снаряда, оторвавшего ему ноги.
Когда мы вернулись домой, моих родителей не было дома, они
обедали в гостях, но по их возвращении все стало известным. Мало того, когда они ехали мимо Зимнего дворца, императорский штандарт
на нем был уже приспущен, а с балкона подъезда дворца читался последний бюллетень о кончине императора.
В Петербурге водворилось гнетущее и тревожное настроение —​
ждали волнений. Одни — р
​ еволюционных, но тогда это было совершено не основательно, другие — н
​ ародных, направленных против интеллигенции, которую многие темные силы обвиняли в изводе государя.
Я помню по ночам костры на углах и патрули казаков в крытых еще кожей киверах.
Наконец, отлично помню перенесение тела императора в Петропавловский собор.
Кажется, ввиду того что вследствие ледохода оба деревянных
в то время моста — ​Троицкий и Дворцовый — б
​ ыли разведены, печаль-

119

Глава I. Д етст во

ная процессия должна была следовать из Зимнего дворца по Дворцовой
и Английской набережным через Николаевский мост, по 1-й линии Васильевского острова и Тучкову мосту I на Петербургскую сторону и в Петропавловскую крепость.
Вследствие этого моя мать воспользовалась приглашением нашей хорошей знакомой А. Е. Докучаевой, жены профессора Докучаева II — ​ученика моего отца, жившей в доме на углу 1-й линии и Большого
проспекта и имевшей там женский пансион, воспользоваться окнами ее
квартиры или пансиона, чтобы смотреть процессию.
Так как последняя уже в 10 часов утра должна была проходить
по 1-й линии, а всякое движение должно было быть прекращено за два
часа до этого, то, чтобы попасть на предоставленный нам наблюдательный пункт, надо было подняться очень рано. Мы шли, когда еще дворники только что убирали улицы.
Вся квартира, предоставленная для наблюдения, была полна
народу, также собравшегося смотреть интересную церемонию, и все
заранее распределены по окнам. Полиция заранее обходила квартиры
и предупреждала о запрещении отворять окна и форточки и смотреть
в бинокли.
По обе стороны улицы выстроились шпалерами войска. Я не пом­
ню, какие части стояли на 1-й и Кадетской линиях, но помню, что строй
в старой форме Александра II хотя и был похож на немецкий, но имел
представительный вид. Это была гвардейская пехота, в касках с белыми султанами, а у музыкантов — ​с красными. Кроме того, у последних
все рукава мундиров были расшиты желтым басоном. Перед хорами
музыки стояли тамбур-мажоры с массивными палками с набалдашником. У генералов на касках был плюмаж из черных, желтых и белых
перьев.
Сначала войска стояли, составив ружья в козлы, затем их стало объезжать начальство разных степеней и здороваться, а затем люди
выстроились окончательно, ибо, видимо, процессия приближалась. Вся
улица была усыпана чистым желтым песком и можжевельником.
Но вот постепенно оживление среди войск замирает, строй вытягивается в нитку, войска берут на караул, хоры музыки начинают играть «Коль славен».
Показывается процессия, которую открывают эскадроны конвоя. В то время, кроме казачьего конвоя, существовал еще конвой из горI

II

Разводной мост в Санкт-Петербурге через Малую Неву, соединяющий Петроградскую сторону и Васильевский остров.
Докучаев Василий Васильевич (01.03.1846–08.11.1903) — геолог и почвовед.

120

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

цев Кавказа, которые носили свои туземные костюмы, блиставшие красками и оригинальностью; так, между прочим, некоторые из них были
в кольчугах и шлемах, напоминавших Средние века. Далее, бесконечными рядами, шла дворцовая прислуга в траурных ливреях, опять какие-то
части, снова дворцовые чины, и, наконец, появилась и сама погребальная колесница. На головах у лошадей страусовые перья, сами лошади
в роскошных попонах с гербами. Наверху колесницы также пучки страусовых перьев, а на ступенях ее, по сторонам, стоят камер-пажи и флигель-адъютанты. По бокам колесницы следовали дворцовые гренадеры.
Непосредственно за колесницей шел новый император Александр III. Его внушительной, чисто русской фигуре совершенно не шли
каска прусского образца с плюмажем и генеральский шарф того же образца с длинными кистями. Рядом с ним, в русской же форме, шли германский кронпринц — ​впоследствии император Фридрих III I и принц
Уэльский, впоследствии король Эдуард VII II. За ними, блистая разнообразными иностранными формами, двигалась буквально толпа всевозможных иностранных представителей, прибывших к погребению,
и среди них, кажется, был знаменитый фельдмаршал граф Мольтке III, герой войн 1866 и 1870–1871 годов. Его, впрочем, я не видел.
Интересную вещь в процессии, особенно для детского глаза,
представляют составляющие неизбежную часть процессии при погребениях императоров и виденные мною два раза (на погребении Александра II и Александра III) — р
​ ыцари печали и радости. Первый из них
символизирует собою печаль о прошлом царствовании, это — ​«le roi est
mort» IV. Он весь в черных доспехах средневекового германского типа,
с опущенным забралом, идет пешком и несет опущенное к земле концом
вниз копье. Второй — ​представляет радость при начале нового царствования, это — ​«vive le roi» V. Он весь в золотых доспехах, с белыми страусовыми перьями на шлеме и едет на белом коне с поднятым забралом.
За свитой иностранных представителей следовали траурные
кареты с императрицей Марией Федоровной, которую еще тогда все,
по-старому, называли Дагмарой, и великими княгинями и княжнами.
I

II

III

IV
V

Фридрих III (Фридрих Вильгельм Николай Карл Прусский) (18.10.1831–15.06.1888) — ​
прусский генерал-фельдмаршал (1870) и русский генерал-фельдмаршал (1872),
кайзер Германии (1888).
Эдуард VII (09.11.1841–06.05.1910) — ​король Великобритании и Ирландии, император Индии (с 1901).
Мольтке Хельмут Карл Бернхард, фон (26.10.1800–24.04.1891) — г​ ерманский генерал-фельдмаршал (1871) и русский генерал-фельдмаршал (1872), военный теоретик.
«Король умер» (фр.).
«Да здравствует король» (фр.).

121

Глава I. Д етст во

Затем следовали всевозможные депутации и, наконец, бесчисленные
наряды от шефских частей.
Более часа тянулась мимо окон процессия, а по прохождении ее
среди наблюдавших долго еще тянулись разговоры, центром которых,
конечно, являлась симпатичная и несчастная фигура Царя-Освободителя, ставшего жертвой истории.

***
Между тем года шли, и я уже приближался к возрасту, когда
надо было поступать в учебное заведение. Моя мать, занимавшаяся
со мною до сих пор, желала дать моей подготовке возможно более полный и лучший характер и приложила все силы для достижения этого.
Результаты были налицо, и результаты хорошие: я читал и грамотно писал, хорошо знал арифметику и начинал французский язык, для которого ко мне была взята приходящая учительница мадемуазель Загёмель,
а после ее ухода моя мать сама возобновила со мною занятия французским языком и начала занятия немецким.
Однако это все ее не удовлетворяло, и не удовлетворяло совершенно справедливо. Как воспитанница знаменитого педагога Ушинского, она
понимала, что в занятиях родителей с детьми, конечно, есть и хорошая сторона, но есть, увы, и худые. Родители к детям всегда несколько пристрастны, и притом пристрастны, если можно так выразиться, в обе стороны.
Всякий успех своего детища-ученика они рассматривают в увеличительное стекло и склонны создавать себе иллюзии, которые могут
повести к неправильному представлению о способностях ребенка, привить ему самомнение и создать тщеславный характер. С другой стороны,
всякий неуспех, всякий худой проступок и даже некоторая неспособность
ребенка к тому или другому заставляют их реагировать на это гораздо
сильнее, чем если бы ученик был не собственное произведение, а отсюда
может явиться чрезмерная строгость, раздражительность и учение может
запугать ребенка, привить ему ужасную вещь — ​страх к занятиям.
Прекрасно понимая это, а вместе с тем желая приучить меня заниматься с классом, моя мать решила, во‑первых, дать меня для окончательной, так сказать, полировки перед гимназией — ​настоящему
учителю и хорошему педагогу; а во‑вторых, приискать сотоварища для
совместных занятий из подходящего ко мне возраста и круга.
Таковой сверстник нашелся в лице Бориса Докучаева, сына старого преподавателя русского языка во 2-й военной гимназии и педагога Тимофея Васильевича Докучаева. На Бориса указал ученик моего отца

122

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

и уже профессор Петербургского университета по кафедре минералогии,
а впоследствии известный почвовед и директор Сельскохозяйственного
института в Новой Александрии Василий Васильевич Докучаев.
Оказалось, что его брат и невестка задались той же целью —​
найти сверстника для совместных занятий с их сыном и потому с радостью пошли навстречу.
Учителя нашли уже благодаря связям Т. В. Докучаева в педагогическом мире, и таким оказался Степан Петрович Кунцевич. Степан
Петрович был моим первым учителем после матери, и притом учителем выдающимся, и потому я должен сказать о нем несколько слов. Он
окончил учительский институт и занимался в городских училищах,
в то время уже достигших высокой постановки педагогического дела.
По убеждениям он был по-тогдашнему левый, но по-теперешнему это
будет просто либерал. Волосы, как тогда все либеральные люди, носил
длинные, лицо имел рябое от оспы, но украшенное чрезвычайно умными и энергичными глазами. Всегда ровный, спокойный, никогда не сердившийся, он тем не менее импонировал ученикам и его очень любили,
хотя он никогда не смеялся и не шутил.
Своего педагогического дела он был безусловный мастер, и ведение им уроков, по словам моей матери, было образцовым, а у меня
и моего сотоварища оставило самое лучшее воспоминание. Мы ждали
его уроков как удовольствия.
Кунцевич должен был заниматься с нами русским языком,
арифметикой и предметными уроками. Закон божий и чистописание
должна была преподавать мать Бориса — ​В. И. Докучаева, а новые языки — ​моя мать. Занятия должны были происходить три дня в неделю
у Докучаевых, три дня — ​у нас.
Как теперь помню поездки с моей матерью к Докучаевым на Петербургскую сторону, где они жили на набережной реки Ждановки, недалеко от 2-й военной гимназии. Морозное утро, на углах улиц горят костры, у которых греются извозчики, дворники и учащаяся молодежь,
идущая в учебные заведения. Мы на извозчике, нанятом за двугривенный с угла 8-й линии и Среднего проспекта, заворачиваем с Тучкова моста налево на Ждановку тем путем, который потом, через много лет спустя, мне, чуть не ежедневно, пришлось совершать, но ездя уже учить
самому — ​в Павловское и Владимирское училища. На Ждановке обгоняем Кунцевича. Он идет в осеннем (за неимением зимнего) пальто, в высокой папахе серого мерлушка, спрятав нижнюю часть лица в большой
шерстяной шарф, концы которого заброшены за спину, и вложив рукав
в рукав. Ему, бедному, идти далеко — ​он жил на Васильевском острове
в дальних линиях Гавани.

123

Глава I. Д етст во

После уроков всегда следовал завтрак, который мы и ели там,
где учились.
Мой сотоварищ Борис Докучаев был одним из друзей моего отрочества, и лишь неумолимая смерть вырвала его из числа моих приятелей, хотя последние годы его жизни, должно быть, потому, что мы были
в разных гимназиях, мы несколько и разошлись.
Это был умный, восприимчивый мальчик, постоянно чем-нибудь увлекавшийся и заражавший этим увлечением иногда и меня. Особенно мы сошлись на любви к истории, и эта любовь выразилась у нас
своеобразно. Мы устроили исторический театр, конечно самодельный,
и разыгрывали в нем исторические пьесы собственного сочинения. Разыгрывание состояло в том, что на соответствующую декорацию, нами же
нарисованную, прикреплялись булавками вырезанные из бумаги и нами же нарисованные и раскрашенные герои, и мы читали за них разными голосами. Темы были преимущественно из древней или из русской
истории. Помню пьесы «Аристид», «Фемистокл», «Святослав», «Петр
Великий», для которых мы, мальчики 10–11 лет, должны были уже достаточно хорошо знать, правда из детских книжек, фактическую историю.
Впоследствии Борис поступил в гимназию при Историко-филологическом институте, а я поступил в Ларинскую, и мы несколько разошлись, хотя и оставались до самой его смерти друзьями.
Погиб мой друг чрезвычайно скоро. Уже во втором классе гимназии он скончался, в три дня, от молниеносного дифтерита, повергши
в безотчетное отчаяние своих, не имевших других детей, родителей.

***
Так как у меня с детства были заметны способности к рисованию, то моя мать старалась их развивать и прививать вкус к живописи,
к которой, как она сама признавалась, в отличие от музыки, совершенно не имела склонности. Поэтому меня рано начали возить на выставки картин, и первым моим посещением выставок было посещение знаменитой Верещагинской выставки, составившей неувядаемую славу
нашему великому художнику, тем более что Турецкая война, сюжетами из которой прославился Верещагин I, была в то время еще совсем недавним воспоминанием. Бóльшая часть картин этой выставки впоследствии перешла полностью в знаменитую Третьяковскую галерею.

I

Верещагин Василий Васильевич (14.10.1842–31.03.1904) — художник-баталист.

124

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Помню, что выставка помещалась тогда на Невском, в известном доме Бенардаки, впоследствии, если не ошибаюсь, Сельскохозяйственный клуб, и была, что очень оригинально, открыта не только днем,
но и вечером; причем картины были весьма умело освещены и не только не проигрывали, но даже выигрывали при вечернем освещении. Мы
были как раз вечером. Выставка состояла из собрания индийских, среднеазиатских картин и картин из Русско-турецкой войны.
Среди первых, поразивших меня своим действительно неподражаемым южным колоритом, мне особенно запечатлелась в памяти известная картина расстрела индусов англичанами, на которой, при
ослепительном индийском солнце, изображены индусы, привязанные
к орудиям, и безмолвно выстроившаяся прислуга, вот-вот готовая открыть огонь, который разнесет во прах несчастных, мятежных сипаев I.
Из туркестанских картин сильное впечатление произвела картина «Забытый», изображающая мертвого русского солдата в пустыне,
над которым уже слетелись вороны. От этой картины веет действительно трагическим, безысходным одиночеством.
Наконец, серия турецких картин, как более близкая мне по времени, костюмам и быту и потому более мне понятная, произвела на меня особое впечатление.
Мне было до слез грустно смотреть на знаменитую «Панихиду» над убитыми лейб-егерями под Телишем, дышащую всем ужасом
войны, столь впоследствии мною пережитым. Запомнилась мне также
картина «Победители», на которой изображены турки, обыскивающие
наших убитых и раненых (опять-таки под Телишем) на поле, обильно
покрытом трупами и ранеными. В центре картины один турок надевает снятый с убитого офицера лейб-егерский мундир, а другие хохочут,
и один взял, в насмешку, ружье по-тогдашнему «на плечо».
Наконец, очень сильное впечатление произвела на меня небольшая, но потрясающая картина, называвшаяся тогда «На Шипке
все спокойно», то есть точными словами телеграммы с театра военных
действий, в которой характеризовалось военное положение на Шипкинском перевале зимой 1877/78 года. Впоследствии, по требованию
цензуры, эта картина была названа просто: «На Шипке», под каковым
названием она и попала, кажется, в ту же Третьяковскую галерею.
На этой всем известной картине изображена одна из бесчисленных смертей наших шипкинских героев, а именно замерзание с­ олдата
I

Речь идет о картине В. В. Верещагина «Подавление индийского восстания англичанами» (1884), в основе которой эпизод публичной казни сипаев — ​участников восстания 1857 г. в Индии.

125

Глава I. Д етст во

на посту во время снежной метели. В первой фазе часовой в легкой шинели, укутанный башлыком, бодро стоит среди облаков несущегося
снега, заметающего все кругом него; во второй фазе часовой, уже поддавшись лютому холоду, как-то болезненно согнувшись, еле-еле стоит,
все более и более заметаемый снегом, и, наконец, в третьей — о
​ н уже
свалился, видимо, засыпая, держит винтовку плотно прижатой к себе,
но его уже наполовину занесло снегом, и через короткое время вьюга насыплет над ним окончательный могильный курган.
Я помню, что не хотел уходить с выставки и все время просил
мою мать посмотреть снова то ту, то другую картину, и меня удалось увести, только пообещав мне еще раз снова приехать на выставку.

***
Детские развлечения и увеселения также, естественно, ярче
многого другого, запечатлелись в моей памяти. К числу таковых отношу поездки с отцом «на балаганы», живые картины, устроенные один
или два года подряд в нашем доме общим детским другом — ​моей теткой Варварой Александровной Иностранцевой, и, наконец, первые посещения театра.
На балаганы мы ездили, обыкновенно, на Масляной, причем
отец, кроме меня и брата, брал зачастую и своего ассистента, а впоследствии профессора Университета Св. Владимира I — ​П. Н. Венюкова II, бывшего большим другом нашей семьи.
Отправлялись обыкновенно на двух извозчиках: отец — с​ моим братом, а я — с​ Венюковым, часов около двух дня, с тем, чтобы вернуться к обеду — к
​ блинам. Извозчики тогда стоили около 30–40 копеек
конец. Балаганы тогда устраивались на Марсовом поле и лишь впоследствии были перенесены на Семеновский плац, когда мы уже перестали
ездить и когда они стали исключительно народным увеселением. Впоследствии, кажется, ввиду открытия Народного дома, они и вообще прекратились.
Дo этого, однако, балаганы, будучи народным увеселением,
привлекали массу и интеллигентной публики, главным образом из учащейся молодежи. Репертуар балаганов эволюционировал в ­
смысле
I

II

Университет Св. Владимира — К
​ иевский Императорский университет Святого
Владимира, основанный 08.11.1833.
Венюков Павел Николаевич (02.06.1856–06.01.1916) — ​геолог, палеонтолог, профессор Киевского университета Св. Владимира.

126

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

улучшения на моих глазах, и глупейшие пьесы мелодраматического
­характера вроде «Пана Твардовского» и других пьес с чертями, ведьмами и тому подобными аксессуарами, лишенные какого бы то ни было
эстетического вкуса, постепенно заменялись «Сказкой про купца Калашникова», «Тарасом Бульбой» и т. д. и приближали балаганы к дешевому театру. Мы, впрочем, и не ходили в какой-нибудь балаган, а всегда
в один или два из лучших. Таковыми, по обстановке и выбору пьес, бывали обыкновенно балаганы Малафеева или Лейферта. Моя мать не любила посещения нами балаганов, вполне основательно боясь в них пожара, что было весьма опасным, в особенности принимая во внимание
обилие в них дерева и отсутствие тогда электричества.
Мне живо представляется, как мы подъезжаем к Марсову полю, или, как тогда чаще называли, Царицыну лугу. Вся огромная площадь занята большими балаганами, построенными в несколько рядов.
Сплошное море голов покрывает пространство между ними и около небольших балаганчиков со стрельбой в цель, сластями, лотереями и т. п.
Во многих местах крутятся качели, в толпе снуют различные торговцы
и в том числе отошедшие теперь в историю быта сбитенщики со своими
огромными, навьюченными на них самоварами и стаканами, помещенными в особо устроенном кожаном поясе. Балаганный «дед» со своей мочальной бородой на балкончике над входом в одну из каруселей
со своей старухой веселит собравшуюся внизу простую публику и отпускает свои хотя и остроумные, но подчас далеко неудобно передаваемые
в печати остроты. Публика отвечает ему, он отвечает eй. Обыкновенно он, бедняга, уже сильно охрип, крича на морозе свои «beaux mots» I,
да и кроме того, периодически исчезая за грязной ситцевой занавеской,
он там, видимо, «согревается», а это еще более способствует хрипоте его
голоса. Ввиду некоторой нецензурности его поведения мы обыкновенно
проходим лишь мимо него и направляемся к самым балаганам, чтобы
по афишам выбрать подходящую пьесу. Так как в каждом балагане пьеса игралась подряд раз десять в день, то редко удавалось попасть к началу ее, а надо было, взяв билеты, ожидать конца исполнения и тогда уже
входить.
Мне отлично запомнился запах свежего дерева балагана, когда отец, взяв, обыкновенно, ложу, что стоило 2–3 рубля, останавливался
с нами перед дверьми входа. Слышались крики голосов актеров, доносившиеся из зала во время исполнения, аплодисменты, выстрелы, музыка. Все стоим в томительном ожидании, когда-то пустят.

I

«Красивые слова» (фр.).

127

Глава I. Д етст во

Но вот слышны оглушительные аплодисменты, топот ног
выходящей и выбегающей публики, и, наконец, двери в балагане
­отворяются. Мы идем в ложу, которые были расположены не ярусами,
как в театрах, а впереди других мест — ​ближе к оркестру. В это время
раздается оглушительный топот ног и крики где-то сзади. Мы оборачиваемся, и оказывается, что это публика ненумерованных мест стремится занять их, причем из-за получения лучшего места идет работа
ногами и локтями вовсю, отчего и следуют крики. Между тем музыка
начинает играть, а по окончании ее следует пьеса, прерываемая лишь
короткими антрактами, необходимыми для перемены декораций. Тем
не менее эти антракты раздражают нетерпеливую публику, и последняя выражает свое негодование стуком ног, что в то же время служит
и для согревания, так как температура в балагане, построенном на живую нитку, всего на один или два градуса выше температуры воздуха.
Состояние температуры внутри балагана отражалось и на артистах. Последние, играя пьесу по десять раз в день и будучи, по своим обязанностям, в костюмах иногда довольно легких, должны были искусственно
согреваться, и это, конечно, отражалось иногда и на игре. В общем, игра была, конечно, если можно так выразиться, «кустарного» характера,
но детский непритязательный вкус, с одной стороны, а захватывающая
фабула, с другой, делали свое дело, и мы выходили обыкновенно очень
довольные.
Мне прекрасно запомнился освещенный огнями стан запорожцев под Дубно в пьесе «Тарас Бульба», когда татарка приходит за Андрием, а затем сильная сцена между ним и Тарасом, когда последний, сказав: «Я тебя породил — ​я тебя и убью!» — ​хладнокровно снимает ружье
с плеча и убивает сына.
Довольные виденным и раскрасневшись от мороза, мы возвращаемся домой, где нас ждут блины. После обеда и отдохнув, как всегда,
около часа, отец, довольно недурно рисовавший и заполнявший альбом
«на заданную тему» моему брату, охотно изображал нас на балаганах,
довольно метко схватив фигуры нас всех в зимней одежде и всю балаганную обстановку.

***
Живые картины были в моем эстетическом развитии дальнейшим шагом вперед. Идея их принадлежит, как уже сказано, моей тетке
В. А. Иностранцевой, страшно любившей детей и, в свою очередь, всегда
очень любимой ими.

128

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Видя на рождественских каникулах собрание у меня моих друзей и сверстников, она решила воспользоваться этим и устроить детские
живые картины. Но устройство декораций, изготовление костюмов —​
все это требовало бы больших расходов, которых не допускал скромный
бюджет моей семьи, ни тем более моей тетки, служившей на частной
службе и получавшей очень небольшое жалование.
Поэтому для начала решено было ограничиться, в смысле декораций и сцены, минимальными требованиями, а сюжеты брать такие,
которые не требовали бы сложных и дорогих костюмов. Сценой служила наша детская комната, занавес заменяла дверь, а сюжетом на первый раз была избрана сцена из «Бежина луга» Тургенева, когда мальчики лежат в перелеске у костра. Мальчиками были я, мой брат, наши
сверстники и друзья: Цухановы и Доброславины. Вместо декораций были простые елки, установленные довольно часто в виде фона, а костер
был изображен красным бенгальским огнем, искусно закрытым поленьями. Зрителями были родители всех артистов, а зрительным залом служил просто коридор. Удовольствие было полное, и на следующий год живые картины были возобновлены, причем как сценарий, так
и сюжеты и костюмы были уже сложнее и притязательнее Среди других картин мне запомнилась последняя сцена из «Лоэнгрина» I, когда он
в лодке, влекомой лебедем, уезжает от Эльзы. Лоэнгрином был мой брат,
Эльзой — ​дочь известного критика Чуйко. На этот раз была и маленькая
недурная декорация, а лебедь и лодка были прекрасно изготовлены моими сверстниками из картона.
Живые картины, как уже упомянуто, были дальнейшим шагом в развитии моего эстетического вкуса и переходом к любительским
спектаклям в семье моих друзей — ​Доброславиных, о которых скажу
впоследствии и которые много содействовали моей любви к театру вообще, а к драматическому искусству в особенности.

***
Однако все это были, так сказать, суррогаты искусства, и впервые пришел я в соприкосновение с настоящим искусством в первое мое
посещение театра, а посещение это было довольно интересным вообще
потому, что искусство было представлено в нем в виде высоких образцов
как исполнения, так и всей обстановки.

I

«Лоэнгрин» — н
​ емецкая средневековая поэма.

129

Глава I. Д етст во

Как уже сказано, моя мать, будучи большой музыкантшей, была и восторженной поклонницей итальянской оперы, которая в то время была императорской, шла в грандиозном Большом театре, теперь
обращенном в здание консерватории, и была представлена такими выдающимися певцами, как знаменитые в 80-х годах тенор Мазини I, сопрано Дюран II, баритон Котоньи III, бас ДевойдIV и др.
Впоследствии в связи с национальным тоном политики Александра III решено было «иностранную», хотя и императорскую итальянскую оперу перевести в меньший по размерам Мариинский театр,
а русскую на ее место — ​в Большой. Однако в этом последнем, несмотря на его чудный резонанс, голоса русских певцов терялись и их иногда не было слышно, тогда как богатые голоса итальянцев, невзирая
на скверный резонанс Мариинского театра, звучали по-прежнему, если
не больше, своей мощью и красотой. Тогда решено было снова русскую
оперу перевести в Мариинский театр, а императорскую итальянскую
оперу как таковую совершенно упразднить. Но при этом было совершено, по моему мнению, преступление против истории и архитектуры
вообще, так как решено было замечательное сооружение Екатерининского времени — Б
​ ольшой театр, ввиду будто бы его ненадежности как
здания, перестроить в здание консерватории и, таким образом, уничтожить в Петербурге величайший театр, который, как говорили, по акустике не уступал знаменитому миланскому театру — ​[La] Scala. Когда
начали перестройку, то рассказывали, что несколько подрядчиков отказались от работы и уплатили громадную неустойку, так как ломка мощных стен старинной постройки требовала невероятных усилий и времени. Такова оказалась ненадежность Большого театра!
Как бы то ни было, но в это время была еще императорская
итальянская опера в Большом театре, и в нее-то и взяла меня моя мать,
если не ошибаюсь, также на Масляной неделе. Пьеса была выбрана
«Аида»V, музыка которой мне была уже известна до некоторое степени,
так как моя мать постоянно играла на рояле разные оперы и я часто находился у рояля, спрашивая, кто поет ту или другую арию, и благодаря
этому, обладая слухом, знал мелодии из многих опер. Аиду пела Дюран,
Радамеса — ​Мазини, Амонасро — ​Девойд.
I
II
III

IV

V

Мазини Анджело (28.11.1844–29.09.1926) — ​итальянский оперный певец (­тенор).
Дюран Мария — ​итальянская оперная певица (сопрано).
Котоньи Антонио (01.08.1831–15.10.1918) — ​итальянский оперный певец (баритон).
Девойд Жюль-Селестьен (28.03.1841–06.06.1901) — ​французский оперный певец
(баритон).
«Аида» — опера Дж. Верди (1871).

130

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Помню, как мы вошли в партер и зал театра показался мне невероятно большим, что, впрочем, неудивительно, так как он был раза
в полтора, если не в два, больше зала Мариинского театра, а я был к тому же ребенком и мне все казалось, естественно, гораздо больше, чем
взрослому.
Театр был действительно грандиозный и чрезвычайно нарядный. Он был отделан пунцовым бархатом с золотом. Громадным оркестром дирижировал также весьма известный тогдашним меломанам
капельмейстер — ​Бевиньяни I. С поднятием занавеса все мое внимание и слух устремились на сцену, и я был в невероятном восторге. Помню только, что меня очень сердил старик, сидевший на кресле передо
мною, периодически закрывавший от меня сцену.
Наиболее сильное впечатление произвело на меня, во‑первых,
действие, происходящее ночью на берегу Нила, известное своими дуэтами Аиды и Амонасро и Аиды с Радамесом. Ночь была передана чудными декорациями императорской сцены с полной иллюзией, а высоко артистическое исполнение артистов давало глубокое эстетическое
наслаждение. Последнее действие, в котором Аиду и Радамеса замуровывают заживо под храмом, глубоко растрогало меня и оставило также
неизгладимое впечатление в моей душе.
Посещение театра не только доставило мне громадное удовольствие, но и заинтересовало меня Египтом, так что после этого я долгое
время с особым интересом в своем детском чтении перечитывал все, что
касалось этой страны и ее истории.
Когда мой брат Константин подрос до того возраста, что уже
и его можно было брать в театр, то на Рождестве нас вместе взяли в балет.
Первый раз давался «Бандит», в котором на сцене разбойники нападают на дорожный экипаж, едущий в Пиренеях. Несмотря на интересный
сценарий, балет понравился мне гораздо меньше оперы, и потому на следующий год нас уже взяли в русскую оперу на «Фауста»II. В нем Мефистофеля пел известный в то время певец и, главным образом, талантливейший артист — ​СтравинскийIII. Хотя после него я видел эту мою любимую
оперу весьма много раз, но нужно сказать, что Мефистофелей я видел всего двух, меня удовлетворивших: Стравинского и, конечно, знаменитого ШаляпинаIV. Хотя последний также замечательный артист, а голосом,
I

II

III
IV

Бевиньяни Энрико Модесто (29.09.1841–29.08.1903) — и
​ тальянский дирижер,
композитор и импресарио.
«Фауст» — опера Ш. Гуно по сюжету трагедии И. В. Гете. На русский язык либретто перевел П. И. Калашников.
Стравинский Федор Игнатьевич (08.06.1843–21.11.1902) — ​оперный певец (бас).
Шаляпин Федор Иванович (01.02.1873–12.04.1938) — ​оперный певец (высокий бас).

131

Глава I. Д етст во

­ онечно, несравненно выше Стравинского, но я затрудняюсь сказать:
к
который Мефистофель выше? Мефистофель-Шаляпин — о
​ ригинальнее
и своеобразнее, Мефистофель-Стравинский — ​изящнее, тоньше.

***
Воспоминания моего детства были бы неполными, если бы
я не упомянул про поездку всей нашей семьи летом 1881 года в местечко
Друскеники. Они были бы неполными потому, что, во‑первых, эта поездка вызвала приобретение моим отцом земельной собственности —​
дачи, или, вернее, виллы, куда мы затем ездили проводить лето каждый
год до 1891 года, то есть в течение десяти лет, и, таким образом, воспоминания не только моего детства, но и отрочества, а отчасти и юности тесно связаны с Друскениками. Во-вторых, потому, что в эту поездку на моей жизненной сцене впервые появляются два новых человека,
впоследствии ставших друзьями нашей семьи и крайне к нам привязанными, но теперь уже давно ставшие покойниками.
Поездка в Друскеники, вместо обычного летнего времяпрепровождения на даче в окрестностях Петербурга и большей частью в Петергофе, была вызвана тем, что мой отец был приглашен владельцем Друскеникских минеральных вод В. Ю. Джулиани для исследования вод
в геологическом и химическом отношениях.
В качестве помощников мой отец взял: по геологической части своего ассистента по университету Павла Николаевича Венюковa,
a по химической — ​лаборанта по неорганической химии Дмитрия Петровича Павлова I. Эти два сотрудника моего отца и сделались нашими
друзьями, а на лето 1881 года даже как бы членами нашей семьи.
Помимо гонорара за работу, мой отец и его помощники должны
были быть обеспечены и квартирой, которую отвести владельцу вод, как
увидим далее, не представляло особого труда и неудобства.
Но прежде скажу несколько слов о самих Друскениках. Местечко это, известное своими минеральными водами, стяжавшими ему название «Русский Кройцнах» II, расположено на границе трех тогдашних
губерний: Гродненской, Виленской и Сувалкской.
Само местечко и курорт расположены на левом берегу впадающей в Неман небольшой горной и красивой речки Ротничанки и нахоI

II

Павлов Дмитрий Петрович (29.03.1851–1902) — ​ученый-химик, брат физиолога
И. П. Павлова.
По названию немецкого курорта «Бад-Кройцнах».

132

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

дятся в Гродненской губернии, правый берег этой речки составляет уже
Виленскую губернию, а за Неманом, на его левом берегу, расположена
Сувалкская губерния.
Владелец вод, отставной полковник Гвардейской конной артиллерии Владимир Юлиевич Джулиани, был в свое время блестящим
гвардейским офицером и женился на дочери своего командира бригады генерала Шварца I, за которой взял огромное (миллионное) приданое, которое все пустил в разные предприятия и, между прочим, купил
Друскеникские минеральные воды. Затем он был довольно долгое время помощником нашего военного агента в Париже, после чего вышел
в отставку и занялся исключительно аферами.
Для житья в Друскениках он избрал местность на правом (Виленском) берегу Ротничанки на возвышенном плато, известном под
своеобразным названием «Поганка». О происхождении этого названия
существовало предположение, что здесь когда-то было лобное место, почему местность и получила такое некрасивое название. Впрочем, вернее
другое, чисто историческое происхождение названия. Дело в том, что
в начале польского владычества, которое продолжалось в этих местах,
как известно, довольно долго, на территории Виленской губернии жили
литовцы — ​язычники, или, как их называли католики, поганые, отчего
и весь правый берег Ротничанки стал называться Поганкой.
На этой-то, с позволенья сказать, Поганке и был выстроен ряд
дач, предназначенных для житья самого Джулиани, стариков Шварц
и других родственников. Каждая семья могла жить вполне самостоятельно, но в то же время иметь свободное общение с другими, так как
заборов между садами не было. Кухни всех дач помещались в одном
центральном двухэтажном здании швейцарского типа, то есть с одним
верхним сплошным, вдоль всего здания, балконом, причем сами кухни
помещались, как и кладовые, в нижнем этаже, а в верхнем было значительное число комнаток для поваров и другой прислуги.
Для житья нашей семьи была предложена так называемая (должно быть, по характеру стиля) Итальянская дача с башенкой, в которой
помещалась небольшая комнатка, ставшая моей классной. Дача находилась на самом выезде в поле, и из нее был вид на обширные сосновые леса, покрывавшие Поганку и вообще окрестности Друскеник.
Помощникам отца было предложено поселиться в любой
из других пустых дач, но они сами предпочли разместиться в верхних

I

Шварц Владимир Максимович (19.12.1808–27.09.1872) — г​ енерал от артиллерии
(с 1868).

133

Глава I. Д етст во

комнатах общей кухни, где Д. П. Павлов устроил и маленькую лабораторию для исследования вод.
Нужно сказать, что весь этот квартал, застроенный, как уже
сказано, владельцем на широкую ногу, был в момент нашего приезда
пустым, так как вся семья Джулиани уже успела измениться. Старики
Шварц умерли, умерла и жена Джулиани, не видавшая мужа по целым
годам и, со времени его службы в Париже, уже махнувшая на него рукой. Джулиани женился вторично, на опереточной певице Е. А. Поповой,
и прижил от нее сына. Для второй жены он выстроил новую, роскошную
дачу, хотя также на Поганке, но значительно дальше от Ротничанки —​
над красивым обрывом Немана.
Таким образом, мы поселились как бы в заброшенном, старом
имении, носившем еще следы прежней роскоши и барства, но теперь
никого не интересовавшем и никому, а в том числе и самому Джулиани, ненужном.
Кроме занятой нами Итальянской дачи, на участке находились еще дача покойной Джулиани, в русско-швейцарском стиле, сложенная из целых бревен, как избы, купленная впоследствии моим
отцом, большая двухэтажная дача стариков Шварц, купленная впоследствии нашим знакомым — ​профессором Военно-медицинской академии, а затем главным заведующим Кавказскими минеральными водами П. П. Сущинским I, и, наконец, купленный также им, небольшой
одноэтажный домик помещичьего типа, в прошлом — н
​ е то прачечная,
не то баня, а вернее и то и другое.
Сад всех дач был в полном нашем распоряжении, и мы с братом, конечно, проводили в нем целые дни, хотя тени в нем в то время
было еще довольно мало.
Сотрудники моего отца столовались у нас, и благодаря этому
мы с ними особенно и сблизились. Так как оба эти человека имели большее или меньшее влияние на мою судьбу, то к ним-то я и обращусь.

***
П. Н. Венюков был учеником моего отца и, как уже сказано, его
ассистентом по кафедре геологии. По специальности своей он был палеонтологом и занимался отложениями Девонской системы. В то время
он, кажется, уже писал свою магистерскую диссертацию.
I

Сущинский Петр Петрович (22.07.1875–14.12.1937) — геолог и минералог, профессор.

134

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Это был симпатичный, отзывчивый и неглупый человек. Выращен и воспитан он был своею матерью Е. Г. Венюковой, воспитанницей
Николаевского сиротского института, рано овдовевшей и потому принужденной своими силами поднимать сына. Имея педагогический аттестат, она начала службу в ведомстве императрицы Марии и ко времени нашего знакомства была уже начальницей «Серебряного» приюта
на 6-й линии Васильевского острова. На Рождество мы приглашались
туда на елку, и я помню, что Венюкова вела искусной и энергичной рукой свой приют и пользовалась большой любовью и доверием попечительницы приюта великой княгини Александры Петровны I (супруги
великого князя Николая Николаевича-старшего II), впоследствии принявшей монашество и погребенной, если не ошибаюсь, в Киеве.
Будучи прекрасной начальницей приюта, Е. Г. Венюкова до старости сохраняла все положительные и отрицательные качества старой
институтки. Она была необыкновенно prude III, краснела от пустяка, была болезненно самолюбива и обидчива и до седых волос называла своих
подруг, с которыми, кстати сказать, была до конца дней крайне дружна, или уменьшительными именами, вроде «Селинушка», или просто
по фамилии, например «Метакса», хотя и Селинушке и Метаксе каждой
было уже сильно за шестьдесят лет.
Сына своего Павлю она обожала, но в то же время она же портила ему жизнь и характер, прочитывая его письма, справляясь, когда он
вернулся накануне домой, и вообще цербером следя за его поведением.
Подобное воспитание должно было отразиться и отразилось
на Венюкове. Он стал женственным по характеру, а к тому же был женствен и физически. У него были маленькие руки и ноги, тонкий голос,
и он отличался большой застенчивостью.
На научном и служебном поприще впоследствии он достиг
всего, чего желал. Он был доктором геологии, профессор Университета
Св. Владимира в Киеве, но, женившись чрезвычайно неудачно, брошенный своей женой, ушедшей от него с его же собственным другом и товарищем, он погиб от прогрессивного паралича, приобретенного, как это
ни странно, от самой женитьбы.
Он был уже до поездки в Друскеники нашим знакомым, часто заходил к нам и, как уже упомянуто, иногда сопровождал нас на ­балаганы
I

II

III

Романова Александра Петровна (Александра Фридерика Вильгельмина, принцесса Ольденбургская) (21.05.1838–13.04.1900) — ​супруга великого князя Николая Николаевича-старшего.
Романов Николай Николаевич-старший (27.07.1831–25.04.1891) — ​
великий
князь, сын императора Николая I, генерал-фельдмаршал (с 1878).
Стыдливая (фр.).

135

Глава I. Д етст во

и в театр. Со времени Друскеник он стал нашим неизменным другом
и был чрезвычайно привязан к нашей семье.
С другим сотрудником моего отца — ​Дмитрием Петровичем
Павловым — м
​ ы познакомились лишь перед поездкой, когда он, рекомендованный моему отцу своим патроном, известным химиком
Д. И. Менделеевым I, пришел для переговоров с отцом.
Павлов был братом ставшего впоследствии крупной европейской знаменитостью известного физиолога Ивана Петровича Павлова II
и происходил из духовного звания — ​отец его был заслуженным священником в Рязани, где окончили семинарию оба брата. Затем оба уклонились от духовной карьеры и поступили на физико-математический
факультет Петербургского университета, который и окончили, но затем
старший брат поступил в Военно-медицинскую академию и стал физиологом, а Дмитрий Петрович был взят в ассистенты и лаборанты Менделеевым и на этой должности и застрял на свои лучшие годы вследствие
своей чисто русской натуры.
Высокого роста, хотя немного сутуловатый, с красивой окладистой каштановой бородой и большими выразительными глазами,
он был типом великоросса, со всеми достоинствами и недостатками
этого типа.
Весьма умный, развитой, отзывчивый, всем интересующейся,
он отличался чрезвычайно веселым, уживчивым характером, большим
остроумием и был незаменимым собеседником в обществе, сыпя, как
из рога изобилия, свои наблюдения, остроты и сентенции.
В нем была некоторая семинарская не то чтоб грубость, а прямолинейность, но последняя не только не отталкивала от него, а, наоборот, еще более привлекала к нему. Это было золотое сердце, скрытое под
несколько грубоватой оболочкой. Детей он любил чрезвычайно, и они,
как всегда, платили ему тем же, и потому, естественно, он весьма скоро
стал нашим большим другом.
Однако хорошие качества Дмитрия Петровича, как часто бывает, послужили ему же во вред. Его добрый, уживчивый характер повел
к тому, что Менделеев, весьма, кстати сказать, тяжелый к своим лаборантам, с которыми он бывал требователен и груб, оценил его и эгоистически удерживал при себе, мешая тем его научному усовершенствованию и дальнейшему движению вперед.
I

II

Менделеев Дмитрий Иванович (27.01.1834–20.01.1907) — ​ученый-энциклопедист, химик и физик. Член-корреспондент Императорской Академии наук.
Павлов Иван Петрович (14.09.1849–27.02.1936) — ученый, физиолог. Первый русский нобелевский лауреат.

136

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

С другой стороны, веселость и вообще «компанейский» склад
Дмитрия Петровича, в связи с его любовью выпить и кутнуть, создали ему
обширный кружок друзей и собутыльников, времяпрепровождение с которыми отнимало у него время и силы для дальнейшей научной работы.
В то же время его остроумие, веселость и недурная внешность
давали ему успех у прекрасного пола, и он, будучи восторженным поклонником, как он, шутя, говорил, «красоточек», и на это в значительной степени тратил свои досуги.
Наконец, сносное материальное положение с казенной квартирой в первом этаже университета, с садом, невольно поощряло стояние на одной точке и в связи с известной дозой чисто русской «обломовской» лени и отсутствием самоуверенности содействовало отсутствию
поступательных жизненных замыслов.
Павлов любил все прекрасное и изящное и особенно оперу, причем, не будучи певцом и не играя ни на каком инструменте, был глубоким знатоком человеческого голоса, то есть меломаном в истинном
и хорошем значении этого слова. Он, как и моя мать, был восторженным поклонником итальянцев и также мог продежурить ночь у театра,
чтобы получить билет на бенефис Мазини, равно как и долго говорить
и восторгаться каким-нибудь «до» или «ре», взятым тем или другим
певцом или певицей.
Вообще, повторяю, это был отзывчивый и увлекающийся человек. Оставшись до конца своих дней старым холостяком, он отнюдь
не обладал обычными качествами последнего и весьма сочувственно относился к браку и свято к семье.
Семью своего брата и в особенности племянников он страшно
любил и уже впоследствии, будучи профессором Ново-Александрийского института и приезжая на вакации в Петербург в семью брата, он засыпал своих племянников подарками, билетами в театр и, приходя к нам,
буквально жил жизнью своих излюбленных ребят.
Как доказательство его сердечности и доброты достаточно указать хотя бы то, что его университетская квартира, правда, для одного
довольно большая, была постоянно каким-то постоялым двором. В ней,
кроме хозяина, постоянно кто-нибудь да жил — и
​ ли какой-нибудь родственник, или просто товарищ, или друг, бывший без места или без денег, а чаще всего и без того, и без другого.
Когда его брат, впоследствии знаменитость, вернулся из заграничной командировки и, не имея места, очень бедствовал, Дмитрий
Петрович поселил его у себя и предоставил не только свою квартиру,
но и самого себя в полное его распоряжение, и брат жил у него, кажется,
целый год, если не больше.

137

Глава I. Д етст во

В результате, как и всегда бывает с подобными натурами, он
не достиг, в отличие от Венюкова, и минимальной доли возможных
для него результатов. Он не был до конца жизни не только доктором,
но и магистром и после многих лет лаборантства, благодаря усиленным
хлопотам расположенных к нему людей, и в том числе моего отца, он
был назначен профессором химии в Ново-Александрийский сельскохозяйственный институт и оттуда ушел в отставку незадолго до своей кончины, последовавшей в 1903 годуI.
Каждый свой приезд в Петербург Павлов многократно приходил навещать нашу семью, которую очень любил, и до конца жизни был
нашим другом и искренно привязанным человеком.
С этими-то двумя хорошими и преданными нашей семье людьми мы и провели лето 1881 года. Работа отца шла очень продуктивно,
и к концу лета было составлено полное, обстоятельное исследование
Друскеникских минеральных вод, произведены их подробные анализы
и даже открыт новый источник, названный в честь отца — ​«Иностранцевским».
В следующем году исследование продолжалось в связи с появлением новых ключей, но помогал отцу уже только Д. П. Павлов, так как
геологическая часть была окончена и мы жили уже на частной даче в самом местечке Друскеники, так как отцом уже была куплена дача на Поганке, и так как в ней не было кухни, то таковая строилась отдельно —​
недалеко от дома.
Этот год или, вернее, лето запомнились мне по факту смерти
Скобелева II, подробные некрологи которого писались в газетах, а в получаемых нами журналах — ​«Ниве» и «Живописном обозрении» — б
​ ыли его портреты, снимки с верещагинских картин и патриотически настроенные статьи.

***
1882 год был годом серьезного изменения в моей жизни. Мне
исполнилось десять лет, и моя мать решила отдать меня в учебное заведение. Вопрос был лишь в том — в
​ какое? Ограниченные средства моего
отца совершенно исключали возможность моего поступления в какоенибудь частное учебное заведение, а убеждение и опять-таки материI
II

М. А. Иностранцев неточен — ​Д. П. Павлов скончался в 1902 г.
Скобелев Михаил Дмитриевич (17.09.1843–25.06.1882) — полководец, генерал
от инфантерии.

138

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

альные соображения тем более не допускали возможности отдачи м
­ еня
в привилегированное. Таким образом, оставались для выбора лишь
классическая гимназия или реальное училище, и то и другое — к
​ азенные и потому недорогие учебные заведения.
Выбор был сделан в пользу классической гимназии по следующим соображениям. Мой отец всегда держался взгляда, который вполне
разделяю и я, что юноша сам должен выбирать себе будущую профессию
и какое бы то ни было воздействие, а тем более давление в этом отношении является не только ошибочным, но и преступным. Так как в то время поступление в университет из реального училища было крайне затруднено, тогда как из классической гимназии дороги во все высшие
учебные заведения были открыты, то ясно, что в пользу классической
гимназии говорила большая свобода выбора впоследствии, а отец выражал эту свободу довольно оригинально. «Кончишь гимназию — ​потом
хочешь в трубочисты, а хочешь — в
​ лейб-гусары», — ​говорил он.
Однако же и при выборе классической гимназии приходилось
выбирать — ​в какую? На Васильевском острове в то время было две гимназии: одна — п
​ ри Историко-филологическом институте, отличавшаяся, естественно, ультра-классическим духом, и Ларинская. На выбор
моими родителями последней оказал несомненное влияние П. Н. Венюков, сам бывший питомцем этой гимназии, находившейся на 6-й линии Васильевского острова рядом с «Серебряным» приютом, которым
управляла, как уже сказано, его мать и в котором он вырос.
На выбор Ларинской гимназии влияла также и близость последней к нашей квартире, ибо мы тогда жили на углу 8-й линии и Среднего проспекта, то есть за один квартал от моего будущего места учения.
И вот ранней осенью (классы в то время начинались повсюду после Успения) моя мать отправилась к инспектору Ларинской гимназии
для переговоров о моем поступлении. Однако тут встретилось неожиданное препятствие. Дело в том, что все ваканции приходящих были, по словам инспектора, заняты и я мог быть принят только полупансионером, то
есть со столованием, конечно не обязательным, в гимназии. Но это стоило, конечно, дороже, и моя мать была этим обстоятельством очень удручена, но принуждена была согласиться, с оговоркой, конечно, что я буду
лишь завтракать, так как обед после окончания классов меня ждал дома.
Кстати, для характеристики, с одной стороны, тогдашнего бюджета моего отца, а с другой, кажущихся теперь просто смешными тогдашних цен упомяну, что за приходящего в год платилось 120 рублей (60 руб­
лей в полугодие), а за полупансионера что-то в полтора раза дороже.
И вот осенью 1882 года я поступил в первый класс санкт-петербургской 4-й Ларинской гимназии.

139

Глава  I I. Г И М Н А ЗИ Ч ЕСК И Е ГОД Ы

Глава II
Гимназические годы
Гимназия Толстовского типа. Директор И. Ф. Кнорринг. Инспектор И. А. Чернышев. Преподаватели: В. И. Белозеров, А. Я. Спальвинг, К. К. Ольшевский, Капсович, Щетинин,
А. К. Маак. Новый инспектор К. М. Блумберг. Поездки в Друскеники. Джулиани и Шпигель. А. Я. Мосевич. Старшие классы гимназии. В. П. Острогорский. А. А. Адамов. Д. Д. Морев. Передвижники: И. И. Шишкин, барон М. П. Клодт. Ярошенко, Савицкий, Максимов.
Елка у Шишкиных. Семья Доброславиных. А. П. Бородин. В. И. Лихачев. Спектакли у Доброславиных. А. В. Виноградский. Крушение в Борках и встреча императора Александра III
Петербургом. Перевод дяди М. Ф. Ореуса в Петербург. Во мне крепнет желание поступить
в военную службу. Я остаюсь в седьмом классе. Новый директор И. А. Смирнов. Новые порядки в гимназии. Новые преподаватели: Н. А. Смирнов, И. А. Суровцев и князь Тенишев.
Г. В. Меллер. В. М. Мансветов. Окончательное решение сделаться военным. Противодействие дома, у товарищей и гимназического начальства. Экзамены на аттестат зрелости

Ларинская гимназия, как и все гимназии того времени, была
типичным образцом гимназии «Толстовского» типа I. Теперь, много лет
спустя, когда оглядываешься на прошлое глазами житейского, умудренного и перечувствованного опыта вообще, а взором человека, много лет
своей жизни посвятившего педагогической деятельности в частности,
невольно с ужасом убеждаешься, что за убожество представляла собою,
с педагогической точки зрения, тогдашняя гимназия. А еще Ларинская
гимназия по тому времени имела репутацию более мягкой, но в то же
время более либеральной, вольнодумной и потому будто бы более распущенной и легкой.
I

Гимназии «толстовского» типа — у
​чебные заведения, созданные в результате реформ министра народного просвещения (1866–1880) Д. А. Толстого
(01.03.1823–25.04.1889), акцентировавшего внимание на нравственном образовании молодежи для борьбы с нигилистами и создавшего в учебных заведениях
бюрократическо-полицейский режим.

140

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

Что за подбор преподавателей и в особенности воспитателей
был в то время! Насколько игнорировались самым циничным образом самые элементарные и основные правила школьной гигиены и насколько в общем был низок нравственный уровень воспитанников вообще, а пансионеров в частности!
Директором гимназии состоял, именно «состоял», а не «был»,
Иван Федорович Кнорринг — г​ лубокий старик, больной глазами, носивший поэтому темно-дымчатые очки, видевший крайне плохо и придерживавшийся рукой стены коридора, когда обходил классы. Насколько он
был стар, показывает уже тот факт, что когда П. Н. Венюков был в Ларинской гимназии, а этому прошло в то время не менее десяти-пятнадцати
лет, то директором гимназии был все тот же Кнорринг, бывший и тогда
уже почтенным стариком. Человек он был чрезвычайно хороший и добрый и, в отличие от большинства директоров гимназий того ультра-классического периода, был по специальности не классиком, а математиком.
Однако вследствие лет, болезней и начавшегося уже, видимо,
старческого маразма он не играл почти никакой роли ни в педагогической, ни в административной жизни гимназии, предоставив полную свободу действий инспектору, сначала И. А. Чернышеву, а затем К. М. Блумбергу, о которых скажу далее. Появлялся он среди воспитанников
обыкновенно при различных торжественных событиях, то есть на молебнах, панихидах, акте и т. п., а кроме того, обходил коридоры классов, никогда не заходя в самые классы, раз в день обыкновенно после завтрака.
У воспитанников он носил кличку «дядя Ваня» и в общем пользовался любовью за его порядочность, но в то же время отношение к нему было полушутливое как к выжившему из ума старику. Зачастую
приходил он в столовые во время завтрака или обеда, но никогда не пробовал пищу, а просто ходил между столами, почему-то опрашивая воспитанников, есть ли на столах соль.
Это-то некоторое пристрастие добрейшего Ивана Федоровича к соли и дало школьным зоилам I основание включить в гимназическую песнь — «
​ Звериаду», имеющуюся, кажется, в каждом учебном заведении и сложенную повсюду в виде подражания знаменитой
«исторической» «Звериаде» Николаевского кавалерийского училища,
в составлении которой принимал, как гласит предание, участие сам
М. Ю. Лермонтов, куплеты, относившиеся к Кноррингу, следующего содержания (поются нараспев с растягиванием).
Воспитанники жалуются ему:
I

Зоил — греческий философ и оратор IV–III вв. до н. э. Имя нарицательное язвительного критика.

141

Глава  I I. Г имназические годы

— Дядя Ваня, посмотрите — м
​ асло горькое у нас.
Кнорринг же отвечает:
— Ну, так что же — п
​ осолите, соли много ведь у вас.
Или:
— Дядя Ваня, посмотрите — ​чай без сахару у нас.
А Кнорринг отвечает:
— Ну, так что же — п
​ осолите, соли много ведь у вас.

***
Первым инспектором классов, которого я застал в Ларинской
гимназии и при котором был всего один год лишь в первом классе, был
Иван Андреевич Чернышев. Классик по специальности, маленького роста, с козлиной бородкой и пискливым голосом, он был типичным представителем Толстовской школы, узким лингвистом, беспощадным, наводившим трепет на учеников педагогом и к тому же невероятно нервным
и болезненно раздражительным человеком. Он влетал в класс с массой
бумаг и журналов и с места начинал беглыми вопросами спрашивать какое-нибудь склонение или спряжение (он преподавал у нас латинский),
причем нули, единицы, двойки летели как из рога изобилия и зачастую
получались за какую-нибудь просто-напросто обмолвку. Мало того, у него
было два сына: Сергей, учившийся во втором классе, и Андрей, учившийся со мною. И вот на сыновьях, в присутствии всего класса, и разыгрывался весь безудержный и в сущности ненормальный характер Чернышева.
За какую-нибудь ничтожную ошибку он хватал Андрея за вихор и со всего маху ударял его головой о парту, приговаривая: «Ах ты киналья». Он
почему-то выговаривал таким образом слово «каналья». Мальчишка ревел, а это приводило Чернышева еще в большее неистовство, он вытаскивал его за шиворот из-за парты и буквально швырял в угол, что было довольно трудно, так как на его уроках обыкновенно почти все углы были
с самого начала урока уже заняты и трудно было сразу найти свободный.
Один раз он так бросил его, что тот ударился головой о доску, и мы думали, что он убьется насмерть. Жестоким и несдержанным он был не с одними своими сыновьями. Слово «киналья» летело у него с языка ежеминутно, но при этом замечательно, что детям хороших семей летели лишь
за незнание или невнимание лишь плохие отметки, а рукоприкладства
не было, тогда как дети простых семей получали, кроме того, и щелчки со всего размаха в лоб, и удары книгой по чему попало, и вытаскивались из-за парты в угол, и притом непременно так, чтобы ударить попутно об угол парты. Самые невероятные и безобразные сцены с плачем

142

МОИ ВОСПОМ И Н А Н И Я

жертв неистового педагога действовали на наши детские души потрясающим образом, и уроки Чернышева наводили на нас форменную панику.
В особенности они поражали меня, хотя и воспитанного, как уже сказано,
очень строго, но видевшего такой идеал учителя, [каким] был уже упомянутый С. П. Кунцевич, несмотря на то, что он был очень требователен
и строг и я, например, никогда не видел его на уроках смеющимся.
В неистовстве и жестокости Чернышева была безусловная ненормальность, сразу же бросавшаяся в глаза в его мутном и бегающем
взоре. Что это было так, подтвердило и дальнейшее. Но характерно, что
в школе терпели заведомо ненормального учителя, и мало того, он был
даже инспектором классов.
Ушел со своего места Чернышев, заболев уже форменно психически, и вот как это произошло. Однажды утром, кажется, уже во втором
полугодии, когда я пришел, как и мои товарищи, в гимназию и разделся
в шинельной, я увидел Чернышева, окруженного массой гимназистов,
в новеньком вицмундире и со Станиславом на шее I, торжественно вышедшего в шинельную, остановившегося среди толпы воспитанников
и начавшего им что-то важно говорить, причем на лицах воспитанников старших классов я видел определенное недоумение и переглядывание друг с другом, а на лицах малышей — н
​ ескрываемое любопытство
и даже ужас. Я не слышал, что говорил наш злополучный инспектор,
но до меня долетели следующие слова: «Я сейчас, господа, еду в Гатчину
к государю императору и доложу ему все». В тот же день нам объявили,
что Чернышев инспектором не остается и уедет лечиться, а латинский
язык нам будет преподавать новый учитель. От сторожей же мы узнали, что нашего бывшего инспектора под предлогом поездки к государю
увезли в сумасшедший дом.

***
Из преподавателей, с которыми мне пришлось придти в соприкосновение с первого же года, должен упомянуть преподавателя русского языка в младших классах и истории в старших Владимира Ивановича
Белозерова и преподавателя арифметики в младших классах Антона
Яковлевича Спальвинга.
Первый из них был воспитанником Санкт-Петербургского
универси[тета] II
I
II

Орден Св. Станислава 2-й степени.
На этом текст главы обрывается.

ИЗ БОЕВОГО ОПЫТА
Впечатления
начальника штаба
дивизии, командира
полка, начальника
штаба корпуса
и командира бригады

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора

Часть I
Впечатления начальника штаба дивизии

Глава I. Перед боевой страдой I
Глава II. Бой у посада Белявы 14–15 ноября 1914 года
Глава III. На Белявских позициях и отход за Равку
Глава IV. Бои на Равке 5 и 6 декабря 1914 года
I

Сохранились черновые записи М. А. Иностранцева с детализацией этих событий:
«1. Начало Великой европейской войны. Мобилизация. Село Медведь. Переезд
в Красное Село.
2. Стоянка в Финляндии (19 августа — ​4 ноября).
3. 67ая дивизия идет на театр войны. Боевое крещение (бой у пос[ада] Белявы).
Сидение на Белявских позициях. Д. Сапы. Д. Скаратки.
4. Отход на Равку. Рекогносцировка и занятие позиции. Бой 5го и 6го декабря. Катастрофа с 267 полком. Обстрел штаба в Курдванове и отход к д. Червона Нива.
Нахождение в корпусном резерве. Отход в армейский резерв и возвращение
в корпусный.
5. Ф[ольварк] Орышев. Пополнение дивизии. Рождество и Новый год. Переход
к Сохачеву и занятие Сохачевских позиций. Получение полка.
6. Отъезд к полку. Львов. Стрый. Прибытие на ст. Долина и в м[естечко] Выгода.
Штаб 2й Финл[яндской] стр[елковой] бригады. Рожнятов. Перехниско. Прием
2го батальона. Приказание переходить в Перехниско. Выступление с 7 и 8 р[отами] в Перехниско. 1й бат[альо]н ген[ерала] Крымова. Канун полкового праздника. Выступление в Рожнятов. Движение на Долину. Ночлег в Долине. Выступление на Солотвино. Ген[ерал] Гаврилов. Прибытие в Наржице. Постепенный ввод
в бой 1го бат[альо]на. Переход штаба к штабу 6го полка.
7. Сидение на Карпатах у Цу-Сенечува.
8. Отход с Карпат. Марш на Выгоду и Новоселице. Отход в ночь 30/1 мая на Солуков.
Сидение на Солуковской позиции. Бои 15 и 17 мая.
9. Отход с Солуковских позиций. Марш через Трощанец, Турза Велька и Балейов. Прибытие в Буянов. Бой 23 мая. Контрудар с 6м Финл[яндским] стр[елковым]
полком. Переход Днестра. Занятие позиции 335–265. Отход на Журовские позиции. Переход в наступление и бой 27 мая. Переход на отдых в Чахрув[е].
10. Бои на Днестре» (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 128–128об.).

146

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Глава V. В корпусном и армейском резерве и занятие позиций
у Сохачева

Часть II
Впечатления командира полка

Глава VI. В предгорьях Карпат
Глава VII. Карпатское сидение
Глава VIII. Оставление Карпат и бои у Болехова 15 и 17 мая
Глава IX. Отход к Днестру и бой у Буянова 23 мая 1915 года
Глава Х. Бой у деревни Вишниов 27 мая 1915 года
Глава XI. На Днестре
Глава XII. Отход за реку Гнилую Липу и бои 16 и 17 июня. 1915 года

Часть III
Впечатления начальника штаба корпуса и командира
бригады
Глава XIII. В штабе корпуса
Глава XIV. На позициях под Двинском

147

От автора

От автора I
Предлагаемый труд, при его замысле, отнюдь не предназначался служить серьезным военно-историческим трудом по истории Великой
мировой войны 1914–1918 годов. Как скромные в условиях современной
войны роли, в которых подвизался в течение военных действий автор,
так и небольшой сравнительно срок, который ему пришлось пробыть
на войне, совершенно исключали подобную цель. Не предполагалось
также придавать ему и характер последовательного, поденного, близкого к дневнику, описания военных событий, в которых участвовал пишущий эти строки. Этому мешало, во‑первых, то обстоятельство, что в распоряжении его не было полной записи всех событий, а многое было уже
и позабыто, а во‑вторых, представлялось, что далеко не все представляет
собою интерес, ибо на войне, как и в жизни вообще, интересных и поучительных страниц обыкновенно бывает не больше, если не меньше, чем
скучных и монотонных, которые если и представляют некоторое значение, то более всего для самого автора в виде его личных воспоминаний.
Поэтому автор задался лишь целью передать, посильно, свои
наиболее яркие переживания в военной обстановке, свои добытые путем
скромного боевого опыта впечатления, ведя изложение хотя по возможности и последовательно, но в общем эпизодически, минуя все, имеющее летописный характер или значение исключительно для него самого.
Если тем не менее в труде и попадаются места, имеющие довольно субъективное значение, то это объясняется тем, что автор считал их характеризующими общие, не ему одному присущие впечатления, а потому,
до известной степени, более обрисовывающими пережитые события.
М. Иностранцев

I

ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 101. Машинопись.

Часть II
Впечатления начальника
штаба дивизии

Глава I
Перед боевой страдой
Убийство австрийского наследника. Первые признаки войны. Прекращение академической жизни. Назначение начальником штаба 67-й пехотной дивизии. Второочередные части. Отъезд в Новгород и село Медведь. Формирование штаба и частей дивизии.
Переход штаба дивизии в Новгород. 67-я артиллерийская бригада. Сосредоточение дивизии в Красном Селе. Вид последнего и его гарнизон. Размещение и занятия дивизии.
Прибытие в лагерь двух полков 55-й пехотной дивизии. Слухи о посылке частей на театр войны и в Финляндию. Отправление двух полков нашей дивизии в Финляндию. Впечатления от этого распоряжения. Назначение всей 67-й дивизии в Финляндию и переезд штаба дивизии в Гельсингфорс. Размещение в Финляндии 67-й и 84-й дивизий.
Отношение жителей. Придача дивизии дивизионной конницы и саперной роты. Прибытие новых офицеров. Трудность подготовки дивизии. Пожалование знамен. Прибытие в Гельсингфорс английских подводных лодок. Укрепление Гельсингфорса с суши.
Лаппвикская позиция. Отправление на театр войны первых батальонов полков дивизии
и значение этой меры. Пополнение дивизии. Отправление на театр войны 84-й пехотной дивизии и с нею 2-го дивизиона 67-й артиллерийской бригады. Впечатление от этой
меры. Болезнь начальника дивизии. Отправление на театр войны нашей дивизии. Назначение нового начальника дивизии. Переезд в Петроград и на театр войны II

В июне месяце 1914 года полевые поездки офицеров старшего
класса академии III были в полном разгаре. В то же время шли усиленные
I

II
III

В архиве М. А. Иностранцева сохранилось несколько редакций данного текста.
При подготовке воспоминаний к публикации был проведен текстологический
анализ редакций и выявлен наиболее полный текст. Значимые разночтения
и дополнения М. А. Иностранцева приведены в примечаниях.
Напротив абзаца помета: петитом.
Императорская Николаевская военная академия — в
​ысшее военно-учебное
заведение Российской империи, готовившее офицеров для службы Генераль-

149

Глава I. П еред боевой ст радой

практические занятия в поле офицеров переменного состава Офицерской стрелковой школы I. Вследствие этого автору этих строк, принимавшему участие в тех и других занятиях, приходилось ежедневно ездить то на станцию Александровскую Варшавской железной дороги, где
собиралась его партия офицеров академии, то в Ораниенбаум и Петергоф, где шли занятия его партии офицеров стрелковой школы.
16 июня, сев на станции Гатчина Балтийской железной дороги
в вагон, чтобы ехать в Петергоф, и купив на дорогу газету «Новое время»,
я прочел про убийство 15 июня II в Сараеве эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены III. Известие это произвело на всех весьма серьезное впечатление, и тут же в вагоне среди ехавшей публики начался обмен мнений
по поводу этого события. Большинство высказывалось в том смысле, что
совершившийся факт чреват огромными последствиями и что кровавый акт, разыгравшийся в Сараеве, возможно, что окажется тем факелом, который упадет на европейский пороховой бочонок. Только один
старичок в форме почтово-телеграфного ведомства высказывался в оптимистическом смысле, говоря, что Сербия, под давлением других держав, принесет извинения, а Австрия, также под давлением, примет их
и инцидент будет исчерпан. «Слишком все теперь боятся войны, — г​ оворил он улыбаясь, — в
​ едь подумайте, если инцидент не будет разрешен, то заварится общеевропейская бойня, а люди, кажется, уже дошли
до сознания, какое бедствие представляет всякая война вообще, а такая
в особенности!»
Многие не соглашались с пацифистски настроенным собеседником, а были голоса, даже утверждавшие, что Европа присутствует
при начале первого акта той великой драмы, которая давно уже задумана в Берлине и подготовлена целым рядом десятилетий.
Дальнейшие, следовавшие, как известно, с быстротой молнии,
одно за другим события показали, чье мнение было справедливым.

I

II
III

ного штаба. Основана в Санкт-Петербурге 26.11.1832. В разработке проекта ее
открытия принимал активное участие генерал швейцарского происхождения
А.-А. Жомини. С 1855 г. в память императора Николая I академия стала именоваться Николаевской, с 04.08.1909 — ​Императорской Николаевской военной
академией. Академия находилась в подчинении генерал-квартирмейстера
Главного штаба, а с 1906 г. — ​Главного управления Генерального штаба.
Офицерская стрелковая школа — в
​ оенно-учебное заведение для повышения
квалификации офицеров пехоты Русской императорской армии.
28.06.1914 по новому стилю.
Франц Фердинанд Карл Людвиг Йозеф фон Габсбург эрцгерцог д’Эсте (18.12.1863–
28.06.1914) — э​рцгерцог австрийский, наследник престола Австро-Венгрии,
племянник императора Франца Иосифа I. Убит вместе с супругой, герцогиней
Софией (01.03.1868–28.06.1914), в Сараево сербским студентом Гаврилой Принципом, что послужило поводом для начала Первой мировой войны.

150

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Появилось наше известное правительственное сообщение, где
было заявлено пред лицом всей Европы, что Россия не может остаться
безучастной к судьбам Сербии и всего славянства, последовал ультиматум Австрии — ​Сербии, ответ последней и объявление Сербии войны.
Военные события, последовавшие за этим, также делали маловероятным мирное разрешение конфликта. Полевые поездки академии
были внезапно прекращены, войска Петроградского военного округа
спешно возвращались из лагерей, был произведен ускоренный выпуск
в офицеры, начата была мобилизация пограничных округов, явившаяся, как и было объявлено, ответом Австрии на ее мобилизацию войск
в Галиции.
Весь учебный состав академии был экстренно собран, и ему было объявлено, что обучающиеся в академии офицеры откомандировываются к своим частям, академия закрывается, а весь учебный ее состав,
за исключением лишь наиболее престарелых профессоров, получит назначения в армию.
На вопрос, заданный многими из нас правителю дел академии
генералу Баиову I, какого рода назначения ждут нас, последний отвечал,
что относительно этого он уже обращался в Главное управление Генерального штаба II, но там ему ответили, что об этом еще не думали и что,
вероятно, придется устраиваться самим.
На решении, принятом относительно академии, и на ответе,
данном относительно служащих в ней, необходимо остановить внимание читателя как на явлениях, в достаточной мере характеризующих
наш высший и центральный военный орган перед войной.
Откомандирование от академии обучающихся офицеров было бы вполне понятным, если бы они были назначены во вновь формируемые штабы или вообще использованы как офицеры Генерального штаба, тем более что это все были прекрасные кадровые офицеры,
прошедшие самым основательным образом два класса академии и испытавшие весь искус, требовавшийся в мирное время для поступления
в академию. Между тем их откомандировывали в полки на прежние роли обыкновенных строевых офицеров и, таким образом, совершенно
I

II

Баиов (Байов) Алексей Константинович (08.02.1871–08.05.1935) — ​генерал-лейтенант (с 1915), правитель дел Императорской Николаевской военной академии.
Главное управление Генерального штаба (ГУГШ) — ​один из центральных органов военного управления Российской империи, ведавший разработкой
мероприятий по подготовке к войне, военным планированием, разведкой
и контрразведкой, военными сообщениями, военно-научными и военнотопографическими работами, личным составом и службой Генерального штаба.
Создан в 1905 г.

151

Глава I. П еред боевой ст радой

не использовав их весьма солидную подготовку к штабной службе. Хотя
затем, уже после открытия кампании, через несколько месяцев, ввиду
недостатка офицеров Генерального штаба, их и стали поголовно назначать на штабные должности, но значительная часть их успела уже лечь
на поле чести, выполнив свой долг как доблестные офицеры, но будучи
совершенно не использованными по специальности, к которой они были вполне подготовлены, и совершенно не будучи вознагражденными
за тот громадный труд, который они положили в академии.
Закрытие академии, с точки зрения государственной, было громадной ошибкой. Хотя эта ошибка была в то время всем учебным персоналом встречена с восторгом, так как если бы ее не было совершено,
то всем нам грозило бы не принять участие в войне, по крайней мере
в самом начале, но, повторяю, закрытие академии было крупной ошибкой. Вместо того чтобы усилить подготовку и давать хотя бы ускоренные
выпуски, как было сделано во Франции и, если не ошибаюсь, и в Германии, академия совершенно прекратила подготовку штабных работников, что повело, да и должно было повести, в связи с непрерывным уходом офицеров Генерального штаба на должности командиров полков,
к постепенному уменьшению числа их, уменьшению настолько грозному, что в 1915 году потребовалась уже такая насильственная и нелепая мера, как назначение начальниками штабов дивизий офицеров Генерального штаба, уже откомандовавших полками, что, в свою очередь,
вызывало у них неудовольствие и желание, так или иначе, уклониться
от этого назначения как не соответствовавшего прежним представлениям об иерархии, а затем в 1916 году вызвало необходимость открытия
академии. Однако два года были уже потеряны, и создался серьезный
некомплект офицеров Генерального штаба.
Наконец, особенно характерным представляется то, что в Главном управлении Генерального штаба, видимо, забыли о том, что следует делать с академией в случае мобилизации, то есть забыли, что в Петрограде существует высшее военное учебное заведение, силы которого
являются, казалось бы, не дурными, раз они привлечены к такой первоклассной по важности и значению работе. Предложение устраиваться самим также было прекрасным примером отношения к представителям военной науки, и притом перед войной.
И вот, в то время как в Германии и Франции состав служащих в военных академиях получил почетные и важные назначения,
­соответствующие их подготовке и способностям, и имел возможность
принести соответственную пользу, учебный состав нашей академии,
после неоднократного напоминания самой академии, был использован
так: все чины ниже генеральского получили назначения начальников

152

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

штабов второочередных дивизий, а чинам генеральским было все-таки
предоставлено устраиваться самим.
В результате пишущий эти строки, как и его товарищи, имея возможность получить штаб дивизии уже года за три до войны, и притом, как
служивший в Петроградском округе, имевший возможность получить
штаб гвардейской дивизии, но отказавшийся от этого ввиду посвящения
себя научной деятельности, теперь, на три года позже, был как бы наказан
за пристрастие к науке и принужден принять штаб армейской дивизии,
да еще второочередной, то есть значительно слабейшей по подготовке.
Однако время было такое, что самолюбие должно было отойти
на второй план и выбирать не приходилось. И вот, прибыв в академию
19 июля, то есть в день объявления нам войны Германией, я узнал, что
назначен начальником штаба 67-й пехотной дивизии.
Немедленно же я отправился для справок о том, где формируется эта дивизия, какой ее состав и кто ее начальник, в хорошо мне известный, по моей предшествовавшей службе, штаб войск гвардии и Петроградского военного округа.
Здесь у старшего адъютанта мобилизационного отделения подполковника Сахарова I я получил следующие справки о той части, с которой мне суждено было принять затем боевое крещение и прослужить
полгода, из коих три месяца — ​боевой страды.
67-я дивизия формировалась при 22-й дивизии, стоявшей
в Новгородской губернии, причем, как сказал мне старший адъютант
мобилизационного отделения, штаб дивизии формировался в Новгороде. Дивизию должны были составить следующие полки: 265-й пехотный Вышневолоцкий, 266-й пехотный Пореченский, 267-й пехотный
Духовщинский и 268-й пехотный Пошехонский II. При дивизии должна
I

II

Сахаров Валериан Валерианович (04.12.1877–11.05.1915) — п
​ олковник, старший
адъютант штаба войск гвардии и Петроградского военного округа.
В другой редакции далее: «Не могу не отметить, что наименования новых полков,
придуманные в Главном управлении Генерального штаба, показывали всю бюрократичность этого учреждения и всю бездушность производившейся им работы.
Очевидно, при придумывании названий там просто по-канцелярски взяли карту России и брали названия городов, совершенно не считаясь с тем, что название
не всякое подходит и иное может быть даже для новой части и не особенно приятным. Чиновники в военных мундирах забыли, что название части есть ее фамилия, которой она должна гордиться и с восторгом называть ее, что это — ​лицо
части, которое надо не прятать а показывать. Между тем, думается, едва ли может
быть сомнение в том, что гордиться названием ­пошехонца было бы кому-нибудь
приятным. Ведь с этим названием соединяется представление о чем-то глупом
и бестолковом, недаром же народная мудрость приписала пошехонцам способность заблудиться среди трех сосен. Игре судьбы было угодно как бы вознаградить
полк за его нелестное название и подсмеяться над бюрократической данной ему
кличкой, и полк оказался лучшим в дивизии» (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 107).

153

Глава I. П еред боевой ст радой

была быть и соответствующая — 6
​ 7-я артиллерийская бригада, формировавшаяся из 22-й артиллерийской бригады.
Начальником дивизии был назначен командир бригады 22-й
дивизии генерал-майор Станкевич I.
Прежде чем переходить к описанию прибытия моего к дивизии и началу ее формирования, не могу не упомянуть, хотя в кратких
словах, о самой идее второочередных частей и их оценке.
Идея второочередных частей возникла у нас незадолго до войны и была введена в мобилизационный план в величайшем секрете, как,
по крайней мере, полагали в Главном управлении Генерального штаба.
Идея эта заключалась в том, чтобы вместо развертывания в действующие полки имевшихся резервных полков с началом мобилизации
формировать ряд новых дивизий, названных второочередными. Эти дивизии должны были формироваться при известных полевых дивизиях,
при которых должны были иметься для этого заранее уже назначенные
весьма небольшие кадры офицеров и нижних чинов и запасы имущества, обмундирования, снаряжения и вооружения. При каких дивизиях
будут формироваться второочередные дивизии, должно было быть величайшим секретом.
Эта мера преследовала следующие цели. Во-первых, полки,
развернутые из резервных полков, якобы представили собою в Русскояпонскую войну слишком ненадежные войска. Причину этому явлению находили в том, что с развертыванием резервного полка в полевой его кадровый состав слишком разжижался запасными, вследствие
чего часть становилась значительно менее устойчивой. Кроме того,
подготовку кадра резервных частей якобы было трудно вести вполне рационально ввиду их малого состава. Наконец, по мнению творцов второочередных дивизий, последние имели уже то преимущество
перед резервными частями, что кадры их были скрыты в полевых частях и, таким образом, можно было будто бы скрыть не только число их,
но даже и самое формирование.
Однако все эти доводы, на основании опыта войны, едва ли
можно признать состоятельными.
Полки, развернутые из резервных, если в общем и были слабее
полевых, что и вполне понятно, то, во всяком случае, не так уж плохи,
чтобы их признавать совершенно негодными. Ведь кадровый их ­состав
I

Станкевич Адам Юрьевич (17.02.1855–1918) — ​генерал-майор (с 1908), командующий 67-й пехотной дивизией (с 1914), уволен в отставку с производством
в генерал-лейтенанты (14.11.1914), позднее вернулся на службу с прежним чином, командовал 106-й пехотной дивизией, генерал-лейтенант (с 1916).

154

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

был хотя и мал, но, во всяком случае, больше того кадрового состава, который выделяли для формирования второочередных частей первоочередные, и потому их сплоченность и подготовка должны были быть
безусловно лучше таковых во второочередных частях. Что касается слабости подготовки кадров резервных полков, ввиду их слабого состава,
то и в этом отношении подготовка кадров второочередных полков не могла быть выше, так как кадры эти в мирное время входили лишь как частица в состав полевых частей и с ними, как с кадрами, отдельных занятий даже совершенно не велось. Наоборот, резервные полки, несмотря
на свой, может быть и малочисленный, состав, все-таки представляли
уже собою определенные организационные единицы, жившие самостоятельной жизнью, имевшие уже определенную историю и традиции
и, что самое главное, работавшие на себя. Между тем кадры второочередных частей были придатком при полевых частях, который с началом мобилизации отпадал от той части, при которой состоял в мирное
время, и последняя лично не была заинтересована в его качестве и подготовке. Увы, но вследствие привившегося в нашей армии взгляда, хотя
и эгоистического, но пустившего глубокие корни, а именно при всяких
командировках людей из части или выделении какого-либо имущества
сбывать все не подходящее для себя или даже прямо негодное, давался
простор обратному явлению, а именно первоочередная часть не только
не была заинтересована в оставлении в распоряжение второочередных
хороших кадров и хорошего имущества, а могла, при недобросовестном
отношении к делу, сдать туда и плохих офицеров, и плохих людей, и негодное или подержанное имущество.
Наконец, что касается еще одной выгодной якобы стороны
иметь второочередные части, а именно сохранения тайны о числе их
и даже о самом факте их формирования, то казалось бы, что это представляло обычный у нас секрет, который был секретом для своих и совершенно определенно известным фактом для противника, особенно
принимая во внимание прекрасную разведку в мирное время и потому
прекрасную осведомленность наших будущих врагов.
Оговариваюсь, что все сказанное мною о второочередных частях
следует рассматривать лишь как критику самой идеи последних, отнюдь
не относя это ко всем второочередным частям вообще, среди которых были, в силу тех или иных условий, иногда и великолепные части, покрывшие себя славой на войне. Но, увы, это были обыкновенно исключения.
В частности, автор считает себя глубоко счастливым, что ему
выпала судьба начать кампанию в составе второочередной 67-й дивизии, которая с первых же своих шагов на театре войны показала себя
прекрасной частью, ничем не уступавшей первоочередным частям.

155

Глава I. П еред боевой ст радой

Каждому, бывшему в то время в академии, думается, памятен
последний напутственный молебен, отслуженный в конференц-зале
академии в присутствии всего учебного, административного и переменного состава Академии перед принадлежавшим великому Суворову Iобразом св. великомученика и Победоносца Георгия, и сказанная настоятелем Суворовской церкви проповедь, до глубины души взволновавшая
всех молившихся.
Действительно, скольким из них пришлось тут в последний
раз молиться в стенах академии, чтобы затем запечатлеть свою службу
смертью на поле брани…
В тот же день, сделав необходимые закупки и заказы, я с поездом Николаевской железной дороги отправился в Новгород к своему новому месту службы.
По дороге на вокзал пришлось быть свидетелем того подъема
и патриотического воодушевления, которым было охвачено в то время все русское и в особенности столичное общество. Все улицы, а в особенности Невский проспект, были запружены народом. Двигались
многочисленные манифестации с национальными и союзными флагами. Партии проходивших запасных бурно были приветствуемы публикой. Равным образом устраивали манифестации всем попадавшимся навстречу офицерам. Пишущему эти строки на углу Владимирского
и Невского также чуть не пришлось попасть в объекты манифестации,
и только мои категорические заявления, что из-за этого могу опоздать
на поезд, избавили меня от проявления восторга толпы.
Впрочем, увы, уже и тогда враги русской государственности
не дремали, и пришлось быть свидетелем одного факта совершенно другого
порядка. Так, в момент проезда моего мимо городской думы пред толпой,
собравшейся у крыльца последней, на ступенях крыльца появился оратор — с​ тудент семитического типа, начавший выкрикивать какую-то речь.
Что говорил он, я не расслышал, но по долетевшим до меня словам «пролетариат», «братоубийство» и т. п. было ясно, что это был или
революционер, или германский провокатор. Говорить ему, впрочем,
пришлось не более одной-двух фраз, так как бросившаяся толпа сволокла
его, с побоями, с крыльца, подмяла под себя, и что было далее, я не видал.
На следующий день рано утром я по узкоколейной железной
дороге подъезжал уже к Новгороду.
Однако здесь на станции совершенно случайно я узнал, что
данная мне в штабе округа справка о формировании штаба 67-й дивиI

Суворов Александр Васильевич (13.11.1730–06.05.1800) — к
​ нязь, великий русский полководец, генералиссимус.

156

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

зии в Новгороде совершенно не верна и что штаб формируется в старом
аракчеевском поселении I — ​селе Медведь, где находится уже и начальник дивизии. Факт этот произвел на меня, сознаюсь, довольно грустное
впечатление, так как если штаб округа не знает, где формируются его части, то что же можно ждать дальше?
Пришлось ехать далее, и в тот же день к обеду я прибыл в село Медведь, где и явился начальнику дивизии, встреченный последним
крайне любезно. Началась непрерывная громадная и сложная работа
по формированию штаба дивизии, дивизионных учреждений и мобилизации полков.
В селе Медведь формировались штаб дивизии, дивизионный
лазарет, полевые госпитали, дезинфекционный отряд, дивизионный
обоз и мобилизовался 265-й пехотный Вышневолоцкий полк. Остальные
части дивизии мобилизовались при первоочередных полках, а именно
266-й пехотный Пореченский полк — в
​ Старой Руссе при 86-м пехотном
Вильманстрандском полку, 267-й пехотный Духовщинский полк — ​в Селищенских казармах на реке Волхове при 87-м пехотном Нейшлотском
полку, 268-й пехотный Пошехонский полк — в
​ селе Грузине при 68-м
пехотном Петровском полку, а 67-я артиллерийская бригада — ​в Новгороде при 22-й артиллерийской бригаде II.
I

II

Речь идет о военных поселениях, которые создавал главный начальник военных
поселений граф А. А. Аракчеев в начале XIX в.
В другой редакции далее: «Постепенно пришлось ознакомиться и с командирами частей нашей вновь нарождающейся дивизии. Командиры полков были
у нас людьми весьма разнообразных качеств и свойств.
Командиром 265-го Вышневолоцкого полка был полковник Фабрициус. Он служил до чина капитана в лейб-гвардии Павловском полку и капитаном перешел
в армию в 85-й пехотный Выборгский полк, в котором его и и захватила война
в чине уже полковника. Как бывший гвардеец он наложил на свой полк и особый
присущий гвардии отпечаток. Все, что касалось показной стороны, то есть обмундирования и выправки людей, материальной части, было в полку в блестящем
порядке, и полк выделялся от остальных полков. В боевой обстановке и в тактической подготовке полк был хорош, хотя командир его и несколько терялся в перипетиях боя. К тому же вскоре по прибытии на театр военных действий он был
тяжело контужен и прибыл к полку уже незадолго до перехода дивизии на Сохачевские позиции, когда мне пришлось оставить дивизию по случаю назначения
командиром полка. Во всяком случае, это был деятельный и бравый командир.
Командиром 266-го Пореченского полка был назначен престарелый и дряхлый
армейский полковник Шляпин. Это был типичный старый армейский штабофицер, вдобавок болезненный и от природы робкий и к тому же забитый начальством. Было вполне ясно с первых же дней, что ему с полком и в мирное-то
время не управиться, а на войне и подавно. Поэтому начальник дивизии решил
заменить его, и выбор его остановился на уже известном ему по предшествующей службе полковнике Соколовском, командовавшем в том же селе Медведь
дисциплинарным батальоном. Хотя с понятием командира дисциплинарного
батальона и соединяется представление о грубом и жестоком начальнике мало

157

Глава I. П еред боевой ст радой

Лихорадочная работа кипела в штабе с утра и до поздней ночи. Приходилось возиться со штатами, принимать непрерывно прибывавших людей и лошадей, принимать и распределять обмундирование,
снаряжение, вооружение и повозки.
Прибытие людей и лошадей шло в общем весьма точно. Прибывавшие люди приходили, за редкими исключениями, без отсталых, в полном порядке и трезвые. Настроение их было великолепным,
и видно было глубокое сознание долга. Что касается назначения людей
в учреждения по их специальностям, что входило в обязанность управкультурного типа, но полковник Соколовский вовсе не представлял собою такого
рода начальника. Батальон свой он держал в большом порядке, но обращение его
с людьми было весьма гуманным. Он страшно сожалел, что ему не приходится
попасть на войну, и просил начальника дивизии устроить ему это. В конце концов это и удалось, и полковник Соколовский получил Пореченский полк, когда
дивизия стояла в Финляндии, и с нею он пошел на войну.
Командиром 267-го пехотного Духовщинского полка был полковник Анисимов, назначенный на эту должность из начальников хозяйственной части 87-го
пехотного Нейшлотского полка. Это был типичный начальник хозяйственной
части армейского полка, весь погруженный в хозяйственные махинации, тот
тип, который в войсках принято было называть «трынчиком». Строевая подготовка была как бы чужда его сердцу, а про тактическую и говорить нечего. Полк
свой в руках он держал не твердо, и поэтому полк был самым слабым в дивизии.
Заменить его не удалось, и в первом же тяжелом бою на Равке 6 декабря 1914 года
он попал в плен с двумя батальонами своего полка.
Зато командиром 268-го пехотного Пошехонского полка был выдающийся
во всех отношениях штаб-офицер полковник Елагин. Последний служил в 88-м
пехотном Петровском полку, когда вспыхнула Японская война. Он немедленно же просился в Маньчжурскую армию, был переведен туда и там командовал
ротой и батальоном, заслужив ряд орденов с мечами, а когда 22-я дивизия с его
полком прибыла на театр военных действий, он вернулся в свой полк и провел
в нем всю остальную кампанию. Он был сравнительно молод, полон сил и энергии. К подчиненным он был очень требователен и строг, но тем не менее его все
очень любили и в полку его авторитет был очень высок. К тому же это был человек
выдающейся храбрости и весьма твердого характера. Этим и объясняется то обстоятельство, что 268-й полк был безусловно лучшим в дивизии. К сожалению,
полковник Елагин в первых боях был тяжело ранен в ногу (с раздроблением
бедра) и вернулся к полку уже тогда, когда меня не было в дивизии.
Также выдающимися в полном смысле слова были командиры 67-й артиллерийской бригады полковнике Мальковский и командир 67-й парковой артиллерийской бригады полковник Шамшев. Оба они были великолепными артиллеристами и прекрасными штаб-офицерами. К тому же полковник Шамшев был
также участником Японской войны и человеком выдающейся храбрости. Так,
имея возможность по своей должности сидеть в тылу, он все время находился при
штабе дивизии или при артиллерийской бригаде, причем зачастую его можно
было видеть на наблюдательном пункте, где он работал, так сказать, волонтером,
помогая молодым офицерам. Наличием таких артиллеристов легко объясняется
тот факт, что 67-я артиллерийская бригада была в дивизии выдающейся частью,
с первых же шагов на театре войны ставшей столь деятельной помощницей
пехоты, что тяжелые первые бои были выиграны молодой и необстрелянной
дивизией» (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 111–113).

158

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

лений воинских начальников, то в этом отношении назначение людей
было не совсем целесообразным. Так, в дивизионный лазарет и полевые госпитали было назначено почему-то весьма много писарей и обозных, но мало фельдшеров, а в штаб и дивизионный обоз, наоборот, попали почему-то в изобилии фельдшеры, кавалеристы и артиллеристы.
Вследствие этого приходилось, конечно, делать уже в штабе перемещения, причем большого труда стоило примирить кавалеристов с мыслью, что им не придется служить в их роде войск, столь ими ценимом,
вследствие отсутствия в составе дивизии кавалерийских частей, а в виде утешения назначать на должности, на которых приходилось хотя бы
иметь дело с лошадьми, то есть в дивизионный обоз или на повозки
штаба.
Прибытие лошадей шло менее гладко. Хотя общее число их
и соответствовало ожидаемому, но они приходили партиями не тех размеров, которые были намечены мобилизационным планом, и притом
весьма плохого качества, что до известной степени объяснялось крайне
плохим конским составом губерний, где реквизировались лошади для
частей дивизии, а именно Новгородской, Тверской и Псковской, отличающихся малорослым и слабосильным конским составом. Наоборот,
прибывшие несколько партий из Эстляндской и Лифляндской губерний дали великолепный конский материал из богатых прибалтийских
имений. Многие лошади прибывали без бирок или не с теми бирками,
что указывало на подмену одних лошадей другими и другие злоупотребления.
Разбивка лошадей между учреждениями также представляла
массу хлопот, так как начальник каждого учреждения желал получить
материал лучше и считал личной для себя обидой назначение лошади,
намеченной себе, в другое учреждение.
Тем не менее формирование и мобилизация шли весьма успешно, и в двадцатых числах августа 265-й полк, уже почти отмобилизованный, выступил в Новгород для отлаживания винтовок и принятия последних мер по мобилизации. Штаб и дивизионные учреждения также
были вполне готовы, но должны были перейти в Новгород, где получить
из штаба 22-й дивизии необходимые законоположения, писчебумажные принадлежности и другое штабное имущество.
Незадолго до выступления штаба дивизии из села Медведь
было получено известие об объявлении нам войны Австрией, а затем
об объявлении войны Германии Англией.
Присоединение к союзникам владычицы морей было встречено общим восторгом, и когда, собрав команду штаба, я объявил им о новом нашем союзнике, дружное «ура» приветствовало это известие.

159

Глава I. П еред боевой ст радой

1 августа штаб дивизии выступил в Новгород. Но по прибытии туда нас ждало серьезное разочарование. Разместившись в штабе
22-й дивизии, мы рассчитывали получить там, согласно плану мобилизации, необходимые законоположения, справочные издания и другое
имущество. Оказалось, что выступивший уже на театр войны с дивизией штаб почти ничего не оставил нам. Не было важнейших книг Свода
военных постановлений, не было журналов для бумаг и т. д. Все это пришлось закупать спешно в Петрограде, переплачивая, конечно, но многого так и не удалось получить.
В Новгороде, впервые нам пришлось увидеть и наших доблестных будущих боевых товарищей — ​67-ю артиллерийскую бригаду, здесь же и мобилизовавшуюся. По первому уже взгляду, это была,
в полном смысле слова, великолепная часть, к тому же руководимая такими выдающимися знатоками артиллерийского дела, как командир
бригады полковник Н. Н. Мальковский I и командир парковой бригады
С. Н. Шамшев II. Впоследствии, в дни боевой страды, славная бригада воочию показала нам, какую могучую поддержку для пехоты может дать
великолепная артиллерия, и притом руководимая выдающимися артиллеристами.
В Новгороде же населением на Соборной площади, у памятника Тысячелетия России, был отслужен в присутствии нарядов от всех
частей дивизии напутственный молебен, на котором присутствовали
губернатор и высшие чины администрации и судебного ведомства, а затем штаб дивизии был отправлен, как и все части дивизии, в Красносельский лагерь для краткой там подготовки, перед отправлением, как
думалось нам, на театр войны.
По прибытии в Красное Село штаб поместился в бараке штаба так называемого Авангардного лагеря, чинам штаба был отведен барак бригадных командиров, находящийся на выезде с главной улицы
Красного Села на Военное поле, а части дивизии разместились таким образом: полки дивизии в Главном лагере в расположениях гвардейских
полков, 67-я артиллерийская бригада — ​в д. Николаевской, а учреждения — ​в окрестностях Красного Села.
Для автора этих строк, всю свою службу проведшего в Петроградском округе и знавшего Красносельский лагерь на протяжении
22-х лет офицерской службы, последний представлял, на этот раз, необычное зрелище.
I

II

Мальковский Николай Николаевич (02.04.1865–?) — ​полковник (с 1908), генерал-майор (с 1915), командир 67-й артиллерийской бригады (1914–1917).
Шамшев Сергей Николаевич — ​полковник, артиллерист.

160

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Подчищенный, обыкновенно, до прилизанности и блистая
в мирное время своей показной и не уступающей столице чистотой,
в меру наполненный блестящими частями гвардии, лагерь Красного Села представлял теперь собою уже значительно загрязненную и битком
набитую всевозможными второочередными, ополченческими и тыловыми частями, санитарными и другими учреждениями площадь, кипевшую будничной и весьма далекою от показной работой. В лагере,
кроме нашей, была размещена уже, также второочередная, 74-я пехотная дивизия, и должны были вскоре прибыть еще два полка также второочередной 55-й дивизии. Кроме того, как уже сказано, находилась
масса госпиталей, хлебопекарен, обозов и т. д.
С прибытием в лагерь полки дивизии приступили к прохождению курса стрельбы, а штаб продолжал обзаведение всем необходимым
и втягивался в работу. Тут удалось получить автомобиль для штаба, пополнить количество пишущих машин и другого штабного имущества,
а также обзавестись необходимыми уставами и законоположениями,
которых нас лишил штаб 22-й дивизии.
Для частей дивизии был сделан заказ походных кухонь, так как
таковых было значительно менее положенного числа, и были заказаны в Финляндии особые телеги на дубовых осях для возки тротиловых
гранат, долженствовавшие заменить собою и прекрасно заменившие
в действительности не отпущенные совершенно нашей артиллерийской бригаде зарядные ящики. В Красном же нам стало известным, что
наша дивизия, как и вообще весь гарнизон лагеря, входит в состав VI армии генерала Фан-дер-Флита I, имевшей задачею обеспечивать столицу и побережье Финского залива. Нельзя сказать, чтобы нас обрадовало
это известие. Вместо отправления на театр войны, чтобы принять участие в борьбе с нашим врагом, бок о бок с нашими товарищами, уже сражавшимися там, ибо вторжение наше в Восточную Пруссию уже состоялось, а Великая Галицийская битва II уже началась, нам предстояло стоять
вблизи Петрограда, оставаясь лишь зрителями начавшейся гигантской борьбы, и, может быть, так думалось нам тогда, рисковать и вовсе
не принять в ней участия.

I

II

Фан-дер-Флит Константин Петрович (19.09.1844–?) — ​генерал от артиллерии
(с 1908), генерал-адъютант (с 1915), командующий 6-й армией (с 19.07.1914).
Галицийская битва — о
​ дно из крупнейших сражений начального периода Первой мировой войны (05.08–08.09.1914) между русскими и австрийскими войсками. Битва включала Люблин-Холмскую, Галич-Львовскую операции и Городокское сражение. В ходе Галицийской битвы русские войска овладели Восточной
Галицией и Буковиной.

161

Глава I. П еред боевой ст радой

Поэтому вполне понятно, насколько взволновал нас пришедший из Петрограда слух, что [с одной стороны] главной квартирой потребована экстренная присылка в действующую армию одной второочередной дивизии из 6-й армии, а с другой, что штабом последней, ввиду
ухода из Финляндии стоявшего в ней XXII корпуса также на театр войны, решено отправить одну из имеющихся в ней второочередных дивизий на замену войск этого корпуса в Финляндию для обороны побе­
режья, охраны железных дорог и прикрытия столицы.
Вопрос, который стал занимать всех: какая из двух дивизий
пойдет в Финляндию и какая в действующую армию?
Отправляться в Финляндию, конечно, никто не хотел. Помимо
выполнения какой-то второстепенной задачи и риска вовсе не принять
участия в войне, не улыбалась перспектива отправки в Финляндию еще
и потому, что мало у кого были симпатии к этой неприветливой, угрюмой стране с ее враждебным, казалось нам, населением, с возможностью усмирять восстания, испытывать партизанскую и народную войну и т. п.
Лица нашего штаба, склонные к идеализму, утверждали, что
на театр войны будет отправлена наша дивизия, а в Финляндию отправится 74-я, и как аргумент, весьма, впрочем, несостоятельный, указывали даже на то обстоятельство, что наша дивизия по номеру являлась
старшей.
Однако же скоро вопрос разъяснился и, нужно сказать правду,
не к нашему удовольствию. Было получено приказание штаба армии
спешно начать погрузку частей 74-й дивизии для отправления на театр
войны, а нам, в виде предварительной пока меры, приказано было, также немедленно, отправить в Финляндию два наших полка: 257-й Духовщинский и 268-й Пошехонский.
Все приуныли. Видимо, судьба сулила нам тыловую службу,
а примириться с этим для каждого военного человека в переживавшееся
в эту минуту время было невыносимо тяжело. Впрочем, раздавались голоса, что рано или поздно и мы попадем на театр военных действий и что
в этой войне все примут участие. Такого взгляда держался и наш начальник дивизии, такое мнение высказал мне, приехавшему по служебным
делам в штаб армии, и сам командующий 6-й армией I генерал-адъютант Фан-дер-Флит. Добрейший и отзывчивый человек, знавший меня
с юных лет, Константин Петрович, увидя меня в штабе, позвал в свой кабинет и, видя мое огорчение, сказал: «Не печальтесь, война такого мас-

I

В тексте — ​армии.

162

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

штаба, что в ней примут участие все, пойдет со временем и ополчение,
а пока сидите на месте и делайте свое дело — п
​ ридет и ваша очередь».
В первых числах августа было получено приказание всем частям дивизии отправляться в Финляндию на смену отправлявшегося
на театр войны XXII корпуса. В это время шли кровавые бои в Августовских лесах I, и туда и направляли финляндские стрелковые части, на замену которых должна была придти наша дивизия.
Штаб дивизии должен был направиться в Гельсингфорс, а полки дивизии расположиться в Западной Финляндии, где и охранять побережье Ботнического и частью Финского заливов, железные дороги
и поддерживать порядок в стране.
Кроме 67-й дивизии, в Финляндии уже была расположена другая второочередная дивизия, а именно 84-я, имевшая штаб в Выборге
и долженствовавшая прикрывать Восточную Финляндию, охранять восточную часть побережья Финского залива и подступы к Петрограду.
Обе дивизии подчинялись коменданту крепости Свеаборг генерал-лейтенанту Бауеру II на правах корпусного командира.
19 августа штаб дивизии прибыл в Гельсингфорс и был размещен
первоначально в здании газового завода, недалеко от товарной станции,
а затем, через некоторое время, переведен в свободное помещение штаба
1-й Финляндской стрелковой бригады. Чинам штаба была отведена большая квартира в казенном доме на улице Ратта-кату, недалеко от штаба.
Части и учреждения дивизии были размещены следующим образом.
265-й пехотный Вышневолоцкий полк, 67-я артиллерийская
бригада (без одной батареи), дивизионный обоз и все санитарные учреждения дивизии — в
​ Гельсингфорсе, 266-й пехотный Пореченский
полк — ​в Экенесе, 267-й пехотный Духовщинский полк: по два батальона — в
​ Тавастгусе и Таммерфорсе и 268-й пехотный Пошехонский
полк — н
​ а станции Коувала.
При этом полки должны были взять под свою охрану всю железнодорожную магистраль Западной Финляндии, идущую от Коувалы через Рихимяки на Тавастгус, Таммерфорс и Улеаборг, с ветвями на Гельсингфорс, Ганге, Або и Николайстадт, для чего вся линия была разделена
на участки, распределенные между полками.
I

II

Бои в Августовских лесах 1914 г. — н
​ аступательная операция 1-й и 10-й армий
русского Северо-Западного фронта против 8-й немецкой армии под городом Августов в Польше в сентябре — ​октябре 1914 г. Основной удар наносился в лесистой местности для устранения преимущества немцев в тяжелой артиллерии.
К началу октября русские войска вступили на территорию Восточной Пруссии.
Бауер Александр Федорович (21.01.1852–?) — ​генерал-лейтенант (с 1910), комендант крепости Свеаборг.

163

Глава I. П еред боевой ст радой

При такой задаче и расположении, очевидно, полки большей
своей частью были разбросаны поротно вдоль железной дороги, и лишь
небольшие их части стояли, в виде резервов, в местах квартирования
штабов. При этом, конечно, до крайности затруднялось обучение и вообще подготовка частей, далеко не законченная в Красном Селе и требовавшая еще очень большой работы. В особенности затруднялось воспитание частей, их сплачивание и поддержание дисциплины. Курс
стрельбы удалось закончить с большим трудом. Громадный наряд в караулы и на охрану железной дороги до крайности утомлял людей.
Расквартирование дивизии, обеспечение частей ее всем необходимым, установление связи штаба дивизии со всеми частями и учреждениями — в
​ се это поставило нас в необходимость непрерывных сношений как с административными властями Финляндии, так и с самим
населением.
И вот справедливость требует сказать, что тут нас также ждало
разочарование, но на этот раз разочарование приятное. Вместо ожидаемого нами враждебного, а в лучшем случае скрыто-недоброжелательного отношения, которое мы думали встретить, нас встретили полное
желание придти на помощь нуждам войск, забота об них, необычайная
предупредительность и даже как-то не вяжущаяся с угрюмым характером финнов любезность. Все наши требования выполнялись беспрекословно и с полной готовностью. Содействие оказывалось даже и тогда
и теми лицами, которых мы и не просили. Так, например, при телефонных сношениях, столь удобных для связи штаба дивизии с полками,
вследствие широко развитой в Финляндии телефонной сети, телефонистки, несмотря на недостаточное знание ими русского языка, проявляли крайнюю предупредительность и услужливость, сами указывая
номера, по которым следовало звонить, а при сношениях с другими городами и невозможности иногда сразу же вызвать к телефону желаемое
лицо брали на себя заботу вызвать это лицо и тогда соединить. В этом
отношении любезность финнок куда превосходила таковую же наших
«телефонных барышень».
Особенное внимание к нуждам и удобствам дивизии проявлял нюландский губернатор I генерал-майор Виднэс II, известный мне
уже ранее по службе в Павловском военном училище. Бывший офицер
гвардейской кавалерии, кончивший нашу академию, военный человек
I

II

Нюландская губерния с центром в Гельсингфорсе находилась в Финляндии
и граничила с Выборгской губернией.
Виднэс Борис-Отто (Бернард-Отто) Андреевич (12.05.1869–17.09.1950) — ​генерал-майор (с 1911), нюландский губернатор (1913–1917).

164

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

до мозга костей, он всеми силами рвался также на театр войны, но его
не пускали, и ему, как и нам, также пришлось смириться и делать свое
важное, хотя и мирное дело, которое он и делал, надо правду сказать,
в особенности по отношению к русским войскам, прекрасно.
Наконец, доброжелательные по отношению России и армии отношения наблюдались даже и в тех случаях, когда уже нельзя было подумать, что эти отношения вызываются служебной ответственностью или
страхом. Так, перед окнами магазинов, в окнах которых были выставлены карты театра войны, с обозначенными на них расположениями наших войск и противника, всегда толпился народ и с одобрением встречал перемещения наших войск, свидетельствовавшие о наших успехах.
В кинематографах, когда демонстрировались фильмы, изображавшие
германскую армию, публика, состоявшая, конечно, главным образом,
из статских, громко высказывала свое неодобрение и даже слышались
свистки.
Одним словом, все, что нам приходилось раньше слышать
и читать об отношении к нам финляндцев, совершенно не оправдывалось, и отношения эти, такие, какими я их наблюдал, по крайней мере
в то время, были, не знаю почему, но наилучшими и в высокой степени патриотичными. Вскоре по прибытии в Финляндию дивизия получила вполне законченную организацию, так как в ее состав была назначена и дивизионная конница в виде 5-й и 6-й сотен 8-го Оренбургского
казачьего полка I, подчиненных мне как начальнику штаба, и 3-я отдельная саперная рота.
Сотни, немедленно по их прибытии, были поочередно назначаемы на посты для наблюдения за побережьем, а саперная рота была
назначена, по требованию генерала Бауера, на работы по усилению крепостных сооружений Свеаборга.
Одновременно с этим офицерский состав дивизии, страдавший большим некомплектом, был усилен, и в дивизию прибыл целый
ряд новых офицеров, и среди них два штаб-офицера. Последние были
особенно для нас ценны, так как, кроме командиров полков, в дивизии
штаб-офицеров не было и батальонами командовали капитаны, штабскапитаны и даже поручики. Два прибывших в дивизию штаб-офицера
оказались прекрасными. Оба они, принадлежа к составу финляндских
I

8-й Оренбургский казачий полк как второочередной после мобилизации был
направлен в Финляндию. Сотни полка несли охрану побережья Финского залива от Выборга до Фридрихсгама, и две сотни находились на охране железной
дороги Гельсингфорс — с​ танция Каррис. По крайней мере, до конца 1915 г. полк
в боевых действиях не участвовал. Значительная часть полка была выделена для
несения конвойной службы.

165

Глава I. П еред боевой ст радой

стрелковых полков, были оставлены с запасными частями этих полков
и потому, естественно, рвались на театр войны. Кроме того, с первых же
своих шагов они зарекомендовали себя прекрасными начальниками.
Один из них, к сожалению, скоро выбыл из состава дивизии, будучи ранен в первом же бою, а другой вскоре по прибытии получил один из полков дивизии, был удостоен награждения орденом Св. Георгия и Георгиевским оружием, а затем, уже после моего ухода из состава дивизии,
был произведен в генералы.
Что касается остальных офицеров, то они разделялись на две
совершенно различные группы. К первой относились только что выпущенные из училища ускоренным выпуском подпоручики. Это была
прекрасно подготовленная и рвавшаяся в бой молодежь. Единственным
ее недостатком были молодость и вследствие этого отсутствие служебного опыта.
Вторую группу составляли своеобразные офицеры, откомандированные от отдела военной цензуры, обратившего на себя внимание
высшего начальства переполнением его излишним количеством офицеров, видимо, под теми или иными предлогами уклонявшихся от посылки на фронт. Часть их была офицерами, вышедшими еще в мирное
время в запас и пристроившимися, по разным протекциям, на разные
теплые места гражданских ведомств, часть была прапорщиками запаса со всеми присущими этому виду офицерства недостатками. Вся
эта публика совершенно открыто выражала свое сожаление назначению в строй, всячески старалась сразу же куда-нибудь увильнуть и как
по подготовке, так и по внутренним свойствам была более чем далека
от Марса.
Между тем ввиду недостатка офицеров большинству из них
приходилось давать командование ротами, к чему они не имели никакого желания, да и совершенно не были подготовлены, и в результате те роты, которыми совсем хорошо командовали фельдфебеля и даже
унтер-офицеры, оказались в руках никуда не годных ротных командиров из офицеров. Над этой организационной ошибкой также надо было очень и очень призадуматься! Таким образом, имея крупный
некомплект в офицерском составе, не имея пока времени для своей подготовки, дивизия была разбросана по всей Западной Финляндии в условиях, также почти исключавших ведение занятий и обучения, крайне
необходимых ей ввиду предстоявшей боевой работы. Вследствие этого далее ротных учений, да и то пройденных лишь особенно ретивыми
ротными командирами, тактическая подготовка дивизии пока не шла.
Желая хоть отчасти ослабить этот крупнейшей пробел в обучении, я, с полного одобрения начальника дивизии, решил организо-

166

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

вать ряд учений-маневров частями полков, поочередно устраиваемых
то в одном, то в другом гарнизоне.
Для начала, первый такой маневр был организован под моим
руководством частями 265-го Вышневолоцкого полка с двумя батареями в окрестностях Гельсингфорса. Одну сторону, наступавшую на Гельсингфорс с севера, составили три батальона 265-го полка с батареей и полусотней казаков, а другую — ​назначенную оборонять Гельсингфорс,
в виде обозначенного противника, а именно тоже полка, составил батальон того же полка, с батареей и полусотней казаков.
Маневр был двухдневный и обнимал собою: расположение
на отдых со сторожевым охранением, походное движение и бой. Несмотря на холодную и ветреную погоду, он вышел очень удачным и вызвал
большой интерес, особенно среди молодежи, впервые увидевшей совершенно незнакомый ей масштаб частей военного времени.
Однако, увы, на этом маневре и пришлось закончить, так как
ему помешали дальнейшие события. Первым из них явилось пожалование полкам дивизии знамен, вызвавшее целый ряд соответственных церемоний и потребовавшее времени уже не для боевой подготовки, а для репетиций парадов и церемониального марша, что, конечно,
в боевом отношении было вполне непроизводительной потерей времени. Вторыми событиями были те начавшиеся с октября месяца отправки из дивизии ее частей, о которых я скажу подробно далее.
Конец сентября или начало октября в Гельсингфорсе ознаменовались событием чрезвычайно интересным и важным, а именно прибытием английских подводных лодок.
Как рассказывали нам, по крайней мере, их странствие наши
моряки, то, действительно, последними был совершен, несомненно,
выдающийся морской подвиг, более чем очевидно показавший, какого
серьезного союзника имели мы в лице англичан на море.
Оказывалось, что три прибывшие в Гельсингфорс подводные
лодки вышли из Темзы с запечатанными пакетами, которые и вскрыли на указанной им долготе и широте. В пакетах оказалось приказание
идти немедленно в порт Данцига, где, по имевшимся сведениям, стояла в это время крейсерская эскадра принца Генриха Прусского I. Во исполнение полученного приказания лодки направились туда, но там уже
не застали немецкую эскадру, которая в это время уже ушла в Ботнический залив. Так как уже приближалась ночь, то лодки решили переночевать в порту Данцига, что и сделали, опустившись на дно. Ранним утром
I

Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский (14.08.1862–20.04.1929) — р
​ одной
брат германского императора Вильгельма II, гросс-адмирал (с 1909).

167

Глава I. П еред боевой ст радой

они вышли из Данцига и направились обратно, но, подходя к берегам
Англии, были встречены катером, передавшим им новое приказание
идти в Скагеррак и Каттегат I, пройти под минными заграждениями,
поставленными там немцами, и направиться в Гельсингфорс. Этот-то
шедевр подводного плавания и был ими буквально выполнен.
В день прибытия лодок в Гельсингфорс им была нашими моряками устроена торжественная встреча в гостинице «Фенниа», на которой и мне пришлось увидеть нескольких из героев моряков-офицеров. Это были типичные представители британского флота. Рослые,
чисто бритые и большинство рыжие или блондины, они выглядели настоящими морскими волками. Чествование их носило торжественный
и вместе с тем в высшей степени задушевный характер и как нельзя более отвечало тогдашнему нашему настроению.
С начала же октября части дивизии, а именно Вышневолоцкий полк, были привлечены к работам по укреплению Гельсингфорса с суши. К северу от города, у стрельбища, на так называемых Фредериксбергских высотах, была выбрана чрезвычайно сильная по природе
позиция, которую и решено было укрепить. На укрепление были ассигнованы довольно значительные суммы, но, помимо вольнонаемных рабочих, пришлось прибегнуть и к помощи войск для рубки леса, подвоза
материалов, устройства проволочных заграждений и блиндажей. Кроме
того, необходимо было окарауливать укрепления, так как нескромный
глаз германской разведки уже неоднократно пытался заглянуть на возводимые работы и уже было поймано несколько шпионов.
Укрепления Фредериксберга состояли из целой системы окопов, в общем прекрасно примененных к местности и снабженных козырьками, легкими блиндажами и искусственными препятствиями.
Минусом укреплений было то, что все они были построены в скалистом грунте, причем последний был прикрыт лишь тонким слоем присыпанной земли, что в бою, несомненно, увеличивало бы поражение.
Кроме того, бросалось в глаза малое количество, если даже не полное отсутствие, убежищ, постройка которых, вследствие того же грунта, представляла серьезные затруднения.
Помимо укрепления Гельсингфорса с суши, обширные фортификационные работы были уже произведены и также окарауливались
одним из полков дивизии, а именно 266-м Пореченским, на так называемой Лаппвикской укрепленной позиции.
I

Скагеррак и Каттегат — ​проливы между норвежским побережьем Скандинавского полуострова и полуостровом Ютландия, соединяющие Северное и Балтийское моря.

168

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Хотя порт Ганге и был, с объявлением войны, нами разрушен
и, если не ошибаюсь, даже загражден затопленными судами, тем не менее для высадки и прямого наступления на Гельсингфорс наиболее выгодным считался полуостров у Ганге, почему и было решено укрепить
пересекающую его западнее города Экенеса позицию у Лаппвика, левый фланг которой должен был быть прикрыт нашей миноносной эскадрой, имевшей у Лаппвика постоянную стоянку. Для обороны по тревоге Лапп­викской позиции был предназначен размещенный в Экенесе
266-й полк, с приданной ему уже 2-й батареей 67-й артиллерийской
бригады.
Позиция была укреплена вольнонаемными рабочими и состояла из ряда узлов обороны, образуемых окопами, связанными между собою ходами сообщения. Правый фланг позиции обеспечивался мелководным заливом, левый, как уже сказано, миноносной флотилией.
Обстрел позиции был повсюду довольно хороший, и огневая связь между узлами обороны достаточная, но сами укрепления были построены
довольно легкого типа, отделаны чересчур чисто и плохо маскированы,
вследствие чего были легко видимы. На позиции, так же как и на Фредериксберге, если не ошибаюсь, совершенно не было убежищ, почему при
обстреле ее тяжелой артиллерией положение обороняющих ее войск
могло стать чрезвычайно тяжелым.
Между тем подошла уже середина октября. В действующей армии шли последние дни Ивангородо-Варшавской операции I. Армии
Гинденбурга II стали поспешно отходить на запад и юго-запад, бросая
обозы и даже раненых. Наши армии начали энергичное преследование,
и казалось, что близка полная победа, а с нею и конец войны. Боязнь
не попасть на театр военных действий у всех нас обострилась до крайности, и мы томительно ждали телеграммы об отправлении в действующую армию.
И вот однажды в 3 часа ночи мне была доставлена спешная шифрованная телеграмма из штаба армии. Охваченный радостным волнением, я отправился с адъютантом по строевой части расшифровывать
ее в штаб. Каково же было наше удивление и огорчение, когда по расшифровании мы прочли, что, по требованию Ставки Верховного главноI

II

Правильно — В
​ аршавско-Ивангородская операция (15.09–26.10.1914) — ​
одна
из крупнейших операций на Восточном фронте Первой мировой войны, в результате которой были сорваны планы немецкого командования на Восточном
фронте.
В тексте ошибочно — ​Хинденбурга. Гинденбург Пауль, фон (02.10.1847–
02.08.1934) — ​немецкий военно-политический деятель, генерал-фельдмаршал
(с 1914), главнокомандующий на Восточном фронте (1914–1916).

169

Глава I. П еред боевой ст радой

командующего, дивизия должна была немедленно выслать в действующую армию первые батальоны полков дивизии.
Эта мера, во‑первых, убедила нас окончательно, что мы, то есть
дивизия в полном составе, на войну не попадем, ибо иначе нас не раздергивали бы по частям. Во-вторых, приводила в ужас мысль, что, не будучи в состоянии попасть на театр войны, мы в то же время составляем
какую-то запасную часть, из которой будут черпать укомплектования,
все время обирая нас, и, таким образом, мы все время будем в составе переменном, совершенно не допускающем планомерной боевой подготовки, и, другими словами, будем работать на других. При этих условиях
возникал вопрос: каким же образом выполнять возложенную на дивизию задачу, да и нужно ли было в таком случае формирование дивизии
как таковой, а не проще ли было вместо нее сформировать ряд новых запасных батальонов?
Действительно, с точки зрения организации, данная мера являлась более чем преступной. Уже оставляя в стороне вопрос, что целая организационная единица, каковой являлась наша, хотя и второочередная,
дивизия, отнюдь не могла служить органом пополнения армии, для каковой цели существовали ведь особые запасные батальоны, но если уже
от дивизии требовалось почему-то взять четыре батальона, то не проще ли
было взять один какой-нибудь полк и полностью отправить его на театр
войны? Тогда, по крайней мере, разрушался бы один полк, а не целая дивизия, не разрушался бы целый, только что скованный организм.
Однако рассуждать не приходилось, требование было срочным,
и уже на следующий день было приступлено к отправке вызываемых
батальонов, к отрыванию, как выразился один из командиров полков,
частей от нашего тела.
Впоследствии мы узнали, что отправленные нами первые батальоны были использованы в действующей армии даже не целыми батальонами, а раздерганы поротно и влиты в таком виде в различные
полки, дивизии и даже корпуса, то есть применены в буквальном смысле как команды пополнения. Таково было отношение к законам организации у нашего высшего командования!
Как бы то ни было, но из последнего мероприятия мы окончательно убедились, что представляем собою тыловую, как бы запасную
часть, вследствие чего некоторые чины штаба и частей дивизии начали
даже хлопоты по переводу в действующую армию.
Однако нас вновь повергли в недоумение, предупредив, что
полки дивизии через несколько дней будут укомплектованы и ­должны
будут снова сформировать четвертые батальоны. И действительно, через
несколько дней в полки дивизии начали прибывать укомплектования.

170

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Но, увы, кого к нам прислали! Для пополнения дивизии были
назначены частью финляндские этапные роты, а частью и того хуже —​
рабочие роты крепости Свеаборга. Совершенно не обученные, плохо обмундированные, мало дисциплинированные и, в довершение всего,
лишь часть — ​с винтовками, а часть — ​без них; эти укомплектования
были таковы, что невольно являлась мысль, что лучше было бы дивизию
совсем не укомплектовывать, чем укомплектовывать так, как это было
сделано.
Вновь началась кропотливая, невидная, но тяжелая и неблагодарная работа по снабжению полков необходимым интендантским
и другим довольствием, по их сколачиванию, вооружению и обучению.
В середине второй половины октября полки уже снова были четырехбатальонного состава и хотя и разжиженные, но снова имели вид полков.
В это время из Петрограда, из штаба армии, одним из служащих штаба дивизии был принесен слух, что, по требованию Ставки,
в ближайшем будущем из состава 6-й армии еще будет отправлена одна
второочередная дивизия на театр войны. Вновь мы ожили. Наконец-то,
думалось нам, дошла до нас очередь. Действительно, из всех второочередных дивизий только пока наша да также стоявшая в Финляндии
84-я дивизия оставались внутри России, все остальные уже были давно в действующей армии. При этом необходимо отметить, что было бесспорно вероятнее отправление на театр войны нашей дивизии, как совершенно уже сформированной и безусловно лучше снабженной, чем
84-я, у которой был всего один артиллерийский дивизион, а другой еще
формировался.
Однако и тут нам был нанесен удар, и на этот раз уже последний.
Шифрованной телеграммой, полученной также ночью, нам
было приказано приготовить к отправке на театр войны с посылаемой
туда спешно 84-й дивизией наш 2-й дивизион 67-й артиллерийской
бригады.
У всех буквально опустились руки. Это был уже прямо удар
по самолюбию. Bместo нас, и более готовых, и лучше снабженных, отправляли на театр войны такую же, как и наша, второочередную дивизию, но уступавшую нам в готовности, и, в довершение этого, отнимали
у нас и придавали ей нашу артиллерийскую часть, и притом лучшую,
так как 2-й дивизион был подготовлен безусловно лучше.
Командир 67-й артиллерийской бригады полковник Н. Н. Мальковский был буквально убит этим распоряжением, разрывавшим на части его детище, его бригаду, на которую он потратил столько труда,
опыта и знаний. На проводах отправлявшегося дивизиона, сказав напутственное слово, он не выдержал и прямо расплакался.

171

Глава I. П еред боевой ст радой

Последняя надежда попасть на войну у нас отпала. Конец октября протекал томительно грустно, были случаи побегов офицеров в действующую армию. Начали появляться апатия и разочарование. В довершение всего заболел серьезно (закупоркой вен) начальник дивизии и лег
в госпиталь на неопределенный, но, безусловно, по приговорам врачей,
долгий срок. Принявший командование дивизией командир бригады
генерал-майор Фрейман I вскоре также заболел серьезной формой воспаления легкого, и в командование дивизией временно вступил полковник Мальковский, а вся действительная работа по управлению, в сущности, выпала на начальника штаба, то есть на меня.
И вот тогда, когда дивизия, ослабленная в своем составе пехоты, лишившаяся половины своей артиллерии, совершенно не имевшая
возможности вести свою подготовку и измотавшаяся на тяжелой службе
окарауливания железных дорог и побережья, потеряла последнюю надежду на возможность принятия участия в войне, судьбе угодно было
сжалиться над нами и выполнить наше давнишнее, общее и страстное
желание.
В ночь на 1 ноября старший адъютант штаба дивизии по строевой части, находившийся случайно в штабе, был вызван к телефону
из Петрограда, из штаба армии, самим начальником штаба армии генерал-лейтенантом князем Енгалычевым II и ему было передано, что тотчас будет получена шифрованная телеграмма, исполнение по которой
должно быть начато с завтрашнего дня и касается всей дивизии. Адъютант немедленно вызвал меня в штаб, и мы принялись за расшифровывание уже полученной телеграммы.
Наша мечта сбывалась — ​дивизию было приказано, в спешном
порядке, отправить на театр войны, а мне, как начальнику штаба, было
приказано на следующий же день выехать в Петроград, в штаб армии,
для получения планов перевозки и доклада о состоянии дивизии.
В Петрограде в штабе армии мне было сообщено, что дивизия
должна начать погрузку 4 ноября и следовать в таком порядке на театр
войны: раньше всех — 2
​ 68-й полк, за ним — 2
​ 67-й, далее — 2
​ 65-й, затем
штаб дивизии, 67–я арт[иллерийская] бригада, 266-й полк, санитарные
учреждения и, наконец, дивизионный обоз.
Ввиду невозможности следовать с дивизией по болезни начальнику дивизии и командиру бригады последние были отчислены
I

II

Фрейман Эдуард Рудольфович, фон (01.12.1855–25.12.1920) — г​енерал-майор
(с 1908). Командир бригады 67-й пехотной дивизии. Уволен в отставку с производством в генерал-лейтенанты (16.11.1914).
Енгалычев Павел Николаевич (19.08.1864–1944) — к
​ нязь, генерал-лейтенант
(с 1912), начальник штаба 6-й армии (с 09.08.1914).

172

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

от должностей, и начальником дивизии был назначен начальник 3-й
бригады Государственного ополчения генерал-майор Пржилуцкий I,
а командиром бригады — ​начальник 57-й бригады Государственного
ополчения генерал-майор Клембовский II. Из них первый успел прибыть
в Гельсингфорс до выступления штаба дивизии и принять штаб и 265-й
полк, но не видел остальных полков и учреждений дивизии до самого
прибытия на театр войны, а второй присоединился к эшелону штаба дивизии лишь в Петрограде в день отправления на театр войны.
4 ноября в 11 часов вечера штаб дивизии был отправлен из Гельсингфорса в Петроград, куда и прибыл утром 6 ноября, а в 4 часа дня того же числа с Варшавского вокзала был отправлен на театр военных действий.
Итак, дивизия шла на боевую работу. Хотя она и была ослаблена выделениями из ее состава сначала первых батальонов полков, а затем и половины своей артиллерии, хотя она и не имела почти времени
для своей рациональной подготовки, хотя она и была утомлена тяжелой службой по охране железных дорог и слаба офицерским составом,
тем не менее все чины ее были в данную минуту довольны — о
​ ни ехали на войну, туда, где работали уже давно их товарищи, они следовали,
так же как и другие, для выполнения своего долга перед Родиной, они
не были какими-то отщепенцами от остальной русской армии.

I

II

Пржилуцкий Владимир Емельянович (21.02.1860–?) — ​генерал-майор (с 1909),
начальник 67-й пехотной дивизии (с 14.11.1914).
Клембовский Артур-Оскар Наполеонович (02.03.1862–?) — ​генерал-майор (с 1914).

173

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Глава II
Бой у посада Белявы
14–15 ноября 1914 года
Прибытие в Варшаву. Ее вид и военные впечатления. Размещение штаба дивизии. Представление командиру ХХVII корпуса и задача дивизии. Вызов в штаб корпуса в ночь
на 10 ноября и новое назначение дивизии. Отправление штаба дивизии из Варшавы. Получение нового приказания в Гродиске. Прибытие в Скерневице. Первые боевые впечатления. Отход частей 6-й Сибирской дивизии от Брезин. Общая обстановка. Сосредоточение
дивизии у Скерневице и задача ее. Организация разведки. Приказание о выдвижении
к Лышковице. Сосредоточение дивизии в районе Лышковице — З
​ акулин — ​Пщонов. Вызов в штаб VI корпуса. Приказ для движения дивизии на 14 ноября. Выступление дивизии. Донесения разъездов, начальника авангарда и начальника левого бокового отряда.
Первый пленный. Разведка авангарда. Первый раненый. Переезд штаба дивизии в барак
лесника. Задача 265-му полку. Начало артиллерийской подготовки. Остановка авангарда. Наступление сумерек. Слух о неудаче 265-го полка и поверка его. Продвижение 268-го
полка. Потери. Новая остановка. Принятие окончательного плана боя. Введение в бой
266-го полка и двух батальонов 267-го полка. Скверные признаки. Замешательство 266-го
полка. Окончательное развертывание и начало атаки. Взятие укрепленной позиции.
Взятие посада Белявы. Пленные и трофеи. Преследование 267-м полком. Заключение

Быстро несся эшелон штаба дивизии по Варшавской железной
дороге. Для воинского поезда мы следовали чрезвычайно скоро и подчас превосходили даже скорость обыкновенных пассажирских поездов.
Остановки на станциях были весьма непродолжительны, и было очевидным, во‑первых, что движение по дороге, несмотря на усиленные
перевозки, вызванные военными обстоятельствами и особенно тяжелые для Варшавской дороги, налажено прекрасно, а во‑вторых, что нас
торопились везти. Но — к
​ уда?
Этого мы не знали. Маршруты указывали лишь направление
на Вильну. Так как в это время только что было ликвидировано наступ-

174

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

ление немцев к Неману, но шли еще упорные бои западнее его, то естественно было думать, что нас везут в Вильну, а далее направят куда-либо на фронт Восточной Пруссии. Но вот мы миновали Вильну, и нам
было указано новое направление на Белосток. Начались новые догадки и предположения. Оттуда могли двинуть дивизию также куда-либо к северу, например в район Осовца, но могли направить и на Юго-Западный фронт — ​в Галицию, уже победоносно занятую нашей армией.
Последнее улыбалось большинству. Хотелось поскорее попасть на занятую вражескую территорию, в страну с более мягким климатом и с восторженно встречающим нас (как думалось тогда) населением. Наиболее простое и прямое направление далее на Варшаву почему-то казалось
нам наименее вероятным.
А между тем мы именно двигались туда. В Белостоке был получен маршрут на Варшаву, и в 3 часа утра 9 ноября поезд наш остановился среди бесконечных товарных составов на станции Прага. Тотчас же в наш вагон прибыл офицер Генерального штаба и передал пакет
из штаба 1-й армии генерала Ренненкампфа I, в котором заключалось
приказание дивизии: выгрузиться в Варшаве и поступить в распоряжение командира XXVII корпуса генерал-лейтенанта Баланина II, а по части
размещения частей и учреждений дивизии получить указание от коменданта — ​генерал-майора Турбина III.
Так как к командиру корпуса ехать было еще слишком рано
и, кроме того, надо было скорее получить указания о размещении дивизии, то я и направился на автомобиле со старшим адъютантом в комендантское управление.
Хотя было еще совершенно темно, а улицы, ввиду налетов аэропланов, освещались довольно скудно, тем не менее город уже можно было рассмотреть и, по правде сказать, разочароваться. Изящную и веселую
Варшаву нельзя было узнать. Будучи и в мирное время городом в значительной мере военным, теперь она была буквально забита до краев войсками, военными учреждениями и всякого рода складами и запасами.
Несмотря на ранний час, по улицам двигались в изобилии, в одиночку и командами, солдаты разных частей, ехали военные повозки, верховые, носились военные автомобили и грузовики. Город стал довольно
грязным и носил отпечаток близости к военным событиям.
Ренненкампф Павел-Георг Карлович-Эдгарович, фон (17.04.1854–01.04.1918) — ​
генерал от кавалерии (с 1910), командующий 1-й армией (с 19.07.1914).
II
Баланин Дмитрий Васильевич (26.11.1857 — ​до 10.1928) — г​ енерал-лейтенант (с 1908),
генерал от инфантерии (с 1914). Командир XXVII армейского корпуса (с 02.09.1914).
III
	Турбин Александр Федорович (12.01.1858–09.09.1922) — г​ енерал-майор (с 1909),
генерал-лейтенант (с 1914). Комендант Варшавы (с 1914).
I

175

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Еще в Праге, недалеко от вокзала, мы увидели большое каменное здание, обнесенное стеной, за которой видно было большое количество
пленных немцев в грязных мундирах и бескозырках, убирающих двор.
Въехав в самый город, мы вскоре заметили на мостовой прежде прекрасной и чистой улицы две глубокие ямы с валяющимися около них камнями
мостовой — ​это были следы недавно брошенных в город бомб с аэропланов.
Быстро проехали мы, лавируя среди повозок и воинских команд, город, миновали еврейский его квартал и направились к Александровской цитадели, где помещалось комендантское управление.
Генерал Турбин, бывший моим однополчанином по службе в лейб-гвардии Финляндском полку, принял нас немедленно и весьма любезно и заявил, что распоряжения о размещении частей дивизии уже сделаны, и мы можем получить о них сведения в управлении,
но что ввиду забитости города особенной взыскательности к отведенным помещениям предъявлять нельзя и потому штабу дивизии придется разместиться в старых и довольно запущенных казармах Полтавского полка, расположенных недалеко от нового моста через Вислу. Затем
комендант куда-то направился в город по служебным делам, а мы направились в управление, где и получили все требовавшиеся сведения.
Казармы, в которых разместился штаб дивизии, были действительно очень плохи и, видимо, сильно запущены. Они еще не отапливались, и потому в них была температура улицы, а именно несколько
градусов ниже нуля, что усугублялось еще и тем, что в массе окон были
почему-то и кем-то повыбиты стекла.
Разместив команду штаба и приняв меры для топки помещений, я направился с начальником дивизии к командиру XXVII армейского корпуса. Уже совершенно рассвело, и при дневном освещении
город выглядел не лучше, чем ночью, с той только разницей, что оживление на улицах было еще больше и временами напоминало суету.
Генерал Баланин и его штаб помещались на Уяздовской аллее
в казармах лейб-гвардии Литовского полка. Тотчас же приняв нас очень
приветливо и расспросив о состоянии дивизии, он, услышав, что, несмотря на все принятые меры для снабжения дивизии, последняя нуждается
во многом насущно необходимом и, между прочим, имеет всего на всю
дивизию 18 походных кухонь, сказал: «Это еще очень хорошо, если б вы
видели, в каком состоянии приходили на театр войны другие второочередные дивизии. Это были необученные и лишенные самого необходимого, мало дисциплинированные толпы людей. Впрочем, вы еще имеете время постепенно получить все вам необходимое, так как дивизия
назначается мною для занятия и восстановления, к сожалению, частью
разрушенных, варшавских фортов и, вероятно, не скоро попадет в бой».

176

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Однако эти слова командира корпуса мало обрадовали нас — в​ идимо, и с прибытием на театр войны нам была суждена тыловая роль, роль чего-то вроде крепостных войск. Мы и не подозревали, что уже через пять дней
мы примем боевое крещение. В ту минуту надо было повиноваться, и мы,
получив инструкции: дождавшись сосредоточения в Варшаве всей дивизии,
затем выступить на форты, отправились в свой штаб. Дальнейший день прошел незаметно в устройстве помещений штаба и команды, в выгрузке имущества и т. д. Лишь поздним вечером мы могли несколько отдохнуть и пообедать, ввиду неготовности штабной столовой, в гостинице «Бристоль».
Последняя в этот момент представляла собою в сущности также военный городок, или, вернее, офицерское собрание. Она была переполнена офицерами всех родов войск, среди которых весьма много было
офицеров гвардии, в то время стоявшей где-то недалеко вблизи Варшавы, которые приехали в город помыться и отдохнуть в условиях культурной обстановки. Я встретил здесь много знакомых, с которыми удалось побеседовать о боевых впечатлениях, и мне, откровенно сознаюсь,
было завидно глядеть на них. Все они, уже неоднократно, побывали в огне, обстрелялись, говорили свободно o различии немцев и австрийцев
как противников, одним словом, были относительно меня уже опытными боевыми людьми, тогда как я должен был слушать их как новичок,
еще «не видавший видов», и принимать на веру все рассказываемое.
Здесь же я снова увидал корпусного командира, пришедшего со своим сыном — о
​ фицером лейб-гвардии Семеновского полка — п
​ ообедать.
Вскоре после этого, как я узнал потом, бедный юноша, недавно выпущенный в офицеры, пал на поле чести смертью героя.
Поздно вечером, вернувшись в холодную комнату, отведенную
мне, я занялся текущими делами, как вдруг по телефону мне было передано приказание командира корпуса немедленно прибыть в штаб корпуса для получения экстренных указаний. Чувствуя инстинктивно, что нас
куда-то собираются двигать, я быстро водворился в автомобиль и помчался в штаб корпуса. Генерал Баланин немедленно вышел ко мне и приветствовал следующими словами: «Вот как недолго вам пришлось пробыть
у меня, вас командующий армией берет в свое непосредственное распоряжение и завтра же штаб и первый прибывший в Варшаву полк дивизии (268-й) должны быть отправлены в Лович. Передайте начальнику
дивизии все это и немедленно отправляйтесь к заведующему передвижением войск полковнику КисляковуI для получения от него указаний
I

Кисляков Владимир Николаевич (13.10.1875–1919) — п
​ олковник (со старшинством с 1910), заведующий передвижением войск по железным дорогам и водным путям Варшавского района (с 06.09.1913).

177

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

­ тносительно времени и места посадки и принятия затем соответствуюо
щих мер с вашей стороны. Все должно быть сделано так, чтобы вы завтра же, безусловно, отправились из Варшавы; помните это и выполните,
так как это категорическое приказание генерала Ренненкампфа, а он шутить не любит». Затем командир корпуса сердечно простился со мной,
пожелав успехов, а я отправился к заведующему передвижением. Полковник Кисляков был моим товарищем по академииI, и у него я, помимо необходимых для меня сведений о погрузке, рассчитывал, и не без
основания, как показало дальнейшее, получить и общую ориентировку
о происходящем на фронте, о чем мы не имели никакого представления.
По прибытии в управление заведующего передвижением я застал там картину невероятной и полной величайшего напряжения работы. Оказалось, что чины управления не спят уже несколько суток, все
время работая над непрерывными и молниеносными перебросками
войск, а сам Кисляков даже живет в управлении, так как ему отлучиться
от телефона даже ночью совершенно невозможно.
Тотчас же при мне мой старый товарищ с сотрудниками принялся составлять план нашей перевозки, сообщая мне попутно необходимые мне немедленно данные, ибо сделать это он не мог ранее, так как
приказание о нашей отправке было получено всего за два часа пред моим прибытием.
Вместе с тем он посвятил меня, как я и ожидал, в обстановку,
сложившуюся в этот момент на фронте и бывшую чрезвычайно важной и интересной. Дело в том, что в описываемое время к западу от Варшавы происходили чрезвычайно серьезные и чреватые огромными
последствиями для обоих противников события, подтверждавшие старый афоризм, высказанный генералом Леером II, а именно, что «кто обходит — т​ от и сам обойден», и второй, что «каждому маневру отвечает
свой контрманевр, если не упущена соответствующая минута».
Действительно, в этот момент германцы, прорвавшись в промежуток между нашими 1-й и 2-й армиями (генералов Ренненкампфа
и Шейдемана III), обошли правый фланг последней (чертеж 1 — 1​ -е положение), находившейся около Лодзи, и вышли ей в тыл настолько глубоко,
что в распоряжении армии одно время оставалась одна лишь дорога для
отступления. Против этого в полном смысле слова критического положения главным командованием Северо-Западного фронта и инициативой
I
II

III

Выпуск 1901 г.
Леер Генрих Антонович (04.04.1829–16.04.1904) — г​енерал от инфантерии
(с 14.05.1896), профессор военного искусства.
Шейдеман Сергей Михайлович (18.08.1857–29.02.1920) — ​генерал от кавалерии,
командующий 2-й армией (с 23.08.1914).

178

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

частных начальников были приняты немедленные меры, в виде переброски части соседней со 2-й армией и бывшей левее ее 5-й армии генерала Плеве I, а с другой стороны — ​части 1-й армии под названием Ловичского отряда — ​для атаки, в свою очередь, обошедших немцев с тыла
и тем облегчения участи нашей 2-й армии. Получился на небольшой
сравнительно площади как бы слоеный пирог, причем (см. чертеж 1 —​
положение к вечеру 9 ноября 1914 года) обошедшие немцы оказались
в мешке, довольно глубоком в длину и настолько узком в ширину, что артиллерия с одной стороны нашей 2-й армии, а с другой — 5
​ -й, почти насквозь простреливала пространство, занятое противником. Положение
сторон радикально изменилось, и теперь немцы попали в чрезвычайно
тяжелое, бывшее также критическим, положение почти полного окружения. При этом в таком положении оказались целых два прекрасных
по качествам германских корпуса, в том числе Гвардейский резервный.
Чертеж 1

1-е положение	Положение к вечеру
9 ноября 1914 года
I

Плеве Павел Адамович (30.05.1850–28.03.1916) — г​ енерал от кавалерии (с 1907),
командующий 5-й армией (с 19.07.1914).

179

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Что тяжесть положения была для нашего противника ясна и велика, указывает слышанный нами впоследствии факт, что ввиду возможности для него полного окружения один из сыновей Вильгельма, кажется принц Иоахим I, бывший при войсках, попавших в мешок,
по настоянию начальства, улетел на аэроплане из расположения войск,
так как опасались, что по земле ему уже не удастся спастись. Перспектива для нас была чрезвычайно заманчивая — м
​ ожно было достойным
образом отомстить за пленение наших ХIII и ХV корпусов под Сольдау,
нужно было лишь, чтобы войска, составившие мешок, в который попались немцы, выдержали те яростные атаки, которыми последние
стремились его во что бы то ни стало прорвать. На мой вопрос, заданный Кислякову, есть ли на это данные, он мне отвечал, что наши крепко
­зажали противника, держатся хорошо и на подкрепление им, к Брезинам, направлена еще свежая часть — ​6-я Сибирская дивизия.
Уже было незадолго до рассвета, когда я, получив все данные
для отдачи приказаний о погрузке, вернулся в штаб дивизии. Остальную ночь пришлось проработать с адъютантом, над составлением этих
приказаний и сообщением их войскам.
268-й полк и штаб дивизии должны были 10 ноября погрузиться на вокзал Варшавско-Венской железной дороги и в тот же день в 1 час
и 3 часа дня направиться на Скерневице и Лович; за ними должны были,
по мере прибытия в Варшаву, направляться и остальные части дивизии,
кроме 265-го полка, который уже прибыл на станцию Прага в течение
дня 9 ноября, получил приказание не выгружаться из вагонов и также
днем 10-го должен был быть перевезен к Ловичу, но не через Скерневице, а через Сохачев.
К 9 часам утра штаб дивизии прибыл на вокзал для погрузки,
но последнюю удалось начать лишь в 11 часов, так как подвижной состав
еще не был готов. Винить в этом кого бы то ни было не было возможности, так как небольшая станция была буквально забита подвижными
составами и кипела весьма напряженной работой, в результата которой
поезда отходили за поездами в самых разнообразных направлениях через весьма короткие промежутки времени. 268-й полк уже начал посадку, и один эшелон его был готов к отправлению.
В ожидании начала погрузки штаба дивизии мы с начальником дивизии отправились к полку. Люди последнего производили самое лучшее впечатление. Работа посадки шла весело, всюду раздавались
песни, прибаутки, эшелон, уже погрузившийся, обедал, причем пища
I

Иоахим (17.12.1890–18.07.1920) — п
​ ринц Прусский, младший сын германского
императора Вильгельма II, участник Первой мировой войны.

180

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

оказалась прекрасной. Но особенно благоприятное впечатление производил командир полка полковник Елагин I. Совершенно еще молодой человек, но уже с боевым опытом, приобретенным в Русско-японской войне, на которую он отправился не с полком, в котором служил, а гораздо
раньше добровольцем, энергичный, знающий и буквально обожаемый
своими подчиненными, он сразу внушал к себе доверие и еще во время стоянки в Финляндии зарекомендовал себя и полк с самой лучшей
стороны. Тем неприятнее было видеть, что начальник дивизии, кстати
сказать, первый раз видевший полк, сразу же обрушился на него с замечаниями за небрежно одетых людей полка, попавшихся ему навстречу,
и за то, что они не узнали его, что было вполне естественным, ибо, как
уже сказано, они раньше не имели случая его видеть.
Между тем обстановка на станции стала еще более боевой, так
как над ней появились два германских аэроплана, из которых один даже бросил бомбу, не причинившую, впрочем, никакого вреда и разорвавшуюся где-то на отдаленных путях.
Но вот стали отправляться один за другим эшелоны 268-го полка, а затем был подан подвижной состав и для штаба дивизии.
После просторных и комфортабельных вагонов Варшавской
железной дороги маленькие и грязные вагоны Варшавско-Венской показались нам настоящими курятниками, тем более что для офицерских
чинов штаба был подан всего один классный вагон, в который все и поместились, тесно рассевшись, так как в эшелон попросились и несколько офицеров хозяйственной части лейб-гвардии Волынского полка,
ездившие в Варшаву по каким-то хозяйственным делам и теперь возвращавшиеся к своему полку. Впрочем, об удобствах, конечно, мечтать
не приходилось, да и переезд, как думали мы, предстоял небольшой —​
всего в несколько часов.
К 2 часам дня погрузка штаба была окончена, и мы стали ожидать отправления. Однако последнее состоялось лишь около 4 часов дня,
так как до этого пути были забиты, и мы покинули Варшаву уже в ноябрьских сумерках. Почти перед самым отправлением в поезд явился
штатский человек и просил разрешения ехать с эшелоном. Когда ему
в этом, естественно, было отказано, он вынул медную бляху с надписью «тайный разведчик штаба 5-й армии», после чего, конечно, его пришлось взять в поезд. Оказалось, что он уже более недели как отправлен
на разведку, побывал в тылах у немцев, два раза проходил сквозь наш
фронт и хорошо осведомлен об обстановке.
I

Елагин Николай Владимирович (21.10.1874–?) — ​полковник (со старшинством
с 1910), командир 268-го пехотного Пошехонского полка (с 16.08.1914).

181

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Он подтвердил нам, что немцы, охватив правый фланг 2-й армии, уже ликовали, предвкушая новую крупную победу, а в данный момент находятся в весьма тяжелом положении, из которого едва ли им
удастся выбраться.
Помимо нас всех, конечно, заинтересованных в общей обстановке, с особым интересом слушали его рассказ офицеры Волынского полка, стремившиеся пробраться к своему полку и имевшие до этого весьма
грустные сведения. Полк, находившийся в составе 2-й армии, был в непрерывных боях у самой Лодзи и, как они слышали, имел путь отступления совершенно отрезанным, так что они были в полном недоумении,
как им пробраться. Теперь, услыхав, что немцы, обойденные в свою очередь, осадили назад, они подбодрились и решили ехать до Скерневице,
а оттуда пробираться грунтовыми дорогами. Медленно следовал наш
эшелон, подолгу простаивая на станциях, и было уже совершенно темно,
когда мы прибыли на станцию Прушков. Здесь была уже совершенно боевая обстановка, и железная дорога носила на себе весьма явные следы недавнего пребывания здесь немцев. Большинство станций было разрушено или весьма серьезно попорчено, так что служащий персонал ютился
и функционировал или в своих жилых помещениях, или в наскоро сколоченных дощатых бараках; многие мосты, взорванные противником при
его отступлении от Варшавы, были заменены временными, построенными нашими железнодорожными частями. Тем не менее железнодорожная эксплуатация работала вполне исправно, и приходилось лишь удивляться, как быстро удалось нам ликвидировать серьезные повреждения,
нанесенные дороге. Если мы и двигались медленно, то это объяснялось
крайне тяжелой работой, выпавшей в это время на небольшую и отличавшуюся иной колеей линию, в оба конца буквально забитую поездами,
спешно перевозившими в одну сторону войска, снабжения и пополнения, а в другую — ​вывозившими раненых с фронта трех армий, и притом
находившихся в продолжительных и непрерывных тяжелых боях.
Навстречу нам то и дело мелькали обильно залитые электричеством состоящие из великолепных пульмановских вагонов, окрашенных в белый цвет, санитарные поезда, переполненные раненными в боях под Ловичем и Лодзью.
Около 11 часов вечера двигаемся дальше и далеко за полночь прибываем в Гродиск. Здесь в наш вагон входит железнодорожный служащий
и спрашивает начальника штаба дивизии, то есть меня. Оказалось, что заведующий передвижением войск вызывает меня к прямому проводу для
передачи срочного и чрезвычайно важного приказания из штаба 1-й армии.
Вылезаю из вагона и отправляюсь к аппарату. Станция также
совершенно разрушена, и дежурный по станции находится в домике,

182

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

прежде занимаемом служащими. На соседнем пути стоит огромный санитарный поезд, освещенный электричеством, огромные вагоны которого, по сравнению с нашим освещенным свечными огарками вагоном,
кажутся какими-то громадами Поезд, видимо, представляет собою последнее слово санитарной гигиены и техники, что, конечно, не мешает находящимся в нем страдальцам испытывать, может быть, именно
в этот момент невероятные мучения, а возможно, что и петь свою лебединую песню. Как бы в подтверждение моим грустным мыслям,
из отворенной двери одного из вагонов фельдшер в белом фартуке выплескивает из эмалированного таза окровавленную воду.
Едва я вышел из[-за] санитарного поезда, несколько закрывавшего мне кругозор, как моим взорам открылась необычайная картина,
свидетельствовавшая о том, что мы не только близки к боевой обстановке, но, в сущности, находимся уже в ее сфере, что мы охвачены ею.
Весь горизонт в западном направлении представлял собою сплошное
грандиозное зарево от артиллерийского огня, при ближайшем рассмотрении которого ясно видны были блестевшие в ночном мраке подобно следу, оставляемому ракетами, огненные линии полета снарядов, заканчивавшиеся ярко вспыхивавшими звездками I разрывов шрапнелей.
Количество этих огненных линий было настолько велико, что, видимо,
и самое зарево происходило от них. Это были ожесточенные и кровавые
бои под Ловичем, в район которых везли и нас. Несмотря на громадное
зарево, гул канонады не был очень громким, может быть, в силу довольно большого удаления, и напоминал как бы отдаленную грозу или землетрясение.
Однако расстаюсь с феерической картиной удаленного современного боя и вхожу в небольшую хижинку, в которой ютилось управление станцией. У аппарата меня уже ждет телеграфист, и я немедленно вступаю в разговор с В. Н. Кисляковым.
Oн передал мне, что бои настолько приблизились к Ловичу, что
вокзал последнего уже обстреливается тяжелой артиллерией немцев, почему командующим армией решено направить нашу дивизию не в Лович, а в Скерневице, где и сосредоточить для обеспечения этого важного железнодорожного узла. Поэтому все части и учреждения дивизии,
направленные по Варшавско-Венской дороге, должны высаживаться
в Скерневице и расположиться там, приняв меры к упорнейшему удержанию этого пункта, а 265-й полк, направленный к Ловичу через Сохачев, должен выгрузиться у последнего и походным порядком следо-

I

	Так в тексте.

183

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

вать к Скерневице на соединение с остальной дивизией. Приказание
это повергло меня в некоторое недоумение и, по правде сказать, поселило во мне некоторую тревогу. Усиленный нажим немцев на Лович был
мне вполне понятен — ​это было одно из средств помочь тем корпусам,
которые оказались окруженными у Брезин, так как давление на Лович
грозило флангу и даже тылу тех частей 1-й армии, которые были направлены из ее состава, для того, чтобы завязать окончательно в мешке влезшие в него германские корпуса. Но если так, то надо было не отменять
движение свежих частей, то есть нашей дивизии к Ловичу, а наоборот —​
усилить его. Обстрел Ловичского вокзала тяжелой артиллерией вовсе
не служил оправданием этой меры, так как можно было высадить части
дивизии до Ловича, но все-таки двинуть их туда. Между тем вторая часть
приказания из штаба армии свидетельствовала, что на дивизию возлагается совершенно новая задача — з​ анять и прикрывать Скерневице, и, следовательно, о движении ее на Лович даже забыли и думать. Но зачем же
прикрывать Скерневице, которое, казалось бы, достаточно обеспечено
войсками, замкнувшими немцев с востока; ведь этому пункту, по-видимому, никто не грозит. Однако вот в этой части приказания и заключался повод для тревоги. Невольно закрадывался в душу вопрос: не сдали ли
те наши войска, которые охватывали немцев с востока и юго-востока,
не прорвался ли пресловутый мешок в направлении на Скерневице?
Пока, с моей стороны, это были лишь тревожные и пессимистические догадки, но последствия, как увидим ниже, к сожалению,
вполне оправдали их.
Как бы то ни было, но, простившись с милым товарищем по аппарату, я направился в наш вагон, где немедленно принялся с адъютантом за отдачу приказаний в развитие новой полученной дивизией задачи.
Приказания эти все сводились к телеграммам — ​ввиду необходимости быстроты в исполнении и невозможности передать их иначе.
Хотя Кисляков и сообщил мне, что им предупредительно послана телеграмма коменданту станции Скерневице о выгрузке там 268-го полка,
но пришлось для верности подтвердить это телеграммой командиру
полка, посланной немедленно в Скерневице. Командиру 265-го полка
было сообщено немедленно же, что по прибытии в Сохачев он должен,
выгрузившись, следовать походным порядком на Скерневице. Прочим
частям и учреждениям дивизии была послана телеграмма навстречу
по линии следовать на Скерневице, где и будут даны соответствующие
приказания. Наконец, дивизионному обозу была послана телеграмма
навстречу по линии — ​выгрузиться в Гродиске и ждать приказаний.
Было уже более 2 часов ночи, когда мы тронулись далее. Поезд
шел несколько быстрее, но навстречу нам попадалось все больше и боль-

184

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

ше санитарных поездов. Видимо, бои у Ловича принимали ожесточенный и крайне кровавый характер.
Наконец, около 6 часов утра наш эшелон подошел к стации или,
вернее, к остаткам станции Скерневице.
Пока шла выгрузка штаба дивизии, мы с начальником дивизии вышли осмотреться и получить от коменданта указания о расположении в назначенном нам пункте. Однако у коменданта мы ничего
не получили. Этот доблестный штаб-офицер не спал, как он сам нам сказал, уже пять ночей сряду, все время возясь с выгрузками и погрузками,
а на вопрос наш: нет ли указаний о расположении дивизии в Скерневице из штаба армии, отвечал довольно своеобразно: «В городе, кроме этапа, никого нет и места сколько угодно — р
​ асполагайтесь, где хотите, для
штаба удобно расположиться во дворце, там, кроме какой-то части лейбказаков, тоже никого нет». Хотя, с точки зрения управления из штаба
армии, это и показалось нам довольно странным, но тем не менее мы
отправили немедленно квартирьера для отвода помещений штабу, а сами решили осмотреть станцию и набраться тех новых, уже чисто боевых впечатлений, которые послала нам судьба.
Дело в том, что на станции грузился очередной санитарный
поезд, раненые для которого сосредоточились вблизи вокзала на массе подвод, и тут же, вблизи станционных помещений, был пункт для
военнопленных, которые довольно обширной толпой разместились
на платформе и в каких-то станционных сараях, ожидая регистрации
и сортировки.
Выгрузка раненых шла весьма энергично, и поезд был уже почти полон ими. Принимали лишь последних, которых можно было взять,
а остальные были обречены на ожидание другого санитарного поезда.
Носилки следовали за носилками, и на них, частью покрытые
шинелями, а частью лежа в том, в чем был ранен, лежали раненые. Перед одним вагоном накопилось несколько носилок, и мы к ним и подошли. Один лежал, совершенно укрытый шинелью и не подавал почти
никаких признаков жизни, только бледный лоб выделялся из-за воротника да кисть руки, также мертвенно бледная, конвульсивно сжималась и разжималась. Но особенно запечатлелись в моей памяти два
раненых, наглядно показавших мне, как ошибочно судить по внешнему виду о состоянии больного и раненого. Один из них, широкоплечий
и румяный солдат, лежал на носилках точно для проформы, казалось,
что стоит ему приказать встать, и он подымется и пойдет шагать к своей части, как здоровый. На вопрос куда ранен, он бодрым голосом сказал: «В бок, ваше высокоблагородие» — ​и показал рукой на правый бок
около нижнего ребра. Другой, с совершенно мертвенным лицом, за-

185

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

пекшимися, видимо, от сильного внутреннего жара, губами, с погасшими и как будто остановившимися глазами, производил впечатление нежильца уже на этом свете. Он был ранен куда-то в область живота
и все время хрипло стонал. Невольно войдя в его положение, мы просили санитаров скорее внести его в вагон, что, после некоторых стараний,
нам и удалось. Однако, когда очередь дошла до другого, нашему удивлению и ужасу не было границ. Он был, видимо, в предсмертной агонии
и, ­закинувшись назад, с выступившей из губ пеной, бессознательно
хрипел. Врач, вышедший из санитарного вагона, лишь покачал головой
и приказал его не грузить.
После тяжелой картины приемки раненых мы направились
к пункту военнопленных. Здесь их было несколько сот человек, все
в светло-серых «литевках» I и с безобразными немецкими фуражками
без козырьков. Одни лежали на соломенных матах и как будто дремали,
другие сидели группами и беседовали между собой, третьи ели из котелков только что розданную им на пункте пищу в виде щей и каши. Все
они имели довольно изнуренный вид и, по-видимому, были довольны,
что попали наконец на покой. Особенно запомнился мне один пленный
военный врач. Он был также одет в светло-серый мундир с висевшим
на груди каким-то орденом, но на голове у него была типичная прусская
каска защитного цвета, а на ногах совершенно новые, блестевшие как
зеркало, краги. Лицо его, с характерными рыжеватыми усами, зачесанными кверху, «à la Вильгельм», с моноклем в левом глазу, дышало полнейшим презрением ко всему окружающему и как будто говорило: «Я
делаю вам честь, сдавшись вам, варварам и некультурным азиатам, —​
будьте довольны этим». Он разгуливал беспрепятственно по станции,
оглядывал с презрением наших солдат и чувствовал себя, видимо, как
дома. Впечатление, производимое им, было настолько отталкивающее, что мы не без удовольствия услышали наконец окрик начальника конвоя при военнопленных — б
​ ородатого унтер-офицера, который,
по-видимому, решил привести его к порядку. Надо было видеть, как моментально, разом, под давлением силы, исчезла вся наглость и непринужденность немца, и он, как-то весь точно съежившись, потеряв сразу
независимый вид, удалился в железнодорожный сарай к остальным военнопленным.
Станция была основательно разрушена немцами. От главного здания, видимо, когда-то красивого и комфортабельного, остались
лишь одни обгоревшие стены с зиявшими в них безобразными дыра-

I

Литевка — ​короткий польский кафтан.

186

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

ми окон и дверей, огромная водокачка была также совершенно разрушена, и громадный бак для воды вывалился из нее наружу и лежал тут
же. Мост через реку Скерневку, находившийся за станцией, был сожжен
до основания устоев, и рельсы со шпалами, сильно прогнувшись, висели безобразной гирляндой над речкой. Однако поражало то обстоятельство, что, несмотря на капитальную порчу станции, произведенную немцами, видимо, с ожесточением и при помощи знающих дело
специалистов, все-таки тупой немецкий ум всего недоглядел и, разрушая со злобой, но неумно, еще раз подтвердил поговорку «на всякого
мудреца довольно простоты». Дело в том, что, как известно, важнейшим
средством порчи железнодорожных станций является уничтожение их
водоснабжения. Следуя этому правилу, немцы и разрушили уже упомянутую водокачку, находившуюся на самой станции, и считали, что этим
они радикально испортили и самую станцию. Между тем эта водокачка
была новой и сравнительно недавно построенной, тогда как старая находилась не на станции, а в полуверсте от нее на реке. Про существование этой-то водокачалки немцы и забыли, ее не тронули, и вследствие
этого, несмотря на разрушение станции, по-видимому, произведенное
фундаментально, тотчас же после ухода немцев станция, не пострадавшая в смысле водоснабжения, начала исправнейшим образом функционировать.
Тем временем прибыл квартирьер штаба дивизии и доложил,
что помещение для штаба и чинов его найдено во дворце и что можно
уже туда ехать. Поэтому, оставив на станции офицера для приема и направления других частей и учреждений дивизии, мы направились
во дворец, расположенный весьма недалеко от вокзала.
Императорский Скерневицкий дворец, служивший временной резиденцией царской семьи при приездах на охоты, расположен
в хорошем парке и, видимо, в мирное время представлял симпатичное и уютное местопребывание. В описываемый момент как парк, так
и сам дворец производили впечатление крайне грустное и имели вид
имения, брошенного хозяевами. На запущенных газонах валялись навоз и солома стоявших здесь недавно коновязей, на огромных развесистых деревьях парка была во многих местах лошадьми обглодана кора,
дорожки не только не мелись, но были завалены сухими листьями, мусором и также навозом. Кстати сказать, хотя стояла уже половина ноября, но снегу не было и в помине, а температура была такова, что можно
было ходить без пальто.
При входе во дворец мы были встречены дворцовым лакеем
в форменном ливрейном фраке Министерства двора, который, единственный из служащих дворца, был оставлен хранить дворцовое иму-

187

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

щество и пережил здесь оставление нами в первый раз Скерневице,
приход и пребывание немцев, оставление ими города и вторичный приход, как он говорил, «своих». Он доложил нам, что во дворце помещался также штаб немецкой дивизии, причем занимал те же самые свитские комнаты, находящиеся в первом этаже, которые были отведены
нам. На вопрос: как вели себя немцы при квартировании, он сообщил,
что обид они не чинили, но только выпили массу вина дворцового погреба, а что не могли выпить, то при отступлении дочиста увезли с собою. «­Инвентаря дворцовой посуды и утвари не тронули, — п
​ рибавил
он, — т​ олько генерал — ​начальник дивизии отобрал себе три дюжины
серебряных столовых ложек и при мне уложил их в свой чемодан».
При осмотре отведенных нам комнат, в которых, как сообщил
лакей, в мирное время при царских приездах помещались лица свиты
и чины императорского двора, пришлось убедиться в комичном совпадении. На белых дверях, соединявших комнаты, еще немцами были
сделаны надписи — ​кому данная комната отводилась. Каково же было
мое изумление, когда на дверях отведенной мне комнаты я прочел довольно четко написанную надпись: «Schef des Generalstabs» I. Очевидно, что наши и немецкие квартирьеры руководствовались одними и теми же соображениями при распределении помещений.
В комнатах имелись прекрасные постели, мягкая мебель, умывальники, зеркала, так что наши денщики были в восторге. Под штабную столовую была отведена обширная зала, служившая и в мирное время свитской столовой, в которой, оказывается, и немцы устроили свою
«Speisesaal» II. Под канцелярию штаба и помещения для писарей были
отведены комнаты для прислуги и одна из кухонь, и там уже распаковывались ящики и стучали пишущие машинки.
В ожидании разборки вещей и донесения о прибытии 267-го
полка, который должен был прибыть в Скерневице около полудня и которому уже был отведен квартиро-бивачный район в городе, мы с начальником дивизии вышли прогуляться в парк и, выйдя на проходившую через него большую дорогу, стали очевидцами чрезвычайно
грустной картины, указавшей нам косвенно на чрезвычайно неблагоприятный перелом в обстановке не в нашу пользу и явившейся, как первое боевое впечатление, очень для нас тяжелой.
Дело в том, что навстречу нам по дороге парка тянулись какие-то повозки, двуколки, двигались какие-то группы людей и одиночные солдаты. Думая, что это люди и повозки нашей дивизии, какI
II

«Начальник штаба» (нем.).
«Столовая» (нем.).

188

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

нибудь отбившиеся от выгрузившегося уже и ставшего по квартирам
268-го полка, и предполагая, кстати, пробрать за беспорядок движения,
мы остановились и стали выжидать их приближения.
Скоро с нами поравнялась двуколка, нагруженная солдатскими
мешками, возница которой, усердно понукая свою лошадь, даже не повернул в нашу сторону головы, всецело, видимо, поглощенный заботой
о скорейшем движении. Около двуколки брело три или четыре солдата, с ружьями на плечах, довольно равнодушно посмотревших на нас
и продолжавших движение. На наш окрик и приказание остановиться двуколка не сразу остановилась, и потребовался вторичный и более
энергичный крик. Мы подошли к оригинальным путникам, и я с недоумением увидел, что люди, видимо, нас совершенно не знали и, следовательно, не принадлежали к нашей дивизии. «Какой вы части?» —​
задал им вопрос начальник дивизии. «23-го Сибирского стрелкового,
полка», — п
​ оследовал ответ. «Что же вы тут делаете?» — «
​ Отбились
от своих, ваше превосходительство». — «Куда же вы идете?» — ​«Сказывали, что на Аршаву», — п
​ оследовал новый, совершенно непонятный
для нас, ответ.
Но в это время к нам приблизилась уже целая ротная телега,
на которой, вместе с разными казенными вещами, восседало три солдата, также с винтовками, а около которой брело человек десять солдат,
равнодушно посмотревших на нас и начавших обходить остановившуюся и задержанную двуколкой телегу. Возница последней до того также
был поглощен управлением лошадьми и желанием возможно скорее
проехать, что закричал на остановившуюся двуколку недовольным голосом: «Чего стали там — ​проезжай!» Вновь потребовался суровый окрик,
чтобы заставить остановиться и расспросить, видимо, плохо дисциплинированных людей. «Какой вы части?» — «
​ 22-го, 23-го, 21-го Сибирского стрелкового полка», — ​послышалось разом несколько ответов. Двое
из сидевших на телеге солдат быстро соскользнули на землю и стали с виноватым видом, а один так и остался сидеть, но для почтительности счел
за лучшее, держа в руках винтовку, правой рукой отдать честь, причем,
конечно, имел жалко-комический и глубоко не воинственный вид. «Откуда вы идете?» В ответ — ​молчание. «Где вы были?» — ​«В сражении, ваше благородие». — «Да где, черт возьми, сражение-то у вас было?» — «
​ Савельев, Савельев, слышь — ​как бишь этот город-то звать, где побили?»
Слышится на этот раз уже значительно более почтительный и дисциплинированный ответ: «Под Березиным, ваше превосходительство». — «Под
Брезинами?» — ​спрашиваю в свою очередь я. — «Так точно — ​под этими
самыми Брезинами». — «А где же ваши офицеры? — ​обращаюсь снова
к группе еще подошедших новых бредущих людей. — ​Где ротный?» —​

189

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

«Убит, ваше высокоблагородие». — «А младший офицер?» — «
​ Убит также», «Все побиты, ваше превосходительство», — ​отвечает несколько голосов разом. — «А где же ваши части?» — ​вновь спрашиваем мы. — «Да
вот, почитай, что и все тут идут, да там дальше по дороге».
Хотя ни пишущий эти строки, ни начальник дивизии до этого
не были на войне, но знакомство с военной историей и чутье подсказывали грустное и потрясающее объяснение наблюдаемой нами картины.
Мы, несомненно, присутствовали при одном из эпизодов тыловой паники разбитой части. Частью этой была, по-видимому, 6-я Сибирская
дивизия, которая, по ориентировке, данной мне в Варшаве В. Н. Кисляковым, была направлена с востока для более крепкого завязывания того мешка, в который попали немцы под Брезинами. Опасения, которые
закрадывались раньше невольно в душу: как бы мешок этот не прорвался, начинали, к сожалению, в действительности оправдываться. Очевидным становилось, что войска наши, по крайней мере охватившие немцев с востока, не выдержали их натиска и отступают в довольно большом
беспорядке, так что теперь шла речь уже не о том, чтобы окончательно окружить противника, а о том, чтобы прорыв этот не разросся еще
более. На этот счет, впрочем, мы с генералом Пржилуцким разошлись
во мнениях. Он думал, что немцы разовьют «прорыв мешка», и обеспокоился даже за участь Скерневице. Я считал, что противник, находившийся до этого в критическом положении, воспользуется лишь своим
частичным успехом, чтобы исправить свое положение и, вернее всего,
после своего удачного боя у Брезин поспешит втянуть зарвавшиеся и почти окруженные корпуса обратно. Поэтому движения немцев за отступавшими сибирскими стрелками и опасности, грозившей Скерневице,
я не ожидал. Я боялся другого, чисто психологического явления, а именно того, чтобы наша, молодая, необстрелянная дивизия не увидала разбитых и деморализованных поражением частей, представлявших далеко не поучительную картину, способную если не заразить своим видом
в данную минуту, то, во всяком случае, понизить и охладить в значительной степени духовный элемент. Поэтому я немедленно же доложил
начальнику дивизии о необходимости отрядить офицера с рядом надежных нижних чинов из штаба дивизии для сбора беглецов, приведения их в порядок и направления их к коменданту Скерневицкого этапа.
Получив одобрение этой меры, я немедленно же вернулся в штаб и сделал соответствующие распоряжения.
Во всяком случае, мы вернулись во дворец в несколько угнетенном настроении. Благоприятнейшее для нас тактическое положение,
дававшее возможность одержать над немцами крупный успех, и притом успех духовного характера, который, повторяю, мог бы явиться до-

190

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

стойным возмездием за обидное для нашего самолюбия поражение
у Сольдау, было не только не использовано, но обратилось снова в частичное торжество для неприятеля.
Как бы то ни было, но теперь становилось вполне понятным
приказание, полученное в Гродиске, — ​занять и удерживать во что бы
то ни стало Скерневице. Поэтому немедленно после обеда мною и было приступлено к обдумыванию и докладу начальнику дивизии мер для
выполнения этой задачи.
Из состава дивизии в Скерневице прибыл пока только один
268-й полк, 267-й, долженствовавший прибыть днем, прибывал только вечером, от 265-го имелось донесение по телеграфу, что он прибыл
в Сохачев, начал выгрузку и на следующий день — ​12 ноября — ​походным порядком прибудет в Скерневице. Дивизион 67-й артиллерийской
бригады должен был, как и 266-й полк, также прибыть в течение дня
12 ноября. Конвойная полусотня 8-го Оренбургского казачьего полка
могла прибыть лишь 13-го числа. Таким образом, дивизия без конницы
могла сосредоточиться полностью в Скерневице лишь к вечеру следующего дня, то есть 12 ноября. До этого времени указанный нам пункт приходилось удерживать двумя полками, из которых один — 2
​ 68-й — у
​ же
был выдвинут несколько вперед в виде авангарда на юго-запад от города.
Для обороны Скерневице мною предположено было избрать и укрепить
позицию на высотах к юго-западу от города, но ввиду уже наступления
темноты рекогносцировку позиции пришлось отложить до следующего
дня. Но, что было всего важнее, надо было хоть сколько-нибудь осветить
себе обстановку, то есть начать разведку, что было особенно необходимо как ввиду происшедшей катастрофы у Брезин, так и ввиду полного отсутствия какой бы то ни было opиентировки из штаба армии и каких бы то ни было сведений от соседей. Между тем, как уже сказано,
наша единственная конница — ​конвойная полусотня — ​могла прибыть
лишь 13-го числа, а до этого мы были бы без глаз. Из этого, можно сказать, трагического положения вывела нас всесильная на войне случайность и неизбежная импровизация, столь, видимо, неразлучная спутница русской армии на войне.
За обедом дворцовый лакей, подававший нам кушанья, как это
ни было странно в боевой обстановке, на царской, украшенной двуглавыми орлами посуде, конфиденциально заявил, что в Скерневице ожидается сам Верховный главнокомандующий великий князь Николай
Николаевич I. На наш вопрос: зачем великий князь прибудет сюда и где
I

Романов Николай Николаевич-младший (06.11.1856–05.01.1929) — ​великий
князь, генерал-адъютант (с 1904), генерал от кавалерии (с 1900). Верховный

191

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

остановится, он отвечал, что, вероятно, приедет проведать сына, который помещается здесь же, во дворце, в верхних царских покоях. Нам
было хорошо известно, что у великого князя нет детей, и мы решили,
что это есть не более как фантазия дворцового лакея, но попутно узнали, что тут же, в службах дворца, помещается полусотня лейб-гвардии
Казачьего полка. На вопрос, обращенный к тому же лакею, нет ли вблизи города еще каких-нибудь частей кавалерии, мы получили ответ, что
в самом городе стоит на отдыхе сотня пограничной стражи, а недалеко
от Скерневице размещены остатки славного Нижегородского драгунского полка, незадолго перед тем, в одном из боев, атаковавшего в конном строю, в лоб, тяжелую батарею немцев, взявшего ее, но понесшего
такие потери, что полк переформирован в два сводных эскадрона и отведен на отдых.
Таким образом, судьба совершенно неожиданно посылала нам
конницу, и я тут же, за обедом, написал от имени начальника дивизии
старшим начальникам каждой из этих кавалерийских частей приглашение прибыть на следующий день для совещания.
Утром 12 ноября судьбе было угодно послать нашей дивизии еще
новое и совершенно неожиданное подкрепление. Правда, как увидим далее, оно оказалось более чем непродолжительным, но в тот момент, ввиду не закончившегося сосредоточения дивизии, оно несказанно нас обрадовало. Дело в том, что утром во двор Скерневицкого дворца неожиданно
въехал ряд внушительных броневых автомобилей, а затем к начальнику
дивизии явился его начальник, командир броневого дивизиона — ш
​ табофицер одного из гвардейских пехотных полков со своими офицерами.
Он доложил, что после Брезинского дела, не будучи в состоянии действовать со своими автомобилями на грунтовых дорогах (?)I, он двигался в 1-ю
армию для работы там и, узнав, что наша дивизия входит в состав этой
армии, решил присоединиться к ней для совместной работы и предлагает свои услуги. Разумеется, что мы с удовольствием воспользовались
этим и предложили броневикам расположиться тут же, во дворце. Затем,
до обеда, мы приступили к рекогносцировке позиции на высотах в шести верстах к юго-западу от Скерневице у деревни Маков. Хотя позиция
эта и отстояла несколько далеко от города, но была расположена как раз
на прямом пути от Брезин к Скерневице, была довольно сильна и имела
позади еще вторую линию обороны для упорного удержания Скерневице в виде так называемого зверинца. В случае наступления противника
главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской
империи (1914–1915).
I
	Так в тексте.

192

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

позицию намечено было занять обоими полками, имевшимися в нашем
распоряжении, а именно 268-м и 267-м, с тем, чтобы долженствовавшие
подойти в течение того же дня полки 265-й и 266-й составили резерв.
К сожалению, и наш дивизион артиллерии должен был подойти лишь
к вечеру, и потому артиллерийские позиции, вероятно, пришлось бы выбирать лишь на следующий день. Так думали мы, выезжая на рекогносцировку с начальником дивизии, командиром бригады и командирами
полков. Однако уже во время разведки к нам спешно прибыли полковник
Мальковский и подполковник Шамшев, которые, оказывается, только
что выгрузились с 1-й батареей и, узнав, что мы на разведке, как образцовые служаки, немедленно поспешили прибыть к нам. Во время разведки
­командирам полков были даны указания об укреплении позиции, о выдвижении на нее сторожевого охранения, о связи и т. п.
Вернувшись во дворец, мы застали уже там начальников
кон­ных частей, вызванных накануне и прибывших для совещания.
От Нижегородского полка прибыло несколько офицеров, и в том числе командовавший полком в этот момент уже немолодой ротмистр.
От пограничной стражи явился также уже седой ротмистр и, наконец,
от лейб-казаков совершенно юный хорунжий или сотник. Все они изъявили желание помочь дивизии, выслав по одному разъезду от части,
но первых два жаловались на крайнюю измотанность конского состава
и потому длительной работы не обещали. Мы условились, что к 4 часам
дня от каждой части будет предоставлено в наше распоряжение по одному офицерскому разъезду силой в три отделения и начальники разъездов явятся за получением наставлений.
Остававшееся до обеда время было посвящено на разработку
наставлений начальникам разъездов, причем в общих чертах разведка была направлена следующим образом (см. чертеж 2 на стр. 49 I). Разъезд лейб-казаков, как обладавший наиболее свежим конским составом,
был направлен в наиболее удаленный от нас, но и наиболее важный
paйoн Брезин. Разъезд Нижегородцев был двинут севернее в промежуток между Брезинами и Гловно, с указанием ему направления на посад
Стрыков. Наконец, разъезд пограничников был направлен еще севернее в район Гловно и Беляв. Продолжительность службы разъездов была установлена в одни сутки, после чего я надеялся заменить их новыми
из состава долженствовавшей прибыть на следующий день нашей конной полусотни или каких-либо других кавалерийских частей, которые,
вероятно, были бы нам даны штабом армии.

I

Здесь и далее — ​привязка к страницам машинописного оригинала Иностранцева.

193

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Чертеж 2

Во время обеда к нам прибыли новые лица, еще более осветившие нам Брезинскую катастрофу и в особенности наглядно показавшие,
в каком состоянии находились вышедшие из нее войска. Лица эти были:
генерал З. с несколькими офицерами, ночевавшие мирно в Брезинах,
в то время уже занятых нами, когда немцы, опрокинув 6-ю Сибирскую
дивизию, прорвали наш фронт и ночью же заняли город. Генерал рассказал нам, что все это произошло настолько быстро, что он с его спутниками, проснувшись, увидел в улицах города колонну войск в касках
и принужден был, впопыхах одевшись, дворами пробраться к лошадям и, вскочив в седло, огородами и окраинами спасаться от противника, едва, таким образом, избежав плена. Эти неприятные переживания,
видимо, сильно потрясли нервную систему генерала и его спутников,
и, по их словам, проиграна была не только вся операция, но чуть ли

194

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

и не вся кампания. Вообще, под влиянием всего ими испытанного,
они очень пессимистически относились ко всему, касающемуся наших
войск, и, наоборот, сильно оптимистически смотрели на все, делаемое
противником. Они предсказывали, что немцы не сегодня завтра будут
уже в Скерневице, что мы не будем в состоянии удержать этого пункта и т. д., и т. д. Пришлось принять успокоительные меры и разъяснять,
что пока нет никаких указаний на движение неприятеля к Скерневице, что, наоборот, по-видимому, он оттягивает в данный момент зарвавшиеся войска, что 1-я армия, насколько можно судить, усиливает свой
левый фланг и что образовавшийся у Брезин прорыв, вероятно, уже заполнен. Однако наши гости не очень скоро успокоились, и было ясно,
с одной стороны, что, видимо, часть войск была застигнута немцами
под Брезинами буквально врасплох, а с другой стороны, что если генерал и офицеры прибыли оттуда столь потрясенными, то чего же можно
было ожидать от младших начальников и солдат?
В 4 часа дня ко мне явились начальники разъездов за получением наставлений, и пришлось с удовольствием убедиться, что юный
лейб-казачий офицер сам решил идти в разъезд и притом своими вопросами обнаружил глубокое понимание поручаемого ему дела и большой интерес к нему. От него же на следующий день пришло и первое,
весьма толковое донесение, сообщившее нам, что противник своими
разъездами держится на линии речки Мроги, то есть в расстоянии около 30 верст по прямому направлению на запад и юго-запад от Скерневице. Каково же было наше изумление, когда донесение это было подписано: «герцог Лейхтенбергский». Теперь все разъяснялось. Это был
пасынок Верховного главнокомандующего, занимавший со своими
лейб-казаками Скерневицкий дворец и сам помещавшийся в верхних,
царских комнатах. Тем приятнее было вспомнить, как, тактично скрывая свое происхождение, молодой герцог в то же время, с первых же шагов, зарекомендовал себя как образцовый подчиненный и великолепный кавалерийский офицер.
Отпустив начальников разъездов и считая дело разведки направленным, я собрался было подготовлять приказ дивизии для занятия по тревоге намеченной позиции, как прибытие новых лиц помешало этой работе, потребовало моей собственной поездки из Скерневице
и побудило вернуться в штаб уже поздно вечером, когда новое приказание штаба армии заставило приняться за совершенно новую работу и о занятии позиции для обороны Скерневице уже не приходилось
думать.
Дело в том, что около 5 часов дня к нам вошли два причисленных к Генеральному штабу офицера, прибывших, как они доложили,

195

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

из штаба бывшего Ловичского отряда от генерала Васильева I, и просили
сделать начальнику дивизии доклад о сложившейся обстановке и просить, от имени генерала Васильева, нашего содействия.
По изъявлении на это согласия генералом Пржилуцким, прибывшие разложили на столе нашей штабной столовой карты и доложили, в общих чертах, следующее. После неудачного для нас Брезинского
боя штаб бывшего Ловичского отряда, находившийся на станции Рогов,
оказался в крайне затруднительном положении. В его распоряжении были лишь отдельные деморализованные поражением части 6-й Сибирской дивизии, некоторые другие немногочисленные и слабые составом
отдельные части, да к северо-западу от Ежова (см. чертеж 2 на стр. 49)
сосредоточивались части II армейского корпуса, долженствовавшие,
по-видимому, ликвидировать прорыв, образовавшийся после боя у Брезин. Между тем, по словам докладчиков, обстановка складывалась крайне для нас благоприятно, так как немцы, хотя и опрокинули 6-ю Сибирскую дивизию, но вперед далее не подаются и очевидно, как утверждали
оба докладчика, слишком слабы. Ввиду изложенного, они предлагали
генералу Пржилуцкому от имени генерала Васильева двинуться с дивизией по своей инициативе куда-либо в промежуток между Гловно
и Брезинами и, атакуя совершенно не ожидающего с этой стороны удара
противника, помочь генералу Васильеву упрочиться, а может быть, и совершенно ликвидировать результаты Брезинской неудачи. При этом
молодые докладчики особенно напирали на важность в данной обстановке частной инициативы, указывали на те лавры, которые сразу же,
при своем боевом крещении, может стяжать себе дивизия, подчеркивали неоднократно полную неожиданность для немцев удара с этой стороны, одним словом, хорошо выполняли свое дело.
Однако же доклад их встретил со стороны начальника дивизии и пишущего эти строки весьма существенные возражения. Прежде
всего, наша дивизия, что было неизвестно в штабе генерала Васильева, имела уже от штаба армии совершенно определенную задачу, за выполнение которой и была ответственна, а именно: занять и удерживать
во что бы то ни стало Скерневице. Обнажая этот пункт, мы самовольно бросали бы эту задачу и, следовательно, несли бы тягчайшую в военное время ответственность за умышленное неисполнение приказания, не говоря уже про то, что совершенно спутывали бы расчеты ш
­ таба
­армии и могли поставить его в невероятное затруднение. Далее, даже
при желании с нашей стороны проявить в данном случае инициативу
I

Васильев Федор Николаевич (05.02.1858–19.11.1923) — г​ енерал-лейтенант (с 1908).
Командир VI Сибирского армейского корпуса (с 26.09.1914).

196

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

мы не могли этого сделать ввиду незаконченного еще сосредоточения
дивизии у Скерневице. 265-й полк только что прибыл после усиленного
перехода из Сохачева, 266-й еще не прибыл в Скерневице и должен был
подойти лишь ночью, из дивизиона 67-й артиллерийской бригады выгрузилась лишь одна 1-я батарея, 2-я еще выгружалась, а 3-я также еще
не прибывала и должна была подойти ночью. Двинуться же с не сосредоточившейся дивизией для выполнения какой-то, пока еще весьма гадательной, операции было бы преступлением вдвойне.
Тем не менее молодые докладчики, рьяно взявшиеся за свое
дело, не успокаивались. Они указывали, что с северо-запада Скерневице никакой опасности не грозит, так как там нет серьезных сил немцев
(события, не далее как через два дня, показали, однако, совершенно обратное), а главная опасность грозит с запада, и, следовательно, дивизия,
двигаясь в этом направлении, еще лучше, чем стоя на месте, выполнит
свою задачу. Они снова указывали на важность на войне инициативы
и даже ссылались на всем нам хорошо известное применение ее немцами в войну 1870 года. Однако же, несмотря на их убеждение, начальник
дивизии им категорически отказал. Тогда они просили, чтобы кто-нибудь из чинов штаба проехал с ними в штаб генерала Васильева и лично
доложил ему наши соображения; особенно желательным представлялся им приезд с ними начальника штаба дивизии, то есть меня. Генерал
Пржилуцкий думал было первоначально и в этом им отказать, но я позволил себе доложить, что ввиду лучшей ориентировки я счел бы полезным съездить сам, и даже просил разрешения взять с собою и старшего
адъютанта штаба штабс-капитана Манакина I, на что и получил разрешение, видимо, оставшегося недовольным начальника дивизии. Станция Рогов удалена от Скерневице на каких-нибудь 30 верст, и потому,
как думалось, в автомобиле можно обернуться в оба конца в каких-нибудь полтора часа. Однако же молодые посланцы доложили, что ввиду
возможности появления на железной дороге неприятельских разъездов
и партий они прибыли в небольшом бронированном поезде, в котором
повезут нас туда и возвратят обратно.
Было уже совершения темно, когда мы, придя пешком на станцию Скерневице, увидали стоящий под парами небольшой поезд из локомотива, предшествуемого броневой, то есть блиндированной рельсами,
платформой, и двух вагонов: одного бронированного, а другого к
­ лассного.
Вместе c нами в вагон вошел и еще один офицер, небольшого роста, на поI

Манакин Виктор Константинович (17.06.1887–29.02.1964) — ш
​ табс-капитан
(со старшинством с 1914), старший адъютант штаба 67-й пехотной дивизии
(с 1914).

197

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

гонах которого при свете вагонных фонарей мы увидели генеральский
зигзаг. Когда мы отдали честь, генерал отрекомендовался: «Геннингс» I —​
и сел в отдельное купе, так что во время пути мы его и не видели. Наши
молодые спутники поспешили разъяснить нам, что это и был начальник злополучной 6-й Сибирской дивизии, ехавший к генералу Васильеву для дачи показаний по Брезинскому бою. «Он уже отрешен от командования», — п
​ рибавили они шепотом.
Поезд наш немедленно тронулся в путь и по почти бесснежной
и довольно безотрадной местности, грозно гремя своими бронированными вагонами, повез нас на станцию Рогов. Путешествие было сопряжено, безусловно, с некоторым риском, так как стоило какому-нибудь
немецкому разъезду вывинтить несколько гаек в рельсах и при крушении нам не помогли бы никакие бронированные вагоны. Однако в эту
минуту ни о какой опасности не думалось, да и поезд подвигался вперед весьма осторожно, точно ощупывая почву на каждом шагу. За разговорами с нашими спутниками мы не заметили, что вследствие такого
медленного движения мы лишь через 50 минут подъезжали к маленькой и неказистой станции Рогов.
Штаб генерала Васильева, по сравнению с нашим размещением в Скерневицком дворце, размещался прямо-таки убого. Сам генерал
и все чины его штаба помещались в двух маленьких комнатках верхнего этажа станции, причем спали на полу на соломе. Тут же была собственно и канцелярия штаба. Было сильно накурено, и воздух в помещении был чрезвычайно тяжел.
Генерал Васильев в момент нашего прибытия был занят докладом, который делал ему его начальник штаба, мой однополчанин
по лейб-гвардии Финляндскому полку, Генерального штаба подполковник Менчуков II. Видимо, генерал и его начальник штаба еще разбирались в обстановке, сложившейся после боя у Брезин. Поэтому, любезно
поздоровавшись с нами, генерал попросил минутку подождать, а Менчуков, многозначительно поглядев на меня, шепнул, что генерал и он
очень рассчитывают на нашу дивизию. Через несколько минут доклад
был действительно окончен, и генерал Васильев приступил, при нас же,
к опросу генерала Геннингса по поводу катастрофы с его дивизией. ТяI

II

Геннингс Оскар Александрович, фон (11.05.1855–?) — ​генерал-майор (с 1905),
начальник 6-й Сибирской стрелковой дивизии (31.12.1913–04.12.1914). В бою
10.11.1914 утратил управление дивизией и, бросив войска, уехал в тыл. Обнаружен в Скерневицком госпитале среди нервнорасстроенных, смещен с должности и переведен в резерв чинов при штабе Минского военного округа (04.12.1914).
Меньчуков (Менчуков) Евгений Александрович (14.08.1879–25.08.1938) — ​подполковник (с 06.12.1912).

198

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

жело было, говоря по правде, присутствовать при этой сцене, хотя генерал Васильев и держал себя вполне корректно по отношению к допрашиваемому, ограничиваясь лишь вопросами, относившимися к делу,
и тон его был строго официальный и сухой, но эта-то сухость и делала
положение Геннингса крайне жалким. Он, точно школьник, приводил
факты, могущие послужить ему в оправдание, иногда путался в ответах
и вообще имел вид не начальника, стоящего на довольно высокой ступени военной иерархии, a ученика, срезавшегося или, вернее, срезающегося на экзамене. Особенно тяжел был момент ответа его на вопрос,
заданный Менчуковым: каким образом после боя он очутился в Скерневице? Мне казалось в тот момент, что этого вопроса, хотя бы из чувства
деликатности, предлагать не следовало, тем более что ответ на него был
и без того ясен.
Опросив Геннингса, генерал Васильев сухо простился с ним,
и последний, застенчиво поклонившись всем, удалился в поезд. Мы были приглашены к столу с картой, и Менчуков рассказал нам обстановку
почти в тех самых выражениях, как докладывали нам ее в Скерневице.
По мере того как я слушал, для меня становилось ясным, что вся затея
привлечения нашей дивизии и посылка к нам докладчиков исходят
не от бывшего начальника Ловичского отряда, а от Менчукова и молодежи штаба. Генерал Васильев, видимо, лишь санкционировал эту довольно фантастическую и, да простят мне выражение, подсудную с точки
зрения военно-уголовных законов идею. По крайней мере, когда, по выслушании доклада Менчукова, генерал Васильев предложил мне высказаться и я, от имени начальника дивизии, стал приводить буквально
те же самые аргументы, которые приводил в виде возражений в Скерневице, генерал не возражал мне, почти соглашался со мной и, наконец,
услышав, что дивизия даже еще не сосредоточилась, закончил нашу беседу словами: «Ну, если ваша дивизия даже еще и не закончила выгрузки, то, конечно, ни о чем задуманном не может быть и речи».
После этого генерал и чины его штаба пригласили нас разделить с ними их скромный ужин, состоявший из чая и консервов, и познакомили нас с их боевым товарищем и неразлучным спутником
с самого начала войны — о
​ фицером английской службы, довольно прилично уже говорившим по-русски. Фамилию его я, к сожалению, забыл,
но помню, что он произвел на нас чрезвычайно симпатичное впечатление и, по-видимому, был общим любимцем в штабе. Его характеризовали нам как человека буквально легендарной храбрости и страшного
ненавистника немцев. Разговоры во время ужина вертелись главным
образом на Брезинской катастрофе, и из этих разговоров я сделал оказавшийся впоследствии вполне правильным вывод, что 6-я Сибирская

199

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

дивизия потерпела неудачу сама и повела к общей неудаче вследствие
склонности наших войск зарываться в первых же боях и отсутствия планомерности при ее введении в бой, вследствие чего и возможны такие
эпизоды, как неожиданное попадание под ураганный огонь тяжелой
артиллерии и т. п.
По окончании ужина, поблагодарив хозяев за гостеприимство,
мы направились в бронированный поезд и без приключений возвратились в Скерневицкий дворец. Было уже начало двенадцатого часа ночи,
когда мы вошли в освещенную столовую, где ждали нас не спавшие еще
чины штаба с генералом. Последний был сильно взволнован и очень
недоволен мною. Помимо беспокойства за нас, вызванного более продолжительным отсутствием, чем предполагалось, он волновался еще
и по другой причине и тотчас же это высказал.
«Вот вы уехали с совершенно ненужной целью доказывать нелепость выполнения ни на чем не основанного предложения, а из штаба армии пришло новое приказание, требующее немедленных же распоряжений, и распорядиться некому — ​я как без рук».
Оказалось, что в наше отсутствие штабом 1-й армии было передано по телеграфу действительно чрезвычайно важное приказание, требовавшее исполнения уже с утра следующего дня и в общих чертах сводившееся к следующему.
Ловичский отряд расформировывался, а левый фланг армии
должен был составить сосредоточивавшийся к юго-западу от Ловича
VI армейский корпус, в который включалась и наша дивизия. Вследствие этого дивизия на следующий день, 13 ноября, должна была перейти из Скерневице (см. чертеж 2) в район Лышковице — ​Закулин — ​Пщонов, верстах в 12 на запад от Скерневице. Штаб VI корпуса с 13 ноября
должен был быть расположен в Лышковице на сахарном заводе, куда начальнику дивизии и мне и было приказано прибыть 13-го же к 4 часам
дня за приказаниями.
По прочтении упомянутого приказания первое, что пришло
мне в голову, это то, насколько правы были мы с генералом, категорически отказавшись от предложения молодых стратегов из штаба генерала Васильева немедленно выступать куда-то на запад для исправления
якобы общего положения. Хороши бы мы были теперь, уйдя от Скерневице и получив совершенно определенную задачу, из которой явствовало, что мы входили и входим в общую комбинацию расчетов не только
штаба 1-й армии, но даже определенного, а именно VI корпуса. Второе
соображение, возникшее в моей голове по внимательном еще раз прочтении телеграммы, было то, что, несомненно, мы должны были, в самом ближайшем будущем, перейти к каким-то активным действиям

200

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

и о чисто пассивной задаче — п
​ рикрытия и обеспечения Скерневице,
по-видимому, уже не было более и речи. Это несказанно обрадовало нас
как всякое известие о наступлении, и мы с адъютантом немедленно же
принялись за составление приказаний частям и учреждениям дивизии
для перехода на следующий день в назначенный район.
Переход намечено было сделать с таким расчетом, чтоб к обеду быть уже на новых местах и немедленно же раздать людям пищу.
Для этого полки и дивизион 67-й артиллерийской бригады должны были выступать со своих квартиро-биваков в 8 часов утра (за исключением
266-го полка, который только что начал выгрузку из вагонов на станции
Скерневице) и следовать по двум дорогам: на Яцохов и Закулин и на Маков и Пщонов. Сам район, назначенный нам, был распределен следующим образом: в Лышковице должен был расположиться 268-й полк,
предназначавшийся в случае наступления в авангард и потому и размещенный в передовом пункте района. B Пщонове должны были разместиться 267-й полк, как предназначавшийся в голову колонны главных
сил в случае наступления (чтобы не разделять полки одной бригады),
и дивизион артиллерии, также предназначавшийся в голову колонны
главных сил. В Закулине должен был стать 265-й полк, как размещавшийся в западной части города Скерневице и, следовательно, ближе расположенный к этому пункту, чем 266-й, который, как сказано, находился
еще на вокзале. Наконец, последнему полку для размещения был назначен ближайший к Скерневице пункт, а именно Яцохов. Штаб дивизии
должен был стать в Закулине, как ближайшем месте и к штабу корпуса,
и к авангарду. Дивизионный лазарет и полевые госпитали должны были
впредь до приказания оставаться в Скерневице.
Некоторое затруднение встретилось относительно добровольно
присоединившегося к нашей дивизии броневого дивизиона. Считать ли
его в нашем распоряжении и уже тогда помещать его там, где мы найдем нужным, или же, памятуя, что он примкнул к нам добровольно, установить с его представителями соглашение относительно размещения
и дальнейшей его деятельности?
Я предпочел, чтобы не обострять отношений, последний путь
и, по-видимому, поступил правильно, так как события того же, а в особенности следующего дня показали нам, на что мы могли рассчитывать
от доблестных броневиков. Выслушав прочитанное приказание штаба
армии, командир броневого дивизиона заявил, что ввиду необходимости приемки бензина на станции Скерневице он просил бы его не отдалять от города и потому не переводить в назначенный дивизии район,
что, как он полагает, не должно встретить затруднений, так как он присоединился к дивизии добровольно. На это начальник дивизии согласил-

201

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

ся, у меня же, грешным образом, возникло сомнение, что, готовые делить
с дивизией удобные квартиры и стол в Скерневицком дворце, наши сотрудники далеко не расположены делить с нею же и активную и, может
быть, весьма серьезную боевую работу. В то время я мысленно сам же
укорил себя за подобный пессимизм, но события следующего дня, увы,
вполне определенно подтвердили мои пессимистические мысли: когда
утром 13-го мы еще только проснулись, то услышали шум автомобилей
на дворцовом дворе и, подойдя к окнам, увидели броневики, один за другим быстро уезжающие от дворца. Дежурный по штабу доложил мне, что
командир броневого дивизиона просил благодарить за гостеприимство
и доложить, что он с дивизионом направился к штабу армии…
На следующий день, 13-го, перед самым переездом штаба дивизии в Закулин, были получены нами первые донесения от разъездов.
Сущность их сводилась к тому, что разъезды противника доходят до линии реки Мроги и показывались в следующих пунктах: в колонии Владиславов, в деревне Воля Зброжковая, в посаде Гловно и в деревне Мрога Гурна. Из последней разъезд сотника герцога Лейхтенбергского был
обстрелян довольно сильным ружейным огнем, дающим основания думать, что там имеются и пехотные части. Кроме того, разведкой же было
установлено, что в пространстве между станцией Рогов и районом Лышковице — П
​ щонов — Я
​ цохов сосредоточиваются части II армейского корпуса. Хотя в общем сведения эти и были довольно скудны, но, принимая
во внимание импровизированность разведки и численную ее слабость,
нельзя не признать, что результаты ее были для нас все-таки ценны и после нее мы уже не были с настолько завязанными глазами, как раньше.
Мы, по крайней мере, уже знали, где находится противник и где наши
соседи, а это уже было довольно много. Теперь нас интересовало только,
какая точно цель ждет нас впереди, и на этот вопрос мы получили ответ
вечером того же дня.
Около 11 часов утра генерал Пржилуцкий и я в автомобиле переехали в деревню Закулин, где в двух соседних халупах были отведены
квартиры для штаба и офицерских его чинов. Едва мы разместились на новом месте, как увидели длинные колонны конницы, начавшие проходить через деревню, держа путь на Пщонов и далее в южном направлении.
Желая узнать, что это за части, мы вышли из хаты и здесь увидели штаб
1-й гвар­дейской кавалерийской дивизии с ее начальником генерал-лейтенантом КазнаковымI и начальником штаба — ​моим товарищем по акадеI

Казнаков Николай Николаевич (12.01.1856–15.04.1929) — ​
генерал-лейтенант
(с 1910), генерал от кавалерии (с 1917). Начальник 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (с 1910).

202

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

мии полковником В. А. ЛеонтьевымI. Тут же, при штабе, находился и командовавший Атаманским полком великий князь Борис ВладимировичII.
Оказалось, что дивизия перебрасывалась куда-то на левый фланг
армии, значительно южнее, и в данный момент делала привал. Из разговора с полковником Леонтьевым я вынес убеждение, что Лович удалось
удержать в наших руках, что противник снова отброшен от него на северо-запад и что положение вообще настолько окрепло, что, по всей вероятности, на днях последует переход армии в наступление.
С еще более радостным настроением, ввиду общего улучшения
обстановки, мы вернулись в свою хату и, наскоро закусив, отправились,
как было приказано, на сахарный завод в Лышковице в штаб VI корпуса.
Последний был размещен в прекрасных комнатах или владельца, или управляющего заводом, с мягкой мебелью, зеркалами, большим
количеством ламп и вообще в условиях обычного городского комфорта. Нас немедленно же приняли, и мы вошли в большую гостиную, где
собралось уже довольно много начальствующих лиц, с которыми затем
приходилось и часто встречаться и иметь дела.
Назначенный командиром корпуса из начальников 1-й кавалерийской дивизии, генерал-лейтенант Гурко III еще не прибыл к корпусу и ожидался через два-три дня, а временно командующим корпусом
был до его прибытия генерал-лейтенант Рихтер IV. Он и встретил начальника дивизии и меня чрезвычайно приветливо и познакомил с другими собравшимися лицами. Последними были: начальник 4-й пехотной
дивизии генерал-лейтенант Милеант V, уже paнее мне известный в штабе Петербургского военного округа, где он был начальником военных
сообщений, и полковник Алексеев VI, исправлявший должность начальника штаба корпуса и бывший еще в форме какого-то полка, которым
он командовал до назначения на должность начальника штаба корпуса. Первый из них, известный мне уже ранее по рассказам товарищей
I

II

III

IV
V

VI

Леонтьев Владимир Александрович (29.03.1874–10.05.1931) — ​полковник (с 1909),
генерал-майор (с 1917). Начальник штаба 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (с 19.01.1914).
Романов Борис Владимирович (12.11.1877–09.11.1943) — в
​ еликий князь, полковник (с 26.08.1912), генерал-майор (с 23.11.1914). Командир лейб-гвардии Атаманского полка.
Гурко (Ромейко-Гурко) Василий Иосифович (08.05.1864–11.02.1937) — ​генераллейтенант (с 1910), генерал от кавалерии (с 1916). Начальник 1-й кавалерийской
дивизии (с 1911), командир VI армейского корпуса (с 09.11.1914).
Рихтер Гвидо Казимирович (25.06.1855–17.03.1919) — г​ енерал-лейтенант (с 1907).
Милеант Гавриил Георгиевич (24.03.1864–11.05.1938) — ​
генерал-лейтенант
(с 1913). Начальник 4-й пехотной дивизии (с 06.09.1914).
Алексеев Михаил Павлович (31.12.1867–?) — ​полковник (со старшинством с 1904),
генерал-майор (с 1914). Начальник штаба VI армейского корпуса (с 16.11.1914)

203

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

офицеров Генерального штаба в Петрограде как человек очень тяжелый
по службе не только как начальник, но и как сосед, с места же поспешил
подтвердить эту свою репутацию, заявив претензию, что часть нашей
дивизии заняла район, отведенный 4-й дивизии. Я доложил ему, что получил указание расположить нашу дивизию в районе Лышковице — ​Закулин — ​Пщонов без каких бы то ни было ограничений района и указаний, что в нем должен поместиться еще кто-то другой, и потому был
вполне прав, отведя указанные частям районы, если же части 4-й дивизии и нашли еще место расположиться в тех же самых местах, то это является случайностью, и притом весьма удачной, для 4-й дивизии. Он,
по-видимому, остался недоволен моим объяснением, но на этом наш разговор и кончился. Начальник штаба корпуса произвел на меня довольно
симпатичное впечатление, был очень любезен, но не скрывал, видимо,
порожденное у него уже предшествующим боевым опытом недоверие
к второочередным частям и как будто относился несколько иронически
к надеждам, возлагавшимся на нашу дивизию в предстоящие дни. Возражать, а тем более обижаться за это отношение было неуместным. Лучше всего должна была показать боеспособность дивизии боевая служба,
и потому я был глубоко счастлив, когда через два дня действительной
боевой работой дивизия лучше всяких словесных возражений опровергла предубеждение против нее полковника Алексеева.
Вслед за взаимным ознакомлением генерал Рихтер предложил
начальнику штаба ознакомить нас с предстоящими на следующий день
задачами. Все сосредоточились у карты, и полковник Алексеев рассказал
нам следующее. Противник, по сведениям штаба армии, по всему фронту
начал отступление и отходит, прикрываясь арьергардами, которые оказывают упорное сопротивление. На следующий день, 14 ноября, 1-я армия переходит в наступление и имеет задачей овладеть переправами через Бзуру на левом фланге и в центре, а на правом отбросить противника
еще далее от Ловича, дабы окончательно обеспечить за нами этот важный
узел путей. На наш VI корпус возложена задача — ​овладеть переправами через Бзуру у Млогошина и Орлова, после чего укрепиться для обеспечения этих переправ. Для выполнения этой задачи дивизии корпуса
выступят с таким расчетом, чтобы авангарды их, головами, прошли линию деревень Чатолин и Речица в 8 1/4 часов утра, после чего направятся:
4-я дивизия (см. чертеж 2) — ​на Трабы, Валевице, Марывиль и переправу у Орлова, а 67-я — ​на Чатолин, Сапы, колонию Рулице, посад Белявы,
Дрогушу, Лазинск, госп[одский] двор Лазин, Оронтки и Млогошин. Левее нашего корпуса должен будет наступать на Гловно, затем левым берегом Мроги на Валишев и на Ошковице — I​ I армейский корпус. Затем
начальником штаба корпуса были даны указания о разграничительных

204

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

линиях ближней разведки и походного охранения, о парках и лазаретах,
о корпусной тыловой дороге и т. д. В общем, корпусу надлежало, конечно, базироваться на станцию Скерневице.
Когда указания были даны и генерал Рихтер предложил желающим задать дополнительные вопросы, то обоими начальниками дивизий было обращено внимание на невероятно большой переход, предстоявший обеим дивизиям (около 36 верст для нашей и около 34 — ​для 4-й),
после которого, по всей вероятности, предстоял еще бой за переправы
на Бзуре. Помимо чрезвычайной трудности для войск просто в физическом отношении выполнить подобную задачу, последняя была крайне
трудна и в смысле времени, даваемого на нее, так как темнело уже в четвертом часу дня и, следовательно, к Бзуре придется подходить уже в темноте и, очевидно, вести ночной бой.
На это начальник штаба возразил нам, что генерал Ренненкампф
иных задач и не дает и, как кавалерист по специальности, все измеряет кавалерийским масштабом, почти совершенно не считаясь с тем, что
может дать пехота и что можно от нее требовать. «Впрочем, — п
​ рибавил
он, — о
​ владение переправами на Бзуре указывается как основная, конечная цель, которой, вполне возможно, и не удастся достигнуть в течение
завтрашнего дня хотя бы потому, что противник встретит нас, по всей
вероятности, еще до нее и придется вести с ним бои, а следовательно, задержаться».
В результате получался вывод, что если в течение дня 14-го нам
удалось бы очистить от противника правый берег Мроги и овладеть переправами через эту реку, то этот результат можно было бы считать более чем прекрасным. То же приблизительно высказал и генерал Рихтер.
Затем, особенно подтвердив тщательное поддержание связи со штабом
корпуса во время движения и особенно боя и необходимость возможно
более частой ориентировки их о ходе событий, командующий корпусом и начальник штаба отпустили нас для своевременной отдачи приказаний на следующий день, предупредив, что ввиду неприбытия к нам
конвойной полусотни в наше распоряжение назначается полусотня 22го Дон[ского] каз[ачьего] п[олка]. Вернувшись в нашу халупу в деревню
Закулин, я с адъютантом принялся немедленно за составление приказа дивизии для движения на следующий день, предупредив командиров частей по телефону о необходимости быть готовыми к выступлению
к 8 часам утра и тем дав им возможность сделать заранее хозяйственные
и административные распоряжения, но в то же время не разгласив преждевременно нашу задачу.
Не скрою от читателя, что для меня — ​офицера Генерального
штаба по специальности, около 15 лет преподававшего тактику, профес-

205

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

сора академии и руководившего тактическими занятиями и полевыми
поездками в течение многих лет, сама техника отдачи приказа дивизии
для походного движения, конечно, не представляла затруднения. Но тем
не менее, диктуя этот приказ адъютанту и двум офицерам-ординарцам,
я ощущал небывалое со мной ранее волнение. Я чувствовал, что диктую
на этот раз не шаблонные, стереотипные фразы приказа, а хотя и скромный по своему значению, но все-таки исторический документ. Я ясно отдавал себе отчет, что на основании произносимых мною фраз и выражений на следующий день более 14 000 человек придут в движение, будут
проливать кровь и умирать…
Приказ дивизии, составленный мною на 14 ноября и, конечно,
без малейших изменений утвержденный начальником дивизии, был
следующего содержания.

ПРИКАЗ
67-й пехотной дивизии
№2
Д[еревня] Закулин. Карта 2 в[ерсты] в дюйме. 14 ноября 1914 года
Противник отступает на всем фронте армии, его арьергарды оказывают упорное сопротивление.
Наш корпус будет наступать через Белявы для овладения переправами у Млогошина и Орлова.
Нашей дивизии приказано наступать на Чатолин, Сапы, колонию Рулице, посад Белявы, Дрогушу, Лазинск, госп[одский] дв[ор] Лазин, Оронтки и Млогошин, пройдя которую — ​укрепиться.
Правее нашей дивизии — н
​ а Речицу, Трабы, Валевице, Марывиль и переправу у Орлова будет наступать 4-я пехотная дивизия. Левее II корпус — ​на Гловно, левым берегом реки Мроги на Валишев и далее на Ошковице.
1) Авангард. Полковник Елагин
268–й п[ехотный] Пошехонский
п[олк]…4 бат[альона]
67-й арт[иллерийской] бригады…8 ор[удий]
22-го Донс[кого] каз[ачьего] полка…
1/2 сот[ни]
4 бат[альона], 8 ор[удий] и 1/2 с[отни]

1) В 8 1/4 час[ов] утра пройти головою
Чатолин и следовать по пути,
указанному дивизии. Линию
Хруслин — к
​ ол[ония] Рулице пройти
в 12 1/2 часов дня. Большой привал
у кол[онии] Рулице.
По достижении кол[онии] Рулице
начальнику авангарда донести в штаб
дивизии. В 12 1/2 час[ов] дня выступить
далее.

206

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

2) Главные силы. Генерал-майор Клембовский
267-й п[ехотный] Духовщинский
п[олк]… 4 бат[альона]
67-й арт[иллерийской] бригады…16 ор[удий]
265–й п[ехотный] Вышневолоцкий
п[олк]…4 бат[альона]
266–й п[ехотный] Пореченский
п[олк]…4 бат[альона]

2) В 8 1/4 час[ов] утра пройти головою
сахарный завод в деревне Лышковице.
Большой привал у дома лесника,
что южнее колонии Петровице,
до 12 1/2 час[ов] дня.

12 бат[альонов] и 16 ор[удий]

3) Линия, разграничивающая ближнюю разведку и походное
охранение нашей и 4-й пех[отной] дивизий: платформа (на железной
дороге) — ​Гай-Борувек, госп[одский] дв[ор] Пенцлавице, госп[одский]
дв[ор] Ленки, с отнесением этой линии к 4-й пех[отной] дивизии.
4) Обозам 2-го разряда, под прикрытием роты 266-го полка, вытянуться на дороге Лышковице–Скерневице, пропустив все части дивизии, и к 12 час[ам] дня стать головою у перекрестка у южной окраины
д[еревни] Закулин. Общее командование обозами 2-го разряда возлагается на старшего из командиров обозами.
5) Первый парк будет у сахарного завода д[еревни] Лышковице.
6) Лазаретам дивизии немедленно выдвинуться на Лышковице и Чатолин, где и остановиться у западной окраины, не занимая
­дороги.
7) Штаб дивизии до 9 1/2 час[ов] утра — ​д[еревня] Закулин, а далее будет следовать по дороге, указанной для дивизии, между авангардом и главными силами.
8) Заместители: генерал-майор Клембовский и полковник
Мальковский.
Командующий дивизией генерал-майор Пржилуцкий
Начальник штаба Генерального штаба полковник Иностранцев

***
Рано зашевелились утром 14 ноября квартиро-биваки нашей
дивизии. Чувствовалось, что в жизни дивизии вообще, а в частности в жизни каждого из нас наступает решительный день, наступает испытание. Хотя за ночь выпал снег, но он лежал слоем не более нескольких вершков и при первых же лучах солнца стал быстро таять.

207

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

День был ясный, солнечный и веселый, и, благодаря всему сказанному, окружающий пейзаж скорее напоминал первые дни весны, чем середину зимы.
Наскоро напившись чаю, мы с начальником дивизии отправились к сахарному заводу в Лышковице, чтобы присутствовать при выступлении авангарда.
На большой луговине между строениями завода и дорогой, покрытой грязным растоптанным снегом, соломой и кое-где разбросанными, уже потухавшими кострами, собирались и строились батальоны
268-го полка. Слышались говор, перебранка, шутки, окрики фельдфебелей, стук котелков, ржание лошадей, одним словом, столь хорошо
знакомая каждому военному мелодия снимающегося бивака. Даже
не верилось, что это — н
​ астоящая война; казалось, что просто присутствуешь на обыкновенных маневрах где-нибудь в окрестностях Красного Села.
Полковник Елагин прибыл к начальнику дивизии с рапортом
и доложил, что полк выступит через полчаса, то есть в 7 1/2 часов, c тем,
чтобы, согласно приказу дивизии, в 8 1/4 часов пройти деревню Чатолин.
Начальник дивизии решил пока не обходить полка, чтобы не мешать
сбору, а приветствовать его и поздравить с предстоящими боем, когда он
будет выступать, пропустив его мимо себя.
Быстро промелькнули полчаса. Темные, копошившиеся прямоугольники батальонов замерли, и из них стала выползать длинная колонна, потянувшаяся по направлению к нам. При виде начальства люди
подтягивались, замешкавшиеся спешили занять свои места; командир
полка и начальник авангарда полковник Елагин и командир 1-го батальона, он же начальник головного отряда, — к
​ апитан Пироговский I, подъехав к нам, пропускали свои части. Командующий дивизией здоровался
с каждым батальоном и поздравлял с походом. Люди отвечали бравым
и дружным приветствием, так же как и на маневрах. Только миновав
начальство, многие снимали папахи и набожно крестились. Минута была, безусловно, боевая и торжественная… Для скольких из проходивших
теперь мимо нас здоровых людей начинавшийся день должен был принести лишь страдания, а для скольких он должен был быть и последним
днем их жизни..!
Однако длинная колонна полка военного времени постепенно
приходила к концу. Вот потянулись патронные и санитарные двуколки
I

Пироговский Павел Николаевич (25.06.1868–?) — к
​ апитан (со старшинством
с 1904), подполковник (на 1916), полковник (с 1916). В 268-м пехотном Пошехонском полку (1914–1917).

208

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

и неуклюжие лазаретные линейки. При них шагают с санитарными
сумками фельдшера, и вид последних еще раз наводит на размышления, что это не маневры, а война. На маневрах они являются лишь аксессуарами, как бы декорацией, да притом их и значительно меньше,
теперь они идут с сознанием важности своей специальности и представляют собою целую, довольно внушительную, команду.
Наконец полк прошел, и последние двуколки скрылись за поворотом улицы. Мы направляемся в Закулин с тем, чтобы встретить
и также пропустить мимо колонну главных сил. У восточной окраины
Лышковице останавливаемся и видим приближающуюся голову 267-го
полка. Та же встреча начальника, причем к командующему дивизией
подъезжает начальник главных сил генерал Клембовский, те же приветствия и напутствия людям, но полк производит менее благоприятное
впечатление, чем 268-й. Уже и во время стоянки в Финляндии выяснилось, что полк является слабейшим во всей дивизии в смысле воинского вида, дисциплины и порядка, что объяснялось тем, что командиром
его был полковник Анисимов I, бывший начальником хозяйственной
части 87-го пехотного Нейшлотского полка, довольно сильно сам отставший в строевом отношении, но по старшинству получивший второочередной полк, каковым по отношению к 87-му являлся 267-й. Кроме всего сказанного, возможно, что на виде полка отразилась и стоянка
его в Финляндии. Дело в том, что ему, единственному из полков дивизии, пришлось стоять в исключительно фабричных центрах: городах Тавастгусе и Таммерфорсе, и возможно, что это обстоятельство отразилось
на виде людей и порядке в полку.
За полком тянутся две батареи 67-й артиллерийской бригады.
Вид их, как и батареи, шедшей в авангарде, не оставляет желать лучшего. Люди и лошади в большом порядке и имеют даже щеголеватый вид,
несмотря на то что одна из батарей только в течение прошлого дня закончила выгрузку из вагонов. Командиры обеих бригад, и 67-й артиллерийской, и 67-й парковой, — ​тут же. Командующий дивизией просил
их обоих следовать в голове главных сил, а на большом привале присоединиться к штабу дивизии.
За артиллерией начинают тянуться полки нашей второй бригады: 265-й и 266-й. Командир первого из них — п
​ олковник Фабрициус II,
бывший гвардейский офицер, сумел и своему полку придать не уступаюI

II

Анисимов Иосиф Петрович (04.04.1863–?) — п
​ олковник (с 1910). Командир
267–го пехотного Духовщинского полка (с 16.08.1914). Попал в плен (16.12.1914).
Фабрициус Алексей Александрович (15.03.1869–1938) — ​полковник (со старшинством с 1910), генерал-майор (с 1916). Командир 265-го пехотного Вышневолоцкого полка (с 16.08.1914).

209

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

щий гвардии щеголеватый вид и во всей внешней стороне превзойти
все остальные полки дивизии, не исключая даже лучшего во всех отношениях — ​268-го. Впрочем, как показала впоследствии и боевая работа,
полк был в руках хорошего боевого начальника, очень хорош и если при
боевом крещении с ним и произошла некоторая заминка, то это объяснялось отсутствием боевого опыта и необстрелянностью. Наконец, стал
проходить и последний полк нашей дивизии, 266-й. Когда штаб дивизии формировался еще в селе Медведь Новгородской губернии, командиром расположенного там дисциплинарного батальона был полковник Соколовский I, пользовавшийся репутацией отличного командира
и действительно прекрасно поставивший свою часть. При этом, нужно
сказать, он вовсе не был типом начальника дисциплинарной части, таким, каким его обыкновенно рисует воображение. Он был, правда, требователен и строг по службе, но крайне заботлив о нижних чинах, крайне выдержан в отношениях к подчиненным и с большим достоинством
держал себя по отношению к начальникам. В Медведе он, не скрывая,
завидовал нам как полевым войскам, которые пойдут на войну, и неоднократно выражал желание получить какой-нибудь полевой полк. Когда дивизия перешла в Финляндию и одного из командиров, а именно
командира 266-го полка пришлось вследствие преклонных лет освободить от должности, то, к нашему общему удовольствию, командиром
полка был назначен полковник Соколовский. За стоянку в Финляндии
он успел подобрать к рукам несколько распущенный полк, наладить
в нем хозяйственную часть и сразу же придал полку другой вид. На войне полковник Соколовский, как и полковник Фабрициус, до этого никогда не был и потому, естественно, боевого опыта не имел, чем, может
быть, и объясняется некоторое недоразумение, происшедшее в первом
бою, о котором я упомяну в своем месте.
Пропустив всю колонну главных сил, мы направились в Закулин, чтобы собраться окончательно самим, а затем, обогнав снова колонну дивизии на походе, занять свое место между авангардом и главными
силами, указанное в приказе.
Как я уже, кажется, упоминал, штаб был разделен мною на оперативную часть, долженствовавшую следовать всюду за начальником
дивизии, и собственно штаб, в котором должно было остаться все лишнее и непосредственно для боевой работы не нужное. В оперативную
часть штаба, кроме меня, входили старший адъютант по строевой чаI

Соколовский Станислав Владиславович (08.12.1860–?) — ​полковник (со старшинством с 1910), генерал-майор (с 1915). Командир 266-го пехотного Пореченского
полка (с 22.10.1914).

210

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

сти, причисленный к Генеральному штабу штабс-капитан Манакин,
офицеры-ординарцы Линдблат и Шульц (из них первый был начальником связи) и шесть писарей. В остававшейся части штаба должен был
остаться старший адъютант по хозяйственной части поручик Вишняков с остальными писарями, ординарцами и нестроевыми. При этой
части штаба оставались и дивизионный интендант и дивизионный
контролер (в нашей дивизии, как бывшей ранее отдельной, полагался
таковой).
Оперативная часть должна была выступить с начальником дивизии, а остававшаяся — ​продолжать пребывание, впредь до приказания, в Закулине.
Но вот последние сборы окончены, последние приказания
остающимся даны, и мы, надев бинокли и револьверы, простившись
с остальным штабом, выходим на улицу и, разместившись в автомобиле с начальником дивизии, адъютантом и двумя офицерами-ординарцами, покидаем нашу кратковременную стоянку и через Лышковице
направляемся к Чатолину. Хотя снег и не глубок и быстро тает, но тем
не менее он покрывал всю всхолмленную местность, начинающуюся
от последней деревни, и на белом фоне по выезде из Чатолина нам сейчас же открылась длинная черная полоса нашей колонны, начинавшей
подниматься на возвышенную гряду, пересекающую путь нашей дивизии у деревни Доманевице. У меня мелькнула мысль: какой благоприятный объект для наблюдения воздушной разведки. Однако, по счастью,
не было слышно нигде характерного звука пропеллера и небо было совершенно чисто от воздушных гостей. Впрочем, чтобы обнаружить нашу колонну, не было надобности и в воздушной разведке, так как когда
она должна была спускаться с упомянутой гряды высот, то она и земным
наблюдателям также резко вырисовалась бы на белом фоне возвышенностей, как в данную минуту нам — ​при подъеме на них. Наша ­сильная
машина незаметно сама начинает постепенно подниматься, и мы скоро
нагоняем хвост 266-го полка. Люди идут бодро, слышатся шутки да неизменный крик «прими вправо», чтобы дать дорогу нашему автомобилю. Минуем 265-й полк, артиллерию и вместе с 267-м полком поднимаемся на гребень высот. Это — ​высота 80,7, с которой открывается
большой кругозор. Прямо перед нами у подошвы возвышенностей тянется грязноватой полосой, прямое как стрела шоссе из Ловича в Гловно. Вдоль него раскинут ряд длинных, вытянутых вдоль дороги деревень; за шоссе виднеются также длинные, в несколько верст, деревни
Стржебешов и Сапы. К последней в данную минуту сворачивает с шоссе на проселочную дорогу черная змейка нашего авангарда. За упомянутыми деревнями виднеется огромное лесистое пространство, за ко-

211

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

торым и лежит предмет наших стремлений — Б
​ зура с ее переправами.
Там же где-то находятся и немцы, с которыми, может быть, не далее как
сегодня нам придется вести бой. Хочется заглянуть за эти леса, посмотреть на те деревни, которые занимает противник, однако это невозможно и приходится ждать. Снова поместившись в автомобиль, мы обгоняем голову главных сил и быстро начинаем спускаться к северной
окраине деревни Доманевице.
Жители не покинули деревень, несмотря на то что волна войны
уже два раза перекатилась через их места. Они выходят из халуп, смотрят на нас не то с любопытством, не то с унынием, женщины выглядывают в окна и быстро прячутся. Бросается в глаза характерный костюм
мужчин, как оказалось впоследствии, присущий исключительно жителям окрестностей Ловича. На головах у них большие, остроконечные
меховые, большей частью волчьи, шапки, на плечах коричневые, черные или темно-серые короткие свитки, все расшитые тесьмой и шнурами. Но в особенности характерны шаровары. Они весьма широки, как
у хохлов, и все одинакового цвета, а именно полосатые, причем желтые полосы чередуются с черными, как на нашей ленте Георгиевского
креста. Оказывается, что этими цветами шаровар, равно как и красотой
женщин, особенно и славится Лович и окрестности.
Все крестьяне бреют бороды, а отпускают довольно длинные
усы, опять-таки напоминающие наших малороссов. У некоторых, впрочем, сбриты и усы, и эти последние как-то исподлобья и с нескрываемой враждебностью поглядывают на нас. Сначала это казалось нам непонятным и даже комически-загадочным, но впоследствии мы нашли
разгадку, и притом нашли ее путем горького опыта. Дело в том, что лица с бритыми усами были не более не менее как немецкими колонистами, обильно расселенными в этом крае, чем и объясняется целый ряд
названий деревень, как колония Рулице, колония Петровице, колония
Згода и т. п., в изобилии вкрапленных I среди деревень с обыкновенными названиями вроде Сапы, Хруслин, Воеводза и др. Колонисты говорят по-польски как поляки, носят тот же самый костюм и вообще ничем
не отличаются от природных жителей, за исключением именно бритых усов, которые почти безошибочно выдают немца. Как и в Восточной Пруссии, эти жители являлись великолепным материалом для германской армии для широкого шпионажа и саботажа всякого рода. Уже
с первых наших боев мы убедились, что стоит начаться бою, как порываются какой-то неуловимой рукой телефонные провода, в поле или в ­лесу

I

В тексте — ​вкрапленными.

212

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

обнаруживаются телефонные станции, кем-то, видимо, быстро покинутые, от которых провод идет в сторону противника, вдоль следования
войск по высотам вспыхивают огоньки какой-то сигнализации или же
просто загораются стога сена или даже хижины. Все это было делом рук
колонистов, многие из них за это немедленно поплатились жизнью,
но это были далеко не все, так как для того, чтобы уничтожить всех, надо было истребить всех немецких колонистов, что было, конечно, невозможно. Но все это, повторяю, мы узнали лишь впоследствии, а в данный
момент совершенно были об этом не осведомлены. Факт этот невольно
наводил на размышления о некоторых дефектах нашего академического преподавания вообще, а преподавания военной статистики в частности. Мы обстоятельно изучали и сдавали на экзаменах Привислинский край I, знали наизусть переправы и даже броды на небольших его
речках, точно могли сказать, сколько приходится коров или баранов
на одну квадратную версту в той или другой польской губернии, одним
словом, загромождали память сведениями, которые или можно было
в случае надобности почерпнуть в справочниках и которые все равно
скоро з­ абудутся, или которые меняются чуть ли не каждый год, но совершенно почти не слыхали о районах расселения немецких колонистов, об их особенностях и внешних признаках.
Но что это такое? Как будто где-то вдалеке сухо щелкнул отдельный ружейный выстрел. Мы насторожились, стали прислушиваться, но ничего не было слышно, кроме обычных деревенских звуков
вроде пения петухов да отдаленного где-то мычания коровы. Очевидно, это наше воображение, ожидающее появления противника, в каком-нибудь звуке создало нам иллюзию ружейного выстрела. Садимся
в автомобиль и, снова обгоняя уже спустившуюся с высот голову главных сил, пересекаем шоссе из Ловича в Гловно. Вдруг наш шофер оборачивается и, обращаясь к генералу, говорит: «Ваше превосходительство,
­слышите — ​стреляют». — «Где? Стой!» Автомобиль останавливается,
и мы снова начинаем прислушиваться. «Вон там, — п
​ оказывает шофер и машет в направлении колонии Владиславов, — ​должно в той деревне». По-прежнему нам ничего не слышно. Очевидно, и наш возница
принял какой-нибудь другой звук за звук выстрела. «Что ты врешь! —​
обрушивается на него генерал. — ​Никакой стрельбы нет, да если бы
и была, так не от чего из-за этого останавливаться», — з​ абыв, что приказание остановить мотор было дано им самим. Едем дальше и вскоре,
въехав в длинную деревню Сапы, видим сворачивающий из нее, в одну

	То есть территорию Польши.

I

213

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

из правых боковых улиц, хвост нашего авангарда. Решаем снова остановиться, тем более что главные силы остались за нами позади верстах
в шести. Здесь бросается в глаза некоторое оживление жителей, пока
нам непонятное и незнакомое, но после первых же боев ставшее для
нас наилучшим показателем близости назревающего боя. Правда, вот
несколько молодых парней с полным спокойствием и любопытством
смотрят на нас из-за плетня, тянущегося вдоль улицы, но вот и картины другого вида. Вот двигается навстречу нам воз, нагруженный разным домашним скарбом и едва тащимый одной тщедушной лошаденкой. Около воза, управляя им и немилосердно понукая животное,
идет приземистый крестьянин в надвинутой на глаза меховой шапке, а на возу с двумя детьми сидят две женщины — ​старая и молодая
с узелками в руках. «Куда едешь?» — ​спрашиваем мы. «До Скерневице, пане генерале», — с​ лышим в ответ и, не задерживая его дальнейшими вопросами, отпускаем, понимая, что он спасается сам и спасает семью от ужасов боя. Вот у одной из халуп на не запряженную еще
подводу женщинами, мужчинами и даже детьми спешно складываются перины, узлы, домашняя утварь, и все это делается с поспешностью,
свидетельствующей о таком же намерении хозяев дома. «Чего бежите
вы?» — с​ прашиваем этих. Однако женщины не отвечают нам и, видимо, боясь, чтобы мы не помешали их отъезду, быстро скрываются в хате, а один из крестьян, укладывая на воз какой-то кулек, отвечает лаконически: «Герман идет, треба…» — ​и, не докончив фразы, скрывается
в халупу за другими вещами. Но вот картинка, свидетельствующая уже
о некоторой панике жителей перед предстоящим боем. По улице спешно шагает в неизменной высокой меховой шапке поляк, неся на плечах огромный узел, а левой рукой — р
​ ебенка одного-двух лет; за ним
торопливыми шагами идет, видимо, жена, также неся какие-то мешки и керосиновую лампу, а за ней, держась за юбку, не поспевая маленькими ногами и отчаянно ревя, следуют еще двое ребятишек. «Куда идете?» — ​снова задаем вопрос мы. «Дo Скерневице», — с​ лышим тот же
ответ. «А где же германы?» — ​снова задаем вопрос. «На Бзуре, добродию, на Бзуре юж». — «А много их?» — «
​ Много, много и конны, и пеши,
и с армадами», — с​ лышим ответ удаляющегося и, видимо, желающего
скорее от нас отвязаться поляка.
Итак, противник, близко — в
​ сего в каких-нибудь 10–12 верстах
по прямому направлению. Однако события показали нам, что немцы
были к нам еще ближе, чем мы думали, и показали довольно быстро.
Едва мы закончили разговор с уходившим поляком, как до нашего слуха, на этот раз уже совершенно явственно, долетел звук сначала одного,
а затем двух выстрелов. «Раз, раз-раз», — ​послышалось в чистом возду-

214

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

хе и все в том же западном направлении, то есть в направлении колонии Владиславов. Однако, кажется, начинается, мелькнула в моей голове мысль, и, вероятно, мелькнула не у одного меня.
Подтверждение этой мысли последовало через несколько минут, когда конный ординарец 268-го полка передал мне разом три донесения. Первые два из них были получены начальником авангарда,
прочитаны им, как гласила его расписка, и в открытых конвертах препровождены нам. Первое донесение было от начальника разъезда 22-го
Донского казачьего полка, высланного от авангарда, что он в 10 часов
утра в лесу к югу от колонии Рулице встретил неприятельский разъезд улан, погнался за ним, но последний ушел на Белявы, а наш разъезд был встречен из колонии Рулице ружейным огнем и остановился
для наблюдения. Второе донесение, также полученное полковником
Елагиным, было от начальника левого бокового отряда, высланного от деревни Сапы на колонию Владиславов и далее на большую дорогу из Гловно в Белявы. Начальник этого отряда, командир полуроты
268-го полка, доносил из западной окраины той самой деревни Сапы, в которой теперь мы находились, что он из колонии Владиславов
встречен ружейным огнем и, по-видимому, против него находится пехота — ​силой около роты. К сожалению, начальник авангарда не сообщал нам о том, как реагировал он на это донесение и был ли им поддержан левый боковой отряд ввиду крайней для нас важности прикрыть
с этой стороны колонну главных сил. Однако раздававшаяся с означенной стороны ружейная перестрелка указывала, что, видимо, больших
сил немцев с этой стороны нет или же что левый боковой отряд справляется со своей задачей. Тем не менее я доложил немедленно же начальнику дивизии свое соображение о необходимости, ввиду важности для нас обеспечения с этой стороны, как только колонна главных
сил втянется в деревню Сапы, выделения из нее одного батальона в заслон в направлении на запад. Наконец, третье донесение, уже от самого начальника авангарда, гласило самое важное, что головной отряд его,
по выходе из лесного пространства к югу от колонии Рулице, был встречен ружейным огнем из последней и артиллерийским со стороны Беляв, что, по сведениям жителей, Белявы заняты отрядом из всех родов
войск и противником укрепляются.
Обстановка становилась все более и более ясной и в то же время все более и более интересной и захватывающей. Одно было нам непонятно: как не был нам слышен артиллерийский огонь, открытый
по авангарду со стороны Беляв, и единственным объяснением этому
мы находили присутствие большого лесного пространства, поглощавшего звук.

215

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Как бы то ни было, но мы решили дождаться в Сапах прибытия колонны главных сил, которые уже сравнительно скоро должны
были подойти, и лично направить из ее состава заслон ввиду особенной важности задачи для него. События подтвердили правильность нашего взгляда, так как минут через 15, верстах в полутора от места нашего пребывания, приблизительно между деревней Сапы и колонией
Владиславов, вдруг в небе появились два молочно-белых клубка разорвавшихся шрапнелей, а через несколько секунд долетел до нас и характерный запоздавший звук, точно пробки, вылетевшей из бутылки.
Интересно было лишь знать: с какой стороны открыт был по боковому отряду огонь? Между тем на рысях к нам прибыли наши артиллеристы — п
​ олковник Мальковский и подполковник Шамшев — и
​ , получив от меня необходимую ориентировку, тем же аллюром направились
к авангарду для рекогносцировки артиллерийской позиции на случай
боя. Вместе с ними прибыл и начальник главных сил генерал Клембовский, которому, от имени начальника дивизии, я передал приказание
продолжать движение в указанном приказом направлении, то есть втягиваться в лесное пространство, но остановить 265-й полк, из которого немедленно выделить один батальон, командиру которого тотчас же
прибыть к нам за получением приказания. Целый полк был придержан
мною в деревне Сапы — н
​ а всякий случай, до более или менее точного
выяснения обстановки на нашем левом фланге. В случае если бы усиленному батальоном боковому отряду удалось оттеснить угрожавших
нам со стороны колонии Владиславов немцев за речку Мрогу, остальные батальоны полка могли бы продолжать движение за прочими главными силами и составить резерв. В случае если бы давление неприятеля с указанной стороны продолжалось и боковой отряд не смог бы
справиться со своей задачей, то остановленные в Сапах остальные три
батальона 265-го полка могли бы быстро поддержать его и выполнить
задачу бокового отряда, но уже составив самостоятельный полковой
боевой участок. Если бы полк не был остановлен в Сапах, а следовал бы
далее в составе главных сил, то его, при втором предположении, пришлось бы потом возвращать назад из лесу в Сапы и, следовательно, даром утомлять людей и терять время. Наконец, выбор мой пал именно
на 265-й, а не другой полк из состава колонны главных сил по следующим соображениям. 267-й полк, шедший в голове главных сил, я не хотел брать для упомянутого назначения как ввиду уже указанных мною
выше свойств его командира, да и самого полка, совершенно не подходивших для выполнения весьма важной, ответственной и самостоятельной задачи, так и не желая выделением его в сторону увеличивать
дистанцию между авангардом и главными силами, что, имея в виду

216

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

уже установление соприкосновения авангарда с противником, задержало бы общее развертывание дивизии. Что же касается 266-го полка,
то его брать для упомянутой задачи я не хотел вследствие его наибольшего удаления в тот момент от Сап. Но вот в деревню вступили главные наши силы, и скоро голова их поравнялась с нами. Прошел 267й полк, прошла артиллерия, и показался 265-й, от которого отделился
командир полка с одним батальонным командиром, которые подъехали к нам. Я очертил им обстановку и передал приказание начальника дивизии: полку продвинуться до перекрестка главной улицы деревни и дороги, идущей из Сап в лес, и остановиться, будучи в полной
готовности поддержать боковой отряд, а батальону продолжать движение на колонию Владиславов и, поддержав боковой отряд, где шрапнели рвались все чаще и чаще, отбросить противника за речку Мрогу,
после чего занять строго оборонительное положение, обеспечивая левый фланг дивизии при ее развертывании. Вместе с тем батальону было приказано немедленно же осветить лес разведчиками и установить
связь, через тот же лес, с головою главных сил.
После отдачи этих приказаний мы, поместившись в автомобиль, направились в лес, снова обгоняя части 267-го полка. В лесу уже
не было никаких признаков зимы, и если бы не обильно покрывавшие землю и шуршавшие под ногами опавшие желтые листья, то, скорее, можно было подумать, что на дворе стоит март месяц или начало
апреля. Солнце грело настолько сильно, что в пальто было прямо-таки жарко, повсюду журчали ручейки стаявшего снега, на деревьях щебетали птицы, одним словом, была почти полная картина весны. Проехав не более версты, мы снова должны были остановиться, и на этот
раз — п
​ о следующему поводу. Перед нами предстал первый немецкий
пленный. Правда, он был взят не частями нашей дивизии, а разъездом
лейб-казаков, высланным за сутки перед тем от 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, но взят был всего час-два тому назад и, несомненно, принадлежал к тем неприятельским войскам, с которыми нам теперь приходилось иметь дело, так как был захвачен к северу от того
лесного пространства, в котором мы находились. Двигаясь несколько медленно из-за вязкой лесной дороги, мы вдруг увидели среди довольно редких деревьев оригинальную группу людей. Впереди ехал
казак и в руках держал конец веревки, к которой был прикреплен какой-то человек в светло-серой шинели и уланской каске, шедший пешком; за пешим следовал, снова на коне, другой казак. Мы остановили
автомобиль, вышли из него и окликнули казаков. Последние немедленно же направились к нам. Когда они подошли, мы внимательнее
рассмотрели всю эту своеобразную группу. Оба казака были рослые,

217

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

здоровые ребята, с окладистыми русыми бородами, одним словом, два
типичных гвардейских казака. Первый из них держал действительно
конец веревки, которая была петлей надета на шею пленного немца,
руки которого сзади были связаны. Сам пленный имел далеко не кавалерийский и даже не военный вид. Это был мужчина лет за сорок,
среднего роста, с небольшой, уже сильно поседевшей и всклокоченной
бородкой, чрезвычайно худощавый, с ввалившимися щеками и глазами, одетый в слишком широкую для него и плохо пригнанную шинель,
из-под которой видны были сильно испачканные в грязи и покрытые
в нескольких местах заплатами сапоги со шпорами. Уланская каска сидела на нем как на корове седло, сильно навалившись на лоб и не только не придавала столь обычной молодцеватости, но, наоборот, делала
его фигуру комичной и близкой к карикатурности. Неужели же это —​
бравый прусский улан, о которых так любили кричать в мирное время немцы, думалось нам, глядя на тщедушную и почти жалкую фигуру
германского центавра. Но и казаки тоже хороши, ведя его на аркане, —​
ведь каждый из них свободно справится с пятью такими уланами.
«Что ж вы, станичники, — г​ оворю я, — в
​ едете его, как овцу — н
​ а аркане. Не убежит же он от вас — ​ведь вон вы какие молодцы!» — «
​ Убежит не убежит, ваше высокоблагородие, а всякой пакости от их ждать
можно». — «То есть как же это?» — с​ прашиваю я. — «Да вот взяли их
двух: этого да еще другого, такого же дохлого, ну и повели их по-порядочному, даже рук не вязали. Отошли так с вёрсту — ​Ефремов заместо
меня впереди был. Я остановился мало прикурить, вдруг слышу хлоп
выстрел да прямо в спину Ефремову, тот и ахнуть не успел, как с коня
мертвый свалился — ​это, значит, тот немец из-под полы револьвер вынул — ​да в спину-то его и уложил. А ведь тоже сдавался — п
​ ардон кричал, а потом в спину!» — «
​ Ну что ж вы с тем?» — «
​ Ну того, конечно,
прикончили, да ведь и казака-то нет». — «Отчаянный народ, ваше высокоблагородие, — ​добавляет другой казак, — н
​ а их слово никак положиться нельзя, все равно как наши посадские в Питере». — «Так оттого
вы теперь и ведете его так? Ну, а что, неужели у них все такие кавалеристы?» — в
​ новь спрашиваю я. — «Да, почитай, что все такие — ​это их
лезерва сюда пригнана».
Обращаюсь по-немецки к пленному: «Какого вы полка?» Называет какой-то Восточно-Прусский резервный уланский полк и при этом
сразу же, по-немецки, подтягивается. «Где стоит ваш полк?» Называет
большое селение у речки, но названия не знает. «Пехота ваша где стоит?» Называет посад Соботу. «А артиллерия есть?» — ​«Есть — ц
​ елое отделение». — «А артиллерия где стоит?» — ​«Там же». — «Куда же вы шли
с вашим полком?» — «
​ В Варшаву». Отпускаем пленного с конвоирами

218

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

и пытаемся по карте сообразить то, что он нам сообщил. Если не врал,
то единственное предположение, что пехота и артиллерия немцев были расположены в посаде Собота на Бзуре, выдвинув конницу в какое-то
большое селение тоже на речке, вероятно, в Белявы. Судя по количеству
артиллерии (Abteilung I), пехоты должно быть не меньше полка, a вероятно, больше, так как он, очевидно, свои силы скорее уменьшил. Характерен был ответ: «в Варшаву» — ​очевидно, что мысль о необходимости
взятия этого города была настолько широко распространена немецким
начальством в войсковых массах, что всякое их движение последние
были склонны трактовать как движение на Варшаву. Видимо, действительно, Варшава не давала спать немцам. В самом деле, если мы вспомним время, в которое происходили описываемые события, то припомним, что немецкое командование, для удовлетворения общественного
мнения, несколько раз даже пускало, путем прессы, ложные слухи о взятии Варшавы и потом принуждено было сознаваться в ошибочности
этого известия.
Между тем нас миновали уже давно 267-й полк и артиллерия,
и подходил уже 266-й полк. Мы садимся в автомобиль и направляемся
к северной опушке леса, чтобы сблизиться с авангардом и получить более полные сведения об обстановке.
Быстро миновали мы домик лесника, около которого должен
был, согласно приказу дивизии, состояться большой привал главных
сил, проехали поляну за ним, на которой, построившись в резервный
порядок, батареи главных сил выжидали окончания артиллерийской
разведки, и скоро заметили, что лес начинает постепенно редеть и, следовательно, опушка недалеко. Вот появились уже большие просветы
среди деревьев, вправо и влево от дороги замелькали люди 267-го полка,
перестроившегося в строй поротно, и автомобиль остановился для прочтения донесения от полковника Елагина.
Оказывается, за это время в авангарде происходило следующее.
Когда по выходе из лесу 4-й батальон 268-го полка, бывший в головном отряде, был обстрелян артиллерией противника со стороны Беляв,
полковник Елагин приостановил его, а остальные батальоны, не выводя из леса, развел на полные интервалы и перестроил в строй поротно.
Затем со всеми командирами батальонов и командиром батареи авангарда, находившимися при нем и на походе, он с опушки леса произвел разведку, которая выяснила следующее. Противник занимал у посада Белявы укрепленную позицию, причем окопы его тянулись к югу

I

Часть (нем.).

219

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

и юго-востоку от посада, были, видимо, наскоро построены, сравнительно плохо маскированы и потому, в общем, довольно хорошо видимы. Местность от леса до колонии Рулице и от последней к посаду
Белявы представляла собою скат непрерывного и довольно мягкого падения, протяжением около четырех верст, и являлась вполне открытым, со стороны Беляв, пространством, наступление по которому было бы чрезвычайно тяжелым и повело бы к весьма большим потерям,
так как наступающие части не только были бы хорошо видимы противнику, но и проектировались бы на фоне скатов местности. Против левого фланга неприятельской позиции, наоборот, возвышалась небольшая
высота, или, скорее, небольшой хребет, начинавшейся у деревень Гай
и Воеводза, который давал возможность более благоприятного и притом
скрытного приближения к позиции противника на расстояние до одной
версты. Bследствие всего сказанного (см. черт[еж] 3), полковник Елагин решил выдвинуть бывший в головном отряде 4-й батальон, пользуясь прикрытием, даваемым колонией Рулице, на деревню Гай и высоту
с сараем, а с остальными батальонами двинуться, прикрываясь деревнями Гай и Воеводза, за ту же высоту и наступать на левый фланг противника с целью атаки Беляв с востока. Для батареи авангарда была найдена довольно удобная позиция — ​к югу от деревни Воеводза, причем,
как было выяснено разведкой командира 67-й артиллерийской бригады, в этом же районе при дальнейшем развитии боя могли развернуться и остальные батареи дивизиона.
Подаваясь столь сильно вправо относительно общего направления движения, полковник Елагин мог, конечно, не беспокоиться за свой
левый фланг, так как последний был прикрыт головою главных сил, уже
подошедших, как сказано, к опушке леса и всегда бывших в состоянии
его поддержать с этой стороны. Тем не менее для наблюдения за этим
флангом на опушку леса у южной окраины колонии Рулице им была выдвинута полусотня 22-го Донского казачьего полка.
Произведя разведку и развернув сказанным образом свой авангард, начальник его решил продолжать усиленную разведку противника
и тем, с одной стороны, прикрыть развертывание главных сил для боя,
а с другой стороны, тем самым выяснить данные, необходимые последним для принятая окончательного плана боя. С этой целью он совершенно правильно решил продолжать наступление к позиции противника
и поставил батальонам совершенно определенную и весьма решительную задачу, а именно овладеть посадом Белявы и переправой через Мрогу. Для достижения этой цели он дал следующие указания батальонам
своего полка. 4-й батальон, развернувшийся на довольно ш
­ ироком фронте, около версты, у деревни Гай и на высоте с сараем, должен был на-

220

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

ступать для атаки юго-восточной окраины Беляв, выделив взвод в прикрытие артиллерии. 3-й и 2-й батальоны, развернувшись уступом назад
относительно 4-го, должны были наступать прямо на запад, пока не окажутся: 3-й батальон — л
​ евее, а 2-й батальон — п
​ равее дороги из фольварка
Пиотровице в Белявы. После этого они должны были двигаться: один —​
правее, а другой — ​левее означенной дороги для атаки восточной окраины Беляв. Наконец, 1-й батальон, составляя резерв, должен был двигаться уступом за правым флангом 2-го батальона.
Чертеж 3

221

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Такова была обстановка в авангарде к моменту нашего прибытия на опушку леса к юго-востоку от колонии Рулице. Одобрив мероприятия полковника Елагина и подтвердив ему приказание продолжать энергичное продвижение вперед, мы вышли из автомобиля среди
рот 267-го полка и убедились, что бой авангардом уже завязан. Артиллерийский огонь противника, который совершенно не был слышен нам
в глубине леса и стал слегка доноситься по мере приближения к опушке, теперь слышался нам совершенно отчетливо, причем сначала доносился со стороны Беляв звук выстрела, а затем, через несколько секунд,
где-то впереди и несколько вправо, слышался сухой треск лопнувшей
шрапнели. Те и другие звуки все болеe и более учащались — б
​ ыло очевидно, что неприятель начинает сосредоточивать огонь по развернувшемуся авангарду. Вот и первый результат этого огня. К нам подъезжает молодой офицер — ​полковой адъютант 268-го полка с левой рукой,
обвязанной окровавленным носовым платком. Это — ​первый раненый нашей дивизии; рана его не тяжела и, видимо, не опасна — у
​ него
навылет прострелена кисть руки, но он взволнован самым фактом ранения, у него дрожат руки и на глазах стоят слезы не от боли, а от волнения. Несколькими словами успокаиваем его, даем ему несколько
глотков коньяку, и он отправляется на полковой перевязочный пункт,
расположенный у дома лесника. По его словам, огонь противника поразил с самого начала своей меткостью, и это не могло не отозваться
на людях полка — е​ ще никогда не бывавших в бою, однако несколько
слов ободрения со стороны полковника Елагина, о котором офицер отзывался прямо-таки с восторгом, и личный его пример, выразившийся
в том, что он открыто ходил между залегшими ротами, и люди оправились, и в тот момент, что рассказчик был ранен, полк, сразу поднявшись, двинулся вперед.
Было уже 2 часа дня. В частях главных сил людям выдавали обед,
и нижние чины группами усаживались вокруг дымящихся котелков
и, сняв папахи и крестясь, как в столовых казарм в мирное время, начинали подкрепляться пищей.
Ввиду несомненно развивавшегося общего боя было необходимо отдать целый ряд новых подготовительных для него распоряжений,
а с другой стороны, надлежало озаботиться выбором определенного места
для штаба, удобного для работы, а в случае чего и для проведения ночи.
Таким местом, наиболее подходящим и, пожалуй что, и единственным
в сложившейся обстановке являлись расположенные недалеко от нашего
места нахождения так называемые бараки лесников, а в действительности две весьма маленькие, в данный момент брошенные хозяевами, избушки, лежащие у самой опушки леса, обращенной к колонии Рулице.

222

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

В эти-то избушки, по моему докладу, начальником дивизии и было решено перенести штаб дивизии. В одной из них должны были поместиться сам генерал с оперативным отделением штаба, а в другой — п
​ исари,
ординарцы и конвой. Мебели в обеих хатах почти не было, и пришлось
ограничиться тем минимумом, который был налицо. Так, в доставшейся нам находились всего одна деревянная кровать, наполненная грязной
соломой, один стул и один небольшой столик, да было принесено из другой две скамьи, и это и составило всю меблировку штаба.
Немедленно же по устройстве на новом месте мною было преступлено к отдаче распоряжений в связи с начинавшим развиваться боем. По соглашению с нашими артиллеристами, было прежде всего послано приказание головному эшелону парковой бригады передвинуться
немедленно к северной окраине деревни Доманевице (см. черт[еж] 2),
а второму — о
​ ставаться у сахарного завода в Лышковице. Обоим полевым
госпиталям было приказано немедленно же передвинуться в деревню Сапы, где и открыть общий перевязочный пункт. Наконец, ввиду вероятного вступления в бой и соседней с нами 4-й дивизии, решено было отправить к ней офицера-ординарца с несколькими конными людьми для
осведомления нас о происходящем у нашего соседа, и для этой цели был
мною назначен прапорщик Шульц. Поддерживать связь влево со II корпусом, долженствовавшим наступать, как уже упомянуто, правым берегом реки Мроги на Валишев, тем же способом мы не имели возможности
за неимением достаточного количества как офицеров-ординарцев, так
и вообще конных людей. Вообще неполнота состава, снабжения и оборудования дивизии, не зависевшие от нас, с первых же дней боев весьма
нас стесняла и побуждала прибегать к своеобразным подчас мерам импровизационного характера.
Ввиду донесения, полученного от батальона 265-го полка о занятии им колонии Владиславов и о нахождении перед ним нескольких
рот противника, отошедших к деревне Хеленов, я, с доклада начальнику
­дивизии, решил поручить задачу очищения правого берега Мроги от противника всему 265-му полку, придержанному мною, как уже упомянуто
выше, в деревне Сапы, образовав здесь, таким образом, отдельный полковой боевой участок. Вследствие этого командиру означенного полка
было послано приказание, поддержав батальон, направленный для усиления бывшего левого бокового отряда, наступать на деревню Хеленов
(см. черт[еж] 4 на стр. 83) и далее на колонию Псары и отбросить противника на левый берег Мроги, на которой и занять переправы от фольварка
Псары включительно до деревни Бочки Заречне (включительно), обеспечивая, таким образом, левый фланг дивизии. Вместе с тем он должен был,
ведя непрерывную разведку влево вверх — п
​ о течению Мроги, возможно

223

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

скорее установить связь с частями II корпуса. Между тем огонь противника по авангарду усилился еще более и главным образом сосредоточился
по промежутку между 4-м и 3-м батальонами 268-го полка, то есть по высоте с сараем. Вместе с тем огонь этот стал менее упорядоченным и, как это
ни странно, менее метким. Первоначально явление это было нам совершенно непонятно, но прибывший из авангарда офицер своим докладом
разъяснил нам его вполне. Дело в том, что с началом движения вперед 268го полка по окончании развертывания на местности было обнаружено
до пяти телефонных линий, скрытно проложенных от деревень Гай, Воеводза к колонии Рулице по направлению к Белявам. По этим линиям, очевидно, тайные наблюдатели из местных жителей, то есть, по всей вероятности, немецких колонистов, скрытно находясь среди нас, безошибочно
корректировали стрельбу немецкой артиллерии по разворачивавшемуся
авангарду, чем и объяснялась, очевидно, меткость огня последней, так как
немедленно же по перерыве этих линий нашими людьми огонь сразу же
потерял свою меткость и сосредоточился по ­высоте с сараем, представлявшей довольно заметный, со стороны противника, пункт, но в то время
бывший уже позади наших частей, значительно продвинувшихся вперед.
Любопытно отметить, что поручиками 268-го полка Морозовым и Горчаковым, обнаружившими эти телефонные линии и прерывавшими их, был
найден и ряд станций, с которых наблюдатели корректировали стрельбу,
причем станции эти были, видимо, оставлены наблюдателями в самый
последний момент, так как на одной из них была найдена только что брошенная недокуренная папироса, а на другой лежала оставленная впопыхах истасканная меховая шапка. Самих же наблюдателей, к сожалению,
нигде захватить не удалось.
Между тем прибывшими к штабу полковником Мальковским
и подполковником Шамшевым было доложено, что артиллерийская
разведка закончена и что весь дивизион может, выехав на намеченную
позицию, немедленно же открыть огонь.
Так как поддержка артиллерии была нашему авангарду очень
необходима, да и было крайне желательным видеть результаты огня
еще при дневном освещении, а часа через два должны были уже наступить сумерки, то, согласно моему докладу, начальник дивизии и приказал выдвинуть весь дивизион на позицию и открыть огонь по противнику, поставив целью содействие продвижению вперед пехоты авангарда
и обстрел переправ через Мрогу за Белявами.
И вот в 3 часа 15 минут дня раздался наш первый артиллерийский выстрел по Белявам. Всякий, бывавший на войне, знает — ​какое
приятное, подбадривающее впечатление всегда оставляет открытие огня своей артиллерии. Но в особенности это впечатление бывает сильным

224

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

в первом бою, и таким именно и был для нас бой у Беляв. Резко и где-то,
казалось, весьма близко зазвенели первые выстрелы. Сравнительно скоро пристрелявшись, дивизион разделил огонь, и две батареи обрушились на неприятельскую артиллерию за Белявами, а одна начала бить
по окопам противника впереди них. Огонь противника по 268-му полку, вследствие этого, несколько ослабел, и неприятельская артиллерия
стала искать и нащупывать нашу. Однако это было не так-то легко ввиду
искусно выбранной позиции, и снаряды противника рвались главным
образом на высоте с сараем, над деревней Воеводза и колонией Рулице.
Очевидно было, что противник считал нашу артиллерию расположенной почти вплотную за этими деревнями.
Между тем авангард, перейдя 2-м батальоном шоссе из фольварка Пиотровице в Белявы, снова принужден был, ввиду все более и более
возраставших потерь, остановиться и залечь на более продолжительное
время. Со стороны его стал слышен все более разгоравшийся ружейный
и пулеметный огонь, а проходившие и проносимые раненые свидетельствовали о вступлении боя в наиболее затяжной его период, а именно
в период пехотной атаки.
Начинало понемногу смеркаться, и можно было рассчитывать,
что под покровом сумерек полку удастся немного передохнуть, разобраться в потерях, пополнить патроны и подготовиться к дальнейшему
движению. Вместе с тем становилось совершенно очевидным, что закончить бой, а тем более продолжать остановленное движение в течение этого дня нечего было и думать. Вследствие этого перед пишущим
эти строки вставала во весь рост трудность выпавшей на нашу долю задачи. Ведь, в самом деле, нашей дивизии выпадала задача, являвшаяся
трудной даже для отборной и уже бывавшей в боях части, а именно вести ночной бой, да еще за укрепленную позицию, и притом вести его
частями, бывшими первый раз в бою… Я хорошо знал, что ночной бой
изобилует самыми невероятными и зачастую ведущими к катастрофам
случайностями; я также прекрасно знал, что с молодыми, необстрелянными войсками случайности эти имеют еще больший и еще более катастрофический простор, но я также видел, что для нас иного пути не было, как продолжать ночью то, что мы начали днем, и понимал, что теперь
приходилось не раздумывать над трудностями, а тем более страшиться
их, а считаться с ними и стремиться хотя бы и в крайне трудных условиях, но выполнять данную нам задачу. А между тем, как увидит в непродолжительном времени читатель, случайности, и притом чреватые
весьма серьезными последствиями, были от нас не за горами и трудная
задача, выпавшая на нашу долю, весьма скоро должна была себя дать почувствовать.

225

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Прочитав и доложив начальнику дивизии донесение командира 265-го полка о беспрепятственном его движении в указанном направлении и о занятии очищенной противником без боя деревни Хеленов (см. черт[еж] 4 на стр. 83), я вышел из барака на опушку леса, чтобы
посмотреть общую картину развившегося уже боя.
Общий пейзаж, как обыкновенно бывает с наступлением темноты, совершенно изменился. По земле расстилалась ноябрьская вечерняя мгла, и среди нее предо мною, сливаясь в один общий контур многочисленных, вытянутых в одну линию хат, виднелись колония Рулице,
деревня Воеводза и колония Пиотровице I. Позади них, погруженные
в ту же мглу, виднелись: вправо — в
​ ысота с сараем, а влево — ​длинные
скаты, тянувшиеся по направлению к Белявам. В последних, по всей вероятности, от нашего артиллерийского огня, а может быть, и от других
причин начались пожары, и языки огня, окутываемые густыми клубами
дыма, подымались в двух или трех местах. Над высотой с сараем и далее вдоль хребта, тянувшегося к Белявам, было как бы сплошное облако от разрывов неприятельских шрапнелей, в темноте представлявших
собою ряд ярко вспыхивавших в небольших облачках звезд, сопровождавшихся непрерывными звуками лопания снарядов. Такое же сплошное облако окутанных дымками вспыхивавших звезд было и над Белявами или, вернее, перед ними — ​от наших снарядов. Наконец, вправо
и где-то, казалось, очень близко вспыхивали и моментально гасли отблески огня нашей артиллерии. Со стороны хребта и Беляв несся неумолкаемый рокот нашего и неприятельского ружейного огня, ­изредка
прерываемый быстрым, как будто лихорадочным, татаканьем наших
пулеметов или, наоборот, довольно медленным, степенным выколачиванием немецких пулеметов.
Вглядываясь в расстилавшуюся передо мною картину, я вынул бинокль и, направив его на хребет, вдоль которого шло наступление нашего авангарда, старался рассмотреть на нем происходившее,
но, к сожалению, ничего, кроме все той же мглы, не увидел, да и строения деревни Гай закрывали кругозор. Тогда я направил своего Цейса на пожары в Белявах и тут убедился, что последние весьма серьезны и, вероятно, разрастутся в общий пожар посада. Мне казалось, что
я вижу перебегающих, на фоне огня, людей, что улавливаю падение обгоревших бревен и т. д, как вдруг я услышал позади себя голос одного
из писарей штаба: «Ваше высокоблагородие, вас просит к себе начальник дивизии». В голосе писаря были слышны торопливость и некото-

I

В тексте — ​Петровице.

226

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

рое беспокойство, и я, сообразив, что что-то неладно, поспешил в барак
лесника.
Здесь я застал всех в некотором волнении и смущении и уже
по общему виду понял, что случилось что-то не совсем благополучное.
Оказалось, что до штаба дошел «слух», что 265-й полк при дальнейшем
движении понес весьма тяжелые потери, что командир полка не то тяжело ранен, не то даже убит и что полк в расстроенном состоянии отошел к колонии Владиславов и отходит даже далее к деревне Сапы.
Известие было весьма неприятное, тем более что, как известно, полк обеспечивал наш левый фланг, и, следовательно, раз он был отброшен, то очевидно, что противник, прекрасно учитывая важность для
нас этого направления, надавил именно на него, с целью поставить нас
в крайне тяжелое положение относительно пути отступления и тем самым, может быть, даже побудить отказаться от начатой уже нами атаки
Беляв. Против этого предположения говорило лишь то обстоятельство,
что вдоль Мроги должен был, как известно, наступать наш II корпус
и потому переход противника в энергичное наступление едва ли мог
иметь место в этом направлении, так как тогда немцы на правом берегу Мроги сами попадали бы под удар с правого фланга. Однако про движение этого корпуса пока еще ничего не было слышно, и невольно возникала новая пессимистическая мысль, что он не может продвинуться
дальше, что и дало якобы возможность неприятелю начать наступление
на ­правый берег реки Мроги. Картины одна другой мрачнее быстро проносятся в моей голове, вспоминается и 6-я Сибирская дивизия, виденная
нами в Скерневице, вспоминаются и рассказы генерала З., слышанные
нами там же, после боя у Брезин. Однако, видя, что взоры всех присутствующих испытующе направлены на меня, и понимая, что даже если
это и правда, то надо немедленно отдавать распоряжения, а не терять
присутствия духа, я решаюсь, прежде всего, спросить: откуда дошел этот
панический слух? Оказывается, что к штабу прибыли несколько нижних чинов 265-го полка, которыми и передано это неприятное известие,
причем они находятся в другом бараке и успели уже поделиться своими
сведениями с писарями и ординарцами штаба. Немедленно же отправляюсь к этим людям и из расспросов их убеждаюсь, что в 265-м полку,
при выходе его из леса у деревни Хеленов, действительно, произошло
что-то неладное, но что, по всей вероятности, докладчики весьма много врут и преувеличивают и что все это надо немедленно же поверить
и помочь полку разобраться в обстановке. Надо, очевидно, кого-то туда
послать. Но кого — в
​ от вопрос. Послать офицера-ординарца для этой цели было делом и невозможным, и неподходящим. Невозможно это было потому, что из имевшихся при штабе дивизии двух ординарцев один,

227

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

прапорщик Шульц, уже был послан к штабу 4-й дивизии, а другой, прапорщик Линдблат, как заведующий службой связи, был на проводке телефонной линии к авангарду и исправлял постоянно рвавшиеся или
портимые провода. Послать ординарца, хотя бы и офицера, было делом
и неподходящим, так как в данном случае требовалось лицо, обладающее известным авторитетом и осведомленностью в общей обстановке,
равно как и способное и правомочное отдать то или другое распоряжение, которое не шло бы вразрез с той же общей обстановкой. Ввиду этого
решаю послать адъютанта штабс-капитана Манакина, которому поручаю разобраться в происшедшем на нашем левом фланге, помочь полку
устроиться и подтвердить приказание: обеспечивать наш левый фланг
и занять указанные ранее переправы на реке Мроге.
На всякий случай, с разрешения начальника дивизии, посылаю приказание 267-му полку быть готовым к выступлению, а командиру его — п
​ рибыть в штаб за получением приказаний. Наконец, людей
265-го полка приказываю задержать при штабе и, как разносителей паники, изъять из общения с другими людьми.
Хотя все необходимые меры и были мною приняты, но не скрою
от читателя, что после отъезда штабс-капитана Манакина я продолжал
чувствовать себя не вполне спокойно — с​ лишком опасно было то направление, где, по-видимому, стряслась беда, и слишком серьезными могли бы быть ее последствия, в случае если она действительно стряслась.
Я снова вышел из барака и стал прислушиваться в южном направлении. Однако никаких признаков в этом направлении ни видно,
ни слышно не было: ни беспорядочной стрельбы, ни появляющихся отдельных людей, ни звука двигающихся повозок и двуколок. Наоборот,
тишина в лесу была полная, и только деревья слабо шумели от небольшого поднявшегося ветерка.
Я вернулся в барак и при свете единственной свечи, воткнутой
в бутылку, стал по карте обдумывать дальнейшие мероприятия для ведения боя как в случае, если катастрофа с 265-м полком не оправдается, так
в случае, если она в действительности произошла. Даже и в последнем
случае я решил, заменив 265-й полк — 2
​ 67-м, тем не менее поддержать,
авангард через некоторое время 266-м полком и во что бы то ни стало атаковать Белявы хотя бы двумя полками. Во всяком случае, у меня постепенно зрело в голове решение воспользоваться ночной темнотой не для
боя, что было и крайне трудно с войсками, бывшими первый раз в бою,
и едва ли выполнимо по условиям времени, так как бой, видимо, затягивался и полного его назревания можно было ожидать лишь к рассвету.
Время тянулось томительно долго, и в обстановке мрачной хаты, бедно освещенной одной свечой, все казалось в мрачном тоне. Хотя

228

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

от момента отъезда адъютанта к 265-му полку прошло всего около часа
времени, но уже казалось, что он слишком долго задержался, что, очевидно, обстановка на нашем левом фланге сложилась неважно, и снова
пессимистические мысли лезли в голову. На других направлениях также, собственно, было пока мало утешительного. Связь с авангардом путем телефона вследствие отчасти неопытности телефонистов, а отчасти
вследствие непрерывно порывавшегося кабеля все еще не могла наладиться. Было, впрочем, известно, что авангард еще не может продвигаться, что потери его неудержимо растут. Крайне тяжелым было также
полное отсутствие сведений о соседях. О II корпусе, как я уже упоминал, не было никаких известий, но и о 4-й дивизии, куда был нами направлен ординарец с приказанием осведомлять нас обо всем, там происходящем, также не было ничего не известно. Где-то вправо доносилась
артиллерийская канонада, было донесение от полковника Елагина, что
вправо от него, в расстоянии около версты, имеются наши войска, двигающиеся к Бзуре, но положительного не было известно ничего.
Между тем к штабу прибыл вызванный мною командир 267-го
полка, доложивший, что полк готов к выступлению и ждет указаний.
Однако я не счел удобным посвящать полковника Анисимова в известия о неудаче 265-го полка, чтобы не поселять панических сведений,
а, наоборот, спросил его: какие известия имеет он от соседа влево, желая
узнать, не дошли ли до полка неблагоприятные слухи. На мой вопрос
командир полка отвечал, что, по его сведениям, 265-й полк находится
в деревне Хеленов и собирается наступать к реке Мроге. Из этого ответа я понял, что неблагоприятные слухи, слава Богу, не дошли до полка,
и, успокоившись в этом отношении, передал ему приказание: оставаться в готовности к движению для поддержки авангарда, у которого дела
идут весьма успешно, почему незадолго до рассвета, по всей вероятности, мы начнем общую атаку Беляв.
Но вот в восьмом часу вечера прибыл и давно ожидаемый штабскапитан Манакин. Доклад его вполне разъяснил нам обстановку, успокоил за левый фланг и весьма наглядно показал, как опрометчиво верить
всяким слухам в бою, да еще передаваемым тыловыми бродячими людьми, Оказалось, что в 265-м полку произошло следующее. По занятии деревни Хеленов и опушки леса к северу от нее полк в полном порядке
начал движение к колонии Псары, но, выйдя на открытое место и, видимо, несноровисто для части, первый раз бывшей в бою, применяясь
к местности, попал под довольно сильный артиллерийский огонь из-за
Мроги, несколько смешался и отхлынул назад, понеся некоторые, сравнительно небольшие, потери. Он отошел полностью в лес между колонией Згода и деревней Хеленов (см. черт[еж] 4 на стр. 83) и здесь стал

229

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

приводиться в порядок, когда к нему прибыл посланный из штаба дивизии штабс-капитан Манакин. Через некоторое время полк разобрался,
выслал вперед разведку и, при нашем посланном, снова начал наступление к переправам через Мрогу для выполнения данной ему и снова подтвержденной задачи. Наступление на этот раз шло настолько хорошо,
что, по словам докладчика, в данный момент полк, по всей вероятности,
уже занял колонию Псары.
Чертеж 4

230

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Успокоившись за ход дел в этом направлении, можно было снова сосредоточить внимание к направлению главной атаки, тем более что
новое донесение начальника авангарда еще более освещало там обстановку и, нужно сказать, сулило нам еще новые и большие затруднения.
Полковник Елагин доносил, что его полк хотя и несет большие потери, но передохнул, разобрался и скоро возобновит движение, но вместе с тем сообщил, что противником заняты в виде передовых пунктов
и укреплены находящиеся у северо-восточной окраины Беляв еврейское
и христианское кладбища, лишь по овладении которыми возможно будет атаковать и самую укрепленную позицию. Таким образом, препятствия на пути доблестного полка не уменьшались, а возрастали, и невольно возникало сомнение, не выдохнется ли он в преодолении их.
Однако начальник авангарда пока помощи не просил и, очевидно, еще
не израсходовал свой резерв.
Вскоре вновь сильно разгоревшийся ружейный и пулеметный
огонь в направлении Беляв подтвердил нам решение начальника авангарда возобновить движение. Очевидно, что с началом этого движения
немцы и усилили по полку огонь, и последний временами прямо переходил в ураганный. Впрочем, перед противником не осталась в долгу
и наша артиллерия. К этому времени, несомненно, получив перевес над
артиллерией неприятеля, она, видимо, видоизменила распределение
огня и, предоставив всего одной батарее держать под огнем переменившую свою позицию артиллерию немцев, двумя батареями обрушилась
на окопы противника, особенно поражая северо-восточную окраину местечка, над которой был непрерывный и густой рой звезд от рвавшихся
шрапнелей. Видимо, потери от огня нашей артиллерии на обоих кладбищах были весьма, тяжелы, так как впоследствии мы узнали, что наши
части, при занятии их, не нашли в них противника, который очистил
их, не дожидаясь атаки, — ​от одного артиллерийского огня.
В Белявах пожары разрослись в смысле размеров и заметно увеличились числом. Теперь уже почти вся южная окраина посада пылала,
ярко освещая скаты перед окопами. При виде этого возникало предположение, кстати сказать, впоследствии оправдавшееся, что, помимо пожаров от нашего артиллерийского огня, немцы сами зажгли ряд строений на южной окраине местечка, чтобы осветить впереди лежащую
местность и затруднить нашей пехоте скрытный подход. Правда, это повело к увеличению потерь с нашей стороны и ослабляло ночной элемент
боя, но при трудности его для нашей пехоты это облегчало ведение его
и нам, обращая его из ночного почти в дневной.
Около 10 часов вечера, одновременно с получением наконец известий от прапорщика Шульца из 4-й пехотной дивизии, сообщавшего,

231

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

что последняя, овладев переправами через Бзуру к юго-востоку от посада Собота, ведет наступление для атаки этого пункта, в движении 268-го
полка вновь наступила заминка, вызывавшаяся новыми потерями. Однако полковнику Елагину удалось поднять полк, и последний, сблизившись своими 3-м и 4-м батальонами с кладбищами на расстояние около
полуверсты, поддержанный двумя ротами 1-го батальона из полкового
резерва, бросился вперед и занял оба очищенные уже, как сказано ранее,
противником кладбища. Однако далее продвинуться было пока совершенно невозможно из-за весьма сильного огня неприятеля и необходимости устроиться в занятых пунктах в ожидании контратак противника. Пользуясь новой остановкой, полковник Елагин из цепи лично опять
произвел разведку и последнею выяснил, что противником за первой,
восточной частью посада и за протоком речки Мроги построена еще вторая линия окопов, охватывающая западную часть местечка и флангами
примкнутая к реке. Ввиду этого подготовка к окончательной и на этот
раз общей и решительной атаке Беляв должна была потребовать большего времени и поддержки другими частями дивизии, тем более что
в 268-м полку в резерве оставалось уже всего только две роты. Ввиду
сказанного полковник Елагин просил поддержки его для общей атаки.
По докладе мною начальнику дивизии обстановки мною было сообщено начальнику авангарда, что он будет своевременно поддержан для общей атаки, но пока ему настоятельно рекомендовалось сберегать свой
последний резерв и вперед не двигаться впредь до получения на то приказания, но упорно удерживать занятую позицию.
Приближалась полночь, утомление от непрерывных нервных
переживаний дня сказалось у всех, а в том числе и у пишущего эти строки. Начальник дивизии лежал на единственной кровати и по временам
дремал. Генерал Клембовский, полковник Мальковский и подполковник Шамшев сидели на скамьях у стен, изредка подходя к карте, чтобы рассмотреть какую-нибудь подробность или спросить у меня разъяснений. Штабс-капитан Манакин, также сильно утомленный дневной
работой и своей ответственной командировкой, сидя дремал. Все курящие курили папиросу за папиросой и изредка обменивались короткими фразами или даже отдельными словами. Напряженность и ожидание томили всех, а усталость предъявляла все бόльшие и бόльшие права.
Между тем ни отдыхать, ни нервничать мне как лицу, ответственному за оперативную работу дивизии, не приходилось, и, взяв себя в руки, я стал обдумывать дальнейший план боя.
Для меня становилось очевидным, что роль авангарда как такового была закончена. Он связал противника на фронте, выяснил удобнейший подступ к противнику и, воспользовавшись им, сблизился с по-

232

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

зицией неприятеля на такое расстояние (менее полуверсты), что, при
общей атаке, мог с маху преодолеть это расстояние. Теперь надо было
думать о развертывании дивизии, о развитии боя, завязанного авангардом, в общий бой всей дивизии для овладения Белявами. Было ясно, что 268-й полк, ввиду понесенных им потерь и крайнего утомления,
не в состоянии один выполнить эту задачу и нуждается в поддержке,
как и доносил его доблестный командир. Поддержку эту, конечно, надо
было оказать ему не сзади, подпирая его свежими частями, а на флангах, облегчая задачу взятия первой линии неприятельских окопов
и угрожая обходом и второй их линии. Однако передо мною стояла трудность и опасность охватов и обходов в ночном бою, да еще с не бывавшими в боях частями. Между тем рекомендуемый в ночном бою простой фронтальный удар представлялся мне в данном случае совершенно
невыполнимым ввиду малого протяжения фронта, представлявшегося
для всей дивизии (не более полутора верст), в виде южной и восточной
окраин Беляв.
Вследствие сказанного я решил, прежде всего, личным обозрением местности с опушки убедиться, насколько, действительно, по характеру освещения в данный момент бой отвечал свойствам ночного боя
и не подходил ли он, вследствие пожара Беляв, скорее к бою дневному.
Я вышел из барака, отошел возможно дальше от опушки, чтобы иметь
больший кругозор, и окончательно пришел ко второму выводу. Местность перед посадом была освещена теперь еще лучше, чем раньше, и сами Белявы как цель, к которой следовало направляться новым частям,
были видны более отчетливо, чем днем. Поэтому я пришел к окончательному решению охватить противника с обоих флангов, направив на эти
фланги свежие части. Наиболее трудным мне представлялось достигнуть
тесной связи по фронту между этими частями и 268-м полком, но для достижения этого я решил принять целый ряд мер, которые гарантировали бы эту связь и обеспечивали бы одновременность удара с фронта
и с флангов.
Для атаки Беляв я мог воспользоваться двумя полками, еще совершенно нетронутыми и находившимися в полной готовности двинуться
вперед по первому требованию, а именно 267-м, расположенным у опушки леса и даже предупрежденным о возможности вызова его в боевую линию, и 266-м, расположенным несколько глубже в лесу — ​в общем резерве.
Израсходовать эти полки полностью, не оставив никакого резерва, я не мог,
так как уже предшествовавшие события убедили меня в возможности всяких случайностей с войсками, впервые бывшими в огне, да и в этом не было, по моему убеждению, и никакой необходимости, так как остававшийся
вправо и влево от 268-го полка фронт был мал для целой бригады.

233

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Поэтому я решил направить 266-й полк через лес и северную
окраину колонии Згода для атаки правого фланга противника, а из 267-го
полка взять всего два батальона и, направив I их через лес, деревню Воеводзу и по северному склону хребта, тянувшегося к Белявам, для атаки
левого фланга противника — ​правее 268-го полка. Наконец, два батальона 267-го полка должны были, оставаясь в резерве, подтянуться к штабу дивизии, в готовности быть брошенными туда, куда потребуют обстоятельства.
Обеспечение связи между вновь посылаемыми частями и 268-м
полком я полагал достигнуть следующими мерами. Прежде всего,
инициатива атаки противника на его укрепленной позиции была дана 268-му полку, как уже хорошо осведомленному во всей обстановке,
изучившему местность и уже давно установившему соприкосновение
с противником, но при этом он должен был начинать атаку не ранее,
как к его левому флангу прибудут части 266-го, а к правому — ​батальоны
267-го полков. Для встречи и направления частей того и другого полков
полковник Елагин должен был заблаговременно выслать надежных проводников, которые и привели бы новые части к флангам своего полка.
Лишь удостоверившись в прибытии этих частей, командир 268-го полка
мог начинать атаку. С другой стороны, командир 266-го полка и назначенный командовать двумя батальонами 267-го полка полковник Свистунов должны были, прежде всего, примкнуть свои части к флангам
268-го полка, установить с ним, таким образом, полную связь и начинать
атаку, как только ее начнет 268-й полк, не ожидая особых приказаний,
но держась, в общем, на горевший посад. Одновременно с началом движения всех трех полков в атаку артиллерия должна была довести свой
огонь до урагана, и так как, ввиду сближения атакующих частей с их целью, артиллерийский огонь мог поражать своих, то дивизиону было послано приказание выслать ко всем трем полкам наблюдателей, которые
и корректировали бы стрельбу, гарантируя своевременный перенос огня вперед.
Ввиду изложенного я доложил начальнику дивизии о необходимости вызвать немедленно в штаб командиров 266-го и 267-го полков и полковника Свистунова для передачи им лично указаний и ориентировки.
По моим расчетам, полки могли двинуться в указанных им направлениях около первого часу ночи, и, следовательно, общая атака Беляв могла произойти приблизительно около 3–4 часов утра, то есть неза-

I

	Так в тексте.

234

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

долго до рассвета, так что к наступлению дня полки успели бы упрочить
свое положение на занятой неприятельской позиции.
Начальник дивизии утвердил мои предположения, и мною было послано, от его имени, приказание прибыть в штаб дивизии вышеозначенным лицам, а полковнику Елагину написано письменное приказание, так как хотя телефонная связь в это время уже наладилась,
но я, ввиду несомненного подслушивания по проводам, не хотел преждевременно обнаруживать наши намерения.
Через полчаса явились в штаб полковники Соколовский, Анисимов и Свистунов, и мною были переданы им приказания в вышеизложенном смысле, причем первому и последнему было особенно подтверждено — ​держать направление по 268-му полку, установив тесную
связь с ним на флангах, и при движении в атаку направляться на горевшее местечко Белявы. Полковнику Анисимову было указано, что он назначается начальником дивизионного резерва из двух батальонов его
полка, которые и должны быть им подведены к баракам, в которых помещался штаб дивизии.
Напутствуемые пожеланиями успеха, вызванные лица удалились, и штаб дивизии обратился к ожиданию донесений об окончании
общего развертывания дивизии.
Был первый час ночи. Общая усталость и напряжение нервов
отзывались на всех чинах, бывших в помещении штаба. Многие, не будучи в состоянии справиться с утомлением, сидя дремали, другие непрерывно курили, разговоры почти прекратились. Чувствовалось, что
наступает решительный момент, так сказать, кризис боя, и все в ожидании его, истомившись, приумолкли.
Вот через некоторое время послышался шум движения большой массы людей, и высланный узнать, в чем дело, писарь доложил,
что это проходили через лес, недалеко от бараков, батальоны 267-го
полка. Приблизительно в то же время должны были тронуться и батальоны 266-го полка, но их движения нам не могло быть слышно, так
как путь их проходил в стороне от нас. Затем снова все смолкло, кроме, впрочем, непрерывно посылавшей снаряд за снарядом к противнику нашей артиллерии, звеневшей своими выстрелами как будто у самого барака.
Прошло около получаса времени еще, а томительное ожидание
продолжалось, и казалось, ему не будет конца. Наконец, из 266-го полка пришло первое донесение, что он дошел до опушки леса и начинает
развертывание с тем, чтобы двинуться затем в указанном направлении.
По-видимому, развертывание шло успешно, и хотелось лишь скорее получить сведения об его окончании.

235

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Между тем судьбе было угодно и тут несколько смешать наши
расчеты и внести элемент случайностей и в этот последний фазис завязанного нами боя.
Около часу ночи, когда и автор этих строк, крайне утомленный,
сидя на стуле у стола с картой, набрасывал конспективно события дня,
в хату вошел ординарец командира бригады и доложил, что рота 266-го
Пореченского полка прибыла к штабу дивизии и, по словам ее командира, полк отступил в лес, понеся огромные потери от неприятельского артиллерийского огня.
Хотя мы были уже умудрены опытом не верить тыловым слухам, но известие это, с одной стороны, совершенно разрушая весь план
боя, было слишком важным по своим последствиям, а с другой стороны, передаваемое офицером, да еще командиром роты, заставляло к нему прислушаться и, во всяком случае, поверить его.
Я немедленно же распорядился пригласить упомянутого командира роты в барак, и пред нами предстал высокий, уже не молодой (лет
под пятьдесят) капитан с большой, окладистой бородой, видимо, весьма
взволнованный, который на наши расспросы доложил, что полк, выходя
из лесу, был встречен ураганным огнем артиллерии противника, отброшен с огромными потерями и в данную минуту находится в лесу — ​у места первоначального развертывания. Он, с его ротой, при которой находится и знамя полка, поспешил отойти к штабу дивизии, дабы надежнее
сохранить знамя, и испрашивает указаний, что делать дальше. Весь этот
доклад, равно как и вид ротного командира произвели на всех нас крайне тяжелое впечатление. Нам всем стало ясно, что и с 266-м полком произошла беда вроде той, которая имела место в конце дня с 265-м полком, и что результат этой беды выражался, более чем отрицательно, даже
на старом кадровом офицере, каким был упомянутый командир роты.
На его взволнованный доклад ему было спокойно, по-товарищески и отнюдь не принимая начальственного тона заявлено, что полк и должен
был приостановиться на опушке леса, чтобы передохнуть, что об общем
отступлении полка штабу дивизии ничего не известно и что, во всяком
случае, знаменной роте следует быть не при штабе дивизии, а при своем
полку. Все это, повторяю, было сказано в дружеском, товарищеском тоне,
с полным спокойствием, и результат сказался немедленно же. Старый
капитан как будто несколько смутился, даже немного покраснел, стал
сразу же значительно менее категоричен в своих рассказах, но подтвердил, что полк отступил в лес и наступление его остановлено.
На это ему было заявлено, что ввиду доложенного им немедленно же будет послано от штаба дивизии лицо, облеченное и известным
авторитетом, и известными правами, чтобы ознакомиться на месте

236

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

с положением дел и направить полк во исполнение возложенной на него задачи, а что ему с его ротой и знаменем надлежит немедленно же
вернуться к полку и там занять свое место. Затем, отведя злополучного
­докладчика в сени хаты, где его не могли видеть и сказанное ему не могли слышать все прочие лица, находившиеся в помещении штаба, ему
было уже в более категоричном тоне заявлено, что офицеру, а тем более
старому ротному командиру нельзя столь нервно относиться к явлениям боя, так доверять всяким слухам и даже принимать решения, которые столь не вяжутся с чувством долга.
Результат столь осторожного подступа к психологии человека
в бою сказался немедленно же. Старый капитан смутился окончательно, со слезами на глазах сослался на свою чуть ли не тридцатилетнюю
службу и заявил, что он немедленно возвращается к полку и докажет,
что он не хуже другого сознает свой долг. Было жалко в этот момент видеть этого старого служаку, поддавшегося впечатлениям первого боя
и, видимо, не устоявшего перед ними, а теперь сознавшего себя как
будто провинившимся мальчиком. Последствия показали, что и прием, примененный к нему, и правильное понимание его психологии, отнюдь его не порочившей как офицера, а вполне понятной в условиях
боевого крещения, были верны, так как на другой день, по взятии Беляв, труп старого, доблестного офицера был найден перед второй линией окопов в посаде и наглядно свидетельствовал, что долг им был выполнен до конца, а что ночью с ним был временный, возможный с каждым
в первом бою, приступ потери равновесия духа, с которым мы и помогли ему справиться.
Как бы то ни было, но ввиду важности возможно скорее наладить дела в 266-м полку перед нами встал вопрос: кого послать туда,
и надо сказать, что выбрать для этого подходящее лицо было делом далеко не легким, так как все утомились, да и нужно было послать человека, как уже сказано, с известными правами и авторитетом. Одно время у меня мелькнула мысль ехать самому, но для этого приходилось
бросать управление боем в тот период, когда он должен был развиться в свою последнюю фазу, и, видимо, угадывая мои мысли, командир
бригады генерал Клембовский, оказавшийся впоследствии человеком
выдающейся храбрости, предложил съездить к полку и наладить дело.
Предложение было весьма подходящим, так как командиру бригады,
может быть, более, чем кому-либо, подходила эта задача как по его положению, так и по важности той задачи, которая в общем ходе боя выпадала на 266-й полк. Начальник дивизии тотчас же согласился на предложение генерала, и последний отправился к полку, имея указание привести
его, в случае надобности, в порядок, направить в прежнем направлении

237

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

и указать ему приемы и способы, дабы избежать повторения того, что
уже случилось. Вместе с тем генералу было указано подтвердить категорически полковнику Соколовскому о необходимости, прежде всего,
установления тесной и притом непосредственной связи своего правого
фланга с 268-м полком.
Генерал Клембовский отправился, а мы все снова погрузились
в томительное и беспокойное ожидание.
Но вот около часу ночи телефон возвестил, что Пореченский
полк, развернувшись, наступает на горящее местечко, а спустя небольшой промежуток времени прибыл и генерал со своим ординарцем, рассказавший нам, что с 266-м полком произошло, на самом деле, следующее. При первоначальном развертывании он в строю поротно, но ведя
роты на сближенных интервалах и дистанциях, очевидно, представил
собою слишком заметную для противника цель, почему и был встречен
сильным артиллерийским огнем, преимущественно шрапнельным,
от которого понес потери и пришел в некоторое замешательство и в результате отхлынул обратно к лесу, где и был найден командиром бригады. Полковник Соколовский, по словам генерала, вполне отдавал себе отчет о беде и обнаруживал несомненное желание справиться с нею,
в чем, при помощи генерала Клембовского, и успел. Полк был приведен
в порядок и в момент оставления его командиром бригады в полном порядке двигался к Белявам.
Теперь развертывание дивизии было безусловно направлено
и надо было ждать его окончания и последнего фазиса боя — о
​ бщей атаки. Огонь нашей артиллерии усилился до крайнего напряжения, причем уже не было слышно отдельных выстрелов, а непрерывный грохот
орудий, сливавшийся с непрерывным же, но более удаленным грохотом
рвавшихся снарядов. Ружейный огонь представлял собою также непрерывную трескучую трель, на общем фоне которой настойчиво трещали
с обеих сторон пулеметы.
Чтобы легче бороться с нетерпением ожидания и с усталостью, начинавшей в душной и накуренной хате неудержимо клонить
ко сну, я снова вышел из барака и направился к опушке леса. Едва вышел я на место с более открытым кругозором, как был поражен представившимся мне видом почти феерической и в же время грозной боевой
картины.
На этот раз пожар Беляв представлялся уже не заревом с отдельными мелькавшими в нем языками пламени, а сплошным морем огня, поднимавшимся в высоту все более и более с клубящимися над ним
облаками дыма, отражавшими на себе то ярко-красный, то золотистый цвет пламени. Временами над этими бесчисленными огненны-

238

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

ми языками взлетали вверх снопы искр и перемешивались с огоньками бесчисленных шрапнелей, рвавшихся над пожарищем. На фоне огня
в бинокль были временами видны мелькавшие тени бегущих ­людей
и двигавшихся повозок и лошадей. Грохот нашей артиллерии, доведшей свой огонь до урагана и блиставшей непрерывными отблесками
своих выстрелов вправо у деревни Воеводзы, придавал еще более грозный характер всему пейзажу. Должно быть, на позиции противника
и в местечке был форменный ад, и это и подтвердилось на следующий
день словами немецких пленных, из которых весьма многие выглядели
нервно больными людьми, плакали и говорили, что огонь нашей артиллерии был ужасен.
Но вот ружейный огонь еще усилился, и до моего слуха как
будто долетел, среди непрерывного грохота и гула, крик многих голосов. Неужели это «ура» и наши уже пошли в атаку? По времени это
было слишком рано — ​было всего около 2 часов ночи, да и расстояние
около трех верст, отделявшее меня от позиции противника, не допускало возможности слышать крик, а в особенности при громе артиллерии. Очевидно, что это была работа напряженных нервов и фантазии,
опережающей действительность. Несомненно одно, что наши уже значительно приблизились к Белявам, так как снаряды наши уже рвутся дальше — п
​ реимущественно сосредоточиваясь над самым посадом
и за ним.
Вернувшись в барак, собираюсь поделиться своими впечатлениями, но, увы, нахожу всех или спящими, или, по меньшей мере,
дремлющими от усталости. Поэтому, не желая беспокоить никого, сажусь к столу за карту, чтобы обдумать мероприятия по взятии неприятельской позиции, и, сам не замечая этого, поддавшись утомлению, сидя забываюсь минут на двадцать.
Никогда не забуду своего пробуждения. «Белявы взяты!» — ​слышу в забытьи. Открываю глаза и застаю уже всех также пробудившимися. «Белявы только что взяты», — п
​ овторяют присутствующие. — «Откуда это известие?» — ​спрашиваю я. — «Только что передали со станции
268-го полка. Пошехонцы, Духовщинцы и Пореченцы овладели позицией противника и ворвались в самые Белявы. Говорят — ​взято уже
несколько пулеметов, много пленных и повозок», — с​лышу в ответ
и не в силах скрыть своего восторга. Кто не испытывал чувства победы,
тот никогда не в состоянии понять того особенного чувства удовлетворения, которое дает оно.
Мигом забываются и усталость, и голод, и жажда, и огорчения
и все вытесняется сознанием блестящего выполнения своего долга, чувством, что вы одержали верх и являетесь хозяином положения.

239

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

Все обменивались мыслями по поводу радостной вести, высказывали те или иные предположения о происходящем в данную минуту
в Белявах и с нетерпением ждали первых пленных и трофеев.
Между тем, как удалось выяснить впоследствии, от момента начала развертывания всей дивизии события происходили следующим образом. Пользуясь сумерками и залегши в расстоянии около полуверсты от первой линии окопов противника, полковник Елагин стал
выжидать подхода 267-го и 266-го полков, выслав надежных людей навстречу им согласно данного ему приказания. Вместе с тем он решился воспользоваться темнотой для уборки раненых, что, однако же, ввиду
большого их количества, удалось закончить лишь к утру 15 ноября. Роты
полка устроились, окопались, и к 2 часам ночи каждому батальону была указана его задача. Приблизительно около этого времени высланные
для встречи будущих соседей люди дали знать о приближении к обоим
флангам батальонов 266-го и 267-го полков. Между прочим, приближение двух батальонов последнего полка шумом шагов привлекло внимание противника, и последний открыл по Духовщинцам жестокий огонь,
ослабив его, в силу этого, по 268-му и 266-му полкам. Воспользовавшись
этим, роты 268-го полка поднялись и быстро двинулись к окопам противника, в которые и ворвались, обратив немцев, страшно потрясенных
нашей десятичасовой артиллерийской подготовкой, в бегство. Продвигаясь стремительно далее, они, поддержанные справа ротами Духовщинцев, а слева несколько позднее овладевшими окопами неприятеля
ротами Пореченцев, на плечах противника ворвались во вторую линию
окопов, расположенную за протоком Мроги, и, овладев и последними,
устремились к деревне Белявска Весь, у которой вброд перешли Мрогу, овладели последней деревней и захватили в ней часть обоза противника. В то же время роты 4-го батальона того же полка вместе с ротами
Пореченцев овладели окопами южной части неприятельской позиции,
охватили с фланга вторую линию неприятельских окопов и, переправившись через проток Мроги и самую реку южнее моста, овладели фольварком Мрога, около которого захватили четыре неприятельских зарядных ящика с полными запряжками и полные снарядов. К сожалению,
неприятельских орудий захватить не удалось, но роты, подходя к реке Мроге, видели две батареи, карьером отходившие из Беляв на запад,
и лишь могли обстрелять их частым огнем. Часть противника, засев в Белявах, открыла огонь с крыш и из окон строений посада в тыл нашим частям, почему пришлось отрядить часть рот для очистки местечка от немцев, а остальные роты, перейдя, как уже сказано, Мрогу, расположились
на фронте фольварк Мрога — ​деревня Белявска Весь, причем роты 267-го
полка развернулись правее, а роты 268-го с частью рот 266-го — ​левее.

240

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Однако все вышесказанное мы узнали несколько позже, а в тот
момент лишь знали, что Белявы взяты с боя и что наши части утвердились на левом берегу Мроги. Ввиду неизбежности контратак противника для отбития Беляв обратно пришлось немедленно же подумать о замене, несомненно, понесшего большие потери и крайне утомленного
268-го полка более свежей частью, и я, согласно одобрения начальника дивизии, немедленно передал по телефону приказание 266-му полку
сменить роты 268-го и полковнику Соколовскому принять начальство
над всеми частями, бывшими на левом берегу Мроги. Однако противник еще до этой смены произвел ряд ожесточенных атак со стороны леса, лежащего западнее Беляв, но все эти атаки были отражены огнем все
тех же доблестных рот 268-го и 267-го полков, причем противнику были нанесены очень большие потери, которые, вероятно, и побудили его
до позднего утра отказаться от новых попыток вернуть Белявы.
Но вот стали прибывать и первые трофеи. В хату штаба были
внесены пять германских пулеметов с массой лент и один, совершенно
исковерканный, видимо, попаданием нашего снаряда. Затем было доложено о прибытии к штабу двенадцати захваченных повозок с лошадьми, а вскоре затем и четырех зарядных ящиков. Однако смотреть эти
трофеи не было времени до утра, так как стали прибывать пленные офицеры и необходимо было начать допрос их.
Первыми доставленными пленными офицерами были два германских лейтенанта из офицеров резерва, бывшие студентами университетов и при мобилизации призванные в ряды.
Это были, конечно, совершенно еще молодые люди, производившие, в общем, благоприятное впечатление. Они были, видимо, смущены тем положением, в которое попали, и давали свои показания, как
будто извиняясь и стараясь оправдать свою сдачу. Один из них, немного говоривший по-английски, был легко ранен в руку, и ему тут же была
сделана вызванным врачом 267-го полка перевязка, видимо, его страшно
удивившая. Когда штабс-капитан Манакин, также немного говоривший
по-английски, спросил его о причине его удивления и затем понемногу
с ним разговорился, то он отвечал, что никак не ожидал столь гуманного к себе отношения, и вдруг совершенно ошеломил своего собеседника
вопросом: когда же их расстреляют? Когда ему на это возразили, что русские пленных не расстреливают и признают врагом лишь того, кто имеет оружие в руках, то удивление его и его сотоварища возросло еще более,
и они смущенно заявили нам, что в германской армии в приказах было
объявлено, что все сдающиеся в плен русским офицеры немедленно же
расстреливаются. После допроса они были отведены в соседний барак
и их велено было накормить и напоить чаем. С
­ ледующий пленный был

241

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

совершенно другого типа. Это был так называемый в германской армии
Offizier-Stellvertreter I, то есть, по-нашему, зауряд-офицер из нижних чинов. Уроженец Рейнской провинции, он в мирное время был фельдфебелем, а в военное время стал младшим офицером, а затем и ротным
командиром. На груди его висел Железный крест, полученный, как он
сказал, на французском фронте. Это был типичный прусский унтерофицер, с зачесанными кверху усами и характерным бурбоноватым II
видом. При допросе он держал себя чрезвычайно высокомерно, так что
пришлось дать ему понять, что принятый им тон совершенно неуместен и может вызвать для него весьма неприятные последствия. Наглый
немец сейчас же преобразился, стал отвечать совершенно иначе на вопросы, в глазах даже появились какая-то угодливость и смущение. Он
также был отведен в соседний барак, и там некоторые офицеры штаба,
ходившие наблюдать пленных, увидели оригинальную картину, характеризующую ту пропасть, которая существует в германской армии между офицером действительным и офицером военного времени из нижних чинов. Хотя и первые пленные лейтенанты были командирами рот,
то есть занимали равное служебное положение с зауряд-офицером, и даже не были кадровыми чинами, как он, вероятно, прослуживший уже
изрядное количество лет на военной службе, но последний поместился
хотя и в одной хате, но совершенно отдельно от них, и лейтенанты с ним
не разговаривали и вообще смотрели на него как на нижнего чина, несмотря на одинаковость их жребия и положения.
Но наиболее интересным и характеризующим далеко не с рыцарской стороны столь прославленный в мирное время, положим, главным образом самими же немцами, офицерский корпус германской армии являлся третий военнопленный офицер, на этот раз уже офицер
мирного еще времени, и притом в чине, если не ошибаюсь, не то капитана, не то даже майора.
Когда я кончал записывать показания зауряд-офицера, мы
услышали в сенях барака какое-то перешептывание и смех нижних чинов, а в приотворенную дверь нам мелькнула женская одежда среди
солдатских шинелей. «Батюшки! — ​воскликнул кто-то, — ​никак бабу
привели?» Уж не шпионка ли, мелькнуло у меня в голове, и предо мною
разом предстала неприятная перспектива немедленного назначения
полевого суда и неизбежной и также немедленной за ним экзекуции.
Однако, когда конвоиры с улыбкой на лице ввели в барак пленницу, нашему изумлению и гадливому чувству не было границ.
I
II

Дословно — ​заместитель офицера (нем.).
Бурбон — ​солдафон.

242

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Пред нами предстала в грязной юбке и кофте и накинутом на голову и надвинутом на глаза платке высокого роста женщина, на ­лице
­которой красовались рыжеватые и зачесанные кверху à la Вильгельм
усы. Войдя в барак, женщина тотчас же, при общем смехе, стала разоблачаться, скинула платок, кофту и юбку, и перед нами оказался с иголочки
одетый германский офицер, уже немолодой, с характерной для немца,
а в особенности для пруссака, внешностью. У него не было сконфуженного [вида] за свой неблаговидный для воина поступок, не было смущения на лице, а было выражение пойманного хищного зверя, не столько
испуганного, сколько пораженного и озлобленного, что ему не удалось
ускользнуть и спастись. Глаза его, слегка прищуренные, беспокойно
и враждебно бегали, на губах была не то презрительная, не то нервная
улыбка. Быстро скинув свое несоответствующее одеяние, он проворно
сунул руку в карман и вытащил оттуда… Железный крест, то есть германский орден за храбрость, который также им был, видимо, снят, чтобы скрыть себя, и скрыть при этом весьма позорно и в общем — н
​ аивно.
С началом допроса пришлось указать ему неблаговидность его
поступка как военного вообще, а как офицера в особенности и объявить
ему, что, собственно говоря, как взятый в плен не в форменной одежде
он не может быть рассматриваем как военнопленный и по законам международного права может быть расстрелян немедленно, но что ввиду
того, что данный бой является для нашей дивизии боевым крещением,
мы не хотим ознаменовывать его смертным приговором и даруем ему
жизнь, считая его за военнопленного.
Услышав это, немец сразу преобразился, как-то весь съежился,
и надменный вид его пропал, сменившись заискивающим выражением на лице и растерянными, робкими ответами на вопросы. Оказалось,
что и он переброшен на наш фронт с французского фронта, где командовал ротой, а здесь принял батальон, и что Железный крест получен им
в Бельгии.
На мой вопрос, обращенный уже к его конвоирам, не знают ли
они, при каких обстоятельствах был он взят в плен, последние отвечали,
что они его и взяли, и тут же с увлечением рассказали нам это. «Как ворвались это мы, ваше высокоблагородие, в эту самую Беляву, бегим, значит, по улице, а немцы от нас удирают что есть духу, а другие из окон
да с крыш стреляют, многих у нас тут подранили да побили. Только подбежали мы к одному каменному дому, а на крыльце стоит старая жидовка и голосит. Мы к ней, a она голосить перестала и кричит нам: “Тут
никого нет, все уже ушли, нема германа”. А мы в дом и заходить-то не собирались. Ну, думаем, коли она кричит, что никого нет, то беспременно,
значит, есть. Вбежали, значит, в дом, смотрим комната пустая, а в углу

243

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

куча картофеля навалена, мы эту кучу так штыками пошевелили, он оттуда и закричал и вылез. Мы его забрали и к полка командиру повели,
а полковник приказал его сюда доставить, да смотреть, чтоб он бабьей
одежи не скинул по дороге, а он было два раза хотел».
Начальник дивизии поблагодарил за молодецкую службу обоих нижних чинов и поздравил их кавалерами ордена Св. Георгия 4-й
сте­пени за взятие в плен неприятельского штаб-офицера, приказав им
доложить об этом полковнику Елагину, а затем отпустил их. После того
было приведено еще двое пленных офицеров, но последние уже не представляли собою ничего особенно интересного и также были офицерами
резерва.
В общем, показания пленных офицеров выяснили нам, что мы
имели дело с частями немецкой резервной дивизии, из которой участвовало в бою, видимо, около трех полков пехоты и отделения артиллерии,
то есть 9 батальонов и 18 орудий. Все они также в один голос утверждали, что наш артиллерийский огонь был ужасен и наносил им огромные
потери, равно как и зажег весьма быстро посад и тем в высшей степени затруднил управление и связь по фронту и в глубину. Зауряд-офицер
даже сказал, что подобный огонь он не слышал ранее на русском фронте, а испытывал его лишь на французском, где он был прозван немцами
не ураганным огнем, а Trómmelfeuer, то есть барабанным огнем.
Уже совершенно рассвело, когда мы вышли из барака, чтобы
осмотреть трофеи боя и целую толпу военнопленных немецких солдат,
сосредоточенную на большой поляне недалеко от штаба дивизии.
Трофеями были, как уже сказано, 12 повозок и 4 зарядных ящика, с полной укладкой и целыми запряжками. Как те, так и другие были запряжены хорошими, но, видимо, сильно исхудавшими от голода
лошадьми. Как в повозках, так и в зарядных ящиках бросались в глаза довольно большие запасы дешевых гамбургских сигар и жестянок
с консервами кофе, гороха и порядочное количество индивидуальных
санитарных пакетов. Здесь же на земле были сложены 5 телефонных аппаратов с большим количеством катушек телефонной проволоки, много ящиков с патронами, пулеметных лент и целая огромная куча всевозможного снаряжения. Телефонная проволока обратила на себя наше
внимание своей практичностью. Она значительно тоньше нашей, вследствие чего ее можно иметь гораздо больший запас на катушке, и, конечно, вследствие этого значительно дешевле, почему немцы и не стесняются протягивать ее где только возможно, а при случае и бросать в бою
по миновании надобности.
Пленные германские солдаты, представлявшие собою огромную толпу в несколько сот человек, оцепленную нашими часовыми,

244

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

представляли еще больший интерес, чем трофеи, и давали еще большее
удовлетворение военному самолюбию.
Но кто узнал бы в них тех щеголевато одетых, вымуштрованных почти юношей, которых в мирное время мы привыкли, при путешествиях по Германии, видеть под именем германских солдат. Это было собрание грязно, разнообразно и неряшливо одетых, большей частью
уже немолодых людей, истомленных физически, измотанных нравственно, которые, если только не были ранены, нисколько не были удручены, а, наоборот, весьма довольны тем, что попали в плен.
Некоторые из них были в касках, некоторые в безобразных немецких фуражках. Из первых — у
​ одних были характерные германские
кожаные лакированные каски мирного времени, но с не чищенными
уже давно металлическими частями, а у других — н
​ овые каски защитного цвета без металлических частей. Кто был в шинели, кто в мундире,
а на нескольких я заметил наши шинели и даже папахи.
Часть из пленных сидела, часть стояла. Я подошел к ним. Тотчас некоторые поднялись и с равнодушным видом посмотрели на меня. Я стал разговаривать с ними, и мое внимание привлек на себя один
солдат, уже лет более сорока, с небольшой бородкой с сильной про­
седью, поддерживавший одной рукой другую и точно ребенка качавший ее. Приглядевшись, я заметил, что рука его была завернута в какие-то тряпки, сильно окровавленные, и что он чуть слышно стонал.
Оказалось, что у него осколком раздроблена рука и что он страшно
страдает от боли. Немедленно сделав распоряжение об его перевязке
и осмотре врачом, я заговорил с его соседом, толстым и румяным немцем, который как-то наивно улыбался и, видимо, хотел, чтобы с ним
поговорили. Он оказался вестфальцем довольно добродушного и даже
наивного характера и нисколько не стеснялся выражать свое удовольствие по поводу того, что попал в плен. «Пусть теперь воюют другие, —​
сказал он, — ​что же касается меня, то с меня довольно (Ich habe schon
genug). Я был и на французском фронте, а теперь второй уж раз попадаю на русский. Довольно!» На мой вопрос, не боялся ли он сдаться
в плен, так как им рассказывали, что русские будто бы расстреливают
пленных, он и другие засмеялись и отрицательно закачали головами.
«В начале войны, — ​прибавил он, — ​правда, многие этому поверили,
но потом убедились, что все это сказки нашего начальства — р
​ усские
ведь люди, а не звери».
И действительно, глядя на отношения к пленным наших солдат, окарауливавших их, можно было воочию убедиться, что даже наши
нижние чины, несмотря на их внешнюю грубость, были люди, и притом люди весьма добрые и в основе своей — ​сердечные. Большинство

245

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

из них разговаривали на каком-то загадочном языке с пленными, потчевали их табаком, предлагали им хлеб и сахар; что это — ​враги, было
совершенно забыто, и добрая душа русского человека сказалась во всей
своей привлекательной красоте.
Но вот настало время отправлять всех пленных в штаб корпуса в Лышковице. Прибыл взвод казаков 22-го Донского полка, назначенный вместе со взводом 266-го полка конвоировать пленных. Пленные
офицеры были выведены из их барака и стали впереди. После приема
пленных начальником конвоя раздалась команда, и длинная колонна
наших пленных потянулась в лес.

***
Бой у Беляв закончился, на что указывала и постепенно стихавшая артиллерийская стрельба как с нашей, так и с неприятельской стороны. Раздавались лишь отдельные орудийные выстрелы, которым вторило эхо в лесу.
Боевое крещенье было нами принято — п
​ ервый боевой экзамен сдан, и сдан, нужно прибавить, очень хорошо, тем более что экзамен
этот был для нас весьма трудным. Дивизии, раздерганной в своем составе во время стоянки в Финляндии, недостаточно снабженной, бедной офицерским составом (всего два штаб-офицера на дивизию кроме командиров
полков), совершенно лишенной возможности подготовиться тактически
и первый раз идущей в бой, выпала задача вести наступление самостоятельной колонной, атаковать укрепленную позиции и вести бой и дневной
и ночной… Несомненно, что эта задача была и для обстрелянной уже части — ​не легкой, а между тем дивизия выполнила ее, взяла трофеи, 6 офицеров и свыше 300 человек нижних чинов в плен и заняла переправу через
Мрогу у Беляв, то есть выполнила то назначение, которое было в ее физических силах выполнить и на которое и рассчитывали в штабе корпуса.
Что задача дивизии была нелегкой и выполнение ее далось ей
не даром, указывают и довольно серьезные ее потери, выразившиеся
в 5 офицерах убитыми и 29 ранеными и 682 нижних чинах убитыми
и 2025 ранеными, из коих более 75% приходились на доблестный 268-й
полк, вынесший на себе главную тяжесть боя и своими решительными
и искусными действиями безусловно способствовавший общему успеху дивизии I.
I

Сохранилась другая редакция воспоминаний М. А. Иностранцева об этом бое
под названием «Первый боевой опыт (бой 14–15 ноября 1914 года)»:

246

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

«Вопрос организации, подготовки, а затем и применения на войне резервных частей является вопросом первостепенной важности в условиях современных войн.
Масштаб последних, требуя полного напряжения сил страны, не дает ни одному государству возможности делать разницу в применении полевых и резервных войск и, как это было возможно раньше, поручать полевым войскам
главные боевые задачи, а резервным предоставлять задачи второстепенные, как
тыловую службу, осады крепостей и т. п.
В мировой войне мы и видим это у всех государств, участвовавших в ней. При
этом в германской армии, как это может подтвердить каждый участвовавший
в мировой войне, была наблюдаема наименьшая разница между полевыми
и резервными частями, причем последние выполняли весьма серьезные задачи
и работали не хуже полевых.
***
В России, до войны с Японией, существовали резервные полки, по два батальона каждый, причем полки, по четыре, были сведены в резервные бригады. При
мобилизации полки обращались в четырехбатальонные, а резервные бригады
превращались в дивизии.
Однако же неудачная работа некоторых из таких дивизий в войну с Японией
создала им репутацию частей недостаточной устойчивости и слабой подготовки.
Одной из причин этих отрицательных качеств резервных частей находили их
оторванность от полевых войск и потому их слабую подготовку.
Вследствие этого в числе многих реформ, произведенных в русской армии после войны с Японией, была произведена и реформа резервных частей. Последние
были совершенно уничтожены и при мобилизации должны были быть заменены
частями второй очереди.
Последние, в отличие от резервных частей, в мирное время совершенно не существовали и должны были формироваться лишь при мобилизации при некоторых из полевых дивизий, которые имели для этого в своем составе надлежащие небольшие кадры. При этом номера полевых дивизий, долженствовавших
формировать при мобилизации дивизии второй очереди, хранились в секрете
и лишь состав их начальников знал об этом формировании.
Преимуществами таких новых резервных частей считали, во‑первых, то, что
они выйдут из состава полевых войск и, таким образом, не будут обособленными
организмами второго порядка, почему и подготовка их будет лучше. Во-вторых,
полагали, что сохранением в тайне их формирования удастся сохранить в тайне
и число их.
Мы не будем останавливаться здесь на критике самой идеи создания дивизий
второй очереди. Укажем лишь, что дивизии эти в мировой войне в большинстве
случаев не оправдали возлагавшихся на них надежд и оказались частями едва ли
не менее устойчивыми, чем прежние резервные части. Однако же и среди них
были исключения, и к числу таковых нельзя не причислить 67-ю пехотную дивизию, первый боевой опыт которой и составляет предмет настоящей статьи.
Нам кажется, что этот первый боевой опыт представляет тем больший интерес
и поучительность, что дивизия эта была поставлена в особо тяжелые условия для
своей подготовки перед отправлением на театр военных действий и, вследствие
грубых ошибок организационного характера, совершенных штабом Верховного
русского командования до отправления дивизии на театр войны, была в значительной степени еще ослаблена в своем составе.
Между тем по прибытии на фронт дивизия получила задачу, которая была
трудной и для полевой, испытанной части, и эту задачу дивизия выполнила
вполне успешно.

247

***
67-я пехотная дивизия была сформирована из кадров, выделенных 22-й пехотной дивизией, и состояла из полков: 265, 266, 267 и 268-го и 67-й артиллерийской бригады, сформированной из 22-й артиллерийской бригады.
Дивизия формировалась в Новгороде и окрестностях и в середине августа
1914 года была перевезена в лагерь у Красного Села под Петроградом для прохождения курса стрельбы.
Укомплектование дивизии оставляло желать весьма многого. Кадровых офицеров, выделенных из полков 22-й пехотной дивизии, было меньше, чем положено по штату (всего по два на роту, а было и по одному), и все они были чинами
не выше капитана, так что батальонами командовали капитаны, а некоторыми
ротами — ​совсем молодые подпоручики. Унтер-офицеров было всего по четыре-пять на роту, так что командирами отделений пришлось назначать с самого
начала унтер-офицеров запаса.
Еще беднее было снабжение дивизии. Артиллерийская бригада совершенно
не получила зарядных ящиков для возки тротиловых гранат, и вместо них пришлось спешно заказать в Финляндии повозки на дубовых осях. На всю дивизию
было отпущено всего 18 походных кухонь, и недостающие пришлось также спешно заказать в Петрограде. Телефонных проводов и аппаратов было также много
меньше нормы, и их пришлось купить.
Ввиду малого количества офицеров в штабе дивизии, прикомандировать
к штабу можно было лишь двух, из которых один — к
​ онный — ​был назначен
ординарцем к начальнику дивизии, а другой — ​заведующим службой связи.
Полки дивизии и артиллерийская бригада прошли курс стрельбы и приступили лишь к ротным и батарейным учениям, пополняя недостающее имущество,
когда дивизия была спешно перевезена в Западную Финляндию для занятия
в ней гарнизонов и охранения железных дорог и побережья.
Штаб дивизии и 265-й полк были расположены в Гельсингфорсе, а остальные
полки — ​в разных городах Финляндии, причем лишь штабы полков были расположены в городах, а полки разбросаны поротно вдоль железных дорог, что почти
не давало возможности вести тактическую их подготовку.
Дивизия входила в состав 6-й армии, назначенной для обороны побережья
и подступов к Петрограду. Она была подчинена коменданту крепости Свеаборг
на правах командира корпуса, и поэтому 265-му полку пришлось занимать многочисленные караулы в городе и крепости и назначать рабочих для укрепления
сухопутных позиций у Гельсингфорса.
За время нахождения в Финляндии организация дивизии была закончена.
В состав ее назначены были две сотни 8-го Оренбургского казачьего полка как
дивизионная конница и 3-я отдельная саперная рота. Однако же почти тотчас
сотни были назначены для наблюдения за побережьем, а саперная рота назначена на работы в крепость Свеаборг.
Офицерский состав дивизии был усилен. Прежде всего, в дивизию были назначены два подполковника, оставшихся временно от ушедших на войну войск
XXII армейского корпуса. Эти два штаб-офицера были назначены командирами
батальонов. Младший офицерский состав была пополнен двояким путем. Прежде всего, его пополнили подпоручики, выпущенные ускоренным выпуском
из училищ. Они представляли собою прекрасно подготовленную молодежь,
рвавшуюся в бой. Единственным их недостатком было отсутствие служебного
опыта. Вторую категорию составили офицеры запаса, по разным протекциям
устроившиеся в изобилии в отдел военной цензуры и, ввиду его переполнения,
бросавшегося в глаза, откомандированные в строй. Большинство их или давно
покинуло службу и основательно забыло ее, а меньшинство составляли прапорщики запаса, которые отличались весьма слабой военной подготовкой. Все они

248

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

особенной наклонности к военной службе не обнаруживали и в общем скорее
не усиливали, а ослабили офицерский состав дивизии.
Как уже сказано выше, вследствие своего расположения и характера службы
дивизия, разбросанная по Финляндии, хотя и прошла курс стрельбы, но тактическую подготовку почти не могла вести правильно, и ротные ученья были
произведены лишь наиболее старательными ротными командирами.
Чтобы хоть отчасти ослабить этот крупнейший пробел, был намечен ряд учений-маневров частями полков, производимых поочередно в разных гарнизонах
под руководством штаба дивизии. Однако же такой маневр удалось произвести лишь один: частями 265-го полка с артиллерией. Маневр был двухдневный
и обнимал собою расположение на отдых со сторожевым охранением, походное
движение и бой.
На этом маневре, к сожалению, пришлось и закончить, так как дальнейшему
помешали последовавшие события. Первым из этих событий было пожалование
полкам дивизии знамен. Событие это вызвало ряд соответствующих церемоний
и необходимость подготовки к ним, что непроизводительно отнимало время
от боевой подготовки.
Другими событиями были начавшиеся с октября месяца отправки отдельных
частей дивизии на театр военных действий.
Отправки эти, совершаемые по приказу Верховного командования, в корне
нарушали законы организации и еще более ослабляли силу и состав дивизии.
Так, в первых числах октября из дивизии были потребованы на фронт первые
батальоны всех полков. Mеpa эта наводила на мысль, что дивизия в полном составе
на театр войны не пойдет и будет служить как бы запасной частью, предназначенной для пополнения потерь в армии. Хотя дивизии второй очереди для такой цели
и не назначались, но пришлось примириться ввиду сурового требования войны.
Невольно только возникал вопрос: почему, раз потребовалось взять из дивизии
четыре батальона, не был взят один какой-нибудь полк целиком? Тогда дивизия
была бы ослаблена на один полк, но были бы сохранены три остальные полка.
В данном же случае были ослаблены все четыре полка дивизии. Впоследствии
были получены сведения, что и взятые на фронт батальоны были влиты в части
армии не батальонами, а поротно в различные полки, особенно пострадавшие.
Между тем новое последовавшее распоряжение снова навело на мысль, что дивизия рассматривается как целый организм и со временем может быть потребована на театр военных действий. Дивизии было приказано вновь сформировать
первые батальоны в полках и для этого в состав ее назначены были пополнения.
Однако пополнения эти были крайне плохого состава. Они состояли, во‑первых, из этапных рот, оставленных XXII корпусом в Финляндии при отправлении
на войну, и, следовательно, из наиболее слабых людей, оставленных частями.
Во-вторых, их составил элемент еще более худшего качества, а именно — ​рабочие
роты крепости Свеаборг. Совершенно не обученные, мало дисциплинированные, плохо обмундированные и, сверх того, лишь часть людей — ​с винтовками,
а часть — б
​ ез них.
Дивизии пришлось снова начать кропотливую, невидную, но тяжелую и неблагодарную работу воссоздания частей. А между тем в середине октября новым
распоряжением Ставки из полков дивизии были взяты все пулеметные команды
и отправлены на фронт, а дивизии отпущены новые пулеметы и приказано сформировать новые пулеметные команды.
Наконец, в конце октября с чужой дивизией второй очереди, отправлявшейся
на фронт, но имевшей всего один дивизион артиллерии, было приказано отправить 2-й дивизион 67-й артиллерийской бригады, а затем сформировать новый
2-й дивизион. Эта отправка была для дивизии особенно тяжелой, так как 2-й
дивизион был лучшим.

249

В конце своего пребывания в Финляндии дивизия была ослаблена в своем
составе пехоты, лишилась половины своей артиллерии, имела слабо подготовленные пулеметные команды, устала на тяжелой охране железных дорог и побережья и потеряла последнюю надежду быть отправленной на фронт.
И вот тогда-то, 1 ноября, было приказано спешно направить дивизию в действующую армию.
***
По прибытии в Варшаву дивизия была направлена к Скерневице в состав 1-й армии генерала Ренненкампфа и получила задачу — ​занять и удерживать этот пункт.
Сосредоточение дивизии у Скерневице должно было быть закончено 13 ноября.
Между тем ко времени прибытия дивизии обстановка на фронте представлялась в следующем виде. К западу от Варшавы происходили чрезвычайно серьезные события для обоих противников, составлявшие заключительный акт так
называемой Лодзинской операции (чертеж 1).
Германцы, прорвавшись в промежуток между 1-й армией и 2-й (генерала Шейдемана), обошли правый фланг последней, находившейся у Лодзи, и вышли ей
в тыл настолько глубоко, что в распоряжении армии одно время оставалась лишь
одна дорога для отступления.
Против этого в полной мере критического положения главнокомандующим
Северо-Западного фронта генералом Рузским и командующим 5-й армией генералом Плеве были приняты следующие меры. Часть 1-й армии, под названием
Ловичского отряда, и части, спешно направляемые из 5-й армии, атаковали обошедших немцев с тыла и тем облегчили тяжелое положение 2-й армии. Обошедшие немцы оказались в мешке, довольно глубоком в длину и настолько узком
в ширину, что артиллерия, с одной стороны — ​2-й армии, а с другой — ​5-й, почти
насквозь простреливала пространство, занятое противником. Положение сторон
радикально изменилось, и теперь германцы попали в положение почти полного
окружения. В таком положении оказались два прекрасных германских корпуса,
в том числе Гвардейский резервный.
Между тем, чтобы окончательно замкнуть немцев с юга, к Брезинам была
направлена 6-я Сибирская стрелковая дивизия. Однако немцы, чтобы высвободиться из своего критического положения, внезапно атаковали ее, нанесли ей
серьезной поражение и, воспользовавшись этим, стали втягивать свои зарвавшиеся войска на север. Тем не менее первоначально было опасение, что они,
развивая успех, двинутся на Скерневице. Ввиду этого 67-я дивизия и получила
приказание упорно удерживать этот пункт.
Таким образом, дивизия получила самостоятельную задачу, и притом задачу
весьма ответственную. Между тем изложенная обстановка на театре военных
действий была известна ей лишь случайно и в общих чертах, и было крайне
необходимо ориентироваться более точно путем разведки.
В состав дивизии входила полусотня оренбургских казаков, следовавшая с дивизией из Финляндии, но она следовала последним эшелоном и могла прибыть
в Скерневице лишь к вечеру 13 ноября, а между тем начать разведку было необходимо немедленно же, чтобы не действовать с завязанными глазами.
Из этого трудного положения вывела весьма нежелательная на войне, но, к сожалению, неизбежная импровизация. Начальнику штаба дивизии [Автор этих
строк (примеч. М. А. Иностранцева)] стало известно, что в Скерневице находятся
на отдыхе сотня пограничной стражи и полусотня гвардейского казачьего полка,
а в окрестностях расположены остатки славного 16-го драгунского Нижегородского полка. Полк этот, за несколько дней перед тем, атаковал в конном строю
немецкую тяжелую батарею и взял ее, но при этом понес такие тяжелые потери,
что был переформирован в два эскадрона и отведен на отдых.

250

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

От имени начальника дивизии начальник штаба обратился к начальникам
этих конных частей с просьбой помочь дивизии. Последние откликнулись на эту
просьбу, хотя и предупредили, что конский состав их частей крайне утомлен.
Утром 13 ноября от каждой части было предоставлено в распоряжение дивизии
по одному офицерскому разъезду силой в три отделения (18 человек).
Разъезд казаков, как имевший более свежий конский состав, был направлен
на наиболее удаленный пункт — ​Брезины, разъезд Нижегородского полка — ​
севернее, между Брезинами и Гловно, с указанием ему общего направления
на Стрыков (чертеж 2). Наконец, разъезд пограничной стражи был направлен
в район Гловно–Белявы.
Между тем из штаба 1-й армии было получено новое распоряжение. Ловичский отряд расформировывался, и левый фланг армии должен был составить VI
армейский корпус, в состав которого и была включена 67-я пехотная дивизия. Ей
было приказано 13 ноября перейти в район Лышковице–Закулин–Пщонов–Яцохов. Штаб корпуса должен был расположиться на сахарном заводе в Лышковице,
куда было приказано прибыть к 4 часам дня 13 ноября начальнику дивизии с начальником штаба за приказаниями.
К полудню 13 ноября дивизия перешла в назначенный ей район, который был
распределен между частями дивизии так.
268-й полк, предназначавшийся в авангард, был расположен в Лышковице
[Полк этот предназначался в авангард, так как им командовал лучший из командиров полков, участник Японской войны, энергичный, молодой и очень любимый своей частью полковник Елагин, выделившийся уже в Финляндии (примеч.
М. А. Иностранцева)]. В Пщонове расположились 267-й полк, предназначавшийся
в голову главных сил, и дивизион 67-й артиллерийской бригады. 265-й полк, ранее
расположенный в западной части Скерневице, должен был занять Закулин, а 266й полк, только что выгрузившийся с железной дороги, перешел в ближайший
к Скерневице Яцохов. Штаб дивизии расположился в Закулине, а дивизионный
лазарет и полевые госпитали были пока оставлены в Скерневице.
К вечеру 13 ноября были получены первые сведения от разъездов, сущность
которых сводилась к тому, что разъезды немцев доходят до реки Мроги и показывались в следующих пунктах: в Воле Зброжковой, в Гловно и в Мрога Гурна.
Из последнего пункта разъезд казаков был обстрелян сильным ружейным огнем,
дававшим основание думать, что там имелись и пехотные части. Кроме того,
разведкой было установлено, что в пространстве станции Рогов и западнее сосредоточивались части II русского корпуса.
По прибытии в штаб корпуса начальник дивизии и начальник штаба получили
более подробную ориентировку. По сведениям штаба армии, немцы по всему
фронту начали отступление, прикрываясь арьергардами, которые оказывали
упорное сопротивление. Ввиду этого 1-я армия 14 ноября должна была начать
наступление, имея целью левым флангом и центром овладеть переправами через
Бзуру, а правым флангом отбросить противника от Ловича, чтобы окончательно
обеспечить за собою этот важный узел путей. В частности, VI корпус должен
был овладеть переправами у Млогошина и Орлова, после чего укрепиться для
обеспечения этих переправ.
Для выполнения этой задачи дивизии VI корпуса (4-я и 67-я) должны были
выступить с таким расчетом, чтобы авангарды их в 8 часов 15 минут утра прошли линию Чатолин–Речица. Дивизии должны были наступать: 4-я — ​на Трабы,
Валевице, Марывиль и переправу у Орлова, а 67-я — ​на Чатолин, Сапы, колонию
Рулице, Белявы, Дрогушу, Лозинск, Оронтки и Млогошин. Левее VI корпуса левым берегом Мроги должен был наступать II корпус на Валишев и Ошковице.
До прибытия к дивизии ее дивизионной конницы в ее распоряжение была назначена полусотня 22-го Донского казачьего полка.

251

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

По выслушании упомянутой ориентировки обоими начальниками дивизий
было обращено внимание начальника штаба корпуса на громадную величину
перехода, который предстоял частям (54 километра для 67-й дивизии и 48 километров для 4-й), величину совершенно невозможную для пехоты. Подобный переход был тем более невозможен, что стоял ноябрь месяц и в четвертом часу дня
уже начинало темнеть и, следовательно, вторую половину перехода предстояло
совершать в условиях ночного марша, что еще более увеличивало его трудность
и создавало возможность ночного боя за переправы на реках Мроге и Бзуре, где
немцы, конечно, попытались бы задержать наступление.
Однако же командовавшим временно корпусом генералом Рихтером (вновь
назначенный командир корпуса — г​ енерал Гурко — е​ ще не прибыл) было разъяснено, что переправы на Бзуре указаны как конечная цель, достижение которой
в течение одного дня, конечно, невозможно. Кроме того, было несомненно, что
немецкие арьергарды будут задерживать наступление корпуса еще на реке Мроге
и что поэтому очищение от противника правого берега этой реки и овладение переправами на ней могут считаться блестящими достижениями для дня 14 ноября.
По возвращении в штаб дивизии начальником штаба дивизии было сообщено
командирам частей о предстоящем в 7 часов 30 минут утра выступлении дивизии и приступлено было к составлению приказа дивизии на 14 ноября.
Согласно этому приказу, авангард дивизии: 268-й полк, батарея 67-й артиллерийской бригады и полусотня казаков (всего 4 батальона, 8 орудий и полсотни),
под начальством полковника Елагина, должен был в 8 часов 15 минут утра головою пройти Чатолин и следовать по пути, указанному дивизии. Ввиду необходимости выиграть время до наступления темноты, большой привал, не доходя
колонии Рулице, был ограничен лишь получасом и авангарду было приказано
выступить с привала в 12 часов 30 минут дня.
Главные силы: 267-й полк, две батареи, 265-й полк и 266-й полк (всего 12 батальонов и 16 орудий), под начальством генерала Клембовского (командир бригады), должны были в 8 часов 15 минут утра пройти сахарный завод в Лышковице
и следовать за авангардом. Большой привал им был назначен у дома лесника
до 12 часов 30 минут дня.
Обозы 2-го разряда должны были пропустить все части и к 12 часам дня стать
головою у южной окраины Закулина и ожидать приказания для начала движения. Первый парк должен был стать у сахарного завода Лышковице. Лазареты
дивизии должны были расположиться у западной окраины Чатолина, не занимая дороги. Штаб дивизии до 9 часов 30 минут утра должен был быть в Закулине,
а затем — ​между авангардом и главными силами.
***
Утром 14 ноября дивизия выступила в назначенном ей направлении. Хотя
за ночь выпал снег, но он лежал слоем всего в несколько сантиметров и при первых же лучах солнца стал быстро таять. День был ясный и солнечный.
Некоторые жители проходимых деревень спешно покидали свои жилища,
направляясь на Скерневице. На вопрос, обращаемый к ним: «Где немцы?» — ​они
все указывали, что на Бзуре.
Около 10 часов 30 минут утра со стороны колонии Владиславов послышались сначала отдельные ружейные выстрелы, а затем — ​более участившийся огонь, и вскоре
ординарец 268-го полка доставил в штаб дивизии разом три донесения. Первые
два были получены начальником авангарда, прочитаны им и отправлены далее.
Первое из них — ​от начальника разъезда — ​гласило, что он около 9 часов 30 минут утра к югу от колонии Рулице встретил разъезд немецких улан, погнался
за ним, но последний ушел на Белявы, а разъезд казаков был встречен из Рулице
ружейным огнем и остановился для наблюдения.

252

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Второе донесение — ​от начальника левого бокового отряда (полурота), высланного из Сап на колонию Владиславов и далее на большую дорогу из Гловно в Белявы, — с​ ообщало, что он из колонии Владиславов встречен ружейным огнем и что
против него находится около роты противника. Ввиду важности обеспечения всей
дивизии с левого фланга решено было, с прибытием в деревню Сапы колонны
главных сил, выделить из нее один батальон в заслон в западном направлении.
Третье донесение — ​от самого начальника авангарда — ​гласило, что его головной отряд (4-й батальон) по выходе из леса к югу от колонии Рулице был
встречен ружейным огнем из этой деревни и артиллерийским со стороны Беляв
и что, по сведениям жителей, Белявы заняты отрядом немцев из трех родов войск
и укрепляются.
Начальник дивизии со штабом дождался в Сапах прибытия главных сил и приказал им продолжать движение в прежнем направлении, но оставить в этой
деревне 265-й полк. Последний должен был выделить один батальон, командиру
которого было приказано явиться для получения приказания. По прибытии последнего ему была разъяснена обстановка и дано приказание — ​двигаться к колонии Владиславов, поддержать боковой отряд и, отбросив противника за реку
Мрогу, занять строго оборонительное положение. Остальные силы 265-го полка
должны были продвинуться до перекрестка главной улицы деревни и дороги,
идущей в лес, и быть в полной готовности поддержать боковой отряд, освещая
разведкой лес в направлении на северо-запад.
В деревне Сапы был оставлен весь 265-й полк потому, что была предвидена необходимость обеспечения левого фланга дивизии силами бóльшими, чем батальон.
Для этой роли был выбран 265-й полк, а не 267-й, который шел в голове главных
сил, потому, что последний полк был слабейшим по подготовке полком дивизии
и было нежелательно давать ему столь самостоятельную и ответственную задачу.
Между тем командир 67-й артиллерийской бригады, получив ориентировку,
выехал к авангарду для разведки артиллерийской позиции.
Между тем в штаб дивизии был доставлен казаками пленный немецкий улан,
подтвердивший, что Белявы заняты тремя полками пехоты и отделением артиллерии. Вместе с тем, у дома лесника, штабом дивизии было получено новое
донесение начальника авангарда (чертеж 3). Он сообщал, что, когда головной
отряд был обстрелян артиллерийским огнем, авангард был остановлен, батальоны разведены на полные интервалы и начальником авангарда с командирами
батальонов произведена разведка местности.
Ввиду того что местность к стороне Беляв представляет собою пологий и совершенно открытый скат, тогда как от отдельного сарая к Белявам тянется небольшой гребень, полковник Елагин решил выдвинуть, прикрываясь деревнями
Гай, Воеводза и высотой с сараем, головной отряд (4-й батальон) за эту высоту
и наступать на левый фланг противника, развернув остальные силы, как показано на чертеже 3. Затем, совершенно правильно, он решил продолжать усиленную
разведку, наступая далее.
Батарея авангарда выехала на позицию за деревней Воеводза. Между тем огонь
немецкой артиллерии заметно усилился и, по показаниям начавших прибывать
раненых, отличался весьма большой меткостью.
Штаб дивизии расположился в доме лесника, и здесь были отданы следующие
приказания. Головной эшелон парковой бригады должен был немедленно придвинуться к северной окраине деревни Доманевице (чертеж 2), а второй эшелон — о
​ ставаться в Лышковице. Оба полевых госпиталя должны были немедленно перейти
в деревню Сапы и открыть главный перевязочный пункт. Наконец, полки 267-й
и 266-й должны были стать в лесу к югу от дома лесника по обе стороны дороги.
Ввиду получения от батальона 265-го полка донесения о занятии им колонии
Владиславов и о нахождении перед ним нескольких рот немцев, решено было

253

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

поручить задачу очищения от противника правого берега реки Мроги всему
265-му полку, оставленному, как уже сказано выше, в Сапах, и образовать здесь
отдельный боевой участок.
Вследствие этого командиру 265-го полка было послано приказание: наступать
на Хеленов и колонию Псары, отбросить немцев за реку и занять на ней переправы от фольварка Псары включительно до деревни Бочки Заречне включительно
(чертеж 4). Вместе с тем он должен был скорее принять меры для установления
прочной связи с частями II корпуса.
Огонь немецкой артиллерии усилился еще более, сосредоточиваясь, главным
образом по промежутку между 3-м и 1-м батальонами 268-го полка то есть по высоте с сараем, но вместе с тем стал и менее метким. Сначала это было непонятно,
но прибывший из авангарда раненый офицер доложил, что с началом движения
268-го полка на местности было обнаружено до пяти телефонных линий, скрытно
тянувшихся к Белявам. По этим линиям тайные наблюдатели из местных жителей — ​немецких колонистов [В данном районе расположены обширные поселения немецких колонистов. Их деревни назывались колониями (например,
колония Рулице, колония Петровице и т. п.). По внешнему виду колонисты почти
ничем не отличались от поляков. Они представляли прекрасный материал для
шпионажа и саботажа (примеч. М. А. Иностранцева)] — к
​ орректировали стрельбу
по авангарду. По перерыве этих линий наступавшей пехотой меткость немецкой
артиллерии, естественно, уменьшилась. Обнаруженные телефонные станции
были покинуты, видимо, в последний момент, так как на одной из станций была
найдена брошенная меховая шапка и недокуренная папироса.
С окончанием артиллерийской разведки, ввиду необходимости поддержать
авангард более мощным артиллерийским огнем, было приказано занять позицию всему артиллерийскому дивизиону. При этом задачей артиллерии было поставлено содействовать продвижению вперед пехоты и обстреливать переправу
через Мрогу за Белявами.
Пристрелявшись, дивизион стал развивать все более и более интенсивный
огонь. Вследствие этого огонь немецкой артиллерии несколько ослабел, и она
стала нащупывать позиции дивизиона. Воспользовавшись этим, 268-й полк продвинулся еще несколько вперед и своим 2-м батальоном миновал шоссе из фольварка Пиотровице в Белявы. Со стороны его стал слышен все более разгоравшийся
ружейный и пулеметный огонь, и было ясно, что бой вступил в наиболее затяжной период, а именно в период пехотной атаки.
Между тем полдень уже давно миновал и не далеки были сумерки. Становилось очевидным, что закончить бой засветло не удастся, и трудность задачи,
выпавшей на дивизию, была ясной. Действительно, задача эта была не легкой
и для отборной части и уже побывавшей в боях. Приходилось вести бой за укрепленную позицию, вести его ночью и вести частями, бывшими первый раз в бою.
Ночные бои, как известно, изобилуют случайностями, часто ведущими к катастрофам, причем с частями, менее обстрелянными и менее подготовленными,
подобные случайности происходят легче и чаще.
Однако приходилось не задумываться над трудностями, а стремиться выполнить данную задачу, хотя бы и в крайне трудных условиях. А случайности были
не за горами!
По получении донесения от командира 265-го полка о занятии им деревни
Хеленов, которая была очищена немцами без боя, начальник штаба дивизии
выехал для личной разведки к колонии Рулице. Огонь шел уже по всему фронту
авангарда, делаясь все сильнее и сильнее. В Белявах начались пожары, и зарево
их освещало впереди лежащую местность.
Между тем к штабу дивизии прибыло несколько солдат 265-го полка, которые
с волнением рассказывали, что полк их при дальнейшем движении понес очень

254

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

большие потери, что командир полка или тяжело ранен, или даже убит и что полк
отступил к колонии Владиславов или даже — ​к деревне Сапы. Известие это было
чрезвычайно серьезным и требовало принятия немедленных мер, так как флангу
и даже тылу дивизии могла грозить весьма большая опасность. Но, с другой стороны, принимая во внимание, что части дивизии были первый раз в бою, было
возможно, что все сообщаемое солдатами было сильно преувеличено и требовало
проверки.
Предположение это подтверждалось тем, что со стороны 265-го полка была
полная тишина, не было видно вновь появляющихся покинувших свои части
отдельных людей, всегда предшествующих беспорядочному отступлению,
и ­вообще не было никаких признаков паники.
Ввиду этого немедленно же были приняты следующие меры. К 265-му полку
был послан старший адъютант Генерального штаба капитан Манакин с приказанием разобраться в обстановке и, в случае отступления, именем начальника
дивизии, остановить его и привести полк в порядок. 267-му полку было отдано
приказание быть, на всякий случай, готовым к движению, чтобы заменить 265-й
полк, и командир полка вызван к штабу дивизии, но причина этих распоряжений
сообщена не была. Солдат 265-го полка, принесших это известие, было приказано
изолировать от частей дивизии, оставив их при штабе, чтобы не разнесли паники.
В восьмом часу вечера капитан Манакин вернулся и доложил, что 265-й полк,
при наступлении на колонию Псары от деревни Хеленов, будучи первый раз
в огне, понес сильные потери и отошел в лес между колонией Згода и Хеленовым.
Командир полка был только контужен. Здесь полк был приведен в порядок, выслал разведку и, на глазах у капитана Манакина, возобновил наступление к реке
Мроге, чтобы выполнить данную ему задачу.
Между тем начальник авангарда донес, что хотя полк и несет потери, но отдохнул и скоро возобновит движение. Вместе с тем он сообщал, что немцами, в виде
передовых пунктов, заняты и укреплены христианское и еврейское кладбища
(чертеж 4) и что лишь по овладении ими возможно будет атаковать главную
позицию на окраине местечка.
Вскоре огонь, разгоревшийся с новой силой, показал, что авангард возобновил
движение. Артиллерийский огонь немцев временами переходил в ураганный. Однако и артиллерия дивизии усиливала огонь. Получив перевес над артиллерией противника, она лишь одной батареей держала под огнем артиллерию немцев, а двумя
батареями обрушилась на оба кладбища. В Белявах горела уже вся южная окраина.
Около 10 часов вечера было получено сведение, что 4-я дивизия заняла переправу у Соботы и ведет наступление против этого пункта.
В одиннадцатом часу вечера начальник авангарда донес, что, дойдя на расстояние около полкилометра от кладбищ, он поддержал боевую линию двумя ротами
и, подняв полк, занял оба кладбища, очищенные немцами. При этом было выяснено, что между восточной и западной частями Беляв имеется еще ряд окопов,
упирающихся в реку. Вследствие этого подготовка новой решительной атаки
должна была потребовать известного времени и поддержки свежими частями
авангарда, у которого в резерве оставалась всего одна рота.
Поэтому полковнику Елагину было приказано далее вперед не двигаться, сберегая последний резерв, но упорно удерживать занятое положение. Вместе с тем
ему было сообщено, что он будет для общей атаки поддержан.
Было очевидным, что 268-й полк свою роль авангарда окончил и ему предстояло быть поддержанным и обратиться в один из боевых участков. Вопрос был
лишь в том: как поддержать его?
Теория учит, что ночные бои решаются простым фронтальным ударом и никакие охваты и обходы в них не рекомендуются как дающие широкий простор
всяким случайностям. С другой стороны, с фронта была совершенно открытая,

255

Глава I I. Бой у посада Белявы 14 –15 ноября 1914 года

спускающаяся к противнику местность, и усиление авангарда в этом направлении повело бы к большим потерям. Кроме того, и фронт был здесь мал для всей
дивизии (всего полтора километра).
Ввиду этого начальник штаба дивизии снова выехал вперед колонии Рулице,
чтобы лично убедиться, насколько существовавшая обстановка была похожа
на обстановку ночного боя.
По выезде вперед он обнаружил, что пожар Беляв принял такие размеры,
что вся местность была освещена почти как днем. Следовательно, бой принял
характер почти дневного, и авангард можно было и нужно было поддержать
не на фронте, а на флангах, охватывая противника.
Поэтому было решено, продолжая наступление с фронта 268-м полком, ударить
в правый фланг немцев 266-м полком, а в левый их фланг — ​двумя батальонами
267-го полка. Два батальона того же полка были оставлены в резерве дивизии.
Ввиду особенной важности связи между атакующими участками были приняты следующие меры. Инициатива атаки должна была принадлежать командиру 268-го полка, так как последний знал уже хорошо обстановку. Однако же
начинать атаку он должен был не ранее как лично убедившись, что к его флангам
подошли соседи справа и слева. Для встречи их он должен был выслать надежных проводников, которые должны были привести обходящие части к флангам
268-го полка и после этого доложить командиру полка о выполнении ими этого.
С другой стороны, командиры обходящих частей должны были озаботиться
прежде всего тем, чтобы примкнуть свои фланги к 268-му полку и лично убедиться в этом. Начинать атаку они должны были лишь одновременно с 268-м полком.
Прошла уже полночь, когда 266-й полк и батальоны 267-го начали движение.
Около часу ночи было получено донесение командира 266-го полка, что полк
выходит на опушку леса и начинает развертывание. Артиллерийский огонь дивизии усилился до ураганного.
Как вдруг в начале второго часа ночи в лесу около штаба дивизии оказалась рота
266-го полка со знаменем, командир которой, будучи потребован в штаб дивизии,
смущенным и взволнованным голосом доложил, что полк при выходе из леса понес большие потери и в беспорядке отошел обратно в лес, а его роту со знаменем
было приказано направить на всякий случай к штабу дивизии.
Командиру этой роты было спокойно заявлено, что место его роты и знамени не при
штабе дивизии, а при полку, и приказано двигаться к последнему на присоединение.
А для ознакомления с тем, что произошло с 266-м полком, был послан командир
бригады с теми же полномочиями, с которыми ездил в 265-й полк капитан Манакин.
Командиром бригады было выяснено, что в полку произошло почти полное
повторение случая с 265-м полком. Полк, однако же, был приведен в порядок
и продолжал наступление.
Около 1 часа 30 минут ночи полковник Елагин донес, что охватывающие части
прибыли к его флангам и что он начинает общую атаку.
В 2 часа 35 минут ночи 268-й полк с фронта, а 266-й и батальоны 267-го с флангов ворвались в Белявы и после короткого штыкового боя на плечах немцев достигли второй позиции, после чего, перейдя речку Мрогу вброд, заняли позицию
к югу от деревни Белявска Весь. Немцы в беспорядке отошли в лес западнее Беляв,
провожаемые энергичным огнем частей дивизии.
Дивизией было взято в плен: 6 офицеров и 363 нижних чина. Захвачено: 4 зарядных ящика, 6 пулеметов и масса пулеметных лент, патронов, ручных гранат
и всякого рода оружия, а также несколько повозок с продовольствием и фуражом.
По показаниям пленных офицеров, против дивизии находились части немецкой резервной же дивизии, из которой в бою приняли участие от 9 до 12 батальонов и отделение артиллерии. Две немецких батареи едва успели ускакать
из Беляв, но одна из них потеряла свои зарядные ящики.

256

ИЗ БОЕВОГО ОП Ы ТА…

Глава III
На Белявских позициях
и отход за Равку
Расширение фронта дивизии. Бой 15 и 16 ноября. Отход бригады 55-й дивизии к Трабам.
Переход полков дивизии на Белявские позиции и расположение на них. Соседи справа и слева. Посылка двух батальонов на помощь 55-й дивизии. Атаки немцев 17 и 18 ноября. Израсходование резерва. Занятие немцами колонии Згода. Прибытие конной батареи 14-й кавалерийской дивизии. Отбитие немецких атак. Перенос штаба дивизии
в деревню Скаратки. Прибытие к дивизии 2-го дивизиона 67-й артиллерийской бригады.
Отношение жителей. Дивизия упрочивает свое положение. Ночные атаки немцев 20,
21 и 22 ноября. Поездка с начальником дивизии на позицию. Переход дивизии во II армейский корпус. Посещение штаба дивизии командиром корпуса. Укрепление тыловой
позиции. Попытка немцев вступить в переговоры. Приказание атаковать Хруслинский
поселок и костел и бой в ночь на 3 декабря. Слухи о неудаче у Ловича. Вызов адъютанта в штаб корпуса. Предварительное приказание об отходе. Распоряжения для отхода
­дивизии. Начало отхода и первые его впечатления. Скрещивание с колонной 55-й дивизии. Приказание о занятии позиций за рекой Равкой. Рекогносцировка позиции, ее
оценка и ее укрепления. Расположение штаба дивизии в госп[одском] дворе Курдванов I

I

***
Справедливость требует отметить, что перед отправлением дивизии на театр
военных действий было сделано все или почти все, чтобы сделать ее слабее других. Из нее были взяты первые батальоны полков, пулеметные команды, дивизион артиллерии. Она была утомлена и измотана тяжелой тыловой службой
и почти не имела времени для своей подготовки.
И тем не менее она прекрасно выполнила свою задачу, бывшую не легкой
и для прекрасной полевой части. Она вела бой: дневной, ночной и, кроме того,
за укрепленную позицию. При этом она вела этот бой вполне самостоятельно,
составляя отдельную колонну.
Что задача была выполнена дивизией далеко не в легких условиях, показывают ее
потери, бывшие весьма серьезными. Она потеряла убитыми: 6 офицеров и 682 нижних чина, ранеными: 29 офицеров и 2025 нижних чинов. При этом до 75% всех
потерь приходились на 268-й полк, вынесший на себе наибольшую тяжесть боя»
(ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 7. Л. 141–158. Машинопись с рукописной правкой).
На этом воспоминания М. А. Иностранцева обрываются.

ИЗ МОЕЙ ЗАПИСНОЙ
КНИЖКИ ЗА 1915 ГОД

259

части.

ИЗ МОЕЙ ЗА П ИСНОЙ К Н И Ж К И ЗА 1915 ГОД

25 января. Принятие полка.
26 января. Переезд в Перехинск и принятие обоза и нестроевой

27 января. Переезд в Ясень и принятие 2-го батальона (1-й батальон в отряде генерала КрымоваI).
28 января. Пребывание в Ясени на квартире у униатского священника. Получение приказания сдать позицию казакам и, оставив две
роты для их поддержки, идти с остальными двумя в Перехинск. Поручаю командование 5-й и 6-й ротами полк[овнику] Забелину II, а сам с 7-й
и 8-й ротами на следующий день решаю идти в Перехинск.
29 января. Переход в Перехинск. Жители провожают с грустью, чуя, что мы не вернемся. Приходилось лгать, говоря, что уходим
временно и что скоро вернемся. Являюсь Крымову в конце его обеда
в местной гостинице. Радушный прием. Восторженные отзывы о моих стрелках. 1-й батальон скоро должен подойти. Приказание ген[ерала] Гаврилова III отправить 7-ю и 8-ю роты назад в Ясень, а с 1-м батальоном на следующей день идти на Рожнятов, Выгоду и далее на помощь
к остальным полкам дивизии, положение которой на перевалах крайне тяжелое. ­Всенощная в униатской церкви накануне полкового праздника. Впечатление. Ночлег в великолепном здании народной школы
(­пособия, штат учителей, количество классов, положение учителей).
Прием 1-го батальона.
I

II

III

Крымов Александр Михайлович (23.10.1871–31.08.1917) — генерал-майор
(с 16.12.1914), командир бригады 2-й Кубанской казачьей дивизии (с 16.12.1914,
ранее командующий, с 07.09.1914).
Правильно — ​подполковнику. Забелин Андрей Федорович (13.08.1878–?) — п
​ одполковник (со старшинством с 1910), полковник (с 22.10.1915). В 8-м Финляндском стрелковом полку (с 18.05.1914).
Гаврилов Александр Петрович (26.08.1855–?) — г​ енерал-лейтенант (с 1914). Начальник 69-й пехотной дивизии (с 12.12.1914, ранее — ​командующий, с 19.07.1914).

260

ИЗ МОЕЙ ЗА П ИСНОЙ К Н И Ж К И ЗА 1915 ГОД

30 января. Переход из Перехинска в Рожнятов. Проводы
и напутствие Крымова. Поддержание порядка на походе. Прибытие
в ­Р ожнятов. Молебствие на городской площади перед гостиницей
по случаю полкового праздника. Отношение населения. Масса жидов.
Приветственная речь полкового священника отца Николая Окунева.
Обед в гостинице со всеми офицерами 1-го батальона. Выступление далее на Долину в 3 часа дня. Движение по снежной долине и прибытие
в 10 часов вечера в Долину. Квартира мне отведена в чистеньком домике австрийского жандарма. Отправление на телефонную станцию
для переговоров с штабом Гаврилова. Батальон сделал 45 верст. Ввиду необходимости и на следующий день идти форсированным маршем просил разрешения Гаврилова выступить не в 6 часов на Выгоду
и Солотвино, как предполагалось раньше, а в 8 часов. Получил разрешение, но предупредили, что положение остальных полков бригады
почти критическое.
31 января. Выступление из Долины на Выгоду. Крайне трудное
движение из-за глубокого снега. Подходим к Выгоде поэтому с запозданием на полчаса. Опережаю колонну и еду в штаб Гаврилова. Встречает меня крайним неудовольствием. Затем, успокоившись, предупреждает, что нужно как можно скорее двигаться, что весь успех операции
зависит от быстроты нашего движения, и спрашивает, когда я думаю
подойти на помощь к бригаде. На мой доклад, что к утру, — ​одобряет
и советует, выйдя из долины реки Мизуни, у устья реки Собола подняться на горы и выйти во фланг противнику, атакующему части нашей
бригады. «Этим движением вы решите всю операцию и по справедливости заслужите Георгиевский крест». Начальник штаба возражал против этого, указывая, что горы там громадной высоты, заросли сплошь
дикими лесами, что нет не только дорог, но даже тропинок и что при
этих условиях на подъем уйдет масса времени, да и поднявшись, придется двигаться по вершинам гор, среди чащи густого леса и опять-таки
без дорог, между тем как в это время у 6-го и 7-го полков может создаться катастрофа. Гаврилов спорил, и между ними начались даже пререкания с большими резкостями. В результате я получил право двигаться тем направлением, которое найду на месте нужным и возможным,
и, сделав привал у деревни Новая Мизунь, в 12 часов дня, продолжал
движение. Долина все суживается. Невозможность принятия мер охранения, рекомендуемых в горах. В 10 часов вечера прибываю в Солотвино. Несколько полуразобранных халуп. Оренбургская казачья сотня.
Гостеприимство казаков. По телефону доношу о прибытии и о решении сделать привал до первого часа ночи. Высылаю конных разведчиков на разведку подъема на хребет за Соболом. По телефону же говорю

261

ИЗ МОЕЙ ЗА П ИСНОЙ К Н И Ж К И ЗА 1915 ГОД

с Нотбеком I и получаю категорическое приказание идти к Наржице,
о чем и доношу Гаврилову. Донесение разведчиков о невозможности
подняться даже одиночными людьми выше полугоры. Получение сведений о направлении вслед за мною и 2-го батальона. Движение к Нар­
жице. Отправление назад батареи за невозможностью ей двигаться.
1 февраля. Прибытие к Наржице в 6 час[ов] утра. Встреча
с полк[овником] Орловым II. Его настроение.

I

II

Нотбек Владимир Владимирович, фон (09.07.1865–1921) — ​генерал-майор (с 1908),
генерал-лейтенант (с 1915). Начальник 2-й Финляндской стрелковой бригады
(с 31.12.1910).
Орлов Павел Александрович (12.06.1872–1915) — ​полковник (со старшинством
с 1908), генерал-майор (с 1915, посмертно). Командир 7-го Финляндского стрелкового полка (с 23.02.1914). Убит в Карпатах.

ИЗ ИСТОРИИ
КОМИССИИ
ГЕНЕРАЛА
ПОЛИВАНОВА
Страница из истории
русской революции

265

Из истории комиссии генерала Поливанова…

В начале 1917 года нервное настроение русского общества чувствовалось особенно сильно. Небывалое напряжение от войны, громадные усилия и жертвы утомили народ, начавшийся недостаток в предметах первой необходимости, как результат вполне расстроенного
железнодорожного транспорта, раздражал народные массы, вызывал
недовольство правительством и критику его, а конец войны оставался
все так же отдаленным и неизвестным. Ходили слухи о замышляемом
реакционной частью правительства и германофильской партией при
царском дворе сепаратном мире, а это оскорбляло национальное чувство и еще более отклоняло симпатии народа от царской власти. Теперь
достаточно определенно известно, что последний слух не имел никаких
оснований и что царица даже не допускала мысли о сепаратном мире,
но тогда этого известно не было, а наличность на русском престоле немки, в связи с ее большой непопулярностью в стране, способствовала распространению этого гибельного для царского порядка слуха и еще более
подливала масло в огонь народного недовольства.
Начались забастовки на заводах. Военные власти Петрограда приняли ряд мер для прекращения таковых, объявили, что рабочие,
уклоняющиеся от работ, будут направлены на фронт, но народные массы, страдая от недостатка хлеба, сахара, топлива и зная, что все это есть
результат правительственной системы и дезорганизованности власти,
поддерживали рабочих, и начались народные противоправительственные демонстрации I.
Против них правительством были, кроме полиции, двинуты
и войска. Начались столкновения народа с войсками. На Знаменской
I

Забастовки в Петрограде начались в январе 1917 г. Постепенно забастовочное
движение расширялось и усугубилось в феврале продовольственным кризисом. 24.02.1917 началась всеобщая забастовка с участием свыше 214 000 рабочих
224 предприятий.

266

Из истории комиссии генерала Поливанова…

площади и Невском проспекте пролилась народная кровь — т​ олпы разгоняли сначала нагайками казаков, а затем и ружейными залпами. Необходимо добавить, что гарнизон Петрограда состоял не из старых кадровых гвардейских частей, как было во время революции 1904–1905 годов I,
а из запасных батальонов гвардейских частей. Эти батальоны были громадной силы, по несколько тысяч человек каждый, были весьма мало
обучены за недостатком в них офицеров и укомплектованы большей
­частью городским населением Петрограда, то есть в большинстве элементом, более распропагандированным и недисциплинированным,
чем сельские массы. Естественно, что на эти войска далеко не так можно
было положиться, как на кадровые гвардейские части. Между тем правительство, как бы совершенно забыв это весьма важное обстоятельство,
принимало такие решительные меры, как будто бы в его распоряжении находилась значительная и вполне надежная сила. Между тем, насколько настроение войск не было твердым в эти трагические для старого режима дни, показывает следующий факт, рассказанный нам одним
заслуживающим полного доверия лицом, бывшим на Знаменской площади в момент столкновения на ней полиции с народом в последние,
предшествующие революции дни.
Кроме конной полиции на площади для разгона находилась полусотня казаков с офицером. Хотя этот род войск всегда считался настроенным наиболее консервативно, тем не менее, когда конная полиция
бросилась на толпу с нагайками и находившийся впереди ее полицейский офицер начал бить нагайкой народ, не разбирая ни пола, ни возраста, казачий офицер отделился от своей части, стоявшей на месте, подскакал к полицейскому офицеру и, выхватив шашку, нанес ему такой
удар, что тот свалился с лошади замертво при шумных одобрениях толпы. Что было затем, очевидец не видел, так как началась стрельба, толпа
побежала и наступило общее замешательство II.
В это же время среди населения столицы распространился слух,
оказавшийся впоследствии верным, что министр внутренних дел Протопопов III, получив от военного министра генерала Беляева IV значительное число пулеметов, предназначавшихся для фронта, но туда еще не отI
II

III

IV

Правильно — ​1905–1907 гг.
Речь идет об убийстве подхорунжим 6-й сотни 1-го Донского казачьего полка
полным георгиевским кавалером М. Г. Филатовым полицейского ротмистра
М. Е. Крылова, задержавшего группу демонстрантов с красным флагом на Знаменской площади 25.02.1917.
Протопопов Александр Дмитриевич (18.12.1866–27.10.1918) — ​действительный
статский советник (с 06.12.1909). Министр внутренних дел (с 20.12.1916).
Беляев Михаил Алексеевич (23.12.1863–09.1918) — г​енерал от инфантерии
(с 06.12.1914). Военный министр (с 03.01.1917).

267

Из истории комиссии генерала Поливанова…

правленных, передал их полиции для стрельбы по народным массам
в случае их выступления I.
Общее настроение, повторяем, было весьма тревожное. Чувствовалось, что назревают весьма грозные события, которых, по-видимому, лишь само правительство не ожидало. В очередях за получением
хлеба слышались прямые угрозы власти. Политическая атмосфера была насыщенной до последнего предела. Трамвайное движение по городу
прекратилось, снег на улицах никто не убирал, и все это, вместе с постами солдат, встречаемыми весьма часто на перекрестках, придавало столице боевой, неспокойный вид.

***
27 февраля у меня была обычная лекция в академии Генерального штаба, и так как я жил далеко от академии — н
​ а Васильевском острове, то вследствие отсутствия трамваев мне предстояло идти пешком через
весь город, почему я и вышел за час до времени моей лекции. На улицах,
ввиду раннего времени, было немного народа. Все это были, так же как
и я, спешившие на службу люди. На Марсовом поле учились солдаты запасного батальона Павловского полка, сразу же впоследствии ставшего
на сторону революции, но в этот момент ученье шло как в мирное время
и нельзя было предположить, что через какие-нибудь два-три часа эти солдаты пойдут против своих офицеров, будут громить полицейские участки, убивать полицию и вообще станут на сторону противников порядка.
На углах были расклеены объявления командующего военным
округом генерала Хабалова II, что рабочие, которые не станут на работы
в назначенный срок, будут отправлены на фронт. Однако объявления
эти не привлекали внимания и народу около них не было видно.
Когда я приблизился к казармам Преображенского полка, то оттуда выходили на занятия части этого полка и Литовского, также впоследствии первыми присоединившиеся к революционерам. Люди выходили в полном порядке, отдавали мне честь, и внешний вид их также
отнюдь не позволял усомниться в их дисциплинированности и верности
правительству. Офицеров было почти не видно, но это объяснялось тем,
что в запасных батальонах их было, как уже сказано, вообще очень мало.
I
II

В действительности этот слух не подтвердился.
	Хабалов Сергей Семенович (21.04.1858–1924) — ​генерал-лейтенант (с 06.12.1910).
Главный начальник Петроградского военного округа (с 13.06.1916), командующий войсками округа (с 06.02.1917).

268

Из истории комиссии генерала Поливанова…

Придя в академию, я немедленно же прошел в аудиторию и первый час читал при обычной обстановке. Однако когда я по прочтении
первой лекции пришел в профессорскую комнату, то туда прибежали
офицеры полуэскадрона академии с известием, что в соседних со зданиями академии казармах Преображенского полка начался бунт солдат,
что несколько офицеров убито, остальные разоружены солдатами, и последние, соединившись с людьми Литовского и Волынского полков, вышли на улицу, а часть их идет к казарме полуэскадрона академии с целью присоединить людей последнего к себе.
На улицах появились автомобили с вооруженными солдатами
и какими-то штатскими людьми, разбрасывавшие прокламации Комитета Государственной думы о свержении правительства и принятии государственной власти последним, впредь до образования Временного
правительства. Разъезжали грузовики, наполненные также вооруженными солдатами, на улицах послышалась ружейная стрельба, и стали
доходить слухи о стрельбе полиции по народу из пулеметов, расставленных на крышах домов. В свою очередь революционные войска при поддержке народа стали врываться в полицейские участки, избивать полицию, убивать тех офицеров, которые не желали отдавать оружие. Горели
многие полицейские участки, был взят с боем и также зажжен Окружной суд. К вечеру взята была Петропавловская крепость и Зимний дворец. Образовалось Временное правительство. Так началась русская революция.

***
Дальнейшие события первых дней русской революции происходили, как известно, с молниеносной быстротой. Отречение царя
от престола в пользу великого князя Михаила Александровича I, отречение последнего от престола вообще, образование Временного правительства II и т. д. — в
​ се это шло быстро, одно за другим, отделенное друг
от друга расстоянием не только дней, но иногда и часов.
Однако же наиболее важным по своим последствиям было образование Совета солдатских и рабочих депутатов, поместившегося
в том же Таврическом дворце, где помещалось и Временное правительI

II

Романов Михаил Александрович (22.11.1878–13.06.1918) — ​великий князь, брат
императора Николая II. Отрекся от престола 03.03.1917 вслед за братом, отрекшимся накануне.
Временное правительство было образовано 02.03.1917.

269

Из истории комиссии генерала Поливанова…

ство, или, вернее, Исполнительный комитет Государственной думы.
Мало кому известно, что, подобно правительству старого порядка, и главари социалистических левых партий считали, что обстановка для революции еще не созрела, и не ожидали взрыва ее так скоро. За несколько дней до 27 февраля на своем соединенном заседании они вынесли
решение: ввиду малой вероятности успеха революционного выступления отложить таковое до более благоприятного времени. Совершенно
такого же взгляда, по-видимому, держался и крайне левый, чисто революционный орган, самочинно образовавшийся по примеру революции
1905 г. в виде Совета солдатских и рабочих депутатов. Совет этот собрался также еще до 27 февраля, но собрался на вокзале Финляндской железной дороги с целью, в случае успеха революции, немедленно захватить
власть, в случае же неудачи бежать в Финляндию и за границу.
Когда 27 февраля весьма скоро выяснилось, что старый порядок потерпел окончательное и полное крушение, члены Совета солдатских и рабочих депутатов, сев в автомобили, немедленно же переехали
в Таврический дворец и этим совершили, с их точки зрения, чрезвычайно ловкий тактический шаг. Укрывшись под одной крышей с исполнительным органом новой власти, они как бы смешались с ним.
Распоряжения и Временного правительства, и Совета солдатских и рабочих депутатов выходили из одного и того же здания, и народные массы не могли разобрать: какие из этих распоряжений исходят от органа
правительства, клонясь к поддержанию порядка и устройству жизни
народа на новых началах, и какие исходят от Совета как органа, по существу, исключительно и только революционного и имеющего потому
задачу — ​углублять революцию и разваливать дальше государственный
порядок.
Начавшееся тотчас, с первых дней революции, паломничество
военных частей и учреждений к зданию Государственной думы с целью заявить свое признание совершившегося переворота также способствовало этому гибельному смешению представлений о правительственном аппарате и о революционной организации. Правда, часть
депутаций встречал председатель Совета солдатских и рабочих депутатов Чхеидзе I, и прибывавшие в этом случае знали, кто с ними говорит, но большинство депутаций встречал и говорил им пылкие революционные речи уже ставший чрезвычайно популярным в народных

I

Чхеидзе Николай Семенович (1864–07.06.1926) — ​политический деятель России
и Грузии. Председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов
(1917).

270

Из истории комиссии генерала Поливанова…

­революционных ­массах Керенский I, который состоял в одно и то же
время и членом ­нового ­правительства, будучи в нем министром юстиции, и членом Совета солдатских и рабочих депутатов, будучи товарищем его председателя.
Таким образом, с первых шагов нового правительства рядом
с ним и в том же здании поместилась и революционная организация,
противобуржуазно и крайне лево настроенная и по тому самому уже более близкая к пролетариату столицы, а потому и более сильная, чем правительство, но официально власти не принявшая.
Это было чрезвычайно важным обстоятельством, которое должно было оказать весьма крупное влияние на весь дальнейший ход
русской революции и проложить прямую дорогу большевизму. Одним
из первых последствий всего сказанного было появление знаменитого
в деле развала русской армии приказа № 1. Приказом этим, вышедшим
из Таврического дворца II, предписывалось солдатам не отдавать чести
офицерам и не верить им. Понятно, что подобным распоряжением совершенно и навсегда разрывалась дисциплина в армии, то есть разрывалась та сила, без которой не может существовать никакая армия и без
которой она обращается в вооруженную и опасную для государственного порядка толпу.
Относительно происхождения этого приказа было несколько
слухов. Наиболее распространенным был тот, что, не веря буржуазной
революции и желая совершенно развалить государственный порядок,
а в том числе и армию, Совет солдатских и рабочих депутатов решил выпустить такой акт, который бы решительно способствовал разложению
и крушению старой русской армии, и поручил составление такого акта,
в виде упомянутого приказа, адвокату Соколову, который и выполнил
это, вполне достигнув поставленной цели.
Другой слух гласил, что приказ этот составлен и опубликован
с ведома военного министра Гучкова III, желавшего показать этим, что
возврата к старому нет и быть не может и что прежде всего не может
быть возврата и к старой армии, почему взаимоотношения в последней
и должны быть разрушены. Против этого, однако, говорит и то, что ГучI

II

III

Керенский Александр Федорович (22.04.1881–11.06.1970) — п
​ олитический деятель. Министр юстиции Временного правительства (02.03–18.04.1917). Военный
и морской министр (05.05–01.09.1917). Министр-председатель Временного правительства (07.07–26.10.1917).
Речь идет о приказе № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов,
изданном 01.03.1917 и вводившем выборные комитеты для руководства всеми
воинскими частями.
Гучков Александр Иванович (14.10.1862–14.02.1936) — ​политический деятель,
военный и морской министр Временного правительства (март — ​май 1917).

271

Из истории комиссии генерала Поливанова…

ков был сторонником продолжения войны и прекрасно понимал, что
приказом № 1 дисциплина подрывалась в корне, а что без дисциплины
невозможно существование армии, а без армии невозможно продолжение войны. Наконец, дальнейшее изложение и подлинные слова Гучкова, лично нами слышанные, подтвердят всю неосновательность этого слуха.
Наконец, существовал еще один слух, в то время еще не находивший себе доверия, так как большевиков еще не было и возможность
Брест-Литовского мира никто не предполагал. Слух этот заключался
в том, что приказ № 1 был в огромном количестве экземпляров доставлен
через Швецию из Германии в распоряжение Совета солдатских и рабочих депутатов и последними распространен среди армии и населения.
Полная вероятность подобного происхождения приказа подтверждается тем, что в настоящее время вполне определенно известно, хотя бы
из воспоминаний Людендорфа I, что германский Генеральный штаб решил возможно полнее использовать русскую революцию с целью разложения русской армии II и лучшего способа для этого, чем упомянутый
приказ, придумать не мог. Что это могло быть именно так, показывает
нам и то обстоятельство, что в дальнейшем главари большевизма были
доставлены, как известно, из Германии.
Каково бы ни было происхождение приказа, но когда он был
принесен мне утром, то для меня не подлежало сомнению, что из фундамента русской армии был вынут главнейший камень. Дальше должен
был последовать лишь механический развал всего здания. Что это было так, не замедлили подтвердить и последующие ближайшие события.
Солдаты на улицах перестали отдавать честь и вели себя без стеснений.
Мало того, они, не ограничиваясь тем, что у офицеров не было на себе холодного оружия, снятого по приказанию Временного правительства, стали ходить по офицерским квартирам и отбирать вообще всякое оружие.
И вот, на следующий день после выхода приказа, утром, в мою
квартиру раздался звонок. Я сам отворил дверь и увидел человек шесть
солдат и матросов, всех вооруженных, заявивших мне, что они пришли
отобрать мое оружие, и показавших мне какой-то клочок бумаги, составлявший, по их словам, ордер Совета солдатских и рабочих депутатов
на право обыска. Понимая, что сопротивление бесполезно, я сам ввел их
в мой кабинет, где, на стене у меня, находилась значительная коллекция
I

II

Людендорф Эрих Фридрих Вильгельм (09.04.1865–20.12.1937) — г​ерманский
генерал пехоты. 1-й генерал-квартирмейстер штаба Верховного командования
Германии (с 08.1916).
Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М.; Минск, 2005. С. 513.

272

Из истории комиссии генерала Поливанова…

собранного мною вообще, а на войне в частности, оружия. Револьверы,
бывшие у меня в числе трех, я заранее, ожидая обыска, спрятал за книгами моей обширной библиотеки.
Впустив непрошеных гостей, я имел возможность лучше рассмотреть их. Оказалось, что среди пришедших четверо было солдатами моего родного гвардейского Финляндского полка, в котором я служил до поступления в академию, и один из них был унтер-офицером.
Двое были матросы. Все вели себя весьма прилично, но матросы смотрели довольно неприязненно. Унтер-офицер же, узнав, что я являюсь его
однополчанином, проявил даже деликатность, сказав, что извиняются
за беспокойство.
Указав им на мою коллекцию, я заявил им, что это все, что
я имею. Тогда один из матросов спросил меня, нет ли у меня револьверов, потому что у всякого офицера непременно есть револьвер. Когда
я ответил, что револьверы мои остались у меня в полку на фронте, то он
с недоверием покачал головой и сказал: «Не может быть, чтобы у генерала да не было револьвера». В ответ на это я, зная, что в подобных случаях личное предложение обыска убеждает более всего, предложил им,
если они мне не верят, то обыскать мою квартиру, но предупредил, что
это будет для них напрасной тратой времени. Матрос опять повторил,
что невозможно, чтобы у офицера не было револьвера. На этот раз унтер-офицер взял мою сторону и возразил довольно оригинальною фразой: «Ну, офицеры разные бывают, зачем генералу револьвер?»
Затем он подошел к моей коллекции оружия и, взяв из него
лишь форменную 3-линейную винтовку, заявил, что они возьмут лишь
ее, и опять извинился за беспокойство. После этого они стали уходить.
Однако в прихожей один из матросов остановился и, обратившись к моей прислуге, сказал зловещую и пророческую фразу: «Это — е​ ще цветочки, ягодки будут впереди!»
Однако приказ № 1 не только подорвал дисциплину в армии,
но он вообще свел на нет всякое значение офицера и начальника, он показал, что с последними вообще считаться не стоит и что не только их
авторитет, но и их собственность ничем не ограждены. Что это было
так, показывает следующий случай с автором этих строк, происшедший
на следующий день после обыска оружия.
При мобилизации каждый из профессоров академии, отправлявшийся на фронт, имел право, на общем основании, выбрать себе любую лошадь из полуэскадрона академии, уплатив за нее ремонтную цену. При лошади полагался для ухода за нею и вестовой из состава того же
полуэскадрона. Такую лошадь и вестового получил и автор. Когда академия была открыта, я, вызванный с фронта, поместил свою лошадь и ве-

273

Из истории комиссии генерала Поливанова…

стового в академии и платил за их содержание. Вестовой мой был хотя
и немного ленивый, но все-таки честный и дисциплинированный солдат и ходил за лошадью довольно исправно. Между тем, ввиду того что
содержание лошади обходилось весьма дорого и пользоваться ею в академии мне не представлялось возможности, я решил ее продать и поручил вестовому искать покупщика. Однако же, пока не было революции,
покупщика не находилось.
И вот, через день после обыска у меня оружия, прислуга доложила мне, что пришел мой вестовой и желает меня видеть. Когда я вышел, то увидел моего вестового с шашкой и винтовкой за плечами (раньше обыкновенно он приходил ко мне лишь с шашкой, как и полагалось),
который сообщил мне, что лошадь он продал и принес мне деньги,
а именно 300 рублей. Я удивился, что лошадь была продана за такую ничтожную сумму, так как цены на лошадей во время войны поднялись
до весьма значительных размеров, но не сказал этого вестовому, а только спросил, почему он не пришел ко мне раньше и не сказал о покупателе и о даваемой последним цене? Он отвечал, что покупатель явился неожиданно, и, зная, что я хочу продать лошадь, он и поспешил продать ее
за то, что давали. Я понял, что все это — ​ложь. Что он самовольно продал
мою лошадь за сумму, конечно, во много раз большую, чем 300 рублей,
что остальные деньги он взял себе, но усмотрел в его поступке даже некоторое благородство, выразившееся в том, что он все-таки принес мне
хоть 300 рублей, а не все взял себе. Жаловаться все равно было некуда,
и после приказа № 1 я, как офицер, был беззащитен.
Так сложились отношения между офицерами и солдатами
в первые же дни революции. Но это было лишь поверхностное наблюдение офицера-обывателя. Для того чтобы судить о том, что происходило в центре исторического водоворота, а не на его периферии, надо было побывать среди верхов тогдашнего военного мира, видеть их работу
и переживания и оценить тамошнее положение, чтобы вполне беспристрастным историческим взглядом понять совершающиеся события.
И судьбе было угодно послать меня именно туда, в центр кипения армии — ​к ее новым руководителям для того, чтобы именно видеть, какой
стихийный характер носила агония старой русской вооруженной силы.
В день прихода ко мне моего вестового вечером меня вызвали
к телефону. Когда я подошел, незнакомый голос спросил меня, кто у телефона. Я назвал себя. Тогда вызвавший назвал себя адъютантом военного министра Гучкова и передал мне просьбу военного министра,
прибыть в тот же день к 10 часам вечера в дом военного министра на заседание комиссии по необходимым реформам армии под его председательством. На мой вопрос, почему военному министру было угодно

274

Из истории комиссии генерала Поливанова…

остановить свой выбор на мне, мне было отвечено, что в комиссию привлечены многие генералы по личному выбору военного министра и что
из состава академии кроме меня приглашен в комиссию также и правитель дел академии полковник Андогский I. Мне ничего другого не оставалось, как ответить, что я буду в назначенное время, но вместе с тем
я позволил себе лишь спросить, почему для начала комиссии выбрано
такое позднее время. Адъютант мне отвечал, что такое время выбрано
потому, что военный министр весь день чрезвычайно занят, а с другой
стороны, что время не терпит и происходят такие события, что и ночью
надо работать, иначе может оказаться поздним работать вообще.

***
В половине десятого вечера я вышел из дому и направился к дому военного министра на Мойку у Гороховой улицы, где бывал неоднократно у военных министров Сухомлинова II и Поливанова III. Петроград
вечером и ночью в то время представлял весьма жуткую картину. Освещение на улицах хотя и горело, но, за неимением полиции, замененной
милицией, и неподготовленностью последней к ее роли, внешняя безопасность прохожих в вечернее, а в особенности в ночное время была,
в сущности, совершенно не обеспечена. А между тем это было особенно важным именно в это время, так как в первые же дни революции все
тюрьмы были разгромлены и из них выпущены все уголовные преступники и все бродяги столицы. К тому же милиция, видимо, сама опасаясь
за свое собственное существование, просто пряталась, и подтверждением этого может служить то обстоятельство, что за все время моего следования от дому до Гороховой улицы я не видел ни одного блюстителя
порядка. При этих обстоятельствах становится понятным, что захваченный мною в карман револьвер был далеко не лишним.
На улицах стояла гробовая тишина, и на фоне ее еще более жуткими были изредка раздававшиеся там и сям выстрелы. Народу на улиI

II

III

Андогский Александр Иванович (25.07.1876–25.02.1931) — п
​ олковник (с 06.12.1914),
генерал-майор (с 21.11.1917). Правитель дел Военной академии (с 28.12.1916, ранее — ​с 07.12.1916 — ​временно исполняющий должность).
Сухомлинов Владимир Александрович (04.08.1848–02.02.1926) — г​ енерал от кавалерии (с 1906). Военный министр (11.03.1909–13.06.1915).
Поливанов Алексей Андреевич (04.03.1855–25.09.1920) — ​генерал от инфантерии (с 10.04.1911). Военный министр (10.09.1915–15.03.1916, ранее — ​управляющий делами Военного министерства с 13.06.1915). Председатель Особой комиссии по построению армии на новых началах (1917). Председатель комиссии
по улучшению быта военных чинов.

275

Из истории комиссии генерала Поливанова…

цах было чрезвычайно мало. Все попадавшиеся куда-то спешили — в
​ ероятно, скорее добраться домой, а те, которые попадались навстречу,
всматривались с каким-то недоверием. В тени домов кое-где скрывались какие-то подозрительные люди. Изредка проезжал с запоздавшим
седоком извозчик. Я шел, держась полосы света и избегая теневых сторон улицы, все время держа руку в кармане с револьвером.
Но вот и дом военного министра. Он, как и прежде, весь залит
огнями. Вхожу в знакомый подъезд, но швейцара уже нет, а у вешалки принимают одежду солдаты. На вешалке много одежды, и среди нее
много солдатских шинелей. Лестница вверх, покрытая красным ковром, была в ужасном виде. Она была вся затоптана грязью, которая, видимо, уже несколько дней не выметалась, забросана окурками папирос
и заплевана. По ней спускались какие-то солдаты, в расстегнутых шинелях и с папиросами в зубах.
Я поднялся вверх и вошел в ту комнату, в которой обыкновенно ожидали приема военного министра. В ней толпился народ, и среди присутствовавших я заметил сразу стоявших вместе и беседовавших
генералов Поливанова и Мышлаевского I. Первого из них я знал давно
еще по службе в Главном управлении Генерального штаба и затем около года тому назад представлялся ему, в этом же самом доме, как военному министру, второй был моим профессором в академии. Я подошел
к ним и поклонился. Оба встретили меня весьма любезно, и разговор
сразу же перешел на злобу дня, а именно на обыски оружия. Оказалось,
что оба генерала, так же как и я, подверглись обыску, но пострадали гораздо более меня. У Поливанова не только забрали всю коллекцию оружия, но и часть обуви и одежды, и притом — б
​ олее новой.
— У меня, — ​заметил Мышлаевский, — ​не только отобрали револьвер и шашки, но прихватили и два пальто, а также тридцать бутылок прекрасного вина, хранившегося в передней. Ничего не поделаешь,
пришлось только удивиться, что вино отнесли к оружию.
Затем разговор наш перешел на тему о приказе № 1. Оба генерала, конечно, признавали всю вредоносность этого приказа и усматривали в нем начало полного разложения армии, но когда я позволил себе
высказать удивление, что военный министр Гучков разрешил этот приказ опубликовать, то Поливанов заявил категорически, что Гучков сам
был застигнут этим приказом врасплох и предвидит большие и тяжелые осложнения в случае его ликвидации.
I

Мышлаевский Александр Захарьевич (12.03.1856–1920) — г​ енерал от инфантерии (с 1912). В распоряжении военного министра (с 23.07.1915). Товарищ председателя комиссии по улучшению быта военных чинов (05–07.03.1917).

276

Из истории комиссии генерала Поливанова…

— Я говорил об этом с самим Александром Ивановичем (Гучковым), и он определенно утверждает, что приказ написан в Совете солдатских и рабочих депутатов адвокатом Соколовым и опубликован Советом без его ведома.
— Как же предполагает военный министр теперь реагировать
на этот возмутительный приказ? — ​спросил я.
— Он об этом будет сегодня говорить с нами, когда приедет. Пока его еще нет. Он объезжает полки Петроградского гарнизона, в которых повсюду идут митинги. Ораторы, большей частью из крайних левых, прибывшие также из Совета солдатских и рабочих депутатов,
страшно возбуждают солдат не только против офицеров, но против интеллигентности вообще, и положение в данную минуту весьма серьезное. Совет — ​это то же, что был в Великой французской революции
Якобинский клуб I. Он, являясь чисто революционной и притом крайней организацией, дает пролетариату наибольшие обещания и потому
и наиболее популярен в революционных массах.
К нам подошел в это время генерал А[пухтин] II, которого я также знал со времени моего пребывания слушателем в академии. Ему,
за первые дни революции, уже пришлось несколько раз побывать в Таврическом дворце, в Совете солдатских и рабочих депутатов, где ему приходилось давать какие-то разъяснения и кого-то освобождать от ареста.
Поэтому нам было очень любопытно услышать его отзывы об этом нашем якобинском клубе.
— Публика там, — с​ казал он, — п
​ о внешности, даже довольно
любезная. Конечно, настоящих солдат из них наберется едва ли и десяток. Все остальное — ​это представители интеллигентности в солдатской
или даже офицерской форме, надетой ими при мобилизации или же
просто надетой теперь самовольно, чтобы выглядеть солдатами или офицерами, и, наконец, крайне распропагандированные рабочие. Говорить
с ними о всем военном в высшей степени трудно, так как они во всем
и всюду видят контрреволюцию. Они мне несколько раз повторяли, что
слишком хорошо знают историю генерала Бонапарта III, чтобы позволить
повторить ее у нас. Вообще они прекрасно знают историю Французской
революции и так и сыпят цитатами, датами и революционными именаI

II

III

Якобинский клуб — п
​ олитический клуб эпохи Великой французской революции, члены которого установили диктатуру во Франции в 1793–1794 гг.
Апухтин Александр Николаевич (01.01.1862–07.07.1928) — г​енерал-лейтенант
(со старшинством с 1914). Командующий 68-й пехотной дивизией (19.07.1914–
15.04.1917). В резерве чинов при штабе Петроградского военного округа (с 22.04.1917).
Бонапарт Наполеон (15.08.1769–05.05.1821) — и
​ мператор французов, выдающийся полководец и государственный деятель.

277

Из истории комиссии генерала Поливанова…

ми. Среди ораторов у них есть несколько прямо-таки блестящих, и среди них едва ли не первый — ​Троцкий, но это его революционная кличка, на самом деле же он — ​еврей по фамилии Бронштейн I. Да, впрочем,
представителей от них вы сами здесь увидите, если, может быть, не сегодня, то, во всяком случае, на днях. Они знают о нашей комиссии и заявили мне, что встретятся со мною на заседаниях, так как никоим образом не могут допустить, чтобы реформа армии решалась в комиссии,
составленной из одних «генералов».
Все выслушанное мне, естественно, не понравилось, так как
я еще раз убедился, что революционными массами овладела крайняя
революционная организация, ничего общего с Временным правительством не имеющая, определенно поставившая себе целью, не ограничиваясь сокрушением старого порядка и существовавшего образа правления, сокрушить вообще русское государство, и в том числе и его армию.
Для меня уже тогда стало не подлежать сомнению, что политическая революция в России уже окончилась и что наступила революция социальная, которая, подобно закусившим удила лошадям, влекла нашу бедную
Родину в пропасть, в которой должна была погибнуть и сама.
Вскоре в комнате, где мы ожидали, появилось два новых лица.
Один из них был хотя и молодой на вид, но уже довольно полный генерал с Георгиевским крестом, другой, еще более юный, — ​худощавый
полковник небольшого роста. Оба были офицерами Генерального штаба. Как объяснил нам генерал А[пухтин], первый был полковник Якубович, второй — п
​ олковник Туган-Барановский II. Оба они состояли при военном министре, были в полном курсе всех дел, и потому, естественно,
их скоро окружили и стали слушать, что они говорят.
И тот и другой стали рассказывать, что положение в войсках Петроградского гарнизона чрезвычайно серьезное, что войска вырвались
из нормальной дисциплины и не только возвращение к ней, но даже
всякое о ней напоминание может повести к страшным последствиям,
к настоящей пугачевщине. О восстановлении отдания чести не может
быть и речи, надо хоть каким-нибудь способом, но привить революционным войскам доверие к начальникам и устранить у них озлобление,
надо создать новую революционную дисциплину. С Советом солдатских
и рабочих депутатов надо во что бы то ни стало столковаться, идя ему
Мемуарист неточен, так как Л. Д. Троцкого в марте 1917 г. в России не было.
Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (26.10.1879–21.08.1940) — р
​ еволюционный деятель. Прибыл в Петроград из эмиграции (04.05.1917).
II
	Туган-Барановский Лев Степанович (09.03.1880–?) — ​полковник (с 15.08.1916).
Начальник отделения ГУГШ (на 1917). Исполняющий должность начальника
канцелярии Военного министерства (с 09.05.1917).
I

278

Из истории комиссии генерала Поливанова…

на уступки. В этом отношении оба они, а в особенности полковник Туган-Барановский, возлагали громадные, едва ли не единственные надежды на Керенского. По их мнению, это был единственный человек,
которого еще могли послушать войска Петрограда. Они уверяли, что Керенский, и только он один, в первые дни революции спас положение
и устранил возможность настоящего военного бунта, который сопровождался бы поголовной резней не только всех офицеров, но и вообще
всей интеллигенции.
Тяжело и грустно было слушать все это, в особенности принимая во внимание, что средств к созданию такой «революционной» дисциплины я лично в своей голове, в сущности, не находил. Для создания
какой бы то ни было власти, а следственно, дисциплины, нужна прежде
всего сила, а такой ни у Керенского, ни у всего Временного правительства не было.
Кто-то, как будто угадывая мою мысль, высказал мнение, что
ни о каком повиновении не может быть и речи, пока Совет солдатских
и рабочих депутатов не прекратит своей разлагающей деятельности,
а следовательно, надо обуздать это революционное учреждение, надо заставить его слушаться Временного правительства.
— Но кем и чем заставить слушаться? — с​ просил полковник
Якубович. — ​Ведь гарнизон Петрограда фактически слушается лишь Совета солдатских и рабочих депутатов, так как последний их подкупил.
— Как подкупил? — о
​ тветил возражавший.
— Конечно, подкупил, — ​отвечал Якубович. — ​Только подкупил не деньгами, а обещанием, что войска Петроградского гарнизона,
в благодарность за поддержку, оказанную революции, ни в каком случае
и ни при каких обстоятельствах I не будут выведены на фронт. А солдатам только это и нужно, и, конечно, они будут поддерживать тех, кто им
это обещал, а не тех, кто будет их посылать на фронт и восстанавливать
дисциплину старого порядка, выражающуюся, в представлении солдат,
прежде всего в отдании чести офицерам.
— А разве нельзя опереться на военные училища? — ​снова возразил собеседник.
— Во-первых, их слишком мало для этого, так как гарнизон Петрограда достигает силы во много десятков тысяч человек, во‑вторых,
пользование ими как вооруженной силой еще более подольет масла
в огонь, так как даст Совету солдатских и рабочих депутатов еще лишнюю возможность внушать солдатской массе, что буржуазия и интелли-

I

Подчеркнуто в документе.

279

Из истории комиссии генерала Поливанова…

генция, к которой ведь принадлежат и воспитанники военных училищ,
хочет их лишить завоеваний революции, да и, в‑третьих, мы не уверены, каково настроение в самих военных училищах и согласятся ли они
на такую роль.
— Значит, надо плыть по течению! Но ведь это явно ведет к развалу армии.
— Повторяю, что единственным человеком, который и на этот
раз может спасти положение, является Александр Федорович (Керенский), и только он один.
Выслушав все это, я, по правде сказать, не понимал, на чем основана такая абсолютная вера молодых реформаторов русской армии
в могущество Керенского, так как, в моем представлении, он был лишь
увлекательным демагогом и, во всяком случае, человеком, ничего общего с армией и военным делом не имеющим и его не понимающим. Впоследствии я узнал, что вера наших осведомителей в Керенского отчасти
покоилась на родственных связях, так как полковник Туган-Барановский и Керенский, если не ошибаюсь, были один зятем другого I.
Однако справедливость требует отметить, что в то время
не только наши собеседники, но и огромная часть петроградского, а может быть, и вообще русского общества возлагала, действительно, на Керенского большие надежды. В то время только два человека и считались
способными вывести несчастную Россию из того страшного революционного тупика, в который она попала. Таковыми считались Керенский
и генерал Корнилов II, а именно те два лица, которые, в действительности, и появились на революционной сцене в непродолжительном времени и, в конце концов, столкнулись между собою.
За упомянутыми разговорами время прошло незаметно, и около 11 часов вечера сообщили, что военный министр прибыл и просит
всех нас пройти в его кабинет. Когда мы вошли туда, то я сразу же заметил, что вся обстановка была куда-то вынесена. Не было ни письменного стола, ни удобных кресел, ни шкафов. Посреди комнаты стоял лишь
огромный стол, а у стен — ​обыкновенные буковые стулья, причем их
было настолько немного, что для того, чтобы сесть всем, пришлось приносить стулья из другой комнаты. Вскоре вошел Гучков в сопровождении какого-то высокого и довольно моложавого полковника и, обойдя
I

II

М. А. Иностранцев ошибается. Шурином Керенского был член военной комиссии Временного комитета Государственной думы полковник В. Л. Барановский,
а не Л. С. Туган-Барановский.
Корнилов Лавр Георгиевич (18.08.1870–13.04.1918) — г​енерал от инфантерии
(с 27.06.1917). Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа
(с 02.03.1917).

280

Из истории комиссии генерала Поливанова…

всех нас, пожал всем руки. Затем, не садясь сам, он предварил нас, что
от нас требуется громадная и весьма важная работа закладки фундамента нового строительства армии, но что работа эта чрезвычайно трудна
при существующей обстановке, и для наиболее яркого освещения последней он и привез с собою командующего войсками Петроградского
военного округа (при этом он указал на вошедшего с ним полковника),
который сейчас и сделает нам краткий доклад о Петроградском гарнизоне и его настроении.
По правде сказать, мой военный глаз был поражен, что во главе
гарнизона столицы, притом столь многочисленного, что сила его равнялась нескольким корпусам, был поставлен не генерал, а всего полковник,
и притом даже не старый и с кругозором, в лучшем случае, не больше
командира полка. Это было тем более странно, что это было в военное
время и в столице, сравнительно не так уже удаленной от фронта. Однако суровая действительность мне скоро напомнила, что одновременно с ведением войны мы переживали время революции и что все бывшие до революции начальники, являвшиеся, так сказать, начальниками
нормальными, были удалены со своих мест и упомянутый полковник
являлся уступкой революционному времени и потому случайным.
Доклад командующего войсками округа обрисовал нам обстановку в Петрограде в еще более мрачных красках, чем мы слышали ранее. По его словам, почти во всех частях гарнизона шли митинги,
не прекращавшиеся несмотря ни на какие приказания. На этих митингах совершенно определенно солдаты призывались крайними левыми
ораторами из состава Совета солдатских и рабочих депутатов к уничтожению буржуазии и интеллигенции вообще. В некоторых частях даже были попытки двинуться в город и начать нечто вроде парижских
«сентябрьских» убийств, и только умелое отвлечение внимания солдат
на что-нибудь другое более популярными и ловкими начальниками помешало этому. При объезде военным министром частей последние никакого сочувствия ему не проявили, а в некоторых частях были даже явно недоброжелательные явления, показывающие, что представители
Временного правительства никакой симпатией не пользуются. Вообще,
со времени приказа № 1 дисциплина почти исчезла. Люди ни на какие
занятия не выходили, винтовки не чистили, помещения не убирали,
дворы и улицы около казарм не подметали. Дежурные по частям офицеры, особенно из требовательных и строгих начальников, не решались
обходить казармы из боязни эксцессов и даже угрозы прямо жизни.
При подобном состоянии частей, по мнению командующего войсками
­округа, лучше было бы уволить всех запасных по домам, чтобы, по крайней мере, не иметь в столице несколько десятков тысяч человек воору-

281

Из истории комиссии генерала Поливанова…

женных людей, никого не слушающих и понимающих свободу именно
в этом смысле.
По выслушании доклада воцарилась гробовая тишина. Все чувствовали, что наступил роковой момент — а​ рмии не было, была вооруженная толпа. Наконец, кто-то из присутствующих снова обратился
к первоисточнику всего зла — ​к приказу № 1, прося выяснить, каким образом мог появиться подобный деморализующий документ.
— Смею вас уверить, господа, — ​сказал Гучков, — ​что все распространяемые сведения, что приказ вышел с моего ведома и даже будто он мною подписан, являются безусловной и гнуснейшей клеветой.
Для меня этот приказ явился такой же ужасной неожиданностью, как
и для всех вас. Я прекрасно понимаю, что он в корне подорвал дисциплину. Но теперь мы вынуждены считаться, к сожалению, с фактом его
существования. Аннулировать его, конечно, в обстановке, только что
нам вполне верно обрисованной, невозможно, и, таким образом, нам
сегодня же предстоит решить, как реагировать на него вообще, а в частности на наиболее характерную черту — ​на призыв приказа к неотданию начальникам чести. Призыв этот, являющийся, конечно, преступным, вышел не от правительства, но правительству как-то надо ответить
на него. Отменить его, я думаю, всем вам ясно, мы не можем, так как он
уже опубликован, и нам надо принять какое-то решение в ответ на него.
По этому вопросу я и просил бы высказаться.
Первым просил слова генерал Мышлаевский. В кратких,
но весьма красноречивых словах он подчеркнул для военной дисциплины значение отдания чести, указав, что этот акт не является маловажной и унизительной формальностью, а символизирует собою выражение младшим старшему своего уважения и подчинения его воле, он
высказал, что долгом правительства является не допускать отмены этого акта, ибо, несмотря на его внешнее значение, он имеет настолько глубокий смысл, что уничтожение его, да еще по самовольному распоряжению революционной организации, будет равносильным признанию
своего бессилия перед стихийной силой бунта и тождественным с полным уничтожением военной дисциплины. Если правительство не может уже отменить приказ № 1, то оно, во всяком случае, обязано протестовать против него и указать Совету солдатских и рабочих депутатов
всю гибельность принятой им меры. Соглашаться с этим приказом, равно как и пройти его молчанием, будет со стороны военного министра
как бы выражением своего согласия на этот приказ и принятия на себя
всех его ужасных по гибельности последствий.
Затем говорили полковник Якубович и полковник Туган-Барановский. Оба они, в сущности, повторили то, что говорили нам раньше.

282

Из истории комиссии генерала Поливанова…

Они находили, что, при невозможности противодействовать приказу,
раз уже он появился, у правительства не может быть другого выхода как
пойти навстречу этому приказу и самому отменить отдание чести. Тогда, по их мнению, у Совета будет отнята инициатива в этом деле и правительство покажет, что оно и само имело в виду эту реформу, столь
отвечавшую желаниям революционных войск. Протест против приказа № 1, во‑первых, не будет иметь практического значения, так как отменить его нельзя, а во‑вторых, покажет, что правительство не желает
идти навстречу желанию войск и даст новую пищу Совету для возбуждения последних против себя. Оба говоривших соглашались, что акт
отдания чести имеет глубокое значение, являясь символом дисциплины, но именно потому, что революционные войска потеряли эту дисциплину и потеряли уважение к начальникам, этот акт теперь тоже потерял смысл и внешнее его выполнение вовсе не будет доказательством
возвращения старой дисциплины, а будет, даже если бы его удалось восстановить, лишь бездушной формальностью, ничего собою не выражающей и, наоборот, вызывающей в войсковых массах озлобление. Для
приобретения начальниками авторитета у подчиненных теперь, после
революции, нужны какие-то другие меры, и дисциплина должна быть
какой-то другой.
Результатом высказанных мнений явились споры, в заключение которых Гучков обратился к командующему войсками округа с вопросом: считает ли он возможным при существующем состоянии гарнизона Петрограда восстановить отдание чести? Последний категорически
заявил, что о подобной мере нечего и думать, что солдаты и на занятия-то
не выходят и помещения убрать их заставить нельзя, не то что заставить
их оказывать знаки уважения офицерам. Это могло, по его мнению, грозить чрезвычайными последствиями, включительно до пролития новой
крови. «Нельзя забывать, — ​прибавил он, — ​что мы находимся на вулкане и последний ежеминутно грозит нам новым извержением».
Тогда снова заговорил Гучков. Он высказал мнение, что приказ
№ 1, являясь вопиющим документом в деле разрушения армии, является произведением крайне революционной организации. Как все таковые акты, исходящие из крайних организаций, настроенных, обыкновенно фанатически, он стремится довести дело до крайних пределов
и не считаясь со здравым смыслом. При этом ясно, что узкие фанатики,
расставшись с логикой, естественно доходят и до абсурда. И вот тогда,
когда это случится, они обыкновенно сами понимают, что дошли до глупости, и возвращаются к старому.
— Мне припоминается, — ​продолжал он, — ​что когда я был
в Москве во время революции 1905 года, то служащие конно-железных

283

Из истории комиссии генерала Поливанова…

дорог, с целью бороться с правительством, вынесли постановление, что
они не будут кормить лошадей конно-железных дорог. И они начали
выполнять это нелепое постановление. Лошади стали падать, и движение пришлось совершенно прекратить, а служащих, за ненадобностью,
начали увольнять со службы. Тогда они поняли, что постановили величайшую нелепость, и отменили свое постановление. У меня невольно
напрашивается параллель с приказом № 1. Он является также величайшей нелепостью, так как разрушает в корне дисциплину. Без дисциплины — ​невозможна армия, и вот когда революционные массы увидят, что
они разрушили армию, они поймут всю нелепость этого, да еще во время ведения войны, и сами откажутся от приказа № 1. Бороться же теперь
с ними и невозможно, и нежелательно.
Я совершенно не мог стать на точку зрения подобного крайнего и, если можно так выразиться, легкомысленного оптимизма. Мне казалось, что о сопоставлении упомянутых двух случаев не может быть
и речи, хотя бы уже потому, что доведение до абсурда революционных
решений в первом и во втором случае касалось вещей далеко не равноценных. В первом случае речь шла, на худой конец, о прекращении
движения городских железных дорог и увольнении служащих, во втором же — о
​ существовании русской армии, и притом во время войны с серьезным врагом. Даже допуская мало вероятную случайность,
что вожаки Совета солдатских и рабочих депутатов поняли бы, в конце концов, что они разрушили армию, но тогда, когда бы они это поняли, армию восстановить было бы уже невозможно, так как это не такое
легкое дело, как закупить новых лошадей вместо павших для восстановления движения городских железных дорог. Кроме того, я совершенно
не мог согласиться с тем, что приказ № 1 был с точки зрения его составителей абсурдом. Они и хотели разрушить армию — э​ то и была их цель,
и ни о каком продолжении войны они и не думали, что и подтвердил
Брест-Литовский мир. Поэтому мне представлялось, что идти навстречу приказу № 1 было преступным и равносильным сознательному разрушению армии. Все эти соображения я и позволил себе высказать.
Тогда Гучков решил поставить вопрос об отмене отдания чести на голосование. При голосовании большинство высказалось за отмену. Для меня было ясно, что смертный приговор русской армии был
подписан, и я принял решение уйти из состава комиссии. Однако последовавшее за этим на заседании побудило меня отложить на некоторое время свое решение. После голосования Гучков заявил нам, что комиссии предстоит еще много работы, что ей придется заседать чуть ли
не ­ежедневно, а между тем он не имеет времени всегда лично в ней присутствовать и вскоре даже уедет на фронт. Ввиду этого он, обращаясь

284

Из истории комиссии генерала Поливанова…

к генералу Поливанову, просил его принять председательство в комиссии и вести ее работы. Поливанов, выслушав это, поклонился и выразил
свое согласие на предложение военного министра.
Мы стали расходиться, и я подошел к генералу Поливанову.
— Ну что ж, — ​сказал он мне, — ​будем дальше работать вместе?
— Должен доложить вашему высокопревосходительству, что,
по-видимому, я для такой работы не гожусь, — ​отвечал я.
— Как, почему? — с​ просил меня Поливанов.
— Да потому, что я не хочу собственными руками разрушать
армию моей Родины, а к этому, видимо, идет дело. Судя по сегодняшнему началу, Совет солдатских и рабочих депутатов, а не комиссия, созванная военным министром, будет производить реформы армии. Совет же и не имеет иной цели как — ​разрушить армию, хотя бы в целях
собственной безопасности.
— Погодите и не горячитесь, — ​прервал меня генерал. — ​Дом —​
горит, пожар — ​налицо. Если все будут бежать от пожара, то дом, действительно, сгорит весь. А надо не бежать, а выносить из него вещи,
спасать что можно. Тогда убыток от пожара может оказаться гораздо
меньше, чем думали. Вы же хотите бежать. Я очень вас прошу остаться в составе комиссии, в которой вы можете быть очень полезны. Уйти
из нее никогда не поздно, раз ее работа пойдет по гибельному пути,
по пути разрушения, но я надеюсь, что мне удастся не допустить этого. Вот почему я и не отказал Гучкову на его просьбу. Под предлогом
согласования действий с Советом солдатских и рабочих депутатов попробуем сохранить что можно. Я прекрасно знаю, что многие не простят мне участия в этой комиссии, да еще и председательство в ней.
Это, конечно, истолкуют моей любовью будто бы к демагогии, исканием популярности в революционных массах, но это меня нисколько
не смущает, и, повторяю, я надеюсь, ведя занятия комиссии, спасти,
что еще можно, от нашей бедной армии. Итак, я считаю ваше согласие
мне данным.
Поливанов пожал мне руку, и мы стали расходиться по домам.
Идти назад было еще более жутко. Был конец первого часа ночи. Улицы
были уже совершенно пусты, и за все время пути я не встретил ни одного человека. Одиночные выстрелы то тут, то там продолжали раздаваться в городе. Где-то горело большое зарево, вероятно, горел какой-нибудь
полицейский участок или какая-нибудь тюрьма. Во втором часу я добрался домой.

285

Из истории комиссии генерала Поливанова…

***
Через день я получил повестку о втором заседании комиссии.
В ней значилось, что на заседании будут присутствовать с правом голоса представители Совета солдатских и рабочих депутатов, а предметом
занятий намечались обсуждение и переработка вопроса о дисциплинарной власти начальников. Когда я прочел повестку, то для меня стало ясно, [что] новые наши сочлены приложат, конечно, все свои усилия,
чтобы дисциплинарную власть начальников уменьшить возможно более, но я никогда не предполагал — ​до чего они дойдут в своих требованиях, и никогда не мог себе представить, в каком духе они будут себя
вести на заседании. Мне снова пришла в голову мысль о необходимости перестать ходить на заседания комиссии, но просьба Поливанова
и его слова пришли на память и снова заставили отложить это намерение. Я всегда глубоко уважал и почитал генерала. По моему мнению, это
был один из немногих наших военных людей, обладавший, в полном
смысле слова, государственным кругозором. Высоко образованный, так
как он кончил две высшие военные школы: военно-инженерную и Генерального штаба, Поливанов был идеальным военным администратором, что, однако, не сопровождалось обычным недостатком людей
этой специальности, а именно отсутствием знания строевой службы,
так как он поступил в академию, пробыв довольно долго в строю, и еще
строевым офицером гвардии участвовал в Русско-турецкой войне 1877–
1878 годов. Весьма много работав в качестве помощника военного министра и военного министра в разных комиссиях, и, между прочим, в военной комиссии Государственной думы, Поливанов имел громадный
опыт в обсуждении военных вопросов с невоенными людьми и был безукоризненным председателем. Чрезвычайно быстро схватывая мысль,
он великолепно умел сделать резюме из всего высказанного и при этом
отличался весьма большой терпимостью к чужому мнению. Будучи сам
огромной работоспособности, он весьма искусно умел заставить работать и других. Все сказанное делало, по моему мнению, выбор его председателем комиссии по реформированию армии, при участии представителей Совета солдатских и рабочих депутатов, наиболее удачным, чем
кого-либо другого. Я боялся только — ​не переоценивает ли он свои силы
и возможности и, вообще, не заражен ли и он чрезмерным оптимизмом,
подобно Гучкову, в оценке сложившейся обстановки и возможности работать продуктивно.
Между тем за время, прошедшее между первым и вторым заседаниями комиссии Поливанова, произошел один факт, имевший весьма
большое значение в русской революции вообще, а в заседаниях комис-

286

Из истории комиссии генерала Поливанова…

сии в частности. Факт этот, окрыливший многих надеждами на поворот революции снова в государственное русло и, наоборот, заставивший многих, и в том числе Совет солдатских и рабочих депутатов, еще
более насторожиться и еще более подозрительно и недоброжелательно
относиться ко всем представителям старой армии, состоял в том, что
Временным правительством командующим войсками Петроградского
военного округа был назначен весьма популярный и геройский начальник — ​генерал Корнилов. Многие видели в этом назначении снова поворот к порядку вообще, а в армии — ​в частности. Кроме того, Корнилов,
будучи весьма скромного происхождения, отвечал и духу демократизма,
водворившемуся после революции в армии. Я лично Корнилова близко
не знал, но, по одновременной с ним службе в Главном управлении Генерального штаба, знал его как очень способного офицера Генерального
штаба, как человека выдающейся личной храбрости и энергии и редкой
прямоты в убеждениях, столь не часто встречающейся в людях. Примером этой прямоты может служить случай, разыгравшийся с ним во время его пребывания в Главном управлении Генерального штаба.
Когда по окончании Японской войны состоялось разделение
Военного министерства и Генерального штаба и начальником последнего был назначен генерал Палицын I, то для Главного управления Генерального штаба были выработаны чрезвычайно обширные штаты,
значительно превосходившие действительную потребность. В число делопроизводителей нового управления был назначен и только что вернувшийся с войны Корнилов II. Ему, как прекрасно знающему Туркестан, было поручено делопроизводство, которое должно было выдать
стратегическую подготовку Туркестанского военного округа. Однако
все внимание нового управления и его начальника было, уже в то время, естественно, обращено на наш западный фронт, и работы по Туркестанскому военному округу было чрезвычайно мало. Корнилов скучал
от бездействия и, наконец, разразился рапортом на имя генерала Палицына, в котором указывал, что так как по его делопроизводству почти нет никакой работы и очевидно, что оно является вследствие этого
лишним, то он, не желая получать даром деньги и обременять русскую
казну, просит упразднить его делопроизводство и его должность и назначить его на какой-нибудь пост, на котором он мог бы быть действительно полезным. Рапорт этот был в своем роде бомбой, разорвавшейI

II

Палицын Федор Федорович (28.10.1851–20.02.1923) — ​генерал-лейтенант (с 1901),
генерал от инфантерии (с 1907). Начальник Генерального штаба (с 21.06.1905).
Речь идет о назначении полковника Л. Г. Корнилова делопроизводителем 1-го
отделения отдела 2-го обер-квартирмейстера управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба (01.05.1906).

287

Из истории комиссии генерала Поливанова…

ся среди мирной обстановки. Было, действительно, оригинальным, что
нашелся человек, который открыто заявил, что ему нет дела и что занимаемая им должность является лишней. Корнилова вызвали к начальнику Генерального штаба, между ними происходил продолжительный,
но никому не известный разговор, и в заключение Корнилов был назначен нашим военным агентом в Китай I.
Наконец, за Корнилова говорили и его боевая деятельность в мировую войну, и полученные им за нее высокие военные отличия, и побег
из австрийского плена. Однако же невольно закрадывался вопрос: достаточно ли этих, хотя и высоких, качеств для того, чтобы командовать войсками Петроградского военного округа, да еще в революционное время,
для выполнения этой тяжелой, чтоб не сказать, совершенно невыполняемой обязанности, как будто бы было мало храбрости, энергии и прямоты. Храбрость льва на этой должности и в это время должна была быть
в сочетании с мудростью змия, а прямота, как нам кажется, могла только
скорее вредить делу. Наоборот, нужна была ловкость и гибкость, чтобы
не высказывать своих настоящих убеждений, нужно было, может быть,
известное даже коварство, нужна была известная личина, чтобы сразу же
не стать одиозным. И вот относительно наличия этих свойств у нового
командира войсками Петрограда ничего известно не было. Однако же,
повторяем, всеми, и в том числе и пишущим эти строки, назначение его
горячо было приветствуемо и на него возлагали большие надежды.
В назначенный день второго заседания, к шести часам вечера,
я был уже в доме военного министра. Здесь было гораздо больше народу, чем в первый раз. Было много депутаций с фронта от различных частей, и их вид резко отличался от распущенных и своевольных представителей Петроградского гарнизона, потерявших, в сущности, всякий
военный облик. Мне сказали, что некоторые депутации прибыли с оригинальными просьбами, а именно — о
​ б уничтожении приказа № 1.
Я прошел через первую комнату и вошел в ту, где должно было происходить наше заседание. Генерал Поливанов был уже там и разговаривал
с некоторыми членами комиссии. Я подошел к нему и поздоровался.
— Очень рад вас видеть, — ​сказал он мне. — ​Сегодня, как вы
знаете, мы будем обсуждать вопрос о дисциплинарной власти начальников, и на заседании будут присутствовать представители Совета солдатских и рабочих депутатов. Вероятно, придется порядочно повоевать,
так как дисциплинарная власть начальников им приходится поперек

I

Это произошло 01.04.1907.

288

Из истории комиссии генерала Поливанова…

горла и они, как мне известно, намерены предъявить самые крайние
требования. Ну, будем воевать и постараемся отвоевать.
Вскоре комната для заседаний стала наполняться, и среди членов комиссии я заметил несколько офицеров, прибывших с депутациями с фронта. Большей частью это были почтенные известные командиры, прямо из окопов попавшие в зал заседаний и потому несколько
смущенные своим присутствием среди генералов. Однако же эти люди
и были нам особенно нужны. Их голос и шел из самой мощи нашей армии, им-то лучше других и был известен наш солдат и его настоящее
настроение на фронте. Их голос и был настоящим голосом народа. Поэтому я, как и другие, был очень рад видеть их среди нас, и Поливанов,
пригласив их на заседание, сделал, по общему мнению, отлично.
Однако же одновременно с этими представителями армии
в комнате появились и другие наши сочлены совсем другого порядка.
Когда Поливанов пригласил садиться около большого стола, то я заметил
прапорщика инженерных войск уже с порядочной лысиной на голове,
тщательно закрытой редкими волосами от пробора, и с небольшой русой бородой, почти не расчесанной. Рядом с ним поместился унтер-офицер вольноопределяющийся с черными курчавыми волосами и злобно
глядевшими черными глазами, а влево от меня, через несколько человек, сели солдат с белокурыми волосами и каким-то землистым цветом
лица, весь чисто выбритый, и высокий матрос с интеллигентным видом
и зачесанными назад волнистыми волосами. Я догадался, что это были
представители Совета солдатских и рабочих депутатов, и начал к ним
присматриваться с особенным вниманием.
— В лице вас, господа, — ​сказал, обращаясь к ним, Поливанов, — е​ сли я не ошибаюсь, мы видим представителей Совета солдатских и рабочих депутатов, но, по-видимому, одного из вас нет, так как
мне было сообщено, что представителей будет четверо, а я вижу только
трех солдат.
Тогда прапорщик инженерных войск, улыбнувшись, заявил,
что все они налицо, так как и он является представителем Совета.
— Но ведь вы представители Совета солдатских депутатов, и я полагал, что от этого Совета представителями могут быть только солдаты.
— Нет, — ​отвечал прапорщик, — п
​ редставителем от нашего Совета может быть и офицер, если он заслужил доверие солдат и доказал
свою революционность. Мы все выбраны представителями от Совета
и будем от его имени отстаивать интересы солдат, независимо от того,
носим ли мы солдатскую или офицерскую форму.
— А, вот как, — ​сказал Поливанов. — ​Ну, теперь мне все ясно. — О
​ н, по-видимому, был удовлетворен данным ему объяснением,

289

Из истории комиссии генерала Поливанова…

но я прекрасно понял, что заданный им вопрос был им задан не без иронии, которую, однако же, представитель Совета не понял.
После представления мандатов и записи фамилий представителей Совета Поливанов обратился ко всем нам с предварительным
словом, в котором указал, что переживаемый армией момент настоятельно указывает на необходимость пересмотра некоторых основ ее существования и изменения их в более современном духе и что работа
эта является работой крайне важной и спешной, но требующей и особой осмотрительности, так как, производя реформы, видоизменяя и даже уничтожая многое из существовавшего в старой русской армии, надо строго разбираться в том, что уже отжило и подлежит отмене и что
не теряет значения и теперь в революционной армии. «Нам не следует, — к
​ ак теперь помню, сказал он, — р
​ убить с плеча. Иначе мы рискуем
подрубить сгоряча и тот сук, на котором сидим сами».
— Если только, — ​прибавил внезапно прапорщик инженерных
войск, — э​ тот сук уже не подрублен революцией, — ​и при этом с иронией улыбнулся, а вольноопределяющийся, сидевший рядом с ним, даже
просто засмеялся. Мы переглянулись, и отношение к нам представителей Совета солдатских и рабочих депутатов начало для нас становиться ясным.
Пока читалась повестка о предметах, подлежащих нашему
рассмотрению в данном заседании, я обратился к сидевшему рядом
со мною генералу А[пухтину], как уже знакомому с представителями
Совета, с просьбой сказать мне — к
​ то такие эти представители.
— Вот этот, прапорщик инженерных войск, — ​сказал он, — п
​ рапорщик моторно-понтонного батальона Утгоф I. Он, как это ни странно,
сын генерала-жандарма, известного своим сыском политических преступников II. Он был в Морском корпусе, там был замечен в чтении нелегальной литературы и в прикосновении к революционному движению, стрелял в боевого офицера и был разжалован в солдаты, сослан
в Сибирь, но потом амнистирован и во время войны призван в армию,
где и ­получил чин прапорщика. В этой роли, несомненно, был одним
из деятельнейших агитаторов и, вследствие этого, попал в Совет. Это —​
I

II

Утгоф (Дерюжинский) Владимир Львович (25.11.1886–12.10.1937) — ​сын жандармского генерала Л. К. Утгофа, переводчик. Член партии эсеров. Прапорщик.
Член Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов (1917). Депутат Всероссийского Учредительного собрания.
Утгоф Лев Карлович (24.11.1852–02.08.1918) — ​генерал от инфантерии (с 02.12.1914).
Начальник варшавского губернского жандармского управления (с 31.10.1905).
Помощник варшавского генерал-губернатора по полицейской части (25.09.1906–
02.12.1914).

290

Из истории комиссии генерала Поливанова…

фанатик, левый эсер I. Для него революция — ​это все. Вне ее он не способен видеть ничего и ни к чему другому не способен. Он — р
​ азрушитель,
и никакая созидательная работа ему не по душе. Он будет для нас весьма тяжелым сотрудником и, по-видимому, является старшим из всех
представителей. Сидящий рядом с ним вольноопределяющийся — ​Венгеров II. Он — с​ ын известного издателя и публициста III, еврей, митинговый оратор и по убеждениям едва ли еще не более крайний, чем Утгоф.
Они — ​в тесном контакте и являются дополнением один к другому. У Утгофа преобладают ирония и сарказм, у Венгерова — с​ трастность и крайность воззрений. Третий — ​солдат с землистым цветом лица — ​адвокат
Бинасик IV.
— Позвольте, — ​перебиваю генерала я, — ​как адвокат? Но вероятно, он тоже солдат, призванный по мобилизации?
— Он никогда не был и не состоит на военной службе, — о
​ твечает мне мой собеседник.
— Но почему же он тогда в солдатской форме? — ​спрашиваю я.
— Когда я ему задал этот же самый вопрос, заседая с ним уже
раз в Совете, то он, не смущаясь, мне ответил, что он надел военную и даже солдатскую форму для того, чтобы иметь возможность быть выбранным в Совет солдатских и рабочих депутатов. У них на этот счет просто
и цель оправдывает средства, а с предрассудками, по их мнению, они
не считаются. Это — в
​ ыгодно, и кончено.
— Ну а кто же этот матрос с интеллигентным видом? — ​спрашиваю я.
— Фамилии его я не помню. Но этот много симпатичнее других
и держит себя во много раз приличнее.
Между тем генерал Поливанов предложил приступить к обсуждению первого и главнейшего из вопросов данного заседания, а именно к обсуждению вопроса о дисциплинарной власти начальников. Был
вынут дисциплинарный устав и предложено было приступить к чтению и обсуждению его по параграфам.
I

II

III

IV

В. Л. Утгоф (Дерюжинский) был членом партии эсеров, к левым эсерам он отношения не имел. Подробнее см.: Протасов Л. Г. Люди Учредительного собрания:
портрет в интерьере эпохи. М., 2008. С. 406.
Венгеров Всеволод Семенович (26.08.1887–17.11.1938) — ​сын профессора С. А. Венгерова, революционер и общественный деятель. Член партии меньшевиков.
Член исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов (1917).
Венгеров Семен Афанасьевич (05.04.1855–14.09.1920) — ​литературный критик,
библиограф и редактор.
Бинасик Мечислав Станиславович (Степанович) (23.01.1883–20.02.1938) — а​ двокат, меньшевик. Член Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов,
Исполкома совета и эсеро-меньшевистского ВЦИК.

291

Из истории комиссии генерала Поливанова…

Однако же прапорщик Утгоф просил слова, и Поливанов предложил ему высказаться. С апломбом и безапелляционной резкостью он
начал говорить. По его мнению, чтение устава имело бы смысл, если бы
не предстояло видоизменить дисциплину в самом ее корне. Дисциплина, существовавшая в царской армии, была, по его мнению, дисциплиной силы, дисциплиной палочной, и о возвращении к таковой не может
быть и речи. Теперь должна быть дисциплина революционная, дисциплина долга. Офицерский состав утратил свой авторитет в глазах солдат,
и какую бы силу мы ни дали дисциплинарной власти начальников, она
не будет попросту признаваема солдатами. Нужно, чтобы дисциплинарная власть была передана кому-то, кто пользуется у солдатской массы доверием и кого не заподозрят в контрреволюционности. Таковым
учреждением могут и должны быть только войсковые комитеты, и потому дисциплинарная власть должна быть от начальников отнята и передана полностью комитетам.
Слушая все это, я ясно понял, какая пропасть разделяла меня и других представителей старой армии от этих разрушителей армии, или, как они сами себя считали, от создателей новой армии. Они
ни в чем не хотели возвращения к старому порядку. Начались прения.
Убедительно, горячо, от сердца говорили старые ротные командиры,
прибывшие с фронта. По их вполне справедливому, мнению, принятие
такой меры, то есть отнятие от начальников дисциплинарной власти,
было бы равносильным упразднению начальников вообще. — ​Тогда
прямо и скажите, — г​ оворил один из них, высокий, представительный капитан, с окладистой седой бородой, — ​что вы хотите разрушить
армию! Мы тогда будем знать, что нам делать, и мы просто подадим
в отставку, так как не хотим быть куклами; мы должны нести ответственность за наши части, и мы при этом не будем иметь средств воздействовать на эти части.
— Зачем вам воздействовать? — в
​ озражали представители Совета. — В
​ оздействовать будут комитеты.
— А если комитеты разойдутся со мною во мнении? Я прикажу наступать, комитет найден это не нужным. Что же мне тогда делать?
— Вам останется подчиниться решению комитета, — о
​ твечали
цинично Утгоф и Венгеров. — ​Примите же, наконец, во внимание, — ​говорили они с апломбом, — ​что даже если бы вы и восстановили дисциплинарную власть начальников, то все-таки одною ею вы теперь не двинете свою часть вперед, не заставите ее выполнить вашу волю. Она вам
не доверяет.
— Кто это вам сказал? — в
​ озразил другой ротный командир с Георгиевским крестом на груди. — Я
​ только что приехал с фронта и могу

292

Из истории комиссии генерала Поливанова…

ручаться, что всякое мое приказание будет моим батальоном исполнено беспрекословно, хотя и произошла революция. У нас на фронте, слава Богу, еще не так развратились части, как в Петрограде, вернее говоря,
их еще не так развратили. Отменой же дисциплинарной власти начальников и передавая ее демагогическим комитетам, вы развратите окончательно армию.
Представители Совета иронически улыбались и начали шептаться между собою. Генерал Поливанов предлагал высказаться другим
членам комиссии, но передавать все прения не имеет смысла, так как,
с одной стороны, со стороны представителей старой армии слышалось
только в различной форме одно и то же, то есть невозможность, для сохранения армии, уничтожать дисциплинарную власть начальников,
а с противоположной стороны слышались все те же революционные доводы, совершенно определенно говорившие о необходимости построить дисциплину на повиновении коллегиальному началу, а в сущности
проводились взгляды, свидетельствовавшие о непреклонном желании
окончательно похоронить авторитет начальников.
Полковник Якубович, поддерживаемый полковником ТуганБарановским, предложил принять указания представителей Совета,
с оговоркой, что власть начальников не подлежит контролю и вмешательству комитетов, во всяком случае, в вопросах оперативных, во всех
случаях боевой деятельности войск, что же касается вопросов быта
и внутренней жизни армии, то власть начальников должна быть заменена властью комитетов.
Подобное предложение, являвшееся компромиссом, имело, конечно, все недостатки, присущие компромиссам вообще, и потому вызвало снова серьезные возражения представителей армии. Они совершенно справедливо указывали, во‑первых, на то, что область оперативную
на фронте подчас нельзя отделить от внутренней жизни и быта, настолько они тесно сливаются, указывали, во‑вторых, что самый вопрос о том,
к какой области отнести любой случай: к области ли оперативной или
к области внутренней жизни, будет всегда вызывать споры и несогласия
и, во всяком случае, будет вести к потере времени, которое на фронте ценится минутами, в‑третьих, снова подчеркивали они, что отнятие у начальников хотя бы и части власти подорвет их авторитет окончательно,
приведет к крушению дисциплины в армии, а это приведет к проигрышу войны.
Когда было упомянуто о проигрыше войны, Утгоф и Венгеров
переглянулись и улыбнулись. Видимо было, что перспектива проигрыша войны не только их не пугала, но даже как будто входила в их расчеты, и углубление революции, то есть разрушение армии, они ставили

293

Из истории комиссии генерала Поливанова…

гораздо важнее, чем проигранную войну. Уже тогда, очевидно, в Совете солдатских и рабочих депутатов носился призрак «похабного» мира «без аннексий и контрибуций», впоследствии осуществленный большевиками.
Прения шли нескончаемо, и для меня становилось все более
и более очевидным, что все это — ​лишь праздные разговоры, что спорящие просто говорят на разных языках и что какое бы решение ни приняла комиссия, Совет солдатских и рабочих депутатов проведет свои меры, хотя бы они и вели к развалу армии. До боли грустно было видеть
те старания, которые прилагали старые строевые офицеры, вот уже четвертый год бывшие под пулями и не вылезавшие из окопов, чтобы убедить фантазированных мальчишек, не нюхавших пороху и сознательно
ломавших русскую армию.
Наконец, Поливанов приостановил прения и предложил, ввиду
позднего времени, продолжить их в следующий раз. Все стали подниматься с мест, и очутившийся около меня старый капитан с Георгиевским крестом обратился ко мне со знаменательными словами.
— Ваше превосходительство, что ж это такое? Ведь русскую
армию попросту хоронят по первому разряду. Нет, я завтра же уеду
на фронт. Мне здесь делать нечего. Пусть их I разваливают свою родину,
я в этом участвовать не могу и не буду. Моей подписи под такими решениями не будет.
— Да и я тоже завтра же уеду, — с​ казал услышавший эти чистосердечные солдатские слова другой капитан, стоявший около.
— Да неужели вы думаете, господа, — о
​ твечал я, — ​что я хоть
на минуту могу согласиться с этими господами? Я уже просил генерала
Поливанова освободить меня от заседаний здесь, но он все еще надеется
переубедить их и спасти что можно.
— Нет, — ​отвечал мне первый капитан, — ​тут ясно, что нам
с ними не столковаться. Если еще переловить всех этих господ да, назначив полевой суд, перевешать их, тогда еще, может быть, можно будет
спасти армию, да и то это будет уж очень трудно — ​слишком уже далеко
зашло дело. Надо вывести гарнизон Петрограда на фронт, а сюда привести с фронта надежные части — ​вот единственное спасение.
— А вы думаете, что это возможно? — ​спросил я.
— На фронте есть еще много надежных частей, особенно в кавалерии, да и в пехоте найдутся, — о
​ твечал мне мой собеседник.

	Т. е. пусть себе.

I

294

Из истории комиссии генерала Поливанова…

— Нет, не в том смысле, — ​отвечал я. — ​Что части на фронте
найдутся, в этом я ни минуты не сомневаюсь. Но возможно ли вывести
гарнизон Петрограда? Да этого ни под каким видом не допустит Совет
солдатских и рабочих депутатов хотя бы по соображениям собственной
безопасности. Процесс принял уже стихийный характер.
Между тем генерал Поливанов, видя, что представители Совета солдатских и рабочих депутатов ушли, и, как бы угадав тему нашего
разговора, просил на минуту внимания и обратился ко всем оставшимся со следующими словами:
— Господа, я вполне понимаю ваше общее негодование, но, как
вы видите, обычными, военными доводами, видимо, не убедишь. Поэтому я принял следующее решение. На следующее заседание я просил
прибыть представителей армий тех стран, которые в свое время уже испытали революцию и тем не менее в армиях которых существует дисциплина, и дисциплина даже более суровая, чем у нас. Я просил прибыть
в наше заседание представителей французской и английской армий
и рассказать всей нашей комиссии, а главным образом этим господам
из Совета, какова дисциплина в этих двух союзных нам армиях. Я надеюсь, что слова представителей армий двух либеральных государств
произведут отрезвляющее впечатление на этих фанатиков и помогут
нам доказать им всю абсурдность, чтоб не сказать преступность, предполагаемых ими мероприятий. Ввиду этого я убедительно прошу всех
вас не отчаиваться в успехе и не отказываться от борьбы. Следовательно,
не покидать нашей комиссии, каковые намерения я уже слышал от некоторых членов. Не будем бросать поля битвы. Вам, господа представители с фронта, это уже не впервой, но там, на фронте, у вас был враг явный, сильный, с которым было трудно бороться, здесь же пред вами,
как вы сами видели, беспочвенные фантазеры, почти юноши, которым
рано или поздно будет импонировать ваш боевой авторитет, к тому же
поддержанный авторитетом союзных, также свободных, армий. Итак,
до свидания на следующем заседании, господа.
Мы стали расходиться, и весь обратный путь я размышлял
о возможности продолжать работу в комиссии. Мне был непонятен оптимизм Поливанова. Неужели же до сих пор он не мог разгадать истинной цели представителей Совета солдатских и рабочих депутатов? Неужели он думает, что слова английского или французского военного
агентов смогут убедить этих чистой воды революционеров? Неужели он
не видит, что их цель диаметрально противоположна нашей: мы хотим
сохранить армию, а они хотят ее разрушить окончательно. Однако другой голос говорил мне, что Поливанов — ​человек очень хитрый и ловкий, что он к тому же чрезвычайно искусный руководитель мнений,

295

Из истории комиссии генерала Поливанова…

и, вероятно, у него есть какие-нибудь данные на успех. Как бы то ни было, я принял решение, если на следующем заседании я не увижу, что нам
удается сломить в вопросе о дисциплине мнение представителей Совета, то, заявив Поливанову окончательно, выйти из состава комиссии.

***
Когда я прибыл на следующее заседание, то заметил, что ряды участников комиссии уже, к сожалению, поредели; в особенности
заметно было, что уменьшилось число представителей с фронта. Многие из старых строевых офицеров, видимо, не были в состоянии сидеть
дольше за совместной работой, или, вернее, за нескончаемыми и бесплодными спорами с революционерами, которых они не понимали
и не могли понять и которые, в свою очередь, не понимали или не хотели понять их. Однако же два капитана, бывшие моими собеседниками
после предыдущего заседания, были налицо, и я с удовольствием пожал
им руки.
Генерал Поливанов уже находился в зале заседаний, и когда
я вошел туда, то заметил, что он оживленно беседовал с высоким английским офицером, хотя и моложавым на вид, но бывшим в чине если не майора, то, во всяком случае, капитана. Это не был Нокс I, которого
я знал в лицо. Когда я подошел к Поливанову поздороваться, то он познакомил меня с англичанином, причем я обнаружил, что последний прекрасно говорил по-русски, даже не имея присущего англичанам свойства и на иностранных языках цедить слова сквозь зубы.
— К сожалению, — ​
сказал Поливанов, — е​ще не прибыл,
да и, вероятно, уже не приедет представитель французской армии, который также хотел поделиться с нами сведениями о дисциплине в его
армии. Мне кажется, что представителям Совета солдатских и рабочих
депутатов будет очень полезно прослушать доклады представителей союзных армий.
— Я очень рад, генерал, — ​сказал английский офицер, — п
​ оделиться с комиссией рассказом о постановке дисциплины в армии Великобритании и постараюсь быть в своем докладе возможно более объективным, но не скрою от вас, что сильно сомневаюсь в возможности мне
воздействовать на изменение миросозерцания представителей Совета.

I

Нокс Альфред Уильям Фортескью (30.10.1870–09.03.1964) — б
​ ританский генерал-майор. Военный атташе Великобритании в России.

296

Из истории комиссии генерала Поливанова…

Это — ​фанатики, которые не послушают голоса рассудка и на все не могут смотреть иначе как через призму революционных настроений.
— Попробуем, — ​сказал Поливанов. — ​Ведь мы уже исчерпали
все доводы логики и основ военного дела. Нам остается только прибегнуть к чужому опыту и показать на примере вашей армии, что можно
быть и свободным государством, построенным на прогрессивных началах, но тем не менее в армии надо иметь начальников, пользующихся
полной властью и строгой дисциплиной.
Вскоре прибыли и представители Совета солдатских и рабочих
депутатов. Они, по обыкновению, сделали общий поклон или, вернее,
наклонили головы и сразу же прошли к своим местам. По-прежнему
Утгоф поместился рядом с Венгеровым, а рядом с последним сел Бинасик. Когда все разместились, Поливанов открыл заседание. В краткой
речи он сообщил, что, обсуждая столь важный для армии вопрос, как
вопрос дисциплины и власти начальников, нашей комиссии следует
всесторонне ознакомиться с постановкой дисциплины не только у нас,
но и в иностранных армиях. При этом он заявил, что представители союзных нам английской и французской армий могут дать нам в этом отношении ценные справки и указания, так как обе страны в свое время уже пережили революции и у них можно поучиться многому в том
смысле: как после революционной вспышки должна войти в нормальные рамки военная жизнь и система государства. Вместо того чтобы,
может быть, повторить их ошибки в вопросах восстановления армии,
можно будет прямо воспользоваться их опытом и уже их ошибок и увлечений не повторять.
— К сожалению, — п
​ рибавил он, — п
​ редставитель французской
армии не может быть, но представитель английской армии любезно готов поделиться с нами своими сведениями, и мне кажется, что всем нам
будет весьма полезно ознакомиться с постановкой дисциплины в этой
армии, дабы более правильно установить наш взгляд на восстановление
нашей собственной армии. — ​После этого он просил английского представителя начать свой доклад.
Последний в краткой, но в высшей степени ясной и убедительной речи указал, что государство, пережив болезнь, то есть революцию,
должно затем, в возможно скорейшем времени, перейти к нормальной
жизни вообще, а представительница его силы, то есть армия, в частности. Ведь революционный экстаз и революционные увлечения не могут
продолжаться постоянно, это было бы так же ненормально, как было бы
ненормальным для отдельного человека быть постоянно больным. Нормально же построенная армия должна быть дисциплинированной, так
как армия без дисциплины не есть армия, а вооруженная, опасная для

297

Из истории комиссии генерала Поливанова…

самого государства, толпа. Дисциплина в армии может быть только тогда твердой, когда она вручена отдельным лицам, облеченным властью,
то есть начальникам, а ни в каком случае — н
​ и какому-либо коллективу, то есть комитетам. В военном деле не может быть многоголовия, это
противоречит самим принципам военного дела. В английской армии
после революции, происшедшей, как известно, еще в XVII столетии,
дисциплина не только не упала, а была сделана Кромвелем I еще суровее. Во французской армии после Великой французской революции хотя, действительно, и были одно время введены комитеты, получившие
дисциплинарную власть от начальников, но затем под влиянием военных обстоятельств от них весьма скоро совершенно отказались и власть
была снова возвращена начальникам. Затем представитель английской
армии начал знакомить нас с дисциплинарными правами начальников
в его армии. Едва он приступил к этой части своего доклада, как дверь
в залу заседаний отворилась и в нее вошел генерал Корнилов.
Мы все встали, а Корнилов подошел к Поливанову и любезно
поздоровался с ним, а нам всем сделал общий поклон. Поливанов хотел
было уступить ему свое председательское место, но Корнилов просил
Поливанова остаться и сам сел в кресло по правую его руку.
Генерал сильно изменился внешним образом со времени нашей с ним совместной службы в Главном управлении Генерального
штаба. Всегда смуглый цвет его лица стал теперь каким-то землистым,
на висках появилась уже заметная седина, на лицо легли весьма сильные складки. Глаза, прежнего монгольского типа, выглядели сильно
уставшими. Видно было, что переживания войны, плена, бегства из него и революции наложили свою печать и на этого крепкого человека. Поливанов вкратце посвятил его в ход работ комиссии, после чего заседание продолжалось.
Представители Совета солдатских и рабочих депутатов внимательно всматривались в Корнилова, и Утгоф несколько раз наклонился
к Венгерову и что-то ему сказал, после чего, не слушая продолжение доклада англичанина, они довольно долго тихо разговаривали между собою, видимо, обдумывая линию поведения в присутствии Корнилова.
Из доклада представителя английской армии выяснилось с очевидностью, что дисциплинарная власть начальников в этой армии поставлена весьма высоко и во много раз выше, чем она была даже в старой русской императорской армии. Если мне не изменяет память, то,
сколько мне помнится, командиры батальонов, если даже не рот, имеют
I

Кромвель Оливер (05.05.1599–13.09.1658) — ​английский государственный деятель, руководитель Английской революции.

298

Из истории комиссии генерала Поливанова…

там право не только налагать дисциплинарные взыскания, но даже предавать суду, право, которое во многих других армиях не давалось никому, кроме командиров отдельных частей. Из слов докладчика было ясно
также и то, что сильной дисциплинарной властью пользуются не только начальники из офицеров, но даже и начальники из нижних чинов.
Когда представитель армии Великобритании кончил, водворилось некоторое молчание, после чего Поливанов предложил желающим
высказаться. Просили слова несколько представителей с фронта — с​ тарые строевые офицеры. Смысл речей их был тот, что если доклад представителя английской армии должен послужить нам уроком, то, во всяком случае, в том, что дисциплинарная власть начальников должна быть
не только не уменьшена или тем более от них отнята, но, скорее, увеличена, и это тем более, что за время революции дисциплина вообще весьма сильно упала. Утгоф и Венгеров переглянулись, саркастически улыбнулись, что-то поговорили между собою, и когда Поливанов предложил
высказаться и другим, то Утгоф просил слова.
— Мы очень благодарны представителю английской армии, —​
сказал он, — з​ а сообщенные нам сведения. Нам было чрезвычайно интересно их выслушать. Однако же что касается пользы их для нас и применимости их для русской армии, и притом в настоящий момент, то в этом
приходится весьма и весьма усомниться. Дело в том, что мы, то есть
представители Совета солдатских и рабочих депутатов, в корне расходимся с представителем английской армии в оценке текущего момента.
На этой почве между нами — ​очевидное недоразумение. Представитель
английской армии, указав на пример английской армии после Кромвеля, сам сказал, что это произошло «после революции», то есть в тот момент английская революция уже окончилась. И факт, что после этого, то
есть окончания революции, дисциплина в английской армии не только не упала, но сделалась еще суровее, господин представитель как будто бы указывал нам как пример того, что и в русской армии по окончании революции дисциплина должна стать еще суровее. Однако же Совет
солдатских и рабочих депутатов, а следовательно, и мы, его представители здесь, совершенно не можем согласиться с тем, что русская революция окончилась. Это — ​неверно, революция еще продолжается, и потому сопоставление теперешнего момента с моментом, указанным
представителем английской армии, то есть со временем Кромвеля, также неверно, а потому и не может служить нам примером. Что это так,
показывают и сами слова представителя английской армии, так как, когда он, далее, говорил о французской армии, то указал, что во французской армии, пока продолжалась революция, были, так же как и у нас,
введены войсковые комитеты и это было лишь отменено под влиянием

299

Из истории комиссии генерала Поливанова…

военных обстоятельств, причем, добавим от себя, тогда, когда опять-таки революция фактически окончилась. Наконец, мы не можем согласиться с мнением представителя английской армии о пользе для нас
этого примера еще и потому, что ни одна армия в мире, а в том числе
и английская, не завоевала себе свободу сама, как это сделала русская армия, а потому нам никакая армия в мире не может служить примером.
Когда Утгоф закончил свое слово, я внимательно смотрел на [выражение лица] представителя английской армии, и меня оно поразило
своей красноречивостью.
Он, понимая, что возражать на это нечего и что возражения все
равно не будут приняты во внимание, ничего не возразил, но во взгляде его отразилось настроение, которое может быть у взрослого при разговоре со своевольным, непослушным и дерзким ребенком. У него была
видна и усмешка, и презрение, и в то же самое время жалость на гордом
лице. Если уж для русской армии пример ни одной армии в мире был
не нужен, то, конечно, говорить далее было совершенно бесполезно.
Когда кончил говорить Утгоф, генерал Корнилов, нагнувшись
к Поливанову, видимо, попросил слова и начал говорить.
— Я не буду останавливаться, — с​ казал он, — н
​ а вопросе необходимости дисциплины в армии, это значило бы ломиться в открытую
дверь. Всякому здравомыслящему человеку, кроме фанатиков, должно
быть ясным, что без дисциплины невозможно существование вооруженной силы, то есть армии. При этом также должно быть ясно, что
дисциплина должна быть поддерживаема не кем другим, как начальниками, это также аксиома. Но я хотел бы напомнить господам представителям Совета солдатских и рабочих депутатов тот факт, который они,
видимо, забыли или хотят забыть, а именно тот факт, что Россия ведет
войну и что без дисциплины, то есть без армии, война будет проиграна.
При этом я должен оговориться, что не смешиваю дисциплину на фронте с такой же здесь, в Петрограде. Правда, и на фронте вследствие страшной агитации и пропаганды дисциплина уже не та, что была раньше,
но, во всяком случае, она не похожа на ту, которая наблюдается, или,
вернее, не наблюдается в войсках Петроградского гарнизона. Я только
что закончил объезд всех частей округа и должен сказать, что последние
находятся в состоянии почти полного разложения. Это — у
​ же не войска,
это — ​вооруженные, опасные люди. Поэтому я и пользуюсь случаем видеть здесь в комиссии представителей армии с фронта, чтобы сказать
им и успокоить их, что мною принято решение в ближайшие дни начать вывод частей Петроградского гарнизона на фронт и замену их в Петрограде частями с фронта, уже заслужившими отдых и более дисциплинированными. Вот все, что я хотел сказать.

300

Из истории комиссии генерала Поливанова…

— Слава Богу, — с​ казал, нагнувшись ко мне, мой сосед капитан
с Георгиевским крестом. — С
​ этого и следует начать. Тогда армия, может
быть, и начнет выздоравливать.
Однако же, едва Корнилов успел сказать свои последние слова,
как представители Совета солдатских и рабочих депутатов тревожно переглянулись, насторожились и начали поспешно шептаться между собою.
И вот, после нескольких секунд молчания, уже не прося слова,
Утгоф прямо обратился к генералу Корнилову со следующими словами:
— Нас в высшей степени удивляют слова командующего войсками Петроградского округа. Войска, составляющие гарнизон Петрограда, из него выведены быть не могут не только на фронт, но и куда бы
то ни было. Это им было обещано как награда за участие в революции
и за поддержание революционного народа. Они отсюда не уйдут! Если же для вывода их из Петрограда командующий войсками округа или
кто другой попробует применить силу, то мы предупреждаем командующего войсками округа, что мы этого ему не позволим сделать.
— Кто это «мы»? — с​ просил Корнилов.
— Совет солдатских и рабочих депутатов, — ​отвечал, неприязненно и вызывающе глядя на Корнилова, Утгоф.
Генерал Корнилов ничего не ответил, встал, пожал руку Поливанова и, сделав общий поклон всем нам, вышел из комнаты заседаний
комиссии. Карты были совершенно открыты. Было ясно окончательно,
что власть над русской армии, да и над всей Россией была в руках революционной организации, и последняя вела дело открыто к развалу армии и крушению русского государства.
Тотчас по окончании заседания я подошел к генералу Поливанову и, поблагодарив его за доверие к моей работе, просил его освободить меня от участия в работе комиссии. Для меня стало ясно, что спасти дело было совершенно невозможно. Процесс развала должен был
идти до конца своим стихийным путем.

КОНЕЦ ИМПЕРИИ,
РЕВОЛЮЦИЯ
И НАЧАЛО
БОЛЬШЕВИЗМА
(из воспоминаний
профессора бывшей
академии Генерального
штаба)

303

Глава  I

Глава I
Открытие ускоренных курсов при академии. Вызов профессоров с фронта. Назначение
начальником курсов генерала Петерса. Характеристика. Назначение правителем дел
полковника Андогского. Характеристика. Назначение меня генералом для поручений
при Главном управлении военно-учебных заведений. Генерал Адамович. Генерал Забелин. Комиссия при Главном управлении. Командировка в Москву и Киев для инспекции
училищ. Настроение в столицах. Убийство Распутина. Командировка в Ставку. Первые
дни революции. Отношение к академии

С открытием мировой войны Императорская Николаевская военная академия была закрыта. Ее слушатели были отправлены к своим
частям, где и заняли должности строевых офицеров I, а профессорский
и преподавательский состав, равно как и штаб-офицеры, заведующие
обучающимися в академии офицерами, первоначально не получили
никакого назначения II.
Оказалось, что на вопрос правителя дел академии генерала Баиова, отправившегося в Главное управление Генерального штаба
выяснить, какая же роль ждет более двадцати офицеров Генерального
штаба с ­началом войны, ему отвечали, что Главным управлением приI

II

Еще 15.07.1914 в докладе по ГУГШ были изложены основания для мобилизации
академии. Офицеры старшего класса отчислялись в свои части, причем считалось, что все работы для перехода на дополнительный курс они выполнили и в течение двух лет по окончании войны имели право зачисления на него
без экзаменов. Офицеры младшего класса отчислялись по окончании съемок
на тех же условиях, касавшихся зачисления в старший класс (РГВИА. Ф. 2000.
Оп. 1. Д. 4799. Л. 1). Приказом по академии № 199 от 18.07.1914 занятия были прекращены ввиду общей мобилизации.
Учебно-административный состав академии из офицеров Генштаба отчислялся
на должности по военному времени не позднее чем через неделю по отчислении офицеров младшего класса (РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 4799. Л. 1об.).

304

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

менение их с открытием кампании не предусмотрено. Когда же он потребовал все-таки категорических указаний, ему было отвечено, что
все штаб-офицеры будут назначены начальниками штабов второочередных дивизий, а профессорам-генералам необходимо устраиваться
самим как хотят.
На этом факте, то есть на закрытии академии с объявлением
войны и на применении ее учебного, административного и учащегося
состава, необходимо остановиться, так как и то и другое весьма наглядно
показывает, каким глубоко бюрократическим учреждением, далеким
от действительной жизни, было наше Главное управление Генерального
штаба и как оно относилось к военной науке и ее представителям.
Закрытие академии с объявлением войны было мерой далеко
не государственной. Этой мерой было приостановлено комплектование
армии офицерами Генерального штаба. Следовало предвидеть, что с постепенным уходом таковых на должности командиров полков количество их будет постепенно уменьшаться и наступит момент, когда совсем
молодых капитанов Генерального штаба придется назначать начальниками штабов дивизий, а затем и их уже будет не хватать.
Сколько мне известно, ни в Германии, ни во Франции, ни в Австро-Венгрии такой меры принято не было. В них часть учебного состава была командирована на фронт, где и заняла важные и ответственные должности в оперативных и разведывательных отделениях штабов
армий, а часть осталась в своих учебных заведениях, где и продолжала
хотя и ускоренную, но все же подготовку офицеров Генерального штаба. Затем оставшихся постепенно отправляли на фронт, а вместо них
присылали других, уже работавших на фронте. Таким образом, приток
офицеров Генерального штаба не прекращался, а подготовка их носила
характер, вполне отвечавший требованиям современной войны.
Весьма характерным был тот факт, что применение на войне
учебного и административного состава академии не было Главным управлением Генерального штаба предусмотрено. Ведь в академию выбирались не заурядные офицеры Генерального штаба, а выдающиеся, и занятие военной наукой, надо думать, еще более совершенствовало их. Между
тем об этих-то офицерах Генерального штаба Главное управление в своем
бюрократическом олимпийском величии даже и позабыло. Когда же сама академия, наконец, напомнила о себе, то этим отмеченным офицерам
не нашли иного применения как начальниками второочередных дивизий,
то есть дивизий второго сорта. Это было мерой не только неблагоразумной
в смысле пользы дела, но и мерой по отношению этих офицеров несправедливой, так как, продолжая служить в строевых штабах, большинство
этих офицеров могло бы еще в мирное время получить штабы первооче-

305

Глава  I

редных дивизий, а так как они предпочли заниматься военными науками,
то им, с началом войны, предложили штабы дивизий второго сорта. Другими словами, занятие наукой не поощрялось, а как бы, наоборот, каралось.
Не государственной и, более того, жестокой мерой было и откомандирование офицеров — с​ лушателей академии в их строевые части.
Если слушатели младшего курса, пробывшие в академии всего один
год, еще не были подготовлены вполне к службе офицеров Генерального штаба, хотя их можно было бы ускоренным порядком, не закрывая академии, провести через старший курс, то офицеры — ​слушатели
старшего класса, получившие в течение двух лет пребывания в академии весьма серьезную подготовку и опыт штабной службы, были вполне готовыми штабными работниками и государством на них были уже
затрачены довольно крупные средства.
Между тем этих подготовленных офицеров отправили на должности заурядных строевых офицеров, где многие из них и полегли смертью храбрых, не применив приобретенных ими и обошедшихся дорого государству серьезных и нужных знаний и не будучи вознаграждены
за стремление усовершенствоваться.
Как и следовало ожидать, к 1916 году начал чувствоваться настолько серьезный недохват офицеров Генерального штаба, что решено было
при академии открыть ускоренные курсы для подготовки таковыхI. Ввиду этого большинство профессоров и преподавателей академии, а в том
числе и пишущий эти строки, были вызваны с фронта в Петроград.

***
Естественно, что существеннейшим вопросом было: кто будет начальником курсов? Среди профессорского состава было несколько
старых, опытных профессоров, и думалось, что кто-либо из них и будет
I

В докладе по штабу Верховного главнокомандующего от 16.04.1916 отмечалось,
что офицерами Генерального штаба замещены только 50% положенных должностей, еще 30% замещали причисленные к Генштабу и 20% — о
​ фицеры без
должной подготовки, лишь выдержавшие экзамены для поступления в академию (РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1358. Л. 1). Этот доклад стал основой для разработки
проекта академических курсов военного времени. Первоначальный проект был
составлен генерал-майором В. Н. Петерсом 08.07.1916. Военный министр одобрил проект, и 12.07 он был лично доложен Петерсом начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву, который также высказал
свое одобрение и приказал приступить к вызову офицеров (РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1.
Д. 1363. Л. 84). Открытие академических курсов военного времени готовилось
в спешке и было намечено на 01.08.1916. Однако за несколько дней до открытия
курсы были отложены до 01.11.1916.

306

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ озглавлять учебное заведение столь первостепенной важности. Наконец,
в
если бы, ввиду старости и некоторой уже оторванности от строя, среди последних и не представилось бы возможности сделать выбора, то можно
было бы вызвать с фронта одного из бывших профессоров академии и поручить ему ведение курсов, как уже знающему весь уклад академии и требования, предъявляемые ею к будущим офицерам Генерального штаба.
Однако же начальником ускоренных курсов был назначен генерал-майор Петерс I, хотя и офицер Генерального штаба, но никакого отношения к военной науке не имевший и занимавший, до войны,
должность начальника Елисаветградского кавалерийского училища II,
а на войне достигший поста начальника кавалерийской дивизии (14-й) III.
Все недоумевали: чем это было вызвано и чем объяснялось подобное назначение? Но никаких объяснений не находилось. Объяснение же, что пребывание начальником военного училища, до известной
степени, будто бы могло подготовить к занятию должности начальника
курсов, то есть, в сущности, той же академии, было мало убедительным,
так как всякому, знакомому с задачами военных училищ и с задачами
военной академии, хорошо известно, насколько разнятся эти задачи
и насколько требования от академии серьезнее и выше.
Впоследствии, уже много позже, во время революции, стало
известным, что Петерс был назначен на это место вследствие каких-то
связей с неким князем Андрониковым IV, этим темным авантюристом,
в свою очередь бывшим в общении с Распутиным V и его кружком и вместе с ним обделывавшим разные темные дела и позорившим последние
годы царской России.

***
По внешности и обхождению Петерс производил даже довольно приятное впечатление. Он начал службу в лейб-гвардии Конно-гренадерском полку и прошел обычный стаж офицера Генерального штаба,
I

II
III
IV

V

Петерс (с осени 1916 г. — ​Камнев) Владимир Николаевич (11.08.1864–08.01.1938) — ​
генерал-майор (с 1910). Исполняющий должность начальника Императорской
Николаевской военной академии (с 20.07.1916).
В. Н. Петерс занимал пост начальника училища в период 14.08.1910–29.07.1914.
В. Н. Петерс занимал пост командующего дивизией в период 13.05.1915–04.02.1916.
Андроников (Андронников) Михаил Михайлович (1875–1919) — к
​ нязь, титулярный советник, авантюрист. Входил в окружение Г. Е. Распутина.
Распутин Григорий Ефимович (09.01.1869–17.12.1916) — ​друг семьи императора
Николая II, имевший репутацию целителя и обвинявшийся его противниками
в негативном влиянии на судьбу Российской империи.

307

Глава  I

пошедшего по кавалерийской линии. Приветливый, доброжелательный, охотно предоставлявший подчиненным инициативу, очень гостеприимный, он был приятным начальником. Однако же, с первых же
его шагов, стало ясно заметно, что дело ведения хотя бы и ускоренных,
но тем не менее академических курсов было ему не по плечу. Он все
ссылался на Елисаветградское училище и как будто бы был убежден, что
все, что можно делать в училище, можно и должно делать и в академии.
В вопросе первостепенной важности — ​вопросе о практических
занятиях по тактике, являющихся альфой и омегой подготовки офицера
Генерального штаба, — о
​ н обнаруживал значительную отсталость и неознакомленность с условиями и требованиями современной войны.
Насколько он все мерил аршином училища, показывает хотя бы следующий факт. К пишущему эти строки он относился особенно хорошо, исполнен был особого доверия и выделял как профессора.
И вот однажды, придя на мою лекцию, он со вниманием прослушал ее,
а по окончании, в профессорской комнате, обратился ко мне со следующими словами:
— Ваша лекция насыщена содержанием, блестяща по форме
и вызывает захватывающий интерес, но, может быть, вы выиграли бы
еще более во внимании к вам аудитории, если бы попробовали применять прием, многократно применявшийся мною в Елисаветградском
училище. Я часто останавливался среди лекции и предлагал тому или
другому юнкеру повторить только что мною сказанное. Вообще, я старался приблизить лекцию к уроку.
Мне пришлось затем, в течение всего перерыва между лекциями, доказывать Петерсу всю неуместность подобного приема в академии и его полное несоответствие методам преподавания в высшем учебном заведении. В заключение он сказал мне: «Я не хочу вовсе стеснять
вашей свободы как профессора. Делайте, как хотите». Но мне показалось, что я его все-таки не переубедил.
Удивил также всех тот факт, что для заведывания хозяйственной частью курсов Петерс привез с собою заведующего хозяйством Елисаветградского училища. Удивил этот факт потому, что опять-таки система ведения хозяйства в академии сильно отличается от таковой же
в военном училище, да и привезенный штаб-офицер не производил собою впечатления особенно выдающегося, а был самым заурядным армейским штаб-офицером.
Разгадка явилась позднее, уже после революции, и была весьма
неопрятного свойства. Дело в том, что Петерс, хотя и обремененный большой семьей, причем старшие дети были в возрасте более чем юношеском, был большим донжуаном и завел связь с женой своего заведующего

308

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

хозяйством, связь, ставшую известной мужу, который, в виде компенсации, и стал проделывать разные хозяйственные комбинации в ущерб казне и на прибыль своему карману, а Петерсу пришлось закрывать на эти
комбинации глаза. Как рассказывали мне впоследствии, в Елисаветградском училище хищение и разные злоупотребления были весьма серьезными, и лишь война помешала их раскрытию. На курсах при академии,
к счастью, упомянутый штаб-офицер не успел проявить себя в этом отношении, по всей вероятности, вследствие краткости своего пребывания,
ибо после революции и его, и Петерса в академии уже не былоI.

***
Вторым, также весьма существенным для курсов вопросом было то, кто будет назначен правителем дел по учебной части, то есть правой рукой начальника курсов и лицом, по своему положению и правам
имеющим большое влияние на жизнь и работу курсов. На эту должность
был назначен командир 151-го пехотного Пятигорского полка II полковник Андогский.
До войны Андогский был преподавателем академии, то есть
под­готовлялся к профессорскому званию, специализировавшись по тактике, и уже писал диссертацию на очень интересную и злободневную
тему «Встречный бой» III.
Он окончил юридический факультет Петербургского университета и из вольноопределяющихся лейб-гвардии Московского полка был
произведен в офицеры того же полка. Окончил академию очень хорошо
и был назначен на службу в штаб Петербургского военного округа, где

I

II

III

Проверка по спискам офицеров по старшинству косвенно подтвердила это свидетельство. Действительно, заведующим хозяйством академии при Петерсе
(Камневе) стал бывший командир эскадрона Елисаветградского кавалерийского училища полковник В. А. Берников, позднее отчисленный от должности в результате расследования. По данным доклада начальника Генерального штаба
военному министру, в результате расследования хозяйственной деятельности
академии были обнаружены неправильности в хозяйстве академии и в отчетности по нему, заведующий хозяйством полковник В. А. Берников был отчислен
от должности, бухгалтер надворный советник И. А. Смирнов арестован на три
недели с содержанием на гауптвахте, а временно исполняющий должность
заведующего хозяйством статский советник Ф. А. Мартынов получил выговор
(РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 1575. Л. 119об.–120).
А. И. Андогский командовал 151-м пехотным Пятигорским полком
с 27.04.1916 (вступил в должность 16.05.1916).
Результаты этой работы нашли отражение в книге А. И. Андогского «Встречный
бой» (Пг., 1918).

309

Глава  I

пишущий эти строки и служил с ним одновременно I. Из штаба Петербургского военного округа Андогский перешел преподавателем в академию для подготовки, как уже сказано, к профессуре II.

***
Это был человек умный, хитрый и очень ловкий, обладавший
громадным честолюбием и очень большой семьей, ибо женился на разведенной, имевшей уже несколько детей, и прижил с нею еще детей III.
Супруга его вообще требовала больших средств, а в связи с большой
семьей и тем более.
С объявлением войны Андогский, благодаря ловкости, не попал в начальники штаба второочередной дивизии, а был взят помощником старшего адъютанта оперативного отделения штаба 2-й армии
генерала Самсонова IV и с нею участвовал в злополучной операции в Восточной Пруссии, закончившейся, как известно, гибелью этой армии.
Говорили, что неудачные действия самсоновской армии и, между прочим, движение ее расходящимся веером были следствием доклада Андогского V безличному и бесталанному начальнику штаба армии — г​ енералу Постовскому VI. Когда произошел уже разгром армии и генерал
Самсонов, с частью лиц штаба армии, шел пешком лесами, ища выхода,
I

II

III

IV

V

VI

М. А. Иностранцев неточен. А. И. Андогский с 1907 г. служил в штабе войск
гвардии и Петербургского военного округа на должности помощника старшего адъютанта штаба (02.12.1907, вступил в должность 05.12.1907). Временно исполнял должность старшего адъютанта штаба (29.01–05.02.1909;
05–20.06.1909; 26.08–15.09.1909; 04–22.06.1910; 06–20.09.1910; 21.05–17.06.1911).
М. А. Иностранцев занимал должность помощника старшего адъютанта штаба
с 08.03 по 13.12.1904, а затем служил в Главном штабе и в ГУГШ. Таким образом,
непосредственно по службе в штабе округа они не пересекались.
Должность штатного преподавателя военных наук Императорской Николаевской военной академии А. И. Андогский занял 08.10.1911 (прибыл 18.10.1911).
А. И. Андогский был женат на дочери дворянина Александре Петровне Игнатьевой, по первому браку Родцевич-Плотницкой. В браке родились дети: Вера
(06.09.1910), Всеволод (29.03.1914), Татьяна (27.12.1916). На попечении Андогского
также находились дети супруги от первого брака: Любовь (17.08.1903), Леонтий
(25.12.1904), Ирина (24.08.1906).
Самсонов Александр Васильевич (02.02.1859–17.08.1914) — ​генерал от кавалерии (с 1910). Командующий 2-й армией Северо-Западного фронта (с 19.07.1914).
­Застрелился после того, как основные силы армии попали в окружение.
Подробнее об этом см.: Ганин А. В. Закат Николаевской военной академии 1914–
1922. М., 2014. С. 46–47.
Постовский Петр Иванович (22.09.1857–?) — г​ енерал-майор (с 1906), генераллейтенант (с 23.03.1915). Начальник штаба 2-й армии (19.07–11.10.1914). Вышел
из окружения с группой штаба армии.

310

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

то ­офицеры эти, и в числе их Андогский, в конце концов бросили своего
командующего армией I, который и застрелился.
К положительным качествам Андогского надо отнести удивительную способность приспособляться ко всяким обстоятельствам, сыгравшую впоследствии для всей академии весьма полезную роль, и умение оказывать влияние на своих начальников, а также завоевывать себе
популярность среди подчиненных.
Естественно, что при таких свойствах и малой осведомленности генерала Петерса в академических делах и жизни Андогский сразу же приобрел большое влияние на дела курсов и, справедливость требует отметить, до известной степени способствовал устранению тех
нежелательных воздействий на академическую работу, которыми мог
мешать ей неподготовленный начальник курсов.
Так как пишущий эти строки до войны читал в младшем курсе академии курс истории военного искусства, a предмет этот, носивший военный общеобразовательный характер, за недостатком времени,
в программу курсов включен не был, то мне было предложено конференцией академии II взять на себя чтение курса стратегии.
Хотя история военного искусства и соприкасается тесно со стратегией, но тем не менее для чтения систематического курса нового для
меня предмета мне пришлось самому начать серьезную работу по подготовке курса и вести ее одновременно с чтением лекций, так как курсы начали немедленно же функционировать. Хотя работа была и очень
большая и спешная, но в то же время и чрезвычайно интересная. К концу учебного года мне удалось создать новый курс стратегии, построенный на несколько иных началах, чем ранее, и более отвечавший свойствам современных войн.
Курс этот был записан моими слушателями и отлитографирован, но, к сожалению, последовавшая революция и большевизм, с их
переживаниями, помешали мне проредактировать его, и он появился
с весьма многими погрешностями и в чрезвычайно неудачной редакции.

***
Одновременно с возобновлением профессорской работы мне
пришлось принять и еще одно назначение, последовавшее при следующих обстоятельствах.
I
II

В тексте — ​армии.
Конференция академии — ​ее коллегиальный руководящий орган.

311

Глава  I

Однажды утром в сентябре месяце ко мне на квартиру по телефону позвонил адъютант военного министра генерала Поливанова и передал мне, что последний просит меня приехать к нему на следующий
день в 11 часов утра. На мой вопрос: не знает ли он, по какому делу министр желает меня видеть, он отвечал, что не знает, но прибавил, что
министр просил быть в кителе.
Генерал Поливанов знал меня еще с 1902 года. В это время
я находился в заграничной командировке с ученой целью, полученной за окончание академии первым. Будучи прикомандирован к двум
стрелковым батальонам во Франции, я писал статьи в журнал «Военный
сборник» под заглавием «Очерки быта и обучения французской пехоты», редактором же «Военного сборника» в то время был Поливанов. Он
очень одобрительно относился к моим статьям, и, по его желанию, впоследствии все статьи были отпечатаны отдельным оттиском в количестве 100 экземпляров, но ввиду ограниченного количества экземпляров
в продажу пущены не были.
Впоследствии, когда я служил в оперативном отделении Главного штаба, а генерал Поливанов был временно генерал-квартирмейстером, мне приходилось несколько раз делать ему доклады, и он также
всегда был доволен моей работой. Кроме этого, другого соприкосновения с ним у меня не было, и я недоумевал — ​по какому случаю вызывает он меня к себе.
На следующий день в назначенный час я был в доме военного
министра на Мойке и, после весьма короткого ожидания, был принят.
Генерал встретил меня весьма приветливо, предложил папиросу, и мы
сели в кресла у круглого стола.
Он заявил мне, что вызвал меня по следующему поводу. Он находит, что преподавание в военных училищах, будучи в общем поставлено хорошо, тем не менее грешит некоторой теоретичностью и хотя
за время войны состав преподавателей училищ по тактике и фортификации в значительной мере и пополнился лицами, уже принимавшими
участие в современной войне, но тем не менее преподавание надо еще
более приблизить к требованиям современной войны вообще и к условиям позиционной войны в частности.
С этой целью он, по обсуждении вопроса с начальником Главного управления военно-учебных заведений генералом Забелиным I, пришел к необходимости иметь в числе генералов для поручений при упомянутом управлении лицо, обладающее, помимо научной ­подготовки,
I

Забелин Александр Федорович (18.05.1856–22.11.1933) — г​ енерал от инфантерии
(с 1911). Начальник Главного управления военно-учебных заведений (с 27.12.1914).

312

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

еще и солидным боевым опытом. Он прибавил, что ему известен педагогический стаж пишущего эти строки, преподававшего в военных училищах около 14 лет, известна репутация как профессора и известен также
и боевой опыт, приобретенный на должностях начальника штаба дивизии, командира полка, начальника штаба корпуса и командира бригады.
Поэтому и он, и генерал Забелин остановили свой выбор на мне,
и он вызвал меня к себе, чтобы спросить меня о моем желании занять
должность генерала для поручений при Главном управлении военноучебных заведений.
Я, поблагодарив военного министра за лестное обо мне мнение,
доложил, что вполне доволен своим положением профессора, доволен
работой над новым для меня курсом и читаю уже его и не желал бы покидать эту работу и ставить курсы в затруднительное положение выбирать мне заместителя.
Однако генерал Поливанов возразил, что я его не так понял
и что мое назначение на новую должность вовсе не предполагает оставления мною профессуры, а, наоборот, по мнению его и генерала Забелина, упомянутый генерал для поручений и должен быть именно профессором академии. Работе же академической новая должность мешать
не будет, так как работа и по таковой будет заключаться в участии в разных комиссиях по переработке программ военных училищ, то есть работах преимущественно по вечерам и в кратковременных командировках для инспектирования военных училищ.
Мне оставалось лишь поблагодарить еще раз военного министра за доверие, выразить согласие и, откланявшись, отправиться к генералу Забелину. Последний знал меня также хорошо как бывшего
преподавателя Павловского и Владимирского военных училищ, также
весьма лестно отзывался о моей деятельности и, немедленно приняв меня, выразил свое большое удовольствие на мое согласие.

***
Вместе с тем он добавил, что желал моего назначения еще и потому, что я, по его мнению, могу составить необходимый противовес
влиянию на военного министра некоего генерала Адамовича I. ПоследI

Адамович Борис Викторович (15.11.1870–22.03.1936) — г​ енерал-майор (с 1913), генерал-лейтенант (с 13.10.1917). Генерал для поручений при военном министре
(с 05.01.1916). Оценки деятельности Б. В. Адамовича М. А. Иностранцевым подчеркнуто субъективны и во многом основываются на сплетнях.

313

Глава  I

ний, с присущей ему ловкостью и умением показать товар лицом, б
­ удучи
сам раньше начальником Виленского военного училища I, находил многое, если не все, в преподавании в военных училищах неправильным,
устаревшим и все придумывал разные новинки, преимущественно внешнего, показного характера, конечно, с целью лично выдвинуться. Благодаря своему доверию к людям и несколько любивший фразы и позу,
генерал Поливанов посылал Адамовича от себя знакомиться с разными
военными училищами, и последний, наводя критику, мешал таким образом работе Главного управления военно-учебных заведений.
Генерал Забелин тут же и предупредил меня, что он будет посылать меня для инспектирования преподавания в те училища, куда поедет или уже куда ездил Адамович, с целью, чтобы я, представляя отчет
об инспектировании, откровенно и всесторонне оценивал постановку
дела, не стесняясь высказанными Адамовичем взглядами.
Об Адамовиче в военно-учебном ведомстве давно уже шла молва, причем молва эта была двоякого рода. Одни, и в том числе бывший
главный начальник военно-учебных заведений великий князь Константин КонстантиновичII, считали его образцовым начальником училища,
поднявшим Виленское военное училище на большую высоту, считали его
выдающимся военным педагогом и заслуживающим выдвижения на самые высокие военно-учебные постыIII. Другие, a таковых было едва ли
не больше, объясняли невероятное к нему расположение и доверие великого князя тем обстоятельством, что он будто бы являлся незаконным сыном великого князяIV и довольно известной писательницы — ​ЛухмановойV
(сходство с великим князем действительно было, но по летам это едва ли
было возможноVI), а также тем, что доверчивый великий князь, далекий
от жизни, как вообще все великие князья, легко поддавался на «втирание
очков», на которое Адамович был и есть (в настоящее время он является
директором русского кадетского корпуса в ЮгославииVII) великий мастер.
I
II

III

IV
V

VI

VII

Занимал этот пост с 22.05.1909 по 20.09.1914.
Романов Константин Константинович (10.08.1858–02.06.1915) — в
​ еликий князь,
генерал от инфантерии (с 1907). Генерал-инспектор военно-учебных заведений
(с 13.02.1910). Поэт, переводчик и драматург.
Высоко ценили Б. В. Адамовича как талантливого военного педагога и воспитанники училища.
Б. В. Адамович был сыном Н. А. Лухмановой и генерал-майора В. М. Адамовича.
Лухманова (урожденная Б
​айкова) Надежда Александровна (01.01.1840–
26.03.1907) — ​писательница.
Разница в возрасте между великим князем и Б. В. Адамовичем составляла только 12 лет.
Первый Русский великого князя Константина Константиновича кадетский
корпус — р
​ усское начальное военно-учебное заведение в Югославии. Основан
в 1920 г. Существовал до 1945 г. Б. В. Адамович возглавлял корпус в 1920–1936 гг.

314

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Указывали на то, что в приемах воспитания юнкеров он далеко не брезгует чисто иезуитскими приемами и, что самое удивительное
и едва ли терпимое для военного педагога, является человеком с противоестественными наклонностями и его никто никогда не видел в обществе женщин, причем хотя он и холост, но никогда ни за кем не ухаживал, и в Вильне на это обратили внимание.
Как пример его умения выделиться и показать товар лицом,
указывали тот факт, что юнкера его училища, при выпуске в офицеры,
получали каждый офицерскую шашку, на которой всегда было выгравировано кричащее и идущее вразрез даже с народной мудростью изречение: «виленец и один в поле воин».
Особенно же ярким примером того, как Адамович умел показать товар лицом I и при этом [был] неразборчив в средствах, показывает
следующий факт, имевший место в бытность его начальником Виленского военного училища и рассказанный мне кем-то из бывших воспитанников училища.
Великий князь, будучи главным начальником военно-учебных
заведений, при посещении таковых не любил, чтобы о его прибытии
знали заранее. Он любил появиться неожиданно и застать жизнь и работу училища без прикрас, которые неизбежны при ожидании начальства вообще, а великого князя в особенности.
По причинам вышеизложенным, он очень любил посещать Виленское училище и часто посещал его. В один из первых его приездов
Адамович, конечно, прекрасно осведомленный из Главного управления
о предстоящем приезде великого князя и сделав все необходимые приготовления, обходил училище и в момент прибытия великого князя беседовал с юнкерами. Дежурный офицер якобы не успел доложить ему
о приезде и в момент входа великого князя в спальни Адамович, как будто бы ничего не зная, продолжал беседу.
Увидав великого князя, он выразил непритворное изумление,
показал вид, что застигнут врасплох, и стал извиняться, что не выехал
на вокзал, не выслал лошадей и т. п. Великий князь был очень доволен,
что застал училище внезапно, был в духе, шутил и по окончании осмотра с удовольствием принял приглашение начальника училища посетить его квартиру и выпить чаю.
Адамович, как начальник училища, имел в училище хорошую квартиру из нескольких комнат, но, будучи холостым, занимал
всего две или три комнаты, а остальными не пользовался и держал их

I

В Вильно за Б. В. Адамовичем действительно закрепилась репутация «рекламиста».

315

Глава  I

запертыми. Вот этими-то комнатами он и решил воспользоваться для
рекламы.
Когда великий князь напился чаю, Адамович обратился к нему
с вопросом: не желает ли он осмотреть его детские комнаты.
— Да ведь вы холостяк? — ​сказал великий князь.
— И тем не менее, ваше императорское высочество, у меня есть
детские комнаты, — о
​ твечал Адамович и распахнул двери в следующие
комнаты.
Великий князь увидел несколько комнат, в которых стояли чистые постели с ночными столиками, умывальники, шкафы для платья
и белья, круглые столы со стульями перед ними и т. д.
— Я ничего не понимаю, — ​сказал великий князь. — ​Кто же
здесь у вас живет?
— В данный момент, ваше высочество, никто не живет, но каждый виленец, выйдя в офицеры и приехав в Вильну, не нуждается в гостинице и знает, что в родном училище он найдет и кров и стол. Связь
бывших питомцев училища со своей alma mater таким образом не теряется и по выходе их из училища.
Великий князь был в восторге. Вот это начальник училища, вот
это настоящий военный педагог! У него и после окончания училища питомцы держат тесную связь с родным заведением.
Когда же поезд, с которым уехал великий князь, уже мчался
от Вильны, евреи, владельцы магазинов, прислали подводы за мебелью
и утварью, взятой на несколько дней на прокат.
Карьера Адамовича была такова. Он начал службу в лейб-гвардии Кексгольмском полку и затем поступил в академию Генерального
штаба, но последней не только не окончил, но и пробыл в ней, кажется, всего один год в младшем классе, после чего вернулся в полк. В Японскую войну он был командирован в штаб 2-й Маньчжурской армии
в качестве не то ординарца, не то военного корреспондента I, и там, насколько могу судить по рассказам моих товарищей офицеров Генерального штаба штаба той же армии, не пользовался симпатией и считался
ловким выскочкой.

I

М. А. Иностранцев ошибается. Б. В. Адамович в 1904 г. по собственному желанию
перевелся из лейб-гвардии Кексгольмского полка в 123-й пехотный Козловский
полк, с которым принял участие в Русско-японской войне, командуя 12-й ротой
полка. Участвовал в боях под Анпином, Ляояном, в атаке Сыквантунской сопки.
После перенесенной болезни состоял на службе в разведывательном отделении
штаба тыла Маньчжурской армии и в генерал-квартирмейстерской части штаба 2-й Маньчжурской армии.

316

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Затем он был батальонным командиром Киевского военного
училища I, и здесь-то и началась его репутация как военного педагога, после чего он был назначен начальником Виленского военного училища.
Во время мировой войны он, благодаря протекции, не командовав армейским полком, был назначен сразу же командиром гвардейского полка и получил свой же лейб-гвардии Кексгольмский полк II.
Однако в боевой карьере ему не повезло. Вследствие какого-то
его промаха полк, которому на войне тоже вообще не везло, попал в очень
тяжелое положение (чуть ли не был застигнут немцами врасплох в окопах), потерял значительное количество людей пленными, и Адамович
был отчислен от командования полком III.
Тогда он решил снова вернуться к военно-педагогической карьере, и так как начальник Главного управления военно-учебных заведений генерал Забелин знал ему настоящую цену, то он происками втерся
в доверие к военному министру и стал при нем негласным и безответственным советником по части военных училищ.
Противоядием, как сказано уже выше, против его мешающего
и вредного влияния я и был взят генералом для поручений при Главном
управлении военно-учебных заведений.

***
Во главе последнего, после великого князя, был поставлен генерал Александр Федорович Забелин. Всю свою службу проведший на военно-административных постах, Забелин был опытным и решительным администратором. Честный и прямой до резкости, чуждый всякой
позы и склонности к внешности и особенно не любивший «пролазничества», Забелин, по-видимому, и был назначен на это место Сухомлиновым со специальной целью подтянуть военно-учебное ведомство, как
и следовало ожидать, при великом князе сильно распустившееся.
Наведя твердой, а подчас и жесткой рукой порядок первоначально в Главном управлении, Забелин затем принялся и за военноучебные заведения, и в первую голову за военные училища. И вот во время войны здесь он сразу же столкнулся со скрытым, но определенным
I
II
III

Эту должность Б. В. Адамович занимал с 20.12.1906 по 22.05.1909.
Командовал полком с 20.09.1914 по 03.07.1915.
М. А. Иностранцев ошибается. Такого эпизода в истории лейб-гвардии Кексгольмского полка в 1915 г. не было. Б. В. Адамович был переведен на следующую
должность с повышением, став командиром 2-й бригады 3-й гвардейской пехотной дивизии.

317

Глава  I

противодействием Адамовича, еще со времени великого князя смотревшего на себя как на готового начальника военно-учебных заведений.
Тогда он пришел к необходимости иметь доверенное лицо, облеченное знаниями и боевым опытом, которое могло бы ему помочь
в борьбе с этим нежелательным и вредным влиянием. Зная меня хорошо
как преподавателя, он остановил свой выбор на мне. Поливанов также
остановился на мне, но, вероятно, предполагал, что я сойдусь во взглядах с Адамовичем. Таким образом, и военный министр и начальник военно-учебных заведений сошлись в выборе, но причины этого выбора
были диаметрально противоположны.
Вскоре же мне пришлось выступить в своей новой роли на одном из заседаний комиссии при Главном управлении по пересмотру
программ военных училищ. Председательствовал в комиссии сам Забелин. В комиссии, кроме ряда других лиц, участвовали и Адамович и я.
Забелин начал заседание с осведомления, что военный министр
(читай — ​Адамович) выражает желание, чтобы преподавание в училище было приближено к действительной жизни и построено на боевом
опыте, и притом на опыте современной, то есть позиционной, войны.
При этом военный министр считает необходимым, чтобы обучение позиционной войне юнкеров было не только теоретическим, но и практическим, то есть чтобы они в действительности знакомились с различного рода деятельностью войск в этого рода войне.
Сделав такое вступление, Забелин, «взяв быка за рога», высказал свое мнение о боевом опыте и о том, как часто злоупотребляют этим
словом.
— Я, — ​сказал он, — ​участвовал в трех войнах: 1877–1878 годов,
в Японской и в нынешней, но можно ли про меня сказать, что я имею
боевой опыт? Я считаю, что я такового не имею. Едва выпущенный
со школьной скамьи прапорщиком лейб-гвардии Московского полка,
я бежал перед цепью под Горным Дубняком и кричал «ура», а затем был
ранен, эвакуирован и вернулся к полку, когда он был уже за Балканами. В Японскую войну я был начальником военных сообщений армии I,
а в нынешнюю — ​начальником снабжений фронта II. Недостаточно также пробыть и несколько месяцев даже на строевой должности на войне,
чтобы приобрести боевой опыт (прозрачный намек), надо пройти ряд
строевых должностей и на них проработать хорошее время; ­поэтому
I

II

А. Ф. Забелин был начальником военных сообщений Маньчжурской армии
(15.03.1904–25.06.1905) и исполняющим должность начальника военных сообщений при главнокомандующем на Дальнем Востоке (с 30.11.1904).
С 19.07.1914 А. Ф. Забелин был главным начальником снабжений Юго-Западного
фронта.

318

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

я и считаю, что у меня — н
​ ет боевого опыта, а вот у генерала (и он показал на меня) — е​ сть, так как он почти три года пробыл на фронте
на должностях начальника штаба дивизии, командира полка, начальника штаба корпуса и командира бригады.
Затем, когда было приступлено к обсуждению желательных нововведений в курс училищ, Адамович предложил ознакомить комиссию с пожеланиями военного министра (читай — ​Адамовича) в этом направлении.
На предложение Забелина изложить эти пожелания, Адамович
чрезвычайно авторитетно высказал, что при каждом училище должен
быть устроен фортификационный городок с современного типа укреплением, с проволокой, ходами сообщений, и в нем юнкера должны обучаться занятию и обороне его, расположению на отдых и т. д.
Однако же генерал Забелин перебил его и высказал, что эта
мысль уже им обдумана и что, по его мнению, при каждом училище
должен быть устроен не городок с мертвыми, так сказать, фортификационными формами, а просто небольшой участок укрепленной позиции,
с блиндажами, ходами сообщений и проволокой, и притом не только
нашей позиции, но и позиции противника, расположенной против нее,
и в небольшом, как это часто бывает в современной войне, от нее удалении. Он добавил, что в ближайшем будущем при Главном управлении
будет образована особая комиссия под председательством лица, обладающего действительным боевым опытом, то есть генерала Иностранцева, из инженерных и артиллерийских офицеров, которая выработает
тип такого участка позиции и исчислит потребные на него кредиты, после чего проект комиссии будет отправлен начальнику штаба Верховного главнокомандующего на рассмотрение и, по утверждении им и военным министром, будут испрошены на выполнение потребные кредиты.
У Адамовича было вырвано из рук оружие — н
​ овизна идеи,
а для осуществления ее был привлечен не он, на что он, видимо, рассчитывал, а я. Однако он не успокоился и прибегнул к своему обыкновенному способу — к
​ «втиранию очков» путем нового термина, своего рода «жупела».
Он высказал взгляд, что на подобных сооружениях юнкера должны обучаться обязательно тому роду деятельности войск, который занимает почти все время в позиционной войне, а именно «междуокопным поискам».
Услышав этот новый термин, Забелин широко раскрыл глаза
и, некоторое время помолчав, а затем обратившись ко мне, сказал:
— Я что-то в толк не возьму, что это за штука такая, эти междуокопные поиски? Михаил Александрович, не объясните ли вы это нам?

319

Глава  I

Я ответил, что и мне подобный термин приходится слышать
впервые, хотя я и просидел всю зиму и весну 1915 года в окопах на Карпатах, а всю осень, зиму и весну 1916 года в окопах под Двинском. Что,
по всей вероятности, генерал Адамович разумеет под этим словом неизбежные и непрерывные пехотные разведки, ведомые не только в позиционной, но и в маневренной войне, нового ничего не представляющие
и которым, конечно, юнкера обучаются, должны обучаться и будут обучаться на упомянутых выше участках укрепленных позиций, причем,
естественно, простор этих разведок будет ограничен укрепленными позициями нашей и неприятельской. Таким образом, закончил я, термин
этот имеет за собою лишь одно достоинство — н
​ овизну и не более того.
— Конечно, — с​казал Забелин, — ​
разведки были, разведки
и останутся. Зачем нам какие-то междуокопные поиски, которые наводят лишь туман на понятие весьма ясное и простое. — ​Адамович замолчал и, видимо, понял, что игра проиграна.
Я столь подробно остановился на генерале Адамовиче и на его
роли в то время не только потому, что его роль соприкасалась с моей,
но еще и потому, что считаю его характерным типом последнего периода императорской России.
Он является ярким представителем скверной стороны монархического режима, выделившимся не своим талантом, образованием
или знаниями, а умением овладеть доверием лиц, не знающих жизни
и не несущих ответственности, но в то же время занимающих весьма
высокие и чрезвычайно важные посты. Недаром и в беженстве Адамович пристроился в Королевстве Югославии, а не во Франции и не в Чехословакии. Там он по-прежнему поражает власти своей показной
стороной, создав якобы образцовый русский кадетский корпус, воспитанникам которого внедряются, как рассказывали, такие идеи, которые
были бы неуместны теперь, даже если бы корпус находился в России.

***
Наступила весна 1916 года. Приближались экзамены на ускоренных курсах академии I. К обычной моей работе по разработке курса
стратегии для академии прибавилось председательствование в комисI

По всей видимости, ошибка памяти. Академия тогда не вела учебный процесс.
Обучение на ускоренных курсах началось только в ноябре 1916 г., причем без
вступительных экзаменов. Выпускные экзамены подготовительных курсов
1-й очереди прошли в январе 1917 г.

320

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

сии по выработке типа фортификационных городков при военных училищах.
Согласно выраженному мною желанию, комиссия была небольшой по числу членов, но в нее были приглашены генералом Забелиным выдающиеся военные инженеры и артиллеристы, находившиеся
в это время в Петрограде. В распоряжение комиссии были предоставлены все инструкции и указания Ставки и штабов фронтов по организации укрепленных позиций, а также все имевшиеся по этому вопросу
материалы, доставляемые союзниками и выработанные ими на основании двухлетнего опыта позиционной войны на Западном фронте.
Ввиду того что Забелин торопил с окончанием работы комиссии, заседания приходилось назначать часто: по два, а иногда и по три
раза в неделю, работу комиссии вести крайне интенсивно и, при председательствовании, быть особенно строгим при предоставлении времени
на высказывание мнений, дабы совершенно устранить излишнее словоговорение, к которому всегда так склонны всякие коллегиальные совещания, а наши русские — ​в особенности.
Поэтому, с первых же заседаний, я приобрел у членов комиссии репутацию председателя крайне строгого и неуклонно направляющего работу комиссии по требуемому руслу и не дающего ей уклоняться
ни на минуту в сторону от дела.
Результаты сказались быстро. После трех недель напряженной
работы тип городка был выработан, составлены подробные чертежи
и разработана приблизительная смета расходов, необходимых на постройку. При составлении последней встретилось серьезное затруднение в виде разнообразия стоимости разных материалов в различных
местах расположения училищ. Например, стоимость дерева, необходимого для устройства блиндажей и козырьков, требовавшегося в довольно большом количестве, была, конечно, совершенно различной в Сибири, где находилось Иркутское училище, и в Одессе, где было Одесское.
Вследствие этого при исчислении сметы комиссией была взята наибольшая стоимость материалов, чтобы дать картину предстоящего расхода при самых неблагоприятных условиях. Кроме того, по моему настоянию перед генералом Забелиным, проект комиссии был назван
не просто проектом, а «примерным проектом» с целью предоставить
училищам, при устройстве городков, необходимую инициативу, неизбежную в зависимости от размеров площади, которая может быть предоставлена для сооружения городка тем или иным училищем, а также
в зависимости от рельефа участка, грунта и других условий.
Проект был мною доложен генералу Забелину, вполне им одобрен, и я был предупрежден, что мне придется быть командированным

321

Глава  I

в Ставку Верховного главнокомандующего для представления проекта
начальнику штаба генералу Алексееву I и получения его одобрения. Для
этого Главное управление должно было предварительно запросить Ставку о желательном времени такой командировки.

***
В конце апреля Забелин вызвал меня и сообщил, что ввиду
имеющихся у него сведений о предстоящей поездке генерала Адамовича для ознакомления с постановкой преподавания в киевских училищах
(Киевском, ставшем впоследствии Константиновским II, и Николаевском III) он желает, чтобы я, на следующей же неделе, выехал в Киев и произвел инспекцию преподавания в обоих этих училищах. Кроме того,
Адамовичем уже посещены Александровское и Алексеевское военные
училища в Москве и о результате поданы отчеты военному министру,
но отчеты эти, как сказал Забелин, генерал Поливанов ему не показывает, да если бы и показал, то он им все равно не поверит и потому просит,
в виде противоядия, произвести инспекцию преподавания и в этих училищах, причем начать с Москвы и кончить Киевом.
В самых последних числах апреля или начале мая я выехал
в Москву. Я был в ней последний раз перед войной — в
​ 1910 году, когда
я работал в Лефортовском архиве IV, собирая материалы для моей диссертации по Отечественной войне на звание профессора V. Это было мирное
время, и Москва была такой же, какой я видел ее каждый год, совершая
традиционные поездки, устраивавшиеся, по моей же инициативе, с юнкерами старшего класса Владимирского военного училища для осмотра
исторических достопримечательностей первопрестольной и для посещения поля сражения у Бородина.

I

II

III
IV

V

Алексеев Михаил Васильевич (03.11.1857–25.09(08.10).1918) — ​генерал от инфантерии (с 24.09.1914). Начальник штаба Верховного главнокомандующего
(18.08.1915–02.04.1917).
Киевское пехотное великого князя Константина Константиновича военное училище. Название установлено 10.10.1915 в память великого князя.
Имеется в виду Николаевское артиллерийское училище, открытое в 1915 г.
Речь идет о московском отделении Общего архива Главного штаба, располагавшемся в Лефортовском дворце. Ныне — ​Российский государственный военноисторический архив.
Итогом работы М. А. Иностранцева помимо диссертации стал труд «Отечественная война 1812 г. Операции 2-й Западной армии князя Багратиона от начала войны до Смоленска» (СПб., 1914).

322

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
Теперь и Москва носила на себе отпечаток войны. Она, всегда
бывшая более демократичной, чем Петроград, теперь еще более демократизировалась. На улицах была видна масса солдат, причем вид последних, никогда в Москве не отличавшихся подтянутостью, теперь
был еще хуже. Особенно меня поразила масса их, слонявшихся по улицам, видимо, без всякого дела. Было очевидно, что внутренний порядок
и надзор за людьми были слабы, что и было неудивительно, так как расположенные в городах запасные батальоны были огромного состава —​
по несколько тысяч человек каждый, а крайне малочисленный офицерский состав в них составляли или уклонившиеся под тем или иным
предлогом от фронта, или оставленные начальством офицеры сомнительного достоинства, или же, в огромном большинстве, прапорщики,
только что выпущенные со школьной скамьи, совершенно не знакомые
со службой и солдатом, а по молодости и отсутствию опыта не имевшие
надлежащего авторитета. К тому же и оружия было мало или совсем
не было, а потому и занятия вести как следует было нельзя. В результате
в тылу были сосредоточены массы людей, оторванных от дому и от своих занятий, почти не занятых и лишенных надзора и воспитания.
Естественно, что, при всех этих условиях, противогосударственная работа и пропаганда находили себе весьма благоприятную почву.
В слое интеллигенции я заметил также весьма нехорошие симптомы. Москва всегда была также и либеральнее Петрограда. Но теперь
либерализм этот, в том кругу, в котором мне приходилось бывать, а это
был круг судейский, переродился в пессимистический, почти что пораженческий дух.
В успех войны, не только с нашей стороны, но и со стороны союзников, многие совершенно не верили, начало войны называли ошибкой и преступлением, и приходилось с пеной у рта доказывать, что
война была неизбежна, вытекала из всей предшествующей истории,
была нам навязана и что поэтому она должна быть доведена во что бы
то ни стало до победного конца.
Подобное настроение в столице, да еще той столице, которая
всегда отличалась особенно характерным национальным духом, вселяло серьезную тревогу за будущее.
Поэтому особенное удовольствие мне доставляла моя работа —​
инспектирование учебной части обоих военных училищ.
Оба училища, и Александровское, и Алексеевское, были поставлены очень хорошо. Начальники училищ относились с большой заботой и интересом к своим учебным заведениям. Преподавание велось

323

Глава  I

прекрасно, хотя, конечно, у некоторых старых преподавателей оно несколько и грешило устарелостью и рутиной. Опыт войны, приходивший
в глубокие тылы с большим запозданием, учитывался, естественно, также с опозданием, и поэтому тактическая и фортификационная подготовка немного отставала от того, что требовалось на фронте.
Между училищами в Москве была и некоторая разница. Так,
Александровское военное училище, еще и в мирное время всегда отличавшееся большей свободой по сравнению с другими училищами,
производило впечатление очень хорошего военно-учебного заведения,
но именно — ​учебного заведения, тогда как Алексеевское военное училище, образовавшееся из Московского юнкерского училища, будучи
также прекрасным военно-учебным заведением, было и образцовой воинской частью и военной частью — ​прежде всего.
Высказав свои наблюдения и впечатления начальникам обоих училищ и предупредив их, что в этом же смысле мною, по возвращении, будет подан доклад и генералу Забелину, я отправился в Киев.
Киев также и еще более, чем Москва, носил на себе отпечаток войны. Последнее было и немудрено, так как он был гораздо ближе
к фронту, и Киевский военный округ даже назывался округом «на театре военных действий». В нем же имел свое местопребывание и управление начальник снабжений Юго-Западного фронта.
Город также был переполнен военными частями, учреждениями, госпиталями и складами. Нижних чинов на улицах — ​также много, но меньше, чем в Москве, и они имели, бесспорно, более подтянутый
и дисциплинированный вид. Это объяснялось как наличностью такого
строгого коменданта города, каким был, прославившийся еще в мирное
время, генерал Мердер I, так и, по-моему, еще более — ​уже упомянутой
близостью к фронту.
Не могу не упомянуть про любопытную и знаменательную для
меня встречу в Киеве в первые же дни моего прибытия туда. Я шел в Киевское военное училище, расположенное в Печерске, как вдруг увидел
сначала одного, а затем группы солдат, идущих мне навстречу. Все они
были с иголочки одеты в защитные гимнастерки и шаровары, и все молодцевато становились мне во фронт. На фуражках у них я заметил,
под кокардами, пришитые ленточки бело-красного цвета. Не зная такой формы, я, пропустив первых, обратился затем к одному из ставших во фронт, с вопросом: какой они части? «Чехословацкие легионеры,
I

М. А. Иностранцев неточен. Мердер Алексей Иванович (11.09.1861–1920) — ​чиновник особых поручений при киевском, подольском и волынском генерал-губернаторе.

324

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ аше превосходительство» — ​услышал я в ответ и здесь впервые увидел
в
военных представителей того народа, с которым, через два года затем,
мне пришлось, при адмирале Колчаке I, в Сибири, придти в такое тесное
соприкосновение, с которыми и благодаря которым пришлось эвакуироваться с родины и в стране которых найти гостеприимство, применение своих знаний и заработок. Нужно отметить, что чешские легионеры
поразили меня своей выправкой и молодцеватым видом, которые при
этом, что бывает весьма редко, совмещались с выделявшейся интеллигентностью и сознательностью II.
В Киеве во главе обоих училищ стояли уже начальники с боевым
опытом мировой войны. Правда, опыт был различный. Начальник Киевского военного училища генерал Калачев III приобрел его на чисто штабной и даже канцелярской должности, если не ошибаюсь, дежурного генерала штаба 8-й армии генерала БрусиловаIV, то есть, в сущности, был
на войне, но войны настоящей не видел. Начальник Николаевского военного училища генерал ГавриловV командовал, кажется, на фронте полком или даже уже бригадой, и потому его боевой опыт был много ценнее.
Оба начальника также прилагали большие заботы к поднятию
преподавания в их училищах на большую высоту и на соответствие его
требованиям современной войны. В обоих училищах был прекрасный,
в общем, состав юнкеров. Но между обоими училищами была и большая разница, объясняющаяся, как и в московских училищах, их историей. Киевское училище существовало уже много лет, было преобразовано, как и другие, из юнкерского в военное и у него уже была, так сказать,
история, были сложившиеся традиции. Поэтому начальствовать им было легче, вести хозяйство — ​также, и размещено оно было удобно и свободно в просторных и хороших казенных зданиях на Печерске.
Николаевское училище было учреждено весьма недавно
и прямо сделано военным. Ввиду того что строившиеся для него, неI

II

III

IV

V

Колчак Александр Васильевич (04.11.1874–07.02.1920) — а​ дмирал, Верховный
правитель России (18.11.1918–04.01.1920).
Формирование чехословацких войск в России началось в Киеве, где имелась
большая чехословацкая община, в августе 1914 г. К 1917 г. в русской армии действовала Чехословацкая стрелковая бригада, позднее развернутая в дивизию.
Осенью 1917 г. был сформирован Отдельный Чехословацкий корпус, впоследствии сыгравший решающую роль в эскалации Гражданской войны в России.
Калачев Николай Христофорович (08.02.1866–1942) — ​генерал-майор (с 29.01.1913).
Начальник Киевского военного училища (11.12.1914–1917).
Брусилов Алексей Алексеевич (19.08.1853–17.03.1926) — ​генерал от кавалерии
(с 1912), генерал-адъютант (с 1915). Командующий 8-й армией (28.07.1914–
17.03.1916).
Гаврилов Виктор Иванович (10.11.1862–25.01.1918) — г​ енерал-майор (с 15.07.1917).
Начальник 2-го Киевского военного (Николаевского) училища (15.07.1914–1917).

325

Глава  I

далеко от кадетского корпуса, здания еще не были готовы, оно размещалось в нанятом частном доме, было расположено тесно и мало удобно и, естественно, не выгодно ни в хозяйственном, ни в строевом,
ни в учебном отношениях. Истории, а потому и традиций, у него еще
не было. Ему надо было создавать таковые, ковать свою репутацию. Тем
более трудной была роль его начальника генерала Гаврилова, и, надо отдать полную справедливость последнему, он справлялся со своей
весьма трудной задачей блестяще и репутация у училища уже в Киеве
была прекрасная.
За короткий срок своего начальствования генерал Гаврилов уже
успел не только поставить учебную, строевую и хозяйственную часть
прекрасно, но сумел привить и своим юнкерам любовь к своему училищу и гордость им. Необходимо отметить, что он обладал и свойством
«показать товар лицом», но, конечно, не по-«адамовичевски», а чисто
и честно. Юнкера его, по-видимому, любили, но и побаивались. Тем более мне печально и тяжело было услышать, при моем вторичном приезде в училище в Киев, уже после революции, в следующем 1918 году I,
что генерал Гаврилов, получивший после училища дивизию на фронте,
в период развала армии был не только убит, а буквально разорван на части из-за пустяков своими распропагандированными и озверевшими
солдатами.
По возращении моем в Петроград мною, естественно, был подан отчет об инспекции всех четырех училищ генералу Забелину. Последний, видимо, остался чрезвычайно доволен результатами поездки,
очень благодарил меня, и, как он мне сказал, он препроводил мой отчет
в копии военному министру для сведения. Результат получился именно
тот, которого добивался генерал Забелин, а именно: Адамович, собиравшийся было ехать в киевские училища, туда не поехал.
Между тем настроение в Петрограде заметно ухудшилось.
Чувствовался недостаток в продуктах первой необходимости, как, например, в сахаре и муке, и приходилось запасаться таковыми, и появились очереди у лавок, послышался, хотя и глухой, ропот населения столицы. Но эти симптомы, так сказать, экономического характера еще
не были так страшны. Ведь всем было известно, что война вызвала таковые не у нас одних. Не говоря уже про Центральные державы, которые были заблокированы, но все это отчасти было и у союзников.
С этим волей или неволей приходилось мириться, хотя мне, конечно, экономические лишения, в связи с уже упомянутым настроени-

I

В тексте ошибочно — ​1917 году.

326

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ем и
­ нтеллигенции в Москве, с которым я, к сожалению, ознакомился,
предвещали мало хорошего.
Было нечто гораздо худшее — ​политическое недовольство. Колебалось доверие к государственной власти, ее критиковали не стесняясь. А она, как бы закрыв глаза на все, продолжала «министерскую чехарду» и выдвинула на пост председателя Совета министров не только
такую архиконсервативную и определенно германофильскую, но и вообще крайне одиозную во всех смыслах, начиная с поста ярославского губернатора, фигуру, как Штюрмер I. Получалось впечатление, что
власть как будто нарочно дразнит общественное мнение.
С думской трибуны, со стороны архиправого и бесстрашно ломавшего копья в Первой и Второй Государственных думах с противогосударственными депутатами Пуришкевича II послышалось крылатое
и зловещее, по своему пророческому характеру, слово о «безответственных и темных силах, окружающих престол».
Про Распутина, его влияние и мерзости рассказывалось не стесняясь, и рассказы эти доходили до Геркулесовых столбов. Однако же думалось, что, на почве недовольства властью, многое из рассказываемого
было сильно раздуто. Между тем факты подтверждали многое.
Был внезапно уволен со своего поста благородный и честный
Джунковский III, отправился в почетную ссылку на Кавказ едва ли не наиболее близкий к государю и царской семье человек, шутливо называвшийся офицерами гвардии «лейб-шофером», — ​князь Орлов IV. О последних в столичном обществе было достоверно известно, что оба эти лица
являлись непримиримыми врагами ловкого проходимца, на почве неизлечимой болезни наследника овладевшего душой ненормальной императрицы, и имели гражданское мужество это высказать и показывать, за что и поплатились.

I

II

III

IV

Штюрмер Борис Владимирович (15.07.1848–20.08.1917) — ​государственный деятель. Председатель Совета министров (1916).
Пуришкевич Владимир Митрофанович (12.08.1870–01.02.1920) — ​
политический деятель, монархист, черносотенец. Депутат II, III, IV Государственных дум.
Джунковский Владимир Федорович (07.09.1865–26.02.1938) — ​политический
и государственный деятель, генерал-лейтенант (с 02.04.1917). Товарищ министра внутренних дел и командующий Отдельным корпусом жандармов (1913–
1915).
Орлов Владимир Николаевич (31.12.1868–29.08.1927) — ​
князь, генерал-лейте­
нант (с 16.11.1915). Начальник военно-походной канцелярии императора Ни­
ко­
лая II. Удален от двора по требованию императрицы в связи с крайне
негативным отношением к Г. Е. Распутину. В распоряжении наместника на Кавказе (с 25.08.1915). Помощник по гражданской части наместника на Кавказе
(с 16.11.1915).

327

Глава  I

Но пишущему эти строки, выросшему в глубоко монархической семье, старому офицеру гвардии, привыкшему со священным благоговением относиться к царю и царской семье, все же думалось, что все
рассказываемое надо делить, по крайней мере, на пять.
И вот судьбе было угодно, по роду моей службы, послать мне
подтверждение ходивших рассказов, и притом такое, которое я уже видел сам, а не слышал. Я заходил обыкновенно, два раза в неделю, кроме
дней заседаний комиссий, в Главное управление военно-учебных заведений, чтобы повидать генерала Забелина и получить те или иные указания и распоряжения.
В ноябре месяце, в один из моих приходов, когда я обратился
к дежурному адъютанту с просьбой доложить о моем приходе начальнику Главного управления, адъютант отвечал, что сейчас доложит, но что
генералу Забелину только что было доставлено с посыльным какое-то
письмо, которое привело генерала в большое раздражение и он стал
сильно не в духе, так что сейчас даже совершенно не принял очередного
доклада начальника учебного отделения генерала Гриневича I.
Я хотел было, ввиду этого, даже уйти, но дверь из кабинета генерала отворилась, и он сам показался на пороге. Он был действительно
мрачнее тучи, но, увидав меня, приветливо кивнул головой и спросил:
«Вы ко мне, Михаил Александрович?» Когда я ответил утвердительно,
но прибавил, что никакого определенного дела не имею и зашел лишь
справиться — ​не будет ли каких-нибудь приказаний, то он сказал: «Зайдите, пожалуйста, на минутку».
Я вошел в кабинет. Генерал подошел к письменному столу, остановился и, не садясь в кресло, нахмурившись, задумался. Видимо, он колебался — ​говорить мне что-то или нет. Я увидел, что на столе лежит
разорванный конверт и какая-то записка на листке, вырванном из тетради. Подумав, Забелин брезгливо большим и безымянным пальцами
взял записку за угол и протянул ее мне.
«Вам, как человеку, которому я вполне доверяю, я покажу это
послание, но, конечно, прошу, чтобы это дальше этой комнаты не пошло. Вот с какого рода документами приходится теперь считаться начальнику Главного управления военно-учебных заведений».
Я пробежал глазами записку. Она была написана карандашом
безграмотным, корявым мужицким почерком, и содержание ее было
таково (привожу с сохранением орфографии):
I

Гриневич Николай Васильевич (05.08.1861–?) — ​полковник (со старшинством
с 1904), генерал-майор (с 1910). Начальник отделения Главного управления военно-учебных заведений (с 13.08.1906).

328

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

«Милай надо устроить Г. в училище в Казань инспектором хароший челавек. Григорий Новых».
Я не верил своим глазам. В моих руках было послание Распутина, нахально направленное им Забелину и тоном приказания мешавшееся в дела даже военно-учебного ведомства.
Было несомненно, что упомянутый Г., не стесняясь средствами, решил прибегнуть к этой неопрятной протекции, уверенный, что
из-за боязни ее — ​не откажут.
— Ну, что вы скажете на это? — ​спросил Забелин.
— Да, это, действительно, черт знает что такое, ваше высокопревосходительство, — ​отвечал я.
— Нет, но наглость тона этого сукина сына! И какая развязность! — п
​ родолжал Забелин.
— Да, это факт, мало того, что возмутительный, но он — у
​ жасный. Он подтверждает ужас того положения, в котором мы находимся и находится Россия, — ​сказал я и обратился к генералу с вопросом:
— Разрешите спросить, ваше высокопревосходительство, что вы намерены предпринять по поводу этого послания?
— Я, — ​отвечал Забелин, — ​да разве вы меня не достаточно
знаете? Я сделаю вид, что и не получал этой мерзости. К тому же и вакансия инспектора классов в Казанском училище еще не очистилась,
а только возможно, что очистится. Но этот прохвост уже осведомлен, что
вакансия будет. Какова же осведомленность? Ну, а господин Г., конечно,
не получит не только место инспектора классов, но вообще никакого повышения, пока я состою начальником Главного управления, раз он решается прибегать к подобной протекции.
— Да, но не отзовется ли это на вас? — ​спросил я. — ​Ведь теперь,
после историй с Джунковским и Орловым, ожидать можно всего, — ​сказал я.
— А это — ​мне наплевать. Я до сих пор служил честно и намерен служить так и далее. А выгонят, так пускай выгоняют. Жаль только,
что дело только что стало налаживаться, а его придется бросить.
— Вполне согласен с вами, ваше высокопревосходительство,
и как мне ни грустно было бы с вами расстаться, но, по совести сказать,
что я поступил бы так же, как и вы, и вам вполне сочувствую, — о
​ твечал
я. — ​Но до чего же, в конце концов, дошло дело! I
— Да, мы катимся в бездну, — ​сказал Забелин, — ​попомните мои слова! И это во время-то войны, да еще такой тяжелой и важной

I

У М. А. Иностранцева в тексте вопросительный знак.

329

Глава  I

войны. Я боюсь, что все это кончится катастрофой для России, и катастрофой страшной.
Он подал мне руку, и я вышел.
Между тем «распутинщина» росла и ширилась. Уже шли толки, что Распутин со Штюрмером проводят идею сепаратного мира с Германией, что союзники не на шутку встревожены и что французский посол Палеолог I и английский — ​Бьюкэнэн II имеют от своих правительств
полномочия на чрезвычайные меры, дабы не допустить до мира.
Вместе с тем стало известным, что ввиду крайней одиозности
Распутина министром внутренних дел — ​Протопоповым, по категорическому приказанию свыше, приняты серьезные меры для охраны этого
темного человека, едва ли не являвшегося агентом Германии. Насколько это была правда, конечно, трудно сказать, это разъяснит со временем
лишь подробное и беспристрастное историческое исследование, но несомненно, что, при знании немцами России, одним из первых и притом наиболее верных средств для сокрушения нашей Родины во время
войны было дискредитирование и сокрушение монархической власти,
а для последней цели Распутин и все, соединенное с ним, являлись средством во много раз лучшим, чем десятки тысяч прокламаций.
Имя Распутина упоминалось уже в широких народных массах,
простолюдинами, и это, конечно, роняло стоявшую до тех пор для них
на недосягаемой высоте власть царя.
Имя Протопопова также связывалось с общим недовольством
и даже возмущением. Между прочим, однажды в профессорской комнате академии генерал Петерс, при упоминании кого-то о Протопопове,
сказал: «Вот чего не понимаю, так это того, как мог дойти до таких высоких постов, как товарищ председателя Государственной думы и министр
внутренних дел, Протопопов! Ведь я его хорошо знаю: он, во‑первых,
мой товарищ по училищу, а во‑вторых, однополчанин по лейб-гвардии
Конно-гренадерскому полку. И тут и там он абсолютно ничем не выделялся и считался товарищами даже весьма ограниченным человеком.
И вдруг такая карьера, и теперь Протопопов — ​вершитель судеб!»
К декабрю 1916 года черное облако внутренней смуты, сгустившись еще более, тяжело повисло над бедной нашей Родиной. Ходили слухи уже о готовящемся среди офицеров гвардии государственном
перевороте, имевшем целью устранение и пострижение, по примеру
I

II

Палеолог Жорж Морис (13.01.1859–21.11.1944) — ф
​ ранцузский дипломат, посол
Франции в России (1914–1917).
Бьюкенен Джордж Уильям (25.11.1854–20.12.1924) — ​британский дипломат, посол Великобритании в России (1910–1918).

330

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ осковской Руси, императрицы Александры Федоровны I и о назначеМ
нии регентом великого князя Михаила Александровича. Дышалось тяжело — ​чувствовалось, что что-то должно случиться.

***
И вот однажды вечером во второй половине декабря ко мне в телефон позвонил мой друг-историк Платон Григорьевич Васенко II.
Мы познакомились с ним, преподавая одновременно сыновьям
великого князя Константина Константиновича с 1903 по 1910 год. Я читал тактику третьему сыну великого князя князю Константину Константиновичу (убитому впоследствии в Алапаевске) III, а Васенко преподавал
историю следующим сыновьям: князьям Олегу IV (убитому в Восточной
Пруссии) и Игорю V (убитому также в Алапаевске) Константиновичам.
Мы часто вместе ездили на уроки в Павловск и возвраща[лись]
оттуда, проводили вместе перемены между уроками, очень сошлись,
подружились и познакомились домами.
Ученик С. Ф. Платонова VI, очень религиозный и определенно монархического склада мыслей, Васенко работал над периодом московских царей и дал ряд важных и интересных трудов. Мы неоднократно
с ним беседовали на всевозможные, а в том числе и на злободневные темы и, конечно, затрагивали и вопрос о «темных силах».
Во время нашего преподавания князьям Распутин уже входил
в силу, но мы, естественно, с нашими учениками на эту тему не разговаривали, и они сами ее также не затрагивали.
И вот, повторяю, мне звонил на квартиру П. Г. Васенко и, после
первых приветствий и вопросов, сказал, что в данный момент Распутин
убит, что убийство совершено во дворце князя Юсупова VII, что в убийстве
I

II

III

IV

V

VI

VII

Романова Александра Федоровна (06.06.1872–17.07.1918) — р
​ оссийская императрица, супруга императора Николая II.
Васенко Платон Григорьевич (1874–1934) — ​историк, профессор, ученик академика С. Ф. Платонова.
Романов Константин Константинович (20.12.1890–18.07.1918) — ​князь императорской крови.
Романов Олег Константинович (15.11.1892–29.09.1914) — ​князь императорской
крови. Умер от раны.
Романов Игорь Константинович (29.05.1894–18.07.1918) — к
​ нязь императорской
крови.
Платонов Сергей Федорович (16.06.1860–10.01.1933) — ​историк. Действительный
член Российской академии наук (с 1920).
Юсупов Феликс Феликсович (11.03.1887–27.09.1967) — к
​ нязь, граф СумароковЭльстон. Участник убийства Г. Е. Распутина в ночь на 17.12.1916.

331

Глава  I

участвовали великий князь Дмитрий Павлович I, князь Юсупов и Пуришкевич и что труп лежит еще на дворе дворца.
У нас завязался довольно продолжительный разговор на эту тему, и мы оба не могли скрыть своей радости по поводу случившегося.
Казалось тогда, что разъяснялся страшный и смрадный туман, спустившийся на Россию. К сожалению, это было не концом, а лишь началом
страшных бедствий нашей Родины.
Тогда, под впечатлением известия, я не спросил Васенко: откуда у него эти сведения, но затем задумался над этим, тем более что сведения, им сообщенные, и притом почти тотчас же после убийства, впоследствии оказались вполне верными и достаточно подробными.
Впоследствии я, по-видимому, нашел два пути, одним из которых или которыми обоими Васенко имел возможность быть столь быстро и точно информированным о произошедшем. Дело в том, что он
жил на Офицерской улице недалеко от площади Мариинского театра,
а дворец князя Юсупова находится на Мойке тылом к Офицерской улице, то есть весьма близко, и, таким образом, первые известия могли быть
получены благодаря близости, через дворников и прислугу.
С другой стороны, Васенко поддерживал тесную связь со своим
бывшим учеником — ​князем Игорем Константиновичем, говорил мне,
что часто говорит с ним по телефону, и, таким образом, при вполне возможной осведомленности князей о готовившемся убийстве, возможно,
что он был осведомлен о происшествии и князем по телефону.
Как бы то ни было, но слухи об убийстве циркулировали по всему Петрограду и повсюду вызывали удовольствие и успокоение.
Однако в высших сферах реагировали на происшедшее иначе.
Юсупов был выслан, великий князь Дмитрий Павлович отправлен, в виде опалы, в Кавказскую армию, расследование об убийстве поручено было следователю по особо важным делам. Тело Распутина было извлечено из Невы, отвезено с соблюдением строжайшей тайны в Царское Село
и там погребено в особом мавзолее, из которого его выкопали уже после
революции.
Хотя после убийства и наступило некоторое временное успокоение, но языки развернулись еще более, и подчас приходилось слышать такие вещи, о которых ранее и подумать не приходило в голову,
и притом слышать это из таких уст, что нельзя было не придти в крайнее изумление и смущение.

I

Романов Дмитрий Павлович (06.09.1891–05.03.1942) — в
​еликий князь, внук
Александра II. Участник убийства Г. Е. Распутина в ночь на 17.12.1916.

332

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Чтобы не быть голословным, приведу следующий случай, которому был лично свидетелем.
Вскоре после убийства Распутина Васенко пригласил меня с женой к себе на завтрак, предупредив, что кроме нас будет у него лишь
князь Игорь Константинович и притом совершенно запросто, так что
приехать можно в кителе. В назначенный час мы с женой приехали
к Васенко, а через несколько минут прибыл и князь.
Когда уселись за стол, то, после сообщения нам князем последних сведений с фронта, куда он на днях уезжал для несения в Ставке флигель-адъютантского дежурства, хозяин дома обратился к своему
бывшему ученику со словами:
— Ну, а здесь-то какие дела делаются, ваше высочество? I
— Да, — о
​ твечал Игорь Константинович, — ​убили, да не того,
кого надо! — и
​ многозначительно подмигнул.
Наступило хотя и короткое, но томительное молчание. Было
как-то неловко. Намек был до крайности ясен, и намек этот был определенно направлен по адресу императрицы Александры Федоровны.
Ну, думалось мне, если уж так говорят князья императорской
крови, то дело очень серьезно.
Далее, когда хозяйка, извиняясь за скромный, по ее мнению,
завтрак, сослалась на невозможность достать многие продукты, разговор невольно перешел на тяжелое положение Петрограда в продовольственном отношении и на недовольство населения на этой почве.
Как вдруг князь Игорь Константинович сказал: «Да все недовольны. Да и разве можно быть довольным, когда даже великих князей
и тех ссылают по требованиям сумасшедших женщин?»
Это еще более поразило нас всех и меня в особенности, тем более что слова эти я слышал не от какого-нибудь либерально настроенного великого князя вроде Николая Михайловича, любившего щегольнуть
вольной мыслью и красным словцом, а от князя из семьи Константиновичей, настроенной до этого всегда ультрамонархически, консервативно и патриархально.
I

В бытность нашу преподавателями у князей, адъютантом великого князя Константина Константиновича, полковником Ермолинским, исполнявшим обязанности инспектора классов при младших князьях, мы были предупреждены,
чтобы, при обращениях к ученикам, титулов не применять, а обращаться лишь
по имени-отчеству. Так мы и делали. Когда же все наши ученики вышли в офицеры, то, конечно, необходимо было обычное титулование. Однако же, по положению об императорской фамилии, наши ученики, не будучи уже великими
князьями, были только князьями императорской крови, и потому их надо было
титуловать не «ваше императорское высочество», а просто «ваше высочество»
(примеч. М. А. Иностранцева).

333

Глава  I

***
Между тем в самом начале января 1917 года Главное управление
военно-учебных заведений, получив из Ставки разрешение доставить
проект фортификационных городков при военных училищах, разработанный комиссией под моим председательством, сообщило мне, что генерал Забелин просит меня зайти к нему.
Когда я явился, генерал сообщил мне об этом и просил возможно поспешнее выехать в Могилев. При этом он выразил определенное
желание, чтобы проект не был в Ставке передан для рассмотрения в какое-нибудь отделение или комиссию, дабы не затягивать дела, а чтобы
с ним ознакомился лично начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев и, не стесняясь, высказал по поводу него свое
мнение. На это я позволил себе доложить генералу, что я, конечно, приму все меры, чтобы исполнить его желание, но думаю, что генерал Алексеев имеет такую массу дела и без этого, что едва ли будет в состоянии
выполнить это сам и, вероятно, поручит это кому-нибудь.
Из Главного управления я отправился в академию, чтобы предупредить генерала Петерса о моем отъезде. Однако же последний, выслушав меня и спросив, когда же я еду, и получив ответ, что на следующий день, с удовольствием сказал: «Ну, вот и отлично — ​едем вместе,
так как я тоже еду завтра в Ставку — п
​ редставиться по случаю назначения начальником ускоренных курсов при академии».
На следующий день мы действительно выехали. Когда мы разместились в купе, Петерс обратился ко мне и оказал:
«Вы можете поздравить меня, я уже не Петерс, а Камнев. Высочайше мне разрешено переменить фамилию». Я, конечно, поздравил
генерала, но в душе изумился этому ходатайству о перемене фамилии,
ставшему за время войны как бы модным — ​изменять немецкую фамилию на русскую. Какой-то искусственностью и, более того, подхалимством веяло на меня от этих просьб. Разве нельзя быть русским патриотом, оставаясь с немецкой фамилией? Разве Брюсы I, Минихи II, Барклай
де Толли III, Фонвизины IV и другие не были русскими людьми? Кроме того,
по моему мнению, ведь это перекрашивание равносильно отрешению
I
II

III

IV

Брюс Яков Вилимович (1669–19.04.1735) — ​граф, генерал-фельдмаршал (с 1726).
Миних Бурхард Кристоф, фон (09.05.1683–16.10.1767) — г​ раф, российский генерал-фельдмаршал (с 1732).
Барклай де Толли Михаил Богданович (16.12.1761–14.05.1818) — ​полководец, генерал-фельдмаршал (с 1814). Военный министр (1810–1812).
Речь идет о семье участников Отечественной войны 1812 г. Ивана и Михаила
Александровичей Фонвизиных — ​племянников писателя Д. И. Фонвизина.

334

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

от всего прошлого и в том числе, шутка сказать, от своих предков. И это
все во имя лишь грядущего момента — ​очень уж по-молчалински I.
За время посадки я еще более присмотрелся к Петерсу, ставшему теперь Камневым. По существу, он был не дурной, не глупый и доброжелательный человек, но — н
​ есколько легкомысленный и, повторяю,
весьма мало осведомленный об академической работе и целях. На этой
почве мы даже несколько поспорили в пути, и, как мне показалось,
по крайней мере, я его по некоторым вопросам переубедил, и он, по-видимому, проникся ко мне еще бóльшим уважением.
В Могилеве, ввиду невозможности найти помещения в гостиницах небольшого сравнительно городка, теперь совершенно забитого
размещением Ставки и разных других связанных с нею учреждений,
прибывающим офицерам отводили помещения в вагонах подвижных
составов, в несколько рядов стоявших на путях.
Камневу и мне, как генералам, было отведено каждому по прекрасному купе 1-го класса, на дверях которых тотчас же, рукой проводника, были водворены наши карточки. Затем мы отправились в Ставку.
Генерал-квартирмейстерская часть последней помещалась в большом
казенном здании, отделенном небольшим палисадником от губернаторского дома, где помещался государь.
Народу там была масса и служащих, и прибывших. Офицеры
и чиновники сновали по всем направлениям. Телефоны трещали, писаря бегали. Конечно, управление армией в несколько миллионов людей — ​дело не простое, но все-таки, мне думается, там было чрезмерно
много излишне находившихся людей, и первое впечатление от Ставки
было то, что она непомерно раздута.
Генерал Алексеев принял меня очень любезно, и, когда мною
ему было доложено о желании генерала Забелина, чтобы проект городков он рассмотрел сам, он ответил, что хотя времени у него и мало, но он
исполнит это и просмотрит проект не далее как в тот же день вечером,
почему и просит меня придти за ним уже на следующий день утром.
Услышав это, я хотя и не впервые, но изумился работоспособности этого человека и вспомнил, по моей службе под его начальством
в Главном управлении Генерального штаба, о его слабом месте — ​делать все самому, вследствие чего упомянутая выше просьба генерала
Забелина по отношению к генералу Алексееву и являлась совершенно
излишней.
I

Молчалин Алексей Степанович — г​ерой комедии А. С. Грибоедова «Горе
от ума», секретарь Фамусова, коллежский асессор. Олицетворяет тип бессловесного карьериста-приспособленца, скрывающего собственное мнение.

335

Глава  I

Действительно, при всех своих многочисленных достоинствах,
Алексеев именно отличался этой способностью — ​делать все самому
и потому переобременять себя, что и отражалось как на его здоровье,
так и на том, что его подчиненные зачастую совершенно не были в курсе дел, которые основательно знал лишь сам Алексеев.
Припоминаю, что генерал С. Л. Марков I (впоследствии — ​герой гражданской войны II), бывший в начале войны в штабе Юго-Западного фронта у Алексеева III, рассказывал мне, что в разгар Галицийских
боев, войдя в кабинет начальника штаба фронта, он, к своему большому изумлению, застал Алексеева тщательно наносящим на карту западноевропейского фронта расположение корпусов французской армии.
На предложение же Маркова — с​ делать это для него или же поручить
это даже хотя бы топографу — ​Алексеев благодарил и сказал, что любит
делать все сам.
Для лица, занимающего крупные посты, такое свойство является несомненным минусом, и притом минусом довольно крупным. Вместо того чтобы подобрать себе дельных исполнителей в виде помощников и соответственным образом распределить между ними работу, то
есть организовать, а затем лишь направлять, такой начальник наваливает на свои плечи всю работу, отчего переутомляется, уходит подчас в мелочи и не имеет себе заместителя на черный день, так как его подчиненные недостаточно ориентированы.
Результатом этого свойства генерала Алексеева, при всех, повторяю, больших его достоинствах, являлась ненормальная организация и генерал-квартирмейстерской части Ставки.
Выполняя, в сущности, всю генерал-квартирмейстерскую работу сам, Алексеев поэтому и не нуждался в генерал-квартирмейстере в настоящем смысле этого слова для такой работы, а лишь — ​для
текущей переписки всякого рода и главным образом по службе Генерального штаба, то есть для административной, бюрократической работы. Для этого он и тащил за собою сначала из штаба Юго-Западного
фронта в штаб Северо-Западного, а затем из штаба Северо-Западного

I

II

III

Марков Сергей Леонидович (07.07.1878–12(25).06.1918) — п
​ олковник (с 06.12.1913),
генерал-майор (с 11.10.1916), генерал-лейтенант (с 16.08.1917). Начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта (с 27.07.1914).
С. Л. Марков в 1917–1918 гг. стал одним из лидеров Белого движения на Юге России. После гибели генерала его имя было дано «марковским» частям, составлявшим, наряду с другими «цветными» полками, ядро белых армий Юга России.
Генерал М. В. Алексеев с 19.07.1914 по 22.03.1915 занимал пост начальника штаба
армий Юго-Западного фронта.

336

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

в ­Ставку I генерала Пустовойтенко II, представлявшего собою типичнейшего представителя нашей военной бюрократии, человека бумажного,
сухого, до крайности педантичного, весьма ограниченного, с манией
величия и с отчаянным запахом изо рта. Это был послушный, исполнительный и тупой чиновник.
Однако же, нуждаясь для помощи в настоящей квартирмейстерской работе, главным образом по изучению карты и справок о расположении и численности войск, в каком-то помощнике, Алексеев также тянул за собою своего однополчанина по службе в 64-м пехотном
Казанском полку и друга — ​генерала Борисова III, хотя и обладавшего громадной стратегической эрудицией, но, безусловно, не вполне нормального и потому отличавшегося большими странностями. Последний,
не занимая официального места, был, таким образом, при нем как бы
негласным, безответственным советником IV.
Получалась такая организация, или, вернее, импровизация, что
настоящий генерал-квартирмейстер к этой роли не был подготовлен
и делал лишь часть своей прямой работы — ​часть менее важную, а настоящую работу генерал-квартирмейстера выполняло неофициальное
и безответственное лицо.
Сам же Борисов, как говорили, определял свою роль при Алексееве так, что он является «генералом, который пузом ползает по карте».
Как пришлось убедиться сразу же из беседы с дежурным генералом Ставки генералом П. К. Кондзеровским V, все остальные лица Ставки Пустовойтенку, за его скверный характер, педантичность и рутинерство, терпеть не могли, и ему уже готовилось предложение дивизии.
На Борисова же, помещавшегося в комнате рядом с кабинетом Алексее-

I

II

III

IV

V

М. В. Алексеев последовательно занимал должности главнокомандующего
­армиями Северо-Западного фронта (с 22.03.1915) и Западного фронта (с 04.08.1915)
и начальника штаба Верховного главнокомандующего (18.08.1915–02.04.1917).
Пустовойтенко Михаил Саввич (03.11.1865–?) — г​ енерал-майор (с 1913), генераллейтенант (с 08.11.1916). Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего
армиями Юго-Западного фронта (с 19.07.1914). Генерал-квартирмейстер штаба
главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта (с 01.04.1915). И. д. генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего (с 30.08.1915).
Утвержден 24.08.1916.
Борисов Вячеслав Евстафиевич (24.09.1861–20.05.1941) — г​енерал-лейтенант
(с 1915). Генерал для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего (с 24.04.1916) и при Верховном главнокомандующем (с 20.05.1917).
Подробнее о В. Е. Борисове см.: Ганин А. В. «Мозг армии» в период «Русской Смуты»: Статьи и документы. М., 2013. С. 337–368, 550–559.
Кондзеровский (Кондырев) Петр Константинович (22.06.1869–16.08.1929) — ​генерал-лейтенант (с 22.10.1914). Дежурный генерал Ставки Верховного главнокомандующего (19.07.1914–02.04.1917, фактически до 24.05.1917).

337

Глава  I

ва и не выходившего никуда, даже и в столовую Ставки, смотрели как
на ненормального человека.
Согласно обещания генерала Алексеева, проект фортификационных городков при училищах был на следующий же день мне возвращен и одобрен начальником штаба. Камнев также успел представиться
государю, и мы, собственно говоря, могли уже возвращаться в Петроград. Однако обстоятельства нас еще задержали на несколько дней.
В Могилев прибыла из Царского императрица, и сопровождавший ее мой старый однополчанин по лейб-гвардии Финляндскому полку и друг — ​командир Сводно-Гвардейского полка генерал Ресин I пригласил меня зайти к нему.
Он помещался в царском поезде, имея прекрасное купе с креслом, письменным столом и умывальником, где мы и беседовали дружески, вспоминая совместную службу, старых наших командиров и довоенную жизнь гвардии. Как вдруг в коридоре вагона послышалось
шуркание II ног и стук костылей. Ресин недовольно и брезгливо поморщился, но продолжал разговор. Мимо купе проковыляла среднего роста,
довольно полная дама с еще молодым, красивым лицом на костылях.
Ресин отвернулся к окну.
— Кто это? — ​спросил я.
— Да эта ст… Вырубова III, — ​ответил Ресин и снова с отвращением отвернулся.
— Как, и она здесь?
— Как же, притащилась с нами, — ​
продолжал он шепотом
и оглядываясь на дверь, — б
​ ез нее не можем жить. Однако оставим эту
тему, — с​ казал он. — ​Здесь и двери имеют уши.
Мы с Камневым собирались выехать на следующий день. Однако вечером в наш вагон вошел полевой жандарм и спросил, здесь ли
помещаются генералы Камнев и Иностранцев, передал проводнику, что
мы, на следующий день, приглашены к высочайшему завтраку к первому часу дня в губернаторский дом и что за нами прибудет автомобиль.
Оказалось, что все генералы, прибывающие по тем или иным делам
в Ставку, неизменно приглашаются к высочайшему столу.
Быть гостях у государя для меня, как для бывшего офицера гвардии, было не впервой. Каждый год в день полкового праздника п
­ осле
Ресин Алексей Алексеевич (31.01.1866–?) — ​генерал-майор (с 06.12.1914). Командир Собственного Его Величества Сводного пехотного полка (14.08.1914–
28.05.1917).
II
	Так в тексте. Возможно, шаркание.
III
Вырубова Анна Александровна (16.07.1884–20.07.1964) — ​фрейлина, подруга императрицы Александры Федоровны, почитательница Г. Е. Распутина.
I

338

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ арада полку первые годы моей службы в Петербурге — ​в Михайловп
ском манеже, а последующие годы — ​в Царском Селе, в Большом Царскосельском манеже, все офицеры полка приглашались к высочайшему
завтраку, первые годы моей службы — в
​ Зимний дворец, последующие — ​в Большой Царскосельский.
За большим столом, где находились государь и особы императорской фамилии, имели места лишь генералы и иногда полковники.
Мы же — м
​ ладшие чины до капитанов включительно — ​размещались
за круглыми столами на пять-шесть человек каждый и хотя и видели государя, но издалека и разговоров не слышали.
До выхода государя и царской фамилии по проходам между столами двигались в два ряда лакеи в красных фраках, белых брюках и жилетах, в чулках и башмаках. Одни из них несли подносы с водками, другие — с​ сэндвичами. Другой закуски не полагалось. Все, подходя к ним,
пили водку и закусывали. С выходом царской фамилии и занятием ею
мест все садились на назначенные им места.
Во время завтрака лакеи все время разливали соответствующие
вина, и когда бывало подано шампанское, то государь обыкновенно поднимался и пил [за] здоровье полка. Ответного тоста со стороны командира полка не полагалось.
По окончании завтрака государь и высочайшие особы удалялись во внутренние покои пить кофе и курить. Нам же кофе подавался
в Зимнем дворце в так называемой круглой Ротонде, в Царскосельском
дворце — ​тут же в Большом зале.
После кофе царь с царицей, но уже без великих князей, выходили и беседовали с офицерами. При этом император Николай II почему-то каждый год беседовал с пишущим эти строки, почти неизменно начиная с вопроса: «Вы не из Пажеского корпуса?» С императрицей
Александрой Федоровной беседовать мне не пришлось ни разу в жизни.
При беседе с офицерами государь, по заведенному еще при
прежних императорах, обычно подавал руку лишь генералам.
Теперь предстояло быть совершенно иной, гораздо более скромной обстановке. Приходилось быть если и не в интимном, то в весьма
ограниченном кругу приглашенных лиц, так как и столовая губернаторского дома должна была быть хотя и большой, но все же обыкновенной
комнатой, и находиться несомненно за одним столом с государем. Это
обстоятельство меня и Камнева несколько волновало, и мы, естественно,
боялись сделать какой-нибудь ложный и нетактичный шаг. Однако действительность весьма скоро заставила нас освоиться.
На следующий день мы в автомобиле подъехали к подъезду губернаторского дома, у которого стояли парные часовые Собственного

339

Глава  I

Его Величества Конвоя. Войдя в вестибюль и оставив дворцовому лакею
наши пальто, мы, по приглашению последнего, поднялись в бельэтаж,
где другой дворцовый лакей, находившийся в небольшой передней,
пригласил нас войти в зал.
Зал был небольшой (в четыре или пять окон) с желтыми портьерами на дверях и окнах и с мебелью, обитой желтым штофом. Из зала вели трое дверей: первые, в которые мы вошли, — и
​ з прихожей,
другие — в
​ длинной стене параллельно окнам и третьи — ​против тех,
в которые мы вошли. В углу налево стоял рояль. Одним словом, была самая обыкновенная обстановка губернаторского дома. Двое дверей, кроме тех, в которые мы вошли, были заперты.
Мы были первыми и стали ждать сбора остальных приглашенных. Между тем двери в стене, противоположной выходу, отворились,
и из них вприпрыжку, прихрамывая на левую ногу, выскочил мальчик
лет 13–14, в кубанской черкеске и красном бешмете, и вприпрыжку же,
кивнув нам, пробежавший в переднюю. Мы без труда узнали в мальчике наследника I и поклонились. Немедленно же в передней послышалась
какая-то возня и шепот укоризненных слов дворцового лакея, видимо,
унимавшего наследника: «Алексей Николаевич, Алексей Николаевич,
нельзя так…»
Еще преподавая князьям, я убедился, что в этой среде, как когда-то было и в помещичьем быту, благодаря ли некоторому удалению
детей от родителей или вследствие каких-либо других причин, но между детьми и прислугой устанавливаются какие-то панибратские,
шутливо-товарищеские отношения, устанавливается как бы якшание
«барчуков» с прислугой, в обыкновенной интеллигентной среде у хорошо воспитанных детей теперь уже не встречаемое. Таким образом,
я уже был несколько приучен к подобным отношениям. Однако же,
несмотря на мою, в этом отношении, некоторую уже обстрелянность,
в данном случае меня не то что коробило, но мне становилось как-то
грустно и досадно, ведь это будущий император России возился в передней с лакеем, и притом уже в отроческом возрасте, приближающемся к юности.
Вскоре зал стал наполняться приглашенными и должностными
лицами. Вошел исполняющий должность гофмаршала князь ДолгоруковII,

I

II

Романов Алексей Николаевич (30.07.1904–16/17.07.1918) — ​наследник цесаревич
и великий князь, сын императора Николая II.
В тексте ошибочно — ​
Долгорукий. Долгоруков Василий Александрович
(01.08.1868–10.07.1918) — ​гофмаршал двора Николая II, генерал-майор Свиты
Его Императорского Величества (с 1912).

340

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

генерал Петрово-Соловово I, некоторые военные агенты союзных стран,
и в том числе толстый и уже не молодой бельгийский военный агент II.
Появился состоящий при государе бывший главнокомандующий ЮгоЗападным фронтомIII генерал-адъютант Н. И. ИвановIV. Вошел князь Игорь
Константинович и, увидев меня, сразу же направился ко мне и вступил
в разговор.
Служащих из Ставки никого приглашено не было. Генерал
Алексеев, как рассказывали нам потом, первоначально приглашался
ежедневно и к завтраку и к обеду, но он просил государя изменить этот
порядок, так как представительная сторона и без того отнимала у него
массу времени. Просьбу его государь исполнил, и теперь он приглашается лишь в исключительных случаях, особо торжественных, а обыкновенно столуется в столовой Ставки.
Все входившие лица, поздоровавшись с нами, отходили и беседовали между собою как старые знакомые и ежедневно видающие друг
друга.
Князь Долгоруков, обходя всех, просил построиться по старшинству спиной к окнам и правым флангом к двери, находившейся
против входной. При этом он просил прибывших в Ставку кратко докладывать государю цель прибытия. «Из этой двери, — ​сказал он, указывая на дверь против входной, — в
​ ыйдут их величества и их высочества великие княжны».
Таким образом, было ясно, что на завтраке будут и великие
княжны, и передо мною и Камневым неожиданно встал новый, неизвестный нам, вопрос этикета: целовать ли руки великим княжнам?
Как светски воспитанные люди мы знали, что руки целуют лишь
дамам, а барышням — н
​ ет, но распространяется ли это и на великих княжон — м
​ ы не знали. Решили с Камневым — ​смотреть на ставшего крайним на правом фланге Иванова и поступить так, как поступит и он.
Вскоре двери отворились, и показался государь с государыней
и четырьмя великими княжнами. Государь подошел к Иванову и поздоровался с ним, затем — ​шедшая за ним государыня, а за нею, по стар-

I

II

III
IV

Петрово-Соловово Борис Михайлович (03.09.1861–1925) — г​ енерал-майор (со старшинством с 06.12.1905). Генерал для поручений при Верховном главнокомандующем (с 25.07.1914).
Бельгийским военным агентом при русской Ставке был генерал-лейтенант
(с 1916), барон Луи Дезире Юбер де Риккель (16.11.1857–12.07.1922).
Генерал Н. И. Иванов занимал этот пост с 19.07.1914 по 17.03.1916.
Иванов Николай Иудович (22.07.1851–11.02.1919) — ​генерал от артиллерии (с 1908).
Член Государственного совета (с 17.03.1916), состоявший при императоре.

341

Глава  I

шинству, великие княжны. Иванов целовал каждой из них руку, и для
нас вопрос был разрешен.
При здоровании все лица царской семьи подавали руку,
но с представлявшимися не говорили. Лишь Иванову государь задал какой-то вопрос и что-то, шутя, сказал бельгийскому военному агенту.
Как только обход кончился, двери в длинной стене отворились,
и все перешли в столовую. Посреди нее, во всю длину, был накрыт стол
приборов на 20, а у длинной стены с окнами, выходящими во двор, стоял другой стол с водками и закусками.
Здесь я заметил новое лицо — ​давно мне известное, бывшее
много лет моим сотоварищем по преподаванию в Павловском военном
училище, а именно — ​Петра Васильевича Петрова, занимавшего теперь
важное место воспитателя наследника, его преподавателя по русскому
языку и как бы инспектора классов.
Петров очень мне обрадовался и, видя, что я как-то смущаюсь
направляться к столу с закуской, потащил меня под руку вместе с князем Игорем Константиновичем.
Я увидел, что государь, подойдя с Ивановым к столу, выпили
водку и стали закусывать. Игорь Константинович стал наливать водку
мне, Петрову и себе, но, когда он взял свою рюмку, кто-то быстро пробежал за ним и сильно толкнул его в спину, и полрюмки пролилось. Мы
оглянулись и увидели наследника, быстро удалявшегося с другой стороны стола. «Это вечно этот Алексей со своими дурацкими шалостями!» — ​с досадой сказал князь.
От закусочного стола перешли к столу для завтрака и здесь разместились по карточкам, разложенным у тарелок, на которых были написаны чины и фамилии.
Государь сел посредине с противоположной стороны стола
на два места от меня вполоборота налево. Правее его — ​государыня, еще
правее — ​Иванов и правее его — ​великая княжна Ольга Николаевна I.
Слева от государя поместился наследник, левее его — в
​ еликая княжна
Татьяна Николаевна II, рядом с нею — ​Долгоруков и левее его, против меня, — в
​ еликая княжна Анастасия Николаевна III.
Последняя была девушка-подросток с симпатичным выражением лица и крупной ссадиной, в виде засохшего струпика, около ­левого
I

II

III

Романова Ольга Николаевна (03.11.1895–16/17.07.1918) — ​великая княжна, старшая дочь императора Николая II.
Романова Татьяна Николаевна (29.05.1897–16/17.07.1918) — ​великая княжна, вторая дочь императора Николая II.
Романова Анастасия Николаевна (05.06.1901–16/17.07.1918) — ​великая княжна,
четвертая дочь императора Николая II.

342

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

глаза. Оказалось, что, при любимой государем для отдыха поездке на катере по Днепру великая княжна, гуляя в лесу, наткнулась на сучок и чуть
было не лишилась глаза.
Завтрак, или, точнее говоря, обед, был крайне скромный и состоял всего из трех блюд: перлового супа, тушеного мяса с макаронами
и какого-то сладкого. Вино было лишь легкое столовое: белое и красное,
и его не наливали лакеи, а наливал себе каждый сам из бутылок, стоявших на столе.
Я обратил внимание, что и царь и царица ели довольно мало,
как и княжны, но государь и государыня все время разговаривали с близ
расположенными собеседниками, тогда как великие княжны больше
молчали. Вели они себя безукоризненно и по выдержке, и по манерам.
Увы, нельзя того же сказать про наследника. Он все время вертелся, пересмеивался с сидящим против него бельгийским военным
агентом. По временам он катал из хлеба шарики и щелчком бросал их
в него, а последний хватался то за сердце, то за голову, делая вид, что ранен, и отпускал какие-то остроты, от которых наследник громко хохотал.
Сидевшая рядом с ним великая княжна Татьяна Николаевна
все время шепотом унимала его, но это не помогало. Раз или два государь сказал ему серьезно: «Алексей!» Но и это успокаивало его ненадолго, а затем начиналось прежнее. Только раза два из-за государя выглянула государыня и серьезно посмотрела на него, после чего он стихал
на более продолжительное время.
Во время обеда государь один только раз налил себе стакан белого вина и пил его глотками в течение всего обеда, чего нельзя сказать
про бельгийского военного агента, который несколько раз наполнял
свой стакан и, видимо, не стеснялся.
Когда был подан кофе, государь и все курящие закурили и, выпив кофе, поднялись со своих мест и снова вышли в залу. В последней
у крайнего окна, ближайшего к внутренним покоям, было поставлено
большое вольтеровское кресло, в которое и села императрица, а за креслом стала великая княжна Ольга Николаевна. Мы снова выстроились
на том же месте по старшинству, и государь стал обходить и беседовать.
Однако одновременно с этим в центре зала появилась собака
наследника — ​сеттер-спаниель на коротких ногах, с которым наследник стал, не стесняясь присутствием посторонних, возиться. Он хватал собаку за задние ноги и заставлял ее бежать на передних наподобие тачки.
Меня, по правде сказать, это чрезвычайно поразило, так как эта
возня, сопровождавшаяся известным шумом, происходила в то время, когда государь беседовал с гостями. Никто при этом наследника не унимал.

343

Глава  I

К Камневу подошел князь Долгоруков и передал ему, что государыня просит его к себе. Камнев подошел к креслу, снова поцеловал
руку, и они начали беседу, носившую, видимо, крайне милостивый характер, так как Камнев несколько раз кланялся. Меня поразило то, что
эта беседа длилась так долго, что, в то время как государь успел побеседовать со всеми, императрица беседовала лишь с Камневым, и притом
лишь с ним одним.
В то время я не понимал причины такой особой милости и внимания, тем более что Камнев и я были самыми младшими чинами
из представлявшихся. Впоследствии, когда я узнал о близости Камнева к князю Андроникову и, таким образом, через него, к кружку Распутина, мне стало несколько понятным такое исключительное внимание
и вместе с тем стало больно и обидно за ронявшую себя бессознательно
монархическую власть.
Обойдя старших, государь, приблизившись ко мне, начал разговор доказательством своей поистине изумительной, чисто «романовской» памяти.
— А я вас помню, ваше превосходительство, молодым, представительным адъютантом 2-го батальона лейб-гвардии Финляндского
полка.
Я молча поклонился, благодаря за память.
— Вы, кажется, были адъютантом довольно долго.
— Три года, ваше императорское величество, — о
​ твечал я. —​
Я сдал адъютантскую должность перед священным коронованием вашего императорского величества.
— А почему вы сдали должность? — ​спросил государь.
— Ввиду освобождения на лето для подготовки к поступлению
в Николаевскую академию Генерального штаба.
— Какой предмет читали вы в академии?
— Историю военного искусства: революционную и наполеоновскую эпохи, ваше величество.
— А теперь на курсах?
— Стратегию, ваше императорское величество.
— Ого! — с​ казал государь. — В
​ ажный и крупный предмет. —​
Затем он подал мне руку и, пожелав успехов, отошел.
Между тем во время беседы государя со мною возня наследника
в центре залы не только не прекратилась, но еще более усилилась. В ней
принял участие и генерал Петрово-Соловово, вместе с наследником вертевшийся с собакой. Наконец, действительность превзошла все ожидания, и наследник вдруг стал прыгать сзади на спину Петрово-Соловово,
который увертывался, а раза два даже провез наследника на спине.

344

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Мне было невыразимо больно видеть подобное поведение сына
государя. Думалось, что у высочайших особ умение держать себя должно
стоять на первом плане, ибо они более на виду, чем простые смертные.
Между тем если бы мой собственный сын, бывший в том же возрасте,
что и несчастный Алексей Николаевич, и будучи простым смертным,
вздумал бы при гостях вести себя так, то я приказал бы его удалить из общества. Наследнику же на этот раз никаких замечаний никто не делал,
и дело обстояло так, как будто бы так и быть должно.
Много впоследствии, уже плывя из Сибири в эмиграцию в Европу на одном пароходе вместе с гувернером наследника — П
​ . А. Жильяром I и много слышав от него рассказов про царскую семью вообще и про
наследника в особенности, причем Жильяр с благоговением и слезами
на глазах всегда вспоминал своего ученика, его родителей и сестер, я задал ему вопрос о воспитании наследника и рассказал описанную выше
мною сцену в Ставке.
Жильяр рассказал мне, что, в общем, на воспитание Алексея
Николаевича обращалось большое внимание и его родителями, и приставленными для этого лицами, то есть Петровым и им — Ж
​ ильяром.
Что воспитание это, по идее, должно было носить строгий и требовательный характер, причем наиболее строгой к нему хотела быть мать,
которая, однако, его обожала. Отец-государь был мягче, но наследник, очень его любя, его почти не боялся. Но, с другой стороны, неизлечимая его болезнь, известная его родителям и лежавшая вечным,
тяжелым камнем на их душе, мешала реальному осуществлению необходимой строгости, и родители, мозг которых был под постоянным
давлением страха его потерять, жалели его, боялись его огорчать и наказывать и поневоле очень часто закрывали глава на его поведение
и проделки.
В общем, мальчик был с хорошими задатками, умный, восприимчивый и очень привязчивый, но особенности воспитания должны
были сказываться и, увы, сказывались.
После беседы государя и государыни с присутствующими они
удалились, и мы стали расходиться.

I

Жильяр Пьер (1879–30.05.1962) — п
​ реподаватель французского языка у детей
императора Николая II, был наставником наследника цесаревича Алексея Николаевича.

345

Глава  I

***
На следующий день мы с Камневым уехали в Петроград. В столице же обстановка с молниеносной быстротой ухудшалась. Очереди
у лавок росли, предметы первой необходимости исчезали, жизнь с каждым днем дорожала, а между тем было известно, что в некоторых железнодорожных узлах были целые залежи необходимого, которые было
лишь невозможно доставить в столицу из-за полного расстройства железнодорожного транспорта. А это усугубляло недовольство народных
масс, и на окраинах города уже начались беспорядки.
Между тем стала известной мера Протопопова, который, предвидя возможность восстания и желая придать большую силу полиции,
по соглашению с генералом Беляевым, после Поливанова и Шуваева I
ставшим II военным министром, задержал часть пулеметов, предназначенных для отправки на фронт, где в них была большая нужда, и раздал
их полиции. Эта мера вызвала еще большее озлобление. Говорили, что
вместо немцев из пулеметов будут убивать русских же людей III.
Забастовки на заводах, прекратившиеся было с началом войны,
вновь начались и разрастались все больше и больше. Бастовавшие рабочие стали выходить на улицу и увеличивали ее беспокойный элемент.
Революционная толпа, подобно смерчу, сметающему все на своем пути,
постепенно образовывалась. Против забастовок правительством решено
было принять меру, которой суждено было стать последней каплей, переполнившей чашу терпения многочисленного недовольного элемента
Петрограда.
Начальником Петроградского военного округа генералом Хабаловым были вывешены объявления, гласившие, что ввиду забастовок на заводах, работающих на нужды государственной обороны,
бастующие рабочие таковых, рассматриваемые им как военнообязанные, будут, в случае продолжения забастовок, отправляться на фронт.
Ввиду роли, сыгранной генералом Хабаловым в истории нашей революции, и многочисленных обвинений его в ее допущении людьми,
не понимающими, что революцию создать или допустить не может
физически, если бы даже и хотел, один человек, я позволю себе несколько отвлечься в сторону и сказать о нем несколько слов, как о лице,
хорошо мне известном.
I

II
III

Шуваев Дмитрий Савельевич (12.10.1854–19.12.1937) — ​генерал от инфантерии
(с 12.07.1911). Военный министр (15.03.1916–03.01.1917).
В тексте несогласованно — ​ставшего.
По всей видимости, М. А. Иностранцев воспроизводит петроградские слухи.

346

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Сергей Семенович Хабалов начал службу на Кавказе, если не ошибаюсь, в артиллерии Терского казачьего войска. Он окончил академию Генерального штаба очень хорошо — ​чуть ли не первым
и за окончание академии получил заграничную командировку с ученой целью, причем отправился во Францию. Затем он служил в Петербургском военном округе и был старшим адъютантом штаба Гвардейского корпуса.
В это время возникла мысль о создании Гвардейского экономического общества, и Хабалов был одним из первых инициаторов организации и устройства этого полезного учреждения и виновников его,
последующего затем, небывалого расцвета. Однако же организация Экономического общества принесла Хабалову лишь крупные неприятности
и чуть было не испортила окончательно его карьеру. Честный, прямой
и не идущий ни на какие компромиссы, Хабалов столкнулся при этом
новом деле с различными, не совсем опрятными, финансовыми и экономическими махинациями инициаторов и устроителей, и в том числе, кажется, самогó, всесильного тогда, начальника штаба войск гвардии
и Петербургского военного округа генерала Бобрикова I, впоследствии
генерал-адъютанта и убитого в Гельсингфорсе на должности финляндского генерал-губернатора и командующего войсками Финляндского
военного округа. Несмотря на то что Бобриков являлся высшим прямым
начальником Хабалова II и человеком, не допускавшим даже и мысли
о возможности с ним не соглашаться, Хабалов, не желая кривить душой,
не побоялся не сойтись во мнении с ним и даже пошел определенно против него.
Вследствие этого ему пришлось покинуть Петербургский округ,
и он перешел в военно-учебное ведомство, будучи назначен инспектором классов Николаевского кавалерийского училища III, с оставлением,
однако, в Генеральном штабе. После этого он начальствовал Московским военным училищем IV, впоследствии переименованным в Алексе-

I

II

III
IV

Бобриков Николай Иванович (15.01.1839–04.06.1904) — ​генерал от инфантерии
(с 06.12.1897), генерал-адъютант (с 17.08.1898). Генерал-губернатор Финляндии
и командующий войсками Финляндского военного округа (с 17.08.1898). Ранее
Бобриков занимал пост начальника штаба войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа (26.02.1884–17.08.1898).
С. С. Хабалов состоял для поручений при штабе Гвардейского корпуса (21.05.1890–
16.06.1895) и служил штаб-офицером для особых поручений при штабе Гвардейского корпуса (16.06.1895–21.03.1900).
С 22.03.1901.
С. С. Хабалов занимал пост начальника Московского военного училища с 02.10.1903
по 27.04.1905.

347

Глава  I

евское I, и затем был назначен начальником Павловского военного училища, где и пробыл довольно долгое время II.
На этом посту мне, также долго преподававшему в этом училище, пришлось ближе узнать Хабалова. Это был, повторяю, в основе своей, — ​хороший, прямой и честный человек, не боявшийся ответственности и державший училище в большом порядке. Внешность его и манера
держать себя были несколько грубоватыми и подчас резкими, но под
этим скрывалось доброе и отзывчивое сердце. Человек он был безусловно не глупый, но с умом, несколько тяжеловатым и в то же время — ​несколько насмешливым, почему подчиненные его не особенно любили
и подчас подтрунивали, называя его «тяжкодумом».
После долгого начальствования Павловским военным училищем Хабалов за несколько лет до начала мировой войны был назначен военным губернатором Уральской области и наказным атаманом
Уральского казачьего войска III. С этого же поста, во время войны, он был
назначен начальником Петроградского военного округа.
Место это, при созданных войной и существовавших условиях,
было вообще крайне тяжелым и трудным для всякого. В округ входил Петроград с его обширнейшими и важными заводами, с огромным количеством рабочего элемента, с обширным пролетариатом и с расположенными в нем многочисленными запасными батальонами. Последние, как
уже сказано мною выше, были громадной численности по несколько тысяч человек каждый, имели совершенно недостаточное количество слабо подготовленных офицеров, вследствие недостатка оружия не имели
возможности вести правильное обучение и тем более воспитание людей.
Командование таким округом, повторяю, было крайне трудным, чтоб не сказать прямо невозможным, даже для опытного строевого начальника. Тем более оно было трудным для Хабалова, который имел
тот крупный минус, что не командовал никакой строевой частью, так как
начальствование училищами хотя и считалось за строевой ценз, но, конечно, имеет весьма мало общего с командованием строевой ­частью.
Штаб Петроградского военного округа также не мог облегчить работу Хабалову, так как был составлен из случайных, обыкновенных строевых офицеров, к тому же также малочисленных и потому недостаточных.

I

II

III

Переименовано 19.02.1906 в честь наследника цесаревича Алексея Николаевича, назначенного шефом училища.
С. С. Хабалов занимал пост начальника Павловского военного училища с 27.04.1905
по 24.01.1914.
С. С. Хабалов был военным губернатором, командующим войсками Уральской области и наказным атаманом Уральского казачьего войска с 24.01.1914 по 13.06.1916.

348

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

А между тем обстановка была крайне серьезной и трудной. Она
требовала решительных и подчас крайних мер. Действительно, уже
упомянутая мною мера — ​посылка бастовавших рабочих на фронт —​
была мерой законной, решительной и, по существу, справедливой. Ведь
рабочие, работавшие на заводах, обслуживавших государственную оборону, конечно, должны были быть рассматриваемы как военнообязанные и так на них смотрели и в других государствах, как в рядах наших
противников, так и союзников. Поэтому раз они отказывались работать, то, естественно, должны были быть отправляемы на фронт — ​в ряды армии, чтобы там служить Родине. Но, с другой стороны, эта мера
была и крайней, репрессивной. А всякий закон, как и всякое распоряжение, лишь тогда являются законом и распоряжением, когда есть реальная сила, которая может их поддержать и заставить нежелающих их
исполнить.
В Петрограде же, как уже сказано, перед тем как вспыхнуть революции, обстановка была такова, как и всегда перед всякими революциями, что реальной силы для поддержки распоряжений власти не было или почти не было. Справедливость требует отметить, что, как мне
впоследствии рассказывали, Хабалов, как умный человек, понимал это
и будто бы неоднократно докладывал военному министру — ​Беляеву обстановку и указывал на необходимость воздерживаться от крайних мер, но, под давлением министра внутренних дел — ​Протопопова, Беляев категорически требовал применения силы. Таким образом,
отдавая крайнее, хотя и справедливое, распоряжение, Хабалов в сущности не имел силы, которая бы заставила его выполнить. Другими
словами, власть уже не могла заставить себя слушаться. При такой обстановке, трудно было не растеряться, почти все растерялись, растерялся и Хабалов. Жизнь в столице усложнялась и затруднялась с каждым днем все более и более. Уже начинали давать отказ и водопровод,
и электричество. Топлива было мало, а зима стояла довольно холодная
и сырая. Перестали ходить трамваи. Снегу было много, а никто с улиц
его не убирал, и на улицах лежали громадные сугробы. Последние два
обстоятельства, в частности, были весьма неудобными для пишущего
эти строки. Я жил на Кадетской линии Васильевского острова у Тучкова моста, а академия находилась на Суворовском проспекте на Песках,
но, так как трамваи, как уже сказано, не ходили, то этот путь, длиной
в семь-восемь километров, приходилось проделывать пешком, тратя
на это около двух часов времени в один лишь конец. Хотя мои лекции
и начинались не рано, а именно в 9 часов утра, но, таким образом, приходилось выходить из дому около 7 часов утра, то есть когда на улицах
было еще темновато.

349

Глава  I

В разных частях города начались беспорядки, причем полиция
пускала в ход не только нагайки, но и оружие. Были уже убитые и раненые с обеих сторон. Но особенно крупными были беспорядки на Невском и в особенности на Знаменской площади перед Николаевским
вокзалом I. Там убитые насчитывались десятками. Один мой знакомый,
бывший, в числе других, из любопытства на Знаменской площади, рассказал мне один эпизод, которому он был сам свидетелем и который характеризует революционное настроение, охватившее к этому времени
не только население, но и начавшее проникать уже в войска.
Для действий против демонстрантов на площади, помимо конной полиции, находилась и небольшая казачья часть (около взвода,
по словам рассказчика) из состава льготного казачьего полка, расквартированного в Петрограде, с молодым офицером. Она стояла, готовая
принять участие в подавлении беспорядков, но еще не действовала.
Между тем конная полиция, чтобы рассеять толпу и оттеснить
ее на Невский проспект, произвела на нее атаку галопом и действуя нагайками. Толпа, естественно, бросилась бежать, причем многие люди
падали. На глазах рассказчика, в числе других, упавшей была старухапростолюдинка, несомненно также попавшая на площадь из любопытства, которая, видимо, не очень ушиблась, так как быстро поднялась
на ноги и бросилась бежать. Однако же наскакавший на нее офицер конной полиции начал ее со всех сил бить нагайкой по чем попало. Старуха
завизжала и продолжала бежать, но неугомонный блюститель порядка
продолжал работать нагайкой. Как вдруг увидевший эту дикую сцену
казачий офицер во весь опор сорвался со своего места и, подскакав к полицейскому офицеру и выхватив шашку, ударил его со всей силы по голове, так что полицейский с окровавленной головой свалился с лошади
и остался недвижим, а в толпе послышались крики одобрения. Что было дальше, рассказчик не видел, так как сам бежал с площади.
Другие мои знакомые видели молодую девушку, мирно шедшую по Невскому с какими-то покупками из Гвардейского экономического общества, на что указывала обертка покупок, и убитую на углу
Большой Конюшенной и Невского залетной пулей с Казанской площади.
Настроение становилось чрезвычайно нервным. Ходили слухи
о возможных эксцессах по отношению интеллигенции.
Тем не менее академическая жизнь должна была течь и текла
нормальным порядком. Моя следующая лекция должна была быть в роковой день 27 февраля.

I

Ныне — ​площадь Восстания и Московский вокзал.

350

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

В этот день, рано утром, я, как всегда в дни лекций, вышел из дому в пальто и с портфелем под мышкой и направился по Кадетской линии и набережной Васильевского острова к Дворцовому мосту. Утро было не холодное, но сырое и туманное. По временам падал редкий снег.
На улицах было полное спокойствие и жизнь текла как всегда. Городовые стояли на своих постах, ездили, хотя и редкие, извозчики. У лавок
наблюдались хотя и небольшие, но очереди.
Пройдя Миллионную улицу, я вышел на Марсово поле и был свидетелем выхода команд запасного батальона лейб-гвардии Павловского
полка на занятия. Команды выходили в полном порядке. При виде меня
унтер-офицеры командовали «смирно», и команды, отбивая ногу, стройно проходили на Марсово поле, где уже были расставлены гимнастические приборы, щиты с мишенями, зеркала для поверки прицеливания
и другие атрибуты нормальных строевых занятий. Словом, внешний вид
ничем не отличался от обычной военной картины мирного времени.
Кто бы мог думать, что через какие-нибудь два-три часа эти,
по-видимому, организованные и дисциплинированные части обратятся в мятежную толпу, восставшую против правительства, не повинующуюся своим офицерам и даже совершающую над ними насилия
вплоть до убийства.
Впрочем, здесь уже наблюдались на улицах некоторые признаки не совсем обычной обстановки. Перед расклеенными объявлениями
Хабалова толпились люди, но большинство из них читало объявления
с равнодушным видом и только у одного из читавших у Цепного моста, по наружности — ​рабочего, уже не молодого, с чахоточным лицом,
я уловил злобную улыбку при чтении и услышал какое-то, мною не расслышанное, восклицание, причем, однако же, заметив около себя меня — г​ енерала, он немедленно же пошел дальше.
Другой, не обычной особенностью улиц были посты солдат,
расположенные кое-где на перекрестках. Для согревания людей горели,
или, вернее, догорали костры. При моем приближении старшие на постах командовали «смирно», и люди подтягивались и провожали глазами. Опять-таки — в
​ ид совершенно нормальный, и никакой распущенности, а тем более падения дисциплины не замечалось. Все это пришло
через очень небольшой промежуток времени, несомненно, в стихийном, заразительном порядке.
Далее, на Преображенской улице — ​та же картина. Но здесь
уже идут занятия. Здесь — ​люди запасных батальонов лейб-гвардии
­Преображенского и лейб-гвардии Волынского полков. Часть нижних
чинов занималась маршировкой, часть — п
​ риготовительными к стрельбе упражнениями. Офицеров было мало, и все они — ​совершенно юные

351

Глава  I

прапорщики, недавно выпущенные в офицеры. Мне также повсюду отдавали честь, и порядок был полный.
У академии также обычная картина, ничем не наводящая
на мысль, что через несколько часов наступят грозные события, в результате которых великая и мощная Русская империя прекратит свое
существование. Со всех сторон к зданию академии спешат слушатели,
торопящиеся на лекции и на утренние занятия верховой ездой. Двор
академии, как и всегда, чисто подметен и посыпан песком. Я раздеваюсь в вестибюле и прохожу в профессорскую.
Мне предстояло читать мою восьмую лекцию по стратегии
об изучении театра военных действий (сообщения, оборонительные
линии и т. д.) и о значении местного элемента при разработке плана
войны. Как обыкновенно, после звонка я иду в аудиторию и начинаю
чтение. Аудитория, как всегда, полна и слушает с напряженнейшим
вниманием. За одним из первых столов занимает место, поступивший
также слушателем, князь Гавриил Константинович I. Лекция ­протекает
I

Один из старших сыновей великого князя Константина Константиновича, уцелевший от большевиков и находящийся, кажется, в Париже. Его младшие братья князья Константин, Олег и Игорь Константиновичи уже упомянуты мною
выше (примеч. М. А. Иностранцева). В другой версии воспоминаний далее следует рукописная вставка неизвестного автора: «Ген[ерал] Иностранцев здесь
очень многое пропустил. Составляя свои записки, по-видимому, уже в эмиграции, он, естественно, многое забыл.
Кн[язь] Гавриил Константинович в чине полковника был на курсах Императ[орской] Николаевской военн[ой] академии, но только не во время переворота, а раньше — ​на ускоренных курсах 1-й очереди; слушатели этих курсов
окончили свое учение еще до революции, в первых числах февраля. Они представлялись Государю в Царском Селе, разъехались по своим частям на фронт,
и революция их застала уже там, спустя дней 15–20 по прибытии их на новые
места. Мы покинули Петербург (правильно — ​Петроград. — ​Примеч. сост.), когда
там было относительно спокойно и о революции только начинали говорить, чему
мы, офицеры, не хотели верить.
Между тем генерал Иностранцев мог бы на страницах своих воспоминаний
рассказать об одном случае, очень, на мой взгляд, показательном для характеристики взаимоотношений высочайших особ.
По оконч[ании] курса все офицеры академии во главе с н[ачальни]ком — ​
ген[ералом] Кам­невым и профессорами представлялись государю в Александр[овском] дворце в Царском Селе. Вместе с государем к нам вышли: государыня и все четыре великих княжны; три из них, впрочем, не пошли вместе
с родителями по фронту представлявшихся, а остались при входе в зал на левом
фланге построившихся офицеров.
Если память мне не изменяет, мы построились в двух смежных залах вот
таким образом, как показано (см. схему на с. 706 — П
​ римеч. сост.). Стояли мы
по старшинству балов, и на правом фланге, помнится, 4-м по порядку баллов,
стоял в задней шеренге кн[язь] Гавриил Константинович. Государь поздоровался
с начальн[иком] академии, отдавшим государю рапорт, с профессорами, а затем двинулся по фронту. Он останавливался против каждого офицера, и каждый
из них представлялся государю, говоря: “Поручик л[ейб]-гв[ардии] Финл[янд-

352

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ского] полка такой-то имеет счастье представиться вашему императорскому
величеству” и т. д., называя каждый свою часть, чин, фамилию и т. д. Каждого
государь о чем-либо спрашивал. Государыня, идя за государем, давала каждому
малый серебряный образок, а офицер, принимая его, целовал государыне руку.
Вел[икая] княжна Ольга Николаевна подавала эти образки матери, вынимая их
из серебряной сетчатой сумочки. Так они обошли весь строй 237 слушателей курсов 1-й очереди, и это представление продолжалось около 2 1/2 часов. В заключение
государь обратился к нам со словом, поздравив нас с окончанием курса наук
младшего класса академии, пожелал нам счастливой службы на новых местах
в должностях по Генеральному штабу и высказал уверенность в успехах русского
оружия и в конечной победе.
Но дело, о котором я упомянул вначале, заключалось не в этом, а вот в чем:
Как только государь, приняв рапорт н[ачальни]ка академии, начал говорить
с офицерами курсов, с каждым по очереди — ​он через двух или трех офицеров
дошел до кн[язя] Гавриила Константиновича и, не приняв от него рапорта (содержание сказано выше), продвинулся к следующему. Н[ачальни]к академии,
видимо, растерялся и, решив, очевидно, что произошла просто ошибка по рассеянности государя, буквально за рукав выдвинул кн[язя] Гавриила Константиновича в переднюю шеренгу (мы стояли в две шеренги, и кн[язь] Гавр[иил]
Конст[антинович] стоял в задней шеренге), но каково же было наше удивление,
когда и на этот раз государь обошел кн[язя] Гавр[иила] Конст[антиновича] и стал
разговаривать со следующим офицером, не удостоив несчастного князя, страшно сконфузившегося и густо покрасневшего, даже простым приветствием. То же
сделала и государыня. Мы, близко стоявшие и все это с величайшим вниманием
наблюдавшие, были поражены виденным и не могли понять, как это можно
было сделать на виду у такого количества офицеров, собирающихся к тому же
на другой день разъехаться по своим местам в действующую армию. Ну пусть
интриги при дворе и могущие быть неудовольствия на глазах близких ко двору — в
​ тесном кругу слуг государя! Но тут… Говорили потом, что в это самое время у царской семьи была размолвка с семьей вел[икого] кн[язя] Конст[антина]
Константиновича.
Помню также при этом сказанное кем-то из офицеров, когда государь, государыня и в[еликая] кн[яжна] Ольга Николаевна прошли уже во второй зал, по поводу раздаваемых иконок: “Гришкина выдумка”. Сказано это было довольно
явственно, т[ак] что я это слышал совершенно отчетливо.
Вот об этом случае с князем Гавриилом Константиновичем я и хотел рассказать, как характерном и забытом генералом Иностранцевым — ​автором этих
записок.
Забавный разговор произошел во время долгого обхода государя у великих княжон — м
​ ладших, оставшихся ждать конца церемонии на левом фланге нашего
строя, с офицерами, стоявшими на самом левом фланге и, следовательно, имевшими наименьшие баллы за успехи. За столь долгое стояние в строю случился обморок с двумя или тремя офицерами, стоявшими на правом фланге. Девчата — в​ еликие княжны не могли не обратить на это внимания и спросили у близ стоящих
офицеров левого фланга — п
​ очему это офицеры так ослабели, и получили в ответ,
что ослабели потому, что зубрили, а “вот мы (стояли, как сказано, по старшинству баллов, и на левом фланге поэтому стояли офицеры, не обременявшие себя
зубрежкой. — ​Примеч. мемуариста) так не упадем”… Вел[икие] княжны очень
смеялись этому… И вообще эти милые дети не важничали, а коротали скучное
для них время (2 1/2 часа) в разговорах с офицерами — ​их соседями. Видно было,
как они то и дело с чем-нибудь обращались к офицерам, и те их, очевидно, забавляли, т[ак] что улыбки не сходили с лица вел[иких] княжон» (ГА РФ . Ф. Р‑5960.
Оп. 1. Д. 4. Л. 55об. — ​59об.).

353

Глава  I

совершенно спокойно, но в конце нее, откуда-то издалека, с улицы начинает слышаться какой-то шум и как будто отдаленные ружейные выстрелы. Однако, когда я, окончив первую лекцию, выхожу в коридор
и направляюсь в профессорскую, до мoего опытного боевого уха уже явственно доносится отдаленный, но хорошо знакомый звук пулемета.
В профессорской комнате — б
​ ольшое оживление и на некоторых лицах нескрываемая тревога. Пришедшие в академию преподаватели и запоздавшие слушатели едва пробрались через толпы народа,
слышали совершенно отчетливо звуки ружейной и пулеметной стрельбы и сообщают о начавшихся несомненно крупных беспорядках. По их
рассказам, на Невском и Литейном проспектах и у Николаевского вокзала идут настоящие бои. Полиция поставила пулеметы на чердаках домов и обстреливает улицы продольно. На улицах видно достаточно раненых и убитых.
В окна видны массы народа, среди которого много и интеллигентных лиц, видны красные флаги, слышны крики. Но вот появляется
автомобиль, с сидящими в нем статскими людьми, у которых на пальто нацеплены красные банты. На каждой подножке автомобиля лежит по одному солдату с наведенной вперед винтовкой. Оказывается,
что это члены Государственной думы, объезжающие город и извещающие население о перевороте. С автомобиля, видимо, что-то говорят,
ибо толпы приветствуют ораторов маханием шапок и красных флагов.
В профессорской появляется генерал Камнев. Он чрезвычайно бледен
и взволнован.
— Что такое происходит? — ​спрашивает он с недоумением.
— Государственная дума, несмотря на указ об ее роспуске, постановила не расходиться, — ​отвечают ему, — ​и составляется Временное
правительство.
— Так ведь это революция, господа? — в
​ зволнованно говорит он.
— Да, ваше превосходительство, революция, — ​отвечают ему
на его более чем наивный вопрос.
Действительно, только слепой мог не видеть, что начиналась
революция, и лишь никто, по крайней мере из находившихся в этот
момент в профессорской комнате академии, не знал — к
​ акие размеры
и какое направление она примет. Что это была революция, можно было
сказать хотя бы по одному настроению народных масс. Если в 1905 году
приходилось видеть, что на улицах, при виде противоправительственных выступлений, сочувствие демонстрантам было высказываемо
большей частью лишь рабочими, учащимися высших учебных заведений и пролетариатом, интеллигентные же круги населения большей
частью, по крайней мере явно, относились к ним если не несочувствен-

354

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

но, то безразлично, то теперь на улицах приветствовали членов Государственной думы, разъезжавших с мятежными солдатами, люди буквально всех классов населения. В толпе были видны и правительственные
чиновники в форме, и учащиеся, и рабочие, и священники, и купцы,
и крестьяне, и женщины. Все это было настроено радостно, возбужденно и патриотически. В некоторых местах видны были даже национальные трехцветные флаги. О социальной революции в это время в широких народных массах даже не упоминалось. Видимо, революция была
в этот момент исключительно политической.
Однако же для нас — ​академического состава, как профессорского и преподавательского, так и слушателей, — ​тем не менее восставали во весь рост роковые вопросы: во‑первых, какова же должна быть
линия нашего поведения и, во‑вторых, каково будет отношение в массах к нам как представителям армии, и притом ее офицерского состава?
По первому вопросу, ведь нельзя же было забывать того, что все
мы своевременно приносили присягу тому правительству, против которого теперь выступил народ. С другой стороны, оказывать сопротивление этому народу мы фактически не могли, хотя бы по неимению у нас
оружия, кроме бесполезных и тупых носимых шашек.
По второму вопросу, уже появились некоторые тревожные
и угрожающие симптомы. Из академического полуэскадрона I пришел
один офицер, сообщивший, что в полуэскадрон прибежали люди соседнего с академией запасного батальона лейб-гвардии Преображенского
полка, объявившие, что Государственная дума приняла на себя власть,
что офицеров не нужно слушаться (?) и занятий и службы никаких
не будет (?). Эти же люди, крайне возбужденные, рассказали, что в запасном батальоне лейб-гвардии Волынского полка солдаты убили некоторых офицеров и что теперь всем надо идти к Государственной думе
и там получать приказания. На людей полуэскадрона эти рассказы произвели, конечно, разлагающее впечатление, и они отказались выводить
лошадей на езду очередной смены слушателей.
При такой обстановке раздался звонок, и мне пришлось идти
читать вторую лекцию. Чтение ее было, естественно, далеко не похожим
на чтение первой лекции. Голова была занята не тем, что нужно было
I

При академии для обучения слушателей верховой езде имелся полуэскадрон.
При мобилизации офицеры профессорского и преподавательского состава, отправлявшиеся на фронт, получили, согласно мобилизационному плану, разрешение купить себе, за общую ремонтную цену, лошадей в полуэскадроне
и взять каждый по одному конному ординарцу для ухода за лошадью. Таким
образом, полуэскадрон был несколько уменьшен, но тем не менее сохранился
и сохранил свою организацию (примеч. М. А. Иностранцева).

355

Глава  I

читать, а тем, что происходит в России. Внимание слушателей было также не тем, как раньше. Они прислушивались к тому, что происходило
на улице, по временам перешептывались между собою, на лицах было
недоумевающее, вопросительное выражение.
Окончив, с грехом пополам, вторую лекцию, я снова вышел
в профессорскую. К этому времени обстановка стала несколько яснее.
Некоторые из слушателей, с разрешения Андогского, успели сходить
к Государственной думе и рассказывали свои впечатления. Дума была
окружена народом и стекавшимися к ней войсками. Последние, прибывая, имели, в общем, довольно приличный строевой вид, но тут же,
в толпах народа, было много одиночных солдат весьма распущенной
внешности, с фуражками на затылках, куривших и что-то кричащих.
Один из слушателей видел, что с подъезда Думы говорил к народу какой-то худощавый человек — ​кажется, Керенский, что толпа сочувственно приветствовала его и шумно выражала одобрение его словам.
В изобилии произносилось и склонялось на разные лады слово «свобода».
Как теперь помню, что, выслушав эти рассказы, наш почтенный сотоварищ профессор генерал В[итковский] I, с присущими ему
остроумием и своеобразностью, сказал:
— Свобода, конечно, вещь хорошая, но не думаю, чтобы вышел
толк от того, что свободу дадут зверинцу.
На эту, казавшуюся тогда архиреакционной, реплику тотчас же
раздались возражения голосов, говоривших, что революция была неизбежна, что ее надо приветствовать, что дальше не могло так продолжаться и что наступает новая эра.
Однако же, даже и соглашаясь с этими аргументами, невольно приходила в голову мысль, что совпадение революции с войной,
и притом с войной, требовавшей необычайного, невиданного до сих
пор ­напряжения, было едва ли удачным. Думалось, что едва ли в неизбежном, болезненном процессе, сопровождающем каждую революцию,
страна будет в состоянии дать требуемое напряжение. Но опыт истории
тотчас же давал возражение. Ведь ухитрился же Дантон II зажечь патриотизм в сердцах революционной Франции? Почему же у нас не найтись
I

II

Витковский Василий Васильевич (01.09.1856–20.03.1924) — ​полковник (со старшинством с 05.04.1892), генерал-майор (со старшинством с 06.12.1900), генераллейтенант (со старшинством с 06.12.1909). Экстраординарный профессор Николаевской академии Генерального штаба (12.11.1897–27.12.1900). Ординарный
профессор Николаевской академии Генерального штаба (27.12.1900–09.12.1907).
Заслуженный ординарный профессор (с 09.12.1907). Исполняющий должность
начальника академии (1915).
Дантон Жорж Жак (26.10.1759–05.04.1794) — ​французский революционер. Первый председатель Комитета общественного спасения.

356

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Дантону? Может быть, он уже есть, но мы его еще не знаем? Уж не Керенский ли этот Дантон?

***
Между тем события шли своим чередом. Вот к воротам академии подъехал грузовик, наполненный солдатами, из которого вылез матрос с огромным красным бантом на груди и, в сопровождении нескольких солдат, направился к подъезду.
Навстречу им вышел квартирмистр академии ротмистр X.
Это был прекрасный офицер, георгиевский кавалер, один из немногих
не потерявшийся в эти серьезные и тревожные дни. Он уже успел успокоить людей полуэскадрона и убедил их вывести лошадей для езды очередной смены слушателей.
Теперь он добровольно выступил для беседы с мятежными солдатами и для защиты экстерриториальности академии. Задача была
не из легких. Солдаты были возбуждены, распущены, и от них можно
было ожидать всего. Мы не без тревоги следили в окно за отважным и решительным посланцем. Он спокойно подошел к солдатам, которые его
окружили, и между ними завязался, видимо, разговор. Сначала матросы и солдаты что-то горячо и жестикулируя говорили, но, по-видимому,
ответы Х-а их успокоили, и, поговорив несколько минут, они вернулись
к грузовику и последний тотчас же уехал. Немедленно же, по возвращении ротмистра Х., на него обрушились с градом вопросов: о чем говорили солдаты и что он отвечал им?
Он рассказал, что солдаты, зная, что в академии более сотни
офицеров, и предполагая, что здесь сосредоточен серьезный контрреволюционный элемент, приехали на разведку — о
​ сведомиться о настроении академии и, в случае нужды, для ареста офицеров и препровождения их в тюрьму.
— Я отвечал им, — с​ казал он спокойно, — ​что академия есть
высшее учебное заведение, находится совершенно вне политики и занимается как таковое наукой и ничем более, что политические перевороты ее не касаются и что образованные офицеры нужны России независимо от того, какая в ней будет форма правления. Когда же некоторые
крикуны стали напирать на то, что офицеры вооружены хотя бы шашками и что они могут оказаться против революции, я их предостерег,
чтобы они не повторяли бы ошибку царского правительства и не вмешивались бы в жизнь высших учебных заведений. Этот аргумент, видимо, подействовал окончательно, и солдаты, уходя, даже отдали ему

357

Глава  I

честь. Однако же один из них просил посоветовать слушателям при
расхождении из академии не иметь при себе шашек, так как на улицах
уже было несколько случаев эксцессов с офицерами, имевшими при себе оружие.
Так как лекции были окончены, а практических занятий в этот
день не было, то слушатели и стали расходиться по домам, причем желающим из них было предоставлено оставить в академии шашки. Необходимо отметить, что весьма немногие воспользовались этим и огромное большинство из них ушло из академии с оружием. Однако же, как
потом уже стало известно, многие из них были останавливаемы или
солдатами, или даже просто какими-то неизвестными простолюдинами и им не без труда удалось убедить остановивших в отсутствии с их
стороны каких бы то ни было враждебных намерений.
Стрельба на улицах продолжалась, и, по слухам, восставшее население брало и громило полицейские участки и тюрьмы.
Так как академия, благодаря ее близости к Таврическому дворцу, то есть Государственной думе, давала больше возможности быть
немедленно же в курсе происходящих событий, то я с удовольствием
согласился на приглашение Андогского обедать у него и протелефонировал домой, чтобы меня не ждали. Хотя соединиться по телефону было
крайне трудно, так как центральная станция была занята восставшими
и мне долго не хотели давать требуемый мною номер, но мой откровенный ответ, что мой разговор будет носить совершенно частный характер и что его можно будет слышать на станции, подействовал, и я был
соединен. Однако же жена моя, в телефон же, умоляла меня, ввиду небезопасности движения офицеров по улице, отложить мое возвращение
домой до следующего дня и переночевать у кого-нибудь в академии.
Я этого делать не собирался и решил вечером, получив последние сведения, отправиться тем не менее домой.
Во время обеда стало известным, что восставшими взяты и подожжены здание Петербургского окружного суда, Охранное отделение
и Управление Петербургской сыскной полиции. Таким образом, не только были выпущены на свободу все преступные элементы столицы,
но уничтожены были и все документы, дававшие возможность находить
их и следить за ними. А это должно было увеличить и, действительно, увеличило грабежи и погромы в городе и содействовало вообще усилению
преступности. Между прочим, было безобразно разграблено и совершенно разгромлено Гвардейское экономическое общество, являвшееся между тем совершенно частным учреждением и частной собственностью
и заслужившее свою участь лишь потому, что было собственностью офицеров. Чувствовалось, что в неистовствах озверевшей и безнаказанной

358

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

толпы были уже некоторые нотки революции не только политической,
но и социальной. А это вселяло уже нешуточную тревогу за будущее.
Между прочим, некоторые очевидцы разгрома экономического общества впоследствии рассказывали, что главным элементом грабителей являлись преимущественно всевозможные подонки общества и хулиганы, нищие, чернорабочие и проститутки. Многие из них
тут же переодевались в награбленное платье и белье и наедались и напивались награбленным в гастрономическом, кондитерском, винном
и колбасном отделениях.
Чувствовалось, что вода выходит или уже, вернее, вышла
из берегов и может все затопить. Во время обеда одна из процессий, ходивших по улицам, обратила на себя наше внимание и привлекла нас
к окнам.
В толпе, состоявшей преимущественно из рабочих и хулиганов,
из которых многие были еще в юношеском возрасте, несли уже не национальный, а красный флаг, и толпа пела: «Вы жертвою пали в борьбе
роковой…» Приходила невольно мысль, что низы населения понимают
уже революцию не как политическую, а как социальную.
Слухи, приходившие с улицы, сообщали уже о разных эксцессах по отношению не только к офицерам, но и вообще к хорошо одетым
и интеллигентным людям и даже о нескольких убийствах на этой почве.
Между тем наступил вечер. При такой обстановке возвращение домой
пешком (а другого сообщения не было) почти через весь город представлялось несколько рискованным, и семья Андогских стала убеждать меня исполнить просьбу моей жены и переночевать у кого-нибудь в академии. Предложить мне ночлег у себя они не могли, так как у них уже и без
того должны были ночевать двое наших преподавателей. Гостеприимство мне было любезно предложено преподавателем академии полковником Д. К. Лебедевым I, который с женой, будучи бездетными, проживали вдвоем в небольшой, но просторной квартире. Я хотя и поблагодарил,
но в душе все-таки надеялся поздним вечером отправиться домой.
Между тем из Государственной думы было принесено извещение
о сформировании Временного правительства. Председателем — ​ЛьвовII,

I

II

Лебедев (Люик) Дмитрий Капитонович (16.07.1872–08.01.1935) — ​полковник, генерал-майор (с 02.04.1917). Штаб-офицер, заведующий обучающимися офицерами Императорской Николаевской военной академии (с 22.01.1917).
Львов Георгий Евгеньевич (21.10.1861–07.03.1925) — ​князь, политический деятель, председатель Временного правительства (1917).

359

Глава  I

министром иностранных дел — М
​ илюков I, военным — Г
​ учков, финансов — ​Терещенко II, юстиции — ​Керенский.
Из всех этих новых министров наибольшее доверие и симпатию мне лично внушал Милюков. Человек — ​несомненно крупного ума,
выдающегося образования, великолепно знавший нашу внешнюю политику и европейски культурный человек, владеющий языками, он казался наиболее подходящим для занятия министерского поста, и притом поста именно министра иностранных дел.
О Гучкове, в частности у меня, уже закрадывалось некоторое
сомнение. Правда, он — о
​ фицер запаса, участвовал в Японской войне, все время работал в Государственной думе по военным вопросам,
но очень уж непривычно было видеть во главе военного ведомства статского человека. Казалось странным и даже диким видеть его на том посту, на котором подвизались когда-то Милютин III, Ванновский IV и даже
Куропаткин V. Однако же тут же находились и возражения. Думалось,
что это просто дает себя знать отсутствие привычки к настоящему парламентарному строю. Ведь в целом ряде и притом больших государств,
как в Англии, Франции, Соединенных Штатах, военные министерства
управляются не военными людьми и дело от этого не страдает. Припоминалась даже, слышанная еще в бытность слушателем академии,
фраза нашего профессора по военной администрации и моего однополчанина по лейб-гвардии Финляндскому полку — ​А. А. Гулевича VI,
который, объясняя нам занятие постов военных министров в парламентарных государствах статскими людьми, цитировал известное
французское изречение, что «les ministres se changent, mais les bureaux
restent», то есть что министры сменяются, но канцелярии их остаются,
так как министры ведут идейную работу, тогда как всю работу техниМилюков Павел Николаевич (15.01.1859–31.03.1943) — п
​ олитический деятель,
министр иностранных дел Временного правительства (1917).
II
	Терещенко Михаил Иванович (18.03.1886–01.04.1956) — к
​ рупный предприниматель, министр финансов, а затем министр внутренних дел Временного правительства (1917).
III
Милютин Дмитрий Алексеевич (28.06.1816–25.01.1912) — ​генерал-фельдмаршал
(с 1898), генерал-адъютант (с 1859), граф, военный деятель, военный министр
и разработчик военных реформ.
IV
Ванновский Петр Семенович (24.11.1822–16.02.1904) — ​генерал от инфантерии
(с 15.05.1883), генерал-адъютант (с 26.02.1878). Военный министр (01.01.1882–
01.01.1898).
V
Куропаткин Алексей Николаевич (17.03.1848–16.01.1825) — ​генерал от инфантерии (с 06.12.1900), генерал-адъютант (с 14.04.1902). Военный министр (01.07.1898–
07.02.1904).
VI
Гулевич Арсений Анатольевич (14.02.1866–12.04.1947) — ​
генерал-лейтенант
(с 06.04.1914). Известный военный ученый.
I

360

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ческую, так сказать — ​кухню каждого министерства, ведут специалисты данного дела в канцеляриях, редко сменяющихся и потому находящихся в курсе дела.
Но был ли Гучков, при всей его, может быть, осведомленности
по военным вопросам, подготовлен к этой идейной, творческой работе,
да еще в бурном революционном море? Ведь критиковать в Думе законопроекты военного ведомства — ​это одно, а вести творческую созидательную работу в столь сложном деле, как военное, — э​ то другое дело.
И на этот вопрос ответа не находилось. Его должны были дать лишь последующие события.
Когда я поделился этими своими соображениями с Андогским,
то он, лично знавший Гучкова, сказал мне:
— Я хорошо знаю Александра Ивановича еще с Японской войны. Это — ​человек бесспорно большого практического и критического
ума, великолепно разбирающийся в самых сложных военных вопросах,
доброжелательный и работоспособный. Он, больше чем кто-либо другой, подходит для поста военного министра, так же как Милюков — ​для
поста министра иностранных дел. Кроме того, он охотно прислушивается к голосам специалистов, и, помимо Поливанова, которого он особенно ценит, он, несомненно, будет обращаться к другим специалистам.
Как бы и нам с тобою, Михаил Александрович, не пришлось в ближайшем будущем помогать ему?
Терещенко, как министр финансов, вызывал не меньшие, если не большие сомнения. Ведь быть очень богатым сахарозаводчиком
и банковским деятелем это далеко не то, что быть министром финансов
такой огромной страны, как Россия, с ее сложным и запутанным мировой войной государственным хозяйством. Ведь эту работу государственного хозяйства вели, в неизмеримо более легких условиях, такие опытные дельцы и финансисты, как Бунге I, Вышнеградский II и Витте III, и тем
не менее и они изнемогали под этой работой.
Наконец, появление Керенского как министра юстиции хотя и не вызывало сомнений в его знании дела как юриста, но мне лично не внушало доверия по соображениям совершенно иного порядка.
С его именем, в моем представлении, была связана непрерывная резI

II

III

Бунге Николай Христианович (11.11.1823–03.06.1895) — ​государственный деятель, министр финансов (1881–1886).
Вышнеградский Иван Алексеевич (20.12.1831–25.03.1895) — ​государственный
деятель, министр финансов (1887–1892).
Витте Сергей Юльевич (17.06.1849–28.02.1915) — г​ осударственный деятель, министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1905)
и Совета министров (1905–1906).

361

Глава  I

кая оппозиция царскому правительству в Государственной думе, но это
не беда, что оппозиция, но оппозиция — ​глубоко партийная, чрезмерно страстная и, по существу, демагогическая. Это был истеричный
крикун, но ничем себя не зарекомендовавший государственный деятель, а в то время еще не было известно, что он, будучи избран министром Временного правительства, в то же время ухитрился состоять товарищем председателя Совета рабочих и солдатских депутатов — ​этого
­российского Конвента I, определенно ведшего Россию к большевикам
и Третьему интернационалу. Словом, его фигура зловеще пророчествовала в моем, да и многих других, представлении не столько об извлечении результатов из революции на благо России, сколько об «углублении» ее и создании социалистического рая.
На основании всего сказанного, известие о сформировании Временного правительства мне, по крайней мере, мало вносило успокоения
и внушало, наоборот, серьезную тревогу за будущее. Однако же все же
хотелось верить в счастливый конец и думалось, что все «образуется».
С наступлением вечернего времени стрельба на улицах стала
затихать, и последним известием, полученным в этот день, была весть
о том, что последний оплот царской власти — ц
​ итадель Петрограда —​
Петропавловская крепость находится уже в руках революционного народа. Казалось прямо-таки невероятным и непонятным, чтобы крепость, бывшая наиболее строгой и изолированной от внешнего мира
политической тюрьмой, крепость, считавшаяся русской Бастилией II,
была бы захвачена революционерами.
Мне припомнилось, что когда я был в 1892 году вольноопределяющимся лейб-гвардии Финляндского полка, то однажды я был назначен разводящим в один из караулов в Петропавловской крепости III,
а именно в караул в Трубецком бастионе.
Караул этот был не офицерский, а унтер-офицерский, по-видимому, исключительно в политических же видах, так как политическая
Конвент — в
​ ысший законодательный и исполнительный орган Франции времен Великой французской революции.
II
Бастилия — ​крепость в Париже, ставшая местом заключения государственных
преступников. Разрушена в годы Великой французской революции.
III
	Таких караулов в крепости было три: 1) офицерский — н
​ а гауптвахте у Петропавловского собора, бывший главным караулом 2-го отделения, где находился, кроме караульного начальника, постоянно и дежурный по караулам 2-го отделения,
или рунд, 2) в Кронверкском арсенале — ​унтер-офицерский. Здесь окарауливалось старое артиллерийское имущество и 3) унтер-офицерский — ​в Трубецком
бастионе, где находилась политическая тюрьма. Кроме того, крупными политическими тюрьмами были, как известно, Дом предварительного заключения
на Шпалерной улице и Шлиссельбургская крепость (примеч. М. А. Иностранцева).
I

362

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

благонадежность унтер-офицеров считалась более надежной, чем таковая же офицера, хотя бы и гвардейского. Что это было до известной степени
и правдой, указывала и молва, гласившая, что будто бы до бунта декабристов этот караул был офицерским, а после этого стал унтер-офицерским.
Тюрьма лишь помещалась в Трубецком бастионе, но представляла собою вполне современное отдельное подковообразное здание с одним
выходом, запиравшимся и решеткой, и тяжелыми дверями, у которых
стоял часовой. Гарнизонная служба, вообще довольно строгая, в Трубецком бастионе была особенно строгой, и внутрь тюрьмы за решетку не допускались даже служащие крепости, кроме коменданта. Ведали тюрьмой
только жандармы, и они же следили и за службой караула, причем эта
слежка была не только явной, но и тайной, так как весьма часто в полки,
несшие караульную службу, затем поступали известия о тех или иных
неисправностях в несении службы, на которые во время нахождения караула никто не обратил явно внимания и не сделал замечания.
Будучи назначен в караул разводящим, то есть отводя часовых
на посты, я имел возможность ознакомиться как с характером камер, где
находились заключенные, так и с общим порядком в бастионе.
Ставя часовых и приподнимая «глазок» у двери, я имел возможность убедиться, что, конечно, камеры не имели ничего общего с пресловутыми страшными крепостными казематами, темными и сырыми,
о которых говорила революционная и просто либеральная молва. Камеры были светлые, с окошком наверху, совершенно сухие и освещавшиеся
электричеством. Заключенные были не в арестантских халатах, а в собственном платье, имели стол и стул, и большинство из них читало.
Разговоры в карауле могли вестись лишь вполголоса, а передвижение по коридору производилось по толстым веревочным матам. Поэтому в Трубецком бастионе царила могильная тишина, нарушаемая
лишь доносившимся с собора унылым боем часов, сопровождавшимся
игрой гимна «Коль Славен».
Впоследствии я узнал, что моему ротному командиру был негласный выговор за то, что я был назначен в этот караул, так как в него
назначать вольноопределяющихся, опять-таки в видах политических,
ни в коем случае не разрешалось.
А теперь и это важное и недоступное место заключения политических преступников не было уже в руках царского правительства. При этом,
по-видимому, смена владельцев произошла безболезненно, так как ни о какой борьбе и кровавых жертвах за обладание, как это было при взятии Бастилии, не было слышно. Несомненно, это должно быть объяснено тем, что
караулы несли все те же запасные батальоны, о которых я уже упоминал
и воинская надежность которых была, как уже сказано, более чем слабой.

363

Глава  I

Между тем наступил уже десятый час вечера, и я стал серьезно
подумывать о возвращении домой. Однако же супруги Лебедевы упорно
убеждали меня остаться у них ночевать, указывая на опасность возвращения пешком в вечернее время, при наличности на улице всевозможного преступного люда и подонков населения.
Как бы в подтверждение их слов, нашим академическим штабофицером — ​полковником Б. было принесено известие о гибели на Александровском мосту одного артиллерийского генерала. Последний, среди
бела дня, шел пешком по Александровскому (Литейному) мосту, направляясь из Главного артиллерийского управления к себе домой на Выборгскую сторону. Навстречу ему попалась группа в несколько человек солдат
запасного батальона, стоявшего на Охте. Батальон этот, еще до революции, отличался своей слабой дисциплиной, распущенностью и плохим
внутренним порядком. Солдаты были в крайне распущенном виде, имея,
однако же, при себе винтовки с примкнутыми штыками, и некоторые
из них были пьяны. Они, конечно, курили папиросы и не только не посторонились перед генералом, но даже толкнули его, может быть, и умышленно. Когда же последний энергично вздумал призвать их к порядку,
указав, что чинопочитание не отменено, они осыпали его площадной
бранью. В ответ на это генерал не нашел ничего лучшего, как схватиться
за шашку. Находившиеся на мосту вблизи происшествия люди, преимущественно из низших классов населения, главным образом — ​фабричные
рабочие, сбежались к генералу и солдатам и, конечно, взяли сторону последних. Генерал был окружен распущенной толпой и после ряда оскорблений и издевательств убит, а труп его сброшен с моста на лед НевыI.
Этот печальный рассказ побудил моих любезных хозяев настоятельно просить меня остаться ночевать, и я наконец согласился. После
скромного, но сытного ужина мы уже собирались укладываться спать,
как в квартиру Лебедевых пришел Андогский, пожелавший справиться:
неужели я рискнул вечером уйти домой. Увидав меня, он выразил удовлетворение и назвал мое намерение идти домой ночью и без оружия —​
безумием.
По его мнению, это был бы с моей стороны ничем не оправдываемый риск, к тому же — с​ овершенно не нужный. Он весьма убедительно
указал мне, что моя семья знает, что я нахожусь в академии, и, следовательно, у нее нет оснований беспокоиться по поводу моего невозвращеI

Возможно, речь идет о сотруднике Главного артиллерийского управления генерал-майоре С. Е. Бордель-фон-Борделиусе, убитом во время революции. Кроме
того, в Петрограде тогда погибли начальник Путиловского завода генерал-майор
А. Г. Дубницкий и начальник Петроградского орудийного завода генерал-майор
Н. И. Матафанов (сведения предоставлены Н. В. Родиным, Санкт-Петербург).

364

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ния домой и, наоборот, что она имела бы полное основание беспокоиться,
зная, что я иду один, без оружия и ночью. По его мнению, на следующий
день должно было наступить успокоение, и я днем смогу со значительно
меньшим риском пройти домой. Во всяком случае он советовал мне протелефонировать домой, чтобы мне было прислано с денщиком статское
платье, в котором следовать будет уже совершенно безопасно.
Итак, я остался ночевать в академии, в глубине души, однако же,
решив на следующий день уже безусловно возвращаться домой, притом
не прибегая ни к какому маскараду в статское платье. Казалось как-то
унизительным менять свой военный облик, как-то — ​не достойным офицера. Однако же на следующий день обстоятельства и главным образом
мероприятия моей жены нарушили и этот мой план.
Постель мне была приготовлена на большом диване в уютном кабинете хозяина, но спалось тем не менее крайне плохо. Слишком сильны
были переживания прошедшего дня, и нервы были сильно взвинчены.
На улицах хотя и водворилась относительная тишина, но в течение всей
ночи раздавались отдельные ружейные выстрелы, а временами долетал
до слуха и зловещий, столь хорошо знакомый по войне, рокот пулемета. Это
отдельные посты городовых на чердаках домов еще продолжали держаться против восставшего населения. Заснул я окончательно лишь под утро.
На следующий день картина, представившаяся на улице, была
той же, что и накануне. Много народа, слонявшегося по тротуарам и просто
по мостовой, те же разъезжавшие автомобили с красными флагами, те же
митингующие толпы с крикливыми ораторами демагогического типа.
Незадолго до завтрака один из слушателей академии, успевший
уже утром побывать в здании Государственной думы, принес весьма
обеспокоившее всех нас известие о сформировании параллельно с Временным правительством Совета рабочих и солдатских депутатов, столь
нам уже знакомого по революции 1905 года.
Тогда этот Совет был возглавляем знаменитым в то время Хрусталевым-Носарем I, а товарищем его был, если не ошибаюсь, будущий
герой революции 1917 года, народный комиссар по военным делам и главный победитель Белого движения Бронштейн (Троцкий) II.
	Хрусталев-Носарь Георгий Степанович (1877–1919) — ​политический деятель, помощник присяжного поверенного. Член РСДРП. Председатель Петербургского
совета рабочих депутатов (1905).
II
Для характеристики значения и силы в то время Хрусталева-Носаря, а отчасти и для характеристики императора Николая II не могу не привести одного
факта, которому я был лично свидетелем. Революция 1905 года уже окончилась, в стране наступило успокоение, и в 1906 году мой родной лейб-гвардии
Финляндский полк праздновал свой столетний юбилей. Полку был устроен
высочайший смотр в Царском Селе, а по окончании его, как и всегда, офицеры
I

365

Глава  I

Одно время Совет, заседавший тогда, кажется, в помещении
Вольно-экономического общества, почти полновластно распоряжался Россией. Однако тогдашний санкт-петербургский градоначальник,
а впоследствии дворцовый комендант генерал Дедюлин I весьма энергично и быстро успел арестовать Совет почти в полном его составе, и когда головка была срублена, революция быстро пошла на убыль, а затем
и окончательно была ликвидирована Столыпиным II.
Теперь этот Совет собрался вновь, но именовался он уже Советом
рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Во главе его стал крайне
левый член Государственной думы Чхеидзе, а товарищем, как уже сказано, был Керенский, ухитрившийся в то же самое время быть и министром юстиции Временного правительства. Другими словами, говоря
языком Великой французской революции, он был в одно и то же время
и жирондистом, и монтаньяром, ставя свою ставку на обе партии, в ожидании того, которая возьмет верх.
Как и в 1905 году, Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов был революционной организацией, образовавшейся совершенно
самочинно, и полномочия весьма многих его членов были более чем сомнительными, а некоторые, как я укажу пример впоследствии, и простонапросто не имели никаких полномочий. Члены его отвечали ­главным
образом одному признаку, а именно крайней левизне революционной
идеологии, и в состав Совета входили и все будущие видные вожди большевизма, как Бронштейн III, Каменев IV, Апфельбаум V и др.
Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов собрался впервые еще перед возникновением революции, если не ошибаюсь,

I

II

III
IV

V

полка, как настоящие, так и бывшие, к каковым принадлежал и я, были приглашены к высочайшему завтраку в Большом Царскосельском дворце. После
завтрака государь обходил офицеров и беседовал с ними. Около государя образовалась группа офицеров, к которой подошел и я. По-видимому, государь
вспоминал прошедшую революцию, и я неожиданно услышал следующую его
фразу: «Да, вот было время-то! Мое приказание по телеграфу не передают, распоряжения Носаря все сейчас же передаются!» Мне стало досадно за царскую
власть и еще более за то, что государь сам рассказывает это (примеч. М. А. Иностранцева).
Дедюлин Владимир Александрович (1858–1913) — ​генерал от кавалерии (с 1912),
генерал-адъютант (с 1909), дворцовый комендант (1906–1913).
Столыпин Петр Аркадьевич (02.04.1862–05.09.1911) — ​государственный деятель,
председатель Совета министров (1906–1911).
Л. Д. Троцкий.
Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (06.07.1883–25.08.1936) — ​революционер,
большевик.
Имеется в виду Зиновьев (Радомысльский) Григорий Евсеевич (11.09.1883–
25.08.1936) — р
​ еволюционер, большевик. Апфельбаум — ​фамилия матери Зиновьева.

366

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

26 февраля. Но, наученный опытом 1905 года, он собрался с гораздо большей осторожностью и осмотрительностью.
Прежде всего, он должен был выяснить: возможна ли в существующих условиях революция в стране и имеет ли шансы на успех и развитие? Лишь по выяснении этого он должен был начать активно действовать. Как приходилось затем где-то читать или слышать, собранные
Советом в этом направлении сведения дали вполне отрицательные результаты. Видимо, готовность страны к революции осталась таким же
секретом для революционных кругов, как и для правительства. И для
тех и для другого она явилась неожиданностью: приятной — ​для первых
и весьма неприятной — ​для второго.
Как бы то ни было, но собранные сведения указывали, что страна для революции не готова, что последняя — ш
​ ансов на успех не имеет
и что надо ожидать более благоприятного времени. Вследствие этого Советом было принято решение разойтись и ожидать перемены обстановки.
Между прочим, осторожность, приобретенная Советом на основании опыта революции 1905 года, сказалась и в выборе места его собрания 26 февраля. Он собрался на вокзале Финляндской железной дороги,
ближе других находившемся к государственной границе. В случае опасности ареста Совет мог немедленно же бежать в Финляндию.
Однако же день 27 февраля принес вполне удавшуюся и, по-видимому, приветствуемую населением революцию. Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должен был приступить к активным действиям, и последние должны были выразиться в том, чтобы, во‑первых,
стать цербером над буржуазным Временным правительством, охраняя
завоевания революции, во‑вторых, перевести последнюю из плоскости
лишь политической в плоскость социальную, а в‑третьих, когда придет
время, то попросту вырвать из слабых рук Временного правительства государственную власть.
С точки зрения выполнения всех этих трех задач Советом, последний совершил тогда же весьма важный и полезный тактический шаг. Члены его, сев в автомобили, переехали немедленно в Таврический дворец, то
есть в здание Государственной думы, и поместились окончательно под одной крышей с Временным правительством. Этим шагом они, для широких
народных масс, слились с последним, и получилось то, что было им особенно желательно, а именно что никто в сумбурное революционное время
не знал, что исходит от Временного правительства, а что — о
​ т Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, и можно было, под знаменем
Временного правительства, делать шаги явно противогосударственные.
Слушателем же академии, сообщившим нам печальную новость
о Совете, было передано и впечатление от его наблюдений в Таврическом

367

Глава  I

дворце. По его словам, депутации от солдат, матросов и рабочих, прибывавшие к зданию Государственной думы, по их вступлении во дворец,
или сами направлялись, или же были искусно направляемы не к представителям Временного правительства или к коменданту дворца, а в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, и что вообще последний уже чувствует под собою прочную почву и, видимо, берет уже в свои
руки направление событий. Это же наблюдение объяснял и тот факт, что
прибывающие к Таврическому дворцу депутации и части войск встречал
большей частью не кто иной, как Керенский. Он был непрерывно приветствуем массами, причем интеллигентные их представители простодушно и наивно верили, что это были приветствия, выражаемые наиболее популярному члену Временного правительства, на самом же деле
приветствия эти расточались низшими слоями населения и понимались
в Совете рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как приветствия
товарищу председателя этого Совета как истинно революционной и демократической организации. Другими словами, здесь крылось роковое
для России недоразумение, которого одни слои населения не понимали,
другие же прекрасно понимали и усвоили и на нем строили свою игру,
долженствовавшую привести рано или поздно к большевизму.
После обеда у Лебедевых я решительно стал собираться домой,
как вдруг меня вызвала по телефону моя жена. Она сообщила мне, что
послала в академию моего денщика со статским платьем, и убедительно
просила меня надеть его для обратного следования домой. В случае если бы я этого все-таки не пожелал, она настоятельно просила меня надеть
на форменную одежду красный бант или ленту, без чего, по ее словам,
можно было подвергнуться на улице не только оскорблениям, но и прямой опасности. Она передала, что на Васильевском острове ­несколько
офицеров, следовавших хотя и без шашек, но и без красных лент, были
избиты.
Я вполне понимал женскую точку зрения моей жены, заботившейся о моем благополучии и безопасности, и был глубоко тронут ее заботами обо мне, но дилемма, ставшая передо мною, была тем не менее
для меня, в обеих своих частях, крайне тяжелой. Надо было решить — к
​ акое из двух решений, в равной мере для меня неприятных, было все же
для меня терпимее.
Как я уже упоминал, переодевание в статское платье казалось
мне унизительным для военного человека. Оно было похожим на бегство
с изменением облика. Однако же, как это ни может показаться странным
для невоенного человека и, наоборот, должно быть глубоко понятным
всякому старому офицеру, нацепление на форменную одежду красного
банта было для меня бегством еще более худшего сорта.

368

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Во-первых, оно было нарушением формы одежды, которая, как
известно, не допускает и не может допускать никаких самовольных добавлений к ней, ибо она есть, прежде всего, форма, раз навсегда утвержденная и не подлежащая изменению. Во-вторых, сохранение формы,
но нацепление на нее эмблемы революции было также бегством, но бегством — ​более лицемерным. Надевая статское платье, я просто переставал быть офицером, что было и естественным до известной степени, так
как прежняя армия как таковая также перестала существовать. Оставляя же форму, но нацепляя на нее атрибут бунта, я продолжал оставаться
офицером, но, в угоду толпе, уродовал бы эту форму и соединял бы с нею,
связанной с присягой, знаки нарушения этой присяги.
Я решился выбрать первое и, дождавшись прибытия моего денщика, переоделся в статское платье, носить которое я привык за мои многочисленные поездки за границу, и, отпустив денщика с моей форменной одеждой и поблагодарив за гостеприимство моих радушных хозяев,
выступил из академии домой.
Выйдя на улицу, я сразу же обратил внимание на крайнее оживление на ней. Но оживление это не носило характера радости или подъема духа, оно скорее напоминало то оживление, которое приходилось
наблюдать в горячие моменты на войне, — ​оживление озабоченности
и борьбы. Как и накануне, носились автомобили с вооруженными солдатами и рабочими. Все они были вооружены, как говорится, «до зубов».
У одного неказистого и дегенеративного вида фабричного, вылезшего
из остановившегося грузовика, помимо винтовки, я заметил пару пистолетов «маузер», заткнутых за пояс, две ручных гранаты, привешенных
к поясу, и сбоку висящий кинжал, который имели пулеметчики и носивший название «бебут».
Миновав шумный и грязноватый Суворовский проспект, я вышел
на когда-то «аристократическую» Кирочную улицу. Здесь, по-видимому,
было тише. Народу на тротуарах — м
​ еньше, автомобилей с вооруженными
солдатами — с​ овершенно не было. Однако это было лишь «по-видимому».
Вскоре я заметил несколько человек прохожих, которые, ранее спокойно
следуя по тротуару, вдруг, с неестественной быстротой, шмыгнули в первый подъезд. Сначала я недоумевал и остановился. Однако же привыкшее
на войне ухо уловило в воздухе ряд поющих и шипящих звуков пуль, летевших вдоль улицы. Я также укрылся под воротами близ находившегося
дома, где также нашел нескольких спрятавшихся прохожих. Они обсуждали свое положение, и из разговоров я понял, что на чердаке углового дома
находится пулемет, продолжавший продольный обстрел улицы.
Хотя положение было не из приятных, но у меня, как профессионала и бывшего на войне, сразу же мелькнула мысль о полном не-

369

Глава  I

понимании пользования пулеметами, проявленном полицией или ее
инструкторами, выразившемся в помещении пулеметов на чердаках. Конечно, там они были труднее уязвимы, но зато могли действовать лишь
на большие дистанции и, следовательно, со значительно меньшей меткостью, а, что самое главное, от их расположения на такой значительной
высоте получались огромные мертвые пространства, движение в которых не представляло уже никакой опасности. Совершенно иная картина получалась бы при расстановке пулеметов не на чердаках, а, наоборот,
в подвалах. Тогда их огонь буквально выметал бы улицу, они действовали бы не только на дальних, но и на средних и близких дистанциях, причем на тех и других меткость его была бы потрясающей. Было очевидно,
что ни полиция, ни инструктировавшие ее чины Министерства внутренних дел, во главе с самим Протопоповым, понятия не имели о том
отделе тактики, который носит название «уличного боя» и который уже
достаточно был разработан к тому времени теорией военного искусства
и столь прекрасно известен теперь большевикам. Кроме того, бросалась
в глаза и бесцельность и даже вред такой стрельбы в данном случае. Ведь
на улице никаких мятежных сборищ и толп не было, равно как не было
и грузовиков с солдатами и рабочими, а следовали лишь мирные обыватели — п
​ рохожие, женщины и дети. Естественно, что среди укрывшейся
под воротами публики было глубокое негодование по адресу стрелявшей
полиции, и было ясно, что такого рода мерами революционное настроение не ослаблялось, а, наоборот, взвинчивалось.
Впрочем, минуты через три огонь прекратился, и я следовал
домой уже без боевых инцидентов. На Миллионной улице мною была
встречена партия городовых, взятых, видимо, в плен и конвоируемых
солдатами. Они имели крайне измученный и растерзанный вид, а у одного из них, без головного убора, вся голова была окровавлена. Со стороны публики на улице по адресу их слышались нелестные восклицания и брань.
Я вышел на набережную Невы и увидел Петропавловскую крепость, над которой развевался уже не императорский штандарт, а красный революционный флаг. Мне стало ясно, что Российская империя перестала существовать!

370

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Глава II
Снятие национальных флагов. Известие об отречении императора и великого князя Михаила Александровича. Обыск оружия. Приглашение в комиссию генерала Поливанова.
Следование в дом военного министра. Его вид. Генералы Поливанов и Мышлаевский. Беседа с ними. Генерал Апухтин. Полковник I Якубович и полковник Туган-Барановский.
Приказ № 1 и версии о его происхождении. Гучков. Назначение генерала Корнилова командующим войсками Петроградского военного округа. Воспоминание о его службе
в Главном управлении Генерального штаба. Первое заседание с представителями Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Прапорщик Утгоф. Вольноопределяющийся Венгеров. Присяжный поверенный Бинасик. Вольноопределяющийся флота
Филипповский. Их отношение к членам комиссии. Заседание об упразднении дисциплинарной власти начальников. Беседа с Поливановым о комиссии. Представители
с фронта. Слово представителя английской армии. Ответ Утгофа. Прибытие в комиссию
генерала Корнилова. Его заявление. Ответ Утгофа и уход Корнилова. Уход Гучкова и назначение Керенского военным министром. Мой уход из комиссии и новая беседа с Поливановым. Приезд в Петроград Чернова. Погребение жертв революции. Мой вестовой
и лошадь. Банкет в академии. Подготовка большевизма и речи Ленина. Удаление генерала Камнева и введение выборного начала для назначения начальником академии.
Подготовительные меры Андогского к выборам. Выборы начальника академии. Назначение Андогского. Спешная защита им диссертации

Уже и накануне, при следовании из академии домой, меня
поразил наш Васильевский остров своим значительно более мирным
и спокойным видом по сравнению с краями, в которых находилась академия. Улицы имели почти обыкновенный вид, и только на них замечалось большее, чем обыкновенно, движение по тротуарам, причем
преобладала публика более бедно одетая, по-видимому, из рабочих,
I

В тексте здесь и далее ошибочно — генерал.

371

Глава  I I

не занятых теперь на фабриках и заводах ввиду забастовки. Этот более мирный вид Васильевского острова несомненно объяснялся также
и тем, что это была более «буржуазная» часть города, населенная к тому же, в значительной степени, иностранцами.
На следующий день утром, когда я взглянул на улицу, меня приятно поразило то обстоятельство, что дома были украшены, как в былые
царские праздники, национальными флагами. Меня это поразило приятно потому, что это свидетельствовало о том, что хотя революция и произошла, но национальная идея не умерла и что какова бы ни была форма правления, но Россия все-таки останется Россией. Другими словами,
национальные флаги свидетельствовали о революции политической,
а не социальной.
Однако пребывать в этой иллюзии мне пришлось недолго.
Вскоре на тротуарах появилась какая-то группа полупочтенных людей,
по-видимому, тоже рабочих, которая звонками вызывала дворников
и что-то говорила им, после чего национальные флаги снимались и через некоторое время заменялись кусками красного кумача, долженствовавшими изображать собою красные социалистические флаги. «Рабочие, — с​ казал мне мой денщик, вернувшийся с улицы, — ​велят убирать
царские флаги и вывешивать красные, потому что нынче революция».
Таким образом, было очевидно, что национальный флаг, может
быть, по невежеству, а вернее, сознательно и умышленно получил наименование «царского» и потому подлежал снятию и замене красным — с​ оциалистическим, упразднявшим Россию и представлявшим интернационал. Мне думается, что большая часть рабочих, естественно — м
​ енее
сознательная, в действительности не понимала, что трехцветный флаг обозначает не форму правления, а национальную идею, и потому спешила его
снять, но вожаки прекрасно знали, что делали, и делали это умышленно.

***
Что правительство переменилось, принесли через два дня известие и бюллетени Временного правительства, возвещавшие об отречении в Пскове от престола императора Николая II, а затем и об отречении
великого князя Михаила Александровича, которого долго и настойчиво,
но тщетно убеждал не делать этого Милюков.
Хотя царствование последнего императора из дома Романовых и было на редкость бесталанным и незадачливым, но всякому старому офицеру, а следовательно, и пишущему эти строки, было грустно
и крайне тяжело читать об отречении царя от престола, было горько ос-

372

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ведомиться о том, что царь освобождал всех присягавших ему от присяги, и глубоко трогательными были заключительные слова манифеста
об отречении: «Да хранит Господь Бог Россию!»
Между тем с молниеносной быстротой следовал ряд мер, свидетельствовавших о сумбуре и растерянности в правящих сферах революционного правительства.
Так, власть и соблюдение порядка в столице, охваченной революционным, а частью даже просто анархическим настроением, с разнузданной массой рабочих и распущенными солдатами, была вверена
человеку, ничего общего с административной деятельностью никогда
не имевшему. Петроградским градоначальником был назначен профессор Военно-медицинской академии Юревич, прекрасный доктор
и один из лучших научных знатоков туберкулеза, но, повторяю, к полиции и полицейской службе не имевший никакого отношения. Рассказывали, что он принимал весьма деятельное добровольное участие
в погашении пожара одного из полицейских участков, подожженных
революционной толпой. В этом его участии усмотрели будто бы его административные и полицейские способности.
Далее последовало одно, еще более дикое, мероприятие. Полиция,
то есть орган, специально подготовленный к поддержанию общественного
порядка и безопасности и имевший в этом бесспорно очень большой практический опыт и знания, была упразднена и заменена вооруженными
обывателями, не знакомыми ни с полицейской службой, ни даже с употреблением оружия. Мало того, даже самое слово «полиция» было будто бы глубоко ненавистно населению по воспоминаниям прошлого и было
поэтому заменено словом «милиция», что, как известно, означает совершенно иное понятие, а именно вооруженную силу государства, в мирное
время на службе не состоящую, а призывающуюся лишь в военное время. При этом забыли, что полиция существует во всех государствах мира
и всюду носит это общепонятное название, а что в одном из наиболее свободолюбивых государств Европы, а именно в Англии, полиция не только
не вызывает к себе никакого отвращения, но пользуется даже особым уважением. Как бы то ни было, но в устах народных появилось вместо слова
«полицейский» новое глупое и невежественное слово «милицейский».
Одновременно с этими дико-сумбурными мероприятиями следовали истерические выкрики Керенского и других демагогов об уничтожении «царского» гнета, о «бескровной» русской революции, о «красе и гордости революции» — ​матросах и т. д.
Вместе с тем из присутственных мест выносились царские портреты, а для подчеркивания демократичности Керенским же и другими пожимались руки курьерам и швейцарам. В то же время на фрон-

373

Глава  I I

те многие начальники, в знак своей революционности, одели на форму
красные банты, а ряд других начальствующих лиц, слишком требовательных по службе и строгих, был уволен от должности ввиду якобы их
ненадежности в революционном смысле.
Но были и другие мероприятия, свидетельствовавшие о самовольном углублении революции и о начинающейся борьбе классов,
то есть революции социальной. Эти мероприятия исходили, конечно,
не от Временного правительства, а от Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, но, как уже сказано, последний помещался в одном
здании с канцелярией Временного правительства, и потому было впечатление, что мероприятия эти исходили от Временного правительства.

***
К числу таких мер относятся начавшиеся около этого времени,
как по команде, обыски оружия у офицеров. Что мера исходила от Совета, имела целью обезоружить офицеров как подозрительный, в контрреволюционном смысле, элемент и унизить их, доказывает ее нелогичность даже с революционной точки зрения. Действительно, если офицер
не заслуживает доверия в революционном смысле, то он должен перестать быть офицером и должен быть лишен свободы. Но если он продолжает оставаться офицером, то есть заслуживает доверия, то нельзя
отбирать от него оружия, присвоенного ему по должности, и этим выказывать ему недоверие и унижать его.
Между тем обыски оружия начались и производились тоже каким-то самочинным порядком, причем группы солдат, матросов и рабочих, производившие эти обыски, никаких ордеров и полномочий
не предъявляли, и получалась непрозрачная картина просто-напросто
грабежа оружия.
В одно мартовское утро в мою квартиру позвонили, и прислуга доложила, что солдаты пришли требовать от меня сдачи оружия.
Оружия у меня имелось довольно много, но все оно имело скорее исторический характер. Имелись две старые винтовки Бердана I: пехотного и кавалерийского образца, имелись ружья: германское и австрийское, привезенные с фронта, имелись наши шашки и сабли германской
и ­австрийской армии. Все это оружие, вместе с моей трехлинейной
I

Винтовка Бердана (берданка) — ​название двух однозарядных винтовок (№ 1 — ​
образца 1868 г. и № 2 — ​образца 1870 г.), состоявших на вооружении русской армии во второй половине XIX в.

374

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

винтовкой, с ­германскими касками нескольких образцов, также привезенными с фронта, с кепи и эполетами французского стрелка 10-го
стрелкового батальона, к которому я был прикомандирован в 1902 году,
подаренными мне во Франции, было помещено на стене моего кабинета в виде довольно красивого «панопли».
Револьверов у меня имелось три: старый офицерский смит-ивессон, помещенный также на стене, маленький, чрезвычайно метко
бивший, штейер и привезенный с фронта немецкий маузер.
Последние два, ввиду слухов об обысках, я решил не выдавать
и припрятал их, поместив их в разных местах за книгами моей обширной библиотеки, помещавшейся в пяти книжных шкафах.
Прислуге я приказал впустить пришедших с обыском, и они вошли в мой кабинет. Их было четверо: трое солдат и матрос. Один из солдат, видимо, старший, был унтер-офицером, и я не без огорчения увидел
на его шинели черные клапаны моего родного лейб-гвардии Финляндского полка.
— Ну не судьба ли, — с​ казал я, — ​что и обыск у меня будет производить мой же однополчанин?
Унтер-офицер с недоумением посмотрел на меня, и я должен
был объяснить ему, что служил в его полку и десять лет носил мундир
полка.
Чувство принадлежности к одной части, видимо, польстило революционному солдату, ибо он сочувственно улыбнулся и с этой минуты, по-видимому, решил взять меня под свою протекцию.
— Мы насчет оружия, господин генерал, — с​ казал он, — ​приказано отбирать оружие у кого оно есть.
— Пожалуйста, — ​отвечал я, показывая на стену, — в
​ от все мое
оружие — ​берите что хотите.
Солдатня стала осматривать «панопли», повертела в руках смити-вессона и повесила обратно на стену и забрала всего лишь трехлинейную винтовку, да и то извинившись. Матрос все время что-то искал
на стене и на столах и, видимо, не находил. Наконец он обратился ко мне:
— А разве у вас нет револьвера, господин генерал?
— Вот же револьвер, — ​сказал я, указывая на смит-и-вессона.
— Да это — с​ тарый, у вас, наверное, есть новый.
— Здесь — н
​ ет. Я, уезжая с фронта, оставил мои револьверы
в полку, считая, что они мне здесь не нужны.
Матрос с недоверием взглянул на меня и сказал:
— А не спрятаны ли они у вас где-нибудь?
Я решил ответить нахальством и предложил им обыскать мои
комнаты.

375

Глава  I I

— Пожалуйста — ​обыщите, — ​сказал я, — ​но я предупреждаю
вас, что вы даром потеряете время, так как револьверов, кроме того, что
на стене, у меня нет.
— Нет, — ​сказал унтер-офицер, — ​раз генерал говорит, что —​
нет, значит, и нет.
— Ну, как же так, — п
​ родолжал неугомонный матрос, — ​чтобы
у генерала, да не было бы револьвера.
— Что ж, генералы разные бывают, — ​отвечал мой покровитель, причем я так и не понял, что заключалось в его словах — п
​ охвала ли мне или осуждение.
После этого обыскивавшие ушли и, видимо, по привычке, уходя, даже сказали: «Счастливо оставаться». В общем, они вели себя по отношению меня совершенно прилично, и не только издевательств,
но и непочтения я с их стороны не видел. Видимо, в это время разложение людей еще не дошло до будущего предела.
Однако были обыски оружия и с менее благополучным концом, причем причиной этого были не столько эксцессы о
­ быскивавших,
сколько повышенное чувство оскорбления офицерского мундира и определенная неприемлемость революции со всеми ее последствиями, отличавшая офицеров крайне правого монархического толка.
Так, на тех же днях, я узнал о гибели моего старого товарища по лейб-гвардии Финляндскому полку, бывшего долгое время полковым адъютантом, а в чине полковника устроившегося состоять при
герцоге Георгии Максимилиановиче Лейхтенбергском I, генерала
И. В. Бельгарда II.
Будучи убежденным крайним монархистом, сторонником самодержавия и по натуре даже крепостником, он уже с начала революции считал Россию погибшей и был совершенно выведен из равновесия. Конец его логически соответствовал его убеждениям.
Когда к нему на квартиру пришли солдаты с обыском оружия,
он сам отворил им дверь. Выслушав заявление о цели их прибытия, он
впустил их в квартиру и сказал, что немедленно распорядится. Затем
он ушел в свою спальню, затворил дверь на ключ и немедленно же застрелился III.
I

II

III

Романовский Георгий Максимилианович, герцог Лейхтенбергский (17.02.1852–
20.04.1912) — ​
член Российского императорского дома, генерал-лейтенант
(с 1910), генерал-адъютант (с 1910).
Бельгард Иван Валерианович (07.05.1860–?) — ​генерал-майор (с 1912). В резерве
чинов при штабе Петроградского военного округа (на 1917). Уволен от службы
по болезни (10.06.1917).
Документального подтверждения этих сведений в нашем распоряжении нет.

376

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
Между тем пророчество Андогского не замедлило исполниться.
Через несколько дней после обыска у меня оружия он позвонил ко мне
в телефон и сказал:
— Вот видишь, Михаил Александрович, мои слова и оправдались. Александр Иванович просит тебя завтра к 9 часам вечера придти
в его дом на заседание комиссии под его председательством.
Услышав именование по имени и отчеству и про какой-то «его
дом», я не сразу понял, о ком идет речь, и спросил: кто же это просит?
— Да Александр Иванович Гучков — в
​ оенный министр просит
тебя принять участие в занятиях его комиссии по необходимым реформам в армии. Отказываться, конечно, не приходится, так как просьба
военного министра равносильна, естественно, приказанию, и потому
я надеюсь видеть тебя завтра в доме министра на Мойке в девять часов вечера.
Откровенно говоря, мне совершенно не улыбалось участие в комиссии Гучкова. Как историк, я знал, что время для соглашений между
старым порядком и революцией, а комиссия, несомненно, преследовала
эту цель, было неподходящее. Соглашения, имеющие целью выработать
что-то среднее, приемлемое и для революции, и для представителей старой армии, были безусловно преждевременными. Революция и ее идеи
не только не были изжиты, но, при благосклонном содействии Совета
рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, только что расправляли крылья, чтобы лететь дальше. При этих условиях совместная работа
и попытка столковаться между двумя почти диаметрально противоположными лагерями были, в лучшем смысле, бесполезными. Представители этих лагерей, естественно, должны были говорить на разных языках, и все заседания фактически и опять-таки в лучшем случае должны
были свестись к попыткам одной стороны обмануть другую, а в худшем
должны были еще более углубить ту пропасть, которая образовалась между старым и новым порядком, и вызвать еще большее озлобление одного к другому.
Однако же уклоняться от работы в комиссии все-таки было
нельзя. Это было невозможно хотя бы потому, что было в высшей степени нежелательным на первых же порах оказывать неповиновение статскому военному министру. Это могло быть истолковано именно так, что
он — н
​ е военный и что военные не хотят признавать его власти и бойкотировать ее как не имеющую авторитета и вообще как недостойную,
а от такого упрека было два шага и до обвинения в контрреволюционности.

377

Глава  I I

Исходя из этих соображений, я отвечал Андогскому, что буду
в комиссии, и лишь поинтересовался: почему для заседания назначено
столь позднее время, как 9 часов вечера.
— Да потому, — ​отвечал Андогский, — ​что министр теперь объезжает части Петроградского гарнизона и говорит с солдатами. Освобождается он только вечером, да и то бывает крайне утомлен, почему
и включил в состав комиссии как бы его заместителя — П
​ оливанова, который и будет председательствовать на тех заседаниях, на которых Гучков не сможет быть.
Известие об участии генерала Поливанова в комиссии еще более укрепило меня в решении не уклоняться от участия в ней и попытаться работать у Гучкова.
Я всегда ставил и ставлю до сих пор Поливанова весьма высоко. По моему глубокому убеждению, это был наиболее подходящий
и наилучший военный министр после Милютина. Высокообразованный (он кончил две академии: Николаевскую инженерную и Николаевскую Генерального штаба), он обладал большим и широким
­государственным умом, был прекрасным и энергичным администратором и хозяином. Он имел твердый, но не давящий характер и был образцовым председателем во всякого рода коллегиальных совещаниях.
Наконец, обаятельный в личном общении человек, он умел привлекать
к себе людей и, уже руководя работами Военно-промышленного комитета, сделал громадное дело, наладив массовое снабжение фронта всем
необходимым, а в особенности — ​снарядами, снабжение, которое, казалось, наладить было совершенно невозможным, а от которого между
тем к 1917 году ломились склады, готовые для перехода русских армий
в общее наступление.
Я знаю, что многие правые считали, что он, ища будто бы популярности в Государственной думе, занимался бюрократической демагогией и якобы мечтал быть русским Карно I — «
​ организатором победы», а некоторые даже просто считали его революционером. Но ведь,
по мнению таких господ, и сама работа в согласии с Государственной думой являлась чуть ли не признаком революционности.
Между тем Поливанов, будучи человеком не только большого,
но и тонкого ума, прекрасно понимал, что никакая государственная работа в современных условиях невозможна без содействия общественности, а чтобы получить от последней это содействие, надо было завоевать
себе от нее симпатии и доверие. И Поливанов умел достигать этого как
I

Карно Лазар (13.05.1753–02.08.1823) — ф
​ ранцузский государственный и военный деятель.

378

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

никто, может быть, другой. Таким образом, это не было популярничанием только для карьеры, но прежде всего — ​для дела.
Его противники ставят также ему в вину, и в вину, по их мнению, весьма большую, и участие и председательствование в этой комиссии, о которой я веду речь, и, в устах архиправых элементов, «Гучковская», ставшая затем «Поливановской», комиссия была учреждением,
якобы окончательно разваливавшим армию в угоду революционерам,
а сам Поливанов этим грязным путем делал себе республиканскую
карьеру.
Все это — ​чистейший вымысел и ультраретроградный бред.
Я глубоко верю, и дальнейшее изложение вполне подтвердит это, что
Поливанов, берясь за сотрудничество с Гучковым, ставил себе целью —​
прежде всего — с​ пасти армию или, в крайнем случае, спасти хоть чтонибудь от армии, и если он и делал ошибку, то ошибка его заключалась
в том, что он искренно верил в возможность этого.

***
На следующий день около 8 часов вечера я вышел в форме,
и, конечно, без красных атрибутов, из дому, направляясь в дом военного министра. Так как трамваи по-прежнему не ходили, то приходилось
идти пешком. Сначала я думал, на случай необходимости самообороны,
что было, в существовавших условиях, вполне возможным, взять с собою свой револьвер Штейера, который, вследствие своих малых размеров, мог свободно поместиться в любом из карманов. При наличности
всевозможных преступных элементов на улицах и вечернем времени
и нападении хотя бы каких-нибудь хулиганов просто с целью грабежа,
револьвер мог бы оказать мне существенную помощь, но вместе с тем
мне пришло в голову, что я не был гарантирован по дороге от революционных властей в виде «милицейских» или хотя бы просто каких-нибудь
солдат, матросов и рабочих, и тогда револьвер сослужил бы мне плохую
службу, дав возможность, при желании, усмотреть во мне контрреволюционера и привести к аресту, а то и просто к немедленной же ликвидации меня самочинным порядком. Ввиду этого, я решил идти без револьвера, рассудив, что «чему быть, того не миновать».
На улицах была абсолютная пустыня. Достаточно сказать, что
на всем пути от Кадетской линии Васильевского острова, где я жил,
до Мойки, где находился дом военного министра я встретил всего двух
человек, из которых один, на Дворцовом мосту, прилично одетый,
так же, по-видимому, не уверенный в своей безопасности, как и я, заме-

379

Глава  I I

тив мое приближение, но еще не разобрав за дальностью и слабым освещением моей одежды, остановился и, лишь увидав офицерскую форму,
продолжал движение мне навстречу.
Однако что публики на улицах почти не было, это не было удивительным — в
​ се попрятались по домам, но еще удивительнее было то,
что не было ни одного абсолютно представителя власти — н
​ и одного чина милиции. Они, очевидно, также все попрятались. Другими словами,
в это время на улицах не было совершенно никакого наблюдения за порядком, а принимая во внимание, уже указанное мною неоднократно, нахождение на свободе всех подонков населения столицы, не было
на улицах и абсолютно никакой безопасности. Я легко мог себе представить, как два каких-нибудь обитателя Вяземской лавры, укрывшись
где-нибудь в тени, могли бы наброситься на меня и дочиста обобрать,
и никто бы им в этом не помешал. Ввиду этого я все время шел, держась
близко от линии фонарей, и внимательно следил за улицей.
Но вот, наконец, и дом военного министра. Как раз в момент
моего приближения к нему к подъезду подъехал извозчик, и из него вышел высокий генерал, в котором я без труда узнал бывшего моего учителя — ​профессора, а впоследствии, в начале Мировой войны, помощника
наместника Кавказа по военной части — ​генерала Мышлаевского. Генерал, не заметив меня, быстро вошел в подъезд.

***
Подъезд был освещен, и, по первому взгляду, все в нем было как
будто по-прежнему. Однако же не было представительного швейцара,
украшенного целым рядом медалей, а верхнюю одежду принимали солдаты запасного батальона в защитном, довольно затасканном и грязном
обмундировании.
Лестница была, как и раньше, покрыта ковром, но ковер этот
был затоптан грязью, заплеван, и на нем в изобилии валялись окурки.
По лестнице входили и выходили какие-то солдаты и простолюдины,
чувствуя себя, видимо, как дома. Никто никуда не проводил и дороги
не указывал. Все шли сами.
Войдя в приемную, где я, еще сравнительно недавно перед тем,
ожидал приема меня военным министром Поливановым, я теперь увидел самого генерала, беседующего с только что прибывшим Мышлаевским.
При виде этих двух лиц, любезно беседующих между собою,
мне стало особенно ясным, как надвинувшиеся на Россию и всех нас со-

380

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

бытия заслонили от нас все прошлое, видоизменили личные отношения и сделали возможным то, что раньше казалось бы невероятным.

***
Я уже упоминал выше, что хорошо знал и ценил высоко генерала Поливанова. Я также хорошо знал и ценил и генерала Мышлаевского. Я был его учеником по Николаевской академии Генерального штаба,
где он читал нам, на младшем курсе, историю русского военного искусства — П
​ етровскую и Елизаветинскую эпохи.
Кафедра эта была создана в академии тогдашним ее начальником — ​известным военным ученым и писателем генералом Леером под
впечатлением классических и совершенно новых трудов генерала Масловского I, усидчивого и талантливого архивного работника, впервые
раскрывшего, по первоисточникам, в высокой степени поучительные
операции Семилетней войны II, походов Румянцева III и начавшего разрабатывать документально и Суворова.
В связи с начавшимся при Александре III подъеме национального направления во всех областях русской жизни, генералом Леером,
в дополнение к имевшемуся уже в академии курсу общего военного искусства, была установлена кафедра истории русского военного искусства, первым профессором которой и был назначен, естественно, Масловский.
Последний написал курс своего предмета, чрезвычайно богатый содержанием, но изложенный сухо и не увлекательно, но служивший нам, за неимением другого, учебником, хотя Масловский и сошел
уже со сцены.
Он был неутомимым архивным работником и исследователем, до тонкости изучил документы, но не был ни блестящим лектором,
ни увлекательным писателем.
Его я уже не застал в академии. Он заболел, как говорили, будто бы от своих архивных розысков, страшной болезнью — ​рака желудка и умер. Однако же последние годы своей жизни, продолжая работать
над курсом, он озаботился приисканием себе заместителя и, в качестве
I

II

III

Масловский Дмитрий Федорович (20.09.1848–03.11.1894) — г​енерал-майор
(с 1891), военный историк.
Семилетняя война (1756–1763) — в
​ оенный конфликт коалиций европейских
держав (Австрии, Пруссии, России, Франции, Великобритании, Испании).
Румянцев-Задунайский Петр Александрович (04.01.1725–08.12.1796) — г​ раф, военный и государственный деятель.

381

Глава  I I

такового, указал на полковника Алексеева, бывшего в то время начальником оперативного отделения Главного штаба, а впоследствии — н
​ ачальником штаба Верховного главнокомандующего и первым главой
«белого» движения I.
Алексеев, как уже сказано выше, всю свою жизнь работая над
оперативными вопросами, никогда военной наукой не занимался
и к профессуре себя не предназначал и не готовил. Поэтому когда к нему приехал генерал Леер (сам Масловский, по своему тяжелому состоянию здоровья, уже приехать не мог) и передал ему желание Масловского, то Алексеев, отличавшийся к тому же и большой скромностью,
начал отказываться, указывал на свою неподготовленность к столь важной и ответственной роли и просил избрать другого заместителя генералу Масловскому. Однако же Леер настаивал, указывал на личный
выбор Масловского и, в виде окончательного аргумента, передал от последнего, что в случае если бы Алексеев согласился, то Масловский передаст ему и все свои материалы, подготовленные для продолжения
­курса, а ­именно — ​для Суворовской эпохи, которые сам он все равно уже
не имеет ни сил, ни возможности использовать.
Это обстоятельство, в связи с настойчивыми просьбами Леера,
который для Алексеева был и маститым учителем, побудило Алексеева
согласиться, и он был назначен профессором академии. На его долю выпало читать Суворовский поход в Италии.
Для характеристики добросовестности, усидчивости и работоспособности этого человека — ​с одной стороны, а его неподготовленности к профессуре — ​с другой, передам слышанное мною от большого
друга Алексеева и большого его почитателя, что, заваленный массой работы по оперативной деятельности, работая часто и по ночам, Алексеев
самым добросовестным образом изучил материалы Масловского и, чтобы изложить их в виде лекций, писал их полностью, а затем заучивал
их наизусть, за каковым занятием его и застал передававший мне этот
факт. Этот курс он читал в младшем классе академии.
Между тем назначением Алексеева профессором Масловский,
вскоре и умерший, полностью замещен не был. Оставались еще Петровская и Елизаветинская эпохи. Для чтения их генерал Леер уже лично
остановил свой выбор на начальнике Военно-ученого архива Главного
штаба, Генерального штаба, тогда еще полковнике, — ​Мышлаевском.
Последний, занимая упомянутую должность, показал себя
не только выдающимся военно-архивным работником, но и незаурядI

В тексте — ​начальника штаба Верховного главнокомандующего и первого главы
«белого» движения.

382

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ным военным ученым. При нем был упорядочен самый архив и было
приступлено к образцовому изданию материалов архива по Петровской
эпохе и Отечественной войне, и сам он написал выдающийся труд под
заглавием: «Петр Великий и война в Финляндии» I, являющийся классическим военно-историческим исследованием, увенчанным, если
не ошибаюсь, одной из премий Академии наук.
Это был несомненно талантливый, очень умный и в то же время очень ловкий человек. По глубине своих военно-архивных исследований он нисколько не уступал Масловскому, а по умению излагать их
на лекциях и в печати он бесспорно превосходил его.
Читая нам Петровскую и Елизаветинскую эпохи, он предоставлял нам знакомиться с операциями войск этого периода — п
​ о книге
Масловского, сам не излагая их, а для лекций своих избирал, по-видимому, наиболее сухую и скучную часть, а именно — в
​ оенно-административную работу Петра по созданию и усовершенствованию армии.
Но как же мастерски он ее излагал!
Не будучи оратором изящного слова, он читал лекции языком
разговора с аудиторией, языком, даже страдавшим некоторыми провинциализмами и неправильностями (например, он говорил не «коечто», а «коё-что»), но из его изложения было до красноречивости видно глубочайшее понимание им Петра, его сотрудников и всей эпохи. Его
характеристики деятелей были таковы, что временами казалось, что он
лично видел и знал тех, о ком говорил. Лекции его, подчас не лишенные
добродушного юмора, насыщенные мастерски подобранными выдержками и цитатами из указов, приказов и переписки Петра, с исчерпывающей полнотой давали нам полную картину мудрой и грандиозной
работы Петра над созданием русской армии и слушались всегда с живейшим интересом. На эти лекции приходили часто и слушатели старшего класса, уже не обязанные посещать лекции по истории военного
искусства. В этом отношении он оставлял далеко за собою Алексеева,
лекции которого, изложенные монотонным, заученным тоном, не заинтересовывали и давали впечатление о добросовестности профессора,
но отнюдь не о талантливости его научной работы.
Столь продолжительное мое отступление от прямого изложения считаю необходимым, с одной стороны, чтобы дать характеристику этих двух заметных людей предреволюционного периода русской истории, а с другой, чтобы нагляднее показать — ​как в предшествовавшей
революции русской жизни талантливые русские люди давали не то, что
I

Мышлаевский А. З. Петр Великий. Война в Финляндии в 1712–1714 годах: Совместная операция сухопутной армии, галерного и корабельного флотов. СПб., 1896.

383

Глава  I I

могли бы дать, и подчас вместо положительной и крупной работы и выдающихся заслуг давали лишь отрицательные примеры деятельности
только потому, что шли не по той дороге, на которую вели их способности и склонность, а на которую их толкали желание и расчет.
К числу таких принадлежал и Мышлаевский. К сожалению, он
пошел не по той дороге, по которой он должен был пойти и к которой
он был предназначен. Я говорю: к сожалению, так как для меня несомненно, что, оставайся Мышлаевский профессором и продолжай он военно-историческую работу, он дал бы еще целый ряд крупнейших научных трудов и стяжал бы себе военно-научную репутацию, может быть,
не меньшую, чем Милютин и Леер.
Между тем, при всех своих неоспоримых и крупных способностях, Мышлаевский был очень честолюбив и властолюбив. Кроме того,
хотя и семейный человек, он отличался большим пристрастием к прекрасному полу, а это требовало денег. Материальное же положение профессора академии хотя и было вполне достаточным и давало возможность
жить безбедно, но, принимая во внимание вышеуказанную особенность
Мышлаевского, не удовлетворяло его и ему постоянно не хватало денег.
Кроме того, это материальное обеспечение б
­ ыло и ­пределом достижений, так как более профессора получал лишь ее [академии] начальник,
но быть начальником академии мог рассчитывать далеко не всякий. Наконец, и в смысле продвижения в чинах профессура давала мало простора честолюбию. В силу устаревшего закона, оставание профессором сулило не более как чин генерал-лейтенанта, так как полным генералом
мог быть лишь начальник академии, но не профессор.
В силу всех этих соображений, Мышлаевский, с производством
в генералы оставшись на некоторое время еще профессором, затем ушел
на важное и влиятельное, но чисто канцелярское место дежурного генерала Главного штаба, бросил занятия военной историей, более уже ничего не писал и умер для науки.
Однако его способности выделили его и на этом месте, и он был
затем назначен начальником Главного штаба, а с назначением военным
министром Сухомлинова и подчинением ему Главного управления Генерального штаба — ​начальником Генерального штаба.
Но ему и этого казалось мало. Будучи, как уже сказано, очень
ловким и честолюбивым и в то же время имея склонность к интриге,
Мышлаевский стал подкапываться под генерала Поливанова, бывшего в то время товарищем военного министра, с несомненной целью —​
сесть на его место.
Мне рассказывал близкий к Поливанову человек, тогда помощник главного редактора газеты «Русский инвалид» и журнала «Воен-

384

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ный сборник», полковник Пруссак I, что ловкости и изобретательности
Мышлаевского в этом направлении не было пределов.
Так, например, Мышлаевский знал о слабости Поливанова,
явившейся результатом его продолжительной и исключительной военно-административной службы, а именно о том, что он плохо ездит верхом и даже побаивается лошади. С другой стороны, Мышлаевский, начавший службу в полевой артиллерии, сам был смелым ездоком и был
прекрасно осведомлен, что государь прекрасно ездит верхом и не любит
и не понимает начальников, плохо владеющих этим искусством.
И вот, когда летом товарищу министра и начальнику Генерального штаба приходилось сопровождать государя в лагерь под Красным
Селом, причем все были, по-лагерному, верхами, Мышлаевский всегда
подстраивал дело так, чтобы слабость Поливанова проступала особенно
заметно, а его смелость заметно не выделялась. И, по рассказам, это достигало некоторого результата.
Но, несмотря на ловкость Мышлаевского, интриги его были
подмечены хитрым Поливановым, и его решено было убрать с его поста. Он, совершенно внезапно и неожиданно для него был назначен
командиром II Кавказского армейского корпуса II. Это была почетная
ссылка. Но и здесь ум, ловкость и приспособляемость Мышлаевского
помогли ему, и мне приходилось слышать от нескольких лиц, служивших в то время на Кавказе, что Мышлаевский оказался очень хорошим
командиром корпуса для мирного времени и войска его также весьма
полюбили. Кроме того, он сумел понравиться и наместнику Кавказа —​
графу Воронцову-Дашкову III, и потому после смерти помощника последнего по военной части генерала Малама IV он был назначен на его место,
то есть в сущности, ввиду престарелости графа Воронцова-Дашкова V,
стал негласным командующим войсками Кавказского военного округа.
На этом посту Мышлаевского застала мировая война.

I

II
III

IV

V

Пруссак Владимир Константинович (08.09.1868 — о
​ коло 04.07.1913) — п
​ олковник (с 1904), генерал-майор (с 1910). Помощник главного редактора журнала
«Военный сборник» и газеты «Русский инвалид» (с 1903).
Назначен 19.09.1909.
Воронцов-Дашков Илларион Иванович (27.05.1837–15.01.1916) — ​граф, генерал
от кавалерии (с 30.08.1890). Наместник на Кавказе, главнокомандующий войсками Кавказского военного округа и войсковой наказный атаман кавказских
казачьих войск (с 27.02.1905).
Малама Яков Дмитриевич (04.11.1841–24.12.1912) — ​генерал от кавалерии (с 1906).
Помощник по военной части наместника на Кавказе (с 1905).
Разница в возрасте И. И. Воронцова-Дашкова и Я. Д. Маламы составляла всего четыре с половиной года.

385

Глава  I I

Когда, со вступлением в ряды наших врагов Турции, главнокомандующим Кавказской армии был назначен наместник Кавказа граф
Воронцов-Дашков, то это назначение было лишь номинальным, так как
престарелый граф, по своему крайне тяжелому болезненному состоянию, уже не вставал с постели, и командующим армией I, естественно,
стал Мышлаевский.
Вот это-то обстоятельство и послужило причиной конца его военной карьеры при царском правительстве.
Дело в том, что Мышлаевский представлял собою пример того
недостатка нашего Генерального штаба до мировой войны, который заключался в том, что зачастую на высшие командные должности назначались люди хотя и умные и даровитые, но проведшие бóльшую часть
своей службы на административных постах, отставшие от войск и строя
и ставшие поэтому бумажными теоретиками, а не практическими,
жизненными работниками. В мирное время это почти не сказывалось,
но в военное должна была наступить расплата.
Таким работником оказался и Мышлаевский. Военные действия на Кавказском фронте начались так называемой Сарыкамышской
операцией, задуманной самим Энвером-пашой II и долженствовавшей
одним ударом покончить со всей Кавказской армией.
Связав наши главные силы на фронте настойчивыми атаками
одного корпуса, он направил два других корпуса по крайне труднодоступной горной местности, считавшейся непроходимой и в летнее время, а была суровая зима, к беззащитному Сарыкамышу, с целью выйти в тыл нашей армии и перерезать ее единственный путь отступления
и единственный путь подвоза от Карса.
В случае удачи этого плана, то есть в случае если бы турки овладели Сарыкамышем, катастрофа была бы неизбежна — ​армия была бы
окружена, и путь в Закавказье был бы открыт.
Строевой опыт Мышлаевского был и очень кратковременным,
и очень далеким. Молодым офицером артиллерии он пробыл в строю
положенное, весьма ограниченное число лет (три года), затем пошел
в академию и, по окончании ее, уже в Генеральном штабе, должен был
отбыть лишь кратковременные стажи: в один год — ​для командования
ротой и один лагерный сбор для командования батальоном. При этом,
если не ошибаюсь, второго стажа, будучи уже профессором, он вовсе
I
II

В тексте — ​армии.
Энвер-паша (1881–1922) — ​османский военно-политический деятель, генерал.
Идеолог пантюркизма. Командующий 3-й турецкой армией под Сарыкамышем
(1914).

386

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

не отбывал. Затем, он не командовал ни полком, ни дивизией и, таким
образом, после года командования ротой, что было уже давно, сразу же
получил корпус. Хотя он и был талантливым человеком, но подобное отсутствие строевого опыта должно было сказаться и, действительно, сказалось. Прибыв к армии, он отнесся к обстановке строго теоретически.
Когда обход турок на Сарыкамыш уже стал ясно обозначаться,
Мышлаевский, считая, что движение по местности, считавшейся теоретически совершенно недоступной, сколько-нибудь значительных
сил — н
​ евозможно, с присущим ему юмором и иронией, называл появившиеся силы турок «заблудившимися батальонами».
И действительно, с точки зрения теории, движение там двух
корпусов было абсурдом. Но далекий от строя Мышлаевский забыл, что
на войне часто теория говорит одно, а жизнь, то есть боевая действительность, — ​другое.
Когда же обход значительных сил турок уже совершенно выяснился и Мышлаевскому самому пришлось спешно направлять к беззащитному Сарыкамышу все что можно, не брезгуя и командами для пополнения, то он опять-таки отнесся к обстановке строго теоретически
и, быстро перейдя от оптимизма к самому мрачному пессимизму, приказал всей армии спешно отходить, бросая в крайнем случае и обозы,
и даже артиллерию.
И действительно, теоретически рассуждая, удержать Сарыкамыш было невозможно. Но опять-таки на войне, при настойчивости
и героизме, невозможное иногда оказывается возможным, а тем более
это могло быть с несравненными по традиционному духу кавказскими
войсками, стойкость которых Мышлаевский недооценил, а Юденич I,
наоборот, положил в основание всего плана.
Но этого мало, что Мышлаевский приказал всей армии отступать, но он сам спешно покинул армию с генерал-квартирмейстером генералом Болховитиновым II и уехал в Тифлис якобы для формирования
новой армий для замены той, которая должна была погибнуть, и для начала эвакуации Тифлиса.
Между тем генерал Юденич обратил Сарыкамышскую катастрофу в блестящую победу русского оружия, уничтожившую и пленившую около двух турецких корпусов, за что и был награжден ордеI

II

Юденич Николай Николаевич (18.07.1862–05.10.1933) — г​енерал-лейтенант
(с 1912), генерал от инфантерии (с 24.01.1915). Начальник штаба Кавказской армии (с 02.10.1914).
Болховитинов Леонид Митрофанович (05.01.1871–11.06.1925) — ​генерал-майор
(с 21.06.1914), генерал-лейтенант (с 23.08.1917). Генерал-квартирмейстер штаба
Кавказской армии (с 02.10.1914).

387

Глава  I I

ном Св. Георгия 4-й степени I и назначен командующим Кавказской
армией II.
Тем не менее и после этого Мышлаевский остался на своем посту помощника главнокомандующего на Кавказе и лишь с назначением наместником Кавказа великого князя Николая Николаевича принужден был покинуть и это место.
Впоследствии, уже после описываемых мною событий, Мышлаевский как-то сумел заслужить не только доверие, но и почет у большевиков и не только не погиб, подобно многим другим русским крупным генералам, но пользовался и некоторым благополучием, не знаю,
впрочем, в какой роли, а когда он умер, то погребение его было даже отмечено большевиками.
Я столь значительно увлекся в сторону от своего прямого изложения, чтобы дать посильную характеристику как генерала Мышлаевского,
так и его предшествовавших отношений с генералом Поливановым, с которым я увидел его теперь любезно беседующим в доме военного министра.

***
Я подошел и поздоровался. Оба встретили меня очень любезно.
— Вы также в комиссию? — ​спросил меня Поливанов. Я отвечал
утвердительно и, в свою очередь, обратился к нему с вопросом: в котором часу и где мы сядем за работу?
— Это еще неизвестно, да неизвестно — б
​ удем ли мы вообще сегодня работать. Ведь события развертываются с необычайной быстротой и обстановка крайне тревожна. Настроение в частях Петроградского гарнизона весьма опасное, и боятся начала «сентябрьских» убийств III.
Военный министр сам объезжает части гарнизона, но в некоторых полках и ему не дают говорить. Скоро прибудет командующий войсками
Петроградского округа полковник X. IV и разъяснит нам обстановку.

I

II

III

IV

Речь идет о Сарыкамышской операции (09.12.1914–04.01.1915), в результате которой потерпела поражение турецкая армия, стремившаяся окружить главные
силы русских войск. Высочайшим приказом от 13.01.1915 Н. Н. Юденич был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.
В тексте — ​армии. Назначение Н. Н. Юденича состоялось 24.01.1915 одновременно с производством в генералы от инфантерии.
Сентябрьские расправы — ​эпизод Великой французской революции, ​массовые
убийства заключенных революционными толпами в сентябре 1792 г.
М. А. Иностранцев неточен. Возможно, речь идет о генерал-лейтенанте С. С. Хабалове.

388

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

У нас завязался разговор, и, конечно, предметом его стала злоба
дня — ​обыски оружия у офицеров.
— У меня тоже были, — с​ казал Поливанов, — н
​ о у меня никакого оружия, кроме шпаг и шашек — ​нет, и они ушли от меня, видимо,
неудовлетворенные. А у вас были, Александр Захарьевич? — ​обратился
он к Мышлаевскому.
— Как же, пожаловали, — ​отвечал тот с обычной иронией, —​
взяли два револьвера и попутно прихватили, что гораздо более досадно, несколько бутылок прекрасного кахетинского вина, привезенного
мною еще с Кавказа. Вино хранилось между дверями парадной лестницы, и вот обыскивавшие построили свою работу на принципе разделения труда, и в то время, как часть их была у меня в комнатах и искала
и отбирала оружие, другие даже не входили внутрь квартиры, а занялись освидетельствованием моего импровизированного винного погреба.
— Да разве их было у вас так много, ваше высокопревосходительство? — ​спросил я. — ​У меня было всего четверо.
— Да человек семь-восемь, и из них — ​четыре матроса, распущенные и наглые.
Я рассказал всю сцену обыска оружия у меня и, между прочим, и о моем заступнике — у
​ нтер-офицере лейб-гвардии Финляндского полка.
— Да, — с​казал Поливанов, — э​то очень показательно и для
нас — ​чрезвычайно важно. Это показывает, что даже революционный
вихрь не может сразу вытравить те привычки и взгляды, которые прививались на протяжении всей истории армии. Ведь у вашего революционного однополчанина, несомненно, заговорило старое и благородное воинское чувство — г​ ордость принадлежности к своей части, и это
очень важно иметь в виду при нашей будущей деятельности в комиссии
по приноровлению армии к новым условиям. С этим нужно считаться,
и это может очень помочь нашей работе.
В это время к нам подошли еще несколько вновь прибывших
членов, и в числе их полковник Андогский и генерал Апухтин.

***
Генерала Апухтина я также знал очень хорошо, так как он был
руководителем моей партии на полевых поездках старшего класса академии. Бесспорно человек неглупый, доброжелательный и деликатный,
он хорошо знал полевую службу Генерального штаба и, в этом отноше-

389

Глава  I I

нии, был очень полезным для нас руководителем. Немножко сибарит
по натуре и по привычкам, он не нервил и не задергивал нас подобно
другим руководителям, хотя весь темп его занятий и был чисто полевой, быстрый и бóльшая часть задач последних дней поездок состояла
исключительно из так называемых «летучек», то есть задач, даваемых
на короткий срок для разрешения тут же в поле. Ко мне он относился
очень хорошо и оценил мои работы блестящей оценкой.
Тогда он был еще полковником Генерального штаба — н
​ ачальI
ником штаба 22-й пехотной дивизии . Во время Японской войны он командовал 88-м пехотным Петровским полком II и на Новгородской сопке III был ранен IV.
В момент описываемых событий он был, как уже сказано, генералом и состоял, если не ошибаюсь, в Комитете по устройству и образованию войск Главного штаба V, куда был привлечен для занятий,
выделившись своими военно-публицистическими статьями, трактовавшими именно вопросы подготовки войск.
По складу своего ума и свойствам своей натуры Апухтин был
безусловно склонен к оппортунизму, и это, по всей вероятности, и привлекло его в первые же дни революции в комиссию Гучкова и даже, как
увидим далее, в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов,
в котором, однако же, он бывал лишь с целями информации, а может
быть, и просто — ​любопытства.
Мы не виделись с ним очень давно, и потому, поздоровавшись
с Поливановым и Мышлаевским, он дружелюбно протянул мне руку,
крепко пожал и сказал:
— Как же, значит, я стар, что мои ученики уже генералы. — З
​ атем, с минуту помолчав, он обратился уже ко всем нам с вопросом: —​
Ну, что ж? Будем строиться по-новому? Ведь столковаться, мне кажется,
надо, и думаю, что это хотя и трудно, но все-таки возможно.
I
II
III

IV

V

Эту должность А. Н. Апухтин занимал с 04.12.1899 по 13.12.1902.
Командовал полком с 13.12.1902 по 09.03.1905.
Новгородская сопка или «сопка с деревом» — ​возвышенность в районе реки
Шахэ в Маньчжурии, позволявшая контролировать долину реки. Названа
в честь штурмовавших ее 03–04.10.1904 бойцов 22-й пехотной дивизии, в мирное время дислоцированной в Новгородской губернии. Бои за Новгородскую
сопку произошли на заключительном этапе кровопролитного сражения на реке
Шахэ (22.09–05.10.1904) в период Русско-японской войны.
Подробнее о действиях полка в этом бою см.: Селивачев В. И. Петровцы на Путиловской сопке. СПб., 1905. Опубл. в: Ганин А. В. Последние дни генерала Селивачева. Неизвестные страницы Гражданской войны на Юге России. М., 2012.
С. 223–251.
С 22.04.1917 А. Н. Апухтин состоял в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа.

390

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Мышлаевский несколько иронически улыбнулся и промолчал,
а Поливанов сказал:
— Я того же мнения и потому не был поражен, узнав, что в нашу комиссию назначены и представители от Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, но весь вопрос в том — у
​ дастся ли
сдержать анархическую волну, которую раскачала революция? Ведь гарнизон Петрограда — в
​ страшно возбужденном состоянии. Он близок даже к погрому интеллигенции вообще. Повсюду идут митинги, и Гучков
ездит повсюду успокаивать. Такая волна может просто сорвать нашу работу и смести и нас самих. Остановить же эту волну, по-видимому, никто не может.
Апухтин, слегка наклонившись вперед и более тихим голосом,
ответил:
— Остановить ее может и, несомненно, остановит лишь Совет рабочих депутатов. Только его и послушаются. Ведь фактически
он один — ​хозяин положения. Я в нем побывал несколько раз, и он —​
не анархическое учреждение, а лишь крайнее левое крыло. Я говорил
уже и с представителями Совета, назначенными в нашу комиссию.
Они — ​люди неглупые, хотя, конечно, теперь с несколько вывихнутыми мозгами. Но мне думается, что сговориться с ними будет возможно.
Они только все время повторяют, что слишком хорошо знают историю
поручика Бонапарта, чтобы безотчетно доверять представителям старой армии.
— Позвольте, Александр Николаевич, — с​казал Мышлаевский, — ​так ведь это все тот же принцип: «постольку — ​поскольку», который так хорошо нам теперь знаком и которым они неуклонно доезжают Временное правительство.
— Да, если хотите, то это — ​так, — ​отвечал Апухтин, — ​и я говорил им это, но они отвечают, что иначе и говорить не могут. Они и на это
повторяют, что слишком хорошо знают и помнят историю поручика Бонапарта. По-видимому, их лозунг: советы давать — ​давайте, но руки —​
прочь!
Все замолчали, а я получил еще большее подтверждение своих мыслей, изложенных выше. Революционная волна, несомненно, не только еще не улеглась, но продолжала гулять вовсю, и для попыток столковаться нужны были не мы, а другие люди, которых еще
нет и быть не может, но которые со временем придут и будут говорить
на языке, более понятном для обеих сторон, и потому более будут заслуживать доверия.

391

Глава  I I

***
Между тем в комнату, в которой мы находились, вошли два новых лица, немедленно же подошедших к нам здороваться. Они назвали
себя: один, полковник Генерального штаба с Георгиевским крестом, —​
Якубовичем и другой, вертлявый полковник Генерального штаба, — ​Туган-Барановским. Оба они состояли при военном министре, оба были
настроены крайне оппортунистически, и оба были восторженными поклонниками Керенского.
Якубович, невысокого роста, плотный, с самоуверенными манерами и большим апломбом, по-видимому, предназначался на должность секретаря нашей комиссии.
— Мы должны с ними столковаться во что бы то ни стало, —​
сказал он. — Н
​ о для этого мы должны начать говорить на другом языке
и не держаться слепо за всякое старье. Во всяком случае — ​мы должны
к ним приноравливаться, а не они к нам. Ведь революционный народ —​
они, а мы представители старого, ненавистного режима. Нам делается
одолжение привлечением нас к работе, а не им. Все это лучше всех понял Александр Федорович, почему его одного и слушают.
— Кто это такой Александр Федорович? — ​спросил кто-то из подошедших и незнакомых мне еще членов комиссии — ​высокий и лысоватый подполковник в форме Военного министерства.
Якубович, с нескрываемой иронией, близкой к презрению, смерил глазами вопрошавшего и, ядовито улыбаясь, отвечал:
— Вот — ​вы даже не знаете, кто это. А это тот человек, который
один может теперь что-нибудь сделать и благодаря которому мы не висим теперь на фонарях или не плаваем как трупы в Неве. Это — ​Александр Федорович Керенский.
— Да, — ​вмешался в разговор полковник Туган-Барановский, —​
это — б
​ есспорно крупный народный вождь, и он, несомненно, проявит еще себя. Надо видеть его, когда он выбегает, именно — ​выбегает, а не выходит, к депутациям и частям войск у Государственной думы.
Самая буйная толпа обращается, после его пылких и прочувствованных речей, в покорное стадо овец. Многие части, после речи, качали его
и вносили в Думу на руках. Кроме того, он с удивительным ясновидением схватывает сущность военного дела. Он говорит, что если старая
дисциплина и рухнула, то на ее место должна водвориться новая, другая дисциплина — ​дисциплина революционная, основанная на праве,
на патриотизме и на защите завоеваний революции. И он твердо убежден и верит, а с ним убеждены и верим и мы, что эта дисциплина уже
водворяется в революционных войсках.

392

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Я с волнением слушал этот поток революционных слов и старался заставить себя поверить ему, но, откровенно говоря, мне удавалось
это плохо. Я не мог понять этого увлечения Керенским, увлечения, охватившего, как известно, впоследствии и значительную часть нашей интеллигенции, но через несколько дней мне стало более ясным это восхваление, когда я узнал, что, помимо действительного восторга перед
русским Дантоном, как его тогда любили называть, Туган-Барановский
был связан с ним родственными узами и, таким образом, «радел родному человечку».
Как бы эхом моих мыслей была реплика Барановскому все того же неугомонного и показавшегося наивным до глупости Якубовичу
подполковника Военного министерства.
— Я не знаю, какая это особенная революционная дисциплина, — с​ казал он, — н
​ е знаю и того, водворяется ли она в распропагандированных и распущенных частях Петроградского гарнизона, но знаю
твердо, что с появлением вот этого возмутительного документа, — и
​ он
вынул из кармана скомканный печатный листок, — ​старая дисциплина разрушена окончательно и бесповоротно и войска без нее, как это
кем-то давно сказано, обращаются в опасную толпу.
Это был знаменитый и роковой, окончательно разрушивший
русскую амию, приказ № 1.

***
Я не буду распространяться о значении этого ужасного документа в истории русской революции, отменившего в армии чинопочитание и призывавшего к неповиновению начальникам. Все это — в
​ сем,
а русским офицерам в особенности, наверное, достаточно хорошо памятно и известно. Я остановлюсь лишь на версиях о его происхождении.
Я говорю — в
​ ерсиях, так как их было и есть несколько.
Первой версией, подхваченной и распространенной правыми
кругами, не желавшими вообще признать революцию и выдвинутого
ею Временного правительства, была та, что будто бы приказ этот был составлен, отдан и подписан не больше не меньше, как самим военным
министром — ​Гучковым.
Можно, конечно, различно относиться к личности первого военного министра Временного правительствa, можно сомневаться в его
подготовке и способностях к занятию им поста, но нельзя не признать,
что Гучков не был ни таким недалеким человеком, чтобы сделать это

393

Глава  I I

по недомыслию, ни таким увлекающимся революционным фанатиком,
чтобы сделать это под влиянием безудержного революционного фанатизма. Он, несомненно, прекрасно понимал, что сделать это значило рубить тот сук, на котором сидишь.
Наконец, в дальнейшем изложении, мною будут приведены
подлинные слова Гучкова, лично мною от него слышанные в тот же день
по поводу приказа № 1, категорически отвергающие какую бы то ни было прикосновенность как его, так и вообще Временного правительства
к этому важнейшему и ужасному документу.
Другой версией, уже значительно более правдоподобной и получившей наибольшее распространение, была та, что приказ этот был
составлен личным другом Керенского — п
​ рисяжным поверенным Соколовым, впоследствии сделанным Керенским за какие-то «революционные» заслуги, если не ошибаюсь, сенатором. Впоследствии Соколов,
одновременно с Керенским, разъезжал также на фронте «уговаривать»
солдат, и ходил упорный слух, что там он и получил должное возмездие
за свой поступок, будучи избит распущенными при его непосредственном содействии и уже большевизированными солдатами, не желавшими даже его слушать. По этой же версии, приказ № 1 был распространен
через Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов без какого бы то ни было ведома, а тем более содействия Временного правительства вообще, а Гучкова — ​в частности.
Теперь, когда разрушительная работа в русской армии упомянутого Совета достаточно известна, подобная версия не представляется
невероятной. Вполне возможно, что Совет, в своем революционном настроении, доходящем до безудержного фанатизма и ослепления, и схватился за этот приказ, составленный будто бы Соколовым, как за вернейшее средство для развала бывшей императорской армии, но был ли этот
приказ действительно составлен именно Соколовым?
Я лично совершенно не знаю — ​что за человек был этот Соколов,
и потому, конечно, отнюдь не собираюсь защищать его от обвинения
в наитягчайшем, по моему мнению, преступлении, а именно в фундаментальном разложении армии своей родины, и притом во время наиболее тяжелой и важной из войн, когда-либо веденных этой родиной.
Но мне кажется, что против этого факта, а именно против составления приказа Соколовым, говорит как то невероятно большое количество экземпляров, в котором он появился в молниеносно короткий
срок, так говорит и третья версия о происхождении этого приказа.
Действительно, приказ № 1 появился в невероятно большом количестве экземпляров, и притом появился почти одновременно всюду, как на протяжении громадного фронта наших армий, так и в ты-

394

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

лу на громадных пространствах Европейской России I. Количество это
представляется мне в несколько сот тысяч экземпляров, и, помимо необходимости иметь время на напечатание такого количества, еще более
нужно было времени для рассылки его на упомянутые огромные расстояния. Если даже допустить, что он был заготовлен революционерами заранее, то, во всяком случае, времени для его рассылки потребовалось бы значительно более, чем те несколько дней, которые отделяли
момент появления приказа от 27 февраля, то есть от начала революции.
Заготовить же его до начала революции, то есть в подпольных типографиях, революционные круги едва ли имели возможность опять-таки вследствие огромного количества экземпляров, что составляло бы
слишком заметную и потому нетрудную для обнаружения работу.
Третья же версия о происхождении приказа говорит, что он
был доставлен в Россию через Швецию в огромном действительно количестве экземпляров еще до революции и затем развезен в упакованном виде по России и фронту наших армий. Совет же рабочих депутатов, следуя излюбленному революционному лозунгу: «чем хуже — т​ ем
лучше», с радостью схватился за него и пустил в ход, не подозревая, что
творит работу врагов России.
Мне думается, что, принимая все это во внимание, является излишним доказывать, откуда же прибыл этот роковой приказ. Генеральные штабы всех армий, следуя высказанному еще Клаузевицем II правилу, что «на войне — в
​ се средства хороши», вели усиленную работу
по разложению армий своих противников.
Едва ли не впереди всех в этом отношении был немецкий Генеральный штаб. Известно, что в Большом германском Генеральном
штабе еще в мирное время изучали революционное движение в России,
внимательно следили за его ростом и развитием и знали свойства его
вожаков. Руководитель германской стратегии в мировую войну — ​Людендорф, в молодых чинах, сам служил на этой специальности и, конечно, не хуже, если не лучше других был в этом отношении осведомлен.
Во время войны зорко следили за утомлением нашего населения войной, за идеями «пораженчества» и за возможностью надвигающейся революции. В ней, не без основания, увидели удобного себе со-

I

II

На окраины, то есть в Сибирь, на Кавказ и в Туркестан, a также и в русские войска, находившиеся на иностранных фронтах, то есть на французском и Салоникском, он проник, видимо, позже (примеч. М. А. Иностранцева).
Клаузевиц Карл Филипп Готтлиб, фон (01.07.1780–16.11.1831) — в
​ыдающийся
прусский военный мыслитель, автор труда «О войне», кардинально повлиявшего на теорию и практику военного дела.

395

Глава  I I

юзника, который поможет вывести нашу Родину окончательно из рядов
Антанты.
С этой же целью, уже после революции, был послан в Россию запломбированный вагон I с Лениным II и другими вожаками большевизма. Однако же яд, несомый этими лицами, мог дать желаемый результат
лишь в том случае, если бы попал на подготовленную почву. Подобной же почвой, прежде всего, должно было быть разрушение дисциплины в армии, и более искусного средства для достижения этой цели, как
приказ № 1, придумать было трудно.
Таким образом, сама, если можно так выразиться, демоническая вредоносность этой меры, мне кажется, достаточно ясно указывает,
что она шла из враждебных России внешних и притом военных сфер.
Совет же рабочих депутатов, в своем фанатическом ослеплении, не преминул немедленно же воспользоваться приказом для радикального развала императорской армии и пустил его в свет, то есть исполнил задачу
германского Генерального штаба III.

***
Между тем раздались голоса, что прибыл военный министр,
и скоро в приемную быстро вошел Гучков, сопровождаемый полковником
В апреле 1917 г. В. И. Ленин с 35 соратниками по партии проехали через территорию Германии из Швейцарии, что осуществлялось германским руководством
в целях дестабилизации обстановки в России.
II
Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (22.04.1870–21.01.1924) — р
​ оссийский революционер, советский государственный деятель, основатель РСДРП(б), создатель
социалистического государства.
III
Предлагаемые воспоминания были уже написаны, когда в газете «Последние
новости» за 1936 год появились отрывки «Из воспоминаний А. И. Гучкова».
В одном из этих отрывков, помещенном в № 5658 означенной газеты, от 20 сентября 1936 года, автор, говоря о приказе № 1, пишет следующее:
«Впоследствии я узнал, что идея приказа № 1 была привезена к нам из-за границы. Его принципы обсуждались на циммервальдском и кинтальском съездах
социалистов-интернационалистов, занимавшихся вопросом о том, как завладеть армиями разных стран и использовать их для разрушения буржуазного
строя. Эти съезды находились под воздействием тайных немецких агентов,
а потому организовывали свою подрывную работу главным образом среди армий, сражавшихся против Германии, в частности — ​в армии русской. У меня
создалось впечатление (подчеркнуто автором предлагаемых воспоминаний)
даже, что самый текст приказа № 1 был привезен к нам из-за границы и что ктолибо привез его в Россию еще до начала революции. Поэтому он и был опубликован уже на третий день после первой ее вспышки в Петербурге…»
	Таким образом, мнение автора предлагаемых воспоминаний и А. И. Гучкова
о приказе № 1 почти тождественны (примеч. М. А. Иностранцева).
I

396

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

в армейской форме, оказавшимся командующим войсками всего Петроградского военного округа. Фамилию этого штаб-офицера я, к сожалению,
не помню, но помню, что это не был полковник ПоловцовI, впоследствии
ставший командующим войсками. Гучков поздоровался со всеми нами
за руку, и мы собрались около большого стола, стоявшего посреди комнаты.
— Я рад встретиться со всеми вами, господа, — ​сказал Гучков. — ​Сейчас полковник Х. расскажет вам, в каком состоянии находится, в данную минуту, гарнизон столицы и что, по его мнению, можно и надо сделать. Я же позволю себе сейчас сказать только несколько
слов по поводу последнего шага революции, вам, несомненно, уже известного, которому придается теперь особенное и, я бы сказал, чрезмерное значение, а именно — ​пресловутому приказу № 1. Я знаю, по городу
идет слух, что я его не только подписал, но что чуть ли не я его и составил. Заявляю вам категорически, что подобной глупости я, как военный
министр, не только составить, но и подписать не мог, что я увидел его
в первый раз, когда мне дали его в руки, что ни Временное правительство, ни я никакого отношения к приказу не имеем, а появление его было для нас такой же неожиданностью, как и для всех вас.
Это — ​очередной абсурд революционного угара, и на него надо
и смотреть как на абсурд. Потом это поймут и сами его творцы, но теперь
доказывать им это бесполезно, так как они не в своем уме и это только
еще более озлобит их. Когда же и они поймут, что это — н
​ елепость, то они
сами же и отменят его. Я припоминаю, что в Москве во время революции 1905 года служащие конно-железных дорог решили, в виде протеста против правительства, не кормить лошадей конно-железных дорог,
и все попытки убедить их в нелепости этого никакого успеха не имели
и даже были встречены враждебно. Когда же лошади от бескормицы стали падать, то они скоро поняли, что из-за этого станет движение конок,
а они потеряют работу и жалование, и они снова начали кормить лошадей. То же самое, думаю, будет и с этим уродливым приказом. Они весьма
скоро убедятся, что если солдаты будут не слушаться офицеров, то затем
они начнут не слушаться и их самих, и им волей-неволей придется снова ввести дисциплину и, может быть, даже более строгую, чем раньше.
Ведь так же было и во Французской революции, и тем не менее французская армия осталась существовать и даже победила ряд коалиций против нее. Офицеры в частях усматривают в приказе № 1 подрыв дисциплины, и притом подрыв коренной в отмене отдания чести начальникам.
I

Половцов Петр Александрович (30.05.1874–09.02.1964) — п
​ олковник (с 16.07.1915),
генерал-майор (с 07.04.1917). Главнокомандующий войсками Петроградского
военного округа (22.05–12.07.1917).

397

Глава  I I

Но едва ли этому можно придавать такое решающее значение. Ведь это,
в конце концов, внешняя, показная сторона, которая сама ничего не доказывает. Разве мы не знаем прекрасно, что царский солдат исправнейшим образом отдавал честь и в то же время подчас совершенно не уважал
своего начальника и даже высмеивал его? Что же лучше: чтобы было так
или чтобы солдат, может быть, чести и не отдавал, но уважал бы своего
офицера? Я — ​предпочту второе. А уважение солдата к офицеру явится
само собою, если офицер сумеет доказать себя действительно революционным начальником и перестанет смотреть на все прежними глазами.
А это — н
​ еобходимо, господа, без этого мы не сможем и шагу ступить.
Гучков обвел всех нас глазами и обратился уже к полковнику,
командующему войсками Петроградского округа, как слова попросил
Мышлаевский.
— Ваше высокопревосходительство, — ​сказал он.
— Меня надо называть просто господин министр, — б
​ ыстро перебил Гучков.
— Господин министр, — ​продолжал Мышлаевский, — м
​ не кажется, что при данной обстановке не может и не должно быть места
чрезмерному оптимизму. Приказом № 1 затронут слишком важный
и крупный вопрос жизни армии, я говорю не об отмене чинопочитания, об этом я скажу далее, а о повиновении в армии подчиненного начальнику. Ведь это — а​ льфа и омега существования армии как государственной организации, защищающей отечество от врагов. Мне кажется,
что решение служащих московских конно-железных дорог в 1905 году
и приказ № 1 — в
​ ещи далеко не соизмеримые по их значению для жизни государства. Ведь, действительно, от решения не кормить лошадей
конок, в худшем случае, могло лишь остановиться движение конно-железных дорог. Это было бы, конечно, неудобно и нежелательно для обывателя, но крупного вреда государству это бы не наносило. Отменой же
повиновения начальникам разрушается армия и государство становится беззащитным перед внешним врагом, да еще во время такой серьезной и важной войны. После этой меры я не вижу возможности вновь
введения дисциплины. Я далеко не убежден в том, что раз солдат откажет в повиновении офицеру, то затем откажет в повиновении и авторам
приказа № 1. Мне кажется, что просто по человеческой психологии —​
идти за тем, кто больше дает и меньше требует, — ​солдаты, отказав в повиновении офицеру, именно будут слушаться того, кто разрешил им
не повиноваться начальнику по службе.
Что же касается чинопочитания, то есть отдания чести, то вы
изволили назвать это внешней, показной стороной. Да, конечно, это —​
внешняя сторона, но эта внешняя сторона выражает собою во всех арми-

398

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ях мира внутреннее уважение солдата к офицеру, признание им своего
начальника. И это тем более важно у нас, что, при малом общем развитии нашего солдата, эта внешность заменяет собою внутреннее чувство,
отсутствующее по некультурности. В глазах нашего простолюдина отмена отдания чести есть официальное разрешение не только не уважать
начальника, но просто смотреть на него враждебно. Этой мерой не только подрывается авторитет офицера, но солдат восстанавливается против
офицера. Для меня не подлежит ни малейшему сомнению, что если мы
только хотим спасти нашу армию, то мы должны выступить с резким
и определенным протестом против приказа № 1 и с призывом не выполнять его, разъясняя всем его вредоносность и гибельность. И несомненно, что выяснение вопроса о том — ​откуда же появился в конце концов
этот приказ, также должно составить одну из первых наших забот.
Во время этих вполне разделяемых мною слов я внимательно следил за всеми слушавшими. Гучков слушал внимательно, раз или
два иронически улыбнулся и, видимо, искал глазами кого-нибудь, кто
стал бы возражать Мышлаевскому. Поливанов слушал также внимательно и несколько раз качал одобрительно головой. Якубович и Туган-Барановский все время переглядывались между собою, иронически
улыбались и, видимо, в словах Мышлаевского находили подтверждение
своего мнения, что старый командный состав не хочет и не может приноровиться к новым условиям, созданным революцией.
— Вы кончили, генерал? — ​спросил Гучков у замолчавшего
Мышлаевского и, получив утвердительный ответ, сказал:
— Я только что говорил, господа, что мы не можем и не должны
смотреть на все военные вопросы прежними глазами. А между тем ваши слова, генерал, от начала до конца, доказывают обратное, а именно
что вы смотрите на все по-прежнему. Ваши слова были, без сомнения,
вполне справедливыми для прежней, царской армии, но они совершенно не годятся для армии в ее теперешнем виде — ​для армии революционной. Вы настаиваете на том, чтобы против этого приказа был нами
высказан протест, но какие же будут практические результаты такого
протеста? Ведь никто даже не обратит на него внимания, никто не поймет его, как вы выразились, вредоносности. Слишком соблазнительный лозунг выдвинут этим приказом — н
​ е повиноваться начальникам.
Против этого лозунга возразить и бороться может лишь сама жизнь, доказав, через известный промежуток времени, всю его нелепость. Возражения же и противодействие теперь лишь подольют масла в огонь
в особенности при том возбуждении, которым охвачены, как нам сейчас расскажет командующий Петроградского округа, солдатские массы.
Наконец, вы настаиваете на необходимости выяснить: откуда же вышел

399

Глава  I I

приказ № 1. Но это едва ли фактически возможно, да и не нужно, так как
всякий понимает — ​откуда он вышел. Он вышел из Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и им же, как крайней левой организацией, и распространен. Но помешать этому мы не имели и не имеем
ни малейшей возможности, как и вообще не можем помешать работе
Совета по простой причине, что у нас нет для этого надлежащей силы.
Если бы мы даже и ухитрились помешать Совету, то, при теперешнем
состоянии гарнизона Петрограда, мы встретим фанатическое сопротивление солдат, которое легко может обратиться в кровавое. Полковник, — ​обратился он к командующему Петроградского округа, — ​сообщите о теперешнем состоянии Петроградского гарнизона.
Полковник X., по словам Гучкова, и должен был сообщить нам,
что «можно и надо сделать», но из его доклада ничего этого видно не было, а была видна лишь почти полная растерянность.
Он говорил, стараясь быть спокойным, но это ему плохо удавалось, и видно было, что он до крайности взволнован и настроен почти
панически. По его словам, уже и до приказа № 1 повиновение в частях
гарнизона почти исчезло, после же появления приказа дисциплина,
в сущности, перестала, существовать окончательно. Люди не выходят
не только на занятия, но и на уборку казарм, и последние за несколько дней пришли в ужасный и вопиющий, в смысле гигиены, вид. Распущенность и наглость дошли до своего предела. В казармы входят все,
кто хочет, так как ни дежурных, ни дневальных нет и наряды никакие
не выполняются.
В казармах идут непрерывные митинги, на которых комитеты
и агитаторы из Совета рабочих депутатов произносят демагогические
речи, а наряду с этим разные подонки населения призывают к ­грабежам
и насилиям. В некоторых частях были даже открытые призывы к истреблению интеллигенции.
Особенной распущенностью отличаются запасные батальоны
лейб-гвардии Волынского и лейб-гвардии Павловского полков, батальон, стоящий на Охте, и флотские экипажи. Бороться со всем этим совершенно бесполезно, и начальнику, не желающему рисковать жизнью,
остается одно — з​ акрывать на все это глаза.
— Так что, — ​сказал Мышлаевский, когда кончил доклад полковник Х., — в
​ Петрограде, в сущности, войск уже нет, а есть мятежные
и вооруженные толпы. Однако же, господа, с этим мириться и закрывать
на это глаза, как рекомендует полковник, невозможно — ​это было бы
попустительством. Надо гарнизон заменить другими частями, хотя бы
и с фронта, а существующий гарнизон или увести, или даже просто распустить по домам. Но столица не может оставаться в таком виде.

400

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Но мы не имеем возможности это сделать, — в
​ озразил Гучков, — ​нас не послушаются, а Совет рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов никогда такого распоряжения не отдаст, так как он тогда лишится своей силы и так как им было поэтому обещано гарнизону Петрограда, что последний, в благодарность за участие в революции, на фронт
никогда выведен не будет. Повторяю, единственное средство — в
​ ремя,
когда революционный угар будет изжит; тогда в армии, сам собою, воцарится порядок. Предлагаю, господа, еще высказаться.
Слова попросил полковник Якубович. Он начал говорить с чрезвычайным апломбом и как бы с удовольствием слушая сам себя.
— Мы стоим перед совершившимся фактом — п
​ риказом № 1.
Им революционная армия отказала в повиновении начальникам. Отменить его мы не можем, так как для этого у нас нет ни сил, ни средств.
Если бы мы даже его отменили, то нас все равно не послушаются, так
как к нам — ​представителям старой армии — ​у революционной армии
нет доверия. Единственным средством сохранить лицо военной власти
является — ​пойти навстречу народным желаниям и показать, что приказ № 1 отвечает и нашим намерениям, и потому, приказом по военному ведомству, отменить чинопочитание. Это — е​ динственное средство
не вызвать конфликта и остаться военной властью. Старые, отжившие
понятия и взгляды надо окончательно сдать в архив и понять, что новая
армия будет строиться на совершенно новых основаниях.
— Какие же это новые основания, на которых будет строиться армия? — ​спросил неугомонный полковник в форме Военного министерства. — ​Ведь в любой армии на всем земном шаре есть и должна
существовать, прежде всего, дисциплина, предписывающая оказывать начальнику уважение и слушаться его. Если это будет отменено,
то на каких же других основаниях будет строиться армия?
Гучков, к моему удивлению, промолчал на этот естественный
вопрос и дал слово полковнику Туган-Барановскому.
— Армия будет строиться, — ​сказал последний, — ​на подчинении каждого — ​революционным коллективам в виде, уже возникших
во всех частях, комитетов. И армия комитетов не только будет слушаться, но уже слушается и в настоящее время, да еще как слушается. Стоит
комитету высказать какой-нибудь взгляд или пожелание, как они выполняются немедленно и беспрекословно. Стимулами же, сковывающими в одну монолитную массу революционную армию, должны быть:
сознание свобод и защита завоеваний революции. Эти стимулы значат
теперь для народных масс гораздо больше, чем патриотизм. Все это как
нельзя лучше понял, формулировал и открыто и вдохновенно излагает
Александр Федорович Керенский, почему за ним и идут народные мас-

401

Глава  I I

сы, чувствуя в нем истинного революционного вождя. Иначе говорить
теперь нельзя и надо думать по-новому.
Слыша снова этот поток революционных слов, уже достаточно нам наскучивший в речах Керенского, я не был в состоянии молчать
и просил у Гучкова разрешение задать говорившему вопрос.
Я спросил: к чему же будет сводиться в таком случае роль начальников при наличии комитетов и не обратятся ли они попросту в марионеток, вертящихся по желанию революционного коллектива?
— Нет, — ​отвечал мне Туган-Барановский, — ​все, что касается боевой деятельности войск, остается в компетенции начальников,
все же, что касается быта войск, их внутренней и политической жизни,
есть область комитетов.
— Но ведь боевая деятельность есть только во время войны —​
на фронте, — ​возразил я. — ​В чем же выразится деятельность начальников в мирное время или хотя бы и в военное, но в тылу, как в данном случае — ​в Петрограде?
— В обучении и подготовке войск, в том, что составляет и должно составлять область ведения специалистов.
— Значит, эта деятельность, — п
​ родолжал я, — в
​ ыразится в ведении занятий. Но ведь занятия войск столь тесно переплетаются с их
бытом, что, мне кажется, это создаст неизбежную путаницу компетенций и в проигрыше всегда окажется начальник, а не комитет. Наконец, и на войне, на фронте, предположим, начальник отдаст приказ
наступать, это, по-видимому, его компетенция, но приказом № 1 подчиненные освобождены от повиновения ему и они наступать не пожелают. Кто же заставит их выполнить этот приказ? Комитет? А если
и ­последний не ­согласен наступать, что вполне возможно, ибо он составлен из солдат и им приходится рисковать первыми, и притом жизнью.
— Комитеты, естественно, составляются из наиболее сознательных солдатских элементов, — п
​ олучил я в ответ, — и
​ они всегда вынесут целесообразное решение. Да и вообще после революции самосознание в солдатских массах возросло до небывалой высоты, и подчас просто
приходится иногда удивляться мудрости принимаемых решений.
Слыша этот безудержный поток слов и видя беспросветный революционный оптимизм, я решил прекратить этот бесполезный спор
и уступил место просившему слова генералу Апухтину.
— Мне кажется, — с​ казал он, — ​что нам не следует очень ужасаться появлению в войсках комитетов и бояться их деятельности.
Ужасаться не приходится потому, что они неизбежны при революции,
и во французской армии во время Великой революции также возникли комитеты. Там, как и у нас, как и всегда бывает, они первоначаль-

402

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

но больше мешают начальникам, чем помогают, ибо говорят языком,
более понятным для народных, а следовательно, и для солдатских масс
и, естественно, заслуживают большее доверие последних, чем начальники. Но затем, когда, как и сказал военный министр, революционное
опьянение пройдет, они неизбежно эволюционируют в сторону деловитости и становятся не только не вредны, но даже полезны. Несомненно,
что начальникам, вышедшим из рядов старой армии, трудно сразу же
заговорить на новом языке с революционными солдатами, а, с другой
стороны, последние уже не понимают и не хотят понимать старого языка. Очевидно, что при такой обстановке между начальниками и солдатами нужен какой-то посредник, и таким посредником могут быть и будут лишь войсковые комитеты. Кроме того, ближе стоя к солдатским
массам, чем высшие начальники, они могут и лучше разбираться в вопросе о том, каковые начальники — ​лучше и заслуживают выдвижения
на более важные и ответственные посты. Не следует забывать, что Робеспьер-младший I был революционным комиссаром при итальянской армии, и он не только не мешал Бонапарту, но всячески помогал и первый
стал выдвигать его перед правительством. Я не идеализирую существования комитетов в войсках. Конечно, по существу, они в обыкновенное
время не могут иметь места в армии, но иное дело, как теперь — в
​ революционное время. Я не закрываю глаза и на то, что они, первое время
своего существования в особенности, будут очень затруднять деятельность командования. Но в этом теперь и должны проявиться умение
и такт, а следовательно, и годность начальника, чтобы и при этих трудных условиях суметь командовать и приноровиться к совершенно новой обстановке. Я вполне согласен с полковником Якубовичем, что старые критерии надо оставить бесповоротно и понять, что армия будет
строиться на новых началах. Без этого никакого соглашения произойти не может.
Так как во время всего вышеизложенного разговора мы все
стояли вокруг большого стола, записи высказываемых взглядов никто
не вел и лишь порядок высказывания мнений регулировался Гучковым,
то я и рассматривал этот обмен мнений лишь как простое предварительное собеседование.
Каково же было мое удивление, когда после слов Апухтина Гучков обратился к нам с нижеследующими словами:

I

Робеспьер Огюстен (Робеспьер-младший) (21.01.1763–28.07.1794) — ​
младший
брат Максимилиана Робеспьера, деятель Великой французской революции, покровитель Наполеона Бонапарта.

403

Глава  I I

— Мы кажется, господа, что вопрос достаточно выяснен и всеми
уже высказаны их взгляды. Несомненно, что взгляды по поводу приказа № 1 сводятся к двум противоположным мнениям. Одно — ​за протест
против приказа и против отмены чинопочитания, другое — з​ а отмену.
Мне думается, что мы можем уже проголосовать вопрос.
Было очевидным, что министр рассматривал наш простой обмен мнений как обсуждение вопроса в комиссии и собирался уже голосовать. Это поселило во мне серьезную тревогу, так как большинство,
видимо, стояло за «непротивление злу», я же вовсе не собирался подписываться под актом окончательного разрушения русской армии.
Как бы в ответ на мои мысли, Мышлаевский снова попросил
слова.
— Вы уже высказались, генерал, — о
​ твечал Гучков, — м
​ ы уже
знаем ваш взгляд, и вам остается только подать ваш голос.
— Я не собираюсь, господин министр, высказывать мое мнение, ибо я, конечно, уже его высказал. Но услышав, что вы собираетесь
голосовать вопрос, я хотел бы объяснить всем, почему я буду голосовать
против приказа и против отмены чинопочитания. Я считаю, что я нравственно обязан это сделать.
— Пожалуйста, — о
​ твечал, с несколько недовольным видом,
Гучков, — н
​ о это только задержит нас, а мы все, и ваш покорный слуга
в особенности, утомлены, а время чрезвычайно позднее — ​уже прошла
полночь.
— Мне говорят, — с​ казал Мышлаевский, — ​что мы стоим перед
совершившимся фактом, что приказ № 1 отдан, распространен, чинопочитание и повиновение отменены. Да, увы, все это совершилось, и, как я уже
сказал, основание жизни армии — ​дисциплина вырвана с корнем. Но раз
это — т​ ак, то пусть этот ужасный и возмутительный факт развала родной
армии во время войны и исходит от крайней и самочинной организации,
а не от меня — в
​ оенного специалиста, бывшего профессора и лица, занимавшего ряд крупных военно-административных постов. Моей подписи
под ним — н
​ е нужно и — н
​ е будет, и никто не сможет меня со временем
обвинять в том, что я уничтожил русскую армию. Если ее погубили, то это
сделал не я. Вот почему я буду голосовать против приказа № 1.
Началось открытое голосование, и за отмену чинопочитания
высказались все, кроме трех голосов: Мышлаевского, меня и полковника в форме Военного министерства.
— Так заготовьте, пожалуйста, генерал, — о
​ братился Гучков
к Якубовичу, — п
​ роект приказа по военному ведомству в соответствующем духе, а на следующем заседании протокол нашего совещания и приказ будут прочитаны и протокол подписан участниками совещания.

404

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Алексей Андреевич, — о
​ братился он к Поливанову, — н
​ а случай, если
меня не будет на следующем заседании, что вполне возможно, так как
я собираюсь ехать на фронт, я прошу вас принять на себя председательствование. На этом заседании, которое должно быть послезавтра, будут,
несомненно, уже представители Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Я очень прошу всех участников комиссии встретить
их как равных, присмотреться к ним и уже, конечно, не показывать
с места быку красный цвет. Всего хорошего, благодарю вас.
Затем он вышел в сопровождении Якубовича и Туган-Барановского, а мы также двинулись к выходу.
На лестнице около меня очутился Андогский.
— Ну, как твое первое впечатление? — ​спросил он меня.
— Да, откровенно говоря, весьма неважное, — ​ответил прямо
я. — ​Я еще более убеждаюсь, что мои предчувствия в безрезультатности
работы здесь как будто начинают сбываться.
— Что ты по натуре скептик и пессимист, это я знаю. Но нельзя же отрицать, что и время для работы кошмарное. И тем не менее какое спокойствие и понимание момента у Гучкова. Он чрезвычайно
верно схватил обстановку и один из весьма немногих понял, что теперешние переживания масс должны быть изжиты и только тогда начнется продуктивная, строительная работа.
— Значит, по его словам, надо ждать, — ​возразил я. — ​Но пока
мы будем ждать, государство и армия окончательно развалятся. Удастся ли тогда что-нибудь строить? И, наконец, если теперь ничего нельзя
делать, а надо ждать — ​пока будет изжита революция, то какая цель нашего сидения здесь? Если нам будут все время мешать, то зачем будем
мы здесь совещаться, принимать известные решения и т. д.? Не проще ли — ​отойти в сторону и заниматься своим прямым делом?
— Если все будут рассуждать так, то все развалится еще скорее. Наша работа и должна состоять в том, чтобы сохранить возможно
больше и чтобы работа разрушения шла возможно медленнее. Мы должны вести дело очень тонко, наружно как бы идя с ними, а на самом деле пользуясь их невежеством, чтобы сохранить армию.
— A затем, — ​продолжал я, — ​если то, что ты назвал спокойствием, а я называю легкомысленным и самоуверенным оптимизмом,
и видно у Гучкова, Керенского, Якубовича и Туган-Барановского, то его
вовсе не видно, например, у этого «с позволения сказать» командующего войсками Петроградского военного округа. Он настроен просто панически и определенно боится подчиненного ему гарнизона.
— Ну, его дни сочтены, — ​отвечал Андогский, — н
​ а днях его заменит Половцов, человек разумный, понимающий революцию и вполне

405

Глава  I I

пригодный для внесения успокоения. Но и его назначение будет временным, так как вскоре командовать Петроградским округом будет призвано лицо, по моему мнению, единственно способное и годное для этой роли теперь, которое, несомненно, возьмет все в твердые и разумные руки.
— Кто же это такой? — п
​ олюбопытствовал я.
— Этого я тебе пока сказать не могу, так как я связан словом,
данным Александру Ивановичу. Но, повторяю, лучшего выбора и сделать нельзя, и тот факт, что выбор остановлен на нем, показывает также крупные административные способности Гучкова. На днях это будет
уже известно.
Зная любовь и пристрастие Андогского к «тайнам», я не возобновлял вопросы, мы расстались, и снова по безлюдным улицам Петрограда я вернулся во втором часу ночи домой.

***
Через несколько дней приказом по военному ведомству командующим войсками Петроградского военного округа был назначен генерал Корнилов.
Назначение это было встречено интеллигентными кругами
населения столицы в высшей степени благоприятно и сочувственно,
а многими — ​даже прямо восторженно.
Действительно, казалось, что лучшего выбора сделать было
нельзя. Талантливый и энергичный человек, несомненно героического типа, умеющий говорить с солдатами, обладающий редкой способностью увлекать за собою массы, Корнилов отвечал и моменту, потому
что был действительно демократического происхождения, будучи сыном простого сибирского казачьего офицера. Честный и прямой до резкости, не поступавшийся своим словом и благородный от головы до пят,
он был настоящим «рыцарем без страха и упрека».
Вспоминали его отчаянную по лихости и смелости рекогносцировку в костюме туркмена (чему способствовал и монгольский склад его
лица) в сопровождении всего двух джигитов в безводной на сотни верст
пустыне Туркестанского края и Афганистана. Вспоминалась и его «корниловская» дивизия с ее доблестными боями на Карпатах, но особенно вспоминался его, поистине изумительный, героический побег из австрийского плена.
Да, говорили, этого человека не испугаешь. Он при всяких обстоятельствах найдется и не потеряется. И с «товарищами» справится быстро
и умело. Вот — ​будущий, готовый и столь необходимый диктатор России!

406

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Несомненно все это была правда, но пишущему эти строки,
скептику, как верно выразился Андогский, по натуре и историку по специальности, приходили в голову следующие назойливые и в то время,
сознаюсь, даже — ​неприятные мысли.
Думалось, что перечисленные качества Корнилова, конечно,
и обязательны для человека, призванного взять власть и водворить порядок после революции. Все известные диктаторы истории, несомненно, обладали всеми этими качествами. Но история показывает нам и то,
что одних этих качеств недостаточно и что всякий крупный деятель —​
вообще, а в послереволюционное время в особенности, должен обладать
чем-то еще, а именно — б
​ ыть ловким и тонким политиком. У него сердце льва должно уживаться с мудростью змия.
Действительно, и ЦезарьI, и Наполеон, и даже Кром­вель были
не только выдающимися военачальниками, но были крупными и хитрыми до коварства политиками. И вот, с моей точки зрения, никто, а в том
числе и автор этих строк, с этой стороны совершенно не знал Корнилова.
А было совершенно очевидно, что для того, чтобы справиться со взбудораженными революцией и распущенными массами, одной
храбрости, энергии и прямоты было недостаточно, нужны были еще
хитрость, ловкость, а, может быть, подчас и — ​вероломство.
Повторяю, были ли эти качества у Корнилова — ​никто не знал,
но его прямота и искренность как будто бы указывали на отсутствие
этих свойств. Автору же этих строк известен, несомненно неизвестный
многим, один эпизод из прежней службы Корнилова, который определенно рисует его безграничную прямоту, не идущую к лицу выдающегося политика.

***
Дело было вскоре после Японской войны, когда Генеральный
штаб получил самостоятельное от Военного министерства значение
и было сформировано Главное управление Генерального штаба.
Начальником его, то есть начальником Генерального штаба,
был назначен генерал Палицын. По нашей русской привычке все затевать в широких масштабах и раздувать поэтому штаты, Главное управление Генерального штаба было сформировано довольно громоздким.
На это некоторые голоса указывали тогда же, но Палицын, сам разраI

Цезарь Гай Юлий (12/13.07.100 до н. э. — ​15.03.44 до н. э.) — ​древнеримский государственный деятель, полководец, писатель.

407

Глава  I I

батывавший штаты, указывал на необходимость всех бывших в штатах должностей и считал чуть ли не личным оскорблением обвинение
в громоздкости нового управления.
Помощником Палицына, со званием генерал-квартирмейстера,
был назначен генерал Дубасов I, но ввиду его болезни он скоро был заменен: сначала генералом Зегеловым II, a затем — ​генералом Алексеевым III.
Главное управление делилось на четыре обер-квартирмейстерства, которыми ведали обер-квартирмейстеры. Ими были назначены:
1-м — г​ енерал Алексеев, 2-м — г​ енерал Борисов IV, 3-м — г​ енерал Скерский V и 4-м — г​ енерал Богданович VI. 1-е обер-квартирмейстерство ведало общую подготовку государства к войне, разработку основного плана
войны и крепости. В это обер-квартирмейстерство входил и пишущий
эти строки, в качестве помощника делопроизводителя крепостного делопроизводства, 2-е обер-квартирмейстерство ведало специально и подробно нашим Западным фронтом. 3-е обер-квартирмейстерство ведало
восточными нашими фронтами (Кавказским, Туркестанским и Сибирским). В это обер-квартирмейстерство входил и Корнилов в роли делопроизводителя, не помню — к
​ акого, но, кажется, Дальневосточного делопроизводства.
Наконец, 4-е обер-квартирмейстерство ведало службой Генерального штаба, журнальной частью и т. п.
Однажды, приехав с лекций в военных училищах в Главное
управление и пройдя по делу в 3-е обер-квартирмейстерство, я сразу же увидел какое-то, небывалое там, смятение и перешептывание
­моих сотоварищей. Было ясно, что их взволновало и занимало какое-то
происшествие, какая-то сенсация. Думая, однако, что дело касается их
внутренних отношений и, так сказать, их быта, я счел неудобным обращаться за разъяснениями и, лишь вернувшись в свое делопроизвод-

I

II

III

IV

V

VI

Дубасов Николай Васильевич (21.11.1850–?) — г​ енерал-майор, генерал-квартирмейстер Генерального штаба (с 12.05.1906).
Зегелов Александр Александрович (31.03.1858–?) — г​енерал-майор, генераллейтенант, генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба
(21.02–22.07.1909).
Речь идет о М. В. Алексееве, в тот период генерал-майоре, обер-квартирмейстере Главного управления Генерального штаба (27.09.1906–30.08.1908).
Речь идет о В. Е. Борисове, в тот период полковнике и генерал-майоре, обер-квартирмейстере Главного управления Генерального штаба (27.02.1907–24.02.1909).
Скерский Александр Генрихович (18.06.1861–?) — ​полковник (с 1900), генералмайор (с 1908). Обер-квартирмейстер ГУГШ (02.01.1908–12.06.1910).
Богданович Григорий Иосифович (09.01.1858–?) — ​генерал-майор (с 1902), генерал-лейтенант (с 1908), генерал от кавалерии (с 31.12.1911, в отставке). Обер-квартирмейстер ГУГШ (1907–06.1911).

408

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ство, поведал о своем наблюдении моему начальнику — п
​ олковнику
Елчанинову I.
Последний, как всегда, со своей загадочной и иронической
улыбкой ответил:
— Да это все наделала корниловская бомба.
— Какая бомба? — с​ просил я. — ​Я ничего не понимаю.
Тогда Елчанинов, уже смеясь, рассказал мне следующее. ­Дело
в том, что накануне Корнилов через своего обер-квартирмейстера —​
Скерского — п
​ одал Палицыну рапорт, в котором указал, что так как через его делопроизводство, с момента сформирования Главного управления Генерального штаба, то есть за несколько месяцев, прошло всего
пять бумаг, то он полагает, что делопроизводство это является излишним, должно быть упразднено, а он должен получить другое назначение.
— Рапорт этот, естественно, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Подобную штуку может выкинуть только Корнилов, —​
продолжая смеяться, прибавил Елчанинов.
— Ну, что же дальше? Какие последствия этого рапорта? —​
спросил я.
Оказалось, что, прежде всего, не хотел пропустить рапорт дальше обер-квартирмейстер Скерский. Он говорил с Корниловым, убеждал
его взять рапорт обратно, доказывал ему, что он сам упраздняет свою
должность и останется без места, и, как последний аргумент, выдвинул то обстоятельство, что рапорт будет чрезвычайно неприятен Палицыну, как доказывающий, с очевидностью, справедливость нареканий
на Главное управление за непомерную раздутость его штатов.
Однако никакие увещ[ев]ания Скерского не помогли. Корнилов
категорически отказался взять рапорт обратно и заявил, что он не желает даром получать жалование.
Рапорт пришлось двинуть дальше, и он попал к Палицыну. Последний рвал и метал, вызвал Корнилова к себе, приказывал ему взять
рапорт обратно, но и тут Корнилов остался непреклонен, а на приказание Палицына взять назад рапорт ответил, что он такого приказания отдавать не имеет права.
Какая была дальнейшая судьба рапорта — м
​ не неизвестно,
но, несомненно, как результат его явилось, состоявшееся вскоре после
этого, назначение Корнилова военным агентом в Пекин.
I

Елчанинов Андрей Георгиевич (07.09.1868–1918) — ​полковник (с 1904), генерал-майор (с 1910), генерал-лейтенант (с 11.05.1916). Делопроизводитель ГУГШ
(с 01.05.1906). Начальник крепостной части ГУГШ (14.09.1910–27.11.1913).

409

Глава  I I

Мне кажется, что этот характерный и знаменательный факт
вполне наглядно доказывает — к
​ аким политиком был Лавр Георгиевич
Корнилов.

***
Между тем заседания комиссии генерала Поливанова продолжались, я еще посещал их, и на следующем же заседании у нас появились представители Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
Войдя в комнату заседаний, они, не сделав даже общего поклона, сели за стол. Их было четверо. Поливанов, открыв заседание, огласил
их мандаты. Первым, старшим из них, оказался прапорщик моторнопонтонного батальона Утгоф. Это был человек уже за 30 лет, с беспорядочно растрепанной бородой и редеющими на голове волосами. Сидевший рядом со мною генерал Апухтин сообщил мне данные о его
биографии. Он — ​сын жандармского генерала Утгофа, служившего, кажется, сначала в Варшаве, а затем — в
​ Гельсингфорсе и бывшего большим специалистом и знатоком по политическому сыску. По злой иронии судьбы, сын его оказался крайним эсером и, будучи еще в Морском
корпусе, не то — ​прицелился из винтовки, не то — ​прямо-таки стрелял
в своего офицера. За это, конечно, он был исключен из корпуса и послан
рядовым в армию, а затем прошел разные стажи политических преступников чуть ли не до Сибири включительно. Отбыв их, он, во время Мировой войны, был призван на службу.
Как отбывший политические цензы, он был избран, конечно, в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Это был типичный, фанатически настроенный, левый социалист-революционер. От всех его слов веяло злой иронией ко всему прошлому, глубокой
­ненавистью к царскому режиму и т. д. Внешним образом, он держался почтительнее и порядочнее других, видимо, сказалось следствие приличного воспитания.
Вторым был совсем молодой человек, почти юноша, брюнет
с курчавыми волосами, несомненно еврейского происхождения, в защитном солдатском обмундировании со шнурком вольноопределяющегося на погонах и с двумя унтер-офицерскими нашивками. Это был
Венгеров — ​сын довольно известного публициста и издателя-еврея. Он
был из того распущенного запасного батальона, который стоял на Охте.
Он был гораздо сдержаннее Утгофа, но и гораздо злее. Он, видимо, в совершенстве знал до мелочей историю Великой французской революции

410

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

и руководствовался всецело даваемыми ею примерами. В знании же военной службы он, конечно, значительно уступал Утгофу.
Эти два представителя Совета, несомненно, были главными
из всех четырех. Они и сели рядом, причем вынули из своих портфелей
много разных бумаг, бланков и записочек, во время заседания все время
перешептывались, обменивались мыслями и часто улыбались, причем,
однако же, чаще обращался, видимо, с вопросами, Утгоф к Венгерову,
и тот разрешал его сомнения. Как будет указано далее, Венгеров отличался из всех представителей Совета наиболее крайними взглядами.
Чтобы дополнить характеристику обоих, я позволю себе забежать значительно вперед и сообщить те сведения, которые мне удалось получить о них впоследствии, когда я был уже в Сибири у адмирала Колчака.
Утгоф, видимо, не сделался большевиком, так как очутился
в Сибири у белых, и я, зайдя однажды в Омске в Ставку, узнал, что он
испрашивает разрешение Ставки на прочтение ряда лекций в тылу армии. На заданный мне вопрос — ​не знаю ли я, что это за личность, я, конечно, рассказал все вышеизложенное и о его роли в Совете рабочих,
солдатских и крестьянских депутатов и в комиссии Поливанова, и разрешение ему читать лекции, естественно, дано не было. Дальнейшая
его судьба мне не известна. Что же касается Венгерова, то он стал определенным большевиком, был, если не ошибаюсь, политическим комиссаром при одной из красных армий и, кажется, окончил свою жизнь, будучи или убит в бою с белыми, или же расстрелян ими, по взятии в плен.
Два другие представителя Совета были менее колоритны. Один
из них, маленький худенький человек, бритый с землистым цветом лица, оказался присяжным поверенным Бинасиком. Услышав такую фамилию, я справился у Апухтина — н
​ е из евреев ли он, но получил ответ,
что нет, а что он белорус.
— Отчего же он назван присяжным поверенным, тогда как все
другие его товарищи — ​по их чинам и званиям на военной службе?
— Да потому, что он не военнослужащий, — ​отвечал мне Апухтин, — ​и на службу призван не был.
— Почему же он, в таком случае, в солдатском обмундировании? — с​ нова спросил я.
— Это они мне сразу же и в высшей степени цинично объяснили, — с​ казал Апухтин. — ​Он одел форменную одежду для того, чтобы иметь
право заседать в Совете рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Привожу этот факт, чтобы показать, насколько беззастенчивы
были приемы Совета и насколько самочинно был составлен этот пресловутый и заслуживающий недоброй памяти Совет.

411

Глава  I I

Бинасик, по словам Апухтина, был назначен представителем
в нашу комиссию — к
​ ак юрист, чтобы помочь его сотоварищам в юридических тонкостях при работе.
Наконец, четвертым представителем был вольноопределяющийся флота Филипповский. Это был весьма представительный высокий
молодой человек с красивым и энергичным лицом в форме матроса с университетским значком. Он в комиссии ничем себя не проявлял и лишь
примыкал к своим коллегам при опрашивании Поливановым мнений.

***
После взаимного ознакомления Поливанов обратился ко всем
нам со словом, в котором сказал, что представители старой армии всеми
силами желают идти навстречу пожеланиям революционного народа
и с удовольствием поделятся с представителями Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов всем своим обширным запасом опыта и специальных знаний, как ему кажется, безусловно необходимым
при столь важном деле, как строительство русской армии на новых началах. Со своей стороны, он просил у представителей Совета лишь доверия к представителям старой армии, без которого совместная работа
окажется если не невозможной, то, во всяком случае, крайне трудной.
Когда Поливанов упомянул слово «доверие», то Утгоф и Венгеров начали о чем-то усиленно между собою перешептываться, и у меня создалось впечатление, что Венгеров давал Утгофу инструкции, что
и как ему отвечать. Утгоф переспрашивал, и Венгеров, по-видимому, несколько свысока ему разъяснял.
Когда Поливанов окончил, слова попросил Утгоф и сказал, что
они — п
​ редставители Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов — у
​ довлетворены словом председателя и готовы, в свою очередь, для большей продуктивности работы комиссии, знакомить участников ее с требованиями (именно с требованиями, а не пожеланиями,
подчеркнул он) Совета. Что же касается доверия к представителям «царской» армии, то оно может явиться лишь постепенно, со временем на основании совместной работы, а не сразу немедленно же, как результат
росчерка пера.
— Мы прекрасно знаем, — ​сказал он, — ​что наши и ваши взгляды и понятия разделены такой непроходимой пропастью, что об устройстве моста через эту пропасть немедленно же и речи быть не может.
­Пока же Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов будет
иметь к вам доверие постольку, поскольку вы проявите желание идти

412

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

навстречу нашим требованиям и их удовлетворить. Мы слишком хорошо знаем и помним историю поручика Бонапарта, чтобы не быть настороже и не предаваться оптимизму.
Все это было сказано внимательно слушавшему Поливанову
с большим апломбом и уверенностью, при утвердительном покачивании головами сотоварищей Утгофа.
Выслушав это, Поливанов обратился к ним с вопросом: какого же рода требование вносится Советом в нашу комиссию первым, так
как следующее заседание комиссии предстоит через день в этом же помещении и в том же часу?
В ответ на это Венгеров передал Утгофу, а Утгоф — ​Поливанову
листок, читая который Поливанов произнес:
— Об отмене дисциплинарной власти начальников. Что же? —​
спросил Поливанов с поразившим меня своим бесстрастием лицом. —​
Совет настаивает на полном уничтожении в армии дисциплинарной
власти вообще?
— Нет, — ​отвечал Венгеров, — ​не на упразднении в революционной армии дисциплинарной власти вообще, а на передаче ее полностью комитетам. Только их дисциплинарную власть признает революционный солдат и только ей и подчинится. Дисциплинарной же власти
начальников уже и так в действительности нет, так как их никто не слушается и дисциплинарным их взысканиям, если бы даже начальники
и не побоялись их налагать, все равно никто не подчинится.
— Кроме того, — п
​ рибавил Утгоф, пошептавшись с Бинасиком, — ​Совет находит необходимым смягчить вообще характер взысканий, совершенно уничтожив те из них, которые или — с​ опряжены
с вредом для здоровья, как, например, усиленный арест, при котором
подвергающийся взысканию заключается в темный карцер на хлеб
и воду, что вредит и зрению, и питанию, или же — ​те взыскания, которые влекли за собою унизительное для солдата положение, как, например, постановка под ружье. С этим в революционной армии, конечно,
надо расстаться. Воздействие на солдата должно быть в области духа,
в призыве к защите завоеваний революции, в поднятии его самосознания, что, конечно, по плечу лишь одним комитетам.
Поливанов выслушал все это молча и, подтвердив о следующем
заседании через день, закрыл заседание.
Когда мы стали расходиться, я подошел к нему и откровенно
высказал, что дальше идти — ​некуда и что начальники — ​офицеры в армии, в сущности, сводятся к полному нулю. Я прибавил, что мое убеждение прекратить работу в комиссии неуклонно крепнет и что поэтому
я прошу его не удивляться, если я, понемногу, чтобы не подчеркивать

413

Глава  I I

демонстративно мой уход, начну посещать заседания комиссии все реже и реже, а затем и совершенно прекращу эти посещения.
Поливанов, однако же, убедительно просил меня этого не делать, доказывая, что надо бороться и отстаивать существование армии,
а не уходить от работы. Он сообщил мне, что на следующее заседание
он намерен пригласить представителей французской и английской армий, которых, прежде чем комиссии приступать к обсуждению вопроса об упразднении дисциплинарной власти начальников, он попросит
ознакомить членов комиссии с дисциплинарной властью начальников
в этих армиях.
— Ведь они, — ​сказал он про представителей Совета в комиссии, — ​в своем революционном угаре, как метко выразился Александр
Иванович, воображают, что армия, действительно, может существовать
без дисциплинарной власти начальников и при передаче ее комитетам.
Вот я и хочу, чтоб они услышали от представителей армий двух, наиболее свободолюбивых, народов, что в этих армиях дисциплинарная
власть начальников не только существует, но что она фактически больше, чем дисциплинарная власть, бывшая у начальников у нас. Это вырвет у них почву под ногами, и они, вероятно, станут сговорчивее. Надо же все-таки считаться с тем, что имеется у других народов, которые,
однако же, также пережили революции. Кроме того, и их опору — ​Петроградский гарнизон, вероятно, в ближайшем будущем, возьмут в крепкие руки, и это также заставит их быть уступчивее. Ведь вы, конечно,
знаете, — ​прибавил он и, взяв меня под руку, отвел в сторону, — ​что Половцов уже не командует округом и что в Петроград прибыл Корнилов,
который сегодня утром Гучковым назначен командующим войсками
Петроградского военного округа. Таким образом, условия для нашей
­работы, несомненно, улучшаются, и я вас очень прошу быть, хотя бы для
меня, на следующем заседании.
Он пожал мне руку, и мы разошлись.
Действительно, на следующий день был объявлен приказ о назначении, как уже сказано, Корнилова, приветственно встреченный
всеми интеллигентными людьми населения столицы.
О его вступлении в должность и первых шагах деятельности
все немедленно же становилось известным и передавалось с нескрываемым сочувствием.
Корнилов сразу же стал объезжать части Петроградского гарнизона, чтобы взять в руки пульс подчиненных ему войск и, несомненно, сразу же убедился в их распущенности и полной небоеспособности.
Он всюду говорил солдатам слово, призывал их к исполнению их долга,
разъяснял необходимость довести войну до победного конца, указывал

414

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

всю опасность для родины вступать с немцами в какие бы то ни было переговоры и соглашения.
Его встречали почти повсюду молчанием, то есть, по крайней
мере, не прерывали и не мешали говорить, и это был уже плюс, так как
Гучкова часто прерывали, а иногда даже лишали возможности продолжать речь.
Однако же и с Корниловым происходили случаи, свидетельствовавшие о распропагандированности частей гарнизона. Так, когда он приехал на автомобиле в запасный батальон, увы, родного мне
лейб-гвардии Финляндского полка и на автомобиле его развевался полагавшийся ему, как лицу, находившемуся на должности, равносильной командующего армией, георгиевский флаг, то солдаты потребовали
снятия этой «царской» эмблемы и, не спрашивая согласия Корнилова,
заменили на автомобиле георгиевский флаг — к
​ расным.
Хотя правые круги населения и возмущались тем, что будто бы
Корнилов арестовал бывшую царскую семью, а при свидании с нею
не титуловал лиц ее императорскими величествами, но это, по-видимому, неверно. Царская семья была арестована еще до прибытия Корнилова, и он должен был только объявить ей об этом. С другой стороны, он
не мог, конечно, титуловать особ царской семьи императорскими величествами и высочествами, так как акт отречения государя от престола
уже состоялся и они не были уже «императорскими величествами и высочествами».
Наоборот, приходилось слышать многие голоса, да и потом читать в дневнике императрицы Александры Федоровны I, что Корнилов
при посещении царской семьи проявил и глубокий такт, и большую
сердечность к заточенным узникам и, как рассказывали, даже растрогал их.
Тем не менее из всех рассказов о первых шагах деятельности
нового командующего войсками были видны лишь личная глубокая
порядочность и беззаветная отвага Корнилова, уже давно всем известные, но совершенно не было видно того, что было безусловно необходимым, а именно установления духовного общения его с частями, быстрого приобретения им популярности среди них или хотя бы, в худшем
случае, сочувствия. Было очевидным, что тот же Керенский, истеричI

Прямых свидетельств отношения Александры Федоровны к генералу Л. Г. Корнилову в ее дневнике обнаружить не удалось. См.: Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. М., 2012. Т. 1. Вероятно, М. А. Иностранцев
пересказывает эмигрантскую литературу по данному вопросу. В частности,
об этом писал генерал А. И. Деникин (Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Париж, 1921. Т. 1., вып. 1. С. 57).

415

Глава  I I

но продолжавший выкрикивать революционные лозунги и, не стесняясь, льстивший разнузданным солдатским массам, был действительно
популярен, а Корнилов — ​нет.
Более того, из тех же солдатских масс, несомненно при услужливом содействии Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, стали доходить пока еще смутные, туманные слухи о сказанных
будто бы уже Корниловым словах о необходимости учреждения полевых судов и введения смертной казни за неповиновение. Это, конечно,
также не могло способствовать зарождению популярности Корнилова
в войсках Петрограда.
Перед пресловутым заседанием комиссии об упразднении дисциплинарной власти начальников, на котором я остановлюсь далее подробно, Андогский, в телефон, сообщил мне что на это заседание, по желанию Корнилова, Поливановым, кроме представителей французской
и английской армий, приглашен еще ряд представителей действующей армии, прибывших с фронта в виде ротных командиров и штабофицеров.
— Прибыли самые типичные скромные страстотерпцы — ​армейские пехотинцы, — ​сказал он, — ​большей частью уже подернутые
сединой и связанным с нею многолетним опытом. Показания представителей иностранных армий должны раскрыть представителям Совета истину о дисциплине в иностранных армиях и дать наглядный
пример о необходимости строгой дисциплины хотя бы и в революционной армии, а показания представителей фронта должны разъяснить
им же разницу между дисциплиной на фронте, где революция понята более правильно, и дисциплиной в тылах вообще, а в нашем злополучном Петрограде — в
​ особенности. Поливанов говорит, что он, таким
образом, для решительного боя сосредоточивает и решительные силы.
Он ­надеется с помощью этих сил сломить или хотя бы ослабить требования Утгофа и компании.
Хотя я более чем сомневался в успехе Поливанова, идеализировавшего, по моему мнению, обстановку и не понимавшего или не хотевшего понимать истинной цели Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов разрушить окончательно и бесповоротно остатки
бывшей русской императорской армии, но я Андогскому, ввиду разговора по телефону, не возражал, разговор наш окончился, и на следующий день к 8 часам вечера я был в доме военного министра для участия
в заседании.

416

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
На этот раз здесь было гораздо более людно. В приемной уже находились представители с фронта в виде, действительно, не молодых
штаб-офицеров и капитанов, из которых некоторые были георгиевскими кавалерами. От них всех веяло: окопами, землянкой, бессонными
ночами, вечным соседством со смертью и всей вообще остальной, столь
знакомой страдой рядового пехотного офицера.
Я застал Апухтина, ведущего с ними оживленную беседу, причем он говорил им то, что несколько дней назад — ​нам, о необходимости пойти навстречу представителям Совета, о желательности общего
языка и о важности отрешиться от старых понятий и взглядов.
Они возражали ему, указывали, что с тылу идет на фронт определенное разложение, которое необходимо во что бы то ни стало прекратить, ибо оно грозит полным развалом армии. Наконец, один, почти
седой, хорошо говоривший, капитан с георгиевским крестом и трехзначной цифрой на погонах I, прямо отчеканил:
— Разложение это идет из Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, ваше превосходительство, и ниоткуда больше. Временное правительство должно, обязано прежде всего прекратить окончательно эту возмутительную и гнусную работу Совета, иначе армия
развалится. И надо спешить, иначе будет поздно. Если же эту деятельность, при существовании Совета, прекратить нельзя, то надо возможно скорее и энергичнее уничтожить самый этот Совет. Он делает работу
строевого офицера на фронте не только мученической, но совершенно
безнадежной и даже невозможной.
Апухтин стал доказывать невозможность фактического выполнения предлагаемых им мер, ссылался также на Французскую революцию, но собеседники не унимались и категорически высказывали свои,
конечно, в основе своей, безусловно, верные, но неприемлемые в условиях уже сложившейся обстановки мысли.
— Во всяком случае, господа, — ​закончил Апухтин, — н
​ е вздумайте высказывать в глаза представителям Совета на заседании о необходимости уничтожения самого Совета. Это значило бы окончательно порвать с ними, стать в их глазах в ряды контрреволюционеров, а это,
естественно, прекратило бы и самую возможность по сохранению армии.

I

Дивизии третьей очереди, развернутые из ополченских частей и отличавшиеся особо слабой подготовкой и пожилым уже возрастным классом людей
(примеч. М. А. Иностранцева).

417

Глава  I I

Между тем прибыл Поливанов в сопровождении высокого, худощавого английского офицера, подошедшего знакомиться с нами. Он
вполне хорошо говорил по-русски, но, с неизбежным для каждого англичанина, процеживанием слов сквозь зубы.
Так как все члены комиссии уже собрались, то Поливанов хотел
уже идти в зал заседания, когда ему сказали, что не прибыли еще представители Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
— Что же они запаздывают? — ​сказал он с недовольным видом. — ​Ведь уже половина девятого, а заседание назначено в восемь,
и нам предстоит сегодня особенно много толковать.
— Что же поделаешь, ведь они, Алексей Андреевич, хозяева положения и прекрасно сознают это, — ​ответил с улыбкой Апухтин.
— Да, конечно, — о
​ твечал Поливанов, — т​ ак пойдемте в зал заседаний, займем пока места и покурим, а они тем временем и подойдут.
Кстати, мне хотелось бы предварительно побеседовать с господами офицерами, прибывшими с фронта. Я прошу вас, господа, кратко, но откровенно
рассказать нам, что делается у вас на фронте, как реагировала армия на революцию и каково в данный момент ее духовное состояние. По всем данным, доходящим сюда, там и далеко нет того бесшабашного и безудержного развала, который, как вы, вероятно, уже заметили, наблюдается здесь.

***
Мы перешли в зал заседаний (бывшая столовая военного министра), и представители фронта стали излагать свои впечатления о состоянии последнего. В общем, высказываемые ими, с поразительным
единодушием, мнения сводились к тому, что до революции на ­фронте
чувствовалось лишь сильное утомление войной. Дисциплина была
крепкой, доверие солдат к офицеру не оставляло желать лучшего, были подчас нередкие случаи проявления даже самопожертвования солдат за офицеров.
Среди последних, несмотря на утомление, был бодрый дух,
и доходившие с тыла, путем прессы, сведения из Государственной думы
о темных силах, окружающих престол, о расстройстве железнодорожного транспорта и разного рода нестроениях внутри страны внушали
лишь заботу и даже подчас страх, как бы все это не повлекло бы за собою
заключения сепаратного мира.
С появлением приказа № 1 положение резко ухудшилось и, что
еще важнее, непрерывно продолжает ухудшаться и далее. Дисциплина пала, доверие солдатских масс — ​также. Под влиянием определен-

418

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ной агитации, ведомой наехавшими с тыла демагогическими ораторами, в солдатские массы проникли идеи «империалистической» войны,
о необходимости «мира во что бы то ни стало», о розни классовых интересов, о дележе земли и т. п.
По единогласному мнению всех докладчиков, вся эта работа ведется определенно Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, многие представители которого были изобличены уже в агитации
подобного рода, и деятельность их определенно направлена на разрушение армии.
С введением в частях комитетов положение ухудшилось еще
более. В комитеты попали главным образом худшие солдатские элементы, но обладающие «хорошо подвешенным языком». Многие из них
просто-напросто сводят старые счеты с начальством, но большинство,
под предлогом трактования свобод, ведет определенную проповедь прекращения войны и ослабляет до нуля боеспособность. О наступлении
на противника большинство комитетов и слышать не хочет, и, конечно,
эта идея приветствуема солдатскими массами.
Были уже случаи и насилий над офицерами и даже убийств.
Но тем не менее состояние войск на фронте, в описываемый момент,
все же, хотя бы внешним образом, лучше, чем то, которое представляется их наблюдению в Петрограде.
Почти все представители с фронта высказались за категорическую необходимость прекращения, тем или иным путем, деятельности Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов или хотя бы
за указание и разъяснение ему вредного и гибельного для страны направления его работы.
Этим верным, но почти безнадежным голосам с фронта делали возражения в указанном уже выше духе полковник Якубович и полковник Туган-Барановский, пытался внести свою оппортунистическую
мысль генерал Апухтин, но старые боевые офицеры стояли на несокрушимом доводе о категорической необходимости в армии дисциплины,
о недопустимости в войсках коллегиального начала в виде комитетов
и о безусловно необходимом прекращении деятельности Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Поливанов, во время докладов, задавал докладчикам некоторые
вопросы, показывавшие, что он прекрасно понимает рассказываемое
ими, давал соответствующие реплики, но, в заключение, все же просил
их, по прибытии представителей Совета, не вносить особой страстности в обсуждение, и я запомнил даже его выражение: «постараться если не понять — ​что они говорят, то хотя бы сделать вид, что понимают».
При этом он улыбнулся иронически и сказал:

419

Глава  I I

— Впрочем, я все-таки надеюсь, что информация о дисциплине в иностранных армиях несколько вернет их на землю. К сожалению, представитель французской армии не имел возможности прибыть
к нам, и потому я имею случай еще более благодарить присутствующего среди нас представителя великобританской армии, не отказавшего
придти к нам на помощь и осветить нам вопросы дисциплины в этой
армии.
Затем снова начались разговоры и споры между представителями фронта — с​ одной стороны, а полковником Якубовичем и полковником Туган-Барановским — с​ другой, и среди них около 9 часов вечера прибыли представители Совета рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов.
Войдя в зал заседания, они снова не сделали даже общего поклона, и Утгоф, не подходя к Поливанову, заявил, что они опоздали, так
как были задержаны в Совете рассмотрением ряда важных вопросов.
Затем они сели за стол, на этот раз — ​все вместе, причем Утгоф снова поместился рядом с Венгеровым.
Поливанов открыл заседание заявлением, что заседание, посвященное столь важному вопросу, как дисциплинарная власть начальников, он полагал полезным начать с информации комиссии о том, как
стоит этот вопрос в иностранных армиях тех государств, которые уже
пережили революции, и с этой целью пригласил в комиссию представителей французской и великобританской армий. Однако же представитель первой из них не имел возможности прибыть, о чем и уведомил, и прибыл лишь один представитель английской армии майор Х.,
который выразил любезное согласие ознакомить комиссию с положением вопроса о дисциплине в его армии, за что, от лица комиссии, он
и считает своим долгом принести ему благодарность. С этими словами
­Поливанов поклонился в сторону сидевшего влево от него, не за столом,
а отдельно — ​на кресле, английского представителя.
Мы все ожидали, что последний немедленно же и начнет свой
доклад, но Утгоф, пошептавшись с Венгеровым, попросил слова и сказал следующее:
— Мы считаем необходимым внести поправку в слова председательствующего, ибо в наименовании предмета сегодняшнего обсуждения им и наименовании того же предмета — ​повесткой о заседании,
выработанной на пленарном заседании Совета рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов, встречается весьма серьезное несогласование, а именно — ​повесткой, переданной мною из Совета председательствующему прошлый раз, предмет сегодняшнего обсуждения назван:
«Об упразднении дисциплинарной власти начальников», тогда как

420

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

председательствующий назвал его: «О дисциплинарной власти начальников», что, конечно, далеко не одно и то же.
— Да, конечно, это совсем не одно и то же, — п
​ рибавил с иронической улыбкой Венгеров.
Поливанов (я смотрел на него внимательно в эту минуту)
не моргнул глазом от этого более чем красноречивого заявления и совершенно спокойным голосом ответил, что он назвал так вопрос дня потому, что не предполагает, что наименование его вопросом «Об упразднении дисциплинарной власти начальников» означает, что этот вопрос
уже предрешен Советом, так как в таком случае не было бы уже и надобности обсуждать его в комиссии, но что он думал, что этот вопрос будет обсуждаться и при этом неизбежно придется затронуть и идейную
сущность дисциплинарной власти начальников в армии, почему он так
и назвал вопрос, подлежащий обсуждению.
— Во всяком случае, в протоколе заседания вопрос дня должен
быть назван так, как он назван на повестке, — з​ аявил авторитетным тоном Венгеров.
— Да, это будет выполнено, — ​отвечал Поливанов и затем спросил: — ​Угодно ли будет комиссии выслушать информацию представителя великобританской армии?
— Отчего же. Это очень интересно, — ​последовал ответ Утгофа.
Поливанов обратился к англичанину и предложил ему слово I.
Типичный британец, с выдающимся вперед подбородком, свидетельствующим об энергии, с умными, холодными глазами, глядевшими в упор на представителей Совета, начал говорить. Он, отчеканивая каждое слово, говорил около получаса. Из его слов было ясно, что
дисциплина в английской армии весьма строга и строже бывшей в нашей армии до революции приблизительно на одну ступень, так что,
I

Генералом Половцовым, командовавшим войсками Петроградского округа короткий срок перед Корниловым, написаны об этом времени воспоминания под
заглавием: «Дни затмения. Записки Главнокомандующего войсками Петроградского округа генерала П. А. Половцова в 1917 г.». Книгоиздательство «Возрождение». 2 Rue de Sêze. Paris (9). В этих воспоминаниях одна глава: «Поливановская комиссия». В ней автор, отрывочно и довольно беспорядочно, излагает те же
события, которые составляют предмет моего изложения. Оттого ли, что автор
многое уже успел позабыть, или просто по недостаточной его осведомленности
в то время, но в его изложении встречается много недоговоренного и некоторые
неточности. Так, например, ничего не упоминается о первом собеседовании
по поводу приказа № 1. Говоря о заседании с участием английского представителя, последний назван Ноксом. Между тем автору этих строк генерала Нокса
приходилось многократно встречать в Сибири при Колчаке, приходилось часто
работать с ним, и я обязан категорически указать, что Нокса в комиссии не было
(примеч. М. А. Иностранцева).

421

Глава  I I

­ апример, младший офицер английской армии имеет дисциплинарн
ную власть, приблизительно соответствующую таковой же нашего ротного командира, а этот последний — ​дисциплинарную власть нашего
командира батальона. Закончил свои слова англичанин заявлением,
что в английской армии, конечно, даже и не мог бы быть поднят вопрос
об упразднении дисциплинарной власти начальников, так как поднявший его был бы, несомненно, признан ненормальным и был бы помещен в больницу. Настолько эта идея, по его словам, не вяжется с самим
существованием армии.
Во все время речи англичанина представители Совета перешептывались между собою, улыбались и, видимо, давали реплики на его
слова. Раз я уловил даже слова «вербованная армия», сказанные Венгеровым Утгофу. В середине речи к ним подошел Бинасик, сидевший
крайним, и тоже принимал участие в разговоре. При заключительных
словах Венгеров иронически улыбнулся и многозначительно поглядел
на Утгофа.
Поливанов с прежним бесстрастием слушал англичанина, при
окончании последним его доклада кивнул головой в знак благодарности
и предложил высказаться.

***
Просил слова Утгоф и сказал, записанное мною тут же со стенографической точностью, следующее:
«Все высказанное нам сейчас представителем английской
армии нам было чрезвычайно интересно и любопытно выслушать.
­Однако же мы — п
​ редставители Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов — ​не можем не высказать комиссии, что поучений
или каких-либо практических указаний для русской революционной
армии мы извлечь из этой информации не можем. Пример английской,
да и никакой другой армии в мире не может служить руководящим основанием для нашей армии уже по одному тому, что ни одна армия
не завоевала себе свободу сама — ​как русская армия».
После этого ответа в зале заседания водворилось минутное молчание. Я смотрел внимательно на Поливанова. Хотя выражение его лица и оставалось по-прежнему невозмутимым, но было видно, что он
не ожидал подобного ответа. Да и, действительно, кто мог бы его ожидать? Можно ли было думать, что придется встретиться с такой фанатической и не государственной аргументацией? И что можно было возразить против нее? Более того, могли ли какие-либо возражения

422

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ одействовать на оппонирующих представителей Совета? Мне лично
п
было вполне ясным, что, при высказанной точке зрения, никакие доводы и примеры не могли принести пользы. Было очевидно, что вопрос
был в Совете уже предрешен и всякие возражения, хотя бы и самые логические и обоснованные, были бесполезны.
Во время ответа Утгофа я следил и за представителем английской армии. Нельзя не признаться, что крайне трудно передать словами
выражение его лица. На нем написано было не презрение, но нечто гораздо большее, чем ирония. Это было выражение лица, с которым взрослый слушает болтовню скверного, непослушного ребенка, прежде чем
его наказать.
Стали просить слова, один за другим, представители фронта.
Я не буду останавливаться подробно на их возражениях и вопросах. Укажу лишь, что в их лице слышался здоровый государственный и военный голос, горячо оспаривавший революционную и даже партийную
окраску столь фундаментального для армии вопроса, как дисциплина.
Была многократно повторена всем известная истина, что без дисциплины, и притом поддерживаемой не кем другим, как начальниками, существование армии немыслимо.
Наконец, один из представителей фронта — п
​ одполковник с рукой, очевидно — п
​ осле ранения, на повязке, видимо, не выдержав и забыв совет Апухтина и просьбу Поливанова, но, несомненно, горячо болея душой за родную армию, резко сказал:
— Если Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов
просто хочет разрушить русскую армию — п
​ усть он это прямо и скажет. Нам тогда тут делать нечего и не о чем совещаться. Мы знаем —​
что делать.
Венгеров переглянулся с Утгофом и попросил слова:
— Из возражений представителей фронта вообще, а из слов последнего из них — в
​ частности, мы убеждаемся, что наши предположения
о взаимном непонимании друг друга, или, вернее, о полном нежелании
нас понять со стороны представителей бывшей царской армии, имеются вполне налицо. Нас, то есть Совет, упрекают в том, что мы хотим разрушить царскую армию. Но нельзя разрушить то, что уже не существует.
— Царской армии уже больше нет. Есть ее ничтожные остатки, — ​поддакнул Утгоф.
— Царская армия уже не существует, — п
​ родолжал Венгеров, — о
​ днако же мы нисколько не скрываем, что даже если бы она и существовала, то мы всеми силами стремились бы ее разрушить. Раз рухнул царский режим, логически должна рухнуть и его армия. Иначе быть
не может. Мы повторяем, что армия должна и будет строиться на совер-

423

Глава  I I

шенно новых началах и основаниях, так как старые основания подгнили и на них нечего ссылаться. Слепому повиновению рабов на смену
должна придти сознательная революционная дисциплина на началах
свобод и любви к революции. С этою дисциплиной французская армия
после революции не только отбила все попытки интервенций, но и сама
понесла далеко в пределы противников на концах своих штыков революционные лозунги. Так было во Франции, так будет и в России. Старый
фундамент должен быть срыт до основания и вместо него — в
​ оздвигнут
новый. Угроз же со стороны людей, не понимающих данного момента,
мы, то есть Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, не боимся, так как знаем и твердо верим, что всегда Париж побеждает Вандею. Если народное негодование не вышло еще за пределы своего долготерпения, то это не значит, что оно не может и вообще выйти за эти
пределы, и горе тогда будет тем, кто не мог или, вернее, не хотел понять
этой роковой истины.
Поливанов, однако, попросил внести больше спокойствия
и меньше страстности в прения и предоставил слово полковнику Якубовичу. Последний снова начал развивать свою мысль о необходимости
забыть старое и пойти навстречу настоянию Совета рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов и изъять дисциплинарную власть из рук начальников и передать ее войсковым комитетам.
Представители фронта снова стали горячо возражать против
этого, указывая, что этим, в сущности, начальники будут упразднены
и бессознательные и падкие на соблазнительные призывы солдатские
массы просто перестанут сражаться, то есть приведут к позорному окончанию войны.
Прения снова стали принимать горячий характер, как вдруг
дверь зала заседаний отворилась и… вошел генерал Корнилов.

***
Мы все, и в том числе и представители Совета, встали, и Поливанов сделал несколько шагов навстречу Корнилову. Я не видел последнего 11 лет, и, конечно, он внешне переменился и постарел. Видимо, война и плен дались ему не даром. Он осунулся, поседел, и глаза выглядели
усталыми. Держался же он, однако, по-прежнему бодро, твердым и уверенным шагом вошел в зал заседаний и, направившись к Поливанову,
поздоровался с ним за руку, а всей комиссии сделал общий поклон.
Поливанов предложил ему свое место, но Корнилов просил его
не беспокоиться и продолжать заседание, на котором он просил разре-

424

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

шения присутствовать. Он сам взял стул и поместился по правую руку
председателя, но не за столом комиссии, а в стороне.
Представители Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, видимо, были удивлены прибытием в комиссию нового командующего Петроградского военного округа, переглянулись между собою
и начали о чем-то оживленно совещаться.
Я не знаю — б
​ ыл ли предуведомлен Поливанов о прибытии
Корнилова или нет, но у меня сложилось бесспорное впечатление, что
прибытие это было между ними условлено и что на Корнилова Поливанов смотрел как на свой последний резерв в борьбе с представителями Совета.
Тотчас после того как все сели, Поливанов стал излагать Корнилову весь предшествующий ход заседания. Он ознакомил его с докладом
представителя английской армии, передал ему ответ на этот доклад Утгофа и вкратце рассказал ему ход прений до его прибытия.
Корнилов все слушал молча, не задавал никаких вопросов,
и только тогда, когда Поливанов, заканчивая доклад, вкратце передал
ему мнения представителей фронта, он сказал:
— Мнения представителей фронта имеют, конечно, наиболее
решающее значение, и потому, если вы, ваше высокопревосходительство, ничего не имеете, я пожелал бы выслушать их лично. Конечно, их
голос — ​в первую голову, а не голоса с тыла, имеет решающее значение.
Тылы всегда более деморализованы, чем фронт.
Поливанов немедленно же предложил высказаться представителям фронта. Последние снова единодушно стали высказывать то же,
что они сообщили Поливанову и нам перед началом заседания. Только
на этот раз, видя присутствие здесь Корнилова и инстинктивно чувствуя
в лице его несомненную поддержку их мнений, они высказались еще
определеннее и резче, указывая на несомненное разложение армии, развиваемое сознательно с тыла вообще, а со стороны Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в особенности. Они снова всей тяжестью
взращенных долголетней военной службой и страдой войны доводов обрушились на приказ № 1 и снова высказались категорически за возможно скорейшее прекращение работы по разрушению армии, и в первую
очередь там, где она дала наибольшие результаты, то есть в Петрограде.
— Петроградский гарнизон, — ​сказал один из них, — ​является наиболее поучительным в отрицательном смысле примером разлагающей деятельности противогосударственных элементов, идущих
по определенному пути — к
​ прекращению войны. Прежде чем начинать оздоровление фронта, надо радикально оздоровить столицу, откуда идет весь этот разврат.

425

Глава  I I

Представители Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов слушали этот горячий ряд протестов с нескрываемыми знаками нетерпения и иронии и несколько раз пытались возражать, но каждый раз
были останавливаемы Поливановым, просившим не прерывать ораторов.

***
Когда последний из них кончил говорить, Утгоф просил слова,
но Поливанов отвечал, что предоставит ему слово после генерала Корнилова, уже раньше просившего его разрешения высказаться.
— Я должен заявить лишь, — с​ казал спокойным, но глухим
голосом Корнилов, — ​что хотя, конечно, гарнизон Петрограда и является совершенно небоеспособным и представляет собою собрание распущенных и утерявших даже элементарный порядок частей, но тем
не менее он не может служить мерилом для суждений о состоянии
армии вообще, так как на фронте состояние людей и дисциплина —​
лучше. Внушать же тревогу за столицу у представителей армии состояние этого гарнизона также не должно, так как мною на днях будет сделано распоряжение о выводе частей Петроградского гарнизона
на фронт и о замене их надежными частями, вызванными для этой
цели с фронта I.
Когда Корнилов произнес эти слова, меня сразу же охватило
недоумение: зачем они были им сказаны? Более того, мне стало даже
досадно, что он сказал их тут. Для чего он сказал их? Если для того, чтобы пугнуть представителей Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, то ведь Корнилов был достаточно умным человеком,
чтобы понять, что Совет этим не запугаешь. Если он хотел показать им,
что распоряжается Петроградским военным округом — ​он, а не Совет,
то опять-таки он уже, несомненно, успел настолько осмотреться в столице, что не мог не видеть, что и это было не совсем так и что Совет
уже фактически узурпировал почти всю власть у военных начальников. В таком случае эти слова являлись бесполезной бравадой. Но, мало
того, эта бравада была не только бесполезной, но она была определенно вредной, так как раскрывала глаза Совету на истинные намерения
Корнилова. Если до этого Совет мог еще только предполагать такой шаг
со стороны Корнилова, мог опасаться этого шага, но не имел бы никакого права и повода указывать на него ­солдатским массам и, таким

I

Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.

426

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ бразом, призвать их к окончательному неповиновению, то теперь он
о
имел на это право и — ​к этому повод. Он давал оружие в руки врагам.
Он мог бы иметь хотя бы некоторое, но все-таки не полное
оправдание своему заявлению, если бы, ко времени этого заявления,
приведенные им уже с фронта надежные части стояли бы под Петроградом. Тогда такое заявление хотя и грозило бы, несомненно, самой
личности Корнилова опасностью, но носило бы характер открытого
объявления войны. В описываемую же минуту ничего подобного не было в действительности и Корнилов не имел фактически никакой реальной силы заставить гарнизон Петрограда подчиниться приказу его,
а не Совета.
Может быть, он просто переоценивал свои силы и возможности? Но в таком случае это было опять-таки непониманием обстановки,
что является непростительным не только для политика, но уже и для военного вождя.
Мне кажется, что в данной обстановке мудрая политика подсказывала бы именно упоминавшееся мною выше необходимое коварство. Последнее должно было бы выразиться в осторожном, вкрадчивом
завоевании себе доверия Совета рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов и даже приобретении популярности у него и в то же время
в крайне скрытном подтягивании надежных сил к Петрограду и обеспечении внезапного захвата в нем власти. И лишь по завоевании себе
доверия и сосредоточении сил можно было надеяться с успехом наносить удар.

***
Пока Корнилов говорил, Утгоф и Венгеров усиленно переглядывались и перешептывались, а когда он сказал свою последнюю фразу, Утгоф поглядел на других представителей Совета и, видимо, получив одобрение, снова попросил слова.
— Мы только что, — с​ казал он, — с​ лышали заявление командующего войсками Петроградского военного округа о предполагаемом
им выводе Петроградского гарнизона на фронт и о замене его в столице другими частями с фронта. Мы, в свою очередь, заявляем, что мы,
то есть Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, этого ему
не позволим I. Мы не позволим этого потому, что Советом было обещано

I

Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.

427

Глава  I I

Петроградскому гарнизону, в благодарность за поддержку революции,
никогда его на фронт не выводить.
После этого заявления, уже совершенно откровенно разъяснившего обстановку, в заседании комиссии водворилось гробовое молчание, среди которого Корнилов молча поднялся, подал руку Поливанову,
сделал общий поклон и вышел из комнаты.
У меня на минуту мелькнула в голове мысль, что, может быть,
нам многое неизвестно, но что, может быть, именно в этот момент уже
арестован Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и в Петроград введены надежные части и, таким образом, заявление Корнилова было лишь Святославовым I кликом: «иду на Вы». Однако же в действительности ничего подобного не было.
Ввиду сенсационности заявления представителей Совета и уже
позднего времени Поливанов, предупредив о следующем заседании
назавтра, закрыл заседание. Представители Совета с самодовольным
видом ушли одни из первых. Мы тоже стали расходиться, и многие
из представителей фронта тут же откровенно заявляли, что после всего
виденного и слышанного здесь им нечего делать и они предпочитают,
немедленно же, уехать на фронт к своим частям, как это ни тяжело при
сложившейся обстановке, но не хотят разрушать армию собственными
руками, да еще ударом в спину.
Я также после описанного заседания принял, на этот раз уже
окончательное, решение уйти из комиссии. На этой почве, перед уходом, у меня произошел новый разговор с Поливановым. Я снова заявил
ему, что уже и ранее у меня была мысль, что, при наличности Совета
рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, деятельность комиссии
является бесполезной тратой времени, после сегодняшнего же столкновения Корнилова с представителями Совета эта мысль перешла в крепкое убеждение, и я прошу его не обижаться, если я перестану посещать
заседания. Он снова пытался меня уговаривать:
— Конечно, Лавр Георгиевич не послушался меня (мы ведь говорили с ним вчера) и напрасно погорячился, но ведь до увода гарнизона Петрограда дело не дойдет, ему это сделать, конечно, не дадут.
Придется примириться и, хитря и лавируя, работать дальше, пытаясь
сохранить армию.
— Корнилов этого не стерпит, он уйдет со своего поста, — с​ казал я. — ​Для чего вообще он сделал сегодня свое заявление?

I

Святослав Игоревич (942–972) — р
​ усский князь, великий князь Киевский (945–
972), полководец.

428

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Повторяю вам — о
​ н погорячился. Не стерпело горячее прямое солдатское сердце, и, я думаю, он теперь раскаивается в своей горячности и мне удастся уговорить его не бросать армию на произвол судьбы. Это же я, и не в первый уже раз, прошу и вас.
Однако же я, поблагодарив за доброе отношение, категорически отказался от работы в комиссии и на высказанное им сожаление ответил до сих пор памятными мне словами:
— Дом — ​горит, ваше высокопревосходительство, надо уйти
из него, а не подливать в него керосин.
— Когда дом горит, — о
​ твечал мне Поливанов, — н
​ адо не уходить из него, а стараться тушить пожар.
— Но я глубоко убежден, — ​отвечал я, — ​что потушить пожар
мы, по крайней мере, уже не в состоянии.
Он пожал мне руку, и мы расстались. Это были мое последнее свидание и последний разговор с Поливановым. Больше я его уже не видел.

***
Между тем события продолжали развиваться своим чередом
с большой быстротой. Гучков, поняв ли наконец, что он совершенно
не подготовлен к своей роли военного министра, или перейдя от радужного революционного оптимизма к мрачному пессимизму и изверившись
в жизнеспособности Временного правительства, но, как бы то ни было,
оставил пост военного министра и был заменен… Керенским.
Многими это назначение было приветствуемо. Я уже говорил,
что в то время среди интеллигентных кругов населения Петрограда,
да и России вообще, многие увлекались этой личностью. В нем видели действительного революционного народного вождя, видели второго Дантона. Находили в нем помимо бурного темперамента народного
трибуна и большую деловитость. Были убеждены, что с ним одним считаются народные массы.
Я уже и тогда совершенно не разделял этих восторгов. Мне он
представлялся митинговым болтуном, ловко подделывавшимся к революционным настроениям, человеком узко партийным, довольно беспринципным и, конечно, уже совершенно не деловитым.
Для управления Военным министерством он, конечно, был подготовлен еще менее, чем Гучков, ибо последний, за свою деятельность
в Государственной думе, хотя бы соприкасался постоянно с военными
вопросами, Керенский же соприкасался с военным ведомством лишь
будучи защитником в военных судах по делам политического характера

429

Глава  I I

и не более того. Демагогические же приемы и замашки, несомненно отличавшие его уже и на посту министра юстиции, в Военном министерстве должны были принести еще больший вред, внося бесспорное разложение в разлагающуюся и без того армию.
Что это было так, покажет следующий пример, рассказанный
мне начальником Павловского военного училища генералом И. И. Вальбергом I, давно известным мне по службе в лейб-гвардии Павловском
полку, с которым мне пришлось заседать несколько позже в комиссии
по реформе военно-учебных заведений, на чем я остановлюсь дальше
много подробнее.
Дело в том, что хотя Керенский и льстил беззастенчиво солдатским массам и называл озверевших матросов «красою и гордостью революции», а самую революцию окрестил «бескровной», но за свою собственную безопасность довольно-таки побаивался и потребовал такого
мероприятия, которое не имело места и при царском правительстве. Он
потребовал, чтобы в дом военного министра на Мойке ежедневно высылался бы унтер-офицерский караул, который выставлял бы часовых
к дверям и вообще охранял бы особу министра.
И вот, потребовав такой караул, он, хотя и рассыпался в похвалах сознательному революционному солдату, однако же свою собственную безопасность предпочел ему не вверять и, по его приказанию, караул в доме военного министра должны были нести юнкера военных
училищ как элемент, действительно оставшийся военным и потому более надежный.
Вот на этой-то почве и разыгрался эпизод, рассказанный мне
Вальбергом. Вскоре после установления караула в доме военного министра Вальберг, пользуясь правом и выполняя обязанность начальника
части, от которой выставлен караул, приехал в дом военного министра
для поверки этого караула.
Когда он поднялся из вестибюля по лестнице, то в приемной,
у входных дверей в кабинет министра, он увидел парных часовых-юнкеров, отчетливо и молодцевато, как всегда, взявших ему «на караул».
Он хотел было поздороваться с ними, как увидел нечто такое, от чего
просто остолбенел. Позади каждого часового стояло по креслу, вынесенному из министерской гостиной. По его рассказу, он, первое время,
до того опешил, что не знал — ​что предпринять. На вопрос, заданный
им одному из часовых: что значат эти кресла и кто их сюда поставил, он
I

Вальберг Иван Иванович (04.10.1859–21.09.1918) — г​ енерал-майор (с 1908), генерал-лейтенант (с 06.12.1914). Начальник Павловского военного училища
(26.01.1914–1917).

430

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

получил ответ, что юнкера, вступая на пост, нашли уже эти кресла поставленными и сами не понимают: зачем они здесь?
Вальберг собирался уже было искать прислугу, чтобы выяснить
через нее вопрос о креслах, как прибыл Керенский и, увидав начальника училища, просил его зайти вместе с собою в кабинет.
Войдя, он тотчас рассыпался в благодарностях и любезностях
начальнику училища за вид и службу юнкеров и собирался было уже отпустить его, как Вальберг сам обратился к нему с вопросом: что значат
эти кресла и кто их поставил?
Нимало не смущаясь, а, наоборот, с большим апломбом, Керенский ответил, что кресла поставлены по его приказанию. Что отношение к солдату в революционной армии должно быть более гуманным, чем в бывшей царской армии, и что требовать от человека, чтобы
он два часа подряд стоял, есть бессмысленная и ничем не оправдываемая жестокость. Ввиду этого, он и приказал поставить за каждым часовым по креслу, на котором последний и мог бы, устав, присесть и отдохнуть.
На это Вальберг, к чести его будь сказано, без обиняков сказал,
что хотя революция и была, но устав гарнизонной службы не отменен,
а согласно последнему часовой, стоя на посту, не имеет права ни разговаривать с посторонними, ни сидеть, ни спать, ни есть, ни пить, ни курить, а на внутренних постах — и
​ ходить, и пока устав не отменен, гарнизонная служба должна нестись согласно этому уставу и даже сам
военный министр не имеет права отменять то, что требуется уставом
и чему обучаются юнкера.
Керенский первоначально растерялся от этого доклада и даже пробормотал: «Я этого не знал», но затем попытался было защищать
свое распоряжение и снова стал говорить о необходимости иных, более гуманных, отношений к солдатам и о вреде их бесполезного утомления и т. д.
Однако же Вальберг категорически заявил, что кресла должны быть убраны и что, в противном случае, он просит освободить его
от должности начальника училища, так как он не может оставаться таковым при условиях, когда юнкеров учат одному, а на практике делается другое.
— Так что, вы настаиваете на том, чтобы часовые не сидели? —​
спросил он Вальберга.
— Я настаиваю не только на том, чтобы часовые не сидели, —​
отвечал Вальберг, — ​но чтобы были убраны и кресла, дающие мысль,
что часовой может сидеть, так как такая мысль может родиться только
не в военной голове.

431

Глава  I I

— А если устав будет отменен? — ​спросил снова Керенский.
— Тогда будет иначе, но, отменив существующий устав гарнизонной службы, надо будет вместо него дать новый, и лишь по появлении последнего, но отнюдь не ранее, можно будет предъявлять новые
требования и давать новые разрешения.
— В таком случае я попрошу генерала Поливанова в спешном
порядке рассмотреть этот вопрос в его комиссии и внести необходимые исправления в устав. Кресла же я прикажу убрать, — ​отвечал Керенский.
Привожу этот пример в доказательство того, насколько был несведущ даже в элементарных военных вопросах и в то же время склонен
к популярничанию Керенский, не постеснявшийся, однако же, занять
место военного министра. Если же он лишь притворялся неосведомленным, а отдавал подобные распоряжения, чтобы снискать себе популярность у революционных масс, то тогда это было еще хуже, так как он
в угоду распущенным солдатам и Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов вносил сам разложение в армию, во главе которой был
поставлен.
Впоследствии, как известно, он не постеснялся принять даже
пост Верховного главнокомандующего, правда, при начальнике штаба — г​енерале Алексееве. Имеется сведение, что на это назначение
реагировали, характернее всего, наши враги — н
​ емцы. Так, командовавший всеми немецкими войсками на русском фронте, старик фельдмаршал Гинденбург, смеявшийся вообще чрезвычайно редко, как рассказывали, хохотал до слез, получив известие о назначении Керенского
Верховным главнокомандующим.
Как бы то ни было, но, став военным министром, Керенский
не только не принимал мер к успокоению революционных масс и введению жизни в нормальное русло, но продолжал разжигать революционные страсти и твердил о необходимости «углубления революции».
Перечислять все меры, принимавшиеся или хотя бы допускавшиеся с этой целью и в этом направлении, несомненно при его сочувствии, нет надобности. Они слишком еще памятны всем пережившим
это кошмарное время. Остановлюсь только на двух фактах: на прибытии
в Петроград Виктора Чернова I и на погребении жертв революции.

I

Чернов Виктор Михайлович (25.11.1873–15.04.1952) — п
​ олитический деятель, руководитель и теоретик партии эсеров.

432

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
Как известно, с первых же дней революции была объявлена
амнистия не только для всех политических преступников и эмигрантов, что было понятно и естественно, но и амнистия — в
​ сех вообще,
до уголовных преступников включительно. Из Сибири и разных тюрем
потекли преступные элементы в столицы, где разгуляться было больше простора. Поспешили возвращаться и политические эмигранты,
и в числе их небезызвестный Виктор Чернов. Личность, пользующаяся вообще темной славой даже среди самих эсеров, человек с подозрительным прошлым и особенно прославившийся защитой знаменитого
​ урцевым II, он
Азефа I перед социалистом же, но честным человеком — Б
не только вернулся в Россию, но, на основании свободы слова, стал произносить публичные речи на улицах.
Речи эти привлекали много слушателей, и основным смыслом
их было определенно обращение революции из политической в социальную. В них истерично выкрикивалось о необходимости и справедливости насильственного отобрания земель от помещиков, о необходимости борьбы классов и о неизбежности диктатуры пролетариата. Другими
словами, это была образцовая подготовка почвы для появления Ленина.
У низших классов населения речи эти, конечно, встречали большое сочувствие, ими заслушивались кухарки, дворники, извозчики, и ими население Петрограда определенно обрабатывалось в направлении большевизма. Никаких мер для ограничения этих выступлений или для
придания им хотя бы менее провокационного, вызывающего характера
не принималось. Приходилось слышать, что Керенский определенно отмежевался от Чернова и что хотя они и принадлежали к одной и той же
партии эсеров, но что между ними, мол, нет ничего общего. Теперь, может быть, это и так, но что появление Чернова и его работу по подготовке социальной революции в России Керенский — ​видел и, обладая,
несомненно, наибольшей властью из всех министров Временного правительства, этой работе не помешал, — ​это факт неоспоримый.
Мало того, Чернов даже был выдвинут и проведен на выдающийся по важности пост председателя Учредительного собрания.

I

II

Азеф Евно Фишелевич (10.1869–24.04.1918) — р
​ еволюционер, один из руководителей партии эсеров (глава боевой организации) и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Разоблачен В. Л. Бурцевым.
Бурцев Владимир Львович (17.11.1862–21.08.1942) — ​публицист, издатель. Получил известность скандальными разоблачениями секретных сотрудников Департамента полиции.

М. А. Иностранцев
1914
Архив Ю. М. Строева
Публикуется впервые

Николаевская академия
Генерального штаба
Почтовая открытка

Знак выпускника
академии

Генерал В. Н. Петерс
(на переднем плане)
и полковник В. А. Берников
в Елисаветградском
кавалерийском училище
1911
А. И. Андогский
Около 1917

Обложка книги
М. А. Иностранцева
1914

М. А. Иностранцев
на фронте
1915
ГА РФ

Генерал-майоры
Б. П. Богословский
и А. А. Сурнин
(сидят) в штабе
Сибирской армии
1918
Фото предоставлено
А. М. Кручининым

В. О. Каппель

А. П. Степанов

Епархиальное
женское училище
в Екатеринбурге,
в здании которого
располагалась
эвакуированная
из Петрограда
академия
Фото предоставлено
А. М. Кручининым

Распоряжение СНК
№ 744 от 10 марта
1918 г. о сохранении
Военной академии
за подписью
В. И. Ленина

1

4
3

2

План Казани
с обозначением мест,
связанных с академией:
1 — ​здание академии;
2 — ​гостиница «Волга»;
3 — ​дом А. Н. Казем-Бека;
4 — ​Казанская ЧК

Казань. Здание
Коммерческого
училища, в котором
в августе 1918 г.
располагалась академия
Фотография А. В. Ганина
2012
Казань. Дом А. Н. КаземБека, в котором
проживали профессора
и преподаватели
академии
Фотография А. В. Ганина
2012

В. Г. Болдырев

Б. М. Колюбакин
Научный архив
Института российской
истории РАН

А. Ф. Матковский

Г. Г. Христиани

1914
Архив Ю. М. Строева
Публикуется впервые

Научный архив
Института российской
истории РАН

Д. А. Лебедев

П. Ф. Рябиков
Архив
Ю.М. Строева

В штабе Сибирской армии.
Сидят (слева направо): командующий
Сибирской армией генерал-лейтенант
Р. Гайда, Верховный правитель России
адмирал А. В. Колчак, начальник штаба
Сибирской армии генерал-майор
Б. П. Богословский, уполномоченный
по охране государственного порядка
в Пермской губернии полковник
С. А. Домонтович.
Стоят: капитан Соломодинцев (?),
полковник А. П. Попов, полковник N,
личные адъютанты Колчака штабскапитан В. С. Матвеев и ротмистр
В. В. Князев
Екатеринбург, 17 февраля 1919
Фото предоставлено А. М. Кручининым

Проездной билет
М. А. Иностранцева
Загреб — Самобор
1922
ГА РФ
Публикуется впервые

М. А. Иностранцев
Около 1930
ГА РФ

Титульный лист
книги
М. А. Иностранцева
1933

Интервью
с М. А. Иностранцевым
в газете «Време»
Белград. 1930
ГА РФ

Адрес кружка по изучению
мировой войны на имя
М. А. Иностранцева по случаю
25-летия военно-научной
деятельности
1927
ГА РФ
Публикуется впервые

Адрес Галлиполийского
землячества в Чехословакии
на имя М. А. Иностранцева
по случаю 25-летия научнопедагогической деятельности
Апрель 1928
ГА РФ
Публикуется впервые

Из рукописи Иностранцева
«Впечатления начальника штаба
дивизии, командира полка,
начальника штаба корпуса
и командира бригады»
ГА РФ
Публикуется впервые

Могила М. А. Иностранцева
Прага, Ольшанское кладбище
Фотография А. В. Ганина
2013

433

Глава  I I

***
Погребение жертв революции также должно быть отнесено, конечно, к приемам углубления революции и затеяно было если и не самим
Керенским, то, во всяком случае, при полном сочувствии и содействии его.
Как известно, в дни, предшествовавшие 27 февраля, при столкновениях населения с войсками и полицией были убитые и скончавшиеся от ран. Число их определялось различно, и, думаю, никто точно
его установить не мог и не может. Это невозможно потому, что многие из убитых были отвезены по приемным покоям, и так как времени от 27 февраля прошло уже достаточно, то они и были уже похоронены нормальным порядком, которым хоронят неизвестных людей,
умерших на улице. Кроме того, несомненно, многие, будучи тяжело ранены на улице, успели добраться домой, умерли там и были погребены
родственниками. Никакого учета этим убитым «жертвам революции»
в первые сумбурные дни после 27 февраля не велось да и не могло вестись, так как приемные покои при полицейских участках, вследствие
разгрома последних, не существовали и, следовательно, их могли доставлять лишь в покойницкие городских больниц, а последние были
заинтересованы регистрацией лишь своих, больничных, покойников,
а не чужих, привезенных с улицы.
Но, как бы то ни было, российскому Конвенту — ​Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, raison d’être I которого составляло — ​разрушать, а не создавать, и «углублять революцию»,
­фактически и полностью уже вырвавшему к этому времени власть
из рук бесталанного и слабовольного Временного правительства, а также г[осподину] Керенскому было настоятельно необходимо создать новый случай для зажигательных речей и демонстраций против павшего
уже правительства.
С этой целью из погребения «жертв революции» решено было
устроить целую шумную демонстрацию, и для этого, прежде всего, о погребении была пущена самая широкая реклама. Погребение должно было произойти на Марсовом поле, то есть в центре города, якобы для того,
чтобы могилы постоянно напоминали населению столицы о понесенных им жертвах в борьбе за свободу. Соображение о том, что едва ли является гигиеничным для того же населения Петрограда устраивать в центре его и среди водопроводной сети кладбище из нескольких десятков,

I

Смысл существования (фр.).

434

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

а может быть, и сотен полуразложившихся покойников, было, конечно,
оставлено в стороне, так как углубление революции было важнее I.
Перед погребением, однако, процессия с гробами, сопровождаемая несколькими тысячами рабочих, должна была пройти довольно
большой путь по всему городу с оркестрами военной музыки, барабанщиками и пением революционных песен, которым стали, в спешном
порядке, учить рабочих и работниц.
Сами жертвы революции, якобы специально для этого еще
не погребенные, были взяты из покойницких городских больниц и уцелевших приемных покоев при бывших полицейских участках (весьма
немногих). Они должны были быть, естественно, уже в сильно разложившемся виде. Но несомненно, что среди них оказались и безродные
больные, умершие в больницах, и всякого рода бездомные бродяги
и пьяницы, умершие на улицах, безвестные самоубийцы и т. д. Все эти
якобы «жертвы» царского режима были уложены в гробы, обтянутые
красным кумачом, и должны были, путешествуя в течение нескольких
часов по городу, составить предмет революционной демонстрации, которая должна была закончиться, как уже сказано, погребением на Марсовом поле с произнесением, конечно, многочисленных революционных же речей, для которых, собственно, все и было затеяно.
Путь процессии пролегал, между прочим, по Кадетской и 1-й линиям Васильевского острова, то есть мимо моей квартиры, и я с семьей
имел возможность наблюдать ее из окон.
Необходимо отметить, что мы ожидали, естественно, увидеть
что-то если не величественное и грозное по подъему, то хотя бы трогательное. Однако же не только первого, но и второго, при всем желании,
усмотреть было нельзя.
Шествие появилось на нашей улице около 11 часов утра и тянулось около часа времени, то есть занимало около четырех верст в длину.
Красные гробы, несомые, по одному, рабочими и другими представителями пролетариата, прерывались рядами рабочих и работниц, певших
революционные песни. Местами среди них были вкраплены барабанщики и флейтисты частей Петроградского гарнизона, бившие в барабаны и насвистывавшие марш. Марш же был не погребальный, который
приличествовал бы случаю, а тот, которому научили горнистов запасных батальонов для маршировки, так называемый «Старо-егерский».
I

Захоронения на Марсовом поле — ​революционный некрополь в центре СанктПетербурга. Начал формироваться после Февральской революции, когда здесь
23.03.1917 были похоронены 184 жертвы революции. Захоронения осуществлялись с 1917 по 1933 г.

435

Глава  I I

Но дело в том, что марш этот, не предназначавшийся для игры на погребениях, имел темп не медленный, как полагается на похоронах,
а довольно быстрый, бравурный и даже веселый, вследствие чего вся
процессия шла довольно быстро, а местами было впечатление, что она
почти бежала. При этом флейтисты, бывшие, конечно, из запасных батальонов, были плохо обучены играть и немилосердно врали мелодию.
Рабочие и работницы шли правильными шеренгами, по четыре
или по шесть человек, причем работницы шли, взявшись, должно быть
для равнения, под руки, так что получалось впечатление народного гулянья. Исполнение революционных песен, очевидно, наскоро выученных, было самым жалким, причем темп их не соответствовал темпу
марша и поэтому дисгармония получалась полная, что, вместе с пением без всякого выражения, имело вид комического отбивания кем-то заказанного и инспирированного номера. Все это, вместе взятое, в связи
с мыслью, что, может быть, больше чем в половине гробов лежали останки бездомных бродяг и пьяниц, подобранных на улицах и никакого отношения к революции не имевших, производило жалкое, трагикомическое впечатление.
Однако все эти мероприятия Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и Керенского, в связи с полной бездеятельностью
Временного правительства и возраставшим с каждым днем разлагающим влиянием войсковых комитетов, все более и более подрывали дисциплину и исполнительность у сравнительно даже недурных солдат
и вели к самовольству и сознательной наглости. Для примера приведу
случай с моим вестовым и моей лошадью.

***
Как я уже упоминал выше, при мобилизации каждый из штабофицеров академии имел установленное законом право — ​получить
из полуэскадрона академии, за ремонтную цену, выбранную им самим
лошадь, а для ухода за нею к нему назначался вестовой — ​также с лошадью. Выбранная, таким образом, лошадь становилась, конечно, собственностью офицера.
Таким образом, получил лошадь и я, в виде коня — «
​ Рядовой»,
с вестовым Мельничуком, также с лошадью. Вестовой был хотя и довольно тупой хохол, но исполнительный, дисциплинированный и хорошо ходивший за лошадью.
Когда я прибыл на ускоренные курсы при академии, то лошадь,
как и другими, была поставлена мною в конюшню полуэскадрона ака-

436

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

демии, причем деньги за ее довольствие с меня удерживали из полагавшихся мне фуражных денег каждый месяц при выдаче жалования.
Ввиду того что цена на фураж к тому времени уже очень возросла, а надобности в лошади для зимней работы в академии не было, я решил лошадь продать и сказал Мельничуку, чтобы он приискивал покупателя и, когда найдет, доложил бы мне. Это было еще до революции,
и покупателя на лошадь не находилось.
Однажды утром в середине или даже в конце марта прислуга
доложила мне, что пришел Мельничук и желает меня видеть. Я сразу же
понял, что он пришел по делу о продаже лошади, и решил, что, вероятно, нашелся покупатель. Я никак не мог предвидеть и ожидать того, что
на самом деле случилось и что в высшей степени характерно для описываемого момента русской революции.
Когда я вошел на кухню, сидевший Мельничук тотчас же поднялся и на мое приветствие отвечал: «Здравия желаю», но только приставил не по-старому титул: «ваше превосходительство», что было отменено, а по-революционному: «господин генерал».
Я спросил его: что ему надо? Он, как-то странно и неискренне глядя на меня, отвечал, что пришел сказать, что продал лошадь и что
принес за нее деньги. С этими словами он полез за обшлаг шинели и вынул оттуда завернутые в смятую газетную бумагу две сторублевые бумажки, которые и передал мне, причем уже не глядел прямо в глаза,
а как-то в сторону.
— Почему же ты продал лошадь, не спросив меня? — ​спросил я.
Он не сразу дал мне ответ и, подумав, сказал усмехнувшись:
— Да что ж она даром стояла и жрала фураж. Я думал, что лучше
ее продать и продал, — с​ казал он.
— Кому же ты ее продал? — ​снова спросил я.
— Да одному человеку на Конной площади.
— Ты знаешь этого человека? — ​спросил я.
— Никак нет. Не знаю, где он и живет.
Для меня стало очевидным, что дело не чисто. Хотя лошадь была уже и не очень молодая и несколько слаба на ноги, но, во всяком случае, цена ей была, конечно, не двести рублей. Было ясно, что он и продал ее за сумму бóльшую, но передать мне решил всего двести рублей,
зная, что я, по условиям существовавшей обстановки, ничего против него предпринять не могу и он может нахальничать сколько угодно, оставаясь вполне безнаказанным.
Действительно, что я мог предпринять, чтобы его наказать
за своевольничание и за утайку денег? Наказать я его не мог, так как
дисциплинарная власть начальников была уже отменена. По установ-

437

Глава  I I

ленному революционным путем, то есть Советом рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов, порядку, я мог жаловаться на него в комитет
полуэскадронa, но последний, конечно, в лучшем случае потребовал бы
доказательств того факта, что он часть денег утаил, а доказательств этого
я получить не мог, потому что он, как говорил, не знал человека, купившего лошадь. В худшем же случае комитет мог поднять историю об обвинении офицером солдата в краже без доказательств этого и из этого
могла получиться история с весьма плохим концом. Жаловаться на него
моему начальству, то есть начальнику ускоренных курсов Камневу, было тоже совершенно бесполезным, по полной беспомощности последнего, как и других военных начальников. Да, наконец, и начальство, даже
если бы и могло, должно было бы подать рапорт о производстве следствия, но произвести таковое было некому, так как военно-юридические власти, с легкой руки Керенского, были упразднены и отсутствовали. В итоге я был совершенно беспомощен, и мне оставалось лишь
примириться с фактом наглой покражи у меня и признать, что офицер
в это кошмарное время был совершенно беззащитен и мог быть в любую минуту обобран.
Я отпустил его, сказав, что, вследствие продажи лошади, он мне
не нужен и я должен подать рапорт об его откомандировании в полуэскадрон. Он встретил это как должное и, видимо, желаемое. Несомненно,
что в полуэскадроне при бывшем развале служба была нетрудной или,
вернее, ее совсем не было.

***
Из событий этого же времени заслуживает еще упоминания
банкет, устроенный в нашей академии выдающимся политическим
деятелям и имевший, видимо, целью выявить Временному правительству ее лояльное, революционное лицо I.
Происхождение этого банкета таково.
Камнев, сильно перетрусивший и совершенно растерявшийся
в первые же дни революции, почти совершенно стушевался и не появлялся даже в профессорской комнате, не говоря уже о лекциях и практических занятиях. При этих условиях правитель дел академии, даже
I

Речь идет о банкете 10.06.1917 в академии в честь представителей Временного
правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов, а также других организаций (Союза казачьих войск, Всероссийского крестьянского съезда) и конференции академии. Подробнее см.: Ганин А. В. Закат Николаевской военной
академии. С. 70–71.

438

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

и при нормальных условиях игравший роль правой руки начальника,
должен был приобрести особенное значение. Но правителем дел состоял, как уже сказано, полковник Андогский, человек чрезвычайно честолюбивый, ловкий и умевший приноравливаться к любой обстановке.
Он, как уже упомянуто, был в дружеских отношениях с Гучковым, когда же последний ушел с должности военного министра, то Андогский оказался уже в весьма близких отношениях с Керенским.
Я не могу утверждать категорически, но у меня сложилось
определенное убеждение, что идея устройства политического банкета
в стенах академии зародилась именно на этой почве. Другими словами,
или Керенский, углублявший революцию и проводивший политиканство и в армии, высказал мысль о желательности выявления академией ее политического лица путем устройства в ее стенах банкета и Андогский, как послушный и идущий навстречу исполнитель, подхватил ее,
или же просто, без всякого толчка со стороны Керенского, Андогский,
как ловкий человек, поняв — ​чем можно было угодить военному министру и выиграть в его глазах, сам подал эту идею.
По моему глубокому убеждению, политического банкета в академии устраивать не следовало уже по одному тому, что армия должна
быть аполитична. Академия, как и вся армия, приняла факт революции,
и на этом и следовало остановиться. Дальнейшее афиширование своих
убеждений и проявление якобы своего «политического лица» было и ненужно, и фальшиво, так как очень прозрачно наводило на мысль о неискренности этого шага и о желании лишь подслужиться к новому начальству и угодить ему. Однако же высказать свою мысль о нежелательности
банкета я, как и некоторые другие мои сотоварищи, одинаково со мною
мыслившие, не мог, так как вопрос об устройстве банкета был решен
Камневым или, вернее, Андогским без участия конференции академии,
как вопрос чисто административный и хозяйственный, а не учебный.
На банкет должны были быть приглашены как высшие военные лица, так и наиболее видные политические деятели, по возможности всех толков и оттенков. В числе первых были приглашены: военный министр — К
​ еренский и начальник Генерального штаба — ​генерал
Ю. Д. Романовский I. Однако же Керенский уехал в одну из своих бесчисленных поездок на фронт «углублять революцию» и «уговаривать» солдат сражаться и потому на банкете не был. Не помню точно, но, кажется,
на банкет не приехал и генерал Романовский, занятый каким-то слуI

Романовский Георгий (Юрий) Дмитриевич (13.11.1877–1939) — г​ енерал-майор
(с 03.04.1915), генерал-лейтенант (с 24.08.1917). Исполняющий должность начальника Генерального штаба (09.05–22.09.1917).

439

Глава  I I

жебным делом, и, помнится, как будто вместо него был на банкете генерал Марушевский I. Должен был быть на банкете и генерал Корнилов,
но он почти перед самым банкетом окончательно убедился, что в Петрограде ему делать нечего, оставил командование Петроградского военного округа и уехал на фронт.
В числе вторых, то есть видных политических деятелей, были приглашены: бывший председатель Государственной думы, a затем — ​председатель ее Временного комитета М. В. Родзянко II, видный
член левого крыла Государственной думы и пламенный оратор-трибун
​ рестарелый анарЦеретели III, Авксентьев IV, революционная реликвия — п
хист князь Кропоткин V и, ставший уже весьма популярным, выборный
­атаман Оренбургского казачьего войска генерал Дутов VI. Других приглашенных я не помню.
Я не буду подробно описывать банкета. Укажу лишь, что он происходил в большом белом конференц-зале академии, из которого не были вынесены портреты «старого режима», и было как-то странно видеть
в том зале, где находился портрет государя и киот с образом великомученика и Победоносца Георгия, принадлежавший Суворову и сопровождавший его в итальянском и швейцарском походах, анархиста Кропоткина, всю жизнь боровшегося против царской власти, и Родзянко,
возглавлявшего Думу, отказавшую в повиновении монархической власти и свергшую эту власть.
Банкет открылся красивой — п
​ о внешности, но довольно банальной — п
​ о внутреннему смыслу и пошловатой — ​по сладковатому подыгрывающему тону речью Камнева. Им говорилось, конечно, о ­высоком
счастье и гордости для академии видеть в своих стенах ­видных борцов
I

II

III

IV

V

VI

Марушевский Владимир Владимирович (12.07.1874–24.11.1951) — г​ енерал-майор
(с 1916), генерал-лейтенант (с 30.05.1919). В резерве чинов при штабе Петроградского военного округа (с 03.07.1917).
Родзянко Михаил Владимирович (09.02.1859–24.01.1924) — ​политический деятель, лидер партии октябристов. Председатель III и IV Государственных дум.
Председатель Временного комитета Государственной думы (1917).
Церетели Ираклий Георгиевич (20.11.1881–21.05.1959) — ​политический деятель.
Член РСДРП, председатель социал-демократической фракции II Государственной думы (1907).
Авксентьев Николай Дмитриевич (16.11.1878–04.03.1943) — ​политический деятель. Член ЦК партии эсеров (с 1907).
Кропоткин Петр Алексеевич (27.11.1842–08.02.1921) — ​
князь, революционеранархист, ученый, теоретик анархо-синдикализма и анархизма.
Дутов Александр Ильич (05.08.1879–07.02.1921) — ​полковник (с 16.10.1917), генерал-майор (с 25.07.1918), генерал-лейтенант (с 04.10.1918). Член Временного
­совета Союза казачьих войск (с 05.04.1917). В резерве чинов при штабе Петроградского военного округа (1917). Председатель совета Союза казачьих войск
(1917). Войсковой атаман Оренбургского казачьего войска (с 01.10.1917).

440

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

за свободу и смелых защитников народного блага, за которых он и поднял бокал довольно дешевого и кислого удельного вина.
Ответный тост говорил своим зычным голосом Родзянко, указав на знаменательный факт, что питомник офицеров Генерального
штаба, всегда отличавшихся наибольшей культурностью и наибольшим
политическим кругозором, — ​академия — ​одна из первых военных
учреждений признала революцию и сочувствовала ей.
Говорили, верные себе, социалисты Авксентьев и Церетели речи митингового характера на избитые темы о царском гнете, о золотых
днях свободы и т. д. Церетели говорил особенно долго и определенно утомил всех слушателей, несмотря на красиво построенную, видимо, прочувствованную и даже как бы вдохновенно сказанную речь. Сказал слово и старик Кропоткин. От всей его благодушной и благородной фигуры
веяло барством и добродушием, совершенно не вязавшимися с представлением о фанатизме и крайностях анархического учения, и было впечатление, что говорит не в академии, а где-нибудь на дворянском съезде
в губернском городе либеральный болтун старичок-помещик. Он в своей простой до наивности и далекой от ораторской красоты речи также
подчеркнул особенную чуткость и отзывчивость офицеров Генерального штаба к вопросам политической свободы и закончил указанием, что
уже и среди декабристов было значительное количество офицеров Генерального штаба. Мне пришлось сидеть рядом с ним, и первоначально
найти тему для разговора, признаюсь, было трудно. На помощь пришел
мой боевой сотоварищ — г​ енерал Марушевский, сидевший напротив
нас, и ловко повел разговор на тему о знаменитом и наделавшем в свое
время много шума побеге князя из арестантского отделения Николаевского военного госпиталя, побеге, открывшем ему навсегда двери свободы и продолжительной эмиграции I. Старик совершенно преобразился.
Хотя он и начал свое повествование предварением, что это «дела давно минувших дней», но глаза его разгорелись, речь стала быстрой и живой, и он, увлекаясь, поведал нам различные захватывающие подробности своего бегства, ничем не отличающиеся от черт самых забористых
детективных романов. Видно было, что эти переживания запечатлелись
в нем накрепко на всю жизнь и, рассказывая их, он заново переживал
их. Старый революционер в этот момент в нем проснулся и совершенно
заслонил собою безмятежный облик благодушного русского барина. Он
был, несомненно, наиболее интересным лицом из всех приглашенных.
I

Речь идет о побеге П. А. Кропоткина из-под ареста, совершенном им 30.07.1876.
После этого Кропоткин эмигрировал из России и вернулся только через 41 год — ​
в 1917 г.

441

Глава  I I

Наконец, сказал слово и атаман Дутов. Он начал с того, что ему
было особенно приятно попасть снова в те стены, в которых он, в свое
время, почерпнул столь многое I. Затем он перевел речь на казачество вообще и на заслуги казаков в деле борьбы за свободу. Он, конечно, умолчал
о казачьих нагайках, многократно содействовавших полиции в разных
концах России в усмирении волнений, но красочно указал на происхождение казачества как на результат протеста против существовавшего
государственного и социального строя путем ухода из государства свободолюбивых людей на окраины, указал на казачьи бунты как способ
социальной борьбы, не без веселой иронии и хитрой казачьей усмешки
упомянул о том, что имена и Разина II, и Булавина III, и Пугачева IV хорошо
знакомы казакам. Закончил он здравицей за свободную Россию, за ее армию и за питомник культурных работников армии — з​ а академию. Речь
его, как и речи предыдущих ораторов, была, конечно, покрыта громкими аплодисментами.
Знакомство с такими лицами, как Кропоткин, Дутов и Церетели, было, само собою, не лишено интереса, но в общем все-таки мне
и после банкета осталось совершенно непонятным: зачем потребовалось устраивать в стенах военной академии такое подобие политического митинга и какая была его другая цель, кроме первой, несомненной —​
угодить начальству — ​Керенскому. А между тем ближайшие события,
а именно выбор начальника академии, о чем я скажу дальше подробнее,
показали с очевидностью, что первая цель была поставлена недаром.

***
Между тем обращение революции из политической в социальную
и большевизация населения, при попустительстве Временного правительства и поощрении Керенского, видевшего в этом осуществление принципа «свободы слова и собраний» и «углубление революции», продолжались.
I

II

III

IV

Атаман Дутов прошел нашу академию, но окончил ее лишь по второму разряду
и в Генеральный штаб переведен не был, а получил лишь право носить академический значок (примеч. М. А. Иностранцева). М. А. Иностранцев неточен. В действительности А. И. Дутов окончил академию по первому разряду, но без права
на причисление к Генеральному штабу.
Разин Степан Тимофеевич (около 1630–06.06.1671) — ​донской казак, предводитель Крестьянской войны 1670–1671 гг.
Булавин Кондратий Афанасьевич (около 1660–07.06.1708) — ​
донской казак,
предводитель казачьего восстания 1708 г.
Пугачев Емельян Иванович (1742–10.01.1775) — ​донской казак, предводитель
Крестьянской войны 1773–1775 гг.

442

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Стало известным, что из Швейцарии, через Германию, по желанию германского командования и с согласия Временного правительства, был пропущен специальный «запломбированный» вагон с Лениным и другими слугами Третьего интернационала. Этих определенных
врагов национальной идеи, совершенно недвусмысленно проповедовавших прекращение «империалистической» войны и заключение хотя бы и «похабного» мира, не только пропустили в Россию, ведущую эту
войну, но, мало того, им разрешили и открыто проповедовать эти идеи,
то есть попросту позволили вести пропаганду сепаратного мира и разжигать борьбу классов, то есть гражданскую войну.
Эта пропаганда и большевизация народных масс велась совершенно открыто и никакого противодействия властей не встречала. Большевики, захватным правом, также не встречая почти никакого сопротивления, обосновались в особняке Кшесинской I на Каменноостровском
проспекте и устроили там штаб Ленина и главный очаг его проповеди.
Однажды, возвращаясь с занятий из академии, мне пришлось
сесть в трамвай, идущий не по Невскому проспекту, а через Троицкий
мост и Каменноостровский проспект. И вот, когда трамвай, в котором
я ехал, миновал Троицкий мост и стал спускаться на Петербургскую сторону, глазам моим представилась совершенно невиданная и поражающая своей, иначе не могу сказать, как — г​ рандиозностью картина проповеди Ленина, ведущейся не только совершенно открыто, но, видимо,
встречаемой населением столицы с преступными интересом и любопытством обывателя вместо необходимых отпора и противодействия.
Вся Троицкая площадь, насколько видел глаз, представляла собою море голов. В глубине этой многотысячной толпы, уже ближе к дому
Кшесинской, на специально сооруженной вышке — ​трибуне виднелась небольшая, вертлявая фигура человека, размахивавшего руками и говорившего зажигательную речь. Рассмотреть эту фигуру, за дальностью, конечно,
не удалось, но было несомненно, что это и был вождь большевизма — Л
​ енин.
Меня, прежде всего, поразило то обстоятельство, что никаких
блюстителей порядка среди толпы не было видно, и, видимо, присутствие их даже не считалось необходимым. Таким образом, свобода слоI

Кшесинская Матильда Феликсовна (19.08.1872–06.12.1971) — з​ наменитая русская
балерина. Особняк Кшесинской был построен в 1904–1906 гг. 11.03.1917 М. Ф. Кшесинская его покинула. С согласия Исполкома Петросовета дом заняли солдаты
автобронедивизиона под командованием Г. В. Есина, который стал комендантом. В здании разместились ЦК и Петроградский комитет РСДРП(б), редакция
газеты «Правда», большевистский солдатский клуб. Кшесинская выиграла судебный процесс о возвращении ей особняка, но большевики не подчинились
решению суда. 06.07.1917 здание заняли правительственные войска.

443

Глава  I I

ва была доведена до открытой пропаганды противогосударственных
и противонациональных идей.
Но другое обстоятельство поразило меня еще более. Речи Ленина, как известно, сводились к агитации в пользу немедленного мира
и к возбуждению классовой борьбы. В них он клеймил интеллигенцию,
то есть буржуев, не стесняясь и грубо-цинично называя их кровопийцами, угнетателями, дармоедами и т. п. нелестными и, большей частью,
лживыми эпитетами.
Между тем толпа его слушателей вовсе не состояла из одних
простолюдинов и представителей пролетариата. Наоборот, прилично
одетых и интеллигентного вида людей в толпе было видно гораздо более, чем представителей демократии. И все эти люди спокойно, как будто с любопытством и даже улыбками, созерцали эту проповедь ненависти к ним и призывы к их истреблению.
Неужели же они считали, что все это утопии, неспособные зажечь народные массы? Неужели же они идеализировали до такой степени русского простолюдина, что не видели в этой проповеди не только
искры, но прямо-таки факела, бросаемого на пороховой бочонок?
У меня невольно возник в голове вопрос: неужели же все, молча, слушают этот поток злобы и натравливания одних классов на другие
и не раздается ни одного протеста против него, не говоря уже о физическом
воздействии на оратора, к чему была, по-видимому, полная возможность?
Вместе с тем меня поразила и отчаянная смелость Ленина, решившегося выступить перед такой толпой со своими словами. Ведь
в ближайших к нему рядах слушавшей его публики свободно мог
­оказаться какой-нибудь интеллигент с браунингом или бомбой, и тогда
коммунистическая агитация была бы пресечена разом и в корне. Неужели же он не опасался этого и был уверен, что этого не произойдет?
Мне могут возразить, что, вероятно, большевики его надежно
охраняли, а что покушавшийся рисковал бы погибнуть от самосуда толпы. И то и другое мне представляется и по сие время маловероятным.
По вышеупомянутому составу толпы, окружавшей трибуну на близком расстоянии и вплотную, никакая охрана от покушения обеспечить не могла, что же касается расправы слушателей с покушавшимся,
то опять-таки состав толпы и ее многотысячная численность привели бы в случае покушения лишь к замешательству и, может быть, даже — ​панике, которые лишь способствовали бы возможности скрыться.
Мне представляется более вероятным, что Ленин именно был
уверен, что опасности от толпы ему не грозит. Он, по-видимому, до тонкости изучил послереволюционную психологию русских интеллигентных масс, их инертность и пропитавшую их «обывательщину».

444

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Что все эти мысли, промелькнувшие в моей голове, в то время
как трамвай медленно продвигался среди толпы на Троицкой площади,
имели за собою основание, подтвердил разговор, происшедший много
лет спустя, уже в беженстве, в городе Загребе.
Мне пришлось посетить, по одному делу, начальника дивизии,
имевшей штаб в Загребе, сербского генерала, фамилию которого я, к сожалению, не помню. Это был, как большинство генералов югославянской армии, довольно представительный, несколько бурбоноватый воин, участник, конечно, мировой войны, грудь которого была украшена
довольно высоко ценимым сербами орденом Св. Саввы.
Генерал принял меня очень любезно, предложил папиросу,
и когда наш деловой разговор был кончен и перешел на тему о России
и большевиках, генерал просил моего разрешения задать мне один вопрос. На мое согласие он спросил:
— Скажите, пожалуйста, господин генерал, почему никто
из русских офицеров своевременно не убил Ленина? Ведь если бы у нас
появился свой Ленин, то, я ручаюсь вам, какой-нибудь сербский офицер
непременно убил бы его, хотя бы и рискуя сам жизнью.
Не желая раскрывать перед ним истинной причины явления,
но в глубине души соглашаясь с его вопросом, я сослался на охрану Ленина большевиками, на настроение в то время народных масс и т. д.
Однако же генерал продолжал:
— Я вам больше скажу: не только Ленина, но даже Керенского,
если бы таковой у нас появился, убили бы как агитатора, развращающего армию во время войны, и убили бы, вероятно, также офицеры.
Мне было, естественно, неприятно выслушать это, и я перевел разговор на другую тему, но, по правде сказать, не мог не согласиться с ним.
Действительно, ведь в разгар «спартаковщины» I не задумались же немцы уничтожить Розу Люксембург II и Либкнехта III, ведь убили же, в действительности, сербы — Р
​ адича IV, ведь нашелся же в Италии
I

II

III

IV

Союз Спартака — м
​ арксистская организация в Германии в начале ХХ в. Члены
союза подняли восстание, которое было подавлено (01.1919).
Люксембург Роза (05.03.1871–15.01.1919) — ​немецкая революционерка, теоретик
марксизма, экономист и публицист. Убита вместе с К. Либкнехтом после подавления рабочего восстания в Берлине.
Либкнехт Карл (13.08.1871–15.01.1919) — о
​ дин из основателей компартии Германии. Убит с Р. Люксембург после подавления рабочего восстания в Берлине.
Радич Степан (11.06.1871–08.08.1928) — ​австро-венгерский и югославский политический деятель. Основатель Хорватской народной крестьянской партии, противник единого с сербами государства. Смертельно ранен сербским депутатом
в парламенте.

445

Глава  I I

Муссолини I, а в Польше — П
​ илсудский II, а в России не нашлось никого!
Неужели же эта инертность и пассивность являются нашими постоянными, а не навеянными революционным угаром чертами? Хотелось бы
верить во второе.
Появление Керенского в роли военного министра отозвалось
серьезно на жизни академии и в смысле перемены ее начальника.

***
Генерал Камнев, совершенно растерявшийся и стушевавшийся
в первые дни революции, а к тому же скомпрометированный и близостью к пресловутому князю Андроникову, был сменен, и возник вопрос
о новом начальнике ускоренных курсов при академии, а в будущем
и начальнике академии.
Керенский решил, для разрешения этого вопроса, ввести выборное начало. Первоначально это казалось диким и даже невозможным
как всякое применение выборного начала в военных организмах. Однако же наличие выборного начала в выборе ректоров высших у
­ чебных
заведений во всем мире, существование его, по старому университетскому уставу, и для русских университетов, лишь отмененное при императоре Александре III, несколько примиряло с этой идеей.
Однако все думали, что эти выборы начальника академии будут
произведены только профессорами академии и притом только из наличных или же бывших профессоров академии, подобно тому как ректора выбираются профессорами и только из профессоров университетов
и других высших учебных заведений.
Между тем вскоре же стало известным, что, по совету Поливанова, Керенский решил произвести выборы начальника академии всеми офицерами Генерального штаба и притом из всех офицеров Генерального штаба, а не только из профессоров III.
Подобного рода выборы едва ли могли гарантировать удачные
результаты, так как всякому понятно, что можно быть прекрасным офицером Генерального штаба, но все же стоять далеко от военной науки,
не работать в ее области и не быть педагогом.
I

II

III

Муссолини Бенито Амилькаре Андреа (29.07.1883–28.04.1945) — ​итальянский
политический и государственный деятель, основатель итальянского фашизма.
Пилсудский Юзеф (05.12.1867–12.05.1935) — ​польский политический и государственный деятель, первый глава возрожденного польского государства.
Подробнее о выборах начальника академии см.: Ганин А. В. Закат Николаевской
военной академии. С. 76–103.

446

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

В особенности это известие встревожило наших двух старейших профессоров: историка — ​генерала Б. М. Колюбакина I и географа и статистика — ​генерала Г. Г. Христиани II. Оба они, конечно, по своим различным качествам, в начальники академии не годились, но оба,
как старейшие профессора, естественно, рассчитывали при выборах начальника из профессоров выставить свою кандидатуру.
Мой учитель, а затем и сотоварищ по кафедре истории военного
искусства до начала мировой войны, Б. М. Колюбакин выразил мне свои
сетования по этому поводу, и я посоветовал ему поговорить с Поливановым на эту тему.
Беседа эта, однако, успеха не имела, и Поливанов ответил Колюбакину, что Керенский уже определенно решил произвести выборы
начальника академии всеми офицерами Генерального штаба не только из профессоров. При этом Поливанов добавил, что эту точку зрения
разделяет и он сам, так как в случае выбора начальника академии лишь
из профессоров он боялся бы, чтобы, по его подлинным словам, «академия не варилась бы в собственном соку» и, таким образом, не отставала бы от жизни и практики.
Но подобная система выборов представляла еще и серьезные
практические или, вернее, технические неудобства. Дело в том, что офицеров Генерального штаба слишком много (около 1000 III), и выборы таким большим количеством выборщиков были бы сами по себе трудны
и могли повести к тому, что голоса разбились бы. Кроме того, подавляющее большинство офицеров Генерального штаба находилось в то время
на фронте — ​в боевой обстановке, а это, конечно, еще более затрудняло
самую процедуру выборов.
Однако же этот способ выборов был окончательно намечен Керенским, и теперь предстояло лишь, во избежание разбивки голосов,
выработать список кандидатов.
Таковыми были намечены: бывший профессор генерал ГолоIV
вин , в это время уже занимавший крупный пост начальника штаба РуКолюбакин Борис Михайлович (12.06.1853–1924 (по др. данным, 04.1923)) — ​генерал-лейтенант (с 06.12.1909). Заслуженный ординарный профессор Императорской Николаевской военной академии (с 27.09.1907).
II
	Христиани Григорий Григорьевич (01.04.1863–1922?) — ​
генерал-лейтенант
(с 06.12.1913). Заслуженный ординарный профессор Императорской Николаевской военной академии (с 05.11.1913).
III
Всего проголосовали 956 генштабистов.
IV
В тексте ошибочно — Г
​ оловинов. Головин Николай Николаевич (22.02.1875–
10.01.1944) — г​ енерал-майор (с 29.01.1915), генерал-лейтенант (с 16.08.1917). Исполняющий должность начальника штаба помощника главнокомандующего
армиями Румынского фронта (с 17.04.1917).
I

447

Глава  I I

мынского фронта и в свое время, в бытность начальником академии
генерала Щербачева I, проведший серьезные реформы в академии, начальник штаба Верховного главнокомандующего и также бывший профессор генерал Алексеев II и генерал Драгомиров (Абрам) III.
Штаб-офицерами академии, составлявшими списки кандидатов, было предложено и пишущему эти строки выставить свою кандидатуру. Но я, считая себя недостаточно еще подготовленным для такой важной и ответственной роли и будучи одним из наиболее молодых
профессоров академии, от выставления своей кандидатуры отказался.

***
Тем более меня удивило, что те же штаб-офицеры сообщили
мне, что Андогский согласился на включение его в список кандидатов.
Это сообщение удивило меня потому, что Андогский был и моложе меня (он был еще полковником), и не был еще профессором, а только что
представил диссертацию на соискание профессуры, и диссертацию эту
предстояло ему еще защищать. Лишь впоследствии усиленная до беззастенчивости агитация в пользу его кандидатуры, веденная его подчиненными — ​штаб-офицерами академии: Смеловым IV, Слижиковым V
и Сыромятниковым VI как среди слушателей курсов, также подчиненных
Андогскому как правителю дел, так и среди многочисленных бывших

I

II
III

IV

V

VI

Щербачев Дмитрий Григорьевич (06.02.1857–18.01.1932) — г​енерал-майор
(с 1903 со старшинством с 10.05.1903), генерал-лейтенант (с 1908 со старшинством с 29.11.1908), генерал от инфантерии (с 06.12.1914), генерал-адъютант
(с 07.11.1915). Начальник Императорской Николаевской военной академии
(24.01.1907–14.12.1912). Помощник Августейшего главнокомандующего армиями Румынского фронта (11.04.1917–18.04.1918).
Речь идет о М. В. Алексееве.
Драгомиров Абрам Михайлович (21.04.1868–09.12.1955) — г​ енерал от кавалерии
(с 13.08.1916). В распоряжении военного министра (с 31.05.1917).
Смелов Иван Иванович (30.01.1884–?) — ​подполковник (с 06.12.1916). Штатный преподаватель военных наук Николаевской военной академии с оставлением в должности штаб-офицера, заведующего обучающимися в академии
(с 10.05.1917).
Слижиков Аркадий Павлович (05.11.1882–19.05.1940) — п
​ олковник (со старшинством с 06.12.1916). Штатный преподаватель военных наук Николаевской военной академии с оставлением в должности штаб-офицера, заведующего обучающимися в академии (с 10.05.1917).
Сыромятников Александр Дмитриевич (04.02.1886–27.08.1938) — ​подполковник (с 02.04.1917). Штатный преподаватель военных наук Николаевской военной академии с оставлением в должности штаб-офицера, заведующего обучающимися в академии (с 10.05.1917).

448

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

учеников его по училищу, ставших уже офицерами Генерального штаба, объяснила мне позже весь маневр.
Однако же, несмотря на все это, при выборах наибольшее число голосов получил генерал Головин, а Андогский стоял на втором месте, но выше и Алексеева, и Драгомирова I. Казалось бы, что выборы состоялись. Но между тем выборному началу Керенским было дано такое
толкование, что хотя выборы и произведены офицерами Генерального
штаба, но утверждение в должности одного из выбранных кандидатов
принадлежит военному министру, то есть Керенскому. А так как Андогский к этому времени стал уже своим человеком у Керенского, то и был
утвержден в должности начальника академии.
Совершилось нечто небывалое — н
​ ачальником академии стал
полковник (тогда как многие профессора были уже генерал-лейтенанты), притом бывший самым младшим членом конференции и не бывший еще профессором. Теперь стало совершенно понятным устройство
политического банкета в стенах академии.

***
Ввиду назначения Андогского начались спешные приготовления к защите им диссертации, которая уже была одобрена конференцией и печаталась. В числе оппонентов на защите Андогским диссертации
был и пишущий эти строки. Диссертация, представлявшая собою объемистый труд, была озаглавлена «Встречный бой», и справедливость требует отметить, что представляла собою прекрасную работу, весьма полно
и всесторонне освещавшую этот до тех пор совершенно не разработанный и, если можно так выразиться, модный вопрос тактики до 1914 года II. После гладко прошедшей защиты Андогский был назначен начальником академии III.

I

II

III

По итогам выборов Н. Н. Головин получил 410 голосов, А. И. Андогский — ​373,
М. В. Алексеев — 7​ 6, А. М. Драгомиров — 3
​ 6, В. А. Черемисов — 2
​ 0, Н. Л. Юнаков — ​
17, В. Ф. Новицкий — 1​ 6, А. А. Незнамов — 5
​ , А. К. Келчевский — 3
​ (РГВИА. Ф. 2003.
Оп. 1. Д. 1385. Л. 128–129, 135).
Защита А. И. Андогским диссертации состоялась 31.08.1917 (оппоненты: по избранию конференции — ​М. А. Иностранцев, Б. М. Колюбакин и Г. Г. Христиани,
по назначению начальника Генштаба — п
​ олковник П. П. Дьяконов, частный оппонент — ​А. К. Байов), после чего 15.09.1917 он стал экстраординарным профессором академии.
А. И. Андогский занимал пост исполняющего должность начальника Николаевской военной академии (с 07.08.1917).

449

Глава  I I

Опять-таки справедливость требует признать, что назначение
на эту должность именно Андогского было спасительным для академии
в бурное революционное и в наступившее после него еще более обильное подводными камнями — б
​ ольшевистское время.
Благодаря исключительной ловкости и гибкости этого человека, неподражаемого в умении влезать в душу, не стеснявшегося в приемах и не брезговавшего, в своих целях, дружбой не только с Керенским,
но даже далее и с Троцким-Бронштейном, академия не была разгромлена и уцелела, хотя и навлекши на себя в крайних правых кругах обвинение в «большевизации», потворстве коммунизму и т. д.
Несомненно, что своей ловкостью и приноравливанием Андогский, прежде всего, спасал самого себя, но нельзя не признать, что, спасая себя, он спас и академию, и спас так, как едва ли бы удалось это сделать кому-либо другому.

450

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Глава III
Новый начальник Главного управления военно-учебных заведений — ​генерал З. А. Макшеев. Комиссия для преобразования военно-учебных заведений. Прогрессивное в ней
направление и представители консервативного начала. Смерть генерала Карачана. Командировка в Киев, Полтаву, Одессу и Елисаветград. Происхождение елисаветградской
истории и разбор ее. Генерал Савельев. Разбор отношений в Одесском военном училище. Возвращение в Петроград и известие об ­июльском I восстании большевиков. Продолжение курса в академии. Голод в Петрограде. Большевизация народных масс. Женский
добровольческий батальон. Назревание большевистского переворота. Октябрьский переворот. Взятие Зимнего дворца. Совет народных комиссаров. Снятие погон. Разгром Владимирского военного училища. Быт академии под большевиками. Командировка Андогского в Брест-Литовск на подписание мирного договора. Его предложение мне. Ответ
мой и генерала Христиани. Обыск с курьезным концом. Реквизиция банков. Взятие Пскова и Риги немцами. Учредительное собрание и матросы в академии. Эпизод с Коллонтай

Революция и водворение Временного правительства после нее
отразились немедленно и на жизни Главного управления военно-учебных заведений. Это выразилось в смене начальника Главного управления.
Генерал А. Ф. Забелин, считавшийся вообще представителями либерального, прогрессивного направления крайним правым и консервативным
деятелем, что и было в действительности, а своим резким и настойчивым характером и нелюбовью к уступкам и компромиссам наживший
себе достаточное количество если не врагов, то недоброжелателей, был
сменен, и на его место, совершенно неожиданно, назначен директор Педагогического музея военно-учебных заведений генерал З. А. МакшеевII.
I
II

В тексте ошибочно — ​июньском.
Макшеев Захар Андреевич (25.03.1858–01.03.1935) — ​генерал-лейтенант (с 1907),
генерал от артиллерии (с 28.09.1917). Начальник Главного управления военноучебных заведений (02.04–30.08.1917).

451

Глава  I II

З. А. Макшеева я также хорошо знал еще до его назначения. Мы
познакомились с ним, когда я преподавал тактику князю Константину
Константиновичу и ездил для этого в Павловск, а Макшеев ездил туда же,
преподавая математику князьям Олегу и Игорю Константиновичам.
Это был человек совершенно иного характера и склада, чем Забелин. Артиллерист по первоначальной специальности и окончивший
артиллерийскую академию, Макшеев после этого перешел в военноучебное ведомство, где и прослужил все время до своего назначения начальником Главного управления, пройдя последовательно должности
и воспитателя кадетского корпуса, и ротного командира, и инспектора
классов, и директора корпуса.
Он был долгое время инспектором классов, если не ошибаюсь,
Александровского кадетского корпуса в Петербурге, а затем и директором этого корпуса, причем корпус этот, заметно выделявшийся перед
другими корпусами своею учебной подготовкой, в значительной степени, если не исключительно, был этим обязан Макшееву.
Очень умный и образованный человек, Захар Андреевич, будучи
математиком по специальности, не отнесся к военно-воспитательской
деятельности, как большинство воспитателей, служивших в корпусах,
лишь с формальной стороны, будучи воспитателями лишь по мундиру,
а стал действительно выдающимся военным педагогом, стяжавшим себе эту репутацию уже давно. Он основательно изучил педагогику, знал
до тонкости педагогическую литературу и весь отдавался военно-педагогическому и вообще педагогическому делу. Поэтому когда, для поднятия
образовательного уровня воспитателей кадетских корпусов, при Педагогическом музее военно-учебных заведений, находившемся в Соляном
Городке, были устроены педагогические курсы, то Макшеев, с должности директора Александровского кадетского корпуса, был назначен директором упомянутого музея и поставлен во главе находившихся при
нем курсов I. Последние в короткое время ему удалось поставить так, что,
несмотря на скромное название лишь «курсов», они по полноте и широте подготовки в сущности ничем не отличались от высших учебных заведений.
В деле педагогической эрудиции и педагогического опыта
З. А. Макшеев являлся достойным преемником и продолжателем другого нашего выдающегося военного педагога, также бывшего директором
того же музея, — г​ енерала Макарова II.
I
II

Назначен 13.08.1906.
Макаров Аполлон Николаевич (05.01.1840–?) — генерал-лейтенант, директор
педагогического музея военно-учебных заведений (1891–1906).

452

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Будучи не только умным и образованным человеком, но и крайне приятным в обращении, имевшим даже свой особый «charme» I, Макшеев был очень любим и уважаем и своими подчиненными, и воспитанниками, и начальством. При этом он был и человеком очень ловким,
но ловким — ​в порядочном смысле слова, то есть умевшим показать товар лицом и проходить житейские подводные рифы, отнюдь не поступаясь моральными соображениями. Своей мягкостью и сдержанностью
в обращении он представлял собою полную противоположность прямому до резкости, а иногда и до грубости, Забелину. Однако же мягкость
и сдержанность Макшеева вовсе не шла в ущерб его настойчивости и требовательности.
Для совместной службы это был крайне приятный, уважаемый
и достойный человек. В правых, административных кругах его считали
либералом и даже если не левым, то левоватым, но на самом деле он был
просто человеком прогрессивного направления и представителем высокой и чистой культуры.
Для назначения его на должность начальника Главного управления военно-учебных заведений он имел лишь один минус, который признавал и сам. Прослужив всю жизнь в кадетских корпусах, он
не имел опыта по части военных училищ, хотя, как человек очень умный, образованный и опытный педагог, он и быстро схватывал все, что
касается военно-училищной подготовки, и разбирался легко в этих вопросах.
Между тем как раз одной из первых мер, намеченных к осуществлению при новом государственном порядке, была мера, давно уже требовавшаяся жизнью, а именно переход к подготовке офицеров не на основании кастового признака, а на основании создания национальной
армии свободного государства, и притом на строго практических началах. При этом, естественно, кадетские корпуса, уже давно начавшие вымирать в Западной Европе, должны были постепенно прекратить свое
существование и у нас, и все внимание должно было быть обращено
на целесообразную и строго практическую подготовку в военных училищах как специальных, а не просто учебных заведениях.
Таким образом, получалось, что вновь назначенный начальник
Главного управления военно-учебных заведений был высоким специалистом по тому виду заведений, которые должны были прекратить свое
существование, и, наоборот, имел, к сожалению, малый опыт по части

I

«Шарм» (фр.).

453

Глава  I II

военных училищ, которые и должны были лишь остаться в военно-учебном ведомстве.
Однако же, как уже сказано, личные свойства Макшеева должны
были придти и, действительно, пришли на помощь делу.
При представлении служащих в Главном управлении, a в том
числе и пишущего эти строки, новому начальнику Макшеев сказал мне,
что просит меня по окончании представления зайти к нему в кабинет,
так как ему надо переговорить со мною.
А. Ф. Забелин, прощаясь со всеми нами, благодарил нас всех
и, обходя, пожимал каждому руку. Подойдя ко мне, он крепко пожал руку и сказал: «Вас я очень благодарю за вашу работу и труды, которые оказались такими плодотворными и своевременными, а мне — ​особенно необходимыми. Я о них уже говорил моему преемнику, но он мне сказал,
что уже знает вас с самой лучшей стороны и не преминет воспользоваться в ближайшем будущем вашей опытностью в военно-училищном деле,
в которой он так нуждается. Еще раз очень вас благодарю».

***
По окончании представления я прошел к Макшееву. Он встретил меня словами, что всегда привык относиться ко мне и моим знаниям и опыту с большим уважением, но что ему было особенно приятно
услышать обо мне самые выдающиеся отзывы и от его предшественника, отлично отозвавшегося о моей деятельности в Главном управлении
и рекомендовавшего меня особому его вниманию.
«А работа предстоит немедленно же, — ​прибавил он, — ​и работа — ​большая и требующая именно знания военно-училищных программ и быта. В этом отношении ваша помощь может быть мне особенно ценной, и я всецело на нее надеюсь».
Затем он сообщил мне, что давно назревавшая и требовавшаяся
уже самой жизнью реформа военно-учебных заведений поставлена теперь военным министром в первую голову и для ее разработки при Главном управлении, на ближайших же днях, будет сформирована особая комиссия под его личным председательством.
В эту комиссию он решил привлечь следующих лиц: начальника Павловского военного училища генерала Вальберга, меня, полковника Левшина I, начальника отделения Главного управления полковника
I

Возможно, Левшин Дмитрий Михайлович — п
​ олковник. Состоял в распоряжении начальника Генерального штаба (с 28.05.1916).

454

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ имоноваI, батальонного командира Павловского военного училища полС
ковника Пасыпкина, инспектора классов Владимирского военного училища полковника Завадского II, преподавателя того же училища Пушина
и, в качестве делопроизводителя комиссии, капитана Главного управления Колокольникова.
Эти лица должны были составить постоянный состав комиссии,
но, кроме того, для решения различных отдельных вопросов в заседания
комиссии должны были быть привлекаемы и разные другие лица из состава военно-учебных заведений и со стороны с правом совещательного голоса.
Работа комиссии должна была начаться в ближайшем будущем
и вестись усиленным темпом, с таким расчетом, чтобы закончить работы
до осени, дабы, с наступлением последней, можно было уже приступить
к составлению новых штатов, изменений законодательного х
­ арактера
и тому подобных работ для составления окончательного отчета военному министру.
Через несколько дней, действительно, комиссия и начала свои
работы. При этом предстояло, прежде всего, решить два основных и главных вопроса, а именно: 1) является ли необходимым иметь военно-учебные заведения не только специальные (училища), но и общеобразовательные (кадетские корпуса), или достаточно иметь лишь первые, то
есть училища, и 2) какие основания должны быть положены в подготовку в училищах.
Эти два вопроса, приблизительно в такой именно формулировке, и были предложены комиссии генералом Макшеевым, причем он
добавил, что от решения их и будет зависеть вся дальнейшая работа комиссии; без определенного же и категорического ответа на них комиссия не может продолжать продуктивно свою работу.
Затем начался обмен мнений по первому вопросу, и, как результат их, возникли горячие прения между участниками комиссии, прения,
занявшие несколько заседаний. Прения обнаружили наличность двух
противоположных течений среди членов комиссии, а именно течений:
консервативного и прогрессивного.

I

II

Возможно, Симонов Иван Семенович (15.06.1873–?) — г​ енерал-майор (с 02.04.1917).
Столоначальник Главного управления военно-учебных заведений (с 27.10.1906).
Редактор журнала «Педагогический сборник» (1910–1918).
Завадский Э. А. — п
​ олковник, инспектор классов Владимирского военного училища.

455

Глава  I II

***
Представители первого из них стояли за сохранение существовавшего порядка, то есть за сохранение и кадетских корпусов, и военных училищ. Первые, то есть корпуса, по их мнению, были необходимы
потому, что в них юношество с молодых лет приучается к дисциплине,
исполнительности и порядку, столь необходимым в военной службе,
и приобретается военный дух. С их точки зрения, и реформа, произведенная в царствование императора Александра II военным министром
графом Милютиным и заключавшаяся в обращении ранее уже существовавших кадетских корпусов в военные гимназии, была реформой
неудачной. Обращение средней военной школы в школу общеобразовательную является мерой безусловно вредной, так как понижает военный дух и дает возможность проникновения в среду военной молодежи
вредных антигосударственных взглядов и направлений.
Военные училища, как заведения специальные, должны давать
специальную военную подготовку и укреплять и развивать военный
дух среди своих питомцев.
Таким образом, представители этого направления стояли за сохранение status quo в военно-учебных заведениях, то есть за сохранение
и кадетских корпусов, и военных училищ. Другими словами, по их мнению, никакой и реформы военно-учебных заведений не было нужно.
По мнению другой группы членов комиссии — п
​ редставителей
прогрессивного течения, кадетские корпуса являлись пережитком старины. Они были пережитком старины прежде всего потому, что существование их основывалось на предрассудке, совершенно отвергаемом
современной педагогической наукой, будто можно делать специалиста
той или другой специальности с юных лет, совершенно не считаясь с его
личными способностями и склонностями.
В этом отношении, таковыми же пережитками являлись
и учебные заведения духовного ведомства — с​ еминарии и привилегированные учебные заведения: Училище правоведения и Лицей, которые
построены были на том же заблуждении, что можно с детства делать
священников — в
​ семинариях, юристов — в
​ Училище правоведения
и администраторов и дипломатов — ​в Лицее.
Наука и жизнь доказывают, что наилучшими работниками
в каждой специальности являются те люди, которые избрали эту специальность уже в зрелом возрасте и по собственному желанию. Если
это положение верно для выбора всякой специальности вообще, то оно
в особенности неоспоримо для выбора тех специальностей, которые,
по своей сущности, требуют особого самоотвержения и даже извест-

456

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ной как бы жертвенности. К таким специальностям, конечно, относятся, прежде всего, специальности духовного и военного лица. Вот почему
является особенно желательным, чтобы и военными, и духовными становились люди по собственному желанию и влечению, а не в силу кастовых, родовых и других традиций.
Кадетские корпуса являлись, по мнению той же группы членов
комиссии, пережитком старины еще и потому, что, отвечая прежней сословной структуре армии, они совершенно не отвечали современной,
национальной ее структуре.
Прежде, когда не было всеобщей воинской повинности, а армия
комплектовалась путем рекрутских наборов, солдат-рекрут давали так
называемые податные сословия, а офицеров-начальников, естественно,
должны были давать представители служилого класса — ​дворяне-помещики. Другими словами, структура армии была сословная, и потому
сын офицера-дворянина, естественно, должен был быть также офицером или чиновником. Слияние классов было и невозможным, и нежелательным. Офицерство, наоборот, должно было составлять как бы касту, оберегаемую и охраняемую от вторжения посторонних элементов
и влияний. Вследствие этого и принятие в кадетские корпуса было ограничено лишь дворянами.
С введением всеобщей воинской повинности и утратой дворянством его значения исключительно служилого сословия, армия стала
всесословной-национальной. Естественно, что и контингент начальников в ней должен был утратить свой кастовый, сословный характер и начальников-офицеров в ней должны были составить уже не лица, подбираемые по сословному признаку, а лица всех сословий, но подбираемые
по их специальной подготовке.
Довод сторонников консервативного мнения, что корпуса давали с юных лет привычку к исполнительности, порядку и внедряли
прочную дисциплину, встретил серьезное возражение, что приучать
к порядку, исполнительности и насаждать дисциплину должна и может
всякая, а не только специально-военная школа, и было высказано определенное мнение, основанное на педагогической науке, что без прочной дисциплины вообще немыслима никакая целесообразно устроенная школа. Разница с военной школой будет лишь в характере и степени
дисциплины, но не в принципе.
Третьим возражением сторонников прогрессивного мнения
в комиссии против существования кадетских корпусов было соображение, что корпуса, имея основанием своего существования, с одной стороны — к
​ астовое начало, а с другой — н
​ еверное педагогическое мнение, будто бы можно делать людей специалистами с детства, имели еще

457

Глава  I II

и основание благотворительное, а это весьма существенно отражалось
на уровне образовательной подготовки воспитанников кадетских корпусов, средняя масса которых по умственному развитию значительно
уступала воспитанникам гражданских средне-учебных заведений.
Действительно, существование кадетских корпусов оправдывалось также необходимостью придти на помощь офицерам армии в предоставлении им возможности учить и воспитывать своих детей. Будучи
зачастую в составе маленьких гарнизонов Западного края, находящихся в городах и даже местечках, не имеющих средне-учебных заведений,
и получая ничтожное содержание, офицеры встречали крайнее затруднение в образовании своих детей, и облегчить им их положение в этом отношении должны были кадетские корпуса, которые и выполняли эту задачу.
Против этого положения, естественно, возражений не было
и не могло быть, и обязанность государства придти на помощь офицерам своей армии в деле облегчения образования детей представителями
прогрессивного направления среди членов комиссии, конечно, не была
отрицаема. Был только поставлен весьма существенный вопрос: почему же дети офицеров, воспитываемые на казенный счет, должны обязательно быть военными, хотя бы они к этому не чувствовали ни природной склонности, ни соответствовали по своему умственному, духовному
и физическому складу.
На этот вопрос сторонниками консервативного мнения было
представлено возражение, что кадетские корпуса вовсе не предрешали обязательного перехода окончивших их в военные училища, а давали им возможность, по выдержании серьезного вступительного, конкурсного экзамена, наравне с бывшими воспитанниками гражданских
средне-учебных заведений, поступать в специальные высшие учебные
заведения, как в институт инженеров путей сообщения, в технологический институт и т. п.
Однако же это возражение едва ли может быть признано основательным по следующим соображениям. Во-первых, число кадетов,
уходивших, по окончании корпуса, в гражданские высшие учебные заведения было крайне ограниченным, так как таковыми могли быть только лучшие, ибо лишь им по силам было выдержать серьезный конкурсный экзамен в упомянутые высшие учебные заведения. Во-вторых, если
стать на ту точку зрения, что кадетские корпуса подготовляли своих воспитанников также и для гражданских высших школ, то невольно возникает недоумение: почему же тогда готовило их военное ведомство
и тратило на них довольно значительные средства, которые для этого
ведомства, так сказать, не окупались. Что это недоумение и вытекавшее
из него даже недовольство действительно имели место в военном ведом-

458

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

стве, показывала действительность, так как уход бывших кадетов в высшие гражданские учебные заведения считался фактом нежелательным
и ненормальным, и когда эти ненормальные факты стали, при военном
министре генерале Куропаткине, учащаться, то последним, с целью затруднить оканчивающим кадетские корпуса уходить в гражданское ведомство, была принята глубоко не государственная мера, заключавшаяся
в понижении уровня программ кадетских корпусов по сравнению с реальными училищами и затруднении, таким образом, кончающим кадетам уходить в гражданские заведения.
Далее, представители того же мнения указывали, что благотворительное начало, положенное в основание существования кадетских
корпусов, имело нежелательные результаты в смысле образовательной
подготовки кадетов. Выражалось это в том, что в то время как в гражданских учебных заведениях поступить в оные вовсе не значило то же, что
и их кончить, и из числа поступающих в них оканчивало лишь около 75%,
а иногда и того меньше, а остальные, по неспособности, отпадали, в кадетских корпусах отпавшие считались лишь единицами и не оканчивали курса корпуса лишь явно глубоко порочные элементы. Происходило
это потому, что на кадета смотрели как на опекаемого, которого так или
иначе, но надо, из сожаления к родителям, со временем дать государству
в виде офицера. Поэтому отбора лучших не было и поступить в корпус почти значило — е​ го и окончить.
Однако же отбора не было лишь в смысле административнопедагогическом, так как не было конкуренции, но отбор являлся, в силу
самой природы вещей, при окончании кадетами корпуса, и притом отбор этот отзывался особенно невыгодно на качестве будущих офицеров
главного рода войск, а именно — ​пехоты. Так, лучшие по успехам кадеты шли в специальные училища: артиллерийские и инженерное, наиболее состоятельные шли в кавалерийские, а на долю пехотных оставались
худшие по успехам и наименее состоятельные.
Что все эти высказанные мнения были верными и основательными, показывали и примеры, приведенные мною в комиссии из моей
долголетней практики преподавания в военных училищах. Я преподавал в течение 12 лет в Павловском военном училище и 13 лет во Владимирском военном училище. Училища эти были различны по составу
комплектования. Так, Павловское училище комплектовалось исключительно из кадетских корпусов, и юноши, поступившие туда со стороны,
считались единицами. Владимирское училище, наоборот, комплектовалось исключительно окончившими средние гражданские учебные заведения и шедшими на военную службу по собственному желанию, то
есть по призванию.

459

Глава  I II

И вот каким образом, параллельно, проявлялись учебные успехи тех и других. В Павловском училище нормальным средним баллом
по большинству предметов было 7–8 (по 12-балльной системе), а во Владимирском — ​9–10 (по той же системе). В Павловском училище, в одном
учебном году (к сожалению, не помню — ​в каком), перед производством
лучших юнкеров в портупей-юнкера (то есть в унтер-офицеры), начальником училища (если не ошибаюсь — г​ енералом С. С. Хабаловым) был
на учебном комитете поднят вопрос: возможно ли произвести в портупей-юнкера лиц со средним баллом 9. Вопрос этот был поднят потому,
что, в случае отрицательного его решения учебным комитетом, портупей-юнкеров не хватило бы по штату. В то же время во Владимирском
училище в портупей-юнкера попадали обыкновенно с баллом не ниже
10, а большей частью с 11 в среднем.
Доказательством того, что кадетские корпуса зачастую поставляли в училища юношей, не только не набравшихся в корпусе особого военного духа, но и не имеющих решительно никакого призвания и влечения
к военной службе, могут служить следующие примеры, и при этом наблюдавшиеся мною не в виде исключений, а, к сожалению, неоднократно и чрезвычайно меня поражавшие в особенности в первые годы моей
преподавательской деятельности.
В Павловском училище существовал порядок, что юнкер, имевший до Рождества неудовлетворительные отметки зa репетиции по нескольким предметам, отчислялся вольноопределяющимся в строй и ему
предоставлялось уже самому устраивать свою дальнейшую судьбу. Такие юнкера обыкновенно отчислялись в декабре месяце, почему за ними и установилось шутливое прозвище «декабристов».
И вот, имея перед собою юнкера, ответившего на репетиции неудовлетворительно и имеющего, как оказывается, и по другим репетициям
до Рождества также неудовлетворительные баллы, бывало, задаешь вопрос:
подумал ли он о последствиях своей неуспеваемости, так как ему грозит
участь стать «декабристом». Обыкновенно первоначально подобный юнкер
отмалчивался, но при повторенном вопросе отвечал: «Да я и не хочу быть
офицером, меня сделали военным, а это мне совершенно не нравится».
Картина была ясной. Ребенка, из благотворительных соображений, поместили в кадетский корпус. Его он механически, в силу уже упомянутых причин, окончил и, механически же, попал в училище и, также
механически же, должен бы был стать и офицером, не имея на это никакого желания и стремления. Едва ли такой порядок комплектования армии офицерами можно признать нормальным и желательным.
Наконец, представители прогрессивного направления указывали своим противникам и на пример Западной Европы. Дело в том, что

460

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

большинство европейских государств не имело и не имеет вовсе кадетских корпусов. Армия в них комплектовалась и комплектуется офицерами из училищ, в которые поступают молодые люди из общих среднеучебных заведений, большей частью после предварительного приемного,
конкурсного экзамена.
В двух же государствах (в Германии и Австро-Венгрии) кадетские корпуса существовали, но само их количество свидетельствует, что
они отнюдь не являлись военно-учебными заведениями, исключительно комплектовавшими армию офицерами. Так, в обоих этих государствах существовало всего по 2–3 кадетских корпуса (в Германии, если
не ошибаюсь, в Берлине и Лихтерфельде, а в Австро-Венгрии — в
​ ВинерНейштадте и Праге), остальное же огромное количество офицеров обоих этих государств комплектовалось из военных училищ, в которые принимались молодые люди из всех средне-учебных заведений. При этом
в Германии окончившие кадетские корпуса достигали офицерского чина
не иначе, как пройдя те же военные училища, которые проходили и молодые люди со стороны. Ясно, что существование кадетских корпусов
отнюдь не преследовало цели исключительной подготовки о
­ фицерского
состава, а преследовало какую-то другую цель, то есть помощь офицерам
в деле образования их детей.
Ввиду всего сказанного, представители прогрессивного направления в комиссии не могли согласиться с мнением противоположной
стороны по поводу реформы военно-учебных заведений графом Милютиным. Преобразование последним кадетских корпусов в военные гимназии являлось несомненно крайне важной и полезной реформой, сразу же заметно поднявшей образовательный уровень русского офицерства,
и поднявшей этот уровень отнюдь не в ущерб военному духу и доблести
русского офицера, что и доказала блестяще Русско-турецкая война 1877–
1878 годов.
Несмотря на всю обоснованность и очевидность доводов, приводившихся сторонниками упомянутой реформы военно-учебных заведений, прения в комиссии по поводу ее необходимости носили, как уже
сказано, крайне горячий и упорный характер и затянулись на несколько заседаний.
В числе прочих возражений представителей консервативного
направления, и в частности пишущему эти строки, было и такое, которое
почти обвиняло меня в пристрастии. А именно — у
​ казывали, что я являюсь противником существования кадетских корпусов потому, что я сам
окончил курс не корпуса, а гимназии. Однако же число голосов, поддерживавших необходимость реформы, явно доказывает всю неосновательность этого обвинения и, в свою очередь, все его пристрастие.

461

Глава  I II

Среди членов комиссии лиц, окончивших гражданские учебные заведения, было всего два: я и статский преподаватель господин Пушин, остальные все (пятеро) являлись бывшими воспитанниками кадетских корпусов, и тем не менее за реформу высказалось пять голосов,
а против нее — в
​ сего два голоса (генерал Вальберг и полковник Пасыпкин). Если же к этому добавить то, что сам председатель комиссии генерал Макшеев, не только получивший образование в кадетском корпусе,
но и прослуживший всю службу в корпусах от должности воспитателя
до должности директора включительно, был на стороне представителей прогрессивного направления, то количество голосов, высказавшихся за необходимость реформы, было шесть I, а против — ​два.
При таких условиях ясно, что вопрос о существовании кадетских
корпусов был решен в отрицательном смысле. Однако же было решено
не ломать сразу же, резко, систему военно-учебных заведений, так как
это повело бы к необходимости разрешения весьма трудного, в практическом смысле, вопроса: как быть с воспитанниками корпусов, находившимисяII в это время в корпусах, но еще не оканчивающими III эти учебные
заведения. Поэтому было постановлено: прекратить прием воспитанников в кадетские корпуса и, таким образом, дать последним умереть постепенно.
Но, признавая насущную необходимость благотворительного
начала в деле получения образования сыновьями офицеров, было постановлено, в докладе военному министру, настаивать на необходимости
обращения последнего к министру народного просвещения с просьбой
об образовании стипендий в гимназиях и реальных училищах для детей
офицеров, в размере, соответствующем числу детей, ежегодно поступающих в корпуса. При этом необходимые для этих стипендий средства должны были быть отпускаемыми Военным министерством — ​Министерству народного просвещения.
По разрешении первого и важнейшего из основных вопросов
реформы, поставленных комиссии председателем, было приступлено
к обсуждению второго, также чрезвычайно важного и кардинального вопроса: какой характер должна носить подготовка в военных училищах?
При этом генерал Макшеев предупредил членов комиссии, что
данный вопрос должен быть подвергнут обсуждению по существу, то есть
комиссией должно быть высказано определенное мнение: какого рода
требования должны быть предъявлены кончающему училище юнкеру,
	​В тексте ошибочно — ​семь.
В тексте несогласованно — ​находившихся.
III
В тексте несогласованно — ​оканчивающих.
I

II

462

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

а это, конечно, должно было привести комиссию к пересмотру всех положений о военных училищах и, прежде всего, к пересмотру их учебных
программ. Всякие отвлеченные мнения и общие места, вроде уже высказанного представителями консервативного направления суждения, что
училища должны укреплять и развивать военный дух у своих питомцев,
не могли дать конкретного, практического разрешения вопроса, и потому от них председатель просил воздерживаться, а затем предложил, основываясь на существующих программах военных училищ и на примере иностранных армий, обсудить всесторонне вопрос.
Когда начался обмен мнений, то члены комиссии снова поделились на те же две группы: консервативную, которую по-прежнему составляли генерал Вальберг и полковник Пасыпкин, и прогрессивную, которую
образовали все остальные члены комиссии. Первые, видимо, находили,
что не только упразднение кадетских корпусов есть мера вредная, либеральная, чуть ли не революционная, но и существующее состояние военных училищ представлялось им идеальным и ни в каких изменениях
не нуждающимся, а все изменения, п
­ редлагавшиеся с­ торонниками прогрессивного направления, принимались ими как своего рода «трясение
основ», чуть ли не как меры для развала русской армии.
Поэтому на их возражениях противоположной стороне я останавливаться не буду, тем более что это были, собственно, и не возражения, а просто принципиальное несогласие на каждое предположение,
высказывавшееся другой стороной. Мотивы же, побуждавшие их к такому принципиальному несогласию, в сущности, сводились к тому, что
все существовавшее в училищах было прекрасным, а изменять что-либо
в существующем значило делать хуже и портить.
Что касается обмена мнений представителей прогрессивного
направления, то, прежде всего, внимание их было обращено на цель подготовки в военных училищах, которую ставили существовавшие программы военных училищ. Цель эта определялась приблизительно так:
подготовка в военном училище имеет целью дать широко образованного офицера.
Между тем цель эта являлась и недостижимой, и едва ли практически целесообразной в условиях современного военного дела. Чтобы
дать широко образованного офицера при современном состоянии военного искусства, несомненно, тот срок, который юнкера находились в училище: два года — ​в пехотных и кавалерийских и три года — в
​ специальных (артиллерийских и инженерных) училищах, был, очевидно, далеко
не достаточен.
При быстром и широком прогрессе современного военного дела,
чтобы дать армии широко образованного офицера, надо было несколько

463

Глава  I II

лет крайне напряженной и притом академической работы уже в зрелом,
а не юношеском возрасте, а не двухлетний курс училища.
Упомянутая цель подготовки в военном училище являлась также и едва ли целесообразной практически. Ведь первой офицерской ступенью, на которую вступал окончивший училище, была ступень младшего офицера в роте, эскадроне или батарее. Особенной широты кругозора
для этой роли, конечно, не требовалось, но зато требовалось безукоризненное практическое знание тех несложных обязанностей, которые приходилось выполнять на войне младшему офицеру. При этом, однако, новейшие войны вообще, а мировая война в частности и в особенности,
указывали, что при огромной убыли офицеров в пехоте в особенности
младшим офицерам этого рода войск зачастую уже вскоре после начала
войны приходилось принимать роты вместо убывших ранеными и убитыми ротных командиров, и поэтому они должны были быть ознакамливаемы еще в училище со всем тем кругом знаний, который необходим
командиру роты.
Более этого, выпускаемому из училища в офицеры знать — н
​ ечего,
и все дальнейшие знания, дабы они были свежи и соответствовали современному состоянию военного искусства, данный офицер должен приобретать впоследствии тем путем, на который в настоящее время и становятся
почти все армии мира и который будет подробно указан ниже.
Между тем существовавшее ранее положение о военных училищах, задавшись целью, как уже сказано выше, невыполнимой, а именно — ​дать армии широко образованного офицера, в своих программах
вследствие этого задавалось крайне широкими замыслами, расширяющими без надобности объем знаний, сообщаемых в училище, и лишавшими возможности подробно и практически остановиться на скромных
знаниях, необходимых ротному командиру.
Укажу для примера, что по тактике задачи обыкновенно давались на полк, так что подготовлявшийся к выпуску в офицеры будущий
подпоручик знакомился с обязанностями командира полка, не останавливаясь на обязанностях ротного и батальонного командира.
Между тем, как показывала жизнь, из вышедших в армию офицеров не более 10–15% доходило до должности командира полка, а из вышедших в гвардию доходили хотя и все, но не ранее прослужения в среднем 25 лет в офицерских чинах. Следовательно, вышедшие в армию
офицеры получали по тактике сведения, которые им лишь в редких случаях удавалось впоследствии применить, а вышедшие в гвардию могли
этими сведениями воспользоваться, но и те и другие имели эти сведения,
полученные несколько десятков лет тому назад и, очевидно, при быстром
прогрессе военного дела, совершенно устаревшие.

464

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Предполагалось, что пополнение и освежение этих сведений будет достигаться двояким путем, а именно путем самообразования офицеров, то есть путем чтения, и путем тактических занятий с офицерами. Однако же первый путь, как всякий путь, построенный на доверии
к самодеятельности человека, мог достигать цели лишь при наличности
интереса к делу, а последний является, как известно, лишь следствием
призвания человека к этому делу. Призвания же по причинам, указанным выше, зачастую не наблюдалось. Тактические же занятия с офицерами в полках также не достигали цели, так как велись полковыми же
штаб-офицерами, которые сами же вышли из той же полковой среды
и, следовательно, имели сведения устаревшие, да к тому же в большинстве случаев и не имели опыта в руководстве такими занятиями. В некоторых частях периодически занятия велись офицерами Генерального штаба, специально командируемыми для этой цели, то есть лицами,
имеющими и бóльшие знания, и больший опыт для ведения этих занятий, но это бывало случайно, периодически, ибо для постоянного руководства офицеры Генерального штаба, обремененные канцелярской
работой, привлекаемы быть не могли. Таким образом, по существовавшему положению о военных училищах, сообщаемые там знания были
чрезмерно широки и потому не нужны, да и не были освежаемы.
Что этот недостаток хотя и не был высказываем, но сознавался,
показывает эволюция наших офицерских школ, наблюдавшаяся в особенности после Японской войны. Так, ранее существовавшие офицерские школы преследовали как бы военно-технические цели. Офицерская стрелковая школа имела задачей — з​накомить командируемых
в нее капитанов пехоты с техникой и прогрессом стрелкового дела, Офицерская кавалерийская школа — с​ тонкостями езды, выездки лошадей
и ковки.
После Японской войны курс этих школ был видоизменен, дополнен и расширен, программы получили более научный характер, практическим занятиям по тактике было отведено важное место, и, в сущности, обе школы обратились в школы подготовки ротных и эскадронных
командиров к штаб-офицерским обязанностям, и в подполковники стали производить из них лишь тех, которые хорошо окончили эти школы.
Таким образом, комиссией, по инициативе ее членов прогрессивного направления и, конечно, при возражениях противной стороны, было намечено сужение рамок окончательной подготовки в военных училищах, и являлось лишь желательным ознакомление с тем, как
означенный вопрос разрешен в иностранных армиях.
Оказалось, что и в германской, и во французской армиях целью
подготовки в училищах и было поставлено: подготовлять ротного ко-

465

Глава  I II

мандира — в
​ пехоте и эскадронного — ​в кавалерии. По ознакомлении
с этой справкой, комиссией решено было принять эти нормы и для наших военных училищ.
Однако же при подобном ограничении цели подготовки в военных училищах, естественно, возникал вопрос: не явится ли, при таких
условиях, чрезмерно продолжительным двухлетнее пребывание в училищах пехотных и трехлетнее — ​в специальных? Большинством членов
комиссии (за исключением, конечно, генерала Вальберга и полковника
Пасыпкина) было признано, что, при вновь намечаемом порядке, подготовка в военном училище (как и в германских военных училищах)
может быть ограничена одним годом, при непременном, однако же,
условии, имеющем место опять-таки в училищах Германии, а именно
чтобы училища давали бы лишь образование теоретическое, а вся строевая подготовка была бы передана в строевые части, где молодые люди,
предназначающиеся для отправления в училища, предварительно и отбывали бы год службы на правах вольноопределяющихся и обстоятельно знакомились бы со строевым обучением, бытом и хозяйством. Другими словами, военные училища, как и в Германии, должны были стать
не строевыми частями, а именно учебными заведениями. В Германии
они даже не носят особой формы училища, a каждый носит свою полковую форму,
Подобного рода разгрузка курса военных училищ от строевой
подготовки и муштры была признаваема необходимой по следующим
причинам. Прежде всего, при таком порядке, прибывающий в училище вольноопределяющийся-юнкер являлся бы для теоретической подготовки уже со знанием войскового быта и знанием солдата, чего, несомненно, недоставало юнкерам, оканчивавшим прежние училища,
и всякий добросовестный офицер чистосердечно признается, что, получив широкую военно-образовательную подготовку и будучи наидоблестнейшим офицером, что огромное большинство и доказало во время войны, почти каждый, прибыв в часть уже офицером, должен был
приглядываться и учиться и обыкновенно окончательно овладевал своим новым положением на второй, а то и на третий год службы в офицерских чинах.
В прежней, как уже сказано, сословной армии кадет-помещик,
оканчивавший корпус и выходивший в офицеры, знал мужика, а следовательно, и солдата, с юных лет по деревне и был часто даже его сотоварищем. Да если он и не знал его хорошо, то беды большой в этом не было,
так как для солдата он был все-таки прежде всего — б
​ арин, то есть начальник, а потом уже офицер. Но эти времена прошли, дворянство оторвалось от земли, ушло из деревни и простолюдина знало лишь из лите-

466

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ратуры, и выросший в городе кадет, a затем юнкер, выходя из училища,
встречал совершенно незнакомого ему на этот раз солдата, с которым ему
приходилось знакомиться лишь теперь, уже будучи офицером. Это было причиной того, что многие офицеры так и не умели говорить с солдатом, не могли подойти к нему вплотную, и, принимая во внимание их
незнакомство с социальными движениями и теориями, от которых их
старательно оберегали, боясь заразы, это обстоятельство имело роковое
влияние на трагическую судьбу русского офицера в годы революции, когда любой митинговый и распропагандированный крикун, но из народа, был доступнее и понятнее солдату, чем офицер.
Будучи вольноопределяющимся, то есть живя среди солдат,
а не юнкеров (что — ​большая разница), неся солдатские, а не юнкерские наряды (что еще бóльшая разница) и видя начальников из солдат,
а не юнкеров (что подчас просто совершенно не похоже одно на другое),
такой юнкер действительно будет знать и быт, и службу, и хозяйство,
и солдата. Строевую же подготовку он, пройдя курс учебной команды,
будет, конечно, знать не хуже, а лучше всякого унтер-офицера.
Другой причиной, побуждавшей разгрузить военные училища
от строевой подготовки, было стремление вывести ложную и пагубную,
но очень распространенную тенденцию, вкоренившуюся, к сожалению,
очень прочно, — о
​ бращать военные училища в образцовые части и делать
из юнкеров не будущих офицеров, а образцовых солдат.
Едва ли нужно говорить, что представители консервативного начала в комиссии, возражавшие, как уже сказано выше, на всякое предположение противоположной стороны, с особою горячностью стали протестовать против последнего предложения — с​ нять с военных училищ
строевую подготовку и передать ее в полки.
По их мнению, укоренившемуся, впрочем, вообще среди офицеров старого режима, обращение училищ из строевых частей лишь в учебные заведения неизбежно должно было понизить уровень строевой подготовки юнкеров. Это должно было, как они полагали, произойти потому,
что в училище юнкера составляли единственный элемент, подлежащий
обработке, в строевых же частях вольноопределяющиеся составляют и будут составлять и при новом порядке лишь второстепенный элемент, ибо
главным элементом будут нижние чины, на подготовку которых строевые офицеры и будут обращать главное внимание, уделяя вольноопределяющимся лишь то время, которое у них остается. Примером, хотя
и мало убедительным, представлялось то обстоятельство, что строевая
подготовка прапорщиков запаса, выходящих именно из рядов вольноопределяющихся строевых частей, была под сомнением уже и до мировой войны и стала совершенно очевидной по своей несостоятельности

467

Глава  I II

во время войны. Кроме того, по их мнению, строевая подготовка будущих офицеров в строевых частях должна будет стать неизмеримо хуже
таковой же в училищах уже по одному свойству человека — ​лучше работать всегда на себя, чем на других. Между тем училища, подготовляя будущих офицеров, работали на себя, так как репутация училища создавалась репутацией подготовки им данного офицера, при строевой же
подготовке будущего офицера в полку последний будет работать не на себя, а на других, так как данный вольноопределяющийся, служа год в известной части, с производством в офицеры часто будет попадать в другую часть, и, следовательно, данная часть не будет заинтересована дать
ему наилучшую подготовку и, как это часто бывает в жизни, будет стремиться «отбыть номер».
Горячность этих возражений была сторонникам прогрессивного направления понятной и естественной уже по одному тому, что возражавшие принадлежали не только к строевому составу военного училища,
проникнутому всегда духом «муштры», но еще и вдобавок — к
​ строевому
составу именно Павловского военного училища, отличавшегося, помимо своих крупных достоинств, еще и особой склонностью к увлечению
муштрой и, неразрывно связанной с последней, грубостью отношений
начальников к подчиненным, считавшейся почему-то признаком истинного военного духа.
Насколько увлечение строевой муштрой господствовало в Павловском военном училище, отличавшемся, повторяю, и многими весьма
хорошими сторонами, покажет хотя бы тот факт, что автору этих строк,
еще в молодых годах, приходилось видеть батальон юнкеров училища,
часами маршировавший в колонне перед лагерем училища в Красном
Селе и «набивавший ногу», как будто бы это была строевая часть и ее составляли солдаты. Между тем юнкера и без того, естественно, маршировали лучше солдат, и, следовательно, надо было убивать время не на то,
чтобы учить их тому, что они уже умели делать, и делать хорошо, а тому,
чтобы научить их учить солдат маршировке.
Довод, что только тот, кто сам что-нибудь хорошо делает, может
хорошо научить этому и другого, не выдерживает ни малейшей критики,
так как жизнь показывает, как это ни странно, что зачастую отличный
стрелок совершенно не может научить хорошо стрелять другого, а отличный ездок не может научить других верховой езде. Причина этому,
конечно, та, что недостаточно уметь что-нибудь делать самому, но надо
иметь еще и педагогические способности — п
​ ередать свои знания, чего
зачастую не хватает прекрасному исполнителю.
На мнение представителей консервативного начала в комиссии, что, при строевой подготовке юнкеров в полках, подготовка эта бу-

468

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

дет хуже подготовки в училищах, так как полки будут готовить офицеров
не для себя, а для других, представителями прогрессивного начала было
заявлено, что если при новом порядке строго следовать примеру германской армии, то, как и принято в ней к неуклонному исполнению, полки командируют своих вольноопределяющихся в училище с тем, чтобы,
по окончании в нем годичного курса, эти теперь уже юнкера возвращались бы обязательно в свой полкI, где и несли бы свои офицерские обязанности, не будучи еще офицерами, и лишь по практическом их испытании
в части представлялись бы к производству в офицеры. При таком порядке, каждый полк готовил бы офицера для себя, то есть работал бы на себя, и, естественно, зная, что после училища он получит юнкера ­обратно,
он остерегся бы посылать в училище вольноопределяющегося, плохо подготовленного в строевом отношении.
Однако же все эти доводы, как и следовало ожидать, не убедили
ни генерала Вальберга, ни полковника Пасыпкина, которые находили,
что существующий порядок прохождения училищ и выпуска в офицеры не оставляет желать лучшего и никакой реформы в этом направлении не требуется, почему, с разрешения генерала Макшеева, и подали
особое мнение.
При таких условиях ясно, что вопрос, естественно, был решен в прогрессивном смысле всеми голосами при двух, подавших особое мнение.
С училищами специальными, то есть артиллерийскими и инженерным, вопрос обстоял еще сложнее, но, по заявлению генерала Макшеева, должен был быть решен обязательно в нашей комиссии.
Вопрос этот стоял сложнее уже потому, что, как это ни странно,
но до мировой войны ни артиллерийские, ни инженерное училища Главному управлению военно-учебных заведений подчинены не были, а подчинялись лишь своим специальным Главным управлениям: артиллерийскому и инженерному. Таким образом, главный начальник военно-учебных
заведений ведал лишь подготовкой офицеров пехоты и кавалерии и совершено не касался подготовки офицеров артиллерии и инженерных войск.
Такое самостоятельное положение специальных училищ объяснялось причинами исторического характера. Дело в том, что уже с давних пор во главе артиллерийского ведомства стояли лица императорской
фамилии, носившие первоначально звания генерал-фельдцейхмейстера
(каковыми были сначала: великий князь Михаил Павлович II, а затем —​
I
II

Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.
Романов Михаил Павлович (28.01.1798–28.08.1849) — ​великий князь, сын императора Павла I, генерал-адъютант (с 23.09.1831). Генерал-фельдцейхмейстер
(с рождения).

469

Глава  I II

великий князь Михаил Николаевич I), а затем генерал-инспектор великий князь Сергей Михайлович II, во главе же инженерного ведомства
стояли генерал-инспектора (первоначально великий князь Николай Николаевич-старший III, а затем его сын великий князь Петр Николаевич IV).
Нахождение великих князей во главе целых родов войск как лиц
юридически безответственных, а по своему происхождению и склонностям любивших власть и привыкших к самостоятельности, приводило
к тому, что в русской армии было то, чего не было ни в одной другой европейской армии (даже — ​в сходной во многом с нашей армией — ​армии германской), а именно что артиллерия и инженерные войска хотя
и входили в состав Военного министерства, но составляли в нем как бы
«государство в государстве».
Генерал-фельдцейхмейстер и генерал-инспектора военному
министру не подчинялись, и с докладами к нему по делам соответствующих ведомств ездили не они, а начальники Главных управлений — а​ ртиллерийского и инженерного, которые не были самостоятельными ответственными лицами за данное ведомство и подчинялись и военному
министру, и великим князьям и, таким образом, должны были лавировать между Сциллой и Харибдой, но так как одну из них составляло лицо
более влиятельное, то есть великий князь, то, по одному человеческому
свойству — и
​ скать более надежную опору, они держались своих принципалов и военный министр был для них уже лицом второстепенным.
Этот порядок, по существу своему глубоко ненормальный, приводил к тому, что специальные войска отличались у нас крайней обо­
собленностью от других войск. Обособленность эта отражалась даже
на программах подготовки юнкеров к офицерскому званию.
Так, в программах артиллерийских и инженерного училищ
не было, например, вовсе курса военной истории. Что это был существенный пробел, который сознавался самими же артиллеристами,
I

II

III

IV

Романов Михаил Николаевич (13.10.1832–05.12.1909) — ​великий князь, сын императора Николая I, генерал-майор (с 26.11.1852), генерал-адъютант (с 25.01.1856),
генерал-лейтенант (с 27.08.1856), генерал от артиллерии (с 30.08.1860). Генералфельдцейхмейстер (с 25.01.1856).
Романов Сергей Михайлович (25.09.1869–18.07.1918) — в
​ еликий князь, внук императора Николая I, генерал-лейтенант и генерал-адъютант (с 13.04.1908), генерал от артиллерии (с 06.04.1914). Генерал-инспектор артиллерии (с 02.06.1905).
Полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном главнокомандующем
(с 01.1916).
Великий князь Николай Николаевич-старший занимал пост генерал-инспектора по инженерной части с 26.11.1852.
Романов Петр Николаевич (10.01.1864–17.01.1931) — в
​ еликий князь, генералмайор (с 06.05.1903), генерал-лейтенант и генерал-адъютант (с 13.04.1908). Генерал-инспектор по инженерной части (11.09.1904–06.02.1909).

470

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

указывает тот факт, что за один-два года до мировой войны в обоих артиллерийских училищах, по почину начальника Константиновского
артиллерийского училища генерала Похвиснева I, был введен впервые
курс русской военной истории под названием «История русской армии»
и лектором по этому предмету в Константиновское училище был приглашен пишущий эти строки. Тактика в артиллерийских у
­ чилищах преподавалась в сокращенном размере, а на практических занятиях по этому
предмету летом, то есть в поле (то есть самых важных), часто руководителями назначались даже не офицеры Генерального штаба, а курсовые
офицеры, сами весьма мало знакомые с тактикой других родов войск.
Курса военной администрации в программах артиллерийских
училищ также не имелось вовсе. Таким образом, в артиллерию выходили офицеры, совершенно не знавшие устройства, организации, пополнения, управления и хозяйства русской армии. Вместо нее существовал какой-то суррогат — ​курс артиллерийской администрации, где излагались
лишь основы устройства артиллерии, ее хозяйства и даже сокращенные
сведения по иппологии, то есть науке о лошади.
В Николаевском инженерном училище также не было курса военной истории, а вместо него читалась не то история крепостей, не то история осад, как будто бы инженерные войска только и участвуют в крепостной войне.
Ненормальность этого положения несколько ослаблялась самой жизнью. Так, в связи с увеличением, после Японской войны, количества артиллерии и инженерных войск, но в особенности с увеличением первой, офицеров, выпускаемых из двух артиллерийских училищ:
Михайловского и Константиновского (оба — ​двухбатарейного состава)
и Николаевского инженерного училища, оказалось недостаточно для
пополнения офицерами артиллерии и инженерных войск, и в эти роды войск стали выпускать офицеров и пехотные военные училища (как
Павловское, Александровское, Владимирское и др.), несмотря на то что
курс этих училищ был двухлетний, а специальных — т​ рехлетний. И, однако же, эти офицеры специальных родов войск, выпущенные из пехотных училищ и прошедшие общие, а не самостоятельные программы,
оказались нисколько не хуже выпущенных из специальных училищ.
Вообще, я должен определенно подчеркнуть, что офицерский состав нашей артиллерии и инженерных войск в мировую войну был прямо-таки блестящим со своей специальной, так сказать, технической точI

Похвиснев Эммануил Борисович (29.06.1860 — н
​ е позднее 1932) — г​енераллейтенант (с 1910). Начальник Константиновского артиллерийского училища
(10.04.1907–01.07.1914).

471

Глава  I II

ки зрения, и наша артиллерия оказалась много выше, чем артиллерии
наших противников.
Однако же и на солнце есть пятна, и целью этих строк является отнюдь не умаление I достоинств наших прекрасных артиллеристов
и саперов, а указание лишь тех недочетов в их подготовке, с устранением которых они стали бы еще более блестящими представителями своих родов войск.
Естественным и непосредственным результатом обособленности в подготовке наших офицеров специальных родов войск было то, что
они, будучи образцовыми артиллеристами и саперами, очень мало знали пехоту и кавалерию, их свойства и нужды и мало были знакомы с общей тактикой всех родов войск.
Впоследствии, с началом мировой войны, конечно, путем совместной работы, этот пробел был восполнен, но несомненно, что было бы лучше, если бы он был восполнен до кровавых уроков.
Что это было так, указывает такой факт. Еще в 1912 году уже упомянутый мною начальник Константиновского артиллерийского училища генерал Похвиснев пригласил автора этих строк вести практические
занятия по тактике с офицерами училища II, с целью ознакомления их
с другими родами войск и с общей тактикой.
Занятия эти были ведены мною два года, то есть до самой мировой войны, и начало их, до очевидности, меня убедило, насколько эти
занятия были необходимы. Интерес к ним был очень большой, но выясненные с первых же шагов познания офицеров училища (а это были,
конечно, офицеры лучшие) не только по общей тактике, но даже просто
по полевому уставу оставляли желать очень многого.
Все те отделы тактики и полевой службы, в которых артиллерия
или совсем не принимает участия (как разведка и сторожевое охранение), или же принимает участие как составная часть отрядов (походные
движения и бой), были очень мало знакомы выдающимся артиллеристам. Пехотные боевые порядки и их эволюции также представлялись
более чем туманно.
Пришлось начать с полевого устава, перейти затем на односторонние задачи по общей тактике и закончить их военной игрой на две
стороны отрядов из всех родов войск, вызвавшей и большой интерес,
и горячие обсуждения и прения.
Другим обстоятельством, осложнявшим решение вопроса о реформе специальных военных училищ, было недоразумение, вкравшееся
I
II

Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.
Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.

472

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

в программы специальных училищ в давно прошедшее время, когда артиллерия и инженерные войска русской армии были значительно меньше
численностью и когда поэтому взгляд на эти училища был несколько иной.
Дело в том, что задача, которую преследовали эти училища согласно их программам, не ограничивалась той скромной ролью, которую
намечала для подготовки артиллерийских и инженерных офицеров комиссия, а именно: подготовить в артиллерии младшего офицера и командира батареи, а в инженерных войсках — к
​ омандира саперной роты,
а ставила задачу гораздо более обширную и серьезную: подготовить будущего офицера артиллерии и инженерных войск к поступлению: первого — в
​ Михайловскую артиллерийскую, а второго — в
​ Николаевскую
I
инженерную академии .
Подобная цель имела, конечно, основания в давно прошедшие
времена, когда огромный процент офицеров артиллерии и инженерных
войск шел, по прослужении определенного числа лет в строю, в специальные военные академии и делался учеными артиллеристами и военными инженерами.
Но с тех пор прошло много времени, и, наоборот, в специальные
академии шел лишь значительно меньший процент бывших воспитанников артиллерийских и инженерного училищ.
Огромное большинство этих офицеров продолжало служить
в строю и, таким образом, в подготовке к специальным академиям не нуждалось, а часть их, будучи офицерами более способными, шла в академию Генерального штаба и также в специальной военной подготовке
не нуждалась.
Между тем задача, поставленная специальным училищам, —​
подготовлять к академиям — ​сильно раздувала программы училищ
в сторону математических наук, вовсе не необходимых строевому артиллеристу и саперу. Проходились: дифференциальное и интегральное
счисление, физика и химия по весьма серьезным программам и различные отрасли механики.
Все это и повело к тому, что курс специальных училищ разросся из двухлетнего в трехлетний. Впрочем, сознание излишества обширных математических познаний для рядового строевого артиллерийского
офицера, видимо, сознавалось, так как впоследствии нашли возможным
производить в офицеры артиллерии и юнкеров, окончивших лишь два
курса артиллерийских училищ, причем лишь кончившие три курса получали особые преимущества.

I

Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.

473

Глава  I II

Теперь, после революции, с началом крупных реформ в армии,
решено было военно-учебную подготовку офицеров специальных родов войск подчинить Главному управлению военно-учебных заведений
и приблизить ее и обобщить с подготовкой офицеров других родов войск.
Вот почему вопрос этот и должен был быть обсуждаем в комиссии генерала Макшеева. Однако же Главные артиллерийское и инженерное
управления должны были сохранить за собою право сноситься с Главным управлением военно-учебных заведений по всем вопросам специальной подготовки офицеров артиллерии и инженерных войск и должны
были, путем периодических инспектирований, следить за этой подготовкой и проверять ее, сообщая о результатах Главному управлению военно-учебных заведений.

***
Обсуждению вопроса о специальных военных училищах было посвящено несколько заседаний комиссии, и генералом Макшеевым
для участия в них был приглашен начальник Михайловского артиллерийского училища — ​генерал Карачан I.
Выдающийся артиллерист и долгое время прослуживший в артиллерийских училищах, генерал Карачан был бесспорно большим специалистом в деле подготовки будущих артиллерийских офицеров, и потому присутствие его в комиссии должно было быть теоретически весьма
полезным. К сожалению, однако, будучи типичным артиллеристом, так
сказать, старого закала, то есть выросшим и служившим в автономной почти от остального военного ведомства артиллерии, он являлся, конечно,
естественным сторонником и всех связанных с нею, хотя бы и идущих
в очевидный ущерб делу, ненормальностей. Широты кругозора, необходимой для реформы вопроса о комплектовании артиллерии офицерами в духе обобщения этого рода войск с другими родами, он не имел
и по складу своего несколько негибкого, но упрямого ума не был склонен
идти навстречу представителям прогрессивного направления в комиссии. В этом отношении он примкнул, скорее, к представителям консервативного направления, то есть неоднократно уже упоминавшимся генералу Вальбергу и полковнику Пасыпкину. Но аргументы его и возражения
были всегда более основательными и логичными, чем у упомянутых лиц,
и вовсе не исходили из одного основания, что все старое было прекрасно.
I

Карачан Петр Петрович (14.04.1868–30.10.1917) — г​ енерал-лейтенант (с 02.04.1917).
Начальник Михайловского артиллерийского училища (26.12.1912–21.10.1916).

474

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

В одном из первых же заседаний по обсуждению вопроса о комплектовании офицерами специальных родов войск представителями
прогрессивного направления в комиссии была предложена та же схема,
что и для комплектования офицерами пехоты и кавалерии. Таким образом, молодые люди, желающие служить офицерами артиллерии и инженерных войск, должны были, по окончании общего средне-учебного
заведения, поступать вольноопределяющимися в артиллерийские и инженерные части, где прослужить один год и получить строевую подготовку, а по окончании ее они, так же как и вольноопределяющиеся пехоты
и кавалерии, должны были быть командируемы в училище, в котором
в течение года получить теоретическую подготовку, после чего возвращаться в свою часть для производства в ней, после некоторого практического испытания, в офицеры.
Необходимо оговорить, что училища, по намечаемой реформе,
должны были быть, конечно, не общие для всех родов войск, а для каждого из них — ​особые, так как и теоретическая подготовка одного рода
войск отличается несколько от теоретической подготовки другого.
Это предложение встретило, однако же, горячие возражения генерала Карачана. Прежде всего, он начал, естественно, возражать против
возможности дать строевую артиллерийскую подготовку в строю не хуже, чем в училище. Однако же доводы его сводились большей частью
к тем доводам, которые приходилось уже слышать от генерала Вальберга и полковника Пасыпкина. Поэтому на них последовали и те же возражения, что были в свое время сделаны последним. При этом, однако, генералом Макшеевым было заявлено, что вопрос о возможности строевой
подготовки молодых людей в частях уже рассмотрен в предыдущих заседаниях комиссии и последней принято, что последняя вполне возможна вообще. Кроме того, начальник военно-учебных заведений добавил,
что он, как артиллерист по первоначальному роду службы, не видит причин, почему строевая артиллерийская подготовка не может иметь места в артиллерии, если она возможна в других родах войск. Ввиду этого
генерала Карачана удалось склонить, в конце концов, на согласие на это
мероприятие.
Но с командировкой вольноопределяющихся артиллерии в учи­
ли­ща всего на один год, то есть на сокращение курса артиллерийского
училища до одного года, он решительно отказывался согласиться. Он усиленно подчеркивал, что подготовка офицера артиллерии гораздо труднее
и сложнее подготовки таковых же для пехоты и кавалерии. Он указывал, не без иронии, что в наше время странно идти по пути сокращения, а не расширения программ, ссылался на то, что офицеры артиллерии получали лучшее и большее образование, чем офицеры других родов

475

Глава  I II

войск, что, как он говорил, с особенной наглядностью проявлялось в том,
что наибольший процент поступающих в военные академии составляли артиллеристы.
На последний довод, однако, ему было приведено основательное
возражение, что наибольший процент поступающих в военные академии составляли артиллеристы не потому, что образование артиллерийских училищ было выше такового же пехотных и кавалерийских, а потому, что лучшие по успехам кадеты из корпусов шли в специальные
училища, и, таким образом, последние с самого начала получали наиболее способные элементы, которые и шли, естественно, затем в академии.
Генерал Карачан говорил, что можно еще спорить о двух- или
трехлетнем курсе для артиллерийских училищ, но об одном годе, по его
мнению, и говорить невозможно, так как в этот срок подготовить артиллерийского офицера, хотя бы и только теоретически, невозможно.
Наконец, он ссылался на Францию, где офицеры артиллерии
комплектуются Политехнической школой, представляющей собою почти высшее учебное заведение, выпускающее также и инженеров различных категорий.
Все эти доводы, по обсуждении их комиссией, были приняты
во внимание, и для подготовки офицеров специальных родов войск решено было установить двухлетний училищный курс. Однако же для обобщения программ и для ознакомления будущих артиллеристов и саперов с другими родами войск было предложено вольноопределяющихся
пешей артиллерии и саперов командировать на один год в пехотные училища, а вольноопределяющихся конной артиллерии — ​в кавалерийские
училища, где они должны были получать общую теоретическую подготовку, а затем направлять их на один год в артиллерийские и инженерное училища для специальной теоретической подготовки.
Против этого предложения первоначально генерал Карачан стал
возражать, настаивая на двухлетнем курсе именно для специального
училища, но после горячих прений, вняв возражению, что, при подобной
постановке дела, со специальных училищ снимается не только строевая,
но и общая теоретическая подготовка и они могут посвятить целый год
лишь специальной подготовке, согласился.
К сожалению, заседание комиссии, в котором рассматривались
вышеупомянутые вопросы, было последним, в котором участвовал генерал Карачан, так как через несколько дней его постиг трагический конец
в условиях, аналогичных с упомянутой выше гибелью одного генерала
в первые дни революции.
Он шел, как я слышал, по тому же Александровскому мосту
и встретился с солдатами, которым сделал какое-то замечание, был

476

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

оскорблен, окружен солдатами и подонками населения и убит. В лице
его русская армия потеряла одного из выдающихся артиллеристов.
Чтобы закончить воспоминания о комиссии генерала Макшеева, наметившей, таким образом, весьма крупную реформу в деле комплектования армии офицерами по примеру других иностранных армий,
необходимо сказать, что вслед за коренным видоизменением вопроса
комплектования офицерами комиссия должна была приступить и приступила к детальному рассмотрению и видоизменению программ военных училищ в духе произведенной реформы.
Однако же, кроме того, комиссия считала своим долгом в докладе военному министру указать и на настоятельно необходимые другие
мероприятия, вытекающие как естественное последствие коренного изменения характера подготовки будущих офицеров, но мероприятия, уже
в компетенцию Главного управления военно-учебных заведений не входившие, а долженствующие быть проведенными в жизнь уже Главным
штабом.
Дело в том, что, как уже сказано выше, по старым программам
военных училищ предполагалось выпускать из последних широко образованного офицера I. Хотя эта задача, как уже сказано, была и непосильна
практически, но, считая, что военно-учебным ведомством выпускался
действительно широко образованный офицер, дальнейшее его обогащение знаниями и совершенствование в непрерывно и быстро совершенствующемся военном деле предоставлялось, так сказать, его доброй воле и интересу к делу, а также предполагалось выполнять путем занятий
с офицерами.
Реформа комиссии уровень подготовки офицера понижала,
но из него готовился образцово подготовленный узкий специалист в деле командования ротой, эскадроном и батареей. При такой постановке
дела вопрос о дальнейшем совершенствовании офицеров становился еще
более важным, чем раньше.
Ввиду этого комиссия, полагая, что разрешение столь важного
вопроса нельзя, с государственной точки зрения, ставить в зависимость
от доброй воли и интереса к делу, а необходимо предусмотреть соответствующими административными мероприятиями, высказала в докладе военному министру настоятельную необходимостьII создания в армии
ряда особых школ совершенствованияIII, к которым после мировой войны,
в сущности, перешли почти все европейские государства.
I
II
III

Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.
Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.
Подчеркнуто М. А. Иностранцевым.

477

Глава  I II

Так, по мнению комиссии, ротные, эскадронные и батарейные
командиры после известного числа лет командования своими частями должны были быть командируемы в особые школы для подготовки
к штаб-офицерской должности, лишь по окончании которой успешно
они могли бы быть производимы в штаб-офицерский чин. Прообразы
таких школ уже имелись в виде существовавших: Стрелковой, Кавалерийской и Артиллерийской школ. Их, по всей вероятности, пришлось бы
лишь расширить на большее число вакансий или же размножить, передав эту подготовку в военные округа.
Далее, перед получением отдельной части штаб-офицеры должны быть командируемы в особые школы при штабах военных округов,
лишь по успешном окончании которых они могли бы получить полки.
Наконец, комиссией было высказано пожелание о необходимости особых курсов для командиров отдельных частей перед производством в генеральский чин и даже высказано пожелание об устройстве
курсов для генералов, по примеру Франции, где подобные курсы получили шутливое название École des maréchaux I.

***
За занятиями комиссии незаметно подошла и прошла весна,
и стало приближаться лето. Около середины мая однажды меня вызвал
в академии к телефону З. А. Макшеев и просил на возвратном пути домой или же, в случае невозможности этого — н
​ а следующий день утром
заехать к нему в Главное управление по делу.
Тотчас же, по окончании академических занятий, я прибыл
в Главное управление. Макшеев немедленно же принял меня и объявил,
что мне предстоит командировка в училища на юг.
Когда я высказал свою готовность и даже удовольствие отправиться для инспекции училищ, он, хотя и с улыбкой, сказал, что на этот
раз это едва ли будет такой приятной поездкой, как раньше, так как, помимо неприятности путешествовать по железным дорогам, наводненным бежавшими с фронта разнузданными и наглыми солдатами, в обобранных и загаженных вагонах, на этот раз, помимо инспекции училищ
КиевскихII и Виленского (эвакуированного в Полтаву), придется разобрать
I
II

Школа маршалов (фр.).
В Киеве работали четыре училища: Киевское пехотное великого князя Константина Константиновича училище, Николаевское военное училище, Николаевское артиллерийское училище, Алексеевское инженерное военное училище.

478

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

две весьма неприятные истории, являющиеся результатом общей революционной распущенности, к сожалению, коснувшейся и военных училищ.
— Да, — ​сказал он, — ​я вполне убежденно повторяю, что истории эти являются прямым последствием переживаемого революционного времени и что причины их в обычное, дореволюционное время никаких бы историй не вызвали.

***
Когда мы сели, он рассказал мне, что в Елисаветградском кавалерийском училище произошло следующее. Из училища начальником
последнего — ​генералом Савельевым I — ​был удален за разные неблаговидные поступки ротмистр Вергилесов. Он хотя и ушел из училища,
но продолжал жить в Елисаветграде, видимо, ища случая отмстить генералу Савельеву.
Случай скоро представился на почве так называемого цукания
юнкеров младшего класса старшим и в революционной обстановке дал
весьма нежелательные результаты, грозящие прямо-таки существованию училища.
— Кстати, — п
​ рибавил Захарий Андреевич, — ​я уже и раньше
слыхал, что цукание, процветающее во всех кавалерийских училищах,
в Елисаветградском уже и раньше принимало особенно жестокие и уродливые формы.
На почве цукания и произошло следующее. Несколько юнкеров
младшего класса, доведенные до отчаяния цуканием их юнкерами старшего класса, не нашли ничего лучшего, как излить свои души встретившемуся им ротмистру Вергилесову. Последний же, усмотрев в этом инциденте весьма удобный случай насолить училищу и его начальнику, повел
пострадавших не более, не менее, как в Елисаветградский совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. Там, на пленарном заседании,
юнкера были опрошены, и училище было объявлено контрреволюционным гнездом, подлежащим разгрому.
— До разгрома, — п
​ рибавил Макшеев, — к
​ онечно, едва ли дойдет, так как юнкера вооружены и едва ли даже допустят кого-либо войти в училище, а, с другой стороны, пролетарского элемента в Елисаветграде — ​небольшом земледельческом городке — ​весьма мало и орудия
I

Савельев Виктор Захарович (02.01.1875–1943) — г​ енерал-майор (с 20.01.1916), генерал-лейтенант (с 05.09.1919). Начальник Елисаветградского кавалерийского
училища (12.11.1916–02.1918).

479

Глава  I II

у местного совдепа, таким образом, нет. Но согласитесь, что юнкера, идущие жаловаться на внутренние порядки училища офицеру, удаленному от него за некрасивые поступки, а затем и далее — ​в революционный
очаг, да и офицер, ведущий туда юнкеров, — э​ то ведь, в общем, черт знает
что такое! В прежнее, дореволюционное время Вергилесов, выгнанный
из училища, вероятно, просто постарался бы пристроиться где-нибудь
в другом месте, а юнкера, доведенные до белого каления цуканием, или
смирились бы, или бы перевелись в другие училища. А теперь, на революционной почве, из этого возникает весьма серьезный политический
инцидент.
Затем он попросил меня подробно разобрать всю эту историю и привести ее к мирному концу, то есть снять с училища обвинение в контрреволюционности. Он просил внимательно опросить всех
пострадавших юнкеров и серьезно внушить им всю неблаговидность
и даже преступность их проступка как военнослужащих, но уклониться
от опроса Вергилесова, который в этом деле является второстепенным,
хотя и весьма неблаговидным лицом, является личностью, о которую, как
он выразился, «можно замараться», да и компетенции Главного управления не подлежит, как уже не состоящий в составе училища.
— По нем, — п
​ рибавил Захарий Андреевич, — ​я вас прошу собрать возможно более полные сведения и от Савельева, и от всех офицеров
училища, и от юнкеров, и от местных представителей. Я не скрою от вас,
что, в целях установления истины — с​ одной стороны, а в целях умиротворения — ​с другой, вам, почти наверное, придется беседовать и с представителями местного совдепа, но только прошу вас это сделать где-нибудь
на стороне, а не появляться в самом совдепе, что положительно недопустимо по моим понятиям. Что делать, мы живем в период сплошных компромиссов и, к сожалению, должны быть не очень брезгливы.
Юнкерам, в случае их желания, он просил меня предложить перевестись в другие училища.
История в Одесском училище была много проще, так как произошла в своей лишь военной среде. Начальник училища хотя и не дурной сам по себе человек, но проведший всю свою службу в кадетском
корпусе, а не в училище, службы и быта последнего не знал, а по своему
мелочному, надоедливому и тщеславному характеру извел своих офицеров. В дореволюционное время последние смирились бы или поуходили
из училища. Теперь же, на революционной почве, создался совершенно
невозможный в условиях военной службы как бы бойкот начальника.
Многие его приказания вовсе не исполнялись или исполнялись не так,
как бы следовало, офицеры избегали разговаривать с начальником вне
службы, уходили при его входе и т. д., а начальник, вместо того чтобы

480

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

собрать офицеров и решительно поговорить с ними и держать власть,
устранился, в сущности, от управления училищем, стал рапортоваться
больным и засел в своей квартире.
— Тут опять-таки, — с​ казал Макшеев, — о
​ просив всех, вам придется переговорить отдельно с обеими сторонами, то есть с начальником
училища и с офицерами. Первому вам придется дать ряд советов восстановить свой авторитет и занять подобающее ему место, в случае же, если вы увидите, что это он сделать не может или не хочет, то прямо от моего имени предложите ему подать рапорт об отставке. По-видимому, он
совершенно не на месте и не умеет и не может быть начальником. Офицеров же соберите всех вместе по делам службы и предварите от моего
имени, что подобное их поведение в дальнейшем может привести меня
к решению раскассировать офицерский состав училища по другим училищам, а вместо них набрать новых. Кстати, генерал Савельев — Г
​ енерального штаба?
Я отвечал, что да.
— В таком случае, вы, может быть, его знаете?
— Как же, — о
​ твечал я, — ​я его знаю, и довольно хорошо. Он был
в нашей академии штаб-офицером, заведовавшим обучающимися офицерами, то есть тем, что в общежитии называли шутливо «классной дамой», когда я был уже преподавателем академии и читал в ней лекции.
Мы вместе с ним несколько раз экзаменовали поступающих в академию
офицеров по кавалерийскому уставу.
— Что это за человек? — ​спросил Макшеев.
— По происхождению он — ​донской казак, если не ошибаюсь,
артиллерист и потому в Генеральном штабе пошел по кавалерийской,
но регулярной линии. Он влюблен в свой род войск и хороший кавалерист. На войне он показал себя настоящим героем и уже вскоре после войны получил орден Св. Георгия 4-й степени. Командуя же кавалерийским полком (кажется, Белгородским уланским), за атаку в конном
строю, которую он вел лично, на нерасстроенную австрийскую пехоту
и сбил ее, он был награжден необычайной наградой в чине полковника,
а именно орденом Св. Георгия 3-й степени. Человек он не очень далекий
и мало развитой, но ловкий, с подчиненными весьма требовательный
и резкий. Вот все, что я могу о нем сказать.
— Я почему задал вам о нем вопрос? — ​сказал Макшеев. — Я
​ дело это еще недостаточно знаю, но из моего жизненного опыта я знаю, что
при всякого рода столкновениях всегда виноваты обе стороны. Вот мне
и думается, что не было ли и со стороны Савельева в частности, а училища — ​вообще также ошибочных шагов по отношению к пострадавшим юнкерам и к местной демократии. Хотя он, как вы говорите, чело-

481

Глава  I II

век и ловкий, но можно быть очень ловким в делах карьеры и не ловким
в общественных отношениях. Вот это все вы обстоятельно и разберите.
Затем генерал просил меня проинспектировать учебную часть
в Киеве в училищах: Киевском, переименованном, кажется, в Константиновское, и в Николаевском, а затем в Полтаве — в
​ Виленском.
— Только, ввиду важности и спешности Елисаветградской истории, я прошу вас начать с Елисаветграда и закончить Полтавой и Киевом. Когда вы думаете выехать?
Я отвечал, что на следующий день запасусь билетом, а послезавтра выеду.
— Имейте в виду, — ​добавил Захарий Андреевич, — ​что Николаевское училище в Киеве украинизировано и с этим вопросом, увы, тоже надо считаться. Счастливого пути.
Получив инструкцию, я понял, что, действительно, на этот раз
меня ожидала далеко не приятная командировка. Неприятнее всего было, конечно, то, что помимо моего прямого дела, которое я знал и к которому привык, примешивалась, увы, как и в Поливановской комиссии,
политика, к которой меня никогда не влекло, которая меня не интересовала и в которой, в силу этих же причин, у меня не было никакого опыта.
Несомненно было лишь то, что наиболее трудной и щекотливой
была задача в Елисаветграде.
Она вся вытекала из цукания, или, в общежитии — ц
​ ука, а я в течение четырех лет преподавания в Николаевском кавалерийском училище (с 1904 по 1908 год) имел возможность обстоятельно ознакомиться
с этой пустившей глубокие и прочные корни якобы традицией, а в сущности с грубой и скверной привычкой.
Как и пишет Куприн в своей известной повести «Юнкера», цукание — ​не русского происхождения. Оно не вяжется с русским добродушием, с русской мягкостью и наклонностью у нас старшего поколения помогать младшему и опекать его, чем муштровать, а тем более
глумиться. Цукание заимствовано, как и многое дурное у нас, от немцев,
а именно от немецких студентов, у которых в нравах «буршам» I, то есть
студентам старших курсов, всячески подтягивать студентов младших
курсов — т​ ак называемых «фуксов» II и даже глумиться над ними. У нас
цукание привилось, хотя и в несколько слабой степени, в привилегированных учебных заведениях — в
​ Пажеском корпусе и Училище правоведения и особенно распространилось в кавалерийских училищах, совершенно, однако, не привившись в училищах пехотных и артиллерийских.
I
II

От нем. Bursche — ​студент.
Наименование студентов-первокурсников в Германии (от нем. Fuchs — ​лиса).

482

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

В Николаевском кавалерийском училище оно расцвело впервые не без большого участия нашего великого поэта — ​М. Ю. Лермонтова I, придумавшего многие проделки юнкеров старшего класса над юнкерами младшего.
Согласно традициям училища, старший курс носил почетное
название «благородных корнетов» и пользовался некоторыми видами
свобод, а младший класс назывался «зверями» и в любое время суток,
за год пребывания в младшем классе, считался несущим службу, причем
мог быть проверяем не только своими прямыми начальниками из юнкеров старшего класса (что не противоречило уставам: внутренней службы
и гарнизонному), но и любым «корнетом».
Цукание имело целью, прежде всего, внедрить юнкерам младшего класса бодрый, молодцеватый вид, приучить аккуратно и по форме одеваться и отдавать честь и вообще развить до педантизма исполнительность. При этом юнкера старшего класса не скупились на взыскания,
назначая на лишние дневальства, заставляя бесконечно поворачиваться
кругом и т. д.
Кроме цукания чисто служебного, было цукание специфически
кавалерийское, заключавшееся в том, что юнкер младшего класса должен был знать отчетливо не только формы всех кавалерийских полков,
стоянки, масти лошадей, но и отличия всех полков, а последнее было уже
не легко, так как кавалерийских полков было более пятидесяти, а некоторые из них имели по нескольку отличий. Проверка этих знаний производилась постоянно среди обыденной жизни, и за незнание также сыпались щедро взыскания. Но, кроме того, в цукании были и унизительные
повадки. Например, «звери» могли ходить только по одной стороне лестницы, должны были называть юнкеров старшего класса «господин корнет» и могли быть разбужены «корнетом» среди ночи за неправильно
сложенное белье. Иногда же у особенно ретивых и неумных цукателей
цук принимал уже форму глумления и унижения личности. Так, Верещагин II в своих очерках «Дома и на войне» III упоминает, что в его пребывание в училище провинившиеся «звери» должны были везти на своей
спине «господ корнетов» в баню.
Наконец, к цуканию относилось и зазубривание различных бессмысленных и нелепых изречений и сентенций вроде ответа на вопрос:
I

II

III

М. Ю. Лермонтов обучался в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (позднее — Н
​ иколаевское кавалерийское училище) в 1832–1834 гг.
Верещагин Александр Васильевич (10.05.1850–28.01.1909) — ​генерал-лейтенант
(с 02.12.1908), писатель. Брат художника В. В. Верещагина.
Речь идет об издании: Верещагин А. В. Дома и на войне 1853–1881: Воспоминания
и рассказы. СПб., 1886.

483

Глава  I II

«Что вы думаете о бессмертии души рябчика?» I или: «Что такое прогресс?» II.
В цукании были и хорошие и худые стороны, но последних было гораздо больше. Хорошими сторонами было: подтягивание «зверей»
в строевом смысле не только начальниками, но и всеми юнкерами старшего класса. Вследствие этого юнкера были всегда начеку, приучались
к аккуратности и щеголеватости в одежде, больше «тянулись», говоря военным языком, а это, может быть, было причиной того, что всегда юнкера-кавалеристы отличались и большей выправкой, и бóльшим военным
видом, и молодцеватым отданием чести.
Полезным, хотя и тяжелым в повседневной жизни, было и знание кавалерийских полков и их особенностей, но в остальном цукание
было вредным, так как, не будучи ничем регламентировано кроме изустных традиций, оно давало широчайший простор полному произволу.
Оно не давало ни минуты покоя бедному «зверю», давя на его психику,
принижая личность, и бывали случаи, что впечатлительные и нервные
юноши покидали училище из-за цука и даже кончали самоубийством.
Официально отношение начальства к цуканию было определенно отрицательное. В Николаевском кавалерийском училище целый ряд
начальников, начиная со строгого и неумолимого генерала П. А. Плеве
(в мировую войну — в
​ ыдающийся командующий 5-й армией III) и до последнего перед мировой войной — г​ енерала М. К. Марченко IV, вели беспощадную войну против цукания, не жалея взыскания на цукающих
юнкеров и даже не останавливаясь перед отставлением от производства
в офицеры.
Генерал Марченко, в целях прекращения цука, решил совершенно изолировать во внутренней жизни юнкеров старшего и младшего классов и для этого даже перестроил помещения, разделив дортуары классов сплошной стеной. Но оказалось, что и эта радикальная мера
I

II

III
IV

Вопрос звучал иначе: «Что вы думаете, “молодой”, о бессмертии души?» Следовало ответить, что бессмертна лишь душа рябчика, если она попадает в желудок
благородного корнета.
Вопрос был одним из излюбленных среди юнкеров училища. Ответ на него высмеивал тот пиетет, с которым к этому слову относились представители интеллигенции. Юнкеру следовало ответить, что «прогресс есть констатация эксибиция секулярных новаторов тенденции коминерации индивидуумов социал…»
или «константная экзубиция секулярных новаторов, тенденций, кульминоренции индивидуум социал…» (Вадимов Е. Корнеты и звери (славная школа). НьюЙорк, 1954. С. 20; Бразоль А. Николаевское Кавалерийской училище // Новый
журнал (Нью-Йорк). 1975. № 120. С. 180).
В тексте — ​армии.
Марченко Митрофан Константинович (03.09.1866–07.07.1932) — г​ енерал-майор
(с 1912). Начальник Николаевского кавалерийского училища (26.10.1912–1917).

484

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

не помогла и цукание ушло лишь из стен училища на частные квартиры,
где господа «корнеты» по-прежнему цукали «зверей».
Необходимо указать, что намеченная комиссией генерала Макшеева реформа училищ, между прочими другими полезными сторонами, между прочим покончила бы и с вопросом цука, так как с обращением всех, а следовательно и кавалерийских училищ в одногодичные
цукание механически бы исчезло, так как не было бы двух классов, то
есть «корнетов» и «зверей», все юнкера были бы равны и цукать было бы
некому и некого.
Офицеры училищ, хотя официально и должны были быть против этой традиции, но, пройдя в свое время сами эту беду и пережив ее,
в душе сочувствовали ей, признавая ее полезные стороны.
Замечательно, что цук был присущ лишь регулярным [войскам],
так как в Николаевском училище, рядом с эскадроном, имелась и сотня
казаков, находившаяся в тех же помещениях, а в классах сидевшая даже вместе с юнкерами эскадрона, а между тем в ней никакого цукания
никогда не было.
Из Николаевского училища цукание распространилось
и на Тверское и Елисаветградское кавалерийские училища. Ходили слухи, что особенно невыносимые и уродливые формы оно почему-то приняло в последнем. Но в мирное время это были свои, так сказать, домашние дела, которые ни к каким серьезным последствиям повести не могли.
После революции и с началом развала армии они повели уже к политическому инциденту, разобрать который мне теперь и предстояло.
Исполняя желание Макшеева, я наметил свой маршрут так, чтобы начать с Елисаветграда, оттуда проехать в Одессу, а из последней направиться в Полтаву и Киев.
Переезд до Елисаветграда прошел в условиях почти мирного
времени, в удобном и, случайно, еще не загрязненном вагоне первого
класса, причем «товарищи» в вагон не ломились, хотя на всех станциях
их была масса и вид их был возмутительный. Все перроны были буквально засыпаны семечками и заплеваны. Даже в буфетах первого и второго
классов толпилась, сидела и лежала солдатня. Ни о каком чинопочитании, конечно, не могло быть и речи. На меня, как генерала, в лучшем случае смотрели с равнодушием, а несколько раз я даже заметил как будто
умышленную попытку меня толкнуть.
Так как провизия была предусмотрительно взята мною с собою,
то в буфетах я не нуждался и с удовольствием после моциона по перрону возвращался в отделение своего вагона, где моими спутниками были: приличный господин, ехавший в Одессу, и два гимназиста, ехавшие
на вакансии к родителям под Елисаветград.

485

Глава  I II

В Елисаветграде я поместился в лучшей гостинице — т​ ак называемых номерах Коваленки и, пообедав, направился к Савельеву. Училище было уже в лагере, и так как последний находился под городом,
то я и поехал туда на извозчике.
Лагерь училища — в
​ еликолепный и весь расположен в огромном саду или, вернее, в парке, в тени, что составляет резкий и приятный
контраст с лежащей кругом безлесной всхолмленной степью. Барак начальника училища был в сущности прекрасной дачей, с разбитыми перед нею газонами и красивыми цветниками и большим балконом, на котором меня и принял, чрезвычайно радушно, Савельев.
Когда я сообщил ему о цели моего прибытия, он отвечал мне, что
уже знает о моей командировке из Главного управления, но что обстановка успела так уже осложниться, что едва ли что-либо можно сделать.

***
— Рабочие фабрики Эльворти, — ​сказал он, — ​настроенные
местным совдепом, сегодня собрались идти на училище и разгромить
его. Мною приняты все меры обороны, юнкерам розданы патроны, и мы
готовы, не стесняясь, разнести эту сволочь. Единственно, еще чем можно спасти положение, — э​ то разогнать и арестовать совдеп, и напрасно
с этим медлили. Как и всегда, спасти все дело могла лишь решительность.
Я об этом писал уже в Главное управление, но мне отвечали, что я не понимаю общей обстановки и что все Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов во всей России нет возможности арестовать. Кроме того, мне было написано, что училище должно совершенно воздерживаться
от всяких монархических выступлений и вообще держаться вне всякой
политики. Но что я могу поделать? Юнкера определенно настроены монархически и, проходя на эскадронные учения мимо фабрики Эльворти,
нарочно и демонстративно пели «Боже, Царя храни».
Из этих слов я, конечно, сейчас же убедился, что мои предположения о том, что ни Савельев, ни юнкера его училища, как немудрящие
рубаки, совершенно не понимают совершившихся и совершающихся
на нашей Родине событий и что, прежде всего, надо внести в обе стороны
успокоение [, подтвердились]. Поэтому, не возражая Савельеву на его слова и не доказывая абсурдности ведения войны между училищем и местным Советом, я сразу же перешел к делу и, прежде всего, просил его дать
мне характеристику юнкеров, ставших виновниками всей истории.
Савельев обрисовал мне их как юнкеров неважных и в строевом,
и в учебном отношении, совершенно не желающих считаться с тради-

486

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

циями училища, и в том числе и с цуканием. Последнее, по его словам,
и направляется всегда лишь на юнкеров нестроевого вида, плохих ездоков и гимнастов и никогда не носило характера глумления и унижения
личности. Все это, по его мнению, были избалованные маменькины сынки, да еще к тому же из семейств с левым уклоном, начитавшиеся революционных газет и попавшие под влияние такого негодяя, каким является Вергилесов.
— Мальчишки настолько негодные, распущенные и к военной
службе не подходящие, — ​закончил он, — ​что самое правильное было бы предать их суду, как нарушивших присягу воинов и обратившихся за содействием в революционное учреждение, а уж во всяком случае
немедленно же отчислить их от училища в строй. У остальных юнкеров
училища к ним не просто недоброжелательное отношение, а глубокая ненависть, не знающая границ, и мне пришлось изолировать их от товарищей, не для того, чтобы избавить их от цукания, а для того, чтобы просто
товарищи не избили бы их или даже не убили.
Опять-таки оставляя в стороне и без возражений все высказанные Савельевым мысли о предании юнкеров суду за нарушение присяги, которую, однако же, нарушила уже вся армия с началом революции,
и об отчислении их в строй армии, которая неуклонно разлагалась, я обратился к моему собеседнику с вопросом о Вергилесове.
Последний был им характеризован не только как плохой офицер, но и как большой негодяй вообще. По службе он был отъявленный
лодырь и трус, неоднократно уклонявшийся от посылки на фронт. Был
замешан в нечистоплотные денежные дела, скандалист, пьяница и развратник. Его терпеть не могли и товарищи — ​офицеры училища. К тому же у него была безудержная страсть к интриге и демагогии, и первой
он досадил всем в училище настолько, что, когда он наконец был удален
из последнего, все вздохнули свободно.
— Когда же над Россией стряслась теперешняя страшная беда, —​
сказал Савельев, — и
​ началась вся та чертовщина, которая теперь происходит, то его демагогия — с​ одной стороны, а желание нагадить мне —​
с другой, толкнули его, как совершенно аморального человека, в объятия
этого проклятого Совета собачьих депутатов.
— Если вы будете его опрашивать, — д
​ обавил Савельев после минутного молчания, — ​то он, конечно, будет рассказывать про меня черт
знает что. И то, что я его систематически травил, но я не травил, а взыскивал с него за бесчисленные его упущения по службе и проступки. Скажет
и то, что я создаю и укрепляю в училище контрреволюционное гнездо.
Но я не создаю его, потому что оно уже само создалось, а укрепляю я его
потому, что сочувствую ему.

487

Глава  I II

Я успокоил его, сказав, что, согласно приказанию Макшеева,
я не только не буду опрашивать Вергилесова, как уже не состоящего больше в училище и имеющего к делу, расследуемому мною, лишь косвенное
отношение, но даже уклонюсь от свидания с ним. Что же касается местного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, то с представителями этого учреждения, как это мне ни неприятно, но я должен
увидеться и опросить их как одну из сторон, и притом имеющую весьма
важное значение ввиду переживаемого момента.
— Председателем там, — с​ казал Савельев, — с​ остоит Х.I, бывший
не то писарь, не то телеграфист, а в данное время — ​заурядный военный
чиновник. Это — с​ трашная каналья. Он ненавидит и меня, и училище.
Он — э​ сер и является копией Керенского. Такой же истерический и демагогический крикун. Он, наверное, сам разыщет вас и тоже нарасскажет разных небылиц. Там же, в совдепе, состоит не то членом, не то даже чуть ли не товарищем председателя писарь нашего училища — А
​ . Это
тоже распропагандированный субъект и является, несомненно, осведомителем совдепа о всех делах училища, которые он, продолжая служить
писарем, знает прекрасно, но докладывает о них этому высокому учреждению, конечно, в сугубом освещении. Как писарь, он — ​дрянь и служил отвратительно, почему и не выходил у меня из взысканий, а теперь
тоже, как и Вергилесов, вымещает это мне. Вообще, все отрицательные
элементы выплыли наверх и хотят вершить дела, а попутно свести и свои
мелкие, личные счеты — в
​ от почему и противна мне эта проклятая революция, уже не говоря про то, что она бессмысленна по своей сущности, ибо до нее Россия благоденствовала, процветала и пришла бы, несомненно, к победе.
Я снова не возражал и заявил Савельеву, что считаю необходимым, прежде всего, внести успокоение, без которого, по моему глубокому убеждению, дело кончится крайне печально, а именно прекращением
существования училища. В этом духе я намерен действовать и на представителей Совета, в этом же духе прошу и его содействия среди офицеров и главным образом юнкеров училища.
— Но я не понимаю, что я могу сделать? — ​возразил Савельев. —​
Училище не делает ничего такого, что могло бы восстановить против
­него. Цукание — ​это дело внутреннего порядка училища, его, так сказать, домашние дела, до которых никому не может быть дела, а тем боI

Фамилию X., равно как фамилию его товарища — ​писаря, названного мною А.,
а также фамилии юнкеров, виновников всей истории, я, к сожалению, за давностью забыл. Помню только, что фамилии эти были русские и даже великорусские (примеч. М. А. Иностранцева).

488

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

лее — ​фабричным рабочим и самочинному собранию всякой сволочи
вроде совдепа.
На это я отвечал, что переживаемое время, то есть революция,
ибо последняя еще, к сожалению, не кончилась, таково, что внутренние
дела в военных учреждениях, как уже подозреваемых, по своей сущности, в контрреволюционности, доступны, увы, вмешательству революционных элементов. Но, кроме того, раз дело о цукании, к несчастью,
перенесено пострадавшими юнкерами в Совет рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов, то оно этим самым перестало быть делом внутренним и, увы, стало делом контрреволюционным. Следовательно, уже
этим училище дало повод к вмешательству в его домашние дела.
— Ho и кроме этого, — ​продолжал я, — ​движение юнкеров училища мимо фабрики с пением гимна разве не является, со стороны училища, вызывающим проступком, справедливо позволяющим бросать
ему обвинение в контрреволюционности? Ведь это — т​ о же, что показывать красный платок разъяренному быку, не говоря уже про то, что
это является поступком бессмысленным, так как наш старый гимн, являющийся молитвой за царя, не имеет уже теперь смысла, ибо царь отрекся от престола и, следовательно, царя уже нет. Таким образом, это
было, в лучшем случае, бравадой, от которой начальники обязаны были во что бы то ни стало удержать юнкеров. И вот в этом-то отношении,
а именно — ​в удержании юнкеров, по молодости и горячности юного
темперамента не понимающих той опасности, которую они легкомысленно навлекают на себя и училище, я и прошу содействия вашего и офицерского состава училища. Без этого успокоение и улаживание всего инцидента будет совершенно невозможным.
Савельев отвечал, что постарается, насколько это будет в его
силах, исполнить мою просьбу, но не скроет от меня, что это будет ему
очень трудно, как потому, что он сочувствует всему старому, так и потому,
что он в душе своей — с​ олдат, а не политик и таковым никогда не был,
да и счастлив, что не был.
— Как это противно, — ​сказал он, — ​что мы живем в такое время, когда все перевернулось вверх дном и когда и военному надо вести
политическую линию.
Когда же я согласился с этим, давно уже очевидным для меня,
замечанием, то он добавил:
— Ведь даже хорошие сами по себе элементы в этой безобразной
революционной свистопляске развращаются и гниют. Скажу про эту самую фабрику Эльворти, которая теперь является не более, не менее, как
вооруженной силой совдепа. Это фабрика сельскохозяйственных машин.
Владельцы ее — а​ нгличане и были образцовыми фабрикантами по отно-

489

Глава  I II

шению к рабочим. Они не эксплуатировали их, заботились о них и пользовались их глубоким уважением и любовью. Отношения между ними
и рабочими были почти что патриархальными. И что же? С началом этого безобразия, называемого революцией, началась среди рабочих социалистическая агитация. Руководить рабочей массой стали самые скверные элементы, и теперь владельцы фабрики являются в представлении
рабочих эксплуататорами и кровопийцами, а рабочие — ​их смертельные враги, которые готовы сделать им всякую гадость и во всем поддерживают совдеп.
Собираясь уже покидать начальника училища до другого раза,
я лишь обратился к нему с вопросом: каково отношение офицеров училища к цуканию вообще, а к данной истории с юнкерами в частности.
Савельев отвечал мне, что офицеры, как и он сам, сочувствуют
традиции цукания. На мое замечание, что в служебном отношении это
неправильно, он отвечал мне:
— Но это — ​наша традиция, и традиция — х
​ орошая.
Мне пришлось изложить ему весь мой взгляд на цукание, изложенный выше.
По поводу отношения к истории с юнкерами, по его словам, офицерство, почти поголовно, жестоко осудило поступок юнкеров. Что же касается отношения к Вергилесову, то, к сожалению, отношение это было до революции — ​одним, а после нее у некоторых офицеров, большей частью
скверного характера, или чаще им подтягиваемых, или просто склонных
к интриге, стало иным, то есть, во всяком случае, не резко отрицательным.
— Есть некоторые, — с​ казал Савельев, — к
​ оторые и умнее, и ловчее Вергилесова, но если поскрести их, то симпатии их будут не на моей
стороне, а может быть, они являются даже теми руками, которые дергают нитки от того паяца, каким является Вергилесов.
Назначив следующий день для опроса офицеров училища и снова призвав к спокойствию, я уехал из лагеря уже в казенном экипаже
в номера Коваленки.
В гостинице швейцар доложил мне, что меня уже спрашивали
приходившие: сначала офицер, а затем военный чиновник и, узнав, что
меня нет, сказали, что зайдут еще раз.
На мой вопрос: не знает ли он фамилии приходивших, швейцар
отвечал, что офицер, кажется, ротмистр Вергилесов, служивший раньше в училище, что же касается чиновника, то фамилию его он не знает,
но что он — ​из Елисаветградского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Поднявшись в свой номер, я, по свежему следу, почти стенографически, записал свой разговор с Савельевым и, обдумав, как опрашивать

490

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

председателя местного совдепа, стал спускаться вниз, чтобы принять последнего на террасе гостиницы, на которой в эти часы не бывало народа
и можно было свободно разговаривать.
Навстречу мне поднимался офицер в форме «по армейской кавалерии», внешним своим видом ничем не выделявшийся. Увидав меня, он остановился и, почтительно поклонившись, обратился ко мне, титулуя по-старорежимному:
— Ваше превосходительство, разрешите спросить — ​не вы ли изволите быть генерал Иностранцев?
Я, наклонив голову, сказал, что это — ​я.
— Разрешите представиться — р
​ отмистр Вергилесов, — р
​ азвязно сказал он.
— Что же вам угодно, ротмистр? — ​спросил я.
— Я слышал, ваше превосходительство, что вы присланы сюда для расследования моего дела, и, думая, что вы, естественно, должны
будете опросить прежде всего меня, решил представиться вам, но оказалось, что вы уже уехали в училище и, таким образом, получили уже сведения о моем деле раньше от моих врагов.
— Вы ошибаетесь, — с​ казал я, не подавая руки, — я
​ приехал сюда
не по вашему делу, которое даже не знаю, а для расследования проступка
юнкеров училища, обратившихся с жалобой на внутренние дела училища в местный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вы
имеете к этому делу лишь косвенное отношение и училище уже покинули до этого, почему я и не имею в виду опрашивать вас.
Здесь я успел ближе рассмотреть моего собеседника. Он был
обыкновенным типичным кавалерийским офицером с довольно, впрочем, испитым лицом. Держался выправленно и довольно почтительно,
одет был хорошо. Но поражали его бегающие, как будто ненормальные,
глаза, точно уклонявшиеся смотреть прямо. Развязность его тоже носила какой-то искусственный, ненормальный характер.
— Но как же, однако, не выслушать меня? — с​ нова спросил он
с иронической улыбкой. — В
​ едь это я отвел несчастных юношей в Совет
и этим протянул им руку помощи. Ведь положение их было настолько невыносимым, что они были близки к самоубийству. Ведь едва ли подобный
порядок может продолжаться в свободном государстве? Ведь опрашивать лишь начальников, не спрашивая подчиненных, это было возможно лишь при старом режиме и, казалось бы, теперь — ​времена другие?
— Я еще раз повторяю вам, — ​сказал я, — ​что я приехал расследовать проступок юнкеров и, конечно, опрошу не только их начальников,
но и самих подчиненных, то есть этих юнкеров. О вас же известно лишь то,
что вы сейчас и сами подтвердили, а именно что вы отвели этих юнкеров

491

Глава  I II

в Совет, и для моего расследования этого вполне достаточно. Оценка же этого вашего поступка компетенции моего расследования не подлежит, так как
вы более в ведомстве военных учебных заведений не состоите. Что касается упоминания вами старого режима, — ​нарочно ввернул я, — ​то я не знаю,
при чем он здесь, так как вы и сами называете меня по-старорежимному,
титулуя «ваше превосходительство», тогда как революционным правительством установлено говорить: «господин генерал». Имею честь кланяться, —​
и, сухо поклонившись, я продолжал спускаться с лестницы.
Вергилесов, видимо, ошеломленный моей репликой, отнимавшей у него возможность выдать меня затем за старорежимного и контрреволюционного генерала, молча стал спускаться вслед за мною и вышел из гостиницы.
Председатель местного совдепа не заставил себя долго ждать,
и через какую-нибудь четверть часа на террасе гостиницы появился военный зауряд-чиновник с развинченными манерами и красным бантом
на груди, который, однако же, с некоторым смущением подошел ко мне
и, назвав свою фамилию, прибавил, что он является председателем местного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и уполномочен
Советом сообщить мне, как присланному из Петрограда для расследования деятельности училища, все обстоятельства и подробности дела юнкеров училища. Я подал ему руку, пригласил сесть и приступил к опросу.
С первых же слов для меня стало ясным, что передо мною находится типичный представитель революционной накипи, митинговый
крикун и узко, но упорно натасканный демагог, какими в то время, увы,
кишела революционная Россия. С его языка безостановочным потоком
летели выражения вроде «старого режима», «гнета царизма», «завоеваний революции» и т. д., причем все эти модные слова вылетали у него
и кстати, и, весьма часто, не кстати.
Человек он был, видимо, недалекий, но кое-что начитавшийся
и кое-чего наслышавшийся, в особенности — ​из области революционной.
По его словам, генерал Савельев является «старорежимным генералом», «не признающим революции» и ее «отъявленным врагом»,
что было до известной степени и правдой. Он ведет училище в этом же
духе, чему имеются бесчисленные и неоспоримые доказательства. Он
защищает те безобразия гнета и подавления личности, которые царят
в училище в виде цукания и которые и привели несчастных, затравленных юношей к необходимости искать помощи и заступничества
у ­революционной демократии. Юнкера училища настроены определенно контрреволюционно и, при всяком удобном случае, не скрывают ненависти и презрения к революции и новому порядку. Он заявил мне,
что мой приезд в Елисаветград является крайне своевременным, так как

492

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ едоверие к училищу и его начальнику, недоброжелательное и близкое
н
даже к враждебному к ним отношение дошли до своего предела, и подтвердил, что местный пролетариат уже собирался самочинным порядком ликвидировать училище, разгромив его, от чего ему лично удалось
удержать пролетарские массы лишь указанием на мой приезд.
Я поблагодарил его за эту меру успокоения, сказав, что без нее
не только пролилась бы неповинная кровь, но мне едва ли бы удалось выполнить мою задачу расследования случая с юнкерами. Расследование же
это, кроме принятия мер, чтобы не только юноши были и
­ збавлены от преследования их товарищами и начальством, имело целью еще и принятие
радикальных мер к искоренению цукания и к изменению самого поведения училища.
Я указал ему, что являюсь не только генералом для поручений
при Главном управлении военно-учебных заведений, в качестве какового
я и прибыл в Елисаветград, но и профессором высшего учебного заведения,
а именно — а​ кадемии Генерального штаба, которая, как и другие высшие
учебные заведения, тотчас же признала революцию, и я, в числе других,
был даже привлечен в комиссию генерала Поливанова по вопросу о проведении реформ в армии в связи с революцией. О том, что я уже покинул эту
комиссию, и о причинах, побудивших меня к этому, я, конечно, умолчал.
Эти слова мои, видимо, значительно успокоили председателя
местного совдепа и даже как будто расположили его уже в мою пользу.
Видя, что я уже несколько завоевал себе доверие, я стал говорить более
решительным тоном. Я заявил ему, что, прежде всего, категорически необходимо внесение успокоения в обе стороны. С этой целью, с одной стороны, мною будут приняты немедленные меры, чтобы ни генерал Савельев, ни юнкера училища не позволяли себе вызывающих поступков
относительно революции и революционного пролетариата, а с другой —​
просил его помочь мне и внести, в свою очередь, успокоение в совдеп,
а через него и в массы местного пролетариата, удержав последний от каких бы то ни было самочинных выступлений против училища.
Я указал ему, что подобные самочинные расправы не только ведут к бесполезному пролитию крови, но являются и незаконными в свободном государстве, так как для разбора всякого рода непорядков училища, а в том числе и противореволюционных выпадов, есть
вполне законный путь — ​сообщение о них начальству над училищами,
то есть Главному управлению военно-учебных заведений.
Кроме того, я обратил его внимание и на то, что при оценке поступков юнкеров нельзя не принимать во внимание, что это еще не вполне установившиеся люди и что многое, делавшееся ими и могущее быть
сделанным, является плодом легкомыслия молодости и даже — м
​ альчи-

493

Глава  I II

шества и должно быть рассматриваемо не иначе, как таковое, а отнюдь
не как какие-то контрреволюционные выступления.
— Юнкера, господин генерал, — ​возразил он мне, — ​находятся под влиянием генерала Савельева, а последний ведь уже не мальчик.
А между тем известно, что он в разговоре с юнкерами называл наш Совет
«революционной сволочью», что по его приказанию юнкера пели царский гимн не только в стенах училища, но и проходя мимо фабрики Эльворти, и многое другое, что подробно может рассказать вам мой товарищ
как председателя — ​писарь училища А. Во внутренних делах училища
генерал Савельев — ​несправедливый, грубый и жестокий человек — н
​ астоящий продукт старого режима. Он, например, своим преследованием
заставил, в конце концов, уйти из училища выдающегося офицера — р
​ отмистра Вергилесова, который также может вам многое рассказать.
Однако же тут я перебил его.
— Вам, как председателю местного Совета рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов, — ​сказал я, — ​следует весьма обдумывать
и взвешивать ваши слова, в особенности же очень осторожно относиться
к упоминанию имен. Вот вы сейчас упомянули фамилию одного офицера, которого назвали выдающимся. Офицер же этот — ​ротмистр Вергилесов. Он к данному делу юнкеров имеет только косвенное отношение тем,
что он лишь привел юнкеров в Совет, что он сам подтверждает, да, вероятно, подтвердите и вы, и потому он мною опрошен не будет. Но называть его выдающимся вы бы должны были остеречься, так как, очевидно,
вам не известно, что еще до данного дела в Главном управлении имелись
многочисленные сведения об этом офицере, и не только от генерала Савельева, но и от других начальников и даже от его товарищей. По этим
сведениям, он — н
​ ерадивый и плохой офицер, уклонявшийся от посылки на фронт, интриган, замешанный в разных неблаговидных историях, не вполне чистый на руку и т. д. А вы называете его выдающимся
только потому, что он в этом деле против генерала Савельева. Я не оправдываю последнего, он делал много промахов и ошибок, он не отдает себе отчета в том, что в России произошла революция, и, как я уже сказал,
я приму меры, чтобы он совершенно изменил свое поведение, но он —​
честный и храбрый солдат, что показывает хотя бы и то, что он награжден, в чине полковника, крайне редкой наградой — ​орденом Св. Георгия 3-й степени.
Эти мои слова, видимо, произвели на моего собеседника впечатление, и он не нашел, что сказать. Тогда я просил его рассказать все, что
ему известно о юнкерах, явившихся виновниками всей истории.
Из его рассказа, который, конечно, я тут же решил проверить
опросом самих же юнкеров, было, однако же, увы, несомненно, что

494

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ укание в Елисаветградском училище приняло наиболее грубые и уродц
ливые формы и дошло, можно сказать, до геркулесовых столбов. Юнкеров младшего класса, то есть «зверей», например, зимой ночью будили
и, отворив настежь окна, приказывали на морозе, стоя на подоконнике
в одной рубашке, изображать всадника, сидящего на лошади и несущегося в атаку, и держали в такой позе несколько минут. Подобного рода задача, помимо своей бессмысленности и помимо того, что могла повести
к жестокой простуде, просто была и ­небезопасной для жизни, так как легко можно было свалиться на мостовую из третьего этажа.
За плохую выправку или некоторую небрежность в одежде
приказывали поворачиваться «кругом» дo 400 и 500 раз, так что потом
многие, потеряв равновесие, падали, а за падение следовало новое бессмысленное и жестокое наказание. «Зверям», растершимся на езде, что
неизбежно при первых уроках езды, умышленно давали особенно тряских лошадей, так что многие снимали вечером совершенно окровавленное белье. В бане «господа корнеты» приказывали «зверям» тереть себе
спину и т. п. Все эти издевательства, по словам Х., приводили к тому, что
многие юнкера, не выдержав этого режима глумления и издевательства,
отчислялись от училища еще до рождественских каникул, те же, которые
оставались, становились задерганными, забитыми и озлобленными людьми и, перейдя в старший класс, то есть сами став «корнетами», в свою очередь, стремились выместить свои прошлые страдания на новых «зверях».
Пять юнкеров, явившихся виновниками всей истории, были,
по словам Х., почти все нервно больными людьми, и при рассказе ими
их мытарств в совдепе почти у всех них стояли слезы на глазах. При этом
из них лишь один учился неважно, двое — ​посредственно, а двое были
прекрасными по успехам в науках. Однако же им даже их успехи в так
называемых «сугубых» науках, то есть в тех, которые бойкотировались
юнкерами и по которым иметь хорошие отметки считалось «дурным тоном», к каковым причислялись, как это ни странно, даже топография и администрация, ставились им в упрек, и за это шли новые издевательства.
Все это было мною, конечно, подробно записано и, к сожалению,
затем, при опросе юнкеров, подтвердилось. Прощаясь с X., я предупредил его, что через день, по окончании расследования, я желал бы снова
его повидать, на что он выразил полную готовность. Затем я спросил его,
когда я могу видеть его товарища — п
​ исаря А.
— Да он уже пришел вместе со мною и ждет вашего вызова
у швейцара, — ​отвечал он. — ​Я сейчас пришлю его к вам.
Через минуту предо мною предстал типичный военный писарь
с довольно тупым лицом и претензиями на франтовство в виде взбитого
хохолка на голове и дешевенького перстня на руке.

495

Глава  I II

Он оказался не менее натасканным в революционном и митинговом духе, чем Х., но еще менее интеллигентным. Нового, по моему расследованию, он дал весьма мало, повторив почти в тех же выражениях
все то, что было сообщено его предшественником, но зaто, видимо, сильно озлобленный на Савельева и, как служащий в училище, знающий все,
так сказать, домашние училищные дела, он, без всякого, конечно, вызова
с моей стороны, с удовольствием стал сообщать мне, что люди нестроевой команды беззаконно назначаются на работы в саду начальника училища, что мыло для стирки генеральского белья отпускается из хозяйственной части, что обивка балкона барака начальника училища сделана
из казенного холста и т. д.
Все это сообщалось с какой-то противной, особенной язвительностью и приятностью, с усмешечками и пересыпая опять-таки словечками: «старый режим», «произвол», «гнет» и т. п. Желая прекратить
выкладывание этих дрязг, тем более что они и не имели отношения
к расследуемой мною истории, я задал ему вопрос о юнкерах, пошедших в совдеп, на что он мне тотчас же начал было оправдывать их, говоря, что они нигде не могли найти правды и принуждены были, наконец,
обратиться за нею к «революционному народу».
Я остановил его, сказав, что мне нужно знать не причину их поступка, а отзыв его о них как о юнкерах.
— Все они, господин генерал, — ​отвечал он, — ​хорошие ребята,
да только уж очень задавлены были гнетом «господ корнетов». Такое было унижение их личности — ч
​ то и сказать трудно. Настроены они все истинно демократически и всем нам подают руку. В Совете мы все их очень
полюбили, как и ротмистра Вергилесова.
Я снова принужден был повторить, что Вергилесов, как уже
не состоящий в училище, совершенно меня не интересует и что опрашивать его я не буду, так как прислан разобрать дело лишь в училище.
Затем я ему разъяснил необходимость, для пользы самого дела, сохранения спокойствия и вред всяких эксцессов и также сказал, что приму все
меры, чтобы начальник училища и все юнкера не вели бы себя вызывающе по отношению к местному пролетариату.
Выслушав это, он усмехнулся и иронически сказал: «Горбатого
могила исправит». Однако же я тотчас же остановил его, сказав, что так
о своем начальнике не говорят, и отпустил, а вечер посвятил подробному опросу пяти юнкеров, виновников происшествия.
Впечатление почти все они производили довольно хорошее. Несомненно, что все они были очень нервные молодые люди, причем выяснить, была ли эта нервность — п
​ риродной или же она явилась следствием пережитого в училище, было крайне трудно. Вероятно, было

496

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

одновременно и то и другое. Один из них, менее симпатичный, производил впечатление человека нелюдимого, замкнутого и особенно озлобленного. Держались все они прекрасно и почтительно, были хорошо выправлены и титуловали меня по-старорежимному.
Я начал свой опрос с того, что спросил их: понятна ли им вся
не только недопустимость и непозволительность, но, более того, вся почти преступность их проступка, выразившаяся в том, что они — в
​ оеннослужащие, да еще юнкера, то есть люди интеллигентные, отправились
жаловаться на внутренний порядок училища, то есть воинской части,
в такое архиреволюционное учреждение, как местный совдеп? Я спросил их: понятно ли им, что это было не просто некорректное «вынесение сора из избы» — ​недопустимое даже и в гражданском учебном заведении, но глубоко «не военный» проступок, который один, сам по себе,
уже указывает, что они не могут быть военными людьми, а тем более
офицерами?
К чести всех их, нужно сказать, что они все сразу же признали
свой поступок непозволительным и не военным и сознались, что поняли это, к сожалению, лишь по выходе из совдепа, а не следуя туда, и что
сделали это в состояния полного отчаяния и необычайного возбуждения,
то есть, другими словами, в состоянии аффекта. Что им посоветовал сделать это ротмистр Вергилесов, говоривший, что теперь, после революции, времена уже не те, что прежде, и что теперь можно и нужно делать
то, о чем при старом режиме нельзя было и подумать.
— Мы так затравлены, ваше превосходительство, — с​ казал один
из них, наиболее симпатичный, высокий юноша с открытым лицом и ясными и откровенными глазами, — н
​ аши нервы так напряжены, что мы,
услышав этот совет, решили, что нам нет другого выхода.
— Ho, позвольте, — п
​ еребил я, — к
​ ак же вам не было другого выхода, когда у вас был вполне законный и корректный выход, к которому
уже прибегли другие ваши товарищи, переведшиеся в другие училища,
а именно — ​последовать их примеру?
— Переводиться в другие кавалерийские училища, ваше превосходительство, мы считали бесполезным, так как там — ​те же традиции, а узнав, почему мы перевелись, по отношению к нам усугубили бы
преследование, переводиться же в пехотные или в артиллерийские училища мы не хотели, так как все желали служить именно в кавалерии.
Да и по баллам некоторые из нас не могли бы перейти в артиллерийские
училища. Ротмистр же Вергилесов убеждал нас не переводиться, говоря,
что дело надо довести здесь до конца и, подняв скандал вокруг вопроса
цукания, привести к уничтожению этой безобразной традиции путем
воздействия революционного народа.

497

Глава  I II

Я задал им вопрос: где и когда они познакомились с Вергилесовым? Оказалось, что познакомился с ним, около полугода назад, в частном доме, один из них и уже он познакомил с ним и остальных. Вергилесов отнесся к ним по-товарищески и с симпатией, стал расспрашивать
про порядки в училище и советовал бороться против цукания. Этот провокационный совет, естественно, только подлил масла в огонь и, в конце концов, и создал всю историю.
— Знакомясь с ротмистром Вергилесовым, — с​ нова спросил я, —​
вам не приходилось ли слышать о нем отрицательные отзывы?
— Наше знакомство, ваше превосходительство, с ним состоялось
столь быстро и неожиданно, что мы не успели слышать о нем никаких
отзывов, — ​получил я в ответ.
— Но ведь вы знали же, несомненно, что ротмистр служил раньше в вашем училище и ушел из него. Разве вас не заинтересовал вопрос:
почему же он ушел?
— Мы узнали о том, что он был удален из училища начальством,
уже после нашего с ним знакомства, когда уже было поздно. Теперь мы
с ним не видаемся.
— Вы не видаетесь с ним только потому, что узнали его прошлое,
или у вас есть для этого и другие причины? — ​спросил я.
— Не только потому, ваше превосходительство. Мы поняли наш
тяжкий проступок и поняли, что он подбил нас на этот проступок, то есть
вверг нас в новую, еще бóльшую, беду. Поэтому мы не хотим с ним видеться. Да, кроме того, мы и не смеем этого, так как это строжайше запрещено нам начальником училища, предупредившим нас, что в случае неисполнения нами этого приказания мы будем им преданы суду.
— Ротмистр Вергилесов очень хочет с нами видеться, — д
​ обавил
мрачный юнкер, но мы от этого уклоняемся.
Тогда я сказал им, что ввиду очевидной невозможности дальнейшего пребывания их в училище, с чем они, конечно, согласились,
им остается один из двух выходов: или перевестись в другое училище,
или же отчислиться в строй одного из кавалерийских полков вольноопределяющимися, с целью затем достигнуть офицерского звания п
­ утем экзамена со стороны. При этом, однако, я предупредил их, что совершенный
ими проступок может помешать им прибегнуть и к этим двум выходам,
так как и начальник училища, в которое они захотели бы перевестись,
и командир полка, в который они пожелали бы отчислиться рядовыми,
узнав о их вине, могут не пожелать принять их.
Я обещал лишь им, что ввиду быстрого и чистосердечного сознания их в их тяжелом проступке я могу придти им на помощь в том
смысле, что буду ходатайствовать перед начальником военно-учебных

498

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

заведений о помощи его, со своей стороны, им в деле перевода их или
отчисления и облегчении им того и другого. Поэтому я спросил их: кто
из них желает перевестись и в какие училища и кто согласен отчислиться в строй?
Из них последнее предпочел лишь один мрачный и менее симпатичный юнкер, доложивший, что он хотел бы отчислиться в Переяславский драгунский полк, где служит его дядя. Остальные просили меня дать им возможность перевестись в другие училища, но, понимая, что
в кавалерийские это будет затруднительно, они просили содействовать
переводу их в одно из артиллерийских училищ, если это окажется возможным по их баллам в науках, и, лишь в случае невозможности этого,
в одно из пехотных училищ.
Я отпустил их, сказав, что доложу о их желании генералу Макшееву и буду содействовать устройству их судьбы, но, в виде последнего наставления, еще раз напомнил им, что прежде всего они должны помнить, что они — в
​ оенные люди.
На следующий день я приступил к опросу офицеров училища,
начав таковой с опроса старейшего из них — ​инспектора классов генерал-майора Лишина I.
Это был старый военный педагог, переживший в училище целый ряд начальников, из которых генерал Савельев был едва ли не пятым. Лишин был старше последнего в генеральском чине, но по должности, конечно, был подчинен ему. Это обстоятельство отразилось и на его
показании. Он говорил крайне сдержанно и уклончиво, видимо, боясь,
чтобы его слова не могли быть истолкованы как желание повредить Савельеву из зависти, что тот — м
​ ладший — ​стал начальником Лишина —​
старшего. Ввиду этого опрос старика с моей стороны должен был быть
веден особенно тонко и политично. На мой вопрос о юнкерах — ​виновниках инцидента, он сказал, что это — ю
​ ноши, сами по себе недурные,
но совершенно не уравновешенные, что и привело их к их проступку,
который совершен ими, к тому же под влиянием Вергилесова. О последнем между тем он высказался неопределенно, что тот, мол, сам подал
рапорт об отчислении от училища, и умолчав, однако, о том, что подать
рапорт Вергилесову было приказано генералом Савельевым. Когда же
я спросил его: почему же Вергилесов повел юнкеров в совдеп, раз он сам
ушел из училища и не имел, по-видимому, причины быть недовольным
I

Лишин Владимир Григорьевич (02.12.1857–?) — г​ енерал-майор (с 1912). Исполняющий должность начальника и инспектор классов Елисаветградского кавалерийского училища (на 1915–1916). Должность инспектора классов занимал
с 30.07.1906.

499

Глава  I II

начальником, то он, несколько смутившись, заявил, что последний был
озлоблен на Савельева, но за что — о
​ н не знает.
Вергилесов, по его мнению, глубокий неврастеник и человек,
склонный к интриге. Больше ничего о нем я добиться от генерала Лишина не мог. Что же касается генерала Савельева, то его он характеризовал хотя и сдержанно, но весьма благоприятно, указав, что последний —​
справедливый и добрый человек, немного вспыльчивый, но отходчивый
и, во всяком случае — б
​ езусловно честный и до крайности привязавшийся к училищу и живущий его интересами, вследствие чего он и переживает всю случившуюся историю крайне болезненно.
На мой вопрос: не был ли Савельев резок и груб с офицерами
и не восстанавливал ли он их этим против себя, он отвечал, что случалось, что Савельев бывал и резок, но это были одиночные, крайне редкие
случаи и характеризовать его как человека резкого вообще он не может.
— По самому своему положению — и
​ нспектора классов, — з​ акончил он, — ​я, как вы, конечно, понимаете, стоял вдалеке от всех строевых дел, на почве которых и разыгрался главным образом весь этот прискорбный случай, почему я и знаю о нем главным образом со слов других.
Что же касается самого цукания, то, как вы тоже, конечно, знаете, этот
вопрос столь же старый, как и самое существование кавалерийских училищ, и на моей памяти не было ни одного начальника училища, который бы не боролся против этого порядка, но вся борьба была безусловно безуспешной. В общем я не могу не засвидетельствовать, что во всех
учебных вопросах я всегда встречал полное доверие и постоянную поддержку генерала Савельева.
В общем, показание его носило характер «моя хата с краю — н
​ ичего не знаю, и оставьте вы меня, старика, в покое».
Несколько более определенный характер носило свидетельство
помощника инспектора классов — п
​ одполковника Карпенки I, ­бывшего
в свое время моим товарищем по академии, но окончившего последнюю
I

Карпенко Александр Саввич (26.02.1867–1931) — п
​ олковник. Преподаватель военных наук и помощник инспектора классов Елисаветградского кавалерийского училища на протяжении 17 лет. Заведующий зданиями и имуществом бывшего кавалерийского училища после его упразднения (февраль 1918 — ​апрель
1919), самоотверженно охранял училище в годы Гражданской войны. С прибытием в Елисаветград 1-х советских кавалерийских курсов из Твери назначен
штатным преподавателем тактики (03.04–11.08.1919). После занятия Елисаветграда повстанцами в августе 1919 г., а затем белыми оказался в плену. Находился
под следствием за службу в РККА до 1920. Состоя под следствием, служил в кооперативе родительских комитетов средних учебных заведений Елисаветграда.
Заболел сыпным тифом (декабрь 1919), отправлен в Одессу, затем заболел возвратным тифом (до марта 1920). Получил месячный отпуск, после чего определен на службу в РККА.

500

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

по второму разряду и потому не попавшего в Генеральный штаб и устроившегося в учебном ведомстве.
По его словам, Вергилесов был, конечно, «выжат» из училища
Савельевым и удален по заслугам, так как это — ​«невозможный субъект
и его терпеть не могли». Всей историей он, конечно, хотел сделать гадость
Савельеву и училищу и как-то раз за кутежом в какой-то компании в городе, под влиянием винных паров, даже прямо сболтнул, что насолит им
так, что они запомнят его.
Относительно цукания он высказался так, как и следовало ожидать от кавалериста по специальности, в смягченном и добродушном тоне, что оно, дескать, существует давным-давно, злостных форм, как ему,
по крайней мере, приходилось наблюдать, в их училище никогда не принимало и что молодежь, в общем, скоро с ним свыкалась. Если же теперь
из-за него разыгралась вся история, то это, во‑первых, потому, что эти
юнкера какие-то «развинченные и истеричные ребята», а во‑вторых,
потому, что их использовал для своих целей Вергилесов. Савельева, как
начальника, он, в общем, тоже хвалил, но немного проговорился, сказав,
что последний несколько склонен решать все, подчас серьезные вопросы
«с плеча», что в нем преобладает строевик над военным педагогом и что
он никак не может свыкнуться с фактом революции и господства демократии и, не стесняясь, высказывает это всюду и даже перед юнкерами.
Что касается опроса остальных офицеров училища, то показания
их резко делились на две группы. Более молодые офицеры были всецело
на стороне Савельева и говорили почти его словами. Было ли это их искренним убеждением или же они «ловчились», подыгрывая начальнику, — р
​ ешить, конечно, было трудно. Более старые офицеры высказались
менее определенно, и хотя симпатий к Вергилесову и виновным юнкерам никто из них не высказывал, а, наоборот, по адресу юнкеров было
высказано поголовное осуждение, но и дифирамбов Савельеву слышать
не приходилось и проскальзывали даже черточки, характеризующие его
резкость и несдержанность вообще, а нетерпимость к революции и всем
ее «завоеваниям» — ​в особенности.
Из этих показаний особенно выделилось показание ротмистра
Акацатова I. Это был, видимо, очень ловкий и хитрый человек, неохотно
смотревший в глаза, несомненно склонный к интриге и сильно недолюбливавший Савельева.

I

Возможно, Акацатов Василий Михайлович (29.12.1877 — н
​ е ранее 1929) — ​ротмистр, подполковник, полковник. Командир взвода Елисаветградского кавалерийского училища.

501

Глава  I II

Но свое показание, несмотря на всю мою осторожность при его
опросе, он давал чрезвычайно ловко. Так, он ни одним словом открыто не высказался против начальника училища, но из всей его речи так
и сквозили все минусы и промахи Савельева. С другой стороны, он ни одним словом открыто не выразил свои симпатии к Вергилесову и юнкерам, но из его слов, как вывод, невольно напрашивалось, что Вергилесов — ​вовсе не так плох и юнкера — ​не так виноваты.
На мой вопрос: каковы были его отношения к Вергилесову
во время пребывания последнего в училище, он отвечал, что отношения
были самые обыкновенные, товарищеские и особенной близости не было. На вопрос о его отношении к цуканию он отвечал, что всегда боролся
с этим злом, но что, к сожалению, некоторые другие офицеры не только
не преследовали его, но даже как бы поощряли.
В общем, после его опроса у меня сложилось глубокое убеждение, что симпатии его — н
​ а стороне юнкеров и Вергилесова и что он, вероятно, даже поддерживал с последним сношения. Может быть, Савельев
и был прав, утверждая, что Вергилесов был лишь исполнителем, а руководили им другие, и тогда, конечно, Акацатов был одним из первых среди них. Во всяком случае, он был неизмеримо умнее, ловчее и вкрадчивее Вергилесова, и это именно и говорило за эту его роль.
Опросом офицеров училища я считал мою миссию оконченной.
Все дело было совершенно ясно, в обе стороны было внесено возможное
успокоение, опасность эксцесса со стороны революционных элементов
по адресу училища была в данный момент устранена, а пострадавшим
юнкерам найден возможный благоприятный выход. Это все, что можно
было, при сложившейся тогда обстановке, сделать. Однако же для меня
не подлежало сомнению, что устранение столкновения между училищем
и местным совдепом было лишь отсрочено, а не устранено окончательно.
Оно и не могло быть устранено окончательно, потому что, с одной стороны, и Савельев, и державшие его сторону элементы в училище не давали себе отчет в том, что в стране происходит революция, и совершенно
не желали считаться с ней, а, с другой стороны, местные революционные силы, по самому своему существу, не могли и не хотели ­остановиться
и примириться со старыми учреждениями, доставшимися от прежнего
режима, и настойчиво стремились ломать все старое.
Перед отъездом из Елисаветграда я, как и предполагал, повидался еще раз и с Савельевым, и с председателем совдепа. Вновь настойчиво
я призывал и того и другого к успокоению и добрососедским отношениям, рекомендовав первому из них — ​принять и ряд самых серьезных мер
к искоренению цукания, а второму — б
​ олее снисходительное отношение к выходкам юнкеров как еще не вполне зрелых людей. Хотя оба они

502

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

мне и обещали выполнить мой совет, но я, повторяю, не самообольщался на этот счет и прекрасно понимал, что если в данный момент повод
для столкновения в виде цукания и жалоб юнкеров временно и устранен, то далее могут найтись сотни других предлогов, которые, в конце
концов, и приведут к открытому столкновению.
Мои опасения в будущем, к сожалению, совершенно подтвердились. При Временном правительстве обе стороны еще, с грехом пополам, держались и «худой мир» продолжал существовать, но после появления у власти большевиков революционные страсти, как известно,
еще более разгорелись, а училище забыло, видимо, мои советы и призывы к спокойствию и благоразумию, и произошло кровавое столкновение, положившее конец самому существованию училища. Подробностей
я не знаю, но слышал впоследствии, что училище было разгромлено рабочими и совдепом, а Савельев посажен в тюрьму, где провел весьма долгий
срок, вынеся там большие страдания и издевательства, так что, будучи,
наконец, после долгих хлопот и мытарств, выпущен, оказался разбитым
параличом, от которого впоследствии, кажется, в беженстве и умер.

***
Разбор истории в Одесском училище оказался много проще
и легче потому, что история эта не вышла из стен училища и в нее не были замешаны, как в Елисаветграде, посторонние и к тому же революционные элементы.
В Одессе вся история произошла на почве того, что офицерство,
в связи с революцией (а это, конечно, весьма характерно для переживавшейся эпохи), несколько распустилось, а начальник училища, не подготовленный к своей должности, так как всю предшествовавшую службу
провел не в училище, а в кадетском корпусе и быта училища и требований от него не знал, был человеком нестроевого типа и как начальник, видимо, принадлежал к тому типу начальников, который принято назвать
«нудою», то есть человеком мелочным, придирчивым и изводящим.
Мой опрос его сразу же выяснил все это. Было несомненно, что
он совершенно растерялся, справиться с офицерами не мог и не нашел
ничего лучшего, как, подав рапорт о болезни, засесть «в бест» в своей
квартире. Когда я указал ему, что подобное решение не только не исчерпывает инцидента, но еще более роняет его в глазах офицеров, то он стал
плаксиво жаловаться, что все равно, при существующих условиях, управлять училищем невозможно, что все разваливается и что у него лишь
один помысел — ​как можно скорее уйти со своего поста.

503

Глава  I II

Услышав это, я, помня указания З. А. Макшеева, и посоветовал
ему подать в отставку, но предупредил его, чтобы он сделал это не сразу, так как это было невозможно с точки зрения дисциплины и могло
быть истолковано офицерами как их победа, заключавшаяся в том, что
они своим поведением заставили убраться нелюбимого ими начальника, что, конечно, ни на какой службе, а тем более на военной, терпимо
быть не может. Я предложил ему немедленно же выздороветь, вступить
в свою должность и остаться в ней еще некоторое время, а уже затем спокойно уйти. При этом я просил его, насколько возможно, изменить свое
отношение к офицерам на более спокойное и менее мелочное, а со своей стороны обещал ему, собрав, от имени начальника Главного управления, офицеров училища, призвать их к порядку и даже пугнуть раскассированием их по строевым частям. Я был уверен, что этим путем облегчу
ему отношения с подчиненными в последние моменты его пребывания
на посту начальника училища.
Он, не без колебаний, согласился, и мы условились, что он немедленно же подаст рапорт о выздоровлении и вступит в должность,
в которой и останется некоторое время, дав мне возможность вернуться
в Петроград и доложить все дело генералу Макшееву, и после этого подаст в отставку.
Опрос офицеров училища не внес ничего нового в дело, и потому
я, собрав их всех вместе «по делам службы», объявил им, что собираю их
по приказанию начальника Главного управления военно-учебных заведений, который поручил мне, ознакомившись с отношениями в училище, принять возможно более быстрые и самые решительные меры для
водворения в училище нормального порядка, соответствующего всякому
военному учреждению, а следовательно, и военному училищу, не останавливаясь даже перед самыми крайними мерами — ​до предания суду
и раскассирования офицеров училища включительно. Я предупредил их,
что если генерал Макшеев и не прибегает к этим мерам немедленно же,
то лишь ввиду видимого и подтвердившегося теперь их опросом сознания многими из них неправильности их поведения относительно начальника училища, но, при малейшем повторении этого поведения, он
не задумается перед применением этих крайних мер.
Я добавил, что и генералу Макшееву, и мне особенно прискорбно наблюдать подобное понижение дисциплины именно у тех офицеров, которые сами призваны воспитывать будущих офицеров, и притом в тот момент, когда армия и так уже поколебалась в своей твердости
и дисциплине.
Речь моя, видимо, произвела впечатление и достигла цели, ибо
незадолго до моего отъезда из Одессы ко мне явились инспектор классов

504

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

училища с командиром батальона и, от имени офицеров училища, просили меня доложить генералу Макшееву о сознаваемой ими ошибочности их предшествующего поведения, равно как и о том, что в дальнейшем
они докажут сознание ими своих обязанностей как военнослужащих.

***
Считая свою задачу и здесь выполненной, я покинул Одессу
и направился в Полтаву и Киев. Переезд до первого из этих пунктов, в котором я, кстати сказать, ранее никогда не бывал, был уже не так благополучен в смысле удобств и порядка. Вагон оказался уже гораздо более
загрязненным, обивка диванов во многих отделениях была уже содранной, а «товарищи» толпились и лежали даже в коридоре вагона. Впрочем,
в отделении, где помещался я, хотя и все места были заняты, и заняты,
несомненно, не публикой первого класса, но солдат не было и пассажиры вели себя прилично. Однако же на станция Ромодан, переполненной
разнузданными солдатами, стремившимися так или иначе попасть в вагон, в нашем отделении пытались разбить окно, чтобы влезть через него,
и лишь то обстоятельство, что поезд, сильно дернув, тронулся далее, избавило нас от осколков стекла и непрошеных пассажиров.
Полтава, утопавшая в садах и мало отражавшая на себе революционное время, а сохранившая характер старого губернского города,
мне очень понравилась, но меня поразило, что от вокзала город отделяло
довольно большое расстояние, которое приходилось, поднимаясь в гору,
ехать на извозчике. Чем объясняется такое явление, часто, однако, наблюдаемое на наших железных дорогах, сказать трудно, но несомненно, что это было большим и существенным недостатком для жителей
и для торговли. Говорили, что будто бы это было результатом недоданной взятки строителям дороги, но за справедливость этого не ручаюсь.
В Полтаву, еще в начале мировой войны, было эвакуировано Виленское военное училище, в котором, как уже сказано выше, до войны
начальником и был ранее упомянутый генерал Адамович. Когда во время войны последний был назначен командиром лейб-гвардии Кексгольмского полка, то училище принял инспектор классов — Г
​ енерального штаба полковник Анисимов I, опытный преподаватель военных
наук и автор распространенных учебников тактики. Страстно преданный военно-педагогическому делу, которое он и знал прекрасно, полI

Анисимов Николай Владимирович (21.02.1873–1921) — ​полковник, инспектор
классов Виленского военного училища.

505

Глава  I II

ковник Анисимов был прекрасным начальником училища. П
­ оследнее,
еще от Адамовича, усвоило особую закваску порядка и подтянутости,
так что новому начальнику было легко поддерживать старый, установившийся строй и он, будучи сам военным несколько нестроевого типа,
мог всецело сосредоточить свое внимание на учебной части.
Последняя, как и показало мое инспектирование, продолжавшееся два дня, была, действительно, поставлена прекрасно, и мне пришлось лишь поблагодарить Анисимова, от имени начальника Главного
управления, за блестящее состояние училища. Замечательно, что училищем была усвоена, привитая, видимо, тем же Адамовичем, и манера
умения «показать товар лицом».
Из Полтавы я направился к конечной цели своей командировки — ​Киеву, где по-прежнему находились Константиновское и Николаевское военные училища, уже посещенные мною в предыдущем году.
В первом из них, по-прежнему же, состоял начальником генерал Калачев, и инспектирование его учебной части снова показало его прекрасное состояние.
Во втором, то есть Николаевском училище, были серьезные перемены. Во-первых, начальником его был уже не генерал Гаврилов, который получил строевую должность на фронте и там трагически погиб
во время революции от своих же разнузданных солдат. Начальником
училища теперь состоял мой бывший сослуживец по Императорской
Николаевской военной академии — ​генерал Буняковский I, бывший там
штаб-офицером, заведовавшим обучающимися в академии офицерами II,
и также писавший диссертацию на соискание профессуры на тему «Болгарско-турецкая война 1912 года», но не успевший ее закончить до войны. С объявлением последней он, как и другие, был назначен начальником штаба одной из второочередных дивизий, затем получил полк
и с ним выдержал всю осаду крепости Осовец III. Это был дельный и знающий офицер Генерального штаба, но солидного ­
преподавательского
опыта в военных училищах не имевший и потому в учебной части принужденный присматриваться к делу, но в то же время энергичный организатор и администратор, что было особенно важно ввиду других перемен в училище, о которых я скажу немедленно.
I

II
III

Буняковский Всеволод Викторович (05.04.1875 – после 1925) — г​ енерал-майор
(с 1916). Исполняющий должность начальника Николаевского военного училища (с 03.02.1917).
В должности с 08.01.1912.
Осовец — ​русская крепость на территории Польши, в 50 км от Белостока. В годы
Первой мировой войны в 1914–1915 гг. крепость выдержала три осады со стороны немецких войск.

506

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Второй переменой в училище было то, что оно помещалось уже
не в частном доме, как в первый мой приезд, а в только что заканчивавшемся постройкой, прекрасном и обширном здании, построенном около
кадетского корпуса. Училище за несколько дней до моего приезда только
что перешло в новые помещения, и так как классы еще не были закончены отделкой, то учебных занятий еще не велось. Но была масса хозяйственной и административной работы, которой Буняковский был поглощен всецело и с которой, видимо, управлялся успешно.
Но самой важной была третья перемена в училище, перемена,
долженствовавшая, под влиянием самостийного движения, совершенно изменить его облик и самое происхождение которой с особенной яркостью показывало, как политика вторгалась в то время даже в область
военно-учебную и какие нелепости делались под влиянием так называемого «текущего момента». Дело в том, что училище было «украинизировано». Оставляя в стороне вопрос, нужно ли было, в действительности,
иметь специально украинское училище, без которого, однако же, русская армия обходилась до сих пор на протяжении двух веков, но украинизация Николаевского училища была насильственной нелепостью еще
и потому, что в училище поступали молодые люди не только с территории Украины, но, в огромном большинстве, с территории всей России,
да и из тех из них, которые были уроженцами Малороссии, лишь немногие знали «украинскую мову», а большинство говорило по-русски и никакого понятия о малороссийском языке не имело.
Когда я спросил Буняковского, на каком же языке будет вестись
в училище преподавание, то он отвечал мне, что теоретически решено
вести преподавание на украинском языке, но, по всей вероятности, его
придется поневоле вести по-русски, так как, во‑первых, нет преподавателей, владеющих этим языком, а во‑вторых, он является языком или,
точнее говоря, наречием настолько малокультурным и, до известной степени, примитивным, что массы научных терминов, а в особенности терминов военных, в нем совершенно нет.
— Один только и есть у меня преподаватель, знающий украинский язык, — с​ казал он, — э​ то преподаватель этого самого языка. Он —​
из самостийных украинцев и ученик Грушевского I, организатора, на австрийские деньги, самостийной пропаганды.
Горько и противно было слушать про всю эту нелепую и злостную затею в военно-учебном заведении, имевшую одну, но вполне опре-

I

Грушевский Михаил Сергеевич (29.09.1866–24.11.1934) — и
​ сторик, один из идеологов украинского национального движения.

507

Глава  I II

деленную цель — ​расчленение России, но приходилось мириться с «текущим моментом».
Когда мы начали обходить помещения юнкеров, то дико было
видеть повсюду украинские желто-голубые флаги и портреты Шевченки I, украшавшие стены, на которых в прежние времена красовались бы
портреты Суворова, Кутузова II и Скобелева.
Так как классных занятий, как уже упомянуто, не велось,
то я, ограничив свое пребывание в Николаевском училище одним днем,
выехал обратно в Петроград.
При возращении, в пути, до нас дошли слухи, что в Петрограде
было открытое первое, так называемое июльское III восстание большевиков, но что Временному правительству удалось восстание подавить, причем главную роль при подавлении восстания сыграли, конечно, не войска, а военные училища, причем особенно отличилось близкое мне,
по продолжительной в нем деятельности, Владимирское военное училище, разгромившее редакцию большевистской газеты «Правда» и побросавшее все ее шрифты в канал. И не думалось тогда, что через какиенибудь четыре месяца большевики жестоко отомстят училищу, в свою
очередь чернью разгромив его.
На станции Дно наш поезд стоял почему-то довольно долго,
и я, выйдя прогуляться на платформу, к своему большому удивлению
и радости, увидел, также вышедшего на станцию, моего глубокоуважаемого и любимого начальника — ​генерала А. В. Геруа IV, под незабываемым начальством которого я находился на фронте под Двинском, будучи, до вызова в академию, командиром бригады 38-й пехотной дивизии,
которой он командовал. Он после этого успел быть начальником штаба одной из армий и получил корпус, если не ошибаюсь, на Румынском
фронте и в данный момент, как оказалось, ехал с фронта окончательно
в Петроград ввиду полного развала фронта и невозможности командовать там чем бы то ни было.
Встреча наша носила самый сердечный характер, мы расцеловались, и он уговорил меня пересесть к нему в купе, где мы и пробеседовали всю дорогу до Петрограда.
I
II

III
IV

Шевченко Тарас Григорьевич (25.02.1814–26.02.1861) — ​украинский поэт.
Кутузов Михаил Илларионович (05.09.1747–16.04.1813) — с​ветлейший князь,
­великий русский полководец, генерал-фельдмаршал.
В тексте ошибочно — ​июньское.
Геруа Александр Владимирович (24.03.1870 – не ранее 1944) — ​генерал-майор
(с 04.02.1914), генерал-лейтенант (с 07.07.1917). Командующий 38-й пехотной
дивизией (с 10.10.1915). Начальник Балтийского сухопутного отряда. Командир XVIII армейского корпуса (с 07.07.1917).

508

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

По имевшимся у него, не знаю откуда, сведениям, восстание
большевиков не удалось только случайно и имело, бесспорно, все данные на успех, так как у Временного правительства, за исключением военных училищ, в сущности не было никакой реальной силы, а на ­стороне
большевиков был почти весь гарнизон столицы и все рабочие города,
имевшие не только ручное оружие, но даже и пулеметы. Училища спасли положение и поселили одно время даже панику среди большевиков,
в результате которой Ленин бежал и где-то скрылся I, а другие главари
коммунизма, как Бронштейн (Троцкий), Апфельбаум (Зиновьев) и другие, были арестованы.
Вообще Геруа высказал взгляд, с которым и я был совершенно согласен, что окончательная и, видимо, близкая победа большевизма над
Временным правительством неизбежна, как всегда, во время революций
побеждает крайняя сторона, которая обещает народу больше того, что сулят ему умеренные, элементы.
На фронте, по его рассказу, в сущности, делать было нечего, так
как, собственно говоря, фронта уже и не существовало, а были толпы бессмысленных и озверевших людей, часть которых повально дезертировала, часть браталась с противником и распродавала казенное имущество,
орудия и оружие, а часть сводила старые счеты с офицерством, обратившись в бандитов.
Развал был так велик, что ему, несмотря на то что Румынский
фронт разложился сравнительно менее других и несмотря на то, что его,
в общем, в корпусе любили, пришлось уехать из штаба корпуса, по настойчивым просьбам преданных ему писарей штаба, экстренно и ночью,
во избежание возможных, по отношению к нему, эксцессов со стороны
ближайшей к штабу части корпуса.
Тут же он рассказал мне и конец бывшего начальника штаба Верховного главнокомандующего — ​генерала Янушкевича II, бывшего ­затем
помощником великого князя Николая Николаевича на Кавказе. ­Генерал,
I

II

Как известно теперь, Ленин в это время скрывался в шалаше в лесу на Лисьем Носу. Его, видимо, сама судьба повлекла как раз на то место, где последнее время вешали политических преступников (примеч. М. А. Иностранцева).
М. А. Иностранцев неточен — м
​ ыс Лисий Нос находится на берегу Финского
залива южнее тех мест, где скрывался В. И. Ленин. В. И. Ленин и Г. Е. Зиновьев
с 10.07 по 08.08.1917 скрывались от властей в сарае рабочего Н. А. Емельянова
в районе Сестрорецка, а затем под видом финских косцов в шалаше у озера Сестрорецкий Разлив. В этот период В. И. Ленин работал над книгой «Государство
и революция».
Янушкевич Николай Николаевич (01.05.1868–18.02.1918) — г​ енерал-лейтенант
(с 20.01.1913), генерал от инфантерии (с 22.10.1914). Начальник штаба Верховного
главнокомандующего (с 19.07.1914). Помощник наместника на Кавказе великого
князя Николая Николаевича по военным вопросам (с 18.08.1915).

509

Глава  I II

как оказалось, ехал беспрепятственно в собственном вагоне и находился
в кабинете, когда на одной из станций в вагон стали ломиться солдаты,
не знавшие, кому принадлежит вагон, и желавшие в нем ехать. Увидев
их, насильно влезающих в вагон, и думая, что они влезают с враждебными против него намерениями, Янушкевич, в видах безопасности, взялся
за лежавший на письменном столе револьвер, и этого было достаточно,
чтобы он был немедленно же убит I.
Тут же А. В. Геруа перечислил мне целый синодик имен начальников, разделивших ту же участь и погибших от своих же солдат. Среди них был и мой товарищ по профессуре, а ранее — ​мой начальник
по службе в Главном управлении Генерального штаба генерал А. Г. Елчанинов II, и бывший генерал-квартирмейстер Ставки генерал Пустовойтенко III, и бывший командир лейб-гвардии Павловского полка генерал
Некрасов IV и многие, многие другие.
По прибытии в Петроград мы простились, и я отправился к себе на Васильевский остров. Мне попался извозчик-старик и сам начал
рассказывать про бывшее восстание большевиков. Отношение его к последним было явно отрицательным, он не щадил по их адресу самых отборных эпитетов и с удовольствием рассказывал про ликвидацию восстания юнкерами. Однако же я, не зная точно, было ли это его искренним
мнением или же он говорил так потому, что вез генерала, воздерживался
от каких бы то ни было реплик и лишь задавал ему вопросы.
Город, по крайней мере на моем пути, не носил никаких следов
восстания и борьбы и имел обычный, нормальный вид. На следующий
день утром я уже был с докладом у генерала Макшеева. Последний остался очень доволен достигнутыми мною результатами и благодарил меня.
— К сожалению, — с​ казал он, — м
​ ы живем в такое невозможное
время, что главный виновник всей истории — ​Вергилесов — ​­остается
безнаказанным. Непосредственно притянуть его к ответственности мы
не можем, так как он в военно-учебных заведениях уже не состоит. Сообщить же о его поступке местному военному начальству было бы, по меньшей степени, бесполезным, так как местный совдеп, видя в нем, естеI

II

III

IV

В начале 1918 г. Н. Н. Янушкевич был арестован в Могилеве и отправлен в Петроград, но в районе станции Оредеж 05(18).02.1918 был убит конвоирами.
Эти сведения неверны. В действительности А. Г. Елчанинов был расстрелян осенью 1918 г. в Петрограде по постановлению ЧК (РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 60. Л. 87).
В действительности эмигрировал из России в 1918 г. Время и обстоятельства
смерти не установлены.
Некрасов Константин Герасимович (15.07.1864–08.1917) — г​енерал-лейтенант
(с 12.10.1916). Командир лейб-гвардии Павловского полка (10.08.1908–04.11.1914).
Убит солдатами на фронте, находясь на должности командира XXIV армейского
корпуса (с 12.10.1916).

510

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ственно, своего адепта, никогда его не выдаст, а в нас, конечно, усмотрит
контрреволюционное учреждение и из-за этого может произойти лишь
новое столкновение временных властей с революционными элементами. Что же делать? Приходится мириться с революционным угаром
и ожидать, покуда он пройдет.
— Мне кажется, — ​возразил я, — ​что вы напрасно считаете Вергилесова, ваше превосходительство, главным виновником всей истории.
Вергилесов был лишь игрушкой в руках переживаемых нами ­событий.
Не будь Вергилесова — ​нашелся бы кто-нибудь другой. Главным виновником всей истории является революция, в эпоху которой нам пришлось
жить, и никто другой.
— Может быть, вы и правы, — ​отвечал мне со своей приветливой и в то же время хитрой улыбкой Макшеев и, еще раз поблагодарив
меня, отпустил.

***
На следующий день я был в академии и приступил к продолжению моего курса стратегии. Работалось легко и с интересом. Вечером я подготовлял дальнейший курс, составлял конспекты для слушателей, а днем
ездил в академию для чтения лекций и ведения практических занятий. Однако обстановка для работы значительно ухудшилась. Стали исчезать предметы первой необходимости и сильно чувствовался недостаток топлива,
так что последнее приходилось сильно экономить и хорошо отопить мою,
довольно большую, квартиру было невозможно. Приходилось зябнуть.
Такие предметы первой необходимости, как сахар, соль, мука, приходилось доставать или в академическом кооперативе, или же
по протекции приказчиков в магазинах, бывших нашими поставщиками. Мясо стало предметом роскоши. Пришлось познакомиться с такими
блюдами, как котлеты из сушеных овощей, и с такими лакомствами, как
лепешки из кофейной гущи.

***
Между тем большевизация народных масс шла все более и более усиленным темпом. Вследствие оплошности или, вернее, попустительства Временного правительства и главным образом Керенского, хотя
он и оправдывался в этом позднее, главари большевиков были выпущены на свободу, возвратился из своего побега и Ленин. Они стали открыто

511

Глава  I II

продолжать свою разжигающую агитацию. Образовались союзы профессиональных организаций, и в том числе союз прислуги, начавший свою
разлагающую деятельность среди кухарок и горничных, чем жизнь интеллигенции была еще более ухудшена и затруднена. Прислуга стала грубой, перестала работать и, не стесняясь, где могла — ​крала.
Лично моя семья, в смысле прислуги, была еще в довольно сносных условиях. Бывшая у нас кухарка, хотя еще молодая женщина, была
старого закала, честна, исполнительна и вежлива. Она открыто называла
все новшества «глупостями» и, смеясь, говорила, что как кухарки ни тянутся быть барынями, но что барынь из них никогда не выйдет.
К сожалению, лично у меня большевизация коснулась денщика Ивана, остававшегося при мне еще со времени командования мною
8-м Финляндским стрелковым полком, бывшего ранее мне весьма преданным, работящим и честным. Уже после революции он, пользуясь
тем, что солдаты ездили в трамваях даром, ездил в кооператив академии и привозил нам оттуда продукты. На мои предложения ему ехать
в деревню он отказывался, говоря, что ему и у меня хорошо.
Однако же, по возвращении моем из поездки, разлагающая
агитация сказалась и на нем. Жена моя мне жаловалась, что он, почти
насильно, соблазнил нашу кухарку, по целым дням пропадал из дому,
не спрашиваясь, и хотя и не грубит, но стал совсем другой и все говорит,
что надо ехать в деревню — ​делить землю.
Ввиду этого я решил с ним расстаться и предложил ему ехать немедленно же в его Вологодскую губернию, на что он тотчас же согласился
и был мною отпущен. Незадолго до его отъезда, когда однажды ставшая
его возлюбленной, но все-таки, к ее чести, не заразившаяся от него большевизмом кухарка стала жалеть «господ» и высказывать им сочувствие,
он, нагло усмехнувшись, повторил, видимо, слышанное им от агитаторов, крылатое слово, что это еще цветочки, а ягодки будут впереди. Было ясно, что назревал большевистский переворот. Бессилие, инертность
и запуганность Временного правительства не могли противостоять энергии, беззастенчивости и заразительности большевизма, выкинувшего
к тому же и наиболее соблазнительные лозунги и потому ведшего за собою невежественные народные массы.
Надо было быть политически слепым человеком, чтобы не понимать, что свержение Временного правительства и захват власти коммунистами являлись вопросами самого ближайшего времени. А между тем
руководивший, в сущности, всеми действиями Временного правительства Керенский, продолжая сыпать громкие, всем давно надоевшие фразы о «великой бескровной», о «красе и гордости революции» — м
​ атросах, пожимал руки швейцарам и наивно верил в возможность двинуть

512

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

в наступление на немцев распущенную и потерявшую всякий военный
облик солдатскую массу, открыто мечтавшую, с легкой руки большевиков, о мире во что бы то ни стало и о дележе земли. Он думал толкнуть ее
на этот акт, уже совершенно невозможный по ее тогдашнему состоянию,
примером женщин, приступив к формированию женских батальонов.

***
И смешно, и грустно было мне видеть как-то раз, проходя мимо Михайловского замка, в саду Николаевского инженерного училища,
женские фигуры в защитном обмундировании, занимавшиеся ружейными приемами и прикладкой. Эти фигуры, видимо, старались от всей души постичь солдатскую науку, но она как-то упорно, не вязалась с их видом и женственностью. Несомненно, что эти самоотверженные девушки
и женщины глубоко и наивно верили, что их пример устыдит бежавших
с фронта мужчин, но всякому, знающему нашего солдата и понимавшему, что в это время с ним происходило, не подлежало сомнению, что этот
по существу героический и даже театральный жест толкнет развращенных матросов и солдат не на соревнование, а на глубоко цинические остроты и выходки до почти поголовного изнасилования бедных женщин
в первые же дни большевистского переворота.

***
Ho вот настал и самый переворот. 27 октября I я возвращался
из академии с моим старым сотоварищем и по окончанию академии,
и по преподаванию во Владимирском военном училище, и по пребыванию служащим в академии, генералом П. Ф. Рябиковым II. На этот раз
мы ехали на Васильевский остров трамваем не через Троицкий, а через
Дворцовый мост. Картинa, которую представляли собою улицы, прилегающие к Дворцовой площади, и набережные Невы на Адмиралтейской
стороне и Васильевском острове, совершенно ясно говорила, что назревают решительные события. Картину эту я позволю себе назвать, на военном языке, — ​сосредоточением сил. Действительно, по улицам и наI
II

М. А. Иностранцев неточен. Речь идет о событиях 25.10.1917.
Рябиков Павел Федорович (24.03.1875–27.08.1932) — ​генерал-майор (с 31.03.1917).
Исполняющий должность штатного преподавателя военных наук Николаевской военной академии (с 10.05.1917). Во Владимирском военном училище
П. Ф. Рябиков преподавал в период 01.08.1910–08.10.1911.

513

Глава  I II

бережным двигались целые толпы народа, преимущественно рабочих
и пролетариата, из которых весьма многие несли винтовки, и весь этот
люд двигался к Зимнему дворцу. Поражало то обстоятельство, что все это
делалось совершенно открыто, не стесняясь и не встречая ни малейшего сопротивления со стороны кого бы то ни было. Не только военных частей, но и милиции совершенно не было видно.
Когда мы въехали на только что наведенный после разводки
Дворцовый мост, то увидели военное судно, стоявшее на Неве против
Зимнего дворца. Это была пресловутая «Аврора», способствовавшая вечером того же дня взятию Зимнего дворца, открыв по нему огонь.
Было очевидно, что никакого сопротивления восставшим против
Временного правительства массам черни оказано быть не может и не будет и что перед предстоящим сражением мы видим довольно оригинальную картину, а именно видим одного лишь противника за полным
отсутствием другого. Нельзя же было, в самом деле, считать серьезной
противной стороной тот небольшой караул уже упомянутого женского
батальона, который якобы охранял Зимний дворец.
Так как обмениваться в трамвае мыслями вслух, ввиду разнокалиберности публики в вагоне, было нежелательно, то мы с П. Ф. Рябиковым лишь молча обменялись взглядами и без слов поняли друг друга.
А между тем, несмотря на все эти нескрываемые и даже, наоборот, афишируемые приготовления, указывавшие даже и место намеченного первого удара, а именно — ​на Зимний дворец, Временное правительство, если не ошибаюсь, вечером того же дня не задумалось собраться
именно в этом же самом Зимнем дворце для совещания. Что это было:
легкомысленное ли непонимание обстановки, граничащее с преступной слепотой, или же ни на чем не основанная и потому также преступная чрезмерная уверенность в собственных силах? Ответ на этот вопрос
даст, конечно, со временем, правдивая история, основанная на документах, но думается, что было и то и другое, то есть что Временное правительство и не видело особой опасности, серьезно ­угрожавшей ему и России,
то есть было до преступности близоруко, и в то же время в своем самоуверенном величии легкомысленно считало себя сильным, чем, конечно, выявило свою полную государственную неспособность.

***
Вечером того же дня, когда я, по обыкновению, работал над своим курсом стратегии, мне показалось, что я услышал отдаленные пушечные выстрелы, которые, впрочем, скоро прекратились. Сначала, забыв

514

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

про «Аврору», я подумал, что это были обычные выстрелы с Петропавловской крепости, предупреждающие население о подъеме воды в Неве,
так как октябрь месяц являлся в Петрограде обычным временем наводнений. Однако же вскоре ко мне позвонил по телефону П. Г. Васенко и сообщил, что большевики атаковали и с помощью «Авроры» взяли Зимний
дворец, что часть членов Временного правительства арестована, что Керенский позорно бежал, бросив им же созданный и теперь оставленный
на позор и потеху победителей женский караул, и что, в сущности, большевистский переворот уже совершился, так как все правительственные
места, вокзалы и центральная телефонная станция перешли во власть
большевиков.
События заметно ухудшались, и Васенко выразил опасение, что
большевики начнут свою государственную деятельность с повторения
«сентябрьских убийств» Великой французской революции, то есть с истребления интеллигенции I. Конечно, было возможно и это, но меня поразило другое обстоятельство, которым я и поспешил поделиться с моим
собеседником, а именно что раз центральная телефонная станция захвачена большевиками, то почему же они не прервали телефонного сообщения и, в частности, соединили его со мною. На это, впрочем, Васенко
разумно возразил мне, что они даже заинтересованы быстрым распространением по телефону сведений о их успехах и победах и потому, естественно, не препятствуют этому, но что всякого рода других разговоров
они, вероятно, не допустят.
Чтобы проверить это, я немедленно же спросил его: что известно ему о сформировании большевистского правительства и какие лица
войдут в состав его? И действительно, нас немедленно же разъединили,
и все мои попытки вновь соединиться успеха не имели.

***
На следующий день стало известным, что власть перешла к Совету народных комиссаров с Ульяновым (Лениным) во главе и с Бронштейном (Троцким) в качестве народного комиссара по военным и морским делам, то есть, в сущности, военного и морского министра.
Якобинский период русской революции начался!

I

Сентябрьские убийства — м
​ ассовые расправы над заключенными в Париже,
Лионе, Версале и других городах в начале сентября 1792 г. во время Великой
французской революции.

515

Глава  I II

Захват власти большевиками первое время на жизни собственно
академии почти не отразился. Учебная жизнь текла своим неизменным
порядком так же, как она, в сущности, текла и при царской власти и при
Временном правительстве. Единственно, чем ознаменовалось для академии появление у власти коммунистов, было назначение в академию
политического комиссара. Когда это событие стало известным в профессорской среде и между слушателями, то оно первое время вселило у всех
некоторую тревогу.
В профессорской комнате возникло естественное и понятное
опасение, что комиссар, посещая лекция, всегда будет иметь возможность истолковать то или иное изложение событий, ту или иную высказанную научную мысль как проявления контрреволюционности, и это
сможет повести для академии, профессуры и слушателей к самым нежелательным последствиям.
Среди слушателей возникло опасение другого рода. Комиссар,
предназначенный, по самой своей роли, соглядатайствовать за политическим поведением всего персонала академии, естественно, будет постоянно торчать в офицерской столовой, и здесь всякое неосторожное,
сказанное по молодости или под влиянием лишней выпитой рюмки водки, слово также может получить желаемое для большевиков толкование
и создать беду.
Поэтому как профессорский и преподавательский состав, так
и слушатели решили принять самые решительные меры, чтобы избежать подобных случаев. Первые, по соглашению с Андогским, решили при чтении лекций стоять строго лишь на научной почве, избегая
не только какой бы то ни было политики, но даже всего того, что могло
иметь к ней хоть какое-либо касательство.
Что же касается слушателей, то они были собраны Андогским
по родам службы, и им было дано наставление «держать язык за зубами»
и строго взвешивать свои слова и поступки. При этом начальник академии предупредил их, что всякая неосторожность и распущенность в этом
отношении может повести к серьезной опасности как само существование академии, так и личное благополучие их самих.
Однако же события устранили все упомянутые опасения, и нельзя не признать, что в выборе комиссара для академии последней прямотаки невероятно повезло. Политическим соглядатаем к нам был прислан
совершенно не опасный человек. Фамилии его я, к сожалению, за давностью не помню I. Это был прапорщик военного времени, очень демо-

I

Возможно, речь шла о С. Ф. Баскове.

516

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

кратического происхождения (не то из мещан, не то даже из крестьян),
но совершенно не фанатик.
Это был очень скромный, не только вежливый, но и почтительный молодой человек, довольно невзрачной наружности и притом весьма интересовавшийся военным делом. Он прямо заявил Андогскому, что пошел на военную службу по призванию и так как по ­своей
­кратковременной службе и образовательному цензу не имел права на поступление в академию, то и обрадовался случаю — «
​ соединить полезное
с приятным» и воспользоваться своим пребыванием комиссаром в академии, чтобы, в сущности, пополнить свое военное образование.
Андогский сообщил нам, что назначение такого безопасного человека комиссаром в академию было будто бы устроено им благодаря разговору с Троцким, с которым наш ловкий начальник, успевший, конечно, совершенно позабыть Керенского, уже установил контакт. Однако же,
при всем нам известной наклонности Андогского всегда выделять себя
на первый план и постоянно «лезть в дамки», это сообщение показалось
вымышленным, и вскоре же от слушателей было получено сведение, что
наш комиссар назначен в академию по протекции, а именно благодаря
родственным связям с одним из народных комиссаров.
Во всяком случае это было правдоподобнее, тем более что иначе было совершенно непонятным, чем руководствовались большевики,
назначая такого человека своим комиссаром. Кроме демократического происхождения, в нем не было решительно ничего большевистского.
Профессоров-генералов он называл «господин генерал», желая
присутствовать на лекции, он подходил к профессору и спрашивал его
разрешения присутствовать и т. п.
Когда он первый раз посетил мою лекцию, я, признаюсь, очень
насторожился, хотя излагаемая мною в то время часть курса стратегии
охватывала вопросы скорее военно-технические и специальные и скользкой почвы собою отнюдь не представляла.
Каково же было мое удивление, когда с началом лекции он вынул тетрадку и тотчас же принялся самым усердным образом записывать за мною. Запись же эта никакой опасности не представляла, так как
я рассказывал о стратегическом обходе и подкреплял свое изложение историческими примерами, ссылаясь на обход наших маньчжурских армий в Русско-японскую войну 2-й I японской армией генерала Ноги II перед сражением под Мукденом и на обход армией генерала Гинденбурга
I
II

М. А. Иностранцев неточен. Генерал М. Ноги командовал 3-й армией.
Ноги Марэсукэ (01.11.1849–13.09.1912) — ​
японский генерал. Командующий
3-й армией в период Русско-японской войны.

517

Глава  I II

в мировую войну нашей 2-й армии во время так называемой ­Лодзинской
операции I.
Но этого было мало. По окончании мною лекции он постарался нагнать меня до моего входа в профессорскую комнату и обратился,
по поводу изложенного, с целым рядом вопросов, свидетельствовавших
о его действительно серьезном интересе к делу, но, увы, и о его весьма слабом общем развитии. Когда же он выразил мне сожаление, что,
вследствие моей, довольно быстрой, речи, он не успевает всего записать
и я взял его тетрадку, то, сразу же, без труда, обратил внимание на целый
ряд сделанных им серьезных ошибок в орфографии. Невольно пришла
в голову мысль, что «охота» у него «смертная, да участь горькая».
Я его успокоил, что записывать все за мною ему нет надобности, так как, помимо принятого мною обыкновения давать перед началом лекции в аудиторию подробнейший конспект предстоящей лекции,
рядом моих слушателей составлялись постепенно записки моих лекций,
которые и должны были быть до экзаменов отлитографированы и розданы слушателям. Он остался очень этим доволен и высказал мне, что слушает мой предмет с особенным интересом.
Записки моих лекций были действительно слушателями составлены, но ввиду наступившей эвакуации академии из Петрограда в Екатеринбург мне прокорректировать их не удалось, и когда я их получил,
то обнаружил, к сожалению, в них целый ряд крупных промахов, пропусков, ошибок и опечаток.
В профессорской комнате наш комиссар никогда не появлялся,
видимо, питая к ней священную почтительность, а будучи в офицерской
столовой, садился обыкновенно один, к слушателям не пристраивался
и большей частью читал учебные курсы.
Если для учебной деятельности академии он совершенно не был
зловреден, то для вопросов хозяйственных и административных он оказался уже прямо-таки полезным. Так, когда в академическом кооперативе исчезали те или иные продукты и достать их не представлялось
возможным, то академии удавалось, сообщив ему об этом, через него
и, вероятно, через его родственника — н
​ ародного комиссара получать,
сравнительно легко, все необходимое.
По меткому выражению одного из преподавателей академии,
обладавшего весьма острым языком, наш комиссар «вероятно, и большевиком-то сделался лишь по протекции своего родственника — н
​ ародного комиссара».
I

Лодзинская операция — ​крупное сражение (29.10–11.11.1914) на Восточном фронте периода Первой мировой войны.

518

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Однако если внутри академии первое время большевизм не отражался существенным образом, то вне ее его проявление и давление
чувствовалось все больше и больше и принимало все возраставшие безудержные формы.

***
Выразилось это особенно резко двумя фактами: приказом о снятии погон и разбойничьим разгромом Владимирского военного училища. Приказ о снятии погон был отдан каким-то Антоновым I, но что это
был за Антонов, мне до сих пор неизвестно. Тогда рассказывали, что
это будто бы был матрос, особенно фанатично и злобно настроенный
против офицеров и сам кроваво расправлявшийся с ними в Кронштадте или Выборге. Возможно, впрочем, что это был не просто Антонов,
а ­Антонов-Овсеенко, впоследствии командовавший красными против
только что возникшего фронта Добровольческой армии и которого мне
пришлось увидеть несколько лет спустя, уже в беженстве, в Праге, будучи на празднике 14 июля во французском посольстве, где он был в то время в качестве политического представителя СССР при правительстве
­Чехословакии II.
Во всяком случае, если память мне не изменяет, приказ о снятии погон не был отдан народным комиссаром по военным делам,
то есть Брон­штейном (Троцким), а явился как-то самочинно и уже затем был санкционирован, то есть признан официально.
Снятие погон переживалось офицерством крайне болезненно,
и многие видели в этом факте последний, смертельный удар, нанесенный старой, царской армии, которая после этого удара окончательно якобы перестала существовать.
Я лично не разделял тогда и не разделяю и до сих пор этого мнения, считая, что смертельным ударом старой армии было не снятие погон, что является актом чисто внешнего свойства, а приказ № 1, уничтоживший в армии дисциплину, то есть мера внутреннего, то есть гораздо
более глубокого свойства. Ведь многим офицерам было неизвестно, что
погоны были в русской армии отличием далеко не старым, появившимся, кажется, лишь после Севастопольской кампании или незадолго до нее.
I

II

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (09.03.1883–10.02.1938) — р
​ еволюционер, государственный и военный деятель. Командовал Петроградским военным округом (09.11–12.1917).
В. А. Антонов-Овсеенко был советским полпредом в Чехословакии в 1924–
1928 гг.

519

Глава  I II

Значительную же часть своего славного бытия русская армия провела без
погон. Их не носили ни войска Великого Петра, ни армии «екатерининских орлов», ни герои Отечественной войны, и это не помешало им, однако же, записать на страницы своей истории имена Полтавы I, Праги II,
Измаила III, Чертова Моста IV, Бородина V, Лейпцига VI и Парижа VII.
Еще в царствование Николая II офицеры не имели погон и носили даже и эполеты не всегда, а лишь при парадной форме, а в обычной обстановке, как видно по старым портретам, имели на плечах лишь контрпогоны, под которые продевались эполеты.
Однако же я не могу не признать, что снятие погон большевиками являлось мерой, имевшей специальной целью унизить и оскорбить
офицерство, так как с погонами связывалось представление о воинской
чести. Недаром же, еще до революции, при всякого рода скандалах с офицерами с них стремились прежде всего сорвать погоны и тем, так сказать, обесчестить их, и факт этот считался всеми военными фактом, равносильным удару по лицу.
Поэтому я, как и другие, считал это мероприятие крайне оскорбительным для самолюбия офицеров и, как и многие из служащих академии и ее слушателей, принял решение не носить военную форму без
погон, а надеть статское платье.
Первое время было, конечно, довольно дико в статском платье
входить в академию, а взойдя на кафедру, видеть перед собою наполовину, если не более, статскую аудиторию, но затем глаз привык и никого это
не удивляло и не огорчало.

I

II

III

IV

V

VI

VII

Полтавская битва — к
​ рупнейшее сражение Северной войны 27.06.1709 между
русскими и шведскими войсками, завершившееся победой русских войск.
Прага — ​предместье Варшавы на правом берегу Вислы. 24.10.1794 взято штурмом войсками А. В. Суворова, что привело к капитуляции Варшавы и усмирению польского восстания.
Измаил — ​турецкая крепость, взятая штурмом русскими войсками под командованием А. В. Суворова 11.12.1790.
Чертов мост — м
​ есто сражения между русскими и французскими войсками
в Швейцарии 14.09.1799 во время Швейцарского похода А. В. Суворова.
Бородинское сражение — ​крупнейшее сражение Отечественной войны 1812 г.,
состоявшееся 26.08 между русской и французской армиями у деревни Бородино
в 125 км к западу от Москвы.
Битва народов под Лейпцигом (16–19.10.1813) — ​крупнейшее сражение мировой
истории до 1914 г. (общее число участников — ​свыше 405 000 человек), в котором Наполеон потерпел поражение от союзных армий России, Австрии, Пруссии и Швеции.
Взятие Парижа — ​заключительное кровопролитное сражение наполеоновской
кампании 1814 г., произошедшее 18.03. При штурме Парижа погибли более
6000 солдат русской армии. Столица Франции капитулировала 19.03.

520

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Но начавшаяся ломка всей привычной и дорогой нам старины настолько поражала многих, настолько не соответствовала всему их
прочно сложившемуся мировоззрению, что происходили х
­ арактерные
и курьезные факты, с особенной очевидностью ­доказывающие, что ­люди,
в особенности старые, совершенно не могут и не хотят понять условий
вновь сложившейся жизни и не в состоянии не только с нею примириться, но даже и к ней хоть сколько-нибудь приноровиться.
В доказательство этого приведу следующий случай, имевший
место с нашим, почти всеобщим, учителем, а затем сотоварищем по профессуре — ​геодезистом генерал-лейтенантом В. В. Витковским.
В бытность мою слушателем академии, Витковский читал нам
курс геодезии, и, надо признать, читал его прекрасно в смысле ясности
и не скучно, сдабривая свое изложение разными веселыми словечками
и остротами и тем оживляя свой сам по себе довольно сухой предмет. Когда с реформой академии при начальнике генерале Щербачеве астрономия была исключена из курса общего класса академии и оставлена лишь
на геодезическом отделении, а геодезия в общем классе поставлена на более практическую почву, то Витковский стал читать лишь геодезистам
астрономию, а геодезию общему классу — ​генерал-майор Сергеевский.
Ученый с европейским именем, доктор honoris causa I одного
из университетов, Витковский страстно был предан геодезии и астрономии и даже принадлежавший ему дом в Лесном назвал «Вилла Геодезия». Очень своеобразный, остроумный и интересный, Витковский был
убежденным старым холостяком и весьма гостеприимно собирал периодически на своей вилле исключительно почти мужское общество, душой
которого был постоянно.
Когда были сняты погоны, часть профессоров и преподавателей, как уже сказано, оделась в статское платье, часть же появлялась,
как острили в профессорской комнате, в «разжалованном виде», то есть
без погон. Единственным, кто не изменил свой облик, был Витковский.
Он являлся не только в форме, но и с новенькими, блестевшими генерал-лейтенантскими погонами. Так как это было вызовом большевикам
и было одним из тех явлений, от которых профессура, как выше сказано,
решила воздерживаться, чтобы «не дразнить гусей», то начальник академии — А
​ ндогский — б
​ ыл очень озабочен вопросом: как побудить Витковского снять погоны или одеть в статское платье, тем более что в академию
был только что назначен комиссар, личность которого в то время не была еще выяснена и который мог немедленно же сделать донос об этом.
I

Буквально: ради почета (лат.). Степень доктора наук без защиты диссертации,
присуждаемая на основании значительных заслуг соискателя.

521

Глава  I II

­ мущение Андогского, при необходимости разрешения этого вопроса,
С
станет понятным, если вспомнить, что Андогский, как и большинство
профессоров и преподавателей академии, был в свое время учеником
Витковского, а теперь по службе являлся его начальником, и ему приходилось делать своему маститому учителю замечание, чуть ли не выговор.
После некоторых колебаний Андогский решил дружески поговорить с Витковским, с глазу на глаз, в профессорской комнате и дать ему совет,
для его же безопасности, расстаться с погонами. Так как разговор происходил с глазу на глаз, то я его не слыхал, но видел, что Андогский долго и любезно убеждал Витковского, а последний многократно ему что-то с оживлением возражал. Я уловил только последнюю фразу, сказанную Витковским,
когда они уже закончили разговор и подходили к столу, за которым сидел я.
— Погоны возложены на мои плечи, — с​ казал Витковский, — г​ осударем императором. Какое же право имеют снять их с меня какие-то
милостивые государи? Они не имеют на это никакого права.
Вскоре прозвучал звонок, и Витковский ушел на лекцию, а Андогский сел за мой стол.
— По-видимому, Александр Иванович, — ​сказал я, — ​ты тщетно расточал свое красноречие?
— Да, — о
​ твечал, пожимая плечами, Андогский, — с​ колько я его
ни уламывал, старик стоит на своем и ломает дурака, доказывая, что
юридически большевики не имеют права снять с него погоны. Конечно,
он прекрасно понимает, что с большевиками о праве говорить не приходится, но, повторяю, ломает дурака, делая вид, что он будто бы этого
не понимает. Боюсь, как бы этим своим чудачеством он не ­наделал бы беды и себе, да и академии. Дать же ему формальное приказание — ​снять
погоны — ​у меня просто не хватает духу.
Так Витковский и продолжал носить погоны. Между тем наступило второе полугодие и приближалась весна. В один солнечный и теплый день я приехал на лекцию. В этот же день геодезистам должен был
читать и Витковский. Когда я вошел в профессорскую, он был уже там
и, сидя за стаканом чаю, усердно вытирал платком свой потный лоб.
— Неужели вам так жарко, Василий Васильевич? — ​спросил я.
— Да ведь трамваи от нас из Лесного не ходят теперь, — ​отвечал он, — ​так вот я и пру пешком всю дорогу. А в зимней-то шинели идти уже теперь очень жарко.
— Но почему же вы теперь ходите в шинели? — ​снова спросил
я. — В
​ едь совершенно тепло.
— А из-за этих проклятых большевиков, — ​по обыкновению
картавя, сказал Витковский. — П
​ альто без погон я не надену, ну а на шинели-то ведь погон и без того не полагается, а что на кителе у меня есть

522

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

погоны, так этого под шинелью ведь не видно. И то я уж, для весны, летнюю шинель заказал, чтобы не сердить Александра Ивановича, а то он
боится, что из-за моих погон большевики чуть ли не всю академию разнесут, — ​с улыбкой закончил он.
Таким образом, оригинальный и упрямый старик шел из Лесного на Суворовский проспект, что составляет почти пехотный переход,
в теплый и солнечный день в зимней шинели с бобровым воротником
только для того, чтобы не надевать пальто без погон. Это было тем более
удивительно, что Витковский был человек со средствами, бывал за границей и, следовательно, имел и мог иметь статское платье. Но он, видимо, не хотел надевать и статского платья, чтобы не подчиняться большевикам, и не мог и не хотел приноровиться к новому порядку вещей.

***
Второе событие, которым ознаменовалось вскоре же достижение
большевиками власти, это был разгром Владимирского военного училища. Это событие ближе коснулось меня благодаря моей продолжительной службе в этом учебном заведении, где я начал свою преподавательскую деятельность еще тогда, когда оно было Петербургским юнкерским
училищем, и где я был не только приватным преподавателем с 1902 года,
но в течение 5 лет (1905–1910) был и прикомандирован для преподавания
военных наук как штатный преподаватель.
Училище, в бытность его юнкерским, при начальниках — г​ енералах ВишняковеI и КудрявцевеII — п
​ ользовалось не очень важной репутацией — у
​ чебного заведения распущенного и либерального. Тем не менее
оно пользовалось вниманием, как непосредственно подчиненное, тогдашнего главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа великого князя Владимира Александровича III.
С назначением, при великом князе Николае Николаевиче, начальником училища полковника, а затем генерала В. В. Антипова IV учиI

II

III

IV

Вишняков Евгений Петрович (27.12.1841–13.10.1916) — полковник, генерал-майор,
начальник Санкт-Петербургского пехотного юнкерского училища (1884–1894).
Кудрявцев Иван Иванович (21.01.1853–?) — полковник, начальник Санкт-Петербургского пехотного юнкерского училища (1894–1902).
Романов Владимир Александрович (10.04.1847–04.02.1909) — в
​ еликий князь,
сын императора Александра II, главнокомандующий войсками гвардии и СанктПетербургского военного округа (1884–1905).
Антипов Владимир Васильевич (12.03.1862–?) — ​генерал-майор (с 06.12.1910),
генерал-лейтенант (с 29.04.1917). Начальник Владимирского военного училища
(с 06.07.1908).

523

Глава  I II

лище стало быстро подтягиваться и было обращено первоначально в Петербургское военное, а затем, в честь бывшего главнокомандующего,
во Владимирское военное училище. К этому времени репутация училища до неузнаваемости поднялась. По строевой подготовке оно вполне
сравнялось со своим соседом по Петербургской стороне — П
​ авловским
военным училищем, а по учебной подготовке значительно опередило последнее. Хозяйственная сторона училища также значительно поднялась,
и училище щеголяло всем, что касалось внешней стороны.
Во время войны генерал Антипов ушел на фронт, получив дивизию, а начальником училища стал, бывший его инспектором классов, генерал Н. С. Пестриков I. К этому времени репутация училища была уже блестящей, и новому начальнику оставалось лишь поддерживать
ее на той высоте, на которую она поднялась.
Как уже сказано выше, в дни июльскогоII восстания большевиков
военные училища Павловское и Владимирское оказались единственной
реальной силой в руках Временного правительства, и им всецело последнее было обязано подавлением восстания. Особенно отличилось Владимирское военное училище, которое овладело редакцией большевистской
газеты «Правда» и даже уничтожило ее шрифты, побросав их в канал.
Это-то обстоятельство и вызвало у большевиков особенное озлобление по отношению к Владимирскому училищу и стремление к мести
ему, когда представится благоприятный случай. С приходом большевиков к власти такой случай, естественно, представился, и в одно солнечное
праздничное или воскресное утро, выглянув в окно, я увидел на тротуаре
1-й линии Васильевского острова движение рабочих, матросов и вообще
пролетариата, направлявшихся к Тучковому III мосту. Большинство двигавшихся было с винтовками, и было ясно, что это движение — н
​ е к добру. Однако же я был очень далек от мысли, что это движение имело целью родное мне училище.
Вскоре известие о нападении черни, матросов и красноармейцев на училище принесла к нам сестра моей жены, сообщившая, что
с раннего утра здание училища было окружено и ему было предложено
выдать оружие. Когда же на это, естественно, последовал отказ, то начался настоящий бой, причем с обеих сторон были уже и убитые, и ­раненые.
Долгое время атакующим, жестоко обстреливаемым юнкерами, не удавалось ворваться в здание, и тогда откуда-то было подвезено орудие, коПестриков Николай Сергеевич (11.05.1867–06.01.1934) — г​ енерал-майор (с 1913).
Инспектор классов Владимирского военного училища (с 14.08.1910).
II
В тексте ошибочно — ​июньского.
III
	Так в тексте. Правильно — ​Тучкову мосту.
I

524

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

торое и выпустило несколько снарядов в здание, после чего атакующие
наконец ворвались. Но и внутри здания их ожидало ­геройское сопротивление юнкеров. Какой-то из юнкеров-пулеметчиков установил пулемет
при входе в классный коридор и поражал продольно и его, и площадку
лестницы, пока не был убит. Взятые в плен юнкера, по словам сестры моей жены, немедленно были отводимы в парк близлежащего Петровского
острова, где их и расстреливали беспощадно.
Начальник училища генерал Пестриков, инспектор классов — м
​ ой
друг полковник Э. А. Завадский и другие офицеры, среди озверевшей толпы
черни, едва не расправившейся с ними тут же, самосудом, были отведены
в Петропавловскую крепость, где и заключены. Освободиться из тюрьмы
им удалось нескоро, после больших стараний и хлопот, натерпевшись в заключении и всяких лишений, и всевозможных издевательств и глумления.
До сих пор, в сущности, так и остается для меня лично неясным:
был ли разгром училища актом, произведенным с ведома и по распоряжению большевистских властей, или же он был самочинным действием пролетариата.
В пользу того, что он был самочинным, говорит, во‑первых, то,
что кроме красноармейцев и матросов в разгроме участвовали и вообще
разные подонки населения, пристроившиеся просто с целью грабежа,
во‑вторых, что нападение носило беспорядочный характер и, видимо,
было лишено какого бы то ни было управления и руководства, и, наконец, в‑третьих, то, что большевики, хотя и не имеют обыкновения церемониться с вопросами права, но тем не менее, имея полную возможность
всегда придать ликвидации училища сколько-нибудь законный характер, едва ли нуждались в разбойничьем нападении.
По всей вероятности, разгром был начат чернью самочинным
порядком, а затем, как угодный власти, был санкционирован большевистскими властями, как известно, не стесняющимися в приемах.
Во всяком случае, училище было не только разгромлено, но и разграблено, не исключая и офицерских квартир. Через несколько недель я, под
видом прогулки, отправился на Большую Гребецкую улицу Петербургской стороны, где находилось училище, чтобы посмотреть на разгромленное здание. Снаружи оно пострадало мало. Видно было лишь много следов
от пуль, преимущественно у окон, а в стене, недалеко от угла здания, зияла
дыра от артиллерийского снаряда. Двери здания, в которые я входил много
лет почти ежедневно, были заколочены, и, видимо, жизнь в нем замерла.
Между тем большевистская власть одним из первых же своих
правительственных мероприятий спешила выполнить главное и самое
заманчивое свое обещание русскому народу — ​заключение «похабного»
мира с Центральными державами, то есть прекращение так называемой

525

Глава  I II

«империалистической» войны. Мероприятие это, выразившееся в заключении Брест-Литовского мира I и являющееся, по моему глубокому
убеждению, наипозорнейшим явлением всей русской истории, явлением, позор которого не смыл и Версальский договор II, несмотря на то, что
одним из пунктов последнего было уничтожение Брест-Литовского и Бухарестского договоров III, едва не стало роковым для пишущего эти строки
по следующим причинам.

***
Однажды вечером Андогский позвонил мне в телефон и предупредил, что просит меня на следующий день, будучи в академии, зайти
к нему в кабинет для переговоров по весьма важному и секретному делу.
На следующий день, когда я вошел к нему, то тотчас же заметил,
что он, вопреки своему обыкновению, весьма взволнован и что на его
обычно бесстрастном и самоуверенно-самодовольном лице отпечатана
серьезная тревога.
Он тотчас же сообщил мне, что вызвал меня, чтобы сообщить
мне чрезвычайно важную вещь и посоветоваться со мною.
— Вчера, — ​сказал он, — ​из Главного управления Генерального
штаба мне в спешном порядке сообщили, что при уполномоченных, отправляющихся в Брест для ведения переговоров о мире, должно состоять несколько офицеров Генерального штаба с авторитетом в качестве военных экспертов. Что старшим из таковых избран «Черный» ДаниловIV,
I

II

III

IV

Брест-Литовский мирный договор — ​сепаратный мирный договор, заключенный 03.03.1918 в Брест-Литовске между представителями Советской России
и Центральных держав, в результате чего Россия вышла из Первой мировой
войны. Аннулирован ВЦИК 13.11.1918 после окончания Первой мировой войны.
Версальский мирный договор — ​договор, подписанный 28.06.1919 в Версальском дворце во Франции и официально завершивший Первую мировую войну.
Бухарестский мирный договор — ​сепаратный мирный договор, заключенный
07.05.1918 между Румынией и Центральными державами в Бухаресте и завершивший Первую мировую войну между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, с одной стороны, и Румынией — ​с другой.
Бывший до мировой войны генерал-квартирмейстером Главного управления
Генерального штаба, а затем — г​енерал-квартирмейстером Ставки, в общежитии (т. е. в повседневной жизни. — П
​ римеч. сост.) офицерами Генерального штаба называвшийся «Черным», в отличие от других Даниловых, также
служивших в Генеральном штабе и имевших названия: «Рыжего», «Толстого» и «Лысого» (примеч. М. А. Иностранцева). Речь идет о Юрии Никифоровиче
Данилове (13.08.1866–03.02.1937) — ​генерал-лейтенант (с 14.04.1913), генерал
от инфантерии (с 22.10.1914). Генерал-квартирмейстер ГУГШ (с 25.07.1909). Генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего (с 19.07.1914).

526

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

от Главного управления назначен полковник Скалон I, а от академии,
по личному выбору Троцкого, назначен я, но что желательно от академии еще командировка одного или двух профессоров. По этому поводу
я и хочу поговорить с тобою. Я представляю себе, что, по специальности,
для предстоящей поездки нам были бы особенно полезны эксперты в виде представителей кафедр стратегии и военной статистики. Другими словами, желательно, чтобы со мною поехал ты и Г. Г. Христиани. С Христиани я уже говорил. Теперь мне желательно твое мнение.
Я ответил на это вопросом же, а именно: беседует ли он со мною
частным образом или, как начальник академии, выражает мне свое желание, то есть в сущности, передает приказание?
Он отвечал мне, что беседует со мною совершенно частным образом, желая знать мое мнение, и уже предвидит мой ответ о нежелательности для меня этой поездки, но должен предупредить, что в самых
переговорах экспертам участвовать не придется и с немцами видеться
и разговаривать надобности не будет, что они должны будут лишь подготовлять материалы для уполномоченных и что никого другого для этой
командировки он, по справедливости, указать не может.

***
Я ответил, что не только не желаю ехать в Брест-Литовск,
но и не поеду туда ни в каком случае, даже и экспертом, считая для себя
позорнейшим поступком иметь хоть какое-нибудь касательство к этому постыднейшему акту большевиков и предательству и своей Родины,
и союзников.
— Раз ты так смотришь на дело при частном моем разговоре с тобою, — ​сказал Андогский, — ​то зачем же ты спросил меня: не говорю ли
я с тобою как начальник, то есть не передаю ли тебе мое приказание? Ведь
если бы я говорил с тобою как начальник, ты не ответил бы мне так, как
отвечаешь сейчас, и принужден бы был согласиться на поездку.
— Нет, Александр Иванович, ты ошибаешься, — ​отвечал я. —​
Если бы ты передавал мне это и как начальник, то я ответил бы тебе
в том же смысле, то есть я бы сказал, что этого твоего приказания я не ис-

I

Даниловым-рыжим именовали генерала Н. А. Данилова. Кого из Даниловых
именовали лысым и толстым, установить не удалось.
Правильно — г​ енерал-майор. Скалон Владимир Евстафьевич (28.11.1872–
29.11.1917) — ​генерал-майор (с 06.12.1916). Участник мирных переговоров
в Брест-Литовске. По прибытии в Брест-Литовск покончил с собой.

527

Глава  I II

полню и предпочитаю понести законное наказание по суду за неповиновение до расстрела включительно, чем ехать в Брест.
— Ну вот, — ​сказал с волнением Андогский, — ​и Христиани, почти в таких же выражениях, отвечал мне. Он сказал, что скорее застрелится, чем поедет. Что же мне делать? Я же ведь, например, должен ехать,
хотя это мне также совсем не улыбается; но меня ведь назначил сам Троцкий. Что бы ты отвечал Троцкому на моем месте?
— Я бы отвечал Троцкому то же самое, что отвечаю тебе, то есть
что я предпочитаю быть расстрелянным за неповиновение, чем ехать
для заключения позорнейшего мира со смертельными врагами России —​
немцами.
— Однако же какой же ответ дать мне Главному управлению
Генерального штаба, — с​ просил Андогский, — в
​ едь оно признает желательным, чтобы от академии были командированы в Брест профессора?
— Мне кажется, — о
​ твечал я, — ​что ответ простой: это признается желательным, но практически оказывается невозможным. В академии — ​разгар курса, приближаются экзамены, практические занятия
находятся в полном своем развитии, а между тем командировка профессоров в Брест вызвала бы отсутствие их и перерыв в лекциях и практических занятиях в общем не менее двух недель, а то и того более, и это,
конечно, отразилось бы крайне нежелательно на прохождении курса.
— Хорошо, — с​ казал Андогский, — ​я отвечу в этом духе в Главное управление, но если бы оно или, еще более, сам Троцкий продолжал бы на этом настаивать, то что тогда мы будем делать?
— В этом случае, — о
​ твечал я, — п
​ редоставь мне и Г. Г. Христиани делать то, что мы найдем нужным, но повторяю, что в Брест-Литовск
ни я, ни, думаю, и он, мы ни в каком случае не поедем.
На этом наш разговор окончился, и мне, таким образом, удалось
благополучно отделаться от участия в небывалом русском позоре. Иной,
к сожалению, оказалась судьба командированного от Главного управления Генерального штаба полковника или, кажется, уже генерала Скалона.
Его я хорошо знал еще по совместной службе в Главном управлении. Симпатичный, прямой и честный, джентльмен до мозга костей, он
был очень любим всеми сотоварищами. Как оказалось впоследствии, он
всеми силами упирался, чтобы отделаться от командировки, но ему было прямо объявлено, что уклонение от поездки будет сочтено за ­саботаж
советской власти, и он отправился в Брест-Литовск, но там во время переговоров самоотверженно покончил с собою, застрелившись.

528

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
Между тем большевизм все более и более расправлял крылья
и давил на все, с чем только ни соприкасался, a касаться он начинал малопомалу всей жизни до мелочей. Хотя обыски и налеты на частные квартиры, которые впоследствии стали обычным явлением, не были еще введены в систему, но тем не менее они стали производиться самочинным
порядком и приводили уже к грабежам и убийствам.
Одному из таких налетов мог подвергнуться и я, и если я и избавился от этого визита, который мог оказаться и моим концом, то лишь
благодаря следующей счастливой и курьезной случайности.
В один воскресный хороший день я и моя семья с француженкой, гувернанткой моих детей m-lle I Лемэр, решили воспользоваться прекрасной погодой и совершить пешком прогулку в Летний сад и обратно.
Так как путь предстоял по набережной Васильевского острова
и всей Дворцовой набережной, то прогулка эта заняла, в оба конца, около трех часов, и, выйдя из дому днем, мы вернулись уже к вечеру.
При следовании туда произошел такой оригинальный случай.
Когда мы шли по 1-й линии Васильевского острова, то на углу Среднего проспекта среди толкотни двигавшегося в обе стороны народа внезапно я заметил какую-то солдатскую фигуру хотя и без погон, но сравнительно аккуратно и чисто одетую, которая вдруг отчетливо стала мне
во фронт.
Так как я был, как уже говорено выше, в статском платье, то, подозревая в этой остановке во фронт умышленную, издевательскую выходку какого-нибудь солдата, узнавшего во мне военного, я сделал вид,
что не замечаю солдата. Как вдруг, без всякого приветствия с моей стороны, я услышал от него веселое и громкое старорежимное приветствие:
«Здравия желаю, ваше высокоблагородие».
Я остановился и увидел солдата с расплывшейся по всему лицу
улыбкой радости, державшего под козырек.
— Кто вы? — с​ просил я. — ​И почему стали мне во фронт?
— Стрелок вашего 8-го Финляндского стрелкового полка, ваше
высокоблагородие. Я признал вас сразу, хоть вы и в вольной одеже. Мы
с вами на Карпатах были. И как же мы при вас ели в полку!
Тогда я расцеловался со своим бывшим подчиненным и задал
ему несколько вопросов, причем оказалось, что с фронта он уже с осени
и что ехать ему некуда, так как он родом из Петрограда.

I

Мадемуазель.

529

Глава  I II

Привожу этот эпизод как характеристику натуры русского солдата, которая, сама по себе, не дурна, а была лишь сбита с толку и одурманена агитацией и пропагандой. Ответ моего бывшего стрелка характерен
еще и потому, что, во‑первых, наглядно доказывает ту истину, которая
всегда была для меня лично неоспоримой, а именно что русский солдат
чрезвычайно ценит заботу начальника о нем и в особенности о его еде.
От него можно потребовать каких угодно трудов, напряжения и усилий,
и он даст их при условии лишь хорошей и обильной пищи. С другой стороны, ответ интересен и потому, что исходил не от деревенского жителя — ​патриархального неиспорченного склада, а от уроженца города,
и притом столицы, каковых обыкновенно считают испорченными и низкой нравственности, а между тем оказавшегося обладателем той же, хорошей по натуре, русской души.
Когда после прогулки по испорченному и до крайности загрязненному Летнему саду мы вернулись домой, то, увидев в нашем подъезде
нашу швейцариху, исполнявшую в нашем доме, как и во многих других,
эту обязанность за неимением мужских рук, я спросил ее: не приходил ли кто-нибудь ко мне и не спрашивал ли меня?
Она отвечала, что приходили какие-то солдаты, матросы и несколько штатских и спросили ее: живет ли на этой лестнице какой-нибудь генерал? «Я, не зная — ​зачем им это, — ​сказала она, — ​отвечала, что
живет. А они спросили: а как фамилия? Я отвечала — ​Иностранцев. Нет,
сказали они, иностранных генералов нам не надо, нам надо русского генерала. Тогда они и ушли».
Таким образом, меня спасла моя фамилия, так как через день
или два я узнал, что на нашей улице, в двух домах, при самочинных налетах было убито два генерала.

***
Между тем, начиная налагать руку на всякую частную собственность, большевики, прежде всего, объявили реквизицию банков. Так как
мои скромные сбережения состояли лишь из облигаций государственных внутренних и военного займов, то считая, что с захватом власти
большевиками и, таким образом, с крушением Русского государства,
а также с фактическим прекращением войны мои облигации потеряли
всякую ценность, я и не спешил вынимать их из банка.
Они хранились у меня в сейфе в одном из наиболее солидных
и больших банков — В
​ олжско-Камском, где я состоял клиентом уже несколько лет и где меня прекрасно знали. Там же у меня был среди слу-

530

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

жащих и старый знакомый еще с его студенческих лет — г​ осподин Виндельбандт, очень симпатичный и обязательный человек, занимавший
довольно крупное место в банке, имевшее отношение к отделу сейфов,
и неоднократно мне помогавший своими советами и содействием при
разного рода операциях.
Считая, как уже сказано, мои сбережения потерянными, я был
чрезвычайно удивлен, получив однажды уведомление от банка за подписью Виндельбандта, что вскрытие сейфов Волжско-Камского банка,
в присутствии представителей советских властей, состоится такого-то
числа, в такой-то час, к каковому владельцы и приглашались прибыть.
При этом было добавлено, что, в случае неприбытия владельцев сейфов,
вскрытие последних, по распоряжению народного комиссара финансов, будет произведено и без владельцев и содержимое их будет, во всяком случае, вынуто. Другими словами, осуществлялся ленинский лозунг:
«грабь награбленное», и был намечен попросту грабеж среди бела дня.
Так как никаких драгоценностей в сейфе у меня не было, а бумаги не стоили ничего, то я первоначально решил вовсе не ехать в банк,
а предоставить вскрыть сейф и выбросить мои бумаги без меня. Но затем
взяло верх любопытство видеть эту возмутительную процедуру и творящих ее большевиков, и я поехал.
На Невском у банка стоял, видимо, служебный автомобиль, охраняемый двумя солдатами с винтовками, и в вестибюле также находились
несколько солдат и толпилась группа человек в пять каких-то молодых:
не то приказчиков, не то мастеровых. Вестибюль и лестница были также
уже загрязнены и представляли на этот раз собою резкий контраст с собиравшейся в банк по-прежнему интеллигентной и чисто одетой публикой.
Спустившись в отделение сейфов, я тотчас же увидел Виндельбандта и, подойдя к нему и поздоровавшись, спросил: долго ли нас задержат? Он отвечал, что «эти господа» уже прибыли и ждут не дождутся приступить к своему «почтенному» делу. Я высказал предположение,
не у директора ли банка они? Виндельбандт усмехнулся и сказал:
— Они к директору даже не сочли нужным явиться. Просто
предъявили свой мандат и ждут двух часов в вестибюле, чтобы приняться за грабеж. Там для них и обстановка более привычная — н
​ е так чисто.
— Так неужели же представителями советской власти являются
эти субъекты мещанского вида, торчащие в вестибюле? — ​спросил я. —​
Ведь по виду это — ​не то мастеровые, не то приказчики, и к тому же они
почти мальчишки — и
​ м не более восемнадцати-двадцати лет.
— Да, это они, — ​отвечал Виндельбандт, — н
​ астоящие представители пролетариата. Старший из них — к
​ акой-то писарь, остальные —​
в том же роде или еще хуже.

531

Глава  I II

Видя, что придется еще немного обождать, я привычным жестом взялся было за портсигар и собирался закурить, но, вспомнив, что
в отделении сейфов курить воспрещается, быстро спрятал портсигар. Однако Виндельбандт засмеялся и сказал:
— Теперь — ​все можно, ваше превосходительство. Уж если частные сейфы вскрыть можно, то почему же нельзя курить?
Вскоре прибыли с развязным видом мальчишки-комиссары
и приступили к осмотру. Сейфы партиями по несколько штук были вынимаемы и относимы в знакомые нам кабинки, и около них становились
их владельцы, отворившие их.
Тут я заметил, что в соседней со мною кабинке около сейфа
не было владельца. Я припомнил, что обыкновенно, при весенней и осенней резке купонов, я видел там мою соседку по сейфу, еще не старую
и очень интересную даму, всегда прекрасно одетую и, видимо, очень состоятельную, у которой в сейфе, кроме большого количества процентных
бумаг, хранилось и довольно много различных футляров с драгоценностями. Вероятно, подумал я, бедная владелица или не хотела лично присутствовать при своем ограблении, или же тщетно надеялась избежать
его своим отсутствием.
Между тем, «с позволения сказать», представители советской
власти, в сопровождении Виндельбандта, подошли к моей кабинке и назвали мою фамилию. Я открыл свой сейф и, вынув мои облигации, предъявил их. Старший из обыскивавших, бегло взглянув на них, сейчас же
вернул их мне, сказав:
— Они не имеют теперь никакой ценности, и ими можно лишь
вместо обоев оклеивать стены.
— Поэтому я и передаю их вам, — ​сказал я.
— Нет, — ​отвечал он, — ​можете сохранить их на память. Нам
они не нужны, у нас их и так уже много.
Я бросил бумаги в сейф и понес его на место. В это время комиссары подошли к соседнему сейфу, и я услышал следующий разговор.
— Так как владелец сейфа не явился ко вскрытию, то, по постановлению народного комиссара финансов, ящик будет вскрыт без него.
— Владелец сейфа, — ​отвечал Виндельбандт, — ​не господин Х.,
а госпожа X. Она уехала за границу и о предстоящем вскрытии сейфов
ничего не знала.
— Все равно, мы ящик вскроем.
— Пожалуйста, — ​отвечал Виндельбандт.
Послышался звук отворяемого инструментом сейфа, и водворилось минутное молчание. В это время я, поставив свой сейф на место, поравнялся с кабинкой, где находились комиссары.

532

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Ловко вывернулась, — с​ казал один из них с семитическим видом. Другие два вопросительно смотрели друг на друга. Виндельбандт,
видимо, делал усилия, чтобы подавить душивший его смех.
Я заглянул в сейф. Он был абсолютно пуст, и лишь на дне его лежал полулист писчей бумаги, на котором был прямо-таки художественно
изображен огромный кукиш. Тут уже Виндельбандт не выдержал и засмеялся. За ним последовал и я, а за мною и двое из комиссаров. Старший из них, сердито покосившись на смеющихся, с недовольным видом
приказал курьеру банка поставить сейф на место.
При выходе моем из банка Виндельбандт рассказал мне, что госпожа X., еще недели за две до захвата власти большевиками приехала
в банк, прошла к сейфу, оставалась у него обычное время и затем, уходя, зашла с ним проститься, заявив ему, что уезжает на некоторое время в Англию.
— Какая умница-барынька! — с​ казал он, — к
​ акое предвидение!
Она и мне не сказала, что уезжает окончательно. А теперь ищи большевики ее деньги. Молодец.
Было несомненно, что предусмотрительная женщина своевременно выбрала из сейфа свои ценности и успела или реализовать их, когда это было еще возможно, или же вывезла их с собою за границу, а большевики получили от нее лишь то, что было художественно изображено
на листе, оставленном в сейфе. Невольно напрашивался вопрос: почему
и другие не сделали так же? Неужели же по неисправимому оптимизму
или же по неизбежному русскому «авось»?

***
Между тем военные и политические события продолжали развертываться с молниеносной быстротой. С занятием Риги и разложением армии дорога на Петроград была, в сущности, открыта, а 22 ноября
в Брест-Литовске начались мирные переговоры большевиков с представителями враждебной коалиции.
15 декабря было заключено перемирие, которому предшествовало перемирие, заключенное и Румынией. Столичное население, с часу на час, стало ожидать наступления немцев через Прибалтийский край
на Петроград, и, увы, многие из интеллигентных представителей населения последнего видели в этом единственное спасение России от большевиков.
Легкомысленно воображали, что немцы, приславшие нам «запломбированный вагон» с небольшим сравнительно количеством, но силь-

533

Глава  I II

но действующего яда, теперь, добившись своей цели, то есть выведя Россию
из строя Антанты, будто бы постараются водворить в России порядок, который, мол, им нужен для беспрепятственной и целесообразной эксплуатации русских естественных богатств, в которых они так нуждались. При
этом, до крайности близоруко, совершенно упускали из виду, что, пока война не решена благоприятно для них на Западе, немцы заинтересованы как
можно дольше держать Россию в состоянии развала и политического маразма, a для эксплуатации России в экономическом отношении они имеют гораздо более скорый и безопасный для них способ, к тому же еще более ослабляющий Россию, к которому они вскоре и прибегли.
Насколько это ошибочное мнение было распространено в это
время среди интеллигентных жителей Петрограда, показывает тот факт,
что однажды в профессорской комнате академии, когда в разговорах был
затронут вопрос о возможности занятия немцами нашей столицы, наш
профессор, историк и очень почтенный человек — ​генерал А. К. Баиов
сказал: «Ручаюсь, что врагами они в Петроград не вступят».
22 декабря представитель Австро-Венгрии граф Чернин I предложил от имени четырех союзников принять мирный договор без
­чрезмерных аннексий и без вознаграждения за военные убытки. Сторонники германского наступления к нашей столице усмотрели в этом
акте как бы подтверждение своих оптимистических надежд на то, что
спасение России придет от Германии. Они указывали на умеренность
требований противников и в самой этой умеренности готовы были видеть подтверждение своих чаяний.
Однако же условия, предложенные Чернином, совершенно
не соответствовали честолюбивым замыслам Людендорфа, уже в течение
всей войны вообще, а в описываемый момент в особенности проявившего себя скорее тщеславным прусским юнкером, чем дальновидным
стратегом. Упоенный успехом на востоке, он решил развить еще более
этот успех, совершенно упуская из виду, что использование территории
и естественных богатств России будет отвлекать значительные силы Центральных держав, которые очень бы пригодились на ­Западе и отсутствие
которых даст время сосредоточить превосходные силы главному врагу —​
Западному фронту в виде новых формирований французов и англичан
и более чем полуторамиллионной американской армии.
Поэтому Людендорф приложил все усилия, чтобы сорвать БрестЛитовские переговоры. Однако он сорвал их не ранее того, как применил более скорый и безопасный способ для экономической эксплуатации
I

Чернин Оттокар фон унд цу Худениц (26.09.1872–04.04.1932) — ​граф, австро-венгерский дипломат и государственный деятель.

534

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

России, а именно: не ранее того, как был заключен мир с отделившейся
от России Украиной, которая именно и была необходима нашим противникам для использования украинского хлеба.
8 февраля был подписан мирный трактат с Украиной I, которая,
за признание своей самостоятельности и за прирезанный ей от Польши
кусок Холмской Руси II, согласилась закрепить полную свою экономическую зависимость от Германии и Австрии.
С целью оказания «взаимной экономической помощи» австрогерманские войска заняли Киев, Одессу и почти всю территорию Украины до Ростова и Черного моря включительно. И вот, покончив с Украиной, немцы порвали переговоры и, несмотря на заявление советского
правительства, что оно не желает войны, начали наступление против
оставшихся еще прикрывающих русских отрядов, правда, ничтожной
боеспособности, в виде карательной экспедиции за сопротивление требованиям Людендорфа.
He встречая сопротивления, немцы скоро достигли линии Нарва–Псков–Полоцк–Орша–Могилев и принудили большевиков согласиться на требуемый мир. 3 марта мирные условия были подписаны. Они заключали в себе, как известно, демобилизацию всех русских сухопутных
и морских сил и отказ России от Польши, Литвы и Курляндии, судьба которых должна была быть определена Центральными державами позднее.
Латвия и Эстония должны были быть заняты германскими войсками,
а вся остальная захваченная ими русская территория оставалась в руках
немцев до заключения общего мира Россия должна была признать полную
независимость Украины и Финляндии и передать Батум и Карс Турции.
Под предлогом водворения порядка немецкие войска проникли
в Финляндию и через нее могли угрожать Мурманску, с потерей которого Россия теряла бы единственный незамерзающий порт и окончательно
была бы отрезана от союзников. «Похабный» мир состоялся!
Начав столь блестящим актом свою внешнюю политику, большевики в области политики внутренней проявляли неутомимую энергию. Совет народных комиссаров избрал местом своей резиденции, как
будто нарочно, одно из самых аристократических учебных заведений
Петрограда — ​Смольный институт. Декреты следовали за декретами.
Были приняты меры для скорейшего созыва Учредительного собрания,
с Черновым во главе.
Делегации Германии и Австро-Венгрии подписали мир с представителями
Украинской Центральной рады 27.01(09.02).1918.
II
	Холмская Русь — и
​ сторическая область на левобережье реки Западный Буг
с центром в городе Холм.
I

535

Глава  I II

Многие оптимисты верили в искреннее желание Ленина и Ко созвать последнее и положить начало правопорядку. Однако всем трезво
смотревшим на положение вещей это казалось маловероятным. Достаточно было вспомнить ту жгучую, непримиримую ненависть, которую
большевики питали к социалистам-революционерам, блестяще представленным в составе Учредительного собрания, чтобы ни на минуту
не поверить в искренность этого шага. Ненависть эта доходила до того,
что представители даже крайних правых течений, по словам большевиков, были для них более приемлемы, чем эсеры. Да даже ­если бы это было
и не так, то состав Учредительного собрания, с его председателем во главе, мало вселял надежд на благоприятные результаты.
Чернов появился на сцену открыто, прибыв из эмиграции еще
при Временном правительстве, и с места же начал свои публичные выступления. До этого он был известен лишь как политический эмигрант,
особенно выделившийся тем, что едва ли не в единственном числе упорно защищал от своих же единомышленников двойного предателя — А
​ зефа, изобличенного эсером же, но честным и благородным Бурцевым.
Вспоминалось также и цинично сказанное тем же Черновым шутливое крылатое слово об «иллюминациях», то есть разгромах
­крестьянами помещичьих усадеб. От собрания, возглавляемого таким
лицом, оставляя уже в стороне самый упомянутый состав собрания, едва ли можно было ожидать чего-либо другого, кроме «углубления» революции, которого, с легкой руки Керенского, и так уже всем было более
чем достаточно. Чувствовалось, что инстинкт разрушения будет по-прежнему торжествовать над стремлением к созиданию.

***
Однако же, возвестив предстоящий созыв Учредительного собрания, большевики проявили и боязнь последнего и решили обезопасить
себя, стянув, для своей охраны, все возможные надежные ­силы. В числе
таковых, естественно, на первом месте оказались «краса и гордость русской революции» — ​матросы, в числе, если не ошибаюсь, 600 человек
прибывшие из Кронштадта. Их надо было разместить где-то недалеко
от Смольного, чтобы иметь под рукой, и взоры советского правительства
обратились на обширное здание нашей академии, расположенное на Суворовском проспекте, то есть весьма недалеко от Смольного.
Официально было объявлено, что матросы вызываются в Петроград для охраны Учредительного собрания от контрреволюционных элементов, но было ясно, что они составят гвардию Советов и что опасность

536

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

от них будет грозить не врагам Учредительного собрания, ибо таковых
в сущности в то время и не было, а именно самому Учредительному собранию.
Как бы то ни было, но занятия в академии пришлось прекратить
на неопределенное время, и Андогскому с хозяйственной частью академии заняться размещением в здании прибывших матросов.
Вечером дня их прибытия мы с ним говорили по телефону, причем он откровенно высказал, что прибыла форменная банда грубых, грязных, полупьяных и распущенных людей, которые и на комиссара академии не обращали ровно никакого внимания, и располагались не там, где
он им указывал, а где им было угодно, причем повсюду курили, плевали
и засыпали пол семечками. Я посоветовал Андогскому обратить особенное внимание на охрану главных ценностей нашей академии, а именно
двух музеев: Суворовского и Милютинского и нашей колоссальной библиотеки, в состав которой, между прочим, входила и личная библиотека
императрицы Екатерины II I.
Он отвечал мне, что Суворовский музей, как находящийся в отдельном здании, в котором матросы размещены не будут, находится
в безопасности, что же касается библиотеки и Милютинского музея,
то им приняты возможные меры предосторожности в виде того, что двери в эти помещения не только заперты, но будут и опечатаны.
К сожалению, однако, двери запечатаны не были, а были лишь
заперты, и заперты лишь обыкновенным дверным ключом, так что, подобрав без особого труда ключ, проникнуть в эти помещения для своевольной и распущенной матросни не представляло большого труда, чем

I

Фундаментальная библиотека академии насчитывала до 200 000 томов военно-научных работ практически на всех языках мира и считалась одной
из обширнейших и лучших военных библиотек мира. В библиотеке имелось
100 ящиков книг по военной истории, 22 ящика книг по военному искусству,
17 ящиков с томами журнала «Военный сборник», 9 ящиков библиотеки Квиста, 6 ящиков библиотеки герцога Лейхтенбергского, 10 ящиков библиотеки
Екатерины II, 71 ящик библиотеки графа Милютина (15 000 томов), 9 ящиков
различных уставов, 6 ящиков описаний военных округов, 4 ящика с карточным
каталогом, 4 ящика с материалами канцелярии, ящик с печатным каталогом,
5 ящиков газет «Русский инвалид» и «Русская армия» (за 1917–1918 гг.), а также
«Солдатской библиотеки», выделенной из общей в 1917 г. под влиянием текущего политического момента, и, наконец, ящик с подшивками газеты «Русский
инвалид» за 1912–1916 гг. Академия также хранила диссертации профессоров
и их лекции. Всего библиотека насчитывала 264 ящика (ГА РФ . Ф. Р‑3630. Оп. 1.
Д. 3. Л. 48–48об.; Христиани Г. Г. Предисловие // Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. Томск, 1919. Т. 1, кн. 1–3. С. XI
(современное переиздание: Милютин Д. А. Воспоминания. 1816–1843. М., 1997.
С. 473)).

537

Глава  I II

они и не замедлили воспользоваться, а это привело к весьма нежелательным результатам.
Однако прибытием 600 человек матросов из Кронштадта
не ограничились бедствия академии, и через несколько дней на подкрепление к ним прибыли еще 400 человек матросов из Гельсингфорса.
По сравнению с этими новыми постояльцами, кронштадтские матросы, по словам Андогского, оказались кроткими и безобидными овечками. Они лишь грязнили и небрежничали, но определенных враждебных чувств к академии не проявляли. Гельсингфорцы сразу же стали
вести себя как азиаты в завоеванной стране. Предварительно ими почему-то были разбиты стекла на фотографических группах всех выпусков
академии, висевших в коридорах и офицерском собрании, а затем уничтожены и самые группы. Далее, были разбиты стекла во многих окнах
и книжных шкафах. На стенах во многих местах появились нецензурные рисунки и надписи.
Так как портреты членов императорской фамилии были своевременно вынесены из белого конференц-зала академии и спрятаны, то на них не могла проявиться ярость и дикость матросов. Зато они
­направили свой вандализм на другие портреты. Так, великолепный портрет Скобелева работы Крамского I был разрезан по двум диагоналям,
и полотно его фестонами висело из рамы. У портрета ЖоминиII были проколоты глаза, но особенную, сознательную, разрушительную силу и глумление проявили большевики по отношению к портрету одного из бывших
начальников академии — ​генерала Щербачева, который был, очевидно, известен и ненавистен им как дольше других державший в порядке
и дисциплине Румынский фронт и ускользнувший от мстительных рук
большевиков. Портрет был не только вынут из ­рамы, но и содран с подрамника и служил скатертью на одном из столов, за которым ели матросы.
При этом, по словам одного из сторожей академии, предварительно вокруг него была отслужена кощунственная панихида. Портрет был изрезан
ножами, порван штыками и вилками и оставлен постояльцами залитым
щами и водкой и усыпанным головами и костями съеденных селедок.
Небольшой киот, с образом св. великомученика и Победоносца Георгия, принадлежавший Суворову и сопровождавший его в Итальянском и Швейцарском походах, перед которым обыкновенно служились торжественные церковные службы академии в конференц-зале,
I
II

Крамской Иван Николаевич (27.05.1837–24.03.1887) — ​художник.
Жомини Антуан-Анри (Генрих Вениаминович) (06.03.1779–24.03.1869) — ф
​ ранцузский и русский военный историк и мыслитель, генерал от инфантерии
(с 1826).

538

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ одвергся также кощунственному вандализму матросов. Сам образ,
п
правда, был не тронут, но крест от киота сбит и на киоте был виден большой шрам от ударa, по-видимому, штыком.
Любопытным является тот факт, что оставшийся в конференцзале портрет Петра Великого был совершенно не тронут. Когда варвары — ​постояльцы академии после разгона Учредительного собрания
покидали стены ее, Андогский обратился к двум матросам с вопросом:
почему это они оставили в покое портрет императора?
На это им были получены следующие характерные ответы. Первый из спрошенных, выявляя вполне гармонически сочетавшееся невежество и малое развитие с натасканным фанатизмом, отвечал:
— Потому что он без погон.
Второй ответ был гораздо умнее и показывал уже сознательность. Он был таков:
— Мы не тронули его потому, что он создал русский флот, и этого мы никогда не забудем.
Как известно, Учредительное собрание с господином Черновым
было разогнано и надобность в охранении Смольного как будто бы миновала, почему матросы и были уведены в места своего постоянного нахождения. После их ухода, естественно, потребовались: усиленное мытье
и натирание полов, беление стен, очистка клозетов и кухонь, вставление
стекол и т. д., как бы после вражеского нашествия.
Вместе с тем обнаружена была и серьезная кража, совершенная
ими из академии. В Милютинском музее были ими похищены бриллиантовые знаки ордена Св. Андрея Первозванного, принадлежавшие генерал-фельдмаршалу графу Милютину, и еще какие-то драгоценные вещи.
Оригинально, что находившийся тут же фельдмаршальский жезл того же
деятеля, являющийся ценностью не меньшей, если не большей, чем орден, ибо представляет собою золотой футляр для патента на звание, осыпанный бриллиантами и изумрудами, остался нетронутым. Это объяснялось или его относительно большими размерами и трудностью поэтому
его скрыть, или же, вернее, тем обстоятельством, что он находился в простом картонном футляре, завернутом к тому же в пыльную газетную бумагу, и, таким образом, не привлек на себя внимания.

***
Ко времени стоянки матросов в академии относится и загадочный эпизод, имевший место с одной из заметных фигур большевизма,
а затем посланницей СССР в иностранном государстве — ​пресловутой

539

Глава  I II

Коллонтай I. Мало кому известно прошлое этой большевички из интеллигенции, бывшей одно время чем-то вроде министра и, как истинной
и убежденной представительницы пролетариата, не погнушавшейся открытой связи с простым и грубым матросом Дыбенко II.
А между тем прошлое это настолько оригинально, что его стоит изложить. Как известно, незадолго до цареубийства 1 марта 1881 года был обнаружен подкоп на Садовой улице, веденный из сырной лавки
Кобозева III, находящейся на углу Невского и Садовой улицы. Сам Кобозев
успел скрыться, но результатом обнаруженного подкопа явился арест ряда крупных вождей партии «Народной воли», и в том числе руководителя
и вдохновителя заговора на жизнь императора Александра II — Ж
​ елябоIV
ва , впоследствии повешенного с остальными цареубийцами. Как известно также, арест Желябова, то есть выбытие из строя главы задуманного
покушения, и побудил принять на себя дальнейшее руководство заговором и осуществление его Перовской, также затем казненной с другими.
Чтобы выяснить техническую сторону произведенного подкопа
и ту опасность, которой последний грозил городу и обывателям, было решено произвести инженерную экспертизу подкопа, и для производства
таковой был назначен военный инженер Мравинский.
Вследствие ли плохого знания минного дела или же просто
по небрежности, но едва ли злого умысла, экспертиза была довольно поверхностной и дала оптимистическое заключение, что подкоп серьезной
опасности для города и жителей не представлял и не был бы сопряжен
с большим числом неповинных жертв.
Принимая во внимание тогдашнее общественное настроение
и общее возмущение убийством Царя-Освободителя, а также и то, что
Мравинский был поляк и даже, кажется, католик, оптимизм экспертизы был истолкован в смысле определенного умысла, и для производства
новой экспертизы был назначен действительный знаток минного дела,
двоюродный брат моего отца генерал М. M. Боресков, еще в Крымскую
войну, а затем и в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов ставивший
минные заграждения на Дунае, а впоследствии поставленный во главе
всей минной и только что нарождавшейся воздухоплавательной части
русской армии.
I

II
III
IV

Коллонтай Александра Михайловна (19.03.1872–09.03.1952) — р
​ еволюционерка,
государственный деятель, советский дипломат.
Дыбенко Павел Ефимович (16.02.1889–29.07.1938) — ​революционер, матрос.
См. об этом первую часть воспоминаний М. А. Иностранцева (с. 116 наст. изд.).
Желябов Андрей Иванович (17.08.1851–03.04.1881) — ​революционер-народник,
член исполнительного комитета «Народной воли», один из организаторов
убийства императора Александра II.

540

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Экспертиза Борескова дала совершенно иное заключение. Она
указала, что в случае если бы заговорщикам удалось хорошо сделать так
называемую забивку мины, то половина Садовой улицы была бы обращена в развалины и взрыв повлек бы за собою громадные жертвы.
Тогда Мравинского постигла суровая кара. Он был уволен без
прошения и без пенсии от службы и выслан, в административном порядке, из Петербурга на поселение с лишением права въезда в столицы.
За ним в ссылку последовала жена и малолетняя дочь. Последняя стала
затем известной оперной певицей Мариинского театра и солисткой его
величества под фамилией Мравиной. Она была прекрасно известна всем
жителям Петербурга в 80-х и 90-х годах как своим чудесным голосом,
так и своею выдающейся внешностью настоящей красавицы. Благодаря
своему положению, ей удалось исхлопотать облегчение участи матери,
тем более что Мравинский в ссылке уже умер, и вдове его было, кажется, разрешено даже жить в столице. Там она и вышла второй раз замуж
за генерала Генерального штаба Домонтовича I, в молодости отличавшегося крайне либеральными взглядами, а впоследствии занявшего место
председателя комиссии по составлению истории Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Кроме того, он был привлекаем к различным работам
при Главном управлении военно-учебных заведений, и когда пишущему эти строки пришлось, будучи вольноопределяющимся лейб-гвардии
Финляндского полка, держать экзамен на офицера при 2-м военном Константиновском училище, генерал Домонтович был председателем экзаменационной комиссии.
От брака Домонтовича со вдовой Мравинского родилась также
очень красивая дочь, вышедшая впоследствии замуж за военного инженера полковника Коллонтай II, которого мне пришлось знать, преподавая
одновременно с ним в Николаевском кавалерийском училище, где он
преподавал, конечно, фортификацию. Впоследствии она с ним разошлась,
вступила в партию социал-демократов и докатилась до большевизма.
Таким образом, мало кому известно, что известная примадонна Императорского Мариинского театра и солистка его величества, пленявшая сердца многих столичных меломанов, Мравина и ярая известная
большевичка, с места же выдвинувшаяся в первые ряды сотрудников Ленина, Коллонтай являются единоутробными родными сестрами.
Эпизод с Коллонтай был рассказан моей матери, в моем присутствии, нашей хорошей знакомой, женой известного профессора хиI

II

Домонтович Михаил Алексеевич (24.11.1830–08.10.1902) — ​генерал от инфантерии (с 1898), военный историк. Отец А. М. Коллонтай.
Коллонтай Владимир Людвигович (09.07.1867–1917) — ​военный инженер.

541

Глава  I II

мии, а затем бывшего товарища министра торговли и промышленности
перед Великой войной — ​Д. П. Коновалова I — ​В. И. Коноваловой, ездившей в Смольный к Коллонтай просить за какую-то свою родственницу.
Последняя находилась в одном из петербургских институтов и, по закрытии этих учебных заведений, должна была продолжать образование
в одной из гимназий. Так как последние входили в бывшее ведомство
учреждений императрицы Марии, находившееся теперь в ведении Коллонтай, то к ней и решилась обратиться Коновалова с целью устройства
своей родственницы в гимназию.
По словам рассказчицы, Коллонтай приняла просительницу
очень любезно в прекрасно обставленном кабинете. Она была действительно очень интересной внешности, прекрасно одета и, если не ошибаюсь, выслушав просьбу, начала разговор с заявления, что она сама — ​бывшая институтка и чуть ли не окончившая последний с шифром. Просьбу
нашла вполне возможной для удовлетворения и обещала ее выполнить.
Когда же в дальнейшем разговоре Коновалова, не стесняясь ее присутствием, высказалась, что жизнь с каждым днем и с каждым новым мероприятием большевиков становится все труднее и, под конец, вероятно,
станет совершенно невыносимой, Коллонтай, улыбнувшись, совершенно ошеломила ее следующим вопросом:
— Да неужели же вы серьезно верите в действительную возможность осуществления всех коммунистических бредней?
Под свежим впечатлением этого циничного и до крайности поразившего ее вопроса, В. И. Коновалова и приехала к нам его рассказать,
как факт совершенно загадочный, за точность которого, однако же, как
мною лично слышанного, я безусловно ручаюсь.

***
Между тем близость немцев к Петрограду и возможность движения их на столицу заставили большевиков принять ряд мер к спешному
созданию вооруженной силы под названием «красной армии» и к обороне Петрограда.
Начались формирования Красной армии, постройка укреплений для прикрытия столицы, и во главе сил, предназначенных оборонять Петроград, был поставлен известный герой Порт-Артура и защитI

Коновалов Дмитрий Петрович (10.03.1856–06.01.1929) — ​академик АН СССР
(с 1923), химик, метролог, государственный деятель. Товарищ министра торговли и промышленности (1908–1915).

542

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ник крепости Ивангорода в мировую войну военный инженер генерал
Шварц I.
В штаб последнего, для выполнения штабной работы, академии
было приказано командировать несколько слушателей старшего класса.
Однако же отправиться туда добровольно не выразил желания ни один
из слушателей. Отказаться послать офицеров вообще было для академии
прямо невозможным из опасения очевидного обвинения в саботаже. Решили прибегнуть к жребию, предупредив слушателей, что невыполнение требования вытянувшим жребий будет считаться неповиновением
по службе.
Нужно отметить, что с метанием жребия большевикам повезло, так как вытянули жребий большей частью наши лучшие слушатели.
Но мало было дать штабных работников. Красная армия нуждалась вообще в офицерах, так как офицерство было в значительной степени уничтожено войной и большевиками, а часть его укрывалась в тылах
и в том числе в Петрограде. С целью розыска этих офицеров и привлечения их на службу большевистское правительство объявило общую регистрацию офицеров.
Первоначально для меня не подлежало сомнению, что я, продолжая состоять в академии, тем самым нахожусь на учете у большевиков и, таким образом, регистрации не подлежу. Однако же среди домовых комитетов, заведенных в то время, было распространено сведение,
что регистрация преследует цель не только взятия на учет офицеров, находящихся без прямого дела в тылу, но и проверку служащих в зарегистрированных Советами военных учреждениях, и в таком случае регистрации подлежал и пишущий эти строки.
Тем не менее, не имея ни малейшего желания служить в Красной армии, я первоначально решил вовсе не идти на регистрацию, готовясь привести в оправдание этого поступка то, что я состою в академии
и, таким образом, нахожусь на учете и не укрываюсь. Однако же серьезная ответственность за уклонение, на которую были способны большевики, побудила мою жену настаивать на том, чтобы я не уклонялся, и она,
просто для безопасности, просила меня пойти на регистрацию. Между
I

Шварц Алексей Владимирович, фон (15.03.1874–27.09.1953) — г​енерал-лейтенант (с 24.08.1917). Исполняющий должность начальника инженеров Восточного фронта крепости Порт-Артур (с 03.12.1904). Награжден орденом Св. Георгия
4-й степени (28.09.1905). Исполняющий обязанности коменданта крепости
Ивангород (с 13.08.1914, утвержден 07.11.1914), организатор обороны крепости.
Награжден Георгиевским оружием (08.11.1914). В РККА (1918). Военный руководитель Северного участка завесы и Петроградского района обороны. Уехал
на Юг России.

543

Глава  I II

тем простой случай, к счастью, избавил меня от этого. В домовом комитете мне была дана письменная справка, что регистрация офицеров, проживающих на Васильевском острове, будет произведена в такой-то день
до 12 часов дня в здании Морского корпуса. Когда же я явился туда в 11 часов, то оказалось, что регистрация была назначена до 11 часов, уже окончена и никого в регистрационном пункте, каковым был знаменитый своими балами зал Морского корпуса, нет.
Я сохранил полученную мною справку как оправдательный документ моей неявки, но никто меня не требовал, не вызывал и не обвинял. В это время, несомненно, в административном аппарате большевиков царил еще полный хаос.

544

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Глава IV
Усиление голода. Решение конференции эвакуировать академию из Петрограда. Выбор
Дона и Кубани. Посылка квартирьеров. Согласие большевистских властей на эвакуацию.
Назначение местом эвакуации Екатеринбурга. Порядок отправления академии. Отъезд
в Екатеринбург. Путевые впечатления. Впечатление от города. Кондитерская. Размещение в епархиальном училище. Местный совдеп. Заложники. Отвод частных квартир. Семья Федуловых. Комиссар Голощокин. Комиссары Берзин и Анучин. Открытие курса академии. Новые слушатели. Вызов Троцким Андогского в Москву. Предложение Андогского.
Мой отказ ехать. Слухи о движении чехов. Назначение части слушателей в красные штабы. Шпионаж за академией и провокация. Приезд в Екатеринбург князей Константиновичей. Приготовления к приезду туда же царской семьи. Приезд ее. Ее убийство. Приближение к Екатеринбургу чехов и добровольцев. Полковник Богословский и его бегство

Постой матросов в академии с полной очевидностью показал
конференции последней, что от большевиков академия может ожидать
решительно всего, до ее закрытия или даже до разгрома.
Было совершенно ясно, что пока, отчасти нуждаясь в подготовке
штабных работников, а отчасти вследствие ловкости и изворотливости
Андогского, большевики лишь «терпят» академию. Но было несомненно, что они в глубине души считают ее, и вполне основательно, контрреволюционным учреждением, отделаться от которого рано или поздно будут всеми силами стараться.
С другой стороны, голод и лишения в Петрограде росли все более и более, делая пребывание в нем с каждым днем более невыносимым. Уже хлеб становился чем-то вроде роскоши, качество его заметно
понижалось, а количество уменьшалось. Для питания, за неимением говядины, многие перешли на конину, но и ее уже подчас было доставать
трудно. Жена моя, запасшись из академического кооператива большим
количеством какао и какаового масла, прекрасно научилась делать пли-

545

Глава  I V

точный шоколад, и это, до известной степени, способствовало поддержанию питания нашей семьи. Даже в кооперативе академии, несмотря
на постоянную поддержку и хлопоты академического комиссара, достать
можно было уже весьма немногое.
Далее, нахождение немцев весьма близко от Петрограда: в Пскове и Нарве, несмотря на принимавшиеся большевиками меры по организации вооруженной силы и по обороне столицы, становилось для
академии весьма опасным, и она, со своими ценностями, могла в один
прекрасный день оказаться в германских руках.
Эта опасность, грозившая столице, видимо, сознавалась и самими
большевиками, так как внезапно, совершенно неожиданно и в полной тайне Совет народных комиссаров в экстренных поездах отправился в Москву.
Наконец, до сведения академии стали доходить слухи, что где-то
на юге — ​не то в Земле Войска Донского, не то на Кубани — г​ енералами
Алексеевым и Корниловым формируются какие-то противобольшевистские силы, которые должны были начать открытую борьбу с представителями Третьего интернационала.
Все эти обстоятельства навели конференцию академии на мысль
о необходимости эвакуировать последнюю из Петрограда, с одной стороны — ​куда-нибудь подальше от глаз центральной большевистской власти, с другой стороны — ​от голода и немецкой опасности и, наконец, поближе к силам, готовящимся для борьбы с коммунизмом. Эвакуация
столь громоздкого учреждения, как академия, была делом, конечно, нелегким, но опасности, грозившие ей, были слишком велики. С другой
стороны, в случае получения согласия большевиков на эвакуацию было
ясно, что они, с присущей им энергией и беззастенчивостью в изыскании
средств, найдут эти средства произвести трудную операцию эвакуации.
В результате надо было, чтобы идея эвакуации шла от большевиков, а для
этого надо было убедить их в опасности, грозящей академии от немцев.
Ввиду этого конференция академии на одном из своих очередных заседаний постановила просить Андогского разъяснить народному комиссару по военным делам Бронштейну (Троцкому) вышеупомянутую опасность и внушить ему необходимость эвакуации.

***
Местом эвакуации, огромным большинством голосов конференции, естественно, были намечены: или Земля Войска Донского, или Кубанская область. Официальной причиной выбора этих районов решено
было выставить то, что это были в то время наиболее «хлебные» места.

546

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Однако же некоторые голоса указывали на то, что избрание
упомянутых районов для эвакуации, по причинам вполне понятным,
большевиками утверждено не будет и может даже повредить делу эвакуации вообще, совершенно основательно возбудив в большевистских
властях подозрения, что академия стремится присоединиться к противобольшевистским силам. Поэтому эти голоса указывали на предпочтительность эвакуации на восток — в
​ сторону Сибири, района также
хлебного и вообще богатого, но где в то время было еще полное спокойствие и, таким образом, никаких подозрений это направление возбудить не могло.

***
Однако же большинство настаивало на юге России, ввиду чего
было решено немедленно же, не ожидая согласия властей, послать туда
квартирьеров из состава конференции. Таковыми были избраны полковники Дрейлинг I и Поляков II. Первый из них был направлен в Кубанскую
область и Ставропольскую губернию, второй — ​в Землю Войска Донского. Им было поручено: основательно ознакомиться с условиями расквартирования в этих районах, установить контакт с местными властями,
найти соответствующие здания, собрать сведения о стоимости жизненных продуктов и т. п. Тотчас же после упомянутой конференции эти лица и выехали в указанных им направлениях.

***
Через несколько дней после упомянутой конференции Андогский сообщил, что на эвакуацию академии большевистские власти согласны и даже выразили желание произвести ее в спешном порядке,
но что направление этой эвакуации, намеченное конференцией, а именно — н
​ а юг России, встретило категорический отказ.
I

II

Дрейлинг Роман Константинович, фон (05.06.1880–1945) — ​полковник. Штаб-офи­
цер, заведующий обучающимися в Военной академии офицерами (с 22.03.1917).
Поляков Валерий Николаевич (26.04.1882–29.03.1961) — п
​ олковник (с 15.08.1916
со старшинством с 06.12.1915). Приватный лектор Николаевской военной академии (1917–1918). В РККА (на 1918). Делопроизводитель законодательно-финансового управления при Военно-законодательном совете. От академии ездил
в Донскую область в качестве квартирьера. Назад не вернулся. Уволен от службы
(13.08.1918). Перешел в украинскую армию (1918). С 20.08.1918 по 1920 г. в Добровольческой армии, ВСЮР и Русской армии.

547

Глава  I V

Андогский рассказывал, что в беседе его по этому вопросу
с Бронштейном последний, услышав, что конференция академии предлагает эвакуировать последнюю на юг России, язвительно улыбнулся
и, уставившись пронизывающим взглядом в упор на Андогского, отчеканил:
— Мы не так просты и наивны, полковник, как думает ваша конференция. Академия будет и должна служить только нам и никому другому. Передайте конференции, что об эвакуации академии на юг России
не может быть и речи. По всей вероятности, Совет народных комиссаров
согласится с моим предложением, а я намерен предложить эвакуировать
академию на восток, например в Екатеринбург. Это большой, культурный и горнозаводский город, и в нем, несомненно, найдутся и подходящие здания.
Услышав это, Андогский, как, по крайней мере, он сам рассказывал, сделал обиженный вид и указал собеседнику, что академия, кажется,
ничем не заслужила к себе недоверия, и хотя она, конечно, беспрекословно, подчинится решению Совета народных комиссаров, но сама мысль
о том, что относительно нее у властей могут закрадываться какие-либо
подозрения, является для нее незаслуженной и обидной.
Троцкий выслушал это с улыбкой и ответил:
— Оснований для подозрений нет никаких, но на юг мы вас всетаки не пустим.

***
Через несколько дней академия получила извещение, что местом ее эвакуации избран Екатеринбург и что она в спешном порядке
должна начать подготовку к эвакуации. Ввиду этого было собрано новое заседание конференции, на котором Андогский заявил, что для эвакуации академии будут предоставлены несколько воинских эшелонов,
но что те из ее служащих, которые должны задержаться из-за каких-либо
уважительных причин, как: передача квартир, сдача мебели на хранение
и т. д., получат разрешение прибыть в Екатеринбург позже — в
​ частном
порядке, но за казенный счет, для чего им будет удобнее всего воспользоваться так называемым «Сибирским экспрессом».
В деле эвакуации академии вообще и в сношениях с властями,
ведающими военными перевозками в частности, академии должны были помочь ее слушатели, состоявшие, как сказано выше, в штабе армии
генерала Шварца, оборонявшей Петроград, на что последние выразили
полное согласие и готовность.

548

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Из старых профессоров академии с воинским эшелоном отправиться выразил желание лишь профессор генерал Медведев I. Профессора же генералы Б. М. Колюбакин, Г. Г. Христиани, В. Ф. Новицкий II,
А. К. Баиов, Д. В. ФилатьевIII и военный инженер полковник Н. И. КохановIV
выразили желание прибыть позже в частном порядке V.
Из молодых же профессоров выразили желание прибыть частным порядком лишь двое: я и профессор генерал Матковский VI, все же
остальные намеревались следовать с эшелонами. Для выбора и отвода помещений, квартирьерами в Екатеринбург были немедленно же посланы
полковники Слижиков VII и Сыромятников VIII.

***
Для эвакуации академии было дано три эшелона, то есть поезда, отправлявшиеся из Петрограда в разные дни, с интервалами в одиндва дня. В первом из них должны были следовать: все слушатели младшего класса с семьями, начальник академии с семьей, бóльшая часть
I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Медведев Александр Иванович (22.07.1853–05.1925) — г​енерал-лейтенант
(с 21.11.1917). Ординарный профессор Николаевской военной академии
(с 20.04.1917).
Новицкий Василий Федорович (18.03.1869–15.01.1929) — ​генерал-лейтенант
(с 31.03.1917). Экстраординарный профессор Николаевской военной академии
(с 16.12.1917).
В тексте ошибочно — ​
Д. Н. Филатьев. Филатьев Дмитрий Владимирович
(03.09.1866–21.09.1932) — ​генерал-лейтенант, ординарный профессор Николаевской военной академии.
Коханов Николай Иванович (07.06.1875–1931) — п
​ олковник (с 28.01.1915 со старшинством с 06.12.1914), генерал-майор (с 19.12.1918). Штатный преподаватель военных наук академии (Высочайший приказ 21.01.1917).
Из них в действительности прибыли к академии лишь трое: Христиани и Коханов, приехавшие еще в Екатеринбург, и Колюбакин, присоединившийся
к академии в Казани. Филатьев прибыл в Сибирь уже после закрытия академии
незадолго до катастрофы Колчака. Новицкий и Баиов вовсе к академии не прибыли. Первый из них начал служить «не за страх, а за совесть» большевикам,
у которых пользовался почетом и авторитетом и позже умер в Москве, причем
большевики устроили ему торжественные похороны. Баиов поселился на своей
даче в Павловске, а когда Северо-Западная армия, отступая от Петрограда, очистила Павловск, то Баиов с нею уехал в Ревель, некоторое время служил эстонскому правительству и умер там в 1935 году (примеч. М. А. Иностранцева).
Матковский Алексей Филиппович (Фелицианович) (17.03.1877–04.06.1920) — ​
генерал-майор (с 02.04.1917), генерал-лейтенант (с 15.06.1919). Ординарный
профессор Николаевской военной академии (с 04.09.1917).
Находится на Дальнем Востоке, если не ошибаюсь, в Харбине (примеч. М. А. Иностранцева).
Состоит на службе у большевиков и, кажется, читает лекции красной академии
(примеч. М. А. Иностранцева).

549

Глава  I V

преподавателей и штаб-офицеров с семьями и канцелярия академии.
Во втором — х
​ озяйственная часть, остальные штаб-офицеры и преподаватели с семьями, лошади полуэскадрона и часть библиотеки, в третьем — ​остальная часть библиотеки и музеи.
Пишущий эти строки, как уже сказано, решил отправиться
в Екатеринбург частным порядком. Однако же оказалось, что ввиду железнодорожной разрухи «Сибирский экспресс» подлежит упразднению
и на ближайших днях должен был быть отправлен его последний поезд.
Поэтому пришлось поспешить со сборами, а между тем последние были
не так просты, так как сниматься приходилось целым домом. Конечно,
обстановку брать не приходилось, но багажу набралось достаточно, тем
более что, оставляя в Петрограде мою библиотеку — ​более 3000 томов,
я брал с собою наиболее необходимые мне для дальнейшей разработки
курса книги, которых набрался целый ящик довольно большого размера, а жена считала необходимым взять достаточное количество столовой
и кухонной утвари.
Большим затруднением должна была быть доставка всего этого
многочисленного и громоздкого багажа из квартиры на Николаевский
вокзал, с которого отправлялся «Сибирский экспресс», так как ломовых
извозчиков почти не было, а имевшиеся спрашивали за доставку совершенно невероятные суммы.
На помощь пришел мой бывший ученик по академии, теперь работавший в числе других в штабе генерала Шварца, — к
​ апитан Г., предложивший дать нам из штаба армии военный грузовой автомобиль с людьми, который и должен был доставить и всю нашу семью, и весь багаж
на вокзал.
3 апреля 1918 года было днем нашего отправления. Никогда
не думал я, что в этот день я покидаю любимый мною Петроград надолго, если не навсегда. Необходимо оговорить, что ввиду разрешения, данного всем служащим академии, вывезти вместе с эвакуируемой академией и своих родственников, я за несколько дней до отъезда предложил
моим престарелым родителям выехать вместе с академией. Однако же
оба они категорически отказались. Тяжело больная деформирующим артритом, моя мать не пожелала покинуть в Петрограде нервно больного
моего брата, а отец отвечал, что не оставит до смерти свое детище — ​геологический кабинет Петроградского университета, являющийся крупнейшим геологическим музеем в России, полностью созданный им, в котором он и проводил бóльшую часть своего времени, не исключая даже
таких больших праздников, как Рождество и Пасха.
Ввиду этого я решил по дороге на вокзал, проезжая по 1-й линии Васильевского острова, заехать на грузовике проститься с родите-

550

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

лями. Когда, простившись, мы снова уселись на чемоданах на грузовике, то отец смотрел в окно, а мать, прикованная болезнью к креслу,
подойти к окну не имела возможности. Это было мое последнее свидание с ними… Больше их я уже не видел. Они скончались: отец — ​31 декабря 1918 года, а мать — ​13 января 1919 года. Оба умерли от истощения,
вызванного голодом.
При следовании по Невскому проспекту нашему грузовику приходилось все время переезжать с одной стороны улицы на другую, так как
торцовая мостовая была уже в невозможном виде и даже была в разных
местах разобрана.
По прибытии к Николаевскому вокзалу явилось затруднение
с переноской багажа на вокзал и сдачей его. Оказалось, что сопровождавшие нас солдаты на вокзал не допускаются. Пришлось взять носильщиков. Последние справились со своей задачей быстро и легко, но заплатить
мне им пришлось какую-то астрономическую сумму в несколько десятков тысяч рублей.
Следуя на вокзал, я, по правде сказать, опасался переезда в обстановке, запомнившейся мне еще с моей командировки на юг России при
Временном правительстве, то есть в загрязненных и ободранных вагонах, с врывающимися на всех станциях «товарищами» и т. д.
Однако же я был приятно удивлен, что вестибюль и перроны
были хотя и не очень чисты, но свободны от самовольной демократии
и у всех входов стояли красноармейцы с винтовками. У перрона стоял
сравнительно небольшой поезд из прекрасных, обширных и чистых вагонов Восточно-Китайской железной дороги с бронированной до уровня
окон (против нападений хунхузов) обшивкой и с вагоном-рестораном.
При поезде находился особый комендант, в какой-то новой для
меня форме, с шашкой и револьвером, которому и были предъявлены
наши билеты и удостоверения. Просмотрев и приняв последние, он сам
провел меня и мою семью к назначенным нам двум прекрасным, соединенным отворенною дверью купе первого класса с двумя столиками
и очень вежливо просил нас спокойно разместиться.
На мой вопрос: не следует ли опасаться по пути вторжения в наш
вагон самовольных пассажиров, он отвечал, что теперь этого уже не будет
и что для устранения этого он и существует, причем имеет право против
ослушников применить даже оружие.
Хотя мы и запаслись возможной провизией из дому, и в том числе, конечно, порядочным запасом самодельного шоколада, но я обратился к коменданту с вопросом, что можно получить в вагоне-ресторане? Он
отвечал, что можно получить обед, ужин, чай и кофе. По-видимому, предстояло путешествие в условиях, близких к старому, мирному времени.

551

Глава  I V

Поезд отошел строго по расписанию, и я начал мое кругосветное путешествие, продолжающееся, с длительными остановками, вот
уже более 18 лет I.

***
В поезде ехало не очень много пассажиров, и те были, главным
образом, людьми деловыми. Разговорившись в коридоре вагона с одним
из них, оказавшимся инженером, едущим в Тюмень и бывавшим неоднократно в Сибири и на Урале, я собрал более подробные сведения о месте нашего назначения.
Екатеринбург, по его словам, был очень хорошим городом с полувеликорусским и полусибирским колоритом. Хотя он и не был в то время губернским городом и не все его улицы — ​даже мощеные, но город
большой, богатый, в котором живет много крупных хлебных и горнозаводских промышленников, обитающих большей частью в своих комфортабельных особняках, имеется большой Верхне-Исетский завод и ведется оживленная торговля, связывающая Азию с Европой.
В былые времена, по его рассказам, многие купцы, вышедшие
из преступных поселенцев Сибири, не брезгали и ночным разбоем и на тройках выезжали со своими людьми на ночную работу, а ранним утром возвращались домой, исчезая со своей тройкой в воротах дома, представлявших
единственный выход на улицу. Поэтому в городе сохранилось довольно много обычных уездных русских особняков, не более как в два этажа, единственным сообщением которых с внешним миром являются тесовые ворота, на ночь запираемые засовом с массивными дедовскими замками.
Зданий для размещения самой академии в городе, по его словам, было много, и в числе их он назвал гимназии: мужскую и женскую
и сравнительно новое обширное, трехэтажное здание епархиального
училища. Среди особняков, пригодных для отвода квартир семействам
служащих академии и слушателей, имеются и вполне современные,
снабженные всеми культурными удобствами, среди которых он назвал
дома хлебопромышленника Первушина, Злоказова и инженера Ипатьева II. Слыша последнее имя, я и не подозревал, что слышу название местa,
I

II

Путешествие пишущего эти строки названо кругосветным, так как из Екатеринбурга, через Сибирь и Америку, он прибыл в Европу и в случае возвращения
в Петроград замкнул бы круг своего пути (примеч. М. А. Иностранцева).
Ипатьев Николай Николаевич (1869–20.04.1938) — ​инженер, владелец дома
в Екатеринбурге, в котором содержалась и была расстреляна семья бывшего императора Николая II.

552

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

которому суждено было стать местом ужасающей, трагической гибели
несчастных царя и его семьи.
В дальнейшем разговоре выяснилось, что в вагоне-ресторане
кормят если не вполне так, как кормили в обыкновенное, мирное время, то, во всяком случае, во много раз лучше, чем ел в то время з­ аурядный
петроградский обыватель. Объяснялось это тем, что вагон-ресторан при
следовании в Петроград через Сибирь и Урал запасался там жизненными припасами, которых ему хватало не только на продовольствие пассажиров в оба конца, но часть которых он и распродавал в самом Петрограде, и распродавал, очевидно, с большой выгодой. Между прочим, мой
собеседник сообщил мне, что если бы я желал приобрести черного хлеба, то такового имеется, наверное, большой запас в вагоне-ресторане,
причем его с охотой продадут, так как поезд шел снова в хлебные места.
Ввиду того что моя семья и я давно не видели хорошего черного хлеба, я немедленно же направился в вагон-ресторан, но, увы, понапрасну. Оказалось, что хлеба осталось только на обед и ужин, а остальной уже весь распродан еще в Петрограде, а остатки куплены уже более
осведомленными и сноровистыми пассажирами в пути. Впрочем, лакей успокоил меня, что уже, вероятно, в Вологде, на станции, можно будет достать хлеба.
Обед оказался, действительно, таким, от которого мы успели
в Петрограде отвыкнуть. После великолепного поварского мясного бульона с пирожками была подана жареная телятина с картофелем и огурцами и какое-то сладкое. На хлеб же, поданный к обеду, все буквально набросились, и прислуга подавала его несколько раз.
За обедом подававший нам лакей оказался чрезвычайно разговорчивым и поразил меня смелостью своих суждений и разговоров. Видя, как моя семья обрадовалась хорошему обеду и в особенности хлебу,
он с искренним сочувствием посмотрел на нас, немедленно же принес,
по своему почину, еще тарелку хлеба и, слегка нагнувшись к нам и оглянувшись, сказал:
— До чего довели, проклятые! И как их только не перевешают?
Нет, только в Забайкалье у атамана Семенова I и можно теперь жить. У него с ними разговор короткий.
Я, впервые слыша это имя, поинтересовался узнать: кто это такой атаман Семенов и почему у него еще можно жить? Из словоохотливоI

Семенов Григорий Михайлович (13.09.1890–30.08.1946) — п
​ олковник (с сентября 1918), генерал-майор (с 18.07.1919), генерал-лейтенант (с 24.12.1919). Временно исполняющий должность Войскового атамана Забайкальского казачьего войска (с октября 1918).

553

Глава  I V

го рассказа лакея я узнал, что в Забайкалье уже возникла открыто противобольшевистская сила, возглавляемая Семеновым, беспощадно ведущая
борьбу с большевиками.
— У него, — ​сказал лакей, — ​раз ты — ​коммунист, сейчас же
к расстрелу. Боятся они его как огня.
Так как ненависть к большевикам в то время была у меня уже
весьма большая, а кто такой в действительности атаман Семенов, я еще
не знал, то, естественно, рассказ лакея привел меня внутренно в восхищение, но наружно я этого все-таки не обнаружил из осторожности, боясь провокации.
Впоследствии, в Сибири, узнав и лично повидав Семенова, познакомившись с его режимом, хищениями и сотрудниками, среди которых, по меткому выражению воспоминаний I генерала барона Будберга II,
«никого и заподозрить в порядочности нельзя» III, я составил себе уже верное и окончательное представление об этом действительно отъявленном
враге большевиков, но представляющем собою также типичного большевика, но только большевика «справа».
Однако и в Вологде по части хлеба меня ожидало разочарование,
так как, когда я вечером вышел на станцию и обратился в буфете с просьбой продать мне хлеба, то на меня посмотрели с таким недоумением, как
будто бы я спросил птичьего молока.
— Сами получаем из поездов, приходящих с Урала, — ​отвечал
мне, с укоризненным видом, буфетчик.
Однако же по мере продвижения на восток места становились,
несомненно, богаче и обильнее продовольствием, и когда на следующий
день утром я вышел на станцию в Вятке, то тут уже оказалось сколько
угодно черного хлеба, но не было еще белого. Днем же, в Перми, мы уже
были поражены обилием прекрасного белого хлеба, типа так называеI

II

III

Имеется в виду «Дневник» генерала А. П. Будберга, опубликованный в 1920-е гг.
в берлинском «Архиве русской революции».
Будберг Алексей Павлович, фон (21.05.1869–14.12.1945) — ​барон, генерал-лейтенант (с 08.03.1916).
«Было тяжело говорить это иностранцам, но я считал, что это мой тягостный
долг. Мике и пришедший затем полковник Фукуда охали и изображали на своих лицах удивление, как будто бы я сообщил им что-нибудь новое и чрезвычайно странное; оба заявили, что ничего подобного им неизвестно, на что
я порекомендовал затребовать от своих агентов необходимые сведения и выразил надежду, что, разобравшись, японцы помогут нам обратить Семенова
в законное русло и сумеют очистить его от облепивших его гадов, ибо по всему,
что известно о Семенове, опасен не он, а окружающая и пленившая его клика,
о которой выражаются, что в ней никого и заподозрить в порядочности нельзя»
(запись от 03.05.1919 — с​ м.: Будберг А. П. Дневник // Архив русской революции.
Берлин, 1924. Т. 14. С. 230).

554

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

мого ситника, и даже… масла. Тут мы вспомнили наших бедных, оставленных петроградцев и, горячо понимая теперь их положение, искренно пожалели их.
Я останавливаюсь столь подробно и, может быть, слишком долго на вопросе питания, чтобы показать, какое громадное значение и
­ меет
оно для людей, заставляя забывать другие, несомненно более возвышенные горести, разочарования и страдания и сосредоточивать работу своего мозга лишь на одном животном чувстве — ​желании удовлетворить
требования желудка.

***
На станции в Екатеринбурге меня и мою семью уже ожидали
парный экипаж начальника академии и большая подвода для вещей, высланные Андогским. В этом экипаже мы и были доставлены в епархиальное училище — ​довольно красивое здание, в котором, до отвода нам частных квартир, была размещена не только сама академия, но и ее служащие.
Нас встретила жена Андогского, и нам, как и другим служащим
академии, был отведен один из классов училища — ​обширная ­комната
в несколько окон с партами, составленными в одном конце комнаты,
и со столом, поставленным посредине. Спать мы, как и другие, должны
были хотя и на простых железных, но довольно чистых кроватях училища. Умывальников в классах, конечно, не было, и умываться приходилось ходить, по крайней мере первое время, к училищным умывальникам обыкновенного школьного типа.
По приведении себя в порядок, мы были приглашены Андогским к ним в класс закусить и выпить чая с дороги. Здесь нас ожидало
обилие прекрасного белого хлеба и сливочного масла, чай и кофе с неограниченным количеством сахара, варенье, сыр и чудные сливки, которые трудно было получить в Петрограде и в мирное время и которые
можно было находить лишь в богатой провинции.
Мы, наголодавшиеся в Петрограде, отдали всему этому должную честь, так что жена моя даже стала побаиваться за здоровье детей.
Однако же Андогская успокоила нас, сказав, что это почти что объеденье
охватывает всех, прибывающих из Петрограда, лишь первые дни, а затем проходит, и прибывшие, забыв уже предшествовавшую голодовку,
начинают даже привередничать при еде.
— Мои дети, — ​сказала она, — ​уже забыли Петроград и уже
не едят черного хлеба, который, кстати сказать, здесь — ​великолепной
монастырской выпечки, а только белый.

555

Глава  I V

От нее же мы узнали, что в епархиальном училище уже открыта
столовая офицерского собрания, в которой, за весьма умеренную плату,
можно получать обед из двух блюд и ужин из одного блюда и что много
семейств служащих и слушателей уже там довольствуются.
— Стол, конечно, не изысканный, — п
​ рибавила она, — н
​ о здоровый и, главное, настолько сытный, что удовлетворяет, даже в первое
время, наголодавшихся в Петрограде.
Впрочем, некоторые семьи, привезшие с собою примусы, только
обедали в собрании, а ужин готовили себе сами в своих классах. Вместе
с тем она сообщила нам, что тут же, за епархиальным училищем, один
пекарь ежедневно выпекает очень недорогие и вкусные заварные баранки, которые у него немедленно же и разбираются служащими и слушателями академии.
Против здания епархиального училища, расположенного на обширной и немощеной Щепяной площади, находился большой женский
и весьма богатый монастырь со старинным кладбищем. В монастыре
можно было приобретать великолепные хлеб, квас и овощи.
От самого Андогского, пришедшего наконец из канцелярии,
я узнал, что нашими квартирьерами полковниками Слижиковым и Сыромятниковым с большой ловкостью и умением приспособляться уже
установлен контакт с местным совдепом. Что последний первоначально
встретил академию с большим недоверием и подозрительностью, но благодаря умению упомянутых штаб-офицеров теперь всецело идет навстречу нуждам академии, разместил уже почти всех слушателей с их семьями
по квартирам и обещал таковые же реквизировать и для всех служащих.
— Так что нам как будто бы доверяют и не боятся нас? — ​спросил не без иронии я.
— Внешним образом — ​да, — ​отвечал Андогский, — ​но надо
быть все время начеку и всегда держать камень за пазухой, тем более что,
несомненно, слежка за нами, и слежка самая серьезная, уже установлена
и провокация будет также пущена на полный ход.
Соседство у епархиального училища оказалось не из приятных.
Почти что рядом с ним помещался, первое время, сам совдеп, лишь впоследствии переведенный в одну из гостиниц на центральной улице города.
Вместе с тем Андогский сообщил, что, по окончательном устройстве академии на новом месте и по прибытии из Петрограда оставшихся
там чинов, то есть приблизительно вскоре после Пасхи, начнутся экзамены прибывших из Петрограда слушателей младшего класса для перехода
их в старший класс. После этого прибудут, согласно желанию, выраженному Троцким, новые слушатели из Красной армии для прохождения
младшего класса и начнутся лекции в обоих классах.

556

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Услышав это, в глубине души я обрадовался, что мой предмет — ​стратегию, читавшийся только в старшем классе, мне не ­придется
­излагать «красным» офицерам, а читать лишь нашим коренным слушателям — о
​ фицерам бывшей русской армии. Все остальные сослуживцы академии, которых мы с женой обошли и посетили в их классах, встретили
нас с радостью и полным радушием, и мы как бы вернулись в свою семью.

***
Единственным из профессоров, которому уже была реквизирована квартира и который поэтому не жил в епархиальном училище, был
престарелый генерал А. И. Медведев с семьей, и потому, кое-как устроившись в отведенном нам классе, мы с женой моей на следующий же день
нашего прибытия отправились их навестить.
Впечатление и на меня Екатеринбург как город произвел хорошее. Это был хотя и провинциальный, но чисто русский город, и притом
довольно благоустроенный. Царство большевизма на нем, по крайней мере внешним образом, отражалось как-то менее, чем на Петрограде. Может быть, это было потому, что грязь и неряшество явились в последнем
как спутники большевиков, а до этого в столице не наблюдались, здесь же
они были давнишними и природными, как в большинстве провинциальных русских городов, и потому не бросались так в глаза и не поражали.
Красноармейцев на улицах было видно сравнительно мало,
и они имели вид обыкновенных русских солдат, только без погон и кокард, но не держали себя умышленно нагло и вызывающе, как распущенные и избалованные солдаты Петрограда.
Магазины были полны всевозможных товаров и бойко торговали. После Петрограда нас особенно поражали мясные лавки и колбасные,
в изобилии торговавшие мясом, колбасами и ветчиной. Также завалены
были товаром и булочные, но последние торговали лишь хлебом и булками, пирожных же не было видно нигде, как объяснили нам, вследствие
малого количества сахара.
В городе было действительно много особняков, как деревянных,
обычного русского провинциального типа, с заборами, садами и огородами, так и каменных — ​более современных и комфортабельных. В одном
из таких, недалеко от управления Верхне-Исетского завода, была отведена квартира и А. И. Медведеву. Недалеко от этого дома находилась кондитерская, но она была закрыта и, по-видимому, не торговала.
Медведевы встретили нас крайне радушно и тотчас же предложили чай. Каково же было удивление мое и моей жены, когда к чаю

557

Глава  I V

появилось целое блюдо прекрасных пирожных. Видя мое удивление,
А. И. Медведев улыбнулся и сказал:
— Видите, у нас, в Екатеринбурге, есть не только хлеб и булки,
но и пирожные, о которых уже забыли бедные петроградцы.
На мой вопрос: откуда эти пирожные, Медведев, по-прежнему
улыбаясь, отвечал, что, конечно, из кондитерской, и притом находящейся весьма недалеко от их дома.
— Но ведь кондитерская, как я сам видел, сейчас закрыта
и не торгует? — ​спросил я.
— Да, она закрыта для публики, — о
​ твечал Медведев, — н
​ о в совдеп ежедневно из нее отправляются две бельевых корзины пирожных,
а иногда и их не хватает, так что требуют еще. Так вот, по знакомству, с заднего крыльца, она продает и простым смертным. Все это очень просто, и при
этом, как сказал мне кондитер, демократические власти ничего за пирожные не платят. Видно, считается, что это — ​дар «от благодарного населения». Вообще коммунистические правители по части «взимания» и «стяжания» не церемонятся не меньше, если не больше, прежних властей.

***
Затем, от Медведева же, я услышал и о главных деятелях екатеринбургского совдепа, игравших впоследствии столь видную и ужасную
роль в убиении царской семьи.
Занимавший ранее весьма важное место в совдепе еврей Свердлов I был за заслуги пролетарской революции уже перемещен Лениным
в Москву, но и там продолжал особенно интересоваться екатеринбургскими делами, как ему более знакомыми и близкими.
Теперь видные роли в совдепе играли комиссары: Голощокин II
и Белобородов III. Оба — ​страшные фанатики и большие негодяи. Это —​
I

II

III

М. А. Иностранцев неточен. Свердлов Яков Михайлович (22/23.05.1885–
16.03.1919) — р
​ еволюционер. Председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета (08.11.1917–03.1919). В 1917 г. Свердлов некоторое время находился на партийной работе в Екатеринбурге и организовал работу первой Свободной
Уральской областной конференции РСДРП(б) (15–16.04.1917), однако должностей
в совете депутатов не занимал.
Голощокин Филипп Исаевич (Исай Исаакович) (26.02.1876–28.10.1941) — ​революционер. Военный комиссар Уральского военного округа (с мая 1918). Один
из организаторов расстрела семьи бывшего императора Николая II.
Белобородов Александр Георгиевич (14.10.1891–10.02.1938) — ​
революционер,
председатель исполкома Уралоблсовета (с января 1918). Один из организаторов
расстрела семьи бывшего императора Николая II.

558

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

своего рода русские Мараты, но только при этом грубые и невежественные. Первый из них — Г
​ олощокин — е​ врей с весьма темным прошлым,
по профессии, кажется, часовых дел мастер, большой крикун, демагог
и притом нечистый на руку.
Дo революции жители Екатеринбурга избегали принимать его
в своих домах, так как стали замечать, что после его посещений обыкновенно пропадали… серебряные ложки. В совдепе, в пролетарских и рабочих массах он был очень популярен вследствие своего зажигательного,
митингового красноречия. Он — ​представитель крайнего левого, террористического течения в совдепе и об академии, по крайней мере в первое
время по ее прибытии, иначе не говорил, как о «контрреволюционном,
буржуазном гнезде», подлежащем уничтожению, и лишь заявление наших квартирьеров полковников Слижикова и Сыромятникова в заседании совдепа, что академия направлена в Екатеринбург по личному выбору не больше и не меньше, как самого народного комиссара по военным
делам Троцкого, заставило его придержать свой тон и не вести себя по отношению к академии, по крайней мере, столь вызывающе.
Белобородов, по словам Медведева, был, кажется, из рабочих,
также крайне лево настроенный коммунист — ​умнее Голощокина,
но и не такой оратор. Он — ​мрачная, злобная, но все же держащаяся более корректно, фигура.
Наконец, упомянут был им и стоявший, кажется, во главе екатеринбургской чрезвычайки комиссар Юровский I, впоследствии, в ближайшем будущем, организатор убиения царской семьи и главный ее палач. О нем, впрочем, кроме того, что он — ​также еврей, Медведев больше
ничего сообщить не мог. Конечно, излишне прибавлять, что все упомянутые лица были с обширным революционным прошлым и знакомы
были если не с каторгой, то, во всяком случае, с несколькими тюрьмами.
— Впрочем, — ​добавил Александр Иванович, — ​если хотите получить более подробную и точную информацию, поговорите со Слижиковым и Сыромятниковым. Наши молодцы-полковники, несмотря на весьма короткое здесь пребывание, уже прекрасно разобрались в обстановке
и великолепно знают всю эту публику.
И вот в руках таких-то лиц находилась теперь наша любимая
alma mater — ​академия, находились мы сами и наши семьи. Выслушав

I

Юровский Яков Михайлович (Янкель Хаимович) (07.06.1878–02.08.1938) — р
​ еволюционер, чекист. Член коллегии Уральской облЧК. Комендант дома Н. Н. Ипатьева, где содержалась семья императора Николая II (с 04.07.1918). Непосредственный руководитель расстрела семьи бывшего императора Николая II.

559

Глава  I V

все это, я позволили себе высказать Медведеву мысль, что как бы нам
ни было здесь еще хуже, чем в Петрограде.
— Ведь здесь, — с​ казал я, — м
​ ы заметнее и каждый наш шаг виднее, чем в Петрограде, где у большевиков было гораздо больше работы,
чем в этом провинциальном углу. Там мы были песчинкой среди прочих
подозреваемых, здесь мы являемся крупной фигурой, на которой поневоле сосредотачивается внимание.
— Да, это верно, — ​отвечал мне Медведев, — ​но не забывайте, что
там мы голодали, здесь же можем жить по-человечески. Там академия была среди других высших учебных заведений и не имела, в глазах большевиков, особой цены, здесь же она, да еще присланная Троцким, импонирует
совдепу и он даже горд иметь ее в своем распоряжении. К тому же не забывайте ловкости и изворотливости самого Андогского. Помяните мое слово,
что через весьма короткий промежуток времени он будет своим человеком у здешних властей, хотя задача его, конечно, весьма и весьма трудная.

***
Через некоторое время и для моей семьи была реквизирована
квартира. Наши квартирьеры сообщили мне, что последняя находится очень не далеко от епархиального училища — н
​ а так называемом Сибирском проспекте, то есть том пути, по которому с давних пор тянулись
в Сибирь партии отправляемых ссыльных и, таким образом, входившем
в так называемую Владимирку, то есть путь арестантов, Квартира состояла из двух комнат во втором этаже деревянного дома купца Федулова
с кухней, общей с хозяевами. Хотя это и было не очень удобно, но все же
лучше казарменного расположения в училище.
Когда мы отправились осмотреть наше новое пристанище и переговорить с владельцами дома, то оказалось, что квартира была действительно в двух шагах от Щепяной площади, в деревянном двухэтажном
доме с двумя дворами. В верхнем этаже, кроме отведенных нам комнат,
помещалась семья самого хозяина, состоящая, кроме него, из жены, ее
матери-старушки, сына 15–16 лет и дочери 8 лет.
Там же помещался у них и жилец — п
​ рапорщик военного времени, находившийся в продолжительном отпуске и ставший почти как бы
членом семьи.
В первом этаже дома помещалась довольно обширная общая
кухня и квартировали: один красноармеец, имевший какое-то отношение к совдепу, и диакон церкви, находившейся на той же улице, в которой Федулов был церковным старостой.

560

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Когда мы пришли, то последний, оказавшийся полуинтеллигентным человеком средних лет, и его жена, довольно красивая женщина того же типа, встретили нас официально холодно, но покорно, и было
видно, что наше водворение в их доме их не очень-то устраивало. Впрочем, они держали себя весьма корректно, легко пошли на разные уступки
в смысле мебели и тут же сообщили, что вскоре после Пасхи они переедут
на свою дачу, находящуюся за Верхне-Исетским озером, где и останутся
все лето и осень, так что на все это время мы останемся полными хозяевами всего верхнего этажа.
Комнаты оказались хотя и не большими, но весьма чистыми,
и мы с женой тут же решили выписать через моего отца из Петрограда
наши прекрасные металлические кровати, оставленные в нашей квартире, а пока удовольствоваться данными нам на время из епархиального училища.
Тем не менее, несмотря на корректность наших новых хозяев, первые дни в их отношениях к нам чувствовался какой-то холодок,
и я объяснял его себе тем стеснением, которое мы внесли в их жизнь своим прибытием.
Однако через насколько дней дело разъяснилось, и притом совершенно неожиданным и приятным для нас образом. На второй или
третий день после нашего прибытия Федулов постучался в меньшую
из наших комнат, избранную мною для себя, и просил разрешение побеседовать.
Войдя и не садясь, несмотря на мое приглашение, он сказал мне,
что узнал, что я генерал еще царского производства и профессор академии еще до войны, и потому он и жена очень рады видеть меня и мою семью у себя и предпочитают во много раз иметь квартирантами нас, чем
каких-нибудь красноармейских офицеров, которых мог вселить к ним
местный совдеп.
Затем он открыл дверь, через которую вошел в мою комнату, убедился, что никто не подслушивает, плотно затворил ее и, подойдя ко мне
почти вплотную, шепотом сказал:
— Ведь мы, что и говорить, самые настоящие монархисты
и не желаем иметь у себя в доме еще большевиков; довольно с нас и тех,
которые уже есть.
Я, держа себя по-прежнему осторожно и готовый к провокации,
ничего ему не ответил, но только улыбнулся. Тогда он еще более ободрился и уже весьма откровенно признался, что когда им сообщили, что в его
доме будет водворена семья служащего в академии, которую большевики эвакуировали из Петрограда, он и его семья решили, что к ним будут
водворены большевистские начальствующие лица, и очень этого испуга-

561

Глава  I V

лись. Они, конечно, не могли противиться «этим негодяям», как он выразился про совдеп, но это и было причиной их холодности при первом
с нами знакомстве.
— Извините, но я стал наводить о вас справки, ваше превосходительство, — ​сказал Федулов, — ​и вдруг узнаю, что вы — н
​ астоящий генерал, произведенный государем императором, были на войне, а совсем
не большевик. Так уж вы простите нас и не сердитесь, ваше превосходительство. Мы всеми силами готовы услужить вам и быть полезными.
Тогда я пожал его руку и просил называть меня без титула,
по имени и отчеству. Я спросил его: о каких большевиках, которых ему
уже достаточно, он говорит?
— Да, помилуйте, кругом развелась эта гадость, — с​ казал он. —​
Ведь весь совдеп — ​это собрание негодяев со всего Екатеринбурга. Ведь
Голощокину место не в совдепе, а в тюрьме. Ведь о Юровском и Белобородове плачет не только Владимировка I, но сама веревка. Да и тут, около
нас, кругом милые большевички. Ведь в первом этаже у меня квартирует Х. Он — ​красноармеец и ярый большевик, приятель совдепа. Диакон же наш моего же прихода тоже живет здесь, раньше был хотя и груб,
но все же человек-человеком, да и меня побаивался, потому — ​я церковный староста, а теперь тоже в тон поет. Дом, мол, наш надо от меня отобрать и отдать им — ж
​ ильцам. Богатых людей называет кровопийцами.
Их обоих надо беречься, Михаил Александрович. Они все подслушивают
и тотчас же передают, куда надо. Скажите и вашим, чтобы были с ними
как можно более осторожны.
Я, по-прежнему не выдавая своих настоящих мыслей, спросил
его, чем он торгует.
— Да раньше занимался бакалеей, — ​отвечал он, уже садясь
по повторенному мною приглашению. — ​Дело шло хорошо, и пришлось
его даже расширить. Но потом надоело возиться — ​очень уж хлопотно, капитал приобрел — ​чего же больше и занялся другим. У всякого
есть своя страстишка: у кого — ​вино, у кого — ​картишки, а мне ни того,
ни другого не надо, а вот люблю бега. Это — и
​ мое дело, и моя забава. Завел себе и коня бегового, английский выводной — К
​ римсон-Кинг называется. Уже несколько призов мне взял. Состою в правлении здешнего
бегового общества. Да только вряд ли и это дело уцелеет у большевиков.
Боюсь, не подобрались бы они к моему Кримсон-Кингу. Если любите лошадей — з​ айдите, посмотрите его. С удовольствием покажу. Ведь это —​
моя гордость.

I

Видимо, Владимирская тюрьма.

562

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Я поблагодарил его и сказал, что хотя в беговых лошадях толка
не понимаю и на бегах никогда в жизни не был, но лошадей вообще люблю и с удовольствием посмотрю на его любимца.
— А вот переедем на дачу мою, что тут за заводом, так милости
просим приезжать туда. У меня в саду банька выстроена, можно попариться, а если не паритесь, так просто помыться, а потом Варвара Васильевна — ​это жена моя, так нам пельмени смастерит. Она на них большая
мастерица.
После этого лед между нами и нашими хозяевами был окончательно разбит, и мы в них обрели наших истинных друзей и советчиков
по местным делам до самого нашего отъезда из Екатеринбурга в Томск.
Они заботились о нас, подчас с величайшей трогательностью, и поражали искренностью, простотой и чистотой своих добрых отношений.
Впоследствии, когда я был уже в Омске у адмирала Колчака
и Екатеринбург, после отступления Сибирской армии, снова перешел
во власть большевиков, Федулов, бежав от них с Кримсон-Кингом и своим сыном, прибыл в Омск, где находилась тогда Ставка Колчака, и сын
его, поступивши добровольцем в Сибирскую армию, был устроен мною
по службе связи в Ставке. Когда во время катастрофы Колчака я уехал
во Владивосток, Федуловы остались в Омске, и я боюсь, что, попав в руки
большевиков, они погибли.
Для окончательной характеристики Сергея Аркадьевича Федулова — ​это хорошего и чистого русского человека — з​ абегу немного вперед и упомяну про мой с ним разговор в Омске, незадолго до начала катастрофы. Он пришел ко мне и снова пожелал переговорить со мною. Когда
я его принял, он начал с того, что сообщил мне, что, может быть, и не доживет до того времени, когда можно будет вернуться в Екатеринбург.
Межу тем там, уезжая сам и отправляя жену с ее матерью в старообрядческие скиты, он замуровал в фундаменте дома те свои сбережения, которые не были в банке.
— Жена тоже, верно, не уцелеет, — с​ казал он, — а​ я не хочу, чтобы деньги мои доставались большевикам. Вы же, может быть, и дождетесь освобождения России. Так вот я и пришел рассказать вам, где спрятаны деньги и как найти их. Несколько сот тысчонок получите.
Затем он подробно описал мне, где находится его клад, и даже
начертил чертеж — ​как его откопать. Я, выслушав его, конечно, горячо
поблагодарил, но успокоил, что он вернется сам домой и найдет свои сбережения. К сожалению, мне не пришлось снова попасть в Екатеринбург,
а Федулова я также больше не видел.

563

Глава  I V

***
Вскоре после водворения моей семьи у Федуловых местный
совдеп стал уже определеннее показывать свои когти. Сначала разнесся только слух, что местный пролетариат, не доверяя искренности отношений местных буржуев и пролетарской революции и опасаясь контрреволюции, решил взять из наиболее видных представителей буржуазии
«заложников», которые жизнью бы ответили за всякое контрреволюционное выступление.
Однако весь дикий произвол и вся жестокость этой меры — ​с одной стороны, а недостаточное знание нами еще большевиков — с​ другой,
давали нам надежду, что этот слух пущен лишь для страха и на самом
деле никогда не осуществится. Тем не менее весьма скоро события подтвердили, что это не слух, а действительное решение совдепа, и притом
внушенное ему извне, а именно из Москвы, бывшим екатеринбургским
главой большевизма — С
​ вердловым.
Однажды, когда мы с женой зашли к Рябиковым, то застали последних в большом волнении и тревоге, так как ночью арестовали и взяли
заложником их домохозяина — к
​ рупного хлебопромышленника Первушина, очень симпатичного и интеллигентного человека, ничем враждебным по отношению к большевикам себя не проявившего.
В тот же день стало известным, что взят заложниками целый ряд
лиц из местной буржуазии, причем взяты были почти исключительно
люди очень состоятельные. Всех их куда-то затем в полной тайне увезли, и, сколько мне известно, впоследствии ни один из них не воротился.
Правда, затем, когда Екатеринбург был взят чехами, буржуазия, конечно, приветствовала избавителей, но несомненно, что в момент взятия заложников истинной целью этого акта было попросту уничтожение богатых людей и их ограбление.
Когда я пришел сообщить эту страшную новость Федулову,
то оказалось, что он ее уже знает и взятия заложников ожидал, так как
об этом недавно проговорился красноармеец, живший в нашем доме, как
о предположении, высказанном в совдепе и там единогласно одобренном.
— Что же вы думаете делать, Сергей Аркадьевич? — с​ просил я. —​
Ведь большевики могут, пожалуй, взять и вас? Не лучше ли было бы вам
заблаговременно скрыться?
— Да что ж будешь делать? — о
​ твечал он. — Н
​ адеюсь на Бога. Жена уговаривает бежать в скиты — к
​ староверам, там у меня есть приятели,
они на время укроют, но ведь надо бросить всю семью и Кримсон-Кинга,
не всем же табором подниматься? Да и им нужны крупные тузы, а я хотя и имею деньги, но не туз. Нет, я решил положиться на волю Божию,

564

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

а деньги спрятал так, что только я да сын знают. Чему быть, того не миновать, Михаил Александрович.
По какой-то случайности или же по оправдавшимся предположениям Федулова, действительно, большевики его заложником не взяли и его фатализм оправдал себя.

***
Незадолго до Пасхи в Екатеринбург прибыли другие, задержавшиеся еще в Петрограде, чины академии, а именно профессора: генерал Г. Г. Христиани с женой, генерал Матковский с семьей, военный
­инженер полковник Коханов с семьей и преподаватель генерал-майор I
Сурин II с женой и дочерью.
Теперь уже мы оказались в роли старожилов и знакомили с Екатеринбургом и условиями жизни. По их словам, жизнь в Петрограде становилась все более и более невыносимой и там уже положительно невозможно было оставаться.
После говения и Пасхи, справленной в условиях как бы мирного времени, то есть с куличами, пасхами и ветчиной, начались экзамены
слушателей младшего класса для перевода их в старший. Одновременно с этим конференции академии было сообщено совдепом, что академия поступает в ведение специально назначенных комиссаров: Берзина III и Анучина IV.
Однажды, придя в епархиальное училище, чтобы быть ассистентом на экзамене по службе Генерального штаба (предмет, читанный
Андогским), я увидел его стоящим в коридоре училища и беседующим
с двумя людьми в защитном обмундировании, высоких сапогах, с шашками и кобурами с револьверами. Когда я подошел к ним, то Андогский
I
II

III

IV

В тексте ошибочно — ​полковник.
Сурин Виктор Ильич (11.04.1875–18.03.1967) — ​генерал-майор (с 24.08.1917), генерал-лейтенант (с 15.06.1919). Штатный преподаватель Военной академии.
Прикомандирован к академии (с 03.05.1918). Исполняющий должность штатного преподавателя военных наук академии по кафедре военной администрации
(с 08.05.1918).
Берзин (Берзиньш) Рейнгольд Иосифович (Язепович) (04.07.1888–19.03.1938) — ​
советский военно-политический деятель. Организатор Красной армии на Урале. Главнокомандующий Северо-Урало-Сибирским фронтом (с 13.06.1918). Командующий 3-й армией (июль–ноябрь 1918).
Анучин Сергей Андреевич (15.10.1889–17.08.1956) — ​советский военно-политический деятель. Военный комиссар и член коллегии Северо-Урало-Сибирского
фронта (с июля 1918). Контролировал деятельность Военной академии в Екатеринбурге.

565

Глава  I V

познакомил меня с ними. Это и было наше, с позволения сказать, начальство — ​комиссары Берзин и Анучин.
Первый из них был латыш среднего роста, рыжий с небольшой бородкой, довольно интеллигентный и, как русский, говоривший по-русски.
Он был из прапорщиков военного времени и вид имел довольно военный.
Что же касается Анучина, то это был небольшой, худой, страшно бледный, слегка сутуловатый мещанин дегенеративного типа, ничего
общего с военной выправкой не имеющий, шашка и револьвер на котором висели как на вешалке. Он больше молчал, и видно было, что главная роль принадлежала Берзину, а Анучин лишь как бы состоял при нем.
Берзин не производил впечатления фанатика и вел, довольно
тактично, лишь деловой разговор, расспрашивая о нуждах академии,
о предстоящем скором открытии курса, и высказал взгляд, что Красная
армия очень нуждается в штабных работниках, почему, по всей вероятности, в скором времени от академии снова будет потребован целый ряд
слушателей в красные штабы.
На это Андогский отвечал, что слушатели младшего класса еще
только что держат переходные экзамены в старший класс и потому старшего класса еще нет, да и когда они перейдут в этот класс, то еще не будут готовы к штабной службе и потребуется целая зима, чтобы подготовить их.
Берзин, однако, возразил, что ввиду условий обстановки, а именно назревающей гражданской войны, требования к выпускаемым из академии офицерам должны быть значительно понижены и возможно, что
в красные штабы придется брать слушателей даже и из младшего класса.
— В таком случае, — ​сказал Андогский, — а​ кадемия не может
вполне ручаться за даваемых ею штабных работников и заранее будет
просить снять с нее ответственность за подготовку.
— Тех познаний, которые они имеют, — о
​ твечал Берзин, — ​для
наших надобностей хватить. Во всяком случае, они будут знать больше,
чем офицеры военного времени. Ведь это все — ​специалисты военного
дела, бывшие кадровые офицеры.
Затем разговор перешел на тему о имеющих прибыть, согласно
желанию Троцкого, красных офицерах для прохождения курса младшего класса, и Андогский спросил: какого рода испытание, кем и где будут
произведены для приема в академию, так как для поступления в нее требуется вступительный конкурсный и довольно строгий экзамен.
— Это все, — ​отвечал Берзин, — ​было хорошо и пригодно лишь
в условиях мирной обстановки, но не забывайте, что мы — н
​ а пороге ожесточенной гражданской войны, да и внешняя политическая обстановка весьма беспокойна. Поэтому командировка красных офицеров в ака-

566

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

демию будет произведена без экзамена, а лишь по выбору начальников
и политических комиссаров.
— На основании же чего, — с​ просил Андогский, — б
​ удет произведен этими лицами выбор офицеров? Ведь хорошие качества офицера,
видимые начальнику и комиссару, далеко еще не гарантируют того, что
он годится быть хорошим штабным работником.
— Выбор офицеров, — ​продолжал Берзин, — ​будет произведен исключительно по партийному признаку. Нам нужно, прежде всего, иметь в штабах верных своих людей. Специальная подготовка стоит
уже после этого — н
​ а втором месте.
После этого Андогский прекратил возражения, и скоро комиссары на автомобиле уехали. Вернувшись домой, я спросил Федулова: что
он знает об этих двух лицах? Однако же оказалось, что Берзина он совершенно не знает, так как тот не был коренным жителем Екатеринбурга,
а прибыл с фронта, что же касается Анучина, то последний является старожилом и известен достаточно.
— Был десятником на шоссейных работах, — ​сказал Федулов, —​
но инженеры довольны им не были, так как он большой лодырь и к тому же пьянчужка и, кажется, морфинист или кокаинист. Большой болтун
на митингах и приятель со всеми членами совдепа. Господи! И этакие-то
люди поставлены над чем же? Над академией!
Впрочем, справедливость требует отметить, что Берзин был
человек не глупый и, видимо, пользовался у большевиков серьезным
авторитетом, так как впоследствии, когда чехи стали приближаться
к Екатеринбургу, он был поставлен во главе целой Красной армии, если
не ошибаюсь — 3
​ -й, которая и действовала на направлении Пермь–Екатеринбург. По окончании гражданской войны он, по-видимому, оставил специальную военную карьеру и перешел на дипломатическое поприще, так как был советским политическим представителем, кажется,
в Финляндии I.

***
По окончании экзаменов слушатели младшего класса (кадровые офицеры) были переведены в старший класс, а в младший стали
прибывать красные офицеры. Перед началом их прибытия Андогский,
совершенно секретно, собрал к себе слушателей старшего класса и гоI

Р. И. Берзин не состоял на дипломатической службе. После демобилизации он
работал в военной промышленности и в Наркомате земледелия РСФСР.

567

Глава  I V

ворил с ними. Он предупредил их, что, дабы «не дразнить гусей», они,
внешним образом, должны держать себя со вновь прибывшими на равной ноге, но от какого бы то ни было сближения с ними всеми мерами
устраняться. Более того, принимая во внимание, что все они набраны
«по партийному признаку», было совершенно ясно, что среди них будут присланы и шпионы за академией и провокаторы. Ввиду этого он
категорически требовал от слушателей: совершенно не вступать в какие бы то ни было политические разговоры, свои политические убеждения и взгляды отнюдь не высказывать и вообще «держать язык за зубами» более чем когда-либо.
Слушатели, видимо, вполне поняли своего начальника и в дальнейшем подтвердили это своим поведением, так как за все время пребывания академии под властью большевиков не было ни одного случая, который мог бы дать оружие против академии или хотя бы вызвать
столкновение между слушателями двух классов.
Кроме того, по своей собственной инициативе, настойчивыми
и ловкими наблюдениями за вновь прибывшими, наши коренные слушатели скоро наметили среди них несколько человек — о
​ собенно подозрительных по части шпионажа за академией и провокации, обратили
на них особенное внимание сотоварищей, усугубили в отношении их
осторожность и сообщили о них Андогскому.
Большинство прибывших красных слушателей можно охарактеризовать словом «серые». Все они были, конечно, из прапорщиков
военного времени, причем огромное большинство их окончило не военные училища, а школы прапорщиков. Большой процент среди них составляли также прапорщики из нижних чинов, произведенные за боевые отличия.
Среди вновь прибывших обратил на себя особое внимание
один — ​лет за сорок возрастом, с большой рыжей бородой почти до пояса, которая вся была почему-то заплетена в косички и две из этих косичек были у него связаны на затылке. Почему понадобилась ему подобная
странная куафюра — ​сказать трудно, но он неизменно ее придерживался
и даже, видимо, щеголял ею. Прибыв в Екатеринбург, он явился в академию совсем «по-демократически», а именно: пришел с вокзала в епархиальное училище босиком, неся одной рукой свои сапоги за спиной
на палке, а другой — з​ авязанный узелком небольшой клетчатый платок,
в котором вместо чемодана было его незатейливое имущество.
Между прочим, он вскоре же был причислен нашими старыми
слушателями к числу особенно подозрительных за начатые им разговоры,
явно провокационного характера, и, кроме того, был ими замечен один
или два раза вечером выходившим из здания, занимаемого совдепом. Впо-

568

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

следствии в Казани, за несколько дней до освобождения академии от большевиков отрядами КаппеляI и СтепановаII, он скрылся из академии.
Справедливость требует указать, что к академическим занятиям
и порядкам красные слушатели отнеслись с полным рвением и уважением. Конечно, однако, несмотря на это, нельзя не признать, что огромное
большинство из них ни по своим познаниям, ни вообще по своему умственному развитию совершенно не были подготовлены к прохождению
академического курса. В лучшем случае это были хорошо натасканные
специалисты на небольшие военные должности, и не более того.

***
Вскоре после прибытия красных офицеров в академии началось
чтение лекций и ведение практических занятий в обоих классах.
Вскоре же после начала курса в академии Андогский получил
из Москвы телеграмму, которой Троцкий вызывал его к себе для обсуждения вопроса о реформе академии и дальнейшей ее судьбе.
Эту новость он сообщил нам в профессорской комнате и при
этом высказал, что ему, конечно, ехать совершенно не хочется, но что
не ехать он, естественно, не может, тем более что будто бы Троцкий еще
в Петрограде относился к академии и ее персоналу всегда с большим уважением и благожелательностью, что и подтвердил якобы столь быстрой
и удобно совершенной ее эвакуацией.
Кроме этого, Андогский никому ничего больше не сказал и, упомянув, что выедет через день, просил старейшего из профессоров — г​ енерала Г. Г. Христиани на время его отсутствия исполнять его обязанность.
После этого он простился со всеми нами.

***
Вследствие этого я был чрезвычайно удивлен, когда около 8 часов вечера того же дня, когда я с семьей уже поужинал, ко мне пришел
I

II

Каппель Владимир Оскарович (16.04.1883–26.01.1920) — ​подполковник, полковник (с 24.08.1918), генерал-майор (с 17.10.1918), генерал-лейтенант (с 04.11.1919).
Руководил взятием Казани частями Народной армии 07.08.1918.
Степанов Александр Петрович (10.10.1884–27.11.1934) — ​
капитан, обучался
на подготовительных курсах 2-й очереди Николаевской военной академии.
­Отчислен по собственному желанию (март 1917). Руководил взятием Казани частями Народной армии 07.08.1918.

569

Глава  I V

Андогский. У него был озабоченный вид, и он, сразу же извинившись
перед моей женой, попросил разрешения побеседовать со мною с глазу
на глаз. Когда мы ушли в мою комнату, он обратился ко мне [с] просьбой,
чтобы я сопутствовал ему в Москву.
Я был чрезвычайно удивлен и, по правде сказать, даже огорчен
этой просьбой. Огорчен я был потому, что, видя с его стороны по отношению меня и моей семьи много внимания, мне было чрезвычайно неприятно отказывать ему в его просьбе, но, с другой стороны, я не имел ни малейшего желания ехать в Москву, входить там, естественно, в тесный
контакт с Троцким и другими главарями большевизма и работать с ними.
Мне, прежде всего, надо было выяснить — ​зачем ему понадобилось, чтобы я сопутствовал ему, тогда как за несколько часов перед тем,
сообщая о своем вызове в Москву, он ни одним словом не обмолвился
о желательности сопутствования ему кого-либо из членов конференции
академии. В этом духе я без обиняков и задал ему вопрос.
— Я весь сегодняшний день, — ​отвечал он, — ​думал о своей поездке и пришел к заключению, что было бы чрезвычайно полезным, чтобы меня сопровождал еще кто-нибудь из состава конференции, и вот почему. Несомненно, что в Москве будут решаться весьма важные вопросы
бытия академии и ее дальнейшей работы. При этом, конечно, для пользы дела будет чрезвычайно полезно при обсуждении с Троцким этих
вопросов, чтобы научное мнение и опыт были представлены не одним
мною, как начальником академии, а еще каким-нибудь авторитетным
профессором, и нам вдвоем было бы легче отбиваться от политического
натиска и отстоять академию от вторжения в нее политического элемента. Хотя Троцкий, по моим предшествующим наблюдениям, и является
человеком чрезвычайно умным, но все-таки он, прежде всего, партийный человек, и это отражается и будет, конечно, отражаться на его влиянии на академические дела. Поэтому, повторяю, мне кажется чрезвычайно полезным, чтобы меня сопровождал в Москву человек авторитетный
в академических делах и с научным именем. По этим-то признакам
я и остановил свой выбор на тебе. Кроме того, мне кажется, что и на случай моего выбытия из строя, что, по теперешним временам, всегда возможно, ты, естественно, явишься моим заместителем в должности начальника академии, ибо, кроме тебя, меня абсолютно некому заместить.
Старики профессора устарели и опустились, молодежь еще не подросла.
А раз это так и ты являешься моим единственным и достойным заместителем, то будет чрезвычайно полезным, чтобы Троцкий ознакомился с тобою, а ты осмотрелся бы в той среде, с которой тебе придется работать. От этого ты только выиграешь, и, следовательно, эта поездка будет
полезна и для академии, и для тебя, и для меня.

570

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Однако же весь этот монолог, несмотря на его крайне лестный для
меня оттенок, совершенно не убедил меня. Я знал Андогского за человека
не только умного, но и очень хитрого и ловкого, который не только всегда
прекрасно разбирается в существующей обстановке, но заглядывает и далеко вперед. Его указания на то, что я будто бы являюсь единственным
возможным его заместителем, не только не тронули меня, но и не вселили даже к себе доверия. Я не поверил им потому, что это, во‑первых, было
сказано впервые, а до того Андогским никогда не указывалось, и, следовательно, теперь он для чего-то, с какой-то целью, счел нужным это сказать.
Не тронули меня эти указания потому, что я вовсе не собирался занять
пост начальника академии, для которого считал себя еще недостаточно
опытным и подготовленным, что и доказал отказом выставить свою кандидатуру при выборах начальника академии еще при Временном правительстве, а уж подавно не собирался занимать этот пост под большевиками. Я смотрел на свою работу под их властью как на неизбежное зло,
от которого надо как можно скорее избавиться как от всякой работы «за
страх», но совершенно не собирался работать на них «за совесть».
Невольно являлся вопрос: зачем Андогскому понадобилось звать
меня ехать с ним в Москву и не было ли тут какой-нибудь совершенно
иной цели, не имеющей ничего общего с ознакомлением большевистских военных властей со мною и меня с ними, как будущего заместителя?
Ответ на этот вопрос и появился у меня в виде следующего подозрения, впоследствии, в значительной мере, почти подтвердившегося.
Андогский, как человек, как уже сказано, чрезвычайно ловкий и хитрый
и заглядывавший далеко вперед, приглашением меня ехать облегчал себе путь отступления впоследствии, на случай, если бы академии, на что
он твердо надеялся, удалось бы рано или поздно освободиться из-под власти большевиков.
Он предвидел, что в таком случае на него, несомненно, падала бы
весьма серьезная и неприятная тень за тесное сотрудничество с Троцким.
Выносить эту тень на себе одном было бы много тяжелее и, по последствиям, неприятнее, чем если бы он был не один, а с ним сотрудничал бы
еще кто-либо другой из состава конференции академии. Надо было только выбрать фигуру позаметнее, и не в силу каких-либо особых качеств,
о которых он распространялся в разговоре со мною так много, ибо таковыми качествами я, мне думается, не обладал, а также и не в силу того,
что я будто бы являлся его единственным подходящим преемником, ибо
я, повторяю, таковым не являлся и к этому не стремился, а исходя из других соображений.
Привлечь кого-либо из старых профессоров было едва ли желательным просто вследствие их устарелости и малой, если можно так

571

Глава  I V

выразиться, подвижности. Да к тому же их было всего два: генералы
Христиани и Медведев, ибо остальные еще не прибыли из Петрограда.
Эти же два лица в особенности не подходили для задуманного, так как
оба, совершенно определенно, стремились лишь к заслуженному ими
покою и тихому благополучию.
Огромное остальное большинство членов конференции составляли уже не профессора, а преподаватели академии и штаб-офицеры,
заведующие обучающимися офицерами. Это все были люди еще молодые, не имевшие ни научного, ни педагогического опыта и авторитета, и не могли импонировать ни большевикам, ни тем властям, которые
могли бы, в случае чего, их сменить. Молодых же профессоров в составе
конференции академии было всего два: генерал Матковский и пишущий
эти строки. Но с Матковским у Андогского были крайне холодные отношения, впоследствии вылившиеся в открытую неприязнь и приведшие
даже к столкновению, о котором я скажу далее подробно. Следовательно, оставался один я.
Другими словами, раз уже приходилось устанавливать близкий
контакт с большевиками, Андогский искал случая впутать в этот контакт,
кроме себя, еще и меня. Все эти мысли молниеносно пронеслись у меня
в голове, когда я услышал предложение Андогского и его медоточивые
комплименты по моему адресу.

***
Ввиду всего сказанного я, выслушав Андогского и поблагодарив
его за лестное обо мне мнение, сказал ему, что, по моему крайнему разумению, не подхожу для сопутствования ему в его неприятной поездке и не подхожу по свойствам моего характера, лишенного необходимой
гибкости, как мягко я выразился, дабы избегнуть настоящего наименования, а именно ловкости, приспособляемости и, в результате, беспринципности.
Я сказал, что если поневоле и должен работать под большевиками и с трудом, но терплю их иго, то из этого не следует, что могу и хочу устанавливать с ними тесный контакт и работать совместно, на что
не имею ни малейшего желания, ни способности.
Поэтому я просил его избавить меня от этой поездки, в которой
я могу оказаться для него не только не полезными, но, по свойствам своего характера, может быть, вредным и даже опасным.
Андогский был, видимо, опечален моими словами и еще некоторое время пытался убедить меня согласиться на его просьбу и пред-

572

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ложение. Однако же я остался тверд в своем решении и категорически
заявил ему, что он может просить меня о чем угодно другом и что я употреблю все усилия, чтобы его просьбу выполнить, но желание его, чтобы
я сопутствовал ему в Москву, я выполнить не могу, не хочу и не выполню. Он ушел от меня как будто даже немного обиженный.
Что это было так, показывает разговор его жены с моей женой
через несколько дней уже после его отъезда в Москву. Андогская, жалуясь моей жене на всю трудность, тяжесть и опасность положения ее мужа
в роли начальника академии, указала на его полное одиночество в этой
роли и на нежелание кого бы то ни было из персонала служащих академии его поддерживать и облегчать ему его задачи.
— Вот и Михаил Александрович, — ​сказала она, — ​к которому
он так особенно тепло и симпатично относится, не захотел его поддержать и сопровождать его в этой отвратительной поездке. Он один и совершенно один пьет свою горькую чашу.

***
Между тем слухи о противобольшевистских движениях стали доходить все более и более. На юге России уже началась гражданская
война, и хотя большевистские газеты и хранили по поводу нее молчание,
но непонятным образом доходили сведения, что во главе движения стоят
генералы Алексеев и Корнилов, что их будто бы поддерживает донское
и кубанское казачество, что поднялись уральские казаки и, наконец, что
произошло выступление чехов на линии Сибирской магистрали, где Гайда I со своими эшелонами поднял восстание против большевиков. Вскоре
прошел слух, что чехи захватили Челябинск, а эшелоны Чечека II — ​Пензу и Сызрань. В начале июня чехи заняли уже Омск, а Чечек захватил Самару. Однако же, так как никаких официальных сведений, да и соответствующих карт не было, то все это были лишь слухи, которым доверять
было крайне трудно, да и которых надо было прямо-таки опасаться, вполне допуская возможность их провокационного характера, то есть распроI

II

Гайда Радола (Гейдль Рудольф) (14.02.1892–15.04.1948) — п
​ олковник (с 02.07.1918),
генерал-майор (с 02.09.1918), генерал-лейтенант (с 17.01.1919). Активный участник восстания Чехословацкого корпуса (1918). Командовал Восточной группой
корпуса.
Чечек Станислав (13.11.1886–29.05.1930) — п
​ олковник, генерал-майор (с 02.09.1918).
Командующий пензенской группой чехословацких войск. Выступил против
большевиков в Пензе 28.05.1918, участвовал во взятии Самары 08.06.1918. Главнокомандующий всеми войсками Народной армии и мобилизованными частями Оренбургского и Уральского казачьих войск (с 17.07.1918).

573

Глава  I V

странения самими же большевиками с целью поймать контрреволюционные элементы на сочувствии восставшим.
Ввиду этого в академической среде разговоров о противобольшевистских выступлениях совершенно не велось, а если таковые и велись,
то лишь с глазу на глаз и с соблюдением строжайшей тайны.
Нам было, конечно, совершенно ясно, что наши квартирьеры,
посланные на юг России, полковники Поляков и Дрейлинг, к нам не вернутся, и мы завидовали им, что они уже вне власти большевиков. Члены
моей семьи также воздерживались от разговоров о противобольшевистском движении и в особенности осторожно вели себя в общей кухне, где
постоянно торчал, может быть, именно с целью подслушивания, красноармеец, живший в нашем доме.
Однако же однажды утром, когда я собрался идти в епархиальное училище, ко мне в комнату постучал Федулов и, войдя и тщательно затворив за собою дверь, с сияющим от радости лицом, но шепотом сказал:
— Уже взяли Златоуст. Теперь и до нас недалеко. Дал бы то Бог!
Затем он вынул карту железнодорожного путеводителя, и мы
стали разбирать по ней движение белых сил. Тут я заметил, что все пункты, уже занятые чехами, подчеркнуты были им красным карандашом.
Я посоветовал ему немедленно же стереть резинкой красный карандаш,
так как если бы тот же красноармеец, живший у нас, выкрал бы карту
у него и представил бы в совдеп, то карта явилась бы несомненной уликой его сочувствия врагам большевизма. Поэтому мы тотчас же вдвоем
вычистили карту и снова стали ее рассматривать.
По-видимому, чехи после занятия Омска двигались к Екатеринбургу, стремясь овладеть Уральским горнозаводским районом, а часть их
от Самары двигалась на Уфу. Так как ходили слухи, что ими взяты уже
Томск и Красноярск, то было очевидно, что они стремились овладеть
всей Сибирской железнодорожной магистралью. Когда движение чехов
на Екатеринбург стало для нас с Федуловым ясно, то он обрадовался как
ребенок и стал даже меня спрашивать: когда можно ожидать прихода их,
на что, конечно, я не мог дать никакого ответа.
Когда вечером того же дня я поделился ставшей мне известной
новостью с полковником Сыромятниковым, то он сообщил, что успехи
восставших, видимо, растут, так как в совдепе настроение стало значительно более нервным, комиссары чем-то весьма озабочены, часто шепчутся между собою и все время идет усиленный обмен телеграммами
с Москвой.
Стало известным, что изнутри России к Уралу направляются
сильные подкрепления, что для объединения действий во главе всего

574

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

восточного красного фронта поставлен известный своей деятельностью
на Украине жестокий Муравьев I, кажется, ранее жандарм II.
Наконец, через некоторое время стало известным, что и атаман
Дутов, появившийся из Тургайских степей, занял Оренбург и начал также борьбу с большевиками III.

***
Все эти слухи, в связи с более нервным настроением большевиков в Екатеринбурге, отразились на жизни академии особенно двумя явлениями: во‑первых, новым требованием наших слушателей в красные
штабы и, во‑вторых, усилившимся шпионажем за академией и новыми
попытками ее провокации.
Требование большевиками в красные штабы нового ряда наших
слушателей, предсказанное, как говорено выше, Берзиным, было осуществлено в столь спешном порядке, что им было предписано явиться в их
новые места службы уже через один-два дня после отдачи распоряжения.
Видимо, в них действительно большевики нуждались, и нуждались весьма существенно и спешно.
Снова пришлось прибегнуть к жребию для решения вопроса, кому из них отправляться. Вместе с тем стало ясным, что продолжать занятия на старшем класса не имело смысла, так как после отправки вновь
требуемых офицеров на курсе оставалось всего лишь немного более половины всех слушателей. Таким образом, мне, успевшему прочесть в старшем классе не более 4–5 лекций по стратегии, пришлось совершенно прекратить чтение лекций на неопределенное время.
В младшем классе и лекции, и практические занятия продолжались нормальными порядком, но участвовавшие в них мои сотоварищи, при обмене мнений на переменах между лекциями в профессорской комнате, не скрывали своего сознания полной невозможности
и потому бесполезности чтения лекций и ведения практических занятий при том умственном уровне красных слушателей, который теперь
I

II
III

Муравьев Михаил Артемьевич (13.09.1880–11.07.1918) — в
​оенный деятель,
примы­
кавший к левым эсерам. Командующий группой войск на Украине (январь–февраль 1918). Главнокомандующий Восточным фронтом РСФСР
(с 13.06.1918).
М. А. Муравьев не был жандармом.
Имеется в виду возвращение атамана Оренбургского казачьего войска полковника А. И. Дутова в Оренбург из Тургайского похода 07.07.1918. М. А. Иностранцев неточен, так как Оренбург был занят казаками-повстанцами, действовавшими на территории войска, 03.07.1918, еще до прибытия Дутова.

575

Глава  I V

уже совершенно выяснился и повергал многих из руководителей почти
в полное отчаяние.
Часть вновь назначенных штабных работников должна была
отправиться в Пермь, в штаб 3-й Красной армии, командование которой
было поручено Берзину.

***
Еще более отразились успехи противобольшевистских сил на отношениях большевистских властей Екатеринбурга к академии, выразившихся в усилении шпионажа за нею и попыток провокации ее персонала.
Полковникам Слижикову и Сыромятникову удалось случайно узнать, что за зданием епархиального училища установлено денное и ночное наблюдение. Пишущему эти строки, равно как и некоторым его сотоварищам, приходилось наблюдать, что при их прогулках
по городу им попадались всегда одни и те же определенные лица, которые или следовали за ними, или стояли на их пути, или заходили тотчас же в те магазины, где те были, очевидно, для справок — ​что покупалось. Когда происходили заседания конференции академии, бывавшие
большей частью по вечерам, то несколько раз было замечено, что двое
из служащих епархиального училища: монтер и баба, убиравшая коридоры и уборные, задерживались под предлогом какой-нибудь работы
в соседней комнате, видимо, для подслушивания. Штаб-офицеру академии полковнику Леонову I в разговоре с одним из болтливых служащих
совдепа по поводу реквизиций квартир случайно удалось выяснить, что
все, происходящее в стенах академии, равно как и жизнь ее служащих
на частных квартирах и все их поведение, прекрасно известны большевистским властям.
Все это создавало чрезвычайно напряженное, подавленное настроение и сознание гнета, как будто бы мы жили под стеклянным колпаком.
Провокация академии также значительно усилилась и стала более
беззастенчивой. Слушатели младшего класса, уже заподозренные в провокации, как будто случайно все время старались заговорить со слушателями старшего класса о движении чехов и пытались вовлечь их в разговоры
на эту тему. Некоторые из них, как будто бы искренно, радовались успехам
I

Леонов Гавриил Васильевич (24.03.1879–?) — п
​ олковник (с 15.08.1917), генералмайор (с 20.04.1919). Штаб-офицер, заведующий обучающимися в Николаевской
военной академии офицерами (с 17.12.1917). Преподаватель военных наук.

576

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

противобольшевистских сил и старались вызвать на сочувствие и одобрение. Нужна была большая выдержка наших коренных слушателей, чтобы
не попадаться на эти незамысловатые, но беспрестанные удочки.
Однажды утром в подвале здания епархиального училища,
за дровами, одним из наших служителей при уборке было найдено несколько винтовок и револьверов с полным комплектом патронов, очевидно, кем-то подброшенных, для того чтобы создать определенную улику
контрреволюционности академии. Однако же правитель дел академии
полковник Смелов немедленно же лично отправился в совдеп, чтобы сейчас же сообщить об этом, а конференцией академии была назначена комиссия для составления акта о находке, и все найденное оружие и патроны были, по описи, сданы властям.
Между тем, пробыв в Москве около полутора недель, в Екатеринбург вернулся Андогский. Он имел весьма утомленный и озабоченный
вид, а сообщенные ему сведения об усилившихся шпионаже и провокации еще более озаботили его.
Первоначально я объяснял себе это, естественно, его трудной
и тяжелой ролью и в Москве, и в Екатеринбурге вообще. Я не подозревал
у него для тревоги и озабоченности каких-либо особых причин. Вскоре же, однако, моя беседа с ним, завязавшаяся с его рассказа о своем пребывании и совещаниях в Москве и о своих впечатлениях от переговоров
с Троцким, а затем разговор моей жены с Андогской выяснили мне, с одной стороны, что основания для его опасений, забот и тревог были весьма и весьма существенными, а с другой стороны, обнаружили — к
​ акой
смелостью, доходящей до дерзости, и в то же время ловкостью и изворотливостью обладал этот человек.
После одного из заседаний конференции, когда я задержался в профессорской комнате, где оставался и Андогский, он подошел ко мне и, спросив меня: не спешу ли я, и получив отрицательный ответ, начал разговор.
— Тяжело и трудно было в Москве, — ​сказал он, — ​но я, кажется, благополучно справился со своей задачей.
— С кем же пришлось тебе иметь главным образом дело? — с​ просил я.
— Да почти исключительно с самим Троцким. Раз или два, впрочем, я беседовал со Склянским I, но этого гуся я знаю хорошо по 38-й дивизии, где он был врачом II.
I

II

Склянский Эфраим Маркович (31.07.1892–27.08.1925) — с​ оветский военный деятель, заместитель народного комиссара по военным и морским делам Л. Д. Троцкого. Член Высшего военного совета.
В 1917 г. Э. М. Склянский был председателем комитета 38-й дивизии.

577

Глава  I V

— А с самим Лениным не приходилось встречаться и говорить?
— Нет. По специальным военным вопросам он предоставил, видимо, полную самостоятельность Троцкому, который ею широко и пользуется.
— Какое же у тебя, Александр Иванович, — ​спросил я, — о
​ кончательное мнение о последнем?
— Я убедился, что мое первоначальное мнение о нем, — ​отвечал Андогский, — ​а именно что это очень, очень умный человек — с​ овершенно правильное.
— Чем это, в частности, выразилось в беседах с тобою?
— Да как же? Он по профессии журналист, чрезвычайно легко
и ясно разбирается в весьма специальных военных вопросах; весьма быстро все схватывает и чутьем улавливает военные потребности. Но, кроме того, я вынес впечатление, что это и выдающийся организатор и человек колоссальных воли, энергии и работоспособности. Он прямо-таки
какой-то двужильный, и положительно кажется, что чувство усталости
ему совершенно не знакомо.
— Как же ты называл его при разговорах с ним? — с​ нова спросил
я. — ​Ты говорил ему: господин комиссар или товарищ комиссар?
— Нет, там все зовут высших по имени и отчеству. Так и я называл его Лев Давыдович.
Затем он рассказал, что Троцкий, по его мнению, относится
к академии с уважением и желает только как можно скорее и шире использовать ее для нужд Красной армии, почему все время задавал вопросы, касающиеся возможности ускорить прохождение курса и возможно
более расширить число обучающихся в академии офицеров.
В Красной армии он считает первостепенной задачей ввести,
прежде всего, железную дисциплину и, по своему характеру, не остановится для достижения этой цели перед самыми крутыми и жестокими
мерами. Вообще, по мнению Андогского, Троцкий не остановится в выборе средств для достижения раз поставленной цели. Однажды, в конце
одной из бесед, он поразил Андогского своими заключительными словами, в достаточной мере загадочными. Речь шла об опасности, угрожающей Советской России от империалистических стран, которые могут,
воспользовавшись гражданской войной и отсутствием сложившейся армии, наброситься на нее с целью покончить с большевизмом. Андогский
видел в этом большую опасность, которая сможет повести к неисчислимым бедствиям до раздела России включительно. Он имел смелость спросить даже Троцкого: что намереваются сделать в таком случае?
— А в таком случае, — о
​ твечал Троцкий, — б
​ удет поступлено так,
как того требуют достоинство и благо России. — П
​ ри этих словах он загадочно улыбнулся и перевел разговор на другую тему.

578

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Из дальнейшего рассказа Андогского явствовало, что все большевистские власти вообще, начиная с самого Ленина, стремятся как можно
скорее и прежде всего воссоздать вооруженную силу, то есть Красную армию, и для этого проявляют колоссальную энергию и не жалеют ничего.
Хотя с Лениным лично, как уже выше сказано, ему говорить
не пришлось, но он слышал неоднократно, что сам глава большевизма обладает серьезной эрудицией по военным вопросам и, между прочим, обстоятельно проштудировал такого серьезного военного писателя
и мыслителя, как Клаузевиц, известную книгу которого «О войне» он испещрил своими заметками.
Затем наш разговор перешел на тему о шпионаже за академией и провокации.
— Надо особенно усугубить осторожность, — ​сказал Андогский, — ​и постоянно помнить, что мы ходим по острию ножа. За слушателей, представь себе, я боюсь меньше, чем за служащих, ибо они гораздо серьезнее относятся к вопросу об осторожности, чем болтливые
старые профессора. Сегодня, например, Григорий Григорьевич Христиани, здесь, в профессорской, назвал представителей совдепа подлецами,
а в комнате находился Акимов I. А между тем я имею определенные данные, что некоторые из низших наших служащих оплачиваются из совдепа, и оплачиваются, конечно, недаром. И я об этом говорил нашим старикам и предостерегал их.
— Впрочем, я надеюсь, — п
​ родолжал он, — ​что мы увернемся
от всех этих козней, и увернемся не только вследствие необходимой для
нас крайней осторожности, но и потому, что здешние вожаки — т​ упые
и недалекие фанатики, и не более того. Ведь, в сущности, например, им
не было никакой необходимости подбрасывать нам оружие.
Я совершенно недоумевал, услышав эти слова, но не расспрашивал, и наш разговор быстро окончился. Однако через несколько дней моей
жене в разговоре с Андогской пришлось услышать, что последний имел
особые основания бояться шпионажа и провокации и особенно болезненно и чутко относиться к осторожности в поведении чинов академии, так
как, несмотря на всю опасность нашего положения, имел смелость, чтобы
не сказать — ​дерзость, привезти из Петрограда в Екатеринбург оружие
и даже два разобранных пулемета, которыми и мог вооружить, если бы
это потребовалось, целый взвод офицеров-слушателей.

I

Один из служителей академии, привезенный в числе других из Петрограда.
Ввиду того что за давностью настоящая фамилия автором забыта, Акимов — ​
фамилия вымышленная (примеч. М. А. Иностранцева).

579

Глава  I V

Оружие это было привезено втайне даже от служителей академии и размещено в некоторых ящиках с книгами академической библиотеки, причем ящики эти имели особый знак, известный лишь Андогскому и правителю дел академии полковнику Смелову.
Оружие это Андогский называл своим «последним резервом»,
прибегнуть к которому предполагал лишь в случае крайней необходимости, то есть или тогда, когда академии угрожал бы разгром и приходилось бы отстаивать нашу жизнь, или, если бы к Екатеринбургу подошли бы противобольшевистские силы, для вооруженного выступления
против большевиков.
Более того, Андогская проболталась тогда же моей жене, что
ее муж принимает самые решительные, сохраняемые, конечно, также
в глубочайшей тайне, меры, чтобы установить связь с чехами через надежных слушателей-охотников, и что три из них скрытно ночью уже выехали, несколько дней тому назад, малопроезжими грунтовыми дорогами в Златоуст и Челябинск.
Тогда мне стала вполне понятной та особенная нервность, с которой Андогский относился к соблюдению академией осторожности,
и та особенная тревога, которую возбуждали в нем всякие сведения
о шпионаже и провокации. Ведь он в это время, в сущности, проводил
касательную к чрезвычайке.
С другой стороны, я не мог не подивиться беззастенчивости
и дерзости этого человека, ухитрявшегося в одно и то же время ездить
в Москву на совещание с Троцким и готовить противобольшевистское
выступление с оружием в руках.

***
Приблизительно к этому же времени относятся еще два события, первое из которых касалось лично пишущего эти строки и рисует
отношение в то время большевиков к особам бывшей царской фамилии,
а второе имело чрезвычайно важный как общеисторический интерес вообще, так и специальный интерес для истории русской революции и наипозорнейшего ее акта, бесчеловечного по жестокости и цинизму, а именно — ​убиения государя и царской семьи.
Однажды, когда я шел по Покровской улице Екатеринбурга, мне
встретился один из наших слушателей, пока еще не попавших в красные
штабы, бывший гвардеец и человек очень хорошей фамилии — ш
​ табскапитан Р.

580

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Он отдал мне честь, я ответил ему, и оба мы собирались уже следовать далее, как вдруг он задержался и, видимо, пожелал мне что-то сказать. Я также остановился.
— Ваше превосходительство, — с​ казал он, — р
​ азрешите с вами
переговорить?
Я, конечно, выразил полную охоту, и он, чтобы не привлекать
внимание остановкой, присоединился ко мне, и мы вместе продолжали мой путь.
— Мне поручено, ваше превосходительство, — ​сказал он, — ​передать вам при свидании поклон и привет от вашего бывшего ученика —​
князя Константина Константиновича и его братьев князей Иоанна и Игоря Константиновичей, а также от хорошо знающего вас великого князя
Сергея Михайловича.
Я поблагодарил за передачу, но, в свою очередь, спросил: откуда
и через кого прислали мне эти лица свой поклон?
— Они передали его мне лично вчера, — о
​ твечала он, — в
​ стретившись здесь на улице. Они присланы властями сюда и помещаются
в особняке X.
Тут он назвал один из великолепных особняков Екатеринбурга.
— Вчера, — ​продолжал он, — ​когда они встретились со мною
и я стал переходить улицу, чтобы подойти к ним, они стали делать мне какие-то непонятные мне знаки, а когда я уже подошел, то, поздоровавшись,
сказали, что я напрасно подошел к ним, так как за ними следят и беседа
моя с ними может принести мне большой вред и быть просто опасной.
Хотя они и находятся под непрерывным наблюдением, но пользуются относительной свободой и, между прочим, свободно гуляют по городу. Впрочем, пребывание их здесь — в
​ ременное. Их собираются увезти куда-то далее на север, но куда — о
​ ни сами еще не знают. Узнав, что вы находитесь
здесь, они просили меня передать вам поклон и привет вам и полковнику
Андогскому I, но просили также передать и их совет: не стремиться к свиданию с ними, так как это является для вас прямо-таки небезопасным.
И что это так, подтверждает то обстоятельство, что я встретился с ними
вчера утром, а вечером уже был вызван в чрезвычайную комиссию, где
меня допрашивали: почему я подошел к ним и о чем мы разговаривали?
— И что же вы ответили чрезвычайке? — ​спросил я.
— Я ответил сущую правду: что мы знакомы с детства, так как
мой отец служил при дворе их отца — ​великого князя Константина КонI

Андогский преподавал в свое время тактику князьям Олегу и Игорю Константиновичам (примеч. М. А. Иностранцева). На момент разговора Андогский был уже
генералом.

581

Глава  I V

стантиновича, и что мы вместе играли детьми, а что разговор у меня
с ними шел лишь об их приезде сюда и о предстоящем отъезде. Не знаю —​
поверили ли мне в чрезвычайке, но тем не менее предупредили, что
уже один разговор с Романовыми побуждает их взять меня на подозрение по контрреволюционности, и предупредили, что в случае повторения свидания я буду немедленно же арестован и понесу весьма серьезную ответственность.
Привожу этот эпизод как доказательство чуткости и деликатности князей, предусмотрительно и любовно просивших меня не искать
свидания с ними, раз это может быть для меня опасным.
Как известно далее, князья Константиновичи, великий князь
Сергей Михайлович, великая княгиня Елизавета Федоровна I и князь
Палей II были отвезены в Алапаевск, где и убиты зверской толпой, сбрасывавшей их живыми в глубокую заброшенную шахту и сверху бросая
на них ручных гранаты III. Как рассказывали очевидцы, в течение полусуток из шахты слышались стоны.
Находилась ли во время вышеописанного разговора великая
княгиня Елизавета Федоровна в Екатеринбурге, я не знаю, но штабс-капитан Р. тогда мне про нее не упоминал.
Когда Р. передал поклон Андогскому и доложил о том, что был
вызван в чрезвычайку, то последний чрезвычайно взволновался, категорически запретил ему видеться с князьями и долго говорил о той опасности, которая может быть от этого академии.

***
Второе событие, имевшее место в это время в Екатеринбурге,
а именно перевезение туда из Тобольска царской семьи и ­злодейское ее
I

II

III

Елизавета Федоровна (01.11.1864–18.07.1918) — в
​ еликая княгиня, вдова великого
князя Сергея Александровича.
Сын великого князя Павла Александровича от брака с Пистолькорс (примеч.
М. А. Иностранцева). Палей Владимир Павлович (09.01.1897–18.07.1918) — к
​ нязь,
сын великого князя Павла Александровича и его морганатической супруги Ольги Валериановны Палей (урожд. Карнович, по первому мужу фон Пистолькорс),
внук Александра II. Поручик, поэт.
Речь идет о событиях в Алапаевске в ночь на 18.07.1918, когда в шахту рудника Новая Селимская в 18 км от Алапаевска были сброшены великая княгиня Елизавета
Федоровна, великий князь Сергей Михайлович, князья Иоанн Константинович,
Константин Константинович (младший), Игорь Константинович, В. П. Палей,
управляющий делами великого князя Сергея Михайловича Ф. С. Ремез и келейница Елизаветы Федоровны сестра Марфо-Мариинской обители В. Яковлева. Шахту
забросали гранатами, завалили бревнами и присыпали землей.

582

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

убиение, должно быть мною изложено несколько подробнее, как по важности этого события вообще, так и еще по следующим причинам.
Во-первых, мало кому до сих пор известно, что во время этого
невероятного злодеяния академия действительно находилась в Екатеринбурге. Во-вторых, многие, узнав об этом, могут впасть в ту же ошибку,
в которую впали те, к сожалению, немалочисленные обвинители, которые после освобождения академии от большевиков в Казани выбросили по ее адресу несправедливые и незаслуженные обвинения в том, что
она, состоя из многих десятков военных людей и находясь в одном городе
с заточенными царскими узниками, не только не пыталась освободить
их от рук злодеев, но не помешала и их варварскому убиению.
Обвинения эти, на первый взгляд, могут действительно показаться основательными и потому справедливыми, но они могут показаться таковыми только тем, кто знает лишь сам голый факт и совершенно
не представляет себе той обстановки, в которой он имел место. Изложение же этой обстановки и считаю своей обязанностью в нижеследующих строках.
Из предшествующего изложения, мне кажется, достаточно ясно — ​в каком положении находилась академия в Екатеринбурге. Ведь она,
по меткому выражению Андогского, действительно ходила по острию ножа, и самое продолжение ее существования стояло там под большим знаком вопроса. Она могла, в лучшем случае, оборонять свое существование,
и не более того. Упомянутые неоднократно выше шпионаж и провокация
ждали, если можно так выразиться, лишь первого удобного случая, чтобы
ликвидировать ее самочинным порядком, призывы к чему, как также уже
сказано, и делались неоднократно Голощокиным в совдепе.
О прибытии царской семьи в Екатеринбург служащим и слушателям академии стало известно заблаговременно, а именно приблизительно за неделю до прибытия туда несчастных узников.
Причины перевезения их в Екатеринбург из Тобольска были
всем нам первоначально не вполне ясны. О точном положении противобольшевистского фронта мы тогда, как уже сказано, не знали и могли лишь предполагать, что, вероятно, фронт этот слишком приблизился к Тобольску и для большевиков явилась угроза освобождения царской
семьи, почему они и поспешили увезти ее дальше от фронта. Но в то время это были лишь предположения, вполне оправдавшиеся лишь впоследствии. Повторяю, в тот момент академии ничего точно известно не было.
Расспрашивать же большевистских главарей и членов совдепа
об этом было просто невозможным по условиям обстановки даже для наших ловких посредников при совдепе — ​полковников Слижикова и Сыромятникова.

583

Глава  I V

Равным образом и место в Екатеринбурге, где будет заточена
царская семья, первоначально было искусно большевиками скрываемо.
Оно было выяснено лишь случайно одним из наших слушателей старшего класса во время прогулки.
Он доложил Андогскому, что один из особняков на Вознесенском проспекте I спешно отделяется от улицы высоким забором, состоящим из вертикально поставленных бревен, закрывающих даже окна дома. Особняк этот оказался домом инженера Н. Н. Ипатьева.
Другому слушателю в магазине удалось неожиданно услышать,
что в город ожидается прибытие каких-то важных пленников или заложников, для помещения которых приготовляется один дом на Вознесенском проспекте, который спешно обносят забором.
Сопоставление этих двух сообщений и дало возможность предполагать, что для царской семьи предназначен дом Ипатьева. Но опятьтаки это было только предположение, а не факт.
Видеть этот дом снаружи более уже никому не удалось, так как
после перевезения царской семьи большевиками движение и пешеходов,
и экипажей по Вознесенскому проспекту было прекращено и на концах
улицы были поставлены красноармейские караулы.
Впрочем, не могу не отметить одну попытку видеть этот дом,
предпринятую по своей инициативе и на свой страх одним из наших слушателей, окончившуюся чрезвычайно печально. Наш слушатель, гвардии поручик С. II, в свое время лечившийся от тяжелого ранения в госпитале императрицы и неоднократно ею самой перевязанный, пожелал
во что бы то ни стало видеть дом будущего заточения своей царственной
сестры милосердия.
О своем желании он, конечно, никому из начальства академии
не докладывал, но сообщил о нем своему другу, также нашему слушателю и также гвардейцу. Последний долго отговаривал его от этой хотя и хорошей по чувствам, но опасной и для него, и для академии затеи,
I
II

В тексте здесь и далее ошибочно — Воздвиженский проспект.
М. А. Иностранцев неточен — ​не поручик, а полковник. Речь идет о слушателе курсов 3-й очереди А. Г. Слефогте. Слефогт Александр Густавович (Слефогт
1-й) (1888–?) — п
​ олковник. Участник Первой мировой войны. В лейб-гвардии
Волынском полку. Кавалер Георгиевского оружия. Инвалид (лишился ноги).
02.05.1918 в Екатеринбурге Слефогт решил навестить и поздравить с Пасхой бывшую императрицу, ухаживавшую за ним в 1915–1916 гг. в царскосельском госпитале в качестве сестры милосердия. Для этого он явился за пропуском в облЧК,
где был арестован, освобожден, а 30.05.1918 вновь арестован. В результате, когда
вся академия перешла к противникам большевиков, разделив участь белых армий, Слефогт, несмотря на явные монархические симпатии и антибольшевистские взгляды, остался в Красной армии. В 1918–1921 гг. на службе в РККА.

584

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

но С. стоял на своем. В заключение условились, что они пойдут вдвоем,
но друг проводит его лишь до Вознесенского проспекта, а сам останется
ожидать, гуляя по перпендикулярной к проспекту улице, и к дому Ипатьева направится один С.
Уже в сумерках они направились. На углу Вознесенского проспекта их никто не останавливал, и С. повернул на проспект. Его товарищ долго его ждал, гуляя, но тот так и не вернулся. Больше его никто
не видел, и он пропал без вести. По всей вероятности, большевики из какой-нибудь устроенной ими поблизости засады захватили его и ликвидировали I.

***
Вскоре слух о прибытии в Екатеринбург царской семьи оправдался и стало известно о помещении ее в дом Ипатьева.
Невольно возникает вопрос: справедливо ли первое обвинение,
предъявляемое некоторыми лицами академии, а именно что она, состоя
из многих десятков военных людей и находясь в одном городе с заточенными царскими узниками, узнав точно о прибытии их в Екатеринбург,
не попыталась, во‑первых, освободить их?
Действительно, личный состав служащих и слушателей (конечно, лишь старшего класса, так как о красных слушателях едва ли возможно говорить) составлял несколько десятков человек, приблизительно
около 70–80. Но, во‑первых, все мы были обезоружены, так как скрытое
Андогским оружие могло хватить лишь на 25–30 человек. Следовательно, мы были с голыми руками. Но даже если бы состав академии и был
весь вооружен, то едва ли бы он мог отбить от большевиков царскую семью, так как гарнизон Екатеринбурга составляло несколько тысяч красноармейцев, которых, несомненно, поддержали бы еще несколько тысяч
рабочих Верхне-Исетского завода и железнодорожных.
Самую охрану дома Ипатьева составляла едва ли не целая рота
чрезвычайки, и притом вооруженная, как говорится, «до зубов», и, следовательно, академия не имела сил справиться даже с одной этой охраной.
Что же касается второго несправедливого обвинения академии
в том, что она не только не освободила царственных пленников, но даже
не воспрепятствовала их варварскому уничтожению, то, чтобы предъявлять его, необходимо прежде всего выяснить вопрос: было ли заранее

I

М. А. Иностранцев ошибается — ​слушателя из засады никто не ликвидировал.

585

Глава  I V

известно кому-нибудь в Екатеринбурге, а следовательно, и академии,
кроме, конечно, главарей чрезвычайки, о готовящемся убиении, так как
только в таком случае и возможно было ему помешать.
Из дальнейшего будет, мне кажется, достаточно ясным, что
не только персонал академии, но и вообще никто из жителей Екатеринбурга не знал, что семья государя будет не только заточена, но и варварски убита.
Более того, у автора этих строк, на основании читанного впоследствии, сложилось впечатление, что и сами местные главари большевизма в Екатеринбурге не знали заранее о предстоящем трагическом конце
царской семьи, и инициатива этого гнусного дела шла к ним из Москвы
и пришла для них совершенно неожиданно.
От кого именно шла эта инициатива, пока, мне кажется, не выяснено, но генерал М. К. Дитерихс I впоследствии в Омске, при Колчаке,
говорил мне, что при расследовании дела об убийстве царской семьи, веденном под его руководством, следователем Соколовым II была найдена
в совдепе лента телеграммы, предписывавшей из Москвы ликвидировать заточенных пленников в спешном порядке, причем лента была шифрованная и шифр разобрать долгое время не удавалось. Наконец, шифр
был разобран одним из опытных дешифровальщиков, прекрасным знатоком германских шифров, и шифр упомянутой телеграммы оказался
немецким. На основании этого Дитерихс держался убеждения, что приказание об уничтожении царской семьи шло от главных властей большевизма в Москве и было произведено по требованию немцев.
Другой слух указывал на Свердлова, как автора упомянутой телеграммы и являющегося, таким образом, инициатором убийства. Причины же этой инициативы указывались весьма правдоподобные, а именно
что, опасаясь с приближением противобольшевистского фронта к Екатеринбургу освобождения последним царских узников, большевики и поспешили уничтожить их.
Кое-какие сведения о заточенных, неизвестно каким способом,
доходили до академии и до жителей Екатеринбурга. Так, было известно,
что пленники находятся за двойным кольцом охраны: внешней — ​которую составляли красноармейцы, и внутренней, которую составляли
люди чрезвычайки. Доходил слух, что монахиням монастыря, находивI

II

Дитерихс Михаил Константинович (05.04.1874–08.10.1937) — г​енерал-лейтенант (с 10.09.1917). Руководитель следствия по делу об убийстве на Урале членов
дома Романовых (с 17.01.1919).
Соколов Николай Алексеевич (22.05.1882–23.11.1924) — ​судебный следователь
по особо важным делам Омского окружного суда, производивший расследование обстоятельств убийства царской семьи (с февраля 1919).

586

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

шегося против епархиального училища, разрешено большевистскими
властями доставлять царской семье молоко и другие припасы, но что
приносящим таковые никого из заточенных видеть не удается и они сдают приносимое лицам охраны.
О лишениях же, глумлении и вообще о страданиях царской семьи в заточении, столь ужасно правдиво изложенных в книге вышеупомянутого Соколова, ровно ничего известно не было и даже не предполагалось. Мы еще недостаточно хорошо знали тогда большевиков
и, по свойственному русским людям оптимизму, все-таки считали их
не окончательно утратившими образ человеческий.

***
Но вот наступил и ужасный день 4 июля I, в ночь на который было совершено это неописуемое, страшное злодеяние.
Утром этого дня моя жена, как и всегда, отправилась на базар
за провизией, я же пошел в здание епархиального, училища. Когда я вернулся, жена моя была уже дома и поразила меня своим взволнованным
видом. На ней буквально не было лица. Она сообщила, что слышала на базаре толки об убиении минувшей ночью всей царской семьи и состоявших при ней лиц и о том, что трупы убитых были отвезены в лес за Верхне-Исетским озером и там сожжены.
Она первоначально не поверила этим слухам, но вскоре от одной из торговок узнала, что до ее прихода на базаре был большой митинг,
на котором комиссар Голощокин громко похвалялся, что прошлой ночью «покончили с Николаем Романовым и его компанией». Это же подтвердил и стоявший около какой-то старик, который поразил мою жену
тем, что, подтвердив сказанное, перекрестился размашистым крестом
и, не смущаясь окружавшим его народом, сказал:
— Царствие им небесное, многострадальным мученикам!
Тем не менее я не поверил этому и высказал моей жене, что это,
по всей вероятности, просто бабьи базарные толки, нарочно распускаемые большевиками, чтобы отнять всякие надежды на возможность освобождения узников.
Но в душе своей я ощутил неописуемое волнение и негодование. Я перебирал в уме своем все «за» и «против» возможности совершения злодеяния и, казалось мне, успокоил было себя возражением, что

I

17 июля 1918 г. по новому стилю.

587

Глава  I V

до этого все-таки большевики дойти не посмеют. Тем не менее, сев заниматься, я заниматься не мог. Всего ужаснее было сознание того, что
если это злодеяние совершилось, то оно совершилось тут же, где находились и мы, и притом в весьма небольшом от нас удалении, ибо расстояние, отделявшее дом Ипатьева от нашей улицы, было едва ли более
версты, и совершилось тогда, когда мы мирно спали, даже и не подозревая такого ужаса.
Через некоторое время я услышал звук подъезжавшего экипажа,
который остановился у ворот нашего дома. Выглянув в окно, я увидел хозяйку нашего дома В. В. Федулову, которая сидела в шарабане, остановившемся у ворот, в то время как бывший за кучера дворник — ​серб-военнопленный, войдя в калитку, отворял ворота.
Необходимо оговорить, что Федуловы, как и собирались раньше, уже с месяц до этого переехали на свою дачу, находившуюся в большом лесу за Верхне-Исетским озером. Туда несколько раз они звали нас
и угощали великолепной, построенной в саду баней, за которой следовали обильные и разнообразные пельмени. В. В. Федулова раз или два в неделю приезжала с дачи на базар за провизией и заглядывала обыкновенно в таких случаях и домой.
У Федуловой в руках был носовой платок, и глаза были за­
плаканы.
— О чем вы плачете, Варвара Васильевна? — с​ просил я.
Но она ничего мне не отвечала, а только снова заплакала.
Когда же к окну подошла моя жена и повторила мой вопрос, она,
махнув рукой, сказала тихо:
— Вот подымусь к вам наверх и все расскажу.
Когда она вошла к нам, то было видно, что она сильно взволнована. Мы догадались о причине ее горя и только могли спросить: неужели же страшный слух действительно оправдался?
Она рассказала нам, что еще накануне вечером мимо их дачи
прошло в лес к старым шахтам много красноармейцев, было поставлено
оцепление и туда никого не пропускали. Всю ночь в лесу горели большие
костры и по дороге к шахтам ездили грузовики, на которых возили какие-то бидоны и бочки, а перед рассветом туда же на грузовике провезли
и тела несчастных жертв и до самого рассвета их сжигали.
— Сергей Аркадьевич, — ​сказала она про мужа, — ​всю ночь
не спал, притаился в саду, высматривал и все видел. На рассвете
­красноармейцы внимательно осматривали дорогу и лопатами кое-где
бросали землю, должно быть, засыпая кровь, которая просочилась с тел
из грузовика.
Тут она снова заплакала.

588

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Экие проклятые злодеи! — в
​ оскликнула она с рыданием. —​
Но мальчик и девочки-то несчастные за что? Нет, покарает Господь Россию за эту невинную кровь, жестоко покарает!
Слушая тогда эти искренние и простые слова полукультурной
женщины и видя ее неутешные слезы, и не думалось, каким зловещим
пророчеством окажутся они в действительности и как тяжело придется,
после пролития этой крови, нашей бедной Родине!
Когда я пришел в епархиальное училище, то в академии уже
все также знали про совершившееся ночью злодеяние. Рассказывали даже разные подробности, но так как эти подробности рассказывались совершенно различно, то было ясно, что все они, в сущности, порождены
лишь слухами, достоверно же, конечно, никто ничего не знал, да и не мог
знать. Был несомненным лишь самый факт убийства.

***
Между тем противобольшевистские силы продолжали все более и более приближаться к Екатеринбургу. Вместе с их приближением
нервность советских властей усиливалась, а Андогский становился все
озабоченнее и мрачнее.
Ни с кем он своими мыслями не делился, но моей жене удалось
узнать от Андогской, что муж ее непрерывно сносится с противобольшевистским командованием и что последнее надеется внезапно овладеть
Екатеринбургом и освободить академию. При этих условиях, естественно, казалось, что белые силы двигаются чересчур медленно, и невольно
возникала мысль, что, прояви они бóльшую энергию и быстроту, возможно, что и большевикам не удалось бы совершить злодеяние над царской
семьей. Но это казалось, конечно, тогда, во‑первых, от нетерпения в ожидании желанной выручки, а во‑вторых, от полного незнания тогдашней
военной обстановки на этом театре гражданской войны.
Теперь, когда эта обстановка известна, является совершенно понятным, что двигаться быстро противобольшевистские силы не могли
уже прежде всего вследствие поражающего неравенства в силах по сравнению с противником. Как известно, Екатеринбург был впоследствии
взят полковником Войцеховским I с отрядом силой всего около трех рот,
тогда как один гарнизон Екатеринбурга состоял из нескольких тысяч
I

Войцеховский Сергей Николаевич (16.10.1883–07.04.1951) — п
​ олковник (с 11.06.1918),
генерал-майор (с 17.10.1918). Командующий Уральской группой войск (с 08.07.1918).

589

Глава  I V

штыков, к которым могли присоединиться еще несколько тысяч рабочих. Кроме того, обстановка на театре военных действий была белым
вождям также еще недостаточно ясна, и они были принуждены действовать с крайней осторожностью, чтобы разом не скомпрометировать
общего успеха.
Через несколько дней после цареубийства Андогский экстренно
созвал конференцию академии на заседание. Он начал последнее с того,
что заявил, что комиссар Белобородов, в непосредственное ведение которого перешла теперь академия после назначение Берзина командующим 3-й Красной армией I, сказал ему, что академия должна подготовиться к экстренной эвакуации из Екатеринбурга и что, по всей вероятности,
ввиду приближения противника, эту эвакуацию придется произвести
уже через несколько дней.
— Я заявил ему, — с​ казал Андогский, — ​что столь быстрая эвакуация академии совершенно невозможна технически, вследствие ее
громоздкости, так как необходимо не менее недели, чтобы подготовить
одну лишь библиотеку к перевозке. Кроме того, эвакуация потребует
очень больших перевозочных средств, а именно, как показал опыт перевозки из Петрограда, не менее трех воинских эшелонов, которые необходимо собрать, и на это также потребуется время, уже не говоря про трудности, если не невозможность, собрать их при условии ведения военных
действий. Однако же он возразил мне, что речь идет не о вывозе всей академии со всем ее имуществом, а лишь об эвакуации ее личного состава,
так как допустить, чтобы он попал к контрреволюционерам, они ни в коем случае не могут. Имейте в виду, сказал он мне, что всякая попытка
личного состава академии уклониться от эвакуации из Екатеринбурга
будет служить вполне определенной уликой сочувствия нашим врагам
и желания к ним присоединиться, и мы тогда немедленно же и столь же
решительно ликвидируем академию, как и семью Романовых. Вот это
я и хотел довести до сведения конференции.
На последовавшем затем обмене мнений профессор генерал
Матковский, в довольно резких выражениях, стал возражать против новой эвакуации академии. Стоя на совершенно неуместной, в условиях
существовавшей обстановки, точке зрения материального ущерба, который понесут служащие академии при ее новой эвакуации, он стал указывать на необходимость для академии уклониться от этой эвакуация
во что бы то ни стало и какими бы то ни было средствами.

I

В тексте — ​армии.

590

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Что же это такое? — ​говорил он. — ​В Петрограде я бросил
квартиру и бóльшую часть моей обстановки из-за того, что большевикам вздумалось везти академию сюда, теперь здесь я должен буду бросить последнее, что вывез, из-за того, что чрезмерно угодливой перед
большевиками академии (несомненный выпад по адресу Андогского)
вздумается почему-то уезжать и отсюда. Всему есть границы, и начальник академии должен дать понять большевистским властям, что академия не щепка, которую можно перебрасывать каждый день из одного места в другое.
В ответ на этот резкий выпад Андогский заявил, что он потому и начал заседание с заявления о его беседе с Белобородовым, что хотел указать членам конференции, как смотрят большевики на эвакуацию личного состава академии и на уклонение от эвакуации. Он сказал,
что о чрезмерной угодливости академии, то есть, в частности, его, не может быть и речи, так как он доложил конференции о своем заявлении
Белобородову, что эвакуация в столь короткий срок просто невозможна.
Но вместе с тем он обратил внимание членов конференции и на то, как
большевистские власти смотрят на уклонение академии от эвакуации,
и в случае предъявления ими требования о немедленном производстве
таковой он считает, что академии не останется ничего другого, как немедленно же подчиниться, дабы избежать той ликвидации, о которой совершенно откровенно заявил Белобородов.
— Они, — п
​ рибавил Андогский, — и
​ без того злы уже на академию, что ей до сих пор удавалось удачно увертываться от провокации,
и прекрасно понимают, что в душе академия не может быть на их стороне. Мне известно, что в совдепе было сказано, что они отлично знают,
что греют змею на своей груди, но что, к сожалению, во главе академии
стоит такая «каналья», под которую никак на подкопаешься.
При последовавшем затем обсуждении конференцией способов
дальнейшего поведения академии всеми ее членами, за исключением
Матковского, было принято одобрение деятельности Андогского и выражение солидарности с высказанным им взглядом, но было также высказано пожелание, чтобы эвакуация оттягивалась всеми возможными
средствами и под всеми возможными предлогами.
Андогский ответил, что, конечно, будет стараться всеми силами выполнить пожелание конференции, но снова прибавил, что, ввиду
значительного приближения к Екатеринбургу противобольшевистских
сил и уже упомянутого им настроения большевистских властей, это, может быть, и не удастся, и тогда волей-неволей академии придется подчиниться и эвакуироваться.

591

Глава  I V

***
К этому же времени, а именно к середине первой половины
июля, относится еще один факт, показывающий усиление большевиками давления на академию и желание использовать ее служащих как
специалистов военного дела, факт, прошедший, по какой-то непонятной
случайности, безнаказанным для конференции, но на самом деле угрожавший навлечь на нас большую беду до разгрома включительно.
Выше уже было упомянуто, что большевистские власти два раза
уже требовали слушателей академии на службу в красные штабы и конференция, из соображений безопасности академии не имевшая возможности им в этом отказать, удовлетворяла их желание, по жребию назначая своих питомцев для обслуживания Красной армии I.
Однако же пока это касалось лишь младших работников, то есть
слушателей. Невольно закрадывалось опасение, что в один прекрасный
день они потребуют для работы и старших, то есть служащих академии.
Естественно возникал вопрос: как придется поступать в таком случае?
И вот этот случай наступил. Среди молодых преподавателей академии и штаб-офицеров, наблюдающих за обучающимися в академии
офицерами, заметно выделялся молодой, энергичный и очень дельный
I

В июне–июле 1918 г. слушателей академии (причем как старшего класса, так
и ускоренного курса, едва приступивших к учебе) начали направлять в штабы
РККА: с 07.06 по 24.06 в распоряжение Уральского областного военного комиссариата направлены 4 слушателя, 28.06 туда же командированы 3 слушателя,
в распоряжение штаба Уральского военного округа с 17.06 по 26.06 — 4
​ слушателя, на 04.07 в командировке в распоряжении штаба Северо-Урало-Сибирского
фронта находились 8 слушателей, в распоряжение главнокомандующего Восточным фронтом затем командировались 9 слушателей, на 13.07 в распоряжении командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом и самого фронта числились 9 слушателей, позднее в качестве командированных в распоряжение штаба
фронта в документах академии были указаны 10 слушателей (ГА РФ. Ф. Р‑189.
Оп. 1. Д. 7. Л. 20–20об.). По некоторым данным, всего штаб Уральского военного
округа привлек на службу 65 слушателей старшего класса (История Уральского
военного округа. М., 1970. С. 35). Инициативу в этом вопросе проявил главнокомандующий Восточным фронтом, будущий изменник М. А. Муравьев, который
затребовал себе 11 слушателей, а командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. И. Берзин — ​12. Согласно приказу народного комиссара по военным делам
от 16.07.1918, Андогский должен был откомандировать 80 слушателей академии
в распоряжение командующего Восточным фронтом И. И. Вацетиса для особых
поручений. Впрочем, до эвакуации из Екатеринбурга приказ так и не был исполнен, в результате чего Вацетис 25.07 был вынужден торопить академию (Собрание оперативных телеграмм, приказов и распоряжений главнокомандующего
Восточным (чехословацким) фронтом тов. Вацетиса. 18.07. —07.09.1918 года. М.,
1918. С. 62). Представители академии в свое оправдание впоследствии заявляли
следователю белых, что командировки слушателей в советские штабы были непродолжительными и малополезными для большевиков.

592

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

преподаватель — п
​ олковник БогословскийI. Прекрасный полевой офицер
Генерального штаба, до страсти любивший военное дело и им интересовавшийся, очень популярный у слушателей и любимый ими, он был взят
Андогским к нему в адъюнкты по предмету службы Генерального штаба.
За время пребывания в Екатеринбурге Богословский, будучи страстным
охотником, все время мечтал поохотиться в горах Урала, отличающихся
хорошей охотой, но служебные занятия ему в этом мешали, непрерывно вызывая у него искреннее огорчение.
И вот однажды, когда в профессорской комнате епархиального
училища собралось довольно много народу и в числе других был и Богословский, Андогский, войдя в комнату с телеграммой в руках, направился к нему и, как всегда, деловитым тоном, сказал:
— Тебя ждет неприятное известие: Берзин избрал тебя начальником штаба его армии и требует возможно скорейшего командирования тебя к нему. Желательно, чтобы ты выехал если не сегодня, то,
по крайней мере, завтра.
Богословский был буквально ошеломлен этим известием. Он побледнел, оглянулся на окружающих и взволнованным голосом отчеканил:
— Я не поеду, Александр Иванович.
— Но как же ты можешь не поехать, — с​ казал Андогский, — ​когда это формальное приказание командующего 3-й Красной армией II,
которому подчинен и гарнизон Екатеринбурга, а следовательно, и академия? Это будет неисполнение приказания прямого начальника, и притом в условиях военного времени. Большевики тебя попросту немедленно же расстреляют.
— Пусть расстреливают, — о
​ твечал уже твердым голосом и злобно сверкнув своими горящими глазами Богословский, — ​но я не поеду.
Я не намерен служить этим мерзавцам и предпочитаю умереть.
— Но ведь ты, как и все мы, им уже служишь, готовя их офицеров для службы в штабах, — в
​ озразил Андогский.
— Я считаю, — о
​ твечал Богословский, — ​что готовить невежественных недоучек для их армии и притом лишь для спасения академии
это — о
​ дно дело, может быть, даже и полезное для их гибели, а самому
I

II

Богословский Борис Петрович (23.06.1883–18.07.1920) — ​полковник (с 06.12.1917),
генерал-майор (с 24.12.1918). Штаб-офицер, заведующий обучающимися офицерами в Военной академии (с 21.10.1917). В феврале 1918 г. вступил в РККА
и получил предложение сформировать генерал-квартирмейстерскую часть
штаба Петроградского военного округа. Назначен начальником этой части. Откомандирован в Екатеринбург в распоряжение начальника Военной академии
(17.04.1918). Командующий 3-й армией Восточного фронта красных (23.07.1918).
Перешел к белым (не позднее 27.07.1918).
В тексте — ​армии.

593

Глава  I V

служить в их штабе, да еще в штабе армии, и руководить их действиями
против тех, кому я сочувствую всеми силами, это — с​ овершенно другое.
Повторяю, я к Берзину не поеду.
— Но подумал ли ты о том, — с​ казал, уже несколько волнуясь,
Андогский, — ​что этим ты не только губишь себя, но и вредишь безмерно академии, проявляя определенный саботаж советской власти? Из-за
твоего поступка, может быть, будет разгромлена и вся академия и ликвидированы и все мы. Нет, ты подумай хорошенько об этом и зайди ко мне
вечером, и, я надеюсь, мне удастся доказать тебе всю неосмотрительность
и недальновидность такого поступка.
— Слушаю, я вечером приду, — ​отвечал Богословский, — ​но решение мое останется непреклонным: я в большевистский штаб не поеду.
Андогский иронически улыбнулся и пожал плечами, и мы все,
беседуя на эту злободневную тему, разошлись.
Поздним вечером ко мне пришел Богословский.
— Я пришел проститься с вами, ваше превосходительство, —​
сказал он.
— Так вы решились ехать? — ​не без сожаления спросил я его.
— Нет, я не еду, Михаил Александрович, — о
​ твечал, оглянувшись на дверь, Богословский.
— Так почему же вы пришли прощаться? — ​снова опросил я.
— Я был у Александра Ивановича. Он снова долго меня убеждал,
но, конечно, убедить не мог. Наконец, он согласился на мое предложение
и даже обещал помочь. Я — б
​ егу, и бегу уже сегодняшней ночью.
— Но ведь еще сегодня днем, — с​ казал я, — А
​ лександр Иванович
доказывал вам, что неисполнением приказания Берзина вы подводите
и, может быть, даже губите и всю академию. Как же теперь он согласился с вами и даже обещал помочь?
— Я доказал ему, что сумею придать моему бегству такой характер, что к нему не будет прикосновенна не только академия, но даже
и моя собственная жена.
— Каким образом?
— Я уйду на охоту с ружьем и небольшим запасом еды и… не вернусь. Жена моя, переждав дня два и дав мне время отойти достаточно далеко, якобы встревоженная моим чрезмерно долгим отсутствием, сообщит о моем исчезновении Андогскому, а последний известит об этом
комиссаров и будет даже просить их помощи для розыска меня в лесу.
Но я в это время, конечно, буду уже далеко и, вероятно, уже доберусь
до чехов. Таким образом, и для моей жены, и для академии мое бегство
будет якобы совершенно неожиданным, они будут в нем неповинны
и потому от большевиков опасности подвергнуться не могут.

594

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Ну, положим, — в
​ озразил я, — п
​ одозрения у них явятся несомненно, хотя бы уже потому, что вы исчезнете тотчас по получении приказания Берзина.
— Нет. Мы это предусмотрели с Александром Ивановичем. Приказание было передано мне сегодня, а я уйду на охоту якобы вчера, так
как меня сегодня, слава Богу, никто из властей не видел, и Андогский донесет, что приказание мне передано немедленно быть не могло, так как
я отпущен на охоту, и будет передано мне по моем возвращении. Я же,
как сказал, не вернусь.
— Шаг, на который вы решаетесь, — ​отчаянный, — ​сказал я, —​
и, не скрою от вас, полон для вас величайших опасностей. Во всяком случае, избегайте больших дорог и населенных пунктов. Ведь вам придется идти, может быть, несколько дней. Не заблудитесь и встреч с людьми
вообще избегайте.
— Этого я не боюсь. Я — с​ тарый охотник, и лес — э​ то моя стихия. В нем я ориентируюсь вполне свободно. Я буду избегать не только
больших дорог, но вообще дорог и пойду целиной леса. Компас и карта
у меня для этого есть.
— Ну, дай вам Бог удачи! — с​ казал я, прямо-таки восхищенный
героическим решением моего собеседника, и мы с ним сердечно расцеловались. Но в этот момент вошла моя жена и, увидев наше прощание,
остановилась в недоумении.
Богословский сам рассказал ей о принятом решении, и она,
предупредив, что сохранит полную тайну, благословила его. Впоследствии выяснилось, что он, благополучно пройдя лесами и миновав целый ряд опасностей, достиг чехов и присоединился к ним. Во взятии ими
Екатеринбурга он не участвовал, так как немедленно же был вызван в более крупный штаб.
Много позже, уже зимой 1918/19 года, при адмирале Колчаке,
он был начальником штаба Сибирской армии I генерала Гайды, и взятие
у большевиков Перми было результатом его трудов, за что он и был награжден Верховным правителем орденом Св. Георгия 4-й степени II.
I
II

В тексте ошибочно — ​1-й Сибирской армии.
Б. П. Богословский был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени 06.01.1919
«за то, что, состоя в чине полковника и исполняя обязанности начальника штаба
бывшей Екатеринбургской группы, разработал и провел в жизнь план очищения от армии противника обширной территории Уральского района; причем,
в течение операции с 28-го ноября по 24-е декабря 1918 года неоднократно, с личной для себя опасностью, принимая деятельное участие в боях, привел наши
войска к решительной победе при полном разгроме Пермского фронта противника, с захватом огромной военной добычи и территории (станции Кущ, Калино, Чусовая и города Кунгур и Пермь; более 30 000 пленных, 20 000 ­винтовок,

595

Глава  I V

Конец этого прекрасного штаб-офицера был, однако же, трагическим. При отступлении Сибирской армии зимой 1919/20 года Богословский, с присоединившейся к нему его женой, находился на станции
Ачинск в поезде генерала Каппеля, в котором от огня большевиков произошел страшный взрыв снарядов и патронов, повлекший за собою массу
жертв и почти уничтоживший поезд. В числе пострадавших была и Богословская, тяжело раненная в обе ноги. Не будучи в состоянии продолжать
движение походным порядком, она должна была остаться в Ачинске.
Муж, естественно, не мог оставить ее и также принужден был остаться I.
С приходом большевиков он был опознан и расстрелян.
Я вышел проводить Богословского на улицу, и мы, поговорив несколько минут и снова сердечно простившись, расстались. Стояла теплая
летняя и лунная ночь. Под влиянием переживаемого спать не хотелось.
Поэтому я прошелся несколько раз по совершенно пустынной улице и собирался уже входить в дом, как остановился, пораженный тем, что увидел. Дело в том, что Сибирский проспект, на котором находился дом Федулова, влево от дома начинал подниматься и к окраине города выходил
на высоту, отчетливо видимую на фоне залитого лунным светом неба.
На этой-то высоте я и увидел силуэты трех всадников с пиками, которые
только что остановились и, видимо, осматривали улицу. Постояв с минуту на месте, они быстро и круто повернули и рысью скрылись за высотой.
Так как в Екатеринбурге, как мне было известно, красных конных частей не стояло, а, кроме того, красная конница пик не имела, то это
были, несомненно, казаки, входившие в состав белых отрядов. Их разъезд, очевидно, дошел до Екатеринбурга, но в ночное время в крупный населенный пункт входить не решился и лишь с окраины осмотрел улицу.
Было очевидно, что противобольшевистские силы находятся настолько
близко, что разъезды их доходят уже до города.
— Скорее бы они приходили! — м
​ елькнула в голове моей тоскливая мысль.

I

20 ­орудий, более 100 пулеметов, 9 бронированных поездов, 2 броневых автомобиля, 40 автомобилей, 180 поездных составов, несколько тысяч лошадей и громадное количество военного имущества)».
Речь идет о взрыве эшелона со снарядами на станции Ачинск 29.12.1919, в результате которого Б. П. Богословский, занимавший тогда пост начальника штаба
Восточного фронта, был ранен. Бросив главнокомандующего и штаб, Богословский прибыл по собственной инициативе в Красноярск, в штаб 30-й стрелковой
дивизии РККА (06.01.1920).

596

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Глава V
Требование большевиков о немедленной эвакуации академии. Заседание конференции 8 июля и порядок эвакуации. Прощание с близкими. Вид города при оставлении его
нами. Погрузка 10 июля. Комиссар Войков. Мысли об уклонении от эвакуации. Отправление в ночь на 12 июля по горнозаводской линии. Ожидание выручки. Отношение жителей. Стоянка в Алапаевске. Прибытие в Пермь. Впечатление от города. Столовая. Пароход «Феодор». Отправление по Каме. Капитан парохода. Инцидент в Елабуге. Известие
о взятии Симбирска чехами. Намерение конференции. Прибытие в Казань. Конференция
на борту парохода. Мое решение и решение конференции. Непонятное распоряжение Вацетиса. Выгрузка и размещение в гостинице «Волга». Прибытие в Казань профессора генерала Колюбакина. Вацетис. Комиссар Лацис. Разъезд по частным квартирам. Семья
Пяткиных. Решение бежать. Отказ от намерения и причины. Приближение чехов и добровольцев. Начало паники в городе. Приход ко мне полковника Сурнина. Взятие Казани отрядами полковников Степанова и Каппеля. Вооружение академии. Отправление
в распоряжение Самарского правительства

8 июля утром Андогский был потребован в совдеп, и там ему
было передано Белобородовым, что совет комиссаров требует эвакуации академии из Екатеринбурга в срок не более двух дней. Оттяжка
служащими академии эвакуации на срок больший указанного должна
была рассматриваться как саботаж советской власти, и чрезвычайная
комиссия должна была принять в отношении академии суровые карательные меры.
Библиотека и оба музея должны были быть оставленными в Екатеринбурге под охраной нескольких служителей и наблюдением одного
из наиболее престарелых членов конференции. Для наблюдения за эвакуацией был назначен батальон латышей, который уже получил соответствующую инструкцию. Было очевидно, что этот же батальон должен
был составить и карательную силу в случае, если бы академия проявила

597

Глава  V

упорство или же особую медленность в исполнении требования большевистских властей. Было ясно, что дальнейшее промедление в эвакуации
было для нас совершенно невозможным, и Андогский, заявив комиссарам, что академия может эвакуироваться через день, то есть 10 июля I, созвал экстренное заседание конференции.
Перед заседанием он зашел ко мне и здесь впервые более откровенно заявил, что хотя им и проявлена полная готовность выполнить требование, поставленное академии совдепом, но что фактически едва ли
эвакуация будет осуществлена, так как Екатеринбург будет взят белыми до этого.
— Они, — ​сказал он вполголоса про белых, — ​уже в переходе
от нас и, помимо наступления с фронта, вышлют конницу перехватить
железные дороги из Екатеринбурга. В худшем для нас случае, нас успеют отвезти на одну-две станции от Екатеринбурга и мы будем освобождены в пути. Вообще у комиссаров наблюдается такая нервность, которая
свидетельствует о том, что дела их идут плохо. Я одного не понимаю: чего чехи медлили так до сих пор?
Я отвечал, что, по всей вероятности, по свойствам своего характера, они действуют строго методически и осторожно и боятся излишней запальчивостью скомпрометировать общий успех. Кроме того, мы
не знаем, какое они встречают сопротивление, и, может быть, последнее и задерживает их.
— Силы большевиков против них на фронте ничтожные, — с​ казал Андогский, — ​главная масса скопилась здесь, вдали от опасности,
и, по-видимому, не имеет никакой склонности сражаться. Я думаю, что
при приближении выручки все это просто побежит.
Затем мы отправились на заседание конференции.

***
Последнее было открыто Андогским передачей им всего того,
что сказал ему Белобородов.
— Мы должны во что бы то ни стало погрузиться 10 июля, —​
прибавил он, — ​причем о часе погрузки будет сообщено дополнительно.
Нашим семьям разрешено, в случае желания, остаться здесь, да это будет для них и безопаснее, так как, если нас перехватят в пути, нам, может быть, придется под огнем выскакивать из вагонов и применяться

I

23 июля 1918 г. по новому стилю.

598

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

к местности, и в таком случае женщины и дети стеснят нас и сами подвергнутся большой опасности.
Затем он прибавил, что им получено разрешение оставить в Екатеринбурге для наблюдения за музеями и библиотекой не одного члена
конференции, а двух старейших профессоров генералов Г. Г. Христиани
и А. И. Медведева. Кроме того, по его же ходатайству, дано разрешение
остаться и преподавателю подполковнику Осипову I, ввиду ожидающегося у него со дня на день прибавления семейства.
Все остальные члены конференции должны эвакуироваться и для
этого прибыть 10 июля к часу, назначенному для погрузки, на вокзал.
— Я надеюсь, — ​сказал Андогский, — ​что это требование будет
выполнено всеми членами конференции, не считаясь с личными, может
быть, неудобствами и убытками, так как в случае если бы кто-нибудь самовольно остался, то он не только сам подвергнется опасности кары большевиков, но и подведет конференцию, то есть своих товарищей, которым
придется отвечать за это перед совдепом. Другими словами, его поступок
будет не только опасным, но и не товарищеским.
Говоря относительно наших сборов, Андогский просил ограничиться минимальным количеством багажа, опять-таки ввиду возможности выручки нас в пути и необходимости быстро выбраться из вагонов.
— Надо думать, — ​добавил он с хитрой улыбкой, — ​что уедем
мы недалеко, но выехать должны мы обязательно все и никоим образом
не позже 10 июля.

***
Ожидание близкой выручки и уверенность в том, что мы или
совсем не уедем из Екатеринбурга, или же отъедем от него лишь на небольшое расстояние, внушенные нам Андогским, были так велики, что
прощание с близкими совершенно не носило печального характера. Мы
все ожидали, что расстаемся всего лишь на несколько дней, а между тем,
как показала действительность, мы были разлучены на три недели и в течение них подвергались весьма большим опасностям, до возможности
не вернуться вовсе включительно.

I

В тексте ошибочно — п
​ олковнику. Осипов (Осипов-Крыжановский) Павел Георгиевич (07.02.1887–18.04.1942) — п
​ одполковник (с 06.12.1916), полковник (за выслугу лет, с 19.12.1918). Штаб-офицер, заведующий обучающимися в Николаевской военной академии офицерами (с 04.11.1917). Оставлен в Екатеринбурге
(июль 1918) для охраны имущества академии.

599

Глава  V

Из жен служащих в академии выразили желание эвакуироваться вместе с мужьями лишь три дамы: жена преподавателя полковника
Касаткина I, жена штаб-офицера полковника Солдатова II и жена преподавателя верховой езды ротмистра Вуича III. Все остальные семейства оставались в Екатеринбурге.
Погрузка была назначена в 3 часа дня 10 июля. Ехать на вокзал мы условились вместе с моим товарищем генералом П. Ф. Рябиковым. Перед отъездом я зашел проститься с Федуловым, бывшим в этот
день в городе. Я благодарил его за гостеприимство и хорошее отношение
и просил его во время моего отсутствия помочь, чем можно, моей семье.
— Будьте покойны, Михаил Александрович, — ​отвечал он, —​
присмотрю как за своими. Да только ведь вы скоро вернетесь, а то, может быть, и вовсе не уедете.
— Почему вы так думаете, Сергей Аркадьевич? — с​ просил я.
— Да ведь сами знаете, что они близко, — ​сказал он мне тихо. —​
Да, кроме того, и крысы с корабля уже бегут.
— Как так? — ​снова спросил я.
— Да красноармеец-то наш, жилец-то мой, еще сегодня ночью
смылся, верхом куда-то улепетнул и вещи все с собою забрал. Это значит —​
дело плохо! Опять же и диакон шелковый стал и пустяков не болтает.
Мы простились, и я, взяв единственный небольшой чемодан, направился к епархиальному училищу, где уже ждал извозчик и где находились Рябиковы с дочерью и куда подошла и моя семья. Простившись
со всеми, мы поехали на вокзал.

***
Вид города по дороге на вокзал был также необычным и весьма
показательным. Одиночных красноармейцев, обыкновенно сновавших
по улицам и базару, совершенно не было видно. Представителей городской милиции (то есть полиции) также почти не было. В воротах одного из казенных зданий, занятого ранее под казарму, мы увидели несколько ротных телег, спешно нагружаемых военным скарбом, а в самой
I

II

III

Касаткин Василий Николаевич (20.12.1885–31.03.1963) — п
​ олковник (с 1916).
­Генерал-майор (с 20.04.1919). Штатный преподаватель Военной академии.
М. А. Иностранцев неточен — Г
​ . В. Солдатов имел чин подполковника. Солдатов
Григорий Васильевич (17.01.1876–08.04.1931) — ​подполковник (с 01.10.1917). Исполняющий должность штаб-офицера, заведующего обучающимися в академии.
Вуич Борис Александрович (10.05.1881–?) — ​ротмистр (с 28.11.1914). Исполняющий должность инструктора верховой езды Военной академии (с 01.06.1918).

600

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ азарме, по-видимому, уже никого не было. По улицам во многих мек
стах была разбросана солома, также свидетельствовавшая о передвижениях лошадей и повозок. Многие магазины были закрыты, а трактиры
и рестораны, обыкновенно в это время обильно заполненные демократической аристократией, были пусты. Город, видимо, спешно покидался
большевиками, и это окрыляло нас еще бóльшими надеждами.

***
На вокзале, наоборот, царило полное оживление. Среди станционных строений видны были составленные козлы ружей и бродившие красноармейцы. Это и был тот батальон латышей, который получил
­относительно академии какую-то инструкцию и должен был наблюдать
за нашей погрузкой, а в случае чего принять относительно нас карательные меры, то есть попросту ликвидировать нас. Впоследствии, уже после освобождения академии от большевиков и по возвращении в Екатеринбург, мы узнали, что инструкция, полученная латышами перед
нашей погрузкой, заключалась в том, что батальон латышей, находившийся в общем резерве большевиков в Екатеринбурге, в случае если бы
стало очевидным, что последний удержать не удастся, должен был в последнюю минуту перед отступлением уничтожить нас. Однако внешний
вид латышей в то время ничего угрожающего собою не представлял и совершенно не вязался с теми рассказами об их чрезвычайных фанатизме и жестокости, которые приходилось о них слышать раньше. Все они
на вид были самыми обыкновенными красноармейцами, то есть русскими солдатами без погон, только несколько лучше обмундированными,
не отличавшимися особой выправкой, бродившими по вокзалу и грызшими неизменные семечки.
Подвижной состав для нас уже был подан и состоял из простых,
довольно старых, товарных вагонов, не снабженных даже нарами для
спанья. Вагоны были поданы, видимо, наспех, так как не были даже подметены и в некоторых из них валялась еще солома и навоз.
Мне было отведено место в одном вагоне с Андогским, Рябиковым и преподавателем полковником Сурниным I. Для Андогского уже
была расставлена в вагоне походная кровать, долженствовавшая ­служить
I

Сурнин Александр Александрович (13.08.1877–1932) — п
​ олковник (со старшинством с 06.06.1918), генерал-майор (со старшинством с 25.12.1918). Временно исполняющий должность штатного руководителя практических занятий Военной
академии (с 03.08.1918).

601

Глава  V

не только ложем, но и сидением, за неимением других. Мне пришлось бы
лечь на полу, но, к счастью, Андогским была взята еще вторая походная койка, которая и была им любезно предоставлена мне как старшему
из остальных, находившихся в вагоне.
Пока мы размещались в вагоне и служители таскали наши вещи, на пути около вагонов послышались шаги и резкий, басистый голос
громко спросил одного из служителей:
— Где начальник академии?
Тотчас же у вагона показался рослый комиссар в кожаной куртке с ухарски заломленной фуражкой и выбившимся из-под нее клоком
темных волос. Услышав голос, Андогский торопливо поднялся с койки
и подошел к двери вагона, чтобы вылезти.
— Ну, как разместились, Александр Иванович? — ​спросил он,
а затем, оглянув внутренность вагона и улыбнувшись, показывая белые
зубы, прибавил: — Н
​ у, что ж, на войне, так на войне.
Вслед затем Андогский вылез из вагона и стал ходить с комиссаром вдоль поезда.
— Это что за фигура? — т​ ихо обратился ко мне Сурнин.
— Не знаю, — ​отвечал я. — ​Что комиссар — ​это видно, но кто такой — ​не знаю.
По почтительности, с которой Андогский ходил около этого
представителя большевистской власти, и услужливости, с которой он даже зажег ему спичку, когда тот вынул папиросу, а также по почтительным
взорам смотревших на него латышей, стоявших у вагонов, было видно,
что комиссар являлся крупной фигурой в Екатеринбурге, и мы решили,
что это Белобородов, непосредственному ведению которого подлежала
академия и который, естественно, прибыл наблюдать за ее погрузкой.
Между тем ходившие вдоль вагонов Андогский с комиссаром
снова приблизились к нам, и я услышал следующие слова, сказанные
представителем власти: «Анархисты-коммунисты против вашей эвакуации. Они требовали, чтобы вы были рассматриваемы как заложники и находились постоянно на виду у Совета народных комиссаров и при
нем, но мы не очень-то считаемся с ними. Было бы гораздо хуже, если бы
вы попали к белым».
Необходимо упомянуть, что в Екатеринбурге, несмотря на наличность советской власти, имелось гнездо и анархистов-коммунистов,
реквизировавших себе один из лучших особняков в городе, видимый
из здания епархиального училища и недоступный для большевиков.
Они держали себя совершенно независимо от совдепа, в политику почти не вмешивались, предъявляя лишь иногда совдепу разные нелепые
требования, а занимались главным образом налетами на богатые дома,

602

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

то есть попросту грабежом, тем более что в таком богатом городе, как Екатеринбург, было что пограбить.
Через некоторое время комиссар, видимо, уехал, так как Андогский вернулся в вагон и принялся за устройство своих вещей.
— Что это был за гусь? — ​спросил я его.
— Это Войков I. Фигура в совдепе не менее многозначительная,
чем Белобородов. К академии он относится лучше других и не так груб.
Сотоварищи его как будто даже побаиваются. Мне думается, что если бы
не он, то нам пришлось бы еще хуже.
Между тем приближался уже вечер, а поезд наш все еще не отправлялся. Не был прицеплен даже паровоз, и вообще не видно было никаких приготовлений к отправлению.
На наш вопрос Андогскому о причинах этого, он ответил, что
не знает, и через некоторое время отправился за разъяснениями к дежурному по станции.
— Уж не перехватили ли чехи железную дорогу? — ​спросил
вполголоса Сурнин.
— Возможно, — о
​ твечал Рябиков, — в
​ таком случае слова Александра Ивановича исполняются, и мы даже не выедем отсюда.
— Не будет ли это хуже, чем выехать и быть освобожденными
уже в пути? — с​ просил я.
— Почему?
— Потому что, — ​отвечал я, — ​на станции находятся латыши
и, если им путь отступления отрезан, они, прежде чем пробиваться,
не поцеремонятся расправиться с нами. Гораздо лучше, если нас захватят в пути. Охраны у нашего поезда нет никакой, и мы в вагонах окажемся внезапно среди белых.
Вернувшийся приблизительно через полчаса Андогский сказал,
что поезд не отправляется, так как пути не свободны и заняты воинскими перевозками.
I

Комиссар Войков вместе с Юровским, Белобородовым, Мясниковым и др. был
цареубийцей. Они убивали царскую семью в подвале дома Ипатьевых. Впоследствии, по окончании гражданской войны, Войков был политическим представителем в Польше, где и был убит из револьвера Ковердою. В русских эмигрантских кругах было обращено внимание на случайное совпадение, а именно что
если написать фамилию Войков, а под нею Коверда, то и горизонтально, и вертикально можно прочесть обе фамилии:
ВОЙКОВ
КОВЕРДА (примеч. М. А. Иностранцева).
Войков Петр Лазаревич (01.08.1888–07.06.1927) — ​
революционер, дипломат.
­Комиссар снабжения Уральского совета (01–12.1918).
Коверда Борис Софронович (21.08.1907–18.02.1987) — э​ мигрант, совершивший
в 1927 г. убийство полпреда СССР в Польше П. Л. Войкова.

603

Глава  V

— Может быть, врут? — с​ просил Сурнин и передал Андогскому
наши соображения.
— Возможно, — ​отвечал последний, — ​правду нам, конечно,
не скажут. Дежурный по станции сказал, что эшелон, вероятно, отправится ночью. Я это велел передать по вагонам для сведения, так как видя,
что поезд не отправляется, кому-нибудь может придти мысль съездить
переночевать в город.
— Может быть, нас не отправят и завтра? — с​ казал Рябиков. —​
В таком случае мне было бы обидно сидеть завтра в вагоне — в
​ едь у меня дома дочь-именинница. Завтра Ольгин день.
— Если не уедем ночью, — с​ казал Андогский, — т​ о завтра это выяснится, и возможно, что тебе и можно будет съездить поздравить свою
именинницу. Ночевать же надо, конечно, здесь.
Незадолго до наступления темноты на вокзал снова приехал Войков
и уже прямо прошел к нашему вагону. Андогский снова стал ходить с ним.

***
Мы также вылезли из вагона, и Войков с Андогским, прохаживаясь, приблизились к нам, и тут я мог уже вблизи рассмотреть первого из них.
Передо мною был один из цареубийц. Он был, как я уже сказал,
высокого роста, с довольно длинными курчавыми волосами, прядью выбивавшимися из-под фуражки, и большими темными, чуть выпуклыми
глазами, в кожаной куртке, с шашкой через плечо, с двумя револьверами
в кобурах на поясе и в высоких лакированных сапогах. Это был тип или
разбойничьего атамана, или палача.
— Что же слышно о противнике? — с​ просил его, с умышленно
ироническим видом, Андогский.
— Да что! — ​отвечал он. — ​Чехи собрались на митинг и не желают идти дальше. Вот и все.
Как выяснилось впоследствии, Войков все это лгал, или меряя
противника на свой аршин, или, вернее, желая ввести нас в заблуждение относительно ожидаемой нами выручки.
В чешских войсках, наступавших на Екатеринбург, никаких
митингов не было, и нежелание наступать дальше они не высказывали,
в особенности у такого твердого и энергичного начальника, каким был
полковник Войцеховский.
С глубоко демократической и даже революционной внешностью
Войкова совершенно не вязалось что-то, ярко блестевшее на его крупном

604

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

и грубом мизинце, оказавшееся, при внимательном рассмотрении, золотым перстнем с большим, сильно игравшим брил­лиантом.
Так как награбить бриллиантовых вещей в Екатеринбурге можно было много, то этот перстень на руке не особенно удивил, а только возмутил меня. Однако же впоследствии, уже в эмиграции, я вскоре после
убийства Войкова Ковердою в какой-то газете читал, что Войков похвалялся где-то перед каким-то другим большевистским главарем своим
бриллиантовым перстнем, который, оказывается, был перстнем императрицы Александры Феодоровны, был снят у нее после убийства и присвоен Войковым. Наблюдая за нашей погрузкой на станции Екатеринбург всего через шесть дней после убийства царской семьи, этот негодяй
и злодей уже не постеснялся надеть этот перстень на свою обагренную
царской кровью руку.
С наступлением темноты он уехал, а мы продолжали ожидать
отправления поезда. Так как паровоза все еще не было, то мы с П. Ф. Рябиковым решили прогуляться по полотну железной дороги.

***
Во время прогулки мы обратили внимание на длиннейшие, более полуверсты, штабели березовых дров, заготовленные I для железной
дороги и в несколько рядов тянувшиеся за станцией. Проходы между ними составляли целый лабиринт, в котором не представляло бы особого
труда и ловкости укрыться и даже, вынув поленья, устроить себе не только сиденье, но и ложе и даже крышу. У меня на мгновение мелькнула соблазнительная мысль воспользоваться этим судьбой посылаемым убежищем, чтобы, исчезнув из поезда, укрыться там и переждать какие-нибудь
день-два, пока не придет выручка. Искать тут же, на станции, среди дров,
едва ли могло придти кому-нибудь в голову, а между тем укрытие это закрывало не только от взоров, но и от непогоды.
Я поделился своими мыслями с моим спутником, и он согласился со мною.
— А что если, действительно, запрятаться сюда? — с​ казал Рябиков. — ​Ведь искать будут в городе или в лесах и на дорогах, а сюда едва ли
даже и заглянут. Никому в голову не придет. Почти наверняка можно отсидеться до прихода чехов, и притом в полной безопасности и даже при
относительном комфорте. Разве только если будет бой за станцию, то мо-

I

В тексте — ​заготовленных.

605

Глава  V

жет стать неприятно, но ведь большевики удирают по грунтовым дорогам, и там же будет вестись и преследование.
— Могут еще случайно найти железнодорожники, — ​сказал я, —​
и, ясное дело, выдадут большевикам.
Однако, конечно, не соображения выгоды и невыгоды, опасности и безопасности побудили меня с моим сотоварищем не приводить
в исполнение случайных и быстро мелькнувших у нас мыслей, а сознание некорректности их осуществления относительно других членов конференции и академии вообще, и мы, вернувшись в вагон, даже поделились своими мыслями с Андогским, причем все вместе даже посмеялись
над двумя генералами, сидящими несколько суток в дровах.
— Однако, увы, не все рассуждают так, — ​сказал, выслушав нас,
Андогский, — ​Матковского до сих пор нет в поезде.
— Он, вероятно, узнал, что мы еще не отправлены, и решил переночевать в городе, — с​ казал Рябиков.
— Но ведь поезд могут отправить ночью, — ​возразил Андогский, — и
​ тогда он останется здесь. Кроме того, по решению конференции все члены ее должны были прибыть на вокзал сегодня и погрузиться. Таким образом, он не исполнил решения конференции.
За этим разговором мы стали укладываться спать и скоро заснули.

***
Когда мы проснулись, поезд наш по-прежнему стоял на станции
Екатеринбург. Нас не отправили и в течение ночи. Многие слушатели гуляли по полотну около поезда, у которого также, по-прежнему, не было
даже локомотива.
Латышей уже на станции не было, их куда-то увели.
Андогский снова направился к дежурному по станции. На этот
раз он отсутствовал довольно долго и вернулся хотя и с веселым лицом,
но озабоченный. Мы, конечно, встретили его вопросом об отправлении.
— Дежурный по станции, — с​ казал он, — п
​ о-прежнему отвечал,
что пути заняты войсковыми эшелонами и потому нас не могут отправить, но прибавил, что вряд ли смогут отправить и раньше вечера. Однако же меня это не удовлетворило, и я при помощи презренного металла
вошел в переговоры с дежурным телеграфистом. Тот сначала было смущался, но потом разболтал, что станции по дороге на Пермь не отвечают
и что дорога, по-видимому, уже перехвачена белыми. Таким образом, нас
теперь могут увезти лишь по горнозаводской линии на север через Егоршино, Алапаевск и Нижне-Салдинский завод.

606

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Затем Андогский оглянулся, подошел к двери вагона, задвинул
ее и вполголоса поведал нам, что Екатеринбург будет взят, по всей вероятности, сегодня или завтра, а что командование белых направило сотню
казаков к станции Кутиха I, чтобы там перехватить наш эшелон.
— Я думаю, — ​прибавил он, обращаясь к Рябикову, — ​что, так
как нас отправят не ранее вечера, ты можешь беспрепятственно поехать
к своей имениннице и заодно передать и наши поздравления. Если бы
нас вздумали отправлять раньше, то я извещу тебя по телефону.
Рябиков, поблагодарив, уехал, и мы снова стали ожидать. Однако в течение дня нас не отправили. Наступил вечер, и Рябиков вернулся в поезд.
— Не видел ли ты в городе Матковского? — с​ просил его Андогский.
— Нет, — ​отвечал тот, — ​я все время был у своих. А что?
— Да его до сих пор нет в эшелоне, и, по-видимому, вопреки решению конференции, он самовольно решил остаться.
У нас завязался на эту тему разговор, в котором все сошлись
на том, что поступок нашего сотоварища, являясь крайне некорректным относительно всех нас, налагает на конференцию обязанность, когда это по переживаемым обстоятельствам окажется возможным, как-то
реагировать на него, дабы показать, что решения конференции являются
обязательными для всех ее членов и что не подчиняющиеся этим решениям тем самым исключают себя из состава конференции. За этими разговорами прошел остаток вечера, и мы снова улеглись спать.
Утром 12 июля проснулись мы, когда уже совершенно рассвело
и наш поезд уже шел. Очевидно, что нас отправили под утро, так как вскоре мы стали проезжать дачное место Шорташ, лежащее всего в 6–7 верстах от Екатеринбурга. Старые вагоны дребезжали и громыхали, несмотря на довольно медленное движение поезда. Решив подкрепиться
пищей, все принялись за свои запасы, причем обнаружилось, что, кроме Андогского, все мы запаслись крайне ограниченным количеством пищи, тогда как у нашего начальника оказалась довольно объемистая корзинка, наполненная доверху всякого рода снедью. Видя бедность наших
запасов, Андогский любезно предложил соединить все продовольствие
вместе и пользоваться им на товарищеских началах. Чаю напились, взяв
кипяток на ближайшей станции — ​Монетной.

I

В других документах — ​Крутиха.

607

Глава  V

***
Теперь приближалась станция Кутиха, и мы с нетерпением стали ждать обещанной выручки. Кому-то из нас почудилась даже отдаленная ружейная стрельба. Однако же это была лишь игра напряженного
воображения. На самом деле непрерывный хвойный лес, тянувшийся
по обеим сторонам дороги, хранил полное молчание.
Стали ждать напряженно внезапной остановки поезда, но таковой не было, и потрескивавшие вагоны, хотя и медленно, но катились
вперед. Но вот и станция. Поезд наш останавливается. Мы молча и с недоумением переглядываемся. На станции полное спокойствие и обычный распорядок жизни. Дежурный, продержав нас пять минут, отправляет дальше.
— Если выручка обещана нам у Кутихи, — г​ оворит Андогский, —​
то это вовсе не означает, что она должна быть до станции, она может быть
и после нее. Одним словом, ее надо ожидать с минуты на минуту.
Однако же проходит четверть часа, проходит полчаса, а поезд наш идет безостановочно вперед и наши надежды на помощь слабеют все более и более. Очевидно, последняя или не могла быть подана, или же просто опоздала. Через час следования уже всякие надежды
на выручку были нами оставлены. Было несомненным, что большевики, оторвав нас от наших семей, увозили нас в какую-то неизвестную
и опасную даль…
После нашего освобождения выяснилось, что сотня казаков, направленная, чтобы перехватить наш эшелон, действительно была выслана, но, двигаясь по плохим лесным дорогам, испорченным к тому же дождями, сильно запоздала и вышла к станции Кутихе уже через несколько
часов после нашего проезда.

***
По прибытии на станцию Егоршино (узел железных дорог
на Ирбит и Алапаевск) мы наблюдаем чрезвычайно характерное явление, рисующее тогдашнее отношение местного населения к большевикам и к Красной армии.
Как на Великом Сибирском пути, так и на Уральских железных
дорогах, несмотря на наличность станционных буфетов, перед приходом поездов вдоль полотна дороги обыкновенно вытягивается длинный
ряд лотков, на которых мужики и бабы окрестных деревень продают
продовольствие. Тут можно получить и хлеб, и молоко, и масло, и яйца,

608

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

и шаньги (особые ватрушки из ржаной муки с творогом или картофелем), и даже жареную птицу.
Многие из наших слушателей возлагали большие надежды
на наличность таких лотков на станции Егоршино, чтобы запастись
провизией.
Однако же когда поезд подошел к этой станции, то лотки около нее, действительно, оказались и даже в большом количестве, но продавцов при них не было и они были абсолютно пусты. Оказалось, что
крестьяне, узнав от станционного начальства, что идет поезд, везущий
«красную» академию, убрали весь товар и сами ушли, не желая ничего
продавать большевикам.

***
К вечеру наш поезд прибыл в Алапаевск, где нам суждено было
простоять довольно долго и за время этой стоянки провести, в буквальном смысле слова, касательную к расстрелу или вообще к смерти.
Как только поезд подошел к станции, дежурный по станции
предупредил дежурного по эшелону слушателя, что придется простоять
час, а может быть, и несколько часов, так как путь не свободен. Так как мы
к этому уже привыкли, то это и не произвело на нас особого впечатления,
и мы решили прогуляться по городу. Однако последний ничего замечательного собою не представлял и был обыкновенным русским провинциальным, захолустным городком с грязными улицами, трактирами и фабричным оттенком, ввиду находившегося около него чугунного завода.
Гуляя по городу, мы и не подозревали, что всего за несколько
дней до нашего прибытия в окрестностях этого захолустья были варварски умерщвлены представители царской фамилии.
Когда мы вернулись на станцию, Андогский сам отправился к дежурному по станции, чтобы разузнать про отправление. Он возвратился
весьма скоро и сказал, что, по словам дежурного, поезд отправить еще нельзя.
Прошло еще более часа времени, как мы заметили на станции
некоторое оживление среди служащих и, по тому, что некоторые из них
глядели в сторону Екатеринбурга, поняли, что оттуда ожидается поезд.
Через некоторое время, действительно, послышался стук приближавшегося поезда, и мимо нас прошел новый локомотив, влекший
за собою ряд больших прекрасных пульмановских спальных вагонов.
Около нас вновь прибывший поезд остановился, и мы заметили, что
во всех вагонах были спущены шторы, а на концах вагонов, на площадках, стояли вооруженные матросы.

609

Глава  V

Андогский, встав, быстро задвинул дверь нашего вагона.
— Это, наверное, поезд с комиссарами из Екатеринбурга, — т​ ихо
сказал он, — у
​ же удирают в Пермь. Вероятно, Екатеринбург уже взят или
будет взят каждую минуту. Нам надо сидеть тихо, не привлекая на себя
внимание. Я это уже сказал по вагонам. Они теперь, вероятно, озлоблены из-за неудачи и смогут выместить на нас.
Через некоторое время в наш вагон с другой стороны постучались. Это был дежурный по эшелону, крайне распорядительный и толковый слушатель капитан К. Он доложил, что это, действительно, поезд
с комиссарами, уехавшими из Екатеринбурга, но последние все спят,
так как буквально весь поезд пьян, не исключая даже и часовых матросов. Оставлению ими Екатеринбурга предшествовала, видимо, беспробудная оргия, и они от нее еще не очухались.
— Передали ли вы по вагонам мое приказание задвинуть двери
к той стороне? — ​спросил его Андогский.
— Передал, господин полковник, — о
​ твечал К., — ​а также передал ваше требование, чтобы никто не вылезал из вагонов к стороне
­комиссарского поезда и чтобы вообще по возможности не проявляли своего существования.
— Хорошо, — ​сказал Андогский, — ​наблюдайте, пожалуйста,
за этим, но сами оставайтесь с этой стороны поезда. Предупредите, что
теперь надо быть особенно осторожными. Вероятно, их сейчас же отправят дальше?
— Думаю, господин полковник, — ​отвечал К. и прошел далее
вдоль поезда.
Между тем прошло около двадцати минут, а поезд с комиссарами не трогался далее. Соседство это уже начинало нам надоедать, тем более что комиссарский поезд стал проявлять некоторое оживление. В одном из вагонов поднялась штора, и в окно посмотрело какое-то волосатое
лицо с заспанными глазами, а часовой-матрос у одного из вагонов начал
по чьему-то адресу непечатно ругаться.
Наконец, у нашего вагона снова появился капитан К.
— Почему же их не отправляют? — ​спросил нервно озабоченный Андогский.
— Да потому, господин полковник, что железнодорожники некстати проявляют дурацкий формализм, — ​отвечал К. — ​Я сейчас был
у дежурного по станции, и там идет пререкание между ним и дежурным
по комиссарскому поезду, тоже, кстати сказать, полупьяным. Последний
требует, чтобы их немедленно отправляли, а начальник станции, находящийся тут же, доказывает, что по железнодорожным правилами поезд академии, как ранее прибывший, должен быть и отправлен раньше.

610

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Экие идиоты! — ​рассердился Андогский. — ​Да они еще более
озлобят комиссаров на нас.
— Да, это прямо нам медвежья услуга, — ​отвечал К.
— Разъясните это, пожалуйста, этому дураку начальнику станции, — ​сказал Андогский, но затем, подумав, прибавил: — Н
​ ет, погодите, я сам пойду с вами.
С этими словами он вылез из вагона и ушел с капитаном К. Между тем в поезде комиссаров началось определенное пробуждение.
Послышались голоса, хлопанье дверьми, стали подниматься шторы
и в других окнах, и где-то даже затянули «Шарабан» I. Время томительно тянулось, и казалось, что мы никогда уже не уедем.
Как вдруг до наших ушей долетел стук вновь приближающегося поезда. Мы недоумевали. Действительно, вскоре по другую сторону
от нас показался паровоз и с ним 4–5 товарных вагонов, наполненных
какими-то изобильно вооруженными людьми. Вновь прибывший поезд
остановился также около нашего.
Таким образом, мы находились теперь между двумя подвижными составами, из которых левый вез пьяных комиссаров. Но кто же
был в правом?
Ответ на этот вопрос скоро явился.
— Что за поезд? — ​послышался грубый голос из вновь прибывшего состава.
— Академия из Екатеринбурга, — ​ответил приближающийся голос Андогского, и вскоре он влез в вагон и быстро задвинул за собою дверь. По адресу академии послышалось далеко не печатное пожелание.
— Час от часу нелегче, — ​сказал вполголоса мрачный Андогский, — ​это прибыли анархисты-коммунисты, те самые, которые в Екатеринбурге настаивали на нашей ликвидации. Теперь мы между двух огней. Ничтожный предлог, пустой случай, и нам придется плохо.
— Ну, а как же насчет отправления? — ​спросил я.
— Да мне удалось настоять на отправлении комиссаров вперед только тем, — о
​ твечал Андогский, — ​что я дал подписку, что академия на эту неправильность жалобы не подаст. Вот уж именно усердие
не по разуму! И какие теперь могут быть жалобы?
— Но не было бы теперь нового осложнения? — ​спросил Рябиков, кивнув в сторону поезда анархистов. — ​Теперь эти господа пожелают, чтобы и их отправили раньше нас. Пока дело шло о том, чтобы акаде-

I

«Шарабан» — п
​ опулярная песня времен Гражданской войны.

611

Глава  V

мия не попала в руки белых, нас торопили и посылали вперед, но теперь,
когда идет речь о спасении собственной шкуры, все будут стремиться, наоборот, уехать пораньше нас.
— Да, возможно, — ​сказал Андогский, — ​что опять железнодорожники начнут некстати проявлять служебную справедливость, и тогда нам может быть плохо.
Мы сидели в волнении, но тихо в затворенном вагоне, ожидая
дальнейшего. Скоро появился снова капитан К. Он влез в вагон и доложил Андогскому, что, действительно, анархисты требуют отправки их
за поездом комиссаров, но начальник станции категорически отказывается, заявляя, что для поезда начальства он еще мог сделать исключение,
но не может делать этого для всех других.
— Анархисты угрожают расправой, но он не сдается, — ​прибавил К., — и
​ я ушел из дежурной, чтобы своим видом не дразнить их.
Между тем раздался свисток, и комиссарский поезд медленно начал двигаться. От одного из нежелательных соседей мы освобождались. Прошло еще с полчаса, но ни наш поезд, ни поезд анархистов
не трогался.
Наконец, снова появился К. Он влез в вагон и тревожно поведал,
что железнодорожное начальство осталось неумолимо и нас через несколько минут отправят. По его словам, анархисты были страшно озлоблены на нас и грозили в отместку расправиться с нами в Перми.
— Я сказал об этом начальнику станции и еще раз просил его
пропустить их вперед, но он отказался и сказал, что в Перми мы будем
в безопасности от них, так как наш эшелон передадут прямо на станцию
Пермь‑2 — б
​ лиже к Каме, а их остановят на станции Пермь‑1, и мы будем
удалены от них на довольно большое расстояние.
Вскоре, действительно, раздался свисток нашего поезда, и мы
с не очень приятным чувством двинулись далее. Из поезда анархистов
послышались по нашему адресу площадная ругань и угрозы вспомнить
нам это в Перми. Наш эшелон безмолвствовал и скоро удалился от Алапаевска, который, при неблагоприятном стечении обстоятельств, мог стать
для нас, как и для членов царской фамилии, могилой.

***
Мы прибыли в Пермь на следующий день, незадолго до полудня. Здесь нас ожидало приказание Берзина: выгрузившись с железной
дороги на станции Пермь 2-я и погрузившись на приготовленный пароход с баржей, отправиться вниз по Каме.

612

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Поручив выгрузку наших вещей и доставку их на пристань служителям академии, мы все отправились в город, и в том числе Андогский — к
​ Берзину, а мы с Рябиковым — ​посмотреть город и пообедать.
Нас повез хотя и старый, но словоохотливый извозчик, не скупившийся на нелестные эпитеты по адресу большевиков и их режима,
но, остерегаясь провокации, мы не реагировали на его слова.
Город произвел на нас не только печальное, но просто удручающее впечатление. По сравнению с ним не бывший тогда даже губернским
городом Екатеринбург казался просто столицей. Широкие грязные улицы, одноэтажные и двухэтажные деревянные и каменные, тоже грязноватые, дома, бедность растительностью и повсюду шатающиеся, тоже
грязные и распущенные красноармейцы — в
​ се это давало картину не губернского, а захудалого уездного города средней России. Единственной
красотой города была величественная Кама с ее высокими, большей частью лесистыми берегами.
Проехав по нескольким улицам, побывав на грязноватой, небрежно содержавшейся набережной и окончательно убедившись, что
смотреть в Перми абсолютно нечего, мы спросили извозчика: не знает ли
он, где бы можно было сытно и недорого пообедать?
— Да езжайте в офицерскую столовую, — с​ казала он, — т​ ам теперь
много народу обедает, и все больше — ​господа, — п
​ рибавил он вполголоса,
обернувшись к нам и многозначительно подмигнув. Опасаясь, однако, что
он хочет везти нас в столовую красноармейских офицеров и совершенно
не собираясь посещать ее, мы спросили его: что это за офицерская столовая? Он объяснил нам, что эту столовую держат жены старых русских, царских офицеров, которые сами и прислуживают и тем и кормятся.
Мы отправились туда. В небольшом помещении, по-видимому,
ранее занятом каким-нибудь магазином, теперь, при большевиках, прекратившем свое существование, с ходом прямо с тротуара, была, действительно, масса народу, и мы с трудом получили отдельный столик. Прислуживали, действительно, интеллигентные женщины и девушки, бывшие
матерями, женами и сестрами бывших офицеров, и тогда нам было еще
как-то странно и грустно видеть их в роли прислуги, то есть видеть ту картину, которая впоследствии в эмиграции стала обыденной и почти что нормальной. Нас недорого и прилично накормили почти что домашним обедом, и мы, снова водворившись на извозчика, отправились на пристань.
У пристани, к которой одна за другой подъезжали подводы
с имуществом академии, стоял довольно большой пароход «Феодор»
братьев Каменских, и на него грузилось наше имущество.
С правого борта у парохода была пришвартована баржа, предназначенная для академических верховых лошадей и служителей при

613

Глава  V

них, так что пароход имел вид обычной теперь мотоциклетки с люлькой.
Часть служащих академии и слушателей уже была на пароходе, часть,
как и мы, прибывала, вещи грузились.
Мне была отведена каюта вместе с Андогским и правителем
дел академии полковником Смеловым. Это была прекрасная большая
треугольная каюта с тремя диванами-койками, с умывальником и столом посредине, освещавшаяся, конечно, электричеством. После тряского и грязного товарного вагона, освещенного единственной стеариновой
свечой, разместиться в ней было весьма приятно.
Пароход содержался очень хорошо и совершенно не носил на себе отпечатка керенщины и большевизма, столь заметных и ощутительных на тогдашних железных дорогах. Однако же персонал парохода, начиная с капитана его Т. — п
​ риземистого, плотного человека с огромной
седеющей бородой и до последнего матроса, относился к нам не то чтобы неприязненно, а как-то искусственно холодно и сдержанно, что мы
объясняли себе их большевистским настроением.
Столовая парохода была большая и комфортабельная, но буфетная стойка была абсолютно пуста, и лакеи столовой тоже посматривали
на нас с каким-то негостеприимным любопытством.
Мне, к сожалению, никогда не приходилось в мирное время путешествовать по Волге и Каме, но, видя комфорт и благоустройство, оставшиеся еще от прежнего времени на пароходе, легко верилось, что эти путешествия в прежних условиях были истинным удовольствием.
Отправление наше должно было быть по обычному расписанию уже вечером, но еще до наступления темноты. За час до отправления на пароход прибыл из штаба 3-й Красной армии Андогский, и от него мы, во‑первых, узнали конечную цель нашей эвакуации, а во‑вторых,
получили радостную весть вообще, но поселившую в нас тем не менее
некоторую печаль, ввиду выяснившейся неизбежной, более продолжительной разлуки с нашими семьями.
Андогский сообщил нам, что Берзин, очень довольный тем, что
академический персонал удалось увезти и он не попал к белым, передал ему, что местом перевозки академии избрана Казань, куда академия
и должна быть доставлена на пароходе «Феодор» по Каме и Волге.
Второе известие, обрадовавшее нас за наши семейства, было то,
что во время нахождения Андогского в штабе 3-й Красной армии Берзиным было получено по телеграфу донесение о взятии Екатеринбурга белыми. Город был взят 13 июля I, то есть на следующий день после нашего
I

Мемуарист неточен. Екатеринбург был занят группой войск полковника
С. Н. Войцеховского 25.07.1918 (12.07.1918 по старому стилю).

614

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

­ тправления, причем взятие его было почти бескровным, и город, и жио
тели совершенно не пострадали, так как красные просто бежали.
Таким образом, наши близкие, слава Богу, уже избавились
от большевистского ига! Однако же теперь между нами и ими стал фронт
враждебных сторон, и было совершенно очевидным, что скорое воссоединение наше с семьями, на которое все продолжали неуклонно надеяться, едва ли стало возможным и, по всей вероятности, должно было оттянуться на недели, а может быть, и месяцы.
Когда день уже стал клониться к вечеру, погрузка была окончена,
и пароход стал готовиться к отплытию. На пристани собрались нас проводить наши слушатели, состоявшие в штабе 3-й Красной армии. Они
желали нам счастливого пути и скорейшего соединения с нашими близкими. Как это ни странно, но теперь мы завидовали им. У них, остававшихся ближе к фронту, чем мы, которых увозили в глубь царства большевиков, было гораздо больше шансов на скорейшее освобождение, чем
у нас. Но вот пароход отвалил, и мы поплыли.
За все время плавания нашего по красавице Каме, продолжавшегося в течение нескольких дней, мы не уставали любоваться этой действительно восхитительной и мощной рекой и ее величественными,
гористыми берегами, покрытыми большей частью огромными дремучими хвойными лесами. Река настолько грандиозна и полноводна, что
невольно приходило в голову известное остроумное выражение пермяков, что еще неизвестно: Кама ли впадает в Волгу или, наоборот, Волга
в Каму?
Когда наступил вечер и захотелось напиться чаю, то мы направились в столовую и, войдя в нее, были поражены происшедшей в ней
переменой. За столами, накрытыми белоснежными скатертями, сидели
и пили чай и ужинали некоторые из наших слушателей. Буфетная стойка была заставлена, как в мирное время, закусками, лакеи предупредительно и любезно обслуживали посетителей.
Недоумение наше разъяснил находившийся уже среди слушателей и потому бывший уже в курсе дела веселый и жизнерадостный полковник Сурнин. По его словам, когда капитан парохода получил из штаба армии наряд перевезти «красную» академию, то и он, и служащие
парохода не очень-то этому обрадовались. Им представилось нашествие
на чистый и в большом порядке содержавшийся пароход полукультурной, грязной, своевольной и распущенной красноармейской публики,
и они решили, за невозможностью открыто противиться этому, держать
себя строго формально, выполняя лишь свои обязанности, но никакого
гостеприимства и особой услужливости не проявлять, а буфетчик, опасаясь самовольного и бесплатного расхватывания из буфета, так просто

615

Глава  V

приказал стойку последнего очистить и подавать лишь строго необходимое. Этим и объяснялось холодно-сдержанное поведение всех во время
нашей погрузки.
Однако же вскоре после отплытия нашего из Перми наши слушатели старшего класса разъяснили им истину, и произошла полная перемена декорации.
— «Так значит — ​едут настоящие господа?» — ​спрашивали лакеи, — ​передавал нам Сурнин.
— Не только господа, — о
​ тветили им, — н
​ о среди них и профессор, и генералы.
И вот буфетная стойка тотчас же заполнилась, на столах появились чистые скатерти, были разложены меню и т. д.
— Уж извините, — п
​ ередавал Сурнин нам слова буфетчика, —​
икры не можем предложить, теперь доставать ее очень трудно, да и стерлядок мы из-за этого слуха о красноармейщине не запасли, но по дороге
запасем. Будете довольны-с.
Вскоре в столовой появился и капитан парохода Т. В молодости он служил в военном флоте, но, дослужившись до чина лейтенанта,
вышел в отставку и поступил в пароходную компанию братьев Каменских. Это был типичный морской волк. В белоснежном кителе, с брюшком и подернутой сильной проседью бородой почти до пояса, с низким,
басистым, звучавшим как труба голосом, он был очень симпатичным
и обязательным человеком и сразу же всех нас расположил в свою пользу. С большевизмом он примирился подобно нам, лишь внешним образом, но внутри был непримиримым и беспощадным его врагом. На пароход свой он смотрел как на свое «Я» и потому особенно болезненно
отнесся к полученному им приказанию перевозить на нем «красную»
академию. Среди служащих парохода он поддерживал железную дисциплину и пароход содержал в идеальном порядке, при этом, хотя для достижения этих целей он и не брезговал подчас старорежимными приемами вроде подзатыльников и затрещин, но служащие, боявшиеся его
как огня, в то же время его очень любили: «С ним не пропадешь», — ​говорили они. Поэтому, несмотря на бывшее уже повсюду разложение, пароход «Феодор» был как бы оторвавшейся частицей прежней, дореволюционной России, каким-то чудом остававшейся среди большевиков.
За разговорами с этим симпатичным человеком, видавшим,
кстати сказать, весьма многое на своем веку, прошел вечер, и мы, еще
подышав на палубе чистым и свежим речным воздухом, при стоявшей
теплой летней ночи, разошлись спать.
На следующий день первой крупной нашей остановкой был
уездный город Пермской губернии Елабуга, являющийся родиной из-

616

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

вестного нашего пейзажиста И. И. Шишкина I, столь мастерски представлявшего на своих картинах лес.
Глядя на бесконечные вековые леса, расстилавшиеся по берегам Камы и окружавшие и Елабугу, становились понятными и пристрастие Шишкина к лесу, и его необычайное мастерство в изображении лесной глуши, среди которой он вырос, мастерство столь высокое, что, глядя
на его картины, кажется даже, будто чувствуется лесная сырость и хвойный запах.
Так как в Елабуге пароходу предстояло стоять около двух часов, то Рябиков, у которого, как оказалось, в городе жили какие-то дальние родственники, с разрешения Андогского отправился в город навестить их.
По возвращении из города он сообщил мне, что от родственников своих он получил несколько адресов их хороших знакомых в Казани, у которых, в случае надобности, он мог остановиться сам и к которым мог направить и меня.
Незадолго до отправления нашего из Елабуги разыгрался весьма показательный инцидент, рисующий, с одной стороны, капитана Т.,
а с другой — ​переживавшееся время.
По сравнению с другими пристанями, к которым приставал наш
«Феодор», пристань Елабуги представляла собою и большее многолюдство, и потому и большее оживление. На пристани толпился разный люд,
пришедший ко времени прибытия парохода: или для продажи чего-нибудь, или просто собравшийся поглазеть от нечего делать. Посторонних
пассажиров на пароход не пускали, и если таковые на пристани и находились, то стоящий у сходней дежурный матрос, при попытке их взойти
на сходни, возвращал их обратно. В большинстве случаев пассажиры беспрекословно повиновались, иногда ворчали и ругались, но не более того.
И вот, когда свисток парохода уже пронзительно просвистел и стоявшие у сходней матросы готовились их убирать, на сходни
устремились три мужика, из которых первый был в солдатской, хотя
и до крайности заношенной и изорванной шинели. Все они были с разными мешочками, узелками и коробками. По всей вероятности, это были размножившиеся и установившиеся в то время типы, известные под
названием «мешочников».
Несмотря на окрик одного из матросов, стоящих у сходней, мужик не повернул назад, а быстро продолжал подниматься на пароход.
Матрос преградил ему путь.

I

Шишкин Иван Иванович (13.01.1832–08.03.1898) — ​художник-пейзажист.

617

Глава  V

— Сказано вам, что пароход не пассажирский, нельзя! — ​громко сказал он.
— Чего нельзя? — ​дерзко закричал на него первый из мужиков. — Н
​ оне все можно, все могут ехать.
— Где такие правила, чтобы ехать было нельзя? Всюду можно! —​
закричал другой из мужиков. — ​Вот сядем, да и все тут.
— Нельзя! — ​уже закричал и матрос и пытался удержать их. Однако же мужики напирали, и первый из них, в солдатской шинели, рыжий, с наглыми глазами, навалился на матроса, и, вероятно, они пролезли бы на пароход.
— Морозов! Чего зеваешь! — ​раздался вдруг, как из бочки, вблизи бас капитана Т.
Другой матрос, стоявший у сходней, услышав голос капитала,
как пуля сорвался с места и, размахнувшись, закатил первому из нахалов
здоровенную затрещину. Удар был, видимо, сильный, так как мужик чуть
не упал, разронял свои мешки на сходни, потерял шапку и был совершенно ошеломлен. От нахального тона он сразу же перешел в плаксивый:
— За что же это драться? Где ж это видано, чтобы драться? Нешто
суда на вас нет? — и
​ стал торопливо подбирать свои пожитки.
Но другой мужик не угомонился, а еще настойчивее лез вперед.
— Ах, ты драться! — ​вопил он, угрожающе размахивая руками. — ​Так я те покажу!
На пристани, среди толпы послышались сочувственные ему восклицания и брань по адресу матросов. Минута была неприятная и решительная.
Однако же не успел он сказать своих последних слов, как подлетевший к нему как мячик, несмотря на свои внушительные размеры,
капитан Т. здоровенной оплеухой сбил его с ног так, что тот покатился
по сходням и также растерял все свои пожитки.
— Это вам не керенщина! — ​прогремел Т. — ​Живо собирайте
свое барахло. Убирать сходни!
На пристани раздался дружный взрыв хохота, и симпатии, несомненно, разом перешли на сторону капитана.
— Вот те и сел! — ​раздался насмешливый голос из толпы. —​
И важно! И поделом! Не лезь! Не пущают — ​не лезь! Правильно, капитан!
Сходни были убраны, и пароход, заработав колесами, отделился
от пристани и медленно двинулся вниз по Каме.
— А вы — ​энергично, — ​сказал капитану оказавшийся тут же
Андогский.
— А то как же? — с​ казал с невозмутимым видом, как будто ничего не произошло, Т. — ​Всякая власть должна быть энергична, иначе

618

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

она не власть. Поверьте мне, — ​прибавил он всем нам, окружавшим его,
вполголоса, — ​что, если бы Временное правительство было бы энергичнее, мы бы не переживали теперь всего этого безобразия.

***
Если не ошибаюсь, в Чистополе нас ожидало новое радостное
известие, принесенное нам тем же капитаном Т. Успехи белых, видимо,
росли и ширились, и чехами был занят Симбирск.
Это известие дало мне мысль о возможности для нас, на пароходе же, перейти в распоряжение противобольшевистских сил. Для этого
надо было лишь, выйдя из Камы в Волгу, повернуть не направо — ​к Казани, а налево — ​к Симбирску. Я поделился своей мыслью с моими соседями по каюте: Андогским и Смеловым. Им эта мысль очень понравилась.
— Это идея! — ​сказал Андогский. — ​Капитан Т., несомненно,
отнесется вполне сочувственно к твоей мысли. Он ведь спит и видит
­избавиться от большевиков. Но есть, однако же, как всегда, и возражения. Первое — ​это то, что если большевики наблюдают течение Волги,
то они, конечно, никогда не позволят нам повернуть к Симбирску. Второе — э​ то то, как отнесутся к самовольному изменению нами маршрута
наши слушатели младшего класса — ​красноармейские офицеры? Ведь
они также могут нам помешать в этом. А не следует забывать, что их больше, чем нас и слушателей старшего класса, вместе взятых.
— Мне кажется, — о
​ твечал я, — ч
​ то наше намерение надо от них
скрыть всеми мерами и лишь потом поставить их перед совершившимся уже фактом.
— Это — ​разумеется, само собою, — о
​ твечал Андогский. — Я
​ думаю даже, во избежание преждевременного разглашения тайны и излишней болтовни, не объявлять этого до поры до времени и слушателям
старшего класса. Но членов конференции я обязан предупредить. Поэтому, будь добр, — ​обратился он к полковнику Смелову, — ​попроси сейчас собраться сюда в нашу каюту всех членов конференции на экстренное заседание.
— Разреши лишь прежде, Александр Иванович, — ​сказал осторожный Смелов, — д
​ оложить еще одно возражение против предложения
Михаила Александровича. Что капитан Т. отнесется к нашему плану сочувственно, не подлежит никакому сомнению, но как отнесутся к нему
матросы и вообще служащие парохода? А ведь они могут, при желании,
оказать нам наиболее существенное противодействие.

619

Глава  V

— Ну, мне кажется, нам всем ясно, — в
​ озразил Андогский, — ч
​ то
Т. на пароходе — и
​ бог, и царь, и о неповиновении ему экипажа не может быть и речи. Но, конечно, в случае, если конференция одобрит наш
план, то я должен буду, прежде всего, переговорить с Т., узнать его мнение и убедиться в его уверенности в успехе. Так иди же приглашать членов конференции.

***
Когда конференция собралась, Андогский, приняв все тщательные меры, чтобы собеседование на ней не могло быть подслушано, вполголоса, в кратких, но ясных словах ознакомил всех с задуманным планом.
Нечего говорить, что идея встретила всеобщее сочувствие, а у некоторых, более экспансивных наших сотоварищей вызвала даже восторг.
— Вот — ​чудесная идея, — ​сказал профессор полковник Коханов, — н
​ е только присоединиться к чехам самим, но и преподнести им
прекрасный пароход для плавания по Каме и Волге.
При обсуждении плана были обдуманы все «за» и «против»
него, причем были высказаны против и вышеизложенные уже соображения. В заключение было решено, прежде всего, просить Андогского
конспиративно поговорить с капитаном и, по выяснении его мнения, готовности и уверенности в успехе, держать замысел в полной тайне лишь
среди членов конференции, совершенно скрыв его от всех без исключения слушателей.
Между прочим, кто-то, поддерживая идею замысла, высказал
соображение, что и время нашего выхода из Камы в Волгу благоприятствует успешному выполнению плана, так как приходится, кажется,
на поздний вечер и, таким образом, нашему повороту на Волге влево будет способствовать темнота.

***
Переговоры Андогского с капитаном продолжались не очень
долго, и он скоро вернулся в каюту вполне удовлетворенный.
— Капитан очень обрадовался нашему замыслу, — ​сказал он, —​
и всецело готов содействовать его выполнению. Он говорит, что по получении известия о взятии Симбирска эта же идея пришла и ему в голову и он
сначала даже хотел осуществить ее без нашего согласия, но потом решил
переговорить со мною и был в этом мною предупрежден. Единственным

620

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

возможным препятствием осуществлению нашего плана он считает именно то, что большевики после взятия у них Симбирска, очевидно, наблюдают течение Волги к стороне Казани, и наиболее удобным для такого наблюдения местом он считает именно место впадения Камы. В таком случае их
сторожевые суда сделают все возможное, чтобы не допустить нас повернуть
налево, и не остановятся даже перед тем, чтобы попросту потопить нас.
— Спрашивал ли ты его, Александр Иванович, — ​поинтересовался Смелов, — н
​ асчет возможности нежелания команды парохода следовать на Симбирск?
— Спросил, но он только улыбнулся в ответ на это. Он говорит,
что уверен в своем экипаже, как в самом себе. «Для меня, — ​сказал он, —​
матросы, если я потребую, попрыгают сейчас же в воду». Кроме того,
по его словам, все они воспитанные им в духе порядка, ненавидят большевиков как элемент прежде всего беспорядка и с удовольствием удерут от них. В крайнем случае, если бы какой-нибудь несогласный или
недовольный и явился бы, то он с ним поступит, по его выражению, как
Стенька Разин с персидской княжной, то есть отправит за борт. Вообще,
как вы знаете, это мужчина решительный, и когда я ему указал, что у нас
есть красные слушатели, которые могут попытаться помешать нашему
замыслу, то он ответил, что всякий, пытающийся помешать и вмешивающийся в управление пароходом, кто бы он ни был, также немедленно же
будет обращен в персидскую княжну.
— Ну, в таком случае, — ​сказал Смелов, — ​нам остается только
надеяться, что большевики не наблюдают теперь Волгу.
— Надеяться на это, — о
​ твечал Андогский, — п
​ о-моему, не очень
следует, так как это маловероятно, и капитан Т., кажется, того же мнения.

***
Однако же по свойству человека ожидать именно того, на что
он надеется, мы с нетерпением стали ожидать приближения нашего
к устью Камы. Состояние наше напоминало то, которое мы уже испытывали на горнозаводской железной дороге при приближении к станции
Кутиха, где нас должны были перехватить и освободить казаки.
Когда начало темнеть, многие из членов конференции находились на палубе, несмотря на довольно свежий ветер, а полковник Смелов,
вооружившийся даже биноклем, внимательно смотрел вперед.
Кама достигла здесь своей наибольшей ширины, мощности и величия, берега отошли еще дальше, и уже казалось, что пароход наш плывет не по реке, а по большому озеру.

621

Глава  V

Капитан с Андогским также были на палубе, и первый из них
также по временам вглядывался вдаль в бинокль. Я подошел к ним. Вдруг
Т. опустил бинокль и тихо сказал нам:
— Плохо дело. Кажется, видны огни.
Неужели же предчувствие его и Андогского оправдалось и большевики стерегли устье Камы? Не хотелось верить.
— Но, может быть, это — п
​ ристань? — ​спросил я.
— Нет, это почти наверное — с​ удовые огни, — о
​ твечал капитан.
Скоро, действительно, и не вооруженному глазу стал виден ряд
разноцветных огней, несомненно принадлежавших судам. Последних
было несколько, и стояли они как раз при впадении Камы в Волгу. Нахождение их здесь, конечно, не было вызвано исключительно прибытием нашего «Феодора», а было необходимо большевикам для наблюдения
за Камой и Волгой вообще.
Вскоре стали видны и самые суда. Это были большей частью
большие буксирные пароходы, вооруженные большевиками, как оказалось впоследствии, мелкокалиберной артиллерией и пулеметами; при
некоторых из них стояли баржи с вооруженными людьми.
— Сорвалось! — ​сказал словами Кречинского тихо Андогский
капитану.
— Да, — ​отвечал тот, — ​не вышло. Сейчас будем поворачивать
налево I.
Между тем от одного из пароходов отделилась светящаяся точка, направившаяся наперерез «Феодору». Это была большая лодка, с фонарем на носу и с несколькими вооруженными людьми. Она быстро приближалась к нам. Т. прошел на нос парохода и взял рупор.
— Кто идет? — ​послышался в рупор же окрик с лодки.
— Военная академия из Перми, — п
​ розвучал в ответ в рупор бас Т.
— Красная академия? Куда следует? — с​ нова послышался ­вопрос.
— В Казань, — б
​ ыл ответ.
— Путь свободен, — ​раздалось с лодки, и последняя начала медленно от нас отдаляться.
Противно было слышать наименование нас красной академией,
но приходилось мириться. Пароход стал медленно поворачивать на северо-запад. Последняя надежда освободиться от большевиков отпадала.
Теперь мы ехали уже в гущу коммунизма, и как нам освободиться от него — ​было для всех нас почти неразрешимым вопросом. С такими грустными мыслями мы разошлись по каютам.

I

Казань находится правее впадения Камы в Волгу.

622

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
На следующий день, после полудня, мы прибыли в Казань. Причалив у одной из многочисленных пристаней, мы стали ожидать приказания для выгрузки. Андогский высадился на берег и направился в город
к командовавшему Восточным красным фронтом Вацетису I.
Прошел час, прошел другой, но ни Андогский не возвращался, ни приходило приказание о выгрузке. Капитан Т. также уехал в город в агентство пароходной компании. Мы, скучая, ждали на пароходе,
но, откровенно говоря, особенного желания ступить на берег не ощущалось, до того этот берег был не привлекателен.
Город находится далеко, и его не было видно, а набережная
с пристанями имела обычный вид порта, да еще порта большевизированного. На ней находились всевозможные неприветливые склады, шмыгали грузчики и ломовые, среди которых было видно много т­ атарских лиц,
была грязная мостовая, и бродили какие-то представители пролетариата и вооруженные матросы.
С берега глядели на нас не особенно дружелюбно и несколько
раз, с подозрительным любопытством, справлялись: что это за академия
прибыла в Казань?
Приближался вечер, а не было ни нашего начальника, ни приказания начать разгрузку. Наконец, незадолго до наступления темноты,
вернулся Андогский и тотчас же просил членов конференции собраться
на заседание в столовую.

***
Когда все собрались, он сообщил, что был у Вацетиса, был принят последним чрезвычайно любезно и вполне ориентирован.
— Он — ​латыш, кадровый офицер и бывший питомец нашей
академии, — ​сказал Андогский, — ​он кончил академию в бытность начальником последней генерала Леера, но кончил по второму разряду
и потому в Генеральный штаб не попал II. Однако же он вовсе не питаI

II

Вацетис Иоаким Иоакимович (11.11.1873–28.07.1938) — б
​ ывший полковник. Коман­
дую­­щий Восточным фронтом РСФСР (18.07–28.09.1918).
В действительности И. И. Вацетис окончил два класса Императорской Николаевской военной академии по 1-му разряду и дополнительный курс «успешно»,
но без причисления к Генеральному штабу. Кроме того, обучался он в академии никак не в бытность начальником академии Г. А. Леера (1889–1898), а при
Н. П. Михневиче (1904–1907) и Д. Г. Щербачеве (1907–1912).

623

Глава  V

ет к академии недоброжелательного чувства или иронии, как это часто
наблюдается, увы, именно у окончивших ее по второму разряду, а, наоборот, относится к академии с полным уважением и с удовольствием
вспоминает свое в ней пребывание. Он имел намерение выгрузить нас
здесь — в
​ Казани и в этом духе и послал распоряжение Берзину в Пермь,
но вчера получил из Москвы относительно нас приказание Троцкого.
Наркомвоен предписывал, ввиду еще большего приближения фронта
белых к Волге, эвакуировать академию глубже внутрь страны, и местом
нашей окончательной эвакуации избран город Муром Ярославской губернии, где академия и должна обосноваться. Порядок нашей эвакуации
в Муром еще не разработан, вследствие отсутствия у штаба фронта времени для этого из-за оперативной работы, но будет выработан через несколько дней, почему академии и приказано пока не разгружаться и ожидать приказания для дальнейшей эвакуации.
Слова эти на всех членов конференции произвели удручающее
впечатление. Водворилась томительная тишина. Было ясно, что с выполнением приказа Троцкого мы окончательно будем отрезаны от наших семей и окончательно и бесповоротно начнем служить большевикам. Для
меня, в частности, стало очевидным, что это приказание делало мое дальнейшее пребывание в академии невозможным и что я должен был для
спасения себя от большевиков и воссоединения с моими близкими теми или иными средствами, но во что бы то ни стало не покидать Казани.
Но как это сделать? Единственно — о
​ фициальным уходом из академии
и уничтожением, таким образом, необходимости обязательно следовать
за нею. Ввиду этого я, попросив слова, заявил Андогскому, что подаю в отставку по болезни и с академией в Муром следовать не буду.
Андогский был до крайности поражен моим заявлением.
— Но ведь это же может быть немедленно истолковано как саботаж советской власти. Ты очень рискуешь, — ​сказал он.
— Может быть, — ​отвечал я, — ​но следовать в Муром, вглубь
большевистской власти, и окончательно отдаваться им на службу, а также окончательно порывать с моей семьей я категорически не собираюсь,
и если моя отставка не будет принята, я, подобно Богословскому, просто
убегу.
— Но ведь это — ​также страшный риск, — ​возразил Андогский, — т​ ем более что и условия для бегства там и здесь совершенно различные. Там — ​кругом были леса, и большевики не были настороже. Богословский, как охотник, прекрасно в лесах ориентировался, здесь же
большей частью открытая равнина, укрыться — ​негде, в населенных
пунктах как раз легче всего попасться, а большевики, зная, что академия
прибыла, будут, конечно, зорко за ней наблюдать.

624

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— И тем не менее, Александр Иванович, — с​ казал я, — я
​ в Муром
не поеду и сейчас же вручу тебе прошение об отставке, а если оно принято не будет, то оставляю за собою свободу действий.
— Как знаешь, — ​отвечал Андогский, — ​но только я думаю, что
Вацетис отставку твою едва ли примет. Имей в виду, кроме того, что
я сейчас в городе узнал, что во главе здешней чрезвычайки стоит специалист сыска, неумолимый и жестокий до садизма известный Лацис I,
наилюбимейшее удовольствие которого составляет нахождение повсюду и уничтожение контрреволюционеров. Ты, как будто нарочно, идешь
ему в лапы.
Тем не менее я решения своего не изменил. Более того, многие
из моих сотоварищей — ​членов конференции стали меня поддерживать
и даже как будто некоторые из них склонялись к тому, чтобы принять
мое же решение. Было очевидно, что перспектива отъезда вглубь России
никому не улыбалась.
— Мне кажется, — с​ казал кто-то из моих сотоварищей, — ч
​ то надо принять способ действий, подобный тому, который мы с таким успехом приняли перед эвакуацией в Екатеринбурге.
— То есть? — ​спросил Андогский.
— То есть всячески оттягивать эвакуацию отсюда в надежде, что,
может быть, подойдет помощь. Эвакуироваться же лишь в крайнем случае под давлением большевиков.
— Но как это сделать? — с​ просил Андогский. — В
​ Екатеринбурге мы, оттягивая эвакуацию, могли ссылаться на время, необходимое для
укладки академии, здесь же мы в любую минуту готовы к движению.
— Мне кажется, что здесь оттяжку эвакуации должна сделать
не конференция, как в Екатеринбурге, а может и должен сделать сам штаб
Вацетиса, а именно — ​те из наших слушателей, которые в нем находятся.
Надо просить их конспиративно помочь нам в этом. Предлог же для оттяжки у них уже есть, и именно тот, который указал и сам Вацетис, то есть
неимение времени вследствие большого количества оперативной работы.
Мнение это встретило общее сочувствие и одобрение. После некоторого обсуждения конференция просила Андогского настоять перед
Вацетисом о выгрузке академии и возложила на него конспиративные
переговоры с нашими слушателями в штабе Восточного красного фронта.

I

Лацис Мартын Иванович (настоящие фамилия и имя — ​Судрабс Ян Фридрихович) (16.12.1888–20.03.1938) — в
​ идный деятель ЧК — О
​ ГПУ. Председатель ЧК
и военного трибунала 5-й армии Восточного фронта, председатель комиссии
по борьбе с контрреволюцией на Чехословацком фронте (1918).

625

Глава  V

После некоторых, правда кратковременных, колебаний Андогский согласился и, хотя был уже вечер, снова сошел на берег и уехал в штаб фронта.
Однако же через полчаса после его отъезда вернувшийся на пароход капитан Т. получил по телефону непонятное ни для кого приказание Вацетиса отчалить от пристани и поставить пароход на середине реки недалеко от нее.
Приказание это, действительно, повергло всех в недоумение. Капитан Т. находил единственное объяснение этому в том, что, вероятно,
ночью ожидается прибытие какого-нибудь парохода, который должен
немедленно же ночью приступить к экстренной разгрузке, например,
с какими-нибудь спешно необходимыми для фронта боевыми или продовольственными припасами.
Некоторые пессимистично настроенные из членов конференции усматривали в этой мере указание на близкое, может быть, в течение
ночи же или ранним утром дальнейшее наше отправление. Наконец, настроенные еще более пессимистически подозревали даже замысел большевиков потопить нас на середине реки среди ночи и во время сна и сослаться на несчастный случай.
Однако же это мнение, конечно, не выдерживало ни малейшей
критики, так как уничтожить нас большевики могли совершенно свободно, не губя для этого нужного для них парохода, и уж если даже думали
потопить непременно пароход, то могли сделать это не так неправдоподобно, то есть на виду у города, а или до Казани, или же еще лучше при
дальнейшей эвакуации.

***
Около 11 часов вечера на лодке вернулся с берега Андогский
и тотчас же просил собраться всех членов конференции на заседание
в той же столовой парохода.
По его словам, прежде всего, Вацетис просил передать членам
конференции, что никакие отставки от службы, даже по болезни, ввиду
военного времени им не принимаются. Далее, что он согласился на выгрузку академии и назначил ее на следующий день, причем предупредил, что члены конференции будут размещены в реквизированной гостинице «Волга», а академическое имущество — в
​ каком-то неподалеку
расположенном училище, название которого я за давностью не запомнил. Он говорил, что Вацетис говорил об академии в весьма теплом тоне и выразил желание через день или два по выгрузке лично посетить
нас, познакомиться и приветствовать своих бывших учителей.

626

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Наконец, Андогскому удалось уже установить и контакт с нашими слушателями, находящимися в штабе красного фронта, и заручиться их согласием и обещанием затянуть нашу дальнейшую эвакуацию.
— Слушатели, обещав мне, по мере сил и возможности, свою помощь, — с​ казал Андогский, — ​предупредили меня, однако же, что и без
умышленного затягивания эвакуации последняя может быть разработана не ранее двух-трех дней, а до этого еще бог знает, что может случиться. Они прибавили, что еще бóльшую заботу, чем академия, доставляет
Вацетису золотой запас России, находящийся также здесь и вывезти который из Казани необходимо возможно скорее.
Они же подтвердили, что еще накануне Вацетисом было получено из Москвы приказание Троцкого о дальнейшей эвакуации академии
в Муром, что Вацетис говорил по прямому проводу со всесильным тогда народным комиссаром по военным делам и уже докладывал ему, что
прямой опасности для Казани, а следовательно и для академии, от белых
пока не грозит и потому с эвакуацией торопиться нечего, а что, с другой
стороны, академия, находясь в месте пребывания штаба красного Восточного фронта, может своими научными силами быть полезной военным
операциям. Однако же Бронштейн, выслушав все эти доводы, не изменил своего решения и потребовал разработки плана эвакуации. При таких условиях Вацетис едва ли решился бы вторично докладывать по этому же вопросу и в том же духе Троцкому, не церемонящемуся в подобных
случаях, и единственным средством задержать академию в Казани являлась, действительно, искусственная затяжка ее эвакуации, которую можно было протянуть до одной недели. Наши слушатели, как уже сказано,
обещали в этом отношении свое содействие.
Мы разошлись по каютам, но ночь на середине Волги была проведена нами далеко не спокойно. На берегу, у пристаней, всю ночь слышались какие-то крики и ружейные выстрелы, мелькали огни, двигались
какие-то люди. Между тем никакого другого судна к нашей пристани
не приставало, и предположение о необходимости разгружать спешно
какой-нибудь другой пароход в течение ночи, высказанное капитаном
Т., естественно отпадало.
Когда стало рассветать, пароход наш, никуда за ночь не ушедший, получил приказание снова причалить и немедленно приступить
к разгрузке. Следовательно, также и предположение об отправлении нас
в течение ночи или под утро также не оправдалось. Невольно возникал
вопрос: почему же нас отвели на ночь от пристани на середину реки?
Ответ на этот вопрос получился вскоре же после нашего причала
к берегу. Оказалось, что на берегу Волги, у пристаней, к вечеру скопились
какие-то команды вооруженных матросов, по всей вероятности прибыв-

627

Глава  V

ших с фронта, которые и использовали ночь для самочинных обысков
на судах и пристанях с целью, конечно, грабежа и в поисках за контрреволюционерами.
Если бы пароход наш остался стоять ночью у берега, то, конечно, эти самовольные, распущенные и жестокие банды «красы и гордости
русской революции» имели полную возможность забраться на нашего
«Феодора», не имевшего к тому же никакой надежной охраны, и, пользуясь общим сном, попросту самочинно ликвидировать нас, тем более
что им еще днем стало известно нахождение на пароходе академии с несколькими десятками бывших «царских» офицеров.
Как оказалось, Вацетису было известно о нахождении у пристаней этих матросских банд, и он, чтобы обезопасить нас на ночь, так как
днем такое нападение ожидать было маловероятным ввиду невозможности объяснить его затем недоразумением и случайностью, и принял столь
оригинальное и радикальное решение, повергшее нас, как уже сказано,
в такое недоумение, как отвести пароход на середину реки, куда матросам попасть в большом количестве уже было невозможно.
Таким образом, стало очевидно, что в лице командующего большевистским фронтом мы приобрели нашего хранителя, не будь которого мы, возможно, и закончили бы на Казанской пристани не только свое
путешествие, но и вообще свой жизненный путь. Что это было так, подтверждал и тот факт, что на нескольких пристанях в течение ночи было
убито несколько бывших офицеров и буржуев и совершен ряд грабежей.
Наутро же матросов куда-то увели.

***
Тотчас же по причале к пристани «Феодор» приступил к нашей
разгрузке. При этом Андогский предупредил нас всех, что ввиду большой
распущенности как многочисленной демократии города, так и в особенности многочисленных расположенных в нем красноармейских элементов всевозможных назначений и наименований, являющихся большими и безнаказанными любителями чужой собственности, а также ввиду
небольшого количества академических служителей, имевшихся с нами,
охранение нашего имущества при его перевозке с пристани в гостиницу «Волга» возложить на одних служителей было рискованно, почему
он и рекомендовал всем нам следовать самим при своих вещах по городу и заявил, что и он сам сделает то же самое.
Мы самым сердечным образом простились с симпатичным капитаном Т., с которым так сошлись во время нашего переезда и наших

628

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

совместных переживаний, и, пожелав ему всего лучшего в дальнейшем,
направились на пристань.
И вот, когда выгрузка была окончена и подводы для перевозки
имущества прибыли и были нагружены, в город потянулся целый обоз
весьма оригинального вида. На подводах был навален багаж, а около них
следовали все служащие и все слушатели академии во главе с самим ее
начальником.
Так как обоз был довольно длинный и имел, таким образом,
весьма своеобразный вид, то он не мог не привлекать внимания и любопытных взоров представителей местного населения, останавливавшихся, чтобы его рассмотреть, открывавших окна в домах и толпившихся на перекрестках улиц. Некоторые из них задавали вопрос: что это
за часть, и, получив в ответ, что это не часть, а военная академия, приходили в окончательное недоумение.
Миновав татарский квартал, расположенный недалеко от пристаней, мы стали подниматься в гору к центру города. Последний произвел на нас вполне благоприятное впечатление и был много лучше
не только, конечно, чем Пермь, но даже чем Екатеринбург. В особенности подкупало большое количество зелени в городе в виде скверов и частных садов.
Пройдя несколько главных улиц города, мы оказались перед довольно большим зданием в несколько этажей, на котором была вывеска с надписью «Волга». Это и была гостиница, назначенная для нашего
размещения.
Мне был отведен довольно большой и сравнительно чистый номер с кроватью, находящейся за ширмами, с умывальником с проведенной в него горячей водой, с электрическим освещением, одним словом,
по первому впечатлению, это был номер хорошей гостиницы в культурном городе.
Однако же, при более внимательном рассмотрении, оказывалось, что это все относилось к прошлому, добольшевистскому времени
и что водворение коммунистов у власти наложило свой неумолимый
отпечаток и на эту, ранее действительно считавшуюся едва ли не первоклассной гостиницу.
Прежде всего, когда я заглянул за ширмы на кровать, то, к моему удивлению, оказалось, что хотя хорошая, металлическая кровать
и была чиста, но на ней не имелось не только белья, но даже и одеяла.
Когда, желая умыться, подошел к умывальнику, то оказалось, что на нем
нет полотенца и горячая вода не шла. Я позвонил коридорного, и после неоднократных звонков ко мне явился довольно грязный и одетый
не по-лакейски служащий, ответивший мне, что постельного белья и по-

629

Глава  V

лотенец в гостинице вообще нет, так как все это было реквизировано
(­читай, попросту разграблено) большевиками. Горячая вода, по его словам, тоже «не идет уже давно», так как центральное отопление топить
некому. Как бы в утешение, он прибавил, что хорошо еще, что в данный
момент — ​лето и комнаты можно не отапливать, но что зимой будет
очень плохо из-за того, что центральное отопление не действует. Пришлось удовольствоваться тем, что имелось, и оставить «буржуйные» привычки.
Оказалось, что мне лично с отведенным мне номером еще относительно повезло и он был сравнительно в порядке. У некоторых же
из моих сотоварищей в комнатах умывальники были попросту совершенно сняты и унесены из комнат, были разбитые стекла в окнах, мебель была с содранной обивкой и т. д.

***
Кое-как разместившись со своим несложным багажом в моей комнате, я с П. Ф. Рябиковым, пообедав дорогим и неважным обедом
в той же гостинице, собрался пойти посмотреть училище, отведенное
под самую академию.
Училище находилось весьма недалеко от гостиницы, и в него
уже вносилось академическое имущество, при разгрузке которого присутствовал сам Андогский с полковником Слижиковым, заместившим
полковника Смелова, отказавшегося от должности правителя дел.
Так как академия была теперь «налегке», то помещения училища были, конечно, для вмещения академического имущества вполне достаточными, а сами по себе были чисты и содержались в порядке. Когда
выгрузка была окончена, Андогский со мною и с Рябиковым обошел все
помещения и отдал распоряжение, чтобы каждую ночь служители академии посменно ночевали в помещениях училища для охранения вещей.
— Курса здесь, — ​сказал он, — ​конечно, нам открывать не придется, поэтому и имущества распаковывать и разбирать не будем. Надо
только наметить помещение для нашего сбора и наших совещаний, то
есть для сбора конференции.
С общего одобрения для этой цели была избрана преподавательская комната училища, увешанная портретами бывших директоров и заставленная по стенам книжными шкафами, посреди которой
стоял длинный стол.
— Здесь же мы все соберемся, — с​ казал Андогский, — и
​ в случае приезда к нам Вацетиса. А он, как я уже сказал, намерен посетить

630

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

нас на днях и, по моей просьбе, обещал предварительно известить о дне
и часе своего посещения.

***
На следующий день я не успел еще встать с постели, на которой
проспал, покрывшись своим пледом и положив под голову походную надувную подушку, как в мой номер постучались.
Открыв дверь, я был крайне обрадован, увидев стоявшего у дверей и приехавшего из Петрограда моего глубокоуважаемого учителя,
ставшего с назначением меня профессором академии моим сотоварищем, — ​профессора генерала Бориса Михайловича Колюбакина.
Он, оставшись в Петрограде в числе других профессоров, не выехавших с академией тотчас же в Екатеринбург, чтобы пристроить свои
ценнейшие коллекции гравюр, картин и автографов, собрался ехать
к академии в июле месяце, но, получив сведения об эвакуации ее в Казань и следуя частным порядком, двинулся навстречу академии к этому
пункту, куда и прибыл утром того же дня.
По его словам, несмотря на то, что нашими слушателями, оставленными в штабе армии генерала Шварца, и было сделано все возможное, чтобы облегчить старику довольно длинное путешествие в существовавших тогда кошмарных условиях железнодорожных переездов,
тем не менее переезд был крайне тяжел и утомителен.
— Правда, — ​сказал он, — ​благодаря тому, что мне дали даже
коммуниста-телохранителя с револьверами и шашкой, получившего категорическое приказание доставить меня невредимым к академии и бесцеремонно очищавшего для меня всюду место, я все время мог сидеть,
но тем не менее ехать в набитых демократией до отказа, грязных и ободранных вагонах, с испорченными или набитыми людьми уборными
и т. д. было сущей мукой.
Затем он передал мне поклон от моих родителей, которых он повидал перед отъездом, и вручил мне письма от них. Несказанно обрадовался я, получив дорогие для меня строки, и тут же, извинившись, просил разрешения прочитать их немедленно.
Письма и отца, и матери, несмотря на радость их получения,
несли мне крайне грустные вести. Голод в Петрограде усилился еще более, и болезнь моей матери, и без того быстро прогрессировавшая, теперь
на почве плохого питания усилилась чрезвычайно, причиняя большие
страдания. Отец, несмотря на свои 75 лет сохранявший до последнего времени необычайную крепость и бодрость, из-за голодания также

631

Глава  V

стал сильно слабеть и сам писал мне о двух случившихся с ним на улице обмороках от истощения. Ни тот, ни другая не обольщали себя надеждой свидеться со мною в будущем и считали, что мы уже расстались
навсегда.
Моя печаль при получении этих дорогих мне писем была бы,
впрочем, еще большей, если бы я знал в то время то, что узнал уже много
позже, а именно что это были последние их письма, полученные мною,
так как они скончались через год, и о смерти их я узнал уже в эмиграции,
а именно: о кончине отца — п
​ о прибытии из Сибири в Сан-Франциско
весной 1920 года из русской газеты, а о кончине матери — в
​ Загребе зимой 1922 года из писем родственников моей жены.
Б. М. Колюбакин подтвердил мне сведения моих родителей о совершенно невозможных условиях пребывания в то время в Петрограде
и объяснил, что именно эти-то условия и побудили его поспешить с выездом к академии, так как коллекции его все-таки не были еще окончательно пристроены, и он предпочел скорее даже почти бросить их, чем
продолжать свое пребывание в столице.
Я, в свою очередь, в кратких словах передал ему всю эпопею академии от момента отбытия ее из Петрограда и до прибытия в Казань
и по мере сил постарался очертить ему обстановку в последней.
Поселиться с нами в гостинице «Волга» Колюбакин не предполагал, так как остановился у своего хорошего знакомого профессора Казем-Бека I в его прекрасном особняке и был чрезвычайно удобно устроен в последнем.
Вечером в тот же день Андогский известил всех членов конференции о намерении Вацетиса посетить академию на следующий день
около 10 часов утра и передал просьбу собраться к этому часу в преподавательской комнате училища.

***
На следующий день к назначенному часу все наличные члены
конференции собрались в ожидании прибытия командующего красным
Восточным фронтом.
Последний не заставил себя долго ждать, и в начале одиннадцатого часа утра мы увидели в окно подъезжающий к зданию училища автомобиль с красным флагом, который остановился у подъезда и из него
I

Казем-Бек Алексей Николаевич (14.03.1859–25.06.1919) — ​терапевт и общественный деятель.

632

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

вышли два человека: один — ​небольшого роста и плотный, и другой —​
высокий и худощавый.
Который из них был начальником, по их виду и манере себя держать сказать было трудно, так как одеты они были почти одинаково, а манера держаться была одинаково свободной.
Впрочем, Андогский успел нам шепнуть, что невысокий и есть
Вацетис, а другой — к
​ омиссар, состоящий при нем и неотступно всюду
его сопровождающий.
Войдя в комнату, где мы собрались, Вацетис, шедший впереди,
сделал общий поклон, ясно обнаруживший нам в нем старого, кадрового
офицера, и, не сказав ни слова, стал обходить и здороваться со всеми нами. Здесь я успел рассмотреть ближе и внимательнее его и его спутника.
Вацетис был невысокого роста и плотного сложения, с короткой
шеей и почти лысой, сильно поседевшей головой, весь бритый. Он был
одет в темный френч без погон с шашкой через плечо и в высоких сапогах со шпорами. В руках держал темную же фуражку с красной звездой
вместо кокарды.
Его спутник был высокого роста, также бритый и тоже в темном
френче и высоких сапогах, но вооружен был, кроме шашки, еще двумя
револьверами, висевшими в кобурах у пояса. По-видимому, он не был рабочими, а принадлежал к интеллигентной среде и, остановившись у дверей, внимательно рассматривал всех нас.
Поздоровавшись с Андогским, Вацетис, сопровождаемый последним, направился к старейшему члену конференции — ​Б. М. Колюбакину, сердечно с ним поздоровался и сказал:
— Являюсь вашим учеником. Слушал у вас курс прикладной
тактики в Х. I году. Очень приятно вас встретить снова и видеть в полном
благополучии.
Колюбакин, смущенный, что-то пробормотал в ответ, и Вацетис
подошел здороваться ко мне, причем Андогский назвал мою фамилию.
Однако же, не зная меня, так как он окончил академию, когда я ее также уже окончил, он ничего мне не сказал, а только пожал руку. Затем он
обошел с рукопожатием всех остальных членов конференции и, не сказав никому ничего и сделав снова общий поклон, вышел из комнаты
и уехал. Мы остались в полном недоумении: какая же была цель подобного визита?
— Нельзя сказать, чтобы он был речист, — ​сказал с улыбкой
и не без иронии Колюбакин.

I

И. И. Вацетис обучался в академии в 1906–1909 гг.

633

Глава  V

— Да, — о
​ твечал Андогский, — о
​ н говорит в общем мало, но в его
положении и имея за собою этого архангела, иначе и нельзя. Когда комиссара при нем нет, что почти не бывает, то он много разговорчивее,
и при прошлом нашем свидании, когда этого цербера при нем, как это
ни странно, не было, он даже сказал мне, что его гнетет эта слежка за ним
и что он прекрасно знает, что револьверы, носимые комиссаром якобы
для его охраны, на самом деле назначены действовать, если понадобится, именно против него.
— А кто этот цербер-комиссар? — с​ просил кто-то из состава конференции. — ​У него — ​не пролетарский и не фанатический вид?
— Фамилии его я не знаю, — ​отвечал Андогский, — ​но мне сказали, что он — ​бывший жандармский офицер, а теперь служит в чрезвычайке под начальством знаменитого Лациса и пользуется большим доверием последнего. Потому-то его и приставили к самому командующему
фронтом. Новый порядок, таким образом, вовсе не брезгает слугами старого порядка, если специальности тождественны.
Кто-то из членов конференции спросил Андогского: не знает ли
он и самого Лациса? Однако наш начальник отвечал, что он видел его раз
или два, но познакомиться с ним не пришлось.
— Да это, может быть, и к лучшему, — ​прибавил Андогский, —​
так как никакое с ним знакомство не гарантирует от опасности с его стороны. Даже, наоборот, рассказывают, что он с особенным удовольствием
изобличает и отправляет к стенке людей ему знакомых. Так что лучше
держаться от него подальше. Между прочим, идея отвести для нашего
размещения гостиницу «Волга», а не реквизировать нам отдельные частные квартиры, принадлежит именно ему, и Вацетис был, по-видимому,
недоволен этим, усмотрев в этом подозрительное его желание сосредоточить всех нас в одном месте.
— Но с какой же целью? — ​спросил Колюбакин.
— Да на случай нашей ликвидации, — ​отвечал Андогский, —​
удобнее прихлопнуть всех нас разом здесь, чем в одиночку разыскивать
по городу.
— Но в таком случае, — ​продолжал Колюбакин, — ​не лучше ли
всем вам самим заблаговременно разъехаться по частным квартирам?
Разместиться можно и приятнее и удобнее, чем в гостинице. Я, например, очень доволен моим размещением у профессора Казем-Бека.
— Пока, — о
​ твечал Андогский, — в
​ этом еще нет надобности и наши слушатели внимательно следят за отношением к нам. Но, как только
они заметят в отношении нас угрожающие признаки, они сейчас же осведомят меня, и я сам предложу всем рассосаться по частным квартирам.
Приискивать же таковые я безусловно советовал бы всем теперь же.

634

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Как оказалось из дальнейших рассказов Андогского, казанская
чрезвычайка, оправдывая поговорку: «каков поп, таков и приход», отличалась особенной жестокостью, доходившей почти до какого-то садизма.
Так, там одним из наиболее активных и в то же время утонченно
жестоких действующих лиц была совсем еще молодая девушка-еврейка,
сама с особенным удовольствием стрелявшая [в] свои жертвы.
Андогскому рассказывали, что ее излюбленным способом убийства был такой, сопряженный с издевательством. Она сидела на кушетке, поставленной среди комнаты, и объявляла попавшейся ей жертве,
что последняя может получить пощаду, если проползет под кушеткой,
на которой она сидит. Стоя перед смертью и не видя для себя особого
труда ползти под кушеткой, обреченный лез под нее и начинал ползти,
но как только голова его показывалась наружу, она стреляла в упор ему
в затылок. При этом с особенной жестокостью и цинизмом она относилась к офицерам и духовным лицам. Вообще, из всех рассказов было
ясно, что, по сравнению с Екатеринбургом, Казань представляла собою
кипящий революционный котел, в котором рекомендовалось не задерживаться, и у пишущего эти строки вновь мелькнула мысль о бегстве. Через день сами события показали нам, что опасность грозила нам
на каждом шагу и что было крайне легко в действительности познакомиться с Лацисом.
Не зная, как скоротать вечера, бывшие особенно скучными ввиду отсутствия книг и тоски сидеть в неуютном номере гостиницы, мы
на следующий день после посещения нас Вацетисом большою компанией, с двумя из имевшихся у нас «академических» дам, собрались в один
из увеселительных садов города, находившийся в центре последнего. Хотя демократия наполняла и последний, загрязняя и его шелухой от подсолнухов, окурками и плевками, но посидеть на воздухе в теплый летний вечер в своей компании за стаканом чая с лимоном, стоившим, если
не ошибаюсь, несколько десятков рублей, было своего рода «достижением», и мы, забыв переживаемое, оживленно пробеседовали часов до 11 вечера, почти не интересуясь программой на открытой сцене.
Наконец, собрались домой в свою гостиницу «Волга». И вот, когда мы вышли на одну из улиц, хотя и находившуюся недалеко от гостиницы, но довольно слабо освещенную, и группами по два и по три двигались по тротуару за оживленным разговором, шедшая со мною жена
нашего преподавателя верховой езды ротмистра Вуича, несмотря на свою
крайнюю близорукость, вдруг совершенно неожиданно для меня быстро
оставила меня и еще быстрее юркнула в ближайший подъезд.
Первый момент я совершенно не понял, в чем дело, но, взглянув
прямо перед собою, я увидел при тусклом свете фонарей идущую попе-

635

Глава  V

рек всей улицы цепь красноармейцев, задерживавшую всех встречных
и уводившую их за собою.
Я немедленно же последовал примеру моей спутницы и также
вскочил в подъезд, быстро затворив за собою дверь.
То же, по-видимому, сделали и все другие наши сотоварищи,
все попрятавшиеся по ближайшим подъездам. Когда улавливающая цепь
прошла, мы вышли из своих убежищ и, уже не задерживаясь, проследовали в гостиницу.
Оказалось, что подобная облава, по распоряжению Лациса, производится каждую ночь на главнейших улицах города, и все улавливаемые препровождаются в чрезвычайку для удостоверения личностей,
и многие потом уже более не выходят из ее стен.
На следующий день мы рассказали об этом Андогскому, не бывшему с нами при облаве, и он подтвердил, что по докладу наших слушателей, бывших в штабе фронта и осведомленных обо всех местных делах,
чинам академии грозит несомненная опасность от Лациса, и он настоятельно рекомендует разъезжаться по частным квартирам и сам уезжает
в найденную уже им квартиру на следующий день.
Передо мною встал, таким образом, вопрос о необходимости найти, и найти возможно скорее, частную квартиру. Но это было
не так-то легко для пишущего эти строки. Город мне был совершенно неизвестен, знакомых в нем у меня не было решительно никого, а между
тем селиться на первой попавшейся квартире, не зная хорошо — к
​ то ее
хозяева, было не только неприятно, но и просто небезопасно. Хозяева могли оказаться большевиками или просто запуганными буржуями и могли просто-напросто выдать квартиранта властям, если и не по убеждению, то хотя бы из страха.
На помощь в этом деле пришел мой старый сотоварищ генерал
П. Ф. Рябиков. Когда я спросил его: есть ли у него на примете квартира,
то он сказал мне, что его родственники в Елабуге, которых он проездом
навестил, дали ему несколько адресов своих знакомых в Казани, указав,
что у них он может, при желании, поместиться, и что одно из таких семейств он уже навестил и решил в случае необходимости переехать к ним.
— Улица не крупная, — ​прибавил он, — ​в стороне от центра,
но в то же время недалеко от него, а главное — б
​ лизко от кладбища.
Хотя я и знал глубокую религиозность и набожность моего старого сотоварища, но в данном случае, по правде сказать, не понял преимущества квартиры, заключающегося в ее близости к кладбищу, и спросил
у него разъяснения.
— Видишь ли, — о
​ твечал мне Рябиков, — р
​ азъехаться по частным
квартирам, конечно, для нас — ​много безопаснее, чем оставаться здесь —​

636

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

в гостинице «Волга», но и на частных квартирах полной безопасности
нет. Недремлющее око Лациса, при желании и при помощи ловких ищеек чрезвычайки, сумеет найти нас и там, и весьма возможно, что с частной квартиры придется исчезать в спешном порядке и искать еще более
укрытого и надежного убежища. Вот тут-то кладбище мне и может пригодиться. Я уже был там. На нем много богатых могил со склепами, и некоторые из склепов стояли открытыми. Вот в склепе-то и можно укрыться
даже на насколько дней, так как едва ли кому-либо придет в голову искать
беглеца на кладбище, а от непогоды — ​убежище, не хуже, чем квартира.
— Это верно, — о
​ твечал я, — ​но ведь на кладбище есть сторожа,
и они могут найти и выдать тебя чекистам, а то и просто примут за грабителя могил и передадут милиции.
— Известный риск, конечно, есть, — ​сказал Рябиков, — ​но я надеюсь спрятаться получше и к тому же кладбище они обходят вечером,
когда заметить труднее. Что делать, в нашем положении приходится добровольно живым отправляться на кладбище, — ​прибавил с присущим
ему постоянным юмором веселый мой собеседник.
Мы вместе посмеялись над трагикомическим нашим положением, и я обратился к Рябикову с просьбой: не может ли он, раз уж для себя
он имеет квартиру, поделиться со мною каким-нибудь другим из имеющихся у него адресов. Он с удовольствием согласился.
— Я рекомендую тебе пойти к неким Пяткиным, — ​сказал он. —​
Они — ​также приятели моих родных в Елабуге. Я был и у них — ​славные
старички. Они живут на Пушкинской улице, также близко к центру и также малолюдной. Назови им меня, и они примут тебя как родного. Они очень
хотели, чтобы я поместился у них, но я уже заручился моей теперешней
комнатой. — С
​ этими словами он тотчас же дал мне их точный адрес и посоветовал идти к ним, не откладывая, чтобы квартиры не перехватили, и тем
более что приближался уже вечер, а стариков лучше всего было застать дома вечером, так как они днем большей частью отсутствуют. На мой вопрос,
когда он думает сам переселяться, он ответил, что вечером того же дня.
Я немедленно же направился к Пяткиным. Пушкинская улица
оказалась действительно весьма недалеко от центра; она отходит перпендикулярно от одной из главных улиц города и тянется на сравнительно
небольшое расстояние, образуя тупик и будучи окаймлена: слева — ​небольшими двух- и трехэтажными каменными и деревянными домами, а справа — ​почти непрерывными, спускающимися к реке Казанке
садами с огромными, развесистыми деревьями. Движение пешеходов
по улице очень небольшое, а езды нет почти совершенно.
Сады по правой стороне улицы с их деревьями сразу же обратили на себя мое внимание, и в них я усмотрел для себя то последнее убе-

637

Глава  V

жище, которое Рябиков наметил себе в склепе на кладбище. В случае
опасности в квартире, было весьма легко и недалеко проникнуть в сады,
а в них — в
​ ысокие и ветвистые деревья, достигавшие высоты до 10 сажен,
могли дать возможность укрыться на более или менее продолжительное время. Лазать же по деревьям я умел еще с детства хорошо. Пяткины
встретили меня сначала с некоторым как бы недоумением, недоверием
и даже холодком, но когда я назвал фамилию Рябикова и его родственников в Елабуге, то они преобразились, с удовольствием согласились принять меня в качестве, как они выразились, «гостя» и тотчас же повели
показывать свободную комнату.
Комната, выходившая двумя окнами на улицу, оказалась хотя
и небольшой, но очень чистенькой и уютной. В ней была прекрасная кровать с пружинным матрацем, стол — в
​ простенке между окнами, два стула, кушетка и шкаф.
Однако, когда я спросил о стоимости комнаты, то квартирохозяин закачал отрицательно головой и, замахав руками, сказал:
— Что вы, помилуйте! Вы — ​сотоварищ генерала Рябикова,
а он — р
​ одственник семьи Х. (он назвал фамилию родных Рябикова в Елабуге), и мы будем с вас брать деньги! Нет, это — н
​ евозможно. Гостем видеть вас у себя мы очень и очень рады, и чем больше, тем лучше, но жильцом — ​ни под каким видом.
Как я ни убеждал любезного хозяина сдать мне комнату внаем,
но все мои старания успеха не имели, и я принужден был согласиться.
Хотя Рябиков и назвал Пяткиных старичками, но оба они, будучи, правда, совершенно седыми, поражали, однако, своим бодрым и совершенно не старческим видом. Пяткин оказался бывшим судебным
деятелем и служил или в Казанской судебной палате, или в Казанском
окружном суде. С упразднением судов, не желая идти на службу большевиков, он был объявлен саботажником и одно время сильно бедствовал,
но в конце концов ему удалось устроиться на службу в какой-то кооператив, в котором он и служил чем-то вроде приказчика.
Жена его, очень подвижная и энергичная женщина, также, кажется, где-то служила или работала, так что днем их обоих обыкновенно не было дома. Дети их, если не ошибаюсь, были уже взрослые и в Казани в описываемый момент не находились.
Пяткин привел меня в окончательное смущение тем, что просил
и столоваться у них, и все мои попытки уговорить его брать с меня плату
хотя бы за еду, также не увенчались успехом.
— Где сыты двое, там будет сыт и третий, — с​ казал он, — ​а по теперешним временам питаться по ресторанам и дорого, и для вас — ​небезопасно, да и для здоровья вредно, так как при случае могут угостить

638

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

и тухлятинкой. У меня же хотя стол и не изысканный и разносолов вам
предложить не могу, но сыты и здоровы будете.
Из дальнейшего разговора я выяснил, что мои квартирохозяева уже видали виды у большевиков, прекрасно знают их и пропитаны
к ним глубочайшей ненавистью. Они зорко следили за движениями противобольшевистских сил, глубоко радовались их успехам и с нетерпением ждали их прихода.
Видя это, я, в свою очередь, рассказал им откровенно о пребывании академии в Екатеринбурге, о ее странствиях, о нашем прибытии
в Казань и размещении в гостинице «Волга» и о причинах нашего конспиративного разъезда по частным квартирам.
Рассказывая последнее, я, по правде сказать, опасался, что мои
радушные хозяева, увидев, какого опасного гостя они приобретают
в ­моем лице, изменят, хотя бы несколько, ко мне отношение, а может
быть, даже и вовсе не согласятся сдать мне комнату.
Однако же я, наоборот, встретил с их стороны самое теплое и отзывчивое отношение. Услышав от меня имя Лациса и о проявленном им
к академии подозрительном интересе, Пяткин сказал:
— О! Это — ​большой негодяй и в отношении к людям форменный зверь, и притом зверь, который не только убивает, но прежде еще издевается над своими жертвами. Он совершенно зря расстрелял двух моих
судейских товарищей, и вообще руки его все время в крови. Он убивает
людей просто из удовольствия. Сохрани вас бог познакомиться с ним.
У нас вам будет, конечно, безопаснее, чем в гостинице, но не скрою от вас,
что полной безопасности от него, конечно, не будет и здесь, так как его
ищейки чрезвычайки такие же жестокие и беспощадные, как и он, пролезают всюду и разыскать могут везде. Уезжая из гостиницы, вы, конечно, адреса вашего не оставите или оставите ложный, но как скрыть ваше
дальнейшее пребывание у нас? Прописать вас в милиции я должен обязательно, так как за непрописку чрезвычайка карает жестоко, включительно до расстрела. Единственно, что я могу — э​ то затянуть вашу прописку на несколько дней.
Затем мы условились, что вечером я перееду или, вернее, ввиду
скромности моего багажа, перейду уже к ним и я отправился в гостиницу
«Волга». Последнюю, видимо, мои сотоварищи стали уже покидать, так
как, проходя, я заметил, что в двух комнатах, ранее занятых ими, двери
были отворены, и прислуга уже убирала их пустыми.
Быстро уложив мое незатейливое имущество и забрав его, я стал
спускаться по лестнице гостиницы. В вестибюле ее никого из служащих
не было, но я заметил субъекта пролетарского вида с папиросой в зубах,
развалившегося на кресле и внимательно меня осмотревшего. Неуже-

639

Глава  V

ли же за гостиницей было уже установлено наблюдение, мелькнуло в моей голове. Или же это просто временный заместитель швейцара?
Во всяком случае, ввиду возможного уже начала слежки за нами,
я решил оставаться совершенно спокойным и стараться не возбуждать
подозрений. Я не торопясь, спокойно прошел через вестибюль, не спеша
отворил дверь на улицу, постоял некоторое время на подъезде, закуривая
папиросу, и затем направился в сторону, диаметрально противоположную той, которой мне надо было идти к Пушкинской улице.
Пройдя некоторое расстояние, я оглянулся, и мне показалось,
что в расстоянии нескольких десятков шагов за мною следовал какой-то
человек. Может быть, это был и случайный прохожий и работало лишь
мое тревожно настроенное воображение, но, может быть, это была уже
и слежка за мною. Поэтому я быстро вошел в ближайший подъезд и там
простоял несколько минут. Дав пройти следовавшему за мною человеку мимо подъезда и отойти на некоторое расстояние, я вышел из подъезда и, убедившись, что за мною никто на этот раз не идет, обогнул весь
квартал и направился совершенно в другую сторону — н
​ а Пушкинскую.
Пяткины встретили меня крайне радушно, и я после вкусного
и сытного ужина моих квартирохозяев не без удовольствия устроился
в моей уютной комнате вместо пустого и неуютного номера гостиницы.
На следующий день утром я вышел на Пушкинскую с целью
осмотреть калитки, ведущие в напротив расположенные сады, которые
должны были служить мне убежищем в трудную минуту. Калитки были почти все отперты, и, заглянув в некоторые из них, а две из них даже
отворив, я убедился, что укрыться в садах не представит затруднения,
а высоких деревьев, удобных на влезания I, было также сколько угодно.
Направившись далее в центр города, я на одной из ближайших
улиц встретил нашего слушателя штабс-капитана В., находившегося,
в числе других, в штабе Восточного красного фронта.
Зная его за очень способного и толкового офицера, я остановил
его, и мы разговорились. От него я узнал чрезвычайно интересные данные, касавшиеся переживавшегося момента и в достаточной мере осветившие мне обстановку.
Оказалось, что в Москве Бронштейн очень беспокоился об участи Казани и неоднократно требовал подробных донесений о ходе дел
на красном Восточном фронте. Несмотря на аккуратную посылку ему таковых, он не мог успокоиться и еще накануне вечером прислал Вацетису
шифрованную телеграмму с категорическим вопросом: твердо ли поло-

I

	Так в тексте.

640

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

жение Казани и не угрожает ли серьезной опасности находящимся в ней
академии и золотому запасу?
— Но, позвольте, — ​сказал, выслушав это, я. — ​Чего же так боится Троцкий? Ведь белые совсем не так близко к Казани. Ведь от Симбирска к Казани не перепрыгнешь.
— Нет, ваше превосходительство, — о
​ тветил В., — б
​ елые энергично продвинулись вперед и наступают к Казани и от Симбирска, и с востока. По вчерашней сводке они были от нас не более как в двух переходах.
— Ну, прекрасно, — с​ казал я, — и
​ что же ответил Троцкому Вацетис?
Мой собеседник как-то хитро и загадочно улыбнулся и ответил:
— Вот это-то и любопытно, что Вацетис отвечал, что для прикрытия Казани сосредоточивается целая новая 5-я Красная армия и что и академии, и золотому запасу никакой опасности не грозит.
— Значит, Вацетис прав, — ​сказал я, — ​и с сосредоточением
5-й Красной армии, действительно, Казани опасности не грозит.
— Да, ваше превосходительство, это было бы верно, если бы
5-я армия была уже сосредоточена, но дело в том, что она только что начала сосредоточение и для окончания такового потребуется еще около недели, а за это время чехи всегда успеют подойти к городу.
— Чем же, в таком случае, вы объясняете ответ Вацетиса? —​
спросил я.
— Может быть, это излишняя самоуверенность, — ​отвечал В., —​
может быть, желание замаскировать свою ошибку, то есть позднее сосредоточение 5-й армии, а может быть, и… — з​ десь В. снова загадочно и хитро улыбнулся.
— Так что скорое взятие Казани белыми совсем не представляет
собою невероятного события? — с​ нова спросил я.
— Это, конечно, зависит от силы сопротивления красных,
но в общем боеспособность их оставляет желать много лучшего. Наиболее устойчивыми частями являются 4-й и 5-й латышские стрелковые
полки, и они-то теперь и пытаются остановить противобольшевистские
силы, но тем не менее взятие Казани представляет собою не невероятное, а вполне возможное событие.
Сердце мое наполнилось радостью, услышав это, и, видимо, этой
радостью был преисполнен и мой милый собеседник. Снова луч надежды
освободиться от большевиков мелькнул перед нашими глазами. Но, помимо нашего личного освобождения, взятие белыми Казани явилось бы
крупнейшим успехом их, так как в их руки переходил бы весь золотой
запас России и большевики теряли бы его. Кроме того, с потерей Казани
они теряли бы и последнюю бывшую в их руках постоянную железнодорожную переправу через Волгу, а именно — ​мост у Свияжска.

641

Глава  V

— Скажите, не знаете ли вы случайно, — с​ нова спросил я, — ​как
велик находящийся здесь и вывезенный большевиками из Петрограда
золотой запас?
— Конечно, эта цифра сохраняется в секрете, но приходилось
слышать, что он состоит более чем из 650 миллионов рублей золотом
и свыше 100 миллионов рублей кредитными билетами.
— Ну, что же, — с​ казал я, — ​будем ждать.
— Будем ждать, ваше превосходительство, — о
​ твечал В., — и
​ надеяться.
— И надеяться, — ​согласился я и, поблагодарив за сведения, пожал его руку и поспешил на Пушкинскую.

***
Я хотел поделиться приятными новостями с моими хозяевами,
но оказалось, что Пяткины уже были в курсе дел, причем осведомлены
были непонятным мне способом, вероятно, чем-то вроде так называемой жидовской «пантофельной» почты I даже подробнее, чем ориентировавший меня В.
Так, Пяткин сообщил мне, что за переправу через Каму, к которой шли чехи, был у них большой бой с латышами, причем последние
были опрокинуты, что у белых есть даже тяжелая артиллерия и целая
флотилия из буксирных пароходов и барж. При этом у меня невольно
мелькнула мысль: не была ли это та самая флотилия, которую мы видели, плывя по Каме, у впадения этой реки в Волгу?
В дальнейшем Пяткин сообщил мне, что в городе создалась тайная организация, имеющая целью подготовить вооруженное выступление против большевиков одновременно с подходом к городу белых,
но что имеющиеся в Казани в довольно большом количестве старые кадровые офицеры почему-то лишь в весьма небольшом количестве вступают в эту организацию и предпочитают служить лакеями в ресторанах
и продавать газеты, чем бороться с оружием в руках.
Он объяснял это прирожденной пассивностью русского характера и его известной неподвижностью, я же высказал взгляд, что, помимо
этой, несомненно, до известной степени присущей, увы, нашему народу черты, в данном случае играло немаловажную роль также несомненI

От пантофли (от польск. pantofle) — ​домашние туфли. Считалось, что в еврейских местечках жители сообщали друг другу новости, не теряя времени на переодевание, в халате и пантофлях.

642

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

ное страшное переутомление офицеров от великой войны, предшествовавшей нашим революциям.
Вместе с тем Пяткин поделился со мною и печальной новостью,
что участники организации вели себя недостаточно осторожно, почему
несколько из них и попали уже в кровавые руки Лациса, и, пожалуй, через них могут быть раскрыты и другие.
— Я, к сожалению, знал нескольких из попавшихся и видался
с ними часто, — с​ казал Пяткин, — т​ ак что могу из-за этого также пострадать, но, к счастью, никаких письменных документов моих ­сношений
с ними нет и быть не может, так как знакомство было чисто случайным
и ограничивалось разговорами.
— Однако же, — о
​ твечал я, — в
​ ам надо теперь в особенности вести себя осторожно, так как слежка за вашей квартирой, возможно, уже
есть из-за меня, а теперь понадобится и из-за вас. Таким образом, вы будете находиться под двойной угрозой.
— Да, конечно, — ​сказал мой собеседник, — ​но я думаю, что,
по их настроению, теперь им не до слежки.
— Почему? — ​спросил я.
— Да потому, что помыслы их всех или большинства из них теперь направлены всецело к тому, чтобы как можно скорее убраться отсюда. Паники еще нет, но она возможна и весьма близка. Обозы уже тянутся из города. Разве что могут быть самочинные выступления отдельных
озверелых отступающих банд, и те, конечно, не пощадят, а в особенности — ​матросы и латыши. Но ведь ни меня, ни жены бóльшую часть
дня нет дома, а о моей службе в кооперативе они, по-видимому, ничего не знают.
— Так что мне одному, — ​сказал смеясь я, — ​придется здесь,
на квартире у вас, отдуваться и за себя, и за вас?
— Да ведь и вас, Михаил Александрович, днем часто не будет бывать дома. Налеты же для арестов, по обыкновению Лациса, производятся большей частью или поздним вечером, или на рассвете, а в это время
я и жена обыкновенно бываем дома. Между прочим, нашли ли вы себе
убежище на случай, если придется бежать отсюда?
Я молча подвел его к окну и указал на сады.
— Прекрасно, — ​сказал он, — ​лучший выбор сделать трудно,
но я надеюсь, что бежать вам не придется. Во всяком случае, имейте в виду, что сады спускаются прямо к Казанке, а на ней вы всегда найдете лодку, на которой сможете переправиться и за рекой будете уже вне черты
города в относительной безопасности.
— Так неужели же вы думаете, что большевики уже близки
к эвакуации города? — с​ просил я.

643

Глава  V

— Растерянность и близость к панике, по-моему, уже наблюдаются, но из этого, конечно, еще не следует, что мы уже освобождены
и что не надо быть осторожным. Наоборот, перед оставлением города они
со злости могут наделать еще весьма бóльших гадостей.
— А не знаете ли вы, — с​ нова спросил я, — к
​ ак велик гарнизон
Казани?
— Да говорят, что будто здесь более десяти тысяч, — о
​ твечал Пяткин, — н
​ о ведь дело в том: каковы эти тысячи как военная сила? У меня
впечатление, что сражаться они не очень-то склонны, да и едва ли умеют, так как их или почти не обучали, или же обучали наспех.
Хотя численность наступающих белых была нам и неизвестна,
но едва ли у них могли быть не только бóльшие, но даже и равные силы,
а вернее было предположить, что силы их меньшие. К гарнизону же Казани
должны были, естественно, присоединиться еще и те силы, которые задерживали белых на подступах к городу. Следовательно, численное превосходство, и притом, по всей вероятности, весьма значительное, было несомненно на стороне большевиков, и потому оптимизм моего хозяина показался
мне несколько необоснованным и, во всяком случае, преждевременным.

***
С целью лично убедиться, что делается в городе, я снова вышел
из дому и, избегая центра, направился менее людными улицами.
Уже вечерело. Жизнь шла нормальным порядком. Магазины
еще торговали. Единственно, что было заметно, это то, что красноармейцев почти не было видно, тогда как еще накануне ими почти кишели все
улицы. Но это явление гораздо естественнее было объяснить тем, что все,
что было возможно, было выведено из города навстречу неприятелю, а совсем не эвакуацией города и начавшейся якобы паникой.
Я увидел также несколько военных повозок, куда-то ехавших
в сопровождении солдат, но и это было вполне нормальным явлением
в большом городе, со значительным населением и сильным гарнизоном.
Пройдя по нескольким улицам и не заметив ничего, определенно указывавшего на эвакуацию города и тем более на начинавшуюся панику среди его гарнизона, я повернул домой, окончательно решив, что
мой хозяин смотрит через розовые очки.
Приближаясь уже к Пушкинской, я на одном углу столкнулся с полковником Сурниным. Он имел крайне озабоченный вид и куда-то спешил.
Я остановил его и спросил, где он поселился. К моему удивлению, он отвечал,
что, к сожалению, живет еще в гостинице «Волга», так как до сих пор не мог

644

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

найти себе подходящей комнаты и в данный момент еще идет по двум адресам. Я посоветовал ему скорее распроститься с «Волгой» и устраиваться,
так как дальнейшая задержка в гостинице была прямо опасной.
— Да чего же больше, — о
​ твечал он, — п
​ рошлой ночью уже приходили в гостиницу какие-то субъекты, человек десять, спрашивали:
здесь ли помещаются чины военной академии и сколько их, и так как
швейцар не знал числа уже уехавших, то сказал наше прежнее число.
Те записали и ушли.
— Нет, если сегодня же найдете квартиру, выбирайтесь немедленно же, — с​ казал я. — Е
​ сли же не найдете, то предлагаю вам перебраться ко мне. У меня, кроме кровати, есть еще кушетка, следовательно, спать
есть на чем. Хозяева же очень симпатичные старые буржуи, очень гостеприимные и большие ненавистники большевиков. От них я имею сведение, что в гарнизоне даже уже замечаются признаки паники.
— Не знаю, откуда идут эти сведения, — ​сказал Сурнин, —​
но Александр Иванович (Андогский) был вчера в штабе фронта и там
узнал, что наступающие на Казань белые крайне малочисленны, действуют, к сожалению, весьма не согласованно, а большевиков — ​много
и они оказывают отчаянное сопротивление, хотя бы потому, что позади цепей идут комиссары с револьверами, которые немедленно же пристреливают каждого повернувшего назад. Особенно ожесточенно дерутся матросы и латыши. Я думаю, что ваш хозяин — ​большой оптимист.
— Да и я, до известной степени, подозреваю это, — ​отвечал
я и, подтвердив ему приглашение переехать ко мне в случае неудачи
с нахождением квартиры, простился и вернулся домой.

***
На следующий день утром я снова вышел на улицу. Однако
я не успел сделать и несколько шагов, как мне послышались сначала
один, а затем как будто два отдаленных орудийных выстрела. Я остановился и стал прислушиваться. Но более ничего не было слышно. Очевидно, это была игра воображения.
Следуя далее, я заметил, что картина города продолжала оставаться той же, как и накануне. На улицах было много прохожих, магазины торговали, красноармейцев совершенно не было видно. Военных
подвод было больше, но двигались они не в одном каком-нибудь направлении, а в самых разнообразных, и это, естественно, говорило не в пользу эвакуации города большевиками, а в пользу того, что они разъезжали
по разным хозяйственным делам.

645

Глава  V

Однако через некоторое время снова до уха моего долетело два
уже более отчетливых звука артиллерийских выстрелов, а затем и еще
несколько. Продолжая идти далее, я вышел на площадь со сквером и вскоре снова услышал, но уже не звуки выстрелов, а звуки разрыва снарядов
и, взглянув на небо в восточном направлении, привычным взглядом человека, бывшего на войне, заметил два небольших и довольно удаленных
белых клубочка разорвавшихся шрапнелей, медленно затем расплывшихся в воздухе. Разрывы были очень высоки, но, несомненно, принадлежали снарядам, летевшим не от города, а к городу. Некоторые прохожие тоже остановились и смотрели на разрывы.
— Не знаете ли — ​что это за стрельба? — ​обратился я к одному
из них, недалеко от меня остановившемуся мещанину довольно мрачного, но приличного вида, ладонью заслонившему глаза от солнца и смотревшему на небо.
— А кто его знает, — ​отвечал он, — ​верно, красноармейцы учатся где-нибудь, — ​и лениво пошел далее.
Однако же на учебную стрельбу это похоже не было. Звуки выстрелов стали повторяться чаще и чаще, и к ним присоединились другие, более
сильные и резкие, напоминавшие глубокие вздохи, раздававшиеся откуда-то, не то с юга, не то с юго-востока, и, видимо, исходившие от тяжелых
орудий. Неужели же в самом деле они подходят, подумалось мне. Значит,
прав был Пяткин, не ожидая особенно упорного сопротивления от большевиков, несмотря на их многочисленность. Я поспешил домой, но хозяев,
как обыкновенно, не было дома. В ожидании их возвращения к обеду я несколько раз выходил на улицу и прислушивался. Артиллерийский огонь,
хотя и не очень сильный, продолжался и заметно приблизился к городу.
Сомнения не было. Выручка приближалась. Но когда же, когда придет она?
Возвратившиеся хозяева имели довольно веселый вид и на мой
вопрос — ​что слышно, Пяткин совершенно определенно ответил:
— Да они подходят уже к городу и, кажется, взяли уже Услон.
Мы сели обедать, но от волнения как-то не было аппетита. Все
тянуло: или выйти на улицу и прислушаться, или заглянуть в окно, выходившее на противоположный берег реки Казанки, который был виден через большой промежуток между садами правой стороны улицы.
— Однако же, — ​сказал я, — ​наше с вами положение пока, собственно, не улучшается, а ухудшается, так как чем ближе взятие Казани
нашими, тем менее оснований для большевиков церемониться с нами,
и они перед тем, чтоб оставить город, просто из злобы и мести не замедлят покончить с нами.
— Несомненно, — ​подтвердил мой хозяин, — ​и завтра, когда,
вероятно, произойдет бой за самый город, нам надо быть особенно осто-

646

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

рожными и быть готовыми к немедленному бегству. Во всяком случае,
советовал бы совершенно не выходить из дому.
Часов около 5 вечера Пяткин постучался ко мне в комнату.
— Пожалуйте, генерал, — с​ казал он, быстро маня меня рукой, —​
полюбуйтесь-ка… — ​и прошел в столовую. Я последовал за ним и, подойдя к окну, выходившему на реку Казанку, увидел незабываемую, своеобразную и знаменательную картину.
На противоположном берегу, покрытом лугами на далекое расстояние, тянулись отдельные люди и группы людей, автомобили, грузовики, повозки, и все это двигалось довольно быстро из города. Было видно, что в одном месте завяз в грязи и не мог выехать автомобиль. Сначала
около него возились люди, стремясь вытащить его, но после весьма непродолжительных стараний бросили его и стали уходить далее уже пешком. Кое-где виднелись также и брошенные повозки. Другими словами,
была полная картина стремительного, неудержимого бегства.
— Вот удирают-то! — с​ хохотом воскликнул мой хозяин.
— Да. Но имейте в виду, — с​ казал я, — ​что это, по-видимому, все
представители тыла, нестроевые элементы. Вооруженных людей почти
не видно.
— Несомненно, — ​отвечал Пяткин, — ​это больше — ​тыловая
публика, но ведь с нее все всегда и начинается. Вот видите — ​что я был
прав, говоря, что паника уже близка. Потом она передастся и войскам,
но пока они еще, должно быть, держатся и завтра, наверное, будут драться в самом городе. Вот тут-то и можно нам будет поплатиться за поражение большевиков или же просто попасть под шальную пулю.
Жена его принесла бинокль, и хотя он и был театральным,
но в него можно было рассмотреть бегство подробнее. В бинокль виден
был большой беспорядок среди уходивших и несколько новых автомобилей, видимо, прибывших из города и увозивших, по-видимому, каких-то представителей власти, так как около автомобилей скакали какие-то всадники, расчищавшие дорогу.
— А это уж наверное какие-нибудь комиссарчики! — с​ о злорадством воскликнул Пяткин. — Н
​ ет ли среди них и самого господина Лациса? А жаль, если удерет. Его бы надо было первым переселить в лучшие
края. Пойти-ка на улицу да посмотреть, что делается в городе? — д
​ обавил живой и энергичный старик.
Однако же жена его начала его усиленно отговаривать от намерения, указывая ему, что он сам идет на риск и опасность, что лицо его
известно и т. д., но Пяткин, несмотря на все увещания, быстро ушел. Вернувшись через час или полтора, в течение которых Пяткина очень волновалась за мужа, он сказал, что картина оставления города большевиками

647

Глава  V

вполне ясна. Улицы опустели, лавки, несмотря на то, что до захода солнца было еще далеко, запирались или уже были заперты.
— Даже милиции и той почти не видно, — ​добавил он, — в
​ ерно,
попряталась или же удирает вместе с большевиками.
Я спросил его: не был ли он у штаба фронта? Он отвечал, что был,
но что штаб Вацетиса, видимо, не покинул еще города, так как около него еще видно большое оживление, стоят автомобили и верховые лошади
и туда прибывает и оттуда выходит много народу.
К вечеру артиллерийский огонь сталь заметно стихать, и, видимо, бой прекратился. Невольно закрадывался в душу грустный вопрос:
уж не отбиты ли наши освободители?
Когда совсем уже стемнело и мы сидели по своим комнатам, неожиданно раздался сильный звонок в квартиру, немедленно же повторившийся еще раз. Я выглянул в переднюю. В ней стояла заметно взволнованная Пяткина со свечой в руке, а ее муж, спешно надевая пиджак,
выходил туда из столовой.
— Ну, если за нами, — ​сказала она, — ​то теперь надо быть готовыми ко всему. Отворять ли? — о
​ братилась она к мужу.
— Конечно, отворять, — ​с нетерпением отвечала он. — ​Не отворишь, все равно дверь выломают, — и
​ сам подойдя к двери, отворил ее.
Тревога оказалась совершенно напрасной. В дверях показался
полковник Сурнин с небольшим чемоданом в одной руке и с пледом, накинутым на другую руку. Он был также несколько взволнован. Я приветливо встретил его, представил хозяевам и рассказал им цель его прибытия. Разрешение поселиться со мною было последними, конечно, дано
немедленно и в самой любезной форме, а Пяткина стала даже предлагать ему подушку и одеяло.
— Ну, они, по-видимому, уходят, — с​ казал Сурнин, — и
​ мы близки к освобождению.
— Конечно, — ​отвечал Пяткин, — ​я уже с утра заметил у них
признаки паники. А ты, матушка, тоже хороша, — ​обратился он к жене, — ​не знала, отворять ли! Да поверь мне, тех, которые могли бы придти по нашу душу, уже давно нет и в городе. Они теперь, верно, верст за десять от Казани.
— А грабители? — ​отвечала ему его жена. — ​Так и пускать их
в квартиру? А теперь их сколько угодно.
— Да, ваша супруга права, — с​ казал Сурнин, — н
​ а улицах видны
разные подозрительные элементы. Я даже слышал по дороге, что в татарском квартале уже разграблено несколько лавок.
— Все равно, — о
​ твечал Пяткин, — п
​ ротив грабителей мы ничего сделать не можем, так как оружия ни у кого из нас нет. Да и что у нас

648

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

грабить? Пожалуйста, милости просим. Кроме разного старья в квартире ровно ничего нет.
День закончился скромным, но сытным ужином и чаем, предложенными нашими радушными хозяевами, за которым, конечно, темой разговоров были все время переживаемые события.
На следующее утроI, довольно рано, меня разбудил голос Сурнина:
— Слышите!
Я прислушался и снова услыхал частые артиллерийские выстрелы. Я встал и, подойдя к окну и быстро отворив его, выглянул на улицу.
Она была абсолютно пуста, равно как не было видно движения и на видимой от нас вправо части главной улицы. Но к артиллерийскому огню присоединялся теперь не очень удаленный и довольно оживленный
огонь ружейный и быстрые и мерные удары пулеметов.
Мы быстро оделись и вышли в хозяйские комнаты. Пяткина уже
не было дома. Он, несмотря на протесты жены и несмотря на свои собственные, высказанные накануне слова об опасности появления теперь
на улицах, все-таки не мог преодолеть любопытства и вышел.
— Главное, — с​ казала наша хозяйка, — ч
​ то рискует из-за простого любопытства. Ведь службы у него нет, так как кооператив, наверное,
закрыт. Просто невозможный у меня старик!
Однако же мы еще не окончили утренний чай, как Пяткин вернулся уже здрав и невредим. Он имел определенно радостный вид и сообщил, что ружейный огонь слышен даже в конце главной улицы и по последней летают залетные пули, так что там нет никакого движения, что
слышна сильная стрельба и в татарском квартале, куда, по слухам, уже
ворвались чехи, что по многим улицам бегут в тыл красноармейцы, причем имеют довольно растерянный вид.
— Слышал, — ​добавил он, — ​что наши вступают в город с разных сторон и что поэтому штаб уже покинул город.
— А как относятся к этому ваши казанские жители? — ​спросил
Сурнин.
— Да, как относятся? Попрятались. Многие даже и подъезды, и калитки позатворяли. А те, что помоложе да посмелее, торчат, если пуль нет,
на улицах, собираются в группы — т​ олкуют, передают новости. Но, конечно, все ждут избавления с радостью. Ведь те, которые сочувствовали
большевикам, или уже удрали, или удирают теперь с красноармейцами.
— Так что сопротивления жителей в домах едва ли можно ожидать? — с​ просил Сурнин.
I

Речь идет о событиях боя за Казань 07.08.1918, завершившегося ее взятием частями Народной армии, чехословаками и сербами.

649

Глава  V

— Что вы, Господь с вами. Какое там сопротивление? — в
​ оскликнул наш хозяин. — ​Поверьте мне, может быть, хлебом-солью встретят.
Между тем в отворенное окно нашей комнаты было слышно,
что ружейный огонь стал заметно приближаться. Мы все прошли к нам
в комнату и стали наблюдать в окна главную улицу. Сначала по ней шли
или иногда просто бежали отдельные фигуры красноармейцев, проскакивали отдельные всадники, пронеслась одна мотоциклетка, и проехало
насколько автомобилей. Все это двигалось, конечно, в сторону, противоположную доносившемуся огню. Затем показались сравнительно медленно идущие группы красноармейцев. Это были дозоры. Вскоре за ними,
поднимая довольно большую пыль, начала тянуться пехотная колонна
с патронными двуколками. Шла она не очень быстро и в относительном
порядке. Наконец, прошла и она, а за нею, на некотором расстоянии, снова показались группы тыловых дозоров. Люди последних по временам
поворачивались назад и стреляли. Очевидно, преследующий противник
был довольно близко. Затем прошли и дозоры, и улица на некоторое время опустела. Между тем редкий ружейный огонь продолжал доноситься.
Так прошло около четверти часа, как на улице снова показались группы
людей. Они двигались также довольно медленно, по временам останавливались, стреляли в сторону ушедших и затем продолжали движение.
Несомненно, это были наши! Мы были спасены — в
​ ыручка пришла!
В величайшей радости мы все выбежали на улицу, на которую
спешно выходили жители и из других домов. «Слава Богу!», «Наконец-то!»,
«Убрались-таки, окаянные!» — с​ лышались с разных сторон восклицания.
Некоторые, и в числе их, конечно, Пяткин, быстро направились к главной улице. Однако же колонна скоро окончилась, и за ней уже двигались
патронные двуколки. Видимо, наступавшие по главной улице силы были
весьма невелики. Я и Сурнин быстро вернулись в квартиру за фуражками
и также направились в город. Последний был уже весь на улицах, и видно было общее ликование. Весьма многие шли или даже бежали в ту сторону, куда двигалась колонна белых. Туда же двинулись и мы. Отдельные
ружейные выстрелы продолжали еще раздаваться, но заметно удалялись.
На близ расположенной площади была уже толпа народа, окружавшая стоявшие в запряжке несколько орудий с прислугой. Это были
уже орудия белых. Прислуга при них была в защитной форме с нашитыми на фуражках вместо кокард трехцветными национальными русскими ленточками.
Окружавший их народ радостно осматривал их, пожимал им руки. Многие женщины приносили им цветы, угощали их, чем могли. Вид
у всех них был боевой и утомленный. Они были покрыты пылью, сильно загорелые, глаза лихорадочно блестели.

650

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Мы с Сурниным начали искать какого-нибудь офицера. Но при
артиллеристах в это время офицера не было.
— А где же пехота? — ​спросил одного из солдат Сурнин.
— Да все, почитай, прошли вперед, — б
​ ыл ответ. — ​Гонят большевиков, собирают пленных.
— А где же офицеры? — ​спросил я.
— Да вот, стоят верхом, сами начальник отряда полковник Степанов, — ​отвечал солдат и указал на двух стоявших далее среди толпы конных офицеров. Мы двинулись к ним. Полковник Степанов был моим учеником и по академии, и если не ошибаюсь, то и по училищу, и ко времени
революции и гражданской войны командовал 1-м чехословацким стрелковым полком. Поэтому встреча моя с ним носила самый сердечный характер. Мы обнялись, и он радостно приветствовал меня как своего старого
и уважаемого учителя. Он имел радостно-возбужденный вид и с оживлением стал рассказывать о боях, приведших к нашему освобождению. Стоявший рядом с ним и также приветствовавший меня другой верховой был
Генерального штаба полковник Каппель, командовавший одной из колонн.
Впоследствии он стал самым видным героем Сибирской армии, «рыцарем
без страха и упрека», как его называли, и трагически погиб при так называемом «Ледовом»I походе Сибирской армии при катастрофе Колчака.
Он, как рассказывали, несмотря на морозы в 30 градусов, проделывал весь поход в щегольских лакированных сапогах, тогда как все
другие были в валенках. В результате он отморозил обе ноги, у него началась гангрена, и он умер.
Из рассказа Степанова было видно, что командовавший в это
время всем противобольшевистским фронтом на Волге чешский генерал
Чечек запретил ему атаковать Казань, считая имевшиеся для этого силы
совершенно недостаточными. Однако же Степанов вошел в соглашение
с начальником другого отряда, состоявшего из русских добровольцев под
начальством полковника Каппеля, и они, учитывая, с одной стороны, слабую боеспособность большевиков, прикрывавших подступы к Казани,
а с другой стороны — ​важность этого города как стратегического пункта
и места нахождения золотого запаса и военной академии, приняли решение нарушить данное им приказание и, присоединив к себе еще батальон сербов-добровольцев, атаковать Казань на свой страх.
И полковник Каппель, и сербы добровольно подчинились полковнику Степанову, и он принял командование всеми силами, начавшими наступление на Казань. Тяжелая артиллерия, отбитая у большевиков в пред-

I

Речь идет о Сибирском Ледяном походе.

651

Глава  V

шествующих боях, была, по приказанию полковника Степанова, поставлена
на барки и спущена по Волге к Казани, причем огонь ее весьма способствовал взятию города, производя ошеломляющее впечатление на большевиков.
Дабы ввести большевиков в заблуждение относительно своей численности, Степанов с Каппелем решили наступать к городу и ворваться
в него одновременно с трех сторон. План удался блестяще и со сравнительно
ничтожными потерями. Казань была взята, золотой запас и академия отбиты от большевиков, и последние отброшены на значительное расстояние.
Таким образом, Казань, насчитывавшая гарнизон около 10 тысяч человек, была взята, в сущности, тремя батальонами: батальоном 1-го
чехословацкого полка, под личным начальством полковника Степанова,
наступавшим с одной стороны, батальоном русских добровольцев полковника Каппеля, наступавшим с другой, и батальоном сербов — ​майора Благотича I, наступавшим с третьей стороны.
К сожалению, начальник последней колонны — м
​ айор Благотич — г​ еройской смертью своей заплатил за взятие Казани. На наш вопрос: как намерены они поступить с нашей академией, полковник Степанов немедленного ответа дать не мог, сказав, что этот вопрос будет
решен лишь в ближайшие дни, по соглашению с Самарским правительством II, так как решить его самостоятельно ни он — ​Степанов, ни единственный прибывший в Казань представитель Самарского правительства — ​Лебедев III не могут.
Вскоре на площади появился и профессор генерал Колюбакин
с пожилым статским господином, оказавшимся профессором КаземБеком, у которого он квартировал. Они также подошли к полковникам
Степанову и Каппелю. Последние уже оба были учениками Колюбакина и также сердечно приветствовали его. Снова начались расспросы про
подробности взятия города, и мы с Сурниным, уже слышавшие это, поблагодарив еще раз наших освободителей и распростившись, пошли посмотреть картину города.
На улицах было большое оживление. Всюду чувствовалась истинная свобода. Обыватели, соскучившись сидеть, попрятавшись по своим домам, и истомившись дрожать за свою участь, высыпали теперь
I

II
III

Благотич Матия (15.03.1884–08.1918) — ​
майор сербской службы, командир
батальона. Участник штурма и взятия Казани 05–07.08.1918. Погиб в бою под
­Казанью.
Имеется в виду Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания.
Лебедев Владимир Иванович (1884–1956) — ​член партии эсеров, полковник
(с 06.08.1918). Управляющий Морским министерством Временного правительства (июль–август 1917). Один из организаторов Народной армии Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуча). Член Военного штаба
Комуча (с 19.06.1918). Уполномоченный Комуча в Казани (август 1918).

652

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

едва ли не поголовно на улицы, делились впечатлениями пережитого,
осматривали следы только что происшедшего боя. Впрочем, последних
в самом городе было до крайности мало, так как главный бой происходил
не в городе, а перед ним и в предместьях, а в городе уже шло собственно лишь преследование. Только на стенах некоторых домов да в стеклах
окон были видны следы пуль, да кое-где валялись предметы снаряжения
и оружие, брошенные отступавшими большевиками.
Но в сквере, на площади, где я накануне наблюдал разрывы
шрапнелей, лежала одна из жертв боя, около которой толпились любопытные. Это был труп убитого красноармейца. Он был в расстегнутой
шинели и без фуражки и лежал посреди дорожки ничком, раскинув и руки, и ноги. Около него валялась и его винтовка. Из пробитого виска крупными каплями сочилась кровь, образовав на песке дорожки небольшое
красное пятно.
— Ишь ты — ​не увернулся! — ​сказал кто-то из стоявших около.
— И молодой какой, — ​прибавила какая-то баба, всхлипнув, —​
и пожить-то не пришлось сердешному, а поди и родители, и жена остались. Господи, Господи, дела-то какие! И добро б — н
​ а войне, а то от своих же смерть принял.
— Нечего зря-то хныкать, — ​возразил ей кто-то из присутствовавших, — ​зачем к большевикам лез? Поделом!
— Да, може, он и не сам лез, а они его призвали. Чем же он-то виноват? — в
​ озразила сердобольная зрительница.
— Ты не очень-то язык распускай, — с​ ердито и грозя ей пальцем,
сказал старик с большой седой бородой, по-видимому, купец, — н
​ онче
за такие разговоры по головке гладить не будут.
Через несколько минут, когда мы вышли из сквера на улицу, нам
пришлось видеть более потрясающую и характерную сцену именно для
гражданской войны. По улице довольно быстро несся военный автомобиль, в котором сидело несколько человек. Когда он поравнялся с нами,
мы увидали, что на передних местах сидело два добровольца с винтовками, а на задних два не то офицера, не то солдата, также с винтовками,
державших тщетно выбивавшуюся от них девушку еврейского типа. Девушка истерически кричала.
— А! Попалась-таки, каналья! — с​ казал какой-то пожилой интеллигентный прохожий и, остановившись, злобно погрозил ей кулаком.
— Кто эта женщина? — ​спросил его Сурнин.
— Правая рука Лациса, — о
​ твечал вопрошаемый и назвал еврейскую фамилию, — ​несколько десятков офицеров сама собственноручно
отправила на тот свет. Теперь и ей самой подошла очередь.
— Что же, ее на допрос везут? — с​ нова спросил Сурнин.

653

Глава  V

— Какой там допрос? И чего допрашивать? Весь город ее, мерзавку, знает. Ликвидировать за город везут. Туда и дорога.
Мне вспомнился рассказ Андогского про еврейку в казанской
чрезвычайке, лично убивавшую жертвы. Это была, по всей вероятности,
она. Автомобиль пронесся дальше, но крики еврейки были слышны еще
некоторое время. Мы решили, что с нас довольно и того, что мы видели,
и направились домой.
Во время ужина, когда мы с нашими милыми хозяевами обменивались впечатлениями от виденного и слышанного в течение дня,
раздался звонок. Это прибыли два служителя академии с телегой, на которой было сложено оружие и снаряжение, которое они развозили всем
чинам академии. Оказалось, что белые, по занятии Казани, решили раздать оружие всему академическому персоналу из обильных запасов, захваченных у большевиков.
Каждый из нас получил по трехлинейной винтовке со штыком
и двумя патронными сумками, наполненными патронами, по шашке
солдатского образца на кожаной портупее и по одному револьверу системы Нагана, также с запасом патронов.
Вместе с тем служители передали и записку правителя дел академии полковника Слижикова, извещавшую нас, что Андогский просит
всех членов конференции собраться на следующий день к 11 часам утра
в доме профессора Казем-Бека на заседание конференции для обсуждения ряда весьма важных вопросов. После ужина, поговорив еще с четой
Пяткиных, мы все, утомленные переживаниями предшествующих дней,
с приятным сознанием свободы и безопасности разошлись спать.
На следующий день я и Сурнин к 11 часам утра были уже в доме
профессора Казем-Бека, без особого труда разыскав последний. Огромное большинство членов конференции во главе с Андогским уже собралось, не прибыли только несколько человек, и в их числе генерал Рябиков.
Все поздравляли друг друга с освобождением и делились впечатлениями
от минувших дней.
Оказалось, что далеко не всем было так спокойно и безопасно
по разъезде на частные квартиры, как автору этих строк. Так, у одного
из членов конференции ночью накануне падения города ломились какие-то люди в квартиру, и, к счастью, солидная дубовая дверь помешала
им ворваться. У другого против дома безотлучно фланировали подозрительные по принадлежности к «чрезвычайке» наблюдатели, а к самому
нашему начальнику — ​Андогскому — ​утром в день взятия Казани явилась компания матросов под предлогом обыска якобы утаиваемого оружия, но, по-видимому, с гораздо более определенными и опасными намерениями.

654

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Но как же они могли разыскать вас? — с​ просил рассказчиков
генерал профессор Колюбакин. — В
​ едь, надеюсь, вы не оставляли в гостинице адресов ваших новых квартир? Ведь это было бы более чем наивно.
— Эх, Борис Михайлович! — ​отвечал Андогский. — ​Да ты, значит, совершенно не представляешь себе — ​что за птица был Лацис и какие у него были ищейки. Да разве можно было укрыться от него на долгое
время, оставаясь в Казани? Да вот тебе доказательство. Мы разъехались
из гостиницы всего каких-нибудь дня два тому назад, а сегодня наши
слушатели, бывшие в штабе фронта и бежавшие оттуда, рассказывали,
что среди некоторых документов, захваченных в помещении «чрезвычайки», был найден полный список чинов конференции с проставленными уже против их фамилий их новыми адресами.
Только трем из нас посчастливилось не попасть почему-то в этот синодик. Это — ​Михаилу Александровичу, — п
​ ри этом он указал на меня, —​
Сурнину и Рябикову. Чем это объяснить, я не знаю. Может быть, тем, что они
поселились в не зарегистрированных большевистскими властями, а случайно найденных квартирах, а хозяева еще не успели прописать их в милиции.
— Да, — с​ казал я, — ​я поселился в случайно указанной мне Рябиковым квартире, и со мною поместился и Сурнин. Хозяин же мой —​
Пяткин на несколько дней хотел задержать прописку и, вероятно, это
и выполнил. Думаю, что и квартира, в которую переехал Рябиков, тоже
не была милицией зарегистрирована.
— Ну, вот и разгадка, — с​ казал Андогский. — В
​ се же остальные
адреса были в ведомости, и если они не успели нас уничтожить, то это
может быть объяснено лишь скоротечностью взятия города, явившегося,
как теперь известно, для большевиков полной неожиданностью.
Из дальнейших слов Андогского мы узнали, что наш начальник,
действительно, в день взятия города, как он сам метко выразился, «провел касательную к стенке» и подвергался, несомненно, большей опасности, чем кто-либо другой из нас.
Матросы произвели налет к нему часов около 10–11 утра, то есть
тогда, когда уже выяснилось, что большевики удержать город не в состоянии, когда огромное большинство красноармейцев уже бежало, а сохранившие хотя бы некоторый порядок красные части безостановочно отступали через город. Другими словами, матросы прибыли к нему, уже
сознавая свое поражение, и, естественно, могли убить его просто хотя бы
из мести. Вели они себя вызывающе нагло, некоторые были пьяны, перерыли всю его комнату, украли часть белья, но оружия, конечно, не нашли, ибо его и не было. Он ждал расправы с минуты на минуту и мысленно молился. Спасло его, по его словам, письмо к нему Троцкого из Москвы
в Екатеринбург, показанное им, но главное — с​ ильная ружейная пере-

655

Глава  V

стрелка, разгоравшаяся на главной улице недалеко от его дома и напугавшая матросов приближением белых. Они стали постепенно оставлять его
квартиру и, наконец, совершенно ушли.
— За этот визит у меня, несомненно, прибавилось много седых
волос, — ​закончил, тем не менее улыбаясь, Андогский.
Затем он приступил к рассказу нам того, что доложили ему наши
слушатели, находившиеся в штабе Восточного красного фронта и бежавшие оттуда. По их словам, Вацетис до последней минуты не хотел уводить штаб из Казани, утверждал, что серьезной опасности городу не грозит и что белые будут отбиты. Его упорство в этом вопросе наводило даже
их на мысль, что он, хотя и латыш родом, но в прошлом — к
​ адровый офицер, просто хочет, чтобы и штаб, и его белые взяли в плен. Однако же против этого предположения говорило то, что при нем безотлучно находился
уже помянутый ранее комиссар, который, конечно, по своей обязанности не допустил бы этого, просто прикончив его. Между тем накануне
взятия Казани комиссар скрылся, то есть бежал, и, казалось бы, Вацетис
мог теперь раскрыть свои карты и привести в исполнение свой замысел.
На самом же деле он поступил совершенно непонятно.
Он собрал наших слушателей, бывших в штабе фронта, затворил
за ними дверь, выглянув предварительно в нее, чтобы убедиться, что его
никто не подслушивает, и сказал приблизительно следующее:
— Казань удержаться не может, и белые возьмут ее, если не сегодня, так завтра. Штаб фронта придется уводить. Вы, как кадровые офицеры, конечно, знаете, что вам надо делать. Мне остается лишь сырая могила. — ​Он простился с ними и, отдав приказ выводить штаб из Казани,
сам взял винтовку и едва ли не последним вышел пешком из города за отступающими красными войсками.
Наши слушатели, конечно, немедленно же под разными предлогами покинули штаб и, распылившись по городу, скрылись, а когда белые заняли Казань, то они явились полковникам Степанову и Каппелю,
а затем и Андогскому.
Что касается наших слушателей младшего класса — ​красноармейских офицеров, то, конечно, огромное большинство их со взятием города скрылось, то есть отступило с гарнизоном Казани, значительно же
меньшая их часть (если не ошибаюсь, не более как человек 12–15) также
явились полковнику Степанову.
Андогским же было сообщено нам, что полковники Степанов
и Каппель, по соглашению с представителем гражданской власти, водворившейся в Казани, — ​Лебедевым, решили направить академию в Самару, в распоряжение тамошнего правительства, и что отправление состоится возможно быстрее.

656

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

— Что это за Лебедев? — ​спросил генерал Колюбакин.
— Это эсер, бывший одно время морским министром. Человек
типа Керенского, — о
​ твечал Андогский.
— Значит, демагог и человек не дела, а слова, — ​заметил кто-то
из состава собравшихся.
— Да ведь в составе Самарского правительства, сколько мне известно, — с​ казал Андогский, — ​преобладают социалисты-революционеры, если не исключительно находятся они. Ведь там же пребывает и Чернов с братией. Но все же я думаю, что это лучше, чем большевики.
— Значит, мы от большевиков попадаем к эсерам? — ​спросил
все тот же скептик.
— Да, — о
​ твечал Андогский, — и
​ повторяю, думаю, что это все же
лучше. По крайней мере, жизни нашей не будет грозить ежеминутная
опасность и мы будем сыты.
— Ну, хрен редьки не слаще, говорит народная пословица. Разрушать все — б
​ ольшие мастера, а создать ничего не могут.
Однако же этот разговор, рисковавший обратиться в спор, был
прерван веселым инцидентом, разом насмешившим всех и отвлекшим
от пререканий. Двери комнаты, где мы собрались, внезапно отворились,
и в них показался запоздавший на собрание генерал Рябиков. Всегда веселый, жизнерадостный и исполненный глубокого, природного юмора,
он вошел бравой строевой походкой и прямо направился к Андогскому.
На нем была шинель, застегнутая на все пуговицы, за спиной
на погонном ремне была винтовка, через плечо на портупее висела шашка, а на поясном ремне помещались две патронные сумки и кобура с револьвером. С умышленно комической важностью и серьезностью он
промаршировал через всю комнату и, остановившись перед Андогским
и взяв под козырек, отрапортовал:
— Честь имею явиться!
Дружный взрыв хохота при виде этой комической воинственности встретил нашего милого и веселого сотоварища, который не выдержал и сам и также расхохотался.
Когда все собрались, Андогский сообщил нам, что прежде всего
считает необходимым послать телеграмму о нашем избавлении от имени конференции в Екатеринбург нашим оставшимся там сотоварищам
и нашим семьям, которые, конечно, встревожены нашей участью, и предлагает подписать эту телеграмму всем присутствующим.
Конечно, всеми было выражено согласие, и началось подписывание уже составленной телеграммы.
Вслед затем наш начальник передал нам, что освобождение
академии приветствовано правительством из Самары, и повторил, что

657

Глава  V

академию решено, возможно скорее, перевести в этот пункт, причем
не исключается отправление даже и на следующий день, так как близкое нахождение ее к фронту признается опасным и потому нежелательным.
Он добавил, что Лебедевым высказано пожелание, чтобы конференция и слушатели помогли бы в Самаре военно-организационной
работе, так как штабных работников там весьма мало и потому все перегружены. На это пожелание Андогский, по его словам, ответил, что, конечно, академия с удовольствием выделит из своего состава часть членов
конференции и часть слушателей для военной работы в Самаре, но что
остальной состав академии является наиболее желательным отправить
из Самары возможно скорее в Екатеринбург для воссоединения его с его
семьями, с оставшимися там нашими сотоварищами и с оставленным
там многочисленным и ценным имуществом. Лебедевым было выражено согласие на это и прибавлено, что на время перевозки академии из Казани в Самару и при ее дальнейшем следовании до пределов Сибирского
правительства к ней будут прикомандированы два офицера из Самарской народной армии, чтобы ведать нашей эвакуацией по Волге и по территории Самарского правительства.
При этом Андогский высказал не лишенное вероятности предположение, что офицеры эти будут нам приданы не столько для заведования нашей эвакуацией, сколько для наблюдения за нами, так как академия, как пробывшая некоторое время у большевиков, видимо, несколько
подозрительна для наиболее правых белых элементов и полного доверия
к себе, увы, не заслужила.
— Конечно, это весьма прискорбно, — ​прибавил он, — ​но этого
нам если не никогда, то долго не простят.
Полковник же Степанов передал Андогскому, что хотя академия
и освобождена от большевиков, но полная безопасность ее следования
из Казани в Самару не вполне гарантирована ввиду несомненного нахождения на берегах Волги разных отдельных отбившихся частей красных
и просто большевистских банд, и хотя пароходу, который будет нас перевозить, и будет дана инструкция причаливать лишь к тем пристаням,
которые прочно находятся в руках белых, но не исключается, например,
обстрел нашего парохода красными с берега.
Ввиду этого, и служащим, и слушателям академии и было роздано оружие и, кроме того, на время плавания по Волге будут даны и два
пулемета с достаточным количеством пулеметных лент.
Поэтому Андогский указал, что наше следование в Самару не будет уже носить на себе того мирного характера, который оно носило при
плавании от Перми до Казани. Вследствие этого он решил придать ака-

658

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

демическому эшелону вид и устройство строевой части и для этого наметил следующие мероприятия.
Все слушатели, составлявшие, по своей численности, сильную
полуроту, будут подчинены слушателю капитану К. на правах командира, подчиняющегося непосредственно ему — ​Андогскому. Слушатели
должны были быть разбиты на два взвода со старшими во главе каждого. Слушатели, знакомые с пулеметом, должны были составить прислугу при пулеметах.
Во время следования парохода вниз по Волге на каждые шесть
часов полувзвод должен был быть назначаем в дежурную часть, которая
должна была находиться на верхней палубе в полной готовности вдоль
бортов парохода для немедленного открытия огня в случае необходимости. От нее же должен был быть выделяем наблюдательный пост из двух
человек с биноклями для непрерывного наблюдения за обоими берегами. Пулеметы должны были быть помещены: один — н
​ а носу, а другой —​
на корме парохода.
Все служащие и остальные слушатели могли быть свободными, находиться где угодно и проводить время, как им заблагорассудится, но в большом количестве на обеих палубах не собираться, в случае же
общей тревоги явиться на заранее назначенные места на пароходе в полной боевой готовности.
После обсуждения еще нескольких мер и деталей нашего отправления в Самару конференция разошлась, предупрежденная Андогским, что о дне и часе погрузки он известит каждого, но что, по всей вероятности, отправление последует уже на следующий день.
Пишущий эти строки и полковник Сурнин закончили день
за милым и сердечным прощальным ужином, устроенным нам радушной четой Пяткиных. Они, как дети, радовались общему освобождению
и буквально не знали — ​чем бы нас лучше угостить. Старик хозяин приготовил даже водку и достал из своего кооператива бутылку вина, которую мы и распили на прощание, получив извещение от Андогского, что
погрузка академии состоится на следующий день в 3 часа дня.

***
Простившись сердечнейшим образом с нашими милыми хозяевами и принеся им глубокую благодарность за гостеприимство, заботы и внимание, побродив по Казани и полюбовавшись уже вошедшей
в нормальную колею жизнью ее обитателей, мы с полковником Сурниным около 3 часов дня были на пристани.

659

Глава  V

Нас отправляли с какой-то другой, более удаленной от города
пристани, расположенной у широкого лугового берега. У пристани стоял
ожидающий нас пассажирский пароход, но — ​меньший, чем «Феодор»,
на котором мы прибыли из Перми, и, увы, более грязноватый.
Погрузка академического имущества и лошадей уже заканчивалась. Лошади также были погружены на баржу, но последняя не была
пришвартована к борту парохода, а соединена с ним буксиром.
У пристани, в пакгаузе, крытом гофрированным железом, был
сложен наш багаж и собрались уже прибывшие служащие академии
и слушатели. Последние все были уже при оружии и имели вид хотя
и маленькой, но строевой части.
Разговор, конечно, вертелся еще на недавних переживаниях.
— Здесь третьего дня, — ​рассказывал полковник Сыромятников, — ​шел горячий бой. Здесь наступали чехи полковника Степанова
и на этих лугах, как говорят, понесли довольно серьезные потери, прежде чем ворваться в татарский квартал. Хотя раненые и трупы ими уже
убраны, но недалеко отсюда еще лежит каким-то образом незамеченный
или забытый убитый чех-легионер.
Мы немедленно же целой компанией отправились посмотреть
убитого. Выйдя из пакгауза, мы, по указанию Сыромятникова, тотчас же
заметили шагах в 200–300 от пристани что-то темневшее в траве. Когда
мы подошли, то увидали труп довольно высокого чеха в шинели и с полным снаряжением, лежавшего, уткнувшись лицом в землю, с откинутой
вперед правой рукой, которая судорожным движением согнутых и затем
окоченевших пальцев вцепилась в моховую кочку. Кепи с бело-красной
ленточкой свалилось и лежало впереди головы. Крови нигде не было видно. Винтовки при убитом не было — ​ее или унесли чехи, или украли мародеры из местных жителей.
Грустно было видеть этого славянина, откуда-нибудь из окрестностей Брна или Пильзена, уцелевшего на мировой войне и сложившего голову на чужой земле в гражданской войне при сравнительно незначительных вообще потерях.
Вскоре по возвращении нашем на пристань погрузка была
окончена, пароход дал свисток, канаты с пристани были отданы, колеса
завертелись, и мы направились к последнему этапу нашего вынужденного путешествия.

660

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Глава VI
Прибытие в Самару. Впечатление от города и настроений. Полковник Галкин. Генерал
Чечек. Оставление некоторых членов конференции в распоряжении Самарского правительства. Переезд академии в Екатеринбург. Уход из академии генерала Матковского.
Направление академии в Сибирь. Генерал Гришин-Алмазов. Переезд в Томск. Встреча
академии университетом и технологическим институтом. П. И. Макушин и его «Дом
науки». Консул Станг. Открытие курса академии. 2-я чешская дивизия. Служба чехов.
Мои публичные лекции. Восстание в Томске. Переворот в Омске и диктатура Колчака.
Правительство Колчака

К счастью, плавание наше по Волге до Самары протекло вполне
мирно и никакими происшествиями не сопровождалось. Мы любовались очень мощной уже тут Волгой и живописным правым ее берегом,
с его знаменитыми Жигулями, но почти все признали, что по мощности
Кама не уступает Волге, а по красоте берегов даже превосходит ее.
Во время остановки в Симбирске, где наш пароход, как нам сообщили, должен был стоять несколько часов, компанией в несколько человек было предположено пройти посмотреть город и проехаться в известную Киндяковку, связанную со знаменитым романом Гончарова
«Обрыв» I. Однако же оказалось, что наша остановка продлится всего около полутора часов, город же удален от реки на достаточное расстояние,
а Киндяковка также удалена от пристани и находится совсем в другой
стороне. Поэтому от экскурсии пришлось отказаться.
На третий день пути мы прибыли в Самару. Так как город был
взят у большевиков раньше Казани, то следов борьбы не было видно уже
I

Речь идет о романе писателя И. А. Гончарова «Обрыв», действие которого происходит в имении Малиновка. Под этим названием в романе изображено реально
существовавшее имение дворян Киндяковых (в 4 верстах от Симбирска).

661

Глава  V I

никаких, и жизнь текла совершенно мирным порядком. Только на углах
улиц кое-где были видны еще хотя и сорванные, но не окончательно отодранные названия улиц, данные большевиками, как: «Улица Карла Маркса», «Улица Ленина» и др.
Поражало, как и всюду в местностях, недавно очищенных
от большевиков, изобилие всякого продовольствия, свезенного в город сельским населением, что большевиками почему-то воспрещалось
и у въездов в город даже ставились особые караулы, не допускавшие ввоза продуктов. Вследствие этого население голодало или же было принуждено покупать тайно у так называемых мешочников, то есть поощрять
спекуляцию.
Одно обстоятельство тотчас же по прибытии нашем в Самару
нам всем определенно не понравилось.
Освободившись от большевиков и неразлучных с ними красных
флагов, мы рассчитывали увидеть, наконец, в освобожденной от коммунизма Самаре наши национальные трехцветные русские флаги, как эмблемы патриотизма и любви к Родине. Однако же мы были поражены
и глубоко огорчены, увидев повсюду развевающиеся те же красные, сильно изношенные и вылинявшие эмблемы если и не Третьего интернационала, то, во всяком случае, социализма, немедленно же напомнившие
нам времена керенщины и неразлучного с нею развала русской армии.
Было очевидно, что для господствовавших в составе Самарского правительства социалистов-революционеров, или, как их принято
называть, «эсеров», как и для петроградских рабочих в первые дни Февральской революции, возвращение к национальному флагу символизировало почему-то возвращение к царизму и отречение от так называемых завоеваний революции. Подтверждалось только старое изречение,
что «кого Бог захочет погубить, то, прежде всего, отнимет разум».
Нам стало ясно, что после большевиков мы попали снова в царство митинговых речей, благих намерений, отъявленной демагогии
и малой работы, то есть попали в область слова, а не дела.

***
Прием нашей академии был оказан самый любезный, и мы немедленно же были приглашены обедать в офицерское собрание местного гарнизона. Здесь нам пришлось увидеть некоторых деятелей Самарского правительства. При этом нельзя было не поразиться случайному
подбору этих лиц и, с одной стороны, странности призыва их на высокие
посты министров, а с другой стороны, их собственной смелости — ​при-

662

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

нимать столь ответственные должности, требующие и знаний, и опыта,
при чрезвычайно молодом возрасте и, следовательно, при отсутствии
и того и другого.
Правда, время было тяжелое и требовало брать не тех людей, которые были нужны, а тех, которые были, так сказать, под руками, то есть
неизбежно толкало на путь импровизации, но наличность подобных лиц
во главе власти сама собою бросала в душу сомнение в успехе дела и вызывала совершенно определенное подозрение в прочности всего аппарата.
Когда мы шли обедать в офицерское собрание, то нас предупредили, что обед офицеров уже кончился, но что нас желает лично приветствовать за обеденным столом сам военный министр Самарского
правительства, который и задержался за столом с его ближайшими сотрудниками до нашего прихода.
Вследствие этого, естественно, когда мы вошли в столовую,
то я начал искать глазами лицо, подходящее по виду к роли министра,
чтобы подойти поздороваться. Однако же велико было мое изумление,
когда при моем появлении с середины обеденного стола поднялся совсем
молодой полковник артиллерии и направился мне навстречу. Это и был
военный министр Самарского правительства — п
​ олковник Галкин I.
Галкина я хорошо знал, так как он был моим учеником по Владимирскому военному училищу и был выпущен в офицеры лет за пятьшесть до мировой войны. Благодаря быстрому производству во время
войны на фронте он достиг уже чина полковника.
В училище Галкин был очень хорошим учеником, но выдающимся его все-таки назвать было нельзя и тем более предсказать ему подобную карьеру. Мне вспомнился случай, что когда он держал экзамен
по тактике в старшем классе, то училище посетил император Николай II,
присутствовал на его ответе и, оставшись очень доволен, приказал поставить ему полный балл.
Мой бывший ученик мне, видимо, очень обрадовался, мы расцеловались, и он, усадив меня рядом с собою, принялся рассказывать все
события, сопровождавшие свержение большевизма в Самаре и начавшуюся теперь созидательную работу по возрождению армии и устройству гражданского порядка.
На мой вопрос: чем объясняется появление всюду в городе опять
красных флагов и не означает ли это главенство в правительстве социаI

Галкин Николай Александрович (1886–1921) — п
​олковник (на 1918), генерал-майор (с 24.08.1918). Начальник Главного штаба и командующий Народной армией (08.06–24.10.1918). Управляющий военным ведомством Комуча
(с 28.07.1918).

663

Глава  V I

листов-революционеров, он отвечал, что в составе правительства, действительно, преобладают представители этой партии, но что они уже
многому научились и не повторят прежних ошибок, способствовавших
разложению русской армии.
— Из чего вы это усматриваете? — ​спросил я его.
— Да вот, например, комитетов в войсковых частях, управлениях
и учреждениях нет и не будет. Они признаны совершенно не ­отвечающими
военной дисциплине. Власть начальников будет несомненно поднята и т. д.
— А скажите, — ​снова спросил я, — ​Чернов находится здесь,
в Самаре?
— Да, он, к сожалению, здесь, но никакой официальной роли
не играет.
— Но, однако же, вы сказали — ​к сожалению. Не следует ли
из этого, что, не играя официальной роли, он действует за кулисами?
— Да, к сожалению, это так. Чины правительства обо всех мероприятиях ходят к нему совещаться и обо всем принятом ему делают соответствующие доклады. Он старается внести в только что зарождающуюся
народную армию и политику, и демагогию. Но мы боремся и будем бороться. Он, видимо, считает, что надо еще углублять революцию и своим
влиянием на своих товарищей эсеров и своей демагогией все время вкладывает нам палки в колеса. Но я надеюсь, что теперь, наученные горьким опытом, мы с этим вредным влиянием в конце концов справимся.
Затем Галкин выразил пожелание, чтобы конференция, выделив
часть своих членов и часть слушателей, помогла бы формированию народной армии для окончательного поражения большевиков.
О чехах он отозвался очень хорошо, прямо сказав, что если бы их
не было, то едва ли бы оказалось даже и возможным формирование народной армии, так как последняя имела возможность начать свое формирование лишь под прикрытием их фронта.
— Вы, по всей вероятности, пройдете затем в штаб Волжского
фронта к генералу Чечеку познакомиться с ним? — ​спросил он меня. —​
Они вас там ждут, ожидают всех членов конференции и даже, кажется,
собираются ознакомить вас с ходом операции.
Я отвечал утвердительно и, пообедав и поблагодарив за радушный прием, направился с бывшими со мною сотоварищами в штаб генерала Чечека, где условлено было собраться всей конференции к 3 часам дня.
Несмотря на несомненную искренность моего бывшего ученика, а теперь, шутка сказать, военного министра, все-таки сумма впечатлений, полученных нами уже за первый день нашего пребывания в Самаре, складывалась неблагоприятно для всего исхода дел, и у большинства

664

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

из нас получилось впечатление, что здесь трудно ожидать скорого и разумного строительства государственного аппарата, хотя бы потому, что
главнейшие деятели не обладают для этого ни достаточными знаниями,
ни достаточным административным опытом, не говоря уже про политическую обстановку и настроения.

***
В штабе генерала Чечека мы встретили также самый радушный
прием. Сам генерал, живший уже до мировой войны в России, где он был
представителем одной чешской автомобильной фирмы и в качестве такового исколесил, еще в мирное время, в разных направлениях наше обширное отечество, не исключая Кавказа и Сибири, прекрасно владел русским языком, хотя и говорил с небольшим акцентом, и был убежденным
и горячим другом России и русских.
Он немедленно же стал вспоминать: сколько раз он был по своей прошлой службе на Волге и переезжал знаменитый Сызранский мост,
никогда, однако, не предполагая, что на этой самой Волге будет находиться впоследствии командуемый им фронт, а сам Сызранский мост составит один из важнейших стратегических пунктов на этом фронте.
Когда вспыхнула мировая война, генерал Чечек, как русофил, конечно, в Австро-Венгрию не вернулся, а когда в Киеве началось формирование чешских частей из военнопленных чехов, то он, как и генерал Сыровой I, хотя и не был военнопленным, одним из первых записался в эти
части и, начав со звания рядового солдата, ко времени выступления чехов
против большевиков достиг уже чина полковника, а затем за военные отличия в делах против большевиков был Чехословацким национальным
советом произведен и в генералы.
Чины штаба генерала также встретили нас весьма любезно, а начальником штаба генералом Щепихиным II был сделан перед конференцией академии подробный и обстоятельный доклад о положении дел
на всем фронте и о достигнутых уже результатах.
I

II

Сыровый Ян (24.01.1888–17.10.1970) — ​чехословацкий генерал-майор (с августа
1918). Командующий Чехословацким корпусом (с августа 1918).
М. А. Иностранцев неточен — С
​ . А. Щепихин тогда был полковником. Щепихин Сергей Арефьевич (01.10.1880–18.03.1948) — ​полковник (со старшинством
с 06.12.1915; на 1917 даровано старшинство с 06.12.1914), генерал-майор (с 24.12.1918).
В Народной армии самарского Комитета членов Всероссийского Учредительного
собрания начальник полевого штаба Поволжского фронта (с 15.08.1918), начальник штаба Самарской группы войск (12.10–25.12.1918).

665

Глава  V I

Из этого доклада было ясно, что успехи противобольшевистских
сил здесь к описываемому моменту достигли уже весьма серьезных размеров и белые владели уже почти всей Сибирью, всем Уралом, верховьями Камы до Перми и почти овладели уже и низовьями Волги, дойдя
на правом берегу последней реки до Пензы.
Однако же, слушая этот доклад, невольно приходила в голову мысль: насколько принципы и условия гражданской войны были
­непохожи на таковые же в войне мировой, и притом мало того, что непохожи, но насколько они подчас даже диаметрально противоположны им.
Так, прежде всего, поражала сравнительно с масштабом мировой войны незначительность оперировавших сил, несмотря на наименования элементов этих сил громкими названиями корпусов и дивизий,
которые по численности составляли едва ли не бригады и полки времен
мировой войны.
Однако же ничтожная сравнительно численность не только допускала, но временами даже властно требовала действий этих сил на громадных пространствах по фронту и в глубину, пространствах, совершенно не соответствовавших их действительной силе. Вследствие этого
до крайности облегчалось устройство прорывов, а фланги становились
еще более чувствительными к обходам и охватам.
Маневр, являющийся, как известно, в условиях нормальной полевой войны средством иногда далеко недостаточным для достижения
успеха и требующим почти всегда завершения его боем, и притом боем
успешным, после чего лишь только и начинают сказываться результаты
маневра, маневр в условиях гражданской войны, вследствие значительно меньшей устойчивости и в то же время значительно большей впечатлительности войск, зачастую является уже сам по себе средством решающим, далеко не всегда требующим завершения его боем.
Целью действий, каковой в полевой войне всегда должна быть
живая сила врага, то есть его войско, в гражданской войне зачастую является стратегический, политический, а иногда и экономический пункт
или район, и овладение им становится первостепенным по сравнению
с разгромом живой силы, так как цели политические и экономические
в гражданской войне часто значительно важнее целей военных. Отсюда
напрашивался вывод, в значительной мере подтверждавшийся и действительностью, что начальник, выдающийся в полевой войне, часто
может оказаться далеко не соответствующим требованиям гражданской
войны, и, наоборот, начальник, весьма слабый в полевой войне, начальник, не склонный к методичности действий, а склонный к авантюризму, может оказаться блестящим в войне гражданской.

666

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

С этой стороны, для последней нужен полководец не типа Цезаря, Наполеона, Суворова и других великих полководцев истории, а полководец типа Карла XII I — ​полководец-партизан.

***
На собрании конференции, созванном в тот же день Андогским,
был поднят вопрос о том: кто из состава ее должен остаться в распоряжении Самарского правительства? Из обмена мнений выяснилось, что большинство членов конференции, разочарованное тем, что оно увидело уже
в первый день своего пребывания в Самаре, не было склонно оставаться
в ней и имело тяготение к Екатеринбургу и вообще к Сибирскому правительству, где у власти не преобладали эсеры и где создание государственного аппарата казалось более продуктивным.
Однако же оставить определенное число работников из состава
конференции и часть слушателей мы были обязаны, хотя бы в виде благодарности за наше освобождение от большевиков.
Ввиду трудности решения этого вопроса было постановлено, что
в Самаре должны остаться шесть младших членов конференции, а именно полковники: Слижиков, Леонов, Сыромятников, Касаткин, Сурин
и Коханов. Однако же двум последним, ввиду их желания воссоединиться с семьями и перевезти таковые из Екатеринбурга в Самару, было разрешено не оставаться временно в Самаре, а следовать с академией в Екатеринбург и уже из последнего переехать с семьями в Самару. Первые же
четыре должны были остаться в Самаре и немедленно же занять довольно крупные и ответственные должности по формированию народной
армии и ведению ею операций. Также остаться в Самаре должно было
и около трети наших слушателей для занятия должностей офицеров Генерального штаба в народной армии и в ее главных управлениях.
Однако же по тем же причинам наши слушатели не имели особого желания оставаться в Самаре, и вопрос о том, кто из них должен остаться в распоряжении Самарского правительства, пришлось решить, по установившемуся в период беженства академии обычаю, путем жребия.
Весь остальной состав конференции и слушателей должен был
в тот же день вечером погрузиться на железную дорогу и через Челябинск направиться в Екатеринбург для дальнейшего затем отправления
в Сибирь.

I

Карл XII (27.06.1682–11.12.1718) — ​король Швеции (1697–1718), полководец.

667

Глава  V I

Какой пункт будет избран Сибирским правительством для местопребывания академии, было, конечно, неизвестно, но Андогским
было высказано предположение, поддержанное, как он сообщил нам,
и полковником Галкиным, что, очевидно, академия будет направлена
или в Омск, который являлся столицей Сибирского правительства, или
в Томск, бывший наибольшим учебным центром Сибири.

***
Вечером того же дня состав академии был отправлен из Самары
на Челябинск и далее на Екатеринбург. При переезде мы сразу же были
поражены: с одной стороны, теми разрушениями, которые большевики, при своем отступлении перед восставшими, стремились произвести
на железнодорожной линии, а с другой стороны, той быстротой, с которою эти разрушения были уже исправлены их противниками.
Целый ряд довольно больших мостов был взорван или сожжен,
но вместо них добровольцами и чехами уже были сооружены хотя и деревянные, но весьма прочные мосты. Железнодорожная колея была
в целом повреждена мало, но тем не менее в нескольких местах она была перекопана. Однако же на поврежденных участках полотно было уже
вновь насыпано, шпалы и рельсы настланы, и движение шло так же безостановочно, как будто бы никто и не портил пути.
Как это ни странно, станционных сооружений, порча и уничтожение которых, как известно, существеннее всего нарушает движение,
разрушения, произведенные отступающими красными, почти не коснулись, что скорее всего можно было объяснить крайней поспешностью
их отхода.
Жизнь по всему пути восстановилась уже вполне и была уже
совершенно нормальной. Продовольствия всякого рода было в изобилии, население имело бодрый и веселый вид и с радостью и гостеприимством встречало наш академический эшелон.
По прибытии в Екатеринбург мы на вокзале были, естественно, встречены нашими семьями и оставшимися сотоварищами, и нечего говорить, что радость встречи с обеих сторон была неописуемой. Как
оказалось, слухи о нашей судьбе распространялись один жесточе и нелепее другого, и в заключение появился слух, что мы дальше Перми даже и не проследовали и в этом пункте были все полностью уничтожены.
Однако этим слухам наши семьи и сотоварищи не придавали
большой веры, так как некоторые из наших слушателей ухитрились
давать о себе знать своим семьям, и последние известия о нас шли уже

668

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

из Казани. Затем, ввиду, конечно, взятия этого города белыми, связь
с Екатеринбургом наладилась, и вскоре же пришла наша телеграмма
об освобождении, повергшая наших близких в полное ликование.
От оставшихся мы также узнали, что взятие Екатеринбурга чехами действительно произошло на следующей день после нашего отъезда и совершилось с молниеносной быстротой, причем борьбы в самом
городе уже не было никакой, так как большевики панически очистили
город и бежали.
Также нам было сообщено, что вскоре после взятия Екатеринбурга в него прибыл военный министр Сибирского правительства генерал Гришин-Алмазов I и немедленно же приказал начать расследование
об умерщвлении царской семьи. Он очень любезно отнесся к оставшимся в городе членам конференции и в состав комиссии для расследования
и для осмотра злополучного дома Ипатьева назначил и представителя
от конференции в лице профессора генерала А. И. Медведева.
Последний рассказал нам, какое тяжелое впечатление произвел
на всех членов комиссии осмотр этой последней, мучительной темницы царственных узников и в особенности их лобного места — р
​ окового подвала дома, стены и потолок которого были буквально испещрены
следами от пуль. Он же поведал нам и тот загадочный факт, что в печи
одной из комнат комиссией были найдены обрезки волос, несомненно
принадлежавшие великим княжнам, но когда и почему именно они были отрезаны — т​ ак и осталось тайной.
Тотчас же по возвращении в Екатеринбург в церкви епархиального училища был отслужен благодарственный молебен по случаю
избавления академии от большевиков, на котором, конечно, присутствовали не только все наличные члены конференции и все наличные
слушатели, но и их семьи.
Впрочем, следует отметить, что ни на вокзале при нашем прибытии, ни на молебне не было профессора генерала Матковского, который, по словам наших остававшихся в Екатеринбурге сотоварищей,
и за время нашего отсутствия почти нигде не появлялся, не желая, видимо, показывать открыто, что он не подчинился постановлению конференции академии об обязательной для всех эвакуации из Екатеринбурга и совершил, таким образом, весьма опасный и для наших семей,
и для нас глубоко не товарищеский поступок.

I

Гришин-Алмазов Алексей Николаевич (24.11.1880–05.05.1919) — г​ енерал-майор
(с 10.07.1918). Один из руководителей Белого движения на Востоке России (1918).
Военный министр Временного Сибирского правительства (01.07–05.09.1918).

669

Глава  V I

Вследствие этого на следующий день после нашего прибытия
Андогским была созвана на экстренное заседание конференция для обсуждения поступка нашего сотоварища и принятия решения, которым
конференция должна была реагировать на этот поступок I.

***
Состоявшееся на следующий день заседание конференции было хотя и весьма кратким, но весьма характерным для показания того
духа товарищества и сознания долга, которым были проникнуты все ее
члены.
Все в одинаковой степени были возмущены и исполнены духом
осуждения к поступку нашего сочлена и не находили для него ни одного
оправдания, а это выразилось в принятии относительно него хотя и сурового, но вполне заслуженного им решения.
Сам он, к общему удивлению, также явился на заседание и имел
вид, как будто бы ничего не случилось, но появился в зале заседания с небольшим опозданием, по-видимому, чтобы не здороваться с каждым в отдельности, а сделать лишь общий поклон.
Прибытие его на заседание и поведение в течение его, конечно,
не могли быть объяснены непониманием с его стороны совершенного
им проступка, ибо человек он был вовсе не глупый. Это была своего рода бравада, отчасти объясняемая его свойствами самомнения, апломба
и известной даже заносчивости, на почве которой уже бывали на заседаниях конференции неоднократные недоразумения, а может быть, истекавшая из надежды, что ввиду общей радости по случаю освобождения
от большевиков его проступок будет или забыт, или хотя бы будет судим
не так строго.
Андогский начал заседание с воспоминания о той обстановке,
которая предшествовала эвакуации нас большевиками из Екатеринбурга. Он напомнил о той грозной атмосфере, которая была в Екатеринбурге по отношению к академии к концу июня и началу июля. Он подчеркнул, что большевистские власти уже определенно подозревали академию
в умышленной затяжке эвакуации с целью быть захваченной противоI

Вопрос об отношении к поступку А. Ф. Матковского неоднократно обсуждался
конференцией академии в Екатеринбурге и Самаре в июле–августе 1918 г. Окончательное решение было принято на заседании 20.08.1918. А. Ф. Матковскому
было предложено подать рапорт об отчислении от академии, он был исключен
из состава конференции академии, а позднее лишен профессорской должности
(Ганин А. В. Закат Николаевской военной академии. С. 213, 236–241).

670

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

большевистскими силами и что комиссар Белобородов уже не стеснялся прямо-таки угрожать ликвидацией академии — ​в случае дальнейшей
затяжки. Он напомнил, что при существовавших условиях задерживаться далее в Екатеринбурге было совершенно невозможным и что во время
знаменитого заседания конференции, на котором было принято решение подчиниться требованию большевиков и эвакуироваться, батальон
латышей был в полной готовности двинуться к епархиальному училищу и покончить с академией.
Далее он указал, что большевистскими властями после настойчивых его просьб было в виде совершенно исключительной льготы разрешено остаться в Екатеринбурге для охранения оставляемого академического имущества трем членам конференции: двум престарелым
профессорам генералам Христиани и Медведеву и преподавателю подполковникуI Осипову, жена которого ожидала на ближайших днях разрешения от бремени, а также семьям тех чинов академии и ее слушателей,
которые выразили бы желание остаться. Что же касается всех остальных
членов конференции и всех ее слушателей, то относительно них большевиками было взято с Андогского слово, что все они подчинятся решению
эвакуироваться, а неподчинение этому решению будет рассматриваться
как неповиновение большевистской власти и соответственным образом
и будет караемо.
Затем Андогский напомнил, что на заседании конференции,
на котором было принято решение эвакуироваться, Матковским были
приведены возражения против эвакуации и изложены мотивы, препятствующие ему лично выполнить последнюю, но возражения эти и мотивы были признаны конференцией неуважительными и было постановлено, что все члены конференции обязаны этому решению подчиниться,
так как неподчинением они подвергли бы серьезной опасности и начальника академии, и всех членов конференции, даже выполнивших эвакуацию, и, наконец, и наших сотоварищей и наши семьи, оставленные
в Екатеринбурге, так как большевики могли бы рассматривать последних как заложников.
Таким образом, закончил Андогский, некорректность и опасность невыполнения решения конференции была ему — М
​ атковскому —​
не только известна, но и подчеркнута на заседании конференции, и тем
не менее он не подчинился и остался. Если же большевики и не выместили его поступок на нас и на наших семьях, то это может быть объяснено

I

В тексте ошибочно — полковнику.

671

Глава  V I

лишь скоротечностью взятия Екатеринбурга и, следовательно, неимением времени у большевиков получить сведения о его неповиновении.
К общему удивлению и все более и более возраставшему возмущению, Матковский развязно и саркастически заявил, что решение его
остаться в Екатеринбурге было принято им как на основании мотивов,
уже изложенных им на заседании конференции и признанных «почему-то» неуважительными, так и на глубоком сознании им быстро приближающегося освобождения академии, при котором, по его словам,
«спешное и угодливое по отношению к большевикам» выполнение их
требования об эвакуации было лишь «подслуживанием» к советской власти, никакой необходимостью не вызываемым и никакой опасностью
для членов конференции и их семей не грозившим. Подтверждением
этому, по его словам, более чем очевидно служит то обстоятельство, что
он — ​Матковский, оставшийся в Екатеринбурге, никакой мести со стороны большевиков не подвергся и остался совершенно здрав и невредим, что было бы и с остальными членами конференции, если бы они
остались.
В ответ на это почти до дерзости бестактное заявление, близкое к обвинению конференции в добросовестной и умышленной службе большевикам, Андогский, сохраняя полное спокойствие, возразил, что
никоим образом не может отождествить самовольное уклонение от эвакуации одного из членов конференции с уклонением от того же всего
состава ее, так как первый мог остаться хотя бы первое время, как и случилось в действительности, незаметным для большевиков, тогда как
уклонение от эвакуации всей конференции в полном ее составе незамеченным пройти не могло, и результатом его явился бы немедленный разгром академии батальоном латышей.
Далее Андогский добавил, что даже если бы все, высказанное
Матковским, и было правильным, то все-таки он, как начальник академии и председатель ее конференции, не может допустить, чтобы какойлибо из членов конференции подвергал критике решение последней
и отказывался бы от исполнения этого решения.
В заключение он заявил, что, ввиду необходимости рассмотрения конференцией поступка одного из ее членов, то есть рассмотрения
вопроса личного, данный член конференции должен покинуть заседание, и, таким образом, предложил Матковскому удалиться. Последний
решительно поднялся, быстрым, но злобным взглядом окинул зал заседания и вышел, с шумом затворив дверь.
Обсуждение поступка нашего сочлена заняло чрезвычайно мало
времени, так как всем членам конференции была ясной недопустимость
этого поступка, а возмущение им усугубилось еще более после поведения

672

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Матковского на заседании. Были высказаны лишь мнения, что член конференции, не подчинившийся ее решению и не сознающий недопустимости этого проступка, оставаться в ее составе не может.
Андогским был поставлен на голосование вопрос: может ли член
конференции, не подчинившийся ее решению и не сознающий недопустимости этого поступка, оставаться в числе членов конференции? Ввиду
того что это был вопрос личный, голосование было произведено закрытое — ​записками, и результатом его явилось единогласное решение, что
генерал профессор Матковский остаться в составе конференции академии не может, о чем конференция и просила начальника академии известить Матковского письменно.
На другой же день Матковский покинул Екатеринбург и направился в Омск. Впоследствии, при Сибирском ли еще правительстве или
уже при диктатуре Колчака, он был назначен командующим войсками Омского военного округа I, и в этой роли с ним пришлось встретиться пишущему эти строки, войдя вместе в комиссию генерала Дитерихса, назначенную адмиралом Колчаком для расследования столкновения
между генералом Гайдой и начальником штаба Колчака генералом Лебедевым II. Когда началась катастрофа Колчака и Омск пришлось очистить,
Матковский также эвакуировался, но ввиду возбуждения против него
солдатских масс следовал в одном из чешских эшелонов и даже, как рассказывали впоследствии, был переодет в чешскую форму. Однако же он,
неосторожно выйдя на одной из станций из вагона, был опознан, схвачен и немедленно же большевиками расстрелян III.

***
Через несколько дней по прибытии в Екатеринбург Андогским
было получено распоряжение военного министра Сибирского правительства генерала Гришина-Алмазова о направлении академии в город
Томск.

I

II

III

А. Ф. Матковский занимал пост временно исполняющего должность командующего войсками Омского военного округа и Омского гарнизона (с 25.12.1918).
Лебедев Дмитрий Антонович (06.01.1883–06.03.1928) — ​генерал-майор (с 06.01.1919).
Начальник штаба Верховного главнокомандующего (с 21.11.1918). Военный министр (с 23.05.1919) с оставлением в должности начальника штаба.
Генерал-лейтенант А. Ф. Матковский попал в плен к красным. Арестован на станции Байкал (21.01.1920). Иркутской облЧК приговорен к расстрелу (13.04.1920).
Расстрелян в Николаевске-на-Амуре (по другим данным, в Омске). Реабилитирован 12.07.1995.

673

Глава  V I

Сборы академии из Екатеринбурга были недолгими, и вскоре же
она была снова направлена на Челябинск для дальнейшего следования
в Сибирь. На станции Челябинск наш эшелон встретился с поездом генерала Гришина-Алмазова, и мы были предупреждены, что последний
желает принять членов конференции академии и лично нас приветствовать на Сибирской территории.
Представление членов конференции генералу Гришину-Алмазову произвело на всех нас весьма приятное впечатление. Хотя генерал и был также случайно выделившимся в революционное время
лицом и в начале мировой войны был всего только полковником артиллерии, но высказываемые им взгляды на характер и план предполагаемой работы по воссозданию боеспособной армии и на задачи академии,
­свидетельствовали о большом государственном уме этого сравнительно
молодого человека и о целесообразном плане государственного строительства, представляемом им себе.
Он принял нас в своем салоне-вагоне, у входа в который стояло
два бравых и рослых сибиряка-часовых. Генерал встретил нас очень любезно, поздоровался со всеми и пригласил сесть и курить.
Он сказал нам, что счастлив приветствовать на Сибирской территории представителей русского высшего военно-учебного заведения,
которое может принести такую неизмеримую пользу молодой сибирской армии, что он готов оказать нам всяческую помощь как в нашей военно-научной и педагогической работе, так и в смысле практическом,
то есть устроить нас и наших слушателей возможно лучше на новых местах, и в заключение ознакомил нас с положением дел в освобожденной
от большевиков Сибири.
По его мнению, торопиться с наступлением в Европейскую Россию не следует. Предстоящую зиму 1918/19 года, к тому же и неблагоприятную при существующих климатических условиях для ведения
военных действий, следует посвятить устройству прочной, боеспособной армии, ее снабжению всем необходимым, обеспечению офицерским
составом, весьма недостаточным даже для существующей уже армии,
и лишь к весне, устроив надлежащим образом тыл и подвоз, приступить
к освобождению от большевиков остальной России.
Впоследствии, когда именно эти-то правильные воззрения были забыты и в армии Колчака, и в армии Деникина I и когда Гришин-Алмазов не был уже у власти, мне часто вспоминались эти слова молодого
I

Деникин Антон Иванович (04.12.1872–07.08.1947) — ​генерал-лейтенант
(с 11.05.1916). Главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России
(26.12.1918–22.03.1920).

674

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

военного министра Сибирского правительства, свидетельствовавшие,
что он был человеком государственного ума и вполне понимавшим существовавшее положение.
С другой стороны, нас всех поразили своей глубиной и чутким
пониманием действительности и взгляды генерала Гришина-Алмазова
на приемы и характер восстановления русской армии.
— Мы должны восстановить прежнюю мощную русскую армию, — ​говорил он. — ​И восстанавливать ее мы будем не покладая рук
и в полном сознании, что лишь она сможет сбросить иго большевизма. Однако же при создании ее мы не можем не считаться с тем фактом, что революция в России все-таки произошла и что возврата к старому в буквальном
смысле нет и быть не может. Поэтому, конечно, мы должны восстанавливать армию на демократических началах, но с несомненным уклоном вправо, чтобы со временем, когда для этого придет соответствующая минута,
иметь вооруженную силу, весьма похожую на ту, которую имела Россия перед началом всемирной войны. Но не считаться с настроениями масс, всколыхнутых революцией, мы не можем и потому будем весьма осторожны
с теми вопросами, которые могут подействовать неблагоприятно на массы, испугать их полным возвращением к старому и тем оттолкнуть от нас.
Генерал сказал:
— Приведу для примера следующее. Многие из военных, уже
стоящие на нашей стороне, считают чуть ли не первым вопросом возрождения русской армии возвращение ей погон, как будто полагая, что без
погон нет настоящей русской армии. Между тем, уже оставляя в стороне вопрос, что и русская армия носила погоны лишь с Крымской войны,
то есть немногим долее пятидесяти лет, а до этого их не имела, что не помешало ей, однако же, вести ее славные войны и победить без погон даже
самого Наполеона, но вопрос о возвращении армии погон, вопрос чисто
внешний и сам по себе ничтожный, однако же, относится именно к ряду
тех деликатных, психологических вопросов, с которыми мы будем осторожны, ясно отдавая себе отчет в том, что настроение масс народных после революции чересчур чутко относится даже ко всякого рода пустякам,
и быстрое возвращение армии погон легко может быть истолковано уже
как полный возврат ко всему старому. Поэтому пока, до поры до времени, установим для отличия чинов особые знаки на рукавах, а когда придет время, то я убежден, что эти знаки сами собою, по желанию самой же
армии, перейдут с рукавов на плечи и тогда уже вовсе не будут знаменовать собою реакции. Также, в угоду провинциальному национализму,
на нарукавных знаках наших будет, до поры до времени, не национальная трехцветная лента, также многими слепо и нелепо отождествляемая
с понятием царизма, а не национализма, а лента с­ ибирских цветов: бело-

675

Глава  V I

го и зеленого, которая никого дразнить не может. Впрочем, — ​прибавил
он, — ​для вашей академии, как учреждения безусловно общенационального, лента может и должна быть трехцветной, национальной.
Я привожу этот разговор о мелочах не с целью показать, какими
мелочами занимался этот человек, которого судьба призвала восстанавливать русскую армию, а именно с той целью, чтобы показать, как глубоко и правильно понимал он революционные настроения масс и требования текущего момента.
В заключение нашего свидания генерал Гришин-Алмазов объявил нам, что академия должна следовать в город Томск как наиболее культурный и просветительный центр Сибири и там открыть свой курс для
подготовки офицеров Генерального штаба Сибирской армии. Кроме уже
находящихся при академии офицеров, обучающихся на старшем курсе,
с наступлением зимы и началом затишья на фронте в нее будут присланы
офицеры в младший класс из состава Сибирской армии, равно как и из действующих совместно с нею чешских, польских и югославянских частей.
Затем, пожелав нам успеха в предстоящей работе, генерал отпустил нас, оставив у всех нас впечатление о себе как о даровитом человеке,
который, несмотря на молодость, обладал несомненным государственным умом и глубоким пониманием действительности. К сожалению,
бушевавшие еще валы революционного моря в скором времени прекратили сначала полезную работу, а затем и самую жизнь этого человека.
Поздней осенью в Омске крайними правыми реакционными элементами, во главе которых стоял бывший уездный начальник, то есть
пристав, генерал Иванов-РиновI, был совершен переворот. Сибирская дума была разогнана и все левые и прогрессивные элементы из правительства были удалены. Были даже случаи убийств. С эсерами была беспощадная расправа без следствия и суда. В числе других устраненных находился
и генерал Гришин-Алмазов как принадлежавший, хотя и почти номинально, к партии социалистов-революционеров. Он отправился кружным
путем на юг России с целью, по-видимому, предложить свои услуги Добровольческой армии. Но там ходатайство его как будто не имело успеха,
и он некоторое время пребывал в Одессе. Однако же, когда в Сибири была
провозглашена диктатура Колчака, его вновь потянуло туда, и он отправился через Кавказ, Каспийское море и Оренбургский край, находившийся в то время в руках изгнавшего большевиков атамана Дутова. Но по пеI

Иванов-Ринов Павел Павлович (26.07.1869 — ​после 1926) — ​генерал-майор
(с 02.07.1918), генерал-лейтенант (с 09.08.1919). Командующий Сибирской армией (05.09–23.12.1918) и управляющий Военным министерством Временного
Сибирского правительства (05.09–02.11.1918).

676

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

реправе через Каспийское море произошла прискорбная, оказавшаяся
роковой для Гришина-Алмазова, ошибка. Пароход, на котором он плыл,
причалил к какому-то порту (если не ошибаюсь — к
​ форту Александровскому), который считали находящимся в руках белых, между тем как
в быстро сменяющихся событиях гражданской войны он успел уже перейти в руки большевиков. Пароход был задержан, пассажиры его арестованы, генерал Гришин-Алмазов был опознан и немедленно же расстрелян I.

***
В Челябинске же Андогским была получена из Томска весьма
приятная и лестная для академии телеграмма, посланная навстречу нашему эшелону. Телеграмма эта была отправлена ректорами Томского
университета и Томского технологического института от имени советов
этих двух высших сибирских учебных заведений. В ней профессорский
состав обоих сообщал, что, получив сведение о предстоящем прибытии
в Томск высшего военно-учебного заведения в России в лице академии,
он исполнен радостью видеть в Томске своих военных коллег, желает благополучного и скорейшего прибытия и совместной плодотворной работы
по восстановлению России. Естественно, что конференцией было немедленно же решено отправить ответную благодарственную телеграмму, также составленную в теплых выражениях, что и было Андогским сделано.

***
Из Челябинска наш поезд устремился по безбрежным степям
Западной Сибири через Курган и Петропавловск к Омску. В этом пункте
эшелону пришлось простоять несколько часов, и желающие имели достаточно времени съездить посмотреть город по железнодорожной ветке, так как Омск удален на несколько верст от Сибирской магистрали.
Однако же осмотр центра Западной Сибири и бывшей резиденции Степного генерал-губернатора и командующего войсками Омского
военного округа оставил на нас весьма неблагоприятное впечатление.
Это была скорее большая станица, чем центр генерал-губернаторства.
I

М. А. Иностранцев неточен. Генерал-майор А. Н. Гришин-Алмазов был командирован генералом А. И. Деникиным на Восток России (апрель 1919), однако
у Форта-Александровского на Каспийском море пароход «Лейла», на котором
ехал генерал, был захвачен красными (05.05.1919). Чтобы избежать плена, Гришин-Алмазов застрелился.

677

Глава  V I

Город расположен на равнине, состоит большей частью из деревянных
строений, многие улицы совершенно не мощены, зелени мало, и почти
постоянный ветер вдоль Иртыша, несущий пыль. Даже главная улица
города — ​Атаманская — ​напоминает скорее улицу захудалого уездного города Европейской России, чем улицу центра целого большого края.
Следуя далее и пересекши мощную, но протекающую в низменных берегах Обь по длинному мосту у Новониколаевска, наш эшелон стал
углубляться в тайгу, поразившую всех своей буйной растительностью,
возраставшей по мере продвижения на восток.
Достигнув станции Тайга, эшелон наш был передан на ветку
(ибо и Томск лежит также не на Сибирской магистрали и удален от нее
на насколько десятков верст), следуя по которой целую ночь прибыл
в Томск. Этот город, в отличие от Омска, сразу же завоевал себе общие
симпатии. Расположенный на горах по берегу реки Томи, с хорошими
улицами, с многочисленными каменными строениями, обильными садами и многочисленными церквами, это подлинный, великорусский
и довольно благоустроенный губернский город, по сравнению с Омском
производивший впечатление столицы.

***
По прибытии в Томск служащие и слушатели академии, до реквизиции для них частных квартир, были размещены в лучшей в городе
многоэтажной гостинице «Европа», а под самую академию был отведен
так называемый «Дом науки», построенный на частные средства благотворителем и крупнейшим издателем и книгопродавцем Сибири —​
П. И. Макушиным I, прозванным «сибирским Сувориным».
На личности этого человека, в высшей степени гостеприимно
и радушно отнесшегося к академии и ее представителям и добровольно
предложившего построенное им здание для размещения академии, с одной стороны, а с другой — и
​ гравшего, несомненно, крупную культурную
роль во всей необъятной Сибири, необходимо остановиться.
Происходя, по-видимому, из духовного звания, П. И. Макушин,
по окончании духовной семинарии, а затем и духовной академии, уклонился от духовной карьеры и избрал коммерческую, открыв в Томске маленькую книжную лавку типа букинистских киосков, в которой, по его
I

Макушин Петр Иванович (31.05.1844–04.06.1926) — и
​ звестный сибирский просветитель, основатель первого в Сибири книжного магазина и один из инициаторов открытия первого в Сибири университета.

678

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

собственным словам, он был и хозяином, и приказчиком, и упаковщиком, и рассыльным. Промышляя продажей как новых, так и старых книг,
Макушин постепенно расширил дело и, непрерывно работая на пользу
просвещения, завел уже книжный магазин, стал торговать лишь новыми
книгами и заниматься, помимо книжной торговли, еще и издательством
и ко времени нашего прибытия в Томск обладал уже огромным книжным
магазином, лучшим не только в Томске, но и во всей Сибири, имел непрерывные и прочно налаженные сношения со всеми крупными русскими
и иностранными книжными фирмами и издательствами и был владельцем книжных киосков на всех станциях Великого Сибирского пути, за что
и получил прозвание, как уже сказано, «сибирского Суворина».
Типичный по виду сибиряк — в
​ ысокого роста и могучего сложения, с длинной, сильно уже поседевшей бородой почти до пояса, Макушин не был типом купца-кулака, выжимателя, а человеком глубоко идейным и неустанным поборником просвещения и работником
на пользу его. Просвещение родного народа было его credo, коньком всей
его жизни. На это он не жалел ни сил, ни средств, и всякое культурное,
а в особенности просветительное начинание находило себе в нем немедленную поддержку и горячего защитника.
Насколько живо, с интересом и немедленно же Макушин откликался на всякую просветительную идею, покажет наглядно следующий
факт. Когда во время пребывания зимой 1918/19 года в Томске автору этих
строк пришла в голову мысль прочесть ряд публичных лекций о мировой войне с тем, чтобы сбор с этих лекций обратить на нужды Сибирской
армии, и он поделился этой мыслью с Макушиным, спрашивал его мнение об этой идее и о возможности встретить сочувствие и интерес к ней
у томских жителей, Петр Иванович горячо схватился за эту идею, обещал ее всячески распространить, предложил сам бесплатно организовать
продажу билетов на лекции в его магазине, печатал бесплатно программы лекций в своей типографии, сам был неуклонным посетителем всех
лекций и с огромным интересом и радостью относился к их, не ожидавшемуся лектором, успеху.
Составив себе довольно значительное состояние, Петр Иванович,
как уже сказано выше, задался мыслью построить в Томске здание для
народного университета типа московского университета имени ШанявскогоI и для получения разрешения на это отправился лично в Петербург.

I

Московский городской народный университет им. А. Л. Шанявского — ​негосударственное высшее учебное заведение в Москве (1908–1920), где могли обучаться все желающие.

679

Глава  V I

Впоследствии, при более близком моем знакомстве с ним, он
рассказывал автору этих строк, что его замысел не только не встретил
в петербургских правящих сферах сочувствия и поддержки, но с первых же шагов он наткнулся на критику, недоброжелательное и ироническое отношение, а затем и на прямое противодействие.
Первоначально Министерство народного просвещения всячески
оттягивало ответ на просьбу о разрешении, видимо, надеясь, что ­затяжка
дела расхолодит Макушина и он, ничего не добившись и не имея возможности жить долго в столице, уедет обратно в Томск.
Однако же с кипучей энергией Петр Иванович соединял и страшное упорство в стремлении к поставленной себе цели. Видя, что время
уходит, а дело не двигается, он решился, по его словам, «взять быка за рога» и добился личного приема у тогдашнего министра народного просвещения — ​Кассо I.
Последний принял его весьма холодно, иронически выслушал
его просьбу и решительно заявил, что им, как министром, разрешения
на открытие в Томске народного университета ни в коем случае дано
не будет, так как «в России и так слишком много университетов, и с точки зрения государственного порядка является вредным размножать и без
того уже многочисленный в России голодный, интеллигентный пролетариат».
Получив категорический отказ, очень разочарованный, Макушин вернулся в Томск и решил построенное им здание предоставлять
бесплатно для чтения отдельных лекций, концертов, вечеров и разного
рода собраний II, а при первом же известии о прибытии нашей академии
в Томск, как уже сказано выше, предложил коменданту города отвести
его под академию.
За время пребывания в Томске учебный состав академии вообще, а пишущий эти строки в частности, очень сблизились с Макушиным,
познакомившись с ним домами, и бывали друг у друга. Из этого знакомства у автора этих строк запомнился чрезвычайно интересный разговор
с Макушиным, касавшийся не переживавшегося времени, а прошлого
и относящийся всецело к области истории.
Зная, что Макушин является томским старожилом, я однажды,
сидя в его кабинете при магазине, задал ему вопрос: что он может мне скаI

II

Кассо Лев Аристидович (06.06.1865–26.11.1914) — ​юрист, государственный деятель. Министр народного просвещения (25.09.1910–26.11.1914).
Сторонники открытия народного университета действительно столкнулись
с противодействием со стороны министра народного просвещения Л. А. Кассо,
а также попечителя Западно-Сибирского учебного округа Л. И. Лаврентьева. Но в
январе 1916 г. устав университета был утвержден, а открытие состоялось 16.01.1918.

680

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

зать об известном долголетнем обитателе Томска — т​ аинственном старце Федоре Кузьмиче I, о котором он, конечно, в свое время много слышал.
На это Макушин отвечал мне почти дословное следующее.
— О старце Федоре Кузьмиче я не только много слышал, но я его
неоднократно видел и даже неоднократно с ним говорил, хотя и был тогда совсем молодым человеком. Ведь он умер в 60-х годах, только не помню — ​в котором. Вам, как историку, конечно, известно, что правдоподобие этой красивой легенды совершенно отрицается исторической
наукой и неопровержимыми фактами доказано, что предположение,
будто бы старец являлся не кем иным, как удалившимся добровольно
из мира императором Александром I, лишено всякого основания.
— Скажите, Петр Иванович, — ​спросил я, — ​было ли в его фигуре что-либо напоминающее императора?
— Так как императора Александра I я видел только на портретах,
то, конечно, мне судить о сходстве очень трудно. Могу сказать только, что
старец имел вид представительный, хотя и носивший сильный отпечаток глубокой старости и глубоких переживаний. У Федора Кузьмича был
тонкий, с легкой горбинкой нос, тогда как у императора, по крайне мере
по портретам, был нос если и не курносый, как у его родителя, то, во всяком случае, не тонкий.
— Правда ли, — ​снова спросил я, — ​что купец, на заимке которого жил Федор Кузьмич, был еще в царствование императора Александра II вызван в Петербург и там ему было, по-видимому, сделано какое-то
серьезное внушение, после которого он вернулся в Томск сильно изменившись и в подавленном настроении, ничего не рассказывал, а рекламирование старца совершенно прекратилось?
— Да, этот факт, — ​отвечал мне Макушин, — ​имел место,
но я склонен объяснить его тем, что хозяин заимки, где жил старец, и духовенство чересчур уж смело и развязно эксплуатировали легенду в целях материальных, и их решили обуздать, что и удалось.
— Правда ли, что особы императорской фамилии, коим случалось бывать в Томске, всегда посещали могилу Федора Кузьмича и служили на ней панихиды?
— Слышал, что это бывало так, но объяснял себе это тем, что наш
бывший царствующий дом, как известно, вообще отличался не только религиозностью, но и известным мистицизмом и очень чтил всяких угод-

I

Федор Кузьмич (1776–20.01.1864) — ​старец, живший в Сибири. По легенде, бывший император Александр I, инсценировавший свою смерть и ставший скитальцем.

681

Глава  V I

ников, праведников и затворников, а старец, кто бы он ни был, был безусловно человеком праведной жизни.
— Так что ваше убеждение, Петр Иванович, что старец Федор
Кузьмич не был императором Александром I? — ​сказал я.
— Да, в этом я убежден. Но, с другой стороны, я убежден и в том,
что, во‑первых, старец в прошлом принадлежал несомненно к высшим
слоям общества, так как имел прекрасные манеры и владел языками,
а во‑вторых, что в его жизни, опять-таки в прошлом, была какая-то, никому неизвестная тайна.

***
«Дом науки», отведенный академии, был довольно большим
двухэтажным зданием темно-серого цвета, находившимся недалеко
от железнодорожной станции и отличавшимся довольно оригинальным
видом, так как на крыше его, наверху особой небольшой башенки, помещался стеклянный земной шар.
Внутри «Дом науки» был довольно поместителен, имел прекрасный большой зал, несколько аудиторий, и академия, со своей обширной
библиотекой и музеями уместилась в нем.
Персоналу академии, как уже сказано выше, впредь до реквизиции частных квартир, была предоставлена лучшая в городе гостиница «Европа», расположенная в центре города, на прекрасной Почтамтской улице.
Гостиница эта, бывшая, по рассказам томских жителей, прежде последним словом комфорта и удобств, ко времени нашего прибытия была приведена в ужасный вид, так как в период большевизма в Томске в ней помещались все местные советы и всевозможные большевистские канцелярии.
Вот эти-то обитатели и ухитрились обратить великолепное европейское
здание в несколько месяцев своего пребывания почти что в развалины.
Не говоря про то, что значительная часть мебели была просто выкрадена, но и остававшаяся была испорчена самым вандалистическим
образом. С оставшейся мебели материя была вырезана кусками, подушки и постельное белье украдены, принадлежности умывальников или тоже похищены, или разбиты, портьеры, а местами и шторы с окон, унесены. Но что поражало больше всего, это — ​бесцельное и даже во вред себе
разрушение здания. Так, например, во многих местах были вынуты выключатели и штепсели от электрического освещения, испорчены водопроводы в уборных и т. д., хотя, несомненно, господа комиссары пользовались и электричеством, и уборными. В довершение всего, гостиница
была в изобилии населена огромными, противными крысами, которых,

682

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

по словам томских жителей, ранее в гостинице не наблюдалось, равно
как и других обитателей из царства насекомых. Крысы эти беззастенчиво гуляли по номерам и коридорам, а иногда даже не стеснялись выглядывать из отверстий вынутых выключателей.
В первые же дни нашего пребывания в Томске из разговоров
с местными жителями мы узнали, что свержение большевизма в этом городе, как, впрочем, кажется, и во многих других городах Сибири, имело
гораздо более мирный и бескровный характер, чем то же самое событие
в городах Европейской России. Здесь большевики сдавали свою власть
и свои позиции без боя или почти без боя.
Так, в частности, в Томске при приближении к городу противобольшевистских сил и занятии ими станции Тайга на Сибирской магистрали, откуда отделяется ветка на Томск, вожди большевиков в этом городе сели на пароход и по реке Томи уехали из города, предоставив его
собственной участи, а чехи и добровольцы вступили в него, не встретив
почти никакого сопротивления и почти без выстрела.
С другой стороны, и занявшие город белые не чинили над попавшимися им комиссарами и уцелевшими большевиками никакой кровавой расправы, а ограничились лишь тем, что рассадили их по тюрьмам
или же выслали в тюрьмы других городов, как, например, Омска.
Подобного рода миролюбивый, если можно так выразиться, характер переворота объясняется, по всей вероятности, тем, что большевизм в Сибири сам по себе, по крайней мере, в первый раз своего появления, был гораздо менее террористичен, чем в Европейской России,
и, захватывая власть, большевики также почти не проливали крови,
да к тому же и власти их менее озлобляли население всякого рода реквизициями, национализациями и другого рода поборами, стремясь
не столько проводить в жизнь принципы коммунизма, сколько поскорее нажиться и пожить в свое удовольствие.
Поэтому на большевиков, ко времени нашего прибытия в Томск,
смотрели просто как на вредное правительство, в настоящую минуту
свергнутое и убежавшее, но соображений и побуждений частной мести,
личных счетов и вообще личных чувства, свидетельствовавших об озлоблении против лиц, а не принципа, почти не наблюдалось и не проявлялось.

***
Вскоре же по прибытии в Томск нам стала ясной и некоторая разница между представителями партии социалистов-революционеров, или
так называемых эсеров, в Сибири от их собратий в Европейской России.

683

Глава  V I

В то время как последние не шли далее слов, сводившихся к общим принципам социализма, и громких фраз о завоеваниях революции, а в области практики и дела большей частью оказывались людьми
­неумелыми и подчас прямо вредными фантазерами, сибирские эсеры,
признавая, конечно, основную платформу партии и любя поговорить
об «ужасах царизма» и разного рода свободах, однако же, главное внимание уделяли автономии Сибири и вопросам узкосибирского патриотизма.
В этой области им поневоле приходилось касаться более вопросов практических, вопросов дела, а не слова, а так как в Сибири все классы
населения живут в большем достатке, чем в Европейской России, и они
сами, выйдя из сибирской среды, были людьми зачастую довольно состоятельными, то многие из них производили впечатление людей деловых, более склонных поговорить на социальные темы, чем в действительности способствовать социальному переустройству России и тем
более всего мира.
В этом отношении представители этой политической партии,
имевшие многочисленных работников среди сибирских кооперативов,
могли, мне думается, быть весьма полезными для работы воссоздания государства, если бы только ими сумели правильно воспользоваться.
Так как ко времени прибытия академии в Томск в нем уже собралась Сибирская дума и в ней эсеры были представлены в довольно
большом числе, то и Сибирская дума должна была носить на себе характер преобладающей в ней партии. Правда, об ином государственном
устройстве будущей России, кроме республиканского, не хотели и слышать, но все-таки главнейшими вопросами, занимавшими Думу, были
вопросы сибирской автономии и, в крайних своих стремлениях, вопросы сибирского сепаратизма, но отнюдь не общие, расплывчатые социальные и даже интернациональные стремления и пожелания.
Это выражалось даже и внешним образом. Сибирская дума помещалась в великолепном здании Томского университета, и в то время
[, как], как уже упомянуто выше, в Самаре нас поразили тождественные с большевизмом красные флаги, развевавшиеся повсюду и кричавшие только о социализме, здесь над зданием, занимаемым Сибирской
думой, развевался знак хотя и узкого, провинциального, но все-таки
патриотизма, а именно сибирский бело-зеленый флаг. Увидев его, хотя каждый из нас и подавил на своем лице невольную улыбку, но, несомненно, подумал, что мы хорошо сделали, направив академию из Самары в Сибирь.

684

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

***
При размещении персонала академии по частным квартирам
пришлось видеть отношение жителей города к представителям нового,
свергнувшего большевиков, порядка. Отношение это в различных слоях
населения было различным.
Томские университет и технологический институт, как уже
упомянуто, встретили академию с редким радушием, во всех отношениях шли навстречу нашим нуждам, и первый из них не замедлил пригласить депутацию от конференции академии на торжественный публичный акт в здании университета. С профессорским же составом этих
обоих высших учебных заведений, а в особенности с профессорами историко-филологического факультета университета, как с более близкими нам по специальности, у нас весьма быстро установились товарищеские отношения, составившие одно из лучших воспоминаний о нашем
пребывании в Сибири вообще, а в Томске в частности.
Остальная интеллигенция, в виде чиновников, инженеров, врачей и т. д., также в общем приняла нас в свой город с полным радушием и симпатией, заинтересовалась нашей работой и стремилась с нами
сблизиться.
Что же касается весьма многочисленных, в таком богатом городе, как Томск, представителей коммерческого мира, то, за редкими исключениями, у большинства из них было по отношению к нам полное
равнодушие, а по вопросу об отводе квартир — ​так даже скорее недоброжелательное, эгоистическое, чисто буржуазное отношение. Эти люди,
видимо, быстро забыв, как еще недавно не церемонились с ними большевики, теперь, освободившись от них с помощью Сибирской армии,
в большинстве случаев не хотели ничего сделать для этой армии и ее
представителей, не хотели поступиться никакими удобствами, неохотно
допускали селиться у себя и старались сорвать побольше денег.
Наконец, низшие слои населения относились к Сибирской армии
и к академии почти что с полным равнодушием, смотря на ту и на другую исключительно с точки зрения наживы.

***
Связь большевизма с Германией была известна пишущему эти
строки еще и в Петрограде, но с прибытием в Сибирь она стала, вследствие целого ряда обстоятельств и наблюдений, частью случайных, более ясной и заметной.

685

Глава  V I

При следовании нашего академического эшелона по Сибирской
железной дороге к Томску, если не ошибаюсь, на станции Татарской нам
встретился поезд, в котором несколько вагонов были наполнены захваченными в плен красноармейцами. Огромное большинство их было русскими или, вернее, уроженцами России, так как среди них было видно
несколько кавказских и еврейских лиц. В общем, бросалось в глаза преобладание среди пленных большевиков лиц с типичным преступным
и дегенеративным видом. Низкие лбы, черепа неправильной формы вырождения, асимметричность черт лица. Было ясно, что весь этот элемент
перешел в Красную армию прямо из столь обильных в Сибири тюрем
и каторги, чтобы разрушать ненавистный ему государственный порядок.
Но, как это ни странно, тут же открыто были видны и внешние
союзники этого разрушительного внутреннего элемента, в виде нескольких человек германских солдат в своей форменной, хотя и сильно заношенной, одежде. Все они, находившиеся в Сибири в плену, были, как известно, большевиками выпущены на свободу и добровольно, а вернее,
по приказанию из Берлина, по внешности примкнули к большевизму,
а в сущности работали по-прежнему на пользу своего любезного фатерланда I. В этих вагонах, без стеснений и не скрываясь, демонстрировался, по-видимому, противоестественный союз империалистической Германии с Третьим интернационалом.
Другим фактом, также рисующим чрезвычайно наглядно связь
большевизма с Германией, был случай, сам по себе ничтожный, имевший место при реквизиции квартиры для автора этих строк в Томске.
Для меня после довольно продолжительных поисков была реквизирована квартира на одной из лучших улиц города, а именно на Садовой, занятая голландским консулом Стангом II, бывшим и коммерсантом в Томске.
Станг с женой уже около года находился в отлучке, а при квартире была оставлена прислуга Эмилия, родом эстонка, но уроженка Сибири из окрестностей города Мариинска (вероятно, из поселенцев). Она
показала себя рабски преданной своим хозяевам и прибывшей в первый
раз в квартиру реквизиционной комиссии заявила, что квартира реквизирована быть не может, так как занята лицом, несущим дипломатические обязанности. Когда ей было заявлено, что лицо это уже около года находится в безвестной отлучке и неизвестно, вернется ли вообще в Томск,
то она прямо заявила, что новый квартирант вступит в квартиру только
через ее труп. Ей, конечно, было сказано, что это будет уже сопротивлеI
II

Vaterland — ​отечество, родина (нем.).
Станг Рудольф — ​голландский вице-консул в Томске (с 02.05.1911).

686

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

нием властям и ей самой придется переменить квартиру, переместившись в тюрьму. Она принуждена была уступить, и пишущий эти строки
водворился в квартире голландского консула.
В дальнейшем постепенно удалось выяснить следующее. Станг
до начала Великой войны был в Томске не голландским, а германским
консулом и лишь незадолго до войны, зная вперед, что с открытием военных действий ему нельзя будет оставаться в пределах России, сделался
и голландским консулом, чтобы обеспечить себе возможность оставаться
в Томске. Когда началась война, толпа томских жителей, под влиянием
известий о тех издевательствах и насилиях, которым подвергались в Германии застигнутые войной русские, разгромила консульство, не тронув,
однако, личной квартиры Станга, изорвала портрет императора Вильгельма I, висевший в помещении консульства, и сожгла германский флаг.
Станг вывесил тогда над своей квартирой голландский флаг,
а уничтоженный портрет императора Вильгельма заменил портретом
королевы Вильгельмины II. Таким образом, сделавшись консулом нейтральной державы, Станг стал неуязвим для властей. Однако же вследствие подозрительности его поведения он был арестован и просидел
некоторое время в тюрьме, но оттуда был вскоре выпущен вследствие
отсутствия прямых улик по подозрению в шпионаже.
Было чрезвычайно странным, что он являлся голландским консулом, тогда как голландцы никаких торговых дел в Томске не вели и даже
в этот город не приезжали. Было еще более странным, что он, будучи в то же
время и коммерсантом и имея даже в нижнем этаже того же дома свою торговую контору, никаких торговых дел, известных местным жителям, не вел,
а когда он уехал, то в его складе не было найдено почти никакого товара.
Скрылся он с женой из Томска незадолго до захвата власти большевиками, когда при Временном правительстве за лицами, подозрительными по шпионажу, начали следить строже. Место, куда он выбыл, официально известно не было, но каким-то образом, через проболтавшуюся
по глупости прислугу, стало известным, что он уехал через Швецию в Германию. Когда я с семьей водворился в квартире Станга, заняв четыре
комнаты и оставив на случай возвращения квартировладельца две комнаты незанятыми, прислуга его начала почти бойкотировать меня и членов моей семьи, делала нам всякие затруднения и неприятности и даже
несколько раз сболтнула, что она очень довольна, что Россию разоряют
I

II

Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский; 27.01.1859–
04.06.1941) — ​германский император (1888–1918).
Вильгельмина Елена Паулина Мария (31.08.1880–28.11.1962) — к
​ оролева Нидерландов (1890–1948).

687

Глава  V I

большевики, так как начала войну Россия и нанесла столько вреда Германии; это были, очевидно, не ее мысли, а навеяно ей ее хозяевами. Глуповатую, но преданную своим хозяевам эстонку пришлось припугнуть
мерами строгости за подобные разговоры, пожаловавшись на нее и ее
поведение в комендантское управление города, и она притихла и смягчилась к нам настолько, что даже предложила готовить нам пищу. И вот
тогда-то из разговоров моей жены с нею и удалось выяснить еще некоторые, компрометирующие Станга, факты.
Как-то раз, разоткровенничавшись, она сболтнула, что ее хозяин, хотя и голландский подданный, но прежде служил в германской армии, и в подтверждение этого показала его фотографию в немецкой военной форме. Правда, фотография относилась к его молодости, но, зная
немецкий закон Дельбрюка о разрешении немецким подданным принимать и другое подданство — ​с одной стороны, а с другой, что на должности консулов, коммерческих агентов и т. п. немцы особенно охотно
назначали отставных военных в видах более успешной разведки, становится понятной роль Станга в Томске, тем более что этот город был весьма важным экономическим, торговым и военным центром.
Но еще более любопытным и рисующим наглядно не только
связь большевизма с Германией, но и преступную слабость наблюдения
за подобными лицами в тылу противобольшевистских войск был следующий факт.
Когда в начале сентября я вернулся из поездки в Омск, куда был
вызван военным министром Сибирского правительства, то, к удивлению
моему, узнал, что Станг вернулся в Томск и водворился в незанятых мною
комнатах его квартиры.
При свидании с ним выяснилось, что он приехал, как он говорил, из Москвы, намерен возобновить свои торговые дела и никакой вины за собою, равно как и подозрений, не признает. Из Москвы будто бы
он приехал кружным путем через не захваченный еще гражданской войной Северный Урал. Я поверил ему лишь в том, что он проехал через Северный Урал, чтобы не пересекать фронта Сибирской армии, через большевистский же фронт он, несомненно, был пропущен большевиками как
германский и большевистский агент.
Впоследствии, когда я был уже при адмирале Колчаке как Верховном правителе, в Омске я случайно узнал, что Станга наконец-то выслали из пределов Сибири и он уехал в Шанхай. Но далее, когда Колчака
постигла катастрофа и Сибирью снова овладели большевики, то я имел
сведения, что Станг опять очутился в Томске.
Повторяю, что привожу этот случай как ярко рисующий несомненную связь большевизма с Германией и более чем наглядно пока-

688

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

зывающий, как этот вопрос игнорировался Сибирским правительством
до Колчака, да и после водворения его у власти, и как легкомысленно относились к элементам, находившимся в тылу армии, боровшейся с большевиками, и тем самым, может быть, способствовали скорой катастрофе Сибирского движения.

***
Между тем работа Сибирской думы с ее определенно сепаратистским стремлением и общесоциалистической платформой начинала внушать все бóльшие и бóльшие несимпатии и вызывать все большее
недоверие среди правых элементов сибирского населения, и становилось
ясным, что у последних, довольно многочисленных в Сибири, как среди
военных вообще, так и среди представителей казачества в частности, она
нажила себе многочисленных врагов, которые не задумаются, когда будет возможно, разогнать ее и повернуть правительство на более правый
и, несомненно, на реакционный путь.
До нас в Томск уже доходили слухи, что в Омске среди бывших
административных лиц и сибирского казачества у Сибирской думы и генерала Гришина-Алмазова есть уже несомненные враги. Гришина-Алмазова крайние правые элементы считали крайним и убежденным эсером и все его мероприятия, из которых многие, как уже упомянуто выше,
имели несомненный государственный смысл, старались истолковать как
проявление им его политических убеждений.
Между тем было достоверно известно, что до революции Гришин-Алмазов даже не состоял в партии и, очевидно, примкнул к ней
во время революции или даже после нее, как сделали и многие другие военные люди, с целью сохранить от развала армию, внести в дальнейшую
работу умеренность и спокойствие и парализовать демагогию и крайности левых элементов.
Отсутствию популярности Гришина-Алмазова среди многих
сибиряков, на мой взгляд, способствовало, увы, до известной степени
то обстоятельство, что его жена, бывшая ранее или певицей, или драматической артисткой, была женщина, любившая повеселиться и играть
первую роль. Вследствие этого, по ее почину в Омске сложилась не соответствовавшая тогдашнему моменту веселая и беззаботная жизнь
и ­благотворительные и танцевальные вечера, базары и лотереи и т. п.
следовали одни за другими, создавая впечатление большого легкомыслия на верху власти. На этой почве также враги генерала плели серьезную интригу и подготовляли переворот.

689

Глава  V I

И вот осенью в Томске было получено известие, что последний
произошел в Омске, что Сибирская дума объявлена распущенной, что
генерал Гришин-Алмазов отстранен от должности военного министра
и даже высылается из пределов Сибири и что во главе Сибирского правительства стали крайние правые элементы, преимущественно из офицеров вообще, а из сибирских казаков в частности.
Стало известным также, что в перевороте участвовали: полковник Генерального штаба Лебедев, прибывший в Сибирь с юга России
из Добровольческой армии, совсем еще молодой человек, начавший Великую войну еще в чине капитана, и генерал Сибирского казачьего войска Иванов-Ринов, до войны бывший уездным начальником, то есть полицейским и административным чином, в Туркестане и к военному делу
имевший отношения мало, но с войной, кажется, вернувшийся к строевой службе.
Оба эти лица принадлежали к представителям крайних правых, реакционных элементов в Омске и, поддержанные сибирскими казачьими офицерами, и произвели самый переворот. При этом расправа
с социал-революционерами, не говоря уже про коммунистов, был самая
беспощадная. Достаточно было подчас простого указания, все равно —​
какого-нибудь лица, что данный человек — ​эсер, чтобы его немедленно же хватали и сажали в тюрьму, не только без суда, но и без следствия.
Рассказывали, что таким же образом было много людей и расстреляно.
Словом, водворился настоящий белый террор.
Вместо генерала Гришина-Алмазова военным министром был
назначен генерал Иванов-Ринов, и одним из первых шагов его на этом
посту был как раз приказ о возвращении армии погон.
Выше уже упомянуто, как на этот, по-видимому, не важный сам
по себе вопрос смотрел разумно и считаясь с настроением народных масс
генерал Гришин-Алмазов. Теперь, когда вопрос этот, разрешение которого ожидалось с таким нетерпением крайними правыми кругами, был
разрешен, было любопытно видеть, насколько оказался прав этот молодой, но прозорливый свергнутый деятель.
Однажды, когда автор этих строк, сам, как старый офицер, с удовольствием надевший погоны, проходил по томскому базару, какая-то
торговка, вовсе не революционного, а скорее мелкобуржуазного типа,
увидав одного казачьего офицера, проходившего мимо нее в новых, блестящих погонах, громко сказала другой:
— Опять офицерá, как при царях, погоны надели, опять нашему брату плохо придется!
А стоявший тут же сибирский мужик с усмешкой прибавил:
— Да, офицерáм погоны надели, а солдату опять нечего есть будет.

690

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Этот диалог мне показался чрезвычайно характерным, несмотря
на очевидную и несомненную нелепость его. Он показал правильность
мнения Гришина-Алмазова, что невежественные, но настроенные еще
революционно массы всегда будут отождествлять всякий признак старого — с​ возвращением к старому же и порядку. И мужик, и баба, обменявшиеся вышеупомянутыми словами, оба не понимали, что если солдату
иногда и приходится есть плохо или даже и недоедать, то это не от того,
что офицерам возвратили погоны, потому что офицер одевается на свои
деньги и его лишний расход не отражается на расходах по питанию солдата, а от каких-то других причин, но они оба готовы были приписать
голод солдата этому явлению, потому что оно было ими отождествляемо
с непорядками старого режима.
Другие мероприятия нового военного министра оказались еще
менее того удачными. Так, Ивановым-Риновым был отдан приказ, уже
прямо лишенный элементарного государственного смысла. Было предписано всех офицеров Красной армии, взятых в плен с оружием в руках,
без всякого расследования и суда немедленно же расстреливать на месте. Это мероприятие помимо его жестокости отношу к мероприятиям,
лишенным государственного смысла, потому что было отлично известно, что огромное большинство офицеров старой русской армии служило большевикам поневоле и только и ждало случая, чтобы сдаться противобольшевистским войскам. После отдания этого приказа, очевидно,
офицерам уже ничего другого не оставалось, как продолжать служить
в Красной армии уже не за страх, а за совесть, так как при взятии в плен
их ждал расстрел. Другими словами, этой мерой, впоследствии, сколь помнится, отмененной, Сибирское правительство толкало офицеров к большевикам, а не притягивало к себе.
Мало того, нетерпимость распространялась не только на находящихся в Красной армии, но и на бывших у большевиков поневоле ранее.
Не избежала этой нетерпимости и наша академия. Вскоре после свержения Гришина-Алмазова в Томск пришел слух, что академия, как находившаяся ранее довольно долго у большевиков, открыта не будет и над
всеми ее служащими и слушателями будет произведено расследование.
Неизвестно, чем бы кончилось подобное отношение, если бы, с одной стороны, конференция академии не представила бы доказательств нашей
непричастности к Красной армии, несмотря на нахождение во власти
большевиков в течение нескольких месяцев, а с другой стороны, не настояли бы на нашей реабилитации наши освободители в Казани — п
​ олковники Степанов и Каппель и, случайно, один из министров, имевший
в то время большое влияние. Отношение к академии изменилось, и мы
были исключены из каких-либо подозрений.

691

Глава  V I

***
Между тем, пока в Сибири восторжествовали и расправлялись
правые элементы, ближе к фронту войск, продолжавшему теснить большевиков и прокатившемуся уже за Уфу, образовался другой политический центр исключительно левого характера, и предстояло или неизбежное слияние его с сибирским, или борьба между обоими центрами.
Я говорю о том обстоятельстве, что в это время в Уфе собрались
ускользнувшие от большевиков члены бывшего Учредительного собрания во главе со своим председателем — ​Черновым и объявили себя Учредительным собранием, а исполнительную власть вручили Директории
из пяти лиц I, в числе которых находились по преимуществу эсеры, как
Авксентьев, Зензинов II и др., а главнокомандующим всего противобольшевистского фронта был назначен генерал Болдырев III.
Последний, назначенный одновременно с пишущим эти строки перед самою войной профессором нашей академии, достиг во время
войны довольно высокого поста в штабе Северного фронта IV, а после революции и до наступления большевизма командовал даже одной из армий и лишь с разложением последней бежал от большевиков и, явившись в Уфу, предложил свои услуги Директории. Будучи весьма простого
происхождения и убежденным демократом, он и был избран на высокий
пост главнокомандующего.
По доходившим до нас в Томск сведениям, работа Учредительного собрания напоминала собою буквально то самое, что мы видели уже
в Самаре и от чего увезли академию в Сибирь. Говорилась масса зажигательных речей, следовали бесконечные совещания и комиссии, а на здоровую, жизненную, практическую работу не хватало времени, да вместе
с тем и умения. Вся эта обстановка не внушала доверия к глубине и прочности власти Директории.

I

II

III

IV

М. А. Иностранцев неточен. Временное Всероссийское правительство (Уфимская Директория) было создано 23.09.1918 по решению Государственного совещания в Уфе — п
​ редставительного форума партий, правительств и местных
самоуправлений Востока России.
Зензинов Владимир Михайлович (29.11.1880–20.10.1953) — ​политический деятель, член партии эсеров. Член Временного Всероссийского правительства
(1918).
Болдырев Василий Георгиевич (05.04.1875–20.08.1933) — ​
генерал-лейтенант
(с 29.04.1917). Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами России (24.09–18.11.1918). С приходом к власти адмирала А. В. Колчака
уехал в Японию (формально 21.11.1918 командирован за границу).
В. Г. Болдырев занимал пост генерал-квартирмейстера штаба армий Северного
фронта (с 08.09.1916).

692

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Более того, закрадывалось подозрение, что эта власть сама внесет разложение на фронт и в народные массы. Последовавшие вскоре события не замедлили подтвердить основательность этого подозрения. Дело в том, что до этого момента чешские легионеры, в полном единении
с русскими и сибирскими добровольцами, прекрасно дрались на фронте
и способствовали его быстрому продвижению вперед, думая проложить
себе путь на родину через Россию. Однако прибывшие на фронт члены
Национального чешского совета I, в большинстве — ​социалисты, в связи с социалистической работой членов Учредительного собрания сумели настолько заразить их своей проповедью, что в чешских частях началось вредное в дисциплинарном отношении брожение и, в заключение,
чехи отказались сражаться на фронте и потребовали их эвакуации на родину через Сибирь.
Это требование, невероятно ослабляя фронт войск, действовавших против большевиков, ставило успех всей борьбы на карту. Было ясно, что социалисты и у нас, и у чехов, как всегда, ставили задачи социализма выше задач национализма. С чехами начались переговоры, и после
долгих стараний было наконец условлено, что чехи временно останутся
на фронте, пока не будут заменены подошедшими из глубины Сибири
еще формировавшимися частями. После этого чешские части должны
были быть выведенными на линию Сибирского железнодорожного пути и, в ожидании постепенной эвакуации, охранять Сибирскую железную дорогу.
Так сказалась, между прочим, работа Учредительного собрания
и действовавшего в полной с ним солидарности Национального чешского совета. Однако на стороне уфимской власти было и некоторое преимущество по сравнению с Сибирским правительством. Последнее было правительством окраины, возглавляя лишь часть России, и хотя и надеялось
стать общероссийской властью, но имело на это меньше прав, чем преемственно приявшее эти права от Временного правительства, но лишь разогнанное большевиками Учредительное собрание.
Итак, в Омске сложился центр государственного объединения,
образуемый крайними правыми, реакционными элементами, но центр
провинциальный, местный и потому имевший менее прав на всероссийскую власть.

I

Чехословацкий национальный совет — ​
руководящий орган чехословацкой
эмиграции в период Первой мировой войны. Создан 13.02.1916 в Париже. Председателем совета был Т. Масарик. Прекратил свою деятельность с созданием
14.11.1918 первого правительства Чехословакии.

693

Глава  V I

В Уфе, наоборот, сложился центр объединения социалистический, мало подготовленный к государственной работе, но имевший
бóльшие права на общую государственную власть. Как уже сказано выше, эти центры должны были или соединиться, или же начать борьбу
за власть. Разум подсказывал первое, то есть соединение или, вернее,
признание Сибирским правительством всероссийской власти в лице Директории, что и произошло, и Директория, с главнокомандующим генералом Болдыревым, переехала из Уфы в Омск.
Однако же разница политических мировоззрений и состава лиц,
входивших в то и другое правительство, должна была создавать между
ними антипатию, вызывать с первых же шагов их совместной работы
трения в отношениях и привести к столкновению, закончившемуся,
в конце концов, провозглашением диктатуры адмирала Колчака.

***
Между тем академия была открыта и сначала начаты занятия
только в единственном имевшемся старшем курсе I. Поздней осенью
с фронта были командированы офицеры и на младший курс, и занятия
пошли полным ходом II. Среди командированных с фронта находились
и офицеры союзных войск, а именно: три чеха поручики Грабчик III, КаняIV
и Косина V, два югославянина поручик Май VI и подпоручик Бркич VII и два
поляка, фамилии которых автор этих строк за давностью не сохранил VIII.
I
II
III

IV

V

VI

VII

VIII

М. А. Иностранцев ошибается. Старший класс открыт не был.
М. А. Иностранцев ошибается. Занятия начались в январе 1919 г.
Грабчик Франтишек (30.11.1894–28.07.1967) — ​чехословацкий поручик, капитан (с 06.01.1919), майор (с 04.10.1919), подполковник (с 16.04.1920), полковник (с 19.07.1923), бригадный генерал (с 21.02.1929), дивизионный генерал
(с 16.02.1935). Окончил младший класс ускоренных курсов 4-й очереди Военной
академии (1919). Начальник Курганского отряда. Начальник оперативного отделения штаба 2-й чехословацкой дивизии. Заместитель начальника штаба Чехословацких войск в России (02–07.1920).
Каня Бонифаций (14.05.1893–14.07.1941) — ​чехословацкий капитан. Окончил
младший класс ускоренных курсов 4-й очереди Военной академии (1919).
Косина Георгий — ​чехословацкий майор. Окончил младший класс ускоренных
курсов 4-й очереди Военной академии (1919).
Май Мартин — ю
​ гославянский поручик (с 01.11.1918), офицер-аспирант. Окончил младший класс ускоренных курсов 4-й очереди Военной академии (1919).
Бркич Драгутин — ​югославянский поручик, офицер-аспирант. Окончил младший класс ускоренных курсов 4-й очереди Военной академии (1919).
М. А. Иностранцев ошибается. Польских офицеров в младшем классе ускоренных курсов 4-й очереди было девять: капитан Эмилий (Эмиль Анатолий)
Вернер (1889–?), подпоручик (с 18.03.1919 — п
​ оручик) Людвиг Жильский, хорунжий Мечислав Карчевский (отчислен по невыдержанию экзамена), капи-

694

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Все союзные офицеры в высшей степени добросовестно относились к академическим занятиям, педантически исполняли все академические правила и требования и показали себя прекрасными и знающими офицерами, любящими свое делоI. Для чехов и поляков первое время некоторые
трудности представлял русский язык, но и к нему они скоро привыкли.
Чтение лекций, разнообразные и непрерывные практические
занятия и заседания конференции — ​все это поглощало довольно много
времени, и внимательно следить за событиями как на фронте противобольшевистских войск, так и в Омске времени почти что не оставалось.
Тем не менее важнейшие события, конечно, до нас доходили,
и в особенности нас интересовало все то, что касалось восстановления
армии и перемены на важных и ответственных постах вообще в правительстве, а в военном ведомстве в особенности.
Поэтому всеобщее удовлетворение было заметно у всего академического персонала, когда в Томск пришло известие, что генерал Иванов-Ринов оставил пост военного министра и отправился наместником Директории на Дальний Восток, а военным министром назначен адмирал Колчак.
Об адмирале, в бытность его, если не ошибаюсь, еще лейтенантом, приходилось много слышать и читать много лет тому назад, когда
под его начальством была снаряжена экспедиция в полярные страны для
отыскания пропавшей там экспедиции барона ТоляII. Тогда о Колчаке писали как об отважном мореплавателе, обладавшем несокрушимой силой
воли и разыскавшем, после невероятных усилий и лишений, следы погибшего Толя и его спутников.
Когда началась Великая война и пишущему эти строки в должности начальника штаба 67-й пехотной дивизии пришлось, до отправления на театр войны, пробыть три месяца в Гельсингфорсе, то там же натан Вячеслав Котвич-Добржанский, майор Юлиан Иосифович Куликовский
(1893–?), поручик Владимир Лозинский, капитан (с 18.03.1919 — м
​ айор) Иосиф
Мосцицкий (отчислен по болезни), 1-го Польского стрелкового полка подпоручик (с 18.03.1919 — п
​ оручик) Тадеуш Францевич Новинский (1895–?) (отчислен
по невыдержанию экзаменов), поручик (с 18.03.1919 — ​капитан) Владислав
Чума (1893–1968) — ​родной брат командующего польскими войсками в Сибири
подполковника Валериана Чумы. Подробнее см.: Ганин А. В. Западные и южные
славяне на ускоренных курсах Военной академии. 1918–1919 гг. // Белая армия.
Белое дело. Исторический научно-популярный альманах (Екатеринбург). 2015.
№ 22. С. 71–78.
I
М. А. Иностранцев ошибается. С томских курсов были отчислены 22 слушателя, в том числе шесть иностранных офицеров. Причинами отчисления были
как позднее прибытие на курсы, так и невыдержание экзаменов. Процент отчисленных иностранцев более чем вдвое превышал аналогичный показатель
по слушателям из русских войск.
II
	Толль Эдуард Васильевич (02.03.1858–1902) — ​геолог и полярный исследователь.
Пропал без вести во время экспедиции.

695

Глава  V I

ходился и штаб адмирала Эссена I, командовавшего Балтийским флотом,
и правой его рукой был уже произведенный в адмиралыII Колчак. Однако,
несмотря на нахождение в одном пункте с ним и на знакомство по службе со многими из моряков, мне тем не менее ни разу не пришлось его видеть и с ним познакомиться.
Приходилось только слышать, что он с небольшой крейсерской
эскадрой в своем набеге подходил чуть ли не к самому Данцигу, не страшась ни превосходного в силах германского флота, ни многочисленных
немецких подводных лодок, ни бесчисленных минных заграждений,
ни весьма неблагоприятного поздней осенью Балтийского моря.
Затем приходилось слышать о Колчаке как об энергичном и отважном командире Черноморского флота, доходившем с нашей боевой
эскадрой до самого Царьграда, и, наконец, в период распадения русских
армии и флота, читать про его красивый поступок, когда он, окруженный революционными матросами, обезоруживавшими и убивавшими
своих офицеров, на требование последних выдать им свое оружие смело
заявил им, что если уж его оружию и суждено погибнуть, то во всяком
случае они его не получат, и тут же, не побоявшись и разнузданной, жестоко настроенной толпы взбунтовавшихся матросов, при всех бросил
свой украшенный орденом Св. Георгия палаш в море III.
Затем были слухи, будто он находится где-то в Америке и даже
принят на службу во флот Соединенных Штатов, и, наконец, уже в Томске приходилось слышать, что Колчак будто бы принят в английскую армию и находится якобы в Месопотамии IV.
Хотя Колчак и не был сухопутным военным, а моряком, но уже
известные его качества, в виде необычайного характера и энергии, верности долгу, настойчивости в проведении раз задуманного, давали уверенность, что выбор нового военного министра был удачный.
С другой стороны, его образование и начитанность успокаивали, что в чуждых ему, по его специальности, чисто сухопутных вопросах
I

II

III

IV

Эссен Николай Оттович, фон (11.12.1860–07.05.1915) — а​ дмирал (с 14.04.1913), командующий флотом Балтийского моря (1914–1915).
М. А. Иностранцев неточен. На начало Первой мировой войны А. В. Колчак имел
чин капитана 1-го ранга. Чин адмирала он получил только 18.11.1918, в контр-адмиралы был произведен 10.04.1916.
Речь идет о событиях 05.06.1917 на броненосце «Георгий Победоносец», когда
на требование судового комитета сдать оружие А. В. Колчак со словами: «Японцы, наши враги — ​и те оставили мне оружие. Не достанется оно и вам!» выбросил за борт свою наградную саблю.
А. В. Колчак действительно пытался устроиться на английскую службу.
30.12.1917 он получил назначение на Месопотамский фронт, однако затем был
перенаправлен в Китай.

696

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

адмирал, как бесспорно умный человек, сумеет разобраться, а в особенно трудных случаях найдет себе соответствующих, знающих советников.
Неизвестно было лишь, обладает ли Колчак столь редко дающимся людям даром — ​умением выбирать людей.
Во всяком случае, никакого сравнения с его предшественником — ​Ивановым-Риновым быть не могло, так как последний был
и без серьезного образования, и военным был только по форме одежды,
а в сущности служил, как уже сказано, на административных или, вернее, на полицейских местах.
Другим важнейшим событием, также взволновавшим наш академический мир, было известие о событиях на Западе. Окончательное
поражение Германии и окончание всемирной войны, участниками которой были мы все, конечно, повергло всех нас в величайшую радость,
но последняя, естественно, была омрачена сознанием, что Россия от этой
радости находится в стороне, так как со времени Брест-Литовского мира
она, усилиями Германии и большевиков, выведена из строя союзников.
Между тем в Томске произошло событие, показавшее, что и внутри Сибири, несмотря на кажущееся успокоение, враги России не дремлют и что в тылу войск, сражающихся с большевиками, есть еще скрытые
до поры до времени очаги большевизма, которые разовьют свою разрушительную деятельность, когда это понадобится.

***
Событием этим было никем не ожидавшееся восстание заключенных в томской тюрьме большевиков I, грозившее весьма серьезной
опасностью как всему делу Сибири вообще, так и в частности нашей академии, которая после отбития ее от большевиков в Казани белыми была
главарями большевизма объявлена вне закона, и, следовательно, в случае торжества большевиков в Томске расправа с нами была бы неминуемой и безжалостной.
В то время в Томске был еще весьма незначительный гарнизон,
да и тот был весь занят охранением военного имущества и оружия и потому для подавления восстания мог дать весьма незначительные силы,
которые к тому же были и слабо подготовлены. Если восстание и не имело успеха и было ликвидировано в самом начале, то это объясняется, с од-

I

Речь идет о восстании 01.11.1918 заключенных томской тюрьмы и солдат 5-го запасного полка. В ходе ночного боя погибло до 350 участников восстания.

697

Глава  V I

ной стороны, счастливой случайностью, а с другой — к
​ райней находчивостью и смелостью пристава того участка, где находилась тюрьма.
Восстание произошло ночью, и мы узнали о нем лишь утром
на следующий день. Ночью заключенные в тюрьме большевики напали
на караул, убили часть его, а часть обезоружили и, овладев, таким образом, зданием тюрьмы, собирались сделать его базой для распространения восстания на весь город. С этой целью они организовали несколько
отрядов, или, вернее, банд, вооружили их ружьями, отнятыми от караула, а частью доставленными им, как выяснилось впоследствии, тайно
сочувствовавшими из жителей, и начали движение к центру города, так
как тюрьма находится на краю его.
К счастью, исполнявший в этом участке обязанности пристава
поручик одного из сибирских стрелковых полков, кавалер ордена Св. Георгия за Великую войну, возвращавшийся из гостей домой, узнал, что
в тюрьме что-то неблагополучно, и немедленно собрал подчиненных ему
полицейских в числе 15–20 человек и, разделив их также на несколько
партий, чтобы получилось представление о более значительных силах,
преградил те улицы, по которым мятежники могли направиться в город. Когда большевики появились, он встретил их таким сильным и метким огнем, что они были отброшены обратно к тюрьме, окружены в ней
и принуждены к сдаче.
Я видел этого энергичного молодого человека через несколько
дней после восстания и убедился, что помимо энергии и отваги он отличался еще и крайней скромностью, так как весь успех подавления восстания приписывал не себе, а отважной и быстрой работе подчиненных
ему полицейских.
Любопытнее всего то, что, когда я, разговорившись с ним, рассказал ему про подозрительную личность и подозрительное поведение
моего квартирохозяина — ​Станга, то он сказал, что последний ему известен, что он за ним следит, что он уже неоднократно настаивал перед губернатором на его высылке не только из Томска, но и вообще из ­пределов
Сибири, но до сих пор ничего добиться не мог, и губернатор — ​левый
эсер дал ему понять, что у Станга, по-видимому, есть какие-то скрытые
покровители в Омске.

***
Между тем постепенный вывод чехословацких частей с фронта
и размещение их на Сибирской магистрали уже начались, и вскоре после восстания и в Томск прибыли чехословаки. В Томске был помещен

698

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

штаб 2-й Чехословацкой дивизии, которой командовал полковник Крейчи (ныне — н
​ ачальник Генерального штаба чехословацкой армии)I и начальником штаба которой был капитан (произведенный уже в майоры
чешской армии) Бируля II — ​русский офицер, еще в Екатеринбурге бывший слушателем старшего класса нашей академии.
В Томске же был размещен и один из полков упомянутой дивизии — 7​ -й, 1-й и 3-й батальоны которого стояли на станции Томск‑2,
а 2-й батальон — ​на станции Томск‑1. В Томске же была размещена
и 3-я техническая рота чехословаков. Впоследствии в Томске же был расположен и югославянский полк, которым командовал отличный офицер
и энергичный начальник — ​хорват майор Рукавина III.

***
Вывод чехов с фронта продолжался до января 1919 года, когда весь
корпус чехословацких войск, силой в 56 000 человек, находившийся под
командой генерала Яна Сырового, был окончательно размещен на Сибирской магистрали от станции Чулымской (между Омском и Новониколаевском) до станции Мысовой (на восточном берегу озера Байкала), занимая 2200 верст Сибирского железнодорожного пути.
Весь этот участок был распределен так. Район от Иркутска
до Нижнеудинска (470 верст) занимала 1-я чешская дивизия полковника Воженилека IV, район от Нижнеудинска до Мариинска (900 верст) —​
3-я чешская дивизия полковника ПрхалыV и район от Мариинска до Ново-

I

II

III
IV

V

Крейчи Людовик (17.08.1890–09.02.1972) — ​
чехословацкий майор, подполковник (с 27.08.1918), полковник (с 01.12.1918), генерал (с 19.07.1923), дивизионный генерал (с 04.05.1928), армейский генерал (с 14.03.1934). Командир
2-й Чехословацкой стрелковой дивизии (12.1918–06.1920). Начальник Генштаба
(11.1933–03.1939).
Бируля Генрих Юрьевич (Иосифович) (Индржих Юрий)(23.04.1894–1972) — ​капитан, майор (с 18.01.1919), подполковник (с 01.05.1919), полковник (с 04.05.1928), бригадный генерал (с 13.07.1933). Окончил ускоренные курсы 3-й очереди Военной академии (1918). Начальник штаба 2-й Чехословацкой стрелковой дивизии (1918–1920).
Рукавина А. — ​майор. Командир Томского сербского батальона.
Воженилек Карел (13.12.1883–23.03.1943) — ​чехословацкий майор, подполковник
(с 27.08.1918), полковник (с 07.12.1918), генерал (с 19.11.1920). Командир 1-й Чехословацкой им. Яна Гуса дивизии (10.1918–04.1920).
Прхала Лев (23.03.1892–11.06.1963) — ​чехословацкий майор (с 14.10.1918), подполковник (с 20.12.1918), полковник (с 17.10.1919), генерал (с 31.12.1924), дивизионный
генерал (с 04.05.1928), армейский генерал (с 05.03.1936) чехословацких войск.
Командир 8-го Чехословацкого стрелкового полка (июль 1918 – ф
​ евраль 1919). Командир 3-й Чехословацкой стрелковой дивизии (02.1919–08.1920).

699

Глава  V I

николаевска — 2
​ -я чешская дивизия полковника Крейчи, причем эта же
дивизия охраняла и ветви на Алтай, Томск и Кольчугино, а всего 830 верст.
Участок от Новониколаевска до Омска занимали поляки,
а от станции Мысовой на восток до Владивостока путь охраняли японцы (57 000 человек), занимавшие железнодорожную линию в части Забайкалья, Маньчжурии и Амурской области; американцы (8500 человек) — в
​ части Забайкалья и Приморской области и китайцы (в районе
Восточно-Китайской железной дороги).
В зоне охранения чехословаков некоторые небольшие участки
пути были заняты румынами под начальством полковника Кадлеца (чеха) I, югославянами и итальянцами (у Красноярска). Штаб Чехословацкого корпуса помещался в Иркутске.
Общее командование всеми иностранными частями в Сибири
официально было возложено на генерала французской службы Жанена II,
имевшего штаб в Омске, но было, в сущности, номинальным.
Каждый полк охранял свой район, главным образом [с] помощью бронепоездов: или настоящих (как отбитый у большевиков «Ленин», переименованный в «Орлик» III, «Ударник» и др.), или импровизированных и составленных или из платформ, с погруженными на них
бревнами, земляными мешками и т. п., или угольных вагонов и т. д.
Каждый полк имел в своем распоряжении 2–4 блиндированных поезда.
­Важнейшие сооружения пути, как мосты, туннели, виадуки и т. п., охранялись особыми постами.
На всех станциях были расположены чешские гарнизоны различной силы (от взвода до роты). Люди размещались в вагонах своих эшелонов, и только 1-й чешский полк был расположен в Иркутске в казармах.
I

II

III

Кадлец Эдуард (16.03.1880–19.08.1961) — ​чехословацкий полковник, генерал.
Командующий одной из групп Чехословацкого корпуса. Командир Румынского
легиона в Сибири.
В тексте — Ж
​ анэна. Жанен Морис (19.10.1862–28.04.1946) — ф
​ ранцузский военный деятель, генерал. Главнокомандующий союзными войсками в Сибири
и на Дальнем Востоке (1919).
Мемуарист неточен. «Орлик» («Orlik») — б
​ ронепоезд Чехословацкого корпуса
в Сибири. Основу его составлял захваченный у красных на Симбирском мосту
22.07.1918 бронепоезд «Свобода или смерть» (легкий бронепоезд типа «Хунхуз»,
построенный в Киеве в сентябре 1915 г.), кроме того, в 1918 г. бронепоезд был
усилен мотоброневагоном «Заамурец». Огневая мощь бронепоезда включала
три полевых и одно зенитное 76,2 мм орудия, 74 пулемета «Максим» (7,62 мм)
и «Льюис» (7,71 мм). Вплоть до мая 1920 г. «Орлик» участвовал в боевых действиях на территории Сибири, осуществляя охрану Транссибирской магистрали
и борьбу с партизанами, позднее участвовал в боях с частями атамана Г. М. Семенова. В мае 1920 г. команда бронепоезда из Владивостока выехала в Чехословакию. В дальнейшем бронепоезд использовался белыми, в 1922 г. был вывезен
в Китай, где участвовал в китайской гражданской войне.

700

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

Чехословаки не только сумели сделать свои жилища удобными
для житья, но и всячески украшали их и придавали им уютность. На вагонах можно было видеть написанными портреты президента Масарика I и популярных вождей, пейзажи и боевые сцены. Около эшелонов зачастую были разбиты небольшие, но изящные и опрятно содержимые
садики, украшенные живописными беседками и т. п.
Прекрасно организованные учреждения чешского Красного Креста, как и различные тыловые части и учреждения, размещались в городах.
Организованное союзниками довольствие чехословаков было
прекрасным. Каждый солдат получал в день: 1/2 фунта мяса, 1 1/2 фунта
хлеба, 18 золотников сахара и 20 папирос. Пищи было так много, что зачастую остатками ее от обедов и ужинов кормились, при чехословацких
эшелонах, целые сибирские деревни и бедный люд городов.
Жалование чехословацких легионеров менялось в зависимости
от курса рубля. Солдат получал в месяц 40 французских франков и, кроме того, 60 франков добавочных за заграничную службу. Сумма эта выдавалась в рублях и, вследствие непрерывного падения рубля, непрерывно возрастала.
Для использования досуга и развлечения, с помощью американцев, было сделано весьма много. Имелась театральная труппа, разъезжавшая от полка к полку и дававшая спектакли. Устраивались вечера,
концерты, гимнастические сокольские упражнения. Информационный,
просветительный отдел издавал несколько газет, один иллюстрированный и один юмористический журналы, а также книги и брошюры.
С помощью организованной чехословацкой полевой почты приходило из Чехии много книг, газет и писем. В 1919 году почтой ­было передано 8 880 000 официальных и частных писем, почтовых переводов,
посылок и газет на общую сумму более 30 000 000 рублей.
Наконец, при каждом эшелоне находился представитель американской организации «Общества христианской молодежи» (YMCAII), который в одном из вагонов держал кофейную с граммофоном и небольшую потребительскую лавку. Здесь же давались и представления кинематографа.
Однако же, несмотря на столь хорошее размещение и заботливо
организованный быт, пребывание чехов на линии Сибирской магистрали было нелегким и отдыхом назвать было нельзя. Происходило это как
вследствие условий самой службы по охране пути, требовавшей непреI

II

Масарик Томаш Гарриг (07.03.1850–14.09.1937) — ​чешский ученый, общественный и государственный деятель. Первый президент Чехословацкой Республики
(1918–1935).
Аббревиатура от: Young Men’s Christian Association (англ.). YMCA — ​международная молодежная волонтерская гуманитарная организация.

701

Глава  V I

рывной бдительности и напряжения нервов, так и вследствие особенностей сибирской обстановки и весьма суровой сибирской зимы. Вскоре
после перевода чешских частей на линию магистрали начались большевистские восстания, нападения на железную дорогу, умышленные крушения поездов и т. д.
Почти ежедневно приходилось вести изнурительные бои со значительно превосходными силами повстанцев, бунтующих крестьян
и просто обыкновенных разбойников. Особенно тяжело было маленьким гарнизонам, расположенным на маленьких станциях, среди глухой
тайги, часто удаленных от ближайших населенных пунктов или больших станций на громадные расстояния. Им приходилось рассчитывать
на свои собственные силы среди суровой негостеприимной природы
и ожидая опасности каждую минуту и со всех сторон. Приходилось предпринимать карательные экспедиции против населения, все чаще и чаще
становившегося на сторону восставших, а это вело к целым боевым операциям, принуждавшим удаляться от железной дороги в глухую тайгу.
Когда уже весной 1919 года большевистские восстания оживились и расширились так называемые внутренние фронты, Чехословацкому корпусу с целью активной обороны магистрали было предписано
охранять не только самое полотно железной дороги, но и зону на 10 километров к северу и к югу от него. Это приводило к тому, что охране
чешских войск было вверено пространство около 560 000 квадратных
километров, то есть территория, по площади приблизительно равная
территории Германии до войны.
Насколько эта задача была тяжела и трудна, легко показывают
цифры. Так, за один только 1919 год было предпринято к северу или к югу
от магистрали 380 экспедиций, то есть по одной экспедиции каждый день.
В общем в течение 1919 года было подавлено и ликвидировано
более 60 восстаний (то есть по одному восстанию в неделю) и отражено,
по грубому общему подсчету, около 100 000 повстанцев.
Потери чешских войск за 1919 год состояли из 103 человек убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести и 114 человек ранеными. Кроме того, были умершие от болезней и непривычного, сурового
сибирского климата.

***
Большое количество академической работы не помешало пишущему эти строки затеять, однако же, в Томске еще одно начинание,
тоже потребовавшее большого труда, хлопот и отнявшего также немало

702

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

времени. Я разумею начатое мною чтение публичных лекций о всемирной войне.
Из бесед с некоторыми интеллигентными жителями Томска
автору этих строк стало ясным, что не только многие статские люди,
но и военные мало были посвящены в ход военных действий, в особенности на Западном фронте, и почти никто, даже из научных исторических работников, к каковым, конечно, принадлежали профессора историко-филологического факультета, не отдавал себе отчета о грандиозной
исторической и политической подготовке Германией мировой войны,
об идеях и учении пангерманизма и о развитии пангерманского плана.
В разговорах с профессорами выяснилось, однако же, что интерес
ко всем вышеупомянутым вопросам есть, и не только у них, но и у учащейся и вообще интеллигентной молодежи. Я, как уже сказано выше,
поделился мыслью о моей затее с П. И. Макушиным и встретил с его стороны полное одобрение и сочувствие моему начинанию. Он очень заинтересовался задуманной мною темой, предрекал лекциям несомненный
и большой успех и добровольно взял на себя как труд по рекламированию лекций среди томского общества, так и хлопоты по их организации.
Благодаря его стараниям, нашелся немедленно же отклик и среди профессоров университета и технологического института. Университетом мне был предложен для лекций бесплатно большой актовый зал,
а при объявлении о лекциях, по моему желанию, было оповещено, что сбор
с них пойдет на нужды Сибирской армии. Р
­ аботу по ­предварительной
продаже билетов взял на себя опять-таки П. И. Макушин, предоставив
для этого свой книжный магазин, а для печатания билетов и программ
лекций — с​ вою типографию также бесплатно.
Продажу билетов перед лекцией у входа в зал любезно взяли
на себя наши «академические» дамы, а слушатели академии предложили свои услуги по указанию мест для публики, контролю билетов и поддержанию порядка в зале.
Мне, к сожалению, удалось прочесть лишь две из задуманных
лекций, так как усиленный темп академической работы, с одной стороны, а затем, во втором учебном полугодии, постепенное привлечение
членов конференции и слушателей к работе на фронте и в Ставке в Омске, с другой, помешали их продолжению.
Мною были прочитаны лекции на темы: 1) «Германский империализм и пангерманизм как основные причины мировой войны»
и 2) «Пограничное сражение на Западном фронте».
Когда я пришел на первую лекцию, то мне, лектору, имевшему
за собою уже некоторый опыт и привыкшему к чтению лекций, невольно стало жутко. Несмотря на весьма сильный холод (было свыше 30 гра-

703

Глава  V I

дусов мороза), публика так и валила к зданию университета. Огромный
актовый зал был переполнен, а билеты все еще продолжали брать. На лекцию собрался, в буквальном смысле слова, весь интеллигентный Томск,
но среди слушателей были видны и простолюдины.
По окончании лекции, продолжавшейся полтора часа с перерывом, я был награжден громкими и продолжительными аплодисментами
всего зала, и на вторую лекцию, несмотря на ее более специальный, чисто военный характер, собралось еще более народа.
Когда вследствие вышеупомянутых причин лекции пришлось
прекратить, то мне неоднократно приходилось слышать сетования на их
прекращение и просьбы продолжать их. Практически результат этих
двух лекций также превзошел все ожидания, и мне удалось передать
начальнику дивизии, штаб которой был расположен в Томске, почти
3000 рублей на нужды этой дивизии.

***
И вот среди напряженной, непрерывной и, казалось, довольно продуктивной научной работы в Томске пришло известие о новом
и, на этот раз, весьма существенном перевороте в Омске, перевороте,
который имел много данных стать решительным не только для нас,
но и для всей России, но которому, в действительности, судьбой суждено было стать началом конца Белого движения в Сибири.
Когда мы собрались однажды тесной академической семьей
у одного из наших товарищей, один из только что прибывших гостей
вошел с газетой в руках и громко сказал:
— Господа! Директория и Учредительное собрание окончили
свое существование, в Омске произошел переворот, и мы имеем, наконец, диктатора.
Затем было прочитано вслух сообщение о том, что Сибирским
правительством решено «вручить всю полноту государственной власти»
адмиралу Колчаку, который и вступил в исполнение своих обязанностей
со званием Верховного правителя России.
Затем было также прочитано и известное, красивое по форме
и твердое по духу, воззвание Колчака, в котором он сообщал населению
Сибири о принятии им на себя тяжелых обязанностей правителя и, как
он прозорливо и трагически выразился: «креста всероссийской власти».
Все мы были чрезвычайно довольны этим известием. Чувствовалась необходимость единой, сильной и объединяющей власти, чувствовалась крайняя потребность в сильной воле и руке, и выбор лица для это-

704

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

го представлялся в то время как нельзя более удачным. По крайней мере,
другого кандидата на такую роль никто назвать не был бы в состоянии.
Радовался выбору диктатора и пишущий эти строки, но меня,
как историка по специальности, несколько смущали следующие обстоятельства. Во-первых, я знал, что процесс провозглашения диктатуры,
как учит история, бывает несколько иной, чем тот, который имел место
в данном случае. Как известно, ни один диктатор из крупных исторических диктаторов никогда не был избран и никто ему власть не вручал,
а обыкновенно он брал ее сам, а затем заставлял себя выбирать.
Во-вторых, на роль диктатора, как показывает опять-таки история,
попадает обыкновенно или человек, уже до диктатуры возглавлявший какое-нибудь крупное народное движение и стяжавший себе громадную популярность в народных массах, или популярнейший вождь войск, боготворимый ими и черпающий свое обаяние в ореоле побед, одержанных этими
войсками именно под его начальством, почему он становится, с одной стороны, неуязвим для всех, кому он неугоден, а с другой — ​полновластен.
Между тем Колчак до провозглашения его Верховным правителем никакого крупного народного движения не возглавлял и в народных
массах не был не только популярен, но даже широко известен. С другой
стороны, допуская даже, что он был весьма популярен во ­флоте, хотя больших, импонирующих его авторитету побед за ним и не было, но, во всяком случае, в условиях сибирской, а затем и всероссийской обстановки
роль флота представлялась ничтожной, а для сухопутных войске, то есть
тех, которым предстояло делать главное дело, имя адмирала Колчака говорило очень мало, а авторитета, знаний и таланта в области ведения военных действий на суше не было, да и быть не могло.
Таким образом, главная надежда на успех диктатуры и твердость ее могла покоиться лишь на силе характера и энергии для восстановления на новых началах разрушенного государственного порядка
и на способности держать сильную власть.
Это-то соображение и высказали мне мои собеседники, упрекнув, однако же, в пессимизме, когда я высказал свой взгляд по поводу
провозглашенной диктатуры, прибавив все-таки, что выбор пал, по моему глубокому убеждению, на единственного подходящего человека.
В том же сообщении был объявлен и состав кабинета нового правительства, на первый взгляд производивший впечатление кабинета
коалиционного. Так, председателем Совета министров был назначен адвокат города Томска, старый социалист-революционер Вологодский I,
I

Вологодский Петр Васильевич (30.01.1863–19.11.1925) — ​государственный деятель.
Председатель Совета министров Российского правительства (18.11.1918–22.11.1919).

705

Глава  V I

министром внутренних дел — к
​ онституционалист-демократ Пепеляев I,
на других министерских постах были люди чисто старого режима, как
министр иностранных дел СукинII, министр путей сообщения УструговIII,
или также эсеры или кадеты.
Кроме того, в аппарате, с которым Колчаку предстояло вести его
трудную и ответственную работу, поражало почти полное отсутствие
сколько-нибудь известных ранее своей деятельностью по соответствующей специальности лиц, и только министр торговли и промышленности Третьяков IV был известен как представитель промышленного мира и широко и европейски образованный человек. Члены Директории,
как и главнокомандующий генерал Болдырев, были не только устранены, но их решено было немедленно же выслать из пределов Сибири. Для
этого, как говорили, им был устроен «золотой мост», то есть дан особый
экстренный поезд и отпущены довольно большие средства золотом, чтобы они могли безбедно жить за границей. Однако же, несмотря на такие
заботы об их благополучии, до самого момента их посадки на пароход
до Владивостока V их должен был сопровождать особый караул и надзор.
В массах населения, как в Томске и Омске, так и в других городах Сибири, переворот и провозглашение диктатуры не вызвали ни восторженного, ни враждебного отношения, а были встречены довольно
равнодушно, что и понятно, так как низшим слоям населения не была,
конечно, ясна разница между правительством, предшествовавшим перевороту, и правительством Колчака. Они понимали лишь, что ни то,
ни другое не были правительством большевиков.
Среди интеллигенции большинство радовалось совершившимся событиям, чувствуя, что с установлением диктатуры и появлением
единой и сильной власти, естественно, если не исчезнут совершенно, то,
во всяком случае, ослабеют внутренние, партийные раздоры и борьба.
Большинство, однако же, чрезвычайно интересовалось тем, какой курс возьмет в общем правительство Колчака, так как все почти поПепеляев Виктор Николаевич (27.12.1884–07.02.1920) — ​член кадетской партии,
министр внутренних дел Российского правительства (с мая 1919). Председатель
Совета министров Российского правительства (с 22.11.1919).
II
Сукин Иван Иванович (1890–?) — ​управляющий делами Министерства иностранных дел Российского правительства (с декабря 1918).
III
Устругов Леонид Александрович (1877–15.02.1938) — ​инженер путей сообщения,
государственный деятель. Министр путей сообщения Временного Всероссийского и Российского правительств (с 04.11.1918).
IV
	Третьяков Сергей Николаевич (26.08.1882–16.04.1944?) — м
​ осковский предприниматель и государственный деятель. Министр торговли и промышленности,
министр иностранных дел и заместитель председателя Совета министров Российского правительства (11.1919–01.1920).
V
Очевидно, пароход во Владивостоке.
I

706

Конец империи, революция и начало бол ьшевизма…

нимали, что полного возврата к старому все-таки быть не может. И вот
возникал вопрос: к какой из двух прежде боровшихся между собою в Сибири сторон скорее примкнет Верховный правитель?
При этом, конечно, люди, настроенные более реакционно, желали со стороны Колчака если не полного продолжения политики Сибирского правительства, существовавшего до Директории, то, во всяком
случае, уклонения вправо. Более прогрессивные элементы если и не сочувствовали вполне первым приемам Директории, то все же желали
и не крутой, беспощадной реакции. Наконец, были и среди интеллигенции люди, обнаружившиеся, впрочем, значительно позже, которые
принципиально осуждали переворот, не сочувствовали ему и, не ­будучи
настоящими большевиками, тем не менее не желали ни правых, ни эсеров, а чего-то еще левее. Но таких было мало.
Итак, началась диктатура Колчака, приведшая к гибели и его самого, и его дело. Но это составляет уже предмет других воспоминаний того же автора, озаглавленных «Адмирал Колчак и его катастрофа» I.
Конец

Схема представления императору Николаю II выпускников ускоренных курсов 1-й очереди Императорской Николаевской военной
академии (к с. 351)

I

В тексте неточно — «Адмирал Колчак и катастрофа Сибири».

АДМИРАЛ КОЛЧАК
И ЕГО КАТАСТРОФА
Воспоминания
недавнего прошлого

709

Введение 

Введение
Предлагаемые здесь читателям мои воспоминания о недавнем
пережитом прошлом первоначально не предназначались для печати,
а были лишь моими личными впечатлениями, занесенными для себя,
о весьма важном моменте русской революции, а следовательно, и истории, моменте, к которому мне суждено было стоять довольно близко
и который поэтому составил для меня весьма важное воспоминание моей жизни.
Я не предполагал делать эти воспоминания достоянием печати, во‑первых, потому, что они должны носить, естественно, субъективный характер, а во‑вторых, потому, что считал, что мое пребывание при
главном действующем лице этого периода — ​адмирале Колчаке — ​было сравнительно довольно кратковременным, а именно с мая по ноябрь
месяцы 1919 года.
С другой стороны, пребывание мое совпадало с наиболее важным и интересным моментом деятельности этого трагического лица,
погибшего столь безвременно, и соприкосновение мое с этим лицом
было довольно близким ввиду занятия мною высоких должностей при
нем, а именно сначала — ​генерала для поручений, а затем генерал-квартирмейстера при нем как Верховном главнокомандующем.
Вот эти-то обстоятельства в связи с мыслью, что для всестороннего освещения столь сложного явления, как всякая революция вообще,
а русская революция в особенности, полезными и не лишенными интереса являются всякого рода воспоминания, побуждали меня огласить
мои впечатления.
Вместе с тем убеждения моих друзей и знакомых, с которыми
я делился моими воспоминаниями или даже их отрывками, и вызываемый ими интерес подтверждали мою мысль об их издании и окончательно побудили меня сделать их достоянием печати в надежде, что

710

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

пережитые мною и изложенные события, хоть до известной степени, помогут уяснению причин неудачи столь захватившего собою всех
­важнейшего предприятия и разгадке поистине трагической судьбы одного из наиболее симпатичных деятелей, выдвинутых нашей многострадальной Родиной за период ее революции.
Ввиду изложенного считаю своим авторским долгом предупредить читателей, что в основу передаваемых мною воспоминаний
в целях исторической правды будут положены, прежде всего, истина
и беспристрастие, и совершенно исключены личные симпатии и вообще чувства, столь вредные для спокойного аналитического отношения
к историческим лицам и событиям.
Тем не менее должен заранее оговорить, что близко пережитые
столь важные события все-таки не могут не наложить на передаваемые
впечатления поневоле некоторой субъективности и представиться в последних именно в той плоскости, в которой они представлялись переживавшему их автору.
В надежде быть хоть немного полезным истории — «
​ feci quod
I
potui» .

I

«Я сделал все, что мог» (лат.). Первая часть латинского крылатого выражения
«Feci quod potui faciant meliora potentes» («Я сделал все, что смог, пусть те, кто
смогут, сделают лучше»).

711

Глава  I

Глава I
Освобождение академии Генерального штаба от большевиков. Самарское правительство. Направление академии в распоряжение Сибирского правительства. Оставление
части преподавателей в Самаре. Генерал Гришин-Алмазов. Заключенные большевики.
Прибытие в Томск. Характер противобольшевистского переворота в Томске. Сибирские
эсеры. Сибирская дума. Отношение жителей. Голландский консул Станг. Свержение Сибирского правительства и генерала Гришина-Алмазова. Генерал Иванов-Ринов и реакционеры у власти. Первые их меры. Учредительное собрание и Директория. Их роль. Генерал Болдырев. Вызов меня в Омск. Предложение генерала Иванова-Ринова. Мой отказ.
Прибытие Директории и генерала Болдырева в Омск. Впечатление от него. Смотр войскам. Ставка

По взятии Пскова I немцами и [создании] угрозы, таким образом, Петрограду большевики нашли опасным дальнейшее пребывание академии Генерального штаба в столице и эвакуировали ее со всем
составом учащих II и учащихся в Екатеринбург под надзор местных комиссаров, как заведомое «гнездо контрреволюции», и зорко следили
за всеми учащимися в академии офицерами, профессорами и преподавателями. Нечего говорить, что все мы были обезоружены и находились
в полной власти местных большевистских главарей.
Почему они нас тогда не уничтожили — ​до сих пор мне представляется непонятным III. Единственное объяснение, которое я могу

В ночь с 24.02 на 25.02.1918.
	Т. е. преподавателей.
III
М. А. Иностранцев явно недооценивает советское руководство. 10.03.1918 В. И. Ленин направил предписание главному комиссару военно-учебных заведений:
«Ввиду того, что ликвидация Военной академии или же преобразование ее
в высшее учебное заведение гражданского типа совершенно не соответствует
ни видам правительства, ни потребностям времени, Вам предлагается немедленно же задержать Ваше распоряжение от 9-го сего марта за № 2735 на имя
начальника Николаевской военной академии и предварительно представить
I

II

712

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

найти этому обстоятельству, заключается в том, что мы, по прибытии
в Екатеринбург и стоя совершенно вне политики, всецело занялись нашей академической работой и этим усыпили бдительность наблюдателей за нами.
Курс академии продолжался, хотя у всякого из нас сидел в голове вопрос: для какой армии готовим мы офицеров Генерального штаба, так как комплектовать нашими учениками Красную армию мы совершенно не собирались и в этом отношении установили совершенно
определенное решение.
Однако, когда чехи при поддержке добровольцев подняли против большевиков восстание по линии Сибирской железной дороги
и восстание это, очистив от большевизма Сибирь, начало распространяться на запад по направлению к Европейской России, наши охранители встревожились.
Противобольшевистский фронт быстро стал приближаться
к Уралу, и уральские заводы, один за другим, сбрасывали иго большевиков и попадали в руки восставших. Местные власти Екатеринбурга
решили увезти академию на запад, чтобы она не досталась восставшим
и не перешла бы, конечно, на их сторону. Состав академии всячески оттягивал эвакуацию из Екатеринбурга на запад, в надежде, что приближавшиеся противобольшевистские войска захватят нас и мы вздохнем
свободно. Нас стали торопить со сборами, и наконец, когда освободители
были всего в одном переходе от Екатеринбурга, состав академии, но без
семейств, под охраной батальона латышей, отличавшихся особой беспощадностью, был погружен на железную дорогу и направлен в Пермь.
По прибытии в этот город академия была погружена на пароход и по Каме и Волге направлена в Казань. Уже по дороге мы узнали, что
через сутки после нашего отъезда Екатеринбург был взят добровольцами и чехами и, таким образом, наши семейства были уже освобождены.
Однако восстание против большевиков распространялось на запад с весьма большой быстротой, и когда нас привезли в Казань, то враждебный большевизму фронт был уже в нескольких десятках верст
от нее. Поэтому намечено было вывезти академию еще дальше — ​в город Муром, но почему-то это намерение не было приведено в исполнение. Вернее всего, что большевистские власти растерялись от быстрого
наступления их противника и временно забыли не только про академию, но и про весь золотой запас, сосредоточенный в Казань из Петров Совнарком Ваш проект реорганизации Николаевской военной академии.
О выполнении сего довести до сведения председателя Совета народных комиссаров» (Ленин В. И. Военная переписка (1917–1920). М., 1956. С. 31–32).

713

Глава  I

града, представляющий, конечно, огромную ценность. Впрочем, автор этих строк в случае отвоза академии еще дальше все равно решил
не подчиняться и уже принял меры к отдельному бегству.
Но вот через три дня по прибытии нашем в Казань мы заметили
какую-то суетливость у большевиков и растерянность и по признакам,
знакомым нам еще с Екатеринбурга, поняли, что освобождение близко. Действительно, на следующий день над городом стали рваться уже
шрапнели противобольшевистских войск, и через день в город с двух
разных сторон вступили бурно приветствуемые населением отряды
добровольцев и чехов под начальством полковников Каппеля и Степанова. Большевистские комиссары бежали с панической быстротой, захватывая лучшие автомобили, и главнейшие из них, конечно, успели
скрыться. Однако некоторые из них все же были схвачены, и в числе
их одна еврейка, собственноручно расстрелявшая из револьвера более
двадцати офицеров. С такими пленниками расправа была немедленная
и беспощадная — ​они все были расстреляны. Любопытно, что тогда же
в брошенных второпях большевиками документах был найден список всех нас, то есть членов конференции академии, с резолюцией комиссара Лациса, латыша родом и прославившегося своей жестокостью
не только в Казани, но впоследствии и в Киеве. Жестокость Лациса граничила в своей утонченности с каким-то садизмом. Надпись его на нашем списке предписывала «ликвидировать» нас всех возможно скорее,
что, вероятно, и было бы исполнено, если бы накануне взятия Казани
[мы] не догадались быстро разъехаться из отведенной для нас гостиницы «Волга» по частным квартирам и скрыть свои адреса. Однако слежка
у большевиков была настолько хороша, что на упомянутом списке против фамилий некоторых моих товарищей, несмотря на скрытие ими
своих адресов, был тем не менее уже написан их новый адрес, и если их
все-таки не убили, то это опять-таки объясняется суматохой, царившей
у вождей террора перед бегством.
Заслуживает внимания еще и следующее обстоятельство. Взявшие Казань отряды в общем едва ли превосходили 2000 человек, тогда
как «красный» гарнизон города был весьма значительной силы около
10 000, и тем не менее гарнизон этот не проявил ни малейшей устойчивости и, за исключением небольшого отряда матросов, после короткого
боя в улицах города обратился в паническое бегство.
Кто не испытывал на себе ужаса большевистского гнета, не чувствовал лично ежеминутного глумления над всем тем, что человек привык считать для себя святым, кто не пережил непрестанного и нарастающего опасения за свою жизнь, тот, конечно, не поймет никогда того
восторга, который сопровождает собою освобождение от большевиков,

714

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

того как бы воскресения к жизни, которое испытывает в этот момент
всякий.
Поэтому понятно, что тотчас после взятия города депутация от академии явилась к победителям и, заявив свою благодарность
за освобождение, выразила свое полное желание помочь, чем может,
продолжению борьбы и делу свержения большевизма.
Полковники Каппель и Степанов, оба оказавшиеся бывшими
учениками академии, приветствовали наше заявление и выразили пожелание направить академию в Самару, где большевизм также был уже
свергнут и образовалось Самарское правительство, которое, по их словам,
очень нуждалось в работниках, и в особенности в работниках военных.
Ввиду этого решено было вновь погрузить нас на пароход и отправить в Самару. Однако хотя в общем нижнее течение Волги и было освобождено от большевиков, но мелкие, рассеявшиеся их партии
и банды бродили еще по берегам в разных местах, и поэтому нас предупредили, что наш переход в Самару будет не совсем мирным путешествием и что вполне возможны случаи и перестрелок с этими бандами
и не исключаются даже попытки большевиков напасть на наш пароход,
в особенности на пристанях.
Поэтому предложено было принять ряд следующих мер. Всех
нас, то есть и профессорский состав, и офицеров, обучающихся в академии, немедленно вооружили винтовками, причем офицерский состав
должен был нести непрерывную караульную и наблюдательную службу на пароходе, а в случае нападения и вообще тревоги — н
​ емедленно
занять места для обороны парохода. Для придания нам большей силы
на пароход были даны два пулемета, установленные на палубе, с непрерывным при них дежурством наших учеников, знающих пулемет.
В особенности рекомендовалось внимательное наблюдение за берегами, для чего на капитанском мостике было установлено непрерывное
дежурство офицеров академии с биноклями, осматривавших берега.
Однако, к счастью, плавание наше по Волге протекло вполне
мирно и никакими происшествиями не сопровождалось, и на третий
день мы прибыли в Самару. Так как город этот был взят у большевиков
раньше Казани, то следов борьбы не было видно уже никаких и жизнь
текла совершенно мирным порядком. Только на углах улиц кое-где были видны еще хотя и сорванные, но еще висевшие надписи улиц, данные большевиками, как, например, «улица Карла Маркса» или «улица
Ленина». Что поражало, как и всюду в местностях, недавно очищенных
от большевиков, это изобилие всякого продовольствия, свезенного в город сельским населением, что большевиками воспрещалось и у въездов
в город ставились даже особые караулы, не допускавшие почему-то ввоз

715

Глава  I

продуктов из деревни в город и таким образом заставлявшие во время
владычества большевиков население голодать или же покупать тайно
и поощрять спекуляцию.
Было, однако же, одно обстоятельство, которое не понравилось
нам с первого же момента прибытия нашего в Самару. Освободившись
от большевиков и неразлучных с ними повсюду красных флагов, мы
ожидали увидеть в освободившейся от большевиков Самаре наконец
наши национальные трехцветные русские флаги, свидетельствующие
о патриотизме и любви к Родине, и каково же было наше изумление, когда мы увидели повсюду развевающиеся те же красные, сильно изношенные и вылинявшие эмблемы если не Третьего интернационала, то,
во всяком случае, социализма, так напоминавшие нам времена Керенского и неразлучного с ним развала русской армии.
Объяснение этому, впрочем, скоро не замедлило найтись. Дело в том, что Самарское правительство, составившись, естественно, случайно при таких обстоятельствах, включало в себя значительное количество социал-революционеров, или, как их принято называть, эсеров,
для которых возвращение к национальному флагу символизировало почему-то возвращение к царизму и отречение от так называемых завоеваний революции.
Во всяком случае, нам стало ясно, что мы попали после большевиков в царство митинговых речей, благих намерений, отъявленной демагогии и малой работы, попали в область «слова», а не «дела», столь отличавшую, к сожалению, большинство деятелей этой политической партии.

***
Прием нашей академии был оказан самый любезный, и мы немедленно были приглашены в офицерское собрание местного гарнизона, где впервые встретились с главнейшими деятелями Самарского правительства. При этом нельзя было не удивляться случайному подбору
этих лиц и, с одной стороны, странности призыва их на высокие посты
министров, а с другой, их собственной смелости принимать подобные
ответственные должности, требующие и опыта, и знаний, при чрезвычайно молодом возрасте и, следовательно, именно отсутствии и того
и другого.
Правда, время было тяжелое и вызывавшее необходимость импровизации поневоле, но наличность подобных лиц во главе власти сама собою бросала в душу сомнение в успехе дела и вызывала определенное подозрение в прочности всего предприятия.

716

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Чтобы не быть голословным, укажу, что когда мы пришли обедать в офицерское собрание, то нас предупредили, что нас желает приветствовать за обедом сам военный министр Самарского правительства.
Поэтому, естественно, войдя в столовую, я начал искать глазами фигуру, подходящую по виду к подобной роли, чтобы подойти поздороваться.
Каково же было мое изумление, когда при моем входе в столовую с середины стола поднялся совсем молодой полковник артиллерии
и направился мне навстречу. Это и был военный министр Самарского
правительства полковник Галкин, мой ученик по Владимирскому военному училищу, выпущенный в офицеры года за три или четыре до начала Великой войны, благодаря быстрому производству на фронте достигший чина полковника.
В училище Галкин был очень хорошим учеником, но выдающимся его все-таки назвать было нельзя и во всяком случае было невозможно предсказать ему подобную карьеру. Оригинальное совпадение,
что когда он был в училище и последнее посетил император Николай II,
то он как раз присутствовал при ответе юнкера Галкина и остался доволен его ответом.
Мой бывший ученик очень обрадовался мне и, усадив рядом
с собою, принялся рассказывать все события, сопровождавшие свержение большевиков в Самаре и начавшуюся теперь созидательную работу по возрождению армии и устройству гражданского порядка. На мой
вопрос, чем объясняется появление повсюду опять красных флагов
и не означает ли это главенство в правительстве социалистов-революционеров, он отвечал, что в составе правительства, действительно, преобладают представители этой партии, но что они уже многому в
­ ыучились
и не повторят прежних ошибок, способствовавших разложению русской
армии.
Так, например, говорил он, уже комитетов в войсковых частях
нет и не будет, ибо это признано совершенно не отвечающим военной
дисциплине, власть начальников будет поднята и т. д. Вместе с тем он
просил чинов конференции академии помочь, чем могут, формированию армии для окончательного поражения большевиков, ссылаясь, действительно, на недостаток работников, знающих дело и имеющих опыт.
Несмотря на довольно чистосердечные заявления моего бывшего ученика, а теперь военного министра, все-таки сумма впечатлений, полученных за время пребывания в Самаре, складывалась неблагоприятно для всего исхода дела, и у всех нас, присутствовавших при
первом и последнем свидании с представителями Самарского правительства, получилось впечатление, что здесь нельзя ждать скорого и разумного строительства государственного аппарата, хотя бы просто по-

717

Глава  I

тому, что тогдашние деятели не обладают ни достаточными знаниями,
ни достаточным административным опытом.
Поэтому я высказал мое убеждение, что, конечно, академия
сделает все возможное, чтобы помочь доброму начинанию, и даст, несомненно, работников для этого, но в настоящее время весь персонал
ее желает, прежде всего, соединения со своими семьями, оставленными в Екатеринбурге и теперь также освободившимися от большевиков,
а затем выделить из своего состава соответствующих работников для
помощи в деле создания армии и возрождения государственного порядка.
Мое заявление было выслушано со вниманием, и мы были
приглашены выслушать краткий доклад одного из офицеров Генерального штаба о ходе событий на противобольшевистском фронте и из этого доклада убедились, что все предприятие ведется со свойственной
всякой междоусобной войне поспешностью и импровизацией во всех
сторонах дела.

***
Ввиду этого было решено, что по оставлении некоторого числа
лиц из профессорского и преподавательского состава академии на должности активных работников в составе Самарского правительства и оставлении части офицеров, обучающихся в академии, для формирования
различных управлений и учреждений военного характера, академия
будет направлена в Сибирь в распоряжение образовавшегося там Сибирского правительства для работы там по своему прямому назначению, то
есть по подготовке офицеров Генерального штаба для Сибирской армии.
По рассмотрении конференцией академии, кому из преподавателей оставаться в Самаре, решено было, что останутся младшие ее чины
в составе пяти человек, которые и должны были поступить в распоряжение Самарского правительства для занятия довольно важных должностей по различным отраслям военного управления.
Остальной состав как профессоров и преподавателей, так и учеников академии решено было отправить в Сибирь, а именно в город
Томск для прямой их работы в этом пункте на пользу Сибирского правительства.
Состав академии был погружен на железную дорогу и через Челябинск направлен в Екатеринбург для воссоединения со своими семьями и с материальной частью академии, оставленной нами поневоле
в этом пункте при насильственной эвакуации нас на запад.

718

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

При переезде из Самары в Екатеринбург мы были поражены теми разрушениями, которые большевики при своем отступлении перед
восставшими стремились сделать на железнодорожной линии, а с другой стороны, той быстротой, с которой эти разрушения были уже исправлены их противниками.
Целый ряд довольно больших мостов был взорван или сожжен,
но уже восстановлен добровольцами и чехами, железнодорожная колея
была в целом повреждена мало, но тем не менее в нескольких местах
была перекопана, и на поврежденных участках полотно было уже насыпано вновь и движение шло, как будто бы никто и не портил дороги.
По прибытии в Екатеринбург мы соединились с нашими семьями и от них узнали подробности взятия этого города противобольшевистскими войсками. Оказалось, действительно, что на следующий день
после нашего отъезда из города внезапно над городом стали рваться
в весьма небольшом количестве артиллерийские снаряды и затем в него
быстро вступили враждебные большевикам войска, причем уже накануне все главнейшие большевики бежали из города, а за ними последовал и гарнизон города, так же как и в Казани, не проявивший ни малейшего упорства в обороне.
Как мне пришлось впоследствии слышать от генерала Дитерихса, бегство большевиков из Екатеринбурга было столь поспешным,
что ими было оставлено довольно много документов, относившихся
к устройству царской семьи в Екатеринбурге, и даже некоторые материалы, относящиеся к трагическому концу этой семьи. При этом довольно ясно была видна связь большевистских главарей с Берлином и даже
была найдена телеграфная лента сношений между Москвой и Екатеринбургом, почему-то зашифрованная немецким шифром.

***
Сборы академии из Екатеринбурга были недолгими, и вскоре же все мы направились снова на Челябинск для дальнейшего пути
в Сибирь. На станции Челябинск наш эшелон встретился с поездом военного министра Сибирского правительства генерала Гришина-Алмазова, и мы были предупреждены, что последний пожелал принять нас
и приветствовать на Сибирской территории.
Представление генералу Гришину-Алмазову произвело на всех
нас весьма приятное впечатление. Хотя генерал и был также случайно
выделившимся в революционное время лицом и при начале войны был
всего только полковником артиллерии, но высказанные им нам взгля-

719

Глава  I

ды на характер и план предполагаемой работы и на задачи академии
свидетельствовали о весьма большом государственном уме этого сравнительно молодого человека и о целесообразном плане государственного строительства, задуманного им.
Он принял нас в своем вагоне, у входа в который стояло два
бравых и рослых сибиряка-часовых, пригласил нас сесть и с места же
ознакомил с положением дел в освобожденной от большевиков Сибири. По его мнению, торопиться с наступлением в Европейскую Россию
не следовало. Зиму наступающего 1918/19 года, к тому же и неблагоприятную для ведения военных действий, следует посвятить устройству
прочной армии, ее снабжению всем необходимым, обеспечению офицерским составом, весьма недостаточным даже для существующей уже
армии, и лишь к весне, устроив надлежащим образом тыл и подвоз,
приступить к освобождению от большевиков остальной России.
Впоследствии, когда именно эти воззрения были забыты и в армии Колчака, и в армии Деникина и когда генерал Гришин-Алмазов
не был уже у власти, мне часто вспоминались эти слова военного министра Сибирского правительства, свидетельствующие, что это был человек с государственным умом и вполне понимавший положение.
С другой стороны, нас всех поразили своей глубиной и чутким
пониманием действительности и взгляды генерала Гришина-Алмазова
на приемы и характер восстановления русской армии.
— Мы должны восстановить прежнюю, мощную и боеспособную армию, — г​ оворил он. — И
​ восстанавливать ее мы будем не покладая рук и в полном сознании, что лишь она сможет сбросить иго большевизма. При создании ее мы не можем не считаться с тем фактом,
что революция в России произошла и что возврата к старому в буквальном смысле нет и быть не может. Поэтому мы, конечно, должны восстанавливать ее на демократических началах, но с несомненным уклоном вправо, чтобы со временем, когда для этого придет минута, иметь
вооруженную силу, похожую на ту, которой располагала Россия перед
началом всемирной войны. Однако не считаться с настроением масс,
всколыхнутых революцией, мы не можем и потому будем весьма осторожны с теми вопросами, которые могут подействовать неблагоприятно на массы, испугав их полным возвращением к старому, и тем оттолкнуть от нас.
— Приведу для примера, — п
​ родолжал генерал, — ​следующее.
Многие из военных, уже стоящих на нашей стороне, считают чуть ли
не первым вопросом возрождения русской армии возвращение ей погон, как будто полагая, что без погон нет настоящей русской армии. Между тем, уже оставляя в стороне вопрос, что и русская армия носила

720

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

погоны лишь с Крымской войны, то есть всего около 50 лет I, а до этого их не имела, что не помешало ей, однако, вести ее славные войны
и победить без погон самого Наполеона, но вопрос о возвращении армии погон, сам по себе такой ничтожный, однако же, относится именно к ряду тех деликатных и психологических вопросов, с которыми мы
будем осторожны, отдавая себе ясно отчет в том, что настроение масс
народных после революции чересчур чутко относится даже ко всякого
рода пустякам и быстрое возвращение погон армии может быть истолковано легко как возврат к старому. Поэтому мы пока, до поры до времени, установим для отличия чинов особые знаки на рукавах, а когда
придет время, то я убежден, что эти знаки сами собою, по желанию самой же армии, перейдут с рукавов на плечи и тогда уже вовсе не будут знаменовать собою реакции. Также в угоду провинциальному национализму на нарукавных знаках наших будет до поры до времени
не национальная трехцветная лента, также многими слепо еще отождествляемая с понятием царизма, а не национализма, а лента сибирских цветов: белого и зеленого, которая пока никого дразнить не может. Впрочем, — п
​ рибавил он, — ​для вашей академии как учреждения,
безусловно, общенационального лента может и должна быть трехцветной, национальной.
Я привожу этот разговор о мелочах не с целью показать, какими мелочами занимался в этот момент этот человек, которому судьба
в то время назначила восстанавливать русскую армию, а именно с той
целью, чтобы показать, как глубоко и правильно понимал он революционные настроения масс и требования текущего момента.
В заключение нашего свидания генерал Гришин-Алмазов объявил нам, что академия должна следовать в город Томск как наиболее
культурный центр Сибири и там открыть свой курс для подготовки
­офицеров Генерального штаба. Кроме уже находящихся при академии
офицеров, обучающихся на старшем курсе, с наступлением зимы и началом затишья на фронте в нее будут присланы офицеры на младший
курс из состава Сибирской армии, равно как и из действующих с нею
чешских и польских частей. Затем, пожелав нам успеха в предстоящей работе, военный министр Сибирского правительства отпустил нас,
оставив у всех нас впечатление о себе как о даровитом человеке, который, несмотря на молодость, обладал несомненным государственным
смыслом и глубоким пониманием действительности.

I

От начала Крымской войны до 1917 г. прошло 64 года.

721

Глава  I

***
Наш эшелон двинулся далее вглубь Сибири, и через несколько дней, приветствуемый Томским университетом и технологическим
институтом, прибыл в Томск. По пути нам встретился поезд, в котором несколько вагонов были наполнены захваченными большевиками,
и среди последних нас поразило довольно большое количество пленных
германских солдат, выпущенных большевиками на свободу и добровольно, а вернее по приказанию из Берлина, примкнувших к большевизму по внешности, а в сущности работавших по-прежнему на пользу
своего любезного фатерланда.
Другая категория заключенных большевиков поражала своим типичным преступным и дегенеративным видом. Это уже все были русские или, вернее, уроженцы России, так как среди них было видно несколько еврейских и кавказских лиц. Бросались в глаза: низкие
лбы, черепа весьма неправильной формы вырождения, асимметричность лиц и тому подобные неразлучные признаки преступных типов.
Было ясно, что весь этот элемент перешел в состав большевиков прямо
из столь обильных в Сибири тюрем и каторги, чтобы разрушать ненавистный ему государственный порядок рука об руку с внешними врагами Родины. В этих вагонах, точно нарочно, была представлена наглядно вся сущность большевизма, заключавшаяся в тесном сотрудничестве
империалистической Германии с подонками населения и врагами общественного порядка.

***
По прибытии в Томск академия была помещена местными властями в так называемом «Доме науки», построенном на частные средства благотворителем и крупнейшим издателем и книгопродавцем
Сибири — М
​ акушиным, предназначавшим это здание для народного университета. Но в то время здание было пустым, так как народный
университет при большевизме был закрыт.
Персоналу же академии для жительства, впредь до реквизиции
квартир, была предоставлена лучшая в городе гостиница «Европа», бывшая прежде, видимо, последним словом комфорта и удобств, но теперь
приведенная в ужасный вид, так как в период большевизма в Томске
в ней поместились все местные советы и всевозможные канцелярии.
Вот эти-то обитатели и ухитрились обратить великолепное европейское
здание в несколько месяцев почти что в развалины. Не будем говорить

722

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

уже про то, что бóльшая часть мебели была выкрадена, но и оставленная
испорчена самым вандалистическим образом. Так, например, с диванов
была вырезана материя кусками, подушки и белье с кроватей похищены, принадлежности умывальников или разбиты, или также украдены,
портьеры с окон также унесены и т. д. Но что больше всего поражало,
это бесцельное и даже во вред себе разрушение здания. Так, например,
были почти всюду вынуты штепселя и выключатели, хотя, несомненно,
и господа народные комиссары пользовались электрическим освещением, были испорчены водопроводы в уборных и т. п.
В первые же дни нашего пребывания в Томске мы имели случаи
из разговоров с местными жителями убедиться, что свержение большевизма в этом городе, как, впрочем, кажется, и во многих других городах Сибири, имело гораздо более мирный и бескровный характер, чем
то же самое событие в городах Европейской России. Большевики здесь
сдавали свою власть и позиции без боя или почти без боя. Так, в частности, в Томске при приближении к городу восставших против большевизма войск и занятии ими станции Тайга на Сибирском пути, откуда
отделяется ветвь на Томск, вожди большевиков в этом последнем сели
на пароход и по реке Томи уехали из города, предоставив его собственной участи, а добровольцы и чехи вступили в него, не встретив почти
никакого сопротивления и почти без выстрела. С другой стороны, и занявшие город не чинили с попавшимися им комиссарами и уцелевшими большевиками никакой кровавой расправы, а ограничились лишь
тем, что посадили их по тюрьмам или выслали в тюрьмы других городов, как, например, Омска.
Подобного рода миролюбивый, если можно так выразиться, характер переворота объясняется, по всей вероятности, тем, что
большевизм в Сибири сам по себе, по крайней мере в первый раз своего появления, был гораздо менее террористичен и, захватывая власть,
большевики также почти не проливали крови, да к тому же и власти их
значительно менее озлобляли население всякого рода реквизициями,
национализациями и пр., главным образом стремясь не столько проводить в жизнь принципы коммунизма, сколько поскорее нажиться и пожить в свое удовольствие.
Поэтому на большевиков ко времени нашего прибытия в Томск
смотрели просто как на вредное правительство, свергнутое в настоящую минуту и убежавшее, но соображений и побуждений частной
мести, личных счетов и вообще личных чувств, свидетельствовавших об озлоблении против лиц, а не принципа, почти не наблюдалось
и не проявлялось.

723

Глава  I

***
Также быстро по прибытии в Томск для нас стала ясной и некоторая разница между представителями партии социалистов-революционеров в Сибири, или так называемых эсеров, от их собратий в Европейской России. В то время как вторые не шли далее слов, сводившихся
к общим принципам социализма, и громких фраз о завоеваниях революции, а в области практики и дела большей частью оказывались людьми неумелыми и подчас прямо вредными фантазерами, сибирские
эсеры, признавая, конечно, основную платформу партии и любя поговорить об «ужасах царизма» и разного рода свободах, однако же, главное внимание уделяли автономии Сибири и вопросам узкосибирского
патриотизма.
В этой области им поневоле приходилось касаться более вопросов практических, вопросов дела, а не слова, а так как в Сибири все классы живут в большем достатке и довольстве, чем в Европейской России,
и они сами, выйдя из сибирской среды, были зачастую людьми довольно состоятельными, то многие из них производили впечатление людей
деловых, более склонных поговорить на социальные темы, чем в действительности способствовать социальному переустройству России
и тем более всего мира.
В этом отношении представители этой политической партии,
имевшие многочисленных адептов среди сибирских кооперативов,
могли, мне думается, быть весьма полезными для работы воссоздания
государства, если бы только ими сумели правильно воспользоваться.

***
Так как ко времени прибытия академии в Томск в нем уже собралась Сибирская дума и в ней эсеры были представлены в довольно
большом числе, то и Сибирская дума должна была носить на себе характер преобладающей в ней партии. Правда, об ином государственном устройстве России, кроме республиканского, не хотели и слышать,
но все-таки главнейшими вопросами, занимавшими Думу, были всетаки вопросы сибирской автономии и, в крайних своих стремлениях,
вопросы сибирского сепаратизма, но отнюдь не общие, расплывчатые
социальные или даже интернациональные стремления, требования
и пожелания.
Это выражалось даже и внешним образом. Сибирская дума помещалась в великолепном здании Томского университета, и в то время

724

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

[как], как уже упомянуто выше, в Самаре нас всех поразили тождественные с большевиками красные флаги, развевающиеся повсюду и кричавшие только о социализме, хотя бы в ущерб даже и национализму, здесь
над зданием Сибирской думы развевался знак хотя и узкого, провинциального, но все-таки патриотизма, а именно сибирский национальный
бело-зеленый флаг. Увидев его, хотя каждый из нас и подавил в себе невольную улыбку, но, несомненно, подумал, что мы хорошо сделали, направив академию из Самары в Сибирь.

***
При размещении профессоров и преподавателей академии
в Томске по квартирам пришлось, с одной стороны, видеть отношение
жителей к представителям нового порядка, а с другой стороны, убедиться в том, насколько большевизм, по крайней мере в то время, то есть
в 1918 году, был тесно связан с Германией.
Отношение жителей города к представителям академии было
различным в его слоях населения. Томский университет и технологический институт, как уже упомянуто, встретили прибывшее в их город высшее военно-учебное заведение с редким радушием, во всех отношениях
шли навстречу нашим нуждам и не замедлили пригласить депутацию
от академии на торжественный публичный акт в здании университета.
С профессорским же составом этих двух учебных заведений у нас весьма быстро установились товарищеские и весьма дружеские отношения,
составившие одно из лучших воспоминаний нашего пребывания в Сибири вообще, а в Томске в частности.
Остальная интеллигенция в виде чиновников, инженеров, врачей и прочих также в общем приняла нас в свой город с полным сочувствием и симпатией, заинтересовалась академической работой и в значительной мере стремилась с нами сблизиться. Что же касается весьма
многочисленных, в таком богатом городе, как Томск, представителей
коммерческого мира, то, за редкими исключениями, у большинства
из них было равнодушие по отношению к нам или же, по вопросу об отводе квартир, уже прямо почти недоброжелательное, эгоистическое, чисто буржуазное отношение. Эти люди, видимо, весьма быстро забыв, как
не церемонились еще так недавно с ними большевики, теперь, освободившись от последних с помощью лишь Сибирской армии, не хотели
в большинстве случаев ничего сделать для этой армии и ее чинов, неохотно допускали селиться у себя и во всяком случае старались сорвать
побольше денег. Наконец, низшие слои населения относились почти что

725

Глава  I

с равнодушием к Сибирской армии и к академии, опять-таки смотря
на ту и на другую главным образом с точки зрения наживы.

***
Связь большевизма с Германией была известна пишущему эти
строки еще и в Петрограде, но с прибытием в Сибирь она стала, вследствие целого ряда обстоятельств, частью случайных, более ясной и заметной, и к числу таких обстоятельств относится и случай, сам по себе
ничтожный и случившийся при реквизиции квартиры для автора этих
воспоминаний, но весьма характерный и рисующий упомянутую связь
более чем выпукло.
Для меня была реквизирована квартира на одной из лучших
улиц города, а именно на Садовой, занятая голландским консулом Стангом, бывшим и коммерсантом в городе Томске. Станг с женой уже более
года находился в отлучке, а при квартире была оставлена прислуга эстонка, но уроженка Сибири. Последняя показала себя рабски преданной своим хозяевам и прибывшим в первый раз на квартиру чинам реквизиционной комиссии заявила, что квартира реквизирована быть не может,
так как занята лицом, несущим дипломатические обязанности. Когда ей
было заявлено, что лицо это уже больше года находится в безвестной отлучке и неизвестно, вернется ли вообще в Томск, то она прямо заявила,
что новый квартирант войдет в эту квартиру только через ее труп. Ей, конечно, было сказано, что это будет уже сопротивлением властям и она понесет ответственность по закону. Она принуждена была уступить, и я водворился в квартире голландского консула.
При моем обитании там постепенно выяснилось следующее.
Господин Станг до начала Великой войны был не голландским, а германским консулом и лишь незадолго до начала войны, как бы зная вперед,
что с открытием военных действий ему нельзя будет оставаться в пределах России, сделался и голландским консулом, чтобы обеспечить себе
возможность оставания в Томске. Когда началась война, толпа томских
жителей под влиянием известий о тех насилиях и издевательствах, которым подверглись застигнутые войной русские в Германии, разгромила консульство, не тронув, однако, личной квартиры Станга, изорвала портрет Вильгельма, висевший в помещении консульства, и сожгла
германский флаг. Станг вывесил тогда над квартирой голландский флаг,
а уничтоженный портрет Вильгельма заменил портретом голландской
королевы.

726

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Таким образом, сделавшись консулом нейтральной державы, он
стал неуязвим для властей, но тем не менее, вследствие подозрительности его поведения, он был арестован и просидел некоторое время в тюрьме, но оттуда был выпущен вследствие отсутствия прямых улик в шпионаже. Было чрезвычайно странным, что он являлся вообще голландским
консулом, тогда как голландцы никаких торговых дел в Томске не вели
и даже в этот город не приезжали. Было еще более странным, что он, будучи в то же время и коммерсантом и имея даже в нижнем этаже свою
торговую контору, никаких определенных торговых дел не вел, а когда он
уехал, то в его складе не было найдено почти что никакого товара. Скрылся он с женой из Томска незадолго до захвата власти большевиками, когда за подозрительными по шпионажу лицами при Временном правительстве начали следить строже. Место, куда он выбыл, известно не было,
но каким-то образом через проболтавшуюся по глупости прислугу стало
известным, что он уехал через Швецию в Германию.
Когда я поселился в его квартире, прислуга его начала почти
бойкотировать меня и мою семью и даже несколько раз сболтнула, что
очень довольна, что Россию разоряют большевики, так как Россия будто бы начала войну и нанесла столько вреда Германии; это были, очевидно, не ее мысли, а навеянные ее хозяевами. Глуповатую, но преданную своим хозяевам эстонку пришлось припугнуть мерами строгости
за подобные разговоры, и она постепенно смягчилась к нам настолько,
что даже предложила нам готовить пищу. И вот тогда-то из разговоров
с ней и удалось выяснить еще некоторые, безусловно компрометирующие Станга, факты.
Как-то раз, разоткровенничавшись, она сболтнула, что ее хозяин
хотя и голландский подданный, но прежде служил в германской армии,
и в подтверждение этого показала его фотографию в немецкой военной
форме. Правда, фотография эта относилась к его молодости, но, зная немецкий закон Дельбрюка о разрешении немецким подданным принимать и другое подданство, с одной стороны, а с другой, и то, что на должности консулов, коммерческих агентов и т. п. германцы особенно охотно
назначали отставных военных в видах более успешной разведки, становилась понятной роль Станга в Томске, тем более что последний город был весьма важным экономическим, торговым и военным пунктом.
Но еще более любопытным и рисующим уже связь большевиков с Германией и слабость наблюдения за подобными лицами в тылу
противобольшевистских войск был следующий факт. Когда я вернулся
из поездки в Омск, куда был вызван в конце августа, поездки, о которой

727

Глава  I

я буду говорить подробно далее, то, к удивлению своему, узнал, что Станг
с женой вернулся и водворился в незанятых мною комнатах квартиры.
При свидании с ним выяснилось, что он приехал, как он говорил, из Москвы, намерен возобновить свои торговые дела и никакой вины за собою, равно как и подозрений, не признает. Из Москвы будто бы
он приехал кружным путем через не захваченный междоусобной войной
Северный Урал. Я поверил ему лишь в том, что он проехал через Северный Урал, чтобы не пересекать фронта Сибирской армии, через большевистский же фронт он, несомненно, был пропущен большевиками как
германский и большевистский агент.
Когда я сообщил властям о его возвращении, то он хотя и был допрошен, но получил разрешение оставаться в Томске и занять те комнаты в реквизированной для меня квартире, которые я не занимал.
Впоследствии, когда я уже был при адмирале Колчаке в Омске,
я узнал, что Станга наконец-то выслали из Томска в Шанхай, но далее,
когда Колчака постигла катастрофа и Сибирь снова подпала власти большевиков, я имел сведения, что Станг очутился опять в Томске.
Повторяю, что привожу этот случай, сам по себе не имеющий
особого значения в истории Колчака и его падения, лишь как эпизод, рисующий несомненную связь большевизма с Германией, а вместе с тем довольно ярко показывающий, как этот вопрос игнорировался Сибирским
правительством до Колчака, да и после водворения его у власти, и как
легкомысленно относились к элементам, находившимся в тылу армии,
боровшейся с большевиками, и тем самым, может быть, способствовали
скорой катастрофе Сибирского начинания.

***
Между тем работа Сибирской думы с ее определенно сепаратистскими стремлениями и общесоциалистической платформой начинала внушать все бóльшие и бóльшие несимпатии и все большее недоверие правым элементам сибирского населения, и становилось ясным,
что со стороны последних, довольно многочисленных в Сибири как среди военных вообще, так и среди представителей казачества в частности,
она составила себе многочисленных врагов, которые не задумаются, когда будет возможно, разогнать ее и повернуть правительство на более правый и, несомненно, реакционный путь.
До нас в Томск уже доходили слухи, что в Омске среди бывших
административных элементов и сибирского казачества зреет заговор
и против Сибирской думы, и против генерала Гришина-Алмазова. По-

728

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

следнего правые элементы считали крайним и убежденным социалистом-революционером и все его меры старались истолковать как проявление им его политических убеждений. Между тем было достоверно
известно, что до революции Гришин-Алмазов даже не состоял в этой партии и, очевидно, примкнул к ней во время революции или даже после
нее, как сделали это и многие другие военные люди, с целью сохранить
от развала армию и внести в дальнейшую работу умеренность и спокойствие и парализовать демагогию и крайности левых революционеров.
Отсутствию [его] популярности среди многих сибиряков, на мой
взгляд, способствовал, увы, до известной степени, и факт, который, казалось бы, не должен был играть никакой роли в этом вопросе, а именно то,
что жена его, бывшая ранее или певицей, или драматической артисткой,
была женщина, любившая веселиться и играть первую роль. Вследствие
этого с ее почина в Омске сложилась не соответствовавшая тогдашнему
моменту веселая и беззаботная жизнь, причем благотворительные и танцевальные вечера и базары, лотереи и т. п. следовали одни за другими, создавая впечатление большого легкомыслия на верху власти. На этой почве также враги генерала плели серьезную интригу и готовили переворот.
И вот в начале осени в Томск пришло известие, что в Омске совершился переворот, что Сибирская дума объявлена распущенной, генерал Гришин-Алмазов отставлен от должности военного министра и даже
высылается из пределов Сибири и что во главе Сибирского правительства
стали правые элементы, преимущественно из офицеров вообще, а из сибирских казаков в частности.
Стало известно также, что в перевороте участвовал полковник
Генерального штаба Лебедев, прибывший в Сибирь из армии ­генерала
Деникина, совсем еще молодой человек, бывший в начале Великой войны еще капитаном, и казачий генерал Сибирского казачьего войска
Иванов-Ринов, до войны бывший уездным начальником в Туркестане
и к военному делу имевший отношения мало, но с войной, кажется, вернувшийся к строевой службе. Оба эти лица были представителями крайних правых реакционных элементов в Омске и, поддержанные сибирскими казачьими офицерами, и произвели самый переворот. При этом
расправа с социал-революционерами была самая беспощадная. Достаточно было подчас простого указания все равно какого-нибудь лица, что
данный человек — э​ сер, чтобы его немедленно хватали и сажали в тюрьму не только без суда, но и без следствия. Рассказывали, что много было
таким образом и просто расстрелянных. Одним словом, водворился настоящий белый террор.

729

Глава  I

***
Вместо генерала Гришина-Алмазова военным министром был
назначен генерал Иванов-Ринов, и одним из первых его шагов был как
раз приказ о возвращении армии погон. Я уже упоминал, как на этот,
по-видимому, не важный сам по себе, вопрос смотрел разумно и считаясь с настроением масс генерал Гришин-Алмазов. Теперь, когда вопрос
этот, разрешение которого ожидалось с таким нетерпением всеми крайними правыми элементами, был разрешен, было любопытно видеть,
насколько оказался прав этот хотя и молодой, но прозорливый деятель.
Так, однажды, когда пишущий эти строки сам, как старый офицер, с удовольствием надевший погоны, проходил по томскому базару,
какая-то торговка вовсе не революционного, а скорее буржуазного типа,
увидав одного казачьего офицера, проходившего мимо нее в новых, блестящих погонах, громко сказала другой: «Опять офицерá погоны надели, как при царях, опять нашему брату плохо придется!» — а​ стоявший
тут же сибирский мужик с усмешкой прибавил: «Да, офицерáм погоны
надели, а солдату есть нечего будет!»
Этот диалог мне показался чрезвычайно характерным, несмотря на несомненную нелепость его. Он показал правильность мнения
Гришина-Алмазова, что невежественные, но настроенные еще революционно массы всегда будут отождествлять всякий признак старого —​
с возвращением к старому же и порядку. И мужик, и баба, обменявшиеся
вышеупомянутыми словами, оба не понимали, что если солдату и приходится есть плохо, то это не от того, что офицерам возвратили погоны,
потому что офицер одевается на свои деньги, а от каких-то других причин, но они оба готовы были приписать голод солдата этому явлению, потому что оно было ими отождествляемо с непорядками старого режима.
Другие мероприятия нового правительства оказались еще менее того удачными. Так, был издан приказ, по моему глубокому убеждению, уже прямо лишенный государственного смысла. Было предписано
всех офицеров, взятых в плен с оружием в руках среди большевиков, без
всякого расследования и суда немедленно расстреливать. Называю это
мероприятие, уже помимо его жестокости, безусловно, не государственным, так как было отлично известно, что огромное большинство офицеров служило и служит большевикам поневоле и только и ждет случая,
чтобы сдаться противобольшевистским войскам. После этого приказа, очевидно, офицерам, бывшим в большевистской армии, уже ничего другого не оставалось, как продолжать служить в ней за совесть, так
как при взятии в плен их ждал расстрел. Этим мероприятием Сибирское правительство толкало офицеров к большевикам.

730

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Мало того, нетерпимость распространялась не только на всех,
находящихся в большевистской армии, но и на бывших ранее поневоле
у большевиков. Не избежала этой нетерпимости и наша академия. Вскоре в Томск пришел слух, что академия, как бывшая ранее у большевиков, открыта не будет и над всеми ее служащими будет произведено расследование. Неизвестно, чем бы кончилось такое отношение, если бы,
с одной стороны, совет профессоров не представил доказательств нашей
непричастности к большевистской армии, несмотря на нахождение
во власти большевиков в течение нескольких месяцев, а с другой, не настояли бы на нашей реабилитации наши освободители в Казани — ​Каппель и Степанов — ​и случайно один из министров, имевший в то время
большое влияние.

***
Во всяком случае, отношение к академии вскоре изменилось,
и мы были исключены из каких бы то ни было подозрений. Между тем,
пока в Сибири восторжествовали и расправлялись крайние правые элементы, ближе к фронту войск, продолжавших теснить большевиков
и покатившемся I за Уфу, образовался более левый центр и предстояло:
или неизбежное слияние его с Сибирским правительством, или ­борьба
между ними. Я говорю о том обстоятельстве, что в это время в городе
Уфе собрались ускользнувшие от большевиков члены Учредительного
собрания, разогнанного в начале 1918 года большевиками в Петрограде,
и объявили себя Учредительным собранием II, а исполнительную власть
и вручил Директории из пяти лиц, в числе которых находились по преимуществу социал-революционеры, как Авксентьев, Зензинов и другие,
а главнокомандующим всего противобольшевистского фронта был назначен генерал Болдырев.
Последний, бывший перед войной также профессором нашей
академии, достиг во время войны довольно высокого поста в штабе Северного фронта, а после революции до наступления большевизма командовал даже одной из армий и лишь с разложением армии бежал от большевиков и явился в Уфе, предложив свои услуги Директории. Будучи
весьма простого происхождения и убежденным демократом, он и был
избран на высокий пост главнокомандующего против большевиков.
	Так в тексте.
Как и в предыдущих воспоминаниях, М. А. Иностранцев неточен. Директория
была избрана на Государственном совещании.

I

II

731

Глава  I

По доходившим до нас в Томск сведениям, работа Учредительного собрания была полным отражением господствовавшей в нем партии эсеров. Говорилась масса зажигательных речей, следовали бесконечные совещания, комиссии, а на здоровую, жизненную и практическую
работу не хватало времени, да вместе с тем и умения.
В общем, обстановка в Уфе, вероятно, напоминала виденное нами в Самаре и по своей социалистической окраске не внушала доверия
к ее глубине и прочности. Последовавшие вскоре за тем события не замедлили подтвердить правильность такого недоверия. Дело в том, что
до этого момента чешские войска в полном единении с русскими и сибирскими добровольцами прекрасно дрались на фронте и способствовали его быстрому продвижению вперед, думая проложить себе путь
на родину через Россию. Однако прибывшие на фронт члены Национального чешского комитета, в большинстве — с​оциалисты, в связи
с социалистической же работой членов нашего Учредительного собрания, сумели настолько заразить их социалистической проповедью, что
в чешских частях началось вредное в дисциплинарном отношении брожение, и в заключение чехи отказались далее сражаться на фронте и потребовали постепенной их эвакуации через Сибирь на родину.
Это требование, ослабляя невероятно фронт войск, действовавших против большевиков, ставило успех всей борьбы на карту. Было ясно, что социалисты и у нас, и у чехов, как всегда, ставили задачи
социализма выше задач национализма. Начались переговоры с чехами,
и после долгих стараний было, наконец, условлено, что чехи временно
останутся на фронте, пока не будут заменены подошедшими из глубины
Сибири еще формировавшимися частями. После этого чешские власти
должны были быть выведены на линию Сибирского железнодорожного
пути и в ожидании эвакуации охранять последний на всем протяжении
от фронта войск до Владивостока.
Так сказалась работа Учредительного собрания и действовавшего, по-видимому, в полной солидарности с ним Национального чешского совета. Однако на стороне Уфимского правительства были
и некоторые плюсы по сравнению с Сибирским. Последнее было правительством окраины государства, возглавляло лишь часть России и хотя и надеялось стать общероссийской властью, но имело на это меньше
прав, чем преемственно принявшее эти права от Временного правительства и лишь разогнанное большевиками Учредительное собрание.
Итак, в Омске сложился центр государственного объединения,
образуемый крайними правыми, реакционными элементами, но центр
провинциальный, местный и потому имевший менее юридических
прав на всероссийскую власть.

732

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

В Уфе сложился центр объединения социалистический по преимуществу, мало подготовленный к созидательной государственной работе, но, бесспорно, имевший бóльшие права на общую государственную власть. Как уже сказано, они должны были или соединиться, или
начать борьбу за власть.
Разум подсказывал первое, то есть соединение, или, вернее,
признание Сибирским правительством всероссийской власти в лице
Директории, но разница политических взглядов и состава лиц, входивших в то и другое правительство, должна была создавать между ними
антипатию и вызвать с первых же шагов их совместной деятельности
трения в отношениях, а затем даже и борьбу. И это не замедлило сказаться немедленно и стало очевидным для автора этих строк вследствие
того, что ему пришлось как раз около этого времени побывать в Омске.

***
В конце августа я, неожиданно для меня, был срочно вызван
из Томска в Омск телеграммой, подписанной генералом Ивановым-Риновым. Цель вызова в телеграмме не была упомянута, и я недоумевал,
зачем военному министру Сибирского правительства понадобилось
меня видеть, тем более что курс академии уже должен был начаться
и я не хотел с самого начала манкировать занятиями. Однако приказание по службе надо было выполнить, и я немедленно выехал в столицу
Сибирского правительства.
По дороге мне пришлось убедиться, что хотя власть большевиков и была уже довольно давно сброшена, но внесенные ими в государственную жизнь беспорядок, разнузданность и отсутствие телесной и моральной чистоты, в особенности в народных массах, пустили
уже глубокие корни. Хотя теперь солдаты уже не могли ездить без билетов в каком угодно классе поезда, но на станциях они толпились и в буфетах второго класса, лежали на полу, курили, плевали и толпились
по платформам вокзалов. Уборные были повсюду приведены в ужасный
вид. В вагонах также было видно много следов большевизма. Со многих сидений была сорвана обивка, освещения во многих вагонах не было никакого, так как фонари были разбиты, а там, где они сохранились,
то кондуктора не ставили в них свечей, продавая их тут же, на станциях. Одним словом, было ясно видно, что работы по налаживанию порядка предстоит масса.
Как бы то ни было, но на третий день я добрался до Омска и немедленно же направился к Иванову-Ринову. Последний принимал в быв-

733

Глава  I

шем генерал-губернаторском доме, и когда я вошел в приемную и сообщил дежурному адъютанту свою фамилию и то, что я вызван в Омск
военным министром, то там уже было много разных военных и гражданских лиц, также дожидавшихся приема. Адъютант, выслушав меня, сказал, что министр уже ожидает меня, и потому, как только выйдет лицо, находящееся в эту минуту у него, то я буду принят немедленно
и не в свою очередь. В ожидании в приемной я увидел товарища по академии нашего преподавателя генерала Сурина, в числе других оставленного нами в Самаре для помощи Самарскому правительству в деле воссоздания армии и теперь переехавшего в Омск в распоряжение военного
министра Сибири.
После первых приветствий я обратился к нему с вопросом,
не знает ли он причину моего вызова в Омск, но получил ответ, что
не знает, но знает, что Иванов-Ринов имеет в виду возложить на меня
какое-то большое дело и сразу же остановил свой выбор на мне, хотя
и собирается предоставить мне свободу в принятии этого назначения.
Вместе с тем Сурин сообщил мне, что на следующий день в Омск переезжает из Уфы Директория и генерал Болдырев со своим штабом, что им
готовится парадная встреча и смотр войскам и что в данную минуту все
озабочены, чтобы все вышло гладко, но в то же время чтобы не потерять
собственного достоинства и показать, что в Сибири главным хозяином
является Сибирское правительство.

***
Эти слова подтвердили мне мои первоначальные соображения,
и в ту же минуту я был приглашен в кабинет военного министра. Когда
я вошел, меня встретил за письменным столом генерал в форме Сибирского казачьего войска, весьма представительной наружности и весьма
положительного вида. Он пригласил меня сесть и после небольшой паузы сказал, что вызвал меня из Томска, чтобы предложить мне одно высокое и почетное назначение, для которого я, по его мнению, являюсь
наиболее подходящим лицом.
— После свержения большевиков, — ​сказал генерал, — ​у нас
медленнее всего налаживается порядок на Дальнем Востоке. С одной
стороны, там все еще бродят их банды и шайки разных бродяг из анархических элементов, с другой стороны, там возник ряд самочинных атаманов, как Семенов и другие, которые, правда, являются врагами большевиков, но в то же время не очень считаются и с нами, подчас делая
диаметрально противоположное тому, что мы им отсюда приказыва-

734

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ем. Наконец, там хозяйничают иностранцы, и в особенности американцы и японцы, причем последними высажен там уже и большой десант.
Ввиду этого я и решил, в согласии с другими членами правительства,
отправить во Владивосток лицо с большими полномочиями, как бы нашего наместника, на которого и возложить приведение края в порядок, полное подчинение его нашей власти, а в том числе и возникших
там сатрапов и улажение вопроса с иностранцами. Мой выбор остановился на вас ввиду вашей энергии, умения ладить с людьми, [благодаря вашим] военным знаниям и, сколько мне известно, знанию новых
языков. Если бы это назначение вас не устраивало, я сохраняю за вами
полную свободу от него отказаться, хотя и пожалею, если вы откажетесь.

***
Я поспешил поблагодарить генерала за лестную оценку моих качеств, но высказал свое сомнение в возможности быть полезным
на данном месте ввиду следующих причин. На предлагаемом мне посту, по-видимому, предстоит главным образом административная работа, а военная стоит на втором плане, между тем как я никогда никакого административного поста не занимал и совершенно не имею опыта
в этом деле. Кроме того, по моему глубокому убеждению, для управления каждым краем с массой особенностей необходимо прекрасное
знание края, а такового у меня совершенно нет и я даже там никогда
не бывал. Н
­ аконец, относительно знания новых языков, я должен был
сообщить, что знаю только французский и слабо немецкий, английского же, к сожалению, совершенно не знаю, а между тем первые два там
почти что совершенно не нужны, а нужен, безусловно, третий.
Далее, уже с умыслом, а именно с целью окончательно выяснить
все взаимоотношения между Сибирью и прибывающей на следующий
день всероссийской властью, я добавил, что ввиду прибытия последней
мне было бы крайне желательно знать, как отнесется она к принятию
мною подобного назначения, так как вполне вероятно, что у нее для подобного высокого поста уже имеются свои кандидаты, и весьма возможно, более подходящие, чем я.
Услышав мой последний довод, генерал Иванов-Ринов несколько даже изменился в лице и отвечал следующее:
— Прибытие сюда Директории не может иметь никакого влияния на назначение ваше, как и вообще на все назначения в пределах Сибири. Если бы мы вас назначили, то, несмотря на прибытие сюда кого бы то ни было, вы бы остались на этом месте. Если же прибывающая

735

Глава  I

сюда власть имеет своего кандидата, то это еще не значит, что он будет
назначен, если мы его найдем не подходящим. Впрочем, как я уже сказал, я оставляю за вами право отказа. Итак, вы отказываетесь?
Я отвечал, что отказываюсь. «Очень сожалею, но насиловать
не хочу. Желаю вам всего хорошего». Он протянул мне руку, и мы расстались, а я, выйдя из его кабинета, имел уже совершенно сложившееся
мнение, что борьба между двумя образовавшимися центрами воссоздания государства, центрами, различными по политическим взглядам,
на счастье большевиков, началась. События следующего дня окончательно утвердили мое мнение.

***
На следующий день утром я с несколькими профессорами нашей
академии, также вызванными в Омск или приехавшими по своим личным делам, уже был на омском вокзале для встречи прибывающей Директории и главнокомандующего генерала Болдырева. Вокзал был переполнен публикой, но, несмотря на то, что Омск, как столица сибирского
казачества, является почти исключительно военным городом, среди публики было мало военных, а преобладали статские и простолюдины. Было ясно, что прибытие членов Учредительного собрания не было популярным среди казаков и других военных элементов. Не было заметно
и никаких приготовлений к встрече всероссийской власти. ­Даже почетный караул, который должен был быть для встречи главнокомандующего,
прибыл на дебаркадер слишком поздно, когда показался уже поезд, и он,
едва выровнявшись, взял ружья на караул подходившему поезду. Никаких
приветствий вышедшим чинам Директории сказано не было, и встреча
вообще носила на себе холодный, официальный характер. Музыка заиграла гимн «Коль славен», заменивший с революции наш национальный
гимн, после чего член Директории Авксентьев, видимо, как старший, обратился к караулу со столь любимой вообще эсерами речью на тему о различных свободах, с выкриками и митинговыми приемами, не произведшими ни на кого, а тем более на караул, никакого впечатления.
После этого члены правительства отправились в город, и здесь,
у въезда в него, новому караулу, выставленному у поезда, в котором должны были жить члены Директории, Авксентьев говорил новую речь,
так же бесцветную, как и первая. Вообще, вся встреча производила жалкое, почти трагикомичное впечатление и наглядно показала, что единения между пытающимися соединиться нет и быть не может, как между
маслом и водой.

736

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Представившись главнокомандующему, наша академическая
группа направилась на обширное поле на краю города, где должен был
после торжественного молебствия происходить смотр войскам Омского гарнизона. На краю поля был поставлен большой шатер в виде походной церкви, где уже ожидало духовенство во главе с епископом, а по обе
стороны шатра собралось довольно много приглашенных на смотр лиц
и публики. Войска были построены тремя фасами, причем были все роды войск, то есть пехота, кавалерия и артиллерия. В стороне наготове
находились несколько фотографов с аппаратами, чтобы снять главные
моменты смотра.
Вскоре прибыли члены Директории и во главе их, как и подобало по характеру церемонии, главнокомандующий — г​ енерал Болдырев.
Тотчас же началось молебствие, по окончании которого епископ Омский произнес приветственное слово членам правительства и главнокомандующему и благословил их на дальнейшую борьбу с большевиками.
Генералу Болдыреву и сопровождавшему его на этот раз генералу Иванову-Ринову были поданы верховые лошади, на которых
они и должны были объехать фронт и поздороваться с войсками. И вот
тут-то и случился факт, который некоторыми был сочтен случайностью,
другими истолкован как непредусмотрительная оплошность, но мне
лично представился как еще лишнее подтверждение неблагополучных
отношений между Сибирским правительством и вновь прибывшей всероссийской властью. Дело в том, что когда генерал Болдырев сел на коня и направился было к фронту войск, чтобы начать объезд, оказалось,
что лошадь его не желает идти вперед и, видимо, боится войск. Какие
усилия ни делал главнокомандующий, чтобы заставить ее идти вперед,
упрямое животное не повиновалось, и картина получалась опять-таки
трагикомическая. Тогда генерал Иванов-Ринов выехал вперед главнокомандующего, и лошадь последнего пошла покорно за лошадью сибирского военного министра. В таком виде объезд войск и был увековечен
фотографами, причем фотографии эти невольно, а по моему мнению,
умышленно показали взаимоотношение обеих властей, причем для сибирского казачества и сибирских властей эта аллегория была весьма желательной.
В этом эпизоде, самом по себе незначительном, но имевшем,
однако, значение первого появления перед народом главнокомандующего Директории, я усматриваю не только не случайность, но и не промах со стороны сибирских властей, потому что мне, знавшему генерала
Болдырева еще до войны, было хорошо известно, что генерал этот, при

737

Глава  I

многих своих положительных качествах, всегда был довольно слабым
ездоком, и худшей услуги, как дать ему на первый его смотр войскам
и первое появление перед публикой дурно выезженную лошадь, было
трудно придумать, и очевидно, это было сделано не без умысла и вполне
достигло цели. Было ясно, что начинающаяся борьба, по крайней мере,
с одной стороны, не остановится ни перед какими средствами.

***
Так как в штабе главнокомандующего генерала Болдырева было несколько лиц из состава нашей академии, оставленных нами в Самаре I, то, посетив их, нам удалось хотя и бегло, но ознакомиться с этим
штабом, или, как его называли у нас еще по воспоминанию от Великой
войны — ​«Ставкой».
Начальником штаба главнокомандующего был генерал Розанов II, бежавший от большевиков из Москвы и переодетый простым крестьянином прошедший большевистский фронт и явившийся в Уфу, где
он и предложил свою работу Директории. Это был уже не молодой офицер Генерального штаба, значительно старше и годами, и чином III генерала Болдырева, опытный штабной работник и уже участвовавший
в войне России с Японией IV.
Остальные крупные должности в штабе были заняты молодыми сравнительно офицерами штаба, не имевшими ни опыта, ни надлежащих знаний, а тем более для занятия таких важных должностей,
какие им достались, как, например, генерал-квартирмейстера, начальника военных сообщений и т. п. В силу этого в их деятельности наблюдались крупные ошибки [и] недосмотры, совершенно недопустимые
при нормально устроенной службе штаба. Наконец, остальных работников составляла часть учеников-офицеров нашей академии, оторванI

II

III

IV

Временно исполняющим должность помощника начальника штаба Верховного
главнокомандующего был полковник А. П. Слижиков, временно исполняющим
должность 1-го генерал-квартирмейстера — ​
полковник А. Д. Сыромятников,
временно исполняющим должность 2-го генерал-квартирмейстера — ​полковник Г. В. Леонов.
Розанов Сергей Николаевич (24.09.1869–28.08.1937) — ​
генерал-лейтенант
(с 25.08.1917). Временно исполняющий должность начальника штаба Народной
армии и начальника штаба Верховного главнокомандующего войск Директории
генерала В. Г. Болдырева (25.09–21.11.1918).
М. А. Иностранцев ошибается. И В. Г. Болдырев, и С. Н. Розанов на осень 1918 г.
находились в чине генерал-лейтенанта, Болдырев был на шесть лет моложе Розанова.
В. Г. Болдырев тоже прошел Русско-японскую войну.

738

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ных от нас также в Самаре тамошним правительством и лишенных возможности продолжать курс. Эта молодежь, при ее в общем прекрасном
составе, тем не менее не была подготовлена окончательно к ее работе хотя бы просто потому, что не окончила полного курса академии и не имела достаточного количества практических занятий, дающих в нашем
деле главную часть познания, не говоря уже про понятное у них почти
полное отсутствие опыта.
При этом сразу же бросались в глаза несоразмерность штаба с величиной армии и стремление поставить все в таком же крупном
масштабе, как будто это была русская армия до Великой войны с ее миллионами бойцов и громадными средствами. Если не ошибаюсь, в штабе
главнокомандующего было около пятидесяти человек лишь на должностях офицеров Генерального штаба, не считая всякого рода адъютантов,
ординарцев и прикомандированных офицеров, большей частью предпочитавших веселую и сравнительно комфортную жизнь в Омске. Все
это вместе взятое не сулило веры в успех дела.

739

Глава  I I

Глава II
Первая встреча с Колчаком и впечатление от нее. Возвращение в Томск. Академическая
работа. Назначение адмирала Колчака военным министром. Восстание большевиков
в Томске. Свержение Директории и провозглашение диктатуры Колчака. Состав кабинета. Отношение населения к перевороту. Генерал Степанов. Предложение должности
начальника военно-учебных заведений. Мой отказ и его причины. Поручение конференции академии мне. Отношение к академии. Общее впечатление от Омска. Ставка
и атмосфера в ней. Успехи Сибирской армии и их причины. Снабжение армии. Ижевцы
и Воткинцы. Характер большевизма в Сибири. Представление академической депутации Верховному правителю и впечатление от него

Пробыв еще два дня в Омске по своим личным делам и сделав некоторые покупки, я собрался уезжать назад в Томск к академии и перед
отъездом отправился в один из ресторанов обедать. И здесь-то впервые мне
пришлось увидеть того человека, с которым через некоторое время мне
пришлось совместно работать в виде одного из ближайших к нему лиц
и которому суждено было играть такую важную роль в истории России.
Едва мы заняли с моим приятелем места и заказали обед, как
ко мне подошел лакей и, таинственно наклонившись, обратился ко мне
с совершенно неожиданным вопросом: «Позвольте узнать, не вы ли адмирал Колчак?» Признаться по правде, вопрос этот не только удивил меня и моего собеседника, но и поразил нас своей неожиданностью.
Об адмирале, тогда, если не ошибаюсь, еще лейтенанте, Колчаке я читал много лет тому назад, когда под его начальством была снаряжена экспедиция в полярные страны для отыскания пропавшей там
экспедиции барона Толя. Помню, что тогда писали о Колчаке как об отважном мореплавателе, обладавшем несокрушимой силой воли и разыскавшем после целого ряда невероятных усилий и лишений следы погибшего Толя и его спутников.

740

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Когда началась Великая война и я до отправления на театр войны находился с дивизией, при которой был начальником штаба, в городе Гельсингфорсе, то там же был и штаб адмирала Эссена, командовавшего всем нашим Балтийским флотом, а помощником у него был уже
произведенный в адмиралы Колчак. Однако, несмотря на нахождение
в одном пункте с ним и знакомство по службе со многими из моряков,
мне тем не менее ни разу не пришлось видеть в то время будущего Верховного правителя России. Мы все только слышали, что он с эскадрой
легких крейсеров в своем набеге подходил чуть ли не к самому Данцигу,
не страшась ни превосходящего в силах германского флота, ни бесчисленных немецких подводных лодок и минных заграждений, ни весьма
неблагоприятного, в то время поздней осени, Балтийского моря.
Затем я слышал о нем как об отважном командире Черноморского флота, доходившем с нашей боевой эскадрой до самого Царьграда, и, наконец, в период распадения русской армии и флота после революции я, как и многие, читал про его красивый поступок, когда он,
окруженный революционными матросами, обезоруживавшими своих
офицеров, на требование последних выдать им свое оружие смело заявил им, что если уже его оружию суждено погибнуть, то во всяком случае они его не получат, и тут же, не побоявшись разнузданной и жестоко настроенной толпы взбунтовавшихся матросов, при всех бросил свой
украшенный орденом Св. Георгия палаш в море.
Затем до меня доходили слухи, будто бы Колчак находится
где-то в Америке и даже принят на службу во флот Соединенных Штатов, и, наконец, в Томске уже я слышал, что он принят в великобританскую армию чином капитана сухопутных войск и будто бы находится
в Месопотамии.
Поэтому, естественно, вопрос лакея меня смутил и удивил, тем
более что я не мог объяснить себе, почему он с этим вопросом обратился
именно ко мне. Однако последовавшее затем, с одной стороны, а с другой — ​некоторое сходство в лице, найденное также впоследствии, между пишущим эти строки и Колчаком объяснили все происшедшее.
Я отвечал, что я не Колчак, и в свою очередь спросил лакея, почему он обратился именно ко мне с этим вопросом. На это последний
ответил, что адмирал в данную минуту находится в ресторане, что ему
кто-то передает письмо, но что его до сих пор он не мог найти и по сказанному ему описанию наружности он считал, что Колчак — ​это я.
Лакей удалился, а я продолжал обедать, задумавшись над вопросом, каким образом мог попасть в Сибирь, в такие не морские условия,
опытный и храбрый моряк, которому, по-видимому, в Омске было совершенно нечего делать. Тем не менее сознание, что в этот момент в ре-

741

Глава  I I

сторане находится столь интересное лицо, которое никогда ни я, ни мой
собеседник не видели, настолько задело нас, что мы невольно стали
осматривать сидевшую вокруг нас публику, стараясь угадать, кто из нее
был действительно Колчак.
Во время этих тщетных, конечно, поисков лакей снова подошел
ко мне и, извиняясь за беспокойство в первый раз, тихо сказал:
— Вот позади вас сидят за столиком два господина, и тот, который сидит лицом к вам, и есть адмирал Колчак.
Действительно, позади меня сидело двое лиц, оба в статском
платье, причем сидевший ко мне лицом как будто почувствовал, что
о нем идет речь, быстро взглянул в мою сторону, а затем, как бы не желая, чтобы на него обращали внимание, несколько отвернулся и продолжал беседу со своим компаньоном.
Тем не менее я успел рассмотреть лицо будущего Верховного
правителя России, которое впоследствии мне пришлось видеть столь
часто, и, нужно сказать, оно произвело на меня впечатление своей характерностью и выразительностью.
Смуглый цвет кожи и черные, с сильной уже проседью волосы
придавали ему вид уроженца юга, а большой нос с горбинкой и гладко,
по-английски, выбритые щеки и подбородок сообщали его лицу что-то
классическое, напоминающее бюсты римских выдающихся людей
и императоров. Но особенно выделялись глаза. Весьма темные, близкие
к черным, они поражали своим блеском и глубиной, и по их выражению можно было сказать, что принадлежат они человеку чрезвычайно
решительному и энергичному.
Однако быстрое перебегание с предмета на предмет и какая-то
как будто лихорадочная тень, мелькавшая в них, показывали также
на то, что обладатель их — ​человек в высшей степени нервный и горячий. Главного недостатка Колчака, а именно малого у него количества
зубов, несмотря на сравнительно еще молодые годы (в то время ему было всего 43–44 года), я рассмотреть в то время не мог, так как говора его
не слышал, и обнаружил уже впоследствии, во время службы при нем,
ровно как не видел и другого дефекта его всей фигуры — ​весьма небольшого роста и непропорционально длинных с туловищем рук, ибо адмирал сидел.
Вскоре Колчак со своим собеседником встали и ушли из ресторана, и следующий раз я увидел адмирала уже в феврале, когда он был
уже провозглашен Верховным правителем России.

742

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Вернувшись в Томск, я всецело погрузился в работу в академии,
в которой уже начался курс, и работа предстояла интенсивная по подготовке офицеров Генерального штаба для Сибирской армии. Однако ввиду того, что бок о бок с ней сражались, кроме того, части чешские, польские и югославянский полк, то в академию для прохождения курса были
командированы офицеры и от этих частей, которые и проходили курс
наук наравне с русскими офицерами. Чтение лекций, непрерывные
практические занятия, заседание конференции академии — ​все это поглощало довольно много времени, и внимательно следить за ­событиями
как на фронте противобольшевистских войск, так и в Омске времени
почти что не оставалось.

***
Тем не менее важнейшие события, конечно, до нас доходили, и в особенности интересовало все то, что касалось восстановления
армии, назначений на важные и ответственные посты в военном ведомстве и т. п. Поэтому всеобщее удовлетворение было заметно у всех
наших академических сотрудников, когда было получено в Томске известие, что бывший военный министр Сибирского правительства генерал Иванов-Ринов оставил свое место и отправляется на Дальний Восток
выполнять ту задачу, которую он предлагал мне, а военным министром
Директории назначен вице-адмирал Колчак I.
Хотя последний и не был сухопутным военным, а моряком,
но уже известные его качества, как необычайная энергия, верность долгу, настойчивость в проведении раз задуманного, давали надежду, что
в смысле характера новый министр, бесспорно, не имеет себе соперников. Образование же его и начитанность вообще успокаивали, что в чуждых ему по его специальности чисто сухопутных вопросах адмирал,
как бесспорно умный человек, сумеет разобраться, а в крайне трудных
случаях найдет себе соответствующих знающих советников. Неизвестно было лишь: обладает ли адмирал столь редко дающимся людям даром — ​умением выбирать людей?
Во всяком случае, никакого сравнения с его предшественником быть не могло, так как последний был и без серьезного образова-

I

В тексте ошибочно — ​адмирал Колчак.

743

Глава  I I

ния, да и военным был только по форме одежды, а в сущности служил,
как уже сказано выше, на административных, или даже, вернее, на полицейских местах.
Другим важнейшим событием, также взволновавшим наш академический мир, было известие о событиях на Западе. Поражение Германии и окончание Великой войны, участниками которой были мы все,
конечно, повергло всех нас в величайшую радость, но последняя, естественно, омрачалась сознанием, что Россия от этой радости находится в стороне, так как со времени Брест-Литовского мира она, усилиями большевиков и Германии, выведена из строя союзников. С грустью
вспоминались те усилия и жертвы, которые были принесены для войны
Россией и которые в переживаемый момент были врагами нашей Родины сведены к нулю.
Между тем в Томске произошло событие, показавшее, что и внутри Сибири, несмотря на кажущееся успокоение, враги России не дремлют и что в тылу войск, борющихся с большевиками, есть много скрытых
до поры до времени очагов большевизма, которые разовьют свою разрушительную деятельность, когда это понадобится.

***
Событием этим было никем не ожидавшееся восстание заключенных в томской тюрьме большевиков, грозившее весьма серьезной
опасностью как вообще всему делу Сибири, так и, в частности, нашей
академии, которая после взятия ее в Казани, как нам стало потом известно, была главарями большевизма объявлена вне закона, и, следовательно, в случае торжества дела большевиков в Томске расправа с нами была бы безжалостной.
В то время в Томске был еще весьма незначительный гарнизон,
да и тот был весь занят охранением военного имущества и оружия, и потому для подавления восстания мог дать весьма небольшие силы, которые к тому же были и слабо подготовлены. Если восстание не имело
успеха и было ликвидировано в самом корне, то это объясняется, с одной
стороны, счастливой случайностью, а с другой — ​крайней находчивостью
и смелостью пристава того участка, где находилась тюрьма.
Восстание произошло ночью, и мы узнали о нем уже под утро. Ночью заключенные в тюрьме большевики напали на караул, убили
часть его, а часть обезоружили и, овладев, таким образом, зданием тюрьмы, собирались сделать его базой для распространения восстания на весь
город. С этой целью они организовали несколько отрядов, или, вернее,

744

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

банд, вооружили их ружьями, отнятыми от караула, а частью доставленными им, как тоже выяснилось впоследствии, тайно сочувствовавшими им жителями, и начали движение к городу, так как тюрьма находится почти на краю его.
К счастью, пристав этого участка, возвращавшийся из гостей домой, совсем еще молодой человек, но кавалер ордена Св. Георгия за Великую войну, узнал, что в тюрьме что-то неблагополучно, и немедленно
собрал подчиненных ему полицейских, в числе около 15–20, и, разделив
их также на несколько групп, преграждавших те улицы города, по которым могли направиться внутрь его большевики, встретил их таким сильным и метким огнем, что большевики были отброшены обратно к тюрьме, осаждены в ней и принуждены к сдаче. Я видел этого энергичного
человека через несколько дней и убедился, что помимо энергии и храбрости он отличался еще и крайней скромностью, так как весь успех подавления восстания приписывал не себе, а отважной и быстрой работе
подчиненных ему полицейских.
Любопытнее всего то, что когда я, разговорившись с ним, рассказал ему про подозрительное поведение моего квартирного хозяина, уже
упомянутого мною Станга, то он сказал, что последний ему известен, что
он за ним следит, что он уже неоднократно настаивал перед губернатором на его высылке не только из Томска, но и вообще из пределов Сибири, но до сих пор ничего добиться не мог, и, по-видимому, у Станга есть
какие-то скрытые покровители в Омске.
Таким образом, не только в тылу у армии были тайные большевистские очаги, но, кроме того, они находились между собою и в связи
и поддерживали друг друга.
И вот среди напряженной и непрерывной академической работы, когда лишь упомянутые факты несколько нарушали наш довольно
монотонный склад жизни, в Томск пришло известие о новом и на этот
раз весьма существенном перевороте в Омске, перевороте, который
имел много данных стать решительным не только для нас, но и для всей
России. Так казалось, по крайней мере, нам в то время.

***
Когда мы собрались однажды тесной академической семьей
у одного из наших товарищей, один из только что прибывших гостей
вошел с газетой в руках и громко сказал: «Господа! Директория и Учредительное собрание окончили свое существование, в Омске произошел
переворот, и мы имеем, наконец, диктатора».

745

Глава  I I

Затем было прочитано вслух сообщение о том, что Сибирским
правительством решено «вручить всю полноту государственной власти» адмиралу Колчаку, который и вступил в исправление своих обязанностей со званием Верховного правителя России. Затем было также
прочитано и известное, красивое по форме и твердое по духу воззвание
Колчака, в котором он сообщал населению Сибири о принятии им на себя тяжелых обязанностей правителя и, как он прозорливо и трагически
выразился: «креста всероссийской власти».
Все мы были чрезвычайно довольны этим известием. Чувствовалась необходимость единой, сильной и объединяющей власти, чувствовалась крайняя потребность в сильной воле и руке, и выбор лица
для этого представлялся в то время как нельзя более удачным. По крайней мере, другого кандидата на такую роль никто назвать не был бы
в состоянии. Радовался выбору диктатора и автор этих строк, тем более что первое впечатление от Колчака, как указано выше, было сильным и вполне благоприятным. Меня лишь, как историка по специальности, несколько смущали следующие обстоятельства. Во-первых,
я знал, что процесс провозглашения диктатуры, как учит история, бывает несколько иной, чем тот, который имел место в данном случае.
Как известно, ни один диктатор никогда не был избран и никто ему
власть не вручал, а обыкновенно он брал ее сам, а затем заставлял себя избирать. Во-вторых, на роль диктатора, как показывает опять-таки
история, почти всегда попадал популярный вождь войск, боготворимый массами, черпавший свое обаяние из ореола побед, одержанных
этими массами именно под его начальством, почему он и бывал, с одной стороны, неуязвим для всех, кому был неугоден, а с другой — п
​ олновластен.
Между тем, допуская даже, что Колчак был весьма популярен
во флоте, хотя больших, импонирующих его авторитету, побед за ним
и не было, но во всяком случае в условиях сибирской, а затем и всероссийской обстановки роль флота представлялась ничтожной, если не нулевой, а для сухопутных войск, то есть тех, которым предстояло делать
главное дело, имя адмирала Колчака говорило очень мало, а авторитета,
знаний и таланта в области ведения военных действий на суше не было, да и быть не могло.
Таким образом, главная надежда на успех диктатуры и твердость ее могла покоиться лишь на силе характера и энергии для восстановления на новых началах разрушенного государственного порядка
и на способности держать сильную власть. Это-то соображение и высказали мои собеседники, упрекнув, однако же, меня в пессимизме, когда
я высказал свой взгляд по поводу провозглашаемой диктатуры, приба-

746

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

вив все-таки, что выбор пал, по моему глубокому убеждению, на единственного подходящего человека.

***
В том же номере газеты был объявлен и состав кабинета нового
правительства, на первый взгляд производивший впечатление кабинета коалиционного. Так, председателем Совета министров был назначен
адвокат города Томска, старый социалист-революционер Вологодский,
министром внутренних дел — к
​ онституционалист-демократ Пепеляев,
на других министерских постах были люди чисто старого режима, как
министр иностранных дел Сукин, министр путей сообщения Устругов,
или также эсеры или кадеты. Кроме того, в аппарате, с которым Верховному правителю предстояло вести его трудную и ответственную работу, поражало почти полное отсутствие сколько-нибудь известных ранее
своей деятельностью по соответствующей специальности лиц, и только министр торговли и промышленности Третьяков был известен как
представитель промышленного мира и широко и европейски образованный человек.
Члены Директории, как и генерал Болдырев, были не только
устранены, но их решено было немедленно же и выслать из пределов
Сибири. Для этого, как говорили, им был устроен «золотой мост», то есть
дан особый экстренный поезд и отпущены довольно большие средства
золотом, чтобы они могли безбедно жить за границей. Однако, несмотря на такие заботы об их благополучии, до самого момента их посадки
на пароход во Владивосток[е] их должен был сопровождать особый караул и надзор.

***
В массах населения, как в Томске и Омске, так и в других городах Сибири, переворот и провозглашение диктатуры не вызвали ни враждебного, ни восторженного отношения, а были встречены довольно
равнодушно, что и понятно, так как низшим классам населения не была, конечно, ясна разница между правительством, предшествовавшим
перевороту, и правительством Колчака. Они понимали лишь, что ни то,
ни другое не были правительством большевиков.
Среди интеллигенции большинство радовалось совершившимся событиям, чувствуя, что с установлением диктатуры, естественно, ес-

747

Глава  I I

ли не исчезнут совершенно, то, во всяком случае, ослабеют внутренние
партийные раздоры и борьба, но большинство интересовалось, однако,
тем, какой же курс возьмет в общем правительство Колчака, так как все
почти понимали, что полного возврата к старому все-таки быть не может. И вот возникал вопрос: к какой из двух прежде боровшихся между
собою в Сибири сторон скорее примкнет Верховный правитель. При
этом, конечно, люди, настроенные более реакционно, желали со стороны Колчака если не продолжения политики Сибирского правительства,
существовавшего до Учредительного собрания, то, во всяком случае,
уклонения вправо. Более прогрессивные элементы если и не сочувствовали вполне первым приемам Директории, то все же желали и не крутой, беспощадной реакции. Наконец, были и среди интеллигенции
люди, обнаруживавшиеся, впрочем, значительно позже, которые принципиально осуждали переворот, не сочувствовали ему и, не будучи настоящими большевиками, тем не менее не желали ни правых, ни эсеров, а чего-то еще левее, но таких было очень мало.

***
Военным министром колчаковского правительства был назначен генерал Степанов I. Я знал его давно, когда мы вместе с ним были питомцами академии Генерального штаба, но он был годом старше меня
по выпуску II. Потом мы встретились с ним в Ставке главнокомандующего в Могилеве в 1916 году, где он, уже будучи полковником, занимал какое-то скромное место III. Хотя я и знал его давно, но никогда не мог предполагать, что он будет занимать такой важный пост, как пост военного
министра, да еще в такое трудное время, когда надо было воссоздавать
армию, проявлять и выдающуюся энергию, и выдающиеся способности,
между тем как Степанов был, по моему мнению, человеком средних
способностей и отличался крайней нервностью и суетливостью, совершенно не подходившими теперь к той должности и работе, к выполнению которых он был призван.

I

II
III

Степанов Николай Александрович (02.05.1869–19.01.1949) — ​
генерал-майор (с 06.12.1915), генерал-лейтенант (с 24.05.1919). Военный министр (03.01–
23.05.1919).
Выпуск 1900 г.
Н. А. Степанов занимал пост генерала для делопроизводства и поручений
управления дежурного генерала Ставки Верховного главнокомандующего
(с 17.10.1915).

748

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Невольно напрашивался вопрос: в силу чего же он был избран
на этот пост, и притом в такой необычайно трудной и важной обстановке? В этом отношении можно было находить объяснение лишь в догадках
и слухах, и последние гласили, что ему где-то пришлось уже раньше сотрудничать с Колчаком по согласованию действий армий и флота во время Великой войны, и адмирал, особенно любивший привлекать к себе
людей, уже ему знакомых, предложил ему и на этот раз сотрудничество,
но уже на высоком посту, не считаясь, однако, с тем, насколько соответствовал в этот раз выдвигаемый им человек возлагаемой на него работе.
Как доходили слухи в Томск, генерал Степанов ретиво принялся
за работу, сам работал массу, но, с одной стороны, крайние затруднения,
которые встречала эта работа с разных сторон, о чем скажу гораздо подробнее ниже, а с другой стороны, и собственная неподготовленность к этой
работе делали ее мало продуктивной и еще более усложняли обстановку.
Но все это пока еще были слухи, и окончательного вывода
о действительности делать было нельзя, а надо было увидеть это самому.
И вот судьбе было угодно опять устроить так, что мне пришлось вновь
самому снова побывать в Омске и увидеть лично как Колчака, уже в роли Верховного правителя России, так и генерала Степанова в роли военного министра и, наконец, хотя и бегло, но все-таки ознакомиться с работой Военного министерства и других высших центральных органов
управления правительства адмирала Колчака.
Приблизительно в феврале месяце я получил телеграмму от начальника канцелярии при военном министре, в которой сообщалось,
что последний срочно вызывает меня в Омск.
Причина вызова опять не была указана, и я опять был некоторое
время в недоумении — з​ ачем меня отзывают от любимой академической
работы. Впрочем, я скоро догадался, что, несомненно, опять будет идти речь
о предложении какого-нибудь назначения. Уже были известия, что новый
военный министр считает, что все военные чины должны быть привлечены к «активной», как он выражался, работе и служить в тех или других
штабах, управлениях или частях, а дело подготовки офицеров Генерального штаба пока является излишней роскошью и работой «пассивной».
С этим взглядом едва ли можно было согласиться, так как в Сибири чувствовался вообще большой недостаток офицеров Генерального штаба, что при ответственной и требующей больших и специальных
знаний работе созидания армии должно было очень серьезно давать себя чувствовать. На фронте действующих I против большевиков войск

I

В тексте ошибочно — ​действующем.

749

Глава  I I

недостаток тех же специалистов также был настолько силен, что многие ответственные должности в штабах были заняты совсем молодыми, не имеющими никакого опыта офицерами, зачастую имеющими
и минимальное военное образование. Наконец, и само название академической, то есть образовательной и научной, работы — р
​ аботой «пассивной» было довольно странным, а в устах главного начальника всего
Военного министерства — ​даже невероятным. Впоследствии, впрочем,
выяснилось, что причины такого отношения к академии и ее работе были совершенно иными, и об этом мною будет сказано далее подробно.

***
Во всяком случае, я, беспрекословно повинуясь, немедленно же
выехал в Омск и уже через три дня был у военного министра. Принять
меня сразу он не мог, так как в это время у него был начальник английской миссии генерал Нокс, с которым мне впоследствии пришлось
иметь постоянное общение и работать в полном контакте и которого я упомяну в моих воспоминаниях еще много раз. Пока только скажу, что, увидев в первый раз этого действительного и почти бескорыстного друга России и русских, я увидел совсем не то, что думал увидеть.
Правда, по наружности генерал Нокс был типичным британцем: рослый, широкоплечий, с характерным выдающимся вперед подбородком,
светлый блондин, но по внутренним качествам он имел мало английского. Он почти без ошибок, свойственных англичанину в других языках, с небольшим сравнительно акцентом, говорил по-русски. Кроме
того, это был сердечный и отзывчивый человек, чрезвычайно полюбивший Россию, болевший за нее, переживавший ее страдания как личные
и делавший все от него зависевшее, чтобы помочь Колчаку и его армии.
Тотчас после генерала Нокса был принят и я. Генерал Степанов встретил меня как старого знакомого, очень любезно, и объяснил
мне причину моего вызова. По его словам, Сибирская армия страдала,
прежде всего, недостатком офицеров, и значительное количество офицерских вакансий было занято офицерами военного времени, которые
по своей подготовке, как известно, далеко не удовлетворяли предъявляемым офицеру требованиям. Поэтому вопрос комплектования армии
офицерским составом приобретал первостепенное значение, и его надо
было поставить прочно и на надежных основаниях.
Далее он сказал, что ему известна моя преподавательская и профессорская деятельность, продолжавшаяся многие годы, известна вообще моя опытность в военно-педагогическом деле, и он решил предло-

750

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

жить мне место начальника военно-учебных заведений, которое будет
на ближайших днях учреждено.
Я просил его обрисовать мне существующую организацию военно-учебного дела в Сибири, дабы иметь возможность получить понятие
о тех средствах, которыми мне пришлось бы располагать для выполнения возлагаемой на меня задачи. По его словам, на территории Сибири в тот момент находилось два военных училища: Иркутское и эвакуировавшееся из Оренбурга Оренбургское казачье, несколько (четыре или
пять) кадетских корпусов и несколько школ нового типа для ускоренной
подготовки офицеров. По его мнению, подготовка офицеров должна была
быть поставлена на строго утилитарных, практических началах, не увлекаясь теорией и преследуя главную цель — ​дать годных боевых офицеров для сражавшейся с большевиками армии. Кроме того, по словам генерала Степанова, во Владивостоке на так называемом Русском острове
была устроена офицерская школа особого типа, возглавляемая генералом
СахаровымI и учрежденная по инициативе генерала Нокса. Эта школа
не была бы подчинена начальнику военно-учебных заведений как школа опытного типа, а лишь Ноксу и, конечно, Верховному правителю.

***
Изложенная мне организация военно-учебного дела и высказанные Степановым взгляды на необходимость его постановки, во‑первых, побудили меня отказаться от предлагаемого мне назначения,
а во‑вторых, достаточно охарактеризовали мне, до известной степени,
вообще всю принятую административную систему.
Прежде всего, бросалось в глаза, что для столь небольшого количества военно-учебных заведений, для заведования которыми было бы
вполне достаточно одного отделения в Военном министерстве с весьма ограниченным составом служащих, учреждалось целое управление
с целым штатом офицеров и чиновников, что, конечно, делало всю систему и более громоздкой, и, естественно, более дорогой. Но, как увидим впоследствии, это было одной из первых ошибок нового правительства — ​создавать правительственный аппарат в чрезвычайно широком,
российском масштабе, а не местном, небольшом, пока еще только сибирском. Как будто забывали, что пока еще не вся Россия подлежит веI

Сахаров Константин Вячеславович (18.03.1881–23.02.1941) — ​
генерал-майор
(с 15.11.1918), генерал-лейтенант (с 05.10.1919). Начальник учебно-инструкторской школы («Школы Нокса») во Владивостоке (05.12.1918–29.03.1919).

751

Глава  I I

дению Верховного правителя, а только Сибирь. Это была как бы mania
grandiosa I правительства Колчака в начале его существования, которая
была потом сознана им самим и были приняты меры к сокращению государственного аппарата, но было уже поздно, и громоздкая система
успела уже принести свои вредные плоды, и притом в наиболее благоприятное время первоначальных успехов.
Далее, военно-учебное ведомство должно было быть подчинено не непосредственно военному министру, а сначала Главному штабу
и уже через него — м
​ инистру. Подобная излишняя централизация создавала бы лишь излишнюю переписку и увеличивала бы тяжеловесность всей системы, и это в то время, когда, как раз наоборот, нужна была быстрая, жизненная и чуждая всякого бюрократизма работа.
Затруднения для начальника военно-учебных заведений увеличивались еще тем, что, как уже сказано, существовало особое, опытное учебное заведение в виде уже упомянутой школы во Владивостоке,
ему не подчиненное, так что опыт, производимый в этой школе, проходил бы вне его наблюдения, а между тем опыт этот, несомненно, играл бы важную роль, тем более что автору этих строк было известно,
что Колчак очень выдвигал начальника этой школы генерала Сахарова
и, видимо, очень сочувствовал его взглядам на подготовку офицеров.
Между тем взгляды последнего на дело подготовки офицеров
были, по моему глубокому убеждению, в корне неправильны как для
русской армии вообще, так и для сибирской в особенности.
Как уже сказано, сибирская армия была и без того перегружена офицерами военного времени, имевшими сокращенную, а потому
и сравнительно теоретическую подготовку, а система, которую налаживали бы теперь, с легкой руки владивостокского опыта, сколько мне было известно, почти игнорировала знание теории, уделяя главное внимание физическому развитию и спорту и давая довольно скудный запас
военных знаний. Другими словами, к уже довольно большому количеству малообразованных офицеров добавлялись еще малообразованные
офицеры. Подобные офицеры, негодные вообще, были бы особенно негодны в условиях сибирской обстановки, так как не могли приобрести
требуемый для всякого солдата, а для развитого сибиряка в особенности, авторитет — ​не только власти, но и знания.
Все эти соображения и побудили меня отказаться от предложенного мне назначения и просить генерала Степанова разрешить мне вернуться в Томск к привычной и интересующей меня работе, к тому же на-

I

Мания величия (лат.).

752

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ходившейся в полном разгаре. Вот эта-то просьба вызвала между нами
разговор, из которого мне стало ясным, почему военный министр Колчака
стремится привлечь силы академии к так называемой «активной» работе, а попутно выяснить и самые отношения его к академии и причину их.
— Какая теперь академическая работа? — ​сказал он. — ​Время ли и место ли готовить офицеров Генерального штаба в Сибири? Ведь
нам нужны, прежде всего, строевые офицеры в армию, нужны боевые
работники, а не штабные. Академию мы, вероятно, даже закроем за ненадобностью, и всем вам — ​профессорам — ​все равно, рано или поздно,
придется все-таки принять те или иные назначения. Да, наконец, можете ли вы подготовить офицеров Генерального штаба при условиях, что
вы — ​профессора — ​далеко не все здесь и значительное число вас осталось в Петрограде?
На это я возразил, во‑первых, что хотя, несомненно, нужны,
прежде всего, строевые офицеры, но нужны также и офицеры Генерального штаба, так как сам же военный министр в предшествующей беседе с ним жаловался на недостаток опытных и знающих работников
в штабах и управлениях Военного министерства, для чего именно нужны эти офицеры. Далее я высказал взгляд, что не вижу причин, почему
академия не может выполнять свое назначение в Сибири, раз она вывезла с собою и всю свою библиотеку в размере 120 000 томов, и в том
числе личную библиотеку императрицы Екатерины II. Я возразил также, что далеко не значительное число профессоров академии осталось
в Петрограде, а всего лишь четверо из них, а, наоборот, бóльшая часть
преподавателей и профессоров находились здесь, на территории Сибири, и они могли быть весьма полезны по своей специальности. Возражения эти, видимо, не убедили генерала Степанова, а скорее раздражили
его, и я из последующего весьма быстро убедился, что он недоброжелательно относился к академии, скептически смотрел на ее деятельность
и весьма быстро обнаружил мне и причины этого.
Он высказал взгляд, что академия в ее тогдашнем составе не желательна для открытия на территории Сибири уже по одному тому, что
она скомпрометирована в его глазах и глазах будто бы большинства
офицеров Сибирской армии (что, кстати сказать, впоследствии было совершенно опровергнуто действительностью) тем, что она была у большевиков и, кажется, даже подготовляла офицеров в Красную армию. Он
прибавил, что для окончательной реабилитации надо будет произвести
судебное расследование и лишь после него можно будет толковать о законности работы академии на сибирской территории.
Я понял, что военный министр Колчака заражен уже той нетерпимостью ко всем, волей или неволей, попавшим к большевикам, озабо-

753

Глава  I I

чен этим, уже упомянутым мною раньше, негосударственным взглядом,
полагающим в основу всего и прежде всего — м
​ есть, взглядом, за которым ясно обрисовывался силуэт белого террора, и меня прежде всего это
побудило рассказать уже известную читателю правду об академии, о том,
в силу каких обстоятельств она покинула Петроград, как очутилась в Екатеринбурге и, наконец, как попала в Сибирь. Я особенно подчеркнул, что
ни одного офицера Генерального штаба академия Красной армии не дала
и что это стоило ей весьма большого труда, хитрости и опасностей.
Но меня в то же время заинтересовал и другой вопрос, а именно: если военный министр Колчака относится так к единственному
высшему военному учебному заведению России, попавшему на территорию Сибири, то не означает ли это, что и сам Верховный правитель
разделяет эти взгляды и намерен им следовать? И это, признаюсь, уже
серьезно беспокоило меня, ибо это означало бы уже совершенно определенный курс внутренней политики нового правительства, и притом
курс, по моему глубокому убеждению, в корне неправильный.
Обеспокоился я, конечно, чисто теоретически, так как читателям, я надеюсь, ясно, что деятельность академии была, в полном смысле слова, безупречна. Мы расстались со Степановым довольно холодно,
и я покинул Военное министерство с довольно горьким сознанием ненадежности того аппарата, которого работа должна была сделать главное дело для победы над большевизмом, а именно — ​создать армию. Мне стало
ясно, что помимо неправильных идей в смысле организации в этом аппарате положены в угол зрения нетерпимость и слушание сплетен, столь
вредящие делу, которое настоятельно требовало единодушия и доверия.

***
Явившись военному министру и дав свой ответ, я счел себя вправе уезжать из Омска и собирался уже привести это в исполнение, тем более что пребывание в этом городе, носившем на себе отпечаток больших
городов в глубоком тылу армии с их дороговизной и распущенностью,
было далеко не из приятных. Однако намерению моему не суждено было осуществиться немедленно, и пришлось еще задержаться в столице
Западной Сибири по поручению, данному мне конференцией академии, поручению, которое дало мне случай в первый раз видеть Колчака
уже в роли Верховного правителя России и даже беседовать с ним.
Дело в том, что накануне назначенного мною дня отъезда из Омска я получил телеграмму от конференции академии, которой мне предписывалось задержаться еще в Омске и дождаться прибытия еще двух

754

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

членов конференции: преподавателей генерала Томашевского I и полковника Антоновича II, вместе с которыми выполнить поручение конференции, которое ими будет мне передано при свидании.
Когда мои товарищи прибыли, они мне передали, что сведения
о неблагоприятном отношении к академии со стороны военного министра и некоторых других лиц в Омске дошли до сведения конференции академии, и последняя, опасаясь, не разделяются ли эти отношения
и самим Колчаком, возложила на меня, как на старшего из профессоров, находящихся в Омске, поручение: собрать справки по этому поводу
и, добившись аудиенции у Верховного правителя в составе депутации
из всех профессоров и преподавателей академии, в тот момент бывших
в Омске, приветствовать адмирала Колчака от лица академии, выразить
ему от лица всего ее персонала полную готовность служить делу возрождения России и, в случае если недоброжелательное отношение к академии самого Колчака будет обнаружено, приложить все усилия, чтобы
разъяснить ему истину и дать действительную картину жизни и деятельности нашего учебного заведения.
Я собрал немедленно всех своих товарищей, бывших в Омске,
сообщил им данное нам поручение и просил их мнения. Так как некоторые из них уже служили в это время в Омске, занимая те или иные места,
то они были более нас в курсе дел об отношении к академии, и все почти
в один голос подтвердили, что в общих массах деятельность академии
и ее прошлое, считая и подневольное пребывание у большевиков, не возбуждают никакой неприязни или недоверия, а, наоборот, вызывают глубокое уважение и симпатию. Что же касается некоторых лиц, по преимуществу — ​крайнего реакционного лагеря, то последние своей болтовней
действительно вредят академии, и потому поручение, данное нам конференцией, является, безусловно, необходимым и крайне своевременным. Об отношении самого Колчака к нам они не могли дать никаких
сведений, но высказали предположение, что адмирал, по благородству
своего характера, совершенно не склонен слушать сплетни и нашептывания и, по всей вероятности, ничего против академии не имеет.

	Томашевский Владислав Леопольдович (10.04.1882–?) — г​ енерал-майор (с 26.11.1917).
Прибыл в академию Генерального штаба и допущен к исполнению должности
штатного преподавателя сведений по технике артиллерийского дела (27.07.1918).
Командирован в штаб Сибирской армии для назначения на должность инспектора артиллерии (14.02.1919), отправился (21.02.1919).
II
Антонович Александр Трифонович (23.08.1877–1937) — ​полковник (с 06.12.1915),
генерал-майор (с 27.06.1919). Правитель дел академии (Приказ войскам Сибирской армии от 18.09.1918). Назначен начальником 1-х Томских пехотных военноучилищных курсов (29.03.1919).
I

755

Глава  I I

Нами был намечен ряд лиц для опроса в том же направлении,
а пока этот опрос продолжался и мы ожидали назначения для представления Верховному правителю, мы имели возможность более подробно
познакомиться с Омском и создавшимися в нем настроениями, а также с его административными учреждениями и в особенности со штабом Колчака, или так называемой Ставкой.

***
Справедливость требует отметить, что насколько опрос разных
лиц относительно отношений к академии произвел на меня, да и на всех
нас весьма благоприятное впечатление и поселил в нас спокойствие
за будущее, то далеко не то впечатление вынесли мы от ознакомления
с Омском и его духом, а также и с организацией работы в столице Колчака и с его штабом.
При опросе об отношениях к академии выяснилось и подтвердилось, что среди сибирского офицерства она успела стяжать себе полное доверие и уважение и никакого недоброжелательства не заслужила, чему ярким доказательством было то, что во многих частях офицеры
подавали рапорты с просьбами на зимнее время в следующем году быть
командированными для слушания курса в академию.
Среди начальствующих лиц было заметно, в общей массе, то же,
и лишь некоторые из них, уже и раньше нам известные и отличавшиеся крайне правыми взглядами, отнеслись, по наведенным справкам,
к академии скептически, но взгляд их станет понятным, если привести сказанные, как говорили, одним из них публично слова, что, по его
мнению, всякий офицер, побывавший хотя бы и короткий срок и поневоле у большевиков, должен быть если не расстрелян, то, во всяком
случае, изгнан навсегда из пределов России как недостойный сын ее.
Но таких были лишь единицы, и, как пришлось вскоре убедиться, мнения их, конечно, никакой цены ни в глазах общества, ни в глазах армии
не имели.
Наконец, среди интеллигентной, не военной публики замечалось, как, впрочем, наблюдали мы и в Томске, в высшей степени симпатичное отношение к академии как, прежде всего, к высшему учебному заведению, распространяющему в России просвещение, которого так
недоставало нашей многострадальной Родине.

756

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Что же касается впечатления от Омска и его настроений, а также от творившейся в нем работы, то последнее получалось странное,
скорее невыгодное и отчасти даже вселявшее тревогу за будущее. Прежде всего, сам Омск, будучи, в сущности, лишь большой степной казачьей станицей, с его широкими, но не мощеными и потому пыльными или грязными улицами, был переполнен помимо массы беженцев
из Европейской России и с Урала массой всевозможных министерств,
учреждений, управлений, складов и т. д. Бросался в глаза, как уже сказано выше, весьма большой, громоздкий масштаб, отвечавший Российской империи до войны, но совершенно не соответствовавший Сибири.
Созданы были всевозможные министерства с весьма большим
штатом служащих, которые и в прежней России свободно можно было
иметь меньше, а в Сибирском правительстве можно было и совершенно
не иметь. Вместе с тем бюрократизм, не уступавший бюрократизму старого режима, а временами даже его превосходивший, видимо, уже свил
себе прочное гнездо в новорожденном правительстве. Рука об руку с бюрократизмом шла, обыкновенно неразлучная с ним, интрига, которую,
к сожалению, приходилось искать в угле зрения при решении каждого
вопроса. Все рассматривалось, большей частью, с точки зрения личных
отношений. Замечалась непрерывная и совершенно не стеснявшаяся в выборе средств борьба партий. В общем, даже при кратком ознакомлении, атмосфера нового правительственного аппарата казалась несколько тяжелой и отталкивающей от участия в ней. Но пока сама идея
возникновения правительства Колчака давала ему успех, оставляя в стороне его программу, организацию и работу. Думалось, что благородное
начинание вызовет и благородные последствия.
Между тем в тесной связи с бюрократизмом и сложностью правительственной системы явились и их неразлучные спутники: широкая
спекуляция и взяточничество. Последние, конечно, царили по преимуществу вдоль Сибирского железнодорожного пути и концентрировались в Омском железнодорожном узле, захватывая в свою орбиту и самый город.
Политические настроения были, конечно, различны, но в самом Омске, скорее всего, господствовало правое и даже монархическиреакционное. Было несколько салонов, в которых, как и подобает, главными действующими лицами являлись или женщины, или офицеры,
преимущественно из кавалерии и казаков, считавшие, что никакой революции в России не было, а был военный бунт, который не был подавлен лишь вследствие слабой власти, растерянности и преждевремен-

757

Глава  I I

ного, как они полагали, [отстранения] императора от престола. Все эти
элементы держали себя вполне по-старому, открыто смеялись над демократическими идеями и учреждениями и зачастую не стеснялись
открыто высказывать мысли о необходимости полного возвращения
к старому порядку. Но это были, как уже сказано, большей частью наносные из Европейской России элементы или же офицеры Сибирского
и других казачьих войск.
Местные сибирские интеллигенты, работавшие главным образом в сибирских кооперативах или же в органах местного самоуправления, приглядывались не без тревоги к представителям упомянутого
лагеря, но пока работали добросовестно над воссозданием государственного порядка и экономической жизни, рассматривая упомянутые элементы лишь как крайнюю партию, которая, конечно, не будет играть
крупной роли ни в правительстве, ни в армии и абсурды которой новое
правительство вовремя сумеет свести к нулю.
Наряду с этим в Омске царил характерный угар, присущий
обыкновенно всякому тылу армии. Большие оклады жалования и, как
результат, обилие денег, большое количество ресторанов и вина, носившиеся по улицам автомобили способствовали веселой, а порой и разнузданной жизни и давали простор кутежам и карточной игре, сопровождаемым попойками, а результатами последних являлись весьма часто
довольно уродливые и дразнившие умеренные и более либеральные
элементы проявления политических взглядов, иногда соединенные даже с давлением на общественную совесть.
Взгляды, конечно, могут быть различны, и всякое убеждение,
если только оно искренно, имеет право на уважение, но в описываемое
время приходилось более, может быть, чем когда-либо считаться с настроением масс, которые, кстати сказать, в Сибири, как будет указано
далее, имеют совершенно особенный характер.

***
Штаб Колчака, или Ставка, помещался в здании Общественного собрания на главной улице Омска — ​Атаманской. Во главе его уже
не стоял генерал Розанов, как бывший сотрудник Болдырева и Директории удаленный с этого места, а последнее никем занято не было и только говорили о возможных на него кандидатах. В числе последних самым
сильным считали полковника Лебедева, прибывшего, как уже сказано,
к Колчаку из армии генерала Деникина и вместе с Ивановым-Риновым
свергавшим Сибирскую думу и творившим расправу с сибирскими эсе-

758

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

рами. Почему последний имел наибольший шанс занять такое важное
место — ​никто сказать не мог; вероятнее всего, что этому способствовал
имевшийся у него и полученный еще в Великую войну Георгиевский
крест I, хотя последний, особенно в младших чинах, давался главным образом за храбрость, между тем как от начальника штаба главнокомандующего, каким был Колчак, требовалась не столько храбрость, сколько
знания, опыт и умение водить войска.
Но еще характернее было то явление, что этот пост оставался незанятым уже более месяца, и это в период весьма интенсивного ведения
операций, когда армия подкатывалась к Средней Каме и Волге и следовало ожидать еще более решительных операций по преодолению этих
серьезных преград. Очевидно было, что этой роли или не придавалось
большого значения, или же почему-то назначение это оттягивалось.
Последнее, на мой взгляд, было вернее и рисует уже, до некоторой степени, одну из характернейших черт Колчака как Верховного
правителя. Как уже упомянуто, в Ставке, как и вообще в Омске, к сожалению, процветала интрига, и ясно, вокруг такого важного и почетного
места, как место начальника штаба, интрига должна была сплести довольно запутанную паутину. И вот честный по природе и слишком благородный, чтобы прислушиваться к голосам интриг, Колчак был смущен, однако же, этими интригами, сбит с толку и заколебался, отчего
назначение это и оттягивалось. Что это было именно так, подтвердили
мне и слова самого Верховного правителя, сказанные им на приеме академической депутации и которые я привожу далее.
За неимением начальника штаба его обязанности разделяли
два его помощника, оба из преподавателей нашей академии, оставленных нами в Самаре, один в чине полковника, другой — п
​ одполковника.
Оба были совсем молодые люди, участвовавшие в Великой войне в самых молодых чинах Генерального штаба, а теперь призванные решать
важнейшие стратегические, политические и административные вопросы, для разрешения которых им не хватало ни знаний, ни опыта. Но зато вместо того и другого была в наличности их самоуверенность, доходившая до пределов легкомыслия, и чрезвычайная легкость, с которой
решались самые сложные вопросы. Таков был штаб главнокомандующего в самом начале его работы.
Что же касается низа, то, как и в других учреждениях колчаковского правительства, бросалась в глаза его невероятная величина,
совершенно не соответствовавшая скромным размерам самой армии.
I

М. А. Иностранцев ошибается. Орден Св. Георгия 4-й степени имел тогда только
Д. А. Лебедев. П. П. Иванов-Ринов получил такую награду позднее 11.09.1919.

759

Глава  I I

Если не ошибаюсь, то в Ставке к этому времени насчитывалось около
сотни офицеров и чиновников, тогда как штаб маршала Фоша I в период наибольшего напряжения операций на Западном фронте в 1918 году
был всего из 15 человек. Низшими служащими Ставки были и немногие офицеры Генерального штаба, очутившиеся на территории Сибири, и ученики старшего класса академии, оторванные от их занятий
и не вполне подготовленные к своей службе, и разные искатели приключений и политические авантюристы. Ясно, что при подобном подборе высших и низших работников скорость и непродуманность, а подчас
и азбучная ошибочность решений были совершенно естественными,
а некоторые мероприятия и прямо гибельными для будущего.
Однако пока вера в успех предприятия и надежды, что со временем все наладится и образуется, поддерживали войска и способствовали их успехам, и неопытным людям могло показаться, что эти успехи
достигнуты соответствующей работой управления и хорошим ведением войск. Между тем эти успехи покоились, во‑первых, на общем подъеме духа, последовавшем за свержением большевиков в Сибири, чему
доказательством может служить и сравнительно большое количество
добровольцев, стремившихся в то время поступать в войска из населения, а во‑вторых, на слабости красных войск, бывших в то время против Сибирской армии, так как главные силы их были в это время против Деникина, и в‑третьих, на свойствах самого большевизма в Сибири,
несколько отличавшегося от такового же в Европейской России, о чем
я и скажу ниже несколько подробнее.

***
Как бы то ни было, но армия Колчака уже наступала на широком фронте от Среднего Урала до оренбургских степей, всюду продолжая теснить большевиков и имея на правом фланге 1-ю II армию генерала
Гайды, действовавшую в направлении на Пермь, в центре — ​2-ю армию
генерала Ханжина III — ​в направлении на среднее течение Волги, а в оренбургских и приуральских степях — ​оренбургскую армию атамана ДутоФош Фердинанд (02.10.1851–20.03.1929) — ​французский военный деятель, маршал Франции (с 06.08.1918). Верховный главнокомандующий союзными войсками (с 03.04.1918).
II
Правильно — ​Сибирскую.
III
	Ханжин Михаил Васильевич (17.10.1871–30.12.1961) — г​енерал-лейтенант
(с 19.12.1916), генерал от артиллерии (с 20.04.1919). Командующий Западной армией (с 24.12.1918).
I

760

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ва. Правда, армии эти были армиями больше по названию, чем по силе,
так как ни одна из них не превышала силы корпуса мирного времени,
а то и дивизии, но и противник, то есть красные, имел в то время подобную же, небольшую по размерам и раздутую по названию силу.

***
Помимо золотого запаса, который был вместе с академией отбит у большевиков в Казани и перевезен в Омск, было взято много существенных военных трофеев в виде бронепоездов, орудий и т. п. Вопрос
о снабжении армии налаживался, но еще не был совершенно устроен,
в чем, впрочем, пока еще не было большой беды, так как население освобождаемых от большевиков местностей бывало до того довольно освобождением, что в первое, по крайней мере, время само везло войскам Сибирской армии все необходимое в достаточном количестве.
Недостающие снабжения по части обмундирования, вооружения, медикаментов и перевязочных средств подвозились из Англии
и Франции, причем начальники английской и французской миссий
оказывали в этом деле существенную помощь армии Колчака, в особенности же уже упомянутый мною выше глава английской миссии генерала Нокс. Благодаря его доброй воле, энергии и настойчивости перед
этим правительством, наша армия получала в изобилии английское обмундирование, снаряжение и обувь и была одета вся английским правительством.

***
Нельзя обойти молчанием особые части, входившие в состав армии Колчака и являющиеся характернейшим порождением гражданской войны, а именно добровольческие части, сформированные отдельными пунктами, а именно уральскими заводами. Последние по своим
размерам весьма велики и насчитывают десятки тысяч рабочих, живущих обыкновенно при заводе и образующих, таким образом, как бы
целый город. Из этих заводов два наиболее больших были оружейные
заводы Ижевский и Воткинский. И вот эти-то два завода и выставили
из своих рабочих две бригады, впоследствии, кажется, развернутых даже в дивизии, являвшихся едва ли не лучшими частями армии Колчака.
История возникновения этих своеобразных частей такова.

761

Глава  I I

При одном из первых наступлений добровольческой армии
в районе этих заводов рабочие их, уже вкусив прелести коммунистического рая и озлобленные за это на большевиков, сразу перешли на сторону противобольшевистских войск и с первых же боев показали себя
отличными частями. Однако при переменном счастье войны заводы однажды под натиском большевиков пришлось очистить, и бригады, составленные из рабочих, покинули свои заводы, причем им пришлось
оставить там и свои семьи, и свое имущество. И вот, когда заводы были
взяты большевиками, последние отомстили рабочим за переход на сторону их врагов ужасной местью — о
​ ни поголовно истребили все семейства рабочих и уничтожили и разграбили их имущество. Эта-то мера
и сделала из заводских бригад уже непримиримых врагов большевиков
и придала им невероятную храбрость и ожесточенность.
Организация этих частей была также несколько своеобразной,
так как лишь высокие начальники в них, начиная от командиров батальонов, были профессиональными офицерами, все же прочие начальники,
начиная от командиров рот и ниже, были также из рабочих, но только
из рабочих более интеллигентских специальностей. Как результат этого явилась в этих частях и весьма своеобразная дисциплина. В строю
и вообще на службе у них была чрезвычайно серьезная дисциплина,
превосходившая значительно дисциплину русской армии до войны,
но вне строя было полное равенство и товарищество, так что зачастую
можно было видеть офицера и солдата заводских частей гуляющими
вместе или сидящими в трактире. Это нисколько не умаляло отношений по службе.
Особенности формирования и организации этих частей вызвали и некоторые особые приемы их боевых действий, особую тактику, конечно, возможную опять-таки лишь в условиях гражданской войны. Рабочие Ижевского и Воткинского заводов жили весьма зажиточно
и поэтому, явившись на службу, привели с собою массу повозок и лошадей, которых и применяли для передвижения на походе, садясь по несколько человек на телеги и никогда не совершая походных движений
пешком. Это давало им большую подвижность, но несоизмеримо увеличивало глубину походных колонн, так что глубина колонны бригады доходила чуть ли не до шести верст. Любопытно и характерно для
гражданской войны, что части эти и в боевой порядок вступали на повозках, для чего их колонна вытягивалась параллельно фронту противника, и прямо с телег люди шли в рассыпной строй. Конечно, это было
возможно лишь при слабой меткости огня противника.

762

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Как уже сказано, первоначальные успехи армии Колчака объяснялись не надлежащей организацией войск и соответствующим управлением ими, а прежде всего верой в успех предприятия и подъемом
духа после свержения большевиков, затем слабостью красных армий,
действовавших в то время против Сибирской армии, и, наконец, свойствами сибирского населения и вытекавшими из них особенностями
и самого большевизма в Сибири. Особенности же сибирского населения
вытекали из его истории, или, вернее, из истории колонизации Сибири.
Дело в том, что вся масса крестьянского населения Сибири резко разделяется на две части: на коренных сибиряков, или так называемых поселенцев, и на пришлых из России переселенцев, или так называемых новоселов. Первые — ​значительно многочисленнее, и они-то
и составляют характерное сибирское население. Это потомки высланных из Европейской России на поселение преступников или же сами
бывшие преступники, уже отбывшие каторгу и поселившиеся в Сибири. Несмотря на свое темное прошлое или темное прошлое своих предков, они, вопреки закону атавизма, составляют не только более своеобразный, но и более надежный в государственном смысле элемент
населения Сибири.
Имея большие наделы земли, они живут не только зажиточно,
но и богато, имея зачастую по нескольку лошадей на дворе, по нескольку коров и по десяткам мелкого скота. Они почти все поголовно грамотны, выписывают газеты, и в избе сибирского крестьянина-поселенца не редкость увидеть мягкую мебель, ковры и даже услышать звуки
пианино. Ест коренной сибиряк очень хорошо и, в сущности, является
небольшим землевладельцем, вроде европейского фермера. На вид он,
правда, более угрюм и замкнут в самого себя в отличие от крестьянина
Европейской России, но он и более культурен, чем последний, и более
потому смыслит в государственном отношении.
Так как в Сибири никогда не было крепостного права и не было
помещиков, то там не могла развиться и классовая борьба и ненависть
крестьянина к собственнику земли, а так как сам сибирский крестьянин, как уже сказано, культурнее европейского, то не могла создаться
и ненависть простолюдина к интеллигенту вообще. Вследствие этого
сибирский поселенец более демократ и в нем совершенно нет привитого рабством раболепства. Он считает себя равным всякому, первый протягивает вам руку и признает лишь авторитет знания.
Понятно, что при этих условиях коммунистические идеи
не могли найти себе благодарной почвы среди поселенцев. На это влия-

763

Глава  I I

ли, впрочем, также сибирские расстояния и малое относительно количество железных дорог. Большевизм повсюду распространялся по железным дорогам, как линиям, обладающим рабочим элементом, наиболее
податливым коммунистической пропаганде. Но в Сибири железных дорог очень мало, и потому в стороне от железнодорожного полотка, да еще
при огромных расстояниях, большевизму проникнуть было трудно,
в особенности при отсутствии подходящих адептов, и он распространялся лишь вдоль железных дорог, сосредотачиваясь в больших городах
с городским пролетариатом.
Деревня жила своей жизнью и первоначально даже не интересовалась происходящим вне ее. Однако когда начался развал железных дорог
и крестьянские хозяйства стали терпеть уже явный и ­весьма ­ощутимый
ущерб, то здравый государственный смысл подсказал сибирскому поселенцу необходимость борьбы, и он пошел на нее с охотой. Этим и объясняется быстрота, с которой, несмотря на величину расстояний, был свергнут
большевизм в Сибири, и то сравнительно большое количество добровольцев, которое, по крайней мере вначале, дало для борьбы население.
Но было ясно видно, что на эту борьбу, в силу своего характера, а также своих особенностей, сибиряк идет лишь при непременном
условии принятия новым правительством программы, до известной
степени демократической, и никакой иной.
Совершенно иной элемент представляли собою новоселы, то
есть переселенцы из Европейской России. Эмигранты по своей сущности, и притом ушедшие с родины вследствие малого количества земли, они уже в Сибирь приносили с собою недовольство существующим
порядком, и недовольство это в самой Сибири развивалось еще более
вследствие неумения приноровиться к новым климатическим и другим
условиям, неумения, приводившего I к неумению хозяйничать и вследствие злоупотреблений властей, ведавших переселенческое дело.
Сами по себе мало культурные и не умевшие устроиться на новых местах, новоселы, к тому же негостеприимно встречаемые поселенцами, скорее представляли благоприятную почву для распространения
большевизма, и последний и охватил их постепенно, но выливался первоначально просто в разбойничью форму, создавая так называемые внутренние фронты борьбы, о которых я скажу подробно впоследствии.
Между тем, повторяю, главный и преобладающий своим влиянием тип сибирского крестьянина составляли поселенцы, и поэтому вредный элемент новоселов не мог играть главной роли в это время

I

В тексте несогласованно — ​неумением, приводившим.

764

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

и стал поднимать голову и выступать на сцену значительно позднее, когда Сибирскую армию и Колчака стали уже постигать неудачи. В описываемое время огромная масса сибирского крестьянства во имя демократической, но все же государственной программы и идеи охотно шла
за движением против большевиков и способствовала ему.
Сам Верховный правитель адмирал Колчак делал все от него зависевшее и все следуемое высшему начальнику, чтобы поднимать еще
более дух войск и стать между ними популярным. На первом плане
из таких мер следует упомянуть его личные поездки на фронт в различные армии и посещения различных ее частей. Адмирал ездил на фронт
довольно часто, причем, как передавали, при этих поездках обнаружил
присущую ему выдающуюся и беззаветную храбрость. Он не только
не ограничивался смотром тылов и наиболее безопасных частей фронта,
как зачастую делают высшие начальники, но, наоборот, всегда стремился в наиболее опасные места, не исключая и стрелковых цепей, подчас
даже напрасно рискуя своей жизнью. Кроме того, его поездки сопровождались постоянно раздачей посещаемым частям подарков, в чем он
подражал бывшему императору. В виде подарков возились: табак, сахар,
чай, иногда белье и различные мелочи, необходимые в солдатском обиходе. В тылах он особенно интересовался вопросами снабжения войск
всем необходимым, для чего его неоднократно сопровождал английский генерал Нокс.
Ввиду всех этих рассказов общие симпатии, а в том числе и пишущего эти строки, к Колчаку, бывшие уже и без того большими, возрастали
еще более, и наша депутация поэтому с нетерпением ожидала дня аудиенции у Верховного правителя России, чтобы лично и близко увидеть этого
интересного человека и побеседовать с ним. Однако добиться такой аудиенции, как показали события, было далеко не легко. Колчак был, действительно, целые дни страшно занят: или докладами министров и по штабу,
или приемами различных просителей и депутаций, или заседаниями Совета министров и т. д. Поэтому нам пришлось ожидать несколько дней,
прежде чем нас известили, что Верховный правитель примет академическую депутацию в следующий день в 11 часов 30 минут утра.

***
К 11 часам академическая депутация во главе со мною была уже
в небольшом одноэтажном, но уютном и красивой архитектуры особняке на берегу Иртыша, где жил Колчак. При входе в этот дом, прежде
всего, поражала та усиленная охрана, которой он был окружен. При

765

Глава  I I

вступлении на набережную, помимо поста полиции, надо было пройти
особый пост от конвоя Верховного правителя, опрашивавший всех проходящих и проверявший документы, по миновании его пройти через
парных часовых от того же конвоя, стоявших у ворот дома, причем последние впускали в ворота, лишь вызвав караульного начальника, вновь
просматривавшего документы, и, наконец, пройти новый парный пост
часовых в подъезде дома.
В вестибюле, сняв верхнюю одежду, проходили в комнату адъютантов, где дежурный адъютант записывал пришедших и причину их
прибытия, и уже тогда [их] впускали в залу ожидания, расположенную
­рядом с кабинетом Колчака. Несомненно, охранять Верховного правителя было необходимо, как и показали обстоятельства впоследствии,
но вся эта явная охрана, очень напоминавшая времена старого режима, по моему глубокому убеждению, как и всякая явная охрана, больше стесняла само охраняемое лицо и всякого к нему прибывающего, чем
в действительности охраняла того, кого должна была оберегать.
В зале наше внимание обратил на себя стол с полкой, покрытой голубым сукном, на котором были расположены золотые, серебряные и деревянные блюда, поднесенные Верховному правителю различными посещенными им городами или же депутациями. На некоторых
из них были чрезвычайно красноречивые и подчас трогательные надписи и пожелания, но лично мне эти подарки показались если не не соответствующими обстановке, то, во всяком случае, преждевременными.
Невольно приходила в голову мысль, что, при большой ценности этих
приношений, с одной стороны, а с другой, при недостатке средств у правительства Колчака, если бы деньги, потраченные на эти подарки, были бы пожертвованы на нужды правительства и армии, как было при
Кузьме Минине I в Смутное время Московского государства, то польза
была бы, бесспорно, бóльшая.
Ровно в 11 часов 30 минут нас позвали в кабинет Колчака. Когда
дежурный адъютант отворил дверь, то перед нами за письменным столом предстал Верховный правитель России. Он, как уже сказано, был небольшого роста, брюнет с сильной проседью и глубокими темными глазами. Последние, первоначально выглядевшие чрезвычайно строгими,
при ближайшем рассмотрении оказывались весьма добрыми, но как бы
уставшими. Последнее, впрочем, неудивительно, ибо, как я узнал впоследствии, адмирал, крайне переутомляясь от работы, помимо весьма
негигиеничного образа жизни (он ел только один раз в день, и то вечеI

Минин Кузьма (?–21.05.1616) — ​один из руководителей Земского ополчения 1611–
1612 гг. в период борьбы с польско-шведской интервенцией.

766

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ром), страдал бессонницей и спал крайне мало. Он был одет во френч защитного цвета с орденом Св. Георгия на груди. Так как, принимая депутацию, он стоял, то поражали своей длиной его непропорциональные
росту руки.
Войдя, я, как глава депутации, обратился к Верховному правителю со следующим, почти дословно приводимым приветствием:
— Ваше высокопревосходительство! Конференция академии
Генерального штаба уполномочила возглавляемую мною депутацию
от профессоров и преподавателей академии приветствовать в вашем лице Верховного правителя России и принести вам пожелания сил и здоровья для выполнения принятой вами на себя многотрудной задачи восстановления могучей и сильной Родины и передать вам уверения всего
профессорского состава академии в готовности всех ее учащих и учащихся, как и всегда, приложить все свои силы и труды на пользу армии
и на помощь вам в выполнении вашей задачи. Конференция академии
просит заверить вас, что никогда и ни в каких обстоятельствах не задавалась никакими иными целями и побуждениями, кроме мною высказанных.
Колчак со вниманием выслушал сказанное мною приветствие,
приветливо поклонился и сказал примерно следующее:
— Передайте конференции академии мою глубокую благодарность за ее приветствие и пожелания и признательность за готовность
служить делу возрождения России.
Затем адмирал сел и, пригласив сесть и нас, продолжал:
— Не могу не добавить, что никаких чувств, кроме полного одобрения деятельности академии Генерального штаба и глубокого уважения к ее трудам, она ни у меня, ни у всех других не возбуждала, а если некоторое недоверие и явилось, то отнюдь не по отношению
ко всей конференции ее, а по отношению к одному из лиц ее (тут он назвал фамилию одного из членов конференции, бывшего незадолго перед тем в Омске, но в ту минуту уже покинувшего его и не входившего
в состав депутации I), особенно на почве интриги, окружающей назначение на некоторые высшие должности и тем крайне затруднившей II выбор соответствующего работника на место чрезвычайной важности III.
Затем адмирал обратился с небольшими вопросами ко мне
и к некоторым членам депутации. За время этой короткой беседы
I
II
III

Очевидно, речь шла об А. И. Андогском.
В тексте несогласованно — ​затруднившего.
Речь шла о возможном назначении А. И. Андогского на пост начальника штаба
Ставки Верховного главнокомандующего. Подробнее см.: Ганин А. В. Закат Николаевской военной академии. С. 270–283.

767

Глава  I I

я успел еще лучше рассмотреть как его самого, так и его кабинет. Несмотря на уверенный тон его ответа, в словах Колчака тем не менее
чувствовалась какая-то неуверенность, как будто боязнь скомпрометировать себя неосторожным словом или суждением, и в то же время
какая-то симпатичная откровенность в словах, сразу же располагавшая
в его пользу. При улыбке, обнаруживавшей малое количество зубов, адмирал прищуривался, и это придавало его лицу несколько ироническое
и даже как бы комическое выражение.
Обстановка кабинета была очень скромной. Письменный стол
из белого дуба, диван того же дерева с высокой спинкой с полкой для
книг, на которой стояли тома Свода Законов, и несколько стульев составляли всю мебель. Книг было довольно много. Они лежали и на письменном столе, и на другом столе в углу. Страдая бессонницей, Верховный
правитель много и долго читал в кабинете.
Из кабинета стеклянная дверь вела в небольшую комнату, наполненную картами, лежавшими на столах и висевшими на стене с отмеченным на них шерстяной ниткой расположением фронта сибирских войск. Сколько раз впоследствии мне приходилось бывать в этой
комнате, делая Колчаку оперативные доклады и обсуждая с ним становившееся все более и более грозным стратегическое положение, исправлять которое я был призван вместе с ДитерихсомI, но тогда, когда уже
было поздно.
После краткой беседы, носившей, конечно, строго официальный характер, наша депутация была Верховным правителем отпущена, и мы удалились, унося общее впечатление, в смысле субъективном,
крайне приятное, но, как это ни странно, впечатление это в то же время было и грустным. Было страшно за этого человека, взявшего на свои
плечи, как он сам выразился, «крест всероссийской власти», и закрадывалось ужасное сомнение: выдержит ли он этот крест и не упадет ли под
тяжестью его?

I

Генерал М. К. Дитерихс впоследствии стал временно исполняющим должность
начальника штаба Верховного главнокомандующего (10.08–06.10.1919) и военным министром (12.08–06.10.1919).

768

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Глава III
Ускорение темпа академической работы. Взятие Перми. Томский гарнизон. Чехословаки. Югославянский полк. Чествование чехов. «Комитет помощи армии». Приезд в Томск
генерала Жанена. Приостановка наступления Сибирской армии. Приезд генерала Леонова. Основная стратегическая идея наступления. Общее впечатление от его рассказов.
Вызов в Омск академических профессоров и преподавателей. Предложение должности
редактора газеты «Русская армия». Прибытие в Омск весной 1919 года. Более подробное
ознакомление со Ставкой. Главнейшие ее деятели. Военный министр генерал барон Будберг. Начальник снабжений генерал Сурин. Общее впечатление от Ставки и ее работы.
Назначение генералом для поручений при Верховном правителе

Возвратившись с товарищами по депутации в Томск, я снова
принялся за академическую работу, которая в течение зимы 1918/19 года была весьма напряженной. Так как наш старший класс был, как уже
сказано, привлечен в штабы на работу офицеров Генерального штаба,
то на академию была возложена задача в течение зимних и весенних месяцев подготовить младший класс, который с наступлением лета и оживлением, как предполагали, военных операций предполагалось также
привлечь к штабным занятиям, а в следующую зиму снова командировать в академию для прохождения старшего класса. Ввиду этого в академию были присланы офицеры с фронта, в большинстве своем из состава
сибирских войск, но также и офицеры работавших совместно с русскою
армией чехословацких, польских частей и югославянского полка.
Вследствие того что часть членов конференции академии была,
еще начиная с Самары, также отвлечена в штабы, в Ставку и на фронт
и, таким образом, профессорский и преподавательский состав ее стал
значительно меньше числом, а, с другой стороны, работа потребовалась
весьма интенсивная, то работать приходилось весьма много, но при общем желании помочь армии в ее нуждах и содействовать ее скорейшему

769

Глава  I II

торжеству над врагом работалось легко и весьма продуктивно; причем
особенно отрадно было видеть, что офицеры нерусских войск, несмотря
на серьезное затруднение в слабом подчас знании русского языка, тем
не менее занимались прекрасно и обнаруживали большие успехи.

***
Известия с фронта действующих против большевиков войск
также продолжали пока приходить отрадные и подбодряли на дальнейшую работу. В разгар зимы, когда над Сибирью властвовала суровая стужа с морозами в течение двух недель не менее 30 градусов по Реомюру,
в Томск пришло известие о новом серьезном успехе Сибирской армии.
Первой I армией генерала Гайды была взята после ряда боев, при суровом морозе, Пермь II. Большевики оказали при обороне ее невиданное
упорство, но тем не менее были сломлены и после горячего боя на самих
улицах города отброшены далеко на запад. Этот успех, помимо его абсолютного значения, был еще важен и потому, что давал возможность установить скорую непосредственную связь с фронтом, действовавшим против большевиков с севера от Архангельска и Печоры, а также получать
от англичан снабжение и через Белое море. Успех этот, кроме довольно больших трофеев и обширных запасов и морального своего значения,
был еще важен и потому, что, по-видимому, опровергал довольно мрачные слухи, доходившие до Томска с фронта: о слабом снабжении войск
продовольствием и прочими предметами снабжений, о творимых будто бы поэтому войсками грабежах населения и т. д. По-видимому, раз
армия одерживала подобные крупные победы, то все в ней обстояло благополучно, и все слухи были не чем иным, как всегда носящимися в тыловых районах сплетнями и пессимизмом. К сожалению, впоследствии
многое из этих слухов, если не все, оправдалось, но в то время взятие
Перми опровергнуло все эти слухи.
Вместе с тем пришло известие, что наконец начальником штаба Колчака назначен генерал Лебедев, уже произведенный из полковников в генералы и занявший этот пост первостепенной важности, столь
долго бывший вакантным.
Со взятием Перми были получены известия и о последних ужасных расправах, произведенных большевиками в этом городе незадолго
до его оставления. В числе жертв, пострадавших от мести большевиков,
I
II

Правильно — ​Сибирской.
Пермь была взята частями Сибирской армии в ночь на 25.12.1918.

770

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

вымещавших свои неудачи на фронте на жителях, был и пермский епископ, варварски замученный большевиками. Рассказывали, будто они,
приведя его на лед Камы, отрубили ему ступни ног и после этого купали его в проруби и в конце концов утопили его в ней. Страдалец-епископ
тем возбудил к себе дикую злобу коммунистов, что отличался примерным образом жизни, делами благотворительности и чрезвычайно сильно произносимыми проповедями, в которых призывал, как и подобает
пастырю, к любви и всепрощению. Но, конечно, это совершенно не соответствовало их платформе, основанной на мести и проповеди злобы.
Что слухи о непорядках в армии были не только преувеличены,
но отчасти и прямо неверны, убеждали, по-видимому, и другие обстоятельства. Так, чешские войска, которых было решено, как уже сказано
выше, снять с фронта и привлечь к охране, впредь до эвакуации на родину, Сибирского железнодорожного пути, действительно, были выведены с фронта, и началось их размещение вдоль Сибирской магистрали.
Штабы дивизий размещались, конечно, по преимуществу в крупных городах. Так, в Томске был помещен штаб 2-й чехословацкой дивизии, начальником которой был полковник Крейчи I, а начальником штаба —​
бывший еще в Екатеринбурге на старшем курсе академии капитан
Бируля. В Томске же был размещен и один из полков дивизии. То обстоятельство, что чехов явилось возможным снять с фронта и, следовательно, явилась возможность заменить их против большевиков русскими частями, показывало, что у армии есть силы и что организационная
работа дает все-таки некоторые результаты.

***
Кроме того, в Томске, как и в некоторых других более крупных
городах, были расположены вновь сформированные части русские, которые должны были упорно подготовляться и комплектоваться офицерами с тем, чтобы к осени быть также привлеченными на фронт перед
началом решительных операций.
Правда, в этих частях был сильный некомплект офицеров, так
что чин последних далеко не соответствовал занимаемым ими должностям. Так, дивизией командовал полковник, хотя уже не молодой, с боевым опытом и энергичный, но, конечно, едва ли подготовленный к командованию такой крупной частью, как дивизия, и не имевший высшего

I

В тексте ошибочно — ​Крейчий.

771

Глава  I II

военного образования. Полками командовали иногда капитаны, а ротами — ​прапорщики, и притом без боевого опыта. Все это должно было, конечно, отражаться на подготовке этих молодых частей, и при поверхностных даже наблюдениях несоответствие этой подготовки резко
бросалось в глаза. Так, молодых солдат стремились, прежде всего, сделать по внешности солдатами, для чего они целыми днями маршировали по городу, распевая солдатские песни, а на мой вопрос, заданный
одному из их офицеров: упражняются ли люди в стрельбе, — ​я получил
ответ, что все еще нет патронов для учебных стрельб, а запасы патронов,
необходимые для поддержания порядка в городах, тратить начальники
частей не разрешают ввиду неспокойного характера населения города
и железнодорожных рабочих. Полевой подготовки, сколько-нибудь необходимой, также, видимо, не давалось вследствие чрезвычайно суровой, как уже сказано, сибирской зимы. Главные надежды в этом отношении возлагались на весну, и никто не предполагал, что ход событий
не позволит дожидаться этого времени и молодым войскам придется
выступить на фронт для кровавой и решительной борьбы с большевиками лишенным почти всякой боевой подготовки и наскоро лишь пройдя,
и то не полный, курс стрельбы.
Что касается размещенных в Томске чехов, то последние стояли на станции Томск‑2, большей частью в вагонах, причем были размещены очень широко и удобно, имея прекрасно оборудованные вагоны,
которые они сами приспособили еще более удобно для размещения. Никакой службы в городе они не несли, а ограничивались лишь охраной
железнодорожных станций, находившихся в городе.
Наконец, в Томске же был размещен и югославянский полк,
но последний прибыл туда незадолго до моего окончательного отъезда
в Омск, и потому о его размещении и службе я, к сожалению, дать сколько-нибудь точных сведений не могу, за исключением того, что им командовал майор или подполковник Рукавина, отличный офицер и энергичный начальник.

***
Прибытие чехов в Томск решено было отметить торжеством,
подчеркнуть благодарность населения города за помощь, оказанную
ими добровольцам при освобождении Сибирского железнодорожного пути от большевиков. С этой целью решено было устроить парадный
обед в Общественном городском собрании, присутствовать на котором
должны были, помимо чехов, чины городской думы, представители

772

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

всех учебных заведений, находящихся в городе, все чины местной администрации, представители иностранных миссий, прибывших в это
время в город, и все наиболее видные граждане города. В состав депутации от академии на этот обед был приглашен и я, и мне пришлось присутствовать, благодаря этому, при одном характерном эпизоде скандального характера, который, по моему мнению, достаточно картинно
рисует настроение в то время тыла Сибирской армии с его неустойчивостью и распущенностью, столь присущими всякому революционному времени. Эпизод, разыгравшийся на обеде, интересен еще и потому,
что он, вызвав первоначально бурю негодования, затем был совершенно
забыт и не вызвал никаких мероприятий, несмотря на то, что, в сущности, носил явно вызывающий характер.
Обед, как и полагается в таких случаях, сопровождался тостами, и последние шли в надлежащей постепенности и произносились
соответствующими лицами, причем центром всех тостов, конечно, были тосты за братский чешский народ, за президента Чехословацкой
Республики доктора Масарика, за чешских добровольцев и за чешского представителя в Томске — ​доктора Глосса I, а в ответ следовали тосты
за славянскую мать — Р
​ оссию, за Сибирскую армию, за Верховного правителя — а​ дмирала Колчака и т. п. Далее почтили представителей союзников и провозглашены были тосты за союзные государства и их армии
и за лиц, представлявших их на обеде. Представители левых течений
говорили здравицы за народовластие, за свободную Россию, но никто
не предвидел, чем закончится все это.
И вот, после здравиц за иностранных представителей всех вообще, поднялся дотоле никому не известный и, видимо, непредусмотренный оратор, оказавшийся профессором Томского технологического института и человеком, известным в Томске своими эксцентрическими
выходками и крайне левым направлением, и произнес тост приблизительно следующего содержания.
Он радовался, что на настоящем празднестве в честь братьев-чехов сошлись разнообразные национальности, а именно: русские, чехи,
поляки, югославяне, англичане, французы, итальянцы и пр., и в этом
торжестве усмотрел верный шаг к единству и братству народов и к прекращению между ними розни и вражды и потому провозгласил тост
за здравие… Третьего интернационала!
Первоначально гробовое молчание ответило на этот тост, но затем послышались свистки, стук стульями и ногами, и неуместного

I

Глосс И. — ​доктор, чешский представитель в Томске в 1918 г.

773

Глава  I II

и дерзкого оратора быстро куда-то спрятали при общих негодующих
криках большинства присутствовавших. Необходимо отметить, что тост
этот был произнесен отнюдь не под влиянием винных паров, а вполне
сознательно и с определенной тенденцией вызова. Любопытно, что хотя
об этом инциденте и было сообщено в Омск, но, как пришлось впоследствии узнать, профессор этот никакой кары за свой дерзкий и бестактный поступок, да еще в присутствии иностранцев, не понес и продолжал читать лекции в технологическом институте. Столь разнообразно,
неустойчиво и разнузданно было еще в то время общественное мнение
в тылу армии Колчака.

***
Наряду с такими явлениями нельзя не отметить и весьма симпатичные проявления общественности в глубине Сибири. К числу таких проявлений следует отнести и образовавшийся в Томске, по почину нескольких людей интеллигентных профессий, «Комитет помощи
армии».
Комитет этот, задуманный по примеру существовавшего в России во время Великой войны Военно-промышленного комитета, имел
в виду сплотить общественные усилия по помощи армии во всем ей необходимом в самом широком смысле. Сюда входила помощь и продовольственная, и техническая, и духовно-просветительская, и врачебносанитарная. Привлечены были и специалисты всякого рода, и крупные
экономические и финансовые деятели, и пожертвования начали стекаться довольно обильно. Инициатива устройства комитета принадлежала ряду интеллигентных деятелей города Томска во главе с инженером бароном Фитингофом, вложившим в дело организации комитета
много энергии, знаний и умения. Председателем комитета еще в последнюю мою поездку в Омск, хотя и заглазно, но единогласно, был избран автор этих строк. К весне наступавшего 1919 года комитет должен
был широко развернуть свою деятельность, но призыв всех академических сил в Омск оторвал меня от этой полезной и обещавшей весьма
плодотворные результаты работы. За моим отбытием в Омск председателем комитета был избран барон Фитингоф, и под его руководством работа продолжалась, как приходилось слышать, весьма успешно, пока неудачи и развал армии Колчака не прекратили этого доброго начинания
окончательно.

774

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Приблизительно около этого времени, то есть в конце 1918 года,
Томск посетила и французская военная миссия с генералом Жаненом
во главе. Причины посещения были довольно разнообразные. Во-первых, генералу Жанену, на правах командира корпуса, были подчинены
все чехословацкие, польские, югославянские и румынские части, находившиеся на территории Сибири, и генерал Жанен, объезжая их и знакомясь с ними, должен был побывать и в Томске. Во-вторых, как начальник французской военной миссии, он также должен был посетить
Томск как один из крупных сибирских центров. Наконец, в‑третьих, генерал Жанен еще до войны был связан узами дружбы с нашей академией, к которой он был прикомандирован еще в мирное время, и знал всех
ее профессоров и поддерживал с ними дружеские отношения. Поэтому
навестить академию в Сибири составляло его третью цель.
Я останавливаю внимание читателя на посещении Томска генералом Жаненом как ввиду того, что лицу этому суждено было играть
довольно крупную роль в истории движения Колчака, так и потому, что
впоследствии, на более высоком посту, занятом мною, мне приходилось
работать в тесной связи с ним и наглядно убедиться, насколько доброжелательно по отношению к русскому делу и России вообще, а к адмиралу
Колчаку в частности относился генерал Жанен. На основании этих моих наблюдений я смело утверждаю, что если бы при Сибирской а­ рмии
не было генерала Жанена, равно как и упомянутого уже мною английского генерала Нокса, то, по всей вероятности, кризис армии Колчака
наступил бы еще скорее, чем он наступил в действительности. Оба они
способствовали, чем могли, как увидят читатели далее, поддержанию
Сибирской армии чем возможно, а многое она получила только от них
и ни от кого более.
Что же касается тех обвинений, которые приходилось слышать
по адресу генерала Жанена в предательстве им будто бы впоследствии
адмирала Колчака, когда катастрофа уже совершилась, то, не будучи уже
в это время при Колчаке и на месте событий, я не могу, конечно, утверждать, какую роль играл генерал в этом позорном деле, но вследствие
знания командных отношений между Жаненом и чехами имею основание догадываться, что в деле спасения Колчака в этот момент Жанен едва ли что-нибудь мог сделать. Так, уже во время пребывания его в Томске мне, как и многим другим, стало совершенно ясно, что вообще идея
подчинения чешских и других контингентов французскому, хотя бы
и даровитому, генералу была не из удачных. На основании этого позволяю себе думать, что подчинение это, не бывшее у этих контингентов

775

Глава  I II

популярным, свелось к чисто формальным отношениям более внешнего, чем внутреннего характера и что Жанен был, в сущности, фиктивным главнокомандующим чешских войск. В этом меня еще более убеждают слова, сказанные мне раз самим Жаненом во время моего с ним
путешествия из Иркутска в Омск, когда я изумился, увидав, что у него,
одетого во французскую военную форму, на воротнике был вышит красный лев, тогда как я знал, что такого отличия во французской армии нет.
— Лев нашит потому, что это герб Чехии, — с​ казал Жанен, —​
а ведь я считаюсь чешским главнокомандующим.
Это слово «считаюсь», я помню, меня тогда поразило, в особенности принимая во внимание сдержанность генерала вообще и его осторожность на словах. А раз чехи были подчинены ему фиктивно, то ясно,
что в ту минуту, когда они пожелали бы не исполнять его приказаний,
они это всегда могли сделать, несмотря ни на какое противодействие генерала. Все это была расплата за ненормальности в организации в Сибири, которых было, увы, слишком много. А между тем основы военного
искусства совершенно определенно говорят, что организация не терпит
импровизации.

***
Между тем наступление Сибирской армии стало постепенно замирать и вскоре совершенно приостановилось. Первоначально
все объясняли себе это необходимостью остановки с целью, дав отдых
­войскам, вынесшим тяжелую зимнюю кампанию, при невероятной
стуже, в то же время привести в порядок тыл войск, естественно, расстроенный предшествовавшим продолжительным наступлением, наладить правильный подвоз к армии всего необходимого и организовать
управление в отнятых от большевиков местностях. Подобные объяснения были для всякого, хоть немного знакомого с военным делом, довольно правдоподобными, и им охотно верили. Однако были и симптомы, указывавшие на иные причины остановки. Так, на левом фланге
армия не только приостановилась, но и подалась несколько назад.
Оренбургская армия атамана Дутова оказалась не в состоянии
сдержать напора большевистских войск, видимо, сильно подкрепленных изнутри Европейской России, и уступила врагу значительную часть
территории, причем часть оренбургского казачества, как говорили, перешла даже на сторону красных. Уральские же казаки принуждены были отдать свой родной город Уральск, уже несколько раз переходивший
от одного противника к другому, и на этот раз окончательно он остал-

776

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ся за большевиками, причем последние, по своему обычаю, выместили
на мирном населении и женщинах и детях всю свою злобу за отважные
действия уральского казачества, не шедшего с ними ни на какие компромиссы. Рассказывали, что в Уральске расправа большевиков была не лучше, если не хуже, чем в Перми, причем город был страшно разорен.
Против других армий, пока еще не подавшихся назад, а только остановившихся, большевики, несмотря на продолжавшуюся суровую зиму, начали непрерывные ожесточенные атаки, но пока атаки эти
еще с успехом отбивались. Однако и с фронта этих армий приходили донесения, что силы противника перед ним увеличиваются и вследствие
этого сила его сопротивления возросла. Невольно закрадывалось сомнение: удержатся ли, в конце концов, и эти армии? Наряду с этим в Томск
доходили сведения, что причина приостановки армии, помимо усиления большевиков, есть и другая и, пожалуй, более серьезная. Говорили,
что операции были ведены не систематически, без метода, до известной степени легкомысленно, что снабжения армии совершенно не налажены, что тыл не благоустроен, что оружия и снаряжения, несмотря
на обильную поставку того и другого англичанами, не хватает. С продовольствием, по этим слухам, дело также, по-видимому, обстояло не благополучно, а это вынуждало, как всегда, прибегать к реквизиции запасов от населения, а этот способ снабжения армии всегда невыгоден тем,
что, во‑первых, вызывает неудовольствие населения, а во‑вторых, развращает войска, которые, привыкши брать от населения запасы за деньги, привыкают брать их и без денег, то есть начинают грабить, или мародерствовать.
На подобный-то грабеж и доходили жалобы в Томск. Кроме того, были слухи, что и среди высших начальствующих лиц идет рознь
и существуют серьезные несогласия. Так, у начальника штаба Колчака генерала Лебедева будто бы вышла серьезная размолвка с военным
министром генералом Степановым из-за вопросов организации армии
и разграничения сфер власти, и размолвка эта, как рассказывали, обратилась в скрытую борьбу.

***
Но пока это все были только более или менее правдоподобные слухи, и достоверного не было известно ничего, за исключением
того, что успехи армии приостановились, и хотелось верить, что слухи эти были обычными пессимистическими тыловыми слухами, и ничего больше. Всем хотелось выслушать о положении дел мнение чело-

777

Глава  I II

века, бывшего там, действительно знакомого с положением на фронте
и в тылу, и поэтому все мы чрезвычайно обрадовались, когда узнали, что
в Томск на несколько дней приедет наш товарищ по академии, уже занимавший крупное место в штабе Колчака, а именно место дежурного
генерала, — ​генерал Леонов I.
По прибытии последнего им был сделан перед членами академической конференции доклад о положении дел на фронте и было рассказано резюме операций, веденных зимой. Из этого доклада, носившего в общем весьма оптимистический характер, явствовало, что никаких
тревожных симптомов в армии не замечается, что снабжения армии
постепенно устраиваются, тыл приводится в порядок и армии в недалеком будущем снова перейдут в наступление. Генерал Леонов успокаивал
нас всех именно объяснением, что это все присущие тылу слухи, просил
им не верить, уверяя, что на фронте настроение гораздо бодрее и оптимистичнее, и в заключение добавил, что когда с наступлением весны,
как и предполагается, академия временно прекратит свою деятельность
до осени и мы все получим те или иные назначения в Омске и армии,
то мы сами убедимся, что все слухи несправедливы и что у армии гораздо больше врагов позади, чем впереди.

***
Из доклада генерала Леонова об операциях я лично вынес
не вполне благоприятное впечатление по двум причинам. Во-первых,
меня крайне удивила сама основная стратегическая идея наступления,
удивил неправильный, по моему мнению, выбор направления главного удара. Последний наносился главным образом в северном направлении на Пермь и Вологду, в силу чего на правом фланге и наступала наиболее сильная и наилучшая по качествам армия генерала Гайды, тогда
как находившиеся левее ее 2-я II и Оренбургская армии были и слабее,
и хуже по составу. Ясно было, что имелась тенденция искать, прежде
всего, соединения с северным фронтом, действовавшим от Архангельска, а не с южным фронтом генерала Деникина. Вот с этой-то идеей
я и не мог принципиально согласиться. Во-первых, северный фронт был
гораздо слабее, чем южный, почему и успехи его не могли ­сулить особенI

II

Леонов Гавриил Васильевич (24.03.1879–?) — г​ енерал-майор (с 20.04.1919). Исполняющий должность 1-го генерал-квартирмейстера (с 19.04.1919, утвержден
28.05.1919). Генерал для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего (с 18.06.1919).
Правильно — ​Западная.

778

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ных выгод, да и продвинулся он на весьма малое расстояние, а, во‑вторых, действовал он в весьма суровой и дикой местности севера России,
с весьма малым количеством и притом плохих дорог. Наконец, с движением в этом направлении мы, естественно, отдалялись от Москвы,
а не приближались к ней, между тем как она-то и должна была составлять главную цель, по крайней мере, в первый период операции.
Нанося главный удар в направлении на Среднюю Волгу, мы
сближались бы с наиболее сильным фронтом генерала Деникина,
шли бы прямым путем на Москву и, главное, выходили бы в наиболее
богатые области России, населенные к тому же коренным русским населением, наиболее уже изведавшим на себе весь ужас большевизма и потому более подготовленным к его низложению.
Эти-то соображения я и позволил себе высказать после доклада в беседе с генералом Леоновым. Объяснения его не только не разубедили меня в правильности моего мнения, но еще более утвердили в нем
и подчеркнули яснее, что основная идея операции была задумана неправильно, да и влияли на разработку ее соображения, которые были тоже
неправильными. Мне, прежде всего, было сказано, что стремление искать раньше всего связи с севером и Белым, а не Черным, морем было
личной идеей Колчака, который все время стремился к скорейшему соединению с английскими войсками, действовавшими на севере России,
хотя и в весьма слабых силах, чем с войсками генерала Деникина. Хотя,
конечно, воля главнокомандующего является достаточным объяснением той или другой идеи операций, но меня, по правде сказать, удивляло
то обстоятельство, что ввиду неподготовленности Колчака, как моряка по специальности, к ведению операций на суше его ближайшие сотрудники, и прежде всего его начальник штаба, не доказали адмиралу
роковую ошибочность его взгляда и не переубедили его в этом, побудив
избрать правильное операционное направление. Позднее, впрочем, я нашел некоторое объяснение этому, уже состоя в более близком отношении
к Колчаку, а именно будучи его генерал-квартирмейстером, в его упорстве, доходившем подчас до упрямства, к которому он был вообще склонен даже в вопросах, в которых он не был зачастую, увы, компетентен.
Затем мой собеседник возразил мне, что избранное направление явилось, до известной степени, случайным и, вернее, не армия Гайды была сосредоточена на правом фланге потому, что этому флангу придавалось большое значение, а фланг и сделался более важным потому,
что на нем находилась более сильная и лучшая по составу армия.
С этим возражением я, как представитель военной науки, уже
совершенно не мог согласиться, так как азбуку военного дела составляет
истина, что основная идея плана влияет на сосредоточение сил, а не на-

779

Глава  I II

оборот. Возможно, что в период овладения Уралом и необходимости скорейшего отбития его от большевиков, с его богатыми и единственными
по важности горными заводами, и было нужно временно иметь на правом фланге и наиболее сильную армию, но по миновании этой надобности, при ясно сознаваемой основной идее операций, дело управления
войсками и было в том, чтобы сделать перегруппировку и сосредоточить главную массу там, где в этом была действительная надобность.

***
Помимо неправильной основной стратегической идеи, неправильно к тому же и мотивированной, доклад Леонова произвел
на меня неблагоприятное впечатление еще и по другой причине. Меня поразила, действительно, какая-то легкомысленность, проходившая
красной нитью во всем ведении операции. Замыслы и решения принимались как бы при полном отсутствии противника, с которым, видимо,
не ­считались и силу и боеспособность которого почти не признавали,
хотя урок сопротивления Перми и последовавшая обстановка в наступлении армии, казалось бы, наводили на эти размышления. Как результат подобного отношения к противнику было и самоуверенное отношение к своим будущим успехам, которые чуть ли не рассчитывались
на месяц вперед и рассматривались почти как свершившиеся факты.
Если не ошибаюсь, то к середине лета предполагалось соединенное наступление всех фронтов на Москву.
Вообще, как уже сказано, от всего доклада, вдохновленного, видимо, в Ставке, веяло большим оптимизмом, имевшим, в сущности, под
собою весьма мало оснований, и создавало у серьезно настроенного слушателя весьма небольшую надежду на скорые и крупные успехи. Вследствие этого будет весьма понятным, что когда генерал Леонов, приехавший, как оказалось, помимо других целей еще и с поручением от Ставки
выяснить, какого рода назначения были бы склонны принять с наступлением весны те или другие члены конференции академии, а в том числе и автор этих воспоминаний, предложил мне высказаться, я, не скрывая, высказал свои соображения и просил пока меня лично не считать
кандидатом на какие-либо должности до наступления военного времени, надеясь, что, может быть, до этого времени обстановка несколько
улучшится и разъяснится.
Несмотря на ряд предложенных мне Леоновым назначений
на высшие посты: командира корпуса, командующего армией, командующего Екатеринбургским военным округом, я просил его до весны

780

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

оставить меня в академии и уже тогда решить вопрос о том, где и как
приложить мои силы и знания.
Во всяком случае, конференции академии было передано, что
на ближайших днях ею будет получено приказание военного министра
ускорить прохождение курса, хотя бы и путем его сокращения, и через
месяца два большинство членов конференции будут вызваны в Омск
для занятия тех или иных должностей.
Некоторые из моих товарищей, менее пессимистически настроенные, согласились на предложенные им назначения и стали ожидать окончания курса, чтобы отправиться в Омск.
Пока же академическая работа продолжалась, но ввиду приказания ускорить прохождение курса она стала еще более интенсивной
и потому более напряженной и трудной. Но время, как всегда бывает
в таких случаях, летело незаметно, и почти разом наступила характерная сибирская весна, с ее молниеносным таянием обильного снега, образовавшим целые потоки на улицах красиво расположенного на горах
Томска. Быстро стала распускаться растительность, потеплело, и время для возобновления операций, видимо, приближалось. Однако армия
не подавалась вперед, а продолжала отбивать атаки все усиливавшихся
большевиков, и складывалось впечатление, что инициатива уже окончательно перешла в руки противника.
Зато на деникинском фронте начались более крупные успехи и, наоборот, инициатива перешла в руки противобольшевистских
войск. На севере России также большевики отошли несколько назад,
и это склонны были истолковывать успехами действий северного фронта, тогда как, вернее всего, это было результатом того, что теперь бóльшая
часть сил Красной армии была направлена на Колчака, а на других фронтах была снята, и потому они не могли удерживать с тем же успехом возобновившего наступления неприятеля.

***
С наступлением весны начался отъезд в Омск наших товарищей профессоров и преподавателей академии, назначенных на разные
должности в Ставке и Военном министерстве. Только что защитивший
диссертацию на звание профессора I генерал Рябиков, как специалист
I

Речь идет о защите 06.05.1919 генералом П. Ф. Рябиковым диссертации на звание экстраординарного профессора академии по теме «Разведывательная служба в мирное и военное время».

781

Глава  I II

по разведывательной службе, был назначен 2-м генерал-квартирмейстером Ставки, а преподаватель академии полковник Антонович — ​3-м генерал-квартирмейстером, долженствовавшим ведать организационные
вопросы и координировать их с Военным министерством. Стал ожидать
ежеминутного вызова в Омск и автор этих строк. И вот в середине мая
1919 года однажды я был вызван к прямому проводу адъютантом военного министра генерала Степанова, желавшим, как он заявил в вызове,
переговорить со мною по приказанию военного министра.

***
Когда я прибыл к аппарату, он передал мне, что военный министр, равно как и сам Верховный правитель, чрезвычайно недовольны работой военной газеты «Русская армия», составлявшей как бы военно-просветительский орган правительства Колчака, и генерал Степанов
предлагает мне для поднятия значения газеты и влияния ее принять
должность ее редактора. Признаюсь, ни одно из назначений, до сих пор
мне предлагавшихся, не изумляло меня более, чем только что мне предложенное. В нем я усмотрел не только непонимание людей, их способностей и склонностей, а следовательно, и того, чем они могут быть полезны, но и, до известной степени, недоброжелательство ко мне, явившееся,
конечно, как результат нашей размолвки, происшедшей во время ­моего
последнего приезда в Омск. Действительно, помимо отсутствия у меня
какой бы то ни было склонности к редакторству современной прессы,
у меня к тому же не было для этого и решительно никакого опыта, который весьма важен в подобном практическом и своеобразном деле. Кроме
того, это назначение после высоких служебных постов, ранее предлагавшихся мне, было самым малым и совершенно не соответствующим всей
моей предшествующей службе, так как до меня эту должность занимал
обыкновенный штаб-офицер, не имевший даже высшего образования,
а теперь думали назначить генерала, профессора академии и по своей специальности могущего быть гораздо более полезным во многом другом.
Ввиду этого я отвечал адъютанту военного министра, что хотя
я и много сотрудничал в журналах и газетах, но редакторством никогда не занимался, опыта в этом деле не имею никакого и успеха поэтому
ожидать не могу. На это адъютант, переговорив с министром, ответил
мне о категорическом желании Степанова, чтобы я принял это назначение и выехал в ближайшем будущем в Омск. Делать было нечего, желание было передано почти в форме приказания, и я как военнослужащий
должен был повиноваться.

782

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Однако простой случайности было суждено все-таки помешать
моему назначению на это в высшей степени не соответствующее и даже
несколько обидное для меня место. Тем не менее в то время я через несколько дней выехал окончательно в Омск с тем, чтобы в Томск возвратиться уже только один раз по службе и лишь на время.

***
Пока я ехал из Томска в Омск, в последнем произошло событие,
которое отозвалось и на моей судьбе лично, и имело вообще в истории движения Колчака довольно большое значение. Дело в том, что уже упомянутые разногласия между начальником штаба Верховного главнокомандующего и правителя генералом Лебедевым и Степановым дошли до такой
степени, что совместное и весьма тесное сотрудничество, требовавшееся
по самой сути дела, между этими двумя лицами стало совершенно невозможным, и адмиралу Колчаку предстояло неизбежно расстаться с одним
из этих лиц, дабы сохранить другое. Весь вопрос был в том, кем из своих
ближайших сотрудников пожертвует скорее Верховный правитель.
Последний, видимо, признавая первого из них более необходимым для успеха дела, чем второго, и вообще отдавая первенствующее
значение ведению операций перед работой тыла, решил пожертвовать
военным министром, и генерал Степанов был освобожден от должности, им занимаемой, а генерал Лебедев остался на своем посту. Чтобы
уходу военного министра придать более мягкий оттенок, он получил
какую-то командировку в Европу, причем был довольно хорошо обеспечен средствами и ко времени моего прибытия в Омск уже уехал оттуда
во Владивосток для дальнейшего следования в Европу.
Уход Степанова, в частности для меня, имел то значение, что
назначение на не подходящий для меня и несимпатичный в то время
пост редактора газеты «Русская армия» вовсе уже не имело той остроты,
и я имел время осмотреться в Омске и согласиться на более подходящее
для меня назначение.

***
Тотчас по прибытии в Омск я направился в Ставку с целью, прежде всего, повидать генерала Леонова, который, как дежурный генерал,
ведал всем личным составом Ставки и назначениями на все должности,
а потому уже, очевидно, знал о моей кандидатуре на должность редакто-

783

Глава  I II

ра газеты «Русская армия» и о том, что назначение это совершенно меня не устраивало.
Действительно, тотчас же по свидании с ним мне стало ясно, что
с уходом генерала Степанова с должности военного министра назначение
меня на это совершенно не отвечавшее ни моему положению, ни моим
знаниям и склонностям место отменено, и он от имени начальника штаба главнокомандующего предлагает мне занять место генерала для поручений при Верховном правителе и Верховном главнокомандующем. Место это, по своему положению, равнялось должности командира корпуса,
а затем его предполагалось приравнять даже к должности командующего
армией, и таким образом, было вполне соответствующим и моему чину,
и моему званию. Кроме того, Леонов предупредил меня, что поручения,
которые мне будут даваться, будут исходить лишь от самого Колчака, которому только я и буду подчинен. На мой вопрос о характере работы при
выполнении этих поручений он объяснил мне, что должность, мне предлагаемая, полагается, с­ обственно, при Верховном главнокомандующем,
а при Верховном правителе таковой не положено, но так как Колчак сам
совмещал в себе оба эти высоких звания, то он не делает разницы в поручениях, и хотя последние будут мне даваться главным образом военного
характера и будут состоять по преимуществу в разрешении различных
стратегических и военно-административных вопросов, но не исключаются и поручения чисто административного, гражданского характера.
Все это, вместе взятое, вполне меня удовлетворило, заинтересовало, да и отвечало моим стремлениям и склонностям, почему я тут же
дал свое принципиальное согласие на занятие этой должности. Нужно отметить, что меня при этом особенно привлекало, с одной стороны,
то обстоятельство, что на новом месте у меня не должно было быть никакого начальства, кроме самого Колчака, а с другой стороны, что моя служба должна была протекать непосредственно при нем и мне предстояло
работать в непосредственном с ним общении. Таким образом, я мог близко увидеть и узнать этого симпатичного и интересного человека, на стороне которого в то время были все симпатии и всеобщее сочувствие.
Затем генерал Леонов предупредил меня, что после назначения, ввиду вероятности поручения от Верховного правителя к разным
министрам, мне необходимо будет сделать и всем министрам визиты и познакомиться с ними. Пока же в ожидании назначения он просил пройти к начальнику штаба главнокомандующего и к 1-му генералквартирмейстеру генералу Бурлину I.
I

Бурлин Петр Гаврилович (30.07.1879–10.02.1954) — г​ енерал-майор (с 20.08.1918).
Весной 1919 г. временно исполняющий должность начальника штаба Ставки.

784

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Эти визиты дали мне возможность ознакомиться с организацией Ставки, ее главнейшими действующими лицами и ее работой. Штаб
Колчака помещался уже не в Общественном собрании города Омска, как
раньше, а в большом четырехэтажном здании правления Омской железной дороги, расположенном на высоком берегу Иртыша против станции железнодорожной ветви, соединяющей станцию Омск с городом
того же названия, так как город Омск лежит не на самом Сибирском железнодорожном пути, а в двух верстах от него и соединяется с ним особой ветвью железной дороги, идущей вдоль реки Иртыша.
В этом здании первые два этажа были заняты Ставкой, а верхние два — М
​ инистерством путей сообщения. Между зданием и станцией железнодорожной ветви находилась довольно обширная площадь,
еще в последний мой приезд в Омск бывшая почти пустой и покрытая
пылью в сухое, а грязью в дождливое время. Теперь площади этой совершенно не было видно, так как на ней в несколько рядов были проложены рельсы, соединявшиеся с рельсами ветви, на которых стояли в большом количестве вагоны. Это были вагоны разных лиц Ставки, Военного
министерства и Министерства путей сообщения, иностранных военных миссий и просто вагоны, предназначенные служить для жительства различных лиц военного и гражданского ведомства, прибывающих
в Омск и не имеющих квартир в городе.
Это объясняется тем, что Омск хотя и занимает довольно большое пространство, но был чрезвычайно переполнен населением, ибо
к его основному населению прибавилась масса беженцев из Европейской России, масса служащих в различных, довольно многочисленных,
как уже сказано, министерствах и учреждениях, много войсковых частей, всякого рода канцелярий, складов и пр. Вследствие этого все гостиницы были реквизированы и заняты постоянными жильцами, преимущественно из состава служащих, даже свободных квартир в городе
найти было совершенно невозможно. Говорили, что население Омска
в то время более чем утроилось по сравнению с населением его в мирное время.
Весь этот городок из вагонов кипел жизнью, в него поминутно
въезжали и из него выезжали автомобили и экипажи, в некоторых местах около него ходили часовые, ко многим из вагонов были протянуты телефонные проволоки. Большинство старших чинов Ставки имели
свои собственные салон-вагоны или вагоны, переделанные из обыкновенных в обитаемые, снабженные кухнями, и, за неимением квартир
­ омощник начальника штаба Ставки с правами заместителя начальника штаба
П
(23.05.1919).

785

Глава  I II

в городе, жили в них постоянно со своими семьями. Это, конечно, отнимало довольно большое количество вагонов от пассажирского движения, но было, к сожалению, неизбежным злом ввиду упомянутого уже
квартирного кризиса в Омске.
От вагонного городка в здание Ставки все время двигались офицеры, военные чиновники и писари с пакетами и бумагами, и видно было, что работа в Ставке идет весьма большая. В вестибюле здания
стояли часовые, но сразу же поражало, что они никого не останавливали
и все прямо проходили наверх, что было тем более странным, что и далее нигде и никого не опрашивали, и, следовательно, внутрь помещений, где шло управление операциями и решались подчас секретные вопросы, мог проникнуть всякий, и, таким образом, для шпионажа были
широко открыты двери.

***
В Ставке я немедленно же постарался увидеть своих академических товарищей, уже ранее привлеченных туда на разные места, и они
посвятили меня более подробно в организацию штаба Колчака и ее работу. Во главе Ставки стоял, как уже неоднократно упомянуто, генерал
Лебедев, бывший правой рукой Верховного правителя по ведению операций, а отчасти и по всем военным вопросам, и в то же время, как говорили, имевший у Колчака большую силу.
Он прибыл в Сибирь с юга России из армии генерала Деникина
для поддержания связи между двумя противобольшевистскими армиями, но был назначен, по выбору самого Колчака, на важный пост главного руководителя стратегической работы Сибирской армии. Он был
совершенно еще молодой человек и офицер, окончивший академию Генерального штаба незадолго до начала Великой войны и подвизавшийся на ней в чине капитана Генерального штаба. На войне он получил
орден Св. Георгия, но, конечно, не мог обладать достаточным опытом
в штабной службе для управления операциями на фронте хотя и небольшой, но все-таки армии. Но главное, вследствие своей молодости
и неопытности, он не мог разобраться в сложных и трудных, чисто государственных вопросах организации снабжений, и без того требующих громадного опыта и знаний, а в специальных и далеко не легких
условиях работы Сибирской армии — ​в особенности. Это был храбрый
и работоспособный офицер Генерального штаба, но вознесенный судьбой на должность громадной важности и ответственности, совершенно не соответствовавших ни его возрасту, ни его опыту. В политическом

786

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

­ тношении он принадлежал к крайнему правому течению и в этом ото
ношении сходился с генералом Ивановым-Риновым, с которым, как
уже сказано, свергал Директорию и расправлялся с эсерами. При свидании моем с ним он был чрезвычайно любезен и вообще произвел весьма
симпатичное впечатление.
Его непосредственными помощниками и сотрудниками являлись три генерал-квартирмейстера, или помощника начальника штаба.
Первым был генерал Бурлин, также чрезвычайно молодой офицер и тем
более генерал и по типу — в
​ есьма близко подходивший к генералу Лебедеву. Он был родом из казаков и выделился и стал известен Колчаку тем,
что принимал видное участие в свержении большевиков во Владивостоке. Бурлин был главным помощником Лебедева по оперативной части
и, в сущности, единственным генерал-квартирмейстером в настоящем
значении этого слова. Другие два помощника начальника штаба — ​2-й
и 3-й генерал-квартирмейстеры I, мои товарищи по академии, генерал
Рябиков и полковник Антонович, — б
​ ыли назначены позже и должны
​ ргабыли ведать: первый — р
​ азведкой и контрразведкой II, а второй — о
низационными вопросами, разрешаемыми в Ставке, и согласованием
решения их с Военным министерством III. В этом отношении роль последнего была особенно трудной, так как, как уже сказано, между Ставкой
и Военным министерством все время шли несогласия и трения, и ему
приходилось тратить массу сил и времени на улаживание этих трений
и недоразумений.
Во всяком случае, уже изложенная организация верха штаба
главнокомандующего поражала своим грандиозным масштабом и тяжеловесностью, прежде всего, выражавшейся в создании должности
трех помощников начальника штаба, тогда как во всех армиях всегда
таковым является лишь единственный генерал-квартирмейстер, который и есть лицо, помогающее начальнику штаба в его стратегической
работе и замещающее его при его отсутствии. В особенности было характерным учреждение должности специального помощника для разработки организационных вопросов. Дело в том, что последние вопросы
при нормально сложившейся организации армии всегда находятся в ведении тыловых учреждений, то есть Военного министерства, так как
на театре военных действий, при ведении операций, нет времени заниI
II

III

Оба заняли эти должности 28.05.1919.
В сфере компетенции 2-го генерал-квартирмейстера были разведка и контрразведка, агентура, печать.
В сфере компетенции 3-го генерал-квартирмейстера были мобилизация, уставы, организационные вопросы, ремонт конницы, санитарно-эвакуационные
мероприятия, комплектование, производства, награды, переводы, назначения.

787

Глава  I II

маться вопросами организации армии, но, как уже сказано, в Сибири обстоятельства сложились так, что тыл был не в ладах со Ставкой, а потому и было принято компромиссное решение, что вопросы организации
будут решаться якобы совместно Ставкой с Военным министерством,
а так как начальник штаба, то есть Ставки, имел у Верховного правителя, как уже сказано, большее значение, чем военный министр, то и была создана такая должность в Ставке, которая давала бы возможность
решать организационные вопросы по-своему. Другими словами, Ставка
попросту узурпировала себе часть, и притом весьма важную, функций
Военного министерства. Это было далеко не на пользу делу управления
и отягощало всю систему Ставки, бывшую и без того весьма громоздкой,
а в то же время делало работу Военного министерства далеко не полной
и урезанной в самой главной ее части. Чтобы окончательно выяснить
устройство верха штаба главнокомандующего, следует упомянуть еще
о четвертом лице, равноправном с помощниками начальника штаба, существующем во всех армиях и играющем весьма важную роль в вопросах сосредоточения, перегруппировок армии, в ее снабжении, равно как
и в вопросах эвакуации из армии больных и раненых, а именно о начальнике военных сообщений.
Должность эта, конечно, была безусловно необходимой, но выбор лица для ее замещения должен был быть, несомненно, иной. Это
место занимал один из преподавателей нашей академии, выделенный с другими еще в Самаре в распоряжение Самарского правительства, полковник Касаткин I. Это был также еще совершенно молодой
­человек, ­участвовавший в Великой войне в чине капитана и, что самое
главное, никогда не имевший дела со службой железных дорог, а попавший на это место в Самаре только потому, что там не было вообще
работников и приходилось брать для замещения тех или иных должностей не специалистов, а кого придется. Но в Сибири, где в это время
было уже много специалистов, знакомых со службой военных сообщений, присутствие на этой должности человека хотя и весьма симпатичного, добросовестного и работоспособного, но совершенно незнакомого с порученным ему делом было, по крайней мере, легкомысленным.
И результаты впоследствии сказались весьма печальные. В разгар решительных операций Сибирской армии, когда уже, увы, стала чувствоваться неудача, полковник Касаткин был предан суду за целый ряд крупных
злоупотреблений, совершенных в его ведомстве разными подчиненныI

Касаткин Василий Николаевич (20.12.1885–31.03.1963) — ​полковник (с 1916), генерал-майор (с 20.04.1919). Главный начальник военных сообщений при Верховном главнокомандующем (до 12.08.1919).

788

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ми ему лицами, но злоупотреблений, которые предотвратить он и заметить не мог по слабому знакомству с порученным ему делом, и хотя
сам он был, безусловно, чист и судом впоследствии, если не ошибаюсь,
оправдан, но оказался виновным в бездействии власти, то есть не отвечающим своему назначению и, несомненно, принесшим делу большой
вред I.
Видя подобных руководителей на высших местах штаба главнокомандующего, невольно закрадывалось сомнение в успешности общего хода дела и напрашивалось объяснение внезапной остановки армии Колчака, остановки, на первый взгляд необъяснимой и грозившей
обратиться в действительности в общую неудачу Колчака.
Что касается остальных, уже низших служащих в Ставке, то они
остались те же, что были и в предшествовавший мой приезд в Омск, то
есть не вполне подготовленные ученики нашей академии, оторванные
от нее и призванные в штабы и управления, офицеры, командированные из строя и большей частью уклонявшиеся от службы на фронте,
и различного рода искатели приключений, преследовавшие большей
частью свои личные цели. Но что было еще хуже, это то, что Ставка, еще
и в предшествовавший мой приезд поражавшая своими большими размерами, с тех пор не уменьшилась, а еще более увеличилась, что было
прямым результатом громоздкой организации верха штаба, и доходила, если не ошибаюсь, до нескольких сот человек офицеров, чиновников и писарей.

I

Генерал В. Н. Касаткин был предан военно-полевому суду (приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего и военного министра № 887
от 28.08.1919) за то, что «состоя в должности главного начальника военных
сообщений при Верховном главнокомандующем, получив в мае месяце с. г.
от служащего в комендатуре ст. Омск поручика Еськова официальный доклад
о вышеуказанных случаях злоупотребления (использование железной дороги
с санкции коменданта станции Омск и начальника станции для частных нужд,
взятки. — ​Примеч. сост.), а равно сведения и от других лиц, будучи обязан по занимаемой должности и имея возможность принять немедленные меры к расследованию и пресечению таковых злоупотреблений, он, генерал-майор Касаткин, никаких мер не принял, вследствие чего таковые злоупотребления были
обнаружены и расследованы лишь при возбуждении настоящего дела». Лишен
некоторых прав и преимуществ по службе и приговорен к заключению в крепости на год и четыре месяца с исключением с военной службы, но по резолюции
Верховного правителя адмирала А. В. Колчака «генерал-майору Касаткину, ввиду безукоризненной предшествовавшей его служебной деятельности и заслуг
в деле июльской эвакуации фронта, заменяю определенное судом наказание
заключением в крепости на шесть месяцев без исключения из службы и с отложением приведения этого наказания в исполнение до окончания войны»
(02.09.1919).

789

Глава  I II

***
Организация тыловых военных учреждений Сибирской армии
хотя и страдала общей, присущей всему правительственному аппарату
Колчака, несоразмерной величиной и тяжеловесностью, порождавшей,
естественно, крайнюю централизацию и бюрократизм, но подбор в ней
высших лиц ко времени моего прибытия в Омск гораздо более соответствовал возложенным на них задачам.
С уходом с должности военного министра генерала Степанова
на его место был назначен генерал барон Будберг. Это был уже не молодой
офицер Генерального штаба, но, однако, обладавший еще полными силами для выполнения возложенных на него обязанностей. Он долго служил
в Сибири и прекрасно знал этот край, был весьма даровитым человеком
и опытным администратором. Характера был крайне прямого и независимого, что вредило ему в сложных и запутанных условиях Сибирской армии и не позволяло идти ни на какие компромиссы, которыми, к сожалению, была пропитана вся атмосфера. Он ревниво о
­ берегал порученное ему
дело от каких бы то ни было вторжений и имел все данные, чтобы поставить всю военную систему Сибири на надлежащую высоту, но, как увидим далее, непрерывно встречался с вторжением в его компетенцию Ставки и совершенно не разделял ее скорых и большей частью непродуманных
организационных мероприятий и решений. Его обвиняли впоследствии
в неуживчивом характере, якобы мешавшем совместной работе, но казавшаяся неуживчивость была лишь щепетильной служебной честностью
и добросовестностью, соединявшимися, как уже сказано, с прямотой.

***
Помощником его по части снабжения армии состоял преподаватель академии, вызванный в Омск еще осенью, генерал Сурин. Это
был специализировавшийся на своем деле еще во время Великой войны
человек, большой знаток этого дела, неутомимый и аккуратный работник, но, так же как и Будберг, ревниво относившийся к своей специальности и бывший принципиальным врагом всяких импровизаций и необоснованных решений. Ему, как и военному министру, приходилось
вести непрерывную войну с легкомысленным решением первостепенных, государственно важных организационных и хозяйственных вопросов, в большинстве случаев, к сожалению, оставаться побежденным
и стяжать себе ничем не заслуженную репутацию методика и педанта,
не понимающего якобы требований жизни и данного момента.

790

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Через несколько дней при моей беседе порознь с этими двумя почтенными и знающими работниками они не скрыли от меня, что
остановка армии после ряда столь крупных и быстро следовавших один
за другим успехов происходит от крайне легкомысленного, едва ли
не доходящего до пределов злого умысла, отношения Ставки к серьезнейшим вопросам стратегии, администрации и тыла, и с крайним сожалением высказали свои опасения в дальнейшем еще бóльших осложнений и неудач, которые могут испортить все дело. Тяжело было слушать
эти мнения, и хотелось верить, что в них много пессимизма, навеянного
тяжелыми условиями работы, ее неудовлетворенностью, тыловыми настроениями и т. д., но уже скоро суровая действительность своими пророческими намеками стала подтверждать многое из слышанного мною,
а многое вскоре мне пришлось увидеть и самому.
Однако в то время еще многое, если не все, было вполне поправимо, стоило лишь серьезно заняться организацией дела, подобрать соответствующих работников и положить в основу всего дела справедливость и беспристрастие, отнюдь не увлекаясь партийными спорами
и счетами и раз навсегда усвоив себе, что, во‑первых, полного возврата
к старому нет и быть не может, а во‑вторых, что история никогда не повторяется буквально в тех же формах.

***
Между тем на первых же порах моего пребывания в этот раз
в Омске при одном из посещений мною Ставки мне пришлось убедиться совершенно случайно в глубоком непонимании руководителями этого важного учреждения как настроения народных масс, так и в узко политическом их направлении, граничащем с противогосударственными
мероприятиями.
Я снова зашел к генералу Леонову, чтобы осведомиться о своем
назначении, и при входе в его кабинет увидел выходящих из него несколько человек в статском платье, оказавшихся, по наведенной мною
справке, членами бывшей Сибирской думы, людьми, в политическом
отношении ничем не запятнанными, чем и объяснялось, что они, хотя
и принадлежали почти все к партии эсеров, несмотря на суровую расправу с последними при свержении Директории, тем не менее все гуляли на свободе. Я обратился с вопросом к дежурному офицеру: не знает ли
он цели посещения этими лицами дежурного генерала штаба главнокомандующего, но он ответил, что знает лишь то, что они приходили с какой-то просьбой к генералу Леонову, так как их не принял начальник

791

Глава  I II

штаба, но, в чем заключается эта просьба, он не знает. Однако, как бы
желая осветить мне своими взглядами существующее в Ставке настроение, он прибавил: «Да, впрочем, в чем бы ни заключалась просьба этой
св…, ответ у нас им будет один, так как для нас социалист и большевик — ​синонимы».
Я, по правде сказать, удивился подобным мнениям в стенах
учреждения, призванного решать в эту минуту почти сплошь государственные вопросы, не придал им, однако же, серьезного значения, всецело относя их к молодости и политической незрелости беседовавшего со мною офицера, к тому же производившего и вообще впечатление
весьма недалекого человека, и вошел в кабинет генерала Леонова.
Переговорив с ним о моих личных делах и узнав, что указ Верховного правителя о моем назначении генералом для поручений при
нем состоится на днях, и приглашенный посидеть и побеседовать еще,
я обратился уже к самому дежурному генералу с тем же вопросом о цели
посещения вышедших передо мною от него депутатов.
— Да это все эсеры из уцелевших, — ​сказал он, — ​приходят
к нам с разными просьбами и запросами, все еще хочется играть в парламент. Они забывают, что теперь власть в одних, но крепких руках, которые ее без боя не выпустят.
Я заинтересовался еще более и просил разъяснить мне, с какой же просьбой в данном случае приходили сибирские депутаты.
— Видишь ли, — ​отвечал мне Леонов, — ​они приходили уже
к генералу Лебедеву с этой же просьбой, но [тот] их попросту не принял,
так они пришли ко мне, думая, что я могу воздействовать на него, тем более что не знают, что Верховный правитель также не принял бы их, а может быть, поступил бы и еще того покруче. Дело в том, что с самой осени
по всей Сибири началось какое-то странное стремление поступать добровольцами в армию, что является тем более странным, что все равно по наборам пойдет в ряды армии все население, способное носить оружие. Между тем начальник штаба, зная, что движение это организовано главным
образом сибирскими кооперативами, имеющими в стране огромное
влияние, но переполненными социалистами, опасается, что этим путем
проникнут в армию революционные элементы, и решил принципиально остановить это движение и комплектовать армию исключительно путем наборов, то есть путем всеобщей воинской повинности.
Я был крайне удивлен этим объяснением моего товарища, тем
более что считал его за человека весьма неглупого, и мне стало ясно, что
в его речи всецело отражается подчиненный, усвоивший или, по крайней мере, старающийся показать, что он усвоил мысли и взгляды своего
начальника.

792

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Я отвечал, что решительно не могу понять, почему Лебедев считает стремление поступать добровольцами странным, тогда как, по моему
убеждению, оно является весьма характерным и крайне отрадным явлением, показывающим то воодушевление, которое охватило сибирское население для борьбы с большевиками и которым, наоборот, надо всеми
силами пользоваться, усиливая его, ибо для всякого общественного движения нужно, конечно, прежде всего, сочувствие и поддержка общества.
Я не мог понять также и боязни начальника штаба главнокомандующего, что путем добровольческого прилива в армию проникнут
революционные элементы, так как при предполагавшемся комплектовании армии исключительно путем набора все равно те же элементы
попадут в войска, но с той разницей, что попадут не добровольно, а вынужденно, и, следовательно, если уже они будут настроены революционно, то это настроение скорее разовьется в них на почве вынужденной
службы, чем добровольной.
Я возразил, что хотя сибирские кооперативы и включают в число своих работников, действительно, многих представителей социалистических партий, и главным образом социалистов-революционеров,
но именно потому, что они имеют в ст[р]ане весьма большое влияние,
надо было дать им возможность поднять общественное настроение
на борьбу против большевиков, а не останавливать его и задерживать.
Набор — к
​ ак исключительный способ комплектования армии
в условиях гражданской войны — ​я считал, наоборот, наименее удачным способом комплектования — ​как принудительный и потому вызывающий, скорее, неудовольствие и дающий менее сознательный
элемент для той борьбы, которая именно требовала, прежде всего, сознательности от бойца.
Леонов возражал мне, не совсем, впрочем, с твердым убеждением, еще раз подтвердившим мне, что он передает не свои мысли, что
участие Директории и членов Учредительного собрания в первый период борьбы и создания армии привело лишь к ее брожению и началу даже разложения и что этот опыт решено было не повторять, а целиком
вернуться к старому порядку устройства и пополнения армии, который
при твердой власти один лишь будто бы даст благие результаты.
— Вообще, — ​добавил он, — е​ сть определенная тенденция обходиться вовсе без помощи общественности, ибо у нас, к сожалению, общественность всегда соединяется, прежде всего, с демагогией и неразлучным с последней расколом.
Эти аргументы уже совершенно убедили меня в ошибочности
того пути, на который стали высшие военные власти в Сибирской армии и, по-видимому, под их влиянием и сам адмирал Колчак.

793

Глава  I II

— Как же вести столь серьезное общественное движение, как
то, которое начато, движение, требующее полного напряжения всех сил
и слоев общества, без помощи и поддержки общественности? — н
​ е мог
не проговорить я, глубоко опечаленный услышанным мною.
— Таков взгляд генерала Лебедева, — ​отвечал мне мой товарищ
и собеседник, — ​и нужно сказать, — ​добавил он, — ​что до известной
степени он, может быть, и прав. Все, что ты говоришь, верно, но только
не для нас, не для России. Мы не привыкли к общественности, не умеем
пользоваться ею и привыкли к руководству свыше во всем.
Хотя я и возразил на это, что едва ли это так и что дело сильной власти в том и заключается, чтобы направлять и поддерживать общественные силы, а не парализовать их, но я понимал, что возражения
мои не принесут пользы, как потому, что мой собеседник был, видимо,
лишь слепым исполнителем чужой воли и мыслей, так и потому, что
высказанные им убеждения, по-видимому, составляли краеугольный
камень всей системы, принятой если не во всем правительственном аппарате, то во всяком случае в деле устройства и управления армией I.
Я поинтересовался только узнать, какова же была просьба только
что вышедших от дежурного генерала депутатов и какой ответ он дал им.
— Они приходили просить доложить Верховному правителю
и начальнику его штаба свою просьбу, чтобы добровольческое движение
было поддержано, заверяли в его полной политической безопасности
и обещали приложить все усилия, чтобы оно носило надежный и организованный характер. Но у нас им не верят, и потому я передал им
почти дословно слова, сказанные мне Лебедевым, что в услугах общественности власть не нуждается и сама справится с выпавшими на нее
задачами.
Я уже не возражал, чувствуя полную бесполезность возражений, но во мне зашевелилось на этот раз серьезное опасение за все предприятие при такой программе действий. Для меня почти стало ясным,
что руководители армии считают, что все остается по-старому и что
управлять надо на старый лад. А в этом я не видел залога успеха, в особенности при упомянутом уже мною общем, весьма более высоком, чем
в Европейской России, уровне развития народных масс Сибири.
Как жестоко и в то же время и наглядно впоследствии ход событий подтвердил правильность моих тогдашних соображений. Это случилось много позже, когда дела Сибирской армии уже пошатнулись и в воздухе стала чувствоваться уже назревающая катастрофа, а генерал Лебедев

I

В тексте — ​армии.

794

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

уже не был начальником штаба Колчака. В армии дал себя чувствовать
во всей полноте недостаток людей и обозначилось почти всеобщее разочарование в успехе дела и отсутствие воодушевления, и сам Верховный
правитель попытался поднять добровольческое движение, на которое
возлагал на этот раз большие надежды. Однако первоначальные военные
успехи, вызвавшие когда-то добровольческий порыв, уже прошли, и начались неудачи; а период неудач вообще едва ли способен поднять общественное настроение. С другой стороны, общий ход внутренней политики Колчака уже, до известной степени, оттолкнул от него сочувствие
народных масс и сибирского общества, и движение дало очень мало добровольцев. Было уже поздно!
Выйдя от генерала Леонова, я решил зайти и к другим товарищам моим по академии, уже раньше призванным на службу в Омск,
а именно к генералу Рябикову и полковникам Антоновичу и Касаткину.
Первый из них, бывший, как уже сказано, 2-м генерал-квартирмейстером, ведавшим разведкой и контрразведкой I, произвел
на меня впечатление человека, всецело поглощенного порученным ему
делом, которое он к тому же прекрасно знал. Он непрерывно принимал
доклады подчиненных, много писал сам, но и в части, ему порученной,
от меня не ускользнуло общее вообще всему штабу главнокомандующего стремление придать всему делу неестественно большой, сравнительно с силой Сибирской армии, масштаб организации и работы. Такой аппарат был впору для разведывательной части русской армии во время
Великой войны, а отнюдь не для гражданской войны с малыми силами
и своеобразным способом ведения военных действий.
Что касается полковника Антоновича, то он, как помощник начальника штаба по вопросам организации, сразу же стал жаловаться
на трудность его положения, на стремление решать все организационные вопросы исключительно под углом зрения Ставки и, следовательно,
зачастую, если не всегда, вразрез с тем, как предполагало Военное министерство, на вызываемые этим трения, разногласия и порчу отношений,
немедленно, конечно, отзывавшиеся на успехе самого дела.
Характернее всего было то, что он сам, как 3-й генерал-квартирмейстер, принадлежа к составу служащих в Ставке, тем не менее
признавал, что при большинстве разногласий между штабом главнокомандующего и Военным министерством справедливость была обыкновенно на стороне последнего, что и было тем понятнее, что там были

I

В тексте — р
​ азведку и контрразведку.

795

Глава  I II

такие серьезные и знающие работники, как уже упомянутые генералы
барон Будберг и Сурин.
Наконец, начальник военных сообщений полковник Касаткин
был буквально завален своим делом и сразу же стал жаловаться на недостаток средств для обслуживания армии и в особенности на недостаток локомотивов и подвижного состав. Последнее, впрочем, было и немудрено, так как помимо вообще недостаточного количества паровозов
и вагонов на Сибирь значительное число их было занято для жилья иностранными контингентами и разного рода служащими лицами на Сибирском железнодорожном пути, что вызывалось перегрузкой населения Сибири и трудностью поэтому найти квартиры всюду вообще,
а в Омске в особенности.
В смысле добросовестности исполнения своих трудных и важных обязанностей, начальник военных сообщений произвел на меня
наилучшее впечатление, и мне было досадно, что ему только недоставало опытности в специальном и сложном деле.

***
Через несколько дней состоялся указ Верховного правителя
о моем назначении генералом для поручений при нем, и я сам начал
службу у Колчака в роли его ближайшего сотрудника.

796

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Глава IV
Представление Колчаку и его слова мне. Совет министров. Его важнейшие деятели.
Канцелярия Совета министров. Личный обиход Колчака. Секретари и адъютанты. Слухи о неладах между крупными лицами армии. Первое поручение Верховного правителя. Генерал Дитерихс. Генерал Гайда. Расследование комиссии. Решение ее. Вечер у Верховного правителя. Реквизиции и их результаты. Внутренние фронты. Командировка
в Томск, Иркутск и Новониколаевск. Генерал Нокс. Большевики в Томске и его окрестностях. Охрана Сибирского пути. Станция Тайшет. Возвращение в Омск

На другой же день после указа Верховного правителя о моем назначении я утром, в приемные часы, был уже в его доме, чтобы представиться по случаю назначения и получить необходимые указания об исполнении моей должности.
Хотя было уже около 10 часов утра, но прием еще не начинался, так как адмирал еще только что вставал, что было, впрочем, неудивительно, ибо он ночью долго занимался делами, а кроме того, как уже
упомянуто, страдал бессонницей и нередко засыпал лишь в 3 или 4 часа.
В приемном зале, однако, кроме меня был только какой-то полковник в форме Забайкальского казачьего войска, уже дожидавшийся
приема ранее меня. Адъютантская комната на этот раз также была пуста, и в ней был лишь дежурный адъютант — ​лейтенант флота, записавший мой чин и фамилию и, услышав, что я являюсь генералом для поручений при Верховном правителе, в свою очередь, представившийся мне.
Ждать пришлось, впрочем, недолго, так как ровно в десять часов
двери в залу растворились и через зал прошел в свой кабинет Колчак, любезно ответив на поклон мой и адъютанта, но, заметив казачьего полковника и, видимо, узнав его, нахмурившись.
Адъютант вошел за адмиралом в кабинет и вскоре пригласил
туда полковника, который и скрылся за дверью. Я обратился к адъютан-

797

Глава  I V

ту с вопросом: кто был этот полковник — ​и получил ответ, что это представитель атамана Семенова при Верховном правителе, вызванный для
дачи объяснений по целому ряду произвольных и совершенно не согласующихся со взглядами Колчака действий атамана, за которые последний уже неоднократно получал выговоры, но тем не менее продолжает
распоряжаться в Забайкалье совершенно самовластно.
— Атаман Семенов, — п
​ рибавил адъютант, — х
​ отя и признал над
собою власть Верховного правителя, но все время продолжает не слушаться. И вот каждый раз у нас производятся такие разносы, для которых, кажется, и существует только этот полковник. — ​Тут он назвал его фамилию.
— Впрочем, эти разносы действуют мало, и Семенов продолжает свою политику, зная, что он, в своем роде, неуязвим, — ​прибавил мой
собеседник.
— Позвольте, — в
​ озразил я, — к
​ ак же неуязвим? Раз — н
​ еповиновение, другой раз — ​неповиновение, можно и отрешить от должности
и даже предать суду.
— Нет, ваше превосходительство, в этих условиях это очень трудно, чтобы не сказать невозможно. Семенов чрезвычайно популярен среди всех сибирских казаков, а своих забайкальских в особенности, и они
не выдадут его. Да к тому же атамана поддерживают японцы и, как приходилось слышать, даже субсидируют его деньгами. При таких условиях давать делу резкий оборот не приходится, — ​получил я в ответ и скоро лично убедился, что были возможны, действительно, лишь словесные
нагоняи атаманскому представителю, и больше ничего.
В кабинете Верховного правителя сначала были слышны два говоривших голоса, из которых один говорил все громче и громче и, наконец, начал почти кричать, причем другой голос почти замолчал. Крик
усилился до весьма сильной степени, и беседовавший со мною адъютант
многозначительно мне подмигнул.
— Адмирал — ​чрезвычайно добрый человек, но когда сильно
рассердится, то почти не помнит себя, — ​сказал он, — ​в таких случаях
бывает, что летят на пол и стакан с чаем, и чернильница.
Вскоре дверь из кабинета отворилась и из нее быстро вышел
атаманский представитель, чрезвычайно смущенный и красный как
рак, и, конфузливо мне поклонившись, прошел в адъютантскую комнату. Адъютант вошел в кабинет и остался некоторое время там, но дольше, чем нужно было, чтобы доложить Колчаку обо мне. Вскоре причина
разъяснилась, и когда я вошел и поклонился, Колчак обратился к адъютанту и при мне отдал ему следующее приказание:
— И пожалуйста, впредь, чтобы генерал, как состоящий при мне,
был всегда принимаем не в очередь даже перед другими генералами, за ис-

798

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ключением, конечно, высших начальствующих лиц, — ​сказал Колчак,
и я понял, что он, уже рассерженный на представителя Семенова, еще более
был рассержен тем, что мне пришлось ожидать приема из-за последнего.
Когда я официально представился Верховному правителю, он
пригласил меня сесть и сказал:
— Я очень рад вашему назначению на это место, ибо те отзывы,
которые мне приходилось слышать о вас, дают мне уверенность, что все,
что мною будет поручаться вам, будет выполнено добросовестно, со знанием дела и с присущими вам опытностью и тактом. Вам п
­ ридется
­выполнять поручения не только по военной части, но и по гражданской,
то есть придется бывать у министров, иметь с ними сношения, и потому вам необходимо постепенно познакомиться с ними, для чего сделать
им служебные визиты. Вашу должность считаю важной и серьезной,
особенно в условиях настоящей обстановки, созданной революцией,
большевизмом и последовавшим свержением его. Вы скоро сами убедитесь, как мы бедны в данное время людьми, почему нам и приходится
терпеть даже на высоких постах, не исключая и постов министров, людей, далеко не соответствующих занимаемым ими местам, но это потому, что и их заменить некем. В силу этого надзор за их деятельностью
необходим гораздо больший, чем в условиях нормальной государственной жизни. Но я сам не могу видеть всего, хотя бы по недостатку у меня на это времени, и вот видеть-то вместо меня и будет зачастую вашим
назначением. Вы должны быть моими глазами, и, следовательно, вы будете облечены моим полным доверием. Как лицо, пользующееся таким
доверием, вы имеете право доклада у меня и доступа ко мне в любое время суток, и я прошу вас не стесняться этим и не бояться беспокоить меня. В вашем распоряжении в любую минуту должен быть автомобиль
из моего гаража, о чем вы и передадите начальнику канцелярии Совета министров генералу Мартьянову I, с которым также познакомитесь.
Кстати сказать, где вы живете?
Я отвечал, что живу в вагоне, данном мне и моей семье еще
в Томске, и квартиры не имею по невозможности найти ее так скоро.
— Да, хотя житье в вагонах и отнимает у нас довольно много подвижного состава, — с​ казал Колчак, — ​но это неизбежное зло как результат бедности Омска квартирами и перегрузки его населением. Впрочем,
для вашей должности, пожалуй, более чем какой-либо другой, необходимо иметь свой вагон, так как вам придется часто разъезжать по всей
I

Мартьянов Александр Александрович (1881 — п
​ осле 1926) — г​енерал-майор
флота. Временно исполняющий обязанности директора канцелярии Верховного правителя (1918–1919). Остался в Советской России (1920).

799

Глава  I V

Сибири, и вместо того, чтобы каждый раз занимать место в поезде, вам
будет гораздо проще и спокойнее прицеплять ваш вагон к любому поезду и таким образом не тратить времени на хлопоты и не стеснять пассажиров. Поэтому при предстоящем визите министру путей сообщения
Устругову вы передадите ему мое приказание — с​ делать распоряжение в возможно скорейшее время о переделке вашего вагона из обыкновенного пассажирского в удобный для жилья. Пока же — ​до свидания
и в добрый час.
Адмирал подал мне руку, и я направился уже к выходу, как он
добавил:
— В случае надобности я буду вызывать вас или через Совет министров, или же лично. Поэтому передайте в Ставке мое приказание поставить в ваш вагон телефонный аппарат и соединить с центральной
станцией. Имею честь кланяться.
Я вышел, и нужно сказать, что впечатление от приема было
весьма приятное. Колчак поразил меня своей прямотой, искренностью
и деловитостью и в то же время тронул своим вниманием к лицу, которое он видел своим подчиненным в первый раз. Тронули меня также
и его слова о доверии, при котором несравненно более легкой должна
была быть и совместная с ним работа.

***
Я вышел в адъютантскую комнату и здесь, знакомясь, разговорился с адъютантами и одним из чиновников для поручений — ​Самойловым. Адъютантов у Колчака было немного — ​всего три или четыре
человека, из которых один назначался на сутки дежурным и проводил
день и ночь в адъютантской комнате. В выборе адмиралом себе адъютантов сказался моряк, и половина из них была взята из офицеров флота.
Все это были представительные, дисциплинированные и исполнительные люди, чрезвычайно корректно державшие себя с посторонними
и располагавшие сразу к себе. Ничего собственно адъютантского с присущим ему обыкновенно в прежнее время высокомерием и «неписа­
ной», но «житейской» дисциплиной тут не было.
Чиновник для поручений Самойлов был с высшим юридическим образованием и обратил на себя мое внимание интересом и осведомленностью о событиях на фронте, весьма удивившими меня в устах
статского человека. Я передал адъютантам приказания Верховного правителя и отправился с первым же визитом к председателю Совета министров — ​Вологодскому.

800

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Последний был из коренных жителей города Томска, где был адвокатом, и по своим политическим убеждениям считался эсером. Однако
от социалиста-революционера, по-видимому, в нем осталось весьма мало, и, будучи довольно состоятельным человеком, он был более известен
в Томске как страстный охотник, завсегдатай городского Общественного собрания и большой любитель играть в карты. При сношениях с ним
он был чрезвычайно любезен, отзывчив, но самостоятельного мнения
большей частью не имел, а во всем старался не расходиться с Колчаком,
так что последний, в сущности, и был председателем Совета министров.
Особого портфеля он не имел.
Министром внутренних дел был Пепеляев, брат генерала, сражавшегося на фронте и впоследствии принявшего от генерала Гайда 1-ю I
армию. Принадлежа к партии кадетов, он отличался едва ли не наибольшей работоспособностью из всех министров Колчака и порученное ему
министерство устроил, насколько было возможно по условиям тогдашней сибирской обстановки, весьма удовлетворительно. Особенной широтой государственных взглядов он, по-видимому, не отличался. Незадолго до гибели Колчака он был председателем Совета министров и в этой
роли погиб одновременно с адмиралом, расстрелянный в ­Иркутске.
Министром иностранных дел был совершенно молодой человек,
лишь незадолго до войны окончивший высшее учебное заведение, — С
​ укин. Несмотря на молодость, он являлся типичнейшим дипломатом старого порядка, но отличался от этого типа вполне понятным отсутствием
служебного опыта. Самоуверенность и апломб должны были, по-видимому, заменить ему последний. По-видимому, он в качестве дипломата
считал себя компетентным и в стратегических вопросах, и мне в моей
дальнейшей деятельности генерал-квартирмейстера Верховного главнокомандующего приходилось резко расходиться с ним во взглядах по весьма существенным вопросам, где соприкасались политика со стратегией.
Одной из основных идей его политики была, видимо, идея о необходимости правительству Колчака вести так называемую великодержавную политику, то есть политику, отвечавшую размерам и могуществу прежней
императорской России, между тем как России еще пока не было, а была
поднявшаяся против большевиков Сибирь, и потому самые масштабы
прежнего времени не могли быть применимы. Такая политика не могла дать благих результатов еще и потому, что правительство Колчака, несмотря на поддержку западных держав, еще не было ими признано за великороссийскую власть.

I

Правильно — ​Сибирскую.

801

Глава  I V

Особенно резко мы расходились во взглядах на внешнюю политику правительства Колчака с министром иностранных дел, как увидят
далее читатели, в первый раз, когда генерал Юденич, наступавший с запада I, стоял под Петроградом и просил признания Колчаком самостоятельности Финляндии, за что финляндцы обещали двинуться вместе
с ним на столицу, и последняя была бы, конечно, взята. Я, будучи в то время еще генералом для поручений при Колчаке и не имея случая говорить
об этом по службе с министром иностранных дел, как увидят читатели,
настаивал перед Верховным правителем на немедленном выполнении
требований Финляндии, считая, что самостоятельность последней фактически уже существует, и в то же время будучи глубоко убежден, что
с падением столицы и с нахождением в то же время армии генерала Деникина у Орла, то есть недалеко от Москвы, большевизм будет сломлен.
Министр иностранных дел, по-видимому, верный своей идее старой великодержавной политики России, был против признания самостоятельности Финляндии и имел в этом отношении на адмирала хотя и пагубное, но сильное влияние.
В другой раз наше несхождение во мнениях произошло уже
в бытность мою генерал-квартирмейстером Верховного главнокомандующего, а именно незадолго до катастрофы армии Колчака, когда для
меня, как и для генерала Дитерихса, было ясно, что единственным путем
спасения армии и в сущности всего дела Колчака было отступить в глубину Сибири. Сукин же в числе некоторых других лиц, опираясь на самоуверенный и присущий молодости и непониманию военного дела оптимизм, настаивал на удержании Омска и на этот раз возымел на Колчака
уже роковое влияние.
Министр финансов Михайлов II, также совершенно молодой человек, не имевший, кажется, и тридцати лет от роду, за свою неудачную
деятельность был смещен, и пост его пока был вакантным. Говорили, что
на это место будет назначен один из директоров Шанхайского банка, что
впоследствии и состоялось.
Министр путей сообщения Устругов был уже не молодой человек, с серьезным опытом инженера и железнодорожного администратора, и среди уже упомянутых его сотоварищей выделялся своей наиI

II

С северо-запада. Генерал Н. Н. Юденич руководил Белым движением на северозападе России (май 1919 — ​январь 1920), занимая должности главнокомандующего российскими вооруженными сухопутными и морскими силами в Прибалтийском районе (с 05.06.1919) и командующего Северо-Западной армией
(02.10–28.11.1919).
Михайлов Иван Адрианович (29.12.1891–30.08.1946) — ​министр финансов Временного Сибирского, Временного Всероссийского и Российского правительств.

802

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

большей подготовленностью к занимаемому им месту. При сношениях
с ним он отличался чрезвычайной отзывчивостью ко всем нуждам военного ведомства и полным отсутствием кастовых предрассудков, столь часто присущих, к сожалению, представителям специальных профессий.
Наконец, нельзя не упомянуть про министра торговли и промышленности Третьякова, как также одного из немногих министров правительства Колчака, неизвестного ранее своей деятельностью по соответствующей
занимаемому им месту специальности. Хотя довольно молодой человек, он
был известным представителем промышленного мира и широко и европейски образованным человеком. Кроме того, он, несомненно, обладал широким государственным взглядом и отличным знанием международных
отношений, что и привело к тому, что впоследствии, когда меня уже не было при Колчаке и незадолго до катастрофы последнего, он был назначен
на место Сукина министром иностранных дел и, несомненно, был более соответствующим своему назначению, чем его предшественник. Но крупные
ошибки, сделанные раньше, были уже не поправимы… было уже поздно!
Военным министром был уже упомянутый мною генерал барон
Будберг, вполне отвечавший своему назначению, но сравнительно скоро
покинувший свой пост вследствие своего прямого и не шедшего ни на какие компромиссы характера.
Для полной характеристики Совета министров остается еще
упомянуть, что в правительстве Колчака было и Морское министерство,
что, несомненно, было довольно странным, так как за исключением нескольких небольших судов устаревших типов, находившихся во Владивостоке, и нескольких речных флотилий, в сущности, флота не было.
Но это явление объясняется естественным пристрастием Колчака, как
моряка по специальности, к своей родной стихии — ф
​ лоту. Морским министром был адмирал I Смирнов II, лично известный Верховному правителю по предшествующей службе III и отличившийся в действиях на реке
Каме, где он, как говорили, отличился, прорвавшись под огнем большевистских батарей на соединение с сухопутными войсками, за что и был
награжден Колчаком, без Георгиевской думы, орденом Св. Георгия IV.
I
II

III

IV

Правильно — ​контр-адмирал.
Смирнов Михаил Иванович (18.06.1880–26.08.1940) — ​контр-адмирал (с 20.11.1918).
Управляющий Морским министерством Российского правительства (с 20.11.1918).
М. И. Смирнов и А. В. Колчак вместе служили в Морском Генеральном штабе
до Первой мировой войны и на Черноморском флоте в 1916–1917 гг., затем вместе
выехали в Северо-Американские Соединенные Штаты.
М. И. Смирнов был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени 27.08.1919 «за то,
что, командуя Речной Боевой флотилией, состоящей из 5-ти боевых кораблей,
и прикрывая переправу наших войск через р. р. Белую и Каму у Пьяного Бора,
Николо-Березовки с 28-го мая по 2-е июня 1919 года и обеспечивая эвакуацию

803

Глава  I V

Управляющим делами Совета министров был Гинс I, также довольно молодой человек, вышедший из профессорской среды II, весьма
хорошо знакомый с сибирскими условиями и имевший безусловное доверие у Колчака. Остальные министры ничем не отличались и в большинстве своем были малоизвестные люди, случайно попавшие на занимаемые ими места первостепенной важности и ответственности
и потому совершенно не подготовленные к ним.
Таким образом, в аппарате, с которым Верховному правителю
приходилось вести свою трудную и ответственную работу, за исключением Устругова, барона Будберга и Третьякова, поражало почти полное
отсутствие лиц, сколько-нибудь известных ранее своей деятельностью
по соответствующей специальности, а также довольно большое количество людей чрезвычайно молодых и потому лишенных опыта служебного, столь необходимого в особенности на высоких ступенях, ими занимаемых, и при отсутствии соответствующей подготовки. Да и из трех
упомянутых исключений барон Будберг не мог иметь серьезного влияния на дела вследствие скорого его ухода с места военного министра,
а Третьяков — в
​ следствие сравнительно малого значения, которое имело
в то переходное время его Министерство торговли и промышленности.
Правда, на территории Сибири было мало опытных и известных своей предшествовавшей административной деятельностью лиц,
но, с другой стороны, появление на важных министерских постах или
неподготовленных, или чрезвычайно юных людей невольно возбуждало сомнения в возможности для последних справиться со своим делом
и опасение за легкомысленное и лишенное опыта управление ими порученными им ведомствами.

***
Делопроизводство Совета министров вела особая канцелярия,
помещавшаяся в бывшем доме генерал-губернатора Западной Сибири.
Помимо дел Совета министров она вела и переписку, шедшую непосред-

I

II

г. Сарапуля и ведя бой с неприятельской артиллерией и пехотой, расположенных (так в тексте. — П
​ римеч. сост.) на берегу и имевших целью отрезать флотилию от наших сил, он, контр-адмирал Михаил Смирнов, умелым и энергичным
действием прорвал блокаду неприятеля, чем и обеспечил как самую переправу,
так и свободу дальнейших действий наших сухопутных войск».
В тексте — ​Гинц. Гинс Георгий Константинович (15.04.1887–24.09.1971) — ​юрист,
политический деятель. Главноуправляющий делами Верховного правителя
и Совета министров (с 16.08.1919).
На самом деле — ​сын офицера.

804

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ственно от Верховного правителя, почему ее называли и канцелярией
Совета министров, и канцелярией Верховного правителя.
Начальником ее был генерал Мартьянов, военно-морской юрист
по специальности, известный Колчаку еще по службе в морском ведомстве, в котором он плавал с ним несколько раз на одном и том же судне.
При визите последнему и знакомстве с ним я убедился, что это был знающий юрист и беспредельно преданный Колчаку человек, весьма приятного и симпатичного характера, который способствовал тому, что некоторые чересчур резкие шаги, которые предпринимал Верховный правитель
вследствие своей нервности и подчас горячности, с­ мягчались и устранялись некоторые серьезные недоразумения, безусловно вредившие делу.
При первой беседе с Мартьяновым мне удалось получить некоторые данные о характере Верховного правителя России, которого
он, видимо, знал прекрасно. Он рассказывал мне, что Колчак, будучи
чрезвычайно добрым по натуре человеком, отличается весьма большой
вспыльчивостью, и когда последняя им овладевает, он способен на чрезвычайно резкие поступки и шаги, которые могут способствовать составлению о нем мнения совершенно неправильного. В таких своих шагах
и поступках адмирал обыкновенно потом сам раскаивается. Признаком
этой нервности и горячности, между прочим, он указывал и то обстоятельство, лично мною впоследствии удостоверенное, что при волнующей или раздражающей его беседе он имеет обыкновение брать в руки перочинный нож и, по мере разговора, машинально начинает резать
этим ножом рукоятку своего кресла у письменного стола, на котором сидит, отчего эта рукоятка и изрезана вся ножом. В порывах еще большего
раздражения, случается, по его словам, что адмирал сбрасывает на пол
и стакан чая, стоящий на столе, и чернильницу и после этого в чрезвычайном, чисто болезненном волнении уходит на некоторое время из комнаты, оставляя собеседников своих одних, и скоро возвращается, успокоившись и с каким-то утомленным, точно потухшим взором.
В общем, по его словам, Колчак любит, чтобы ему, не стесняясь,
говорили правду, но высказывание этой правды иногда вызывает у него
чрезвычайные припадки раздражительности, которые пугают некоторых робких и нерешительных людей и заставляют их бояться высказывать эту правду. Во время визита Мартьянову я познакомился и со штабофицером для поручений при Колчаке капитаном флота Бутурлиным I.
Последний, чрезвычайно симпатичный, ознакомил меня с личным обиходом Верховного правителя и образом его жизни.
I

Бутурлин Михаил Сергеевич (24.01.1883–06.01.1950) — ​
капитан 2-го ранга.
Адъютант адмирала А. В. Колчака.

805

Глава  I V

***
Колчак жил, как уже сказано, в небольшом, но уютном особняке на берегу Иртыша, стоящем в небольшом, отделяющем дом от набережной, палисаднике. Последний отделялся от набережной железной
решеткой, так что с улицы дом был виден. Охранять адмирала приходилось весьма усиленно и бдительно, так как уже было раскрыто несколько подготовлявшихся покушений на его жизнь. Для несения этой охраны существовал особый конвой Верховного правителя силой около роты,
который постоянно и окарауливал место жительства Колчака, а при его
поездках на фронт частью своей сопровождал его поезд. Конвой этот набирался из добровольцев, тщательно выбираемых и обмундированных
в довольно красивую, похожую на кавалерийскую, форму.
Меня поразило, что внешняя охрана дома Колчака всегда исполнялась этим конвоем, а не частями Сибирской армии, стоящими в Омске,
что было бы и легче для конвоя, и полезно для новых сибирских частей.
Когда я высказал эту мысль, мне ответили, что сибирские части недостаточно подготовлены для этого, да и прочность их в смысле верности еще
не вполне выяснена. Это меня, по правде сказать, несколько удивило.
На высказанный мною взгляд, что явная охрана своей цели, собственно, не достигает и что если уж нужно охранять Верховного правителя, то тайная охрана достигала бы этой цели значительно более, мне ответили, что имеется и последняя и стоит довольно больших денег, так как,
чтобы иметь хороших и надежных агентов, приходится не жалеть денег.
К дому, занимаемому Колчаком, примыкал небольшой в ширину, но довольно глубокий двор, в котором помещалось здание для караула, а в глубине — ​конюшня и гараж. В последнем стояли дежурные автомобили, а конюшня была необходима потому, что Колчак, не державший
упряжных лошадей, имел присущую весьма многим морякам слабость
к верховой езде, и его верховые лошади и помещались в этой конюшне.
Ежедневно адмирал в утренние часы катался верхом во ­дворе своего дома. Это было, в сущности, единственным развлечением, которое он себе позволял.
День начинался в доме Верховного правителя, как уже сказано,
довольно поздно, и Колчак, выпив чаю и иногда слегка лишь закусив,
выходил в свой кабинет, где и начинался прием министров [и] представляющихся лиц, всевозможные доклады, и работа продолжалась без
перерыва до 12 часов, когда следовал завтрак, но Колчак весьма часто
не выходил к нему, а или слегка отдыхал там же, в кабинете, или продолжал заниматься. От 2 часов возобновлялись доклады, и приемы шли
непрерывно до 6 часов, то есть до обеда, единственной правильной еды,

806

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

которую нормально принимал Колчак. После обеда иногда снова были
приемы высших должностных лиц или же заседания Совета министров.
У последних дни недели были распределены для докладов, и ежедневно
бывал только доклад начальника штаба главнокомандующего, обыкновенно перед завтраком, то есть около полудня.
С наступлением ночи адмирал довольно долго занимался в кабинете и затем поздно шел спать, но вследствие часто мучившей его бессонницы долго не засыпал, а читал. При этом замечательно, что чтение
его в этих случаях составляли довольно серьезные научные труды по различным общенаучным и военно-научным вопросам.

***
Кроме меня, как генерала для поручений, при Верховном правителе состояли: один штаб-офицер, уже упомянутый капитан флота
Бутурлин, три или четыре адъютанта и два чиновника для поручений.
Из них первый, Самойлов, вел личную переписку адмирала, составлял
указы и вообще делал дело секретаря, другой же ведал домом Верховного правителя, служащими при доме, вел расходы Колчака и заведовал
всей внешней стороной жизни, почему в шутку и назывался товарищами гофмаршалом или церемониймейстером.
Адъютанты, как уже сказано, несли по очереди дежурство при
приемах, а иногда ездили по различным поручениям Колчака в разные
города Сибири и на фронт Сибирской армии. Весь этот маленький двор
производил довольно симпатичное впечатление и жил довольно дружно,
но общее настроение в нем было вполне отвечающее общему настроению
омских кругов, то есть сильно консервативное, с большим уклоном к реакционно-правому. Это настроение должно было, при постоянном общении Колчака с окружавшими его людьми, влиять на Верховного правителя гораздо больше, чем беседы с людьми хотя и занимающими гораздо
более высокое служебное положение, но не живущими при нем, тем более что последующие события показали, что Колчак, обладая, по-видимому, громадной силой воли, тем не менее был склонен поддаваться
влияниям, и, как часто бывает с такими людьми, поддаваться влияниям, большей частью действовавшим в сторону худшую.
Впрочем, все это выяснилось много позже, а пока впечатление
от людей, окружающих Верховного правителя, было весьма благоприятным и никаких опасений не внушало.

807

Глава  I V

***
Я не успел еще сделать всех необходимых мне служебных визитов и познакомиться со всеми, как уже мне пришлось выполнять первое
поручение Колчака I. Поручение это было делом чрезвычайной важности,
делом весьма трудным и щекотливым, но в то же время заставившим меня полностью окунуться в высшие круги военно-административной системы Верховного правителя и сразу же увидеть, на этот раз собственными глазами, те существенные промахи и ошибки высшего командования
и управления, которые уже в достаточной мере объясняли обстановку армии на линии Камы и Волги, а затем и начавшееся отступление к Уралу, и вместе с тем не внушали особенно радостных надежд на будущее.
Однажды вечером, вернувшись со служебных визитов в свой вагон, я был предупрежден дежурным адъютантом Колчака, что Верховный правитель просит меня прибыть на следующий день к 11 часам утра к нему по крайне важному и спешному делу.
Какое это было дело, я, конечно, не знал, но мог, до известной
степени, догадываться. Дело в том, что, зайдя за несколько дней перед
тем в Ставку, чтобы повидать генерала Леонова, а затем и начальника
штаба генерала Лебедева, на мой вопрос, когда может принять меня последний, я получил от Леонова ответ, что Лебедев никого не принимает
в настоящее время и не ездит даже с докладами к Верховному правителю
и вообще устранился от дел. Я выразил свое удивление по этому поводу
и снова спросил, почему происходит это и не оставил ли он свою должность окончательно, чему, по правде говоря, и я и, вероятно, многие другие порадовались бы.
— Нет, — о
​ твечал мне Леонов, — о
​ н продолжает оставаться начальником штаба главнокомандующего, но, по известного рода причиI

Фрагмент воспоминаний М. А. Иностранцева о расследовании деятельности Р. Гайды был в отредактированном виде опубликован в: Иностранцев М. А.
­Первое поручение адмирала Колчака // Белое дело. Летопись белой борьбы.
Берлин, 1926. Т. 1. С. 95–108. При публикации воспоминания подверглись редакторской правке цензурного характера со стороны редактора альманаха «Белое
дело» генерала А. А. фон Лампе (ГА РФ. Ф. Р‑5960. Оп. 1. Д. 20. Л. 163), сократившего критические высказывания мемуариста. Была удалена критика в адрес адмирала А. В. Колчака о его некомпетентности в управлении войсками, о том, что
он собирался действовать без поддержки населения, критика в отношении выбора Колчаком кандидатуры генерала Д. А. Лебедева на пост начальника штаба
Ставки, критические высказывания в отношении генерала Р. Гайды, упоминания о мародерстве белых, сопоставимом с мародерством красных, об импровизации в вопросах военного строительства белых. Подверглись цензуре и высказывания М. А. Иностранцева о зародившихся у него в результате этой миссии
сомнениях в успехе Белого движения на Востоке России.

808

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

нам, о которых я пока не имею права говорить, по приказанию Верховного правителя он временно устранился от дел, докладов не принимает
и сам их Колчаку не делает и не выходит из своего вагона, как бы будучи больным.
Когда я выслушал этот ответ, мне первоначально пришло в голову, что у Колчака вышло разногласие с его начальником штаба, и последний, вероятно, устранился от дел впредь до окончательного ухода, ­чтобы
не слишком обнаружить это, пока ему не будет найден заместитель. Однако при этом вспомнилось, что до сих пор никаких намеков на некоторое хотя бы неудовольствие Верховного правителя своим ближайшим
сотрудником не замечалось, да если бы это и было, то совершенно не в характере Колчака было бы удерживать при себе, хотя бы и временно, то лицо, с которым он должен был совместно работать и видеться ежедневно
и которым он в то же время был бы недоволен. Тем загадочнее и неестественнее казалось создавшееся положение. На мой вопрос, кто же вместо Лебедева пока докладывает дела Колчаку и вообще ведет всю стратегическую работу, Леонов мне отвечал, что вместо него всю работу делает
первый его помощник — ​генерал Бурлин.
— Между Верховным правителем и Лебедевым отношения продолжают оставаться наилучшими, но настроение в некоторых частях армии таково, что последнему пришлось временно устраниться от дел, —​
добавил, как бы отчасти угадав мои мысли, генерал Леонов.
Было очевидным, что недоразумение произошло несомненно,
но не между главнокомандующим и его начальником штаба, а между
последним и каким-то лицом в армии. Но каким лицом — ​это оставалось непонятным.
На следующий день к 11 часам утра я был уже в приемной зале
Колчака, где нашел и командующего войсками Омского военного округа — ​генерала Матковского, прежде бывшего также профессором нашей
академии и потому мне хорошо известного. Оказалось, что он также вызван адмиралом по чрезвычайно серьезному и важному делу и спешно.
Было ясно, что нам предстояла совместная работа, но какого рода, мы оба
точно сказать не могли. Впрочем, Матковский уже где-то слышал, что между Лебедевым и командующим 1-й армией генералом Гайдой вышли
какие-то серьезные недоразумения, результатом которых и явился временный уход Лебедева от дел. Все, вместе взятое, навело нас на мысль,
что для разбора этого крупного недоразумения между двумя довольно
крупными военными лицами нас и вызвал Верховный правитель. Эту догадку поддержал и дежурный адъютант, добавив, что, вероятно, с той же
целью вызван адмиралом из Екатеринбурга и генерал Дитерихс, прибытие которого сюда ожидается с минуты на минуту. Он разъяснил нам

809

Глава  I V

дело и тем, что сказал, что Гайда вообще уже давно не слушается распоряжений Ставки, что его Колчак вызывал для выговоров уже несколько
раз, но он не унимается, и, вероятно, теперь чаша терпения Верховного
правителя переполнилась.

***
В это время из кабинета Колчака вышел после доклада кто-то
из министров, и дежурный адъютант пригласил нас к Верховному правителю. Когда мы вошли в кабинет, то меня поразило, как сильно изменился адмирал за те несколько дней, что я его не видел. Он сильно похудел, осунулся, а в глазах его, как бы несколько потухших, отражалась,
видимо, гнетущая забота. Впоследствии я окончательно убедился, что
на Колчаке, как на всех чрезвычайно нервных людях, весьма быстро отражались всякие неприятности и заботы, и притом отражались, прежде
всего, на его внешнем облике.
Адмирал пригласил нас сесть и обратился к дежурному адъютанту с вопросом: прибыл ли в Омск генерал Дитерихс? Когда адъютант
ответил, что последний уже прибыл и в данную минуту едет со станции
Омск на автомобиле к дому правителя, Колчак отпустил его наклоном головы и обратился к нам со следующими словами.
— На вас трех, господа, вместе с генералом Дитерихсом, я возлагаю весьма серьезное поручение, требующее, помимо, конечно, соответствующих знаний, для его выполнения лишь людей, обладающих
и достаточным служебным опытом, и тактом. Сейчас прибудет генерал
Дитерихс, и я подробно изложу вам суть дела и поставлю мои требования
при разборе этого прискорбного случая. — ​Адмирал замолчал и предложил нам папиросы, закурив и сам.

***
Генерала Дитерихса я знал давно, еще со времени прохождения
мною курса академии, так как мы были с ним товарищами. Я знал его как
весьма способного и энергичного офицера, а впоследствии слышал, что
он составил себе отличную репутацию как офицер Генерального штаба
на Галицийском фронте, так что к 1916 году он был уже генерал-квартирмейстером Юго-Западного фронта, причем его трудами было подготовлено принесшее столь успешные результаты наступление армий генерала
Брусилова, нанесшее нашим противникам серьезное поражение. Далее

810

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

он был при генерале Духонине I генерал-квартирмейстером Ставки в Могилеве, а после развала армии в качестве ­начальника штаба Чешского
корпуса проделал с последним весь отход через большевистскую Россию
на Волгу и в Сибирь и во Владивостоке сверг власть большевиков. С провозглашением Колчака Верховным правителем России последним было
поручено Дитерихсу руководство формальным и полным расследованием дела об убийстве большевиками в Екатеринбурге царской семьи летом 1918 года. Вследствие этого генерал Дитерихс и поселился в Екатеринбурге, из которого и был вызван теперь в Омск.
Вскоре прибыл Дитерихс и, поклонившись Верховному правителю, дружески поздоровался со мною, пожал руку Матковскому и, сев,
приготовился слушать совместно с нами указания Колчака.

***
— Вы, конечно, знаете, — ​обратился к нам Верховный правитель, — ​о том крупном недоразумении, которое произошло между начальником моего штаба генералом Лебедевым и командующим 1-й армией генералом Гайдой?
Мы отвечали, что определенного ничего не знаем, но слышали, что
вышла какая-то размолвка, что Гайда вообще уже давно не очень-то слушался приказаний, даваемых свыше, и что хотя генерал Лебедев и продолжает
состоять официально начальником штаба, но устранился от дел, с докладами к Верховному правителю не ездит и безвыходно сидит в своем вагоне.
— Гайда уже давно истощал мое терпение, — ​продолжал Колчак. — О
​ н не исполнял почти ни одного указания, даваемого ему из Ставки,
и не согласен почти ни с одним распоряжением, даваемым ему. Но на этот
раз он совершил совершенно невозможный, с точки зрения дисциплины,
и недопустимый для высшего военного должностного лица проступок. Он
прислал телеграмму, в которой заявляет, что он и генерал Лебедев одновременно на своих местах оставаться не могут, что один из них должен уйти,
и, что хуже всего, прислал эту телеграмму не мне, а председателю Совета министров Вологодскому и, таким образом, сделал разногласие между
высшими военными начальствующими лицами достоянием Совета министров, а следовательно, и всего Омска и всей армии. Вследствие этого создалось положение совершенно невозможное и нетерпимое, которое долI

Духонин Николай Николаевич (01.12.1876–20.11.1917) — г​енерал-лейтенант
(с 04.08.1917). Начальник штаба Верховного главнокомандующего (с 10.09.1917). Временно исполняющий должность Верховного главнокомандующего (03–09.11.1917).

811

Глава  I V

жно быть немедленно же и во что бы то ни стало прекращено. Вот этот-то
его проступок я и поручаю вам троим рассмотреть, для чего даю вам право опрашивать кого угодно и требовать от Ставки и от других управлений
и учреждений какие угодно документы, не исключая даже самых секретных оперативных директив. Какое решение вы примете относительно его,
то, заранее предупреждаю вас, приму и я.
Когда Верховный правитель сказал это, первый из нас обратился
к нему генерал Дитерихс с вопросом: есть ли надобность вообще в расследовании проступка Гайды и не достаточно ли для этого просто следствия
уже одних военно-судебных властей, так как проступок этот является
уже настолько крупным военно-дисциплинарным проступком, что он
один уже может вести за собою предание суду.
Адмирал молча выслушал Дитерихса, в глазах его блеснул прежний огонек, и он, отчеканивая каждое слово, промолвил:
— Вы не хуже меня знаете, генерал, ту громадную популярность,
которою пользуется Гайда в армии вообще, а в своей 1-й армии в особенности. Хотя он и переоценивает эту популярность, говоря, как я слышал,
что армия по его приказанию, не задумываясь, пойдет даже и на Омск,
но совершенно не считаться с этой популярностью мне, к сожалению,
нельзя, и вообще все те, которые думают, что полнота власти, врученная
мне, есть действительно полнота, — ​глубоко заблуждаются. Вот почему
мне нужно расследование знающих и компетентных лиц, и расследование всестороннее, то есть имея в виду и ту и другую сторону. Мне нужно
знать, чем недоволен Гайда и что толкнуло его на этот невозможный поступок, но, с другой стороны, уже давно доходят до меня слухи о недовольстве многих и других в армии деятельностью начальника штаба генерала
Лебедева, и мне нужно знать, есть ли основания для такого недовольства
и не дало ли управление армией, действительно, некоторых оснований
к совершению Гайдой его тем не менее ­безобразно антидисциплинарного
проступка. Генерал Лебедев немедленно по получении телеграммы просил меня освободить его от должности начальника штаба, но я признал это
в данную минуту совершенно невозможным в видах дисциплинарных
и просил его лишь на время расследования временно устраниться от дел.
Затем Колчак еще раз повторил нам, что облекает нас своим полным доверием и, попросив поторопиться окончанием расследования, отпустил.
Итак, нам была поручена работа первостепенной важности, поручен разбор размолвки, и притом весьма резкой, между важнейшими
лицами армии Колчака — е​ го начальником штаба и, в сущности, главнокомандующим, так как адмирал, как моряк, не был в сухопутном деле компетентным и, естественно, должен был следовать намерениям и советам

812

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Лебедева, и наиболее популярным из командующих армиями — Г
​ айдой,
находившимся в то время в ореоле победителя, так как его армия, действовавшая, как уже сказано, на правом фланге всего фронта Колчака, брала
Пермь, овладела линией Камы и была наиболее опасной для большевиков.
Следуя от Верховного правителя, мы установили порядок и методы работы и в тот же день приступили к расследованию. Мы решили
первоначально ознакомиться во всех подробностях с оперативной деятельностью Ставки и с ее административными распоряжениями, чтобы
выяснить — и
​ мело ли какие-нибудь основания недовольство Гайды, толкнувшее его на совершенный им проступок, опросить временно заменявшего начальника штаба генерала Бурлина о предшествовавших проступку
Гайды размолвках его с высшим командованием и, наконец, опросить самого виновника инцидента — ​Гайду, который, как нам было сообщено адмиралом, был для этой цели специально вызван с фронта из Перми в Омск
и уже прибыл со своим поездом на товарную станцию Омск.
Поэтому, прибыв в Ставку и предъявив наши полномочия, мы
просили генерала Бурлина сделать нам доклад о наступлении армии
к Каме и Волге, а также предъявить нам все оперативные и административные распоряжения Ставки за истекший период операций, равно как
и рассказать те случаи несогласий Гайды с высшим командованием, которые имели место раньше, до последнего, прискорбного случая.

***
Из этого доклада и рассказа генерала Бурлина нам сразу же стало
ясным, что Гайда был хотя и способным и энергичным военачальником,
но военачальником, носившим на себе некоторые черты начальников того несколько авантюристического типа, который складывается и вырабатывается исключительно в условиях гражданской войны и к которому, вследствие этого, нельзя вполне применять того полного масштаба
требований, которые можно предъявлять к военачальнику, вышедшему
из ряда кадровых офицеров и в условиях большой войны.
Так, например, он считал свою армию своей собственностью,
как бы своим вторым «Я», и потому относился крайне болезненно ко всяким изменениям в ее организации, составе и снабжении. Исходя из этого, он не хотел делиться военной добычей с другими армиями, хотя бы
эта добыча и состояла в продовольствии и боевых запасах, и в особенности яростно противился всяким выделениям частей из его армии в другие. Это он принимал почти за личное оскорбление и в этом отношении
доходил до определенного, почти полного неповиновения. Неоднократно

813

Глава  I V

вызывал его к себе Колчак, и происходили бурные сцены между Верховным главнокомандующим и его подчиненным, причем первый, отличавшийся в минуты раздражения, как уже сказано, большой несдержанностью, стучал кулаком по столу и раз даже сбросил стакан чаю на пол,
но Гайда не оставался в долгу, и, как рассказывали, однажды между ними произошел такой приблизительно диалог.
— Вы не годитесь в командующие армией, более того, вы не годитесь быть и простым офицером, у вас нет не только необходимых знаний, но у вас нет и необходимого военного воспитания… да и откуда им
быть у вас, когда вы по специальности — в
​ оенный фармацевт австрийской армии! — ​кричал Колчак.
— Вероятно, господин адмирал, у меня есть и то и другое, — о
​ твечал не смущавшийся Гайда. — ​Иначе бы я не попал из фармацевтов
австрийской армии в русские генерал-лейтенанты, не освободил бы половину Сибирского железнодорожного пути от большевиков, не взял бы
Иркутска и, наконец, не привел бы армию к Каме, имея ордена Святого
Георгия четвертой и третьей степеней, вами же мне данные. Да, наконец, если бы у меня и не было того, о чем вы говорите, то это и не нужно.
Ведь вот вы — п
​ о специальности морской офицер, откуда же у вас быть
высоким знаниям, необходимым для Верховного правителя, да еще такой страны, как Россия, а, однако, вы им состоите!
Несмотря на упомянутые недостатки Гайды как военнослужащего, а в особенности как высокого начальника, было ясно, что это был,
несомненно, военный талант-самородок, что он имел большую решительность и силу воли, имел природный военный глазомер и был человеком, бесспорно, умевшим владеть массами, импонировавшим им и потому чрезвычайно популярным среди войск.

***
Потребованные нами оперативные распоряжения, или директивы, убедили нас весьма скоро, что, в свою очередь, и управление армией из Ставки было в совершенно неопытных, образно выражаясь, как бы
в младенческих, в военном отношении, руках.
Прежде всего, бросалось в глаза, что количество оперативных
директив было так велико, что за какие-нибудь несколько месяцев операций их набралось целое дело весьма внушительного размера. Из этого
становилось ясным, что высшим командованием Колчака совершенно
не было понято, что управлять армиями можно, лишь руководя ими путем указаний, даваемых на известные периоды времени, охватывающие

814

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

определенную операцию или даже целый период операций, и носящих
название директив. При этом, очевидно, эти директивы будут появляться
в нормальной обстановке сравнительно редко и накопиться за несколько месяцев в виде целого дела никак не могут.
Что высшее управление армией Колчака совершенно не понимало смысла управления армией, раскинутой на сотни верст,
­свидетельствовало наглядно и изучение самих оперативных директив.
Последние, по своей сущности, должны знакомить исполнителей лишь
с общей идеей операции, осветить исполнителям обстановку, отнюдь
не указывая не только способов действий частных начальников, но, как
учит военная наука, даже не указывая частных целей отдельным армиям, так как эти цели на том большом промежутке времени, на которое
дается директива, могут меняться, и частная инициатива исполнителей
все равно будет вынуждена задаваться иными целями, заботясь лишь
о том, чтобы цели эти соответствовали общей цели всех армий, почему
лишь эта общая цель и указывается в директивах. Отсюда ясно, что директивы должны быть сравнительно краткими, составленными в общих
выражениях, но весьма глубоко продуманными распоряжениями, указывающими как бы вехи для исполнения подчиненным.
Ничего подобного распоряжения высшего командования Колчака не представляли. Во-первых, это были документы чрезвычайно многословные, занимавшие иногда по несколько страниц и представлявшие
собою весьма сложные приказы, в общем очень напоминавшие знаменитую, в отрицательном отношении, диспозицию Вейротера I перед Аустерлицким сражением, столь талантливо осмеянную Л. Толстым в романе
«Война и мир». В этих директивах не только давались способы действий,
но даже подчас предусматривались детали действий мелких частей. Так,
например, в одной из директив мы, к удивлению своему, нашли указания,
как следует действовать какому-то батальону, наступавшему вдоль берега
Камы, и при этом подобные указания шли из Омска, удаленного от Камы
на сотни верст, где совершенно не была известна, да и не могла быть известной, обстановка, в которой придется действовать этому батальону, так
как директива давалась в то время, когда армия к Каме еще не подошла.
Одним словом, управляя подобным образом, высшее командование армии Колчака, в сущности, не только не управляло войсками,
а, наоборот, мешало им, связывая их невыполнимыми приказаниями
и сковывая их инициативу. С этой точки зрения, неоднократные жалоI

Вейротер Франц, фон (1755–16.02.1806) — а​ встрийский генерал, участник наполеоновских войн. Составитель неудачной диспозиции союзников перед сражением при Аустерлице.

815

Глава  I V

бы Гайды, что Ставка мешает ему действовать, были совершенно основательны и обнаруживали в нем безусловное понимание военного дела и природный глазомер. Между тем под всеми этими документами,
в полном смысле слова отрицательными в военном отношении, стояла подпись Колчака, и, очевидно, они были им одобрены и утверждены.
Удивляться этому не приходилось, так как Верховный главнокомандующий был по специальности моряк и, очевидно, сухопутного военного дела не знал, но в таком случае возникал вопрос: почему же он выбрал себе такого сотрудника по руководству сухопутными операциями? Ответа
на этот вопрос мы, по крайней мере в то время, дать не могли и могли
лишь высказать предположение, отчасти, впрочем, подтверждающееся
дальнейшим, что Колчаку импонировал, до известной степени, орден
Св. Георгия, красовавшийся на груди его начальника штаба, а с другой
стороны, что адмирал, по тем или иным соображениям, не любил около
себя опытных специалистов того или другого дела, считая их людьми узкими и чрезвычайно склонными к самостоятельным мнениям.
Из распоряжений уже административно-хозяйственного характера для нас стало очевидным и великое неустройство тыла и снабжений армии. Слишком юные и потому мало опытные лица, поставленные
во главе стратегии Сибирской армии, видимо, увлеклись чисто военной
или, точнее говоря, чисто оперативной стороной и не придали своевременно должного внимания не менее важному вопросу снабжений армии
всем необходимым. В области этого вопроса, несмотря на упорную борьбу военного министра генерала барона Будберга и начальника снабжений генерала Сурина, царили полнейшая импровизация и неразлучный
ее спутник — х
​ аос. В результате, хотя запасов, в изобилии доставляемых
благодаря уже отмеченной энергии генерала Нокса, и была масса, но армия была плохо одета, плохо обута, иногда прямо-таки голодала, а санитарные и медицинские средства подавались армии не вовремя или же
совсем не доходили до нее. Между тем тыловые магазины зачастую ломились от всякого рода запасов, а часть их, неосторожно придвигаемая
к самому фронту, в случае отступления была бросаема и попадала в руки
красных или спешно перед отступлением сжигалась.
Все это, конечно, приводило к тому, что войска для снискания себе всего необходимого начинали мародерствовать и в этом отношении,
к сожалению, не только не уступали, но иногда и превосходили Красную армию.
Результатом подобного порядка было явление, уже весьма невыгодное для всего дела, а именно то, что население, ожидавшее Сибирскую армию как избавителей от ига большевиков и их поборов и первоначально встречавшее войска Колчака как освободителей, вскоре

816

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

начинало убеждаться, что белые нисколько не лучше, если не хуже, красных, так как грабят и те и другие, но красные, по крайней мере, не берут
новобранцев в только что занятых местностях, тогда как за приходом
Сибирской армии немедленно следовали призывы новобранцев. И вот,
когда начался отход войск Колчака к Уралу, картина ­переменилась,
и ­население, еще недавно с восторгом встречавшее их, теперь с быстротой молнии, иногда даже предшествующей военным неудачам, переходило на сторону большевиков.
Вследствие изложенного и с этой точки зрения, многократные
жалобы и протесты Гайды, что обильные запасы, взятые им в Перми,
были не использованы, а отвезены в тыл и там или расхищены, или попортились, были вполне основательны. Нельзя было только согласиться с его своеобразным толкованием, что эти запасы должны были быть
предоставлены лишь его армии, как взявшей их.
После ознакомления со стратегической деятельностью Ставки и опроса генерала Бурлина мы решили опросить и самого виновника порученного нам дела, а именно генерала Гайду. Однако, прежде чем
изложить наше свидание с этим своеобразным и интересным человеком, игравшим в движении Колчака и в Сибири в то время весьма важную роль, необходимо сказать несколько слов о его прошлом и о его почти головокружительной карьере.
Фармацевт по образованию, с объявлением Великой войны Гайда, бывший родом из Моравии, был призван как офицер запаса в австрийскую армию и как многие славяне взят в плен и отправлен вглубь России. Когда в России было приступлено к формированию чехословацких
частей, он один из первых вступил в их состав и, отличаясь выдающейся
храбростью, вскоре был произведен в офицеры и уже в бою под Зборовым,
где особенно отличились чехи, был уже капитаном — ​командиром роты.
После революции и разложения русской армии, когда сохранившие порядок и военную организацию чешские части начали отходить с боями против большевиков на Волгу и в Сибирь с целью через нее вернуться
на родину, Гайда был уже командиром батальона, а затем и полка. Когда задержанные на Сибирской железной дороге большевиками чехи подняли
против них восстание и были поддержаны добровольцами, Гайда с частью
своего полка начал движение к Иркутску, взял последний, овладел железной дорогой кругом озера Байкал, захватил Читу и, установив связь с русскими частями, свергнувшими власть Советов во Владивостоке, очистил
таким образом совершенно Сибирскую магистраль от большевиков. За эти
подвиги он был награжден Сибирским правительством орденом Св. Георгия 4-й степени и чином генерала. В это время в нем уже проявились необычайная энергия, сила воли и решительность, столь отличавшие его в даль-

817

Глава  I V

нейшем, наряду с несколько авантюристическими чертами. Так, когда при
действиях на кругобайкальской дороге его начальник штаба и действительно выдающийся офицер Генерального штаба подполковникI ­Ушаков II
попал в плен к большевикам и был ими варварски замучен, что Гайда,
узнав про это, сказал: «Они дорого заплатят мне за это!» — и
​ сдержал слово. По окружении отряда большевиков, совершившего это неистовство,
Гайда загнал огнем весь этот отряд в озеро Байкал и потопил его. Ушакову же на берегу озера в чрезвычайно живописном месте он приказал соорудить весьма красивый памятник.
Когда чехи настаивали на отозвании их с фронта и были отведены для охраны Сибирского железнодорожного пути, Гайда отнесся
к этому несочувственно и перешел на русскую службу тем же чином генерала, причем получил в командование 1-ю Сибирскую III армию, действовавшую на направлении Екатеринбург — П
​ ермь. С этой-то армией
зимой 1918/19 года в страшно холодное время, чрезвычайно искусно ведя операции, он и взял Пермь, предполагая затем наступать на Среднюю
Волгу и Москву. За взятие Перми он, уже Колчаком, был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и чином генерал-лейтенанта.
Насколько он был решителен и подчас беспощаден к тем, кто
позволил бы себе не исполнить его приказания, показывает следующий
эпизод, рассказанный нам впоследствии одним из его адъютантов. Когда была взята Пермь, то в тылу у армии остался один мост, разрушенный большевиками при отступлении и который необходимо было исправить как можно скорее, так как из-за этого нельзя было подвозить
из Перми запасы с тыла. В этом смысле и было отдано Гайдой приказание. Однако, когда через несколько дней Гайда приказал узнать, восстановлен ли мост, то оказалось, что он еще и не начинал строиться. Гайда немедленно потребовал к себе инженера, заведующего тем участком,
где был мост, и приказал его немедленно же… расстрелять. Только объяснение начальника его штаба, что восстановление моста не могло состояться вследствие отсутствия каких-то материалов, необходимых для
этого, да усиленные представления начальства злополучного инженера
о его безукоризненной предшествующей службе заставили Гайду отменить свой суровый приговор, и провинившийся был спасен.
С этим-то своеобразным и интересным, а главное — ​весьма характерным для описываемого времени человеком нам и предстояло теI
II

III

В тексте ошибочно — ​капитан.
Ушаков Борис Федорович (02.05.1889–17.08.1918) — ​подполковник (с 15.08.1917),
полковник (посмертно, с августа 1918). Начальник штаба Байкальского фронта
белых. Попал в плен и погиб на Байкале.
Правильно — ​Сибирскую.

818

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

перь свидание. Впрочем, генерал Дитерихс уже знал Гайду по своей службе в Чешском корпусе и дал нам о нем сведения как о человеке весьма
симпатичном и сразу же располагающем в свою пользу, но ­предупредив,
что поступок, совершенный им, было вполне возможно от него ожидать
вследствие его некоторой горячности и неуравновешенности.
Когда мы на автомобиле прибыли на товарную станцию Омск
к поезду Гайды, то нас там, очевидно, ждали, так как нас немедленно
встретил дежурный адъютант и, предупредив, что Гайда уже второй день
ждет нас, ввел нас в небольшой салон-вагон, в котором находился Гайда.
Он был выше среднего роста, шатен, с большими красивыми глазами,
весь обритый и с характерно выдающейся несколько вперед нижней челюстью, свидетельствующей о сильной воле. Одет он был в рубашку защитного цвета с Георгиевским крестом на шее и на груди.
В салоне, в который мы вошли, стоял стол с разложенной на нем
картой, несколько стульев, а в углу стояло несколько, видимо, отбитых
от большевиков, знамен красного цвета, на одном из которых мы увидели
известную эмблему советского правительства — с​ крещенные серп и молот.
Мы поздоровались, и генерал Дитерихс, как старший, первый
обратился к Гайде.
— Браче Гайда, — с​ казал по обычаю чешских легионеров на «ты»
Дитерихс, — т​ ы, конечно, знаешь, по какому делу мы трое прибыли к тебе. Ты совершил тяжкий для всякого военнослужащего, а тем более для
генерала и командующего армией проступок, за который, собственно говоря, как ты прекрасно знаешь также, должен понести по военным законам весьма строгое наказание. Однако Верховный правитель во внимание к твоей предшествующей блестящей службе и к твоим заслугам
решил не сразу же давать делу законный ход, а поручил нам трем опросить тебя, с целью выяснить, какого рода мотивы толкнули тебя на твой,
скажу откровенно, легкомысленный и необдуманный шаг и почему, собственно, ты отправил свою злополучную телеграмму не непосредственно
Верховному правителю, что было бы, конечно, также проступком, но гораздо меньшим, чем тот, который сделал ты. Расскажи нам совершенно
откровенно, чем ты руководствовался, заявляя, в сущности, публично,
что совместно с генералом Лебедевым ты служить не можешь.
Гайда выслушал все сказанное с нескрываемым волнением, видимо было, что он ясно сознавал тяжесть совершенного им и в то же время был тронут и теплым вниманием к нему Дитерихса, и уважением
к его заслугам Колчака. Он начал говорить, еще более волнуясь, и по временам на его красивых больших глазах выступали слезы.
— Браче генерале, — ​отвечал он, причем я убедился, что он говорит по-русски вполне правильно, имея лишь акцент, присущий по-рус-

819

Глава  I V

ски I большинству западных и южных славян и особенно сказывающийся в невозможности произнесения твердых букв, — ​ты знаешь, что я был
один из первых, признавших на территории Сибири Колчака как Верховного правителя, и думаю, знаешь также, как я ему и его делу предан.
Что я люблю Россию, я думаю, я доказал тем, что оставил службу в родных мне рядах и добровольно пошел служить русскому делу в рядах русской армии. Но то, что делается с армией, не поддается никакому описанию. Генерал Лебедев и вся Ставка вообще точно нарочно поставлены
большевиками, чтобы испортить все дело. Армией не управляют, а мешают ей действовать. Всякая самостоятельность подавляется и считается самовольством. Мне отдают приказы из Омска, как я должен действовать у Перми, и если я и успел в этом, то только потому, что не слушался
посылаемых мне приказаний. Когда я взял Пермь и захватил там большие запасы, мне их, однако, не дали, а отвезли их в тыл, и там их получили другие армии. Всякое мое представление в Ставку о том или о другом получает отказ, и мне шлют выговоры. В последнее время был отдан
ряд приказаний, которыми брали от меня мои лучшие части и посылали
их в другие армии, чтобы там без толку погубить их. Такое управление
озлобляет всех в армии, и часто приходится слышать, что все это делается
в руку большевикам. Мое терпение истощилось, я неоднократно доносил
о том, что так можно погубить все дело, но меня не слушают или, вернее,
не хотят слушать. Я глубоко убежден, что при таком управлении армией
мы скоро принуждены будем отступить к Уралу, а может быть, и далее.
Я думал, что Лебедев умышленно не докладывает Верховному правителю
мои соображения в целях чисто эгоистических, и потому несколько раз
доносил и лично докладывал адмиралу, но результат получался тот же самый. Вот почему я и решил теперь отправить телеграмму Вологодскому.
Ее теперь уже нельзя было оставить без внимания, так как она стала бы
достоянием гласности. Я знаю, что я совершил крупный дисциплинарный проступок, но мне ничего другого не оставалось. Оставление Лебедева на его посту, к которому он совершенно не подготовлен, как и многие из его сотрудников, поведет к тому, что кампания будет проиграна.
Даже если его и сменят, то другим вряд ли удастся исправить положение.
Вот все, что я имею сказать.
— Действительно ли, браче Гайда, ты собирался со своей армией идти на Омск? — ​спросил Дитерихс. — ​Ведь ты должен был знать,
что это уже есть попросту военный мятеж, за который один ответ — ​полевой суд.

I

	Так в тексте.

820

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

— Не скрою от всех вас, — ​проговорил со слезами I на глазах Гайда, — ​что, когда от меня несколько дней тому назад взяли лучшую мою
часть, я был близок к тому, чтобы двинуть армию к Омску, и я знаю, что
она бы за мною пошла. Но я удержался от этой преступной идеи, и она
осталась только у меня в сердце.
В продолжение всей своей речи Гайда производил впечатление
человека, говорящего вполне искренно, и мне пришло в голову весьма
меткое прозвище, данное ему одним из его адъютантов, сказавшего, что
по искренности и прямоте это — ​взрослый ребенок.
Мы стали задавать ему некоторые частные вопросы о его недовольстве управлением армией и услышали уже известные нам из изучения оперативных распоряжений невероятные промахи в деле управления армией, которые Гайда, хотя и не бывший кадровым офицером
и вследствие этого лишенный специального военного образования,
но разбирал благодаря своему природному военному чутью и глазомеру
весьма правильно и метко.
— Ты не можешь не понимать, что избранный тобою способ осведомления Верховного правителя при всей, может быть, справедливости твоих сетований был проступок, за которым, если ты и не понесешь
ответственности, не может, однако же, последовать перемена в высшем
командовании армии, так как это было бы также совершенно противным основам дисциплины. Следовательно, в лучшем, положение некоторое время останется то же и совместная твоя служба с Лебедевым некоторое время будет продолжаться. Но, повторяю, это в лучшем случае,
если Верховный правитель тебя не устранит от командования, — ​закончил Дитерихс.
— Я прошу вас всех, — ​сказал на прощание Гайда, — ​заверить
Верховного правителя в моей ему преданности и в дальнейшей готовности служить его делу возрождения России, но прошу также предупредить, что те способы управления армией, которые применяет Ставка,
приведут дело к катастрофе, если эти способы не будут изменены и не будут избраны другие руководители.
Мы простились и отправились домой, чтобы обдумать доклад
Колчаку, в тот же день вечером доложить ему результат расследования
комиссии.

I

В тексте ошибочно — ​проговорил он со слезами.

821

Глава  I V

***
При обсуждении добытых нами материалов мнения наши несколько разошлись. Генерал Матковский, стоя на строго служебной
и официальной точке зрения, находил, что Гайда, хотя и выдающийся
и популярный военачальник и располагающий в свою пользу человек,
хотя и имел много данных быть недовольным Ставкой, но тем не менее
совершил чрезвычайно антидисциплинарный проступок, за который
и должен быть если уж не предан суду, то, во всяком случае, устранен
от командования армией. Генерал Дитерихс и автор этих строк находили,
что ввиду полной основательности жалоб и недовольства Гайды возможно ограничиться лишь вызовом его к Колчаку и выговором, но не смещая
с должности, как популярного генерала, оказавшего России уже серьезные услуги и доказавшего на деле преданность нашей Родине. Относительно же Ставки и ее слабой работы в области руководства операциями
и военного управления было решено доложить Верховному правителю
всю правду, отнюдь не скрывая тех серьезных промахов и ошибок, которые, во всяком случае, должны были быть устранены на будущее время.
— Хотя я и высказываюсь за оставление Гайды на его месте, —​
сказал Дитерихс, — ​но, зная его, я, к сожалению, не уверен, что такой же
проступок или нечто подобное не может через несколько дней повториться, тем более что и другая сторона, как вы видели, тоже хороша!
Было уже около 10 часов вечера, когда мы подъехали к дому Верховного правителя, и так как у него в эту минуту не было никого, то дежурный адъютант немедленно же провел нас в его кабинет.
Адмирал был за письменным столом и читал какие-то бумаги, но, увидав нас, немедленно встал и, отложив чтение, поздоровался.
На лице его было написано нетерпение и любопытство, но расположение
духа, видимо, было хорошее, и он даже улыбнулся.
— Ну, какое же у вас впечатление от всего этого прискорбного
инцидента? — ​сказал Колчак и пригласил нас сесть и закурить. — ​Я прямо поставлю вам вопрос, — п
​ родолжал он, — ​должен ли и, главное, может ли оставаться на своем месте генерал Гайда?
Генерал Дитерихс, как старший, доложил адмиралу, что, по соображениям комиссии, Гайда должен и может остаться на месте командующего армией. Колчак одобрительно кивнул головой и, видимо, остался доволен, когда ему было передано все сознание Гайдой его поступка
и уверение в преданности Верховному правителю и его делу.
— Ну хорошо, но как же быть тогда с начальником штаба? Может ли и должен ли, при условии, что Гайда останется на своем месте,
оставаться генерал Лебедев? — ​вновь спросил Колчак.

822

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

— Мое мнение, — ​отвечал генерал Дитерихс, — ​что и генерал
Лебедев может и должен остаться. Этого требует необходимость поддержания дисциплины. Нельзя, чтобы незаконное желание одного подчиненного выполнялось путем ухода другого. Пока, повторяю, генерал Лебедев должен остаться. С другой стороны, не могу не доложить,
что мнение комиссии по вопросу об управлении армией и действиях Ставки в оперативных и военно-административных вопросах, как
это ни странно, сошлось во взглядах с генералом Гайдой и совершенно
не в пользу Ставки. Последней сделано столько и таких серьезных промахов самого элементарного характера в деле управления войсками,
что повторение их в другой раз может сулить катастрофу, и надо благодарить Бога, что последняя не произошла. Однако уход генерала Лебедева теперь же был бы нежелателен не только по соображениям дисциплинарного характера, но и по моим личным соображениям, которые
вам известны.
Намек, который сделал генерал Дитерихс, был нам понятен, так
как еще до расследования в Ставке ходили слухи, что в случае ухода генерала Лебедева его заменит будто бы Дитерихс, и последний отнюдь не хотел, чтобы Лебедев был сменен немедленно, так как тогда получалось бы
представление, что он ушел из-за интриги Дитерихса против него.
Колчак и этим, видимо, остался доволен чрезвычайно и снова
спросил:
— Итак, и генерал Лебедев, и генерал Гайда должны остаться
на своих местах, но ведь это будет для них обоих не совсем удобно. Кроме того, Гайда хотя и останется на своем посту, но все же должен получить возмездие за свой безобразный поступок.
— Чтобы они чувствовали себя не неловко, вам достаточно выразить и тому и другому ваше категорическое желание, чтобы они оставались на своих местах, а Гайде вы, кроме того, можете сделать выговор
за его проступок, а выговор, сделанный вами, будет для него достаточным наказанием, и инцидент будет окончательно исчерпан, хотя, зная
Гайду, я не скрываю, что не исключаю возможности его повторения, —​
отвечал Дитерихс.
— Да, это и я думаю, и тогда, конечно, уже не будет иного исхода,
как с ним расстаться, — с​ казал Колчак. — ​Благодарю вас, господа, за вашу умелую и компетентную работу, и так как уже час поздний, а вы все,
я думаю, устали, то прошу ко мне выпить чаю и закусить.

823

Глава  I V

***
Мы вошли в довольно большую, хорошо меблированную столовую, среди которой был накрыт большой стол с приготовленным, весьма
скромным, но прекрасно изготовленным ужином и дымившимся самоваром. Кроме нас, приглашенных, в столовой находился только чиновник для поручений, заведовавший хозяйственной частью у Верховного
правителя и теперь игравший роль хозяйки. Адмирал сел на конце стола, пригласив сесть по старшинству, то есть генерала Дитерихса по правую руку от себя, меня — п
​ о левую руку, а генерала Матковского — п
​ равее
Дитерихса. Чиновник особых поручений занял место левее меня. Адмирал предложил выпить водки и закусить, и у нас завязалась оживленная
и интересная беседа.
Колчак, в частном обращении имевший свойство прямо очаровывать людей, у себя в доме, в качестве хозяина, был особенно приятен;
он был в отличном расположении духа, шутил, смеялся, и беседа шла
совершенно непринужденно, причем каждый забывал, что он говорит
с лицом, поставленным судьбой на такой высокий пост, а казалось, что
находишься в доме гостеприимного, простого и радушного моряка.
В начале разговора зашла речь о только что полученном известии, что в Пятигорске были зверски убиты большевиками генералы
Рузский I и Радко-Дмитриев II, причем их не расстреляли, а им поочередно, вместе с рядом других лиц, превышавшим, кажется, около сотни, рубили головы, да еще тупой шашкой.
Колчак, оказалось, не прочел этого известия, хотя и очень запоздавшего в газетах, и впервые от нас услышал про этот ужасный эпизод.
— Рузского я лично не знал, — с​ казал он, — н
​ о слышал, что это
был хотя и неказистый на вид, но сильный военный человек, которому
мы обязаны взятием Львова III.
Дитерихс, как сам бывший в начале войны на Галицийском
фронте, также отозвался хорошо о Рузском.
— Я повторяю, — ​продолжал Колчак, — ​не знаю подробностей
этой славной операции, да и недостаточно компетентен в сухопутных
стратегических вопросах, но читал и слышал, что частная инициатива
на войне подчас значит больше, чем талант и знания, и, с этой точки зреI

II

III

Рузский Николай Владимирович (06.03.1854–18.10.1918) — г​ енерал от инфантерии (с 1909), генерал-адъютант (с 22.09.1914). Зарублен в Пятигорске.
Радко-Дмитриев Радко Дмитриевич (24.09.1859–18.10.1918) — ​генерал от инфантерии (с 03.09.1914). Зарублен в Пятигорске.
Н. В. Рузский командовал 3-й армией (19.07–03.09.1914). За взятие Львова
21.08.1914 награжден орденами Св. Георгия 4-й и 3-й степени.

824

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ния, в военном человеке надо особенно ценить способность к самостоятельным решениям, способность иногда идти вразрез с приказаниями,
отданными свыше, не боясь за это ответственности, то есть иметь то, что
называется гражданским мужеством. А последнее, как это ни странно,
встречается в людях гораздо реже, чем мужество военное, или то, что принято называть храбростью. С этой точки зрения, по-моему, Рузский представлял собою, бесспорно, выдающегося человека. Ведь, как я слышал,
он получил от великого князя главнокомандующего Николая Николаевича I формальное приказание не двигаться на Львов, а идти на помощь
к 5-й армии Плеве, находившейся в то время в критическом положении,
однако он, вполне оценив все выгоды, которые даст нам взятие Львова, попросту не послушался великого князя и, приняв на себя громадную ответственность в случае неудачи, взял Львов, а потом уже двинулся
на помощь, и этим способствовал выигрышу всей Галицийской операции. Это, господа, не заурядный поступок, и далеко не каждый способен
на него. Жаль, что этому почтенному человеку пришлось погибнуть такой ужасной смертью, — г​ рустно закончил он.
Мы не могли не согласиться с мнением адмирала, но кто-то высказал, что все-таки Рузский погиб от своих, русских же людей, тогда
как Радко-Дмитриев погиб не на родине, а в стране, которой он отдал
свою жизнь, отказавшись от своей родины, и за это получил такую благодарность.
— Ну, а Радко-Дмитриева я знал лично, и ему я обязан вот этим
Георгиевским крестом, который вы видите на мне. Он командовал тогда
армией, действовавшей у Риги, а я с эскадрой оборонял с моря Рижский
залив, и он и представил меня к кресту. У меня осталось о нем воспоминание как о человеке рыцарского склада и беззаветно любящем Россию,
что он и доказал оставлением своей родины, когда она стала на путь,
враждебный России, и переходом на русскую службу.
Весь изложенный разговор показал мне, что хотя Колчак и признался в своей некомпетентности в военно-сухопутных вопросах,
но с событиями Великой войны он, видимо, был знаком довольно хорошо и о военном деле имел довольно серьезные понятия и правильный
на него взгляд.
Затем разговор перешел на тогдашнюю злобу дня и на ней задержался на бóльшую часть вечера, проведенного нами у гостеприимного Верховного правителя. Дело в том, что в это время, за несколько
дней до нашей беседы с Колчаком, союзными государствами, возглав-

I

Речь идет о великом князе Николае Николаевиче-младшем.

825

Глава  I V

ляемыми, если не ошибаюсь, Северо-Американскими Соединенными
Штатами, был прислан на имя министра иностранных дел меморандум
с вопросом о политическом credo Верховного правителя России и о намечаемой им программе строительства России. Меморандум этот рассматривался как подготовительный акт западноевропейских держав
к формальному признанию правительства Колчака за законное всероссийское правительство, и весьма возможно, что этот акт и имел, в действительности, такое значение.
В этом меморандуме, если не ошибаюсь, западные державы
просили Министерство иностранных дел ответить на ряд вопросов.
Во-первых, намерен ли Верховный правитель созвать со временем Учредительное собрание для окончательной установки образа правления
и выработки конституции, во‑вторых, склонен ли он признать уже избранное Учредительное собрание, собравшееся в Уфе, а затем разогнанное реакционерами, за законное и, в‑третьих, что самое главное, намерен ли он следовать в дальнейшем строго демократической программе
в своих действиях и в своем временном управлении Россией? Меморандум этот составлял тогда особенно горячую тему для о
­ бсуждения
в ­омском, да и вообще в сибирском обществе, и, конечно, разница в политических взглядах сказывалась и в отношении к меморандуму разного рода лиц и кругов.
Крайне правые, реакционные круги возмущались даже самым
фактом присылки этого документа, считая это посягательством на самостоятельность России, резким вмешательством в ее внутренние дела, и находили, что на это должен был быть дан гордый и исполненный
чувства собственного достоинства ответ, устраняющий у союзников какое бы то ни было право впредь делать подобные запросы у самостоятельной всероссийской власти.
Более умеренные круги находили, что запрос этот имеет свои
основания уже хотя бы потому, что союзники помогали Колчаку и советами, и, главное, снабжениями, и потому, естественно, могли и даже
должны были интересоваться тем, какая правительственная программа намечается тем правительством, которое они собирались признать
за всероссийскую власть, тем более что, как уже сказано неоднократно,
правительство Колчака пока еще не было всероссийской властью, ибо
не владело всей Россией, да и не было еще признано за таковое Европой.
Наконец, либеральные, левые круги признавали меморандум
как акт величайшей государственной мудрости западных держав в интересах именно самой России и как средство, гарантирующее Россию
от возможной крайней реакции и полного возврата к старому, в чем они,
вполне справедливо, видели гибель всего начинания и залог продолже-

826

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ния неустройства России, на что, конечно, по их мнению, не стоило тратить средств всякого рода помощи, как бесполезно, в таком случае, израсходованных.
Так приблизительно группировались мнения сибирских интеллигентных кругов по поводу знаменитого меморандума, и было
лишь неизвестно, как смотрит на него сам Верховный правитель России, что было, конечно, самое главное. Мнение же его не было известно потому, что ответ правительства Колчака западным державам не был
известен. Пишущему эти строки и до сего времени не известна сущность этого ответа, но каков этот ответ мог быть, предоставляется судить
возможным на основании того разговора, который составил предмет
нашей дальнейшей беседы у адмирала и который дает, конечно, представление о его отношении к сделанным ему запросам, почему я и приведу эту беседу, по возможности, почти дословно.
Кто-то из нас, кажется, генерал Матковский, заговорил первый
о меморандуме, причем, будучи человеком, политически настроенным
скорее реакционно, чем либерально, высказал свое возмущение самым
фактом подобного запроса и присылкой меморандума.
— Ах, это вы об исповеди! — с​ казал, саркастически улыбаясь,
Колчак, и когда на лице моем, видимо, выразилось недоумение, он продолжал: — ​Вы, вероятно, не знаете, что западные государства во главе,
конечно, с Вильсоном I, вздумали меня исповедовать на ту тему — ​какой я демократ? Они меня запросили: намерен ли я собирать Учредительное собрание для установления окончательного образа правления
России, признаю ли за таковое — у
​ фимское Учредительное собрание
с господами Черновым и Авксентьевым и прочими и, наконец, что всего комичнее, намерен ли я вообще в своей последующей деятельности,
руководствоваться строго демократической программой? — ​Тут он снова иронически улыбнулся и оглядел всех нас.
— Ну, я им и ответил, — п
​ родолжал он и саркастически засмеялся. — ​Во-первых, я им ответил, что Учредительное собрание, или, вернее, Земский собор, я собрать безусловно намерен, но лишь тогда, когда
вся Россия будет очищена от большевиков и в ней настанет правопорядок, а до этого о всяком словоговорении не может быть и речи. Во-вторых, ответил им, что избранное при Керенском Учредительное собрание
за таковое не признаю и собраться ему не позволю, а если оно соберется
самочинно, то я его разгоню, а тех, кто не будет повиноваться, то и повешу, — т​ ут он снова засмеялся.

I

Вильсон Вудро (28.12.1856–03.02.1924) — ​28-й президент США (1913–1921).

827

Глава  I V

— Наконец, при выборе в настоящее Учредительное собрание
пропущу в него лишь государственно здоровые элементы и людей работоспособных и знающих, а не говорунов. Вот какой я демократ! — ​адмирал снова рассмеялся и снова оглядел нас.
На меня лично, в противоположность первой теме нашей беседы, то есть о делах чисто военных, эта вторая часть беседы произвела не вполне благоприятное впечатление. Я увидел, что лично сам
Колчак намерен обходиться без помощи народа и общественности и думает со всем тяжелым положением, в котором находилась наша Родина, справиться сам и один. Мне впервые, как историку, пришла мысль,
что в минуты, переживаемые Россией, как и всяким другим государством в революционное время, могут появиться люди одного из трех типов, представляемых нам историей, а именно: типа — ​или Вашингтона I, то есть строителя нового государства, или типа Наполеона, то есть
диктатора, или, иначе, строителя государства на новых началах, или же,
наконец, типа адмирала Монка II времен Английской революции, то есть
­генерала, с­ тоящего во главе реставрации, и мне впервые же пришла
мысль, что Колчака не пленяет ни слава Вашингтона, ни неувядаемые
лавры Наполеона, а ему, вероятно, более всего улыбается скромная роль
Монка.
Около полуночи, закончив нашу беседу, мы расстались с Верховным правителем и отправились по домам, причем я лично унес самое лучшее впечатление от Колчака как частного человека и хозяина
и в то же время в душе моей впервые зародилось сомнение в успешности его предприятия, которое при высказанных взглядах даже в случае
удачи не сулило России в будущем счастья и спокойствия. Если и раньше у меня мелькали подобные мрачные мысли на основании знакомства с сотрудниками адмирала, с работой Ставки и министерств, то хотя
все это и было Колчаком возглавляемо, но думалось, что сам он смотрит
на дело иначе, многого не знает и не замечает, но что он смотрит на дело
более здраво, более, если можно так выразиться, историческими глазами. Между тем с этого вечера, столь приятно проведенного в гостях у адмирала, мне стали выясняться ошибки уже не сотрудников Верховного
правителя и его органов управления, а ошибки лично его самого.

I
II

Вашингтон Джордж (22.02.1732–14.12.1799) — ​первый президент США (1789–1797).
В тексте ошибочно — генерала. Монк Джордж, 1-й герцог Альбемарль (06.12.1608–
03.01.1670) — ​английский полководец, адмирал, участник реставрации королевской власти в Великобритании в 1660 г.

828

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Дальнейшие поручения дали мне возможность ознакомиться
и с другими чертами его характера как общественного деятеля и с другими его ошибками и промахами, имевшими, в конце концов, роковой
для него самого и для всего его дела характер.
Прошло всего несколько дней со времени расследования дела
Гайды, и генерал Дитерихс только что успел уехать обратно в Екатеринбург для продолжения расследования об убийстве царской семьи, как
однажды дежурный адъютант снова вызвал меня по телефону по приказанию Верховного правителя и просил немедленно прибыть к последнему для получения указаний по весьма важному и чрезвычайно спешному, как было сказано, делу. Хотя было уже 10 часов вечера, я немедленно
в автомобиле прибыл к Колчаку.
На этот раз у адмирала был с докладом главный интендант,
и мне пришлось подождать. Адъютанты, которых было несколько в адъютантской комнате, прямо сообщили, что в данное время происходит форменный разнос за неисправности снабжения интендантским имуществом армии и что по этому поводу Колчак меня и вызвал. Я стал ожидать
и в ожидании ходил по залу, но до меня уже долетали из кабинета бурные
возгласы Колчака, почти доходившие до крика, и, наконец, раздался нетерпеливый звонок. Адъютант быстро вошел в кабинет, там уже ясно послышался недовольный голос Верховного правителя, и адъютант быстро
вернулся в зал, прося меня немедленно войти в кабинет. Когда я вошел,
то увидел Колчака стоящим за письменным столом, а перед ним генерала в форме интендантского ведомства, который уже собирался уходить.
— Я нарочно просил вас прибыть немедленно, чтобы вы присутствовали при докладе генерала, — ​обратился ко мне Колчак, — н
​ о, как
почти всегда, меня опять не поняли, и вы не слышали рассказа о нашем
неблагоустройстве, и мне придется все это самому рассказать вам. Имею
честь кланяться, — ​сказал он интендантскому генералу и, не подав руки, отпустил его, а меня пригласил сесть и предложил папиросу.
Колчак был, видимо, не в духе и раздражен теми непорядками,
которые обнаружились в интендантстве. Лицо его, по обыкновению, довольно ясно выражало это. Глаза нервно блистали, брови сумрачно сдвинулись, говорил он весьма резко и отрывисто. Рука с перочинным ножом беспощадно резала рукоятку кресла, на котором он сидел.
— Я прошу вас, — ​сказал он, — ​помочь мне в одном чрезвычайно важном деле. Я ни на кого не могу положиться, все или не исполняют
моих приказаний и их, собственно, надо предавать суду, или производят невероятные злоупотребления, за которые расплачивается все та же

829

Глава  I V

­ есчастная наша армия. В данное время у нас кризис с бельем для войск.
н
У армии нет белья, люди снашивают рубашки до того, что их приходится прямо бросать, все люди завшивели, а интендантство уверяет меня,
что все есть, но только будто бы неумело доставляется к армии. Я этому
не могу верить. Вы ведь тоже хорошо знаете, что интендантство всегда
крало, а теперь оно крадет едва ли не больше, чем когда-либо. Этому делу надо помочь, и притом возможно быстрее. С другой стороны, так называемая общественность не желает ничем помочь и ничем поступиться. Они мастера говорить громкие речи на митингах, но совершенно
не любят тревожить себя и в особенности свой карман для помощи армии. Если бы тут были большевики, они бы не поцеремонились. Они бы
мигом обобрали бы этих зажиревших сибирских купцов, и в Красной армии было бы все, а мы церемонимся, а они спекулируют и наживаются, и до армии им нет никакого дела. Вот эту-то среду я и решил побеспокоить и, добравшись до нее, добыть все, что нужно для армии. На вас
я возлагаю задачу, начиная с завтрашнего дня, произвести во всем Омске реквизицию всех материалов, пригодных для шитья белья для войск.
Конечно, при этом нельзя быть особенно разборчивым, и потому вы реквизируете не только холст и полотно, но и ситцы, и коленкор, и вообще
все, из чего можно сшить белье. Можете брать даже тонкие дамские батисты и шелковые материи. Пусть лучше армия носит шелк, чем зазнавшиеся омские купцы. Однако для того, чтобы эти господа, своевременно
узнав про реквизицию, не успели припрятать свои товары, она должна
быть произведена совершенно внезапно и при соблюдении полной тайны перед ее производством. Поэтому про нее до ее начала должны знать
только я, вы, военный министр, начальник моей канцелярии генерал
Мартьянов и те лица, которые будут ее фактически производить. С целью
помочь вам в этом деле я назначаю в ваше распоряжение несколько человек офицеров из моего конвоя, которые и будут реквизировать в определенных им вами районах. Это все молодцы-офицеры, на которых
можно, безусловно, положиться. Каждому из них должен быть придан
полицейский чин соответствующего района, чиновник интендантского ведомства — ​лишь как эксперт по определению пригодности материалов, и представитель государственного контроля. Наконец, каждому
такому реквизиционному отряду должно быть дано несколько человек
нижних чинов опять-таки из состава моего конвоя, как охрана и как физическая сила для перетаскивания кусков материи в грузовые автомобили. Вы распределите весь город на районы и в каждый район направите
один такой отряд, причем, чтобы молва о реквизиции не распространилась преждевременно из одного района в другой, отряды должны одновременно появиться во всех районах. Все необходимые сведения о лицах

830

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

и средствах для реквизиции вы получите от генерала Мартьянова, которого постарайтесь увидеть сегодня же. Интендантский генерал, которого вы только что видели, завтра в 9 часов утра будет у генерала Мартьянова, куда прибудут и полицеймейстер Омска, и представитель контроля
для назначения в ваше распоряжение соответствующих чиновников.
Они уже предупреждены об этом, но зачем они вызваны — ​они не знают. После сбора предметов реквизиции вы распорядитесь доставить их
на грузовиках в склады, где они будут сданы интендантскому ведомству, а на склады наложены печати, и ваша ответственность за реквизированные материалы на этом окончится, а ее примет уже на себя интендантство. Но я уже не буду слышать жалоб начальника штаба армии, что
у войск нет белья. Я могу сам распорядиться выдать материалы для шитья, а среди дам омской интеллигенции образуется несколько кружков
для шитья, и мы без помощи интендантства снабдим бельем армию.
Я задал несколько вопросов для разъяснения возложенной на меня задачи и собрался уже откланяться, как Колчак снова обратился ко мне.
— Вот видите, — ​сказал он, — ​мне самому приходится вникать во все, даже такие мелочные, вопросы, так как я никому довериться
не могу. Все или лгут, или не знают.
Я поклонился и, получив подтверждение — з​ автра же начать реквизицию, немедленно же отправился к генералу Мартьянову. Последний обыкновенно долго занимался в канцелярии, и я его застал еще там.
Мы совместно обсудили некоторые детали и условились, что на следующий день к 9 часам утра в канцелярию Совета министров соберутся все
участники реквизиции, прибудут представители интендантства, полиции и контроля, сосредоточатся шесть грузовых автомобилей, по числу
реквизиционных отрядов, и мы по получении указа Верховного правителя о производстве реквизиции приступим к ее выполнению.
Когда я вошел в приемную министра, там был уже знакомый
мне адъютант, который и доложил мне, что министр сейчас едет к Верховному правителю по неотложному делу и потому, если я хочу его видеть, то лучше всего дождаться его выхода, так как он принимает в данную минуту короткий доклад.
Действительно, скоро военный министр вышел, и я направился к нему. Мы поздоровались, и барон обратился ко мне, как бы догадавшись о цели моего приезда.
— Вы, вероятно, ко мне по делу о назначенной Колчаком реквизиции? Я еду по этому самому делу к Верховному правителю и считаю, что это совершенно не нужная мера, которая только лишь более
озлобит население, и без того уже не очень к нам расположенное. Надобности же в реквизиции нет никакой, так как запасы материалов

831

Глава  I V

для белья войскам у нас есть и есть у меня в руках ведомость количества этих материалов, только что мне доставленная от интенданта. Если же имеющиеся запасы Ставка не умеет вовремя подавать к армии,
то в этом уже не виновато Военное министерство и интендантство,
а кто-то другой. Таким образом, — ​закончил Будберг, — ​я совершенно не сочувствую этой идее реквизиции и еду к адмиралу с целью попытаться отговорить его от этой ненужной и даже вредной, в смысле
внутренней политики, затеи. Я удивляюсь, что никто другой не сумел
разъяснить Колчаку этого.
Я на это отвечал, что являюсь, в данном случае, лишь исполнителем приказания Верховного правителя и в идейную сторону дела
не мешаюсь и мешаться не могу, так как недостаточно осведомлен о положении вещей по занимаемой мною должности. Выполнить же данное
мне поручение считаю моим служебным долгом и приступлю к его выполнению часов около десяти утра, если реквизиция не будет отменена
Верховным правителем после доклада военного министра.
— Я вполне вас понимаю, — ​отвечал барон Будберг, — ​с точки
зрения исполнения вашей должности и потому и спешу к адмиралу.
Мы простились, и я отправился в канцелярию Совета министров. Подъезжая к ней, я увидел около нее необычайное оживление.
У здания канцелярии стояли шесть грузовиков, окруженные солдатами
конвоя Верховного правителя, и автомобили разных должностных лиц,
толпился народ, была полиция, и видно было, что ожидается что-то необыкновенное. Любопытно для характеристики тыловых настроений
Омска, что впоследствии мне пришлось услышать, что появление у канцелярии Совета министров большого количества автомобилей и солдат
и разных офицеров и чиновников, а также и полиции было городскими
сплетнями истолковано как начало эвакуации Совета министров и правительства из Омска ввиду плохого состояния дел на фронте! Характерно, что это было в июне месяце 1919 года, когда хотя успехи армии Колчака, как сказано выше, временно и приостановились, но ни о какой
эвакуации Омска никто еще и не думал и оснований для подобного рода
предположений не было никаких.
В канцелярии уже собрались все требуемые лица, а в кабинете
генерала Мартьянова уже меня ждали: начальник снабжений генерал Сурин, интендант, представитель контроля и полицеймейстер Омска. Тотчас же мы в присутствии начальников реквизиционных отрядов приступили к обсуждению подробностей исполнения.
К моему величайшему удивлению, и генерал Сурин буквально
повторил мне все, сказанное бароном Будбергом о том, что запасы материалов для белья войскам есть, что их достаточно, что, в сущности,

832

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

­ икакой надобности в реквизиции нет, а что если войска и страдают нен
достатком белья, то это происходит потому, что запасы эти не доставляются правильно к армии. Все это подтверждал и интендант. Мне оставалось повторить им сказанное Будбергу, что я в идейную сторону дела
не вмешиваюсь и не могу вмешиваться по самому характеру моей должности и являюсь простым исполнителем. Генерал Мартьянов вполне поддержал меня и прибавил, что возможно, что после доклада военного министра реквизиция и будет отменена, так как у него до сих пор еще нет
указа Верховного правителя о ее производстве.
— Это значит, — с​ казал интендант, — ​что адмирал уже сам колеблется в необходимости затеянного.
Однако вскоре прибыл адъютант Колчака и привез подписанный им указ, но последний не имел скрепы военного министра, без чего он не мог считаться действительным. Генерал Мартьянов обратился
с вопросом, что это значит, к адъютанту, но последний объяснить не мог,
а сказал только, что военный министр был с экстренным докладом у правителя, был слышен бурный спор в кабинете Колчака, после чего последний и вынес подписанный им указ, а военный министр уехал.
Мартьянов немедленно же соединился с военным министром
по телефону и объяснил ему, что без его подписи указ не действителен,
и потому он немедленно же посылает ему указ с просьбой подписать его.
Однако было ясно, что Будберг что-то возражал, и лицо у генерала Мартьянова делалось удивленным и даже несколько испуганным. Когда я обратился с вопросом, что отвечает военный министр, то он сказал мне, что
получается скандал, который, зная характер Колчака, может кончиться
для Будберга крайне печально, а именно, что военный министр заявил,
что так как он считает реквизицию ненужной и даже вредной, о чем он
многократно докладывал Верховному правителю, то он указ о ней подписывать не желает, как противоречащий его убеждению. Долгое время
убеждал его Мартьянов, что после того, как указ подписан Верховным
правителем, он обязан его подписать или же выйти в отставку, но Будберг не соглашался. Наконец, твердое заявление, что это может быть истолковано прямо как неповиновение и повлечь за собою кару при обстоятельствах военного времени, побудило барона Будберга согласиться, указ
был к нему отправлен и вернулся ко мне подписанный.
Наконец-то можно было приступить к делу. Я разделил город
на районы в количестве шести, назначил в каждый реквизиционный
отряд, дал инструкции — ​какого рода материалы собирать, указал роль
начальников отрядов и представителей интендантства, контроля и полиции и разом отправил все отряды, приказав начальникам их, отвезя
реквизированные материалы в склад и наложив печати, явиться ко мне

833

Глава  I V

с докладом о количестве собранного материала. Сам я остался на весь
день в канцелярии, приказав обращаться ко мне в случае каких-либо
недоразумений по телефону, с тем, чтобы вечером по получении уже
полных результатов реквизиции немедленно же доложить их Колчаку
с целью выяснения: следует ли и на следующий день продолжать реквизицию или же прекратить ее?
Уже к часу дня стало выясняться, что реквизиция, действительно, вышла совершенно неожиданной и потому внезапной для торговцев.
Товаров они поэтому припрятать не успели, и сбор материалов, естественно, дал поэтому обильные результаты. Отношение к реквизиции
в общей массе торговцев было вполне спокойным, и только несколько китайских купцов пытались было скрыть товары, но были уличены и под
угрозой серьезной ответственности покорились.
К концу дня количество всякого рода материалов, пригодных для
шитья войскам белья, превышало шестьдесят тысяч аршин, и я, явившись к Колчаку, доложил ему результаты. Верховный правитель был
чрезвычайно доволен, благодарил меня и заявил, что через несколько
дней несколько дамских кружков приступят уже к шитью белья, так что
при следующей своей поездке на фронт он уже надеется лично отвезти
несколько тысяч комплектов в наиболее нуждающиеся части.
Тем не менее Верховный правитель просил меня продолжать реквизицию и на следующий день, не скрывая, однако же, от себя, что результаты ее не будут, конечно, столь блестящими, так как торговцы уже
будут ожидать ее и, следовательно, успеют припрятать товары.
Я продолжал реквизицию тем же порядком, и она дала еще около
двадцати тысяч аршин, также сданных в интендантство. Однако предвиденные бароном Будбергом последствия реквизиций не замедлили себя
дать знать в весьма непродолжительном времени. Вскоре же в Сибири появились прокламации, попавшие, конечно, и в Омск, в которых говорилось,
что самозваное правительство Колчака не только обременяет население набором солдат, но и обирает их никому не нужными реквизициями, тогда
как в интендантских складах запасы гниют или раскрадываются чиновниками. Затем следовали обычные призывы к низвержению самозваного
диктатора и его бюрократического и буржуазного правительства и к присоединению к истинно пролетарскому государству советских республик.
Все это было бы не так и удивительно, ибо никакая реквизиция не может не вызвать неудовольствия как всякий насильственный
акт, если бы насильственный сбор материалов для белья вызывался действительной надобностью. Однако справедливость требует отметить, что,
по окончании мною злополучных реквизиций, после обстоятельного
доклада Колчаку генералов Сурина и барона Будберга выяснилось, что

834

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

в складах интендантства в действительности имеются довольно большие
запасы материалов для белья и, что еще того больше, уже готового белья,
но последние Ставкой своевременно не требовались от министерства,
а затем сразу начались жалобы на недостаток белья у войск. Было ясно,
что реквизиции были мною произведены совершенно напрасно и, действительно, озлобляя население, дали новые шансы врагам Колчака, его
правительства и его начинания.

***
А между тем в связи с прекращением успехов армии на фронте
приходилось особенно чутко относиться к общественному мнению внутри страны, тем более что общественное недовольство в народных массах
стало пробуждаться и находить выражение в образовании новых и усилении старых так называемых внутренних фронтов, то есть попросту
в начале внутренних восстаний в глубоком тылу во всей необъятной Сибири. Восстания эти, нося партизанский характер, постепенно усиливались и разрастались и со временем, к моменту начала катастрофы Колчака, приняли характер, действительно, целых фронтов в тылу армии,
располагавших довольно большими силами, состоящими из всякого рода войск, даже с артиллерией, сильно колебавших тыл и народные массы и отвлекавших с фронта серьезные силы.
Но пока, будучи в Омске, я был более или менее осведомлен
лишь о положении на главном фронте и в ближайшем тылу, зная о том,
что делалось в глубине Сибири, только понаслышке. Так, на второй день
производства мною упомянутой выше злополучной реквизиции, когда
я пребывал в канцелярии Совета министров и ждал результатов, в канцелярию прибыл за получением указа о назначении бывший когда-то
начальником штаба Верховного главнокомандующего генерала Болдырева уже упоминавшийся мною выше генерал Розанов, теперь назначенный в Красноярск командующим войсками I.
Назначение это вызывалось тем, что в диком, лесистом и бедном путями сообщения Красноярском крае вспыхнуло серьезное восI

С. Н. Розанов 13.03.1919 прибыл в распоряжение командующего войсками Иркутского военного округа, получив в подчинение все силы, задействованные
в контрпартизанской борьбе в Енисейской губернии и Нижнеудинском уезде
Иркутской губернии. В период с 18 марта по июль 1919 г. С. Н. Розанов занимал
пост особоуполномоченного по охране государственного порядка в Енисейской
и Иркутской губерниях. Под руководством Розанова были жестоко подавлены
основные очаги партизанского движения в Восточной Сибири.

835

Глава  I V

стание, справиться с которым растерявшиеся местные власти быстро
не могли. Вследствие этого к упомянутому району были направлены
подкрепления из разных мест Сибири, а командование ими было возложено на считавшегося энергичным и деятельным генерала Розанова.
Мы встретились с ним после увольнения его от должности начальника штаба главнокомандующего в первый раз, и встретились как
старые приятели, ибо я знал его давно. В ожидании, пока заготовлялся
указ о его назначении, мы разговорились, и от него я узнал несколько
подробнее о том, что делалось на месте его назначения, да и вообще в нашем глубоком тылу. Оказывалось, что началом восстания было появление попросту бродячих разбойничьих шаек, образовавшихся главным
образом из «новоселов», недовольных условиями сибирской жизни,
в которые они попали, и из примкнувших к ним, разбежавшихся после
свержения власти большевиков, красных солдат, которые если не сдавались в плен чехам и добровольцам, то разбегались по обширным лесным пространствам Сибири, или так называемой тайге, и готовы были
примкнуть ко всякому недовольному элементу. Постепенно соединяясь,
эти банды росли и на почве недовольства управлением правительства
Колчака приобретали постепенно сочувствие народных масс в некоторых, особенно неспокойных районах, где и находили себе гостеприимство и основывали как бы свою «базу» для действий, почему внутренние
фронты, или районы восстаний, и получали большей частью названия
от тех или других совершенно определенных местных пунктов.
Постепенно организация этих восставших отрядов совершенствовалась, во главе их появлялись уже более интеллигентные начальники, и сами способы их действий становились более осмысленными
и потому более угрожающими. Так, по рассказу Розанова, во главе одного из таких отрядов стоял офицер мирного времени капитан Щетинкин I, по политическим убеждениям социалист-революционер, не желавший примириться с устаревшим режимом и начавший против него
открытую борьбу. В другом месте, в окрестностях самого Красноярска,
в глухой тайге действовал отряд одного бывшего ссыльнокаторжного из интеллигентов, в отряде которого и в занимаемом им районе издавалась даже собственная газета, и т. д. Но все это приходилось лишь
слышать, а ознакомиться с состоянием внутри Сибири пока не представлялось возможным до тех пор, пока новое поручение, данное мне
Колчаком, не сделало для меня необходимым побывать лично в глубоком тылу до Иркутска включительно и видеть многое самому.
I

Щетинкин Петр Ефимович (21.12.1884–30.09.1927) — о
​дин из руководителей
партизанского движения в Сибири. Член РКП(б) с 1918 г.

836

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
В середине июля я был снова вызван Верховным правителем
к нему в дом и здесь получил новое поручение уже совершенно иного характера. Колчак, приняв меня по обыкновению в своем кабинете и предложив мне сесть, сразу же обратился ко мне со следующим вопросом:
— Мне известно, ваше превосходительство, что вы имеете за собою довольно обширный и основательный военно-педагогический
опыт, и вот теперь, я думаю, вы можете быть мне очень полезным именно в этом направлении. Скажите, вы действительно долго занимались
преподаванием в военных училищах?
Я отвечал, что в течение пятнадцати лет службы в Генеральном
штабе я, кроме моих прямых обязанностей по службе этого рода, непрерывно занимался преподаванием как в военных училищах и офицерских школах, так и в течение пяти лет в академии Генерального штаба
и что число моих учеников за это время составляет, по самому грубому
подсчету, не менее шести тысяч офицеров вообще и не менее трехсот,
а может быть, и четырехсот, офицеров Генерального штаба.
Колчак одобрительно улыбнулся и, кивнув головой, сказал:
— Да, лучшего опыта, я думаю, трудно и найти. А насколько вы
знакомы с внутренней жизнью военно-учебных заведений, с их хозяйством и с вопросами военного воспитания?
На это я ответил, что в течение пяти лет, до назначения профессором в академию, я был специально прикомандирован к одному из военных училищ Петрограда и тут в достаточной степени ознакомился
с внутренним бытом их, с системой их воспитания и их хозяйством.
— В таком случае, — п
​ родолжал Колчак, — м
​ ой выбор вас для
предстоящей командировки вполне правилен, и лучшего лица я послать не могу. Дело в том, что и с вопросом подготовки офицеров для
нашей армии тоже далеко не все обстоит благополучно и опять-таки
в значительной мере вследствие того, что и на этот вопрос расходятся, как почти и во всех других вопросах, взгляды моего штаба, то есть
Ставки и солидарного с нею генерала Сахарова и весьма помогающего
делу подготовки будущих офицеров генерала Нокса, с одной стороны,
и непосредственно ведающего военно-учебными заведениями Военного министерства — ​с другой. Первые, то есть Ставка, генерал Сахаров, ведающий школой на Русском острове во Владивостоке, и генерал
Нокс, стоят на той точке зрения, что в настоящее время в условиях гражданской войны нам нужны офицеры не столько хорошо образованные
в смысле военной науки, сколько хорошо воспитанные в военном духе,
с сильным характером и сильные физически. С этим взглядом, до из-

837

Глава  I V

вестной, впрочем, лишь степени, согласен и я. Другие, то есть военный
министр и заведующий военно-учебными заведениями, настаивают
на ­необходимости ­поднятия именно военно-научных познаний у будущих офицеров, указывая на то, что избыток в армии офицеров военного времени и без того сильно понизил образовательный уровень
среди нашего офицерства, и потому теперь нам надо не понижать его
далее и ограничиваться минимальными познаниями, а, наоборот, поднять, а следовательно, обратить серьезное внимание на военно-научную подготовку. В этом взгляде тоже есть справедливое, но беда в том,
что на почве общего несогласия между Ставкой и министерством это
принципиальное разногласие принимает уже характер борьбы, и таковая должна быть прекращена. Для ознакомления с постановкой у нас
военно-учебного дела я и решил послать компетентное лицо с достаточным военно-педагогическим опытом, которое бы осмотрело хотя бы некоторые из наших военно-учебных заведений и сделало бы мне правдивый и освященный надлежащим опытом доклад о том, что в наших
училищах хорошо и что дурно, и указало бы, как это дурное исправить.
Вы, конечно, понимаете, что для этого-то дела я и решил отправить вас.
Мне только хотелось бы знать ваши собственные взгляды на этот вопрос, чтобы попытаться заранее уговориться с вами об основных требованиях, которые мы предъявим военным училищам и в чем, конечно,
мы должны быть солидарны.
Я отвечал, что, к сожалению, едва ли на этот раз могу быть полезным для дела, намечаемого для меня Верховным правителем, так
как по моим взглядам скорее схожусь со взглядами на подготовку будущих офицеров военного министра и считаю необходимым не только не понижать, а, наоборот, повысить образовательную сторону обучения, а не заменять это физическими упражнениями и спортом, как это,
как я слышал, делается в возглавляемой генералом Сахаровым школе
на Русском острове во Владивостоке, школе, считавшейся в Ставке едва ли [не] верхом совершенства.
Колчаку, по-видимому, не совсем понравился мой ответ и мое
самостоятельное мнение, так как он, снова обратившись ко мне, сказал:
— В таком случае вы, очевидно, разойдетесь во взглядах на военную подготовку и с генералом Ноксом, являющимся инициатором этой
школы и вполне солидарным с генералами Сахаровым и Лебедевым.
— Вполне возможно, — ​отвечал я, — ч
​ то я разойдусь и с генералом Ноксом, но не нахожу в этом ничего удивительного и неблагоприятного, так как, сколько мне известно, английская армия никогда
не ­отличалась особенно выдающейся подготовкой вообще, а подготовкой
офицеров в частности, а генерал Нокс, как и подобает всякому британ-

838

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

цу, конечно, находит английскую подготовку наилучшей. Для меня же,
имеющего, как я уже докладывал, собственный военно-педагогический
опыт, более чем достаточный, это еще подвержено сомнению.
Колчак, увидев мою стойкость во взгляде, поспешил дать разговору более мягкий характер и уже в более примирительном тоне сказал,
что он ведь и начал с того, что признал мой опыт исчерпывающим для
выполнения возлагаемой на меня задачи, и, отнюдь не собираясь меня
оспаривать и переубеждать, что взгляд Ставки и Нокса более правилен,
желает лишь знать мое мнение о подготовке будущих офицеров и мотивировку его.
Я, добавив, что доложил о моей вероятной непригодности к возлагаемой на меня задаче лишь для того, чтобы ориентировать адмирала,
изложил ему довольно обстоятельно мои взгляды на вопрос, уже изложенные мною выше, и прибавил, что едва ли будет удобным, если лицо,
посылаемое для ревизии училища, будет резко расходиться с таким высоким учреждением, как Ставка, и в особенности со взглядами самого
Верховного главнокомандующего и правителя.
— Я вовсе не разделяю этих взглядов, — ​перебил меня Колчак, —​
я разделяю их только отчасти. Например, согласитесь сами, нельзя же изгонять из военных училищ спорт и вместо него снова отдавать время теории, нельзя же не предпочесть, где возможно, показ военных приемов
и тактических мероприятий — р
​ ассказу лишь об них и так далее?
Я возразил, что и не держусь взгляда о необходимости изгнания
из военных училищ спорта и практических приемов обучения и что вся
моя педагогическая деятельность служит наглядным подтверждением
этого, но что я твердо убежден, что в подготовке офицеров, как и во всяком практическом, жизненном деле, крайности всегда вредны, причем
вредна как одна теория, так вредна и одна практика, а они должны быть
в полной гармонии и равновесии, взаимно дополняя друг друга.
— В таком случае, ваше превосходительство, — с​казал Колчак, — ​я вас не понял, и мы с вами, в сущности, одного взгляда на этот
вопрос. Я вас и посылаю посмотреть — н
​ ет ли крайностей в военной подготовке, и если они есть, то немедленно же моею властью прекратить
их и указать, как это сделать. Увлечение и в ту и в другую сторону совершенно нежелательно, а между тем те расходящиеся взгляды, о которых я вам упомянул, то есть взгляды Ставки, Сахарова и Нокса, с одной
стороны, а с другой — ​взгляды военного министра, держатся, должно
быть, ввиду их антагонизма, именно крайних точек зрения. Я вас должен предупредить, что при каждом из военных училищ имеются английские офицеры, специально прикомандированные для развития
­физической подготовки и подчиненные начальникам училищ. Это сде-

839

Глава  I V

лано по предложению генерала Нокса, и я охотно на это согласился, тем
более что не согласиться было нельзя, ибо он так много делает для снабжения армии, что отказ ему в этом мог бы его обидеть и это могло бы
отозваться на снабжениях. Вследствие этого с пребыванием этих офицеров в наших школах надо примириться, да и роль их совершенно определенная и вам они мешать не будут. Также не нужно вам посещать
и Владивостокскую школу на Русском острове, как детище Нокса, тем
более что с вызовом генерала Сахарова на фронт, что состоится в скором
времени, и сама школа, вероятно, будет закрыта.
При последних словах адмирала мне хотелось улыбнуться,
но я воздержался. Однако Колчак, должно быть, угадал мою мысль, так
как добавил:
— Ведь, представьте себе, мне все управление и в вопросах гораздо более важных приходится строить на подобных компромиссах!
Затем нами было установлено, что моей ревизии будут подлежать следующие военно-учебные заведения: военная школа для ускоренной подготовки офицеров в Томске, военные училища: пехотное —​
Иркутское и казачье — ​Оренбургское — в
​ Иркутске и эвакуировавшееся
из Петрограда и, как и наша академия, освободившееся от большевиков
Военно-топографическое училище в городе Новониколаевске.
— Я вас очень прошу установить добрые отношения с генералом Ноксом, — ​снова сказал Колчак, — О
​ н теперь как раз в Томске, где
осматривает военную школу, которую будете осматривать и вы, и поэтому вам удобнее всего будет начать вашу инспекцию именно с Томска,
чтобы повидаться с ним и столковаться. Я уверяю вас, что это не будет
для вас трудным, так как этот человек очень привязан к России и любит ее и во всем пойдет вам навстречу. Кстати сказать, вы можете просить его, и он, конечно, не откажет вам в том, чтобы прицепить ваш вагон к его специальному поезду, что для вас будет и скорее, и приятнее,
да и безопаснее, так как вы проедете через районы, в которых далеко
не спокойно, а у него в поезде есть свой английский конвой.
Я поблагодарил Верховного правителя за совет и доложил ему,
что так как мой вагон служит мне и квартирой, в которой помещается
и моя семья, то, не имея возможности оставить ее тут, я принужден буду
возить ее с собою и потому прошу на это его разрешение.
Колчак улыбнулся и ласково сказал:
— Что ж делать, придется и вашей семье разделить ваши скитания. Теперь это неизбежно у многих из-за отсутствия в Омске квартиры. Вот только не опасно ли им будет следовать с вами?
Я отвечал, что опасностей ни я, ни семья не боимся, да и опасность-то, я думаю, не очень велика.

840

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

— Ну, однако, — ​отвечал мне адмирал, — ​в районе Красноярска и Нижнеудинска большевистские банды стали появляться и вблизи
полотна Сибирской железнодорожной линии, и не исключаются и порчи пути, да и нападения на станции. Ведь охране господ чехов я, между
нами говоря, не очень-то верю. Они развратились, разжирели на наших
хлебах и к военной деятельности, по-видимому, не очень-то склонны,
в особенности когда это сопряжено с действительными опасностями.
Ну, во всяком случае, с Богом! Когда вы выезжаете, генерал?
Я ответил, что выеду на следующий день, и, откланявшись Верховному правителю, вышел.
На следующий день я, действительно, уже выехал из Омска,
а через два дня был уже в знакомом и симпатичном мне Томске. Тотчас
по прибытии в этот город я отправился в военную школу к ее начальнику полковнику Мясоедову I и у него нашел и генерала Нокса. Оказалось,
что в школе уже знали о моей командировке и ждали меня, вследствие
чего и генерал Нокс отложил свой отъезд далее в Иркутск и Владивосток
с целью дождаться меня и выяснить мои впечатления от этого военноучебного заведения.

***
Мы встретились с почтенным представителем Великобритании
официально первый раз, но он, как и говорил Колчак, сразу же расположил меня в свою пользу и впоследствии, когда мне пришлось, будучи
генерал-квартирмейстером Верховного главнокомандующего, работать
в тесной связи с ним, я встречал всегда полную его помощь и поддержку
и видел, как уже я говорил и выше, действительное его желание помочь
восстановлению России чем возможно, причем он проявлял присущие
ему выдающуюся энергию, поразительную настойчивость и глубокое знание и, что еще важнее, понимание России и ее нужд, равно как
и знание ее мрачных и слабых сторон.
Говоря совершенно свободно по-русски, он любил показать свое
знание нашей родины и бывал, по своей склонности говорить правду
в глаза, подчас от этого резок. Он был чисто военный человек, совершенно не склонный к дипломатии, и поэтому иногда не скрывал с­ воего
­возмущения и перед тем, что совершалось и на его родине. Так, уже

I

Мясоедов Дмитрий Николаевич (09.02.1873–1930-е) — п
​ олковник, генерал-майор (с 1919). Начальник Томского военного училища (август 1919 — ​зима 1920).

841

Глава  I V

в то время Ллойд ДжорджI начал свои заигрывания с Советской Россией, и если до переговоров с нею пока и не дошло, то последние уже стали
возможными. Нокс, говоря про это, не упускал случая назвать английского премьера каким-нибудь ругательным словом и относился к нему
с нескрываемым негодованием и презрением.
В вопросах военной подготовки будущих офицеров он вовсе
не оказался таким крайним и непримиримым, как можно было ожидать сначала. Во всяком случае, было несомненно, что его единомышленники в Ставке были гораздо непримиримее его. Уже при первом моем с ним разговоре на эту тему он высказал мне вполне основательное
мнение, что, по его наблюдениям, в нашей военной подготовке стремятся главным образом развивать ум, а не волю, между тем как для военного человека подчас важнее вторая, чем первый, хотя, конечно, последний должен быть также развит, по возможности, больше. Ввиду этого
физические упражнения и спорт, как, безусловно, развивающие в человеке волю и решительность, в нашей армии, по его мнению, должны
быть поставлены едва ли не на первое место и, во всяком случае, на место не менее важное, чем военное образование. Я согласился с его доводами, но так же, как и Колчаку, добавил, что успех подготовки возможен
лишь при полном равновесии между теорией и практикой, тем более
что образовательный уровень офицеров Сибирской армии был вообще не высок, вследствие того что огромное количество офицеров были
произведены в военное время и, следовательно, получили ускоренную
и потому несовершенную подготовку. Нокс, в свою очередь, согласился
с этим моим взглядом, и мы установили общие требования при предстоящем осмотре.
Томской военной школой он был, в частности, весьма доволен,
и в ближайшие дни при осмотре мною этой школы мне пришлось убедиться лично, что это учебное заведение было действительно прекрасным, ничуть не уступавшим военным училищам мирного времени,
а начальник школы полковник Мясоедов был прекрасным руководителем по подготовке будущих офицеров, вкладывавшим всю душу в порученное ему дело, и притом с глубоким знанием и энергией. Состав офицеров-руководителей в школе был, конечно, несколько недостаточен
по числу учеников, но при существовавших условиях более и дать было невозможно ввиду вообще недостатка офицеров в Сибирской армии.
По качеству своему офицеры-руководители представляли собою вполне
подготовленных для своего дела людей, и все были с боевым опытом ВеI

Ллойд Джордж Дэвид (17.01.1863–26.03.1945) — ​премьер-министр Великобритании (1916–1922).

842

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

ликой войны, причем среди них было и несколько человек, украшенных орденом Св. Георгия.
При первом же свидании с Ноксом я обратился к нему с просьбой, рекомендованной мне Верховным правителем, а именно с просьбой прицепить мой вагон к его поезду и таким образом доставить меня
до Иркутска. Генерал выразил полную готовность исполнить эту просьбу, но высказал только опасение, будет ли это возможным по техническим условиям, так как поезд английской миссии был составлен из тяжелых, бронированных вагонов Восточно-Китайской железной дороги I,
а мой вагон был обыкновенным пассажирским вагоном и довольно-таки старым. Для разрешения этого вопроса Нокс немедленно же вызвал
заведовавшего его поездом инженера Олегова и просил его принять меры к прицепке моего вагона. Последний высказал, что прицепить мой
вагон возможно, но при условии, чтобы он был помещен в конце поезда, а не в начале и не в середине, так как в таком случае на него будут давить тяжелые вагоны Восточно-Китайской дороги и может произойти
несчастье. Здесь же мы условились с Ноксом, что после двух дней, которые я посвящу инспекции школы, мы выедем в Иркутск.

***
Находясь в Томске, мне пришлось уже более наглядно убедиться, что в тылу Сибирской армии далеко не спокойно. Прежде всего, уже
в самой Томской губернии, в окрестностях самого города Томска оперировала банда восставших под предводительством томского же уроженца, бывшего артиллерийского солдата, известного жителям города как
отчаянного человека, поведение которого с его отрядом весьма напоминало социальные движения времен Стеньки Разина или Пугачева. Так,
этот отряд нападал на правительственных лиц, на состоятельных людей,
на почту и вообще на все правительственные учреждения, но совершенно не трогал крестьян, одиночных солдат и вообще бедный люд, равно
как и всех, не имеющих связи с правительством. Девизами его были:
борьба с правительством Колчака, борьба с буржуазией и защита бедноты. Были случаи, что, встречая в лесах, окружающих Томск, одиночных
бедных людей, банда эта не только не трогала и не грабила их, но, наоборот, кормила и даже ссужала деньгами. В Томск п
­ редводитель ее
­неоднократно присылал прокламации, безграмотно написанные, в ко-

I

Правильно — К
​ итайско-Восточной железной дороги (КВЖД).

843

Глава  I V

торых он обещал придти в самый город и расправиться с достаточными
классами и чиновниками. Говорили, что его раз даже видели на базаре
и узнали, но что он скрылся.
В самом Томске, бывшем во время моего пребывания зимой того же года вполне мирным городом, теперь, несомненно, существовали противоправительственные организации, но чрезвычайно искусно скрывавшиеся. Иногда, впрочем, они проявляли себя, и проявляли
весьма оригинально. Так, когда я заехал в штаб 2-й чешской дивизии,
расположенной на станции Томск‑2, чтобы повидать начальника дивизии полковника Крейчи и его начальника штаба, моего ученика по академии, майора Бирулю, они рассказали мне следующий характерный
эпизод. Выполняя возложенную на них задачу охраны Сибирского железнодорожного пути, они, естественно, не должны были ограничиваться непосредственной охраной станций и полотна, но и вести разведку,
выясняя, где находятся элементы, действующие против правительства. Поэтому им приходилось часто говорить по телефону с различными учреждениями и иметь своих агентов-разведчиков, которые бы
выслеживали подозрительных людей. И вот однажды при разговоре
по телефону с одним из таких агентов в разговор вмешался какой-то
третий голос, который заявил, что ищут не там, где надо, а что надо искать поближе, а затем в насмешку прибавил, что из этих розысков ничего не выйдет и как только чехи уйдут из Томска, все равно большевики придут туда. Было ясно, что кто-то включился в телефонную сеть
извне для прослушивания, но не выдержал характера и поглумился
над чешской разведкой. Майор Бируля, человек чрезвычайно энергичный, немедленно же приказал телефонистам осмотреть телефонный
провод по всей линии, а в особенности в глухих местах, и последними было обнаружено, что в действительно глухом месте, где проходила телефонная линия, а именно на кладбище, расположенном недалеко
от станции Томск‑2, были обнаружены следы того, кто включался в телефон, а именно были вытоптаны следы на траве и валялись разбросанные окурки папирос. Очевидно, здесь-то, пользуясь малолюдством
этой редко посещаемой части кладбища, и включались в линию подслушивавшие. Когда на следующий день на это место была послана засада
для захвата злоумышленников, то они, конечно, второй раз на это место не явились. Случай этот показывает, что в Томске существовали уже
большевистские ­организации и были, во‑первых, очень искусно скрыты, а во‑вторых, достаточно организованы и даже снабжены техническими средствами.

844

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

***
Далее, в Томске же нам стало известным, что и дальше к востоку, в Мариинском уезде, появился большевистский отряд, действующий в окрестностях самого города Мариинска, причем отряд этот отличался особенно беспощадной и зверской расправой с захватываемыми
им пленными из интеллигентных или зажиточных людей. Наконец,
за день до нашего отъезда из Томска было получено настоящее донесение о первом нападении непосредственно на Сибирскую железную
дорогу и о бое между чехами, оборонявшими дорогу, и большевиками. Нападение это было произведено в средней части Сибирского пути, а именно на станцию Тайшет, причем последняя была около часу занята восставшими, и лишь по прибытии к чехам подкрепления и вводе
в дело артиллерии удалось выбить нападавших со станции и водворить
порядок.
Через два дня я закончил осмотр Томской военной школы, и мы
могли, согласно уговору с генералом Ноксом, двинуться далее. Поезд последнего состоял из пяти вагонов, как уже сказано, Восточно-Китайской
железной дороги. Вагоны эти, будучи весьма больших размеров, имеют общий тип пульмановских вагонов, но, будучи построены в мирное
время для продолжительных сибирских переездов, отличаются большей комфортабельностью, и в видах безопасности при движении через
Маньчжурию от нападений китайских разбойников, или так называемых хунхузов, низ этих вагонов сделан бронированным, так что стенки
не пробиваются ружейной пулей.
Вагоны распределялись так. Генерал Нокс помещался в отдельном вагоне, где находились его кабинет, спальня и салон. Тут же, в отдельном купе, находился и его адъютант капитан Уольслей. К вагону
генерала примыкал вагон-столовая с кухней и складом съестных припасов, далее отдельный вагон был занят остальными чинами английской миссии, а впереди помещался багажный вагон с автомобилями
генерала и отдельный вагон с солдатами его конвоя под начальством
унтер-офицера. Мой вагон был прицеплен, как уже сказано, в конце поезда. Так как в моем вагоне кухня не была еще готова, то уже в самом
начале путешествия адъютант генерала пригласил меня и мою семью
на все время нашего путешествия ежедневно обедать и завтракать у генерала.
Таким образом тронулись мы вглубь Сибири. По мере удаления на восток становилось яснее, что путь наш становился все опаснее
и опаснее. Уже с Мариинского района меры предосторожности приходилось принимать все серьезнее и серьезнее.

845

Глава  I V

Сам железнодорожный путь охранялся, как уже сказано, чехами, которые были расположены на станциях в товарных вагонах, оборудованных ими для жилья. На каждой станции помещалось довольно
много таких вагонов, причем нельзя было не обратить внимание, что чехи устроились весьма хозяйственно и обнаружили большое умение сделать свои места жительства не только удобными, но и украсить их. Все
вагоны были украшены гирляндами зелени, различного рода надписями, портретами президента Масарика и самодельными, иногда весьма недурно исполненными картинами и портретами. Перед вагонами
и станциями были разбиты с большим вкусом цветники, проложены дорожки, усыпанные цветным песком, устроены различные беседки и т. д.
У всех железнодорожных сооружений, то есть мостов, виадуков, туннелей, стояли часовые, а, кроме того, по пути часто попадались
сторожевые локомотивы с охраняющими их патрулями, а в наиболее
опасных местах встречались небольшие блиндированные поезда, состоявшие обыкновенно из локомотива, перед которым и позади двигались
платформы с наложенными на них бревнами, в которых были прорезаны бойницы, или же просто товарные вагоны, обшитые толстыми досками, обитыми железом, с также прорезанными бойницами. В одном
или двух местах нам пришлось видеть уже настоящие бронированные
поезда, один из которых был захвачен на фронте у большевиков и прежде носил название «Ленин», а теперь имел, конечно, другое название.
При приближении к Красноярскому району на нашем поезде
были приняты еще бóльшие меры предосторожности. В наиболее глухих
местах, удобных для устройства крушения поезда, сам начальник поезда инженер Олегов находился на локомотиве, а на крыше одного из вагонов непрерывно стояли часовые из конвоя генерала, наблюдавшие местность. Наблюдение это, впрочем, едва ли могло принести ожидаемую
пользу, так как железнодорожный путь пролегал на сотни верст среди
почти девственного леса, или так называемой тайги, тянувшейся, в свою
очередь, в стороны от железной дороги также на сотни верст без какого бы то ни было жилья. Устроить здесь нападение на поезд не представляло никакого труда, а подготовить крушение поезда — т​ ем более. Несколько разбитых такими крушениями поездов нам и пришлось видеть
во время нашего пути. Одно из них было устроено красными партизанами за день до нашего проезда, причем большевики устроили в этом случае крушение поезда, везшего новобранцев в ­Красноярск. При ­крушении
было несколько десятков жертв убитыми и ранеными, а локомотив был
совершенно испорчен и валялся внизу насыпи вверх колесами.
Несомненно, что при таких условиях местности охрана железной
дороги, а в особенности зимой, представляла чрезвычайные затруднения,

846

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

и если в общем движение по Сибирской железной дороге не прерывалось
на значительные сроки, то это составляло, несомненно, все-таки большую
заслугу чехов, сумевших охранять ее в таких выдающихся по трудности
условиях. Впрочем, за Иркутском охрана уже производилась румынами,
итальянцами, американцами и, наконец, японцами.

***
При проезде мимо станции Тайшет мы могли видеть следы недавнего нападения на эту станцию и по этим следам судить о серьезности
боя за нее, а по рассказам станционных служащих выяснить и фактическую сторону нападения. Станция имела вид действительно боевой и напомнила мне картины, виденные на театре войны в Великую войну. Главное здание почти все обгорело от артиллерийского огня при отбитии его
чехами, всюду валялись обгорелые доски и бревна. Окна в станционном
здании были во многих местах выбиты или пронизаны пулями, стрелки
большей частью были вывернуты и теперь заменены новыми, временными. Начальник станции, вследствие порчи главного здания, помещался
в небольшом сарайчике, где были установлены и телеграфные аппараты.
По рассказам очевидцев, нападение было произведено в самое
тяжелое время, а именно во вторую половину ночи. Нападавший отряд
состоял из нескольких сот человек, вооруженных винтовками, и имел
при себе не менее двух пулеметов. На станции находился взвод или, самое большее, полурота чехов, которые поднялись по тревоге и, отстреливаясь, отошли несколько от станции, но немедленно же дали знать
по линии о нападении. Подкрепления подошли сравнительно быстро
с обеих сторон на блиндированных поездах, причем еще с пути стали
обстреливать станцию артиллерийским огнем, которого нападавшие
не выдержали и бежали в тайгу. Потери чехов не были велики, а на станции лишь была ранена телеграфистка. Тем не менее страх, внушенный
нападением, был среди обитателей станции еще весьма велик, и было
видно, что ими были пережиты неприятные минуты.
По мере приближения к Иркутску настроение становилось более спокойным, меры охраны были уже менее серьезными и было более похоже на мирное время. В Иркутске мы расстались с Ноксом, так
как я остался для осмотра там военных училищ, а он отправился далее
во Владивосток. Нокс уговаривал меня ехать с ним и осмотреть школу
на Русском острове, но я помнил указания Колчака, да и не имел времени, тем более что на обратном пути должен был еще остановиться в Новониколаевске для осмотра Военно-топографического училища.

847

Глава  I V

Тотчас по прибытии в Иркутск и постановке моего вагона на запасный путь я отправился сделать визит командующему войсками Иркутского военного округа генералу Артемьеву I. Последний, старый офицер Генерального штаба, уже во время Великой войны командовавший
дивизией и корпусом II, твердо держал в своих руках данный ему округ
и пользовался большим доверием Верховного правителя. Меня он принял крайне любезно, приказал немедленно же назначить в мое распоряжение от штаба округа автомобиль для объезда училищ и просил доложить Колчаку о главнейших нуждах округа. Об обоих училищах он
отозвался с похвалой, но предупредил, что если Ставка начнет торопить
с окончанием курса, то офицеры выйдут недостаточно подготовленными и не окажутся на высоте положения. Вообще в пожеланиях генерала
Артемьева было много сходного с нареканиями на Ставку же военного
министра барона Будберга, что и немудрено, так как оба были уже немолодыми офицерами, имеющими большой служебный опыт. Артемьев
также жаловался на ежеминутное нарушение Ставкой нормальной организации, за невнимание ее к донесениям с места, на крайнюю опрометчивость решений и ничем не оправдываемую поспешность в распоряжениях. Он утверждал, что к середине зимы находящиеся в его округе
войска будут совершенно подготовлены, между тем как если их поведут
на фронт, как ходил слух, раньше, то они не закончат своей подготовки и лишь увеличат число большевистских сил, передавшись на сторону Красной армии, как делали всегда плохо подготовленные части.
Относительно помощи чехов и других иностранных контингентов, находившихся на территории его округа, он высказывался
с большим недоверием и в этом отношении сходился, видимо, во взглядах с Колчаком, признавая лишь японские части как надежные, и очень
одобрительно отзывался о тех японских войсках, которые в это время
находились в Иркутске.
На следующий день я приступил к ознакомлению с Иркутским и Оренбургским училищами. Последние оказались сами по себе
­хорошими учебными заведениями, но, как это ни странно, были все же
слабее, хотя и временной, Томской офицерской школы военного времени. Я лично объяснял себе это исключительно подбором начальников,
так как, повторяю, такого начальника, как был начальник Томской воI

II

Артемьев Василий Васильевич (14.06.1860–17.12.1929) — ​
генерал-лейтенант
(с 31.12.1913). Главный начальник Иркутской области и командующий войсками
Иркутского военного округа (18.02–24.12.1919).
В. В. Артемьев в годы Первой мировой войны командовал 52-й пехотной дивизией (31.12.1913–08.05.1915), XXXVIII (08.05.1915–31.10.1916) и XLVII (31.10.1916–
15.04.1917) армейскими корпусами.

848

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

енной школы полковник Мясоедов, другого было найти трудно. В обоих
училищах пришлось действительно наблюдать некоторое преобладание
теории над практикой, а в одном из них даже несколько скептическое отношение к командировке в училище инструкторов — а​ нглийских офицеров. Пришлось давать указания для уравновешения курса и указывать
смысл и цель командирования англичан, а также средства для налаживания лучших взаимоотношений. Но опять-таки оба начальника училищ просили доложить Верховному правителю их настойчивые просьбы
дать окончить курс подготовки будущих офицеров в нормальный срок,
а не вызывать их преждевременно на фронт и кончать курс ускоренно.
Покончив с осмотром этих военно-учебных заведений, я собрался в обратный путь, и для свершения его мне представилась снова
весьма благоприятная возможность. А именно, вернувшись однажды
на вокзал из училищ, я увидел стоящий на станции поезд генерала Жанена, который следовал из Владивостока, производя осмотр подчиненных ему контингентов чешских, польских, югославянских и румынских, охранявших железную дорогу. Я обратился к генералу Жанену
с такой же просьбой, как и к генералу Ноксу, то есть прицепить мой вагон к его поезду и довести меня до Новониколаевска, где я останусь, а он
проследует далее в Омск. Генерал, принявший меня, по своему обыкновению, изысканно любезно, с удовольствием согласился выполнить
мою просьбу. Узнав, что я путешествую не один, а с семьей, он так же,
как и Нокс, просил меня во все время следования пользоваться вместе
с семьей гостеприимством его столовой, и на следующий день мы уже
выехали обратно.

***
Возвратный путь пришлось совершить несколько медленнее,
так как Жанена на всех станциях торжественно встречали чехи, выставляя почетные караулы, и ему приходилось, таким образом, задерживаться. С ним в поезде ехал и представитель Чешского национального совета господин Богдан Павлу I, который на некоторых станциях в
­ ыходил
вместе с ним и беседовал о нуждах чешских войск с офицерами и солдатами. По его словам, единственным и общим горячим желанием всех

I

Павлу Богдан (03.03.1883–12.05.1938) — ​чехословацкий политический деятель,
журналист. Дипломатический представитель Чехословацкой Республики в России (1918–1919).

849

Глава  I V

чехов, желанием, конечно, вполне понятным, было скорейшее возвращение домой на родину.
Путь мы на этот раз совершали с гораздо меньшими предосторожностями, чем при следовании с Ноксом, и тем не менее ехали совершенно
благополучно. Только уже приближаясь к Томску, в Мариинском районе,
на одной из станций командир чешской роты задержал наш поезд на целый
час, доложив генералу Жанену, что около следующей станции, по полученным им срочно по телеграфу сведениям, появился конный отряд большевиков силою около эскадрона, который и приблизился к железной дороге
на несколько верст, почему он считает небезопасным немедленно же следовать далее. Впрочем, через час была получена телеграмма, что противника удалось отогнать на значительное расстояние от пути, и мы продолжали
путь на Новониколаевск. В этом пункте мой вагон был отцеплен от поезда
Жанена, и я остался осмотреть Военно-топографическое училище.
Последнее почти в полном составе прибыло из Петрограда, и среди его персонала я нашел много старых знакомых. Училище это, будучи
специальным и готовя офицеров-топографов, подлежало моей инспекции лишь с внешней стороны, которая и оказалась в полном порядке.
Из Новониколаевска я, уже не задерживаясь нигде, прямо ехал
к Омску, где уже было много нового, происшедшего за мое почти трехнедельное отсутствие.

850

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Глава V
Отступление Сибирской армии к Уралу. Причины его. Доклад Верховному правителю.
Взрыв в доме Колчака. Поездки его на фронт. Приезд Бандидо-Хамба-Ламы. Оживление
на внутренних фронтах. Тасеевский район. Успехи Деникина и Юденича. Юденич под
Петроградом. Его просьба к Колчаку. Значение этого. Мои старания добиться доклада.
Подготовительные мероприятия по доставке в Петроград хлеба. Мой двухчасовой доклад Колчаку. Его решение. Ночная беседа с Ноксом. Окончательное решение Колчака.
Вторичная командировка в Иркутск. История генерала Оглоблина и ее значение. Генерал Артемьев. Расследование комиссии. Решение ее. Замена генерала Лебедева на должности начальника штаба генералом Дитерихсом. Замена генерала барона Будберга
на должности военного министра генералом Ханжиным

Действительно, в мое отсутствие из Омска произошло много нового, но все это новое было, в сущности, далеко не радостным.
Во-­первых, действия Сибирской армии снова приняли не вполне благоприятный оборот. Правый фланг ее, до сих пор довольно упорно державшийся, как уже сказано, против сильного натиска Красной армии,
теперь уже не мог сдержать удара в него превосходными силами и начал отходить, причем была потеряна Пермь, столь славно взятая зимой.
Мало того, армия, отходившая к Уралу, как говорили, не будет в состоянии удержать и эту важную оборонительную линию и, вероятно, отойдет и далее за Уральский хребет. А потеря Урала была важной не только в моральном отношении, но едва ли не больше и в материальном, так
как помимо потери таких важных узлов сообщения, как Екатеринбург
и Челябинск, она при этом отдавала и важнейший горнозаводской район, снабжавший металлами и важнейшие оружейные заводы: Ижевский, Златоустовский и Воткинский.

851

Глава  V

***
Рассказывали, что причиной неудачи армии на этот раз были
будто бы колоссальные силы, сосредоточенные против сибирского фронта, а в особенности против его правого фланга, большевиками, причем
будто бы операциями руководил сам Троцкий-Бронштейн. Возможно,
что большевики и сосредоточили бóльшие силы против армии Колчака,
чем те, которые были против нее раньше, но чтобы силы эти были колоссальными — ​не верилось, так как как раз в это время оживились успехи у Деникина, и Красная армия, естественно, должна была бросить туда большие подкрепления, тем более что и армия, действовавшая на юге
России, была и сильнее, по-видимому, вообще. Всякому, подробно ознакомившемуся теперь с организацией управления Сибирской армией,
с ее тылом, с настроениями в тылу ее, было ясно, что главной причиной
начавшихся неудач следовало считать плохое управление армией, плохое, по неумелости, снабжение ее, плохую организацию тыла и прочее,
уже неоднократно нами выясненное и подчеркнутое. Всякому, понимающему хоть немного военное дело, было очевидно, что старая истина, когда-то кем-то сказанная, что проигрываются только те сражения,
которые лишь хотели проиграть, была, увы, приложима и к Сибирской
армии. Но в это время все-таки дело не было окончательно и безвозвратно потеряно, следовало лишь заменить систему управления армией, для
чего, прежде всего, надо было переменить руководителей ее стратегии,
вдумчиво отнестись к законам организации армии и ее тыла, выслушать
людей, обладающих опытом в том и другом, и вполне возможно, что дела поправились бы, а затем, может быть, с­ удьба и подарила бы нам успехи и победу. Однако все это, видимо, все-таки не было понято ни лицами, стоявшими во главе управления армией, ни, что еще важнее, самим
Верховным главнокомандующим и правителем. Свидетельством того,
что это было так, служит, прежде всего, то, что во главе Ставки остались
те же самые лица, которые и были прямыми виновниками неудач, следовательно, они продолжали пользоваться доверием свыше. Это было
тем более удивительно, что Колчак ведь имел уже случай слышать критику действий его штаба от прямого, честного и даже несколько резкого
доклада генерала Дитерихса после разбора дела Гайды, и, мало того, судя
по его репликам и сочувствию, с которым он встречал тогда эту критику,
можно было думать, что он, безусловно, с ней согласен и лишь откладывает, по просьбе самого Дитерихса, смену главнейших начальствующих
лиц Ставки до более благоприятного времени. Такое время, несомненно, настало, так как новые неудачи не только подтвердили эту критику,
но и давали случай расстаться с неудачными деятелями. Между тем, как

852

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

результат неудач, явилась мера, которая не только не была волевой и гарантирующей от дальнейших неуспехов, но, наоборот, показывала, что
один из существеннейших недостатков организации штаба главнокомандующего не был совершенно понят. Мера эта заключалась в том, что,
как приходилось слышать, по желанию самого же Колчака, в громоздкую
и без того и тяжеловесную организацию Ставки было внесено еще большее ее обременение созданием должности помощника начальника штаба, которому были подчинены все генерал-квартирмейстеры, и, таким
образом, и без того существовавшая централизация была еще более усилена, а бюрократическая и неимоверно громадная, по числу служащих,
Ставка была увеличена еще одним лицом, совершенно для дела излишним и получающим к тому же довольно большое жалование. Производило впечатление, как будто Колчак не решался сменить генерала Лебедева, хотя, видимо, и сознавал его ошибки и непригодность к выпавшей
на него роли. Существовало мнение, что адмирал считал, что последний
является чуть ли не единственным преданным ему человеком.
Под влиянием неудач на фронте, по-видимому, назревало крайне опрометчивое решение Ставки — ​начать переброску на фронт дивизий, находившихся в тылу и далеко еще не закончивших свою подготовку, то есть собирались делать как раз то, чего опасались все люди
с прочным боевым опытом, как военный министр барон Будберг, командующий войсками в Иркутске генерал Артемьев и др. Вследствие
этого я считал, что доклад мой о военных училищах и о нуждах и запросах тыловых округов окажется и своевременным, и полезным, которому,
может быть, удастся отклонить Верховного правителя от этой гибельной
меры. Однако же ввиду того что Колчаком мне было официально поручено лишь осмотреть училища, а не тыловые части, и на меня не возлагалось обязанности инспектировать их и знакомиться с их подготовкой
и настроением, я решил при докладе Верховному правителю доложить
лишь то, что мне было поручено осмотреть, а о готовности тыловых войск
к посылке на фронт самому не заговаривать, так как я был уверен, что
адмирал сам меня спросит об этом. Тогда-то я и собирался передать ему
просьбы начальников училищ и генерала Артемьева дать закончить подготовку частей и училищ до конца.

***
На следующий день моего прибытия в Омск я был в 10 часов утра уже в доме Колчака, но застал у него прием министра иностранных
дел, а затем начальника штаба, и потому мне пришлось ждать очере-

853

Глава  V

ди. В ожидании я разговорился с адъютантами. Разговор, естественно,
был о злобах дня, то есть о событиях на фронте и о моей поездке в тыл.
По поводу неудач на фронте говорили, конечно, что армия не могла бороться с втрое превосходными силами большевиков, что у противника
будто бы проявился необыкновенный фанатизм, что комиссары с револьверами в руках гонят красных солдат в атаку и т. д. Все это было, очевидно, рассказываемо из Ставки и теперь доверчиво и добродушно повторяемо, об истинных же причинах неудач никто не заикался, да, видимо,
и не задумывался. По поводу моей поездки меня усиленно расспрашивали о прочности охранения Сибирской железной дороги, о характере
восстаний, о готовности к посылке на фронт тыловых дивизий, и я вполне откровенно рассказал свои наблюдения, подчеркнув, что чехами железная дорога охраняется прочно, что восстания приближаются к ней,
а по поводу готовности тыловых войск прямо сказал, что им нужно еще
несколько месяцев, чтобы стать вполне боеспособными, и что я по этому
вопросу буду сейчас докладывать Верховному правителю.
— Ох, ваше превосходительство, — ​сказал мне один из адъютантов, — э​ то неблагодарная тема для разговоров с Верховным правителем.
Уже одно напоминание о ней приводит его в негодование! Он совершенно не признает доводов с тыла и, как и начальник штаба, считает их выдумками тыловых генералов, боящихся расстаться со своими частями.
Он называет это служебным эгоизмом и, как и генерал Лебедев, полагает,
что этими просьбами прикрывается попросту нежелание идти на фронт.
Я отвечал, что неблагодарной темы не боюсь, так как буду докладывать по совести и на пользу службы и дела, а что касается отношения
Колчака к выдумкам будто бы тыловых начальников, то, наоборот, все они
ручаются за свои части и с удовольствием повели бы их лично на фронт,
но они просят не посылать их неготовыми, чтобы не загубить их даром.
— Да вот прибыл и начальник штаба с докладом, — с​ казал адъютант, увидев подъехавший к дому автомобиль генерала Лебедева, — ​он,
наверное, сам заговорит с вами об этом.
Действительно, минуты через две вошел в адъютантскую комнату генерал Лебедев. Увидев меня, он прямо направился ко мне, и мы
поздоровались.
— Как съездили, ваше превосходительство? — ​обратился ко мне
начальник штаба. Я отвечал, что поездкой доволен и сейчас буду докладывать адмиралу мои впечатления. — К
​ ак жаль, — п
​ родолжал Лебедев, —​
что у меня такая масса дела, что я тотчас же после доклада должен буду
уехать в штаб и не могу прослушать ваш доклад Верховному правителю.
Во всяком случае, я думаю, вы убедились, что в подготовке нашего офицерства есть много промахов и что надо всю ее коренным образом изме-

854

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

нить, считаясь с военным временем, во‑первых, а во‑вторых, с тем, что
для того, чтобы побеждать большевиков, не требуется быть наполеонами. Вот у Сахарова на Русском острове школа организована, как того требует наша сибирская обстановка.
Я отвечал, что школы генерала Сахарова я не видел, так как Колчак даже просил меня туда не ездить, и потому не могу судить о том, хороша она или нет, но что, по моим наблюдениям, подготовка будущих
офицеров в Томской школе и в иркутских училищах ведется, за небольшими поправками, весьма хорошо и со знанием дела, но требуется, чтобы дали закончить курс, а не посылали бы на фронт недоделанных офицеров, равно как и недоучившихся частей. Ответа на это я не получил,
так как в это время из кабинета Верховного правителя вышел министр
иностранных дел, и начальник штаба направился туда, и, таким образом,
наш разговор прекратился. Мы поздоровались с Сукиным, и он также осведомился о результатах и впечатлениях моей поездки, но его, конечно,
интересовали больше внутренние дела, то есть настроение в тылу и внутренние восстания. Мы коротко побеседовали, и он уехал, а я продолжал
дожидаться времени моего доклада. К счастью, доклад начальника штаба
не был продолжителен, и минут через двадцать он тоже вышел от Колчака, и я был приглашен в кабинет адмирала.
Когда я вошел, мне сразу же бросился в глаза недовольный вид
Колчака. Повлиял ли на него доклад министра иностранных дел, который, как я узнал потом, заключался в сообщении Верховному правителю, что западноевропейские государства все еще медлят признать его
­правительство за законное всероссийское, или адмирала расстроил начальник штаба, сообщив какие-нибудь, снова неблагоприятные, новости
с фронта, — с​ казать было трудно, но было видно, как всегда в таких случаях, что Колчак не в духе, и это было для меня тем неприятнее, что, как
известно, и мне предстояло докладывать ему некоторые невеселые вещи.
Он сухо пригласил меня сесть и доложить мною виденное. Я начал докладывать и сразу же заметил, что рука с перочинным ножом начала свою работу. Адмирал пристально смотрел на меня, но не кивал одобрительно головой, как он имел обыкновение делать, когда бывал доволен
слышанным, а изредка потуплял взор, а затем снова начинал пристально
смотреть. Когда я кончил, он помолчал, а затем обратился ко мне со следующими словами.
— Итак, вы находите, что подготовка наших офицеров поставлена правильно и ни в каких изменениях не нуждается? Все обстоит
благополучно — ​лучше чего желать нельзя, а мне вот начальник штаба
чуть не ежедневно жалуется на разные дефекты военного воспитания
и, между прочим, указывает на то, что и неудачи на фронте происходят,

855

Глава  V

до известной степени, от плохой подготовки офицеров. Вы понимаете,
конечно, что создается весьма странное положение: мой ближайший сотрудник, которому я обязан полным доверием, — н
​ ачальник штаба — н
​ аходит, что дело поставлено плохо, а другое лицо, также обличенное моим доверием, — ​вы — н
​ аходит, что все обстоит прекрасно. Кому же мне
верить? Войдите в мое положение!
Я ответил на это прежде всего, что вовсе не нахожу, что все состоит в деле подготовки будущих офицеров прекрасно, и тут же указал, какого рода поправки следует внести в это дело и какие уже внесены мною
в указаниях начальникам училищ, согласно приказания самого Верховного правителя, немедленно же на местах. Я добавил, что в общем же нахожу постановку военных училищ довольно хорошей, а Томской школы — д
​ аже прекрасной. Тут адмирал перебил меня и, видимо, несколько
успокоившись при упоминании о Томской школе, действительно пользовавшейся прекрасной репутацией, сказал:
— Ну, Томская школа — и
​ сключение, ведь в ней выдающийся
начальник — ​полковник Мясоедов.
Я продолжал и высказал, что если получилось такое разногласие
во мнениях на один и тот же вопрос между мною и Лебедевым и вообще
Ставкой, то в этом случае вина не моя, так как перед отправлением в командировку я предупредил Верховного правителя, что может получиться
не вполне удобное разногласие, но он настаивал на моей поездке и даже
нашел, что мы с ним сходимся во взглядах. Беды же в этом разногласии
не вижу никакой, так как ошибаться может всякий человек, а следовательно, и начальник штаба главнокомандующего, и, наоборот, от верного
доклада специально посланного человека, и притом специалиста по делу военной подготовки офицеров, может быть только польза, так как могут быть избегнуты серьезные ошибки в организации дела, которые, как
известно, приносят очень нежелательные последствия. Что же касается
затруднения адмирала — к
​ ому ему верить, то на этот вопрос я ответить
Верховному правителю не считаю себя вправе, так как это может решить
только он сам, а отнюдь не одно из заинтересованных лиц, раз идет дело
о доверии; для меня, прибавил я, ясно одно, что то лицо, которое не заслужит доверия главнокомандующего, сохраняет за собою одно право, и право неоспоримое — п
​ росить об освобождении от той должности, на которой оно не заслужило доверия.
Колчак при последних моих словах с некоторой тревогой посмотрел на меня и значительно мягче сказал:
— Вы, кажется, обиделись на меня, но поверьте, что я выразился не буквально, а лишь образно. Я, безусловно, верю вам и вполне согласен с вашим мнением, но постоянные жалобы Лебедева на плохую под-

856

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

готовку офицеров меня ставят в невозможное положение и заставляют
принять то или другое решение. Хорошо, теперь, опираясь на ваши впечатления и ваш вывод, я раз навсегда прекращу эти жалобы. Итак, будем считать этот вопрос поконченным. Каковы ваши впечатления от пути по Сибирской железной дороге и насколько надежно он охраняется?
Я рассказал свои впечатления и обратил внимание Колчака
на трудность охранения железной дороги при существующих в Сибири
условиях, прибавив, что, вероятно, зимой вследствие сильных морозов
и обилия снега охранение будет еще труднее.
— Ну а чехи, конечно, устроились хорошо, — ​сказал адмирал. — ​Недаром же они занимают у нас такое огромное количество вагонов, и недаром же французское правительство тратит на их продовольствие огромные деньги. Воевать же они, конечно, не склонны и прежде
всего думают о возвращении на родину.
Я подтвердил, что чехи на линии железной дороги устроились
довольно хорошо и даже с известным комфортом, но прибавил, что считаю службу их высоко полезной и достигающей цели, что подтверждается и удержанием ими станции Тайшет, несмотря на нападение на нее
целого организованного отряда. Относительно их настроения я передал
Колчаку мою беседу с чешским представителем господином Павлу и вынесенные последним впечатления о настроении чехов, впечатления,
вполне тождественные с мнением адмирала. Чехи, действительно, прежде всего думают о возвращении на родину, и винить их за это нельзя,
так как ими уже сделано большое дело, а именно поддержана в ­период ее
зарождения Сибирская армия и очищена от большевиков Сибирь, а теперь, когда они устали от войны, они вправе, с устройством их самостоятельного государства, желать возвращения туда.
— Значит, пролитая за их освобождение кровь забыта, и теперь,
когда Россия нуждается в помощи, они вправе от нас отказаться, — с​ казал, нахмурившись, Колчак. — Р
​ оссия, мол, сделала свое дело, — п
​ родолжал он, — ​а теперь мы устали и хотим домой. Такова их логика?
Я возразил адмиралу, который опять уже начал раздражаться, что
чехами сделано уже очень большое дело — и
​ ми освобождена, совместно
с добровольцами, вся Сибирская магистраль и вся Сибирь, более того, они
сражались с большевиками на фронте, и теперь, когда у возрождающейся
России есть уже своя армия, они вправе желать возвращения на родину.
Но и теперь они еще делают большое дело, охраняя нам, как уже известно,
Сибирскую дорогу, имеющую для нас такое огромное значение.
Адмирал недовольно отмахнулся и прекратил об этом разговор.
Было видно, что чехи вообще его симпатией не пользовались и он не хотел даже видеть и их заслуг.

857

Глава  V

Разговор наш, видимо, приходил к концу, и я уже собирался откланиваться, но Колчак, куря папиросу за папиросой, меня не отпускал,
и я ждал, что он обратится ко мне с еще одним вопросом, и притом с вопросом, как выразился адъютант, неблагодарным, а именно о готовности тыловых дивизий к отправке на фронт.
Действительно, несколько помолчав, Колчак сказал:
— А каково ваше мнение о готовности дивизий, расположенных
в тыловых районах, к отправке на фронт? Ведь если слушать командующих войсками в округах, то они никогда не будут готовы. Прошла зима,
прошла весна, и прошло почти все лето, а они все еще не готовы! Ведь это
просто-напросто господа генералы, командующие в тылу, не хотят расставаться со своими излюбленными детками, а последние просто не желают сражаться! Большевики придут в Омск, а они все еще не будут готовы!
А между тем армия начинает тоже уставать и требует прилива свежих сил.
Все это было сказано Колчаком с сильным раздражением, и глаза его злобно сверкали.
— Нет, я заставлю их драться!
Я спокойно доложил на это адмиралу, что если бы Ставкой своевременно были назначены тыловым округам сроки подготовки различных частей, то они подготовили бы их, а в случае, если бы не подготовили, то должны были бы нести за это ответственность, но если таких сроков
своевременно назначено не было, а приказано было вести ­подготовку
на обычных основаниях, не подгоняя ее к определенным срокам, то ясно, что части не могут быть готовыми, и в этом никакой вины командующих войсками в округах нет. Посылка же на фронт неготовых частей
есть, несомненно, посылка их на погибель или на передачу большевикам.
Верховный правитель еще более раздражился и возразил мне:
— Ну, в этом я совершенно не согласен с вами. Мы переживаем
военное время, когда ни о каких сроках готовности не может быть и речи.
Всякая часть, если она часть порядочная, должна быть готова к выступлению на фронт в любое время. И поэтому, пока еще нет надобности к их посылке, я оставляю их продолжать свою подготовку, но когда найду необходимым, то пошлю их, не задумываясь, на фронт. Я их заставлю сражаться!
— Они и сами горят желанием идти в бой, ваше высокопревосходительство, — ​продолжал я, — ​но командующие округами просят вас
не спешить с их отправкой, чтобы подошедшие, может быть, к решительной минуте изнутри Сибири резервы оказались действительно войсками.
— Нет, на эту их просьбу моего согласия нет, — к
​ ак бы отрезал
Колчак. — П
​ ока острой нужды в посылке их в армию еще нет, но по ходу
дела, по докладу начальника штаба, такая нужда может сказаться в ближайшем будущем, и тогда, я повторяю, я, не задумываясь, отправлю их

858

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

на фронт, хотя бы они даже совершенно не были готовы. Ведь посылают же большевики против нас совершенно почти не обученные части,
и однако же те дерутся, как львы. А почему? Потому что у большевиков
ослушаться и приводить резоны нельзя, за это расстреливают. Так надо
поступать и нам. В этом духе я и прикажу ответить командующим войсками в тыловых округах.
Однако я решил довести доклад до конца, и когда адмирал сказал свои последние слова, я продолжал:
— Это просьба не одних командующих войсками, а и начальников училищ. Последние также просят не спешить с производством
офицеров и дать время закончить их подготовку, без чего они не могут
поручиться за качество офицеров.
— Опять та же история, — ​сказал Колчак. — ​Они, кажется, воображают, что мы живем в мирное время, и они мирно сидят в своих Петроградах и Киевах, а не находятся в Сибири в условиях военной обстановки. Они забывают, что мы ведем войну, и притом войну не на жизнь,
а на смерть, войну, от которой зависит вопрос: быть или не быть России?
— Вот именно потому, что мы ведем такую войну, — ​возразил
я, — ​и следует, мне кажется, беречь наши силы и не тратить их легкомысленно. Если мы не готовы вообще, то, с точки зрения стратегии, лучше отойти вглубь Сибири и там закончить подготовку армии и тогда
уже, и только тогда, посылать эту армию на противника.
Но, видимо, мои убеждения и доводы не трогали Верховного
правителя и он был настроен другими иначе. Он выслушал меня, поблагодарил за труды и за мою поездку и отпустил. Однако же впоследствии
я убедился, что доклад мой хотя и сильно рассердил Колчака, но все-таки несколько отсрочил отправку неготовых частей на фронт, и они хотя
в конце концов и пошли тем не менее неподготовленными, и некоторые
части — ​не пройдя даже курса стрельбы, но тем не менее они не были
не готовы так, как это было в то время, когда я докладывал Колчаку.

***
Возвратившись из поездки, я принялся за составление, по приказанию Колчака, письменного доклада о моем осмотре училищ,
и во время этой работы в Омске произошел факт, свидетельствовавший,
что и в сибирской столице, или столице Колчака, как иногда называли Омск, недовольные Колчаком, его правительством и режимом элементы тоже стали поднимать голову и начали свою, хотя пока еще подпольную, работу. Факт этот был — в
​ зрыв в доме Верховного правителя,

859

Глава  V

взрыв, казавшийся многим сразу же загадочным и показательным явлением и официально истолкованный как прискорбный случай, имевший место вследствие непростительной оплошности лиц, окружающих
адмирала.
Однажды, когда я сидел за работой в своем вагоне, вдруг послышался сильный, как бы громовой, удар I, причем удар был настолько силен, что даже как будто на одно мгновение заколебалась почва. Однако ни я, ни моя семья не предполагали, что это звук взрыва поблизости
от ветви железной дороги, близ здания Ставки, где стоял мой вагон. Мы
думали, что это или где-нибудь за Иртышом учатся войска и делают какие-нибудь взрывы, или это взрыв какого-нибудь склада огнестрельных припасов, которых было довольно много на окраинах Омска.
Но взрыв был слышен не одними нами, и на ветке началось
оживление, показывавшее, что взрыв имел какое-то совсем другое
­происхождение и место. Я вышел из вагона и там увидал довольно много людей, стремившихся к Атаманской улице и по ней. Я обратился к полицейскому с вопросом, где это произошел взрыв, но он сам еще этого
не знал, хотя и доложил, что слышал, будто взорван дом Верховного правителя и что народ бежит туда.
Я немедленно вернулся в вагон и, надев оружие, поспешил к дому Колчака, находившемуся от ветки на расстоянии не более одной версты. По дороге я увидел уже наряды конной полиции на Атаманской
улице, которые останавливали народ и не пропускали далее, а также пеших полицейских, стоявших на всех перекрестках. Когда я достиг набережной Иртыша, то тут уже и меня не пропускали далее, так как я впопыхах забыл взять с собою свое удостоверение. Все мои доказательства,
что я генерал для поручений при Верховном правителе и спешу к нему,
не помогли, и мне пришлось с огорчением вернуться домой.
К вечеру стало известным следующее. Взрыв произошел не в самом доме, занимаемом Колчаком, а в небольшом каменном домике, помещавшемся во дворе, в котором всегда находился очередной караул,
охранявший Верховного правителя. От домика остались лишь полуразвалившиеся стены, причем дверь и окна были выбиты газами. Так как
домик этот находился весьма близко от дома Колчака, всего в нескольких десятках шагов, то в доме последнего все почти стекла окон, выходивших во двор, были также выбиты.
I

Речь идет о покушении на А. В. Колчака 25.08.1919. Бомба была заложена в особняке К. А. Батюшкина — р
​ езиденции Колчака. Были разрушены караульное помещение и прачечная. Самого Верховного правителя в это время в доме не было.
Подробнее см.: Штырбул А. А. Покушение на Колчака: историческое расследование. Омск, 2012.

860

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Пострадавших в доме Верховного правителя не было никого,
что же касается караула, то там, кажется, было несколько человек убитых
и раненых. Колчак при взрыве проявил присущие ему высокое хладнокровие и храбрость и тотчас после взрыва вышел во двор для осмотра
места взрыва, руководства помощью и выносом раненых и ободрения
присутствовавших.
Первоначально определить причину взрыва совершенно не удалось, тем более что домик, в котором произошел взрыв, был сильно поврежден и ни на какие следы напасть было нельзя. Поэтому дело было
поручено специальным судебным чинам, и ими было произведено подробное расследование I. Официально, сколько помнится, расследование
это гласило, что взрыв произошел от небрежности чинов караула Верховного правителя. Дело в том, что в домике находилась небольшая плита,
служившая для отопления помещения караула, но в то время, ввиду лета,
не топившаяся. Солдаты конвоя поэтому на нее складывали ручные гранаты, которые брали с собою, лишь становясь на посты. В ­злополучный
день предшествовавшему караулу будто бы вздумалось разогреть
на пли­те пищу, и, сменяясь, он не предупредил новый караул, что плита горячая, и поэтому когда люди нового караула положили на нее ручные гранаты, то они хотя и не сразу, но все-таки взорвались. Так рассказывали в городе об официальном расследовании. Однако в этом рассказе
сразу же бросаются в глаза следующие неясности. Во-первых, взрыв был
гораздо сильнее, чем взрыв даже нескольких ручных гранат. Во-вторых,
если даже и допустить, что караул разогревал себе пищу на плите, то едва ли бы он забыл предупредить об этом сменивших его людей, так как
солдаты конвоя Верховного правителя отличались чрезвычайной толковостью и исполнительностью, а унтер-офицеры, бывшие начальниками
караула, были почти все чрезвычайно развитые, почти интеллигентные
люди, в‑третьих, если бы даже старый караул и забыл предупредить новый о том, что плита горячая, то последний заметил был это сам, так как
помещение караула настолько невелико, что оно от топки плиты нагрелось бы. Поэтому официальному толкованию не верили и склонны были объяснять взрыв покушением. Так, рассказывали, что среди чинов
караула был один интеллигентный солдат, уже давно внушавший подозрения, который будто бы и устроил взрыв, причем он хотел устроить
его в самом доме Колчака, что было бы для достижения его цели, конечно, правильнее, но это ему не удалось, так как даже чины конвоя Верховного правителя допускались в дом с чрезвычайной осмотрительностью

I

В тексте — и
​ ими было произведено было подробное расследование.

861

Глава  V

и не иначе, как по делам службы, а на постах стояли парами на виду
один у другого, и притом на таком людном месте, как вестибюль, где ничего, конечно, тайно устроить было нельзя. Поэтому будто бы он и решил устроить взрыв в соседнем домике, думая, что этим взрывом будет
разрушен и дом Верховного правителя. Сам заряд он поместил, как говорили, внутри плиты, рассчитывая, что когда плиту затопят, то взрыв
и произойдет сам собою.
Рассказывали также, что преступник был следствием обнаружен, судим военным судом и расстрелян. Однако все это были лишь рассказы, а официально было объявлено, сколько помнится, лишь то, что
было изложено выше, и что мне лично пришлось тоже только слышать,
а не читать, и чему, повторяю, верилось с трудом. Истину же, видимо,
скрывали настолько упорно и ловко, что даже автору этих строк, занимавшему довольно близкое к Верховному правителю положение, тем
не менее узнать ее не удалось, а можно было лишь догадываться по некоторым намекам и улыбкам адъютантов, что то, что официально оглашено, не соответствует действительно происшедшему.
Когда я, захватив на этот раз свое удостоверение, прибыл во второй раз к дому Колчака, то меня, конечно, сейчас же пропустили, и я ­после
нескольких минут ожидания был принят адмиралом и принес ему поздравление с избавлением от опасности. Колчак был в отличном расположении духа, сердечно меня благодарил, но, видимо, избегал говорить
о самом взрыве и его причинах, а я, со своей стороны, считал неудобным
об этом расспрашивать.
Характерно, что после взрыва внешняя охрана Верховного правителя стала еще сильнее и еще более стеснительной для публики. Она
положительно стала напоминать охрану при старом порядке особы императора Николая II. Так, при проезде Колчака по улицам Омска, хотя
последние и происходили крайне редко и в самые разнообразные часы,
так что были вполне неожиданными, полиция останавливала движение
экипажей и прохожих, не позволяла переходить улицы, останавливаться на месте и т. д. Все это, естественно, стесняло обывателей и вызывало
критику и неудовольствие, что было, конечно, весьма нежелательным
и вредящим популярности адмирала.

***
Такую же вредную для популярности Верховного правителя роль
играли, как это ни странно, и поездки Колчака на фронт, в последнее время в связи с неудачами армии ставшие довольно частыми. Несомненно,

862

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

что ему следовало посещать фронт армии, показываться чаще войскам,
беседовать на месте с начальствующими лицами и даже простыми солдатами, а в особенности в период неудач. Всякий военный знает, что значит
посещение начальником войск в переживаемые ими трудные минуты,
и несомненно, что чем выше начальник, тем значение такого посещения
возрастает больше. Но, к сожалению, эти поездки устраивались так, что
создавали неудовольствие не только у обитателей Омска, но подчас и у самих войск. Происходило это как вследствие ошибок самого Верховного
правителя, так и вследствие чрезмерного усердия окружавших его лиц
и, наконец, и вследствие особенности условий сибирской обстановки.
Прежде всего, Колчак любил ездить на фронт, везя с собою подарки войскам в виде табаку, папирос, чаю, сахару, а иногда и белья. С этой
целью к поезду Верховного правителя прицеплялся обыкновенно один
или два вагона, специально назначенных для подарков, вследствие чего
и без того довольно длинный поезд становился еще длиннее и создавал
впечатление чрезмерной роскоши. Затем, принимая во внимание, что
в распоряжении имелась всего одна железнодорожная линия, приходилось нарушать расписание пассажирского и товарного движения, чтобы
пропускать поезд Верховного правителя, а вследствие этого зачастую задерживались поезда с запасами для армии или с частями, подвозимыми
на фронт. Публика в пассажирских поездах роптала, не поспевая вовремя туда, куда нужно, а войска в ожидании приезда Верховного главнокомандующего терпели недостаток в том, что могли бы уже получить. Наконец, при отправлении поезда Колчака из Омска получалось следующее,
досадное для простого обывателя, неудобство. Омск, как уже сказано, лежит не на главной железнодорожной линии, а в стороне от нее в трех приблизительно верстах и соединяется с главной линией особой веткой. Этой
веткой, устроенной в одну колею, пользовалось весьма большое количество публики, так как ввиду недостатка квартир в Омске весьма многие
служащие в городе и бесконечных министерствах и других учреждениях
жили не в самом городе, а в поселке у станции Омск или даже на первой
станции от Омска, за рекой Иртышом — в
​ Куломзине. Когда отправлялся
из Омска поезд Верховного правителя, то этот поезд подавали не на станцию Омск, что было бы удобнее и для публики, так как не закупоривало бы ветку для пассажирского движения и не стесняло бы адмирала
и сопровождающих его лиц, так как они приезжали на станцию в автомобилях, и им было бы все равно: ехать ли на ветку или ехать немного
дальше на станцию Омск. Между тем при подаче поезда на ветку приходилось совершенно прекращать по ней пассажирское движение, и вся
публика, спешившая в Омск на службу или, наоборот, разъезжавшаяся
из города со службы по квартирам, принуждена была идти около трех

863

Глава  V

верст пешком по пыльной летом, грязной весной и осенью и занесенной
снегом зимой дороге, ведущей от станции в город, что было особенно тяжело осенью и зимой при страшных сибирских морозах и почти всегда
пронизывающем ветре, неизбежном спутнике Иртыша. Понятно, что
все это вызывало нарекания и недовольство у публики и также вредило
популярности Колчака в широких слоях населения. Сами приезды Верховного правителя на фронт, будучи, как уже сказано, весьма частыми,
отрывали начальников от их прямого дела, заставляли быть не там, где
необходимо было их присутствие, а там, куда приезжал Верховный главнокомандующий, и от этого, несомненно, должно было страдать дело.
При своих поездках на фронт адмирал вел себя, в смысле военном, безукоризненно, обнаруживая при этом присущее ему совершенно беззаветное бесстрашие. Так, один из адъютантов рассказывал мне,
что при одной из таких поездок, в которой ему пришлось сопровождать
Колчака, последний, посетив штаб армии, приказал выгрузить из вагонов автомобили и, сев с сопровождающими его лицами в них, приказал
ехать в штаб ближайшей дивизии. Посетив его, поехали далее вперед —​
к штабу ближайшего полка, а побывав в последнем, Верховный правитель приказал ехать в сторожевое охранение.
Когда прибыли к последнему и осмотрели его, все сопровождавшие адмирала лица думали, что теперь уже повернут назад. Однако Колчак приказал следовать далее, и автомобили выехали за сторожевое охранение. Таким образом, проехали несколько верст, а Верховный правитель
все еще не приказывал поворачивать обратно. Однако наступила ночь,
дорогу в степной местности легко потеряли и не знали, как возвращаться, а между тем было крайне легко встретиться со шнырявшими кругом
разъездами красных и попасть в плен. К счастью, показался разъезд Сибирской армии, который и вывел на дорогу, после чего среди глубокой ночи вернулись в поезд. Подобного рода риск, по словам адъютанта, Колчак
считал необходимым, чтобы показать войскам свое бесстрашие.

***
К этому же приблизительно времени, то есть к июлю месяцу
1919 года, относится и еще один факт, рисующий особенности сибирской
обстановки, в которой приходилось действовать Колчаку, с одной стороны, а с другой — В
​ ерховного правителя России как политика и принятый у Колчака в качестве такового церемониал.
Когда я однажды заехал в канцелярию Совета министров к генералу Мартьянову и в ожидании прихода его, так как он отлучился

864

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

на короткое время к адмиралу, разговорился с чиновниками для поручений и капитаном Бутурлиным, чиновник Самойлов сообщил мне, что
на днях ожидается приезд в Омск весьма интересного, с бытовой точки
зрения Сибири, человека, имеющего большое влияние, который прибывает, чтобы приветствовать Верховного правителя на его высоком посту
и уверить в непреклонной ему преданности всего его края.
На мой вопрос, кто же это приезжает, мне ответили, что прибудет из так называемого Урянхайского края глава ламайского духовенства этого края и вместе с тем глава ламайского духовенства всей Сибири,
имеющий огромное влияние на всех, исповедующих ламайскую религию, первосвященник Бандидо-Хамба-Лама I.
Необходимо объяснить, что Урянхайский край был когда-то
уступлен нам Китаем и хотя расположен позади пограничного с Китаем горного хребта, но был приобретен Россией как чрезвычайно богатый край, про богатства которого рассказывались действительно чудеса.
Край этот, лежащий на границе с Монголией, населен также монголами,
исповедующими, как и все монголы, буряты и многие другие сибирские
инородцы, ламайскую религию, главой которой почитается известный
далай-лама, проживающий в сказочной и недавно еще совершенно недоступной для европейцев Лхасе.
Незадолго до Великой войны в Урянхайском крае стали водворяться и русские переселенцы, и, по всей вероятности, этот богатый
и сравнительно мягкий по климату край сделался бы в короткое время
одним из самых лучших мест Сибири. Однако после большевистского
переворота и провозглашения принципа самоопределения народностей,
пока населяющие Урянхайский край монголы самоопределялись, китайцы ввели свои войска в пределы края, и он был почти отторгнут от России.
Когда большевизм был в Сибири свергнут, то в крае осталось несколько большевистских отрядов, которые и пытались там задержаться,
терроризируя население. Русские жители частью признали правительство Колчака, а частью поддерживали большевиков. Монголы колебались, и часть их примкнула к китайцам.
В Урянхайский край был отправлен отряд, которому удалось выбить большевиков, оттеснить их в пределы Китая и установить порядок.
I

Цыремпилов Гуро-Дарма — П
​ андито Хамбо Лама XIV, буддийский первосвященник (1919–1922) из Ацагатского дацана в Бурятии. В июле 1919 г. в Чите состоялся съезд представителей буддийского духовенства под председательством
Цыремпилова, в связи с чем Цыремпилов и Колчак 18–20.07 обменялись приветственными телеграммами (Приветственные послания Верховному Правителю
и Верховному Главнокомандующему адмиралу А. В. Колчаку. Ноябрь 1918 — н
​ оябрь 1919 г.: сб. док. / сост. и науч. ред. В. В. Журавлев. СПб., 2012. С. 439).

865

Глава  V

Вот в это-то время и сказалось значение и влияние в крае главы ламайского духовенства Бандидо-Хамбо-Ламы. Он сразу же и определенно стал
поддерживать правительственные войска и признал правительство Колчака, чем побудил и всех монголов стать против большевиков. Мало того, он решился сам ехать в Омск, чтобы лично приветствовать Верховного правителя и принести ему уверения в преданности.
Вот этого-то преданного России и ее интересам I человека теперь
и ожидали в Омске. Колчак решил встретить его с подобающим церемониалом, к которому так чутки все люди Востока, обласкать и наградить
и тем выразить ему благодарность за лояльное его поведение.
Ввиду этого при его приезде в Омск его должен был встретить
один из чиновников для поручений при Верховном правителе и состоять при нем все время его пребывания. Бандидо-Хамбо-­Лама должен был
быть принят в торжественной аудиенции, на которой Колчак должен
был принять его, окруженный состоявшими при нем лицами, и, приняв
от него подарки, которые он привез, тут же наградить его. Беседа должна была происходить, конечно, через переводчика, так как наш гость
ни на каком другом языке, кроме монгольского, не говорил.
Вскоре прибыл в канцелярию генерал Мартьянов и сообщил
установленный Колчаком для приема церемониал. Бандидо-Хамбо-Ламу на вокзале должен был встретить назначенный состоять при нем чиновник для поручений при Верховном правителе, который и должен был
доставить его в автомобиле в дом Колчака. К этому времени должны были собраться туда же все чины, состоящие при адмирале, то есть генерал
для поручений — ​пишущий эти строки, начальник канцелярии генерал
Мартьянов, штаб-офицер для поручений капитан Бутурлин, чиновник
Самойлов и все адъютанты.
Бандидо-Хамбо-Лама должен был быть введен в зал и короткое
время там обождать, после чего должен был выйти из кабинета в сопровождении всех нас Колчак и, поздоровавшись с гостем, предложить ему
занять место по одну сторону стола, а сам с сопровождающими его лицами поместиться на другую сторону. По выслушании приветствия Бандидо-Хамбо-Ламы и принятии его подарка Верховный правитель должен
был сам ответить ему словом приветствия и благодарности и наградить
в свою очередь. Колчак решил наградить его одним из младших орденов,
даваемых генералам, а именно звездой и лентой ордена Св. Анны и своим портретом с надписью.

I

В тексте — ​преданного интересам России и ее интересам.

866

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

При этом встретилось затруднение, совершенно не предвиденное.
Так как в распоряжении Верховного правителя не имелось запаса высших
орденов, то надо было откуда-нибудь достать необходимый орден. Первоначально думали достать его у кого-нибудь из находящихся в Омске генералов, который мог бы продать его, но такового не оказалось. Тогда начали
искать у антикваров, и, к счастью, у одного из них нашли за довольно значительную сумму требуемый орден. Но тут оказалась другая беда. Лента,
надеваемая через плечо, оказалась довольно поношенной и имела несколько пятен. Тогда ее отправили в чистку в одну из красилен, и уже после этого она была готова для пожалования. Такого рода курьезные затруднения
приходилось встречать правительству Колчака при его деятельности, и затруднения эти были весьма характерными для переживавшегося времени.
Наконец день прибытия высокого гостя настал. В назначенный
час мы все собрались в кабинете адмирала, который был в весьма веселом настроении и любезно беседовал с нами. Ровно в 2 часа дня ­дежурный
адъютант сообщил, что автомобиль с гостем прибыл к дому Верховного
правителя и что гость препровожден в зал, где и ожидает приема. Колчак
и все мы вышли в зал и здесь увидели довольно высокого старика в яркой шелковой одежде, с типично монгольскими чертами лица. На голове у него была весьма странная шляпа, напоминавшая своим видом индийские пагоды, сделанная из какого-то золоченого материала, настолько
твердого, что он держался как бы накрахмаленный. Бандидо-Хамбо-Лама, как почти все монголы, носил и бороду, и усы, но и те, и другая были
настолько редкими, что получалось впечатление, что их нет. Несмотря
на узкие, прищуренные глазки, лицо его производило, впрочем, довольно приятное впечатление. При входе Верховного правителя он, приложив обе ладони сначала ко лбу, а потом к груди, поклонился в пояс и начал говорить на своем гортанном наречии приветствие. Последнее было
довольно продолжительным и, видимо, преисполнено восточным красноречием. Окончив приветствие, он обратился к переводчику, и тот перевел его на русский язык, после чего Бандидо-Хамбо-Лама взял у него
какой-то пакет и, развернув его, преподнес Верховному правителю свой
подарок, оказавшийся довольно большим голубым шелковым платком.
Конечно, было странно видеть подобный подарок, преподнесенный такому высокому лицу и притом мужчине, но потом выяснилось, что платок,
и именно голубой, есть у монголов знак высшего расположения и показатель глубокого почтения и преданности.
Тогда обратился с приветствием к гостю Колчак и в кратких,
но выразительных словах высказал, что ему приятно видеть у себя главу
ламайского духовенства, и притом известного своей любовью и преданностью России, что он просит его передать и монгольскому народу, что

867

Глава  V

Россия всегда считала монголов своими друзьями и готова помогать им
в чем будет в силах. После этого слова адмирал взял у генерала Мартьянова ящичек с орденом Св. Анны и, раскрыв его, передал его изумленному
гостю. Один из адъютантов немедленно же вынул ленту и звезду и надел
их на детски счастливого ламайского первосвященника. Вслед за этим ему
был передан и патент на орден и портрет Колчака. Бандидо-Хамбо-Лама
до того был обрадован и поражен этой наградой, что тотчас же нагнулся
и пытался, забыв свое высокое положение, поцеловать Колчаку руку.
Этот инцидент нарушил было немного торжественность церемониала, но Колчак, желая замять его, обратился с вопросом к БандидоХамбо-Ламе о состоянии Урянхайского края, о том, долго ли он намерен
пробыть в Омске, и т. д. На этом разговор и аудиенция были окончены,
и гость собирался было уже уходить и откланяться Верховному правителю, как вдруг обратился к переводчику и снова сказал ему несколько слов.
Переводчик, улыбнувшись, сказал что-то дежурному адъютанту, а тот тихо доложил Колчаку. Адмирал утвердительно кивнул головой, и БандидоХамбо-Лама с тем же церемониалом простился и уехал в отведенный ему
вагон. Мы все вошли в кабинет Верховного правителя, и здесь сам Колчак
объяснил нам секретный разговор через переводчика.
— Вы знаете, — ​сказал он, — ​ему, видимо, ордена показалось мало, и он просил меня сделать ему еще подарок, и как вы думаете что? — ​Видя наше недоумение, он весело засмеялся и продолжал: — ​Он просил меня
подарить ему моторную лодку, чтобы кататься по Енисею. Я обещал прислать. Ведь, в сущности, это дитя природы, а посмотрите, хочет уже иметь
моторную лодку, значит, имеет о ней понятие. Простодушие вместе с азиатской хитростью и склонностью выпрашивать как-то вместе уживаютсяI.

***
Аудиенция ламайского главы духовенства как-то отвлекла нас
всех от более крупных событий, происходивших в Сибири и на фронте.
А между тем в Сибири обнаружилось явление, также не очень ­радостное
I

Описание подготовки встречи Пандито-Хамбо-Ламы, оставленное М. А. Иностранцевым, рисует удручающую картину положения белого тыла в разгар
Гражданской войны. В частности, у белых не имелось даже запаса наград для
такого рода церемоний, в результате чего орден для авторитетного духовного
лидера дружественной территории пришлось искать по антикварным лавкам.
А Верховный правитель адмирал А. В. Колчак вместо решения важнейших задач
на терпевшем неудачу за неудачей фронте или по государственному управлению с энтузиазмом занимался разработкой торжественных церемониалов.

868

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

и вселявшее серьезную тревогу за будущее. В это время весьма резко стало
проявляться безусловное оживление на внутренних фронтах, то есть районы восстания внутри Сибири расширились и сами действия сибирских большевиков стали более решительными и дерзкими. Так, на Алтае в районах Барнаула и Бийска были обнаружены уже весьма серьезные
очаги восстаний, причем правительственным войскам приходилось вести против них уже настоящие военные действия с участием всех родов
войск. В Томской губернии по-прежнему окрестности города Мариинска были наиболее горячими местами внутренней войны, но, кроме того, расширившись к югу и востоку, они почти сплелись с восставшими
районами Алтая, с одной стороны, а Красноярской губернии — ​с другой. В Красноярском крае, несмотря на энергичные меры, принимавшиеся генералом Розановым, и на кажущееся н
­ аступившее успокоение,
на ­самом деле восстание ушло лишь в более удаленные от Сибирской железной дороги и потому в более безопасные места, и создался так называемый Тасеевский район. О последнем следует сказать несколько слов,
чтобы охарактеризовать особенности и чрезвычайные трудности ведения гражданской войны в условиях сибирской обстановки. Район получил свое название от деревни Тасеевой I, ставшей не только центром
восстания в этом крае, но и бывшей одно время как бы настоящей крепостью или цитаделью восстания. Деревня Тасеева, как и большинство
сибирских деревень, была весьма большой, а именно в несколько тысяч
дворов, и была расположена чрезвычайно благоприятно, чтобы сделаться центром восстания. Она удалена от железной дороги на несколько сот
верст, и к ней ведет всего только одна дорога, пролегающая среди непрерывного и дикого леса, или так называемой тайги, в которой до самой
Тасеевой нет ни одного населенного пункта. Мало того, единственная
дорога, соединяющая ее с железной, весьма плоха, проходит по болотам
и диким лесным пространствам и едва допускает движение узкой крестьянской телеги. Сама деревня расположена на большой поляне среди
тайги на возвышении с довольно крутыми склонами.
Вследствие своего удаления и труднодоступности Тасеева и сделалась как бы столицей восставшего района, причем восставшие крестьяне, состоявшие почти исключительно из новоселов, весьма легко
сделались адептами пропаганды большевиков, а благодаря своей мно	Тасеевская партизанская республика — ​северные волости Канского уезда Енисейской губернии с центром в селе Тасеево, которые с конца 1918 г. контролировались
партизанами (к ноябрю 1919 г. — с​ выше 10 000 человек при 15 орудиях, 170 пулеметах и 10 минометах) и в которых на территории Белой Сибири существовала
советская власть. Используя условия тайги, партизаны вели успешные боевые
действия. В январе 1920 г. партизанские формирования вошли в состав РККА.

I

869

Глава  V

гочисленности и богатству представили собою весьма серьезную противоправительственную силу. Численность их увеличивалась еще более
тем, что из многих других восставших мест, по занятии их правительственными войсками, бежавшие большевистские повстанцы спешили
укрыться в считавшуюся недоступной Тасееву. Вследствие всего сказанного последняя представила весьма сильное сопротивление посланному
против нее отряду, и ему пришлось отступить с довольно большими потерями, которые увеличились еще и от лишений, являвшихся следствием безлюдной и бедной окружающей местности.
Следующая попытка смирить непокорное лесное большевистское гнездо последовала уже много позже описываемого времени, так
как в связи с ухудшением положения на фронте в тылу не было б
­ ольшого
количества войск, а восстания разгорались все более и более и войск для
борьбы с ними уже не хватало. Поэтому новая попытка овладеть Тасеевой была произведена в сентябре или даже в октябре, когда в Сибири уже
наступает зима и вся тайга завалена снегом. Поэтому ясно, что затруднения посланного отряда возросли еще более. Артиллерии с отрядом послано не было, как и в первый раз, так как считали, что последняя не пройдет по упомянутой лесной дороге, тянущейся на сотни верст, и только
свяжет собою отряд.
После невероятных трудностей отряд наконец добрался до твердыни большевиков и повел на нее атаку. Однако последняя снова не имела успеха, так как помимо малочисленности отряда, по сравнению с противником, последний применил и весьма оригинальное средство, чтобы
затруднить атакующим достижение деревни. Повстанцы задолго до приближения правительственных войск, о наступлении которых они знали
уже вследствие хорошо знавшей местность собственной кавалерии, следившей в тайге за движением отряда, стали поливать крутые скаты высот,
на которых расположена Тасеева, водой, и последняя при сильных морозах, обращаясь в лед, делала совершенно невозможным подъем атакующих к деревне. Артиллерии, как уже сказано, в отряде не было, и заставить противника покориться артиллерийским огнем было невозможно.
Наконец, была сделана третья попытка овладеть мятежным
гнездом, и для этой цели был отправлен отряд значительно большей силы и снабжен артиллерией, которую решили так или иначе, но подвести
к неприятелю. С этой целью орудия, насколько было возможно, разобрали и уложили на сани, и в таком виде отряд двинулся в поход. По приближении к Тасеевой отряд собрал свои орудия и, разделившись на несколько колонн, без дорог, прямо через тайгу, окружил деревню со всех
сторон, а затем открыл по ней артиллерийский огонь, который и продолжал до тех пор, пока мятежники не сдались.

870

А дмирал Колчак и его катас т рофа…

Этот эпизод показывает всю своеобразность действий в гражданской войне в условиях Сибири и необычайные трудности ее. А между тем таких мест, как Тасеева, были десятки, и потому ясно, как тяжела была такая борьба. Далее, очаги восстания были расположены
в окрестностях Нижнеудинска и, только приближаясь к Иркутску, становились несколько реже. Но в районе Забайкалья они снова появлялись, хотя и в меньшем количестве и сами были значительно слабее. Зато возникли новые места восстаний в Приморской области, и там они
требовали также серьезной борьбы. Одним словом, при взгляде на карту
Сибири, на которой были нанесены мятежные районы, поражало, что,
в сущности, вдоль всей Сибирской железнодорожной магистрали были
расположены их пятна, и только к северу от нее и в большом от нее удалении их не было, но там ведь и была, в сущности, пустыня. Все скольконибудь важные районы, как прилегающие к железной дороге или богатые, как Алтай, были ими охвачены.
Оживление на внутренних фронтах было тем неприятнее, что
совпадало с неудачами, начавшимися на главном фронте; оно вызывало необходимость усиления войск в тылу, и приходилось части, расположенные в тыловых районах, еще не закончившие свою подготовку,
двигать в мятежные места, и, таким образом, резервы армии не только становились хуже по качеству, но и таяли, то есть уменьшались количественно. Вместе с тем при действиях на внутренних фронтах в чрезвычайно трудных, как уже сказано, климатических и других условиях
сильно изнашивалась материальная часть, и ко времени вывода войск
из тыловых районов на главный фронт, быстро прихо- I

I

На этом воспоминания обрываются. Окончание было изъято из обоих экземпляров воспоминаний самим М. А. Иностранцевым.

ИСТОРИЯ, ИСТИНА
И ТЕНДЕНЦИЯ
По поводу книги
генерал-лейтенанта
К. В. Сахарова
«Белая Сибирь
(Внутренняя война
1918–1920 гг.)»

873

История, ист ина и т енденция…

Историю принято считать учительницей жизни. Излагая причины политических событий и их следствия, указывая взаимоотношения между теми и другими, отмечая, таким образом, ошибки, сделанные человечеством в том или другом случае, история учит избегать этих
ошибок и указывает, как надо поступать, чтобы их избегнуть.
Однако, чтобы выполнить подобную задачу, всякая история
должна, прежде всего, стремиться выяснить истину об излагаемых событиях, указать человечеству правду и притом осветить эти события
совершенно беспристрастно, независимо от личных симпатий и антипатий автора к данным событиям или лицам. Другими словами, настоящая история должна быть лишена какой бы то ни было тенденции.
Только такая история и заслуживает название истории, и только такая история полезна. История, уклоняющаяся от истины, история
тенденциозная — ​бесполезна человечеству, так как указывает не те его
ошибки, которые были сделаны в действительности, а следовательно,
не учит тому, как избежать их в будущем. Более того, такая история —​
вредна, так как неправильным указанием причин и следствий толкает
на новые ошибки.
В истории русской революции противобольшевистские движения занимают, естественно, настолько видное место, что правдивая история революции совершенно невозможна без правдоподобной истории этих движений. Вот почему все труды, посвященные изложению
этих движений, столь ценны для истории русской революции.
Литература по истории противобольшевистских движений
представляется в настоящее время уже довольно богатой, но нельзя
не отметить, что она касается преимущественно движения Деникина,
а Сибирскому фронту и движению Колчака уделяет значительно меньше внимания, может быть, и потому, что самый масштаб этого движения и достигнутые им, даже в период наибольших успехов, результаты
безусловно уступали таковым же на фронте Деникина.

874

Ис тория, ист ина и т енденция…

Вследствие изложенного, среди немногих книг, посвященных Сибирскому движению, по-видимому, на первый взгляд, заслуживает внимания книга г[осподина] Сахарова, хотя бы по своему объему
(324 стр.) I.
Более того, книга эта, по-видимому, заслуживает внимания
еще и потому, что написана лицом, занимавшим довольно крупный
пост на Сибирском фронте, а именно — к
​ омандующего одной из армий II, а в конце концов хотя и короткий срок и притом уже в период
развала всего Сибирского движения, но даже — ​пост главнокомандующего III.
Ясно, что к книге, написанной подобным лицом, помимо интереса, должны быть предъявлены и тем бóльшие указанные выше требования, предъявляемые каждому историческому труду, а именно требования правдивости и отсутствия тенденциозности. Кому много дано,
с того много и спрашивается.

***
Судя по предисловию, автор книги как будто бы и задался целями, отвечающими упомянутым выше требованиям. Он собирается «записать [для моих соотечественников] совершенно правдиво и беспристрастно те условия, в которых проходила борьба антибольшевиков»,
«показать приемы борьбы и те обстоятельства, которые повлияли на ее
неуспех» (стр. 3).
Правда, наряду с этим он, наивно до комизма, предпосылает,
что не собирается «изрекать истин», и добавляет, что его «долг… раскрыть состояние и настроение народных масс», как будто бы эта задача — т​ акая простая и легкая для одного лица, в одном труде и при всей
сложности и неразгаданности революционных настроений народных
масс вообще, а русских — в
​ частности и особенности.
Далее замысел автора — ​еще более смелый и широкий. Он собирается сообщить иностранцам «правду о России», желает им «помочь…
разобраться в русском вопросе и получить представление о том, что нужно России и русскому народу». Смело и самоуверенно. Смелости — ​хоть
I

II
III

Речь идет о воспоминаниях одного из видных участников Белого движения
на Востоке России генерала К. В. Сахарова: Сахаров К. В. Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.). Мюнхен, 1923. 326 с.
К. В. Сахаров с 22.06.1919 командовал Западной армией (с 14.07.1919 — ​3-й).
К. В. Сахаров занимал пост главнокомандующего Восточным фронтом белых
в период 04.11–09.12.1919.

875

Ис тория, ист ина и т енденция…

отбавляй. Но это не беда, ведь смелость города берет, а, во всяком случае,
намерения автора — б
​ лагие, и желательно только знать, насколько они
выполнены им в его объемистом труде, так как одних благих намерений недостаточно и ими, как известно, вымощен ад. И вот тут-то читателя и ждут несомненные разочарования.
Автор считает, что организация Сибирской армии и управление ею, то есть работа Ставки главнокомандующего, в лице начальника
штаба генерала Д. А. Лебедева, были безукоризненны и образцовы.
Он говорит: «…генерал Д. А. Лебедев справился с честью с этой
задачей» (стр. 49), «Д. А. Лебедев… не искал власти и не дорожил ею»
(стр. 54), считает, что удалось собрать «полумиллионную» армию (стр.
57), «23–24 декабря была взята Пермь… это… показало, что работа над созданием армии I идет успешно» (стр. 51).
Между тем на самом деле это все было не совсем так, или, вернее, это все было совсем не так. Чтобы не быть голословными, позволим
себе указать, что после возникновения размолвки между генералом Лебедевым и командовавшим 1-й II армией генералом Гайдой и создания
этим инцидента, к изложению которого автором, опять-таки не точному, мы обратимся впоследствии, пишущему эти строки, совместно с генералами Дитерихсом и Матковским, было поручено адмиралом Колчаком произвести всестороннее расследование о деятельности Ставки
и ее начальника — г​ енерала Лебедева и выяснить справедливость жалоб
Гайды, определенно указывавшего, что управление армией и организация ее и ее тыла приведут к катастрофе.
Ознакомление наше с деятельностью Ставки и генерала Лебедева вообще и в частности с оперативными директивами убедило всех
нас трех членов комиссии, что дело управления армией III находится в совершенно не опытных до младенчества и невежественных, хотя и самоуверенных руках, что в вопросах организации царят полнейший произвол, хаос и импровизация и что генерал Гайда совершенно прав в своих
сетованиях и жалобах на управление армией. В этом смысле нами и был
доложен результат расследования адмиралу Колчаку, после чего последний, с присущей ему быстротой, собрался было ­немедленно же отстранить генерала Лебедева от должности начальника штаба и отказался
от этого только по представлению нашей комиссии по соображениям
дисциплинарным.

I
II
III

У К. В. Сахарова — ​армий.
Правильно — ​Сибирской.
В тексте — ​армии.

876

Ис тория, ист ина и т енденция…

Подобного же взгляда на деятельность генерала Лебедева
и Ставки держались и другие лица, стоявшие близко к делу. Так, Гинс
в своей книге «Сибирь, союзники и Колчак» I, том 2, стр. 175, пишет: «Лебедев, которого считали виновником многих зол, был внезапно назначен военным министром с оставлением в должности начальника штаба» и далее: «Лебедеву и Ставке никто не верил» (стр. 234).
Еще более сурово оценивает деятельность Лебедева и Ставки барон Будберг в своем дневнике (Архив русской революции, том 14 II,
стр. 227, 228, 229). Он говорит: «что побудило адмирала взять себе в помощники этого случайного юнца, без всякого стажа и опыта», «надменная властность, скоропалительность… и все это на пустом соусе военной
безграмотности, отсутствия настоящего военного опыта», «все делается
без плана, без расчетов, под влиянием минутных импульсов, навеваемых злой критикой…», «все это неминуемые последствия отсутствия
должного служебного стажа, непрохождения строевой службы и войсковой боевой страды…», далее: «плана действий у Ставки нет», «такая
стратегия всегда вела к неуспеху и катастрофе», далее: «Фронт страшно,
непомерно растянут, войска выдохлись, резервов нет».
Можно было бы привести еще много и других ссылок из того же дневника, но нам кажется, что и этого уже достаточно. Более того,
наилучшим доказательством вполне отрицательной работы г[осподина] Лебедева на своем посту является уже то обстоятельство, что в конце концов Лебедев был все-таки устранен адмиралом Колчаком от своей
должности III и заменен генералом Дитерихсом, но заменен, к сожалению, слишком поздно, когда вся организация армии и вся стратегия
ее были бесповоротно испорчены и должны были привести и привели
в действительности к катастрофе.
По нашему глубокому убеждению, главнейшей причиной неудачи всего Сибирского движения было именно крайне неудачное, невежественное в научном смысле и легкомысленное управление армией,
за которое ответствен, конечно, не Колчак, как не военный специалист,
а моряк, а прежде всего и только генерал Лебедев.
Но чем же, в таком случае, объясняются первые успехи армии,
может нам задать вопрос г[осподин] Сахаров. Успехи эти, ответим мы
ему, объясняются как весьма слабым первоначальным качеством красных армий, так и указываемым самим автором (стр. 72) порывом войск,
I
II
III

Пекин, 1921.
Берлин, 1924.
Речь идет о событиях 10–12.08.1919, когда Д. А. Лебедев был снят с поста начальника штаба Ставки и военного министра. Его заменил генерал М. К. Дитерихс.

877

Ис тория, ист ина и т енденция…

их одушевлением в начале борьбы. Но в этом и должна была выразиться
работа Ставки, то есть Лебедева, что порыв этот следовало сдерживать,
а не распускать, то есть, в сущности, не управлять, сдерживать разумно и методично, налаживая прочно тылы, подавая к армии все ей необходимое, памятуя, что организация тыла и снабжений подчас гораздо
важнее и труднее чистой стратегии и пренебрежение ими может привести к нулю все ее, хотя бы и самые блестящие, результаты. С этой точки
зрения, стратегия и управление армией Лебедевым представляли собою
полную аналогию стратегии и управления армией Карлом XII, приведшим, как известно, к Полтаве.
Дорожил ли г[осподин] Лебедев властью или нет — ​мы не знаем, но что искал он ее, вопреки словам автора, — ​это безусловно, так как
даже вопросы организации армии, то есть вопросы, всецело подлежащие ведению военного министра, желал решать в Ставке, что и выразилось первоначально в создании в последней, и без того отличавшейся
крайней громоздкостью, совершенно ненужной и даже вредной должности 3-го генерал-квартирмейстера для решения организационных
вопросов, а затем и в назначении г[осподина] Лебедева прямо военным
министром с оставлением начальником штаба (стр. 94).
Справиться же с обеими этими обязанностями одновременно
не мог бы, при полном своем желании, человек, обладающий даже во много раз бóльшими способностями и опытом, чем г[осподин] Лебедев.
Что же касается того факта, будто бы «фронт сумел собрать полумиллионную армию» (стр. 57), то нам неизвестно — о
​ ткуда у автора имеется эта грозная цифра, так как нам лично представляется более
чем сомнительным, чтобы Сибирский фронт, даже в период своего наибольшего развития и успехов, располагал бы 500 000 бойцов. В составленной же в Советской России книге Н. Какурина I «Стратегический
очерк гражданской войны», изд. 1926 года, стр. 23, составленной по архивным документам, сила Сибирской армии II к весне 1919 года исчисляется всего в 100 000 человек, причем указывается, что к лету 1919 года ее предполагалось довести до 150 000. Другими словами, армия была
почти в пять раз меньше, чем указывает г[осподин] Сахаров, и притом
по советским источникам, которые, по вполне понятным причинам,
скорее ­склонны преувеличивать силы противника, чем приуменьшать III.
I

II
III

Какурин Николай Евгеньевич (04.09.1883–27.07.1936) — ​бывший полковник, военный специалист РККА, военный историк.
Речь идет обо всем колчаковском фронте.
По выявленным нами данным, к 15.04.1919 в наносившей главный удар Западной армии было 2686 офицеров, 36 863 штыка, 9242 сабли, 12 547 человек
в командах и 4337 артиллеристов. Всего 63 039 офицеров и нижних чинов

878

Ис тория, ист ина и т енденция…

Едва ли на ­Сибирском фронте было даже 500 000 ртов на довольствии,
а не только бойцов.
Истолкование г[осподином] Сахаровым взятия Перми как доказательства плодотворной работы над созданием армии не выдерживает
ни малейшей критики, так как армия, бравшая Пермь, то есть 1-я I армия
генерала Гайды, сложилась еще раньше «работы» Ставки и г[осподина]
Лебедева, а успех ее объясняется, наоборот, тем, что на ней, вследствие
противодействия (подчас — ​
антидисциплинарного) генерала Гайды
легкомысленной и судорожной работе Ставки и г[осподина] Лебедева, менее всего отразилась вредная «работа» последних. Помимо того,
успех взятия Перми объясняется даровитой личностью командующего
армией II и его начальника штаба — ​генерала Богословского.
Автор не ограничивается непонятным оптимизмом и крайней
уверенностью в победоносности и блестящих успехах «лебедевской»
стратегии в период взятия Перми. По его мнению, даже в июле месяце 1919 года (стр. 116) «надо было дать генеральное сражение». Это тогда,
­когда, по словам самого же г[осподина] Сахарова, «Сибирская армия
временно как бы потеряла всякую боеспособность и уходила», и остава-

I
II

(РГВА. Ф. 39624. Оп. 1. Д. 87. Л. 11об.—12). К 10.06 в Западной армии оставалось
только 24 015 штыков, 6174 сабли и 1694 невооруженных бойца (Боевые расписания армий Восточного фронта. 1918–1919 гг. / публ. А. А. Каревского и Р. Г. Гагкуева // Белое движение на Востоке России. Белая гвардия. Исторический
альманах. 2001. №  5. С. 152. Публикаторы ошибочно перевели дату документа
«Боевой состав армий» 10.06 на новый стиль, получив 23.06, тогда как на Востоке России новый стиль был официально принят и документ изначально
датирован новым стилем). В Сибирской армии к 01.03 имелось 3276 офицеров,
39 309 штыков и 2859 сабель (РГВА. Ф. 39736. Оп. 1. Д. 58. Л. 3), а к 10.06.1919 числилось 56 649 штыков и 3980 сабель, всего 60 629 бойцов (Боевые расписания армий Восточного фронта. С. 148). В Отдельной Оренбургской армии к 29.03.1919
имелось только 3185 штыков и 8443 шашки, всего 11 628 бойцов (РГВА. Ф. 39624.
Оп. 1. Д. 13. Л. 68–69). К 10.06.1919 в Южной армии, в которую были переформированы Отдельная Оренбургская армия и Южная группа Западной армии, значилось 15 483 штыка и 12 049 сабель (Боевые расписания армий Восточного фронта. С. 155). Численность Отдельной Уральской армии по разведданным красных
летом составляла около 13 700 штыков и шашек. Всего же в весеннем наступлении на его начальном этапе одновременно участвовало не менее 120 000 солдат и офицеров колчаковских армий (без учета уральских казаков, действовавших фактически автономно). Красные на Восточном фронте к 15.02.1919 имели
76 400 штыков и 8570 сабель (Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. М., 1978. Т. 4: Материалы, указатели. С. 56). Однако
уже к началу мая соотношение сил на фронте выровнялось. К 01.06 красные
на Восточном фронте располагали 119 214 штыками, 11 184 саблями при 367 орудиях и 2298 пулеметах (Там же. С. 66).
Правильно — ​Сибирская.
В тексте — ​армии.

879

Ис тория, ист ина и т енденция…

лась, таким образом, боеспособной, по словам, впрочем, автора, оставляемым нами на его ответственности, одна лишь Западная армия.
По мнению г[осподина] Сахарова (стр. 116), «дух и силы последней были нетронуты, несмотря на отход и на непрерывные бои… все части [Западной армии были налицо,] сохранили боеспособность и желание драться до победы», «все» будто бы «ждали приказа о новом общем
переходе в наступление».
План задуманной гг.I Лебедевым и Сахаровым злополучной Челябинской операции, долженствовавшей, по мнению самоуверенных
ее авторов, привести к генеральному сражению, а на самом деле приведшей к началу катастрофического конца всего Сибирского движения,
изложен автором так:
«Западная армия… должна была быстро стянуть свои силы
к Челябинску и сосредоточить две ударные группы… к северу и II к югу
от города», «затем, когда красные втянутся в долину из гор, они будут
атакованы с севера и юга, взяты в клещи с целью окружить их».
И вот, в ночь с 24 на 25 июля автор, по его словам, отдал приказ отдать красным город, а на рассвете 25-го — ​перейти в наступление
обеими ударными группами (стр. 121). «Еще одно усилие, и окружение
большевиков в Челябинске должно было закончиться» III.
Однако «12-я Сибирская стрелковая дивизия, прибывшая в это
время из Томска и приданная Уральскому корпусу, не только не усилила, а ослабила его: некоторые части оказались распропагандированными… и, придя на фронт, [предательски] передались на сторону красных… уральцы начали сдавать и отходить на юго-запад…» IV
Далее: «Произошло какое-то несчастное недоразумение,
и Волжский корпус вместо наступления» тоже «начал отходить назад…» Казалось бы — п
​ олная неудача самоуверенного плана с плохими войсками и даже нужна помощь — ​надо, «чтобы части Сибирской
армии быстрым движением на запад обеспечили наш правый фланг»
(стр. 124), но автору неймется, и он, забывая, что Сибирской армии,
в сущности, уже нет, что им же самим признано на стр. 116 и 117, недоумевает: «по ­каким соображениям [и по каким влияниям] на это не решились» (стр. 124).

Господами.
Произвольно вставлено М. А. Иностранцевым. У К. В. Сахарова — ​«две ударные
группы, генерала Войцеховского к северу, генерала Каппеля к югу от города»
(Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 116).
III
	Там же. С. 123.
IV
	Там же.
I

II

880

Ис тория, ист ина и т енденция…

Более того, он продолжает, более чем самоуверенно, утверждать, что «вера [в свою силу и] в успех не только не исчезла, но поднялась от I этих боев» (стр. 125), «что мы имеем все шансы разбить большевиков» (стр. 126) и что «никогда не были мы так близки к победе, как
в эти дни» (стр. 139).
Между тем, несмотря на все уверения г[осподина] Сахарова,
победы не произошло, а приблизилась катастрофа, и невольно возникает вопрос: почему же? А потому, что в действительности дело обстояло далеко не так, как излагает его автор, и потому, что самоуверенность
организаторов этой преступной операции — г​ оспод Лебедева и Сахарова — ​была ни на чем не основана и исходила из соображений, ничего общего со стратегическими расчетами не имеющих.
Автору этих строк, бывшему в то время генералом для поручений при Верховном правителе, генерал Дитерихс неоднократно жаловался, что г[осподин] Сахаров, влиянием на адмирала, старается поколебать доверие последнего к нему и побуждает Колчака к рискованным
предприятиям и операциям, в которых видная роль принадлежала бы
ему — ​Сахарову.
Это же подтверждает в своем дневнике и генерал барон Будберг: «Лебедев, при сотрудничестве Сахарова, вырвал у адмирала согласие на какую-то сложную наступательную операцию в районе Челябинска, обещая совершенно ликвидировать красных» (стр. 328), «Дитерихс
решительно протестовал против Челябинской операции, но безрезультатно» (стр. 329), «Операция начата вопреки решительного протеста Дитерихса, чем и объясняется, почему изъяли из его подчинения Западную, или, как она теперь называется, 3-ю армию» (стр. 330).
Вопреки настоятельным представлениям командующих войсками Омского и Иркутского военных округов генералов Матковского
и Артемьева, в армию были вызваны еще совсем не готовые последние
три дивизии, находившиеся, как резерв, в этих округах, и брошены в бой.
«В эту операцию, — г​ оворит барон Будберг, — в
​ овлечены все
три дивизии, вытащенные в последнее время из Омского военного II
округа, то есть последние наши резервы, и притом [для боя] совершенно не готовые», «уверяют, что красные совершенно выдохлись, но то,
что я слышу от прибывающих с фронта, совершенно противоречит оптимизму нашей разведки; зато несомненно, что наши выдохлись окончательно… при таком положении всякая наступательная авантюра сможет привести к полной катастрофе», «операция сложна и искусственна
I
II

У К. В. Сахарова — ​после.
Слово добавлено М. А. Иностранцевым.

881

Ис тория, ист ина и т енденция…

даже для старых войск» (стр. 328), «состояние войск, их неспособность
к маневру, их неспособность выдерживать прорывы и обходы заставляют считать, что в I этой операции 95% за то, что она окончится II полной
катастрофой» (стр. 329), «несомненно, это безумная ставка Лебедева для
спасения своей пошатнувшейся карьеры… очевидно, [что] все обдумано и подстроено совместно с другим стратегическим младенцем Сахаровым, жаждущим также III славы великого полководца», «оба честолюбца, очевидно, не понимают, что они делают; ведь на их безумную карту
ставится вся судьба Сибирского белого движения…» (стр. 329), «на шалую карту двух безграмотных военных честолюбцев поставлены наши
последние ресурсы…» (стр. 330).
Так говорил про выдуманную гг.IV Лебедевым и Сахаровым Челябинскую операцию старый офицер Генерального штаба, прошедший
службу до генеральского чина еще в мирное время и на войне отбывший все стажи до поста начальника штаба армии включительно и вдобавок являвшийся большим знатоком Сибири, в которой он прослужил
почти всю свою службу.
Однако после полной неудачи Челябинской операции вызванный к Колчаку официально для доклада о положении армии, а на самом деле — ​для замены Дитерихса, г[осподин] Сахаров не смущается
и продолжает утверждать, что «если бы ее» (то есть армию) «поддержали хоть немного… тогда путь на Москву (sic!) был бы чист». Одно только не упоминает автор — ​а чем поддержать зарвавшуюся в авантюристической стратегии армию генерала Сахарова? Резервами? Но они уже
израсходованы именно на эту операцию, и притом израсходованы попусту, так как были совершенно не готовы. Сибирской армией? Но она,
по словам самого же г[осподина] Сахарова, распылилась (стр. 117).
Более того, когда генерал Дитерхис, видя, что ни один из его
планов не встречает сочувствия у Колчака, просил об освобождении
его от должности главнокомандующего Сибирским фронтом, Сахаров,
по его словам (стр. 176), был вызван в Омск Верховным правителем.
На самом деле, по свидетельству Гинса («Сибирь, союзники
и Колчак», том 2, стр. 410), «генерал Сахаров» сам «просил у Верховного
разрешения приехать в Омск. Ему разрешили».
Здесь будто бы (стр. 178) адмирал задал ему вопрос, кого бы он
посоветовал ему назначить вместо генерала Дитерихса главнокоманI
II
III
IV

У А. П. Будберга — ​для.
У А. П. Будберга — ​кончится.
У А. П. Будберга — ​тоже.
Господами.

882

Ис тория, ист ина и т енденция…

дующим, и г[осподин] Сахаров, несмотря на полный уже провал стратегии Лебедева и полное к нему недоверие как к руководителю армии
решительно у всех, тем не менее советует Колчаку вернуть Лебедева
к власти. Адмирал будто бы согласился с этим, но высказал взгляд, что
«не считает это возможным», так как «благодаря интригам, имя [генерала] Лебедева очень непопулярно в общественности».
Таким образом, по г[осподину] Сахарову, Лебедев не был назначен главнокомандующим вследствие интриг социалистов, а не по своей полной неспособности и неподготовленности, как это было на самом
деле уже вполне ясно доказано. Однако потерявший в это время уже совершенно душевное равновесие и бывший почти ненормальным человеком — К
​ олчак избирает для роли главнокомандующего вместо Лебедева — ​Сахарова, забывая русскую поговорку, что хрен редьки не слаще.
Итак, г[осподин] Сахаров назначен главнокомандующим,
а г[осподин] Иванов-Ринов — ​его помощником. И вот, по свидетельству
автора, он предупредил, что «какой-либо маневр под Омском был совершенно невозможен», «что на защиту Омска рассчитывать нельзя»,
«что I спасти… положение было тогда [еще] возможным II… не удержанием Омска, что являлось задачей невыполнимой», что надо было «спасти
кадры армии и удержать ими фронт в дефиле примерно на линии Мариинска…» (стр. 179).
На самом деле, все эти идеи, как известно пишущему эти строки, бывшему в то время генерал-квартирмейстером Верховного главнокомандующего и, таким образом, прямым помощником генерала Дитерихса, который, будучи главнокомандующим Сибирского фронта, был
в то же время и начальником штаба Верховного главнокомандующего,
принадлежали не г[осподину] Сахарову, а генералу Дитерихсу, который этими идеями и навлек на себя неудовольствие и недоверие Колчака и принужден был уйти и уступить свое место Сахарову. Под влиянием последнего и Иванова-Ринова, по-видимому, Колчаком и было
принято безумное и создавшее окончательную катастрофу решение —​
удерживать Омск во что бы то ни стало.
Вот как об этом трагическом моменте Сибирского движения
повествует тот же Гинс в своей, уже упомянутой книге.
«Сахаров сделал доклад о положении на фронте, о нуждах армии, о настроениях ее. Из всего вытекало, что защищаться нельзя.
Но, к общему удивлению, он сделал неожиданно и нелогично вывод,
что защищаться нужно… Выслушав доклад, мы хотели возражать…»,
I
II

Слово добавлено М. А. Иностранцевым.
У К. В. Сахарова — ​возможно.

883

Ис тория, ист ина и т енденция…

но Колчак «резко заметил, что пригласил министров только для информации» I.
На другой день Колчак заявил: «Знаете… я всю ночь обсуждал
[здесь] положение и решил защищать Омск. Главнокомандующим будет Сахаров», «Сахаров [, который] накануне держал себя с неприличной II самоуверенностью…», «все распоряжения Дитерихса об эвакуации
[были] отменены. Поезда, следовавшие из Омска, были задержаны… Все
перевернулось вверх дном», «выяснилось, что остановить отступление
невозможно. Распоряжения Сахарова внесли только лишний сумбур.
Чтобы оправдать себя, он обвинял во всем Дитерихса».
Колчак, бывший уже в это время под полным влиянием Сахарова, обвинял, по словам последнего, Дитерихса «в том, что он увел с фронта Сибирскую армию…» На самом деле вот как опять-таки обстояло дело с уводом, или, вернее сказать, уходом Сибирской армии, по словам
Гинса.
«Докладчики» (то есть Сахаров и Иванов-Ринов) «не хотели
быть честными и не сообщали, что они сами присоединились к плану
Дитерихса и что уведенная армия фактически состояла только из штабов, обозов и небольших потрепанных отрядов» (стр. 411).
Так в действительности обстояло дело перед потерей Омска.
Между тем г[осподин] Сахаров не успокаивается. Он утверждает (стр.
182), «что войска наши не разлагались, они только безумно устали [, изверились и ослабли]. Поэтому отход их на восток делался все быстрее,
почти безостановочным». Но неверность этого проскальзывает в его же
собственных словах уже на следующей странице (стр. 183); он говорит:
«но дух сильно упал», «появились III даже случаи невыполнения боевого
приказа». Да ведь это все, г[осподин] Сахаров, и есть признаки разложения армии!
Однако логика в очевидном неладу с автором, и, несмотря на все
изложенное, он продолжает, с настойчивостью, заслуживающей лучшей
участи, с самоуверенностью, его не покидающей даже при абсурдных
утверждениях, повторять далее (стр. 190), что «армия отступала, но [она]
уже накопила [опять] в себе силы для нового перехода в наступление».
Это — ж
​ алкие-то остатки когда-то бывшей армии, безостановочно, неудержимо и все быстрее и быстрее катившейся на восток!
I

II
III

У Г. К. Гинса прямая речь: «Конечно, нет! — р
​ езко заметил адмирал. — Я пригласил вас только для информации» (Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак
1918–1920 гг. (Впечатления и мысли члена омского правительства). Пекин, 1921.
Т. 2. С. 410).
У Г. К. Гинса — ​неприличною.
У К. В. Сахарова — ​проявлялись.

884

Ис тория, ист ина и т енденция…

На стр. 200, по мнению г[осподина] Сахарова, «армия готовилась дать» даже «генеральное сражение», а на стр. 211 в бою под Красноярском «потеряла более шестидесяти тысяч убитыми, ранеными
и пленными».
Это — п
​ ри условии предшествующего непрерывного, безостановочного отхода таявших остатков разлагавшейся армии, едва ли в то время насчитывавших в себе и всего-то 60 000 человек. Это — п
​ ри указании
самого же автора на стр. 199, что «армия оставалась без управления».
Нам кажется, что даже не военному человеку понятно, насколько соответствовала истине оптимистическая самоуверенность г[осподина] Сахарова.
Между тем, утверждая, что в области организации и управления гг.I Лебедевыми и Сахаровыми Сибирской армией все не только
обстояло благополучно, но было чуть ли не идеально и блестяще и что
армия эта не разлагалась и не становилась небоеспособной, а была серьезной силой, способной давать даже «генеральные сражения», автор
оставляет читателя в недоумении: почему же тогда, почти от самого Урала, Сибирский фронт, в сущности, терпел лишь одни неудачи, которые
в конце концов и вылились в общую неудачу и катастрофу всего Сибирского движения? Если армией управляли так хорошо, то почему же погибла и она и все ее дело?
В этом недоумении остается, однако, не только читатель,
а, по-видимому, и сам автор, так как он вынужден искать объяснения
всей неудачи, искать ее виновников. Таких виновников, с присущей автору развязностью, он и находит. И таковыми оказываются: во‑первых,
социалисты, а во‑вторых, все союзники России вообще, а чехословаки
в частности.
Но и тут, в этом истерическом обвинительном акте, истина у автора по-прежнему в полном несогласии с историей. По его мнению, будто бы «Самарское правительство учредителей пропагандирует всячески
против Сибирского правительства и Сибирской армии» (стр. 11) и даже
будто бы «учредители мешали и противодействовали вывозу: боялись,
что все это может попасть в руки Сибирской армии» (стр. 12). Тут же он
перечисляет все, что не успели вывезти с Волжского фронта благодаря
будто бы противодействию социалистовII.
I
II

Господами.
Данное замечание К. В. Сахарова справедливо. Подробнее о препятствиях со стороны Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания вывозу военного имущества из Поволжья в Сибирь см.: Малоизвестная страница истории
гражданской войны на востоке России / публ. А. В. Ганина // Вопросы истории.
2008. №  10. С. 62–67.

885

Ис тория, ист ина и т енденция…

Хорошо, ответим мы автору, но не будет ли он добр объяснить
нам: кем же был передан Сибирскому правительству весь русский золотой запас, взятый у большевиков в Казани, как не Самарским правительством? А ведь это, пожалуй, передача не маловажная! А отбитая
одновременно с золотым запасом академия Генерального штаба с ее
драгоценнейшей библиотекой в 120 000 томов и двумя музеями, а также с почти полусотней подготовленных к штабной работе офицеровслушателей и всем профессорским составом, кем была направлена в Сибирь, как не Самарским правительством?
Таким образом, вопли автора о предательстве социалистов являются далеко не основательными, а если при отступлении от Волги
и пришлось бросить, к сожалению, многое, то ведь это — ​неизбежное
следствие всякого отступления, и той же Сибирской армией впоследствии было брошено едва ли не больше и не более ценного, а между тем
никто не может заподозрить и здесь предательства.
Далее, мы видим, что «работа социалистов-революционеров
направилась в народные массы; для этой цели они избрали такие безобидные и полезные учреждения, как кооперативы» (стр. 47). Более того,
«земства I, кооперативы, Закупсбыт и Центросоюз… эсеровские организации (стр. 195 и 196), наконец, что «эсеры присосались к […] кооперации II» (стр. 166). Тут несоответствие истине двоякое. Во-первых, социалисты-революционеры не направились в кооперативы для их будто бы
разрушительной работы, а большинство кооперативов Сибири было создано еще до Великой войны социалистами из политических ссыльных,
и кооперативы эти являлись учреждениями высокополезными и популярными у населения. Во-вторых, по крайней мере в первое время
Сибирского движения, кооперативы с организаторами и управителями-социалистами не только не мешали противольшевицкому движению, но всецело поддерживали его и прислали даже депутацию к Колчаку с просьбой разрешить им, пользуясь популярностью у населения,
взять в свои руки призыв добровольцев, который, несомненно, при такой организации дела имел бы громадный успех. Однако автору этих
строк пришлось быть лично свидетелем, что депутации этой было отказано даже в приеме ее, мотивируя это тем, что главное командование
в ­помощи общественности не нуждается. Таким образом, и утверждение автора, что «оно» (то есть правительство) «оказывало содействие кооперативам» (стр. 157), также не соответствует действительности.
I
II

У К. В. Сахарова — ​земство.
У К. В. Сахарова — ​«к такому естественно-народному, нужному и выгодному
делу, как кооперация».

886

Ис тория, ист ина и т енденция…

Г[осподин] Сахаров, как и г[осподин] Лебедев, видит разрушительную работу социалистов в том, что председатель Совета министров правительства Колчака — В
​ ологодский был когда-то социалистом
(стр. 89 и 157). Между тем всякому, имевшему когда-либо соприкосновение с этим ныне умершим деятелем, не должно представлять сомнения, как не представляло сомнения и для самого Колчака (стр. 89), что
Вологодский в партии уже не состоял, а, по старости лет и свойствам характера, был лишь безгласным, во всем соглашавшимся с Колчаком его
сотрудником.
Автор видит социалистов даже там, где их нет и не было. По его
мнению (стр. 157), и министр внутренних дел Пепеляев — п
​ артийный
социалист. Между тем расстрелянный вместе с Колчаком Пепеляев никогда социалистом не был, а по политическим убеждениям принадлежал к партии конституционалистов-демократов, то есть кадет. Как министр, он едва ли не лучше других держал в порядке свое ведомство,
и надо думать, что если бы был социалистом, то не был бы расстрелян
социалистами же в Иркутске.
Но что за нужда смелому автору в такой точности! Он и тот
факт, что братья Пепеляевы (министр и командующий 1-й армией I) потребовали у Колчака смены Сахарова с должности главнокомандующего
и замены его снова генералом Дитерихсом II (стр. 194), а затем даже арестовали его на станции Тайга (стр. 198), склонен объяснять приказами
социалистов, а не тем, что, как и докладывал Колчаку министр Пепеляев, «слишком много забрал власти главнокомандующий, что общественность вся недовольна за ее гонение» (стр. 195) и что, действительно, «вся
общественность требует ухода с поста генерала Сахарова и замены его
снова генералом Дитерихсом» III. Автор не понимает и теперь, как не понимал и тогда, что мальчишеская и штык-юнкерская стратегия и политика господ Сахарова и Лебедева выяснились уже в то время вполне
и всем стало ясно, что при дальнейшем ее продолжении общая катастрофа была не только неминуема, но даже уже не далека.
Что это действительно так, указывает и тот факт (стр. 197), что
«Колчак обратился по прямому проводу к генералу Дитерихсу с предложением снова принять пост главнокомандующего». Невольно возникает вопрос: если главнокомандующий определенно не годен для
I

II

III

В тексте — ​армии. Пепеляев Анатолий Николаевич (03.07.1891–14.01.1938) — ​
генерал-лейтенант (с 31.12.1918). Командующий 1-й Сибирской армией
(с 31.08.1919).
Речь идет о событиях 09.12.1919 на станции Тайга, когда К. В. Сахаров был смещен и арестован братьями Пепеляевыми.
Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 196.

887

Ис тория, ист ина и т енденция…

своей роли и не подготовлен к ней и его прогоняют, то при чем тут социалисты?
Но г[осподину] Сахарову надо найти виновников общей неудачи, и он не только находит их в лице якобы социалистов, но приписывает последним даже преступное соглашение с чехами и генералом Жаненом (стр. 202 и 227). «Чехи будут» будто бы «содействовать свержению
правительства Колчака и переходу власти в руки эсеров, за что получат
право вывоза своих многомиллионных грузов».
Возводя подобное тяжкое обвинение на всех обвиняемых, беззастенчивый автор даже не заботится о необходимости хотя бы примитивных доказательств этого обвинения, и, конечно, не заботится не потому, что не хочет привести их, а потому, что не может, так как они
едва ли существуют.
Вторым виновником неудачи Сибирского движения, после социалистов, были, по мнению самоуверенного автора, союзники, а чехословаки в особенности I. «Только благодаря “союзникам” национальное
русское движение потерпело крах; “союзникам” до России не было никакого дела, — ​более того, национальное возрождение России для них
являлось нежелательным, как что-то враждебное, опасное» (стр. 313),
«и так все еще дорожили помощью союзников» (стр. 227), «военнопленные России» (то есть чехи) «под командой французского генерала» (то
есть Жанена) «топтали в грязи и крови все, что было в России национального, честного, готового до конца остаться верным долгу» (стр. 233).
Подобного рода выкриков можно было бы набрать в книге г[осподина] Сахарова бесконечное количество, но, во‑первых, этого не позволяет место, а во‑вторых, не проще ли будет прямо обратиться к вопросу: насколько опять-таки справедливы все эти истерические вопли
и тяжкие обвинения?
Прежде всего позволим себе спросить г[осподина] обвинителя — ​кем снабжалась, то есть одевалась, обувалась и вооружалась Сибирская армия, да и не она одна, а все противобольшевистские силы, то есть
и войска Деникина, и Юденича, и Северного фронта?
Мы думаем, что г[осподину] Сахарову придется честно сказать,
что все это доставлялось не кем другим, как союзниками, и доставлялось столь богато и такого хорошего качества, что если бы распределение всего доставляемого было устроено, то есть тыл армии был бы оргаI

Далее М. А. Иностранцев, проживавший в эмиграции в Чехословакии, оправдывает деятельность Чехословацкого корпуса в период Гражданской войны,
что, вероятно, не в последнюю очередь было обусловлено личными интересами
автора.

888

Ис тория, ист ина и т енденция…

низован, чего на самом деле гг.I Лебедевыми и прочими сделано не было,
то ­Сибирская армия ни в чем не нуждалась бы. Более того, мы принуждены прямо признать, что не будь у Сибирской армии этого снабжения союзниками, то она совершенно не могла бы бороться с большевиками. Если автор возразит на это, что это было делом англичан, то мы
принуждены будем указать ему, что и французы, в лице того же генерала Жанена, помогали, чем могли, и ими были даны нам танки, своевременно, однако же, к армии не доставленные из-за того же неустройства
тыла, и ими же была дана, в ответ на просьбу автора этих строк, мощная
станция беспроволочного телеграфа, давшая нам возможность впервые
непосредственно сноситься с другими фронтами, что при стратегии генерала Лебедева, видимо, считалось излишним.
Другими словами, повторим, без помощи союзников Сибирская армия не могла бы совершенно вести военных действий, и уверения г[осподина] Сахарова, что только благодаря союзникам русское
дело потерпело крах, является не только не соответствующим истине,
но и проявлением высокой степени неблагодарности.
Что же касается чехословаков, для обрисовки деятельности которых г[осподин] Сахаров особенно не жалеет красок, а попутно, по своему обыкновению, и истины, то и тут сначала мы позволим себе задать
ему вопрос: возможна ли была борьба Сибирской армии на фронте, если бы во время этой борьбы не охранялась Сибирская магистраль, по которой шли все снабжения союзников, важность которых была только
что выяснена?
Мы также думаем, что и на этот вопрос г[осподин] Сахаров должен будет ответить лишь отрицательно, то есть признать, что чехословацкими войсками была подана русскому делу такая помощь, без которой нельзя бы было и бороться с большевиками.
Позволим себе и далее спросить: возможно ли было и самое возникновение Сибирского движения без предварительного выступления
чехов? И на этот вопрос также двух ответов быть не может, так как добровольческая и Сибирская армии и образоваться-то могли лишь под прикрытием выступивших чехословаков, очистивших Сибирскую дорогу
от большевиков и образовавших, вместе с добровольческими ­частями,
первый противобольшевистский фронт на востоке. Однако, особенно
нападая на чехословаков, г[осподин] Сахаров настолько серьезно расходится с истиной, что мы принуждены остановиться на этом несколько
более детально.

I

Господами.

889

Ис тория, ист ина и т енденция…

Так, он утверждает, что «целый ряд городов — О
​ мск, Иркутск,
Челябинск… был очищен от большевиков без всякого участия чехов…»
(стр. 214). Между тем судьба Омска была решена боем у Мариановки,
веденным лишь 6-м чехословацким полком. Иркутск взят после боя
на речке Белой, веденного лишь 7-м чехословацким полком, а Челябинск взят лишь 2-м и 3-м чехословацкими полками.
По уверению автора, «большевиков выгнали из Владивостока
чехи под командой генерала Дитерихса при помощи и поддержке японских частей» (стр. 31) и «при содействии японцев чехи берут [и этот] город» (то есть Владивосток) (стр. 287). На самом деле, Владивосток был
взят только одними 5-м и 8-м чехословацкими полками. Английские же
и японские крейсера ограничили свою помощь лишь тем, что не допустили четыре большевистских миноносца уйти из порта.
Стараясь всячески очернить чехов, автор утверждает, «что рассказы о добровольной сдаче целых чешских полков русским I — ​басня» (стр. 220). Между тем 3 апреля 1915 года в Карпатах, у Дуклы, сдался полностью 28-й пехотный полк в два батальона, в боях на реке Сане
26 и 27 мая 1915 года на сторону русских добровольно перешло громадное количество чехов 18-го, 21-го, 36-го и 98-го полков. У Зборова на сторону русских перешло большинство чехов 35-го и 75-го полков.
Под Казанью, по словам г[осподина] Сахарова (стр. 217), «Каппель обрушился на большевиков с фланга и готов был нанести им решительный II удар, но в самую решительную минуту чехи не поддержали его, отказались выполнить боевой приказ и III очистили свой участок».
В действительности, дело происходило так. Под Казанью чехами начальствовал русский полковник Степанов, а Каппель шел на поддержку к нему, ввиду крайне трудного положения под Казанью. Однако
Каппель увлекся и вместо поддержки Казани повел операцию на Свияжск, которая ему не удалась, вследствие чего Казань пришлось отдать
красным. При этом чехи отступили одновременно со всеми остальными войсками и своего участка не бросали.
Далее (стр. 203 и 234) г[осподин] Сахаров утверждает, что
«в тыл русским войскам выступили чех[ословак]и…» и что «Ян Сыровой… при содействии и вооруженной поддержке 30-го американского
пехотного полка, нападает внезапно на русские части».
В действительности, дело снова обстояло совсем не так, как излагает это автор. Когда власть в Иркутске была захвачена «ПолитичеI
II
III

Слово добавлено М. А. Иностранцевым.
У К. В. Сахарова — ​сокрушительный.
Добавлено М. А. Иностранцевым.

890

Ис тория, ист ина и т енденция…

ским центром», атаман Семенов отправил на помощь Иркутску одну
из своих частей. Однако последняя была 30 декабря 1919 I года от Иркутска отбита и отошла к озеру Байкал, где самовольно и вопреки формальному приказанию самого Семенова решила приостановить эвакуацию чехословаков из Сибири, угрожая даже разрушить туннели
на кругобайкальской дороге. Ввиду этого она 9 января 1920 года была
разоружена, и чехословаки двинулись к Верхнеудинску, который и заняли 12 января.
На стр. 233 г[осподин] Сахаров говорил, что «по дороге один вагон» (с золотом русского золотого запаса), «т. е. тысяча пудов», был ими
(то есть чехами) «разграблен». Между тем брошюра И. Ф. Куделы «О Российском золотом запасе и чехословацких легионах»II, основывающаяся исключительно на официальных данных, говорит об этом случае следующее.
«Утром 12 января на ст[анции] Тыреть… чиновник Государ­ст­
венного банка заметил, что у груженного золотом вагона № 566028 пломбы повреждены. По вскрытии вагона ящики оказались стоящими
не в обычном порядке, а при подсчете [числа] ящиков была установлена
недостача 13 ящиков, то есть в вагоне их оказалось 187 вместо 200, значащихся по акту № 4 от 14 ноября 1919 г. Об этом инциденте составлены два
акта, один русскими чиновниками, сопровождающими золотой запас,
другой начальником чехословацкой охраны. В них, между прочим, устанавливается, что вечером 11[-го] января дежурным чиновником Государственного банка был произведен осмотр пломб, показавший целость всех
пломб, и что вагон, в котором произошла кража, всю ночь охранялся
русским караулом, часовые которого стояли с той стороны вагона, на которой оказались срезанными пломбы» (брошюра И. Ф. Куделы, стр. 20).
Наконец, дойдя до последних пределов в своем захлебывающемся от злобы потоке обвинений, г[осподин] Сахаров, совершенно забыв, что нельзя бросать такие тяжкие обвинения целому корпусу,
не подтверждая их фактами, изрекает: «документально установлено, что
восстание против власти [адмирала] Колчака во Владивостоке и [в] Ир­
кутске было поднято и проведено при близком участии и даже при помощи чехов» III. Однако если, как говорит это автор, это «документально»
установлено, то почему же он не потрудится и опубликовать тот документ, которым это установлено? Не потому ли, что автор этого не хочет?
Более чем сомнительно.

I
II
III

В тексте ошибочно — ​1918.
Прага, 1924.
Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 229.

891

Ис тория, ист ина и т енденция…

Всячески стараясь опорочить чехов, г[осподин] Сахаров не щадит и перешедшего уже в это время с чешской на русскую службу генерала Гайду и, излагая уже ранее нами упомянутый инцидент с телеграммой последнего в Омск с жалобами на неумелое и преступное управление
армией г[осподином] Лебедевым, совершенно извращает в худшую сторону телеграмму Гайды, названную им почему-то даже — ​нотой.
По словам автора (стр. 107), «тон ноты был угрожающий, —​
что-де если не подчинят все армии Гайде, то он или уедет совсем, или
повернет штыки своей армии на Омск». Нам, как уже говорилось, пришлось быть в составе комиссии по расследованию это проступка Гайды
вместе с генералами Дитерихсом и Матковским. Расследованием комиссии проступок этот был признан, конечно, глубоко антидисциплинарным, что и было нами доложено адмиралу Колчаку, но мы должны
категорически заявить, что ничего подобного Гайда не требовал, а ставил лишь альтернативу: уход или его, или Лебедева.
Далее, там же, по словам г[осподина] Сахарова, «Верховный правитель хотел прогнать Гайду…» Это — т​ акже совершенно не верно, и Колчак был весьма доволен решением комиссии, согласно которому и Гайда
и Лебедев должны были остаться на своих местах, причем, однако же, адмирал высказал взгляд, что Лебедеву не сразу, но все таки придется уйти
со своего поста, как пользующемуся крайней непопулярностью в общественном мнении, и, таким образом, оставление на своем месте было
временным не относительно Гайды, а относительно Лебедева.
Что касается более мелких, чисто формальных неверностей вообще, а о чехословаках — ​в частности, то ими произведение г[осподина]
Сахарова буквально пестрит. Достаточно указать на следующие расхождения с истиной.
На стр. 12 автор говорит, что чешский поручик Чечек был произведен «учредителями» в генерал-майоры. На самом деле полковник
(а не поручик) Чечек был произведен в генералы приказанием военного отдела (OČSNR) (отделение Чешского национального совета в России), а не «учредителями», что, конечно, является нелепостью, так как
русские не могли производить иностранного офицера.
На стр. 221 г[осподин] Сахаров указывает, что «командование
всем Уральским фронтом» оставили «в руках чешского генерала Яна
Сырового». Это опять-таки является неверным, так как генерал Сыровой с 1 сентября 1918 года был главнокомандующим всеми вооруженными силами, действующими на территории освобожденной России I,
I

В действительности Я. Сыровый с 29.08.1918 командовал Чехословацким корпусом.

892

Ис тория, ист ина и т енденция…

а после Уфимского совещания был командующим не Уральским, а Западным фронтом I.
На стр. 12 II, описывая в октябре 1918 года генерала Гайду, автор говорит: «форма русского генерала, только без погон, снятых III в угоду чешским политиканам». Между тем генерал Гайда ушел с чешской службы
на русскую лишь 31 декабря 1918 года (приказ чешского военного министра генерала Стефаника от того же дня, № 339) и потому в октябре того же года в русской форме быть не мог, а был в чешской, при которой
в то время погон не полагалось, а отличия помещались на знаке рукава. Следовательно, соблюдение генералом Гайдой своей чешской формы
одежды г[осподин] Сахаров извращает в якобы умышленное угождение
чешским политиканам путем искажения русской формы.
Генерал Сыровой, по словам автора (стр. 215), «служил раньше коммивояжером», что опять-таки неверно, так как генерал Сыровой
был техником-строителем. Представитель Чешского национального совета в Сибири г[осподин] Павлу автором упорно называется «доктором
Павлу» (стр. 185, 221 и 223), тогда как г[осподин] Павлу никогда доктором не был. В Сибирь попал, по словам господина Сахарова, и критикуется потерявшим всякую меру автором даже господин Клофач IV (стр. 185
и 216), который между тем в Сибири в это время не был! V
Вообще, в своем стремлении всячески опорочить и замарать
чехов г[осподин] Сахаров превзошел всякие границы, и почти нет проступка и даже преступления, в котором он не обвинял бы их. Он ставит им в упрек даже такие наивно смешные вещи, как то, что они, чуть
не поголовно, появлялись якобы «в умышленно небрежной и неформенной одежде с копной длинных, кудлатых волос» (стр. 221). Между
тем автору этих строк пришлось, по поручению адмирала Колчака, четыре раза пересечь Сибирь от Омска до Иркутска и при этом, естественно, видеть весьма много чешских легионеров. Среди них, конечно, попадались отдельные люди и небрежно одетые, и с длинными волосами,
но мы не можем не протестовать самым решительным образом против
того, что это явление было общим, и, наоборот, должны отметить, что
I

II
III
IV

V

С 02.10.1918 Я. Сыровый занял пост командующего Западным фронтом чехословацких войск и союзническими силами в Поволжье, на Урале и в Сибири.
Правильно — ​на с. 26.
В тексте несогласованно — ​снятым.
Клофач Вацлав Ярослав (21.09.1868–10.07.1942) — ​чешский политический деятель, вице-председатель Чешского национального комитета (1918). Министр
обороны Чехословакии (1918–1920).
Сколько нам известно, господин Клофач был в Сибири в качестве военного
корреспондента во время Русско-японской войны 1904–1905 годов (примеч.
М. А. Иностранцева).

893

Ис тория, ист ина и т енденция…

в общем легионеры были одеты весьма аккуратно и неформенной одежды нам почти не приходилось видеть.
Г[осподин] Сахаров обвиняет прямо чехословаков в целом ряде безобразных преступлений (стр. 226). Они будто бы «наших раненых
выбрасывали» (стр. 228), «негласно… снабжали [местные] красноармейские банды оружием и боевыми припасами», «возили в своих поездах большевистских I агитаторов», «иногда они принимали русских
в вагоны II, но затем… выдавали большевикам» (стр. 235).
И все эти тягчайшие обвинения сыпятся без доказательств, считая таковые для себя необязательными и предлагая безусловно верить
тому, что сказал с высоты своего негодующего величия г[осподин] Сахаров. Единичные примеры вроде упоминаемого на стр. 236 случая с генералом Волковым III и его женой — ​есть лишь единичные случаи, из которых нельзя делать обобщений и общих тяжких обвинений целого
корпуса, как это делает автор. На эти тяжкие и необоснованные обвинения можно возразить, во‑первых, что единичные прискорбные случаи
могли и иметь место, в особенности в условиях общего тяжелого отхода после катастрофы Сибирского движения, так как среди 50 000 чехов могли найтись и отрицательные типы и могли найтись просто люди, впавшие в панику, при которой, увы, всегда эгоизм берет верх над
остальными побуждениями. Во-вторых, можно возразить, что и в данный момент в Чехословакии, да и в других странах, находится очень
много людей, вывезенных из Сибири именно чехами в их поездах и благодаря лишь последним спасшихся от большевиков.

***
Найдя мнимых виновников Сибирской катастрофы в виде социалистов, с одной стороны, а союзников вообще и чехов в частности,
I
II
III

У К. В. Сахарова — ​большевицких.
Слова «русских в вагоны» добавлены М. А. Иностранцевым.
К. В. Сахаров описывает гибель генерала В. И. Волкова и его супруги из-за дезинформации чехов. Однако В. И. Волков не был убит, а его жена смертельно
ранена, как утверждал К. В. Сахаров. Волков Вячеслав Иванович (15.09.1877–
10.02.1920) — ​генерал-майор (с 19.11.1918). Командующий Сибирской казачьей
группой (с 20.11.1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Попал в окружение и застрелился. Супруга — ​А. С. Волкова (урожденная Толстова) — н
​ ахо­
дилась в заключении в Иркутске, 21.02.1920 была освобождена, но вскоре
умерла от сыпного тифа, которым заразилась в тюрьме. Подробнее см.: Шулдяков В. А. Гибель генерала В. И. Волкова и судьбы лиц из его ближайшего окружения // Сибирский исторический альманах. Красноярск, 2011. Т. 2: Сибирь на переломе эпох. Начало XX века. С. 303–321.

894

Ис тория, ист ина и т енденция…

с другой, г[осподин] Сахаров в своем беззастенчивом произведении
пытается указать и антиподов последним, указать те якобы светочи
­русского Сибирского движения, держась которых, по его, видимо, мнению, Сибирь и Колчак могли как будто не только избежать катастрофы,
но даже и придти к победе.
Помимо генерала Лебедева, столь определенно и, как уже выяснено достаточно ясно выше, столь неосновательно причисляемого автором к этим светочам, г[осподин] Сахаров относит к ним и генерала
Иванова-Ринова и слишком уже всем хорошо известного пресловутого
атамана Семенова.
Первый из них, то есть Иванов-Ринов, по словам автора, «один
из [его] самых энергичных членов Сибирского правительства I» (стр. 17).
Он «сумел вызвать необычайный подъем и развить огромную энергию
среди казаков» (стр. 130).
Нам лично известно проявление энергии г[осподина] Иванова-Ринова лишь в отдаче приказа о расстреле без какого бы то ни было,
хотя бы лишь формального, допроса всех людей, подозреваемых лишь
не только в большевизме, но и в социализме, в Омске после роспуска Сибирской думы и в отдаче приказа о расстреле всех офицеров Красной армии, взятых в плен с оружием в руках. Но лучше послушаем, что говорят о г[осподине] Иванове-Ринове другие.
Гинс в своей уже упомянутой книге «Сибирь, союзники и Колчак», т. 1, часть 1, стр. 197, говорит: «многих смущало назначение заместителем Гришина — ​Иванова-Ринова» (военным министром), «человека,
несомненно, старорежимного, да еще [и] с “полицейскими” привычками». Далее (стр. 201), Гинс считает, и вполне справедливо, весьма неудачным, если не прямо преступным, второй приказ Иванова-Ринова
от 13 сентября, направленный против офицерства, служившего у большевиков. «Приказ Иванова», предписывающий осуждать таковых как
предателей, «отталкивал от Сибирской армии тех, кого она должна была привлечь со стороны красных». Говоря о подъеме Ивановым сибирского казачества и деятельности во главе последнего на фронте, Гинс далее говорит: «в распоряжение Иванова поступили миллионы, а Иванов
все требовал и требовал» (стр. 258) II, а на стр. 305 указывает, что «кавалерийский рейд Иванова-Ринова оказался совершенно неудавшимся… его
хотели отрешить от должности…»

I
II

Слова «Сибирского правительства» добавлены М. А. Иностранцевым.
Речь идет о томе 2 книги Г. К. Гинса.

895

Ис тория, ист ина и т енденция…

Еще резче и определеннее отзывы об Иванове-Ринове барона
Будберга. В своем дневнике (Архив русской революции, том 13 I, стр. 278),
говоря о прибытии в Харбин с Дальнего Востока г[осподина] Иванова,
автор определенно называет последнего лишь «честолюбивым интриганом». «Из него так и лезет отовсюду расторопный полицейский, привыкший всегда докладывать о благополучии», «Иванов-Ринов рассказывает, что у него [(он остался номинально командующим Сибирской
армией)] превосходная армия… спрашивается, ради чего он всех обманывает…» II
В продолжении своего дневника (Архив русской революции,
т. 14, стр. 227) барон Будберг говорит, что «разведка [с] Дальнего Востока
прямо указывает III, что там организовался тайный союз [из] Иванова-Ринова, атаманов и кандидатов в местные украинские гетманы… работающий вовсю, чтобы сделаться хозяином автономного Дальнего Востока
с Риновым вместо Хорвата IV».
Рассказывая об обеде у генерала Гайды в Екатеринбурге и беседе с г[осподином] Сахаровым (там же, стр. 239), барон Будберг упоминает, что «он» (то есть Сахаров) «влюблен в Иванова-Ринова и заявил
мне, что тот представляет крупного государственного человека… оба
были бы хорошими командирами дисциплинарного батальона, где их
“государственные” качества нашли бы отличное применение. В Омске…
неспособная рассуждать стремительность нравится и в ней видят залог
твердости и успеха».
Наконец, говоря о подъеме будто бы сибирских казаков Ивановым-Риновым (там же, стр. 333), барон Будберг говорит: «он привез с собою V… приговоры станичных сходов о поголовном выходе на службу…
и сейчас горд и важен, изображая из себя единственного спасителя… Все
это очередной казачий бум… полицейской душе Иванова-Ринова хочется блестящей рекламы… Все это непомерно раздуто и в значительной
степени бесконечно далеко от истины».
Что это все было в действительности — ​так указывает самый
факт, что поголовного выхода сибирских казаков так и не состоялось,
а те части их, которые вышли на фронт, стойкости не проявили и даже часто передавались красным, а знаменитый «рейд Иванова-Ринова»
совершенно не удался, или, как мягко говорит сам же г[осподин] СахаБерлин, 1924.
Будберг А. П. Дневник // Архив русской революции. Берлин, 1924. Т. 13. С. 279.
III
У А. П. Будберга вместо «прямо указывает» — ​подтверждает.
IV
	Хорват Дмитрий Леонидович (25.07.1858–16.05.1937) — ​
генерал-лейтенант,
­директор-распорядитель КВЖД.
V
У А. П. Будберга — ​с собой.
I

II

896

Ис тория, ист ина и т енденция…

ров, масса конницы, сосредоточенная на нашем левом фланге… проявила очень большую пассивность» (стр. 140).
Думается, наконец, что и сам г[осподин] Сахаров если бы мог,
то в данное время, вероятно, охотно вычеркнул бы из своего произведения все хвалебные гимны г[осподину] Иванову-Ринову, узнав, что
последний закончил свою «государственную деятельность» тем, что
­предложил свои услуги большевикам и, вероятно, уже применяет теперь свои полицейские сноровки в какой-нибудь чрезвычайке.
Что касается другого героя г[осподина] Сахарова — с​ лишком известного не только в Сибири, но даже и в Америке пресловутого атамана
Семенова, то последнего г[осподин] Сахаров считает главой русской национальной силы (стр. 234). Это был, по его словам, «человек с недюжинным, все охватывавшим умом, с крепкой, совершенно не надломленной
волей», которого «не изменила революция» (стр. 301). Автор приводит
даже ходячее в то время в Сибири выражение: «Семенов-то сам хорош —​
семеновщина невыносима» и, не понимая, видимо, всего смысла этого
насмешливого изречения, называет его нелепым лозунгом.
Вследствие всего этого, как и следовало ожидать, все поступки
Семенова, граничащие иногда с преступлениями, г[осподин] Сахаров
или смягчает, или отрицает, или просто замалчивает. Так, первоначальный отказ Семенова признать Колчака автор объясняет недоразумением
(стр. 40), а не истинной причиной — н
​ ежеланием уступить свою власть,
нежеланием отказаться от «атаманщины», от хозяйничания, по произволу, вместе с японцами, на Дальнем Востоке. «Полетели», говорит он
далее (стр. 41), «доносы о задержанных якобы Читою I поездах с военным
снаряжением… о случаях самоуправства. Люди, которым было выгодно
и раньше очернение атамана Семенова, работали вовсю» (стр. 41). Другими словами, выходит, что ничего этого не было и все это была лишь
клевета. Даже главе английской военной миссии в Сибири — ​генералу
Ноксу, с которым, кажется, г[осподин] Сахаров был в дружбе, он ставит
в упрек, что он «думал II, что в Чите все плохо, много беззакония и большое японское влияние» (стр. 66).
Однако если все это так, то мы не можем не задать г[осподину] Сахарову некоторых вопросов. Куда, например, девались те несколько вагонов с золотом из нашего золотого запаса, которые адмирал Колчак, чтобы сохранить, отправил, в виде опыта, через Забайкалье в район
Восточно-Китайской железной дороги и в Шанхай и которые, дойдя
I
II

У К. В. Сахарова — ​Читой.
Вставлено М. А. Иностранцевым. У К. В. Сахарова — н
​ е раз выражал даже и в печати.

897

Ис тория, ист ина и т енденция…

до Читы, дальше не пошли и пропали бесследно? Не сможет ли объяснить г[осподин] автор, за что в Америке судили атамана Семенова I, когда он попал туда? Не сможет ли разъяснить господин Сахаров, наконец,
чем объяснялась та репутация гнезда полнейшего произвола, жестокости и доходившего до верха цинизма казнокрадства и всякого хищения,
которая прочно установилась за Читою и ее пресловутым атаманом?
Г[осподин] Сахаров, конечно, ответит: клеветой вообще, а клеветой эсеров в частности. Но ведь ни Гинс, ни тем более барон Будберг
эсерами не являются, а между тем вот что они говорят. Гинс, в своем томе 2, часть 3, стр. 453, говорит: «Атаман дал слово своим друзьям
не выпустить из Читы задержанные там две тысячи пудов золота. Золото перевозили из вагонов в кладовые банка при пушечной пальбе, напоминавшей салютование по случаю восшествия на престол», а на стр.
455 — «
​ Сам Семенов… стал тянуться в маленькие князьки. На поддержку со стороны атамана правительству трудно было рассчитывать. Его сотрудники явно ожидали падения адмирала Колчака и были заранее уверены, что наследство останется им».
Барон Будберг в своем дневнике (Архив русской революции,
т. 13, стр. 199), перечисляя все власти, образовавшиеся на Дальнем Востоке к весне 1918 года, в п. 4 упоминает «разных вольных атаманов (Семенова, Орлова, Калмыкова)» II, характеризуя всех их так: «Внутреннее
содержание их — р
​ азбойничье, большевистское с теми же лозунгами:
побольше свободы, денег и наслаждений, поменьше стеснений, работы
и обязанностей».
На стр. 267, описывая поезд Семенова, говорится, что на вагоне
атамана красовалась красноречивая надпись: «Без доклада не входить,
​ аа неIII то выпорю». Один из выдающихся сотрудников Семенова — б
рон Унгерн IV — ​назван на стр. 271 «семеновским обер-хунхузом». Далее
указывается, что «Семенов захватил V кабинетские прииски и передал
их для эксплуатации своей правой руке есаулу барону Унгерну, специаI

II

III
IV

V

Г. М. Семенов два месяца провел под арестом в Северо-Американских Соединенных Штатах в 1922 г. за действия, направленные против американских военнослужащих на Дальнем Востоке. В результате Семенов был оправдан.
У А. П. Будберга — ​Разные вольные атаманы Семенов, Орлов, Калмыков. Калмыков Иван Павлович (12.05.1888–01.09.1920) — г​ енерал-майор (с 22.10.1918).
Войсковой атаман Уссурийского казачьего войска (1918–1920). Орлов Николай
Васильевич (1870–28.04.1944) — п
​ олковник. Начальник отряда своего имени
в Харбине (1918).
Вставлено М. А. Иностранцевым.
Унгерн фон Штернберг Роман Федорович (17.12.1885–15.09.1921) — г​ енерал-майор, начальник Азиатской (Туземной) конной дивизии.
У А. П. Будберга — ​семенизировал.

898

Ис тория, ист ина и т енденция…

листу по порке и расстрелам», «одновременно Семенов наложил лапу
и на доходы Маньчжурской таможни. Идет отъявленный грабеж, разворовывается государственное достояние» (стр. 279), «сам Семенов [только что] вернулся из Монголии, где украсился княжеским титулом и обширными концессиями» (стр. 281).
Описывая свой разговор с японцами о Семенове (Архив русской революции, т. 14, стр. 230), барон Будберг высказал им свое изумление, каким образом рыцарский народ (то есть японцы), «обещавший
нам ­помощь, может поддерживать столь грязные и антигосударственные организации», как Семенова, и высказал надежду, что «японцы
помогут [нам] обратить Семенова в законное русло и сумеют очистить
его от облепивших его гадов», о которых выражаются, что в них «никого и заподозрить в порядочности нельзя», и, наконец, на стр. 323 заключает: «к сожалению, нет никакой надежды на то, что его можно отделить от тех квалифицированных бандитов, которые им овладели… вся
эта шайка тесно переплелась с японскими друзьями и сильна их заступничеством, так же как и I сам атаман».
Можно было бы указать еще весьма значительное количество
примеров того, насколько труд г[осподина] Сахарова расходится с истиной, но нам думается, что и указанного более чем достаточно. Поэтому мы позволим себе обратиться к другой стороне книги, также определяющей ее историческую ценность, а именно к рассмотрению вопроса:
не носит ли в себе труд г[осподина] Сахарова некоторой основной идеи,
определяющей и цель появления его, то есть не имеет ли он характера
известной тенденции?
И всякий, прочитавший книгу г[осподина] Сахарова, конечно,
даст на этот вопрос вполне утвердительный ответ. Напрасно автор говорит, что он представляет «факты, встречи и действия в их неприкрашенном виде». Напрасно он выражает пожелание, чтобы это не было
«истолковано как результат недружелюбного чувства» (стр. 5).
Труд его несомненно пропитан проводимыми без всякого
стеснения взглядами германофильской, японофильской и противосоюзнической тенденции. Вести войну с Центральными державами,
и Германией в особенности, по его мнению, для России не было необходимости, и в эту войну втянули Россию якобы Франция и Англия, которые и являются настоящими врагами России, а не Германия. Кроме
немцев, искренними друзьями России являются, по его убеждению,
еще лишь японцы. Вследствие всего изложенного тенденция Сахаро-

I

Вставлено М. А. Иностранцевым.

899

Ис тория, ист ина и т енденция…

ва сводится к общему заключению о необходимости и неизбежности
дружбы с немцами и японцами.
Все подобные взгляды мы и находим полностью в произведении г[осподина] Сахарова. Уже само заглавие книги бросает некоторую
тень подозрения в отсутствии в ней правдивости и в наличии тенденциозности. Книга названа «Белая Сибирь», а между тем в истории эпитет «белый», еще со времен генерала Монка времен Английской революции, а затем и Вандеи I, определенно связывается с идеями и целями
полного восстановления всего старого порядка, то есть с целями реставрации и полного уничтожения всех результатов революции.
На самом деле, ни один из фронтов, действовавших против
большевиков, а в том числе и Сибирский, не преследовал этих целей.
Цель была у всех одна — ​разбить большевиков и вернуться к правопорядку, предоставив затем самому народу избрать ту или иную форму государственного строя. Так возвестил свою задачу русскому народу и сам
адмирал Колчак.
Таким образом, название «белой» к Сибири, равно как и к Деникину, Юденичу и Северному фронту никоим образом прилагаемо
быть не может, так как если г[осподин] Сахаров и шел, может быть,
устраивать реставрацию, то отнюдь к этому не стремились все противобольшевистские армии. Если же название «белых» давали им большевики, то это понятно. Они умышленно стремились навязать боровшимся против них эту кличку, чтобы выставить противобольшевистские
силы как стремящиеся свести на нет всю революцию и тем подорвать
доверие и симпатии к ним народных масс. В этом, правда, они в значительной степени и успели, хотя не без крупных ошибок в этом направлении со стороны самих противобольшевистских вождей.
Немцев автор рассматривает как «навязанных нам противников», утверждает, что «на них начали смотреть… с зарождающимся просветлением об общности судьбы, а следовательно, и интересов». Более
того, автор, оказывается, «доводил до его» (то есть Колчака) «сведения
мнение армии, что было бы [очень] полезно войти с германскими кругами в непосредственные переговоры» (стр. 152). Обо всем этом с докладом был послан в Омск, конечно, единомышленник г[осподина] Сахарова — г​ [осподин] Иванов-Ринов.
Г[осподину] Сахарову, хотя и офицеру Генерального штаба, очевидно, совершенно неизвестна подготовка Германии в течение сорока трех
лет к захвату мировой, а во всяком случае европейской гегемонии, неизI

Вандея — ​департамент на западе Франции, где в 1793 г. возник очаг контрреволюции.

900

Ис тория, ист ина и т енденция…

вестен совершенно пангерманский план, на котором воспитывались целые серии германских поколений, неизвестно или забыто также и то, что
германские военнопленные сотнями поступали в Красную армию и что,
наконец, даже вожаки большевизма были доставлены в Россию в запломбированном вагоне немцами. Он считает, очевидно, логичным, чтобы национальная Россия, не признающая Брест-Литовска, вступила бы в переговоры с Германией, подстроившей этот самый Брест-Литовск, и притом
вступила бы в переговоры, продолжая в то же время борьбу с большевиками и получая все снабжения от Франции и Англии.
Теперь, после исповеди г[осподина] Сахарова, произнесенной
им, по обыкновению, не смущаясь и с откровенностью, заслуживающей
лучшей участи, становится понятным, откуда взялась в свое время в Омске эта уродливая идея войти в сношения с Германией, идея, поразившая своей нелепостью и весь Совет министров, и генерала Дитерихса,
и пишущего эти строки, так как, помимо ее нелепости, она отличалась
еще и наивным, чтоб не сказать более, цинизмом, который, очевидно,
не исходил от Колчака непосредственно, ибо покойного адмирала никак
в глупости обвинить было нельзя.
К счастью, вышеупомянутое предложение г[осподина] Сахарова Колчаку о завязке переговоров с Германией никакого успеха в Совете министров не имело, что может засвидетельствовать автор этих
строк, заседавший, по желанию Колчака, вместе с генералом Дитерихсом на упомянутом Совете министров с правом совещательного голоса.
Не имело оно успеха — ​к счастью, так как, в противном случае, помощь
Англии и Франции была бы, конечно, Сибирскому фронту немедленно
приостановлена и борьбу пришлось бы окончить еще раньше, чем она
кончилась в действительности.
По мнению г[осподина] Сахарова, чехи оказываются изменниками своему отечеству — ​Австрии (стр. 213). Одним словом, как будто
сам покойный князь Меттерних I восстал из гроба и обрушивается на вас
целым потоком слов потерявшего всякую меру автора.
В соответствии с дружескими жестами по отношению к немцам
является трактование г[осподином] Сахаровым и отношений к японцам. «Японцы вели себя и здесь всех скромнее и II достойнее», говорит он
(стр. 171), «здорово, брат-япоша…» — ​приветствует будто бы японца русский солдат, по словам автора, «спасибо, японец — о
​ дин ты у нас верI

II

Меттерних-Виннебург-Бейльштейн Клеменс Венцель Лотар, фон (15.05.1773–
11.06.1859) — ​князь, австрийский дипломат, министр иностранных дел (1809–
1848). Отличался крайним консерватизмом.
Вставлено М. А. Иностранцевым.

901

Ис тория, ист ина и т енденция…

ный союзник остался…» Даже всех встреченных у Байкала японцев автор готов называть самураями (стр. 283).
Однако тут же, как-то незаметно для автора, проскальзывает,
что японцы «стремились как можно скорее и больше I набрать того, что
плохо лежало… что II делались съемки в районе Владивостокской крепости… занимали казармы в важных стратегических пунктах…», что они
«оттягивали время и в общем держались пассивно» (стр. 289), что японский генерал Огата «выставил требования, чтобы наши части в городе
не становились…» (стр. 291).
Наконец, совершенно замалчивается г[осподином] Сахаровым,
что японцы весьма определенно и недвусмысленно поддерживали гг.III
Семеновых, Калмыковых и других автономных атаманов-разбойников Дальнего Востока, щедро оплачивая их и этим искусственно создавая разлад среди русских людей и мешая их единению. Замалчивается
и то весьма характерное явление, которому пришлось быть неоднократным свидетелем автору этих строк, а именно, что никто на всем русском
Дальнем Востоке не пользовался такой общей и непримиримой ненавистью у русских людей, даже по сравнению с немцами, как японцы!
О прямо враждебных чувствах г[осподина] Сахарова к союзникам вообще, а к чехословакам в частности, сказано уже достаточно много выше, и потому мы не будем на этом останавливаться.
Однако тенденция г[осподина] Сахарова является не простой,
а, если можно так выразиться, двусторонней. Кроме уже упомянутой
тенденции, книга проникнута еще и другой тенденцией, которую мы
позволим себе назвать — ​личной.
По свидетельствам далекого от скромности автора, более чем
щедро рассыпанным по всей книге, какое бы дело или предприятие ему
ни поручали, куда бы его ни назначали, у него всегда и все выходило
блестяще, все удавалось как нельзя лучше, он покрывал себя известностью и славой.
Вот автору поручили устройство и ведение школы для офицеров и унтер-офицеров на Русском острове во Владивостоке. И что же мы
видим? «Строевая и полевая подготовка унтер-офицеров после трех месяцев не оставляла желать ничего лучшего» (стр. 63), и «рота показала
отчетливое ротное ученье» (стр. 61).
К сожалению, автор не уясняет себе даже и теперь, как не уяснял и тогда, когда устраивал упомянутую показную школу с курсом,
I
II
III

У К. В. Сахарова — ​больше и скорее.
Вставлено М. А. Иностранцевым.
Господ.

902

Ис тория, ист ина и т енденция…

применительным к курсу учебной команды (стр. 59), школу, получившую в Сибирской армии недвусмысленное название «школы дрессированных обезьян», что Сибирская армия, страдая вообще, в отличие
от армии Деникина, недостатком кадровых офицеров, имела и без того избыток в офицерах-недоучках, чтобы еще пополнять запас таковых.
Далее г[осподину] Сахарову поручают инспекцию войсковых частей в тыловых районах, и «через несколько дней дело выяснилось, все
препятствия… были устранены», «получался от [этой] работы сразу же I
ощутительный результат» (стр. 82).
Но вот автор попадает на давно желанную командную должность командующего Западной армией, и здесь его по-прежнему сопровождают невероятно быстрый успех и блестящие результаты. «В течение первого месяца удалось» все задачи «наладить», «тыл работал, как
заведенная машина» (стр. 98), «вовремя и точно по назначению подавалось все снабжение» (стр. 113), «в 3-й армии все было чисто и справедливо» (стр. 138).
Но особенно в бою энергия, распорядительность и решительность г[осподина] Сахарова, по его же собственным словам, были прямо изумительны. «Объезжая ежедневно части армии и II лично управляя
некоторыми боями» (стр. 125), «он не знает покоя», «ночью мой автомобиль мчался на крайний левый фланг» (стр. 133), он «быстро передвинул
резервы к северу…» (стр. 151), и «путь к Москве III был бы чист» (стр. 177).
Он объясняет боевой приказ, раздает задачи, объезжает войска (стр. 252),
и «…маневр удался вполне» (стр. 254). Прямо как Цезарь — ​пришел, увидел, победил!
Решения принимаются им только самые отважные и решительные. На военном совете в ИннокентьевскойIV г[осподин] Сахаров оказывается лишь в числе двух голосов, поданных за немедленное наступление
на Иркутск, а далее просит разрешения у генерала Войцеховского «произвести налет на Иркутск с юга сV одними егоVI силами» (стр. 273). При отходе через Байкал во льду оказываются трещины, и г[осподин] Сахаров
первый и немедленно приказывает строить мост (стр. 278).
Одним словом — ​молодец и герой, да и только!

I
II
III
IV

V
VI

Вставлено М. А. Иностранцевым.
Вставлено М. А. Иностранцевым.
У К. В. Сахарова — ​на Москву.
У М. А. Иностранцева разнобой в написании названия этой станции. В основной
текст включен общепринятый вариант.
Вставлено М. А. Иностранцевым.
У К. В. Сахарова — ​моими.

903

Ис тория, ист ина и т енденция…

И это, по его же собственным словам, признают и другие
и не стесняются говорить это в лицо г[осподину] Сахарову, а он, в свою
очередь, не стесняется приводить это на страницах своего не стесняющегося произведения.
«Вы хороший и храбрый генерал, это все признают…» — ​говорит ему будто бы арестовавший его генерал Пепеляев (стр. 198). Без
г[осподина] Сахарова не могут даже разобраться в боевой обстановке.
«Как хорошо, что вы приехали», говорят ему у Голопуповки офицеры, «а
то здесь творится что-то невообразимое», «ничего нельзя разобрать… мы
оттого к вам и пришли» (стр. 249).
А уж храбрости какой г[осподин] Сахаров, так и описать невозможно! Он, «с небольшим конвоем», идет галопом к самому крайнему
правому флангу «боевого порядка» (стр. 114), ему не хотелось даже «уезжать из боя…» (стр. 115) (sic!), а как только он, в конце концов, все-таки,
несмотря на нежелание, уехал — ​немедленно же случилась беда: красные обошли! Он въезжает «одновременно с авангардом в поселок Иннокентиевский» (стр. 270) и, не смущаясь, спит на постели больного сыпным тифом (стр. 264).
Захлебываясь в описании своей неустрашимости, г[осподин] Сахаров доходит, сам не замечая того, до наивного курьеза. Он, оказывается,
видимо, заразил своей доблестью даже свою лошадь, так как когда у аула
Коссот она была ранена, то глаз лошади смотрел «без малейшей тени испуга или страха» (стр. 296).
Однако пение гимна самовосхваления тем не менее не объясняет читателю: почему же войска, даже под таким талантливым, энергичным и невероятным по храбрости командованием г[осподина] Сахарова,
были все-таки непрерывно неприятелем биты и принуждены отступать
почти безостановочно на восток? Кто же этому причиной? Кто же виновники этого, по мнению г[осподина] Сахарова?
И виновниками этого оказываются два наиболее почтенных лица всего Сибирского движения, две наиболее светлые, кроме третьей —​
геройски погибшего генерала Каппеля, фигуры этого движения: генералы Дитерихс и Войцеховский.
По адресу этих двух действительно серьезных, но в то же время и высоко порядочных и скромных деятелей автор не решается как
будто бросить прямого обвинения или упрека, а делает это лишь намеками, отдельными штрихами, экивоками и отрывочными сентенциями.
Так, Дитерихс, по словам г[осподина] Сахарова, и «незаурядный» человек, и «всегда казался полным горячего желания принести пользу Родине», но в то же время и «трудно объяснить психологию

904

Ис тория, ист ина и т енденция…

и связь в целой цепи поступков этого деятеля». Он, оказывается, «бросил армию в трудную минуту», вследствие чего «у него [и], несомненно, муки совести» (стр. 286), «он I снимает армию Пепеляева с фронта»,
«он II стал горячим сторонником и заступником идеи созыва Земского собора в Сибири» III, он «не может подать на фронт ни одного эшелона пополнений» и т. д.
Дитерихсу ставится, правда, в виде слуха, даже ни на чем не основанный и возмутительный упрек, что он будто бы «подготавливает
переворот и намерен захватить власть в свои руки» (стр. 148). Но, как
всегда, мешая крупное с неважным и даже смешным и придавая до наивности значение мелочам, г[осподин] Сахаров ставит Дитерихсу прямо уже курьезные обвинения. Так, например, он ставит ему в упрек, что
тот, состоя на чешской службе, «одел IV на себя чешскую форму без погон», а в начале 1919 года, во Владивостоке, был хотя уже в русской форме, но «с очень маленькими защитными погонами» (стр. 287).
Оставляя в стороне и без возражений вполне нелепое, ни на чем
не основанное и ничем не подтверждающееся обвинение Дитерихса
в стремлении к перевороту, которое едва ли чем можно и доказать, возразим на главное, заслуживающее внимания, обвинение автора, что Дитерихс «бросил армию в трудную минуту». На самом деле генерал Дитерихс не бросал армии, а принужден был уйти со своего места, как
и пишущий эти строки, совершенно не встречая к себе доверия со стороны Колчака, доверия, которое в это время, на беду для всего Сибирского движения и для самого Колчака, перешло от доверчивого и падкого
на громкие фразы и скоропалительность адмирала на господ Сахарова и Иванова-Ринова. Без этого доверия как Дитерихс, так и пишущий
эти строки, как генерал-квартирмейстер, работать с Колчаком, конечно, не могли. Что касается увода, да еще спешного, Дитерихсом армии
Пепеляева, то об этом уже нами сказано выше словами Гинса из его труда «Сибирь, союзники и Колчак», да и достаточно подтверждается тем,
что вернуть эту армию, или, собственно, говоря, ее жалкие остатки,
на фронт не оказалось под силу и самому г[осподину] Сахарову, когда он
стал главнокомандующим, так как это было уже стихийное отступление, почти что бегство.
Подобные же косвенные обвинения, разбросанные то тут,
то там в его произведении, г[осподин] Сахаров бросает и другому доI
II
III
IV

Вставлено М. А. Иностранцевым.
Вставлено М. А. Иностранцевым.
Сахаров К. В. Белая Сибирь. С. 288.
У К. В. Сахарова — ​одевает.

905

Ис тория, ист ина и т енденция…

стойнейшему представителю Сибирского движения — ​генералу Войцеховскому.
Последний, по словам автора, на военном совете в Иннокентьевской не поддержал предложение «храброго» генерала Сахарова о наступлении на Иркутск, а присоединился к решению обходить город
с юга и «отдал приказ отменить наступление» (стр. 273). Когда г[осподин] Сахаров все-таки будто бы пытался захватить Иркутск налетом,
то Войцеховский настоял на своем и запретил ему это (стр. 274), «Войцеховский вел с эсерами двойственную игру…» I (стр. 292), «Войцеховский
[был] и раньше совершенно не ясен в своем политическом мировоззрении», он «считал возможным не только общую деятельность и работу с социалистами, но даже допускал компромиссы с ними» (стр. 302),
«Войцеховский» занял довольно определенную позицию, которая «клонилась все больше и больше налево…» (стр. 305), «Войцеховский заигрывал с левыми элементами» II (стр. 306) и, наконец, даже, о ужас, «был
другом чехов и остался им до конца» (стр. 303).
Все эти проступки, чтоб не сказать, по мнению автора, преступления генералов Дитерихса и Войцеховского, вместе с преступлениями
социалистов и союзников, приведя будто бы не только к крушению Сибирского движения, но и к невозможности продолжать его даже из такого места, каким был, по мнению г[осподина] Сахарова, район «русской
национальной силы атамана Семенова» (стр. 234), побудили г[осподина] Сахарова, по его словам, предпринять ряд шагов в Европе», то есть
попросту освободить Сибирь от своего присутствия и поселиться, конечно, ни в какой другой стране, как в Германии III, где и предпринять свой
новый «шаг» в указанном направлении, выразившийся изданием своего произведения, теперь уже нам, конечно, вполне понятного.
Однако полный смысл книги г[осподина] Сахарова нам
не был бы достаточно ясен, если бы мы не остановились еще на одной
ее особенности, делающей, до известной степени, понятным появление
произведений подобного рода. Мы говорим о ребяческом, доходящем
до младенчества, политическом миросозерцании, да и вообще миросозерцании автора. Эта особенность так велика, что, читая книгу г[осподина] Сахарова, подчас отказываешься верить, что г[осподин] автор ее получил высшее образование. Особенно в конце книги, чуть не на ­каждой

I

II
III

Цитата искажена. У К. В. Сахарова — ​Та двойственная игра, которую генерал
Войцеховский вел с местными верхнеудинскими эсерами, этими темными
дельцами местных кооперативов и земств.
У К. В. Сахарова — С
​ ильно мешало заигрывание последнего с левыми элементами.
А затем, как мы слышали, в Венгрии (примеч. М. А. Иностранцева).

906

Ис тория, ист ина и т енденция…

строке, выступает во всем своем первобытном величии один из героев
Грибоедова, видимо, бессмертный Скалозуб I.
Так, например, г[осподин] Сахаров серьезно полагает, что «вся
мерзость» (читай — р
​ еволюционное и социальное движение) «развелась» в России «лишь II за последнее десятилетие» (стр. 322). Ему, очевидно, неизвестно, что в России было движение декабристов, что уже
с 50-х годов прошлого столетия начались в России социальные движения, принимавшие довольно определенную форму, имеющие целую
литературу и выразившиеся в течение последних двух десятилетий
XIX столетия и первого десятилетия ХХ в непрерывной и беспощадной
борьбе оппозиции с правительством. На какой же контингент читателей рассчитывал г[осподин] Сахаров, писав подобные нелепости?
По мнению автора, чехи являются «quasi славянскими войсками» (стр. 160), а «все политические партии, начиная от Союза русского
народа и октябристов до эсеров и коммунистов, являются… противниками народного идеала». Подтверждается эта оригинальная, по своей
примитивности, сентенция весьма веским аргументом: «Это несомненно так».
«Монархизм», по наивному представлению г[осподина] Сахарова, «русские люди не признают за партию» (стр. 316), причем автору,
очевидно, непонятно, что монархизм, как понятие отвлеченное, партией никоим образом быть не может, а последней могут быть лишь люди,
то есть монархисты.
У г[осподина] Сахарова встречаются и такие любопытные и невиданные доселе определения, как «интеллигент третьего сословия»,
«монгольцы» (стр. 250), а святотатцем он называет того, кого надо называть кощунствующим, видимо, не понимая, что слово «святотатец»
происходит от слова «тать», то есть вор. Наконец, в заключении пресловутой книги мы наталкиваемся на довольно длинную тираду почти
младенческого лепета о сущности социализма и фашизма.
Что же сказать о книге г[осподина] Сахарова в конце концов?
Несомненно, что она представляет собою редкое явление в литературе,
и явление редкое, конечно, в смысле отрицательном.
Во всяком случае, желающим ознакомиться с сущностью Сибирского движения и с источниками его неудачи мы рекомендовать ее
не могли бы, так как прочитавший ее получил бы о всей противоболь-

I

II

Скалозуб Сергей Сергеевич — п
​олковник, один из персонажей комедии
А. С. Грибоедова «Горе от ума».
Вставлено М. А. Иностранцевым.

907

Ис тория, ист ина и т енденция…

шевистской Сибири совершенно превратное представление и сделал бы
тем более неправильные выводы.
Причина, что г[осподин] автор, несмотря на высказанное им
в предисловии желание записать события совершенно правдиво и беспристрастно, тем не менее совершенно и ни в каком смысле не выполнил этой задачи, заключается, по нашему глубокому убеждению, в том,
что к г[осподину] Сахарову применимо вполне одно известное историческое изречение, только несколько измененное.
Один большой историк, говоря о Людовике XVIII и прибывших
с ним после реставрации во Францию эмигрантах, выразился о них, что
«они ничему не научились и ничего не забыли» I.
Господин Сахаров, равно как и одинако[во] с ним мыслящие
гг.II Лебедевы и К°, также ничему не научились, но и все позабыли.
Профессор, генерал Иностранцев III

I

II
III

С французского: Ils n’ont rien appris, ni rien oublié. Слова из письма французского адмирала де Пана журналисту времен Великой французской революции
М. дю Пану, датированного 1796 г. Речь шла о роялистах, которые в период Директории (1794–1799) рассчитывали на реставрацию монархии. Выражение получило популярность после реставрации Бурбонов на французском престоле
(1814–1830) и вошло в историю как иронический комментарий к поведению
последних представителей этой династии, вернувшихся на некоторое время
к власти.
Господа.
Внизу страницы данные издательства: Knihtiskárna A. Fišer, Praha-Strašnice.
На задней странице обложки сведения о складе издания: Склад изданий Союза
русских военных инвалидов в Ч.С.Р.: Praha XII Perucka 2203, Tchécoslovaquie.

ИМЕННОЙ
УКАЗАТЕЛЬ

911

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

А., писарь — 4
​ 87, 493, 494
Авксентьев Н. Д. — 4
​ 39, 440, 691, 730,
735, 826
Адамов А. А. — 8
​ 1, 139
Адамович Б. В. — 8
​ 7, 303, 312–319, 321,
325, 504, 505
Азеф Е. Ф. — 4
​ 32, 535
Айвазовский И. К. — ​82
Акацатов В. М. — 5
​ 00, 501
Александр I — 1​ 00, 680, 681
Александр II — 8
​ 1, 93, 97, 98, 101, 104,
115, 117–121, 455, 539, 680
Александр III — 8
​ 1, 82, 120, 129, 139,
380, 445
Александра Петровна, великая
княгиня — 1​ 34
Александра Федоровна,
императрица — 3
​ 30, 332, 337, 338,
340–344, 414, 583, 604
Алексеев М. В. — 8
​ 2, 87, 321, 333–337,
340, 381, 407, 431, 447, 448, 545, 572
Алексеев М. П. — 2
​ 02, 203
Алексей Николаевич, наследник
цесаревич — 3
​ 39, 341, 342, 343,
344
Анастасия Николаевна, великая
княжна — 3
​ 41
Андогские — 3
​ 58
Андогская А. П. — 5
​ 54, 572, 576, 578,
579, 588

Андогский А. И. — 8
​ 7–90, 274, 303,
308–310, 355, 357, 360, 363, 370, 376,
377, 388, 404–406, 415, 438, 447–449,
515, 516, 520–522, 525–527, 536–538,
544–547, 554, 555, 559, 564, 572,
576–584, 588–590, 592–594, 596–598,
600–603, 605–613, 616–627, 629,
631–635, 644, 653–658, 666, 667,
669– 672, 676, 766
Андреев — 8
​2
Андрей — 8
​9
Андроников М. М. — 3
​ 06, 343, 445
Анисимов Н. В. — 5
​ 04, 505
Анисимов И. П. — 1​ 57, 208, 228, 234
​ 4, 522, 523
Антипов В. В. — 8
Антонов-Овсеенко В. А. — 5
​ 18
Антонович А. Т. — 8
​ 8, 89, 754, 781, 786,
794
Анучин С. А. — 8
​ 8, 544, 564–566
Апухтин А.Н. — 2
​ 76, 277, 289, 370, 388–390,
401, 403, 409, 411, 416–418, 422
Апфельбаум см. Зиновьев Г. Я.
Артамонов В. А. — 9
​1
Артемьев В. В. — 8
​ 9, 847, 850, 852, 880
Архипов М. А. — 8
​6
Аффанасович В. К. — 8
​3
Б., полковник — 3
​ 63
Багговут — 8
​5
Базэн-Хейтер — 8
​3

912

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Баиов А. К. — 8
​ 5, 150, 533, 548
Баланин Д. В. — 8
​ 5, 174, 175, 176
Бандидо-Хамба-Лама
см. Цыремпилов Г.-Д.
Барклай де Толли М. Б. — 3
​ 33
Баскаков В. И. — 8
​2
Бауер А. Ф. — 8
​ 5, 162, 164
Бауэр — 8
​7
Бах Г. У. де — 9
​0
Бевиньяни Э. М. — ​130
Безсонов А. С. — 82
Безус Кс. — ​91
Беккер С. И. — ​108
Белобородов А. Г. — ​557, 558, 561, 589,
590, 596–598, 601, 602, 670
Белозеров В. И. — 8
​ 1, 139, 142
Бельгард И. В. — 8
​ 2, 375
Беляев В. В. — 8
​4
Беляев М. А. — ​266, 345, 348
Беляковский — ​87
Бенардаки — 124
Берзин Р. И. — ​88, 544, 564–566, 574, 575,
589, 592–594, 612, 613, 623
Бибиков Е. М. — ​82
Бизо — ​83
Бинасик М. С. — ​88, 290, 296, 370, 410,
411, 412, 421
Бируля Г. Ю. — ​698, 770, 843
Бицилли П. М. — ​91
Благотич М. — ​651
Блумберг К. М. — ​81, 139, 140
Бобриков Н. И. — ​346
Богданович Г. И. — ​407
Богданович М. И. — ​109
Богословская М. И. — ​595
Богословский Б. П. — ​544, 592–595, 623,
878
Болдырев В. Г. — ​89, 90, 691, 693, 705,
730, 733, 735–737, 746, 757, 834
Болдырев Н. К. — ​82
Болховитинов Л. М. — ​386

Бонапарт Наполеон — ​276, 390, 402,
406, 412, 666, 720, 827
Боннан — ​83
Бонч-Бруевич М. Д. — ​87
Боресков М. М. — 1​ 16, 539, 540
Борис Владимирович, великий
князь — ​202
Борисов В. Е. — ​336, 407
Бородин А. П. — ​81, 139
Боярский П. М. — ​91
Бредов Н. Э. — ​87
Бркич Д. — ​693
Бронштейн см. Троцкий Л. Д.
Брусилов А. А. — ​324, 809
Брюс Я. В. — ​331
Бубнов Н. В. — ​84
​ 9, 90, 553, 768, 789,
Будберг А. П. фон — 8
795, 802, 803, 815, 831–833, 847, 850,
852, 876, 880, 895, 897, 898
Буйницкий Н. А. — ​84
Булавин К. А. — ​441
Бунге Н. Х. — ​360
Бунин — ​86
Буняковский В. В. — ​505, 506
Бурлин П. Г. — ​89, 783, 786, 808, 812, 816
Бурцев В. Л. — ​432, 535
Бутович В. В. — ​83
Бутурлин М. С. — 8
​ 04, 806, 864, 865
Бьюкенен Дж. У. — ​329
В., штабс-капитан — 6
​ 39, 640, 641
Вальберг И. И. — 8
​ 8, 429, 430, 453, 461,
462, 465, 468, 473, 474
Ванновский П. С. — ​359
Васенко П. Г. — ​84, 88, 330–332, 514
Васильев Ф. Н. — ​195–199
Васмунд Г. Р. — ​83, 84
Вассар де — ​83
Вацетис И. И. — ​88, 596, 622, 624–627,
629, 631–634, 639, 640, 647, 655
Вашингтон Дж. — ​827

913

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Вейротер Ф. фон — ​814
Велибанович — ​91
Величко К. И. — 8
​4
Венгеров В. С. — ​88, 290–292, 296–298,
370, 409–412, 419–422, 426
Венгеров С. А. — 2
​ 90, 409
Венецкая Е. В. — ​108, 112, 113, 115
Венецкие — ​109–112, 115
Венецкий А. И. — 8
​ 1, 93, 107–113
Венюков П. Н. — ​81, 93, 125, 131, 133, 134,
137, 138, 140
Венюкова Е. Г. — ​134
Вергилесов — ​478, 486, 487, 489–491,
493, 495–501, 509, 510
Верещагин А. В. — ​482
Верещагин В. В. — ​123
Верн Ж. — 1​ 02
Вернэ — ​89
Верховский А. И. — ​88
Виднэс Б.-О. А. — ​85, 163
Вильгельм II — 2
​ 41, 686, 725
Вильгельмина — ​686
Вильсон В. — ​826
Виндельбандт — ​530, 531, 532
Виноградский А. В. — 8
​ 1, 139
Витковский В. В. — ​82, 355, 520, 521,
522
Витте С. Ю. — ​360
Вишняков Е. П. — 5
​ 22
Вишняков — ​85, 210
Владимир Александрович, великий
князь — ​522
Воженилек К. — ​698
Войков П. Л. — 5
​ 96, 602, 603, 604
Войцеховский С. Н. — ​588, 603, 902,
903, 904, 905
Войшин-Мурдас-Жилинский И. П. — ​
84
Волков В. И. — ​893
Вологодский П. В. — ​89, 704, 746, 799,
810, 819, 886

Воронов В. М. — ​84
Воронцов-Дашков И. И. — ​384, 385
Воронцы — ​91
Вуич Б. А. — ​599, 634
Вырубова А. А. — ​337
Вышнеградский И. А. — ​360
Г., капитан — ​549
Гавриил — ​89
Гавриил Константинович, князь
императорской крови — ​351
Гаврилов А. П. — 8
​ 6, 259– 261
Гаврилов В. И. — ​324, 325, 505
Гайда Р. — ​89, 572, 594, 672, 759, 769, 777,
778, 796, 800, 808–813, 815–822, 828,
851, 875, 878, 891, 892, 895
Галкин Н. А. — 8
​ 9, 660, 662, 663, 667,
716
Гвоздев Н. А. — 8
​9
Гебель И. Н. — 9
​1
Гейсман П. А. — ​82
Геннингс О. А. фон — ​197, 198
Генрих Альберт Вильгельм — ​166
Геруа А. В. — 8
​ 7, 507–509
Гинденбург П. фон — 1​ 68, 431, 516
Гинс Г. К. — ​803, 876, 881–883, 894, 897,
904
Гирса В. — ​90
Главацкий Н. В. — ​89
Глосс И. И. — ​89, 772
Головин Н. Н. — ​85, 89, 446, 448
Голощокин Ф. И. — ​544, 557, 558, 561,
582, 586
Гончаров И. А. — 6
​ 60
Горчаков — ​223
Грабчик Ф. — ​91, 693
Градовский А. Д. — ​115
Гребенщиков Я. А. — 8
​4
Греков — ​85
Грибоедов А. С. — ​906
Григорьев — ​85

914

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Гриневич Н. В. — ​87, 327
Гришин-Алмазов А. Н. — ​89, 660, 668,
672–676, 688–690, 711, 718–720, 727,
728, 729, 894
Грушевский М. С. — ​506
Грязнов Ф. Ф. — ​84
Гудим-Левкович П. П. — ​83
Гулевич А. А. — ​359
Гурко И. В. — ​103
Гурко В. И. — ​86, 202, 251
Гучков А. И. — 8
​ 8, 270, 273, 275, 276, 279,
281–285, 359, 360, 370, 376–378, 389,
390, 392, 393, 395–405, 413, 414,
428, 438
Дагаев Т. М. — ​82
Дагмара см. Мария Федоровна
Данилов (Данилов-«черный») Ю. Н. — ​
84, 525
Дантон Ж. Ж. — ​356, 392, 428
Девойод Ж. — ​129
Дедюлин В. А. — ​365
Деникин А. И. — ​89, 673, 719, 757, 759,
777, 778, 785, 801, 850, 851, 873, 874,
887, 899, 902
Дестунис Г. С. — ​97
Дёлёссё — ​83
Дженкинс — ​90
Джулиани В. Ю. — ​81, 131–133, 139
Джулиани, супруга Джулиани В. Ю. — 1​ 33
Джулиани, семья — ​133
Джунковский В. Ф. — ​326, 328
Диль Э. В. — 8
​9
Дитерихс М. К. — ​89, 90, 585, 672, 718,
767, 796, 801, 808–811, 818–823, 828,
850, 851, 875, 876, 880, 881–883, 886,
889, 891, 900, 903–905
Дмитрий Павлович, великий князь — ​
331
Добровольская Е. М. — ​101
Добровольские — ​101

Доброславины — 8
​ 1, 128, 139
Докучаев Б. Т. — 8
​ 1, 93, 121–123
Докучаев В. В. — ​119, 122
Докучаев Т. В. — ​121, 122
Докучаева А. Е. — ​119
Докучаева В. И. — 1​ 22
Докучаевы, семья — ​122
Долгов Д. А. — ​87
Долгоруков В. А. — ​339, 340, 341, 343
Долгорукова Е. М. — ​98
Домонтович М. А. — ​540
Дохтуров Д. С. — ​95
Драгомиров А. М. — ​447, 448
Драгомиров М. И. — ​82
Дрейлинг Р. К. фон — ​546, 573
Дружинин К. И. — 8
​3
Дубасов Н. В. — ​407
Думброва (Думбров) Л. Т. — ​84
Дутов А. И. — ​439, 441, 574, 675, 759,
775
Духонин Н. Н. — 8
​ 10
Дьяконов Г. А. — 9
​ 5, 96
Дьяконова А. И. — ​95, 96, 98, 99
Дыбенко П. Е. — ​539
Дюйертюи — ​90
Дю-Пюи — ​90
Дюран М. — 1​ 29
Дядя см. Ореус М. Ф.
Евтин (Ефтин) И. С. — ​89
Егорьев В. Н. — 8
​4
Екатерина II — 5
​ 36, 752
Елагин Н. В. — ​157, 180, 205, 207, 213, 218,
219, 221, 228, 230, 233, 234, 239, 243,
249, 250, 252, 254, 255
Елизавета Алексеевна, императрица — ​
100
Елизавета Федоровна, великая
княгиня — ​581
Елчанинов А. Г. — ​84, 408, 509
Енгалычев П. Н. — 1​ 71

915

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Ермолинский Н. Н. — 8
​ 4, 334
Ефремов — ​217
Жанен М. — ​89, 699, 768, 774, 775, 848,
849, 887, 888
Желябов А. И. — ​539
Жерве В. В. — ​82
Жильяр П. А. — 9
​ 0, 344
Жомини А.-А. — ​537
З., генерал — ​193, 225
Забелин Александр Ф. — ​87, 303, 311–313,
316–320, 323, 325, 327, 328, 333, 334,
450, 452, 453
Забелин Андрей Ф. — ​86, 259
Завадский Э. А. — ​88, 454, 524
Загёмель — ​121
Залесский П. И. — ​86
Зарецкий А. П. — ​82
Засулич В. И. — 1​ 15
Зегелов А. А. — ​407
Зейфарт А. А. — ​82
Зензинов В. М. — ​691, 730
Зиборов М. М. — 8
​7
Зиновьев Г. Е. — ​366, 508
Злоказов — ​551
Знаменский Д. И. — ​91
Золотарев А. М. — ​82
Зубов С. Л. — 8
​9
Иван — ​511
Иванов Н. И. — 3
​ 40, 341
Иванов-Ринов П. П. — ​89, 675, 689, 690,
694, 696, 728, 729, 732, 733, 734, 736,
742, 757, 786, 882, 883, 894, 895, 896,
899, 904
Игорь Константинович, князь
императорской крови — ​84, 330,
331, 332, 340, 341, 351, 451, 580
Измайлов М. А. — 8
​3
Инмехов Н. — 9
​1

Иноземцев — ​102
Иностранцев А. А. — ​93, 97–100, 102, 103,
107–109, 111, 119, 125, 126, 131–133, 135,
137, 138, 549, 550, 630, 631
Иностранцев А. П. — ​100–102
Иностранцев К. А., брат
М. А. Иностранцева — ​94, 95, 97,
104, 106, 114, 116, 125, 128, 130
Иностранцев К. А., дядя
М. А. Иностранцева — ​102
Иностранцева А. Т. — 3
​ 64, 367, 511, 523,
524, 542, 544, 549, 554, 556, 560, 563,
569, 572, 576, 578, 579, 586, 587, 588,
594, 631, 687
Иностранцева В. А. — ​103, 125, 127
Иностранцева Е. М. — 1​ 01, 102
Иностранцева М. Ф. — ​93– 99, 102, 103,
105, 113, 114, 117–122, 126, 129,
136–138, 549, 550, 630, 631
Иоанн Константинович, князь
императорской крови — ​580
Иоахим — ​179
Ипатьев Н. Н. — ​551, 583, 584, 587, 668
К., капитан — ​609, 610, 611, 658
Кадлец Э. — ​699
Казем-Бек А. Н. — ​631, 633, 651, 653
Казнаков Н. Н. — 2
​ 01
Какурин Н. Е. — 8
​ 77
Калачев Н. Х. — 3
​ 24
Калишевский А. И. — 8
​ 4, 89
Калмыков И. П. — 8
​ 97, 901
Каменев Л. Б. — ​366
Каменские — ​612, 615
Камлюхины — ​91
Камнев см. Петерс (Камнев) В. Н.
Каня Б. — 9
​ 0, 693
Каппель В. О. — ​89, 568, 595, 596, 650,
651, 655, 690, 713, 714, 730, 889, 903
Капсович — ​81, 139
Каракаш Н. И. — 8
​2

916

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Карачан П. П. — 4
​ 50, 473–475
Карл XII — ​666, 877
Карль — ​83
Карно Л. — ​377
Карпенко А. С. — ​499
Касаткин В. Н. — ​599, 666, 787, 794, 795
Кассо Л. А. — ​679
Келчевский А. К. — ​85, 86, 91
Керенский А. Ф. — ​270, 278, 279, 355, 356,
359, 361, 365, 367, 370, 372, 391–393,
404, 415, 428–433, 435, 437, 438, 441,
444–446, 448, 449, 487, 510, 511, 514,
516, 535, 656, 826
Кисляков В. Н. — ​85, 176, 177, 179, 182,
183, 189
Кистяковские — ​91
Кичаев — ​82
Кишневские — ​91
Клаузевиц К. Ф. Г. фон — ​394, 578
Клембовский А.-О. Н. — ​85, 172, 206,
208, 215, 231, 236, 237, 251
Клецанда В. — ​91
Клодт М. П. — ​81, 139
Клофач В. Я. — 8
​ 92
Кнорринг И. Ф. — ​81, 139, 140, 141
Кобозев — ​539
Коваленко — ​485, 489
Коверда Б. С. — ​602, 604
Коллонтай А. М. — ​450, 539–541
Коллонтай В. Л. — ​540
Колокольников — ​88, 454
Колон К. (Колумб Х.) — ​90
Колчак А. В. — ​89, 90, 324, 410, 420, 548,
562, 585, 594, 650, 660, 672, 673, 675,
687, 688, 693–696, 703–706, 709, 719,
727, 739, 740–742, 745–749, 751–760,
762, 764–767, 769, 772–774, 776–778,
780–786, 788, 789, 792, 794–828, 830–
842, 846, 847, 850–867, 873, 875, 876,
880–883, 886, 887, 890–892, 894,
896, 897, 899, 900, 904

Колюбакин Б. М. — 8
​ 2, 88, 446, 548, 596,
630–633, 651, 654, 656
Кондзеровский П. К. — 8
​ 7, 336
Кондратьев Н. Г. — 8
​4
Коновалов Д. П. — ​541
Коновалова В. И. — ​541
Коноваловы — ​82
Константин Константинович, великий
князь — ​84, 313–315, 330, 332, 351,
580
Константин Константинович, великий
князь — ​84, 330, 351, 451, 580
Корибут-Дашкевич — ​83
Корбут — ​91
Корнилов Л. Г. — ​88, 279, 286, 287, 297,
299, 300, 370, 405–​409, 413–415,
420, 423–427, 439, 545, 572
Косина Г. — 6
​ 93
Котоньи А. — ​129
Коханов Н. И. — 5
​ 48, 564, 619, 666
Краковецкий А. А. — ​90
Крамской И. Н. — 5
​ 37
Крейчи Л. — 6
​ 98, 699, 770, 843
Кретчмер В. Ф. — ​86
Кромвель О. — ​297, 298, 406
Кропоткин П. А. — ​439, 440, 441
Кругликов Н. В. — ​89
Крымов А. М. — ​86, 145, 259, 260
Кублицкий П. С. — 8
​2
Кудела И. Ф. — ​890
Кудрявцев И. И. — 5
​ 22
Кунцевич С. П. — 8
​ 1, 93, 122, 142
Куприн А. И. — ​481
Куропаткин А. Н. — ​359, 458
Кутузов М. И. — 5
​ 07
Кшесинская М. Ф. — ​442
Кэмпбль — ​90
Кюи Ц. А. — ​82
Лаверн — ​90
Лазарев В. П. 83

917

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Лапинский М. Н. — 9
​1
Лацис М. И. — 8
​ 8, 596, 624, 633–636, 638,
642, 652, 654, 713
Лебедев В. И. — ​651, 655–657
Лебедев Д. А. — 8
​ 9, 672, 689, 728, 757,
769, 776, 782, 785, 786, 791–793, 807,
808, 810–812, 818–822, 837, 850, 852,
853, 855, 875–882, 884, 886, 888, 891,
894, 907
Лебедев Д. К. — ​358
Лебедев П. П. — 8
​4
Лебедевы — ​363, 367
Левшин Д. М. — 8
​ 8, 453
Леер Г. А. — 8
​ 2, 177, 380, 381, 383, 622
Лейель — ​91
Лейферт — ​126
Лейхтенбергский Г. М. — ​375
Лейхтенбергский С. Г. — ​194, 201
Лемэр — ​528
Ленин В. И. — ​88, 370, 395, 432, 442, 443,
444, 508, 510, 514, 535, 557, 577, 578,
661, 714, 845
Леонов Г. В. — ​89, 575, 666, 768, 777, 778,
779, 782, 783, 790, 791, 792, 794, 807,
808
Леонтьев В. А. — ​84, 202
Леонтьев М. Н. — 9
​1
Леонтьева М. П. — ​96
Лермонтов М. Ю. — ​140, 482
Лесевич В. В. — ​116
Леш Л. В. — ​84
Лешетицкий Т. — ​97
Либкнехт К. — ​444
Линдблат — ​85, 210, 226
Лихачев В. И. — ​81, 139
Лишин В. Г. — ​498
Ллойд Джордж Д. — ​841
Лобиков — ​82
Лухманова Н. А. — 3
​ 13
Лучивка-Кеслуховский К. Ф. — ​84
Львов Г. Е. — 3
​ 59

Любовицкий Ю. В. — ​82
Любомиров П. Г. — 8
​9
Людендорф Э. Ф. В. — ​271, 395, 533, 534
Людовик XVIII — ​907
Люксембург Р. — ​444
Маак А. К. — ​81, 139
Мазини А. — 1​ 29, 136
Май М. — 6
​ 93
Майер — ​82
Макаров А. Н. — ​451
Мак-Манус — ​90
Максимов В. М. — ​139
Макушин П. И. — 8
​ 9, 660, 677, 678, 679,
680, 681, 702, 721
Макшеев З. А. — ​88, 450, 450, 451, 452,
453, 454, 461, 468, 473, 474, 477, 478,
479, 480, 484, 487, 498, 503, 504,
509, 510
Малама Я. Д. — 3
​ 84
Малафеев — ​126
Мальковский Н. Н. — ​85, 157, 159, 170,
171, 192, 206, 215, 223, 231
Манакин В. К. — 8
​ 5, 91, 196, 210, 227, 228,
229, 231, 240, 254, 255
Мандаус — ​90
Мансветов В. М. — ​81, 139
Марат Ж.-П. — 5
​ 58
Мариан — ​91
Мария Федоровна, императрица — ​96,
120
Маркграф — ​82
Марков С. Л. — 3
​ 35
Марковский В. И. — ​89
Маркозов (Маркозашвили) В. И. — ​94
Маркс К. — 6
​ 61, 714
Мартьянов А. А. — 7​ 98, 804, 829–832,
863, 865, 867
Марушевский В. В. — ​91, 439, 440
Марченко М. К. — 4
​ 83
Масарик Т. Г. — 7​ 00, 772, 845

918

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Масловский Д. Ф. — ​380, 381, 382
Матвеич — ​111
Матковский А. Ф. — 8
​ 8, 548, 564, 571,
589, 590, 605, 606, 660, 668, 670–672,
808, 810, 821, 823, 826, 875, 880, 891
Махоней — ​90
Медведев А. И. — ​90, 548, 556–559, 571,
598, 668, 670
Медведевы — ​556
Мезенцов Н. В. — ​116
Меллер Г. В. — ​81, 139
Мельников М. А. — ​91
Мельничук — ​435, 436
Менделеев Д. И. — 8
​ 2, 135
Меньчуков (Менчуков) Е. А. — ​197, 198
Мердер А. И. — ​323
Меринг В. Ф. — 9
​1
Метакса — ​134
Меттерних-ВиннебургБейльштейн К. В. Л. фон — ​900
Мешетич Н. Ф. — ​82, 84
Милеант Г. Г. — ​86, 202
Миллер Е.-Л. К. — ​87
Милюков П. Н. — ​359, 360, 371, 377
Милютин Д. А. — ​359, 383, 455, 538
Минин К. — ​765
Миних Б. К. фон— ​333
Мирепуа — ​83
Михаил Александрович, великий
князь — ​268, 330, 370, 371
Михаил Николаевич, великий князь — ​
93, 469
Михаил Павлович, великий князь — ​
468
Михайлов И. А. — ​801
Михневич Н. П. — ​83
Мольтке Х. К. Б. фон— ​120
Монк Дж. — ​827, 899
Морев Д. Д. — ​81, 139
Моровек — ​90
Морозов — ​617

Морозов — ​223
Мосевич А. Я. — ​81, 139
Мравинская (Мравина) Е. К. — 1​ 16, 540
Мравинский К. И. — 1​ 16, 539, 540
Мратохваль — ​90
Муравьев М. А. — 5
​ 74
Муссолини Б. — 4
​ 45
Мышлаевский А. З. — ​82, 275, 281, 370,
379, 380, 382–387, 388, 390, 397–399,
403
Мэн — ​90
Мясников А. Ф. — ​602
Мясникова — 1​ 13, 114
Мясниковы, семья — ​112–114
Мясоедов Д. Н. — ​840, 841, 848, 855
Нагаев В. В. — ​83, 89
Надежный Д. Н. — ​88
Незнамов А. А. — ​85
Некрасов К. Г. — 5
​ 09
Нигтасовы (?) — 9
​1
Николаев П. Т. — ​82
Николаев Я. И. — 8
​4
Николай I — ​100, 101
Николай II — ​82, 268, 337, 338, 340–344,
365, 370, 371, 384, 519, 579, 585, 586,
662, 716, 861
Николай Михайлович, великий
князь — ​332
Николай Николаевич-младший,
великий князь — 1​ 90, 387, 824
Николай Николаевич-старший,
великий князь — 1​ 34, 469, 508, 522
Новицкий В. Ф. — ​548
Новых Г. см. Распутин Г. Е.
Ноги М. — 5
​ 16
Нокс А. У. Ф. — ​89, 295, 420, 749, 750,
760, 764, 774, 796, 815, 836–842, 844,
846, 848–850, 896
Ностиц Г. И. — 8
​3
Нотбек В. В. фон — 8
​ 6, 261

919

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Огата — ​901
Оглоблин П. П. — 8
​ 9, 850
Окунев Н. — 8
​ 6, 260
Олег Константинович, князь
императорской крови — ​84, 330,
351, 451, 580
Олегов — ​842, 845
Оллерис — ​83
Ольга Николаевна, великая княжна — ​
341, 342
Ольшевский К. К. — 8
​ 1, 139
Омороков — ​89
Ореус А. М. — ​95
Ореус М. Ф. — ​81, 93, 94, 95, 103, 104, 139
Ореус Ф. М. — 9
​ 5, 96, 98
Орлов В. Н. — 3
​ 26, 328
Орлов Н. А. — 8
​2
Орлов Н. В. — 8
​ 97
Орлов П. А. — 2
​ 61
Осипов Г. С. — ​84
Осипов П. Г. — 8
​ 9, 598, 670
Острогорский В. П. — ​81, 139
Павел I — ​95
Павел Александрович, великий
князь — ​581
Павлов Д. П. — 8
​ 1, 93, 131, 133, 135, 136,
137
Павлов И. П. — 1​ 35
Павловский Н. К. — 8
​9
Павлу Б. — 8
​ 48, 856, 892
Палей В. П. — 5
​ 81
Палей О. В. — ​581
Палеолог Ж. М. — 3
​ 29
Палицын Ф. Ф. — ​84, 286, 407, 408
Пастухов А. Н. — ​104
Пасыпкин — ​454, 461, 462, 465, 468,
473, 474
Педашенко К. И. — 8
​2
Пелэ — ​91
Пендезэк — ​83

Пепеляев А. Н. — 8
​ 86, 903, 904
Пепеляев В. Н. — ​89, 705, 746, 800, 886
Первушин — ​551, 563
Перно — ​83
Перовская С. Л. — ​98, 539
Пестриков Н. С. — ​523, 524
Петер — ​91
Петерс (Камнев) В. Н. — ​87, 303,
306–308, 310, 329, 333, 334, 337, 338,
340, 343, 345, 353, 370, 437–439, 445
Петр I — 3
​ 82, 519, 538
Петр Николаевич, великий князь — ​
469
Петров П. В. — ​341, 344
Петрово-Соловово Б. М. — ​340, 343
Пико — ​83
Пилсудский Ю. — ​445
Пирогов Н. И. — ​102
Пироговский П. Н. — ​207
Пистолькорс см. Палей О. В.
Платонов С. Ф. — ​330
Плеве П. А. — 8
​ 7, 178, 248, 483, 824
Плетнев — ​91
Плосконный Н. Т. — ​82, 85
Погон И. Ф. — ​84
Подолек Э. Ф. — ​91
Поливанов А. А. — ​87, 88, 274, 275, 284,
285, 287–300, 311–313, 317, 321, 345,
360, 370, 377–380, 384, 387, 388,
390, 398, 404, 409, 410–413, 415, 417,
419–425, 427, 428, 431, 445, 446, 492
Половцов П. А. — 3
​ 96, 420
Полосин М. П. — 9
​0
Полтинины — ​105
Поляков В. Н. — ​546, 573
Попова Е. А. — ​133
Пороховский — ​85
Поспелов Л. П. — ​89
Постовский П. И. — ​309
Потанин Г. Н. — ​89
Потоцкий — ​91

920

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Похвиснев Э. Б. — ​470, 471
Пржилуцкий В. Е. — ​85, 172, 189, 195,
196, 201, 206
Протопопов А. Д. — 2
​ 66, 329, 345, 369
Прхала Л. — ​698
Пруссак В. К. — ​384
Пуаро — ​89
Пугачев Е. И. — ​441, 842
Пурич — ​90
Пуришкевич В. М. — ​326, 331
Пустовойтенко М. С. — ​87, 336, 509
Пушин В. М. — ​88, 454, 461
Пыхачев Н. А. — ​82
Пяткин — ​637, 638, 639, 641–643,
645–649, 654
Пяткина — ​646, 647
Пяткины — ​88, 596, 636, 639, 641, 653,
658
Р., штабс-капитан — 5
​ 79, 581
Радич С. — ​444
Радко-Дмитриев Р. Д. — ​823, 824
Разин С. Т. — ​441, 620, 842
Ракитин В. В. — ​89
Распутин Г. Е. — ​87, 303, 306, 326,
328–332, 343
Рафаэлов — ​86
Ренненкампф П.-Г. К.-Э. фон — ​174, 177,
204, 248
Ресин А. А. — ​337
Риккель Л. Д. Ю. де — ​340–342
Рихтер Г. К. — ​86, 202–204, 250
Робеспьер О. — ​402
Родзянко М. В. — ​439, 440
Розанов С. Н. — ​89, 90, 737, 757, 834, 835
Розанова Е. Г. — ​81, 93, 104–106, 116, 118
Ройвер И. — ​91
Романовский Г. (Ю.) Д. — ​438
Романовы — ​371, 581, 589
Ростовцев Я. И. — ​95
Рот — ​83

Рузский Н. В. — ​87, 248, 823, 824
Рукавина А. — ​698, 771
Румянцев -Задунайский П. А. — ​380
Рыкачев С. В. — ​82
Рюмшин — ​86
Рябиков П. Ф. — ​89, 512, 513, 599, 600,
602–606, 610, 612, 616, 629, 635–637,
653, 654, 656, 780, 786, 794
Рябиковы — 5
​ 63, 599, 600
Савельев В. З. — ​450, 478–480, 485–489,
491–493, 495, 498–502
Савицкий К. А. — 8
​ 1, 139
Самойлов — 7​ 99, 806, 864, 865
Самсонов А. В. — ​309
Сандукели — ​82
Сахаров В. В. — ​152
Сахаров К. В. — ​90, 750, 751, 836–839,
854, 874, 876–884, 886–907
Свердлов Я. М. — ​557, 563, 585
Свистунов Г. Д. — 2
​ 33, 234
Свищевский К. Д. — 8
​2
Святослав Игоревич — 4
​ 27
Семенов Г. М. — ​90, 552, 553, 733, 797,
798, 890, 896, 897, 898, 901, 905
Сергеевский Д. Д. — ​520
Сергей Михайлович, великий князь — ​
469, 580, 581
Симонов И. С. — ​88, 454
Скалон В. Е. — ​526, 527
Скерский А. Г. — ​407, 408
Склянский Э. М. — ​576
Скобелев М. Д. — 1​ 37, 507, 537
Скопинский-Штрик А. А. — ​84
Слефогт А. Г. — ​583, 584
Слижиков А. П. — ​89, 447, 548, 555, 558,
575, 582, 629, 653, 666
Смелов И. И. — 4
​ 47, 576, 579, 613, 618,
620, 629
Смирнов — 9
​ 0, 91
Смирнов И. А. — 8
​ 1, 139

921

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Смирнов М. И. — 8
​ 02
Смирнов Н. А. — 8
​ 1, 139
Смирнов С. Н. — 9
​1
Соколов Н. А. — ​585, 586
Соколов Н. Д. — 2
​ 76, 393, 394
Соколовский С. В. — ​156, 157, 209, 234,
237, 240
Солдатов Г. В. — ​599
Соллогуб В. У. — ​83
Соловов — ​82
Спальвинг А. Я. — 8
​ 1, 139, 142
Станг Р. — ​89, 660, 685–687, 697, 725–727,
744
Станкевич А. Ю. — 8
​ 5, 153
Степанов А. П. — 8
​ 9, 568, 596, 650, 651,
655, 657, 659, 690, 713, 714, 730, 889
Степанов Н. А. — ​89, 739, 747–753, 776,
781, 782, 783, 789
Стефаник (Штефаник) М.-Р. — ​892
Стеценко Г. В. — ​82
Столыпин П. А. — ​365
Стравинский Ф. И. — ​130, 131
Суворов А. В. — 1​ 55, 380, 439, 507, 537,
666
Сукин И. И. — ​89, 705, 746, 800, 801,
802, 854
Сулима-Самуйло Л. Ю. — ​83
Сумароков Н. Н. — ​89
Сурин В. И. — ​564, 666, 733, 768, 789, 795,
815, 831, 833
Сурменев В. Е. — 8
​2
Сурнин А. А. — 5
​ 96, 600–603, 614, 615,
643, 644, 647–654, 658
Суровцев И. А. — 8
​ 1, 139
Сухомлинов В. А. — ​274, 383
Сухотин Н. Н. — 8
​2
Сущинский П. П. — ​82, 133
Сыровый Я. — 6
​ 64, 889, 891, 892
Сыромятников А. Д. — 8
​ 9, 447, 548, 555,
558, 573, 575, 582, 659, 666

Т., капитан — ​613, 615–622, 625, 626,
627
Таганцев Н. С. — ​82
Такан — ​83
Тарасов — ​82
Татьяна Николаевна, великая
княжна — ​341, 342
Теглева А. А. — ​90
Тенишев — ​82, 139
Теннер Г. К. — ​82
Терещенко М. И. — ​359, 360
Терновский Л. П. — ​82
Терские — ​112
Терский С. В. — ​112, 113, 114
Тиличеев С. А. — ​90
Тимченко-Рубан Г. И. — ​84
Титовна — ​111, 112
Тихменев Ю. М. — ​88
Тихобразов Л. А. — ​84
Толль Э. В. — ​694, 740
Толстой Л. Н. — ​814
Томашевский В. Л. — ​88, 754
Траилин А. А. — ​91
Трепов Ф. Ф. — ​115
Третьяков С. Н. — 7​ 05, 746, 802, 803
Троцкий (Бронштейн) Л. Д. — ​277, 364,
365, 449, 508, 514, 516, 518, 526, 527,
544, 545, 547, 555, 558, 559, 565,
568–570, 576, 577, 579, 623, 626, 639,
640, 654, 851
Трухелька — ​91
Туган-Барановский Л. С. — ​88, 277–279,
282, 292, 370, 391, 392, 398, 400, 401,
404, 418, 419
Тур де ля — ​89
Турбин А. Ф. — ​174, 175
Туров П. Н. — 8
​7
Тургенев И. C. — ​128
Тыжнов В. И. — ​89

922

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

Унгерн-Штернберг Р. Ф. фон — ​897
Уольслей — ​844
Урбан — ​90
Урусов Л. П. — ​83
Устругов Л. А. — ​705, 746, 799, 801, 803
Утгоф В. Л. — ​88, 289, 290, 291, 292,
296–300, 370, 409–412, 415, 419,
420–422, 425, 426
Утгоф Л. К. — ​289, 409
Ушаков Б. Ф. — ​817
Ушинский К. Д. — ​97, 121
Уэльс — ​90
Фабрициус А. А. — ​156, 208, 209
Фан-дер-Флит К. П. — ​160, 161, 162
Федор Кузьмич — ​680, 681
Федотов А. И. — ​87
Федулов С. А. — ​559, 560, 561– 564, 566,
573, 587, 599
Федулова В. В. — ​562, 587
Федуловы — ​88, 544, 562, 563, 587, 595
Фергюссон — ​90
Ферхмин Г. Ю. — ​91
Филатов М. Г. — ​266
Филатьев Д. В. — ​548
Филипповский — ​370, 411
Фитингоф С. А. — ​89, 773
Фонвизин И. А. — ​331
Фонвизин М. А. — ​331
Форстен Г. В. — ​82
Фош Ф. — 7​ 59
Франц-Фердинанд — ​149
Фрейман Э. Р. фон — ​171
Фридрих III — ​120
Х., красноармеец — ​561
Х., майор — ​419
Х., полковник — ​388, 396, 399
Х., председатель совдепа — ​487, 494, 495
Х., ротмистр — ​356
Хабалов С. С. — ​84, 267, 345–348, 459

Ханжин М. В. — ​759, 850
Хануков А. П. — ​87
Харитоновы — ​91
Хвостов М. М. — ​89
Ходсон — ​90
Хорват Д. Л. — ​895
Христиани Г. Г. — 4
​ 46, 450, 526, 527, 548,
564, 568, 571, 578, 598, 670
Хрусталев-Носарь Г. С. — 3
​ 64, 365
Цезарь Г. Ю. — ​406, 666, 902
Церетели И. Г. — 4
​ 39, 440, 441
Цухановы — ​128
Цыремпилов Г.-Д. (Бандидо-ХамбаЛама) — ​864–867
Чайка — ​90
Чернин О. — 5
​ 33
Чернов В. М. — ​88, 370, 431, 432, 534,
535, 538, 656, 663, 691, 826
Чернышев А. И. — ​141
Чернышев И. А. — 8
​ 1, 139, 140–142
Чернышев С. И. — 1​ 41
Черняев М. Г. — 1​ 03
Чечек С. — 5
​ 72, 650, 660, 663, 664, 891
Чистяков С. Д. — ​83
Чуйко В. В. — ​105, 128
Чуйко Н. П. — ​105
Чурин А. Е. — ​86
Чхеидзе Н. С. — ​269, 365
Шабельский — ​86
Шаляпин Ф. И. — ​130, 131
Шамшев С. Н. — 8
​ 5, 157, 159, 192, 215, 223,
231
Шварц А. В. фон — ​542, 547, 549, 630
Шварц В. М. — ​132
Шварц — 1​ 32, 133
Швеглер — ​90
Шевченко Т. Г. — 5
​ 06
Шевяков В. Т. — ​89

923

И М ЕН НОЙ У К А ЗАТ Е Л Ь

​ 248
Шейдеман С. М. — 177,
Шильдбах К. К. — 84
​
Шишкин И. И. — 81,
​ 139, 616
Шишкины — 81,
​ 139
Шлейснер Р. А. — 82
​
Шляпин Д. Ф. — 156
​
Шокоров В. Н. — 90, 91
Шольц — 90
​
Шорин П. С. — 86
​
Шпигель Е. К. — 81,
​ 139
Штрандтман В. Н. — 91
​
Штюрмер Б. В. — 326,
329
​
Шуваев Д. С. — 345
​
Шульц — 210,
222, 227, 230
​
Щепихин С. А. — 664
​
​ 447, 520, 537
Щербачев Д. Г. — 85,
Щетинин — 81,
​ 139
Щетинкин П. Е. — 835
​
Эдуард VII — 120
​
Эльворти — 485,
488
​

Эмилия — ​685
Энвер-паша — ​385
Эрцберг Е. Н. — ​90
Эссен Н. О. фон — ​695, 740
Юденич Н. Н. — ​89, 386, 387, 801, 850,
887, 899
Юнаков Н. Л. — ​85
Юревич — ​372
Юровский Я. М. — ​558, 561, 602
Юсупов Ф. Ф. — ​330, 331
Язвин Г. К. — ​84
Яковлев Г. М. — ​87
Якубович Г. А. — ​88, 277, 278, 281, 282,
292, 370, 391, 392, 398, 400, 402, 403,
404, 418, 419, 423
Янушкевич Н. Н. — ​85, 508, 509
Ярошенко Н. А. — ​81, 139
Яцевич Е. Г. — ​90

Научное издание

Иностранцев Михаил Александрович

ВОСПОМИНАНИЯ
КОНЕЦ ИМПЕРИИ,
РЕВОЛЮЦИЯ И
НАЧАЛО БОЛЬШЕВИЗМА

Выпускающий редактор Е. Д. Щепалова
Редактор, корректор Н. С. Самбу
Художественное оформление М. А. Миллер
Компьютерная верстка Л. Ф. Комаровская

ООО «Кучково поле»
119071, Москва, ул. Орджоникидзе, д. 10, оф. 420
Тел./факс: (495) 256 04 56
E-mail: info@kpole.ru
www.kpole.ru
ООO «ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР «ВОЕВОДА»
127543, Москва, ул. Лескова д. 13А, эт. 1

Подписано в печать 15.12.2017. Формат 165 × 235 мм
Усл. печ. л. 74,82. Тираж 1000 экз.
Заказ №